(Небольшое предупреждение для новых читателей.

Первые главы заметно отличаются от последующего повествования. В начале работы я слишком сильно полагался на нейросеть, но постепенно отказался от такого подхода и стал писать самостоятельно. Поэтому дальше меняются и стиль, и качество текста — читать становится легче и приятнее.

Так что, если сумеете прорваться через начало, дальше всё будет значительно лучше))

Когда появится достаточно свободного времени, я полностью перепишу первые главы: уберу неудачные формулировки, лишнюю воду и следы чрезмерного влияния нейросети, но сохраню сюжет, смысл и все важные детали.)

После тьмы небытия всегда приходит свет. Не мягкий, рассветный, а резкий, злой — будто кто-то решил ввинтить раскалённые спицы прямо в глазницы. Я зажмурился, но это, разумеется, не помогло. Солнце прошивало веки насквозь, выжигая мир мутным багровым цветом и настойчиво напоминая: поздравляю, ты снова где-то живой. Ну, или почти живой. В моём случае нюансы случались регулярно.

Где-то неподалёку надрывно и противно орала птица. С таким надрывом, будто у неё только что отобрали смысл жизни, и теперь она требует у вселенной компенсацию. После абсолютной тишины посмертия этот визг даже немного радовал. Почти.

Запахи вернулись следом: пыль, сухая трава, старое дерево, что-то кислое, человеческое и давно немытое. Нос тут же попытался пожаловаться, но я мысленно поставил ему прогул. На языке появился вкус слюны, в лёгкие вошёл тёплый, шероховатый воздух с отчётливым привкусом пепла.

Перерождения никогда не бывают приятными, но в первых мгновениях после небытия есть свой кайф: тело ноет, нос морщится от вони, лёгкие цепляются за первый вдох — и ты понимаешь, что тебя опять выпнули в существование. Наверное, для кого-то это событие. После сорока с лишним смертей — уже скорее знакомая процедура.

Я лежал неподвижно, не открывая глаз, и собирал себя по кускам. Сначала пальцы: длинные, сильные, отозвавшиеся сразу, без привычной после переноса ватности. Под ногтями скрипнула пыль. Я сжал кулак — сухожилия двинулись под кожей мягко и уверенно. Другая рука слушалась точно так же. Ноги, шея, спина — всё работало без задержки. Чужая оболочка вела себя так, будто всю жизнь только меня и ждала.

Бывало хуже. Сильно хуже.

Однажды я очнулся в теле восьмилетнего ребёнка и первые полгода падал чаще, чем ходил. В другой жизни получил тушу с наглухо убитым коленом: сделал три шага, высказал много нового местным богам и лёг обратно. Сейчас судьба, похоже, решила компенсировать прошлые издевательства.

А потом меня накрыло.

Без боли и судорог — просто где-то под рёбрами распахнулась бездонная пропасть, и в неё хлынуло нечто горячее, тяжёлое и абсолютно живое. Сила текла вместе с дыханием, пульсировала в такт крови и отчаянно рвалась наружу просто потому, что могла. Под кожей на груди ощутимо потеплело, словно внутри лениво раздували угли.

Я напрягся.

Сила замерла сразу — без борьбы и рывков, без дикого характера, который в прошлых жизнях иногда приходилось усмирять месяцами. Чуть ослабил внутреннюю хватку — она потекла к пальцам. Сжал — остановилась. Повторил ещё раз. Тот же результат.

Вот так просто. Даже слишком.

Я попробовал привычный приём дыхания — мимо. Потянулся так, как когда-то тянулся к магии, — тоже не то. Старые шаблоны здесь не работали, а новая сила всё равно слушалась подозрительно легко.

«Либо я на автомате освоил управление этой дрянью, — подумал я, всё ещё валяясь на земле, — либо тело само знает, что делать, а я тут просто пассажир». Вторая мысль мне совсем не понравилась.

Но заниматься внутренней философией можно было и позже. Для начала стоило открыть глаза.

Я сел. С белой тоги посыпалась налипшая сухая земля, из-под бедра выскочил мелкий камешек. Движение вышло на удивление лёгким. Мышцы сработали идеально: ни скрипа в суставах, ни затёкшей спины, ни головокружения. Такое чувство, будто тело вообще не спало, а просто терпеливо ждало, пока я перестану прохлаждаться.

Я поднёс ладони к лицу. Большие, с длинными пальцами. Кожа чистая, без единого изъяна. В прошлой жизни у меня был отличный, честный рубец на предплечье — с историей, со смыслом, — а здесь не осталось ничего, словно эту оболочку только что сошлифовали на станке и выдали со склада. Стерильно, без единой рабочей царапины.

Одежда вызвала отдельную паузу.

Белоснежная тога, расшитая золотыми нитями. Мягкая, дорогая ткань, совершенно не предназначенная для местной грязи. На плечах — тяжёлые наплечники с орлами. На голове — золотой лавровый венок. Я снял его, повертел перед носом и аккуратно водрузил обратно. Венок холодил кожу и слегка цеплял волосы, мгновенно добавив пафосному божественному образу изрядную долю бытового идиотизма. В конце концов, раз уж выпало быть Императором, надо соответствовать и ходить при полном параде.

Потом я поднялся и впервые нормально осмотрелся. Пейзаж вокруг, прямо скажем, парадным не выглядел: покосившиеся деревянные лачуги, крыши из соломы, трухи и честного слова, узкие грязные проходы между домами и пыль. Столько пыли, будто местные считали её главным строительным материалом. Пахло старым деревом, сушёной рыбой, дымом и чем-то неуловимым, напоминающим холодный пепел на языке.

Люди, сновавшие по переулкам, были одеты в одинаково унылые кимоно — серые, бурые, засаленные до блеска. Низкорослые, темноволосые, с лицами, на которых усталость давно стала частью анатомии. Двигались они медленно, будто экономили каждую калорию. Если догадка про загробный мир из Bleach верна, картина сходилась слишком хорошо: кимоно, нищета и пустые взгляды тех, кому вместо обещанного рая подсунули ту же самую убогую бедность, только теперь посмертную.

Но торопиться с оценками я не собирался. Излишняя уверенность в условиях неизвестности — это самый быстрый способ пропустить первый, решающий удар.

Ещё бросалось в глаза, что на улице никто не смеялся и почти не разговаривал. Только шарканье ног, сухой ветер, скрип телеги вдалеке и всё та же хриплая птица, которая, похоже, решила стать официальным фоном моего перерождения. Где-то коротко хлопнула ставня, и сразу стало понятно: за мной наблюдают.

Я обвёл взглядом этот натюрморт и негромко буркнул:

— Тотошка, у меня такое ощущение, что мы больше не в Канзасе.

Улыбка сама полезла на губы. Потом опустил взгляд на свои орлы, золото и… босые ноги. Обувь в автомате перерождений не предусмотрели. Серьёзно? Тело Императора Человечества, лавровый венок, вид живого бога — а ботинки зажали.

Честно говоря, опасения были. Когда на экране автомата появилось лицо Императора, я приготовился к худшему. Вархаммеровский оригинал, если память не подводила, вымахивал под четыре метра. Ходить эдакой башней и цеплять головой потолки мне не улыбалось, но судьба, кажется, сжалилась.

— Придётся смириться со своей карликовостью, — хмыкнул я, прикидывая рост относительно ближайшей избушки. — Всего-то метра два двадцать. Ну, два тридцать максимум. Повезло.

«Повезло» — это, конечно, громко сказано. Я возвышался над местными, как шкаф посреди детского сада. Прохожие быстро это заметили: бросали короткие взгляды, останавливались, пятились. Один мужик с ведром так засмотрелся, что пролил воду себе на ногу и даже не выругался.

Впрочем, прятаться было поздно, а паниковать — скучно. Поэтому я, как человек, давно потерявший стыд и большую часть социальных тормозов, начал разминаться прямо посреди улицы.

Сначала дыхание: лёгкие раздулись, как кузнечные мехи. Воздух царапал горло, но дышалось слишком легко. Несколько раз взмахнул руками, повернул корпус, проверил равновесие, наклонился — пальцы без труда коснулись земли. Колени не хрустнули, спина не возмутилась. Пыль, правда, послушно липла к босым ступням, и это немного портило величие момента.

Вес чувствовался, но не мешал. Стоило повернуться — плечи, спина и ноги срабатывали как единое целое, без лишнего рывка. Это был не неповоротливый амбал, набравший массу в ущерб скорости, а кто-то огромный, тяжёлый и опасно точный в каждом движении.

Пока я не мог оценить силу объективно — для этого нужен был противник или хотя бы приличный булыжник, который можно с умным видом запустить в стену. Но интуиция уже шептала: эта туша способна на многое. И это радовало. Особенно с учётом того, что меня выкинуло в мир шинигами, Пустых и парней, которые называют свои мечи по имени.

Но жить хотелось прямо сейчас. Для начала — найти воду, потом тень, а затем — кого-нибудь разговорчивого, кто не попытается сразу ткнуть в меня железом. Желательно именно в таком порядке.

Я как раз разминал плечо, когда взгляд зацепился за четвёрку мужчин поодаль. До воды я, похоже, не дошёл.

Они выделялись не одеждой — та была такой же рваной и грязной, как у остальных, — а повадками. Держались кучно, но без строя и явно привыкли брать числом. На поясах — мечи, не кухонные тесаки, а изношенное, но вполне рабочее холодное оружие. Один жевал травинку, другой лениво чесал бок под поясом, но глаза у всех были слишком внимательными для обычных обывателей. Коренастый наклонился к босому пацану, выслушал торопливый шёпот и отмахнулся. Пацан тут же нырнул между домами — местная агентурная сеть на грязных пятках.

Главарь — невысокий, плотный, с перебитым носом и привычно зажатыми плечами человека, готового ударить первым, — шёл впереди. Остальные жались чуть сбоку: достаточно близко, чтобы казаться стаей, и достаточно далеко, чтобы при провале дать дёру. Вечная классика.

После короткого совещания четвёрка двинулась ко мне. Окружающие отреагировали мгновенно: люди расступались, вжимали головы в плечи и отводили глаза. Женщина у ближайшей стены судорожно прижала к груди пустую корзину, будто у неё могли отнять и её. Старик, чинивший верёвку, уткнулся в узел так старательно, словно ничего интереснее в мире не существовало. Не уважение — просто въевшаяся в подкорку привычка не попадаться под руку.

Я смотрел на это и улыбался. Угроза была слишком знакомой. Этих персонажей не нужно было раскладывать по неизвестным законам нового мира и долго гадать об их мотивах. Всё было просто: они опасны для слабых, раздуты от собственной важности и свято уверены, что мир устроен правильно, пока на их стороне численное преимущество и кусок стали на поясе.

Я отметил мечи, расстояние между противниками, ведущую руку главаря и то, что левый бок бородатого почти не прикрыт. Прикинул, кто побежит первым, кто замрёт, а кто попытается ударить в спину. Расслабил плечи и позволил ладоням свободно повиснуть вдоль тела. На лица почти не смотрел: локти, колени, хватка на рукояти, распределение веса — тело всегда выдаёт правду раньше языка. Умереть в первые пять минут от местного сюрприза было бы глупо. Даже если каждый из них окажется мастером меча, в чём я сильно сомневался, новое тело явно позволяло за себя постоять.

Главарь шагал с видом человека, твёрдо намеренного продемонстрировать статус хозяина улицы. На каждом третьем шаге он машинально поправлял ножны. Чем ближе он подходил, тем сильнее меня накрывало абсурдное дежавю. Из глубин памяти одной из земных жизней всплыл старый комичный ролик: азиат с мечом и его нелепая коронная фраза: «На мечах сражаться будем?».

Картинка встала перед глазами настолько ярко, что я не выдержал. Уголки губ дрогнули. Я честно пытался сохранить статусное лицо, но физиономия Императора выдала такую многообещающую ухмылку, будто живой бог вспомнил очень удачную шутку палача.

Четвёрка сбилась с шага. Главарь замер на полушаге, один из подручных едва не налетел ему на спину, двое других остановились следом. Улыбка им явно не понравилась.

Началось короткое совещание. Главарь шипел на своих и тыкал пальцем в мою сторону; те отвечали без особого энтузиазма и всё чаще поглядывали назад.

— Думают, — пробормотал я. — Жадность уже пришла, смелость задерживается.

Через минуту они всё же двинулись дальше. Главарь шёл первым, сжав челюсть и держа ладонь на рукояти. Подручные держались за ним, но прежней бодрости в походке уже не было.

Они остановились в двух шагах. Для меня — удобная дистанция, для них — слишком близкая. Главарь задрал голову, встретился со мной взглядом и сглотнул. Я не шевелился и не торопил.

«Смелый всё-таки малый, — отметил я про себя. — Хоть и гопник обыкновенный».

За его спиной троица молчала. Один косился на мои руки, другой — на венок, третий заметно перенёс вес назад, готовясь при случае отступить.

— Новенький? — хрипнул перебитый нос. Голос был такой, словно парень чаще орёт на базаре, чем разговаривает. — Тогда топай к Мацуре-сама. И побрякушку свою отдай. С золотом тут просто так не ходят.

Я не ответил. Смотрел без агрессии — так поглядывают на лающую за забором собаку: гавкай, мол, мне не жалко.

Главарь скривился. Сделал полшага ближе — не потому, что хотел, а потому что сзади подпирали свои. Носки его ступней при этом остались развёрнуты чуть в сторону, к отходу. Ни один из них не держал дистанцию правильно. Двое смотрели на мои плечи, а не на руки. Злости много, мыслей мало.

— Ты глухой? — рявкнул он и коротко, с лязгом дёрнул меч из ножен. — Побрякушку снял. Живо.

Я дал тишине повиснуть на несколько долгих, вязких секунд. Люди вокруг замерли. Даже птица, кажется, решила временно заткнуться.

Потом я спокойно сказал:

— Побрякушка останется там, где лежит. А ты голос приглуши. И руку от железяки убери.

Голос Императора Человечества прокатился по улице — не голос, а натуральный глас. Пафоса я не добавлял, но воздух вокруг будто разом потяжелел. У ближайшей стены кто-то тихо икнул и тут же зажал себе рот.

«С таким голосом и без ботинок проживу», — мелькнуло у меня.

Главарь на секунду опешил, а потом распалился ещё сильнее. Перед своими пятиться он уже явно не собирался.

— Ты мне угрожаешь?! — выплюнул он и вскинул меч.

Движение вышло резким, но неуклюжим: ярости много, техники ноль. Лезвие тускло блеснуло на солнце, а за спиной у главаря подручные дружно отступили на полшага. Очень слаженно, почти строевым шагом.

Я не шелохнулся и не отвёл взгляд. Главарь ждал, что я отпряну, зарычу, схвачусь за оружие — сделаю хоть что-то понятное. Не дождался.

Глядя, как он орёт и трясёт железякой, я скосил глаза на свой кулак. Потом на его грудную клетку. Нет. Проверять на нём прочность нового тела не хотелось. Напугать — как-то гуманнее. Заодно посмотрим, хватит ли слегка выпустить ту силу, что плескалась внутри.

Я не стал менять позы. Просто чуть ослабил внутреннюю хватку там, под сердцем, где плескался неподъёмно тяжёлый океан. Самую малость, на волосок.

Воздух вокруг разом уплотнился, словно в барокамере при скачке давления. Никакого сияния, молний или дешёвых спецэффектов — только тяжёлая, невидимая волна, плеснувшая наружу. Пыль у босых ног послушно легла и прижалась к земле. Ставня на соседней лачуге глухо хлопнула, а надрывная птица мигом заткнулась.

Подручные за спиной главаря побелели. Бородатый попятился и едва не упал, щуплый замер с открытым ртом, третий зажмурился, словно надеялся, что если не видеть проблему, она проявит вежливость и уйдёт сама.

А главарь смотрел на меня так, будто земля ушла у него из-под ног. Пальцы разжались сами собой. Меч клюнул остриём в пыль, но бандит даже не попытался сразу его поднять. Стоял, сбивчиво дышал и смотрел на меня расширенными зрачками.

Тяжело, будто преодолевая сопротивление воды, он всё-таки наклонился и подобрал упавший клинок. С первой попытки в ножны не попал — руки ходили ходуном. Кое-как справился со второй.

Я решил, что хватит, и снова сжал внутреннюю силу. Давление исчезло так же быстро, как появилось.

— Пошли, — хрипло бросил главарь своим. — Мацуре-сама скажем.

Он развернулся и быстро пошагал прочь. Банда ломанулась следом, только пятки сверкали.

Я выдохнул. Ни отдачи, ни усталости. И вот эта идеальная, податливая лёгкость как раз и настораживала.

В памяти сразу всплыл мальчишка-маг из одной моей прошлой жизни — с обугленными губами и выжженными глазами. Он тоже безумно радовался, что огонь слушается его без усилий. Ровно три недели радовался. Я не собирался повторять его ошибки.

Стоило мне повернуть голову, как несколько любопытных лиц в окнах тут же исчезли, оставив после себя только щели в ставнях.

— Наверное, это к лучшему, — пробормотал я. — Для начала нужно осмотреться.

Понять, куда конкретно я попал, кто здесь главный, чем живут местные, как часто сюда заглядывают твари с белыми масками и насколько далеко я смогу зайти в этой жизни. За углом мелькнула босая пятка, потом ещё одна. Кто-то уже вовсю бежал докладывать местному начальству. Прятаться поздно, а значит, остаётся идти дальше с таким видом, будто я именно это с самого начала и планировал.

Я поправил венок, стряхнул с плеча пыль, которая тут же вернулась обратно, и спокойно пошёл вдоль улицы — туда, куда умотал один из местных пацанов.

Главарь ушёл, но перед тем как свернуть за угол, он всё-таки оглянулся — быстро, зло, из-под бровей. Не как признавший поражение противник, а как зверь, который просто запомнил, где сидит слишком крупный хищник.

Ну и ладно. Будет проблема — решу. Не первая.

Лишнее внимание быстро начало утомлять. После встречи с первой четвёркой местных хищников я не стал идти напрямую за посыльным к их Мацуре-сама. Раз уж меня всё равно заметили, имело смысл сделать крюк по поселению, посмотреть по сторонам и только потом искать место, где можно спокойно разложить мысли по полочкам.

Вопросов хватало. Кто здесь действительно распоряжается? Кого боятся? Чем живут люди? Где заканчивается территория, на которой золото на чужой одежде автоматически считается приглашением к ограблению? И уже после этого можно думать о планах — коротком, длинном и отдельном запасном на случай, если первые два одновременно отправятся к чёрту.

Один план — это не план. Когда-то я потратил почти три года на военную кампанию, просчитывая снабжение, дипломатию, сезон дождей и даже цены на соль на южном тракте. Потом местный король подавился вишнёвой косточкой, и вся стройная конструкция развалилась за сутки. С тех пор я с подозрением отношусь и к идеальным стратегиям, и к свежим фруктам.

Поселение между тем уже шепталось обо мне. Стоило свернуть с более широкой улицы в тесные кварталы, как впереди начали захлопываться двери, а за спиной — поспешно стихать разговоры. Заплат на одежде прохожих было больше, чем целой ткани. Кривые дома держались на гнилых досках, подпорках и упрямстве хозяев. Женщины при моём приближении прижимали корзины к груди, старики отводили глаза, а мужчины чаще смотрели не на лицо, а на золото и чистую белую ткань.

Неудивительно. На фоне этих трущоб я выглядел как праздничный подарок, по недоразумению научившийся ходить самостоятельно.

Первый желающий распаковать подарок нашёлся через пару переулков.

Троица с тяжёлыми дубинами перегородила дорогу. Один старательно хрустнул шеей, другой расправил плечи, третий посмотрел на мой венок с настолько искренним интересом, что смысл переговоров стал понятен заранее.

Убивать их не хотелось. Первая кровь в незнакомом месте — слишком дорогой способ сообщить окружающим, что ты опасен. Местные вожаки могли решить, что появился новый конкурент, и прийти уже не втроём, а всем наличным составом. Один раз я уже наводил порядок именно так: слишком жёстко вырезал провинциальных смутьянов и вместо порядка получил затяжную партизанскую войну. Повторять опыт не тянуло.

Страх полезен, когда человек понимает, чего именно ему стоит не делать. Слепая паника обычно производит беглецов, мучеников и людей с очень плохими идеями.

Я лишь на мгновение ослабил внутреннюю хватку.

Давление коснулось улицы — совсем немного. Парень с дубиной сбился с шага, его приятель перестал изображать грозу квартала, а третий внезапно заинтересовался пылью у собственных сандалий.

— Вот и поговорили, — пробормотал я и прошёл между ними.

Дальше схема повторилась. На следующем перекрёстке пятеро костлявых юнцов увидели меня, собрались было продемонстрировать численное преимущество и после короткого намёка моей силы синхронно вспомнили о срочных делах. Один даже потянул товарища за рукав, стараясь отступить достаточно быстро, но не настолько быстро, чтобы это считалось бегством.

Ещё через пару улиц двое мужчин с ножами так старательно изображали обычных прохожих, что один даже насвистывал. После моего приближения оба переключились на изучение соседского сарая с видом потомственных плотников, которых внезапно осенила великая архитектурная мысль.

Четвёртым оказался широкоплечий тип с татуировкой на шее и сломанным носом. Он вышел из тупика, открыл рот для стандартного требования и замер. Я надавил чуть сильнее, чем на предыдущих. Громила медленно закрыл рот, очень вежливо кивнул и отступил обратно.

После этого мне надоело обслуживать местный криминал персонально.

Я оставил вокруг себя слабый, почти незаметный фон давления — тот же приём, только не коротким импульсом. Ничего сложного: чуть ослабить контроль и удерживать поток на одном уровне. По крайней мере, пока это получалось.

Эффект оказался прекрасным. Стоило очередному умнику подойти на несколько шагов, как коммерческий интерес к моей одежде резко исчезал. Кто-то сворачивал в соседний переулок. Кто-то начинал с сосредоточенным видом рассматривать крыши. Один особенно впечатлительный тип чуть не врезался в собственного подельника, когда резко передумал идти мне навстречу. Самые гордые продолжали двигаться вперёд ещё пару шагов, после чего с максимально независимым видом меняли маршрут, будто именно так и планировали с самого начала.

Я всё равно не лез к тёмным дверям и узким проходам между домами. Давление давлением, но нож из-за угла от этого не переставал быть ножом.

Постепенно стало интереснее другое. Чем дальше я шёл, тем меньше поселение походило на бесформенную свалку людей. Порядок здесь был. Мерзкий, голодный, построенный на привычном страхе, но вполне читаемый.

Старуха с тяжёлым ведром заранее уступила дорогу троим вооружённым парням. Никто её не толкнул. И не пришлось.

Чуть дальше худой мальчишка тащил связку дров. Торговец отвесил ему тяжёлый подзатыльник за медлительность. Парень только перехватил выпадающие поленья и пошёл дальше, даже не обернувшись. Похоже, подобное здесь давно перестало считаться чем-то необычным.

У соседней лавки женщина меняла сушёную рыбу на зерно. Она растирала зёрна между пальцами, принюхивалась, спорила, и торговец нехотя досыпал ещё щепоть. Монет я не увидел: обычный обмен, товар на товар. Насколько широко здесь вообще ходили деньги — вопрос пока открытый.

Но всё было не настолько мрачно.

Трое мужчин латали соседу крышу. Маленькая девочка, сердито сопя, тащила им обеими руками большой кувшин с водой. Ни надсмотрщика, ни дубины рядом не было. По крайней мере, со стороны это выглядело как обычная взаимопомощь.

У старого колодца стояла длинная очередь. Люди ворчали, толкались локтями, ругались, но порядок сохранялся. Даже двое крепких мужиков с мечами ждали своего черёда с такими лицами, будто лично оскорблены существованием очередей как явления. Интересно: здесь сила не отменяла очередь.

Чуть дальше три женщины у низкой ограды резко притихли, когда мимо прошёл высокий сухой мужчина в простой серой одежде. Без оружия, без свиты, без демонстрации силы. Улица просто стала тише. Даже мальчишка, ковырявший землю палкой, поспешно спрятал её за спину.

Я проводил мужчину взглядом и запомнил, куда он свернул. Кто он такой, я понятия не имел, но реакция окружающих стоила внимания.

У самого края застройки старик мухлевал в кости с двумя детьми. Судя по возмущённым крикам, дети уже начали догадываться, что дедушка играет не совсем честно, но продолжали хохотать.

Я задержал на них взгляд чуть дольше.

Место было дрянным, но не мёртвым. Здесь били и грабили, но рядом торговались, чинили крыши, держали очередь и смеялись с детьми. Избавь людей от постоянного голода и ежедневного страха — и результат может оказаться весьма интересным.

С таким материалом уже можно работать.

Я вышел за последние дома. Шум постепенно остался позади, а впереди открылись неровные поля, жёсткая сорная трава и редкие кривые деревья. Острые камни снова напомнили, что Император Человечества в моей комплектации почему-то поставлялся без обуви.

— Первый серьёзный государственный проект, — буркнул я, выбирая, куда поставить босую ногу. — Найти ботинки.

Пологий склон вывел меня на холм. Там я присел, взял горсть плотной глинистой земли и растёр между пальцами.

По одной горсти агрономию не построишь. Нужны пробы с разных участков, вода, сезонные наблюдения и хотя бы пробный посев. Но под ногами была не соль, не голый камень и не очевидно мёртвый грунт. Уже неплохо.

Земля хотя бы поддавалась проверке. С чудесами у меня отношения традиционно складывались хуже.

В одной жизни я попросил местных богов о дожде для погибающих посевов. Дождь пришёл. Вместе с наводнением, которое смыло половину провинции.

В другой знаменитая пророчица торжественно объявила, что мне уготовано великое предназначение. В итоге моим великим предназначением оказалось первым погибнуть в обычной придорожной засаде.

После этого к мистике я относился вежливо, но без доверия.

С трудом всё проще. Копаешь — получаешь яму. Сеешь и ухаживаешь — появляется шанс получить урожай. Учишь людей достаточно долго — иногда даже у самых безнадёжных в глазах возникает подобие осмысленного процесса. Методично заставляешь бездельников работать — рано или поздно работа тоже появляется.

Красивой легенды из этого не получится. Зато склад с зерном в голодный год полезнее любой легенды, даже самой героической.

Скучнее пророчеств, зато предсказуемее.

Я стряхнул землю с пальцев и посмотрел вниз на серые крыши.

Вообще-то разумнее всего было уйти. Найти тихое место, разобраться в новой силе, не вмешиваться в местные разборки и прожить очередную жизнь настолько спокойно, насколько это вообще возможно в мире Bleach.

Проблема заключалась во мне.

После сорока с лишним жизней и примерно полутора тысяч лет покой перестал выглядеть наградой. Если ничем себя не занимать, эпохи быстро начинают сливаться в одну серую массу. Скука при бессмертном цикле — не бытовая неприятность, а вполне реальный способ однажды обнаружить, что от твоей личности остался только набор привычек.

Правила были простые. Если можно не поступать как мудак — не поступай. Цинизм удобен, равнодушие ещё удобнее, а идти по головам ради собственного комфорта проще всего. Но повтори такой выбор сотню раз — и однажды обнаружишь, что он стал характером.

И ещё: если мир оказался запущенным и отсталым, найди себе работу. Прогрессорство давно стало для меня не миссией спасителя, а разновидностью ментальной гигиены. Сложная задача на длинной дистанции — хороший способ не превратиться в скучающее ископаемое. И, что приятно, иногда после тебя остаётся что-нибудь полезнее очередной могилы.

В последней земной жизни тот же принцип просто принял другую форму. Двадцать первый век прекрасно обходился без очередного государя, поэтому я выбрал медицину и работу там, где от неё действительно была польза. Закончилось всё, конечно, очень в духе моего везения, но сам принцип от этого хуже не стал.

А здесь работы было более чем достаточно.

По первым впечатлениям это место находилось именно на той стадии запущенности, которая всегда чесала мне руки: проблемы уже системные, но сама система ещё не настолько сложна, чтобы любой шаг требовал согласования с сотней ведомств и тремя поколениями юристов.

Любой кризисный регион начинается с базовых вещей: вода, еда, безопасность, санитария. Я автоматически начал аудит ещё на улицах и только сейчас заметил одну странность — сам я за всё это время ни разу не захотел ни есть, ни пить.

Желудок молчал. Жажды тоже не было. Воду и еду я отмечал скорее по старой профессиональной привычке.

В памяти смутно шевельнулось что-то из Bleach. Кажется, обычным душам пища почти не требовалась, а настоящая потребность появлялась у тех, у кого была заметная духовная сила. Насколько точно я помнил правило спустя полторы тысячи лет — отдельный вопрос. Проверять всё равно придётся на месте.

Если память не врёт, еда здесь была не просто бытовой мелочью. Для части населения она могла быть настоящим ограниченным ресурсом.

Я поднялся и огляделся уже внимательнее.

Поселение лежало внизу серым пятном. От него расходились дороги, вдали виднелись другие строения и тонкие цепочки дыма. Чуть в стороне блестела узкая лента ручья. Полезно. Насколько чистая вода, кому принадлежит доступ и пересыхает ли ручей — пока неизвестно, но сам источник уже стоило запомнить.

Леса на горизонте не было видно. Возможно, именно поэтому дерево здесь выглядело настолько ценным и дома собирали из любого пригодного хлама. Возможно — потому что нормальный лес находился просто за ближайшей грядой холмов. Делать выводы по одной панораме было рано.

То же самое касалось власти. Внизу явно существовали свои правила и люди, чьё появление меняло поведение улицы даже без оружия и свиты. А вот признаков сильной внешней администрации я пока не увидел. Всё выглядело так, будто она либо находится далеко, либо почти не вмешивается в жизнь этой окраины. Но «выглядело» — не значит «так и есть».

Я нашёл нагретый солнцем валун и сел, вытянув босые ноги. Ветер шевелил траву и настырно лез под тогу. Внизу продолжал жить серый комок трущоб — грязный, голодный и, как выяснилось, совсем не бесформенный.

Декорации опять сменились.

Можно было пройти мимо.

Но тогда зачем вообще проживать следующую жизнь?

Я усмехнулся и откинулся ладонями на камень.

— Ладно, — сказал я тихо. — Новый квест принят.

Для начала придётся понять правила этого места. Потом — ресурсы, людей и тех, кто считает себя хозяевами. А уже после решать, что именно здесь можно изменить и насколько далеко я действительно захочу зайти.

С этим определились.

Я сидел на нагретом камне и не спешил вставать.

Я рванул вперёд и почти сразу понял, что с этим телом надо быть осторожнее.

Яркий свет начал спадать не сразу.

Солнце садилось медленно, не торопясь, будто и ему в этом краю было особенно некуда спешить.

Вечер выдался тихим.

Три месяца спустя после последней схватки с Пустым он снова сидел под деревом и пытался заставить свет вести себя послушно.

Груша оказалась почти спелой: хрустела как надо и давала сок, но не настолько, чтобы потом отмывать руку до локтя. Мелочь, а приятно.

Караван третий день тащился за слухом о городе за золотой стеной.

— Шинигами, — сказал я без вопроса. — Бывший, судя по виду.

Кресло-качалка подо мной скрипело ровно, пока я сидел на веранде своего дома, укрыв колени пледом и держа в руке кружку сидра. Сидр был кислым, холодным и мутным. После работы с новыми большими кристаллами я не требовал от напитка многого; главное, чтобы он не напоминал кровь, которой за последние дни и так хватило.

Хина перехватила меня у самой дороги.

Я успел только опуститься на одно колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне, как она тут же всем телом выросла передо мной и вцепилась обеими руками — намертво в грудь, будто собиралась удержать на месте не человека, а весь обоз, который уже тянулся за моей спиной по новой насыпи.

Не в рукав, не в пояс и даже не за край ладони — именно в сукно на груди, зажмурившись и уткнувшись лбом мне в плечо.

Телеги шли одна за другой. Под брезентовыми навесами лежали ящики с болтами, связки инструментов, бухты верёвок, мешки, свёрнутые полотнища, жерди, железные скобы — всё то, без чего любая новая дорога быстро превращается в обычную полосу утоптанной грязи. Люди проверяли упряжь, подтягивали канаты, переговаривались вполголоса и очень старались не смотреть в нашу сторону. Получалось не очень.

А Хина ревела так, будто я уже исчез.

— Не-э… не ухо-оди… не босай меня… я хоосая… я буду… я буду тихо… только не ту-ут…

Слова сбивались, путались и ломались на старые детские огрызки, хотя в последние месяцы она почти вычистила свою речь. Сейчас всё вернулось разом: проглоченные звуки, дрожащие окончания и отчаянная попытка вытолкнуть из себя всё и сразу, пока я не сделал шаг за заставу.

Я опустился на одно колено и прижал её к себе. Даже так приходилось сильно наклоняться, чтобы говорить ей почти на ухо. Одной рукой я придерживал её худую спину, второй — медленно, успокаивающе гладил между лопаток.

— Тише, маленькая. Я не бросаю тебя.

Она мотнула головой так резко, что растрёпанные волосы хлестнули меня по запястью.

— Босаешь! Ты уедешь! Далеко! А я тут одна!

— Ты не одна. Здесь твой дом, другие дети, Хана, Тамэо. Весь город.

— Без тебя — одна!

С этим спорить было сложно. Не потому, что она была права в обычном, взрослом понимании, а потому, что детям в такие моменты здравый смысл не требуется. Им нужно присутствие.

Я чуть крепче сжал ладонь.

— Я вернусь.

— Обесцяесь?

— Обещаю.

— Нет! — Хина снова замоталавой и вцепилась в сукно с такой силой, что побелели пальцы. — Возьми меня с собой. Я буду хоосая. Мешать не буду. Буду сидеть тихо-тихо. Я могу сама идти, честно! Я уже большая.

За моей спиной кто-то из погонщиков неловко кашлянул и тут же испуганно затих. Хороший человек. Наблюдательный. Жить хочет.

Я провёл ладонью по её спине ещё раз, намеренно замедляя движения.

— Туда, куда я иду, маленьким девочкам нельзя. Там пока слишком дико и может быть опасно. Тебе там просто нечего делать, Хина.

Она вдруг перестала всхлипывать.

Не успокоилась — просто удивилась так сильно, что плач мгновенно сбился. Девчонка отодвинулась ровно настолько, чтобы поднять на меня мокрое лицо. Нос припух и покраснел, щёки в грязных разводах, губы дрожат, но взгляд при этом стал совершенно серьёзным.

— Как это нечего?

— Вот так.

— А кто за тобой смотреть будет?

Я замер.

Вопрос был задан без тени игры. Без детской хитрости, без попытки разжалобить или устроить милую сценку на публику. Хина действительно не понимала, как взрослый, разумный человек собрался уйти туда, где опасно, без единственного существа, которое последнее время следило, чтобы он вовремя ел, спал и не засиживался над картами до состояния дохлой доски.

В её мире всё было предельно просто.

Я слишком много работал. Катастрофически мало спал. Постоянно забывал про обед. Хмурился над схемами, запасами и будущим поселением так, будто собирался прожечь их взглядом. Взрослые вокруг суетились, угодливо кивали, приносили бесконечные отчёты и уходили. Никто из них, по твёрдому мнению Хины, не справлялся с главной задачей: заставить меня вовремя остановиться.

Значит, эта обязанность ложилась на неё.

Я запрокинул голову и рассмеялся.

Смех вырвался сам — глухой, широкий, совершенно неприличный для сурового правителя, которого только что чинно провожал весь город. Кто-то из тележников испуганно застыл с поднятым кнутом. Кто-то лихорадочно принялся поправлять и без того идеальную упряжь. Порубежник у обочины поспешно опустил глаза, но его плечи предательски задрожали.

Я смеялся дольше, чем следовало. Настолько дольше, что под конец сам удивился этому чувству.

Хина, оскорблённая в лучших чувствах, насупилась и обиженно засопела мне в грудь.

Я снова прижал её к себе, гася остатки веселья.

— Да, — признал я, всё ещё чувствуя, как в груди подрагивает эхо смеха. — Об этом я как-то не подумал. Серьёзный просчёт.

Она тут же ухватилась за найденную брешь:

— Вот! Я же сказала!

— Сказала, — согласился я. — И всё равно тобой я рисковать не буду.

Хина подняла голову и посмотрела на меня так, будто я произнёс что-то технически невозможное.

— Рисковать? — она повторила это слово медленно, будто пробовала на вкус тяжелое, взрослое понятие. На припухшем носу всё еще блестела крупная слезинка.

— Наш манок защищает нас только близко от города, Хина, — мягко объяснил я, накрыв её маленькие кулачки своей ладонью. — Здесь Пустые из-за его зова ничего вокруг себя не видят и не слышат, они идут прямо к стенам. Но мы уходим очень далеко. Настолько далеко, что манок им уже не слышен.

Я чуть повернул голову, указывая взглядом на восток, туда, где горизонт тонул в серой мареве Руконгая.

— Там Пустые всё видят. Они голодные, злые и будут нападать на наши повозки. И когда начнется бой, мне придется драться, а не держать тебя за руку. Шальной камень, упавшее дерево — в бою всё ломается очень быстро. Я просто испугаюсь за тебя и не успею закрыть.

Девчонка на секунду затихла, переваривая услышанное. Но вместо того чтобы испугаться чудовищ, о которых я говорил, она упрямо насупилась, ухватившись за какую-то свою, совершенно иную логику.

— Значит… с тобой тоже опасно? — тихо, с искренним недоумением спросила она.

Я промолчал.

Девчонка смотрела на меня снизу вверх с такой неколебимой, абсолютной уверенностью, против которой пасовали любые карты, расчёты и все мои полторы тысячи лет горького опыта.

— Ты ж самый сильный на свете, — припечатала она. — Рядом с тобой мне ничего не может угрожать.

Вот так. Коротко и ясно. Мир в её понимании был устроен именно таким образом, а если взрослые видели в нём какие-то сложности, значит, взрослые опять всё испортили своей дурацкой логикой.

Я снова не выдержал. Но в этот раз не рассмеялся. Просто глубоко вздохнул, прижал её к себе так крепко, как позволяла осторожность, и уткнулся лицом в её волосы.

— Мне бы твою уверенность, милая, — едва слышно прошептал я и поцеловал её в макушку.

Хина всхлипла, уже тише, но рук так и не разжала.

Убедить её удалось только через час.

Не переубедить — именно убедить остаться, и разница здесь была принципиальной. Хина так и не признала, что её надзор в дороге будет лишним. Она согласилась на временное тактическое отступление лишь после того, как зачитала мне длинный список условий, подозрительно заглядывая в глаза и шмыгая носом.

Я был обязан беречь себя. Вовремя кушать. Ложиться спать, а не караулить свечу над чертежами. Не хмуриться так, будто собираюсь совершить очередную глупость. И обязательно вернуться.

Последний пункт она заставила повторить трижды, глядя прямо в душу.

Только после этого Хина позволила Хане увести себя с дороги. На прощание она обернулась два раза, проверяя, не ушёл ли я тайком. На третий раз оборачиваться не стала, но по тому, как крепко она держала Хану за руку, было ясно: маленький надсмотрщик временно сдал пост, но от должности отказываться не собирается.

Я постоял пару секунд, провожая их взглядом, а затем повернулся к заждавшемуся конвою.

Шестеро золотооких замерли у обочины с тем фантастическим терпением, какое бывает только у преданных людей, изо всех сил делающих вид, что они оглохли час назад. Ихара, старший в шестёрке, стоял чуть впереди. Лицо каменное, спина прямая, взгляд намертво приколочен к моему плечу. Ни один мускул не выдавал, что он только что наблюдал, как грозного правителя города битый час удерживала в плену зарёванная девчонка.

Похвальная дисциплина.

Я сделал шаг к ним — и только тогда разглядел, рядом с чем именно они всё это время караулили.

— Это что за хрень?

Шестёрка бойцов синхронно оглянулась себе за спину, а затем так же дружно уставилась на меня. Ихара неловко кашлянул в кулак, но ответил без колебаний:

— Паланкин, господин. Плотники и ремесленники из первого квартала смастерили. Как три месяца назад пошли разговоры, что вы дальние земли осваивать пойдёте и новый город закладывать, так мастера из цехов и не вылезали. Тайком ото всех лучшее дерево тащили, ткань, узоры вот эти вырезали…

— А Тамэо куда смотрел? — я нахмурился, разглядывая эту махину. — Почему не остановил?

— Так Тамэо-сама лично им лак выдал и шёлк из запасов, — осторожно добавил Ихара, покосившись в сторону административного здания. — Сказал, что мешать им не станет. Мол, людям позарез нужно сделать для вас что-то важное, а душить такой порыв — стратегическая ошибка. Вот мастера все три месяца в него всё своё благоговение и вкладывали.

Рядом с этим чудом инженерной мысли топтались двадцать крепких парней. Судя по их обречённым физиономиям, они всерьёз намеревались тащить эту громадину вместе со мной на своих двоих.

Я снова перевёл взгляд на Ихару.

— А какого чёрта он тут делает?

— Ожидает, пока вы в него погрузитесь, господин, — осторожно произнёс Ихара. — Народу будет спокойнее знать, что основатель путешествует как подобает правителю.

Я закрыл глаза и с силой помассировал переносицу двумя пальцами. Затем открыл их и ещё раз придирчиво осмотрел этот памятник чужому искреннему рвению.

Тамэо умел считать людей, мешки, сроки и баланс древесины быстрее, чем большинство присутствующих успевало открыть рот. Собственно, потому он и стал главой города. И раз уж он позволил ремесленникам потратить время на этот монструозный транспорт, значит, признал его политическую ценность. Правитель в глазах толпы не должен идти пешком, правителя надо беречь, а паланкин должен внушать трепет и быть способным пережить падение с обрыва и прямое попадание Пустого.

Я хмыкнул и повернулся к носильщикам:

— Ребята.

Двадцать человек мгновенно вытянулись по струнке.

— Берите этого монстра и несите туда, откуда взяли. А сами расходитесь по домам, к семьям. В этом путешествии ваша помощь мне не понадобится.

Спорить никто не стал. В городе давно выучили железное правило: если приказ предельно ясен, его выполняют сразу, а уже потом кто-нибудь умный и живой будет выяснять, почему прежняя идея оказалась плохой.

Парни дружно подхватили носилки. Громадина натужно заскрипела, качнулась и медленно поплыла обратно к городским воротам, напоминая нелепого речного зверя, которого по ошибке вытащили на сушу, а теперь возвращали в родную тину.

Ихара проводил паланкин долгим взглядом, сглотнул и предпринял новую попытку:

— Господин… Может быть, вам тогда коня? Не пристало вам идти наравне с нами по пыли.

Я беззлобно фыркнул:

— Ихара, в наших краях ещё просто не вывели лошадей, способных выдержать вот это.

Я выразительно провёл ладонью вдоль груди и живота, обозначая общий масштаб проблемы.

Боец посмотрел на меня, затем на дорогу, затем снова на мою тушу. Возражать не решился, но по лицу было видно: вопрос престижа вожака остался открытым и явно требовал дальнейшего тактического анализа.

— Паланкин отличный, — добавил я, чтобы смягчить отказ. — Дорогой, крепкий и абсолютно ненужный. Я не китайский император и не фарфоровая статуя, чтобы двадцать здоровых мужиков надрывали из-за меня пупки несколько сотен километров. Пошли пешком.

Ихара, как я и ожидал, не понял первую половину фразы, зато отлично усвоил финал.

— Да, господин.

— Вот и славно. Выдвигаемся.

Мы вышли на дорогу. За обжитой чертой города она была ещё слишком свежей: утоптанная, наспех укреплённая, кое-где начерно подсыпанная мелким камнем, с аккуратными канавами по бокам и явными следами недавних работ. Ни разу не красивая и не особо удобная, но это уже была дорога, а не дикое направление, о маршруте которого каждый следующий путник спорит с предыдущим до хрипоты.

Телеги впереди двигались медленнее, чем хотелось бы. Час, подаренный Хине, теперь придётся компенсировать скоростью шага. Справедливая цена. Далеко не самая высокая из тех, что мне доводилось платить в прошлых жизнях.

Золотая завеса встретила нас плотным, привычным давлением.

У неё не было ворот, КПП или торжественной стражи. Дорога просто пересекала световой контур периметра. Обычная душа в этом месте ощутила бы лишь лёгкое покалывание, будто прошла сквозь полосу слишком густого, нагретого воздуха. Для Пустого же эта невидимая черта была стеной, чистым пламенем и капканом одновременно.

Золотоокие пересекли границу без малейшей задержки. Для них этот свет давно стал не чудом, а привычной частью гарнизонной службы.

За завесой мир изменился не сразу. Внутренний Руконгай оставался прежним: та же серая пыль под сапогами, те же ухабы, те же скрипящие обозы впереди. Разве что за спиной осталась невидимая грань, которую город теперь научился держать самостоятельно, без моего ежесекундного надзора.

На первом же крупном пригорке я остановился и обернулся.

Отсюда город больше не воспринимался лицами, именами или голосами. Только чёткие геометрические линии дорог, серые пятна крыш, ровные лоскуты возделанных полей, крошечные тёмные точки людей и ленивые столбы дыма над ремесленными кварталами. И, конечно, ровное светлое кольцо периметра, в котором упрямо держалась вся эта хрупкая конструкция.

Здесь должно быть всё хорошо.

Там остались Тамэо, полные склады, дублирующий контур, тысячи стрел, манки, опытные порубежники, сорок с лишним обученных золотооких и одна маленькая зарёванная девчонка, которая на полном серьёзе назначила себя моей последней линией обороны. Я оставил им всё, что мог, кроме самого себя. Постояв несколько секунд, я в последний раз окинул взглядом дело, которое отныне должно было жить без моей руки на каждом узле.

За спиной оставался крепкий, надёжный форпост, способный полностью себя обеспечить. А всё, что мы могли взять для новой стройки, уже было погружено. Пора.

Я повернулся спиной к дому и прибавил шаг.

POV

Кудо Дзэнсабуро всей душой ненавидел дальний Руконгай.

Он презирал здешнюю въедливую пыль, тупые крестьянские хари, покосившиеся лачуги и неистребимый, удушливый запах гнилых тряпок, кислой капусты и вечного, застарелого страха. Ненавидел даже местную выпивку: дешёвое пойло жгло язык, оставляло на губах мерзкую кислинку и било в шальную голову не весело, а как-то тупо, обухом.

По уставу Готея-13 именно Одиннадцатый отряд отвечал за надзор и порядок на этих Богом забытых окраинах — просто потому, что дерьма и проблем здесь всегда водилось больше, чем зубов у местного нищего. Когда у руля отряда стоял настоящий, лютый капитан, дальние районы дышали через раз, банды сидели тише мышей, а Пустых вырезали ещё на подлёте. Но стоило верхушке отряда прогнить, как бардак, точно лесной пожар, мгновенно расползался сверху вниз. Сначала он заражал подчиненных, превращая боевых шинигами в ленивых, озлобленных псов, а затем пожирал и подконтрольные территории. Отребье переставало бояться, порядок рушился, а офицеры спивались в глуши, вымещая злость на беззащитных крестьянах.

Кудо Дзэнсабуро был ярким маркером этого пожара. Двадцатый офицер Одиннадцатого отряда, сосланный в эту дыру за то, что в Сейрейтее повздорил с тыловой гнидой, имеющей волосатую лапу в Совете 46. Вместо хорошей, честной драки его задушили бумажками и отправили «инспектировать окраины». От удушающей скуки и отсутствия достойных врагов Кудо медленно зверел.

— Меня! — Кудо яростно ткнул полупустым стаканом в физиономию ближайшего подчинённого, щедро плеснув мутной сивухой на стол. — Он меня отправил в этот гадюшник! Не рядового недоноска. Самого Дзэнсабуро-сама!

Стакан в его пальцах опасно качнулся. Остатки алкоголя пролились прямо на грязные объедки, размачивая капустные листы и стекая между обглоданными костями.

Рядовые шинигами, сидевшие за столом в доме старосты, благоразумно помалкивали. Атмосфера в комнате была вязкой, душной. Повсюду пахло гарью и кислым вином. Староста деревни попытался было вякать про законы Руконгая и присылаемые налоги, но Кудо, презиравший слабость во всех её проявлениях, просто лениво и брезгливо, одним ленивым движением пришиб старика прямо на месте, даже не замедляя шага. В 11-м отряде уважали силу: если на тебя прут — хватай нож и дерись. А этот слизняк подставил шею и скулил. Мерзость.

— Жирный боров, — процедил Кудо, вспоминания своего капитана и с размаху припечатав дно стакана к столешнице. — «Проверить», видите ли… Проверить, куда это люди пропадают! Почему местные банды больше не лезут грабить средние районы! Как будто Дзэнсабуро-сама нанимался считать вшивых нищих по головам! Раньше всё было просто и понятно. Здесь дохнут, там бегут, в канаве режут друг друга. Нормальный, веками заведённый порядок. А теперь, поглядите-ка, тишина у них! Слухи плодятся, как мухи на трупе.

Кудо замолчал, собираясь налить ещё, но в этот момент хлипкая входная дверь с грохотом отворилась.

В дом торопливо вошёл Хирасаки — один из рядовых патруля. Он был разгорячён, а на его лице блуждала странная, шальная ухмылка.

— Кудо-сама! — прямо с порога выдохнул он, почтительно, но быстро склонившись. — Вытрясли-таки из местных. Нашли зацепку по вашему приказу.

Кудо медленно опустил кувшин, и его глаза сузились. Охотничий инстинкт бойца 11-го отряда сработал мгновенно, временно разогнав хмель.

— Говори, — коротко бросил офицер. — Только без бабских соплей. Коротко.

— Людишки из этих краёв не дохнут и не прячутся, Кудо-сама. Они уходят. Целыми посёлками снимаются и валят на восток, по старой насыпи. Там, говорят, город вырос.

Кудо презрительно фыркнул, вальяжно откинувшись на спинку шаткого стула:

— Город? В восьмидесятых районах? Не смеши мои седины, Хирасаки. Здесь из строительных материалов только сушёный навоз и кости.

— Местные зовут его Золотым городом, — ничуть не смутился рядовой, сделав шаг ближе к столу. — И болтают такое, от чего уши в трубочку сворачиваются. Мол, стены там стоят из чистого, живого света. И Пустые, которые на этот свет лезут, сгорают заживо, даже к воротам не прикоснувшись. Кто туда уходит — назад не возвращается, потому что там всем дают жильё, еду и работу.

Смех в комнате утих окончательно. Рядовые шинигами переглянулись. Стены из света, способные сжигать Пустых без участия проводников душ, пахли либо опасной ересью, либо очень серьёзной силой. А Одиннадцатый отряд шёл на запах силы, как акула на кровь.

Кудо медленно провёл кончиком языка по передним зубам. Хмурость с его лица сошла, уступив место тяжёлому, хищному оскалу. Скуку как рукой сняло.

Если слухи — бред сумасшедших крестьян, он просто выжжет этот мифический лагерь вместе со всеми беглецами просто за дерзость и пустую трату его времени. Но если там действительно кто-то окопался… Кто-то, кто возвёл стены, подчинил себе банды, заставил Пустых дохнуть и объявил дальний Руконгай своей собственностью, не спросив разрешения у Готея-13… Это был вызов. Настоящий, мясной, кровавый вызов, за который в Сейрейтее можно было вернуть себе и честное имя, и уважение.

Кудо тяжело поднялся из-за стола, и цепь на его занпакто негромко звякнула.

— Золотой город, значит, — протянул он, чувствуя, как внутри приятно заныли мышцы в предвкушении хорошей драки. — Стены из света. Ну пошли, глянем на этих светляков.

Он неторопливо пошёл к выходу, по-хозяйски перешагнув через лежащее в проходе тело старосты, и толкнул ногой дверь.

На улице по-прежнему царило мёртвое, удушливое молчание. Деревня замерла, прячась за запертыми ставнями, боясь привлечь внимание пьяных жнецов в чёрных хаори. Кудо вышел на крыльцо, глубоко вдохнул пыльный воздух окраин и уставился на восток, где за горизонтом зарождалось что-то, нарушившее привычный порядок вещей.

— Собирайте парней, — бросил Кудо через плечо, и его голос прозвучал на удивление трезво и жёстко. — Выдвигаемся прямо сейчас. Посмотрим, насколько ярко горит этот их хвалёный свет.

В глубине дома кто-то из шинигами предвкушающе, дико захохотал.

Деревня вокруг не издала ни единого звука.

Я узнал посёлок раньше, чем он вылез из-за бугра.

Не по дыму и не по собачьему бреху. По сетке. Два ряда изб по линейке, пакгауз с подветренной стороны, общий выгон прижат к торцу. Я сам малевал эту схему года полтора назад на обрывке скверной обёрточной бумаги, залитой чаем, пока Тамэо над ухом ныл про расход человеко-часов. И вот, извольте — бумага вросла в землю и ощетинилась колышками.

— Двенадцатый узел, господин, — доложил Ихара, идя рядом с головной телегой. — Идём с опережением. Сухой тракт сэкономил нам часа три.

Головная телега глухо стукнула осями на стыке щебня и поползла вниз, в долину. Я притормозил, пропуская караван мимо себя, и поймал то самое чувство, ради которого, если по совести, всё это и затевалось.

Работает. Зараза такая, оно работает.

Не победа — побед за сорок жизней я навидался столько, что тошнило, и все они на один вкус, как дешёвый спирт. Радость была в другом: вчера здесь была кривая чернильная сопля на салфетке, а сегодня — тёсаные брёвна, бабы сушают зерно на рогожах и матерят соседей из-за межи. Живут.

Пальцы привычно зачесались. В последней земной командировке я лет десять кромсал и заштопывал человечину в таких дырах, где про закон вспоминали только когда нужно было кого-то вздёрнуть. И умирали там чаще от тухлой воды, чем от свинца. Профессиональное слабоумие — глаз сам начал выхватывать детали: водоотводные канавы убраны от колодца, у бадей крутится пацанва без характерных для трущоб раздутых от голода и глистов арбузных животов, у двоих мужиков у поленницы — чистые тряпки на предплечьях. Намотаны туго, без бабьих узлов. Наш почерк.

Старый военно-полевой лекарь во мне привычно выкатил прейскурант: тиф — мимо, дизентерия — чистая вода, холера — если боги совсем отвернутся. Я мысленно ухмыльнулся. Второй год здесь, а всё ловлю себя на мысли: а болеют ли местные вообще? Тела-то тут из рейши, тесто совсем другое, чужое, и земная зараза им, по-хорошему, до одного места.

А вот пакгауз мне не понравился.

Амбар стоял не по чертежу. Какого-то чёрта его сдвинули шагов на двадцать ближе к колее, да ещё и навес размахнули шире, чем следовало. И канава, которая должна была резать низину по прямой, здесь ломалась тупым углом, огибая косогор.

— Кто переносил амбар? — спросил я, не оборачиваясь.

Ихара за спиной подобрался. У золотоглазых это заметно сразу: плечи каменеют, взгляд уходит в землю — прикидывают, за что сейчас прилетит.

— Не могу знать, господин. Местным виднее было.

Я подошёл к раскопанному углу, поглядел на срез глины, на то, как уходит водоток, и коротко заржал.

Низину-то я на бумаге зевнул. У меня в палатке была план-схема, а не живая грязь под ногами. Ливани хороший дождь — и моя прямая канава погнала бы всю жижу прямиком под нижний венец склада. А какой-то местный дед, без логарифмов и землемера, почесах репу, плюнул и пустил воду в обход. Сделал умнее дипломированного специалиста.

— Добро, — отсмеявшись, буркнул я. — Напомни Тамэо, чтоб узнал имя этого головастого. Таких надо из общей кучи вытаскивать и сажать на десяток.

Ихара со свистом выдохнул сквозь зубы, и я понял, что до этого момента он честно ждал разноса. Хорошие люди иногда пугают сильнее плохих: плохих хотя бы можно бить без долгих объяснений, а хорошие начинают заранее каяться за чужие удачные решения.

Вот ради этого и стоило возиться. Не ради брёвен и канав. Система, тварь такая, начала думать сама, без пинка сверху.

Правда, на этом благодать и кончалась. Я ведь строился не вслепую. Я слишком хорошо помнил «Блич» из своей дурацкой подростковой жизни на Земле — смотрел когда-то краем глаза этот сериал, понятия не имея, что однажды сам проснусь в теле с золотыми зрачками посреди этого бесконечного бомжатника. Я с первого дня понимал: рано или поздно эти сытые, ровные посёлки всплывут на чьём-нибудь столе в Сейрейтее. Вопрос был не в том, найдут ли нас. Вопрос — когда.

И вот тут я, похоже, обсчитался с форой. Я думал успеть нарастить мясо, обрасти связями и легализоваться до того, как какой-нибудь грамотный офицер встанет на этих холмах и прочитает по ровным дорогам чужую, слишком организованную волю. А узлы плодятся быстрее, чем мы успеваем их прикрывать. Запас прочности тает.

Я повёл плечами, сбрасывая напряжение. Ладно. Будем двигать сроки. Не сегодня.

— Погонщикам скажи — до выгона тягло не распрягать, — скомандовал я.

— Будет сделано, господин.

///

— Слышь, командир, это точно восьмидесятый район? Тут чёрт ногу сломит.

Кудо Дзэнсабуро даже зенки не повернул.

Он шёл чуть обочиной, чтобы пыль от отряда не летела в харю. Чёрная форма сидела на нём как рогожа на пугале — ворот расхристан, рукава закатаны по локоть, ладонь привычно давит на гарду занпакто. Настолько присох к железу, что без этой тяжести пальцы казались чужими. В башке после вчерашнего дешёвого саке стучали кузнецы, и каждый шаг отзывался в затылке тупой гнилой болью.

За спиной пыхтел отряд. Сброд, конечно, но мечей хватало, чтобы любая приграничная банда в этой глуши Руконгая обделалась до того, как разглядит чёрную форму.

Но здешние почему-то не суетились.

— Слышь, Михару, — негромко вякнул рядовой сзади. — Глянь на воду. Она ж течёт.

— Ну течёт. И что?

— Да ничо. Обычно в этих дырах дерьмо в канавах стоит, пока само не высохнет. А тут журчит, как в саду у казначея.

Кто-то смачно харкнул в водоток. Слюна шлёпнулась в прозрачную струю и шустро уплыла вдоль настила.

— Иизбы… — подал голос третий. — Одинаковые, зараза. Будто их по шнурку выравнивали.

Кудо резко тормознул. Шорох за спиной затих не сразу: сперва сбился шаг, потом звякнула чья-то бляха, и наступила та самая паршивая тишина, когда подчинённые понимают, что начальник сейчас будет бить.

— Разговорились? — не оборачиваясь, процедил Кудо.

Рядовой, который вякал последним, попытался сделать лицо кирпичом, но поздно. Мелочь, конечно. В Сейрейтее за такую расхлябанность старший сразу выставил бы зубы наружу. Но здесь, в этой помойке, куда Кудо сослали догнивать за старые грехи, у него просто не было настроения для уставных бесед.

Он повернулся и шагнул к парню вплотную, обдав его перегаром.

— Я спрашиваю — красиво тут, говорю? Глаз радуется?

— Никак нет, Кудо-сан…

— Заткнули пасти. Свистки прижали, зенки в землю, ноги переставляете, пока я добрый.

Отряд двинулся дальше, но воздух стал только тяжелее. Половина парней сами вылезли из таких же трущоб, из тех притонов, где умели только резать кошельки да потрошить зазевавшихся старост. Чутьё у них было звериное.

Слишком чистая дорога. Слишком ровные насыпи. Воздух не вонял тухлятиной, гарью и тем вековым, въевшимся в брёвна страхом, который обычно стоит над нищими районами. На завалинках сидели мужики — хмурые, собранные, но спины не гнули. На колени не падали. Не ломились прятать баб и мешки с крупой.

— Клейма нет, — негромко шепнул правофланговый.

— Какого ещё клейма?

— Да любого. Ни бандитских меток, ни старостовских крестов. Ничьё, выходит. А так не бывает, чтоб жирный кусок — и ничей.

И тут впереди, прямо посреди ячменного поля, мазнуло жёлтым.

Не факел, скорее как гнилушка в темноте, только ровно и густо. На толстом дубовом столбе сидел оплывший хрустальный набалдашник размером с добрый кусок соли. И всходы вокруг этого столба перли дурняком — сочные, тёмно-зелёные, без ржавчины по краям.

Кудо поднял кулак. Отряд замер.

— Это что ещё за хрень?

На меже застыли трое местных с мотыгами. Подойти боялись, но и не разбегались — зыркали из-под лобьев, сжав черенки.

Кудо сошёл с тропы, ступая по сочным стеблям. Обошёл столб по кругу, сплюнул. От камня шло странное тепло — не печное, а какое-то зудящее, будто чужая сила мелко покалывала кожу, вежливо предупреждая: «Не трогай, убьёт».

Кудо предупреждений не любил с детства.

— Камень это, Кудо-сан, — крикнул с дороги один из рядовых. — Фонит от него. Сила дурная, как от разогретого лемеха.

— Срубите эту жердь.

— А ну как рванёт?

— У тебя в башке рванёт, если через секунду клинок не достанешь.

Рядовой нехотя вылез на межу, лениво крутанул кистью. Короткий свист занпакто — и толстый дубовый столб чисто, без щепы, срезало наискось, будто гнилую соломину. Набалдашник глухо рухнул в колосья.

Кудо наступил подошвой на комель, поддел крепление носком сандалии и выковырял кристалл из гнезда. Тяжёлый, зараза, тяжелее булыжника. Грани сразу обдали пальцы ледяным ломотным холодом, а внутри стекла лениво заворочалась золотая жилка.

В этих ваших каналах силы и прочей монашеской зауми Кудо разбирался как свинья в апельсинах. В его табели о рангах существовало всего две категории: вещь можно либо пропить, либо сбыть начальству.

— В тряпку заверни, — он швырнул булыжник рябому со шрамом. — Вернёмся в казарму — отнесём головастым в Двенадцатый отряд. Очкарики за такую хреновину отвалят столько мазей и риса, что до осени из кабаков вылезать не будем.

Парни одобрительно заржали. Но как-то неуверенно.

В ту же секунду золото над полем сдохло. Сперва поблёк ближний край, потом свет со свистом втянулся обратно в обрубок, и ячмень в один миг стал просто травой — обычной, пыльной, потерявшей этот сытый лоск.

На меже баба всхлипнула, закрыв рот ладонями.

Парень помоложе шагнул было вперёд, сжимая кулаки. Смотрел на поваленный столб так, будто Кудо лично у него изо рта кусок лепёшки выдрал.

— Чего вылупился, деревня? — Кудо выразительно звякнул гардой. — Ноги в руки и пошли в посёлок. Посмотрим, кто у вас тут такой грамотный.

///

Весь посёлок лёг лицом в грязь, когда я не дошёл до первых изб и десятка шагов.

Не староста с выборными. Не пара калек у колодца. Все. От седобородых дедов до сопливых шнырей, которые ещё не поняли, зачем их валят, и просто втыкались лбами в пыль вслед за матерями. У поленниц, у амбара, на задах — через пару секунд весь узел напоминал лежбище тюленей.

Телеги позади меня встали. Погонщики замолчали.

Я замер, разглядывая эту картину. Сороковой раз за сорок жизней, один и тот же натюрморт. Сильный приходит — слабый ложится под нож или под плеть. Это не трусость и не глупость, это самый древний способ дожить до утра в мире, где нет законов. Не я этот порядок завёл, не мне его в одном отдельно взятом Руконгае отменять.

Я приоткрыл восприятие. Тонко, по верхам, скользнул по чужим душам — проверить, с каким чувством они уткнулись в землю.

Страх я чуял за версту. Он липкий, вонючий, заставляет чужую рейрёку сворачиваться в печёнках, как скисшее молоко. Раболепие тоже знал на вкус — приторная, собачья готовность лизать сапог ещё до того, как тебя пнули.

Здесь не было ни того, ни другого. Здесь была благодарность. Тяжёлая, глухая, без копейки выгоды. Они не торговались за жизнь и не заискивали. Они просто не знали, как ещё сказать «спасибо» за то, что их детей ночью не сожрала бродячая пустая тварь, а зерно из амбара не угнали бандиты.

Красиво. И абсолютно бесполезно для работы.

Потому что мужик, лежащий носом в навоз, никогда не скажет мне, где у него подгнивают стропила. А мужик, который спорит со мной до хрипоты из-за уклона канавы, — скажет. Мне нужны были вторые.

— Встать, — сказал я.

Орать не пришлось. В этой мёртвой тишине обычный голос прозвучал как выстрел.

Никто не шелохнулся.

Старосту я нашёл глазами сразу. Не по кафтану — по тому, как люди легли вокруг него, оставив небольшой пятачок для разговора. Сухой, жилистый мужик под полтинник, с натруженными лапами каменщика.

— Ты. Встань и подойди.

Он поднял голову, будто она была из чугуна.

— Господин…

— На ноги встань, я сказал.

Поднимался он тяжело, коленки дрожали. Сделал три шага и опять начал складываться пополам.

Я перехватил его за плечо. Аккуратно, насколько позволяла моя нынешняя сила.

— Не за поклонами приехал. Людей подними. Мелочь — в первую очередь.

Вот это до него дошло. Он обернулся к бабам, бешено замахал руками, зашипел. Народ начал нехотя выполнять из пыли, утирая лбы рукавами.

Один шкет лет пяти так и остался лежать пузом в колее — соседи повскакали, а его дёрнуть забыли. Я подошёл, присел на корточки и просто поднял его за шиворот, как котёнка. Поправил рубаху.

Пацан уставился на меня круглыми глазами. Страха не было, была чистая обида: пришёл какой-то большой дядька и испортил такую хорошую игру в прятки.

— Мордой в грязи не лежат, — сказал я ему, щёлкнув по носу. — Запомнил? Там не кормят.

Он закивал так часто, что чуть шапка не слетела.

— Свободен.

Я вернулся к старосте.

— К делу. Корм для тягла. Сколько сможешь отсыпать, чтоб твои до зимы без сухарей не остались?

Он моргнул, переваривая это «без ущерба для себя», впервые рискнул посмотреть мне не в сапоги, а в глаза. Покосился на обоз, прикинул упряжных. И пересилил-таки страх — выдал честное, а не угодническое:

— Две телеги сена дадим, господин. Овса… ну, мешка три. Больше никак, погорим.

— Ихара, бери половину сена и два мешка. Хватит, — распорядился я. И повернулся обратно к мужику, пока тот не рассыпался в благодарностях: — Лучше проведи моих по тракту. Покажи, где насыпь ползёт после дождей. Где лужа стоит.

Вот теперь староста понял, куда девать руки и голос. Закрутился, крикнул двоих парней с мерными дощечками.

Караван снялся через полчаса. Уже на выезде из долины я оглянулся. Староста стоял у обочины и костылём тыкал в низину, костеря двоих плотников. Те орали в ответ, размахивая руками.

Вот это — дело. Это куда лучше поклонов. Такое уже можно оставлять жить.

///

Старосту одиннадцатого узла ломали прямо посреди площади, у поленницы.

Не сразу, конечно. Сперва дед пытался что-то мычать про устав и подати, но рядовой просто сунул ему рукоятью меча под дых, и разговор сразу пошёл бодрее. Скамья у пакгауза валялась расколотая. Навес амбара просел — мужики плечом вышибли опорный столб.

— Кто ставил эти светящиеся камни? — повторил Кудо, лениво ковыряя в зубах щепкой.

Староста зашёлся кашлем, сплёвывая розовую слюну в пыль.

— Из города люди… господин. Из Золотого города.

— Сам придумал, что он золотой? — Кудо наступил ему на пальцы.

— Так все… все его так кличут! И на тракте, и в соседних узлах…

— Кто хозяин?

Вот тут старик запнулся. Не потому, что скрывал, — видно было, что у него в башке просто не укладывалось, как это можно назвать по имени.

— Золотой господин…

— Имя, тварь!

— Не знаем мы! — запричитал дед, размазывая грязь по щекам. — Клянусь, не знаем! К нам только служба их приезжает. Землемеры, обозы, десятники. Сам он… редко бывает. Не нашего ума дело.

— Золотоглазые среди них есть?

Старик на секунду отвёл взгляд. Буквально на полмига. Но Кудо такие фокусы знал наизусть.

Удар сандалией пришёлся паршивцу прямо в челюсть. Староста плашмя рухнул в навоз.

— Сколько их?

— Не знаю! — взвыл дед, хватаясь за разбитое лицо. — Не считаем мы их! Пришли, сменились, ушли…

Кудо понял, что старик не врёт.

И от этого внутри у него похолодело.

Он за свою службу перетряс не один десяток деревень в Руконгае. Мужики всегда сдают своего атамана. Чуть прижми — и тебе выложат всё: где спит, с кем пьёт, сколько берёт за крышу. На этом вся власть Сейрейтея в этих трущобах и держалась: у каждого стада есть свой волк, а волка всегда можно вычислить через овец.

А этот дед плыл от страха, он бы родную мать сейчас заложил. Но не мог. Над его головой стояла глухая стена, до верха которой он даже доплюнуть не мог. Кристаллы, графики, смены, десятники где-то там на тракте… Мужик знал только нижних исполнителей.

Деревня, которая не знает своего хозяина, — это не банда. У них тут не набеги и не дань. У них тут — порядок, заведённый кем-то умным. Тот, кто это построил, держит людей не страхом и не кулаком. Он устройство создал. Чертёж.

А чужое устройство на земле, которая закреплена за Одиннадцатым отрядом, называлось очень просто.

Измена.

И за этим словом стояли не пьяные разборки на ножах, а Совет сорока шести. И трибунал для офицера, который эту измену проспал под собственным носом.

Кудо медленно выпрямился, вытирая обожжённую солнцем шею. Поглядел на самый приличный дом у выгона. Хороший пятистенок, свежий сруб, столбы для тягла.

— Привал здесь. Дом очистить от хлама.

Хозяин избы — здоровый, седой как лунь мужик — выскочил на крыльцо раньше, чем успел сообразить, что делает. За его спиной в темноте сеней испуганно замаячили бабьи платки и детский писк. Мужик упёрся ладонями в косяк, перекрывая проход.

— Господин, помилуй, там дети… малые совсем…

Кудо даже бровью не повёл. Ближний шинигами просто, с оттяжкой, съездил ему в зубы кулаком. Мужик кубарём покатился в сени, бабы взвизгнули, и двое рядовых зашли внутрь — лениво, по-хозяйски, вышвыривая на крыльцо тряпки и утварь.

У колодца молодой парень-работник дёрнулся было в сторону тракта, где валялся срубленный столб.

— Этот тоже из дерзких? — хмуро поинтересовался Кудо.

Парень даже обернуться не успел. Занпакто рядового вышел из ножен и вошёл ему между лопаток — коротко, без замаха, как свинью ткнули. Тело мешком свалилось под перевёрнутую лавку. Баба на крыльце закричала, но ей тут же зажали рот грязной ладонью.

После этого в посёлке стало тихо. Настоящая, кладбищенская тишина Руконгая.

Отряд устроился быстро. Кто-то уже тащил из погреба кувшины с кислым пивом, кто-то потрошил курятник. Какой-то из рядовых с гоготом поинтересовался, где тут девки помоложе. Хмель и скука дальней ссылки требовали выхода.

— Чего застыли, мрази? — рявкнул Кудо на сжавшихся у забора местных. — Жрать тащите, живо!

Двое солдат направились к дальним избам. Один ухватил упирающуюся девку за косу и поволок к крыльцу.

И тут с околицы свистнули.

Коротко, по-собачьи. Два раза.

Шинигами разом обернулись.

В распахнутые ворота и через низкий плетень одновременно, без криков и пыли, зашли пятеро. Зашли грамотно, по-военному: четверо в серых стёганых куртках с наклёпанными железными пластинами, в руках — тяжёлые, взведённые арбалеты. Пятый шёл чуть впереди — налегке, но в глазах тускло отливало золотом.

Один арбалетчик сразу перекрыл створ ворот, поймав отряд на мушку. Двое притёрлись к стенам пятистенка, чтобы их нельзя было накрыть одним махом. Четвёртый контролировал проулок.

Золотоглазый встал по центру двора. Быстро, как заправский пристав, оценил обстановку: труп парня у лавки, староста в грязи, баба на коленях у крыльца. Насчитал десяток шинигами. Глазом не моргнул. Они, похоже, ещё на дальних подступах срисовали погасший кристалл и чужие следы.

— Служба внешнего периметра, — чеканно, как по писаному, произнёс золотоглазый. — Всем оставаться на местах. Оружие на землю. Кристалл сюда.

Шинигами придушенно заржали. Но смех выходил фальшивым.

Кудо медленно поставил кувшин на перила. Посмотрел на толстые стальные болты в арбалетах. Потом — в глаза парню. Ровное, тусклое золото. Никакого страха. Полная уверенность в своей правоте. И это здесь, в сточной канаве Руконгая.

— Служба периметра? — переспросил Кудо, криво скалясь. — Ты, чучело, вообще понимаешь, кто перед тобой стоит? Одиннадцатый отряд Готэй Тринадцати. Закон здешних мест.

Парень даже бровью не повёл. Арбалет у его плеча не дрогнул ни на волос.

— Оружие на землю. Кристалл вернуть. Считаю до трёх.

Второй смех шинигами оборвался сразу. Кудо сошёл с крыльца, рука легла на рукоять.

— Навозники, — тихо выговорил он, — решили пострелять в офицеров. Ну, давайте.

Клинок пошёл из ножен.

Золотоглазый коротко кивнул своим:

— Пли.

///

Полыхнуло так, что я почувствовал это за двадцать вёрст сквозь ночную темень.

Не ушами — пониже ключицы будто шилом ткнули. Один из угольков, что я разбросал по дальним сменам, вдруг перестал дышать. Его не просто задушили — его перерубили вместе с мясом и выжгли к чертям. Короткая, яростная вспышка чужой, грязной рейацу на месте обрыва — и пустота.

Легко мне быть в эту секунду перестало.

Я уже стоял на ногах, хотя не помнил, как поднялся. Меч сам прыгнул в ладонь.

— Один из наших, — сказал я в затихшую комнату. — На востоке. Восточный обход.

Ихара вскочил так, что перевернул скамью. Лицо у парня в один миг превратилось в белую маску, зрачки сузились в ниточки.

— Мы с вами, господин…

— На месте! — рявкнул я, осаживая его рукой. — Караван и этот узел — на тебе. Охрану утроить, никого из домов не выпускать. За мной вы только пыль глотать будете. Это приказ.

Ихара стиснул зубы так, что хрустнуло. На секунду я увидел в нём не командира патруля, а обычного пацана, у которого только что убили своего, а ему велели сидеть на месте и стеречь мешки с овсом.

Скверно. Но по-другому никак.

Я рванул полог навеса. Воздух за спиной свистнул, лампа на столе мигнула и сдохла, а бабы на улице испуганно повскакали, когда мимо них пронёсся плотный шквал.

Я шёл на пределе. Грубо, без той изящной техники скольжения, которой учат благородных мальчиков за белыми стенами. Я просто швырял своё тело вперёд, выплёскивая рейрёку порциями, так что в лёгких хрипело, а колени при каждом приземлении выстреливали тупой болью.

Двадцать вёрст. Я понимал, что лечу к шапочному разбору. Понимал — и всё равно выжимал из мяса последние соки.

К чистому узлу я уже не успевал. К резне — ещё мог.

///

Всё закончилось быстро. Посреди площади дымилось чёрное пепелище.

Не воронка от взрыва — скорее аккуратный, выжженный до глянца круг. Земля в центре спеклась в стекло, по краям налипла золотая окалина. От неё несло палёным рогом и сухим, сладковатым теплом — так пахнет сгоревшая дотла чистая духовная плоть. А поверх этого стоял обычный смрад бойни: сырая кровь, требуха и горелое железо.

Парней раскидало вокруг этого круга. Их не в честном бою положили. Одного арбалетчика перерубили наискось, от шеи до паха. Второй лежал у стены пятистенка, намертво зажав в кулаке обрубок ложа. Третий уткнулся лицом в колею — уползал до последнего, пытался сменить позицию и перезарядить заклинивший болт.

Золотоглазый лежал ближе всех к выжженной плешине. Серый колет на груди превратился в лохмотья, пальцы свело судорогой — он до конца пытался удержать руками чужой клинок. Из дыры в лёгких ещё сочилась чернота.

Но и шинигами умылись кровью.

Двое рядовых в чёрной форме остались лежать тут же, в грязи. Одного тяжёлый стальной болт пробил навылет, пониже горла — вошёл аккурат между пластинами, а малый заряд кристалла дожёг остальное. Второй успел сделать три шага к воротам и рухнул мордой в навоз.

Остальные топтались у крыльца. Тех, кто стоял дальше, просто обдало сажей и страхом, который они сейчас усердно прятали за матерщиной. Ближних помяло крепче: у двоих обгорели рукава, форма пошла хлопьями. Один сидел на бревне и тупо качал головой, разглядывая сожжённые до мяса пальцы.

Они сами не поняли, что произошло. Искра, вложенная в золотоглазого, от удара занпакто не погасла тихо. Сжатая чужой грязной силой, она выдала предсмертную вспышку. Не направленный взрыв, а плотную, как кипяток, волну чистого жара, которая просто раскидала и опалила всё живое в радиусе десяти шагов.

Кудо Дзэнсабуро стоял у столбов для тягла, тяжело дыша.

Правую руку у него выжгло до самого плеча — кожа пошла чёрными пузырями, рукав прикипел к ране. Правая половина лица тоже превратилась в кровавое месиво, бровь сгорела. Меч он теперь держал в левой, кривой и непослушной, но продолжал мелко водить им из стороны в сторону — будто пытался отогнать само осознание того, что его чуть не уложили в грязь какие-то тыловые крысы.

— Назад, тварь! — зыкнул он на солдата, который сунулся к нему с банкой мази. — Руки убрал! Убью!

Солдат отпрянул. Кудо зло пнул ногой обломок арбалета. Тот отлетел к забору.

Офицер обвёл бешеным глазом притихший двор. Серые куртки. Арбалеты, которые шили духовные тела его людей как гнилую холстину. Кристалл, торчащий из рёбер его собственного мертвеца.

И в глубине его поганой души шевельнулось злое, сучье уважение.

Эти серые мужики из глухого угла устроили им такую встречу, какой он отродясь в Руконгае не видел. Не побежали, не обделались. Встали тройкой, перекрыли сектора, забрали двоих регулярных бойцов и его самого чуть в могилу не свели. Будь на них чёрная форма — он бы решил, что нарвался на отборных рубак.

Тем хуже для них.

Кудо смотрел на мёртвого золотоглазого, и в его пропитой башке медленно складывался пазл. Дисциплина. Сектора. Слаженность. Та самая скрытая система, которая управляла посёлком, сейчас лежала перед ним в серых колетах и с оружием, способным убивать шинигами.

Он повернул голову к мужикам, сжавшимся у стены амбара.

Они больше не выли и не просили пощады. Баба у корыта смотрела на мёртвого золотоглазого. Не со страхом перед шинигами — с глухим, мёртвым горем. Так смотрят на своего защитника. На свою настоящую власть.

И вот это решило всё.

Не сожжённое поле и не выжженная рука. А то, что для этой деревни законной властью был не Готэй, не Сейрейтей и не белые стены за горизонтом. Для них властью был этот золотоглазый и серые егеря с арбалетами. Они этой чужой системе верили. Они были её частью.

И они были единственными свидетелями того, как офицера Готэй Тринадцати чуть не уложила в навоз приграничная стража.

Кудо считал быстро — шкурный интерес обостряет ум лучше любого похмелья. Если до Совета сорока шести или до капитана эта история дойдёт раньше, чем он зачистит концы, спрашивать будут не с мятежников. Спросят с него. С офицера, который проспал организованное подполье на своей территории и потерял людей. За такое из Сейрейтея уже не ссылают — за такое заставляют вскрывать живот.

Мёртвые деревни плохо спорят с отчётами.

В эту выгребную яму на краю карты Сейрейтей веками скидывал то, на что не хватало времени и канцелярии. Здесь давно научились хоронить любые тайны. Мёртвых в глухих районах всегда можно списать на обычную беду окраины. Налёт Пустых. Сильная тварь прошла через район. Трупы считать никто не поедет, проверять некому. Он сам так делал пару раз, и отчёты выходили чистыми и гладкими.

У колодца тихо, со звоном качнулось пустое ведро. Какой-то пацанёнок, ошалев от страха, так и стоял, вцепившись в дужку, как стоял ещё утром, до всей этой мерзости.

Кудо перехватил рукоять занпакто левой ладонью. Голос его прозвучал хрипло, со свистом через обожжённые, лопнувшие губы:

— Кончайте всех. Вчистую. Дом за домом.

Мечи вышли из ножен почти одновременно.

Старик не добежал до двери шага три. Рядовой достал его в спину — лениво, мимоходом, просто ткнув клинком между лопаток. Хрустнуло сухо и коротко, будто переломили о колено сухую жердь. Старик ткнулся лицом в пыль и больше не поднялся; под ним медленно расползалось тёмное, впитываясь в утоптанную землю.

Слева, у колодца, завыла баба — дурно, отчаянно, в полный голос. Вой метнулся над крышами, заметался — и оборвался на полузвуке, захлебнувшись кровью. После него стало слышно, как потрескивают смоляные факелы да поскуливает где-то за избами собака, не смея подойти ближе.

Ночь над посёлком стояла глухая, безветренная. Пахло так, как всегда пахнет после доброй резни: горячим железом, вспоротым нутром, палёной соломой и пылью, что висела в воздухе и никак не желала оседать.

Кудо стоял у плетня, опершись на левый локоть, и смотрел, как его люди режут посёлок. Работали споро, тупо, по-казарменному — без крика, без злого азарта, какой кипит по молодости. Один уже шарил в разорённой избе, гремел там чем-то; другой просто стоял, привалившись к стене, и сплёвывал, дожидаясь, пока всё кончится. Всё, что в людях кипело, выгорело раньше — там, на серой страже, что встала у них на пути. Теперь осталась одна тупая, ровная злость, которую можно было выместить, а можно и не выместить — без разницы.

Самому Кудо тоже было уже не до ярости. Левую щёку и шею стянуло багровой коркой; она лопалась от каждого движения челюсти и сочилась жёлтой сукровицей, а каждый вдох отдавал в обожжённую грудь так, будто под рёбра насыпали раскалённых углей. Он дышал мелко, ртом, цедя воздух сквозь зубы, и старался лишний раз не поворачивать головы.

Двое рядовых выволокли из крайней избы кого-то за ноги — по грязным лохмотьям не разобрать, мужика ли, бабу, — протащили через порог, оставляя в пыли длинный смазанный след, и швырнули в общую кучу у плетня. Один утёр клинок о чужую рубаху, огляделся и покосился на офицера: дальше? Кудо коротко дёрнул подбородком. Дальше. Корка на щеке опять треснула, и он скривился — ожог рвал лицо при каждом движении, и от этого злость в нём наконец шевельнулась, тупая и бессильная.

Кудо смотрел на бойню вполглаза и уже прикидывал, как она ляжет в отчёт. Прорыв Пустых — схема старая, проверенная, ни разу его не подводила. Налетела голодная стая, патруль не поспел, дыру эту уберечь не успели. Бумагу он марать умеет, рука набита: пара ровных строк, печать — и дело закрыто. В Сейрейтее никто не потащится за тридевять земель пересчитывать мёртвые души в глухом восьмидесятом районе — у белых стен своих забот выше крыши, а до окраин им как до луны.

Отчёт складывался сам собой, а крики, хрипы и мольбы о пощаде он пропускал мимо ушей — привычный звук, не хуже скрипа телеги.

А потом стало не до отчётов.

Над улицей сухо и страшно треснуло, будто лопнул натянутый над посёлком невидимый шов. Пространство разорвало — как рвут в две стороны мокрую плотную холстину, с тем же тяжёлым, тянущим звуком. Только звук этот вошёл не в уши, а в кости: снизу, через зубы, через челюсть, и тупо раскатился по затылку. Кудо успел повернуть голову — и всё залило слепящим золотым светом, разом, будто посреди ночи кто-то распахнул заслонку прямо в солнце.

Землю подбросило. Посреди улицы что-то ударило с такой силой, что плетень под его рукой подскочил, выламывая колья, а тяжёлая караванная телега у амбара охнула и осела на сломанной оси. Пыль встала стеной. И сразу, поверх всего, навалился вес.

Этот вес Кудо знал. Чувствовал его собственной шкурой — на плацу, когда капитан одним ленивым выдохом ломал чужую спесь, ставил на колени целую шеренгу новобранцев, и те хватали ртами воздух, как вытащенные на берег рыбы. Он не бил, не давил умышленно — просто был, огромный и равнодушный, — и без единого слова вдавливал в землю, вышибал из головы всё лишнее: и злость, и отчёт, и собственное имя.

Здесь? В этой глуши? На самой дальней окраине Руконгая?!

Колени подломились сами, со стуком ушли в навоз. Рука с занпакто отяжелела так, будто к гарде подвесили наковальню, — её и поднять-то не выходило, не то что замахнуться. Кудо хрипел, не в силах протолкнуть в грудь ни глотка, и сквозь золотую слезящуюся муть видел только одно: посреди улицы, в провале сорванной земли, стояла огромная фигура. И горела — ровным, густым, нестерпимым золотым светом, как идол, которого по ошибке занесло в эту грязь.

///

Сила, разогнанная за двадцать вёрст бешеного бега, опадала неохотно. Лишний свет, лишний жар — всё, что он за этот марш вогнал в тело сверх всякой меры, чтобы выжать из ног невозможное, — оседало обратно вглубь, нехотя, как остывает перегретое железо. Осталось ровное золотое горение, то, что он держал уже не думая, на одних рефлексах.

Он стоял в провале и молча оглядывал улицу.

Всё он прочёл за один короткий взгляд — привычно, как когда-то на Земле читал распахнутое на столе тело: где порвано, где уже не спасти, что ещё можно собрать в кучу и зашить. Здесь собирать было нечего.

Шинигами застыли там, где их прихватило давлением, — кто с поднятым мечом, кто с занесённым кулаком, один так и замер над лежащим крестьянином, другой на полушаге к следующей двери. Живые статуи, которым не хватило одного мгновения. Под тем весом, что он принёс с собой, эти битые, не раз нюхавшие кровь рубаки не могли согнуть и пальца — двигались одни глаза, и в них стыл животный ужас.

Мёртвые крестьяне лежали так, как падают второпях, — лицом в пыль, поперёк порогов, у колодезного сруба, там, где их догнали. Самих он не жалел: меч отправляет душу по кругу, на новый оборот, а не в пустоту; срок-другой — и они родятся заново. В здешнем мире смерть была дверью, а не ямой, и он знал это вернее всех, кто лежал сейчас в пыли. Злило другое — то, как это было сделано. Бойню тут поставили буднично, по-хозяйски, будто чистили заросшую канаву от крыс. Ровно, умело, без спешки. Привычная грязная работа.

Его стражу тоже положили. Сосчитал, не вглядываясь: четверо. Но и шинигами умылись кровью — двое в чёрном лежали тут же, среди его людей. Пятёрка ушла не задаром, размен вышел честный. Один из порубежников так и не выпустил арбалета — лежал, обняв ложе, с пустой канавкой под несорвавшийся болт; видно, не успел дотянуться до колчана. Другой в падении намертво вцепился пальцами в чужую ногу — так и закоченел. Впятером против целого отряда — и забрали двоих. Для патруля с дальних окраин это много. Это очень много.

Пятого среди них не было.

Был только оплавленный круг земли у крайней избы. Не воронка от удара — гладкая стеклянная чаша в пол-избы шириной, с натёками спёкшейся глины по ободу, ещё дышащая жаром; над ней дрожал воздух. От неё несло палёным волосом и сухим, сладковатым теплом — так пахнет сгоревшая дотла чистая рейши, ничем не похоже на вонь горелого мяса. Тела в чаше не осталось. Вообще ничего — ни кости, ни пряжки.

На это место он смотрел дольше, чем на всё остальное.

От меча так не уходят. После обычного клинка остаётся тело, а душа сходит с него целой и отправляется на новый круг. Чтобы выгореть вот так, дочиста — чтобы духовное тело испарилось без следа, а под ним остекленел грунт, — искру надо было запустить изнутри, своей же рукой. А та, что он вложил в каждого из своих на случай Пустого, сама, без хозяина, против шинигами не срабатывает — не на то заточена. Значит, золотоокий сделал это сам. Ещё живой, ещё в ясном уме, под чёрными клинками — дотянулся до искры и поджёг её, зная, что сгорит вместе с ней.

Он никого к этому не неволил и никого не учил умирать. Просто вложил каждому в душу последнюю возможность — на ту секунду, когда уже всё, когда выбора, казалось бы, нет. Воспользоваться ею или уйти обычной смертью — это он оставил за ними. Этот — воспользовался.

Имени его он не помнил, лиц на тракте мелькало много. Но то, что оборвалось у него внутри ещё там, за двадцать вёрст, когда он сидел за ужином и вдруг почувствовал, как глохнет один из вложенных огоньков, — теперь лежало перед ним стеклянным шлаком и медленно остывало.

Что-то внутри стихло и заперлось — окончательно, без обратного хода. Осталась ровная, ледяная тяжесть. Без слов. И без спешки — спешить было уже некуда.

Он отвёл взгляд от чаши и медленно перевёл его на застывшие чёрные фигуры.

Меч вышел из-за спины мягко, без единого звука. Два года этот клинок копил в железе его силу, впитывал её слой за слоем и ждал своего часа — а в дело пошёл только теперь, впервые. Он повёл им раз, другой, примеряясь к весу, — буднично, без всякой торжественности, как мужик пробует косу перед тем, как выйти на луг.

А в следующий миг пространство смазалось.

Золотой росчерк прошёл сквозь улицу, между чёрными одеяниями, — низко, ровно, одной непрерывной чертой. Через удар сердца он снова стоял в провале, там же, откуда шагнул, и меч уже опускался к ноге — с него стекали последние капли света.

Секунду ничего не менялось.

Потом головы разом сошли с плеч — будто по единому беззвучному приказу. Тела повалились мешками, кто где стоял, и кровь толчками пошла в пыль — на пороги, на колодезный сруб, на обронённую сталь. Один обезглавленный так и не понял, что мёртв: постоял ещё мгновение, покачиваясь, с занесённым мечом, — и только потом завалился набок. На улице стало тихо. Только мерно и мокро капало где-то в темноте.

Самого крепкого он не тронул. Не из милости: офицер ещё держался у плетня, на подломленных коленях, и нужен был целым. Хотелось поглядеть, чего стоит боец Готэя посерьёзнее этого рядового мяса — и заодно прикинуть, какому месту в их хвалёной лестнице отвечает то, что тянуло от офицера по сенсорике. Эту лестницу он до сих пор знал только со слов старого дезертира да по выцветшим обрывкам прежней памяти — а тут стоял на коленях живой, тёплый образец. Грех было не пощупать.

Он шагнул из провала. Под ногой чавкнула натёкшая лужа — тёплая. Давивший на офицера вес он чуть отпустил — ровно настолько, чтобы тот мог дышать и ворочать языком.

Кудо со свистом втянул в обожжённую грудь воздух; мокрые от боли и ужаса глаза держались за гиганта и отказывались верить тому, что видели.

— Имя, — сказал он. Голос был ровный, почти деловой, будто он спрашивал у возчика на тракте, что за товар в телеге. — Имя и звание.

Кудо разлепил пересохшие, склеившиеся губы. Вышло не сразу — горло перехватило сгустками, — и то, что он выдавил, было рваным, мокрым сипом:

— …Кудо. Дзэнсабуро. Двадцатый офицер… Одиннадцатого.

Герой кивнул, укладывая цифру в уме — рядом со слепком чужой силы, что давила сейчас ему на чутьё. Двадцатый по списку, а тянет вот столько. Значит, выше, у самой вершины, сидят те, к кому придётся приглядываться всерьёз и загодя. Но это потом.

— Зубы сожми, двадцатый офицер Кудо, — посоветовал он.

Кудо моргнул — на обожжённом лице это вышло криво, одно веко слушалось, другое лишь дёрнулось. Он не понял. Он всё ещё цеплялся за привычное, за то, на чём стоял всю службу: что он офицер Готэя, что за спиной у него отряд и устав, что перед ним пусть и страшная, но всё-таки тварь из руконгайской глуши, с которой при должном терпении можно сторговаться или которую можно перетерпеть.

Сообразить, что торговаться не выйдет, он не успел.

Тяжёлая подошва вошла ему в лицо раньше, чем мысль доехала до конца. Выверенно — ровно с той силой, чтобы сорвать с земли, но не размозжить череп. Кудо опрокинуло навзничь и швырнуло через плетень, вон из посёлка, в темноту. Он пропахал спиной длинную полосу по выгону, перевернулся через голову, проехал ещё пару шагов на лопатках — и замер в борозде, уставившись в чёрное небо.

За плетнём начиналось чистое поле — ни изб, ни живых, голая земля под звёздами. Туда герой его и отправил намеренно: чтобы то, что сейчас будет, осталось на пустом месте, а не среди тех, кто ещё дышит в посёлке.

Он перешагнул поваленные колья и двинулся следом. Не торопясь — спешить было некуда, а посмотреть хотелось.

///

Кудо ворочался в борозде, выхаркивая землю пополам с кровью, и никак не мог продохнуть. А когда сквозь муть до него дошло, что гигант идёт — идёт спокойно, неторопливо, и это спокойствие было страшнее любого крика, любого замаха, — злость подняла его раньше, чем включился рассудок. Он выдрался из борозды на четвереньки, потом на ноги, шатнулся. Занпакто он так и не выпустил — и пальцы сами стиснули рукоять.

— Дави, Тэцугума!

Меч вздулся в руке. Лезвие пошло уродливыми буграми, налилось дурной чугунной тяжестью и раздалось вширь, оборачиваясь короткой гранёной колодой. Не клинок — кувалда, утыканная кривыми шипами, и шипы эти лезли из железа прямо на глазах, нарастая из той силы, что Кудо вгонял в оружие. Следом, толчком, вспухло и давление: рейацу ударило во все стороны, придавило траву к земле, спрессовало воздух так, что его стало слышно. На обычную душу такое легло бы каменной плитой — переломило бы хребет, не дав охнуть.

На героя не легло ничего.

Кудо этого не разглядел. Он выпрямился во весь рост, харкнул под ноги грязью с кровью, и на перекошенном, обгорелом лице проступила старая, годами копившаяся, въевшаяся под кожу обида:

— Двадцатый… — он оскалился разбитым ртом. — Да я по силе давно в лейтенанты гожусь! Давно! Кабы не мой капитан — гнида, что меня с первого дня терпеть не может, — ходил бы уже в лейтенантах! А не сторожил эти богом забытые помойки!

Герой не ответил. Просто держал меч у бедра и ждал — с тем терпеливым, почти ленивым вниманием, с каким смотрят на чужую работу, прежде чем взяться самому.

Кудо принял молчание по-своему. За страх, за оторопь, за то, что приграничный выскочка наконец сообразил, на кого нарвался. И пошёл в атаку.

Колода рубанула воздух — и тот не выдержал: перед самим ударом покатился вал спрессованной силы и выломал дёрн там, куда железо даже не дотянулось. Борозда вспахалась сама собой, комья брызнули в стороны. Герой легко качнулся вбок, пропустил его мимо. На втором замахе ушёл под удар, поднырнул, скользнул в сторону — и не ответил. Третий встретил клинком наискось и свёл вниз; колода с тяжёлым треском ушла в землю по самый верхний шип, выбросив фонтан грязи в человеческий рост, — и на миг показалось, что гиганта тряхнуло, что он едва удержал клинок, едва устоял на ногах.

Кудо это и увидел. Ровно то, что хотел увидеть.

— А-а! — выдохнул он, оскалясь шире, и в горле у него заклокотало что-то вроде смеха. — Вон оно как!

И погнал напролом — так, как гнал всю свою долгую службу: вперёд, в лоб, давя массой и валом силы, не давая твари ни вздохнуть, ни оторваться. Колода ходила всё тяжелее, со свистом, шипы рвали воздух, поле за спиной героя превращалось в перепаханное месиво. Тот пятился. Уходил, скользил, сводил удары в сторону, в землю, ни разу не огрызнувшись в ответ, — и Кудо читал в этом отступлении ровно то, к чему привык за десятки лет: загнал. Дожимает. Ещё чуть-чуть, ещё один удар — и всё.

Один замах прошёл так близко, что вал силы хлестнул мимо щеки и швырнул герою в лицо горсть мокрой глины. Тот мотнул головой, сплюнул землю и не сбился с шага. Кудо взвыл что-то торжествующее — задел, наконец-то задел, достал! — и вложился ещё сильнее, без передышки, без расчёта, как бьют, когда уже чуют близкую кровь и теряют голову. Колода доставала то слева, то сверху, то наотмашь; герой уводил её вскользь — в землю, в пустоту, мимо, — и каждый отбитый, ушедший в никуда удар выгрызал из поля новую яму. А Тэцугума жрала своё: к десятому замаху Кудо уже хватал воздух сквозь зубы со свистом, рубаха на спине взмокла, и новые шипы лезли из железа всё медленнее, всё мельче. Он этого не замечал.

Он гнал противника к старой промоине — туда, где вывороченный водой пласт земли вставал глухой глиняной стеной и деться было уже некуда: ни вбок, ни назад. Тупик. Герой упёрся в него спиной, развёл руки. Открытый. Без выхода.

Вот оно.

Кудо запрокинул колоду над головой — всю, без остатка: весь вал, всю тяжесть, всё, что Тэцугума скопила за этот бой, последнее, на что ещё хватало его выгорающих сил. Удар, что сносит сруб под корень. Он уже знал, что попал, уже видел, как сейчас распластает тварь по глиняной стене, уже набирал в саднящую грудь воздух для торжествующего крика ей в лицо…

Колода пошла вниз.

Герой просто поднял левую руку.

Голую ладонь — навстречу шипастой чугунной туше, навстречу всему накопленному, спрессованному валу. Не клинком. Не уклоном. Не блоком. Просто рукой.

И железо встало.

Встало намертво, в воздухе, прямо в раскрытой ладони, будто кувалду вколотили в гранитную скалу. Вал, что должен был размазать героя по стене, — угас об эту ладонь, не дойдя до кожи и на палец. Шипы замерли. Под ладонью сухо, коротко хрустнуло — ближний нарост лопнул от чудовищного встречного нажима и осыпался вниз ржавой окалиной.

Кудо налёг. Всем телом, всей дурью, всей силой, что ещё держалась в выдыхающейся, оседающей Тэцугуме. Колода не сдвинулась ни на волос. Будто он навалился не на руку, а на гору — на саму землю.

И вот тут — не от слов, а от этой мёртвой, абсолютной неподвижности у себя в руках — до него дошло. Всё. Разом. Что тварь ни разу за весь бой не оборонялась по-настоящему. Что увод в землю, испуг, шатание — всё это ему аккуратно, по кусочку скормили. Что промоина, глиняная стена, тупик — всё это время его вели за нос, как телёнка на верёвке, и он сам, своими ногами, своей злостью пришёл точно туда, куда его вели. Что лучший удар его жизни стоит сейчас в чужой раскрытой горсти — и не весит ровным счётом ничего.

Спесь сползла с лица за один удар сердца.

Герой разжал правую руку — и его собственный меч упал в грязь, звякнул о камень, лёг плашмя. Ненужный. Лишний.

А освободившейся правой, не примериваясь, коротко и точно он вбил кулак Кудо под дых.

Без замаха, с одного места — но в этом коротком ударе было ровно столько силы, сколько надо. Кудо подкинуло, сложило пополам — и он рухнул в борозду кулём, разевая рот, скребя пальцами грязь, не находя в груди ни глотка. Тэцугума выпала из разжавшейся руки и, лишившись хозяйской подпитки, тут же опала: съёжилась, сбросила шипы, со скрежетом стянулась обратно в обычный подточенный клинок и легла поодаль — сама по себе, тусклая железка.

Герой шагнул ближе, опустился рядом со скрюченным, хватающим воздух телом на корточки. Взял за волосы — без злобы, без надрыва, как берут за шкирку приблудного пса, — и повернул обгорелое лицо к себе.

— Перед тем как пойдёшь на перерождение, — сказал он буднично, почти мягко, — ответишь мне на пару вопросов.

///

Сколько это длилось — из посёлка не видели. Поле лежало пустым, посёлок остался за плетнём, в темноте, и ночь над выгоном стояла тихая, глухая, без единого звука, кроме того, что было между этими двоими.

Наконец герой поднялся с корточек. Повёл плечами, разгоняя застой, и сказал — почти любезно, в спину распластанному, мелко вздрагивающему телу:

— Спасибо, офицер. Ты очень помог.

Он пошёл к брошенному в грязь мечу.

И только теперь, когда он отвернулся и золотой свет от его тела лёг на борозду сбоку, стало видно, что осталось от Кудо. Глаза — спёкшиеся, белёсые, выжженные дотла капли в обугленных провалах. Ушей нет. На месте носа — чёрная корка. Грудь под распоротой формой была вскрыта тонкими, идеально ровными, прижжёнными по краям разрезами — аккуратными, как на анатомическом столе. Свет входил туда неглубоко и точно, как раскалённый щуп в умелой руке, и держался ровно столько, сколько нужно, чтобы человек оставался в сознании, в памяти — и говорил. Кудо не кричал. Кричать было нечем: связки спеклись ещё в начале. Он только сипел, тонко, на одной ноте, и пальцы его слабо, бессмысленно царапали глину.

Герой нагнулся, поднял из грязи свой клинок, вернулся. С минуту молча стоял над тем, что лежало в борозде, и смотрел сверху вниз — без злорадства, без отвращения. Просто смотрел.

— Авось в следующей жизни выйдешь не таким куском дерьма, — сказал он наконец. Спокойно, без сердца, как говорят что-то само собой разумеющееся.

И опустил меч.

Остриё вошло точно под рёбра, в узел рейши — в сердце. Кудо коротко выгнулся дугой, захрипел гуще, забулькал; пальцы дёрнулись, в последний раз скребнули землю — и обмякли. Белёсые, ничего уже не видящие глаза уставились в звёздное небо.

Герой подержал клинок в ране, пока не убедился, что чужая сила затихла совсем, до донышка. Потом вынул, стряхнул кровь одним коротким резким движением — и провёл по лезвию изнутри ровной волной чистого света. Кровь и налипшая грязь сошли со стали разом, с тихим шипением, испарились. Металл стал таким же, как до боя, — холодным, чистым, безразличным. Он завёл клинок за спину.

И пошёл назад, к посёлку, через перепаханное, изрытое поле.

— Значит, забрёл сам, — проговорил он негромко, в темноту, ни к кому. — Обычное стечение. Напился, потерял голову, полез на рожон. — Прикинул что-то в уме, кивнул собственным мыслям. — Года два-три у меня ещё есть. Двадцатого офицера в этакой глуши хватятся нескоро, а и хватятся — спишут на Пустых. Сами же и спишут.

То, что он вытряхнул из Кудо там, на поле, легло в голове ровными, чёткими слоями и ждало своего часа. Разбирать всё это сейчас не тянуло — голова была пустой и чистой, как всегда после долгой, тяжёлой операции, когда руки сделали всё, что могли, и больше от тебя уже ничего не зависит.

Плетень. Межа. За ней — притихший, затаившийся посёлок: тёмные избы, в которых уцелевшие сидели тише мышей, не зажигая огня, и сквозь щели смотрели в ночь — дожидались, чем всё кончится и за кем теперь придут.

Он перешагнул через поваленные колья и скрылся в темноте между избами.

///

Полгода спустя.

Экзаменатор третьей приёмной коллегии сидел за низким столом и тихо, обстоятельно ненавидел свою службу.

День тянулся, как сырая резина. За тонкой бумажной ширмой, в коридоре, переминалась и шепталась очередная толпа кандидатов — со всего Руконгая, из захудалых домишек и из младших ветвей благородных семей. Перепуганные, спесивые, бездарные мальчишки и девчонки, от которых разило страхом и дешёвыми благовониями. Он встречал их пачками, по одному, и считывал нутром каждого, не утруждаясь даже поднять глаза: у этого душа едва теплится, как огарок; у этой мерцает чуть приличнее; у того — раз в год такое попадётся — дрогнет внутри что-то по-настоящему стоящее. Толковых были единицы. Остальные — серая крупа, которую Академия перемелет в строевых и распустит гнить по младшим должностям.

Он шумно, с подвыванием зевнул, чиркнул кистью в свитке напротив очередной фамилии — даже не вслушавшись в неё — и потянулся к колокольцу, чтобы вызвать следующего.

И рука встала на полпути.

В коридоре что-то изменилось. Не звук — давление. Воздух в комнате вдруг отяжелел, разом, на полвздоха, навалился на плечи, прижал к столу казённую бумагу так, что она едва не вмялась в дерево. Старик просидел в этих стенах сорок лет, через него прошли тысячи, многие тысячи душ, и он давно, до последней косточки, научился мерить чужую силу не глядя — одним затылком, кожей, нутром. Сейчас мерить было нечем. То, что неторопливо приближалось к его бумажной двери-сёдзи, попросту ломало всю его выверенную за сорок лет шкалу: оно было слишком большим, слишком плотным для этой комнатёнки, для этого коридора — больше, чем вообще имеет право входить в такие двери на своих двоих.

За перегородкой кто-то из ждущих коротко, испуганно пискнул и тут же осёкся. И стало мёртво тихо — так тихо не бывает там, где толчётся два десятка перепуганных юнцов.

Сердце застучало не по делу — тяжело, часто, нехорошо. По спине, под форменным кимоно, прошёл холодный озноб. Кисть в пальцах замерла сама, так и не коснувшись бумаги.

Дверь мягко, бесшумно отъехала в сторону.

В проёме пришлось согнуться чуть ли не вдвое, чтобы пройти под низкой притолокой. Внутрь шагнул великан, заполнив собой разом полкомнаты, — огромный не по-человечески: макушкой он едва не скрёб балку, а плечи наглухо перекрыли свет из коридора. Тёмное шёлковое кимоно, дорогое, явно сшитое на заказ, сидело на этой туше так, будто под неё ещё не выткали подходящей ткани. Спокойное, словно вырубленное из тёмного гранита лицо. И из-под этого спокойствия — будто сквозь наспех задвинутую заслонку — тянуло такой душной, первобытной мощью, той самой, что вдавила кисть в стол, что у старого экзаменатора разом пересохло во рту.

— Прошу прощения, — произнёс гигант. Вежливо, мягко. Голос был густой, ровный и совершенно, обыденно будничный — будто его обладатель и впрямь явился на рядовые вступительные испытания. — Я на вступительные.

Кисть так и осталась лежать на испорченном, безнадёжно закляксанном свитке.

Чай был хороший. Настолько хороший, что я успел глотнуть дважды, прежде чем додумался удивиться. За два года в дальнем Руконгае язык отвык от такого. Там чаем гордо звали бурую воду, в которой когда-то лежала трава, и пили её, обжигаясь, потому что горячее не так противно. А тут — тонкий, чуть горчит на излёте, заварен руками, которые делают это не первую сотню лет и знают про чай больше, чем я узнаю когда-либо.

Я отставил чашку. В моей лапе она смотрелась как напёрсток, и я старался держать её бережно, чтобы не раздавить ненароком фарфор и не пугать заведение.

Заведение и так было напугано.

Не шумом — я сидел тихо. Не повадками — я честно пытался не занимать собой больше места, чем положено одному посетителю. Но место под меня всё равно прогибалось: половой обходил мой стол по широкой дуге, будто там лежала спящая собака неизвестной породы, а хозяйка, подливая кипяток, кланялась так, что я всерьёз боялся — сейчас уткнётся лбом в столешницу и расшибётся.

Я к этому почти привык. Почти.

За окном, через улицу, стояли ворота. Высокие, белёные, с лаковым гербом над створками — две скрещённые не пойми чего, я так и не разобрал, меч это или ветка. Закрытые. Их откроют к полудню, когда соберут всех, кто сегодня пришёл проситься в боги смерти, и тогда я встану, доцежу чай и пойду туда вместе со всеми. А пока — время есть. Я грел ладонь о чашку, смотрел на эти ворота и в который раз за утро ловил себя на одной и той же дурацкой мысли.

Как меня вообще сюда занесло.

Не в чайную. В чайную-то понятно: ноги устали, до полудня ждать, отчего бы и не сесть. А вот сюда, под эти белёные ворота, в очередь к богам смерти — это вопрос посложнее. Потому что ещё полгода назад я не собирался ни в какую Академию. У меня были совсем другие планы. Хорошие, прямые, простые до зубовного скрежета планы.

И первый из них был — убить человека.

///

Госуке Киганджо, капитан одиннадцатого отряда. Старый, жирный, сильный — но сильный той ленивой, отъевшейся силой, что держится не на том, сколько ты можешь, а на том, что под тобой никто не дорос тебя спихнуть.

Имя его я знал и раньше. Я вообще много чего про этот мир знал наперёд — когда-то, в первой своей земной жизни, я смотрел про него длинную рисованную историю, не подозревая, что однажды проснусь внутри неё. Но память у меня к ней давняя и дырявая, а офицер, которого я разговорил в том посёлке, был живой и свежий. Он подтвердил то, что я и так держал в голове: наверху всё по-старому, Госуке сидит. Значит, память меня не подвела.

И вот тут мысль легла такая ровная и ладная, что я её мысленно погладил.

Одиннадцатый живёт по закону простому, как оглобля: кто сильнее всех, тот и капитан. Не выслуга, не кровь, не бумага с печатью. Хочешь капитанское место — вызови капитана и убей его. Всё, других условий нет. Единственный отряд во всём их чопорном Сейрейтее, где мне не пришлось бы ничего изображать, кланяться и годами ждать своей очереди. Убил предыдущего — стал новым.

А одиннадцатый держал как раз тот кусок Руконгая, на котором стоял мой город.

Я покатал это так и эдак. Дойти до белых стен. Найти Госуке. Убить его при его же людях, по их же закону, чтобы ни у кого не было вопросов. И занять земли, к которым принадлежит мой город. Своя рука над своим хозяйством. Девять из десяти бед, что грозили моим дальним задумкам, пропадали разом: больше никаких заезжих гостей, вынюхивающих, отчего это в забытой дыре дороги вдруг ровные, а смерды сытые и не падают на колени.

Чисто. Быстро. И — чего греха таить — приятно.

Я дал этой картинке погреться в голове ровно до того мига, пока к ней не подобрался холодный вопрос.

А что будет наутро?

А наутро вышло бы вот что.

Допустим, я убил Госуке. Допустим, стал капитаном одиннадцатого отряда — по их закону, без единого нарушения, комар носа не подточит. И вот сижу я, капитан, на одной из верхних ступеней всего их загробного мира. Чужак. Без роду и племени, без занпакто, без единого дня учёбы за плечами, без бумаги, без поручителя — никто, выплюнутый из дальней дыры, о которой приличный шинигами и думать брезгует. А силы во мне столько, что меня почуют издалека, стоит лишь дохнуть в полную грудь.

И что, по-вашему, с таким станут делать?

Их верхушку из сериала я помнил смутно, но одно знал твёрдо: дураков там нет. Совет сорока шести — старики, которые сидят на своих местах не первую тысячу лет. Осторожные и гнилые разом. Чужого и непонятного они не любят, а боятся. Такие не обрадуются нежданному силачу из ниоткуда. Такие первым делом спросят: откуда оно взялось? почему мы про него не знали? и что там ещё, в этой дыре, про что мы не знаем?

А учить меня по-настоящему, тому, что знают сами, — не станут ни за что. Знания мне выдадут ровно столько, чтобы я махал мечом в нужную сторону, и ни крупицей больше. О настоящем занпакто, своём, и заикаться смешно — к мечу меня подпустят последним, под присмотром, если вообще подпустят.

И это я не на пустом месте придумал.

Был у них один такой. Зараки.

Я про него помнил даже сквозь свою дырявую память — больно уж яркий вышел мужик. Пришёл из той же грязи, что и я, из дальнего Руконгая, силы немереной, школы никакой. Дорос до капитана одиннадцатого тем самым простым способом — убил того, кто сидел до него. Всё как я и задумывал.

И что с ним сделали?

Ничего. То есть совсем ничего. Дали отряд, дали место за столом капитанов — и оставили как есть. Не учили. Огромная силища, дикая, неогранённая, — и никто не ударил палец о палец, чтобы её развить. Наоборот. Так и держали — как цепного пса во дворе: пусть будет страшный, лишь бы рвал кого скажут и не думал лишнего.

Хотя Зараки против меня был ещё свой, считай, домашний.

У него хоть меч был — кривой, тупой, он с ним обращался как с дубиной, но это был его меч, занпакто, при нём с самого начала. А ещё про Зараки знали. Имя его гуляло по Руконгаю задолго до белых стен, за его голову вешали награды, его боялись и о нём рассказывали. Была даже какая-то история — я её помнил обрывками — с первой женщиной, что носила имя Кенпачи. С той, что теперь ходит в капитанах тихой лекаркой с косой ниже пояса и улыбается так, что у бывалых вояк поджилки трясутся. Она его то ли нашла, то ли чуть не убила, то ли и то и другое. Неважно. Важно, что у Зараки была история. Корни, пусть и кривые. Его, такого, система хотя бы могла объяснить себе самой.

А я кто?

Гора неизвестно чего, что вылезла из самого глухого угла Руконгая и сама пришла к их воротам. Ни имени, ни прошлого, ни единой зацепки. Не легенда. Просто аномалия. А с аномалией умный человек делает только одно: либо разбирает её на части, чтобы понять, как устроена, либо запирает подальше, пока она не натворила бед.

Разбирать себя на части я не нанимался.

Так что я остыл.

Не сразу. Сначала всё-таки походил с этой мыслью пару дней, потетешкал её, прикинул и так и эдак — больно уж она была простая и приятная. Но чем дольше я её вертел, тем яснее видел: лёгким решение только кажется. Убить Госуке — это полдела, это я бы сделал между завтраком и обедом. А вот разгребать то, что начнётся после, я бы потом замаялся. Одним махом я бы не убрал угрозу, а притащил её к себе домой и посадил на крыльцо.

Так что раздражение на одиннадцатый отряд — а раздражение было, чего уж, я того офицера не за красивые глаза потрошил — я придушил прямо там же, не отходя. Развернулся и пошёл обратно к обозу. Дел и без белых стен хватало: впереди ждал второй город, и его надо было строить, а не мечтать, как я красиво кому-то снесу голову.

До нужной точки мы тащились ещё три недели.

Три недели — это много. Это много шагов по пыльному тракту, много ночей у костра, много времени, когда руки заняты, а голова свободна и сама собой жуёт одно и то же. И к концу этой дороги я додумал мысль до конца. Госуке я убью. В этом я не сомневался ни тогда, ни сейчас. Но не нахрапом, не первым, что в голову взбрело. Сначала надо сделать так, чтобы наутро после его смерти никто не схватился за голову и не заорал: откуда взялся этот чужак?

А для этого чужаком быть нельзя. Надо стать для них своим.

И вот когда я это понял — что чужаком соваться нельзя, что надо сперва стать для них своим, — решение нашлось само. Лежало на самом виду, оставалось только нагнуться и поднять.

Академия.

Та самая школа, куда сегодня к полудню откроют ворота. Куда стекаются со всего Сообщества душ те, в ком проснулась хоть капля силы, и где из них за несколько лет лепят шинигами. Я даже не сразу поверил, что всё так просто. Думал, думал, искал хитрый ход — а он лежал у всех на виду, и мимо него каждый год проходили толпы.

Смотрите, что получалось.

Все те знания, которые мне ни за что не дали бы наверху, в Академии раздают сами. По программе, под роспись, любому, кто прошёл вступительные. Кидо, дзандзюцу, хакуда, хохо, чутьё на чужую силу — всему этому здесь учат открыто, любого, кто сдал вступительные. А меня наверху первым же указом запретили бы учить хоть чему-нибудь. Тут же — приходи и бери.

Занпакто — то же самое. Свой настоящий меч я получу не из милости и не под надзором, а законно, как получает его каждый ученик. Никто и бровью не поведёт.

А дальше — дальше всё совсем складно. Наберусь знаний, освоюсь, разберусь, как у них всё устроено изнутри, — и сдам экстерном. Способностей изобразить сколь угодно прилежного гения у меня хватит с лихвой. Мало ли Академия выпускала самородков. Ну, будет ещё один. Эка невидаль.

Зато после этого я уже не чужак из дыры. Я выпускник. Свой. С печатью, с бумагой, со всем, что они так любят. Без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек.

И вот тогда я спокойно вернусь к одиннадцатому отряду и улажу вопрос с Госуке — без всякого шума и лишних вопросов наутро.

План был хорош. Я сам себе тогда мысленно кивнул, на той пыльной дороге: хорош план, чего уж.

А потом я упёрся в одну загвоздку, и весь красивый план чуть не рассыпался.

Вся моя затея держалась на одном тихом словечке: неприметность.

Мне нужно было войти в эти ворота никем. Серым мальчишкой из толпы, каких туда заходят сотни. Способным — да, не без того, иначе и не примут, — но способным в меру, в рамках, понятным. Таким, на ком глаз сенсора скользнёт и поедет дальше, к следующему. Вот тогда вся моя задумка работала: тихо отучился, тихо взял что нужно, тихо ушёл.

А с неприметностью у меня была беда.

Большая такая беда. Размером с меня самого.

Потому что силы во мне было — много. Не «много» в смысле «крепкий парень», а много так, что само это слово начинало звучать глупо. Я давно перестал её мерить — незачем, да и нечем. Тот офицер, которого я выпотрошил в посёлке, по их меркам был не из последних. Крепкий, битый, со своим высвобождением. А рядом со мной он был — щепка против горы. Вот и весь разговор.

Толку с этой горы, правда, было пока немного. Силища есть, а приложить её некуда: ни занпакто, ни единой выученной техники, голая мощь без рукоятки. За тем и шёл учиться. Но сенсорам ихним на мою выучку плевать — они чуют не умение, они чуют объём. А объём не спрячешь за пазуху, как нож.

Сунься я к воротам как есть — и меня прочтут не как сильного абитуриента. Меня прочтут как что-то, чему среди абитуриентов вообще не место. Как пожар посреди класса, где детишки трут палочки, добывая первую искру.

Тихо просочиться, фоня на пол-Сейрейтея, — это всё равно что прятаться в толпе, держа над головой горящий стог сена.

///

Я отхлебнул ещё чаю. Остыл уже, но всё равно хорош.

За окном ничего не изменилось. Те же закрытые ворота, тот же лаковый герб, та же неразбериха на створках — меч это или ветка, так я и не понял. Солнце подползло чуть выше, у ворот начал понемногу собираться народ: кучками, по двое-трое, поглядывая друг на друга. Будущие боги смерти. Кого тут только не было — оборванцы из дальних районов жались к таким же бедолагам, разодетые дворянские сынки держались наособицу и цедили слова, кто-то был совсем юнцом, кто-то постарше меня выглядел. Я смотрел на них поверх чашки и думал, что полгода назад вот так же сидел и ломал голову, как мне самому затесаться в эту пёструю кучу и не выделиться.

Потому что ту загвоздку с силой надо было как-то решать. А она, зараза, решаться не желала.

///

Домой я вернулся злой на собственную голову. Придумать-то я придумал, а вот как протащить себя через эти ворота незаметным — на это ума пока не хватало.

И я взялся за дело так, как привык за сорок жизней: засел и стал пробовать.

Силу надо было спрятать. Не убрать — убрать её я не мог, она моя, она и есть я, — а как-то прикрутить, притушить, спеленать, чтобы наружу не перло. Я пробовал так и эдак. Сжимал её в себе, стягивал в плотный ком где-то под рёбрами — она давила обратно, как вода на затычку. Растягивал тонким слоем по всему телу — фонило ровно так же, только теперь со всех сторон разом. Заворачивал её саму в себя, кольцевал, сворачивал в хитрые узлы, до которых только мог додуматься, — городил такое, что и сам потом не сразу распутывал.

И каждый раз я звал Сугаю.

Старик был у меня под рукой не зря. Из всех, кого я знал, только он умел толком щупать чужую силу — сам когда-то был шинигами, дезертир, осевший в моих краях и приставленный мной к делу. Лучшего сенсора в округе было не сыскать. Я выкручивал свою силу очередным замысловатым манером, призывал старика и спрашивал — ну как, чуешь?

Чуял. Каждый раз чуял.

Стоял себе, кряхтел, чесал бороду и спокойно так говорил: вон она, господин, никуда не делась, и сколько её — страшно сказать. Что я ни вытворял — старик преспокойно нащупывал ту бездну, что плескалась во мне. Так спокойно, будто я и не старался её спрятать.

Неделю я так провозился. Неделю — впустую.

В конце концов я плюнул.

Не насовсем — отложил. За сорок жизней я усвоил простую вещь: если задача не поддаётся, сколько в неё ни упирайся лбом, надо отойти и заняться чем-нибудь другим. Голова — штука хитрая, она дожуёт сама, без понуканий, и в один прекрасный день вывалит ответ, когда не ждёшь. Силой из неё ничего не вытрясешь. Так что я бросил выкручивать свою силу узлами и вернулся к делам, которых и без того хватало.

А хватало их выше крыши. Второй город я уже заложил, контур поставил — пришла очередь третьего. А третий контур — это снова кровь. Моя кровь, моя сила, замешанные в кристаллы, по капле, по горсти, помногу и подолгу. Скучная, тяжёлая, кровавая работа, которую за меня не сделает никто. И я впрягся в неё, как привык, — то есть с утра до ночи и без передыху.

Вот тут-то меня и остановили.

Не Тамэо — хотя кто бы подумал на него, на главного по городу, кому ещё осаживать господина. Нет. Меня застукала Хина.

Я как раз растил очередной большой кристалл — сидел над ним, цедил из ладони по капле, и был, надо думать, бледный, как смерть, и злой, как собака. Третий день почти без сна.

Дверь хлопнула. Топот босых пяток. И над ухом — голос, от которого я вздрогнул сильнее, чем вздрогнул бы от подкравшегося Пустого:

— Опять!

Я обернулся. В дверях стояла Хина — руки в боки, подбородок задран, брови сведены в одну сердитую полоску. Маленькая, едва мне по бедро, в перепачканной рубашонке, с торчащими во все стороны вихрами. И смотрела на меня так, как смотрит нянька на дитё, которое в сотый раз лезет в лужу.

— Ты обещал, — сказала она. — Ты обещал, что будешь есть. И спать. А сам опять три дня тут сидишь и из себя кровь точишь. Я считала.

— Хина…

— Не «Хина»! — она топнула. — Ты весь бледный. У тебя руки трясутся, я вижу. А если ты упадёшь? А если ляжешь и не встанешь? Я тогда что, одна останусь? Ты обещал вернуться, а сам опять себя не бережёшь!

Голос у неё к концу подсел, дрогнул, и вся сердитость поползла куда-то вбок, обнажая то, что под ней пряталось на самом деле, — обыкновенный детский страх. Не за город, не за кристаллы. За меня.

Я отложил недоросший кристалл. Кровь на ладони я вытер о штаны — при ней почему-то было неловко.

И я сдался.

Смешно сказать — прожил полторы тысячи лет, а капитулировал перед девчонкой, которая едва достаёт мне до бедра и половину слов ещё толком не выговаривает.

Но крыть было нечем. Она была права, а я — нет.

Я и правда обещал ей беречь себя. И правда забыл про это обещание в тот же час, как засел за кристаллы. Старая привычка: упрусь в задачу и грызу её, пока не свалюсь, — будто кроме задачи на свете ничего нет. Толку, правда, от такого упрямства выходило немного. Загнанная лошадь везёт хуже отдохнувшей, это я знал ещё по прошлым жизням, а всё равно раз за разом наступал на одни грабли.

Так что я послушался. Сбавил ход. Стал отрываться от работы, есть как человек и спать по-людски. И начал проводить время с Хиной — не на бегу, не вполуха, а по-настоящему. Сидел с ней, слушал её бесконечную болтовню, смотрел, как она возится с другими ребятишками во дворе. Мне это, чего скрывать, было в радость.

И вот тогда, в этой передышке, ко мне вернулась одна старая мысль. Та, которую я давно гонял по краю сознания и всё не давал себе додумать до конца.

Началась она как шутка.

Когда у меня завелись первые золотоокие, я поймал себя на смешной мысли: вот сижу я в теле Императора Человечества и штампую себе воинов. Получается, космодесант уже завёл. А где космодесант — там, по-хорошему, должны быть и примархи.

Поначалу я думал об этом с ухмылкой — тешил себя на досуге, пока руки заняты грязной работой. Но мысль, если её не гнать, имеет свойство прорастать.

Чем дольше я её катал, тем меньше в ней оставалось шутки. Искра, что я вкладывал в золотооких, укрепляла душу медленно и понемногу — хороший, надёжный, но обычный инструмент. А что, если пойти дальше? Не горсть силы добавить, а перекроить человека глубже, в самой основе. Сделать не просто крепкого бойца, а того, кто однажды сам потянет за собой остальных. Я уже и так, не отдавая себе до конца отчёта, прикидывал то одно, то другое: как сделать это безопасно для носителя, кого вообще можно тронуть, а кого нельзя.

И в этих прикидках, с самого начала, первой всегда всплывала Хина.

Любил я её, вот в чём дело. Без громких слов — просто прикипел к этой мелкой за два года так, как прикипают к своему ребёнку. Она была мне роднёй, единственной настоящей роднёй в этом мире. И когда я смотрел, как она там копошится во дворе, мысль о примархах подбиралась к ней сама собой, без моей воли, — потому что о ком ещё мне было думать в первую очередь, как не о ней.

Так что в конце концов я перестал отодвигать. Заперся и взялся за работу всерьёз.

Это была не искра. С искрой для золотооких я к тому времени управлялся почти играючи — горсть крови, света, намерения, и готово. То, что я задумал теперь, было совсем другого порядка. Не горсть силы, а сгусток самой моей сути, сведённый, спрессованный, выверенный до последней крупицы. Я возился с ним больше месяца — медленно, осторожно, проверяя себя на каждом шагу, потому что ошибиться тут было нельзя.

Зерно легло мне в ладонь, и я остался сидеть с ним, не зная, что делать дальше.

Оно было невелико — с ноготь, не больше. Но смотреть на него было трудно перестать. Внутри него тёк свет — тёплый, золотой, живой, он не бил наружу, а медленно ворочался в глубине, как будто там, в крупице вещества, дышало что-то своё. Я ловил себя на том, что вглядываюсь в него дольше, чем собирался. Отведёшь глаза — и тянет обратно. Взгляд прилипал к нему сам собой, мягко, без принуждения, и не сразу отпускал. Слабый дурман, едва уловимый, — но он был.

Я такого не закладывал. Я делал не украшение, я делал работающую вещь, и красота вышла сама, побочно, незваной гостьей. Я повертел зерно в пальцах и хмыкнул. Этакую штуку не стыдно было бы повесить на грудь любому — королю, полководцу, первому из дворян, неважно, в каком мире, под какими звёздами, с магией или без. Вышло, прямо скажем, царственно. Сам не ждал.

То есть знал я, конечно, что делать. План был ясен с самого начала, ещё до первой капли крови: сделать зерно — и вложить в Хину. Вот зерно. Вот, за окном, во дворе, Хина — возит прутиком в пыли, спорит о чём-то с другими ребятишками, заливисто хохочет. Всё сходилось. Оставалось встать, позвать её и довести задуманное до конца.

А я сидел.

Я катал зерно в пальцах и смотрел на неё через окно, и чем дольше смотрел, тем яснее понимал, что не встану. Не сегодня. И не через неделю.

Дело было не в том, что я сомневался в зерне. В зерне я был уверен — выверил каждую крупицу, тысячу раз проверил, что войдёт оно мягко и не сломает того, в кого войдёт. Дело было в ней. Ей едва шёл третий год, как считают тут, в Сообществе душ. Она была дитя. Она бы согласилась на что угодно — протяни я ей зерно и скажи «надо», она бы кивнула и подставила грудь, потому что я сказал, а мне она верила больше, чем себе. И вот именно поэтому я и не имел права.

Такие вещи не делают за человека, пока он мал. Пока он соглашается не потому, что выбрал, а потому, что любит и боится огорчить. Я за сорок жизней навидался, как взрослые перекраивают детей под себя — из лучших, само собой, побуждений, всегда из лучших, — и чем кончается такая любовь, тоже навидался. Я не собирался пополнять этот список.

Но и спрятать зерно в сундук я не мог. Слишком много себя я в него вложил, слишком ясно понимал, чего оно стоит и для чего я его делал.

Так что я выбрал середину.

Я оправил зерно, как ювелир оправляет камень, и сделал из него кулон — простой, гладкий, на крепком шнурке, чтобы дитя не потеряло и не порвало. Заодно оправа притушила то самое сияние: ни к чему девчонке носить на груди вещь, от которой у встречного прилипает взгляд. Зерно осталось живым. Моим. Полным силы. И задумано оно было так: внутрь Хине не лезть, ничего в ней не ломать — просто лежать у неё на груди и делать своё дело снаружи, тихо. Понемногу, исподволь укреплять ей душу — ровно так, как укрепляло её одно моё присутствие рядом. А заодно — медленно, незаметно для неё самой — готовить почву. Чтобы потом, когда она вырастет, когда наберётся ума и сама сможет сказать «да» или «нет», полным голосом, своим, — зерно вошло в неё без боли. Если она вообще захочет. А не захочет — значит, не захочет. Это будет её слово, не моё.

И всё-таки, чего уж себе врать, выбор у меня был не только сердцем. Был и расчёт — холодный, ясный, и не мешавший сердцу ничуть.

Потому что Хина была не просто дорога мне. Хина была сильна. За два года рядом со мной душа её налилась так, что почти догнала того офицера, которого я выпотрошил в посёлке, — а тот был не из последних, крепкий, лейтенантского замаха боец. Дитя от горшка два вершка, а потенциал — как у битого вояки. И ни одна другая душа в моём городе рядом с ней не лежала. Никто. Если и был у меня под рукой будущий примарх — то один-единственный, и звали его Хина.

И я хотел для неё этого. Вот так прямо, без оговорок. Я смотрел на эту мелкую и видел не ребёнка, которого надо уберечь под стеклом, а человека, которому однажды будет тесно в любом городе, какой я для неё построю. Дурные отцы мечтают, чтоб дитя жило спокойно. Я хотел для неё большой судьбы. Может, это та же отцовская дурь — но я хотя бы знал, что делаю, и не гнал её туда раньше срока.

Я позвал её. Она подбежала, чумазая, запыхавшаяся, и уставилась снизу вверх — что, мол, случилось.

Я присел на корточки и надел ей кулон через голову.

— Что это? — она тут же поймала блестяшку обеими ладонями и принялась вертеть, разглядывая со всех сторон.

— Это, — сказал я, — кусочек меня.

Она подняла на меня глаза.

— Я положил сюда частичку себя. Настоящую. Теперь, куда бы я ни ушёл и как бы далеко ни забрался, часть меня всё равно останется тут, с тобой. Понимаешь, мелкая? Совсем одну я тебя уже не оставлю. Никогда.

Я говорил это ребёнку, который боялся одного на свете — что я уйду и не вернусь. Говорил, чтобы унять этот страх. Но не было в моих словах ни капли утешительной лжи. Всё — правда, до последнего звука. Я и впрямь оставлял с ней часть себя. Самую настоящую.

Хина зажала кулон в кулачке, зажмурилась и затихла — вся, до кончиков вихров. Прислушивалась к чему-то своему. А потом сказала, не открывая глаз:

— Это правда ты. Я чувствую. Только меньше. Как будто ты — но поменьше.

Я хотел было потрепать её по макушке — и не потрепал. Рука замерла на полпути.

Что-то в её словах зацепилось за меня и не отпускало. Простая детская болтовня, она и сказала-то не думая — а у меня внутри будто крючок засел. Я стоял над ней и шарил в собственной голове: что? что не так? за что зацепило? Слова были пустяковые. «Ты, только меньше». Ну ты, ну меньше, ну и…

И тут до меня дошло.

Меньше. Вот оно — меньше. Целую неделю я бился над тем, как спрятать свою силу, а девчонка только что, не моргнув глазом, описала готовое решение. Она держала на ладони кусок меня, настоящего, — и чуяла его уменьшенным. Не слабым. Не спрятанным. Просто меньше ростом, чем я сам, — потому что я своей рукой задал ему этот рост.

Всю неделю я пытался океан спрятать — утопить, прижать, запихнуть поглубже. А прятать было не нужно. Нужно было сделать поверх себя другого себя. Поменьше. Ровно такого, каким меня и положено видеть чужому глазу.

Вот оно. Лежало у дитя на ладошке.

Я сгрёб Хину в охапку и подкинул к потолку. Она ойкнула, а на втором броске уже визжала и хохотала, болтая ногами.

— Ты чего?! — выдавила она сквозь смех.

— А того, — я поймал её и подкинул ещё раз, — что ты, мелкая, опять навела меня на отличную мысль.

Она вцепилась мне в плечи, отдышалась, состроила самую важную рожицу, на какую была способна, и заявила:

— Потому что ты глупый. А я умная. Тебе повезло, что у тебя есть я.

И крыть, как обычно, было нечем.

Дальше дело пошло быстро.

Само зерно я выгрыз из себя за месяц с лишним, едва не надорвавшись. А вот теперь, когда я понял, что нужно, всё оказалось куда проще. Я ведь не примарха ковал. Мне не надо было перекраивать ничью душу до самого донышка, выверять каждую крупицу. Мне надо было слепить пустышку. Болванку. Образ самого себя — но маленький, тихий, такой, чтобы чужой глаз скользнул по нему и принял за чистую монету.

Это была работа на пару дней, не больше. И крови она спросила всего ничего.

Я взял за основу то, что хорошо отпечаталось в памяти, — того офицера из посёлка. Не вялую его силу, какой он был, когда цедил угрозы и куражился. Я запомнил другое — как он полыхнул, когда высвободил меч. Как его рейацу вздулась, налилась, ударила в полную мощь, на какую он был способен. Вот этот его пик, эту вершину я и держал в памяти яснее всего — и вот по ней стал лепить. Крепкий, битый служака на пределе сил. Понятная, привычная чужому глазу величина, прикидывал я. Обычное дело.

Готовую болванку я тоже оправил в кулон — и спрятал под одежду, на грудь, где его не видно и где он всегда при мне. Хинин кулон лежал у неё поверх рубахи, на виду; мой — под рубахой, втайне. Близнецы, да не совсем: её делал расти, мой — казаться меньше.

А потом позвал Сугаю.

Старик пришёл, встал напротив — сухой, кривоватый, с вечным своим прищуром, которым он привык мерить чужую силу. Прищурился и на меня. И впервые за всё время я увидел на его лице растерянность.

Он молчал. Долго. Потом поскрёб щетину и сказал, осторожно, будто боясь ошибиться:

— Не чую, господин. Того, что раньше, — не чую. Был в вас… океан. Без дна, без краёв, я к нему уж привык, как к горе за окном. А сейчас гляжу — и нет его. Будто и не было вовсе.

///

Чай в чашке кончился.

Я моргнул, выныривая из этих полугодовых воспоминаний обратно — в тесную для меня лавку, к остывшему чайнику и улице за окном. Маска привычно лежала на груди под кимоно, тёплая, незаметная. За полгода я к ней притёрся так, что и сам почти забывал, что под рубахой у меня болтается фальшивый я.

А за воротами через дорогу что-то наконец зашевелилось.

Створки дрогнули и медленно, тяжело поползли в стороны. Толпа абитуриентов у входа качнулась, загудела, подалась вперёд. Полдень. Открыли.

Я отставил чашку и хотел было встать — и тут, обводя глазами лавку напоследок, поймал то, на что за своими мыслями полчаса не обращал внимания.

На меня смотрели.

Не в упор — украдкой, исподтишка, и тут же отводили глаза, стоило мне шевельнуться. Парочка за дальним столом, едва я повёл головой, разом уткнулась в свои чашки. Хозяйка, стоило мне поднять руку подозвать её, метнулась через весь зал так, будто я не чаю спросить хотел, а пожаловаться кому повыше. Согнулась в поклоне чуть не до пола.

— Ещё чаю, господин? Свежего? Сию минуту, господин, простите, что не уследила…

Не уследила. За остывшим чайником у гостя, который и сам полчаса сидел в облаках. Половой — крепкий малый, видавший виды, — поднося мне сдачу, держал поднос обеими руками и не поднимал глаз.

Я расплатился, оставил сверху, как принято, и вышел на улицу, хмурясь.

Что-то тут было не так. Я ведь нарочно сделал себя поскромнее. Обычный крепкий служака — так я метил. А вокруг меня вели себя не как с крепким служакой. Вокруг меня вели себя как с тем, перед кем стелются загодя, на всякий случай, чтоб потом не пожалеть.

— Перемудрил, что ли, где-то с уровнем, — пробормотал я себе под нос, переходя дорогу к воротам.

У ворот толпились абитуриенты — десятки, если не сотня. Я встал в хвост толпы, как все, и приготовился ждать: плечом к плечу, потея, пихаясь, переминаясь с ноги на ногу. Слиться. Стать одним из многих.

Не вышло.

Толпа передо мной разошлась сама. Без давки, без окриков — просто люди, едва я подходил, как-то незаметно подавались в сторону, освобождая дорогу, и отводили глаза. Оборванец из дальнего района, жавшийся к воротам, шарахнулся и уступил. Двое разодетых дворянских юнцов, что цедили слова через губу и держались наособицу от всякого сброда, при моём приближении смолкли и тоже расступились — и эти, и тот оборванец, такие разные, повели себя одинаково. Сброд ли, белая ли кость — силу тут чуяли все. И перед силой все одинаково жались к стенке.

А я при этом ещё и шёл не так, как ходят в очереди.

Я заметил это за собой не впервые. Тело Императора досталось мне не пустым — вместе с ростом, с разворотом плеч, с этой громадой костей и мышц мне передалась и привычка их носить. Я не умел горбиться и протискиваться. Я не умел ждать своей очереди, вжав голову. Ноги сами несли меня прямо, спина держалась сама, подбородок сам стоял ровно — походкой того, кто отродясь не уступал дорогу никому и кому уступали все. Я мог сколько угодно мысленно велеть себе быть скромнее — тело знало лучше. Тело было царское и вело себя по-царски, не спрашивая меня.

Так я и прошёл сквозь толпу — насквозь, от хвоста до головы, как нож сквозь подтаявшее масло. Люди расступались впереди и смыкались за спиной, перешёптываясь.

Дошёл до приёмной — низкого строения сразу за воротами, с распахнутой дверью, у которой топтались, ожидая, первые из пришедших. И туда я вошёл так же: разговоры на пороге смолкли, очередь подалась в стороны, кто-то аж прижался к косяку. Никто не возмутился, что я лезу вперёд. Все будто только того и ждали — чтоб я прошёл первым и перестал, наконец, нависать над ними.

Спорить с этим я не стал. Раз уступают — пройду. Я переступил порог и оказался в комнате.

В комнате за низким столом сидел старик.

Сухой, лысоватый, в чёрной форме — по виду из тех, кто своё уже отслужил и доживает на спокойной должности. Сидел, опустив веки, и, кажется, дремал. Принимай тут сопляков с утра до вечера — сам задремлешь.

Когда я вошёл, он приоткрыл один глаз. Лениво, по обязанности. А потом распахнул оба и уставился на меня.

Я видел, как это с ним делается. Как ленивая скука на лице сползает и сменяется сперва недоумением, потом живым, проснувшимся вниманием. Он смотрел на меня снизу вверх и явно прикидывал, кто к нему такой ввалился.

Маску я не снимал — она, как всегда, лежала под рубахой и делала своё дело. Должна была делать. Что старик там чуял своим чутьём, я знать не мог. Но дремать ему расхотелось напрочь — это было видно.

Он откашлялся. Подобрался. Натянул обратно служебное безразличие — не до конца, краем оно всё равно сползало.

— Имя, — сказал он, придвигая к себе лист и обмакивая перо. — Назовись.

И вот тут я запнулся.

Глупо, но запнулся всерьёз. Стою столбом, а сказать-то и нечего.

Имя. За полторы тысячи лет и сорок с лишним жизней через меня прошло столько имён, что я давно перестал считать их за что-то важное. Одно доставалось мне вместе с телом — носи, раз прежний хозяин звался так. Другое лепили родители при рождении, не спрашивая. Я их донашивал, как донашивают чужую одежду с чужого плеча, и ронял без сожаления, едва жизнь подходила к концу. Имя — это бирка. Ярлык, чтоб чужие знали, как тебя окликнуть. Не больше.

И вот стоя перед этим стариком с занесённым пером, я вдруг поймал себя на простой вещи, до которой за два года так и не дошли руки.

У меня же тут нет имени.

Совсем. Никакого. Два года в этом мире — а имени я себе так и не завёл. Незачем было. Хина звала меня по-своему, остальные — «господином», и меня это вполне устраивало. А теперь спросили имя — а его нет. Просто нет.

Ну что ж. Раз нет — выдумаем. Прямо сейчас.

Я на секунду задумался. И, как это часто бывало, мысль сама свернула к иронии. Тело я ношу не своё — оно досталось мне от Императора Человечества, того самого, из моих земных побасенок. Поделился со мной щедро — рост, плечи, эту царскую осанку, перед которой стелется чайная и расступается толпа. Так отчего бы не уважить? Возьму и имя его. Невелика плата за такое тело.

— Неот, — сказал я.

Старик обмакнул перо, вывел.

— Родовое имя?

Тут я почти усмехнулся вслух. Родовое. Какой такой род у горы неизвестно чего, выползшей из дальней дыры. Но раз уж пошла такая игра — раз уж назвался именем Императора, — то и фамилию стоило взять ему под стать. Что-нибудь увесистое, старое, из тех, что носят, не объясняя.

— Сигиллит, — сказал я. — Неот Сигиллит.

Старик вывел и это. Вывел с нажимом, аккуратно — как пишут имя, которое, чует душа, ещё не раз попадётся на глаза.

///

Дальше всё было скучно и быстро.

Экзамены я сдал — а как иначе. Проверяли там немного: сколько в тебе духовной силы да насколько ты грамотен и развит — не дикарь ли вовсе с дальних окраин. Силы во мне было хоть отбавляй, грамоте за сорок жизней я обучился крепко. Так что прошёл я легко, ровно настолько способным, чтобы выглядеть очень одарённым, но не пугающе. Хотя после того, что творилось в чайной и у ворот, осторожничать было уже поздновато.

Меня зачислили. Сразу в Первый класс — туда отбирают самых одарённых, тех, кого учат по ускоренной программе и раньше выпускают в отряды. Ну, пусть Первый. Мне же меньше потом притворяться прилежным.

А поселили меня и вовсе занятно. Не в общих казармах, где набивают новичков по дюжине в комнату, а в отдельном крыле — чистом, тихом, с резными перилами и слугами в коридорах. В том крыле жили дети благородных домов, отпрыски старых фамилий, привыкшие к простору и услужению с пелёнок. Меня поселили к ним, не моргнув глазом и не задав ни единого вопроса. Назвался Сигиллитом, держался как Сигиллит, а уж фонил так, что поди подступись с расспросами, — стало быть, из высоких, иначе и быть не может. А благородных о происхождении не допрашивают. Невежливо, да и себе дороже.

Я не спорил. Отдельная комната, тишина, никто не лезет — чего ещё надо. Я разделся, повесил кимоно на крюк, проверил, как всегда, что маска на груди на месте, и завалился на непривычно мягкую постель.

Хороший выдался день, подумал я, засыпая. Всё прошло как по маслу. Затесался, назвался, прошёл. Завтра начнётся учёба. Со временем дойдёт черёд и до занпакто — всё по плану, спешить некуда.

Я почти уснул.

И уже на самом краю сна, когда мысли расплываются и теряют вес, в голове сама собой всплыла дневная картинка: согнутая пополам хозяйка, опущенные глаза полового, толпа, что раздаётся передо мной, как вода.

А следом — будто кто холодной воды плеснул за шиворот.

Я открыл глаза. Уставился в тёмный потолок.

— Я идиот, — сказал я вслух, в пустую комнату.

Я провёл ладонью по лицу, сверху вниз, медленно.

Полтора тысячелетия за плечами, сорок жизней, ум, которым я так гордился, — и я сел в лужу на самом простом. На мерке. На том, с чего собственно слепил свою хвалёную маску.

Я ведь брал за образец того офицера. Кудо. Но не тихого Кудо, не того, что куражился над старостой и цедил угрозы. Я взял его на пике — каким он стал, когда высвободил меч. Когда его сила вздулась во весь рост, в полную мощь. Вот эту вершину я и отлил в свою болванку, прикинув по дурости, что выставляю наружу обычную, заурядную, никого не пугающую величину.

А она была не заурядная. Совсем.

Я-то помнил тех офицеров по своим земным побасенкам — там их была тьма, они мелькали где-то на втором плане, чуть выше рядовых, расходный материал перед настоящими силачами. Лейтенант, офицер — эка важность, думал я. Мелкая сошка.

Только в моей памяти они и были мелкой сошкой — потому что рядом с ними стояли чудовища, перед которыми терялся всякий. А тут, в этом времени, тех чудовищ ещё нет. Не народились. Здесь, сейчас, сила вроде той, что я выставил наружу, — это не «мелкая сошка». Это очень, очень много. Это уровень, до которого здешним бойцам расти и расти, а большинству — не дорасти вовсе.

Я гордо нацепил на себя личину капитана.

И с этой личиной — с рейацу, от которой у бывалых поджилки трясутся, — припёрся к воротам тихонько просочиться в толпе сопляков. Незаметным. Серым. Одним из многих.

Я лежал, смотрел в потолок и тихо, беззвучно хохотал, трясясь всем своим громадным неуместным телом. Незаметный абитуриент Неот Сигиллит. Гроза первых районов. Тихоня.

Ну хоть в дворянское крыло определили. И на том спасибо.

Ирисы в восточном саду цветут недолго — недели две, потом всё. И в эти две недели мне разрешают приходить туда с ножницами и срезать цветы для своих комнат. Разрешают — это важное слово. В доме Кучики разрешения спрашивают на всё. Я спрашиваю на всё.

В то утро я успела срезать три стебля.

— Одзё-сама. Вас ждёт Кэйдзан-сама.

Слуга стоял поодаль и смотрел в землю. Я положила ножницы. Отец не звал меня неделями. А когда звал — это всегда значило одно: где-то что-то решили. Про меня. Без меня.

Ирисы так и остались лежать на камне.

В кабинете пахло сандалом и старой бумагой. Отец сидел за столом прямой, как всегда, и глаз на меня не поднял — ни когда я вошла, ни когда кланялась, ни когда опускалась на колени у порога. Отец вообще не тратит взгляд попусту. Я никуда не денусь — значит, и смотреть на меня незачем.

— Ты зачислена в Академию духовных искусств, — сказал он. — Набор через восемь дней. Сборы начнёшь сегодня.

Я склонила голову. Слушаюсь. И только с опущенной головой до меня дошло, что он сказал.

Академия. Какая Академия?

Об Академии в моей жизни не было ни слова — никогда, ни разу, даже в шутку. Дочерей наложниц не учат искусствам шинигами. Нас учат другому: чай, каллиграфия, умение молчать красиво. Потому что судьба наша известна заранее: уйти в чужой дом, принести туда фамилию Кучики, укрепить нужную связь. Меча и кидо в этом не было и быть не могло.

— В твоей группе будет учиться человек, — продолжал отец. Голосом, каким перечисляют расходы. — Семья смотрит за ним с того дня, как он объявился в первых районах. Появился из ниоткуда. Узнать о нём не удалось ничего. Ни рода, ни прошлого, ни одного человека, кто знал бы его раньше. Вероятнее всего, пришёл с дальних окраин. Сила в нём — порядка капитанской. Если время подтвердит это — он поднимется высоко. Дом намерен быть к нему ближе прочих.

Тут он на меня посмотрел. Спокойно, серо, никак. У всех старших Кучики один и тот же взгляд, я его знаю с детства.

— Присмотрись к нему. Не спеши. Если он таков, каким кажется, — сблизься. Остальное тебе скажут, когда придёт срок.

— Слушаюсь.

— Можешь идти.

И всё. Вся моя прежняя жизнь кончилась за время, за которое заваривают чай. Восемь дней на сборы, десяток фраз — и ни одна из них не была вопросом.

Восемь дней я собиралась и складывала в голове то, что сказал отец. Выходило всегда одно и то же.

Из ниоткуда. С дальних окраин. Сила капитанского порядка.

Самородков с окраин я видела. Их иногда привозят в Сейрейтей — Готэй подбирает таких по глуши, отмывает и ставит в строй. Огромные, тёмные от солнца, глаза как у зверя, которого накормили, но не приручили. И сила у всех одна: прёт во все стороны, давит на каждого, кто рядом, а хозяин её не держит. Не потому что не хочет — потому что не умеет. Его никто не учил, он так и вырос, как бурьян.

Вот к такому мне велено присмотреться. А потом сблизиться. Улыбаться ему. Разговаривать с ним. Терпеть, как он смотрит, — а смотреть он будет так, как все они смотрят на дворянок. Жадно. Как на чужую еду.

Я умею не плакать, меня этому учили вместе с каллиграфией. Я и не плакала. Только в сад с ножницами больше не ходила.

Дикаря я вычислила раньше, чем увидела. Ещё до первого занятия о нём говорило всё дворянское крыло: громадный, сильный до неприличия, фамилия звучная, но никто её раньше не слышал. Сходилось всё. Так что в первое утро я входила в учебный зал готовой: знала, кого искать глазами, и лицо надела заранее.

Лицо не понадобилось.

Сила пришла раньше него. Через стены, издали — накатила и легла на весь зал разом. Я ждала, что меня придавит, я к этому готовилась. А она легла как тепло. Выходишь из тени на солнце — вот так. Огромная, ровная, спокойная. Ни рывков, ни напора, ни усилия. Ничего из того, что я собиралась терпеть.

Сила самородка хлещет и давит. Эта — грела.

Я стояла и не понимала, кто это может быть. Потом поняла. И не поверила.

Он вошёл — и я увидела его сразу, выше любого в зале. Но первым я заметила не его. Я заметила, как перед ним расступаются. Никто не отходил нарочно — люди просто оказывались не у него на пути, сами, заранее, и он шёл через зал по прямой, будто по-другому и не ходят. И вот что было страшнее всего: он этого не видел. Не принимал почтение, как принимают сильные, — а просто не замечал его. Как не замечают воздух. Так держится только тот, кому уступали всегда. Всю жизнь. Везде.

Меня с детства учили читать людей. По осанке, по шагу, по тому, как человек входит в комнату. И я думала, что видела всё, чем может удивить порода, — я выросла в доме Кучики, выше у нас не бывает.

Передо мной через зал шёл человек из ниоткуда. И порода в нём была старше и выше всего, что я видела дома.

Так не бывает. Это я знала твёрдо. И это шло прямо на меня.

Он прошёл в трёх шагах — и сила сгустилась. Обняла, залила всё. Ровная во все стороны, как свет от солнца, и, как солнцу, ей не было до меня никакого дела. Грейся, не грейся — оно светит не для тебя. И где-то под этим теплом, глубоко, лежало то, от чего у меня перехватило дыхание.

Этому свету всё равно. Он может согреть. Он может сжечь. Это одно и то же солнце.

Опомнилась я, когда он уже прошёл, — стою, ладонь прижата к груди.

Дикарь с окраин. Немытый мужлан со звериными глазами. Я вспомнила всё, что навоображала себе за восемь дней и дорогу, и мне стало стыдно и смешно разом. А сквозь стыд медленно доходило главное: задание, которое в кабинете отца выглядело простым и грязным, только что стало другим.

К такому — присмотреться. С таким — сблизиться.

С тем же успехом отец мог велеть мне сблизиться с солнцем.

Информационный голод — штука тихая. Он не воет, не сводит кишки, не гонит на стену. Просто лежит в тебе ровным камнем, год за годом, и ты к нему привыкаешь, как привыкают к застарелой ломоте: ноет — и ладно, своё ведь, родное. А потом тебя сажают за низкий стол в библиотеке, кладут перед носом свиток с разбором первого десятка путей связывания — и камень вдруг сходит. Вот тогда-то и понимаешь, сколько он весил.

Две недели. Всего две недели за этими стенами, а я уже глотал писаное знание жадно и некрасиво, как глотает хлеб тот, кто долго не ел: торопясь, давясь, забывая прожевать.

Смешно. Сорок с лишним жизней за спиной, без малого полторы тысячи лет за плечами — а сижу над чужой бумагой и млею.

В Руконгае я строил вслепую. Всё, что я там слепил — кристаллы, завесу, манок, искру, — я выколупывал из себя на ощупь, на крови, на чужих смертях, потому что спросить было решительно некого. Память о далёком сериале, отсмотренном в первой ещё жизни, давала только контур: общую форму, силуэт, тень от вещи. А внутри силуэта зияла дыра, и дыру эту я латал догадками. Догадки мои чаще сбывались, чем нет. Но знание, добытое на ощупь, всегда обходится дорого.

А тут всё уже было записано. Не мной — до меня. Кто-то уже набил эти шишки, и не по разу, и сел и записал: так — можно, так — не смей. Чтобы следующий не набивал. Я переворачивал лист и тихо умилялся. Цивилизация, она ведь вся про это: чужие шишки, записанные на бумагу.

А ещё это была магия.

В первой моей жизни — той, земной, изначальной — никакого волшебства не было и в помине. Обычный мир, обычные законы: небо да камень, и ничего сверх того. Зато потом, в других жизнях, магия мне попадалась, и не раз. И всякий раз я кидался в неё с одинаковым жаром — разбирать, понимать, пробовать на зуб. Чудо, которого не знал в детстве, не приедается. Сколько ни встречай его — оно остаётся чудом.

А тут — вот оно, на бумаге. Настоящее, рабочее. Выучи, скажи вслух — и сбудется. И тысячелетний дед во мне сидел над «путём связывания номер один» и обмирал, как мальчишка.

Я и сам над собой посмеивался. Сижу, понимаешь, читаю самое начало, азбуку для желторотых, — и сердце колотится. Срам.

А когда первый восторг оседал, я начинал смотреть на это дело иначе — как смотрю на всё, что хочу разобрать до винтика. И видел: мало того что магия, она ещё и разложена по полочкам. Слова перед заклятием — не колдовское бормотание для красоты. Это формула. Берёшь рыхлое намерение, зажимаешь в твёрдую форму — и отливается всякий раз одинаково. И главное: это можно отдать другому.

Вот от этого у меня уже не сердце колотилось. Чесались руки.

День в Академии расчерчен заранее, весь, от подъёма до отбоя. Я думал, взвою. А распробовал — и понравилось. После двух лет, когда каждое утро я сам решал, на что положить силы и кому из мёртвых сегодня не дать умереть второй раз, чужой распорядок оказался почти отдыхом. Звонок — теория. Звонок — поле. Звонок — клинок. Думать, куда себя девать, не приходилось; за тебя уже подумали. Своё дело тут знали.

Первые две недели налегали на теорию, к железу подпускали скупо — час-другой с деревянным мечом, размяться, не более. Оно и понятно: сперва объясни новичку, с какой стороны за силу держаться, потом уже давай её в руки.

С кидо вышло занятно.

Зал был длинный, с земляным полом, утоптанным до камня, и рядами вкопанных столбов по пояс высотой — мишени. Преподаватель, сухой человек с тихим голосом, прошёлся вдоль строя и велел самое простое: первый путь связывания. Стянуть мишень, обездвижить. Связать, а не ударить.

Половина группы взмокла сразу. Я смотрел на однокашников и почти им завидовал: парень слева от меня тужился так, что побагровел, — а с пальцев у него сходила едва заметная дрожь воздуха, и столб стоял как стоял. Им не хватало. Они выскребали из себя искру, чтобы заклятие хотя бы затеплилось.

У меня было ровно наоборот.

Я сложил руки, как показывали, произнёс короткую формулу — и постарался отмерить самую малость. Каплю. Донце капли. А связывание сошло с ладоней, дошло до столба — и столб с сухим треском переломился пополам, будто его не стянули, а ударили обухом.

В зале стало тихо.

— Сигиллит. — Преподаватель смотрел на обломок, потом на меня, и в глазах у него была не злость, а тихая озадаченность. — Связывание держит. Оно не бьёт. Меньше силы. Гораздо меньше.

Я кивнул и попробовал ещё. Меньше — это легко сказать. Сила во мне не привыкла к таким наперсткам; она шла потоком, и я зажимал поток до тонкой струйки, и всё равно для первого круга струйка эта была слишком полноводной. Связал второй столб так бережно, будто пеленал младенца, — он выдержал. Но я успел вспотеть не от усилия, а от того, как старательно я это усилие сдерживал. Смех да и только: вся группа выгребала себя досуха, чтобы дотянуть до нормы, а я обливался потом, лишь бы до нормы не дотянуться.

Учитель кидо после этого приглядывал за мной по-особому. Не злобно — настороженно, как приглядывается мастер к инструменту, который мощнее, чем удобно, и того гляди пойдёт трещиной не там, где надо.

И не он один приглядывал.

И ещё одно я распробовал не сразу: как на меня тут смотрят.

Я ведь ещё ничего не показал. Ни силы в деле, ни нрава — хожу на занятия, ем, сплю. А вокруг меня уже стояла тихая зона почтения: голоса при мне ниже, поклоны глубже, чем положено новичку без известного дома. Тело моё держало спину само, по старой памяти, — а здешние такое читают сходу, их этому с пелёнок учат.

После занятий ко мне подходили. Не запросто подходили — бочком, с поклоном, выждав момент. Сыновья и дочери небогатых дворянских семей. Заговаривали о погоде, о кормёжке, нахваливали зал — а потом, кругами, осторожно, к делу. Откуда я. Кого знаю в столице. Что думаю делать после выпуска. И непременно ввернуть, будто к слову пришлось, чем хорош их дом: связи, земли, родня при должностях.

Прибрать меня к рукам никто из них и не мечтал — не их это полёт, и они это понимали лучше меня. Расчёт у них был длиннее и честнее: вот идёт наверх человек, и пока он ещё студент, пока ничей, — успеть оказаться полезным. Угодить сейчас, чтобы потом, когда поднимется, был должок. Я их не виню. На их месте я бы рассуждал точно так же.

Я отвечал. Помногу и ни о чём. Улыбался, кивал, ронял что-нибудь уклончивое — и человек уходил с полной пригоршней тумана. Откуда я? Издалека. Какие планы? Поглядим. К кому пристану? А вот это славный вопрос. Чем меньше я отвечал, тем загадочней становился, и тем плотней вокруг меня вились. Меня устраивало. Пусть гадают.

А ещё — и это было поинтереснее всей этой возни — за мной приглядывали те, кого я не видел.

Маска глушила фон, не чутьё. Сенсорика работала сама, как слух. И время от времени этот слух ловил чужое внимание — ровное, терпеливое, без суеты. Не однокашник, что косится через плечо. Кто-то поставленный. Кто-то, кому велели смотреть и не лезть. Таких я насчитывал то одного, то двух, в разные дни разных, и держались они умело — не будь я по силе выше любого в этих стенах, не различил бы их вовсе.

Крупные дома пока молчали. Ни заходов, ни подсылов — только это ровное чужое внимание издали. Приглядываются, прикинул я. Не торопятся. Большие игроки не суют руку в воду, не промерив глубины. А меня они пока не промерили.

С мечом нас до того дня всерьёз не трогали. Так, разминка: стойки, шаги, как держать боккэн, чтоб не отбить себе пальцы. Вёл это всё молодой сенсей — жилистый, быстрый, с поставленным голосом. И вот он-то меня невзлюбил.

Я заметил это сразу, на первом же занятии. Так смотрят на чужую вещь, которую поставили в твою комнату, тебя не спросив. Чем я ему не угодил — понятия не имею. Стоял в общем строю, махал деревяшкой по счёту, как все, вопросов не задавал. А он, проходя вдоль строя, всякий раз цеплял меня взглядом, и взгляд этот был нехороший.

Ну, невзлюбил и невзлюбил. Я за свои жизни побыл нелюбимым у стольких людей, что одним больше — не убыток.

А на третьем занятии он меня вызвал.

— Сегодня, — сказал он, прохаживаясь перед строем, — я покажу вам, что такое настоящее искусство меча. Не стойки. Не счёт. Искусство. — Он остановился. — Для этого мне нужен противник покрепче. Сигиллит. Выходи.

Я поднял брови. Из всего строя — новичка, который три занятия как держит деревяшку? Для показа мастерства берут старшего ученика или второго наставника — это везде так, в любом зале любого мира. Но спорить я не стал. Велели выйти — вышел. Встал напротив, поклонился, как учили.

И тут он улыбнулся.

Вот эта улыбочка мне всё и рассказала. Я таких видел тысячи — на сотне лиц, в десятке миров, и значат они всегда одно. Так улыбается человек, который уже выиграл. Ещё не побеждает — а уже смакует твоё поражение, заранее и не торопясь.

И картинка сложилась сама, простая как мычание. Стоит здоровенный новичок, силы немерено — об этом гудит вся Академия. А умения откуда? Три занятия деревяшкой по счёту. Отделай такого прилюдно, красиво, по всем правилам искусства — и вот тебе авторитет на годы вперёд, дёшево и сердито. Сильных бить выгодно. Особенно если сильный не умеет драться.

Догадка, не более. В голову к нему я не лазил. Но улыбочка была уж больно разговорчивая.

Не люблю таких. К дуракам, к гордецам, к карьеристам отношусь спокойно — навидался, привык, люди как люди. А вот тех, кто самоутверждается об того, кто ответить не может, — не люблю. Старая зарубка, ещё с первой жизни. За тысячу лет не стёрлась.

— К бою, — скомандовал он.

Я встал в стойку. Первую, ученическую, ту, что нам ставили на разминке.

Ладно, подумал я. Поглядим, какое у тебя искусство.

Когда сенсей вызвал его, я подумала: вот оно. Сейчас я увижу то, о чём должна буду писать домой.

Соберись, сказала я себе. Смотри внимательно. Запоминай.

Они поклонились друг другу, и я успела заметить, как сенсей улыбается. Нехорошо, не по-учительски. Я видела такие улыбки дома, на чаепитиях со старшими: так улыбается взрослый, который уже всё решил про собеседника, — а собеседник ещё нет.

— Бой!

Сенсей сорвался с места так, что я не увидела первого шага. Только что стоял — и уже там, рядом с новичком, и боккэн идёт сбоку, в полную силу, без учебной скидки. Я выросла среди людей меча. Я знаю, как выглядит удар, которым учат, и как выглядит удар, которым бьют. Это был второй.

Кто-то в строю охнул.

А я подумала — быстро, гадко, по-выученному: покалечит. Сейчас покалечит, при всех, и всё, к чему меня готовили, кончится на третьем занятии, не начавшись. И следом — стыдно признаться — подумалось: что я напишу отцу?

Удар не дошёл.

Я не поняла, как. Не увидела. Боккэн сенсея просто оказался отбит в сторону — коротко, спокойно, как отводят ветку с дороги. Новичок не сдвинулся с места. Стоял в своей ученической стойке, ровно, будто всё ещё ждал начала.

Сенсей ударил снова. Серией — три, четыре, пять, я сбилась: удары сыпались чаще, чем я успевала считать. Сверху, сбоку, в колено, в горло. Так не бьют на показах. Так бьют, когда хотят сломать.

И всё уходило в пустоту.

Он не защищался — вот что было непонятно. Не так, как защищаются: без напряжения, без стойки на отбив, без того короткого сжатия всем телом, которое бывает у каждого, кто принимает удар. Он просто всякий раз оказывался чуть не там, куда били, а его деревяшка — ровно там, где надо. Сдвинется на пол-ладони, на четверть шага — и всё. Будто он этот бой уже видел и теперь лениво пересматривал.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

Потому что поняла, на что это похоже. Один раз в жизни я видела такое — маленькой, дома: старший мастер меча главной ветви разминался с тремя слугами-фехтовальщиками разом. Им было тяжело. Ему было скучно.

Вот это было сейчас. Только тому мастеру — четыре сотни лет.

А этому полагалось быть дикарём с окраин, который три дня как узнал, с какой стороны у меча рукоять.

Улыбка сходила с лица сенсея медленно, удар за ударом. И чем меньше её оставалось, тем злее он бил.

Скучно мне стало на пятом ударе.

Бил он хорошо, не отнять. Школа за ударами стояла настоящая, многолетняя: связки чистые, переходы грамотные, ноги работают. По здешним меркам — мастер, и не из последних. Лет через двести, если бы тянул лямку и не дурил, вышел бы из него толк.

Но читался он, как букварь.

Каждый удар он готовил лицом. Глаза — туда, куда сейчас пойдёт боккэн. Плечо — за полвдоха до замаха. К пятому удару я уже не следил за его деревяшкой, незачем было: он сам всё рассказывал, заранее и подробно. Бей он хоть вдвое быстрее — не поменялось бы ничего. Телеграф остаётся телеграфом, на какой скорости ни стучи.

И вот что было любопытно: скидок на новичка он не делал. Совсем. Бил в полную силу, в сустав, в горло, на слом. В учебном зале, на третьем занятии, при всём строе. Не успей я — и лежать бы новичку с пробитой головой. Видимо, так и было задумано: не убить, понятно, но уронить — больно и некрасиво. Чтоб запомнили все.

Ну что ж. Урок так урок. Только давать его буду я.

Одно я решил сразу, ещё до того, как сменил стойку: калечить нельзя. Хоть руки и чесались, врать не буду. Но он тут не сам по себе — он преподаватель Академии. За ним должность, а за должностью кто-то, кто его на неё ставил. Покалечь я его — пойдут вопросы, комиссии, разбирательства, и весь мой план тихой учёбы накроется из-за одного дурака с амбициями. Нет уж. Пара оплеух. Обидных, прилюдных, чтобы дошло и до него, и до зрителей. И хватит с него.

Я перестал отступать.

Его боккэн пошёл сверху — я шагнул внутрь удара, под замах, и хлопнул его по пальцам. Несильно. Оплеуха, не удар. Он отдёрнул руку, перехватил, отскочил — быстро, грамотно: школа сработала раньше головы. По глазам было видно — ещё не понял. Решил, случайность.

Я дал ему замахнуться ещё раз. Шагнул внутрь. Хлопнул по тем же пальцам.

Вот теперь понял.

Дальше я просто пошёл вперёд.

Ничего хитрого я не делал. Шаг — и я в его дистанции. Он отбил, отступил. Шаг — я снова в ней. Хлопок по предплечью. По плечу. Плашмя по рёбрам — звонко, на весь зал. Я не бил, я отвешивал оплеухи, размеренно и буднично: за искусство — раз, за горло на третьем занятии — два, за улыбочку — три.

Школа его сыпалась на глазах. Связки ударов рассыпались, ноги стали врать, замах пошёл от злости, а не от головы — а злость в мечах плохой советчик, хуже только страх. Страх подошёл следом.

И тогда он прыгнул в сюнпо.

Воздух хлопнул, сенсей исчез — для всего зала. Сзади-слева, на выдохе, с разворота в шею: красиво, ничего не скажешь, последний козырь, и не из дешёвых. Для здешнего новичка — смерть или позор.

Беда его была в том, что двигался он быстро, а решал — медленно. Куда он выйдет из шага, я знал раньше, чем он туда вышел: тело его кричало об этом, как и прежде, только теперь громче и с перепугу. Я даже поворачиваться толком не стал. Отклонился, пропустил его боккэн мимо уха и ударил рукоятью снизу в запястье — коротко.

Деревяшка его взлетела под потолок.

Пока она крутилась в воздухе, он дёрнулся за ней — рефлекс, последнее, что осталось от его школы. Не успел. Мой боккэн лёг ему на шею раньше, плашмя, мягко. Так и замерли: я с деревяшкой у его горла, он — с пустыми руками и задранным подбородком.

Сзади грохнулся об пол его боккэн — и в зале стало очень тихо.

— Спасибо за урок, сенсей, — сказал я и опустил боккэн. Поклонился. — Очень поучительно.

И пошёл на своё место в строю.

А вот что было в этом всём по-настоящему интересно — так это не сенсей.

Сенсея я выкинул из головы раньше, чем дошёл до своего места. А вот чужое внимание — то самое, ровное, поставленное, что пасло меня с первых дней, — выкинуть не вышло. Потому что в тот момент, когда я перестал отступать и пошёл вперёд, оно изменилось.

Подалось.

Не знаю, как сказать точнее. Чутьё моё — не глаза: кто смотрит, я не вижу, я чую, как смотрят. До того дня смотрели ровно, издали, вполглаза — так дежурный смотрит на ворота, в которые никто не ломится. А тут — будто разом подались вперёд. Внимание сгустилось, подобралось, впилось. Пока я гонял сенсея по залу, за мной следили так, как следят за тем, ради чего сидели в засаде.

Бой кончился — и оно отхлынуло. Снова ровное, снова издали. Дежурное.

Я встал в строй, опустил боккэн и подумал: занятно. Очень занятно.

Думать дальше не стал. Не время и не место: вокруг строй, впереди урок, а такие мысли любят тишину. Отложил на потом.

В зале никто не дышал. Я — точно нет.

Сенсей стоял посреди зала с пустыми руками. Целый, на ногах — ни крови, ни увечий, даже кимоно не порвано. Его просто отшлёпали. Прилюдно, неторопливо, звонко — как зарвавшегося мальчишку, и от этого было страшнее, чем от любой крови. Кровь — это бой. А это боем не было вовсе.

Новичок поблагодарил его за урок — за урок! — поклонился и пошёл в строй. Спокойно, тем же шагом, каким утром входил в зал. Не запыхался. Не вспотел. На лице — ничего, ровное вежливое ничего, как у слуг главной ветви.

А я смотрела на него и слышала, как у меня колотится сердце.

Потому что вот теперь до меня дошло до конца. Сила капитанского порядка — полбеды, про неё отец знал и без меня. Но эта манера боя, эта скука в каждом движении, это «спасибо за урок» — такому не учатся за три занятия. Такому и за триста лет не учатся. Перед строем только что стоял мастер — такой, каких я видела однажды в жизни. У того за плечами были четыре сотни лет.

И никто не знает, откуда взялся этот.

Вечером я села писать отцу. Письмо вышло короткое: потенциал подтверждаю, начинаю сближение. Я перечитала его три раза, запечатала и долго сидела над ним, сложив руки на коленях.

Сближение. С этим.

Я подумала про девочек из боковых ветвей, которых готовили, как меня: улыбка, чай, умение нравиться. Нас натаскивали на мужчин. К нему эти уроки не подходили.

Ладно. Зайду, как учили: в библиотеке, со свитком, случайно. На других, говорят, срабатывает всегда.

Должно же сработать и с ним.

Вечерами я сидел в библиотеке. Это было лучшее место во всей Академии: тихо, свитков — горы, и никто не лезет с разговорами. Святое место, по моим меркам.

Вот туда она и пришла.

Я приметил её раньше, чем она открыла рот, — она успела трижды пройти вдоль полок. Туда — с пустыми руками. Обратно — со свитком. Снова туда — уже с двумя, и оба, судя по тому, как она их несла, были ей нужны, как рыбе зонтик.

А я её знал. В лицо и по разговорам — в группе она была вторая, о ком крыло говорило почти столько же, сколько обо мне. Девочка из Кучики. Боковая ветвь — но Кучики есть Кучики: эту фамилию здесь произносят на полтона ниже остальных слов.

И до того вечера эта фамилия ко мне не подходила и близко.

— Простите… — Голос у неё оказался ровный, поставленный, и сорвался он только на втором слове. — Этот свиток… вы ведь читаете Эйдзо? Третий том?

Я читал Эйдзо. Третий том лежал у меня под рукой — и со стороны узнать его было нельзя: свиток как свиток, ярлыком вниз. То есть она знала, что я его взял. Поинтересовалась заранее.

— Читаю, — сказал я. — Нужен?

— Нет! То есть… — Она сбилась, поправила рукав, хотя рукав был в порядке. — То есть да, но это не срочно. Я просто… удивилась. Его редко берут. Он считается сложным.

Села она через одно место от меня — не спросив, но и не вплотную: ровно на той черте, где приличие ещё цело, а разговор уже возможен. Расчёт верный. Кто-то её этому учил, и учил неплохо. Вот только исполнение…

Исполнение было — чистое золото.

Она сидела неестественно прямо, держала свиток вверх ногами первые полминуты — потом заметила, перевернула, и уши у неё порозовели. Улыбалась по счёту: подняла глаза — улыбка, опустила. Подняла — улыбка. Каждый вопрос был подводкой, и подводку было видно за версту: а откуда вы, а правда ли вы издалека, а какие науки вам ближе, а трудно ли вам тут, среди… — тут она запнулась и не сказала «среди нас», но я услышал.

Господи, думал я, кивая и отвечая ни о чём. Дитя. Чистое дитя.

Я за свои жизни повидал женщин, которые такими разговорами вынимали из мужчин военные тайны вместе с душой. Профессионалок, у которых каждый взгляд стоил денег и каждая пауза была выверена до вдоха. На их фоне девочка рядом со мной выглядела как первоклассница, читающая стихи на табуретке: всё выучила, всё помнит — и ничего живого. Её отправили работать, не научив работать. Дали урок, велели сдать — и она сдавала, честно, старательно, по пунктам, сбиваясь и краснея на каждой сбивке.

Злиться на это было невозможно. Умиляться — сколько угодно.

А один раз из-под выученного проглянуло живое. Я в очередной раз ушёл от вопроса — издалека, мол, бывал там и сям, — и она вдруг забыла улыбнуться по счёту. Посмотрела на меня прямо, по-настоящему, и спросила совсем не по уроку:

— Вам ведь смешно сейчас, да?

И сама испугалась, что спросила.

Вот тут она мне понравилась. Не та, выученная, со свитком вверх ногами, — а эта, на секунду настоящая, с досадой в голосе. Живая девочка, которая видит, что у неё не выходит, и которой это надоело.

— Нет, — сказал я. И не соврал ни словом: — Мне давно не было так приятно беседовать.

Она моргнула, не зная, куда это положить. Решила не разбирать — собрала свои свитки, оба, поклонилась ровно настолько, насколько положено, и ушла, ни разу не позволив спине дрогнуть.

А я остался сидеть над Эйдзо и думал.

Кучики. Вот и первый ход от больших. Не управляющий с предложением, не приглашение в дом, не серьёзный разговор в кабинете — девочка со свитком, румянцем и заученными вопросами. Самый осторожный ход из всех возможных: и не ход вроде бы вовсе, а так, студентка любопытствует. Всегда можно сделать вид, что ничего и не было.

Зачем именно она — гадать можно было до утра. Прощупать. Приручить. А может, и дальше: в старых домах сильную кровь не нанимают — её вводят в семью, и девочки для этого подходят лучше управляющих. Может, так. Может, эдак. Спрошу — соврут.

Я свернул Эйдзо и пошёл к себе.

Что ж. Сам фонил — сам и принимай гостей.

У себя я сел подбивать итоги.

Привычка старая: кончился день — посчитай, что он тебе принёс. В Руконгае я считал брёвна и мешки, тут счёт пошёл потоньше.

Считал я вот что.

Сенсея нам заменили в тот же день — без объяснений, тихо, как тут делается всё. Дзандзюцу теперь вёл старик, который обычно занимался старшими группами. А про прежнего я походя расспросил старшекурсников — кто таков, давно ли учит. И услышал занятное: никто его толком не знал. Появился в Академии в этом году. Раньше его здесь не видели.

В этом году. Аккурат к моему набору.

Может, совпадение. Молодых наставников нанимают каждый год, кто-то из них дурак — дело житейское. Но уж больно складно легло одно к одному. Новый сенсей, который с первого взгляда невзлюбил самого приметного новичка. Который вызвал его на третьем занятии и бил на слом, без скидок, на глазах у всего строя. И наблюдатели — те, что пасут меня с первых дней, — которые именно в тот момент подались вперёд и смотрели так, будто ради этого и сидели.

Если сложить, выходило похоже на проверку. Не мастерства — какое мастерство на третьем занятии. Выдержки. Стоит некто с силой капитанской меры, и никто не знает, есть ли у этой силы голова. Дёрни его прилюдно, ударь всерьёз, дай законный повод — и смотри. Сорвётся, изувечит — значит, зверь, и говорить с ним надо как со зверем. Сдержится — значит, с ним можно говорить.

Я сдержался. Пара оплеух и поклон — мягче некуда, хоть по дворянским меркам, хоть по казарменным. Если это был экзамен — я его сдал. Если не было — проучил дурака. Тоже не убыток.

А наверняка я не знал и знать не мог. И ладно. Я давно не путаю «складно выходит» и «так и было» — на этой путанице горят люди поумнее меня.

Дальше по счёту шла девочка.

Тут и считать было нечего, всё на виду: большие дома присмотрелись, прикинули — и сделали первый ход. Осторожный, мягкий, с возможностью всё отыграть назад. Девочка со свитком — это не предложение. Это вопрос: а поговорить с тобой вообще можно?

Можно, можно. Говорите. Я даже отвечать буду — ни о чём, зато вежливо.

И вот что выходило по итогам, если совсем честно. Две недели в Академии — а вокруг меня уже: дворянский молодняк со своими услугами, слежка на полный день, странный сенсей с очень удобной злостью и Кучики со своей девочкой. Густовато для тихого студента.

А ведь я сюда шёл за неприметностью. Серым мальчишкой из толпы, помните такого? Тихо отучиться, тихо взять своё, тихо уйти.

Смех один.

И винить, кроме себя, некого — вот что главное. Это я выставил на экзамене силу капитанской меры. Сам, своими руками, по собственной дури. Выставил бы в десять раз меньше — жил бы тише воды. Ни слежки, ни лишних уроков, ни девочек. Но — выставил.

Значит, так тому и быть. Будут щупать — пусть щупают. Будут слать девочек — буду беседовать. Будут устраивать проверки — буду сдавать. Терпеливо, вежливо, с улыбкой. Сам заварил — сам и хлебай. И нечего морщиться, что горячо.

Я задул лампу и лёг.

За стеной было тихо. Академия спала — вся, кроме тех, кому положено не спать.

Спокойной ночи, ребята. Завтра будет длинный день.

От автора: AU — часть канона изменена сознательно, не по незнанию, так что «это не канон» в комментариях можно не писать, я в курсе. И простите за долгую паузу и короткую главу: был в командировке, времени на фанфик почти не оставалось. Спасибо, что дождались.

Стратегическая ракета — вот кем хорошо быть. Тебя стерегут, тебя делят, на тебя молятся — и боятся дохнуть в твою сторону.

Бездна стояла передо мной, и я в неё смотрел.

Что-то в этом парне не давало мне покоя третий месяц подряд. Слепок его силы принесли мне давным-давно, и всё это время я вертел его так и эдак, пытаясь разобрать, что же передо мной, но толку выходило немного. Сама сила читалась легко, тут и думать было не над чем: большая, ровная, спокойная, какая мало кому даётся, — обычно я с одного взгляда говорю про такого человека, где он крепок, а где даст слабину, и чего ждать от него в деле. А с этим у меня ничего не складывалось, потому что под обычной с виду силой пряталось что-то ещё, чему я никак не мог подобрать названия. Оттого, не поладив с загадкой издали, я в кои-то веки и спустился вниз сам. И вот теперь, когда он стянул из-под ворота свою побрякушку и сидел передо мной с открытой душой, я наконец понял, где собака зарыта: амулет выставлял напоказ ровную, ничем не приметную силу, а всё остальное прятал от чужого глаза, и прятал так ловко, что я при всём опыте ничего не замечал.

То, что амулет таил, было силой совсем иного порядка. Чудовищный океан, тяжёлый и без дна, какого мне на моём веку почти и не попадалось. Доводилось мне держать в руках и силу старого Ямамото, на котором стоит весь Готэй, — так вот этот был ему как минимум ровней, а то и потяжелее будет. Хотя само по себе это меня не больно-то и удивило: мерить чужую силу — моё ремесло, я тем и занят всю жизнь, силы у людей бывает то больше, то меньше, и счёт ей я знаю. Беда была не в том, сколько её у него.

Дело было в том, что силы в нём оказалось две.

Надо сказать, за все мои годы, сколько я ни раскрывал чужих душ, тело и душа у человека всегда оказывались одним и тем же, и различал я это так же легко, как с одного взгляда вижу, из какого железа откована вещь и в какой печи её грели. Душа порождает тело, кормит его и лепит по себе, так что тело — это, считай, та же самая душа, только обретшая плоть и облик; иначе попросту не бывает, и за все века мне ни разу не попалось живой души, устроенной как-то по-другому. А у этого парня выходило, что тело его душе чужое, будто их выковали порознь, в разных кузнях, — и когда я попробовал прикинуть, как же такое могло получиться, мысль моя тут же уткнулась в глухую стену. Взяться второму в человеке было неоткуда, я это знал твёрдо. За свой век я перевидал всякого и думал, что удивить меня уже нечем, а тут сижу перед ним и понять ничего не могу. И пугает меня даже не то, что работа трудна, а то, что такого, по совести, вообще не должно существовать на свете.

Он же тем временем сидел напротив, прямой, на жёстком директорском стуле, и смотрел на меня до того спокойно, будто и не он только что показал мне вещь, какой на свете не бывает.

И ведь это было ещё не самое чудное. Душа у него, как я уже сказал, развернулась целым океаном, а вот тело сейчас почти ничего не отдавало — тлело себе тихонько, как уголёк под слоем золы, и со стороны его легко было принять за пустое место. Да только то, что дремало в этом теле про запас, дожидаясь своего часа, было побольше самого океана, и насколько больше, я сказать не возьмусь — попросту не нашёл бы, с чем это поставить рядом. Душа его и так превосходила всё, что я перемерил за свой век, а тело было ещё больше души.

Как он со всей этой силой умудряется спокойно стоять на ногах и дышать — над тем пусть ломает голову кто-нибудь другой, кому за это положено. Не моя это забота. Я ведь спустился сюда не сторожить его и не прикидывать, насколько он опасен и для кого, — на такие дела и пониже меня охотников хватает. Моё дело было прочесть его, и я прочёл, пускай и не до самого дна, а на остальное, чего я так и не разобрал, мне, по чести сказать, было уже наплевать.

Потому что сквозь всю эту невозможность во мне поднялось одно простое, голодное чувство, какое в последний раз я испытывал ещё мальчишкой-подмастерьем, когда мне впервые дали в руки добрую сталь. Я уже видел будущий клинок. И ковать его следовало не из души этого парня, а из его тела — из той второй, спящей, бездонной силы, которой по всем законам не должно было быть. Такого меча я не делал ещё ни разу за все свои бесконечные века.

Маску я снял и положил на стол между нами, рядом с его тяжёлой ладонью. Тянуть дальше смысла не было: уж если решил показать, то нечего и осторожничать.

Внешне на мне ничего не отразилось — держать лицо я научился давно и в куда более скверных переделках, чем разговор со стариком в чужом кабинете. А вот внутри сразу сделалось просторно, как бывает всегда, когда отпускаешь то, что долго держал в кулаке: мой собственный океан, все эти месяцы стиснутый маской до тихого ручейка, развернулся во всю свою ширь и тяжело осел в груди. Наружу он, разумеется, не пошёл — барьер держал крепко, стены стояли, и за порог кабинета не просочилось бы ни капли, — просто впервые за три месяца я перестал давить на самого себя и, чего уж там, с облегчением выдохнул.

Нимая молчал. Сидел он всё в той же позе, опустив тяжёлые руки на стол и не сгибая спины, но что-то в нём всё-таки переменилось — не в лице даже, лицо его было неподвижно, а где-то в глубине глаз. Так смотрит человек, которому показали вещь, какой он за всю свою жизнь ни разу не видел, и он ещё не решил для себя, пугаться её или, наоборот, радоваться.

— Ну вот, — сказал я. — Глядите. Вы ведь за этим меня и звали.

Ответил он не сразу. Сперва помолчал, словно раскладывал увиденное по каким-то своим полкам, а потом медленно, тяжело покачал головой.

— Две, — проговорил он, и обращался при этом скорее к себе, чем ко мне. — Силы в тебе две.

— Допустим, — отозвался я, хотя про себя уже прекрасно всё понял, с какой-то усталой ясностью: ну вот, разглядел всё-таки. Да и кому ещё было разглядеть, если не ему.

— Да не «допустим». — Он поднял на меня взгляд. — Давай-ка я объясню по порядку, а ты меня поправь, если совру. Ты ведь знаешь, что такое занпакто? Это душа шинигами, вышедшая наружу и застывшая сталью. Оттого меч и слушается хозяина беспрекословно, что он ему не чужой, — он из той же самой души и вырос, одной они породы. И с телом у человека ровно та же история: тело — это та же душа, только одетая в плоть. Так оно устроено у каждого, кто живёт на свете.

— Так у каждого, — повторил я за ним.

— А у тебя не так. — Сказал он это спокойно, без всякого нажима, и оттого слова легли тяжелее, чем если бы он принялся кричать. — У тебя душа сама по себе, а тело само по себе. Будто меч тебе выковали вовсе не из твоей души, а взяли где-то на стороне готовый и просто вложили в руку. За всю свою жизнь я ничего подобного не встречал, а повидал я, поверь, всякое.

Я слушал его и не находил, чему тут удивляться. Старик разложил всё верно, только для меня в этом не было новости: тело своё я знал и помнил, откуда оно у меня взялось, и что душе моей оно и впрямь приходится не роднёй, а скорее уж старым попутчиком, к которому я давно притёрся. Все те хитрые вещицы, что я в своё время оставлял по городам, весь тот свет, которым я там сорил, — всё это шло не от души, душа лишь подавала силу, как воду качают в трубу. А уж во что эта сила обращалась на выходе, какими гранями играла, — всё это решало тело, и решало по своим законам, не по здешним. Так что новостью для меня было одно: что нашёлся наконец человек, способный всё это увидеть извне и не сойти при этом с ума.

Нимая между тем выпрямился, и в глазах у него зажглось что-то живое, молодое, никак не вязавшееся с его тяжёлым, немолодым лицом. Видно было, что мысль о клинке уже захватила его целиком, и он принялся рассуждать вслух, больше для себя, чем для меня.

— Стало быть, и ковать тебе надо не от души, а от тела, — проговорил он, потирая подбородок. — От той, большой силы. Меч из такого вышел бы… — он не договорил, поискал слово и не нашёл, только качнул головой. — Да только вот незадача.

Он умолк и нахмурился, и весь его задор начал медленно гаснуть прямо у меня на глазах.

— Чтобы выковать клинок, мне нужно снять с тебя слепок, — сказал он наконец. — Не такой, как тот, что лежит у меня три месяца, а другой — не с души твоей, а с тела. А я даже не возьму в толк, как к такому подступиться. Душу-то снять я умею, на то и поставлен, а вот чтобы отдельно тело, в обход души… Нет у меня такого ремесла. И в Готэе ни у кого нет, я бы знал.

Он тяжело вздохнул и опустил руку на стол. Огонёк в глазах потух совсем, и передо мной снова сидел просто усталый старик, которому показали небывалое сокровище, а взять его в руки не дали.

Я дал ему немного посидеть с этой досадой, а сам тем временем взвешивал то, что он сказал. Снять отпечаток с одного тела, в обход души, — этого он не умел, и во всём Готэе никто не умел, а вот я умел. Откинувшись на стуле, я поглядел в потолок: во что мне это станет и стоит ли вообще соваться. Дело было не пустяковое: отдать чужому человеку слепок собственного тела — всё равно что отдать кусок самого себя, и кто его знает, что он с этим куском потом сотворит. Но, рассудив трезво, я решил, что игра стоит свеч.

— Способ есть, — сказал я. — У меня.

Нимая повернул ко мне голову и посмотрел долгим, недоверчивым взглядом — так смотрят на мальчишку, который вызвался поучить старого мастера его же делу.

— Очень в этом сомневаюсь, — сказал он ровно.

Я не обиделся. Протянул руку, подобрал со стола свой амулет — тот самый, что снял несколько минут назад, — и показал ему на раскрытой ладони.

— Вот это сделал я сам. Это слепок.

— Слепок твоей души, — перебил он, едва глянув. — Это я и без тебя вижу.

— Это я и без тебя знаю, — отозвался я. — Я не про душу. Я уже делал отпечаток и с тела — не с души, а именно с тела.

Сказал — и на одно короткое мгновение увидел перед собой совсем другое: тонкий шнурок на тонкой детской шее, и на нём такой же отпечаток, только не мой. Один подобный я уже отдал. Но об этом я говорить не стал.

— Видишь ли, — продолжил я, — то, что ты называешь второй силой, моим телом, я и сам в своё время научился собирать в одну точку и оставлять снаружи. И в той точке нет ни капли души — она вся, до последней крупицы, из тела. Так что снять с меня слепок именно тела можно. Не тебе — мне. А уж из готового слепка ты выкуешь что захочешь.

Старик слушал меня, и досады на его лице как не бывало. Он подался вперёд, и тот самый молодой огонь вспыхнул в нём с новой силой.

— И ты можешь такое проделать? Прямо сейчас?

— Не прямо сейчас, — отозвался я. — Но могу.

— Что тебе для этого нужно? — спросил он быстро, и видно было, что мастер в нём уже отбросил всякую осторожность и думает только о клинке. — Говори. Всё достану.

Вот тут бы мне и ответить, что мне нужно, да только я не стал торопиться. Потому что одно дело — показать старику свою силу под надёжным барьером, и совсем другое — собственными руками сделать слепок с собственного тела и отдать его в чужие руки. Слепок-то выйдет покрепче и поопаснее того, что болтался у меня на шее; и прежде чем расставаться с такой вещью, мне хотелось понять, кому я её отдаю.

— Сделать слепок я могу, — сказал я. — Но сперва ответь мне на один вопрос. С чего бы мне тебе доверять?

Нимая чуть приподнял брови, но смолчал, ожидая продолжения.

— Ты для меня — человек с улицы, — продолжил я ровно. — Сегодня вижу тебя в первый раз. Я отдам тебе слепок своего тела, отвернусь, а ты выкуешь из него меч и оставишь себе. Или поднесёшь его кому-нибудь, кому он нужнее. А чтобы я не путался под ногами и не пришёл потом спрашивать, куда подевалось моё, — шепнёшь словечко в Совет сорока шести или этим, из второго отряда. И всё, дальше тебе и пальцем шевелить не придётся: меня сгноят в гнезде личинок или сделают что похуже, а готовый клинок преспокойно останется у тебя. Чисто и удобно. Так с чего мне верить, что ты так не поступишь?

Пока я говорил, благодушие на лице старика медленно сходило на нет. К концу моей речи оно пропало вовсе, а само лицо застыло и сделалось твёрдым, как камень. Я насторожился, готовясь к чему угодно: к гневу, к обиде, к тому, что барьер вокруг нас вспыхнет уже не для защиты. К чему я точно не был готов — так это к тому, что случилось.

Нимая запрокинул голову и оглушительно расхохотался.

Смеялся он от души, гулко, утробно, тряся плечами, будто я отколол лучшую шутку, какую он слышал за последнюю сотню лет. Я сидел и ждал, пока это кончится, и, признаться, чувствовал себя довольно глупо.

Наконец он унялся, утёр выступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладони и поглядел на меня уже без всякого камня на лице — скорее с весёлым удивлением.

— Ты уж не серчай, — выговорил он, всё ещё отдуваясь. — Просто я тысячу лет не слыхал вопроса глупее и нелепее этого. Понимай ты хоть самую малость в том, как куются мечи, — нипочём бы такого не спросил.

Я приподнял одну бровь. Потом, поскольку он не спешил объясняться, приподнял и вторую.

Нимая кашлянул в кулак, прочищая горло, и заговорил уже серьёзнее.

— Вопрос твой, положим, в чём-то и уместен, — сказал он. — Видишь меня впервые, оснований доверять у тебя и впрямь нет, тут я не спорю. Да только меч, выкованный под одного человека, под его силу и его руку, другому без толку. Отдай я его кому угодно ещё — он растеряет почти всё, ради чего его стоило ковать, и станет дорогой железкой, не более. А я ведь не зря зовусь отцом занпакто. Загубить собственное детище, выковать его лишь затем, чтобы оно зачахло в чужой руке, — на такое кощунство я не пойду никогда. Так что себе твой меч брать мне резона нет: он бы и в моих руках был мёртв.

Это я понял сразу и поверил без труда — оно сходилось со всем, что я и сам успел разузнать про занпакто. Оставалось второе.

— Это про меч, — сказал я. — А Совет и второй отряд?

Нимая только пожал плечами, словно я спросил какую-то ерунду.

— А им-то я с какой стати стану что-то докладывать? — отозвался он. — Я не из тех, кто бегает с доносами. Моя организация в ваши свары не лезет — ни в политику вашу, ни в войны, ни в то, кто там кого нынче казнит в Сейрейтее. Нам до этого дела нет. А до тебя — и подавно.

Я молчал, разглядывая его лицо, и обдумывал услышанное. Складно. И, главное, верно — там, где я мог проверить, всё совпадало, а там, где проверить не мог, мне попросту незачем было ловить его на слове. Человек, который смеётся над твоим недоверием вместо того, чтобы убеждать тебя в своей честности, обыкновенно честен и есть.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Ты меня убедил.

Слово вышло само, и я только потом заметил, что перешёл на «ты». Что ж, так оно было и вернее: мы тут с ним сидели не студент с мастером, а двое, каждый из которых стоил многих, и оба это уже поняли.

— Стало быть, по рукам, — кивнул Нимая. — Что тебе нужно, чтобы сделать слепок?

Я обвёл взглядом светящиеся знаки, которыми были испещрены стены кабинета.

— Для начала скажи, — проговорил я, кивнув на них. — Такую же глухую завесу, как эта, ты можешь поставить не только здесь? И надолго?

— А сколько надо? — ответил он вопросом на вопрос.

Я прикинул. Работа предстояла небыстрая и не из тех, что делаются на людях; и после неё я какое-то время буду не молодец, а выжатая досуха тряпка — это я знал по себе и закладывал заранее.

— Мне понадобится тихий, закрытый угол, куда никто не сунется, — сказал я. — На несколько недель.

Нимая хлопнул в ладоши и поднялся из-за стола.

— Будет тебе угол, — обронил он. — Считай, уже есть.

Угол он мне выправил такой, что иной бы за него душу заложил. Не каморку при Академии, как я было подумал, а целый коттедж в первых районах Руконгая — из тех богатых окраин, где улицы метут дважды на дню, а к воротам не подходит всякий сброд. Стены его были обведены той же глухой вязью, что и кабинет, в котором мы говорили: что бы я ни творил внутри, наружу не должно было просочиться ни искры, — а большего мне и не требовалось. Откуда и по какому слову у меня вдруг взялся отпуск на три недели, я выяснять не стал; в Академии меня отпустили без единого вопроса, будто так и надо, и одно это говорило, кто за моей спиной хлопотал. Поселили меня там с прислугой, кормили, поили, стелили мягко и не докучали — словом, дали именно то, что я просил.

Сама работа заняла у меня две недели. Дело это тонкое и неспешное, рассказывать тут особо нечего, да и не стану; скажу только, что собрать собственное тело в одну плотную каплю и вынуть её наружу — забава не из дешёвых. К концу второй недели слепок был готов, а я был никакой: океан во мне просел и потускнел, раны, которые я сам себе нанёс ради дела, заживали туго и медленно, и пару дней я просто лежал пластом, давая всему этому затянуться. Знал, на что иду, потому и просил недели, а не дни.

Готовый слепок я уложил в шкатулку, которую Нимая прислал заранее, — резную, тяжёлую, изнутри сплошь покрытую тонкой вязью знаков. Стоило мне опустить туда каплю и закрыть крышку, как тяжёлое свечение, бившее от неё, разом унялось, точно его и не было: эта шкатулка глушила всё наглухо, не хуже моей собственной маски. На другое утро пришёл молчаливый слуга, забрал ларец, поклонился и унёс — а я остался догуливать свою неделю в тишине, отъедаться и приходить в себя.

Отгуляв её, я снова затянул на шее свой амулет, придавил им всё, что развернул для работы, и вернулся в Академию как ни в чём не бывало — и тут же выяснил, что всё это время прогулял не зря в одном смысле и зря в другом. Пока я отлёживался в своём коттедже, всему моему курсу раздали занпакто — каждому, ещё три недели назад.

Можно было бы порадоваться, что я этой суеты избежал, да только радости я не испытал ни на грош. Скорее наоборот. Я ведь так старался слиться с толпой, не отсвечивать, быть как все, — а выходило ровно обратное: пока однокашники строем получали свои клинки, я где-то пропадал три недели по особому соизволению, и теперь возвращался один такой, без меча и без объяснений. Теперь не миновать ни шепотка за спиной, ни косых взглядов, ни догадок одна другой нелепее. Снова я не как все, снова на виду — а это было ровно то, чего мне меньше всего хотелось.

Догадки, впрочем, посыпались быстрее, чем я думал, да только совсем не те, которых я опасался.

На второй день после моего возвращения я снова сидел в том же парке, в той же тени, в той же доброй компании: Орудзи что-то увлечённо плёл, рисуя руками в воздухе, а сидевшая рядом Аямэ изредка роняла короткое слово, от которого его очередная байка складывалась обратно, как карточный домик. Я слушал вполуха, грелся на солнце и почти поверил, что про меня наконец забыли.

И тут на дорожке показался знакомый посыльный — тот самый, в академической ливрее, что таскал меня по начальству. Шёл он прямиком к нам.

— Ну вот, опять, — проворчал я себе под нос, провожая его глазами. — Ни дня покоя.

Посыльный остановился, поклонился и сообщил, что у главных ворот Академии меня дожидаются. Целый отряд воинов — три десятка с лишним, при оружии. Эти люди объявили страже, что служат мне и прибыли за своим господином. Имени его они, правда, назвать не сумели, однако описали так подробно и так красноречиво, что у привратников не осталось ни малейших сомнений, за кем именно их прислали.

Чем дольше он говорил, тем шире расползалась у меня по лицу улыбка.

— Добрались-таки, — пробормотал я, когда он умолк.

Налегке оно, конечно, всегда выходит быстрее: я-то домчался почти сразу, а они тащились следом со всем обозом, и вот наконец доползли. Я поднялся, отряхнул колени и кивнул ему.

— Веди.

Привет всем, кто ждал.

Простите за долгую тишину и за то, что глава вышла небольшой. Я снова был в командировке — и, по идее, это была последняя. Так что на такой долгий срок я больше пропадать не буду, обещаю.

Отдельно хочу сказать спасибо подписчикам с бусти. То, что вы поддержали меня материально, значит для меня очень много — и дело тут совсем не в деньгах. Спасибо, что вы есть.

До скорого. Следующая глава не заставит себя ждать так долго.

Посыльный засеменил впереди, периодически оглядываясь, проверяя, не отстал ли гигачад в моём лице где-то по дороге. Я краем сознания отмечал его суету, а сам с трудом сдерживал радость внутри себя.

Мне хотелось вскинуть кулак к небу и как следует проорать: «Мои люди всё же дошли!» — однако делать этого точно не стоило. Я давно уже не тешу себя надеждой на то, что когда-нибудь моя фигура перестанет привлекать внимание, однако не стоит давать окружающим дополнительную пищу для размышлений.

Удержав первый радостный порыв, я всё же не утерпел и раскинул широкой гребёнкой сеть сенсорики в сторону ворот. Моё внимание металось от одной знакомой фигуры к другой. Вот Ихара, как глава каравана и всего силового блока в этой экспедиции, стоит непосредственно около ворот и о чём-то говорит со стражами, что охраняют вход в Академию. Чуть дальше расположился строй из тридцати простых воинов и двух золотооких. Это стандарт, что я ввёл: над каждой десяткой простых рубак должен стоять сверхчеловек моего производства.

Я потянулся ещё дальше и обнаружил остатки моих людей, что сгрудились вокруг запряжённых волами телег. Ещё двадцатка воинов не теряла бдительности и зорко провожала каждого, кто приближался к каравану. Моя школа.

Хруст гравия под ногами вывел меня из созерцательного состояния. Я несколько раз моргнул, фокусируя сначала взгляд на тощей спине провожатого, а потом на почтительно кивающих мне студентах, что с интересом провожали меня глазами. Я рассеянно кивал в ответ и, не имея возможности себя сдержать, опять тянулся восприятием к воротам. Головы я уже пересчитал. Теперь хотелось другого — пройтись по каждому отдельно. Ровно ли горит искра, не просела ли, не рвётся ли с краю, как бывает у того, кого зацепило в дороге. Перебирал их по одному, как пальцем по списку. Но целы. Все целы. И только теперь немного отпустило то, что сидело под рёбрами все эти месяцы.

С первого дня, как я прибыл в Сейрейтей, не было ни дня, чтобы мои мысли не возвращались к каравану, что топал по не самым спокойным местам в загробном мире. Мне было намного проще в одиночку, не сбавляя шага и не обращая внимания, есть ли под ногами дорога или её нет, нестись вперёд. У моих людей такой возможности точно не было.

— Сигиллит-сан, — вывел меня из задумчивости робкий женский голос.

Я повернулся на звук и понял, что польстил голосу, назвав его женским. Девочка лет 13–14, прикладывая нешуточные усилия, пыталась пристроиться рядом со мной.

— Да? — я придержал шаг, чтобы девочке не пришлось переходить на бег.

Я даже не думал останавливаться, ведь это не первый раз, когда меня подлавливают на пути куда-то. Если я остановлюсь и вступлю в полноценный диалог, то к девчушке присоединится кто-то ещё, и я буду погребён либо под вопросами по учёбе, либо под вежливыми приглашениями на чай.

— Не могли бы мы немного поговорить? — Бровки сложились домиком, глаза округлились, и призрак кота из Шрека выглянул из другой вселенной через эту девчушку.

Я хмыкнул про себя, легко раскусывая то, что девочка явно тренировала это выражение лица не один час перед зеркалом.

— Прости, — виновато улыбнулся, — не могу сейчас уделить тебе много времени. Как видишь, — кивком головы указал на провожатого, что невозмутимо двигался вперёд, — я сейчас немного занят.

Эта актриса повесила голову, и вся её фигура выдавала в ней самого несчастного человека на свете.

— Однако ты можешь изложить свои мысли, пока мы не дошли до ворот Академии.

Она приободрилась, кивнула, набрала в лёгкие побольше воздуха:

— Я…

Я уже, по сложившейся для себя традиции, нацепил на лицо внимающее выражение, однако слух практически был отключён. Я знал наперёд, что она мне скажет, что предложит. Загробный мир был скроен по лекалам японского общества и культуры Средних веков. И такое общество является невероятно формализованным. Если ты слышал одно предложение от дворянина, значит, ты слышал их все.

Кто-нибудь мог меня спросить, для какой цели я терплю все эти подкаты. Попытки наладить контакт или запрыгнуть ко мне в койку, если мы говорим о противоположном поле. То ответ будет достаточно прост, и это опыт. Не раз и даже на два раза, казалось бы, незначительные люди спасали мне жизнь. Слуга, которому я никогда не грубил, обращался вежливо и говорил с ним как с человеком, подслушал то, как меня собираются отравить, и доложил мне об этом. А сделал он это только потому, что я не смотрел сквозь него, как делала в том мире вся прослойка высшей касты. И таких примеров у меня было немало, и я понял, что ненужных, бесполезных или незначительных людей не бывает.

— Что скажете, Сигиллит-сан? — закончила она воодушевлённо приглашать меня на какой-то раут, что устраивали её родители.

Я ей ободряюще улыбнулся: — Если обстоятельства мне позволят, то с превеликим удовольствием посещу это мероприятие.

Охх, как мало же нужно ребёнку для счастья. Девчушка просто лучилась довольством и важностью. Ведь она выполнила взрослое и ответственное задание, что поручили ей родители. А тот факт, что я не сказал твёрдое «да», её совсем не смутил. Я мог бы как полоумный варвар пучить шары, корчить зверскую рожу и давить всех своей духовной силой. Тогда, да, меня бы никогда не доставали подобными разговорами. Можно бы было расслабиться и жить так, как тебе захочется. Однако, как я говорил выше, опыт говорит об обратном. Покивать с многозначительным лицом и туманно что-то пообещать может быть намного выгодней, чем рычать на каждого встречного, даже если этот встречный отвлекает тебя от довольно важного дела.

Когда я распрощался с девушкой, провожатый вопросительно посмотрел на меня через плечо. Я кивнул, и мы, не сговариваясь, прибавили шаг.

Вот опять же показатель традиционализма во всей красе. Для какой цели мне нужен провожатый по территории, которую я как учащийся должен знать как свои пять пальцев? Разве не очевидно, что я с лёгкостью найду дорогу до главных ворот Академии? Конечно, найду, однако когда-то кто-то ввёл эту традицию, и она существует, я уверен, что не одну сотню лет.

— Сигиллит-сан, — вырвал меня из размышлений очередной потомок древнего рода.

Я тяжко вздохнул: — Да?

После третьего собеседника мы с провожатым ещё поднажали, чтобы нас точно больше никто не смог догнать.

— Господин, — согнул спину провожатый, прощаясь со мной, недалеко от выхода из Академии. — Я вам ещё нужен?

Ответственный парень. — Ничего не нужно, ты можешь быть свободен, — я кивнул ему, ни словом, ни жестом не выдавая того факта, что парень, на мой сугубо личный взгляд, занимается очковтирательством.

Как говорилось ранее, бесполезных людей не бывает. Не стоит без причины обижать человека, если в этом нет прямой необходимости.

Когда я приблизился к воротам, то заметил, что Ихара уже выстроил воинов в одну шеренгу, как по линеечке. Не зря в своё время я приметил этого парня. Достаточно мимолётного взгляда на людей, что находятся в его подчинении, чтобы понять, насколько он ответственный, предусмотрительный и педантичный. Вроде бы ко мне они пришли с корабля на бал, если судить по тому, что сам караван никуда ещё не пристроен. Они протопали хренову кучу километров, но выправка никуда не делась, спины ровные, взгляд прямой. Доспехи и сапоги начищены так, что переливаются на солнце.

Ещё одна деталь, что отличала моих людей от всех остальных, помимо строевой подготовки, это доспехи. Если честно, за всё своё время, что я провёл в этой жизни, не видел ни одного человека с железом, что прикрыло бы беззащитное брюхо от смертоносных поползновений.

Можно даже далеко не ходить: охранники, стоявшие на посту возле ворот, были обряжены в японские тряпки и сандалии с носками. И тут мы можем перевести взгляд чуть дальше и увидеть то, как должен выглядеть воин в реальной жизни. Удобный эргономичный шлем, не мешающий обзору. Нагрудник с наплечниками, защищающий все жизненно важные места, попадание в которые в считаные секунды сделает бойца небоеспособным. Я уже молчу про такую банальную, но необходимую вещь, как обувь. В пылу ли битвы или в походе, обувь солдата — это его лучший друг и соратник.

На протяжении многих жизней я никогда не экономил на людях, что перманентно рискуют своей жизнью, отстаивая моё виденье мира. Однако в этот раз я пошёл ещё дальше. Я выковывал собственноручно все доспехи для золотооких. По каждому нагруднику проходился тонкой чеканкой. Да и простые вояки не выглядели бедными сиротками. Хоть я самостоятельно не изготавливал для них доспехи, однако я щедро делился с моими мастерами всей бронной наукой, что за многие жизни скопил.

— Господин, — в унисон произнесли вояки в тот же момент, когда я вышел за ворота.

Их кулаки гулко ударились в нагрудник, головы склонены. Любо-дорого посмотреть на таких молодцов.

— Поднимите головы, — скомандовал я, и они синхронно подняли на меня взгляд.

Мне стоило немалых усилий отучить своих людей бухаться на колени или чуть ли не до земли склоняться в поклоне. Никогда этого не любил. Чинопочитание, конечно, должно присутствовать, без него не может быть ни нормальной армии, ни нормального государства. Однако есть гигантская разница между чинопочитанием и пресмыканием. Так что гордость за своих бравых людей я испытывал нешуточную.

— Вольно. — Напряжённые и вытянувшиеся фигуры тут же расслабились.

На лицах бойцов расцветали улыбки, когда я шёл вдоль строя и вглядывался в них. Они видели, что мне не плевать. Я останавливался возле нескольких людей, когда замечал по их фигурам ранения. Интересовался самочувствием и проводил всю ту нужную работу начальника перед подчинёнными. После того, как работа и разговоры с простыми вояками были закончены, я отозвал в сторонку Ихару.

Улыбка, долженствующая приободрить людей, исчезла, и к тому моменту, когда мы с Ихарой остались наедине, моё лицо выражало только сосредоточенность и серьёзность.

— Ну а теперь рассказывай, как добрались? С какими проблемами столкнулись в пути? В чём нуждаетесь в данный момент?

Ихара отрывисто кивнул и в первую очередь снял с плеча объёмную сумку. Он протянул её мне и сказал: — Господин, здесь все городские отчёты, что догоняли нас по пути. А также мой подробный доклад о нашей дороге.

Я принял сумку и взвесил её в руке. Судя по тому объёму бумаги, что лежала внутри, настроенная мной бюрократия исправно работала.

— Подробный доклад — это хорошо, после нашей встречи разберу все бумаги. А сейчас, коротко доложи о том, что мне нужно знать прямо сейчас, — я накинул сумку с бумагами себе на плечо и приготовился слушать.

— Если коротко, то слава вам, обошлось без смертей и увечий, — Ихара стянул с головы шлем и взял его под мышку. — Если бы не ваши переносные барьеры, то ночные нападения Пустых не оставили бы от нас и следа на земле.

— Сколько в общей сложности нападений Пустых вы пережили? — спросил я.

Ихара несколько десятков секунд хмурился, скорее всего, подсчитывал все инциденты с Пустыми, которые им пришлось пережить: — Семнадцать нападений, господин. Десять на ночном привале, а семь было во время пути. В первом случае нас спас разворачиваемый каждую ночёвку барьер, в который утыкались чудовища. А там по накатанной схеме мы их убивали из арбалетов. Ну а на марше нас очень сильно выручали ученики Сугаи, замечавшие Пустых на расстоянии. А там залповым огнём мы их упокаивали.

Не зря я в своё время отрядил старого шинигами передавать свою науку предрасположенным к ней людям.

— Бандиты? — продолжал расспрос я.

— На удивление, ни разу не было никаких проблем, — с серьёзным выражением лица произнёс Ихара.

Я скептически оглядел его могучую от тренировок фигуру, закованную в прекрасный, внушающий трепет доспех: — На удивление? — спросил я и перевёл взгляд на его подчинённых, что внушали не меньше к себе уважения, чем их предводитель.

Он просто пожал плечами, не став ничего комментировать, и просто улыбнулся вместе со мной.

Я так с самого начала и думал, что основной проблемой на пути будут Пустые. Так и оказалось. Бандиты могут доставить проблемы только тем, кто не способен за себя постоять. А когда на горизонте показывается вооружённый до зубов сплочённый отряд в полсотни добродушных рыл, шпана превращается в милых и безобидных ребят, что не обидят и мухи.

И тут я кое-что заметил. Ещё ни разу я не видел неуверенного в себе Ихару. Что порывается что-то ещё сказать и тут же себя прерывает.

— Что-то не так? — подтолкнул я его.

Сначала его голова виновато склонилась, а потом, встряхнувшись, он выпрямился. Было видно, что ему пришлось приложить над собой серьёзное усилие, чтобы не сутулиться и начать говорить.

— Я должен признаться, что виноват перед вами. И всю ответственность за это нужно сложить на меня. Я продавливал решения своим авторитетом и положением главного. Так что виноват во всём только я один, — по мере того, как он говорил, неуверенность исчезала из него, и подбородок к концу речи был гордо задран вверх.

А я с удивлением смотрел на своего подчинённого: — А о чём, собственно, идёт речь? — недоуменно спросил я.

— Вы же знаете, что в нашем караване было много хорошей еды на продажу.

Вопрос явно был риторический, ведь караван формировался ещё до моего отправления в Академию, и тем не менее я кивнул.

— Кхм, — он кашлянул в кулак, набрал побольше воздуха в лёгкие и сказал: — Так вот, её у нас почти не осталось.

Мои брови продолжили плавное путешествие в сторону затылка.

— И куда она подевалась? Половина всего обоза была наполнена съестными товарами с наших полей. Что произошло?

Ещё до отправления, я был уверен в том, что мы сможем выручать серьёзные деньги на торговле нашей сельхозпродукцией. Ведь она росла не в обычных условиях, и её качество, объективно, было намного выше среднего. Собрав все слухи и информацию от беженцев, что прибывали к нам, мы коллегиально решили торговать нашей едой в первых районах Руконгая и, если будет возможность залезть в Сейрейтей, то расторговаться и там. А теперь Ихара мне говорит, что еды в караване нет, и всё по его вине.

— Я… кхм, — Ихара опять прочистил горло и с опаской стал смотреть на моё мрачнеющее лицо, — раздал её.

Несколько секунд висела звенящая тишина, которую я прервал, не поверив своим ушам.

— Ты сделал что?

Если не смотреть на контекст, то можно подумать, что мне жалко горсти риса и я, как первостатейный капиталист, хочу поднять деньжат на свои буржуйские хотелки. Однако это не так. Деньги нужны совсем не мне, а городам, которые я заложил. На окраинах нет очень многих вещей и материалов. На вырученные деньги по продаже еды и сельхозинструмента, что произвели мои мастера, мы хотели докупать недостающие жизненно важные для населения вещи.

Переборов себя, Ихара произнёс: — Я не мог поступить иначе, господин, — с каждым словом уверенность возвращалась к нему. — Практически в каждом крупном поселении у нас по пути были сиротские дома, в которых работали неравнодушные люди. И единственное, в чём они нуждались больше всего, — это еда. Так что мы, — он оборвал себя на полуслове, — точнее, я не должен был распоряжаться вашим имуществом и готов понести любое наказание за свой поступок.

По мере того, как он говорил, картинка складывалась у меня в голове всё яснее. И слова Ихары отображали истину во всей её красе. Он не мог поступить иначе. Я сам закладывал в их искры эту функцию. Всё то время, что искра находилась в нём, она капля за каплей меняла его внутренний баланс. Подавляя низкие и неприглядные стороны каждого простого человека и раскрывая всё то, чем по-настоящему стоит дорожить, если ты хороший человек. И его поступок в полной мере раскрывает тот факт, что я сделал всё верно. Он не прошёл мимо голодных и нуждающихся детей. Пошёл против своего начальника, в моём лице. Хотя слово начальник не в полной мере отображает мой статус в глазах Ихары и всего населения городов. Я для них мессия. Благодетель. Отец родной, что подарил им надежду на лучшее будущее. Великую цель в жизни. Подарил ту жизнь, о которой они и мечтать не могли. Мессия. Тьфу.

Ихара старался не смотреть на меня. Его взгляд был направлен куда угодно, только не на меня. Было видно, что он разрывается между двух чувств, в виде вины передо мной и убеждения, что поступил верно. Поступил по совести.

Я положил ему руку на плечо, и его взгляд наконец сосредоточился на моём лице. А оно отражало улыбку: — Я горжусь тобой, Ихара. — Было видно, что это последнее, что он рассчитывал услышать от меня. — И твоими людьми тоже горжусь. Вы поступили абсолютно верно.

Ихара даже не понимал, насколько он обрадовал меня тем, что раздал еду, руководствуясь не долгом, но совестью. Если со мной что-то случится, то золотоокие не дадут всем моим начинаниям пропасть втуне. Их моральный компас будет вести их вперёд, даже без такой фигуры как я за их спиной. Что наглядно показал поступок Ихары и его подчинённых.

— Но ведь мы, — он опять прервал себя, чтобы не выдать тот факт, что на этом решении настаивали скорее всего все золотоокие в отряде, — точнее, я не имел права этого делать. Я знаю, что у вас были и есть планы на все эти ресурсы, а я поступил необдуманно, раздав всю еду по дороге.

— Брось, Ихара, — я махнул рукой. — Всё это так или иначе пошло бы на благополучие простых людей. Мне эти ресурсы, тем более сейчас, вообще не нужны. Да и если мои планы реализуются, то никогда и не понадобятся. Ты раздал еду и помог нуждающимся. Если бы ты этого не сделал, то мы бы продали эту еду и на вырученные деньги вы бы закупились тем, в чём нуждаются жители наших городов. Так что те же яйца, только в профиль.

— Яйца? — недоуменно спросил Ихара.

— Неважно. — Я махнул рукой. — Думаю, основную мысль ты уловил?

Он несколько секунд подумал, а потом глубоко мне поклонился: — Я всё понял, Повелитель. Благодарю вас за доброту.

Когда он распрямился и посмотрел на меня, то мне, прямо скажем, стало не по себе. Каждый раз, когда люди смотрят на меня с таким блеском в глазах, по спине пробегает табун мурашек. Я почему-то тут же начинаю чувствовать себя харизматичным лидером очередного культа. Неприятная ассоциация. Но поделать с этим я ничего не могу. Не под силу мне заставить людей не смотреть на меня, как на ожившую статую Аполлона.

— Кхм, — теперь мне пришлось прочищать горло. — Ладно, закрываем эту тему. Единственное, в следующий раз надо будет увеличить количество телег в караване и взять побольше еды с собой.

Ихара кивнул.

— Теперь что касается вашего размещения, — подчинённый наконец взял себя в руки и перестал смотреть на меня коровьими глазами.

Когда все темы были уже исчерпаны и я собирался возвращаться в Академию, Ихара придержал меня:

— Господин, погодите. — Он полез в поясную сумку бережнее, чем доставал доклады, и выудил оттуда свёрнутый пергамент. — Велено передать вам в руки, не иначе.

Моё замешательство длилось недолго. Как только пергамент попал мне в руки и я начал читать то, что на нём написано, — «гаспадину от Хиирны», — всё встало на свои места.

Улыбка сама собой выползла на моё лицо: — Неужели Кочерыжка уже освоила письмо?

— Если бы она была тут, то устроила вам взбучку, господин, — сказал Ихара, а потом мы в унисон произнесли: — Я не Кочерыжка, я Хина! — и мы с ним тихо засмеялись.

Дааа. Наверное, все в той или иной степени знали, кто такая Хина и как мы относимся друг к другу. Я даже помню момент, когда Ихара первый раз увидел, как девочка грозила мне кулаком и распекала за то, что я опять работаю слишком много и мало ем. Жаль, что в загробном мире нет фотоаппаратов, иначе я бы собрал внушительную коллекцию ошарашенных рож.

На самом деле Хина сделала для моего имиджа среди населения очень много хорошего. Пока она не появилась, я всё же воспринимался как некое божество, и люди ещё не до конца понимали, злое или доброе. А после того как они увидели, как это «божество» распекает мелкая соплюха, моё место в иерархии переехало на более понятную и близкую ступень. Я перестал быть недоступным небожителем. Даже тот факт, что Ихара шутит надо мной и смеётся вместе со мной, — это одна большая заслуга моего личного «тирана».

— Ладно, посмеялись и хватит, — сказал я, поправляя сумку с документами на плече. — Мне уже нужно выдвигаться обратно в Академию, а вам в приготовленное поместье. Адрес запомнил?

Ихара мгновенно переключился на деловой лад и серьёзно кивнул:

— Конечно, господин, — ответил он и нахлобучил шлем обратно на голову. — Не беспокойтесь, если мы не заблудились, топая с окраин Руконгая до сияющих стен Сейрейтея, то и тут потеряться не должны.

— Хорошо, — я хлопнул Ихару по плечу. — Пришлёшь мне посыльного с вестями, после того как устроитесь.

— Непременно, господин, — он затянул ремешок шлема и выглядел полностью готовым и собранным.

— Больше не задерживаю тебя, — я кивнул ему на подчинённых, что, заметив, как Ихара надел шлем, стали собираться и строиться.

Он ударил кулаком по броне и сказал:

— До встречи, повелитель, — сделал молодцеватый разворот на месте и двинулся к подчинённым.

И тут я кое-что вспомнил:

— Ихара, — окликнул я.

Тот остановился и повернулся ко мне:

— Да?

— Я забыл назвать тебе то имя, которым назвался в Академии. А то, как я понял, вам пришлось устраивать тут перед охранниками на воротах пантомимы, для моего описания, — я улыбнулся, жалея о том, что не видел этого своими глазами.

По тому, как Ихара потянулся почесать затылок, и скованной фигуре, я понял, что вся эта ситуация его достаточно сильно смутила.

— Да, было бы неплохо, господин, а то так глупо я себя не чувствовал, наверное, никогда. Я подошёл к воротам и попросил позвать нашего господина, а парни, — он кивнул на охранников, что делали незаинтересованные лица и старались как можно меньше коситься в нашу сторону, — спросили имя господина, я понял, что понятия не имею, как вас зовут.

Я не смог удержаться и рассмеялся.

— Ничего смешного, повелитель! — в его голосе так и сквозило возмущение.

— Ладно, — я перестал смеяться и махнул рукой. — В следующий раз просите позвать Неота Сигиллита.

Ихара несколько секунд шевелил губами, как будто проговаривал про себя мои новые имя и фамилию:

— Я запомню, господин… Сигиллит.

Гулкие барабаны разносились по округе, вырывая меня из сонного царства. Очередной день как и всегда начинался затемно.

— Охх, вселенная, ну почему все учебные заведения так любят мучить учащихся ранними побудками, — я скинул с себя одеяло и, позёвывая, поднялся с постели.

С вешалки был снят халат и накинут на плечи. Я выглянул в окно и обнаружил за «бортом» просто «прекрасную погодку». На небе кружили тяжёлые тучи, периодически прорывающиеся мелким моросящим дождём.

— Во всём виноваты чёртовы старики, — пробубнил я себе под нос, — ведь именно они чаще всего становятся директорами как школ, так и всяких институтов с академиями. Им не спится, — мощный зевок чуть не разорвал мне челюсть, — а мы страдаем.

Хотя если считать объективно, я сам тот ещё старпёр. По крайней мере должен быть им во всех отношениях. Однако, слава Вселенной, мне удалось сохранить живой пытливый разум даже после тысяч лет жизни. Ну и конечно же я сохранил привычку всех молодых людей — ненавидеть ранние побудки. Эта особенность тянулась за мной из жизни в жизнь.

— Тук-тук, — робкий стук в дверь прервал моё бурчание.

— Господин, я принёс воду, — прозвучал негромкий голос слуги из-за двери.

— Иду, — крикнул я и стал завязывать халат.

Как только я открыл дверь, слуга, удерживая пустой тазик, в котором находилась бадейка с тёплой водой, поклонился мне и проскользнул внутрь. Он поставил тару на стол и спросил:

— Ещё что-то нужно, Сигиллит-сама?

— Ничего не нужно, Тоору-кун, — я благодарно улыбнулся парню.

Когда я назвал слугу по имени, он прямо-таки расцвёл. Судя по всему, я единственный из дворянской братии, кто знал всех слуг, что работали в нашем крыле, по имени.

— Тогда не буду вам мешать, — он поклонился и так же мастерски выскользнул из моей комнаты.

Я покачал головой, с неостывающим удивлением наблюдая за тем, как довольно шумная дверь под моей рукой бесшумно закрывается за молодым пареньком:

— Этому парню определённо нужно работать не водоносом, а ниндзюком, — его способность двигаться бесшумно и быть незаметным просто поражала.

После того как я провёл все мыльно-рыльные процедуры, то опять выглянул в окно и поёжился. Мурашки у меня по спине пробежали даже не от погоды, а от одного взгляда на выстроившуюся очередь к колодцу, которую образовали ребята, как тут говорится, «подлого» происхождения.

Там не было различий, девица ты или парень. Все стояли с кувшинчиками, в которые набирали холодной воды для умывания.

— В такие моменты остаётся только поблагодарить мироздание за то, что я не на их месте, — покачав головой, я продолжил собираться.

Сколько бы лет я ни прожил, потребность в комфорте во мне так и не ослабела. Каждый раз, когда жизнь закидывала меня в дискомфортные условия, я по-настоящему страдал. Наверное, в этом виновата моя первая жизнь на земле. Все мы, дети двадцать первого века, немного соевые неженки. Только тягу к интернету мне приходилось бороть десяток лет следующей жизни. А аскетом мне так стать и не удалось.

— Сигиллит-сан, доброе утро, — нацепив чопорное выражение лица, поприветствовала меня Аямэ.

— Доброе утро, Аямэ-тян, — я по-доброму улыбнулся.

— Я же просила меня так не звать! — зашептала покрасневшая девчушка и стала оглядываться по сторонам, выясняя, не услышал ли кто столь фамильярного обращения к ней.

Чопорность с неё сдувало в мгновение ока, стоило её только немного подразнить. Меня так и подмывало погладить её по голове в такие моменты. Краснеющее лицо молодой Кучики немного исправило положение с настроением, что было испорчено отвратительной погодой и ранней побудкой.

Все эти японские заморочки с хонорификами меня порядком раздражали. Но нельзя жить в обществе и быть свободным от него, так что приходилось соответствовать.

— Хорошо, хорошо, — я поднял руки в защитном жесте, — Кучики-сан, больше так делать не буду, — «искренне» пообещал я.

Девушка скептически окинула меня взглядом:

— Если мне не изменяет память, вы мне это обещали уже раза три, — осуждение в её голосе можно было черпать вёдрами.

Мы тронулись в путь, по дороге в аудиторию продолжая диалог и периодически кивая на приветствия однокурсников.

— Прости, это точно было в последний раз, — улыбаясь, ответил я.

— Хочется верить, — она задрала носик и тут же переключилась на новую тему. — Как прошла ваша встреча? — Она изображала светскую скуку, которой я не поверил ни на грамм.

— Ты про какую встречу? — включил я дурачка.

— Я говорю о той встрече, на которую вас вызывали из парка, — неугомонная любительница сплетен не собиралась отступать.

— Да, — я махнул рукой, — ничего особенного. Просто в город прибыл отряд моей дружины. Дела рода.

— Вы каждый раз говорите «ничего особенного». В прошлый раз, после того как вас вызывали на встречу, вы пропали на три недели без предупреждения. Мы вообще-то с Орудзи-куном за вас переживали.

Было видно, что она искренне говорит о том, что переживала за меня, однако я не собирался ни перед кем отчитываться, так что решил сменить тему.

— Всё хотел спросить, как там у тебя продвигаются отношения с асаути, — я кивнул на меч, что висел на её поясе.

— Пока никак, — сухо ответила она, позволяя мне сменить тему. — Да и пока рано. Нам их выдали всего несколько недель назад. Так что ожидать прогресса пока точно не стоит.

— Ну это ты зря, — пожурил я её. — Каждая твоя медитация должна начинаться с мысли, что ты вот-вот достигнешь банкая, а после займёшь место главнокомандующего, — при этих словах я старался придерживаться петровских заветов о том, что нужно иметь вид лихой и придурковатый. По крайней мере настолько, насколько позволяла моя монументальная внешность.

Девушка повернула голову и посмотрела на меня как на не вполне здорового человека.

— Банкая? — переспросила она, видимо, не поверив своим ушам.

К таким вещам в этом мире относились очень серьёзно, поэтому она не приняла моего шутливого тона. Я убрал дурашливое выражение лица и сказал:

— Ну а если серьёзно, то очень много зависит от твоего настроя и решимости. Так что выкинь из головы мысли о том, что рано и ты пока не готова. Твой разум и душа должны излучать уверенность как в себе, так и в силах твоего партнёра, — я кивнул на её асаути.

Она хотела что-то спросить, и тут мы опять столкнулись с группой студентов, с которой пришлось раскланиваться.

После того как мы вырвались из окружения:

— А что насчёт вас, Сигиллит-сан, — она стрельнула глазами на мой пустующий пояс. — Мой уважаемый отец говорил о том, что на его памяти не было такого, чтобы студент оставался без асаути. Вы так и не осветили этот вопрос, а в обществе ходит очень много слухов. Не хотите их развеять?

Было видно, что эта загадка немало занимает её. Да и всех остальных, судя по всему. Косые взгляды в сторону моего пояса об этом говорили вполне конкретно. Хотя взгляды в район пояса могут говорить и о чём-то другом, но с учётом, что такие взгляды бросают люди обоих полов, я предпочитаю об альтернативных версиях не думать.

— Без комментариев, — я безразлично пожал плечами, а девушка немного поморщилась.

С этим вопросом в той или иной форме ко мне подкатывал не один десяток человек. Представляю, какие слухи гуляют в дворянской среде по этому поводу. Да я и сам хотел бы знать ответ на вопрос, как долго я буду обходиться без главного атрибута шинигами.

Смотря на решительный вид Аямэ, я был уверен, что она не удовлетворится моей стандартной «отпиской» и начнёт настаивать на ответе. Однако мне повезло, и мне не пришлось окорачивать слишком любопытную девушку — нам навстречу шёл, белозубо улыбаясь, наш штатный флейтист.

— Доброе утро, Сигиллит-сан, — Орудзи сиял как начищенный пятак.

— Доброе, парень.

— Доброе утро, Кучики-сан, — радостно произнёс он.

Девушка недобро на него зыркнула и пробубнила:

— Кому как.

Однако Орудзи совсем не обратил внимания на её тон, пристроился к моему левому плечу, и мы продолжили путь.

— У тебя произошло что-то хорошее? — не мог я не спросить, наблюдая за этим фонтаном позитива.

Он пожал плечами, на пару секунд задумался и сказал:

— Просто приснился замечательный сон, — его сияние прибавило ещё пару процентов.

— И что такого тебе могло присниться, что ты слепишь нас своей улыбкой? — недовольная из-за того, что нас прервали, спросила Аямэ.

— Мне приснилась замечательная музыка, — его взгляд затуманился, а улыбка стала мечтательной.

— Только музыка, и всё? — скептически спросила Кучики.

Он простодушно поскрёб затылок, закатил глаза, поплямкал губами. Наблюдая за тем, как Аямэ начинает закипать от его деревенских манер, я с трудом сохранял серьёзное выражение лица.

Орудзи был последним человеком, о котором ты можешь подумать как о серьёзном и влиятельном отпрыске древнего рода. Ему бы больше подошла роль странствующего барда, а не шинигами, борющегося против Пустых.

В конечном итоге, что-то наскребя в затылке, он затараторил:

— Точно, точно, как я мог это забыть, — он на секунду нахмурился, а потом продолжил: — Музыка была не сама по себе. Её исполняла невероятно прекрасная флейтистка.

Я тут же заинтересовался:

— Орудзи-кун, а ты брал в постель асаути, как советовал наставник?

Он гордо выпятил грудь и нежно провёл рукой по ножнам:

— Конечно, я с ней ни на секунду не расстаюсь.

Я выразительно посмотрел на Аямэ и сказал:

— А ты говоришь, рано. А наш музыкант уже обращается к своему мечу в женском роде, даже не осознавая этого.

Однако та не хотела признавать очевидное:

— Это может быть просто совпадение.

— Вы это о чём? — недоумённо спросил Орудзи.

— Не бери в голову, парень, — я похлопал его по плечу.

Предрассветные медитации навевали на меня страшную зевоту. А это, в свою очередь, сильно расстраивало нашего наставника. Если бы он был очередным стереотипным говнюком в вакууме, то я бы, не сдерживая себя, спокойно дремал, зевал и делал бы всё то, что мне хотелось. Но так как преподавателем у нас был дедушка — божий одуванчик, что невероятно радел и болел своим предметом, мне приходилось совершать титанические усилия над собой и спокойно сидеть с закрытыми глазами.

Я не имел ничего против самой по себе медитации, а даже совсем наоборот. В одной из вариаций земли я провёл всю жизнь в буддийском монастыре в Гималаях. И могу со всей ответственностью сказать, что только благодаря тому опыту и философии наставников в данную минуту я адекватен. Буддийское учение помогло мне в трудный период жизни пересобрать себя заново, и глубокие медитации занимали в этом процессе не последнюю роль. Однако то, что наставник называл медитацией, на неё походило совсем отдалённо и было направлено только на достижение связи с асаути. А так как у меня его не было, то позывы к зевоте становились всё сильней.

— Закончили, — хлопнул в ладоши наставник. — А теперь переходим к чувственной медитации.

Чувственной медитацией у нас называли тренировку сенсорики. Мои сокурсники пучили шары, раздували ноздри. Вены на лбу выглядели так, как будто сейчас лопнут. Они выпускали из себя тонкие жгутики рейрёку и пытались ощупывать окружающее пространство. Им приходилось прикладывать нешуточные усилия, чтобы выдавить из себя силу, а со мной была абсолютно обратная ситуация. Мне приходилось напрягать всего себя, чтобы цунами из рейрёку, которое я обычно выплёскиваю для сенсорики, ужать до жалкого ручейка.

Содзю-сэнсэй был невероятно чувствительным старичком, и мне не хотелось того чтобы наставник почувствовав океан моей силы, отдал душу колесу сансары. Из-за этого каждая такая тренировка была ещё той занозой в заднице.

— Хорошо, Неот-кун, продолжай, — улыбнулся старик, радуясь за ученика.

Как бы я ни старался показывать простенькую и слабенькую сенсорику, у меня она всё равно выходила на несколько голов лучше, чем у однокурсников.

После этого мы занимались общим контролем рейрёку, что вызывал зевоту нисколько не меньшую, чем от медитации. Приёмы и техники, что давал сэнсэй, были для меня абсолютно бесполезны. Мой уровень владения собственной силой был намного выше всего, что Содзю-сэнсэй мог представить.

Следующим уроком у нас было Дзандзюцу, и тут крылась всё та же проблема. У меня не было асаути. Да и самому сэнсэю нечему было меня научить. Я сидел в уголке, подперев щёку ладонью, со скукой наблюдал за потугами моих однокурсников. Не могу сказать, что у них не было техники или они были бездарны. Совсем наоборот, среди них было достаточно талантливых ребят, которых ко всему прочему учили владеть мечом с самого детства.

— Не так!! — грохотал Аракава-сэнсэй. — Вы, дубины, должны понять, что у вас в руках не простая железка. И будущие ваши противники не обычные люди, а чудовища, состоящие из духовной силы. Если вы будете с ними фехтовать, как привыкли, не вкладывая в каждый удар свою душу, то просто сдохнете на первом же задании.

Ну собственно об этом я и думал.

— Смотрите, — сухопарый старик бодро вышел на середину зала.

Меч был поднят над головой, брови нахмурены, и в это мгновение ни у кого бы не повернулся язык назвать нашего сэнсэя стариком. Перед нами был Воин, именно с большой буквы.

— Не обращайте внимания на то, как я держу меч. Не смотрите глазами, постарайтесь прочувствовать этот удар своими «кишками», — а после этого воздух вокруг него взорвался духовной силой, и он взмахнул мечом.

— Чувствуете? — оглядывая аудиторию, спросил он.

Со всех сторон доносилось удивлённое:

— Да, почувствовали.

Аракава-сэнсэй вложил свой занпакто в ножны и произнёс:

— Если почувствовали, тогда за работу, — он несколько раз хлопнул в ладоши, подбадривая личинок шинигами.

По залу стали разноситься выкрики, рыки и где-то на фоне довольно сексуальные стоны от особ женского пола. Я себя даже почувствовал на теннисном корте.

— ЧЕГО вы разорались, бестолочи!! — обрушился на них недовольный старик. — Я сказал вложить всего себя в удар. Все свои помыслы, всю свою суть. А вы решили, что можно просто наотрать на Пустого!

Учащиеся прекратили орать и растерянно уставились на бушующего сэнсэя.

— Чего встали, бестолочи, продолжайте! Я не давал команды остановиться.

Ещё минут двадцать Аракава-сэнсэй пытался добиться результата. Ещё два раза показывал то, что он имеет в виду под настоящими ударами, а потом на несколько секунд замер. Что-то решив, он прокричал:

— А ну-ка остановились, бестолочи, — тренировочный зал замер.

Старик повернулся ко мне и сказал:

— Сигиллит, бестолочь, иди-ка сюда. Хватит тебе прохлаждаться.

На «бестолочь» я совсем не обиделся. Аракава-сэнсей так обращался ко всем. Я даже слышал от кого-то, что он и директора Академии так величает.

Как только я подошёл к наставнику, он кивнул на место рядом с собой и заговорил:

— А теперь всем внимание, — зал, что ещё секунду назад походил на разорённый улей, погрузился в тишину. — Если вы не способны повторить эту технику, опираясь на мои инструкции и примеры, — он указал на меня рукой, — то мы попробуем другой подход. Сигиллит уже не раз доказывал, что иногда умеет достучаться даже туда, куда мои объяснения не пролезают.

Если честно, я не был шибко удивлён его манёвром. Мы с ним не раз и не два после занятий оставались «позвенеть» боккэнами, так что сэнсей знал мой примерный уровень владения мечом. Кроме того, на его занятиях я и правда часто помогал тем, кто ко мне обращался. Не потому, что рвался в учителя, а потому что скучал и всё равно сидел без дела. Видимо, Аракава-сэнсей это заметил и теперь решил использовать меня как наглядное пособие.

— Вдарь так, чтобы эти детишки на собственной шкуре поняли, чем настоящий удар отличается от махания палкой.

Сэнсей хлопнул меня по плечу и двинулся к студентам, давая мне простор.

Я пожал плечами. Взял со стойки обычный тренировочный боккэн. Несколько раз взмахнул им, а потом принял стандартную фехтовальную стойку.

Последующие свои действия я не смог бы описать словами, даже если бы очень сильно захотел. Как описать настолько абстрактные вещи, как концентрация чувств, фокус души и напряжение какой-то внутренней мышцы, которой в теле вроде бы и быть не должно?

POV от третьего лица.

Ещё мгновение назад ученики Академии воспринимали Сигиллита как нечто привычное и почти безопасное: огромный, спокойный, с размеренной рейацу, которая слегка давила на плечи. Его монументальная сила давно стала фоном этих занятий — чем-то вроде ласкового полуденного солнца над головой. Ощутимо греет, заставляет щуриться, но не пугает по-настоящему, пока между ним и тобой лежит целое небо.

А потом это солнце шагнуло ближе.

И всё изменилось.

То, что казалось тёплым и почти добрым, вдруг стало ревущей бездной жара, на которую нельзя смотреть и от которой нечем закрыться. Не мягкое тепло на коже, не привычный свет сквозь веки, а мощь, рядом с которой всё живое существует только потому, что пока ещё не успело испариться.

И хуже всего было даже не это.

Сила Сигиллита не расползалась по залу бесформенным давлением. Она собиралась в руках, в плечах, в деревянном мече, сужаясь до одной-единственной линии. Солнце не просто приблизилось. Оно сконцентрировалось в одну точку.

Перемена вышла такой резкой и всеобъемлющей, что люди на пару мгновений просто зависли, не успев понять, что именно на них навалилось. Кто-то качнулся назад. Кто-то судорожно сжал рукоять асаучи. Кто-то застыл с приоткрытым ртом. Казалось, привычно спокойный пёс, которого ты гладил и кормил много лет, вдруг оскалил клыки и приготовился рвать тебя на маленькие кусочки — без рыка, без злости, просто потому что мог.

— Смотрите внимательно, — прозвучал голос сэнсея в оглушающей тишине. — Не смейте моргать. Такой урок может преподать только кто-то уровня капитана.

По залу прошла волна запоздалых вдохов, больше похожих на всхлипы. Каждый в этом зале смотрел на неподвижную фигуру с боккэном, и казалось, будто Неот не просто стоит перед ними, а держит клинок у горла каждого из них.

Боккэн чуть сместился в его руках, и тяжесть вокруг изменилась. Она получила направление.

Взмах.

Потом ещё один.

Сигиллит перетекал из одной стойки в другую без спешки, почти лениво, но от этой неторопливости становилось только хуже. Потому что ошибиться было трудно: каждый такой взмах, будь он направлен на цель, разделил бы человека пополам от макушки до самой задницы. Даже учебный боккэн в его руках переставал быть палкой.

Конец POV.

Когда я остановился, то окинул зрителей беглым взглядом.

Да-а-а. Куда бы я ни посмотрел, везде натыкался на белые, как воск, лица. Единственным живым пятном оставался наш сэнсей. Вот он-то ни на секунду не потерял самообладания и, улыбаясь, топал ко мне.

— Вы это почувствовали всем своим естеством, — заговорил негромко сэнсей, вырывая учащихся из оцепенения. — Ощутили каждой своей частицей.

Толпа неуверенно закивала.

— Вот это я и пытался вбить в ваши пустые головы, — продолжил он. — Удар должен идти не от рук и не от плеч. Он должен идти изнутри. Из того места, где у нормального шинигами начинается душа.

Ребята отмирали и начинали растерянно оглядываться.

— И я очень надеюсь, что вам, бестолочам, это поможет.

Он несколько секунд разглядывал растерянные лица и с разочарованием сказал:

— Думаю, на сегодня хватит. Всё равно сейчас от вас толку — как от мокрых дров.

Топая на следующее занятие, я ловил себя на мысли, что вся эта ситуация была, прямо скажем, неправильной. И оставила внутри гадкий осадок. Сам факт того, что меня попросили показать мастер-класс, — это нормально, однако я вроде бы ученик и сам должен постигать сложную науку дзандзюцу.

Аракава-сэнсей хороший преподаватель, но ему очевидно нечему меня учить. Это не его вина. Да и ничьей вины в этом нет. Просто когда я планировал поступление в Академию, учебный процесс виделся совсем другим. Мне почему-то думалось, что преподаватели тут будут чем-то и кем-то особенными. Будут способны показать мне такие грани силы этой вселенной, что я потеряюсь в них на годы, если не на десятилетия.

Но реальность, как всегда, способна приземлить фантазёра в моём лице на бренную землю. Преподаватели закладывают основы для последующего изучения всех дисциплин самостоятельно, уже непосредственно при работе шинигами. Даже библиотека смогла мне как следует плюнуть в душу. Самые интересные отделы открывались в зависимости от твоего звания в рядах Готэя 13.

— Но, как говорится, ваши ожидания — это ваши проблемы, — пробормотал я себе под нос, чуть ли не шаркая сандалями по дорожке.

Ещё одна вещь, что порядком меня утомила, — это неспособность как следует «расправить плечи». Я всегда должен помнить о маске и ни в коем случае не выходить за её границы. При каждом занятии, даже самостоятельном, я невероятно сильно сдерживаюсь. Меня постоянно преследует чувство, что я очень неглубоко дышу. Хочется как следует вздохнуть полной грудью, а не можешь. В этих стенах я чувствую себя как великан в доме лилипутов. Одно неосторожное движение — и нет ни дома, ни самих лилипутов.

Интересно, а капитаны и в особенности главнокомандующий чувствуют себя точно так же?

Вынырнув из своих мыслей, я стал натыкаться на восхищённые взгляды вперемешку со страхом, который постепенно затухал. Будь я пылким юнцом, то несомненно выпятил бы грудь колесом, нацепил самодовольную улыбку и смотрел на окружающих как на отходы жизнедеятельности. Что греха таить, были и у меня столь позорные страницы истории. Однако сейчас хотелось просто куда-нибудь присесть, попить чаю и как следует подумать. Что-то крутилось у меня в голове ещё с первого занятия, но шум вокруг не давал мне всё как следует обдумать.

Наконец я могу побыть в тишине и как следует поковыряться в своей голове, расставив в ней всё по нужным полкам.

— Ляпота, — я сделал небольшой глоток прекрасного чая и откинулся на удобную лавку.

Я сидел в уединённой беседке в одном из многочисленных парков, что есть в Академии. Немножко серебра нужному слуге — и вот на столике передо мной заварник с прекрасным чаем, пиала и какие-то японские сладости. Я скептически разглядывал небольшие тарелочки с чем-то, что почему-то считалось лакомствами.

— Что-то я сильно сомневаюсь, что это вообще съедобно, — пробормотал я, с осторожностью тыкая содержимое тарелок.

Я сделал ещё один глоток чая и пока благоразумно не лез к «шедеврам» японской кулинарии. Отвлёкшись от напитка, я наконец приступил именно к тому, ради чего и затевал эту посиделку.

После целого дня учёбы для меня стало кристально ясно, что я впустую трачу тут время. Все последующие уроки прошли примерно в том же ключе. Я либо вообще ничего не делал, либо был внештатным сотрудником Академии, помогая «школотронам» не отправить себя в колесо Сансары при исполнении Шаккахо. Теперь мне понятно, как некоторые персонажи из аниме умудрялись закончить Академию за несколько месяцев. Если у тебя освоена база, то тебе просто нечего тут делать.

— Если бы чёртов Нимая не заварил всю эту кашу с занпакто, я, наверное, завтра топал бы к баракам Одиннадцатого отряда, — я тяжко вздохнул и неосознанно подхватил с тарелочки лакомство.

Я закинул его в рот, сделал несколько жевательных движений челюстью и замер.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — я самозабвенно метался по беседке и, не сдерживаясь, плевался.

Мои глаза и руки метались в поисках того, что могло бы мне помочь избавиться от наимерзейшего привкуса во рту. После того как я проплевался, пришлось пустить прекрасный чай на полоскание рта. Потом в ход пошли салфетки, которыми я шлифовал свой язык.

— О-о-о, Вселенная, ну и гадость, — наконец я смог избавиться от мерзкого привкуса во рту и сел обратно. — С такого «деликатеса» чего доброго можно и обтриводномица, — мои плечи непроизвольно передёрнулись, и страшные картины пищевых отравлений, закончившихся моей смертью, пронеслись перед глазами.

Кто бы мог подумать, что кто-то в здравом уме и твёрдой памяти готов есть такую склизкую вонючую гадость. Да ещё и называть это лакомством. Всё же японцы те ещё извращенцы. Я это помню и по первой жизни. Только в такой стране могли придумать торговые автоматы, после которых хочется вымыть глаза с мылом.

Я с тоской посмотрел на опустевший чайник и решил, что стоит выдвигаться обратно в общежитие, ведь мои посиделки безвозвратно испорчены.

Подходя к своей комнате, я пробормотал:

— Надеюсь, мне не придётся тут торчать ещё месяц?

Полгода спустя.

— Месяц, значит. Ну да, конечно.

Как же я был наивен. Первый месяц после того чаепития я ещё вздрагивал от каждого стука в дверь. На второй начал злиться. На третий перестал вздрагивать, но злиться не перестал. К шестому месяцу Нимая, сволота этакая, в моей голове оброс таким количеством нелестных эпитетов, что мог бы ими украсить отдельный свиток. Однако он не выскочил с моим мечом из-за угла и даже, на худой конец, не прислал его с посыльным. Не произошло ни того ни другого.

Я стоял в своей комнате и, привалившись лбом к стеклу, наблюдал в окно за сборами учащихся. Учебный год был закончен, и те, у кого была возможность, отправлялись по домам на несколько недель. Я тоже был в их числе.

Мои люди сделали ещё несколько ходок от окраин Руконгая и на небольшую часть вырученных денег обустроили нам поместье. Н-у-у… как нам. Скорее, мне. Караваны могли бы останавливаться в местах и попроще, но мои люди настояли, что нормальная база в Сейрейтее нам всё равно понадобится. Так что пришлось купить подходящую усадьбу с приличным участком и привести её в порядок.

Жизнь в принципе давно приучила меня к тому, что ничто и никогда не идёт так, как бы тебе хотелось. Я пытаюсь абстрагироваться от негатива и думать о том, что за эти полгода как следует отдохнул. Завёл кучу полезных знакомых. Побывал на разных раутах местной знати. Прочитал всё, что можно было прочитать в библиотеке. Даже имел неосторожность прикоснуться к классической японской литературе. От довольно глубоких и красивых стихов Басё до вырвиглазных романов очень сомнительного качества.

— Нет особого смысла сокрушаться о том, чего не было, стоит концентрироваться на том, что есть, и тогда разочарования не станут источником страданий, — вспомнились мне слова моего духовного наставника в буддийском монастыре.

Осталось дождаться людей, которые захватят багаж и отвезут его в поместье. В те моменты, когда удавалось вырваться из Академии, я занимался изоляцией всей территории. Не зря же провёл три недели в укрытой печатями усадьбе Нимая: всё как следует изучил и, не полагаясь на память, зарисовал. Свободного времени хватало, так что технику удалось воспроизвести. Теперь собственная жилая площадь как следует экранирована от окружающего мира.

— Тук-тук, — постучали в дверь.

Наконец-то. Я уже почти повернулся к вещам, решив, что сейчас начнётся обычная суета с багажом.

— Войдите!

Когда дверь открылась, я понял, что немного просчитался в своих предположениях. За дверью были не мои люди, а тот человек, что в своё время забрал шкатулку для Нимая.

После всех нужных расшаркиваний он предложил мне отправиться с ним в ту же усадьбу, в которой я был в прошлый раз. Отказываться только из-за того, что я немного зол на Нимая, было бы как минимум мальчишеством, а как максимум — клиническим идиотизмом. Так что я попросил слугу, дежурившего на этаже, чтобы он передал прибывшим за мной людям мой скарб и передал на словах, что я сам доберусь до дома.

По дороге к особняку я понемногу накручивал себя, подумывая о том, что я скажу этому горе-кузнецу, что заставил меня так долго ждать. И чем дальше мы продвигались, тем более взвинченным я становился. Разговоры о том, что всё, что ни делается, всё к лучшему, чаще всего являются формой самоуспокоения и самообмана.

Когда мы оказались возле распахнутых ворот в поместье, я твёрдо для себя решил, что истерик закатывать точно не буду, однако Нимая послушает моё нытьё как миленький, никуда не денется. Однако когда я переступил порог апартаментов, в которых меня дожидались сундук со знакомым дизайном и духовный кузнец, я как-то подрастерял весь свой запал.

— Что за дерьмо с тобой случилось? — это первое, что вырвалось из меня.

Я прекрасно помнил цветущего и пышущего энтузиазмом субъекта. В прошлый раз он занимал комнату собой целиком: голосом, жестами, этой своей безумной уверенностью творца. А теперь передо мной сидел свежеподнятый зомби. Кожа на лице обвисла. Под глазами синяки. Руки немного подрагивают. Если бы не тот же маниакальный блеск в глазах, я бы его точно не узнал.

— Хаха… кха-кха, — Нимая сначала каркающе засмеялся, а потом зашёлся в хриплом кашле.

Мои брови по проторённой дорожке направились в сторону затылка. Я ожидал чего угодно от этой встречи, но никак не думал о том, что столкнусь с такой удручающей картиной.

Прокашлявшись, Нимая заговорил:

— Я сам с трудом себя в зеркале стал узнавать, — от грудного мощного голоса, что у него был в прошлый раз, не осталось и следа. — Но ни о чём не жалею, — он скосил глаза на массивный сундук, что покоился посередине комнаты, и его глаза ещё сильнее загорелись.

Я скептически хмыкнул и демонстративно окинул его взглядом с ног до головы.

Он опустил голову и окинул своё тщедушное тело взглядом, потом махнул рукой и сказал:

— Неважно. Пройдёт пара лет, и я буду как новенький или даже лучше.

— Так что всё же произошло? Этот занпакто так тебя выпил? — я кивнул на сундук.

Нимая почесал щёку и задумчиво сказал:

— Если честно, — смотря куда-то вглубь себя, негромко промолвил он, — я так до конца не понял, что у меня получилось в итоге. Это совсем не похоже на все те клинки, что выходили из-под моей руки. В какой-то момент я понял, что не кую его. Я договариваюсь с тем, что уже было внутри. А сам процесс сопровождался просто какими-то неадекватными порциями рейрёку, которыми мне приходилось сдабривать заготовку, чтобы всё не пошло в разнос. Этот клинок вычерпал меня не просто до дна, он забирал даже то, что я не готов был отдавать, — к концу своего монолога он уже чуть ли не шептал.

— И ты не жалеешь? — такая приверженность своему ремеслу не могла не восхитить меня.

Он просто покачал головой и наконец вынырнул из своих мыслей и сосредоточился на мне:

— А теперь я хочу увидеть, как этот шедевр окажется в твоих руках.

И столько твёрдости и жажды познания было в этих словах, что я не смог сопротивляться его желанию. Чем ближе я подходил к сундуку, тем отчётливей ощущал тяжесть, что наваливалась на моё сознание и душу.

Не доходя нескольких шагов до сундука, я остановился и спросил:

— Этот сундук экранирован?

Нимая негромко хохотнул:

— Самой сильной печатью, что у меня была, и он всё равно продолжает фонить.

Подтвердил мои опасения кузнец. Так волнительно и сцыкотно я не ощущал себя уже десяток жизней кряду. Преодолев разделяющее нас пространство, я положил руку на крышку и прикрыл глаза. Как только мои веки сомкнулись, моё сознание начало немного плыть. Мне казалось, что я слышу чей-то неразборчивый требовательный шёпот. После этого перед моими закрытыми глазами стал появляться золотой свет, что стал вибрировать. Шёпот усилился.

Я со всхлипом вздохнул воздух в нос и открыл глаза. Эффект был очень сильно похож на то, как будто я принял немаленькую дозу каких-то «котиков».

— Нимая, что за херню ты создал? — визуальные и звуковые галлюцинации продолжались даже после того, как я открыл глаза и убрал руку от сундука.

В ответ весёлый смех. Было слышно, что он очень доволен моим потрясением.

Ну, меня сложно заподозрить в малодушии, так что, переборов первый приступ первобытного страха, я стал отстёгивать защёлки, что мешали мне открыть крышку.

Последняя защёлка щёлкнула, и я несколько секунд просто держал пальцы на крышке. Забавно. Руки, которые не дрожали перед армиями, сейчас спорили со мной из-за деревянного ящика.

Когда от клинка меня отделяло одно движение рукой, мандраж вернулся с новой силой, визуальные галлюцинации усилились, и неуместный юмор полез из меня непроизвольно:

— Что-то я очкую, Славик, — пробормотал я и резким движением поднял крышку вверх.

Стоило мне приподнять крышку, как привычный мир просто перестал существовать. Никакого перехода, который я мог бы зафиксировать или осмыслить. В одно мгновение — словно по щелчку пальцев — меня выбросило в ослепительную бесконечность, затопленную жидким золотом. Даже цепочка моих прошлых перерождений не оставляла после себя столь глухого, сбивающего с толку чувства дезориентации.

Я завертелся на месте, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то в этом кипящем, переливающемся океане света. Но вокруг простиралось лишь сияющее ничто. Ни верха, ни низа, ни единого контура.

— Нимая, чёрт тебя подери… — глухо пробормотал я в пустоту.

Я попытался просканировать пространство, раскинуть восприятие, но импульсы просто тонули в плотном сиянии, не возвращая ни эха, ни ответа. Полная слепота при избытке света. В конце концов, когда первое ошеломление улеглось, уступив место раздражению, я тяжко вздохнул и просто побрёл наугад. Какая разница, куда шагать, если у этого пространства, судя по всему, нет никаких координат?

Чем дольше я шёл, тем сильнее разыгрывалось дежавю. Окружающее пространство упорно напоминало мне тот самый лимб, куда я раз за разом проваливался после смерти. Вот только вместо привычного, глухого «ничто» этот мир был под завязку забит золотым сиянием, настойчиво вызывающим ассоциации с каноничным раем: благостным ангельским хором и карикатурным дедом с бородой, чинно восседающим на пушистом облаке.

Ну и как так вышло? Вроде бы абсолютно рядовое для тысяч шинигами событие — банальное получение асаути — конкретно в моём случае превратилось в чёрт знает что. Впрочем, стоило быть честным с самим собой: я очень сомневаюсь, что вся эта катавасия с Нимаей в принципе способна закончиться чем-то стандартным и предсказуемым.

— Похоже, зря я помянул ангельские хоры, — я остановился и покрутил головой.

Многоголосый шёпот соткался из тишины настолько вкрадчиво и естественно, что я обратил на него внимание далеко не сразу. Но сколько бы я ни вслушивался в этот гул, разобрать хоть что-то вразумительное не получалось. Звуки накатывали волнами, словно вокруг меня одновременно переговаривались на сотнях незнакомых языков, сливаясь в сплошной неразличимый шум.

— Будь здесь ещё и темно, эти шепотки точно подарили бы мне пару весьма жутких минут, — я передёрнул плечами, стряхивая неуютное ощущение, и пошёл дальше.

Слава вселенной, шёпот хотя бы не становился громче, как я того опасался. Набрав определённую силу, уже через десяток минут моего вынужденного променада голоса слились в сплошной фоновый гул, который мозг благополучно перестал разбирать на составляющие. Впрочем, как я и предполагал, отделаться банальной пародией на хоррор этот мир не планировал.

— Ну конечно, — недовольно пробормотал я. — К слуховым галлюцинациям добавились ещё и визуальные.

Окружающее золотое марево перестало быть просто статичным фоном — свет пришёл в движение. Сияние начало сгущаться и распадаться, выстраивая поначалу смутные, зыбкие силуэты. Но чем дальше я шёл, тем отчётливее эти призрачные мазки складывались в полноценные, масштабные полотна.

В конце концов золотая круговерть замерла, сложившись в статичный стоп-кадр. Именно кадр — застывший, вырванный из контекста миг чьей-то жизни. Причём снят он был с весьма специфического ракурса, судя по торчащему прямо на переднем плане чужому носу. С трудом угадывались очертания длинного помещения, под завязку забитого огромным количеством мелких деталей. Однотонное сияние паршиво передавало нюансы, так что, потоптавшись пару минут перед этой светящейся проекцией, я решил просто идти дальше, так толком и не разобрав, что именно мне демонстрируют.

Я сделал шаг в сторону, не желая насквозь протаптывать дорогу сквозь чужую застывшую память, но картина послушно сместилась вслед за мной. Повернул налево — холст сдвинулся следом, словно приклеенный. Развернулся кругом — и он снова оказался прямо перед носом.

Что ж, жирнее намёка и придумать было сложно. Местный режиссёр недвусмысленно требовал, чтобы я прошёл этот застывший миг насквозь.

— Ох-хо-хо, надеюсь, я не слишком сильно об этом пожалею, — пробормотал я и сделал шаг вперёд, переступая невидимую границу.

На этот раз переход вышел куда более плавным. Шёпот, который я уже перестал замечать, лавиной прибавил в громкости и обрёл отчётливость. Застывший кадр вокруг меня мгновенно налился сочными красками и пришёл в движение.

Я обнаружил себя сидящим во главе огромного стола, ломящегося от еды под самую завязку. Прежние шепотки наконец превратились в плотный гул голосов пирующих людей. Я попытался осмотреться, но потерпел сокрушительное поражение: тело наотрез отказывалось подчиняться. Я не мог не то что повернуть шею, но даже сдвинуть взгляд в сторону. Я прекрасно осязал эту плоть от пяток до макушки, но не имел власти даже над тем, чтобы просто волевым усилием моргнуть. Жуткое ощущение.

Накативший приступ клаустрофобии едва не захлестнул меня с головой. Настолько скованным и беспомощным я, пожалуй, не чувствовал себя ещё никогда в жизни. Потребовалось несколько минут ожесточённой внутренней борьбы, прежде чем здравый смысл всё-таки возобладал, а паника неохотно отступила.

Само же тело как ни в чём не бывало продолжало свою жизнедеятельность, абсолютно игнорируя мои ментальные метания. Оно благодушно поднимало кубок вина в ответ на чьи-то здравицы из зала и за обе щёки уплетало яства, щедро наваленные на стол.

Стоило мне попытаться сосредоточиться на окружающем пространстве, как взгляд чужого тела начинал хаотично смещаться то туда, то сюда, и от этой визуальной чехарды меня нещадно мутило. Так что, сделав над собой колоссальное усилие, я просто ухнул в глубокую медитацию. В этот момент от всего моего «я» осталась лишь изолированная точка фокуса. Я полностью отпустил остатки контроля и просто растворился в текущем мгновении.

И стратегия сработала: очистившееся внимание наконец-то начало собирать воедино цельную картину происходящего. Я находился в величественном античном зале, заполненном высокими колоннами, барельефами и прекрасными статуями. Двигать головой я всё ещё не мог, но, судя по тактильным ощущениям и тем редким ракурсам, когда взгляд хозяина тела опускался вниз, я с удивлением узнал собственное облачение. Я был одет в ту самую тогу, в которой когда-то впервые очутился в Руконгае. А макушку ощутимо холодил металл — судя по всему, тот самый переплавленный мною золотой венок.

Чем дольше я здесь находился, тем меньше понимал, какого чёрта я тут делаю. Что такого монументального или судьбоносного происходит на этом празднике жизни, раз меня принудительно усадили в первый ряд? Где-то на самой далёкой периферии восприятия эти вопросы робко вспыхивали и тут же гасли, чтобы ненароком не выбить меня из медитативного транса.

Примерно к исходу второго часа, я окончательно адаптировался к своему беспомощному положению. Теперь я уже мог без опаски прокручивать в уме разные теории. Хотелось бы сказать «катать мысли в голове», но это было бы ошибкой — головы в привычном понимании у меня сейчас не водилось, только чистый разум. Размышления текли плавно и осторожно, едва касаясь сознания, словно боясь нарушить тот хрупкий ментальный баланс, который с таким трудом выстроился со временем.

Сосед, сидевший по правую руку, вдруг молодцевато поднялся. Одет он был чуть менее роскошно, чем туловище, в котором я временно квартировал. Сделав несколько зычных выкриков в зал, он заставил пирующую толпу постепенно притихнуть. Затем этот вельможа поднял свой кубок и хорошо поставленным, прямо-таки театральным голосом начал что-то торжественно декларировать, пафосно глядя прямо на меня. Его речь периодически тонула во взрывах одобрительного гула, катившегося по залу.

На лицо моего «носителя» наползла до невозможности самодовольная улыбка. Я её, конечно, не видел, но прекрасно почувствовал, как у тела расправились плечи, колесом выпятилась грудь, и оно, горделиво задрав подбородок, принялось снисходительно оглядывать толпу, внимавшую речам этого очевидного подхалима.

Не будь вокруг столь явных античных декораций, я бы всерьёз подумал, что застрял на каком-нибудь бесконечном кавказском застолье, потому что этот оратор решительно не собирался затыкаться. Его славословия меня порядком утомили. Понимай я местный язык, было бы ещё куда ни шло — хоть какой-то контент. А так я откровенно заскучал и начал витать в облаках уже минуте на пятой.

Наконец этот красноречивый субчик закруглился, и толпа в унисон с ним проорала какой-то финальный лозунг. Подскочивший слуга — а если судить по массивному ошейнику, то раб — подобострастно подлил в мой кубок свежего вина. Я же, не вставая с места, милостиво принимал дифирамбы от поднявшейся на ноги толпы. Мой «носитель» сделал вежливый глоток и уже собирался вернуть кубок на стол, но неугомонный сосед справа принялся что-то ритмично скандировать. В итоге тело — а я внутри него мысленно закатил глаза — послушно принялось глушить алкоголь, судя по всему, до самого дна.

Когда оно наконец оторвалось от чаши и принялось размашисто вытирать рукавом тоги пролившееся по подбородку вино, зал разразился очередными оглушительными приветствиями. Постепенно восторги поутихли, и пирующие снова поползли по своим местам.

Вся эта затянувшаяся мизансцена начинала меня откровенно утомлять. За свои прошлые жизни я сотни раз бывал на подобных сборищах. И во главе стола судьба закидывала меня не раз, и фальшивой, приторной лести я наслушался на три реинкарнации вперёд. Поэтому я решительно не понимал, зачем меня сюда притащили. Чего именно пытается добиться мой будущий занпакто, крутя перед моим мысленным взором эти исторические хроники?

Да и вообще, непонятно, чьи это хроники. Хотя… если судить по тому одеянию, в которое обряжено тело, кое-какие догадки у меня всё же имеются.

Из мыслей меня резко вырвала острая, режущая боль в животе. Тело, тщетно пытаясь не подавать вида, прижало ладонь к прессу и глухо, сквозь плотно сжатые зубы, застонало.

Ну надо же, а вот и долгожданный экшен подъехал. Мне даже задумываться не требовалось, чтобы понять, что происходит, — в подобные переплёты в прошлых жизнях я попадал не раз и не два. Отравление и дворцовые интриги во всей их классической, мерзкой красе.

Давешний красноречивый сосед наклонился к моему «носителю» и, судя по вкрадчивым вопросительным интонациям, фальшиво поинтересовался самочувствием. От его притворного беспокойства и фальшивой мины на физиономии разило гнилью за версту.

Очередной яростный приступ скрутил плоть пополам, и тело выплюнуло фонтан крови прямо на праздничный стол, заливая недавние яства. Несколько коротких, рваных конвульсий — и туловище кулем рухнуло с трона на пол. По нервам разлилась чистая, концентрированная агония. Пальцы отчаянно заскребли по каменным плитам покрытия, с мясом срывая ногти.

В этот момент мне до безумия хотелось как следует выматериться и громко спросить вселенную: за какие такие грехи?! Неужели мало того, что я собственные смерти каждый раз честно проживал от «А» до «Я», так теперь ещё обязан делить этот сомнительный аттракцион с чужим призраком?

Именно тогда призрачная граница между мной и чужой плотью окончательно стёрлась. Больше не было безопасного разделения на стороннего наблюдателя и бесчувственную куклу — я на самом деле корчился на ледяных каменных плитах, вживую бьясь в яростных конвульсиях и буквально выплёвывая наружу собственный пищевод.

Когда тело наконец перестало исступлённо метаться, измученное сердце в самый последний раз толкнуло по венам густую отравленную кровь, и я успел подумать: «Пиздец. Я что, сейчас по-настоящему умру?»

Вслед за этим сознание стремительно затопила глухая тьма.

Резкие переходы меня уже порядком достали. Я всё-таки не помер, хотя в собственное родное тело так и не вернулся. Моё сознание и эта чужая тушка очнулись одновременно — синхронно, словно по щелчку пальцев, с самым первым, выламывающим рёбра ударом возродившегося сердца. Мне решительно непонятно, как физиологически возможен такой трюк после убойной дозы яда и пережитой клинической смерти.

Стоило телу открыть глаза, как нас встретила абсолютная, непроглядная темнота. Чужие руки судорожно начали шарить вокруг, раз за разом натыкаясь на холодный сплошной камень. Знакомая паскуда по имени Клаустрофобия опять попыталась поднять голову, но я вовремя перехватил инициативу, мысленно ухватив её за хвост и загнав обратно в самый тёмный угол разума. Сейчас было явно не время предаваться панике.

Когда ладонь носителя упёрлась в каменный потолок и приложила недюжинные усилия, плита поддалась. Появилась узкая щель, сквозь которую внутрь пробился спасительный лучик света.

Признаюсь честно: будь слёзные железы под моим контролем, я бы, не стесняясь, разрыдался от облегчения. На дух не переношу замкнутые пространства, а перспектива оказаться похороненным заживо — пожалуй, мой самый первобытный кошмар. Тот факт, что этот каменный ящик ещё не успели засыпать землёй, вызвал такую лавину чистой эйфории, которую сложно описать словами.

Плоть приложила ещё одно мощное усилие, и крышка со скрежетом сдвинулась вбок. Снаружи тут же донеслись чьи-то взволнованные, испуганные голоса. В ту же секунду тело пробила крупная дрожь — оно принялось с таким остервенением что-то бормотать, яростно сжимая и разжимая кулаки, что я сам не заметил, как с головой ухнул в этот чужой припадок слепой, неконтролируемой ярости. Мы бесновались на пару: я вместе с ним мысленно исходил бешеной злобой, кромсал кулаками воздух и обещал обрушить все кары небесные на головы предавших нас недругов.

Когда крышку наконец резко сбросили, ослепительное сияние хлынуло в наш саркофаг. Но даже тогда я не прекращал беззвучно ругаться и буквально брызгать слюной от гнева. Лишь минут десять спустя этот безумный припадок наконец-то пошёл на спад, а пелена спала с глаз. Оглядевшись, я с запоздалым шоком осознал, что снова нахожусь в собственном теле, стоявшем посреди всё того же бескрайнего, бурлящего океана золотого света.

— Пизде-е-ец…

Это всё, что я смог выдавить из себя в тот момент. Само по себе увиденное и его контекст меня не то чтобы сильно впечатлили. За сотни лет сознательного существования чего только не насмотришься и через какие только виды смерти сам лично не пройдёшь. Моя менталка в этом плане давно обросла толстенной бронёй.

Напрягало другое. Гораздо сильнее пугал тот факт, что это воспоминание в одно мгновение стало моим. То есть это меня там, в античном зале, подло отравили, а вовсе не какого-то левого бедолагу, за мучениями которого я так отстранённо наблюдал. Прямо сейчас во мне оседало тяжёлое, всеобъемлющее осознание: меня предал и хладнокровно убил мой ближайший соратник. Я ведь был женат на его сестре. Его семья буквально на руках притащила меня к вершине власти.

Теперь я в совершенстве знал мёртвый язык, на котором переговаривались пирующие. Мог без запинки назвать по именам практически каждого вельможу на том проклятом празднике. Но весь ужас заключался даже не в памяти, а в самоопределении.

В прошлых жизнях, когда бездушный автомат реинкарнации закидывал меня во взрослые тела, память прежних носителей всегда доставалась мне как сухой архив — просто набор поведенческих паттернов и выхолощенных знаний. Чужие файлы на моём жёстком диске, не более. А вот эта память, которую мне так бесцеремонно подсунул будущий занпакто, пустила корни гораздо глубже. Она забралась в самые фундаментальные, интимные слои моей собственной личности, перекраивая само моё «я» то тут, то там.

Стоило мне увязнуть в этих невесёлых мыслях, как мои длинные волосы резко взметнулись от налетевшего порыва. Я недоумённо оглянулся. Доселе мирный золотой океан вокруг начал яростно волноваться и пениться, а из глубин сияния начали вырываться плотные воздушные потоки, упрямо бьющие мне в затылок. Чем дольше я стоял на месте, отказываясь делать хотя бы шаг, тем настойчивее невидимая сила принималась подталкивать меня в спину.

— Да ты не охренел ли часом?! — искренне возмутился я, обращаясь к бушующей пустоте. — Может, ты на меня ещё и упряжь нацепишь да понукать начнёшь? Ты меня ни с кем не перепутал, чудо-юдо?

Гнев, горячий и колючий, закипел у меня в груди. Однако призрачный хозяин этого пространства мои претензии попросту проигнорировал. Напор сзади ощутимо усилился, превращаясь в глухое, неодолимое давление, а всего в нескольких шагах впереди из золотого тумана начала послушно формироваться очередная зыбкая сцена.

— Я туда больше не полезу! — перекрикивая завывания ветра, рявкнул я в пространство, которое с каждой секундой становилось всё более агрессивным.

Но когда плотный поток воздуха всё-таки сдвинул мои стопы с места, внутри меня словно натянутая струна лопнула. Всё моё естество яростно взбунтовалось против происходящего произвола. Я органически не переваривал, когда меня к чему-то принуждали силой. А уж тот факт, что какая-то чёртова недоделанная железяка возомнила себя кукловодом и решила переписать мою личность на ту, что её больше устроит, поднял в моей душе настоящее экзистенциальное цунами.

Из моего тела вырвался чудовищный, сокрушительный поток рейацу. Плотный столб ослепительного света ударил прямо в пространство, напрочь отгораживая меня от этого беспардонного давления извне.

— Ты меня не слушаешь, — произнёс я уже совершенно спокойно и разочарованно покачал головой.

Гнев улетучился так же резко, как и вспыхнул. Бурные эмоции редко оказываются хорошими советчиками даже в банальных бытовых мелочах, а уж в экстремальных ситуациях от них и вовсе один вред.

Ткавшаяся из сияния картина тем временем сама, вопреки моей воле, поплыла в мою сторону. Будущему занпакто, судя по всему, были глубоко до лампочки мои слова, мои желания и любые их производные. Местный невидимый кукловод упрямо гнул свою линию.

Что ж, не став больше попусту сотрясать воздух, я просто выставил руку вперёд и закрыл глаза. Взяв на вооружение тот самый базовый приём, которому я когда-то самолично обучал студентов Академии, я сконцентрировал всё своё естество, всю свою волю и духовную силу в одной точке — на кончиках пальцев протянутой ладони — и сделал решительный шаг вперёд.

В мгновение, когда моя ладонь встретилась со светящимся кадром чужой жизни, во все стороны рванул яростный вихрь сталкивающихся энергий. Эта невидимая схватка замерла прямо на подушечках пальцев — в самом буквальном, физическом смысле. И чем дольше продолжался незримый поединок, тем отчётливее я осязал чужую волю, затаившуюся по ту сторону. Пристальное, сфокусированное на мне внимание давило так, словно на плечи опустилась монолитная бетонная плита.

Понимание колоссальных ставок мгновенно мобилизовало все внутренние ресурсы. Я ясно осознавал: если сейчас уступлю, со мной случится нечто куда более жуткое, нежели обычная гибель. Страх перед концом бытия давно покинул меня. Даже когда чужая рука приставляла к моему виску пистолет со взведённым курком, я сохранял ледяное хладнокровие. Прежняя уверенность в собственном квазибессмертии надёжно защищала от трепета перед физическим угасанием. Но сейчас разворачивалось то, что испокон веков пробуждало во мне подлинный, первобытный кошмар. Покушение на разум. Прямая атака на саму личность, которую занпакто, судя по всему, вознамерился полностью переписать, руководствуясь какой-то своей, чуждой мне логикой.

В тот момент, когда моя рейацу по волоску стала отступать под напором моего противника, я понял: если прямо сейчас не предприму шагов к экстренной эвакуации, то умру окончательно и безвозвратно. Моё сознание перепишут, и в лимб уже попадёт кто-то другой, точно не я.

Так как я не идиот и слабоумием не страдаю, то после нескольких смертей, наступивших вследствие продолжительных мучительных пыток, решил для себя: после перерождения в первую очередь должен искать способ экстренной эвакуации из текущей жизни. И этот раз не стал исключением. Одной из первых техник, что я разработал, была атака на сцепку между душой и телом.

Едва эта мысль до конца оформилась в моём разуме, я с абсолютной ясностью признал, что это земное воплощение подошло к концу. Больше не нужно было себя беречь, так что я сбросил все внутренние ограничители. Наплевать, что запредельные усилия выжигали меня изнутри, нанося непоправимый вред. Чужой натиск наконец увяз, потеряв прежнее преимущество, и я мощным рывком вернул нас на исходные позиции. Выплеснутые до самого дна резервы начали стремительно кристаллизоваться, формируя концептуальное острие — невидимый клинок, призванный раз и навсегда перерубить связующую нить между душой и телом.

Стоило мне отшвырнуть противника назад и внутренне приготовиться к неизбежной смерти, как ощущение устремлённого на меня взгляда обострилось стократно. Хотя нет, «взгляд» — слишком слабое слово. Это было тотальное, бесцеремонное сканирование. Неведомая сила безразлично прошла сквозь плоть, мышцы и кости, заглядывая в такие сокровенные пласты моего существа, куда я ни под каким предлогом не позволил бы проникнуть ни единой живой душе.

В то самое мгновение, когда это ментальное вторжение наткнулось на формирующийся клинок, призванный отправить меня на очередное перерождение, внешнее давление резко оборвалось. Без всяких переходных фаз или затухания. В один миг я, мысленно «теряя литры крови», готовился нырнуть в лимб, а в следующий — уже стоял, тяжело и хрипло дыша, перед открытым ящиком, залитым «небесным сиянием».

Моя ладонь была вытянута вперёд и едва не касалась светящейся рукояти меча. Опомнившись, я резко отдёрнул пальцы и с силой захлопнул тяжёлую крышку.

Несколько минут я просто стоял неподвижно, невидящим взором уставившись в пустоту. Тот самый «взгляд на тысячу ярдов», знакомый каждому, кто только что заглянул в бездну. Ещё мгновение назад я балансировал на волоске: в лучшем случае меня ждала гибель, в худшем — окончательное уничтожение личности.

— Ненавижу резкие переходы, — едва слышно прохрипел я и лишь секунду спустя ощутил, как чья-то рука настойчиво трясёт меня за плечо.

Кое-как повернув голову, я наткнулся на бледное лицо Нимая. Его губы активно шевелились, но в ушах стоял плотный, монотонный гул, напрочь отсекающий любые шумы внешнего мира.

— Что ты говоришь? — глухо переспросил я, пытаясь сфокусироваться.

— Что случилось? — голос создателя клинков наконец пробился ко мне, словно сквозь толстый слой ваты. Оглушение постепенно отступало, позволяя нормально разбирать речь. — Почему ты не взял занпакто?

Мне потребовалось несколько десятков секунд, чтобы просто осознать суть вопроса. Голова раскалывалась так, словно ею отыграли пару футбольных матчей, а затем до отказа набили сухими опилками. Пульсирующая боль сопровождалась глухим, вязким отупением. Впрочем, это было меньшим из зол. Самой жуткой проблемой стала душа, которая после чудовищного перенапряжения буквально корчилась в агонии. Я, напрягая последние оставшиеся в порядке извилины, исследовал тот вред, что нанёс себе после того, как сбросил ограничители. Судя по всему, мне «повезло»: непоправимого ущерба я не успел себе нанести. Ещё бы немного — и о профессии шинигами можно было бы забыть.

— Почему не взял?.. — собрав разлетающиеся мысли в кучу, я заставил себя выдавить ответ. — Наверное, потому, что этот клинок меня едва не прикончил. И отпустил лишь тогда, когда осознал: я скорее уничтожу себя, чем позволю ему играться с моим разумом.

Судя по виду Нимая, моя исповедь его ничуть не удивила и не разочаровала. Напротив, в глазах кузнеца разгорался яростный огонь исследовательского азарта, а на губах заиграла мечтательная, почти безумная улыбка.

— Расскажи мне абсолютно всё! — безапелляционно потребовал он.

Глядя на этого «безумного учёного», я искренне не понимал, чего мне хочется сильнее: съездить ему в глаз или приложить в ухо. Больше всего хотелось вообще себя не ограничивать — выдать сочное комбо из обоих ударов, а до кучи проверить на прочность его тестикулы. Однако, здраво оценив его цветущий вид и собственное полумёртвое состояние, я решил повременить с рукоприкладством. Не говоря ни слова, я целенаправленно двинулся к креслу.

Нимая продолжал что-то увлечённо вещать, но его слова пролетали мимо. Мой взор намертво приковал к себе изящный дымящийся чайничек и стоявшая рядом пиала. Во рту разверзлась настоящая Сахара, сухой язык накрепко прилип к нёбу. Рухнув в глубокое кресло, я принялся жадно, по-варварски хлебать обжигающую жидкость. Наверное, чай был превосходного сорта, но я находился в таком глубоком ментальном нокауте, что совершенно не уловил его вкуса.

— Ты долго ещё собираешься меня игнорировать? — Оэцу уже сидел напротив, недовольно нахмурив брови.

Медленно, крошечными глотками отпивая чай, я разглядывал собеседника и пытался решить, как поступать дальше. Винить этого фанатика? Бессмысленно. Откуда ему было знать, что занпакто выкинет подобный фокус. Так что вставать в позу оскорблённой невинности я не собирался — глупое и пустое занятие.

— Что именно ты хочешь знать?

— Я ведь уже сказал. Расскажи всё, что с тобой произошло, — в голосе создателя клинков отчётливо проступило раздражение.

Но прежде чем выложить на стол все карты, я решил прояснить один вопрос, который по-настоящему меня терзал.

— Сколько длилось всё это светопреставление? — я качнул головой в сторону злополучного сундука.

— Одно мгновение, — Нимая пожал плечами. — Насколько я понимаю, для твоего восприятия пронеслось куда больше времени?

— Да. Намного больше.

— Обычное дело, — отмахнулся он. — Особенно в моменты прорывов или когда балансируешь на грани гибели. Многие шинигами описывали схожий эффект деформации времени.

— Значит, всего мгновение… — я прикрыл веки и принялся массировать пальцами уставшие глаза.

Потрясающе странное, жутковатое ощущение. В моём сознании, отягощённом к тому же обрывками чужого жизненного опыта, успела пролететь целая прорва времени.

Когда я наконец опустил руки, то вновь наткнулся на его требовательный, сверлящий взгляд. Испытывать чужое терпение дальше не имело смысла, и я начал выкладывать всё без утайки. Честно говоря, после пережитого кошмара мне стало абсолютно на всё плевать. Решение о — будем называть вещи своими именами — самоубийстве ментально вышвырнуло меня из этой реальности. Наверное, потребуются дни, а то и недели, прежде чем я снова смогу воспринимать окружающий мир как нечто осязаемое, настоящее и имеющее хоть какое-то значение.

Когда я закончил свой рассказ, Оэцу несколько минут молча смотрел куда-то сквозь меня. А затем спокойным, ровным тоном выдал фразу, от которой я едва не подавился очередным глотком чая:

— Что думаешь делать?

Из его голоса и манер бесследно испарились и безумный азарт, и лихорадочное нетерпение.

Как следует прокашлявшись, я уставился на него с глубоким недоумением:

— Вообще-то, это я хотел спросить у тебя. Ты же у нас главный эксперт по занпакто.

Он лишь равнодушно пожал плечами:

— Я не эксперт.

— А кто же тогда?

— Я Бог.

Это прозвучало настолько просто и буднично, словно он мимоходом сообщил мне прогноз погоды или констатировал самый очевидный факт во Вселенной.

— Ну, поверю на слово, — я тоже пожал плечами. — Но тогда тем более ты должен разбираться во всей этой чертовщине гораздо лучше.

— Неот, это был чистейшей воды эксперимент, — покачал головой Нимая. — Тут нет проторенной дорожки, по которой до тебя уже прошли тысячи шинигами. Ты и сам по себе аномалия, я ведь говорил тебе это в прошлый раз. Но твой занпакто — феномен, превосходящий тебя на много порядков. В том, что этот клинок обладает невероятно скверным нравом, я успел убедиться на собственной шкуре, — он выразительно обвёл рукой своё исхудавшее, измождённое тело. — Так что, парень, разбираться со своим мечом тебе придётся самостоятельно.

Мысленно переварив эту информацию, я глухо спросил:

— А другой клинок ты мне склепать не сможешь?

Мне даже не требовалось дожидаться ответа. Всё и так красноречиво читалось на его недовольной, мгновенно посуровевшей физиономии.

— Даже если бы я захотел, то не стал бы этого делать по целому ряду причин, — отрезал Оэцу.

Он замолчал с таким видом, будто его реплика была абсолютно исчерпывающей и в дальнейших комментариях не нуждалась.

— По каким именно? — поторопил я его.

— Во-первых, это не твоё дело, — безапелляционно отрубил Бог Меча, но всё же продолжил: — А во-вторых, у меня нет ни малейшего желания снова тратить на тебя время. Ковка подлинного асаути для сильного шинигами — это совершенно не то же самое, что создавать безликие болванки для рядового состава. Я кую сильные мечи раз в пятьдесят — сто лет. Чаще в Готэе 13 души капитанского уровня не появляются. А меч такой силы, что будет равен тебе, — это запредельное усилие, к которому я не буду способен ещё очень долго.

— А если мне взять простенький асаути, что раздают обычным ученикам?

Оэцу, возившийся в этот момент с чайником, резко вскинул голову и уставился на меня так, словно я только что озвучил самую несусветную глупость во Вселенной.

— Что? — не понял я этой немой пантомимы.

Бог Меча сокрушённо покачал головой, сделал неторопливый глоток и снисходительно произнёс:

— Ну, для начала: стандартная заготовка для рядовых бойцов попросту не выдержит того колоссального объёма духовной энергии, который ты на неё обрушишь. Безликий, неразвитый дух физически не способен на подобный подвиг. Именно поэтому для сильных офицеров Готэя 13 мне приходится брать индивидуальные слепки их рейацу и под каждого ковать персональный асаути.

Он замолчал, а я устало вздохнул и уже чисто для проформы поинтересовался:

— Ты обронил фразу «для начала». Есть что-то ещё?

На самом деле ответ на этот вопрос интересовал меня постольку-поскольку. Куда сильнее давил другой, поистине катастрофический факт: перспектива остаться без собственного меча в щепки разносила все мои тщательно выстроенные планы.

Оэцу посмотрел на меня с едва заметной укоризной:

— Ты бы не задавал столь глупых вопросов, если бы понимал истинную суть занпакто.

— Ну так просвети меня, — вяло обронил я, даже не пытаясь изобразить живой интерес.

— Не имею права, — Бог Меча демонстративно развёл руками. — Могу лишь сказать, что асаути — это не просто банальное оружие. Его предназначение куда масштабнее и глубже всего, что ты вообще способен себе вообразить.

Возможно, будь я в лучшей форме, то клюнул бы на его удочку и заинтересовался этой теорией заговора. Но всё, чего мне хотелось на данный момент, — это добраться до постели и как следует отоспаться. А загадки, интриги, расследования волновали меня сейчас в самую последнюю очередь.

— Ладно, — я с трудом поднялся на ноги, превозмогая слабость в коленях. — В гостях хорошо, а дома лучше.

— Уходишь? — разочарованно протянул Нимая.

Видимо, он рассчитывал, что после его туманных намёков во мне мгновенно проснётся азарт юного исследователя, и я, одержимо выпучив глаза, брошусь выяснять, чем же на самом деле являются его опасные поделки. Однако для этого сейчас было не время и не место.

— Да, мои люди, наверное, меня уже потеряли. Хотя… — я на секунду задумался, вспомнив про искажение восприятия, — времени-то прошло всего ничего. Ладно, неважно. Благодарить тебя за этот «чудесный» подарочек я не буду, — я подошёл к сундуку, поудобнее взялся за ручки, вздёрнул его в воздух и направился к выходу.

— Обойдусь, — Оэцу лениво отмахнулся от меня и вальяжно устроился в кресло.

Уже у дверного проёма, не питая особых надежд на конструктивный ответ, я обернулся и спросил:

— Ну а совет-то ты мне напоследок дать можешь? Что мне делать? Как стать полноценным шинигами, не имея на поясе нормального занпакто?

— Совет, говоришь? — негромко пробормотал он, отстукивая пальцами быструю дробь по столику. — Что ж, совет — это можно. — Он резко замер и твёрдо, без тени привычного дурачества, посмотрел мне прямо в глаза: — Не отказывайся от этого клинка.

— Да ты, кузнец, совсем из ума выжил, — я хмыкнул, со всё возрастающим недоумением разглядывая Бога Меча. — Этот монстр едва не переписал мою личность! Без вопросов, даже без малейшей попытки пойти на контакт. Я запру этого «товарища», — я слегка встряхнул тяжёлый сундук в руках, — в самую глухую кладовую и благополучно забуду о его существовании.

Оэцу терпеливо дождался, пока иссякнет мой фонтан возмущения, и продолжил столь же невозмутимо, будто я вообще ничего не говорил:

— Не отказывайся от него. Попытайся найти подход. Ты упускаешь из виду один ключевой нюанс: если бы ты был ему безразличен, он бы не остановился, и ты послушно довёл бы своё самоубийство до конца. Но нет. Как ты сам только что признал, стоило духу заметить твои приготовления, как он мгновенно прекратил атаку. Дай ему хотя бы один шанс. Но в следующий раз подойди к знакомству с большей собранностью и вниманием.

Заметив мой скептический прищур, создатель занпакто зашёл с другого фланга:

— Скажу честно: если сумеешь обуздать этот клинок и наладить с ним связь, ты взлетишь на такую высоту, что мне самому страшно представить предел твоих возможностей. Уговаривать не стану. Волен поступать, как знаешь. Можешь запереть его и навсегда остаться безусловно сильной, но… глубоко заурядной, не исключительной душой.

Я несколько секунд переваривал услышанное, но сухие опилки в черепной коробке по-прежнему мешали мыслить трезво. В итоге я лишь устало повёл плечами:

— Я подумаю.

Выйдя на улицу, я остановился и огляделся вокруг. Великолепное, идеально ухоженное поместье. Пейзаж дышал безмятежной роскошью: утончённая архитектура, безупречный ландшафтный дизайн — всё здесь было выверено до миллиметра, гармонично и со вкусом. Вот только для меня это прекрасное место отныне навсегда останется символом леденящего ужаса и едва не случившейся окончательной гибели.

До своего поместья я добрался на чистом упрямстве. Сундук велел не трогать никому и запер в своей комнате, после чего рухнул на постель прямо в одежде.

— Знатно же меня приложило знакомство с занпакто, — хрипло пробормотал я, когда слуга сообщил, что я беспробудно дрых четыре дня. — Ну, по ощущениям где-то так оно и есть, — кивнул я собственным мыслям и, быстро перебирая затёкшими ногами, поспешил облегчиться.

Кое-как приведя себя в чувство и плотно подкрепившись, я устроился в облюбованной беседке на краю поместья, прихватив с собой полный чайник и пиалу. Отдельно и очень твёрдо настоял, чтобы никаких сладостей мне не приносили. Одного раза хватило с избытком.

— Итак, что мы имеем на данный момент? — задал я вопрос пустоте.

А имеем мы полный крах всех моих планов. До самого основания. Скорее всего, даже без занпакто я сумею силой выбить себе место капитана Одиннадцатого отряда. Но как на это посмотрит верховное начальство? Я ведь не Шихоин Йоруичи, принадлежащая к высшей аристократии. Потомственному капитану из великого клана ещё могут простить подобные чудачества — например, отказ от обязательного атрибута любого шинигами, поступающего на службу в Готэй 13. Об этом чётко говорилось в воинском уставе, который я заблаговременно изучил от корки до корки. Так что я сильно сомневаюсь, что меня, такого красивого, примут на должность капитана. Да что там капитана — меня без асаути и рядовым не возьмут.

— Беда… — я откинулся на спинку скамьи и запрокинул голову, всматриваясь в чистое небо.

Настроение было паршивым — и это ещё мягко сказано. Будь я один, давно бы плюнул на амбиции и затерялся где-нибудь на далёкой периферии Руконгая. Жил бы простой, размеренной жизнью, нашёл бы ремесло по душе. А в будущем, когда Айзен провернёт свой монументальный эксперимент над группой капитанов и лейтенантов, отыскал бы лазейку в мир живых и напросился в компанию к Урахаре Киске. Тот со временем наверняка сообразил бы для меня качественный гигай. Коротать века среди смертных всяко веселее, чем торчать в этом загробном царстве. Однако за моей спиной стояли люди, которые искренне на меня надеялись. Я просто не имел права малодушно пожать плечами и бросить их на произвол судьбы.

Сколько я ни ломал голову, другого выхода не находилось.

— Ну что же… — я глубоко вздохнул и положил ладонь на окованный металлом сундук. — Дать ему ещё один шанс?

Зажмурившись, я принялся собирать в кулак все внутренние ресурсы. Мой собственный ментальный клинок, выкованный из духовной силы, уже был нацелен на связующую нить между душой и плотью. Один резкий импульс — и здравствуй, лимб.

На случай неудачи я оставил подробные инструкции моим людям. Однако не особо рассчитывал на то, что моё детище просуществует достаточно долго без меня.

— Победа или смерть, — я распахнул веки и решительно откинул тяжёлую крышку.

Небольшой дисклеймер. Я обещал, что в этой главе уже начнётся экшен, но в процессе работы всё пошло немного не по плану: подводка заняла больше места, чем я рассчитывал. Можно было продолжить и выложить одну большую главу уже с движем, но тогда она появилась бы только через неделю. Поэтому я решил разделить её на две части и выпустить готовую часть пораньше.

Экшен никуда не делся — просто начнётся уже в следующей главе.

— Мда, глупо получилось, — пробормотал я, разглядывая спокойно лежащий в сундуке клинок.

Несколько секунд тело ещё сохраняло абсолютную неподвижность. После прошлого знакомства с этой штукой подходить к сундуку пришлось во всеоружии: воля собрана, рейацу наготове, а в голове прокручен план экстренного разрыва сцепки между душой и телом. Если меня снова утащит в чужую жизнь, а чужая память полезет перекраивать разум, останется лишь уйти в лимб. Обрывать очередное приключение на самом интересном месте было бы обидно, но собственное «я» мне всё же нравилось куда больше любого занпакто.

Ожидание затягивалось. Прошла секунда, другая, однако знакомое удушающее давление так и не вернулось. Вся масштабная подготовка оказалась попросту ненужной.

— Наверное, ОМОН, ворвавшийся на детский утренник, чувствовал бы себя примерно так же.

Медленный выдох сорвался с губ, позволяя сковавшему внутренности напряжению понемногу рассеяться. Только теперь я заметил, до чего сильно стиснул зубы и как одеревенели плечи. Ещё несколько мгновений тело по инерции ждало сокрушительного удара, но едва инстинкт «бей или беги» отступил, удалось наконец нормально рассмотреть содержимое сундука.

В прошлый раз мне было явно не до железа. В короткий промежуток между тем, как я приоткрыл крышку и поспешно захлопнул её обратно, я успел умереть от яда в чужом теле, выбраться из саркофага и едва не лишиться собственной личности. На столь ярком фоне рассматривать гарду и прикидывать длину клинка как-то не получилось.

Теперь же ничто не стояло между мной и занпакто, которому по логике вещей предстояло стать моим напарником на долгие годы.

Первое, что бросилось в глаза, — передо мной лежал уже не безликий асаучи. Оружие обрело индивидуальную форму, а подобные изменения, если я правильно помнил книги и объяснения преподавателей, начинаются именно с пробуждения духа. До полноценного знакомства мы пока не добрались, но процесс явно шёл.

За время учёбы в Академии я успел насмотреться и на стандартные клинки учеников, и на занпакто учителей. Как ни крути, всё это были катаны. Моё же оружие оказалось совсем из другой оперы — классический европейский полуторный меч. Впрочем, полуторным он казался лишь в моей гигантской лапе, а для среднестатистического человека сошёл бы за тяжеленный железобетонный двуручник.

Я ожидал, что занпакто, выкованный на основе Императора Человечества, окажется густо увешан черепами, золотом и прочей аляповатой мишурой. Хотя бы один завалящий костяной элемент на рукояти просто обязан был быть — иначе половина исходного пафоса пропадала впустую.

Однако ни одно из предположений не оправдалось. Я даже наклонился поближе, проверяя, не спрятал ли Оэцу какую-нибудь гадость на навершии. Нет. Передо мной лежал простой прямой меч — и точка.

— Это даже немного разочаровывает, — пробормотал я и, коротко поразмыслив, добавил: — Хотя могло быть и хуже.

Если бы Нимая вдруг тронулся умом и выковал стандартную катану, получился бы знатный эпик фейл. С моими габаритами она смотрелась бы в ладонях как зубочистка, с которой я зачем-то решил пойти на войну. А лаконичный полуторный клинок, сработанный точно под меня, — это не так уж и плохо.

— Надеюсь, в этот раз ты не захочешь трахнуть мне мозг, дружок, — хмыкнул я, протягивая руку к оружию.

Хвататься сразу за рукоять после прошлого знакомства казалось чрезмерным оптимизмом, поэтому сперва я лишь осторожно коснулся пальцами металлической крестовины. Воля сжалась в пружину, готовая встретить новый ментальный удар, однако ничего не случилось. Металл остался холодным, комната не исчезла, а золотое марево не попыталось затянуть меня внутрь.

Я выждал ещё несколько мгновений и только потом уверенно сомкнул ладонь на эфесе.

Снова тишина.

Уже смелее подхватив клинок, я поднялся на ноги и подошёл к окну. Теперь удалось лучше рассмотреть детали: прямую полосу стали, простую гарду и длинную рукоять под двуручный хват. Все пропорции были рассчитаны именно под меня, поэтому даже огромный клинок в моих руках выглядел совершенно естественно.

Отступив от окна, я сделал несколько пробных взмахов — сначала медленно, привыкая к весу, а затем быстрее. Остриё шло ровно туда, куда я его направлял; при смене вектора оружие не пыталось вывернуть кисть или утянуть руку за собой. Рассекаемый воздух коротко, чисто свистнул. Я невольно улыбнулся.

— Всё-таки Оэцу действительно мастер. Баланс просто идеальный.

Клинок ощущался так, будто я собственноручно выковал его под себя. Или даже чуть лучше. Если сравнивать с мечом, который я сковал ещё на заре своего попадания, прежнее творение теперь казалось неуклюжим. Да что там — ни одно оружие за все прошлые жизни, выходившее из-под моего или чужого молота, не шло ни в какое сравнение с тем, что я сейчас держал в руках.

Поначалу я списывал происходящее исключительно на мастерство Оэцу. Хорошо сбалансированное оружие и должно слушаться владельца, иначе грош ему цена. Однако с каждым новым движением подобное объяснение устраивало меня всё меньше.

Я перестал следить за остриём. В этом больше не было нужды: его положение угадывалось с той же точностью, с какой чувствуются собственные пальцы. Вес никуда не исчез, но кисть больше не воспринимала его как нечто отдельное. Грань между плотью и сталью постепенно стиралась, пока занпакто не превратился в естественное продолжение руки. Казалось, внутри клинка проросли живые нервные окончания — точно такие же, как в ладони.

Наигравшись с новым девайсом, я опустил оружие. Эта проверка прошла куда лучше, чем я смел надеяться, однако главный вопрос всё ещё оставался без ответа. Железо приняло меня без возражений. Теперь предстояло выяснить, как поведёт себя дух, находящийся внутри.

Сев в позу лотоса, опустил меч на колени и закрыл глаза.

Океан рейрёку во мне всколыхнулся и, направляемый волей, устремился к занпакто. Постепенно привычный мир отступил, а время потеряло всякое значение. Во всей вселенной не осталось ничего, кроме меня и оружия, мерно поглощающего духовную энергию.

Залитый золотым сиянием мир развернулся передо мной мягко и почти незаметно — я даже не уловил самого момента перехода. В прошлый раз меня протащило сюда так, словно кто-то намотал мою душу на кулак и с силой продёрнул сквозь игольное ушко. Теперь же всё случилось будто во сне: я не видел начала пути, не делал шагов, а просто в какой-то момент осознал, что уже стою в знакомом золотом мареве.

— Есть кто живой? — крикнул я в пространство.

Голос эхом раскатился по бескрайнему искрящемуся миру. Марево вокруг дрогнуло и пошло широкими волнами, которые плавно растворялись вдали.

Ответа не последовало. Когда последние колебания исчезли, золотое пространство вновь застыло в прежнем состоянии. Повертев головой, я не обнаружил ни силуэта, ни хотя бы смутного пятна, способного сойти за ориентир. Светящаяся пелена одинаково плотно обступала меня со всех сторон, скрывая всё уже в паре метров.

Я пожал плечами и зашагал наобум. Ноги уверенно встречали невидимую опору, хотя разглядеть поверхность под ними так и не удалось. Поскольку выбирать было не из чего, направление особого значения не имело. По крайней мере, первые несколько минут.

Чем дальше я шёл, тем отчётливее росла уверенность: один из путей — верный. В голове словно возник компас, настойчиво ведущий в конкретную сторону. Я специально взял чуть вбок ради проверки, и ментальное давление тут же усилилось. Стоило вернуться на прежний курс — оно сразу ослабло.

Значит, не показалось.

Одновременно начались перемены и вокруг. Сплошная стена света, ещё недавно смыкавшаяся на расстоянии вытянутой руки, постепенно отступала. У золотого мира появилась глубина, а впереди проступили тонкие вертикальные линии. С каждым шагом они становились ярче, их верхние концы изгибались навстречу друг другу, пока марево окончательно не превратилось в череду сияющих арок.

Перед первой аркой я замер.

Последний маршрут, любезно проложенный хозяином этого места, закончился отравлением, саркофагом и попыткой устроить мне лоботомию без наркоза. Вполне веская причина не совать голову в каждый светящийся пролом, возникающий из пустоты.

С другой стороны, никто меня не торопил. Сияющий зев спокойно висел впереди, невидимый компас продолжал тянуть дальше, а стоять на месте до скончания времён не имело смысла. Я ведь снова потревожил сундук не ради бессмысленной прогулки по золотому туману.

Поэтому, выдержав короткую паузу и мысленно положившись на проверенную народную мудрость «авось пронесёт», шагнул внутрь.

Оказавшись по ту сторону, тут же замер и расширил восприятие, настороженно прощупывая окружающее пространство. Никто не бросился в атаку, чужая память не полезла в голову, да и золотой мир внешне остался прежним. Обернувшись, я обнаружил пройденную арку ровно там, где ей и полагалось быть.

Значит, это не было обычным пространственным переходом.

Однако совсем бесследно этот шаг не обошёлся. В тот момент, когда тело пересекало сияющую границу, внутренний океан рейрёку коротко просел, словно из него одним движением вычерпнули внушительную порцию энергии. Почти сразу баланс восстановился: взамен в меня влился сопоставимый объём силы.

Количество совпадало. Качество — не совсем.

Возвращённая сила легко смешалась с родной, не вызвав ни боли, ни отторжения, но ощущалась немного иначе. Разница была едва уловимой, похожей на фальшивую ноту внутри хорошо знакомой мелодии, но с моей чувствительностью пропустить её было бы сложно.

Первая мысль оказалась вполне предсказуемой: эта сволочь опять умудрилась что-то во мне перекроить.

На всякий случай я тщательно прочесал память, проверяя, не появилось ли среди воспоминаний чего-нибудь, казавшегося прожитым, но явно чужого. Затем прислушался к эмоциям и привычному самоощущению. Никаких следов посторонней жизни в голове не обнаружилось. Всё оставалось на своих местах.

Не заметив пока ничего опасного, я двинулся к следующей арке.

На этот раз переход уже не застал меня врасплох. Часть энергии снова просела, смешалась с чем-то посторонним и вернулась обратно, принеся с собой тот же едва заметный чужеродный оттенок. У третьего портала повторилось то же самое, разве что обновлённая сила встроилась в общую массу быстрее и почти не отличалась от остальной.

К этому моменту общая картина начала проясняться.

Занпакто не пытался тайком подсунуть мне очередную личность. Он настраивал нашу рейрёку на один лад: забирал внушительную порцию силы, смешивал со своей и возвращал обратно, с каждым новым проходом понемногу сглаживая разницу.

В прошлый раз дух полез прямо в основу эго, пытаясь подогнать носителя под себя. Теперь действовал куда тоньше и работал исключительно с духовной энергией. Я прекрасно понимал суть происходящего и сознательно шёл на поводу, ведь он делал именно то, что нужно нам для коннекта. Пока разум оставался моим, подобный способ знакомства меня вполне устраивал.

На фоне прошлого опыта — почти образец хороших манер.

После нескольких десятков арок организм наконец решил высказать своё мнение о происходящем. Перед очередным сияющим проходом я резко замер, ощутив, что меня сейчас тупо вывернет наизнанку. Внутренний океан рейрёку тяжело качнулся, а следом из самой глубины естества поднялась волна тошноты, плотным комом застрявшая где-то в горле.

Я медленно отступил от марева. Лучше не становилось. Наоборот, ещё несколько таких переходов — и мне предстояло выяснить, можно ли облевать внутренний мир. Пожалуй, на сегодня экспериментов действительно хватит.

Оказалось, не меня одного посетила эта здравая мысль. Безмолвный доселе мир вдруг мелко завибрировал. Дрожь пробежала по золотому туману, прошла сквозь тело и отозвалась внутри низким, гулким рокотом, который скорее ощущался, чем слышался.

— ДОСТАТОЧНО.

Единственное слово заполнило пространство целиком, не оставляя сомнений в том, кому оно предназначалось.

Язык так и чесался ответить, что как-нибудь без сопливых разберусь, когда мне и что делать. Однако обострять и без того дерьмово начавшиеся отношения я не стал: содержание предостережения полностью совпадало с моими собственными выводами. Начинать первый полноценный диалог с духом со скандала — идея так себе. Впервые за всё время мы пришли к полному согласию.

Махнув рукой в пустоту на прощание, я сосредоточился на физическом теле, смутно маячившем на самой периферии сознания. Стоило переключить внимание, как сияющие арки потеряли чёткость, золотой туман начал бледнеть, а вместо него вернулись осязаемые маркеры реальности: тяжесть клинка на коленях и неприятное онемение в ногах.

Надежда на то, что тошнота останется в чертогах разума, не оправдалась. Едва сознание окончательно вернулось в реальность, комната медленно накренилась в сторону. Пришлось замереть с закрытыми глазами и переждать первый приступ, судорожно сглатывая подступившую слюну.

Осторожно переложив клинок на пол, я упёрся ладонями в доски. Затёкшие мышцы отозвались тысячами мелких иголок. Первая попытка подняться едва не закончилась позорным падением, но со второй я всё-таки встал. Правда, разогнуться в полный рост пока не рисковал — желудок немедленно напоминал о себе. Пришлось отчаянно сдерживаться, чтобы прямо сейчас не начать звать «Бооорьку».

Через некоторое время муть немного отступила, но странная неустойчивость осталась. Пока глаза цеплялись за стены и мебель, окружение ещё сохраняло подобие приличий. Стоило резко повернуть голову или ненадолго прикрыть веки, как опоры немедленно уплывали из-под ног.

К вечеру отпустило, и я уже решил, что последствия настройки прошли. Однако стоило лечь спать, как организм внезапно вспомнил бурную молодость. Едва голова коснулась подушки, накатили старые добрые «вертолёты». Открывал глаза — стены нехотя замирали, закрывал — потолок и кровать снова начинали вращаться безумной круговертью. Мир исправно раскручивался в произвольную сторону, как бы я ни ложился. Забыться сном удалось только под самое утро. Последней тоскливой мыслью перед отключкой было опасение проснуться вдобавок ко всему со злейшим похмельем.

Слава вселенной, обошлось. После пробуждения я был абсолютно бодр и свеж, будто вчерашнего аттракциона вообще не случалось. Голова оставалась ясной, а внутренний океан наконец перестал волноваться. Лишь хорошо знакомый чужеродный оттенок никуда не делся, ощущаясь теперь чуть отчётливее. Значит, эксперимент можно продолжать.

Последующая неделя слилась в одну сплошную мазню. Каждый день начинался одинаково: проверка состояния, медитация и прыжки сквозь сияющие порталы. Я превратился в персонажа тупой игры с единственной механикой: шагнуть в арку, дождаться, пока из тебя выкачают и вернут порцию силы, и повторять это до тех пор, пока скрытая шкала тошноты не заполнится до краёв.

Как только меня начинало всерьёз воротить, золотой мир принимался мелко вибрировать, после чего бестелесный голос изрекал неизменное: «ДОСТАТОЧНО». Спорить с ним я не думал — организм полностью поддерживал это предложение. Оставалось лишь махнуть невидимому хозяину на прощание и возвращаться в реальность. Вечером неизменно следовали «вертолёты», ночью — бесплодные попытки уснуть, а к утру весь негатив исчезал, позволяя начать круг заново.

Дурная бесконечность.

Со стороны заметить хоть какой-то результат было невозможно, однако внутри перемены постепенно накапливались. В первые дни изменённая энергия почти сразу растворялась в общей массе, и выловить её удавалось только при целенаправленном поиске. Чужеродный оттенок быстро терялся, оставляя лишь смутное ощущение, что привычная картина едва заметно сдвинулась.

Но осадочек, так сказать, оставался.

С каждым сеансом след становился отчётливее. Вернувшаяся сила по-прежнему полностью смешивалась с моей, и выделить отдельную порцию было невозможно. Вместо этого медленно менялся весь внутренний океан рейрёку, словно на его дне день за днём собиралась невидимая взвесь. К концу недели перемена ощущалась уже без всяких специальных поисков. Стоило заглянуть в себя, как среди родной силы обнаруживалось нечто — пока ещё тонкое, неотделимое от остального массива, но уже обретшее почти физическую плотность.

— Ну что, опять поиграем в Соника? — спросил у клинка, укладывая его на колени.

Я приготовился в очередной раз очутиться посреди бурлящего океана света, но вместо этого застыл в полном недоумении. Никакой слепящей иллюминации, опостылевших арок и бесконечного золотого марева. Пространство вокруг изменилось до неузнаваемости.

Под ногами лежали зеркально отполированные плиты чёрного камня, в которых смутно отражалось сияние далёкого золота. По обе стороны уходили вперёд ряды циклопических колонн, напоминавших крепостные башни. Высоко над головой они распадались на каменные рёбра и соединялись в стрельчатые своды, однако разглядеть потолок не удавалось — он терялся в глухом сумраке, куда не проникало даже местное свечение.

При всех моих габаритах этот зал заставлял чувствовать себя не великаном, а ничтожной единицей измерения. Здесь всё было рассчитано на иной масштаб: расстояния, высота, толщина камня. Словно безвестные зодчие заранее знали, что однажды сюда войдёт кто-то вроде меня, и решили наглядно продемонстрировать ему его истинные размеры.

Стены от самого пола до основания сводов были покрыты бесконечными строками текста. Знаки не выглядели высеченными — они гнездились в самой толще чёрного камня, просвечивая сквозь полировку приглушённым золотом. Те же письмена вились вокруг колонн, повторяли изгибы арок и разбегались по залу ровными рядами.

По отдельности буквы казались знакомыми. Большинство напоминало латиницу, попадались символы, похожие на греческие, а некоторые я точно уже видел в прошлых жизнях. Однако стоило попытаться прочесть хотя бы слово, как фокус плыл. Знаки упорно отказывались трансформироваться в членораздельные звуки, оборачиваясь визуальным шумом. Словно кто-то взял мешанину из знакомых алфавитов и записал ими язык, которого никогда не существовало.

Оставив письмена в покое, я перевёл взгляд вглубь центрального нефа. Ряды колонн, линии сводов и золотая вязь на стенах тянулись в одну сторону, увлекая внимание к дальнему концу зала. Там, над широкой лестницей, высилось сооружение, рядом с которым всё увиденное до этого момента превратилось в обыкновенные декорации.

Золотой трон.

Назвать это креслом можно было лишь при очень богатом воображении. Многоступенчатое основание разрасталось широкими платформами, высокая спинка поднималась почти до сводов, а массивные подлокотники напоминали орудийные бастионы. Из глубины конструкции тянулись пучки толстых кабелей и труб, исчезавших в полу, стенах и колоннах — словно трон не установили посреди зала, а вырастили вместе с ним как часть единого колоссального механизма.

Золото не блестело, как начищенная монета. Оно казалось старым, тяжёлым, местами почти тёмным, с тонкими чёрными прожилками в стыках исполинских панелей. По всей поверхности проступал монументальный барельеф из крыльев, черепов и двуглавых орлов. В любых других условиях подобное обилие элементов выглядело бы ярмарочной безвкусицей, но здесь украшения терялись в масштабе, оставаясь лишь крупицами чего-то неизмеримо большего.

Передо мной находился не символ власти и даже не место правителя. Это был сплав алтаря, крепости и циклопической машины, построенной вокруг единственного сиденья.

Не узнать его было попросту невозможно.

Золотой Трон Императора Человечества.

— М-да, — протянул я, медленно оглядывая трон. — Похоже, весь недополученный мечом пафос ушёл сюда.

Но уже в следующую секунду стало ясно: я опять смотрел не туда. Вся исполинская конструкция служила лишь обрамлением для того, кто восседал в её сердцевине.

На Золотом Троне сидел мужчина.

Он совершенно не терялся среди нагромождения платформ, механизмов и уходящих под своды золотых пилонов. Напротив, рядом с ним сам престол казался меньше, будто колоссальную машину изначально проектировали всего лишь как подножие. Даже сидя, незнакомец умудрялся возвышаться над залом, хотя разум прекрасно понимал: обычные законы перспективы здесь не властны.

Могучее тело скрывал доспех из массивных, заходящих друг на друга золотых пластин. По их поверхности тянулись тончайшие строки письмен, а грудь закрывал двуглавый орёл с широко раскинутыми крыльями. С наплечников тяжёлыми складками ниспадал тёмно-красный плащ, растекаясь по ступеням подобно потоку застывающей крови.

На любом другом человеке подобное обилие золота и пафоса обернулось бы дешёвой попыткой казаться значительнее, чем он есть на самом деле. На нём же доспех сидел столь же естественно, как простая одежда, и ни одна деталь не выглядела лишней.

Длинные чёрные волосы свободно падали на широкие плечи, резко контрастируя с сиянием нагрудника. Смуглое лицо казалось одновременно молодым и невероятно древним — без морщин и следов прожитых веков, но с той неуловимой тяжестью в чертах, которую не способен дать никакой земной возраст. Прямой нос, высокие скулы, твёрдо очерченный рот. Лицо человека, которому не требовалось повышать голос, чтобы его услышала вселенная.

Глаза горели ровным золотым светом.

Они не слепили и не полыхали яростью — просто смотрели. Но стоило встретиться с этим взглядом, как стены нефа, бесконечные письмена и многотонная громада машины окончательно потеряли значение. Весь мир стянулся к единственной неподвижной фигуре, словно именно она была осью, вокруг которой по какому-то недоразумению построили всё остальное пространство.

Рядом с ним золото трона тускнело до обыденного металла. Его собственное сияние не имело видимого источника и не отбрасывало резких теней, но наполняло зал куда полнее любого огня.

Черты сидящего были до боли знакомыми.

Уже больше трёх лет я видел это лицо в каждом зеркале. Тот же разворот плеч, знакомые пропорции тела… И всё же назвать незнакомца своей копией язык не поворачивался.

Копией рядом с ним выглядел я.

Передо мной восседал Император Человечества. Не смертный, которого возвеличили доспехи, титулы и чудовищный масштаб престола, а тот, чьего личного величия хватило, чтобы затмить их все.

Впервые с момента перехода колоссальный зал показался тесным.

Несколько долгих секунд я не мог даже пошевелиться. Император ничего не предпринимал — просто сидел на троне и смотрел, однако этот взгляд сковывал крепче любых цепей. Он словно прошивал насквозь тело, память и все прошлые перерождения, добираясь до той изначальной глубины, где заканчивались накопленный опыт, знакомые имена и вообще всё, что я привык считать собственной личностью.

Особенно паршиво было оттого, что смотрели на меня мои собственные глаза.

Сходство черт было абсолютным, но в его глазах не осталось и тени знакомой мне иронии. Только непоколебимая уверенность существа, которому никогда в жизни не приходилось доказывать своё право на существование. Рядом с этим колоссом я впервые ощутил себя не хозяином тела, а случайным постояльцем, которому его одолжили на время.

Время действия — неделю спустя.

Место действия — зал для собраний капитанов Готэй 13.

К тому моменту, когда капитаны Готэй 13 выстроились в зале двумя ровными шеренгами, воздух успел прогреться так, словно за стенами полыхал пожар. Жаровни оставались холодными, створки высоких окон были распахнуты настежь, но это не помогало: редкий ветерок умирал ещё на подходе, а под потолком уже дрожало марево.

Причина стояла во главе зала, опираясь обеими руками на посох.

Ямамото Генрюсай Шигэкуни не произнёс ни слова и даже глаз не открыл. Внешне главнокомандующий выглядел совершенно спокойным, однако исходивший от него жар говорил красноречивее любых слов.

Все капитаны явились вовремя.

Все, кроме одного.

Место капитана Одиннадцатого отряда пустовало, и с каждой прошедшей минутой дышать в зале становилось всё труднее.

Кёраку Шюнсуй чуть оттянул ворот кимоно и лениво обмахнулся краем соломенной шляпы.

— Любопытно, — негромко заметил он. — Киганджо опаздывает, а жарят почему-то нас.

Укитакэ бросил на старого товарища предупреждающий взгляд.

Посох главнокомандующего негромко стукнул о пол.

Жар усилился.

Кёраку тут же перестал обмахиваться и с самым невинным видом вернул шляпу на голову.

— Молчу.

Йоруичи Шихоин едва заметно усмехнулась, но почти сразу вновь стала серьёзной. Именно по её настоянию капитанов собрали в этом зале. Она на мгновение задержала взгляд на пустом месте Киганджо. Речь шла о его людях, но сам капитан Одиннадцатого отряда до сих пор не появился.

Ямамото наконец открыл глаза.

— Не будем больше ждать. Начинайте, капитан Шихоин.

— Несколько дней назад мои люди обнаружили тело шинигами в одном из дальних районов Руконгая, — без предисловий заговорила Йоруичи. — Погибший служил в Одиннадцатом отряде и входил в патруль, отправленный на дальние рубежи. Никто из его группы не вернулся.

По рядам капитанов прошло едва заметное движение.

— Пустые? — коротко спросил Кенсей.

— Нет.

Йоруичи обвела взглядом обе шеренги и продолжила:

— На теле нет следов зубов, когтей или духовного воздействия Пустого. Раны нанесены оружием. Его убили люди.

Тишина в зале изменилась. Исчезло раздражённое ожидание опаздывающего Киганджо, а несколько капитанов почти одновременно перевели взгляды на Йоруичи.

— Заключение окончательное? — спросил Гинрэй Кучики.

Вместо Йоруичи ответила Унохана:

— Я осмотрела тело. Капитан Шихоин права: он погиб от рук человека, в этом нет сомнений.

— Чем его прикончили? — спросил Мифунэ.

— По характеру ран судить трудно, — ответила Унохана. — Но Пустой их точно не оставлял. К тому же останки успели погрызть дикие звери, что мешает составить полную картину. Я обнаружила колотые раны со следами какого-то высокотемпературного заклинания — плоть на половине тела буквально спеклась от чудовищного жара.

Уточняющих вопросов не последовало.

— В дальнем Руконгае хватает душ, готовых ударить шинигами в спину, — произнёс Кенсей. — Особенно если тот оторвался от своих.

— Один человек мог оторваться, — согласилась Йоруичи. — Но исчез весь патруль.

— Остальные могли продолжить патрулирование, — заметил капитан Десятого отряда Мифунэ. — Или разделиться.

— Могли. Только с тех пор никто из них не появился ни в одном опорном пункте, не вернулся в Сейрейтей и не передал донесения.

Кёраку слегка наклонил голову.

— Получается, у нас один труп, несколько пропавших шинигами и ни одного свидетеля.

— Это ещё не всё, — ответила Йоруичи. — После обнаружения тела я приказала поднять старые рапорты Одиннадцатого отряда. Выяснилось, что это не первый патруль, исчезнувший в дальнем Руконгае.

Кенсей нахмурился.

— Сколько?

— Ещё одна группа. Ею командовал двадцатый офицер Кудо Дзэнсабуро. Довольно сильный шинигами не смотря на довольно низкий ранг.

— Когда? — спросил Гинрэй.

— Достаточно давно, чтобы Одиннадцатый отряд успел списать их на Пустых и забыть.

— На каком основании? — сухо уточнил Мифунэ.

— На том, что группа не вернулась из дальних районов. Следов боя, тел и свидетелей не нашли. Вообще ничего не нашли.

— Капитан Киганджо сообщил об исчезновении? — спросил Укитакэ.

Воздух в зале стал ещё горячее.

— Рапорт был, — ответила Йоруичи. — Расследования — нет.

Кёраку снова потянулся к шляпе, собираясь обмахнуться, но вовремя посмотрел на главнокомандующего и передумал.

— Значит, сначала бесследно исчезла группа Кудо, — продолжил Кенсей. — Потом в дальних районах пропал ещё один патруль, и на этот раз осталось тело со следами человеческого оружия.

— Именно.

— Крестьяне не способны уничтожить группу шинигами и убрать за собой всё до последнего следа.

— Мятеж? — спросил капитан Седьмого отряда.

— Пока у нас нет оснований так утверждать, — ответила Йоруичи. — Мы не знаем ни численности противника, ни его организации, ни даже того, связаны ли оба исчезновения между собой. Но кто-то в дальнем Руконгае уже дважды столкнулся с людьми Одиннадцатого отряда. И по меньшей мере один раз этот кто-то победил.

Кёраку тихо вздохнул.

— Хотелось бы услышать мнение человека, который отправил туда оба патруля.

Несколько голов повернулись к пустому месту.

Ямамото медленно поднял посох и с такой силой опустил его на пол, что по доскам разбежалась тонкая трещина.

— Капитан Киганджо ответит за своё отсутствие отдельно.

В зале стало тихо настолько, что послышался скрип нагретых оконных рам.

— Исчезновение двух групп шинигами не может остаться без ответа, — продолжил главнокомандующий. — Капитан Шихоин, вы немедленно…

Он не договорил.

На Сейрейтей обрушилась рейацу.

Первый удар пришёл без предупреждения. Приливная волна духовного давления прокатилась по залу, заставив стены глухо загудеть, а распахнутые створки окон — с треском захлопнуться. Стёкла задребезжали в рамах и одно за другим покрылись паутиной трещин.

Белые хаори взметнулись. Несколько капитанов упёрлись ногами в пол, руки легли на рукояти занпакто.

Жар Ямамото никуда не исчез, но за одно мгновение перестал быть главной проблемой. Чужая сила заполнила зал от пола до самых сводов.

Йоруичи первой повернула голову в сторону источника.

— Одиннадцатый отряд.

Издалека донёсся второй всплеск рейацу — тяжёлый, грубый и хорошо знакомый каждому в этом зале. Сила Госуке Киганджо взметнулась над казармами его отряда, отвечая на брошенный вызов.

На краткий миг она показалась огромной.

А затем два потока столкнулись, и стёкла не выдержали.

Кёраку проводил взглядом осыпавшиеся на пол осколки и негромко произнёс:

— Видимо, капитана Одиннадцатого отряда ждать больше не стоит.

Время действия: За два часа до собрания капитанов.

Место действия: Особняк главного героя.

Мой день начался так же, как и все предыдущие за прошедшие две недели. Марафет, завтрак, а после я нырял во внутренний мир и продолжал настраивать духовную силу.

Я по-прежнему отдавал занпакто часть своего рейрёку, а он возвращал её обратно, смешанной с его собственной силой. Каждая порция растворялась во внутреннем океане и понемногу меняла его оттенок, подстраивая мою душу под меч. На фоне моих общих запасов процесс шёл буквально по капле.

То, что нам с занпакто удалось поговорить, не означало, что мы смогли достичь оптимальных параметров. Я понимал, что эта настройка затянется не на один год. Пользоваться им я мог, а вот раскрыть всю его мощь — точно нет.

Я как раз следил за тем, как очередная порция возвращённой энергии растворялась в океане, когда из созерцания меня вырвал голос:

— Господин.

Бумажная дверь аккуратно сдвинулась вбок, и я увидел служанку, мнущуюся в проёме. Обитатели поместья прекрасно знали, что не стоило дёргать меня по пустякам.

— Что? — Раз они решились меня отвлечь, значит, на то имелись серьёзные причины.

— В поместье прискакал гонец и требует срочной встречи с вами.

— Требует? — Меня порядком удивила такая формулировка.

— Именно, — она неглубоко поклонилась, боясь поднимать глаза. — Он говорит, что это очень срочно.

Гонцы довольно часто прибывали в поместье, привозя корреспонденцию и свежие новости из городов. Иногда мне доставляли документы на подпись. Однако ни бумаги, ни известия прежде не требовали от меня такой спешки.

— Пусть войдёт. — Я поднялся и положил занпакто на подставку. — И принеси чаю.

Служанка скрылась за дверью, а спустя полминуты в проёме появился взмыленный гонец. Он тяжело дышал, по вискам стекал пот — судя по его виду, дело действительно было спешным.

— Господин. — Он глубоко поклонился и протянул запечатанный тубус.

Я взял его, но открывать не торопился.

— Расскажи в двух словах, что случилось. Из-за чего такая срочность?

Гонец кивнул и уже открыл рот, собираясь изложить детали, но я прервал его взмахом руки: в комнату как раз вернулась служанка с подносом. Она быстро расставила пиалы и разлила чай.

— Присаживайся. — Я указал мужчине на стул. — А то, судя по твоему виду, ноги держат тебя с большим трудом.

Первую чашку он выпил залпом. После второй его дыхание немного выровнялось, и он рассказал, что произошло.

Сказать, что эти новости меня расстроили, — значит вообще ничего не сказать. Мои люди столкнулись с очередным патрулём шинигами. Те за каким-то чёртом попёрлись на нашу территорию, чего не делали уже очень давно. И сам по себе факт, что четверо моих подчинённых отправились на перерождение, был дерьмовым, но это оказались ещё цветочки. Самый смак был в том, что одному шинигами удалось скрыться. И эта деталь меняла абсолютно всё.

— Беглеца искали?

— Да, господин. По словам бойцов, он был сильно ранен, но двигался очень быстро. После стычки они вызвали подкрепление и прочесали округу мелким гребнем, однако никаких следов ускользнувшего шинигами не нашли.

Чем больше подробностей я узнавал, тем сильнее крепло дурное предчувствие. Ощущение, будто катастрофа уже стояла у меня за спиной, не отпускало ни на секунду. Я положил так и не открытый тубус на стол, поднялся и принялся ходить из угла в угол.

Время было на исходе, и это было ясно как день: если прямо сейчас ничего не предпринять, всё построенное мной сгорит под залпами шаккахо. И дело было не в пустом паникёрстве — интуиция буквально кричала, что действовать нужно немедленно.

— Вы куда, господин?

Голос гонца остановил меня уже у порога. Я как раз прилаживал занпакто к поясу, но мыслями был далеко отсюда.

— Приведи себя в порядок и отдохни. Скорее всего, тебе в скором времени придётся отправиться обратно со свежими новостями.

— Какими новостями?

Закрепив ножны, я обернулся к обеспокоенному гонцу и сказал:

— Надеюсь, с хорошими.

Путь до Одиннадцатого отряда пролетел незаметно. У ворот, ведущих на его территорию, я сбавил шаг. Там меня встретили два позёвывающих рядовых.

— Кто таков? — лениво спросил толстяк, почёсывая свой необъятный бок.

— Мне нужно встретиться с вашим капитаном.

Рядовые переглянулись, а затем дружно заржали.

— Ну а я бы хотел пощупать зад капитана Второго отряда, — отсмеявшись, выдавил толстяк. — Однако не всегда мы получаем то, чего желаем.

Рядовой явно гордился своей остротой. Возможно, в другой обстановке я бы и оценил его юмор, но сейчас время поджимало и мне было не до веселья. Стоило мне перестать сдерживать силу, как их хохот оборвался. Толстяк замер с ладонью на боку, а улыбки с лиц мгновенно сдуло.

— Я сейчас… сбегаю за лейтенантом, — охрипшим голосом пробормотал толстяк и шустро припустил вглубь территории.

Ждать я не стал и сразу направился к самому мощному источнику силы впереди. Второй рядовой даже не подумал мне препятствовать — он лишь втянул голову в плечи и поспешно отступил в сторону.

Оказавшись напротив особняка на территории отряда, я не стал церемониться.

— Хадо номер тридцать один: Шаккахо!

С вытянутой ладони сорвался багровый болид, с гулом пересёк двор и врезался в край крыши. Я не пытался попасть в тех, кто находился внутри, просто решил не затягивать и сразу расставить точки над «i». Сенсорика ясно показывала, что капитан Одиннадцатого отряда валял в постели каких-то девок, так что подобный способ привлечь внимание подходил лучше всего.

Когда прогремел взрыв, снёсший половину кровли, из дома посыпались полуголые девицы, кутаясь в простыни. Они голосили на разный лад, что их то ли убивают, то ли насилуют, — я так и не разобрался.

Через секунду на улицу вырвались семь пудов чистой ярости. Он бешено вращал налитыми кровью глазами, а полы незапахнутого кимоно разошлись, не скрывая необъятного живота.

— КТО ПОСМЕЛ?!

Рык разнёсся по округе, а спустя мгновение взгляд капитана сфокусировался на мне.

— ТЫ-Ы-Ы!!! — закричал он, выхватывая из ножен занпакто.

Я решил немного остудить его пыл и обрушил во все стороны мощное давление рейацу. Уцелевшие створки особняка задребезжали, а мелкие обломки кровли поползли по земле. Мне не хотелось начинать сражение с бухты-барахты посреди толпы, которая уже стягивалась со всей территории отряда.

Мой манёвр вернул во взгляд капитана каплю осмысленности. Клинок он не опустил, но бросаться вперёд передумал.

— Какого хрена тебе надо, обсос?! — рявкнул он.

— Добрый день, капитан Киганджо. А я к вам по срочному делу. — Я радушно улыбнулся.

Казалось, от этой улыбки он готов был улететь на луну на жопной тяге.

— Какому, блять, срочному делу?! Ты, ебанько, разнёс мне полдома! Дай мне хоть одну причину, чтобы я не превратил тебя в отбивную!

— Так я по этому поводу к вам и пришёл. — Я снова радушно улыбнулся.

Взглянув на его багровую рожу, я понял, что дальше бесить капитана не стоит: ещё его хватит удар, и нужного шума уже не выйдет.

— Ладно, пошутили — и хватит. — Я стёр с лица последние следы улыбки, выпрямился и заговорил громко и чётко: — Капитан Одиннадцатого отряда Госуке Киганджо, я, Неот Сигиллит, бросаю тебе вызов за звание Кенпачи и право занять твой пост.

Киганджо замер, а затем его багровая рожа растянулась в широкой улыбке.

— Принимаю, сосунок, — прорычал он. — Через двадцать минут на полигоне.

Двадцать минут спустя мы стояли на полигоне Одиннадцатого отряда, друг напротив друга. За это время весть о вызове успела облететь казармы, и теперь по краям площадки толпились бойцы. Киганджо привёл себя в порядок и предвкушающе улыбался, не сводя с меня глаз.

Я же думал о том, что мог бы повторить путь Зараки Кенпачи. Никакой интриги в предстоящей схватке для меня не было: я мог с лёгкостью зарубить этого самоуверенного идиота, но сознательно не собирался заканчивать сражение сразу. Пока я добирался сюда, у меня как раз было немного времени, чтобы продумать стратегию.

До того как гонец принёс неутешительные новости, я планировал тихо и мирно прирезать этого болвана и занять его место. Не было никакой надобности показывать свой уровень силы и привлекать лишнее внимание. Однако теперь всё перевернулось. Мне нужно было создать такой громкий резонанс, чтобы отвлечь Готэй 13 и Совет 46 от окраин Руконгая. Если сбежавший шинигами рассказал о стычке с моими людьми, то своим перформансом я намеревался полностью перебить эту новость.

— Ну что, сосунок, готов к смерти? — Подловатая улыбка расплылась по жирной роже Госуке.

Я смотрел на это недоразумение, зовущееся Десятым Кенпачи — то есть лучшим бойцом поколения, — и испытывал отвращение пополам с недоумением. Как такое ничтожество могло занять этот пост и удерживать его на протяжении стольких лет? Почему система Готэй 13 не занималась выбраковкой подобного сброда и позволила этому дерьму существовать? Я решительно отказывался это понимать.

— Что, язык проглотил? — насмешливо бросил он и вытащил занпакто из ножен.

Металл сухо прошелестел, и по краям полигона один за другим стихли голоса.

Мне не хотелось следовать «славной» традиции, требовавшей перед боем облить противника грязью, поэтому я решил молча приступить к делу. Едва моя рука легла на рукоять, интуиция буквально прошила всё моё естество. Я точно знал: если прямо сейчас не обнажу занпакто и не высвобожу шикай, всё пойдёт насмарку. И даже эта схватка, как бы она ни закончилась, не сможет отвести угрозу от моего детища.

Доверившись предчувствию, я выхватил клинок.

— Созидай по моей воле, уничтожай по моему слову —…

Место действия: Внутренний мир.

Время действия: Первая встреча героя и духа занпакто.

Первым инстинктом было как следует выматериться. Долго, со вкусом, смешивая конструкции из нескольких языков, чтобы у мироздания не осталось сомнений в моём отношении к происходящему. Однако сознание, затопленное коротким приступом паники, распорядилось полутора тысячами лет накопленного опыта весьма специфически. Из бездонных архивов памяти оно услужливо вытащило древний мем ещё из первой жизни:

«No, God! Please, no! No! No! NOOOOOO!»

— Не стоит так напрягаться, — прервал мой малодушный приступ паники чужой голос.

Фигура на троне мигнула — и в следующее мгновение исполин оказался прямо передо мной. Между нами осталось всего несколько шагов, и мне пришлось высоко задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Опасения, терзавшие меня перед самым перерождением в этом мире, оправдались на все сто сорок шесть процентов, только в лице моего занпакто. Он оказался великаном ростом в четыре с лишним метра.

Когда наши глаза встретились, меня прошибло внезапное озарение.

— Ты не он.

— Я не он.

Мы произнесли это одновременно. На несколько секунд в тронном зале воцарилась тишина.

— Я не он, — повторил дух занпакто. — И, как я уже сказал, тебе не стоит так напрягаться.

Его слова немного разрядили обстановку.

— Это не может не радовать, — с облегчением выдохнул я и улыбнулся. — Я понимаю, что ты не Император Человечества — это как раз очевидно. Но ты выглядишь как он и ощущаешься точно так же.

— Если нечто выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка, то это, скорее всего, утка? — перебил меня дух.

Я кивнул.

— У меня есть часть его воспоминаний, его устремления и чаяния, — продолжил великан. — Однако я чётко осознаю, кто я и ради чего существую.

Он замолчал, оставив меня теряться в догадках.

— И кто же ты? Ради чего существуешь?

Исполин пожал огромными плечами.

— Я твой занпакто. Не больше и не меньше.

Сказано это было на удивление буднично. А ведь, едва увидев Императора на троне, я больше всего испугался, что столкнулся с абсолютно автономной сущностью колоссальной силы. Сущностью, которая в ответ на заявление «ты мой занпакто» лишь рассмеётся мне в лицо и попытается выселить мою душу из этого тела. К счастью, я ошибался, и это вселяло надежду. Однако оставался один фундаментальный вопрос, не позволявший до конца поверить его словам.

— Тогда у меня вопрос.

Дух приподнял бровь.

— Почему ты пытался стереть мою личность?

От этого ответа зависело то, какими станут наши взаимоотношения.

— Я? — искренне удивился он и ткнул пальцем в свою светящуюся броню.

То, что его изумление было неподдельным, не вызывало сомнений. Я слишком хорошо знал мимику этого лица, чтобы ошибиться.

— Ну, кроме нас двоих при первом знакомстве вроде бы никого больше и не было? Разве не так?

Гигант разочарованно покачал головой.

— Вот и помогай после этого людям, — недовольно прогудел он.

Его слова поставили меня в тупик.

— Так в чём я не прав? Объясни, я не понимаю.

— Вообще-то нас было трое.

— Ты имеешь в виду Оэцу, что ли? Это он что-то сделал?

— Нет. Третьим субъектом было тело, на основе которого сформировались мой дух и личность.

— Если честно, я всё равно ничего не соображаю, — признался я.

— Простой вопрос: где обычно хранятся воспоминания?

Я несколько секунд искал в его словах подвох, но так и не нашёл.

— Обычно в мозгу. Синаптические связи и всё в таком роде.

Дух кивнул.

— Так и есть. А теперь вернёмся к твоему обвинению.

— Я тебя не обвинял…

Он поднял руку, прерывая мои оправдания.

— Неважно. Вспомни момент, когда ты только начал ощущать мою духовную силу: у тебя ведь уже тогда начались галлюцинации. Почему? Думаешь, я посылал тебе эти видения сквозь защитные печати?

— Об этом я как-то совсем не думал.

— А ты подумай. Как это вообще могло происходить? Кто был истинным источником тех галлюцинаций? Я или…

Он замолчал, давая мне возможность догадаться самому. И гением быть не требовалось, чтобы сложить два и два.

— Источником был я сам. Точнее, моё тело. Я прав?

— Именно. Твой мозг под давлением моей силы начал высвобождать запертую в нём память. Мне пришлось экстренно взять её под контроль. А тут ещё и ты устроил во внутреннем мире истерику вселенского масштаба и чуть себя не угробил.

— М-да-а-а. — Я почувствовал себя круглым дураком.

Мы проговорили ещё часов пять, обсуждая, как нам наращивать совместимость и укреплять связь. Для начала решили просто познакомиться поближе. Я рассказал ему о себе — понятно, что в подробностях расписать все сорок жизней не вышло бы, но по ключевым вехам я прошёлся. Дух, в свою очередь, поведал, что помнит из бытия Императора Человечества. Его рассказ оказался невероятно занимательным, но всему приходит конец.

В какой-то момент я почувствовал, как реальное тело подкидывает недвусмысленные сигналы о жажде и острой потребности посетить клозет. На этом мы решили отложить наш диалог до следующего раза.

Уже на грани выхода, когда очертания зала начали блекнуть, я спохватился:

— А как тебя зовут-то? Или ты, как и остальные занпакто, начнёшь играть со мной в глухой телефон?

Дух в этот момент стоял на ступенях лестницы, ведущей к трону, спиной ко мне.

— Я думал, ты так и не спросишь. Моё имя…

Полигон вернулся вместе с шелестом клинка, покидающего ножны.

— Созидай по моей воле, уничтожай по моему слову — Анафема!

На последнем слоге Анафема отозвался.

Клинок дрогнул в руке, и связь между нами распахнулась до предела. Мой внутренний океан рейрёку рванулся наружу, а навстречу ему прямо из меча хлынула мощная сила самого Анафемы, до этого дремавшая в глубинах клинка. Два независимых потока встретились, смешались — и впервые за долгие годы мне не пришлось сжимать собственную силу до жалкой капли.

Я вдохнул полной грудью.

Давнее чувство, будто мне всё это время позволяли дышать лишь краешком лёгких, мгновенно исчезло. Плечи расправились, грудная клетка расширилась, и тело наконец-то заняло столько места, сколько ему полагалось по праву.

Первый же всплеск рейрёку раскрошил маскирующий кулон. Под одеждой сухо хрустнуло. По груди полоснуло мелкими осколками, оборванная цепочка скользнула вниз, а вырвавшаяся наружу сила лавиной ворвалась на полигон.

О том, что кулон может не пережить высвобождения, я заранее как-то не подумал. Впрочем, жалеть о его потере не собирался. Раз уж моей целью было привлечь к себе как можно больше внимания, исчезновение маскировки пришлось как нельзя более кстати.

По площадке покатилась настоящая приливная волна. Каменные плиты под ногами вздыбились, покрываясь глубокими трещинами, а пыль и обломки швырнуло к стенам. Сидевших на трибунах бойцов Одиннадцатого отшвырнуло назад — они спинами врезались в каменные ступени арены. Впрочем, главный удар от моего перформанса принял на себя камень, рассеивавший духовную силу. Да и мне достаточно было исключить зрителей из числа целей, чтобы Анафема не причинил им серьёзного вреда.

Следующий выплеск уже не растёкся по сторонам.

Сила собралась вокруг меня и ударила в небо сплошным столбом золотого света. Его основание поглотило добрую половину площадки, а уходящая ввысь вершина насквозь пробила низко висящие облака, разогнав их плотное полотно в стороны, отчего на полигон тут же хлынули яркие солнечные лучи. Сама арена на несколько мгновений превратилась в дно ослепительного колодца. Стены почернели на фоне бешеного сияния, а всё, что осталось за его пределами, утонуло в резких, мечущихся тенях.

Внутри золотого столпа моё тело продолжало изменяться. Земля уходила вниз — я стремительно рос. Кости удлинялись, плечи раздавались вширь, а мышцы наливались колоссальной, тяжёлой силой, но вместо боли или судорог я ощущал лишь абсолютный покой. Всё происходило на удивление естественно. Будто тело не раздувалось в размерах, а просто возвращалось к своей настоящей, правильной форме.

Кожу обтянул глухой чёрный поддоспешник. Следом прямо из воздуха соткались тяжёлые золотые пластины брони, плотно закрывая грудь, плечи и руки. Из стыков между пластинами пробился ровный золотой свет. Тем же сиянием вспыхнули волосы и глаза. Сзади с глухим хлопком развернулось багряное полотно — восходящий поток подхватил плащ и с грохотом расправил его над истерзанным полигоном.

В какой-то момент мой больной мозг умудрился сравнить это преображение с перевоплощением девочек-волшебниц из «Сейлор Мун». Хорошо, что вместе с именем занпакто я получил и знание о том, как будет выглядеть мой шикай. По крайней мере, я точно знал: мне не придётся размахивать жезлом и выкрикивать что-то про любовь, Луну и справедливость.

Анафема рос вместе со мной. Рукоять легла в ладонь как влитая — словно этот меч изначально и ковался под такого исполина. Прямой клинок вытянулся и налился глубокой чернотой, а выбитые на нём руны вспыхнули бело-золотым пламенем. Оружие потяжелело в разы, но безупречный баланс остался прежним. Ножны на левом бедре тоже увеличились, послушно подстроившись под новый размер.

За головой с тихим гулом замкнулся сияющий Венец. Мне не нужно было оборачиваться: этот нимб я ощущал так же чётко, как собственные пальцы или клинок в ладони. Пока ещё почти пустой, он лишь начинал пробуждаться: вдоль его нижней кромки лениво разгорались первые короткие лучи.

Золотой столп света истончился и растаял в небесах. Вместе с его уходом на полигон обрушились звуки. По разбитым плитам застучала каменная крошка, кто-то надсадно закашлялся в облаках поднявшейся пыли, а у самой стены с протяжным звоном ударился об землю чей-то выроненный занпакто.

Я медленно оглядел себя, привыкая к новым габаритам. Израненный камень подо мной ощутимо просел под возросшим весом, но преображённое тело слушалось безукоризненно. Я размял пальцы, повёл широким плечом и слегка перехватил рукоять. Каждое микродвижение выходило невероятно точным — будто я всю жизнь ходил именно в этом обличии.

Кёраку Сюнсуй приземлился на широкий карниз высокой стены полигона плечом к плечу со своим давним другом Укитакэ. Поднятый их сюнпо ветер ещё трепал полы белых хаори. Рядом один за другим возникали остальные капитаны, и каждое появление сопровождалось сухим характерным хлопком. В самом центре шеренги замер старик Яма. Главнокомандующий тяжело опирался на деревянный посох и даже глаз не приоткрыл — будто внизу разворачивался не смертельный бой за титул Кенпачи, а какая-то нелепая возня новобранцев.

Развороченный в хлам полигон и высвобожденный шикай Киганджо Сюнсуя ни капли не удивили. Когда по Сейрейтею прокатилась чужая, абсолютно дикая рейацу, на которую яростно рявкнула сила Десятого Кенпачи, они и не рассчитывали застать здесь светский раут.

Но зацепило самого ленивого из капитанов совсем другое. Даже без духовного чутья было видно, насколько грозный хозяин Одиннадцатого отряда терялся на фоне своего соперника. И ладно бы дело было только в исполинском росте чужака — хотя золотая махина знатно впечатлила прибывших офицеров. Настоящим источником ступора стал сам объём чужой силы.

Кёраку готов был поклясться: рейацу незнакомца ни плотностью, ни масштабом не уступала мощи самого Главнокомандующего. А ведь за сотни лет службы Сюнсуй ещё ни разу не встречал монстров, способных сравниться со стариком Ямой.

Посреди разбитой площадки высился скучающий исполин. Он с ленцой отмахивался от полновластного капитана, как от трёхлетнего сорванца, отвешивая ему унизительные щелбаны. Столь сюрреалистическая картина заставила некоторых капитанов потянуться к глазам, чтобы их протереть.

— Это вообще кто такой? — удивлённо спросил Кенсей. — Откуда взялся этот монстр?

— У меня есть кое-какие догадки, — сухо ответил Гинрэй и замолчал.

На арене прозвучала очередная серия взрывов, и порывы ветра, смешанные с пылью, обрушились на зрителей.

После того как пыль немного улеглась, Укитакэ спросил:

— И что вам известно, капитан Кучики?

Аристократ неторопливо отряхнул свой шарф и прикинул в голове, чем готов поделиться, однако не он один обладал нужной информацией.

— Неот Сигиллит, — бесцеремонно вклинилась Йоруичи. — На данный момент сильнейший ученик Академии.

Кучики бросил на свежеиспечённого капитана Второго отряда хмурый взгляд, на который она ответила озорной улыбкой.

Гинрэй отвернулся, а потом едва заметно кивнул, подтверждая её слова.

— Ученик? — удивлённо переспросил Кенсей.

— Ученик. — Йоруичи кивнула и тут же нахмурилась. — Однако в докладах, что поступали ко мне от наблюдателей и сенсоров, он хоть и был сильным бойцом на уровне слабого капитана, но никак не тем чудовищем, которое мы сейчас наблюдаем на арене.

Сюнсуй поправил соломенную шляпу:

— Видимо, парень не захотел, как все, годами тянуть служебную лямку. Решил щелбанами проложить себе дорогу наверх.

— Сюнсуй, — укоризненно вздохнул Укитакэ.

— А что? — Тот хохотнул и небрежно кивнул в сторону арены. — Пока у него просто отлично получается.

И тут заговорил Главнокомандующий. Все разговоры на стене оборвались.

— Капитан Йоруичи, почему я узнаю о таком бойце только сейчас?

Старик по-прежнему стоял в расслабленной позе, не выказывая ни толики эмоций, однако Йоруичи сразу отбросила шутливый тон и настроилась на серьёзный лад. Вопрос Ямамото напрямую бил по её профпригодности. Второй отряд проморгал такого колосса у себя под носом, и это бросало на семью Шихоин довольно скверную тень.

— Как вы знаете, последние два года я принимала дела у своего отца, и отчёты об этой фигуре попались мне на глаза совсем недавно, — ответила Йоруичи. — Да и повод оказался не тревожным, а скорее комичным, так что я не думала, что о нём стоит докладывать на наших общих собраниях.

— И в чём же был юмор? — как всегда, бесцеремонно вклинился в разговор капитан в соломенной шляпе.

— Он частенько подрабатывал инструктором как по кидо, так и по дзандзюцу, но целый год оставался без занпакто. — Йоруичи резко вскинула руку и перед самым лицом перехватила каменный обломок, едва не влетевший ей в лоб. — Но когда я решила выяснить причину такой задержки и отправила своих оперативников, вся комичность испарилась. Ректор Академии выставил моих людей за порог и недвусмысленно заявил, что мне не стоит совать нос в дела многоуважаемого Оэцу-доно.

— Бог-кузнец?! — несколько капитанов выдохнули это одновременно.

Йоруичи подбросила зажатый в кулаке осколок в воздух и кивнула:

— Случилось это две недели назад. Я просто не успела копнуть глубже, да и докладывать, по сути, было нечего. Однако могу сказать с уверенностью: в отчётах дежуривших там оперативников не нашлось и намёка на подобный уровень силы.

Будто в опровержение её слов, рука Неота смазалась от бешеной скорости. Для большинства присутствующих всё слилось в единую вспышку. Лишь несколько капитанов успели разглядеть, как его указательный палец трижды сорвался с большого.

Первый щелбан пришёлся Киганджо точно в лоб. Голова Кенпачи резко дёрнулась, а на стене полигона позади него полыхнула защитная печать. Несколько тяжёлых блоков выгнуло наружу, чёрно-золотой обод задрожал.

Второй щелбан угодил в грудину. На этот раз вспыхнули сразу два кольца. По ним побежали трещины, но барьеры всё же сдержали натиск.

Третий щелбан Неот отвесил в область диафрагмы. Катасиро попытался перенаправить импульс дальше, однако уцелевших печатей уже не хватило. Ободы с треском лопнули, и остаток удара обрушился на самого Киганджо. Кенпачи сложило пополам, оторвало от земли и швырнуло через весь полигон. Его впечатало в многострадальную стену — по каменной кладке паутиной разбежались трещины, а сверху посыпалось крошево.

— Чёрт возьми… Простым щелбаном? Не могу поверить, — ошарашенно пробормотал Мифунэ. — Киганджо, конечно, тот ещё фрукт, но он точно не слабак. Я лично присутствовал на нескольких его защитах титула и могу уверенно сказать: он чёртовски сложный противник. — Он покачал головой. — Но то, что происходит сейчас…

Логично было ожидать, что на этом всё и закончится. Гиганту ничего не стоило сделать рывок и добить Десятого Кенпачи, пока тот выковыривал себя из разбитой стены. Однако парень даже не шелохнулся — он просто опустил своё «оружие» вдоль тела и принялся лениво наблюдать за барахтающимся в обломках соперником.

Киганджо стоял на карачках, уперевшись руками в землю, и отчаянно пытался втянуть воздух в схлопнувшуюся диафрагму. Когда ему наконец удалось с сипом сделать первый вдох, он тут же разразился жутко надрывным кашлем.

— Кажется, ему нехорошо, — заметил, как ни странно, не Капитан Очевидность, а Сюнсуй.

Едва Кенпачи поднялся на ноги, как разразился такой площадной бранью, что даже у видавших виды бойцов уши свернулись бы в трубочку.

— Ну всё, пидорасина напомаженная, ты напросился! — брызжа слюной, закончил он свою тираду.

— Интересно… — вдруг раздался мягкий голос капитана Уноханы.

На её лице, как обычно, застыла кроткая улыбка, а руки были спрятаны в широкие рукава хаори. Весь её облик дышал нежностью, покоем и материнской заботой. Однако те, кто знал эту женщину достаточно давно, прекрасно понимали, куда нужно смотреть на самом деле. А именно — в её глаза, в глубине которых сейчас разгоралось демоническое пламя чистого азарта.

— Кхм, кхм, — деликатно прочистил горло Сюнсуй. — И что же вас так заинтересовало, капитан Унохана?

— Техника этого молодого человека. Хоть он сейчас и не держит в руках меч, каждое движение его ног, корпуса и рук выдаёт невероятно опытного бойца. Мастера высочайшего класса.

— Я тоже это заметил, — кивнул Кёраку. — Но что именно кажется вам занимательным? Да и вас, полагаю, трудно удивить каким бы то ни было стилем боя, Первую Кен…

Сюнсуй осёкся на полуслове. Рэцу на мгновение оторвала взгляд от арены и одарила излишне болтливого коллегу таким взором, что все заготовленные слова застряли у него поперёк горла.

— Занимательно другое: ему попросту негде было набраться опыта для сражения на таких скоростях и при таком уровне силы. — Она вернулась к наблюдению за боем.

Это откровение зависло в воздухе тяжёлым молчанием. Каждый из присутствующих в этот момент тщетно пытался отыскать ответ на озвученный вопрос — и не находил.

Первым из задумчивости, как обычно, вынырнул Сюнсуй. Он легонько ткнул друга локтем в бок и едва слышно шепнул:

— Кажется, золотой парнишка-то влип.

Лукаво подмигнув Укитакэ, он мотнул головой в сторону Уноханы, которая буквально ловила каждое мимолётное движение новичка.

— Думаю, капитан Унохана просто оценивает его технику, — не слишком уверенно возразил самый миролюбивый командир Готэя 13.

Они и правда впервые видели, чтобы Рэцу смотрела на кого-то с настолько неприкрытым, жадным интересом.

— Ты сам-то в это веришь? — Сюнсуй заговорщически улыбнулся другу. — Да ты глянь на неё, она же его буквально глазами пожирает.

Кёраку предусмотрительно шептал Укитакэ прямо на ухо. Он прекрасно понимал: за подобные разговоры от самого «милого» капитана Готэя можно было запросто схлопотать занпакто вдоль хребтины.

Унохана будто услышала их шушуканье. Её кроткая улыбка стала ещё на пару миллиметров шире.

Сюнсуй резко поёжился от пробежавшего по спине холодка и мгновенно напустил на себя самый невинный вид.

Кенпачи, на удивление, не потерял контроль над готовящейся техникой. Он продолжал яростно атаковать гиганта, аккумулируя его ленивые выпады во всё новые и новые печати.

— Я одного не могу понять, — вдруг подал голос Кенсей. — Почему Кенпачи не высвобождает банкай? Ему же должно быть ясно как день, что сейчас он этому монстру не соперник.

Повисла короткая тишина, которую нарушил Гинрэй Кучики. Одно-единственное слово прозвучало весомо:

— Гордость. — Старик говорил как человек, который точно знает, о чём толкует.

— Гордость? — Кенсей на миг оторвался от мельтешащего внизу Кенпачи и воззрился на самого чопорного шинигами в Сейрейтее.

Слегка поджав губы, Кучики пояснил:

— Нежелание соперника использовать занпакто бьёт капитана Киганджо по самому больному — по его самолюбию. Мне кажется, он хочет во что бы то ни стало заставить этого наглеца обнажить клинок, и только тогда его гордость позволит ему высвободить банкай. — Гинрэй на секунду умолк и добавил, хмуря седые брови: — И то, что этот молодой человек столь пренебрежительно относится к своему оппоненту, не делает ему чести.

Кое-кто из капитанов согласно закивал, а Кенсей негромко буркнул себе под нос:

— Ну уж вам, Кучики, точно виднее. Вы в разных сортах гордости эксперты.

И тут, уже второй раз за этот короткий бой, всех удивила Унохана.

— По-моему, вы кое-что упускаете, капитан Кучики. — Командир Четвёртого отряда скосила глаза на Гинрэя.

— Просветите же меня, — слегка задрав подбородок, сухо попросил Гинрэй.

— Если бы этот юноша не выбрал настолько унизительную для оппонента тактику, Десятый Кенпачи… — всего на долю секунды на её кротком лице проступила гримаса брезгливости, — давно бы сломался под гнётом такой подавляющей мощи. Присмотритесь внимательнее. Неот подбадривает Киганджо, подогревает его ярость, чтобы не дать духу угаснуть окончательно. Капитан Кучики прав: тот держится на одной гордости. Но раздувает её именно противник.

— И зачем ему это? — искренне удивился Укитакэ. — К чему затягивать этот фарс, который лишь сильнее унижает капитана Киганджо? Разве не милосерднее было бы прикончить его одним ударом?

— Милосердие?.. — Рэцу словно попробовала незнакомое слово на вкус. — Милосерднее — возможно. — Она качнула головой, так что длинная коса скользнула по груди. — Однако нашлось бы немало скептиков, которые поставили бы новому Кенпачи в вину то, что он одолел соперника, не дав тому раскрыться на полную мощь. И это бросило бы тень на его титул. — После короткой паузы она мягко улыбнулась. — По крайней мере, мне так кажется.

Сюнсуй тут же снова пихнул Укитакэ локтем в бок и красноречиво округлил глаза, всем своим видом показывая: «Ну? Я же говорил!»

Тем временем под аккомпанемент капитанских разговоров Киганджо на арене выжимал из своего шикая все соки. Он ещё никогда в жизни не использовал его потенциал на все сто процентов, но, похоже, этот день наконец настал. Его предыдущие соперники лишались голов задолго до того, как он успевал раскрыть накопительную способность занпакто на полную мощность. Нынешний оппонент великодушно позволял ему готовить поле боя, и это рождало в душе Киганджо дикую смесь из предвкушающего восторга и бешеного гнева. Ведь это означало лишь одно: золотой наглец вообще ни во что не ставит Десятого Кенпачи.

— Ну всё, кусок говна, готовься. — Кенпачи предвкушающе оскалился.

Неот стоял в самом центре глухой ловушки. Вокруг него застыло кольцо рваных каменных обломков, которые Киганджо удерживал в воздухе собственной рейацу. На каждой глыбе горела печать, прорезая камень угольно-чёрными бороздами. Одни зависли у самых ног золотого исполина, другие — по бокам, за спиной и над головой.

— Удиви меня. — Неот приветливо поманил Кенпачи рукой и ободряюще улыбнулся.

От этой снисходительной лыбы Киганджо заскрипел зубами. В этот миг он чувствовал себя умственно отсталым ребёнком, которого заботливые взрослые ласково подбадривают, пока тот пытается самостоятельно взобраться на унитаз.

Киганджо стиснул рукоять так, что побелели костяшки, и вскинул занпакто над головой. Тяжёлые кольца вдоль обуха Катасиро столкнулись с резким дребезжащим звоном. Эхо прокатилось по стенам полигона.

В ту же секунду печати на парящих обломках вспыхнули. Одна за другой глыбы лопались, рассыпаясь осколками и высвобождая накопленную за бой силу. Бело-золотые потоки с шипением устремились к тесаку, оплели широкое лезвие и стянулись к острию. Там они сжались в ослепительную пульсирующую точку. Воздух вокруг неё поплыл, ломая очертания клинка.

Лишь три печати продолжали гореть на обломках за спиной Неота. Их Киганджо сохранил на случай, если противник всё-таки решит уклониться. Стоило гиганту дёрнуться в сторону — накопленные в них удары рванули бы навстречу и загнали его обратно под лезвие.

— Сдохни! — взревел Кенпачи.

Киганджо оттолкнулся от земли. Камень под его ногами просел и брызнул крошевом. В этот рывок он вложил всю силу, высвобожденную из печатей. Катасиро с тяжёлым гулом прорезал воздух, а сжатая у острия мощь шла впереди клинка, словно наконечник тарана.

Неот даже с места не сдвинулся. Только полы его багряного плаща бешено полоскались от поднявшегося ветра. В самый последний миг он лениво приподнял руку и выставил вперёд указательный палец.

Огромное острие Катасиро уткнулось точно в подушечку — и раздался тонкий хрустальный дзынь. Клинок встал как вкопанный.

И вот тут вся эта запертая мощь, не сумев продавить один-единственный палец, с ревом рванула в стороны. Ударная волна тупо смела последние обломки, вышибла пыль из трещин и с сухим хлопком расправила плащ Неота.

А он не покачнулся. Палец не дрогнул.

Неот с интересом разглядывал охреневшую рожу Кенпачи. Тот, судя по всему, вообще не верил своим глазам и силился что-то сказать, но только беззвучно открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Гигант разочарованно вздохнул и, пустив в ход своё «супероружие», очередным щелбаном запустил Киганджо в долгий полёт. Тот грузно шмякнулся на спину, перекатился кубарем, пропахал боком ещё несколько метров и затих.

На арену опустилась гробовая тишина. Несколько десятков секунд вообще ничего не происходило.

— Эй, силач, ты там ещё живой? — не выдержав крикнул Неот распластавшемуся Киганджо.

В ответ Кенпачи что-то глухо замычал и начал корячиться, пытаясь наконец принять вертикальное положение.

На бойцов Одиннадцатого отряда было больно смотреть. Каждый — от последнего рядового до лейтенанта — чувствовал себя оплёванным и униженным. Их гордость растоптали точно так же, как и эго их командира. Кое-кто ещё отлично помнил, с какой ленивой лёгкостью капитан разбирался с любым неудачником, посмевшим бросить ему вызов. Они помнили тот дикий восторг при виде своего непобедимого здоровяка, который прямо сейчас беспомощно выплёвывал в пыль передние зубы.

— Слушай, Киганджо, хватит упрямиться. Показывай уже свой жалкий банкай, и я развею тебя по ветру. Все эти твои фокусы, — Неот обвёл рукой полуразрушенную арену, — ни капли меня не впечатлили. Неужели ты думал победить меня моими же щелбанами?

— М-ф-ф… гхы… ф-ф-ф… — качаясь из стороны в сторону, промямлил Кенпачи.

— Чего ты там бормочешь?

Киганджо сплюнул на грудь сгусток крови вперемешку с выбитыми зубами:

— Я дебе фяф бафку фнефу, убдюдог! — прорычал он.

Из-за порванной губы и выбитых зубов слова вылетали с диким свистом, а сломанный нос делал его голос потешно гнусавым.

Неот пару секунд тупо силился разобрать этот шифр, а потом не выдержал и заржал во весь голос.

В ту же секунду на трибунах старшие офицеры гурьбой скручивали лейтенанта Одиннадцатого, который едва не сиганул на арену с занпакто наголо.

Похоже, этот смех стал последней каплей: внутри Кенпачи что-то окончательно сломалось. Вся его бравада, которая держалась на одном упрямстве и ярости, просто испарилась. Его монументальная фигура как будто даже стала меньше ростом.

Неот отсмеялся и спокойно наблюдал за этой переменой. Ему ни капли не было жалко этого человека. Он успел разузнать всё про Одиннадцатый отряд и его нынешнего капитана, и картина была, прямо скажем, неприглядной.

Когда-то Одиннадцатый считался самым боеспособным отрядом и всегда шёл на острие атаки. Не потому, что его бойцы бездумно лезли напролом: среди них хватало сильных шинигами, освоивших шикай, кидо и дзандзюцу. В любом крупном конфликте Готэй 13 мог на них положиться.

Теперь от прежней славы осталась кучка вымогателей, насильников, пьяниц и прочих отбросов. И хотя Киганджо был не единственным виновником деградации подразделения, постарался он знатно. Оставалось только дождаться, когда тот решится пустить в ход последний козырь.

Неот прислушался к своим ощущениям, а затем повернул голову и посмотрел на висящий за спиной нимб. Чувства его не обманули: свет заполнил почти весь круг — не зажёгся лишь один луч.

Вернув взгляд на противника, он крикнул:

— У тебя почти не осталось времени. Если ты прямо сейчас не высвободишь банкай, то дальше сражаться вообще не будет смысла.

Спустя пару секунд Кенпачи с силой вогнал занпакто в плиты арены. Непонятно, то ли слова Неота заставили его действовать, то ли он наконец наскрёб остатки решимости в своём истерзанном теле. По арене разнёсся его на удивление внятный, хотя и негромкий голос:

— Банкай.

Киганджо не был слабаком — это стало понятно сразу, как только банкай начал раскрываться. Уровень рейацу подскочил на порядок. Арену мгновенно заполнил бешеный вихрь силы, который яростно хлестал по всему вокруг.

Любому другому бойцу пришлось бы преодолеть немало преград, чтобы просто прикоснуться к Кенпачи в банкае. Но против него стоял Неот, который и сам уже сдерживал следующую стадию своего шикая. Именно поэтому, едва банкай развернулся, монументальная фигура Неота на миг размылась. Его выставленный вперёд указательный палец, объятый золотым сиянием, безжалостно пронзил лоб уже бывшего капитана Одиннадцатого отряда.

Киганджо ничего не помогло — ни колоссальный объем рейацу, ни способности его занпакто. Золотой палец Неота воткнулся ему точно в лоб, и в ту же секунду вырвавшийся наружу свет начисто развоплотил фигуру поверженного Кенпачи на светящиеся внеземным сиянием частички.

После слов главнокомандующего на полигон опустилась тишина. Все взгляды разом сошлись на мне.

Пару секунд я недоумённо стоял, не понимая, чего они все так уставились. Даже машинально повернул голову, словно за моей спиной могло находиться что-то невероятно интересное. Потом до меня наконец дошло.

Капитаны вокруг Ямамото заметно напряглись. Несколько ладоней почти одновременно легли на рукояти занпакто, кто-то чуть развернулся боком, занимая более удобную позицию. Сам главнокомандующий остался неподвижен, опираясь обеими руками на трость, и спокойно ждал моей реакции.

Похоже, капитаны опасались, что после такой демонстрации у нового Кенпачи засвистит фляга. Всё-таки в их глазах я только что показал силу, сопоставимую с мощью главнокомандующего. Какой-нибудь идиот или варвар на моём месте вполне мог решить: с какой стати мне подчиняться тому, кто не сильнее меня?

К счастью для окружающих, я всё-таки не был малолетним дебилом, которому сила вместе с мочой ударила в голову.

Я неспешно поправил сбившийся ворот, подтянул пояс с ножнами Анафемы и убрал руки от меча, оставив ладони на виду. Заодно стянул собственную рейацу ближе к телу, не позволяя ей расползаться по полигону. Кулона больше не было, и теперь держать её на коротком поводке приходилось самому.

Только после этого я поклонился Ямамото — уважительно, но без малейшего подобострастия:

— Как прикажете, Ямамото-сама.

Этого оказалось достаточно. Полигон словно сняли с паузы: люди снова начали дышать, двигаться и переглядываться. Те, кто успел схватиться за оружие, убрали руки от рукоятей, а напряжённые плечи заметно опустились.

Главнокомандующий задержал на мне взгляд, затем посмотрел на мои ладони и Анафему у пояса. Словно что-то для себя решив, он едва заметно кивнул. В следующий миг его уже не было.

Остальные капитаны переглянулись и один за другим начали исчезать в сюнпо. Перед уходом Кёраку двумя пальцами приветственно приподнял край шляпы. Затем посмотрел на Унохану, которая и не думала двигаться с места, похабно ухмыльнулся и растворился в пространстве с характерным звуком.

Когда капитан Четвёртого отряда осталась последней, она неторопливо подошла ко мне. Её руки по-прежнему скрывались в широких рукавах хаори, а на лице застыла привычная кроткая улыбка.

Остановившись в нескольких шагах, она слегка склонила голову набок:

— Ты меня не узнаёшь?

Вопрос на секунду выбил меня из колеи. Это был последний вопрос, который я ожидал от неё услышать. И тем не менее я добросовестно всмотрелся в её лицо, пытаясь отыскать в памяти хоть какой-то след. Ничего. Ни единого знакомого образа — если не считать рисунков, которые я видел ещё в первой жизни. Но они имели довольно мало общего с живым человеком. В этом перерождении мы с ней точно не пересекались.

— Нет, — честно ответил я и выжидательно уставился на неё, ожидая пояснений.

Она несколько секунд просто смотрела на меня, а затем с её лица исчезла слащавая улыбка. Унохана едва заметно выпрямила спину, вынула руки из рукавов и свободно опустила их вдоль тела. Движения были самыми обычными, но весь её облик изменился так резко, что я невольно подобрался.

Взгляд стал прямым и тяжёлым. От няшки-стесняшки не осталось и следа. Ещё мгновение назад передо мной стояла женщина — божий одуванчик. Теперь же на её месте находился воин с такой пугающей аурой, что даже последнему тупице стало бы понятно: она пролила океаны крови и с огромным удовольствием в них купалась.

Её глаза впились в моё лицо. А когда она заговорила, вслед за внешностью до неузнаваемости изменился и голос:

— А теперь?

Я настолько опешил от этого преображения, что не сразу сообразил, о чём она вообще спрашивала.

Унохана молча рассматривала мою ошарашенную физиономию, а затем улыбнулась. Теперь уже искренне и невероятно кровожадно.

Она коротко кивнула и исчезла в сюнпо, больше ничего не сказав и не дав мне времени одуплиться.

Я продолжал смотреть на опустевшее место, пытаясь понять, что это вообще сейчас было.

Лишь через несколько долгих секунд до меня начало доходить, что именно произошло.

Унохана, скорее всего, приняла меня за Зараки Кенпачи. Точнее, за того самого безымянного мальчишку из Руконгая, что тысячу лет назад оставил ей на груди шрам. Мою же охреневшую рожу после этого внезапного перформанса она истолковала по-своему. Подумала, что её истинный облик заставил меня всё вспомнить.

Нужно будет, как только обживусь, зайти к этой особе и прояснить эту неловкую ситуацию. Я не мог вспомнить, что конкретно у них было с Зараки, и, если честно, мне это было не сильно интересно. Очень не хотелось встревать в историю с женщиной, способной за секунду превратиться из милашки в самую жуткую бабу, которую я видел за все свои жизни. Но я не мог отрицать и того, что она была невероятно притягательна. Пришлось тряхнуть головой, чтобы избавиться от непрошеных мыслей.

«Нельзя трахать поехавших. Нельзя, нельзя, нельзя», — мысленно повторил я и наконец обратил внимание на бойцов Одиннадцатого отряда.

Они сбились передо мной в бесформенную кучу. Кто-то привалился плечом к соседу, кто-то стоял вполоборота, несколько человек продолжали о чём-то перешёптываться.

Строем это сборище можно было назвать только при очень богатом воображении. Я окинул их взглядом, и тут в памяти услужливо всплыл старый мем из какого-то фильма.

В голове тут же загремело: «Вы все — говно! Здесь вам не курорт! Калаш мне в зад!»

Ненавижу свой мозг в такие моменты.

Пришлось усилием воли отодвинуть эту чушь и настроиться на серьёзный лад.

С дисциплиной, выправкой и, судя по всему, субординацией здесь всё было печально. В толпе, конечно, присутствовали и нормальные бойцы, но они как-то терялись на фоне особенно колоритных экземпляров.

Один из них, стоя прямо в первом ряду, засунул ладонь за пояс и самозабвенно исследовал собственный зад. Судя по дебильной роже, от почёсывания пятой точки он получал нешуточное удовольствие. Я бы не удивился, если бы в этом отряде нашёлся уникум, способный выковырять из носа козявку и тут же её сожрать.

Одиннадцатый отряд на протяжении многих лет был выгребной ямой, в которую сливали самые тупорылые отходы, какие только могла выпустить Академия шинигами. Люди сами по себе не блещут интеллектом, а когда мозг ещё и не обременён образованием, то тут уж совсем пиши пропало.

Но самой колоритной фигурой, конечно же, оказался лейтенант всей этой богадельни. Он стоял немного впереди остальных, стиснув кулаки, и не сводил с меня гневного взгляда. Глядя на его трагически-пафосную рожу, я едва удержался от вопроса: «Парень, ты вселенную не перепутал? Мы вообще-то в „Бличе“, да ещё и в исекае. Шекспировские драмы находятся по другому адресу».

Я не зря таскался по всяким дворянским раутам в этом году. Там можно было разжиться той информацией, о которой не пишут в книгах. Например, в библиотеке ни за что не удалось бы узнать, что капитан Одиннадцатого отряда — редкостный кусок ленивого говна. Я мог бы списать такую характеристику на зависть одного человека, ладно, двух. Но подобный диагноз Десятому Кенпачи выписывали все, кто общался с ним больше пары минут. И именно поэтому пиздострадания его лейтенанта вводили меня в лёгкий ступор.

Ладно, зацикленность на погибшем капитане ещё можно было списать на юношеский пыл и пресловутую широту души. Но то, как лейтенант в упор игнорировал творящийся в отряде хаос, нельзя было оправдать вообще ничем. С таким подходом он не командир, а одно название.

Я тяжело вздохнул, мысленно смахнул пыль с навыка «начальственный взгляд» и принялся медленно обводить толпу хмурым взором. Ни единого слова — я просто продолжал смотреть на этот сброд.

И этого хватило.

Под моим «ласковым» взглядом толпа постепенно затихла. Тот самый «поисковик» нехотя вытащил руку из-за пояса. Перешёптывания оборвались, бойцы перестали переминаться с ноги на ногу и подобрались.

Чем дольше я смотрел на них, тем сильнее мне хотелось расформировать Одиннадцатый и собрать его заново. Оставить в составе только самых боеспособных и адекватных, а остальных — ссаными тряпками гнать.

Словно прочитав мои мысли, не выдержал пожилой шинигами с густыми седыми усами. Он всё это время стоял навытяжку, а теперь шагнул вперёд, замер в нескольких шагах от меня и коротко поклонился:

— Капитан, разрешите обратиться.

Я внимательнее посмотрел на него. Спина прямая, подбородок слегка опущен, руки вытянуты вдоль тела. Ни заискивающей улыбки, ни показной бравады. Он спокойно ждал разрешения заговорить.

По нынешним меркам отряда — уже выдающееся достижение.

— Обращайся.

Шинигами поднял голову:

— Я вижу, что вас сильно злит бардак. Дайте мне немного времени, и я наведу порядок.

Голос у него оказался спокойным и твёрдым. Никаких жалоб и оправданий. Он просто предложил сделать работу, которой в этот момент должен был заниматься лейтенант.

— Как звать? — спросил я.

— Ивасэ Тадасигэ. Третий офицер Одиннадцатого отряда.

Третий офицер, значит.

Я снова посмотрел на лейтенанта. Тот по-прежнему прожигал меня глазами, не замечая ни полного разброда в рядах, ни подчинённого, который вместо него взялся за дело.

В эту секунду судьба его лейтенантской повязки была решена окончательно.

— Хорошо. У тебя десять минут.

Ивасэ едва заметно выдохнул и снова поклонился:

— Благодарю, капитан.

Что-то мне подсказывает, что мой «начальственный взгляд» он принял за убийственное намерение. Скорее всего, решил, что я вот-вот сорвусь и начну полосовать всех направо и налево. Что ж, разубеждать его не буду — пусть думает, что я немножечко псих.

Едва он развернулся к бойцам, как над полигоном раскатился его зычный голос. Те, кто стоял ближе всех, невольно вздрогнули. Через несколько секунд к командирскому рыку прибавились и смачные затрещины.

Я несколько мгновений наблюдал за происходящим, а затем повернулся к лейтенанту:

— Ты, — указал я на лейтенанта, — за мной.

Тот бросил короткий взгляд на наводящего порядок Ивасэ, но спорить не стал и молча пошёл следом.

Мы отошли достаточно далеко, чтобы голоса бойцов слились в неразборчивый гул. Я остановился и развернулся. Здоровенный рубака замер напротив меня, упрямо вскинув подбородок.

— Для начала назовись.

Он несколько секунд медлил, но под пристальным взглядом всё же сдался и чуть ли не выплюнул:

— Маки Ичиносе.

Я боролся с искушением просто и незатейливо отвесить этому субъекту крепких пиздюлей. Обычно после того, как намнёшь кому-то бока, оппонент становится на удивление сговорчивым. Однако я и так начал свою карьеру с убийства, и если лейтенант после нашего разговора отправится в госпиталь, то меня будут воспринимать как вспыльчивого идиота. А подобной репутации мне хотелось бы избежать.

— Хорошо. Послушай, лейтенант. Я понятия не имею, что вас связывало с Десятым Кенпачи, да и, если честно, мне плевать. Но его участь была предрешена ещё тогда, когда он получил титул и намертво забросил тренировки. Не я, так кто-нибудь другой рано или поздно прикончил бы этого лентяя. Даже его на редкость неудобный занпакто не мог вечно прикрывать его лень и деградацию.

Лейтенант открыл рот, собираясь возразить, но я прервал его взмахом руки:

— Впрочем, это вообще не важно. Я не собираюсь перед тобой оправдываться. Я — капитан Одиннадцатого отряда, и это свершившийся факт, который ты не можешь ни оспорить, ни опровергнуть. Как твой непосредственный командир на данный момент, я проявлю к тебе толику снисхождения и предоставлю три варианта, по которым может развиваться твоя дальнейшая судьба.

Мой голос звучал достаточно безапелляционно, чтобы лейтенант не посмел меня прервать, но было видно, что сделать это он желает всей душой.

Я поднял руку и показал ему три пальца.

— Первый. — Я загнул указательный палец. — Ты сейчас в порыве праведного — или не очень — гнева бросаешь мне вызов. Мы с тобой выходим на середину арены, и я тебя без всякой жалости убиваю. Я не буду устраивать тот же спектакль, что провернул с Десятым Кенпачи. Доказывать своё право на титул во второй раз мне уже не требуется.

Я говорил спокойно, но на этого юнца мои слова подействовали отрезвляюще. Он плотно сжал губы и невольно скользнул взглядом по рукояти Анафемы у моего пояса. Воспоминания о том, как я прикончил прежнего Кенпачи, были всё ещё слишком свежи. Впрочем, парень почти сразу взял себя в руки и снова встретил мой взгляд. Гнев никуда не исчез — просто теперь его изрядно разбавлял инстинкт самосохранения.

— Второй. — Я загнул средний палец. — Ты спокойно отдаёшь мне лейтенантскую повязку, идёшь в свою комнату, собираешь вещи и переводишься под начало другого капитана.

Я кивнул на повязку на его руке. При этих словах лицо лейтенанта окаменело, а ладонь инстинктивно накрыла деревянный знак. Несколько секунд он молча смотрел на меня. Было понятно, что эта вещь значит для него слишком многое.

Я не торопился с продолжением, давая ему время всё обдумать. И он меня не подвёл.

— А третий вариант? — наконец спросил он.

Вызов в его голосе заметно ослаб, но до конца не исчез.

Я загнул последний палец.

— Ты остаёшься под моим командованием, но всё равно теряешь повязку, — я дал словам повиснуть в воздухе и лишь затем продолжил: — Хотя этот вариант я тебе выбирать всё же не советую.

Я намеренно не пытался подсластить третий вариант. Если парень останется, он должен понимать, во что ввязывается.

Он набычился:

— И почему же?

— Я собираюсь перековать Одиннадцатый отряд и вернуть ему былую славу. Такие перемены лёгкими не бывают. Каждому, кто останется под моим командованием, придётся измениться не только как воину, но и как человеку. Бездельников и тех, кто считает силу правом творить что угодно, я рядом с собой не потерплю. Поэтому, если ты не готов пахать на тренировках до седьмого пота, третий вариант лучше вообще не рассматривать.

При словах о былой славе парень едва заметно выпрямился.

Его реакция многое объяснила. Похоже, в Одиннадцатый он пришёл именно из-за легенд о прежних Кенпачи, а потом каким-то образом убедил себя, что Киганджо достоин считаться их наследником. Что ж, не в первый раз мне попадается человек, живущий в плену собственных иллюзий.

А ведь первые Кенпачи действительно совершили немало подвигов. Одна только первая чего стоила: сразила Васто Лорде и остановила самое крупное вторжение пустых за всю письменную историю Общества душ.

— А вариант, при котором я оставляю лейтенантскую повязку себе, существует?

Но эта догадка ничего не меняла. Я лишь покачал головой:

— Нет. Если бы не твой ребяческий прыжок на арену, я бы ещё подумал. Но даже это — не основная причина, почему я лишу тебя звания. Ты потерял повязку в тот момент, когда третий офицер вызвался наводить порядок вместо тебя, а ты продолжал просто сверлить меня гневным взглядом. Человек, ставящий личные мотивы выше долга, не сможет занимать высокую должность в моём отряде.

Его ладонь по-прежнему лежала на повязке. Пальцы медленно сжались, сминая плотную ткань. Он опустил взгляд на деревянную пластину и несколько секунд молча рассматривал выжженный символ. Затем расстегнул ремешок, снял знак лейтенанта и бережно разгладил его.

Я протянул руку. Он не сразу решился расстаться со своей гордостью, но всё-таки вложил повязку в мою ладонь.

— Так что ты решил? — спросил я.

— Я останусь в Одиннадцатом, — произнёс он, глядя куда-то внутрь себя, а затем вскинул подбородок и уставился мне прямо в глаза. — И очень надеюсь, что ваши слова о былой славе — не пустой звук.

Надеждой это не звучало. Скорее предупреждением: если я не сдержу слово, Маки попытается призвать меня к ответу — даже прекрасно понимая, чем для него это может закончиться.

Я улыбнулся и хлопнул Маки по плечу. Под моей ладонью его мышцы оставались напряжёнными, однако отстраняться он не спешил.

— Не переживай. Я слов на ветер не бросаю. Если сказал, что сделаю Одиннадцатый отряд снова великим, значит, так и будет.

Когда мы направились обратно к строю, мне опять до боли захотелось врезать себе по лбу. Стоило дать это обещание, как мой услужливый мозг тут же подкинул картинку из прошлой жизни: оранжевый мужик в красной кепке стоит на трибуне и с бронебойной уверенностью обещает сделать Америку снова великой.

Остановившись напротив уже выстроенного отряда, я приказал Маки занять место в первом ряду. Перед тем как раздать всем сёстрам по серьгам, нужно было закрыть вопрос с заместителем. Меньше всего мне хотелось после официального вступления в должность быть в каждой бочке затычкой. А раз третий офицер сумел за десять минут сделать то, с чем не справился лейтенант, стоило присмотреться к нему внимательнее.

— Ивасэ Тадасигэ, выйти из строя.

Пожилой шинигами сделал два шага вперёд, остановился передо мной и коротко поклонился:

— Капитан.

— Сколько лет ты служишь в Одиннадцатом?

Ивасэ на мгновение задумался и, пошевелив губами, словно что-то подсчитывая, ответил:

— Больше шестисот лет.

Мне прямо-таки захотелось присвистнуть. Я понял, что с этим товарищем мне однозначно повезло. Он должен знать всю внутреннюю кухню как самого отряда, так и всей организации Готэй-13. Иметь такого долгожителя под рукой — настоящая удача.

— Тогда ты, скорее всего, видел отряд и на коне, и под конём. Как бы ты описал его нынешнее состояние?

Ивасэ ответил без малейших раздумий:

— Катастрофа.

Я приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Дисциплины почти нет, — пояснил он, правильно истолковав мою пантомиму. — Подготовка бойцов держится исключительно на личной инициативе отдельных офицеров, которые ещё не потеряли надежду вернуть отряд к его лучшим дням. Приказы выполняются, только пока за этим кто-то ответственный строго следит. А ответственных, как вы понимаете, в нашем отряде острый дефицит.

Слова Ивасэ меня не удивили — я и без него видел, во что превратился отряд. Обрадовало другое: здесь всё ещё оставались офицеры, которые пытались удержать подразделение на плаву. Значит, Одиннадцатый был не безнадёжен.

— Патрули распределяются кое-как, — продолжил Ивасэ. — Донесения либо запаздывают, либо не подаются вовсе. За пределами казарм многие прикрываются именем отряда и авторитетом прежнего капитана, чтобы заниматься откровенным вымогательством, грабежами, изнасилованиями, а в отдельных случаях и убийствами.

Он говорил спокойно, не пытаясь смягчить положение дел или переложить ответственность на Киганджо. Судя по лицам стоявших в первом ряду офицеров, Ивасэ не преувеличивал. Некоторые отводили глаза, другие смотрели прямо перед собой с таким сосредоточенным видом, словно разговор их совершенно не касался.

— Хорошо, — сказал я и кивнул своим мыслям.

— Хорошо? — Впервые с момента знакомства я увидел на невозмутимом лице старика настоящее удивление.

— Да, хорошо, что в отряде всё ещё остались ответственные и смелые офицеры вроде тебя.

Я увидел, как третий офицер облегчённо выдохнул. Он, по сути, довольно сильно рисковал, вываливая на незнакомого начальника всё то дерьмо, что накопилось в закромах отряда. Если бы я был ослом, то уже тыкал бы старику пальцем в лицо и брызгал на него слюной, вопрошая, почему он допустил весь этот бардак. А так как я не твердолобый солдафон с единственной извилиной от фуражки, то прекрасно понимаю: рыба гниёт с головы. Капитан отряда Готэй-13 — это не просто начальник, это в каком-то смысле сердце, вокруг которого вращаются все процессы. Так что махать шашкой прямо с порога было бы максимально тупым решением из всех возможных.

Не став больше рассусоливать, я спросил:

— Возьмёшь на себя обязанности лейтенанта?

И протянул Ивасэ повязку, которую всё это время держал в руках.

Старику не понадобилось и секунды на размышления. Он с поклоном принял её обеими руками:

— Почту за честь.

— Даже думать не будешь?

Он пожал плечами и усмехнулся в седые усы:

— Так дело-то привычное. Я до капитана Киганджо… — старик запнулся, коротко кашлянул в кулак, — до бывшего капитана, пару сотен лет тянул эту лямку. Было бы странно, если бы я сейчас начал колебаться.

Я кивнул, принимая ответ. Дождался, пока Ивасэ закрепит повязку на рукаве, и приказал:

— Встань за моим правым плечом. Теперь это твоё место на всех построениях.

Теперь самый ответственный момент. Первая речь. Именно этим обращением я рассчитывал задать направление, в котором отныне будет развиваться Одиннадцатый отряд.

Я заложил руки за спину и стал прохаживаться вдоль шеренг, вглядываясь в лица бойцов.

— Думаю, начать стоит с самого главного. Я не ваш бывший начальник, который большую часть времени тратил на блуд и выпивку. Если вас держало в Одиннадцатом лишь отсутствие надзора, можете собирать манатки и проваливать.

Дав им пару секунд на осмысление, я продолжил:

— Остальным придётся запомнить простую вещь. Одиннадцатый — боевое подразделение Готэя-13. Нас посылают туда, где другие отряды не справляются. Мы должны принимать на себя самый тяжёлый удар, прорывать оборону противника и побеждать там, где отступление недопустимо.

Я дошёл до края строя, развернулся и двинулся обратно.

— Я не собираюсь вытравливать из вас дух Одиннадцатого. Здесь всегда уважали силу, любили хорошие драки и стремились превзойти друг друга в обращении с мечом. Всё это останется. Но никто больше не будет путать воинский дух с распущенностью. Сильный боец, который не способен выполнить приказ, вовремя выйти в патруль или прикрыть товарища, — обуза, а не гордость отряда.

По строю не прошло ни единого шороха.

— С сегодняшнего дня приказы исполняются без постоянных напоминаний. Патрули выходят вовремя. Донесения подаются в срок. А офицер, который не знает, где находятся и чем заняты его подчинённые, очень быстро перестанет быть офицером.

Я остановился перед серединой строя.

— Требовать с вас я буду много. Тренировок станет больше, а спрос — строже. Слабого будут учить. Ленивого — заставлять. Тому, кто не желает ни учиться, ни работать, придётся искать себе другое место.

Я выдержал короткую паузу.

— Взамен я не потребую от вас того, чего не готов сделать сам. Если поведу вас в бой, то пойду впереди. Если отправлю на задание, буду точно знать, куда и зачем посылаю своих людей. Я не обещаю, что каждый всегда будет возвращаться живым. Такая у нас служба. Но ваши жизни больше не станут платой за лень и бездарность командира.

Несколько бойцов едва заметно выпрямились.

— Я сделаю всё, чтобы вы стали сильнее. Не ради пустого хвастовства и не ради красивого звания сильнейшего отряда. Одиннадцатый должен стать подразделением, на которое остальные смогут положиться в самый тяжёлый момент. Наше появление должно означать для своих, что помощь пришла, а для врагов — что отступать уже поздно.

Я медленно обвёл взглядом шеренги.

— Мы носим мечи, чтобы вставать между угрозой и теми, кто не способен защитить себя. Поэтому жители Руконгая, увидев знак Одиннадцатого, должны знать, что к ним пришла помощь, а не очередная шайка ублюдков, от которой нужно прятать имущество и дочерей.

Несколько человек отвели глаза.

— Ошибку можно исправить. Недостаток подготовки восполнить тренировками. Даже трусость иногда удаётся преодолеть. Но силу, обращённую против беззащитных, я прощать не стану.

Маки Ичиносе, уже без лейтенантской повязки, стоял в первом ряду.

Он заметил, как в глазах нового капитана вспыхнуло золото. С каждым произнесённым словом оно всё сильнее охватывало радужки, а за головой Неота медленно проступал тонкий ореол.

Затем пришло давление.

Оно не пригибало тело к земле. Невидимая сила проникала внутрь, сдавливала саму душу и заставляла замереть прежде, чем разум успевал принять такое решение.

Голос капитана оставался спокойным и собранным:

— Ещё до того, как бросить вызов Десятому Кенпачи, я знал, что некоторые из вас превратили имя отряда в прикрытие для преступлений. Ивасэ Тадасигэ, ваш нынешний лейтенант, лишь подтвердил собранные мной сведения.

Неот медленно обвёл взглядом шеренги.

— Однако разбираться в старых делах я не стану. Не буду выяснять, кто именно и что натворил при прежнем капитане. Считайте это амнистией. Первой и последней.

Ореол за его головой разгорался всё ярче, а давление на душу усиливалось.

— С этой минуты каждый отвечает за то, что совершит при мне. Если кто-то использует силу, звание или имя Одиннадцатого против тех, кого обязан защищать, его прежние заслуги ничего не изменят. Мне безразлично, сколько лет он прослужил в отряде, какое место занимает и сколько Пустых успел прикончить. Неважно и то, сделает он это сам или станет покрывать товарищей.

На капитана уже было тяжело смотреть, но голос его не изменился ни на полтона:

— Никаких компромиссов с преступниками не будет. Они сгорят в очищающем пламени. Сначала тело, затем душа. Я лично прослежу, чтобы ни один ублюдок, нарушивший этот приказ, не вернулся в круговорот душ.

Маки смотрел в ставшие почти нечеловеческими глаза и верил каждому слову нового капитана. Он не был трусом, но сейчас его пробирала дрожь. В голосе Неота не слышалось ни гнева, ни попытки произвести впечатление. Он просто сообщал, что испепелит тело и душу любого, кто решится на преступление под его командованием.

И Маки не сомневался: капитан исполнит обещание.

В наступившей тишине скрипнула кожаная оплётка под моими пальцами.

Я опустил взгляд и обнаружил, что до побелевших костяшек сжимаю рукоять Анафемы. Не просто положил на неё ладонь — вцепился так, словно уже собирался выхватить меч.

Когда рука успела покинуть своё место за спиной, я совершенно не помнил.

Последние слова эхом отдавались в сознании.

Никаких компромиссов. Сначала тело, затем душа.

Этого в заготовленной речи точно не было.

Хуже того, я изначально вообще не собирался запугивать отряд.

Я обвёл взглядом шеренги. Никто больше не осмеливался смотреть мне в глаза. Даже Маки резко опустил голову, стоило мне взглянуть в его сторону.

«Пиздец», — только и подумал я.

После такой вдохновляющей речи я был больше чем уверен: перед канцелярией Первого отряда выстроится очередь желающих подать прошение о переводе.

Ну, раз уж начал, останавливаться поздно.

— Сказанное касается всех, независимо от звания. Чем выше должность, тем строже будет спрос. Новые порядки вступают в силу прямо сейчас. Ивасэ, распусти отряд.

— Есть!

Команда нового лейтенанта раскатилась над полигоном. Шеренги развернулись и двинулись к выходу.

Лишь когда бойцы отвернулись, жар за глазами начал спадать. Золотые отблески на лицах ближайших офицеров погасли, а вместе с ними исчезло и давление, которое я всё это время неосознанно выпускал наружу.

Я дождался, пока полигон опустеет, и снова посмотрел на свою ладонь. Пальцы всё ещё сохраняли напряжение, словно продолжали сжимать рукоять.

Когда-то я действительно решал проблемы именно так: нашёл зло — уничтожил. Но с тех пор прошла не одна жизнь. Я давно отказался от радикальных мер там, где оставались другие варианты.

— Никаких компромиссов, — пробормотал я и вновь положил ладонь на рукоять меча. — Анафема, надеюсь, это не ты подкидываешь мне охуительные идеи об очищающем огне.

Усталый вздох прозвучал так, будто Анафема находился где-то у меня в затылке.

Странное ощущение. Я его не видел, но почему-то совершенно точно знал, что сейчас он сидит на своём троне и закатывает глаза.

— Тебе надо повзрослеть, Неот, — спокойно произнёс он.

Это было явно не то, что я рассчитывал услышать.

— Ты это к чему? — мысленно спросил я.

До высвобождения шикая мы не могли так свободно переговариваться. После сражения я как-то не обратил на это внимания, однако теперь отчётливо улавливал, как наша связь окрепла. Мы слышали друг друга и без погружения во внутренний мир, а чтобы оказаться перед его троном, мне хватило бы короткого мысленного импульса.

— Обычно только юнцы или глупцы пытаются винить в собственных бедах кого угодно, кроме себя, — сказал Анафема. — Так как ты стал моим напарником, я предпочитаю думать, что ты не глуп, а юн.

Его глубокий голос, раздававшийся прямо у меня в черепе, вызывал двоякие ощущения. С одной стороны, это было удобно: под рукой всегда имелось второе мнение по любому вопросу, который подбрасывала жизнь. С другой — стоило телу шевельнуться самому, и ещё одна разумная личность в голове невольно становилась первым подозреваемым.

Человек попроще сказал бы, что я развожу панику на ровном месте: ничего же непоправимого не случилось, никого не убил и не испепелил. И был бы почти прав. Сама по себе вспышка радикализма меня особо-то и не напрягла.

Напрягло другое. Рука самостоятельно легла на рукоять занпакто. Губы сказали то, чего я не собирался говорить. Тело двигалось по накатанной без моего осознанного усилия.

Такие вроде бы мелочи, к огромному сожалению, были мне хорошо знакомы.

Полигон уже опустел. Только Ивасэ маячил у дальнего края, всем видом показывая, что готов подойти, и не решаясь двинуться первым.

— Анафема, не стоит забывать, что у меня есть кое-какой опыт в обладании чужими телами. Мне есть с чем сравнивать.

Я раздражённо дёрнул сбившиеся полы кимоно.

— А сейчас я впервые не уверен, где проходит граница между мной и этой оболочкой.

Анафема молчал.

— Я же рассказывал тебе свою историю, — напомнил я. — И вовсе не пытаюсь сделать тебя виноватым в собственном перегибе. Я лишь хочу понять, куда ускользнул контроль.

Однажды я уже не обратил внимания на подобные симптомы, списав их не помню на что — то ли на недосып, то ли на нервное истощение, — а в конечном итоге полностью потерял власть не только над телом, но и над разумом.

В той жизни щедрый «автомат» выдал просто невероятный навык под названием «Архимаг». «Царский подарок», — подумалось мне, если не знать о подвохе: меня снабдили мощью ядерной боеголовки, но не удосужились прикрутить к этой силе инструкцию.

Зато инструкция нашлась у других. Маги, бывшие на порядки слабее меня, знали достаточно, чтобы сначала подобрать ключик к моему телу. Это когда ты ходишь под себя, потому что тот, кто дёргает за ниточки, просто не додумался дать телу такую команду. Настоящий биоробот на дистанционном управлении. А когда отчаяние достигло апогея и я начал инстинктивно сопротивляться контролю, они подобрали ключик и к разуму.

Даже тысячу лет спустя я с содроганием вспоминаю лица людей, молящих меня о милосердии.

— НИКАКОЙ ПОЩАДЫ! — произносили мои губы, и огонь поглощал сначала армии, а потом села и города, когда солдаты закончились.

Столько зверств из первого ряда я не видел больше ни до, ни после той жизни. Но самое отвратительное — что все эти преступления совершались моими руками.

Оковы спали только после смерти. В себя я пришёл уже в лимбе и лишь там до конца понял, что произошло. Ведь контроль был настолько тотальным, что я не мог даже осознать своего положения.

Первым делом мне хотелось как следует проблеваться, но ничего не вышло: желудок в лимбе был пустым. Так что я просто какое-то время спазмически сокращался, отплёвывая желчь, а потом рыдал навзрыд несколько часов кряду.

Не знаю, сколько времени я провёл в темноте, но любая мысль отправиться опять в реальный мир вызывала у меня приступ такой жуткой паники, что сложно описать словами.

Весь кураж, что я нагулял за несколько перерождений, слетел подчистую. На месте уверенного альфа-попаданца оказался испуганный кролик, не доверявший вообще никому и ничему.

Стоя перед автоматом, я молил его не давать мне больше никаких крутых способностей. Ведь я на собственной шкуре познал: «могучка» — это далеко не всегда счастливая и долгая жизнь.

Не знаю, что тогда произошло: то ли автомат услышал мои молитвы, то ли это была слепая и невероятная удача. Но я попал в мир, который с гигантской натяжкой можно было назвать «уся» — да и то лишь потому, что он был выдержан в эстетике Востока.

Я родился в монастыре, исповедовавшем что-то очень похожее на буддизм. За всю жизнь я не предпринял ни одной попытки уйти оттуда и вступить в какую-нибудь из сект, раскиданных по миру. Полировка даньтяня была последним, в чём я нуждался в тот момент.

Могу сказать ответственно: та жизнь меня собрала обратно. Заняло это всего-то лет семьдесят. Повторять, если честно, очень не хочется.

Поэтому даже слабого намёка на то, что воля опять может мне не принадлежать, хватило, чтобы я не на шутку всполошился.

— Я хорошо помню твою историю и не осуждаю осторожность, — наконец отозвался Анафема. — Но тот факт, что твоей первой реакцией было в очередной раз обвинить меня, говорит о многом. Почему бы тебе не включить мозги и немного ими не пораскинуть?

Я явно плохо влияю на Анафему. Не могу припомнить, чтобы он раньше так язвил.

— Давай подумаем, — я по привычке заложил руки за спину и стал прохаживаться по раскуроченному полигону. — Если это не твоё влияние… — Я прощупал нашу связь и не нашёл ни малейшего нажима с его стороны. — …тогда опять тело?

— Продолжай, — подтолкнул меня дух занпакто.

— Версия с телом хороша, и в прошлый раз, когда на меня обрушились воспоминания, она прекрасно подходила под логичное и непротиворечивое объяснение. Но теперь всё иначе. Тут были не просто картины, всплывшие в голове, — тут тело сработало вперёд меня. В реальном мире, а не в духовном измерении.

Анафема ответил не сразу. Когда его голос снова прозвучал у меня в голове, прежней насмешки в нём уже не было.

— Ты не понимаешь одного фундаментального факта.

Его поучительный тон начинал меня понемногу раздражать, но я, не став разыгрывать драму, выдохнул и спокойно попросил:

— Удиви меня.

— Ты постоянно говоришь: «тело то, тело это». Но, видимо, совсем не понимаешь, кто такой Император Человечества.

— С хренали? — Я остановился как вкопанный и произнёс это вслух. — Я в своё время был ярым фанатом вселенной «Молота войны». Я помню его историю, по крайней мере известную её часть.

Краем глаза я заметил, что Ивасэ всё-таки двинулся ко мне, и коротко махнул ему рукой, давая понять, чтобы пока не приближался. Новоиспечённый лейтенант дисциплинированно замер.

— Я говорю не о знаниях, а о восприятии, — продолжил Анафема. — Ты видишь в Императоре лишь очередного персонажа из каких-то дурацких то ли игр, то ли книг. Для тебя он — часть массовой культуры двадцатого и двадцать первого веков, знакомая по нескольким жизням, проведённым на Земле.

Я пытался понять, к чему он клонит.

— Так и есть, — я пожал плечами. — А как ещё я должен его воспринимать?

В моём черепе опять прокатился тяжкий вздох.

— Совсем недавно ты размышлял о том, что не являешься малолетним дебилом? — поинтересовался Анафема.

— Было такое дело, — признал я, уже начиная понимать, к чему он ведёт.

— Так вот, могу тебя заверить: ты был в корне не прав.

— И в чём именно? — спросил я, нисколько не обижаясь на подколки и оскорбления.

— Ты перерождался больше сорока раз и давно должен был понять, что мультивселенная — не научная концепция и не досужая выдумка. Это непреложный факт. И твоя жизнь — его прямое доказательство.

Я кивнул.

— Тут сложно спорить. Я побывал в пяти разных версиях Земли, которые в той или иной мере отличались друг от друга.

— Следовательно, если мультивселенная для тебя — аксиома, то и существование хотя бы одной реальной версии Императора Человечества неоспоримо — пусть не того самого, о котором писали в твоих книгах.

— Не лишённое логики утверждение.

— А теперь сопоставь реальность Императора и доставшееся тебе тело.

Почему я сам об этом не подумал, оставалось для меня загадкой.

Я хмыкнул и потёр лоб. Мысль была настолько очевидная, что становилось обидно.

— Начинаю понимать, — произнёс я, запустив пятерню в волосы и запрокинув голову к небу. — Во всех прошлых перерождениях мне доставались обычные человеческие тела. А тут мне выдали оболочку персонажа, настолько далёкого от определения «норма», насколько это возможно. Немудрено, что иногда наружу пробиваются его замашки.

— Это лишь половина ответа, — возразил Анафема.

— А вторая?

— Вторая до тебя не доходит, потому что ты до сих пор думаешь о теле как о вещи. Штаны, доспех, телега. Взял, попользовался, бросил.

— А это не так?

— Раньше было именно так. Вспомни любую прошлую жизнь. Тело хотело пищи, когда тебе было не до еды. Пугалось, когда ты решал идти до конца. Тянуло тебя к женщине, когда ты пытался думать о деле. Оно с тобой спорило — и ты всегда знал, кто из вас двоих чего хочет.

— Знал, — согласился я. — Как ехать верхом. Скотина упирается, шарахается от куста, жрёт на ходу. Но лошадь — отдельно, я — отдельно.

— Годное сравнение, — неожиданно одобрил Анафема. — Ты был духом внутри мяса. Разной природы. Между вами оставался зазор, по нему ты себя от оболочки и отличал.

— А теперь зазора нет.

— Теперь нет лошади. Твоё тело собрано из рейши. Из того же, из чего сделана душа. Оно на тебя не надето. Оно тебя продолжает.

— Замечательно. То есть я сам себе конь.

— Ты сам себе всё, — сухо подтвердил он. — И конь тебе достался не крестьянский.

— Это я уже понял.

— Ничего ты не понял. Ты меряешь его меркой могучего героя из книжки. А он не герой и не человек — во всяком случае, не в том смысле, в каком человеком был ты.

— Родился-то он от людей, — заметил я. — Обычные мать и отец, доисторическая Земля.

— Родился. От человеческих особей, из мяса и крови. На этом сходство заканчивается. Он не старел. Смерть была для него всего лишь временным неудобством: его убивали, а он преспокойно возвращался в мир живых. Раз за разом, тысячелетиями. Он пережил взлёты и падения всех цивилизаций на планете Земля.

Я потёр переносицу.

— Если верить тому, что я читал, в одном младенце сошлось куда больше одной души. Шаманы древней Земли, первые люди, работавшие с Варпом, в какой-то момент поняли, что их души после смерти перестали возвращаться. Их начали жрать. И не только их — человечеству светило то же самое, только оптом. Тогда они собрались все до единого и спорили, по слухам, не одну сотню лет. А потом убили себя разом, в один час, чтобы слить свои души в одну и родиться заново единым существом. Тем, кто сможет прикрыть человечество от Варпа.

— Было так или не было — дела не меняет. В этой оболочке слишком много воли для одной души.

Я молчал.

— И такое существо тело не носило, — продолжил он. — Оно им было. Плоть, воля, мощь — не три вещи, а одна. Полуэнергетическое, полубожественное. Такую оболочку не выскоблишь и не выдашь следующему постояльцу пустой. В каком виде он её оставил — в таком ты её и получил.

— Поясни.

— Ты ходил с обозами. Видел, что делают с трактом гружёные телеги за десяток лет. Колея по ступицу. Править ты можешь как угодно — но колесо из неё надо вытаскивать, а обратно оно падает само.

Я мысленно поставил телегу в колею.

— А колею в этом теле пробивал чёртов полубог, а возможно, и не полу.

Я присел на корточки и провёл ладонью по расколотой плите. Камень был вспахан бороздой в палец глубиной — там, где по нему протащило Кигандзё.

— Пятьдесят тысяч лет пробивал, — сказал Анафема. — Каждым решением, каждым приказом, каждой войной. Ты второй, кто ставит сюда колёса.

Я поднялся.

— А его память?

— Заперта в мозге тела и остаётся тем, чем является: сведениями. Как чужие письма в доме, куда тебя поселили. Прочесть можно. Но ночью они не встанут и не пойдут раздавать приказы. Память не умеет хотеть. Самого Императора внутри тебя нет. Да и места бы ему там не хватило.

— Очень смешно.

— Зато честно.

Я медленно выдохнул.

Картина начинала складываться, и она мне не особенно нравилась.

— Тогда что сделала оболочка в тот момент, когда я стоял напротив строя? — я уже всё понял, но решил подтвердить свои выводы.

— Дала громкость. Ты дунул в дудку, а прозвучал боевой рог. Однако дуть всё же решил ты.

Я посмотрел туда, где ещё недавно стояли шеренги Одиннадцатого отряда.

— И если я решаю припугнуть несколько сотен раздолбаев, то угроза испепелить их души кажется вполне соразмерной.

— Именно.

— Успокоил.

— Я и не собирался тебя успокаивать. Ты большой мальчик. Думаю, сумеешь не переступить собственные моральные границы и отличить свою волю от влияния тела.

Несколько секунд я молчал, переваривая услышанное.

— Значит, дудка моя.

— Теперь ты хотя бы знаешь, что держишь в руках.

— Остался последний вопрос. Откуда ты всё это знаешь?

— Потому что я сформировался на стыке этого тела и твоей души. Ты ощущаешь их влияние изнутри, а я вижу обе стороны сразу. Тебе изнутри видно одну стену. Мне — весь дом.

Я посмотрел на Ивасэ. Лейтенант всё ещё стоял там, где замер по моему жесту. Со стороны я, должно быть, выглядел странно: молча расхаживал по полигону, хмурился, кивал пустоте и время от времени менялся в лице.

Впрочем, после всего увиденного сегодня эти странности вряд ли могли его удивить.

— Анафема.

— Что?

— Спасибо.

Я произнёс это серьёзно. Он не снял с меня ответственности, зато помог понять, что именно со мной происходило.

Я подозвал лейтенанта.

Тот приблизился и остановился в нескольких шагах от меня.

— Капитан?

— Показывай хозяйство, Ивасэ. Хочу своими глазами увидеть, чем мне теперь предстоит командовать.

По территории отряда лейтенант вёл меня так, что я быстро уверился: с выбором я не ошибся.

Во-первых, каждые пять-десять минут к нам подбегал очередной посыльный. Одни передавали Ивасэ бумаги, другие делали короткий доклад: как о портках, что покрылись на складе плесенью, так и о картошке, которой осталось в закромах на несколько дней.

Во-вторых, всё это лейтенант успел раскрутить, пока я вёл с Анафемой интеллектуальные беседы. Я ведь ещё на полигоне краем глаза видел, как к нему подходят люди.

Когда он попытался втянуть в эту круговерть и меня, я тактично сбрил его на взлёте. Хозяйственником и управленцем я себя считаю неплохим, однако разбираться в первый же час службы, кому там не хватает футона или сандалий, точно не готов. Да и в будущем с таким лейтенантом мне в подобные мелочи вникать не придётся.

Для меня такая работа всегда была в тягость. А у Ивасэ, по-моему, аж морщины разгладились. Куда только делась стариковская хрупкость, которая в нём всё же была. Глаза горят, язык молотит, в голове, судя по всему, собирается небольшая картотека.

Задерживать этого энерджайзера надолго не хотелось, так что экскурсия наша проходила, можно сказать, бегом.

Он показал казармы: рядовые и офицерские, в которых селились холостяки. Столовую, где копошились гражданские. Несколько складов. Купальни.

Из всего увиденного я сделал однозначный вывод. Проблемы есть, но критичного нет ничего. Нужны только время, деньги и воля, которая направит эти ресурсы в нужное русло.

Кигандзё, нехороший человек, судя по словам Ивасэ, делами отряда не интересовался вовсе.

Прежний лейтенант приходился капитану каким-то родственником. Седьмая вода на киселе, но тем не менее: ради него Десятый Кенпачи снял опытного Ивасэ с должности. А в отряде всё завязано на капитана и лейтенанта. Один не хотел, второй не умел — и хозяйство поехало.

Романтичный юноша со взором горящим не желал, как сказал бы Роберт Баратеон, считать медяки. Большую часть времени он проводил либо в рейдах, либо на полигоне.

Что характерно — не дрюча подчинённых, а оттачивая собственные навыки.

Да-а. Вот уж Биба и Боба свалились на голову Одиннадцатому отряду.

Судя по всему, моё решение снять родственника и вернуть повязку Ивасэ зачтётся мне в карму для будущих воплощений.

Экскурсию мы заканчивали уже у знакомого особнячка, которому я слегка подрихтовал крышу.

Хотя «слегка» — это я поскромничал. Я снёс ему процентов шестьдесят кровли, и даже издалека было понятно, что делать её придётся заново. Но чем ближе мы подходили, тем яснее становилось, что одной крышей я не отделаюсь. Стене тоже досталось на орехи.

Когда мы остановились напротив входа, мне очень хотелось дать себе прошлому добрую затрещину. Почему я не подумал о том, что имущество, которое я собирался разнести, через несколько часов будет принадлежать мне, — загадка, покрытая мраком.

— А чего здесь так неухоженно-то? — спросил я Ивасэ.

Участок вокруг особняка выглядел каким-то покинутым, что ли. Заросшая трава. Сорняки. Единственная беседка стояла так, будто в ней на постоянной основе тусовались подростки: всё обшарпанное, поломанное. Наверное, если бы в обществе душ придумали баллончики с краской, то граффити тут было бы самое место.

Лейтенант безразлично пожал плечами.

— Капитан не любил, когда кто-то лезет на его территорию.

Я пытался уловить смысл его слов, но у меня что-то не получалось.

— Лезет на его территорию?

Ивасэ кивнул.

Я покачал головой.

— Ну что за кретин. Из Руконгая вылез, а Руконгай из него — нет. Держал делянку, как держал её в какой-нибудь дыре на окраине.

Лейтенант ничего не сказал, просто развёл руками.

— Ладно, не буду тебя задерживать. Давай быстренько проинспектируем жилище, решим, что с ним делать, и отпущу. А то сейчас тебе явно не до меня.

На горизонте показался очередной посыльный. Дожидаться его мы не стали и вошли внутрь.

— Этот боров и в доме не позволял убираться?

Амбре, ударившее мне в нос, было просто непередаваемым. Пахло потом, носками, дешёвой сивухой и сексом. Хотя нет, секс — слишком культурное слово. Тут стоял дух застарелой ебли, как в дешёвом борделе.

— Насколько я знаю, обычно, когда к нему приходили прибираться, до самой уборки дело так и не доходило. Капит… бывший капитан тянул девушек в койку.

Только переступив порог, я начал понимать, что жить здесь, скорее всего, не буду. Однако когда мы осмотрели несколько помещений, ощущение превратилось в железобетонную уверенность.

Я лучше себя прикончу, чем поселюсь в этом свинарнике.

— Я увидел всё, что хотел. Пошли отсюда, — сказал я лейтенанту и, не медля, направился на свежий воздух. — Отмывать дольше, чем строить заново.

На улице нас встретил посыльный с довольно большим свёртком. Приглядевшись, я понял, что это комплект шинигами — только ещё с белой капитанской накидкой.

— Ивасэ, да ты, чёрт возьми, кудесник, — похвалил я лейтенанта, прикинув шакахушо на свою огромную фигуру. — Как вы вообще смогли найти на меня одежду?

Ивасэ улыбнулся в усы и хмыкнул. Было видно, что он доволен произведённым эффектом.

— Это был мой первый приказ после того, как вы распустили отряд.

Я не сомневался, что он сейчас залихватски закрутит ус, но этого, к сожалению, не произошло.

— Ладно, осталась парочка дел, и мне нужно будет выдвигаться на доклад к главнокомандующему.

— Что дальше, капитан? — приготовился слушать приказы Ивасэ.

— А дальше, — я повернулся к особняку, и в носу встала фантомная вонь, — мне нужно помыться и переодеться. Однако перед тем как идти в купальню, я должен кое-что сделать.

Я передал свёрток посыльному и сделал несколько шагов в сторону. Подчинённые с интересом уставились на меня.

А я положил руку на занпакто и произнёс:

— Анафема.

Рукоять завибрировала.

— По воле моей…

Ножны залил ослепительный свет, и я мгновенно выхватил меч.

— …испепели.

С кромки лезвия сорвался сгусток света, что по мере отдаления от меня всё разрастался. Достигнув стен дома, он мгновенно расплескался по ним. Технике понадобилось всего несколько секунд, чтобы поглотить здание целиком. Ещё пара мгновений — и оно истлело в танце светящихся крупинок, что оседали на каменный фундамент.

Мне только что объяснили, что тело придаёт моим решениям лишний размах. Час не прошёл, а я вместо ремонта стёр дом с лица земли. Что ж, будем считать, что урок усвоен не полностью.

Место было лучшее на всей территории. Его я оставлю. Дом построю новый.

Когда я повернулся к ожидающим меня людям, то обнаружил забавную картину. Ивасэ переводил взгляд с того места, где только что стоял особняк, на лезвие моего меча, которое я вставлял в ножны. Посыльный не переводил ничего. Он застыл, прижав к груди свёрток, и смотрел в одну точку — туда, где раньше был дом.

— Без высвобождения меча? — ошарашенно спросил Ивасэ.

Это он метко подметил. Мне не нужно высвобождать шикай для того, чтобы пользоваться его техниками. Однако приходится произносить пафосные и смущающие названия вслух. Сколько бы я ни прожил, не могу избавиться от ощущения, что в такие моменты у меня синдром восьмиклассника. Радует только то, что в шикае мне ничего орать не надо. Слава вселенной и Анафеме, что он не обычный занпакто.

— В баню, — сказал я и пошёл к купальням.

Полчаса спустя я любовался на себя в зеркале.

Одежда села как влитая. Даже удивительно, насколько точно мне подобрали набор. Даже носки пришлись впору. Нужно узнать, у кого в отряде такой глаз-алмаз.

Огладив хаори, я поймал себя на мысли, что чего-то в моём прикиде недостаёт. Секунду спустя мысль договорилась до конца сама: нужна хорошая швея и золотая вышивка по рукавам.

— О вселенная, только этого мне ещё и не хватало!

Я раздражённо мотнул головой.

Вот она, колея.

— Чёртов Император. Цыган космический.

Время действия: две недели спустя.

Полтора года спустя.

Я стоял посреди апартаментов и с нарастающим недоумением рассматривал собственные руки.

Точнее, не руки, а рукава формы, густо расшитые золотыми нитями.

Мозг тут же услужливо подкинул старый мем: Галустян в образе Людвига Аристарховича укоризненно качает головой и вопрошает:

«Ай-яй-яй. А кто это сделал?»

Вот и я смотрел на расписную форму, которую когда-то железобетонно решил никак не украшать, и задавался тем же вопросом.

Я повернулся к своему заместителю.

— Найди посыльного. Пусть готовится мчать к Главнокомандующему с донесением.

— Вы хотите санкционировать нашу операцию?

— Нет. Я поставлю старика Яму перед фактом. Послание должно прибыть в Первый отряд примерно к тому моменту, когда мы покинем Сейрейтей. Кто бы что там себе ни надумал, остановить нас уже никто не сможет. Да и дико сомневаюсь, что Главком решится препятствовать нашему делу. — Я потряс перед лицом Ивасэ сжатым в руке докладом. — Особенно когда прочтёт отчёт нашей разведки.

Лейтенант выглядел довольным моим решением.

— И правильно, капитан. Какая вожжа начальству под хвост попадёт, мы знать не можем. А когда всё уже будет сделано, им придётся принять свершившийся факт.

Я так выразительно посмотрел на потирающего ладони лейтенанта, что тот выпучил глаза, наконец сообразив, кому именно с таким воодушевлением выкладывает эти мысли.

— Да вы чего, капитан! Вы-то нормальный, с пониманием. Так что мы никогда… да ни в жизнь!

Я прекрасно знал эту глуповатую маску на его лице. Несколько раз, когда мои бойцы ходили в соседний отряд кому-нибудь наминать бока, Ивасэ точно с такой же рожей оправдывался передо мной, а о причинах и последствиях конфликта ставил меня в известность исключительно постфактум.

— Неважно. — Я махнул на него рукой и продолжил раздавать указания. — Нам нужно не только поставить Первый отряд перед фактом, но и дать им время подготовиться.

— К чему?

— К прибытию в их казематы большой группы людей. Всех захваченных любителей сладкого мы отправим туда и начнём допрашивать в присутствии Главкома и его подчинённых.

— А нахрена? — простодушно спросил мой зам.

В такие моменты я понимал, что сколько бы лет ни прошло и какую бы дрессуру я ни применял, никогда не увижу, как бойцы моего отряда, подражая морским пехотинцам, вытягиваются во фрунт и орут что есть мочи: «СЭР! ТАК ТОЧНО, СЭР!»

Этот отряд никогда не станет образцом армейской дисциплины.

Не став отчитывать этого великовозрастного болвана, я всё-таки решил посвятить его в свои замыслы:

— Для того чтобы не просто разгромить этот вертеп, но и наказать всех виновных, нам понадобится помощь Главкома. Когда мы выбьем нужные сведения из работников заведения и узнаем, кто всё это организовал и кому оно принадлежит, ниточка, скорее всего, потянется прямо в Сейрейтей. А уже на территории города нам никто не позволит хозяйничать без санкции сверху. Дворяне поднимут такой вой, что столкновение со Вторым отрядом станет неизбежным. Мы же не хотим развязать гражданскую войну?

На всякий случай я всё-таки спросил Ивасэ. А то мои архаровцы — за любой движ, кроме голодовки, а что у них в головах творится, понять решительно невозможно.

— Точно не хотим, капитан, — тут мой заместитель был предельно серьёзен. — Нужно наказать виновных и освободить невольников. И вы правы: без Главнокомандующего хрен что у нас получится сделать с местными… — Лейтенант замялся, явно пытаясь подобрать приличное слово. — С местными, короче.

— Сколько групп нам понадобится, как считаешь?

Он уже открыл рот для ответа, но я не дал ему начать.

— Не торопись. Нам нужны не только самые сильные, но и самые дисциплинированные. Мы же не хотим, чтобы наши будущие информаторы превратились в фарш и не смогли рассказать, кто их покровители?

Лейтенант, как ему и было велено, крепко задумался.

Я не стал терять время, прошёл к столу и уселся в удобное кресло, сделанное по индивидуальному заказу. Пока Ивасэ загибал пальцы и шевелил губами, я принялся тезисно составлять донесение Главкому, излагая причины, по которым решил начать операцию, не дожидаясь его разрешения.

А причины были до банального просты. Я боялся, что, как только бюрократическая машина зашевелится, неизбежные в любой крупной структуре шпионы сработают достаточно оперативно — и мы останемся с носом.

— Я до сих пор не могу тебя понять, Неот, — Анафема в очередной раз завёл свою заезженную пластинку. — Почему ты не сделаешь всё проще? Хитрость, манипуляции, интриги — удел слабаков, неспособных проложить собственный путь к цели. Им приходится подстраиваться, изворачиваться…

Не отвлекаясь от доклада, я ответил:

— Мы это обсуждали не раз. Ты знаешь ответы на эти вопросы, а я не вижу смысла снова заводить эту шарманку.

— Это просто оскорбляет меня! — Голос, предназначенный для того, чтобы отправлять в бой миллиардные армии, загремел у меня в голове. — Ты низводишь себя, а вместе с собой и меня, до уровня…

— Шести групп будет достаточно, — невольно перебил пламенную речь Анафемы мой лейтенант. — Думаю, во главе групп нужно поставить…

— Я доверяю твоему выбору, — в свою очередь перебил его я. — Единственное: во главе всех штурмовиков поставь Маки Ичиносэ. В последнее время он отлично себя зарекомендовал. Пусть проявит себя и на столь специфическом задании.

— Согласен. Парень здорово справился с ролью главного инструктора. Да и в вылазках против Пустых ни разу не сплоховал.

Похоже, старые обиды окончательно остались в прошлом. Нынешний и бывший лейтенанты прекрасно ладили друг с другом.

— Можешь идти. — Я указал Ивасэ на дверь. — Только пришли ко мне посыльного и назначь всем участникам операции собрание через полчаса в зале совещаний.

Лейтенант кивнул и направился к выходу.

— Хотя подожди.

Ивасэ замер, уже сделав полшага за порог.

— Пришли двух посыльных.

— А второго нахрена?

Я поднял взгляд к потолку, мысленно вопрошая небеса, за какие грехи мне достался в подчинение именно Одиннадцатый отряд.

— Отправлю его к капитану Четвёртого.

Плечи моего заместителя передёрнулись.

У Четвёртого отряда и наших головорезов была своя «особая любовь» друг к другу, а тяжёлый характер Первой Кенпачи успел испытать на собственной шкуре едва ли не каждый боец.

— А она-то нам зачем?

— Я сильно сомневаюсь, что нам удастся доставить всех пленников до Первого отряда целыми. А они нужны нам в состоянии, пригодном для разговора.

— Резон, — согласился Ивасэ.

— И ещё… — не слишком уверенно начал я, но, прикинув дальнейшее развитие событий, всё же приказал: — Проведай нашего гостя лично. Проверь, насколько быстро, если что, я смогу его экспроприировать.

— Капитан, а может, ну его, а? — Ивасэ очень не нравился наш постоялец. — Давайте грохнем его, и вся недолга?

— Я бы и сам эту мерзость прикончил, но он может стать хорошим аргументом в разговоре с теми, кто не понимает слов.

Лейтенант скривился, но кивнул, не решившись продолжать спор, и удалился.

— Возвращаясь к вопросу… — тут же забубнил у меня в голове занпакто.

Мне захотелось вцепиться себе в волосы и несколько раз приложиться головой о столешницу.

Этот спор тянулся у нас уже примерно год с переменным успехом. Анафема оставался прекрасным собеседником и умел дать действительно дельный совет. В качестве спарринг-партнёра во внутреннем мире он был невероятно хорош, а как учитель, помогавший разбираться и в моих, и в его собственных способностях, — и вовсе был выше всяких похвал.

Но стоило разговору зайти о моей умеренной политике, как его срывало с нарезки. Будь у Анафемы такая возможность, он бы давно уже тряс меня за шиворот и орал прямо в лицо, что я занимаюсь какой-то хернёй.

Впрочем, чего ещё ждать от духа занпакто, который выглядит как четырёхметровый мужик в золотых доспехах и большую часть времени восседает на самом пафосном и монументальном троне, какой только можно представить. Всё это явно не лучшим образом отражалось на его политических взглядах.

— Перестань, — прервал я очередную лекцию о правильном величии. — Я говорил тебе это сто раз и повторю в сто первый. Штыки хороши всем, кроме одного: на них нельзя сидеть. Это сказал один неглупый французский дипломат, и он был абсолютно прав. Можно пройти напролом и навязать окружающим свою волю. Но усидишь ли ты после этого на вершине?

Я на мгновение оторвался от доклада, уставившись на кончик кисти.

— Да и будем честны: я дико сомневаюсь, что мы сейчас самые крупные жабы на этом болоте. Придёт время, и необходимая для преобразований власть сама упадёт нам в руки, без нужды вырывать её силой. А я как раз закладываю для этого фундамент. Так что перестань нудеть и займись чем-нибудь полезным.

Анафема замолчал, но его недовольный взгляд ещё несколько часов кряду сверлил мой затылок.

Повествование от третьего лица.

Собрание участников рейда закончилось достаточно быстро. Капитан обозначил цели предстоящей операции, объяснил, что от бойцов требуется и чего делать категорически нельзя. После этого он распустил подчинённых, дав им два часа на подготовку.

Интуиция, которой в последнее время Неот привык доверять практически безоговорочно, настойчиво подгоняла: быстрее, быстрее, быстрее.

Он бы и рад выступить немедленно, без сборов и подготовки, но у любой спешки должен быть разумный предел. Два часа были тем максимумом, который Неот готов был отдать на подготовку.

Неот старался до последнего не раскрывать карты и даже Главнокомандующего решил поставить перед фактом лишь в тот момент, когда отряд будет покидать Сейрейтей.

Вскоре после окончания собрания из ворот Одиннадцатого отряда вышел один из новобранцев, поступивший на службу совсем недавно. Ничем не примечательный шинигами не торопился и старательно делал вид, будто отправился по самым обычным делам. Лишь отойдя подальше от казарм, он свернул с людной улицы, ускорил шаг и вскоре затерялся среди переулков Сейрейтея.

Как бы Неот ни старался сохранить предстоящую операцию в тайне, шпионы нашлись и среди его собственных людей.

Повествование от первого лица.

Через пять часов мы добрались до окраины пятьдесят третьего района Руконгая. Могли управиться и за три, но тогда мои подчинённые прибежали бы с языками на плечах. А нам — точнее, им — ещё сражаться.

Пораскинув мозгами, я решил не вмешиваться в работу своих людей. Не хватало ещё превратиться в курицу-наседку, которая не даёт цыплятам и шагу самостоятельно ступить. Мои головорезы точно не сыночки-корзиночки и спасибо не скажут, если я лишу их возможности помахать мечом.

За несколько километров до цели я остановил людей и приказал привести себя в порядок, а следующие десять минут — мне не мешать. Сам закрыл глаза, расслабился и позволил своему восприятию скользнуть вперёд. Прежде чем что-либо предпринимать, я хотел лично убедиться, что разведчики ничего не упустили.

Очень скоро стало понятно, что пропустили они не так уж и мало.

Даже не заглядывая внутрь комплекса, можно было сказать: с этим местом что-то очень сильно не так.

Огромную ухоженную территорию окружал добротный трёхметровый забор со сторожевыми вышками, из которых торчали суровые рожи охранников. По периметру тут и там ходило ещё около пятидесяти бойцов, каждый из которых по меркам Готэй 13 вполне тянул на уровень офицера.

Увидь я подобное в первых районах Руконгая, без раздумий решил бы, что наткнулся на имение одной из великих семей или какого-нибудь «не берущего взяток» советника.

Но пятьдесят третий район был, прямо скажем, жопой мира.

Поэтому весь этот оазис богатства и безопасности выглядел особенно дико. Капитальные постройки, высокое ограждение, полсотни слишком серьёзных бойцов — для убогой окраины всё это казалось откровенным перебором.

Но чем внимательнее я присматривался к людям, тем хуже становилась картина.

По их энергетике я отчётливо чувствовал: это были не просто мужики с большим запасом рейацу. Это были полноценные выпускники Академии шинигами с характерной упорядоченной аурой.

И даже этот факт ещё можно было хоть как-то втиснуть в пределы разумного. Можно было наскрести объяснение тому, как полсотни обученных головорезов, прошедших Академию, оказались хрен пойми где.

Но, прислушавшись внимательнее к духовному фону, я обнаружил, что на поясах у этих ребят висят не простые железки, а полноценные занпакто.

А вот это уже в клочья разрывало все допустимые рамки.

Вот этого в отчёте разведки точно не было.

Впрочем, винить своих людей я не собирался. Разведчикам просто не хватило чувствительности, чтобы с расстояния отличить запечатанный занпакто от обычного меча. Они увидели вооружённую охрану, оценили её численность и примерный уровень силы — в докладе всё это было отражено вполне достойно. Однако про духовные мечи там не было ни единого слова.

Более того, присмотревшись как следует, я осознал куда более невероятную деталь. Эти занпакто не были трофеями, снятыми с убитых шинигами. Не были они и клинками, которые Второй отряд когда-то нашёл в Руконгае, но из-за чьего-то умысла так и не доставил в хранилища Готэй 13.

Каждый меч принадлежал именно тому человеку, который сейчас носил его на поясе.

Эти бойцы получили свои занпакто ещё в Академии и вышли с ними за её ворота. Связь клинков с владельцами ощущалась слишком отчётливо, чтобы ошибиться.

И вот это уже тянуло на высшую меру по всем статьям.

Знай я изначально, что здесь находится полсотни духовных мечей вне контроля Готэй 13, никакой конспирации бы не устраивал. Просто, без затей, сдал бы эту богадельню Ямамото.

Старик ревностно следил, чтобы занпакто оставались исключительно в наших руках. В таком вопросе его не остановили бы ни Совет, ни дворяне. Думаю, даже Королю Душ он подпалил бы рожу, вздумай тот встать у него на пути.

Исключительное право на организованное насилие должно быть сосредоточено в одних руках — тут я старика Яму поддерживал всеми четырьмя конечностями. Дай только волю, и вся наша система развалится на множество независимых княжеств с собственными армиями, а на баланс душ всем резко станет насрать.

Я уже засомневался, стоит ли продолжать эту самодеятельность и не лучше ли вернуться, чтобы выложить всё Главнокомандующему. Мне бы после этого и пальцем о палец ударить не пришлось.

Как-никак, прямо сейчас я совершал должностное преступление. Ни полномочий, ни законных оснований для этого рейда у меня не было.

Однако стоило моему взору скользнуть внутрь этих благополучных с виду построек, как я понял, что никуда отсюда не уйду.

За изящными фасадами скрывались, кажется, все человеческие пороки и самые извращённые, мерзкие фантазии, о которых я когда-либо знал или хотя бы догадывался. Каждая новая отвратительная сцена будто плескала мне в глаза кислотой. Я хоть и не знаю подробностей, но, судя по всему, остров ебучего Джеффри Эпштейна был оплотом благочестия по сравнению с этим местом.

Не выдержав, я переключил внимание обратно на внутренний периметр. Мои кулаки непроизвольно то сжимались, то разжимались. Я ощущал себя так, будто кто-то как следует дал мне по яйцам. Внизу живота пульсировала боль, а в горле стоял липкий, противный ком. За многие годы жизни смотреть на такую мерзость мне, честно говоря, приходилось всего раз, и я с большим удовольствием обошёлся бы без второго.

Не знаю, как у других долгожителей, но я бережно охранял свою моральную невинность. Были красные линии, за которые я не переступил бы даже под угрозой окончательной и бесповоротной смерти. А там, внутри, клиенты и хозяева этого ужаса ушли настолько далеко за эти красные линии, что мне было сложно даже подобрать слова.

— Планы меняются, — не открывая глаз, сказал я, продолжая выискивать тех, кто походил на верхушку этого заведения.

— Приказывайте, капитан, — как-то придушенно отозвался лейтенант.

Я открыл глаза и наткнулся на перекошенные, побледневшие лица своих людей. Только тогда я понял, что неосознанно выпустил духовное давление и «поджёг» глаза. Мгновенно взял себя в руки, и с трудом державшиеся на ногах бойцы с облегчением выдохнули. Большинство смотрело на меня с неодобрением, зато разведчики — с пониманием.

— Можете не церемониться. Охрану и клиентов рубите без разбора — невиновных среди них нет.

Стоило мне это сказать, как мои головорезы мгновенно пришли в себя и плеснули в пространство такой кровожадностью, что неподготовленный человек расстался бы либо с жизнью от разрыва сердца, либо, при более удачном раскладе, только с содержимым кишечника.

— Только жертв под горячую руку не зашибите.

— Что мы, без понимания, что ли? — стали доноситься с разных сторон голоса.

— А в остальном можете себя не ограничивать. Администрацию этого вертепа я уже нашёл и сам обезврежу для допроса. Вам этим заниматься не придётся. А пока активируйте амулеты.

Шинигами один за другим хлопнули по амулетам на поясах, и над их головами начали загораться кольца, сильно напоминающие нимбы.

— А теперь доставайте из ножен свои занпакто и несколько секунд старайтесь поменьше шевелиться.

В боевой обстановке раздолбаи из Одиннадцатого могли быть достаточно собранными. Они достали оружие из ножен, не задавая вопросов.

Учитывая новую информацию об охранниках, я решил немного помочь своим архаровцам и взялся за рукоять меча.

— Анафема, — позвал я, и занпакто мгновенно завибрировал в ответ. — Да воплотится воля моя…

Передо мной сформировалось облако золотого света.

— …в ваших клинках.

Сгусток рванул во все стороны и поглотил моих подчинённых.

— Несите мой свет врагам.

Разрозненное марево сконденсировалось на кромках мечей моих бойцов. Пространство наполнилось еле уловимым писком, исходившим от сияющих клинков.

При виде бандитских рож, подсвеченных нимбами, и сияющих занпакто хотелось пошутить про небесное воинство с японским душком, но настроение после увиденного было ноль целых хрен десятых. Так что мысль хоть и мелькнула, но настроения мне не улучшила.

— А я и не знал, что вы так умеете, капитан, — донеслось из строя.

— А это вообще зачем? — Ивасэ ткнул пальцем в своё сияющее оружие.

— Я заметил одну немаловажную деталь, которую пропустили разведчики. Охрана этого адова вертепа носит с собой не простые клинки, а занпакто.

На несколько секунд повисла гробовая тишина, а потом все разом заговорили, подняв жуткий гвалт.

— А ну заткнулись, черти! — гаркнул Ивасэ своей лужёной глоткой.

Когда гомон улёгся, мой лейтенант озвучил общий вопрос:

— Что, прямо у всех?

Я кивнул. Ивасэ от удивления схватил себя за ус и как следует дёрнул.

— Да как такое вообще возможно, капитан? Я старый пень, но первый раз слышу, чтобы у кого-то помимо Готэй 13 было столько духовных мечей, да ещё и в одном месте.

— Вопрос не ко мне, лейтенант. Я знаю не больше вашего.

Мой зам опять посмотрел на свистящий, светящийся занпакто, а потом поднял глаза на меня. Я решил до конца пояснить суть применённой техники:

— Теперь ваши клинки обладают колоссальной режущей силой. Даже если встретите противника намного сильнее вас, сможете без особых проблем разрезать его пополам. Потому что сейчас ваши занпакто стали продолжением моей силы. А её у меня, как вы знаете, немало.

Мы потратили ещё десять минут на подготовку. Я веточкой схематично нарисовал план всего комплекса, и мы равномерно распределили группы по разным секторам.

Когда всё уже было готово к выдвижению, в область моей сенсорики ворвалась большая группа шинигами во главе с капитаном. Я мгновенно узнал самую яркую точку на карте своего восприятия.

— Планы опять меняются.

Приготовившиеся бойцы повернули головы ко мне.

— К нам пожаловали незваные гости. Маки Ичиносэ, берёшь на себя функции лейтенанта вместо Ивасэ-сана.

— Хорошо, — без возражений принял новые вводные третий офицер.

— Ивасэ-сан, а ты берёшь на себя мою роль и ведёшь людей к зданию администрации.

— А вы, капитан? — спросил мой зам.

— А я как следует поприветствую наших гостей. Ну, чего встали? — гаркнул я на подчинённых, которые нерешительно смотрели в ту сторону, откуда на нас накатывала волна чужой рейацу.

Такое количество шинигами, раз за разом применяющих сюнпо в одном месте, ощущалось даже бойцами, практически лишёнными сенсорики, причём с довольно большого расстояния.

— Шуруйте уже, ничего они мне сделать не смогут. — Я расслабленно махнул рукой.

Только увидев моё спокойствие, бойцы решились оставить меня одного против практически всего Второго отряда, прибывшего, скорее всего, по наши души.

Кто: Неот

Когда: За десять минут до столкновения со Вторым отрядом.

Перед тем как выступать наперерез «доблестным» стражам порядка, я решил прикинуть, какие варианты у меня вообще есть в наличии.

Вариантов было не так уж и много, а если быть до конца честным, то всего два.

Первый: я, преисполнившись молодецкой силушкой, включаю режим берсерка и перемалываю Второй отряд в запечённую кровавую лепёшку с фаршем, посыпанную мелким крошевом костей.

После увиденного в комплексе сатаны за моей спиной желание закопать бойцов Второго на два метра под землю было практически непреодолимым. Тот факт, что они пришли за нами — и, скорее всего, с твёрдым намерением остановить нашу операцию, — вызывал во мне кипучую злобу.

Никогда не поверю, что они не знали об этом месте.

Мои дуболомы обнаружили этот комплекс за две недели поверхностного исследования Руконгая. Я дал им задание составить точно такой же отчёт, какой мне регулярно приходит по семидесятым и восьмидесятым районам.

Для таких профессионалов, как Отдел тайных операций и Второй отряд, посвящавших большую часть своего времени выявлению крамолы, распутыванию преступлений и поиску дезертиров, не замечать подобного сооружения — это то же самое, как если бы все вокруг не замечали, что гениталии вдруг из паха переехали прямо на лоб.

Воспоминания об аниме, которое я когда-то смотрел, рисовали Йоруичи достаточно положительным персонажем. Не без вопросиков, конечно. По типу: а какого хрена вы вообще повели в атаку маленьких детей на военизированную организацию, которая за тысячелетия перемолола тысячи таких же восторженных и пылких ребят? В рисованной истории никто не погиб, и всё закончилось хеппи-эндом. В реальной жизни всё это закончилось бы кишками, которые украсили бы одну из улиц Сейретея. Но если отбросить этот факт, то она вроде бы выступала на стороне хороших парней.

И осознание того, что персонаж, призванный олицетворять позитив и бесшабашность сексуальной кошечки, обязан был знать об этом вертепе, всё сильнее склоняло меня к радикальному пути.

Я запрокинул голову.

— Ну почему мне не пятнадцать или двадцать лет? — спросил я небеса. — Насколько же проще было бы спустить с цепи весь свой гнев и решить проблему радикально, не думая о последствиях.

Однако я не был малолетним дебилом, что бы там ни говорил Анафема. Как и свойственно всем старикам, я пытался просчитать последствия своих действий на несколько шагов вперёд.

Если я не удержу ту кипучую злобу, что сейчас клокочет у меня в груди, и поступлю так, как мне велит сердце, а не разум, то все мои планы полетят коту под хвост.

Да ладно бы планы — хрен с ними.

Убив Шихоин Йоруичи и весь её отряд, я, скорее всего, ввергну Сейрейтей в новую гражданскую войну. Из-за моей несдержанности умрут тысячи. А уж сами последствия аукнутся миллионам душ.

Я прикрыл глаза и на несколько секунд задержал дыхание, окончательно задавливая первое желание решить проблему самым простым способом.

Так что, отбросив кровожадные мысли, я пришёл к простому выводу: обойтись придётся без убийств. Либо я поговорю с ними и по-хорошему разверну обратно, во что, признаться, верилось с трудом, либо раздам серию болезненных лещей, приведу особо упёртых в чувство, а затем задам парочку неприятных вопросов.

А потом эти же вопросы будет задавать уже Главнокомандующий.

Не знаю, как старик Яма отнесётся ко всей той мерзости, что мы обнаружили в этом богомерзком доме отдыха для сраных психопатов. Для такого долгожителя, как он, человеческая жизнь и смерть наверняка давно воспринимаются несколько иначе, чем для обычного человека. Детей жалко, спору нет, но если на одной чаше весов для него окажется несколько десятков искалеченных душ, а на другой — спокойствие Сейретея и всего Общества душ, я примерно представляю, в какую сторону склонится его выбор.

При необходимости старик вполне мог бы замять дело, наказать кого-нибудь за закрытыми дверями, прикрыть особо вопиющие детали и сделать всё возможное, чтобы не раскачивать лодку. Мне бы это не понравилось, но саму логику такого решения я хотя бы способен понять.

Вот только наличие занпакто переворачивало картину с ног на голову.

Одно дело — очередной рассадник садистов, прикрываемый богатыми и влиятельными ублюдками. Мерзко, преступно, но для государства, существующего не одну тысячу лет, наверняка не первый подобный случай.

И совсем другое — полсотни выпускников Академии, каждый со своим занпакто, собравшихся в одном месте и каким-то образом оказавшихся вне контроля Готэя.

Это уже не бордель для психопатов и даже не очередная аристократическая помойка, которую можно тихо прикрыть и сделать вид, что ничего не произошло.

Это частная армия.

Причём армия из людей, которых когда-то обучил сам Сейрейтей и снабдил оружием, являющимся едва ли не главным символом шинигами.

Вот это под ковёр уже просто так не заметёшь.

По крайней мере, я очень на это надеялся.

Я постоял ещё несколько секунд, окончательно приводя мысли в порядок.

— Ладно, пора выдвигаться, а то эти ребятки что-то разогнались — того и гляди, мимо меня проскочат, — я скользнул в сюмпо.

Кто: Урахара Киске

Когда: За пять с лишним часов до столкновения с Одиннадцатым отрядом.

То, что вся эта ситуация попахивает явно не фиалками, Урахара понял ещё в тот момент, когда увидел запыхавшегося посыльного от Совета Сорока шести. Тот размахивал какой-то бумагой с печатями, словно универсальным пропуском через любые двери, и настойчиво требовал немедленно провести его к капитану.

Разумеется, Урахара тут же вызвался помочь.

Не из праздного любопытства, конечно.

Просто кому-то ведь нужно было проводить важного посыльного до капитана. А возможность при этом как следует погреть уши и одним из первых узнать, что понадобилось старпёрам из Совета от Второго отряда, была лишь приятным дополнением.

Когда посыльный наконец вручил Йоруичи-тайчо документ, щедро украшенный всеми необходимыми печатями, он следом коротко изложил, чего именно от них хочет Совет.

Йоруичи быстро пробежалась взглядом по печатям, а затем вновь посмотрела на посыльного.

И чем дольше он говорил, тем яснее становилось: всё куда хуже, чем Урахаре показалось сначала.

Совет приказывал собрать самые боеспособные силы Второго отряда и немедленно выступить навстречу Одиннадцатому, который, судя по всему, намылился вторгнуться на запретную территорию.

Урахара несколько секунд переваривал услышанное, пытаясь найти в приказе хоть что-нибудь, что делало бы ситуацию менее паршивой.

Не нашёл.

Они были в полном дерьме.

Нашумевшую дуэль за место капитана Одиннадцатого отряда в Сейретее помнили прекрасно. Те, кто присутствовал на ней лично, почти в один голос утверждали, что Неот Сигиллит — монстр, каких ещё поискать.

И теперь Совет предлагал Второму отряду вступить с этим монстром в прямую конфронтацию.

Но была и вторая странность.

Само существование каких-то запретных территорий стало для Урахары полной неожиданностью.

Уже после ухода посыльного он попытался прояснить этот момент у капитана, однако Йоруичи в свойственной ей легкомысленной манере лишь отмахнулась от вопросов своего третьего офицера. По её словам, ещё при прежнем капитане был заключён ряд соглашений, исключавших некоторые территории из маршрутов Второго отряда. Взамен отряду предоставили какие-то преференции, но Йоруичи, судя по всему, особенно глубоко в эту историю не вникала.

Урахара несколько мгновений молча смотрел на неё, ожидая продолжения, но Йоруичи уже вернулась к своим делам.

Когда капитан начала раздавать команды по сбору людей, Урахара всё же решил, вопреки обыкновению, вмешаться.

В кабинет один за другим заходили бойцы, получали распоряжения и тут же уходили выполнять их. На столе перед Йоруичи постепенно множились бумаги, а за дверью всё чаще слышались торопливые шаги.

— Вы думаете, это хорошая идея, Йоруичи-сама? — зашёл он издалека.

— Ты это о чём, Киске? — недовольно спросила она, наконец подняв голову.

— Разве нам не стоит сначала с кем-нибудь посоветоваться по этому поводу?

— С кем и зачем я должна советоваться? — Йоруичи наконец отложила бумаги и удивлённо посмотрела на своего друга.

— Я бы для начала проинформировал Главнокомандующего. Сильно сомневаюсь, что он одобрит подобную авантюру со стороны Совета.

Йоруичи отрицательно покачала головой.

— В приказе мне прямо запрещено это делать. Да и Второй отряд, кто бы что ни думал, гораздо ближе к Совету Сорока шести, чем к Готэю 13. У нас даже в уставе прописано, что распоряжения Совета имеют приоритет перед приказами Главнокомандующего. К тому же полный набор печатей всех советников свидетельствует, что приказ принят единогласно. В таком случае дополнительная санкция Ямамото-сана нам не требуется.

Урахара всё это прекрасно знал и без пояснений, но всё же надеялся, что Йоруичи пойдёт на небольшое должностное преступление и хотя бы предупредит Ямамото-саму.

— Может быть… — попытался зайти Урахара с другой стороны, но капитан тут же его перебила.

— Это моё первое поручение от Совета, Киске, и я не могу облажаться. Так что мы выполним его, следуя букве и духу. Это понятно? — Йоруичи попыталась придавить подчинённого тяжёлым взглядом.

Урахара, поняв, что больше ничего не добьётся, в ответ состроил придурковатую мину и принялся заверять её, что «сэр, так точно, сэр» — всё будет исполнено в лучшем виде.

Но стоило ему выйти из кабинета, как дурашливая маска тут же соскользнула с лица. Не теряя времени, Урахара отправился на поиски своего человека.

За дверью уже царила суета: по коридорам быстро перемещались бойцы, один приказ сменял другой, отряд готовился к выходу.

Интуиция буквально кричала, что с этим делом что-то нечисто. И что бы там ни приказывала Йоруичи-тайчо, в этот раз Урахара собирался поступить по-своему и отправить донесение в Первый отряд.

Когда до назначенного места оставалось не более часа пути, капитан приказала сделать привал и собрала вокруг себя самых сильных бойцов отряда.

Урахара занял место среди собравшихся и приготовился слушать.

— Пока люди отдыхают, нам нужно спланировать сражение с Кенпачи Сигиллитом.

— Эммм… — Урахара поднял руку и жалобно посмотрел на капитана.

Собравшиеся с укоризной посмотрели на придурковатого третьего офицера.

— Что на этот раз, Киске? — спросила Йоруичи и сложила руки на груди.

— А нам вообще обязательно сражаться? Почему бы сначала не поговорить с капитаном Одиннадцатого отряда? Я слышал, что он довольно разумный человек.

— Я бы с большим удовольствием так и поступила, — сказала Йоруичи и раздражённо дёрнула плечом, — однако мы не имеем права дать Кенпачи ни единого шанса высвободить свой меч.

Серия поднятых бровей подтолкнула Йоруичи пояснить свою мысль.

— Вы просто не были на дуэли и не понимаете, о каком уровне силы идёт речь. С высвобождённым мечом он… — она на несколько секунд замолчала, но потом продолжила: — Он нанесёт нашему отряду непоправимые потери. Поэтому сначала мы лишим его занпакто, и только потом будем разговаривать.

Как бы Урахара ни был недоволен всей этой ситуацией, здравое зерно в рассуждениях капитана всё же было.

Сорок минут спустя, когда роль каждого в грядущем столкновении была определена, они наконец двинулись в путь.

Кто: Неот

Когда: За несколько минут до столкновения со Вторым отрядом.

Я выскользнул из сюмпо посреди крупной поляны. Прислушавшись к сенсорике, заметил, что людская масса немного отклонилась от маршрута, который вывел бы её прямо ко мне.

Пришлось обозначить своё присутствие.

Я сделал резкий выброс рейацу.

Группа на несколько десятков секунд остановилась, после чего скорректировала направление и двинулась в мою сторону.

Я заложил руки за спину, намеренно оставляя открытыми грудь и живот. Если желаешь переговоров, не стоит с порога демонстрировать агрессию. Плечи расслаблены, на губах — лёгкий намёк на улыбку. Всем своим видом я изображал доброго дядюшку, готового спокойно выслушать абсолютно всё, что ему собираются сообщить.

И все эти приготовления благополучно отправились в канализацию.

Лавина шинигами начала обтекать меня с обеих сторон, а самые сильные бойцы группы, наоборот, шли прямо ко мне с намерениями настолько прозрачными, что переводчик не требовался.

Сказать, что я охренел от такого напора, — значит ничего не сказать.

Второй отряд даже не попытался договориться.

Мне до скрежета зубов захотелось пересмотреть уже принятое решение и расплескать несколько этих сраных ниндзя прямо на глазах у их капитана.

Йоруичи как раз исчезла в очередном сюмпо, которое, судя по ощущениям, должно было закончиться где-то рядом со мной.

Причём атаковала не она одна.

Следом за капитаном ко мне рванули ещё четверо её подчинённых.

Я не знаю, что творилось в голове Шихоин Йоруичи, когда она отдала приказ не вступать в переговоры. Будь я менее сдержанным, здесь уже развернулась бы бойня.

Анафема, сидевший во внутреннем мире, хоть и молчал, но источал в пространство буквально тонны презрения. Направлено оно, разумеется, было на моё соплежуйство.

Не обладай я столь подавляющим превосходством в рейацу и скорости восприятия, то мог бы и не заметить главной детали: выскользнувшие из сюмпо шинигами атаковали вообще без намерения причинить мне вред.

Не пойми я этого — и уже бил бы на поражение, без всяких скидок.

Но никто из них не вложил в свои удары ни капли рейацу.

Двое с короткими занпакто наперевес возникли из сюмпо прямо в воздухе. Их клинки были направлены даже не в шею, а мне в плечи. Ещё один появился справа и ударил рукой в бок. Слева, с разрывом всего в краткое мгновение, вышли ещё двое.

Для меня всё происходило с совершенно смехотворной скоростью. Уклониться не составило бы ни малейшего труда. Да что там уклониться — захоти я, и почти все они попросту замерли бы для моего восприятия.

Разве что Йоруичи продолжала бы двигаться.

Как улитка.

Но я не стал делать вообще ничего.

Даже не шелохнулся.

Любопытство не раз и не два становилось причиной моей смерти. Вот и сейчас удивление и злость уступили место искреннему интересу.

Что же они такое задумали?

Я решил им подыграть.

Руки сомкнулись на клинках, направленных мне в плечи. Колено встретило удар справа, а в то же мгновение первый шинигами, появившийся слева, взмахнул мечом и срезал ножны с моего пояса.

Следом Йоруичи схватила мой меч и исчезла в очередном сюмпо. За капитаном тут же последовали её подчинённые. Препятствовать им я не стал.

Когда вся пятёрка вновь появилась на приличном расстоянии от меня, я даже позы не изменил.

Зато мозг в этот момент работал под полной нагрузкой, пытаясь найти ответ на один простой вопрос:

What… the fuck… is this?!

Йоруичи несколько раз подкинула мой занпакто в воздух и с таким самодовольством посмотрела на меня, что происходящее стало ещё более абсурдным.

— Анафема, она что, блять, думает, что я попался на такую детскую уловку? — решил я обратиться за советом к своему внутреннему «телезрителю».

Ответа, разумеется, не последовало.

Йоруичи ещё раз подкинула меч и бросила его своей подчинённой.

— Подержи его, Сойка.

Мелкая хрупкая девчушка поймала мой занпакто, который был больше её самой, и покачнулась под его весом.

Йоруичи тем временем уже переключилась на отряд.

— Первая, седьмая и десятая группы — остаётесь здесь. Остальные продолжайте движение к объекту. Здесь вы нам больше не понадобитесь.

Вот в этот момент, когда эта сука принялась раздавать приказы своим подчинённым так, словно меня здесь вообще не существовало, моё терпение наконец лопнуло.

Я не стал брызгать слюной, сыпать угрозами и проклятиями.

Я просто начал двигаться.

Когда я скользнул в первое сюмпо, никто даже не понял, что происходит. Группы, которые, выполняя приказ капитана, уже двинулись к сатанинскому дому отдыха, просто начали падать одна за другой.

Я выходил из сюмпо, хватал очередного шинигами за голову и резко дёргал её туда-сюда. Мозг бился о стенки черепной коробки, после чего очередной боец кулём валился на землю.

Йоруичи очухалась только тогда, когда половина её подчинённых уже заваливалась на землю.

Сначала она, а следом и четвёрка её помощников ринулись на меня.

Когда Йоруичи появилась передо мной, готовая вступить в бой, я не стал с ней сражаться.

Нееет.

Я отплатил ей той же монетой.

Просто отмахнулся, как от мухи.

Я не ударил её как воина. Я дал ей пощёчину, как истеричной бабе, — чтобы пришла в себя.

Пропахав своей тушей несколько метров, Йоруичи с рёвом поднялась и снова бросилась на меня.

А я продолжил методично выкашивать её людей.

Без изящества. Без пируэтов.

Сюмпо. Хватка. Туда-сюда. Следующий.

И время от времени — унизительная затрещина Йоруичи или кому-нибудь из тех, кто умудрялся поспевать следом за ней.

Через несколько минут после начала я остановился. Последние жертвы «суперприёма» рухнули на землю, а я прогулочным шагом направился к малышке, всё ещё державшей мой меч.

Она неверяще смотрела куда-то в сторону и заметила меня лишь тогда, когда моя тень накрыла её. Резко обернулась.

Я ожидал увидеть страх.

Вместо этого получил злобный, готовый к бою взгляд.

Тридцать килограммов первозданной ярости.

Я с огромным трудом удержался от того, чтобы не схватить её за щёки и как следует не потрепать.

— Не смей! — вдруг заорала Йоруичи, выковыриваясь из колючего кустарника.

Я недоумённо посмотрел на неё, а потом — на собственную руку.

И только тогда понял, что всё-таки не удержался и уже тянусь к крохе.

Впрочем, вместо того чтобы отбирать меч, я просто погладил её по голове.

Девчушка явно была готова прямо сейчас расстаться с жизнью, но занпакто мне не отдать. Это настолько отчётливо читалось на её лице, что никаких вопросов не требовалось.

Выбор был простой: либо применить «суперприём» и вырубить её, либо…

— Беги к своему капитану. Помоги ей привести себя в порядок, а я вас тут подожду.

…либо просто оставить ей свой меч, поди не заиграет его.

Я аккуратно подтолкнул кроху в спину, а потом поднял глаза на замершую на месте Йоруичи.

О-о-о, это просто надо было видеть!

В груди разлился медок, и я с огромным удовольствием наблюдал за ошарашенной девчонкой, которая ещё несколько минут назад смотрела на меня как на пустое место и, как хозяйка положения, раздавала приказы.

Теперь картина была абсолютно обратной. Больше не было ни задранного подбородка, ни самодовольства в глазах. Лицо распухло от пощёчин, глаза были выпучены, а сама Йоруичи неверяще следила за подчинённой, которую я отправил к ней с моим занпакто.

Её рот открывался и закрывался. Она силилась что-то из себя выдавить, но выходило лишь что-то вроде:

— Ы-ы-ы-ы-ы…

Только за одну эту прекрасную пантомиму я готов был простить ей и немотивированное нападение, и пренебрежение в мой адрес. Всё-таки увидеть, как человек за пару минут проходит путь от абсолютной уверенности в собственном превосходстве до осознания собственной беспомощности, — удовольствие почти терапевтическое.

Когда девчонка подбежала к Йоруичи и стала хлопотать вокруг неё, та наконец вышла из ступора и с яростью глянула на меня.

— Ты решил меня дополнительно унизить, Кенпачи?! — выплюнула она.

Капитан Второго отряда не обращала внимания на то, как подчинённая поправляла и отряхивала её одежду, продолжая что-то причитать сквозь всхлипы. Всё внимание Йоруичи теперь было приковано ко мне.

Только через минуту тишины я понял, что вопрос был не риторическим.

Не люблю такие ситуации. Всегда в такие моменты чувствую себя конченым идиотом, не понявшим очевидного: на вопросы вообще-то нужно отвечать.

Я пожал плечами и искренне ответил:

— Если честно, подлая мыслишка немного над тобой поглумиться у меня проскакивала. Но я не собираюсь тратить время на такую ерунду. Ты разработала целую спецоперацию, чтобы завладеть моим занпакто. Он у тебя. Теперь можем спокойно поговорить.

Капитан Второго отряда резко дёрнула воротник формы и отмахнулась от что-то шептавшей ей подчинённой.

На её лице успела смениться целая гамма эмоций: от «тикай с хаты, тоби пизда» до «как же я могла так облажаться, чёрт возьми».

Наконец, взяв себя в руки, она произнесла:

— Нам не о чем говорить, Кенпачи. У меня на руках предписание Совета Сорока Шести, и в нём чёрным по белому сказано: ты должен быть арестован и доставлен на суд Совета. Твои люди обязаны немедленно прекратить любую деятельность в закрытом районе и вернуться в казармы.

Вот тут я уже серьёзно удивился. Такой прыти я от них точно не ожидал.

— Ты хочешь сказать, что Совет Сорока Шести за это время успел собраться, проголосовать, продавить Главнокомандующего и отдать тебе приказ на мой арест?

Йоруичи смотрела на меня с непониманием, словно вообще не улавливала, к чему я клоню. Она лишь чуть нахмурилась, ожидая продолжения.

Я на пару секунд задумался, а потом решил всё-таки пояснить этому Шерлоку очевидную проблему:

— Ещё восемь часов назад я понятия не имел, что это место вообще существует. Семь часов назад мы начали разрабатывать план вторжения, — я мотнул головой себе за спину, указывая на закрытую территорию, — потом мы часов пять сюда добирались. Как они вообще умудрились провернуть всё это за такой короткий срок? И ещё: кто, собственно, объявил эту территорию закрытой? И от кого её закрыли?

Йоруичи уже открыла рот, но на мгновение замешкалась.

— Во-первых, им не нужно было получать разрешение Ямамото-сана.

На лице капитана Второго отряда впервые проступило что-то похожее на неуверенность.

Такая новость порядком меня удивила. Теперь меня куда больше занимало не то, как быстро Совет успел всё провернуть, а сама возможность обойти Главнокомандующего.

— С чего вдруг?

Йоруичи нахмурилась ещё сильнее. С ответом она на этот раз не торопилась.

— Потому что они проголосовали за это решение единогласно.

Я похлопал глазами.

Потом медленно выпрямился.

— А тогда, стесняюсь спросить, какого… они раньше этого не сделали? — Я развёл руками. — Зачем бегали на поклон к Главнокомандующему и просили его меня приструнить? Почему раньше просто не собрались и не приняли такое решение единогласно?

Восемь часов. Семь. Пять.

Как ни считай, подобная оперативность выглядела какой-то фантастикой. Совет каким-то образом не только узнал о рейде, но и успел собраться, единогласно принять решение, оформить приказ и передать его Йоруичи настолько заранее, чтобы Второй отряд оказался здесь практически одновременно с нами.

Вдруг в наш разговор ворвался приглушённый голос:

— Йаая!

Из кустов донёсся полный страдания вскрик, а следом наружу медленно выползла взлохмаченная светлая шевелюра.

Я с огромным трудом удержался от смеха.

Узнал я его мгновенно. Хотелось, конечно, назвать этого типа безумным шляпником, но всю дорогу в аниме он расхаживал в какой-то нелепой панамке.

Во время моей экзекуции над Вторым отрядом Урахара Киске атаковал меня всего один раз. Причём сделал это настолько безынициативно, что я даже не стал подвергать его «суперудару» туда-сюда, а ограничился слабой затрещиной.

Самое интересное, что мою руку он прекрасно отслеживал взглядом. То есть за показанной мной скоростью поспевал, но при этом не предпринял ни единой попытки увернуться.

Да что там увернуться! По-моему, он вообще специально подпрыгнул и подставил под удар свою сопатку.

А уж вскрик, с которым Урахара отправился в полёт, был настолько наигранным и неестественным, что от всего происходящего повеяло старым добрым Голливудом.

Ради интереса я даже притормозил, чтобы посмотреть, что будет делать этот каскадёр дальше. Тот картинно размахивал руками, врубился в ближайшие кусты и благополучно скрылся в зелени.

Я ещё немного понаблюдал за местом его приземления, но Урахара преспокойно лежал на земле и вылезать явно не собирался. Убедившись, что представление окончено, я двинулся дальше.

И вот теперь этот актёр погорелого театра снова явился на сцену.

Выглядел он так, будто перед выходом специально повалялся в земле, чтобы всем своим видом показать, как же сильно ему досталось и какие страшные физические и морально-нравственные страдания он перенёс. Из ноздри стекала тонкая струйка крови, взгляд был как у побитого щенка под дождём, а форма и щёки местами измазаны землёй.

— Киске, чёрт тебя дери, лентяй проклятый! — сквозь зубы процедила Йоруичи, глядя на своего анику-воина. — Ты почему не помогал мне во время сражения?!

Взгляд Урахары стал ещё более жалобным. Кровь из носа потекла сильнее и теперь уже капала с подбородка на грудь.

— Вы чего, Йоруичи-сама? Разве вы не видели, как я бросился уважаемому Кенпачи наперерез?!

Я стоял чуть в стороне и с удовольствием наблюдал за их перепалкой. Йоруичи обвиняла подчинённого в трусости и безделье, а тот с самым несчастным видом уверял, что практически одолел меня и для полной победы ему не хватило буквально капельки сил.

Постепенно капитан Второго отряда выпустила пар и как будто уменьшилась в росте. Урахара, видимо решив, что гроза миновала, тоже перестал так старательно изображать смертельно пострадавшего. Дурашливая маска никуда не исчезла, но теперь за ней уже отчётливо проглядывала серьёзность.

Он повернулся ко мне.

— А знаете, капитан Сигиллит, я с вами согласен.

Такая резкая смена тона немного выбила меня из колеи.

— Согласен с чем?

— С тем, что за столь короткий срок Совет Сорока Шести при всём желании не мог успеть собраться, всё обсудить, договориться и вынести единогласное решение. Если честно, за последние пару сотен лет я вообще не припомню случая, чтобы Совет хоть по одному вопросу пришёл к полному единодушию.

С самого момента, как этот клоун выбрался из кустов, где-то внутри меня засело странное беспокойство. Пока шёл разговор, я раз за разом прощупывал восприятием окружающее пространство, пытаясь понять, что именно меня напрягает.

Тревога не отпускала, но её источник упорно оставался где-то за пределами восприятия.

— Направь свет в глаза — и всё поймёшь, — внезапно произнёс Анафема.

— Что ты имеешь в виду, Киске? — с лица Йоруичи начала сходить краска.

Я последовал совету Анафемы.

Стоило моим глазам вспыхнуть, как оба собеседника заметно напряглись. Я медленно осмотрелся и повернул голову влево…

Вот ты где.

— Он имеет в виду, что приказ, заставивший вас действовать без санкции Главнокомандующего, — подделка. Я прав, Ямамото-сама?

Там, где ни обычное зрение, ни сенсорика не замечали ничего подозрительного, светящиеся глаза теперь различали размытую фигуру старика, скрытую под пологом какого-то кидо.

«Что-то я чересчур расслабился», — мысленно пожурил я себя.

Если бы на месте Главкома оказался какой-нибудь недоброжелатель с дурными намерениями, такая беспечность вполне могла закончиться для меня очень плачевно. Вплоть до того, что я бы просто откис, даже не успев понять, откуда прилетело.

В ответ из пустоты донёсся хмык, заставивший представителей Второго отряда вздрогнуть. Следом Главнокомандующий развеял скрывавшую его технику.

— Верно, Кенпачи, — произнёс старик.

Он перевёл взгляд на Йоруичи, и та невольно вжала голову в плечи.

— О чём ты думала, капитан Шихоин, когда начинала такую операцию без моего ведома?

Таким злым я старика ещё ни разу не видел.

Несколько секунд Йоруичи выглядела загнанной в угол, но затем вскинула подбородок и ответила:

— Я капитан Второго отряда и глава Отдела тайных операций. Подчиниться приказу Совета было моей прямой обязанностью.

Бравада звучала убедительно, но я видел, на чём она держится: на тех жалких остатках самоуважения, которые пережили мои пощёчины и осознание того, что её — капитана и главу тайных операций — обвели вокруг пальца как малолетнюю дуру.

Лицо старика Ямы на секунду разгладилось. Долг он уважал, но позволить своевольной девчонке так просто отбрехаться явно не собирался.

— Долг, говоришь? — произнёс он негромко. — А ты подумала о том, что, будь Неот Сигиллит менее сдержан, к моему прибытию от Второго отряда могло вообще ничего не остаться?! Почему твоему подчинённому хватило мозгов меня предупредить?

Он посмотрел на придурковатую рожу Урахары и продолжил:

— А тебе — нет?

Йоруичи зло зыркнула на своего третьего офицера. Тот тут же снова принялся изображать побитого щенка и с укоризной посмотрел на Главкома, будто всем своим видом говорил: «А я тебе верил, а ты взял и сдал меня ей».

— Теперь я могу признать, что совершила ошибку, — просто ответила она. — Однако, как я уже говорила, выполнить приказ было моим долгом как главы клана Шихоин и капитана Второго отряда. Я проверила документ по протоколу. Печати были настоящими, приказ выглядел подлинным. У меня не было ни единой причины подозревать, что с ним что-то не так.

Она ненадолго замолчала, а затем продолжила, не отводя взгляда от старика:

— Это же вы постоянно твердили мне, Главнокомандующий, что я должна стать серьёзнее и ответственнее. Неужели теперь мне следовало нарушить прямой приказ и просто его проигнорировать?! Последние десять лет я только и слышу в свой адрес: «Повзрослей!»

В её глазах на секунду блеснула влага и почти сразу исчезла, так что я даже не был уверен, что мне не показалось.

Они с Ямамото ещё немного пободались взглядами, после чего он как-то совсем по-стариковски вздохнул и перевёл внимание на меня.

— К тебе у меня тоже есть парочка вопросов, — сообщил он, вперив в меня хмурые буркалы.

«Ну началось…» — обречённо подумал я и решил отвести от себя огонь.

— Перед тем как вы начнёте меня распекать, должен сообщить, что отправленный мною доклад был неполным. На территории объекта обнаружилась профессиональная охрана. И не простая — это явно выпускники нашей Академии, причём у каждого на поясе истинный зампакто.

После моих слов черты лица старика аж заострились. Я понял: манёвр сработал ровно как надо.

Главком вцепился в меня как клещ и не отстал, пока не вытянул все подробности. К концу нашего разговора я заметил, что мои бойцы уже добивают последних выживших и крутят главарей, не стесняясь пускать в ход ноги и кулаки.

— Я предлагаю переместиться в комплекс. Мои ребята уже закончили, и вы сможете своими глазами проверить мои слова.

Главнокомандующий уже открыл рот, собираясь ответить, но в этот момент с характерным хлопком сюнпо на поляне появилась капитан Четвёртого отряда.

Выглядела она так, словно вовсе не преодолела огромное расстояние за считанные часы. Причёска была безупречна, одежда — как всегда идеальна, а привычная маска на лице сидела совершенно естественно.

Выбивалась из этой картины лишь одна деталь. Окинув поляну взглядом, Унохана на короткий миг позволила разочарованию проступить на лице.

Думаю, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять причину. Эта боевая маньячка была разочарована тем, что я так и не пустил Второй отряд на лоскуты.

Пока мы обменивались с Уноханой положенными приветствиями, я продолжал краем «глаза» следить за комплексом. Как раз в этот момент мои бойцы начали выводить оттуда пленных, а тех, кто не мог идти самостоятельно, выносить на руках.

По состоянию некоторых было понятно, что им срочно требуется медицинская помощь. Поэтому, едва с формальностями было покончено, я сразу обратился к Унохане:

— Капитан Унохана, не хочу показаться невежливым, но не могли бы вы прямо сейчас проследовать в захваченный нами комплекс? Там требуется ваша профессиональная помощь.

— Конечно. Для этого я сюда и прибыла, — без раздумий ответила она.

Двадцать минут спустя мы вчетвером заняли самый большой зал, не заляпанный кровью, и стали ждать, когда к нам приведут первого пленника на допрос.

— Капитан Шихоин, не могли бы вы меня просветить? — обратился я к молчаливой девушке.

Если откровенно, настроение у всех было дерьмовое. Одно дело — видеть через сенсорное восприятие, что здесь делали с детьми, и совсем другое — заглянуть ребёнку в глаза после того, как с него сняли цепи и вытащили из подвала.

— М-м? — Йоруичи подняла на меня взгляд.

— Вы упомянули, что этот район был запретной территорией. Я уже спрашивал, но повторюсь: кто и для кого её запретил?

Девушка болезненно поморщилась, будто этим вопросом я дал ей под дых, но всё же ответила:

— Я не знаю подробностей. Но мой о… — она осеклась, а затем поправилась: — Предыдущий капитан Второго отряда подписал ряд соглашений с советниками. Конкретики у меня нет. Я знаю только, что эту область внесли в наши директивы как территорию, которую патрули и разведчики Второго отряда должны избегать.

— А что вы получили взамен? Если это, конечно, не секрет.

Мне было интересно, что такого смогли предложить Шике Шихоин, чтобы он согласился на подобную сделку.

— Я не знаю, — ответила она, стиснув челюсти.

Было видно, что я задел действительно больное место. Можно было продолжить давить и наверняка вытащить из неё ещё что-нибудь, но желания не возникло.

В своё время я и сам прошёл через нечто похожее. Мне, правда, повезло узнать правду об отце уже взрослым человеком, когда представление о мире и людях давно успело сформироваться без его участия. Новость о том, что твой родитель на поверку оказался тем ещё редкостным мудаком, приятнее от этого не становится, но хотя бы не выбивает почву из-под ног так сильно.

А Йоруичи столкнулась с этим куда раньше. Человек, которого она всю жизнь знала с одной стороны, внезапно оказался способен на вещи, от одного упоминания о которых её сейчас буквально корёжило.

Нет уж. Добивать её вопросами я не собирался и решил переключиться на старика. Тот сидел, опираясь на клюку, с таким видом, будто всё это время мирно дремал.

— Тогда вопрос к вам, Главнокомандующий. Как вообще вышло, что кто-то смог разом подделать печати всех советников? Насколько я понимаю, это далеко не самая простая задача.

— А их никто и не подделывал. Насколько я успел выяснить, эту авантюру провернули несколько самих советников. Как именно им удалось собрать все остальные печати, пока непонятно. Но оттиски на приказе были настоящими. Так что, капитан Сигиллит, не серчай на Йоруичи-кун. Как она и говорила, выполнить приказ было её долгом.

— Да я, если честно, особо-то на неё и не злился.

Все трое, сидевшие со мной в зале, скептически посмотрели на меня.

— Ну… может быть, совсем чуть-чуть, — признал я с улыбкой.

Когда мои ребята втащили в зал связанного и избитого толстяка, тот, едва увидев нас, тут же принялся громко заверять, что совершенно ни при чём, вообще оказался здесь случайно, просто заблудился — и так по кругу.

Я поморщился, и мои бойцы, не дожидаясь приказа, как следует дали ему под дых, чтобы наконец заткнулся.

— Может, позвать нашего специалиста по развязыванию языков? А то мы на него кучу времени впустую потратим, — предложила Йоруичи.

Сразу видно — кровавая гэбня в действии.

Я поднялся со стула.

— Не надо никаких пыток. Сейчас он сам всё честно и подробно нам расскажет.

Мне не слишком хотелось раскрывать кому-либо созданную мной технику, однако время утекало. С каждой упущенной минутой могла оборваться ещё одна ниточка, способная привести нас ко всем причастным.

Моя ладонь покрылась тонкой плёнкой золотого света. Стоило мне потянуться к окровавленному лицу толстяка, как тот начал отчаянно дёргаться, пытаясь вырваться из крепкой хватки удерживавших его бойцов. Безуспешно.

Как только моя ладонь легла ему на голову, пленник тут же обмяк. Золотой свет начал проникать в его тело, постепенно вытесняя его собственную рейрёку.

Когда концентрация моей силы достигла нужного уровня, я заговорил. Хотя нет, не заговорил — безапелляционно приказал:

— Ты будешь отвечать на наши вопросы. Будешь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.

Я убрал ладонь с его головы и посмотрел в пустые, горящие золотом глаза.