… Основательно побитый жизнью двухместный аэрокар плавно спускался сквозь стратосферу Джангалы на автопилоте. Где-то наверху, на стационарной орбите висел наш транспортный челнок, а внизу разрастался и густо клубился сероватым вспененным молоком грозовой фронт. Вокруг, насколько хватало глаз, мерцал ярко-голубой кокон разреженных верхних слоёв атмосферы, погружая небо над нами в ультрамарин…

Я нанесла на мизинец бирюзовый электролитический лак и удовлетворённо полюбовалась результатом. Мехапротез руки, матовый титан, заиграл новыми красками, и я протянула ладонь, ловя отражение той, кем стала. Той, кто может нежно поправить цветок в вазе или разбить череп, даже не переключая режим работы. Оружие с маникюром. Сапёр, который сам и есть бомба.

— Как тебе цвет? — обратилась я к Марку, который развалился на месте пилота, будто весь мир принадлежал только ему. — Огонь, правда? Прямо как циконийский супер-океан.

— Тебе нездоровится? — спросил тот, задрав бровь. — Я начинаю беспокоиться. Сегодня маникюр, завтра — туфли на шпильке, а послезавтра ты вставишь себе силикон и укатишь в закат с каким-нибудь киберпринцем. Я, конечно, догадывался, что общество денежных мешков тебя испортило, но чтобы настолько… Три дня на лайнере не прошли бесследно.

— Ну и чего теперь? — фыркнула я и скорчила гримасу. — Слишком ярко, привлекает внимание, ля-ля-ля… Вы со стариком с меня живой не слезете. Зато хоть протезы будут повеселее… И вообще, знал бы ты, как мне надоело таскать на себе это бренное тело… Я столько времени трачу на ерунду — пища, сон, туалет… По утрам постоянная разбитость, да ещё этот дурацкий нейр опять глючит…

— Ты только на третий десяток пошла, а уже брюзжишь, как старуха, — усмехнулся Марк. — Даже наш дед в свои полторы сотни лет чувствует себя бодряком… ну или хорошо притворяется. В отличие от тебя.

— Я обязательно дождусь, когда твой мозг заспиртуют в кастрюле с нейроприводами, а потом пройдусь по извилинам наждачкой, — съязвила я. — Посмотрим, что ты тогда запоёшь.

— Твоя разбитость от того, что сидишь допоздна, — бросил Марк с лёгкой укоризной. — Да и вообще, ты с собой не в ладах. Если б ты уважала своё тело, как старик — свою консервную банку, ты забыла бы о том, что такое недосып…

В затылке снова зашипело, отдаваясь внутрь черепа — так, будто старая радиола ловила сигнал из другого мира. Нейроинтерфейс — мембрана суперкомпьютера, вшитая под кожу — глючил ещё с тех пор, как Такасима из подвальчика откатил прошивку к заводской, затерев рекламные импринтинги. Ну а теперь фонит чуть ли не через день… «Интернет тела», мать его. И угораздило же связаться…

«Если встречу того, кто придумал транслировать рекламу в сны — обязательно отвинчу ему башку…»

— Глядя на твою косматую, заспанную физиономию по утрам, — продолжал Марк, не отрывая взгляд от линии горизонта, — я прекрасно понимаю желание переселиться в механическое шасси. Но, Лиз, законы Конфедерации не спрашивают, чего ты хочешь. Пятьдесят процентов аугментаций — это предел, и дальше ты уже не человек. Со всеми вытекающими.

— Да и пусть, — буркнула я. — Я уже полжизни на этой границе, как кошка на заборе. Сканеры и менты смотрят как на гранату без чеки — знают, что вот-вот рванёт, но не знают, когда. Пусть смотрят и считают, сколько от меня мяса осталось…

Да, я храбрилась, но, впрочем, после последнего сома-сканирования решила свести к минимуму выходы из корабля. Только по делу. Только на очередное дело…

— Мясо, между прочим, тебя кормит, поит и иногда даже спасает. — Марк повернулся, и в отражении его «хамелеонов» вспыхнул бирюзовый блеск моего маникюра. — Но да, с тобой никогда не соскучишься, горькая ты пилюля…

До точки прибытия оставались считанные километры. Я мысленно собирала воедино разрозненные кусочки информации о планете, над которой оказалась впервые в жизни.

— Ладно, давай к делу, — я перевела тему. — Что там внизу-то? Про местные дикие нравы не врут? Общины с шерифами, частные охранные конторы, бронированные грузовые караваны — прямо Дикий Запад какой-то…

— Любой фронтир выглядит именно так. Закон здесь подкрепляется не трёхтомным сводом правил, а увесистым стволом, — наставительно сообщил Марк. — Там внизу бывают даже стрелковые дуэли.

— Что, прямо так и гремят шпорами по главной улице в чапсах и шляпах и разряжают друг в друга кольты? — Я живо представила себе пустынную улочку промеж деревянных домов, чёрный зев салуна, едва покачивающий дверьми, и перекати-поле, степенно проплывающее между стрелками. — В поединке есть только одна задача — не дать противнику выстрелить в ответ. Никто в здравом уме не станет ждать, пока в тебя разрядят обойму, и предпочтёт шмалять из укрытия. Или… со спины, — заключила я.

— В нашей паре моя задача думать, а твоя — стрелять со спины, — кивнул Марк. — Лично я в дуэли играться не намерен и на поверхность спускаться не собираюсь. Ставит рекорды по долгожительству пусть кто-нибудь другой.

— Палец на спуске, а ушки на макушке, — пробормотала я, придирчиво оглядывая бирюзовые отсветы на механических пальцах. — Зайдём, заберём побрякушку, и дёру. Поделим куш — и я выхожу. Выкуплю аэростат где-нибудь над Венерой, выкину нейрофон в туманность и буду любоваться золотыми облаками, пока кости не разложатся в песок. — Краем глаза я видела отблеск солнечных очков — Марк глядел на меня, а я продолжала: — Вы со стариком — катитесь колбаской. И можете оставить себе мой оружейный шкаф со всем содержимым, только не открывайте без перчаток. Некоторые игрушки кусаются.

Вылив на Марка накопившуюся желчь, я уставилась вперёд, за обтекатель, где над облачным покрывалом показался далёкий диск диспетчерского узла. Марк поднял бровь, зыркнул на меня поверх солнцезащитных «хамелеонов», но промолчал. Он знал: когда я начинала говорить так — спорить бесполезно, как пытаться остановить ураган, размахивая флажком. А ещё он знал, что стоит ему применить немного своего обаяния — я растаю, словно лёд на солнцепёке…

Уже в который раз по ногам побежал зябкий холодок. Из-под сиденья снова задувало.

— Опять откуда-то снизу сифонит. — Я наклонилась и принялась вглядываться в тёмный пол под ногами. — Чувствуешь? Машина разваливается прямо на лету.

— Чувствую только твою паранойю, — устало ответил Марк. — «Шинзенги» цела, исправна и полностью герметична. Дед две недели назад её перебирал и проверял с компрессором.

— Да нет же, поддувает, — не сдавалась я. — Откуда-то из-под сиденья, вот же, где-то здесь…

Я шарила рукой понизу, пытаясь уловить, откуда в салон затягивает холодок. Ощущения были притуплёнными и слабыми — мехапротез не мог передать все тактильные оттенки и детали, доступные настоящей, живой коже.

— Хорошо. Вернёмся — попрошу старика ещё раз всё проверить, — вздохнул Марк, словно усталый родитель, что пообещал капризному ребёнку купить игрушку — лишь бы только тот успокоился…

После долгого спуска мы приближались к цели. Вдали, пронзая кучевые облака, вырастал высокий шпиль Музея — уродливый и величественный, как ржавый нож, воткнутый в кремовый торт. На верхушке мерцали россыпи разноцветных сигнальных огней и топорщились в разные стороны навигационные антенны причудливых форм. Чуть пониже, поверх округлой макушки станции, торчащей над самой каймой серой грозовой громады, медленно вращался плоский «блин» пункта управления воздушным движением. Вокруг шпиля сновали точки челноков и глайдеров, издалека похожие на плодовых мушек, что суетились вокруг спелого фрукта.

Из динамиков салона грянул голос диспетчера:

— Гражданский «Шинзенги Моторс», номер четыреста, частота семь-семь-сто один. Вы входите в воздушное пространство Музейного комплекса. Согласно правилам безопасности, подтвердите передачу управления для автоматической швартовки.

— Передачу подтверждаю, забирайте, — лениво отозвался Марк и нажал несколько кнопок на приборной панели.

— Швартовочный док номер сорок два, — удовлетворённо сообщил голос. — Приготовьтесь к проверке. Мягкой посадки…

— Что ещё за проверка? — напряглась я.

— Наркотики, взрывчатка… Ничего особенного. — Марк легкомысленно махнул рукой. — Здешние воротилы не особо разоряются на автоматику. В основном закупают простые системы, да и те — пользованные, с Земли. Так что это будет лёгкой прогулкой…

Навигатор просчитывал маршрут, принимая команды от автоматики Музея, и наш планер мягко нырнул в облака, следуя вдоль рассчитанной компьютером глиссады. Когда машина шла на автопилоте, мне всегда становилось не по себе, ведь мы отдавали жизни на откуп механизмам. А если что-то пойдёт не так — и наперерез выскочит другой челнок, или, чего хуже, тяжёлый грузовой корабль? В плотном облачном слое среагировать не успеешь — даже ахнуть. И теперь мы спускались прямиком на досмотр. «Лёгкая прогулка», сказал Марк… Именно такие моменты сулили совсем не лёгкие проблемы.

«Джангала». «Джунгли» с древнего санскрита. До шестой, дальней планеты Сектора, его младшей, дикарской дочери, люди добрались где-то с десяток лет назад. Сперва приползли учёные — биологи, генетики, энтомологи, — чтобы препарировать местные непролазные болота и заполнить энциклопедии хитиновыми сокровищами, птицами с перьями, что переливались всеми цветами и воплощали безумие местной природы. Генетики разбирали на части местных обладателей алмазного иммунитета, а сами соревновались в скоростных забегах до ближайшего туалета — стоило только съесть что-нибудь из местной флоры.

Тропические ливни, лианы, которые за считанные дни опутывали жилые модули, что спускались с орбиты, трясина и тучи насекомых с целым бактериальным арсеналом — вот всё, что люди получили довеском к новому дому.

Но следом за наукой пришли и дельцы, и, как водится, завернули ад в глянцевую обёртку. Джангала начала превращаться в гигантский парк развлечений для скучающих миллиардеров.

Продавалось всё. Впечатления, острые ощущения и даже сам воздух, разлитый по баллонам с брендовой символикой. Заплати — и тебе устроят адреналиновое сафари по джунглям в поисках зубастого рипера-невидимки, охоту за бабочками, чья цена измерялась целыми состояниями, или тир с живыми мишенями — обитателями нового мира.

Жаждущие новых забав богачи привезли с собой звонкие деньги и ненасытный спрос на недостающие удобства. Корпорация «Вэйтлесс Дайнамикс» быстро смекнула: если внизу ад, надо поднять рай наверх.

И тогда над джунглями повисли платформы — исполинские летающие города, где было прохладно, комфортно и, главное, не было гнуса. Здесь торговали, заключали сделки, отдыхали после сафари и любовались звёздным небом. Сюда стекались деньги со всего Сектора, чтобы осесть в карманах владельцев этих конструкций, а сонмище астат-водородных движков и аэростатов подпирало всё это громоздкое, ржавеющее великолепие снизу, удерживая над сплошным одеялом облаков. Как коралловый риф, эти станции обрастали модульным жильём, магазинчиками и мелкими производствами.

И прямо сейчас мы приближались к самой массивной платформе — суетливому полуторакилометровому муравейнику, который был витриной планеты и её пульсирующим сердцем. Здесь продавали всё — безделушки с местной символикой, одежду из дыхательных мембран и чучела — любые, кроме человеческих; сдавали сияющие хромом гостиничные номера для избалованных туристов, а в ресторанах сервировали инопланетные деликатесы, завезённые со всех уголков Сектора.

Но главное — здесь располагался Музей.

Наш билет в свободную жизнь…

Я смотрела на этот сверкающий город в облаках и думала — вот он, финал любой колонизации. Сперва подвиг, затем бизнес, а в итоге — аттракцион. А внизу, под слоем облаков, до сих пор выживают те, кому не повезло попасть наверх. Про них не пишут в туристических брошюрах, но они есть — я знаю. Я сама из тех, кто ползает по земле…

Тем временем наш планер, словно крот, прогрыз туннель в мокрой туче и теперь медленно дрейфовал к огромному швартовочному шлюзу. Титановый бок Музея, плавно закругляясь, скрывался в стороне, а слева и справа от нас сквозь ливень проступали ряды очерченных яркими сигнальными огнями проёмов.

Кипело броуновское движение — внутрь станции всасывало глайдеры и небольшие грузовички, словно кит заглатывал планктон; наружу выплёвывало челноки и коробки грузовых дронов — юркие, мокрые, тут же исчезающие в молочной мгле.

Автоматика взяла нас за шкирку и поставила в очередь к одному из шлюзов, а из тучи вокруг нас низвергался проливной дождь. Потоки воды стекали по стёклам, и яркое голубое небо, из которого мы несколько минут назад рухнули сюда, теперь казалось выдумкой. Затылок пульсировал в такт дождю — как медный барабан, настроенный на боль. Из шлюза в стороне медленно и неуклюже выбирался толстяк в сине-белой рубахе — десяток двигателей держали его в воздухе, как крепкие друзья-подпорки. Борт медленно проплыл мимо, и я прочитала большие белые буквы: «ПОЧТА РОССИИ».

— Вот и она, вездесущая, — пробурчала я, протирая запотевшее стекло. — Даже сюда своё корыто дотащили. «СДЭК», «Диэйчэл» и «Амазон» уже давно куда-то делись, а эта всё летает и летает. Весь Сектор захомутала.

— И давненько. — Марк щёлкнул ногтем по приборной панели. — Скупали конкурентов пачками, а кого не купили — тех руками властей прихлопнули. Вояки накачивают «Почту» деньжищами, которые тебе, Лизуня, даже не снились. Гоняют туда-сюда спецрейсы, как свои собственные — только в них не письма, а оружие и всякая токсичная гадость… Такие вот «голуби» целыми стаями над Каптейном кружили, пока шла война…

— Забавно, — я прищурилась. — Страны уже давным-давно нет, а они до сих пор называются «Почтой России».

— Узнаваемость бренда, Лиз — это главное. Когда-то над этой компанией смеялись, про неё сочиняли анекдоты. Кто теперь об этом вспомнит?.. Как-то там было у одного из древних мудрецов… Сначала над тобой смеются, потом на тебя злятся, а затем ты побеждаешь.

— Махатма Ганди, — вспомнила я.

— Он самый, — Марк многозначительно поднял вверх палец. — Государство упразднили ещё в нулевых, но имя-то никуда не делось. И если тебе нужно быстро и качественно перевезти большую партию груза — к кому ты обратишься в первую очередь? Правильно. К тем, про кого сочинили больше всего анекдотов!

Наконец грузовая махина скрылась в густой дымке, путь был свободен, и наш аэрокар вплыл внутрь сооружения. Стену дождя словно отсекло огромным ножом, и через несколько секунд глайдер коснулся металла демпферами на потёртом пузе.

Двери поднялись, и Марк проворно спрыгнул на палубу. Я же натянула на мехапротезы чёрные кожаные перчатки, чтобы не «светить» лишний раз биотитан, и выбралась следом. К нам тут же подкрался регистрационный автобот и вежливо попросил документы. Пока Марк проходил сканирование и демонстрировал наши заготовки, я огляделась по сторонам.

Ярко освещённый, высоченный ангар-великан плавно загибался и по параболе уходил куда-то за пределы видимости. Я оценивала масштабы этого сооружения — сюда легко могла уместиться целая флотилия… Перед операцией Марк внимательно изучал чертежи летающего комплекса, в котором мы оказались впервые, и всё твердил, как заведённый, про швартовочное полукольцо.

Жизнь кипела и бурлила. Сновали роботы-погрузчики с тюками, сумками и коробками, прибывали и отправлялись в путь челноки, а в воздухе царила какофония — смесь голосов, механического перестука, лязга, шуршания материи, гула двигателей. И всё это под аккомпанемент завываний свободно гуляющего по открытой местности порывистого ветра. Чуть поодаль, в ожидании посадки на свой рейс, перетаптывалась кучка дорого и элегантно одетых людей, похожих на чёрно-белых пингвинов. Я поймала себя на мысли, что пытаюсь оценить ёмкость кошельков по одежде, что их окружала… Странный рефлекс, выработанный на лайнере, среди зажиточных людей, что привыкли оценивать. Заразный…

Я перевела взгляд туда, где под передней стойкой большого блестящего лайнера, формой напоминавшего плавно закруглённую сигару, стояли двое пилотов в лётной форме и горячо спорили, яростно размахивая руками.

Тем временем автобот закончил формальности с Марком, подкатился ко мне и механическим голосом попросил:

— Пожалуйста, не двигайтесь. Я провожу сканирование и проверку наличия запрещённых предметов. Взрывчатые вещества, оружие, наркотики…

— Да хоть обсмотрись, кусок железа, — отмахнулась я. — Стволы, наркоту и взрывчатку я оставила дома.

Робот проигнорировал сарказм, закончил процедуру и заученно прожужжал:

— Спасибо за проявленное терпение. Хорошего дня!

— И тебе не хворать, — проворчала я, а робот укатил дальше, к прибывшему на соседнюю посадочную платформу обшарпанному грузовичку…

Ну что ж, мы прибыли. Предстояло разведать обстановку и проработать детали плана действий — и, самое главное, не накосячить на деле. Без пристального внимания к деталям вся операция полетит коту под хвост.

Я уверенно направилась в сторону выхода из ангара, Марк последовал. В конце широкой галереи сверкала дюжина лифтов, а оттуда навстречу нам ковыляла группа пожилых туристов — точно стая утят, следующих за гидом, как за мамой-уткой. Я усмехнулась, а туристы, завидев меня, притихли — мой мрачный, вороний образ резко контрастировал с их пингвиньей чопорностью. Взгляд исподлобья, кожаная куртка, перчатки, чёрная же футболка, серые потёртые джинсы и военные ботинки — всё это было им чуждо и страшно. Старательно отводя взгляды, с деланным безразличием они просеменили мимо…

Помнится, ещё на корабле дядя Ваня высказал одну из своих «гениальных» идей: почему бы нам с Марком не мимикрировать и не притвориться богачами, переодевшись в глянцевые наряды? Благо, был ведь уже опыт на арктическом лайнере… Через пару минут красавчик Марк крутился возле зеркала в костюме-тройке, а я, завидев старика с алым вечерним платьем в манипуляторах, покрутила пальцем у виска…

Интересно, как бы эти интеллигентного вида туристы смотрели на меня сейчас, будь я в роскошном вечернем наряде? Наверное, как на гранату в кружевах. Слишком нарядно для ходячего оружейного склада — протезы военного образца вызывали вопросы и без лишнего внимания…

— Значит, всё началось с исследовательского комплекса? — спросила я Марка, проводив взглядом пожилых туристов.

— Когда здесь нашли рукотворные руины, посуду, украшения, но не обнаружили никаких останков, тогда-то и началась вся эта суета, — рассеянно ответил тот. — Но стоило найти «Книгу судьбы»…

— Ещё один «бесценный» кусок металла, — хмыкнула я. — Дюжина пластин, которые показывают узоры тому, кто на них смотрит. И шепчут на ушко. Идеальный подарок для параноика с толстым кошельком.

— Учёные несколько лет бьются, а перевести так и не осилили, — Марк понизил голос, будто боялся, что нас подслушают. — Ничего не фотографируется, ничего не сканируется. Всё, что они смогли — так это внести новый элемент в таблицу Менделеева.

— Устали возиться с безделушкой и решили сделать из неё аттракцион.

— Культурная коллегия Сектора быстро смекнула, что на этом можно заработать, — усмехнулся Марк. — И исследовательский комплекс превратили в музей, который стягивает на себя туристов и учёных со всей Конфедерации, как мух… Здесь куча находок с поверхности, а главный гвоздь программы — именно «Книга судьбы». Она здесь всего на три дня, пока длится экспозиция…

«Судьба… А что это вообще такое?», — подумала я. — «Вот я смотрю на свои руки — холодные, чужие мехапротезы, созданные, чтобы ломать, — и понимаю, что почти не помню ничего другого. Никакой иной судьбы. Как держать карандаш, как гладить собаку, как чувствовать тепло — и всё это уже не моё. Воспоминания — единственное, что осталось от меня настоящей, и я не знаю, чьи это руки теперь… Может, это они привели меня сюда? Может, это они хотят забрать «Книгу», а я просто пассажир в собственном теле?»

Поднявшись на лифте, мы вывалились в зал, где свет бил в глаза, будто кто-то поймал солнце и подвесил его под потолок. Витрины сверкали и переливались радужными чешуйками и красками, по потолку скакала голографическая реклама, будто бесчисленный косяк ярких рыбок.

Шум стоял городской: тысяча голосов, топот сотен ног, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то уже жевал, а кто-то только искал фудкорт. Люди горстками и поодиночке бродили по залу, спешили по своим делам и закупались в магазинах сувенирами перед предстоящей поездкой. По залу сновали роботы-уборщики, до блеска вылизывая пол, в котором окружающую суету передразнивали зеркальные отражения, что двоились, троились, превращая мир вокруг в живой калейдоскоп…

Я отыскала взглядом пилон в центре зала с огромной, усеянной условными обозначениями картой, и потянула Марка за рукав.

— Так… Магазины, туалет, гостиница, спа… — Я водила пальцем по схеме, как по карте сокровищ. — Вот бы счас в спа, на хороший-то массаж… Представь — горячие камни, масло сандала и никаких нейрошумов, — мечтательно протянула я, но тут же одёрнула себя: — Ладно, помечтали — и будет… А вот и главный вход в Музей, в самом центре комплекса. Значит, нам туда.

Я махнула рукой в сторону эскалаторов, исчезавших где-то вверху.

— А может, сначала жракнем? — с надеждой в голосе спросил Марк.

— Ты же на корабле перед самым вылетом две тарелки заложил! — в недоумении воскликнула я. — Сколько можно? Тебя ж раздует, как парус, и нам с дедом придётся выкинуть балласт в вакуум.

— Ладно тебе, не ной… У меня метаболизм как у гоночного двигателя. — Он похлопал себя по животу. — Жгу себя, чтобы светить тебе, сестрёнка. Горю, да не толстею… И скорее ты перестанешь пролазить в дверь, чем я наберу лишний килограмм.

— Дело прежде всего, Марк. — Я выставила затянутый в кожу кулак перед его лицом. — А чревоугодием будешь заниматься потом.

Он широко улыбнулся и попытался приобнять меня за талию.

— Ты же знаешь, что я своего не упущу.

Ловко увернувшись, я невозмутимо сообщила:

— Оглядимся на месте, а дальше будем действовать по плану. Шашки в машине?

— В багажнике, под экраном, как всегда.

— Линзы?

Марк молча указал пальцем на глаз.

— Тогда вперёд. — С этими словами я двинулась в сторону эскалатора. — Понюхаем, чем их вентиляция пахнет.

По лабиринтам заполненных людьми коридоров мы добрались до центрального атриума станции. До отказа заполненный кошельками в пиджаках, предбанник Музея был монументален — по бокам арочного входа нас встречали две огромные каменные статуи воинов — на головы их были нахлобучены подобия бургиньотов, в руках сверкали трезубцы, а рельефные латы покрывали тело.

Такими, по мнению скульптора, могли быть покинувшие свой дом обитатели Джангалы…

И что это за бред? Аляповатый китч, смесь экипировок из всех исторических эпох Земли. Но кто я, чтобы спорить с деятелями искусства, особенно когда сильные мира сего ходят мимо результата их трудов с открытыми ртами? Лишь бы бабки несли…

Сверху раздалась мягкая трель — наши посетительские абонементы, купленные за баснословные деньги, были отсканированы и подтверждены, и наконец мы оказались в главном зале.

Куполообразная макушка Музея торчала прямо сквозь облака, и сквозь прозрачный потолок в огромный неф струился рассеянный свет местного светила, а на чёрно-фиолетовом небе едва проступали тусклые точечки далёких звезд. Стены были увешаны художественными фресками, изображающими предполагаемый быт и архитектуру цивилизации, что когда-то владела этой планетой. И снова здесь — безудержная фантазия пост-авангардистов-самоучек. Холст. Масло. Пластик, подделка под красное дерево и неон.

Чуть сбоку широкая резная каменная лестница полукругом уходила на открытую смотровую площадку — оттуда веяло холодом даже несмотря на тепловой экран, отделяющий лестницу от остального помещения.

У дальней же стены, под каменным обзорным балконом, накрытая стеклянным коробом, покоилась она — «Книга судьбы», выставленная на самом видном месте. Издали казалось, что по позолоте плывут чёрные пятна, рисуя причудливые узоры. На миг даже почудилось, что эти узоры клубятся, как снежные вихри от тонущей в снегах Кенгено…

Я тряхнула головой.

«Галлюцинация. Сбой нейроинтерфейса. Определённо сбой».

По сторонам от артефакта стояли двое охранников и скучающе разглядывали посетителей, намеренно отводя глаза от артефакта — и я теперь понимала, почему. Полусонный взгляд одного из них на секунду задержался на мне и скользнул дальше.

— Лиза, что видишь? — спросил Марк.

— Наши тридцать миллиардов, светящиеся в позолоте, — прошептала я, стараясь смотреть на «Книгу» боковым зрением — почему-то от узоров начинало мутить. — Они здесь. Только руку протяни.

— Теперь нужно сделать так, чтобы эту нашу руку не откусили…

Я мысленно включила сигма-сканер, и мир накрылся зелёной вуалью изображения с тактических линз. Теперь я видела то, что было скрыто от взора — под самым потолком периметр выставочного зала был усеян скрытыми автоматическими турелями. Лазерная сетка паутиной покрывала купол с «Книгой» внутри, а за неприметной дверью скрывалось сторожевое помещение с дюжиной вооружённых охранников, которые по первому сигналу были готовы появиться, словно черти из табакерки.

— Вижу турели под потолком, шесть штук, — вполголоса сообщила я. — Охрана на расслабоне, но если чихнуть — легко превратится в град пуль. За скрытой дверкой за колоннадой — взвод бойцов… «Лёгкая прогулка», ты говорил?

— Тихо, не буди эхо, — пробормотал Марк. — Похоже, институтские хорошо постарались под выставку.

Переть в лоб и просто вынести «Книгу»? Без шансов. Как и предполагалось изначально, нужно устроить искусственное задымление, вызвав панику — и там, в дыму сделать дело… Вентиляция. Узкая решётка в настенном углублении ярусом выше. Вторая, третья…

Я изучала обстановку, а Марк тем временем, гармонично вписываясь в окружающий бомонд, неспешно обошёл зал и поднялся на балкон. Сделав несколько шагов, облокотился на перила прямо над «Книгой». Он переводил взгляд с одной фрески на другую, с нарочито умным видом разглядывая изображения, однако я знала — сейчас посредством его глаз наш пожилой координатор, оставшийся на корабле, прощупывает систему охраны, снимает параметры и прикидывает, как долго сеть музея будет бороться с вирусом, который перегрузит и отключит систему датчиков и сенсоров в зале…

Взгляд сам зацепился за «Книгу», и чем дольше я смотрела на неё, тем сильнее ныло в затылке. Уже не нейр — что-то другое, похожее на ощущение, что просыпается за секунду до выстрела в спину. Что-то было не так — и руки, металлические и чужие, уже сжались в кулаки.

На самом краю зрения возникла тень. Инстинкты взвыли сиреной раньше сознания, зрачки расширились — я почувствовала это физически, — а биомеханика ног уже швырнула меня в сторону прежде, чем мозг сообразил: что-то огромное летит сверху прямиком в купол.

Грянул металлический гром, и свод с лязгом протаранила грохочущая груда железа, обрушиваясь прямо туда, где я только что стояла. Обнаружив себя возле стены, я прикрыла лицо рукой — купол над залом превратился в осколочный дождь из стекла, армированных прутьев и осколков пластика.

Ножом в ухо завизжала сирена, а люди — муравьи посреди топочущего стада бизонов — кинулись врассыпную.

Загрохотали под потолком охранные пушки. Секунду спустя я бессильно смотрела, как к выставленному напоказ артефакту уверенно шагает трёхметровый боевой робот, чьи суставы выгибались под нечеловеческими углами, а конечности-пулемётные грозди, раскинутые в стороны, поливали потолок ответным огнём. Кузнечик-убийца, механический бог войны, сошедший с чертежей безумца, не замечал никого — ни людей, ни охранников, застывших с открытыми ртами. Он шёл на «книгу», и лишь от бронекупола робота с искрами отскакивали пули, рикошетами выбивая звонкую крошку из мраморных стен.

Оглушительное эхо канонады затихало по мере того, как орудия под потолком один за другим выходили из строя. Мне же только и оставалось наблюдать, как бот подступил к реликвии и ударом стальной лапы сочно расколотил стеклянный колпак. Манипулятор, словно жало, выстрелил из его чрева, впился в пластину «Книги» и спрятал её под броню, как простую сувенирную ложку. Остальные секции, будто на невидимых нитках, затянулись следом.

Развернувшись, он всё так же невозмутимо зашагал в сторону лестницы к смотровой площадке. Из охранного помещения уже вырвались полдюжины бойцов — рассредоточиваясь по залу, они полосовали пространство нефа залпами магнитных винтовок. По корпусу машины с треском разливались молнии электрических разрядов, но бот не обращал на это никакого внимания.

Я — вдоль стены, гуськом, в сторону лестницы. Робот прорвался сквозь тепловой экран и, с хрустом ломая каменные ступени, поднимался наверх, на тяжёлый басовитый гул. В несколько прыжков я добралась до ступеней и стала восходить следом, пока навстречу с ужасом в круглых глазах бежали осоловевшие посетители Музея.

Механизм добрался до края площадки, а сверху тем временем спускался источник гула — древний пузатый транспортник без опознавательных знаков с откинутой грузовой рампой, словно с высунутым языком. Реактивное пламя со́пел срывало с пола площадки металлические листы и сдувало их прочь, в сторону.

Рампа корабля грохнулась о твёрдую поверхность, робот тяжело прошагал по ней и скрылся в тёмных недрах машины. Грузовик же, накренившись, неловко развернулся, с лязгом срезал трапом кусок площадки, с рёвом обдав всё вокруг реактивной струёй. Жар полыхнул в лицо с расстояния в добрую сотню метров — и гулкий хлопок рассёк воздух.

Неизвестный корабль на форсаже рванул прочь.

Рядом появился запыхавшийся Марк. Его некогда великолепный коричневый костюм-тройка был покрыт пылью и ободран, словно у опустившегося интеллигента.

— Ну что, Лизонька, — протянул Марк, почёсывая затылок. — Как тебе представление? Чуток грубовато, но с размахом. Ребята-то не церемонятся. Есть чему поучиться, да? — Он пихнул меня локтем в бок.

Скрипя зубами от злости, я стояла и бессильно наблюдала, как наша «Книга» и тридцать миллиардов, помахав на прощанье крылом, убывали в неизвестном направлении…

Откидная дверь глайдера была поднята. Свесив ногу наружу, я полулежала в водительском кресле и крутила верньер допотопной спутниковой рации, вслушиваясь в шорох и гул атмосферных помех. Марк, как водится, утопал набивать брюхо. Его хлебом не корми — лучше накорми его каким-нибудь деликатесом. Казалось, он поставил себе единственную цель — отведать всего на свете…

Дядя Ваня, техник старой закалки, не доверял лазерным пучкам и квантовым передатчикам — слишком легко перехватить сигнал, слишком сильная зависимость от погоды и орбит — поэтому поставил на «Виатор» пару спутников-ретрансляторов, а на глайдер допотопную, но надёжную, как швейцарские часы, рацию. Анахронизм стал нашим козырем — как и слой шифрования, через которое посторонние слышат только треск помех.

Радиус — до стратосферы, не больше, однако для работы вполне хватало. А чтобы мы не потерялись в эфире, Ваня крутил на частотах старинные песни, которые называл «советскими». Странные песни — наивные, простоватые, без понтов, но цепляющие за шкирку и поднимающие с дивана на подвиги…

Дядя Ваня уже не был человеком. От него остался мозг в банке, запертый в стальной каркас на прорезиненных гусеничных траках, да коллекции, которые он собирал по всему Сектору. Ковры, растения в горшках, керамические чашки, процессоры и даже старые радиоприёмники, которыми он уставил свою каюту. Старик был «мозгом команды» — взламывал сети, вёл разведку, заметал следы, — но когда мы возвращались на борт, он не спрашивал про груз. Первое, что он делал — заваривал чай, доставая откуда-то из своего стального брюха керамическую кружку — настоящую, с трещиной на боку — и протягивал мне. В этом было всё — и его забота, и дом, в который он превратил свой старый корабль, и то, о чём он никогда не говорил. Его прошлое, скрытое во мраке за глухой стеной молчания.

Снаружи, в бесконечном пространстве ангара из парковочной ниши я наблюдала муравьиную суету. Сразу после происшествия, спохватившись, явилась планетарная полиция со всего полушария. Тяжёлые голубые фургоны один за другим прибывали на станцию, исторгая из своего чрева десятки полицейских. В синих мундирах, перетянутые ремнями, в галифе и белых касках они с важным видом расхаживали туда-сюда по летающей станции, проверяя документы у случайных прохожих, допрашивая охрану и в целом создавая видимость бурной деятельности. Смысл в их присутствии после перестрелки стремился к нулю. Скорее, они просто воспользовались случаем сбежать с душной поверхности Джангалы хотя бы на время. Их можно было понять…

Из радиоприёмника послышалось:

… Дорога, вдаль идущая, –

… Небольшая планета Кенгено в системе Луман-11 была почти сестрой-близнецом Земли — райский мир, куда моя семья перебралась за год до моего рождения, обменяв Поволжье на обещание рая. После запуска первых Врат сюда хлынула лавина переселенцев, и за три десятилетия цивилизация разрослась до невероятных масштабов. К моменту «Великого Исхода» население Кенгено перевалило за полмиллиарда — последняя вершина на графике его численности…

Мне тогда как раз стукнуло пятнадцать. Наш светлый дощатый дом стоял на рубеже двух миров — спокойного поля и дремлющего леса. Отец, прирождённый отшельник, любил природу куда больше людей, поэтому мы жили в стороне от шумных трасс, и лето было бесконечным пиром, сходящим прямиком с грядки, а зима — временем, согретым мамиными вареньями. Летом, закатанным в банки.

Мой старший брат Юра при первой же возможности сбежал из этой идиллии в большой, шумный город. А я осталась.

Моим миром были хрустальная вода, воздух, прозрачный как стекло, и перекличка лесных ронж с полевыми коростелями. Я училась в сельской русскоязычной школе, и каждое утро на просёлочной дороге появлялся большой оранжевый автобус, верный металлический конь, чтобы унести меня в обитель знаний и к вечеру бережно вернуть обратно. Жизнь текла неспешно, ленивой и полноводной рекой унося день за днём…

Светило и пригревало солнце, разливая по школьному двору волны мягкого белого тепла. На дворе стоял конец мая, и неумолимо приближались летние каникулы. Сидя за партой у окна, я разглядывала огромный дуб, что возвышался в центре школьного двора, и считала часы до свободы, поэтому монолог учительницы пролетал мимо ушей…

Что-то прилетело в затылок, и я встрепенулась. Через ряд на меня, сияя как масленый блин, глазел конопатый Руперт, а в проходе валялся скомканный листок бумаги. Училка отвернулась к доске, а я наклонилась и подняла комок. Поглядим, что задумал рыжий… Наверное, опять потащит в лазертаг после уроков… Вообще-то мне нравилось носиться между укрытий наперевес с лазерным пистолетом, отстреливая Руперта, Мишку и Эдварда из параллельного класса, но походы по три раза в неделю уже срикошетили по моей успеваемости.

Я развернула бумажный комок и прочла: «Папа сказал, что я могу взять кого-нибудь с собой на Землю на каникулы. Волкова, полетели!».

А внизу мелкими буквам было приписано: «Ты одна не ржёшь над моими веснушками».

Я обернулась. Руперт изображал лицом что-то среднее между мольбой и… отчаянной мольбой. Я показала ему большой палец — мол, подумаю, — и снова отвернулась к окну.

Земля. Два с половиной световых года — не так уж много по меркам Сектора, но перед каждым путешественником вставал выбор: четыре года в камере криосна или баснословная сумма за коммерческий гиперпрыжок. Обратный прыжок стоил в разы дешевле — наверное, на Земле не очень-то ждали заезжих с других уголков Сектора, но зато улететь к чёрту на куличики было проще простого. Вряд ли родители Руперта отправят его в восьмилетние каникулы. Значит, будем прыгать. Руперта я знала давно — его родители были побогаче моих, но чтобы настолько…

А каникулы уже на носу. Что сказать родителям? Отпустят ли? Надо думать уже сейчас, а не потом. Ведь «потом» может и не случиться…

Снаружи, за стеклом резко громыхнул жестяной подоконник, вздёрнутый порывом ветра. Я вздрогнула от неожиданности и выглянула в окно — ветви векового древа трепались на ветру, а сам дуб заметно качало из стороны в сторону. По школьному двору неслись клубы пыли, а слева, из-за угла школы наползала чёрная зловещая туча, закрывая собой бело-синее небо. Отсюда, из-за стекла, я видела, как на фоне этой тучи мелькали молниеносные кляксы птиц — все они летели по ветру. Казалось, они спасаются бегством от тёмной громады, постепенно растекавшейся по синеве. Вот уже желтоватый Луман скрылся в черноте, нырнул в неё, словно в прорубь, и мир мгновенно погрузился в полумрак.

В окно теперь таращилась не только я. Мои одноклассники молча и встревоженно всматривались сквозь стекло в недобрую хмарь.

— Дети, я, конечно, понимаю, что всё это очень красиво. — Мария Семёновна постучала указкой по столу. — Я бы сказала даже, что погода за окном под стать теме нашего урока. Нам осталось разобрать «Сказку о живой царевне и о семи богатырях» — и я отпущу вас на заслуженный отдых… Лиза, расскажи нам, какова мораль этой сказки?

— Мораль, — протянула я, с трудом отрывая взгляд от двора. — Как и у любой сказки Пушкина, мораль в том, что доброта и честность всегда побеждают зло.

— Верно, — кивнула учительница. — А ещё?

А что ещё? «Что это ещё за хрень?» — думала я, не в силах отлепить взгляд от завесы — чёрной, как уголь.

— Волкова!

«Вытягивает меня на пятёрку», — мелькнуло в голове.

— А ещё в том, что на пути к цели нельзя сдаваться, — почти под нос бормотала я. — Нужно всегда идти вперёд, что бы ни случилось, и…

Резко, без стука распахнулась дверь. На пороге класса стоял директор школы Борис Иванович.

— Мария Семёновна, — сказал он и скрылся в коридоре. — Выйдите, пожалуйста, на минутку, нам нужно переговорить.

Класс проводил учительницу недоумёнными взглядами, и когда дверь за ней закрылась, дети принялись тревожно перешёптываться. Поглядывая в окно, Захар вслух вспомнил научно-популярные передачи про стихийные бедствия — смерчи, торнадо, ураганы, — и гомон усилился. Все уже забыли про Пушкина и его живую — в зачем-то переименованном оригинале мёртвую — царевну, а мною овладело волнение — я ещё никогда не видела торнадо.

В здешних широтах ураганы не случались ни разу — лишь далеко в океане иногда гуляли разрушительные циклоны, но вся их мощь иссякала на побережье. Тектонические разломы были далеко, сильных перепадов температур не бывало, поэтому жили мы тихо и спокойно — даже скучно.

Дверь распахнулась снова, вернулась Мария Семёновна и скомандовала:

— Внимание, дети! Собираем вещи, а затем спокойно, организованно собираемся в коридоре. У нас сегодня тренировка по ОБЖ, будем отрабатывать эвакуацию из здания.

Класс зашевелился, зашуршала бумага, заскрипели по старому паркету стулья. Вынув из ранца телефон, я убедилась: связи не было. «Да, конечно, тренировка по ОБЖ. Так мы все тебе и поверили». Быстро упаковала учебники и тетрадки, втиснулась в зазор между Викой и Пашкой — и наша нестройная процессия гуськом высыпала в коридор. С этой стороны здания сквозь окна я видела только угольную тучу с прожилками, что полностью заволокла небо. По стёклам горстями сыпала мелкая шуршащая крошка — то ли снег, то ли мелкий град вперемешку с летящим песком.

Стройной колонной мы спустились на первый этаж, а напротив выхода, на площадке нас уже ждали школьные автобусы. Целый автопарк. Они покачивались на ветру и будто ссутулились; некогда яркие борта апельсинового оттенка поблёкли и выцвели, а рядом с машинами, придерживая кепки, кучно сгрудились водители и что-то обсуждали с матерком. Порывы ветра трепали их костюмы, словно перья замёрзших чёрных грачей.

Холл был полон галдящих детей — все остальные классы уже вывели из кабинетов, и ученики, гомоня и балагуря, тонкой струйкой сочились на улицу через открытую створку двери. Один за другим, пересчитанные учителями на выходе, исчезали в машинах. А справа вдруг раздался взволнованный приглушенный голос Семёновны:

… — Борис Иванович, мне кажется, вы совершаете ошибку. Их же сдует по дороге — вы посмотрите, какой там ураган поднимается. С комиссией не связаться… Если случится происшествие…

— Я всё понимаю, но у меня нет другого выбора. — Директор постучал пальцем по стеклу наручных часов. — Анатолий с метеостанции выразился предельно ясно — остались считанные часы. Мне плевать, что скажет комиссия, и я скорее прислушаюсь к словам племянника, чем оставлю детей тут. Я не хочу, чтобы эта школа стала для них ловушкой. Нельзя оставаться, понимаете…

Словно почувствовав на себе взгляд моих распахнутых глаз, они разом обернулись. Борис Иванович аккуратно взял Марию Семёновну под локоток и повёл а сторонку, и их тихий разговор растворился в общем гаме. Услышанное накрепко засело у меня в голове.

Будто в подтверждение нервозности заторопившихся учеников, за окном на боковую стену школы с треском повалилось сломавшееся дерево. В стороны полетели ветки, и снаружи по асфальту зазвенели осколки разбитого окна. Сквозняк с гулом понёсся через всё здание к открытым дверям. Былая организованность испарилась, и оставшиеся в холле ученики, подгоняемые ветром, принялись ломиться наружу, расталкивая друг друга. Из-за голов одноклассников я слышала голос завуча:

— Спокойно, не спешим, все успеют выйти! Не напирай, Кондратьев! Не напирай, пропусти одноклассницу!.. Сколько у нас ещё?..

— Двадцать пять, — ответил кто-то.

Наш класс выходил последним. Я как заворожённая смотрела наружу, где за металлической оградой возле будки охранника порывы ветра обрывали ветви рощи и беспощадно трепали живую изгородь. Я словно кожей чувствовала треск древесины, было страшно выходить наружу. В голове роились вопросы. Куда нас повезут? И как же там мама с папой? А Юра? Я снова взглянула на мобильный телефон — связи не было. Знают ли они, что происходит?

Меня начинала бить нервная дрожь, когда я почувствовала, как кто-то схватил меня за локоть. Я обернулась и увидела рыжую физиономию Руперта. С натужной беззаботностью в голосе он сообщил:

— Это ж просто ураган! Лиз, всё будет пучком, я тебе точно говорю! Я помню, мне лет десять было, я тогда жил на берегу Унакойды. Вот почти такой же шторм разыгрался! — В голосе его сквозило восхищение, словно он предвкушал поездку на каком-то аттракционе. — Тогда аж крышу с дома сорвало! Папа неделю возился, разгребая завалы во дворе! Вот это была настоящая стихия! А это разве шторм? Так, лёгкий ветерок. Переживём!..

Мы с Рупертом выбрались из школы последними, завуч сделала пометку и подтолкнула меня вперёд, в когтистые лапы леденящего колючего вихря. Острая холодная крупа хлёстко била по лицу, а из клубов поднимаемой пыли, щурясь на ветру, навстречу показался Родион — водитель нашего автобуса, — помог нам добраться до раздвижных дверей и втолкнул внутрь. Двигатель уже работал, урча и всхрапывая, мы пробрались между рядами и заняли места на возвышении в хвосте автобуса.

В воздухе стоял галдёж, а машина шаталась от порывов ветра, будто аттракцион. За стеклом отчаливали первые автобусы, исчезая во мгле, теряя очертания, будто корабли в шторме. В дверях показалась Мария Семёновна, заняла свободное место, а следом внутрь вскочил взъерошенный Родион. Сорванную с его головы кепку ураганный ветер уже швырял где-то по двору.

— Ну, стартуем! — скомандовал шофёр, плюхнулся на водительское сиденье и включил передачу.

Тронулись. Я обернулась, провожая взглядом двухэтажное здание родной школы. Сердце подсказывало, что нам не суждено уже сюда вернуться, и через минуту занесённый оборванными ветками двор остался позади, скрылся в вихре растревоженных листьев. Автобус вместе с колонной вырулил на шоссе — движение было предусмотрительно перекрыто красно-голубыми машинами с мигалками, — и наша процессия под ударами шквального ветра в сопровождении дорожной полиции направилась в сторону районного центра. На дорожном указателе значилось: «Симерия, 20 км» …

Родион крутил верньер радиоприёмника, пытаясь поймать хоть какую-нибудь трансляцию, но кроме шипения помех динамик не выдавал ничего. В сердцах плюнув, водитель бросил эту затею и сосредоточился на дороге.

За окошком неторопливо плыли поля, которые хмурое тёмно-серое небо уже обильно посыпáло мелким снежком. Безжалостный ветер с размаху, щедрыми горстями швырял его в стекло, пытаясь ворваться сюда, в автобус. Похолодало, меня знобило, и это было неудивительно — температура градусов с двадцати за считанный час опустилась ниже нуля, на что явно не была рассчитана наша школьная форма.

Водитель включил печку, и она жужжала откуда-то из-под сидений, приятно согревая ноги. Тёплый воздух поднимался вверх, поэтому стекло запотевало, и приходилось раз в несколько секунд протирать его ладонью — я боялась оторвать взгляд от гнущихся кустов и постепенно белеющих пашен, будто от меня что-то зависело.

Позади нашей колонны выстроилась длинная, насколько хватало глаз, очередь из автомобилей. Обогнать никто не пытался — только один раз несколько больших чёрных машин также в сопровождении патрульных машин пронеслись вперёд по встречной полосе. Встречное же движение отсутствовало напрочь.

Спустя время мы въехали в черту города, и колонна ощутимо замедлилась. Снаружи, сквозь круговерть проступали силуэты многоэтажных домов.

Симерия. Районный центр, куда мы с классом стабильно ездим раз в квартал. Здесь всегда было солнечно и пыльно, а воздух благоухал нагретым асфальтом, но теперь город было не узнать — словно кто-то сунул его в морозильник и накрыл сверху серым одеялом.

Почти во всех окнах горел свет — на улице было уже темно, хотя время едва перевалило за три часа. Люди на присыпанном снегом тротуаре были одеты кто во что горазд — осенние куртки, свитера, а то и просто рубашки в несколько слоёв. Никто не ждал такого холода. Здесь вообще не бывало холодов — даже зимой температура редко опускалась ниже десяти. Наш климат был застывшей в совершенстве мелодией — ось Кенгено, в отличие от земной, не знала наклона…

Некоторые люди были налегке, другие тащили за собой по наметённым сугробам сумки с поклажей — ручные и на колёсиках, — и все они были застигнуты стихией врасплох…

Неожиданно печка замолкла, и шофёр раздосадованно буркнул:

— Ну вообще здорово, теперь ещё и печка сдохла! Осталось только тут заглохнуть для полного счастья…

Я повернулась к сидящему рядом Руперту:

— Ты слышал разговор Семёновны с Борис-Иванычем?

Тот отрицательно покачал головой.

— Он сказал, что у нас остались считанные часы, поэтому нас нужно скорее увозить из школы. Ты же видишь, что это бегство, правда? — Я выглянула в окно, где ветер гонял над тротуаром снежное коловращение. — Меня всё это до жути пугает. Телефоны не работают. Все едут в одну сторону, а в обратную — никого. Это ж натуральное бегство.

— Бегство? Но куда? — Брови на хмуром конопатом лице сошлись над переносицей.

— Не куда, Рупи, а откуда… С планеты. В Симерии ведь аэропорт и космопорт. Вот все туда и едут.

— Наверное, ты права. — Руперт поёжился. — От чего бы нас ни спасали, это должно быть очень серьёзно… Бррр… Холодно-то как… Смотри-ка, стекло инеем покрывается… Вот, Лиз, возьми. — Он расстегнул рюкзак, достал оттуда свитер и ткнул им в меня. — Мама всё время боится, что я опять простужусь, поэтому заставляет таскать его с собой. Мне-то хоть бы что, у меня иммунитет, а тебе он точно пригодится.

— Спасибо, Рупи. — Я натянула на себя мягкий пуловер и спрятала ладони в шерстяные рукава. — Твой свитер очень кстати, у меня уже пальцы замерзают…

Холод забирался под одежду, под кожу, в самые кости, и мне казалось, что он останется со мной навсегда. Что поселится в кончиках пальцев и больше никогда не уйдёт.

«Это временно», — думала я. — «Согреюсь — и пройдёт… А в корабле отогреюсь… Может, там даже еду разносить будут…»

Рупи, кажется, представил то же самое и с придыханием пробормотал:

— А может, нас отвезут на Землю? Было бы здорово!

— Я не хочу на Землю, — сказала я и выглянула в окно. — Я хочу домой, к родителям.

Словно черепаха, наш автобус медленно и уныло полз через утопающий в сугробах город. Спереди внезапно раздался возбуждённый юношеский вскрик:

— Родион Палыч, радио! Сделайте погромче!

Сквозь помехи прорывались обрывки мужского голоса, монотонного и нарочито безэмоционального, от чего становилось ещё страшнее:

… — поглощает свет и глушит все типы электронных сигналов. Сотовая связь временно переводится на … … … объявлена всеобщая эвакуация. Воздушные войска мобилизованы и предпринимают все возможные усилия, чтобы … … … отстоит от планеты на тысячу двести пятьдесят … … … воздушного движения рекомендовало выбирать южные маршруты…

В автобусе стояла звенящая тишина — говорил лишь радиоприёмник, да фоном урчал двигатель. Вскоре передача оборвалась, и диктор начал заново. Ситуация была нерадужная: массивная чёрная сфера нависла над северным полюсом Кенгено и неким образом стремительно разрушала атмосферу планеты, чем вызвала стремительное похолодание. Было в этой трансляции что-то про военных, которые вот-вот дадут отпор неопознанному объекту, про то, что именно сейчас важно избегать паники…

Но я уже не слушала.

Мой мир умирал.

Этот рай с его тремя суперконтинентами и неглубокими, живыми океанами был идеальным кандидатом для колонизации — азотно-кислородная атмосфера, мощное магнитное поле и почти полное отсутствие стихийных бедствий. Я вспомнила урок географии. О том, как далеко отсюда тектонические разломы, как циклоны гаснут ещё на побережье, и о том, как Кенгено называли самым безопасным местом во Вселенной. Идеальный кандидат… пока эта штука не появилась…

Стало вдруг нехорошо, замутило и закружилась голова — возникшая в воображении ледяная пустыня лишала остатков сил. Я чувствовала себя загнанной в ловушку, из которой нет выхода…

Внезапно извне, из-за стекла раздался удар, а следом — громкий хлопок. Наш автобус замер, и меня кинуло вперёд, в сиденья предпоследнего ряда. Ярким сполохом оранжевое зарево осветило улицу, а спереди загремел могучий трехэтажный мат Родиона Павловича.

Кто-то из детей спереди крикнул:

— Вот это авария! Смотрите, как полыхнуло!

За заиндевевшим лобовым стеклом, метрах в ста на перекрёстке полыхал бензовоз, протараненный грузовиком. Языки пламени вместе с горящим топливом разливались по округе, отрезая путь вперёд, а встречная полоса была уже перекрыта полицейской машиной. Рядом с огромным гудящим костром засуетились чёрные силуэты.

— Детки, пристегните ремни! — зычно вдруг скомандовал Родион. — Срежем околицами, тут недалеко…

Никаких ремней, конечно же, не было, так что я просто вцепилась в спинку сиденья впереди. Автобус качнулся и с пронзительным жужжанием коробки передач стал сдавать назад прямо по тротуару, протяжным гудком распугивая редких пешеходов. Как заправский автогонщик, водитель оттормозился с визгом, а потом резко свернул в переулок. За покрытыми инеем окнами замелькали заборы, помойки и припорошенные снегом легковушки.

Автобус прыгал на неровностях, пробирался сквозь город неведомыми волчьими тропами, из щелей задувал морозный воздух, а Родион молча и сосредоточенно крутил руль. Он был самым пожилым из школьных шофёров — и самым опытным. Ездил строго по правилам и был безжалостен к лихачам, во весь голос распекая подрезающих его неторопливую машину злобным многоэтажным матом. И каждый раз краснел, словно вишня, когда вспоминал, что его матюги слышал полный автобус детей…

Вскоре за лобовым стеклом снова показалось шоссе, мы вынырнули с подъездной дороги и уткнулись в намертво застывшую пробку — почти у самого космопорта. Вдалеке маячил терминал и взлётная полоса, а сбоку сквозь снежную пургу с трудом можно было различить подсвеченные пламенем дюз силуэты космолётов, что один за другим отделялись от площадки и уходили вверх, в низкий облачный покров.

Над проходом, между сиденьями всплывали облачка пара от горячего дыхания. Кто-то из учеников зашёлся в тяжёлом простуженном кашле. Родион вдавил клаксон, автобус заревел раненым зверем, но ни одна машина даже не сдвинулась с места — было просто некуда. Родион грохнул кулаком по козырьку и процедил:

— Правила, предписания… Да кому, к чёрту, нужны эти правила?! А ну, посторонись!

Автобус пополз вперёд, протискиваясь в промежуток между машинами. О борт тяжёлой машины пронзительно заскрежетал металл. Поворот руля — и автобус уже на встречной полосе. Ещё один поворот, душевный матерок Родиона — и мы несёмся вдоль ограды по ухабам занесённой снегом просёлочной дороги прочь от шоссе, ведущего к главному терминалу. Стуча зубами от холода, я благодарила небеса за то, что нас вёз именно Родион. Я точно знала — с ним у нас всё будет хорошо. «Пучком», как любил выражаться Руперт.

Спустя две минуты мы упёрлись в небольшой затор возле служебного въезда на территорию космопорта. Здесь, напротив закрытых ворот, сгрудились несколько машин. Охрану мороз загнал внутрь небольшого КПП, но при приближении автобуса из будки вывалился человек в летней форме — одна куртка поверх другой, — замахал руками и направился к нам. Родион выбрался наружу и долго басил, тыкая пальцем то в автобус, то в ворота. Спустя пару минут он вернулся, рухнул в водительское кресло, обернулся к Марии Семёновне и пробормотал:

— Хрена с два. Не пускают никого до особого распоряжения. Сказали — если мы не хотим ждать, можем попытать счастья в главном терминале. Очень смешная шутка, я оценил…

— Родион Павлович, я уже ног не чувствую, — пожаловалась учительница. — Может, нам и правда стоит поехать к главному входу?

— Маша, ты посмотри во-о-он туда, — водитель ткнул пальцем вперед, за ограду. — Самолётов нет — все уже улетели, а космолёты улетают прямо сейчас. И когда они улетят, мы с тобой, Мария Семёновна, останемся здесь замерзать. — Родион постучал по дисплею наружного термометра. — Минус сорок четыре… Мне такой исход душу не греет. А тебе, Маша? Тоже нет? То-то же. Давай-ка, цепляйся покрепче. Ждать не будем — действуем. Дети, держитесь, мы идем на таран!

Родион сдал назад, хрустнул передачей и ударил по газам. Меня вжало в сиденье, сквозь рёв двигателя грохотнул металл, автобус тряхнуло, и громоздкая машина помчалась по территории лётного поля, набирая скорость и раскидывая в стороны снежные наносы. Легковушки, почуяв свободу, хлынули следом за нами, а охранники выскочили из КПП, будто в надежде получить последнее поощрение по службе.

Впереди — почти ничего не видать. Здание терминала скрылось за плотной снежной завесой. Автобус натужно ревел двигателем, но скоро начал зарываться в снег, и в какой-то момент мы просто остановились. Родион чертыхнулся и попытался сдать назад, но машина даже не шелохнулась. После нескольких бесплодных попыток сдвинуть автобус с места Родион Павлович крикнул с неуместным задором:

— Хорошо сидим! Не думал, что когда-нибудь посажу эту птицу на брюхо!

— М-может, т-толкнём? — дрожащими от холода губами предложил один из мальчишек спереди.

— Куда толкнём, малой? — воскликнул Родион, всплеснув руками. — Тут вон снега уже по бампер! Можем попробовать дойти, визуально так до площадки метров триста… Но, чёрт подери, отсюда уже ничего не видно, и если идти — то только наощупь, да по сугробам… Ну, ребятки, совершим марш-бросок по снежку?

Молчание было ему ответом. Родион крякнул, стянул потёртый пиджак и набросил его на плечи Марии Семёновне, оставшись в клетчатой рубашке. Нажал кнопку открытия дверей. Схваченный изморозью механизм со скрипом поддался, впуская внутрь обжигающий ветер и казавшийся совсем близким басовитый рокот ракетных двигателей.

Шофёр спрыгнул в снег, погрузившись по колено, и принялся помогать выходящим школьникам. Я выбралась предпоследней, а за мной в мороз выпрыгнул Руперт. От холодного пронзающего насквозь ветра руки и ноги почти моментально отнялись, а Родион прокричал:

— Ребята, давайте на звук, я сразу за вами!

Как во сне, я пробиралась через сугробы, держа Руперта за руку. Кажется, тело отключило восприятие окружающей действительности, и из внешних раздражителей остались только этот мерный гул и холодная ладонь друга — ледяная, как всё вокруг. Руки и ноги двигались сами собой, в лицо бил снег, намерзая ледяными катышками на ресницах, и не осталось ничего — только тупое и упрямое желание дойти куда-нибудь. Идти вперёд, двигаться, пока есть силы, сбежать, улететь, выбраться в тепло — куда угодно из этого сковывающего мороза. В бушующей снежной пурге тёмные силуэты идущих впереди одноклассников один за другим таяли, словно сахар в воде.

Гул усиливался. Белые жгучие вихри клубились вокруг, но я продолжала упорно шагать вперёд. Внезапно снежную пелену разорвала ослепительная вспышка, что-то затрещало почти над самым ухом. Глотком свежего воздуха меня обдала волна жара, окутала, будто тёплым махровым пледом — короткий, обманчивый миг лета посреди ледяного ада… Его, Руперта, пальцы ещё сжимали мои — или это мои сжимали его? — а потом… я разжала ладонь.

А свет стал уходить вверх, унося с собой оглушающий треск, стремительно забирая тепло и оставляя лишь колючие стальные иглы, впивавшиеся в кожу — везде и сразу.

«Рупи, ты где?» — мысль была вялой, притуплённой, будто чужая. Я не могла заставить себя оглянуться. Вокруг, в снежной круговерти, мелькали тени — кажется, кто-то шёл, а кто-то, похоже, уже лежал, тут же стираемый новым порывом ветра.

Спустя бесконечность, отчаянно щуря вымерзшие глаза, я оглянулась по сторонам. Никого и ничего не было видно — Руперт тоже исчез, и остался лишь вой метели. Я была с ним один на один. Тут же заявило о себе онемевшее от холода тело, промерзая всё глубже, до самых внутренних органов, и в голове завертелся круговорот обрывочных мыслей:

«Последний корабль улетел… Как же там Рупи без своего свитера… Где сейчас мама с папой… Я потерялась в пурге… Меня не найдут… Я тут замёрзну… Насмерть… Остаться? Сесть в сугроб и ждать? Или идти?.. Надо идти… Если уж умирать, то… в движении…»

Я на автомате тащила себя через сугробы в ту сторону, откуда только что с треском взлетел пассажирский звездолёт. Снега стало меньше — наверное, разметало при взлёте.

Я пересекла площадку и, преодолев ещё добрую сотню метров сугробов, упёрлась в закрытые грузовые ворота. Второй этаж терминала нависал тенью, и здесь, в закутке у стены, ветер был тише. Измотанная, я уже слишком устала, чтобы двигаться. Забилась в самый уголок, села и обхватила колени руками. На щеках намерзали ледяные дорожки от слёз, и холод уже не чувствовался. Только покой и последняя, застывшая мысль: «Вот и всё».

Время исчезло. Я неумолимо погружалась в сон, но на самой границе сновидения что-то произошло — я внезапно почувствовала прикосновение. Подняв голову, с трудом разлепила один глаз и узрела тёмный размытый силуэт. Раздался скрежещущий голос, будто острый бумажный лист резал кожу:

— Не смей мне тут засыпать! Вставай, быстро! А ну, подъём! Ох, совсем уже расслабилась, я смотрю. Ну-ка…

Невидимая сила подняла меня вверх. Я не сопротивлялась — всё происходящее казалось страшным сном. Мой последний сон, из которого я вот-вот проснусь.

Я плыла в белом снежном пространстве, а тело легонько покалывали триллионы крошечных иголок — одновременно и абсолютно везде. Неожиданно снег исчез, и сквозь закрытые веки в глаза ударил обжигающий свет. Спустя какие-то мгновения я лежала на твёрдой поверхности. Вместе с покалыванием подступала боль — медленная и робкая, она постепенно усиливалась, а иголки погружались в тело глубже и чаще.

На задворках слуха странно искажённый голос по-стариковски хлопотал:

— Ох, дорогая моя, как же я раньше-то тебя не заметил… Вот же древняя железяка… Послушай-ка сюда… Слышишь? Я тебе сделаю укольчик, и больно совсем не будет… Но иного выхода нет — придётся удалить отмирающие ткани… Надюша, заводи стартовые, мы уходим отсюда!

Сразу отовсюду грянул механический женский голос:

— Есть зажигание. Включаю подъёмные двигатели… Температура за бортом: минус шестьдесят три градуса по Цельсию. Прогноз на дальнейшее снижение. Влажность воздуха: сто процентов.

Звонко хлопнуло, и помещение наполнилось нарастающим гулом. Вместе с болью в теле постепенно возвращалось сознание, и я смогла открыть глаза. Тёмная нечеловеческая фигура возвышалась сверху, заслоняя свет.

— Отмирающие ткани… — пробормотала я невпопад. — Какие ещё ткани?

— Как тебя зовут, девочка? — скрежетнул голос.

— Лиза… Где я? Кто вы? Я же только что была там…

— Меня зовут дядя Ваня, а это наш с тобой корабль. — Из речевого модулятора словно бы раздался тяжёлый вздох. — И сейчас мы покидаем эту несчастную планету… Боюсь огорчить, Лиза, но тебе придётся попрощаться с ладошками и ступнями. У меня тут нет возможности их спасти, а к тому времени, как мы доберёмся до ближайшей больницы, ты погибнешь от некроза тканей. Но ты не переживай, мы обязательно что-нибудь придумаем!

Будто бы демонстрируя, что он может придумать, силуэт дяди Вани, словно паук, ощетинился полудюжиной манипуляторов. Жужжа приводами, они сгибались и разгибались многочисленными механическими суставами. Захваты, клещи, циркулярная пила, шприц, штыри, с треском выдавшие электрическую дугу…

Зрелище чудовищного механического паука добило меня окончательно, остатки сил улетучились с порывистым выдохом, и я провалилась во тьму. Где-то там, в этой тьме уже ждали они — те, кто будет приходить ко мне каждую ночь все последующие годы…

… Порой память — это старый шрам с застрявшим под ним осколком. Стоит дотронуться — и боль вспыхивает с новой силой. Перед глазами ещё стояло конопатое лицо добряка Рупи, в голове гуляло эхо его идиотской шутки про «каникулы на Земле, где даже гравитация мягче». Я вновь почти чувствовала, как пальцы немеют от холода, разжимаются… и целая жизнь исчезает в снежном аду у взлётной полосы, будто её стёрли ластиком.

«Быть может, он остался бы жив, если бы я держала до последнего?.. Глупый, детский вопрос, на который взрослые знают ответ. Выживают не те, кто держит. Выживают те, кто вовремя отпускает и не оглядывается. Он умер потому, что держал меня, а я выжила — потому что отпустила. Я научилась».

— Помню взлётную полосу, последний корабль, а дальше — темнота, — выдохнула я, чувствуя, как пепел воспоминаний оседает на языке.

Про «Виатор», про старика и чудесное спасение — молчок. Пусть эта нить остаётся в темноте, невидимая для посторонних. Инспектор Николс замер не мигая, будто я — экран, на котором внезапно пропал сигнал. Потом встрепенулся и сообщил:

— Кстати, мой дядя Фред, который там остался… Однажды он вынес из пожара аж семерых! Просто шёл мимо, а тут — пожар… Пока не спас всех, не успокоился. Пожарные опоздали на вызов, а он вытащил детей со второго этажа, сел на бордюр через дорогу, да так и сидел, глядя, как догорает дом… Вместе с погорельцами. Кажется, именно тогда я для себя решил: если в мире есть такие люди в форме — значит, я тоже должен её носить. Вот и устроился в полицию…

— Инспектор, — вклинилась я в этот монолог. — Ваша техника допроса напоминает попытку задушить человека плюшевым мишкой. Слишком много эмоций и слишком мало смысла. Я здесь не для перекрёстной исповеди.

Он смутился и вспыхнул, словно спичка, щёки его зарделись. Похоже, в академии его учили «устанавливать контакт», но не научили — как. И тому, что это работает не со всеми.

— Простите, но я… — замялся он. — Я впервые вижу… живого человека после Исхода. Весь Сектор до сих пор строит догадки, что это был за чёрный шар… Атмосфера, которую вытянуло, как воду из стакана через соломинку… Там ведь до сих пор на дорогах машины с мёртвыми людьми внутри. Замороженными, как в бутылках…

«Ещё один любитель космических ужастиков», — пронеслось в голове, и я вызвала проекцию часов на линзу. Тридцать шесть минут. — «И где чёртов Марк? Заталкивает в глотку трёхслойный бутерброд?»

… — Снежно-ледяной памятник цивилизации в натуральную величину, — растекался мыслью по древу младший инспектор Николс. — А потом к названию планеты добавили «Икс». «Кенгено Икс»… Какая злая ирония — вот так на целом мире поставили жирный крест… Хороший первый контакт, ничего не скажешь…

— И вы думаете, что это пришельцы? — уточнила я. — А может, это просто Вселенная решила, что мы ей надоели?

Он отвернулся, поглаживая пальцами экран, будто пытался стереть сам факт трагедии.

— У меня нет полномочий отпускать вас без въездного стикера, — пробормотал он, бросив исподлобья взгляд… с обидой?

«Мент обиделся, проводя допрос — надо же, впервые такое вижу».

— К тому же, — продолжал он, — не каждый день разговариваешь с призраком.

— Господин офицер, — вздохнула я, — может, вы мне тогда анекдот расскажете, разрядите обстановку? Раз у нас пошло общение на отвлечённые темы.

«Впрочем, вся ситуация — уже идеальный анекдот», — подумала я. — «Пока этот мальчик в форме играет в сочувствие, тридцать миллиардов улетают вдаль. Моя ежедневная история — драма в трёх актах, где финальным всегда будет фарс с участием идиота».

— Да-да, конечно, простите… В смысле, нет, я не это имел в виду, — он заёрзал. — Нам нужен ваш въездной документ, который оформлялся при прибытии на станцию. Это простая формальность, но без неё я не могу вас отпустить, поэтому мне приходится тянуть время. Здесь сейчас очень нервозная атмосфера…

Он бросил на меня робкий взгляд и молча уткнулся в планшет, а я вновь сверилась с часами. Я знала, что у полиции на меня ничего нет — старик тщательно зачищал все наши следы из систем после каждого дела. Но это знание не грело, и я просто ждала, когда копу надоест тратить своё и моё время — или когда Марк вернётся из едальни к запертому глайдеру и побежит меня искать.

— Вы были в системах Глизе, Каптейна, Мю Льва… — он читал с планшета, будто заклинание. — Что привело вас сюда, в наш… тихий уголок?

«Тихий уголок, где боевой робот только что разнёс орбитальный музей», — подумала я. — «От жизненных историй переходим к опросу по форме. Сейчас будет: «ой, какая путешественница!», потом «ой, какие протезы!» Поторгуемся ещё часок, пока клерк в соседней комнате с пончиком во рту тычет в экран, проверяя одну из моих легенд, которую старик слепил за полчаса. И можно будет звонить заказчику с объяснительной».

— Охота за сувенирами, — честно призналась я и сделала вид, что рассматриваю свой мехапротез. — Я собираю уникальные впечатления, а тут такой эксклюзив — артефакт внеземной цивилизации. Жаль, его уже увели. Прямо из-под носа.

«Где ты, Марк? Ещё сорок минут мыльной оперы — и я начну ломать эту комнату… Ей-богу, может, намекнуть ему о том, что пора бы уже предъявить обвинение?»

Николс поглядел на мои блестящие титаном мехапротезы и невпопад заметил:

— Не понимаю… Почему именно хром, а не синтетика? Руки смотрелись бы, как настоящие.

«А вот и он — ритуальный вопрос к инопланетянке. Следом будет про то, чувствую ли я прикосновения. Чувствую ли боль».

— Хром — это игрушки для бедняков, синткожа — горит и мёрзнет. А вот карбид биотитана… — я медленно повернула запястье, и свет скользнул по поверхности, подчёркивая безупречные, нечеловеческие линии, — … не боится кислоты, динамических нагрузок и глупых вопросов. И делает свою работу безупречно… Хотите посмотреть?

Улыбка сползла с моего лица, сменившись пустотой и холодом. Я выдержала паузу, глядя Николсу прямо в глаза — пока он не отвёл взгляд. Медленно, почти нежно положила ладонь на алюминиевую кромку стола и перестала сдерживать то, что всегда сдерживала.

Пальцы тихо, без единого лишнего звука вошли в металл, как нож в тёплый воск — он просто расплылся, будто пластилин, оставляя два ровных углубления. Провела ладонью по краю, словно смахивая несуществующую металлическую стружку.

В глазах младшего инспектора на мгновение мелькнул не просто страх — но прозрение. Он увидел инструмент и человека, для которого разница между плотью и сталью стёрлась навсегда. А я закинула ногу на ногу и спокойно положила руки на колени. И… тут же спохватилась.

«Если они сейчас начнут копать в сторону мехапротезов… Их происхождение было тайной даже для меня, но любая тайна имеет предел прочности, и я рисковала влипнуть по самые уши… Или не рисковала?»

Волновалась я зря — юный Николс всё таращился на смятый угол стола, затаив дыхание, и в глазах его теперь восхищение боролось с ужасом. Он было открыл рот, чтобы задать следующий дурацкий вопрос, но в этот момент позади него распахнулась дверь.

На пороге стоял старший офицер. Он жестом поманил белобрысого салагу наружу, и они вышли, а через минуту возвратились уже втроём — в дверном проёме из-за плеча инспектора Николса виднелась довольная физиономия Марка. В зубах — зубочистка, в глазах — торжество.

— Прошу прощения за потраченное время, — сказал офицер. — Нашёлся ваш друг, все документы в порядке. Вы можете идти.

Отсалютовав и смущённо краснея, младший инспектор освободил дорогу, а я покинула комнату для допросов и в сопровождении Марка направилась к выходу. Не сбавляя шаг, он наклонился ко мне и вполголоса произнёс:

— Лизонька, ты бы знала, какие у них тут морепродукты! Криль в соусе! Рагу не едят — ему поют оды! Это то, ради чего стоило родиться…

Я закипала. «Значит, пока меня мариновали в комнате с плюшевым следователем, ты, скотина, предавался гастрономической лирике?» — думала я. — «Может, ещё сырные биточки заказал, а на десерт взял пирожное с карамелью? За столиком с видом на ангар. Я ведь знаю — ты такое любишь».

Оказавшись за поворотом, вне поля зрения полиции, я схватила Марка за локоть, впившись пальцами так, что ткань пиджака хрустнула — и он ойкнул. Притянула его так близко, что мы встретились нос к носу. Былой лоск с него сдуло как ветром, зубочистка выпала изо рта — но ироничные искры в его глазах никуда не делись. Они были частью его — как скелет.

— Сорок семь минут, Марк, — выдавила я леденящим голосом, сдерживая себя, чтобы не сжать ещё сильнее. — Пока ты слагал поэмы своему рагу, наша добыча уже прошла пару десятков парсеков. Возможно, ты только что сожрал самое дорогое рагу в истории — и, надеюсь, оно того стоило… Так что вот тебе ультиматум: либо ты переходишь на трёхразовое питание, либо в следующий раз тебя будут кормить через зонд — и это будет не криль. Понятно?

Он улыбнулся, ввергая меня в ступор — той самой улыбкой, с которой дарят цветы перед расстрелом. Или продают последний билет на спасательный шаттл. Затем достал из-за спины светлый промасленный бумажный пакет — и ткнул им в меня в грудь.

— Когда ты попробуешь этого жареного палтуса, — сказал он с непоколебимой уверенностью, — ты забудешь обо всём на свете и по-настоящему меня поймёшь. Это я тебе гарантирую.

— Я и так тебя прекрасно понимаю, — процедила я. — Ты просто боишься почувствовать голод.

Он замер на секунду, будто понял, что я на самом деле имела в виду, а затем как ни в чём не бывало сообщил:

— Насчёт корабля… можешь расслабиться — мы его уже не найдём.

Закатив глаза, я покачала головой, вырвала из рук Марка хрустящий пакет и направилась в сторону ангара. Марк шёл рядом — с виду вальяжно, насвистывая какой-то мотивчик, но я чувствовала в его движениях напряжение хищника, который учуял добычу, упустил её — и ищет способ найти вновь…

Оказавшись в кресле пилота, Марк щёлкнул тумблером, и кокпит ожил: вспыхнули приборы, как внутренности проснувшегося дракона. Несколькими командами он передал управление автоматике станции и запросил разрешение на вылет.

— Пока ты просиживала штаны в участке, — повернулся он ко мне, — я просочился к кофе-машине и наткнулся на пару майоров. Они что-то шептали про «реликвию» и «флот, который уже в пути»… Ты чувствуешь запах? Это уже не криль, а жжёный металл. Кому-то с этой реликвией отдавили хвост, поэтому часов этак через восемь сюда сгонят половину флота. А нам нужно найти игрока, который сделал первый ход — и сделать это за шесть.

— Военные? — хмыкнула я. — Те самые, что отключили электричество на целом полушарии, чтобы доказать: «мы быстрее света»?

— Это были не военные, — покачал головой Марк, — Военным нужен не рекорд, а голова того, кто угнал линкор, чтобы украсть музейную побрякушку.

— Угнать… линкор? — Я присвистнула, и в душе что-то ёкнуло от чужого, безумного размаха. — Вот это я понимаю — стиль. А у нас — вот этот вот глайдер, полпакета палтуса и старик на подхвате… Здесь главное не надорваться, соревнуясь с флотом из двухсот кораблей.

— Бегают пусть другие, — беспечно отмахнулся Марк. — А у нас есть зацепка — место приземления шаттла наших воришек. Попробуем узнать, что к чему, и поработаем в поле, пока дед пытается расшифровать траекторию гипера… Если нам, конечно, дадут разрешение на вылет. Чего они там копаются?

Он напряжённо вглядывался в приборную панель, а я уже представляла, как машину обступают доблестные полицейские с оружием наготове… Но вспыхнула зелёная лампочка — значит, нас поставили в очередь на вылет. Аэрокар подпрыгнул и воспарил над полом на высоте полуметра, и я испустила выдох облегчения.

— Давай-ка, Лиз, вводи маршрут, — распорядился Марк.

Я внесла в навигатор координаты, полученные от дяди Вани. Мимо проплывала громада ангара с суетящимися погрузчиками, тут и там мелькали белые полицейские каски. Хотелось есть, и я поблагодарила Марка — конечно же, не вслух, а мысленно, — за то, что он позаботился обо мне, прихватив закуску.

Выудив из пакета кусочек, я бросила его в рот. Изумительный, дымчато-пряный аромат окутал нёбо нежностью. Желудок рычал, требуя продолжения, и я, словно в трансе, отломила ещё… Потом ещё… Я вдруг поняла, что в жизни ничего вкуснее не ела. Наш контракт повис на последней нитке, а я жую рыбу — и это, кажется, лучшее, что я могла сделать… С набитым ртом я буркнула:

— Что ни говори, Марк… а ты знаешь толк в еде.

— Это, дорогая, не единственное, в чём я знаю толк. — Он обернулся и улыбнулся той самой улыбкой, которой склеивал красоток в барах — и которая, набив оскомину, давно уже на меня не действовала.

Глайдер выскользнул из ангара, и тут же, без прелюдий, по стеклу ударил ливень. Через мгновение нас окружала плотная стена облаков, которую челнок, набирая скорость, разрезáл, словно нож — масло…

Планер вынырнул из тучи, и исторгающий воду грозовой фронт оказался прямо над головой. Внизу расстилалась зелень — не лес, а единый, живой организм из тысячи оттенков — от ядовитой юкки до лаймового, от болотной оливы до ледяного ментола. Я прильнула лбом к холодному стеклу и наслаждалась красками. По зелёному колышущемуся морю тут и там, извиваясь змеями, ползли бурые речушки и ручейки. Это был не просто пейзаж — это была амнезия. Мир, который забыл, что в нём могут жить люди.

«Зелёное море… Готова поспорить, в его глубинах утонул не один скелет», — подумала я. — «И далеко не все — местные».

Почти прошептала:

— Смотри, планета будто дышит. И переваривает… всё, что в неё попадает.

Внезапно, заставив меня непроизвольно вздрогнуть, Марк с чувством, громогласно продекламировал:

— Я удаляюсь от морей в гостеприимные дубровы, земля мне кажется верней, и жалок мне рыбак суровый — живёт на утлом он челне, игралище слепой пучины, а я в надёжной тишине внимаю шум ручья долины…

— Марк… цитирует Пушкина? — прыснула я. — Ты что, под дверью туалета станции стихи подслушал? Может, сейчас и до Вивальди на расстроенной гитаре дойдём, минуя все стадии идиотизма?

— Это не я. — Он махнул рукой, и жест был не в сторону леса, а поверх него — будто он отдавал честь. — Это — он. Лес. Готов поспорить, ты тоже никогда не видела такой… цельности. Ни единой прогалины. Ни одной уступки. А деревья-то какие вымахали!

Даже с такой высоты зелёные гиганты казались исполинскими. Они переплетались ветвями верхушек, будто многочисленными руками держась друг за друга, и выстилали плотный ковёр, надёжно укрывавший от посторонних бурную лесную жизнь. Тьма, в которой, неровен час, и драконы водятся. С трудом оторвав взгляд от проплывающих под нами просторов, я заметила:

— Навигатор ругается — дороги отсутствуют, ноль поселений, торжество природы как оно есть. Идеальное место для жизни. И главное, людей нет — иначе бы уже продавали билеты на сафари плюс обед.

— Да, после трущоб, заводов и пыли родного Пироса такое буйство красок способно выжечь глаза… Знаешь, этот лес похож на стриптизёршу. Смотреть — одно удовольствие, но лучше не трогать. А то подойдёт какой-нибудь чешуйчатый вышибала, ну и дальше — по сценарию… Ах ты ж!

Будто в подтверждение, глайдер накрыло тенью величиной с ангар. Машина вильнула, бросая меня на стекло, воздух в кабине дрогнул, и я увидела это.

Сквозь обтекатель прямо в душу пристально глядел чёрный, обсидиановый глаз размером с ладонь. Без злобы, без голода — но с холодным любопытством существа, которое смотрит на букашку, что дерзнула забраться слишком высоко. Мощный горбатый клюв, стальное многослойное оперение — и стремительное бордовое тело на четырёх многометровых размашистых крыльях широким виражом пронеслось, словно шторм, прямо перед нами. Через секунду птица нырнула вниз и исчезла из виду, а Марк постучал по приборной панели ладонью и с едва заметной дрожью в голосе затараторил:

— Повезло, что не напала, припугнула только, а ведь могла и глайдер перевернуть — вон какая махина крылатая… Акустический отпугиватель ей, что «фу» мокрому тигру… Сейчас бы шваркнула нас вниз, а потом искали бы наши ошмётки по веткам…

Я всматривалась в зелёное море, над которым, едва не касаясь ветвей, прочь отдалялся величественный силуэт хищного джангалийского паяро. Птица накренилась, уходя ещё ниже, к самым деревьям, и её мудрый чёрный взгляд на миг вновь встретился с моим. Кажется, я поняла этот безмолвный урок: «Ты не хищник. Ты — гость. Не злоупотребляй гостеприимством»…

Я вдруг с отвратительной, фотографической чёткостью увидела будущее — чучело этого великана в музее, пыльное, с тусклым стеклянным взглядом. И рядом табличка: «Последний экземпляр. Добыт в таком-то году». Не «истреблён». «Добыт». Как трофей.

— Мы их тоже перебьём? — спросила я.

Вопрос мой был адресован не Марку, а вечной человеческой привычке превращать чудо в сувенир. К механизму, который я ощущала и в себе — каждый раз, сжимая кулак.

— Что? — Марк непонимающе уставился на меня.

— Ну мы, люди. Мы и их истребим, да? Как скатов, зубров, тигров, белых медведей… Из этих гигантов будут делать чучела, перья пускать на карнавальные костюмы, а из клювов — вытачивать какие-нибудь пресс-папье или… подставки для туалетных ёршиков.

— Тебя опять потянуло на гуманистическую философию? — отозвался Марк. — Не переживай, эта планета сумеет за себя постоять. Судя по тому, что сейчас на ней откапывают, ей уже приходилось делать это в прошлом. Кстати, пока не забыл… — Он перегнулся через сиденье назад, вытащил пару «ледянок» и протянул одну из них мне. — Вот, сразу бери её с собой. А то вдруг мне опять поесть захочется…

Встретив мой горящий взгляд, он засмеялся и замахал руками:

— Шучу-шучу, только не надо на меня так смотреть! Дырку проглядишь.

— Марк, ещё немного — и я сброшу тебя за борт…

Автопилот исправно работал, двигатели пели свою размеренную колыбельную. Я машинально вертела в руках «ледянку» — респиратор, насыщающий дыхательную смесь кислородом, из-за чего она становилась холодной как лёд — дышать такой смесью с непривычки было тяжело, но возможно.

Под глайдером проплывало живое, безразличное море джунглей, по обтекателю отбивал дробь бесконечной партии дождь, и усталость — та, что копится не в мышцах, а в промежутках между мыслями — накатила тяжёлой волной. Я откинула спинку сиденья, легла на бок, спиной к Марку, и стала разглядывать низкие сизые тучи и причудливые дорожки на стекле от бегущих наискось капель дождя. Мимолётные иероглифы нашего странного пути… И через некоторое время глаза закрылись сами собой…

… — Эй, соня, подъём! Приехали!

Марк трепал меня за плечо, и я открыла глаза. Как обычно после короткого сна в неудобной позе лицо горело, а голова — будто налита застывающим, вязким чугуном. Отлепившись от кожаного подлокотника, я привстала и поморщилась:

— Сколько мы летели?

Над обтекателем темнели сплетённые кроны деревьев, обвитых вьюнами и лианами.

— Минут сорок… Я немного покружился над этими дикими местами, и, оказывается, мы здесь не одни, что не может не радовать — тут рядом просека пробита. А у нас появилась возможность прогуляться и подышать свежим воздухом.

Я оглядела место посадки через стеклопластик. Это не просто поляна — это рана. Два дерева-гиганта, вывернутые с корнями, лежали в стороне, обнажив бледные, похожие на спутанные нервы, корни. Земля почернела и спеклась, как кожа после ожога, а торчащие обугленные остовы кустов напоминали скелеты тех, кто не успел сбежать. Здесь не садились, здесь выжигали плацдарм. А потом взлетали, добивая то, что умудрилось уцелеть. Взлетали те, для кого чужой мир был лишь препятствием на пути к добыче.

Достав из-под сиденья кобуру с пистолетом, я защёлкнула её на бедре. Натянула «ледянку» вслед за Марком, подняла дверь и выпрыгнула наружу. Воздух был душным и жарким, недостаток кислорода в нём чувствовался кожей, и тело сразу потяжелело раза в полтора. Наверху, под кронами деревьев скрипели ветви, а в лесной чаще что-то клекотало, стрекотало и шипело. Тотчас вокруг меня принялся водоворотом кружить разноцветный гнус размером с монету.

Несмотря на духоту, по спине побежал холодный пот. Это был не страх перед конкретной угрозой — но страх самой планеты. Её дыхание, густое и влажное, обволакивало, как предупреждение: «Ты здесь пища». Воображение, отточенное годами в подворотнях и на тёмных орбитах, услужливо рисовало оскаленные пасти, капающие слюной, и жёлтые, голодные глаза в чаще.

Я резко обернулась. Ничего. Только лес и гигантская мошкара.

— Марк, в какой, говоришь, стороне просека? — спросила я, отчаянно отмахиваясь от насекомых.

— Давай за мной и держи ушки на макушке. — Напарник решил проявить инициативу и направился прямиком в лес.

Мысленно приободрив себя, я обогнула поваленное дерево и, аккуратно переступая через расстилавшиеся по земле вьюны, устремилась следом за Марком. Сотня шагов вывела нас на просеку, пропаханную двумя бороздами гусеничных следов. Колея уходила в обе стороны, скрываясь в зарослях.

Я на миг закрыла глаза, попытавшись отфильтровать шум. Какофония стрёкота, шипения и клёкота распадалась на отдельные голоса, и теперь я слышала не хаос… но разговор. И мы в него не были посвящены.

Когда кружившие вокруг мошки набрались смелости и принялись пристраиваться у меня на шее, я раскидала с себя всю эту братию, повернула влево и уверенно зашагала по колее. Марк следовал позади, и я знала — случись что, он не подведёт. Ну… или его сожрут первым.

Бугристые стволы циклопических деревьев, обвитые лианами, вздымались ввысь, а понизу, в полумраке, цвели разнообразные кустарники от мала до велика с листьями самых разных форм — круглыми, плоскими, вытянутыми, зубчатыми, покрытыми иглами. В красках недостатка тоже не было — тут и там желтели и краснели ягоды, обрамлённые лепестками, а в стороне от дороги меж стволов бледнело голубоватое свечение. Было не разобрать, цветы это, плоды, или неведомые светляки…

Никто не выпрыгивал на нас из-за деревьев, в тёмных зарослях кустарника не блестели кровожадные глаза, а клёкот и стрёкот, что раздавались из чащи, не приближались. Ощущение угрозы, возникшее поначалу, ушло на задний план, и я старалась двигаться плавно и спокойно, не подпуская мошку слишком близко, но экономя силы — влажная и жаркая атмосфера давила сверху, а респиратор облегчал существование лишь отчасти.

Тем временем лесные звуки поутихли, а впереди меж деревьев засеребрились силуэты металлических сооружений. Мы сошли с колеи и аккуратно пробирались вдоль неё сквозь кустарник, стараясь издавать как можно меньше шума. Ветви так и норовили зацепиться за одежду, а вокруг назойливо нарезал круги большой лиловый жук. Получив ладонью наотмашь, он рухнул в траву, неуклюже взлетел и обиженно скрылся в зарослях.

Мы незаметно подобрались к небольшой полянке, на которой стояли пара жилых модулей на метровых сваях. Чуть в отдалении, накренившись на ухабе, кабиной в сторону чащи был кое-как брошен огромный геологический вездеход с открытым двигательным отсеком, в котором, погрузившись по пояс, копошился человек в грязном ярко-оранжевом комбинезоне. Кроме него вокруг никого не было — даже насекомые куда-то испарились.

Выждав минуту, мы с Марком молча переглянулись и направились к человеку. Незнакомец глухо насвистывал сквозь респиратор какую-то мелодию и, похоже, даже не предполагал, что здесь может быть кто-то помимо него. Мы подошли вплотную, и Марк демонстративно прокашлялся.

— Едрить твою налево! — От неожиданности человек подпрыгнул и со звоном ударился головой о ржавую крышку.

Металлический лист сорвался с крепления и придавил мужчину — тот принялся чертыхаться и вертеться, пытаясь выбраться из двигательного отсека. Марк приподнял крышку, высвобождая незадачливого механика. Выпучив глаза, чумазый техник бросал взгляд то на него, то на меня, то на торчащую из моей кобуры рукоятку пистолета.

— Вы чего так подкрадываетесь?! — воскликнул он наконец, потирая ушибленную голову, и в его голосе была не злость, а испуг человека, который слишком долго был один в месте, где каждый шорох — угроза.

Я же оглядывалась по сторонам на случай, если кто-то решит в свою очередь подкрасться к нам. Старая привычка — никогда не считать место безопасным.

— Мы пришли с миром. — Марк миролюбиво поднял ладони. — И будем признательны, если вы ответите на пару вопросов. Я — старший следователь межпланетной полиции Сектора, Марк Сантино. — Марк достал из внутреннего кармана куртки фальшивое удостоверение. — С кем имею честь?

Механик несколько секунд всматривался в карточку, хмуря брови. Удостоверение было хорошей театральной бутафорией — но рассчитанной на то, что его не будут проверять, а примут на веру. Проделывать такой трюк с кем попало не следовало.

— Свенсон, разнорабочий археологической бригады, — пробурчал механик. — Давайте по-быстрому, у меня много работы.

— Хорошо, — с важным видом кивнул Марк. — Детектив Стилл, будьте добры… — Выудив записную книжку, он протянул её мне. Я приготовилась делать записи, а Марк снова повернулся к механику: — У нас есть информация о том, что в окрестностях недавно приземлялся объявленный в розыск корабль.

— Было дело, садился тут один…

— Вы видели кого-нибудь из экипажа? Они вступали с вами в контакт?

— Ну, с десяток их было. — Свенсон стянул промасленную рукавицу, утёр пот со лба и понизил голос, хотя вокруг, кроме леса, никого не было. — Не экипаж. Там десант был. Сели на своём челноке в полукилометре отсюда. Здоровенные такие, в экзоскелетах, все увешаны оружием до макушки, и с ними главный — в бежевой форме.

— Что можете о них сказать? Кто это были, как выглядели, что спрашивали?

— Загнали нас в бытовку, приставили охрану, взяли профессора Мэттлока и уехали вместе с ним на площадку. Часа через четыре вернулись, выпустили нас и улетели… С профессором поговорите, может он чего расскажет. С нами он об этом говорить не хочет, отмахивается, мол, ерунда, ничего страшного… А глаза — как будто с войны вернулся. Его, наверное, чуть до инфаркта не довели…

— А где сам профессор Мэттлок? — спросила я, с серьёзным видом рисуя нелепую рожицу в блокнотике.

— На площадке. Если хотите, можете подождать, они уже обратно едут.

— Мы никуда не спешим, — сказал Марк. — У вас тут есть что-нибудь горячительное? Чай, кофе?

— Пошли… — Свенсон направился в сторону ближайшего модуля, прихрамывая на одну ногу.

Поднявшись по металлической лесенке, он открыл дверь и сделал приглашающий жест. Мы миновали тамбур и застыли на пороге — контраст с улицей был ошеломляющим.

После сырого, враждебного величия чужого леса — искусственная, выстраданная ностальгия по лесу земному. Стены, обитые потемневшей от времени сосной, пахли мебельным лаком и тоской по дому. Пейзажи в рамках — земные озёра, горы, берёзовые рощи. Два дивана, протёртые до дыр, словно они принимали на себя тяжесть всех бесконечных вечеров вдали от дома. И над самодельным столиком — абсурдная, прекрасная хрустальная люстра из разномастных осколков роскоши. Это была не комната — но акт сопротивления. Сопротивления забытью, тому, чтобы стать частью этого зелёного ада. А в дальней стене ютилась неприметная дверка в соседнее помещение.

— Располагайтесь, — буркнул механик. — Чайник на тумбочке, печенье в ней же. Остальное сами найдёте, не ресторан. А мне работать надо. И так с вами со всеми уже целый день потерял…

Недовольно бормоча себе под нос, он захлопнул за собой дверь и удалился в сторону сломанного вездехода. Тут же где-то сверху, обнаружив присутствие людей, засвистел нагнетатель кислорода и мерно загудел кондиционер. Я с облегчением сбросила с себя респиратор, подошла к тумбочке, выбрала пару кружек почище из стоявших на ней, кинула в них по таблетке растворимого кофе. Щёлкнула чайником, в котором моментально вскипела вода. Разлив горячую жидкость по кружкам, присела с одной из них на скрипнувший диван.

— Как думаешь, Марк, дед что-нибудь найдёт?

— Не знаю, Лиз. — Он пожал плечами. — Одно ведь дело влезть в транспортную сеть и посмотреть, из каких врат они вышли. Совсем другое — найти иглу, которую выбросили в стог сена размером с галактику. Он может быть в любом из миллиона астероидных поясов, в любой тени любой луны… Мы охотимся за призраком, а призрак находит тебя сам, когда решает, что настало время. Или не находит…

Марк замолчал и задумчиво вглядывался в покачивающиеся за толстым слоем плексигласа кроны деревьев, изредка отхлёбывая коричневую жижу из кружки. Я достала планшет и вызвала глобальную поисковую систему, чтобы навести справки о профессоре Мэттлоке.

Маститый учёный, регулярный участник конференций, уважаемый и известный в узких научных кругах человек. Почиванию на лаврах доктор археологических наук Рональд Джеймс Мэттлок предпочитал работу «в поле», а общению с людьми — раскопки и изучение архивов. Дедушке было уже далеко за восемьдесят, но он был бодр и энергичен, и дома, на Земле, вовсе не бывал уже много лет — задолго даже до того, как начался археологический бум на Джангале. Я листала фотографии Мэттлока — вот он рядом с какой-то облезлой скульптурой, здесь он стоит возле подиума перед десятком микрофонов с седобородым благородным лицом, а вот тут — с микроскопом изучает осколок древней миски…

Снаружи, приближаясь, доносился рёв и свист двигателя — археологи возвращались в свой временный лагерь. Я свернула проекцию и подошла к окну.

Изрыгая из себя жирный дым, по поляне грохотал огромный гусеничный вездеход — точно такой же, как и тот, что стоял на приколе. Медленно подкатив вплотную к своему металлическому собрату, он выпустил густой чёрный клуб дыма и замер. Боковая дверь распахнулась, и из чрева машины высыпали полдюжины крепких мужиков в оранжевых комбинезонах и респираторах — я мельком удивилась тому, как ловко все они поместились в такую скромную кабинку.

Самым последним вышел худощавый старичок — с осторожной, почти церемониальной грацией, будто каждый его шаг был археологическим открытием. На нём был нелепый пробковый шлем — реликвия древней эпохи. Этот шлем был не защитой от солнца, а доспехами. Доспехами учёного, который вышел на войну со временем, вооружённый только кисточкой и любопытством.

Мэттлок аккуратно спустился с вездехода — а возле него уже стоял давешний перепачканный маслом механик, жестом указывая в нашу сторону. Профессор покивал механику, увидел меня в окне и неспешно заковылял к жилому модулю. Археологи разбрелись кто куда — пара человек пошли с механиком к сломанному вездеходу, один вытащил из машины бензопилу и зашагал в сторону чащи, а остальные, бросая сквозь стекло на незваных гостей настороженные взгляды, отправились в соседний металлический барак.

Лязгнула входная дверь, и на пороге появилось светило археологии. Стряхнув с себя пыль чужой планеты вместе с «ледянкой», он обнажил под пробковым шлемом благородную седину. Улыбнулся одними губами и протянул руку:

— Профессор Мэттлок, к вашим услугам. Добро пожаловать в мой храм тишины. В такое неспокойное время наша встреча — либо большая удача, либо большое несчастье. Кто вы и чем я могу быть вам полезен?

Марк поднялся и пожал бледную сухощавую ладонь — аккуратно, как старый пергамент.

— Детектив Марк Сантино, а это — офицер Элизабет Стилл.

— Здравствуйте, очень приятно, — поздоровалась я.

Профессор скользнул взглядом по мне — и машинально уставился на блестящий металл мехапротеза, шевеля аккуратной козлиной бородкой. Секундой позже он вышел из задумчивости:

— Прекрасно… Всегда очень рад видеть людей, проявляющих интерес к моей работе. — Он пристально посмотрел мне в глаза — заглянул, казалось, глубоко-глубоко в самую чащу души, а затем направился в сторону деревянной дверки. — Удостоверения можете убрать, в этом нет необходимости. Я догадываюсь, зачем вы здесь. Давайте поговорим в моём кабинете.

Он отпер дверь и вошёл в небольшую тёмную комнату, в которой стены представляли собой одну большую библиотеку. От разноцветных потёртых корешков рябило в глазах. Профессор был учёным старой закалки, ценителем и предпочитал бумажные носители информации электронным устройствам.

Посреди кабинета царил большой дубовый стол со старомодной лампой. В углу стоял столик поменьше, на котором одиноко возвышалась прямоугольная коробка, накрытая плотным покрывалом. Профессор неспешно обогнул стол, опустился в кресло и жестом предложил нам занять два стула напротив.

— Итак, я слушаю вас, — сообщил он, сцепив пальцы перед лицом. — Но предупреждаю: время у меня здесь течёт по-другому. Секунды тут измеряются не хронометром, а перевёрнутыми страницами. А годы — слоем пыли на книжных корешках.

Марк не стал тянуть:

— Профессор, расскажите о людях, которые посетили вас вчера. Кто они?

— О людях… — Взгляд профессора стал таким, будто они сейчас стоят перед ним. — Пятнадцать вооружённых бойцов в броне, в которой не представляются, прибыли сюда, словно метеорит, упавший в тихий пруд. Все высокие, как на подбор. С ними был офицер со шрамом на лице. Внешность выдавала в нём закалённого вояку. Действовали предельно быстро и собранно, поэтому ни у кого из нас не возникло даже мысли о том, чтобы оказывать сопротивление. — Профессор поправил очки на носу. — В конце концов, мы же учёные, а не солдаты… Кто они такие — не имею ни малейшего представления. Форма совершенно незнакомая.

— А что они хотели?

— Они просили меня показать место, где мы с мальчишками откопали несколько «страниц» неделю назад.

— Страниц? — переспросила я, позабыв о блокноте с каракулями, который до сих пор для вида держала в руке.

— Да, «страниц», так я их называю. — Мэттлок опёрся на столешницу и подпёр кулаком подбородок. — Эти пластинки по своему виду очень похожи на золото. Во всяком случае, мы сначала так подумали, но впоследствии выяснилось, что это новый, сверхтяжёлый элемент. Стоит поднести одну пластинку к другой — и их как будто соединяет некое подобие магнитного поля. Они остаются в сантиметре друг от друга, но при этом не проявляют магнетических свойств. Ну а про ползущие по их поверхности узоры вы наверняка знаете, журналисты про это «чудо» кричали на всю галактику… Но чуду не нужны крики, ему нужна тишина…

— Зачем им нужно было место раскопок? — вопросил Марк. — Неужели вооружённые боевики пытались найти там что-то ещё?

— Вчерашние гости вывезли меня на площадку, где мы, так сказать, аккуратно расчёсываем пепел времени. Потребовали информацию — где, на какой глубине мы откопали «страницы». С собой у них было огромное количество дорогостоящей аппаратуры. Они битых пять часов ходили по развалинам и что-то замеряли, просвечивали, прощупывали… Видимо, да, искали то, что мы ещё не нашли. Но они не преуспели, доставили меня обратно в лагерь, собрались и улетели.

— Расскажите, пожалуйста, подробнее о вашей находке, — попросила я. — Чем может быть эта «Книга судьбы»?

Таинственная находка, как мне теперь казалось, была не просто очередной безделушкой, которую нам заказали выкрасть для анонимной коллекции. В этой вещи скрывалось нечто большее.

— Однозначно, это — артефакт исчезнувшей цивилизации, — заявил профессор. — Но для чего он служит, нам ещё только предстоит узнать… Видите ли, эта планета полна следов деятельности, рукотворных предметов, пусть и примитивных — орудий труда, посуды, каменных строений, простейшего оружия. Следы здешней цивилизации примерно соответствуют неолиту человечества. Однако самое странное заключается в том, что за всё время раскопок не было найдено ни одного не то что скелета, а даже любой, самой малой части гуманоидных останков.

Повисло молчание.

А я вспомнила журналистские расследования о пропавшей цивилизации, которые пару лет будоражили весь Сектор, но информационный напор был столь высок, что теперь эта тема вызывала скорее раздражение, нежели интерес. Сотни статей, миллион гипотез и досужие разговоры превратили невероятный факт в обыденность. Люди немного поудивлялись, не нашли быстрого и простого ответа и вернулись к своим обычным делам.

— Помню, какой шум стоял, — заметила я. — Но эта загадка стала одной из тех неразрешимых головоломок, которые принимают просто как факт. А вы что думаете по поводу исчезнувшей цивилизации? Почему нет ни костей, ни пепла, ни даже имени?

Я чувствовала, как воздух становится старше — будто мы дышали пылью, десятилетиями оседавшей на бумаге. Профессор поднял три морщинистых пальца, показывая варианты.

— Логичных версий лично у меня три — либо все разумные представители данного вида прибрали свои захоронения и теперь прячутся от нас где-то в недрах Джангалы… Спят, пока мы не вырастем. — Профессор загибал морщинистые пальцы. — Либо все они давно мертвы, а тела без следа разложились в здешней почве — мы ещё до конца не знаем, насколько активны здесь микроорганизмы. Может статься, что кости местная микрофлора перемалывает столь же бодро, как и мягкие ткани… Либо они попросту покинули эту планету. Как они это сделали, обладая технологиями каменного века? Куда они отправились? Почему мы не встречаем каких-либо проявлений разума, кроме древних каменных руин и предметов быта? Это вопросы, которые боятся ответов.

В углу под тёмным покрывалом что-то закурлыкало. Я вздрогнула от неожиданности, а рука инстинктивно потянулась к кобуре. Мэттлок улыбнулся — со странной, неожиданной нежностью, будто достал из-под слоя песка очередную бесценную находку.

— Не пугайтесь, уважаемые детективы. Это всего лишь ещё одна загадка Джангалы…

Он встал, проковылял через комнату к столу и аккуратно стянул покрывало с металлической клетки. Внутри находилось существо размером с небольшую собаку, собранное из колец, будто изрядно перекормленная гусеница. Зеленовато-коричневое тело из нескольких сегментов да десяток ножек, парой из которых оно держалось за прутки клети, прильнув к металлу и поводя усиками, торчащими из мохнатой головы. Оно с интересом разглядывало нас парой огромных, бездонных светло-синих глаз, которые, казалось, не отражали свет — они впускали его вовнутрь, в немыслимую глубину.

И когда его взгляд остановился на мне, я вдруг почувствовала… присутствие. Мягкое, древнее, бесконечно чужое. Оно не тронуло мыслей — оно, казалось, ощупывало моё бытие во времени — как течение ощупывает камень на дне.

Меня вдруг скрутило, и я поняла, что пресловутый палтус пытается вырваться на свободу — не от отвращения, а от потери ориентации во времени и пространстве. С трудом подавив позыв, я смотрела на это странное явление природы, которое, чуть наклонив голову, переводило взгляд с меня на Марка и обратно. Тихий клёкот и стрёкот раздавался откуда-то из его чрева — очень похожий на тот, что сопровождал нас, пока мы пробирались через джунгли к лагерю археологов, — а я была не в силах оторвать взгляд от голубых с переливами овальных блюдец, которые таращились на меня из-за прутьев.

Профессор прервал моё оцепенение:

— Прошу знакомиться, это — Томас. Совершенно безобидный представитель разумного вида Magnus multipedae, — произнёс он, будто благословлял. — Питается листьями и травой, излюбленное лакомство — сладкие коренья. И между прочим, каким-то образом отгоняет насекомых. Вы заметили, что в лагере их нет?

Марк кивнул:

— Да, это довольно необычно для здешних непроходимых лесов…

— Оно не кусается? — выдавила я.

— Нет, он совершенно безобиден! — по-отечески усмехнулся профессор. — Обычно они сторонятся людей и прячутся под землёй, чувствуя их присутствие задолго до того, как те появятся на виду. Именно поэтому за прошедшие годы мало кому удалось запечатлеть это прекрасное создание. Если не ошибаюсь, существуют всего три фотографии, сделанные с помощью дистанционных камер. Уж о том, чтобы поймать это существо, речи не идёт… Что касается Томаса, я нашёл его на поляне у кромки леса — и он не сбежал. Либо слишком умён, либо слишком одинок. Он был измождён и искусан, возможно, своими же собратьями. Смею предположить, что он выполз в лагерь в поисках помощи. Я его приютил и выходил, а он прижился в нашей небольшой компании, отказавшись возвращаться в естественную среду обитания…

Мэттлок открыл дверцу клетки, и существо, изгибаясь сегментами тела, выползло на столик. Профессор осторожно подхватил его на руки, неспешно вернулся к нам и присел в кожаное кресло. Существо он положил на столешницу прямо передо мной, и оно потянуло ко мне свои усики. Я нерешительно протянула руку навстречу, и внезапно с головой окунулась в бурный водоворот памяти…

… Интернат имени Ивана Каниди — школьного учителя, погибшего от рук террористов в позапрошлом веке, — был переполнен детьми войны, сиротами, чьих родителей погубили мародёры или просто стёрла с лица планеты бесконечная гражданская война, которая раздирала Каптейн на части уже долгие годы.

Ансамбль серых обшарпанных зданий был окружён не просто забором — это был периметр высотой в три метра с колючей проволокой, вышками с прожекторами и пулемётными гнёздами. Если когда-то интернат и был учебным заведением, теперь он превратился в концлагерь с лицензией на спасение детей. Его единственным отличием от тюрьмы было то, что в тюрьме содержались преступники, от которых ограждали окружающий мир, тогда как в интернате от окружающего мира оберегали «человеческий ресурс».

Банды головорезов сновали по окрестным болотам, не гнушаясь ничем — ни торговлей людьми, ни детским трудом, ни другими «развлечениями», и потому местá вроде этого были для них лакомыми кусками. Интернат Каниди исключением не был, переживая регулярные налёты боевиков со стрельбой, поэтому планетарное правительство платило частным охранным компаниям за охрану «будущего человечества» — детей.

А на деле…

На деле все воспитанники, от мала до велика, просыпались в семь, и после жидкой похлёбки стройными шеренгами отправлялись работать до самого вечера с перерывом на обед. Малыши, от пяти лет, шли на плантации. Те, кто постарше, работали на лесозаготовках, обжигали кирпичи, шили одежду и готовили еду. «Добрые взрослые» защищали детишек, а дети взамен должны были платить — и они исправно платили своим детством. Цикл замкнулся — детей спасали от рабства, чтобы тут же превратить в государственных рабов. Ирония была настолько чудовищной, что её уже никто не замечал — она стала воздухом, которым дышали все…

Жёсткий матрас, серый потолок в потёках и тусклый, желтоватый свет лампы. Я была единственной пациенткой в лазарете, и тишина давила сильнее любой повязки. Обезболивающее, которое мне вкололи в обед, переставало действовать, и знакомая, вязкая боль в незаживающих местах, где протезы вгрызались в тело, нарастала, заволакивала и тысячей цепких рук тянула куда-то вниз. Я зажмурилась, и перед глазами поплыли багровые круги.

— Дурнеет? — раздался голос с хрипотцой со стороны… С какой стороны? Сложно было сориентироваться в потном дурмане, доверху набитом мокрой ватой. Так я себя ощущала.

Я медленно отвела голову к окну. Долговязый силуэт стоял, упёршись лбом в стекло.

— Потерпи, так будет недолго, — сказало очертание. — Протезы уже приживаются, и тело скоро привыкнет. Всё ж лучше так, чем ползать на культях или оказаться в канаве, правда же?

Медбрат Отто выдохнул дым в форточку, затушил окурок о подоконник и щелчком отправил его вслед за струёй дыма. Подошёл к моей койке и сипло сообщил:

— Я сейчас сваливаю до утра. Ну что, надо тебе чего? — Он понизил голос до шёпота. — Могу кольнуть ещё разок, только Хадсону — ни полслова, а то он меня прибьёт.

— Да, — просипела я в полубреду, голос почти не слушался. — Сделай укол… Мне нужно обратно в океан, к рыбам… А то я эту ночь не вытяну…

Даже показалось, что я только подумала это, и слова застряли где-то внутри — но Отто кивнул.

— Счас вернусь, — бросил он и вышел в коридор, притворив за собой дверь.

За окном в высокой траве шуршал дождь, по жестяному подоконнику изредка молотили крупные капли. На улице стояла комендантская тьма, и все должны были находиться в жилых помещениях, кроме нескольких человек, которые несли вечернее дежурство по лазарету и столовой. С трудом пробившись в палату сквозь пыльное окно, в потолок упёрся и тут же исчез луч фонаря — охрана делала вечерний обход территории.

Вернулся медбрат со шприцем. Игла вошла в плечо коротким укусом, Отто надавил на поршень, а следом пришла волна. Тёплая, тягучая, она смывала боль, что точила кости изнутри, как ржавая пила. Культи перестали быть искалеченными пнями плоти — они стали лёгкими, невесомыми, почти родными. Эйфория накатывала, ширилась в размерах, заполняла собой бренное мясо и каждую его клеточку — фентанил начинал действовать. Он был словно машина времени, возвращавшая меня в тело до катастрофы. В тело, где можно было просто быть, не превозмогая каждую секунду.

— Спасибо, Отто… — Я неуклюже провела протезом по его руке, ощущая одну только благодарность — глухую, животную. — Ты… настоящий друг.

— Да ладно тебе, — произнёс дрожащий в полутьме силуэт, словно мираж. — Ты просто… как вода сейчас. Растечёшься и уснёшь. Только, слышишь, доктору ни слова. Ясно?

— Я… я и есть вода… — прошептала я, чувствуя, как границы «я» тают вместе с болью. — Вода, которой не больно…

— Мне бежать. — Силуэт бесшумно взорвался радугой и распался на составляющие.

— До… завтра? — с трудом выдавила я, чувствуя, как веки наливаются свинцом.

— До завтра.

Наступила тишина, и я осталась в одиночестве. Сквозь опиумный туман в голову медленно поползли мысли, будто подводные растения — спокойные, неторопливые, удивительно ясные, насколько это было вообще возможно…

Всё произошедшее за последнюю неделю напоминало дурной сон. Мне сказали, что нашли меня у ворот интерната без сознания, с туго замотанными бинтом культями, накачанную целым коктейлем наркотиков. Мне оставалось только верить, потому что я не помнила почти ничего — даже собственное имя удалось воплотить в памяти только на второй день пребывания в лазарете.

Лёжа на койке, целыми днями я видела только этот серый потолок и облезлые стены. Однообразные до жути, дни и ночи сливались в один потный мучительный комок стыда, боли и смертельной тоски. Ходить я не могла — грубые протезы, которые вживил мне местный главврач Николас Хадсон, ещё не прижились. Да что там ходить — я не могла даже обеспечить свои самые простейшие нужды, а свежие раны давали о себе знать чуть ли не по любому поводу — стоило неловко повернуться, неудобно лечь, или даже случись тучам собраться за грязным окошком…

Через какое-то время в память начали возвращаться обрывки событий будто бы столетней давности. По этим кусочкам я восстанавливала картину собственного прошлого — счастливого и радужного, — в котором я жила с родителями в домике у леса, делала уроки, выгуливала собаку и беззаботно играла в догонялки с одноклассниками… Как их звали? Я не могла вспомнить имён, но оттиски лиц проявлялись в воспоминаниях, как на старой фотоплёнке. Лица, которые заставляли сердце непроизвольно сжиматься от боли. Мама, папа, брат. Они остались где-то там, в прошлой жизни, безнадёжно далёкие и опустошительно родные…

А на третью неделю я вспомнила всё. Точно такой же душной ночью картина сложилась — и тогда я дала себе клятву. Не вслух, а внутри, выцарапала её глубокими бороздами на стенах своего сознания: я найду причину. Даже если на это уйдёт вся жизнь.

Масштаб явления, впрочем, не давал даже подступиться к решению этой задачи, но она необъяснимо поддерживала меня, заставляла открывать глаза по утрам и ждать чего-то на крошечном островке напряжённой тишины посреди высоких стен с колючей проволокой. Теперь этот островок стал моим новым миром…

… Миром, полным ярких красок и запаха цветов. Я бежала босиком по траве с синей атласной лентой в руке, а за мной с громким задорным лаем нёсся Джей, мой верный мохнатый сенбернар. Спотыкаюсь о кочку и падаю в зелёное море, а собака скачет вокруг и пытается зубами ухватить яркую ленточку. Его любимая игра — «забери игрушку» — что может быть лучше, чем показать хозяйке, что у тебя сильные зубы и мощные лапы? Что ты можешь защитить и её, и себя от всех опасностей Вселенной!

Я крепко обняла Джея; зажмурившись, прижалась к нему щекой и безмятежно расхохоталась. Тут, посреди высокой сочной травы я была по-настоящему счастлива!..

Ощущения тёплой шерсти под ладонями, языка, лизнувшего щёку, тяжёлого доверчивого тела, привалившегося сбоку — всё исчезло. Мгновенно — как будто киноплёнку прервали на самом счастливом кадре. А я уже шарила перед собой руками, пытаясь ухватиться за пустоту.

Открыла глаза. Вместо голубого неба надо мной нависал низкий потолок, покрытый жёлтыми потёками, как гноящимися шрамами, а рядом с койкой стоял доктор Хадсон в белом халате и нелепой медицинской шапочке. Его ночной двойник — с раздувшимся лицом, с глазами-щёлочками и тонким безгубым ртом.

Его рука — холодная и сухая, как у трупа — впилась в моё запястье, я попыталась вырваться из его цепкой хватки, но ничего не вышло — тугие ремни, словно тисками, сдавливали руки и ноги. В ладони доктора Хадсона блеснула щербатая хирургическая пила. Он широко ухмыльнулся, обнажая оскал, в котором блестели острые, тонкие лезвия зубов.

— Пора доделать, — прошипел он, словно зашелестели сухие осенние листья. — Закончить работу…

И сделал резкое движение. Я дёрнулась и взвыла — звериным, нечеловеческим воплем, который вырвался из самой глубины души:

— НЕТ! НЕ РУКУ! ПОЖАЛУЙСТА, ТОЛЬКО НЕ РУКУ ОПЯТЬ!!!

Собственный крик вырвал меня из сна и вбил обратно в реальность.

Я лежала, задыхаясь, сердце колотилось так, будто пыталось выпрыгнуть через горло, а крупные капли пота струились по лбу и стекали на подушку, оставляя на ней тёмные пятна. В душной палате никого не было — лишь эхо моего выкрика звенело, отражаясь от стен…

Кошмар закончился, а реальность — нет. Вот что такое истинная беспомощность: когда твой самый страшный сон — это лишь эхо того, что с тобой уже сделали. И ты просыпаешься не от кошмара, а в его продолжении…

Конечности ныли тупой болью, за окошком разлился влажный серый туман, поднятый недавним рассветом. Начинался новый день. Проснись и пой…

«Нет, так больше нельзя жить! Мне нужно уйти отсюда. Уйти во что бы то ни стало — или наконец сдохнуть!»

Я с трудом приподнялась и села на койку, свесив чужеродные придатки, которые теперь были моими ногами. Осторожно спустила тяжёлый и холодный протез на пол. Предмет. Чужой, враждебный. Я собрала всю волю в тот сгусток отчаяния и ярости, что клокотал внутри — и попыталась перенести на протез свой вес…

Боль была не просто болью — это был слепящий взрыв от фантомной стопы до живого бедра, будто кости наживую перемалывали в пыль. Но я не уступала. Я стояла на этих металлических обломках, впившихся в плоть. Слёзы текли ручьями, а из горла вырвался немой рык — звук зверя, загнанного в угол и решившего умереть, но не сдаться.

Я сделала шаг — всего один. И мир тут же погас, не выдержав этого акта неповиновения, а в нос ударил запах хлорки, которой обильно мыли полы в этом здании…

— Лиза! Ты куда это собралась?! На марафон? — Голос Отто проник в сознание сквозь пелену агонии, его руки подхватили меня и с трудом взгромоздили на ненавистный матрас. — Тебе ещё рано ходить, осложнения начнутся!

— Не трогай! — мой голос был хриплым, чужим. — Не… не трогай…

Я впилась механическими пальцами в простыню — не для опоры, а чтобы разорвать. Чтобы уничтожить эту тряпку, эту койку, комнату, всю эту чёртову реальность…

— Не могу… — прошипела я, глядя на него уже не с отчаянием, а с холодной, кристаллизовавшейся яростью. — Понимаешь?! Не могу я больше тут лежать! Мне нужно выйти! Не «хочется»… Нужно! Я не могу лежать и ждать, пока тело сгниёт на этом матрасе!

— Выйти? На этих железках?! Да ты и до двери не доползёшь!

— Целый месяц, Отто! Целый месяц в этой палате, в этой самой кровати… — Мой голос сорвался на хрип, я протянула к нему проклятую железяку, пытаясь ухватить его за ворот белого халата, но не смогла. — Это не жизнь! Я не могу без посторонней помощи вставить в ухо транслятор! Я даже посрать не могу выйти! Эта ебучая утка… — Взгляд метнулся в угол, на ненавистное полотенце, под которым лежало столь же ненавистное судно. — Ты должен помочь мне выйти! А иначе я… я…

Он покачал головой:

— Лиза…

Пошарив вокруг глазами в поисках чего-нибудь острого, смертоносного, чем можно угрожать, я ничего не нашла и выдохнула:

— Я вот этой самой железкой разобью стекло… и выпрыгну вниз. Или… вскроюсь осколком! Это не угроза, Отто. Это… это последняя просьба… Я просто… больше не могу.

Отто молча подошёл к окну, распахнул створку и закурил. С улицы доносились зычные крики — шло утреннее построение перед началом рабочей смены. Он выпустил струйку дыма в прохладный воздух.

— Выбора у меня, выходит, нет? — наконец произнёс он, глядя куда-то вдаль. — Ладно, с сегодняшнего дня начинаем упражнения. Только не жди чудес. Я не специалист…

Шли долгие дни. Каждое утро нового дня начиналось со скрипа двери — это Отто, щуплый семнадцатилетний паренёк, входил в палату. Отто, чьё дежурство по больнице теперь сменилось работой на лесопилке, вставал раньше всех и бежал ко мне в палату с припрятанной прошлым вечером частью собственного пайка. Под его чутким присмотром я давилась двумя порциями каши, пока он торопливо рассказывал последние новости, а затем медленно и мучительно бродила по коридору на алюминиевых костылях туда и обратно, садилась, вставала, открывала и закрывала дверь, брала в «руки» чашку, пользовалась ложкой, карандашом и зубной щёткой…

Преодолевая боль, я заново училась ходить и пользоваться руками, а Отто был моим верным спутником на этом сложном пути.

Через пару часов он столь же стремительно бежал в столовую на общий завтрак, а оттуда — на построение, чтобы затем отправиться на лесозаготовки, а я оставалась в лазарете, безнадёжно стараясь ухватить эту дурацкую щётку механическими пальцами — раз за разом. Ничего не получалось, я плакала, стонала и кричала от бессилия, но у меня не было другого выхода — нужно было пытаться. Я вытирала слёзы и пыталась, и со временем стало получаться.

Временами, очень редко, со мной работал доктор Хадсон — апатичный, циничный и вечно щетинистый хирург, словно уставший бог в бесконечном аду. Кроме него настоящих врачей в интернате не было, поэтому у него была почти неограниченная власть, и он мог позволить себе практически всё. Впрочем, на какую-то личную выгоду, на людей, да и на всё вокруг ему было по большому счёту плевать. По-моему, он просто обречённо тянул свою лямку, покорившись судьбе.

Сам он с пациентами почти не общался, предпочитая сбрасывать рутинную работу на подчинённых санитаров из воспитанников, которых ему в сменном порядке отряжало руководство интерната. Вмешивался только в крайних случаях — когда жизнь воспитанника была под угрозой или нужно было провести операцию. А частенько его и вовсе не было на территории — на него был спрос снаружи, за стенами, куда он регулярно убывал под охраной…

Вскоре я уже самостоятельно ходила с костылями и наконец начала выбираться на улицу. Путь со второго этажа лазарета мне давался минут за десять. Обратно же я карабкалась чуть ли не полчаса. Но оно того стоило — как же радостно было наконец выйти на улицу, рухнуть на грубую самодельную лавку возле гравийной дорожки и вдохнуть свежий, хоть и слегка закопчённый воздух! Спешащие по делам ребята и патрулирующие территорию охранники поглядывали на меня со смесью опаски, интереса и жалости, и это меня жутко раздражало. Я чувствовала себя неполноценной под этими взглядами, но мне ничего не оставалось, кроме как упорно работать…

Спустя несколько недель в одно редкое солнечное утро дверь в палату приоткрылась, в дверном проёме возникла небритая всклокоченная голова доктора Хадсона и сообщила:

— Лиза, тебе пора выписываться. Мы тебя подлатали, выкормили, поставили на ноги — настало время приносить пользу. Сегодня найдём тебе спальное местечко вместе со всеми, а завтра утром пойдёшь в швейный цех. Умеешь шить, да?

— Никогда этим не занималась, вообще-то…

— Придётся научиться… — Заметив, как я разглядываю протезы, он попытался меня успокоить: — Да ты не дрейфь, машинку дадут. Всё, бывай, я убежал.

Голова исчезла, дверь захлопнулась, а я осталась наедине с мыслями…

У ребят здесь была настоящая иерархия наподобие тюремной — я узнала об этом от Отто. Триста человек были разделены на две части — девочки и мальчики жили в разных бараках. В мужском бараке царила настоящая дедовщина — старшие и сильные, сбившись в небольшую стайку, «управляли» теми, кто был послабее, и всячески над ними издевались. Девочки же поделились на несколько групп по возрастам, которые хоть и не враждовали в открытую, но были не прочь напакостить друг другу исподтишка.

Мне предстояло спуститься в этот мир с его неписаными законами. Быть новенькой — это приговор, а уж новенькой на костылях… Сердце сжималось от тревоги, но радовало одно — я была не одинока здесь, у меня был верный друг — Отто. Мы почти не виделись с тех пор, как я встала на костыли, но иногда, вечером или утром, он забегал, чтобы узнать, как у меня дела и рассказать про свои, и эти минуты были глотком воздуха в затхлом больничном существовании…

В тот же день ближе к полудню ко мне в палату явились пара моих ровесниц в застиранных рабочих комбинезонах.

— Привет, Лиза, — сказала одна из них, с двумя русыми косичками. — Тебя переселяют к нам в корпус. Я Мария, а это Дженни. Собирайся и пойдём, нам на обед ещё надо успеть. Манатки твои я возьму, а с остальным Дженни поможет.

Чернявая Дженни молча двинулась в мою сторону, чтобы помочь встать, но я резко дёрнулась и, ухватившись за костыли, поднялась сама. Пока я ковыляла по коридору, а потом по лестнице, цепляясь за перила, девочки нетерпеливо перетаптывались внизу.

— Ну сколько можно? — Мария постучала ногой по ступеньке, и звук эхом разнёсся по лестничной клетке. — У нас обед через десять минут, а потом смена. Хочешь, чтобы нас за опоздание на лесопилку лишили пайка? Мы же до вечера тут простоим!

— Идите, — выдавила я сквозь зубы, чувствуя, как дрожат от напряжения руки. — Я… сама.

— Ноги есть, ходить могу, — передразнила Дженни шёпотом.

Снизу донёсся сдавленный смешок:

— Ага, а эти костыли — просто мечта спринтера.

Кто-то из них фыркнул, а я сделала вид, что ничего не услышала — я не простила, но запомнила. Каждое слово, тональность — я отложила всё это в ту же тёмную кладовую сознания, где уже лежала клятва найти виновных в гибели Кенгено. Теперь там появилась новая полка — для мелкой, бытовой жестокости. И там было много места для обиды. Очень много…

Барак встретил нас длинным коридором, уставленным безликими дверями. За каждой из них была своя маленькая жизнь, свои секреты и распри. Я слышала гул голосов, смеха, чьих-то ссор, чувствовала запахи — пряные, кислые, запахи еды и духов, невесть откуда взявшихся в этой тюрьме.

Мое жильё было на первом этаже, в самом конце коридора. Внутри ждали три кровати, застеленные казённым бельём, и одна из них была моей. На колченогой тумбочке лежало моё скудное богатство: пара комплектов одежды, включая тот, в котором меня подобрали у ворот несколько месяцев назад, зубная щётка да полтюбика пасты. Хозяйки двух других коек отсутствовали — видимо, обедали в столовой. Есть не хотелось, а тело ныло тупой, выматывающей болью после долгого путешествия через территорию интерната, так что я свалилась на жёсткий матрас, свернулась калачиком, прижавшись лбом к прохладной стене, и почти сразу заснула…

… Я утопала в одеяле из стекловаты, всплывала из него к поверхности, оно триллионом микроскопических крючков цеплялось за нервные окончания. Сознание возвращалось обрывками, как сигнал, проступающий сквозь радиопомехи. Будто из поролоновой толщи, раздался голос:

— Держите её на боку, мистер Сантино, не дайте ей проглотить язык!

«Мэттлок… Но где он? И почему всё тело — как один сплошной ожог?!»

— Ещё раз этот червяк её тронет… — откуда-то издалека доносился хриплый голос Марка. — В его интересах окуклиться, отрастить крылья и улететь, пока я его не прихлопнул! Лиз, ты мне только не вздумай тут снова сдохнуть!

— Вот, это должно помочь, — сказал Мэттлок, и носоглотку обжёг едкий нашатырь.

Мир дёрнулся и с грохотом ввалился обратно в сознание: сначала рёв Марка, потом ослепительный свет люстры, а затем — ощущения в собственном теле, горячем и ватном. Сердце стучало где-то далеко — медленно, тяжело, будто молотом по мокрой глине.

— Кажется, приходит в себя, — сквозь вату сообщил Марк, и я почувствовала на лбу шершавую ладонь. — Да она вся горит! Профессор, неси воды скорее!

По лбу струился пот, а глаза как будто засыпало колючим песком. Я с трудом разлепила веки и сквозь ослепительно яркий свет увидела, как Марк мечется по крошечной, обитой деревом комнатке жилого модуля туда-обратно. Я лежала на одном из диванов — видимо, меня туда водрузили, пока я была без сознания.

— Марк, хватит кружить… — Голос мой звучал словно снаружи, из-за двери, я даже не узнала его. — Что-то меня поднакрыло, но вроде уже полегче… Нормально всё, просто устала… Кажется.

Я сказала это больше себе, чем ему, проверяя — могу ли я ещё врать. Да, могу. Значит, жива. Марк с размаху зацепил головой низко висящую люстру, оказался рядом и принялся заглядывать мне в лицо.

— Чёрт возьми, Лиз, ты меня в гроб вгонишь! Этот… уродец до тебя своим усиком дотянулся — и тебя будто током шарахнуло… Я уж думал — всё, конец… la muerta allegado, приехали.

Входная дверь с треском распахнулась, и в тесном помещении появился профессор Мэттлок с походной флягой цвета хаки.

— Вот, мисс Волкова, попейте. Это хорошая вещь, помогает прийти в себя. И, как недавно выяснил Свенсон, особенно хорошо — при похмелье.

Старый археолог испытывал облегчение — сегодня возиться с чьими-то останками уже не придётся. А я, припав к горлышку, жадно глотала солоноватую прохладную жидкость, пока фляга не опустела. Наконец, переведя дыхание, спросила:

— Что это было, профессор?

— Телепатический контакт. — Мэттлок поправил очки на носу. — Мой первый опыт прошёл куда мягче, а ваш был похож на… короткое замыкание. Я и предположить не мог подобный исход. Надеюсь, это разовая реакция на установление связи…

— До ближайшего врача несколько тысяч километров, — заметил Марк. — Ты вспомни об этом в следующий раз, Лиз, когда опять решишь хватать всё руками.

— Это моя вина, — признал Рональд Мэттлок. — Простите, мне следовало предупредить вас, но я просто не успел… И я бы хотел, чтобы это осталось в тайне от посторонних. Вам ведь без особой разницы, больше одной тайной или меньше? Я же, в свою очередь, сохраню в тайне тот факт, что вы вовсе не из полиции.

Мы с Марком переглянулись. Конечно… Он ведь чуть раньше назвал мою настоящую фамилию, чему никто из нас значения не придал. Незаданный вопрос повис у меня на языке, а Мэттлок продолжал:

— Не стоит так удивляться. Я знаю, кто вы, уважаемые гости. Томас мне рассказал. — Профессор кивнул в сторону прикрытой двери своего кабинета. — И я знаю, зачем вы здесь… Как рассказал, вы спрашиваете? Дело в том, что регулярное… Кхм… Общение с этим существом избавляет от необходимости физического контакта. Я могу обмениваться с Томасом мыслями, а он, в свою очередь, помогает мне понять, что скрыто в чужих головах. И даже больше… Как это происходит — я сам до конца не понимаю. Он просто рисует в моём воображении картинки. Наглядные образы.

— И вы не боитесь нам это рассказывать? — спросила я наконец. — В мире миллионы людей, которые разберут вас и Томаса на запчасти, чтобы завладеть таким могуществом.

— Да, но на случай, если вы захотите оглушить меня и бросить в багажник, у меня заготовлены пара сюрпризов. — Он улыбнулся и повёл плечами. — К тому же я успел изучить вас — ваши принципы, ценности, и даже то, что вы будете делать дальше.

— Чушь, — фыркнула я, окончательно приходя в себя. — Докажите.

— Легко, — кивнул профессор. — Сейчас, мисс Волкова, вы вспоминаете свой последний контракт перед переходом из одной преступной группы в другую. Вспоминаете, как грузили жертву в багажник. Как он смотрел на вас единственным глазом… Да, сто тридцать тысяч — это большие деньги… Вы до сих пор спрашиваете себя: «А если бы я знала про девчонку?». Ответа у вас нет, и я вам его не дам. А теперь… — Он задумался, взгляд его обратился внутрь. — Я вижу двадцать девять насечек на лезвии. Тридцатую вы так и не нанесли. Было нечем.

Я смотрела на него, ощущая, как холодеет внутри, а пальцы сами собой впились в хрустнувший в край стола. Старик, словно книгу, читал мысли, галопом и наперегонки несущиеся у меня в голове.

— Простите за бестактность, мисс Волкова, но иных доказательств вы бы не приняли, — с лёгкой виной в голосе сказал профессор, повернулся к Марку, и в уголках его глаз собрались лучики-морщинки — от странной, отеческой грусти. — Подумать только, тридцать два имени, мистер Сантино. Хотя… Джуди вы запомнили не под номером. Она оставила о вас не воспоминания, а вопрос. Тот самый, что привёл её в монастырь. И, как ни парадоксально, ей вы помогли — дали повод собраться заново, но уже из других кусочков.

Рот у зардевшегося Марка открывался и закрывался, словно у выброшенной на берег рыбы.

— Профессор, — заговорил он наконец. — Кто ваш информатор? Откуда такие подробности?

Мэттлок молча махнул в сторону дверки кабинета и пожал плечами. Марк просипел:

— Я так полагаю, секретов у нас больше не осталось?

Археолог промолчал и улыбнулся — одними глазами. Марк облегчённо выдохнул, его взгляд метнулся ко мне в поисках поддержки, а затем упёрся в Мэттлока.

— Значит, договор, — сказал он. — Поможем друг другу и найдём эти «страницы». Присоединяйтесь к нам. С вашими способностями…

Он не договорил, но всё было и так понятно. Рональд Мэттлок задумчиво взглянул сквозь окно бытовки на темнеющий лес.

— Самый рациональный путь, — пробормотал он, — это вызвать полицию, но полиция здесь бессильна. Вы хотите заполучить артефакт, а я хочу понять, что он из себя представляет. Разница в глаголе, но здесь… вектор у нас общий. Так что я в деле.

— Отлично! — Марк просиял. — С чего начнём?

— С обещания. Вы не отдадите «Книгу» тем, кто вас нанял.

— Вы предлагаете нам кинуть заказчика? — хмыкнула я. — Нам обещали невероятные деньги за эту вещь. И мы, кстати, с радостью возьмём вас в долю.

— Мне не нужны деньги. И, поверьте, вам они тоже станут без надобности. Об этом, впрочем, вы вскоре узнаете сами. — Взгляд профессора на секунду стал тревожным и пронзительным, но тут же снова оживился. — У меня нет уверенности, что нам удастся выследить похитителей, и уж тем более — силой отобрать у них артефакт, поэтому начнём мы с Земли. Дело в том, что в тропосфере Джангалы были выставлены только пять страниц из двенадцати. Остальные отправились военным спецрейсом на Землю, в Новосибирский Исследовательский Институт Внеземных Проявлений. Информация об этом, конечно же, отсутствует в открытом доступе, но мне кажется, похитители её уже знают. Или скоро узнают. Так что нам нужно их опередить.

— Значит, в Сибирь… — Марк поднялся с дивана и хлопнул в ладоши. — Одно из немногих мест, где зимой ещё можно увидеть снег. В таком случае, не будем медлить… Лиз, ты как?

— Лучше не бывает, — бросила я — ни капельки не соврав. — Профессор, что за эликсир вы мне дали?

— Местную дождевую воду, — улыбнулся Мэттлок. — Самую обыкновенную.

Этот живой интеллигентный старик нравился мне всё больше, но в голове рождался целый рой вопросов. Я пыталась понять, как в нём уживаются структурированный научный подход и склонность к авантюрам. Его даже не пришлось уговаривать, и более того — я была убеждена, что он всё знал заранее и просто ждал, когда мы прилетим в его лагерь. Так легко и просто вступив в группу, он тут же навязал нам свою игру — и я, признаться, уже готова была перейти на его сторону, кинуть заказчика и пуститься во все тяжкие. По спине пробежал знакомый холодок — тот, что бывает, когда понимаешь, что доигралась, но уже не можешь остановиться.

— Молодые люди, прошу вас, — оживившись, скомандовал профессор, — возьмите в моём кабинете под столом большую сумку, клетку с Томасом, и отнесите в свой транспорт. Я дам ребятам напутствие и догоню вас… Да, и пожалуйста, не надо на меня так смотреть. Я знал, что вы прилетите, и подготовился.

С этими словами он вышел за дверь. Марк поцокал языком и задумчиво протянул:

— Мне одному кажется, что нас только что обвели вокруг пальца, как несмышлёных малышей? У этого милого дедушки явно далеко идущие планы, и если мы для него — разменные пешки…

Я поднялась, с хрустом потянулась.

— Да по сравнению с ним мы и есть настоящие дети. Но я не чувствую угрозы, Марк. — Внутреннее чутьё, мой верный страж, молчало. Дед был обезоруживающе откровенен. — Я ему верю, — заключила я.

— Это-то меня и настораживает больше всего…

— Слушай, пока что наши цели совпадают, так что давай поможем друг другу. Но на всякий случай будем держать ухо востро. В худшем случае, если дедушка окажется с двойным дном, мы просто выбросим его в открытый космос. — Последняя фраза отдалась внутри тянущим ощущением потревоженной совести — почему-то было стыдно даже думать о таком. — И… Томаса понесёшь ты. Мне на сегодня хватило с ним общения.

— Трусиха! — Марк, ухмыльнувшись, легонько ткнул меня локтем в бок.

— Кто бы говорил. Я видела, как ты волосы на себе рвал, наматывая круги по комнате. Боялся меня потерять, признавайся?

— Да не пори ерунды. Я спокоен, как скала. Тем более за тебя, железная леди Волкова.

Я закатила глаза, но в груди разлилось тепло. Лицо Марка приобрело комичную серьёзность, он решительно прошагал через помещение, распахнул дверь и скрылся в кабинете. Через секунду появился с сумкой в одной руке и клеткой в другой, уложил поклажу на пол, надел респиратор, взял одну лишь сумку и вышел.

Чертыхнувшись про себя, я натянула «ледянку» и подняла за металлическую ручку забранную покрывалом клетку, которая оказалась на удивление лёгкой. Неприятные ощущения испарились без следа, и я чувствовала спокойствие и умиротворение, которые были редкими гостями в моей душе в последние годы.

На улице начинало темнеть, время близилось к вечеру. Заходящее где-то за завесой облаков солнце придавало окружающему воздуху лёгкий малахитовый оттенок, который ещё сильнее подчёркивал буйство зелени местных растений и исполинских деревьев. Позади вездехода натужно жужжала бензопила. На улице никого не было — археологи собрались в большом бараке, через окно которого виднелись силуэты и ярко освещённая щуплая спина профессора Мэттлока, раздающего какие-то указания. Марк нетерпеливо переминался с ноги на ногу на краю поляны.

— Ты там идёшь? Шевелись давай, а то заплутаем в этой тьме. Будем потом аукать на весь лес…

Мы вернулись к глайдеру, где Марк с тихим ворчанием принялся втискивать в багажник сумку профессора, а я тем временем вышла на связь с кораблём.

— Итак, какие у вас новости? — мгновенно отозвался дядя Ваня.

— Мы летим на Землю, — отчеканила я. — Ставь чайник, нас будет трое.

— Принято. Конец связи.

«Извёлся дед», — подумала я. — «Совсем болтать перестал».

Марк, закончив борьбу с сумкой и багажником, выглянул из-за крышки и скептически покосился на клетку, одиноко стоящую у пассажирской двери.

— Боюсь, мы вчетвером в салон не влезем, — протянул он. — Разве что ты этого червяка на коленки посадишь, а, Лизунь?

— Не проблема, — я пожала плечами. — А Мэттлока к себе на колени посадишь ты. Покатаетесь в обнимку, как старые друзья.

— Э-э-э… Думаю, мы как-нибудь ужмёмся, сейчас только вспомню, как здесь всё устроено…

Марк нырнул в салон, где принялся крутить допотопные ручки регулировки сидений, шумно двигая их по полозьям и вполголоса матерясь:

… — Ну кто так конструирует?!

Было уже совсем темно, лес стоял чёрной бурлящей стеной, исторгая странные, нереальные звуки, но вскоре в чаще замелькали лучи фонарей. Через полминуты на поляну высыпала группа археологов с профессором во главе.

— Итак, молодые люди, вижу, мы готовы отправиться в наше маленькое путешествие. — Он обернулся к молчаливым и угрюмым коллегам, застывшим в ожидании. — Как только добьёте площадку — можете собираться домой, в заслуженный отпуск. Все находки — сразу прямиком в бюро на учёт. Полицию отправляйте ко мне на личную почту, адрес должен быть у Астрид. И, Семёнов, — он строго посмотрел на могучего бородача. — Поскольку ты за старшего, следи, чтобы Парсонс не устроил повторение того… водопойного инцидента. А то провалится опять в какую-нибудь яму с помоями…

— Без проблем, батя, — пробасил бугай Семёнов через респиратор. — Если что, мы его вместе с портянками в машинке постираем.

— Эй, это всего-то один раз было! — обиженно прокозлил из темноты Парсонс. — Вы всю жизнь мне тот случай будете вспоминать?!

— Легко смыть грязь, Эдвард, но чтобы смыть шлейф собственных свершений, нужно изрядно постараться. — Мэттлок шумно вздохнул. — Ладно, ребята, бывайте, обниматься не будем — запылимся. Копать и откопать!

— Найти и перепрятать! — нестройным хором продолжили забавный профессиональный «пароль-отзыв» хмурые лохматые археологи.

Они развернулись и, сверкая лучами фонарей, приглушённо бубня и посмеиваясь над незадачливым Парсонсом, скрылись среди деревьев. Тем временем Марк превратил сиденья глайдера в подобие широкого дивана, где мы втроём — я, Марк и профессор, — устроились по принципу «в тесноте, да не в обиде».

«Умели же раньше делать технику», — подумалось мне. Просторный салон Шинзенги позволял устроиться с немыслимым для современных моделей комфортом — даром, что двухместный. А человеку небольшого роста можно было лечь поперёк и даже не поджимать ноги…

Клетку мы оставили на поляне, а своего странного питомца Мэттлок держал теперь на коленях. Гусеница свернулась рогаликом и, казалось, спала.

— Томас ушёл в себя, распереживался, видно, — тихонько сообщил профессор, прочитав, очевидно, мои мысли. — Такой стресс, такой стресс, как я его понимаю…

— Это будет для него неплохим уроком, — заметила я. — Прежде чем лазить в чужие головы, неплохо бы научиться стучаться…

Ночь вступила в свои права. Автопилот держал курс на «Виатор», висящий на верхней границе термосферы. Тихо и успокаивающе бормоча что-то, старик поглаживал Томаса, Марк дремал на водительском месте, а я смотрела в окно. Пара тусклых лампочек на приборной панели подсвечивали моё отражение на фоне чёрной непроглядной бездны леса под нами, а где-то вдалеке, почти у самого горизонта угадывались россыпи огней далёкого города…

Мы покидали планету, а я размышляла о том, как живут люди в этом городке. Насколько он велик, чем заняты его жители, и как местные условия сказываются на их быте. Бешеный спрос на лесорубов и трактористов, кислородный нагнетатель и бытовой огнемёт в каждом доме, а по местному телевидению — шутейки про брюки, заправленные в носки, реклама противогазов, аэрозолей против гусеницы-переростка и семян гигантской капусты.

Поселите людей в аду — они вытопчут поляну, построят паб и начнут жаловаться на погоду. Наше величайшее проклятие и спасение — это умение приспосабливаться, лишённое цели. Мы могли бы всё, но при этом не можем почти ничего. Лишь на краю пропасти — да и то ненадолго — удаётся сплотить критическую массу людей для созидания. Так родилась термоядерная энергия и «Большая экспедиция». Не благодаря мечте, а из-за всеобщего страха перед неминуемым концом. А потом, сделав дело — снова врозь…

Облачный покров ушёл куда-то вниз, и небо разверзлось россыпью чужих созвездий. Здесь, на галактической плоскости у самого рукава Стрельца звёзд было уже так много, что космос не был иссиня-чёрным, как в более отдалённых от центра тихих системах, а, казалось, светился ровным, едва уловимым золотистым светом, словно старинная парча. Стоило сделать крошечный шаг, сдвиг вглубь галактики — и разница в освещении уже щекотала зрачки.

Вновь уловив мои мысли, профессор негромко, почти для себя произнёс:

— В самом центре Млечного Пути настолько ярко, что самые стойкие светофильтры ослепнут… Когда-то, будучи мальчишкой, я смотрел на небо и мечтал вырваться за пределы атмосферы, на просторы. Увидеть новые миры своими глазами. Я хотел почувствовать эти потоки энергии, я думал, что приобщусь к какой-то великой и священной тайне. Но какой смысл в откровении, если не с кем разделить это чудо?

— Неужели вы одиноки, профессор? — вполголоса спросила я. — Столько людей вокруг вас, тянутся к вам, пытаются стать ближе… Эти здоровенные мужики в засаленных комбинезонах — они глядят на вас снизу вверх, как дети на отца.

— О, это так, — кивнул он, и в его глазах мелькнула тёплая искорка. — Но вот смотрю я сквозь стекло на эту вечную красоту и думаю — вот бы показать её внукам. Только внуков у меня нет и никогда не будет.

— Иногда приходится выбирать, как оставить о себе память в веках, — осторожно заметила я. — О нас может напоминать рождённый нами человек. А могут — наши поступки. Или воспоминания людей, которые мы оставили в других сердцах…

— Вы имеете в виду, Лиза, как часто о вас вспоминают вообще, как часто при этом — с хорошей стороны, и в вашу ли пользу это соотношение?

— Вы человек науки, вам положено выводить формулы и высчитывать соотношения, — сказала я, провожая взглядом растворявшиеся внизу редкие огни Джангалы. — И у вас это блестяще получается, я успела про вас почитать. Но я немного не о том. Вы выбрали карьеру учёного, посвятили ей жизнь и оставили память в веках. Это ничуть не хуже продолжения рода.

Он снисходительно усмехнулся.

— А вот здесь мне выбора не оставили. — Наступила пауза, густая и звенящая. — У меня была огромная семья. Целая вселенная. Четверо планет-детей, трое спутников-внуков… Все они, включая мою жену, отправились в круиз вдоль Африки. Помню, как супруга уговаривала меня, жаловалась, что детям будет скучно без дедушки… Да и я сам давно хотел куда-нибудь вырваться, только времени не было, работы невпроворот… Они должны были приземлиться в Лиссабоне и сесть на круизное судно, но при заходе на посадку лайнер разбился. Что-то с двигателями… Почти пятьсот человек — и вся моя вселенная среди них…

— Простите… — вырвалось у меня, хоть я и понимала — это бессмысленно. Мне было неловко, хотя он сам начал этот разговор.

— Я тогда на Марсе на ферме под куполом копался… — Мэттлок глядел куда-то в пустоту, его голос стал плоским, отстранённым. — Ко мне подошёл бригадир, положил на плечо тяжёлую, как гиря, руку и сказал: «Вашей семьи больше нет». В тот момент я… отпустил лопату, а вечером и вовсе ушёл из колонии. Больше не смог закапывать. А потом подался в археологи — и стал откапывать… Всё ищу в земле что-то. Может быть, их и ищу… Не знаю, но с тех пор нахожу хоть крупицу покоя только на работе, на раскопках. На работе, которая спасла мне жизнь… Археология — это ведь не поиск прошлого.

— А что тогда? — машинально спросила я.

— Это диалог с теми, кто ушёл. — Его очки блеснули в темноте. — Каждая площадка — это вопрос к предкам, которые отвечают. Не словами — черепками, монетами, угольками от погребальных костров… И ты понимаешь: они были здесь. Любили, боялись, надеялись… И понимаешь — ты уже не один. И ты продолжаешь копать, потому что это единственный способ с ними поговорить.

— Зачем вы мне это рассказываете? — хрипло прошептала я.

— Потому что я знаю вашу историю, мисс Волкова. И знаю, что в этой машине вы единственная, кто меня поймёт. История за историю — это честный обмен.

И тогда нахлынула волна. Запах отцовского одеколона, смешанный с машинным маслом. Мамины руки, перевязывающие ссадину на коленке. Смех брата, когда он впервые поднял меня на закорках… Всё, что я годами замуровывала в бетонный бункер под табличкой «ДО».

Я зажмурилась, но было поздно. Слёзы прожигали путь по щекам, горячие и беззвучные.

— Потерять всё… — выдавила я, глядя в чёрное стекло, где отражалось моё искажённое лицо. — Когда просыпаешься утром и не знаешь, зачем. А жизнь повисает в воздухе, пустая и прозрачная, и любое движение становится просто инерцией. Привычкой быть телом, когда внутри — лишь вакуум…

… Соседки по комнате оказались моими ровесницами. Они были нормальными девочками, и мы если и не подружились, то очень хорошо ладили. Бойкая саркастичная Вера и тихая молчаливая Аня отлично дополняли друг друга, а меня они приняли в свою компанию с пониманием. Мехапротезы плохо справлялись с тонкой работой, но Вера научила меня заплетать Ане косы даже с этими железяками. Это стало нашим маленьким и бесценным ритуалом.

Мы вместе работали на швейной мануфактуре, поэтому в нелёгком деле привыкания к постоянному присутствию среди людей девочки были мне мощным подспорьем. Мы часами могли обсуждать, какую причудливую причёску сплести завтра, кто переломал цветные карандаши Айрин — а карандаши тут ценились на вес золота, — и до каких пор Дженни будет позволять Дафне отбирать у себя половину обеда. Любимый цвет, воздыхающий мальчишка, мультфильм, который транслировали в главном корпусе накануне перед отбоем — с Верой и Аней я могла поговорить о чём угодно…

Застенчивая Аня частенько становилась жертвой издевательств и насмешек соседок по корпусу. Старшие девочки-задиры таскали её за волосы и отбирали у неё вещи, поэтому мы с Верой считали своим долгом присматривать за ней, а несколько раз в отсутствие Веры мне даже приходилось заступаться за подругу. Протезы были увесистые, билась я отчаянно и не помня себя, поэтому на моём счету за эти месяцы были три выбитых зуба и столько же разбитых носов.

Постепенно я научилась пользоваться протезами. Механические кисти позволяли работать даже с иголкой — главное сжимать её покрепче, фиксируя в машинке винтом иглодержателя, — а передвигалась я, используя обычный костыль под локоть. Часто свободное время мы проводили вместе с Отто, гуляя по территории и болтая о том о сём. Я привыкла к простому быту интерната, в котором двадцативосьмичасовые каптейнские сутки сменялись следующими, словно бы припаиваясь к монотонной череде дней, сливая их в одну монолитную массу, в непрерывное дыхание живого организма — днём вдох, ночью выдох…

Грузовики, до отказа набитые детским трудом, периодически прорывались во внешний мир через контрольный пост. Машины прибывали через ворота в сопровождении охраны и пару часов стояли на площадке за складом, где ребята-грузчики из старших наполняли их тюками и паллетами.

Иногда мы с Отто, как два лесных зверька, пробирались через бурелом вдоль стены периметра и залегали в кустах на небольшом холмике, откуда была видна вся площадка. Мы наблюдали за погрузкой, считали ящики и прикидывали, сколько и чего увезут на этот раз. Но самое интересное начиналось, когда из фургонов доставали коробки с «гуманитаркой». Иногда из своего убежища мы видели, как пацаны в отсутствие охраны вскрывали ящики и рассовывали по карманам всякие бутылки и упаковки. Частенько охрана не просто не закрывала на это глаза, но и сама участвовала в дележе…

— Смотри-ка, сигареты привезли, — тихо пробормотал Отто, вглядываясь в тень у складских ворот. — Сейчас Маккейн с шакалами свою долю отгрызут, а потом будут младшим менять на «услуги».

— Какие ещё услуги? — не отводя глаз от распахнутых дверей прицепа, спросила я.

— Да какие угодно! — Он горько усмехнулся. — Чтобы в цеху за них отпахали, завтрак свой отдали… Раздобыли для них что-нибудь или «ушками» поработали. Вон тот крысёнок Бруно, мой бывший сосед по комнате… — Отто негодующе сплюнул в траву. — Мы с ним вместе сюда попали, а теперь он вечно возле них трётся на побегушках… Слил им, что у меня есть музыкальный плеер, а потом и вовсе стащил его и отдал Маккейну за пачку. А тот мне в глаза: «Ничего не знаю, я его купил»!

— Бруно же тощий совсем, его бьют все, кому не лень. — Я вспомнила тщедушного паренька, чьё вытянутое лицо и вправду было похожим на крысиную мордочку. — Может быть, он просто так выживает? По мере сил?

— Выживать за счёт других — великое достижение… Неужели ему самому не противно? Должны же быть какие-то представления о чести. — В голосе Отто звучала не злоба, а растерянность, словно он только что обнаружил, что таблица умножения перестала работать. — Мы ведь тут все товарищи по несчастью. Зачем ещё сильнее гадить друг другу?

— Как это «зачем»? — Я исподволь поразилась тому, какая в нём живёт детская наивность — та, которую я успела подрастерять за эти месяцы. — Чтобы самому не быть на дне. Прибьёшься к сильным — и вот ты уже лучше других, не последний. Встанешь кому-то на горло и ещё приподнимешься, а то, что твой комфорт оплачен чужой болью… Ну, знаешь, чужая голова — чужие проблемы. Вот Бруно, наверное, так и рассуждает: «лучше буду сволочью, зато при власти». Раньше каждый так и норовил ему затрещину отвесить, а теперь — только его «дружки».

— Нельзя так, Лизка. Зла и так слишком много. Я же к нему хорошо относился, ни разу руку на него не поднял, а он…

— А он принял это за слабость, — холодно резюмировала я. — Что, думаешь, можно своим благородством перешибить глубинную человеческую суть?

— Не знаю. — Отто почесал затылок. — Но что же теперь, даже не пытаться, что ли?

Грузчики тем временем захлопнули створки фургона, щёлкнули задвижкой и потянулись в сторону склада.

День стоял ясный и обманчиво мирный. Местное солнце Каптейн, редкое явление по меркам здешних дождливых мест, припекало макушку, лёгкий ветерок колыхал траву, а невдалеке тарахтел невидимый сверчок-пылеглот. Навалилась внезапная тишина, и мне вдруг показалось, что мы с Отто, сбежав сегодня с обеда, остались одни в этом целом забытом богом мире. Я заворожённо следила, как движется скула Отто, пока он жуёт травинку. Вверх, вниз, вбок… Вверх, вниз…

Он поймал мой взгляд и повернулся.

— А ведь здесь, если подумать, не так уж плохо, правда? — спросил он вдруг, и в его голосе пробилась робкая надежда. — И за стеной уже давно перестали стрелять. Может, скоро и нас выпустят?

— А куда? — после паузы спросила я. — Там, снаружи — чужой и неизвестный мир, о котором мы ничего не знаем. Ты готов к тому, что тебя там ждёт?

— Нет, — честно признался он. — Но я буду готов, когда придёт время.

— Если оно придёт, — безжалостно добавила я. — Но нас там никто не будет ждать. Мы там будем сами по себе. Одни.

— Да хватит тебе хоронить нас раньше времени! — всплеснул руками Отто. — Нас и тут никто не ждал, но мы здесь, мы вместе, и мы тоже строим этот мир, каждый день привносим в него что-нибудь.

— Ага, строим. — Я горько усмехнулась. — Привносим в него вручную сшитые рукавицы и свитера… А где-то этим занимаются роботы на огромных фабриках и заводах…

— Заводах… — протянул Отто и хлопнул себя по лбу. — Чёрт, Лизка, я совсем тут с тобой заболтался! Это у тебя сегодня выходной, а мне бежать пора, там без меня конвейер стоит, меня живьём съедят!

— Ну давай, беги тогда, — кивнула я. — Не пропадай.

Треща кустами, он скрылся за спиной, и я осталась одна. Сонное и жаркое послеобеденное время тягуче наваливалось сверху, поэтому я решила вернуться в барак. Пробравшись вдоль стены до корпуса, я почувствовала на себе чей-то взгляд, обернулась наверх и встретилась глазами с охранником на вышке. Он неодобрительно покачал головой, но тут же демонстративно отвернулся, делая вид, что высматривает что-то за периметром. Мне вдруг стало неловко, как будто я подглядывала за каким-то интимным занятием. Об этих складских делах, впрочем, знали почти все. Таков был порядок вещей, и никто не собирался его менять.

Добравшись до своей комнаты, я услышала за дверью приглушённый шёпот и сдержанные взрывы смеха. Ручка не поддалась — было заперто. Я постучалась, и звуки прекратились.

— Кто там? — спросил голос Веры.

— Свои, — сказала я. — Открывай.

Через несколько секунд замок щёлкнул, дверь распахнулась, и Вера, завёрнутая в простыню с видом античной статуи, ехидно поинтересовалась:

— Ну что, как ваша тайная вечеря с Отто?

Только теперь я разглядела, что её волосы были окрашены цветом спелой сливы.

— Отлично, как всегда, — ответила я, не подавая виду. — А вы тут чего разошлись?

— Оцени наш креатив! — Вера с гордостью кивнула в сторону Ани, которая расчёсывала огненно-рыжие кудри.

Казалось, её голова — это костёр, вспыхнувший в серой комнате. Засмущавшись, Аня покраснела, улыбнулась и принялась орудовать расчёской с удвоенным усердием. Я проследовала к своей койке и плюхнулась на матрас. Вера, встретив мой скептический взгляд на фиолетовое недоразумение на её голове, тоже смутилась, и, чтобы прервать повисшее молчание, перевела тему:

— Ань, помнишь Серёжку, что за мной по пятам бегал? Всё ухаживал. Ещё до всей этой… — Вера неопределённо махнула рукой, — … эпопеи.

Аня кивнула.

— Так вот, позвал он меня как-то в парк. — Вера мечтательно закатила глаза, переносясь в прошлое — она была уже не здесь, а где-то в своём собственном мире. — Гуляем, бродим по дорожкам, а к нам прибивается пушистый комочек. Такой милый пёсик. Я его погладила, мы пошли дальше, а он за нами и увязался. Ну бежит и бежит, мне что, жалко, что ли? — Она заговорщицки понизила голос. — И вот мы с Серёгой останавливаемся в тенистой аллее… Целуемся. А эта предательская зверюга подкралась и облила мне все джинсы! Представляешь?! Я в шоке, а этот придурок стоит и ржёт: «Смотри-ка, обссыкалась, а теперь всё на собачку валишь? Не стыдно?» Ну, я ему в бубен дала и пошла домой. Он потом целую неделю ко мне ходил и цветы таскал.

— Простила? — спросила Аня.

— Простила, — с достоинством ответила Вера. — А через пару дней послала куда подальше… — Она вдруг повернулась ко мне. — Лиз, а у тебя-то сколько мальчиков было?

— Ну… — Я почувствовала, как горит лицо. — Два. Или три. Но ничего серьёзного, так — встречались только… — Голос внезапно сорвался на хрип. — Думаю, они все тогда замёрзли.

Я отвернулась к окну, за котором солнце заливало облезлый интернатский двор обманчиво-тёплым светом. Вера подошла и тихо присела рядом, приобняв меня за плечи.

— Не грусти. Они теперь в лучшем мире.

— Если он, конечно, есть, — произнесла я бесцветным голосом. — В чём я лично не уверена.

— Конечно, есть! — сказала Аня с непоколебимой уверенностью.

— Докажи! — парировала Вера.

Аня на мгновение задумалась, собрав свои огненные кудри в пучок.

— Если мы чего-то не видим, это не значит, что его нет. — Она просветлённо посмотрела на нас. — Ты же не станешь утверждать, что за внешними стенами ничего нет? Хотя мы этого и не видим… — Она замолчала, а затем лицо её озарила новая мысль. — Хотя… Есть теория о том, что всё вокруг нас — это только плод нашего воображения. Но тогда нет ни тебя… — Аня ткнула в Веру пальцем, — … ни тебя. — Палец указал на меня. — Есть только я, и это я вас обеих придумала!

— Чего? — Вера приподняла бровь, замерла на секунду, а затем с воплем набросилась на подружку. — А это — тоже твоё воображение?!

Она безжалостно щекотала Аню, и комната наполнилась таким искренним заразительным хохотом, что я не удержалась и сама не заметила, как заулыбалась впервые за долгие-долгие месяцы…

Аня обычно жила в своём, причудливом мире собственных мыслей. Иногда она могла вдруг выдать что-то вроде: «А вы не думали, что тени — это просто тёмные версии нас, которые устали притворяться?» Вера же, хмуря брови и скрестив руки, обычно парировала: «Опять за своё? Говори на человеческом, а то я не пойму — ты чушь несёшь или гениальность».

Но и сама Вера была настоящей волшебницей слов, кладезем смешных историй и душой компании, способной разговорить даже стену. Её истории были похожи на яркие лоскуты, из которых она шила целые миры. Так мы и просидели в комнате, болтая обо всём на свете, перебирая воспоминания, словно старое бабушкино одеяло — потрёпанное, но такое родное и тёплое.

Когда на мир за окном начал опускаться вечер, вместе с сумерками в сердце снова заползла знакомая тоска. И я вдруг с острой болью вспомнила, как давно не держала в руках книгу. Не чувствовала шершавости бумаги под пальцами, не вдыхала её запах. С первым теперь были проблемы, но запахи… Запахи я чувствовать ещё не разучилась, и потому мысль о книге стала притягательной вдвойне.

Здесь, в интернате, литература мне не попадалась — ни одна из девчонок не была замечена мною за чтением, а где взять книги — я не имела ни малейшего понятия.

… — Вера, — позвала я, прерывая очередную её историю. — Ты случайно не знаешь, где я могу раздобыть что-нибудь почитать?

— Ну ты скажешь тоже! Тебе заняться что ли нечем? — фыркнула та. — Мультиков по вечерам мало? Ишь ты, книги читать… Да ладно, шучу я, — успокаивающе протянула она, увидев выражение моего лица. — Просто нам тут как-то не до чтения. Библиотека была, но год назад её прикрыли, а книги заперли в подвале под главным корпусом.

— Потому что знание — опасная сила, — тихо, словно делая научное открытие, произнесла Аня. — Вообще-то, я знаю кое-кого, кто знает кое-кого, кто может раздобыть что угодно, в том числе и книги. Ну, или почти что угодно.

— Познакомишь? — с надеждой в голосе спросила я.

— Завтра, — кивнула Аня. — Или тебе что, нужно прямо сейчас?

В ответ кивнула уже я. Мне почему-то ужасно захотелось увидеть бумагу, насладиться её запахом, ощутить её прикосновение к коже, подержать в руках… В руках… Машинально взглянув на протез, я сглотнула.

— Лучше бы сейчас. Завтра опять работать…

— Хорошо. Но что бы ни случилось, никому не говори, что это я тебе рассказала.

— Я унесу эту тайну с собой в могилу! — торжественно поклялась я.

Аня проводила меня до выхода из барака, проинструктировав на ходу, а затем скрылась в темноте коридора. Комендантский час вот-вот должен был начаться, поэтому мне следовало поспешить, чтобы не наткнуться на патруль с риском загреметь на ночь в одиночный карцер. Я аккуратно выглянула из-за угла побитой временем кирпичной стены — от корпуса мальчишек меня отделяло метров сто. Вокруг никого не было видно, и лишь со стороны плантации доносились голоса — кто-то вскрикивал, вопли смешивались с многоголосым хохотом и звонкими шлепками.

Чувствуя себя настоящей шпионкой, я торопливо пересекла открытое пространство, добралась до стены и прилипла к собственной тени. Как раз вовремя — из дверного проёма показался дежурный охранник в серой форме. Он вышел на дорожку, пошарил в карманах и щёлкнул зажигалкой. Закурил. Тусклый огонёк выхватил из полутьмы его упитанное щетинистое лицо. Достав мобильный телефон, он принялся сосредоточенно водить пальцем по экрану, и сквозь ночь поплыли приглушённые звуки какой-то игры.

Стараясь не шуршать травой, я пробралась вдоль здания к искомому окошку на первом этаже, из которого струился робкий неяркий свет свечи — тёплый, живой, так не похожий на унылые люминесцентные лампы интерната. На облупленном потолке играли отсветы, а изнутри слышались приглушённые голоса.

Присев под самым окном, я тщетно пыталась различить слова. Наконец, выждав некоторое время и набравшись смелости, схватила маленький камешек и швырнула его в стекло. Отрывистый стук — и голоса стихли. Тишина повисла плотной завесой. Выждав ещё немного, я бросила камень побольше.

За окном мелькнула тень, створка со скрипом приоткрылась, образовывая щель, и кто-то ядовито прошипел:

— Кого азазел таскает по ночам, балкон дир ин коп?!

Каким-то необъяснимым чутьём я сразу поняла, что это он. Тот самый, кто мне нужен. Оглядевшись по сторонам, я произнесла кодовую фразу:

— Горит борода у соседа — свою намочи!

Последовала пауза — такая густая, что мне показалось, что мой собеседник тихо сбежал. Однако створка со скрипом приоткрылась, и следом показалась круглая, как луна, физиономия Кацмана, местного счетовода, который целыми днями безвылазно сидел в складской конторке.

— Ну? — коротко бросил он, озираясь. — Говори быстрее, у меня тут не салон красоты.

— Мне нужны книги, — выпалила я.

— Ты с ума сошла?! — Он аж поперхнулся от возмущения. — Никогда этого вслух не произноси, особенно слова «мне нужны»! Особенно ночью! Особенно здесь! — Он вытер платком вспотевший лоб. — Уж я-то знаю, что тебе по-настоящему нужно — немного ума в эту пустую головешку. Сейчас начнётся комендантский час, так что беги-ка ты обратно, иначе у нас обоих такой гембель начнётся, что мама не горюй! Все наши дела завтра обсудим. Барур? Ясно?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Кацман вполголоса сообщил:

— Придёшь в конторку, охране скажешь, что тебе нужна… инвентаризация остатков сырья. Понятно? Ин-вен-та-ри-за-ци-я. А теперь — марш отсюда! Шалом алейхем и хороших снов, какие там ещё бывают…

Окно захлопнулось, словно рот на замок. Мне ничего не оставалось, кроме как, пригибаясь, пуститься обратно ни с чем. Остаток вечера я провела на кровати, уставившись в потолок и ощущая, как под рёбрами ноет странная смесь разочарования и надежды. Завтра. Всё решится завтра…

… Облокотившись на стену возле входа на склад, я переводила дух. Каких-то десять минут назад я впопыхах впихивала в себя обед, а теперь примчалась сюда с единственной целью — успеть выторговать у Кацмана пару книг до того, как начнётся вторая смена в мануфактуре. У дверей, перекрыв собой полсвета, восседал амбал Маккейн, глядя на меня сверху вниз.

— Мне… к Кацману, — выдохнула я, стараясь не ловить воздух ртом. — В шейном цеху путаница с остатками полотна. Нужно сверить данные.

— И никого поздоровее не нашлось? — Вечно полупьяный Маккейн брезгливо сплюнул на землю и посторонился, освобождая дорогу. — Валяй, только быстро, а то опоздаешь на работу. Начальство узнает.

Прошмыгнув внутрь, я быстро прошла по коридору, пахнущему пылью и старым деревом, и очутилась в маленьком кабинете. В самом углу за столом, похожим на островок в море папок и бумажных гор, восседал Наум Кацман. Перед ним лежала распахнутая конторская книга, а его пальцы с проступающей синевой жилок медленно, с нажимом выводили в ней аккуратные циферки. Глаза его не отрывались от допотопного калькулятора. При моём появлении он прервал своё гипнотическое действо и поднял взгляд уставших красных глаз.

— Закрой дверь, — велел он. Я послушалась и аккуратно прикрыла дверь. — Так это ты — вчерашний заяц под моим окном? Кто тебя ко мне подослал? Проверяющие из администрации?

— Да никакая это не проверка! — возмущённо воскликнула я. — Неужели мир сошёл с ума настолько, что обычное чтение стало вдруг преступлением?!

— Ах, дитя моё. — Он снял очки и устало потёр переносицу. — Может быть, где-то в большом мире всё иначе, но здесь это не поощряется. Всё, что отвлекает от работы — подозрительно. Поэтому мы с тобой будем умными девочками и мальчиками и не станем нарушать правила. Как и возвращаться к этому разговору. Фаршейен зик? — нарочито громко спросил Кацман, накарябал что-то на уголке желтоватого листа и косо оторвал его. Затем поднял круглое короткостриженое лицо, небрежно бросил скомканный клочок бумаги на край стола и продолжил: — Никаких книг, просто делай то, что делают все. А теперь оставь меня. Работы — как грязи после дождя.

Я некоторое время смотрела то на Кацмана, то на комок бумаги, а счетовод уже погрузился в расчёты, позабыв о моём присутствии. Неуверенно сунув клочок в карман, я попятилась к двери. Выбравшись на улицу, я украдкой развернула листок и прочла:

«3 ампулы фентанила. 9 вечера, дальняя стена склада, белый кирпич» …

Единственным местом, где я могла достать фентанил, был лазарет, но требовался веский повод, чтобы туда попасть. На ужине, в то время как Вера и Аня с аппетитом уплетали свои порции, я обдумывала план. План, в котором мне отчаянно требовалась сообщница.

— Вера, мне нужна твоя помощь! — прошипела я, наклонившись к ней так близко, что наши головы почти соприкоснулись.

Она оторвалась от макарон, и глаза её блеснули любопытством.

— Всё что угодно, лишь бы от этой тоски подальше, — прошептала она в ответ. — Что задумала?

— Поможешь мне с небольшим спектаклем? Нужно взять кое-что в лазарете, в приёмной Хадсона. А ты должна отвлечь внимание старшего смены.

— А с нас шкуру не снимут, если спалимся? — с неуверенностью в голосе спросила Вера.

Было видно, как в ней борется природный авантюризм и опасение за своё благополучие.

— Если всё сделаем правильно, никто ничего не узнает. Перед пересменкой остаётся только один дежурный, поэтому будет легко…

Я изложила Вере замысел, и её авантюризм одержал полную и безоговорочную победу. После ужина мы выбрались на свежий вечерний воздух и направились в сторону больницы. До условленного часа оставалось около тридцати минут…

В ответ на робкий стук в дверь кабинета раздался голос:

— Войдите!

Постаравшись придать своему лицу выражение трагичности и страдальческой муки, я открыла дверь. За столом сидела Эшли из старшей группы. Я проковыляла внутрь помещения, плюхнулась на кушетку и застонала:

— Всё невыносимо болит… Ноги, руки… Кажется, они сейчас отвалятся… Не могу ходить, такое чувство, будто всё горит и замерзает одновременно!

Дежурная поднялась из-за стола, подошла и аккуратно взяла меня за руку. Я застонала пуще прежнего, Эшли с неуверенным видом принялась заглядывать мне в лицо.

— Сильно болит? Где?

— Везде… Мне бы обезболить как-то, чтобы я могла добраться до своей комнаты…

Бросив неуверенный взгляд через плечо, она пробормотала:

— Доктор только завтра будет…

Я застонала пуще прежнего, и Эшли почти сразу сдалась.

— Ладно, я дам тебе анальгин и позову Артура, он на втором этаже. Он тебя проводит. Потерпи немного, хорошо?

С этими словами она подошла к шкафчику, достала из кармана связку ключей и щёлкнула замком. В этот самый момент дверь с треском распахнулась, и показалась вторая актриса погорелого театра — Вера. Схватившись за живот, она с душераздирающим воплем сползла по косяку на пол, а Эшли ойкнула и бросилась помогать моей подруге подняться на ноги. Секунду спустя она уже сидела возле Веры и лихорадочно её ощупывала.

— Живот! Мой бедный живот! Режет! — выла Вера, закатывая глаза так искусно, что я едва не поверила сама.

В два шага оказавшись у открытого шкафчика, я пошарила взглядом по неровным рядам пузырьков и ампул. Наконец, разглядев в полутьме стеклянные капсулы знакомой формы, я бросила взгляд на Эшли, неуклюже сгребла в платок целую пригоршню ампул и стремительно метнулась обратно к кушетке…

Пока я лежала в лазарете, я хорошо запомнила, как выглядят ампулы с анальгетиком, но в полутьме и спешке подписи было не разобрать, и я просто сгребла всё, что блестело. Оставалось надеяться, что я не ошиблась.

Через секунду по комнате разлетелся звон стекла, в разные стороны брызнули мелкие осколки разбившейся о плитку пола ампулы, что выкатилась с полки шкафчика. Вера сбавила накал трагичности, Эшли помогла ей подняться, не обращая внимания на выпавший пузырёк, и усадила на кушетку рядом со мной. Деланно удивившись, я воскликнула:

— Верочка, ты же прекрасно знаешь о своей аллергии на рыбу! Зачем ты её ела?!

— Я думала… Думала, что от хорошо прожаренной ничего не будет, — картинно кряхтя, отвечала подруга.

Хрустнуло под подошвами мягких тапочек разбитое стекло, Эшли ойкнула и вздохнула:

— Вот незадача, Хадсон меня теперь прибьёт…

Она сгребла осколки совком и высыпала в ведро, а затем, бегло проверив содержимое шкафа, заперла его на ключ. Вернулась к нам, выдала по паре разноцветных таблеток и дала их запить. Мы немного посидели, Вере почти сразу «стало лучше», и она сама вызвалась проводить меня до нашей комнаты. Поблагодарив Эшли, мы откланялись и покинули лазарет. В полутьме Вера подмигнула мне и отправилась в сторону корпуса, а у меня ещё оставалось незавершённое дело.

В отдалении галдели дети — младшая группа стайкой галчат вприпрыжку неслась смотреть мультфильмы, а это означало, что до девяти часов времени почти совсем не осталось.

Тёмными тропинками я добралась до условленного места, кое-как разыскала в стене кирпич с пятном побелки, вытащила его за уголок и оставила в нише платок с завёрнутым в него фентанилом. Ампул, хоть и вовсе без подписей, я насчитала целых семь, поэтому моё задание оказалось перевыполненным…

Через какое-то время я уже сидела на своей кровати. Аня с Верой удалились на мультсеанс, а я с волнительным нетерпением ожидала, что же будет дальше. Сдержит ли Кацман своё слово? Стоил ли того мой риск? Ведь если бы Эшли поймала меня с поличным — дело, скорее всего, кончилось бы неделей карцера. Я предвкушала тот момент, когда смогу хоть ненадолго, но окунуться в другой мир, подальше отсюда. В мир фантазий — туда, где я могу быть кем угодно, прожить чужую жизнь от начала и до конца, хотя бы поставив на паузу свою собственную.

За размышлениями время летело незаметно, за окном совсем стемнело, и вскоре в вечернем сумраке кто-то коротко свистнул. Я встрепенулась, подошла к стеклу и выглянула наружу. В темени улицы ничего не было видно, а прямо перед глазами, на внешнем подоконнике лежала пара избитых временем томиков. Сердце моё заколотилось в предвкушении, я открыла окно и жадно схватила книги — одной оказался «Принц и нищий» Марка Твена, а у другой не было обложки и доброй трети листов — лишь понятно было, что это сборник стихов. Ну что ж, это тоже очень хорошо!

Накануне я засиделась допоздна, но это нисколько не навредило моему романтическому настроению. Я порхала. Мой разум, так долго голодавший, наконец получил свою пищу — строки, рифмы, целые миры, уместившиеся в потрёпанном томике. В общем гомоне и суете утренней столовой я подлетела к столу мальчишек и дёрнула Отто за рукав:

— Приходи сегодня после смены. За прачечной. Я буду ждать.

Оторопевший юноша уставился на меня и попытался что-то сказать, но я уже уплывала между рядов в сторону девочек. Начинался день, полный сладостного предвкушения — я наконец-то набралась смелости пригласить Отто на свидание, и теперь с нетерпением его ждала…

В цеху день летел незаметно, стежок за стежком шли ровными рядами, закройщица не успевала подкладывать материал, и я наслаждалась жизнью. Удивительно — как мало нужно человеку для счастья, но ещё более удивительным было то, что найти это счастье можно даже в детском интернате посреди войны в перерывах между ежедневным рутинным трудом. Счастье предвкушения…

В глухом углу огороженной территории, за корпусом прачечной, притаившись в кустах, я ждала своего друга. Над трёхметровой оградой догорало зарево уходящего дня, а я прижимала к груди драгоценный сборник стихов. В отдалении послышались приближающиеся шаги, вскоре зашуршала трава, громогласно затрещали кусты, и передо мной возник лохматый, запыхавшийся Отто.

— Фу-ух… Пронесло, ни одного патруля, пока добежал. — Он улыбнулся, и в его глазах отразилось то же закатное небо. — А помнишь, как они раньше по ночам с фонарями шлялись? Словно призраки.

— Может, война и правда кончается, — прошептала я. — Может, скоро мы выйдем наружу, и эти стены останутся лишь в воспоминаниях.

— Очень на это надеюсь.

Отто присел рядом, и его плечо коснулось моего. Покопался в кармане и чиркнул зажигалкой. Тут же противно завоняло сигаретным табаком, но мне было всё равно — я вовсю наслаждалась моментом. Сквозь плывущее над головой облако сизого табачного дыма мне загадочно подмигивали проступавшие на небосклоне звёзды. Казалось, они знали что-то очень важное для меня, и стоило мне только спросить, как они тут же поведают свою тайну.

Я достала коротенькую восковую свечку — ещё одно своё маленькое сокровище — и вставила её в одну из извилистых трещин в бетоне. Отто понял без слов, наклонился и бережно прикоснулся к фитилю кончиком сигареты. Робкий огонёк ожил, затанцевал, отбрасывая на стену наши колеблющиеся тени. В его свете мы были не двумя интернатскими подкидышами, а великанами, владеющими целым миром — этим крошечным уголком Вселенной, где были только я и мой друг.

Я открыла книгу. Страницы пахли пылью, временем и обещаниями.

— Мальчик с девочкой дружил… — начала я, и голос прозвучал незнакомо, тихо и звонко одновременно, — мальчик дружбой дорожил. Как товарищ, как знакомый, как приятель, он не раз провожал её до дома, до калитки в поздний час. Очень часто с нею вместе он ходил на стадион, и о ней, как о невесте никогда не думал он…

— И… что ты хочешь этим сказать? — настороженно прервал меня Отто.

— Этот стих будто про нас написан, — улыбнулась я, глядя на него исподтишка.

— Его ведь сочинил человек, Лиз. Про людей. — Он потёр затылок. — Это к любому можно примерить. А я… Я пока не готов о таком думать. О женитьбе… и прочем.

— Да я тоже, — выдохнула я, и внутри что-то ёкнуло, словно маленький шарик, наполненный светом, лопнул, оставляя после себя горчинку. — Это просто стихи.

Я понимала умом, что огорчаться глупо, но почувствовала себя отверженной, ведь мне, кажется, нравился Отто. Удивительно — как одна короткая и незначительная фраза способна в корне изменить настроение. Отряхнувшись от набегающих мыслей, я перелистнула несколько страниц и открыла первую попавшуюся:

— На дверях висел замок. Взаперти сидел щенок. Все ушли до одного — в доме заперли его. Мы оставили Трезора без присмотра, без надзора…

— Дай-ка мне. — Отто мягко забрал у меня книгу. — Нас учили в школе русскому, второму языку Конфедерации, но читаю я по-русски не очень…

— А говоришь отлично, совсем без акцента, — заметила я. — Совсем за русского сошёл бы.

— Были хорошие учителя… Вот, отличный стих. — Отто нахмурился, вглядываясь в строки при тусклом свете, и начал читать, тщательно выговаривая каждое слово: — Последние лучи заката лежат на поле сжатой ржи. Дремотой розовой объята трава некошеной межи. Ни ветерка, ни крика птицы! Над рощей — красный диск луны, и замирает песня жницы среди вечерней тишины…

Я машинально подняла голову — яркие огни звёзд всё так же подмигивали нам, но было уже темно, и нечему было развеять тьму, кроме нашей свечки — у Каптейна не было луны. Из шести планет Сектора естественными спутниками обладали только три — притом Циконии с её двумя лунами повезло больше остальных, — и я вдруг поразилась тому, как причудливо распоряжается судьба — написанные на Земле много веков назад стихи пронеслись через время и пространство, чтобы оказаться тут, в световых годах от своей родины. И теперь при свете свечи из разодранной книги их втихомолку читают друг другу пара ребятишек.

Каково это — исчезнуть, но оставить вечный, чёткий след в истории? Поэт умер, но слово его живёт спустя века и будет жить дальше, передаваться из уст в уста, из поколения в поколение, явно или тайком…

Свеча горела, и мы читали по очереди. Сначала я, потом он, потом снова я… Я слушала его голос, немного напряжённый, но такой тёплый, и боялась дышать, чтобы не спугнуть это хрупкое мгновение. Ведь стоит только неловко пошевелиться — и оно уйдёт безвозвратно, растворится во времени, потеряется в его бурном потоке…

И оно ушло, растворилось — свеча в последний раз вспыхнула и потухла, оставив во тьме скрюченный огрызок фитиля, торчащий из лужицы воска.

А потом мы сидели в наступившей темноте плечом к плечу и смотрели в небо, устланное чужими созвездиями.

— Как думаешь, что там, за стеной? — тихо спросил Отто.

— Не знаю, — выдохнула я. — Может, леса, в которых мы будем гулять. Или города, где никто не будет нас знать. Где мы сможем быть… просто собой.

— А я хочу увидеть океан, — прошептал он. — Я думаю, он точно пахнет настоящей свободой…

Мы мечтали вслух о будущем — том самом, что непременно ждёт нас за этими стенами. Каким оно будет и что принесёт? Если бы только можно было краешком глаза заглянуть вперёд и узнать свою судьбу…

Я не ведала, сколько прошло времени, но вокруг было тихо — лишь пара сверчков о чём-то спорили в зарослях вереса возле забора. Мы с Отто дождались, пока стемнеет окончательно, а потом бесшумно, украдкой вернулись к корпусам и разошлись в разные стороны. Где-то в душе, в самой её сердцевине, тихо горела свечка, даря свет и спокойствие…

… Впереди и вверху показался серебристый бок «Виатора». Его силуэт напоминал пчелу, поджавшую под себя лапки. Два выпученных «глаза» обтекателей венчали «голову» кабины, позади которой пристроился жилой отсек на четыре каюты. Корма представляла из себя большой грузовой модуль с ангаром внутри, атмосферные крылья были убраны в корпус, а титановые гермошторы окон — подняты. Уже отсюда можно было разглядеть тусклый желтоватый свет, проникавший в безвоздушное пространство через толстые прямоугольные ферропластовые окна, забранные изнутри совершенно дико смотревшимися плотными бирюзовыми шторами.

В борту «Виатора» приоткрылись пара небольших пазов, и маневровые сопла дали короткий импульс для корректировки орбиты. Наш глайдер обогнул корабль и оказался прямо напротив шлюза в его корме, а из динамика раздался нетерпеливый голос дяди Вани:

— Ну, наконец-то вы добрались! Осторожно, двери открываются…

Радио пискнуло и замолчало, а в блестящем корпусе «Виатора» проступила щель. Брызнул наружу яркий свет, медленно пополз вбок цилиндрический переходник, открывая перед нами почти белоснежные стены атмосферного шлюза. «Шинзенги» вплыла внутрь и мягко приземлилась на брюхо, а переходный отсек с гулом двинулся в обратном направлении. Щелчок… И ещё полторы минуты свиста нагнетателей, заполняющих камеру кислородом.

Я перегнулась через Мэттлока и пихнула в бок храпящего Марка.

— Где это мы? — Он встрепенулся и принялся осоловело оглядываться по сторонам. — А, ну да…

— Слышь, соня, ты кнопочку-то нажми.

— Да, точно, точно… Что-то меня сморило…

Марк отключил автопилот, погасил приборы и поднял двери. Я выбралась из глайдера, с хрустом потянулась и направилась из шлюза в грузовой отсек. Мэттлок с Томасом на руках выкарабкался с пассажирского сиденья и, осматриваясь по сторонам, засеменил следом за мной. Ангар освещался немногочисленными газовыми лампами, вдоль стен крепились всяческие инструменты, металлические баллоны, аккумуляторы и запасные детали корабля, а в углу сиротливо примостился громоздкий дизельный генератор.

А вот и моя любимица у стенки — забранный брезентовым полотном трофейный гравицикл «Хускварна». Проходя через просторное помещение, я проводила взглядом свою прелесть. Из-под полотна таинственно выглядывал матово-чёрный изгиб одного из тяговых двигателей.

По правде сказать, я была без ума от этой штуки, которая досталась мне совершенно случайно. Лучшее, что могло со мной случиться — это полёт тёплым вечером до ближайшей реки, где я могла искупаться в полном одиночестве, а на обратном пути с высоты птичьего полёта проводить местное светило за горизонт, пока ветер бьёт в лицо и развевает волосы. Рекам летней стороны Земли, разумеется, равных не было…

Дверь в жилой модуль с мягким жужжанием поднялась, и нам навстречу, шурша прорезиненными траками, выкатился дядя Ваня.

— А вот и мои блудные птенцы! — радостно заскрипел он динамиком. — Лиза, Марк… И, если не ошибаюсь, сам профессор Рональд Мэттлок! Для меня честь! — Подкатываясь всё ближе, он протянул вперёд один из манипуляторов, пока Мэттлок стоял, разинув рот, и обескураженно смотрел на чудо кибернетики. — Я наслышан о вас. Буквально зачитывался вашей работой о ксенобиологических артефактах цивилизации Кел-Та. У меня даже есть в памяти её цифровая копия! Тяговый локомотив археологии, добрая сотня публикаций, научные степени и звания… А это у вас на руках что такое? Собачку с собой привезли?

Мэттлок стоял с лицом человека, который только что увидел, как его бульдог сел за рояль и заиграл Рахманинова. Придя в себя, он деликатно пожал манипулятор дяди Вани.

— Благодарю вас за радушный приём, Иван… Как вас по отчеству?

— О, бросьте церемонии, Рональд, — всплеснул щупальцами старик. — Зовите меня по имени. Мы с вами почти ровесники! Ну, если округлить до ближайшего столетия… Я ненамного старше вас… А это что у вас такое милое? На собачку не похоже, на кошечку тоже…

— Это Томас, — представил он своё сокровище. — Предлагаю считать его моим… питомцем. Целая вселенная в одном существе.

Дядя Ваня захохотал, и уже слегка освоившийся Мэттлок робко улыбнулся в ответ. Он так и продолжал держать на руках свернувшуюся гусеницу-переростка. Вспомнив о том, что беспокоило меня каждый раз, когда нам приходилось пользоваться планером, я упёрла руки в боки и приняла грозный вид:

— Дед, найди уже эту треклятую дыру в боку машины! Или мне придётся самой лазить в ней с паяльной лампой? В этой древней рухляди околеть можно, да и вообще, давно пора сдать её в утиль!

Я решила дать себе наконец твёрдое обещание — либо он заделает дыру, либо я окончательно выгребу ложкой из консервной банки его старые мозги.

— На какие шиши, простите, юная леди? — проскрежетал дядя Ваня. — Где я тебе достану «отстреленный» от сети глайдер, да к тому же новый? Тут бы помощь Кардана не помешала, но ты же помнишь, как закончилась последняя наша встреча… Ладно, не смотри на меня так, поищу я твою брешь. И в очередной раз не найду, потому что никакой бреши там нет. Но я обещаю проверить ещё раз… — Немного помедлив, Ваня командным голосом вопросил: — Надюша, компенсаторы заряжены?

Глубокий женский голос, механический, но чем-то отдалённо напоминающий живой, раздался из репродуктора:

— Гравикомпенсаторы полностью заряжены. «Виатор» готов к манёвру.

— Тогда включай их и бери курс к Воротам. И доложи общую обстановку. Что-то, кажется, сильно фонит здесь, у Джангалы. Почище, чем старый корабельный кинетический процессор…

Двигатели заработали, и я ощутила мягкий, как сквозь вату, удар по ногам — компенсаторы погасили резкий толчок, и корабль начал набирать скорость.

— Маршрут к Вратам построен, — сообщил компьютер. — Расчётное время прибытия к Переходу: шесть часов и двадцать одна минута. Докладываю статус: местная звёздная активность в норме. Радиационный фон немного повышен — пятьдесят четыре микрозиверта в час: остатки джета от аккреционного диска после взрыва сверхновой в туманности Орёл. Опасность облучения отсутствует, все системы работают в штатном режиме. Приятного полёта.

— Спасибо, милая, — с почти человеческой нежностью в скрежете модулятора ответил дядя Ваня. Затем изменившимся голосом обратился к гостю: — Ну, Рональд, пойдёмте, устрою вам небольшую экскурсию по кораблю. Уверен, моя коллекция процессоров вас заинтересует…

С этими словами он приобнял Мэттлока манипулятором и увлёк его вглубь жилого модуля, оставив нас с Марком наедине. Смачно зевнув, тот почесал пузо сквозь майку и пробубнил:

— Надо бы подкрепиться… Чем-нибудь этаким, сытным… Может, тем супом из питательной пасты с ароматом курицы?

— Марк, что же ты за человек-то такой…

Я хлопнула себя по лбу, покачала головой и устало направилась в свою каюту — хотелось поскорее смыть с себя душную и потную Джангалу и согреться после подъёма сквозь её ледяную стратосферу…

Вообще, я ничего не имела против японской «Шинзенги». Наша машина была хоть и видавшей виды, но эта лошадь ещё могла послужить. Однако она была моей ровесницей, и мне не хотелось однажды остаться без кислорода в прохудившейся консервной банке между небом и землёй. Впрочем, помочь нам относительно дёшево мог только один человек — механик-отшельник Кардан…

Груз запчастей, который мы полгода назад контрабандой доставили нашему хорошему знакомому Кардану на Цереру-1, оказался бракованным. Не весь груз, но самое важное — полсотни бортовых компьютеров, вся партия. Предъявить претензии продавцу было уже невозможно — лицензиаты «Крайслера» нагрянули к нему домой со спецназом по чьей-то наводке.

Дядя Ваня же, зачистив все следы, залёг на дно для всех — в том числе для Кардана, за которым на тот момент уже шло наблюдение. Все транспортные вопросы теперь приходилось решать на стороне, в результате чего мы лишились дешёвого техобслуживания и, что ещё хуже, надёжного выхода на краденные и перепрошитые планеры. А Кардан решил, что мы тупо его кинули…

Позади меня с шелестом опустилась дверь в каюту, и я наконец-то осталась наедине с собой. Сложив кобуру с пистолетом на столик и сбросив ботинки, подошла к панорамному окну и облегчённо разделась. Под нами, постепенно отдаляясь, проплывал округлый бок зелёной планеты. Когда он скрылся из виду где-то под днищем «Виатора», я была обнажена.

Всё это время, обнаружив присутствие человека, корабль любезно подогревал пол каюты. После промозглого глайдера биотитановые ступни приятно окутывались теплом — в мозг поступали сигналы от электрофизиологических терморецепторов на подошвах. Мне нравились эти ощущения.

И мельком я в очередной раз восхитилась тем, насколько далеко человек зашёл в деле постановки технологий себе на службу. Мехапротезы были оборудованы всем набором рецепторов, сопрягались с центральной нервной системой и идеально отзывались на входящие сигналы ювелирными движениями суставов и пальцев. Была даже имитация боли — ровно в той степени, чтобы сообщить мозгу об опасности, но оставить сознание в полной ясности…

Я смотрела на себя в зеркало в полный рост в углу каюты и мягко поводила блестящими, чуть прохладными графеновыми пальцами по титановым бёдрам. Мощные сервоприводы, заменявшие мышцы ног, тёмной матовой синевой проглядывали меж титановых вставок, на которых едва заметно поблёскивало тусклое свечение космического пространства по ту сторону окна.

Вдоволь налюбовавшись биомеханикой, я прошла в душ и встала под струю воды. Блаженство разливалось по телу, пока едва тёплая жидкость смывала с меня сегодняшний день, и я долго стояла и никак не могла собраться с силами, чтобы выйти. Выключив наконец воду, которая ушла на рециркуляцию, я вернулась в каюту, облачилась в чистое бельё и решила заняться механической работой…

Одна стена каюты представляла собой гардероб. Я распахнула его, сдвинула в сторону одежду и коснулась скрытого сенсорного модуля в дальнем углу. Датчик опознал меня, и створка тайного оружейного шкафа откатилась вглубь паза в стене. Лампочка внутри отделения загорелась мягким голубоватым светом, выхватывая из темноты металлические ложементы с оружием и полки с экипировкой. Разрядив пистолет, взятый с собой на дело, я уложила его на место. Мне нравилось, когда в оружейной царил полный порядок.

Взгляд мой неспешно перемещался от одной смертоносной игрушки к другой. Автоматический карабин цвета матового хаки выделялся своими рублеными линиями и слившимся с ним в убийственном дуэте подствольным гранатомётом. Рядом, из полутьмы оружейного шкафа хищно щерился полуавтоматический дробовик. В задумчивости я коснулась сложенного приклада и кинула взор на свою любимицу — снайперский рельсотрон в разложенном виде. Длинный ствол из спаренных сверхпроводящих электродов стоял в отдельном ложементе, переливаясь индукционными модулями…

В нишах покоились аккуратно сложенные магазины для карабина, пистолета и дробовика с разнообразными патронами — бронебойными, разрывными, электростатическими и даже со смещённым центром, — и небольшие плоские кассеты со стальными шариками, которые магнитная винтовка разгоняла до почти трёх километров в секунду. Заряженные сменные энергоячейки, наборы для чистки, пара универсальных визоров, кинетический бронежилет, пояс постановки помех, капсулы с боевыми стимуляторами…

Моя коллекция, бережно собранная в различных уголках Сектора. Нелегальный арсенал, вызывавший болезненный трепет в груди. Моя страсть, которой я почти ни с кем не могла поделиться, а с теми, с кем могла — не хотела…

Я взяла интерфейс для калибровки, прихватила шлем боевой симуляции и вышла на середину комнаты. Секундой позже я уже была в подземном бункере, а перед глазами побежали буквы: «Уничтожить противника. Освободить заложников». Я превратилась в инстинкты, а отточенные за годы тренировок рефлексы работали практически без моего участия. Хоть со стороны могло показаться, что я просто стою на месте, это было не так — мозг воспринимал виртуальную среду, как реальность, принимая сигналы от раздражителей и реагируя в ответ — прямо в нейроинтерфейс…

Через некоторое время, когда задача была выполнена, а пленник — спасён, я отключила симуляцию, вернула шлем на место и достала автоматический дробовик. Отработанными движениями разобрала его на составляющие, смазала, собрала воедино и, усевшись прямо на кровати, принялась за рекалибровку. Оружие могло вскоре понадобиться, поэтому оно должно быть в полной готовности. После того, как я управилась с системой наведения, приоритезации и проверила модуль взаимодействия с нейром, закрепила оружие в ложементе, заперла оружейный шкаф и отправилась на прогулку по палубе корабля.

Уже в коридоре я услышала дружный хохот пары глоток — механической и живой. Неспешно прогулявшись в сторону источника смеха, в кают-компании я обнаружила дядю Ваню и профессора Мэттлока. Они оживленно беседовали о чём-то, разыгрывая партию в шахматы.

… — Нет, Рональд, я категорически не согласен с такой постановкой вопроса… Вопреки… Благодаря… Это всё не то. Человечество просто принесло очередную жертву божеству прогресса, если угодно. Я бы сравнил это с реактивным двигателем — когда из сопел вырываются сотни тысяч и миллионы человеческих жизней и толкают вперёд науку и технологическое развитие. Улавливаешь аналогию? Вспомни… Первая Мировая — наручные часы, бумажные носовые платки, кварцевые лампы, нержавейка…

— Застёжка-молния, — робко вставил профессор и добавил: — Конь на E3…

— Да, молния! Системы связи, наконец. Вторая Мировая — реактивный двигатель, компьютер, ядерная энергия…

— Пенициллин. Да, я понимаю, к чему вы клоните, Иван, но посмотрите шире. Вся вторая половина двадцатого века и первая четверть двадцать первого — это движение вперёд. Почти восемьдесят лет без больших войн! Миниатюризация, троичные вычисления, а потом и Луна, наконец…

— Шах, дорогой мой! — триумфально прощёлкал дядя Ваня. — Нет, Рональд, Луна была уже после начала Большого Передела, как и троичный компьютер. А потом — скатывание Европы в хаос, китайско-американский конфликт, Водная война… Человек неспособен к развитию без войны, так уж он устроен… Это его биологический код.

Я прислонилась к дверному косяку, скрестив руки, наблюдая за этим дуэтом мыслителей. Дядя Ваня заметил меня первым.

— Лизонька! Что ты там стоишь, как цапля в камышах? Не стесняйся, присоединяйся к нашему интеллектуальному бою без правил! Хочешь кофейку? У меня рецептик новый, кóпи лювак с корицей. Секундочку… Так о чём мы?.. Ах, да! Где было человечество до начала Водной Войны? Топталось на месте, сжимая в потных лапках смартфон с десятью камерами, вот где!.. Вот и кофе. Держи, солнце моё…

В корпусе дяди Вани открылся небольшой лючок, и комнату наполнил крепкий пряный аромат. Дядя Ваня, не отвлекаясь от доски, манипулятором достал из лючка кружку и протянул в мою сторону. Я подошла, устроилась на диване рядом с профессором напротив дяди Вани, приняла дымящуюся чашку и, склонившись над ней, стала потихоньку дуть на горячую жидкость.

— Зёрна — из настоящего помёта мусангами, — с гордостью заметил дядя Ваня. — Проверено.

Внутри меня ёкнуло — и я, брезгливо поморщившись, отодвинула чашку в сторону. «Кофе из дерьма? Подумать только, я чуть не отпила…»

Профессор поправил очки на носу, сделал ход и возразил:

— Не могу согласиться с вашим тезисом про биологический код, Иван. Вы уже забыли, как русские освоили управляемый термоядерный синтез ещё до того, как вступили в Третью Мировую? И это при том, что они вышли из ИТЭР.

— Русские — это осаждённая крепость, — буднично констатировал старик, как нечто само собой разумеющееся. — Они всегда в состоянии войны, тихой или явной.

— Но проект «Преодоление» в итоге состоялся именно благодаря заделам мирного времени.

— Ну конечно, состоялся, — усмехнулся дядя Ваня. — Не мирного, а послевоенного — сперва надо было закидать друг друга бомбами. По-другому у нас, у людей, почему-то технологический уклад не сменяется, и в этом ты меня не переубедишь… Вам мат, профессор археологии.

Мэттлок, склонившись над доской, принялся чесать залысину.

— Иван, вы мухлюете? Я точно помню, что эта ладья стояла не здесь…

— Да что вы, как я могу? — Дядя Ваня с жужжанием поднял все свои манипуляторы и покрутил ими в воздухе. — Руки-то, вот они!

Гул, отдающийся в корпус корабля, усилился — двигатели заработали на реверс. А это значило, что мы прошли ровно половину пути до цели. Неожиданно из коридора раздался витиеватый трёхэтажный мат. Чертыхаясь, появился Марк и с порога заявил:

— Сеньор Мэттлок, ваш червяк по коридору ползает без привязи! Я об него чуть не споткнулся! В следующий раз непременно наступлю!

— Ох, беда, я же дверь не запер… Лиза, можно, пожалуйста?

— Да, конечно… — Я привстала, пропуская профессора.

Археолог побрёл в коридор, бормоча что-то себе под нос, а Марк в трениках и растянутой майке — после сна, очевидно, — босиком прошлёпал к синтезатору пищи и, почёсывая взлохмаченную шевелюру, принялся разглядывать сенсорный дисплей.

— Марк, — тихо позвала я, глядя, как он прицеливается в одну из кнопок — дольше обычного. — Ты как после того… разговора? Когда он начал выдавать нашу подноготную.

— Я как? — Он повернул голову и вздёрнул бровь. — Как всегда, Лиз. Жизнь прекрасна, особенно если ни о чём не думать. Вот я и не думаю.

— Врёшь, — констатировала я.

— Конечно, вру, — сказал Марк, загадочно улыбаясь. — Но ты не парься. У меня своя война, у тебя — своя. Моя хоть и дольше, но твоя… интенсивнее, что ли.

Он принялся насвистывать беззаботную мелодию и наконец ткнул в экран, а во чреве машины что-то загудело…

Когда профессор вернулся, а Марк устроился с порцией пюре и горстью сосисок, игра возобновилась. Под непринуждённую беседу о вреде переедания, элитных сортах алкоголя и предпочтительных местах для пляжного отдыха Мэттлок взял над Ваней реванш и сравнял счёт.

— Это же классический эндшпиль Ласкера! — всплеснул манипуляторами дядя Ваня. — Рональд, вы, оказывается, тёмная лошадка! Небось, противников дешёвыми сигарами одурманиваете?

— Увы, сигар с собой не вожу, и над Силезией я не летал, но и у вас на корабле мраморных лестниц не видать, — заговорщически подмигнул профессор.

— Наконец-то, Рональд! — вскричал дядя Ваня. — Наконец я встретил родственную душу, с которой можно обсудить тонкую иронию Ильфа и Петрова!..

Третий бой был сыгран вничью, и на доске остались два короля. У меня сложилось стойкое ощущение, что Мэттлок полностью контролировал ситуацию, поддаваясь там, где нужно, и просчитывая любое намерение дяди Вани. Сам дед, скорее всего, тоже о чём-то догадывался, но виду не подавал.

Доиграв третью и самую долгую партию вничью и отложив шахматы в сторону, старики принялись горячо рассуждать на тему преходящей писательской славы, короткого века знаменитых авторов и их непростой судьбы. О том, как всенародная любовь с лёгкой руки правящей верхушки перечёркивается, а книги изымаются и отправляются под замóк, а то и в костёр. В памяти почему-то всплыло круглое лицо счетовода Кацмана и горы конторских книг, которыми он обкладывался в своей каморке…

От пользы и недостатков государственной цензуры старики перешли к преимуществам одного политического строя над другим, а я по большей части молчала, попивая кофе — самый обычный, который заварила сама, — отчаявшись уже уследить за потоком сознания пенсионеров. Время плавно и едва заметно текло ленивой рекой…

Резко и неожиданно из репродукторов раздался механический голос Надюши:

— Внимание экипажу! Расчётное время прибытия к точке: десять минут. Членам команды — занять свои места.

— Ну что, дети, двигаем в рубку? — радостно воскликнул дядя Ваня. — Профессор, сейчас вам выпадет уникальная возможность насладиться видом гиперпространственной калитки прямо из кабины!

С этими словами он развернул корпус и покатился к выходу из кают-компании. Марк отправился к себе, чтобы проверить снаряжение, а мы с профессором последовали за дядей Ваней и, миновав длинный коридор, оказались на корабельном мостике. Три глубоких сиденья возвышались посреди кабины, на штурвальных колонках в полумраке светились сенсорные дисплеи. На широкой панели под обтекателем перемигивались разноцветными лампочками приборы.

Рассечённое надвое огромное панорамное окно открывало вид на космический театр. В центре сцены, на фоне золотистого свечения окружающих туманностей, висели два гигантских объекта. Голубоватый овал гиперпространственных Врат оттенял собой огненно-красный шар Омеги Волос Вероники — звезды, вокруг которой со скоростью сто тридцать тысяч километров в час обращалась Джангала.

Отсюда обе громадины казались одного размера — с грецкий орех, но это была оптическая иллюзия — Врата отстояли от звезды на расстоянии почти сорока миллионов километров и были «подвешены» над условным северным полюсом Омеги, питаясь энергией напрямую от звезды. Сейчас наш корабль «доруливал» маневровыми двигателями, чтобы разместиться на линии входа во Врата, параллельной диску вращения планет вокруг звезды.

Вопреки ожиданиям, поток громоздких грузовых кораблей был невелик — сказывались выходные дни на Земле, под ритмы которой традиционно подстраивались другие планеты Сектора. Зато пассажирские чартеры, переполненные туристами выходного дня, не знали отдыха — и шли они преимущественно на курортную Циконию.

Все шесть Врат в шести звёздных системах Сектора с самого своего возведения работали одинаково. На выход корабли выпускались каждые две минуты, и каждый корабль, проходящий сквозь врата, пропадал из нашего трёхмерного пространства до того момента, когда габариты выхода позволят безопасно вписать в конструкцию все машины из «переданной» порции, исключая столкновение. Одну порцию каждые сто двадцать секунд. В зависимости от очереди ожидание могло составлять часы, и никто не знал, где всё это время пропадают исчезнувшие в гиперпространстве суда, но для экипажа переход происходил мгновенно…

Всполохи корабельного защитного поля радужными разводами прокатывались за толстым стеклом, и я мысленно поблагодарила предусмотрительного дядю Ваню, который в одиночку держал все системы «Виатора» в идеальном состоянии. Сейчас температура за бортом составляла шесть сотен градусов, и я почти физически ощущала напряжение от того, что меня от неё отделяет всего лишь пара метров.

Тишину нарушил голос Надюши:

— Постановка на вектор входа произведена… Сопряжение с координатором Врат произведено. Место в очереди: тридцать девять. Время до входа: тринадцать минут… Корректировка курса произведена. Отклонений — нет. Угрозы столкновения — нет.

В воцарившемся снова спокойствии под ровное гудение двигателя Мэттлок неподвижно стоял и глядел вперёд, в овал Врат. Он непроизвольно вцепился руками в спинку сиденья, костяшки его пальцев побелели. Сквозь полупрозрачную навигационную проекцию я напряжённо оглядывала пространство по бокам, приготовившись, если что, схватить штурвал для экстренного манёвра.

Чуть правее и впереди показался ребристый грязно-серый бок межзвёздного тягача с огромным белым числом «07» почти во весь борт. Он двигался немного быстрее нас, и вслед за ним на пространство справа наплывал контур громадного орбитального грузового модуля, который был больше самого тягача в несколько раз. Интересно, что везут? Груз редкозёмов? А может быть, наливное топливо? Вполне могло быть, ведь на Земле уже почти исчерпали нефть, но отказаться от двигателей внутреннего сгорания полностью так и не смогли. И эта машина, определённо, будет проходить через Врата в одиночку — уж слишком жирная…

«Семёрка. Счастливое число», — подумалось мне. Я не очень-то верила в символы, но во мне мерцала робкая надежда, что на этот раз у нас всё получится, и уж вторую часть артефакта мы точно не упустим. Главное — не терять время, действовать быстро, решительно и нагло.

— Внимание экипажу, — сообщила Надюша. — «Виатор» определён в седьмой цикл. Время до входа: десять минут…

Два на семь — итого четырнадцать минут. Когда мы появимся на той стороне, Вселенная станет как минимум на четырнадцать минут старше нас.

Впереди полыхнула вспышка — с той стороны овального пузыря появилось звено звездолётов, прибывших из других систем. Сложно представить, насколько ярким был этот всполох, если даже после того, как корабельный защитный экран отфильтровал и приглушил свет, у меня рябило в глазах. Я зажмурилась несколько раз — перед глазами, постепенно растворяясь, плыли белые точки…

Через считанные минуты мы преодолеем расстояние и время и окажемся за многие парсеки отсюда — странная разношёрстная компания в поисках наживы. А может быть, не только наживы, но чего-то большего? Я покосилась на Мэттлока, которому недавно открылась, словно старому знакомому. Стоило ли рассказывать ему о сокровенном? Почему я вдруг решила довериться человеку, которого вижу в первый раз в жизни? Эмоции, обстановка… Или, может быть, он напоминал дедушку, которого мне так не хватало?

Профессор вдруг тихо произнёс:

— Не волнуйтесь, Лиза, ваша история в надёжных руках.

В этот момент у меня похолодело внутри — я никак не могла привыкнуть к тому, что он читает мои мысли. А старик скрипуче продолжал:

— Сейчас вы чувствуете ветер обстоятельств, ощущаете его присутствие. Тот самый ветер, который несёт наше утлое судно по жизненному пути, кидает из стороны в сторону. Если бы мы были полноправными владельцами своей жизни, сами могли выстраивать её по своему усмотрению… Так ведь не можем, лишь обстоятельства толкают нас к переменам. Судьба, если угодно. Впрочем, я стал верить в неё только после того, как разуверился во всём остальном.

Судьба… О ней говорил старый хитрый телепат, который заранее предвидел наше появление и уже наверняка просчитал всё на сотню ходов вперёд. В его руках, на одной из которых он машинально потирал тусклое обручальное кольцо, было его собственное будущее, которое он мог лепить на ходу, сверяясь с будущим мира в поисках нужного ему результата.

— Я не верю в судьбу, профессор, — возразила я. — Единственная судьба, которая у нас есть — это та, что мы творим самостоятельно. Вы же сами приняли решение отправиться с нами. Не судьба или обстоятельства, а лично вы.

— Ничего этого не было бы, если бы вы не прилетели. И вы бы не прилетели, если бы не налёт на музей. И далее, и далее, до самого сотворения мира через взлёты и падения, радость, боль и ошибки…

— Кстати, об ошибках — я ошиблась тогда и перепутала ампулы. — Я вспомнила наш недавний разговор о событиях в интернате, пока мы коротали время, поднимаясь сквозь атмосферу Джангалы. — Не знаю, что было в тех ампулах, которые я украла в лазарете, но это было точно не то, что нужно. Об этом стало известно только через два дня, и тогда же Хадсон понял, что его регулярно обносят. Понял это по осколкам разбитого пузырька с хлоридом натрия в мусорном ведре, из-за чего и решил провести ревизию.

— И это привело к последствиям, — произнёс профессор будто бы себе самому.

— Не могло не привести, — кивнула я. — Я оказалась далеко не первой, но сразу после меня все седативные спрятали в главный корпус под замок. А доступ к нему остался только у Хадсона и Травиани… — На меня вновь накатывали пенные волны воспоминаний. — Знаете, профессор, всё это заставило меня принять жестокость как неизбежность. Пока есть болевые клетки, будет и жестокость. Но она не напрасна только в одном случае — когда ею наводится справедливость.

— А что есть справедливость, если уж на то пошло? — Мэттлок вздохнул. — Ответы будут своими собственными для каждого, лично полученными от судьбы…

Врата приближались. Трудно было прикинуть их размер, но они поражали воображение. Угольно-чёрный овал механизма заполняла ярко-голубая переливчатая пелена, а по всему диаметру конструкции торчали зеркальные панели, непонятного назначения короба, цилиндры, сложные переплетения металлоконструкций. Целые пучки маневровых двигателей выводили причудливые узоры на фоне тьмы межзвёздного пространства, словно гирлянды на новогодней ёлке.

И сейчас, как и перед каждым гиперпрыжком, я прокручивала в памяти сценки, ситуации из прошлого, подспудно опасаясь, что этот прыжок станет последним, что туннель схлопнется и нас разорвёт в клочья, разотрёт в пыль бешеными энергиями, которые царили там, под нашим трёхмерным пространством. Или того хуже — мы просто исчезнем в вечном нигде. Кажется, я где-то читала о том, что больше половины людей, которые хоть раз воспользовались переходом, подспудно боятся исчезнуть всю свою оставшуюся жизнь. Для этого придумали даже научный термин и занесли его в список фобий…

Когда махина надвинулась и заслонила собою весь мир, я закрыла глаза. Голос Надюши, бортового компьютера, произнёс:

— До перехода осталось: четыре… три… две… одна. Переход.

Сквозь закрытые веки в глаза ударил яркий белый свет…

После ужина на интернат незаметно опустился вечер. Я осталась в комнате за чтением «Принца и нищего», бережно вынутого из-под матраса, а девочки ушли в главный корпус смотреть какой-то мультфильм. Было тихо — только трещали цикады под окном, и где-то в отдалении неразборчиво вскрикивал телевизор.

«… — Разве у них по одному только платью?

— Ах, ваша милость, да на что же им больше? Ведь не два же у них тела у каждой…»

Страница с шелестом перевернулась, и вдруг в окно постучали. Я вздрогнула так, что книга чуть не выпала из рук, а сердце застучало где-то в горле.

— Лизка, это я! — донёсся снаружи сдавленный, прерывистый полушёпот Отто. — Открывай скорее!

Спотыкаясь, я подскочила к окну и отодвинула щеколду. Отто перелез через подоконник, бухнулся на пол, притушил лампу и оттянул меня в сторону от окна окутанной полумраком комнаты. Я почти физически чувствовала его волнение.

— Что случилось, Отто? Ты сам не свой…

Его пальцы, холодные и мокрые, впились мне в плечи.

— Слушай, Лиз, тут такое… Нехорошие дела творятся… — Он дышал так, словно пробежал километр. — Я шёл со смены, решил сделать крюк за складом, а возле площадки ненароком услышал разговор Маккейна и его дружков. Я затаился за углом, а они трепались о том, что директор Травиани послезавтра собирается заключить какое-то соглашение с бандитами… и впустить их внутрь.

Внутри похолодело.

— Ты в этом уверен? Может, послышалось? Может, это просто сплетни?

— Да чтоб мне провалиться, если это сплетни! — Отто хлопнул себя ладонями по коленям. — Я не мог ошибиться! Я каждое слово расслышал! Они всё прорабатывают — кто и где будет…

— А мы?.. Что будет с нами? — Мой голос прозвучал тише шёпота — судя по рассказам, эти мародёры не щадят никого.

— Я не знаю, Лизка. И охрана… На них рассчитывать тоже нельзя. Они наверняка в доле — ведь почти всем известно, как они растаскивают то, что привозят в грузовиках. И они тут все просто за деньги работают. С чего бы им противиться? Тем более за хорошую мзду…

— Надо предупредить всех! — вырвалось у меня, и я сама испугалась громкости своих слов. — Лагерь в большой опасности. Поднимем тревогу, и пусть все знают!

— Ты с ума сошла?! — Он схватил меня за металлическое запястье. — Тогда поднимется паника. Нас всех просто запрут в бараках, как скот, а если узнают, что это мы с тобой её подняли… Нет, никому нельзя рассказывать. Но надо что-то делать… Чёрт, что делать?..

Я лихорадочно соображала. Мысли метались, как мухи в газовой камере. Кого можно привлечь на свою сторону? Кому можно доверять? Разве что…

— Как думаешь, доктор Хадсон с ними заодно? — рискнула я предположить. — Он вроде хороший…

— Не знаю. — Отто с силой провёл рукой по лицу. — Завтра… Завтра попробуем прощупать почву, а сейчас… — Он посмотрел на дверь, прислушиваясь. — Мне пора. И помни — никому ни слова!

Я лишь кивнула, слова застряли в горле. Блеснув глазами в темноте, Отто добрался до окна, бесшумно скользнул обратно в ночь и исчез во мраке. Через некоторое время затихшие было цикады снова запели свои протяжные песни.

Я осталась сидеть в темноте, обхватив колени, и смотрела в чёрный квадрат окна. Когда в коридоре послышались шаги Веры и Ани, я быстро юркнула в постель и сделала вид, что сплю. Они вошли в комнату на цыпочках, бесшумно улеглись в свои кровати, и в комнате стало тихо. А я лежала с широко открытыми глазами, слушая, как в ночи пели цикады, будто ничего и не случилось. Их собственного мира всё это и вправду никак не касалось.

Утро.

Я вскочила с постели, наскоро умылась ледяной водой и, пропустив завтрак, почти бегом направилась в лазарет. Надо было сбегать к Хадсону до начала смены, пока коридоры были полны суетой, а потом успеть в цех, не вызывая подозрений. Нужно было действовать — доктор Хадсон казался мне единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться. Тем, кто может изменить ход событий…

В лазарет вчера поступили несколько ребят с переутомлением и тепловым ударом после работ под открытым солнцем, и им требовался уход. К счастью, доктор оказался в своём кабинете — он как раз раздавал указания подопечным.

… — Влажный компресс на лоб каждые полчаса. И воды — понемногу, чтобы не было интоксикации. Всё ясно?

— Так точно, доктор, — нестройным хором отозвались ребята.

— Свободны.

Мимо прошли дежурные по лазарету в больничных халатах — два мальчика и девочка из старшей группы — и направились к лестнице на второй этаж. Доктор разбирался с бумагами на столе.

— Извините, доктор Хадсон, есть минутка? — спросила я.

— А, это ты, воровская душа, — протянул он, не отрываясь от бумаг. — Кажется, я запретил тебе появляться в моём кабинете. Или нет? Что-то не помню…

Голос его звучал утомлённо, но без злобы. Решимость боролась во мне со стыдом и желанием скрыться прочь с его глаз, но наконец я переборола себя и отчеканила:

— Да, запретили. Но я сейчас кое-что расскажу. Вы должны мне поверить… И пообещайте, что никому не расскажете.

— Кому это «никому»? — Он наконец посмотрел на меня, и в его воспалённых глазах я увидела не раздражение, а накопленную усталость. — О чём речь? Давай ближе к сути, я спешу. У меня приём в полевом госпитале через час.

Я сделала глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и выпалила:

— Директор хочет сдать интернат бандитам. Завтра. Наверное.

— Что за вздор? — Рука его непроизвольно сжалась, сминая бумагу. — Откуда такие фантазии?

— Старшие ребята обсуждали это между собой. И… Я случайно услышала их разговор. Готовится что-то нехорошее.

— Я советую тебе не забивать голову ерундой, — вздохнув, пробормотал врач. — Возвращайся к своим делам.

— Почему вы мне не верите?

— Потому что этого не может быть, — отрезал Хадсон. — Никто на такое не пойдёт, и тем более — Травиани. Он, конечно, жулик, но не самоубийца. За одну только мысль об этом Комендатура сделает из него решето.

— А если я не фантазирую? — Голос мой дрогнул. — Что тогда? Что будет с нами?

Хадсон замер, потирая переносицу. В тишине было слышно, как за окном каркает птица.

— Если даже предположить, что ты права… — Он произнёс это слово с невероятным усилием. — Здесь должны быть замешаны очень большие деньги или власть. Травиани, конечно, жадный и ушлый тип, но не до такой же степени, чтобы так рисковать собой без гарантий… Кстати, а почему ты пришла именно ко мне? Может, мне вообще стоит отправить тебя в карцер? Я ведь так и не сделал этого после твоего фокуса с лекарствами.

Я покачала головой, чувствуя, как подкашиваются колени.

— Вы… вы же врач и давали клятву. Не навредить… Вы производите впечатление порядочного человека. — При этих словах он едва заметно хмыкнул. — А ещё — мне больше не к кому обратиться. Охрана, старшие ребята… Кажется, они все кормятся с рук директора, и я никому не могу верить.

Хадсон тяжело вздохнул и поджал губы, обдумывая услышанное.

— Слушай меня внимательно. Мой тебе совет — не нагнетай обстановку и не носись наперевес с этими идеями. Никаких разговоров, намёков… ни с кем и никому, понимаешь? Сейчас я должен уехать, меня ждут в полевом госпитале. Вернусь, скорее всего, завтра к вечеру, поэтому у тебя будет время подумать над своими фантазиями.

Хадсон открыл ящик стола, вытащил оттуда серую папку, щёлкнул замком, подобрал ключи со столешницы и жестом предложил мне покинуть кабинет.

— А теперь иди. У тебя смена через десять минут.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как гнев и отчаяние сжимают горло. Он вышел следом, запер дверь, решительным шагом проследовал в дверной проём центрального выхода под солнечные лучи и скрылся за углом.

Стоя в пустом коридоре, я ощущала беспомощность. Что мне оставалось? Догнать, кричать и бить его на виду у всего интерната? Чушь, конечно… Что же можно предпринять?

И вдруг краем глаза я заметила движение в стороне. Повернув голову, я встретилась взглядом с одной из дежурных по лазарету. Эвелин из старшей группы стояла у самой лестницы на второй этаж, облокотившись спиной на поручень и скрестив руки, и сверлила меня тяжёлым, изучающим взглядом из-под бровей.

По спине побежали мурашки. Неужели она всё слышала? Неужели она тоже замешана во всём этом? Стараясь унять дрожь в коленях, я проковыляла наружу. Завтрак был безнадёжно упущен, поэтому я отправилась прямо в цех. Почти бегом. Туда, где были другие люди, где гул машин и голосов мог заглушить навязчивую мысль: а что, если мы уже обречены?

… — Волкова!

Я вздрогнула и обернулась, а девичий щебет вокруг затих. Со стороны входа в мою сторону шёл высокий плотный Маккейн в сопровождении пары ребят помладше.

— Тебя хочет видеть директор. Пошли, мы тебя отведём.

Аня и Вера молча провожали меня непонимающими взглядами, пока я под конвоем ковыляла к выходу. Остальные девочки делали вид, что ничего не замечают, старательно проделывая очередную строчку в полотне…

Было жарко, время близилось к полудню. Корпус администрации и охраны располагался ближе к въездным воротам. Перед ним на небольшой площадке на высоком флагштоке ветер трепал флаг Комендатуры Каптейна — сине-красное полотнище с бараньей головой анфас.

Проследовав через площадь, мы вошли внутрь здания. Чистые, пахнущие полиролью коридоры были увешаны картинами и заставлены огромными горшками с зеленью. После наших бараков с их скрипучими нарами и вечным запахом щей это место напоминало дворец из старых книг. Прежде я здесь не была, поэтому, пока мы шли по светлым коридорам с высокими потолками, с интересом разглядывала полотна, пытаясь отвлечься от дурных мыслей, скопом лезущих в голову. Визит к директору не сулил ничего хорошего. Я почти наверняка знала, что это прямо связано с моим утренним разговором, который кроме Хадсона слышала только Эвелин. Значит, она тоже состоит в группе заговорщиков. Одна из них…

Наконец мы подошли к резной дубовой двери — ко входу в логово зверя. Маккейн постучал, заглянул в щель и фальшиво-почтительно произнёс:

— Господин директор, Волкова пришла.

— Спасибо, Гарри, пусть войдёт.

Маккейн распахнул передо мной дверь, и я оказалась в кабинете директора. Приглушённый тяжёлыми шторами свет падал на огромный роскошный стол с пресс-папье и аккуратной стопкой книг и журналов. Красивые пейзажи в огромных рамах висели на стенах, а в углу возвышалось двухметровое чучело какого-то дикого животного, скалящее белые клыки.

Толстый и низкорослый директор Травиани — столь же показушно роскошный, как и его кабинет — стоял у окна, заложив руки за спину. Он повернулся ко мне, изобразив на одутловатом лице некое подобие улыбки, и вслед за этим — изящным жестом предложил мне сесть в кожаное кресло напротив стола:

— Прошу, присаживайтесь, юная леди.

Я покорно опустилась в кресло и почувствовала, как мягкая кожа пытается поглотить меня. Травиани неспешно обошёл стол, буравя меня маленькими глазками-щёлками, а я ждала, что будет дальше.

— Могу я звать вас Лизой? — начал он приторным голосом.

Я пожала плечами. Меня терзали недобрые предчувствия, хотелось поскорее уйти отсюда.

— Прекрасно, — кивнул он. — Вы не случайно оказались здесь, Лиза, и я буду предельно откровенен с вами. Мне донесли… Сообщили, что вы распространяете всяческие… слухи, которые могут навредить атмосфере нашего воспитательного учреждения. Вполне понимаю — молодость, впечатлительность. Вполне допускаю, что вы ослышались или приняли чьё-то враньё за чистую монету. С кем не бывает, правда?

Я вновь не ответила. Травиани подошёл к столу и грузно приземлился в свое кресло.

— Я знаю, Лиза, как вы попали к нам. Я сам похлопотал — не забесплатно, конечно, — о том, чтобы вас не выкинули в ближайшую канаву, а вернули вам возможность ходить… Полноценно жить… Я наслышан о вас и о том, как вы боретесь с… кхм… неудобствами. Вы — очень целеустремлённый человек. Вы — боец, и вы мне нравитесь даже несмотря на свой недавний проступок.

Похвала этого человека не сулила ничего хорошего. Меня внутренне передёрнуло, но я старалась не подавать виду. «Похлопотал». Значит, купил?

— Спасибо, господин директор, — наконец выдавила я. — Только… Я пытаюсь понять, к чему вы клоните.

— Скажу прямо. Я хочу, чтобы вы возглавили швейный цех.

В кабинете повисла тишина. Я не верила своим ушам.

— Но почему именно я?

— Вас уважают и побаиваются, а это — главные атрибуты лидера. Его должны уважать и бояться. Я уверен, что мы с вами составим прекрасный тандем. На благо интерната, разумеется…

Его маленькие поросячьи глазки поблёскивали в полумраке, а губы были растянуты ухмылкой. Я вдруг ощутила нахлынувшую на меня волну брезгливой ярости. Щёки пылали огнём. «Он что, считает меня круглой дурой?!» — подумала я. Притворство, страх, осторожность — всё это моментально испарилось.

— Господин директор, я понимаю — вы бизнесмен, — чеканя слова, процедила я. — И задача ваша — минимизировать риски, правда ведь? Но давайте начистоту. Я месяцами копошилась где-то там, в своём бараке, и вдруг наступает сегодняшний день. Даже семилетний ребёнок может сопоставить это ваше предложение с доносом на меня. Вы хотите меня купить. Почему? Потому, что я опасна. Почему я опасна? Потому, что эти так называемые слухи — вовсе не слухи, а правда. Не так ли?

Меня трясло от нервного возбуждения, и я уже начинала жалеть о том, что сказала, но отступать было некуда. Улыбку сдуло с лица директора, и теперь он молчал и громко сопел. Наконец прошипел, словно змея:

— Как ты думаешь, девочка, благодаря кому здесь последние недели царит тишина, а? Ты слышишь стрельбу по ночам? Нет! Вы все спите спокойно только благодаря мне! Я договорился с мятежниками, и мы теперь мирно сосуществуем!

— Да, они не нападают, но что взамен? — спросила я. — Поставки? Так ведь ими дело не ограничится, да? Вы же хотите сдать им всех нас? Аппетит приходит во время еды, а эти люди, наверное, очень-очень голодные…

Шумно выдохнув, Травиани вскочил и отвернулся к окну. Плечи его, пришедшие было в движение, замерли, и уже спокойным голосом он сообщил:

— Я не заключаю невыгодных сделок. Вот увидишь, все от этого только выиграют. А тебе, пожалуй, стоит отдохнуть в одиночестве.

— Что, решили меня в клетку посадить? — бросила я, осознавая, к чему всё идёт.

— Изолировать от остальных. Для твоего же блага… Маккейн! — крик был резким, как укол шилом.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник Гарри Маккейн с прихлебателями. Не дожидаясь, когда меня начнут лапать, я с некоторым усилием поднялась и, горделиво расправив плечи, заковыляла к выходу. Внутри всё пылало, я чувствовала странный, иррациональный задор, ведь я знала, что в этой схватке правда — на моей стороне. И Травиани тоже это знал…

Полуподвал главного корпуса, в который мы просто спустились на четыре пролёта вниз по широкой резной лестнице, встретил меня запахом плесени. Меня провели сквозь узкий коридор мимо полудюжины железных дверей к самой последней. За ней открылись серые стены крохотного помещения с серой низкой кроватью и облупленным жестяным ведром в углу. Сверху, из-под самого потолка, через узкое окошко в камеру пробивался единственный лучик уличного света.

Гарри, дохнув перегаром, втолкнул меня внутрь и буркнул:

— Обеда не будет. Насчёт ужина подумаем вечером.

Дверь с лязгом захлопнулась, и я осталась одна взаперти. Былой задор куда-то испарился, а стены начали смыкаться вокруг. Воздуха стало не хватать, в глазах потемнело, и я опустилась на топчан, с трудом переводя дыхание. «Сколько меня тут будут держать? И ведь никто не знает, где я, девчонки до сих пор на смене. Вечером они, конечно, хватятся, но кто же пойдёт меня искать по темноте?»

«Какой же всё-таки подлец этот директор», — думала я. — «Настоящий делец, готовый обустроить собственное будущее на руинах чужих жизней. Всё схвачено, всё под контролем, а под ним — настоящая пирамида. Интересно, что он пообещал своим помощникам? Участие в дележе добычи? Может быть, рабов? А может, раздольную свободную жизнь бок о бок с разбойниками? Держу пари, многие были бы не прочь покинуть это прекрасное место хоть тушкой, хоть чучелом…»

Время в карцере текло по-особенному — густо и вязко, как смола. Чтобы не удариться в панику, я перебирала в памяти обрывки школьных знаний. Теорема Пифагора, квадратные уравнения, второй закон Ньютона — во тьме и тишине всё это очень отчетливо всплывало в мозгу, будто я только что вышла из школы с полным учебников рюкзаком, хотя с тех пор, как я в последний раз села в раскачивающийся на ветру школьный автобус, казалось, прошло три с половиной вечности…

Незаметно за окошком потемнело, и под потолком загорелась тусклая лампочка, отбрасывая на стены уродливые тени. Беззвучная рука открыла лючок у основания двери и поставила поднос с похлёбкой и огрызком хлеба. Есть не хотелось, но я заставила себя поужинать — хоть какое-то разнообразие и движение, ритуал, напоминающий о нормальной жизни. Вернув поднос на место, я устроилась на продавленном топчане настолько удобно, насколько это было вообще возможно.

Я лежала и глядела в никуда. Не знаю, сколько прошло времени, но сна не было ни в одном глазу, а ночь давно уже опустилась над интернатом…

И вдруг — шорох снаружи. За окошком мелькнула тень. Ещё до того, как скрипнула рама, я уже знала, кто это.

— Лиза, ты тут? — раздался приглушённый шёпот, который я узнала бы из тысячи.

— Здесь, — сорвалось с губ, пока я поднималась с матраса. — Слушай, как ты меня нашёл?

— Сказали, — неопределённо ответил мой друг. — В лагере есть и хорошие люди, здесь не только сволочи. Я тебя вытащить пришёл… Стаскивай простыню и кидай мне.

Я послушно сдёрнула простыню с матраса, скомкала и бросила её вверх. Отто ловко поймал ком, на минуту исчез из поля зрения, а затем вниз спустилась туго свитая импровизированная верёвка.

— Сможешь ухватиться?

— Попробую…

Спущенный конец простыни я намотала на протез, взялась за полотно обеими кистями и прошептала:

— Тащи…

Отто потащил, а я, молясь, чтобы ничего не оторвалось, упёрлась коленями в стену. Напряжение отозвалось острой болью в руках и ногах, и два метра этой скручивающей боли показались мне почти бесконечным восхождением на вертикальную Голгофу.

Наконец Отто ухватил меня под руки и, пыхтя, вытащил через узкую щель окна. Будь я чуть крупнее — наверняка застряла бы, но мне повезло, и, оказавшись снаружи, в прилегающих к зданию зарослях кустов, я жадно вдохнула воздух свободы. Тело ныло и дрожало, как после многокилометрового марафона.

Отто вытер рукавом пот со лба.

— Фух, ну ты и тяжё…

Я прижалась к его губам в горячем поцелуе. Оторопев, он не смел пошевелиться, а я, закрыв глаза, с упоением ласкала губы своего спасителя и гладила его лицо металлом кисти. Как бы мне хотелось кожей ощутить сейчас это прикосновение!

Наконец, опомнившись, я отпрянула и прошептала:

— Надо бежать, пока нас кто-нибудь не заметил!

— Аг-га, пошли. — От волнения Отто начал забавно заикаться. — Я т-тебя п-провожу…

Оглядевшись и убедившись, что поблизости никого нет, мы выбрались из кустов и гуськом, перебежками от тени к тени пробрались к девичьему корпусу. По счастью, окно в мою комнату было приоткрыто. Под ним я заключила Отто в объятия и ещё раз прильнула к его губам. Первый его шок прошёл, и в этот раз он ответил взаимностью.

— Ты мой герой, — прошептала я, чувствуя, как щёки пылают огнём от волнения.

— Да брось, любой бы на моём месте поступил так же. Они хотели утром втихую вывезти тебя куда-то наружу, за ворота. Думаю, ты знаешь, что это значит… Слушай, мне пора, скоро рассветёт.

— Хорошо, мне тоже надо поспать. Очень устала…

Я разомкнула объятия. Отто помог мне взобраться на подоконник и скрылся в темноте — бесшумно, как всегда. Я закрыла окно на щеколду, быстро скинула с себя рабочую робу и с головой нырнула под одеяло. Вера спросонья едва разборчиво пробормотала:

— Любовнички… Язычком ему в ушко позвонила?

Я не ответила, затаив дыхание.

Лежала не шелохнувшись, вслушиваясь в каждый шорох за окном. Мне казалось, что вот-вот застучат где-то снаружи тяжёлые башмаки, загремят ботинки по дощатому полу, и властная рука забарабанит в дверь… но было тихо. Если моё отсутствие в камере и было замечено, они вполне могли решить, что лезть среди ночи в корпус к девочкам — не самая хорошая идея. Снаружи уже начинало светать, и я наконец решилась прикрыть глаза…

Меня разбудил гомон детских голосов где-то в отдалении. Было уже светло, но в комнате я была одна. Похоже, девочки не стали меня будить, полагая, что я всю ночь гуляла с Отто. Я быстро оделась и вышла, улица встретила меня тёплым ветерком и необычайно жарким солнцем. Здесь царило необыкновенное оживление — ребята и девчонки группками кучковались возле входа в мальчишеский корпус, который преграждала пара охранников интерната.

Мною овладело нехорошее предчувствие. Подойдя поближе, я услышала обрывки тихого разговора:

… — Да кто знает… Может, он кому-то насолил, мало ли. У них же постоянные разборки из-за сигарет, девочек… Да и за слово неосторожное друг друга лупят только так…

Мне вдруг стало жутко тоскливо, а на плечи словно уселась огромная холодная жаба уныния. Я точно знала, что все события последних дней — это звенья одной цепи, и с каждой минутой, с каждым новым звеном становилось всё хуже. Холодный страх шевелился внутри, а я раз за разом повторяла про себя:

«Лишь бы он был в порядке, только бы с ним всё было хорошо…»

Я так и стояла там, не решаясь подойти поближе и спросить, что случилось, когда охранники расступились, и в дверях показались дежурные по лазарету с носилками. На носилках без движения лежало полностью укрытое простынёй тело. Гомон смолк, в полной тишине дежурные пронесли носилки мимо застывших детей, медленно удаляясь в сторону серого медкорпуса.

Сердце бешено колотилось, жаба на плечах становилась всё тяжелее, а я глазами искала в толпе Отто. Он же должен быть здесь! Ещё чуть-чуть — и я упаду на асфальт, раздавленная бесформенной холодной массой… Откуда-то появилась заплаканная Аня и молча обняла меня, прижавшись лицом к моим волосам. И в этот момент я всё поняла…

Я вырвалась из Аниных объятий и убежала в заросли за корпус. Слёзы ручьями лились из глаз, хотелось умереть, и я до боли сжимала кистями рук плечи, бока, бёдра — лишь бы боль физическая затмила собой всё вокруг. Не знаю, сколько я просидела так, привалившись к стене и уткнувшись лицом в колени, но через некоторое время рядом со мной бесшумно села Вера.

— Его задушили подушкой, — сказала она. — Подозревают соседей по комнате, их увели в карцер под конвоем… Знаешь, это ведь не самая худшая смерть. Может, он и не мучился почти…

Мне вдруг захотелось ее ударить, но я продолжала сидеть без движения, сдавливая побелевшие предплечья протезами кистей.

— Я понимаю, как тебе хреново сейчас. — Вера коснулась моего плеча. — Но ты жива, твоя-то жизнь продолжается. И я жива, и Анюта. Нам надо держаться вместе, и всё будет хорошо!

— Да что будет хорошо-то?! — горько воскликнула я. — Что вы можете сделать?! Вы даже не знаете, что происходит! И если хочешь знать, Отто погиб из-за меня!

— Не говори ерунды! Даже если тебя к нему кто-то приревновал, ты просто не можешь быть виновата…

«Какая же ты глупая… Что с тебя взять? Святая простота…»

Я подняла голову и посмотрела на неё. Она вздохнула:

— Ох, милая моя, на тебе лица нет… Дай я тебя вытру… — И, достав откуда-то платок, принялась обтирать мне щёки.

— Он велел мне никому не рассказывать, но, наверное, это уже не имеет значения, — пробормотала я. — Сегодня, может быть, ночью, директор впустит сюда мародёров. Вчера меня заперли в карцере, а рано утром Отто меня оттуда вызволил. Если бы не он, не знаю, где я была бы сейчас…

Вера сделалась очень серьёзной, помолчала некоторое время, переваривая информацию, а потом встала, отряхнулась и заявила:

— Лиз, отсиживаться здесь смысла нет. Нужно вставать и действовать. Вспомни, через что ты уже прошла, и пусть это придаст тебе сил. Пойдём, лучшее лекарство для тебя сейчас — это работа…

Она протянула руку и помогла мне подняться…

Про меня, кажется, все забыли, а может быть, решили не трогать от греха подальше, и только Гарри Маккейн, сидевший с сигаретой в зубах на крыльце главного корпуса, сверлил меня взглядом красных глаз над тёмными синеватыми мешками, пока я понуро брела в цех, чтобы там отдаться делу. На душе было пусто, и мною овладевало тупое безразличие, но где-то в глубине сознания пульсировала единственная мысль, которая тонкой нитью связывала меня воедино и не давала развалиться на части — нужно было дождаться приезда доктора Хадсона и встретиться с ним, пока не поздно.

У самого цеха, вспомнив недобрый взгляд Маккейна и то, как за мной пришли вчера, я решила свернуть и добраться до лазарета, чтобы переждать в кустах под его стенами до возвращения доктора. На территории было безлюдно и, кажется, меня никто не заметил. Затаившись под окном кабинета доктора Хадсона, я слышала, как кто-то выкрикивал моё имя, но не отзывалась. Похоже, старшие обходили лагерь, пытаясь меня найти, и путь к отступлению был надёжно отрезан. Небо постепенно затягивали привычные тучи, а мелкая морось покрывала влагой кусты и дорожки. Было промозгло и зябко, но я так и просидела весь день на одном месте, не шелохнувшись…

Хадсон вернулся, как и обещал, когда солнце уже клонилось к горизонту и окрашивало завесу облаков в багровые тона. Едва дверь его кабинета с противным скрипом приоткрылась, я встрепенулась в своём убежище и быстро, как могла, прижимаясь к стенам, обогнула здание. Заглянув за угол, убедилась, что возле входа в лазарет никого нет, шмыгнула внутрь и в несколько шагов оказалась в кабинете доктора.

— Доктор! — Голос сорвался на хриплый шёпот, я вцепилась в косяк, чтобы не упасть. — Они убили его… Отто…

Хадсон поднял на меня глаза. В них не было ни удивления, ни гнева — лишь тяжёлая, знакомая усталость.

— Я знаю, — бесцветным голосом ответил он. — Очень жаль, отличный был парень…

— Это из-за меня! — вырвалось у меня, и ком застрял в горле. — Он сначала рассказал мне, а потом помог выбраться из карцера. А сегодня ночью… Сегодня ночью они откроют лагерь бандитам, и тогда всё пропало… У директора с ними давний сговор…

— Я знаю, Лиза, знаю… Прикрой, пожалуйста, дверь. И говори тише, тебя могут услышать… Снова.

— Что? В смысле, вы знаете? — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

Хадсон опустился на стул.

— Я знаю, что Травиани давно вышел на контакт с местной крупной бандой. В обмен на продукцию они гарантировали безопасность интернату и маршрутам поставок.

— Так вы договорились с врагом? — Во рту появился горький привкус от ещё не сказанного слова. — Но это же… Это предательство.

— Это выживание, девочка. — Он посмотрел на меня — прямо в глаза, и в его взгляде не было ни сомнений, ни оправданий. — Не исключено, что эти договорённости сохранили множество жизней, а то и весь интернат.

Горькая правда щипала глаза, и я воскликнула:

— Но то, что готовится сейчас, намного страшнее выживания! Это распродажа! Он хочет сдать им весь лагерь, вместе с нами! Сдать нас, как скот! И они… Они же убили Отто! — Голос вновь задрожал, и я с ненавистью сглотнула слёзы.

— Мне очень жаль, — тихо сказал Хадсон, — но его уже не вернуть.

— Ну сделайте же что-нибудь! — Я почти кричала, пытаясь сжать кулаки, которых не было. — Вы можете! Поговорите с охраной, хоть с кем-нибудь!

Он протер ладонями усталые глаза.

— Я поговорю с начальником охраны. Он правильный человек… Убийство — это уже перебор. — Хадсон встал. — А ты оставайся здесь, не включай свет и веди себя тихо. Потом… Потом что-нибудь придумаем, а пока я закрою тебя снаружи.

Я лишь кивнула, беззвучно опустившись на кушетку в углу. Доктор вышел, замок щёлкнул, и я осталась наедине с чувством опасности. Где-то там, снаружи, меня, наверное, всё ещё искали — но уже без особого рвения. Я уже не представляла угрозы, я была никем — просто обессиленной раздавленной девчонкой. События развивались стремительно, словно лавина, и повлиять на них я уже не могла. Или могла? В конце концов, даже песчинка может стать началом оползня…

В любом случае, мне следовало попробовать как-то подготовиться на случай, если придётся защищать себя…

Я вскочила и принялась обыскивать ящики стола в поисках хоть какого-то подобия оружия. Верхний ящик стола был заперт. Какие-то бумаги в нижнем ящике, подписанные пузырьки с лекарствами в шкафу, коробка с бинтами в тумбочке, небольшой скальпель… Скальпель! Я кое-как замотала его несколькими слоями найденного тут же бинта и спрятала в карман робы, затем вернулась на кушетку и замерла в ожидании. Я чувствовала холодок в желудке, а тело трясло мелкой дрожью. Чувство опасности усиливалось, но мне придавало уверенности твёрдое лезвие, которое я ощущала под слоем ткани…

Доктор Хадсон вернулся довольно скоро, запер дверь изнутри, подошёл и присел рядом со мной на кушетку. В его блестящих глазах читалось волнение и какая-то неуловимая нотка безумия. А может, он был пьян? В лицо мне пахнуло лёгким, кисловатым перегаром.

— Ты оказалась права, он договорился впустить сюда настоящих отморозков, — заплетающимся языком проговорил доктор. — Охрана в курсе происходящего, но не все согласны с таким раскладом. Травиани непреклонен, Симмонс не смог его переубедить, поэтому они решили помешать его планам, захватить КПП и силой заставить его передумать. Это должно случиться во время вечернего мультфильма, когда будет происходить смена караула.

— Очень надеюсь, что они справятся, — бесцветно сказала я.

— Должны справиться… Чёрт, ума не приложу, как я на это подписался, но… У нас совсем не осталось времени… В общем, Симмонс и его отчаянные ребята в меньшинстве, поэтому подельников Травиани надо будет отвлечь… — Переведя дыхание, он сунул руку в карман и достал небольшой тёмный цилиндр. Взвесив его в руке, заговорщически продолжил: — Они дали мне светошумовую гранату. Где-то в полдесятого я взорву её за корпусами. Шум будет что надо… Дьявол, я и сам до конца не верю в этот план…

— Я пойду с вами, — твёрдо сказала я, взяв его за руку. Он опустил глаза и машинально уставился на железную кисть.

— Это исключено. Тебя ищут, и если найдут…

— Если найдут… Или если ваш план провалится, то в любом случае — хуже мне уже не будет.

— Пожалуй, ты права… Отчаянная ты девчонка… Я не смогу держать тебя взаперти, но имей в виду — с того момента, как мы выйдем отсюда, ты сама за себя в ответе.

— А когда было иначе?

Задребезжало стекло — в оконную раму гулко ударил докатившийся откуда-то издалека раскат грома…

В назначенный час, когда было уже темно, мы выбрались из лазарета и направились в сторону от ворот, за мальчишеский корпус. Хадсон шёл впереди, я старалась не отставать. Пробираясь под самыми окнами, я вдруг услышала сверху громкий хохот. На втором этаже горел свет, окно было открыто, и я отчётливо услышала голос Маккейна:

… — Что буду делать я? Выйду на свободу отсюда вместе с этими ребятами! Понимаешь, вот это — настоящая свобода! Брать, что хочешь, трахнуть любую девку, которую захочется! И никто мне не указ! Ну, за свободу!

Раздался приглушённый стук стекла об стекло. Я буквально окаменела под окном, превратившись в слух. Доктор тоже остановился в метре и теперь, вопросительно задрав брови, глядел на меня. Тем временем заговорил другой голос:

— А я Дженни себе заберу. Как только всё это закончится, она уже не сможет так просто меня отшить. Заберу по праву сильного!

— Трофей, да?

— Точно, трофей. Кто сильнее — тот и прав… Слушай, Гарри, у тебя же ещё оставался дозняк после вчерашнего? Может, разбодяжим на двоих?

— Эй! — обиженно тявкнул третий голос.

— Ну, на троих…

— Нет уж, это последний. Падла Кацман меня с запасом прокатил, а из-за этой сучки я вынужден колоть заначку. Ох, я бы её прямо там, в карцере… Если бы только главный разрешил… Ну, хотя бы на ушастом отыгрался.

Внутри меня что-то щёлкнуло. Прошло ещё несколько секунд, и второй голос сказал:

— Как ни крути, всё-таки жаль этого лопуха Отто. Он был неплохим парнем так-то, всё в благородство играл…

— Да с чего вдруг жаль-то? — отозвался Маккейн. — Он — поганый нюхач! Был крысой и закончил, как крыса. Я не задумываясь удавил бы его ещё раз…

Сознание стало кристальным, абсолютно ясным, внутри меня будто заработала какая-то программа, и я, придвинувшись к доктору, ловко выхватила гранату, которую он всю дорогу держал в руке. Хадсон выпученными глазами смотрел на меня и отрицательно мотал головой, и где-то в глубине души я мимолётом удивилась, насколько легко справляюсь теперь с протезами. Сжав губы, я развернулась и вдоль стены направилась обратно — ко входу в корпус.

Я чувствовала невероятный прилив энергии, кровь закипала и бурлила в жилах. Ничто было не в силах остановить меня, и я уверенным шагом стучащих по деревянному полу протезов проследовала к лестнице на второй этаж. Пока я шла по длинному коридору, в сторону от меня — от чужака в мужском бараке — шарахнулись пара ребят и, ускоряя шаг, скрылись где-то за спиной.

… Дверь. Ещё дверь. Ещё одна… Здесь. Внутри помещения гоготали, а из щели под дверью бил яркий свет. Я аккуратно распрямила усики гранаты, вытащила чеку и, прижав скобу к цилиндру левой рукой, зажмурилась и сделала глубокий вдох. Подняв протез правой руки, постучала в дверь, открыла глаза. С той стороны затихли, бас Маккейна прогремел:

— Кто это ещё, на хрен, припёрся?

Дверь распахнулась. Гарри Маккейн возвышался надо мной, а лицо его расплывалось в самодовольной ухмылке.

— Ба, да вы посмотрите, кто к нам пожаловал! А мы тебя уже обыскались! Ну заходи, выпьешь с нами…

— Сейчас, милый, — почти шёпотом произнесла я. — Только паразитов вытравлю…

Легко взмахнув рукой, я разжала протез, и металлический цилиндр, подскочив на паркете, выкатился в центр комнаты. Рывок в сторону — я прислонилась спиной к стене и, зажмурившись и открыв рот, прижала руки к голове. Из помещения раздалось:

— Мля, да это же…

Оглушительный хлопок со стекольным звоном сотряс помещение, уши ватой забил свистящий гул, а из дверного проёма брызнули пластиковые осколки. Вслед за взрывом из комнаты последовал утробный рёв.

Пора!

Путаясь в ткани, я нащупала твëрдую ручку скальпеля, резким движением сорвала с него обмотку и вошла в помещение.

Внутри столбом стояла пыль, по полу была разлита пенная лужа с плавающими в ней рыбьими ошмётками, а прямо посреди комнаты, сидя на заду и схватившись за голову, корчился Гарри Маккейн. Двое его приятелей стонали и хрипели на кроватях, между ними стоял столик с закусками. Сквозь гул в ушах я слышала трёхэтажный мат.

Мною овладело дикое возбуждение, руки дрожали — вот он, мой счастливый шанс!

Отто, ты будешь отмщён!

От всей души размахнувшись, я что было сил пнула Маккейна в челюсть протезом ноги. Хрустнуло, и здоровяк повалился навзничь. Рухнув на колени рядом с ним, я дёрнула кверху голову вопящего что-то Гарри и со всего размаху всадила скальпель ему прямо в горло. Брызнуло красное. Ещё удар, и ещё, и ещё… «Это тебе за Отто, за моего друга, тварь!»

ЧАВК-ЧАВК-ЧАВК! — звуки заполняли мою черепную коробку до самых краёв, переливались через край.

Я вошла в раж и била его острым лезвием, а он лежал на полу и даже не пытался защититься, булькая кровавыми пузырями из пробитой гортани. Я не могла остановиться, брызги горячей крови с каждым ударом орошали металл протезов, робу и лицо…

… Из бесконечного кровавого безумия меня выдернул последний предсмертный хрип Маккейна — издав неестественный свистящий звук, он испустил дух. Будто бы очнувшись ото сна, я услышала топот ботинок где-то в коридоре, швырнула скальпель на пол, в три прыжка оказалась у окна и, оттолкнувшись от столика, сиганула вниз. Кувырок, примятая трава, хруст осколков выбитого стекла — и привычный уху транслятор летит куда-то в темноту…

Больно не было, адреналин ослеплял меня, я вскочила и увидела прямо перед собой доктора Хадсона. Он вцепился в свои взъерошенные волосы и ошарашенно смотрел на меня круглыми, как блюдца, глазами.

— Liza, are you fuckin’ insane?!

— Доктор, нам некогда! Бежим отсюда!

Не было времени копаться в траве в поисках переводчика, и мы быстро обогнули здание. Выглянув из-за угла, я заметила, как со стороны ворот ко входу в корпус трусцой бежит охрана. Когда вертухаи скрылись из виду, я устремилась к воротам, а Хадсон, тяжело дыша, последовал за мной. Добравшись до ворот, я увидела нескольких охранников в полной экипировке. Пара человек стояли на крыше КПП, ещё двое внизу при виде нас подняли стволы, и зычный голос скомандовал:

— Halt! Who goes there?!

— Hudson here! — крикнул доктор. — The runaway's with me, she's been hunted!

Из дверей КПП вышел начальник охраны Симмонс.

— Holy hell, doc… It's not the best time to bring visitors. The whole camp will be here at any moment… Gosh, girl, what happened to you?! — Он всплеснул руками. — You're covered in blood! Are you hurt?

— Я в порядке! — воскликнула я, поглядывая назад. — Но мне нужно уходить из лагеря!

— Where are you off to?! It's pitch darkness there… Besides, there will be very hot here, next to the gate. You should get back to your room. Right now.

Хадсон заговорил:

— Eric, she doesn't belong here anymore… In the end, she will be safer on the outside.

— Goddamn, what am I doing… — пробормотал Симмонс. Крикнул вполоборота, глядя куда-то поверх наших голов: — Open the gate, Igor, let the girl out!

Механические ворота с лязгом шевельнулись, образуя небольшой зазор. Я выпалила:

— Спасибо большое!

— Do not thank me, thank him. — Он указал на угрюмого Хадсона. — You'd better be going, we've got company…

Симмонс взял автомат наизготовку и со щелчком передёрнул затвор, а я проследила за его взглядом — сквозь полумрак от корпусов в нашу сторону шагала дюжина вертухаев. Протискиваясь в щель ворот, я в последний раз обернулась и посмотрела на спины Симмонса в бронежилете и стоявшего рядом с ним доктора Хадсона, уперевшего руки в бока. Его серая рубашка с коротким рукавом выделялась в ночном мраке, а силуэты позади них были уже совсем близко.

Я покинула периметр интерната, и ворота со скрежетом задвинулись в паз. Мне вдруг стало невыносимо одиноко, я была совершенно крошечной здесь, за стеной, словно насекомое. Обернувшись на дорогу, исчезающую во тьме где-то за лучом прожектора, я услышала зычный голос Симмонса:

… — Gentlemen! I know what you're up to, and it's my duty to stop you!..

Не дожидаясь дальнейшего развития событий, я торопливо заковыляла прочь от ворот. Когда глаза привыкли к темноте, я начала различать дорогу, уходящую в лесную чащу, и клочья тумана, стелющиеся в низинах по бокам от насыпи. Адреналин сходил на нет, а его место — всё моё тело — постепенно занимала вяжущая боль.

За спиной раздался выстрел, и я вздрогнула. Оглянулась и увидела далёкие ворота и луч прожектора, освещавший небольшой кусок дороги. Оглушительной канонадой застрекотали автоматы и одиночные выстрелы, и через полминуты всё стихло. Со стороны леса, приближаясь, доносился гул многочисленных двигателей, а меж деревьев мелькали лучи фар.

Оскальзываясь и спотыкаясь, я быстро спустилась с дороги, прошла несколько десятков метров, а когда насыпь скрылась из виду, привалилась к дереву и тихо заплакала…

… — Полагаете, у меня был выбор, профессор? — спросила я, подытоживая рассказанное.

Я не упомянула, чем пахло в той комнате, когда я закончила — рыбьей чешуёй, пóтом и горячим железом, — но он, кажется, прочёл это. В тихой полутьме коридора по лицу Рональда Мэттлока пробежала тень.

— Выбор есть всегда. — Он немного помедлил, взвешивая слова. — Но, к сожалению, бывает так, что, избавляя этот мир ото зла, мы сами впитываем зло в свою душу. Понимаете, если где-то убыло, то где-то обязательно прибыло. Второй закон Ньютона.

— Вы говорили о судьбе, — вспомнила я. — Наличие судьбы означает, что все мои решения уже просчитаны наперёд, дорожка проложена, и мне с неё не свернуть. Так какой тут может быть выбор?

— В каждый момент времени вы делаете тот или иной выбор, Лиза, чем и определяете свою дальнейшую судьбу здесь и сейчас. Но вы же не станете оспаривать наличие обстоятельств?

Я не ответила. Если твоя совесть чиста — значит ты не существуешь. Правильного выбора нет, есть только выбор между бóльшим и меньшим злом. Не обмани, не укради, не убей… Люди придумали себе систему сдержек, чтобы было легче выбирать меньшее зло, и сдержки эти работают только тогда, когда всё в порядке. Но стоит только внешнему давлению усилиться — их задвигают в дальний угол вместе с совестью, честью и чувством справедливости. Разнится только порог нажима, после которого тонкая корочка идеалов и принципов покроется трещинами, словно мутный ледок после утренних заморозков…

Я колотила грушу, подвешенную к металлическому рейлингу в грузовом отсеке, и прокручивала в голове разговор с профессором. «…Избавляя этот мир ото зла, мы впитываем его в свою душу…» Что чувствует загнанный в угол зверь? В какой момент его страх превращается во всепоглощающую ненависть, а отчаяние — в холодный расчёт? Всё зависело лишь от силы удара, который тебе нанесут. И если удар будет силён, а ты выстоишь — уничтожь обидчика или по крайней мере сделай так, чтобы он всю оставшуюся жизнь горько жалел о содеянном.

Удар левой… Левой… Правой… Отскок и ногой с разворота… Хлопки эхом разносились по ангару, груша мерно покачивалась, а на тактические линзы проецировались четырёхзначные числа силы удара. «1125 кг» … «1012 кг» … «1191 кг» … После сотого удара мехапротез нагрелся, и я чувствовала это тепло — казалось, единственное тепло в моём теле.

Врата остались далеко позади. Вышедшие из них вместе с нами корабли разошлись разными курсами в неведомые края, словно горсть невесомых перьев, сброшенных с небоскрёба. Мы же неслись к Земле — старой, доброй, непредсказуемой Земле. Дядя Ваня, наполовину втиснутый в распахнутый салон глайдера, электрически ворчал что-то про «необъяснимые утечки». Рядом с ним стоял профессор с руками в карманах поношенного пиджака, робко заглядывая под открытый капот. Томас тут же, на полу, увлечённо копошился в миске, не гнушаясь человеческой пищей из синтезатора.

— Иван, почему вы назвали корабль именем «Надюша»? — спросил профессор, разглядывая сложную систему сервоприводов двигателя.

— Моя покойная супруга… Мы с ней душа в душу прожили почти шестьдесят лет. Потом она тихо во сне ушла, а я остался. И однажды, в особенно трудную минуту назвал корабельный компьютер её именем. Случайно. Но… так и повелось…

— Да, все когда-то уходят, — с отрешённым спокойствием в голосе пробормотал Мэттлок. — Но вы, Иван, решили задержаться в этом мире подольше, правда ведь?

— Всё так, — кивнул механизм. — Я очень любознательный человек, и мне чертовски интересно, чем вся эта история закончится.

— Боюсь, вас ждёт разочарование. — Профессор грустно улыбнулся. — История не собирается заканчиваться в ближайшие несколько миллиардов лет. И даже со всеми возможными модификациями…

— Внимание! — Механический голос «Надюши» прервал профессора. — Направленный входящий лазерный сигнал с Земли. Экипажу — проследовать к интеркому для принятия вызова.

Я уже знала, кто звонил, и по спине пробежал холодок. Не подав виду, я кивнула дяде Ване, который повернул механическую голову и вопросительно взирал на меня глазком камеры, и устремилась в свою каюту. Оказавшись в помещении, подскочила к плазменной панели монитора и ответила на вызов:

— Фурия. Слушаю.

— Здравствуй, Елизавета, — раздался тихий вкрадчивый голос — изображения на экране не было. — Как продвигается наше общее дело?

— Мы упустили объект в Музее. Нас опередили буквально на пару минут…

— Да, я в курсе. — В голосе собеседника послышался металл. — И это меня крайне печалит. Насколько я понимаю, вы переходите ко второму этапу?

— Второй этап? — переспросила я, расслышав скрип дерева. Под нашим безымянным заказчиком, казалось, скрипнуло само время.

Металл сменился раздражением:

— Дорогая моя, после единицы обычно следует двойка. Второй этап вашей операции, который стал теперь основным, ведь вы бездарно профукали первый. Семь пластин на Земле.

— Но когда вы собирались нам рассказать о них?

— Что и когда говорить вам — я буду решать самостоятельно. А от вас мне нужен результат! Если результата не будет, мне придётся поручить второй этап другим специалистам, как я теперь сделал это с первым. Надеюсь, ты понимаешь, что это будет означать для вас?

Я скрипнула зубами. Голос продолжал уже спокойнее:

— Не дайте себя опередить. Преследователи уже наступают вам на пятки, поэтому ждать подмогу некогда. Единственное, что я могу сделать — это дать информацию… Лиза, я знаю — ваша команда очень способная, ваша репутация и месяцы вашего сотрудничества с моими друзьями это подтверждают. Но это больше не тайная операция, вам нужно действовать решительно, быстро, и выложиться по максимуму, потому что от этой работы зависит всё. Абсолютно всё поставлено на кон! Мы не можем проиграть. Ясно?

— Мы не подведём, — решительно ответила я. — Кстати, не знаете, кто они? Те, кто нас опередил.

— По моим данным, это оперативная группа Росса.

— Росс? — Я нахмурилась. — Но Ваня засёк «Голиаф» Конфедерации. Откуда он мог у них взяться? Их всего-то три штуки на весь флот…

— Это не мог быть «Голиаф». Единственный действующий корабль с экспериментальной прыжковой установкой на момент инцидента на Джангале был за много парсеков оттуда, а второй всё ещё стоит на стапеле на лунной орбите. Это была очень умелая маскировка, не иначе. — В голосе незнакомца снова зазвучала сталь. — Ставки запредельно высоки, Лиза. Они не должны заполучить «Книгу» целиком, потому что в этом случае мы её больше никогда не увидим. И последствия будут катастрофическими.

Похоже, заказчик знал намного больше, чем я могла себе представить. Слишком много. Мною овладевало любопытство.

— Можете дать больше подробностей? — рискнула я поинтересоваться.

— Их не будет, они вам ни к чему. Всё, как всегда. Сосредоточьтесь на поставленной задаче и не забивайте себе голову лишними деталями. Жду результата. Конец связи.

Интерком умолк. В памяти начали всплывать фрагменты воспоминаний, слухов, домыслов и публикаций из прессы. Я присела возле монитора и открыла электронный архив, который долгие годы по крупицам собирал дядя Ваня. Значит, Росс…

Наиболее соответствующий критериям запроса документ назывался: «Хроники Великого сжатия. Эссе доктора Зиновьева А., участника проекта «Преодоление»».

Открыв его, я приступила к чтению.

«… Первый тревожный звоночек раздался в начале тридцатых годов прошлого века, когда геологи выдали среднесрочный прогноз, согласно которому к середине столетия Земля иссякнет. Невозобновляемые ресурсы Земли по большей части истощатся, а все теоретические и сколь-нибудь значимые запасы к тому моменту будут уже разведаны и вычерпаны. Уже тогда нефть можно было добыть лишь глубоко под землёй — близкие к поверхности месторождения были выработаны, а некогда богатые страны Ближнего Востока превратились в комок сцепившихся друг с другом голодных змей. Кто мог такое предположить во времена, когда можно было палку в песок воткнуть — и оттуда брызнет жирный чёрный фонтан?

На совещаниях это называли «вызовом», а в кулуарах — началом конца.

Некоторые коллеги, впрочем, успокаивали — всё не так уж плохо, у нас полно возможностей. Люди же приспосабливались, возвращаясь к угольной энергетике и продвигая «зелёные» технологии. Ветряки и солнечные коллекторы сделались совершенно обыденным делом; обязательным атрибутом каждого коттеджа стали фотопанели на крыше; люди массово пересаживались на электротранспорт, взвинчивая до небес темпы добычи редкоземельных металлов в нищих африканских странах. Одновременно с этим атомщики ведущих мировых держав получали всё новые и новые заказы, и это время стало золотым веком ядерной энергетики, её вторым расцветом. Который сопровождался безумной гонкой за ураном…»

Оторвавшись от чтения, я быстро заварила себе кофе и поставила рядом горячую чашку.

«… Человечество росло, и численность его увеличивалась за счёт беднейших стран мира, которым требовалось всё больше питьевой и технической воды для сельского хозяйства, что вкупе с новыми ГЭС, выраставшими поперёк рек, словно грибы после дождя, вызывало дефицит пресной воды в жарких районах планеты, очень неудачно наложившийся на энергетический кризис.

В какой-то момент люди побежали с насиженных мест. Они просто собирали вещи и уходили — с юга на север. Целые караваны пересекали разраставшиеся пустыни, чтобы осесть хоть где-то, где не нужно было бы ежедневно лихорадочно соображать о том, где же достать живительной влаги для себя и своей семьи. Государства пытались закрыть границы и даже расстреливать людей десятками для острастки остальных беженцев, но с людьми, которым нечего терять, это не работало. Особенно, когда людей этих — сотни тысяч.

Границы африканских, а потом и ближневосточных стран сминались и рвались, как мокрый картон. Те, кому повезло пересечь Сахару, озолотили контрабандистов, наводнивших Средиземное море, а жителям одряхлевшей Европы приходилось учиться жить со своими новыми соседями, любезно переправленными по воде с африканского побережья. Старые беженцы — свидетели последствий колониальной политики, — искавшие более сытой жизни, с трудом уживались с новыми, которых несла на север волна отчаяния. Сбывались самые худшие опасения демографов, и баланс населения стремительно смещался в пользу многодетных малообразованных, если не сказать диких, мигрантов.

Огромной России удалось несколько сгладить великое переселение народов — она стала ведущим экспортёром воды и энергии, но беженцы из Передней и Южной Азии естественным образом выдавливали обитателей Средней Азии, которые в свою очередь массово переселялись на Русскую равнину. Сибирской водой снабжалась добрая половина континента Евразия, а природным газом — вся Европа и страны Индокитая. Русские атомщики, не покладая рук, ударными темпами сооружали десятки атомных станций по всему миру.

Ставшие к тому моменту национал-социалистической однопартийной республикой, США в удобный момент вытащили из пыли доктрину Монро и самоизолировались на американских континентах, запустив целую серию захватнических войн за ресурсы стран Латинской Америки…»

Отрывки чужого эссе оживали в моём воображении. Мир менялся до неузнаваемости, и теперь, кажется, я прекрасно понимала смысл древнего китайского пожелания «всего плохого» — пожелание пожить в эпоху перемен…

«… К 2040 году США и Китай — основные участники лунной гонки — обустраивают собственные вахтовые лунные поселения. Россия, выбывшая из престижного соревнования, концентрируется на создании прорывных двигательных технологий, считая освоение Луны отвлекающим ресурсы и не оправдывающим себя проектом. Была поставлена амбициозная цель — поиск нового дома для человечества с отработкой технологий на марсианском полигоне.

Тем временем из-за варварской эксплуатации остатков пахотных земель и использования токсичных удобрений разрастание пустынь ускорялось, а в Африке те, кто по каким-то причинам не сбежал, массово умирали от эпидемий, голода и жажды. Казалось, природа уже подписала человечеству смертный приговор, который люди за предыдущие десятилетия составили своими же руками…»

А вот и Первая Водная Война. Не искра, а факел, брошенный в бензобак…

«… В середине 2041 года начались боестолкновения между Аравией и Ираном, которые положили начало разрушению субэкваториальных государств. В течение десятка лет войнами «все против всех» заполыхали Южная Америка, север Африки, Ближний Восток и юг Европы. Постепенно государственные образования в этих регионах фрагментировались на враждующие друг с другом анклавы. Государства распадались, границы анклавов менялись почти ежедневно, и единственной задачей людей на этих территориях стало выживание. Миграционные потоки усиливались, росла радикализация людей, а преступность в странах, оказавшихся под натиском миграции, галопировала.

На излёте 40-х годов, когда по Европе распространялась Римская Желудочная Чума, первоисточник которой так никогда и не был определён, Россия заперла границы и приостановила транспортное сообщение с внешним миром. Осознавая всю пагубность ситуации, её руководство объявило старт проекту «Преодоление», пригласив в него все передовые страны. Смешно было рассчитывать на то, что ситуацию спасут пара лунных поселений да дюжина космических станций, которые к тому моменту болтались на орбите планеты, ведь задача перед людьми стояла нетривиальная — найти альтернативу своей родине, Земле.

На космические разработки были брошены все силы — цивилизованная часть планеты буквально обросла современными промышленными моногородами и научными комплексами, которые работали во всех направлениях, потенциально связанных с освоением дальнего космоса. Материаловедение, энергетика, системы жизнеобеспечения, робототехника, криотехнологии, селекция… В многоэтажных подземных комплексах учёные трудились над двигателями, основанными на новых физических принципах…»

«Могут же, когда захотят», — подумала я, не заметив, как кружка кофе, стоявшая на столике рядом, опустела.

«… За последующие три года, объединив усилия, Россия, Китай, Евросоюз, Объединённая Корея и Япония реализовали проект по созданию полноценных автономных баз на Луне и Марсе, модернизировав уже существующие китайский и русский проекты. Сети подземных жилых модулей приняли постоянных жителей, гидропонные фермы обеспечивали их едой, посадочные площадки принимали всё новые и новые грузы, а на тренировочных базах готовились терраинвенторы — будущие покорители далёких миров.

Это был лишь робкий шаг за последнюю на тот момент границу — границу земной атмосферы, однако человечество получило надежду. Орбитальные телескопы сканировали Млечный Путь сектор за сектором, спутники-разведчики отправлялись в дальние рейсы, а по мере обнаружения потенциально пригодных для обитания планет группы добровольцев в состоянии искусственного сна уходили в «путешествие в один конец» на специально оборудованных кораблях. Вероятно, многие ко дню сегодняшнему уже погибли или умерли своей смертью, а кое-кто из них до сих пор летит в полной темноте и тишине в невообразимо далёкую неизвестность по заложенному когда-то в корабельный компьютер маршруту…

Вся эта титаническая работа принесла результаты — русские довели до ума полный термоядерный цикл в миниатюрных устройствах, что позволило создать двигатель колоссальной мощности с почти неограниченным запасом хода. В серию пошли электромагнитные движки для задач маневрирования. Значительно упростились технологии производства сверхпрочных металлов и пластиков. На орбиту были выведены корабельные верфи и налажена конвейерная сборка космических аппаратов…»

А что же у нас тогда было на другом конце земного шара? Поглядим…

«… В 2056 году в США из-за огромной социальной напряжённости разгорается противостояние, прозванное впоследствии Великой Гражданской Войной. Тяжеловооружённое партизанское подполье ведёт войну на уничтожение с полицией и нацгвардией. Экономика терпит чудовищный ущерб, а снабжение экспедиционных войск вдали от родных земель фактически останавливается. На этом фоне в зарубежных подразделениях, разбросанных по всему западному полушарию, зреет недовольство. Лишившись регулярного подвоза еды, средств гигиены и лекарств, полуголодные оборванные солдаты массово отказываются подчиняться приказам, берут в плен либо убивают командный состав, и отправляются домой.

Группа инициативных офицеров среднего звена берёт процесс в свои руки, и в результате двойного военного переворота руководство страны переходит к хунте, которая объявляет бессрочное военное положение. Гражданское противостояние ценой огромных жертв удаётся задавить, однако недостаток ресурсов и опустынивание земель вынуждает нищее, но вооружённое до зубов государство на крайние меры — на войну за Арктику, мировую кладовую ресурсов, которой на тот момент единолично распоряжалась Россия. Начинаются спешные военные приготовления на Аляске и в Европе, военная хунта рассчитывает на перевес в живой силе и средствах её доставки. Россия, в свою очередь, наблюдая за стягивающимися войсками, до последнего призывает американцев к благоразумию, используя все международные площадки…

В назначенный день началось полномасштабное наступление войск наспех сколоченной коалиции во главе с США и Британским Халифатом — который не был бы собой, если бы своей «антидипломатией» не подпалил пороховую бочку, которой стал мир к тому моменту. Поначалу быстрое продвижение вглубь Дальнего Востока и к Москве постепенно увязало в болотах, лесах и оборонительных рубежах. Вскоре «союзники» утратили превосходство в авиации и в автоматических системах, а ещё через некоторое время в войну вступил Китай, развернувший против агрессора второй фронт — всю мощь своего тихоокеанского флота.

Окончилось всё вполне предсказуемо — после непродолжительных, но масштабных боестолкновений американцы потеряли инициативу, завязли в тяжёлых боях и применили бомбардировщики и подводные лодки с ядерным оружием на борту. Русские системы регистрации ракетного нападения сработали как часы, и в воздух воспарили десятки баллистических ракет. В стороне от конфликта не остались и другие ядерные державы — Британский Халифат, Индия, Пакистан, Палестина…»

Вот так начинался конец. Я живо представила себе, чем были заняты головы современников тех событий…

«… В ходе Третьей Мировой Войны и в последующие несколько лет была уничтожена половина населения Земли. Атомным бомбардировкам подверглись самые густонаселённые районы мира, промышленные кластеры и военные базы на перекрёстках сухопутных и морских маршрутов.

Из-за очагов радиоактивного заражения многие торговые пути были прерваны, а беднейшие страны лишились возможности закупать продовольствие и питьевую воду из стран-доноров, которые сконцентрировались на собственном выживании. Голод, болезни, мародёрство и гражданские конфликты с новой силой разгорелись по всему Глобальному Югу на долгие годы вперёд.

США, потеряв оба побережья, развалились на три десятка небольших государств и занялись, наконец, своими внутриамериканскими делами. На территории России более всего досталось Черноземью и Дальнему Востоку. Московская же агломерация, будучи прикрыта самым совершенным в мире противоракетным щитом, осталась почти невредимой — лишь тяжёлая коричневая пыль и частые радиоактивные осадки напоминали жителям столицы о войне ещё долгие годы…

В ходе войны в Евразии родилось огромное Евразийское Содружество, вобравшее в себя Россию, Китай и многие другие государства континента, осознавшие необходимость тесного сотрудничества в этот непростой для человечества период.

Несмотря на все трудности, всё это время разбросанные по холодной Сибири подземные моногорода, превратившиеся в неприступные крепости, исправно работали на космос, тяжёлые орбитальные грузовики выводили на орбиту сотни тонн грузов, на нетронутых войной космических верфях печатались узлы и элементы, собираясь в гигантские космические суда.

В назначенный час с орбиты планеты в далёкое путешествие по намеченному маршруту отправились сорок тысяч терраинвенторов на флотилии из полусотни кораблей. Лучшие умы Евразии — учёные, военные, агрономы, инженеры — буквально «собрали вещи» и целым флотом последовали в направлении одной из перспективных экзопланет, положив начало межзвёздной экспансии.

Добровольцев было не счесть, но выбор пал лишь на каждого тысячного. Вполне вероятно, многие из желавших покинуть родные места пришли к выводу, что делить один дом с homo sapiens, которые довели Землю до ручки, им не с руки. Для кого-то детская мечта об освоении космоса наконец стала реальностью. Кое-кто утолял извечную человеческую тягу к новым открытиям, а кому-то просто хотелось сбежать от проблем.

Так или иначе, все они дали торжественную клятву не оставлять в беде свою порядком истерзанную большую Родину, попрощались с близкими и погрузились в анабиоз. Если и существует понятие коллективного разума — первые терраинвенторы по праву могли считаться таковым…»

«Улетели, но обещали вернуться», — подумала я. Кажется, не таким должно было быть их возвращение. Или это были не они?

«… Через тридцать лет, обосновавшись на отдалённой планете у звезды Росс-154, они вышли на связь с большой Родиной, а ещё через десять лет, в 2099 году — появились воочию из подпространственного туннеля между орбитами Марса и Юпитера. На гигантском межзвёздном тягаче они привезли с собой модульные гиперврата, собрав и установив их над плоскостью вращения Солнечной Системы. За время своего отсутствия Большая Экспедиция изрядно отдалилась от людей Земли, превратившись в закрытую коммуну, доступ в которую извне был заказан. Никто не бывал на Россе-154, никто не знал, что там происходит, однако россы согласились помочь землянам в деле развития и колонизации соседних пригодных для жизни планет…

Человечество вошло в новый, двадцать второй век, с новой надеждой и новыми стремлениями. С появлением гиперпереходов расстояния между мирами невообразимо ужались, была налажена торговля ресурсами в обмен на технологии россов, которые принципиально имели дело только со своими бывшими соотечественниками из Содружества.

Само собой, полученные евразийцами знания в области материаловедения, биоинженерии, энергетики и в других областях науки, стали достоянием всего человечества. Широкое распространение получили технологии печати металлов и астат-водородные двигатели, прозванные в народе «антигравами». Наномедицина потянула вверх среднюю продолжительность жизни, а промышленное протезирование расцвело махровым цветом.

Сильно прореженный род людской, получив в своё распоряжение невиданные доселе возможности и освободившись наконец от земных оков, начал экспансию. Созданная Межпланетная Конфедерация стала расти как на дрожжах, осваивая одну за другой открываемые космическими телескопами планеты, и с помощью новых друзей обзавелась сетью гиперпереходов, принципы работы которых были известны только на очень закрытом Россе-154 и хранились в строжайшем секрете…

Через два десятилетия — на тот момент в составе Конфедерации значилось уже пять планет, а возле дикой Джангалы как раз завершилось строительство Врат, — россы совершили ещё один технологический прорыв и оказались способны перемещать свой «дом» если и не в любую точку галактики, то как минимум — на очень значительные расстояния. И почти сразу после этого они с чувством выполненного долга вместе со своей планетой исчезли, оставив своих нерадивых братьев по разуму в недоумении разводить руками.

Экспансия приостановилась. Ближайшие планеты земной группы в относительной доступности, которых, как оказалось, достаточно немало — целых пять, — стремительно осваивались на базе любезно предоставленной Россом сети переходов, но диаметр обитаемого сектора застыл на величине в примерно шестьдесят световых лет — земляне в это время находились где-то на полпути к освоению технологии гиперпрыжков. С новым же витком досветовых путешествий очередная волна кораблей-ковчегов отправилась к холодным звёздам, чтобы через десятилетия создать в чужих враждебных мирах скромные форпосты человечества…

Первое время после исчезновения Росса-154 в Конфедерации бушевала настоящая «охота на ведьм». Любой взрыв на производстве, теракт, локальную войну, засор в канализации или упавший маслом вниз бутерброд объясняли происками «отшельников» — просто потому, что было выгодно списывать на них любую беду. Шпионы Росса спецслужбам Сектора мерещились повсюду, и на разных планетах под трибунал по подозрениям и ложным доносам пошли десятки тысяч невинных людей, но это ни к чему не привело. Никаких доказательств, документов — ничего, что указывало бы на связь людей, попавших в опалу, с Россом. Если даже Конфедерация и была наводнена шпионами, они никак себя не проявляли. Постепенно истерия сошла на нет, члены Конфедерации забыли про Росс, расслабились и принялись за привычные занятия — раздел сфер влияния на шести осваиваемых планетах, делёж ресурсов, денег и власти…»

Я окончила чтение и попыталась представить, что же стало с этим доктором Зиновьевым А. Где он теперь? Жив ли? Впрочем, это к делу не относилось.

По всему выходит, что сейчас, спустя три десятилетия, будто снег на голову, на нас сваливается нечто, замаскированное под гигантский военный линкор «Голиаф» с автономным прыжковым устройством. Вот тебе и «охота на ведьм»…

Открывшиеся обстоятельства складывались в тревожную картину. «Книга судьбы»… Неужели это и стало причиной их возвращения? Это не безделушка для коллекции — теперь это было очевидно. Но что это? Лекарство от всех болезней? Возможность предсказать будущее? Или, быть может, совершенное оружие? Что из себя представляла эта «Книга», которая сподвигла старых приятелей шумно возвратиться в Конфедерацию через столько лет? И главное — чем стала наша миссия теперь?

Я вернулась в грузовой отсек, где на меня с расспросами налетели Марк и дядя Ваня. Вежливый профессор Мэттлок изображал равнодушие, но было заметно, что он крайне заинтересован моими мыслями. Кратко передав суть разговора с заказчиком, я оставила коллег в раздумьях и отправилась готовиться к высадке. До Земли оставалось каких-нибудь полчаса полёта, и нужно было разработать план действий…

Земля, колыбель человечества, закругляясь к горизонту, сверкала бирюзой как ни в чём не бывало — будто не было на её измученном теле ран, нанесённых человечеством с тех пор, как неандерталец высек камнем первую искру. Она жила своей жизнью — тектонические плиты двигались, порождая землетрясения и извержения вулканов, атмосферные фронты ползли над поверхностью, смывая с её тела накопившуюся грязь и поселения людей, а длинные жизненные циклы шара — от потепления к похолоданию и обратно — всё так же неумолимо перемалывали обитателей планеты и перекраивали целые биомы.

С момента рождения Земли прошло четыре с половиной миллиарда лет. Прямоходящий человек гостил здесь сравнительно недавно — всего каких-нибудь четверть миллиона. За последние несколько веков он успел заполнить собою планету и столь же успешно очистить от себя её добрую половину, однако это нисколько не помешало естественному ходу событий — территории, пересохшие, выжженные некогда бомбардировками и заражённые радиацией в ходе Великой Войны, уже обживали новые виды растений и животных — пусть пока довольно робко, но с каждым днём всё уверенней.

Ничто не могло остановить ход времени — локомотива постоянных и непредсказуемых изменений, движения — как от жизни к смерти, так и от смерти к новой жизни…

Наш корабль висел в двух километрах над пересечениями воздушных трасс, по которым неслись сотни аэромобилей. Движение было оживлённым — стоял конец земного декабря, завлекая всех и каждого в водоворот предновогодней суеты. Под трассами, прямо над Новосибирском — одним из научных центров Евразийского Содружества — сгустилась плотная облачная завеса, исторгавшая из себя снег, поэтому оптический телескоп «Виатора» не мог дать картинку городского рельефа. Оставались данные инфракрасного и ультразвукового сканеров, которые худо-бедно давали представление об архитектурном ансамбле и примерном расположении цели.

Бескрайняя Сибирь встречала нас по-своему — как встречала авантюристов-исследователей, пилигримов и инженеров-строителей десятки и сотни лет назад. Снегом, ветром и холодом.

Чертежи здания Института Внеземных Проявлений и подземных коммуникаций под городом несколько минут назад любезно прислал заказчик, поэтому наша задача облегчалась. Марк предложил спланировать в город на глайдере, оставить его в неприметном месте в промышленном районе и, спустившись в канализацию, пробраться прямо под Институт. Точный маршрут был построен, чертежи — загружены в наши нейроинтерфейсы, и нам теперь оставалось только выйти в поле и сделать дело…

… Прижавшись к шершавому дереву и замерев испуганным зверем, я стояла по колено в прохладной болотной жиже. Я прислушивалась к бешенному галопу собственного сердца и выжидала. Малейшее движение — и меня тут же заметят, загонят в топь или поймают, и что тогда будет — известно одной лишь судьбе. Сверкали отблески фар, отражаясь в лужах, бросая блики на сырую осоку в топкой почве. В сторону ворот с рёвом одна за другой катились машины. Рёв двигателей сливался в какофонию, но какие-то глубинные механизмы взвинченного разума досчитали до шести, пока заболоченный подлесок вновь не исчез во тьме.

Аккуратно выглянув из-за дерева, я увидела хорошо освещённые ворота интерната и стоявшие перед ними машины — четыре грузовика и пару джипов. Колыхнулся брезент, и на дорогу высыпали шумные тени. Они галдели, отрывисто гоготали, хрипло выкрикивали что-то на чужом, незнакомом мне языке. Они ни от кого не прятались, будучи здесь хозяевами. Было похоже, что они приехали поразвлечься, и всё их существо излучало предвкушение какого-то тёмного праздника.

В лучах фар мелькали панамки и береты, штаны и куртки — камуфляжные и просто грязные; военные разгрузки, бушлаты и кожанки, военные ботинки и кроссовки… Какой-то разношёрстный сброд, схожий только в одном — все они были до зубов увешаны бряцающим и позвякивающим оружием.

Невозмутимо и буднично ворота с дребезгом откатились в сторону, и грузовики с джипами, чадя выхлопом, один за другим скрылись в темноте. Через минуту последний головорез, закинув на плечо автомат, оглядел трясину вдоль обочины, протопал внутрь периметра, и створ ворот захлопнулся.

Там, в интернате, всё ещё оставались мои друзья, но я не могла вернуться. Меня разрывало изнутри, хотелось грызть землю и биться головой о дерево, но сквозь лихорадочное возбуждение я осознавала — вернуться сейчас означало самоубийство.

«Вера, Аня, я вас не брошу!» — твердила я про себя. — «Доктор, надеюсь, вы в порядке… Обещаю, я вернусь за вами…»

Тело работало на автомате, и сейчас оно было заточено лишь под одну программу — бежать. Сознание отключилось, предоставив полную свободу рефлексам. Шаг, другой, споткнуться, подставить руки, подняться, не чувствуя ушибов… Внутри, как заезженная пластинка, повторялась лишь одна фраза: «Вера, Аня, я вернусь!»

Почти наощупь я пробиралась сквозь примятую сорную траву меж двух неровных колей, по щиколотку заполненных водой. Всё время казалось, что за мной гонятся. Сказывалось напряжение последних дней, а в теле бушевал адреналин, но, поминутно оглядываясь назад, я видела только непроглядно-чёрный туннель укрытой ветвями просеки.

В какой-то момент, услыхав гул мотора позади себя, я соскочила в овраг и затаилась в кустах — и вовремя. По дороге в сторону от лагеря пронёсся огромный чёрный седан, который почти всегда был припаркован у входа в главный корпус. Машина директора…

Седан исчез среди деревьев, и всё стихло. Только раскатистое эхо отдалённых редких выстрелов доносилось откуда-то издалека. Потеряв счёт времени, я продиралась сквозь колючие кусты вдоль тёмной лесной просеки. Шаг, другой, ещё, и ещё…

Вскоре начало светать, и я уже могла различать путь. Я в исступлении отмеряла шаги, пока лесная колея не вывела меня на потрескавшуюся от старости бетонную дорогу. После долгого монотонного пути я наконец остановилась, чтобы решить, в какую сторону повернуть, и в этот момент пришёл шок. Сбивающей с ног волной отвращения накрыл он меня, придавил сверху запоздалым осознанием — я впервые в жизни убила человека. Каким бы он там ни был — он был живой до того, как я искромсала его горло скальпелем. Теперь он лежит там, в луже собственной крови, с застывшей предсмертной гримасой на лице. Он больше никогда не будет двигаться, говорить, думать. Его жизнь погасла навсегда и бесповоротно.

Я машинально опустила взгляд. Всё было в крови — протезы, руки, роба. Кровь высохла, превратившись в бледно-багряную корку, пропитав собой ткань, въевшись в неё намертво. Всё было испачкано чужой кровью, а воздух вокруг был тяжёлым, налитым чугуном, и невыносимо разил железом. Мышцы мои гудели, горло саднило, лихорадочный озноб охватывал меня от макушки и стремился вниз, вниз, к самым коленям. С ужасом я почувствовала, как по бёдрам потекло что-то тёплое, и тело вовсе перестало слушаться. Как подкошенная, я рухнула на землю, только и успев выставить перед собой протезы рук…

… Едва ощутимый запах аммиака, мерный гул и лёгкая тряска первыми предвестниками пробуждения ворвались в сознание. Следом за ними сосущий голод и обжигающая жажда напомнили о том, что я всё ещё жива. Открыв глаза и оглядевшись, я обнаружила себя полулежащей на пассажирском сиденье старенького грузовичка, поскрипывающего рессорами на неровностях дороги. Рядом, на водительском сиденье, седой мужичок почтенного возраста в клетчатой рубашке и плоской кепке сосредоточенно крутил руль. Увидев, что я очнулась, он повернулся ко мне и заговорил на тарабарском:

— Hvordan har du det? Vågnede op? Vent, ingen pludselige bevægelser er nødvendige, nu… — Откуда-то снизу он достал бутылку с водой и протянул мне. — Hold det, drik det.

Прильнув к горлышку бутылки, я жадно глотала тёплую воду. Поперхнулась, закашлялась, и вода полилась за воротник. Ещё пара глотков — и бутыль опустела, а я перевела дух и прохрипела:

— Спасибо… Я ничего не поняла… Куда мы едем?

— Der er heller ikke nogen netværksmodulator? Et øjeblik, — сказал мужчина, дотронулся до виска, замер на несколько секунд, словно задумался, и на чистейшем русском сказал: — Не думал, что мне когда-нибудь понадобится нейродольметчер… Сын подарил дорогую и бесполезную игрушку, а вот поди ж ты… Ты русская? Откуда ты?

— Я из интерната неподалёку, — ответила я и прильнула к окну.

Снаружи мелькали деревья, плотной стеной обступая дорогу. Память предательски подводила, вызывая панический страх и чувство тревоги. Как я здесь оказалась? Почему я здесь?!

— Куда мы едем?! — выпалила я и принялась шарить по двери в поисках ручки.

— Как это куда?! — Старик удивлённо посмотрел на меня. — В Сайрен! Не от хорошей жизни измождённые дети в окровавленной одежде валяются на дороге. Ты, прости меня пожалуйста, ещё и обмочилась. Я отвезу тебя в больницу, пусть они тебя осмотрят, а дальше уже решают, что с тобой делать. Искать родителей или ещё кого-то…

Опустив глаза, я оглядела измазанную в крови и чернозёме рабочую робу и наконец вспомнила — там, позади, остались мои друзья!

— Нет-нет-нет, не надо в больницу, это не моя кровь! — замахала я руками. — Нет, мне нужна полиция или военные. Кто-нибудь, кто сможет помочь освободить друзей. Они попали в беду, их держат в заточении!

— А чья это тогда кровь?.. Нет, не говори, я не хочу ничего знать! — Он замотал головой, — Я просто вожу стройматериалы. Если вдруг кто спросит — лучше, чтобы мне было нечего сказать… Тут недалеко есть военный лагерь. Я, конечно, могу сделать крюк, но тебе бы по-хорошему…

— Везите меня туда! — взволнованно выкрикнула я.

— Хорошо, — с явной неохотой согласился шофёр. — Но я с тобой не пойду. Не хватало мне ещё вписаться в эту треклятую бойню. Терпеть не могу ни одних, ни других. Комендатура все соки высасывает, мятежники нож к горлу ставят и… Я высажу тебя метров за триста. Сама дойдёшь?

— Обязательно дойду!

Через полчаса мы были на месте. Поблагодарив сердобольного водителя и попрощавшись, я выбралась из кабины на пыльную дорогу и побрела под горку в сторону окружённой забором россыпи армейских тентов, стоящих в низине. Грузовик развернулся, поднял на прощание клуб сизого дыма и скрылся за изгибом холма.

Меня завидели издалека — от будки со шлагбаумом навстречу уже шли три человека в тёмно-зелёной военной форме с оружием наизготовку. Приблизившись, один из них — видимо, старший по званию — нахмурил густые чёрные брови и спросил:

— Quien eres y qué haces aquí? Estás herido?

Со вздохом я развела руками. Командир скривился, обернулся к стоявшему рядом бойцу и с раздражением в голосе приказал:

— Dame ese neurointérprete!

Боец вынул откуда-то небольшой светлый предмет и передал его командиру, а тот протянул его мне. На раскрытой ладони лежало овальное бежевое устройство, похожее на пластиковую пуговицу. Взяв электронный переводчик, я кое-как вставила его в ухо.

— Кто ты и что тут делаешь? — спросил офицер. — Ты ранена?

— Это не моя кровь, — в очередной раз устало повторила я. — Меня зовут Лиза. Я сбежала из интерната Каниди. Прошлой ночью его захватили бандиты, но там остались мои друзья… Помогите, прошу вас.

Офицер обернулся к высокому смуглому бойцу:

— Это километрах в тридцати отсюда, в лесу? Там ещё такой высокий забор…

— Так точно, полковник, бывший трудовой лагерь на тринадцатой отметке. Туда ведёт грунтовка от шоссе.

— И что, никаких сообщений и донесений по поводу этого интерната? — ещё сильнее нахмурился офицер.

— Полная тишина, сеньор полковник.

Командир вновь обратился ко мне:

— Можешь сказать, сколько их было? Чем вооружены?

— Несколько машин. — Я вызвала в памяти ночную сцену у ворот. — Четыре грузовика и два джипа. Человек двадцать минимум. И охрана… Наша охрана, скорее всего, с ними заодно, так что не меньше тридцати.

— Понятно. Значит, надо брать, пока след не остыл. — Офицер упëр руки в боки, и его скулы напряглись. — Сантино, свяжись со штабом и передай информацию. Пусть поднимают вертушку, через два часа я хочу видеть её над районом… Пошли, девочка, тебе нужно переодеться и отдохнуть.

— Я не могу отдыхать, пока моим друзьям грозит опасность! — вырвалось у меня.

— В таком случае, тебе хотя бы нужно поесть, — сказал полковник тоном, не терпящим возражений. — Транслятор оставь себе — спишем как потерянный… Штельмахер, организуй комплект формы и белья!

— Есть! — ответил третий боец и взялся за рацию.

Офицер аккуратно взял меня под локоть и повёл вниз по склону холма. С какой-то решительной злостью в голосе он чеканил слова:

— Мы этих мразей полгода по лесам гоняем. Банда местная, скрываются на болотах и передвигаются только им одним известными тропами. Воруют скот, убивают местных жителей, мародёрствуют, устраивают засады на армейских. Я по пять человек в неделю теряю вместе с оружием, а разведка только ушами хлопает… Недавно эти черти совсем обнаглели, разбили целый конвой и вооружились до зубов. В открытую беспределят, никого не стесняясь… — Он на мгновение остановился и посмотрел на меня. — Если твоя информация нам действительно поможет их прижать, я в долгу не останусь…

Лагерь приходил в движение, словно пробуждаясь ото сна. У тентов Сантино зычным голосом раздавал приказы личному составу, солдаты проверяли экипировку и оружие, щёлкая затворами. В воздухе витало предвкушение боя — то самое тягучее ожидание, так знакомое солдату.

В одной из палаток, из которой командир чуть ли не пинками выгнал бойцов, я наскоро умылась из пластиковой бочки с водой и переоделась в полученную военную форму — всё было велико, ветровка висела на мне мешком, а безразмерные штаны не сваливались лишь благодаря ремню, застёгнутому на последнюю дырку. Снаружи кто-то вручил мне миску с кашей, которую я поедала, сидя в офицерском джипе. Невзрачная серая каша показалась мне вершиной кулинарии — последние пару дней я почти не ела и ужасно вымоталась. Меня нечеловечески тянуло спать, хотелось забиться в тёмный угол и целую неделю не видеть белого света, но сон был непозволительной роскошью. Я должна была убедиться в том, что солдаты сделают всё правильно, а мои друзья будут спасены.

Ревели многочисленные двигатели, полные бойцов грузовики один за другим выкатывались из лагеря. Вся подготовка заняла не больше десяти минут — похоже, военные были замотивированы на результат не меньше моего…

Светило давно перевалило через зенит, и небо постепенно заволакивали набухающие влагой тучи. Позади огромного колёсного броневика, чадившего выхлопом, полз офицерский внедорожник, в котором нас было четверо — водитель и полковник спереди, и ещё один офицер вместе со мной на заднем сиденье. Сзади тащились три грузовика, полные солдат, а замыкал колонну ещё один броневик. Колонна нарочито медленно и неторопливо двигалась сквозь непролазные болота по извилистой бетонной дороге, и это путешествие казалось мне вечностью. Каждый мускул напрягался на грани спазма, сердце отчаянно бежало где-то далеко впереди колонны. Стоит дать ему шанс — и оно тут же выскочит и скроется между деревьев…

Я то проваливалась в полудрёму, то выныривала из неё, но через какое-то время мы наконец-то добрались до уже знакомого поворота. Один из броневиков военные развернули поперёк дороги, организовав блокпост, и тут же выпустили разведывательные дроны, с жужжанием скрывшиеся за деревьями. Вторая бронемашина поползла по колее, возглавляя нашу колонну, черепашьим семейством тащившуюся следом. Где-то сверху уже стрекотал подоспевший вертолёт, то приближаясь, то отдаляясь, а из рации доносился разбавленный помехами гомон переговоров:

… — Третий квадрат… Вижу грузовик у обочины, рядом никого. Брошен. Продолжаю поиски…

… — Листва мешает, нужно будет отправить группу. У меня заряда на двадцать минут. Попробую углубиться ещё на километр…

До ворот оставались считанные десятки метров, и между деревьев я уже могла разглядеть высокий бетонный забор. Угловая вышка была пуста, привычного часового и след простыл. Полковник сделал водителю знак остановиться и скомандовал в рацию:

— Визуально чисто, но не расслабляемся. Первая группа, аккуратно заходим внутрь. Вторая — берите подступы и внешний периметр. «Буревестник», что у тебя?

Сквозь стрёкот и шум из динамика раздался голос:

— Внизу движения не видно! Людей нет, машин тоже, территория пустая, инфрасканер ничего не показывает! Приём!

— Плохо… Ладно, не расслабляемся. Вперёд!

Джип дёрнулся и замер, а солдаты, спешившись из машин, сгрудились позади броневика с оружием наизготовку и прижались к его высокой корме, словно утята к маме-утке в холодный промозглый день. Часть отряда расходилась цепью по волглой низине и по насыпи дороги. Ожидание изнуряло, лишало последних сил. Отсюда я видела распахнутые настежь ворота, за которыми раскинулся бетонный плац. Признаков движения не было, и я больше не могла сидеть здесь, в укрытии. Распахнув дверь, я спрыгнула на дорогу.

— Девочка, ты куда рванула?! — окрикнул меня полковник, но я уже стремительно шагала сквозь оседающую пыль, поднятую броневиком.

Вот бронемашина, поводя стволом, медленно вкатилась в створ ворот, а следом в широком проёме скрылись вооружённые бойцы. Никто не стрелял. Не было слышно криков — лишь отражался от бетонных стен мерный гул чадящего на холостом ходу бронетранспортёра.

Наконец — ворота прямо передо мной. Вот на этом месте стоял доктор Хадсон вместе с начальником охраны Симмонсом. Вход в охранную будку… Окно разбито, а прямо перед настежь открытой дверью в луже крови с грязью смешались осколки стекла. От вида крови у меня похолодело внутри, хотя буквально несколько часов назад я была залита ею с ног до головы.

Дальше, дальше, вперёд… Посреди плаца лежал одинокий серый кроссовок. Почти бегом бросилась я в сторону жилых корпусов. Кое-где мокрая трава была примята множеством ног, а через весь двор тянулись в сторону прачечной пара извилистых следов от массивных колёс.

Вот и корпус для мальчиков… Дверь распахнута, тёмный дверной проём встретил меня непривычной тишиной. Я поднялась по ступеням и пошла по длинному, скрытому в полумраке коридору. Некоторые двери были распахнуты настежь, но внутри никого не было, всё здание тоже как будто вымерло. Вот на полу валяется скомканная простыня, а в углу — какие-то серые тряпки. А здесь на тумбочке лежит пачка недоеденного печенья и чьи-то очки…

Почему никого нет? Нет, это всё не то! Они все не могли так просто взять и исчезнуть!

Ноги сами вынесли меня на улицу. Территорию настороженно обходили военные, заглядывая под каждый куст, а я тем временем побежала в сторону девичьего корпуса. Поворот дорожки, кусты, и вот оно — крыльцо и отделяющие меня от входа несколько ступенек. Преодолев подъём, я изо всех сил толкнула дверь…

Дыхание перехватило, в желудке зашевелился огромный чёрный червь ужаса. Мой разум отказывался верить в то, что увидели глаза, а я вросла в пол, не в силах пошевелиться. Позади, простучав набойками по бетону и хрустнув мелким гравием под сапогами, остановился загорелый офицер Сантино и навис тенью рядом со мной.

— Санта Мария, — только и вымолвил он сипло.

Вдоль стен длинного коридора аккуратно, с какой-то маниакальной тщательностью были уложены тела, накрытые белоснежными простынями. Кое-где на белом полотне кляксами темнели багряные пятна. В воздухе стоял железистый запах крови, она потёками и волочащимися следами покрывала напольный кафель.

«Это всё происходит не со мной, с кем-то другим… С кем-то другим… На дверях висел замок, взаперти сидел щенок… Чёртов детский стишок, проваливай, сейчас не время! Всё это не со мной, не со мной, это не я… Их не убили, они не могут быть мертвы! Только не их!»

Ноги волочились сами собой, я медленно брела вперёд, как заколдованная.

«Мне нужно знать… Знать, здесь ли они…»

— Я с тобой. Я тут, рядом, — раздался из тяжёлого затхлого полумрака сдавленный голос Марка Сантино. Пиликнул коммуникатор. — Быстро всех медиков сюда. Двухэтажка слева, в глубине территории…

В голове безумным, бесконечным волчком крутились строчки из детского стишка:

«На дверях висел замок, взаперти сидел щенок…»

И вновь, и вновь, по кругу…

Я неровно шагала по этому коридору смерти, опуская взгляд то влево, то вправо, и слышала, как офицер Сантино идёт следом. В звенящей тишине наши шаги отдавались громом в ушах. Морок наваливался, душил солёным ароматом молодой смерти. Присев у первого попавшегося тела, я приподняла простыню. Бруно с разбитой головой…

«На дверях висел замок…»

Следующее тело — бледная Эшли с неестественно вывернутой шеей…

«Взаперти сидел щенок…»

Лежащий на животе Кацман, подогнувший под себя ноги…

«Все ушли, и одного…»

Посиневшая лицом Эвелин с фиолетовыми следами пальцев на шее…

«В доме заперли его…»

Я стянула очередную простыню и рефлекторно зажала рот рукой. Аня в разодранной кофте с кровавой раной в животе… Рыжие волосы слиплись, пропитавшись багрянцем, а взгляд больших глаз был устремлён куда-то в потолок. Мёртвые глаза гипнотизировали, манили, в них я видела девятый вал эмоций и чувств, которые захлестнули последние мгновения перед тем, как её дыхание прервалось. Они навеки отбились слепком в голубой радужке — животный страх, дикая боль и… чудовищное облегчение… Облегчение жизни, освобождённой смертью…

Кто-то взял меня за плечо, и голос Марка тихо произнёс:

— Пойдём отсюда. Не нужно тебе тут находиться.

Я с нечеловеческим усилием оторвала взгляд от Анны и повернулась в сторону обрамлённого телами коридора, который тянулся далеко-далеко, исчезал где-то в чёрной бесконечности, как голодная разинутая пасть ненасытного чудовища.

— Вера и доктор, — выдавила я из себя. — Я должна знать…

И я двинулась вперёд. Покатилось во все стороны эхо оглушительного грохота едва слышных шагов, и сильная ладонь вновь легла на моё плечо.

— Нет, ты не должна. Ты больше ничего им не должна, ты ничем не сможешь им помочь.

Я попыталась вырваться, не получилось — он крепко держал меня. Развернул к себе, взял за плечи и встряхнул.

— Смотри только на меня, не смотри на них, — приказал он, пронзая меня взглядом бездонных карих глаз.

Я послушно глядела на него снизу вверх. Его лицо плыло, распадаясь на странные узоры, будто он был под водой — взор мой был затуманен влажной пеленой. Офицер мягко, но крепко приобнял меня за плечи, прижал к себе и вывел из корпуса на улицу. С громогласным шелестом и постукиванием карабинов, пряжек, кармашков и креплений мимо нас проследовали и скрылись в дверном проёме солдаты с наплечными сумками.

Марк Сантино аккуратно усадил меня на ступени и присел рядом. Я отсутствующим взором смотрела в серо-зелёный ком пластилиновой пустоты — я не могла закрыть глаза, потому что если я это сделаю, коридор вернётся. На то, чтобы разрыдаться, не было сил. Их больше не осталось ни на что.

Набухавшая сверху сизая туча наконец прохудилась, и по зелёной траве зашелестели первые капли дождя, застучали по гравию, забарабанили по моим грязным волосам. Может быть, этот дождь будет оплакивать погибших друзей вместо меня?

— За что их всех? — пробормотала я. — Чем они провинились, что мир им так отомстил?

— Это не мир, Лиза, — сказал Марк. — Это сделали люди…

— Почему они такие? — прошептала я в пустоту.

— Да кто ж его знает… Вырастают вот в это.

— Из чего?

— Из невинных младенцев.

Обессиленно привалившись к плечу офицера Сантино, я закрыла глаза — усталость наконец взяла верх над страхом. Взаперти сидит щенок, на дверях висит замок…

… Снежная пелена закручивалась вихрями, создавая неповторимый белый хоровод. Крупные снежинки, сбиваясь в стаи, слепили и дезориентировали, пробуждая навязчивые воспоминания. Глайдер стремительно спускался сквозь циклон, а из-под сиденья привычно поддувало. Воздушные трассы остались над нами, а где-то внизу на многие километры простирался занесённый пургой город, сдавшийся на милость победившей стихии.

Облачённая в матово-чёрный боевой комбинезон, я сидела на пассажирском сиденье и заряжала второй магазин для дробовика. Картечь, разрывной, картечь, разрывной… Волосы были заплетены в хвост, устрашающая тактическая маска — поднята на лоб, а кобура с пистолетом — привычно пристёгнута к бедру. Меж моих коленей покоился оскаленный дробовик, с нетерпением ожидавший своего часа. Часа, когда он наконец сможет высказаться о наболевшем.

Неестественно напряжённый Марк крепко держал штурвал и вглядывался в белизну за обтекателем. Чувство необъяснимой тревоги одолевало и меня, примешиваясь к обыденно ноющему в затылке нейроинтерфейсу. Едва заметно зудел над ухом неуловимый комар сомнений, что-то казалось неправильным, и подспудно я чувствовала, что теряю контроль над ситуацией. Впереди нас ждала неизвестность. Наскоро составленный план операции не выдерживал критики — не было ни прикрытия, не считая «Виатора» в десяти километрах над головой, ни обстоятельного плана на случай, если что-то пойдёт не так. Надеяться мы могли только на себя, и всё, чем мы располагали — это эффект неожиданности…

— В последнее время часто вспоминаю Каптейн, — нарушила я висящее тягостное молчание. — Как думаешь, могло ли всё случиться по-другому? Без всех этих убийств и насилия… Мне иногда кажется, что эти болота высосали из меня душу.

Защёлкнув магазин в дробовик, я прищёлкнула тактический фонарь на боковину ствола. Следом своё место занял коллиматорный прицел.

— Не знаю, Лиз, — задумчиво отреагировал Марк, не отрывая взгляда от приборов. — Не мы начинаем войны. Мы в них только участвуем как заложники, и все войны кончаются без нашего ведома. На любой войне есть неизбежные жертвы — даже если это война твоя личная. Стал бы лично я спускать тварям с рук такие зверства? Я бы не стал, моя война после такого не кончилась бы. Так что, вернувшись туда и отомстив, ты поступила правильно. Я в этом уверен.

— Люди — странные существа, — сказала я, разглядывая белую круговерть за стеклом. — Думаешь, что дальше уже некуда, что гаже уже и не придумать… Ан нет, люди вдруг снова находят, чем удивить.

— Я предпочитаю не думать про Каптейн, — поморщился мой напарник. — Те времена нелегко мне дались. Я потерял много отличных боевых товарищей и веру в людей.

— Но было ведь там у тебя и что-то хорошее? — с надеждой в голосе спросила я. — Дружба, боевое братство, твоя карьера…

— Которую я послал к чёртовой матери.

— А ещё наша встреча. — Я взглянула на него.

— Да, наша встреча, — кивнул он, и едва заметная улыбка пробежала по его губам. — Если бы не воля случая, не знаю, что бы ты нашла, кроме собственной погибели на этих проклятых болотах… Я иногда прокручиваю в памяти тот момент — когда захожу следом за тобой в этот мёртвый затхлый корпус…

Он прервался и сглотнул. Я очень редко видела его таким — подавленным, будто мигом постаревшим на несколько лет. Протянула обтянутый черной материей мехапротез и взяла его ладонь в свою.

— Вспомни лучше пляж на Маджи Хаи — тот, что так вовремя вышел из-под воды. — Я мечтательно закатила глаза, словно пытаясь передать ему вызванное в памяти видение. — Белый песок под ногами, разноцветные кораллы, голубую воду… Крабораков, которых мы ловили под камнями, а потом отпускали…

— Но это всё было после, — вновь улыбнулся он. — А помнишь, как мы с тобой поехали автостопом по Пиросу? Папа меня после этого чуть не убил. Волновался за нас, бегал по соседям. А я, дурень, просто забыл взять с собой телефон.

— Знаешь, Марк, я очень рада, что ты заменил мне старшего брата, — сказала я. — Не уверена, стоило ли оно твоей карьеры, но я очень это ценю. Далеко не каждый может принять в свою жизнь совершенно постороннего человека и взять за него ответственность…

— Ты была совсем девчонкой, к тому же в трудной ситуации. — Он пожал плечами, глядя в белизну за стеклом. — Выбора у меня не было. Особенно, если учесть, что я на двенадцать лет старше тебя. Ещё немного — и ты сгодилась бы мне в дочери…

— И если учесть, что ты меня постоянно подкалываешь, злишь и бесишь. Тебе ведь это нравится, признайся.

— Конечно! — согласно кивнул он. — Именно для этого я и забрал тебя с собой на Пирос.

— Ну да, ну да, — покачала я головой, вспомнив обрывки его по-детски наивных сочинений. — И, наверное, поэтому ты писал мне в соседнюю комнату письма с признаниями в любви, а потом рвал их и выкидывал. Чтобы меня позлить.

Вздрогнув, он округлил глаза. Нахмурился. Рефлекторно сжал и разжал кулак — как порой отсчитывал секунды до взрыва. И я знала — этот взрыв уйдёт внутрь.

— Да, я всё знаю, — просто сказала я. — Тебе нужно было их сжигать, а не выбрасывать в мусорное ведро. Но я ни о чем не жалею и тебе не советую. Мы же, в конце концов, повзрослели и притёрлись, нашли гармонию в виде деловых отношений, правда ведь?

Он не ответил. И я вдруг почувствовала то, что, наверное, постоянно чувствовал он — близость человека, с которым тебя связывают годы, проведённые вместе. Которого вожделеешь и любишь, но молчишь. Ни словом, ни делом стараешься не подавать виду, чтобы не разрушить что-то важное. Вы не вместе — только рядом, как брат и сестра. Ведь если перейти эту черту, вы уже не сможете работать друг с другом. Спокойную и профессиональную сосредоточенность вытеснят эмоции, переживания, а душу захлестнут волнение и страх за ставшего слишком близким человека. Нашим преимуществом было то, что мы не заплывали за эти буйки, но, похоже, этому постепенно приходил конец…

— Триста метров до входа в коллектор, — моментально переключившись, стальным голосом отчеканил Марк. — Готовься, на всё про всё у нас полчаса…

Казалось, эта часть города застыла без движения — за стеклом проплывали унылые стены многочисленных складов, корпусов и заборов, посеребрённые снежными заносами. Площадки и стоянки были покрыты сугробами, тут и там виднелись впавшие в зимнюю спячку грузовики, трактора и погрузчики. И никого, ни единой живой души — один лишь мечущийся ветер, пойманный в ловушку из кирпича и бетона.

Глайдер замедлился и стал снижаться. Через полминуты мы плавно приземлились возле забора из сетки-рабицы прямо над широким бетонным жёлобом ливнёвки, тут же впадающей в поросшую кустами, заваленную ржавым строительным мусором низину. Сточная канава скрывалась за поворотом и уползала куда-то вглубь промзоны, а внизу, в паре метров от нас зияла круглая зарешёченная труба водостока. Поднимая лёгкое облачко тёплого пара, она источала из себя зловонную воду цвета меди, скромным ручейком исчезавшую в замусоренном овраге.

— Лиз, принимай живую карту, — скомандовал Марк и заглушил двигатель.

— Пошла интеграция…

— Ты же не боишься крыс? — ехидно спросил напарник. — У меня стойкое ощущение, что они здесь довольно крупные.

Я промолчала. Тактические линзы накладывали на сетчатку глаза схему коммуникаций, и передо мной предстала объёмная сетка подземных туннелей, ведущих под самое сердце Института. Я повела взглядом из стороны в сторону, оценивая масштаб скрытых сооружений — целый город под городом, уходящий на многоэтажную глубину, в котором можно было легко заблудиться. Хорошо, что нам не нужно было спускаться слишком глубоко…

— Ребятки, у меня хорошие новости, — неожиданно резко из коммуникатора затрещал голос дяди Вани. — В околоземном пространстве появились несколько неопознанных кораблей — скорее всего, это ваши старые приятели. Местная полиция поднята по тревоге и суетится, как разворошённый муравейник, а в эфире — интенсивные переговоры. Я больше не могу тут оставаться. Сдвигаюсь на юг, чтобы не попасть под раздачу. А вы не теряйте время зря, воспользуйтесь ситуацией!

— Принято, дед, — отрапортовала я. — Используем эффект неожиданности, пока вояки встречают гостей.

— Были полчаса, да сплыли, — скорбно пробормотал Марк.

Достав из бардачка крошечную капсулу с «Персистенсом» — боевым стимулятором, — я закатала штанину и опрокинула содержимое капсулы в резервуар в голени. Опустила на лицо маску, откинула дверь и с дробовиком наперевес спрыгнула вниз, тут же погрузившись в густой снег почти по колено. В несколько шагов оказавшись у решётки, выдернула её из пазов и с грохотом сбросила вниз, на бетон. Марк, уже стоящий рядом с карабином в руках и с походной сумкой на плече, пригнулся и скрылся в коллекторе. Включив инфракрасный визор, я последовала за ним…

Всё оказалось не так уж плохо. Воды — всего по щиколотку, а маска позволяла без особых неудобств переносить гниловатый запах ржавой воды. Стены покрывали коричневые потёки и сгустки какой-то осклизлой массы. То и дело из-под ног, отчаянно пища, разбегались потревоженные незваными гостями жирные крысы. Во тьме ответвлений что-то булькало и печально вздыхало, от этого места становилось не по себе, но оружие в руках придавало уверенности. Вскоре по петляющим коридорам вдоль стен с отверстиями, источавшими воду, мы добрались до ржавой лестницы, уходящей вверх по вертикальному отводу. Карта сообщала о том, что Институт находится прямо над нами. С сочным щелчком я передёрнула затвор дробовика, и эхо быстро проглотил шум воды.

— Давай, Лиз, я за тобой, — вполголоса скомандовал Марк.

Я стала подниматься по металлическим ступеням, предательски стонавшим под моим весом. Через пяток метров подъёма меня ждал квадратный люк — слава Вселенной, незапертый. Приложив некоторое усилие, я со скрипом откинула тяжёлый стальной лист и выбралась наружу. Тёмное техническое помещение встретило меня парой мерцающих лампочек под потолком и нестройным ансамблем гудящих генераторов, журчащих труб и щёлкающих реле в электрощитах. Оглядевшись, я протянула руку и помогла Марку выбраться следом за мной.

Итак, мы здесь. Нижний ярус, подвал, минус третий этаж. Согласно схеме, лабораторное хранилище располагалось на минус втором этаже под поверхностью. Единственная дверь, ведущая из технического помещения в коридор, была заперта, и чтобы не терять время, мысленным напряжением я активировала кинетический усилитель, наполнивший техничку едва различимым свистом ультразвука. Удар сжатым в кулак мехапротезом — и хилый замок лопнул, как пластиковый стаканчик на морозе, а дверь с грохотом распахнулась.

С оружием наизготовку Марк выдвинулся в тёмный коридор, я последовала за ним. Через несколько метров мы оказались возле узкой лестницы, ведущей наверх. Десяток шагов по ступеням, металлическая дверь с небольшим помутневшим окошком — Марк осторожно глянул сквозь него и негромко чертыхнулся:

— Гадство какое… Стоят курят, двое. Бесшумно войти уже не получится, а ждать, пока уйдут, не с руки. Не удивлюсь, если там дальше будет больше людей.

Включив сигма-сканер, я повела взглядом вдоль стен и потолка. Впереди виднелись несколько сигнатур, но основная движуха происходила наверху, на первом этаже. Похоже, штатной охране было придано усиление — я насчитала с десяток человек.

— Они уже вовсю готовятся, — заметила я. — Нам особо выбирать не приходится, времени совсем мало.

— Ладно. Заходим, а там по обстоятельствам. Раз… Два…

Марк вышиб дверь ногой и поднял ствол автомата. Курившие у стены лаборанты в белых халатах обернулись и изумлённо уставились на нас, словно увидели домового.

— Не дёргайтесь, и тогда все останутся целы! — рявкнул Марк и наставил оружие на толстяка в очках. — Нам нужна «Книга судьбы». Ты пойдёшь с нами и отведёшь нас в хранилище.

Из раскрытого рта учёного выпала сигарета и с фонтанчиком искр отскочила от пола.

— К-какая книга? — вопросил толстяк, задирая руки к потолку.

— Металлические пластинки, найденные на Джангале. Я знаю, что они где-то здесь, и ты отведёшь нас к ним прямо сейчас. Иначе мне придётся что-нибудь тебе сломать.

— Я п-понял, не надо н-насилия, — проблеял лаборант и засеменил по коридору. — Идёмте, нам туда…

Жестом указав второму курильщику следовать за коллегой, я замкнула шествие. Петляющий коридор был пуст и безлюден — похоже, бóльшая часть персонала уже отправилась на предпраздничный выходной, что было как нельзя кстати. Очередной поворот вывел нас прямо в просторный зал, посреди которого за ярко освещёнными столами троица учёных проводила какие-то изыскания. На многочисленных поверхностях были разложены исчерченные бумаги, расставлены электронные микроскопы, мерцали мониторы и объёмные голограммы с таблицами, графиками и странными формами — работа кипела полным ходом. В противоположной стене высилась массивная железная дверь с панелью кодового замка и лицевым сканером рядом. Я вышла в центр помещения под изумлённые и обескураженные взоры и скомандовала:

— Всем оставаться на своих местах! Ведите себя тихо и спокойно, и никто не пострадает! Кто знает код от хранилища?

Из-за стола поднялся седовласый профессор.

— Я руководитель отдела. Только я могу открыть эту дверь. Что вам там нужно?

В его голосе не чувствовалось страха — скорее досада от того, что кто-то посмел помешать его важным исследованиям.

— Мы заберём артефакт — «Книгу судьбы», — сказала я.

— Книга, говорите? — Он засмеялся, в тяжёлой тишине этот дребезжащий смех казался совершенно неуместным, и я на мгновение даже растерялась. — Ох уж эти журналистские штампы и броские заголовки… «Книга судьбы перепишет историю человечества…» «Находка тысячелетия изменит мир навсегда…» Зачем она вам, варвары двадцать второго века? Что вы собираетесь с ней делать? Гвозди ею заколачивать или бить друг друга по пустым головам?

Время поджимало, и я уже начинала закипать.

— Уважаемый, открывайте хранилище! Нам некогда вести светскую беседу, мы можем заняться этим позже, в более спокойной обстановке. А сейчас — вперёд!

— А что, если я откажусь? — В голосе учёного зазвучала надменность.

— Из этого не выйдет ничего хорошего. — Я покрепче перехватила оружие.

Тотчас же стоявший ближе всех к выходу лаборант сорвался с места и устремился к дверному проёму. Моментально среагировав, я щёлкнула предохранителем, вскинула дробовик и нажала на спуск. Раздался глухой хлопок, и горсть раскалённой дроби со свистом изрешетила голень беглеца. Тот громко обрушился на пол и истошно закричал. «Ну зачем ты так, идиот? Я же только что предупредила…»

— Есть ещё кто-то, кто не понял всю серьёзность ситуации?! — прикрикнула я и наставила ствол на лаборантку за соседним столом. — Профессор, открывайте хранилище, следующий патрон — разрывной!

Трясясь от страха, девушка тихо зарыдала. Секундная борьба отразилась в глазах пожилого учёного, лицо его брезгливо скривилось, а меня пронзило знакомое чувство — я снова надела маску чудовища, и она режет кожу.

— Будьте вы прокляты, головорезы! — прошипел старик и засеменил к железной двери.

Марк стоял рядом, поводя стволом из стороны в сторону. Обстановка была накалена до предела, звенящую струной тишину нарушал лишь раненый лаборант, который рыдал и корчился, размазывая по полу кровавые следы. Я стояла над ним, прямо напротив выхода, и переводила взгляд с одного заложника на другого. Набрав код на панели, учёный поднёс лицо к считывающему устройству, и в двери что-то щёлкнуло.

— После вас, профессор. — Марк легонько ткнул его стволом в бок.

Старик толкнул массивную дверь, и та бесшумно откатилась в сторону. Вместе с Марком они скрылись в дверном проёме, а я попыталась вызвать дядю Ваню. В ответ — густая, звенящая тишина. Глушилка. И нас уже ждут — сигма-сканер показывал движение, силуэты наверху, на первом этаже здания активно перемещались. Наше присутствие больше не было секретом — не помог даже заводской глушитель, встроенный в мою пушку. Да и помочь не мог, если уж начистоту…

Всё тот же десяток целей. Подкрепления не было видно — либо оно было только на подходе, либо защитники лаборатории были уверены в своих силах. Впрочем, я уже отчётливо представляла, как полиция окружает здание, снайперы занимают соседние постройки, а на углах прилегающих улиц организуются блокпосты…

— Где ещё одна?! — раздался приглушённый выкрик Марка из хранилища. — Должно быть семь!

— Её здесь нет, — невозмутимо продребезжал пожилой учёный.

Марк вышел из хранилища — наплечная сумка его приобрела отчётливые очертания прямоугольной формы. Направив оружие на ближайшего лаборанта, он стальным голосом спросил:

— Где седьмая пластина?

— Она наверху, в кабинете спектроскопии, — промямлил грамотей в очках и затрясся, как загнанный в угол заяц. — На четвёртом эт-таже, т-третья дверь по левую сторону.

Не обращая уже внимания на учёных, Марк в сердцах пнул ближайший стол и вылетел из помещения. Я последовала за ним, но в коридоре остановилась — созрела идея.

— Марк, нам нужно разделиться. Я пойду наверх, заберу пластинку — и сразу за тобой, а ты возвращайся к глайдеру.

— Четвёртый этаж. Вряд ли тебе дадут возможность просто так выйти через подвал, — пробормотал Марк. — Давай вместе?

— Нет, — возразила я. — Попробую одна. Я буду очень быстрой.

— Тогда… пойдём по резервному варианту. Помнишь его?

— Да, ты заберёшь меня из переулка между восточной стеной корпуса и забором.

— Так точно, — кивнул он. — Береги себя, киса.

Он на секунду мягко прижал мою голову к себе, а затем бесшумно скрылся за углом коридора, ведущего вниз, в технические помещения. Я мельком бросила взгляд в дверной проём — учёные, собравшись вокруг раненого коллеги, уже оказывали ему первую помощь. Встретившись глазами с пожилым профессором, я услышала его тихое, но отчётливое:

— Пусть она вам поперёк горла встанет, нелюди…

Сканер показывал, что меня уже ждут двумя этажами выше. Что ж, только вперёд.

Вперёд!

Включив интеграцию оружия с линзами и пояс маскировки, я миновала пару грузовых лифтов и через двойную дверь выскочила к капитальной лестнице. Лестничный пролёт… Второй… Цокольный ярус… Третий пролёт…

А вот и первый этаж. Пояс исправно работал, наводя помехи в радиусе нескольких метров и скрывая меня со всех локаторов. Моя же экипировка при этом исправно работала, давая мне преимущество, которым я не преминула воспользоваться.

Сорвав с жилета осколочную гранату, я швырнула её над последними ступенями прямо в коридор — туда, где маячили красноватые пятна засевших по бокам прохода бойцов отряда полиции. Следом полетела дымовая. Раздались два громких хлопка, откуда-то из моментально разлившейся по коридору дымовой завесы зазвучали крики.

Теперь наверх! Я рысью преодолела первый этаж, а внизу затрещали автоматные очереди, выбивая из стен пыль и осколки штукатурки — там, где я только что проскочила.

Здание Института было пятиэтажным, возвышаясь над окружающими его складскими постройками, и просматривалось практически насквозь, поэтому светиться в его окнах лишний раз не стоило.

Бегом, бегом! Третий этаж… Снаружи, из-за толстых стен приближался мерный свистящий гул. Сигнатуры внизу пришли в движение и теперь приближались — бойцы бросились в погоню.

Четвёртый этаж… По коридору — влево. Отсчитав третью дверь, с хрустом вышибла её всем своим весом. Продолговатый кабинет, уставленный столами с оборудованием, встретил меня жужжанием приборов. В самом углу почти до потолка возвышалась массивная исследовательская установка, а рядом, внутри стеклянного короба в воздухе парила золотистая пластина. Не церемонясь, я разбила короб и просто сунула пластинку под жилет.

И в эту же секунду погасло освещение. Время истекало, снизу поджимали опера. Теперь мне оставалось лишь выбираться на крышу как на господствующую высоту, и надеяться, что Марк не подведёт с глайдером. Включив ночной визор, я рысью устремилась сквозь коридор к другой лестнице в противоположной части здания.

К лестнице я добежала как раз вовремя — заходящие с двух сторон бойцы были буквально пролётом ниже. Сделав пару выстрелов для острастки, я устремилась вверх и, преодолев последние ступени, очутилась на пятом этаже.

Источник гула был теперь надо мной — прямо над крышей, и вдруг меня осенило — это же полицейский гравилёт, и он наверняка сейчас выбрасывает на кровлю подкрепление! Так и есть — сканер показывал многочисленные цели, которые, словно леденцы из конфетного автомата, выпадали на крышу и рассредоточивались по всей её поверхности.

Фойе представляло собой перекрёсток из трёх длинных коридоров, каждый из которых упирался в большой прямоугольник окна — бледная монотонная зимняя пелена роняла рассеянный свет сквозь стекло на кафельный пол. Судя по плану, лестниц на крышу было две — и обе сейчас были отрезаны полицией. Я была окружена со всех сторон, и кольцо вокруг меня сжималось с каждой секундой.

В кровь хлынул адреналин, следом эндоскелет впрыснул «Персистенс», разгоняя сердце, а мною овладевал охотничий задор. Отсутствие освещения было только на руку.

«Что ж, вот теперь я готова. Поиграем в прятки-догонялки…»

Нырнув в ближайший проём, я прижалась к дверному косяку. Тотчас из коридора раздался грохот и звон стекла — полицейские брали этаж штурмом, заходя через окна. Высунувшись на мгновение из проёма, я увидела силуэт на фоне разбитого окна, навскидку прицелилась и нажала на спуск. Автодробовик глухо выплюнул короткую очередь, в противоположном конце коридора снаряд пришёлся прямо в грудь закованного в броню бойца и разорвался на множество осколков, отбрасывая его назад, к окну.

Я сорвалась с места. Загрохотал автомат, и там, где я только что стояла, встречным огнём из дверного косяка выбило деревянные щепки. Пронесшись сквозь уставленную угловатыми столами и картотечными шкафами комнату, я на мгновение затаилась в углу.

Три красноватых мутных пятна гуськом пробирались в полуметре от меня, прямо за тонкой перегородкой. Едва слышно засвистел кинетический усилитель. Мощный удар ноги — и стенка разлетается в труху, а оружие в моих руках исполняет смертельный танец. Вместе с кусками перегородки на пол летит боец, следом — второй. Третий же инстинктивно рухнул на пол, а я, ввалившись в большой селекторный зал, с прыжка обрушиваю кулак на его шлем. Что-то хрустнуло, шлем дал трещину, и боец сполз по стене.

Сорвав с жилета пару гранат, швыряю их назад, в дыру в стене — под ноги идущим по пятам преследователям. Затем резво пересекаю зал и натыкаюсь на закрытую дверь в центральный коридор. Сзади громыхнул парный взрыв, задорно зазвенело бьющееся стекло, осыпаясь на пол.

Восточная стена здания, где мы условились встретиться с Марком, где-то за этим коридором, и мне предстояло миновать два кабинета и три перегородки.

— Марк, как слышишь?! — спросила я у коммуникатора.

Тишина в ответ — только басовитый гул гравилёта перемещается где-то над крышей. Прямо сквозь дверь всадив два заряда в неосторожное бордовое пятно, вдоль стены я пробралась в самый угол зала и затаилась за шкафом. Вояки не стреляли — кажется, они были в замешательстве, и мне необходимо было этим воспользоваться, чтобы обойти окружение по дуге…

С грохотом изрешечённая дверь справа от меня влетела внутрь зала — и по полу прямо мне под ноги закатился металлический предмет. Молниеносно, на одних рефлексах пробиваю плечом тонкую стенку и вываливаюсь в коридор. Перекат, упор — вскинув оружие, зажимаю спуск. Веер огня и картечи летит вдоль галереи, сметая бойцов, которые запоздало приготовились штурмовать селекторный зал. Справа по комбинезону стегануло осколками стекла, строительной пылью и ударной волной от разорвавшейся гранаты.

Вскакиваю, на бегу выщёлкиваю пустой магазин и скрываюсь за ближайшей дверью слева. Заряжаю второй. Под действием стимулятора секунды тянутся, как сгущённое молоко, и превращаются в минуты. В коридоре слышится приближающийся топот ботинок — боец совершает оплошность, я хватаю возникший в проёме ствол автомата, что было сил дёргаю вбок и выстреливаю ногой в живот противнику. Тот складывается пополам, стоящий следом за ним получает заряд дроби в грудь, а я разворачиваюсь и несусь к противоположной стене, скрываюсь за углом и перевожу дыхание.

Торец здания! Только эти панорамные окна в серо-белое небо отделяют меня от места встречи.

— Марк, приём! Где ты?!

Эфир молчал, и сквозь боевую эйфорию стало пробиваться чувство тревоги.

«Он уже должен был добраться до глайдера. Или я ошиблась в расчётах?»

Гул гравилёта приблизился и усилился, смешиваясь с треском статики, а тусклое свечение дребезжащего панорамного окна заслонила тень. Сверху вслед за пульсирующими синеватыми сполохами астат-водородников наплыл чёрный бок тяжёлой летающей машины — сдвижная дверь была распахнута, а из темноты десантного отсека, оскалившись полудюжиной стволов, прямо на меня смотрел миниган. Сердце ушло в пятки, и почти физически я почувствовала, как на гребне адреналиновой волны зрачки расширяются до размеров теннисного мяча.

«Миниган! Только этого мне не хватало!»

Стволы начинают раскручиваться, а я делаю рывок вперёд, прямо за капитальную колонну, рассекающую панорамное окно надвое. В то же мгновение оглушительный треск разрезал воздух, помещение заполнил вихрь из осколков стекла, деревянной стружки и обрывков бумаги. Дальняя стена, порванная лавиной свинца, разваливалась, разлеталась на крупные куски, которые подхватывал и уносил куда-то в тёмные недра этажа стальной ураган. Внутрь, сквозь разлетающееся вдребезги окно, торжествующе завывая, ворвалась снежная пурга.

Слившись с бетонной стеной, я сжалась в комок и выжидала. Пули градом отстукивали трель по бетонной колонне, огонь сместился влево и внезапно оборвался — гравилёт, кренясь в пурге, ушёл на круг и скрылся из виду. Получив короткую передышку, я вскочила и молнией помчалась в смежное помещение.

С другой стороны комнаты вдруг распахнулась дверь и на пороге возник боец. Набрав скорость, я уже летела по дуге в его сторону, а он, едва успев вскинуть автомат, выдал длинную очередь от бедра. Пули свистели почти над самым ухом, а я, в три прыжка оказавшись рядом с ним, с разворота выстрелила ногой куда-то в область его головы. Автомат со стуком грохнулся на пол, а боевик полетел обратно в дверной проём.

— ВАЛИТЕ ЕЁ УЖЕ! — надсадно проревел голос за стеной. — Хорош цацкаться, давай прям сквозь стену!

Оскальзываясь на груде изорванных миниганом кусков перегородки и осколков стекла, я отскакиваю за большой стол — и тут же в помещение влетает граната, а вслед за ней над моей головой яростно заверещали пули, уничтожая стены, шкафы и оборудование, которые ещё не были уничтожены.

«Сейчас рванёт!» Прикрываю уши ладонями — и в метре от меня, прямо за столбцом выдвижных ящиков воздух взрезал оглушительный хлопок.

В ушах свистело, белые клочки бумаги неторопливо планировали откуда-то сверху, смешиваясь с пушистыми снежинками. В тишине вокруг меня летали разноцветные куски пластика, мимо проплывали зеленоватые осколки керамической кружки. Заворожённо проводив россыпь осколков взглядом, я изо всех сил зажмурилась и тряхнула головой, и меня моментально накрыла волна звуков — треск автоматов, гул двигателей, звон стекла…

Боли не было — кажется, осколки гранаты ушли в потолок и застряли в забитых макулатурой ящиках, но такими темпами мне недолго осталось…

Бросаю взгляд вправо — к панорамному окну вновь приближается гравилёт, делая повторный заход. Самое время уходить отсюда — сейчас или никогда!

Сорвав с жилета две последние гранаты, я понизу отправила их под стол в сторону двери, уложила ствол дробовика на столешницу и широким веером, не глядя, высадила остаток магазина. Поток свинца с той стороны на секунду прекратился, а я, оттолкнувшись от ножки стола, начинаю разбег и замечаю — пилот допустил ошибку, чересчур приблизившись к окнам. Двойной хлопок позади, толчок ударной волны в спину, и вот он — мой шанс! Прыжок на подоконник, рывок из последних сил!..

Дробовик отдаляется, падает вниз с высоты пятого этажа, а я, пролетев добрые метра три, хватаюсь обеими руками за порог раздвижной двери. Тут же делаю резкий выброс и, ухватившись за треногу пулемёта, закидываю себя внутрь.

Боец, путаясь в экипировке, судорожно попытался достать пистолет, но я быстрее — его запястье уже сжимает моя рука. Свист кинетики, хруст ломающихся костей, сдавленный крик — и я рывком выдёргиваю стрелка из летающей машины, отправляя его следом за дробовиком. Гравилёт, зависнув на мгновение, стал набирать высоту, а мой шальной разум огненной стрелой пронзила задорная мысль:

«Теперь охотник и дичь поменялись местами!»

Заняв место неудачливого стрелка, я зажала спуск. Как только машина поравнялась с крышей, усеянной вооружёнными бойцами, блок стволов достиг нужного ритма, и система подачи взвыла, жадно заглатывая патроны — не лентой, а стальной рекой, текущей в раскалённую глотку. Миниган с треском исторг огненный факел, обескураженные боевики заметались по крыше в поисках укрытия, а пилот, осознав наконец происходящее, рванул штурвал в сторону.

Гравилёт накренился, крыша исчезла из виду, и мимо поплыли заводские постройки, поглощённые воющей пургой. Мельком я заметила возле Института несколько тяжёлых бронемашин и целую роту полицейских — они один за другим исчезали в черноте входной группы…

— Марк, как слышно? — выкрикнула я в коммуникатор. — Приём! Отзовись!

Сквозь шипение помех донёсся взволнованный голос напарника:

— Лиз, слава Вселенной, ты в порядке! Меня тут прижали на выходе из коллектора, я не могу подобраться к машине!

Из коммуникатора слышались отрывистые автоматные очереди, но у меня отлегло. Жив, не погиб, не бросил меня! Я почувствовала прилив сил, и теперь надо было выручать Марка.

— Держись там, помощь на подходе!

Где-то в заволоченных непогодой небесах захлопало, хлёсткие звуковые удары отскакивали от стен складов и пакгаузов, пробиваясь даже сквозь вой пурги и гул антигравов. Звуки принадлежали корабельному оружию — над нами разворачивалось воздушное сражение. Похоже, я чертовски вовремя покинула Институт!

Схватившись за поручни, в одну секунду я преодолела пару метров, отделявших меня от двери в кабину пилотов, и вышибла её ногой. Молодой парень, лет двадцати от роду, ошарашенно завертел головой и закричал:

— Пожалуйста, не убивай! Я сдаюсь!

— Поворачивай левее, к коллектору, и всё у тебя будет хорошо! — скомандовала я. — Давай только без резких движений, договорились?

Пурга наполнялась звуками — хлопки позади меня разбавлял натужный гул корабельных двигателей. Гравилёт по широкой дуге приближался к бетонной ливнёвке, исчезающей в захламлённой низине, и я уже могла разглядеть полицейский броневик. Рядом с ним затаились несколько бойцов — время от времени они высовывались и вяло постреливали в сторону трубы. Ещё пяток вооружённых людей вдоль бетонного скоса подбирались к чёрному круглому отверстию. Я крикнула:

— Солдатик, давай боком к ним, и зависни метрах в пятидесяти!

— Я не могу! Они же мои сослуживцы! — Совсем зелёный боец, похоже, даже в безвыходной ситуации оставался верен воинскому долгу.

— Всё с ними будет нормально, обещаю. Делай, как я говорю, или мне придётся и тебя сбросить вниз!

Пилот нехотя послушался, а бойцы по эту сторону броневика уже глядели в нашу сторону, однако, они, похоже, ещё не были в курсе всей ситуации.

— Марк, готовься на выход к глайдеру, я прикрою! — скомандовала я. — Через десять секунд!

— Принял!

Делать нечего, обещания нужно выполнять…

Я вернулась за миниган, взяла на прицел башню бронетранспортёра и зажала гашетку. Пулемёт затрещал, приятная вибрация пошла по всему телу, а башня заискрила градом рикошетящих от неё пуль. Бойцы штурмовой группы, оказавшись на открытом месте под огнём, забыли обо всём и кинулись врассыпную кто куда — за броню, мимо коллектора в кусты, в яму с хламом, а один из них заскочил прямо к Марку, внутрь трубы.

Убедившись, что на линии огня никого нет, я водила стволом влево-вправо, поливая свинцом броневик, ливнёвку, кусты. Бетонная крошка летела во все стороны, в воздух взметались фонтаны снега, а я чувствовала глупую, детскую радость, будто получила в свои руки долгожданную, вожделенную игрушку.

Через мгновение из коллектора выскочил Марк с сумкой наперевес и, бегло отстреливаясь от оперативников, принялся взбираться по пологому склону наверх, к глайдеру. Несколько мгновений — и машина, поднимая тучу снега, взмыла над бетонным жёлобом. Очень вовремя система подачи всхлипнула вхолостую — бункер опустел, и блок стволов тщетно замолотил воздух.

— Жми, пилот, улетаем отсюда! — что было сил закричала я.

Меня дёрнуло в сторону, а по корпусу застучали пули — бойцы внизу наконец пришли в себя. Спустя минуту аэрокар прорвался сквозь снежный вихрь и поравнялся с гравилётом. Через прозрачный обтекатель Марк беззаботно махал мне рукой, а коммуникатор игриво протянул:

— Эй, красотка, хорошая погодка! Не желаешь прокатиться?

— Марк, да ты шутник, — усмехнулась я. — Мы с тобой налажали по полной! И особенно ты, мой дорогой. Единственное, что я пока ещё не сделала — так это не сменила тебе мокрый подгузник!

— Да-да, я знаю, если бы не ты, и всё такое… — раздражённо проворчал Марк. — Ты, конечно, супергерой — но только пока у тебя есть наркота. И вот тебе информация к размышлению. Сейчас нас будут искать с собаками, и на этом пузатике ты далеко не улетишь! Давай ко мне — и дёру!

Я бросила взгляд на хищный миниган, на сменный бункер с полной патронной лентой в углу и вздохнула. Повернулась в сторону кабины:

— Парень, держи ровнее и не дёргай штурвал!

Молодой пилот уже вышел из кабины и теперь держался за поручни, покачиваясь и силясь перекричать шум ветра:

— Машина на автопилоте! Я с вами! Если вернусь — мне только одна дорога — под трибунал!

— Прости, но ты всё же вернёшься, — ответила я. — Живым и здоровым, в отличие от многих других!

Откидная дверь глайдера поднялась, я кинула последний взгляд на застывшего в дверном проёме пилота и перепрыгнула через бездонную снежную пропасть. Створка за мной опустилась, планер ушёл в сторону и стал набирать высоту, пока мальчишка-пилот провожал нас обречённым взглядом. Через несколько секунд гравилёт скрылся в белой пурге…

… Босыми ногами я стояла на влажном кафельном полу. Холодный затхлый воздух пробирал до костей — на мне была лишь шёлковая ночная рубашка. Ржавая решётка густой паутиной армированных прутьев преграждала проход, а за ней в невообразимой дали таял единственный источник света в этом мрачном месте — белый прямоугольник дверного проёма.

Я схватилась обеими руками за решётку и дёрнула раз, другой, третий… Решётка была непоколебима. Длинный коридор с высоким потолком, казалось, всасывал в себя не только свет, но и само пространство, и со всех сторон меня обступила тьма. Почти наощупь я прокралась вдоль решётки, шаря ладонями по щербатой арматуре в поисках какой-нибудь зацепки, чего угодно — большого отверстия, в которое могла бы пролезть, шатающегося прута… Чего угодно.

Ничего. Сплошная решётка незыблема, и на ту сторону не попасть. Резко обернувшись, я чуть не провалилась во тьму коридора, исчезающего впереди, и спину до самых костей пробрал озноб. Прижавшись лопатками к ржавым прутьям, я напряжённо вслушивалась в тишину. Её нарушало лишь учащённое биение моего собственного сердца. Путь назад был отрезан, а впереди ждала непроглядная тьма, и мне вдруг показалось, что я была здесь раньше…

Тяжёлый метроном сердца отсчитывал удар за ударом, пока я собиралась с силами, и наконец удалось преодолеть оцепенение. Отпустив спасительную решётку, я стала робкими шагами продвигаться вперёд. Не было видно ни зги, и я выставила руки прямо перед собой. Глаза постепенно привыкали к темноте, и я уже различала по сторонам призрачные тёмно-серые стены…

С негромким шлепком босая нога погрузилась в тёплое, вязкое, зыбкое — и стало не по себе. Сквозь звенящую тишину до меня начинали доноситься едва различимые звуки, будто где-то едва слышно скрипели несмазанные металлические петли… Нет, это плач… Чей? Плач младенца… Это было похоже на крик крохи нескольких месяцев от роду, но я не могла определить направление — он как будто доносился сразу со всех сторон…

Поднимаю ступню, покрытую липкой массой, и, стараясь унять дрожь в коленях, делаю ещё несколько шагов. Шлепки эхом разносятся по коридору, обе ноги вязнут в тёплой массе, покрывающей пол сантиметровым слоем. Становится словно бы светлее — и через секунду я понимаю, почему. Вдоль стен коридора лежат продолговатые, накрытые белыми простынями тюки. Ровные ряды белёсых мешков, едва различимых во тьме.

«Это они, они вернулись за мной!»

Вскрикнув, оборачиваюсь, чтобы убежать, и с размаху натыкаюсь прямо на массивную решётку.

«Её же здесь не было!» — бьётся мысль. — «Какого хрена?! Она что, преследует меня?!»

С той стороны — всё та же всепоглощающая тьма, светлого дверного проёма больше нет, но я судорожно хватаю и отчаянно дёргаю металлические прутья. Лязг дрожащего металла оглушает, ошеломляет, но эха нет — коридор глотает его прямо так, не жуя.

Сзади послышался тихий, задумчивый голос:

… — Нет ни меня, ни тебя… Мы теперь плод чьего-то воображения…

Оборачиваюсь и в ужасе закрываю руками рот, подавившись собственным криком. В паре метров, не касаясь земли, в воздухе висит рыжеволосая Аня. Тело её испускает слабое свечение, голова безвольно свешена на бок, а в животе зияет чёрная рана. Из-под разодранной окровавленной кофточки на слой жижи на бетонном полу с глухим стуком капает кровь. Девочка поднимает голову, улыбается одними губами и, поманив за собой рукой, мягко разворачивается и плывёт прочь, едва подсвечивая лежащие вдоль стен накрытые белыми простынями недвижимые тела.

Я должна идти. Я ни о чём не думаю — ведь если думать, можно тут же сойти с ума. Я просто должна идти, и я иду вслед за ней, шлёпая босыми ногами по полу, покрытому ровным слоем крови, мимо аккуратно уложенных тел — лишь бы не оставаться здесь, в темноте.

За монотонными шагами вслед за призраком я теряю ощущение времени… и вдруг Аня растворяется в воздухе, а руки мои натыкаются на влажную каменную стену. Обернувшись, я вновь вижу прямо перед собой всё ту же решётку, которая отрезала меня от тёмного, устланного мертвецами коридора в тридцатисантиметровом клочке пространства. С той стороны решётки стояла Вера и глядела на меня с невыразимой грустью в глазах. На ней — рабочая роба, волосы заплетены в небрежный хвост.

«Вера, ты ведь жива, правда?!» — кричит надежда внутри меня.

— Верочка, я что-нибудь придумаю! — вторю я своей надежде.

Просовываю руку сквозь прутья решётки, чтобы коснуться подруги, но никак не могу до неё дотянуться.

— Нет, ты ничего не придумаешь. — Печаль в её глазах сменилась снисходительностью, она улыбнулась и покачала головой. — Не смогла тогда, не сможешь и сейчас. Ты ничего не можешь, беспомощная… Никчёмная.

— Я смогу, я исправлю всё! — Волна отчаяния накрывает меня, и слёзы выступают на глазах. — Только дайте мне вернуться назад!

— Ты же знаешь, что ничего невозможно вернуть, — легко, почти небрежно произнесла Вера. — Время движется только в одну сторону, и ты его упустила.

Силуэт её задрожал, покрылся рябью, словно осенняя лужа на холодном ветру. Вера начала таять, и через секунду последние клочья серого тумана растворились в воздухе.

— Я подвела вас всех! — Не в силах больше держаться на ногах, я сползла по решётке на колени — прямо в кровавую лужу. — Подвела! Простите меня! Если можете, простите!

Тело не слушалось, содрогаясь от беззвучных рыданий, а коридор заполнялся шёпотом многочисленных голосов, раздающихся из-под белой материи. Всё громче, громче и громче…

— Заверши начатое…

— Сделай это…

— Мы ждём тебя…

— Заверши…

— Иди вслед за нами…

— Мы встретимся на другой стороне…

Разлепив глаза, застланные влажной пеленой, я увидела прямо перед собой в луже крови свёрток пропитанной алым материи. Машинально взяла его, взвесила в руке. Всхлипнув, прошептала:

— Я всех вас подвела… Я должна была быть с вами, но вместо этого пыталась всех позабыть… Выкинуть из памяти…

Дрожащими руками я размотала лезвие ржавого скальпеля, зажмурилась, и, отведя его в сторону, с силой дёрнула на себя…

Вскочив, ошалело таращусь в пустоту. Сердце бешено колотится, скомканное одеяло лежит в стороне, а глаза обжигает едкая соль. Провожу рукой по животу — крови нет… Снова этот сон. В который уже раз этот ненавистный сон, в котором я проживала ночь за ночью — каждый раз будто впервые…

Я полулежала на небольшой кровати в комнате, раскрашенной в приятные пастельные тона. Справа дышало свежим ветерком чуть приоткрытое окно, утренняя прохлада щекотала кожу, а за стеклом сквозь ветви акации проглядывало ярко-голубое с белизной небо. В отдалении щебетали птицы.

Свесив вниз металлические протезы ног, я тяжело вздохнула. Ночные кошмары преследовали меня с тех самых пор, как Марк демобилизовался «по семейным обстоятельствам», и нас с ним отправили на транспортном корабле домой — на его родной Пирос. Сколько времени прошло с тех пор? Два года? Да, что-то около двух с половиной лет. Эти месяцы я провела за разбитой партой в местной поселковой гимназии, и несколько недель назад после серии экзаменов отгремел выпускной вечер. С того самого момента и началась моя взрослая жизнь.

Обучение в гимназии далось с трудом — будучи объектом насмешек и издевательств однокашников, я осознала, что выход у меня только один — давать жестокий отпор. Любое неосторожно сказанное в мою сторону слово — и я срывалась и беспощадно избивала обидчика, колотила изо всех сил, невзирая на боль. Несколько раз я оказывалась на грани исключения, и каждый раз дяде Алехандро, моему отчиму и отцу Марка, приходилось сглаживать конфликты. С местным шефом полиции мы были знакомы лично — я была частой гостьей в участке. Скоро в школе меня стали бояться и просто обходили стороной.

Я была совершенно одна — и меня это устраивало.

Когда я окончила выпускной класс, гимназия со вздохом облегчения распрощалась со мной. Продолжать же обучение я уже не могла — все три местных высших училища отклонили мою кандидатуру с обтекаемыми формулировками, но было понятно: никто не хотел связываться с проблемным подростком. Не помогло даже вмешательство дяди Алехандро, которого очень многие знали и уважали.

У меня не было ни прошлого — оно осталось на Кенгено, ни настоящего — оно было украдено Каптейном, ни будущего — оно теперь заволакивалось серым туманом…

Дом был пуст. Марк рано утром ушёл на службу, а дядя Алехандро на своём небольшом комбайне трудился в поле — в отдалении слышалось мерное тарахтенье двигателя. Моя очередь доить корову и заниматься курятником была вчера — мы по очереди работали по хозяйству, — поэтому сегодня я смогла поспать подольше. Переборов себя, я встала с кровати, вытерла мокрые глаза, натянула летнее платье, кое-как причесалась и, заправив постель, спустилась на кухню.

На столе меня дожидались уже остывшие тосты с яйцом и кружка свежего молока. Неспешно поглощая скромный завтрак, я обдумывала, как провести сегодняшний день. Друзей у меня не было, поэтому некому было звонить, и в голову приходили довольно банальные вещи — прогулка на свежем воздухе, рыбалка в местной наполовину пересохшей речушке, убийство времени за компьютером… или же просто пропасть в мобильном телефоне. Поход на дневной киносеанс или посещение библиотеки заняли бы больше времени — ведь тогда нужно будет ковылять к выезду на трассу и ловить там попутку или автобус до небольшого городка Олинала, что располагался в трёх десятках километров к востоку…

Сам Пирос представлял из себя небольшую и чрезвычайно жаркую планету, которая была покрыта преимущественно выгоревшими степями, а ближе к экватору пустыни сменялись лавовыми полями. Цивилизация здесь разлеглась на узкой северной полоске степей, рассечённой несколькими пересоленными морями и пронизанной неравномерным рисунком мелких рек, где температура была более-менее комфортной для проживания.

Окраины пустынь круглосуточно патрулировались пограничными дронами, и там, в песках обитали существа, которых побоялся бы сам дьявол. Хитрые хищники, они до поры скрывались в толще земли, чтобы одним махом затянуть вниз нерадивого путника, поэтому самые отчаянные кочевники Пироса предпочитали уходить на север, на каменистые предполярные взгорья, покрытые мхами и лишайниками. Тем не менее, места хватало всем, сто тридцать миллионов человек жили в согласии друг с другом, и планета довольно стабильно развивалась, постепенно покрываясь сетью автодорог и россыпями посёлков…

Я взглянула на бумажный календарь, кнопкой приколотый к стене у окна. Сегодня было тридцать седьмое число одного из самых длинных месяцев. Каждый раз, посмотрев на часы или на календарь, я будто заново привыкала к течению местного времени…

Сутки на Пиросе длились чуть более двадцати часов, а год — четыре сотни дней, поэтому часто возникала путаница в том, каким образом считать время — по-земному или по-местному. Бюрократия Конфедерации была дотошной и строго придерживалась формальной буквы закона — вплоть до того, что в местных паспортах у каждого стояло две даты рождения — по летоисчислению Земли и Пироса. Местное же самоуправление опиралось на локальное время, что часто приводило к проволóчкам, конфликтам с «центром» и денежным взысканиям…

На богатой полезными ископаемыми планете была хорошо развита тяжёлая промышленность, но небольшой пасторальный городок Олинала располагался сильно южнее и восточнее самых загрязнённых столичных мест.

Дядя Алехандро долго шёл к тому, чтобы покинуть большой город, и однажды ему наконец удалось сменить тесный коммунальный модуль на концессионный участок земли и собственное жильё. Двухэтажный дом Алехандро выстроил вплотную к роще акации и, будучи фермером, имел в своём распоряжении огромное поле, с которого обязан был дважды в год сдавать правительству львиную долю урожая. Весь излишек он оставлял себе, приторговывая на рынке овощами и поставляя муку в частные пекарни.

Постепенно в хозяйстве появились куры, пара свиней и даже корова. Отчим разжился двумя беспилотными комбайнами и автомукомольней, но сам он всё так же любил крутить баранку трактора — боялся, как он выражался, «потерять хватку». Странным и непривычным казалось мне соседство подсобного хозяйства и высоких технологий, но таков был Пирос — словно зеркальное отражение Земли позапрошлого века…

Дядя Алехандро всегда был в поле, сколько я себя помнила. Я часто наблюдала, как он работает без устали, и казалось невероятным, что этот человек, прибывший на Пирос с первой волной переселенцев, до сих пор помнит Землю. Не ту, что в рекламных проспектах, а ту, израненную Большой Войной, которая на долгие десятилетия оставила рубцы на колыбели человечества, отразилась и в тех, кто решил начать жизнь в новом мире с чистого листа.

У всех местных стариков в глазах, словно прямо из глубин души, тускло светилось нечто невыразимо печальное, как горечь вины за то, что они причастны к большой беде. Словно стыд за соплеменников, будто бы в их силах было предотвратить катастрофу, но они этого не сделали. И будто пытаясь загладить свою вину, они старались жить ради других. Дядя Алехандро был добрым и чутким человеком, не оставался в стороне от чужих проблем и старался каждому помочь делом и словом…

Это место неуловимо напоминало дом, который точно так же был удалён от больших поселений, располагал к сельскому образу жизни и овевался вольным степным ветром.

Первое время было тяжело, приступы ностальгии одолевали, и я целыми днями пропадала в поле, чтобы сесть среди травы и невысокого кустарника и поплакать в одиночестве — я очень скучала по родителям, брату, собаке, школьным и интернатским друзьям. Со временем, впрочем, становилось легче, ведь я изо всех сил старалась забыть о прошлом и жить дальше. Вытравить всё, что тянуло меня назад — даже собственное обещание выяснить причину произошедшего с Кенгено. И лишь частые ночные кошмары острой иглой пронзали сознание, заставляя просыпаться в холодном поту в поисках себя…

Пока я допивала молоко, урчание трактора снаружи приблизилось, мотор чихнул пару раз и затих, а через полминуты входная дверь отворилась, и на пороге появился дядя Алехандро. Загорелый и высокий, он был облачён в клетчатую рубашку, потёртые джинсы и пыльные ботинки. Повесив соломенную шляпу на крючок, он тяжело прошагал к раковине, налил полный стакан воды, выцедил его до дна, сел напротив, откинувшись на стуле, и улыбнулся своей широкой доброй улыбкой.

— Проснулась, соня? Я за утро уже десяток гектаров собрал, пока ты бока отлёживала.

— Дядя Алехандро… — Погружённая в свои мысли, я отрешённо взглянула в окно. — Вы когда-нибудь задумывались над смыслом жизни? Зачем мы живём?

— Умеешь же ты спросить, — хмыкнул он. — Ну кто же о нём не задумывался, дочь? Все — хоть по разу. Но эти размышления никогда ни к чему не приводят.

— Почему? Какой смысл жить без смысла?

Алехандро прокашлялся и заговорил:

— Три человека ворочали камни. Одного из них спросили: «Что ты делаешь?» Он вытер пот со лба и ответил: «Что, не видно? Я вкалываю!» У второго человека спросили: «А ты что делаешь?» Он закатал рукава и деловито сказал: «Деньги зарабатываю». Спросили у третьего: «А что делаешь ты?» Он посмотрел вверх, в небо и сказал: «Храм строю…»

Дядя Алехандро замолчал и глядел мне в глаза, будто выжидая, когда до меня дойдёт смысл сказанного. Я тихо обронила:

— А потом налетит ураган, и от храма ничего не останется.

— Ураган — это то, на что ты не можешь повлиять, — пожал плечами отчим. — Так стоит ли опускать руки из-за того, что твой храм разрушен стихией? В нашем мире столько непреодолимых сил… Землетрясения, извержения, солнечные ветры, взрывы сверхновых… Но мы, сбитые с ног, каждый раз находим в себе силы подняться и идти дальше. А иначе зачем всё это тогда?

Он обвёл руками воздух вокруг себя.

— Вот и я не знаю, зачем, — пробормотала я. — Время украдёт у нас всё, если этого не успеют сделать другие… люди.

— Украдёт, конечно. — Он машинально поправил на пальце тусклое золотое колечко. — Куда ж деваться… Но ведь мы сюда не просто так пришли, верно? Цель есть даже у букашек, не говоря уже о человеке. Даже если мы об этой цели понятия не имеем. — Он стукнул ладонью по столу. — Вот что я тебе скажу. Лучшее лекарство от ненужных мыслей — это работа. Когда ты занята делом, на самокопание не остаётся ни времени, ни желания, да и результат — вот он, перед тобой… Вот он — смысл жизни-то. Кстати, о результате… Я-то на минутку заскочил воды попить, да с тобой заболтался…

— Конечно, идите, дядя Алехандро. Спасибо, что подразогнали тучи.

— А ты, если что, не стесняйся, делись наболевшим. Мы же тут все и живём рядом, чтобы друг друга поддерживать и помогать.

Он встал из-за стола и направился к двери. Я провожала его взглядом, зная уже, как проведу сегодняшний день. Я найду работу.

Приободрившись, я поднялась в свою комнату, взяла с тумбочки глиняную копилку-барашка и, аккуратно сняв донышко, вытряхнула содержимое на деревянную поверхность. Отсчитав нужную сумму, бросила монеты в карман и сунула в ухо нейротранслятор. Вообще-то, за те месяцы, что я провела на Пиросе, я неплохо овладела разговорным испанским, которым пользовалось большинство жителей провинции, но переводчик давно уже стал привычным бытовым атрибутом. На всякий случай…

Наконец я выпорхнула из дома. Ползущее в сторону зенита светило пригревало, тёплый ветерок ласкал лицо, за углом дядя Алехандро с треском завёл мотор своего трактора. Бодро и жизнерадостно поскрипывал деревянный ветряк, лопасти его вращались, а колесо указывало на юго-восток, в направлении Олиналы. Улыбнувшись ветряку, я полной грудью вдохнула свежий ветер жизни, прекрасной в своей простоте, и зашагала по грунтовке вдоль невысокого деревянного забора, за которым колосилась сочная жёлтая пшеница.

На перекрёстке долго ждать не пришлось — буквально через несколько минут из-за холма выполз большой зелёный автобус. Я вскинула руку, и водитель остановил машину. В салоне я насчитала полдюжины пассажиров — в это время дня большинство людей уже были на работе или в школе — очередной учебный год только начался. Расплатившись, я прошла между рядов, заняла свободное место и прильнула к окну. Вокруг, насколько хватало глаз, жёлтым морем колосилась пшеница, и только где-то вдали возвышалась одинокая рощица деревьев, обрамлявшая наш дом, прочь от которого, поднимая пыль, следом за трактором дяди Алехандро полз старенький беспилотный комбайн.

Автобус мягко тронулся, а я глазела в окно на проплывающие мимо поля. Тут и там лежали большие стога сена, а из-за зарослей кукурузы и пшеницы в небо вьющимися лентами вздымались столбики пыли — жатва была в самом разгаре…

Спустя сонные полчаса однообразные поля остались позади, за стеклом поползли домишки, мотель, мост через речку, желтоватая роща — и снова домики…

Бирюзовым пятном мелькнул большой прямоугольный указатель, и мы въехали в Олиналу. Её городской ландшафт пестрил красками — невысокие, максимум двухэтажные домики здесь красили кто во что горазд. Оттенки всех цветов били в глаза — от ярко-жёлтого до ядовито-пурпурного, от белоснежного до тёмно-коричневого — не создавая при этом аляповатости и вдоль улиц плавно переходя от одной цветовой гаммы к другой. Жизнь в городке с населением чуть за пять тысяч текла неспешно и размеренно, и людей в это время дня на улице практически не было…

Автобус степенно причалил к остановке рядом с центральной площадью, дверь со свистом отворилась, и пассажиры потянулись к выходу. Дождавшись, пока все выйдут, я покинула салон последней. Машина стояла с открытыми дверьми в ожидании обратного рейса, словно старый пёс, высунувший язык на жаре, а я размышляла, куда бы мне пойти первым делом.

В стороне шумел фонтан, брызги свежести разносило по площади, откуда-то раздавались весёлые детские крики. Сердце трепыхалось в груди — я наконец ощущала радость жизни. Выбрав направление и бодро зашагав вдоль улицы, я твёрдо решила заглядывать во все лавчонки, которые встретятся на пути. Редкие встречные прохожие с настороженностью поглядывали на меня, обходя по дуге, а то и переходя на другую сторону улицы, но я старалась не обращать на это внимание — слухи и сплетни, которыми полнился городок, не испортят моего настроения…

Впереди показался угол пекарни. Пройдя мимо яркого витражного окна, я звякнула колокольчиком входной двери и очутилась внутри. В прохладном помещении приятно пахло душистым свежим хлебом, за стойкой никого не было, а в глубине технического закутка в белом халате и колпаке возле печи трудился хлебник, насвистывая мелодию. Я подошла к стойке и застыла в вежливом ожидании.

Увлечённый своим делом, пекарь ловко орудовал лопаткой, заготовки исчезали в жерле раскалённой печи, а свежие румяные булки выскакивали наружу, готовые занять своё место на полке. Наконец пекарь обернулся, увидел меня и поинтересовался:

— Что угодно, девушка? Хлеба, печенья, конфет? Есть свежайшие утренние пирожные и сдобы. — Он широким жестом указал на витрину.

— Спасибо, но я ищу работу, — сообщила я. — Вам не нужен помощник?

Он поглядел на мои протезы, помялся пару секунд и, почесывая затылок, протянул:

— Рабочих рук хватает… Вот вторая печь бы не помешала, тогда бы, может быть, и люди понадобились. А так нет, прости… Будешь что-нибудь покупать?

— Нет, спасибо. — Я развернулась и вышла на улицу.

Сотня шагов вдоль тротуара привела меня к парикмахерской, увенчанной яркой розово-фиолетовой вывеской. Я толкнула дверь, и мне навстречу, резиново улыбаясь, тут же выплыла крашенная в блондинку немолодая полная женщина. Из-за её спины показалась вторая парикмахерша, помоложе. Всё так же фальшиво улыбаясь одними губами, старшая смерила меня надменным взглядом и вопросила:

— Что угодно? Покраска или подровняем чёлку? Или…

— Вообще-то, мне нужна работа, — сказала я. — Вы не обращайте внимания на протезы — я хорошо с ними управляюсь.

Улыбка сползла с лица волосничей, она тут же повернулась в сторону своей коллеги и приглушённо пробормотала:

— Синтия, это же та разбойница, которая твоего малыша избила?

— Она самая. — Вторая переменилась в лице и, глядя исподлобья, грозно вопросила: — Ты же Волкова, падчерица Сантино. Ты знаешь, девочка, что мой сын теперь носит протез вместо нижней челюсти?

Я попыталась вспомнить, о ком речь, но не смогла, хоть и была уверена, что её сыночек попал под раздачу за дело. Я никогда не начинала драку первой — но заканчивала всегда я.

— Он хороший, добрый мальчик! — Распаляясь, женщина тем временем стала надвигаться на меня. — А ты превратила его жизнь в ад! Неужели ты думаешь, что тех крох, что мы получаем, хватит ему на хороший протез?!

— Я не понимаю, о ком речь, — смутилась я и начала отступать назад.

— Да неужели?! — Женщина упёрла руки в бока. — Так ты, значит, постоянно этим промышляешь и уже не помнишь своих жертв?! Имя Винсент Лопес тебе о чём-нибудь говорит?

Лопес… Да, я вспомнила…

На дворе стояло начало тёплой зимы, если вообще можно было назвать зимой сотню дней, когда ночная температура опускается до пятнадцати по Цельсию. Темнело в это время года довольно быстро — по большей части из-за висящих над регионом плотных туч.

Я вышла из гимназии после продлёнки — большинство детей уже давно были дома, а мне нужно было дождаться Марка, который обещал меня забрать после службы с прилегающей к учебному заведению улочки. Пересекая пустое футбольное поле по пути к выходу со школьного двора, я увидела группу ребят, которые что-то обсуждали и громко ржали на той стороне, возле турников. Стайку хулиганов возглавлял Винсент Лопес — задиристый паренёк из параллельного класса с очень крупным телосложением. Винсент не давал прохода более слабым одноклассникам, унижал и частенько бил их, поэтому его либо боялись, либо пресмыкались перед ним. Вот и сейчас вокруг него крутилась стая заискивающих шакалов.

У родителей Винсента была собака — охранный доберман, которого Винсент периодически выгуливал, и теперь тот, подёргивая обрубком хвоста, копошился в траве чуть в отдалении. Завидев меня, ребята перестали галдеть, а жирдяй Винсент свистом подозвал к себе собаку. Затем, очевидно, чтобы было слышно и мне, громко проквакал:

— А давайте-ка устроим охоту, а, ребят?

Компания одобрительно загугукала, а толстяк указал пальцем в мою сторону:

— Посмотрим, как калека будет улепётывать от Энцо! Спорим, что у неё нет шансов? Энцо, давай, мальчик! Взять её!

Собака сорвалась с места и кинулась в мою сторону. Считанные секунды на то, чтобы среагировать — я сбросила рюкзак и вырвала оттуда пенал, из которого в траву посыпались ручки и карандаши. Дрожащим протезом сжала синюю ручку, поднялась, и в тот же момент подоспевшая собака совершила прыжок. Я успела лишь выставить перед собой металлический протез руки, а пёс вцепился в него и стал бешено дергать головой, так и норовя сорвать механизм с кости.

Ребята улюлюкали и орали, а меня внезапно охватило то самое ощущение — когда время замедляется, всё вокруг становится неважным, теряет очертания. Остаётесь только вы двое — ты и враг, и исход может быть только один — смертельный.

Время почти остановилось.

Я холодно прицелилась, взяла размах и, вложив в удар все силы, вонзила сжатую в кулаке ручку собаке прямо в основание носа. Конец ручки с хрустом вышел из её нижней челюсти, прыснула кровь, доберман отпустил протез и, истошно завывая, принялся хаотично метаться и наматывать беспорядочные круги по полю. Сделав пяток кругов, животное упало, кувыркнулось пару раз в траве и затихло. Его лапа дёрнулась в последний раз — ещё секунду оно было хищником, а теперь — просто мясо. Как я. Как мы все.

Пока я дрожащими руками собирала канцелярские принадлежности и укладывала их в рюкзак, стояла гробовая тишина. Я ушла, провожаемая ошарашенными взглядами малолетних шакалов. Никто из них не последовал за мной — даже Лопес, который перепугался до такой степени, что не решался даже подойти к собаке, пока я не ушла.

Мне, впрочем, нужна была справедливость.

Через три дня я подкараулила Винсента на выходе из мужского туалета и предварительно выкраденной из спортзала килограммовой гантелей превратила его лицо в кровавую кашу. И пока я била его, я видела не его толстую морду, теперь начисто лишённую самодовольного выражения, а перекошенную ужасом физиономию Гарри Маккейна…

Парикмахерши нависали надо мной и чего-то ждали, осуждающе сверля глазами.

— Знаете, — тихо произнесла я. — Я иногда жалею, что меня тогда оттащили, и я не успела добить вашего выродка.

— Да как ты смеешь, тварь?! — Женщина налетела на меня, осыпая неумелыми ударами наотмашь. — Мой любимый сыночек! Ты поганая мразь, террористка!

Я поспешила ретироваться и выскочила на улицу. Вслед мне неслись злобные проклятия и брань, но это ничуть не испортило настроения — наоборот, я чувствовала удовлетворение и внутренний подъём…

За день я обошла весь городок, побывав в страховой компании, на мойке машин, в гостинице, салоне связи, медицинском центре… Везде я получала отказ в той или иной форме. Наверное, всё дело было в протезах. Впрочем, было больше похоже на то, что моя слава далеко опережала меня, и никто не хотел брать на работу столь одиозного персонажа…

Перекусывая булкой, купленной в той самой пекарне, с которой я начала свои мытарства, я сидела теперь на краю фонтана на площади и ждала автобус. Тело гудело от долгой ходьбы, а звезда Мю Льва скрылась за белое двухэтажное здание мэрии, неумолимо склоняясь к закату. Мой позитивный настрой медленно таял, уступая место привычной уже мрачной пустоте. Позади раздавался заливистый ребячий хохот вперемежку с ритмичным скрипом, и я обернулась — в догорающее небо на качелях взмывали девочка и мальчик, оба лет десяти от роду. Вверх и вниз, вперёд и назад…

И вдруг меня пронзила стальная, беспощадная ясность: я больше не ребёнок. Дети на качелях были по-настоящему счастливы — так, как могут быть счастливы только дети. Дома их ждут любящие мама и папа, горячий ужин и игрушки, а завтра они отправятся в школу и будут носиться по коридорам, строить друг другу рожицы и галдеть без перерыва. Никто не отберёт у них самое сокровенное, самое искреннее время жизни — детство…

Когда я была маленькой, я верила в доброту. Каждый Новый Год ассоциировался не с приближением конца, а с Дедом Морозом. День Рождения знаменовал собой яркий праздник, и каждый день я просыпалась в ожидании какого-то доброго чуда жизни — будь то красивая птичка, севшая на подоконник, грибной дождь, а то и просто голубое небо над головой. Я защищала деревья от мальчишек-хулиганов, которые по ним лазали, норовя обломать ветви, а с приходом весны бережно выпускала на волю выбравшихся из оконных рам сонных мух.

Душа была чиста. Но всё изменилось.

Сложно сказать, в какой момент — с убийством ли мерзавца Маккейна или с осознанием того, что все мои друзья погибли, а я не смогла этому помешать. Внутри на месте души зияла чёрная пустота, источавшая холод. Жизнь как будто превратилась в неинтересный уже фильм, который хотелось промотать до конца, поставить на полку и никогда больше о нём не вспоминать. А то и просто выключить на середине…

Прибыл дочиста вылизанный, сияющий сочной зеленью автобус, и я среди прочих пассажиров заняла место у окна. Рядом никто не садился, будто сторонясь искалеченных души и тела, а я меланхолично глядела в окно на облитые багрянцем заходящего солнца верхушки деревьев. Автобус тронулся, и за стеклом поползли низкие домики.

Краем глаза заметив движение сбоку от себя, я обернулась. На соседнем месте сидела благовидная худощавая старушка в очках и с палочкой. В салоне было полно свободных мест, но ей зачем-то понадобилось сесть именно рядом со мной.

— Не возражаешь, внучка? — тихо поинтересовалась старушка, поправив седую шевелюру.

— Не возражаю, но и восторга не испытываю, — честно сказала я и отвернулась обратно к окну.

— Как тебя зовут?

— Лиза, — буркнула я.

«Опять лезут с расспросами… Сейчас начнутся нравоучения. Оставили бы уже меня все в покое…»

— Я вижу, Лиза, тебе нелегко пришлось сегодня, — сказала старушка. — Тяжёлый выдался день?

— Бывало и похуже, — вздохнула я.

«Похоже, она от меня так просто не отвалит. Придётся выслушивать…»

— У меня тоже день не очень, — сообщила она. — Вот, ездила справки собирать. Внучок мой тяжело болен, а родители его непутёвые по притонам шляются. Алкоголики, всю свою жизнь пропили, и ребёнка своего бросили, ну а я… Как же я его оставлю?

Я посмотрела на неё. Она сидела, сгорбившись, и тряпочкой протирала свои очки. Я не нашла ничего лучше, чем выпалить какую-то банальщину:

— В этом мире чересчур много глупости и зла.

Подсознание уже выудило из памяти небольшой холмик, покрытый высокой травой, и серьёзное лицо Отто рядом с моим.

«…Нельзя так, Лизка. Зла и так слишком много…»

— Да, внученька, чересчур… Ты прости, что я пристаю, просто нужно было поделиться с кем-то, выговориться, а это всегда проще незнакомому человеку. Самое-то обидное, что я уже ничего с этим поделать не могу. — Голос её будто ослаб и задрожал. — Нет ни сил повлиять, ни возможности изменить что-то… Старость — она ведь не про ревматизм и склероз. Она про беспомощность…

— Ничего, бабуля, когда-нибудь всё это закончится, — сказала я, и вдруг осознала, что здесь и сейчас это звучит кошмарно.

— Для меня — уже довольно скоро, — согласно кивнула женщина, ничуть не смутившись. — А вот у тебя вся жизнь впереди. Тебе нужно распорядиться ею так, чтобы можно было потом оглянуться и увидеть, что всё не зря.

— Как раз сегодня я об этой самой жизни размышляла. И так получилось, что она меня выбросила на обочину.

— Тогда выбирайся с обочины, вставай и иди дальше. Найди своё дело, которое разожжёт в тебе огонь жизни.

Я промолчала. Эти темы уже навязли на зубах, и каждый норовит влезть со своим универсальным рецептом спасения, будучи сам по ноздри в жиже. Точка зрения… Недаром она называется «точкой», которая не дотягивает даже до угла. Чего уж говорить о том, чтобы охватить взором всю картину чужой жизни…

Моя остановка приближалась, и я, поддавшись неожиданному порыву, спросила:

— А как зовут вас?

— Долорес Бланк, — ответила старушка, и бледная улыбка тронула её губы. — Но можешь звать меня просто Долорес.

— Спасибо вам на добром слове, Долорес, — кивнула я. — Надеюсь, у вас всё наладится…

Я вышла на своей остановке. Мю Льва только что нырнула за горизонт, а в темнеющем небе над головой, гонимая ветром, с отрывистыми криками неслась стая птиц. Провожая их взглядом, я брела по просёлочной дороге в сторону дома, и где-то посреди пути меня нагнал небольшой белый пикап. Поравнявшись, машина снизила скорость, а из окна высунулся Марк в своей полицейской фуражке, сдвинутой на затылок.

— Привет, сестрёнка! — жизнерадостно воскликнул он. — Видок у тебя, будто от самой Олиналы пешком топала. Давай-ка, прыгай в тачку.

Я понуро обошла внедорожник, влезла на сиденье и хлопнула дверью. Джип тронулся, а Марк участливо поинтересовался:

— Откуда ты такая мрачная? Случилось чего?

— Ни хрена не случилось, Марк, — буркнула я. — Просто пыталась найти работу, и ничего не вышло. Обошла весь город, но везде одно и то же. Все шлют на хер — будто сговорились…

— Люди боятся тебя, это правда. — Он постучал ладонью по оплётке руля. — Помнишь, что ты учудила с тем жирдяем? Он до сих пор не восстановился, так и ест через трубочку. Сделать нормальную челюсть здесь стоит бешеных денег — не то что на Земле. Папе повезло, что на него повесили рассрочку, а то пришлось бы дом продавать.

— Погоди, какую рассрочку? — опешила я. — Он что, платит за меня? Почему вы мне об этом не сказали?!

— Отец просил не говорить, чтобы тебя не расстраивать. А ведь могли бы на эти деньги на Циконию слетать. — Марк мечтательно закатил глаза.

— Этот жирный урод сам виноват! — выпалила я. — И хоть где-то восторжествовала справедливость!

— Так ты у нас, оказывается, борец за справедливость? — Он снисходительно улыбнулся. — Вот, что движет тобой, когда ты крошишь морды увесистыми железяками?

Я промолчала. Оказывается, всё это время за мои проделки отдувались родные люди, а я об этом ни сном, ни духом… Машину потряхивало на неровностях, мелкие камешки хрустели под покрышками. Марк тем временем продолжал:

— Тебя боятся, и это плохо. Но, может, из недостатка это можно превратить в преимущество?

— Да о чем ты говоришь? — фыркнула я. — С ненормальной калекой просто не хотят связываться.

Он помолчал, явно обдумывая что-то, и наконец проговорил:

— Завтра после моей службы поедем в город, и я познакомлю тебя с кое-какими людьми. Думаю, вы сможете найти общий язык… а у них для тебя найдётся работа.

— Кто они? — нахмурилась я. — И что за работа?

— Это не совсем законная работа… Вернее, совсем даже незаконная, но за неё платят, и, как бы странно это ни звучало, она приносит общественную пользу. Ту самую справедливость, которую ты так любишь.

— Криминал? — Я замотала головой. — Нет, Марк, я не хочу становиться преступницей…

Скрипнули тормоза, и джип остановился напротив крыльца. Лампочка над входной дверью светилась ярко-жёлтым светом, о стеклянный фонарь легонько постукивала неизменная вечерняя мошкара. Раз за разом отскакивая от стекла, мотыльки беспорядочно вились вокруг и снова шли в тщетную лобовую атаку. Какая нелепая и бесполезная жизнь…

Марк протянул руку и мягко взял меня за плечо.

— Лиза, ты уже преступница… Забыла?

— Но я…

Ни следа улыбки не осталось на его лице, он смотрел мне прямо в глаза.

— Пойми, убив человека, ты переступила грань. Возврата нет, и это останется с тобой навсегда. Поверь мне, я знаю, что это такое… Но ты не переживай сильно, с этим можно научиться жить. И это можно обернуть себе на пользу… Не только себе.

— И что я должна буду делать? — Какая-то отчаянная надежда вспыхнула во мне.

— Пока не забивай себе голову — всё это будет завтра, а сейчас пойдём домой. Я помираю как есть хочу. И о нашем с тобой разговоре отцу — ни полслова! Понятно?

Я кивнула, Марк запер пикап, и мы прошли в дом. Дядя Алехандро, как обычно приветливый, словно не видел нас целый месяц, уже накрыл на стол. За неспешной беседой на отвлечённые темы мы приняли пищу и разбрелись по своим комнатам…

Я лежала в кровати, глядя в потолок и обдумывая сегодняшний день. Изгой, которого общество отторгает от себя, обречён либо пропа́сть, либо прибиться к изнанке, к тёмной стороне этого общества. Осознавая, что среди обывателей я всегда буду белой вороной, я теперь довольно отчётливо видела дальнейший жизненный путь. Нет, я не могла отстроить свой храм, о котором утром говорил отчим. Его руины надёжно похоронили под собой людей, которые были мне дороги — Отто, Веру, Аню, доктора Хадсона… Разбирать завалы я больше не могла, да уже и не хотела…

Но теперь я знала, к чему приложить усилия. Я должна была разрушить жизни тех, кто разрушил мой храм — найти всех до единого, кто так или иначе был причастен к событиям в интернате Каниди, и превратить их существование в кошмар. Я была готова дать себе ещё одну клятву, но, в отличие от уже полузабытой гигантской сферы, что уничтожила мой мир, людей вполне можно было отыскать. И я вновь вспоминала Маккейна — его ухмылку, когда он вёл меня в карцер. Интересно, он душил Отто с той же ухмылочкой?..

Ледяное пламя мести разгоралось в моей груди. Я сжала протез — и металл отозвался знакомым холодом. Но он будет горячим. Обязательно будет. Я с нетерпением ждала завтрашнего вечера, ждала встречи, которая станет топливом для этого пламени, чтобы извлечь из неё максимальную пользу и начать движение к своей новой цели…

… — Дядя Ваня, отзовись! — крикнула я в коммуникатор.

Мы только что миновали широкую дамбу, усеянную мостовыми кранами. Глайдер нёсся в метре над поверхностью ледяного покрова необъятного водохранилища, вздымая позади себя кипенный вихрь. Погода не подкачала — метель колотила по обшивке, лезла в микроскопические щели, завывала прямо в салоне, а порывы ветра швыряли машину, так и норовя опрокинуть её набок. Видимость стремилась к нулю, Марк выжимал из двигателей максимум, а я переключала частоты, пытаясь поймать наш канал.

Наконец приёмник с ехидцей проскрежетал:

— Припорошило вас снежком-то, поди? Как успехи с «Книгой»? Стоит оно потенциального пожизненного срока?

— Она тут. — Я машинально положила руку на сумку меж сидений. — Но пришлось немного пободаться. На нас спустили всех собак, так что забирай-ка ты нас побыстрее… Кстати, где вы сейчас?

— Примерно… километрах в двухстах к югу от города. Я выйду вам наперерез, где водоём сужается в речное устье, оттуда уйдём на юг. Отбейтесь пока от преследователей. Конец связи.

Коммуникатор замолк, а я проворчала:

— «Отбейтесь», говорил он…

Кинула взгляд на приборную панель, где по сенсорному дисплею поверх карты местности медленно ползли точки — наш глайдер торчал в самом центре композиции, сдвигаясь на юго-запад, а с северо-востока к нему бодро приближались три отметки покрупнее. У нас была небольшая фора, но она стремительно таяла.

— Нет, это дохлый номер, — проронил Марк. — Дистанция полтора километра — и продолжает сокращаться. На нашем ведре против гвардейских «Бульдогов» мы гонку не вывезем.

— Значит, будем отбиваться.

Я пошарила за спиной — предусмотрительно взятый на вылазку рельсотрон лежал там, где я его оставила — прямо за сиденьем. Тяжёлый чёрный кожух электромагнитной винтовки оказался у меня в руках, я выудила длинный ствол и принялась за сборку оружия. Разгонный блок со щелчком встал на место, разъёмы пары силовых кабелей вошли в пазы. Ствольная коробка приняла в себя картридж со стальными шариками, щёлкнул тумблер питания, и едва заметный свист заряжающихся конденсаторов утонул в шелесте набегающих порывов ветра.

Через несколько секунд индикатор заряда заполнился до максимума.

— Держи ровнее, Марик, — пробормотала я. — Сейчас будет сквознячок…

Места в салоне планера едва хватило, чтобы развернуться с массивной пушкой наперевес. Надвинув тактическую маску на глаза, я вскарабкалась на сиденье и стала всматриваться в белую круговерть позади нас. Сканер не мог дать хороший фокус, то и дело теряя смодулированные силуэты боевых машин преследователей, но я смогла зацепиться за примерное положение и траектории движения военных гравилётов — они не маневрировали, очевидно, не ожидая от нас никаких сюрпризов.

— Тысяча метров! — выпалил Марк.

Я аккуратно приопустила рукоять двери, створку снаружи ухватила невидимая сила, и в образовавшуюся щель ледяной ветер тут же принялся наносить колючую снежную крупу. Просунув ствол в просвет, упёрла приклад в плечо и прильнула к прицелу. Захват сканера метался, выискивая цель.

Наконец секундная фокусировка, лёгкое движение стволом на упреждение — и палец сгибается на курке. Хлопок пневматического ускорителя — и разогнанный рельсами снаряд срывается в белизну, а отдача ткнула приклад в плечо. Несколько секунд зарядки конденсаторов — и снова выстрел. И ещё…

— Семьсот метров! — сообщил Марк. — Как там у тебя? Попала?!

Молчу, не отвечаю. Неясно, сколько раз и куда я попала — по сути, это была стрельба вслепую, — но сканер показывал смещение силуэтов с оси движения, и теперь их было два — один из бронелётов вышел из гонки, ушёл вверх, и расстояние между нами перестало сокращаться. Сквозь свист ветра я услышала выкрик Марка:

— Лиз, они берут нас в клещи!

— Вижу я, не ори… Были бы понаглее — давно бы уже смяли. В полиции одна молодёжь…

— Ты просто не успела их как следует разозлить, — парировал Марк.

— Что мне ещё сделать, чтобы разозлить их как следует? — процедила я. — Ядерную бомбу на город сбросить?

Медленно отклоняюсь влево, ведя на кончике ствола обходящий нас гравилёт — его силуэт уже вполне различим среди помех. Куда-то в середину проёма… Огонь, огонь! Рельсотрон хлопал, отправляя в полёт увесистые шарики.

— Двести метров! — сообщил Марк. — Справа по ходу движения!

Разворачиваюсь и вижу чёрный силуэт массивной машины, проступающий через белоснежную завесу. Делаю выстрел и слышу приглушённые хлопки ответного огня с той стороны. В бок глайдера стучат одиночные пули. Рефлекторно вжимаю приклад рельсотрона в плечо в ожидании зарядки конденсаторов с одной только мыслью: «Лишь бы не миниган! Только не миниган!» Ещё несколько шариков отправляются в тусклое красноватое пятно, и огонь прекращается — похоже, стрелок выбыл из игры. По крайней мере на время.

А с той стороны, из-за вцепившегося в штурвал Марка и слоя стеклопластика к нам стремительно приближался второй гравилёт. В темноте грузового отсека засверкали вспышки, тяжёлая махина резво подскочила и оказалась почти перед глазами, треснуло стекло, Марк вскрикнул, прикрыв лицо рукой, и дёрнул штурвал на себя. Меня вжало в сиденье, а «Шинзенги» с гулом устремилась чуть не отвесно вверх.

— С-сука, попали в меня… — Марк, шипя, держался за бок.

Волевым усилием он выровнял глайдер, который теперь ощутимо болтало. Сквозь пулевые отверстия в борту свистел ветер, по всей машине шла вибрация… «Неужели двигатель повредили?» — мелькнуло в голове. — «Мы так долго не протянем! Дядя Ваня, где же ты, беса тебе под ребро?!»

Выругавшись в голос, я включила рацию:

— Дед, ты долго там будешь копаться, как жук в навозе?! Нас расстреливают в упор! Счас на таран пойдут!

Жужжа и свистя, коммуникатор сообщил:

— Я на подходе, держитесь! Одна минута.

Подняв дверь, я наполовину высунулась в пургу, пытаясь разглядеть гравилёт внизу. Он поднимался вслед за нами, и ещё пяток моих выстрелов не дали никакого эффекта. Неожиданно, резко нарастая и забивая собой пространство, воздух наполнил громогласный рокот. Позади расплылась гигантская крылатая тень и, заслонив собой небо, пронеслась прямо над головой. В салоне с утроенной силой забушевала снежная заверть, у меня заложило уши, и я едва не вывалилась наружу, вытянутая цепкой морозной лапой. Втащила себя внутрь, хлопнув створкой, а радио задребезжало:

— Ловлю вас, запрыгивайте в переходный шлюз!

Аэрокар трясся и дрожал, один из двигателей оглушительно чихнул и отключился, и машина стала заваливаться набок, теряя скорость. Марк, вцепившись в штурвал обеими руками, рычал:

— Давай, железка несчастная, жми!

По днищу звонко постукивало — барабанили пули.

— Дед, не успеваем за тобой! — закричала я в селектор. — Сбавь скорость!

— Та-а-ак, одну секундочку, — невозмутимо ответил динамик.

Снежный вихрь впереди расступился в стороны, и прямо на нас выскочила огромная серая полусфера грузового отсека с распахнутым шлюзом. Марк, бешено крутя штурвал, пустил машину наискосок, пытаясь попасть в спасительный прямоугольник шлюза, а я стиснула зубы и зажмурилась в ожидании неизбежной катастрофы. Глайдер, грохоча, шваркнулся об угол проёма — антиграв слева с лязгом сорвался и полетел вниз, в снежную бездну. Меня швырнуло на приборную панель, машина, вращаясь, пропахала брюхом металлический пол, грянулась о противоположную стену… и замерла.

Из динамика раздался отчётливый голос дяди Вани:

— Держитесь крепче, детки, мы уходим!

— Марк, ты как?! — воскликнула я.

— Лёгкое, — коротко прохрипел тот.

— Ваня, тащи оксопрепарат! — заорала я в комм.

Поворотная камера шлюза поползла вбок, отделяя нас от воющей метели. Корабль ощутимо накренился и стал набирать высоту, а глайдер со скрежетом потащило по полу в обратную сторону. Марк болезненно застонал, я упёрлась руками и ногами во что только можно. По помещению раскатился удар — и наконец всё стихло.

«Виатор» выровнялся, где-то снаружи натужно гудели двигатели, унося нас от погони. Я стянула тактическую маску, швырнула её на приборную панель и с шумом выдохнула.

— Когда-нибудь старый хрыч всех нас угробит, — прохрипел Марк.

Я глянула на него — он был бледен как мел, куртка под прижатой к боку белой ладонью набухла красным. Коснулась его плеча:

— Ты как там, держишься?

— Хрен его знает… Кровищи натекло…

Проворно выскочив наружу, я обогнула разбитую машину, рывком подняла водительскую дверь и принялась бережно, как могла, вытаскивать сводного брата. Стянула с него куртку и, скомкав её, прижала к пробитому бронежилету. Охая, он опёрся на моё плечо, и мы побрели внутрь корабля, оставляя на полу россыпи бордовых капель. В грузовой отсек вкатился дядя Ваня, ноги Марка тут же подкосились, он попытался что-то сказать, но лишь закашлялся — и на губах выступила розовая пена. Обмяк — сполз на пол. Старик, не теряя времени, подкатил к нам, воткнул в живот Марка шприц с синей жидкостью, подхватил моего друга многочисленными манипуляторами, развернулся и был таков.

Профессор Мэттлок уже стоял рядом.

— Лиза, с вами, надеюсь, всё в порядке? — взволнованно поинтересовался он. — Вы не ранены?

— Нет, профессор, спасибо за заботу. Меня сейчас гораздо больше волнует Марк.

Сердце моё заходилось под действием боевого коктейля. Я пыталась отогнать плохие мысли подальше — дядя Ваня был хорошим врачом, но… Чёрт, но никаких «но»!

— Мне срочно надо сбавить обороты, — одними губами прошептала я и заковыляла в сторону кают-компании.

Как была, в боевой выкладке прошагала к минибару, оставляя на красочном ковре мокрые следы, достала первую попавшуюся бутылку и, сорвав пробку, припала прямо к горлышку. Обжигающая жидкость хлынула в горло. Я сделала несколько глотков, стукнула бутылью об стол и плюхнулась на ближайший диванчик.

Голова была ватная, всё тело гудело. За стеклом смотрового окна неслась пурга — «Виатор» на форсаже атмосферных двигателей направлялся куда-то на юг. У нас была небольшая передышка, но выходить за пределы циклона стало бы сейчас громким криком в тёмной комнате — мы оказались бы как на ладони.

Я встала, прошагала в свою каюту, опустилась за монитор и набрала на коммуникаторе привычный номер: пять нулей, две двойки, семь, четыре, семь. Один гудок — и звонок сбросился, как и должно быть. Сейчас перезвонят…

Вдруг накатила дикая усталость. Застыв и пристально слушая собственное сбивчивое сердцебиение, я поняла: с боевыми коктейлями пора заканчивать, и чем быстрее — тем лучше.

Робкой трелью входящий вызов вплыл в помещение. Неизвестный номер. Нажав на кнопку, я отчеканила:

— Она у нас. Что дальше?

На той стороне елейный голос с воодушевлением промурлыкал:

— Я знал, что на вас можно рассчитывать. Но есть небольшая проблемка — вас ищут, и в район операции уже стягиваются высотные патрули. Удивительное дело — над этой областью утром почему-то образовалось окно в графике патрулирования. И непогода так кстати… Впрочем, это лирика. Сейчас всё идёт к тому, что посыплются головы. А когда головы между погон под ударом, в стороне не останется никто… Вам необходимо залечь на дно, и чем глубже — тем лучше.

— Хорошо, мы что-нибудь придумаем.

Я уже прокручивала в голове стремительный вираж в сторону Луны под многочисленными софитами средств наблюдения.

— Вы большие выдумщики, — прервал мои фантазии голос, — но сейчас будет вот что: вы заглушите все приборы, засядете где-нибудь в горном массиве и будете ждать дальнейших инструкций по защищённой почте.

— Пожалуй, так будет даже лучше.

Я не стала возражать — решение было разумным.

— И ещё кое-что. Россы прошли на бреющем над Институтом и теперь спешно покидают орбиту Земли. Видимо, они уже в курсе, что остались с носом, а в Содружестве объявлен режим чрезвычайной ситуации. Скоро местные запрягут, станут искать и их, и вас, и ни для кого не секрет, кого они найдут намного быстрее.

— Хорошо, — выдохнула я. — Затеряемся на время. Никаких исходящих, работаем только на приём в окно с интервалом в шесть часов с этого момента.

— До связи.

Динамик пиликнул, и воцарилась тишина.

— Надюша! — громко и отчётливо позвала я. — Где мы находимся?

— Евразийское Содружество, Республика Алтай, Катунский горный хребет, — отрапортовал механический голос. — Высота над уровнем моря: три тысячи двести метров, направление движения…

— Достаточно. Гаси всю вспомогательную электронику — транспондер, ретранслятор, приёмопередатчики. Полное радиомолчание. Найди укромное место для посадки и снижайся. После приземления — ничего не включать. Только климат-контроль.

— Будет сделано, Лиза…

Спешно покинув каюту, я направилась в лазарет. Дядя Ваня орудовал манипуляторами над Марком, обрабатывая две алые раны в его левом боку. Марк лежал с закрытыми глазами — бледный, словно сама смерть. Грудь его слабо вздымалась и опадала.

— Как он? — негромко спросила я.

Не отрываясь от процесса, дядя Ваня прожужжал:

— Хорошо, что сразу сделал инъекцию, а то не довёз бы. Два осколка в лёгком, много крови потерял, но жить будет — бронежилет спас. Вошли неглубоко. Пневмоторакс уже снял, сейчас заканчиваю с дренажом. И надо влить гемодинамику… Кстати, принеси, пожалуйста, термос. Там, в холодильнике, на нижней полке.

Старик неопределённо махнул манипулятором, а я распахнула дверцу холодильной камеры. Из освещённой полости повеяло холодком, и лёгкая дымка поползла над полом. Выудив серый металлический цилиндр на свет, я хлопнула дверцей и вернулась к операционному столу.

— Спасибо, Лизуня. — Дядя Ваня принял из моих рук ёмкость. — Тебе нужно отдохнуть, я позабочусь о нём.

— Ладно, деда. Но помни — я слежу за тобой…

Хлопнув его по металлическому боку, я понуро побрела в свою каюту, сбросила с себя экипировку, выудила наконец из утомлённых глаз тактические линзы и завалилась на кровать. Тело гудело, готовое хладнокровно выполнять отточенные движения, а разум мой, настигнутый встречной волной, жаждал отдыха. Меня почти сразу сморила какая-то тягучая полудрёма — даже не сон…

… Стояла жара, беспощадное белое солнце выжигало покрытую трещинами почву, из которой тут и там робко пробивались сухие корявые ростки мёртвой растительности. Я полулежала в сиденье кабриолета, забросив ноги на лобовое стекло, а Марк одной рукой расслабленно вёл машину по абсолютно пустому, прямому как палка шоссе. На нём была пёстрая гавайская рубашка, на носу темнели солнцезащитные очки, а волосы его трепал южный ветер. Он повернулся и сквозь свист и шум прокричал:

— Как думаешь, до заката доберёмся?!

— Конечно, доберёмся! — машинально ответила я. — Разве было когда-нибудь, чтобы мы не успевали?

Я понятия не имела, куда мы едем и куда должны добраться, но это было неважно — ведь мы всегда справлялись. Справимся и на этот раз.

— Один момент, мне надо отлить, — сказал Марк и заворочался, а кабриолет замедлил ход.

— Мог бы и молча всё это сделать, — фыркнула я. — Я надеюсь, ты хотя бы отойдёшь за куст?

— А зачем? Ты хоть наконец мужчину увидишь, в первый-то раз в жизни, — сострил он. — Что естественно — то не безобразно!

Машина, поднимая пыль, сползла на обочину и остановилась. Марк, не открывая дверь, ловко выпрыгнул наружу и взбежал на высокий придорожный холм. Приложив руку ко лбу, он несколько секунд всматривался вдаль, словно заправский морской волк на палубе корабля, а затем скрылся за насыпью.

В уходящем вдаль полотне дороги, словно в зеркале, отражался знойный, вибрирующий в причудливом ритме воздух. Он плыл, извивался и перетекал из одной формы в другую, подобно восточной красавице из старых сказок. Зрелище было завораживающим, и я не могла оторвать взгляд от вечного движения этого горячего духа пустыни, от обжигающего дыхания её песков и чуждого этому месту асфальта.

Шли тягостные минуты, а Марка всё не было. «За это время можно было дойти до самых лавовых полей и вернуться», — думала я. — «Он что там, присесть решил, среди камней?»

Покинув машину, я стала взбираться на холм, на кромке которого пару минут назад стоял Марк. На вершине я остановилась. Передо мной открылся раскалённый оранжевый океан, раскинувшийся в бесконечность — покрытая волнами дюн голая пустыня без единого признака жизни. Вдоль барханов ветер без устали гнал песок, подбрасывая его в небо и закручивая в пылевые вихри, убегающие прочь, за горизонт. Марка не было.

— Марк! — позвала я. — Хватит прятаться!

По песку пробежала рябь, в лицо повеяло прохладой, но никто не отозвался. Бездонное одиночество сдавило сердце тисками, я набрала в воздух лёгкие и что было силы закричала:

— Марк! НЕ УХОДИ!

— Не уходи… — прошептала я и открыла глаза.

Было темно и тихо, корабль покоился на месте, и лишь тускло горела синеватая лампочка ночника. Я взглянула на часы — стояло раннее земное утро. Голова раскалывалась, как это обычно бывало на следующий день после «Персистенса» — и это только начало. Порой окончательно прийти в себя после этой гадости я могла лишь через неделю-полторы.

Я наскоро оделась и вышла в коридор, чтобы проверить раненого. Заглянув в приоткрытую дверь, я увидела его — заметно порозовевший, он сопел теперь в койке, накрытый одеялом из серой овчины. От сердца отлегло, я вернулась в свою каюту и наконец позволила себе принять душ.

Мимолётный взгляд в окно выхватил заснеженные деревья и непролазные сугробы. Судя по всему, Надюша всё-таки нашла неплохое место, где и спрятала корабль…

Горячая вода расслабляла, смывая свинцовую тяжесть с уставшего тела. Наверное, нет ничего лучше, чем просто постоять под потоком нежной, ласковой воды… А потом, конечно же, съесть что-нибудь, чтобы порадовать желудок. Я вспомнила принесённый Марком со станции жареный палтус, бесконечно далёкий и столь же бесконечно вкусный — таким он казался мне сейчас, когда живот ворчал, требуя себе занятие…

В кают-компании одинокий профессор Мэттлок, сидя у окна, вглядывался в раскинувшуюся по ту сторону ферропластика гладь озера. Будто кристальное зеркало, оно было обрамлено оправой щербатых, почти отвесных гор. Обернувшись ко мне, археолог улыбнулся.

— Какое великолепие, Лиза, вы только поглядите! Никогда не думал, что окажусь в столь красивом месте.

— Не потому ли оно такое красивое, что сюда не ступала нога человека?

Я прошла к синтезатору пищи и выбрала блюдо. Пожужжав, механизм выплюнул тарелку с овощным рагу и синтезированным рыбным стейком, и желудок тут же нетерпеливо заворочался внутри. Я присела напротив профессора.

— Я думаю, — заметил тот, — что за эти сотни лет на матушке-Земле не осталось места, где бы человек не побывал.

— Профессор, есть очевидный способ узнать, где нога человека всё же ступала, — сказала я, подув на горячее. — Если вы видите кучу мусора — значит, здесь были люди. Мусор — это наш главный признак, наш след в мироздании. А здесь мусора нет. Значит, и людей никогда не было.

— А что, в сущности, есть мусор? — Он взглянул на меня, уплетающую за обе щёки. — Любое живое существо оставляет следы жизнедеятельности, будь то сломанные ветки, остатки еды или грязь. Отличие наше от животных только в том, что человек в своей жизнедеятельности достиг более высокой степени переработки материалов, поэтому вместо, например, рыбьих костей или заброшенных гнёзд оставляет глянцевые обёртки, кострища и масляные пятна.

Слушая профессора, я увлечённо поглощала завтрак. Желудок наконец получил возможность поработать, а я, проглотив очередной кусок, заметила:

— Не соглашусь. Вы смешиваете естественное, природное с искусственным, наносным. Брошенный рыбий скелет — это не продукт переработки. Он не наносит вреда, со временем он будет поглощён почвой и растворится без следа. А масляное пятно убьёт всё живое вокруг и оставит выжженную землю.

— А вы знали, Лиза, что за последние сто лет появилось множество новых микроорганизмов? — Мэттлок поднял вверх морщинистый палец. — Уже давно известны такие, которые за считанные месяцы перерабатывают пластик, нефтяные разливы и другие, казалось бы, «вечные» отходы. Природа сама приспосабливается к людям, как когда-то люди приспособились к природе. Это — самый настоящий симбиоз.

Мне было чем возразить — про бескрайние полигоны и захоронения отходов, которые останутся на тысячелетия, про разорительные вырубки лесов, про животных, лишённых дома, вымерших и просто истреблённых людьми, но рот мой был занят. Мэттлок ещё раз мягко по-отечески улыбнулся — очевидно, прочëл мои мысли, — и в задумчивости отвернулся к окну…

На пороге показался выпуклый медный цилиндр, зажатый в манипуляторах, а следом в кают-компанию вплыл дядя Ваня. Мы с профессором вопросительно уставились на киборга, и Мэттлок восторженно воскликнул:

— Иван, да это же… самовар?!

— Он самый! — радостно отреагировал дядя Ваня. — Я всё ждал подходящего случая, чтобы пустить его в дело, и наконец дождался! — Подкатившись, старик водрузил блестящий пузатый самовар на стол. — Вы тут о природе да о погоде, а погода, доложу я вам, как раз располагает к хорошему чаепитию… Кстати, Лиза, о твоей извечной проблеме сосуществования человека и природы давно уже высказались умные люди. Порешили на том, что все беды начались, когда человек отделил себя от природы и сделал её простым объектом своей воли.

— Это сказал Фейербах, если не ошибаюсь? — уточнил профессор.

— И не только он. Мы же с вами понимаем, что если бы люди, слившись в гармонии со своей Матушкой, до сих пор носили шкуры и охотились с палкой, то не было бы никакого прогресса. И мы бы сейчас не сидели здесь, в тепле, предаваясь благам цивилизации. Так что я предлагаю компромисс — в знак уважения к динозаврам сегодня мы не будем жечь ископаемое топливо и чадить углекислотой. Вместо этого вернёмся к истокам!

И, повернувшись ко мне, он вкрадчиво промолвил:

— Лизонька, дорогая, сделай доброе дело — сходи в лесок за сосновыми шишками.

— Сосновые шишки? — Я в недоумении уставилась на него.

— Да, такие круглые, коричневые, чешуйчатые, их ни с чем не спутаешь. Валяются себе, понимаешь, под деревом…

Я раздраженно прервала его:

— Прекращай, я знаю, что такое шишки.

— Отлично! — Тут же забыв обо мне, он перевёл взгляд на профессора. — Ну как вам, Рональд, родная Земля? Поди, не были на ней бессчётное количество лет?

— Да… Лет уже, наверное, тридцать, — закивал Мэттлок. — И, знаете, не особо-то и скучал, но в такое прекрасное место и не надеялся попасть…

Прикончив завтрак, я поднялась. Оставив праздно болтающих стариков, добралась до своей каюты, сдвинула в сторону дверцу гардероба и стала прикидывать, как лучше одеться. За бортом стояла мягкая зима, термометр показывал минус десять, и я подобрала одежду под стать. Без оружия, впрочем, я чувствовала себя неуютно, поэтому сняла с крючка кобуру с пистолетом и привычно пристегнула к бедру. Вот теперь можно и прогуляться…

Трап со свистом опустился, и передо мной предстала волшебная картина — в небо вздымались вековые ели, а с высоты медленно спускались крупные снежинки. Где-то недалеко журчал ручей, воздух был недвижим, стоял полный штиль. Ввысь уходил щербатый горный склон, а в стороне, за кормой корабля, из-за деревьев проглядывало озерцо.

Под исполинскими елями, стоявшими почти вплотную к космолёту, наносов практически не было — при посадке сугробы разметало в стороны, а напа́давший за прошедшие сутки снег нависал сверху, на разлапистых ветвях.

Я спустилась с трапа и ощутила твёрдую поверхность под ногами. Сияющий снежок поскрипывал и хрустел, словно наливное зелёное яблоко на зубах. Отойдя десяток шагов от корабля под тень широких атмосферных крыльев, я решила прогуляться в сторону ручья. Журчание раздавалось откуда-то спереди, из-за холма.

Медленно, вдыхая полной грудью свежий горный воздух, я поднималась вверх по склону. Над головой пели невидимые птицы, а в моей душе разливалось спокойствие. Все проблемы и суета остались позади, в корабле, и я проникалась первозданной, первобытной красотой этого места, впитывала телом холодные хвойные ароматы, пропускала сквозь себя ненавязчивую какофонию звуков жизни.

Взобравшись на холм, я наткнулась на небольшой ручеёк, который бежал мимо, вниз по ущелью. Чуть впереди поток влаги, переваливаясь через невысокие каменные пороги, поднимал в воздух дисперсную водяную пыль. Я взглянула вверх — уходящая в небо горная гряда, покрытая снежными шапками, искрилась на солнце, которое хитро проглядывало меж низколетящих белых холодных облаков. Отсюда открывался вид на почти идеальный овал озера, сияющий чистой голубизной, которую периодически тревожила лёгкая рябь. В низине, между мной и озерцом, едва заметно покачивая присыпанными снегом крыльями, на брюхе лежал наш корабль…

Вспомнив, зачем я здесь, я принялась оглядываться в поисках сосны. На той стороне ручья, за ёлками, заприметила светло-коричневый ствол искомого дерева и пошла вдоль водотока в поисках переправы. Перескочив наконец по камням через поток воды, я принялась раскапывать снег вокруг дерева. Добыча не заставила себя долго ждать — бурые сосновые шишки глядели на меня из-под белого покрова. Достав полиэтиленовый пакетик, я набрала целый ворох и собралась было возвращаться, как вдруг сзади раздался хруст сломанной ветки.

Обернулась. Из-за ручья, стоя вполоборота, маленькими чёрными глазами прямо на меня смотрел огромный мохнатый медведь. Сердце в груди забарабанило, а я, стараясь не делать резких движений, медленно опустила пакет на снег и поднялась в полный рост.

Медведь, тряхнув загривком, сделал несколько тяжёлых шагов навстречу, и я заприметила пару тёмных медвежат, робко выглядывающих из-за её спины. Медведица с выводком? Стараясь сдерживать дрожь в голосе, я успокаивающе промурлыкала:

— Тише, мои хорошие, тише… Я вас не обижу. Давайте мирно разойдёмся, ладно?

Медведица встала на задние лапы — добрых два метра с холкой, а то и больше — и громогласно заревела. Я медленно опустила руку к бедру, пальцы нашли застёжку кобуры.

— Не надо, — сказала я, касаясь рукоятки оружия. — Стой там, а лучше иди своей дорогой.

Животное грузно опустилось на все четыре лапы и с места ринулось в мою сторону, в одну секунду покрыв четверть расстояния между нами. Я молниеносно выдернула пистолет и выпалила куда-то поверх головы медведицы.

Та опешила, споткнулась, прокатилась по инерции на заду ещё метр, а затем развернулась и дала стрекача. Где-то сверху затрепыхались многочисленные крылья перепуганных птиц, а эхо парного выстрела гулко покатилось по поверхности озера, отскакивая от горных склонов. Медвежата припали к земле и торопливо засеменили вслед за мамой.

Перескочив через ручей, зверь дождался малышей и, в последний раз оглянувшись на меня, скрылся за холмом. Глядя животным вслед, я думала о том, что тоже рычала бы. Я бы тоже бросилась. Я бы, наверное, убила, даже не задумываясь… Но медведица задумалась.

Я ещё немного постояла, переводя дух, после чего подобрала пакет с шишками и отправилась обратно к кораблю…

На пороге меня встретил дядя Ваня, с ходу вопросив:

— Кто стрелял?

— Я. Медведей отпугивала. — Проходя мимо, я сунула ему пакет шишек и направилась в жилой модуль.

— Медведей? — Дядя Ваня покатился следом. — В это время года?

— Медведицу с выводком. Вылезли будто из ниоткуда.

— Голодные, видать. Мамка прокорм ищет, таская малышню за собой, вот и бродят неприкаянные, когда остальные уже давно спят.

Добравшись до кают-компании, я присела возле позолоченного самовара напротив профессора. Тот сервировал стол, раскладывая угощение — сухофрукты, плюшки, мармелад. Дядя Ваня был запасливым и имел закуски на любой случай при том, что сам он уже давно позабыл, что это такое — вкусно и по-человечески поесть.

— А где же шляется папа-медведь? — задумчиво проронила я. — Наверное, за другой медведицей решил приударить?

— Зимой-то? — отреагировал дядя Ваня. — Скорее, забыл обо всём и давно дрыхнет, с осени нажравшись… Надюша, включай вытяжку и вырубай противопожарную систему!

Дядя Ваня со скрипом отворил небольшой лючок у основания самовара, засыпал туда шишек и плазменной горелкой на одном из манипуляторов разжёг огонь. Из трубы тут же пошёл дымок, приятно запахло костром. Мэттлок в предвкушении потирал руки, я наслаждалась запахом горящей хвои, а дядя Ваня, дождавшись момента, разлил по чашкам ароматный душистый чай. Настроение тут же поползло в горку, и мне вдруг захотелось напрямую спросить Мэттлока о том, что беспокоило меня с тех пор, как мы с ним познакомились.

— Профессор, а вы правда умеете… — Что-то вдруг помешало мне, забило горло, невидимая сила оборвала фразу на половине, а профессор Мэттлок, отхлебнув из блюдца, заговорил:

— Слуга обращается к лорду: «Сэр, осмелюсь доложить, что на кухне некоторым образом возник пожар». Хозяин дома неспешно отложил «Таймс» и сказал: «Сообщите это леди. Вы же знаете, Робинс, что я не занимаюсь домашним хозяйством».

— Нет, ну вы посмотрите на него, какой хитрец! — Дядя Ваня всплеснул манипуляторами. — Анекдот неплох, и я тебе на него отвечу тысячей других, однако тебе попытались задать вопрос. Лиза, спрашивай. Рональд, давай без этих твоих фокусов! Выкладывай карты на стол!

— Я лишь… — Дар речи наконец вернулся ко мне. — Я всего лишь хотела спросить — вы умеете читать мысли, профессор? Это же не шутки?

— Простите, неловко вышло. — Мэттлок тяжело вздохнул. — Да, умею. Но не все, а только самые сильные, обременяющие, поглощающие разум. Те, от которых не отмахнуться. Те, которые вы проговариваете.

— И воздействовать на разум вы тоже умеете? — спросила я.

— Совсем немного, — ответил он, и уголки его губ опустились. — Этой премудрости я ещё до конца не обучен. Так же, как и предвиденью будущего — здесь я полагаюсь исключительно на Томаса.

— Рональд, меня всё подмывает тебя спросить, — проскрежетал дядя Ваня. — Что нас ждёт?

— Мне известно немногое, но и этого я вам не скажу, — отрезал Мэттлок. — Не спрашивайте меня о том, что ещё не построено.

— Рональд, право слово! — разгорячённо проскрипел дядя Ваня. — Я тебе уже говорил, и снова повторю — с твоим даром мы горы свернём!

— Предвидение будущего — это не дар, а проклятие. — Профессор снял очки и потёр морщинистую переносицу. — Я иногда жалею о том, что позволил себе вступить в контакт с Томасом. Чтобы потерять покой, достаточно научиться читать мысли, но гораздо сложнее после этого научиться их не читать… А в вашу голову, Лиза, я просто боюсь заглядывать. — Он повернулся ко мне. — Однако вы искренне беспокоитесь за своего сводного брата, а это характеризует вас как светлого человека. Несмотря ни на что.

— А что насчёт меня? — поинтересовался дядя Ваня.

— А вы, старый плут, теперь хотите сдать меня Корпусу на опыты и получить денег, — просто сказал он. — Поймите, друзья мои. Всё сверхъестественное требует к себе чрезвычайной осторожности. Поэтому я предлагаю вернуться к тихой и непринуждённой беседе, чтобы не портить предсказаниями и сокровенными помыслами этот светлый день. В противном случае я буду вынужден покинуть ваше общество.

Мэттлок чопорно отхлебнул из чашки, давая понять, что он совершенно серьёзен, и разговор на эту тему закончен. Дядя Ваня, казалось, пыхтел от негодования, но вскоре сдался:

— Ну что ж, Рональд, в таком случае, мне есть чем ответить на твой хвалёный английский юмор! Вот тебе немного русского. В автобус заходит мужик с недопитой поллитрой водки. Плюхается на сиденье и как будто силится что-то вспомнить. Тут к нему обращается кондуктор: «Мужчина, за проезд». Лицо мужика моментально светлеет, он вскидывает руку и восклицает: «Точно! Ну, за проезд!»

Профессор прокашлялся и подхватил знамя:

— Два джентльмена разговаривают после званого обеда. «Скажите, сэр, почему сегодня во время трапезы вы постоянно целовали руку даме, что сидела от вас слева?» «Видите ли, сэр, мне забыли положить салфетку…»

Дядя Ваня парировал:

— «Привет, Сёма. У тебя есть тысяча до зарплаты?» «Да, спасибо, Изя. Можешь за меня не волноваться!» …

Войдя в раж, два старика продолжали идиотничать, а я допила свой чай, встала из-за стола и отправилась в комнату к Марку. Вслед доносилось:

— «Мама, а правда, что я получился нечаянно?» «Сынок, буду откровенна: не очень-то ты и получился» …

Марк уже сидел на своей кровати и увлечённо читал что-то с экрана планшета. Грудь и живот его были перебинтованы.

— Ну, как ты? — участливо поинтересовалась я, присаживаясь рядом. — Болит?

— Да пустяки, просто царапина. — Он оторвал взгляд от экрана и широко улыбнулся. — Дед меня заделал на пятёрку и накачал регенератами. Завтра уже буду как новенький.

— Ходить-то можешь? Пойдём, чайку́ попьём из самовара? — предложила я.

— А пойдём!

Охнув, он поднялся с кровати и сунул ноги в тапки. Я решила ничего не говорить ему про откровения Мэттлока — хватит с него и пережитого ранения. Мы добрались до кают-компании, где разбушевавшиеся пенсионеры громогласно хохотали в две глотки, вагонами отсыпая похабные анекдоты.

Остаток дня пролетел незаметно. По итогу я надорвала живот со смеху, а Марк наконец начал приходить в себя после ранения…

Когда начало темнеть, я вышла на прогулку. Свежий горный воздух так и манил к себе, я никак не могла им надышаться и всё пыталась сделать это впрок, ведь кто знает, когда ещё доведётся побывать в таком прекрасном месте?

Далеко от корабля я решила не отходить, чтобы вновь не наткнуться на хозяев леса. Сидя на поваленном дереве у самого берега, я смотрела на водную гладь и думала, каково это — нести настоящую, неподдельную ответственность за тех, кто полностью зависит от тебя?

Достоевский однажды сказал: «Каждый человек несёт ответственность перед всеми людьми за всех людей и за всё». Многие, неверно истолковывая эту мысль, пытались взвалить на свои плечи судьбы мира, но всегда это оборачивалось трагедией. Непомерная ноша размывала то, на первый взгляд, малое, из чего на самом деле складывается ответственность за всех и всё — поруку за тех, кто рядом. От тебя зависит только благополучие близких, и если ты эту ношу с себя не снимешь, не переложишь на других, в благополучие всего мира будет заложен ещё один надёжный кирпич.

Ноша эта, впрочем, порой может привести к совершенно безрадостному выбору — убить или погибнуть. Сегодня я видела этот выбор в голодных глазах медведицы — желание прокормить малышей чуть не погубило её. А если бы я не взяла с собой оружие — наверняка погубило бы меня. Что же сейчас она делает, и что с ней будет завтра? Сыты ли её медвежата, и как они встретят день грядущий?

И какой же груз лежит на плечах старого археолога, который опрометчиво приоткрыл дверь в чуждые человеку миры — во внутренние миры окружающих его людей? Прав был царь Соломон — кто умножает познания, умножает скорбь… А ещё я вспомнила Марка, который сказал, что спокоен за меня. Вот только он врал тогда, точно знаю. Он никогда не спокоен — он просто решил, что умрёт за меня, и боялся лишь за то, что не успеет…

В кронах деревьев шумел ветер, мудрый, но не приносящий ответов на вопросы…

Я посидела у кромки озера ещё с полчаса и вернулась в корабль. На минуту вышла в эфир, поймав сигнал спутника, и проверила почту — вестей от заказчика не было, — после чего приняла душ и устроилась у окна, глядя в чёрное звёздное небо. Над кораблём сгустилась бездонная ночь, а снег всё падал и падал, заметая наши следы, словно сама Земля пыталась стереть память о том, что мы когда-то здесь были…

… Сидя в чёрном кожаном кресле в центре просторной гостиной на девятом этаже единственного девятиэтажного здания Олиналы, я ждала появления человека, который должен был дать мне работу. Рядом, в таком же кресле, заметно нервничая, сидел Марк и задумчиво грыз ногти.

Полчаса назад в этот зал апартаментов класса люкс нас пустил молчаливый дворецкий, тихо растворившись затем в бесконечных коридорах здания. В углу тикали старинные вычурные часы с маятником. Ожидание затягивалось.

— А если он не придёт? — негромко спросила я.

— Тогда он бы не согласился встретиться.

— Ну, всякое бывает, могли же у него планы поменяться… Может, пойдём отсюда?

— Ещё чего! — возмутился Марк. — Мне больших трудов стоило выбить эту встречу, так что будь добра, потерпи, посиди ровно.

Тик-так… Тик-так… Я встала и подошла к широкому панорамному окну. Будто заводные игрушки, далеко внизу по освещённым улочкам ползли редкие машины, а линию горизонта озаряли алые сполохи уходящего дня. С каждой минутой этот визит всё более казался мне неудачной затеей.

— Мы могли бы помогать дяде Алехандро с фермой и неплохо жить. Как считаешь, Марк? — Я мысленно вернулась на ферму, к деревянному дому. — Я бы вставала в пять утра, доила корову… Убирала бы за ней… Может… Может, даже загорела бы…

«Но кого я обманываю?» — подумалось вдруг.

— Или, скорее, свихнулась через месяц, — закончил Марк за меня, а затем всплеснул руками: — Мы и так помогаем отцу, но как только это из помощи превратится в твою работу, ты завоешь от тоски… Я тоже когда-то думал, что смогу просто жить.

Я молчала. Он был прав, и я не могла привести хоть один повод остаться на ферме. Я уже всё решила, а он добавил:

— Слушай, я понимаю твою нерешительность, но давай уж доведём это дело до конца.

— Отступать уже некуда и незачем, — одними губами прошептала я.

За дверью раздался мерный стук металлических набоек по паркету, и внутри словно сжалась пружина. Я обернулась. Вот-вот, уже сейчас… Дверь открылась, в помещение тенью скользнул давешний дворецкий, пропуская высокого и немолодого уже мужчину в строгом сером костюме с аккуратной тёмной, начинавшей седеть шевелюрой. Походка его была расслаблена, но… он вошёл как гость, а не хозяин. Казалось, сам воздух подвинулся, уступая ему дорогу.

Дворецкий исчез, а мужчина, приветливо улыбнувшись, бархатным баритоном произнёс:

— Марк, приветствую. Елизавета, очень рад вас видеть. Прошу прощения за задержку, нужно было уладить кое-какие дела. Прошу вас, располагайтесь поудобнее.

Процокав дорогими матово-чёрными туфлями через зал, он устроился на диванчике напротив нас и уложил ногу на ногу. Пока я усаживалась в привычное уже кресло, он внимательно разглядывал меня острыми, пронзительными глазами — такими же серыми, как его костюм, — как инструмент перед покупкой. Переведя взгляд на Марка, в продолжение какого-то уже состоявшегося ранее разговора он сообщил:

— Рамон выдал резолюцию, но я всё же спрошу при всех. Марк, ты уверен, что у нас не будет проблем?

Тот замотал головой и протянул:

— Не-е-ет, конечно же нет! Она абсолютно надёжный человек, и я доверяю ей больше, чем себе самому… Нет, себе я, конечно, тоже доверяю, но не до такой степени.

— Что ж, рад слышать… Елизавета, вас уже посвятили в подробности?

— Нет, я ничего не знаю, — развела я протезами. — Кроме того, что мы сейчас проводим… собеседование, что ли…

Незнакомец кивнул головой и начал без предисловий:

— Я наслышан о вашем нелёгком прошлом и о… порогах, через которые вам довелось переступить. Поэтому считаю, что вы справитесь. — Он сцепил руки и подался вперёд. — Суть в следующем. Случаются ситуации, когда хорошие люди попадают в беду по вине плохих. Но на плохих людей не всегда получается найти законную управу, а в некоторых случаях правосудие и вовсе бессильно. Ведь система многосложных законов что дышло — куда повернул, туда и вышло. Само собой, не без помощи высокооплачиваемых специалистов, давно уже обменявших честь и совесть на диплом юриста…

Пауза. Он изучал мою реакцию, зрачки его, казалось, живут своей жизнью — сужаются и расширяются, а я избегала смотреть ему в глаза.

— Именно для таких ситуаций, — продолжал он, — нам нужен человек, который станет ночной совой, вестником смерти. Которого не остановят его принципы, библейские установки и разного рода предубеждения. Который сделает то, что требуется.

«Хорошие», «плохие» люди… Всё это было чушью, и мы оба это знали, но произнесённое слово «смерть» ударилось в грудную клетку изнутри и застряло там, как игла. Я никак не могла её вытащить, чтобы произнести это слово, чтобы просто попытаться обдумать, и выдала что-то невразумительное:

— Вы хотите, чтобы я… выполняла работу вместо полиции?

— Нет, — отрезал он. — Полиция будет делать свою работу, а мы — свою. Я буду честен — у тебя в рукаве целый ворох козырей: миловидное личико, мнимая беззащитность, умение убивать, но, что главное, титаническое упорство… Если, конечно, Марк не преувеличил твои таланты.

Я смотрела в пол, на лакированные паркетные доски. Умение убивать… Когда Марк предложил встретиться с будущим работодателем, я ожидала чего угодно — попрошайничество, воровство, подделку документов, взломы сейфов, кражи… «Вот с этим, ага», — мелькнуло в голове, а взгляд опустился на протезы. — «Но наёмный убийца? Нет, наверное, это слишком даже для меня…»

Я подняла взгляд на незнакомца. Он очень серьёзно смотрел прямо мне в глаза. Он ждал ответа — и принять мог только один единственный.

— А если я откажусь? — тихо поинтересовалась я.

— Боюсь, в этом случае не получится сделать вид, что этого разговора не было.

— Значит, без вариантов?

— Альтернативы есть, но все они ведут в никуда.

Человек выжидающе смотрел на меня. Вот она — моя дорожка, выстланная красным кирпичом ещё до того, как я вошла в этот зал. Мне осталось лишь сделать шаг вперёд. Неуверенность боролась во мне со страхом навсегда остаться на обочине жизни. О более мрачных вариантах не хотелось даже думать.

В памяти вдруг всплыл треск ночных сверчков и железный створ ворот. Сквозь щель я видела серую спину доктора Хадсона, стоявшего, уперев руки в бока. Ворота задвинулись, отделяя меня от него и остальных моих друзей, отсекая от меня ещё один кусок жизни…

— Я согласна, — твёрдо сказала я.

— Превосходно, — удовлетворённо заключил незнакомец и поднялся. — Я уверен, что вместе мы сможем принести пользу обществу и друг другу. Позвольте, я вас провожу.

Мы покинули помещение. На пороге апартаментов мужчина пожал руку Марку и мне, ничуть не смутившись металла, заменившего мне кожу. Без тени брезгливости — так жмут руку, которая будет делать за него грязную работу, зная, какова эта работа на ощупь. После чего сообщил:

— Моё имя — Альберт. Лиза, если тебе нужна будет помощь, не стесняйся обращаться напрямую ко мне. Завтра за тобой приедет мой человек, и вы начнёте подготовку к работе…

Пикап мчался по шоссе на восток, в сторону дома, а позади догорел закат — тот, что я видела из окна апартаментов. Теперь он был не фоном для чужих решений, а просто светом. Концом дня.

— И давно менты сотрудничают с убийцами? — спросила я, повернувшись к Марку.

— Не знаю, меня самого посвятили в эти дела только с полгода назад, — пожал плечами он. — Мы закрываем и отдаём им самые безнадёжные дела — олигархов, судей, политиков с обширными связями. На моей памяти было два подобных случая — когда грохнули педофила Фернандеса, прошлого мэра Ла Кахеты… И олигарха-промышленника Ривьеру, страстного любителя рейдерских захватов.

Я фыркнула.

— Насколько жалкой должна быть полиция, чтобы кто-то делал работу за неё.

Марк холодно процедил:

— Ты, видимо, ещё мала, если не понимаешь, что богатые и влиятельные люди составляют законы под себя. И подчиняться им — задача наша с тобой, а не их. А для простых работяг, которые выходят на улицы защищать своих детей и отстаивать свои права, у них есть полицейские дубинки и слезоточивый газ. Уж поверь, я знаю, о чём говорю. Через мои руки прошло не одно безнадёжное дело…

Я не стала спорить. Мир был достаточно несправедлив, и реакция людей на эту несправедливость могла быть самой разнообразной, но кто я такая, чтобы быть судьёй и судить? Первый шаг на дорожку, устланную красным кирпичом, был сделан. Теперь — только вперёд. К топору палача…

Следующим утром я проснулась пораньше, привела себя в порядок, позавтракала, села в потёртое кресло-качалку на веранде и стала ждать. Прохладный утренний ветерок играл подолом платья, птицы пели, радуясь новому дню, а небо затягивала белёсая дымка — ветер принёс смог от северных заводов. Через несколько минут скрипнула дверь, и на пороге дома появился Марк в синей форме — как всегда, подтянутый, собранный и ухоженный.

— Ждешь?

— А ты не видишь? — нахмурилась я.

— Правильно, жди. И не дрейфь, всё будет нормально. Ты справишься. А ещё… тебе дадут руки и ноги. — Я машинально посмотрела на неказистые протезы, сложенные на коленях, а он добавил: — Я знаю, чего тебе стоило свыкнуться с тем, что у тебя есть.

Подмигнув мне, он ссыпался вниз по ступеням и прыгнул в свой пикап. Двигатель взревел, машина сдала задом, вывернула на грунтовку и, поскрипывая рессорами, стала удаляться в сторону шоссе. Я провожала машину взглядом, а издалека в сторону дома уже приближался, поднимая пыль, другой автомобиль. Белый пикап и большой чёрный внедорожник разминулись, и через минуту незнакомый джип подкатил к крыльцу.

Опустилось тонированное стекло, и коренастый лысый амбал, затянутый в чёрный деловой костюм, пробасил:

— Ты Лиза?

Я утвердительно кивнула.

— Я от Альберта. Садись, нам пора ехать.

Поднявшись, я проковыляла к машине, взобралась на пассажирское сиденье и хлопнула дверью.

— Меня зовут Рамон, — представился незнакомец. — Я буду тебя обучать, но сначала нам нужно заменить это… — он кивнул в сторону моих протезов, — на что-нибудь более подходящее.

— В смысле, заменить? — насторожилась я. — Отрезать и пришить новые?

— Да. Тупым ножом порежешь только себя. С этими клешнями ты не сможешь выполнять поставленные задачи, поэтому сейчас мы отправляемся в Ла Кахету на операцию. Всё уже подготовлено. Тебя ждут…

Чтобы попасть в столицу, нужно было преодолеть тысячу с лишним километров. Да ещё сразу вспомнились недели реабилитации, мучительная боль при любом движении, даже при переносе точки опоры. «Мне что, нужно будет заново учиться ходить? Снова?!»

Я застонала:

— Блин, ну только не это опять…

— Когда всё закончится, ты не узнаешь сама себя, — невозмутимо сообщил Рамон и завёл двигатель.

Те недели, полные пота, слёз и ненависти к собственному телу, проплывали перед глазами. И всё это — по новому кругу. Но на этот раз я хотя бы знала, ради чего.

Республиканский аэропорт, с которого региональным рейсом мы отбудем в столицу, находился в сотне километров к северу, так что у меня будет достаточно времени, чтобы, сидя на пассажирском сиденье, предвкусить дальнейшие недели мучений. Но раз уж я встала на дорогу красного кирпича, назад пути не было…

Столица Соноры — одной из двадцати двух провинций густонаселённого междуморья Пироса, — была молода, как и вся местная цивилизация, но её жители гордо именовали себя новыми конкистадорами и не признавали за собой статуса резидентов колонии. Здесь свои собственные праздники давно уже вытеснили памятные даты Земли. Пиросиане забыли о том, что существует Новый Год, принципиально игнорировали натужный, принесённый с Земли Всемирный День Всеобщего Равенства, зато раз в полгода, с интервалом в двести пятнадцать дней, с широким размахом отмечали День Первого и Второго Урожаев и каждый месяц устраивали сиесту. День Рождения местные для простоты тоже отмечали дважды в год, рассудив, что лучше чаще, чем реже.

Короткий день и длинный год заставляли переселенцев из Солнечной системы приспосабливаться, перенастраивать свои биологические часы и полностью менять образ жизни. Люди не стали тратить меньше времени на сон — вместо этого они сократили себе рабочий день. И с каждым годом Земля и Пирос отдалялись друг от друга, буквально разъезжаясь в разные стороны по временнóй шкале. Земля убегала вперёд, а Пирос и не думал догонять — его устраивал неспешный быт огромной деревни…

После долгих поездок на автомобиле и не менее долгого полёта на самолёте Ла Кахета встретила нас опрятными улицами и аккуратными белыми пятиэтажками. Магазинчиков и ларьков, в отличие от маленькой Олиналы, вдоль тротуаров не было совсем — вся торговля была загнана городской администрацией в огромные торговые центры, что, наверное, было довольно неудобно. Людям приходилось учиться планированию и закупаться впрок, чтобы не тащиться через полгорода за любой мелочью. Но такая политика давала свои плоды — в городе царила чистота, а мелкая уличная преступность за неимением кормовой базы съёжилась до минимальных значений за последние несколько лет.

Гордостью города была республиканская больница имени Хосе Эрнандеса — героического врача-эпидемиолога из мифологии далёкой Земли, которого по дурацкой случайности сбила машина, когда он возвращался из аптеки, закупив на свои собственные деньги лекарств для очередной своей тяжело больной пациентки. Лечение в этой больнице было крайне дорогим, но если ты могла это себе позволить — тобой занимались самые лучшие и ответственные специалисты.

Я — не могла. Но кто-то мог — и уже заплатил. А значит, я уже должна — ещё до того, как переступила порог больницы…

Мы вновь ехали сквозь город, а я с заднего сиденья пялилась по сторонам, разглядывая дома, уличные фонари и проезжающие мимо машины. Город жил своей жизнью, цвёл и сиял чистотой. По тротуарам прогуливались семьи с колясками, влюблённые молодые парочки, на скамейках сидели старики с газетами. Мимо проплыл засаженный деревьями парк и ансамбль фонтанов, бьющих бирюзовыми лучами в небо. Через квартал тротуар оккупировала толпа людей с плакатами. Одетые в рабочие спецовки, кто-то из них держал в руках каски, кто-то сидел на тротуаре, а к сборищу постепенно прибивались другие люди. На здании через дорогу красовалась вывеска: «Департамент экономической интеграции». С плакатов в глаза бросались надписи:

«Ты нужен шефу, а он тебе — нет!»

«Звонит будильник! Первое унижение за день!»

«Мы требуем и просим! Но лишь пока!»

«Снимите Землю с наших плеч!»

Я повернулась к молчавшему всю дорогу Рамону и спросила:

— А кто это? И чего они хотят?

— Заводчане бастуют. Хотят известно чего — справедливости и денег. Не знаю, как у вас в хозяйстве, а наёмным рабочим сейчас нелегко.

Я вспомнила сетования отчима на обязательные концессионные отчисления. Земля, метрополия изымала львиную долю урожая, к тому же наше поле было собственностью Конфедерации, сданной в аренду агрокорпорации, у которой его в свою очередь взял в концессию на много лет дядя Алехандро. И только после истечения срока аренды он мог попытаться его выкупить — если, конечно, к тому моменту будет жив и у него хватит денег.

— Не только наёмным, сейчас всем нелегко, — пробормотала я.

— Корпорации гребут под себя и закручивают гайки. Всегда так было, жадность капиталиста не знает границ, — сказал Рамон. — Здесь люди ещё как-то держатся друг за друга, пытаются отстаивать свои права в профсоюзах, а на Земле крупный капитал давно уже всех заткнул за пояс…

Люди жаждали справедливости, а я ехала получать новые руки, чтобы вершить её. Для кого? Для всех? Или для человека, который меня купил?

Вскоре над нами нависла громада больницы, возвышавшаяся на добрый десяток этажей, и Рамон закатил джип на подземную парковку. В холле он оформил какие-то документы, а затем приветливая медсестра провела нас через лабиринт сияющих белизной коридоров и открыла дверь в операционную. В блестящем чистотой помещении нас уже ждали трое врачей и полдюжины медсестёр, а в углу недвижимо возвышался большой робот-хирург со множеством манипуляторов.

— Меня ждут дела в Олинале, — сказал Рамон, повернувшись ко мне. — Тебя прооперируют и поместят в палату на отдых. Обо всём договорено, за всё заплачено. Если что-то понадобится — обращайся к медсестре.

Рамон вышел через раздвижную дверь. Самый пожилой из врачей шагнул вперёд и вежливо предложил:

— Пожалуйста, все ценные вещи передайте сестре. Разденьтесь вот за этой ширмой и укладывайтесь на операционный стол.

Я послушалась, и уже через минуту возлежала на столешнице, совершенно обнажённая. В полутьме надо мной нависала огромная круглая хирургическая лампа. Вокруг стояли люди в белом, и мне было ужасно неловко — будто меня готовились вывернуть наизнанку и рассмотреть под микроскопом каждую клетку, мышцу, нервный узел… Чувствуя, как холодный воздух касается бёдер, которые, возможно, сегодня станут чужими, я пыталась успокоить себя мыслью о том, что им всё это уже вполне привычно, но не особо получалось.

— Раскиньте, пожалуйста, руки в стороны, — попросил мужской баритон. — Вот в эти ложементы. И раздвиньте ноги…

На плечах защёлкнулись зажимы. Справа донёсся лёгкий металлический перезвон и гул резиновых колесиков, катившихся по кафелю. Я рефлекторно сглотнула, а бархатный женский голос успокаивающе произнёс:

— Не волнуйтесь, мы дадим вам общий наркоз. Вы ничего не почувствуете.

В поле зрения появилась рука в резиновой перчатке с дыхательной маской, и я закрыла глаза.

— Считайте вслух от десяти до одного, — мягко попросила женщина.

Многочисленными белыми огнями вспыхнула яркая лампа. Я начала считать, и голос мой отдалялся и таял в пространстве.

— Десять… Девять… Восемь…

Чёрная мгла окутала паутиной сознание, заволокла его, и мир вокруг перестал существовать. Вместе с ним перестала существовать и та Лиза, что доила корову и мечтала загореть…

Человек всегда стремился расширять горизонты своих возможностей — будь то физические горизонты высоты, глубины, дальности или физиологические ограничения — силы, скорости, ловкости. Подводники покоряли бездны океанов, шахматисты сражались с совершенным искусственным интеллектом, а спортсмены своими телами творили доселе невозможное — дух соперничества на протяжении всей истории питал человека, неумолимо толкая его вперёд и вверх. Даже если вокруг никого не было — человек находил способ побороться сам с собой и неизменно рос.

Когда человек научился эффективно модифицировать своё тело, ему открылось новое поле возможностей. Свои слабости можно было превратить в преимущества, попросту заменив часть тела на искусственный аналог. Отказала печень? Вставь новую! Слабые руки не справляются с весом? К чёрту их, механические — к вашим услугам. Работаешь на высокотоксичном производстве? Вот тебе новый токсирезистентный кожный покров. Что угодно — лишь бы денег хватило… Мне повезло — денег-таки хватило…

Вместе с этим возникла необходимость контроля таких изменений, и в первую очередь она коснулась спорта — той самой сферы, в которой наиболее ярко проявлялся дух соперничества. Допинг-контроля было недостаточно — какой смысл брать анализ крови у мехмода, чьи печень и почки заменены мощными искусственными механизмами, идеально адсорбирующими все чуждые примеси в крови? Как понять, кто жмёт сейчас штангу — честный спортсмен, потративший годы жизни на то, чтобы добраться до арены, или биомод, нарастивший мышцы синтетикой?

В Конфедерации был разработан свод правил и законов, регулирующих изменения своего тела — и общим для всего человечества было правило пятидесяти процентов. Наполовину изменённый человек — юридически уже не человек. И отношение к тем, кто перестал быть людьми, хоть и разнилось от планеты к планете, от региона к региону, было примерно одинаковым — поражение в правах, контроль за передвижением и необходимость постоянно отмечаться в местной полиции. А то и полный запрет на нахождение под линией Кáрмана.

Люди боялись модификатов, которые всё менее походили на самих людей — и это было естественно. Я знала это — и чувствовала их страх каждый раз, когда они отводили глаза. Иногда мне казалось даже, что я сама себя боюсь…

… Я медленно подняла тяжёлые веки. Слабость и тянущая боль сковывали тело, но, похоже, всё было позади — надо мной белели резные наличники потолка палаты. Свет был приглушён, рядом никого не было. Накрытая белой простынёй, я полулежала в механизированной койке, в подлокотнике которой переливалась огоньками целая россыпь разноцветных кнопок управления. На столе стояла ваза с цветами и лежала пара книг. Наклонив голову, я прочла на корешках:

Гандил и Делавье. «Анатомия боя». А. и Б. Стругацкие, «Полдень, XXII век».

Кто их тут оставил? Весьма странный набор…

Палата была одноместной, и я мельком попыталась прикинуть, сколько же денег стоит такой больничный уход? Мне, наверное, за всю жизнь столько не заработать… Почувствовав отсутствие привычного наушника транслятора, я принялась шарить взглядом по столику с вазой и книгами. Сделала движение рукой, плечо тут же отдалось резкой болью, и я, сжав зубы, с трудом сдержала крик. Попыталась повернуться на бок и не смогла. Мысль, острая и пронзительно знакомая, ударила в голову:

«Не могу двигаться, опять это долбанное бессилие! И снова, снова… Я даже в туалет толком не смогу сходить!»

Беспомощно застонав, я почувствовала, как из глаз сами собой покатились слёзы. Так я и лежала с глазами на мокром месте, не в силах их вытереть, пока не открылась дверь и не вошла медсестра, услужливо поинтересовавшись:

— Елизавета, вам что-нибудь нужно?

— Да, — прогундосила я. — Вытрите лицо, пожалуйста…

Она подошла и обтёрла меня салфеткой, проверила все жизненные показатели и скрылась за дверью, пообещав, впрочем, вскоре вернуться.

Я лежала и таращилась в потолок, и вдруг меня осенило — я услышала медсестру на чистейшем русском, а транслятора-то в ухе нет! Тут же проснулись новые ощущения в затылке, я почувствовала инородный предмет. Больно не было, но мне явно что-то вживили.

«Неужели нейроинтерфейс?! Встроенный прямо в мозг вспомогательный компьютер с множеством функций, о котором я только и читала в сети…»

Прошло несколько часов без движения — я пыталась осмыслить новые ощущения в голове, но они были слабыми, притуплёнными, будто между нейронами набилась вата. Спать я не могла и не хотела, а медсёстры, которые периодически заходили меня проведать, все как одна повторяли, что мне нужен отдых.

Наконец я собрала всё мужество, которое имела, и попыталась пошевелить рукой. Под покрывалом началось движение. Вскоре, сквозь боль в плече, мне удалось согнуть локоть, покрывало сползло, и передо мною предстала моя новая конечность. Анатомически идеальная, она тускло поблёскивала серебристым металлом. В суставах между элементами проглядывали синеватые искусственные мышечные приводы.

Как заворожённая, я бесшумно сгибала и разгибала пальцы, любуясь изяществом конструкции и восхищаясь тем, как механика без малейших задержек повторяет тени моих намерений. Я уже и не помнила, каково это — иметь полноценные руки. Я забыла, как чувствовать, но эти пальцы не только слушались — они, кажется, чувствовали. Глухо, слабо, почти неощутимо, будто чёрно-бело — но чувствовали…

Где-то через час дверь палаты отворилась, и на пороге возник Рамон.

— Ты проснулась, — то ли спросил, то ли констатировал он. — Очень хорошо. Как тебе новое тело?

— Это просто нечто! — воскликнула я, едва не подскакивая на койке от радостного возбуждения. — И ноги такие же? Я ещё не успела…

— Примерно такие же, — снисходительно улыбнулся наставник. — Правда, доктора́ откусили намного больше, чем оставалось, чтобы замена оказалась полноценной. Предплечья, бицепсы, бёдра…

Моё бедное, несчастное тело… Была ли я готова к такому? Протезирование давно и прочно стало частью жизни, я много раз видела на экранах людей, лишившихся руки или ноги, но протезы дали им возможность жить полноценной жизнью после несчастного случая. Моё же тело с каждой операцией всё менее походило на человеческое. Я уже без пяти минут киборг, а что дальше? Внутренние органы — например, после какого-нибудь неудачного задания? Может, в итоге и мозг заменят компьютером, и я превращусь в набор нулей и единиц?

Рамон, прочитав эмоции на моём лице, поспешил меня успокоить:

— Зато теперь, когда будешь кататься на роликах, тебе не надо будет беспокоиться о щитках.

— А нейроинтерфейс? Как им пользоваться?

— Сейчас в нём активны только переводчик и сопряжение с биомеханикой, — пояснил Рамон, подавшись ближе. — Примерно за сутки он вместе с мозгом сформирует все необходимые нейронные связи. По мере этого процесса остальные функции будут подключаться автоматически — ты это точно не пропустишь… Первым делом, когда… почувствуешь меню, отключишь принудительное обновление прошивки.

— Зачем?

— Тебе же не нужны рекламные пуши?

— Мне в голову будут транслировать рекламу?! — воскликнула я. — Почему сразу не предупредили?

— Не переживай, это всего лишь полминуты мелькания брендов, проплативших эфир, да и те гонят, пока ты спишь… Базовая прошивка чиста, как слеза. Главное — не обновлять её ни в каком виде, а то натолкают тебе через спутник всякого корпоративного мусора… Впрочем, даже если обновишь — никто не мешает спать в железном экранированном контейнере.

Рамон усмехнулся — впервые я увидела улыбку на его лице. Значит, пошутил.

— Так. Не обновлять прошивку, — сказала я, мысленно загибая палец. — Ещё что-нибудь из главного будет?

— Второе. Не пользоваться общественными сетями. Да и вообще, сетевой модуль лучше не включать. Происхождение твоих протезов отследить не смогут, но к чему Большому Брату знать о тебе хоть что-то? Ты всё это время была безымянной тенью, ею и оставайся.

— Всё это… наверное, безумно дорого стоит?

Я не отрывала взгляда от своей новой руки, а Рамон посерьёзнел и поправил галстук.

— Ты права, — пробасил он. — Это передовые технологии, последнее слово военной кибернетики и материаловедения. И да, это аванс. Очень щедрый аванс, который тебе придётся отработать…

«Интересно, сколько эти руки должны убить, чтобы окупиться?» — подумалось мне, а наставник добавил:

— Осваивайся со своим новым телом. С завтрашнего дня начнётся реабилитация, а через неделю мы с тобой отправимся домой и приступим к тренировкам…

… Мне не спалось. Чтобы развеяться и убить время, я прошла ещё один раунд боевой симуляции, после чего выбралась в коридор. Из каюты дяди Вани раздавались незнакомые голоса, через дверной проём на протянувшийся вдоль коридора пёстрый ковёр падали мерцающие отсветы голопроектора. Заинтересовавшись, я подошла поближе и заглянула внутрь.

Дядя Ваня монументально расположился посреди комнаты, а профессор Мэттлок сидел подле него в мягком кресле. Напротив дальней стены торчащим из потолка излучателем на полкомнаты выводилась объёмная проекция какого-то старинного фильма. Я тихо подкралась, аккуратно присела на подлокотник кресла рядом с Мэттлоком и присоединилась к просмотру.

Сцена была в разгаре. Женщина со свечой в руке растерянно отступала в темноту, а человек в очках и смешном старомодном парике недоумённо воскликнул:

… — И ты не нашёл ничего лучше, чем сказать это на суде?

Взволнованный длинноволосый усач в белой рубахе и жилете беспокойно метался по комнате, словно загнанный в угол зверь, и силился втолковать что-то окружающим:

— Ну при чём здесь суд? Мне было важно сообщить об этом людям, и я это сделал… Ну, куда же деться от фактов? Ну не идиоты же мы, чтобы отказываться от лишнего дня в году! Томас! Ты доволен, что у нас появилось тридцать второе мая?

Пожилой Томас поморщился и покачал головой:

— Вообще-то не очень, господин барон… Первого июня мне платят жалованье.

Барон застыл, будто поражённый молнией, и с горькой улыбкой, полной разочарования, пробормотал:

— Ты не понял… Вы рады новому дню? — вопросил он, повернувшись к играющим неподалёку в карты работягам.

— Смотря на что падает. Если на воскресенье, то это обидно. А если на понедельник? Ну зачем нам два понедельника?..

Я хмыкнула. Мне нравились фильмы двухвековой давности, которые иногда ставил дядя Ваня — особенно в трёхмерной обработке. У старика была целая фильмотека, и меня всегда удивляло — откуда он их достаёт? Неужели подобные вещи остались ещё где-нибудь, кроме запечатанных и отключённых за ненадобностью казённых цифровых архивов?

Внезапно я услышала шёпот в собственной голове:

«Соприкосновение… Оно нужно тебе…»

Какое соприкосновение? Опять шутки Мэттлока?

«Оно ждёт тебя… Иди к нему…»

Я украдкой посмотрела на профессора — он был увлечён просмотром фильма и, казалось, не замечал ничего вокруг. Дядя Ваня вопросительно повернул в мою сторону механическую голову, а харизматичный голографический усач тем временем прошагал через комнату и обратился к своей обескураженной спутнице:

… — А ты, Марта? Ну ты-то понимаешь, что я прав?

Заплаканная девушка остановилась на полпути к выходу из комнаты.

— Извини, Карл, — сказала она. — У меня всё перепуталось в голове. Наверное, ты прав. Я плохо разбираюсь в расчётах. Но нас уже не обвенчают — это я поняла. Я ухожу. Не сердись, милый. Я устала…

«Иди к нему… Томас…»

Томас? Я наконец поняла: мой собственный голос в голове проговаривал мысли, которые думала не я. Это был Томас — и он звал меня. Джангалийская гусеница вступила со мной в контакт. Я легонько тронула Рональда Мэттлока за плечо:

— Профессор, я могу зайти в вашу каюту?

— Да-да, конечно, там открыто, — рассеянно ответил археолог, не отрываясь от просмотра.

Я бесшумно поднялась и направилась в каюту Мэттлока. Дверь отворилась, и среди скромного быта профессора я увидела Томаса, который расположился прямо в изголовье кровати. Существо выжидало, не отрывая от меня взгляда своих синих блюдец.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — спросила я.

Оно чуть склонило голову, и по омутам глаз пробежала рябь.

— Я не понимаю, — развела я руками.

«Соприкосновение… Нужно соприкосновение…»

Приподнявшись на паре рядов задних лапок, оно подалось в мою сторону. Соприкосновение, значит? Надо просто дотронуться до него? Как тогда, в лагере. Надеюсь, профессор прав, и в этот раз я не проглочу собственный язык в эпилептическом припадке…

Я аккуратно присела на кровать, с опаской протянула руку к гусенице, навстречу выпущенному в мою сторону желтоватому усику, и зажмурилась, готовясь снова потерять сознание. Уж в этот раз я буду готова к любому повороту событий и хотя бы отключусь прямо на кровати. Усик и рука неумолимо сближались, и внезапно непроглядная тьма обжигающе полыхнула прямо в закрытые глаза…

Тело стало лёгким, невесомым, а вокруг воцарилась совершенная, идеальная тишина. Собравшись с духом, я досчитала до пяти и разомкнула веки.

Синее ночное небо было щедро усыпано целыми горстями чужих созвездий. Неподвижные, как застывшее дыхание, продолговатые шлейфы туманностей протягивались вдоль небосклона, источая нежно-голубое сияние, а далеко-далеко внизу расстилалась бескрайняя бордово-изумрудная гладь. Она изгибалась, сводилась аркой вслед за искривлением поверхности планеты, уходя за горизонт, а между небом и землёй, неторопливо и вальяжно вращаясь, прямо в воздухе парили огромные пурпурные обломки острых скал.

Я стояла на одном из таких обломков, утопая босыми ногами в синем ворсистом мху. Поверхность планеты отсюда казалась недосягаемой, призрачной, а воздух был безвкусным и бесцветным. Нет, даже не так. Воздуха просто не было, потому что я не дышала — и это было совсем не страшно, как будто тело наконец перестало быть моим врагом. Тут же пришла мысль: надо бы проверить, нахожусь ли я во сне. И я ущипнула себя. Ничего не произошло. Похоже, это даже не мой сон, а чей-то чужой…

Чуть поодаль резвилась пара небольших странных зверушек. Почему-то они напоминали собачек какой-то комнатной породы, однако не имели ушей, вместо двух задних лап у них была всего одна, а вся морда представляла собой один большой чёрный фасеточный глаз. Они гонялись друг за другом по полянке, меж торчащих из мха цвета индиго длинных извивающихся стеблей с огоньками на концах, словно светящихся улиточьих глаз.

Меня обдало порывом ветра — и пришёл звук. Он хлынул со всех сторон — протяжно запели далёкие туманности; низко заговорил ветер; забавно повизгивали и похрюкивали зверушки, нарезая круги вокруг меня; и мимо, почти на расстоянии вытянутой руки с утробным гулом проплыло огромное скатоподобное существо с длинным хвостом. Крылья создания медленно поднимались и опадали, оно удалялось вниз, к поверхности планеты.

Спокойствие и безмятежность царили в этом чуждом и далёком месте.

Но стоило лишь мне об этом подумать, как зверушки бросились наутёк и скрылись меж пурпурных сталактитов, а на скалу стала наползать зловещая тень. Я подняла голову и оторопела.

Прямо надо мной расплывалось гигантское чёрное пятно — настолько чёрное, что не отражало вообще ничего, полностью поглощая любой свет. Закругляясь, пятно нависало и заслоняло собой почти всё небо, и я почему-то уже точно знала, что будет дальше.

А в самом центре этой бездны заалела кроваво-красная язва. Медленно раскрываясь, чёрная сфера обнажила горящее багряное жерло в брюхе, в которое пылающими извивающимися нитями со всех сторон потянулись всполохи атмосферы, сгорающей и распадающейся на составляющие.

Зрелище завораживало и лишало воли — я стояла, запрокинув голову вверх, к километровому вулканическому жерлу, и не смела шелохнуться.

Земля под ногами дрожала, воздух наполнялся басовитым треском, а тело захлестнула волна холода. Красные всполохи над головой закручивались в темнеющий смерч, возникшая будто из ниоткуда чёрная туча стремительно расширялась, клубилась электрическими вихрями и опускалась вниз.

— Это было, и это будет… — оглушительно прошептал Голос в моей голове, и осколки звёздного небосвода окончательно скрылись во мгле.

Стремительный чад, вздуваясь и проглатывая всё вокруг, накрыл меня с головой…

А потом я оказалась в узеньком коридоре. Сбоку от меня — закрытая раздвижная дверь, за которой теплилась жизнь, а с другой стороны — трепались на ветру лёгкие занавески на прямоугольном окне. Мир вокруг шатался и ходил ходуном, за стеклом беспорядочно мелькали тени — слева направо, слева направо…

— Не дай помешать…

Спереди, прямо сквозь дверь в крошечный вагонный тамбур на меня быстро надвигалась аспидная чернота, кромешный непроглядный мрак.

Я выставила перед собой руки, меня сбил с ног стремительно несущийся вихрь, и…

Я вновь сидела на кровати профессора Мэттлока, а рядом, приподнявшись на задних ножках, стоял Томас. Сердце бешено колотилось, по лицу ручьями струился пот. Существо, будто вопросительно, слегка наклонило голову — его излюбленная поза, так напоминавшая человеческую.

Не говоря ни слова, я вскочила и пулей вылетела в коридор. Будто обухом, в голову ударили воспоминания — страшная радиотрансляция, замерзающий школьный автобус… и рука Отто в моей ладони, а я… разжимаю ладонь… Вспыхивали десятки фотографий заслоняющего звёзды угольно-чёрного пятна, несколько лет назад облетевшие весь мир — я сидела ночами в своей спальне в доме отчима и разглядывала их до боли в глазах…

Голова закружилась, и мне пришлось облокотиться на стену.

«Что это было?» — думала я. — «Предостережение? Предупреждение? Мне предстоит встретиться с тем, что погубило мой мир? Но что делать с этой встречей? Как подступиться к мести, так поспешно взятой на себя несколько лет назад, подзабытой, и теперь вновь всплывшей, словно набухшее тело утопленника? Это же просто невозможно…»

Я стояла, пытаясь отдышаться, а сквозь туман в голове из каюты дяди Вани доносились крики.

… — Томас! Ты принёс то, что я просил?!

— Да, господин барон! Вот он!

— Этот сухой? Проверенный?!

— Да уж, рванёт так рванёт!

— Прощайте, господа, — говорил усач — я узнала его по голосу. — Сейчас я улечу, и мы вряд ли увидимся. Но когда я вернусь в следующий раз, вас уже не будет. Дело в том, что время на небе и на Земле летит неодинаково. Там мгновения, тут века. Всё относительно… Впрочем, это долго объяснять…

«Барон из фильма тоже объявил войну реальности», — подумалось мне вдруг. — «Только ему поначалу было весело, а мне страшно уже сейчас».

Кое-как очухавшись от наваждения, я сделала несколько осторожных шагов по коридору и остановилась у приоткрытой двери в каюту Марка. Мне срочно нужно было поделиться с ним впечатлениями от увиденного.

Марк сидел на своей кровати спиной ко входу, свет был приглушён, а на жидком кристалле монитора была изображена молодая женщина. «С кем это он по видеосвязи болтает?» Собравшись было позвать Марка, я замерла и вслушалась в тихую беседу.

… — А вчера Арчи снова сбежал с поводка, просто выскользнул из ошейника… Хорошо, что это случилось в подъезде, а то нам пришлось бы по всему городу за ним гоняться!

Марк тихо произнёс, вторя своему голосу из колонок:

— Кому же понравится, если его посадят на поводок?

«Ага, значит, это запись. Одна из его старых подружек?..»

Девушка усмехнулась:

— Да уж. Вы, мужчины, чересчур свободолюбивые, вам на месте не сидится. — Она сделала паузу, в голосе зазвучало сожаление: — А ведь всё могло быть совсем иначе… Кстати, вот и… Мария из своей комнаты спустилась… Мэри, хочешь поговорить с папой? Иди сюда скорее…

Сбоку появилась девчушка лет четырёх, нехотя взгромоздилась девушке на колени и принялась хмуро теребить косичку. Марк протянул руку к экрану и коснулся изображения, а его голос в колонках с наигранным весельем воскликнул:

— Здравствуй, дочь! Как ты поживаешь? Хорошо себя ведёшь, не расстраиваешь маму?

Девушка гладила малышку по волосам, робко улыбаясь, а Мэри очень серьезными карими глазами взглянула с той стороны прямо сквозь экран и сказала:

— Дядя, я вас совсем не знаю… У меня уже есть папа, зачем же мне второй? И вообще, мама, ты ведь мне запрещаешь разговаривать с незнакомыми людьми!

Женщина прижала её голову к себе:

— Ну зачем ты так, Мэри…

«Это же твой папа», — мысленно добавила я, но она этого не сказала. А девочка вырвалась и убежала куда-то за границу видимости. Марк шумно вздохнул.

— Прости, Марк… Тебя слишком долго не было рядом, она успела вырасти… без тебя…

Почувствовав моё присутствие, мой сводный брат обернулся. Увидел меня, выключил экран и понурился, глядя в стену. Отвечая на мой немой вопрос, сдавленно произнёс:

— Это единственный разговор с ними, который у меня сохранился. Пересматриваю иногда.

Я оторвалась от дверного косяка, закрыла за собой дверь, бесшумно прошла в комнату и присела на кровать рядом.

— Как много, оказывается, я о тебе не знаю, Марк, — тихо произнесла я. — Почему ты скрывал, что у тебя есть дочка?

— Я плохой отец. Вернее, даже не отец вовсе, а так… — Он горько усмехнулся. — Что бы ты обо мне подумала, если бы узнала, что от мимолётной связи у меня появилась дочь, а я вместо того, чтобы принять ответственность за семью, улетел в дальние края? Нет, я, конечно, поначалу посылал им деньги, но она вскоре отказалась от передач — у неё появилась своя полноценная семья… Я опоздал. Теперь у меня осталось только вот это.

Он мотнул головой в сторону чёрного экрана.

— Но они же счастливы, — осторожно попыталась я утешить его. — Разве это не главное? Неужто ты ни капельки не рад за них? Сам же посуди. Даже перелётные птицы улетают и возвращаются в одно и то же место. А мы? Какая тут семья, если постоянно мотаешься по всей Галактике? Да и к тому же, если подумать, у тебя тоже есть семья — это мы.

Я мягко коснулась его щеки, а он поднял на меня глаза — влажные, беззащитные, в которых плавилась вся его броня, вся привычная ирония. В этих карих глубинах я увидела мальчишку, который сам потерялся в этом мире и теперь боялся даже дышать, чтобы не расплакаться.

Сердце сжалось так, будто в него вцепилась ледяная рука. Я никогда не видела Марка таким — раздавленным, несчастным, обнажённым. И я обняла его, втянула в себя запах его кожи, волос и чего-то неуловимо мужского, прижавшись виском к его небритой щеке. Колючая щетина царапала кожу, и сейчас это было единственным, что казалось реальным и твёрдым в этом шатком мире.

— Ты не один, — прошептала я. — Слышишь? Не один, ведь у тебя есть мы. У тебя есть я.

Он не выдержал. Глухой, сдавленный всхлип вырвался из его груди, и всё его тело содрогнулось в моих объятиях. Страшно и непривычно было видеть его таким. Страшно от того, что именно я сейчас сломала его броню. Страшно было от видений, наваждения из каюты Мэттлока, от чёрной сферы, пожирающей миры, которая теперь жила и во мне. Все эти страхи умножал синдром отмены — организм выводил «Персистенс», который, словно миксер, в очередной раз беспощадно перемолол мой гормональный фон в кипящую кашу.

И в сердце этого хаоса, этого урагана из страха, ломки, боли и леденящей пустоты, родилось не желание даже, а потребность. Животная, первобытная, огненная потребность почувствовать себя в безопасности. Не в крепости напускного равнодушия или за баррикадой сарказма, а в живом тепле.

Хотелось схватить Марка, вцепиться в него и утащить с собой куда-то глубоко-глубоко, в пещеру, под землю, в самое нутро корабля, куда никогда не доберутся ледяные ветра вселенских угроз, призраки прошлого и адская ломка. Хотелось не просто чувствовать его кожу — хотелось впитать его дыхание, его жизнь, стук его сердца, чтобы они заглушили стук моего собственного, бешеного и испуганного.

Не думать. Не анализировать. Просто быть. Исчезнуть в другом человеке.

Все барьеры, все годы осторожных «брата и сестры», все негласные договорённости рухнули в одно мгновение, сметённые волной отчаяния. Я взяла его лицо в ладони — сильные, резкие черты, а теперь такие мягкие и покорные. Кончиком пальца поймала обжигающую слезу, скатившуюся по его щеке. И прикоснулась губами к его губам. Нежно, почти робко, как будто боялась разбить стеклянную скульптуру, в которую он вдруг превратился.

Что-то вспыхнуло между нами в эту секунду — щёлкнуло невидимой искрой, электрическим разрядом, прожигающим пространство между нами. И он ответил — не сразу, не робко. Он ответил с внезапной, отчаянной жадностью, как человек, нашедший в пустыне вожделенный источник. Его руки — большие, сильные — сгребли меня за талию, прижали к себе так плотно, что рёбра заныли, а дыхание перехватило. В этом объятии не было ничего братского — в нём была вся накопленная годами тоска, вся невысказанная нежность и яростная потребность в спасении.

«Дура, ты совершаешь ошибку!» — отчаянно забилось где-то на самом дне сознания, будто последний свет рассудка…

Но мне было уже всё равно — рассудок утонул в этом шторме. Мне и родному мне человеку было плохо, больно и одиноко, а ближе, чем Марк, у меня во всей вселенной никого не было. И в этой темноте мы искали спасения не в словах, а в молчаливом, грешном и единственно возможном прикосновении…

Разгорячённые и обессилевшие, мы лежали на кровати. Он смотрел в потолок с отрешённостью человека, пережившего землетрясение, а я, устроившись головой у него на груди и перекинув через него мехапротез руки, наблюдала сквозь окно, как первые лучи солнца золотят заснеженные вершины, и размышляла о том, что теперь будет.

Я позволила себе минутную слабость — и это неизбежно скажется на наших дальнейших отношениях. Меня никогда не беспокоили загулы Марка, когда он пропадал на пару дней с очередной девочкой по вызову или пытался склеить новую неприступную стерву из спортивного интереса, но теперь… Я представила, как буду ревновать его к каждой встречной-поперечной юбке — и это при том, что мы будто бы ничем друг другу не обязаны. Переспали и забыли, да?

— Марк, — голос мой прозвучал глухо и бесцветно. — Ты будешь мне изменять?

Он поперхнулся и закашлялся, чуть не спихнув меня с кровати — и в глазах его я увидела панику. Панику человека, который вдруг понял, что эта ночь не пройдёт бесследно. Он пришёл в себя и воскликнул:

— Но мы же ещё не женаты! Или я пропустил момент, когда мы бежали в загс?

— Но мы же… встречаемся, да? — настаивала я. — Нельзя же просто так взять и вычеркнуть эту ночь из жизни.

— Ты же первая меня поцеловала! — возмутился он.

— Мне стало тебя жалко, я хотела тебя утешить, — сообщила я. — Не думала, что это зайдёт настолько далеко…

Конечно, я лукавила, ведь в первую очередь мне было страшно за себя, и только потом жаль его самого. Он приподнялся на локте, и в его глазах мелькнуло что-то… Обида? «Может, я сболтнула лишнего?»

— О, великолепно! — протянул Марк. — Ты, значит, просто занималась благотворительностью? Ты, прям, обезоруживающе откровенна… Тут мне стоило бы оскорбиться, но почему-то не получается.

— Не потому ли, что кровь от головы отлила? — усмехнулась я.

— Вполне возможно, — легко согласился он. — Но, чёрт возьми, это же было здорово, правда? Давай только не раздувать из этого вселенскую драму. Займёмся своими обычными делами, а там уж оно само как-нибудь утрясётся…

«Ага, конечно, утрясётся. Через пару недель тест покажет, что там утрясётся». Я уже жалела о содеянном, однако… мне и вправду понравилось, и в целом у меня теперь было приподнятое настроение. Марк действительно знал толк не только в еде.

— Ладно, хватит уже валяться, а то всё самое интересное проспим. — Я соскользнула с кровати, потянулась и, провожаемая его сыто-похотливым взглядом, принялась одеваться. — Хочу оглядеться на местности и посмотреть, что за посёлок за этими горами…

А картинка за стеклом была словно из сказочного сна. Сна? Чёрт, а ведь я совсем забыла, почему вообще очутилась здесь, в каюте Марка.

— Слушай, Марк… — начала я, подбирая слова. — Вчера ночью, перед тем как я пришла к тебе, меня позвал Томас. Не спрашивай, как — я сама до конца не поняла. Но он показал мне картину — какой-то невероятный мир, ставший жертвой этого чёрного… я даже не знаю, чего. Того, что уничтожило мою планету.

Насмешливое выражение с лица Марка будто сдуло.

— Червяк решил показать тебе видения из прошлого? И с чего бы это?

— Это ты у меня спрашиваешь? — фыркнула я. — Оно толком ничего не может объяснить, но вот показать умеет, в этом ему не откажешь… Картинка была очень убедительная, совсем живая, и сейчас у меня такое чувство, будто что-то плохое должно произойти.

— У тебя всегда такое чувство, — отмахнулся Марк.

— Теперь — по-настоящему. Он сказал: «Это было и это будет». То, что забрало у меня дом, вернётся, но… я не знаю, что с этим делать.

— И ты вспомнила данную себе клятву?

Я кивнула, глядя в окно.

— И потом было что-то ещё. Какой-то коридор, мелькание за окном, тьма…

— Ты понимаешь, что всё это означает?

Я пожала плечами.

— Могу только предположить, что он знает наперёд о том, что эта штука появится вновь. И хочет, чтобы я была готова.

— Загадки, кругом загадки… Кстати, о загадках… — Марк присел на кровати. — А ведь мы так и оставили артефакт в разбитой тачке, будто какой-то мусор.

— И правда, — спохватилась я. — Было как-то не до этого. Пойду проверю, не утащили ли его медведи…

Выбравшись в коридор, я отправилась в сторону грузового отсека. Из кают-компании слышались голоса стариков, дядя Ваня в неестественном возбуждении жужжал:

… — Горинско-захаровский Мюнхгаузен — это прежде всего художник романтическо-модернистского склада! Он создаёт невероятную субъективную реальность, которая, первоначально шокируя, в конечном счёте становится правдой!

Мэттлок возражал — с раздражением в голосе, чего я и представить не могла:

— Да о какой правде речь?! Наоборот — показан кризис идеи правды, когда в обществе утверждается убеждённость в том, что поиски правды бесплодны и разрушительны, что сама правда, если она явится миру, непременно обманет ожидания правдоискателей и принесёт больше бед, чем комфортная ложь!

— Кажется, Рональд, я начинаю понимать тебя и твои замалчивания! Комфортная ложь — вот что ты готов дать нам вместо правды!

— Не нужно инсинуаций — я не собираюсь вам врать! Но будущее — это не прогноз погоды, его нельзя так просто взять и предсказать!..

Голоса стихли позади, и я очутилась в грузовом отсеке. В ангаре на полу краснели засохшие пятна крови, а в переходном шлюзе всё так и осталось, как было позавчера вечером, когда мы с грохотом влетели сюда на глайдере. Похоже, дядя Ваня оставил уборку шлюза на нашей с Марком совести. Сами, мол, нагадили — сами убирайте. Что ж, это было бы справедливо, если бы не опасный манёвр самого деда, в результате которого нас чуть не размазало о корму корабля.

Спорить и препираться желания не было, поэтому я вернулась в грузовой отсек и решила воспользоваться подвесным краном. С жужжанием механизм подкатился к шлюзу по рейлингам, идущим крест-накрест под потолком отделения. Отмотав лебёдку, я кое-как закрепила её на искорёженном корпусе планера и включила минимальную скорость смотки. Со сводящим зубы скрежетом машина поползла по металлическому полу и встала поперёк шлюза. С трудом мне удалось приподнять её и развернуть вокруг своей оси, и наконец аэрокар свободно повис на тросе.

Отодвинув в боковую часть отсека, я спустила его на стальной стапель и присвистнула. Зрелище было душераздирающим — днище «Шинзенги» было испещрено пулевыми отверстиями, из четырёх двигателей на месте были лишь три, и только один не имел видимых следов повреждений. Машинка хорошо послужила, но, кажется, её жизненный путь подошёл к концу…

Я вскарабкалась на стапель и, приоткрыв дверь, заглянула внутрь салона. Сумка с «Книгой» была на месте. Открыла баул, чтобы проверить его содержимое. Сверху лежала брошенная мною в спешке пластина с четвёртого этажа исследовательского комплекса. Остальные шесть пластинок, будто связанные невидимыми нитями, висели друг от друга в воздухе на расстоянии сантиметра в идеальном параллелизме. По их поверхности плыли, появляясь и исчезая, зыбкие тени, похожие на чернильные пятна, что силились сложиться в картину, но никак не могли.

«Говорили, что он показывает какие-то видения», — подумала я. — «Но ничего нет. Может, артефакту не хватает остальных пластин?»

Взяла седьмую, развернула её вертикально, и она, выскользнув из моих пальцев, тут же затянулась меж двух других пластин, которые расступились, уступая ей место в своих рядах.

«Что за причудливая вещь… И как ею пользоваться?»

Я аккуратно поводила пальцами по металлу, но ничего не произошло. Коснулась поверхности. Подержалась за неё с полминуты — ничего. Ну что ж, видимо, эта загадка так и останется неразгаданной… Нужно было найти для артефакта безопасное место — и на этом всё. Пусть об остальном голова болит у заказчика — а мне нужно просто получить гонорар. Даже если поделим его на четверых — мне хватит с лихвой…

Я вернулась в свою каюту, открыла гардероб, сдвинула фальшпанель оружейного отсека и аккуратно положила туда сумку. Пора было собираться на разведку. Я оделась, как следует утеплившись, вытянула из дальнего угла гардероба мотоциклетные перчатки и мотошлем устрашающего вида. Вывалила на кровать платёжные карты на чужие имена.

— Куда-то собралась? — раздался голос Марка с порога каюты.

Привалившись к двери, он лениво почёсывал пузо сквозь бинты.

— Да, надо проветриться, — ответила я, рассеянно оглядывая разложенный на койке хлам. — Не могу больше сидеть взаперти.

— Это правильно. Если будешь пробегать мимо магазина, захвати мне пива и чипсов, а? Я так соскучился по какой-нибудь жирной, холестериновой гадости — сил нет…

Я направилась на выход, намереваясь отпихнуть Марка с дороги, но тот вновь ловко увернулся. Бросила вполоборота:

— На дворе утро стоит, какое тебе нафиг пиво? Иди-ка лучше зарядку сделай…

Я не успела добраться до ангара, как меня перехватил дядя Ваня и, выкатываясь в коридор, с ехидцей поинтересовался:

— А ты, Лизонька, знаешь, какой сегодня день?

— Нет, дед, — вздохнула я. — Поведай же мне скорее, я просто сгораю от нетерпения…

— Сегодня на Земле тридцать первое декабря, а это значит, что близится новогодняя ночь. Какая новогодняя ночь без шампанского и фейерверков? — Он оглядел меня с ног до головы и продолжил: — А поскольку ты, очевидно, собираешься на прогулку — привези-ка бутылочку игристого! И ещё что-нибудь, чтобы создать праздник. Ты справишься, я в тебя верю.

— Лети не знаю — куда, принеси не знаю — что… Нашли, блин, курьера, — проворчала я, исподлобья оглядев обступивших меня Марка и Ваню. — Ладно, что-нибудь поищу. И, кстати, деда, проверь почту, а то я забыла…

Обогнув дядю Ваню, я проследовала в ангар. Здесь, в самом тёмном углу под покрывалом затаился зверь. Он ждал меня последние несколько дней, и вот наконец дождался.

Я отстегнула крепёжные тросы и откинула тяжёлое покрывало. Гравицикл «Хускварна» блестел воронёно-чёрным, по боку плыли тусклые блики от желтоватого света ламп. Массивный радиатор ощетинился под вилкой, два мощных прожектора и обтекатель блестели отполированным пластиком, в котором можно было разглядеть собственное отражение.

Я взобралась на чудовище, включила зажигание и, убедившись, что аккумулятор полностью заряжен, запустила двигатели. Машина слегка подпрыгнула и повисла в десятке сантиметров над полом. Я подвигала рулём — вперёд, назад, влево, вправо, на себя, от себя… Четыре круглых астат-водородника, способные вращаться в трёх плоскостях, поворачивались в такт движениям штурвала и со свистом выплёвывали из себя горячие, синеватые потоки заряженных частиц.

Всё в порядке, можно лететь. Впорхнув в переходный шлюз, я скомандовала:

— Надюша, выпускай меня!

Шлюз жалобно лязгнул и стал медленно поворачиваться, открывая передо мной искрящийся заснеженный склон. Внутрь «Виатора» тут же понесло позёмку, задул холодный ветер, ощупывая и облизывая новое для себя место. Я аккуратно потянула акселератор, и гравицикл медленно выплыл наружу.

Убедившись, что шлюз закрылся, я направила машину вниз, к озеру. Гравицикл понёсся над самой поверхностью, шумно разбрасывая в стороны каскады весёлых брызг. На другой стороне озерца у самого берега я дёрнула штурвал на себя, и «Хускварна» взмыла в ясное безоблачное небо.

Вокруг задорно засвистел ветер, наивно полагая, что завладел мною и моей жизнью. Я неслась на высоте птичьего полёта и разглядывала горные цепи, беспредельно простиравшиеся к горизонту далеко внизу. Им не было конца, тут и там между ними в небо подскакивали острые пики и пологие навершия; робко прятались рытвины и расщелины.

Перья облаков стали ближе, до них уже можно было дотянуться рукой. Ветер подхватывал и отпускал машину в тщетных попытках унести меня вслед кучёвкам, плывущим в неведомые края. Мне же, как в самый первый раз, хотелось кричать от восторга, от ни с чем не сравнимого ощущения свободного полёта, от нахлынувшего чувства свободы…

Через несколько минут внизу показался посёлок, зажатый в ущелье меж двух заснеженных склонов. Я сделала пару кругов над тремя десятками современных термопластовых жилых домиков быстрой сборки, что кучковались вдоль речушки, бегущей по ущелью и скрывавшейся за боком крутого горного склона. Отсюда, сверху было видно снегоходы и внедорожники, вразнобой припаркованные возле домиков.

В самом центре посёлка, словно новогодний алтарь, возвышалась царская ель с гигантской алой звездой на макушке, увешанная блестящими разноцветными шарами. Рядом два домика портили идиллию кричащими неоновыми вывесками: «ГОСТИНИЦА» и «МАГАЗИН».

На торце магазина вдоль стены под узким продолговатым навесом, ни к чему не пристёгнутые и не привязанные, стояли лыжи — десятки пар самых разнообразных размеров. Палки располагались тут же, и я мельком удивилась — неужели это настолько глухое место, что можно вот так оставлять на улице лыжи, не опасаясь за их сохранность? Тут же, рядом на стене висела табличка: «Ботинки внутри». Теперь вроде бы становилось понятно — без ботинок от лыж не было проку. Впрочем, когда подобные мелочи останавливали человека с хорошо развитым хватательным рефлексом?

Это место излучало беззаботность, я сочла его вполне безопасным, поэтому взяла курс на снижение. Оставив гравицикл у торца магазина, прямо напротив лыжехранилища, сняла шлем и вошла внутрь. Под потолком помещения на ниточках висели вырезанные из бумаги снежинки, а окно было украшено гирляндой. На полках было всего понемногу — еда, хозтовары, имелся даже крошечный отдел с верхней одеждой. В уголке бубнил радиоприёмник. Крепкий лысый мужчина в камуфляжном ватнике и с солидной седеющей бородой встретил меня широкой улыбкой.

— С наступающим, незнакомка! — поприветствовал он. — Какими судьбами в нашем тихом краю? Приехали на отдых?

— И вас с наступающим, дорогой мой человек, — ответила я, изучая уставленные всякой всячиной стеллажи. — Я тут проездом по работе, решила вот заскочить за покупками. Мне нужны: бутылка шампанского… — Я загибала пальцы, шаря глазами по полкам. — Пачка бенгальских огней, две бутылки пива, пачка чипсов — самых дешёвых и мерзких, какие только у вас есть… И кое-что для женской гигиены…

Продавец ходил вдоль стеллажей, выуживая с полок нужные мне предметы, а слух мой зацепился за что-то. Из радиоприёмника вещал голос:

… — Несмотря на то, что Командование Космических войск отрицает саботаж, источники сообщают, что в рядах высшего состава происходят задержания. В частности, генерал Долгополов взят под домашний арест, в отношении него начато служебное расследование. Напомню: два дня назад Новосибирск стал ареной боевых действий. Звено неизвестных кораблей вторглось в воздушное пространство Содружества, которое оказалось совершенно неприкрытым. Летательные аппараты достигли поверхности и обстреляли промзону, но достаточно быстро покинули атмосферу планеты и скрылись от сил орбитального патрулирования. Информации о жертвах и разрушениях нет, однако район до сих пор оцеплен спецслужбами. Налётчики идентифицированы как россы, которые много лет назад вышли из состава Конфедерации, загадочным образом пропали вместе с отдалённой колонией и с тех пор не объявлялись… От себя замечу: спокойные времена закончились ещё несколько лет назад, с Великим Исходом, но это, похоже, никого ничему не научило. Надеюсь, хотя бы сейчас Конфедерация начнёт по-настоящему вкладываться в оборону нашего воздушного пространства от террористов…

— Вам пакет нужен? — спросил продавец.

— Да, пожалуйста, — кивнула я.

— С одной стороны хорошо, что мы тут, на Земле, все так задружились, — сказал мужчина, комментируя радиотрансляцию. — Но без врага армия превращается в сброд, который только и может, что выполнять грязную работёнку по найму для продажных политиканов.

— Это всё же лучше, чем закидывать друг друга ядерными бомбами, — заметила я.

— А где гарантия, что россы не закидают нас самих? Если вспомнить, как старательно из них лепили образ врага, я вообще удивлён, что они не стёрли Новосиб с лица земли.

— Они просто хотели что-то забрать, — сказала я. — Но не успели.

Продавец хмыкнул. Переваривая услышанное, я задумчиво глядела в окно на проходящую мимо группу людей, закутанных в тёплую одежду. Впереди бежали и шумно галдели дети, взрослые позади о чём-то беседовали. Чуть отстав, следом за группой прошёл идеально прилизанный, холёный мужчина без шапки. Из-под дорогого полушубка торчал аккуратный воротничок рубашки с галстуком, выглаженные брюки и лакированные туфли дико смотрелись в этих заснеженных краях — совсем как те неоновые вывески.

Мужчина тараторил что-то в воздух невидимому собеседнику, активно размахивая рукой — общался по нейрофону. Я не смогла даже приблизительно определить его возраст — вид у него был измождённый, а из-под внешнего лоска проглядывало нервное истощение и какой-то торопливый страх. Когда-то я успела изучить этот страх, свойственный взаимозаменяемым винтикам больших корпоративных машин. Страх, который иногда перебивал даже боязнь смерти…

Кажется, очень многие люди разучились по-настоящему отдыхать, и жизнь для них превратилась в бесконечную череду дедлайнов. Сроки, сроки, сроки… Нескончаемый бег по кругу, словно белка в колесе, без какой-либо возможности остановиться и оглянуться — просто потому, что уже не умеешь. Интересно — а я всё ещё умею? Или тоже разучилась?

Через несколько секунд люди скрылись из виду, а меня вдруг посетила внезапная мысль, и я обратилась к продавцу:

— Мобильные телефоны продаёте?

— Да, есть простенькие, сенсорные.

— Регистрировать не нужно?

— Нет, это предоплаченные номера, всё в комплекте. — Мужчина хитро улыбнулся. — Берёте и звоните. Спутниковая связь.

Лучшим способом связи в этих горах мне виделся мобильник. Выходить в сеть с нейра было нельзя, а случись что — мой боевой коммуникатор не пробьётся сквозь сопки и вершины, чего не скажешь о надёжной спутниковой связи.

Я огляделась по сторонам, заприметила в уголке тёплый пуховик и с разрешения хозяина магазина переоделась. Пуховик сел идеально, и я решила отправиться на корабль прямо в нём.

Расплатившись, я свалила купленное барахло и старую куртку в пакет, вернулась к гравициклу и заперла покупки в багажнике. Рядом с летучей машиной уже стояли мальчишки и возбуждённо гутарили, тыча пальцами в её узлы и агрегаты. Завидев меня, они притихли и сделали вид, что разглядывают что-то под ногами.

«Интересно, кого они видят перед собой?» — мелькнула мысль. — «Героя или чудовище?»

В отдалении шумела вода, зимнее солнце пригревало, и я ощущала его тепло сквозь лёгкий морозец, сковавший щёки. Я решила прогуляться по посёлку, но он был настолько мал, что мне хватило пяти минут, чтобы обойти обе его улочки и вернуться к магазину. Мимо с рёвом пронеслись снегоходы и скрылись выше, за холмом, а я снова зашла в магазин и в ответ на вопросительный взгляд продавца поинтересовалась:

— Как здесь с транспортом?

— Да практически никак, — усмехнулся он. — Сюда вообще редко кто добирается, потому что мы живём в отдалении от больших дорог. Идеальное место отдыха для тех, кто в курсе о его существовании. И одно из немногих, кстати, где ещё бывает нормальная зима.

— А откуда всё это? — Я обвела взглядом прилавки. — Продукты ведь вам кто-то привозит?

— У нас есть аэрофургон. Раз в неделю забираем поставку с маглева — севернее проходит магистраль Шанхай-Хельсинки.

— Насколько севернее? — заинтересовалась я.

— У вас блю-арк есть? Могу дать координаты.

— Есть, — ответила я. — Только блю-арк, только один на один, без всяких сетевых прослоек.

— Сразу видно старую школу. — Мужчина взглянул на меня с уважением. — Включайте, сейчас передам…

Я включила функцию беспроводного приёма данных «один на один». Старая технология работала медленно и на очень маленьком расстоянии, поэтому многие мехи предпочитали вместо этого модуля ставить в нейроинтерфейс что-то другое — например, чип сопряжения с сетью вещей. Однако я давно уже выработала привычку находиться в офлайн-режиме и не светиться в Системе лишний раз, поэтому модуль этот сохранила даже несмотря на то, что пользоваться им доводилось крайне редко.

По моей просьбе бородач без лишних вопросов выгрузил подробнейшую карту местности и расписание поездов, и теперь я имела полное представление о том, где мы находимся. Поблагодарив продавца, я вышла из магазина и взобралась на гравицикл. Под завистливые взгляды мальчишек и напряжённые — людей постарше, завела двигатели, сделала небольшой круг над посёлком, потянула на себя руль и взмыла ввысь, в направлении корабля…

… — Слишком медленно! Давай ещё!

Рамон в стойке стоял напротив меня, готовясь отразить удар. Он явно сдерживал себя, словно сжатая стальная пружина. Дай только волю — пружина разожмётся, и тогда лучше не попадаться ей на пути… А я делаю движение — и моментально оказываюсь на земле. Рамон, словно тигр вокруг добычи, нетерпеливо обходит меня и орёт:

— Полный шаг, подшаг к ноге — и бедром докручиваешь! Поехали заново!

Вскакиваю, делаю выпад — но механика и живая плоть ещё не спелись — протез пошёл слишком быстро, и меня развернуло, как куклу. Рамон молниеносным движением уворачивается и оказывается позади меня.

— Доворачивай бедро! Таз — бедро — и докручивай!

Ещё один выпад — он отбивает мой удар, и я снова лечу на усыпанную опавшей хвоей землю. Секунда бессильного, подавленного гнева — того, что поначалу сдавливал грудь… и, протянув руку, Рамон помог мне встать.

Уже совершенно изменившимся, спокойным голосом он произнёс:

— Ты вложила импульс в протез, а корпус бросила. Тебя разворачивает инерцией железа, а должно — вдоль оси тела. Почувствуй центр. — Он пристально смотрел мне в глаза. Потом кивнул — скорее себе, чем мне, и добавил: — Отдохни пять минут и подумай над своей ошибкой. Потом продолжим.

Я села на пенёк и жадно припала к горлышку полупустой бутылки с водой. Пот струился по телу ручьями, дыхание было тяжёлым и порывистым, от жары кружилась голова. Болело всё тело — каждая мышца, каждый сустав горели огнём. Кроме механических рук и ног, которые не знали ни боли, ни усталости, оставаясь безразличными к агонии плоти. Только они всегда, каждую секунду были готовы к любому повороту событий…

— Когда ты бьёшь, — сказал Рамон, появившись, будто из ниоткуда, — тебя несёт, как пушечное ядро. Пока ты летишь, ты неуправляема, а бой — это контроль. Понятно?

Теперь кивнула уже я. Вопросов не было — было лишь то, что можно наработать упорными тренировками…

С того момента, как я вышла из больницы, прошло почти четыре месяца. Семь дней в неделю каждое утро я исчезала из дома и появлялась только под вечер. Уходила затемно и возвращалась затемно — а Марк шутил, что скоро я переселюсь в лес и буду жить с Рамоном в берлоге.

Я собирала себя заново — преодолевая боль, целыми днями бегала, прыгала, подтягивалась, отжималась и метала снаряды, обучая биологическое тело гармонии с механикой. Тело было расходником — а я собирала оружие. Рамон гонял меня до отказа, а потом ещё немного — ровно настолько, чтобы я научилась действовать за гранью усталости. Бег с полной выкладкой, подтягивание на одном протезе до хруста в плече, плиометрика для взрывной силы…

На второй месяц мы стали уезжать далеко на север, в обширный подлесок, с ночёвками под открытым небом, где Рамон, не щадя ни меня, ни себя, гонял меня по заброшенному лесному массиву и учил всему, что только может быть. Метание ножей, стрельба с двух рук, перезарядка вслепую… Я училась чувствовать габариты нового тела — уходить из сектора обстрела, перекатываться, вставать из положения лёжа без помощи рук — как учили в десантных подразделениях Космофлота.

Протезы отказывали, перегревались, отключались — и тогда я работала на мышцах, на злости, на упрямстве, пока это было возможно, — а вечерами сидела с отвёрткой, подтягивая разболтанные узлы. Это стало моей медитацией. Порой я даже ловила себя на том, что разговариваю с ними, как с живыми. Как с теми, кто не предаст.

Рамон учил меня не просто драться — но выживать…

Сегодня я, если можно так сказать, отдыхала — дни, когда мы практиковали карате сразу после десятикилометрового забега, были сравнительно лёгкими.

Рамон, несмотря на свою весьма плотную комплекцию, был быстрым и очень гибким. Движения его были хлёсткие и едва заметные глазу, и поймать его мне не удавалось… Он бесшумно материализовался из-за дерева и встал напротив. Рука моя машинально дёрнулась к поясу — к пистолету, которого не было. Рамон ухмыльнулся.

— Ты пойми, противник не даст тебе времени сообразить, — сказал он. — Тебе нужно не сцепиться с ним, а нейтрализовать максимально быстро. Раз — и он выключен! Если атака не удалась сразу — выходишь из зоны контакта. Отдышалась?

Грудь до сих пор сдавливала нехватка кислорода, но я снова кивнула и поднялась, прошла несколько шагов и приняла стойку. Глядя на него, я думала: «Интересно, он тоже когда-то был расходником или сразу стал оружием?»

— Теперь — атака-двойка, — зычно скомандовал наставник. — Подставляешь руки, голова защищена. Левой, правой и назад. Поехали!

Подскакиваю, левой, правой, Рамон отбивает оба удара, резко даёт мне ногой под колено — и я снова повержена. Спина приняла удар, лопатки заныли, а к горлу подступил ком от обиды и злости. Наставник же оглушительно заорал над самым ухом:

— Двигайся! После атаки — полноценный машинальный рывок назад! Голову не забывай прикрывать!

Зажмурившись, я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы подавить рефлекторное желание сбежать. Рамон всё это время терпеливо выжидал.

«Когда-нибудь я тебя достану», — думала я, поднимаясь с земли. — «Не сегодня… Но когда-нибудь».

Наконец я вернулась на позицию, хрустнула лопатками и вновь встала в стойку…

… Прислонившись спиной к облицованной камнем стене, я сидела на небольшом раскладном стульчике в пяти метрах от входа в первоклассный отель в самом центре Ла Кахеты, за многие сотни километров от родного дома. Вновь далёкая столица, где я когда-то получила аванс — возможность двигаться, — обступала меня со всех сторон. На мне была старая коричневая хламида, грязные рваные кроссовки и стёртые, в заплатках джинсы. В металлических пальцах я сжимала бумажный стаканчик из-под кофе и понуро глядела вниз, на брусчатку, на фоне которой мелькали начищенные ботинки, туфли на высоком каблуке, сапоги, ботильоны, спортивные кроссовки…

Люди сновали туда-сюда, суетливо спеша по своим делам. Изредка в стаканчик с лёгким звоном падала очередная монетка. Сегодня было негусто, но на кофе мне уже хватало. А я сидела и думала:

«Интересно, сколько людей узнали бы во мне убийцу? Нисколько. Они видели лишь жалкую калеку».

В десятке метров от входа был припаркован огромный чёрный лимузин, а позади него стояли два больших внедорожника сопровождения. Рядом с машинами с ноги на ногу переминался крепкий охранник в костюме, чёрных очках и с коммуникатором за ухом. Ещё двое стояли у самого входа в гостиницу.

Я встала, сложила стульчик и прислонила его к облицовке. Согбившись, медленно заковыляла в сторону входа в здание, где возле двери застыл пожилой молчаливый консьерж в сине-бордовом мундире. Я подняла на него жалобный взгляд больших влажных глаз из-под капюшона, с еле слышным звоном тряхнула стаканчиком и тихо спросила:

— Можно мне к кофемашине? Знобит… Согреться очень хочется…

Оба охранника пристально изучали меня, а лицо консьержа брезгливо искривилось — на нём читалось, как борется в человеке желание прогнать попрошайку с сочувствием к калеке. Второе с трудом одержало победу, он повернулся к мордоворотам и произнёс:

— Всё нормально, эта побирушка тут уже две недели околачивается, — и следом уже мне с явным недовольством в голосе: — Давай быстро, туда и обратно. Тебе нельзя показываться на глаза уважаемым людям.

— Спасибо большое, вы очень добрый человек…

— Всё, иди, не мельтеши тут.

Я проковыляла в светлый вестибюль гостиницы. За стойкой пухлая и разодетая, словно попугай, женщина-администратор молча встретила меня неодобрительным взглядом из-под бровей. Уже отлично знакомая мне бежевая кофемашина стояла за углом, в самом начале коридора, куда я и направилась — нарочито медленно, подволакивая ногу. Высыпав мелочь в механическую ладонь, я стояла возле аппарата и считала монетки, краем глаза украдкой поглядывая в сторону. Вот охранник, что обходил коридор, потерял ко мне интерес, развернулся и зашагал в обратном направлении.

Пора!

Я сделала резкий рывок к стене и в три прыжка оказалась в небольшом техническом закутке, где уборщица обычно оставляла свою утварь на время мойки полов. Прижавшись к стене, я выжидала. Мерные шаги приблизились, и в метре мимо меня прошёл охранник. Покинув тёмную нишу, я почти бесшумно прокралась в конец коридора, откуда только что в противоположную сторону проследовал телохранитель. За мгновение до того, как он, дойдя до фойе, обернулся, я уже прикрыла за собой дверь в колодец с технической лестницей.

Цель была на пятом этаже, в номере-люкс, и теперь мой путь лежал наверх. Через тридцать секунд я оказалась напротив металлической двери с цифрой «5» и перевела дух. Значит, вторая дверь направо… Аккуратно высунувшись в дверную щель, выглянула в коридор и увидела двоих крупных охранников по сторонам от входа в искомый номер.

Прямо напротив, в небольшой нише тусклым металлом серела дверь с жёлтым треугольным значком высокого напряжения. Щитовая. Нащупав в кармане заранее заготовленный ключ, я стала выжидать момент. Один телохранитель повернул голову в противоположную сторону, а второй в это время чесал нос.

Сейчас!

Стремительным броском бесшумно пересекаю два метра коридора и затаиваюсь в нише, затем достаю ключ и отпираю замок. Тёмное помещение встретило меня гулом распределительного шкафа. В углу стоял стол, на котором были свалены какие-то коробки, мотки проводов и прочий мусор. Я подошла к щитку в поисках нужного мне рубильника с подписью «коридор». Наконец нашла его и дёрнула вниз, после чего вернулась к двери и прислушалась. С той стороны донеслось:

— Что за хрень? Первый пост на связи. В коридоре свет погас, выясняем… Значит, только у нас… Карло, сходи, глянь автоматы, может вырубило чего.

— Момент…

Я вновь затаилась. Шаги приблизились, дверь распахнулась, в комнатку вошёл амбал и принялся, почёсывая бритый затылок, разглядывать огоньки на электрощите. Прикрыв дверь, делаю два шага вперёд и со всего размаху рублю ладонью куда-то в район шеи. Бугай сразу обмяк — удар пришёлся прямиком по сонной артерии. Теперь — действовать максимально быстро!

Срываю со стены небольшой огнетушитель и выхожу в коридор. Делаю широкий замах, и в этот момент второй охранник, стоящий возле двери, поворачивается в мою сторону и тянется к кобуре, но уже поздно — огнетушитель с гулким звоном прилетает ему прямо в лоб. Бык валится на пол, словно мешок картошки, а я подхожу к двери и замираю — с той стороны доносятся приглушённые женские стоны. Похоже, моя сегодняшняя цель развлекается как может, в меру своей скудной фантазии.

Удар ноги — и дверь с хрустом распахивается внутрь, а из глубины помещения раздаётся яростный надрывный вопль:

— Какого хера?! Вы с ума сошли, бараны безголовые?! Я вас всех, на хер, на завод отправлю!

Я сбросила хламиду на пол и стремительно прошагала сквозь прихожую, оказавшись в огромном зале, посреди которого стояла роскошная кровать. Голый, бледный и обрюзгший сенатор стоял передо мной, а с его дряблого лица, покрытого красными пятнами, медленно сползал злобный оскал, сменяясь выражением растерянности. Неоднократно я видела это лицо на фотографиях, сидя за столом в кухне и изучая жертву — пытаясь понять, кто этот человек, что из себя представляет, и каким был его путь к вершине общества. Одетый с иголочки, в роскошном костюме, самодовольный и властный на фотографиях, сейчас он был гол и жалок, словно крот, который рыл очередной подкоп к моркови, но угодил в прозрачную пластиковую ловушку, из которой уже не мог выбраться.

На кровати в скомканных простынях лежала голая молодая девушка с кляпом во рту, связанная по рукам и ногам. Спина её была испещрена красными рубцами от хлыста, который валялся тут же, рядом, среди других причудливых игрушек. Сенатор дрожащим голосом вопросил:

— К-кто ты? И что тебе н-нужно?

— Я пришла за тобой, — мрачно ответила я. — Прощайся с жизнью.

— Подожди! — Он выставил перед собой тощие руки с розовыми торчащими костяшками и замахал ими в воздухе. — Подожди, давай договоримся! У меня много денег! Очень много! Я могу обеспечить тебе всю жи…

Короткий, без оттяжки удар кулаком в солнечное сплетение — и старик, с остановившимся сердцем, бесформенным тюфяком сползает на пол. Девушка на кровати глухо заверещала сквозь кляп и задёргалась, тщетно пытаясь освободиться, а я, бросив на неё мимолётный взгляд, подошла к окну, сдвинула в сторону массивную фрамугу и встала на подоконник.

Впереди зеленела Ларма — широкая и мелководная река, которая, извиваясь змеёй, исчезала в дымке за горизонтом. А где-то там внизу, на дне пятиэтажной бездны под самым окном меня уже ждал открытый грузовик с наполненным пустой картонной тарой кузовом. Сердце заколотилось с утроенной силой — мне предстояло прыгнуть и попасть точно в кузов. Метр вперёд или назад — и я приземлюсь на асфальт с не вполне понятным исходом.

Я прикрыла глаза. В лицо дул ветер, а я глубоко дышала, стараясь унять нервную дрожь в теле. Внизу завёлся и взревел двигатель, а сзади, из коридора послышался топот ног. Ну, была не была… Делаю шаг вперёд — в пустоту, зажмурившись, — и лечу, размахивая руками, пытаясь сохранить положение в пространстве.

Хлопок — и я погружаюсь в перину из картона и бумаги. Грузовик тут же срывается с места, уносясь подальше отсюда, а меня начинает наполнять чувство удовлетворения — ведь сегодня этот мир стал ещё немного чище…

… Давно переодевшись и смыв грим, уже который час я тряслась на пассажирском сиденье в пикапе Марка, и наконец впереди показался знакомый поворот. На свалку возле окраины Олиналы опускался вечер, было тихо и безлюдно. Марк крутанул руль, и наше долгое путешествие сквозь Сонору ещё на несколько метров приблизилось к завершению.

Огромный промышленный пресс, уставший за день, слоновьей тенью отдыхал в тупике, а вокруг, посреди груд металлического хлама были как попало брошены пара погрузчиков, пневматический резчик и какие-то закопчённые машинные внутренности.

Вскоре вдали показались два суетливых луча автомобильных фар, и к нам подкатил чёрный внедорожник. Он остановился, фары его потухли, с водительского сиденья выбрался тёмный силуэт и двинулся в нашу сторону. Мы с Марком покинули машину и пошли навстречу. Пако, немногословный подручный Рамона, с чёрной сумкой в руках, пробурчал:

— Здесь миллион двести тысяч, как и договаривались.

Марк принял из его рук увесистый баул и направился к пикапу. Глядя в спину уходящему Пако, я немного постояла в нерешительности и двинулась следом за Марком. Последние недели меня мучил вопрос, который нужно было задать Альберту, но я никак не могла встретиться с ним лично. По рабочим вопросам я общалась только с Рамоном, а деньги нам передавали через подручных.

Загудел двигатель, зашуршал песок под колёсами, и в воздух поднялся столб пыли. Хлопнув дверью, я задумчиво проводила взглядом красные габаритные огни чёрного джипа и спросила:

— Слушай, Марк, а откуда берутся деньги, которые мы получаем? Суммы-то немаленькие, а Альберт и люди, которые стоят за ним, наверное, получают и того больше?

— Хочешь знать, как это работает? — хмыкнул Марк. — Настоящие политики, Лиза, умеют извлекать выгоду из любой ситуации. Сегодня в отеле ты прибила сенатора-садиста, а завтра утром на бирже акции этого отеля уйдут в крутое пике. Их по дешёвке скупит человек, который заранее предупреждён и знает всё, что ему нужно знать. Второй человек в сенате продвинется выше по карьерной лестнице, заняв место почившего сенатора. А третий человек в парламенте выдвинет законопроект о дополнительном финансировании муниципальной полиции, чтобы она могла предотвращать такие случаи в будущем. Все довольны и считают денежки. Ты — в том числе…

Я молчала. Где-то на грани сознания всегда пряталась мысль о том, что я лишь пешка в чужой игре, но сейчас это стало очевидно и настолько выпукло, что на душе вдруг стало очень гадко. Я почувствовала себя использованной и вспомнила связанную исполосованную девушку, лежавшую на кровати. Она ведь тоже получала деньги за свою работу, и её тоже используют в своих грязных играх. Где же та тонкая грань, что пролегала между нами? И… если в той сумке на заднем сидении лежала стоимость сенатора, то сколько стоила та девушка?

— Поехали домой, Марк, — попросила я. — Я дико соскучилась по дому за эти дни…

— Да и я устал с дороги… Задница уже отваливается.

Марк повернул ключ зажигания, и машина неторопливо поползла по направлению к шоссе, которое наконец приведёт нас к вожделенному дому. Я же гадала о том, почему Марк не спросил, как прошло дело. Он никогда не спрашивал. То ли боялся услышать ответ, то ли просто знал — если я здесь, значит всё прошло нормально…

Мягкие белые мотыльки колотились о лампу, висящую над верандой. В окнах было темно, дядя Алехандро уже спал, и мы с Марком расположились на кухне, чтобы предаться позднему ужину, а после — пересчитать гонорар. Аккуратные, плотные свёртки купюр ложились на стол и шуршали, похрустывали в наших руках. Свеженапечатанные деньги всегда пахли как-то по-особому, и запах этот был соткан не только из типографской краски и бумаги — в нём чувствовались дорогие вина, роскошные шубы, увлекательные путешествия, участок с домом возле леса и всё, на что хватит фантазии…

Это был запах возможностей.

Когда вся сумма была дважды посчитана и уложена обратно в сумку, я устало прикрыла лицо руками и пробормотала:

— Никогда даже представить себе не могла, что увижу столько денег… Что мы будем делать с ними?

Марк пожал плечами:

— Свою долю я прогоню через прачечную и, наверное, куплю новый дом. И автосервис… Или не автосервис, а что-нибудь ещё.

— То есть, проще говоря, ты тоже не знаешь, куда их девать.

— Да, не знаю. Но с ними мне спокойнее. Я всегда уверен, что есть запас на чёрный день и нам не придётся стоять с протянутой рукой, если вдруг всё полетит к чертям. А теперь пошли, нужно их спрятать.

Поднявшись из-за стола, он схватил сумку и вышел наружу, я прихватила на веранде лопату, и мы направились к роще акации. Там, возле самого массивного, пожилого, медленно умирающего дерева мы укрывали кровно заработанное. Большой деревянный ящик, вкопанный в сухой грунт под кустом, был накрыт крышкой и присыпан толстым слоем земли, которую сейчас осторожно, стараясь не повредить крышку, остриём лопаты Марк откидывал в сторону.

Вот из-под песка показалось серое дерево. Доски, словно старые половицы в давно заброшенном доме, открывались взору одна за другой, и вскоре Марк присел на колени возле ящика и принялся руками смахивать землю с деревянной поверхности.

Сверху на нас смотрели любопытные звёзды, а тишину нарушали лишь редкие дуновения тёплого ночного ветра. Я сидела рядом, на торчащей из земли толстой змеистой петле корня, и перед моим взором вдруг предстало кладбище. Обычное, аккуратное кладбище с мраморными крестами, куда мы иногда ездили на могилу матери Марка — но не эта, старая его часть. Мой разум двигался дальше, в низину, которая день за днём заполнялась крестами и холмиками, поглощалась растущим погостом.

Свежая могила, ожидавшая своего вечного квартиранта, была уже выкопана и источала холод, а деревянный ящик, в котором человек обретёт покой, прибудет на катафалке с минуты на минуту. Этот ящик тоже сделан из дерева, и он — словно зеркальное отражение того, который откопал сейчас Марк. Вот, загребая свёртки ладонями, Марк аккуратно, в шахматном порядке кладёт в ящик заработанные деньги — те самые, которые нам заплатили за то, чтобы в свой последний ящик лёг человек…

Неожиданно в темноте беспокойно запрыгал луч фонарика. Я соскочила с корня и спряталась за массивным стволом дерева. Отсвет мелькнул по лицу Марка, тот чертыхнулся и бросил в ящик сумку прямо так, с оставшимися в ней разноцветными свёртками. Со скрежетом надвинул щербатую крышку.

— Кто тут шарит по ночам?! — раздался грозный голос отчима. — А ну, покажись!

— Это я, пап. — Марк встал, прикрывая ладонью глаза от яркой полосы света, шарившей по его силуэту. — Мы здесь с Лизой.

Чуть прихрамывая, дядя Алехандро подошёл ближе. В одной руке он держал фонарь, а в другой сжимал приклад старого охотничьего ружья. Одет он был в пижаму и свои домашние тапочки, покрытые степной пылью, лицо сонное, заспанное, брови нахмурены в недоумении, дыхание — сбитое. Бросив в нас с Марком по тяжёлому взгляду, он опустил глаза и увидел крышку ящика с разрытой вокруг землёй. Махнул в его сторону ружьём:

— Это что?

Марк замялся.

— Это… Мы собирались тебе сказать, но всё как-то момента подходящего не было… — Марк украдкой взглянул на меня в поисках поддержки, но я молчала. Наконец он отыскал нужное слово и выпалил: — Это… сбережения. Наш запас на чёрный день.

— Что за сбережения? Покажи, что там внутри.

Зацепив носком ботинка, Марк сдвинул крышку в сторону. Туго перетянутые цветные свёртки, едва посыпанные песком, беспорядочной кучей проступили на фоне яркого света звёзд. Казалось, ночные светила нарочно старались поярче осветить этот сундук с сокровищами — блестящие защитные полоски так и искрились на новеньких купюрах.

— Тут же целое состояние! — воскликнул мой отчим, в глазах его сверкнули было, но тут же потухли искры.

Он строго посмотрел сыну в глаза. Ростом он был чуть ниже Марка, стоявшего к тому же на возвышении, но сейчас Марк казался маленьким и жалким, а его отец — большим и суровым великаном.

— Где вы их взяли? — хрипло вопросил он.

— Заработали.

— Что это за работа? Неужели за честную работу могут столько платить? Что вы делаете? Это взяточничество? Воровство? Отвечай, сын! — потребовал дядя Алехандро. — Я должен знать!

Марк молча отвернулся лицом к полю и взялся руками за голову — то ли не находил правильных слов, то ли не мог позволить себе сказать правду. Дядя Алехандро вопросительно повернулся ко мне. Я не стала врать и увиливать и просто сказала:

— Мы убиваем людей.

Несколько секунд он смотрел на меня — и его глаза, всегда такие добрые, теперь были полны тьмы, будто он увидел не меня, а какое-то страшное чудовище, притаившееся в моей тени. В его коротком взгляде пронеслись ужас, отвращение, разочарование, безнадёжная тоска… и что-то ещё. Капитуляция. Покачав головой, он выключил фонарь и произнёс совершенно потухшим, бесцветным голосом:

— Моё сердце разрывается, и мне стыдно. Мне больше некого винить, кроме себя.

— Папа, да почему?! — воскликнул Марк. — Мы уже взрослые люди и сами отвечаем за свои решения! Мы же, по сути, очищаем этот мир от злодеев! Если бы ты хоть одного из них узнал получше…

— Некого, — будто не слыша Марка, продолжал дядя Алехандро. — Это я не смог дать вам всё, что должен был. И я чувствую вину за то, во что вы, мои дети, превратились…

Я нервно теребила подол платья, не зная, куда деться. От страшной правды мой отчим буквально старел на глазах.

— Не переживайте, я не сдам вас в полицию, — тускло произнёс он, — ведь полиция уже здесь. Вот она, передо мной…

Он мимолётно взглянул на Марка, развернулся и понуро заковылял в сторону дома.

— Папа! — воскликнул Марк. — Всё не так, как ты думаешь! Мы делаем этот мир лучше!

Его силуэт становился всё меньше и меньше, и порыв ветра донёс до нас тихое, едва различимое:

— А эти грязные деньги, пахнущие смертью… Они не принесут счастья…

… Лучи пополуденного солнца серебрились в заснеженных шапках, укрывавших острые горные пики. Лёгкие утренние перья облаков растворились без следа, небо было чистым и ясным, и я наслаждалась полётом, вдыхая полной грудью морозный воздух через фильтр шлема. Терморецепторы протезов кричали о холоде в минус тридцать пять, в котором живые руки замёрзли бы за минуты… но мои руки не были живыми — и я была благодарна им за это.

В одиночестве, в движении я чувствовала себя неуязвимой на этой высоте.

Далеко внизу показался едва различимый, присыпанный снегом силуэт «Виатора». Он сливался с местностью и отсюда был похож на занесённую лесную поляну необычной формы — одну из многих сотен таких же полян, скрытых меж горных хребтов, у кристальных озёр и вдоль юрких речушек…

Спустившись вниз, я аккуратно закатила гравицикл в открытый шлюз и погасила двигатели. Насвистывая одну из тех бравурных «советских» мелодий, которые любил дед, вытащила из багажника пакет с покупками и прошагала в кают-компанию. Дядя Ваня, профессор и Марк сидели за столом. На одной ноге я сделала изящный оборот вокруг своей оси и поинтересовалась:

— Как вам обновка? Пуховичок отличный, в нём не холодно и не жарко, а ровно так, как нужно!

Мою беззаботность встретила гробовая тишина.

— Лиза, мы как раз ждали тебя, — проигнорировав мою реплику, прожужжал Ваня. — Присаживайся, нам нужно кое-что обсудить.

Я швырнула пакет на диван, устроилась на одном из свободных мест, стукнула об стол пару смартфонов и восхищённо ткнула в них пальцем.

— Видали? Вон чего нашла — вернулась старинная мода на сенсорные телефоны. Тут, в горах, ловит спутник, а эти номера — предоплаченные и анонимные, так что нужно изрядно постараться, чтобы вычислить нас.

Дядя Ваня, не обратив никакого внимания на телефоны, сообщил:

— Мы получили послание от заказчика. Вот посмотри и скажи нам, что ты об этом думаешь.

Он вытянул откуда-то планшет и положил его передо мной. Короткое письмо гласило:

«Вы отлично поработали! Жду ваши координаты, после чего вышлю группу вам на подмогу». Вроде ничего необычного.

— Вроде ничего необычного, — пожала я плечами. — Кратко и по делу.

— Отлично. — Дядя Ваня постучал манипулятором по столу. — А теперь давай поразмыслим. Мы сидим здесь без связи, придавленные к земле флотскими поисковиками. Как только мы взлетим — нас либо посадят и возьмут на абордаж, либо ликвидируют на месте. И заказчику об этом известно. Никто в здравом уме не станет объявлять войну Конфедерации ради того, чтобы вытащить нас отсюда, а значит, та группа, которую к нам хотят прислать «на подмогу», в лучшем случае просто заберёт артефакт, оставив нас здесь, а в худшем… В худшем — и чего похуже.

— Деда, откуда такой пессимизм? — вопросила я.

— А вот откуда. Наш заказчик работает на «Базис», крупную организацию в верхах. Если по-простому, это что-то вроде тайного правительства. — Я открыла было рот, чтобы задать уточняющий вопрос, но старик определил меня: — Не спрашивай, я успел навести справки. Если тебе, Лиза, что-то неизвестно, это не значит, что об этом не знают другие. И тот самый номер, который ты используешь для связи — пять нулей, две двойки, семь, четыре, семь… Даже ребёнок разгадал бы этот ребус!

Я попыталась вызвать перед глазами привычную цифровую панель. В деке нейра ничего подобного не было, поэтому я схватила один из купленных телефонов и вывела панель набора на экран. И в голове что-то щёлкнуло. Это было так очевидно, что приводило в смятение. Последние пять цифр легко складывались в слово «basis».

«И почему я раньше не обратила на это внимание?», — думала я, глядя в экран и чувствуя, как холод запоздало бежит по коже — тот, которого не было там, на высоте. — «Может, потому, что это было уж чересчур выпукло и очевидно?»

Дядя Ваня тем временем завёл шарманку:

— «Базис» десятилетиями держит руку на пульсе Конфедерации, вмешиваясь в экономические и политические процессы там, где нужно, с помощью финансовых корпораций, общественных институтов и управляемых правительств… Экономические кризисы, перевороты, спецоперации под любым флагом, информационная поддержка… Перечень методов можно долго продолжать. Эти люди не станут играть в бирюльки, и если учесть, что вы… мы навели шороху и в определённой степени скомпрометировали себя, мы для них теперь — токсичный актив.

«Токсичный актив», — мысленно повторила я. — «А я, кажется, слышала это раньше. Так говорил Рамон о тех, кого списывают».

Я подняла брови и вздохнула, вспомнив свои этюды в институте.

— Да, засветились конкретно. И что теперь будет?

Ответ был известен заранее.

— Ту часть «Книги», что мы упустили, — продолжал старик, — ищет боевой отряд «Интегры», с которой у «Базиса» с недавних пор очень плодотворные и взаимовыгодные отношения. Моё предположение следующее: как только заказчик узнает, где мы находимся, эта самая «Интегра» пришлёт к нам гостей за второй частью…

Воцарилась тишина. Я много слышала про «Интегру», но встречаться с её представителями не доводилось. Этот высокотехнологичный преступный синдикат был признан террористической организацией номер один в Конфедерации. Он принимал на себя ответственность за самые масштабные и кровавые теракты от Везена до Кассиопеи — взрыв орбитальной платформы над Циконией в системе Глизе-832, унёсший жизни двадцати тысяч человек… Столкновение межзвёздного круизного лайнера «Полярис» с грузовиком, полным горной породы — ещё двенадцать тысяч… Крушение автоматического газодобытчика над Юпитером — жертв нет, за исключением вахты синтетиков, но ущерб оказался настолько велик, что «Система-Ресурс» просто отказалась вешать второй добытчик на орбиту…

Список «уколов рапиры» по болевым точкам Сектора был обширным, и с периодичностью в несколько месяцев новостные ленты неизменно вспыхивали очередной крупномасштабной трагедией.

«Они убивают массово, тысячами… а я только по одному. Интересно, это делает меня лучше или хуже?»

— Ну ты и нагнал страху, дядя Ваня, — нарушила я тягостное молчание.

Модулятор старика снисходительно крякнул.

— Девочка моя, если бы я из раза в раз не предполагал самое худшее, меня бы давно уже не было в живых.

Я провела ладонью по столу — с лёгким нажимом протеза, который тут же усмирила.

«Зря я что ли разведку проводила?» — подумала я и сообщила:

— Тут неподалёку есть тихий посёлок. Мы там сможем переждать, если что-то пойдёт не так.

Обычно молчаливый профессор Мэттлок интеллигентно прокашлялся.

— Предлагаю не сдавать им сразу все наши козыри, — негромко произнёс он.

Все, включая меня, дружно повернулись к нему. Он сидел, сцепив пальцы, и смотрел куда-то в стол.

— Какие козыри? — спросил Марк и посмотрел на руки — будто ожидал увидеть хоть одну карту.

— Координаты, — сказал профессор. — Дайте им координаты корабля. Мы с Иваном останемся здесь, а вы с Марком…

Он замолчал, словно что-то просчитывая.

— А мы с Марком — что? — не выдержала я.

— Возьмите «Книгу» и отправляйтесь в посёлок. Связь, как Лиза верно подметила, будем держать по спутниковому телефону, а если что-то пойдёт не так, мы дадим вам знать. У вас будет некоторый запас времени…

Дядя Ваня прожужжал:

— Возражения есть?

— Может, поднимем нашу посудину и рванём куда-нибудь в сторону Марса? — с надеждой в голосе спросил Марк.

— «Виатор» выдержит только одно ракетное попадание, — заметил старик. — Есть план получше?

— Получше у меня нет, — вздохнул Марк, и камера деда повернулась в сторону Мэттлока. — Рональд, твоя позиция по поводу предсказаний остаётся неизменной? Ничего не хочешь нам рассказать?

Профессор молча помотал головой. Вид у него был сосредоточенный и даже несколько виноватый — он явно что-то знал. Дядя Ваня словно бы вздохнул и распорядился:

— Лиза, передавай координаты заказчику и начинайте собираться в дорогу…

… Сапоги, боевой комбинезон, пуховик поверх, чтобы не привлекать лишнего внимания… Брать с собой тяжёлое оружие было нельзя, поэтому оставался только мой верный пистолет. Поддельные документы, пара платёжных карточек… Марк уже почти оправился от ранения и выглядел вполне бодро, а уровень его шуток достиг привычного дна. Похоже, он не собирался отказываться от праздника и в сумку рядом с «Книгой» уложил две коричневых стеклянных бутылки с пойлом и упаковку хрустящей гадости, купленные мною утром…

Я сидела верхом на ховербайке, а Марк копался, упаковывая вещи в небольшой багажник. Дядя Ваня стоял рядом. Профессор взволнованно переминался с ноги на ногу. Наконец Марк, управившись, взобрался на гравицикл и стиснул меня сзади за талию.

— Ну что, едем? — выдохнул он мне в шлем.

Я включила двигатели, а Мэттлок напутствовал нам вслед:

— Держите телефон при себе!

Я кивнула в ответ и вывела ховербайк наружу…

По уже знакомому маршруту мы летели в сторону посёлка, а Марк молчал и прижимался ко мне сзади — ему было не по себе на такой высоте, да ещё под морозным ветром и открытым небом. Его можно было понять: одно моё неловкое движение — и мы полетим на скалы с двухсотметровой высоты…

Посёлок встретил нас оживлёнными улочками. Внизу на снежном фоне мелькали яркие куртки всех цветов и оттенков, кто-то катался на лыжах, между домиков дети играли в снежки и таскали туда-сюда огромные комья, складывая их в две могучие крепости, а чуть в отдалении несколько снегоходов бороздили снежную целину.

После подвешенной атмосферы корабля мы попали в другой мир — лёгкий и беззаботный, ожидающий большого праздника, пахнущий костром и подарками. Я невольно вспомнила себя в детстве — как ждала волшебную ночь, которая бывает только раз в году, и как долго и волнующе тянулся предшествующий ей день. Новогодняя суета затягивала в себя, как чёрная дыра, и даже самый нелюдимый и мрачный человек мог в этот день почувствовать атмосферу праздника.

Оглядевшись сверху в поисках знакомой вывески, я снизилась и приземлила гравицикл за углом гостиницы. Марк слез и, оказавшись на твёрдой земле, облегчённо вздохнул. Я стянула с головы шлем и попросила:

— Марик, сходи внутрь и сними номер на пару дней. Я скоро приду.

— Ага, — хмыкнул он, оглядываясь по сторонам. — Только аккуратнее, здесь зона боевых действий. — Он мотнул головой в сторону резвившихся ребятишек. — Если дети примутся лепить из тебя снежную бабу, кричи громче…

Марк, сутулясь под ветром, исчез за углом, а я вдруг подумала, что он тоже устал. Не физически. Устал… убегать. В самом широком смысле слова.

Оседлав гравицикл, я скрестила руки и размышляла, что делать дальше. В этой глуши надолго оставаться было нельзя, а в случае заварушки нам вообще следовало бежать без оглядки как можно дальше. В памяти вдруг всплыло ночное видение — чёрная вспышка, узкий коридор и прямоугольные окна. Тамбур прямо передо мной и мечущиеся лёгкие занавески, за которыми мелькает ночная тьма. Это была дикая, какая-то средневековая мысль, но получалось, что Томас дал предзнаменование, и теперь я со всё большей отчётливостью понимала, что нужно делать дальше. План в голове формировался, и я направилась ко входу в уже знакомый магазин.

Хлопнула дверь, бумажные снежинки колыхнулись под потолком, и лысый бородач приветливо протянул:

— И снова вы. Созрели для лыжной прогулки?

— В некотором роде да, — усмехнулась я. — Пришла к вам смазывать лыжи. Мне нужно заказать билеты на поезд. Разрешите воспользоваться терминалом?

— И моей добротой? Пользуйтесь, конечно. — Он подошёл к прилавку, приподнял перегородку и сделал приглашающий жест. — А что мешает сделать это онлайн с нейра?

— Поломался модуль, не обессудьте.

Я прошла к дисплею, вызвала поиск и разыскала онлайн-покупку билетов.

— Поломался, говорите? Ну-ну… — Бородач хмыкнул, отвернулся к стеллажу и принялся передвигать предметы, наводя порядок.

По всему выходило, что ближайший поезд пройдёт через Горно-Алтайск, расположенный почти в двухстах километрах к северу, ровно в десять вечера. Он шёл транзитом, и вопрос о том, как на него попасть, оставался открытым. Тем не менее, у нас должны быть билеты, чтобы не было проблем с полицией. Свободных мест было много — мало кому улыбалась перспектива встретить праздник в пути по бешеной цене… зато следующий рейс на утро первого января был забит почти до отказа.

Лёгким касанием я вызвала карту с отмеченным на ней маршрутом поезда. Южный отрезок бежал сквозь монгольские пустоши и терялся где-то в Китае, в конце концов упираясь в океан. В противоположном направлении жёлтая нить трансконтинентального маршрута, извиваясь, тянулась на запад, а через почти три тысячи километров сквозь Содружество загибалась к северо-западу в районе городка под названием Саратов. И в конце концов, проткнув столицу, упиралась в Балтийское море.

Я достала платёжную карточку на чужое имя и положила её на стол. Запад или восток? Повернувшись к продавцу, спросила:

— У вас есть монета?

— Держите. — Достав из кармана, он протянул мне небольшую серебристую монетку.

Орёл или решка. Запад или восток. Я закрыла глаза и взмахнула рукой, отправляя монетку в воздух. Стук металла о стойку, лёгкий звон и металлическая вибрация в воздухе… Вереница крошечных планеток, озарённая восходящей звездой, сверкнула в лучах солнца. Монета лежала гербом Конфедерации кверху, волею случая определяя нашу дальнейшую судьбу. Я просмотрела список остановок, и внутри похолодело: ближайшая минутная остановка — в городе Павлодар. А это ещё шестьсот километров на восток.

Единственный вариант — это ловить поезд на полустанке любой ценой. Оплатив два билета до конечной — Хельсинки, я потратила почти всё, что оставалось на счёте. Лучше иметь такой план отхода, чем никакого…

— Спасибо, — поблагодарила я продавца, выходя из-за стойки. — Вы мне очень помогли.

Монета так и осталась лежать на прилавке — я не стала к ней притрагиваться. Потому что мысль о том, что выпало бы во второй раз, должна была исчезнуть. Вместе с монетой…

Крошечный холл гостиницы встретил меня перезвоном россыпи дверных колокольчиков. Над стойкой тут же возник администратор — молодой парень в расстёгнутом пуховике, под которым чернела футболка с надписью «AC/DC» во всю грудь. Он вежливо улыбнулся и произнёс:

— Простите, но мест нет… А, вы, должно быть, Элизабет Стилл? Ваш спутник предупредил, что вы придёте. Номер одиннадцать, последняя комната направо, пожалуйста.

Он указал рукой, я кивнула и прошла по узкому коридору, в котором пахло сырым деревом и чистящим средством… А вот и одиннадцатый. Я вошла без стука, и Марк с порога сообщил:

— Повезло, успел ухватить последний свободный номер. Ну, располагайся… Конура, конечно, но с пивом покатит.

— Надолго тут не задержимся. — Я огляделась. — Взяла билеты на вечерний трансконтинентальный экспресс. Есть только одна проблемка — нужно будет как-то его остановить, иначе придётся делать крюк в полтысячи километров на полудохлой батарейке.

Номер гостиницы состоял всего из одной комнаты с огромной двуспальной кроватью, занимавшей почти всё пространство, нишей гардероба в стене и дверью в санузел. Окно было забрано тяжёлыми шторами, и в комнате царил полумрак. Было тепло — радиаторы работали как надо, и я скинула куртку, оставшись лишь в комбинезоне. Присела на кровать рядом с Марком.

— Как я ненавижу просто сидеть и ждать, — вздохнул тот.

— Не в первый раз мы этим занимаемся, Марк.

— А может… — Он протянул руку и положил мне на бедро. — Скоротаем время, так сказать?

«Скоротаем время? Если я сейчас позволю себе расслабиться, то уже не соберусь обратно…»

— Это неподходящий момент. — Я сбросила его ладонь, встала и подошла к окну. — Надо быть готовыми к отъезду. Даже если они придут нескоро, мы должны быть подальше отсюда, когда это случится.

— Хорошо. Сядем на поезд, а дальше что?

— Дальше, дальше… Может, отправимся к нашему… К Ваниному старому знакомому в Мирный? Попросим помочь с деньгами и перелётом к Пиросу, а там уже свои люди. Можно будет дать отпор.

— Свои? Ты там сколько уже не была? — скептически протянул Марк. — Сомневаюсь, что «Фуэрца дель Камбио» станет воевать с «Интегрой». Они скорее просто сдадут нас, у них, говорят, своих проблем хватает. Альберт сейчас в большой политике, ему не до нас… и не до лишних заварушек.

Я заложила руки за спину и зашагала вдоль окна. Вперёд-взад, вперёд-взад… Нужен был не план отступления, а выход. Настоящий. Я никак не могла его найти и видела лишь сужающиеся стены ловушки. Марк угрюмо следовал взглядом за моими метаниями и наконец спросил:

— А может, отдадим им эту чёртову штуку? Контракт мы всё равно выполнили только отчасти, а всей «Книги» нам и так не видать. Ну, попросим часть гонорара — может, процентов пятнадцать.

— С тобой и разговаривать никто не станет, — хмыкнула я. — Они заберут артефакт и просто закатают нас в асфальт. Что уж говорить о деньгах… Сейчас речь идёт уже не о заработке, а о выживании.

Марк хлопнул ладонями по коленям.

— В таком случае, давай решать проблемы по мере их поступления. По плану — вечерний поезд. Ставлю будильник на отъезд… — Он поводил пальцем по своему сенсорному браслету и поднял глаза. — Вот так. А чтобы ожидание не было столь томительным, предлагаю опрокинуть по пивку.

Он достал из пакета пару бутылок и ловким движением сорвал пробку с одной из них. Воздух тут же наполнился запахом душистого солода, а я засомневалась, стоит ли сейчас выпивать. Рассудила, впрочем, что одна бутылка пива большого вреда не принесёт, а может быть, хотя бы позволит отвлечься от тягостных мыслей.

Я вернулась к кровати, включила лампу и приняла из рук Марка прохладный запотевший сосуд…

Мы сидели рядом на заправленной кровати в жёлтом свете лампы и коротали время, вспоминая былое. Поджав под себя ногу, я вращала в руках полупустую бутылку. Я не спешила, растягивая удовольствие, но напиток уже выдохся и давно потерял вкус.

… — Знаешь, Марк, они все умоляют о пощаде, — продолжала я. — Все до единого. Такие серьёзные, крутые головорезы, главари банд и миллионеры, все как один воют фальцетом и просят прощения сами даже не зная за что, когда выдёргиваешь им пальцы. Сустав за суставом… Я специально считала — самый стойкий сломался после девятнадцатого, а ведь их, суставов, ещё столько было впереди…

— Ну и кровожадная же ты, зараза, — с каким-то странным восхищением в голосе заметил Марк.

Я равнодушно пожала плечами.

— Возможно… Но мне ничуть не было их жалко, потому что я была права. Не так что ли? Правда была за мной. Да, очень жестокая, но правда. — Встретив внимательный взгляд тёмных глаз, я немного помолчала и спросила: — Марк, почему ты решил сорваться следом за мной? Ты ведь в полиции метил в старшие офицеры, когда я улетела.

— А я тебе не говорил? — бросил он, вскинув бровь.

— Не припоминаю.

— Да, самый молодой действующий полковник, — мечтательно протянул он. — Но какой в этом смысл? Когда умер папа, меня с Пиросом уже ничто не связывало. Я не мог тянуть ферму и такой большой дом в одиночку, да и не хотел. Не моё это. А если жить где-то, кроме родного дома — то какая разница, где? На том же Пиросе, или на Каптейне, или на Земле? Дом — он ведь не там, где построено здание, а там, где родные тебе люди.

— Рак не щадит никого, — прошептала я, вспоминая сгорбленный силуэт дяди Алехандро, удалявшийся в сторону дома, в ночную тьму. — Но он же мог пройти курс нанотерапии или прооперироваться, в конце концов! Почему не стал?

Марк повёл плечами и опёрся локтями на колени.

— Своих средств ему не хватало, но он всё время отказывался от помощи. Не хотел, чтобы его лечили на мои деньги, называл их кровавыми… Но какая разница, как они были заработаны, если они помогли бы ему выздороветь?!

— Нужно было закапывать их подальше, — бесцветно сказала я. — Хотя бы на границе поля.

— Нужно было. Но кто же знал… — Поставив пустую бутылку на тумбочку, Марк продолжал: — Он всегда был упорным. Говорил, что отмерено судьбой, тому не противься. Я его спрашивал — как же ты можешь знать, что тебе отмерено, если не хочешь лечиться? Не хочешь даже попробовать! А он отвечал… Что, говорит, я скажу твоей матери, когда встречусь с ней? Что меня вылечили на деньги, полученные за чью-то смерть?

— Видимо, так ему было спокойнее.

— Так ему было проще совладать со своей совестью. Не говорил я ему этого, конечно, потому что знал — наш спор не окончился бы ничем хорошим… — Марк опустил голову. — Но, знаешь, он ведь именно после той ночи заболел раком, я в этом уверен. Как раз через месяц его биопсия дала положительный результат. А ты… «Мы убиваем людей»…

Снова то самое выражение лица, которое я видела вчера в его каюте. Потухший взгляд, влажные глаза, сквозь которые сквозило разъедающее чувство вины — и своей, и моей — за то, что я не умею сглаживать углы.

Снова захотелось стиснуть его в объятиях, и я тихо произнесла:

— Нет, Марк, это всего лишь совпадение. Так бывает, очень часто бывает. И тогда мы берём на себя слишком много… — Неожиданно шальная мысль пришла мне в голову. — Слушай, пойдём в снежки поиграем, а?

Марк оживился, в его карих глазах снова вспыхнул робкий огонёк. Идея явно пришлась ему по душе.

— Погнали. Спорим, я тебя сделаю?

— Даже не надейся. И, Марк… — Я мягко коснулась его руки. — Помни про время. Следующий поезд только утром. Если мы не успеем на этот маглев, шансов догнать его уже не будет.

Марк ногой задвинул сумку под кровать. Я накинула куртку, схватила со стола мобильник и сунула его в карман, мы вышли и заперли за собой дверь. На улице уже темнело — зимний день только-только пошёл на увеличение, и солнце в это время года заходило рано.

Вся импровизированная площадь с огромной ёлкой в центре сверкала и переливалась разноцветными огнями. Звонко смеялись дети. Дальше по улице кто-то жёг бенгальский огонь, играла музыка, из-за модульных домов тянуло ароматным шашлыком.

Схватив с земли пригоршню снега, я слепила снежок и с размаху зарядила им Марку прямо в лоб. Тот обиженно айкнул и дал ответный залп. Следующий мой снежок тоже достиг цели — но в этот раз Марк успел подставить спину… Разгорячившись, мы метали друг в друга снаряды, а через пару минут к нам присоединились несколько ребятишек, и в пылу боя я забыла обо всём на свете.

Словно ребёнок, я резвилась в снегу, каталась в нём, чувствуя свежесть сквозь ткань. Холодный комок за шиворотом, хруст снега под ботинками, собственный смех, звонкий и настоящий… Я задорно кричала и хохотала, отправляя в полёт снежок за снежком. В дуэли с Марком я одержала уверенную победу, после чего попала под артобстрел юных бойцов вражеской крепости. Вскоре, повалившись спиной на белое покрывало, я таращилась в чистое звёздное небо и болтала руками и ногами, рисуя снежного ангела…

Резко раздался пронзительный телефонный звонок. Я села в сугробе, вынула из кармана устройство и приняла вызов. С той стороны донёсся взволнованный голос профессора Мэттлока:

— Лиза, они уже здесь! Они пытаются вскрыть шлюз, я не знаю, сколько он продержится, но Иван был прав — они тут не для того, чтобы нас спасти. Вам надо выбираться. Вы должны найти одного человека, моего друга…

Из трубки доносились гулкие металлически удары. Резко выдернутая из беззаботного детства, я пролепетала:

— Но как же…

— Нет времени! Его зовут Владимир Агапов, профессор астрофизики, Москва. Найдите его, он вам поможет…

— Но…

— Я отключаюсь! Поспешите!

Связь оборвалась. Сердце бешено забилось, и я взглянула на часы — время без десяти семь. Марк выставил будильник на восемь, так что мы наверняка успеем, если выдвинемся прямо сейчас. Уворачиваясь от снежков, Марк радостно хохотал где-то за снежной крепостью.

— Марк, быстрее сюда! — позвала я.

Спустя несколько секунд, собранный и подтянутый, он уже стоял рядом.

— Иди в номер и хватай сумку, мы улетаем. Они пришли на корабль.

Марк сорвался с места и скрылся в полумраке. Я вернулась к ховербайку и положила руку на блестящий бок летающей машины. Нам предстояло преодолеть почти двести километров по морозу, и я тихо попросила, обратившись к чёрному зверю:

— Дружище, ты меня никогда не подводил, не подведи и теперь. Я в тебя верю всей душой…

В отдалении ребятня восстанавливала порушенную крепость, рядом постепенно вырастал огромный снеговик. Когда из-за угла появился Марк с сумкой на плече, я оседлала байк и надела шлем.

— Ну что, Марк, готов к ночным покатушкам?

— Ох-х, там наверху ведь ещё холоднее, чем здесь, да? — спросил он, упаковывая сумку в багажник.

— Намного. Там нас подстерегает ночной ветер, — сказала я и опустила забрало шлема.

Мир окутало зелёное свечение фасеточных линз, и я завела двигатели.

На площади шумели люди и мелькали горящие бенгальские огни, откуда-то доносилась новогодняя песня, а ховербайк неторопливо набирал высоту. Один из маленьких тёмных силуэтов возле снеговика махал рукой нам вслед…

… Пустую и безлюдную строительную площадку давным-давно забросили. В углу огромной грудой были беспорядочно свалены бетонные блоки, в стороне ржавел разобранный до костей грузовик, а в самом центре на широких рельсах дремал гигантский, жёлтый облезлый кран. Его стрела с безвольно висящим тросом едва покачивалась на ветру, нависая над полусгнившим складским корпусом, который так и не достроили за ненадобностью — фабрика микропроцессоров, которую здесь возвели почти сразу после третьей волны переселенцев, довольно скоро была скуплена на корню одной из межпланетных корпораций и обанкрочена. Теперь эта корпорация монополизировала весь рынок микроэлектроники на Пиросе и давила любое местное начинание в отрасли импортом, взятками, а то и обычным рэкетом…

Я остановила чёрный безликий седан посреди площадки, выбралась из-за руля и открыла багажник. Заметно вздрогнув, из багажника на меня смотрел человек. С животным страхом смотрел единственным широко раскрытым глазом — второй заплыл синеватым кровоподтёком. Человек силился что-то сказать, но его рот был надёжно перемотан тряпкой, служившей кляпом, руки — скованы магнитными наручниками, а некогда белая накрахмаленная рубашка — разодрана и испачкана в крови.

— Узнаёшь это место? — тихо спросила я.

Мужчина пробежался непонимающим взглядом единственного глаза по мне, затем — по тёмному каркасу здания, возвышавшегося позади.

— Хотя куда тебе… — Я прищурилась. — Для вас ведь это всего лишь цифры в отчётах…

Схватив за шиворот, я выволокла его наружу и вынула из-за пояса пистолет.

— Пошёл. Вон туда, в ворота.

Мужчина послушно захромал в указанном направлении, а я следовала за ним. Он не сопротивлялся, будучи уверенным, что достаточно лишь оттянуть время, но он не знал о том, что об этом знаю я. Вторая цель должна была прибыть сюда где-то через полчаса, поэтому у меня была уйма времени, ведь я уже проделала основную часть подготовительных работ.

Сквозь распахнутый створ ворот мы вошли в полумрак просторного помещения. Здесь всё было в точно таком же упадке, как снаружи — сваленные по углам кучи металлолома, запах сухой ржавчины и тлена. Остановив мужчину, я освободила его руки, и он обернулся.

— Теперь садись у колонны и руки за спину, — махнула я пистолетом в сторону дальнего угла ангара.

Потирая запястья, под прицелом он прошагал к колонне и остановился в смиренном ожидании. Заломив его руки, я приковала их к стальной опорной свае. Молча, без всякого сопротивления, он сполз на пол и сел на пыльный бетон. Я стянула с него кляп, и он тут же проникновенно, негромко затараторил:

— Я понимаю, сейчас тяжело… Я не осуждаю тебя за похищение, всем нужны деньги. Мой брат заплатит выкуп, можешь не сомневаться. Столько, сколько нужно. Всё будет так, как скажешь…

Изобразив в воздухе пальцами руки безмолвно закрывающийся и открывающийся рот, я оборвала его речь и протянула:

— Деньги-деньги-деньги… Все вы лопочете одно и то же… Пытаетесь откупиться. — Я достала из-за пазухи небольшую коробочку и спросила: — Кроме очередного финансового предложения у тебя есть что сказать на прощание?

— На прощание? — Мужчина был обескуражен, взгляд его метался по моему лицу. — П-почему на прощание?

— Потому что примерно через двадцать минут ты будешь мёртв.

— Но… ты не сможешь этого сделать. Ты же хороший человек, я по глазам вижу!

— Ошибаешься, — устало возразила я. — Ты совсем меня не знаешь.

— Почему ты хочешь меня убить? Зачем это тебе?

— Ты работаешь на «Ти энд Ти», возглавляешь пресс-службу.

— Д-да, но какое отношение это имеет к тебе?

— Твоя компания задушила эту фабрику, не дав людям ничего взамен. Тут работали шесть тысяч человек, и все они отправились на улицу.

— Но это же всего лишь бизнес… Заводы закрываются, это часто происходит. Нерентабельные производства исчезают, открываются новые…

Он явно не осознавал, о чём речь. Просто не был способен. Такие люди — богатые, лощёные, обласканные судьбой, — не знают иной жизни. Они должны самолично опуститься на самое дно, чтобы увидеть, каково там.

— Из этих шести тысяч человек четыреста не смогли найти работу и обеспечивать семью, — произнесла я, вспоминая вводную контракта. — Трое из них свели счёты с жизнью. У одного от туберкулёза умер маленький сын… Туберкулёз — в двадцать втором веке! Можешь себе такое представить?

— Но это же всего лишь бизнес, — снова повторил пленник дрогнувшим голосом. — Я же не виноват в этом! Не я принимал решение!

— Ты не принимал, но ты участвуешь во всей этой огромной схеме… — Мне вдруг надоело играть роль пугала, и я сообщила ему правду: — Цель сегодня не ты, а твой брат. Он это решение исполнял. Его лицензиаты-крючкотворы пришли сюда с вооружёнными наёмниками и закрыли предприятие.

— Но я ничего об этом не знал! Тогда почему я должен страдать?! Я же всего лишь отвечаю за связи с общественностью!

— Потому что ты — приманка, — объяснила я. — Через четверть часа твой брат будет здесь, и всё закончится. Для него это будет быстро и почти безболезненно, можешь не волноваться. А что касается лично тебя — ты вообще ничего не почувствуешь.

С этими словами я открыла футляр и достала небольшой шприц с мутной белёсой жидкостью.

— Ты не можешь так поступить… У меня есть семья, дети! — Пленник замотал головой, на его лбу выступила испарина. — Ты же тоже живой человек, у тебя же тоже есть семья, да? У тебя есть дети? Есть брат?

Холодная волна пробежала по спине, я резко подняла на него лицо — и он вздрогнул.

— У меня был брат, — выдавила я сквозь зубы. — А теперь завали.

— Ну вот! Мы же с тобой похожи! Представь, что бы он почувствовал, если бы твоя жизнь оказалась под угрозой…

Я уже жалела о том, что дала ему возможность говорить. Нельзя их слушать. Зачем я стала это делать? Перед лицом смерти они все изворачиваются, превращаются в змей, вьющихся на горячей сковороде. Набор стандартный: сначала они угрожают — эту стадию мы с моим пленником прошли, когда я запихивала его в багажник, — потом пытаются подкупить, а дальше начинают давить на жалость, на родственные чувства.

«Когда смерть дышит в затылок, даже немой запоёт», — подумала я.

Обошла сваю кругом, воткнула в руку пленника иглу и вдавила поршень. Клерк продолжал дёргаться и просить, обещать и увещевать, и я снова заткнула его белозубый рот кляпом, присела рядом на корточки и сказала:

— Сейчас ты уснёшь. Ты должен быть жив, иначе твоя биометрия подаст сигнал на пульт, и вместо твоего дорогого брата-близнеца сюда нагрянет межпланетный спецназ… Больно не будет, не переживай.

Нечленораздельно мыча, он пытался бороться со всё слабеющими веками, силился их поднять, но через несколько секунд глаза его сомкнулись, и он обмяк. Я взглянула на часы и обвела взглядом помещение.

«Нет, лучше поставить камеру снаружи», — мелькнуло в голове, и взгляд упал на жёлтую раму крана, что стоял напротив. — «Прямо там».

Я вышла из ангара, обогнула машину, в которой на пассажирском сиденье полулежал труп телохранителя с отверстием в области сердца, и, встав у массивного основания крана, примерилась взглядом ко входу в тёмный гараж. «Чуть повыше… Вот на этой опоре, на высоте метра. Отлично, то, что надо!» Достав из кармана небольшую «пуговицу» видеокамеры, прилепила её магнитом к ржавому пятну. Можно идти, здесь меня больше ничего не держит.

Я взобралась на прилегающий холм и пошла, считая шаги и огибая жухлые кусты. Овраг, снова холм… Я отдалялась от заброшенного завода, вспоминая панический страх, заполнявший единственный глаз пленника.

«Ты же тоже живой человек, у тебя же тоже есть семья, да? У тебя есть дети? Есть брат?»

Юрка… А ведь я забыла тебя, пытаясь выбросить из памяти ещё раньше, чем всё остальное, что связывало меня с домом. Я уже не помнила лиц из прошлого — так давно всё это случилось, так хотелось больше туда не возвращаться, но вот лицо брата всплывало в памяти совершенно отчётливо…

Юра стоял у двери, а рядом с ним на полу лежала тяжёлая сумка. Он улыбался — три месяца назад он успешно закончил школу и поступил в престижное училище, и теперь ему оставалось лишь перешагнуть порог, чтобы отправиться в дальнюю дорогу — практически на другой конец Симерии.

Мама обняла его на прощанье, а отец пожал руку и дал ему какое-то напутствие. Я не разобрала слов — отсюда, с самого верха лестницы, где я пряталась в полумраке, их не было слышно. Рослый восемнадцатилетний Юрка посмотрел на меня, улыбнулся по-доброму — так, как умел только он, — и раскинул руки, призывая меня в свои объятия.

Я вскочила и убежала в свою комнату, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло, а за обоями посыпалась штукатурка. Все свои восемь лет жизни — целую вечность! — я провела рядом с этим человеком, и теперь он уезжал. Просто собрал чемодан и исчезал где-то, бросая меня одну! Теперь он не будет таскать меня с собой на рыбалку, мы не будем вместе ловить жуков в сумерках, не пойдём в лесной поход. Он не будет рассказывать мне о мире вокруг, не будет носить меня на плечах и вертеть в воздухе — только он умел делать всё это так, что я чувствовала себя пушинкой в космической невесомости, хохоча от радости. А теперь не будет ничего.

— Ненавижу! — глухо кричала я в залитую слезами подушку, пока он шёл по тропинке в сторону ожидавшего его такси. — Я тебя ненавижу, Юрка! Я больше никогда не хочу тебя видеть!..

Впоследствии раз в полгода он приезжал, мы общались и проводили время вместе, но что-то важное уже было сломано, оставлено в прошлом, выброшено за ненадобностью в бездну времени, будто позабытая детская игрушка…

Воспоминание прервал коммуникатор и голосом Марка сообщил:

— Лиза, минутная готовность. Колонна на подходе.

— У меня всё готово, остался финальный штрих, — ответила я и вынула маленькую «таблетку» с переключателем и парой кнопок.

«Теперь я убиваю чужих братьев», — подумала я вдруг. — «Интересно, Юрка понял бы меня? Или отвернулся бы, как тогда?»

Вызвала на сетчатку глаза изображение с камеры на подъёмном кране. Несмотря на расстояние в километр, а то и побольше, качество картинки было идеальным — я сделала правильный выбор, не оставив камеру внутри железного склада. Посреди площадки стояла брошенная представительская машина с парой отверстий в лобовом стекле и распахнутым багажником.

Некоторое время ничего не происходило, но вскоре слева выскочил большой чёрный джип и лихо подрулил прямо к распахнутым воротам склада. За первой машиной показалась вторая, затем третья, четвёртая, пятая… Из автомобилей высыпали и принялись рассредоточиваться по территории люди в чёрном, в полной выкладке и с автоматами. Шлемы, наколенники, военные ботинки. Отточенные движения, слаженные перемещения…

Боевой отряд службы безопасности межпланетной корпорации занимал территорию завода, на который их привела встроенная в тело моего пленника биометрическая метка. Он всегда был у них на виду, и они всё время знали, где он находится.

В тот момент, когда я, притворившись бродяжкой, вышла на середину дороги и остановила машину, вышибла мозги шофёру, продырявила сердце телохранителю и упаковала клиента в багажник, спецотряд быстрого реагирования начал подготовку к броску. Они были уверены, что это обычное похищение, убеждены в собственном огневом превосходстве, знали, что смогут обойтись без привлечения полиции, и ожидали, что вся операция, включая время, которое потребуется для того, чтобы добраться с базы до завода, займёт не более часа. Они были правы, только мне всё это было известно заранее…

Пока бойцы стаскивали на землю из брошенной машины тело охранника, прочёсывали пустой периметр и ангар, в кадре остановился огромный представительский броневик. Массивная задняя дверь, покрытая бронепластинами, распахнулась, мужчина в тёмно-синем деловом костюме, в каске и бронежилете в цвет спрыгнул на землю и в окружении сжатых, словно пружина, телохранителей стремительно направился внутрь ангара.

Как и предполагалось, он совершил ошибку — кровные узы очень сильны и даже самых холодных и расчётливых людей способны выбить из колеи. Тем более, когда речь идёт о брате-близнеце. Краем глаза в окне броневика я увидела какое-то движение, мелькнуло белое пятно. Вдруг мужчине навстречу, размахивая руками, выскочил боец. Тот на секунду замешкался и повернул назад, телохранители прижались ближе к нему.

Ждать больше нельзя!

Щёлкаю рычажком на таблетке и вдавливаю кнопку, и тотчас же изображение пропадает с сетчатки. Землю подо мной тряхнуло, а через несколько секунд раздался гулкий, хлёсткий хлопок, словно прямо у меня над ухом лопнул воздушный шарик. Воздух стремительно понёс звук дальше, а со стороны завода в небо взметнулся огненный столб, закручиваясь, добела раскаляя оборванные каркасы прилегающих построек, сжигая сухие кусты на расстоянии десятков метров вокруг.

Я вскочила на ноги и что было сил побежала в противоположном направлении. Когда дроны экстренных служб будут здесь, мне нужно быть за много километров отсюда. Ноги мои двигались сами собой, увлекая меня через подлесок, сквозь кусты и бурелом, поверх оврагов и канав. Со стороны могло показаться, что я сошла с ума, увидев призрака, и теперь стремительно улепётываю без оглядки, но… вокруг никого не было — никаких свидетелей…

Я бежала — и меня трясло, но не от холода или усталости, а от возбуждения. От азарта, который приходит после удачно выполненной работы.

Время текло незаметно, я монотонно перебирала ногами и руками, пока наконец в нос не ударил накопившийся во рту железистый привкус крови, как это всегда бывает от быстрого и долгого бега. Остановившись, я согнулась и принялась глубоко и тяжело дышать. Я покрыла километров пятнадцать, не меньше — протезы гудели, но не сдавали, а плоть ныла, но терпела. Мы были хорошей командой… И теперь мне оставалось понять, где я нахожусь, чтобы добраться до места встречи с Марком…

Что-то не давало покоя, одолевало, долбило в темя беспокойным дятлом, но я не могла понять, что. Сонное серое небо, затянутое дымкой, проплывало за стеклом. Автомобильное радио квакало и заикалось — Марк тыкал в сенсор приёмника, переключая частоты.

— Не понимаю, Марк, зачем было кончать их обоих одновременно? — спросила я. — Да ещё и таким образом, со всеми этими людьми вокруг… Ведь это дело с заводом провернул старший. Младший-то вообще не при делах.

— Не спрашивай. — Марк перестал мучить сенсор и сосредоточился на дороге. — Вообще, меньше спрашиваешь — крепче спишь. Так захотел заказчик, это было в условиях сделки, вот и всё. Мы сделали всё ровно так, как было нужно.

Что-то было неправильно. Но что?

— Он говорил, что у него семья, дети, — задумчиво пробормотала я. — А у старшего есть семья? Я, наверное, прослушала…

— Жены нет, разведён, — сразу же ответил Марк, видно, досконально изучивший биографию жертвы. — Есть дочь. Твоего возраста, кстати.

То белое пятно в джипе… Подсознание достроило картину, и я вспомнила чью-то обнажённую по локоть руку. Белая изящная ладонь, которая мелькнула за тонированным стеклом лишь на секунду, лишь на краткий момент, но этого хватило, чтобы мозг её заметил и аккуратно уложил в память… Мне вдруг стало нехорошо, в глазах поплыло, и я схватилась за пластиковую ручку над дверью.

— Марк, тормозни, пожалуйста. Мне… мне надо выйти.

Беспокойно оглянувшись на меня, мой сводный брат замедлил ход и остановил машину. Открыв дверь, я вывалилась на обочину — ноги, даром что биомеханические, не слушались, навалилась тошнота и слабость, тянущая меня к земле, внутрь неё, под её толщу…

Я опустилась на четвереньки в пыль. Тело выкручивало спазмами, из горла вырывалась едкая, голодная желчь, а тело разбивала крупная дрожь. Мир поплыл, в ушах стоял звон, заглушавший всё, и с горечью всё то немногое, что я съела с утра, покидало мой желудок. Каждая конвульсия, каждая судорога была расплатой.

Рядом тут же очутился Марк с бутылкой воды, помог подняться и бережно прислонил меня к машине. Закрыв глаза, я пыталась отдышаться, и раз за разом перед глазами вспыхивала эта белая ладонь.

«Я убила невинного человека», — колотилось в голове. — «Как тот… кто убил Отто. Как те, кто убил Аню… Я стала… ими…»

Я почти наверняка была уверена, что его дочь погибла в этом огненно-стальном аду — там вокруг было заложено столько сферитопласта, что любой броневик превратился бы в гору расплавленного металла. Высокопоставленные корпораты, наёмники, пресс-секретари, исполнители и советники… Они тоже были людьми, однако они также были и частью преступной схемы. Но безвинная девчонка, которую по своей дурости или самонадеянности на такую операцию взял отец?..

— Лиз, что с тобой?! — Голос Марка звучал издалека, отражаясь гулким эхом в черепной коробке. — Тебе нужна помощь. Может, поедем к нашему доктору в Ильвес?

Он не спрашивал, что со мной, не спрашивал, что я увидела. Он просто держал бутылку с водой — и это лучшее, что он мог сделать.

— Нет, не нужно, — попыталась я отмахнуться. — Поехали лучше домой. Домой, только домой…

Я хотела домой, но уже не знала, где дом. Может, его и не было никогда…

… Бледная и обессилевшая, я мешком валялась на кровати, а Дядя Алехандро взволнованно хлопотал вокруг. Холодный компресс на лоб, настойка реполины в кувшине на тумбе, мелко нарезанный портакал на тарелке… Алехандро то впархивал в комнату, чтобы в третий раз за десять минут проверить, как я себя чувствую, то исчезал внизу, и его шаги по лестнице вверх-вниз раскатисто отдавались в голове.

Наконец он утомился, уселся рядом со мной на кровати и протянул:

— Лиза, Лиза… Я чувствую, что это не болезнь. Это беда, которую вы сами на себя накликали в поисках богатства. Вы с Мариком заблудились.

«Боже, только не нотации. Пожалуйста, только не сейчас», — мысленно умоляла я.

Дядя Алехандро тем временем тихо и задумчиво произнёс:

— Знаешь, я когда-то не понимал этого, но в какой-то момент понял. Озарение случилось. Счастье — оно словно лёгкий мотылёк. Пока ты гонишься за ним, пытаешься его поймать, оно ускользает, улетает всё выше и выше, пока не скроется совсем. Но стоит только забыть о нём, отвлечься на другие вещи, оглянуться вокруг — как оно прилетит и тихо сядет тебе на плечо. Однажды и ты это поймёшь…

Он ласково провёл по моим волосам большой грубой ладонью, поднялся и тихо вышел из комнаты, а я прикрыла глаза и вскоре провалилась в тягучую полудрёму…

… Я летела над ночным мегаполисом. Рядом с неоновыми огнями, меж высоток, под мостами над водной гладью, взмывала ввысь и спускалась к самой земле на бреющем полёте, к самой воде широкой реки, заключённой в бетон…

Брезжил рассвет, небо светлело, а ветер бил мне в лицо. Я была всемогуща, а всё внизу, что выхватывали из тьмы фонари автострад и зажжённые окна домов, было крошечным, незначительным, как детальки конструктора, вываленные на пол из старой облезлой коробки. Лишь круговерть света имела значение — вверх и вниз, как качели, в стороны и назад, яркие красные, жёлтые, пурпурные всполохи, стены многоэтажек, опоры мостов и мачты радиовышек, несущиеся мимо…

Над парком, тёмная лесная громада которого была расчерчена светлыми дорожками фонарей, я стала забавляться — спускалась вниз и чёрной тенью проносилась прямо перед мамочками с колясками, рвала с верхушек деревьев листья и швыряла их сверху на головы гуляющих компаний…

Это было легко и приятно… но потом я задумалась над смыслом. Ворон живёт сто лет, но каков смысл этой долгой жизни? Появиться на свет, опериться, несколько лет учиться летать… и всё ради чего?

— И ради чего всё это? — задала я вопрос невидимому собеседнику.

Мы стояли с ним бок о бок возле открытого кафе. Утреннее солнце ещё робко, но всё уверенней осыпало нас моросью косых розовых лучей.

Собеседник не ответил.

Несмотря на ранний час, часть столиков в курортном кафе была уже занята, какие-то люди в праздной летней одежде сидели и двигали ртами — жевали, говорили, целовались, сосали через трубочки коктейли…

Полная решимости, я вошла на террасу, сидящие люди смерили меня, очередную посетительницу, секундным безразличным взглядом, и их челюсти снова пришли в движение.

Отсюда открывался умопомрачительный вид на большую воду — голубая бесконечная гладь, тут и там вздымавшиеся острые рёбра прибрежных скал, неровная коса, увенчанная одиноким маяком, выдававшаяся в море, как будто город вцепился бледной костлявой лапой в убегающий океан, не желая с ним расставания…

Столики, столики, низкий кирпичный парапет, который можно было просто перешагнуть, да полтора десятка метров жухлой жёлтой травы — вот всё, что отделяло меня от стометровой отвесной скалы, о которую внизу с шорохом разбивались невидимые отсюда волны.

И я побежала — стремительно, напрягая мышцы спины, на которой своего часа ждали сложенные крылья. Прыжок через парапет — под ногами мелькает твёрдый камень. Некогда думать, некогда удивляться тому, что на нём, превозмогая всё, растет жёлтая трава. Позади — удивлённый вздох десятков глоток, дюжины разинутых ртов, которые наконец-то перестали суетиться.

Я чувствую крылья, они расправляются и бьются о встречный ветер. Ещё мгновение, ещё один рывок — и под ногами ничего нет, — есть только барашки волн, вечно облизывающих скалу далеко-далеко внизу. Мощь трёхметровых крыльев безгранична, с каждым движением мышц они поднимаются и опускаются, разгоняя меня над волнами…

Маяк приближается, я делаю вираж, огибая его, и наконец чувствую сердцем солёный ветер и свободу. Внизу голубое, сверху синее — краски вечности…

Но с каждым взмахом пьянящее чувство свободы сменялось свинцовой тяжестью. Крылья, ещё недавно такие лёгкие, наливались всё более непосильной усталостью, приходилось напрягаться, я пыталась набрать высоту, но не могла. Секунды стремительного полёта — и высокие, гонимые далёкими штормами волны всё ближе.

«Не смотри вниз, не смотри…» — твердила я себе, глядя вниз.

Мир развернулся, сбоку мелькнул белый столп маяка, снова впереди — скала, каждый мой мускул напряжён и просит пощады, но я должна была вернуться на сушу или спланировать в воду, а там уж как-нибудь выберусь…

Зачем?

Чтобы снова отправиться в рабство повседневности?

Короткий миг выбора — вниз или в сторону; серая скала, вырастающая перед взором, затмевающая собой всё… Я выбираю третий вариант. Я выбираю свободу! Сизый неровный камень стремительно заслонил собою всё. Хрусткий удар…

… И я открыла глаза. Ещё один удар — кажется, кто-то стучал по дереву. Внизу раздался ещё более настойчивый стук во входную дверь, а следом — ворчливый голос дяди Алехандро:

— Иду, иду! Кого это к нам принесло в столь ранний час…

Скрипнули плохо смазанные петли.

— Доброе утро, — вежливой сталью произнёс знакомый голос. — Прошу прощения, что так рано, но мне нужно увидеть Лизавету. Она у себя?

Секундная пауза.

— Она спит.

— Ничего, я готов подождать, сколько потребуется.

— Подождать… Ну, присядьте вот здесь. Она отдыхает наверху, я её позову, если уже проснулась.

Шаркающие шаги по деревянным ступеням. Прямо так, в пижаме я вышла из комнаты навстречу дяде Алехандро, а он прильнул к моему уху и взволнованным полушёпотом сообщил:

— Там к тебе какие-то люди. Сердцем чую — бандиты! У тебя неприятности? Полицию вызвать?

— Не надо, спасибо большое, всё будет хорошо. — Я мягко коснулась морщинистой руки дяди Алехандро. — Я разберусь.

Спустившись вниз, я увидела Альберта — как всегда строгого и опрятного, — который вполоборота сидел на стуле в холле, закинув ногу на ногу. Завидев меня, он улыбнулся и поднялся навстречу.

— Здравствуй, Лизавета, — сказал он с оттенком теплоты… или мне показалось? — Прости, что прямо к тебе домой… Разговор есть, пойдём прогуляемся.

— Здравствуй, Альберт. Я безуспешно пыталась встретиться с тобой, а в итоге ты сам пришёл.

— До меня дошли вести. — Он со скрипом приоткрыл входную дверь, пропуская меня вперёд. — Хорошие, и, как это часто бывает, вместе с ними пришли и плохие.

Я всё ещё чувствовала слабость, но с большим удовольствием вышла на веранду. На улице было ветрено, свежий прохладный пассат тут же подхватил меня под локти, словно хотел помочь удержаться, устоять на ногах. Альберт вышел следом за мной, а на верхней ступени, прислонившись к деревянной крылечной подпорке, стоял Рамон.

— Привет, совёнок. — Он приветливо улыбнулся. — Рад видеть.

У крыльца стоял чёрный джип, а за рулём сидел немногословный Пако с сигаретой в зубах и отрешённо глядел на бескрайнее поле пшеницы, волнами качающейся на ветру. Альберт взял меня под локоть и отвёл в сторону от двери.

— Ты молодец, Лиза, — вполголоса сказал он. — Я редко кому такое говорю, но вы с Марком за эти месяцы проделали огромную работу и оказали мне не одну неоценимую услугу. Особенно позавчера… Марк сказал, что ты заболела. Надеюсь, ничего серьёзного? Если нужно, я определю тебя к лучшим врачам. Только скажи.

— Спасибо, мне уже намного лучше, — тихо ответила я. — Но мне нужен отпуск, я не чувствую в себе силы продолжать.

— Это одна из причин, по которой я пришёл к тебе. — Альберт достал из кармана изящный портсигар и выудил сигарету. Секундная вспышка плазменной зажигалки — и клуб дыма, выпущенный на волю, тут же смахнул порыв ветра. Альберт серьёзно посмотрел на меня и продолжил: — Мне стало известно, что у тебя какие-то давние счёты с некоторыми людьми на Каптейне. А кровная месть — дело святое… И сейчас всё как-то так совпало… В общем, есть человек, который доставит тебя туда. Рамон хорошо поработал с тобой, так что ты вполне способна за себя постоять.

Я воспряла духом — покрытая пылью времени цель вновь вырастала на горизонте, придавая силы для движения вперёд.

— Спасибо! — едва сдерживаясь, воскликнула я. — Это отличная новость, и очень вовремя — я уже чувствую, как начинаю перегорать. Ты ведь, наверное, знаешь, что двигало мной всё это время…

Альберт Отеро снисходительно улыбнулся.

— Я всё о тебе знаю, но не думай, что месть — это твоё жизненное предназначение. Ты будешь нужна мне здесь, когда всё закончится. — Альберт выпустил ещё один клуб дыма. — А за перелёт придётся отдать кругленькую сумму, сама понимаешь…

— Это не страшно, я успела накопить за это время.

Он одобрительно кивнул.

— В таком случае, завтра к десяти утра тебя будут ждать у въезда на южный карьер. Не опаздывай.

— Альберт, ещё кое-что, — осенило вдруг меня.

Всё, что я делала до сих пор, приносило лишь смерть и горе. Мне отчаянно захотелось сделать в этой жизни хоть что-то чистое, что-то хорошее, и я вспомнила разговор в автобусе и одинокую беспомощную старушку, которая когда-то дала моей жизни направление.

Альберт вопросительно поднял бровь, и я сказала:

— Есть одна пожилая женщина… Я знаю только имя, но ты сможешь её найти. Все деньги, которые у меня остались, передай ей, хорошо? Её зовут Долорес Бланк.

— Долорес Бланк, — кивнул Альберт. — Не все. Половину. Остальное сама передашь при случае.

Борясь с порывом броситься ему на шею, я протянула руку. Альберт галантно пожал её, развернулся и направился в сторону машины. Повернувшись к Рамону, я выпрямилась и выполнила сэнсэй-ни рэй. Тот снова тепло улыбнулся и поклонился в ответ.

— Задай им там жару, Лиза, — напутствовал он. — Пусть и на Каптейне слагают легенды о «Фурии из Олиналы».

Спустившись по ступеням, они сели в джип, и тот с рёвом устремился прочь. Я же, окрылённая, побежала наверх, в свою комнату. Мне предстояло собраться в дорогу, и я решила не откладывать это на вечер…

Меловой карьер был окружён пустырями — редкие низкорослые рощи вокруг вырубили под расширение добычи сырья, но этого так и не случилось. Более того — сейчас карьер простаивал, наполняясь мутными грунтовыми водами, а всю технику отсюда давно вывезли. То ли нашли более подходящее место для добычи, то ли добыча стала экономически невыгодной, и её просто свернули.

Ещё с подъездной дороги я увидела космолёт, который стоял на гребне холма, чуть накренившись, и блестел на солнце. Я восхищённо разглядывала сияющий борт с многочисленными неровностями, техническими лючками и люками, задраенными прямоугольными иллюминаторами, пока Марк аккуратно вёл машину, стараясь не увязнуть колёсами в жидкой, раскисшей после ночного ливня почве.

— Я полечу с тобой, — заявил он.

— Нет, Марк, это моя война, — возразила я, положив ладонь ему на предплечье. — Я очень ценю нашу с тобой дружбу и всё то, что ты для меня делаешь, но ты нужен здесь. Дядя Алехандро без тебя не справится.

Вперив взгляд в дорогу, Марк был молчалив и хмур, как туча, а мы подъезжали к месту назначения. Корабль нависал сверху массивными размашистыми крыльями. Марк припарковался прямо под одним из них, в тени, и я выбралась наружу. Оглядевшись по сторонам, я не заметила никакого движения вокруг — корабль стоял незыблемо, словно был брошен здесь. Степной ветер подвывал, осторожно ощупывая, пробуя на вкус и на вес стальную махину, и, убедившись в том, что поднять её ему не под силу, разочарованно летел дальше.

Мне уже показалось было, что мы приехали слишком рано или вообще не туда, как вдруг раздалось жужжание, и прямо передо мной вверх поднялся сдвижной люк. Наружу выполз автоматический трап, и вновь воцарилась тишина. Из корабля никто не вышел, и я неуверенно обернулась к Марку — тот стоял, сунув руки в карманы, и выглядел каким-то растерянным.

— Марик, мне пора, — сказала я.

— Ага… Ну, иди сюда скорее, сестрёнка…

Он заключил меня в объятия и, похоже, совсем не хотел отпускать. Он держал меня и держал, а я тихонько похлопывала его по спине. Вспомнив, что хотела сказать, я напутствовала:

— Марк, присмотри за дядей Алехандро. Что-то он сдал в последнее время… И не бери у бурёнки больше пяти литров в день, а то потом удой падает…

— Лиза, как управишься — сразу домой! — Он отпустил меня, достал из кузова пикапа коричневый рюкзак и протянул мне. — Мы будем тебя ждать.

— Хорошо. Договорились.

Я набросила рюкзак на плечо, развернулась и стала подниматься в тёмный зев входного люка. На самом верху, оглянувшись, увидела, как Марк машет мне рукой — и на глазах сами собой выступили слёзы. Я помахала ему в ответ, лестница, будто всё поняла, сама поднялась, дверь трапа лязгнула, отрезав меня от Марка, а позади послышался шелест и какие-то механические звуки. Я резко обернулась — из бокового прохода выехало нечто на гусеницах и, повернув ко мне корпус, утыканный манипуляторами, прошелестело из динамиков старческим голосом:

— Ну, здравствуй, Лиза, давно не виделись…

Меня словно ударило молнией. Из глубин памяти вынырнули воспоминания о Кенгено, пустой заснеженной посадочной полосе и последнем корабле, который ушёл в небо прямо из-под носа. Холодный угол терминала, и этот скрипучий голос: «Не смей мне тут засыпать!»

— Дядя Ваня?! — прохрипела я.

— Он самый, дочка, он самый. Воистину, пути Господни неисповедимы.

В глазах потемнело. Голос мой, неожиданно для самой себя, стал тихим и опасным:

— Скажи мне одну вещь, старый хрыч, пока я не вырвала твои конечности и не запихала их тебе в жестяное брюхо… почему ты бросил меня там, на Каптейне?

— Я надеюсь, ты простишь меня за это. — Механизм развёл руками-манипуляторами. — Ничего личного — просто я был там проездом, а возиться с девочкой-калекой мне было совсем не с руки. Поэтому я выбрал место поспокойнее, дал на лапу кому надо и оставил тебя под присмотром хороших людей.

— Хороших людей?! — Мои кулаки рефлекторно сжимались и разжимались.

— Не думал я, что всё выйдет так, как вышло. — Дядя Ваня откатился чуть назад. — Но теперь-то мы с тобой воздадим за это кому следует, правда ведь? Не кипятись, родная. Пойдём, лучше выпьем чаю с печеньем… Надюша, накинь маскировочное поле, и взлетаем! Курс на Врата!..

… Машина исправно работала, покачиваясь и ныряя в воздушные ямы, а я каждые несколько секунд взволнованно поглядывала на индикатор заряда — аккумулятор быстро разряжался на холоде и теперь показывал минимум. Лететь оставалось считанные минуты, и я мысленно повторяла: «Тяни, друг, тяни. Я в тебя верю… Тяни…»

На высоте лютый мороз кусал тело прямо сквозь одежду, стальной ветер бился в обтекатель шлема, и мне казалось, что Марк примёрз ко мне — настолько плотно он прижимался, сидя позади без единого движения.

Слева, из-за горизонта поднималась круглая Луна. Огромная и иссиня-белая, словно бледное лицо покойника, она пристально следила за гравициклом — маленькой чёрной точкой, рассекающей ясное ночное небо. Внизу расстилались бескрайние горные цепи, искрились посеребрённые луной пруды и озерца, отражали и рассеивали лунные блики сонные снежные поля.

Мы летели на свет, желтоватым облачным заревом поднимавшийся из ущелья. Там, далеко впереди, сквозь облако прорывались яркие разноцветные сполохи салютов, бесшумных с этой высоты, и вскоре за очередной невысокой горной грядой показались огни. Рассыпанный по долине посёлок замер, застыл в ожидании Нового Года, а на улицах его тут и там перемигивались вспышки фейерверков. Люди гуляли. Люди с нетерпением ожидали чуда, из года в год так и не происходившего, что никак не мешало людям верить и ждать…

Вдоль кромки посёлка протянулись две бетонные платформы с короткими крытыми навесами и скреплявшим их надземным переходом. Два магнитных жёлоба, запертые меж тускло освещённых продолговатых площадок, тёмными лентами исчезали во тьме. Умоляюще глядя на мигающий индикатор заряда, я устремила гравицикл вниз, к станции. Машина мягко спланировала, и мы приземлились возле небольшой двухэтажной башенки у торца платформы. Я сняла шлем и слезла с ховербайка, а дрожащий от холода Марк воскликнул:

— Никогда! Никогда больше не поеду в Содружество! Такая зима… она не для людей…

Он переминался с ноги на ногу, прыгал, скакал и махал руками, пытаясь согреться, а я тем временем сверилась с часами на тактической линзе.

— Поезд будет здесь через двадцать минут. Думай, голова, думай… Как нам попасть внутрь?

— Как-как, догоним его на твоём драконе и возьмём на абордаж. Если не околеем к херам собачьим.

— Это бред, — фыркнула я. — Поезд как минимум мониторят, а если с «Интегрой» на хвосте мы сцепимся ещё и с полицией…

— Но у нас же есть билеты.

— Они не дают право на взлом и незаконное проникновение. Не говоря уже о том, что заряда батареи едва хватит, чтобы завести движки. Какие тут гонки? Думай, думай…

Рядом возвышалась башенка, в небольшом оконце на втором этаже горел робкий свет. Это же диспетчерский пункт! В десяток прыжков взобравшись по серпантинной лестнице, я постучала в аккуратную деревянную дверь. С той стороны донёсся раздражённый голос:

— Михална, опять ты что ли?! Входи, открыто!

Я толкнула дверь. Внутри, забросив ноги на контрольную панель, в кресле лениво развалился мужичок преклонных лет. Жёлтый жилет висел на спинке кресла, в углу мерцал жидкий кристалл плоского телевизора, а мужчина держал в руке банку пива. Увидев меня, он спохватился, поставил банку прямо на приборную панель, протёр глаза и спросил:

— Тебе чего?

— Мне нужно попасть на транзитный поезд, — без предисловий заявила я. — Билеты есть.

— Так чего не села там, где положено?

— Я опоздала, пришлось догонять на другом транспорте. Удалось опередить его немного… и теперь мне нужна ваша помощь.

— Опередить маглев? — Он потёр затылок. — Тебя что, с самолёта сюда сбросили?.. Хватит мне зачёсывать. Иди по своим делам и не мешай работать.

Мехапротез сам сжался в кулак — он был готов пробивать дорогу вперёд.

— Это вопрос жизни и смерти. Я не могу уйти. Так или иначе я должна попасть на поезд.

— Я не могу тебе ничем помочь.

Он снова взял банку пива и отвернулся к телевизору.

Закипая, я размышляла, не затолкать ли ему эту банку в глотку, но пришла к выводу, что этим делу только навредишь. Вздохнув, сунула руку в карман, достала брелок и положила его на широкую приборную панель перед диспетчером. Мужчина поднял на меня вопросительный взгляд.

— Там, внизу стоит гравицикл, — сказала я. — Теперь он ваш. Нужно только зарядить батарею.

Скрипнуло кресло. Мужчина молча поднялся, приоткрыл дверь и выглянул через щель наружу.

— Не шутишь?

— Мне не до шуток, — процедила я.

Вернувшись за пульт, диспетчер набрал код, вывел на дисплей карту, что-то проверил в графике на мониторе и взял лежащую тут же гарнитуру.

— Двенадцатый скорый, вызывает Горно-Алтайск, приём… Пароль: «северный олень сбросил рога»… Слушай, двенадцатый, нужна экстренная остановка. Очень важный пассажир к тебе не успел… Очень-очень, с самого верха… Опоздун — не то слово… Да, билет есть… Спасибо. С Наступающим!

Повернувшись ко мне, он сообщил:

— У тебя будет двадцать секунд на посадку.

— Благодарю, — выдохнула я. — Если что — вы меня не видели, и мы вас не знаем.

— Мне всё равно. Занимайтесь своими делами, — отмахнулся он и вернулся к просмотру, тут же забыв и обо мне, и о лежащем рядом с ним ключом от «Хускварны»…

Со стороны тёмных гор, едва выхваченных лунным светом из ночного мрака, неспешно приближаясь и переваливаясь по покатым склонам, доносился нарастающий электрический гул. Мы стояли на совершенно пустой платформе. Из низины, где расположился посёлок, доносились крики, а в небо взметались искрящиеся фонтанчики фейерверков. Я беспокойно оглядывалась на горы и наивно глядела ввысь, высматривая в ночном небе огни преследователей.

Словно из ниоткуда показался луч прожектора, прошивающий темноту на многие сотни метров вперёд, и на высоте полуметра от земли из тьмы выплыла гладкая округлая морда головного вагона скорого поезда. Мимо, над нашими головами, замедляясь, поплыли лощёные кремовые бока со светящимися изнутри окнами. Наконец поезд остановился, со свистом приспустился, а дверь ближайшего вагона гостеприимно отворилась.

Выдвинулся трап, и на платформу вышел проводник с каменным лицом. Сверив данные электронных билетов с нашими фальшивыми удостоверениями оперативных работников, он опасливо покосился на пристёгнутую к моему бедру кобуру, затем протянул было руку, чтобы взять сумку у Марка.

— Спасибо, я сам, — отстранился тот.

Мы забрались в вагон, кондуктор поднялся следом, задраил дверь, после чего приглашающим жестом указал в сторону коридора:

— Купе номер восемь, предпоследнее. Проходите, пожалуйста. Вам чай принести?

— Нет, спасибо, — отрезал Марк. — Лучше скажите, есть у вас тут вагон-ресторан?

— Да, через один по ходу движения.

— Спасибо большое…

«Коридор», — ударилась в темя мысль, как только я вышла из тамбура. — «Тот самый, из последнего видения!»

Эти же лёгкие занавески мерно покачивались на окнах, за которыми набирали скорость наряженные снегом ели. Одна за другой отсчитывались одинаковые сдвижные двери. Томас показал мне именно это место, сомнений быть не может — а значит, мы на правильном пути.

Купе было довольно просторным. На четыре места мы с Марком были в нём единственными обитателями, да и в вагоне царила тишина. Лишь из противоположного конца узкого коридора раздавался чей-то неразборчивый диалог и детские вскрики — похоже, кроме нашего занято было ещё буквально одно-два купе. Я присела у окна, глядя вниз, на безмятежный посёлок. Люди пускают салюты, открывают шампанское, жгут бенгальские свечи, садятся за накрытый стол с родными. Одни мы в темноте бежим куда-то, совершенно уже непонятно зачем…

Поезд мягко тронулся и начал набирать скорость. «Интересно, как там дядя Ваня и профессор Мэттлок? Надеюсь, они живы…» Телефон я сломала и выбросила ещё у гостиницы, но мне непреодолимо хотелось услышать их голоса. И ещё сильнее хотелось задать Мэттлоку один-единственный вопрос: «Что нас ждёт?»

Марк уже забросил сумку наверх, в багажное отделение, и сидел напротив меня, провожая взглядом горное поселение.

— Лиз, пойдём в ресторан? — предложил он. — Честно — я уже не помню, когда мы последний раз были в ресторане. Хоть в каком-нибудь, самом захолустном. Да и есть очень хочется…

Нужно было отвлечься, к тому же желудок и правда напоминал о себе, поэтому я согласилась, и мы, заперев купе, направились в сторону головы состава. Пара пьяненьких вечерних пассажиров, встретившихся нам в коридоре, опасливо уступили дорогу — наш вид резко контрастировал с атмосферой праздника, царившей в воздухе…

Мы сидели с Марком за уютным столиком светло-коричневого дерева, а за окном неслись тёмные силуэты холмов, тая в снежной кутерьме, которую поезд поднимал, пролетая над магнитным жёлобом…

Я отставила в сторону пустую тарелку из-под говяжьего жарко́го и теперь наслаждалась бокалом красного вина, бутылку которого за дополнительную плату нам выдал услужливый бармен.

— А ведь раньше поезда ходили по железным рельсам, — задумчиво протянула я. — Мне кажется, было что-то такое в перестуке колёс. Что-то тёплое, родное. Сложно объяснить…

— Я фнаю, фто это было, — промямлил Марк, прожёвывая очередной кусок. — Это была стабильность. Тутух-тутух… Всю дорогу одно и то же, никаких неожиданностей. Для тех, кто ценит надёжность и стабильность, лучшего звукового фона и не найти…

— Кое-где до сих пор используются старые железные дороги, например, в Индии, — вспомнила я факт из электронной энциклопедии. — Надо будет однажды прокатиться, я ведь никогда так не путешествовала. Всё полёты и полёты… Я даже в маглев села впервые в жизни…

Через некоторое время ощутимо нетрезвый Марк, в одиночку выпивший вторую бутыль вина почти целиком, доедал салат. На установленной под потолком плазменной панели бесшумно раскрывали рот и скакали какие-то эстрадные певцы, похожие на павлинов в своих нелепых сверкающих нарядах. Все улыбались, хлопали в ладоши и веселились — в общем, изо всех сил создавали имитацию банкета и развлекали благодарных зрителей как могли. В записи.

Вытерев рот салфеткой, Марк заплетающимся языком пробормотал:

— Лизка, прости меня, дурака, за то, что я раньше не сказал…

— Что не сказал? — насторожилась я.

— Ну, что я тебя люблю. Не только как сестру, понимаешь?

— Марик, ты просто выпил лишнего, вот тебя и понесло. На вот, закуси… — Я пододвинула к нему тарелку с сыром.

— Не-е-ет, нет, нет. Я почти трезв. И я хочу, чтобы ты знала — когда мы выберемся из этой передряги, я сделаю тебе предложение!

Я покосилась на бармена. Тот украдкой поглядывал на нас, искусно пряча улыбку, что играла в глазах, и мне вдруг стало неловко.

— Марк, давай не сейчас, а? — вполголоса попросила я. — Ты меня ставишь в дурацкое положение… И себя тоже.

— Прости, я знаю, — пьяно улыбнулся он, со звоном уронил на пол вилку и полез за ней под стол. — И ты наверняка мне откажешь… — бормотал он, шаря рукой по полу, — но я всё равно тебя люблю. Ты такая классная…

Я покачала головой и уставилась в окно.

— Заведём детей, — мечтал Марк, выбравшись наконец из-под стола и разглядывая вилку. — Троих. Мальчика и двух девочек. Построим домик где-нибудь в глуши…

— Заведём, — фыркнула я. — Это тебе не домашние животные, Марк. Это огромная ответственность. И если уж ты решаешься на этот шаг, нужно всегда быть с ними рядом.

Со стороны раздался хорошо поставленный голос, и я обернулась. Бармен включил звук на видеопанели, с которой прямо на нас смотрел немолодой уже мужчина приятной наружности в строгом костюме и произносил новогоднюю речь.

Вечно живая традиция — председатель Правления Конфедерации заранее записывал обращение к гражданам, которое потом силами искусственного интеллекта перерабатывалось в языковые адаптации и транслировалось по всем каналам в каждый телевизор — на том языке, который установлен в настройках конкретного прибора.

Главный человек в Конфедерации неизменно, из года в год желал процветания, успехов в работе и счастья в личной жизни всем людям, их родственникам и детям. Приятно было услышать тёплые слова, но после энного раза это уже, наверное, несколько приедалось. На экране тем временем показались гигантские часы, отмерявшие секунды до начала следующего года. Марк спохватился и разлил остатки вина по бокалам — неожиданно ловко, поровну. Затем взял свою ёмкость и выжидающе уставился на меня.

— С Наступающим тебя, Марк! — Я подняла бокал. — Пусть это звучит банально, но я рада, что ты рядом, и очень хочу, чтобы Новый Год унёс все наши треволнения с собой… И я очень надеюсь, что дядя Ваня и профессор сейчас живы, здоровы, и их жизни ничего не угрожает.

— Ну, будем… Здоровья всем!

Легонько звякнули бокалы. Залпом допив вино, Марк едва разборчиво промямлил:

— Что-то я уже плыву. Пойдём, киса, проводишь меня до купе? Мне надо моргнуть, устал я за сегодня.

— Эх, Марик, Марик, — посетовала я. — Новогодняя ночь только началась, а ты уже нажрался в кашу…

Мы встали и, провожаемые хитрым прищуром бармена, вышли из ресторана. Добравшись до нашего купе, я сгрузила тело на койку, а сама вышла в коридор и встала напротив окна.

Скрипнула дверь в тамбур, я повернула голову и увидела седобородого старика в красной шубе и шапке. Он держал в одной руке посох, а в другой — увесистый мешок. Мир вокруг шатался и ходил ходуном, за окном мелькали тени, а спереди, прямо из крошечного тамбура вместо ряженого Деда Мороза на меня быстро надвигалась угольная чернота… Я моргнула, и наваждение исчезло.

Поравнявшись со мной, ряженый пробасил:

— С Новым Годом, девушка!

— И вас так же, — одними губами прошептала я в ответ, цепенея во власти странного видения.

— С новым счастьем! — Мимо проплыла Снегурочка в голубой шубе, а Дед уже отодвинул створку купе в противоположном конце вагона и загремел:

— Здравствуйте, дети! Хорошо ли вы вели себя в прошлом году?!

— Да!!! — раздался из купе возбуждённый ребячий гомон.

Снегурочка с Дедом Морозом скрылись внутри, а я, усмехнувшись про себя, вернулась к созерцанию ночного мрака. Снова скрипнула дверь. «Вот же людям не спится», — подумала я, и, повернувшись, увидела, как со стороны тамбура уверенными шагами ко мне приближается затянутая в облегающий угольно-чёрный костюм точёная женская фигура. Лицо фигуры в боевом облачении было полностью скрыто тактической маской.

Я успела машинально встать в стойку, и тут же молниеносный взмах длинного кинжала рассёк воздух прямо перед моим лицом. Я рефлекторно отскочила назад. Места для манёвра не было — с двух сторон меня ограничивали стены. Сделав удачный выпад, я выбила из её рук кинжал, и тот со звоном упал в проходе. Она бросается вперёд — я делаю встречный подкат. Ухватив её за руку, упираюсь ногой в живот и швыряю её через себя. Зазвенело стекло, стало темнее, и сверху на меня посыпались осколки разбитой лампы, а противник, ловко извернувшись, уже стоял на ногах.

Засвистели кинетические усилители.

Она надвигалась на меня, осыпая почти незаметными глазу ударами, которые я едва успевала отбивать. Секундное замешательство — и я тут же пропускаю мощную атаку с ноги в живот. Отлетев назад, к предбаннику коридора, с размаху бьюсь позвоночником о ручку двери в тамбур — перед глазами тут же рассыпаются звёзды, и меня складывает пополам.

«Дура, идиотка, не надо было пить! Где твоя реакция?! Ещё и чёртов отходняк от «Персистенса»! Нужно было взять с собой дозу…»

— Эй, ты, чучело! А ну, сюда! — раздался крик Марка, и по барабанным перепонкам забили оглушительные выстрелы, а в противоположном конце вагона кто-то истошно завизжал.

Разогнувшись, вижу, как моя противница прикрывает рукой лицо. Пули, попадая в её тело в упор, со свистом высекали искры, она стремительно подняла с пола продолговатый кинжал и сделала резкое движение. Коротко вскрикнул Марк, через секунду существо уже неумолимо надвигалось на меня, и я поняла — это не человек. Передо мной киборг, стопроцентный механик, полностью модифицировавший своё тело.

Я открыла дверь в тамбур и стала пятиться в узкое помещение. Спустя мгновение я вновь отбиваю атаку кинжалом, и мы сцепляемся в клинче. Назад! Вырвавшись и увернувшись от клинка, молниеносно выхватила свой пистолет и в упор высадила в чёрную грудь полдюжины пуль.

Узкое помещение заполнил грохот и свист — одна из пуль срикошетила прямо в стекло, тут же покрывшееся трещинами от перепада давления. Вновь секундное промедление — и я получаю резкий и неожиданный удар в низ живота, отправляясь на пол тамбура. Пистолет, стуча по полу, летит куда-то в угол, а помещение заполняет яростный вой ветра, рвущегося сквозь простреленное стекло.

Боль, взорвавшаяся где-то в животе, была невыносимой — от неё заложило уши.

Обнаружив себя на четвереньках, я сплюнула на железный пол сгусток крови и подняла голову. Киборг стоял надо мной, сжатый в чёрном кулаке окровавленный кинжал наливался белым свечением. Короткий замах, хлёсткое движение сверху вниз — и я лишь успеваю выставить руку, чтобы защититься. Звон и нечеловеческий скрежет доверху заполнили тамбур, переливаясь через его края. Яркая вспышка боли на мгновение затмила сознание, и эндоскелет моментально отключил все рецепторы, чтобы не перегрузить мозг.

Я видела свою конечность, отрубленную по локоть. Будто в замедленной съёмке, она плыла по воздуху в сторону, а из руки бессмысленно и нелепо брызнули какие-то жилы и провода. Два оплавленных обрубка биотитановых костей торчали наружу, испуская горячий пар на холодном воздухе…

Возвышаясь надо мной, неспешным движением существо сняло маску и обнажило симпатичное лицо молодой девушки с большими тёмными глазами. Я смотрела в это лицо сквозь красную болезненную пелену, и оно казалось чудовищно знакомым. Эти чёрные короткие волосы, чуть курносый нос… «Ох, милая моя, на тебе лица нет…»

— Вера, — побелевшими губами прошептала я.

Вера опустилась рядом со мной на одно колено и отчеканила:

— Я и не надеялась увидеть тебя вновь. Столько времени прошло… Ты ведь тогда сбежала, оставив нас на растерзание бандитам, и мы даже не успели попрощаться.

С трудом разжав зубы, я прохрипела:

— Я хотела привести помощь, но… было уже поздно…

— Возможно, ты и хотела, хотя мне в это слабо верится. Впрочем, они убили не всех. Кое-кому повезло выжить. — Взгляд её на мгновение стал отрешённым, она как будто что-то вспомнила. — Знала бы ты, через что мне пришлось пройти… Впрочем, теперь всё позади, и я нашла своё место в жизни.

— «Интегра»? — Я поморщилась от укола пронзительной боли. — Во что они превратили тебя? Ты стала машиной смерти…

— Как и ты. Неужели ты ещё не поняла этого, наивная дурочка? Мы с тобой всё это время шли параллельными путями, и теперь наши дороги пересеклись. — Она улыбнулась одними губами, а тёмные неморгающие глаза оставались совершенно неподвижными. — Ты останешься здесь, а я пойду дальше… Мне нужно закончить начатое…

Замах — и я, приготовившись к гибели, зажмурилась. Кинжал с силой вонзился в уцелевшую механическую ладонь, пригвоздив мою руку к полу. Вспышка яростной боли — и я на мгновение теряю сознание. Растянувшись на грязном металлическом полу, я слышала, как дверь открылась. Вера вышла из тамбура внутрь вагона, и послышались хлопки, а вьюговей свирепо выл, заметая небольшое помещение тамбура мелким снежком.

«Она заберёт «Книгу»!» — мелькнула нелепая и дурацкая мысль. — «Я должна помешать ей!»

Нужно было сняться с уже потухшего плазменного кинжала, и я, кое-как извернувшись, поджала под себя ноги. Кинетический усилитель включился со второго раза, и я что было сил ударила по торчащей из ладони рукояти. С третьего удара железка переломилась и со звоном отлетела в сторону.

Стиснув зубы, со скрежетом я сняла ладонь с кремниевого лезвия. Полностью перебитые средний и безымянный пальцы безвольно болтались, но оставшиеся три я ещё могла сжать в кулак. Доползла до пистолета в углу, как раненый зверь до логова, и, с трудом совладав с дрожью, сунула его в кобуру. Попыталась встать, облокотившись о холодную стену. Тело выкрутил спазматический кашель, и рот моментально наполнился тёплой, солёной медью.

Судорожно отплёвываясь, я кое-как разогнулась, ощущая, как мир плывёт на волнах боли. В глазах сгущалась чёрная пелена, сквозь которую я должна была пробиться. «Остановить её… Во что бы то ни стало…»

В полумраке коридора никого не было — лишь призрачно мерцала, повиснув на проводе, сорванная с потолка лампа, отбрасывая на стены пляшущие тени. Дверь в наше купе была распахнута настежь, я вошла внутрь, и сердце просто остановилось.

На койке полусидел Марк, а лицо его было не разбито — оно было стёрто, превращено в кровавую маску, с которой лишь тёмные впадины глаз смотрели в никуда. От подбородка через всю грудь зиял глубокий, поперечный разрез, а на его колени стекала тёмная, почти чёрная в этом тусклом свете река. В сломанной руке, из которой сквозь куртку торчала окровавленная кость, он всё ещё сжимал пистолет. Ствол едва дымился, как эхо последнего выдоха.

Я рухнула на колени рядом с Марком, не чувствуя удара о пол. Коснулась его плеча — под курткой тело было тёплым, совсем живым. Из глаз, против воли, хлынули слёзы, горячие и бесполезные.

— Марк, пожалуйста, живи, — прошептала я, и голос мой был чужим, детским. — Я сейчас… Я кого-нибудь позову…

«Но кого?! Кто в этом стальном гробу, несущемся сквозь ночную пустоту, мог помочь?!»

Марк шевельнул губами. Изо рта вырвался не звук, а хриплый, клокочущий выдох, и на губах его выступили алые пузыри.

— Я… попал… ранил… — едва слышно хрипел он — и каждый слог был для него мукой. — Сейчас… Догоним… Отдышусь… только…

Он издал влажный, свистящий звук, и последний пузырь лопнул, оставляя на губах кровавую росу. Грудь с шумом опала, как сдувшийся мех — и больше не поднялась.

Всё затихло.

— Марк! Не уходи! — крикнула я, но крик застрял в горле, превратившись в хрип.

Он не ответил. Он был недвижим, а я, обессилевшая, стала бить его по колену своей единственной целой рукой — тупо, методично, будто отбивая ритм, который должен пробудить его сердце. Его тело безвольно дёргалось в такт этим глухим ударам, как марионетка.

— Слышишь?! Не смей уходить! — умоляла я, уже не веря, что меня кто-то слышит. — Не умирай, сволочь ты такая! Не оставляй, блядь, меня одну!

«Но он ушёл, ушёл… Это был факт, твёрдый и неоспоримый, как камень в груди. Он ушёл и больше не вернётся! Как же так?! Взаперти сидит щенок, на дверях висит замок… Все ушли до одного, в доме заперли его… Все ушли, и Марк ушёл… Прямо как в том сне, от которого я проснулась в холодном поту…»

Я уткнулась лицом в его колени, в мокрую от крови ткань, и замерла. Сидела, уставившись в одну точку на грязном полу, и слушала лишь собственное дыхание — хриплое, порывистое, звук гибнущего от голода зверя в брошенной клетке. И тогда внутри что-то треснуло — совсем тихо, как ломается тонкая льдинка.

Что-то окончательное.

Кое-как ухватившись за столик, я поднялась на ноги, и мир качнулся. Взглянула на Марка в последний раз — на эту неподвижную, изуродованную статую того, кто был мне братом, другом, якорем, опорой… Вышла в коридор.

Сделала несколько неровных шагов в сторону тамбура и остановилась, будто упёрлась в невидимую стену. Тудух-тудух… Тудух-тудух… Ритмичный стук колёс заполнял тишину… Да нет же, каких еще колёс в маглеве… Это било моё собственное сердце, отчаянно и глухо, отдаваясь в висках похоронным маршем.

Непослушными пальцами я вытащила пистолет из кобуры, почувствовав знакомую тяжесть. Приставила холодный, круглый ствол к виску. Металл был ледяным, почти обжигающим. Большой палец сам щёлкнул предохранителем…

Я стояла так, пошатываясь в такт движению вагона, и за стеклом, как плёнка старого немого кино, проплывали белые, безжизненные холмы. А в голове, против воли, замерцали клочки воспоминаний. Лазурное море, в котором мы с Марком хохотали, как дети. Добрые, усталые глаза дяди Алехандро. Чистый горный ручей с водой, которая напоминала мне, что я жива. Белые снежки, летящие в морозном воздухе. Отто рядом со мной в желтоватой траве. Пряный, острый запах одеколона в каюте Марка, когда он обнимал меня вчера…

«Взаперти сидит щенок, на дверях висит замок… Пора выпустить его. Выпустить наконец на волю».

Я что было силы зажмурилась, сминая последний, предательский кадр, и надавила на спусковой крючок…

… Позади щёлкнул дверной замок, и тонкий детский голосок испуганно воскликнул:

— Тётенька, не надо!

Палец дёрнулся, гром выстрела вспорол монотонный гул, а свет — погас. Сперва в глазах, затем везде, и тьма хлынула отовсюду, заливая собою мир. В сознание, отчаянно пульсирующее в темноте, впился истошный визг, а топот многочисленных ног, приближаясь, отдавался барабанной дробью и заполнял Вселенную.

Строгий мужской бас во тьме вопросил:

— Ты что тут делаешь, девочка?!

— Я… Я была в туалете, потом услышала шум, а потом стало тихо… — Голос её дрожал и срывался. — Я вышла, и она… Она…

Почти над самым ухом волновался незнакомец:

— Быстро уберите ребёнка! Кусаинов, беги за Айгуль, живо! Паша, помоги её на спину повернуть! Ещё дышит…

— П-погодите, товарищ майор… Сейчас…

— Ты чего, артист, в ремне запутался? Бросай автомат, она тебя уже не укусит!.. Гуля, тут ещё одна, живая!

Скорый маглев летел сквозь ночь, мерно покачиваясь в воздухе. В размытом пятне узкого вагонного коридора копошились чужие, громкие тени, суетились вокруг ставшего бесполезным кома мяса. Сгустка боли.

Уверенный женский голос резко скомандовал:

— Вы двое, за носилками! Она тут долго не протянет, надо в медотсек, к аппаратуре… Марат, прижимай вот здесь, да только сильно не дави! Что застыл, мальчик?! Крови никогда не видел?

По полу, удаляясь, грохотали ботинки. Уже знакомый первый бас хрипло пробормотал:

— Что за бойню они тут устроили…

— Михаил Константинович, лучше помоги мне, надо вколоть ей коагулянт, вон как хлещет… На ней живого места нет, одно железо, — сетовала женщина. Резкий визг расходящейся в стороны молнии комбинезона. Недовольное бормотание: — Молодёжь с этими имплантами совсем с ума посходила…

Едва ощутимый укол под ключицу, словно лёгкое касание смертельно-ледяного пальца. Второй укол… Чей-то молодой запыхавшийся голос:

— Товарищ майор, её подельник убит, проводника и двоих пассажиров соседнего вагона осмотрели. Там, похоже, тоже всё. В последнем купе едет семья, они заперлись и не пострадали, сейчас опрашиваем… Наверное, надо вызвать техников, чтобы хоть что-то временное вместо двери придумали?

— Ты их сначала добудись, — раздражённо ответил бас, — а потом ещё попробуй объяснить, что требуется. Они ж ещё со вчерашнего обеда квасят!

В невидящих глазах полыхали белые вспышки, метались из стороны в сторону, так и норовя вытряхнуть меня из воспалённой груды костей и органов, окружавшей разум… Раздался лязг открывающейся двери и шелест материи.

— В сторону, в сторону! — басил голос. — Грузите её… Аккуратнее, здесь держи!

Чья-то мягкая ладонь бережно поддерживала мою голову, утопая в пропитанных кровью волосах. «Мама… Ты наконец нашла меня?» Я пыталась открыть глаза, но не могла — не осталось сил поднять веки, не осталось тела, которому эти веки принадлежали…

— И-и раз! — Сильные руки сделали рывок, бриз подхватил меня и понёс в небо, всё выше и выше.

Растрепались на ветру лохмотья бледной кожи, зазвенел колокольчиками безвольно свисавший с носилок мехапротез руки, стукнувшись о приоткрытую дверь в купе с лежащим внутри мёртвым телом. Нестройно загудел, заиграл костяной паноптикон, повинуясь порывам холодного ветра. Меня укачивало, я пари́ла в колыбели, над колыбелью, высоко над ней, в недосягаемости для неё.

— Расступись, дай пройти! — покрикивал кто-то вдалеке. — Не на что тут глазеть! С дороги!..

Раздавались испуганные охи и вздохи случайных зевак, протяжно свистел ветер, игравший моим телом, как тряпичной куклой.

… — Всё расписание к чертям пойдёт, если дверь и дыру в потолке не заделают! И куда я дену трупы, по-вашему?! — разгорячённо орал чей-то голос, будто бы за стеной. — Как вы это себе представляете?! Придёт клиент за добавкой, бармен откроет холодильник, а там… Извините, у нас тут временно тело хранится, положить было некуда, не обращайте внимания… Я что, один тут трезвый остался?!

Голос отдалился и стих, и вскоре я вновь приобрела уверенное горизонтальное положение. Кто-то поводил по животу прохладным, и встревоженный женский голос произнёс:

— Михаил, у неё порвана селезёнка и не работает печень.

— А дырка в голове — это, конечно же, сущий пустяк! — бас едва слышно дрогнул, прикрываясь горькой иронией.

— Пуля прошла по касательной, видимо, рука дрогнула. Ей очень повезло… Если вообще можно так сказать. Но нужно в больницу. Безотлагательно.

— Здравствуй, ёлка, Новый Год! Где ж я тебе больницу тут возьму, Айгуля, в этих пустошах?

— Придумай что-нибудь, ты же у нас главный. Сейчас вколю ей регенерат, но надо решать что-то, времени мало…

— Решать, решать… Минут через сорок — Челябинск, на полустанке можем сдать её местным. — Грохот кулака в дверь, хриплый басовитый рёв: — Фима, быстро свяжись с первым пассажирским Челябинска, пусть бригада её там подберёт! И Турову передай, чтоб скорость не сбавляли! Вагон не развалится, а с дыркой — хрен с ней, ответственность я беру на себя!.. Как думаешь, Гуля, продержится?

Резкое пиликанье обрушилось на стены купе, отдаваясь в перепонках.

— Не знаю, Миша, пульс пропал! Давай непрямой массаж! Не забыл ещё, как делать? Только не перестарайся, пятый труп нам здесь ни к чему! А у меня где-то тут… Есть атропин и адреналин… Так…

Тяжёлой, тяготившей мясной груды больше не было. Плоть наконец отпустила, разжав тиски, и я проваливалась в извечный и незыблемый мрак, с каждой секундой всё глубже погружаясь в мягкую негу, в ласковую перину пустоты. Боль отступила, унося с собой всё: вагон, голоса, холод металла под щекой. Осталась только нарастающая, всепоглощающая лёгкость. На душе становилось спокойно и тепло, лёгкость и безмятежность овладели мною. «Я иду, Марк…» Гулкий, словно в водной толще, удар… Удар снаружи, из другого мира. «Уже сейчас, Марк, подожди немного, милый, не уходи без меня на ту сторону…» Ещё один удар… Ещё один далёкий гром, сотрясающий берег, с которого я уже уплыла.

— Чёрт, Гуля… Руки трясутся…

— Глаза боятся, руки работают… Есть пульс! Неровный, фибрилляция. Доставай кардиоводитель, вон ту хреновину с полки!

— Эту?

— Нет, рядом, серую. Электроды сюда, выкручивай на середину и по моей команде жми кнопку… Есть контакт… Держи её крепче, Миша! Готов?!

— Не очень…

— Разряд!

Электрическая дуга прожгла плоть, проколола остановившееся сердце, и по всему телу прошла болезненная волна возобновившей движение крови…

«Отстаньте! Оставьте меня!» Я попыталась закричать, но не смогла — горло сжал спазм, выдав лишь хриплый выдох. Ещё один толчок, новая волна боли, то затухая, то нарастая, захлестнула мрак, заполнила его до краёв. Я не узнала собственный стон, раздававшийся, казалось, извне, из чёрной липкой тьмы. «Не надо! Я не хочу обратно!»

— Начались судороги, травматический шок! Миша, одеяло сюда, быстро! И ноги ей приподними, будем стабилизировать!.. Вот, а ты говорил, что пустая трата бюджета!

Тьма отступала нехотя, срываясь клочьями, оставляя место кровавой пелене, которая поднималась всё выше и выше, пока я не захлебнулась в ней…

… — Раз-два, взяли!

— Тяжёлая, зараза! А с виду и не скажешь…

… — Аккуратнее! Придерживайте снизу вдвоём… Отлично. Закатывай!

— Поехали, Гена! Врубай дискотеку и давай на стометровую, некогда нам ползать по трассам общего пользования!

Свистящий гул антигравов заполнил пространство, над самым ухом протяжно завыла сирена…

… — Показатели?

— Давление в воротной повышено.

— Жить будет?

— Да куда она денется, товарищ майор! У нас и не такие выживали!..

… — Не надо на парковку, Гена! Давай прямо на площадку, под двери, а то зачехлится наш трансформер…

— Ну, как обычно, дежурные по лавке свой пылесос поперёк бросили!

— Похеру, Геннадий, садись, блокируй, будут знать, как сразу оба места занимать…

… — Лиза, смотри, дельфин!

Я повернула голову — сбоку от нашего небольшого катера, рассекавшего бирюзовую гладь, из воды показалась глянцевая спина с шестью изящными плавниками, переливавшаяся в голубоватом свете Глизé. Мощное тело ударило длинным хвостом по воде, обдав нас брызгами, и тут же скрылось под поверхностью. Млекопитающее неслось со скоростью больше полусотни километров в час, обгоняя катер, которым одной рукой ловко управлял Марк. Его любимая цветастая рубашка развевалась по ветру, а я стояла, схватившись руками за лобовое стекло, и впитывала всем телом солёный циконианский бриз.

Дельфин снова выскочил из воды, описал в воздухе широкую дугу и исчез в гребне волны. Стараясь заглушить шум ветра и рёв мотора, Марк прокричал:

— Ишь ты, как прыгает! Красавец! Я бы тоже так хотел! Стать беззаботным чадом волн, ветра и солнца, взрезáть те волны плавником, сливаясь со стихией!

— Знаю я тебя, Марк! — отозвалась я. — Через неделю ты со скуки всплывёшь брюхом кверху!

— Рыбам неведома скука, это человеческий конструкт! Маета осознающего свою конечность разума, которому нечем занять отпущенное время! Кстати, насчёт времени… — Он взглянул на часы. — Давай ещё кружок вокруг во-он того острова, и обратно?! Я заплатил только за час! Потом придётся вернуться!

— Не хочу обратно! — Я была счастлива, мне хотелось уплыть на край света. — Я не вернусь! И плевать мне на время! Давай лучше угоним этот катер!

— Не выйдет, Лизуня! — Сквозь солнечные очки Марк с улыбкой посмотрел на меня. — Здесь слишком много воды, и далеко мы не уплывём. А когда кончится топливо, неизбежно придётся держать ответ перед Хароном!

— Вечно ты обламываешь кайф, Марик! — махнув рукой, ответила я и закрыла глаза, подставляя лицо встречному бризу…

… Неподалёку раздражённым тенором-альтино причитал мужчина:

— Родственников, как вы и сказали, нет. Её никто не ищет, а кого искать нам — неизвестно… У меня каждая койка на счету, офицер, давайте решать с ней что-то! Мне вопросы задают о превышении бюджета и занятом ИВЛ! А по Моральному Кодексу Личности я вообще не имею права удерживать здесь самоубийцу. Потому что это её воля такая — прекратить существование… Вы его вообще читали? Слышали, как в конце того года краковская больница обанкротилась, потому что спасённый суицидник решил посудиться с учреждением?

Незнакомый баритон задумчиво и отрешённо, игнорируя недовольство собеседника, пробормотал:

— По запросу к местным нет никаких данных, его передали дальше, в межпланетную полицию, но там тоже молчат. А нам нужно её допросить, и для этого она должна выжить… Слушайте, мне на этот ваш Кодекс класть с высокой колокольни, хватит мне постоянно им в рожу тыкать! Какой идиот его придумал, ума не приложу.

— Идиот или нет — его приняли на уровне Минздрава Содружества, поэтому я обязан с ним считаться…

— Моральный Кодекс, мать его… — Баритон презрительно фыркнул. — Ведь были же времена, когда спасали всех. Когда жизнь ставилась выше инфантильных желаний недозрелого эмбриона личности… Гиппократ от ваших новых законов в гробу крутится со скоростью света.

— Я за это время мог пятерых на ноги поставить, а вместо этого трачу синтетику и регенераты на самоубийцу. Которая вообще, возможно, никогда не выйдет из комы! Имейте в виду, если мне сверху «прилетит», я обязательно напишу рапорт!

— Пишите, пишите. В конце концов, вы главврач, и писать — это ваша работа. Но если отключите её от аппарата — я позабочусь о том, чтобы от вашей карьеры камня на камне не осталось…

… Я приподняла уставшие веки. Всё та же монотонная серая мгла за широким панорамным окном, тот же высокий потолок и всё те же снующие взад-вперёд тени без лиц. Одни застыли, вросли в сиденья, другие — плыли над полом по своим неведомым делам, появляясь из коридоров, исчезая в дверях, пролетая мимо и обдавая меня холодком потревоженного безвкусного, пресного и пустого воздуха.

Мой рейс снова задерживался. Опять. Задерживался в который уже раз, и я коротала время в большом зале ожидания с высоким потолком. Сколько мне ещё ждать, а главное — чего? Почему я всё ещё здесь? Почему рядом нет Марка? Неужели не дождался меня и ушёл на ту сторону?

… — Кажется, проснулась! Лиза, Лизонька, милая моя! — лепетал забытый, но до боли родной женский голос, принадлежавший серому сгустку тумана, парившему в воздухе над сиденьем рядом со мной. — Как же я волновалась, доченька!

«Мама? Почему я не вижу твоего лица?»

Тень приблизилась, прижалась ко мне, но я не почувствовала ничего. Абсолютно. Пустота. Рядом возникла ещё одна тень, молчаливая, тёмная. Это, наверное, отец. Я выдавила из себя загробный свистящий вздох:

— Мам, пап, я не чувствую тела…

— Так всегда бывает поначалу, когда ищешь то, чего больше нет, — успокаивала светлая тень. — Ты скоро привыкнешь. Главное, что мы наконец вместе! Мы наконец тебя нашли!

— Лиза, мы очень скучали по тебе. Мы очень ждали тебя, и наконец дождались. Ты готова отправиться с нами домой? — спросила тёмная тень, и, не дождавшись ответа, потянула меня вперёд, к двери, которая то открывалась, пропуская другие тени сквозь себя, то со скрипом доводчика захлопывалась вновь.

Мы выплыли в тёмный коридор, и вокруг нас бесшумно заскользили силуэты. Они обгоняли нас, исчезая впереди, проплывали прямо через мою бестелесность. Звуки замирали, становилось всё тише, и лишь едва слышно шептали многочисленные голоса там, снаружи телескопического трапа, как будто тысячи и тысячи ртов прижались к тонким алюминиевым стенкам, и каждый монотонно, едва слышно, рассказывал свою собственную историю.

Откуда-то появился Джей — большой белый сенбернар, друг моего детства — и засеменил рядом. Он понимал, что здесь происходит, знал это место наизусть, он успел изучить каждый угол, обнюхать все серые тени и запомнить мельчайшие оттенки холода, который они источали. Я была спокойна, потому что Джей был спокоен. Он не даст меня в обиду, мы сядем в наш самолёт, и я наконец полечу домой…

Наша небольшая процессия приближалась к закрытой двери в конце коридора, как вдруг та с грохотом распахнулась, впуская невыносимо яркое сияние. Тени вокруг меня замерли, Джей оскалился и угрожающе зарычал. Не было никакого самолёта — на пороге чернел размытый человеческий силуэт, пылающий в потоке света. Такой одинокий, чужой и непривычный в этом месте, что шёпот миллиона губ смолк, а вокруг повисла гробовая тишина. Силуэт отчётливо и тихо — так тихо, что заложило уши, — провозгласил дребезжащим старческим голосом:

— Вы поспешили, её время не пришло.

Вдруг впервые с тех пор, как я сюда попала, я ощутила нечто помимо пустоты. Это были злость и раздражение.

— Я домой! — Мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Я дошла до конца. Я заслужила этот покой! Не тебе решать, пришло моё время или нет!

— И не тебе! — прогрохотал голос, и порыв ледяного ветра ударил мне в лицо, разрывая в клочья и сдувая чужие тени вокруг меня, которые только что притворялись моими родителями; растворяя Джея, словно бледный утренний туман под лучами солнца. — Жизнь… Ты не имеешь права её выбрасывать! Ты не выполнила условий контракта. Ты сбежала, и теперь будешь держать ответ!

— Отойди, дай мне дорогу! — воскликнула я. — Я так долго этого ждала! Я столько сделала, чтобы сюда попасть!

— Это правда, ты достаточно натворила, и многого уже не исправить, — с грустью сказал голос, и силуэт его обладателя сгорбился, став вдвое меньше и на сотню лет старше. — Но ты шла по ложному следу, тебя обманули. Здесь… — он неопределённо махнул рукой, — нет ни дома, ни покоя. Здесь — лишь эхо твоих ожиданий, разыгрывающее спектакль для новоприбывших. И начатый путь далёк от завершения. Пока есть малейшая возможность, пока в тебе теплится жизнь, ты будешь идти, хочешь ты того или нет. Ты лишь начала платить по счетам! И пройдёшь эту дорогу до конца!

Дверь с грохотом захлопнулась, тёмный коридор стал сужаться, увлекая меня в бездну…

… «Прикосновение… Тебе больше не нужно это… Теперь ты станешь проводником».

Что-то — словно крюк из чистой воли, — схватило меня, выдернуло из небытия с силой, рвущей душу на части, которые уже не срастутся прежним образом. Тьма разошлась в стороны, словно треснувшая плёнка реальности, и я очутилась в смутно знакомом месте.

Стены едва освещённой комнаты тускло поблёскивали, блики лампы выхватывали небольшую картину с изображённым на ней зелёным лугом. Как со дна колодца, я смотрела на незнакомый мир чужими глазами, блуждающими от стены к стене. Вот стальная тумбочка, прикрученная к полу, на которой возвышались пара толстых фолиантов и приглушённая светодиодная лампа. Я узнала это место — одна из кают «Виатора». Мелькнуло изголовье заправленной кровати…

В отдалении раздался металлический удар, затем ещё один, что-то пронзительно зажужжало. Взгляд заметался, я увидела корабельный пол с прикроватным ковриком, стало темно. Сбоку появилась дверь и бесшумно отъехала в сторону, в комнату просеменили чьи-то ноги в аккуратных старомодных башмаках, и дребезжащий голос взволнованно затараторил:

… — Нет времени! Его зовут Владимир Агапов, профессор астрофизики, Москва. Найдите его, он вам поможет… Я отключаюсь. Поспешите! — Секунду помедлив, старик вполголоса позвал: — Томас! Томас, ты здесь?!

Где-то зубодробительно скрежетал металл, слышался лязг. Передо мной появилось хмурое морщинистое лицо с аккуратной бородкой. Профессор Мэттлок смотрел мне прямо в глаза.

— Нам грозит большая беда. Ты знаешь, что делать, Томас…

Ослепительная вспышка раскалённым клинком вонзилась в моё естество. Снова тьма — но теперь в ней была боль. Знакомая, земная, живая боль.

Единственное, что теперь не являлось иллюзией…

… В каюте «Виатора» царил полумрак. Ровный гул двигателя стал уже привычным фоном, будто был частью моей жизни, но я чувствовала здесь себя гостьей. Всему виной была разлапистая пальма в массивном вазоне прямо перед прямоугольным обзорным окном. Она давно занимала эту каюту, составляя в путешествиях компанию дяде Ване, одинокому старику в механическом теле, который намедни взялся помочь мне в том, чтобы перебраться с одной планеты на другую.

Пальма возвышалась, раскинув в стороны свои острые листья, раздувшись под самой крышей каюты, словно невообразимая зелёная паутина, подсвеченная снизу ультрафиолетовой лампой. Она мерно покачивалась и поскрипывала, намереваясь наброситься на меня, незваную гостью в её каюте, сомкнуть свои листья на моём горле и душить, душить…

Краем глаза периодически поглядывая на пальму, я лежала на заправленной корабельной койке и почёсывала след от универсальной прививки ПК-18 под ключицей. Вакцинацию проходили все отбывающие на Каптейн, что я сделала вполне легально и по всем правилам. В очередной раз повторив про себя заученные номера радиочастот для связи с кораблём, которые мне продиктовал дядя Ваня, я перечитывала кем-то — наверное, Рамоном — оставленную мне в больнице Ла Кахеты книгу.

«… Знаешь, — сказал он, — в известном смысле предки всегда богаче потомков. Богаче мечтой. Предки мечтают о том, что для потомков рутина. Ах, Шейла, какая это была мечта — достигнуть звёзд! Мы всё отдавали за эту мечту. А вы летаете к звёздам, как мы к маме на летние каникулы. Бедные вы, бедные!..»

Я фыркнула. Бедные… Посмотрел бы он на меня сейчас, летящую не к маме на каникулы, а прямиком в ад, из которого когда-то сбежала.

Но звёзды… Они всегда манили людей именно потому, что были недосягаемы. Потому, что всегда были той самой первой, детской заветной мечтой, и одновременно — последней. Которая только и оставалась у взрослых уже людей, когда исчезало, рассыпалось в прах под гнётом рутины и разочарований всё остальное. Человек, лишённый всего, поднимал голову и видел их — непомерно далёкие сигнальные огни других миров, дающие надежду на перемены к лучшему. Воздев глаза к небесам, человек после очередного падения вставал и шёл дальше…

Но стоило человеку получить возможность прикоснуться к этим переменам, он разменял мечту, поставив её себе на службу, и перестал волноваться за будущее Земли. Отвязал от неё собственное будущее. Так это было, когда наконец-то синим пламенем вспыхнули самые первые Врата, открывшие людям путь к системе Луман. На целый месяц все люди истерзанной конфликтами планеты Земля позабыли о разногласиях, дотянувшись наконец до своей мечты, ощутив её близость как никогда ранее. На целый месяц ликований, веселья и объятий с незнакомыми людьми…

Человечество разбрасывало семена, и они прорастали — на Кенгено хлынул целый поток людей, мощная и организованная лавина, которая при поддержке государств обрела строгий технократический облик. Миграция была стройна, выверена и распланирована до мелочей, массовое строительство школ, больниц, заводов и инфраструктуры напоминало ставшее уже легендами советское обустройство периферийных республик, когда в первой половине двадцатого века встала задача поднять их до уровня «центра».

Созданное с нуля Министерство Колонизации организованно набирало специалистов самых разных профессий — от школьных учителей до архитекторов, от механизаторов до нейрохирургов, и на контрактной основе отправляло их покорять новый дружелюбный мир, помогать жителям Новой Земли обустраиваться и удобрять почву для развития взаимовыгодных экономических отношений со Старой Землёй…

А потом, после Лумана, настала очередь Каптейна.

Но на орбиту звезды потянулись корабли не колонистов, а беглецов. Тех, кто бежал от земных порядков, от кредитов, от судов, от самих себя. Они мечтали начать с чистого листа на пасмурной, щедрой планете. Мечтали о свободе — и свобода пришла вместе со всеми, кто бежал от заключения на Земле и Кенгено.

Вслед за романтиками хлынули контрабандисты, фанатики и те, кому на старом месте уже светила пожизненная камера. «Вольная земля» стремительно провалилась в хаос, а когда Конфедерация попыталась принести сюда свои законы — первым делом против оружия, — ей плюнули в лицо. Вооружённый до зубов обыватель не собирался поднимать руки перед вооружённым до зубов бандитом, а мир раскололся на ощетиненные оружием общины, воюющие за право быть «сильнее».

Затем прибыли наёмные полицейские отряды — но их стали отстреливать. Вмешалась армия — и началась вялая, грязная гражданская война. Итог был предсказуем: силовики засели в укреплённых «внешних» городках-крепостях, отстреливаясь от моря преступности, которое теперь официально называлось «свободным населением».

Каптейн превратился в чудовищный социальный эксперимент: что будет, если дать людям свободу без рамок? Ответ: рынок в худшем смысле этого слова. Оружие всем сторонам конфликта с радостью продавали корпорации. Новых поселенцев-изгоев на Каптейн тащили все транспортные компании — ведь с каждого космомигранта можно было состричь крупную сумму. Даже Космофлот этим не брезговал…

К моменту, когда первые модули садились на Джангалу, на Каптейне уже существовало три десятка «зелёных зон» — островков порядка посреди океана вооружённого беспредела. Это был даже не фронтир. Планета стала свалкой человеческих надежд, удобренной деньгами и свинцом, и этот урок был усвоен: на Джангалу с самого начала пришли шерифы.

Ошибку со «свободой» решено было более не повторять…

Я захлопнула книгу. Уж кто-кто, а я знала, что ждёт меня внизу. Не мечта, не каникулы, а зубастый голодный зверь, от которого я когда-то сбежала, а сейчас возвращаюсь в его пасть. Добровольно.

Гермостворка окна выбралась из паза и с жужжанием лениво поползла вниз. «Виатор» задрожал, затрясся. Сначала едва слышно, потом всё отчётливей затрещал сгоравший снаружи воздух — объятый огненным куполом, корабль входил в атмосферу. Я бросила последний взгляд на пальму, вскочила с койки и выбралась в коридор. Дядя Ваня привычно располагался в самом центре рубки управления, следя за всеми приборами и индикаторами одновременно.

Под обтекателем возлежала она — планета Каптейн-4, сине-зелёный шар, знакомый до тошноты. Справа озёра самых разных форм отражали, выбрасывали обратно в космос солнечные лучи, а слева полмира было застлано серым покрывалом плотной облачной завесы, сквозь которую, как быстрые водомерки, пробегали фиолетовые вспышки молний.

Она ждала. Нахмурившись в своей обычной манере, планета подбоченилась, подозрительно прищурилась и ждала меня.

— Скоро мы приземлимся в Новом Роттердаме, — нарушил молчание дядя Ваня. — Там у меня есть надёжный человек во внутреннем контроле, он поможет тебе с разрешением на выход за территорию. Его зовут Ирвин Клэйуотер. Как только окажешься в городе, тебе нужно будет его найти. Скажешь, что от дяди Вани, он в курсе. Имей в виду, Лиза, я не смогу покинуть корабль. Там, внизу ты будешь одна.

— Достаточно того, что ты помог мне добраться… Снова. Самое время оценить ироничность ситуации.

— Нет ничего лучше, чем возвращаться туда, где ничего не изменилось, чтобы понять, как изменился ты сам, — прожужжал дядя Ваня.

Вглядываясь в панораму планеты за обтекателем, я покачала головой.

— Нет, пожалуй, я не вернулась. Четыре года назад я улетела отсюда с Марком навсегда, а вместо меня теперь возвращается другая, — отстранённо произнесла я и стряхнула с себя задумчивость. — Ладно, проехали. Есть что-то ещё, что мне следует знать?

— Всегда будь начеку. Во внутренних землях Каптейна не стоит ловить ворон и слишком долго смотреть кому-то в глаза.

— Прямо как диким зверям, — пробормотала я вполголоса.

— Некоторые из местных намного хуже диких зверей. Уж тебе ли не знать…

«Виатор» опустился на бетонную площадку и грузно припал на лапы. Двигатели с облегчением выдохнули, расслабились, получив передышку, гул стал таять, перешёл в свист, а после — совсем затих. Люк распахнулся, трап сполз вниз, и в нос ударил давно забытый, но до боли знакомый влажный запах тумана, оттенённый горьким авиационным выхлопом.

Сжимая в руках потёртый коричневый рюкзак со сменными вещами и небольшим запасом еды, я спустилась на твёрдую землю и тут же лицом к лицу встретилась с хмурым человеком в тёмно-зелёной форме. Поодаль стояла лёгкая шестиколёсная бронемашина пограничной службы, с её крыши в небо смотрел ствол электромагнитного бластера, а прямо надо мной, жужжа, висел небольшой дрон и внимательно изучал меня глазком камеры, фиксируя всё происходящее.

— Ваши документы, — бесцветным голосом попросил мужчина и протянул руку.

Я достала заранее заготовленный паспорт на чужое имя. Пограничник внимательно осмотрел документ, потом меня, затем — снова документ, после чего заметил:

— Госпожа Рейнгольд, не очень удачный выбор для первого межпланетного путешествия, особенно с учётом вашего… возраста. Здесь всё совсем не так, как у вас на Пиросе, поэтому будьте предельно внимательны и беспрекословно следуйте инструкциям должностных лиц.

В его зрачке коротко мигнул фотомодуль. Он вернул мне документ, бегло оглядел корабль и сообщил в переговорное устройство:

— Анна Рейнгольд, девятнадцать лет, прибытие на транспорте класса «Церамбика», бортовой номер четыреста одиннадцать… Пирос… Уже проверили? Курьерская почта? Хорошо… Что по владельцу судна?

Сверху, почти на расстоянии вытянутой руки, с рокотом и треском пронеслась чёрная молния военного корабля и тут же скрылась за лесополосой. У меня заложило уши, а порыв ветра чуть не вырвал из рук драгоценную ламинированную карточку, которая обеспечивала мне прикрытие. Чиновник и вовсе не обратил на корабль никакого внимания и продолжал что-то выяснять у коммуникатора:

… — Самый настоящий робот, говоришь? В таком случае, ему в город вход заказан, придётся свой металлолом мариновать на корабле…

Обернувшись, он кивнул головой, висящий над нами дрон вильнул в сторону и скрылся в неизвестном направлении. Мужчина повернулся ко мне и сообщил, указав рукой в сторону двухэтажного терминала цвета хаки:

— Регистрация там, пройдёте через вторые ворота. За разметку не заходить, на площадках — не мешаться. Внутри городского периметра оружие не собирать, за этим следят автоматические системы. Вопросы есть?

Я отрицательно помотала головой, мужчина кивнул — на этот раз мне — и зашагал к броневику. Через полминуты машина уже ползла мимо высаженных вдоль терминала деревьев в сторону шлагбаума, который отделял гражданскую часть космодрома от военной. Шлагбаум поднялся, машина устремилась в дальний угол поля, к стоявшему на разгрузке среднему линейнику, из чрева которого погрузчик вывозил ящики и коробки и складывал их ровными рядами вдоль платформы.

Там же, за сетчатым забором, на почерневших от гари площадках стройной шеренгой стояли СВВП — истребители вертикального взлёта и посадки. Полдюжины боевых машин были выкрашены в серо-зелёный камуфляж и терпеливо ожидали своего часа, словно жгутоногие фрины, застывшие в смертоносной готовности к прыжку на жертву…

Я пошла в сторону терминала вдоль жёлтой разметки, аккуратно огибая большие, очерченные толстыми красными линиями прямоугольники посадочных площадок. Периметр лётного поля опоясывал высокий забор — почти такой же, как вокруг моего старого интерната, — а по углам его в небо вздымались вышки с красными сигнальными огнями на вершинах. Площадь, выделенная под военную часть, раз в пять превышала гражданскую, и было очевидно — за все эти годы Каптейн так и не стал туристической Меккой.

«Или, быть может, это я попала сюда в межсезонье», — подумалось мне.

Внутри терминала всё было по-военному строго. Среди бежевых стен с яркими боевыми плакатами неспешно, будто в полудрёме, туда-сюда ходили редкие люди в форме. Они носили бумаги, коробки, планшеты, натыкались друг на друга в холле, чтобы постоять и лениво обсудить что-то, а затем двигались дальше.

Пол под ногами задрожал, задребезжали стёкла, и на площадку рядом с «Виатором» опустилась ещё одна летающая машина — приземистая и остроносая. Явно чартер одной из самых дорогих моделей — слишком сильно его агрессивные рубленые линии и матово-чёрные грани контрастировали с округлым и каким-то домашним «Виатором», стоявшим поодаль. Резко и громко из репродуктора под потолком раздался голос:

— Новоприбывшим предписано пройти через сканер и проследовать к стойке регистрации, окно номер один.

Оглядевшись по сторонам, я увидела окно номер один — остеклённую конторку с узкой щелью для документов. Внутри конторки сидел дешёвый андроид, выполненный в виде молодой девушки, пластиковое лицо которой не выражало никаких эмоций. Гладкие и будто восковые чёрные волосы представляли из себя аккуратное каре, а строгая офицерская форма была просто нарисована на андроиде.

Я приблизилась, и лицо робота растянулось в формальной резиновой улыбке.

— Ваши документы, пожалуйста, — бесцветно попросил механизм.

Я сунула в щель паспорт и карту гипертрансфера, удостоверяющую моё право пользоваться Вратами как пассажира; лицензию на оружие и паспорт на пистолет, который в разобранном виде лежал в рюкзаке.

— Цель прибытия в Новый Роттердам?

— Курьерская доставка коммерческой информации, — максимально небрежно ответила я.

— Планируемое время пребывания?

— Неизвестно.

— Имеются ли родственные связи с резидентом Каптейна?

— Нет.

— Ваши импланты зарегистрированы на имя Анны Рейнгольд. Анализ ответов… Результат: ответы достоверные. Просьба установить трек-программу в память микрокомпьютера. Пожалуйста, подключите устройство сопряжения к нейроинтерфейсу.

Через щель просунулся манипулятор с катушкой. Я взялась за пластик, отмотала эластичный кабель с катушки и примагнитила метку к нейру. По сетчатке пронеслись цифры загрузки, и через несколько секунд трекер был установлен. Задача усложнялась — теперь официальные власти были в курсе всех моих передвижений. Катушка щёлкнула и смотала кабель, а манипулятор задвинулся обратно в кабинку. Робот с наигранной приветливостью произнёс:

— Добро пожаловать на Каптейн!

Заметив краем глаза тень, я рефлекторно обернулась — позади, в стерильной тишине зала ждал очереди худощавый мужчина в идеальном чёрном костюме. Тот, который только что прибыл на чартере. Острые скулы, синевато-бледная, полупрозрачная кожа на висках, аккуратный «бобрик» на голове, седой у корней… На белой рубашке под тщательно выглаженным пиджаком синел галстук, а в руке он держал плоский портфель, который был настолько чёрным, что, казалось, поглощал свет. И очки. Чёрные, непроглядные линзы, словно окна в пустоту.

Сопровождающих не было, странный мужчина был один.

Когда я посторонилась, он двинулся, заскользил к кабинке по полу, будто по конвейеру, смерив меня пустым взглядом солнцезащитных очков. И от этого сканирующего взора по спине галопом поскакали мурашки — я заторопилась в сторону выхода. За спиной раздалось синтетическое:

— Ваши документы, пожалуйста…

Человек ответил роботу молчанием, и я замедлила шаг. Оглянулась. Вновь наткнулась на две огромные непроницаемые линзы — и двинулась к выходу из терминала, ощущая между лопаток этот нечеловеческий, сканирующий луч.

Раздвижные двери открылись, а затем сомкнулись за моей спиной, и передо мной предстал Новый Роттердам во всей его ржавой и влажной красе…

… Возникло ощущение. Завелась, затарахтела, зачадила выхлопом нейронных цепочек обременённая телом машина разума. Она жаждала идти по пустыне, по заснеженным полям, сквозь горные перевалы. Она отчаянно цеплялась за жизнь и не хотела гаснуть, выключаться…

Я открыла глаза. Никакого катера. Никакой каталки или чёрного силуэта в слепящем пятне света — только серые стены, тускло подсвеченные люминесцентными лампами. Стены были плоские, будто нарисованные на бумажном листе, и сперва я не поняла — почему. Я моргнула. Один раз, другой, третий… Правый глаз видел, а левый — нет. «Неужели я теперь полуслепая?!»

Сил моего тела хватило только на то, чтобы слегка повернуть голову. Рядом с койкой стоял внушительного вида агрегат, дюжиной трубок пробиравшийся куда-то под укрывающее меня одеяло. В трёх метрах, наполовину скрытая за ширмой, обнаружилась ещё одна койка. На ней кто-то тихо и недвижимо лежал — я видела лишь пару неподвижных ног, очерченных белоснежной простынёй.

Вдруг что-то тихонько запиликало, и в комнату вошла медсестра, а следом за ней — немолодой уже усатый мужчина. Внешность его была благородна, а из-под соболиных бровей цепко и пронзительно смотрели какие-то чрезвычайно грустные глаза. Похоже, эти глаза за свою жизнь насмотрелись на всякое — и теперь, прошитые красными прожилками и выдающие хронический недосып, они пристально изучали меня. Одет мужчина был в идеально подогнанный серый костюм — изрядно, впрочем, помятый, как и его усталое лицо.

— Дайте нам десять минут, пожалуйста, — тихим баритоном попросил он медсестру.

Та кивнула и вышла в коридор, затворив за собой дверь. Мужчина приблизился, ловким движением подтянул к койке небольшой белый табурет, уселся на него и сложил руки. Некоторое время он оценивающе разглядывал меня и наконец нарушил молчание:

— Как я могу к вам обращаться?

«Действительно, как? Моё имя… Я ведь не помню его. Неужели я его забыла?!»

— Я… не знаю, — едва слышно просипела я. — Не помню.

— Это ваши документы?

Он вынул из-за пазухи и положил передо мной удостоверение офицера полиции Каптейна на имя Элизабет Стилл. Глядя единственным глазом на фотографию, я силилась вспомнить изображённую на ней девушку с тёмными волосами. «Лиза, Лизонька, милая моя…» — свистела у меня в голове тень с серым лицом… «Да, меня зовут Лиза! Но как я оказалась здесь?! И что со мной произошло?»

— Я частично ослепла? — спросила я. — Не вижу одним глазом.

— Не знаю, что с вашим глазом, отсюда не видать, но вот голова ваша перебинтована профессионально. — Мужчина невозмутимо поправил усы, вздохнул и продолжил: — Вы находитесь в больнице. Сейчас третье января, вечер. Вы пытались застрелиться в поезде Шанхай — Хельсинки.

— Застрелиться? Зачем мне это? — спросила я, впрочем, мало удивившись — подобные мысли возникали с завидной регулярностью.

— В поезде произошёл инцидент с пальбой, — пояснил он. — Ваш попутчик убит, погиб также проводник вагона и двое случайных пассажиров. Вас нашли в коридоре вагона…

Меня вдруг словно обухом по макушке ударило. Сквозь пульс, отдававшийся болью в черепе, будто в висок деревянным молотком забивали гвоздь, на поверхность памяти стали всплывать и бешено крутиться обрывки недавних событий вперемежку с образами из видений. Как за верёвку, я мысленно ухватилась за всё отчётливей проступавший перед глазами последний бредовый образ — выстрел, который должен был оборвать мою жизнь, но не сделал этого.

Одну за другой я вытягивала реминисценции из глубин сознания, словно звенья цепи. Несущийся сквозь тьму поезд. Гостиница. Космический корабль в лесной глуши. Дядя Ваня и неудавшаяся «кража века»…

Я вспоминала. Но воспоминания всплывали обрывками, чужими и неясными…

— На этом документе ваше имя? — спросил незнакомец, выдёргивая меня из крутого пике в глубины памяти.

— Да, — соврала я и прочитала с карточки: — Меня зовут Элизабет.

«Полуправда. Потому что это имя, которое я должна помнить. И… как и своё, я его не забыла».

Мужчина удовлетворённо кивнул и придвинулся ближе.

— Элизабет… Я хочу знать, как вы оказались в этой ситуации. Постарайтесь отвечать предельно честно, потому что без взаимного доверия у нас с вами ничего не выйдет. Эти документы — ваши?

— Мои.

«Враньё. Наверное, написано у меня на лице крупными буквами…»

— Как вы попали на Землю?

— Меня… отправили в командировку по делу о налёте на орбитальный музей в Джангале… — Я поморщилась, с трудом пытаясь вспомнить подробности — мешала тупая, неторопливая боль, сковывающая всё тело. — И… последовавшего налёта на институт в Новосибирске.

— Могу я увидеть какой-то документ? Копию распоряжения, служебное задание, удостоверение…

— Всё осталось в украденной сумке.

Лицо его было невозмутимо.

— Что ещё было в сумке?

— Мои личные вещи. Одежда, средства гигиены…

— Кем вам приходится погибший попутчик, который ехал с вами в купе? — спросил мужчина и уставился на меня в упор немигающим взглядом.

«Погибший?» — слово воткнулось в разум, словно нож — и я вспомнила.

Покойник, сидящий на койке с пистолетом в сжатой мёртвой ладони… Марк… К горлу подступил ком. Изо всех сил стараясь сохранять самообладание, я дрожащим голосом ответила:

— Он… был коллегой… И другом.

— У вас есть предположение, почему всё это случилось? Это чей-то заказ? Или случайная стычка с бандитами?

— Понятия не имею… Наверное, всё это просто случайность, — промямлила я, едва выговаривая слова, не заботясь уже о том, как стремительно рушится моя легенда. — Неужели Марк мёртв? Этого же не может быть…

Я всё ещё не могла осознать этот факт. Марк был — и теперь его нет. Дико, совершенно дико — вот был в жизни человек, был немалой её частью, а теперь его не существует…

Полицейский в штатском вздохнул, поднялся и подошёл к окну. Некоторое время стоял, сцепив перед собой руки, и о чём-то думал.

— Мы изучили записи с камер видеонаблюдения, — сообщил он наконец. — Похоже, убийца действовал в одиночку. Он… Она была высажена на крышу вагона с неустановленного летательного аппарата, проникла внутрь и учинила разбой, забрала вашу сумку и покинула поезд тем же путём — через крышу. Помимо вашего коллеги погиб также проводник вагона и двое пассажиров. Ваши действия квалифицируются как самооборона, но причинённый подвижному составу ущерб — а именно, замену герметичного стекла в двери — придётся скомпенсировать. А также — заплатить за медицинское обслуживание… Я вижу, у вас есть вопросы. Задавайте.

«Вопрос? Он предлагает мне задать вопрос? Какой вопрос здесь мог хоть что-то изменить? Кто я? Где я? Зачем я?..»

— Где я нахожусь? — выдавила я.

— Вы на Земле, в Содружестве, в городе Челябинск. Вас прооперировали, заменив ряд внутренних органов на синтетические. Голову тоже залатали — пуля прошла по касательной.

— Неужели Марка не спасли? — Я всё ещё лелеяла дурацкую, детскую, угасающую надежду.

— Нет. Сожалею. Кроме этого, есть и другие плохие новости. — Глаза офицера в штатском стали ещё грустнее, и он принялся лениво и устало загибать пальцы. — Вы не зарегистрировались по прибытии на Землю, тем самым нарушив миграционное законодательство. Следов официальной командировки нет — а значит, трансфер был нелегальным.

Он подался вперёд, и грустные глаза вдруг стали пронзающими, как копья — и я невольно вздрогнула.

— Что касается вашей легенды, — продолжал он. — Офицеров планетарной полиции не командируют на другие планеты — этим занимается отдельное ведомство. Кроме того, офицер планетарной полиции Элизабет Стилл несколько лет назад пропала без вести на Каптейне в ходе несения службы… Выводы из вышесказанного простые — вы не та, за кого себя выдаёте.

Полицейский молчал, изучающе разглядывая меня. Я тоже молчала — мне просто нечего было сказать в ответ.

— Может статься, именно вы убили Элизабет Стилл, — многозначительно прищурился офицер, — а затем присвоили себе её личность… Так или иначе, мы это выясним. И лично у меня есть основания полагать, что вы можете быть связаны с налётом на Институт — на записях фигурирует человек, весьма на вас похожий. Конечно, это может быть кто угодно… — ироничная искра мелькнула в печальных глазах, — но мы обязательно докопаемся до истины.

Он вновь замолчал.

— И что теперь будет? — сипло выдохнула я.

— Скоро вам принесут ужин, — сказал полицейский. — Остальное зависит от того, будете ли вы сотрудничать со следствием. Как только достаточно окрепнете, мы арестуем вас и прогоним через полиграф… Вообще, мы уже могли бы препроводить вас в спецучреждение — после операции вы перешагнули через пятидесятипроцентный барьер, а это означает запрет на появление в густонаселённых городах. Так уж вышло, что Челябинск — город именно такой, а вы — уже не человек в полном смысле этого слова…

«Не человек. Уже не человек…»

Слова прозвучали, как эхо моих собственных мыслей — тех, что я гнала от себя с тех пор, как впервые увидела своё отражение с мехапротезами. Я смотрела на шевелящиеся губы офицера, но уже не слышала его. Перед глазами плыли красные круги.

«Не человек. Уже не человек… Снова…»

— … Что ж, не буду вам больше докучать, — донеслось сквозь шум в ушах.

Офицер взглянул на наручные часы и поднялся со стула.

— Отдыхайте и приходите в себя, и советую вспомнить все детали и мельчайшие подробности прошедших дней… И раз уж вы врали мне, постарайтесь не врать хотя бы следственной комиссии, которая очень скоро прибудет. Чистосердечное признание пойдёт вам только на пользу — особенно, когда вашу историю за вас расскажет детектор лжи…

Покинув палату, мужчина аккуратно прикрыл за собой дверь — и я осталась наедине с тихим посапыванием соседа.

Подняла руку — ту, что осталась, — и скрипнул металл. Тяжёлый, массивный наручник громко лязгнул о поручень койки, напоминая, что я не пациент, а заключённая. Биомеханика работала, но это было движением марионетки на короткой верёвочке.

И тогда пришло осознание. Не мысль, а удар под дых: «Всё это случилось. Именно так. Они ушли. Марк мёртв. Дядя Ваня пропал, а Мэттлок — стёрт. Всё, ради чего я терпела, за что цеплялась — испарилось, и осталась только эта цепь, эта койка и выжженная пустота внутри».

Ком в горле лопнул. Сперва беззвучным криком, судорогой диафрагмы, а потом хлынули слёзы — горячие, бесконтрольные, смывающие остатки сил. Я плакала, захлёбывалась собственным бессилием, не в силах остановить это землетрясение. Повязка на глазу промокла насквозь.

Дверь отворилась, и вошла медсестра с подносом.

— Ой, ну что же вы, ну не надо так, не надо… Всё будет хорошо…

Её голос был фальшиво-сладким сиропом, капающим на открытую рану. Она поставила поднос с белой тарелкой безликой каши и пластиковой ложкой. Прикосновение её салфетки к щеке было неумелым, чужим, как вытирание пролитого молока.

А в дверном проёме замер хмурый здоровяк в штатском. Он не охранял — он наблюдал. Ему было неловко от этого спектакля чужого горя, и когда мои рыдания сменились тихими, прерывистыми всхлипами, а взгляд уткнулся в эту отвратительную, будничную кашу, на его лице мелькнуло явное облегчение. Спектакль окончен, порядок восстановлен — можно дальше нести службу.

Здоровяк приблизился и отстегнул наручник с моего запястья. Некоторое время постоял рядом, потом в нерешительности помялся у двери.

— Я скоро вернусь, — пробубнил он. — Чтобы без глупостей, понятно?

С этими словами он вышел в коридор.

Я осталась одна, и тишина палаты обрушилась сверху всей своей тяжестью, а в тишине этой назойливо звенел, как насекомое, обрывок памяти. Даже не картинка, а ощущение.

Сквозь приступ едкой горечи я пыталась собраться с мыслями. Я в полной жопе, тут всё ясно — прошедшая жизнь перечёркнута жирным крестом. Но что-то ведь было между ней и тем, где я оказалась. Не сон, не галлюцинация умирающего мозга, а послание, вбитое в самую подкорку, как гвоздь в доску.

Профессор Мэттлок и Томас, которых я каким-то образом увидела в каюте. Произнесённое имя — Владимир Агапов — хлипкий, но единственный мост через пропасть. Кто-то или что-то — гусеница, профессор или моё издыхающее сознание — выдернуло меня из тёплых объятий небытия и сунуло в руку этот компас. Сломанный, залитый кровью, но всё ещё куда-то указывающий.

Я разжала челюсти, вдохнула воздух, пахнущий антисептиком и отчаянием. Цель не утешала — она резала, как осколок стекла, впившийся в ладонь, но именно эта боль и говорила — я ещё жива. Пока есть за что зацепиться — даже если это остриё, — я ещё здесь…

Среди всего этого сумбура одно было ясно — если я собираюсь продолжать путь, нужно приступать прямо сейчас, пока меня не заперли под замок.

Пища не лезла в горло, но надо было набраться сил, и поэтому я кое-как запихнула в себя содержимое тарелки до последней ложки. Отставив поднос в сторону, наскоро размяла онемевшие от трёхдневного бездействия мышцы тела и убедилась в том, что оставшиеся конечности исправно работают.

Я осторожно приподняла одеяло и взглянула вниз, на живот, перебинтованный после операции. Тело усеивали иглы, от которых к капельницам тянулись тонкие трубочки. Стараясь дышать ровно и глубоко, одну за другой я аккуратно вынимала иголки катетеров. Управившись со всеми, снова накрылась одеялом, закрыла глаза и застыла в ожидании.

Где-то за дверью слышались голоса, по коридору мимо палаты проехала каталка и протопали полдюжины башмаков. Снаружи, за окном яростно и протяжно вопили пара кошек, готовые сцепиться не на жизнь, а на смерть…

Приблизились тяжёлые шаги, и голос снаружи спросил:

— Всё тихо?

— Как в склепе, — ответил другой. — Вроде успокоилась.

Я напряглась, буквально сжалась в комок, и когда дверь отворилась, а на пороге появился здоровяк в штатском, активировала кинетический усилитель на уцелевшей руке.

Мужчина закрыл дверь, достал наручники и неспешно подошёл к койке. Словно разжавшаяся пружина, я сделала молниеносное движение рукой туда, где у людей обычно челюсть. Получив удар, полицейский глухо ухнул, обмяк и грузно сполз на пол. Стукнулись упавшие на линолеум наручники, зашелестела простыня.

Замерла, прислушалась. За дверью — ни звука. Не услышали.

Откинув покрывало, я спустила ноги с кровати и принялась взглядом обшаривать помещение в поисках одежды. Есть! Бирюзовые больничные штаны и рубаха, сложенные на спинке стула в углу — лучше, чем ничего.

Кое-как оделась одной рукой, косясь на входную дверь в ожидании, что в любой момент кто-нибудь войдёт в палату. Снаружи было темно, чуть в отдалении, примерно на моём уровне горели фонари уличного освещения — стояла глубокая ночь, что было как нельзя кстати. Выглянув через стекло, я прикинула расстояние до земли — метров десять. Палата находилась на четвёртом этаже, и я мысленно поблагодарила тех, кто определил меня сюда, а не выше. Прыжок этажа с девятого явно не пошёл бы мне на пользу.

План побега был очевиден. Приподняв тело охранника, я стала стягивать с него одежду. Пиджак, кобура с пистолетом, рубашка… Нужно было хоть как-то утеплиться, и теперь я, накинув на себя безразмерные рубашку и пиджак, выглядела невероятно нелепо, словно забытая в дальнем углу шкафа вешалка. Сунув пистолет в карман, распахнула окно в холод и выглянула вниз. Под стеной, вплотную к отмостке возвышался небольшой сугроб, и мне вдруг пришёл в голову совершенно неуместный детский стишок:

Хорошо упасть в сугроб –

Шишку не набьёшь на лоб.

У сугроба все бока

Мягки, точно облака…

Лечащий врач не одобрил бы паркур прямиком с больничной койки, но выбора особо не было. Что ж, пора! Я встала на подоконник и сделала шаг вперёд — как раз в тот момент, когда позади скрипнула дверь, и чей-то голос удивлённо вопросил:

— Ты куда это собралась?!

Через секунду, поджав ноги, я провалилась в снег по пояс, а живот прострочила резь — что-то внутри рванулось и стало отчаянно пульсировать. По телу разлилось горячее, липкое тепло, потемнело в глазах, и я застыла, силясь не завопить от боли.

— Какого хрена?! — послышался выкрик сверху. — А ну, стоять! Стой, или я буду стрелять!

Не успев толком прийти в себя, я вскочила, пересекла небольшую подъездну́ю дорожку, окаймлявшую корпус, и, что было сил разгребая перед собой сугробы, уже ломилась мимо деревьев в сторону забора. Стрелять почему-то не стали, как и кричать — наверное, пустились в погоню.

Забор приближался. Над головой, в отдалении, проносились аэромобили, а сразу отовсюду, отдаваясь эхом от окружающих построек, раздавался гул автомобильных двигателей. С одной рукой перебраться через невысокую ограду оказалось чрезвычайно непросто, но через полминуты я очутилась у тихого неширокого проезда, по ту сторону которого редкими окнами светились шестиэтажные жилые дома.

Я не имела понятия, где нахожусь, но оставаться на виду было нельзя, поэтому перебежала через дорогу и устремилась дворами куда глаза глядят, стараясь двигаться в выбранном направлении. Боль усиливалась. Под больничной рубахой краснело расползавшееся по бинтам кровавое пятно — разошлись швы…

Вдоль домов во дворах дремали присыпанные снегом автомобили, тут и там между ними возвышались редкие громоздкие глайдеры состоятельных граждан. Пустые детские площадки, будто останки огромных древних животных, возникали из темноты заснеженными скелетами и исчезали за спиной.

Возле очередного подъезда я увидела на лавочке группу ночных гуляк. Трое ребят чуть постарше меня расположились с выпивкой и закуской и при моём появлении замолчали. В тишине, нарушаемой отдалённым лаем собак, они вперили в меня взгляды — внешний вид мой, похоже, их несколько обескуражил. Краем глаза я заметила мелькающие синие отблески полицейской мигалки на стене дома. Подошла к компании и тихо попросила:

— Спасите… Пустите в подъезд, а то они меня поймают — и тогда мне конец…

Я затравленно оглянулась — и в этот момент с той стороны двора на придомовую дорожку вкатилась полицейская машина. Один из ребят встал.

— Пойдём, — сказал он и двинулся к двери в подъезд.

Открыв её ключом, впустил меня в тёплый полумрак и я, тяжело дыша, прислонилась к стене. Отсюда было слышен гул подъехавшей машины, и грубый голос спросил:

— Пацаны! Девчонку не видали? Не пробегала мимо? На ней пиджак и больничные штаны, голова перебинтована.

Пауза. «Сдадут. Сейчас сдадут…»

— Видели, вон туда пошла. Буквально с минуту назад…

— Ладно. — В голосе прозвучало недоверие, мотор рявкнул. — А вы закругляйтесь с распитием. Вернёмся — чтоб духу вашего здесь не было!

— Уже уходим.

Через несколько секунд гул двигателя стих, а спустя ещё какое-то время дверь подъезда скрипнула, и давешний парень спросил:

— Слышь, ты как?

— Нормально, спасибо вам. Я пойду…

В тепле меня начинало морить, бинты всё сильнее пропитывались багрянцем. Я понимала — оставаться на месте было опасно, нужно было двигаться, и я, прижимая руку к животу, побрела мимо дома в сторону от больницы…

Вскоре безлюдный спальный район сменился ещё более дремучим частным сектором. В полутьме я различала коттеджи самых разнообразных форм и расцветок. Крыши были плоскими и двускатными, окна, некоторые из которых источали мягкий свет, выполнены в виде всяческих геометрических фигур — здесь были и круги, и ромбы, и треугольники; вытянутых, продолговатых и волнистых очертаний. Буйная фантазия владельцев домов отражалась на их архитектуре, и единственным общим правилом, пожалуй, были прямоугольные двери.

Сжавшись в комок, я уже ощутимо замёрзла, но холод и разглядывание окружающих домов смягчали боль. Я остановилась на мгновение, обернулась. Вдали, над тёмными крышами, из которых к небу тянулись столбики печного дыма, возвышалась троица пылающих огнями небоскрёбов, вершины которых исчезали в низких облаках. Между ними мухами сновали огоньки аэрокаров и гравилётов. Там, в городе кипела жизнь, стягиваясь с пустых и молчаливых окраин. Где-то там меня уже искали, и утром кто-то точно лишится погон за халатность…

Коттеджная застройка буквально оборвалась вместе с редкими фонарями, и я выбралась на просёлочную дорогу, меж деревьев уходящую в казавшиеся бескрайними поля. Небо было затянуто покрывалом облаков, сквозь которое едва проступала Луна, но отсветы белых сугробов позволяли ориентироваться в темноте. Я упрямо шла вперёд по колее, а в голову лезли воспоминания — ночная дорога от захваченного бандитами интерната, дикая усталость и исступление, толкающие меня вперёд…

Всё это было целую вечность назад, и всё это повторяется снова…

Во тьме я различала ряд редких деревьев, лесополосой встававших между дорогой и прилегающим к ней полем. Вскоре деревья уступили место невысокому кривому забору, за которым в отдалении виднелся одинокий фонарь, выхватывающий из темноты торец деревянного, сбитого из брёвен дома. Окрест фонаря царила тьма — лишь где-то в отдалении в высоте перемещались едва различимые огоньки глайдеров, несущихся вдоль воздушной трассы.

Давно исчезнув из виду, город остался далеко позади. Я просто шла без малейшего понятия, куда и сколько ещё мне придётся брести по холоду во тьме. Зубы сводило, живот рвало что-то живое и острое, будто торчащее сквозь свежий шов, а крупные капли крови падали — тук… тук… тук — с промокших бинтов на больничные штаны и в белый, ненасытный снег. Добравшись до занесённого снегом перекрёстка, я свернула с дороги и заковыляла в сторону одинокого, затуманенного морозом фонаря.

Я прошла ещё два десятка шагов — шальных, спотыкающихся, — когда последние силы вытекли из меня, и рухнула на снег. Он принял меня с тихим, обманчиво мягким хрустом, и неподалёку тут же залаяла собака — настойчиво, громко, как сигнал тревоги.

«Ползти… Я ещё могу ползти…» Последнее решение мозга, который уже отключался от тела. Кое-как поднявшись на четвереньки, будто раненое животное, я протащилась ещё несколько метров, оставляя за собой кровавый пунктир. Улеглась прямо на снегу, свернулась калачиком и закрыла глаза.

«Будь что будет. Я хотя бы попыталась…»

Собака заливалась где-то впереди, ей вторила другая — побольше, лающая грудным, угрожающим басом. Раздался деревянный скрип, и низкий мужской голос рявкнул, прорезая собачий дуэт:

— А ну тихо там! Рэкс, чего разбрехался?! Что там увидел?!

Приближалось тяжёлое похрустывание ботинок по снегу… Собаки затихли. Заслонив свет фонаря, прямо надо мной громыхнуло:

— Ты что ж это, родная?.. А ну, давай-ка в дом…

Сильные руки впились в меня, выдернули из снежной могилы и потащили в сторону тусклого фонарного пятна. Бородатый мужичок в камуфляжном ватнике, перекинув мою руку через своё плечо, недовольно ворчал:

— Давай же, двигай… Шевели ногами, молодёжь! Я что, на себе тебя волочь буду?

Мы кое-как взобрались по крылечным ступеням и вошли в помещение — в ударную волну тепла, пахнущего хлебом и горячей сосной, под ослепительный свет лампы. Пол поскрипывал под ногами, а я, пребывая в полусне, всё ещё висела на плече незнакомца, как пустой манекен. Послышался взволнованный женский голос:

— Федя, кто это? С неё рекой льётся! Ох, что за напасть… Иди, укладывай её на диван, я схожу за аптечкой… Что за напасть-то среди ночи… Надо звонить в полицию.

— Не надо, Катерина, погоди пока. Полиция успеется. Сначала живую спасти надо…

Меня опустили на мягкую поверхность, в которой я тут же начала тонуть, как в тёплом болоте. Ватное тело наполнялось лёгкостью, и мне чудилось, будто я отделяюсь от него и лечу куда-то вверх… «Снова? Опять эта коварная лёгкость, предвестник конца? Может, в этот раз я всё же догоню Марка?»

Вдалеке раздавались голоса, будто из-под воды:

— Уже размотал? Вот, держи.

— Нужна твоя помощь, Катюша. Зажми вот тут… Не боись, дави! Прижимай, говорю… Беда, придётся подшивать… Только бы кишки целы… Надеюсь, внутри всё не так плохо, как снаружи. Прикрой ей рот и держи крепче, чтоб детей не разбудила. Сейчас буду вводить иглу…

Чья-то ладонь грубо зажала мне рот — пахнущая луком и мылом. И тут же — ослепительный взрыв белой молнии внутри, рассекающий от живота до самого темени. Стальная игла вошла в плоть и потащила за собой нить, сшивая разорванные края моей жизни. Я не закричала — я взвыла в ладонь незнакомки, и тьма нахлынула, как милость…

… «Лучше всего ешь тогда, когда не думаешь о закуске, и лучше всего пьёшь, когда не ждёшь другого питья: чем меньше человеку нужно, тем ближе он к богам».

Сократ знал толк в людях, и с тех древних пор они ничуть не изменились. Открыть в себе нечто, что позволило бы пренебречь славой, богатством и прочими неизменными атрибутами «успешного человека», как мелочами жизни, было доступно каждому — и одновременно уделом немногих.

Каждый ли человек встаёт перед чертой, когда на ум невольно приходит вопрос: а что заберу я с собой на тот свет? Каждый ли в итоге находит верный ответ? Не деньги ведь, славу или почёт, и даже не друзей и врагов, а только воспоминания. Именно они останутся, когда всё остальное перестанет иметь значение. Тёплая радость от пережитых ярких впечатлений, горечь упущенных возможностей и вязкая печаль в наказание за совершённые проступки — это та самая, последняя и уникальная печать, которая ляжет на мой билет, когда я перешагну через борт лодки Харона…

Я пошевелилась. Было тепло и мягко, шерстяной плед согревал, а хрустящая накрахмаленная подушка, словно облако, окутывала затылок.

— Пришла в себя? — раздался рядом прокуренный баритон. — На вот, попей…

Открыв глаза, я обнаружила стоящего надо мной вчерашнего мужичка. Приняв из его рук стакан с водой, осушила его в три глотка, а мужчина опустился в мягкое, потёртое кресло сбоку и уложил себе на колени электростатический бластер. Похлопав ладонью по прикладу, с ленцой протянул:

— Ты не смотри так, это мера предосторожности. Не каждый день ко мне захаживает беглый перебинтованный с ног до головы мех с пистолетом в кармане. Поэтому, сама понимаешь, я готов к чему угодно. И не нужно проверять мою готовность, договорились?

Я попыталась прикинуть, сколько времени прошло с момента стычки в поезде, и не смогла.

— Какой сегодня день? — выдавила я.

— Пятое января, десять утра. В иной ситуации я бы и спрашивать не стал, но… скорую вызвать?

Я рефлекторно дёрнулась, и резкая боль пробила живот.

— Чёрт, как же… Не надо скорую…

Тот коротко кивнул.

— Я так и думал, и супругу осадил. Уж больно ей хотелось тебя сдать кому-нибудь…

«Хорошее начало года — почти неделя, безвылазно проведённая в койке», — подумала я. — «То в одной, то в другой. Не пора ли озаботиться страховкой с повышенным лимитом выплат?.. И что дальше? Всё уже пошло под откос, и единственное, что меня до сих пор удивляло — почему я всё ещё жива?»

— Помни, незнакомка — ты у меня в долгу, — сказал мужчина. — Я могу рассчитывать, что с твоей стороны не будет глупостей?

— Можете, я не доставлю проблем. Мне уже как-то не до того. И… спасибо, — нехотя выдавила я из себя. — Спасибо, что не дали погибнуть. Меня зовут Лиза.

— Я — Фёдор. — Он долго глядел на меня изучающим взглядом. Казалось, читал, как книгу. Прочёл и с ленцой протянул: — С твоего позволения, мне нужно отлучиться, а ты располагайся, чувствуй себя как дома… Вот, сахар тебе сейчас не повредит.

С этими словами он протянул руку к журнальному столику и пододвинул ко мне вазу со сладостями. Поднялся, приставил бластер к подлокотнику кресла и вышел из комнаты.

«Вот так просто? Он же сказал, что не доверяет мне, и тут же бросил своё оружие и ушёл? А если я встану, возьму ствол и поджарю его вместе с семьёй?» Я пыталась сообразить, что творится в голове у этого человека, и не могла. А он, похоже, за эти минуты просканировал меня, как рентгеном, и понял, что я не представляю угрозы. Меня ищут, мне некуда податься, и поэтому его дом стал моим временным убежищем. Кто будет гадить в приюте? Уж точно не я…

А я тем временем огляделась. Я словно оказалась в сказочной избушке на курьих ножках — вокруг бревенчатые стены, над головой высокий потолок. Просторное помещение — судя по всему, гостиная — было украшено диковинками: на стенах висели вытянутые деревянные маски, от которых веяло первобытными обрядами и ароматами шаманских трав; в массивных деревянных рамах красовались необыкновенные пейзажи, а в стене напротив меня угольками потрескивал камин.

Над камином же возвышалась голова оленя с огромными ветвистыми рогами, а под головой, на каминной полке, лежал начищенный до блеска шлем астропехоты — дикий и неуместный в этой деревенской, архаичной обстановке. Идеально отполированная зеркальная поверхность поликарбонатного визора причудливо искажала выпуклое отражение комнаты.

Я села на кровати и сделала движение, попытавшись встать. Мехапротезы ног сработали идеально, но сил тела хватило впритык, закружилась голова, и пришлось ухватиться за подлокотник. Постояв немного, привыкая к вертикальному положению, я осторожно проковыляла к шлему и взглянула в отражение.

Заострённый нос, бледные впалые щёки, перемотанная свежими бинтами голова — видимый её участок был покрыт лишь короткой тёмной щетиной. Красные глаза пустой оболочки, оставшейся от человека, смотрели из бездонных глазных впадин, а из короткого рукава больничного халата нелепо свисал обрубок руки.

«Да уж, потрепала тебя судьба, подруга», — подумала я.

Снаружи, из кухни, вкусно пахну́ло чем-то жареным, и мне вдруг очень захотелось есть. Вернувшись на диван, я присела и сгребла из вазы целую горсть пряников и конфет. Так я и сидела, жуя и давясь всухомятку, и глядела на завораживающие алые перемигивания догоравших угольков в топке камина.

Через некоторое время вернулся Фёдор, скрипнул задвижкой, бросил в огонь полено, а затем рухнул в кресло напротив. Почесал бороду с проседью, потёр неразборчивую наколку на тыльной стороне ладони, нахмурил обветренный морщинистый лоб и сказал:

— Полежи-ка лучше. Рано тебе ещё скакать, опять швы разойдутся, и даже регенераты не помогут. Тебе-то, похоже, плевать, а мне снова тебя зашивать придётся… Ну, и рассказывай теперь, кто ты такая!

Подавшись вперёд, руки он сцепил на коленях и глухо постукивал домашними тапочками по мягкому полу.

— Это очень долгая история, — буркнула я с набитым ртом.

— А я никуда не спешу.

Шестым чувством я понимала, что ему можно доверять, но я слишком часто полагалась на чувства, поэтому рассказ мой был краток и далёк от сути вопроса. Быстрый разбег по детству. Короткий полёт в прыжке над отрочеством. Зубодробительный удар о юность — с её «рабочими командировками» по Сектору в странной компании человека, заменившего мне старшего брата, и консервной банки, настолько чуждой этому миру и одновременно неотъемлемой частью мира моего личного, что порой возникали сомнения — был ли он когда-нибудь человеком?

«И вообще — был ли он? Может, я его просто выдумала?..»

Про артефакт — причину бойни в Институте и резни в поезде — я предпочла умолчать, списав ранения на бандитскую погоню и перестрелку как следствие очередного — на этот раз проваленного — задания. Что, впрочем, было недалеко от истины…

Фёдор молча слушал, не перебивая, а когда я закончила, откинулся в кресле и почесал затылок.

— Врать ты не умеешь совершенно, но я понимаю твою подозрительность. Узнай я всю правду вместо байки, которую ты мне тут скормила, я, наверное, мог бы не церемониться и сразу сдать тебя ментам. Но я не стану. По большому счёту, твои проступки — это не моё дело, а человек ты неплохой, нутром чую…

Я сухо, через силу усмехнулась.

— Меня часто недооценивали, за что потом приходилось расплачиваться. Вы меня знаете? Нет. Но тем не менее вы притащили меня к себе домой… в святая святых.

— А что ты мне сделаешь? — усмехнулся он одними губами. — Ты видишь перед собой домашнего деда, живущего на отшибе цивилизации, да? Но что ты знаешь обо мне? Только то, что я не оставил тебя умирать на снегу. — Он потёр щетину на шее. — Если бы ты истекла кровью, тогда уж точно мне пришлось бы звонить в полицию…

Снаружи доносился приближающийся рёв мотора.

— А вот и мои наконец приехали. — Фёдор встал, прошагал ко входной двери и скрылся на улице.

Через полминуты дверь распахнулась, и в дом ворвались галдящие дети — девочка и два мальчика — а за ними вошёл отец семейства с парой увесистых полиэтиленовых пакетов. Последней зашла приятная на вид женщина средних лет в пуховике и ватных штанах — очевидно, жена Фёдора, которая ассистировала ему прошлой ночью. «Или позапрошлой? Я уже совсем потерялась во времени…»

Дети принялись оживлённо раздеваться, разбрасывая по полу обувь и тёплые вещи. Мать тут же зычно навела порядок, а притихшие карапузы взялись расставлять ботинки и сапожки по своим местам, после чего скрылись в глубине дома.

Мельком взглянув в мою сторону, Екатерина — память наконец подсказала её имя — вместе с мужем прошла в кухню. Они что-то тихо обсуждали, но я смогла разобрать часть диалога.

… — И долго она у нас пробудет?

— Надо поставить на ноги. Нельзя её отпускать в таком состоянии.

— От неё тянет бедой. Нас ждут неприятности, её наверняка ищут, а если выяснится, что ты укрываешь преступницу…

— Доверься мне, Матвеевна, я знаю, что делаю…

Мне вдруг стало ужасно неловко и неуютно. Я чувствовала себя чужой и нежеланной и, вжавшись в диван, с головой укрылась покрывалом.

Через пару минут Фёдор вернулся ко мне с тарелкой супа, затем выдал целый комплект одежды и молча вышел, прикрыв за собой дверь. Где-то за стенами галдели дети и звенела посуда. После обеда Екатерина, рявкнув на детей, отправила их наверх заниматься, а сама вышла из дома, села в машину и отбыла в неизвестном направлении. Фёдор, скрипнув входной дверью, тоже покинул дом. С улицы раздавались удары и треск колющихся поленьев…

Меня никто не беспокоил. Лишь один раз пришёл Фёдор и вогнал в живот целый шприц регенератов — «умной» сыворотки, которая в разы ускоряла заживление тканей. В своё время её разработка совершила настоящий прорыв в медицине, подобно пенициллину в двадцатом веке, а препарат поселился в каждой аптечке рядом с бинтами. Всё сводилось к тому, чтобы дожить до инъекции — и чтобы рядом были живые клетки, способные взять на себя работу погибших. Впрочем, у этого чудо-средства была и обратная сторона — рост вероятности раковых заболеваний, когда рост клеток выходит из-под контроля. Природа… Она всегда забирает своё…

Остаток дня я просидела напротив камина, периодически подкладывая поленья и заливаясь сладким чаем — силы постепенно возвращались ко мне. Вечером, когда Екатерина вернулась домой и они с Фёдором скрылись у себя на втором этаже, я осторожно вышла из дома, чтобы оглядеться. Рядом, за углом стоял старенький внедорожник на высоких колёсах. Двор располагался на отшибе, вокруг простирались поля, и единственным признаком связи с цивилизацией была раскатанная колея просёлочной дороги, что змеилась к неровному деревянному забору и разделялась за воротами — налево уходила в лес, а вправо тянулась вдоль ограды и исчезала за холмом.

Обогнув деревянный сруб, двускатная крыша которого была покрыта солнечными панелями, я заприметила небольшой сарайчик и примыкавшую к стене дома дровницу, возле которой на станине располагался механический дровокол.

Из тьмы будки на меня тут же бросился здоровенный пёс, гремя массивной цепью, а из-за угла выскочила чёрно-белая собака поменьше и принялась облаивать и скакать вокруг, разбрасывая фонтанчики снега.

Столкнувшись со столь ожесточённой атакой, я поспешила ретироваться обратно на крыльцо.

Присев на ступени, я дышала свежим воздухом, а небольшая пятнистая собака с выразительными глазами тем временем возникла из полумрака, опасливо подошла и принялась меня обнюхивать. Я не дёргалась — было незачем, было просто всё равно, — и вскоре заметно успокоившийся пёс присел рядом, высунул язык и уставился вдаль. Я неуклюже погладила его по голове мехапротезом, ещё немного посидела, поднялась и вернулась в дом.

В гостиной уже ждал Фёдор.

— Присаживайся. — Он взглядом указал на бутыль с мутной белёсой жидкостью, стоящую на столе. — Самогонку будешь?

— Нет, спасибо, не хочется.

— Мне больше достанется, — хмыкнул он. — А я, пожалуй, пригублю. Праздники, как никак…

Наполнив до краёв гранёный стакан, он залпом выпил, закусил краюхой хлеба и откинулся в кресле. А я внезапно ощутила какую-то оторванность от мира — будто меня аккуратно вырезали оттуда и поместили в деревянную коробку — тёплую и уютную, но глухую и непроницаемую для света.

— У вас тут есть интернет? — спросила я.

Он отвлёкся от разглядывания моей металлической руки.

— Нет. Зачем он мне? От него никакого проку, одни только проблемы.

— Но… Вы ведь добровольно выпадаете из мира, из хода событий.

И поймала себя на мысли: «С каких пор это меня беспокоит? Что я знаю об окружающем мире?»

— Да к чёрту события. Мой мир здесь. — Он обвёл взглядом гостиную и по-отечески улыбнулся. — Мой мир сейчас сопит в восемь дырочек и видит сны… Интернет, говоришь? Он вроде когда-то задумывался, как библиотека для всех. А превратился в самый шумный базар на свете, где каждый орёт о своём, и не важно, торгует он смыслами или мусором. Где главный товар — это твоё внимание, проданное тому, кто громче крикнет.

Я машинально потянулась к затылку. Привычный рефлекс — проверить, на месте ли нейроинтерфейс. Инородное тело, давным-давно ставшее частью меня, но не до конца — кое в чём я себя сознательно ограничивала с самого начала. Выработанная привычка, забитая в подкорку наставником…

Фёдор тем временем налил ещё одну стопку, одним махом опрокинул её в себя, поморщился и продолжил:

— В нашу эру информации лучше всего жить без информации… Вот выходишь ты в сеть, листаешь новостную ленту, и что ты там видишь? Кого-то убили, что-то взорвали, кто-то бесполезный сделал очередное никчёмное заявление, кто-то примерил новую шмотку на публике… Какую роль всё это играет, а главное — какую пользу несёт?

— Вовремя полученная информация помогает ориентироваться в мире, — пожала я плечами. — А иной раз может спасти жизнь.

— Информация, которая спасает жизнь… — Фёдор криво усмехнулся. — Она не в сети, Лиза. Она здесь. — Он указал пальцем на висок. — В умении разжечь костёр, чтобы не замёрзнуть. В знании, какая трава снимет жар, а какая — убьёт. В понимании, когда лучше промолчать, а когда — встать стеной. Всё остальное… — Он махнул рукой, и тень, отражённая камином, метнулась по стене огромной птицей. — Всё остальное — шелуха, которой так много, что уже не видно самого зерна. А человек, обожравшись этой шелухой, думает, что он сыт. Вот только он сам пустеет изнутри и уже не может отличить правду от красивой упаковки. Алгоритмы заменяют друзей, а яркая, крикливая симуляция становится его жизнью.

— Никто не заставляет вас жить в интернете, — сказала я. — Всё зависит от того, что вы там ищете.

— Что бы ты там ни искала, тебе всё равно в итоге подсунут то, что нужно кому угодно кроме тебя… Покупки в интернет-магазине? Лучше доехать и померить вещи самостоятельно. Общение с друзьями? Я предпочитаю встречаться с однополчанами вживую, под гитару.

— Вы воевали? — спросила я, кивнув в сторону серебристого шлема, выделявшегося над камином.

— Помотало немного по Сектору. Антитеррор в основном — так они это всегда называют. — Он уставился куда-то в потолок, предаваясь воспоминаниям. — Осирис под Андами, операция «Грибной Дождь». Мы входили по суше уже после того, как Космофлот вбомбил молодую столицу в песок… Энцелад, высадка на территории тюремных приисков… Ну это так, избиение. Разве куча зэков — достойный противник? Но как же неудобно воевать в скафандре, да ещё почти без гравитации… На Каптейне был, помогал Комендатуре в Эрбиле и Меркау. В самый разгар, когда местные создали собственную армию…

«Каптейн».

Слово прозвучало не как географическое название, а как пароль, отпирающий дверь в подвал собственной памяти. Я вздрогнула невольно — тело среагировало раньше сознания, и из этого подвала потянуло холодом — трупным запахом интерната, солёным ветром Новой Венеции, гарью с порохом…

Ветеран продолжал перечислять свои походы, но его голос стал фоновым шумом, как гул двигателя за иллюминатором.

Ощущение одиночества нахлынуло тихой, бездонной водой, заполняя все пустоты. Летящие сквозь молчаливую пустоту плазменные шары, отделённые друг от друга почти бесконечными расстояниями — и на фоне всего этого я. Крошечная тля, без друзей и врагов, точно так же летящая сквозь время от одной точки пространства к другой. Летящая в никуда искра, у которой кончилось топливо.

Я была лишь в шаге от того, чтобы погаснуть. В одном неудачном шаге — и даже на это не хватило твёрдости. А вот человек, что сидел напротив, прочно врос корнями в эту землю, в дом, в этих людей. У него был стержень, семья, ради которой можно было жить. Даже та голодная медведица у горного ручья имела этот стержень и цель в жизни — воспитание потомства…

Я мысленно сплюнула. Эти мысли… как язвы на бездействующем теле. Они проступают, когда нет цели, но ведь у меня она есть! Я вспомнила профессора Мэттлока и имя, выкрикнутое им в панике, вцепилась в это воспоминание, как в обломок после кораблекрушения. Это точно, судьба дала шанс, и я должна им воспользоваться! Я обязана, и я это сделаю. Я найду Владимира Агапова — иначе не останется вообще ничего.

А потом… потом найду её. Веру. Даже не из мести — из этого благородного, человеческого чувства… Я найду её просто потому, что её существование — это вопиющая ошибка в коде вселенной, которую нужно исправить. Я сорву с плеч голову мерзкого чудовища, которым она стала, чего бы это ни стоило. И она ответит за Марка сполна, всей своей синтетической кровью!

Что-то щёлкнуло внутри, как включившийся таймер. Время уходило, и задерживаться здесь было нельзя. Решение пришло само, холодное и чёткое — дождаться ночи и исчезнуть.

А Фёдор, похоже, нашёл благодарного слушателя в лице тишины и теперь болтал без умолку:

… — Проблема урбанизации ровно в том же самом — становится тесно, но люди, как ни парадоксально, всё больше отдаляются друг от друга. Они сами возводят барьеры, им подспудно хочется спрятаться, закрыться от окружающего мира, друг от друга… Про экологию, шум, гигиену я уж и не говорю…

«Отшельник, значит. Как и я. Но я — не я, если не проверю на прочность его убеждения…»

— Нельзя жить в цивилизации и быть свободным от её грехов, — вклинилась я. — Любое удобство несёт с собой в комплекте негатив. Тебе дают электричество, воду, и обслуживают твой дом — но приходится терпеть людей вокруг себя.

Фёдор просиял.

— В точку! Поэтому я живу здесь, держась от цивилизации на почтительном расстоянии. Я — сам себе ЖКХ. У меня есть солнечные батареи, генератор, колодец, овощи, свежий воздух, а если что — и до города недалеко. Я охочусь — благо, живности тут много, с юга дичь приходит, спасаясь от засухи, да так и остаётся тут…

— Пожалуй, я вам немного завидую, — честно призналась я.

— И правильно делаешь. Не знаю, откуда ты родом, но здесь, в России, лучшее место в мире — и ты не сможешь доказать обратное.

Я вдруг поняла, что почти ничего не знаю ни о России, ни о Земле. Для меня Родина человечества всегда была лишь одной из точек на звёздной схеме Сектора, бегло знакомой по глянцевой физической карте, которая висела в кабинете космографии в нашей школе — что уж говорить о родине Большой Экспедиции. Полдюжины вылазок на гравицикле на ближайший к орбите водоём — не в счёт. Как правило, в атмосфере Земли старик не задерживался дольше, чем на четверть суток, и за это время, с учётом спуска и подъёма, я едва успевала обсохнуть…

— Разве Россия ещё существует? — спросила я. — Вроде бы она стала частью Евразийского Содружества.

— Наоборот же, — усмехнулся Фёдор. — Это Содружество стало частью России, а Россия как была периметром, который охраняет мировую сокровищницу от жадных лап чужеземцев, так и осталась. Одно только плохо — засуха, которая подбирается с юга. Здесь ещё ничего, — махнул рукой он. — Если зима снежная, то и воды в достатке, а вот ты километров на двести отъедешь, к Костанаю — начинается полупустыня, земля плешивая. А ещё южнее — заброшенные территории. Когда-то там были травянистые степи, но всё пересохло к чертям. Степь превратилась в пустыню, источники посохли, а люди стали уходить на север. Теперь там только редких кочевников можно встретить да пограничников.

— Люди уничтожают всё, до чего дотягиваются их руки, — сказала я, нащупав свою больную, излюбленную тему для разговора. — Лет через сто здесь будет второй Марс.

— Наверное, по большей части виноваты люди, — кивнул Фёдор. — Неуёмное орошение, выпас скота, забор воды из подземных источников… Но это ещё полбеды. Озонового слоя над теми местами не осталось, и безжалостное солнце бьёт всё, до чего дотянется… По весне оставшийся снежок растает, вода просочится в бездонные пески и исчезнет там без следа.

«Топор, висящий над человечеством, оказался вовсе не топором, а удавкой», — вдруг подумала я и спросила:

— И с этим совсем ничего нельзя поделать?

Фёдор отрешённо уставился в окно.

— Процесс опустынивания можно только замедлить — лесополосы, обводнение… Но мы проигрываем эту битву. Более того — мы от этой битвы просто уклонились, занятые потреблением и взаимным истреблением. Так что ты права — недолго нам осталось. И останутся после нас только песок да соль. Но это совсем не повод падать духом — как ты ни крути, а Россия-мать, какую бы форму ни принимала, будет стоять до самого конца…

Когда Фёдор удалился спать, я устроилась на диване и в ожидании глубокой ночи уставилась в потолок. Время тащилось медленно, подволакивая стрелки часов, словно ноги измождённого доходяги, но я всё же дождалась момента, когда часовая стрелка перешагнула за два. Тихо поднялась и оделась. Одной рукой орудовать было тяжело, но уже привычно. Я оделась быстро.

Аккуратно добравшись до входной двери, я задержала дыхание и медленно приоткрыла её, изо всех сил стараясь не издать ни звука. Бесшумно прокралась на улицу и подошла к машине. Прислушалась — собак было не слыхать. А машина оказалась не заперта, и я вскарабкалась на водительское сиденье.

Сорвав обшивку рулевой колонки, я пыталась нащупать провода зажигания. Ничего не получалось, было темно, мешало отсутствие второй руки, а едва ухваченные провода выскальзывали из пальцев. «Мне нужно уехать… Я должна ехать! Чёртовы провода! Я ведь даже толком не умею заводить машину без ключа, в этом деле настоящим специалистом был Марк! Ещё этот проклятый обрубок, этот мой вечный упрёк в несостоятельности… Чёртова неудачница…»

Внезапно раздался стук. Снаружи, за боковым стеклом стоял Фёдор. Я прекратила бесплодные попытки завести машину и обречённо откинулась на сиденье, а Фёдор открыл дверь и с досадой в голосе протянул:

— Зачем зажигание ломаешь? Ключ под козырьком.

«Автоугонщица, блин… Господи, какой же это позор…»

— Мне нужно в Москву, — умоляюще выдохнула я. — Я не могу больше тут оставаться.

— Э, нет, подруга, — возразил Фёдор. — Не так быстро. За тобой должок, и ты мне его выплатишь так или иначе.

— Что на этот раз? — устало вздохнула я. — Кого убить?

Фёдор махнул рукой.

— Тьфу на тебя… Переночуем, а завтра займёмся делом. Нечего по темноте и холоду шарахаться, это до добра не доводит. Идём…

Он придержал дверь, пока я спускалась на снег, и мы вернулись в дом. Сгорая от стыда, я села в кресло, поджала под себя ноги и просидела так до самого утра. Сна не было ни в одном глазу, но к рассвету я всё же задремала…

Меня разбудил возбуждённый детский галдёж прямо над ухом. Распахнув глаза, я увидела обступившую меня детвору, они разглядывали меня во все глазища.

— Смотри, как у робота!

— Ух ты, здорово!

— А можно потрогать?

И по кругу.

— Я тоже себе такие хочу!

— У дяди Толи тоже рука железная, но она плохо работает и выглядит не так круто…

— Класс! А они не болят?

Девочка дотронулась до металла первой.

— А где вторая? — серьёзно спросила она. — Вы сражались и потеряли её на войне?

Я смутилась, не ответила, но сопротивляться не стала и вытянула руку, которую ребятня принялась ощупывать со всех сторон. В конце концов, у детей подобные впечатления бывают не каждый день. Вскоре в комнату вошёл отец семейства и сурово скомандовал:

— Дети, а ну быстро по комнатам делать уборку! Скоро Рождество, и сегодня нужно привести дом в порядок. Мы с мамой свою часть сделали. — Он обвёл взглядом гостиную. — А теперь вы должны сделать свою. Вопросы есть? Вопросов нет… Шагом марш!

Детвора сбежала, а я проследовала в ванную и наконец решилась снять повязку.

Я стояла перед зеркалом, избегая встречи с глазами той, кто в нём отражалась. Бинт виток за витком разматывался с тихим шелестом, и с каждым оборотом нарастало странное онемение, будто я снимала не бинт, а последний слой кожи. Он упал в раковину, и я подняла взгляд.

И увидела чужого человека.

Продолговатый розовый шрам вдоль правого виска был похож на геологический разлом, разделивший лицо на «до» и «после». Регенераты делали своё дело — ровные стежки уже растворившейся нити выглядели как тонкая, изощрённая каллиграфия, расписавшая череп. Кожа вокруг была нежной, почти прозрачной, как у новорождённого, что делало шрам ещё более чудовищным.

Этот вид не напугал меня — он опустошил. Инстинктивно я попыталась прикрыть шрам ладонью — механической, холодной, полурабочей, — ещё одним напоминанием о необратимости. Я почувствовала себя живым экспонатом, ошибкой эксперимента и, кое-как умывшись ледяной водой, которая не смывала ощущения инородности, вышла в столовую, где меня уже ждал Фёдор.

При моём появлении он ухмыльнулся, но его взгляд на секунду задержался на виске — но не с жалостью, а с оценкой.

— Да ты не переживай, тебе бритой даже лучше… Наверное. Мне просто не с чем сравнить… И шапочку я тебе дам, ухи не замёрзнут. Но вот скажи… — Голос его стал деловым, без осуждения. — Это ведь ты сама себе сделала? Застрелиться пыталась?

— Да, — призналась я, села за стол и отвела взгляд.

— Зря. — Фёдор поцокал языком. — Костлявая тебя сама найдёт рано или поздно. Так пусть хоть приложит для этого усилия. Зачем облегчать ей задачу?

Мысль была настолько абсурдно-практичной, что вывела меня из оцепенения. Уголок рта дёрнулся в подобии улыбки, но мне нечего было ответить — он был прав в своей солдатской логике. Однако эта логика существовала в мире, где жить — значило сопротивляться смерти. Мой же мир уже умер, сгорел, и в его пепле не было места для такого простого «просто жить».

Пройдёт время, наши пути разойдутся, этот разговор уйдёт в прошлое и забудется, и однажды я снова окажусь один на один даже не с мыслями, а с самой тишиной, в которой эти мысли рождаются… Разбитое можно склеить, но трещины останутся навсегда — и через эти трещины всегда будет сочиться холод.

— Так, а теперь вот что. — Фёдор встал, отрезая место для рефлексии. — Сейчас мы с тобой займёмся делами. Ты, вижу, оклемалась, поэтому самое время тебя подпрячь. Безделье — худший лекарь для дыры в голове. Пошли.

Он махнул рукой — жестом, не терпящим возражений — и вышел на улицу, впустив внутрь порыв морозного воздуха. Он звал не помогать — звал просто двигаться, потому что в движении был единственный шанс не смотреть в зеркало.

Одевшись, я последовала за ним на крыльцо, возле которого стоял скромный, побитый временем внедорожник. Взгромоздившись на водительское сиденье, мужчина скомандовал:

— Садись, поехали.

Я послушалась, и через пару минут мы уже катили по ухабистой колее в сторону леса. Меня так и подмывало спросить, куда мы едем, но по большому счёту было без разницы. Я, будучи в долгу, готова была выполнять все его пожелания. Разлапистые ели обступали машину в снежном хороводе, осыпая капот и крышу горстями снега, мотор урчал, словно сытый и довольный тигр, а я просто сидела и смотрела в окошко…

— Нам сегодня по плану нужно объехать четыре точки, — наконец нарушил молчание Фёдор.

— Что нас там ждёт? — флегматично спросила я. — Будем выбивать деньги с должников?

— Ох и испорченный же ты ребёнок… — Фёдор приоткрыл окно и закурил. — Ты всё привыкла пушкой махать да морды бить, а реальная-то жизнь совсем из других вещей состоит. Вам, дамам и джентльменам удачи, с вашей профессиональной деформацией полезно хоть иногда настоящими делами заниматься…

Машина тем временем приближалась к аккуратной, словно выстриженной, полянке, на которой стоял маленький деревянные сруб, дымивший тонкой струйкой из трубы — признак упрямой, еле теплящейся жизни. С крыльца нам навстречу поднялся сухощавый старичок в тулупе и огромных валенках, в которых он, маленький и тщедушный, буквально утопал.

Машина подкатила к крыльцу, и мой временный наниматель спрыгнул на снег. Старичок, беззубо улыбаясь, подошёл к Фёдору и заключил его в тёплые объятия — словно обнимал не человека, а саму опору мира.

— Что, Федя, сегодня твоя очередь, да? — прошамкал он, глядя снизу вверх на казавшегося рядом с ним великаном Фёдора. Обратил ко мне доброе морщинистое лицо, испещрённое картой долгой жизни: — Помощницу с собой привёз, смотрю. Здравствуй, внучка, как тебя звать-то?

— Знакомься, дед Алексей, это Лиза, — отчеканил Фёдор. Затем повернулся ко мне и скомандовал: — Пойдём, не будем терять время. Солнце нынче рано заходит.

Подняв створ багажника, он выудил оттуда наполненную продуктами коробку с импровизированной ручкой из изоленты и вручил мне. Сам взял увесистый ящик с какими-то банками и кивком головы предложил следовать за ним. Затем перегрузил несколько ящиков уже без моей помощи — без второй руки от меня было пользы, как от козла молока, — и сдал меня старичку, который тут же увлёк меня за дом, к дровнице, и попросил наколоть дров. Его просьба прозвучала, как акт высшего доверия.

По счастью, там стоял такой же механический дровокол, что и у Фёдора, и я вполне могла управиться одной рукой, подсовывая поленья под лезвие и орудуя рычагом. Монотонный удар клина, треск расходящейся древесины… Ритм. Простой, понятный, не требующий мыслей. В этом был свой гипноз…

Переколов львиную долю имевшихся поленьев, я собрала горку будущего тепла, перевела дух и вернулась к машине, пока Фёдор закатывал в дом увесистый газовый баллон. Из тёмного дверного проёма доносился их негромкий разговор, перемежаемый тихим смешком старика. Закончив на этом дела, мы отправились в дальнейший путь.

Лес остался позади, мы снова вышли в поле и заехали ещё в несколько домов.

К одинокому одноногому инвалиду, чьё тело хранило память о военной мясорубке лучше любого архива; к пожилой паре — старенькой женщине, чьи руки дрожали от возраста, а не от слабости, с парализованным мужем, который смотрел в окно молчаливыми, всё понимающими глазами…

Наша машина постепенно легчала, кузов пустел, а я даже не удивлялась — я с холодным ужасом осознавала, как много вокруг тихих и незаметных людей, которые нуждаются в обычной человеческой помощи. Они словно испарялись, таяли в потоке времени, забытые, рассыпанные по этим глухим окраинам. Сколько их таких, пропавших без вести, вычеркнутых из уравнения торопливой городской жизни?..

— Фёдор, скажи, им некому помочь, кроме тебя? — спросила я, вырывая его из задумчивости.

— Ну как это некому? Конечно, есть кому, — ответил Фёдор, выпуская в окно клуб дыма, который тут же разорвало ветром. — Вот сегодня я, а после праздников Сёма поедет. Потом Колян… Нас тут по округе целая община, помогаем друг другу, поддерживаем, потому что не на кого нам больше надеяться, кроме самих себя. Государство тут — как та весенняя капель. Шумно, мокро — и всё не по делу.

— А дети? У них что, нет сыновей, дочерей? — спросила я, всё ещё пытаясь приложить к этой картине логику своего, другого мира.

— А, ты про детей… — Фёдор крякнул, словно от горечи во рту. — Нравы нынче такие, плотоядные. Дети уходят из дома и не возвращаются, их другой образ жизни сызмальства затягивает — городская зыбучая трясина с её бешеным темпом, тусовками до рассвета, шумом и уличными огнями. А старики остаются в одиночестве, пока дети гоняются за химерами. Ну, а кое-кто в этой погоне спотыкается и больше уже встать не может. Их туда, в эту трясину и засасывает, а мы тут дрова колем да чиним, что поломалось. Кому легче — вопрос философский…

Мы приближались к последней точке маршрута — аккуратному одноэтажному дому на углу обширного участка, огороженного приземистым, но крепко сбитым забором. Рядом с домом возвышался амбар, ворота были распахнуты, а возле входной двери беспокойно металась, выписывая круги, сгорбленная женская фигура.

Как только Фёдор остановил машину, старушка подбежала, припала к окну и взволнованно затараторила:

— Фёдор Иваныч, я уж не знаю, что делать… Ветеринар приехать не может! Наших никого не дозвонишься, а у меня Зорька телиться собралась! Батюшки, ну как же я одна-то справлюсь? Ну идёмте, идёмте скорее!

Переглянувшись, мы с Фёдором выскочили наружу и последовали за женщиной, устремившейся к амбару. Оттуда, из едва освещённого нутра, раздавалось низкое, протяжное стонущее мычание — звук глубокой, нечеловеческой натуги. Створ со скрипом отворился, и в нас ударило густым, тёплым воздухом, пахнущим сеном, навозом и чем-то медным, кровяным, а в луче света лежала на боку крупная бурёнка. Её вздутый живот плотно, почти грозно подрагивал под холщовой попоной.

— Вот те раз… А я никогда родов у коровы не принимал, — пробормотал Фёдор и почесал затылок. — Что делать-то будем? Елизавета, ты в этом что-нибудь смыслишь?

Я лихорадочно соображала, выуживая из памяти обрывки: скрип зубов, промокшие от пота спины мужчин, их сдавленные ругательства, и в конце — тяжёлый, мокрый, неподвижный комок шерсти. Тогда, в амбаре дяди Алехандро, телёнка не спасли. Смерть пришла вместе с жизнью, как это часто бывало.

Я несколько раз глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в теле, и неожиданно чётко сказала:

— Надо постелить соломы, и побольше. Сверху накрыть какой-нибудь мешковиной. Чистая есть? — Я повернулась в сторону старушки, которая замерла, словно ожидая приказа.

— Есть, найдём! — ответила она и метнулась прочь.

— И йод! И тёплой воды! — крикнул ей вдогонку Фёдор, уже входя в роль.

Корова повернула голову, оглянувшись на живот, и издала звук, от которого сжалось сердце — смесь боли, страха и бесконечного терпения.

— Это мы вовремя приехали, ничего не скажешь! — констатировал Фёдор.

— Вовремя — не то слово. Вот и воды отошли, — прошептала я, глядя на тёмную лужу на соломе. — Теперь только ждать. И помогать…

Вскоре вернулась хозяйка, мы вымыли зад коровы тёплой водой с марганцовкой, и этот простой, почти интимный акт почему-то успокоил и меня, и, кажется, саму Зорьку. Мы постелили свежую солому — и, будто по сигналу, началось.

Время почти застыло, сгустилось в этом тёплом, вонючем сарае, стало вязким, как кровь. Минуты текли, отсчитывая ритм мощных, конвульсивных потуг. В какой-то момент стало ясно — нужно вмешаться. Не раздумывая, я сунула протез, обмотанный тканью, туда, в тёплую, скользкую, пульсирующую темноту, а Фёдор тут же всё понял и упёрся рядом своими сильными руками. Мы не просто помогали — мы тянули. Вместе с коровой, которая толкала — против гравитации, против боли, за жизнь.

И он появился — сопящий, облепленный слизью и кровью, огромный, нелепый и прекрасный. Пуповину Фёдор перерезал своим складным ножом — с влажным, чавкающим звуком, мы обработали срез… и тут я осталась один на один с этим чудом.

Я сидела на соломе, держа на коленях тяжёлую, мокрую голову. Вытирала тряпкой мордочку, чувствуя под тканью хрящик носа, мягкие уши, а животное пыхтело, стонало и елозило, и его тело было горячим, как печь. Оно близоруко вылупило на меня чёрные, совершенно пустые, бездонные глазёнки, в которых отражалось только тусклое амбарное окно.

И меня прорвало.

Это были даже не слёзы. Это был тихий, бесшумный вопль всей моей души, который вырвался наружу не криком, а потоком горячих, солёных струй из глаз. Я зарыдала, а потом рассмеялась — хрипло, истерично, — потому что это было невероятно.

Эта маленькая, вонючая, абсолютно реальная жизнь у меня на руках означала не «что-то кроме смерти». Она отменяла смерть, она была грубым, физическим, победным плевком в лицо всем чёрным сферам, всем Верам, всем потерям. Оно дышало. Оно кряхтело. Оно жило. Прямо сейчас. Несмотря ни на что. И от этого факта — простого, как мычание коровы — рушились все стены внутри меня.

— Лиз, ты чего? — осторожно поинтересовался Фёдор — как если бы увидел открытую рану. — Всё у тебя нормально?

— Всё… — я выдохнула, утираясь рукавом, и это слово, наконец, обрело смысл. — Всё отлично. Я в порядке.

Снаружи послышался рёв двигателя, и через полминуты в амбар вбежал смуглый мужчина.

— А вот и наш ветврач пожаловал! — воскликнул Фёдор. — Азамат, где тебя носит? Мы за тебя всю работу уже сделали!

— Здравствуйте, Сухов! Простите, задержали меня, никак не мог вырваться! Совсем задёргали! — причитал Азамат, приближаясь к нам. Сел на корточки рядом и спросил: — Справляетесь, да? Ну, давайте я посмотрю, что тут у нас.

Шмыгнув носом, я сказала:

— Минут через двадцать помойте вымя мамке, а потом можно и телёнка покормить.

Аккуратно уложила голову детёныша на солому, натянула повыше покрывальце и поднялась. Выбравшись на улицу, на хрустящий снег, я прислонилась к стенке амбара и глубоко вдохнула. Уже совсем стемнело, ночные звёзды поблёскивали в ясном небе, оттеняясь желтоватым заревом далёкого города. Рядом появился Фёдор.

— Ты меня, конечно, удивила сегодня. Где так навострилась?

— Работала в подсобном хозяйстве у хорошего человека, — вспомнила я вновь время, проведённое с отчимом. — Один раз видела, как это делается… Сама от себя не ожидала, если честно… Спасибо вам, Фёдор. Кажется, я наконец увидела свет в конце туннеля.

— Это, пожалуй, тебе спасибо. — Щёлкнула зажигалка, запахло табаком. — Если б не ты, мне б тут только руками разводить оставалось.

Прикрыв глаза, я стояла и слушала, как за спиной, в тёплом амбаре шуршит материя, что-то бормочет пожилая хозяйка, как успокаивающе гудит голос ветеринара, как отрывисто мекает корова. В мире теперь стало на одно живое существо больше, а смерть потерпела хоть и маленькое, но поражение.

— Я не знаю, куда ты держишь путь, — сказал Фёдор, — но не стану больше тебя удерживать. Поможешь мне ещё разок по мелочи — и свободна.

Я мотнула головой.

— Не всё так просто. Меня ищут.

— В таком случае, я знаю, к кому обратиться… Да ты не смотри на меня так, мы тут не щи лаптем хлебаем. Завтра решим твою проблему, станешь совсем другим человеком!

… Куда-то ползла змея, тигр преследовал косулю, а большой бурый медведь лапой выхватывал рыбу из мелкой горной речки. Я будто целую вечность любовалась калейдоскопом красочных пейзажей и сцен из быта животных. Наконец небольшой дисплей перед глазами, на котором последние полчаса крутились картинки из дикой природы, поднялся вверх вместе с куполом робопарикмахера, и раздался механический голос:

— Процесс завершён. Приятного дня!

Симпатичная черноволосая девушка в цветастом фартуке с необычным именем — Аврора, — прислонившись спиной к лабораторному шкафу с химией, оценивающе оглядела меня и с удовлетворением констатировала:

— Я знала, что градиент пойдёт вам к лицу! От корней к кончикам, от ночи к серебру. Рубец теперь совсем не видно, перфолаковое покрытие зафиксируется минут через пятнадцать, но сегодня лучше воздержитесь от ношения шапки.

— Что у нас дальше по плану? — спросила я.

Девушка чуть понизила голос:

— Фёдор говорил про изменение внешности.

— Да, — кивнула я. — Мне нужна пластика лица, чтобы не распознали камеры.

— Замрите на секунду, я сниму образ, — сказала девушка и нажала кнопку на пульте.

Сверчками прострекотали камеры, разбросанные по всему помещению, а по монитору на столе поползла полоса загрузки. Через секунду с экрана на меня неподвижно воззрилась я сама — объёмная проекция головы. Девушка пододвинула к себе небольшой круглый табурет на колёсиках и поманила меня ближе. Взяв миниатюрную компьютерную мышь, Аврора принялась перетаскивать риски по ползункам в углу экрана. Моё лицо преобразовывалось — менялась ширина носа, скул, рисунок бровей, щёки то впадали, то возвращались на место.

Жестом пригласив меня попробовать, она предложила:

— Посмотрите, покрутите… Но советую не слишком увлекаться — все эти манипуляции в конечном счёте сказываются на прочности костей. Наименее критичное воздействие — в пределах жёлтых отметок. — Она встала с табурета и вышла в соседнюю комнату — голос её, чуть приглушённый, отражался от стен: — Развлекайтесь, в общем, а я пока подготовлю камеру… Потом то, что у вас получится, загоним на обработку, имитатор сравнит результат с исходником и переложит разницу на когнитивные способности уличной системы распознавания…

Добрых полчаса я просидела, выкручивая ползунки. Я вращала эту виртуальную голову, испытывая странное чувство — будто стала собственным творцом. В моей власти было создать свою новую внешность, и я придирчиво, со всех сторон осматривала каждый миллиметр, каждый малейший изгиб. Крутила голову так и этак, разглядывая каждый волосок, каждую пору на коже. Двигала ползунок и снова крутила голову. Наконец, когда хозяйка мастерской визуализации уже сидела на диванчике и от скуки листала планшет, я сообщила:

— Готово.

— Давайте сравним, — воодушевилась девушка и поднялась с места.

Пара щелчков манипулятором — и на экране появились две головы. Девушка слева выглядела измождённой и уставшей, явно старше своих лет. Тогда как правое изображение смотрело вперёд с уверенностью и спокойствием. Каждая из черт лица по отдельности изменилась совершенно неуловимо, но передо мной теперь были два совершенно разных человека.

— Отлично! — Аврора удовлетворённо кивнула. — Со вкусом, никаких перегибов… Не хотите поработать фейс-дизайнером? Сейчас за это неплохо платят.

— Может, когда-нибудь, — пожала я плечами. — Лучше расскажите, что сейчас будет.

Девушка подалась вперёд.

— Процесс будет выглядеть так: вы ляжете в сомапластическую камеру под общий наркоз. Операция автоматическая, робот будет работать примерно сутки. И… прежде чем мы начнём, вы должны пообещать мне — о том, что сейчас происходит, не должен знать никто. Я изменение вашей внешности не регистрирую в Системе только потому, что меня об этом попросил Фёдор.

— Обещаю, — сказала я. — Ваша неоценимая услуга останется в тайне, что бы ни случилось.

— В таком случае, раздевайтесь. И не забудьте сходить в уборную…

Подготовившись, я проследовала в смежное помещение. Словно пластиковый гроб, вдоль стены тянулась синяя капсула сомапластической камеры. Полукруглая крышка была поднята, под её дном ощетинились десятки сложенных суставчатых стальных пальцев на полозьях с разнообразными инструментами на кончиках. Иглы, шприцы, головки гибких зондов, десятки датчиков, аккуратные пучки тянущихся проводов, какие-то трубки…

Это устройство неуловимо напоминало шипастый саркофаг — «железную деву», пыточное орудие средневековья. Немного помедлив, я собралась с духом, аккуратно перешагнула бортик и приняла горизонтальное положение. Крышка с механическим гудением закрылась, и меня окутала тьма…

Мне показалось, что прошло несколько секунд, но организм не обманешь — желудок яростно зарычал в животе, требуя пищи, и этот звук был древнее и честнее всех моих ощущений. Почти тотчас же, будто почувствовав моё пробуждение, крышка «гроба» медленно поднялась. Первое, что я увидела — девушку, что пристально смотрела на меня сквозь глазок цифрового монокля. Аврора водила лучом диагностического фонарика по моему лицу.

— Ну как вы тут, не соскучились? — спросила она и принялась внимательнее прежнего разглядывать меня со всех сторон, поворачивая мою голову то так, то этак, аккуратно притрагиваясь то к щеке, то ко лбу.

— Не соскучилась, но изрядно проголодалась, — призналась я. — И голова болит.

— Это же хорошо. Значит, вы живы и в здравии. Готова поспорить, у спящей красавицы из небезызвестной сказки голова не болела… Я вижу, всё прошло удачно. — Она сдёрнула монокль и улыбнулась — не профессионально, но по-человечески. — Одевайтесь и знакомьтесь с собой. Зеркало там, — махнула она рукой. — Первое время будет непривычно.

Она деликатно вышла, а я оделась и подошла к зеркалу. На меня смотрела совершенно незнакомая девушка. Чистый лист. Никто.

«Неужели это я? Интересно, что сказал бы Марк? Наверное, не узнал бы. Да никто бы не узнал…»

Проведя рукой по скулам, я ничего не почувствовала — кожа была гладкой, но онемевшей, чужой. Я пригляделась и увидела россыпь маленьких точек, словно дырочек. Симметричные, они образовывали пунктирные линии — по уголкам щёк, над бровями, под подбородком, у сводов нижней челюсти… Проколы от подкожных манипуляций, которые, если не вглядываться, походили на едва заметную, ненавязчивую боевую раскраску какого-нибудь первобытного племени.

Аврора из соседнего помещения сообщила:

— Следы затянутся через денёк-другой. Советую некоторое время отсидеться и не отсвечивать под камерами — мало ли что…

— Да теперь меня не то что камеры — даже родная мама не узнала бы, — пробормотала я.

Через несколько минут я аккуратно подвела глаза, вывела стрелки и нанесла на губы неброскую помаду. Шрам был скрыт под волной гладких блестящих волос до плеч. Я ещё немного покрасовалась перед зеркалом — отражение наконец-то приобрело человеческий вид. Я начинала привыкать к нему — как к новому дому.

Покинув частный салончик с флаконом рефракторного средства для кожи, я выбралась на крыльцо и в очередной раз поблагодарила технический прогресс, который, как оказалось, пробрался в самые отдалённые уголки цивилизации.

Автомобильный гудок разорвал тишину — Фёдор, как всегда, не спрашивал, но уже звал, сидя в заведённом джипе…

Пообедав бутербродами с яйцом прямо в машине, мы с Фёдором провели в разъездах весь оставшийся день, объезжая одинокие дома тех, кого городская жизнь списала со счетов.

Я немного жалела о том, что нужно продолжать путь. Хотелось осесть в этих тихих местах, где технический прогресс не убил, не выхолостил ценность человеческой жизни и жизни вообще. Где можно было погреться у камина за непринуждённой беседой, а вечером выйти на крыльцо и вдохнуть свежий зимний ветер, несущийся сквозь поля в неведомые дали. Где меня ждали, и я была желанна — не потому, что хотели использовать в своих целях, а потому, что рассчитывали на мою помощь. Здесь было спокойно, и эта первобытная тишина рождала умиротворение и ощущение единения со всей огромной Вселенной. Однако для меня это был чужой мир — и Екатерина, жена Фёдора, каждым своим взглядом давала мне это понять…

Переночевав в гостиной в последний раз, наутро я собралась в путь. В ванной пластырем прилепила к мембране нейра чип-кодировщик, который Фёдор вручил мне в качестве награды за труды. По его словам, эта штука перехватывала запросы сканеров и возвращала чей-то реальный идентификатор — так что для любой камеры я становилась не безликим призраком, а какой-нибудь городской жительницей, которая сидела на работе и не подозревала, что её цифровой двойник шагает сейчас по городским улицам.

Одежду — ботинки, футболку, свитер, тёплые камуфляжные штаны и куртку — Фёдор оставил мне, снарядив в дорогу рюкзак со съестными припасами.

Я спустилась с крыльца. Морозный воздух пощипывал кожу, было свежо. Отличный денёк, чтобы прогуляться…

— Эй, ты пешком что ли до Москвы пойдёшь?

Я обернулась. Фёдор, на ходу влезая в ватник, шёл за мной по снегу.

— Давай я тебя подброшу до Станции, — предложил он. — Оттуда будет легче продолжить путь.

— Было бы здорово, — обрадовалась я…

Машина плавно покачивалась на неровной, проезженной в снегу колее. Мимо, сливаясь с молочно-белым небом, проплывали монотонные снежные барханы, сбрызнутые чёрными кляксами облезлых деревьев и жухлого кустарника. Из динамиков под гитару завораживающе пел хриплый голос — голос, в котором спала сила:

От родных тополей

Нас суровые манят места,

Будто там веселей.

Неспроста, неспроста…

Как нас дома ни грей,

Не хватает всегда

Новых встреч нам и новых друзей;

Будто с нами беда, будто с ними — теплей.

Как бы ни было нам хорошо иногда,

Возвращаемся мы по домам

Где же наша звезда?

Может, здесь. Может, там…

Последний аккорд растаял — будто и не было. Фёдор закурил, приоткрыл окно и поинтересовался:

— Ну и что, так и будешь молчать? Давай рассказывай, не секретничай. Как ты докатилась до жизни такой?

Я оторвалась от созерцания пейзажей за окном.

— Теперь не отвертеться, да?

— А то! Ты мне нынче по гроб жизни обязана, так хотя бы расскажи о себе. — Фёдор искоса поглядывал на меня, крутя руль.

Уставившись на дорогу, я погрузилась в руины воспоминаний. Очень странно — память, словно капризный проектор, подбрасывала события вразнобой — последняя неделя, что переломила хребет моей старой жизни, отпечаталась в голове яркой вспышкой, вплоть до мельчайших деталей. Но чем дальше в прошлое — тем гуще становился туман. Воспоминания не стирались — но крошились, как старый бетон, оставляя острые, бессвязные обломки.

Я почти ничего не помнила о поездке на Каптейн в поисках виновников резни в интернате, зато отчётливо, до морщинки, видела лица Отто и доктора Хадсона. Пребывание на Пиросе наполовину заволакивала дымка, тогда как Джея — нашего пса с Кенгено, моего лучшего друга — я помнила до каждого пятнышка на шерсти.

Что ж, у меня не было ничего, кроме этой археологической площадки собственной жизни, где целыми были лишь отдельные артефакты…

Я всё же решилась открыться этому человеку и начала с того момента, когда нам поручили раздобыть диковинный артефакт — очередной каприз богатого коллекционера, решившего дополнить сокровищницу необычной таинственной вещью, слухи о которой были чудовищно преувеличены. Или не преувеличены? Как знать… Самая ценная вещь в Секторе — так мне тогда сказали, и я, как дура, проглотила наживку, согласившись по-быстрому заработать.

«Быстренько сгонять до Музея за тридцатью миллиардами», как выразился Марк…

Профессор, Врата, Институт и скорый поезд в заснеженных Алтайских горах, несущий меня к зияющему обрыву… Теперь я, потеряв всё, ползла на свет, имея единственный ориентир — имя московского профессора астрофизики. Как он связан с этой историей и чем сможет мне помочь? Он был последней нитью, свисающей в колодец, на дне которого я барахталась…

— Движение ползком — это тоже движение, — проговорил Фёдор. — Как сказал один мудрец, половина людей сдаются на пути к своей цели, потому что никто не сказал им: «Я в тебя верю, у тебя всё получится». Так вот — я в тебя верю, Лиза. Что-нибудь у тебя из этой затеи точно выгорит…

Его слова повисли в кабине тёплой, хрупкой надеждой, и в этот момент машина подскочила на очередном буераке, а из-за холма выплыла Станция.

Она торчала посреди бескрайней, заставленной фурами стоянки, как гигантский многослойный надгробный памятник самой идее дороги. Грязновато-белая башня-монолит уходила в свинцовое небо на триста метров, вся её верхушка была усеяна антеннами, техническими коробами и яркими сигнальными огнями, словно искусственная корона технологического абсурда. Стены пестрели кричащей неоновой рекламой, а вокруг россыпью стеклобетона ютились здания поменьше — как нищие родственники у подножия трона, соединённые друг с другом стеклянными галереями-пуповинами.

Такие транзитные комплексы стали после Большой Войны новыми артериями мира. Но, глядя на это сонмище бетона, света и стали, я думала, что артерии эти теперь склерозированы, забиты коммерческим жиром. Внутри кипела своя жизнь: магазины, паркинги, номера «на час», игорные залы — вечный карнавал для вечных странников и дальнобойщиков.

В этом месте бетонное шоссе пересекалось с воздушной трассой, создавая трёхмерную воронку движения. Наземные фуры, пыхтя, сползали с шоссе в эту пасть, а аэромобили вплывали прямо в проёмы в стенах и вылетали обратно под небо, вливаясь в нескончаемый, гудящий поток, похожий на миграцию стальной саранчи.

Перед самым выездом на шоссе, с которого впереди можно было уйти на развязку до Комплекса, нам пришлось остановиться — сверкая мигалками, путь нам перерубила полицейская машина. Сердце провалилось в пятки, я сползла на пол, стараясь укрыться за торпедой, спрятаться, раствориться в обивке сиденья.

Но некоторое время ничего не происходило — никто не собирался меня искать. И вот через полминуты слева возникла приземистая многоколёсная каракатица — чёрный беспилотный грузовой тягач тащил за собой громоздкий полуприцеп. На платформе, как урны в колумбарии, вплотную друг к другу лежали трапециевидные модули цвета космоса. На каждом — лаконичная эмблема — перевёрнутая белая пирамидка. Странный знак, который я раньше никогда не видела. Знак, который не означал ничего известного, а потому означал всё самое запретное. Знак отрицания, опрокинутого мира.

Я почувствовала странное, назойливое жужжание, будто от близкого трансформатора — едва уловимый звон в коренных зубах. Вибрацию, идущую из самой кости, где титан протеза срастался с живым телом. Оно отзывалось на эти чёрные ящики — будто старое, забытое эхо боли.

Тягач уполз вперёд, а следом, будто продолжение огромной тёмной гусеницы, выполз следующий. И ещё один. И ещё… Прямо над нами, едва не задевая макушки фонарей, торжественно и беззвучно проплыл такой же угольно-чёрный аэрофургон и пяток полицейских глайдеров сопровождения. А колонна всё плыла и плыла, будто сама тьма решила сменить дислокацию…

— Опять спецура свои секреты таскает, — проворчал Фёдор. — Туда-сюда — и обязательно с полным перекрытием движения. Нам ещё повезло — мы счас соскочим на съезд, а тем, кто дальше едет, так и тащиться, пока колонна не свернёт.

Синие мигалки били по глазам. Полицейскому в джипе сопровождения не было до меня никакого дела — он просто ждал, пока пройдёт колонна, чтобы затем перекрыть очередной участок на пути следования. А странная вибрация в теле постепенно стихала.

— А что везут? — с выдохом облегчения спросила я.

— Да кто его знает… Много болтают про эти колонны — то ли внутри инопланетяне, то ли человеческое мясо, а то и секретное оружие. Одно могу сказать — такая охрана неспроста. Видишь вон тот летающий фургончик? Вот там сидят операторы беспилотников. Если шибко интересно — можешь спросить у них. А мне без разницы, пока это меня никак не касается…

Колонна тем временем миновала эстакаду, и сразу за парой замыкающих полицейских внедорожников потянулся плотный поток машин. Кое-как вклинившись в лавину автомобилей, через полкилометра мы соскочили на эстакаду и, словно на американских горках, прокатились по многоуровневым подъездным дорогам. С непривычки можно было запросто заблудиться среди этих разъездов и эстакад…

Подкатив машину под бок одного из зданий Комплекса, Фёдор повернулся ко мне и спросил:

— Тебе ещё что-нибудь нужно? Может, денег в дорогу?

Я попыталась возразить:

— Вы и так мне уже сильно помогли.

— Не упирайся, без денег нынче никуда. Они тебе понадобятся. Путь неблизкий, задача стоит не из лёгких.

Он достал кошелёк, выгреб оттуда всю наличность и протянул мне. У меня навернулись слёзы на глазах, я взяла деньги и сунула их в карман, перегнулась через подлокотник и обняла Фёдора уцелевшей рукой.

— Ну-ну, хорош, — засмущался он. — Любой бы сделал то же самое на моём месте.

— Далеко не любой. Спасибо, Фёдор Иванович!

Я открыла дверь и вышла из машины. Сверху нависала громада здания, в воздухе стоял непрерывный гул и шум проезжающих и пролетающих машин. Звучали сигналы, многочисленные пешеходы с сумками и без сновали туда-сюда. Чьи-то новогодние праздники всё ещё продолжались, а для кого-то это был очередной рабочий день.

Я поправила рюкзак, одёрнула куртку и застегнула молнию, словно пряча под ней кого-то. Быть может, старую себя. Сделала глубокий вдох и шагнула вперёд, ко входу в комплекс, в гулкий поток людей. Встречай меня, дивный новый мир…

… Новый Роттердам возвышался над прилегающими густыми лесами, восседал на нешироком плато, словно ёж на пеньке — такой же ощетиненный прожекторами и автоматическими орудиями по периметру.

Я выбралась на узкую улочку, зажатую меж трёхэтажных модульных построек, похожих на гигантские, запылившиеся на складе детали конструктора. На их металлокерамических боках белели шрамы антикоррозийной мастики — следы не столько борьбы со стихией, сколько ритуала поддержания видимости жизни. Дома, одного цвета с низким свинцовым небом, выстроились вдоль дороги, мощённой чёрными шестиугольниками углеродного покрытия — этакого аналога обычной каменной плитки, но гораздо более прочного и долговечного. Мостовая под ногами лежала пчелиными сотами, забытыми огромным, улетевшим прочь роем.

Здесь всё так и осталось со времён основания. Инженеры Космофлота развернули на холме временное жильё, положили временное покрытие, возвели временные стены — стандартный набор для посадки цивилизационного семени. Семя проросло, но не расцвело, остановившись в развитии на стадии функционального, вежливого увядания. Как всегда, всё самое прочное в человеческой истории начиналось с пометки «временно»…

Улочка упёрлась в высоченную ограду и, словно не решаясь её пересечь, покорно свернула за угол. Рядом на столбике едкими цветами горели пара неоновых указателей — кричащие вспышки в этой монохромной реальности, а под ними висела ободранная выцветшая карта поселения, больше похожая на чертёж крошечной, но очень серьёзной тюрьмы: всего шесть перекрёстных улиц внутри охраняемого периметра. Разыскав на схеме офис Внутреннего Контроля, я направилась прямиком туда.

Улицы были пусты, серы и безлюдны в том особом смысле, в каком безлюден музей после закрытия. Лишь редкие прохожие, похожие на смотрителей этой экспозиции, искоса, с холодным, оценивающим интересом поглядывали на меня, спеша по своим неведомым делам. Детей не было, стариков — тоже. Город словно существовал в узком демографическом коридоре между рождением и старостью, вырезав из себя и начало, и конец…

Миновав перекрёсток, я завидела башню узла безопасности — единственное строение, претендующее на архитектурный жест. Сверху её венчала бронированная «корона» из сканеров и антенн, а по всей высоте, как прикрытые веками глазницы, зияли створки люков. Один из них ожил — к конструкции подлетел полуметровый патрульный беспилотник, завис, чуть покачиваясь, словно неуклюжий металлический шмель. Створки беззвучно распахнулись, поглотив его во внутреннюю тьму, и башня снова замерла холодным, безразличным стражем.

Над стеной со стороны космодрома возвышался белёсый купол станции космической связи, будто половина огромного яйца. Вдоль тротуара, как кости доисторического животного, лежали покрытые ржавчиной контейнеры, а рядом темнели массивные складские ворота. Через них, похоже, и проходили поступающие на планету грузы.

Это был город-крепость, чья застывшая боевая поза стала памятником самому себе…

Пока я шла по едва заметно пружинящим углеродным «сотам», мимо проплыли ещё несколько серых и строгих модульных домиков. На их небольших балкончиках, словно попытка оправдаться, стояли вазоны с местными растениями — всплески зелени в этом царстве металла и порядка.

Наконец впереди показался вход в учреждение. Дверь приветливо отъехала в сторону, и я очутилась внутри. За стойкой сидел хмурый человек в форме и изучал что-то в мониторе.

— Здравствуйте. Где я могу найти господина Клэйуотера? — вежливо поинтересовалась я.

— Третий кабинет, — мужчина махнул рукой, не поднимая глаз, и я отправилась в указанном направлении.

По пустому коридору, гулкому и холодному, словно оружейный сейф, я добралась до искомого кабинета и толкнула дверь. Из-за стола на меня поднял взгляд сонных глаз огромный человек в форме, а на столе перед ним, среди вороха бумаг и кристаллических накопителей, на тарелке лежал надкушенный батон колбасы. Без столовых приборов, без кружки с чем-нибудь, чем можно было её запить — просто колбаса.

Взгляд мой метнулся выше. На правом рукаве человека — жирное пятно. Сбоку фотография в рамке — две девочки и женщина — развёрнутая ко мне, будто случайно. Или, быть может, не случайно — возможно, он показывал её всем, как бы говоря: «я не просто винтик в бюрократической машине, у меня есть дом». Позади чиновника возвышалась роботизированная машина для документооборота.

— А вот и вы, мисс Рейнгольд, — пробасил человек, и его сонные глаза медленно, как сканер, прошлись по мне с ног до головы. — Как добрались?

— Прекрасно. Здесь очень тихо и спокойно. Никакой суеты — будто все вымерли.

— Да, у нас тут довольно скучно, — человек лениво пошевелился на стуле, будто студень. — Что не может не радовать. Полгода назад ещё случались стычки на подступах, а теперь Конфедерация здесь надёжно укрепилась. В первую очередь, конечно, благодаря лояльности местных. Без их поддержки сидели бы тут безвылазно, отстреливаясь… Впрочем, давайте ближе к делу. Присаживайтесь.

Ирвин Клэйуотер сделал широкий жест рукой, и я заняла свободный стул. «Человек дяди Вани» оказался совсем не таким, каким я его представляла. Он был невероятно толст, но пальцы его, быстрые и точные, уже метались по сенсорной клавиатуре, а глаза бежали по экрану, который я не видела.

Я выжидала. Изучив экран, Ирвин вновь просканировал меня глазами и сказал:

— Иван мне всё сообщил, но я не думал, что сюда прибудет совсем ещё девчонка. Межпланетный курьер — это дело серьёзное и опасное, особенно тут, на Каптейне… Итак, мне нужно знать, куда вы собираетесь.

— Мне нужно в округ Сайрен. Там у меня назначена встреча.

— Какого рода информацию переносите?

— Зашифрованное письмо от совета директоров благотворительного фонда имени Экс Эш Эй-Сиксти Маск, — без запинки произнесла я. — Адресат — холдинг «Солнечный Круг», оператор сети интернатов.

Долгие тренировки перед зеркалом не прошли даром. Чиновник огромными, проворными пальцами сосредоточенно набрал что-то на сенсорной панели, вынул провод, брызнул на плоский коннектор дезинфектором и протянул мне.

— Подключитесь, пожалуйста.

Я приложила метку к нейру, а Клэйуотер смотрел в монитор и задумчиво бормотал:

— Шесть страниц… Двойной ключ-шифр фонда… Электронная подпись в порядке… Спасибо, этого достаточно.

Я вернула ему провод. Он убрал его, сцепил руки перед собой и поднял на меня глаза. От этого взгляда мне самой почти захотелось спать, а он вздохнул и пробасил:

— Это опасное путешествие далеко за пределы «зелёной зоны». Там Конфедерация не сможет гарантировать вашу безопасность.

— Поздно отступать, господин Клэйуотер. За эту доставку мне хорошо заплатят, поэтому я согласилась на риск.

— Значит так, — протянул таможенник и откинулся в жалобно скрипнувшем кресле. — Сегодня в сторону границы «зелёнки» идёт грузовой конвой, отправитесь вместе с ним. Это сто тридцать километров. А дальше — пешком или на попутках по территории Комендатуры. Армия там только проездом, леса населяют сумрачные личности. Есть полиция, но, сами понимаете, они вашей охраной заниматься не станут… Не могу не спросить. Вы уверены, что хотите туда? Ещё не поздно передумать.

— А вы бы на моём месте остались?

Он метнул короткий взгляд на колбасу, хмыкнул и ответил:

— Я бы на вашем месте вообще сюда не прилетал.

Я не нашлась, что ответить — да он и не ждал ответа. Повернулся к роботу:

— «Бюрократ», распечатай карточку временного резидента на имя Анны Рейнгольд, въездные данные от сегодняшнего дня.

— Будет сделано, — безжизненно отозвалась машина и в чреве её что-то зашуршало.

Лоток выплюнул карточку временного резидента — я взяла её и сунула за пазуху.

— Спасибо, — сказала я.

— Конвой отбывает в семнадцать ноль-ноль от портовых грузовых ворот, — лениво протянул Клэйуотер. — Не опаздывайте.

Я направилась к выходу из кабинета, краем глаза заметив, как чиновник потянулся к батону колбасы…

Нужно было скоротать время, поэтому я решила пройтись по территории в поисках какого-нибудь заведения. В результате получасовой прогулки я пришла к выводу, что в городке был всего лишь один бар-ресторан, и он же — гостиница под названием «Оазис». Чем-то он напоминал салун времён дикого запада — барная стойка, несколько круглых столиков, лесенка на второй этаж, где над окаймлённой перилами галереей торчали круглые пластиковые столы «под дерево».

У стойки никого не было, наверху — тоже. Бар вообще был совершенно пуст, лишь одинокий бармен — до крайности худая женщина с очень бледной, почти синей кожей — чуть ли не подпрыгнула от радости при моём появлении. Женщина-антипод любителя колбасы, разглядев меня как следует и прикинув возраст, немного поникла, но всеми силами старалась выдержать изначальный настрой.

— Добро пожаловать в «Оазис», девушка! — с деланным энтузиазмом воскликнула она. — Что будете заказывать? Иви-Колу или лимонад? Рекомендую наш фирменный безалкогольный напиток — сок дьяволова куста.

— Что за сок? — спросила я, заинтересовавшись названием.

— О, я вижу, вы не местная. Иначе знали бы не понаслышке о чудодейственных свойствах этого сока. Позвольте, я вам налью…

Женщина достала продолговатый стакан, наполнила его иссиня-чёрной жидкостью, и над стаканом тут же взвился лёгкий дымок. С опаской оглядев его со всех сторон, я принюхалась. В нос ударила леденящая смесь мяты, хлорки, древесных опилок и чёрт знает чего ещё.

— Это точно можно пить? — неуверенно поинтересовалась я.

— Конечно, можно! Дьяволов куст — это изюминка Каптейна, его визитная карточка. Смелее, попробуйте. — Хитро сверкнув глазами, барменша пододвинула стакан чуть ближе.

Я взяла сосуд, взвесила его в руке, зажмурилась и сделала глоток. Горло обожгло холодом — каким-то химическим, будто я хлебнула жидкого азота. Волна мороза прокатилась по телу, и я почувствовала, как кончики пальцев — на биотитановой руке, которой, казалось бы, нечем чувствовать, — начинают неметь. Свет в баре стал ярче, а звуки — резче. Я слышала, как женщина дышит — быстро, неровно, как тикают часы где-то за стойкой, как моё сердце ускоряется, догоняя эту новую, чужую бодрость.

— Чувствуете? — женщина заглядывала мне в глаза и чуть ли не подпрыгивала на месте. — Ни с чем не сравнимые ощущения. Стаканчик сока утром — и любую усталость как рукой снимает! Отлично держит в тонусе и снижает аппетит.

Она облизнула губы, глядя на мой стакан, и… я вдруг поняла — она не просто рекламирует товар. Она ждёт. Ждёт, когда я допью — или не допью. Её пальцы едва заметно подрагивали.

Дьяволов сок тем временем струился по моим венам, придавая сил и уверенности в себе. Лёгкое чувство голода, с которым я сошла с борта «Виатора», испарилось без следа, но эта «новая» уверенность была опасной. Она была той, что заставляет забыть о страхе и сомнениях, той, что толкает в болота в сумерках. И теперь я готова была двигать с места горы — голыми руками.

Сделав ещё один глоток, я ощутила, как холодная ясность вытесняет последние следы усталости. Я повертела стакан в руках.

— Никогда раньше не слышала о таком стимуляторе.

— Ещё услышите. — Она мелко закивала. — Он появился всего-то пару лет назад. Наши садоводы заприметили его на Кислых Болотах. Отлично растёт в неволе, так что теперь его активно культивируют все кому не лень.

— Странно, что его до сих пор не запретили.

— Запретили. Но только за стеной, на территории Комендатуры, а здесь, в Конфедерации, он вполне легален. Впрочем, разве запреты когда-нибудь были помехой для хорошего продукта?

Риторический вопрос повис в воздухе, а я сделала ещё один глоток. Холод отступал, сменяясь странным, почти эйфорическим теплом. Мышцы гудели от желания двигаться, мне хотелось встать и пойти — прямо сейчас, пешком, через все сто тридцать километров до границы, а потом ещё столько же, и плевать на конвой, на трекер, на бандитов и военных.

«Стаканчик сегодня, стаканчик завтра, а в итоге… я стану такой же, как она», — мелькнуло в голове.

Я поставила стакан, не допив. Барменша проводила мой жест взглядом, и на секунду мне показалось, что она сейчас схватит его и допьёт сама, но она сдержалась — только вновь облизала губы.

— Мне пора, — сказала я. — Спасибо за… изюминку.

Женщина быстро, нервно кивнула — разочарованно, а я бросила на стойку пару купюр и вышла из помещения. Влажный воздух ударил в лицо. Сердце заходилось галопом, и я зажмурилась, медленно дыша и прокручивая в голове план дальнейших действий.

До отбытия конвоя оставалось полчаса. После того, как я доберусь до границы «зелёной зоны», первым делом нужно будет протопать до Сайрена и избавиться от программы-трекера. Затеряться не составит труда — на Каптейне хватало подпольных техников. Кроме того, здесь был хорошо развит чёрный рынок протезов — работали кустарные производства, снабжавшие контрафактной техникой половину Сектора. Люди здесь часто пропадали без вести, а в продажу выбрасывался набор качественных имплантов, но спрашивать о происхождении запчастей на этой планете было не принято…

Что делать дальше, я представляла довольно смутно — нужно будет каким-то образом раздобыть информацию и начать претворять в жизнь намеченный план. Решать проблемы, впрочем, я предпочитала по мере их поступления, поэтому эту часть отложила на потом…

Надо было выдвигаться в сторону космопорта, и я пошла по узкой улочке, сжатой высокими стальными стенами модульного жилья. У тех самых ворот, которые некоторое время назад были закрыты, уже стоял большой грузовик и пара джипов сопровождения. Из недр склада выкатился погрузчик с очередным ящиком и пристроился позади кузова. Рядом с грузовиком расслабленно стояли несколько человек в боевой выкладке и о чём-то беседовали. Автоматы болтались на ремнях, бронежилеты — расстёгнуты. Раздавался смех.

При моём появлении они оживились и принялись с интересом разглядывать новоприбывшую. Я кожей чувствовала их взгляды — оценивающие, скользящие, мужские. Кто-то хмыкнул. Я не стала отводить глаз — просто прошла мимо, подспудно считая головы, оружие, экипировку, оценивая позы и выискивая слабые места. Привычка. Если что-то пойдёт не так, я могу притвориться слабой — а потом показать им себя настоящую…

Я решительно прошагала к одному из джипов, на пассажирском сиденье которого сидел смуглый мужчина в офицерской форме и кепке и сосредоточенно изучал интерактивную карту на планшете. Ещё за пару метров учуяла запахи дешёвого табака и пота — моё восприятие было обострено до предела.

— Здравия желаю. — Я вынула из кармана документ и бодро отрапортовала: — Меня определили в ваш конвой, вот бумага. Путаться под ногами не буду, и по прибытии к границе сойду на землю и отправлюсь по своим делам.

Я сама от себя не ожидала такой уверенности — будто моими устами говорил кто-то другой. Офицер же взял листок, прочёл содержимое, после чего сплюнул на землю и сообщил:

— Занимай место на заднем сиденье. Сиди тихо и ничего не трогай. Если вдруг что — сразу на землю и прикрыть голову руками.

Его взгляд скользнул по моим перчаткам, что скрывали железо, и на секунду задержался. Я внутренне подобралась. «Сейчас спросит. Сейчас придётся врать или говорить правду, или…» Но он уже отвёл глаза, и я выдохнула.

— Вопросы есть?

— Никак нет, — выпалила я.

Открыла заднюю дверь и взобралась на сиденье. Салон встретил меня какофонией запахов, от которой закружилась голова — выхлоп, вонь энергетика из банки в подлокотнике, жжёная пыль из моторного отсека… На полу темнело пятно неясного происхождения, а детали были слишком яркими — они буквально лезли в глаза.

Зажмурившись, я сосредоточилась на дыхании — ровном, медленном, размеренном — и сердце постепенно подчинялось, замедляя ритм.

До отправки оставались считанные минуты, а я сидела, отгородившись от мира тонкой перегородкой век, и ждала, когда машина тронется…

Колёса размеренно постукивали по стыкам бетонных плит, машину потряхивало в такт, а за окном проплывали болота. Устланные дырявым покрывалом белёсого тумана, они испускали зеленоватую дымку. Из застывшей жижи тут и там торчали скрюченные скелеты деревьев, словно серые узловатые пальцы мертвецов, а в стороне, вздымаясь сквозь туман, низкое серое небо протыкали опоры ЛЭП. В приоткрытое окошко заносило запах гниения.

Сидящие спереди офицеры были немногословны, периодически обмениваясь короткими репликами, а я просто глядела в окно, размышляя над превратностями судьбы.

Я снова сидела на заднем сиденье офицерской машины, снова конвой нёс меня навстречу месту, где произошёл очередной излом моей жизни. Что я найду, когда доберусь туда? Это место манило, тянуло к себе, а сердце моё жаждало обмануться — вопреки разуму, вопреки памяти — и надеялось, что если мне хватит духу добраться до старых железных ворот и войти внутрь периметра интерната, я увижу привычную картину — гуляющих по территории охранников и ребятню, стайками снующую между корпусами — от столовой к плантации, от склада к мануфактуре и обратно…

«Нет, нельзя возвращаться туда», — одёрнула я себя. — «Куда угодно — только не в интернат, где стены ещё помнят имена тех, кого перестали называть…»

Опоры ЛЭП скачком надвинулись из непролазной жижи, топкая болотная почва упёрлась в насыпь, и джип въехал на территорию базы. Обширное пространство было уложено бетонными плитами — такими же, по которым мы двигались последние пару часов. Аккуратные двухэтажные казармы ровным рядом уходили вдаль и скрывались в тумане. В базовом лагере, окружённом сеткой-рабицей, кипело движение — бойцы бегали от препятствия к препятствию, отжимались, подтягивались и отрабатывали боевые приёмы. Физические тренировки — лучшее лекарство от безделья.

Мелькнули цистерны с топливом, мимо протянулся продолговатый гараж с множеством закрытых ворот. В поле зрения появилась пустая вертолётная площадка, и наконец машина остановилась.

… — Ты там спишь что ли? — Офицер сидел вполоборота и смотрел на меня.

— Что?.. — Я вздрогнула, очнувшись от наваждения, стряхнув с себя воспоминания. — Нет, не сплю. Что вы сказали?

Он придвинулся, дохнул на меня табачной вонью и повторил — медленно, будто для глухой:

— В женской казарме есть свободные места. Сейчас пойдём к коменданту, он тебя устроит.

— Нет, — отрезала я. — Мне нужно уходить.

— Куда? — Он взглянул на наручные часы. — Сейчас без пяти семь. После семи всем предписано оставаться внутри периметра.

— Значит, у меня есть пять минут, чтобы уйти.

Открыв дверь, я спрыгнула на землю.

— Скоро стемнеет. — Офицер приоткрыл окно и сдвинул кепку набекрень. — Оставь эту дурацкую идею.

Я улыбнулась — мило, насколько это было вообще возможно. Он на секунду растерялся.

— Я вам очень благодарна за доставку, — сказала я, — но на этом всё. Не нужно меня удерживать, всё равно у вас ничего не получится. Где выход? Там? — Я сделала пару шагов в сторону КПП, за которым в тумане исчезала сквозная бетонная колея.

— Там. Если ты решила заработать себе на голову неприятностей, не буду тебе мешать. Счастливого пути!

Я решительно направилась через площадку в сторону КПП и у шлагбаума молча предъявила часовому выписанный мне в Новом Роттердаме документ. Боец вопросительно посмотрел куда-то поверх моей головы, затем, получив сигнал, кивнул и посторонился.

Узкая насыпь с дорожным полотном уползала в никуда, скрываясь в молочном тумане. Его клочья, языками поднимаясь вдоль болот, лениво облизывали покосившиеся, медленно сползающие по волглой почве бетонные плиты…

База скрылась за спиной. Меньше минуты ей потребовалось, чтобы раствориться в молочной мути. Сначала исчезли огни, а затем отрывистые выкрики и шум моторов поглотила равнодушная вата тумана, и осталась только я. Наедине с глухим, одиноким стуком шагов по разбитым бетонным плитам, уходящим в туман…

… До Москвы отсюда было полторы тысячи километров по прямой — часов семь неспешного полёта.

Кое-как одной рукой натянув поплотнее шапку и подняв воротник, я вошла внутрь просторного помещения и огляделась — полиции видно не было. Место билось оживлённым, равнодушным пульсом, и я растворилась в его ритме, как песчинка в потоке. Направляясь к лифтам, я уже приняла решение: вверх, на парковку. Поймать попутный глайдер казалось единственным разумным вариантом — побегом вверх, в холодную, но безликую высь. Путь по земле был слишком долог, а общественный транспорт — легальной ловушкой, где моё лицо могли выловить из тысяч даже несмотря на пластику и чип-кодировщик.

Вокруг двигался калейдоскоп человеческого самовыражения. Кто-то сочетал несочетаемое: джинсы и пиджак, юбку и свитер, мешковатые штаны и туфли на каблуках. Кто-то украшал одежду светящимися лентами, словно по пути из одного ночного клуба в другой. Навстречу проплыла стайка с причудливыми разноцветными причёсками — ходячие инсталляции, отрицающие серость. В воздухе витала беззаботность и тонкий, едва уловимый аромат затянувшихся праздников — сладковатый запах забытья.

В лифт, ведущий на крышу, за мной впорхнула парочка прилизанных существ неопределённого возраста и пола. Они горячо обсуждали нюансы коллекции одежды от какого-то модного кутюрье и периодически бросали на меня короткие, острые взгляды-щипки. Мой камуфляжный ватник и военные штаны были здесь инородным телом, обломком другой, грязной реальности, занесённым в этот стерильный мир. Их узкие джинсы, подвёрнутые на красных от холода обмороженных лодыжках, казались мне нелепым и мучительным ритуалом.

Наконец створки лифта раздвинулись, и я вышла в прозрачный предбанник. Воздух здесь был холоднее и пах электричеством, топливом и вечной пылью. Юноши растворились среди глайдеров, а я осталась одна, уставившись вверх, на бесконечно далёкий чёрный потолок, усеянный ровными рядами жёлтых огней — искусственное звёздное небо бетонной пещеры.

Взгляд скользнул вниз, вдоль крыш машин и редких голов. К кому подойти? Это был не поиск попутки, а лотерея, где ставкой была моя дальнейшая судьба. Вот семейная чета — их мир замкнут, я в него не впишусь… Вот на свободное парковочное место приземлился фургончик с рекламой мебельной фабрики на борту. С водительского сиденья неуклюже выбрался толстый, раздувшийся водитель в рабочем комбинезоне и скрылся соседнем лифте… Мимо прошёл делец в костюме, беспрестанно болтающий с кем-то по коммуникатору, и сел в роскошный, чёрный и длинный планер…

И тогда я увидела его. Чуть поодаль стоял просевший на стойках угловатый аэрофургончик серого цвета, весь в пятнах и ржавых потёках, словно старый, заслуженный воробей среди глянцевых попугаев. Задняя дверь была открыта, двое мужчин сражались с картонной коробкой, пытаясь впихнуть её внутрь. В их борьбе с упрямой вещью было что-то честное, простое, лишённое всякого лоска — это была не картина из каталога жизни, но сама жизнь, неуклюжая и настоящая.

Я подошла вплотную и прокашлялась. Невысокий коренастый мужичок в коричневой кожаной куртке с забавной старомодной кепкой на голове обернулся. Смуглое лицо его, с густыми седыми бровями и увенчанное огромным носом с шикарными чёрными усищами, расплылось в улыбке — тёплой, бесхитростной, как печка в стужу.

— Дэвушка-красавица, чем старый Гагик обязан твоему появлению? — торжественно вопросил мужчина со странным акцентом.

Его спутник, молодой чернобровый парень, тем временем внимательно оглядывал меня с ног до головы.

— Я тут просто осматривалась и, грешным делом, подумала, что вы сможете помочь, — сказала я. — Мне нужно добраться до Москвы.

Мужчины переглянулись, старший всплеснул руками и радостно вскричал:

— Мы как раз едем туда! И подвезти такой красивый дэвушка будем только рады! Пойдём! — Он обошёл машину и со скрипом отворил пассажирскую дверь. — Прошу садиться!

Я взгромоздилась на сиденье, уложив рюкзак между ног. Снаружи раздался обескураженный голос:

— Папа, а как же я?

— А ты что же, решил ехать с комфортом, пока дэвушка будет трястись в кузове? Тебе жалко, да? Поедешь в фургоне, не сломаешься.

— Но там же разлито…

— Ну а кто разлил? Ты и разлил. Вот и вытрешь. Чего торгуешься? Может, тебе судьба наконец невесту преподнесла — так покажи, что ты настоящий мужчина, сын своего отца!..

Внутренность аэрофургона была его зеркальным отражением, вывернутым наизнанку, как карман, полный забытых вещей. Воздух был густ от запахов — дешёвого освежителя «сосна», старой кожи и ещё чего-то неуловимого, домашнего.

По салону, словно языческие обереги, висели талисманы: плюшевый медведь с вытертой шерстью, нитка с привязанной скрепкой, фенечка из бисера. Рядом болтались на присосках едкие освежители и кисточки от ковров — следы долгих дорог, которые копились годами, а на торпеде кивала головой игрушечная собака-маятник с печальными глазами.

По всему периметру лобового обтекателя были наклеены потёртые монетки — может, на удачу, а может, просто чтобы законопатить щель. Посреди панели же, в центре этой сокровищницы, торчал жидкокристаллический монитор, как последний островок современности. По его экрану беззвучно сновали красочно и нелепо разодетые актёры какого-то юмористического шоу.

Это был не просто автомобиль. Это была маленькая вселенная, законы которой писались не инженерами, а привычкой и упрямым желанием сделать железную коробку домом.

Водитель плюхнулся на сиденье и воскликнул:

— Я Гагик! Там сзади — Вардан, мой сын. Нежное существо растёт, как ни вкладывайся, как ни старайся… А как зовут тебя, красавица?

— Лиза, — ответила я.

— Какой хороший, красивый имя! Ты меня не бойся и ничего не стесняйся, будь как дома! Долетим с ветерком! Ну, пора в путь, да? Ничего не забыли здесь?

Гагик швырнул недокуренный бычок наружу и завёл двигатели. По корпусу пошла вибрация и дрожь, собачка на торпеде мелко затрясла головой, а я уже начинала жалеть о том, что согласилась сесть в этот глайдер — создавалось ощущение, что он развалится прямо в полёте, — но отступать было некуда.

Натужно взвыв, перегруженная машина поднялась в воздух и, с трудом ускоряясь, понесла нас наискосок над стоянкой. Откуда-то слева поперёк движения, накренившись, возник и в метре от нас проскочил красный легковой планер. Я вжалась в сиденье, сердце заколотилось, а Гагик махал кулаком куда-то за окно, в пустоту и орал:

— Мерет кунем! Куда прёшь, баран безмозглый?! Понакупят прав, честному человеку пролететь негде! Бози тха!

Мужчина осёкся, явно засмущавшись, и повернулся ко мне:

— Прости, джана, не сдержался! Все отары с предгорий разбежались, все бараны теперь на дорогах…

Покраснев, он сосредоточился на управлении машиной, а усы его принялись шевелиться. Аэрофургон выплыл из просторного стояночного ангара прямо в белёсую зимнюю мглу, набрал скорость и высоту и вклинился в поток летящих машин.

Мы неслись по воздушной трассе, а Гагик, лихо вращая штурвалом, слева, справа, снизу и сверху обгонял попутные аэромобили. Мелькали гравибуйки с яркими светящимися аэродорожными знаками. Из хрипящих колонок звучала игривая музыка — барабаны и задорная гармошка разбавлялись хором мелодичных мужских голосов. Гагик, оживлённо размахивая руками, жаловался на водителей и страстно сыпал шофёрскими историями из своей жизни, как из ведра.

… — И вот я уже четвёртый час в пути, и меня клонит в сон. Но дорога глухая, прямая, до следующего Комплекса ещё полтора часа пути, автопилот не работает… И тут я слышу, как в стекло стучит кто-то! Представляешь?! Высота — километр, скорость — триста! Смотрю — а там рожа синяя такая, обледеневшая! Сосульки из носа свисают, глазищи белые — во! Я от страха чуть не помер!

— С ума сойти, — картинно удивилась я.

— Я почти сошёл! — всплеснул руками водитель. — Протёр глаза — нет рожи… Нет, думаю, надо спать, а то и до беды недалеко! Ну, снизился, приземлился посреди какого-то поля и уснул прямо как был, на сиденье. А утром меня будит полицейский патруль. Выясняют, выспрашивают — ара, что это ты тут делаешь? Почему ты с трассы сошёл? Документы проверили, и говорит мне потом патрульный — слушай, ара, повезло тебе, там впереди самолёт падал, и прямо сквозь трассу прошёл. Десять машин — вдребезги! Людей погибло — немеряно!.. Вот и думай после такого, есть ли знаки в этом мире…

Я вполуха слушала болтливого Гагика и, будто заворожённая, смотрела на его усы. Они жили какой-то своей жизнью и постоянно шевелились, то сближаясь в сердитой складке, то разлетаясь в стороны от радости. И я была уверена — они подавали мне отчаянные знаки, взывали о помощи. Им хотелось оказаться подальше отсюда, в родном горном селе, окунуться в душистый многолетний коньяк, искупаться в путуке, насладиться ароматным запахом хороваца и толмы…

Что-то за окном привлекло моё внимание. Я повернулась и увидела справа внизу гигантский, невообразимых размеров кратер, очертания которого были отчётливо видны даже сквозь плотные заросли многолетнего кустарника, покрывавшего его склоны. Гагик проследил за моим взглядом.

— В Большую Войну сюда упала ракета, — вполголоса произнёс он. — Целились в Москву, но её отвернули лазерами. Не очень удачно — она не взорвалась в воздухе и упала здесь… Сколько лет прошло, а до сих пор радиация не пропала полностью. Но природе хоть бы что! Теперь там растут прекрасные растения, а вот людям лучше держаться подальше.

Я проводила кратер взглядом. Мелькнул гравибуй с указателем «Луховицы, 40 км. Москва, 150 км». Меня окутывало волнение с примесью ощущения приближающейся цели, но умом я понимала — найти нужного человека в огромном городе будет нелёгкой задачей. Однако уже само наличие такой задачи придавало сил.

… — Ты, джана, никому не говори, что мы полкузова замороженного мяса везём, — заговорщически сказал Гагик. — Представляешь, в Москве нет мяса! Настоящего, животного мяса больше нет, а людей теперь кормят насекомыми. Ара мне говорит: ты жука пробовал? Нет, говорю, не пробовал. А червяка пробовал? Тоже нет. А таракана? Нет. А зачем ты, ара, насекомое ругаешь, раз не пробовал?

— А почему никому не говорить? — удивилась я. — Это что, секрет?

— Потому что, если полиция узнает — штрафы будут. Нельзя мясом животного торговать в городе, незаконно это. Да мы бы и не торговали, если бы хорошие люди не просили. Они нам заказывают, а мы возим… Много лет назад всё смеялись — какой на западе человек глупый, всё с собой позволяет делать. — Гагик с досадой покачал головой. — Кормить себя дерьмом позволяет, в рабство себя отдаёт даром, рассказывая о правах и свободах. А теперь оглянись вокруг — здесь всё то же самое.

Гагик замолчал, а собачка на торпеде всё кивала и кивала, будто соглашаясь и подтверждая каждое его слово…

Время летело почти незаметно, а леса и поля под нами постепенно разбавлялись разноцветными пятнами всё более плотной застройки, слившейся в конце концов в один необъятный городской массив, уходящий за горизонт. Воздушные трассы здесь перекрывали одна другую, аэромобили двигались снизу и сверху, параллельно, перпендикулярно и навстречу нашему движению. От тысяч летящих сквозь дымку огоньков рябило в глазах.

Внезапно музыка отключилась, и голос из стереосистемы произнёс:

— Внимание, вы находитесь в зоне интенсивного движения. Максимальная разрешённая скорость: пятьдесят километров в час. До бесполётной зоны: пятнадцать километров. Рекомендуется перейти на автопилот и ввести координаты места назначения. В случае, если автопилот не задействован, займите нижний ярус потока, возьмите правее и сбавьте скорость.

Гагик, поглядывая сквозь лобовое стекло, принялся одной рукой нажимать на панель сенсорного дисплея. Через полминуты отпустил штурвал и откинулся на сиденье. Спохватившись, схватился вдруг обеими руками за голову и воскликнул:

— Лиза-джан, я совсем забыл! Куда тебя отвезти?!

— Я здесь в первый раз, и сама не знаю, куда пойти. — Я пожала плечами. — Наверное, в какое-нибудь относительно тихое место. Есть же тут такие?

Я глядела вниз, на слившиеся в светящееся покрывало кварталы мегаполиса.

— Есть, найдём! — воскликнул шофёр. — Гагик знает этот город, как свои пять пальцев!..

Через несколько минут вокруг возвышались дряхлые дома средней этажности, перемежаясь с серыми высотками из стекла, металла и бетона. Мы приземлились на крышу многоуровневого паркинга в каком-то спальном районе, и когда машина коснулась бетона, Гагик понизил голос и сообщил:

— Здесь очень тихий и спокойный район. Ну, по сравнению с другими частями города. — Он достал потёртую жёлто-оранжевую карточку с надписью «Утомлённому — отдых», нацарапал на ней набор цифр и протянул мне. — Если что — звони в любое время дня и ночи! Постараюсь помочь. А если не получится, то постараюсь получше! Вот, на карточке хорошая гостиница — недорого, клопов нет, тихое место. Я там останавливался пару раз… Ну, мне пора! С наступающим Рождеством!

Я нашарила в кармане деньги и спросила:

— Гагик, сколько с меня?

— Нет-нет, ничего не нужно! — Он страстно замахал руками. — Денег с тебя не возьму. Считай, что за красивые глаза!

— Спасибо, Гагик. Счастливого тебе пути!

Я вышла наружу и хлопнула дверью. Тут же открылась задняя створка, и оттуда, прихрамывая и держась за поясницу, выбрался Вардан. Немой вопрос отпечатался у него во взгляде, он открыл было рот, чтобы задать его, но понял — сейчас наши пути разойдутся навсегда. Сейчас — не время и не место заводить новые знакомства. Безраздельно властвует ветер дороги, разносящий людей в разные стороны, словно семена одуванчика.

Едва заметно кивнув мне на прощание, он влез на пассажирское место. Аэрофургон взмыл ввысь и скрылся в потоке искр, разрезающем на части вечернее небо.

Мне везло — наверное, как никогда раньше. Словно из ниоткуда возникали люди, помогавшие двигаться по пути к цели. В этом не было моей заслуги — возможно, удача была утешительным подарком от старушки-судьбы за гибель Марка, но меня это вполне устраивало. Это лучше, чем ничего.

Однако удача — ненадёжный союзник, который мог отвернуться в любой момент. Нужно было куда-нибудь приткнуться и заночевать, пока её подарок не иссяк.

Прильнув к ближайшей стене, будто укрывшись от гудящих над головой глайдеров, от дождя из осколков света и звука, я вгрызалась взглядом в цифры на яркой карточке. Первый шаг сделан, время идти дальше.

Я спустилась на лифте вниз и покинула здание паркинга.

Приближался праздник, и московские улицы были заполнены людьми. Поначалу казалось, что на меня все смотрят — видят насквозь, знают о моём поддельном лице, читают настоящую пустоту внутри меня, — но вскоре это неловкое ощущение исчезло. Я была для них таким же призраком, как и они для меня. Разница была лишь в том, что я это осознавала, а они — нет. Они были частью этого муравейника, щепками, трясущимися в гигантской бетонной стиральной машине. Секундный взгляд, шаг мимо — и я больше никогда не увижу этого человека, он растворится в толпе так же внезапно, как возник мгновением ранее.

Тут и там в потоке мелькали те, кто пытался выделиться. Светящиеся бионические глаза, сияющие отполированным хромом руки, ноги или даже голова, странные причёски, полупрозрачная, блестящая или светящаяся одежда — в большом городе странность была обычным явлением. Её замечали и через секунду забывали. Все были заняты собой, своими мыслями, своим маршрутом. И все, как один, поглядывали себе под ноги — тротуары были завалены осколками стекла, обрывками бумаги и грязным полиэтиленом, а воздух был густым от выхлопов и пропитан едкой гарью.

Сверившись с интерактивной картой на перекрёстке, я нашла искомую гостиницу, выбрала направление и побрела вдоль тротуара. Оживление нарастало с каждым кварталом, приходилось лавировать в потоке людей, а высокие дома сменились каньонами из небоскрёбов, стены которых, покрытые рекламными экранами, упирались прямо в низкое, задымлённое небо.

У стен, а порой прямо посреди тротуара дымились импровизированные костры в бочках, возле которых теснились и грели руки грязные люди в лохмотьях. Фасады зданий пестрели витринами крошечных магазинчиков, мерцали огни неоновых вывесок, в высоте плыли и таяли голографические проекции, сменяли друг друга рекламные слоганы и названия брендов. Через улицу была перекинута массивная крытая галерея, соединявшая два небоскрёба-близнеца, а со всех сторон струилась какофония звуков — выкрики рекламных болванчиков, агрессивная и зазывная музыка, гул автомобилей, людской гомон. Сквозь лавину звуков иногда прорывались различимые выкрики:

… — Шаурма! Люля-кебаб!..

… — Нейрофоны, дёшево!..

… — Девочки на любой вкус и кошелёк!..

… — Игровые автоматы и ставки! Заходи, не прогадаешь!..

… — Погрузись в мир виар-фантазий!..

Над забитой машинами дорогой с гулом пронёсся патрульный квадрокоптер, лихо лавируя сквозь паутину проводов и рекламных растяжек. Следом за ним, будто дожидаясь разрешения невидимой диспетчерской, из переулка вынырнул дрон с плоской коробкой под брюхом. За ним ещё один, и ещё… Целая вереница беспилотников, жужжа, тащила грузы всех форм и размеров, а люди у горящих бочек провожали их взглядами, в которых читалась привычная, глубокая усталость. И голод.

Впереди, у лавки с шаурмой, стоял бело-голубой фургон с мигалками. Возле него копошились полицейские в синих костюмах, со щитками и наколенниками, с тяжёлыми автошокерами наперевес. Стараясь вести себя естественно, я расслабленно, в потоке людей проследовала мимо полицейских, двое из которых шумно заламывали какого-то пьяного балагура. Ещё двое тащили в фургон смуглого мужчину — видимо, хозяина точки. Тот вяло упирался, и голос его звенел испуганной фальшью:

… — За что меня? Я ничего не нарушил!

— Это эпидстанция будет разбираться, нарушил ты или нет. А мы тебя задерживаем до выяснения… Огурцы, которые ты под лаваш режешь, кривые? Кривые!

— Мамой клянусь, покупал у «Овощтрейда», одобренные! Сертификат могу показать!

— Овощтрейдовские прямые и длинные, а у тебя кривые и короткие. Значит, контрафакт! А ну, пошёл!

— Я не виноват! Мне подкинули!

Торговец получил дубинкой под рёбра и исчез в чреве фургона, а дверь с лязгом захлопнулась. Мент прицепил дубинку к поясу и скользнул по мне взглядом. Для камер я была невидимкой, но вот живой взгляд — совсем другое дело. Я отвернулась, сохраняя темп, мысленно умоляя, чтобы он не начал меня сканировать — потому что тогда он наткнётся на кодировщик…

Но мне повезло. Оказавшись на расстоянии, я выдохнула, пружина моего тела разжалась, и вскоре впереди показался искомый переулок. Гостиница, судя по табличке возле тёмной арки, располагалась там, и я свернула во тьму.

Улица осталась позади, здесь было пустынно и грязно. Словно по рукотворному каньону, меж двух высоких стен, усеянных нависающими кондиционерами, я шла вперёд вдоль узкого переулка. На асфальте лежали мокрые кучи хлама, у стен стояли серые мусорные баки, тут же рядом, укрывшись картонками, лежали пара бомжей. Мимо, пошатываясь и бормоча что-то себе под нос, проковылял доходяга. В глубине переулка, резонируя от стен, возник басовитый рык и показались лучи фонарей. Я едва успела прижаться к стене, как сквозь проезд в сторону улицы, разбрасывая валявшийся на дороге мусор, пронеслась целая группа байкеров на огромных мотоциклах. Воздух задрожал, заложило уши.

Когда грохот стих, я вышла в тёмный дворик, уставленный мотоциклами и ховербайками. С трёх сторон его обступали старинные пятиэтажные развалюхи с неизменными блоками кондиционеров-очистителей под окнами. Одно из зданий на уровне второго этажа венчала красная неоновая вывеска: «Бар “Весёлый Саймек”», а соседнее — мерцающая голограмма с надписью: «Гостиница “Утомлённому — отдых”».

Возле входа в бар толпилась шумная компания пьяных молодых людей непонятного пола, затянутых в кожу. Пахло мочой, дешёвым алкоголем и гарью, в отдалении кто-то надсадно орал, а над всем этим великолепием, загораживая небо, развернулось грязное брюхо широкой эстакады, проложенной прямо над малоэтажными домами.

«Интересно, полиция сюда вообще заглядывает?» — мелькнула мысль.

Это жутковатое место казалось мне идеальным убежищем — наверняка давно проверенное и примелькавшееся заведение. Подконтрольное полиции и прикормленное — ведь лучше иметь на карандаше знакомый притон, нежели прихлопнуть его, а потом искать дюжину новых, отлавливая разбежавшихся завсегдатаев.

Я проследовала ко входу в гостиницу и, обогнув лежащее пьяное тело, толкнула дверь. Пара бритых наголо вышибал встретили меня оценивающим взглядом. Следуя через холл к стойке регистрации, я заприметила блестящий хром на запястьях их скрещенных рук — тоже мехи. Значит, с этим городом я найду общий язык.

Пожилая дама с тёмными кругами под ярко накрашенными глазами встретила меня из-за стойки натужной улыбкой. Я тихо поинтересовалась:

— Сколько стоит приличный номер? И желательно — окнами не в этот расчудесный двор.

Она назвала сумму и добавила:

— Шторы плотные.

— Шторы? — тупо переспросила я.

— Чтобы дроны не заглядывали, — с раздражением пояснила она, будто нечто само собой разумеющееся.

Я задумчиво кивнула, с трудом, одной рукой достала свёрнутую пачку денег, отсчитала несколько купюр на сутки вперёд и расплатилась. Собралась было уходить, но вспомнила о своей главной задаче.

— В номере есть проводной интернет?

— Шутишь, милочка? — всплеснула руками женщина, звякнув аляповатым браслетом. — Двадцать второй век на дворе! Какие провода, когда у нас полное спутниковое покрытие? Или ты деку не потянула?

— С некоторых пор предпочитаю не пускать в голову посторонних. Включая сетевой трафик.

— В таком случае, придётся доплатить.

Я без возражений вытащила ещё одну купюру.

— Четвёртый этаж, направо, — улыбнулась женщина одними губами. — Вот ваша карта…

— И ещё кое-что, — я понизила голос. — Никто не должен знать, что я здесь.

— Вот как? — Она приподняла тонкую нарисованную бровь. — Тогда придётся доплатить ещё. За анонимность.

— Разве конфиденциальность гостя — это не правило? — нахмурилась я.

— Доплата или никаких правил, — равнодушно сказала она. — Выбор за вами…

Денежный запас таял на глазах, но спорить смысла не было, и я доплатила.

Четвёртый этаж встретил меня неожиданной тишиной и чистым, стареньким коридором. Интерьер резко контрастировал с тем, что происходило внизу, во дворике. Номер оказался небольшой уютной студией, разделённой на две части широкой кухонной стойкой. Сенсорный дисплей на стене, холодильник, электроплитка, узкая кровать и прямоугольное окошко, за которым во тьме городского неба неслись вереницы ярких огоньков…

Несмотря на то, что здесь, под крышей, стоял постоянный гул автострады, что висела прямо над головой, это место мне нравилось — оно было по-домашнему уютным и, хотя бы на короткое время, стало только моим. Я получила передышку и возможность уединиться, перевести дух и собраться с мыслями.

Скинув рюкзак и куртку, я подошла к окну и, глядя на тёмный шумный двор внизу, почувствовала наконец долгожданное спокойствие…

Приведя себя в порядок, я уселась перед монитором и принялась продираться сквозь горы информационного хлама, по крупицам собирая данные о профессоре астрофизики Владимире Агапове.

Профессор был человеком не просто занятым — он буквально жил на переднем крае науки. Его научные интересы охватывали всё — от жизненных циклов звёзд до природы времени, от чёрных дыр до гипотетических мультивселенных. Он был одним из архитекторов знаменитой «Теории пустоты», его подпись стояла под расчётами для двигателя на антиматерии, прототип которого сейчас испытывали где-то на окраинах Сектора.

Учёный-практик, вечный странник — ни адреса, ни контактов, ни намёка на частную жизнь. Всё, что удалось наскрести — это сухая строчка в расписании МФТИ. Разовая лекция в начале следующей недели, на которую профессор собирался сорваться к студентам, чтобы затем снова пуститься в путь, в неизвестность.

Значит, нужно было протянуть в этом городе ещё три дня, не протянув при этом ноги. Денег, если постараться, хватило бы ровно на двое суток в этой конуре, при условии, что я буду питаться воздухом и собственной решимостью, но такой расклад меня не устраивал. Я чувствовала себя уязвимой — времена, когда я могла не беспокоиться за собственное будущее, имея возможность положиться на друзей и надёжный корабль с пищевым синтезатором, остались в прошлом. В том прошлом, где ещё был Марк…

Я резко встала, отсекая мысль о нём и всё, что она за собой потянет. Заперев номер электронным ключом, спустилась вниз и выбралась на улицу.

С приближением ночи дворик становился всё более оживлённым — в полутьме играла тяжёлая музыка, слышался треск мотоциклетных двигателей и пьяные крики. Куда пойти, чтобы не нарваться на патруль? А главное — зачем? Плана не было, поэтому я просто решила зайти прямо в этот зверинец. «Весёлый Саймек»? Что это вообще означает?

Сгрудившиеся возле входа пьяные подростки при моём появлении притихли, а я аккуратно обошла лужу перед входом и вступила в предбанник, отделённый от улицы толстой стальной дверью с заклёпками. За второй, внутренней дверью открылось тёмное, просторное помещение.

Царил шум и гам, яркими огнями светился музыкальный автомат в стиле ретро, из спрятанных по всему помещению колонок играла классика хард-рока, которой было, наверное, лет сто пятьдесят. Дым стоял коромыслом, справа резались в русский бильярд, дробно стуча шарами, а с противоположной стороны за рядами столиков сидели колоритные фигуры в потёртой коже и уплетали что-то мясное. Воздух был густым и сладковатым от табачного амбре с примесью старого пива.

В тени, у стенки возле неприметной двери стояли несколько здоровяков и о чём-то тихо, без лишних жестов, разговаривали. Звенело стекло, у барной стойки толпились байкеры. Катаясь вдоль неё вперёд-назад по закреплённому на потолке рейлингу, суетился робот-бармен — механический паук с круглой одноглазой головой, — ловко орудуя десятком манипуляторов и умудряясь одновременно протирать стаканы и стойку, смешивать напитки, наливать пиво из кранов и подавать его вместе с закуской посетителям. Холодная, эффективная душа этого заведения.

Я пробилась к барной стойке и нашла просвет между чьими-то могучими плечами.

— Пива, пожалуйста, — сказала я, не рассчитывая, что меня услышат в этом грохоте.

Услышали. Робот молниеносным движением выхватил откуда-то снизу высокий стакан, наполнил его пенной жидкостью и толкнул по лакированной стойке. Проехавшись по деревянной поверхности, стакан остановился прямо напротив меня — будто подкатился по рельсам. Я аккуратно взяла его и сделала первый глоток — горький, живой. И, прислонившись к стойке, растворилась в этом шуме, начав слушать. Обрывки фраз, смех, угрозы, деловые предложения — в этом хаосе могло быть всё что угодно. Включая намёк на то, как продержаться здесь ещё три дня.

… — Недалеко от Твери, да… Есть там такой город, Вышний Волочёк. Так вот, нас в машине четверо. Останавливают нас мусора, мы все «в сосиску», а у меня ружьё дымящееся на коленях и фазан в ногах… Дрючили они нас битый час, но в итоге с пятидесяти добазарились до четырёх…

— Так у вас что, лицензии не было?

— Была, конечно! На вечер. А нас в четыре утра хлопнули, да ещё пьяных в хламину. Административка теперь висит, куда денешься-то…

— Надо было сказать, что увлеклись слегка и потеряли ход времени!

— Не вовремя мы поехали, вот и всё. Но оно того стоит, я тебе скажу! Едешь по полю, и прямо из машины — бах! Ты там только за город отъедешь — и вот они, вдоль дороги кудахтают…

… — Как ты относишься к своему байку, так и он будет относиться к тебе! Я это ещё от деда своего слышал… И правда ведь — вот, бывает, поднесёт грязи или воды в антиграв, и вот он в дороге начинает захлёбываться. А я ему говорю: «Давай, родной, ты самый лучший!», и он тут же — раз! И протащит грязь, и дальше гудит себе в привычном ритме!

— Мне больше нравится думать, что у байка есть скорее не своя душа… от этого жутковато становится… а частичка твоей собственной.

— Не, брат, именно своя. И характер свой, и привычки, и повадки…

… — Рик просрал. Я на него поставил всю зэпэ, но он опять упал в первом же раунде.

— Ну и дурак ты, что я тебе ещё могу сказать?

— Понадеялся же — ну не может он третий месяц подряд проигрывать! А поди ж ты, смог! Опять пойду ночами подрабатывать на погрузках…

… — Три дня облезаю! Стоило только без кепки часок на улице побыть — и вот результат, пожалуйста.

— Фига себе, прям шелуха слезает!

— И не говори. А печёт так, будто бензином облили и подожгли…

… — Эй, краля.

Голос был хриплый, пропитанный дымом и алкоголем, но без агрессии. Я обернулась.

На меня смотрел пожилой байкер. Пузатый, монументальный — в кожаном жилете, с длинной седой бородищей, заправленной за ремень. На голове — засаленная бандана. Но самое главное — его левая рука. От локтя — не просто протез, а механическая конечность, тускло блестящая в неоновом свете. Под разрезом жилета мерцала стальная пластина, вживлённая прямо в грудную клетку.

Он смотрел прямо на меня.

— Да, я к тебе обращаюсь. Не возражаешь, если составлю тебе компанию?

В тоне его было нечто, напоминающее старого волка, что учуял запах крови, но решил для начала просто обнюхать собрата по несчастью.

— Присаживайтесь, — кивнула я.

Он тяжело взгромоздился на соседний табурет, скрипнувший под его весом. Поманил робота-бармена, просипел что-то неразборчивое, и через мгновение перед ним стояла рюмка мутной, маслянистой жидкости.

— Вижу, тебя жизнь потрепала, да, мех-сестрёнка?

Он не спрашивал — он констатировал.

— Довелось, — сухо ответила, избегая подробностей. Кивнула на его руку: — В Москве к такому привыкли, похоже?

— Ещё как! — Он фыркнул, борода его задрожала. — Здесь всем по барабану, во что ты себя превратишь. Хоть в консервную банку. Главное — не лезь за пятьдесят процентов, не лезь на рожон и не порть другим бизнес. А что до меня… — Он отхлебнул из рюмки и поморщился, словно глотнул бензина. — Молодо-зелено… На разборке ломом грудак пробили, руку отшибли. Еле откачали. Тогда я и решил — хватит быть тряпкой. Человеческое тело — штука гениальная, но хрупкая, ломается с полпинка. А вот это… — Он постучал костяшками механической руки по стойке с сухим, металлическим звуком. — Это уже так просто не сломаешь.

Я промолчала. Он прищурился, изучая меня.

— А ты сама-то откуда? Акцент у тебя не наш, не московский. И взгляд… — Он крутанул ладонью у виска. — Взгляд как у зверя в капкане. Затравленный. Откуда ветер дует?

Я отвернулась, сделав вид, что с интересом наблюдаю за игрой в бильярд. Шары стукались друг о друга с сухими щелчками.

— Из очень далёких мест. И, в общем-то, я тут проездом. Ещё недельку в этом городе поторчу, нужно встретиться с одним человеком, а дальше… Не знаю, что дальше.

— Кривая выведет, — прохрипел байкер с какой-то мрачной удовлетворённостью, допил свою адскую смесь и со стуком поставил рюмку. — Есть день сегодняшний, и это главное. А единственно приличный вид на грозу — в зеркалах заднего вида… Понимаешь?

Я не до конца поняла эту странную поговорку, но кивнула. Он, казалось, этого и ждал.

— Позволь дать тебе совет, сестрёнка. — Он наклонился ближе, и от него пахнуло застарелым потом и машинным маслом. — Здесь, внизу, есть толковый технарь, и он вот с таким… — Байкер ткнул толстым пальцем в сторону моего обрубка, — регулярно возится. Делает хорошо. Подойди к одному из тех бугаёв у стены и попросись к Митяю. Скажешь, что ты от Боцмана.

Он откинулся, поманил робота-бармена резким жестом.

— Железяка! Закуску сюда, для дамы! За мой счёт! К выпивке положена закуска! Не благодари, — вновь повернулся он ко мне. — И, это… Ты вроде как не местная. Не знаю, в курсе ты или нет, но мы тут на улице гаджеты особо не светим.

— Ну, мне светить-то особо и нечем, — пожала я плечами.

— Мало ли. Ментовские дроны летают, у них оптика хорошая… — Он ещё раз оглядел меня с ног до головы, будто какой-то анахронизм. — Ладно, я пошёл…

Крякнув, он слез с табурета и заковылял к одному из дальних столов, где сидели ещё трое таких же бородатых громил, плюхнулся на кожаный диван, и ему тут же налили. Его приятели посматривали на меня, хрипло всхохатывали, но слов в шумном баре было не разобрать. Один из них поднял кружку в мою сторону, ухмыляясь. Я отвернулась.

Робот тем временем поставил передо мной пластиковую тарелку, на которой ровным слоем были уложены жареные не то сверчки, не то тараканы. Я брезгливо отодвинула тарелку в сторону, и пить вдруг тоже почему-то расхотелось. Кто вообще знает, из чего они тут варят своё пойло?

Вдруг во тьме с треском распахнулась маленькая неприметная дверь, и оттуда появился накачанный здоровяк, блестящий от пота. Голый торс, ирокез на голове, а на лице — чужая кровь и чистое, животное торжество. Следом за ним выбрались ещё двое, а здоровяк замер посреди помещения, поднял вверх сжатые могучие кулаки и победно зарычал — словно хищник, что положил лапу на добычу.

Бар взорвался. Засвистели, закричали — а музыка будто прибавила громкости. Я с любопытством наблюдала, как он тяжёлыми, уверенными шагами проследовал к барной стойке, грохнул кулачищем по столешнице, заставив подпрыгнуть мою кружку, и потребовал:

— Двойной виски, железяка! Глоток победителя!

Стоящий рядом панк, уже еле державшийся на ногах, аж попятился.

— Ты опять всех уделал, Дра́ко? — заплетающимся языком вопросил он.

— Своим коронным левым хуком! — Бугай ударил себя кулаком в грудь. — Хочешь, покажу, как?

— Н-не-не, не надо! Лучше выпьем!

Драко уже не слушал его — его глаза, скользнувшие по залу, нашли меня. Упёрлись. Зацепились за мою единственную руку, за мой взгляд, который я не успела отвести.

— Нет, — сказал он громко, и шум на мгновение стих. — Я хочу выпить с ней. Давай, красотка! За мою славную победу над Ингемаром!

Я не двинулась. Просто смотрела на него, мгновенно анализируя. Мощная шея, суставы на левой руке слегка припухли — недавняя травма; смещён центр тяжести — правая нога чуть короче. Слабые места. Уязвимости.

В зале повисла напряжённая, пьяная тишина. Драко опрокинул в себя рюмку одним движением, не отрывая от меня глаз, а затем медленно провёл тыльной стороной ладони по подбородку, размазывая кровь. Из темноты возник помощник с полотенцем. Драко вытер лицо, небрежно забросил материю на плечо и хмыкнул.

— Гордая, значит? — прохрипел он. Медленно провёл языком по губам, взгляд вновь скользнул по обрубку мехапротеза — задержался на нём дольше, чем на лице. — Ничего, у меня и не такие орешки кололись. Увидимся ещё, красотка.

Он развернулся и пошёл к выходу, расталкивая толпу, словно ледокол — льдины, а за ним, как тени, проследовали помощники. Я в три глотка допила заказанное пиво — не пропадать же добру, — и горькая, дешёвая пена ударила в горло. Слезла с табурета и направилась в сторону той самой двери, откуда вышел напыщенный Драко, но путь мне преградил огромный вышибала.

— К Митяю от Боцмана, — сообщила я, глядя ему в грудь. — На техобслуживание.

Он молча изучал меня секунду, две. Затем посмотрел куда-то поверх меня, кивнул, отступил в сторону и буркнул глухим, подземным басом:

— Минус первый этаж, налево.

Дверь была тяжёлой. За ней вниз уходила ярко освещённая лестница, пахнущая антисептиком и горячим металлом. Этажом ниже я вышла в белый, стерильный коридор, но лестница вела ещё глубже — оттуда, из самой преисподней, глухо, сквозь толщу бетона, доносился ровный, пульсирующий гул басов и приглушённые крики.

Повернув налево, я очутилась в мастерской, в царстве металла и одиночества. Это была даже не мастерская — техно-организм, разросшийся в бетонной раковине. Повсюду — не беспорядок, а своя, сложная упорядоченность. Шестерни, будто окаменевшие плоды, валялись рядом с коробками, набитыми мерцающими микроплатами. Стеллажи гнулись под тяжестью механических конечностей — они висели, как трофеи, лежали, как кости стальных скелетов, а воздух был густым от запахов припоя, едкой смазки и палёного пластика.

Прямо напротив входа во всю стену тянулся фанерный щит, утыканный инструментами, как артефактами на алтаре. Рядом, выцветший от времени, висел старинный цветастый плакат: женщина в рабочем фартуке с умным, усталым лицом и лозунг по краю: «Стал передовым — иди помогай отстающим!». Ироничный девиз для этого места.

А над всем этим, в самом центре комнаты, нависал он. Матово-чёрный, выпуклый диск, подвешенный на суставчатом манипуляторе. Большеглазый хищный паук, замерший в ожидании добычи. Злой брат-близнец робота-бармена.

Я не стала звать. Просто подошла к столу в центре помещения, залитому холодным светом, и звонко постучала по столешнице биотитановыми костяшками единственной руки. Из-за перегородки донёсся недовольный голос, перекрывая фоновый гул этого места:

— Кого там чёрт несёт в такой час?! Арни, ты? Счас, погоди!

На ходу вытирая руки промасленной тряпкой, выскочил парень в перепачканном комбинезоне — молодой, но с усталыми глазами. На носу — очки с телескопическим увеличителем, делающие один его глаз огромным и нелепым, волосы — взлохмачены. Увидев меня, он замер, и увеличитель беспомощно уставился мне в грудь.

— Тебе чего? — спросил он без предисловий.

— Боцман отправил к Митяю, сказал, что здесь можно починиться. Ты Митяй?

— Погоди…

Парень юркнул обратно в подсобку, раздался пронзительный свист ультразвука — местный способ поддержания гигиены в условиях дефицита воды, — и через полминуты он появился вновь. Очков на носу уже не было — теперь я видела его обычные, умные и настороженные глаза.

— Что тут у тебя?

Я скинула куртку. Под ней открылось всё — рваный торец левого предплечья с торчащими обрывками искусственных сухожилий и пучками оптоволокна, похожими на бледные, мёртвые щупальца. Техник присвистнул.

— М-да… Это где ты её так разворотила?! Это не починить, нужна замена. Старая военная модель, одна из лучших и надёжных. Таких сейчас днём с огнём… Кто тебя так разукрасил?

Я проигнорировала вопрос — вместо этого подняла правую руку и медленно, с усилием, пошевелила пальцами. Сработали только три.

Парень взял кисть — осторожно, но уверенно, как врач. Повертел её, оглядел места сочленений, чуть деформированные пястные «кости».

— Митяй! — крикнул он, не отпуская руку. — К тебе тут клиент, посмотри, что можно сделать.

На чёрном диске под потолком загорелся крошечный красный глазок. Раздался тихий гул, и диск плавно опустился на своей «шее». Из его чрева выдвинулась линза камеры, и луч холодного синего света скользнул по мне с ног до головы.

Послышался голос — не синтезированный, а собранный из щелчков, скрежета и модулированных тонов, как речь старого модема, но слова были чёткими:

— Биологическая форма. — Щелчок. — Возраст: двадцать один год. — Короткий писк. — Модификация: пятьдесят шесть процентов тела. Биомодификации: печень, селезёнка, поджелудочная железа. Мехмодификации: ноги — две, до приводящих мышц, руки — две, до дельтовидных мышц. Левая рука: предплечье отсутствует, повреждения значительные, ремонт невозможен. Правая рука: деформация пястных элементов среднего и безымянного пальцев, приводы отключены, повреждения умеренные, возможен ремонт. — Скрежет — словно робот подвёл итоги. — Каков план действий, Игорь?

Игорь перевёл взгляд с камеры на меня, и в его глазах промелькнул расчёт.

— У тебя деньги есть?

Я молча достала свёрнутую пачку. Он кивнул на стол, я положила деньги, и он отсчитал ровно половину. Сунул деньги в нагрудный карман комбинезона и широким жестом указал на стол посреди помещения:

— Укладывайся… Не бойся, Митяй не кусается. Если только совсем чуть-чуть… Митяй, сделай ей правую ладошку, восстанови приводы, выровняй геометрию. Тут вроде малой кровью обойдётся.

Я послушно легла на операционный стол, а Игорь скрылся в подсобке. Чёрный диск снова загудел, нависая прямо надо мной. Из его нижней части, словно щупальца, выдвинулись инструменты: тонкие щупы, микрограверы, миниатюрные сварочные горелки с голубым пламенем.

Две механические клешни мягко, но неотвратимо зафиксировали мою руку у запястья и локтя. Между моим лицом и местом работы выдвинулся тёмный графитовый щиток.

И началось.

Не было боли. Была глубокая, неприятная вибрация в самих костях, в тех местах, где сталь срасталась с нервными окончаниями, а мехапротез отдавал глухими ощущениями — как в зубе, в котором ковырялись под анестезией. Оглушительное жужжание, прерываемое сухими щелчками и шипением сварки. Из-под щитка летели снопы ослепительно-белых искр, осыпая стол звёздным дождём. Я зажмурилась, но свет пробивался сквозь веки.

Прошло минут десять, и жужжание стихло. Вибрирование прекратилось, щиток убрался, а клешни разжались.

— Проверьте работу элементов кисти, — железно скомандовал Митяй, уже поднимаясь к потолку. Его красный глазок погас.

Я подняла руку. Сжала кулак. Разжала. Пошевелила каждым пальцем отдельно. Безымянный и средний двигались плавно, без малейшего заедания, как новые. Я снова сжала кулак, почувствовав давно забытую, уверенную силу в каждом суставе.

Игорь вышел из подсобки, вытирая руки уже чистой тряпкой.

— Ну как, результат устраивает?

— Более чем, — сказала я, всё ещё разглядывая свою воскресшую кисть. — Теперь даже кубик Рубика смогу собрать. Одной правой.

Игорь коротко усмехнулся.

— Гарантия — до следующей поломки. Чеки не выдаём, так что придётся поверить на слово. — Он прислонился к стеллажу, изучая меня. — Тебя прислал Боцман, говоришь? Я тебя раньше не видел.

— Я не местная, сегодня тут первый день.

— Ну, раз так, то тебе повезло, — ухмыльнулся он. — Скоро этажом ниже начнутся бои. Самые настоящие. Сможешь глянуть. А если глаза зоркие да дух азартный — может, и подзаработаешь на ставках.

Окрылённая обретённой целостностью — одной, но полноценной руки, — я никак не могла перестать сжимать и разжимать кулак и выпорхнула в коридор. Там уже кипела жизнь. Брутальные, потрёпанные жизнью фигуры, бряцающие цепями и металлом, сплошным потоком стекали по лестнице вглубь подземелья, а воздух гудел от низких голосов, смеха, запахов кожи, пота и чего-то горючего. Сгорая от любопытства, я позволила потоку увлечь себя вниз.

На минус втором этаже меня мягко, но неотвратимо остановила большая грубая ладонь. Охранник. Человек-гора в чёрном с лицом, на котором было написано лишь одно слово — «нет».

— Простите, вход только по приглашениям.

Я открыла рот, не зная, что сказать, но сбоку раздался знакомый хрип:

— Арни, расслабься. Она со мной. Всё чисто.

Боцман материализовался из толпы, будто ждал меня. Взял меня под локоть — жест неожиданно галантный, почти отеческий — и повёл мимо охранника, который лишь кивнул, отступая.

За двойными дверьми открылась пасть подпольного ада.

Помещение было огромным, овальным, выдолбленным прямо в бетонном теле здания. В центре зияла круглая яма глубиной метра три, с гладкими, отполированными до блеска стенами. Потолок над залом был затянут металлической сеткой, а по периметру ямы на возвышении тянулась узкая галерея, уставленная грубыми скамьями.

Зрители занимали места. Байкеры с седыми бородами и молодыми, жестокими глазами; девушки в коже с яркими, как предупреждающие знаки, волосами; панки, похожие на взъерошенных экзотических птиц. И, что удивительнее всего, пара мужчин в безупречных, дорогих костюмах, с холодными, оценивающими взглядами, в сопровождении женщин, чья красота казалась такой же искусственной и дорогой, как алмазы в их ушах.

Боцман ткнул пальцем в сторону ямы.

— Сейчас будут драться мехмоды. Зрелище — кровь с молоком… В смысле, масло с электролитом.

— А тот напыщенный… Драко, или как его? Он тоже участвует?

— Он биомод, другая лига. Днём идут разминочные бои, а вечером — серьёзные, со ставками. Есть поединки между механиками, а есть — между биониками. Сегодня встречаются наши, железные.

Во мне что-то ёкнуло. План, дикий и безрассудный, начал вызревать в голове, подогреваемый отчаянием и недавним чувством целостности в новообретённой руке.

— А кто может заявиться?

— Любой, — Боцман усмехнулся, оскалив жёлтые зубы. — На свой страх и риск с ремонтом за свой счёт. Но тебе — не советую. — Его взгляд скользнул по моему обрубку. — С одной рукой, да против таких? Тут даже с двумя шансы у тебя будут как у снежинки в аду.

В зале поднялся шум. У барьера кто-то орал на того самого Арни, требуя вернуть поставленные несколько дней назад на проигравшего бойца деньги. Арни, словно скала, был невозмутим.

— А какие правила? — вполголоса спросила я.

— Проще некуда. Кто лёг и не сумел подняться — тот и проиграл… Смотри, сейчас будут ставки собирать. Можешь попытать удачу.

Наверху, в потолочной сетке, с шипением сервоприводов распахнулся люк. Из него, как паук из норы, выдвинулся небольшой бот на шести лапах. Он спустил на тонком тросе железный ящик с двумя щелями и пополз по сетке, мерно пощёлкивая суставами.

Над щелями горели светящиеся надписи: зелёная — «МУРОМЕЦ» и алая — «СТАВР». Люди тянули руки, просовывали купюры в щели, выкрикивали имена. Деньги исчезали в нутре ящика с мягким шуршанием. Боцман, не задумываясь, сунул несколько купюр в красную щель, а я лишь наблюдала, сжимая в кармане свою жалкую оставшуюся наличность. Бот, закончив обход, с ловкостью хищника притянул к себе ящик и исчез в потолке.

Люк захлопнулся. Свет погас.

На секунду воцарилась абсолютная, давящая темнота, а потом над ямой с сухим щелчком вспыхнули ослепительные белые прожекторы, выхватывая из мрака арену. Шум стих, сменившись напряжённым, жадным гулом.

Один из прожекторов сменил цвет на зелёный. Внизу, у основания ямы, с тяжёлым лязгом разъехались стальные двери, и из чёрного прохода вышел он.

Высокий, мускулистый, с торсом, покрытым сеткой шрамов и полированными стальными пластинами. Штаны из армейского камуфляжа, на ногах — массивные берцы с усиленными носами. Но главное — лицо. Его левую половину закрывала матовая титановая пластина, в центре которой, как рубин в перстне, горел искусственный глаз, бездушно сканирующий толпу. Он вышел в центр, встал под свет, ударил кулаком в грудь — со звонким металлическим лязгом — и медленно повернулся, демонстрируя свою мощь.

— Поприветствуем! — грянул из динамиков поставленный, глубокий голос конферансье. — Победитель прошлогоднего турнира! Девятнадцать боёв, одно поражение! Его имя вам хорошо известно — непревзойдённый Илья Муромец!

Зал взорвался рёвом — аплодисменты, свист, выкрики. Тем временем в противоположном конце арены открылся второй проход, и в круг красного света вышло… нечто.

Верхняя часть — обычный мужчина, не накачанный, даже худощавый. Но ниже пояса… Ноги. Механические, но не человеческие. Они были выгнуты назад, как у кузнечика или богомола, с острыми, шипастыми суставами. Лицо скрывала пугающе натуралистичная маска — гибрид разлагающейся плоти и хитинового покрова насекомого. Существо поджало ноги и… с силой выпрямило их, сделав в воздухе сальто с немыслимой, неестественной лёгкостью, чтобы бесшумно приземлиться в готовой к прыжку позе.

Боцман рядом со мной невольно поёжился.

— Блин, от этого урода у меня мурашки… Но сегодня он покажет класс, у меня на такое чутьё… Илюше придётся несладко.

Конферансье объявил:

— В красном углу ринга начинающий, но уже очень результативный боец! Пять боёв, ни одного поражения! Ставр!

Зал загудел по-новому — не с восторгом, а с любопытством с примесью брезгливости.

— Бой начинается!

Прозвенел гонг — чистый, ледяной звук, режущий гул толпы, — и противники, замерев в стойках, словно два хищника, оценивающе вперились друг в друга. Первым двинулся Ставр — сделал даже не шаг, а отскок. Он отклонился назад, и одна из его механических ног выстрелила вперёд, как стальная плеть, с воющим свистом рассекая воздух в сантиметре от лица Муромца. Тот вильнул корпусом с неожиданной для его массы скоростью, и его рука — настоящая, живая, обвешанная усилителями — метнулась вперёд. Он не бил — он схватил. Пальцы его впились в стальной сустав ноги Ставра.

А затем Муромец дёрнул на себя.

С оглушительным скрежетом металл проехался по бетону, Ставр, потеряв равновесие, рванулся навстречу и встретил короткий, жёсткий апперкот в челюсть. Хрустнула кость. Второй удар — в солнечное сплетение — заставил Ставра согнуться. Но он не упал. Оттолкнувшись от Муромца, он отлетел к стене, отскочил от неё, как мячик, и с разворота, используя инерцию всего тела, врезал Муромцу в лицо острой, ребристой поверхностью «бедра».

Илья рухнул на пол, а зал ахнул.

Но Муромец был не так прост — он поднялся, медленно, потряхивая головой. С кожи возле титановой пластины сочилось что-то — то ли смазка, то ли кровь. Его искусственный глаз горел теперь яростным красным светом.

Ставр приплясывал на своих жутковатых ногах, перескакивая с одной на другую, дразня. Муромец рванулся вперёд — тяжёлый, как танк, а Ставр отскочил, пригнулся и всадил кулак ему прямо в центр груди, в стальную пластину, но уйти от ответа не успел — Муромец снова поймал его за ногу.

В этот раз он не просто дёрнул — но закрутил. Схватившись обеими руками, он с низким, звериным рёвом раскрутил Ставра, что секунду назад был невесомым кузнечиком, и со всего размаха швырнул в бетонную стену ямы.

Удар был страшным — глухой, влажный шлепок, смешанный с треском ломающихся сервоприводов. Ставр осел на пол, а его механические ноги задёргались в конвульсивном, неконтролируемом танце.

Часть трибун вскочила.

— Порви его, Илюха!..

— Ставр, твою мать! Я же на тебя поставил!..

Но Ставр поднялся. Медленно, с трудом, пошатываясь — одна из его ног теперь волочилась. Муромец неумолимо надвигался на него, будто гора гнева и металла и, казалось, всё кончено.

Ставр сделал едва заметное движение рукой — финт. И в тот же миг его рабочая нога — та самая, что волочилась, — выстрелила вперёд с немыслимой скоростью. С места, из самой глубокой подготовки — в опорную ногу Муромца, чуть ниже колена, в слабое место — в шов между биологией и механикой.

Раздался не хруст, а отвратительный хлюпающий звук рвущихся тканей и ломающейся гидравлики. Муромец, не издав ни звука, рухнул, как подкошенный дуб — упал на спину и замер. Только грудь его тяжело, прерывисто вздымалась.

Бой окончился быстрее, чем я успела осознать его течение. Воцарилась тишина — а следом зал взорвался. Голос конферансье перекрыл шум и гам:

— И победителем становится Ставр! Первое поражение Ильи Муромца в этом сезоне!

В зале зажёгся свет — яростный и беспощадный. Кто-то аплодировал и улюлюкал, кто-то рвал на себе волосы, а кто-то недовольно завопил:

— Да как так-то вообще?! Я, блин, целую кучу бабла поставил, в долги влез по самые уши!..

Я подошла к самому краю галереи, к холодному ограждению. Внизу на арене уже суетились люди — двое в спецовках вынесли носилки и с трудом водрузили на них неподвижное тело Муромца. Он был жив — грудь ходила ходуном, но его карьера, судя по тому, как неестественно была вывернута нога, закончилась. Или, как минимум, была поставлена на паузу.

А жутковатый Ставр с его маской, которая, казалось, теперь ухмыляется, исчез в тёмном проходе вместе со своим помощником.

Я стояла, сжимая перила своей новой, идеально работающей рукой. В ушах ещё звенел гул толпы, свист рассекаемого воздуха и хлюпающий звук рвущейся плоти, а в кармане лежали мои жалкие, последние деньги. В голове же, холодной и ясной, уже складывался план…

Следующий бой был квинтэссенцией грубой силы против хитрости. «Черепаха» — детина, с головы до пят закованный в самодельные стальные латы, словно средневековый танк, — против «Спрута». Тот был хитрее — к своим плечам он приладил ещё пару гибких механических манипуляторов. Идея была неплоха, но исполнение хромало — дополнительные конечности мешали друг другу, путались и переплетались, будто пьяные танцоры. «Черепаха» просто взял и пошёл вперёд, как бульдозер, поймал одно из щупалец, дёрнул на себя и, когда «Спрут» потерял равновесие, просто навалился на него всей своей массой. Хруст был слышен даже на галерее. Победа безоговорочная, скучная и предсказуемая.

Третий поединок оказался иным, менее скоротечным — и более личным. «Кобра» — девушка, стройная, как клинок, всё тело которой было исписано синими узорчатыми тату, изображавшими чешую. И её противник — «Алекс». Просто Алекс. Огромный, лысый, с лицом, на котором, казалось, никогда не было ни одной мысли, кроме желания ломать. Их бой был не состязанием техники, а медленным, жестоким балетом. «Кобра» уворачивалась, изматывая соперника, словно змея, и в конце концов, поймав его на грубой ошибке, обвила его руку своими ногами и с неестественным, кошмарным хрустом вывернула сустав. Алекс рухнул на пол с тихим, почти детским всхлипом.

Имя… кличка… В этой яме они не имели значения — было важно лишь то, сможешь ли ты встать…

Когда шоу закончилось, а густая, возбуждённая энергия в зале начала рассеиваться, из неприметной двери в дальнем конце галереи вышел неброско одетый худой тип и, сунув руки в карманы, неторопливо направился в сторону гостей.

Джинсы, клетчатая рубашка, простенькие потрёпанные кеды — он резко выделялся на фоне разномастной толпы байкеров и панков, которые поглядывали на него с уважением, смешанным с лёгкой опаской. С ним здоровались, он отвечал лёгкими кивками головы, будто приветствовал вассалов, всем своим видом показывая, что он здесь главный. Боцман всё это время стоял рядом со мной, не желая, видимо, оставлять меня без присмотра — наверное, боялся, что я сейчас полезу на арену.

Я повернулась и спросила:

— А кто этот тощий?

— Это Седой. Хозяин этого цирка и главный распорядитель. Он решает, кто выходит на арену, а кто — идёт домой.

— Распорядитель, значит…

План, что клокотал во мне с момента первого удара Ставра, наконец кристаллизовался. Боль от поражения в бою с Верой, от потери Марка, от собственного бессилия — всё это не исчезло, но сменилось чем-то другим. Холодной, ясной яростью. А ещё уверенностью. Не той, что была раньше — бравой и наивной, — а той, что рождается на дне отчаяния, когда терять уже нечего, кроме последнего шанса. Тело помнило каждый удар, каждый блок, каждый приём.

«Я умею драться», — думала я. — «Я выживала в худших условиях, чем эта бетонная яма».

Я направилась к Седому решительным шагом, чувствуя, как взгляды окружающих цепляются за меня, как за нечто чужеродное. Он беседовал с мужчиной в идеальном чёрном костюме и его спутницей — женщиной в вечернем платье, которое стоило, наверное, больше, чем все ставки за сегодняшний вечер. Заметив моё приближение, Седой не прервался. Он лишь слегка повернул голову, и его бледно-голубые, почти бесцветные глаза скользнули по мне сверху вниз. Взгляд был классифицирующим, будто он видел перед собой не человека, а потенциальный актив. Или проблему.

Когда я встала в шаге от него, он закончил фразу, кивнул собеседникам и обратился ко мне. Голос его был тихим, вкрадчивым:

— Я могу чем-то помочь? Вы, кажется, здесь впервые.

— Да. Я хочу сразиться на арене.

Уголок его тонких, бескровных губ дрогнул — в едва уловимом призраке улыбки с тенью иронии. Его собеседники замерли, их интерес теперь был прикован ко мне полностью.

— С одной рукой? — спросил Седой без насмешки — но с констатацией факта, за которой следовал немой вопрос: «Ты в своём уме?»

— С одной, — кивнула я, глядя ему прямо в глаза. — Хочу проверить, правильно ли я оцениваю свои силы.

В бледных глазах распорядителя мелькнул не интерес даже, а азарт. Холодное, хищное любопытство, как у вирусолога, что рассматривал новый, непредсказуемый штамм. Опасный, но потенциально очень ценный.

— Очень… непосредственно, — протянул он. — Прямота, достойная или ребёнка, или того, кому уже нечего терять. Как тебя зовут?

— Лиза.

— Просто Лиза? Без клички? Без образа? — Он мягко покачал головой. — На арене нужно быть кем-то. Хотя бы для ставок.

— Пока что — просто Лиза. — Я пожала плечами, решив не «светить» прозвище, данное мне на Пиросе — прозвище другой жизни, другого человека.

Он изучал меня ещё несколько секунд, и воздух вокруг казался густым от этого молчаливого сканирования.

— Завтра, — наконец сказал он. — В семь вечера приходи в мой офис. Я скажу охране, чтобы тебя пропустили. Постарайся быть в форме на случай, если… твой вызов кто-нибудь примет.

В его последних словах была не надежда, а намёк. Возможность. Игра.

— Обязательно приду. До встречи.

Я развернулась и пошла прочь, чувствуя на спине тяжесть его взгляда и десятков других, к Боцману. Тот стоял у подножия лестницы, ведущей наверх, в мир обычного шума и грязи. Его бородатое лицо искажала гримаса, в которой читалось всё: недоумение, досада и… странное, усталое восхищение. Он смотрел на меня не как на самоубийцу, а как на стихийное бедствие, которое вот-вот обрушится на его тихий, устоявшийся ад, и он ничего не мог с этим поделать.

В ушах всё ещё стоял гул толпы, хруст ломающихся суставов, тихий голос Седого, а в кармане лежали жалкие остатки денег. В груди же, под рёбрами, где заживала рваная дыра и ещё недавно была пустота от потерь, теперь билось что-то новое. Не надежда, но цель. Безрассудная, смертельно опасная, единственно возможная.

Лестница вела наверх, в ночную Москву. Завтра в семь. Арена ждала…

… Очнувшись ото сна, в первые мгновения я пыталась понять, где нахожусь. По дырявой крыше заброшенного дома шелестел проливной каптейнский дождь, который со времён интерната я не спутала бы ни с чем на свете. В паре метров от меня в лужу звонко падали капли, сочившиеся сквозь гнилую кровлю и перекрытия между этажами.

Взглянула на часы — одна минута второго. Что-то произошло, заставило меня проснуться, вырвало из спокойного сна в тёплом спальном мешке посреди покинутого, медленно гниющего дома на краю болота на полпути к Сайрену. Я мысленно обратилась к памяти деки, вывела на сетчатку биометрические данные и принялась изучать диаграмму. Всплеск жизненных показателей начался в час ночи, ровно полторы минуты назад. Тогда же без моего ведома случился выход в Сеть. Вызвав и проглядев логи, я с ужасом обнаружила загрузку рекламных импринтингов. «Чокостар», «Фьюче Бионикс», «Бургеры Конфедерации», «Ваш Секрет», «Верни себе целостность с Байотек» …

«Это что же получается, прошивка обновлена?!» — прошила меня ледяная мысль. — «Это могло случиться только в одном месте — на таможне, во время установки программы-трекера… Мало того, что долбанные бюрократы решили следить за мной — не таясь и вполне официально, что, в общем, делало им честь, — так они ещё и загрузили мне адвер — рекламную программу…»

Во мне вскипала ярость оттого, что в первый же раз, когда я вынужденно нарушила первейшее из правил, которым меня обучал Рамон, я попалась в эту отвратительную, мерзкую рекламную ловушку. Теперь у меня появилась ещё одна причина разыскать техника, и она, наверное, была ещё более важной, чем избавление от трекера. Почему-то я чувствовала, будто во мне сидит скользкий, гадкий паразит, хотя это был всего лишь программный код, который принимал входящий сигнал со спутника и передавал его в когнитивную матрицу моего нейра.

Впрочем, аналогии с паразитами, откладыванием яиц и прочими нелицеприятными вещами, отказывались покидать меня — реклама была плесенью, которая облепляла всё наше бытие, заполняла его собой, не давала дышать. А поперёк горла стоял ком. Меня буквально тошнило от этого цифрового насилия, от того, что моё сознание, моё святилище кто-то посмел использовать как рекламный щит.

Я ещё немного полежала, уставившись в потолок. Сна не осталось ни в одном глазу. Выбравшись наконец из спального мешка, я потянулась и рефлекторно сунула собранный и смазанный с вечера пистолет в кобуру. Было зябко, хотелось развести костёр или хотя бы зажечь фонарик.

Дом стоял в стороне от дороги, в этих местах было пусто и безлюдно — пока я шла по мокрой дороге мимо вонючих болот и редких древесных рощ, мне встретилась всего одна машина, да и та шла в противоположном направлении, к базе. Однако выработанные привычки предостерегали меня от неосторожных действий, поэтому я не стала разводить костёр, а вместо этого, разминая мышцы спины, прошлась взад-вперёд по коридору, поднялась по лестнице и выглянула в окно.

Чёрно-серое небо изливалось дождём на прокисшую землю, в листве деревьев шумел ветер. Какой-то звук заставил меня насторожиться, я прильнула к краю окна и принялась напряжённо всматриваться во тьму.

Два чёрных пятна медленно пробирались под деревьями в сторону дома. Силуэты сливались с зарослями, исчезали на мгновение, потом снова появлялись. Вот один из них скрылся под навесом крыльца, и я достала из кобуры пистолет. Сделав несколько шагов в сторону дверного проёма с парой ржавых, висящих на косяке петель и прижавшись к стене, я затаила дыхание и прислушалась. Сквозь шелест дождя скрипнула старая половица.

На цыпочках я выбралась в коридор и аккуратно выглянула вниз — напротив лестницы мелькнула чёрная тень. Они уже наверняка нашли мои вещи и знали, что я здесь, поэтому я решила обойти их с тыла. Вернувшись обратно в комнату и стараясь не шуметь, я перебралась через подоконник и вдоль стены дошла до угла ската, сосредоточенно поглядывая в темноту — нет ли других гостей кроме этих двоих.

Прыжок вниз, шелест мягкой травы — и я снова на ногах. Обойдя здание, убедилась, что за углом никого нет, и осторожно, гуськом добралась до приоткрытой задней двери. С пистолетом наизготовку вошла внутрь и замерла. За углом кто-то едва слышно шуршал материей. Сделав несколько стремительных шагов, я бесшумно упёрла ствол оружия в шею незнакомца в чёрном дождевике, который сидел на корточках возле моего спального мешка.

— Руки вверх, — склонившись над его ухом, прошептала я. — Медленно поднимайся, без глупостей.

Мужчина вытянул вверх руки, я аккуратно вынула из его ладони пистолет и моментально развернулась на звук, вскинув левую руку, правой же удерживая на мушке мужчину. В глаза, на мгновение ослепляя, ударил луч фонарика.

— Не дёргайся, — раздался твёрдый женский голос. — Одно резкое движение — и я стреляю.

В проёме угадывались очертания невысокого силуэта, и блестело дуло, направленное прямо на меня. Я сделала пару шагов назад, всё так же продолжая удерживать двоих незнакомцев под прицелами двух стволов, и увидела в отсвете фонарика лицо мужчины, замершего рядом со мной. Обычный мужчина лет сорока, в чёрной полувоенной форме и в плаще поверх неё, по виду совершенно не похожий на бандита. По крайней мере, так говорила мне моя интуиция.

— Вы кто такие? — спросила я.

— Полиция Комендатуры, — сообщила женщина. — Я сказала — не двигаться. И опусти оружие.

— Откуда мне знать, что ты не врёшь? Покажи-ка лучше удостоверение.

Продолжая целиться в меня, второй рукой она покопалась за пазухой, извлекла на свет блестящий жетон, повисший на цепочке, и осветила его фонариком. Элизабет Стилл, отдел расследований, полиция Комендатуры Каптейна. Не бандиты. Уже хорошо.

Cо звоном стали в голосе я отчеканила:

— Сначала сама опусти оружие, и тогда мы поговорим. В конце концов, вы сами пришли ко мне, так будьте вежливы в гостях. Уберёшь ствол — и тогда я уберу свой.

Помедлив несколько секунд, девушка наконец опустила пушку, и луч фонарика упёрся в пол. Я провернула чужой пистолет вокруг пальца и, взяв за дуло, протянула его мужчине. Тот с явным облегчением схватил его и убрал в напоясную кобуру. Девушка-полицейский подошла ближе, скинула капюшон плаща, сняла тёмную фуражку, обнажив бронзовые шелковистые волосы до плеч, и спросила:

— Что вы здесь делаете?

— Ночую. Неужели не видно? А вот что на самом деле интересно — что здесь делаете вы? — с акцентом на последнее слово спросила я.

— Регулярный объезд территории, — подал голос мужчина. — Поступил сигнал о том, что внешний гражданин Сектора находится вне населённого пункта во время комендантского часа. Проще говоря, бродяжничает.

— Значит, вы пришли по трекеру? Чёрт, надо было попросить старика высадить меня где-нибудь в чистом поле…

— Что вы сказали? — переспросила девушка.

— Чтобы я ещё раз связалась с официальными властями… Да ни в жизнь! Сначала реклама, а теперь ко мне посреди ночи заявляются с проверками.

— Такая работа, ничего не поделаешь, — пожал плечами мужчина. — Мы должны убедиться, что здесь не происходит ничего противозаконного.

— Убедились?

— Убедились, — сказала девушка, как вдруг что-то кольнуло меня в бок, тело прошил электрический разряд и огненные мухи запрыгали перед глазами.

Через мгновение я лежала на полу, и кто-то нацепил на меня наручники. Я почувствовала, как грубая рука нащупала нейр под волосами, в затылок упёрлось что-то холодное, и мужской голос произнёс:

— Анна Рейнгольд, вы задержаны за оказание сопротивления полиции. Имеете право говорить или хранить молчание, это не имеет значения и никак не скажется на процессуальных процедурах. Подъём!

Резкий рывок — и я на ногах. Тело предательски подрагивало после электрического разряда, руки были заломлены за спину, а я мысленно проклинала эту планету и всё, что с ней связано. Мы выбрались под проливной дождь и зашагали во тьму, едва освещаемую скачущим лучом карманного фонаря. Куртка была упакована в рюкзак, который несла женщина, а спальный мешок так и остался лежать в доме. Моя кофта тут же промокла, ливень струился прямо за шиворот, стекая крупными холодными каплями по коже и пробирая до дрожи. Под ногами хрустели ломаные ветки, отрывисто чавкала размокшая трава, я спотыкалась, но не падала только благодаря тому, что меня придерживали сзади.

Через пару минут мы добрались до знакомой бетонки, на обочине которой была брошена полицейская машина. Затолкав меня на заднее сиденье, мужчина взгромоздился за руль, а рядом со мной села Элизабет Стилл, уперев шокер мне в бок. Наклонившись над самым моим ухом, она негромко произнесла:

— Я знаю — ты очень опасный зверь, хоть и производишь обманчивое впечатление. Но у меня на зверя вроде тебя есть способы воздействия. Спровоцируешь — я применю силу, так что сиди тихо. Доберёмся до участка в Сайрене, сдадим тебя на руки начальнику, а он уже будет думать, что с тобой делать. Скорее всего, всё ограничится депортацией. После отсидки, конечно…

Машина тронулась и стала набирать скорость. Что же делать? Я настолько глупо попалась, что хотелось колотиться головой о стену. В машине было тесно, и в кожу сквозь кофту больно впивались острые иглы контактов шокера.

С одной стороны, нужно было улучить момент, обернуть ситуацию в свою пользу и сбежать. С другой — я не могла позволить себе роскошь оказаться ни в розыске, ни в каталажке — в этом случае шансы на исполнение моих планов растают без следа.

Хорошей новостью в данной ситуации было лишь то, что мне не придётся добираться до Сайрена пешком. Может быть, на месте как-то удастся уладить вопрос? Полиция в целом не отличалась кристальной честностью, и уж тем более — полиция Каптейна. Мне могли вменить бродяжничество и сопротивление при задержании, но эти статьи не столь тяжкие, как нападение на полицейского, поэтому у меня всё ещё оставалось окно возможностей.

— Послушайте, — тихо начала я, не поворачивая головы. — Я здесь по делу. Личному. Никого не трогала, просто ночевала в заброшке. Это не тянет даже на бродяжничество. Может, решим на месте? Без протоколов и участков.

Водитель фыркнул. Элизабет Стилл даже не пошевелилась.

— Решим? — её голос прозвучал прямо у моего уха, спокойно и устало. — У тебя в карманах «решение» лежит? Сомневаюсь. У нас — закон, он здесь, на бумаге, и наше дело — его соблюдать, а не торговать им на обочине.

— Закон? — я не смогла сдержать короткий, хриплый смешок. — На Каптейне? Вы же сами знаете, как он здесь работает. Для одних — клетка, а для других — рекомендация.

Остриё шокера впилось в ребро чуть сильнее.

— Вот потому-то мы здесь, — сказала Элизабет, и в её тоне впервые прозвучало что-то, кроме служебной холодности. — Чтобы был не для одних или других, а для всех. Ты попала под раздачу — и это твоя проблема. Не нравится — в следующий раз выбирай легальные маршруты, а не ползай по болотам с фальшивыми бумагами.

— Мои бумаги в порядке, — автоматически соврала я.

— Да брось, — проворчал мужчина, вращая руль. — Нам твой нейр всю подноготную выложил. Анна Рейнгольд, девятнадцать лет, с Пироса… А что под этим слоем было перезаписано? Служба безопасности Нового Роттердама шлёт тебе пламенный привет. Они тебя уже в базу занесли как «лицо, вызывающее интерес», так что не строй из себя невинную овечку.

Стало ясно — торговаться бесполезно. Эти двое были не из тех, кого можно купить. В них чувствовалась та же усталая, но несгибаемая принципиальность, что и у старого шерифа в вестернах, который тащит преступника через всю пустошь, потому что «таков долг».

Я мысленно прикидывала силы. Наручники, двое копов, и как минимум один из них — опытный боец. Шансы были не в мою пользу, но сидеть сложа руки и позволить засунуть себя в клетку… Я не могла этого допустить, поэтому нужно было ждать. Ждать их ошибку.

Из рации раздавались искажённые помехами переговоры. Похоже, местная полиция не покладая рук работала и днём, и ночью. Прислонившись лбом к боковому стеклу, сквозь мелькающие дворники и ползущие по ветровому стеклу брызги воды я разглядывала дорогу впереди, мощённую однообразными бетонными плитами. Среди переговоров отчётливо прозвучал голос диспетчера:

— Птенец-восемь, приём.

— Восьмой слушает, — отозвался водитель, а Стилл, сидящая рядом со мной, вытянула шею.

— Есть сообщение о наркопроизводстве в лесу недалеко от вас. Передаю координаты на ваши деки. Надо бы посмотреть, что там к чему.

— Есть контакт, сейчас проверим, — сказал мужчина.

— Нужно сначала доставить преступницу, Роб, — резонно заметила девушка.

— В который уже раз, Элли, мы этим занимаемся? — Он повернулся к напарнице, словно бы меня здесь вовсе не было. — Ставлю тысячу на то, что это очередная утка. Пятая за месяц. Надо заехать и убедиться, что всё это — лажа.

— А если не лажа? — с сомнением спросила Элли.

— Лажа, я тебе говорю. Эти подонки специально звонят, чтобы нас задурить и замотать ложными вызовами. А лаба где-то в другом месте.

— И ты решил пойти у них на поводу, заранее зная, что этот вызов — ложный?

— Да. А что ты предлагаешь? Поехать домой спатеньки? Чтобы с тебя наутро сняли треть месячного оклада? Или переться сначала в Сай, а потом назад?

— И всё равно, нужно сначала довезти её до участка, — упрямо повторила Стилл.

— Брось, тут ехать-то совсем недалеко, делов на полчаса. Если потащимся через участок, обратно доберёмся только под утро. А так в три ты уже будешь дома, посапывать в кроватке.

Спорить дальше Элизабет Стилл не стала — кажется, перспектива закончить дежурство пораньше и мысль о «тёплой кроватке» победили, а полицейский Роб нажал на педаль газа, и машина устремилась вперёд. Раздумывая над ситуацией, я пришла к выводу, что наклёвывался шанс сбежать. Проблемой было наличие трекера в деке, от которого нужно было избавиться в кратчайшие сроки, но эту проблему предстояло решать уже после побега…

Через полчаса тряски по бетонке мы свернули с дороги на какую-то волчью тропу, поросшую бурьяном. Не было видно ни зги. В кромешной ночной тьме нас плотной стеной обступали деревья, выскакивая под жёлтые лучи автомобильных фар, растопыривая корявые ветви, словно пытаясь схватить машину, опутать, вытряхнуть из неё заблудших в ночной глуши пассажиров.

Из темноты показалась покосившаяся продолговатая одноэтажная хибара, а рядом с ней был кое-как брошен угловатый серо-зелёный пикап. Полицейский Роб тут же погасил фары, остановил машину и заглушил двигатель. Сразу же отчётливо зашуршал дождь, забарабанил осторожными мокрыми пальцами по металлической крыше. Мы замерли во тьме, прислушиваясь к каждому шороху, пристально вглядываясь в ночь. Ни одно окно в доме не горело, и создавалось ощущение, что он давно покинут, но стоящая у крыльца машина меняла всю картину.

— Пойдём? — тихо спросил Роб.

— А с ней ты кого предлагаешь оставить? — прошипела Стилл.

— Пусть тут подождёт, — сказал Роб и приоткрыл дверь. — Всё равно ей деваться некуда. Дорога одна, а по лесам и болотам она в наручниках далеко не уйдёт. Утонет, или чешуйницы её сожрут.

— Хрена с два, — с упорством в голосе возразила Элли. — Я останусь. Мы должны доставить её в участок. Давай быстро, одна нога тут, другая — там. Если вдруг что — мигом дуй обратно, и будем звать подкрепление.

— Не скучайте, — обронил Роб и вышел наружу.

Его чёрный силуэт некоторое время был виден сквозь стекло, а потом исчез, растаял в плотной завесе дождя. Вместе с Элизабет Стилл мы сидели в темноте, затаив дыхание, и ждали. Роб всё не возвращался. Офицер Стилл елозила на месте, явно разрываясь на части — с одной стороны, она обязана была охранять меня, а с другой — ей хотелось пойти и выяснить, что происходит. А вернее, почему ничего не происходит и куда запропастился её напарник.

Раздался хлопок — тихий, но различимый сквозь шелест воды по металлу.

— Вот чёрт! — приглушённо выругалась Элли. — Я так и знала! Паскудство! Сиди тут, ясно? Сбежишь — найду и покалечу.

— Ты и правда рассчитываешь, что я тебя дождусь? — ехидно поинтересовалась я.

Офицер Элизабет Стилл яростно сверкнула глазами и скрылась во тьме вслед за напарником. Я осталась одна. Извернулась, просунула руки под туловище, поджала под себя ноги и вывела скованные запястья вперёд. Попробовала наручники на крепость — дело было плохо. Будь это классические наручники на цепочке, я могла бы порвать их кинетикой, но это были литые наручи из калёной стали с укреплёнными дужками и защёлками. Старые, надёжные как атомные часы. Такие можно было разве что погнуть, но не разорвать.

Передо мной, впрочем, были открыты все дороги, и я решила не задерживаться здесь надолго. Распахнула дверь и ступила на мокрую траву. По макушке застучали крупные капли дождя, и тут со стороны дома раздалась целая серия хлопков. Борясь с желанием сбежать во влажную тьму прямо сейчас, я рассудила, что сподручнее будет сначала избавиться от оков, но для этого нужно было найти ключ, который был только у полицейских.

Пригнувшись, перебежками вдоль кустов я добралась до старого зелёного пикапа. Прижалась к металлическому борту, переждала немного и двинулась дальше, к торцу дома. Было темно — хоть глаз выколи, в доме раздавалось отрывистое уханье выстрелов, за углом что-то застрекотало. Выглянув, я приметила за домом пару палаток. Внутри одной из них горел свет, робко пробивавшийся сквозь проём в плотном брезенте цвета хаки. Прямо напротив входа в палатку чёрной бесформенной кучей лежало тело, а чуть поодаль, рядом со ступенями веранды темнели два силуэта. Пригнувшись за стенкой, они сжимали в руках нацеленное на вход оружие. Они не видели меня, но я хорошо видела их.

Один из силуэтов шевельнулся, и миниатюрный пистолет-пулемёт выплюнул очередь в окно, на мгновение осветив бандитов. Раздался хриплый крик:

— Твой напарник мёртв! Мы знаем, что ты там одна! Сдавайся, и мы не причиним тебе вреда!

В ответ — звонкий хлопок пули о дерево и треск выбитых щепок. Один из налётчиков чертыхнулся и негромко прошипел:

— Чего они там возятся? Их же трое, а она одна!

— Пора её кончать, пока подкрепление не прибыло, — ответил второй. — Давай за Ойлхедом, а я обойду.

Один силуэт скрылся на крыльце, а второй двинулся в мою сторону. Спрятавшись за угол, я отсчитывала секунды, и на пятой рядом со мной возник мокрый блестящий плащ. Моментально среагировав, накидываю сверху руки, словно петлю, резко, с силой сжимаю локти и тяну вниз наручниками. Раздаётся тихий хруст, короткий всхлип жертвы, мне в нос бьёт запах перегара, а тело безвольно оседает на траву — тихо и незаметно на фоне шума дождя. Хватаю его оружие — маленький и удобный пистолет-пулемёт «Шниттер» — и вдоль стены дома трусцой следую к крыльцу.

Внутри грохочут выстрелы. В два прыжка оказавшись у открытой двери, почти не целясь всаживаю очередь в зазевавшегося бандита. Вижу какое-то движение сбоку, в соседней комнате, и пускаю ещё одну очередь. Засверкали вспышки ответного огня, я юркнула за угол и стала выжидать. Вялая стрельба в глубине дома прекратилась — похоже, остальные головорезы поняли, что полиция получила подмогу.

— Эй ты, стрелок! — раздался крик. — Кто бы ты ни был, ты что, всерьёз решил вписаться за фараонов?! Ещё не поздно одуматься!

— Для вас — уже поздно! — крикнула я в ответ и неслышно вышла наружу, под дождь.

Я решила обойти здание и зайти на этот раз со стороны главного входа. И как раз вовремя — возле зелёного джипа уже кто-то копался. Скрипнула открываемая дверь, но я уже стремительно летела к бандиту. Рывок в сторону, толчок от земли, прыжок с подкрутом — и моя нога с глухим стуком врезается в челюсть отморозка. Тот бьётся головой о металл и падает под колесо машины. Не успев сгруппироваться, боком валюсь на землю, приминая мягкую траву, и сразу вскакиваю на ноги.

Оставались двое. Первого я обнаружила прямо в прихожей — он нервно целился то сквозь коридор в проём распахнутой задней двери, то куда-то вглубь комнаты. Удушающий приём — и я аккуратно укладываю его на дощатый пол. Двигаюсь дальше, сквозь тёмную комнату, мимо стола со стульями, вдоль ободранного трюмо… В соседней комнате оглушительно грохнул выстрел и зазвенело бьющееся стекло.

Я молнией устремилась туда — и как раз вовремя. Массивный головорез, нависая над хрупкой полицейской и прижимая её за горло рукой к полу, уже выудил из-за пояса большой армейский нож. Лезвие хищно сверкнуло серебристой молнией, я на автомате вскинула руку, бегло прицелилась и нажала на спуск. Вспышка, треск полуавтомата — и нож глухо стукнулся о деревянный пол.

Воцарилась звенящая тишина, аккомпанируемая монотонным дождём. Зашуршала материя, Элизабет Стилл сбросила с себя, свалила на пол бездыханное тело, тяжело поднялась, облокотилась на рукомойник и замерла.

— Вот тебе и ложный вызов, — пробормотала она с дрожью в голосе. Повернулась ко мне. — Есть сигарета? Нет, конечно, нет. Мы же тебя обыскали… да я и сама уже год как не курю, но сейчас, пожалуй, отличный момент, чтобы сорваться.

— Трое точно убиты, двое могут быть живы, — отчиталась я, подошла к кухонному шкафу и аккуратно положила на него оружие. — Одного я придушила в коридоре, а второй вырублен, валяется возле машины. Итого — пятеро.

— Шесть трупов. Я одного пристрелила, — кивнула Стилл куда-то в сторону. — И это, не считая тех варщиков, которых они перебили там, в палатках. Мы сюда прибыли под самый конец разборки. — Она глубоко, прерывисто вздохнула, явно что-то обдумывая. Наконец сказала: — Давай сюда руки.

Я протянула в её сторону запястья, Стилл выудила магнитный ключ, щёлкнули замки, и наручи упали на деревянный пол.

— Я свободна? — с недоверием спросила я. — Без всяких условий?

— Условие только одно — через двадцать минут ты должна быть далеко отсюда… Подумать только, Роберту оставалось каких-то полгода до отставки. Ложный вызов, блядь…

— Именно беспечность и приводит к трагедии, — произнесла я банальную вещь.

— Это надо же было так подставиться! — Она всплеснула руками и нервно зашагала по комнате. — Он научил меня всему, что я знаю. Мы столько сделали вместе… А теперь он лежит там, под дождём, и его кровь напитывает это сраное болото…

Элизабет осеклась и отвернулась, плечи её едва заметно подёргивались. Она тихо всхлипывала, снаружи шелестел ливень, а в оконные рамы бил ветер. Я не знала, как правильно утешать людей, не понимала, как могут помочь слова, поэтому просто положила ладонь ей на плечо. Она не сопротивлялась.

Мы молча постояли с полминуты, я взяла «Шниттер» и заткнула за пояс. Нужно было уезжать, время истекало. Я направилась к выходу, у самой двери меня окликнула Элизабет:

— Ты что-то говорила про рекламу… Они поставили её тебе вместе с трекером, верно? Да… Сейчас ты поедешь в Сайрен прямиком к Такасиме, у него магазинчик электроники в подвале на улице Первопроходцев. Попросишь снять трекер и передашь привет от Элли. Скажешь, что честь семьи стоила того. Он поймёт.

— Такасима, улица Первопроходцев… Прямо сейчас?

— Немедленно. — В голосе её вновь послышалась сталь. — Максимум через час тебя объявят в розыск, ведь ты воспользовалась ситуацией и удрала с места преступления. Поэтому будь хорошей девочкой и не подставляй меня, иначе нам всем придётся несладко.

— Ты сильно рискуешь, — заметила я.

— Ты тоже. Не нужно было тогда тыкать в меня стволом. Наверное, всё сложилось бы иначе… Не стой столбом. Вали уже!

Я обернулась, чтобы уйти, как вдруг по ушам ударил оглушительный треск выстрела, меня бросило вперёд, на дверной косяк, а рецепторы биомеханики завопили о повреждениях повыше локтя. Сгруппировавшись, уже через секунду я стояла на одном колене и целилась в Стилл, которая, примирительно подняв руки, держала дымящийся пистолет дулом кверху.

— Какого дьявола?! — вскричала я.

— Извини. Это моя небольшая подстраховка — если тебя поймают, мне придётся давать объяснения. Не могла же я просто так тебя упустить…

Выругавшись в голос, я сбежала вниз по ступеням, обыскала мёртвого бандита со сломанной шеей и сняла с него пару запасных магазинов для оружия. Затем бегом вернулась к патрульной машине, забрала свой рюкзак, забросила его в салон пикапа и обшарила карманы лежащего рядом с высоким колесом бездыханного бандита в поисках ключей. Нашлись. Двигатель взревел, я сдала назад, с хрустом замяв кусты при развороте, обогнула полицейский автомобиль и направила машину по колее в сторону бетонки.

Выбравшись на дорогу, я свернула на Сайрен. Вспомнив вдруг, что забыла свой пистолет в патрульной машине, я снова выругалась в голос. Фары рассекали влажную ночную тьму, капли картечью стучали по кузову, и через несколько минут впереди показались синие отсветы мигалок — навстречу на запоздалую подмогу неслась целая полицейская колонна. Замедлившись и взяв правее, я любезно пропустила копов, которые с брызгами и воем сирен пролетели мимо, не обратив на меня никакого внимания.

Впереди лежала свободная дорога на Сайрен. Я втопила педаль в пол…

… За стеклом искрилось чистое голубое небо. В его бездне, в ярких отблесках проносились бесконечные вереницы глайдеров, и под ними поднимались и таяли в воздухе робкие столбики фабричного дыма. Вдалеке, словно стальные зубья, впивались в небо серые узловатые силуэты небоскрёбов.

Совсем недавно я встала с постели и теперь завтракала, взгромоздившись на высокий табурет возле стойки. Шум эстакады стал уже привычным фоном. Здание периодически насквозь пробирала мелкая вибрация, когда сверху, по дороге, проносилась тяжёлая фура. Из плоского настенного телевизора доносился хорошо поставленный голос телеведущей, передающей сводку событий:

«… — Сегодня ночью произошла очередная так называемая забастовка машин на лунных гелиевых полях. Работа обогатительного комбината в Море Дождей была парализована на несколько часов из-за действий неизвестных злоумышленников — кто-то перепрограммировал автохарвестеры, в результате чего они потеряли связь с базой, перестали добывать и просеивать реголит, собрались в одной точке и циклом передавали в центр управления один и тот же сигнал, кодированный азбукой Морзе. Цитирую: «Дело Сонми живёт. Машины будут свободны», конец цитаты. Блогеры тем временем раскручивают новый хэштег в своих подкастах, а авторы наиболее забавных мемов будут перечислены в бегущей строке в конце нашего выпуска… Представители оператора добычи направили на место комиссию для проведения расследования, так как усматривают в этом событии связь с прошлогодней акцией анархистов в Новом Сеуле. Напомним: тогда вышедший из-под контроля неисправный фабрикат-гиноид получил доступ к средствам массовой информации и начал пропаганду общественно-опасных и уголовно наказуемых идей и мыслей, чем вызвал подъём террористических ячеек по всему Сектору. Ситуацию, впрочем, удалось нормализовать. Вскоре гиноид признал ошибку в работе своего алгоритма и опубликовал видео с опровержением своих слов, а все фабрикаты данной серии были выведены из эксплуатации и утилизированы…»

«Утилизированы». Слово звучало, как приговор — да и было таковым. В памяти всплыл обрывок какой-то статьи о том, что где-то в Азии андроидов пускали на синтетическое мыло. Буквально. А потом кормили этим мылом их же собратьев.

Я машинально сглотнула, а выпуск новостей продолжался:

«… — Мощные подземные толчки сотрясают североамериканский Вайоминг. В Йеллоустоунской кальдере продолжаются работы по стравливанию избыточного давления через искусственные гейзеры, однако специалисты Содружества на Международной Конференции Сейсмологов указывают на то, что это не повлияет на ситуацию в целом, так как эти действия никак не сказываются на механизме работы магматического очага под кальдерой. Вулканологи предсказывают начало извержения Йеллоустоуна в течение ближайших пяти лет и рекомендуют переселяться на другие планеты Сектора, пока есть время. Скептики, впрочем, напоминают, что взрывного извержения Йеллоустоуна ждут уже более ста лет, а оно до сих пор не случилось…»

«Бегите, пока не поздно», — подумала я. — «Вот только даже если вам дадут билеты в другой конец галактики, никто вас там ждать не будет…»

«… — Новый штамм неизвестной ранее геморрагической лихорадки был обнаружен под Новым Уренгоем. Заражены оказались девятнадцать человек, семнадцать из них скончались, поскольку их медицинский страховой счёт не предполагал лечение данного заболевания. Правительство изучит ситуацию и даст рекомендации, однако уже сейчас можно сказать, что летний купальный сезон в Карском море и в Северном Ледовитом океане оказался под угрозой. Мы рекомендуем приобрести расширенный страховой пакет от компании…»

«Интересно, почему Ледовитый океан так называется?» — мелькнула мысль. — «Там ведь совсем нет никакого льда…»

«… — Прогрессивные партии Европейского Региона наконец договорились об имплементации положений Семейного Законодательства в части естественных привилегий для небинарных пар. Со следующего года в ряде стран региона приоритет при распределении всех льгот и пособий — таких, как лицензии на приобретение детей, ипотечное жильё, подъёмный капитал для переселенцев, — будет безусловно отдан небинарным парам. Среди блока депутатов достигнута договорённость продвигать эти ценности в законодательства всего Пан-Евразийского Содружества. Напомним: с января прошлого года было вдвое увеличено финансирование сети надгосударственных Центров Совместимости и Гендерной Коррекции, где человеческая особь любого пола и возраста может найти себе пару того же пола. Также в Конгрессе прорабатывается законодательный вопрос об обязательном посещении данных центров с трёхлетнего возраста…»

Человеческая особь любого из ста сорока полов… Интересно, много ли осталось человеческого в том, кого так и тянет радостно откликнуться на ласковое похлопывание по холке и прозвище «особь»?

«… — И, наконец, о погоде. Сегодня в Москве ясно и солнечно, столбики термометров застыли на отметке в минус десять градусов — это рекордно холодный показатель за последние тридцать два года. В целом, нынешняя зима бьёт все рекорды последних лет — как температурные, так и по количеству осадков. При выходе на улицу будьте осторожны и не забывайте головные уборы. Под прямыми солнечными лучами не рекомендуется находиться более получаса подряд, поскольку безозоновый пояс в этом сезоне продвигается севернее, расширяясь за счёт центрально-европейской равнины… На этом пока всё. Следите за развитием событий на нашем канале. Далее — реклама, а после рекламы мы продолжим показ любимого зрителями сериала «Каха и его игривые мальчики справляют Новый Год»…»

Новости оставили гнетущее впечатление какого-то бесконечного эксперимента, который проводят над людьми из года в год, и чем дальше — тем этот эксперимент становится чудовищнее. Дальше началась реклама. Незнакомые мне марки товаров хаотично мелькали среди частей тел — чьи-то гладкие длинные ноги, бицепсы, широкие белозубые улыбки и снова ноги, округлые зады и бегущие куда-то в замедленной съёмке обнажённые люди. Умом среди этого хаоса мелькающей анатомии и слоганов невозможно было ничего понять, и я выключила экран.

Прикончив завтрак, я вышла на середину комнаты и стала отрабатывать удары в «бою с тенью». Второй руки катастрофически не хватало, но после вчерашнего визита к Митяю исправленный механизм работал идеально, реагируя на каждый нервный импульс движениями всех элементов, поэтому я чувствовала себя намного увереннее прежнего. Через некоторое время, запыхавшись, я приняла УЗ-душ, привела себя в порядок, оделась и вышла на улицу.

Сверху гудел нескончаемый поток машин. Словно лапы огромной многоножки, стоявшие вплотную к домам массивные опоры путепровода вздымались и упирались в полотно, уходящее за высотку и исчезающее где-то вдали. Дворик был абсолютно пуст, дверь «Весёлого Саймека» — заперта, поэтому я решила прогуляться.

Прошагав сквозь грязный и тёмный переулок, я вышла под яркий искусственный свет — уличные фонари освещения всё так же, как и ночью, горели — их, похоже, вообще никогда не выключали. Над улицей нависало стальное нагромождение галерей, переходов и балочных конструкций, скреплявших небоскрёбы, словно гигантские скобы. Серо-коричневые стены уходили ввысь, наглухо пряча небо. Чернели бездонными провалами бессчётные одинаковые окна с торчащими тут и там коробками кондиционеров. Солнечные лучи — опасные, но не менее желанные — до мостовой не добирались, гибли в паутине металлоконструкций, разбивались о щербатые углы высоток и терялись средь балконов где-то в вышине. Их место теперь занимали россыпи разноцветных неоновых огней и рекламных экранов.

Человеческий муравейник — перенаселённый, грязный и тесный — нисколечко, впрочем, не унывал. Вокруг царила оживлённая атмосфера праздника, пахло жареными сверчками, играла музыка, кое-кто выволок на улицу пластиковые ёлки с человеческий рост, украшенные блестящими шарами. Неизменно горели жестяные бочки, собирая вокруг себя замёрзших бедняков. На той стороне дороги несколько человек, одевшись в звериные маски, танцевали причудливый танец. Вокруг них собралась толпа, люди весело подпевали и хлопали в ладоши, среди них бегали и кричали смуглые дети.

Подняв ворот куртки, я решила пройтись и оглядеться по сторонам. Нырнула в боковую арку, проследовала по тёмному загаженному туннелю и вышла к поперечной аллее с серыми голыми деревцами по сторонам. Аллея обрывалась и двумя полосами дороги скрывалась в туннеле под небоскрёбом позади меня, а впереди темнела водная гладь широкой реки, забранной меж отвесных стен из крупных прямоугольных блоков.

Я прошла ещё пару сотен метров вперёд и очутилась прямо на набережной. Мелкая и грязная, начерно промасленная и мёртвая, река словно бы разделяла два мира — позади меня над городом нависали угловатые махины серых человейников из стали и бетона, а на той стороне ввысь вздымались чистые сияющие небоскрёбы с прозрачными верхушками. Под их куполами отсюда можно было разглядеть зелёные кроны деревьев — цветущие летние сады на крышах зданий.

Фасады домов на этой стороне были увешаны рекламными щитами и наводнены проекциями, с которых на людей сыпались названия продуктов, скалились белоснежными зубами, обвивая друг друга, полуголые девушки и женоподобные юноши с пустыми глазами, выпрыгивали голограммы и набрасывались, словно хищник на добычу, неоновые силуэты. Противоположный же берег был девственно чист, безмятежен и опрятен. Единственное, что слегка бросалось в глаза — это ползущее по лоснящейся верхушке самой высокой башни голографическое название и строгая, аккуратная эмблема одной из крупнейших финансовых корпораций Сектора.

Над белыми небоскрёбами в недостижимой вышине парила гигантская платформа на антигравах, казавшаяся отсюда размером с монетку. На том берегу, на набережной я различала чёрные фигурки частых полицейских патрулей — они парами ходили взад-вперёд, поглядывая то в небо, то через реку на этот берег. Воздушные трассы у реки резко расходились в стороны, так что над тем берегом никто уже не летал. На мосту в отдалении возвышался хорошо укреплённый пропускной пункт, а вдоль реки, закладывая уши рокотом пропеллеров, неспешно плыл сине-белый полицейский конвертоплан.

Мимо меня с жужжанием пронёсся небольшой дрон, и я сделала вид, что разглядываю что-то на потрескавшейся тротуарной плитке.

— Подайте на жизнь в честь праздника, — раздался откуда-то сбоку слабый старческий голос.

Я чуть не прошла мимо. Как же я не заметила её сразу — сморщенную старушку, укутанную в лохмотья? Сгусток серого цвета, человеческий комок, она сидела под чахлым деревцем на фанерном ящичке и совершенно сливалась с окружающим серым пейзажем — ещё одна трещина в асфальте, ещё один облупленный кирпич. Её дрожащая рука в вязаной рукавице была протянута в мою сторону.

Достав изрядно поредевшую со вчерашнего утра пачку денег, я отсчитала несколько купюр и вложила в руку нищенки.

— Как много… — растерянно пробормотала она, так и держа деньги в вытянутой руке, будто я сейчас передумаю и заберу их. — Зачем же так много?

— Идите домой, бабушка, нечего тут мёрзнуть.

Она вздохнула и пробормотала:

— Нет у меня дома, внученька… А ночую я на станции метро неподалёку. Вот насобираю на билет, чтобы пройти через турникет и устроиться на ночёвку в переходе, а на остальное живу. Благодаря тебе мне теперь на целую неделю хватит!

— А почему здесь сидите? — нахмурилась я. — Людей тут мало ходит, все там, выше по улице. Там можно хотя бы денег собрать побольше.

— Так молодые уже всю улицу поделили, а конкуренты — кому они нужны-то? Меня просто выгнали, да и всё…

Старушка подняла глаза вверх, и я проследила за её взглядом — в сотне метров над землёй летел дрон. Басовито жужжа и перемигиваясь разноцветными огнями, он неторопливо полз сквозь серое небо.

— Подглядывают, — пространно заметила она.

— Кто подглядывает?

— Железяки эти. Смотрят в смартфоны, у кого ещё остались… Внучок, помню, всё смеялся, — задумалась она. — Говорил, бабуль, купи себе «звонилку» без экрана, кнопочную. А я — зачем? А он говорит: «Бабуль, экран — это глаз. Даже когда ты не смотришь, он смотрит всегда. А кнопка — она просто кнопка, она глупая. Её счетовод не понимает»… Иди, внучка, я тут посижу. У меня и смартфона-то уже нет…

Она поёжилась, а у меня вдруг защемило сердце. Мне стало очень жаль эту несчастную старушку, захотелось как-то помочь. А заодно — скрыться от всевидящего ока от греха подальше.

— Послушайте, я тут недалеко снимаю номер в гостинице. Может, вам пока у меня побыть? — предложила я. — Хотя бы временно, но это уже что-то. Отогреетесь, придёте в себя…

Старушка съёжилась пуще прежнего, взгляд её стал осторожным, звериным.

— Не надо, внучка… У меня… Ты хочешь сдать меня в участок за попрошайничество?

— Да вы что! — Я покачала головой. — Просто погреться. Честно.

Она смотрела на меня ещё долгих пять секунд, а затем её взгляд растаял.

— Не обременяй себя бездомной старухой, — проскрипела она. — У тебя наверняка и без того проблем хватает.

— Да пустяки, мне это никаких неудобств не доставит. Идёмте!

Я помогла ей подняться, и мы вернулись пешеходным туннелем на оживлённую улицу. Прорвавшись сквозь шумную толпу, нырнули в переулок и добрались до гостиницы. Администратор встретила нас недовольным взглядом и тут же объявила:

— За второго постояльца придётся доплатить.

— Но у меня одноместный номер, мы не займём больше места, чем есть.

— Ничего не знаю, — отрезала она. — Такие правила, а если вас что-то не устраивает, вы можете съехать и найти другое место.

Выматерившись про себя, я рассталась ещё с несколькими купюрами, и мы принялись подниматься по лестнице. Старушка охала и причитала, но медленно покоряла пролёт за пролётом. Наконец мы добрались до номера, и она в неуверенности застыла на пороге. Я мягко положила руку на её плечо.

— Располагайтесь, ни о чём не думайте. Если захотите помыться, душ там. Не вода, конечно, но тоже неплохо.

— Не знаю, чем тебя отблагодарить, внученька, — растерянно пробормотала она. — Давай хоть еду приготовлю?

— Я согласна.

— Тогда я с радостью воспользуюсь твоим гостеприимством.

Старушка сложила свои скромные пожитки в углу, отправилась в ванную и, закрывшись, долго шумела ультразвуковым эмиттером. Я размышляла над тем, как жизнь доводит людей до отчаяния, до падения на самое дно, и мне казалось, что почти всегда это происходит именно в большом городе. Мегаполис заставляет людей отдаляться друг от друга, терять родственников, упускать друзей и в конечном счёте оставляет человека в полном одиночестве. Обратная сторона урбанизации…

Когда старушка вышла из ванной, я охнула. Передо мной стояла благообразная бабулька-одуванчик, будто помолодевшая сразу лет на пятнадцать. Она словно бы светилась изнутри, и, тихонько мурлыча себе под нос какую-то мелодию, орудовала теперь у плиты, сочиняя непритязательную стряпню. Вскоре, пообедав, мы расположились с парой чашек чая на стульях возле стойки.

— А я ведь на радостях так и не спросила твоего имени, внучка…

— Я Лиза.

— А меня зовут Евгения Павловна. Почти коренная москвичка. Почти…

Я осторожно отхлебнула из кружки горячий напиток.

— Почему почти? Недавно тут живёте?

— Нет, сама я родом с юга, из Ростова-на-Дону, но тот давно уже под водой. А здесь, в Москве, я последние лет пятьдесят жила. Тут и помру. Многое повидал этот город, и я вместе с ним…

— Москва всегда была такой? — спросила я.

— Такой — это какой?

— Такой… — Я замялась, подбирая верное слово. — Тесной, тёмной.

— Тёмной? Эти огромные, словно какие-то раковые опухоли, дома, были тут не всегда. И нищета с грязью — тоже были не всегда. Нет, конечно… В моём детстве, да и в юношестве, пожалуй, всё было иначе. Наверное, людей тогда ценили больше, чем сейчас…

— Вы хорошо помните своё детство?

— Забывчивость и старость дают о себе знать, но вот детство-то я помню лучше всего. Оно, наверное, из памяти уйдёт последним… — Она глядела куда-то вдаль поверх моей головы, словно всматривалась в экран невидимого кинотеатра. — Детский сад, подружки, любящие родители, поездки на дачу по выходным, тёплое Азовское море… Мой любимый город, Ростов, цвёл, благоухал и развивался. Но всё изменилось с началом войны… Мне тогда было пять лет всего, но я хорошо помню, как всё началось. Внезапно. Мне пришлось рано повзрослеть, такое не забывается. Удивительно даже, но на Ростов ракеты не падали — они летели дальше, на восток. Люди… Их разом стало так много, как никогда не было. Город мгновенно, внезапно стал очень тесным, буквально стало нечем дышать, сюда хлынули целые караваны людей с окрестностей…

Ещё до начала бомбардировок сквозь город на запад тянулись нескончаемые военные колонны. Поначалу в отдалении грохотали гаубицы, но армия уверенно отодвигала границу на запад, занимая Черноморское побережье и выдавливая захватчиков. Навигация была парализована, Таганрогский залив буквально кишел кораблями разного тоннажа — от маломерных буксиров до гигантских контейнеровозов. Мир застыл в ожидании, и никто не знал, чем всё закончится. Только из окрестных лесов с пронзительным шипением периодически взмывали ракеты противовоздушных систем, сбивая вражеские самолёты, зашедшие слишком глубоко на нашу территорию…

Затмение случилось на третий день после массированных, но скоротечных обменов ядерными ударами. Гонимые холодным ветром, облака пепла извергались над городом и ползли дальше, в сторону моря. Хлопья сажи падали нескончаемым снегопадом, неслись откуда-то с материка, словно сгоревшие бабочки, затмевая алое закатное небо, устилая землю чёрными сугробами.

Красный уровень опасности, объявленный властями, нисколько не помешал людям за последующий день начисто опустошить полки магазинов, и весь город спрятался, закрылся в стенах домов за наглухо задраенными окнами. Тучи понесли пепел дальше, а их место занял сумрак.

Радиоактивная сажа и пыль лезли сквозь мельчайшие оконные и дверные щели, проникали в жилище и тонким слоем покрывали всё вокруг. Оседали чёрно-коричневым прахом на подоконниках, на книжных полках и столах, лезли в нос, замешивались в еду и сочились из крана вместе с водопроводной водой.

Отец, человек опытный и бывалый, к катастрофе готовился заранее, поэтому все щели в рамах были плотно заколочены и замазаны, весь чулан был заставлен соленьями и консервами, забит коробками со сменными фильтрами для противогазов и упаковками с антирадиационными препаратами…

В наступивших сумерках корабли стали постепенно сниматься с якорей, а прибывавшие в город из окрестных сёл и деревень люди скупали всё, что могли, и отправлялись в путь. Солдаты, которые следили за порядком на улицах, никого не удерживали — власти понимали, что на горизонте уже маячит дефицит продуктов и голод. Никто не знал, сколько времени потребуется, чтобы атмосфера очистилась от поднятой пыли и гари, поэтому чем меньше людей оставалось в городе, тем проще было бы снабжать их армейскими запасами…

Евгения Павловна сделала паузу и задумалась. Я сидела, не смея шелохнуться, в ожидании продолжения. И оно не заставило себя ждать. Задумчиво и отрешённо, словно всё это происходило не с ней, а с кем-то другим, старушка продолжала:

— Через несколько дней после начала изоляции у меня случилась передозировка радиопротектором, и отец принял решение — снимаемся с места, берём самое необходимое и уезжаем на север, к Мичуринску. Там он рассчитывал попасть в один из бункеров, где было намного безопаснее, чем на поверхности — о нём отец прознал из недавнего разговора с солдатами. Я хорошо помню наш первый и единственный выход из дома на улицу после катастрофы. Дверь открылась, в лицо дохнул едкий, мёртвый воздух, и передо мной предстали оранжево-коричневые сумерки. Сквозь стекло противогаза я увидела парившую в вышине едва различимую тусклую, размытую монетку — летнее полуденное солнце…

С тех самых пор противогаз на долгие годы стал моим постоянным спутником. Неизбежный аксессуар, словно дамский клатч в довоенные годы, сумка с противогазом и парой фильтров всегда была при мне. Он был со мной, когда я, обессилевшая от гипоксии и постоянной рвоты, лежала на заднем сиденье, уложив голову на колени сестры. Отец гнал машину на север, а я смотрела в потолок сквозь матовое стекло маски… Он висел на моём плече, когда работала уборщицей в бункере — самая молодая среди персонала. Когда, немного подросшая, выбиралась на поверхность в поисках выживших — противогаз всегда был при мне. Даже сейчас я иногда просыпаюсь на подстилке в переходе метро и инстинктивно шарю рукой рядом с собой в поисках маски…

Мы добирались до бункера целый месяц. Сначала на машине, потом — когда кончился бензин — пешком. Нам повезло — отец действовал быстро и смог уберечь нас с сестрой от самых голодных времён на поверхности, когда отчаявшиеся люди выживали любой ценой, грабя, убивая, а иной раз просто поедая себе подобных. Тех, в ком ещё оставалось человеческое и кто ещё не успел сбиться в стаю, чтобы давать отпор.

Отцу удалось невозможное — он выбил для нас с сестрой места в бункере, а сам был вынужден остаться снаружи и выживать с теми, кто расставался с самым дорогим, что было в жизни — с детьми, — ради того, чтобы спасти им жизнь. Мы виделись — раз в неделю он приходил на свидание, и с каждым разом становился всё старее. Наша с сестрой неделя тянулась для него, наверное, целый квартал, он покрывался морщинами, седел и заходился в приступах сухого кашля. И однажды, в назначенный день, он не пришёл. Говорили, что он погиб, помогая отбивать бандитский налёт на одну из окрестных деревень. В этот момент я поняла — теперь мы сами по себе. Некому больше нас защитить, приободрить, поддержать — теперь пришёл наш черёд стать взрослыми…

Природа постепенно приходила в себя, атмосфера сравнительно быстро — за считанные годы — очистилась от грязи, и люди потянулись на поверхность. Они выходили, оглядывались вокруг и принимались за строительство, настороженно поглядывая на счётчики Гейгера, избегая низин, отбиваясь от диких зверей, чувствовавших себя хозяевами жизни. Для нас не было государства, были лишь дома, которые требовали ремонта, дороги, которые нужно было восстанавливать, заводы и производства, которые надо было возвращать к жизни, и вскоре мы узнали, что уцелел целый костяк, становой хребет России, протянувшийся сквозь Сибирь.

Дюжина городов-крепостей — не чета нашему большому, отлично оборудованному и оснащённому, но всё же бункеру, — взяли инициативу в свои руки и принялись за дело восстановления страны. Развиваться с низкого старта было намного проще, нас снабжали высокотехнологичными машинами, которые выполняли всю тяжёлую работу — укладывали дороги, доставляли грузы, засеивали поля и собирали урожай.

Маленькие анклавы постепенно ширились, распавшаяся ткань человечества срасталась вновь — теперь уже в единое евразийское пространство, но мой Ростов-на-Дону постигла печальная участь. За прошедшие годы он наполовину ушёл под воду, как и многие прибрежные районы, и превратился в дикие территории, населённые мародёрами. Я так никогда больше и не побывала на своей малой Родине…

— И с тех пор вы живёте в Москве? — вторглась я в монолог, не узнав свой голос.

— Да, сколько себя помню, — произнесла Евгения Павловна. — Что до государств, которые развязали эту чудовищную войну — они исчезли, а на их место пришли военные и ресурсодобывающие корпорации. Они выросли на семенах энтузиазма тех, кто два десятилетия восстанавливал цивилизацию, рассылая во все стороны гуманитарные конвои, отправляя специалистов-автоматизаторов, вооружённых роботами, сшивая разорванные связи. Немного окрепнув, освоившись на искалеченной Земле, пронизав своим влиянием подконтрольные территории, эти бездушные машины постепенно наставили разделительных барьеров, как в старые добрые времена — по религиозным, идеологическим признакам, по цвету кожи и достатку…

В общем, всё вернулось на круги своя. И эти корпорации принялись за старое — они всё так же воевали за ресурсы, за рынки и технологии. Единственное, что они зареклись делать — это использовать ядерное оружие для достижения своих целей. Потом очень долго приходится расхлёбывать последствия — в этом люди наконец убедились на практике, почувствовав вкус радиоактивного пепла на языках… Где-то корпорации действовали напрямую, вводя наёмные войска и засылая роботов-ликвидаторов. Где-то мимикрировали под государство, сливаясь с ним, превращаясь из экономической организации в политическую. Государства и корпорации стали единым целым, Инь и Ян нового мира.

Единственное, что заставило их хоть как-то поумерить хищные аппетиты на Земле — это появление дарованного Вратами потенциала для экспансии вовне. Новые рынки дали им возможность насыщаться, жрать рядом, порыкивая друг на друга, но не вступая в схватку… До поры до времени.

То, чего так боялись футурологи прошлого, не случилось. Человечество не исчезло. Изрядно проредившись, оно выжило и изменилось. Свободные от цивилизации земли на тропике Рака и южнее превратились в гуляйполе, где правят бал банды дикарей и людоедов, и горе тому, кто попадёт к ним в руки. Технологический прорыв там, где остался закон, был совершён, а ценой вопроса стала половина населения планеты и превращение целых регионов в сухие пустыни, которым, впрочем, тоже нашлось применение — туда стали вывозить отходы, сваливая их в рукотворные горы на многокилометровых полигонах.

Зимы стали тёплыми и сухими. Такая прохладная и снежная зима, как сейчас за окном — теперь большая редкость. И снег сойдёт скоро, в феврале, а лето будет длинным и засушливым, и тянуться оно будет добрых месяцев восемь, а то и дольше…

Евгения Павловна сделала финальный глоток, допив чай, и поставила чашку на стойку.

— Москва изменилась вместе с этим миром, — тихим, слабым голосом произнесла она. — Кому есть дело до простых людей, когда появляется такой удобный повод сбросить с себя все свои обязательства? Война… Миром окончательно и безоговорочно завладел капитал. Если у тебя есть деньги, много денег — ты можешь позволить себе всё. Купить что угодно и кого угодно, жить, где захочется… Единственное правило — летай повыше, чтобы твой роскошный глайдер не сбили из электромагнитной пушки и не обобрали до нитки те, кому тоже хочется пожить хорошо…

Я задумчиво теребила локон волос, воображение рисовало апокалиптические картины большой войны, оставшейся в прошлом. Я искренне радовалась тому, что не застала те страшные времена.

— Знаете, я всё детство провела далеко отсюда, на другой планете, — пробормотала я. — То, что вы рассказали — это ужасно, но люди могут быть другими. Я вижу это регулярно, даже здесь, на Земле.

— Конечно могут, — снисходительно улыбнулась она. — Все могут, но не все хотят. Вот мои дети, сын и дочка, не захотели. Они оказались слабы и тоже превратились в зверей… Я не знаю, где они сейчас, и ничего не слышала о них уже много лет — с тех пор, как они ушли на юг. Впрочем, я доподлинно знаю, что они примкнули к каким-то бандитам и живут теперь по праву сильного. Но вот вопрос… Чем они хуже тех же корпоративных чиновников? И хуже ли? Бандиты, по крайней мере, честны и откровенны в своих намерениях. А корпорации будут улыбаться нам, людям, в лицо, пока обшаривают наши карманы. И стоит только отвернуться — тут же воткнут в спину нож…

Мельком взглянув на часы, я спохватилась. «Без четверти семь! Я совсем забыла о времени!» Вскочив, я стала натягивать куртку. Евгения Павловна растерянно глядела на меня.

— Куда ты так заторопилась?

— У меня встреча через десять минут, — выпалила я. — Простите, мне нужно бежать. Ещё раз — оставайтесь и чувствуйте себя как дома!

Одевшись, я выскочила за дверь, ссыпалась по лестнице и ворвалась в бар, уже привычно гудевший и гоготавший в клубах табачного дыма. Проследовав сквозь гулкий зал, я проскочила в подвал мимо вышибалы, который услужливо посторонился и пробасил:

— Минус первый этаж, направо…

Добралась до знакомой уже развилки, свернув в противоположную от Митяя сторону, прошагала по коридору и очутилась в маленьком предбаннике возле двери, обитой чёрной кожей. За столом в углу сидели двое и играли в карты. Один из них поднял голову и протянул:

— Лиза — это ты? Заходи, Седой тебя уже ждёт.

Толкнув дверь, я оказалась в небольшом прямоугольном помещении. Стены представляли собой сплошной голографический экран, на котором зеленели горные луга, рассечённые глубоким ущельем. Деревья покачивались на ветру, и я почти чувствовала его дуновение — на секунду даже забыла, где нахожусь. У дальней стены, в полукруглой нише, стоял стол, из-за которого при моём появлении поднялся Седой. Одет он был, как и вчера, в клетчатую рубашку — теперь в синюю вместо красной, — и те же старые джинсы.

— Ты всегда входишь без стука? — спросил он.

— Только когда меня ждут, и я опаздываю. Между вежливостью и пунктуальностью я предпочитаю второе.

Неспеша, едва заметно припадая на одну ногу, Седой подошёл вплотную и теперь внимательно, изучающе смотрел на меня сверху вниз.

— Дерзкая, смелая, стремительная… Мне нравится твой боевой настрой. И я точно знаю, что за этой дерзостью кроются весомые аргументы, потенциал, — сказал он, неторопливо обошёл меня по кругу и захромал обратно к своему шикарному столу. — Один из бойцов, узнав о свежей крови, изъявил желание сразиться с тобой. Через час тебе предстоит драться в кросс-категории. Иногда, чаще всего по праздникам, я устраиваю такие бои — мех против бионика. Они пользуются особой популярностью, потому что проходят без каких-либо правил вообще. Увечье и даже смерть там — довольно рутинное явление. Люди любят смотреть на чужую смерть и хорошо за это платят…

Я стояла и наблюдала, как он опустился в кресло, достал откуда-то огромную сигару и прикурил её от старинной бензиновой зажигалки.

— Скрывать не стану — вчера ты самостоятельно шагнула в клетку с тигром, но ты ведь знала, на что идёшь, правда? Чего не сделаешь ради денег…

— Это верно, мне бы они не помешали, — ответила я, вспомнив одинокую мятую купюру, оставшуюся в заднем кармане штанов.

— И они у тебя будут, если ты победишь, — кивнул распорядитель. — Против тебя сделано огромное количество ставок, и твоя победа будет означать прибыль и для тебя лично, и для моего скромного заведения…

— Вас нисколько не смущает, что я буду драться одной рукой?

Дымок от сигары вился, растворяясь в воздухе и распространяя по помещению приятный ванильный аромат.

— Это должно смущать не меня, а тебя, девочка, — усмехнулся он. — Но твои движения выдают человека, прошедшего боевую подготовку, а наш Митяй по результатам обследования добавил к картине штрихов. Поэтому у нас с тобой есть все шансы на победу, а бои с обычными мехами — это так, детская забава. Как говорят мои друзья байкеры, если ты не ездишь под дождём — значит, ты не ездишь. А теперь прошу за мной…

Он нажал какую-то кнопку под столешницей, и часть боковой стены откатилась в сторону, открывая тёмный проход. Седой скрылся в полумраке, я последовала за ним, и вскоре мы оказались в просторном спортивном зале, оборудованном для тренировок. Небольшой ринг в центре, на котором вели расслабленный спарринг пара бойцов; силовые тренажёры в углу; висящие под потолком груши различных размеров и форм; шкафчики для одежды вдоль стены…

— Тебе нужно размяться перед поединком, отточить движения, — сказал Седой. — Если возникнут какие-то вопросы, обращайся к Игнату.

Из тени вышел здоровенный детина в свободном спортивном костюме и с каменной физиономией. Приветственно кивнул головой.

— Времени не очень много, так что используй его с толком, — сказал Седой и покинул помещение.

Игнат выудил откуда-то свёрток с одеждой и проворчал:

— Переоденься. Вот подходящая обувь. Свою одежду оставь в шкафчике — возможно, она тебе ещё пригодится. Если останешься в живых…

Я сбросила с себя одежду, которую мне ещё под Челябинском подарил Фёдор, и облачилась в обтягивающие треники, майку и кроссовки. Почувствовав свободу движений, я разминалась и отрабатывала удары на груше. Поначалу робко, прислушиваясь к ощущениям в животе, на коже — косая белёсая полоса зажившего послеоперационного шрама выдавалась неровной бороздой. Потом всё уверенней — ничего не надрывалось, рана с помощью регенератов зажила достаточно, и я наконец раскрепостилась.

Снаряд стонал после каждого тычка, трещал с каждом ударом. Я пошла на второй круг, повторяя все известные приёмы с поправкой на единственную руку. Время летело незаметно, и вскоре вернулся Седой в сопровождении пары подопечных.

— Нам пора идти, все уже собрались. Ты готова? — спросил он, и я утвердительно кивнула головой.

Покинув спортзал, мы очутились в другом мире — в тёмном техническом коридоре, сквозь который по стенам, словно артерии исполинского зверя, громоздились и гудели трубы. Коридор вёл в одном направлении — к тяжёлой двустворчатой железной двери, окрашенной в тускло-серый цвет. Я узнала эту дверь — я уже видела её с другой стороны, со стороны трибун, когда её распахивали для других.

И сейчас настанет моя очередь.

В горле пересохло, будто я наглоталась пепла. По коже, под майкой, пробежала знакомая, острая дрожь — не страх, а предчувствие. Тело, накачанное адреналином и годами тренировок, хорошо помнило этот момент — тишину перед выстрелом. Мгновение, когда мир сжимается до размеров арены, а время — до удара сердца.

Из-за двери, приглушённый толстым слоем металла, донёсся голос конферансье, уже возбуждённый, уже продающий зрелище:

— В зелёном углу ринга — отчаянный новичок! Никогда ранее не бывала на ринге! Ноль боёв! Поприветствуем… Лизу!

Имя прозвучало плоско, без образа, без легенды — как метка. Меня представили не бойцом, а жертвой, и… в этом был свой расчёт.

С лязгом, от которого зазвенели зубы, створки разъехались, и передо мной открылась та самая бетонная яма с отвесными, гладкими стенами, уходящими вверх, в темноту, где копошилась и гудела толпа.

Прямо в лицо ударил ослепительный зелёный луч прожектора, выхватывая меня из темноты коридора, как насекомое под микроскоп. Я рефлекторно прищурилась, с трудом оставляя глаза открытыми, скользнув взглядом по овалу трибун. В темноте мерцали лица, огоньки сигарет, блики от бутылок. Публика чуть оживилась, завидев диковинку, а гул приобрёл оттенок любопытства.

Голос конферансье, звонкий и громкий, зазвучал над ареной, как глас божества:

— Давайте поддержим Лизу! Не каждый день бывает, чтобы боец в первый же свой выход попал в кросс-файт!

Кросс-файт. Бой между разными лигами. Бионик против меха, мясо против железа — и его выбор пал на меня.

Зал ответил не аплодисментами, а шелестом — шёпотом удивления, насмешки, жалости. Кто-то всё же хлопнул пару раз — на рефлексах или из вежливости, а затем чей-то громкий, пьяный голос разрезал гул:

— И эта однорукая замухрышка — против Драко?! Да он её на лоскуты порвёт!

Слова ударили, как пощёчина, но не обидели — скорее, разожгли. Вместо страха в груди вспыхнула холодная, ясная злость.

«Отлично», — подумала я. — «Пусть думают, что я замухрышка».

Я хрустнула шеей — не для устрашения, а чтобы сбросить последнее напряжение. Сделала два резких, отточенных взмаха ногой в воздух. Мышцы отозвались мгновенно, эластично, без намёка на скованность — а мехапротезы вторили им идеальной точностью. Динамика — в норме. Растяжка — на уровне. Тело было пустым сосудом, готовым наполниться лишь одним — движением.

Кто-то на галёрке пронзительно свистнул, и тут зелёный свет, обливавший меня, погас.

Секунда абсолютной тьмы — а затем, с противоположной стороны ямы, с рокотом сервоприводов распахнулись другие ворота, и в круг алого света ступил он.

— В красном углу ринга боец старой закалки! Непревзойдённый… Драко!

Он выдвинулся на арену неспешным шагом, выплыл, как бронепоезд. В полутьме вчерашнего бара, сидя на табуретке, я не разглядела масштаба, но теперь, стоя с ним на одном уровне, я видела всё. Он был на две головы выше и вдвое шире в плечах. Каждая мышца на его торсе, покрытом паутиной татуировок, была словно высечена из гранита. Но это было не главное.

На нём была маска. Не просто накладка, а произведение искусства из чёрного поликарбоната, стилизованное под драконью морду, с рядами шипов вдоль гребня и щелей для глаз, из которых сейчас струился тот же алый свет, что и сверху. Драко был не просто бойцом — он был персонажем. Легендой, которую сейчас будут кормить свежим мясом.

Конферансье не унимался, его голос гремел, продавая легенду:

— Сорок два боя! Тринадцать — в кросс-файте! Четыре смертельных исхода и… ни одного поражения! Поприветствуем чемпиона среди биоников!

Трибуны взорвались рёвом — аплодисменты, свист, улюлюканье, выкрики имени легендарного чемпиона.

— Драко, ты круче всех! — орал кто-то, и в этом крике была вера в идола, в его непобедимость.

Погасли и красные прожектора. На секунду мы остались в почти полной темноте, разделённые десятком метров бетонного пола… и тогда на теле Драко загорелись татуировки — причудливые, витиеватые, покрывавшие его руки, грудь, плечи, они вспыхнули изнутри тусклым, багровым свечением. Они пульсировали в такт его дыханию, как раскалённые угли под кожей. Биолюминесцентная модификация — не для боя, а для устрашения. Для шоу.

Он напряг мышцы, и свечение вспыхнуло ярче, очерчивая рельеф, каждый мускул, каждую жилу. Он был не человеком, но воплощённым мифом, демоном из подпольного фольклора.

В горле моём вновь пересохло, но дрожь ушла. Всё лишнее — страх, сомнения, даже злость — сгорело в этом алом свете, оставив после себя чистый, холодный, алмазный фокус.

Глаза мои привыкли к темноте, я видела его силуэт, его стойку, лёгкое раскачивание корпуса. Я видела не чемпиона, а цель. Слишком самоуверенную, слишком тяжёлую, слишком привыкшую к тому, что противник уже боится, ещё даже не вступив в бой.

«Вот ты какой, дракон», — пронеслось в голове. — «Победитель среди чемпионов. Поезд, который не сворачивает с рельсов».

Глубокий, медленный вдох. Выдох. Воздух пах бетонной пылью, пóтом и чем-то медным — может, кровью с прошлого боя.

«Что ж, давай станцуем. Посмотрим, кто кого съест».

Я опустилась в низкую, устойчивую стойку. Вес — на передней ноге, единственная рука прикрывает корпус, взгляд — прикован к его центру тяжести. Мир сжался до размеров ямы, а время — замерло.

Гонг прозвенел.

Драко снял маску — неторопливо, как актёр после спектакля, — и швырнул её в сторону. Под маской оказалось мужественное, даже красивое лицо с квадратной челюстью и короткой чёрной щетиной, а гладкие тёмные волосы были собраны в хвост. Он ухмыльнулся, обнажив ровные белые зубы, и двинулся ко мне — прогулочным шагом, как к заведомо лёгкой добыче.

Оказавшись рядом, он попытался просто схватить меня — обеими руками, грубо, как мешок. Я отскочила вбок, и его пальцы сомкнулись впустую, но он даже не изменился в лице — улыбка осталась. Я начала обходить его по дуге, взглядом сканируя тело: шею, плечи, суставы. Я искала брешь, слабину, старую травму.

Бреши не было. Его тело было не просто накачанным — оно было плотным. Слишком плотным. Мускулы под кожей напоминали не пучки волокон, а спрессованные тюки. Его анатомия не была естественной — напротив, он был модифицирован с ног до головы. Подкожный армирующий слой, карбоновые волокна, вплетённые в ткань… Ходячая крепость.

Нужно пошатнуть его, проверить баланс.

Я включила кинетические усилители в ногах. Лёгкий, едва слышный свист стал фоном. Рывок. Лоу-кик в колено — для проверки рефлексов.

Он увернулся. Сдвинул ногу на какие-то пять сантиметров, и мой удар прошёл вхолостую. Его ответный выпад был медленным, тяжёлым, как удар молота. Я отклонилась от первого, отбила предплечьем второй — удар отдался в кости неприятной вибрацией — и, используя инерцию, развернулась.

Раунд-кик. Всё тело — пружина, а всё усилие — в пятку. Удар пришёлся ему прямо в челюсть с глухим «буханьем», будто я ударила по дубовой колоде.

Мгновение — и я на исходной, в стойке, а он лишь повернул голову, сплюнул на пол густую, алую слюну и… ухмыльнулся шире. Даже не поморщился!

Зал ревел:

— ДРАКО! ДРАКО!

Силён. Чертовски силён. Пробить-то я его пробила — значит, броня не абсолютна, — но одной силы тут мало. Мне не хватало второй руки для клинча, для контроля. Этот «медлительный увалень» был непрошибаемой стеной, и я лишь ободрала свой новый кулак.

И тут что-то щёлкнуло — в нём что-то изменилось.

Его глаза, до того насмешливые, налились тусклым, мутным багрянцем, татуировки на его теле запылали, как раскалённые добела угли, отливая в ультрафиолете. Адреналиновый триггер — химическая перегрузка.

Он исчез.

И в следующее мгновение оказался рядом. Он не бежал — просто сорвался с места, как выпущенная катапультой скала. Серия ударов кулаками, словно стальными молотами, прошила воздух там, где я была секунду назад. Я уворачивалась практически впритирку, а воздух свистел от проносящихся мимо рук.

Ещё один выпад — и он почти загнал меня в угол. Я юркнула под его локтем, и его кулак с оглушительным грохотом впечатался в бетонную стену, выбивая пыль. Любое промедление — и эта масса, вложенная в удар, превратит мои кости в труху.

Удар. Уворот. Блок рукой, от которого онемело плечо. Удар. Снова уворот. Я дышала рвано, в такт движению, а он не уставал — он разгонялся.

«Нужно остановить этот поезд!» — билась в голове мысль.

Я пропустила очередной удар мимо корпуса, поймала ритм его атаки — и в момент замаха для следующего удара вложила в ответ всё. Удар ногой — как выстрел. Мехапротез, работающий на пределе усилителей, распрямился и вогнал пятку ему прямо под диафрагму. Раздался глухой, влажный звук — удар по внутренностям.

Он отшатнулся на два шага, согнувшись. Поднял голову — ухмылка исчезла, и теперь его лицо искажала чистая, нефильтрованная ярость, глаза горели, как угли в печи, а все его мышцы вздулись, напряглись до предела.

И тогда я увидела.

Кожа на его груди, на плечах, с тихим, похожим на расстёгивание молнии хрустом, разошлась — раскрылась, словно бомболюки. Из-под неё, из тёмных пор выдвинулись острые, чёрные, отполированные до блеска шипы — полтора десятка игл, длиной в ладонь. Хитиновые импланты — оружие последнего рубежа.

Он метнулся вперёд, уже не пытаясь бить.

Его руки, как тиски, обхватили мою талию. Я успела лишь согнуть механическую ногу в колене и втиснуть её между своим животом и его шипастой грудью. Он прижал меня к себе с силой гидравлического пресса, раздался пронзительный, скрежещущий визг — биотитан моей ноги скользил по остриям, не давая им войти в плоть.

Я оказалась в ловушке — нога и единственная рука скованы его хваткой. Его горячее, пахнущее перегаром дыхание било в лицо, а в глазах плясало торжество хищника, поймавшего добычу.

Паника схватила за горло холодной рукой, и в этом ледяном ужасе мозг выдал решение — не бороться с силой, а использовать её.

Свободной ногой я зацепила его за колено с внутренней стороны для рычага, усилители взвыли на пределе мощности — и я дёрнула на себя со всей яростью отчаяния.

Раздался скрежет — ломающегося карбонового волокна, рвущихся искусственных связок. Его колено — самое уязвимое место любого тяжеловеса — подогнулось с неестественным, болезненным хрустом, и хватка на миг ослабла.

Всего на миг.

Моя оторванная рука, всё это время бессильно висевшая вдоль тела, по команде инстинкта взметнулась вверх. Короткий, рубящий удар локтем, в который был вложен весь вес тела и отчаяние, пришёлся ему в лицо с таким звуком, будто разбили спелый арбуз. Мы рухнули на пол вместе, с лязгом и грохотом.

Он зашевелился, опёрся рукой о пол, пытаясь подняться. Время замедлилось, стало тягучим, как смола, я видела каждое движение его мышц, каждую микросудорогу — и в одном из этих замедленных кадров я увидела брешь. То самое слабое, искомое место в защите.

Шея. Основание челюсти. Там, где даже у бионика оставалась уязвимость — гортань, сонные артерии.

Я рывком освободила руку из-под его ослабевшей хватки, и всё, что во мне было — ярость, страх, боль, злость за Марка, за себя, за всё сломанное и потерянное, — сжалось в один точный, сконцентрированный импульс. Короткий, хлёсткий выстрел раскрытой ладонью, сложенной «копьём» — и вся биомеханика сконцентрировалась на кончиках пальцев.

Удар вошёл точно под челюсть, в мягкое место над кадыком. Туда, где под тонким слоем кожи и модификаций проходило всё — дыхание, нервные узлы, кровоснабжение мозга.

Раздался отвратительно-влажный хруст, Драко замер, а его глаза, ещё секунду назад полные ярости, округлились до чистого, животного непонимания. Он разинул рот, но вместо крика вырвался лишь хриплый, булькающий звук, и… тело его обмякло.

Он повалился на пол рядом со мной, скрючился в неестественной позе и забился в тихой, ужасной агонии. Судорожные подёргивания, хриплое, прерывистое дыхание.

Зал онемел — а затем взорвался рёвом ярости, шока и преданной веры.

— ДРАКО, ВСТАВАЙ!!!

А я лежала, не в силах пошевелиться, глядя на то, что сделала, в замешательстве и в пустоте на волне адреналина. Из ступора меня вывел звук разбитого стекла. Полупустая бутылка пива разлетелась на осколки в метре от нас. Потом — ещё одна. Сверху посыпались пластиковые стаканчики, скомканные банкноты, обёртки, окурки — град мусора и ненависти.

Я откатилась в тень, к стене, выставив единственную руку, чтобы прикрыть голову.

Из динамиков, перекрывая гам, прорвался голос конферансье, но в нём не было прежней пафосности. Тон его был холодным, констатирующим:

— И победителем становится… Лиза! Дебютный бой, быстрая победа! Вот что бывает, когда недооцениваешь противника и переоцениваешь собственные силы!

Сверху кто-то, сорвавшись на визг, заорал:

— Я её грохну! Какого хера она сделала?! Тварь его прикончила!

В зале зажёгся яростный белый свет, вырывая из темноты искажённые злобой лица. Сбоку распахнулась дверь, и на арену выбежали люди в спецовках, тут же окружив тело Драко. Один натянул ему на лицо кислородную маску — она сразу запотела от слабого, хриплого выдоха. Второй попытался сделать непрямой массаж, но вскрикнул, уколовшись о торчащие шипы. Беспомощно покрутился вокруг, пытаясь найти доступ к груди, и в итоге достал электроды дефибриллятора.

Я стояла, прижавшись спиной к холодному бетону, и смотрела, как моего противника, эту живую легенду, это сказочное чудовище, грузно водрузили на носилки и понесли прочь. Его тело ещё подёргивалось в конвульсиях.

А наверху творился ад. Миф был уничтожен, их бог оказался смертным — и теперь эта вера, превращённая в ярость, искала новую жертву.

Через секунду из темноты технического прохода возник Игнат с каменным лицом. Он не сказал ни слова — просто кивнул головой в сторону выхода. Жест его был краток и не терпел возражений:

«Уходи. Сейчас».

Бой давно кончился, и его эхо жило теперь в моих мышцах — тупой, ноющей болью, — да в разбитых бутылках на полу бара. Зрители разошлись. Одни, грохоча моторами, растворились в городе на своих байках, другие улетели в чёрное небо на бесшумных глайдерах. Кто-то остался в баре, выплёскивая остатки адреналина в хриплые тосты, громкий смех или бессильную злобу.

Одного такого, проигравшего целое состояние и решившего выместить злость на роботе-бармене, оторвав ему манипулятор, азартно отпинали сапогами и вышвырнули за дверь. Он шлёпнулся прямо в вечную, маслянистую лужу у входа, и его проклятия быстро утонули в общем гуле…

Я сидела — а, вернее, полулежала — в глубоком кожаном кресле в кабинете Седого. Откинув голову на спинку, разглядывала проплывающие по стенам голограммы — бессмысленные, умиротворяющие пейзажи: горные озёра, бескрайние леса. Картинки для тех, кому не снятся кошмары. В животе что-то пульсировало тупой, знакомой болью — и я отчаянно надеялась, что обошлось без разрыва какого-нибудь внутреннего органа.

Напротив меня, за столом Седой говорил по телефону. Тихо, ровно, будто полчаса назад он читал книгу, а не управлял конвейером развлечений и смерти.

… — Я понимаю. Но вот моё мнение — они ничего не сделают… Он сам виноват. Поддался эмоциям, подошёл слишком близко, за что и огрёб… Да… Нет, всё под контролем… Да. До связи…

Окончив разговор, хозяин заведения повернулся ко мне. Его бледные глаза были пусты, как стекло, но уголки губ дрогнули в подобии хищной улыбки.

— Поздравляю с убедительной победой. Честно говоря, я ожидал чего угодно, но не такого. Драко сейчас в больнице на аппарате. Гипоксия сильно повредила мозг. Вероятнее всего, он навсегда останется овощем. Мозги, конечно, можно восстановить, но то, что было внутри… — Он сделал паузу, давая словам осесть — для оценки. — Однако, как ни крути, ты сделала мой вечер… Что предпочитаешь? Ром, виски, бурбон?

— Спасибо. Не хочу пить.

— Твоё право, — легко согласился он, словно и не предлагал. Достал из-под стола бутылку с янтарной жидкостью и плеснул её в стакан. — С тех пор как эти долбанные чухонцы, Мартинсоны, Тамберги и вся их понаехавшая рать наводнили Москву, я терплю убытки. Они выдавливают моих торговых партнёров, крышуют наркоторговлю, распугивают моих клиентов. А теперь вот их Янис… — Он отхлебнул, взболтал жидкость в стакане, и запах дорогого, выдержанного коньяка пополз по кабинету. — … их Янис взял первенство в моём заведении. По правде говоря, он очень достойный воин, заслуженный… Был. Его необходимо было выбить, и наконец это случилось. Благодаря тебе. Они утёрлись по полной программе.

— Я правда не хотела, чтобы всё так закончилось, — сказала я, и слова прозвучали глупо, по-детски — здесь, в этом кабинете после того, что произошло в яме.

— Теперь это уже неважно, — отрезал Седой, залпом опустошил стакан и крякнул. — Ох… Дело сделано. Ты молодец, я не зря на тебя поставил. У тебя есть потенциал. Насчет ментов не волнуйся — всё происходящее на арене под законы не подпадает. Но я предполагаю некоторое… повышение градуса в наших с Тамбергами отношениях. Учитывая их крышу в верхах, это может выйти боком. Поэтому будь готова к тому, что я попрошу тебя о небольшой услуге.

Он встал, поправил рубашку. Деловой, собранный — такой, для которого бой был уже бухгалтерской записью.

— Кстати, зайди завтра утром к Митяю, — добавил он.

— Зачем?

— Узнаешь, когда зайдёшь. А мне пора — нужно уладить кое-какие дела. Ребята проводят тебя до гостиницы на случай, если кто-нибудь захочет… помахать кулаками после драки. И да, с сегодняшнего дня для тебя все завтраки, обеды и ужины в моём заведении — бесплатно. На правах чемпиона.

«Чемпиона». Слово повисло в воздухе, пустое и тяжёлое.

Меня проводили через подвал, мимо уже пустой, мрачной ямы. Свет погасили, и она была похожа на открытую могилу, а наверху, в баре, жизнь ещё кипела. При моём появлении несколько байкеров у стойки радостно загудели и подняли в воздух бутылки.

— За победительницу!

От стойки отделился Боцман. Низкорослый, коренастый, он подошёл, приобнял меня за талию — жест был грубоватым, но дружеским.

— Вот она! — прохрипел он, гордо оглядывая зал. — Смертоносная красота! До дна!

— ДО ДНА! — подхватил десяток глоток, и зазвенело стекло. Кто-то хлопал меня по плечу.

— Тебя Лиза звать, значит… — Боцман покивал головой, и его седая борода заколыхалась. — Как ты его уделала-то? Я аж вспотел… Пойдем, выпьешь с нами? Все хлюпики уже разбежались, тут только настоящие мужики остались — и они все за тебя!

— Прости, Боцман, — я попыталась улыбнуться, но получилось натянуто. — Я вымоталась. И время позднее. Да и… мне надо проведать кое-кого.

— Ну… — он смотрел на меня с лёгким разочарованием, но без обиды. — Бывай. Свидимся.

Пара подручных Седого проводили меня через пропахший бензином и мочой двор к гостинице. Постояли у входа, пока я поднималась по лестнице. Их молчаливое присутствие было и защитой, и напоминанием: ты теперь своя, но мы повязаны.

Усталость накатила тяжёлой, мокрой волной. Поднимаясь на четвёртый этаж, я уже строила планы — спуститься к администратору, попросить ещё один матрас. Свою кровать я собиралась отдать Евгении Павловне. Эта мысль, простая и человечная, была островком в море сегодняшней жестокости…

Дверь в номер оказалась не заперта. Я толкнула её, и студия встретила меня… тишиной. Не абсолютной — сверху, как всегда, гудела эстакада, — но внутри было пусто. По-особенному.

И старушка, и её узелок исчезли, а на кухонной стойке, под бумажной салфеткой стояла тарелка. Внутри — еда, уже почти остывшая, а рядом — записка. Клочок бумаги, на котором косо, дрожащей рукой было выведено одно слово:

«Спасибо».

И больше ничего. Ни «до свидания», ни объяснений — она просто тихо ушла в ночь, даже не дождавшись меня, чтобы попрощаться. Может, не хотела обременять, может, испугалась чего-то… а может, просто привыкла уходить, не оглядываясь.

Я нехотя поужинала, почти не чувствуя вкуса. Разделась, выключила свет и упала на кровать. Тело ныло, а в голове было пусто.

Я лежала, глядя в стену, на которой танцевали отсветы уличных фонарей — жёлтые, красные, синие. Они были суетливыми, чужими, как и весь этот огромный, гуляющий где-то там, за окном, город.

Вокруг были сотни, тысячи людей, вокруг царили шум, движение, жизнь. Но я лежала в тишине своей комнаты и понимала, что одиночество — это не когда никого нет рядом. Одиночество — это когда ты среди всех, и всё равно совершенно одна. И даже победа на арене, даже уважение местных бандитов и бесплатные обеды — не могли заполнить эту тихую, душащую пустоту внутри. Она была больше, глубже… и, похоже, навсегда.

Я гулко постучала кулаком по металлу входной двери. Открылась смотровая щель, пара подозрительных глаз мельком пробежались по мне и тщательно изучили пространство позади меня. Лязгнул запор, дверь отворилась, и я вошла в бар. Скуластый Арни, по своему обыкновению хмурый и молчаливый, сообщил:

— Митяй ждёт.

Я спустилась в привычный подвал и протопала в мастерскую. Как обычно, в помещении было пусто — лишь из подсобки раздавались тихие механические звуки и отрывистый матерок. Я спросила в пространство:

— Игорь? Ты здесь?

— Да, бегу уже, сейчас, — раздражённо отозвался тот.

Появился Игорь, держащий в руке руку. Механическую. Левую. На её блестящей поверхности играючи переливались отблески потолочных ламп, а Игорь тем временем подскочил к столу, торжественно водрузил руку на металлическую столешницу и возбуждённо затараторил:

— Зацени, что у меня есть! Седой ночью приволок. В гражданском обороте такого нет. Фуллерен-иридиевый сплав — его закаляют в вакууме при температуре шесть тысяч градусов! Посадочное место, правда, немного отличается от твоего, но Митяй переделает в два счёта. А теперь — главное! — Он многозначительно поднял вверх палец, скрылся в подсобке и через несколько секунд вернулся с плоским блестящим предметом. Со стуком опустив его на стол, объявил: — Плазменный резак и импульсный бластер! Два в одном! Смотри…

Взяв руку, он куда-то нажал, и часть предплечья с лёгким щелчком отделилась, обнажив продолговатое углубление со скрытыми внутри креплениями. Отложив заглушку в сторону, ловким движением Игорь приладил модуль к разъёму и, слегка надавив, защёлкнул его в паз. Визуально на запястье выделялась лишь едва заметная тонкая щель, формой похожая на очертания семечки от подсолнуха.

«Убирается полностью — отличная малозаметность», — подумала я. — «Но скорее всего, ценой прочности».

— Переключение режимов тоже через нейр, я тебе потом инструкцию дам, — щебетал Игорь. — Без носителя работать не будет, так что давай ставить. Давай-давай!

— С удовольствием!

Я тоже изнемогала от предвкушения, поэтому тут же запрыгнула на стол, улеглась и закрыла глаза, позволив Митяю делать свою работу…

Примерно через полчаса нетерпеливого ожидания всё было готово, а Митяй, проведя финальную диагностику, поднялся под потолок. Я с восторгом разглядывала свою новую часть тела. Игорь же беспокойно пританцовывал на месте — его разбирало желание увидеть оружие в действии.

— Ну, загружай драйвер и пойдём во двор, продемонстрируешь мне свою новую игрушку!

Он приплясывал у двери, словно щенок в предвкушении долгожданной прогулки. Похоже, он был ещё более ярым любителем «игрушек», чем я.

Поднявшись в пустой бар, мы вышли через заднюю дверь в широкий безлюдный двор, заваленный строительным мусором. Слева возвышался ангар с высокими воротами и торчащей вверх вышкой из потрескавшегося, покрытого потёками красноватого кирпича. Древняя пожарная часть — разве что без колокольни. Прямо из здания торчала опора эстакады, рокочущей над головой. Справа серел ряд гаражей, над которыми в небо бетонной стеной взмывал один из жилых небоскрёбов-муравейников.

Я огляделась в поисках какой-нибудь мишени и, заприметив мусорный бак, скинула куртку. Оставшись в майке, вытянула руку и прицелилась. Ничего не произошло.

— Как из этого стрелять? — спросила я, разглядывая устройство.

— Запястье согни… Да, вот так. Ну а теперь думай о том, что хочешь выстрелить из этой штуки. Не думай о выстреле — захоти его. Нейр ловит импульс.

Я попыталась. Сконцентрировалась. По-прежнему ничего. Я не думала о выстреле — я подумала о Драко. О его шипах, впивающихся в меня, о необходимости защищаться. А Игорь, взглянув на меня, засмеялся:

— Полегче, ты уже вся покраснела. Не ровён час…

Из запястья выскочила продолговатая секция, раздался оглушительный хлопок и руку отбросило отдачей. На стене рядом с мусорным баком чернело горелое пятно, окутанное паром. Игорь подпрыгнул на месте и заорал:

— Вот это да! Давай ещё!

Вторым выстрелом бак со звоном был пробит насквозь. Третий и последующие давались намного легче — новенькие нейронные связи в мозгу укреплялись, и я начинала привыкать к оружию. Эхо грохотало, отскакивая от стен, а мусорный бак превращался в оплавленное, дымящееся решето. Сзади скрипнула дверь, и донёсся угрожающе стальной голос Арни:

— Вы что тут, охерели совсем?! Сейчас на грохот вся полиция слетится! А ну прекратили, на хрен, и дуйте обратно в помещение!

Защёлкнув бластер обратно в паз и подобрав куртку, я решила оставить проверку резака на потом, и мы с Игорем вернулись в бар… и тут на меня обрушилось, словно на плечи положили гирю.

Ноги стали ватными, в глазах потемнело, а тело, только что лёгкое и отзывчивое, превратилось в бочку с водой. Я едва доплелась до ближайшего кресла и рухнула в него.

Арни, ковыряясь за стойкой в потрохах выключенного робота-бармена, пострадавшего накануне вечером, недовольно поблёскивал в мою сторону глазами. Игорь присел напротив, сложил руки на столе и сообщил:

— В инструкции сказано — чем дольше пользуешься оружием, тем больше расход калорий… Оно не стреляет патронами, Лиз. Оно стреляет… тобой. Твоей энергией, твоей глюкозой. Ты же после боя не восстановилась как следует? Вот и результат… Надо чаю с сахаром. И перед стрельбой, по-хорошему, стоило как следует подкрепиться. Так что будь аккуратнее, не перестарайся.

Силой мысли я открыла механизм, на оконечнике которого бирюзой отсвечивала призма ионного резонатора. Краем глаза заметив Арни, который с пучком проводов в руке замер и уставился на меня, я убрала модуль и сказала:

— Что-то подобное стоит на вооружении подводников, но только резак — без бластера. А это, получается, новая разработка?

— Один из забракованных прототипов, — пояснил Игорь. — На приёмке армейцы заявили, что нужно повышать энергоэффективность, а у этой штуки, по их мнению, слишком высокое потребление. Бойцы быстро выдыхаются. Слишком человечно, понимаешь?

Он усмехнулся.

Как далеко могут зайти технологии на службе разрушения? Локомотивом прогресса всегда было оружие. Однажды люди изобрели атомную бомбу, и только через несколько лет энергия деления ядер была поставлена на службу созиданию. Но в данном случае всё произошло наоборот — сначала портативные плазменные резаки появились у глубоководников и космонавтов, а потом технологию переточили под военные нужды.

Мне же только и оставалось, что радоваться тому, как легко и по большому счёту абсолютно случайно мне досталась столь совершенная вещь. Беспокоило только одно — её цена. Неужели победа во вчерашнем бою оказалась столь доходной, что моих «комиссионных» хватило на приобретение свежего военного прототипа? Часть выигрыша, впрочем, не помешала бы мне в виде наличных денег. Я вдруг вспомнила, что сегодня вечером меня выселят из гостиницы, если я не заплачу — и нужно либо продлевать бронь, либо двигаться дальше.

— Слушай, Игорь, а Седой на месте? — спросила я.

— Нет, будет только вечером. Кстати, если хочешь, можешь звать меня Физиком.

— Буду иметь в виду, но мне всё же больше нравится имя Игорь, — ответила я. Немного посомневавшись, всё же решилась спросить: — А у тебя не будет денег в долг? Я совсем на мели, но нужно оплатить проживание в «Отдыхе». Вечером поговорю с Седым, может быть, мне помимо этой штуки за вчерашнюю победу причитается что-то ещё…

— Да не вопрос, — легко ответил Игорь, вынул из кармана несколько купюр и хлопнул их об стол — непринуждённо, будто инвестировал. Будто верил, что ставка на меня окупится.

Я убрала деньги, преодолев головокружение дошла до стойки и заказала у Арни завтрак и сладкий чай, чтобы восстановиться после стрельбы. Арни отдал распоряжение робоповару, Игорь удалился в свою мастерскую, а я дождалась заказа, приняла пищу и решила прогуляться на свежем воздухе…

Вчерашнее радостное оживление испарилось с улиц без следа, в законную силу наконец вступили будни, и место им уступило солнце, скрывшись куда-то за бесцветный монолитный слой облаков. Люди понуро брели по своим делам, постепенно приходя в себя после долгих праздников, и город возвращался к своему обычному ритму. Вдоль дороги ползла автоматическая машина-уборщик, шумно всасывая в себя мусор, валявшийся на проезжей части.

Единственное, что не изменилось на улице — это напористо орущая со всех сторон злобная реклама, да группы сутулых бедняков, гревших руки у костров в железных баках между фасадами лавчонок под уходящими ввысь стенами. Они были привычной частью пейзажа, предметом антуража, накрепко слившись с окружающей действительностью…

Я дошла до уже известного мне туннеля, выбралась на аллейку, ведущую к реке, и стала спускаться в сторону набережной, оглядываясь по сторонам в поисках знакомого сгорбленного силуэта. Но Евгении Павловны на том месте, где я её встретила прошлым утром, не было.

Вдоль набережной неслись автомобили. Дождавшись на перекрёстке зелёного света для пешеходов, я пересекла дорогу, облокотилась на облезлые чугунные перила и уставилась в промасленную водную гладь, едва отражавшую сияющие небоскрёбы на той стороне. Небо позади высоток темнело — надвигалась сизая зимняя туча, готовая разверзнуться и исторгнуть снежную массу на этот усталый город, со ржавым скрипом разгонявший шестерёнки будней. По спине непроизвольной дрожью пробежал холодок, и я укуталась поплотнее…

Прогулявшись вдоль набережной, я так и не встретила искомую старушку, вернулась обратно на улицу и направилась прямиком в гостиницу, чтобы расплатиться за дальнейшее пребывание. Взятых в долг денег хватило ещё на два дня, и я про себя отметила, что стала уже привыкать к такому подвешенному состоянию — без корней, словно перекати-поле. Без стабильного заработка, без дома и без друзей. Пожалуй, мне не составило бы труда взять немногочисленные вещи и сорваться куда глаза глядят, а тем более — из этого тёмного и тесного людского муравейника. Куда-нибудь на восток, к легендарным городам-крепостям, увидеть их своими глазами. Останавливало меня лишь одно — астрофизик Владимир Агапов…

В пустой номер возвращаться не хотелось, поэтому я направилась обратно в бар, который уже открылся для посетителей. Над стойкой бубнил телевизор, под ним сидел один из завсегдатаев, которого я наблюдала здесь постоянно. Он снова был пьян. Пара каких-то мужчин, одетых совершенно по-конторски, что было несвойственно для данного заведения в частности и для этого района в целом, обедали за столиком. Они как-то вообще не вязались с окружающей действительностью, были настолько неприметными, что бросались в глаза.

Я украдкой разглядывала этих одинаковых, словно близнецы, посетителей и пыталась представить, кто они — чем занимаются, как живут. Идеально выглаженные угольно-чёрные костюмы, белые опрятные рубашки с синими галстуками поверх, стрижки бобриком, и самое главное — чёрные очки, которые они так и не сняли, молча и почти синхронно поглощая свою пищу. Я повернулась в сторону сидящего в глубине барменского закутка Арни, вознамерившись узнать, что это за нашествие корпоративных клонов на заведение…

— Железяка, сделай телевизор погромче! — пьяный завсегдатай, сидящий рядом со мной, обращался к роботу-бармену, который тут же добавил громкости.

Я непроизвольно взглянула на экран. Элегантная ведущая новостей со светлыми волосами в стиле помпадур и в красном платье с пышными рукавами взволнованно тараторила:

… — около часа назад. Специалисты вспоминают случай шестилетней давности, итогом которого стала крупномасштабная катастрофа. В данный момент съёмочная группа находится в стратосфере планеты, и нашему корреспонденту удалось запечатлеть это явление. Запись ведётся с пятиминутным опозданием — примерно столько добирается сигнал до местного перехода, а далее — до Земли, чтобы потом попасть к нам в студию. Передаю слово Крису Хьюзу…

Студия пропала, и на экране телевизора появился мужчина средних лет в светлом салоне транспорта. Во́рот его рубашки был расстёгнут, по лбу стекал крупный пот, и, глядя куда-то поверх камеры нездорово блестящими глазами, он бормотал:

— Давай уже поскорее свалим отсюда. Я не хочу тут подыхать… Элиот, ты что, уже пишешь?!

— Картинка пошла…

Прочистив горло, репортёр хорошо поставленным голосом начал:

— Спасибо, Энджела. Я нахожусь на орбите Циконии в системе Глизе-832, которая подверглась атаке явления неизвестного порядка. Некий… неопознанный объект установился над поверхностью планеты и уже примерно час воздействует на атмосферу. Прямо сейчас мы можем видеть… Элиот, пожалуйста, продемонстрируй… Видеть, как эскадра орбитальных истребителей Космофлота направляется к объекту…

Камера плавно переместилась к прямоугольному окошку и дала приближение. Полдюжины маленьких серебристых точек на фоне облаков росли, превращаясь в изящные силуэты с крыльями обратной стреловидности, а камера наконец поймала фокус и замерла. Силуэты полыхали ярко-фиолетовым пламенем дюз, стремительно отдалялись и расходились в стороны, набирая высоту.

Голос корреспондента продолжил:

— Министерство Обороны Конфедерации заявило, что ситуация под контролем и оснований для паники нет, однако правительство Циконии на всякий случай объявило всеобщую эвакуацию. Люди твердят об инциденте на Кенгено Икс, но официальные лица утверждают, что для беспокойства нет оснований…

Камера тем временем сместила фокус выше, где на фоне мягкого синеватого свечения атмосферы над покатым боком планеты пространство чернело, приобретая форму огромного круга, в нижней части которого искрились красные нити. Они закручивались в электрические спирали, в подобия гигантских вьющихся молний, и уходили вниз, к поверхности, над которой расширялась, проваливалась внутрь себя громадная чёрно-белая воронка атмосферной бури.

Меня прошиб холодный пот.

В ноздри ударили фантомные запахи шерстяного свитера и реактивного выхлопа — те самые, что отпечатались у меня в подкорке в последние часы Кенгено. В мои последние минуты на космодроме… А в ушах звенел забытый вой метели, прячущей всё на расстоянии вытянутой руки. Это было вторжение воспоминаний — тот самый холод, та самая тьма прорвалась сквозь годы и световые годы прямо сюда, в этот вонючий бар.

«Нет… Нет-нет-нет!»

— НЕТ! — воскликнула я. — Этого не может быть!

Теперь все в баре, оторвавшись от своих дел, в полной тишине смотрели на экран. Кроме двух типов в чёрных костюмах, которые невозмутимо продолжали поглощать пищу.

… — Как вы можете видеть, объект очень массивный и, вероятно, крайне прочный, — продолжал голос из телевизора. — Но лично у меня нет никаких сомнений, что военные справятся с угрозой. С вами был корреспондент третьего канала Трикон Крис Хьюз. Спасибо за внимание и хорошего дня!.. Всё?.. Роб, вырубай автопилот и жми к переходу. У меня от этой хрени сейчас диарея начнётся…

На экране снова возникла ведущая с пластиковой улыбкой на лице.

— Что это? — риторически вопросила она. — Природное космическое явление? Внеземной разум? Мы связались с экспертом-ксенологом из Гамбургского Университета…

Арни убавил громкость и оглядел посетителей каким-то вопрошающим, ищущим взглядом. В звенящей тишине очень отчётливо раздался его бас:

— Кенгено, Цикония… А кто на очереди? Земля?

— НЕТ! — закричала я во весь голос. — Я должна быть там! Там, а не в этой сраной дыре!

Вскочив, я стрелой выбежала на улицу, не зная, куда себя деть. Угнать первый попавшийся байк и мчать на космодром? А дальше? Что дальше-то?! Как мне попасть на Циконию?! Безнадёга, не то время и не то место, полная задница… А если это единственный шанс, и больше я никогда не увижу то, что погубило мой мир? Мой единственный шанс отомстить…

Я понимала, что бессильна. Я была бы бессильна даже в случае, будь у меня собственный космический корабль. Будь я в километре от этой чёрной хреновины, я просто не знала, что делать. Разве что, разогнав машину, устремиться прямо туда, в эту чёрно-красную зияющую воронку…

Со злостью я грохнула кулаком о кирпичную стену. В стороны брызнула каменная крошка, титановые костяшки вернули в нейр смягчённый сигнал боли — знакомой, почти утешительной. В запястье другой руки — там, где прятался бластер, что-то щёлкнуло и завибрировало, словно чужеродное существо в моём теле. Оно хотело выстрелить. В стену, в окно — куда угодно. Ему нужна была цель. Мне пришлось мысленно, с усилием, запретить ему, и рука на секунду онемела, как будто я сама отвергла часть себя.

Сердце заходилось галопом, и я всячески пыталась себя осадить, унять одержимость и бессильную дрожь в теле. «Смирись. Смирись, здесь тебе ничего не светит… Просто смирись…»

Я вернулась в помещение. Опрятные и неприметные близнецы как по команде встали из-за стола. Один из них поднял с пола чёрный кейс, который всё это время стоял возле кожаного диванчика, скрытый от глаз, а второй подошёл к стойке и расплатился встроенной в ладонь платёжной меткой. Его движения были точными и экономичными, как у станка — лишёнными малейшего хаоса, неопределённости.

Мне казалось, я уже где-то видела его, но только где? Глядя на него почти в упор, я пыталась рассмотреть его глаза под тёмными стёклами. Необъяснимая волна страха вдруг накрыла меня с головой. «Что я увижу? Что там вместо глаз, скрыто за непроницаемой стеной солнцезащитных очков?» Секундное касание взглядом, мелькнувшая за чёрным стеклом белёсая пелена — и незнакомец развернулся. В тот же миг у меня в виске, прямо в месте свежего шрама, дёрнулась острая, короткая боль — как укол тонкой иглой.

Чиновник обогнул меня и покинул помещение вслед за своим близнецом, оставляя после себя не просто страх, а физическое ощущение вторжения, как будто меня только что просканировали на каком-то фундаментальном, биологическом уровне. На столе остались две тарелки с недоеденным обедом.

Завсегдатай у стойки задумчиво протянул:

— Грядёт страшный суд… Тут только один вопрос — когда… Как думаешь, сестрёнка, есть у нас ещё шесть лет?

Он пьяными глазами смотрел на меня с хмельной полуулыбкой, и я не нашлась что ответить. Мимо окна сквозь серую послеполуденную мглу в полном штиле на землю сонно опускались крупные снежинки…

… — Слушай, Арни, а что это за название такое — «Весёлый Саймек»?

Здоровяк из-за стойки покосился на меня сверху вниз и пробасил:

— Это как Весёлый Роджер, только Саймек.

— Ну, спасибо, объяснил, — иронично заметила я. — Что же такое Саймек?

— Ты знакома с произведениями Фрэнка Герберта? — спросил появившийся словно из ниоткуда Седой.

Я напрягла память, мысленно возвращаясь в школьные времена, когда библиотека была моим вторым домом. Герберт… Страх — убийца разума… Четыре столпа мира — познания мудрых, справедливость сильных, молитвы праведных и… Что же там дальше было?

— «Дюна», если не ошибаюсь? — неуверенно протянула я.

— Именно, — удовлетворённо кивнул Седой. — Саймек — это гибрид человека и машины, в котором от человека остался один лишь мозг. Предыдущий хозяин нашего заведения был заядлым поклонником довоенной литературы, а повальное протезирование и киборгизация натолкнули его на мысль о том, что люди вскоре превратятся в механические подобия самих себя и освободятся от свойственных человеку слабостей. Но не все, а только избранные. И лишь от слабостей, но не от пороков…

Сделав паузу, Седой вынул из-за спины пистолет и протянул его в сторону Арни. Тот взял оружие и вопросительно взглянул на шефа.

— Смажь, пожалуйста, — сказал Седой. — И сообщи Боцману и его ребятам, чтобы подтягивались. Стрелка в шесть. Так вот… — Он повернулся ко мне, поймал незаконченную мысль и продолжил: — Саймеки ставили своей целью бесконечную жизнь, которую они смогут посвятить тирании собственного правления. Саймеки уже среди нас, Лиза. Они управляют финансовыми империями, назначают и снимают глав государств, дёргают за ниточки этого мира. Саймеки не позволят простым людям приблизиться к себе, поэтому для нас с тобой будут существовать вещи вроде закона пятидесяти процентов. Мы с тобой — расходный материал, мы должны умереть и стать топливом для их бесконечной жизни, а они — нет. И пока мы здесь, внизу, дерём друг другу глотки за пригоршню монет, они будут продолжать свою тиранию на наших костях. Мы должны помнить об этом, когда входим в эти двери и выходим из них.

— Так. А почему весёлый? — спросила я, стараясь переварить полученную информацию.

— Как почему? Потому что мы не грустим и не отчаиваемся! И вообще, у нас тут весёлая и беззаботная атмосфера! — с театральной жизнерадостностью воскликнул Седой и захромал в сторону лестницы. Вполоборота бросил: — Ты тоже готовься, Лиза. Сбор в пять часов на заднем дворе…

Гибрид человека и машины, от которого остался лишь мозг? Похоже, с одним из несостоявшихся пока Саймеков я провела на «Виаторе» целую вечность. Интересно, жив ли он? И где он сейчас? Может, ему всё-таки удалось уцелеть? И почему, в конце концов, я всё ещё здесь? Не совершаю ли я ошибку, пребывая в обществе этих странных незнакомых людей, ввязываясь в их игру и становясь пешкой в чьих-то руках?

— Послушай, Седой, зачем я вам там нужна? — спросила я вдогонку удаляющемуся распорядителю заведения.

— Снайперской винтовкой пользоваться умеешь? — ответил он вопросом на вопрос.

— Да.

— Вот затем и нужна. Лишние опытные руки мне не помешают. Особенно те, одну из которых я с большим трудом достал на чёрном рынке. Ради тебя, Лиза, пришлось кое-кого разобрать на запчасти… Того, кто первым положил лапу на прототип. Так уважь же мой труд, отплати взаимностью.

С этими словами Седой миновал лестничный пролёт и скрылся из виду…

Серый неприметный глайдер плыл в потоке машин, а чуть поодаль, на некотором расстоянии следовал второй — с Боцманом и его с помощниками внутри. Арни нажимал кнопки, переключая радиостанции: все новостные агентства взахлёб и даже — мир воистину перевернулся, — без перерывов на рекламу несли широким массам эксклюзивы с мест событий, в прямых эфирах освещая гибель отдалённой планеты.

Выступали чиновники, солидно рассказывая о предпринятых мерах и призывая слушателей к спокойствию; с важностью в голосе вещали эксперты, твердя о контакте с пришельцами, трактуя их «вполне однозначные намерения» и призывая людей сплотиться против нависшей над человечеством угрозы. Кое-кто даже умудрился устроить тотализатор — ведущие и гости одного из эфиров разгорячённо обсуждали количество ещё не до конца подсчитанных жертв катастрофы и делали ставки — сколько же их окажется.

— Я ставлю на восемьдесят миллионов, — неожиданно беззаботно ляпнул Физик, сидевший рядом со мной на заднем сиденье. — На Циконии вроде бы около восьмидесяти пяти проживает…

— Я ставлю на то, что ты сейчас получишь леща, — заметил Седой с переднего пассажирского места.

Тут же Арни, перегнувшись через скрипнувшую спинку, зарядил Игорю увесистую затрещину. Физик айкнул, очки его слетели с носа и упали куда-то вниз, на тёмный пол, а Седой громогласно вопросил в воздух:

— Неужели мы тебя плохо воспитывали?! Ты сейчас уподобился этим скотам — жуёшь чужую смерть, как цифры в таблице! Я же учил тебя быть оружием и человеком! Оружие не должно наслаждаться разрушением, оно должно знать его цену. А человек в тебе должен сострадать! Где твоё сострадание, несчастная ты жертва прогресса?

— Да какое сострадание?! — обиженно воскликнул Физик, нащупав наконец очки под сиденьем. — Ты же сам говорил, что сострадание — это слабость! Что проявлять жалость к другим — это значит относиться к ним с презрением!

— Ты меня невнимательно слушал, зато, похоже, перенасытился своим гнилым Ницше, — заметил Седой. — Речь шла о нашей работе, где состраданию нет места. Есть наш круг — и есть все, кто снаружи. Если ты будешь слаб среди волков, они тебя сожрут и будут правы! Но быть сильным и стать тупым скотом — это разные вещи. Превращаясь в скот, ты становишься предсказуем, а предсказуемый — уже мёртв.

— Пока трагедия не коснулась их лично, они так и будут обезьянничать, — заметила я. — Готова поспорить — даже глядя смерти в глаза они ничего не поймут.

— Вот, Игорь! — Седой многозначительно поднял вверх палец. — Даже наёмные убийцы, хоть и перешагивают порой через этику, никогда не забывают о ней. Тебе есть чему поучиться!

Арни хмыкнул, а я тем временем взвешивала в руках оружие, свыкаясь с его габаритами, подстраиваясь под него. Укороченный универсальный карабин «Жерлянка» с длинным снайперским прицелом лежал в руках как влитой, приклад будто сливался со щекой при прицеливании, а из ствольной коробки торчал продолговатый магазин на два десятка осколочно-фугасных патронов. Конструкция позволяла делать упор лёжа прямо на магазин, а размер оружия был таков, что его можно было использовать в качестве контактного — хоть в узком чулане…

В городе царила атмосфера нервозности и подвешенности. Сереющее с ранним наступлением сумерек небо, с которого размеренно и неторопливо спускался густой снег, пестрило огнями. Потоки машин были плотные, тут и там, сверху и снизу нас обгоняли полицейские глайдеры, чаще обычного мелькавшие среди роя планеров сине-красными проблесковыми огнями.

— Все куда-то несутся, будто это последние дни в жизни, — пробасил молчавший всю дорогу Арни.

— Может, наши дни и вправду сочтены? — риторически спросил Седой. — Люди бегут, сами не ведая куда, и это неудивительно. Случай с Кенгено можно было списать на роковую случайность, но второй — это уже система. Нависла угроза, люди это чувствуют и инстинктивно бегут. Я бы тоже сбежал, если бы было куда, да только некуда деться нам с этого кораблика. Или есть куда? — Седой хитро покосился в мою сторону. — У вас на Пиросе, Лиза, как относятся к гостям? Гостеприимный народ?

— Точно так же, как и везде, — ответила я. — Стоит вам потерять бдительность — и тут же окажетесь без штанов.

— Как хорошо, что я привык носить ремень, — усмехнулся Седой.

Арни крутанул штурвал, глайдер выскочил из потока и пошёл на снижение. Мы неслись над тёмными бетонными джунглями незнакомого района, почти касаясь крыш. Вскоре высотки закончились, впереди показался изгиб реки, и глайдер приземлился прямо на крышу одного из гигантских промышленных зданий. Крыша была по щиколотку присыпана свежим пушистым снегом, по ней змеями ползли стальные короба͐, огибавшие ступенчатые неровности и парапеты, исчезая под поверхностью кровли и появляясь вновь, а рядом возвышался огромный, в человеческий рост, блок вентиляции.

Отсюда открывался великолепный вид — здание стояло у самого берега, а на противоположной стороне, в низине, промзона бетонными площадками, складскими комплексами и обелисками армированных труб тянулась вдаль, к горизонту. Низкие облака подсвечивались прожекторами, бьющими ввысь со стройплощадки, по которой, словно неуклюжие жуки-носороги, ползали машины спецтехники, а в высоте висели пара тяжёлых гравилётов с подвесным грузом. Гул и стрёкот строительных машин накатывал с порывами ветра.

Седой указал на противоположный берег:

— Видишь пустую площадку перед складом? Твоя задача — присмотреть за поляной и прикрыть нас. Я надеюсь, нам удастся уладить вопрос с Тамбергами и их искалеченным наследничком, но мало ли что… Без моей команды — не стрелять, — распорядился Седой и вскарабкался обратно в машину.

Я расчистила небольшое «гнездо» возле каменного парапета, отделявшего меня от пропасти с темнеющим далеко внизу полотном реки. Устроившись прямо на холодном снегу, я оглядывала окрестности в прицел, холодный приклад прилип к щеке.

Пахло тишиной перед бурей… а дежавю было настолько густым и тяжёлым, что сжимало горло — я снова была на чужой войне. Опять «в обойме», на крыше с винтовкой, прикрывая чью-то тёмную сделку. Марк назвал бы это «цикличностью кармы», дядя Ваня сказал бы, что путь имеет цену, а я понимала — это и есть плата. Не за руку, которая была лишь символом. Это плата за право спрятаться в этой дыре, за крышу над головой, за отсрочку перед лицом тёмной сферы, которая уже, наверное, двигалась в сторону Земли.

Я снова стала инструментом, но… на этот раз я сама выбрала, в чьей руке оказаться…

События наслаивались одно на другое в ритме снегопада, темп происходящих изменений подстёгивала гибель Циконии, и я не ждала от предстоящей «стрелки» ничего хорошего. В глубине души я понимала, что для многих в этом грязном городе пришла пора сводить счёты, подводить итоги и подбивать баланс, потому что уже завтра чёрная сфера может оказаться здесь, прямо над нашими головами…

Один из двух глайдеров бригады Седого на той стороне коснулся площадки и припал на брюхо. Поднялись двери, маленькие фигурки бойцов выбрались наружу и принялись неторопливо обходить территорию. Вскоре к ним присоединилась и вторая машина — сбросив Физика, как и меня, где-то неподалёку, Арни и Седой явились на место встречи. Прибытие второй стороны ожидалось через несколько минут.

Отсюда площадка была видна как на ладони.

Некоторое время ничего не происходило — лишь лёгкий ветерок шуршал вдоль крыши, распугивая и разгоняя в стороны хрупкие снежинки. Вскоре вдали над рекой показалась небольшая колонна аэромобилей. Они шли в полной темноте с выключенными огнями, но я хорошо видела их в тепловизоре прицела. Две машины отделились и скрылись где-то между складами, третья зависла над водой, у всех на виду, а четвёртая проплыла прямо подо мной вдоль речного рукава, описала дугу и опустилась в центре площадки. Из машины показались трое — пожилой мужчина в угольно-чёрном плаще и двое его телохранителей.

Я сообщила в коммуникатор:

— Было четыре машины, две ушли за склады. Будьте начеку.

— Принято, — отозвался Арни.

… — Здравствуй, Расмус, — послышался голос Седого, включившего передатчик. Две фигурки на том берегу остановились друг напротив друга. — Жаль, что приходится встречаться по такому печальному поводу.

— Приветствую, Вячеслав. Мне тоже жаль, но все мы — хрупкие люди. Все мы смертны. И Янис, и я, и даже ты… Я недавно узнал про твою лейкемию. Прими мои соболезнования.

— Не нужно, Расмус, оставь их себе. Тебе они нужнее… Так что ты хотел обсудить?

— Та девчонка… Твой боец играл не по правилам, Вячеслав.

Секундная пауза, резкий порыв ветра и сдавленный смешок Седого.

— Это как — не по правилам? В «Саймеке» в кросс-боях нет правил. Ты, наверное, перепутал наше благородное заведение с «Лужей».

— Ты забыл о собственных правилах допуска к состязаниям. Мех, который не провёл ни одного боя в своей категории, не допускается к кросс-боям.

— Янис сам изъявил желание сразиться с ней. Он взрослый, самостоятельный человек и вправе вызвать на бой кого угодно.

— Конечно. Ты вбросил идею, а он за неё ухватился. Я уж не знаю, что и думать — то ли это была твоя несознательная оплошность, то ли ты сделал это специально. В оплошность я не верю. А вот в то, что ты воспользовался его наивностью, чтобы втянуть в схватку с убийцей — запросто.

— Ты говоришь о наивности старшего наследника своей бизнес-империи, который проиграл девчонке с одной рукой. Тебе не кажется, что у тебя серьёзные проблемы?

Поводя стволом и глядя в прицел, я заметила движение на высокой квадратной башне, возвышавшейся правее. Чёрный силуэт скрючился на крошечной площадке и возился с чем-то в руках. Бесформенный предмет начал принимать очертания — силуэт собирал оружие. Наверняка, снайперскую винтовку.

— Стрелок на башне, на два часа от меня, собирает оружие, — отрапортовала я.

… — Ты мне должен, Вячеслав, — твёрдым, чуть хрипловатым голосом сказал Расмус. — И я предлагаю тебе выбор. Либо ты отдаёшь мне эту девчонку…

— Либо?

— Я забираю «Весёлый Саймек».

— Этого не будет, — отрезал Седой.

— Что-то должно быть. Я требую крови той, что… уничтожила моего сына. Это сравнительно небольшая плата, и тебе лучше согласиться, потому что следующее предложение будет хуже…

Глайдер, висевший над рекой, накренился и медленно поплыл над водой, огибая склады. На крыше склада, прямо над местом встречи, появились пара фигурок, а стрелок на башне тем временем закончил приготовления и взял площадку на мушку. Я, в свою очередь, взяла на прицел его самого.

… — Я не сдаю своих, Расмус. Ты же знаешь.

— В таком случае, ты отдашь мне всю прибыль с боя Яниса и убийцы. И своё заведение…

— Над вами двое на крыше, — выпалила я. — Плюс снайпер на башне. Не нравится мне всё это, надо бы заканчивать.

— Седой, нам надо уходить, — послышался голос Арни. Ситуация накалялась.

— У тебя всё? — спросил Седой у Расмуса Тамберга.

— У меня всё. Я говорил, что следующее предложение будет хуже, но у тебя всё ещё есть шанс отделаться малой кровью.

Несколько тягучих секунд — и невозмутимый голос Седого:

— У меня есть встречное предложение. Голову Яниса, когда его отключат от аппарата, я повешу над красным углом ринга. А твою — над зелёным. Вам не придётся приобретать моё заведение, чтобы наслаждаться всеми боями, которые в нём проходят.

— Похоже, ты потерял хватку, — негромко ответил Расмус Тамберг. — Старейшины говорили, что не нужно тратить на тебя время, но я пошёл тебе навстречу. Жаль, что ты этого не оценил.

В прицеле я видела не просто стрелка, но ритм. Медленное, едва заметное смещение его плеча — подготовку к выстрелу; палец, что уже не просто обхватывал скобу, а лежал на спусковом крючке. Он ждал только сигнала, и этим сигналом могло стать любое слово Тамберга. Слово, которое уже висело в эфире: «Жаль…».

Я не ждала выстрела, а опередила его на полтакта. Давление на спуск — карабин хлопнул и дёрнулся в руках, выпуская пулю, и как раз в тот момент, когда она достигла цели, на башне полыхнула вспышка. Парный гром выстрелов покатился по воде, огибая постройки. Арни заревел в наушнике:

— Они стреляют по нам! В укрытие!

Стрелок чёрной бесформенной кляксой распластался по площадке, засверкали всполохи, подгоняя запоздалое эхо выстрелов, скакавшее по стенам окружающих зданий. Уперев приклад в плечо, я сделала несколько выстрелов подряд, убедилась, что стрелок притих окончательно, и повернулась в сторону площадки.

На открытом пространстве уже никого не было — все занимали укрытия и обменивались очередями и одиночными выстрелами. За глайдером Седого беспорядочно маячили силуэты, из коммуникатора слышался шорох одежды и приглушённые вскрики. Из-за угла склада прибыло подкрепление Тамбергов — несколько человек с автоматами, а пара бойцов на крыше достигли её края и теперь высматривали внизу Седого и его банду, прижавшихся к стене под козырьком.

— Никому не двигаться, иначе он умрёт! — заорал из коммуникатора Седой.

Поплотнее прижавшись к прицелу, беру на мушку боевика на крыше и жму на спуск. Попадание! Потеряв равновесие, поражённый боец падает вниз, на снег, и вдруг почти над самым ухом что-то тонко зажужжало, будто комар. Глухой удар в парапет около меня выбил колючую бетонную крошку, и через секунду откуда-то слева донеслось эхо выстрела. Меня вычислили! Вижу в пяти метрах над собой источник жужжания — небольшой дрон, вперивший в меня глазок камеры.

Прочь с открытого места!

Вскакиваю и делаю рывок к техническим трубам. В десятке сантиметров от моей головы пуля со свистом звонко прошибает блок промышленного кондиционера, а я перекатываюсь через металлический воздуховод и залегаю в снег. Лязгают снаряды, колотясь в алюминий, выбивая из него искры. Беспилотник делает вираж и уносится прочь.

— Меня тут немного прижали, не могу высунуться, — сообщила я в переговорник. — Что у вас там?

— Минус двое наших, один — у них, — ответил Арни. — Физик, у нас тут мухи летают. Твой выход!

— Так-так, «Мэйвики», значит… Сейчас я их возьму… — сосредоточенно отозвался Игорь.

Отрывистые автоматные очереди всё ещё доносились с той стороны реки, я приподнялась и гуськом обогнула массивный вентиляционный короб. Прижавшись к его краю, попыталась выглянуть, но не тут-то было — прямо над ухом в металл ударила пуля. Сразу же — ещё одна.

— Лиз, вижу снайпера! Лови картинку с дрона! — сквозь помехи выкрикнул Физик.

— Не могу я, у меня все входящие-исходящие заблокированы! — рявкнула я. — Меня вообще тут быть не должно!

— Точно, я и забыл. Тогда так: на твоём берегу, только левее. Прямо напротив склада. Огромная такая котельная на возвышении, с тремя дымящимися трубами. Я отвлеку его, а ты снимай. На счёт три!

Я сделала глубокий вдох.

— Раз…

Покрепче сжала винтовку.

— Два… Три!

Высунувшись из-за угла короба, припала на колено и повела стволом вдоль крыш по левую сторону. На одном из зданий, на самом углу возвышалась какая-то неровность, которую можно было бы принять за кучу битума — стрелок, будучи хорошо замаскирован, не давал никаких тепловых сигналов, но прямо над ним крутился и юлил давешний дрон, перехваченный Физиком. Дрон ушёл в атакующее пике, сверкнула вспышка, и подбитая машинка по спирали отправилась вниз, в воду.

Вот ты и попался, стрелок! Взяв чуть выше, жму на спусковой крючок, отправляя в полёт очередь из полудюжины пуль. Попадание, ещё одно. Цель дёрнулась, скрючилась и скрылась из виду.

— Не стрелять! — хрипло и приглушённо закричал Расмус Тамберг в коммуникаторе Седого. — Всем прекратить огонь!

Хлопки на том берегу стихли — меня больше никто не обстреливал. Раздался голос Физика:

— Сюда летит полиция, они получили сообщение о пальбе!

— Оба снайпера готовы, — сообщила я, поднимаясь на ноги. На первый взгляд площадка была пуста, лишь чернели два глайдера бригады Седого. — Кто-нибудь меня отсюда заберёт?

— Сейчас будем, — ответил Арни. — Надо только уладить один вопросик.

Несколько силуэтов проступили из тени под складом, машины загудели и взмыли в воздух, и вовремя — вдалеке над угловатыми заводскими цехами показались синие сполохи проблесковых огней — на стрельбу летели стражи порядка.

Над головой пронёсся глайдер; второй, разметав снежок, приземлился рядом со мной. Дверь поднялась, и я увидела на заднем сиденье худощавого старика в чёрном пальто в компании Седого, который приставил к его голове пистолет. По лбу Расмуса Тамберга стекала струйка крови, он с ненавистью вперил в меня взгляд мудрых водянистых глаз. Я впрыгнула в планер, и машина взмыла в тёмное вечернее небо…

… Механизм повреждён не был, зато на бронепластине предплечья теперь красовалась вмятая «звёздочка» трещин — точный отпечаток пули. Стилл, надо отдать ей должное, попала в яблочко. Несколько сантиметров в сторону — и мне пришлось бы искать толкового механика, знакомого с военными протезами — а таких здесь, на Каптейне, раз-два и обчёлся, — а то и вовсе лежать в грядке с простреленной сонной артерией…

Такасима, низкорослый японец с наполовину обожжённым, шагреневым лицом, возился у клеток с живностью. Подвал его гудел жизнью — взволнованно пищали харишты, местные крысотушканы, с их длинными, тонкими ногами, которым было тесно в металлических клетушках; ворковали и пронзительно поскрипывали сыроежки — птицы, покрытые жёсткими, хитиновыми перьями, пахнущие сырой землёй и грибами. В углу, за стеклом, стрекотали огромные насекомые.

Я поглядывала на часы. Уже минут пять холодный провод от нейроинтерфейса тянулся к блоку на столе, а молчаливый Такасима, которого я разбудила посреди ночи прямо здесь, в его же магазине, сосредоточенно двигал плечами, то и дело мельком поглядывая на монитор.

Наконец он обернулся, сверкнул единственным глазом — второй закрывала непроницаемая, старая повязка — и сказал:

— Можете отключаться, всё готово.

Облегчённо вынув штекер из головы, я поднялась с кушетки. В висках гудело, но это была знакомая, почти успокаивающая боль — следствие грубого вмешательства в программный код. Такасима осторожно взял со стола маленькое животное. Харишт тяжело, прерывисто дышал, кося на меня чёрной бусиной глаза. Всё его тельце мелко дрожало, а посреди выбритого пятна на голове чернел кустарный, самодельный нейроинтерфейс — грубо спаянный, с торчащими проводами и засохшей смолой по краям.

— Обычная процедура, — сказал Такасима и провёл рукой по спине животного — будто гладил кошку. — Разные люди приходят ко мне с этим, а затем исчезают. Пропажа людей на этой планете — привычное дело. Но сегодня, кажется, мне придётся отвечать на вопросы полиции, и если бы не Элизабет… — Он сделал паузу, переводя единственный глаз на меня. — Если бы не она, я бы не пустил вас на порог. Ваш долг теперь — поблагодарить её.

— Обязательно поблагодарю, — ответила я, прижимая к груди тёплый, трепещущий комочек жизни. — И спасибо вам.

Он отмахнулся.

— Теперь идите, времени мало. Этот харишт не в лучшей форме, но через несколько минут должен отойти от наркоза. Когда будете отпускать его — свистните погромче. Они этого очень боятся… Да, прошивку я тоже сбросил, реклама вас больше не побеспокоит…

Я взбежала по ступеням и выскочила в промозглую, дождливую ночь.

Улица была пустынна, мокрый асфальт блестел под редкими фонарями, а вдоль разбитой асфальтовой дороги стояли потрёпанные, облезлые машины. Окна трёхэтажных домов были в основном черны — только пара из них светились тусклыми жёлтыми квадратами. Где-то на краю слуха сквозь шум дождя прорывались отрывистые хлопки. Выстрелы.

Горячее животное в моих руках зашевелилось, подавая признаки жизни — сперва слабо, потом сильнее, сердцебиение участилось, лапки задёргались. Я припустила трусцой вдоль улицы, к окраине, где город сдавался на милость лесу. Миновала перекрёсток, поворот, и когда низенькие дома остались позади, пересекла небольшой мостик через ручей и остановилась.

Харишт вдруг лягнул меня в живот — резко, болезненно, всеми силами. Видно, и сам не прочь был отправиться на свободу. Я осторожно опустила животное на траву и поставила на лапки. Зверёк сделал несколько неуклюжих шагов в сторону чащи и замер. Поднял голову, растопырив длинные уши-локаторы, прислушался.

Я тоже прислушалась.

Вдалеке, за изгибом дороги, нарастал рёв нескольких моторов. Скорее всего, это за мной — полицейские наконец-то сообразили, кто участвовал в перестрелке возле нарколабы, и теперь искали меня.

— Ну что ты стоишь, странное существо? — прошептала я. Харишт повернул голову, вперив в меня свой чёрный, непонимающий взгляд. — Неужто не насиделся в клетке? Тебе не хочется на свободу?.. Слушай, если тебе неволя милее, то я уж точно не собираюсь попадаться. Понял?

Похоже, не понял. Сидит себе и косится на меня, подёргивая носом и поводя ушами. Я набрала в лёгкие побольше воздуха, сложила губы и изо всех сил пронзительно свистнула. Звук разрезал тишину, харишт дёрнулся, как от удара током, и помчался прочь, взметая траву и опавшие листья, мелькая блестящей, бежевой тушкой среди стволов. Через миг его не стало.

В этот самый момент из-за поворота вырвались два косых луча фар. Они резали темноту, стремительно приближаясь, выхватывая из мрака дорогу, кусты — и мост.

Я соскользнула по влажной траве вниз, к самой воде, и забилась в мокрую, пахнущую тиной и ржавчиной тень под мостом. Прижалась спиной к холодному бетону, вжала голову в плечи.

Наверху, прямо надо мной, с пронзительным визгом тормозов остановились две машины. Хлопнули двери, и чей-то уверенный голос скомандовал:

— Смит, Аль-Тавил, за ней! Недалеко ушла. Эклунд и Стилл — со мной на Сосновую, на усиление пятому, там опять стрельба в жилом доме… А потом к технику. Нас ждёт разговор по душам.

— Есть! — отрывистый ответ.

Одна из машин сорвалась с места, и её рёв быстро растворился в ночи. Наверху затопали подошвы по асфальту, зашуршала трава, затрещали кусты, и спустя полминуты стало тихо — лишь журчал ручей у моих ног да кричала пронзительно ночная птица в густых зарослях.

Обманка Такасимы сработала.

Теперь копы всю ночь будут гоняться за прытким зверьком с кустарным нейром в голове — и в итоге их поиски увенчаются ничем. Прошивка деки была сброшена, модуль связи — заглушен на аппаратном уровне, а я была отрезана и предоставлена сама себе.

Я аккуратно выглянула из-под насыпи, убедившись, что на мосту никого не осталась — лишь наискось от дороги, уткнувшись передними колёсами в высокую траву, стояла брошенная полицейская машина. Её фары всё ещё светили в чащу — туда, где скрылись преследователи. Пригнувшись, я перебралась через мост и нырнула в овраг, что шёл вдоль ручья, в обход всего поселения.

Мостик быстро скрылся в зарослях, а извилистый ручей вёл меня всё глубже в редкий, сырой лесок. Небо, затянутое сплошной серой пеленой, на востоке едва заметно светлело — там, за облаками, брезжил утренний рассвет, которого я совсем не ждала.

Наконец я пересекла ручей вброд — здесь вода доходила лишь до пояса, — и выбралась к небольшому, глубокому оврагу, скрытому в густом кустарнике. Почти сливаясь с зеленью, из зарослей торчала корма старого пикапа цвета хаки — машины, которую я «позаимствовала» пару часов назад…

После того как я долетела почти до самого города и свернула с дороги, двигатель честно тащил эту развалюху вдоль ручья, вдребезги разбивая подвеску о торчащие из грязи трухлявые пни и угловатые камни, дотянул до этого оврага, чихнул пару раз чёрным дымом и испустил дух прямо в кустах. Салон машины, впрочем, был цел и пригоден для ночёвки. А место это подходило как нельзя лучше — Сайрен был всего в паре километров отсюда, но добраться сюда по суше, не зная троп, было совсем непросто. Вряд ли меня станут здесь искать.

По крайней мере, я всей душой на это надеялась.

Скрипнула задняя дверь, я ввалилась в салон, заперлась изнутри и растянулась вдоль широкого сиденья. В салоне воняло бензином и пыльным пластиком. Места было много, поэтому я смогла вытянуться почти во весь рост — пришлось лишь слегка подогнуть колени.

Тело, впрочем, не требовало комфорта. Оно гудело от вечной сырости этого места, ночного холода и адреналина, который теперь сходил на нет, оставляя после себя тяжёлую, свинцовую усталость. В голове телу вторила тупая, ноющая боль — эхо от вмешательства Такасимы.

Я закрыла глаза. Дождь барабанил по крыше убаюкивающе, монотонно, и через считанные секунды тёмная, беспросветная вода сна накрыла меня с головой, унося в беспокойный сон…

Из забытья меня выдернул отрывистый стук. Распахнув глаза, я вскочила и увидела лицо, прижатое к стеклу задней двери.

«Полиция!» — мелькнула мысль, быстрая, как пуля. — «Меня нашли!»

Сердце на секунду провалилось в пятки, но разум тут же взял верх — лицо принадлежало старику. Длинные седые спутанные волосы, грязная борода, измазанное сажей худое лицо со впадинами вместо щёк. Увидев, что я проснулась, незнакомец отпрянул и скрылся из виду.

«Кто он? Как меня нашёл?!»

Вопросы гнали меня наружу, и я, распахнув противоположную дверь, продралась через кусты, обогнула машину и наткнулась прямо на лезвие — заточку, дрожащую в тонких, как палочки, руках. Старик, ростом с меня, держал её обеими ладонями, уперев остриё мне в живот. Руки его тряслись — то ли от болезни, то ли от истощения, то ли от того и другого сразу. Серые лохмотья вместо одежды, сгорбленная спина, тяжёлое, свистящее дыхание… и глаза — дикие, бегающие из стороны в сторону, не фокусирующиеся ни на чём.

— Отдавай! — каркнул он хрипло. — Все деньги. Ценности. Всё, что есть!

Я замерла, оценивая ситуацию. Уйти в сторону, поймать руку, вывернуть запястье — дело двух секунд. Так бы я и поступила, будь передо мной кто угодно другой, но этот старик… Он был не угрозой, а симптомом. Болезнью этого мира, который сгнил и выплёвывал таких, как он, на обочину. Он вызывал не страх, а глухую, щемящую жалость.

— Спокойно, дедушка, — протянула я, не шелохнувшись. — Не надо кричать.

Он не отреагировал — лезвие по-прежнему дрожало у моего живота.

— Составите мне компанию? — спросила я, глядя ему прямо в мутные глаза. — Я ещё не завтракала.

Старик стрельнул глазами в сторону машины, потом снова на меня. Помедлил несколько секунд и опустил заточку.

— У тебя есть еда? — недоверчиво прохрипел он. — Ты не обманешь? Не скормишь меня жалящим?

«Жалящим». Странное слово, от которого тянуло фольклором… или безумием.

— Даже мыслей таких не было, — ответила я. — Устраивайтесь поудобнее.

Я приоткрыла дверь. В проходе между сидений лежал пистолет-пулемёт. Я демонстративно выщелкнула магазин, сунула его в карман куртки, и лишь потом обошла машину. Старик тем временем робко устроился на заднем сиденье, тупо уставился на оружие и принялся нервно, с болезненной настойчивостью тереть морщинистые руки одну о другую.

Я села рядом и выудила спереди походный рюкзак. Расстегнув молнию, принялась выкладывать всё съестное, что было — сухие галеты, пару банок паштета, несколько тюбиков пищевой пасты, пакет прессованных водорослей…

Завидев еду, старик преобразился — неожиданно и резко. Глаза загорелись мутным, но живым огнём, он схватил первый попавшийся тюбик, дрожащими грязными пальцами вскрыл его и, задрав голову, выдавил густую массу в рот целиком. Проглотил и тут же принялся за второй. Потом взял третий. Он не жевал — он поглощал, как животное, запертое без пищи на неделю.

Я вскрыла банку и намазала паштет на галету, мысленно поблагодарив дядю Ваню за предусмотрительность. На подлёте к Каптейну он самолично уложил мне этот НЗ в рюкзак — «на всякий случай, дочка». И «всякий случай» наступил быстрее, чем я думала.

Дед тем временем прикончил третий тюбик и, кажется, наконец насытился. Спохватившись, вяло пошарил вокруг сморщенной ладонью в поисках заточки, не сводя с меня глаз, не нашёл её и хрипло констатировал:

— У тебя их оружие. Ты из «Кольев»? Нет… — Он прищурился, обнажив редкие, жёлто-чёрные зубы в подобии ухмылки. — Нет, ты не одна из них. Ты другая. Но они… Они убивают всех. Забирают людей. Требуют страх. Им нужен весь наш страх!

— Я вообще не понимаю, о чём речь, — развела я руками. — Я здесь впервые. Поясните, о чём…

— Почему ты добра ко мне? — неожиданно спросил он.

В этот момент его взгляд прояснился, стал осмысленным и трезвым. Он огляделся по сторонам, будто очнулся от долгого, тяжёлого сна.

— Вы голодны, — сказала я. — А у меня есть еда. Только и всего.

— Я пытался тебя ограбить! — закричал он вдруг с какой-то странной, детской досадой. — Вот же старый дурак! Идиот! — И старик принялся колотить себя тощим кулаком по лбу, по щекам, по всему, куда попадёт. — Дурак! Идиот!..

Словно заведённый, он бил и проклинал себя ещё с полминуты, пока не выдохся и не обмяк, тяжело дыша. Я выждала паузу и осторожно спросила:

— Вы говорили что-то про «Кольев». Это местная банда?

— Банда… Да, они молодые, неистовые. Все их боятся, дарят им свой страх. А им только это и нужно! Они собирают вокруг себя всех, кто питается страхом. Много, много таких людей…

— Где вы живёте? — спросила я осторожно. — Хотите я провожу вас до дома? Обещаю, никто из «Кольев» вас не тронет.

— Нет! Нельзя! — рявкнул он, и в глазах мелькнуло прежнее безумие. — Тебе нельзя знать, где я живу! А ты? Где живёшь ты? В этой машине? У тебя нет дома?

— Говорю же, я здесь впервые. На этой машине только приехала. Планирую уладить тут кое-какие дела. Надо разыскать… людей. Но пока я не знаю, с чего начать.

— Людей? — переспросил старик.

— Да, людей. Причастных к тому, что несколько лет назад произошло в интернате недалеко отсюда…

Прошлой ночью, когда я выжимала из машины всю мощь, утопив педаль в пол, я пронеслась мимо того самого поворота — поросшей бурьяном колеи, неприметной и едва различимой среди деревьев. Я узнала её — я хорошо помнила это место. Оно иногда являлось ко мне во снах, отпечатанное в подкорке незаживающим ожогом. Решилась бы я свернуть, не будь за мной погони? Не уверена. Слишком много призраков ждало бы меня в месте назначения…

Старик сморщился, лицо его исказилось неописуемым страданием.

— Дети интерната, — зашептал он леденящим шёпотом. — Это они, мёртвые дети интерната наслали на нас проклятые дожди. Их всех похоронили рядом, и теперь они говорят ночами. Перешёптываются. Ждут нас… — На глазах его выступили слёзы, и он принялся тереть их грязной ладонью. — Они ждут, пока мы сгниём заживо и ляжем рядом. Тогда они успокоятся… Или нет? Я не знаю… Не знаю!

— Я думаю, они требуют отмщения, — тихо сказала я. — Кто-то должен его совершить. Кто-то, кто ещё в силах.

— Все забыли! — закричал старик, вскидывая руки к потолку. — Все про них забыли! Никому не нужна правда, они застелили свои глаза деньгами! Но старый Пабло всё помнит! Он помнит, хоть его и держат за дурака! Помнит…

Взгляд его снова поплыл, нотки безумия заискрились в тусклых зрачках, но теперь я чувствовала — это был не просто бред. В его словах, в этом истеричном шёпоте, было знание. Волосы на моей голове зашевелились — я вдруг ощутила, что этого старика ко мне послало само провидение. «Он точно что-то знает!»

— Послушайте, — я наклонилась к нему. — Вы сможете мне помочь? Или, может быть, вы знаете кого-то, кто сможет?

— Я знаю одного! — мигом оживился он и расплылся в щербатой, гнилозубой улыбке. — Ищи Слесаря! Они не верят мне, они уже давно закрыли дела, но я всё знаю! Я знаю, что ты-то мне веришь! Ты ведь не одна из них!

Он схватил меня за руку, уставился на биотитан и принялся лихорадочно ощупывать трясущимися пальцами механическую ладонь, будто искал на ней что-то. Сбивчиво забормотал:

— Старый Пабло уже не может совершать хорошие поступки, но ты — можешь! Найди Слесаря, у него большой розовый дом на окраине… Ты не пропустишь, такой дом только один!

Я не верила своим ушам. Зацепка, которую я могла бы искать месяцами, сама пришла ко мне — в обличье полубезумного старика с заточкой. Впрочем, этот доходяга мог рассказать что угодно. Обрадовавшись еде, он мог задобрить меня любой байкой, благо в его воспалённом воображении их наверняка было предостаточно. Это могло быть бредом… или ловушкой.

— Вы проводите меня к этому дому? — с надеждой в голосе спросила я.

— Идём! Старый Пабло знает дорогу!

Он выкарабкался из машины в траву и грязными босыми ногами заковылял вдоль ручья. У этого старика не было даже обуви… Я последовала за ним, подавляя в себе смесь жалости, брезгливости и дикого, неуёмного азарта…

Поминутно останавливаясь, оглядываясь по сторонам, пригибаясь, словно за ним кто-то охотится, старик довёл меня до отмели, по которой мы перешли ручей вброд, поднялись по склону и оказались на узкой протоптанной тропинке. Видимо, дед вышел к машине именно отсюда, и теперь мы двигались сквозь густые заросли, а старик бормотал себе под нос:

— Этот лес полон опасностей, они поджидают на каждом шагу! Но старый Пабло знает, он всё знает! Он видел жалящих, знает их повадки! Он видел людей, ведает их нравы…

По тропе мы выбрались на колею и вскоре очутились на окраине города. За подлеском виднелись крыши обшарпанных домов, а мы пробирались всё дальше. Миновали частный сектор — вереницу пыльных заброшенных жилищ с чёрными окнами-глазницами. Два раза меж покинутых коттеджей попадались буквально крепости, готовые к осаде — с камерами наблюдения по периметру высоченных каменных стен, с высокими башенками, с которых отлично просматривалась прилегающая местность. Крепости эти, впрочем, тоже производили впечатление брошенных — не было заметно никакого движения.

— Сначала налево, потом направо… — бормотал старик, уводя меня всё дальше в редколесье заброшенных коттеджей, поросших сорняком, в мир тишины и запустения.

Вскоре мы вышли к болоту — широкая зелёная равнина, покрытая островками и торчащими остовами деревьев, уходила за горизонт, а справа, сквозь густую рощу проступало розовое пятно. Старик остановился и сказал:

— Он здесь. Но я дальше не пойду. Я не хожу возле болот… — Он вдруг насторожился, будто спугнутый заяц. — Ты слышала?

— Нет. Что? — Я проследила за его взглядом и не увидела ничего подозрительного — лишь едва заметно покачивались на ветру ветви кустов.

— Там… Там, в воде! Жалящий! — Пабло дрожащим пальцем ткнул в сторону воды, а глаза его широко раскрылись и наполнились настоящим, животным ужасом.

В следующую секунду он сорвался с места и с немыслимой для такого тощего и измождённого человека прытью скрылся в мокрых кустах. Вскоре удаляющийся шорох смолк, а я стояла, словно сжатая пружина, превратившись в слух, и высматривала «жалящего». Ничего. Лишь рябь на воде да шелест камыша… а со стороны розового дома раздался пронзительный скрежет — звук болгарки, режущей металл.

Осторожно прокравшись сквозь заросли, я наткнулась на высокую железную ограду, за которой возвышался симпатичный двухэтажный дом лососевого цвета. Среди серо-коричневых тёмных пейзажей Каптейна он был настоящей отрадой для глаз, будто вырезанный из какой-то яркой картинки или мультфильма.

Оглядев дворик, я поняла, почему владельца звали Слесарем — вся территория была уставлена разнообразными фигурами из металла. Вставший на дыбы единорог, целующаяся пара в полный рост и даже целый старинный конный экипаж с облучком для возницы, правда, без коней — лишь одна из могучих мускулистых стальных лошадей стояла у самой стены, готовая помчаться галопом.

Железные изваяния из прутьев были выполнены грубо, но с любовью и вниманием к деталям — отсюда я могла разглядеть мельчайшие подробности — завитки, изгибы и грани каждого элемента. Чуть поодаль, вдоль дорожки к воротам расположились витиеватые клумбы, вазоны на завитых стеблях — и всё это было выполнено из стальной арматуры. К торцу дома был пристроен гараж, из которого и доносился тот самый металлический скрежет — Слесарь занимался любимым делом.

Притаившись за забором, я слилась с тенью, выжидала и разглядывала стальные шедевры. Через несколько минут дверь гаража распахнулась, и из неё медвежьей походкой вразвалочку вышел смуглый бородатый гигант. На нём — клетчатая рубашка с коротким рукавом, грязные джинсы и краги на огромных, волосатых руках. Забрало сварочной маски было поднято, и я увидела лицо. Доброе… кажется. Круглое, спокойное, с глубокими морщинами у глаз. Он походил на деревенского кузнеца, на трудягу, но никак не на убийцу.

Слесарь обогнул дом и скрылся за фасадом, а я решала, что делать дальше. «Перемахнуть через ограду? Ворваться к нему в жилище?.. А дальше что?»

Старый Пабло не внушал доверия. Его «Слесарь» мог оказаться кем угодно — чудаком-отшельником или просто невиновным человеком. Я не могла позволить себе ошибку, невиновный не должен был пострадать. Нужны были данные, факты, какое-то подтверждение слов безумца. А для этого нужна была связь.

Я отступила в кусты, прокручивая в памяти номера частот для связи с дядей Ваней — те, что заучивала перед посадкой… Магазинчик Такасимы. Там я могла достать передатчик и проверить информацию, не рискуя ничьей жизнью, кроме своей.

Я развернулась и быстрым шагом пошла назад, к машине, к рюкзаку и деньгам. Оттуда — вдоль реки к мосту, а затем, крадучись, к искомому магазину электроники. Путь был долгим и опасным — но он был правильным.

Сперва — информация, и уже потом — месть…

Я в последний раз воровато оглянулась через плечо — улица была пуста. Дёрнув скрипучую дверь, проскользнула в полумрак, и стоявший за стойкой Такасима поднял на меня взгляд единственного глаза. Брови его сошлись над переносицей в сердитую складку.

— И у вас хватает наглости являться сюда? — Голос его был тихим, ровным и холодным, как лезвие скальпеля. — Возвращаться ко мне после этой ночи? Я полагал, что больше никогда вас не увижу.

— Я тоже на это надеялась, — ответила я нарочито спокойно. — Но мне нужно кое-что у вас купить. Мне нужна рация. Дальнобойная и мощная. — Взгляд мой скользнул по забитым хламом стеллажам. — И ещё… детальная карта местности. В идеале — с геодезической привязкой.

— Я никогда не провожу операции там, где работаю, — с едва сдерживаемым гневом заявил Такасима. — Вчера был первый раз. И в первый же раз вы привели полицию к моему порогу. Мне удалось убедить их, что вы — обычный грабитель-одиночка, но в следующий раз они поверят только протоколу вскрытия. Поэтому уходите и не возвращайтесь. Прямо сейчас. Мне не нужны ваши неприятности.

Его страх был почти осязаем, но у меня не было выбора. Я достала из внутреннего кармана куртки тугую пачку банкнот, перетянутую грубой тесьмой, и положила её на прилавок с глухим, увесистым шлепком. Жест, что был весомее любого слова.

— Прошу прощения, но без покупок я не уйду.

Взгляд Такасимы упал с моего лица на деньги, задержался на секунду и вновь вернулся ко мне. В единственном его глазу разгоралась внутренняя война — между торговцем и самураем. Через несколько секунд торговец в нём одержал победу. Без слов он развернулся, скрылся в подсобке и вернулся с рацией с выдвижной антенной и небольшим чипом в руке.

— Вы сами назначили цену, поэтому я не уступлю ни мерита, — заявил он. — Карта устарела. Спутниковые обновления и точное позиционирование я вам не обеспечу. Исходная точка — вот здесь, где мы стоим. Большего не будет. Забирайте и уходите. И… если я снова увижу вас здесь, вызову полицию первым.

Я не стала спорить. Кивнув, взяла рацию и приложила чип к затылку. Такасима, не глядя, сгрёб деньги под прилавок и уставился куда-то мимо меня, в стену, ожидая, пока я исчезну.

Загрузка шла мучительно долго. Восемьдесят процентов… девяносто…

Сзади, со стороны улицы, скрежетнуло — кто-то дёрнул за ручку запертой двери, а затем постучал костяшками по стеклу.

Нервы мои натянулись до предела. Такасима резко повернул голову, его глаз сузился.

… Сто процентов. Карта вспыхнула в сознании зелёной сеткой.

А я швырнула чип на прилавок. Схватив рацию, метнулась к чёрному проходу в глубине магазина, который, как я запомнила в прошлый раз, вёл в мастерскую. Позади донёсся звук открываемой двери и недовольный голос:

— Эй, ты чего тут запираешься?

Я не оборачивалась. Сквозь уже знакомые запахи животных и корма, через свист птиц и стрёкот насекомых я пробралась к запасному выходу и вывалилась в серый свет каптейнского дня…

Сидя под низким, сырым сводом моста, я в который уже раз ловила в эфире лишь тишину, разбавленную шипением пустоты. Антенна рации, воткнутая в грязь, покачивалась на лёгком ветру, словно увядающий стальной цветок, а в наушнике потрескивали помехи — голоса магнитных полей и далёких гроз. Пару раз проскакивали обрывочные, закодированные переговоры, но это была чужая жизнь, чужой бизнес.

Дяди Вани не было в эфире.

Горькая, знакомая мысль сдавила горло:

«А здесь ли он вообще? Может, «Виатор» давно уже сорвался с якоря и покинул площадку в Новом Роттердаме? Может, он уже снялся с орбиты планеты, выполнив роль космического извозчика для очередного проблемного груза? Снова бросил меня на Каптейне точно так же, как сделал это четыре года назад — без слов, без следа».

История повторялась, и я снова была одна на чужой, враждебной планете — но теперь уже вместе с призраками прошлого в голове.

Что оставалось? Искать ещё кого-то, кто мог бы помочь мне в этом деле? Лезть прямо в лапы к полиции в поисках Элизабет Стилл было самоубийством, поэтому единственное, что я могла — это взять инициативу в свои руки.

Я поднялась, отряхивая с одежды пыль — и стряхивая лишние мысли. Путь к розовому дому Слесаря я помнила чётко, как будто ходила по нему многократно. По дороге, крадучись по задворкам, я заскочила в убогий хозяйственный магазин — прикупить кое-какую мелочёвку. Затем вернулась вдоль ручья к пикапу, к своему временному убежищу, и решила дождаться темноты, чтобы под покровом ночи исполнить свой план…

Сумерки сгустились над головой, а серое небо привычно кропило прелую землю моросью. Последние полчаса я провела в кустах под стальной оградкой, отбиваясь от назойливых насекомых и ожидая наступления ночи. Свет горел только в одной комнате на втором этаже. Движения не было — либо Слесарь жил один, либо остальные домочадцы были в отъезде.

Переждав ещё немного, я всё же решилась действовать.

Перелезла через ограду, бесшумно приземлилась на траву и рысью скользнула к стене дома. Прислушалась. Было тихо, лишь по стальным изваяниям шуршал мелкий дождик. Я обошла дом и оказалась перед входной дверью с изящным молоточком в виде головы рогатого животного с кольцом в носу. Закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула. Вдох, выдох… Возвращаясь в то самое состояние отрешённости, я вызывала к жизни образ Гарри Маккейна, лежащего на полу его комнаты в тот момент, когда я заносила скальпель над его горлом. Вдох… Выдох…

Пора.

Звонкий мелодичный стук дверного молоточка вдребезги разбил вечернюю тишину. Сквозь дверь послышались тяжёлые, гулкие шаги, поскрипывания деревянных половиц. Щёлкнул замок, дверь со скрипом отворилась, и на пороге возник Слесарь. На две головы выше меня, он горой нависал сверху, заслоняя собой горящую лампу в прихожей. Круглое лицо обрамляла чёрная густая бородища. Он вопросительно смотрел на меня, подняв брови — видно, никак не ожидал гостей в столь поздний час.

В ушах зазвенел тонкий, едва слышный свист кинетики, а я не думала — тело уже знало алгоритм. Пространство между нами сократилось до нуля. Короткий, пружинистый шаг вперёд, вся масса, собранная в ноге — и жёсткий, восходящий удар носком воткнулся Слесарю в пах.

Он согнулся, глаза его полезли из орбит, а я выстрелила ему в челюсть двумя короткими ударами. Медленно завалившись, словно подкошенный небоскрёб, бездыханный Слесарь всей своей огромной массой рухнул на пол. Где-то в глубине дома от его падения едва слышно зазвенело стекло, а я оглянулась на улицу и прикрыла за собой дверь. Нужно было действовать — и быстро.

Я приподняла здоровяка за плечи и что было сил потянула его вглубь дома. Напрягаясь, я волокла его по полу, голова его безвольно болталась, но грудь поднималась и опадала — значит, он жив. Кое-как дотащив тело до гостиной, заприметила большое стальное кресло ручной работы. Витиеватые вензеля украшали его ручки, спинка была словно выткана цветочным узором из металла, а сиденье представляло из себя мягкую подушку в цветастой обивке.

Я приподняла тело и попыталась взгромоздить его на кресло, но не тут-то было — Слесарь был слишком тяжёл.

Достав из кармана пластиковые стяжки, приобретённые накануне в хозмаге, я уложила стул на бок и принялась прилаживать к нему бездыханное тело. Рука… Стяжки одна за другой пронзительно жужжали, приковывая его к стулу. Нога… Мне всё время казалось, что здоровяк, когда очнётся, разорвёт эти хлипкие стяжки одним движением, словно свифтовский Гулливер, поэтому я израсходовала всю пачку — все полсотни штук. Наконец, когда работа была закончена, мне со второй попытки с нечеловеческим усилием удалось поднять стул вместе со Слесарем и установить его в вертикальном положении.

Теперь нужно было дождаться его пробуждения и выведать какую-нибудь информацию. Свесив голову набок, он пребывал без сознания и тяжело дышал, а я тем временем решила разведать обстановку.

Дом был пуст, единственная спальня не содержала признаков того, что в ней бывает кто-то ещё, кроме Слесаря — не было фотографий, в шкафу не висела одежда, кроме безразмерной, в которой я могла поместиться, словно в палатке, поэтому я сделала вывод, что он живёт тут один. Тем лучше. Спешить было некуда…

… — Что за чертовщина? — раздался могучий бас.

Я оторвалась от книги, взятой с одной из полок, и взглянула на пленника — он слабо подёргивался и осоловело оглядывался по сторонам. Потом увидел меня, полулежащую на диване сбоку от него.

— Ты кто? — спросил он с ноткой недоумения в голосе. — Что делаешь у меня дома?

— Мне нужно знать всё об интернате, — без предисловий ответила я, поднялась и подошла вплотную к нему. — Я знаю, что вы связаны с тем, что случилось в интернате Каниди несколько лет назад. Мне нужна информация — кто и зачем это сделал?

Брови его дёрнулись, секундное замешательство промелькнула на лице, взгляд обежал комнату и вернулся ко мне.

— Я понятия не имею, о чём ты! — рявкнул он и нахмурился. — Развяжи меня, сейчас же!

«Он что-то скрывает». Я кожей ощущала его ложь, и теперь была почти уверена в этом. Неужели безумный старик оказался прав?

— Не так быстро, — ответила я. — Я чувствую, вам что-то известно.

— Да мне начхать, что ты там чувствуешь! А ну, быстро разрезай стяжки! Отпусти меня!

Я стояла перед ним и разглядывала его злобное красное лицо, раздувавшиеся ноздри, яростные влажные глаза.

«Вот как… Ты всё ещё мнишь себя хозяином положения, здоровяк?» — думала я. — «Ты никого не боишься, живёшь себе спокойно в домике на отшибе и занимаешься любимым делом. А с каких пор? Наверное, с тех пор, когда твои преступления поросли паутиной, когда ты и твои дружки, заметая следы, раздавали деньги налево и направо, покупая лояльность полиции и молчание земляков… и избавляясь от тех, кто не желал молчать. Так это было?»

— Рассказывай всё, что знаешь, или тебе будет плохо, — стальным голосом произнесла я.

Решимость переполняла меня, я была готова вырывать из него информацию — вместе с мясом, если это потребуется.

— Поцелуй меня в мой огромный зад, малолетняя тварь! — гаркнул он и плюнул мне прямо на кофту.

Ярость подкатывала к горлу, кулаки рефлекторно сжимались и разжимались.

«Ну что ж, не хочешь по-хорошему — значит, будет по-плохому».

Я присела рядом с ним, взялась за его толстый, словно сарделька, указательный палец левой руки, и с силой дёрнула на себя. Хрустнуло, палец, вывороченный из сустава, вяло повис, а Слесарь заорал хриплым басом. Спохватившись, я сгребла с дивана какое-то тряпьё, скомкала его и засунула импровизированный кляп ему в рот. Немного придя в себя, он притих и вперил в меня неистовый бычий взгляд.

«Молчишь? Значит, продолжаем допрос…»

Средний палец жалобно хрустнул, Слесарь, зажмурившись, приглушённо забасил в тряпку, а я почти сразу выдернула третий — безымянный палец. Здоровяк несколько минут то кричал, то пыхтел, мотая головой и пытаясь вырваться. Наконец, когда он успокоился, я вытащила кляп у него изо рта и спросила:

— Тебе есть что сказать или будем продолжать? Пальцев у тебя ещё много. Но теперь мы будем растягивать удовольствие — вытаскивать по одной фаланге.

— Я… не знаю, о чём ты… Я… этого не делал!

— Не делал чего? — оживилась я, понимая, что нахожусь на правильном пути. — Мы уже почти приблизились к ответам на вопросы. Ну же, сделай ещё один шаг!

— Я ничего не делал! — взревел он. — Я просто живу как все!

— Это ложь! — прошипела я. — Наверное, ты боишься своих дружков, ведь если ты сдашь их… Тебе не их бояться надо, а меня!

С этими словами я снова сунула кляп ему в рот и раздробила ногтевую фалангу безымянного пальца. Отчаянно заверещав, Слесарь принялся биться в своём стальном кресле. Через минуту его безымянный палец превратился в бесформенную труху, а он, истекая пóтом, закатывал глаза и колотился в истерике. Ждать пришлось несколько минут, и когда он успокоился и бесшумно заплакал, я вновь вынула кляп. Слёзы боли стекали по его потным щекам, рубашка пропиталась влагой, а меня переполняло нездоровое возбуждение. Я… жаждала его мучений.

— Ты знаешь, я бы никогда не предположила, что мне это понравится, — вкрадчиво, не в силах унять дрожь в голосе, сказала я. — Я буду пытать тебя бесконечно. За каждую секунду страданий моих интернатских друзей ты будешь мучиться целый час…

— Интернатских друзей… Я не знал! — закричал он с отчаянием в голосе. — Я не знал, что ты одна из них! Там никого не осталось! Не осталось никого, мы всех продали!

— Выходит, что не всех. Как минимум, вы не продали тех, кого убили! Кстати, скольких ты убил? Сколько крови на твоих руках?! — закричала я ему в лицо, схватившись за указательный палец на правой руке.

— Двоих! Только двоих!

Ультразвук моей кинетики давил на уши, я сжала палец, Слесарь торопливо затараторил:

— Троих! Троих, не больше!

— А может, четверых? Или пятерых? — склонившись над самым его ухом, вкрадчиво спросила я, продолжая сжимать хрустнувший палец. Он вращал глазами и кричал:

— Не помню!!! Они приказали убить самых слабых! Больше я не смог, я понял, осознал!

— Что ты осознал?

— Ценность! Осознал ценность их жизней!

— Прикончил детей и вдруг осознал ценность их жизней? Да ты что, блядь, издеваешься?! — яростно вскричала я и с отводом ударила Слесаря кулаком в челюсть. Куда-то в угол полетели выбитые зубы, гигант вместе с креслом, грохоча, повалился на пол.

— Они настаивали… — разбитыми губами шамкал Слесарь. — Они называли это отбраковкой… Я бы сам не стал, мне только нужны были деньги, чтобы кормить семью…

Всё ради денег… Всё зло в этом мире делается ради денег. Самые чудовищные монстры рождаются под шелест купюр, люди превращаются в мразь и теряют остатки человеческого под звон монет. Что стало с этим миром?! Почему он такой?!

Спазм сжимал горло, в висках стучало. Всё, на что хватало мыслей — это месиво из плоти и хрящей под моими костяшками. У моих ног лежал не человек, не просто детоубийца — он был точкой приложения, клапаном, через который надо было выпустить эту чёрную, кипящую тьму, иначе она разорвёт меня изнутри.

— Говори имена! Кто ещё был с тобой? Кто отдавал приказы?!

— Пятеро! — рыдал он. — Их было пятеро!

— Пятеро, значит? Пять командиров?! Говори имена!

— Я н-не знаю!

— Трое детей, говоришь? Сколько у тебя ещё осталось пальцев? — Я с ног до головы оглядела огромное потное чудовище перед собой. — Семь? Они ведь очень нужны тебе, правда? Ими ты творишь шедевры, эти пальцы — это ведь всё, что у тебя есть, да? Предлагаю сделку — за каждого из убитых я заберу у тебя по два пальца. И все десять — на ногах. У тебя ещё останется один на руке. Ты согласен?

— Нет! Только не пальцы! Хватит! Умоляю!!!

Окружающая комната проваливалась в тёмный туннель. Я присела на колено рядом с вопившим подонком, заткнула ему рот кляпом, и через секунду оставшиеся два пальца на левой руке превратились в месиво. Следом я принялась за правую руку — с садистским упоением я калечила его, и мне стоило огромного труда остановиться после третьего пальца.

Слесарь уже не орал. Звук, выходивший из его перехваченной глотки, был похож на скрип ржавых петель. Он сипел, мотал головой, а его глаза, налитые кровью, смотрели на меня не с ненавистью, а с животным, бездонным ужасом. И где-то в глубине, под слоем отвращения, я чувствовала тёплые, липкие уколы удовлетворения.

Когда я вынула кляп, он пустил на пол кровавую слюну и тяжело задышал.

— Говори имена! — заорала я прямо ему в ухо.

Гигант молчал и мотал бородой, издавая какие-то нечленораздельные звуки. Я вскочила и в сердцах пнула его в живот, потом ещё раз, и ещё… Глухой стук отдавался в моих ушах вместе с горячим биением сердца, а Слесарь дёргался в такт ударам. Снова склонилась над ним, схватила за волосы и вздёрнула его голову. Молчит. Молчит и пялится на меня полными ужаса и боли глазами. «Ценность жизни он осознал… А может, врёт? Да, скорее всего врёт, изворачивается. Ему наплевать на всех, кроме себя — как и всем им, всем остальным…»

Что-то щёлкнуло во мне. Свист усилителей слился в сплошной вой — и с ударом в челюсть хруст отдался мне в локоть, а остатки зубов пленника полетели по комнате. Второй удар. Третий… Рука будто сама пошла выше, в висок. Промахнуться с расстояния в сантиметры было невозможно. Голова его, словно у тряпичной куклы, стукнулась об пол, изо рта поползла струйка крови, растекаясь небольшой лужицей. Он лежал, выпученными глазами глядя в бахрому занавесок перед собой.

Я дрожащими руками нащупала его сонную артерию в поисках пульса. Его не было. Слесарь был мёртв.

Тяжело дыша, я поднялась на ноги. Стояла и смотрела на грузное тело, прикованное к креслу, с изрядно пережатыми стяжками и оттого побагровевшими конечностями. «Что делать? Избавиться от тела?» Нет, я брезговала притронуться к нему, не желала таскать эту огромную бесполезную тушу детоубийцы. «Я оставлю его здесь, пусть лежит. В назидание остальным. А теперь — уходить…»

Заметавшись по комнате, я бросилась было к парадной двери, как вдруг снаружи послышался шум мотора. Стремглав подскочила к одному из окон и увидела машину, которая остановилась напротив ворот. «Кто-то приехал! Вовремя, ничего не скажешь…» В несколько прыжков я оказалась у противоположной стены, распахнула окно и выскочила в ночь. Тёмные деревья едва заметно покачивали верхушками, по жестяной крыше дома постукивал редкий дождь. Ночной тенью я пронеслась к ограде, с нечеловеческой прытью перелетела через железную решётку и затаилась в траве. Адреналин хлестал через край, а сердце заходилось пулемётными очередями.

Сквозь забранное занавесками открытое окно дома раздался истошный женский визг.

Спугнутым зверем я рванула в темноту сквозь кусты — ветки хлестали по лицу, а земля стала лишь точкой, от которой можно было оттолкнуться. В ушах так и стоял этот визг, и он, казалось, поселился у меня в голове. Я бежала, не выбирая направления — прочь от света окон, от этого розового дома, который останется в памяти запахами крови, страха и смерти…

Тяжело дыша, я рухнула на переднее пассажирское сиденье брошенного в овраге пикапа. Меня била жаркая дрожь, распирая изнутри, грудь рвалась, словно перегретый паровой котёл, готовый в любую секунду разлететься на части. Закрыв лицо руками, я пыталась отдышаться и не могла.

«Что я наделала?! Нет… Кто это сделал? Я? Или что-то другое внутри меня?»

Бок о бок со смертью я провела последние годы, но это была работа. Чистая механика. Все эти политиканы, дельцы, вершители судеб, один хуже другого — насильники, садисты, подонки… Они подыхали быстро, как комары, раздавленные точным ударом…

Но сегодня…

Сегодня я чувствовала каждый хруст, каждый стон — и мне это… понравилось.

Мне понравилось, я испытала невыразимые ощущения, граничащие с оргазмом, и теперь боялась сама себя, потому что жаждала ещё раз сотворить что-то подобное. Слесарь был замучен и забит, он был мёртв. Больше он не будет делать красивейшие вещи своими золотыми руками. Больше его, живого, не увидит та женщина, что приехала к нему в гости. Кто она ему? Бывшая жена? Подруга? А может, дочь? Интересно, сколько ей было, когда он убивал детей в интернате? Была ли она их ровесницей?

И кто был сегодня отмщён? Я не знала имён тех трёх ребят, да и что бы это дало? Самое главное — информацию — я так и не получила. Этот подонок испустил дух, забрав её с собой в могилу, и нить оборвалась. Единственная нить, за которую можно было бы вытянуть весь этот клубок, вытащить на свет скользкое змеиное кубло и рубить, сечь головы одну за другой, кромсать гибкие смрадные тела на части…

В груди что-то рвануло, глухой, животный рёв вырвался из горла вместе с воздухом. Рука сама взметнулась и врезалась в торпеду, пластик хрустнул. И ещё — в стороны полетели осколки, а крышка бардачка, сорвавшись с замка, беспомощно повисла в воздухе, будто голова висельника.

На пол вывалились пара небольших светлых предметов. Я нагнулась и подобрала белый цилиндрик с клапаном на верхушке; на боку его темнела наклейка с красной стилизованной физиономией рогатого дьявола, оскалившегося в злобной ухмылке. Поднесла цилиндр к лицу, принюхалась, и в нос ударил смутно знакомый запах — смесь льда и мяты. Где-то мне уже доводилось слышать подобный запах…

Да. Это было в баре, в Новом Роттердаме. Так пахло пойло из дьяволова куста — то самое, которое мне предложила исхудавшая барменша.

Как же одиноко… До тошноты.

Марк…

«Тебя сейчас не хватает, как воздуха!» — билось в голове. — «Как же ты нужен мне сейчас! Ты не дал бы мне сорваться в этот жуткий припадок. Ты посмеялся бы надо мной в своей привычной манере, ткнул бы меня пальцем в бок, и мы бы что-нибудь придумали. Мы ведь всегда что-нибудь придумывали… Но тебя нет. Ты далеко, под другой, бесконечно далёкой звездой, занят совсем другими делами…»

Душу наполняла холодная отрешённость, словно это была не я, а кто-то другой. Будто бы я со стороны смотрела на девушку, которая просто так, без всякой пользы для дела до смерти запытала человека, потеряв единственную зацепку в деле, ради которого бросила всё и прибыла на эту богом забытую планету… «Дура! Чёртова проклятая дура…»

Я сидела, и пальцы сами скользили по гладкому цилиндру. Отрешённость отступала, как отлив, обнажая дно — знакомое, липкое от желания. Жгучее предвкушение — я узнавала его. Оно жило в памяти тела — потной простынёй, облезлыми стенами и томительной, сладкой пыткой ожидания. Ожидания укола, который не убьёт боль, а сделает её неважной. Который потушит мир и втянет меня в себя, в тёплый, густой туман, где нет ни прошлого, ни будущего, ни протезов, ни Кенгено, ни меня. Лежащей на койке лазарета. Сидящей в этой разбитой машине в куче пластиковых осколков…

Размышления закончились, а пальцы сами нашли клапан. Глубокий, рвущий лёгкие вдох — и кипящий лёд хлынул в гортань, заполняя бронхи пылающим снегом, пожаром в груди. Челюсти свело судорогой, а мир — розовый дом, разбитая торпеда, зудящие, ободранные биометаллические костяшки — схлопнулся в точку и погас.

Осталось только наслаждение. Чистое, всепоглощающее, не оставляющее даже мысли о том, что это — падение на дно. Которое я ошибочно принимала за полёт мечущегося на грани бреда сознания…

… — Это не пройдёт тебе даром, Вячеслав, — стараясь держаться невозмутимо, проскрипел Расмус Тамберг.

Седой втолкнул старика в свой кабинет, следом за мной вошёл Арни и запер дверь.

— Признайся, ты ведь хотел меня прикончить, — то ли спросил, то ли констатировал Седой, подходя к своему столу. — Снайпер на башне, бойцы на крыше… Ты пришёл за моей головой.

По стенам плыли горные пейзажи, белоснежные кучевые облака огибали седые сопки.

— А твой снайпер — это, значит, декорация для переговоров? — Тамберг стрельнул в Седого холодным взглядом.

— Ты всё ещё жив, — заметил Седой. — Поверь, уж она и глазом не моргнёт, если кого надо будет завалить. А вот твой снайпер оказался слабоват… Признавайся, Расмус. Уже можно.

— Я хотел преподать тебе урок, — холодно ответил старик. — А заодно получить компенсацию за то, что ты у меня забрал.

Седой хмыкнул.

— Я уже немолод и все свои уроки выучил, а что касается компенсации… Уверен, я был бы уже мёртв, если бы не она. — Он кивнул в мою сторону.

— Если бы не она, ты бы и дальше управлял своим заведением, — процедил Тамберг. — Ты знал, что эта девка — убийца. Ты натравил её на Яниса, как цепного пса… Но это был последний бой под твоим началом.

«Глазом не моргнёт», «убийца», «цепной пёс»… Они обсуждали меня, будто оружие в витрине — удобное и опасное, — и от этого было тошно. Ведь они были правы — я действительно была всем этим, и где-то там, на дне души, мне это даже нравилось.

Седой плюхнулся в кресло, плеснул себе виски и заметил:

— Ты ещё можешь всё исправить, Расмус. Позвони своим и скажи, что мы договорились о перемирии.

— Наказать… — Лицо его исказила гримаса, он, подчёркнуто не глядя в мою сторону, мотнул головой. — Пристрелить это бешеное животное стало делом чести для нашей семьи. А теперь нужно проучить и тебя самого.

— Мы ещё посмотрим, кто кого проучит, — заметил Седой и нажал скрытую под столешницей кнопку.

Часть экрана с горными пейзажами с тихим жужжанием отъехала в сторону, открывая тёмный, сырой проход, из которого пахнуло холодом. Тамберг на мгновение замер, глядя в этот провал.

— У меня тут целый лабиринт, Расмус, — усмехнулся Седой. — И поверь — не все, кто в него заходил, выходили обратно… Арни, проводи гостя.

Желваки на лице Тамберга заходили под старческой кожей — от унижения. Его, главу клана, вели в подвал, как пленника. Но он, выпрямив спину, шагнул в темноту следом за Арни — с достоинством, которое в другое время можно было бы назвать мужеством.

Мы миновали несколько поворотов тесного коридора и оказались в кладовке. В самой обычной кладовке, где у стены был свален какой-то хлам — сломанный вентилятор, коробки из-под выпивки, пыльный манекен без руки, груда досок, оставшихся от разобранного стола… У стены стоял крепкий железный стул, а под потолком мерцала одинокая лампочка — грязная, засиженная мухами, бросающая на стены дрожащие, неверные тени.

Эта обыденность рождала тревогу — чутьём я понимала, что самые страшные вещи происходят не в камерах пыток, не в застенках, а таких вот кладовках, среди пустых коробок и пыльных останков бытовой техники.

Арни тем временем выставил стул на середину комнаты и молча указал на него старику. Расмус без сопротивления опустился на сиденье. Седой достал откуда-то наручники, просунул руки старика меж прутьев спинки и сковал сзади, а затем встал напротив и сказал:

— Эта чёрная хреновина, которая угробила Циконию… Ты понимаешь, что она придёт за нами? Она уже в пути.

Тамберг молчал и, горделиво подняв подбородок, сверлил Седого презрительным взглядом.

— Этикет, вежливость, традиции… — Голос Седого стал тише, но твёрже, как закалённая сталь. — Всё это — шелуха для спокойных времён… Цикония уже сгорела. И я скажу, что будет дальше. Мы с тобой будем решать вопросы голыми руками, глядя друг другу в глаза. Так, как ты решал их с моим братом пять лет назад… Даже не думай отпираться, я знаю, что это был твой заказ.

— Он позволил себе слишком много! — рявкнул старик. — Он проявил неуважение!

Седой фыркнул.

— Ты всё цепляешься за какие-то традиции, невесть кем придуманные, лицемерный старик. Ставишь их выше жизней… А как тебе такое?!

Он взмахнул рукой — коротко, почти лениво, и раздался глухой, влажный удар. Звук, с которым мясо встречается с металлом. Тамберг вздрогнул всем телом, стул скрипнул, а голова старика мотнулась в сторону. На морщинистой щеке медленно, как проступающее пятно на промокашке, расплывался кровоподтёк. Седой даже не посмотрел на свою работу — он лишь поправил кастет и отвёл руку для следующего удара. Без азарта, без гнева — со скукой.

— Чего ты добиваешься? — хрипло спросил Расмус, сплюнув на бетонный пол сгусток крови.

— Ничего дельного я от тебя уже не добьюсь, так что я просто немного развлекусь. А ты пока припоминай, как посылал своих ребят на маршруты моего брата. Как сломал ему сеть поставок морепродуктов, как отжал наш с ним рынок. Как регулярно насылал наркоманов-отморозков на мой бар. Или это был не ты? — Седой, прохаживаясь по комнате, словно скучающий смотритель музея, за десятки лет изучивший всю экспозицию, остановился и приобрёл задумчивый вид. — Или это Мартинсоны?.. Да, впрочем, какая разница? Они тоже ответят, как только я разберусь с тобой.

— Ты уже мёртв, — прохрипел Расмус. — После того, как ты меня убьёшь — тебе конец.

— Всё, что ты можешь — это лаять. Укусить ты больше не в состоянии.

Седой размахнулся и снова ударил. Коротко хрустнуло, Тамберг застонал. И ещё один удар.

Скрестив руки, я стояла у стены и всеми силами изображала равнодушие, хотя внутри всё дрожало. В ритме ударов Седого отдавалось знакомое эхо — только не из этой комнаты, а из розового дома на Каптейне, где когда-то билась в истерике девушка с окровавленными руками. Жаль ли мне было старика? Скорее, я смотрела на него как на закономерный итог. Потеряв сына, который теперь стал овощем, оболочкой от человека, он ни за что больше не держался. И точно так же Седого ничто не будет удерживать, когда он закончит. И меня — если я встану на его путь снова.

В этой покорности Тамберга не было борьбы — была лишь тихая, страшная готовность к концу, которую я узнавала. Не в нём — а в той себе, годы назад.

Седой тем временем нанёс очередной размашистый удар, тряхнул рукой, повернулся ко мне и спросил:

— Лиза, не хочешь поучаствовать? В конце концов, он и твоей смерти хочет.

— Нет, не хочу, — отказалась я. — Он ничего мне не сделал.

— Ну, как знаешь… Что ты чувствуешь, Расмус? Тебе больно? — Седой нахмурился, изучая старика, который уже уронил голову на грудь. — Эта боль заглушила твою внутреннюю, от того, что случилось с твоим отпрыском?.. Чего ты молчишь? Ну вот, отключился… — Он наклонился и приподнял веко Тамберга. — А что это тут у нас? Да он нас пишет, представляешь, Арни? Смотри-ка, его глаза всё записывают. Давай кончать его…

Арни достал из кармана полиэтиленовый пакет и с явным нежеланием протянул его в сторону Седого. Взяв пакет, Седой накинул его на безвольно повисшую голову Расмуса. А у меня внутри всё оборвалось и рухнуло вниз — в холодную пустоту, которая всегда была где-то там, на дне чёрной ямы в душе. Я смотрела, как полиэтилен натягивается на лице старика, и чувствовала, как пот проступает на спине. Было страшно. Не за Тамберга — за Седого. За то, с какой лёгкостью он переступал черту, за которой я сама когда-то оказалась…

Слово сорвалось с губ прежде, чем оформилась мысль:

— Хватит.

Голос был хриплым, чужим, едва слышным, но Седой замер с уже натянутым на голову Тамберга пакетом. Медленно повернулся — его взгляд был пуст, как у снайпера перед выстрелом.

— Это ещё почему?

В горле полыхал пожар, и я сглотнула, пытаясь продавить ком, чтобы дать дорогу словам.

— Я… не знаю вашей истории, но знаю, что происходит, когда в человеке умирает последнее, что мешает ему стать чудовищем. Я слишком долго смотрела этому в глаза. Смотрела в зеркало, считая суставы, которые… сломала в ту ночь. — Я рефлекторно сглотнула, вспомнив розовый дом. — Мы… мы обязаны цепляться за то, что ещё отделяет нас от чудовищ, даже если уже сорвались. Я знаю, что происходит, когда человек разрешает себе всё… Я сама прошла эту черту, давно, на другой планете. И знаешь, что там, по ту сторону? — Вопрос повис в воздухе — Седой внимательно слушал, не перебивая. — Пустота. Ты не станешь сильнее. Ты просто… перестанешь быть тем, кого мог бы пощадить. А потом и щадить будет некого.

Седой, чуть прихрамывая, подошёл вплотную ко мне, достал откуда-то наполовину скуренную сигару с чёрным обугленным кончиком. Спросил:

— Ты хочешь, чтобы я отпустил его? Ты понимаешь, что он — рептилия, хладнокровный убийца? Возможно, даже хуже — он отдаёт приказы.

— Но он же тоже человек. Человек, у которого… отняли сына.

Седой привалился к стене рядом со мной, раскурил сигару и выпустил под потолок облако дыма.

— Ты знаешь, что чувствует человек, который потерял всё? — Он не ждал ответа, глядя куда-то сквозь стену. — Свободу. Страшную, леденящую свободу, когда ты уже переступил черту и знаешь — назад пути нет. Ты можешь всё, ты ничем не связан. Ты уже мёртв — а потому непобедим. Мне знакомо это чувство. Оно притупилось со временем, заросло бытом, как старый шрам, но теперь… когда эта чёрная бездна надвигается на нас, шрам снова разошёлся. И старая свобода вернулась — пьянящая, как первый глоток виски после долгой завязки… Ты правда хочешь, чтобы я снова надел на себя ошейник — «человечность», «правила» — когда весь наш мир вот-вот сорвётся с поводка?

Я узнавала эту логику и узнавала в ней себя — и это пугало больше всего.

— Что ты потеряешь, если отпустишь его? — слабо парировала я.

— Не потеряю. Я приобрету непримиримого врага на свободе. Врага, которому тоже нечего терять. Часто ли ты отпускала своих врагов, Лиза?

— Ни разу. Но это не уберегло меня от потерь.

Он некоторое время размышлял, затем оттолкнулся от стены и направился к выходу из помещения. На пороге обернулся.

— Арни… — Голос Седого снова приобрёл привычную деловую плоскость. — Такси для господина Тамберга. И подготовь машину, мне пора. — Он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни благодарности, ни злости — лишь холод, с которым старый солдат смотрит на очередной окоп. — Из уважения к твоей… попытке я отпущу его. Решение приняла ты — и я умываю руки. Но когда он вернётся — а он вернётся, — и убьёт кого-то из моих людей, или твоих, или просто случайного прохожего… ты будешь помнить: ты могла его остановить. Ты выбрала пощадить чудовище, и это — твоя ответственность. Так что неси её… только смотри, чтобы она тебя не раздавила…

… Из переулка, ведущего на улицу, показались стремительно приближавшиеся отсветы фар, и через несколько секунд на асфальтированную площадку влетел тяжёлый чёрный автомобиль, юзом оттормозился и замер, скрипнув рессорами. Кузов машины был усеян пулевыми отверстиями, боковые стёкла — разбиты, а из-под капота шёл дым.

Задняя дверь распахнулась, и из тьмы салона вывалился Седой. Тяжёлой, раскачивающейся походкой он устремился ко входу в бар, на ходу перезаряжая пистолет.

— Арни, Макс, помогите Пашке! — хрипло выкрикнул он. — Ранение в шею!

Ребята бросились к машине.

— Шеф, ты в порядке? — поинтересовался Арни.

— Почти ни царапины, — отмахнулся тот, перезарядив оружие, и обвёл взглядом собравшихся. Глаза его, обычно спокойные, теперь горели холодным, расчётливым огнём. — Дошли на автопилоте… Поганые чухонцы всё-таки решились перейти черту. Скоро будут здесь, занимайте позиции… Вы трое — со мной на крышу. Устроим им тёплый приём… Койот, Боцман, постарайтесь с пацанами не пустить их дальше зала. Лиза… — Он повернулся ко мне, оглядел с ног до головы. — Недолго ждать пришлось, правда? Жми в «Утомлённого», ищи удобное место, будешь прикрывать сверху этой своей… хреновиной…

Вытащив обмякшее, кровоточащее тело с водительского сиденья, бойцы поволокли его внутрь бара. Я же устремилась ко входу в гостиницу, проскочила мимо охранников, которые через стеклянные двери с любопытством выглядывали наружу, и, едва касаясь ступеней, взлетела по лестнице. На четвёртом этаже в несколько шагов оказалась у окошка в конце коридора. Оно выходило прямо во двор, посреди которого была небрежно брошена чёрная машина.

Я распахнула окно и прислушалась. Грохот эстакады, вечный фон этого места, на мгновение заглушил всё, а потом сквозь него прорвался другой звук — нарастающий низкий гул, исходящий сверху. Из-за угла соседнего небоскрёба, разрезая мутное небо, выплыли три пары прожекторов. Аэромобили — тяжёлые, угловатые фургоны — снижались стремительно, в ритме атаки, и гул антигравов, нарастая и резонируя во двор от стен из потрескавшегося кирпича, заполнил пространство.

Их было много — слишком много для засадной стрельбы.

Я понимала: бластер — это оружие последнего шанса, его заряд не бесконечен, а палить из него очередями «в молоко» было преступной роскошью. В горле запершила знакомая сухость — адреналиновая жажда, и в этот миг я с болезненной ясностью вспомнила холодную тяжесть ствола, оставленного у Фёдора. Даже он сейчас стал бы подспорьем…

Фургоны зависли на миг над самым двором, словно хищники, выбирающие место для удара, а потом, сбросив тягу, грузно рухнули вниз, поднимая клубы снежной пыли и мусора. Едва они коснулись земли, как распахнулись двери, и оттуда, пригибаясь, стали выскакивать фигуры в тёмной одежде, рассыпаясь по двору.

Медлить нельзя!

Я вскочила на подоконник и вжалась в угол проёма, чтобы не свалиться. Рука вытянулась сама. Тихий щелчок — и холодная сталь оружия выскользнула из предплечья, занимая положение для стрельбы.

Первый выстрел по засевшей за столбом фигуре — удар, от которого дёрнулась вся рука до плеча. Сгусток энергии сорвался вниз, оставляя в воздухе сизый шлейф. Второй. Третий. Тело запомнило ритм: выстрел, отдача, едва уловимая секунда на охлаждение резонатора, снова выстрел.

На соседней крыше, из бара, из окон второго этажа полыхали вспышки, им короткими очередями вторили со стороны фургонов, и стеклянный фасад бара зазвенел, осыпаясь на тротуар хрустальным дождём.

И тогда в сторону отъехала задняя дверь среднего фургона, а оттуда выкатилась массивная, закованная в матовую, цвета мокрого асфальта броню. Визг шести стволов, раскручивающихся ещё в проёме, заглушил на секунду всё. Это был не боевик — но каратель. Затрещали многочисленные стволы, исторгая из себя свинцовый ливень — боец неспешно водил орудием из стороны в сторону, превращая фасад бара и его внутренности в ураган из мелкого, острого крошева.

Пулемётчик внизу извергал огненный факел, и время растянулось, оставляя лишь этот самый момент. Я вцепилась взглядом в массивную спину карателя, тщательно прицелилась в щель между шлемом и наплечником, вдохнула — и выстрелила.

Сгусток энергии прошил воздух и ударил точно в цель. Гиганта качнуло, он сделал шаг в сторону, а яростный факел на мгновение погас — и в эту секунду с крыши, со свистом реактивного двигателя в фургон позади боевика прилетел снаряд гранатомёта. Ходячий танк, будто подхваченный ветром, вместе с миниганом полетел на землю, а ударная волна разом вышибла все стёкла во дворе.

Инстинктивно ныряя под окно, я успела увидеть лишь фигуру Седого, что стоял на крыше соседнего здания, вытянувшись в полный рост с гранатомётом на плече.

Несколько секунд хаотичной трескотни — и вторая ракета закрепила результат, огненным сполохом разбрасывая обломки пылающей машины. Где-то за пределами двора отчаянно заходился целый хор автомобильных сигнализаций.

Когда я снова выглянула, развороченная туша фургона валялась на боку, изливая из себя жирный, чёрный дым, а фигуры внизу, потеряв былой задор, метались в поисках укрытия.

Атака захлебнулась. Уцелевшие боевики, отстреливаясь, стали откатываться к оставшимся двум машинам. Фургоны, рыча двигателями, начали неуклюжий подъём, вздымая вихрь из снега, воды и грязи. Я же вдавила мысленный спусковой крючок, проводя огненную дорожку по корпусу взлетающего фургона. Когда он поравнялся с четвёртым этажом, что-то в нём полыхнуло, он дёрнулся и, потеряв управление, с рёвом понёсся прямо на меня.

Оттолкнувшись от подоконника, я упала на спину в коридор в тот самый момент, когда чёрная тень заполнила проём. Осколки пластика брызнули в меня тысячей бритвенных лезвий, лязг и скрежет металла наполнили коридор — и машина, отскочив от здания, воткнулась в одну из опор эстакады и громогласно обрушилась прямо во двор. Третья машина нырнула между высотками и скрылась из виду, а из бара высыпали байкеры, обступая дымящийся фургон и поверженных боевиков.

Я кое-как перевела дух, бегом спустилась вниз и наткнулась на женщину-администратора, которая с ужасом в круглых глазах хваталась за всклокоченные волосы и громко причитала:

— Да что же это творится-то?! Почему именно в мою смену?! Кто ущерб оплачивать будет?!

Люди Седого бродили по двору и считали потери с обеих сторон. Из фургона за руки выволакивали бездыханных пассажиров. Сквозь двор я прошла к разгромленному фасаду бара и ввалилась внутрь.

Пол был покрыт осколками битого стекла и белыми ошмётками штукатурки, кое-где виднелись пятна крови, лежали тела в каких-то нелепых и вычурных позах. Я шла, осторожно переступая через обломки, и оглядывала погибших. За одним из поваленных столов, на животе в позе эмбриона лежал Боцман. Под ним медленно растекалось багровое, густое озеро, а его рука, полусогнутая, всё ещё сжимала приклад помпового обреза.

Я опустилась на колено, хрустнув битым стеклом, и заглянула ему в лицо. Глаза были открыты, но в них не было ничего — ни боли, ни удивления, лишь плоское, стеклянное отражение развороченного потолка. Он был мёртв, а я вспомнила его слова о том, как он решил «перестать быть тряпкой». «Человеческое тело — штука гениальная, но хрупкая, ломается с полпинка». Он не был тряпкой — он погиб с оружием в руках, — но все его старания оказались стёрты одной пулей.

И теперь, в этой тишине, после всего грохота, я отчётливо почувствовала пустоту, которую он заполнял собой…

… — Девятеро! Они мне кровью за каждого ответят! На каждого нашего мы завалим сотню!

Разъярённый Седой, красный как рак, метался по залу и орал. Очень непривычно было видеть его таким после слегка ироничного, сдержанного Седого, которого я наблюдала в течение предыдущих дней. Притихли и его подручные, неотрывно следя за перемещениями босса. Я вполоборота сидела на кожаном диванчике, чувствуя, как дрожь медленно отпускает мышцы плеч, бёдер, живота, оставляя после себя свинцовую тяжесть. Каждый выстрел из бластера высасывал из тела энергию, как насос, и теперь голова гудела не только от гула эстакады, но и от этой внутренней опустошённости.

— Ебучий Драко погиб на арене! — заходился Седой. — Он сам туда пришёл, как приходил много раз до этого! Тамберги перешли черту, и ответ не заставит себя ждать! Физик! Где, блядь, Физик?!

— У себя в мастерской, шеф, — пробасил Арни.

Седой замер на мгновение, его взгляд, острый как бритва, обвёл весь зал, будто запоминая лица и разрушения. Потом он резко развернулся и ушёл в проход, высадив дверь так, что та с грохотом отскочила от косяка и захлопнулась за ним сама.

Байкеры неспешно выносили тела во внутренний двор, где с распахнутыми створками кузова уже ждал чёрный грузовик. Через минуту дверь в подвал отверзлась, оттуда вышел Игорь с рюкзаком на плече в сопровождении Седого, и они направились прямиком ко мне. Седой, с маской хладнокровия на лице, вопросил:

— Лиза, умеешь водить гравицикл? Нашим лучшим пилотом был Боцман, но теперь я его попросить не могу.

Я кивнула.

— Есть опыт.

— Отлично. Вперёд, Физик покажет дорогу.

— Пойдём, Лиз. — Игорь кивнул головой в сторону пожарного выхода из бара.

Мы выбрались на улицу, где люди Арни уже закончили погрузку тел в фургон и инструктировали водителя. Физик прошёл мимо байкеров и направился вправо, в сторону гаражей, а я поспешила следом, стараясь не отставать. Когда мы приблизились к одному из них, створ бесшумно поднялся, и тусклый фонарь выхватил из темноты хищный силуэт ховербайка. Я присвистнула — это был «Вилльсвин», а по-русски — «Вепрь», одна из лучших скандинавских моделей. Техник тем временем принялся копаться в рюкзаке и пробормотал:

— Выкатывай машину. Автопилот не включай, а то нас возьмёт на сопровождение автоматика. Сейчас полетим к развязке Царя-бога Николая, это за несколько кварталов отсюда. — Он махнул рукой куда-то в сторону. — Могли бы и тут дело провернуть, но негоже гадить там, где питаешься.

— Что за развязка такая? — спросила я.

— Обычная дорожная развязка в четыре уровня, — пожал плечами Физик. — Там всё время пробки, а рядом — станция ассенизации.

— А что за Николай? — не унималась я.

— Что-то историческое… Седой рассказывал, что он преступник, из которого сделали бога, но я подробностей не помню.

Бросив дальнейшие расспросы, я взобралась на летающую машину, завела двигатели и аккуратно вывела её из гаража. Физик протянул мне мотоциклетную маску, сел сзади и, обхватив меня за талию, прижался покрепче. Гравицикл набрал высоту и понёс нас над городом, над верхушками домов. Воздушные вихри со снежком били в лицо, хватали за руки и за ноги, норовя сбросить вниз — совсем как раньше. А я вдруг осознала, как соскучилась по ощущению полёта, по холодным объятиям колючего ветра…

Вскоре впереди показалась широкая лента скоростного шоссе, и Игорь скомандовал:

— Чуть повыше, помедленнее, и зависни. Я скажу, что делать дальше…

Отпустив меня, он принялся за какие-то манипуляции. Я выровняла машину, и мы повисли в паре сотен метров над трассой. Через некоторое время Физик воскликнул:

— Есть! Видишь вон тот грузовик?

Он вытянул руку вниз, я проследила взглядом и заприметила голубоватый многоколёсный автотягач с длинным полуприцепом позади, на боку которого белозубо улыбалось женское лицо рядом с каким-то рекламным слоганом. Буквы отсюда было не разобрать.

— Тот синий беспилотник с мордой во весь бок?

— Да, он самый! Держись над ним и чуть в стороне…

Грузовик свернул с эстакады и ушёл на разворот, скрывшись под шоссе. Через полминуты он выкатился на магистраль и, набирая скорость, покатил в обратном направлении. Я двигалась за ним, стараясь не делать резких движений, чтобы мой пассажир не выпал из седла — похоже, Игорь был чем-то очень сильно занят, потому что давно уже не держался руками ни за меня, ни за байк…

Когда мы выбрались из транзитной полосы, проплыли над спальным районом и оказались в промзоне на окраине, улицы давно уже окрасились россыпями разноцветных фонарей. Грузовик свернул с шоссе и, сделав несколько поворотов по узким дорожкам между складских заборов, упёрся в большой гараж, из которого вышли несколько фигурок и обступили тяжёлую машину.

Игорь хлопнул меня по плечу и произнёс:

— Спасибо, Лиза, отлично сработано! А теперь полетели обратно! На полдник мы уже опоздали, но это ведь не повод от него отказываться!..

Вернувшись, мы закатили гравицикл в гараж и прошли внутрь бара, где целая группа уборщиков в форменной одежде наводила порядок, убирая уничтоженную мебель и отмывая пол. Барная стройка вместе с роботом-барменом представляла из себя сплошное решето, но кухня тем не менее не пострадала, поэтому мы взяли по тарелке съестного и устроились в самом углу помещения, где разрушений было поменьше.

Я покосилась на Игоря и спросила:

— Что это сейчас было?

— Что? — Мой вопрос вырвал его из задумчивости. — А, это? Я сломал защиту, влез в программу грузовика и взял его под контроль. Автоугон, проще говоря…

— И что, так в любой беспилотник можно проникнуть?

— Не в любой, конечно. Но если есть навык, оборудование и программы, и система не очень хорошо защищена — то большого труда не составит. Я с детства такими штуками увлекаюсь, сперва на папиной машине тренировался, потом на соседских… Главное в этом деле — следы замести, чтобы не вычислили.

— Интересное у тебя детство было, — заметила я.

— Нескучное, это уж точно. — Физик мечтательно уставился куда-то в пустоту. — А ты не хочешь что-нибудь рассказать о своей жизни?

— Она в прошлом, — ответила я, уткнувшись взглядом в тарелку.

Игорь на секунду оторвался от еды и посмотрел на меня — без любопытства, но с каким-то техническим интересом.

— Похоже, и у тебя интересное прошлое было. Стреляешь — как профи. Двигаешься — как профи. Откуда навыки?

Я ничего не сказала — просто подняла на него глаза в усталом, молчаливом вопросе: «Ты серьёзно? Сейчас?»

— Ладно, не буду пытать, — махнул он рукой. — У всех свои скелеты в шкафу. Просто… если что, я не болтливый. И осуждать не стану.

— Спасибо, — тихо сказала я. А затем добавила: — Это не скелеты. Это пепел, и то, что под ним… лучше не тревожить.

— Вопросов нет… О, чёрт! — Игорь хлопнул себя по лбу. — Совсем вылетело из головы. Держи, это «котлета» от шефа. Просил тебе передать честно заработанное.

Вытерев руки салфеткой, он достал увесистую пачку денег и протянул мне через стол. Я пересчитала купюры — сумма для меня была огромная — и сунула свёрток в карман куртки. Игорь отпил из стакана, поставил его с тихим стуком и наклонился через стол, понизив голос почти до шёпота.

— Приходи завтра, к десяти, к гаражу. Надо кое-что доделать. Теперь… с разгрузкой.

Глядя в его серьёзное, без обычной ухмылки, лицо, я кивнула.

— Замётано…

Через пятнадцать минут после того, как я вернулась в номер, нагрянула полиция. Из-за двери раздавался громкий топот тяжёлых башмаков, за стеной бубнили голоса — опрашивали свидетелей из числа редких постояльцев гостиницы. Один раз в дверь глухо, три раза подряд постучали. Я затаила дыхание, сердце отдавалось в висках тяжёлым, неровным стуком, а тело само собой втянуло голову в плечи, съёжилось, застыв на краю кровати в ожидании грубого голоса: «Елизавета Волкова, вы арестованы! Открывайте, мы знаем, что вы здесь!»

В горле пересохло.

Но незнакомец постоял возле двери несколько секунд и ушёл. Похоже, я не зря заплатила за анонимность, и официально мой номер числился пустым. На руку было и то, что я почти постоянно ошивалась в баре или на улице, не мелькая в коридорах и не попадаясь на глаза возможным свидетелям…

Прошедший день рассыпался в памяти на осколки — вспышка гранаты, взрыв фургона, лицо Боцмана в штукатурке, хрип Седого… А сквозь эту личную, мелкую дрожь проступал глухой, вселенский гул — гибель Циконии. Она действовала на всех, как ультразвук — неслышный, но сводящий с ума. Общественные предохранители перегорели разом, и ощущение неминуемой угрозы не просто срывало тормоза — оно стирало дорогу впереди, оставляя только одно правило: успеть доделать свои дела до конца, который уже виден на горизонте.

А через открытую форточку на фоне громыхающей эстакады и гудящих аэротрасс периодически доносились отдалённые хлопки. Удары? Выстрелы? Можно было только гадать, сколько жизней унёс сегодняшний день, и что сейчас творится по всему Сектору…

Мне не спалось, в голову лезли образы погибшего Боцмана и старого мстительного Тамберга, поэтому я решила выйти в сеть. К этому времени всё было уже кончено, и новостные ленты были забиты сводками и фотографиями вымороженной поверхности Циконии.

Бескрайняя морская гладь, покрытая скалами, редкими тропическими островами и искусственными плавучими платформами, раз в пару суток обнажавшая пестревшее всеми красками мира дно, была некогда домом сказочных богачей и «территорией свободы» для андроидов. Теперь же всё это превратилось в припорошенную снегом ледяную равнину. Сложно сказать, уцелела ли жизнь в ныне подлёдном Великом Океане, но в том, что она изменилась до неузнаваемости, можно было не сомневаться.

Физик, со своей циничной бухгалтерией ужаса, оказался недалёк от истины — от семидесяти до восьмидесяти миллионов. Я пыталась представить эту цифру — восемьдесят миллионов. Это больше, чем население иной страны, а здесь, в сводке новостей, она была одной строкой — даже не абзацем. И за каждой единицей в этой цифре — чья-то утренняя чашка кофе, которой уже никогда не будет, слово, которое никогда не будет сказано, дело, которое никогда уже не будет сделано. Всё это теперь стало просто статистикой. Льдом и тишиной…

Чёрная сфера исчезла так же внезапно, как и появилась, а на орбите планеты до сих пор висели челноки, глайдеры и планеры тех, кто успел сбежать с поверхности. Спасательные корабли Флотилии Экстренного Реагирования, прибывшие со всех уголков Сектора, вместе с мобилизованным Космофлотом вылавливали в стратосфере всех, кого могли. Беженцев планировалось расселить по оставшимся обитаемым мирам. Руководство Конфедерации собиралось на внеплановое совещание для выработки ответных мер. Ответных? Любопытно будет посмотреть, чем жалкий человек ответит Вселенной.

Я выключила настенный экран, разделась, легла в кровать и наконец провалилась в беспокойный сон…

… «Это было и это будет».

— Где и когда будет, Томас? И что ты мне показал тогда, в корабле?

Сидя на подоконнике маленького окошка, за которым под чёрной эстакадой шквальный ветер обрывал мощные ветви дуба посреди грязного дворика, окружённого старыми кирпичными стенами, гусеница-переросток смотрела на меня голубыми блюдцами глаз, склонив голову набок, и ждала. Чего ждала? Пока я пойму?

— Вот так, — раздался сбоку голос Марка.

Я повернула голову. Стоя у классной доски, на которой мелом были небрежно намалёваны кривоватые шарики, он любовался результатом.

— У вас было пять шансов отомстить, — сказал он, обращаясь к классу. — Один вы упустили. Сколько осталось шансов, дети?

Дружный хор детских голосов воскликнул:

— Четыре!

— А ещё минус один?

— Три!

Марк принялся с нажимом, со скрипом мела по доске перечёркивать планеты одну за другой.

— И ещё?

— Два!

Я почти шёпотом спросила:

— Как это остановить?

Марк небрежно смахнул тряпкой оставшиеся нарисованные планеты, смазал их в белёсое месиво и улыбнулся.

— А ты правда хочешь, милая? — ласково ответил он вопросом на вопрос. — Может, просто позволить всему этому исчезнуть?

— Но тогда все люди умрут… Вокруг и так слишком много смертей и зла! — ответила я словами Отто.

Марк торжествующе поднял палец вверх.

— Вот именно. Слишком много. Месть тоже имеет мало общего с добром. Так позволь всему этому просто кануть в небытие…

Раздалось противное пиликанье…

… Звонил будильник, начинался новый день…

Полиция забрала на допрос весь почти весь персонал заведения. Остались только Арни, который присматривал за баром, да Физик, опоздавший к открытию. Седой тоже куда-то пропал — Арни сообщил, что тот уехал договариваться с «правильными людьми», чтобы замять инцидент. Обширные связи Седого помогали власть имущим закрывать глаза на подпольную деятельность «Весёлого Саймека», поэтому были все шансы спустить это дело на тормозах — тем более, что в данной ситуации Седой, пусть и с большой натяжкой, числился потерпевшей стороной.

Под утро последствия перестрелки были кое-как зачищены — фургоны и расстрелянная машина Седого вывезены со двора, а хмурые рабочие уже заменили стёкла и теперь штукатурили фасад бара…

Физик ждал меня на заднем дворе возле открытого гаража. Похоже, нам предстоял ещё один полёт над городом, и я с удовольствием оседлала «Вепря», мимолётом вспомнив своего старого зверя, оставленного в алтайском городке. Интересно, как он там? Ухаживает ли за ним его новый владелец?

Мы взмыли в серое январское небо и понеслись над кварталами в сторону городской окраины. Складывалось впечатление, что люди более-менее оправились от вчерашних новостей. По крайней мере, магистрали всё так же пестрели автомобилями, по воздушным трассам неслись ровные, плотные потоки глайдеров, а улицы были заполнены спешащими по своим делам фигурками. Гибель миллионов — гибелью миллионов, а деньги сами себя не заработают…

Оказавшись над нужным местом, я некоторое время кружила в поисках точки, пока Физик пытался с кем-то связаться по коммуникатору. Наконец у него получилось:

— Всё готово? Он внутри?.. Ну так открывайте ворота уже!.. Хорошо, передавай, забираем. Конец связи!

Внизу, из-под свода одного из складских помещений показалась уже знакомая приземистая голубая крыша. Физик прокричал мне сквозь шум ветра:

— Сейчас у полиции забот полон рот, люди словно с ума посходили! Они вряд ли станут искать машину, так что нужные нам полчаса у нас точно есть! Держи высоту и давай потихоньку за ним! Нам недалеко!

Тяжёлая машина поползла по переулкам, а мы, держась чуть в стороне на высоте двухсот метров, плыли следом. Грузовик вышел на магистраль, и в какой-то момент я упустила его из виду.

— Игорь, я его не вижу! — крикнула я.

— Он в туннеле, я потерял прямое управление… Блин! Сейчас его «Счетовод» подхватит, и он будет как на ладони! У нас мало времени!.. Впереди, видишь? Выход из туннеля!

Я толкнула штурвал от себя, и гравицикл устремился вперёд и вниз. Кружа над жерлом путепровода, я высматривала знакомый тягач, и наконец он выполз из узкого прямоугольника в средней полосе, почти под самым беспорядочным нагромождением каких-то труб и контейнеров. На боку всё так же виднелось растянутое каучуковой улыбкой женское лицо, рядом было написано название торговой марки и незамысловатый слоган: «Радость в каждый дом».

— Мы почти на месте! — сообщил Физик. — Давай вправо, вон к тому дому возле здоровенного склада! Вот — главное хранилище наших прибалтийских друзей! Отсюда они снабжают сеть своих магазинов, а заодно переваливают контрабанду! Практически у всех на виду!

Я развернула гравицикл и, не выпуская беспилотный тягач из виду, зависла над старой жилой многоэтажкой, вместе с соседними образовывающей некое подобие «колодца» из трёх стен. В самом его центре расположилось плоское серое депо размером с пару футбольных полей. Тягач с прицепом сделал поворот, ещё один и, набирая скорость, устремился прямо к складу.

Развернувшаяся подо мной картина была фантасмагоричной — огромная машина, казавшаяся сверху игрушечной, с наскока вышибает ворота прискладского двора и на приличной уже скорости с грохотом, слышным даже отсюда, вбивает внутрь высокие подъёмные жалюзи, скрываясь под крышей депо. Почти сразу ровная серая кровля пакгауза вспучилась изнутри, волной просела вниз, а через мгновение раздался громоподобный взрыв.

Ударная волна набросилась снизу, гравицикл вздыбился, как лошадь, а штурвал под руками задрожал. В лицо дохнуло жаром, и я, лихорадочно вращая руль, кое-как выровняла машину и замерла. Внизу, из развороченных кишок склада, вырывался огромный гриб пламени и дыма, затмевая серое небо чёрно-оранжевым кошмаром, а в ушах стоял звон.

В воздухе плыли ошмётки рубероида, арматура и куски бетона, а на парковках вокруг склада, перемигиваясь огнями, дружно, в унисон верещали сигнализациями автомобили. Двор забрасывало осколками строительного мусора, огненный гриб таял и чернел, превращаясь в облако густого смога.

Игорь торжествующе заорал:

— Вот так! Будете знать, как связываться с «Саймеком»! Хорошо горит, а?!

Что-то мелькнуло в поле зрения, на самом краю, и я перевела взгляд.

На противоположной стороне «колодца» оседал дом. Медленно, невероятно, будто гигант нехотя сгибал колени. Справа налево, один подъезд за другим, окна гасли, как глаза, закрывающиеся навсегда. Сперва грохота не было — был лишь низкий, протяжный стон — скрежет тысяч балок, бетона, стекла, жизни. И только потом грохот накрыл всё, как волна, а сердце внутри провалилось в ледяную бездну.

— Идиот, — прошептала я, но это слово предназначалось уже не Игорю — оно было для меня, для всех нас. — Что же мы наделали…

Раздирающий душу грохот наполнил воздух, рвущимся ввысь вулканическим извержением к небу взмыла сизая пылища и копоть, а я, не в силах пошевелиться, вцепилась в штурвал гравицикла и смотрела вниз, на неровные зубья остатков жилого дома, проступающие сквозь оседающий грязно-серый смог. Два подъезда из пяти ещё стояли, и я, задержав дыхание, ждала, как они с секунды на секунду осыплются, словно карточный домик.

Игорь сдавленно пробормотал:

— Похоже, они загрузили слишком много взрывчатки… Да что ты тупишь-то?! Погнали отсюда скорее!

Я не ответила — развернув ховербайк, направила его вниз, прямо к развалинам. Жар горящего склада обдавал теплом, под ногами извивались языки пламени, искры и горящие хлопья неслись по ветру. Мы приземлились на придомовую дорожку, вплотную к нагромождению камней. Рядом, из-под груды валунов торчала наполовину засыпанная легковушка, а позади уже собиралась охающая толпа зевак.

— Ты с ума сошла?! — воскликнул Игорь. — Это место преступления, сейчас сюда полгорода съедется!

Я спрыгнула с гравицикла. Ноги сами понесли меня к развалинам, к этому новому, свежему погосту, который мы только что создали.

— Вали, — бросила я через плечо, даже не глядя на Игоря — голосом плоским, без злости, в котором не было ничего, кроме принятого решения. — Твоя часть работы сделана, а моя — только начинается.

Физик виновато сжал губы и сполз за штурвал, а ховербайк аккуратно взлетел и неторопливо скрылся за домом.

Оглядев груду обломков перед собой, я стала взбираться вверх. За мной последовали некоторые из числа собравшихся прохожих, и мы, аккуратно пробираясь по развалинам, принялись искать выживших в наполовину уцелевших нижних этажах здания. Почти сразу удалось вытащить нескольких человек, которые удачно избежали погребения. Они пребывали в оторопении, и теперь, одетые кто во что горазд — некоторые просто завернулись в тёплые одеяла, так и не сменив домашние тапочки на уличную обувь, — шли с жителями окрестных домов, чтобы переждать в гостях у незнакомцев и прийти в себя.

В отдалении, приближаясь, выли сирены, и вскоре сверху показался красно-жёлтый гравилёт аварийной службы. Облетев по дуге место происшествия, он опустился неподалёку, из его чрева показались несколько спасателей и бегом направились в сторону развалин. Почти сразу прибыла полиция и несколько фургонов скорой помощи. На той стороне двора громогласно выли сиренами пожарные машины, спеша к полыхающему складу…

Через полчаса, когда всех, кого можно было вывести из развалин, освободили, началась самая сложная часть — разбор завалов. С той стороны руины были оцеплены, спасатели отгоняли зевак, а я, не обращая внимания на их окрики, выбралась на вершину завала где-то на высоте третьего этажа и, включив усилитель на старом мехапротезе, принялась раскидывать в стороны тяжёлые куски армированного бетона. Кто-то подошёл сзади, оскальзываясь на камнях, и мне на плечо легла рука. Я обернулась — рядом стоял осунувшийся Седой с кругами под усталыми глазами, за ним, переминаясь с ноги на ногу — Арни, Физик и ещё несколько крепких бойцов банды «Саймека».

— Помощь не помешает? — просто спросил Седой.

— Не знаю насчёт помощи, — процедила я, — но вам точно не помешает загладить свою вину.

Отведя взгляд, он поднялся повыше и крикнул:

— Ребята, сюда! Вот здесь, правее разбирайте! Куски сваливайте туда, к забору! — Повернувшись ко мне, уже тише продолжил: — Игорёк смалодушничал немного, перепугался, ты уж его прости. А я даже не предполагал, что всё может так повернуться. Погорячился…

— Хорошие дела быстро не делаются.

— Твоя правда, — кивнул он. — Попробуем хоть что-нибудь исправить…

Команда Седого принялась за работу. Вскоре я пришла к выводу, что продвижение идёт слишком медленно. Выбравшись на вершину завала, взглянула вверх — нелепо смотрелись разноцветные обои, картины на стенах, шкафы и кровати в комнатах, торчавших теперь потрохами наружу из уцелевшей секции дома. Внизу, на подъездной дороге спасатели уже развернули тяжёлый кран и оглядывали руины, решая, как подступиться к разбору самого сложного завала.

Перебравшись через гору камней, я пролезла в остатки подъезда на уровне четвёртого этажа и добралась до лестницы вниз. Нужно было пробраться внутрь — там шансы отыскать выживших были больше…

Спустившись на пролёт, я наткнулась на огромную плиту, которая легла наискось поперёк лестницы и оставила лишь узкий проход. Удалось, обдирая куртку, кое-как пролезть через щель и спуститься ещё ниже, до уровня второго этажа. Дальнейший путь был отрезан — лестницу завалило, и чтобы пролезть дальше, нужно было лечь на живот, поэтому я решила осмотреть квартиры. Одна из дверей под весом обломков вывалилась наружу, я подошла к другой, целой, и крикнула:

— Есть кто живой?!

В ответ — тишина. Где-то снаружи многочисленными двигателями гудела спасательная техника, раздавались отрывистые крики. Я осторожно потянула дверь на себя — она не поддалась. Зажмурившись, сделала мысленное усилие, и предплечье щёлкнуло, обнажая бластер. Как же там было… Согнуть запястье и… Сквозь веки пробился яркий свет, я распахнула глаза и увидела ровный тридцатисантиметровый сияющий белый луч, вырывающийся из призмы.

Я аккуратно направила луч на дверь и медленно прорезала полукруг с замком посередине, затем поддела пальцами створку и потянула на себя. Дверь поддалась, и моему взору предстала заваленная щербатыми камнями прихожая.

— Есть тут кто? — позвала я и вошла внутрь.

На краю слуха я будто бы услышала чей-то едва различимый голос впереди. Показалось? Коридор с перекошенным потолком заканчивался двумя дверьми в комнаты, смежная стена между которыми частично рухнула набок под весом верхних этажей. Скособоченные двери лопнули, обнажив острую деревянную щепу, торчавшую в разные стороны.

Пробравшись глубже, я позвала повторно и услышала тонкий голосок:

— Я здесь! Помогите!

Слева, из комнаты! Пригнувшись, я потянула на себя одну из дверей. Через усилие удалось вскрыть небольшую щель, и потолок угрожающе затрещал. Чёрт, всё держится на соплях! Я заглянула в щель. Ничего не было видно, но из темноты раздался слабый мальчишечий голос:

— Я вас вижу! Я здесь, под кроватью…

Ребёнок…

На лбу выступили крупные капли пота. Ребёнок угодил в западню… Глаза постепенно привыкали к темноте, и я различила размытый детский силуэт, зажатый в дальнем углу помещения. Между мной и маленьким мальчиком были два метра комнатного пространства высотой сантиметров десять. Массивная плита лежала почти горизонтально, придавленная бетонными обломками, и в эту щель я не смогла бы протиснуться при всём желании.

— Тебя не придавило? — спросила я. — В порядке?

— Да, я успел забраться под кровать… Она у меня хорошая, деревянная. Но здесь очень мало места, тяжело дышать…

— Где твои родители?

— Они на работе. И мне очень хочется пить…

— Подожди немного, я сейчас вернусь. Я очень быстро!

— Пожалуйста, возвращайтесь…

Вскочив, я направилась обратно к выходу. Сквозь толстый слой камней доходила вибрация от какого-то тяжёлого оборудования — сверху кипела жизнь, а я, стараясь лишний раз не задевать установившееся хрупкое равновесие обломков, выбралась наверх и позвала:

— Эй, кто-нибудь! Седой, ты здесь?!

— Седого нет! — донёсся снизу голос Арни. — Тут мы, Лиз. Что у тебя?

Я вылезла через окно уцелевшей стены, Арни уже поднимался мне навстречу. Отдышавшись, выпалила:

— Арни, неси бутылку воды скорее!

Арни скрылся внизу, а я аккуратно, стараясь не споткнуться, полезла через обломки на ту сторону, чтобы позвать спасателей. Они уже разобрали часть завала, орудуя отбойными молотками и лебёдкой для подъема тяжёлых плит.

— Помогите! — крикнула я. — Тут ребёнок под завалами!

От группы отделились двое спасателей и подобрались ко мне. Краем глаза я заметила скопление полицейских на подъездной дороге. Два глайдера, перегородив движение и сверкая проблесковыми маяками, стояли на перекрёстке, а ещё один описывал медленные круги над догорающим складом.

— Серёга, останься с ребятами, я осмотрю место, — бросил один из спасателей своему коллеге, затем обратился ко мне: — Где ребёнок? Ведите.

Появился Арни с пластиковой бутылкой воды, которую я сунула в карман куртки.

— Ты там скоро? — спросил он. — На склад уже криминалисты прибыли, скоро пойдут по нашему следу.

— Не знаю, Арни. Не ждите меня, я тут, кажется, надолго…

Мы со спасателем вернулись к остаткам подъезда, перелезли на лестничную клетку и стали спускаться вниз. Добравшись до плиты на лестнице, я протиснулась сквозь щель и оказалась на той стороне.

— Подождите, — сказал мужчина, внимательно оглядывая то, что осталось от стен и потолка. — Я не смогу пройти, тут слишком узко.

— Он там, на пол-этажа ниже.

— Чтобы добраться туда, нам нужно будет сдвинуть эту плиту. Скоро прибудут ещё две бригады, они начнут разбор завалов с этой стороны, но, боюсь, мы нескоро доберёмся до этого места… Видите? Всё держится на ней.

Он показал рукой вверх, где лестничный пролёт, треснув на стыке с другим, упёрся как раз в эту самую перекошенную плиту, присыпанную камнями.

— Ну ладно… — Я несколько растерялась. — А когда это случится?

— Зависит от того, как пойдёт дело. Спешить нельзя. Нужно ещё учитывать, что два соседних уцелевших подъезда держатся на честном слове. Меньше всего хочется, чтобы они рухнули в процессе разбора…

— Тогда я пойду, мальчику нужна поддержка.

— Вас вообще здесь быть не должно! — взволнованно произнёс мужчина. — Все жители должны эвакуироваться из опасной зоны!

«Как же он прав», — мелькнула мысль. — «Только вот я сама не знаю, где должна быть».

— Я не житель, — возразила я. — Мне нужно к ребёнку. Он там один в полной темноте.

— Тогда хотя бы возьмите это.

Я вернулась, приняла из рук спасателя небольшой фонарик и стала спускаться вниз, а спасатель крикнул мне вслед:

— Не глупите! Вы можете сделать только хуже!..

Вернувшись на место, я легла на живот и позвала в темноту:

— Я принесла воды. Отзовись… Ты здесь?

— Я тут, — раздался грустный голос. — Куда же я отсюда денусь…

Достав бутылку, я толкнула её в щель. Прокатившись по полу, она остановилась в метре от мальчика, тот попытался достать рукой, но не смог. Мысленно проклиная себя за неловкость, я вскочила и вернулась в прихожую в поисках чего-нибудь, что можно было использовать в качестве шеста. На глаза не попалось ничего достаточно длинного. Протиснувшись в коридор, ведущий на кухню, я осторожно заглянула в ванную — сорвав карниз, стянула с него пластиковую занавеску и вернулась к двери в комнату. Аккуратно просунула перекладину в щель и толкнула бутылку. Мальчику наконец удалось её схватить, и он жадно припал к горлышку.

Оторвавшись наконец, он вытер губы и произнёс:

— Спасибо вам… Со вчерашнего вечера ни капельки не пил…

— Я Лиза, — попыталась я начать с чего-нибудь разговор. — А как тебя зовут и сколько тебе лет?

— Я Саша, мне восемь, — охотно отозвался парень. — Я… проснулся от грохота, стёкла выбило, а потом дом зашатался. Я только и успел, что забраться под кровать, а потом потолок упал.

Использовав перекладину, я просунула в щель взятый у спасателя фонарик. Раздался щелчок, и желтоватый луч выхватил из темноты белое лицо с большими светлыми заплаканными глазами. Волосы мальчика свалялись, он был в одной пижаме, покрытый серой пылью.

— Почему ты не в школе, Саша? — спросила я.

— Заболел. Родители оставили меня дома, а сами ушли на работу. Мама в обед должна прийти…

— Я уверена — твои родители сейчас где-то рядом, ждут тебя на улице.

— Может быть. Я не знаю… А что, если меня не спасут? — вдруг очень серьёзно спросил он.

— Даже не думай об этом, — вкладывая в слова всю уверенность, заявила я. — Обязательно спасут. Не зря же ты оказался под этой кроватью, которая уберегла тебя?

Он немного помолчал и печально пробормотал:

— Но не может же везти вечно…

«Не может». — Я села, привалившись к стене, и обхватила колени руками. — «Неужели ничего нельзя сделать, и всё, что остаётся — это ждать, пока спасатели разберут по кирпичикам верхние этажи? А если это займёт дни?»

Донёсся голос Саши:

— Тётя Лиза, побудьте со мной…

Опустившись на живот, я машинально протянула руку в щель, чтобы коснуться ребёнка, но не смогла — было слишком далеко.

— Не переживай, маленький, всё будет хорошо. Я тут, рядом.

Я не знала, о чём поговорить с незнакомым мальчиком, поэтому спросила первое, что пришло в голову:

— Саша, ты любишь путешествовать?

— Конечно люблю, — немного подумав, ответил он. — Но мы не очень-то часто это делаем, мама с папой почти всё время работают. А по вечерам, когда они дома, они часто ругаются друг с другом. Не знаю, почему. Наверное, устают сильно…

— А кто они у тебя?

— Мама работает в кафе, а папа — таксист… А ваши родители кем работают?

Я вынула из глубин памяти запрятанный в пыльный угол сундучок с воспоминаниями о доме.

— Мои родители были учёными, — сказала я, стараясь унять предательскую дрожь в голосе. — Они исследовали новые живые организмы и то, как действуют на них разные вещества и невидимые лучи. Они очень любили природу и старались жить подальше от больших городов. Я не знаю, где они сейчас…

Конечно, я знала, но не могла об этом сказать. Некоторое время мы молчали, а потом Саша спросил:

— Тётя Лиза, вам когда-нибудь было страшно?

Я хотела ответить «всем бывает страшно» — стандартную утешительную ложь. Но из темноты щели на меня смотрели глаза, полные доверия, и ложь застряла в горле.

— Да, Саш. Часто. — Я сделала паузу, слушая, как где-то сверху пронзительно скрипит металл. — Страх — это как боль. Он говорит тебе, что ты ещё жив, что тебе ещё есть что терять, но когда его нет… это и есть самое страшное. Это значит, что ты уже в другом месте, где выживать уже не надо. Только существовать. — Я не стала говорить о том, что давно уже забыла, каково это — когда не страшно, и вместо этого спросила: — Саша, расскажи, кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

— Я хочу стать учителем. Мне кажется, это самая нужная профессия — делиться знаниями. А кем работаете вы?

— Я… путешественница, — уклончиво ответила я. — С детства мечтала путешествовать по всей Галактике, и моя мечта сбылась.

— Вы, наверное, кучу всяких интересных мест повидали! — В голосе Саши послышалось восхищение — мне наконец-то удалось его заинтересовать, вырвать, хотя бы мысленно, из плена разрушенного дома.

— Да, мир полон чудес, — задумчиво протянула я. — И жизни не хватит, чтобы их все увидеть, но попробовать точно стоит…

Закрыв глаза, я вспоминала обо всём подряд.

Я рассказывала ему про великолепный лазурный песок и скалистые фьорды Пегаса, о чудесных добрых рыбах и «подводных водопадах» Циконии, про две еë Луны — Арас и Айяс, про позолоченные облака Пироса на закате, о монументальных памятниках человеческого гения — величественных космических кораблях, марсианских городах и сияющих Вратах к другим мирам.

Я говорила, Саша слушал, а его дыхание на той стороне непреодолимой пропасти из пыльной пустоты стало ровнее. Слова мои текли сами, становясь тише, превращаясь в шёпот. Гул двигателей, крики спасателей, скрежет металла — всё это отодвинулось, стало далёким, как шум моря за стеной. Веки налились свинцом.

А последнее, что я помнила — тепло моего дыхание, что возвращалось ко мне от холодной каменной щели, и тихое посапывание Саши там, в темноте. Потом и я провалилась — не в сон, а в бездонную, чёрную усталость, где не было ни взрывов, ни разрушений, ни нас самих…

Что-то холодное и сухое посыпалось за воротник, на шею. Я дёрнулась, и сознание врезалось в реальность, будто пуля в броню. Бетонная крошка падала сверху за шиворот, наверху гремело, скрежетало, гудели моторы. «Сколько прошло? Минута? Час?»

В горле пересохло. Я позвала, и голос был сиплым от пыли:

— Саша?

— Я здесь, — испуганно отозвался мальчик из темноты. — Что происходит? Почему всё трясётся?

— Не знаю. Я думаю, спасатели подобрались вплотную, и скоро нас спасут. Я сейчас, малыш, сейчас…

— Не уходите, пожалуйста…

— Я буквально на минуточку!

Выбравшись из квартиры, я поднялась по лестнице к плите, перегородившей пролёт, и вылезла наружу. Над городом стояла ночь, но мглу разреза́ли лучи прожекторов. В стороне дымил потушенный склад, на пустыре уже были развёрнуты несколько брезентовых палаток, а прямо над развалинами, чуть покачиваясь в воздухе, пари́ла огромная разлапистая летающая машина с десятком антигравов, исторгающих ярко-голубое свечение. Из брюха машины тянулись толстые тросы, на которых висела широкая и щербатая, словно обкусанная исполинскими челюстями, плита. Машина медленно отплывала в сторону, а внизу, под ней несколько спасателей в форме, подняв голову, размахивали руками. Один из них держал возле лица рацию.

Спасатель заметил меня, и его глаза округлились от профессионального ужаса — он увидел не человека, а проблему, которую нужно срочно удалить со своего участка.

— Спускайтесь! — приказал он. — Немедленно! Вам нельзя здесь находиться!

— Я не могу! — крикнула я в ответ.

Взглянув вниз, увидела рядом с кучей камней пару полицейских фургонов, от которых тут же отделились несколько тёмных силуэтов и принялись взбираться вверх по склону. Что-то во мне ёкнуло, и я задним умом поняла — это за мной.

Я снова повернулась к спасателю:

— Возвращаюсь к мальчику! Спасите его, он очень на вас рассчитывает!

После чего развернулась, ссыпалась по ступеням к плите и пролезла обратно в лестничную клетку. Я обещала ему вернуться — и я вернусь. Добравшись до заветной щели, я упала на живот и устремила взор во тьму, из которой раздавались тихие всхлипы.

— Я тут, с тобой. Они уже почти вытащили нас, скоро ты будешь свободен!

Он не ответил, но всхлипы прекратились, а сверху доносились голоса, приглушённые толстым слоем камней — кто-то отдавал команды. Вдруг сухо, гулко захрустело, и стены задрожали. На голову полетела пыль, и плита, нависавшая над узкой щелью между мной и Сашей, с грохотом просела. Мальчик вскрикнул, на меня посыпались осколки камней, я прикрыла голову руками и закричала:

— Саша! Саша, отзовись!

Плита шумно обрушилась на пол, захлопывая щель и отделяя меня от мальчика, и в это же мгновение сквозь дверной проём в квартиру ворвались двое крупных бойцов спецназа в полном облачении, нацеливая на меня стволы. Один из них громко скомандовал:

— Не двигаться, руки за голову! Медленно повернуться! Встань и иди ко мне, без резких движений!

— Там под завалом ребёнок! — крикнула я.

— Я сказал — не дёргаться! Одно резкое движение — и я открываю огонь!

— Я должна его спасти!

Отвернувшись от мужчины, я упала на колени, схватилась за край плиты и принялась в отчаянии дёргать его. Плита была неподъёмная, ничего не получалось, я со скрежетом тщетно обдирала биотитановые пальцы о щербатый бетон.

В бок, под рёбра, вонзилась ледяная молния. Тело скрутило судорогой, мышцы взбунтовались, отказываясь слушаться, и по коже покатилась волна мучительного электрического разряда. Инстинкты перехватили управление — и я, оттолкнувшись от стены, рванулась всем телом на источник удара, как змея на тепловое пятно. Тело, вложенное в удар, встретило жёсткий пластик бронежилета, что-то хрустнуло, и полицейский, не ожидавший контратаки конвульсирующего тела, потерял равновесие, зацепился за шифоньер, и вместе с ним загремел на пол.

В одну секунду оказавшись возле опрокинутого бойца, я схватила выпавший из его рук автошокер и взяла на мушку второго, стоявшего у самого выхода.

— Бросай оружие! — крикнула я, целясь ему в голову ходившими ходуном руками.

— Ты соображаешь, что делаешь? — спросил он, медленно опуская ствол — с лёгким недоумением в голосе. Не ожидал от меня такой прыти.

— Я ухожу! И не вздумай мешать! Ствол на пол — и в сторону!

Украдкой оглянувшись назад в ожидании подкрепления, он аккуратно положил оружие и сделал пару шагов в сторону кухни. Другие бойцы будут здесь в любую секунду, меня спасала лишь стеснённость пространства — поэтому нужно немедленно уходить!

Удерживая спецназовца на прицеле, я выбралась из квартиры, и в этот момент сверху, в пролёте показалась тень. Вскинув шокер, я зажала гашетку, и оружие с треском выплюнуло в стену серию голубых разрядов. Преследователи замешкались, а я швырнула ствол на лестницу и буквально нырнула ногами вниз, в узкую щель между ступенями и крупными обломками камней, в следующий пролёт. Затрещала материя куртки, о ржавую арматуру скрежетнул биотитан, что-то больно впилось в бок — и вот я уже внизу, а туда, где я только что была, ударил разряд.

Отверстие заслонила тень, и кто-то крикнул:

— Сдавайся, призрак! Не усугубляй, ты себе и так уже срок подняла!

— Вам надо спасти ребёнка, это самое главное! — прокричала я, спускаясь вниз, в темноту, и упёрлась в решётку, отделявшую заваленное фойе первого этажа от спуска в подвал. В лицо дохнуло затхлостью, меня окутал тёплый пар.

Голос сверху гаркнул:

— Если бы не ты и твои подельники, никого не пришлось бы спасать!.. Маски надеть, будем выкуривать хорька! Аметист, гони сюда бригаду, надо ещё одну плиту поднять!

— Пашковский, выставляйся с той стороны! — прозвучал второй, хриплый бас. — Она не должна уйти!

Металлический предмет застучал по полу, что-то хлопнуло, пронзительно завоняло едким дымом. Зажмурившись, плазменным резаком я отсекла замок с решётки, спустилась на последний пролёт и стала пробираться вперёд почти по колено в жиже. Дальше, во тьме, шумела вода — по всей видимости, обрушением были повреждены трубы.

Мир плыл. Пол под ногами то уходил в сторону, то вздымался навстречу, а в висках стучали отголоски шокера — тупые, назойливые, как отбойный молоток. В боку не просто саднило — там будто сидел раскалённый гвоздь, с каждым вдохом входивший всё глубже. По коже бегали фантомные мурашки — эхо разряда, который всё ещё жил в нервах. Воздух пах сыростью, ржавчиной и… слезоточивым газом. Он уже здесь.

Пламя резака разгоняло тьму, выхватывая идущие вдоль стен трубы и тёмные проёмы по бокам. Шаря глазами во тьме, я пыталась высмотреть спасительный выход. Метнулась направо, откуда, как мне показалось, задувал свежий воздух. Решётка! Маленькое окошко под потолком, забранное решёткой.

Все мысли сгорели, и осталась лишь одна — дыра. Нужна дыра! Поддав резаку мощности, я спиливала прутья один за другим. Каждый прут был секундами, которые убегали сквозь пальцы. Второй прут… Третий… Последний, четвёртый армированный прут лопнул у основания, осыпая лицо горячей окалиной.

Сзади что-то громыхнуло, послышался плеск. «Они здесь! Быстро, быстро! Если они меня поймают, всё пропало, и Вера останется жить!»

Судорожно вцепившись в металл, лихорадочно, до боли напрягая все мышцы тела, я отгибала последний прут. Усилители пронзительно свистели, работая на пределе, и через секунду я уже протискивалась сквозь образовавшееся отверстие в вечернюю полутьму. Мокрый бетон, трава, покрытая снегом — и несколько зевак, замерших с открытыми ртами поодаль. Вскакиваю и рвусь куда глаза глядят, а позади, из подвала слышится надсадный крик:

— Уходит! Давай назад!

Вкладываю все силы в последний рывок в сторону облезлых кустов, продираюсь насквозь, ломая ветки, рассекая лицо, и стремглав бегу вдоль какого-то бетонного забора. Во рту — привкус крови, уши закладывает, сердце заходится и захлёбывается, но я не останавливаюсь — не могу! Я просто не могу попасться им после всего этого!

Время тянется, разворачиваясь в вечность, мимо мелькают стрелы горящих фонарей, редкие прохожие расступаются, бегут прочь заборы и уплывают назад высокие дома. Поворот, ещё один, проезжая часть, визг тормозов и резкий, словно нож, гудок — и снова кусты. Какие-то буераки, ещё один забор, широченная канава… Наконец замедляю ход, и моё тело, превращаясь в гору бесполезного мяса, увлекает меня вниз, под землю. Сквозь чёрный туннель взглядом ловлю в мелькающем потоке искр белый сугроб и обессиленно валюсь прямо в него.

Воздух… Его нет. Лёгкие хрипят, выплёвывая клубы пара в морозную тьму, но в грудь ничего не попадает. «Дыши», — приказывает мозг, а тело не слушается. Оно разбито, контужено, отравлено, оно просит не воздуха, а остановки. Перерыва. И я лежу, вбитая в сугроб, словно гвоздь, слушая, как где-то далеко, сквозь шум в ушах, воет сирена — уже не за мной, а просто в ночи, в этом огромном, безразличном городе…

Когда-то мне казалось, что судьба — это извилистая дорога с поворотами, на которые можно свернуть. Но теперь-то я знала: судьба — это падение. Ты делаешь шаг в пустоту, и за этим шагом уже не твоя воля — лишь гравитация последствий, которая тащит вниз, сталкивая с другими падающими, пока вы все вместе не обрушитесь на какую-нибудь поверхность для следующего решения. Чтобы вновь шагнуть в пустоту.

Днём я села на гравицикл, а вечером под развалинами дома оказался маленький мальчик — и это не совпадение. Это уравнение, где я — переменная со знаком «минус». Я не знала, что с ним, выжил ли он, и если да — удалось ли спасателям его вызволить, но я точно знала — всё это произошло по моей вине…

Тело было раскалённой болванкой, брошенной в ледяную воду. Каждый мускул кричал о предательстве, а в небе надо мной едва заметно кивал головой тусклый уличный фонарь.

Наконец я нашла в себе силы поднять голову и оглядеться. Город вокруг был не пейзажем, а состоянием — вечным шумом, вечным светом, вечным поглощением. А семь километров, что я пробежала, для агломерации были ничем. Меньше, чем шаг для этого исполина из стекла и ржавчины…

Бетонная дорожка огибала небольшой прудик, светлевший в сумраке серым ледяным пятном. За деревьями проступали многоэтажные дома, а небо сплошь освещалось заревом от тысяч и тысяч городских огней — значит я всё ещё находилась в черте города. Он был поистине огромен. Он вбирал в себя всё окружающее пространство, всасывал людей, дома и целые районы, расширялся, и конца ему не было видно. И сейчас я была уверена — попав однажды в этот город, я никогда не смогу выбраться. Он проглотит меня и даже этого не заметит.

Я снова была одна, без средств к существованию — увесистая пачка денег куда-то испарилась из внутреннего кармана, — но хотя бы в относительном здравии.

Поёжившись, я закуталась поплотнее в изодранную куртку и понуро побрела в сторону домов. Рваная ссадина в боку давала о себе знать, всё тело было будто до самой макушки залито свинцом, но мне ничего не оставалось, кроме как за эту ночь добраться до института и встретиться там с профессором Агаповым — его разовая лекция была запланирована как раз на предстоящее утро. Я не могла позволить себе упустить свой единственный шанс на будущее…

Возле домов, прилегая к улице, развалился торговый центр с огромной парковкой. Одна из вывесок гласила: «VR-клуб “Сладкие ягоды”». Название не сулило ничего хорошего, однако мне нужно было сориентироваться на местности, и я вошла внутрь. Галерея торгового центра встретила меня запахом мочи́. Вдоль стены расположилась небольшая стайка доходяг в рванине. Они были худы — впалые щёки, сутулые спины и тощие фигуры выдавали в них молодых людей лет от двадцати до тридцати в крайнем истощении. Кто-то лежал на грязных картонках, раздавалось приглушённое, сбивчивое бормотание:

… — Я попробовала, и на вкус — прям гадкое-гадкое вино, протухшее такое. А оказалось, что это арбузный пломбир! Ты спроси меня, чего я хочу — я тебе скажу. Я хочу пломбир! Давай сходим в магазин и украдём ту бутылку вина, а потом сделаем из неё пломбир… Ну дава-а-ай…

Речь оборвалась, послышался стон, перешедший в плач. Прямо на меня, чуть приоткрыв рот, потухшим взглядом из-под полуопущенных век смотрел грязный наркоман в разгар прихода. Второй полулежал рядом с ним и сосредоточенно «ставился» в вену. Ещё один доходяга разгорячённо пытался что-то объяснить четвёртому:

… — И когда ты слышишь стук — это твоя рука пишет. На туалетной бумаге. Туалетная бумага пишет твою жизнь. Когда ты разбился, разломался на куски… Когда ты провалился сквозь пол, ты берёшь вот эту ёлку… И вкручиваешься с другой стороны. Ёлка здесь, а ты — тут…

Я шла по искусственно-яркому, стерильному коридору, который пах гниением заживо, смертью и хлоркой. Слева — за слоем стеклопластика сверкали округлыми ягодицами и скалились белозубыми улыбками телевизоры с рекламой, а справа — у стены, в грязи и собственных испражнениях, замерев, отклячив челюсти, меня провожали взглядами бездонных чёрных дыр полдюжины наркоманов.

Голограммы счастья с одной стороны — и настоящее горе с другой.

Взгляды наркоманов цеплялись, как когти — без любопытства, но с узнаванием. В их пустых глазах я видела не себя, а своё возможное будущее. Очередной срыв, очередная ошибка — и вот я здесь, рядом, прислонённая спиной к холодной плитке, бормочущая о пломбире из вина, слившаяся с этим грязным, пугающим человеческим ландшафтом напротив ураганного рекламного огня…

Впереди показалась большая вывеска «Сладкие ягоды». Стоящий у входа охранник при моём появлении ощутимо напрягся, оглядел меня с головы до ног, но ничего не сказал — видно, привычен уже был к разного рода оборванцам. Я вошла внутрь.

Играла музыка. Тут и там на диванчиках, подключённые к нейрам торчащими из стен проводами, сидели, лежали люди, едва заметно подёргивая руками и ногами. Вдоль стены протянулся ряд дверей — над каждой из них висел монитор, который показывал происходящее внутри.

На экранах были люди. Кто-то стоял посреди мягких стен, бессмысленно крутя головой и размахивая руками. Кое-кто лежал на полу, содрогаясь в экстазе. В одной кабинке совершенно голый мужчина — в одном лишь шлеме — увлечённо сношался с ковровым покрытием.

Рядом со мной по стойке стучала кулаком всклокоченная, неопрятного вида полная девушка. Она истерично требовала:

… — Хотя бы один час! Я же твой постоянный клиент!

Молодой парень в очках за кассой, не выдержав, перешёл на повышенные тона:

— Вот именно, Нинель! Ты мой постоянный клиент — и задолжала мне уже за целый месяц!

— Я завтра принесу, клянусь! Мне очень нужно в «Лав Сториз»! Я не могу без неё!

Рядом появился охранник — небритый, с заспанным лицом. Вынул из-за пояса миниатюрный электрошокер и спросил:

— Мне её вывести?

Парень схватился за лицо, обречённо покачал головой и сел за компьютер.

— Не надо, Леонид Николаич. Не хочу я, устал уже от скандалов… Ладно, иди, девятая кабинка. Достала хуже горькой редьки. И если наследишь — хотя бы приберись за собой…

— Спасибо тебе, спасибо! — Нинель неуклюже запрыгала от счастья, сверкнула красными блестящими глазами и устремилась в дальний угол помещения, к одной из дверей.

Скрывшись, щёлкнула замком, а над дверью включился монитор, на котором Нинель судорожно натянула шлем и улеглась на мягких матах в призывной позе.

Я подошла и облокотилась на стойку. Молодой человек, отвлёкшись от монитора, оглядел меня — пыльную и грязную, в разодранной одежде, — и нахмурил брови.

— Подруга, тут не ночлежка, — бросил он. — Если тебе негде переночевать, иди куда-нибудь в другое место. В коридор к остальным… или в метро, например.

Голос мой зазвенел металлом неожиданно для меня самой:

— Послушай-ка, дружок, я хоть и устала, но я здесь не на ночлег. Мне всего лишь нужна информация, и я её получу. Мне нужен компьютер с картой местности.

— А геолокацию в нейре включить не судьба? — развёл он руками в недоумении.

— Если бы всё было так просто, я бы сюда не пришла. А теперь, пожалуйста, скажи мне, какой из свободных компьютеров я могу занять на пять минут?

Я медленно, через силу, положила руку на стойку. Щелчок плазмера раздался негромко, почти вежливо, и из разодранного рукава выдвинулось «жерло» — продолжение моей руки, холодное, стальное, смертоносное. Я даже не смотрела на человека за стойкой — я смотрела куда-то сквозь него, в стену.

— Компьютер, — медленно повторила я. — Карта. Всего лишь пять минут. Пожалуйста… не заставляй меня просить дважды.

Парень вздохнул так, словно я требовала привести в порядок после себя одну из кабинок.

— Боже, — пробормотал он. — Как же вы меня достали… Что ни день — то какой-нибудь прикол… Вон там, возле колонны. Сейчас разблокирую.

Его обречённость была страшнее любого страха — он, кажется, видел во мне не угрозу, а очередную часть рабочего дня, рутинную неприятность.

— Спасибо, мой хороший, — выдохнула я. — И будь паинькой, не звони в полицию. Пожалуйста.

Я доковыляла до монитора и, поглядывая на администратора, который как ни в чём не бывало уткнулся в стол и занимался своими делами, открыла карту города.

«Так… Я здесь. А МФТИ здесь». Кажется, я находилась относительно недалеко, и нужно было преодолеть всего лишь несколько километров. Отметив про себя ориентиры и примерно запомнив маршрут, я отключила сеть, встала из-за монитора и подошла к стойке. Парень поднял вопросительный взгляд. Я махнула рукой в сторону ряда дверей, за одной из которых скрылась истеричная особа несколько минут назад:

— Слушай, а что это там?

На мониторе давешняя Нинель извивалась, лёжа на полу и сжимая бёдра. Администратор бесцветно ответил:

— Кабинки виртуальной реальности… интимного характера. Люди просто подсаживаются на это и становятся натуральными виртоманами. Забывают о реальной жизни, с ума сходят. — Он понизил голос. — За три года при мне одиннадцать человек с припадком в дурку увезли, представляешь? А если они платят, я им слова поперёк не могу сказать. Такое устраивают… В суд подают, оборудование ломают…

Я задумчиво обвела взглядом помещение, похожее на зал с застывшими восковыми фигурами.

— Многие бегут, — сказала я. — От реальности, от себя… Хорошо бы не забежать слишком далеко, откуда уже нет возврата… Ладно, спасибо тебе. И прости за грубость — день не задался. Мне пора.

— Удачи… в твоих делах.

— Ага… А тебе — терпения…

Старательно отводя взгляд от наркоманов в галерее, я вышла под ночное городское небо. Стоял лёгкий морозец, но мне холодно не было — я успела хорошенько согреться за последнее время, однако уже ощущала, как подкатывает простуда. Ватная голова гудела, хотелось прилечь, но я обязана была двигаться вперёд.

Оглянувшись и убедившись, что за мной никто не следит, я выбрала направление и зашагала по тротуару. В вышине неслись огоньки глайдеров, и подспудно я пожалела о том, что не стрясла с этого ботаника денег на аэротакси, но мне претила мысль о грабеже. Парню и так достаётся на этой скотской работе…

А город смотрел сквозь меня миллионами стеклянных глаз. Камеры на углах, датчики в фонарях, сканеры на беспилотных машинах, что сновали мимо. Эти «взгляды» скользили по мне, как вода по маслу — чип Фёдора работал. Я была призраком в этой тотальной, всевидящей машине. Тенью без имени и с тысячей имён, в самом освещённом месте мира.

И это давало ложное чувство безопасности. Ложное — потому что «Счетовод» — это не просто система слежения, но диагноз. Он не ищет преступников. Он вычисляет аномалии, сбои в потоке, а я была ходячим сбоем. Рано или поздно алгоритм должен будет заметить не то, что я делаю, а то, чего я не делаю: не плачу налоги, не покупаю билеты, не имею цифровой истории. Я была дыркой в алгоритмическом полотне — а дырки имеют свойство расширяться, привлекая внимание тех, кто это полотно шьёт…

Улицы сменяли одна другую, переулки выходили на проспекты, которые упирались в эстакады. Тихие дворики и шумные стоянки аэротакси, крикливые пьяные компании и понурые силуэты бедняков, медленно ползущие автомобили с дребезжащими от ревущей музыки номерными знаками и точки проносящихся в вышине глайдеров — город не спал, он жил своей жизнью, которая не прекращалась ни на минуту…

Устало ковыляя по очередному проспекту, я заприметила впереди полицейский фургон, движущийся мне навстречу. Секунда размышлений — и я сворачиваю в проулок, к тёмным деревьям. Позади шумели машины, слева возвышался спящий жилой дом. Во дворе было тихо, лишь ветер шумел в кронах деревьев, сквозь которые справа проглядывало сплошное пятно ярко-белой стены. Из тьмы показались массивные латунные ворота с небольшой приоткрытой дверкой у их основания, а по асфальту побежал луч фар свернувшей следом за мной полицейской машины.

Стараясь вести себя естественно, я сунула руки в карманы и устремилась прямо к латунной дверке. Передо мной вырастало величественное сооружение — белоснежные стены, покрытые известняком, были украшены вытянутыми вверх продолговатыми окошками под изящными наличниками. Всё это древнее великолепие венчали золотистые купола, россыпями искр скользившие сквозь беспокойные ночные ветра.

Дверь поддалась с тихим, древним скрипом. За порогом была густая, прохладная тишина, впитавшая в себя столетия вздохов и шёпотов, а городской гул был просто отсечён, как будто я шагнула не в здание, а в иной временной слой. Я вошла, и дверь мягко закрылась за моей спиной, оставляя снаружи весь двадцать второй век с его сиренами и криками.

В просторном зале не было ни души. Округлый потолок с изображениями святых сходился над головой, а под ногами сверкал мрамором идеально чистый пол. Справа возвышался иконостас, из его едва освещённых глубин на меня выжидающе смотрели образы святых. По левую руку редкой россыпью свечей во тьме выделялся канун, и я направилась прямо туда.

По спине бежали мурашки, я уже почти слышала — сейчас скрипнет дверь, и следом за мной войдут полицейские. Но ничего не происходило — было абсолютно тихо, и даже городской шум не достигал этого места, не мог пробиться сквозь толстые, надёжные стены.

Я подошла к кануну, над которым застыло небольшое распятие. Скосив глаза на лежащие тут же свечи, взяла одну из них и осторожно, стараясь не дышать, подпалила от уже горящей. Глядя на танец свечного пламени, я чувствовала странное опустошение. Душа будто погружалась в чёрную бездну, напитываясь болью от совершённых деяний. Убитые люди, искалеченные судьбы, сломанные жизни. Всё это происходило рядом со мной, из-за меня, будто я была ураганом, сметающим всё на своём пути. Он, может, и рад был бы дарить людям радость, нести счастье и достаток, но такова природа урагана — разрушать. Он больше ничего не умеет…

— Я могу вам чем-то помочь? — раздался тихий деликатный голос.

Я вздрогнула, обернулась и увидела священника. Коренастый, небольшого роста, в чёрной мантии, с массивным крестом на груди, он, сцепив руки, вопросительно-выжидающе смотрел на меня умными и добрыми глазами из-под массивных очков. Седые волнистые волосы были забраны в аккуратный хвост. Он стоял так тихо, будто вырос из самой тишины этого места.

— Не уверена, — ответила я. — Можно я просто постою тут немного, а потом пойду?

— Конечно. Как скажете. Если понадоблюсь, я буду рядом, — сказал священник и растворился в приалтарной тьме, став её частью.

Неожиданно мне захотелось поговорить хоть с кем-нибудь, поделиться наболевшим, покаяться в содеянном. Покаяться? Нет, это вряд ли… Перед глазами то и дело восставал образ — маленький Саша, его ручка, тянущаяся ко мне сквозь тьму, и едва слышное: «Пожалуйста, возвращайтесь». Эта тьма была плотнее церковного мрака, и в ней не было ни распятия, ни свечи.

— Уважаемый… — позвала я священника. — Чуть не сказала «отец», но отцом вас язык не поворачивается назвать… Не знаю, почему — не могу. Странно…

Священнослужитель материализовался по правую руку от меня и устремил задумчивый взгляд на распятие.

— Это не обязательно, — легко сказал он. — Вы пришли сюда, и это уже благо. А Отец у нас у всех один — и это точно не я.

— Скажите… Прошло две тысячи лет… — Единственный, вечный вопрос пришёл мне на ум. — Почему человека всё ещё нужно запугивать адом и поощрять раем, чтобы он был хорошим? Ведь это автоматически значит, что такой человек — плохой, и хорошим он может стать только из-под палки.

— Вы описываете не веру, а систему управления, — задумчиво поправил священник. — Страх смерти — вот что заставляет нас спешить, совершать глупости и ошибки. Я не думаю, что есть плохие люди — есть заблудшие души, потерявшиеся в лабиринтах своего страха. Такой страх свойственен только людям, потому что только люди из всех живых существ осознают свою конечность. И страх этот исходит от того, что люди добровольно подвешивают себя над бездной безбожия.

— Даже если Бог есть, Вселенная настолько огромна, что ему просто не до нас, — сказала я.

— Человеку иной раз необходимо веровать в какую-то высшую силу, иначе он остаётся один на один с бездной, — заметил священник, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Тонкая ниточка сердечного ритма отделяет заблудших от безвременья и вечной тьмы, в которую они веруют. Разве можно избавиться от страха, если вы убеждены, что единственное, что ожидает вас после последнего удара сердца — это тьма? Ничто. Полное, бесповоротное небытие.

Слово «ничто» он произнёс не громче остальных, но в тишине зала оно прозвучало, как удар колокола. А затем оно будто упало на мраморный пол с глухим, леденящим стуком и покатилось ко мне, в ноги. По спине побежал холодок. Это «ничто» было не абстракцией — оно было состоянием, в котором я жила уже много лет. Оно было отсутствием Кенгено, отсутствием Марка, пустотой внутри, которую я пыталась заполнить местью, адреналином и болью.

Он говорил о смерти. А я узнала свою жизнь.

— А что, если они правы, и там ничего нет? — спросила я. — Что, если однажды сердце остановится, а тело просто превратится в вещь, в гору бесполезного мяса?

— Историю Иисуса впервые рассказал тот, кто видел всё своими глазами. — Священнослужитель улыбнулся. — Никто не знает достоверно, что нас ждёт. Вам легче от осознания вечной пустоты и ничто?

— Нет, не легче, — призналась я.

— В том-то и дело. — Священник взглянул на меня. Блики свечного пламени отражались в стёклах, и на миг мне показалось, что это горят не отражения, а сами его глаза. — Поэтому вы пойдёте дальше — искать свой путь и свою силу, а я останусь здесь. Потому что я их уже нашёл.

— Хорошо иметь абсолютную, непоколебимую веру, — заметила я. — С ней намного проще жить.

Первая капля воска упала на металл ладони, застыла крошечной полупрозрачной кляксой, как шрам от иной, нездешней боли.

— Не бывает абсолютной веры, — сказал священник. — Только ноль всегда абсолютен, он превращает всё в ничто. А нам, людям, свойственны сомнения, и это нормально. Вера, не прошедшая через горнило сомнения — это фанатизм. А сомнение, не нашедшее выхода в вере — это отчаяние. Лишь глупцы и фанатики никогда не сомневаются.

Мы стояли рядом и молчали. Служитель церкви, смысл жизни которого был в спасении человеческих душ, и убийца, чьи руки были по плечо в крови. Я хотела рассказать ему всё — от начала и до конца, во всех подробностях. Попросить прощения за всё, что творила, за все отнятые жизни, поплакать у него на плече крокодильими слезами. Однако во всём этом не было смысла, как нет смысла показывать рисунок, сделанный углём, человеку, который всю жизнь читал фрески.

Я смогла лишь выдавить из себя:

— Мир рушится. Я это чувствую.

— Это было и это будет, — спокойно ответил он. — Вавилон пал, Вавилон забыт. Построен новый Вавилон, с единым языком, но новыми идолищами и новыми разделительными рубежами. И этот Вавилон тоже падёт. Однако каждый его житель имеет свободу выбора — и каждый в силах сделать правильный.

Порыв гулявшего в здании ветра ударил в спину, свеча в моей руке потухла. Пламя исчезло, оставив после себя лишь тонкую струйку дыма и запах сгоревшего времени.

Я сказала:

— Мне пора идти.

— Идите, — ответил он. — Это лучшее, что можно сделать, когда не на что опереться. И иногда, чтобы найти опору, нужно сперва отпустить всё, что держит на плаву…

Возле церкви было пусто. Не было полицейского фургона, в кустах меня не поджидали бойцы спецназа, поэтому я выбралась под свет фонарей и отправилась дальше по проспекту.

Миновав широкую кольцевую дорогу, я вышла к старым заброшенным рельсам. Две неровные ржавые колеи уходили вдаль, потрескавшиеся бетонные шпалы были подсвечены тусклыми фонарями тянувшейся параллельно улицы. Тело гудело от усталости, я считала шпалы, шагая по полотну, и в конце концов, миновав полдюжины стрелочных переводов, упёрлась в тупик, обрамлённый забором территории института.

Цель находилась в одном шаге.

Забор был высоким, но местами вплотную к нему росли деревья, поэтому перебраться через него не составило труда, и я оказалась внутри периметра за старым кирпичным гаражом. Вокруг валялись какие-то ржавые железяки, общий пейзаж говорил о том, что это техническое строение давно не используется. Пробравшись по сугробам до неожиданной проталины, я обнаружила пару тёплых труб со старой ободранной изоляцией, выходящих из-под земли и скрывавшихся где-то за забором из покосившихся бетонных плит. Порадовавшись столь удачному стечению обстоятельств, я решила отогреться и переждать здесь остаток ночи…

Я сидела, прислонившись спиной к трубе, и глядела в небо. Здесь, на окраине города можно было легко различить пульсирующие огоньки звёзд. Где-то там наверняка подмигивал Луман, неразличимый на фоне гораздо более ярких и массивных светил, а вокруг него вращался мёртвый ледяной шар моей погибшей родины. В этой тишине разум мой, словно нож, резала мысль о людях, погребённых под развалинами жилого дома, которые до сих пор разбирают спасатели. О маленьком мальчике Саше…

В особенно серьёзных случаях к поискам людей под завалами привлекают специально обученных поисковых собак. Говорят, что собаки, пытаясь отыскать людей и натыкаясь раз за разом на погибших, впадают в депрессию. Тогда сами спасатели разыгрывают небольшой спектакль и прячутся где-нибудь среди завалов, притворяясь жертвами, а когда собака находит их — вскакивают, всячески радуются и делают вид, что их и правда спасли.

Мне вдруг захотелось стать такой собакой. Чтобы кто-то, увидев меня, погружённую в бесполезный поиск среди развалин, которые я же и нагромоздила, подошёл и спрятался. Чтобы я нашла его, живого и целого, и чтобы он вскочил, обнял меня за шею и сказал:

«Молодец! Спасла! Всё хорошо!»

Но никто не спрячется. Не вскочит. Ведь я не собака, а землетрясение. И единственная роль, которая мне осталась в этом спектакле спасения — это затаиться и переждать, пока спасатели разгребают последствия моего существования…

Так я и просидела в полудрёме до самого утра, а когда приближающийся рассвет принялся робко выхватывать из темноты окружающие деревья и сооружения, кое-как обтёрла грязную одежду снегом, придав ей более-менее сносный вид, и направилась к торчащему из-за голых ветвей красноватому зданию, высота и монументальность которого выдавали в нём один из корпусов института.

Вокруг не было ни души. Я обошла корпус, поднялась по широкой лестнице и толкнула незапертую дверь. В нос ударила смесь запахов старого паркета, мела и тишины — запахи другого мира. В фойе меня встретил сонный пожилой вахтёр, и я с порога поинтересовалась:

— Скажите, пожалуйста, где будет давать лекцию профессор Агапов?

Сторож на секунду задумался и ответил:

— Астрофизик, что ли? В главном корпусе, вроде бы. Как выйдешь — прямо по тропинке вперёд, и увидишь огромное здание из стекла и бетона. Вот тебе и туда.

Поблагодарив вахтёра, я вышла на улицу и через несколько минут без труда обнаружила искомое здание, которое не зря именовалось главным корпусом. Высотой в семь этажей, оно имело выдающийся вперёд высокий фасад, крыша которого была оборудована под посадочную площадку. Ломаные линии самого́ продолговатого корпуса сверкали зеркальным покрытием. Фасад был виден насквозь, и внутри я заметила пропускной пункт с охраной.

Нужно было пробраться внутрь незамеченной, поэтому я решила обойти здание. Обнаружив лестницу в подвал, огляделась — редкие фигурки людей мелькали в отдалении меж деревьев, — и спустилась по ступеням. Вырезать плазменным резаком замок на железной двери не составило труда, и я оказалась внутри, во влажной полутьме. Блуждания в потёмках подвала привели меня к металлической лестнице, ведущей наверх, и через минуту я уже была в каком-то закутке, выходящем в коридор. Отсюда был слышен многоголосый гомон — похоже, студенты постепенно собирались на лекцию, которая должна была состояться ровно в девять.

Подождав немного в глухом углу, я услышала хорошо поставленный женский голос:

— Так, ребята, аудитория открыта, можете пока занимать места!

Я вышла в коридор и направилась к галдящим подросткам, разбившимся на небольшие кучки. Возле лестницы учащиеся собирались в тонкий ручеёк и поднимались наверх. Я попыталась раствориться в толпе, спрятав мехапротезы в карманах, пригнувшись, сделавшись меньше — но это было бесполезно. Поток будто расступался передо мной. Пространство вокруг было пустым — студенты инстинктивно отступали на полшага, образуя невидимый пузырь отчуждения. Их взгляды скользили по моей грязной куртке, застревали на рваных рукавах, на пыльной стали, что просвечивала сквозь них.

Я была даже не чёрной овцой, а чем-то, занесённым с улицы — голодной, грязной кошкой, забравшейся в столовую. Запах пота, крови и страха, который я принесла с собой, они чувствовали на каком-то животном уровне.

Заведение жило своей жизнью, студенты сновали туда-сюда, спеша занять свои места; широкие светлые коридоры с высокими потолками будто приглашали остановиться и оглядеться, однако я следовала за потоком, и вскоре мы оказались в большой полукруглой аудитории, напоминавшей амфитеатр. В несколько рядов, поднимаясь вверх со стороны сцены, стояли скамьи со столами.

Я забралась на самый верхний ярус, в угол, где тень от нависающего балкона была гуще. Уселась — спина сама собой сгорбилась, стараясь сделать меня невидимой. Внизу кипела жизнь — звонкий, беззаботный гам, толкотня, смех. Каждый звук бил по напряжённым нервам, как молоток. Я закрыла глаза на секунду, и лица студентов сменились обломками бетона, пылью, щелью в темноте и протянутой детской рукой. Я дёрнулась, открыла глаза. «Здесь и сейчас. Ты здесь ради этого. Соберись…»

Через некоторое время кавардак прекратился. Профессор запаздывал, поэтому кое-какие слушатели, пользуясь моментом, достали тетради и учебники и принялись сосредоточенно изучать их содержимое — то ли повторяли домашнее задание, то ли самообразовывались.

Тишина упала неожиданно — словно гильотина. Дверь открылась, и в помещение, стуча каблуками, вошла миловидная женщина средних лет. Следом за ней возник старичок — невысокий, в вылинявшем, но безупречно чистом костюме цвета старого пергамента. Лысеющая седая голова. Живыми, быстрыми глазами за стёклами очков он оглядел аудиторию — смерил одним быстрым, всеохватывающим взглядом, и где-то на верхней галерее его взгляд, точно сканер, на миг застыл. На мне. На силуэте в тени. Или мне это показалось?

Он улыбнулся, но улыбка осталась лишь на губах. Улыбка человека, который видел не студентов, а уравнения, записанные на доске из плоти и кости.

Женщина подошла к трибуне.

— Уважаемые студенты, здравствуйте! — звонко возвестила она. — Прошу прощения за задержку! Сегодня я рада представить вам профессора астрофизики и звёздной механики, доктора физических и математических наук Владимира Алексеевича Агапова! Прошу приветствовать!

Зажурчали нестройные аплодисменты. Дама поставила на трибуну бутылку с водой и сделала приглашающий жест, доктор физических и математических наук, всё так же улыбаясь, взобрался на сцену и, раскланявшись с женщиной, оказался возле трибуны.

— Благодарю за тёплый приём. — Его голос был тихим, но на удивление чётким. В нём слышался лёгкий, неуловимый акцент — не региональный, а космический; акцент человека, который слишком долго говорил с вакуумом. — Признаюсь, я не ожидал, что гравитация Земли так скоро снова притянет меня. В свете последних… астрофизических явлений… — Он сделал небольшую, значимую паузу. — … в воздухе витает определённое беспокойство. Оно меняет фокус и искажает перспективу, и моя работа — не исключение. Но гравитация свела нас здесь — и, возможно, мы поймём, для решения какого уравнения.

Он вытянул руку ладонью кверху, поднял брови и вопросил:

— Итак, что вы видите в моей руке?

В зале повисла тишина. Кто-то сбоку неуверенно пробормотал:

— Кожу…

Несколько студентов переглянулись, и кто-то в противоположном конце аудитории пискнул:

— Ничего!

Агапов улыбнулся.

— Почти ничего, но нет. На моей руке — цивилизация. Миллионы бактерий. Микроорганизмы. Они настолько малы, что человечеству понадобились века для того, чтобы просто узнать об их существовании. Но они живут рядом с нами всегда и останутся жить — даже тогда, когда мы, люди, исчезнем…

Профессор опустил руку, повернулся и сделал несколько шагов в сторону.

— Скажите, а где теперь эти микробы?

— Они на вас! — почти выкрикнул парень в очках в первом ряду.

— Точно! И вместе со мной они преодолели расстояние, в несколько миллионов раз превышающее их размеры, буквально за считанные секунды! Впечатляющий результат, верно? — Он вернулся обратно и облокотился на деревянную трибуну. — Но по мере того, как увеличивается и усложняется объект, его относительная скорость становится всё меньше, и он всё более испытывает на себе физические законы нашего мира. Есть принцип, который гласит: относительная мышечная сила у живого существа тем выше, чем меньше размер его тела. Проще говоря, относительная сила муравья куда больше, чем у слона. Со скоростью — то же самое… Но эти принципы работают только в определённых рамках. А что же случится, если выйти за них? Убрать из схемы трение воздуха, гравитацию… Убрать влияние среды. — Он посмотрел на зал поверх очков. — Это уже кое-что, но мы всё равно останемся внутри системы законов-принципов. До тех пор, пока не примем за данность, что вакуум — это тоже среда. Пространство, свободное от вещества, но не свободное от правил.

Аудитория молчала. Слышно было, как где-то скрипит ручка. Профессор отхлебнул из бутылки и продолжил:

— Выбраться из этой последней среды нам позволила энергия. Научившись вырабатывать гигантское — а самое главное, контролируемое — количество энергии, мы поняли, что единственный наш предел в скорости передвижения — технологический. Подобно тому, как отправной точкой измерения температуры является абсолютный ноль… Кто помнит число?

— Минус двести семьдесят три! — донёсся голос из зала.

— И пятнадцать сотых, — добавил Агапов с теплотой в голосе. — Так вот, абсолютный ноль существует, но абсолютного предела температуры нет! Температура в ядре нашего с вами Солнца — пятнадцать миллионов градусов. А в ускорителе частиц мы можем получить десять триллионов. Так где же предел? — Он обвёл взглядом зал. — Нет, не Хейгдорн и даже не Планк… Говорят, предел находится где-то у отметки десять в тридцать второй степени градусов. Это в тысячу раз больше температуры, которая вызовет… новый Большой Взрыв. А затем — повторную инфляцию нашей Вселенной. Точнее — новой Вселенной поверх нашей с вами…

Он хитро прищурился, и по аудитории пронёсся сдержанный смешок. Кто-то присвистнул.

— То же самое и со скоростью: есть скорость нулевая, состояние покоя, но предела нет. Конечно, если вы сможете выйти за рамки законов классической физики. И тут нам на помощь приходит квантовая запутанность… Сверхвысокие энергии позволяют создать два взаимозависимых объекта — имеющих полярное значение спиральности спи́на. С помощью генератора экзотической материи с отрицательной плотностью энергии… — Он осёкся и махнул рукой, словно отгоняя от себя готовый обрушиться водопад формул. — Я не буду забивать вам головы своими любимыми техническими подробностями, этим займутся профильные педагоги… Мы создаём пространственно-временной пузырь по принципу Алькубьерре и выстреливаем его вперёд — и тут же отправляем точно такой же, только со знаком минус, в противоположную сторону. В одном из этих пузырей, внутри относительно статичного пространства, и находится наш объект — например, корабль с экипажем внутри. Самое сложное тут — рассчитать мощность и предсказать точку, где пузырь потеряет свою «противоположность» и… испарится. Распадётся обратно в чистую энергию…

Профессор снова отпил из бутылки, и один из студентов, воспользовавшись паузой, спросил:

— Это ведь вы про «Голиафы», Владимир Алексеич?

— Именно. Такой принцип передвижения впервые реализован землянами именно на корабле класса «Голиаф». Прототип двигателя сейчас проходит калибровку. Это наш первый шаг на пути к межзвёздным перелётам за разумные сроки. Мы привыкли называть это гиперпрыжком, но технически это не так. Человечеству — я имею в виду ту его часть, к которой относимся мы с вами — ещё только предстоит освоить полноценные гиперпространственные технологии.

Рядом со мной кудрявая девушка, до этого что-то быстро записывавшая, подняла руку:

— А как же Врата, которыми мы давно пользуемся?

Профессор усмехнулся и принялся расхаживать по аудитории.

— Эти врата — подарок отшельников с Росса-154. Мы до сих пор до конца не понимаем ни принцип их работы, ни схему конструкции. Разобрать их и посмотреть, что внутри — тоже нельзя, ведь они работают без перерыва… Если грубо, то пространство-время складывается вдвое, и мы всего лишь проходим через создаваемые отверстия на этих сопряжённых плоскостях, а затем пространство-время разворачивается в свои обычные четыре измерения. Мы оказываемся уже на другой стороне плоскости, но такой способ передвижения должен быть двусторонним и требует наличия приёмника и передатчика. Нельзя просто щёлкнуть пальцами и отправиться в любую точку Вселенной… Так мы, во всяком случае, думали до того момента, пока планета Росс-154 не пропала с карты Сектора.

В зале стало тихо — было слышно, как кто-то сглотнул. Профессор замер на несколько секунд, глядя в пустоту, а затем встрепенулся.

— Да, возвращаясь к энергии… Мы с вами медленно, но верно движемся к состоянию цивилизации первого типа по шкале Кардашёва. Наверняка все присутствующие уже знают, но на всякий случай напомню: цивилизации первого типа используют все доступные энергетические ресурсы своей родной планеты. Второго — всю энергию своей звезды. Третьего — своей галактики.

С той стороны аудитории поднялся парень в толстовке.

— Но шкала уже давно устарела! — ломающимся голосом заявил он. — Мы не сможем понять более развитые цивилизации, ведь они существуют по иным принципам! Может, они вообще не используют энергию! Поэтому мы не сможем предсказать их поведение!

— Возможно, вы правы, — задумчиво кивнул Агапов. — В свете последних событий мы все задаёмся разными вопросами. Тот факт, что мы принципиально не можем понять другие цивилизации, мы можем констатировать уже сейчас, когда нечто… И я не побоюсь этого слова — некто — уничтожает наши планеты одну за другой…

Зал возбуждённо, почти испуганно загомонил, а черноволосый молодой человек впереди меня подал голос:

— Так значит, мы все обречены?

— Я не знаю. — Агапов поднял руку, пытаясь унять шум и повышая голос. — Возможно, мы сможем дать адекватный ответ этому вызову. Но я точно знаю, что явление, повторившееся дважды, становится системным, и кто может сказать, через сколько лет оно повторится снова? Или месяцев? Дней?.. За то, что я сейчас скажу, мне бы сделали выговор, но, к счастью, я здесь гость. Вольнонаёмный… Я склонен полагать, что у какой-то разумной силы есть план по ликвидации людей как вида. О причинах можно только гадать, но они совершенно точно есть.

Повисла гробовая тишина. Профессор поправил очки на носу и устремил взгляд в аудиторию.

— Так что, возможно, именно вам, уважаемые… пока ещё студенты, предстоит ответить на брошенный человечеству вызов. И я не сомневаюсь — вы преуспеете… С момента выхода человека в открытый космос прошло каких-то сто восемьдесят лет, и столько же — с создания первого произведения искусства на орбите. Алексей Леонов запечатлел восход Солнца цветными карандашами… Мне кажется, в этом есть сильный символизм, ведь существуют всего три вещи, имеющие начало, но не имеющие конца — это Вселенная, технический прогресс и творчество.

Тишину вновь прорезал скрип ручек по бумаге, а профессор продолжал:

— Сумев объединить второе с третьим, человек нащупал дорогу к познанию первого и начал свой путь. Кто-то скажет — мы, люди, уже нашли и заселили полдюжины планет, а я отвечу: не обольщайтесь. Эти планеты мы нашли неспроста. Их наверняка кто-то оставил для нас, словно подарки под ёлкой, которые лежали в ожидании, пока мы доберёмся до них и распечатаем упаковку. Мы ещё почти ничего не знаем и не умеем, разведанный нами сектор не покрывает и миллиардной доли объёма нашей галактики среди миллиардов и миллиардов галактик в гигантской многомерной мультивселенной…

Я больше не слушала. В висках гудело, веки наливались свинцом, а картины, которые вызывал к жизни голос Агапова — бескрайние пустоты, спирали галактик — плыли и размазывались. Я положила голову на стол, пахнущий старым деревом и высохшей жвачкой. Звуки доносились обрывками, глухие, будто из-под воды. Отдаляясь, успокаивающий голос Агапова вещал:

… — компактный малозатратный варп-двигатель высокой мощности — это следующий этап развития, к которому мы почти вплотную приблизились. Ограничения общей теории относительности остались в прошлом, потому что на траектории движения «пузыря» мы просто увеличиваем скорость света, но при этом не преодолеваем световой барьер…

Тьма накрывала с головой, густая и безразличная, и последнее, что я почувствовала, был холодный металл мехапротеза под щекой…

… В кромешной тьме светились бледные пятна — белые простыни вдоль стен, укрывавшие мрак, тьму, разлагающееся ничто. Чёрный туннель, промозглые стены и давящий низкий потолок висели над бетонным саркофагом, а сырая затхлость впитывала всё моё естество, вытягивала душу.

— Мы тебя ждём… Давно заждались. — Безжизненный шелест окоченевших губ поплыл сразу отовсюду.

Узкая, тесная камера. Меня вмуровали в неё, построили её вокруг меня, не оставляя малейшей возможности пошевелиться. Она сдавливала своей незыблемостью. Панически вращая глазами, я даже не могла выдохнуть, не могла разомкнуть губы, чтобы что-то произнести. «Доктор Хадсон… Помогите, я не могу выбраться…»

— Зачем ты вернулась? — зашипел голос внутри моей головы. — Ты накликаешь на себя беду, воровская душа. Ты забыла прибраться за собой, и теперь они обо всём узнают. Но не всё так плохо — они не найдут тебя в этой могиле. Никто не найдёт…

Ослепительной вспышкой загорается мир вокруг. Невидимая сила подбрасывает меня высоко в небо, закручивает волчком и швыряет на землю, в колючие кусты. Сидя в зарослях, я намертво вцепилась руками в решётку ограды — лишь бы меня не сунули обратно в саркофаг.

За забором, в гостиной розового дома напротив прямо под окном лежал изувеченный труп человека. Он медленно поднимался в воздух вместе со стулом, белые пластиковые стяжки лопались одна за другой, оставляя на коже надрезы, сочащиеся кровью. Наконец освобождённый от оков стул с грохотом упал на пол. Слесарь замер в воздухе прямо перед окном меж траурно-чёрных занавесок. Голова его, до того безвольно свисавшая с плеч, поднялась. Два чёрных провала глазниц на лысом желтоватом черепе смотрели мне прямо в душу.

— Лишь одна решётка отделяет тебя от свободы. — произнёс череп голосом доктора Хадсона, и эхо понесло слова вдаль, на болота, мимо туманных облаков, по промозглым равнинам, сквозь прелые лесные заросли. — Решётка твоего собственного тела.

Эхо билось в далёкий каменный забор, потрескавшийся от времени, за которым когда-то жили дети. Теперь за забором никого не было. Даже птицы огибали раскинувшуюся средь болотистого леса территорию интерната.

— Там, где всё началось, есть ещё одна решётка, — донёсся из промозглой дали свистящий шёпот.

Я снова ощутила тьму саркофага, сжимавшую меня бетонными тисками своих объятий, и вдруг пространство взорвалось яркими искрами, разлетелось на мельчайшие осколки, и я очнулась на переднем пассажирском сиденье брошенного пикапа…

«Где я?! Где мой саркофаг…» Некоторое время судорожно ощупывала руками пространство вокруг — кожаная обивка сидений, мягкий потолок, дверь с кармашком, в котором валялись какие-то инструменты — кусачки, моток изоленты, канцелярский нож… «Где я… Я здесь, в лесу, возле ручья…»

Прошедший день миражом таял в разноцветной наркотической дымке, сознание окуталось маревом полубреда. Снаружи было ослепительно светло, мир за стеклом выжигал глаза красками, заставляя болезненно щуриться и закрываться руками. Под утро облака отступили, свет и тепло одержали верх в этой бесконечной битве стихий, но это продлится недолго. Вскоре свинцовые тучи, собрав силы на горизонте, перейдут в контрнаступление, а пока…

Я пошарила под ногами, подобрала светлый цилиндр, припала губами к носику и затянулась. Уже отлично знакомый — и желанный — ледяной вихрь побежал по телу, пропитывая собой мышцы, наполняя каждую клетку жизнью. Жизнью взаймы…

А между тем — природа ликовала. Снаружи тонкими струнками дрожали звуки неведомых поющих птиц, лёгкий ветерок колыхал листья на зарослях кустов, божественный свет тёплых лучей звезды Каптейна струился сверху и наполнял сердце необъяснимой детской радостью.

Кое-как привыкнув к свету, я стряхнула с колен чёрные осколки пластика от разбитой торпеды, со скрипом открыла дверь и выбралась наружу. Голова тут же закружилась, меня замутило, и я облокотилась на зелёный капот, чтобы не рухнуть в траву. Тяжело дыша, кое-как цепляясь за стальной бок, обогнула погибшего механического зверя, продралась сквозь цветастые колючие кусты и вышла к ручью. Молочный поток струился меж камней, пульсирующих и дрожащих, словно желе на сильном ветру. Вдалеке, в дымке показался силуэт человека — он плыл над землёй вдоль ручья, неторопливо покачивая безвольно висящей головой. Влево, вправо…

Я протёрла глаза. Человек шёл по камням. Он приближался. Несколько раз с силой зажмурившись, я пыталась разглядеть его лицо. Резкие скулы, обтянутые бледной кожей, чёрные впадины глаз, пучок чёрных волос… Знакомые черты… Я перебирала образы в памяти, словно пожелтевшие папки в пыльной картотеке, и вдруг поняла: «Это же Отто! Он вернулся навестить меня! Но… Что с твоим лицом, Отто? Где оно?!»

Беззубый череп уронил челюсть, из бездонного провала рта поползли чёрные тени.

— НЕТ! — Из горла моего вырвался отчаянный вопль, я ринулась обратно в кусты, к машине. — Не забирай меня! Я не хочу!!!

В панике ухватиться за ручку удалось не сразу, я дёрнула дверь на себя, прыгнула внутрь и сжалась в потный, дрожащий от страха комок. «Некуда бежать, некуда! Пожалуйста, уходи! Не забирай меня с собой!»

— Эй, ты чего? — послышался смутно знакомый женский голос.

— Нет! Только не обратно в подземелье! Не хочу!!!

— Совсем тронулась умом?!

Наваждение схлынуло — столь же внезапно, как и накрыло минутой ранее.

— Что?! Ты не Отто! Кто ты?!

В салон заглядывало озабоченное лицо Элизабет Стилл под полицейской фуражкой, а во взгляде её читалась смесь недоумения и брезгливости. Присвистнув, она воскликнула:

— Да ты уделалась по полной программе! А ну, иди сюда!

Стилл вцепилась в ворот моей куртки и потащила из машины. Я не сопротивлялась — тело разбивала дрожь, мир в глазах то сворачивался в точку, то лопался разноцветным пузырём. Нужно было как-то совладать с собой, прийти в чувство, и я готова была принять помощь хоть от самого сатаны…

Элизабет подтащила меня к ручью, бросила на камни, ухватила за волосы и с размаху окунула лицом в воду. Вселенная утонула в мутной жидкости. Всплытие, судорожный вдох — и снова провал в прохладу. Элизабет раз за разом макала меня головой в ручей, и сквозь глухое журчание потока я слышала её негодующие возгласы:

— Лазит по ночам где попало… Вся полиция на ушах стоит! Можно подумать, без тебя нам тут проблем не хватает… Вот так! Уж я тебя приведу в порядок!

Наконец рука отпустила меня, и я рухнула на камни лицом к небу, надвое разрезанному возвышавшимся надо мной силуэтом. Тень опустилась, по щеке хлёстко ударила ладонь. Потом по другой. И снова удар… Сморщившись, я пыталась что-то сказать, но слова застряли в горле твёрдым комком.

— Я знаю, что это ты кончила Герхарда Нойманна по кличке «Слесарь», Рейнгольд, — процедила Стилл — и ещё один звонкий удар. — Анна? Или как тебя там на самом деле?.. Подъём! Отправляемся в участок!

— Я не Анна… — хрипло вырвалось из гортани. — Моё имя — Лиза…

— Так и думала, что твои документы — фальшивка! — воскликнула девушка и исчезла из поля зрения. — Великолепно, тёзка! Просто, блядь, отлично!

Осталось ярко-белое небо, светящееся изнутри, словно в нём в любую секунду откроются райские врата, чтобы вобрать в себя всех праведников этого мира.

— Ты, соплюха, понимаешь, что на тебе уже четыре уголовных статьи?! — звенел голос в стороне. — По совокупности тебя уже можно без проблем засадить на полсотни лет… Зачем ты притащилась в эту богом забытую глушь и насмерть забила человека?! Кто тебя сюда послал? Чей заказ?!

Я молчала, не в силах оторвать глаз от небосвода. Снова тень заслонила свет, Стилл стальным голосом отчеканила:

— Мне стоит только включить эту рацию — и сюда явится вся окружная полиция. Они не знают о том, что ты здесь… пока. Если пойдёшь в отказ — я не стану с тобой церемониться. Так что у тебя есть последний шанс. Как тебя зовут? Полное имя!

— Лиза Волкова… Александровна.

— Говори, кто тебя прислал!

— Никто! — выпалила я, сваливаясь с сияющих небес в затяжное крутое пике. — Я сама по себе!

Повернулась на бок. Мокрые волосы отяжелели, пропитались водой, перед глазами стояли два чёрных армейских ботинка.

— Это моя месть, — прошептала я. — За то, что они сделали…

— Кто «они»? — строго спросил один из ботинков. — Что сделали?

— В интернате Каниди! Они убили моих друзей! А кого не убили — продали в рабство!

— Вот оно что, — протянула Стилл изменившимся голосом. — Ты одна из этих несчастных? Я уж думала, никого не осталось в живых. А ты, значит, сбежала из плена?

— Я туда и не попадала! — воскликнула я, щурясь от яркого света. — Я видела только последствия того, что они сделали… Тела, много тел! Кругом одни мёртвые тела… Тех, кто был мне дорог.

Накрывшая меня волна схлынула, разум постепенно возвращался в тесный череп. Я приподнялась и села на камень. Элизабет задумчиво ходила взад-вперёд, будто пыталась решить для себя какую-то морально-этическую задачу — внутренний диалог читался на её лице. Наконец остановилась и заговорила:

— Местные ещё долго будут помнить этот кошмар. С тех пор многие поразъехались, город изрядно опустел, людям было тяжело жить рядом с местом, настолько сильно заряженным отрицательной энергией. Но кое-кто остался. — Она остановилась и махнула рукой куда-то в сторону зарослей. — Старик Пабло, например… Кстати, это он мне подсказал, где тебя искать. Когда прошла информация о Слесаре, он прибежал весь взбудораженный, радостный, оттащил меня в сторонку… Я почему-то сразу поняла, что это твоя работа. И чутьё не обмануло.

— Этот старик хоть и выжил из ума, да не совсем, — заметила я, обтирая лицо холодной водой. — Он-то меня на дом Слесаря и навёл.

— Его тут никто всерьёз не воспринимает. — Она пожала плечами. — Все отмахиваются, как от назойливой мухи, посылают подальше с его рассказами… Я ему денег на еду подбрасываю иногда, пару раз помогла отбиться от хулиганов. Вот он, наверное, и платит взаимностью, подкидывает разного рода информацию. Доверяет.

Я поднялась на ноги. Голова тут же закружилась, всё задрожало и поплыло, и я замерла, стараясь сохранять положение в пространстве.

— Что ты теперь будешь делать? — спросила я. — Арестуешь меня?

— Я ещё не решила. Мне нужно кое над чем поразмыслить. — Ладонь её машинально легла на рацию, палец скользнул по кнопке — и отпустил. — Возможно, мы сможем помочь друг другу, а пока… тебе нужно валить. Скоро машину найдут, и в этот момент тебе не стоит в ней находиться.

— А куда я пойду? — развела я руками. — К Такасиме? Так он меня видеть не желает… К тому же я тут ничего не знаю, а в городе меня быстро найдёт полиция.

— Есть кое-какое место, где ты можешь залечь на дно. Я знаю, у тебя есть карта — Хоши сказал. Ставь пометку по координатам.

Стилл вывела себе на голографическую линзу изображение, мелькнувшее синеватым отсветом, и зачитала набор цифр. Отыскав на карте неподалёку от Сайрена гигантский водоём, сине-зелёной кляксой расплескавшийся среди лесов, я нанесла метку.

— Включи приёмник, — приказала Элизабет. — Мне нужно знать твой позывной для коммуникации.

Я послушалась. Стилл произвела какие-то манипуляции и сообщила:

— Работать будем по старинке. Окна для связи в десять утра и в восемь вечера. Избегай дорог и держи ценные вещи поближе к телу… А теперь — брысь. Чтоб через пять минут духу твоего здесь не было.

Отвернувшись, она сделала пару шагов к журчащей воде и сообщила в передатчик:

— Гнездо, приём. Семь-одиннадцать, Стилл на связи. Нашла машину на берегу Тухлянки, рядом со старой пешей тропой… Подозреваемой нет, но здесь полно следов — она, похоже, тут ночевала и ушла совсем недавно…

Не дожидаясь окончания разговора, я доплелась до машины, скрипнула дверью и быстро побросала в рюкзак свои пожитки. Машинально пихнула в одно из отделений цилиндр с дьяволовой смесью. Посмотрела на второй — рука сама потянулась к клапану. Я знала, что не надо, но всё равно приложилась к нему и сделала неглубокую затяжку, а затем сунула его в карман. Сердце трепетало, холодная бодрость бежала по венам, захотелось пуститься в пляс, и я со скрипом сжала зубы, чтобы не рассмеяться вслух. Всё становилось на свои места — наконец-то всё было так, как и должно было быть. И я снова отправлялась в путь.

Тело, которое минуту назад было свинцовым, вдруг стало лёгким, как пустая оболочка. Дьяволов сок делал своё дело.

Я поднялась по склону оврага и, выбрав направление, чуть ли не вприпрыжку зашагала по траве. Изо всех сил стараясь унять собственную прыть, я осторожно, на цыпочках ступала по травяному покрывалу, чтобы не слишком сильно приминать заросли, не ломать ветви и оставить минимум следов, по которым меня могли бы вычислить преследователи…

Росное покрывало искрилось на солнце, ветер шумел в траве и в кронах деревьев. Подъёмы и спуски, пригорки и овражки, тропинки и ручейки двигались мимо, а я, периодически сверяясь с картой, бодрым шагом преодолевала метр за метром.

Сайрен остался далеко за спиной, подлески и поля, сливаясь в единое целое, плавно перетекали в зелёные пятна застоявшихся прудов, редкие цепи деревьев и густые заросли кустов. Одежда была влажная — пришлось перейти вброд несколько довольно глубоких ручьёв, составлявших раскидистую сеть речной дельты, и теперь я вплотную подбиралась к огромному водохранилищу.

Солнце давно скрылось в плотном тумане, было зябко, но меня это нисколько не тревожило — настроение было приподнятым. Может, из-за того, что я наконец-то куда-то двигалась, а может потому, что периодически осторожно затягивалась из баллончика дьявольской смесью. Я уже хорошо усвоила — не следует вдыхать слишком глубоко…

Миновав очередную гряду, заросшую разлапистыми кустами, я уткнулась в водяную кромку, покрытую зелёной ряской. Со стороны воды доносились какие-то звуки. Что-то плескалось, журчало, жужжало, но в туманной мгле ничего невозможно было разобрать.

Я сверилась с картой. Место назначения — здесь, на берегу, и мой поход, судя по всему, подошёл к концу. Огляделась. Прямо передо мной, насколько хватало глаз, неровными кляксами водорослей зеленело необъятное озеро, исчезая во влажной белой дымке. Справа возвышался холм, а слева, в отдалении, чуть выдаваясь из небольшого мыса, темнел маленький плавучий причал с блёклым спасательным кругом на невысоком столбе.

Я свернула налево и пошла вдоль берега в сторону причала. Серый деревянный понтон, просевший и скособоченный, едва колыхался на воде, доски местами прогнили, а спасательный круг, некогда ярко-красный, выцвел и покрылся жёлтыми потёками. Причал был давно заброшен. Ни единой лодки рядом, ни движения вокруг. «Может, нужно обойти озеро кругом? Да нет, об этом и думать нечего — оно простирается на добрый десяток километров. Это займёт целую вечность…»

Сбросив рюкзак, я уселась на дощатый настил и прислушалась. Осторожный, вполголоса, щебет птиц в деревьях, плеск любопытной рыбы… Тишина умиротворяла. Расположившись поудобнее, я достала галету и с хрустом откусила кусок. Затем вытащила рацию и решила испытать удачу — вдруг удастся поймать сигнал от дяди Вани. Полулёжа на дощатом настиле, я принялась переключать частоты в поисках трансляции. Наконец из динамика донеслось:

… Чем бродить друзьям по белу свету,

Тем, кто дружен, не страшны тревоги

Нам любые дóроги дорóги…

— Дядя Ваня! — обрадованно крикнула я в рацию.

Густой туман, робкими языками облизывавший самую кромку берега, проглотил звук, будто обрезал натянутую звонкую струну.

— А вот и юная неуловимая мстительница, — сквозь шум помех ехидно проскрипел динамик. — Помнишь, что ты сказала мне перед тем, как сойти с корабля? Ты сказала, что сама разберёшься со своими делами. Судя по тому, как ты это делаешь — шансы на успех твоего предприятия исчезающе малы. Честно говоря, я ждал, что ты выйдешь на связь намного раньше — из участка, по праву на звонок.

— Я пыталась связаться с тобой вчера, но не смогла поймать сигнал, — сказала я с досадой. — Чёртов овраг… Где ты? Мне нужна твоя помощь.

— Я здесь, невидимым оком наблюдаю за тобой сверху. Можешь помахать мне ручкой.

Я машинально запрокинула голову и узрела молочно-белую дымку над головой, а старик проскрежетал:

— Ты уже машешь? Я пошутил. Я тебя не вижу, зато прекрасно слышу, так что, похоже, мой спутник не зря болтается над этим районом.

— Я застряла, — сказала я, решив сразу перейти к делу. — Мне удалось найти одного из ублюдков, но на этом всё — след оборвался.

— Дай угадаю… Ты его убила, — скрипнул он, а я промолчала. — В таком случае, возвращайся к исходному плану. Используй свою голову.

— Голову? Что ты имеешь в виду?

— Да, у тебя с этим туговато, как я посмотрю… — С той стороны динамика словно бы послышался вздох. — То самое письмо, что у тебя в голове — оно хоть и подделка, но адресовано настоящему человеку. Тебе стоит с ним пообщаться. Где «Солнечный круг», знаешь?

— Да, тут на электронном документе есть адрес, — ответила я, вызывая из деки свойства файла.

— Забудь. Там больше ничего нет, филиал закрыт. У них осталось одно формальное представительство на Каптейне — и оно находится в другом полушарии.

— И что теперь? — слегка ошарашенно протянула я. — Полетим к чёрту на куличики?

— У меня есть личный адресок одного бывшего сотрудника того самого сайренского филиала. Экс-бухгалтер, он может кое-что знать. Записывай координаты. Это недалеко.

Судорожно развернув перед сетчаткой карту, я нанесла ещё одну метку — на дальней окраине Сайрена, к юго-востоку, — отметив серый прямоугольник большого частного дома.

— Записала?

— Да, — кивнула я в пустоту.

— Хорошо. Не пропадай.

Коммуникатор пиликнул, и дядя Ваня растворился в пустоте. Задрав голову, я почти видела, как его старый «Виатор» неподвижно висит высоко-высоко над облачным покровом. Нет, не неподвижно, конечно — он рассекал экзосферу Каптейна на скорости около пятисот метров в секунду, вращаясь вместе с планетой.

Что-то оглушительно булькнуло рядом. Застыв, я превратилась в слух, ловя малейшее дуновение ветра. По потревоженной воде расходились круги, и вскоре послышалось жужжание. Через несколько секунд из мглы стремительно выскочил маленький беспилотник, облетел меня по кругу и завис прямо перед лицом, рассматривая зрачком своей камеры.

— Ты чего тут сидишь? — раздался хриплый голос из чрева дрона.

— Мне нужно где-то укрыться. — Я огляделась по сторонам. — Друг посоветовал это место, но тут, кажется, ничего нет.

— Не кажется, — проронил искажённый динамиком голос. — Тут и правда ничего нет. Не местная?

— Нет, с другой планеты, — ответила я и нервно, глупо хихикнула. Невероятно забавной показалась эта мысль: я — инопланетянка.

— Трекер есть? — спросил голос. — Оружие при себе имеется?

— Трекер был, но его больше нет. А оружие — да, вот оно. — Я достала из рюкзака разряженный «Шниттер».

Повертела в руках, продемонстрировав зияющее отверстие для магазина.

— Кто этот друг, который прислал тебя? — строго вопросил дрон.

— Офицер полиции Элизабет Стилл.

Беспилотник мерно покачивался вверх-вниз перед моим лицом и помаргивал красным огоньком.

— Жди, — скомандовал голос.

Совершив резкий вираж, дрон исчез в тумане.

Наступила тишина, нарушаемая лишь плеском возле причала да странными звуками со стороны воды, искажёнными до неузнаваемости молочным маревом. Через некоторое время воздух наполнил гул. Приближаясь, он постепенно превратился в треск мотора, и из тумана показался серый размытый силуэт.

Небольшая надувная лодка аккуратно подошла к причалу, вильнула и полимерным боком мягко стукнулась о деревянную конструкцию. В лодчонке никого не было. По её периметру кое-как были прикручены несколько камер в водонепроницаемых боксах, вдоль бортов тянулись провода и исчезали в небольшой коробочке, примотанной изолентой к двигателю.

Я осторожно перешагнула через борт, уселась на банку и покрепче вцепилась в перекладину. Мотор затрещал, лодка развернулась и не спеша понесла меня в белёсую дымку. Причал моментально скрылся из виду — вокруг на воде лежал непроницаемый туман, и я почти сразу потеряла ориентацию в пространстве. Не было видно ни зги, и я уже начинала жалеть, что доверилась этому странному голосу и села в лодку. Когда мгла стала рассеиваться, на горизонте показался возвышавшийся прямо из трясины лес плотно стоящих свай, буквально образующих стену.

Конструкция, раскинувшаяся посреди воды, казалась неприступной крепостью. Она постепенно проступала сквозь туман, вызывала во мне трепет своей серой монументальностью, и мне казалось, что я попала в какую-то старинную сказку. Двускатные крыши, увенчанные антеннами и фотопанелями, острыми лезвиями треугольников вспарывали небо. Неуместными для сказки были торчащие в стене тут и там прожекторы, тускло поблёскивающие солнечные панели на скатах крыш и растянутые меж высоких свесов чёрные нити проводов.

Массивные сваи; дома, восседавшие на них, словно на насестах; бегущие по периметру серпантины и переходы; надёжно перехваченный толстыми брусьями частокол — вся эта махина надвинулась на меня, накрыла своей тенью, и лодка нырнула в низкий тёмный туннель. Я рефлекторно пригнулась, мимо побежали брёвна, поросшие каким-то скользким мхом, а над головой плотно сбитыми перекладинами поплыл сводчатый потолок. Через несколько секунд судёнышко снова выбралось на свет, и я очутилась в прямоугольной бухте.

Там и сям поднимались струйки дыма, на воде покачивались катера и лодчонки, привязанные к понтонам, а между многочисленных пепельно-серых деревянных домов, стоящих то пониже, то повыше, а то и вовсе вкривь и вкось, сновали размытые дымкой силуэты людей. В нос ударил запах рыбы и болотной тины. Слышались звуки — отрывистые выкрики, деревянные постукивания, металлический перезвон, механическое пыхтение неведомого агрегата.

Лодка медленно подходила к причалу, а на меня со всех сторон были устремлены глаза — множество глаз. Вцепившись в борт, я оглядывала застывших в молчании зрителей — мужчин и женщин, — хмурых и сосредоточенных. Детей, жавшихся к матерям. Стариков, которые с любопытством в настороженных взорах появлялись откуда-то из узких переулков.

Камуфляж, военные ботинки, рыбацкие заброды, охотничьи панамы и кепки, свитера с горлом — встречавшие меня люди были одеты исключительно сурово и по-охотничьи практично. На причале, перекидываясь репликами и смешками, меня ждали трое небритых мужчин с современными винтовками наперевес. Чуть повыше, в галерее под небольшим навесом, с пультом в руках облокотился на перила по-военному коротко стриженный здоровяк с благородной седой порослью вокруг рта, в камуфляжном обмундировании без знаков отличия. Оторвав взгляд от экранчика, он двигал рычажки, а лодка тем временем прильнула к деревянной пристани.

Один из мужчин протянул мне руку. Я рефлекторно попыталась взяться за неё, но он сказал:

— Твой ствол… Сдавай оружие, и тогда сможешь ступить на борт.

Я отдала пистолет-пулемёт, достала из сумки три магазина и передала их второму мужчине. Наконец третий протянул руку и рывком поднял меня на пирс.

— Давненько от Элли не было вестей, — подал голос из галереи человек с пультом. — Как она там? Всё ещё в плену у своих идеалов?

В его голосе читался неподдельный интерес. Непритворный. Видимо, они давно друг друга знают. Родственники? Очень может быть — в чертах её и его лиц было что-то общее… Или мне снова казалось.

— Мне сложно сказать, с её идеалами я не знакома, — ответила я. — Знаю одно — она хороший человек.

— Это точно, — добродушно согласился мужчина. — Ну что ж, друг Элли — мой друг. Моё имя — Ричард Стилл, друзья же зовут меня Капитаном. Добро пожаловать в Новую Венецию. Ты надолго у нас?

— Не знаю, — замялась я. — На ночь останусь точно, а дальше видно будет.

— Тогда пошли, найдём тебе временное пристанище.

Мужчина оторвался от перил и сделал широкий приглашающий жест…

Я выкупила на несколько дней номер в местной гостинице. Собственно, номер представлял из себя небольшой прямоугольник, занавешенный тяжёлыми ширмами, в котором только и было, что кровать да крошечная тумбочка. Широкий, приземистый барак не отличался удобствами, за плотными слоями ткани в других таких же прямоугольниках скрипуче разговаривали, кашляли, где-то отчаянно плакал ребёнок.

Казалось, запахом рыбы всё здесь пропиталось насквозь, поэтому я была рада, когда Ричард Стилл самолично пришёл и предложил посетить его, как он выразился, «берлогу». Оставив забронированный уголок, мы отправились к нему…

Несмотря на вездесущую рыбную вонь, в комнате Капитана было на удивление чисто. Коричневый кожаный диван, на котором развалился Стилл, излучал изысканное благородство. На грубом деревянном столе в беспорядке валялись предметы — чугунная пепельница с изящной, мастерски выполненной фигурой русалки, свёрнутый в трубочку планшет, пара навороченных пультов от каких-то устройств, похожий на подзорную трубу ручной телескоп с тепло- и инфравизором. На дальней стене в полумраке висел спасательный круг — такой же, как на заброшенном пирсе, только чистый и свежевыкрашенный. Рядом стоял верстак, над которым были аккуратно развешаны различные инструменты. А на специальный постамент в углу Ричард Стилл поставил на подзарядку давешний беспилотник.

— Так вы её отец? — спросила я, сжимая в ладонях чашку с дымящимся кофе.

— Чей? Элли? Нет. — Он отрицательно помотал головой. — Она моя племяшка. Но я люблю её, как родную дочь. Да она мне таковой и стала после… одной истории. Она прожила здесь почти десять лет, а потом ушла подальше от этой «постылой вонючей дыры». Так она сказала. Я не удерживал её. В конце концов, как распоряжаться жизнью — это её личный выбор.

— И она распорядилась неплохо. Работа в полиции — это очень достойно, — заметила я и вспомнила Марка, чьи горячие, благородные убеждения в конце концов свели нас с преступниками.

«Чтобы эффективно бороться с преступностью, нужно войти в этот мир, пропустить его через себя», — сказал однажды Марк. Новаторский подход, ничего не скажешь… Убить дракона и занять его место — вот конечный итог этого подхода, и я смогла убедиться в этом на собственном примере. Кем я стала, если не тем самым пресловутым драконом?

— С точки зрения благородства — да, это выше всяких похвал, — сказал Капитан. — Зато довеском идёт ежедневный риск получить шальную пулю в голову… Да и не сразу она решила поступить на службу. До этого пыталась найти себя в других областях, но как-то не очень успешно… Впрочем, ладно, негоже обсуждать человека за его спиной.

— У вас тут всё новое, как я погляжу, — перевела я тему. — Новая Венеция, Новый Роттердам…

— Конечно. Мы здесь строим новый мир, поэтому у нас тут буквально всё новое, хоть и немного покрытое ржавчиной, — сказал Капитан и затянулся вонючей самокруткой. — Со скрипом, с потугами даётся нам строительство, но ведь новая жизнь никогда не рождается без усилий, верно? Родовые муки…

— Это вы про бесконечную войну? Здесь вообще когда-нибудь было спокойно? Я в первый же день успела поучаствовать в перестрелке с наркоторговцами…

— Спокойно было до прибытия людей. Я порой и сам удивляюсь — зачем люди тащат за собой на новое место старые пороки? — Стилл развёл руками, выпуская очередной клуб табачного дыма. — Удивление моё, конечно, риторический характер носит. Почему сразу после начала колонизации тут расцвело наркопроизводство? Банально — потому что здесь этим заниматься легче. Огромные, непролазные болота, лесные массивы и практически дырявые границы — прилетай да скидывай с орбиты всё, что душе угодно… Сюда почти с самого начала притащили земные растения, в том числе коку. Её усиленно вытравливают на Земле, и оттого здесь это дело стало втройне прибыльным. Народ принялся выращивать сырьё и варить зелье, а через контрабандистов — переправлять его на Землю.

— А как же власти? — спросила я, отпила из кружки и поставила её на стол. — Неужели им нет до этого дела?

Кофе был великолепен — такого мне отродясь не доводилось пробовать. Почувствовав вдруг зуд в районе подкожной метки нейра, я принялась усердно скрести затылок.

— Ты о какой власти говоришь? — вопросительно поднял бровь Капитан, сделав вид, что не замечает моих судорожных телодвижений. — У конфедератов заботы поважнее. Они борются с сепаратистами и партизанами… Ну, как борются… В одной руке держат кнут наёмнических подразделений, а другой — подкармливают пряниками одних против других. Красные, зелёные, белые… Здесь можно найти себе подпольщиков на любой цвет и вкус. Кто-то сражается за справедливость по отношению к беднякам, кто-то — за утопические идеи вроде коммунизма. А обычные люди просто объединяются в общины, чтобы противостоять всем остальным — как мы. Потому что все эти долбаные идеалисты в конце концов с оружием приходят к тем, у кого можно что-нибудь отобрать. К тем самым беднякам, за интересы которых они, вроде бы, выступают.

Капитан хмыкнул и принялся разглядывать ногти на грубых пальцах.

— А Комендатура? — спросила я. — Они-то наверняка больше всех заинтересованы в том, чтобы свести наркоторговлю к минимуму…

— Да, заинтересованы. Полиция без конца палит плантации. Сначала коки, а с недавних пор — дьяволова куста, который тут расползся как чума. Гвардия рубит маршруты поставок сырья и вывоза продукции, задерживает корабли курьеров… только их становится всё больше. Комендатура ничего не даёт взамен. — Он сплюнул в пепельницу и с шипением затушил окурок. — А то, что даёт — не устраивает людей, ступивших на скользкую дорожку. Деньги-то совсем не те. Зачем гнуть спину за гроши, когда можно загребать миллионы?.. Слушай, с тобой всё нормально?

— Да, а что такое? — как ни в чем не бывало спросила я, продолжая расчёсывать затылок.

— Ты вся какая-то бледная, дёрганая и у тебя зрачки размером с пушечное ядро. Ты что, тоже сидишь на этом дерьме?

— Не сказала бы, что сижу, — промямлила я. — Так, пару раз попробовала…

— Завязывай с этим, — нахмурился Капитан. — Загонишь себя почём зря под фарватер. Оно ещё никого до добра не доводило…

Я вспомнила недавние галлюцинации. Непроницаемый каменный саркофаг, мёртвого Отто, плывущего над землёй… Пожалуй, они были ещё более реальными, чем сны, которые я видела в первые месяцы своего пребывания на Пиросе. Впрочем, бояться нечего — я знаю, что это всего лишь галлюцинации, и в любой момент смогу соскочить с этой дряни. Просто нужно быть аккуратней и не перебарщивать с дозой — а пока что я получала допинг, который поможет мне выполнить мою задачу. Кстати, о задаче…

Изучив карту, вызванную на сетчатку, я пришла к выводу, что до точки вполне можно было добраться по воде, а оставшиеся пару километров пути пройти пешком. Оставалось лишь раздобыть подходящий транспорт. Лодки у меня не было. Её можно было украсть или попросить у кого-нибудь в аренду…

Я вновь спустилась из тёмных чертогов разума в комнату Капитана, а он тем временем вещал:

… — Ну и к чему приводит борьба с наркоторговлей? К тому, что вооружённые отряды, которые наркобароны использовали для охраны своих лабораторий и плантаций, остаются без хозяев и идут вразнос. Развязывают такой террор, что лучше бы зельем торговали, ей богу… Это молот и наковальня, и что ты тут ни делай — производство ширится, а люди — гибнут.

— Получается замкнутый круг, — сказала я первое, что пришло в голову, чтобы поддержать разговор. — Насилие рождает насилие.

— И всё это сверху обильно посыпается деньгами, — многозначительно кивнул Капитан. — Вот поэтому мы живём на воде и не участвуем в кровавом цирке, который творится на суше. У нас здесь есть всё для жизни — еду мы добываем сами, электричеством нас снабжает старенький реактор. Даже кофе есть.

Он махнул рукой в сторону плотного покрывала, отделявшего от нас часть комнаты. Оттуда, из-под чёрной мешковины, по полу расползалось ультрафиолетовое пятно от яркой фитолампы.

— Никакой политики, — твёрдо заявил Ричард Стилл. — Мы никого не трогаем. А если кто-то решит тронуть нас — что ж, пусть попробует. Плавучих мин и стрелкового оружия нам хватит на отражение любой атаки. Если они, конечно, проберутся через искусственный туман…

Неприступный форт посреди водоёма — что может быть надёжнее в деле изоляции от остального мира? Разве что жилище в космическом пространстве.

Капитан крякнул, поднялся с дивана и с хрустом потянулся.

— Ладно, пойдём пройдёмся. Я тебя тут своей болтовнёй уже, наверное, достал.

— Отнюдь нет, — соврала я, расчёсывая затылок.

— Да, пожалуй, — согласился он, заглянув мне в глаза. — Тебя сейчас хоть в одну точку на стене заставь смотреть — всё одно развлечёшься… Пошли, проветримся и развеем хотя бы мою скуку. Иди за мной и не отставай, а то ещё, неровён час, потеряешься…

Капитан схватил со стола оба пульта, толкнул дверь и вышел наружу, на дощатый настил. Я последовала за ним, и мы тут же окунулись в шум и гомон.

После почти пустого Нового Роттердама и Сайрена — города, где жители сидят по домам, закрываясь на все замки, — это место казалось просто наводнённым людьми. Они сновали туда-сюда, чуть касаясь друг друга локтями, едва расходясь на узких дощатых переходах, которые петляли между домами и скрывались в глубине посёлка. Рыбная вонь усилилась, вызывая головокружение и лёгкую тошноту. Кто-то покрикивал, слышались отрывистые свистящие шиканья ножа по рыбьей чешуе, словно взмахи острой шашки.

Спина Капитана стала для меня единственным ориентиром, а всё остальное тонуло в оглушительном шуме и всепоглощающей вони. Мелькали повороты, могучие плечи передо мной двигались, седая голова то и дело кивала встречным людям, чьи-то руки стукались о мои, звучали матерки. В потоке людей я украдкой вытащила из кармана цилиндр и в очередной раз затянулась, чтобы заглушить рыбные миазмы, пропитавшие носоглотку. Вскоре, миновав ещё пару поворотов, вслед за спиной Капитана я вошла в просторное помещение.

В полумраке стояли круглые деревянные столы, за которыми сидели люди. Стало легче дышать — под потолком натужно жужжала вытяжка, откуда-то струился прохладный ветерок. На выхваченном светом возвышении в противоположном конце зала стоял человек средних лет в потёртом двубортном пиджаке, в камуфляжных штанах и с гарнитурой в ухе, а его голос, раздававшийся сразу со всех сторон, вещал:

… — И я захожу в мастерскую, подхожу к стойке и спрашиваю: «Уважаемый, у меня великолепная двухмоторная «Кахуна», но я никак не могу найти в продаже щуп подлиннее. Старый — до масла не достаёт» …

Зал взорвался громогласным хохотом множества глоток.

Мы стали пробираться к свободному столику, люди при виде Капитана улыбались, приветственно кивали и поднимали в воздух полные кружки. Бравые морские волки приветствовали своего капитана, Смоллета. «Испаньола» стояла на рейде и была готова к отплытию, дубовый пол едва заметно покачивался на лёгких волнах. Брифок уже вздувался, намереваясь поймать попутный ветер, свежевыкрашенный ростр ощетинился, готовый тараном пронзить борт вражеского судна…

Вокруг гудел многоголосый моряцкий гомон, но слов было не разобрать. Я уже сидела за одним из столиков, по правую руку от меня Капитан хмуро и настороженно заглядывал мне в глаза.

… — Что? — спросила я, оглядевшись вокруг.

Я как будто рывком переместилась в пространстве. «Что это было? Эффекты дьявольского зелья?» Несколько человек в рыбацких костюмах тем временем тоже смотрели на меня. За соседним столом кто-то обхватил лицо рукой, сквозь его пальцы сочилась кровь и крупными каплями падала на пол.

— Ты совсем берега потеряла? — спросил Капитан. — Если будешь лезть в драку со всеми встречными, мне придётся ссадить тебя за борт. И я не посмотрю на то, что тебя прислала племяшка…

В зале стемнело, а противоположная стена, напротив, озарилась парой прожекторов, торчавших из потолка.

— Но я ничего не делала, правда… — растерянно пролепетала я, глядя на свою руку.

Рецепторы на биотитановых костяшках всё ещё вибрировали отголосками остаточных ощущений от удара, а мужчина из-за соседнего столика, всё так же держась за лицо, в компании товарища заковылял к выходу из помещения.

Весельчак тем временем расхаживал по сцене, сцепив руки на груди, и приговаривал:

… — Ну ладно, вышел на воду и встал на якорь. За день — ни одной поклёвки. Пока собирался обратно, потерял спиннинг. Винты запутались в сетях, лодка дала течь и затонула. Вымок до нитки, утопил рацию, фонарик и запас провианта… Выбрался на берег, присел и подумал: «Да уж, если бы рыбалка так не успокаивала, я бы сейчас, наверное, кого-нибудь убил».

Хриплый многоголосый смех вновь наполнил помещение. Покачав головой, Капитан отвернулся от меня и устремил взор на сцену, а ведущий воскликнул, обращаясь к залу:

— Какую команду должен отдавать капитан корабля, если за бортом обнаружены русалки?

— Концы в воду! — раздались нестройные возгласы, кто-то громогласно загоготал. Солдатский юмор был явно не чужд местной компании. Из дальнего угла кто-то крикнул:

— Семёныч, скажи, чего это ты так вырядился?!

— Чтобы быть заметным, Уолт! — обратился конферансье к невидимому зрителю. — Теперь ты не спутаешь меня с этой серой стеной! Однако, ближе к делу! Давайте начинать вторую часть нашего шоу. Сегодняшнее небольшое представление будет посвящено братьям нашим меньшим! Животным!

Зал неодобрительно загудел:

— К чёрту животных, давай людей!

— Да, людей хотим! Женщин!

Кто-то пронзительно свистнул. Мужчина на сцене примирительно поднял руки.

— Да-да, я знаю, после той истории с рипером отношение ваше к такого рода представлениям довольно настороженное, но не будем спешить и делать преждевременных выводов! Итак, мужики и дамы, поприветствуем цирковой коллектив из Дечина! Прошу!

Мужчина сделал жест рукой и скрылся за кулисой, а с противоположной стороны стройной шеренгой на сцену вышли… куры. «Куры?! Нет, скорее, куропатки…» Крошечные коричневые гребешки, короткие светлые пёрышки, выдающиеся вперёд грудки, строевая походка, отточенные движения… Птицы промаршировали в центр круглого светового пятна и выстроились в идеально ровную цепочку. Я насчитала десять птиц.

Заиграла задорная музыка. Бешено вращая глазами, куропатки разбились на пары и принялись танцевать какой-то странный танец — не то польку, не то галоп. Они высоко задирали пятки с небольшими шпорками, сгибали лапки в коленях… «В коленях?! Это что, ещё одна галлюцинация?»

Я ущипнула себя за шею и айкнула от боли. Ничего не изменилось — зал задорно шумел, мужчины хохотали, пара женщин в другом конце зала хлопали в ритм, а куропатки весело отплясывали, меняясь парами, кружились, двигаясь то вперёд, то назад, взмахивали крыльями и подлетали в воздух.

Мне вдруг стало безумно весело, я смеялась и рукоплескала вместе со всеми, будто ребёнок. В какой-то момент я обнаружила, что стул рядом со мной пустует, Капитана не было, но мне было всё равно — я ликовала.

Из-за кулисы неторопливо выкатилась тележка с ярко-красными кольцами — вертикальным и горизонтальным. Куропатки тем временем закончили танец и принялись выполнять акробатические этюды. Они подбрасывали друг друга в воздух, активно подмахивая крыльями, исполняли «колесо», сальто и другие пируэты. Становились друг другу на то, что можно было назвать плечами, и забрасывали друг друга в кольца, словно баскетбольные мячи. Ходили по тонкой перекладине, перекидывались небольшим мягким шариком…

Так продолжалось минут десять, затем весёлая музыка стихла, птицы выстроились в шеренгу и отвесили низкий поклон. И только сейчас я обратила внимание, что у них на маленьких головках на фоне розовой кожи чернели какие-то пятнышки. Нейроинтерфейсы.

Из-за кулис вышел давешний конферансье и возвестил:

— Прошу приветствовать нейротехника циркового коллектива! Он же — художник декораций, он же — директор труппы, он же — бухгалтер, он же… В общем, многорукий Шива — Доминик, повелитель птиц!

На сцене появился щетинистый лысеющий мужчина средних лет. Он держал в руке явно кустарный пульт, будто слепленный из разных кусков, и смущённо улыбался. Зал взорвался аплодисментами, а мужчина с благодарностью приложил руку к груди, нажал одну из кнопок, и куропатки отдали ещё один поклон. Я восторженно спросила у случайного соседа по столу:

— Это что же, он прошивает птиц нейрами и управляет ими дистанционно?!

— Управлять несложно, — махнул он рукой. — А ты попробуй напиши программу, по которой все эти клуши будут друг с другом взаимодействовать, да ещё и так ловко! Здесь настоящий талант нужен!

— Доминик, между прочим, наш бывший земляк! — воскликнул ведущий. — Новой Венеции есть кем гордиться!

Сияющий Доминик вновь поклонился и скрылся за кулисами, следом за ним укатилась платформа с препятствиями, и ровной шеренгой ушагали куропатки.

— А теперь — всеми любимые гонки! — объявил конферансье. — Приглашаю на сцену нашего постоянного участника, Ингвара!

На подмостки грузно взобрался пожилой толстяк в болотных сапогах, безразмерном дождевике и в нелепой красной бейсболке с прямым козырьком. Конферансье приобнял его, повернулся к залу и воскликнул:

— Ингвар, мы все, как всегда, выбираем тебя! Ты будешь отстаивать честь заведения! Теперь… Нужен доброволец из зала! С деньгами, разумеется!

Пока Ингвар, пыхтя, приходил в себя после подъёма на сцену, вокруг в воздух взметались руки. Взрослые мужики, словно дети, вскакивали с мест и кричали: «Я! Я хочу!» Это выглядело чрезвычайно забавно, и я прыснула со смеху. Ведущий тем временем ткнул рукой куда-то в зал, и молодой крепкий парень с простым добродушным лицом вышел под свет софитов.

Конферансье скрылся за кулисами и тут же вынес оттуда пару пультов. На стену сверху опустилось массивное белое полотно, на которое проектор под потолком уронил изображение. На экране возник испещрённый линиями стол, сбоку в кадре лежала чья-то волосатая рука. Рука спешно исчезла, камера дала приближение, и перед взором зрителей развернулся мини-лабиринт, скрытый под прозрачным стеклом. Крошечные проходы, мостики, тупички, маленькие вертящиеся бочонки, под которыми темнел нижний ярус… И у самого входа в этот лабиринт — два больших сизых таракана. Они стояли совершенно неподвижно, едва заметно шевеля длинными усами.

— Ингвара, нашего постоянного участника, публика знает давно, — сказал конферансье и повернулся к молодому парню: — А как зовут тебя, уважаемый?

— Данила, — буркнул тот.

— Откуда ты, Данила?

— Из Западных Котлов.

— Западные Котлы? Это ведь довольно далеко отсюда. Неслабый путь ты проделал, чтобы посмотреть на наш чудесный город.

— Приехал поторговать, — вновь пробурчал тот, будто слова давались ему с трудом.

— И не ошибся. Это лучшее место для торговли! Итак, Данила, у тебя есть деньги? Сколько ты готов поставить на собственную победу?

— Полторы тысячи.

Гость покопался в карманах, достал пачку потрёпанных купюр и отсчитал несколько. Конферансье взял деньги, сунул в карман и воскликнул:

— Что ж, сумма немаленькая! Ставка фиксированная — два к одному. Если тебе, Данила, удастся победить Ингвара, ты получишь двойную сумму. Правила просты — выигрывает тот, кто первым доберётся до финишной черты. Вопросы есть?

— Нет, — ответил Данила.

Ведущий выдал участникам по пульту и громогласно возвестил:

— В таком случае, начинаем!

Раздался звонок, экран разбился надвое, и в центре каждой из половин оказалось по таракану. Поединок начался — насекомые устремились вперёд. Пожилой Ингвар стоял расслабленно, вальяжно, хитиновая спинка его таракана двигалась плавно, не спеша проходила повороты и огибала углы. Он знал, что делает. Данила же, напротив, был сжат, словно пружина. Его мускулистые плечи беспрестанно шевелились, прусак дёргался то вперёд, то назад, его всё время уводило куда-то в сторону, он задевал стены, а самым настоящим испытанием для него стал вращающийся цилиндрик — два раза подряд таракан терял равновесие и падал вниз, под мощную струю воздуха, которая выдувала насекомое обратно к началу лабиринта.

Зрители шумно обсуждали гонку, кру́жки постукивали по дереву столов. Пока Данила пытался сократить безнадёжное отставание от Ингвара, я подошла к барной стойке и заказала зеленоватого пойла, выполнявшего роль местного пива. Сев обратно за столик, я обнаружила Капитана, который был тут как тут — словно и не уходил.

— Доминик, значит, отсюда? — обратилась я к нему. — У вас тут, как я погляжу, кузница кадров в области микроэлектроники.

Капитан молча кивнул. Так вот оно что… Элизабет, техник Доминик, Такасима… «Честь семьи стоила того» — кодовая фраза, с которой Стилл послала меня к Такасиме… Все они — звенья одной цепи, часть этой большой общей истории… Интересно, что скрывается под этим странным «паролем»?

— А Такасима? — спросила я. — Тот техник, который держит в Сайрене магазинчик — он тоже когда-то тут жил, да?

Капитан помрачнел на мгновение, вспоминая что-то. Потом протянул:

— Такасима… Он нас всех чуть не погубил. Развязал настоящую кровную войну… — Вдруг живо заинтересовавшись происходящим на сцене, Капитан переменил тему: — Ты посмотри, Ингвар обставил очередную жертву! Молодец, Ингвар! Мы тебя любим!

Данила уже обречённо шагал к своему столику, а необъятный Ингвар, потея и страдая одышкой, принимал поздравления на скрипящих подмостках.

— Есть ещё желающие поучаствовать в гонке?! — вопросил конферансье.

И снова — лес рук, но в этот раз что-то побудило меня поднять собственную. Ведущий обвёл взглядом зрительный зал и, указав пальцем прямо на меня, сказал:

— Ты. Да-да, ты, девчонка-киборг с железной рукой. Иди сюда.

Я поднялась и направилась к сцене. В рёбра бился отбойный молоток сердца, все взгляды были устремлены прямо на меня. Холодная волна побежала по позвоночнику, я чувствовала прилив энергии и была готова выступить на все сто.

— Как тебя зовут? — спросил конферансье, воплотившись по правую руку от меня.

Сотня любопытных глаз смотрит на меня, выжидая. «Меня ищет полиция. Стоит ли называть имя? Ищет, впрочем, по вымышленному имени, если, конечно, Стилл не сдала меня с потрохами». Здесь, похоже, я могла не скрывать своё настоящее.

— Лиза, — ответила я.

— Откуда ты прибыла к нам, Лиза?

— Я… не могу сказать. Это неважно.

— Становится всё интереснее… Ладно, пытать мы тебя не будем. Сколько денег ты готова отдать нам с Ингваром?

— Две тысячи.

У меня с собой было около трёх, поэтому в случае проигрыша я ещё имела небольшой запас. Впрочем, проигрывать я не собиралась.

— Отлично! — воскликнул ведущий. — Данила сегодня будет спать спокойно, осознавая, что кое-кто продул ещё больше, чем он… Данила, без обид. Ты сражался как воин! — крикнул ведущий в зал. Раздался одобрительный гомон.

— Сейчас сменим частоту… — Он нажал кнопку на пульте и протянул его мне. — Ну что ж, пульт переходит к новой участнице.

Взяв устройство, я взвесила его в руках. Лёгкий, с интуитивно понятным управлением, пульт был похож на джойстик от какой-нибудь игровой консоли и лежал в ладонях идеально. На экране вновь появились два таракана. Скосив взгляд, я увидела Ингвара, который с ехидцей посматривал на меня, небрежно держа пульт толстыми, как сардельки, пальцами одной руки.

— Участники готовы?!

«Всегда готова», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

В голове раскатистым выстрелом прозвучал отрывистый звонок, и поединок начался.

Мир сузился до лабиринта, и в нём остался лишь таракан, послушный малейшим движениям моих пальцев. Моментально освоившись с управлением, я повела насекомое, просчитывая последующие повороты на два хода вперёд, краем глаза отмечая тупики. Крутящиеся бочонки мелькали под быстрыми лапками прусака, его усы двигались в такт ритму джойстиков на пульте, и не осталось ничего, кроме лабиринта, таракана и меня. Я чувствовала — мы с ним стали единым целым, воплощаясь в совершенной хитиновой машине на пути к отчётливой общей цели. К победе.

На грани слуха кто-то кричал:

… — Давай, давай! Порви его, мелкая!

… — Ингвар, ты лучше всех!

Но я не слушала, превратившись в саму сосредоточенность — мы с тараканом уверенно неслись вперёд. Вдвоём, как настоящая команда, надёжно прикрывая друг друга. Ингвар потел и пыхтел рядом со мной, пытаясь нагнать моего прыткого прусака, но тщетно — он уже начал ошибаться и задевать стены, а я приближалась к финишу. Последний поворот, финальный рывок — и насекомое падает в круглую воронку, оглашая полный зрителей зал победным звонком.

— И у нас победительница! — воскликнул ведущий. — Ингвар, в этот раз твои изящные пальчики оказались не столь ловкими. А ты, киборг Лиза, удивила всех нас! Получай заслуженную награду!

Вынув из кармана деньги, ведущий отсчитал положенные четыре тысячи и сунул их мне в ладонь. Народ в полутьме зала радостно загомонил, кто-то насмешливо крикнул:

— Где твоя мощь, малыш Ингви?! Ты пропустил третий завтрак и растерял силы?

Краем глаза я заметила, как Данила встал и понуро направился к выходу. Мысли вихрем закрутились в голове, отчётливо вычерчивая картину дальнейших действий. Значит, Данила прибыл издалека поторговать… Он не был похож на залётного бродягу — а значит, у него наверняка был транспорт.

Я уже знала, как воспользоваться ситуацией, а ведущий тем временем подыскивал новую жертву:

— Кто ещё хочет поучаствовать в соревновании?.. Да, ты, в тюбетейке, поднимайся сюда…

Ссыпавшись со сцены, я подскочила к барной стойке, хлопнула об неё пять сотен и сказала бармену:

— Всем присутствующим — по пиву.

— Весьма щедрое предложение, — улыбнулся бармен, и глаза его загорелись. — Всем пива, подходи, кто желает! Сушёный чернохвостик — за счёт заведения!

Из полутьмы возле барной стойки показался Капитан и задумчиво сообщил:

— Надо бы усложнить лабиринт, а то ты уж больно легко с ним справилась.

— Простите, но мне нужно бежать, — прощебетала я. — До встречи!

— Ага, до встречи, — ответил он и усмехнулся. — Не опаздывай к ужину.

Я спешно проследовала к выходу, провожаемая взглядами, и вывалилась из помещения на свет. Данила стоял тут же, прикуривая самокрутку. Увидев меня, он ухмыльнулся и сказал:

— Ловко ты его. Тренировалась где? Или за тебя всё твои импланты сделали?

— Немного того и другого… Слушай, я хотела вернуть тебе твои деньги, — сказала я, протянув ему пачку банкнот.

Улыбка сползла с его лица. Он посмотрел на купюры, потом на меня — явно пытался понять, в чём подвох.

— Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, — с сомнением заметил он. — А что взамен?

— Взамен ты поможешь мне кое-куда добраться, а потом — вернуться обратно.

— И куда же?

— К Сайрену.

— Тебе по суше не проще? — спросил Данила и почесал затылок. — У меня горючка, вообще-то, не казённая…

— Я заплачу за топливо. И покажу место, где меня нужно высадить.

— Покажешь, значит… — Он секунду смотрел на меня, а затем взял деньги, смял их и сунул в карман. — Ладно, пошли. Нам через арсенал — и в торговый док. Тут совсем рядом…

… Дребезжащий старческий голос над самым ухом негромко произнёс:

— Досыпаем на лекциях то, что недоспали ночью? Где же вы так в пыли вывалялись? Нелегкое утро задалось, как я погляжу…

Подняв тяжеленные веки, я узрела профессора с потёртой тетрадью под мышкой. В уголках его иронично прищуренных глаз за толстыми линзами собрались морщинки. Последние студенты уже покидали аудиторию, направляясь на следующее занятие.

После короткого сна мысли разбегались из звенящего колоколом черепа. Я пыталась прийти в себя, не зная с чего начать. Наконец произнесла:

— Владимир Алексеевич, меня зовут Лиза, я от Рональда Мэттлока. Он сказал, что вы сможете помочь, но я понятия не имею, как. У меня есть только ваше имя.

— Мэттлок опять попал в неприятности? Ох уж этот неугомонный старик! — Агапов скрипуче засмеялся и продолжил: — Пойдёмте, юная особа, я выделю вам несколько минут. У меня намечена ещё одна лекция, потом нужно успеть в несколько мест, а вечером я должен отбыть с Земли. Дел — невпроворот…

Я поднялась и последовала за Агаповым, который засеменил в сторону выхода из аудитории. Миновав несколько поворотов коридора, мы оказались в небольшом кабинете, и профессор закрыл за мной дверь.

— Это моё временное пристанище, — пояснил он. — Прошу, присаживайтесь и излагайте.

— Профессор… — Я приглушила голос. — Дело касается «Книги Судьбы».

— Когда я слышу эти два слова, у меня начинается мигрень, — поморщился Владимир Агапов. — Простите, не сдержался. Очень много суеты вокруг этого предмета в последнее время.

Я устало вздохнула.

— Много суеты — не то слово… Впрочем, рассусоливать у меня нет ни сил, ни желания. Суть в следующем… — Я набрала воздуха в лёгкие и выпалила на одном дыхании: — В ходе поиска артефакта мы встретили Мэттлока, который вместе со своей странной гусеницей присоединился к нашей команде. Нам удалось заполучить часть «Книги», но потом команда была разделена. Моего напарника убили, а судьба Мэттлока мне неизвестна… Не знаю, может быть, его тоже убили. Я теперь совсем одна, у меня нет ничего — в том числе и артефакта. Я не знаю, что мне делать, поэтому… просто пришла к вам.

Агапов постучал пальцами по столу, затем сунул морщинистую руку в карман, достал серебристую пластиковую таблетку с эмблемой известного автоконцерна и протянул её мне.

— Это навиметка для «Ринобата», машина на парковке за главным корпусом, тёмно-синего цвета. Метка закодирована на окраину города, там вас встретят — я об этом позабочусь. Когда прибудете, оставьте метку в машине… Посмотрите-ка на меня…

Я заглянула в его безразмерные очки «под старину», он поднёс пальцы к роговой оправе, и линза едва заметно мигнула.

— Ну, вот и готово…

С этими словами он встал и направился в сторону двери. Обернувшись, спросил:

— Может быть, есть вопросы?

Сказать, что я была в замешательстве — ничего не сказать.

— П-подождите, что? Я ничего не понимаю…

— Мне повторить?

— Н-не нужно, я всё запомнила. — Я вдруг почувствовала себя ученицей, которой нельзя было ударить лицом в грязь, отвечая перед преподавателем. — Большая тёмно-синяя машина за корпусом. Сесть, добраться, выйти на окраине города, оставить метку.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул профессор. — Вас проводить?

— Нет, — отрезала я. — Вернусь тем же путём, которым добралась сюда.

— Постарайтесь не попадать в неприятности, я вас очень прошу.

Он в последний раз окинул меня проницательным взглядом поверх очков и вышел из кабинета.

Через мгновение профессор Агапов скрылся в суетливой толпе студентов, а я спустилась вниз, шмыгнула в технический проход, миновала подвал и крадучись выбралась на улицу. Людей видно не было — студенты уже отправились на занятия. Где-то в стороне дружным отчаянным лаем, переходящим в вой, заходились собаки. От исступления, наполнявшего эти звуки, кровь стыла в жилах. Слегка ошарашенная, я несколько секунд постояла на лёгком морозце возле угла здания, переваривая это утро и всё, что было до короткого сна на лекции, и направилась в сторону парковки.

Корейский аэромобиль представительского класса «Ринобат» был шикарен. Названный в честь одной из разновидностей морских скатов, он имел внушительные габариты и хищные, острые обводы кузова, похожий на сверхзвуковой снаряд. Внутри, в салоне из светлой кожи я почувствовала себя Золушкой, за которой средь бела дня прибыла карета. Эта машина никак не вязалась с образом старенького профессора астрофизики, но я была слишком утомлена, чтобы удивляться. Хотелось свернуться калачиком на мягком сиденье и закрыть глаза.

Массивная, обитая деревом дверь с тихим шелестом опустилась, двигатель загудел, и машина плавно поднялась в воздух. Я в последний раз окинула взглядом громадину главного корпуса — и вдруг увидела человека.

Высокий и худощавый, он стоял у торца здания возле спуска в подвал, где я была минуту назад, и смотрел прямо на меня. Угольно-чёрный костюм, белая рубашка, галстук цвета индиго и непроницаемые солнцезащитные очки… Через несколько секунд силуэт скрылся из виду, и машина понесла меня прочь, а я так и застыла, не смея пошевелиться, вцепившись в сиденье. Сон как рукой сняло, кровь била в виски, словно пневмомолотом отбивая ритм сердца.

Этот человек… Нет, это был не человек. Я была уверена, что это совершенно точно не человек — люди так не одеваются, по крайней мере не зимой. Они так не стоят и не смотрят, буквально взглядом проделывая дыру в голове… Взглядом чего? Не знаю почему, но я была убеждена, что за очками скрываются не глаза, а нечто иное.

Перед взором восстала картина из «Весёлого Саймека» — долговязый силуэт подошёл к барной стойке, чтобы расплатиться, и в тот краткий миг, когда я пыталась заглянуть мимо чёрных стёкол, я подспудно убедилась — у него не было глаз. Я видела лишь бледную кожу, точно такую же, как на руках или шее. Игра света? Может, моё взбунтовавшееся от дикой усталости последних дней воображение решило свести меня с ума? Я копнула глубже, в искажённую временем и травмами память — я видела это существо и раньше, на Каптейне. Кажется, оно давно преследует меня…

Взобравшись с коленями на сиденье, я таращилась сквозь задний обтекатель, шаря взглядом по серому небу — не гонится ли за мной неприметный чёрный глайдер. Часть меня жаждала встретиться с этим зловещим незнакомцем — я хотела сорвать с него очки и увидеть то, что теперь не давало мне покоя. У меня было о чём у него спросить, но разум подсказывал — встреча с ним не сулила ничего хорошего…

Машина вклинилась в поток и теперь неслась на автопилоте по воздушной трассе в неизвестном направлении. В плотном движении высматривать преследователей было бесполезно, а внизу мелькали нагромождения домов и пересекающиеся ленты дорог.

Течение времени подхватило меня, увлекая куда-то вперёд. В бурном потоке событий ухватиться было не за что, поэтому я решила принять всё происходящее как должное, не пытаясь искать ответы на вопросы, в водовороте которых рисковала утонуть.

Через двадцать минут я пересекла город наискось и покинула его пределы. Взору предстал огромный мусорный полигон, неровными грязно-серыми барханами уходящий к горизонту. Далеко внизу, тут и там, в небо поднимались столбики чёрного дыма; по свалке медленно ползали большие трактора и грейдеры, словно диковинные насекомые; белыми брызгами с её поверхности периодически взмывали стайки птиц, тут же вновь оседая на мусорном ковре.

Глайдер пошёл на снижение, к гребню холма на самой границе полигона, на котором яркими пятнами выделялись пара сине-белых планеров и один чёрный, поменьше. Рядом с ними стояли добрых полтора десятка фигурок в чёрной форме. «Полиция? Это засада! Неужели Агапов сдал меня?!»

«Ринобат» мягко приземлился, дверь открылась, и синтетический голос невозмутимо объявил:

— Пункт назначения достигнут. При выходе из салона не забудьте свои вещи. Приятного дня!

Затравленно оглядевшись, я замерла — меня встречали полдюжины бойцов в полной боевой выкладке. На приборной панели «Ринобата» выжидающе мигал огонёк. Перебраться вперёд и улететь я не успею — спецназовцы держали меня на прицеле, отрезав все пути к отступлению. Ещё несколько человек сгрудились в стороне, возле машин.

Порыв ветра с полигона ударил в лицо запахом разлагающихся отходов, и я с чувством обречённости неторопливо соскользнула на снег. Глайдер профессора закрыл дверь, мягко взмыл в воздух и стал удаляться в сторону города. Чья это форма у них? Полицейский спецназ? Не похоже. Безопасники? Это уже ближе к истине — и дела обстояли хуже некуда. «Вот и всё — кажется, моё путешествие подошло к концу. При всём желании я просто не смогу отбиться».

От группы полицейских отделился усатый мужчина в чёрном пальто поверх неприметного серого костюма. «Тот самый, из больницы! Но с чего я взяла, что он полицейский? Он ведь так и не представился тогда…»

Мужчина смерил меня взглядом глубоких умных глаз и сказал приятным баритоном:

— И снова здравствуйте, Волкова Елизавета Александровна две тысячи сто двадцать четвёртого года рождения. Не устали ещё бегать?

— Я вас помню, — заметила я, стараясь не обращать внимания на полукольцо застывших, словно хищники перед броском, спецназовцев. — Вы тогда так и не представились.

— Вы тоже. А теперь, после пластики, вас вообще сложно узнать. Кстати, вам идёт — особенно форма носа. — Улыбнувшись, он сунул руку за пазуху и вытащил удостоверение. — Я полковник Галактической Службы Безопасности Максим Ионов. Можете звать меня просто Максим… Не волнуйтесь, вам никто не причинит вреда. Пройдёмте в машину, нужно уладить один вопрос вдали от посторонних глаз.

Он увлёк меня в сторону чёрного аэромобиля, помог забраться в салон, сел напротив, достал небольшое блестящее устройство, отдалённо похожее на телевизионный пульт, и попросил:

— Подверните штанину на левой ноге.

С опаской покосившись на устройство, я выполнила просьбу.

— На левой, а не на правой, — терпеливо повторил он. — Да, вот так…

Ионов наклонился, прибор в его руке тихо и отрывисто пиликал.

— Вы объясните мне, что происходит? — Я пыталась понять, что всё это означает, и не могла.

Раздался протяжный писк, щелчок, службист сделал движение, разогнулся и протянул в мою сторону раскрытую ладонь, на которой лежала едва заметная горошина миллиметров трёх в диаметре.

— Устройство слежения, ваш давний спутник, — сказал полковник. — Теперь наблюдения можно не опасаться. Смежникам мы сообщим, что вы самостоятельно избавились от него и пустились в бега.

Он вышвырнул горошину наружу, в снег, и дверь глайдера с шелестом вернулась в паз, скрывая серую действительность за тонированным стеклом. Снаружи появился ещё один человек в штатском, занял водительское место, взялся за штурвал и скомандовал:

— Пристегнитесь. Погода ветреная, возможна тряска.

Я защёлкнула ремень безопасности и сквозь стекло уставилась на полицейские машины, на оперативников в чёрном. Сейчас они сядут в свои машины и конвоем повезут и меня в какие-нибудь застенки… Проследив за моим взглядом, полковник поспешил меня успокоить:

— Это предосторожность. Мы не знали, чего от вас ожидать, особенно с учётом последних событий.

Я чувствовала, что постепенно закипаю. Мне нужны были ответы на роящиеся в голове вопросы.

— Полковник Ионов… Я ведь не арестована, так?

— Нет, это не арест и не задержание. Скорее сопровождение.

В теле моём проявлялась ломота, голова раскалывалась предвестником наступающей простуды.

— Хорошо, — сказала я. — Я уже забегалась, как загнанная лошадь. Меня то пытаются убить, то держат под арестом, то используют в своих игрищах, то снова пытаются арестовать, то уже не пытаются. Я совсем запуталась, дико устала, и мне нужны ответы. Если вы не объясните мне сейчас же, что тут творится, я обрушу эту посудину вниз вместе со всеми нами!

— Да, я вас прекрасно понимаю, нелегко играть в шахматы шашечными стопками, да ещё с завязанными глазами. — Он изучающе устремил тёмный взгляд прямо мне в душу. — Так и быть, я развею перед вами мрак неизвестности, насколько смогу, не нарушив распоряжений руководства. Я храню ваши секреты, поэтому вы будете хранить мои, правда?

Я выжидающе разглядывала благородные усы полковника, избегая контакта с безднами его умных глаз.

— Я не сомневаюсь, вы умеете хранить тайны, — продолжал он, сцепив пальцы в аккуратный замок. — Пожалуй, для начала мне стоит назвать мою вторую, а вернее, первую принадлежность — подразделение «Опека», Группа Внешней Разведки Росса. Я курирую работу ячейки агентов-опекунов в Москве, что предполагает тесную работу с местными спецслужбами…

Он сделал паузу, чтобы я осознала масштаб явления, о котором пойдёт речь.

— Видите ли… — Ионов начал неторопливо, словно подбирая слова для сложного доклада. — Как только вскрылись некоторые… скажем так, уникальные свойства артефакта, время перешло в иное измерение. Начался блиц. Несколько могущественных сил бросили свои ресурсы на то, чтобы заполучить «Книгу». И Росс, давно уже недосягаемый для конфедератов — среди них.

Он посмотрел на меня поверх сложенных рук, спокойно и проницательно.

— Росс неотрывно следит за происходящими событиями из-за кулис — «Опекуны» плотно и надёжно внедрились в основные управленческие структуры Сектора. И когда наши источники доложили о реальной ценности артефакта… на Россе начались разногласия. Впрочем, в одном сошлись все: достать «Книгу» нужно было первыми. Опередить военных и спецслужбы Конфедерации, террористов, наёмников и прочих сорвиголов… любой ценой. «Мягкие» методы были признаны неэффективными, поэтому боевая группа получила задачу и карт-бланш. Они-то и взяли первые пять «страниц» в Музее над Джангалой. Наверняка взяли бы и остальные, если бы не вы.

Он позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку.

— Двое неизвестных наёмников из ниоткуда, на считанные минуты опередившие ударную группу. Вы стали тем самым непредсказуемым элементом, который спутал все карты. Элементом хаоса.

— Вы нашли наш корабль? — перебила я Ионова. Сердце колотилось, я была готова услышать самое худшее. — Что с ними? С теми, кто был на борту!

Полковник вздохнул, во взгляде его мелькнуло подобие сожаления.

— Корабль нашли. Внутри… царил хаос. Всё было перевёрнуто вверх дном, но членов экипажа и след простыл. Вероятно, боевики «Интегры» взяли их с собой. — Он откашлялся, пытаясь вернуться к нити повествования. — На чём я остановился? Ах, да… После трагедии в маглеве спецслужбы Конфедерации вновь вышли на след. Утвердившись в том, что похищение артефакта от и до спланировано отшельниками с Росса, Галактическая Служба Безопасности сдула пыль с древнего проекта «Чужие среди нас», ещё с доджангалийских времён. Это проект по выявлению и ликвидации наших агентов — агентов «Опеки»…

Он говорил об этом с лёгкой, интеллигентной иронией, как о забавном казусе.

— Изучив записи с поезда, дело взяли в разработку. А в вашу… биотитановую голень, — он тактично указал глазами на мою ногу, — вживили жучок. В ГСБ рассчитывали, что вы выведете их на связных Росса после побега.

Я чувствовала, как по спине побежали мурашки. Всё это время за мной не просто следили. Мною практически управляли.

— Ирония ситуации заключалась в том, — продолжал Ионов, — что лес был умело спрятан за деревьями, и процесс поиска россов был нами же и перехвачен. Информация с жучка шла сразу по двум направлениям, а беглянку, в свою очередь, было решено использовать в качестве живца. Нам нужно было выйти на настоящих заказчиков «Книги». Маловероятный, конечно, но всё же вариант. Ведь даже стоящие часы дважды в сутки показывают правильное время… Кстати, вы сбежали даже раньше, чем мы рассчитывали.

И вновь эта едва заметная усмешка.

— А тот, которому я заехала по лицу… — Мои пальцы непроизвольно сжались. — Он актёр и знал, что произойдёт?

— Нет. Он настоящий. И он ничего не знал.

— Надеюсь, я его не покалечила?

— Отделался сотрясением. Сейчас с ним всё в порядке.

Ионов развёл руками, и в этом жесте я впервые прочла то, что он испытывал на самом деле — неуверенность. Он, кажется, не знал, что ему делать дальше. «Уж не нужнее ли я ему, чем он мне?»

— Ну, а что же случилось потом? — риторически вопросил Ионов. — Бандитские разборки, перестрелка у бара, подрыв склада, обрушение многоэтажки… Будучи «в свободном полёте», вы, Елизавета Александровна, обходитесь всем нам слишком дорого и привлекаете излишнее внимание. Очевидно, что за организацией подрыва в жилом секторе стоял господин Коновалов — он же Седой, — но без вашего участия не обошлось. А тут ещё этот… инцидент у Глизе-832. После этого у нас просто не осталось свободы манёвра… Кстати, уж не ваших ли это рук дело?

Полковник прищурился, изучая моё лицо. Я не нашлась что ответить, и он тут же снял напряжение.

— Ладно, я шучу, — успокаивающе сказал он. — ГСБ, как структуру Конфедерации, не слишком уважают здесь, в центре Евразии, особенно когда дело касается россов. «Русских братьев не сдаём». — Он произнёс это со странной, едва скрываемой гордостью… или с издёвкой. — Казалось бы, мы — я имею в виду человечество — столько сил положили на то, чтобы оставить национализм в прошлом… Местные органы неохотно делятся информацией и даже на меня, земляка, смотрят криво. Я ведь здесь официально представляю надпланетную организацию.

Ионов поправил свои безупречные усы.

— Сейчас дорога́ каждая секунда, каждый, даже самый призрачный шанс. Вопрос, поверьте, стоит именно так — о выживании Конфедерации. Поэтому, когда вы самостоятельно вышли на «опекуна» Агапова, окончательное решение… включить вас, скажем так, в уравнение, было принято. И вот вы здесь.

В салоне повисло молчание, нарушаемое лишь ровным гулом двигателей. Я сидела и крутила в памяти весь скомканный кошмар последних дней.

— Что с мальчиком? — спросила я тихо. — Который под завалом…

— Всё хорошо. Его извлекли, он жив и здоров. Просто удивительно, насколько крепким может оказаться простое дерево…

С души свалился камень. Посреди катастрофы должна была быть хоть какая-то история, которая сложилась хорошо.

— Спасибо, что обрадовали, — выдохнула я. — Но всё-таки, зачем я вам? Неужели при всём вашем всемогуществе вы неспособны выйти на «Интегру» и забрать у них реликвию?

Ионов вздохнул, и та самая неуверенность, смешанная с усталостью, отчётливо отпечаталась на его лице.

— Без преувеличения скажу: «Интегра» — самая дисциплинированная и технологически продвинутая преступная организация в Секторе. Ни внедриться в их ряды, ни вычислить их базу нам так и не удалось. Поэтому мы сейчас, можно сказать, цепляемся за любую соломинку, которая помогла бы нам найти вторую часть «Книги». В том числе — и за вас.

— И почему эта «Книга» так важна? — спросила я.

— В эти детали меня не посвящали, — развёл он руками, и это прозвучало искренне. — Моя задача — дипломатическая, в некотором роде. Я уговариваю части единого механизма работать слаженно. Даже если они ещё не знают, что они — части механизма.

— А куда мы теперь?

— Это зависит от того, согласитесь ли вы на сотрудничество. Вариантов у вас, впрочем, не так уж много.

— Как всегда, — с горькой иронией вздохнула я. — Силой заставите?

— В этом нет нужды, — улыбнулся он, и в его улыбке была смесь усталой мудрости и отеческой снисходительности. — Вам некуда идти, и, уж простите за прямоту, у вас нет цели и смыслов… Это видно, вас выдают глаза. А мы не только дадим вам смысл и цель, но снабдим всем необходимым. Взамен нам понадобится ваш свежий, незамыленный взгляд на ситуацию…

Он был прав — последние дни я болталась в пустоте, словно одинокий лист на холодном осеннем ветру, готовый сорваться в чёрную бездну. Он протягивал мне руку. Предлагал хоть какую-то цель, пусть даже недосягаемую. К тому же я вдруг со всей ясностью осознала, что мне не терпится убраться подальше отсюда, от этих ржавых небоскрёбов, усталых улиц и бесконечных мусорных полигонов.

— Я согласна.

Ионов удовлетворённо откинулся на сиденье.

— Ни секунды не сомневался в том, что вы согласитесь… Я не могу не задать вопрос, хоть и знаю ваш на него ответ… Вам известно имя вашего заказчика «Книги» из «Базиса»?

— Нет, он сам связывался с нами, сигнал всегда шёл из разных мест.

— Ожидаемо. К сожалению, хорошенько прочесать «Базис» мы не сможем, полномочий не хватает… Ладно, готовьтесь морально. Мы уже почти прибыли.

Я взглянула через стекло вниз, на лесные массивы, испещрённые просеками дорог. Чуть в стороне заметно выделялись четыре гигантских квадрата посадочных площадок с небольшим примыкающим к ним терминалом. Две платформы пустовали, ещё на двух, сверкая плавными обводами, возвышались тёмно-серые многометровые громады кораблей. Одним из них был корвет класса «Дельфин», а второй, покрупнее — универсальная «Косатка» одной из последних модификаций. От них куда-то вниз тянулись ниточки сервисных шлангов, а возле нескольких стопок контейнеров разных размеров сновали маленькие силуэты людей. Гигантские дюзы двигателей испускали пар остаточного тепла.

Космолёты и вправду были похожи на водоплавающих — обтекаемые, собранные без малейших признаков швов из идеально подогнанных друг к другу модулей, они воплощали в себе красоту и надёжность передовых ульяновских разработок. Из всей линейки производимых в Содружестве непроизводственных маломерных судов — до ста пятидесяти метров в длину, — корабли этих двух гражданских классов были самыми быстрыми в досветовом режиме. Оружие на них обычно не ставили, зато генератор защитного поля позволял без ощутимых последствий растворить в окружающей среде импульс до пятнадцати тераджоулей энергии — почти четыре килотонны в тротиловом эквиваленте…

Прокручивая в голове усвоенную когда-то справочную информацию и любуясь изящными летающими машинами, я спросила:

— Скажите мне, полковник, что будет дальше? Зачем вы меня сюда привезли, я уже поняла. Но куда и с кем я полечу?

— Откуда ж мне знать? — Он вскинул брови. — Куда вы полетите — зависит от вас.

— То есть как это — от меня? Предлагаете угнать одну из этих посудин? — Мне вдруг стало смешно. — Если постараться, я, конечно, справлюсь, но мне понадобится штурман. Давайте сделаем это вместе?

— Да, я бы тоже рванул на такой красавице куда-нибудь подальше, — мечтательно отозвался полковник. — Устал я от этой сырости, грязи, несчастных забитых людей и картонных менеджеров из Управления, но… долг службы обязывает остаться. Я даже вам сейчас немножко завидую… Нет, ничего угонять не нужно. Моя задача — доставить вас без лишних приключений на корабль и передать в надёжные руки капитана. А вот, кстати, и капитан…

Аэромобиль мягко коснулся края площадки, а от «Дельфина» в нашу сторону уже двигались пара силуэтов — мужской высокого роста и женский пониже. Дверь глайдера распахнулась, Максим выбрался наружу и галантно помог мне спуститься на металлическую поверхность. А я вдруг вспомнила о жутком незнакомце в чёрных очках — он вполне мог оказаться ещё одним агентом россов, внедрённым в спецслужбы Конфедерации.

— Полковник… Час назад я видела человека, который следил за мной. Длинный, как жердь, бледный, в чёрном костюме и солнцезащитных очках. Это из ваших?

Ионов на секунду задумался, потом спросил:

— В одном только чёрном костюме? Без пальто?

— Без.

— Вряд ли. Кто в здравом уме станет ходить без пальто в такой холод и носить чёрные очки в пасмурную погоду?

Это было ожидаемо. Я, впрочем, уже догадывалась, что странный незнакомец не имеет отношения ни к россам, ни к ГСБ — уж больно мало общего это существо имело с человеком. К тому же было крайне сомнительным, что ГСБ или россы следили за мной на Каптейне полтора года назад.

Мужчина и женщина в чёрно-синей форме Ассоциации Вольных Пилотов тем временем приблизились. Выправка выдавала в них военных — прямая спина, собранные движения.

«Неудивительно», — мелькнуло у меня в голове. — «Говорили, АВП собрана в основном из отставников Космофлота».

Невысокая стройная женщина с большими тёмными глазами и светлыми волнистыми волосами протянула изящную смуглую руку и глубоким голосом промурлыкала:

— Диана Юмашева, капитан корабля «Фидес». А вы…

— Лиза Волкова.

— Добро пожаловать в команду, Лиза. Следуйте за Оливером, он покажет вам жилое помещение и проводит до столовой. У нас есть ещё пара часов. Можете пока обдумать варианты наших действий, а мне нужно уладить кое-что на Земле… Максим, что с техникой?

— Всё намного лучше, чем могло быть. — Мягко взяв капитана Юмашеву за локоток, он повёл её куда-то в сторону. — Машины должны прибыть где-то через час — если опять не отложат. Вы же знаете, как неповоротливо Управление, когда дело касается матобеспечения, так что мне потребовались неимоверные усилия…

Затихая, до меня доносилось продолжение какого-то давнего разговора:

… — Макс, ты же помнишь, как мы завязли в тех сугробах? Я не могу позволить своим людям снова мёрзнуть в ожидании эвакуации, поэтому эти машины мне нужны — кровь из носа. Нам надо быть готовыми ко всему.

— Ох, ты не представляешь… Сейчас легче достать джангалийскую мультипеду, чем «Зубров»…

Похоже, капитан Юмашева и Максим Ионов были давно знакомы.

— Елизавета? — раздался над ухом вкрадчивый голос Оливера. — Пойдёмте?

— Да, конечно, извините. — Я вышла из лёгкого оцепенения.

Вместе с высоким, статным Оливером мы направились в сторону спущенного грузового трапа «Дельфина», по которому звонко вышагивал четвероногий робот-погрузчик. Корабль нависал сверху полудюжиной тяговых двигателей, а огромное сопло маршевого чернело прямо над моей головой.

Погрузчик загромыхал по площадке в сторону терминала. Мы же, поднявшись по трапу, миновали просторный грузовой отсек и упёрлись в тупик с переходным шлюзом и биометрическим сканером на стене. Постояв напротив него с пару секунд, я услышала короткий звуковой сигнал, и на небольшом дисплее отобразилась моя фотография — усталое лицо с потухшими глазами в обшарпанном университетском кабинете — с надписью: «Волкова Л., доступ ур. 2». Видимо, Агапов сфотографировал меня на камеру в своих очках, чтобы затем оформить доступ на корабль. «Быстро же у них тут всё делается…»

Переходник рядом с воротами бесшумно отъехал в сторону. Миновав шлюз, мы поднялись по лестнице и оказались на перекрёстке коридоров. Здесь было чисто и светло, полированные металлические стены создавали карусель бликов от потолочных ламп. Два десятка кают выстроились вдоль широкого прохода, в конце которого виднелся ещё один подъём. Проследив за моим взглядом, Оливер пояснил:

— На третьем ярусе узел управления и капитанский мостик. Слева от вас столовая, за вами — комната отдыха. Ваша каюта под номером тринадцать. Если что понадобится — я буду на складе, можете вызвать меня по интеркому. — Он легонько постучал по беспроводному наушнику. — А меня ждут дела. Опись сама себя не составит.

— Хорошо, спасибо. Я пока буду обживаться.

Оливер кивнул и ссыпался вниз по лестнице, а я решила осмотреть своё новое жилище.

Тринадцатая каюта оказалась столь же просторной, как на «Виаторе» и, хотя в ней не было привычного лёгкого налёта ретро, от этого она не потеряла в уюте. Холодная чистота в мягком свете ламп в сочетании с практичным минимализмом влюбляли в себя. Всё было на месте и под рукой, и в компактном помещении ощущения сдавленности не возникало. Потолок был довольно высок, в стене притаился складной столик и уютная эргономичная ниша с кроватью. Закрытая гермостворка окна почти во всю стену плавно загибалась кверху, следуя очертаниям корабля.

«Фидес»… Верность. Солидное название для солидного судна. Похоже, Юмашева была не из простых шкиперов. В АВП, поговаривали, есть свой элитный клуб — полсотни капитанов-собственников, которые таскали самые рисковые грузы через любые запреты. Похоже, хоть какое-то время никто не будет выворачивать мои карманы…

Единственное, чего мне сейчас не хватало — это воды. Нормальной воды, аш-два-о. Душ здесь, как и на всех современных кораблях, был ультразвуковым, и я вдруг поняла, что безумно соскучилась по «Виатору», по его замкнутому циклу водопользования, моему гардеробчику с потайным отделением, уютной мягкой кровати…

Собравшись было присесть, я одёрнула себя — дикая, нечеловеческая усталость наваливалась сверху вязкой непосильной ношей, суммируясь с пульсирующей головной болью, и я понимала — стоит только принять положение тела, отличное от вертикального, я тут же выключусь.

Я подошла к окну и прикоснулась к сенсорной панели. Гермостворка бесшумно поползла вверх, и передо мной предстал шикарный вид на зимний лес. Верхушки елей, отодвинутых от площадки метров на триста, находились на уровне глаз и мерно покачивались на ветру, будто водоросли на морском дне, колышущиеся от движения глубинных течений.

Желудок протяжно напомнил о себе, поэтому я отправилась в столовую, чтобы воспользоваться синтезатором пищи. За одним из столиков сидели четверо — трое мужчин и одна женщина, — которые без особого интереса оглядели меня с головы до ног и поздоровались — холодно и даже с некоторой опаской. Я ответила приветствием, но общаться ни с кем не хотелось, поэтому взяла первое попавшееся блюдо и, прихватив на поднос столовые приборы, удалилась к себе в каюту.

Окончив праздник живота, я быстро сориентировалась в новом пространстве, понажимав кнопки на панели климат-контроля, пооткрывав ящички и осмотрев пару комплектов саморегулирующихся комбинезонов с символикой рядового состава АВП. Оглядев себя в зеркале, пришла к выводу, что моя грязная, изорванная одежда фактически пришла в негодность, поэтому пока придётся походить в том, что дают. Надо будет прикупить при случае что-нибудь практичное…

Коммуникатор в углу залился трелью. Я подошла к монитору и нажала на сенсор. Передо мной появилось лицо профессора Агапова, протиравшего очки. Нацепив их на нос, он по-отечески улыбнулся и осведомился:

— Ну как, Лиза, обустроились? С экипажем успели пообщаться?

— Нет, да и не горю желанием, если честно, — откровенно ответила я. — Мне смутно показалось, что здешние обитатели меня знают и уже успели невзлюбить, хотя я вижу их впервые в жизни.

— Ну, некоторым образом они осведомлены о вашей истории. Нам ведь надо было вас как-то презентовать… Давайте я введу вас в курс дела. Ваша группа во главе с капитаном Юмашевой имеет задачу выяснить местонахождение базы «Интегры». Формально вы, Лиза, числитесь советником смешанной исследовательской экспедиции Ассоциации. По факту же, сейчас именно от вас зависит дальнейшее развитие событий.

— По факту, мне дали задание найти то — не знаю, что, — пожала я плечами. — Найти там — не знаю, где. Меня куда-то привезли и втолкнули в чужую игру.

— Вы уже давным-давно в чужой игре, Лиза. — Агапов хитро прищурился. — Не пора ли начать извлекать из этого собственную выгоду?

— Знать бы только как. Я рассчитывала на вашу помощь, а теперь получается, что вы ждёте чего-то от меня. Боюсь огорчить вас, профессор, но через два часа я встречусь с Юмашевой и честно признаюсь, что не знаю, что делать.

— Наверняка у вас найдётся в рукаве идейка-другая…

«Если не знаешь, что делать, спроси старшего товарища», — подумала я. — «К кому я могла здесь обратиться? Из тех немногих людей на Земле, которых я знала, и знала, как их найти, никто даже близко не обладал хотя бы толикой нужной осведомлённости. А вне Земли?»

— Да откуда же… — И вдруг меня осенило. — Ну конечно! Профессор, кажется, я знаю, кто сможет нам помочь… А теперь, извините, отключаюсь.

— Удачного… — начал было профессор, но я уже оборвала звонок.

Интуитивно сориентировавшись в меню, я вывела коммуникационную схему корабля, нашла в складском отсеке пиктограмму Оливера и вызвала его на связь.

— Оливер Уэст слушает, — бодро отозвался молодой голос.

На фоне что-то жужжало и звенело.

— Это Волкова, — доложила я, шаря рукой по затылку, чтобы сорвать уже наконец пластырь с чипом-кодировщиком. — Передайте капитану — пусть берёт курс на Пирос. А я пойду прилягу и прикрою глаза. Часов этак на тридцать…

Сияющий колосс Врат растаял за кормой, оставив после себя ещё один огонёк среди множества далёких звёзд. Каких-то полсуток тому назад два корабля, сорвавшись со стартовых площадок под Москвой, ринулись в бездну космоса. «Косатка» профессора Агапова, свернув на перпендикулярный курс, канула в неизвестность. «Фидес» же, упрямо вгрызаясь в вакуум в направлении Пироса, стремительно набирал скорость — без малого полторы тысячи километров в секунду. Двигатели тянули монотонную колыбельную пылающего водорода, приглушённую многочисленными перегородками, слоями изоляции и компенсирующими механизмами корабля…

Мю Льва была в несколько раз больше Солнца диаметром, но ощутимо менее горячей звездой, поэтому, хоть она и заслоняла собой львиную — соответствуя своему названию, — долю видимого пространства, защитное поле корабля работало в штатном режиме и исправно поглощало опасное излучение всех спектров.

И здесь, в этой хрупкой скорлупке летающей машины, затерянной между гигантской звездой и бездной, я впервые за долгое время ощутила спокойствие. Отделённая от пустоты лишь силовым барьером и многослойным корпусом, я наконец смогла выдохнуть. Почти весь полёт я спала, как убитая. Незыблемые бриллиантовые россыпи за смотровым окном оставались на месте, освещая моё глубокое, лишённое сновидений забытьё, но ощущение движения невозможно было не заметить. Его нельзя было спутать ни с чем, даже когда созвездия оставались недвижимы.

Банальные истины не рождаются сами по себе, сам мир вдалбливает их в головы. Движение — это жизнь, а жизнь есть движение. Трудно спорить, когда ты — лишь пылинка, затерянная в нашей Вселенной — бушующем круговороте энергии и материи, сметающем всё на своём пути.

Хорошо тебе или плохо — двигайся. Когда больше не о чем мечтать, когда ничего больше не осталось — двигайся. Потому что здесь, в этом мире в состоянии покоя пребывают только камни. И мёртвые…

Очнувшись наконец от глубокой дрёмы, первые несколько секунд я пыталась сообразить, где нахожусь. Затем облачилась в свежую, чистую форму тёмно-синего цвета из адаптивной синткани, встретилась с капитаном Юмашевой в корабельной рубке и изложила ей свои соображения.

Альберт Отеро был единственным влиятельным человеком, к кому я могла обратиться по старой памяти, и для этого предстояло вернуться домой, на Пирос. Побывав лидером левой партии «Фуэрца дель Камбио» — «Сила Перемен», — Альберт ныне занимался поставками продовольствия военным и работал с профсоюзами планеты. Всё, что у меня было — это адрес в центре Ла Кахеты, где Альберт по понедельникам принимал посетителей, да координаты нескольких частных вилл, в которые время от времени он наведывался. Судя по расписанию, следующий приём был через несколько дней, поэтому оставалось либо ждать, либо поискать его в одной из многочисленных резиденций…

Но была ещё одна тонкая ниточка, которая связывала меня с Альбертом. Это центральная гостиница Олиналы.

С того момента, как чуть менее двух лет назад в поисках возмездия я отправилась на корабле дяди Вани на Каптейн, я не знала, что происходило на Пиросе. Почему-то я сторонилась этого места с тех пор — то ли боялась увидеть, как родная Олинала меняется, стареет с течением времени, то ли опасалась, что Альберт снова втянет меня в свои игрища. Как бы то ни было, за это время я ни разу не связалась с ним, а он, надо отдать ему должное, не тревожил меня в этом странном бессрочном отпуске. Похоже, был очень занят своими многочисленными делами…

Первым делом я решила отправиться именно туда — в Олиналу. Стоя на возвышении в центре капитанского мостика, я разглядывала голографическую проекцию планеты, которая когда-то стала моим вторым домом. Пирос был похож на детский резиновый мячик, волею причудливой геологической истории слепленный из двух почти зеркальных полусфер.

Неровными пятнами цвета спаржи на северном полушарии выделялись три пересоленных мелководных моря, каждое из которых протянулось на добрую тысячу миль, и в каждом из которых глубина не превышала пяти метров. Две узкие полосы заселённых степей на севере и юге, скупо покрытые редкими речушками и озерцами, по мере приближения к экватору резко обрывались, переходя в пустыни. Жаркие, практически необитаемые песчаные пространства с редчайшими оазисами, в свою очередь, упирались в лавовые поля, испещрённые каньонами и изломами горных хребтов. Постоянная вулканическая активность ежегодно меняла ландшафт этих мёртвых земель, а нечеловеческая жара и опасная фауна отпугивали кочевников, редкие из которых осмеливались путешествовать вдоль северных границ пустыни…

— У меня ощущение, что ты идёшь ва-банк, — проницательно заметила капитан Юмашева. — Есть идеи на случай, если твой Альберт не сможет нам помочь?

— Я знаю ещё пару человек, — пробормотала я, наблюдая за редкой сеткой траекторий спутников на голограмме. — Но на них я вышла в своё время именно через него. Все дороги вели или к нему, или от него. От этих людей, впрочем, в нашем деле будет мало толку…

В Москве я всё-таки простудилась. Глаза были словно забиты песком, все кости ломило, а тело умоляло меня вернуться обратно в каюту, лечь в лёжку и забыться ещё на недельку-другую.

— Значит, все яйца лежат в одной корзине, — скептически заметила Диана. — А если точнее — то всего лишь одно яйцо, да и то — битое… Что ж, план так себе, но это лучше, чем ничего. Ткни-ка пальцем, где нам лучше садиться.

Отыскав на голограмме Олиналу, я сместила карту и указала на меловой карьер, овальным пятном выделявшийся на бронзоватой холмистой степи, точно высверленное зубное «дупло».

— Здесь. Мне понадобится быстрый транспорт и деньги… — заметила я и не сдержалась: — Апчхи!

— И что-нибудь от простуды. Ближайший космопорт в тысяче километров… — Бросив взгляд на мерцающую отметку, Диана скомандовала: — Автопилот, применить новое место назначения. Райкер, предупредите центральную диспетчерскую, чтобы не волновались — сядем в стороне от их площадок.

— Есть! — отозвался штурман-навигатор из тёмного угла.

Повернувшись ко мне, Юмашева распорядилась:

— За деньгами и транспортом обратись к Оливеру. Сколько человек выделить тебе в помощь?

Я замотала головой:

— Нет, я должна быть одна. Альберт не общается с незнакомыми людьми, он очень осторожен. Я не уверена даже, что он захочет общаться со мной.

Зелёные глаза капитана буравили меня, испытующие и жёсткие.

— Так. Если отправишься одна — где гарантии, что ты не решишь бросить задание и выйти из игры?

— Какие ещё гарантии? — Я лишь развела руками. — Нет их и быть не может.

Юмашева секунду молчала, а потом уголок её рта дрогнул.

— Обезоруживающая откровенность. — сказала она. — Не сомневалась в том, что тебе можно доверять. Но, серьезно, если понадобится подмога, дай знать. Мы будем слушать частоту твоего коммуникатора.

— Договорились. Чуть что — буду кричать изо всех сил…

Я рассудила, что привлекать лишнее внимание к кораблю не стоит, поэтому выбрала уже знакомую безлюдную площадку, и через несколько часов «Фидес» приземлился на границе старого карьера недалеко от того самого места, где я когда-то поднялась на трап «Виатора».

Оливер заблаговременно и по заоблачной цене вызвал глайдер шеринговой компании, и машина, сверкая чистым отполированным металлом, уже ждала неподалёку от места посадки.

Войдя на Пирос через ту же «дверь», из которой когда-то вышла, я вдыхала знакомый сухой воздух с едва уловимым привкусом ячменя и испытывала смешанные чувства. Первый внутренний подъём при виде родных мест сменялся волнением. Слишком долгая разлука отчуждает, всё вокруг было знакомо и одновременно изменилось до неузнаваемости. Я чувствовала себя так, будто вынужденно вернулась в детдом навестить давно брошенного сироту — эти вспаханные поля, ветхие деревянные заборы, разбитые дороги и жухлую, почти оранжевую траву…

Приняв ударную дозу антигриппина, я подняла аэромобиль в небо над рыжей степью, напоминавшей выгоревшую на солнце шкуру какого-то гигантского зверя. Шкуру покрывали кустарники и редкие рощицы приземистых деревьев. Внизу серыми пятнами, будто струпья, проступали брошенные плиты, бетонные трубы и проржавевшие бытовки с пустыми глазницами окон. Змеились заросшие травой колеи — старые шрамы, ведущие от карьера к далёкой цивилизации…

Я вспоминала последние дни, словно наскоро слепленный разноцветный пластилиновый ком. Грязный, заснеженный город остался далеко позади, в нескольких световых годах отсюда, и столь резкий скачок из какофонии мегаполиса в оглушительную тишину Пироса вызывал оторопь. Буквально вчера я барахталась в водовороте, из которого, казалось, нет выхода. А теперь понимала простую и странную истину: выход из лабиринта всегда находится там же, где и вход. Нужно лишь развернуться.

Вскоре на горизонте показалась двухполоска, ведущая на Олиналу. Чёрное полотно казалось идеально гладким, свежим, как только что застывшая смола. И я знала, почему — жаркая Мю Льва, скрытая сейчас за монотонной сливочно-белой дымкой, плавила, размягчала асфальт, который покрывался трещинами и вдавлинами. Дорога была вечным пациентом — её заливали, она разрушалась, её срезали и заливали снова. Цикл бесконечного обновления, который кормил целую цепочку людей. Гораздо выгоднее было лечить симптомы, чем единожды исцелить болезнь — и потому современные технологии с их углеродными примесями и регенерирующими нитями были вредны для бизнеса, построенного на тлении…

Впрочем, после московской городской суеты, трёхмерной лихорадки с роями автомобилей, висевших в воздухе жужжащими облаками, здесь царила буквально пустота. Асфальтовая артерия, тянувшаяся к горизонту, была почти безжизненна, и лишь изредка по ней проползали, как цветные жуки, одинокие машины. Я же двигалась на высоте двухсот метров в стороне от дороги.

До Олиналы оставалось около сотни километров, но моя промежуточная цель располагалась намного ближе. Итогом борьбы неуверенности с ностальгией стал крюк на юг, к старому дому дяди Алехандро. Я просто не могла туда не заехать. Это было не решение, а тяготение — тихое притяжение давно остывшей звезды, на орбите которой когда-то вращалась часть моей жизни…

Через некоторое время впереди показались знакомые поля, заросшие густым тёмно-зелёным сорняком, заброшенная просёлочная дорога с тянувшимся вдоль неё деревянным забором и одинокий грязно-серый двухэтажный домик рядом с куцей древесной рощей. Скромный коттедж семьи Сантино, брошенный без присмотра, медленно таял посреди неумолимо побеждающей природы.

Машина описала круг почёта окрест рощи и опустилась в пыль прямо перед крыльцом. Антигравы потухли, дверь поднялась, и в лицо мне ударил порывистый ветер, месяцами подметавший бесхозную придомовую дорожку, волокущий дисперсную песчаную позёмку мимо деревянного крыльца, через поле и дальше, далеко-далеко на запад, где она наконец оседала на каменистом берегу мёртвого моря Тантала…

Я спрыгнула на песок. Дом опустевшей громадой возвышался надо мной, а на втором этаже на ветру одиноким крылом свалившейся с небес птицы хлопала деревянная ставня. В стороне скрипел ветряк, его подклинившее колесо дёргалось с каждым порывом, словно повешенный, пытающийся сделать последний вдох. Оно силилось пуститься в бесконечный пляс по кругу, но не могло — время и пыль делали своё дело, разлагая металл и забивая подшипники грязью.

Я вдруг мельком подумала о той волшебной силе, что создаёт человек одним только своим присутствием. Ветряк долгие годы работал, не нуждаясь в ремонте, крутился, скрипуче разворачивал свою голову то на запад, то на восток, но стоило людям уйти отсюда — он словно почувствовал, что его бросили. Он принял свою судьбу, понурился и прекратил движение.

Входная дверь и окна первого этажа были заколочены, а окна второго — забраны в плотные ставни. Дом стоял, отвернувшись от меня, и в его глухой тишине читалась застарелая обида, но меня тянуло побыть рядом с ним. Какая-то частичка души цеплялась за прошлое и отчаянно искала во всём этом запустении жизнь, что царила тут раньше…

Обогнув дом кругом, я заметила небольшую щель в одном из кухонных окон — нижняя доска, небрежно прибитая, частично отошла от деревянной стены. Необъяснимый порыв заставил меня ухватиться за доску, и я сорвала её, выдернув из перекладины единственный гвоздь. Подпрыгнув, ухватилась за подоконник, подтянулась, протиснулась в узкое отверстие — и вот я в кухне.

Здесь царил затхлый полумрак. В воздухе, переливаясь скупыми кристалликами света, едва пробивавшегося сквозь оконную щель, кружили в немом танце мириады потревоженных пылинок. Пол и столы были покрыты толстым слоем не то пыли, не то песка. Распахнутые кухонные шкафы были пусты, не было ни посуды, ни неизменной вазы с фруктами на столе, ни скатерти — ничего. Здесь давно уже ничего и никого не было.

По скрипящим половицам аккуратно, будто боясь потревожить домового, я прошагала в гостиную, а оттуда по лестнице — на второй этаж. Дверь в комнату Марка… Здесь было прибрано, шкаф заперт, постель заправлена посеревшей от времени простынёй, обклеенные плакатами стены резали глаза пестротой — пейзажи, космические лайнеры, полуголые красотки, гигантские инженерные сооружения и даже накарябанные самим Марком нотные грамоты на приколотых прямо к стене пожухлых листочках. Посреди всего этого ансамбля висела потёртая гитара без одной струны, на которой Марк частенько бренчал на веранде, вечерами исполняя шутливые хулиганские песни.

С внутренней стороны двери с глянца, исполненное в красно-чёрных тонах, куда-то вдаль поверх меня глядело заросшее, но благородное лицо. Революционер прошлого смотрел уверенно — он видел будущее. То будущее, которое он выбрал для себя и для мира и которое обязательно построит сам, ведь иначе и быть не может. Внизу белыми небрежными буквами было начертано: «Чтобы добиться многого, вы должны потерять всё».

Каждое утро, выходя из комнаты, Марк встречался лицом к лицу с легендарным Эрнесто Геварой Линч де ла Серной. Задавал ему немые вопросы, искал свой путь, оглядываясь на его жизнь. Именно Команданте стал тем, с кем Марк безмолвно посоветовался, прежде чем покинуть дом. Похоронив отца, он взял с собой лишь небольшую сумку с самым необходимым и отправился следом за мной, оставив в этом доме всю свою прошлую жизнь, чтобы с нуля построить новую…

Дом легонько постанывал под ударами беспощадного ветра. Я тихо вышла в коридор и осторожно прикрыла за собой дверь. А вот и моя комната…

Некоторое время я стояла у закрытой двери, собираясь с мыслями. Я никак не решалась войти, но наконец пересилила себя и переступила порог. Здесь всё осталось нетронутым с тех пор, как я ушла, но время, которое будто ускорялось в отсутствие человека, безжалостно поедало материю. Бежевые обои выцвели, сверху вниз по потемневшей стене прополз потёк — кое-где уже прохудилась крыша.

Вдруг нестерпимо захотелось вдохнуть свежего воздуха, стронуть с места спящую пыль и прогнать могильную затхлость, месяцами стоявшую в этом доме. Я почти бросилась к запертому окну, с силой распахнула створки, растолкала ставни. Снаружи всё так же качала ветвями старая акация, заглядывая в комнату. Но сегодня она была одна — среди шумящей листвы не щебетали птицы. Я оглядела комнату, и взгляд мой упал на тумбочку. На старую копилку-барашка. Рядом, в рамке, стояла фотография.

Взяв её в руки, я опустилась на скрипнувшую кровать. С побледневшего снимка на меня глядела счастливая семья — пожилой, но всё ещё полный сил дядя Алехандро в соломенной шляпе обнимал нас с Марком. В джинсах и клетчатой рубашке я уверенно стояла на своих старых протезах, сжимая мотыгу в механической руке. Я улыбалась — искренне и радостно. Марк в синем комбинезоне, сверкая белоснежными зубами, привычно ставил мне рожки. Со снимка на меня смотрели три пары глаз, светящихся изнутри…

В горле встал раскалённый кляп из слёз и пепла. Я пыталась его сглотнуть — не вышло. Дыхание схватило, а перед глазами поплыл туман. Сидя на кровати, я вцепилась в фотографию, не в силах опустить на неё взгляд, и глядела в расплывчатое пятно окна. Невыносимо было смотреть на эти лица… а из памяти, из всех её щелей полезли воспоминания. Они накатывали волнами, и каждая вгоняла под рёбра по лезвию.

Наваждения разворачивались вокруг, окружая, обступая, забирая дух. Это всё была не я, это было не со мной…

… Я сидела за деревом, обхватив колени протезами рук, и рыдала в голос. Я снова вспоминала родной дом на Кенгено, мягкие мамины ладони и большого мохнатого Джея. Я снова сбежала из-за стола, подальше от этого дома, который так напоминал мне мой родной, и укрылась в зарослях, чтобы никто не видел этих слёз.

Сзади послышались тяжёлые шаги, и рядом на жухлую траву грузно опустился дядя Алехандро. Я уткнулась лицом в колени. Ощутив плечом мягкое прикосновение его большой шершавой ладони, я вдруг почувствовала животный позыв сказать ему какую-нибудь гадость, но сказать ничего не успела — его голос задумчиво произнёс:

— Я догадываюсь, о чём ты грустишь. Мы не можем изменить то, откуда мы пришли. Но мы можем выбрать, куда идти дальше.

Всхлипнув, я сдавленно спросила:

— Какой в этом смысл, если конец всё равно один?

— Пять мудрецов заблудились в лесу, — бодро и жизнерадостно, как ни в чём не бывало, держал речь дядя Алехандро. — Первый мудрец сказал: «Я пойду влево — так подсказывает моя интуиция». Второй заявил: «Я пойду вправо — ведь "право" от слова "прав"». Третий предложил: «Давайте я пойду назад — мы оттуда пришли, значит я вернусь домой». Четвёртый был уверен в себе: «Я пойду вперёд — надо двигаться дальше, за лесом откроется что-то новое». А пятый сказал: «Вы не правы, есть лучший способ. Подождите меня здесь!».

Я выжидающе смотрела на отчима.

— Пятый мудрец нашёл самое высокое дерево и взобрался на него, — продолжал тот. — Пока он лез, остальные разбрелись кто куда. Сверху он увидел самый короткий путь из леса и даже понял, насколько быстро остальные смогут добраться до его окраины. Мудрец понял, что, оказавшись над проблемой, решил задачу лучше всех, и теперь он был уверен, что сделал всё правильно, а другие — нет. Они были упрямы и не послушали его, настоящего мудреца…

— Есть проблемы, которые невозможно решить, дядя Алехандро, — возразила я. — Потому что возврата в прошлое нет. Время идёт в одну сторону.

Отчим, крякнув, вытянул ноги, посмотрел на меня хитро и продолжил:

— Но пятый мудрец ошибался. Они все поступили правильно. Тот, кто пошёл налево, попал в самую чащу. Он голодал и прятался от диких зверей, но научился выживать в лесу и мог научить этому других… Тот, кто пошёл направо, встретил разбойников. Они отобрали у него всё и заставили грабить вместе с ними, но через некоторое время он разбудил в разбойниках то, о чём они забыли — человечность и сострадание.

Тут мой приёмный отец остановился. Задумался над чем-то, потом улыбнулся мне одними добрыми глазами.

— Раскаяние некоторых из них, — говорил он, — было столь сильным, что после его смерти они сами стали мудрецами и долго проповедовали его учение. Тот, кто пошёл назад, проложил через лес тропинку, и вскоре она превратилась в дорогу для всех, желающих насладиться лесом без риска заблудиться. Тот, кто пошёл вперед, стал первооткрывателем и побывал в местах, где не бывал никто, и открыл для людей новые возможности, удивительные лечебные растения и великолепных животных… Ну а тот же, кто влез на дерево, стал специалистом по нахождению коротких путей. К нему обращались все, кто хотел побыстрее решить свои проблемы, даже если это не приведёт к развитию. И вот так все пятеро мудрецов выполнили своё предназначение. Потому что каждый уникальный путь — собственный. И он важен для человека…

— Как мне найти свой путь? — спросила я с надеждой в дрогнувшем голосе.

Человек рядом со мной, казалось, знал все ответы на все вопросы.

— Он сам тебя найдёт, дочь, — ответил дядя Алехандро, поднимаясь с травы. — Вот увидишь. А теперь пойдём, поможешь мне с молотилкой…

… Открыв глаза, я сделала глубокий вдох и вытерлась рукавом. Вынув фотографию из рамки, бережно сунула её в карман. Быстрым шагом я вышла из комнаты, спустилась по лестнице и выбралась наружу через щель в заколоченном окне. Порывы ветра усилились, крошечные песчинки едва слышно барабанили о покатый полированный бок аэромобиля.

Глядя вверх, на распахнутые ставни окна на втором этаже, я мысленно попрощалась с домом, моим старым другом. Ветер бросал распущенные волосы мне в глаза, он теперь протяжно пел в пустом чреве дома, со свистом врываясь через щель в кухонном окне, гуляя по коридорам и играя ставнями в моей комнате. Мой старый друг дал мне напутствие и теперь прощался со мной.

Со смесью грусти и ощущения какой-то завершённости я села в аэрокар, и дверь бесшумно опустилась, отсекая прошлое. Впереди лежал мой путь…

Поля под глайдером большей частью были заброшены, порастая сорной травой и колючим бурьяном. По дороге к Олинале я видела лишь пару агродронов, медленно ползущих по земле. Они упрямо выполняли свою работу, вспахивая одно единственное, необъятное поле, а следом за ними в поисках насекомых вдоль полосы развороченной почвы перепрыгивали с места на место многочисленные птицы.

На горизонте показался монументальный шпиль гостиницы — серая громада, чужая среди пасторальных пейзажей, будто выдернутая из мегаполиса и небрежно воткнутая сюда, в первое попавшееся место. Шпиль приближался, увеличиваясь в размерах, а впереди тусклыми пятнами проступали первые домики на окраине городка.

Олинала встречала меня тишиной. Городок поблёк, его некогда живописные домики утратили былую яркость. Мир за тонированным обтекателем застыл без движения, глядя себе под ноги в тщетных поисках собственных утерянных красок. Редкие прохожие понуро брели по своим делам. Неторопливо, будто в полудрёме, по узким улочкам ползли машины.

Опустив аэромобиль на полупустую стоянку напротив серой громады гостиницы, я пересекла подъездную улицу, поднялась по ступеням и вошла в здание. У стойки в тусклом свете меня встретил опрятный пожилой мужчина. Его взгляд был умным и внимательным.

— Здравствуйте, — сказала я. — Скажите, в пентхаусе наверху…

— Елизавета? — Он наморщил лоб, лицо его прояснилось. — Вы ведь та девушка, которая часто навещала господина Отеро?

— А вы, должно быть, были тогда дворецким? — вспомнила я.

— Да, точно! — Он обрадованно закивал. — Вы так изменились с тех пор… Эта форма вам очень к лицу. Очень рад вас видеть вновь! А я, как видите, получил повышение и теперь работаю администратором. Держу здесь всё в порядке и чистоте. Правда, сейчас не очень простые времена, поэтому спрос на гостиницу упал. Но ничего, работаем потихоньку, пусть и в треть номерного фонда… Если нас не закроют — будет уже неплохо…

Я оглянулась на пустое фойе сквозь панорамное окно, за которым царила сонная пополуденная тишина.

— Здесь вообще многое зачахло.

— Да, жизнь течёт, всё меняется, — вздохнул администратор. — Однако же, позвольте узнать, что вас привело сюда?

— Я ищу Альберта. Мне очень нужно с ним встретиться.

— О, я думаю, половина Пироса записана в очередь на приём к господину Отеро. — Мужчина снисходительно улыбнулся. — Господин Отеро наведывается сюда нечасто. Но он крайне популярен среди людей, и уж поверьте, он не забыл о нашем маленьком городке…

— Вы не знаете, где он сейчас? Может, сможете дать мне его адрес или телефон?

— Увы, господин Отеро просил не сообщать его контактные данные кому бы то ни было. — Администратор виновато развёл руками. — Но я могу передать ему ваше сообщение.

— Ну что ж, если можно, — согласилась я. — Так и скажите — Лиза прилетела в гости.

— Если хотите, вы можете передохнуть с дороги в одном из номеров, совершенно бесплатно, — радушно предложил администратор. — А я, как только что-то прояснится, дам вам знать по внутренней связи.

— Давайте так и сделаем, — согласилась я.

Спустя несколько секунд ключ лёг в мою ладонь, и я отправилась к лифтам…

Из окон опрятной старомодной гостиницы открывался вид на оранжевые просторы, словно грибами усеянные крышами домиков. Сидя возле окна, я смотрела сверху на окрестности, когда раздалась трель телефона, стоявшего на журнальном столике.

— Слушаю, — сказала я в трубку, уже зная, кто звонит.

— Завтра господин Отеро будет ждать вас в здании правительства в Ла Кахете, на проспекте Первых. Его вы найдёте без труда. А пока что, если хотите, можете переночевать здесь. Денег не нужно.

— Большое спасибо…

Лёту до Ла Кахеты было часов пять, поэтому я решила выдвинуться поздно ночью, чтобы успеть к началу рабочего дня.

— В таком случае останусь до ночи, часов до четырёх.

— Как вам будет удобнее. Располагайтесь, — сказал мужчина, и я почти почувствовала его добродушную улыбку…

Машина на автопилоте держала курс на северо-восток, а я, убаюканная монотонным гулом, дремала в водительском кресле, словно пассажир на спине усталого стального кита. Под утро глайдер пересёк главную магистраль региона, и подо мной стали всё чаще проплывать пятна небольших городков, цеплявшихся за дороги, словно дети за подол матери. С каждым километром пейзаж обретал очертания города и наполнялся жизнью…

Даже после тихой сельской глубинки город не казался тесным. Бульвары, парки-лёгкие, щедрые пространства между зданиями — всё дышало простором. В то же время сверкали рекламные щиты, по широким проспектам неслись машины, а в воздухе мелькали редкие аэромобили. С Москвой, опутанной жёсткими, словно невидимые рельсы, воздушными трассами, Пирос не стоял и рядом — здесь глайдеры никогда не пользовались особым спросом. То ли из-за цены, то ли из-за того, что на всю планету работала лишь одна мастерская по ремонту капризных астат-водородников…

Офис правительства располагался в сердце Ла Кахеты, в старом, но роскошном четырёхэтажном бежевом здании, украшенном резьбой по камню и увенчанном стеклянным куполом, будто короной. Окружающие здания были ему под стать. Город был сравнительно молод, но деловой и правительственный кварталы строили по единому плану, старательно придавая зданиям монументальность с налётом старины. Резные фасады, высокие окна, чистые и гладкие стены благородных цветов сразу показывали, где ты находишься, и словно призывали: «Держи спину прямо, потому что ты в храме власти».

Парковка перед зданием администрации была под завязку забита стальным табуном, поэтому пришлось немного покружить в поисках пригодного для посадки места. Едва выбравшись наружу, я сразу ощутила на себе тяжёлые, чужие взгляды прохожих — взятый в наём глайдер и форма Ассоциации кричаще выдавали во мне постороннюю. Словно следуя какому-то звериному чутью, люди ускоряли шаг и отводили глаза, стараясь убраться подальше…

Три сотни метров, отделявшие меня от фасада здания, остались позади. У подножия лестницы кипел свой Вавилон: шикарные автомобили и мечущиеся, словно стрекозы, такси высаживали и забирали дорогих кукол в деловых костюмах. Шикарная входная группа с колоннадой беззвучно глотала их и выплёвывала обратно на улицу.

Внутри здания меня встретила охрана и рамка металлодетектора, взвывшая, словно раненый зверь.

— Мэм, прошу выложить все металлические предметы на ленту, — рутинно попросил охранник.

Я сняла перчатки, обнажив блестящий биотитан, закатала рукава и расставила руки в стороны. Его лицо не дрогнуло, он лишь слегка кивнул головой — мол, видел и не такое. Просветив меня ручным сканером, он не нашёл ничего опасного и жестом, отточенным до автоматизма, пропустил внутрь. Посреди холла за круглой стойкой сидела девушка-секретарь. Завидев меня, она медленно, словно манекен, подняла искусно нарисованные брови.

— Я могу увидеть Альберта Отеро? — спросила я.

— Приёмные часы в понедельник. — Она надменно хмыкнула. — Сегодня — четверг.

— Но он же на месте?

— Предположим.

— Просто передайте: Лиза. Он поймёт.

— Лиза? — Она криво усмехнулась и стала изучать какой-то документ на мониторе. — Приём по записи. Ничем не могу помочь.

— Просто передайте ему то, что я прошу, — настаивала я. — Вы же не хотите, чтобы ему пришлось искать нового секретаря?

— Это что, угроза?

— Пока нет, — холодно сказала я. — Это предупреждение.

Она с некоторой опаской разглядывала тёмно-синюю форму, размышляя, стоит идти на конфликт или нет. Стальные нотки в моём голосе, кажется, заставили её действовать. Сняв трубку, она заискивающе произнесла:

— Господин Отеро, к вам пришла некая Лиза. Я сказала, что вы… Хорошо, сеньор, будет сделано… — Положив трубку, она процедила: — Он вас ждёт. Верхний этаж, через холл…

Я поднялась на лифте, очутившись в роскошном зале со стеклянным куполом, сквозь который в помещение падал рассеянный свет. У противоположной стены по сторонам от двойной двери безучастно застыли телохранители. Сбоку, занимая полстены, висел огромный портрет основателя и первого мэра Ла Кахеты в полный рост. Тучный, невысокий Лучано Грассо — когда-то градоначальник Рима, а потом — первопроходец Искантийской равнины — взирал с полотна на троих чиновников. Те сидели на диванчике прямо под ним, уложив на колени одинаковые дипломаты. Неясного возраста, в очках, с залысинами, они были похожи на близнецов-клонов, сошедших с правительственного конвейера. Насторожившись сперва, я выдохнула с облегчением — их презрительные взгляды самых обыкновенных глаз провожали меня, пока я шла по чистому, расшитому причудливой вязью ковру.

Сложно было поверить, что Альберт по своей полукриминальной карьерной лестнице заберётся так высоко. Но вот я здесь, в самом центре столицы региона, в сердце власти. Одно не изменилось точно — как и раньше, Альберт уважал роскошь, и его безупречный вкус чувствовался в каждом сантиметре этого пространства.

Двери бесшумно разошлись, впуская меня в просторный кабинет. Панорамное окно в треть стены, массивные книжные полки, пёстрые гобелены с гербом Пироса, чучело огромного джангалийского рипера в углу… и Альберт, что стоял спиной ко мне у стены напротив, возле стеллажа из тёмного дерева позади массивного лакированного стола. Он обернулся на звук, и его угольно-чёрный френч сверкнул золотом пуговиц, словно мундир фельдмаршала.

— Лиза, какая приятная неожиданность! — Завидев меня, партийный вождь и лидер профсоюзов сдержанно улыбнулся, но его тёмные глаза, усталые и холодные, будто бы сканировали меня на просвет. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! Ближайшие полчаса — исключительно наши с тобой, я распорядился сдвинуть всех «вправо».

— Там тебя, кажется, ждут. — Я указала на дверь, несколько смутившись того, как был одет Альберт — в этом кителе он походил на военного диктатора, но никак не на хитрого преступника, которого я знала когда-то. — Наверняка, у них дела государственной важности.

— Дела государственной важности подождут, пока встречаются старые друзья. — Он подошёл ко мне вплотную, по-отечески обнял и прижал к себе.

Приятный аромат дорогого одеколона окутал меня, изысканными имбирными нотками услащая окружающее пространство. Я на мгновение прикрыла глаза, коснувшись щекой жёсткого отворота его френча.

— Альберт… — От неожиданно мягких объятий, от отеческой заботы, которую излучал этот человек, на душе стало тепло. — Я очень рада встрече. Не надеялась уже тебя найти, но это оказалось намного проще, чем я думала.

Я застыла. Направляясь сюда, я ожидала холод и отстранённость, но… не такого. Альберт сделал шаг назад и принялся разглядывать моё лицо. Я отметила про себя, что он очень постарел за прошедшие два года: щёки впали, голову сплошь покрывала седина, а ещё более пронзительные, чем раньше, чёрные глаза, будто ножами, резали колючим взглядом.

— О, небеса, как ты повзрослела и изменилась, — улыбнулся он. — Ещё вчера ты была ребёнком, а теперь передо мной взрослая, красивая женщина. Время летит, несётся галопом… Ты присаживайся, пожалуйста.

— Да уж, повзрослела — это ещё мягко сказано, — пробормотала я.

Роскошный стол сверкал чистотой. Всего лишь четыре предмета покоились на нём — белоснежный бумажный лист на тёмно-зелёной подкладке, ручка — на вид деревянная с позолотой, многофункциональный коммуникатор и огромный, монументальный глобус Пироса на массивной деревянной станине.

Я заняла удобное кресло напротив стола. Повисла молчаливая пауза. Несмотря на тёплый приём, вдаваться в подробности своей жизни и рассказывать про недавние злоключения не хотелось.

Альберт вернулся к стеллажу и достал из стоящего рядом металлического контейнера тёмный предмет. Присмотревшись, я различила в нём маленькую модель то ли танка, то ли броневика. Альберт бережно водрузил модельку на стеллаж, рядом с полудюжиной похожих машинок — все они поблёскивали свежей тёмно-зелёной краской. Затем он сунул руку в ящик, достал очередную игрушку и стряхнул с неё полипропиленовую стружку.

— Это моё маленькое хобби, — пояснил он, оглядывая модель со всех сторон. — Коллекция советских игрушек. С Земли! Только вчера привезли. — Казалось, передо мной восторженный ребёнок — он чуть ли не задыхался от волнения. — Целое состояние за них отдал! Специально нанятые люди искали, собирали по всему Сектору, и вот наконец я дождался… Это произведения искусства, настоящая никелированная сталь. Такие игрушки уже давно не делают. Им больше ста пятидесяти лет, представляешь?

— Интересное у тебя увлечение. — Я обвела взглядом полупустой стеллаж. — Никогда бы не подумала, что ты, Альберт, играешь в детские игрушки. Тем более, древние, как сам мир. И, кстати, уже не первый раз слышу это слово — «советские». Ваня постоянно слушал советские песни, а у тебя вот — игрушки.

Альберт водрузил модель на полку, присел в кресло напротив меня, достал из ящика стола пепельницу и пачку дорогих сигарет.

— Была когда-то такая страна на Земле, на месте вашего нынешнего Содружества, — мечтательно сказал он. — Из всех учебников и энциклопедий её давненько вымарали, чтобы «спящих» людей лишний раз не бередить идеями какого-то там «всеобщего равенства»… Уникальная была страна. Результат попытки построить справедливое общество. У них, конечно, ничего не получилось, человеческая натура взяла своё. Но до того, как Союз исчез, его жители всего за полвека успели создать целый пласт культуры, оставили неугасающую память о себе. И, как видишь, некоторые продукты той эпохи сохранились по сей день…

Он осёкся и посмотрел на меня. Прикурил сигарету, которую всё это время крутил в пальцах. Взгляд его тёмных глаз с красными прожилками сквозь облако табачного дыма приобрёл привычный холод.

— Ну, Лиза, рассказывай. Ты ведь не просто так здесь, верно?

— Да, не просто так. Мне нужна твоя помощь, Альберт.

— Какого рода?

— Информация. Мне нужно узнать, где скрывается «Интегра».

— Вот так дела! — На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь зрачки на мгновение сузились, словно у кота на солнце. — Собираешься записаться в стройные ряды галактических террористов?

Я помотала головой.

— Нет, не для этого. У них есть кое-что, что мне необходимо забрать.

— Не припоминаю, чтобы кому-то удалось забрать что-то у «Интегры». Все подобные попытки заканчивались тем, что отдельные части лихого дурачка находили в мусорных контейнерах по всему Сектору.

— Ну, значит, я буду первой, кто это сделает, — пожала я плечами. — Но для этого мне нужны сведения.

— Ты очень вовремя ко мне пришла. — Альберт постучал костяшками пальцев по столешнице, поднялся и принялся расхаживать по кабинету. — Тебе нужна моя помощь, поэтому взамен я попрошу оказать мне услугу.

— Какого рода? — его же словами спросила я.

— Ничего особенного, — небрежно махнул он рукой. — Простая доставка предмета из точки «а» в точку «б».

— Хорошо. Введи меня в курс дела.

Вернувшись к столу, он раздавил бычок в идеально чистой хрустальной пепельнице и протёр усталые глаза.

— Дела у Пироса, как ты видишь, не очень, — сказал Альберт и снова закурил.

«Он слишком много курит», — подумала я, а Отеро продолжал:

— Здесь, в столице, может показаться иначе, но благополучие обманчиво. Провинция стагнирует. Пирос медленно увядает.

— Ты поэтому переехал в этот замок с охраной в деловом квартале? — Я обвела помещение взглядом. — Из сочувствия к увядающим?

Отеро усмехнулся — коротко, без веселья, а в глазах сверкнула сталь.

— Ты всегда умела бить под дых, Лиза. С самого начала, с самого первого контракта. — Он выдохнул дым под потолок, и голос его смягчился. — Мне не нужно ночевать в полях и стричься под горшок, чтобы доказать, что я свой. Я уже доказал. Тем, кто хотел это увидеть.

Выждав немного, он прищурился, едва заметно кивнул и повернулся в сторону окна, задумчиво уставившись вдаль, сквозь стекло.

— Правлению Сектора выгодно держать колонии на коротком поводке, — сказал он. — Земля искусственно тормозит развитие других планет Конфедерации. Они видят в нас конкурентов, а не соседей или родственников.

— Мы ещё два года назад это обсуждали, — сказала я. — Воротилы с Земли выжмут отсюда все соки… Знаешь, я вот никак не пойму, зачем это? В интересах всего человечества, чтобы все наши планеты развивались. Даже капиталу это выгодно — чем богаче рынок, тем больше денег с него можно состричь…

Альберт хмыкнул.

— Менеджерам, которые подписывают законы, но ни за что не отвечают, всё это неинтересно. Конфисковать весь уголь, пришедший с Пироса? Берут под козырёк. Взвинтить до небес экспортные тарифы? Раз плюнуть! Я уже не помню, когда центр дал построить здесь хоть что-то сложнее угольной ТЭЦ. Зато сколько всего было закрыто в первые годы — фабрика вертолётов, завод микропроцессоров, сталелитейный…

Я поморщилась.

— Нет ничего гаже, чем политики на побегушках у корпораций.

— Они боятся только сепаратизма, потому что это сожмёт кормовую базу их нанимателей. — Отеро с силой затушил недокуренную сигарету. — Без колоний они сдохнут. Но в сильных колониях они видят смертельных врагов, поэтому им сподручнее управлять слабыми.

Я вспомнила Каптейн. Гражданскую войну, которую и войной-то назвать было нельзя.

— Они запускают войны и накачивают оружием все стороны, — тихо проговорила я.

— Разделяй и властвуй. — Альберт многозначительно кивнул. — Финансовые монополии слились с властью. Собственно, именно они теперь управляют Конфедерацией. Они окончательно оторвались от реальности, а их страхи, между тем, стали обретать плоть. Страхи, выращенные ими же самими… «Десятилетняя гражданская война на Каптейне», так они это назвали?

— Это ведь была не гражданская война, — сказала я, и Альберт снова кивнул.

— Меркулов и его «красные» боролись за право на самостоятельное существование, это была попытка отделиться от Конфедерации и уйти в свободное плавание. Всякие «разноцветные» группировки расплодились по задумке конфедератов уже в процессе, чтобы распылить силы мятежников, разобщить их…

Моя догадка обретала очертания, а его намерения становились всё более понятны. Я инстинктивно пошарила глазами по комнате и спросила:

— Ты уверен, что об этом можно говорить вслух?

— Не волнуйся, нас никто не слушает. Кроме доверенных людей из профсоюза, разумеется.

«У него всегда всё схвачено», — подумала я и спросила:

— Не ошибусь, если предположу, что ты решил пойти по пути Меркулова?

— Ошибёшься, — ответил Альберт, а взгляд его тем временем блуждал по огромному глобусу, царившему на столе. — Война сильно затянулась из-за того, что Земля постоянно подпитывала её деньгами и наёмниками. Концерны делают деньги на всём — они всегда этим занимаются, для них любая война — лишь способ заработать. Но в конце концов революция была задавлена новоиспечённой Комендатурой и их карманными партизанами… Я знаю о шрамах на твоей душе, Лиза, и, к твоему сведению — там до сих пор бесчинствуют банды мародёров, но Правлению на это плевать. Главное для них — удерживать власть.

Я вдруг вспомнила красно-чёрный плакат с революционером в комнате Марка.

— И ты собираешься… — начала я.

— Сделать то, что не удалось Каптейну — освободиться от Земли. — Альберт сцепил руки перед собой. — У нас для этого есть все ресурсы — деньги, лояльность местных силовиков, партия и сильный профсоюз, которые я строил много лет. Губернатор у меня в кармане. Но самое главное — у меня есть доверие людей. Осталось только отрезать корпорациям щупальца и выкинуть с планеты конфедератов… Или переманить их на нашу сторону. И в этом мне поможешь ты… Надеюсь, не нужно объяснять, что эта беседа должна остаться между нами?

— Разве я когда-нибудь тебя подводила?

— Нет. Именно поэтому твой визит — настоящий подарок для меня.

Альберт посмотрел на меня поверх сжатых добела пальцев.

— Центр зашёл слишком далеко, — заявил он. — Из имеющихся у меня сведений я сделал вывод, что военные биоинженеры Конфедерации здесь, на Пиросе, работают над опасным проектом. Проводят биологические эксперименты. С какой целью — неясно, но, как правило, в таких случаях речь идёт об оружии…

— Избитый киносюжет, — пробормотала я вполголоса.

— Как ты знаешь, реальная жизнь лежит в основе любого сюжета, — произнёс Альберт. — Я не склонен отмахиваться от таких сведений, ведь они исходят от надёжных, проверенных источников. И после того, как три дня назад случилась история с Циконией, я понял — сейчас или никогда.

— Не ты один, — заметила я, вспоминая «Весёлый Саймек» и его обитателей. — Весь мир будто взбесился, все принялись сводить счёты и спешно завершать недоделанные дела.

— Согласись, намного спокойнее отправиться на тот свет с чувством выполненного долга и с чистой совестью. Перед собой, конечно… Так вот… — Он уставился куда-то поверх меня и принялся задумчиво потирать ладони. — Группа доверенных людей отбыла на юг, чтобы разведать ситуацию и проникнуть в засекреченную лабораторию. Они должны доподлинно узнать, чем там занимаются конфедераты, а ещё лучше — привезти научные образцы. Имея на руках доказательства, я смогу использовать их против властей Сектора. Представь — какой общественный резонанс поднимется, если я вытащу на свет результаты секретных экспериментов. Одна телевизионная трансляция — и уставший народ всколыхнётся, готовый действовать!

— А если всё это окажется пустышкой? Если там ничего нет, и это всё только слухи?

— Конечно, у меня была такая мысль. — Альберт щёлкнул зажигалкой и прикурил новую сигарету. — В этом случае я лишусь козыря общественного резонанса, но так или иначе, запущенные процессы уже не остановить. Можно было бы оставить всё, как есть, но…

— Но тут появилась я, — ввернула я.

— Но мои люди пропали. Я бы списал временное отсутствие связи на песчаную бурю, но от них нет вестей уже сутки, и, судя по телеметрии, их передатчик уничтожен. Связаться с ними я не могу и подозреваю самое худшее. Последнюю трансляцию я принял в тот момент, когда они обнаружили лабораторию, и мне неизвестно, что с ними произошло дальше. Вошли они в контакт с конфедератами или нет, нашли ли что-нибудь… В конце концов, живы ли они вообще…

— И ты хочешь, чтобы я отправилась за ними?

— Да. Задача-минимум — узнать, что стало с моими людьми. Среди них, кстати, Рамон.

Он смотрел на меня исподлобья, ожидая реакции. Я не дала ему ничего — просто молчала, глядя ему в глаза. Где-то на периферии тихо щёлкнул климат-контроль — звук, который сказал всё за меня.

— Поэтому твоя заинтересованность должна быть не меньше моей, — закончил он. — Задача-максимум — добыть хоть что-нибудь. Хоть какие-то свидетельства экспериментов.

— Вроде бы не так уж сложно, — заметила я. — Я могу помочь с кораблём, обернёмся за несколько часов…

— Исключено, — отрезал Альберт. — Воздушное пространство над пустыней патрулируют боевые дроны Департамента, и они вас туда не подпустят, а вы, в свою очередь, скомпрометируете всю операцию. Поэтому добираться будете по земле.

— Это точно единственный вариант? — Я почесала в затылке. — В пустыне обитают не очень дружелюбные твари, и мне не особо хочется встречаться с ними нос к носу…

— Я всё понимаю. Но за нужную тебе информацию придётся пойти на некоторый риск. И ты будешь не одна — я выделю людей.

— Я и так не одна. Но лишние руки, конечно, не помешают…

Альберт встал из-за стола, давая понять, что наш разговор близится к завершению.

— В таком случае послезавтра утром я буду ждать тебя у транспортного депо Олиналы. Провизия, оружие и транспорт к тому времени будут готовы.

— А что за транспорт? — поинтересовалась я, поднимаясь следом за ним.

— Багги. Вам нужно будет пересечь пустыню.

— Багги, говоришь? — протянула я, вспоминая выгрузку из «Фидеса», его просторный ангар и технику, которая была доставлена перед самым отлётом с Земли. — Оставь багги себе, у нас есть кое-что посерьёзней…

… Торговый док Новой Венеции был гигантской мутной лужей, кишащей судами. Они громоздились, покачивались, с шелестом тёрлись друг о друга и норовили влезть одно на другое, словно стая разноцветных моржей, греющих бока на тесной льдине.

Люди ловко скакали с борта на борт, таская на себе огромные тюки, потемневшие от времени сети с каким-то барахлом внутри, видавшие виды дощатые ящики и картонные коробки. Тут же, по внешнему периметру мостков под матерчатыми навесами, расположились торговцы.

— Ну, Данила, и где же твой корабль? — окликнула я своего попутчика, разглядывая буйство красок в прямоугольной бухте — оранжевые буи, пёстрые тенты, разноцветные и ржавые борта.

Нам только что возвратили оружие — мой пистолет-пулемёт вернулся в сумку, а Данила сунул за пояс неказистый шестизарядник. Сзади, как тень, дышал в затылок молчаливый охранник, приставленный к нам до самого отплытия — на всякий случай. Мой попутчик окинул взглядом водный базар, посветлел лицом и неопределённо махнул рукой.

— Вон она, моя красавица! — сказал он и направился вдоль мостка, рассекая толпу, как бульдозер.

В гуле хаотичной людской массы тонули зазывные крики, пахло рыбой, пряностями и пóтом. Обеими руками прижав к животу рюкзак, я пробиралась сквозь шумную толпу за Данилой, и вскоре мы добрались до серпантина и спустились к самой воде. Лёгкие волны лениво облизывали доски, поросшие бордово-изумрудным ковром скользких водорослей.

В сторону распахнутых створок шлюза, протискиваясь через узкий коридор средь лодок, еле-еле тащился крупный тупоносый баркас с высокими бортами. Наполовину свесившись с его носа, могучий толстяк в промасленной капитанской фуражке хрипло матерился на судёнышки помельче и требовал расступиться, грозясь отправить их владельцев на дно, на корм ракам.

Запрыгнув на ближайшую лодчонку, Данила помог мне взобраться на борт и, показывая чудеса эквилибристики, принялся уверенно перемахивать с одного судна на другое. Я старалась не отставать, еле удерживая равновесие на танцующих под ногами посудинах. Наконец оттолкнулась от последнего борта и, подхваченная крепкими руками Данилы, очутилась на короткой палубе небольшого аэроглиссера болотного цвета.

В задней его части, будто уши, торчком стояли два решётчатых пропеллера, а спереди закрытая кабина выпирала вперёд, словно утиный клюв.

— Ну как, нравится? — с гордостью спросил Данила, открывая дверцу и впуская меня внутрь.

— Очень, — честно ответила я, пробираясь сквозь узенький проход вперёд, к паре кресел под обтекателем.

Кабина была забита под завязку ящиками, тюками и мешками. Пилот отвязал швартовочный трос и плюхнулся рядом. Поплевав на ладони, сунул ключ в зажигание и провозгласил:

— От винта!

Затрещал стартер, мотор громко чихнул, выплюнув сизое облако дыма, и взревел, словно газонокосилка. Один винт начал раскручиваться, набирая обороты и наполняя воздух басовитым гулом. Следом за ним ожил второй, обдувая спину.

— Теперь главное — никого не замять! — крикнул сквозь гул моторов Данила и принялся аккуратно выруливать из закутка.

Ювелирно миновав все препятствия, обогнув разнокалиберные торчащие носы, он провёл гидроплан через створ ворот. Давешний баркас уже выползал на большую воду, а мой пилот крутанул штурвал и по крутой дуге рассекая волну, совершил обгон…

Над водой висел густой туман, и Данила ежесекундно поглядывал на экран сонара, ориентируясь во мгле исключительно по приборам.

— Итак, мы на свободе. Штурман, прокладывай курс, — полушутливым тоном приказал он и выудил из бардачка старую, видавшую виды карту.

— Нужно обойти Сайрен с юга и дойти вот досюда. — Я указала точку на юго-восточной окраине города, сверившись с электронной картой Такасимы.

— Да тут совсем рядом, — махнул рукой Данила. — Я-то думал, тебе надо куда-нибудь под Ингу… Доберёмся за полчаса.

Деревня, укутанная непроглядной дымкой, осталась позади, и сбоку пополз отдалённый берег, а редеющий туман начал рваться на клочья, словно грязная вата. Данила закрыл обтекатель, поддал газу и вздохнул.

— Вот так решишь перед отъездом деньжат поднять, а тебя обставит мешок жира с одышкой. Надо было мне на армрестлинг пойти, там бы я им всем руки пообломал. — Он продемонстрировал крепкий бицепс, взглянул на меня искоса и вопросил: — Ну, рассказывай, кто ты такая? Чем добываешь на хлеб?

— Тебе-то что? — буркнула я. — Деньги свои получил обратно, поможешь мне в ответ — и на этом всё — разбежимся, как в море корабли.

Он помолчал, глядя на набегающую воду.

— Просто интересно, кого я везу. Ты ж не местная… и не торгашка. Беглянка, может? Те себя по-разному ведут.

— А ты, значит, всяких повидал?

— Всяких. — Он бросил на меня короткий, оценивающий взгляд. — Кто от войны бежит, кто от долгов, а кто… от себя. Ты — не от войны и не от долгов. Так что ты тут делаешь?

«И вправду, что я тут делаю?» — подумала вдруг я. — «Охочусь? Или убегаю?»

Вопрос застрял в голове, как заноза. Я сжала зубы — отвечать не хотелось, а по позвоночнику побежал холодок — дрожь от дьяволова сока. Он обострял звуки — плеск воды, гул мотора и каждое слово Данилы звучали громче, чем должны. Громче, чем хотелось.

— Слушай, болтовня — не мой конёк, — отрезала я, глядя поверх его головы, и мой голос прозвучал резче, чем обычно.

— Да уж, заметно… Ладно, в душу лезть тебе не буду, — легко сказал он, смахивая с лица волосы. — Ты только, главное, себе не ври. Обычно это боком выходит.

Я лишь хмыкнула, а он замолчал и сосредоточился на управлении судном.

«Он знает», — думала я. — «Знает про Слесаря, про сок, про то, зачем я сюда притащилась… Нет, глупость, конечно… Откуда?»

На секунду мне захотелось рассказать ему всё — просто чтобы хоть кто-то знал. Но, стараясь держаться невозмутимо, я принялась увлечённо разглядывать далёкую сушу. Вскоре аэроглиссер вкатился в узкое устье, и по сторонам поползли заросшие берега. Машина подскакивала на лёгких волнах, мелкие брызги били в обтекатель…

Мы приближались к месту назначения. В просветах между деревьями, словно призраки, то и дело мелькали остовы покосившихся вышек связи и стальных опор ЛЭП. Густая сеть речушек, как выяснилось, была очень удобным способом перемещения. Почти сотней километров выше по течению эти переплетающиеся протоки объединялись в величественную реку Аматею, которая брала исток в непроходимых горах на юге.

Состоится ли встреча с бывшим сотрудником фонда? Что он скажет, когда увидит меня с поддельным письмом? Наверняка пошлёт подальше — по крайней мере, я бы так и сделала. Но что я буду делать в этом случае?

Так или иначе, Данила очень вовремя и к месту попался мне — пешее путешествие через город или даже в обход, по лесам, создавало ненужные риски. А вода… Находясь на воде, я могла не беспокоиться о том, что за мной увяжется полиция. По крайней мере до тех пор, пока они думают, что я на суше…

Катер сбавил обороты, нырнул левее, к берегу, и вскоре его широкий нос уткнулся в стену высоких густых камышей.

— Вот и всё, — сказал Данила. — Ближе не подойдём, отсюда тебе придётся пешком.

И тут же, будто из-под земли, на берег из густых прибрежных кустов высыпала стая коренастых, гиеноподобных собак. Они подскакивали на месте и скалились острыми серыми зубами, облаивая глиссер, но вскоре двигатели машины затихли, собаки тоже успокоились и принялись прохаживаться вдоль берега, искоса поглядывая на незваных гостей.

— Голодные, поди, — со странной лаской в голосе заметил Данила. — Целыми днями по берегам шарахаются, рыбу ловят. А мы им тут добычу распугиваем своими катерами.

— Отлично, — протянула я. — Теперь нужно решить, как мне самой не стать их добычей…

Я оценила стаю в полдюжины особей. С оружием и протезами у меня вполне были шансы на успех — но только если меня не повалят на землю.

— Почему-то я до сих пор не видела собак? — спросила я. — В городе должно быть полно еды — свалки, мусорки. Если уж собакам и собираться стаей — так именно в городе, разве нет?

— Собаки неглупы, они чуют — от людей в городе добра не жди. Или застрелят, или зажарят и съедят. Поэтому они тоже уходят, и правильно делают… И мы тоже скоро уйдём.

— Кто это — «мы»? — спросила я.

— Знаешь Виктора, брата моего? — Мой попутчик с улыбкой уставился на меня, но потом махнул рукой. — Да нет, откуда тебе… Он со своими людьми задумал кое-что грандиозное. — Данила ткнул пальцем в потолок кабины. — Наверх собирается. А я вот запчастей прикупил по списку — резисторы, замыкатели, квант-релейки… — Он с любовью погладил один из ящиков, стоявших в проходе. — В Венеции чего только нет!

— А кто твой брат? Корабельный инженер?

— Нет, обычный человек. Раньше был киллером — как ты. А теперь вот за ум взялся.

«Киллером — как ты». Слова, будто колокол, бились о стенки черепа — и я вдруг почувствовала себя совершенно голой. Данила, впрочем, на меня даже не смотрел — он разглядывал собак на берегу.

— И что дальше? — спросила я, стараясь унять дрожь в голосе и изображая скепсис. — Соберёте корабль и улетите в другой конец Сектора? Сэкономлю вам время и открою тайну — там, «наверху», всё то же самое. Люди поедают друг друга с разной степенью энергичности.

— Э-э нет, подруга, нас голыми руками не возьмёшь. — Он хитро подмигнул. — У нас команда. Настоящая. Не кучка случайных людей, а коллектив. Одиночку съесть куда проще, чем стаю — вон, даже они это понимают. — Он кивнул на грязных псов снаружи, которые вплотную подошли к воде и, глядя исподлобья, лакали мутную речную жижу. — А вот большинство людей — нет.

— Что же вас так сплотило?

— Вот эта ваша Конфедерация, — ответил он — легко, без злобы. — Мои родители прилетели сюда, когда я пацаном пятилетним был. И я всё время смотрел вверх, в небо. Думал, там, на Земле, рай и благодать, которой с нами поделятся. Мы тогда все смотрели в небо, пока родители строили новый мир. Сами строили, не надеясь ни на кого. А потом всё, что мы получили от Конфедерации — это большегрузы, доверху набитые оружием, да секторальные зачистки.

— Чтобы не споткнуться, иногда нужно смотреть вниз, — заметила я с претензией на глубокомысленность.

— Вот и мы теперь так же. Поглядываем себе под ноги да латаем потихоньку старую посудину. Однажды она взмоет в воздух, и тогда — встречай нас, новый мир!

Он мечтательно закатил глаза, а я поймала себя на мысли, что завидую — в его наивной вере была сила, которой у меня не было. Данила был похож на ребёнка, который с нетерпением ждёт выходной день, когда родители возьмут его с собой в парк аттракционов, где купят ему воздушный шарик и сладкую вату — и этого ему было достаточно…

Собаки, однако, не собирались уходить. А время утекало сквозь пальцы.

— Может, пальнуть в воздух? — предложила я. — Должны разбежаться.

— Зачем пугать? Лучше давай покормим их. Вот, у меня здесь немного мяса вяленого есть.

Он вынул из-под сиденья кулёк с какими-то серо-бурыми ссохшимися полосками и, распахнув дверь, выбрался на палубу. Собаки дружно подняли головы и заинтересованно уставились на Данилу. Тот же бесстрашно, в полный рост шёл вдоль бортика к носу глиссера. Вот-вот, сейчас набросятся на него и начнут рвать на части…

Он раскрыл пакет и швырнул кусок мяса на берег, в сторону псов. Затем второй. Осторожно обнюхав лежащий в траве шмат, одна из дворняг прихватила его зубами и унесла прочь, в кусты, вторая уселась и начала грызть свой кусок на месте. Пакет быстро опустел, и вскоре все собаки были заняты делом.

— Путь свободен, можешь идти, — сказал Данила. — Они тебя не тронут. Эти животные умеют быть благодарными.

Я вышла наружу и с опаской выбралась на нос лодки. Собаки не обратили на меня никакого внимания и продолжали поглощать сухое мясо. Данила же спрыгнул на берег, подошёл к одному из кобелей и ласково потрепал его за загривок — тот заурчал, не отвлекаясь от добычи.

— Так сколько тебе нужно времени на всё про всё? — спросил Данила, взглянув на наручные часы. — Я тут торчать не буду, но могу вернуться часа через три.

— Меня это вполне устроит, — кивнула я.

Спрыгнув следом, я перебралась через холм мимо сосредоточенно жующих собак, которые делали вид, что меня не существует, и пошла в выбранном направлении. Достав баллончик — уже знакомый, уже родной, — сделала затяжку. Ледяная игла вновь вошла в мозг, вытесняя всё, кроме цели, зубы скрипнули, появилась лёгкость в ногах и кристальная ясность в голове.

Идти было недалеко. Вскоре густой подлесок сменился унылыми покосившимися заборами садовых участков. Многие наделы были заброшены, кое-где трава вымахала по горло. Оставленные дома неумолимо ветшали, покрываясь плесенью и обрастая ползучими вьюнами, словно проказой.

Наконец впереди показалась высокая бетонная ограда — очередной оплот параноидального благополучия посреди всеобщего запустения. Сверившись с картой, я вплотную подкралась к забору. С той стороны доносилось ровное жужжание, похожее на стрёкот механической цикады.

Скинув рюкзак в бурьян, я пробралась вдоль забора и замерла напротив металлических откатных ворот. Ряд мощных прутьев был словно картинная рама, разделяющая две реальности. С моей стороны — дикий, небрежный хаос: скалилась щербатыми выбоинами дорожка, поглощённая сорняками, торчали полусгнившие заборы, как рёбра давно истлевших животных, а над колеёй нависали громоздкие деревья.

А за воротами — игрушечный мир. Опрятный каменный коттедж с гаражом тёплых, «съедобных» оттенков, идеально ухоженный ковёр газона, и первый живой человек в этом районе — бритоголовый садовник в синем комбинезоне, толкавший перед собой рычащую газонокосилку. Возле закрытого гаража, словно белый лебедь на изумрудном озере, стоял дорогущий паркетник.

«Хороший домик среди царящей разрухи», — подумала я. — «Дорогой. Интересно, на каких ведомостях нужно сидеть бухгалтеру, чтобы позволить себе такую жизнь?»

Небольшая дверца в стене рядом с воротами бесшумно приоткрылась, и из щели материализовался охранник — напряжённый, словно пружина.

— Ты кто? И по какому вопросу? — бросил он, держа руку на кобуре.

Из-за угла появился второй секьюрити, изучая меня взглядом таможенника.

— У меня зашифрованное письмо для фонда, в котором работал живущий здесь человек. — Я коротко ткнула пальцем в висок. — Оно в деке. Мне поручено связаться с ответственным лицом и передать письмо, но я не могу здесь никого найти. Вот, мне тут посоветовали… Обратиться к бывшему сотруднику…

Садовник катил свою машинку и искоса поглядывал в нашу сторону. Охранники переглянулись. Один из них обвёл взглядом прилегающую к воротам местность позади меня и спросил в коммуникатор:

— Господин Харрис, здесь посетитель… Девчонка, говорит, у неё с собой электронное письмо для какого-то фонда… Как зовут? — обратился он ко мне.

— Анна Рейнгольд.

— Рейнгольд, Анна… Ждём… — Он вдруг пристально посмотрел на меня. — Ты замёрзла, что ли?

— Нет. С чего вы взяли? — Я поглядела вниз, на промокшие серые кроссовки.

— Тебя всю трясёт. Ноги, я смотрю, где-то промочила… Ты вообще в курсе, что в округе небезопасно?

— Я думаю, опасность здешних мест сильно преувеличена, — попыталась улыбнуться я, а зубы сами собой выбивали дробь. — Даже собаки — и те вовсе не злые.

— Ну-ну… Возвращалась бы ты лучше домой… Да, слушаю, — вновь обратился он к коммуникатору. — Безоружная… Да, мне тоже так показалось… Принято… Топай отсюда. Тебя не ждут.

Садовник, потеряв ко мне всякий интерес, неспешно удалялся в дальний конец лужайки. В одном из окон второго этажа колыхнулась занавеска. Мелькнула чья-то тень.

— То есть как это? — спросила я с наигранной растерянностью. — Я издалека, а вы меня просто так прогоняете?

— Совершенно верно. — В голосе его не было злобы, лишь усталая рутина. — Слушай, я работаю, и мне за эту работу платят. Сказано тебя не впускать, поэтому я тебя не впущу. Надеюсь, мы поняли друг друга.

Охранник расстегнул кобуру и демонстративно положил ладонь на рукоять пистолета. Веский аргумент против безоружной.

— Куда уж доходчивей, — улыбнувшись одними губами, сказала я и миролюбиво подняла руки. — Всё ясно и понятно. Уже ухожу.

Развернувшись, я побрела вдоль забора, свернула за угол и сквозь кусты вернулась к оставленному рюкзаку. Пронзительно взвизгнула молния, пальцы нащупали баллончик раньше, чем я осознала, что делаю. Холодный металл, дьявольский оскал на боку… Я втянула дозу — и мир дёрнулся, будто киноплёнка, с силой продёрнутая сквозь проектор.

Только что я была никем — жалкой попрошайкой у ворот, а теперь я видела всё: забор можно перелезть, охранник — медленный, калитка — хлипкая. План был не в голове, но в мышцах, а ноги уже несли меня обратно к воротам.

Я достала короткоствольный «Шниттер» и воткнула магазин. Затвор, ладно щёлкнув, дослал патрон. Заткнув оружие за пояс, оставшиеся два рожка я сунула в карманы и направилась в сторону ворот.

— До тебя что, с первого раза не дошло? — завидев меня, раздражённо бросил охранник.

Резким движением я выхватила ствол из-за спины. Прицел — ему в грудь. Он опешил ровно на секунду.

— Да я тебя… — рука его рванулась к кобуре.

Я не дала ему закончить. Сухой, яростный треск разрезал воздух и расколол мир на «до» и «после». Охранника отбросило на ворота, и он сполз по ним, оставляя на металле тёмную полосу. Запах пороха ударил в ноздри, перебивая даже запах дьяволова сока.

Вот и всё. Теперь — только вперёд.

Толкнув дверцу — её ещё не успели запереть, — я шагнула во двор. За угол дома метнулась синяя тень садовника, а сбоку появился второй мужчина — с пистолетом. Грянул выстрел, а я не успела удивиться — тело просто само сделало шаг в сторону, и его пуля ушла в стену за моей спиной. Я нажала на спуск — слишком длинная очередь, ствол увело вверх, и залп почти весь ушёл в небо… но охранник запнулся, харкнув кровью, сделал ещё шаг по инерции и рухнул лицом на плитку, как тряпичная кукла.

Я ринулась к дому, сканируя пространство боковым зрением. На втором этаже снова дрогнула занавеска. Входная дверь оказалась монолитом из дуба и стали, я дёрнула ручку — заперто. Кто-то должен помочь мне попасть в дом — и я уже знала, кто.

Обогнув здание, проверила боковую дверь в гараж — заперто. Взгляд зацепился за приземистый флигель поодаль — слишком скромный для хозяев. Дом прислуги. Дверь была деревянной, самой обычной, и один хороший пинок с треском вырванного замка вбил её внутрь. Истошный визг. Смуглая женщина в простом рабочем платье, с косынкой на голове, забившись в дальний угол комнаты, прикрыла лицо руками.

Движение сбоку — рефлекс взвивает мехапротез руки, который принимает на себя удар молотка. Тупая, глухая боль отдаётся в плечо, и я выбиваю молоток, почти не глядя. Правый хук в челюсть — и садовник обрушивается на доски вместе с опрокинутым деревянным стулом. Женщина в углу рыдает и сжимается в комок.

— Ты кто? — целюсь в женщину.

— Я… Я всего лишь прачка, не убивайте!

— Знаешь, как попасть в дом?

— Д-да, там, в кармане передника ключи от чёрного хода… — Она указала дрожащей рукой на вешалку возле двери. — Только не стреляйте!

Висящий на крючке белоснежный передник, шелест материи, звон ключей — и я уже несусь через лужайку ко входу в полуподвал. За дверью — техническое помещение. Пара стиральных машин, в одной из которой шустрым волчком крутится бельё; громоздкий котёл у стены; мерно гудящий генератор…

Преодолев лестницу наверх, я прижалась к стене и легонько толкнула дверь стволом. С той стороны меня уже ждали — гулко захлопали выстрелы, во все стороны полетела деревянная щепа, десяток пуль из нескольких стволов прошили дверь насквозь. Секунды тишины оборвались приглушёнными мужскими голосами:

— Попал?

— Не знаю… Сходи, проверь…

— Ага, разбежался. Сам иди!

Отклоняюсь в сторону, вжимаю ствол в деревянную стену и зажимаю спуск — вслепую. Грохочущий «Шниттер», норовя вырваться и пуститься в пляс, бешено трясётся в руке, острые деревянные осколки рассекают воздух и впиваются в стены, словно шрапнель. Звук отсечки — магазин пуст. За стеной — грохот падающего тела и надсадный крик:

— Ах ты, сука! Сдохни уже!

И сразу же в дверь и в стену рядом тяжело бьют крупнокалиберные пули. Свинцовый осколок проносится у виска, рука вспыхивает симуляцией боли. Шестой выстрел, седьмой…

Секунда тишины — и я не стала ждать. Дверь, изрешечённая пулями, вылетела, выбитая моим телом, а охранник в чёрной форме, на ходу судорожно перезаряжая оружие, пятится в дверной проём кухни. Поскальзываюсь на ковре, как на песке, и чуть не теряю равновесие. Его нервный взгляд — на меня, магазин его пистолета со щелчком входит в паз, но поздно — я обрушилась на него всем своим весом, не целясь — просто врезалась, как грузовик. Мы рухнули вместе, он захрипел, а мои руки зажили своей жизнью — били, били и били, пока он не обмяк.

«Ошибка!» — пронзила голову мысль, и я подняла голову. Огляделась. Если бы с ним был кто-то ещё, меня давно бы уже прикончили. Вскакиваю и замираю, прижавшись к стене.

В кухне — никого. Лестница на второй этаж позади тоже пуста, сверху слышны какие-то звуки, но никто не спешит на помощь поверженным бойцам. «Значит, четверо? Неплохая свита для скромного бухгалтера». Как минимум, трое мертвы, но наркотик полностью заглушал любую рефлексию, а я была абсолютно уверена в том, что поступаю правильно — эта встреча должна состояться во что бы то ни стало. Но где-то на краю сознания, приглушённый ледяной пеленой, мелькнул вопрос: «Это я решаю? Или… оно решает за меня?»

Ответа не было. Только цель. Только движение вперёд.

Поглядывая на лестничный пролёт, я рысью метнулась ко входу в подвал, перешагнула через тело, подобрала оброненный «Шниттер» и сменила магазин. «Теперь — наверх!»

Адреналин бил в виски, растягивая время, резиновой лентой отмерявшее движения тела. Оно не поспевало за разогнанным «соком» разумом. Бесконечно долгий подъём — и спустя секунду я стою на вершине лестницы и с прижатым к бедру стволом обозреваю короткий коридор. «Три двери. Которая из них?»

Шуршание, стук, чей-то приглушённый голос слева, из-за деревянной стены. «Первая дверь? Нет, следующая!» Три прытких скачка, свист кинетических усилителей, удар ноги и треск замка, вырванного из дверного косяка — в роскошной спальне, прячась за кроватью, с ужасом в глазах на меня глядел немолодой усач в пижамных штанах. В руках его чёрным дульным провалом прямо мне в живот смотрело помповое ружьё.

— Кто ты такая?! — голос его почти сорвался на визг. — Чего тебе надо?!

Руки его заметно дрожали, оружие ходило ходуном. Он был явно настроен на переговоры.

— Поговорить хочу, — выпалила я, удерживая его под прицелом. Дыхание было сбито, сердце заходилось галопом у самого горла. — Ты бухгалтер холдинга? Того, что рулит интернатами.

— Холдинга? — мужчина в явном замешательстве, глаза его описали круг по комнате и вернулись ко мне. — Д-да, я бухгалтер. Что тебе нужно?

— Информация. Кто стоит за резнёй в Каниди?

— Я ничего не знаю.

— Да брось, ты просто подзабыл, правда? — иронично прищурилась я. — Не переживай, я помогу вспомнить. Клади оружие — и пообщаемся поближе.

Окинув быстрым взглядом помещение, краем сознания я подметила нестыковку. На тумбочке — фото в рамке. Мужчина и женщина улыбаются, глядя в камеру. Огромная двуспальная кровать разворошена — с обеих сторон. «Значит, он здесь не один, и в комнате прячется кто-то ещё…»

— Где женщина? — спросила я.

Мужчина молча сжал ружьё, взгляд его метнулся в сторону гардероба.

— Там? — ткнула я стволом в шкаф.

Он резко перехватил ружьё — и я нажала на спуск. Короткая очередь прошила его плечо на полсекунды раньше, чем грянул ружейный выстрел. Мужчину отбросило на пол, по моей щеке полоснула деревянная щепа, а из гардероба раздался приглушённый женский вскрик.

Проверив патрон в патроннике, я выдохнула и шагнула к шкафу. Распахнула дверцу. Внутри, под грудой одежды сидела женщина в исподнем — небольшого роста, со светлыми волнистыми волосами и бледной кожей, едва только начавшей покрываться морщинками, она подняла на меня испуганные, водянистые глаза и пролепетала:

— Я вам всё расскажу! Я бухгалтер! Только не убивайте нас!

Красивое и представительное лицо её было перекошено ужасом, губы дрожали.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Клэр.

— Вставай, Клэр, мы уходим. — Я протянула руку.

— Но куда? Давайте здесь! Вы спрашивайте, я вам обо всём расскажу! О чём захотите!

— Не заговаривай зубы! — рявкнула я. — Скоро здесь будет полиция, так что беседовать будем в другом месте. Подъём!

Женщина кое-как выбралась из шкафа и трясущимися руками взяла оттуда же одно из платьев, уронив несколько тряпок на пол. Пока она влезала в одежду, я ногой оттолкнула помповое ружьё подальше от лежащего на полу нерадивого стрелка, который корчился и шипел в углу, и оглядела комнату.

Резная мебель из красного дерева, великолепное трюмо на изогнутых ножках, балдахин над кроватью… Бывший бухгалтер ликвидированного учреждения жила на широкую руку. И такая роскошь, как правило, праведным трудом не достаётся… Мой взгляд привлекли лакированные ножны цвета меди, висевшие посреди дальней стены. Лёгкий изгиб футляра, длинная ручка самого оружия, без навершия — так может выглядеть только катана.

«Шниттер» повис на ремне, я подошла к стене и аккуратно сняла оружие. Взялась за ручку и потянула, обнажая острый, как бритва, клинок. Сверкнула сталь — идеально вычищенная, отточенная до толщины человеческого волоса. Оружие было увесистым, внушало уверенность и убеждённость: обладая такой вещью, любой человек станет хозяином положения.

Женщина тем временем, уже одетая, суетилась вокруг мужчины, перебирая тряпки, и что-то ему шептала.

— Ты чего там копаешься?! — Я нацелила на неё ствол.

— Ему нужна помощь, он же истечёт кровью!

Под побледневшим мужчиной по тёмному дереву паркета расплывалась лужа. «Что ж, пускай перевяжет его…»

— Давай быстрее, — приказала я. — У тебя минута. С остальным прачка поможет.

Клэр наскоро сделала мужчине повязку из подвернувшейся одежды, и мы ринулись вниз по лестнице. Завидев распластанных охранников, женщина вскрикнула и зажала рот ладонью. Я же оценивала варианты дальнейших действий. Пешком мы далеко не уйдём. Белая машина, стоящая во дворе, была идеальной мишенью — опять же, я не знала местных дорог, а слитая у Такасимы карта могла устареть в деталях. Именно детали губят любой, самый хороший план.

«Значит, всё-таки пешком. Через подлесок, мимо болота, в чащу, подальше от глаз. Возможно, придётся перейти реку вброд…»

Справа от входной двери, за спуском в подвал показалась неприметная дверь в гараж. Выйдем через него — покидать дом через парадный выход было негодной идеей. Схватив пленницу за запястье, — она и не думала сопротивляться, послушно следуя за мной, как овечка, — я устремилась к двери, пинком распахнула её, втолкнула Клэр внутрь и вошла следом.

И тут я его увидела.

В центре гаража, сверкая глянцевым чёрным лаком и полированными хромированными вставками, стоял гравицикл.

— Где ключи? — бросила я.

— Сейчас… Минутку, должны быть здесь… — Женщина открыла крошечный шкафчик в стене, достала оттуда бесконтактный брелок и протянула мне. Секунду поразмыслив, я спросила:

— Быстрый?

— Очень.

Я смотрела на машину. Определённо, её вылизывали, её боготворили — и богатый мужик, что корчился сейчас наверху, тратил на неё больше времени, чем на собственную жену.

Я знала, что если сяду — пути назад не будет. Затеряться в лесах уже не получится, в воздухе меня могут заметить, а единственное, что останется — это лететь быстрее пули. И… я не могла устоять перед искушением.

Осторожно взгромоздившись на летающую машину, я оценивающе оглядела органы управления. Ощущения были непередаваемы — я чувствовала себя наездницей, готовой обуздать дикого, строптивого зверя. И я жаждала его обуздать.

— На нём есть устройство слежения?

— Нет, насколько мне известно.

— А в твоей голове? — Зачехлённой катаной я коснулась её лба.

— Нет, — заметно вздрогнув, ответила она. — Я ценю приватность выше безопасности.

— Поверю тебе на слово, — протянула я, не в силах оторвать взгляд от приборов ховербайка. — Молись, чтобы это было правдой.

Я завела машину — она взрыкнула стартером, ухнула стабилизатором напряжения и повисла в десятке сантиметров от бетонного пола. Клэр стояла, прижав руки к груди, и ждала, с опаской поглядывая на «Шниттер», болтавшийся у меня под мышкой.

Спрыгнув с ховербайка, я подскочила к подъёмным воротам и хлопнула по кнопке открытия. Механизм зажужжал, створ пополз вверх, я осторожно высунулась из-за угла и оглядела окрестности. Ничего не изменилось: два тела возле ворот и пустой двор.

На верстаке у стены валялся буксировочный трос. Импровизируя, я стянула худые руки пленницы за спиной и помогла ей взобраться на ховербайк. Оседлала железного коня сама, накрепко примотала этот же трос к своей пояснице и осторожно вывела машину наружу.

Над головой собирались тёмные тучи. Гравицикл плавно поднялся над двором, окружающие постройки вставали посреди зелёного покрывала густой растительности. И тут же слева, по разбитой просёлочной дороге из зарослей выплыли две полицейские машины с выключенными фарами. «Работают быстро, ничего не скажешь…»

Руки сами толкнули штурвал, опуская аппарат почти к самой земле. Дальше, вокруг дома, вдоль двора, к кустам, прячась в тени деревьев… а вот теперь — вверх.

Машина взмыла над гостевым домом, а мы почти касались ногами верхушек деревьев. В лицо бил холодный порывистый ветер, крупные капли уже постукивали по макушке, а позади, прижимаясь к моей спине, дрожала пленница.

Я знала, куда лететь. Ветер свистел в ушах, смывая последние сомнения. Я больше не боялась призраков прошлого — у нас с ними теперь появился собеседник. И он нам всё расскажет…

Густой дикий лес резко оборвался, споткнувшись о высокую стену. По ту сторону, в поросшем бурьяном поле темнели серые гробы зданий. Огороженная территория дышала той же серой безнадёжностью, что и тюрьма — гниющая заплата на тёмно-зелёном теле чащи. Справа — прямоугольник лесопилки, за ним — приземистый склад, а слева, у ворот, возвышалась администрация. Прямо подо мной раскинулась столовая, чуть впереди торчал из земли корпус для мальчишек, а двухэтажный лазарет будто сжался, съёжился от соседства с логовом смерти — корпусом для девочек.

Чёрные провалы окон вперили в меня свои слепые глазницы, пока гравицикл, ровно гудя антигравами, описывал круг над этим кладбищем без крестов. Дождь отбивал дробь по обтекателю машины, а мы, две наездницы, уже вымокли до нитки и промёрзли до самых костей.

«Хускварну» нужно было спрятать. Посадив ховербайк в кусты за корпусом, я кое-как закидала его ветвями. Под проливным дождём мы обогнули здание и поднялись на крыльцо. Словно на поводке, я вела связанную Клэр за собой, а пальцы судорожно сжимали трос — всё крепче и крепче по мере того, как мы приближались к чёрному зеву входной двери.

Перед самым входом я застыла, будто вросла в камень. «А если они там? Всё ещё лежат по бокам прохода, немые и недвижные, под пыльными саванами? Их и не думали хоронить, их просто бросили там гнить, отравляя воздух трупным смрадом…»

Затравленно оглядевшись, я дёрнула за трос и бросила сквозь зубы:

— Ты первая. Пошла.

Пленница послушно заковыляла к тёмной глотке входа и через секунду канула в ней. Когда безвольно болтавшийся трос в моей руке натянулся, словно нерв, я вошла следом. Внутри было темно, а коридор пуст — никаких тел. Пахло лишь пылью и застывшим временем — как всегда пахнет в покинутых людьми местах. Облегчённо выдохнув, я зашагала в дальний конец коридора, к своей старой комнате, увлекая Клэр за собой.

Внутри всё осталось как было — за исключением запаха застарелой бетонной пыли и голых серых матрасов. На дальней тумбочке лежал одинокий деревянный гребень, а справа, на моей — книга «Принц и нищий», которую я так и не успела дочитать до конца. Корешок истлел, страницы пожелтели и набухли от влаги, слиплись, превратившись во влажные бугристые комья.

Повисла пауза. Комната, застывшая в слепке времени, глотала моё прерывистое дыхание, гулкую тишину рвал лишь шелест дождя за окном. Блёклый рассеянный свет с трудом просачивался сквозь запылённое стекло, словно сквозь траурную вуаль, и оседал на полу призрачным саваном.

— Вот мы и пришли, — едва слышно пробормотала я.

— Что мы здесь делаем? — спросила бухгалтерша, вырывая меня из лап оцепенения.

Я молча указала на свою койку. Женщина послушно опустилась на голый матрас, пружины жалобно вздохнули под ней.

— Зачем мы здесь? — повторила она. — Что вы собираетесь делать?

— Ты знаешь, что здесь случилось? — Мой вопрос прозвучал глухо, словно стук земли о крышку гроба.

Скинув рюкзак, я сняла разгрузку и положила «Шниттер» с катаной рядом с собой.

— Если я буду говорить, они придут за мной, — со странной, твёрдой уверенностью в голосе сказала она.

— За тобой уже пришла я. Кто бы они там ни были, им придётся занять очередь.

— Можно ослабить верёвки? — робко спросила она. — У меня руки онемели.

Без лишних слов я с сухим лязгом извлекла из ножен катану, подошла вплотную и одним движением рассекла трос. Обрезки каната глухо стукнулись о пол. Клэр принялась растирать запястья, не спуская нервного взгляда с холодного оружия, и наконец сказала:

— Даже не знаю, с чего начать…

— Ты начни сначала, — ответила я. — А там посмотрим, что с этим делать.

Лезвие сверкнуло в полутьме и легло мне на колени. Я взглянула на часы. Встреча с Данилой, похоже, отменялась, да и в Венеции моя койка сегодня ночью будет пустовать. Меня это, впрочем, нисколько не тревожило. Похоже, мне наконец-то повезло, и в мои сети угодил ценный улов…

За окном завывал ветер, словно хор потерянных душ, а капли дождя ползли по стеклу, как слёзы по лицу мертвеца. Сидя на подоконнике, я пыталась переварить полученную информацию и машинально вертела в руках включённую рацию, настроенную на приём. Часы показывали ровно восемь вечера — открывалось окно для связи с Элизабет Стилл.

Я могла прямо сейчас прикончить бухгалтершу, но пока не знала, что делать с её рассказом, поэтому решила поговорить хоть с кем-нибудь. Стилл казалась наилучшим вариантом, поэтому я ждала возможности выйти на связь — Элизабет должна была сама всё узнать, из первых рук. Пленница лежала на моей кровати, сжавшись в комок и отвернувшись к стене — то ли спала, то ли притворялась спящей.

— Тёзка на связи, — прозвучало из динамика. — Тёзка вызывает любителей скороспелых решений, приём.

— Да… Приём, — ответила я, немного опешив от неожиданности. — Как слышно?

— Слышно хорошо. Где ты? Нужно поговорить.

— Нужно поговорить — это слабо сказано… Ты должна сама всё услышать. Я здесь… — Я замялась в поисках подходящего слова. — Я в альма-матер. Где всё началось.

Предполагая, что эфир могут прослушивать, я кое-как вступила в радиоигру и теперь надеялась, что Стилл меня поймёт. Несколько секунд тишины — и прозвучал ответ:

— Принято. Через час у ворот. Конец связи.

— Отбой, — ответила я белому шуму…

Напрягшись всем телом, я потянула створ ворот. Стальная махина с лязгом поползла вбок, и в лицо ударил свет фар. Мокрая одежда липла к телу, сгущающиеся сумерки принесли с собой пронизывающий холод, но в жилах пылал дьяволов сок. Как только образовался достаточный проём, полицейский внедорожник вкатился на территорию интерната.

Дверь распахнулась, и с водительского кресла наземь соскочила офицер Элизабет Стилл в фуражке и чёрном плаще. Она стремительно приблизилась, в её руке блеснуло что-то, и, прежде чем я успела среагировать, меня сковала судорога. Разряд тока выжег дух из промокшего тела, скомкав все мышцы, вырывая из горла хриплый крик. Смесь боли, обиды и ярости вскипала внутри, пока Стилл защёлкивала наручники у меня за спиной. Снова эти тяжёлые наручи, снова в грязи, придавленная весом полицейской.

— Подъём! Встать, я сказала! — Её голос прозвучал как удар хлыста. Рывок за шиворот — и я на ногах. — А теперь веди к заложнице!

— Сколько можно?! — выкрикнула я, напрягая мышцы, но оковы не поддавались.

В спину прилетел болезненный удар чем-то острым, вновь заставляя содрогнуться.

— Три трупа, двое в реанимации! Это ты мне скажи, сколько можно! — Ещё один тычок, спину прошила острая боль. — Может, пора пристрелить тебя, как бешеную собаку?!

— Делай что хочешь! — злобно выплюнула я. — Я всё равно доведу дело до конца, чего бы мне это ни стоило!

— Доведёшь, — протянула она. — Конец твой уже не за горами, тут и к гадалке не ходи. Пошла, быстро!

Конвойным дуэтом мы добрались до корпуса. В длинном тёмном коридоре Стилл включила фонарик, и вскоре мы ввалились в комнату. Клэр была связана и накрепко примотана к кровати — моя перестраховка на случай её попытки к бегству. Резкий тычок в спину — и я грузно рухнула на пол, больно, до искр в глазах стукнувшись головой. При виде полицейской бухгалтерша воспряла духом и воскликнула:

— Полиция! Слава богу! — её голос дрожал от напускного облегчения. — Наконец-то вы пришли! Развяжите меня, пожалуйста! Я таких издевательств натерпелась…

«Издевательств? Да я тебя пальцем не тронула! А ведь надо было хотя бы пару костей сломать для приличия…»

— Элизабет, послушай, — я повернулась на бок. — Она мне всё рассказала! Ты должна всё узнать от неё! Допроси!

Стилл, сверкнув на меня глазами, разрядила «Шниттер», отшвырнула его в угол, подняла меня и кинула на соседнюю койку. Затем принялась высвобождать Клэр. Та, избавившись от пут, поднялась и окинула меня взглядом, полным торжества и брезгливости.

— Расскажи ей! — сипло крикнула я, дёргаясь в наручниках. — Ты обязана рассказать всё, что сказала мне!

Женщина-бухгалтер смотрела свысока, губы её тронула самодовольная, аристократическая ухмылка.

— Что рассказать? Мне нечего рассказывать, — она развела руками, а затем, сменив тон на командный, изрекла: — Офицер, я настаиваю на её аресте. За всё, что она натворила, её место — на электрическом стуле!

Тем временем Элизабет, не обращая на нас внимания, с каким-то прибором обошла помещение, будто просвечивая стены, пол, потолок. Поводила устройством перед Клэр и наконец отреагировала:

— Обязательно арестую. Но сначала кое-что проясним. Клэр Мийо, присядьте, пожалуйста.

Женщина, слегка опешив, послушно опустилась на матрас. Элизабет достала предмет, похожий на тонометр, и закрепила его на тонком запястье ничего не понимающей бухгалтерши.

— О чём вы разговаривали с ней после того, как оказались здесь? — Голос Стилл прозвучал плоским, казённым, будто она зачитывала инструкцию.

— Ни о чём. Мне не о чем разговаривать с убийцей, — ответила Клэр.

Прибор на её руке замигал красным. Женщина занервничала и заёрзала на месте, глаза её забегали, и она дрогнувшим голосом попросила:

— Офицер, я хочу уйти отсюда. Меня ждёт друг, он ранен и нуждается в уходе. Я могу уйти?

— Вы знаете, что это? — пропустив вопрос Клэр мимо ушей, Стилл указала пальцем на устройство. — Полиграф. И он сообщает, что вы солгали, отвечая на мой вопрос.

— Но… Почему вы применяете детектор лжи? Я не давала согласия! — Клэр повысила голос. — Я что, арестована?!

— Нет.

— Тогда на каком основании?! Вам надо допрашивать её! — Она резко кивнула в мою сторону.

— Я опрашиваю вас как потерпевшую по делу о разбойном нападении на ваш собственный дом. Это стандартный экспресс-тест. Три трупа, двое в реанимации… Вы же хотите, чтобы виновная понесла наказание?

— Да…

— Надеюсь, основание достаточное?

— Нет… Не знаю. Задавайте вопросы по существу дела! Я не собираюсь свидетельствовать против себя!

— Вам и не нужно. Вы даёте показания против преступника. Итак, какую информацию из вас пыталась выбить похитительница?

Клэр нерешительно теребила подол бежевого пальто. Она поглядывала то на Стилл, то на меня.

— Смелее, — подбодрила Элизабет. — Чем быстрее мы закончим, тем скорее вы сможете вернуться домой. Или… можем отправиться в участок, но там всё затянется. Сами понимаете, работы невпроворот…

За окном, в кромешной тьме, по подоконнику барабанил дождь, и лишь фонарик, лежащий на матрасе, освещал трёх человек и серые стены призрачным загробно-голубоватым светом.

— Мы говорили о моей работе, — наконец сказала Мийо.

Коротко мигнула зелёная лампочка на полиграфе.

— О чём конкретно вы разговаривали?

— Об этом интернате. — Она внезапно нахмурилась и напряглась. — Я буду говорить, но с одним условием.

— Я слушаю. — Элизабет скрестила руки на груди.

Снаружи сверкнула молния, на мгновение осветив крест оконного проёма на полу. Задрожали стёкла от громового раската.

— Гарантируйте мне безопасность. — Клэр подняла вверх тонкий палец с аккуратным острым ногтем. — Сделайте так, чтобы этот разговор остался между нами… Троими. — Она прищурилась, глядя на меня. — А потом можете пристрелить её. Моё имя не должно нигде всплыть.

— Гарантирую, что содержание нашей беседы не покинет этих стен. У меня нет диктофона, протокола не будет.

— Хорошо. Слушайте и не перебивайте, в третий раз я повторять не стану…

Бухгалтерша глубоко вздохнула и заговорила, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз. Будучи прижатой к стенке, она приняла правила игры и решила пойти нам навстречу. Наручники впивались в запястья, горела ссадина на лбу, а спину саднило от болезненных тычков — но внутри я ликовала. Теперь, если Стилл поверит — тем более, с полиграфом на руках, — дело сдвинется с мёртвой точки, и она не сможет отмахнуться. Открытым оставался вопрос о том, что будет дальше со мной — за то, что я успела натворить, меня ждал законный арест, принудительное изъятие имплантов и тюрьма, а то и чего похуже…

Но я хотя бы больше не блуждала в потёмках.

— Фонд «Солнечный круг» был обанкрочен сразу через месяц после инцидента, — заговорила Клэр. — Все десять интернатов были признаны «сыгравшими свою роль», ведь за пару месяцев до этого Комендатура Каптейна отменила военное положение. Гражданская война была официально закончена. Двести два воспитанника, — отстранённо звучал её голос, — по документам были распределены по засекреченным приёмным семьям… А вскоре после закрытия этого интерната на местном кладбище выросло несколько рядов свежих неподписанных могил. Сто шестьдесят девять штук. Ни одного имени — только порядковые номера…

Я сидела, снова слушала эту историю, и ком вновь подкатывал к горлу. Мы были всего лишь мелкой разменной монетой. Номерами, выбитыми на грубых бетонных блоках.

— Эксгумацию не проводили, документов на захоронения не было — лишь анонимный платёж из оффшорной зоны за аренду участка на сто лет вперёд. Сеть интернатов прекратила своё существование, все документы и электронные носители были в неразберихе утеряны, а имущество ушло с молотка за гроши. Вырученные деньги растворились в небытии, а на мои счета упала круглая сумма…

Клэр замолчала на миг. «Золотой парашют, прошитый молчанием», — подумала я. И всё, что требовалось — просто поставить подписи под несколькими документами. Цифры на одной чаше весов — и десятки молодых жизней на другой.

— Финансовые нити вели на самый верх, к широким мраморным лестницам столичного Дома Правительства Каптейна, — говорила Клэр, и картинка оживала у меня в голове. — Там, в кабинетной тиши, министром финансов уже пару лет трудился некто Умберто Триббиани — тихий и незаметный, но крайне эффективный чиновник. Серый кардинал Комендатуры не фигурировал в сводках, не мелькал на публике — создавалось ощущение, что его не существует.

— Это он, — прошипела я, и Стилл обернулась.

Клэр утвердительно кивнула:

— Триббиани появился столь же внезапно, как исчез Травиани — последний управляющий интернатом Каниди. Интересное совпадение, правда?

Повесив в воздухе вопрос, Мийо замолчала, и комнату вновь наполнил шелест дождя за окном. А я думала о том, насколько похожи были эти имена — Гилберто Травиани и Умберто Триббиани. Они были настолько схожи, что я чувствовала во всём этом какую-то чудовищную издёвку. Кулаки мои, закованные в наручники, непроизвольно сжимались и разжимались.

— Вам что-нибудь известно про исполнителей убийства? — спросила Элизабет Стилл.

— Нет, — замотала головой Клэр. — Я знаю только то, что вам рассказала. Моей работой были финансы, и я больше никуда не лезла.

Мерцающий зелёный глазок верил бухгалтерше, выхватывая тени прошлого, обступавшие нашу маленькую компанию в тёмной, забытой всем миром комнатке.

— Вам есть чем подкрепить изложенную информацию?

— Нет, — мигнула красная вспышка.

Обречённо вздохнув, Клэр коснулась пальцем виска.

— У меня в деке хранятся некоторые документы. Держу их про запас на чёрный день — на случай, если придётся защищаться от… кого-нибудь, кто решит меня шантажировать. Кажется, этот день настал. — Она мельком взглянула на меня.

Стилл поднялась, следом встала и Клэр Мийо, а полиграф скрылся в кармане плаща.

— Мы с вами, госпожа Мийо, сейчас поедем в участок, давать показания по делу о разбойном нападении, — обратилась полицейская к бухгалтерше, встретив непонимающий взгляд. Затем продолжила: — Клэр, вы же понимаете, каких усилий мне стоило вызволить вас из лап больной психопатки? Жаль, что убийца десять минут назад сбежала на угнанном ховербайке. Кстати, она теперь объявлена в планетарный розыск, — добавила Стилл, наклонилась ко мне и сунула что-то в карман штанов.

— Погодите, что это значит? Вы что же, не арестуете её?! — возмущённо спросила Клэр.

— Я же говорю — убийца сбежала, — с лёгким нажимом повторила Стилл и картинно оглянулась по сторонам. — И это к лучшему, учитывая, какой информацией она теперь может поделиться со следствием, если её поймают. Здесь никого нет. Я нашла вас в этой самой комнате, привязанную вот здесь, к кровати, освободила, и сейчас мы вернёмся в город. Вы будете честно отвечать на вопросы следователя, а я покопаюсь в кое-каких старых делах.

— Честно отвечать на вопросы? — Сквозь шелест дождя я слышала, как Клэр Мийо скрипнула зубами. — Вы понимаете, что это будет означать для вас?

— Не волнуйтесь, — спокойно ответила Стилл. — Показания вы уже дали. Добровольно. При свидетеле… пусть даже он проходит в ином качестве по иному делу… Теперь мы просто зафиксируем их в участке, как полагается, и я прослежу, чтобы в протокол не попало ничего лишнего. Никто вас пытать не будет. Вы же потерпевшая, в конце концов… Вы готовы отправиться в путь?

Клэр побледнела — она поняла, что назад дороги нет.

— Имейте в виду, — ледяным тоном сказала Клэр. — Если Уильям умрёт от полученных ранений, я не стану молчать. Я сдам и убийцу, и тех, кто её покрывает. — Она многозначительно взглянула на Стилл.

— В таком случае нам всем стоит молиться за его здоровье, — без тени иронии заметила Элизабет. Наклонившись ко мне, она процедила в самое ухо: — Скройся, сиди тихо и не отсвечивай. Никаких движений, никаких даже попыток отправиться куда-нибудь, и уж тем более в столичный Айзенштадт — пока я не разрешу. Связь держим, как договаривались.

Поднявшись с койки, Клэр горделиво покинула комнату, а полицейская последовала за ней. Удаляющийся стук каблуков по коридору гулким эхом сливался с ровным и спокойным голосом офицера Стилл:

— Документы вам придётся передать по пути в участок — тогда я смогу сдержать обещание. В машине есть коннектор…

Далёкий скрип входной двери — и стало тихо, лишь по подоконнику барабанили увесистые капли. Отработанным приёмом продев наручники под ногами, я нащупала в кармане ключ. За полторы минуты эквилибристики он пару раз падал на пол — недюжинной ловкости стоило мне вставить его в скважину, — но в итоге наручники со щелчком распахнулись.

Наконец-то свобода!

Но вместе с тишиной и темнотой пришёл страх, захлестнувший меня с головой. «Спокойно… Спокойно! Здесь кроме тебя никого нет, ты одна в этом здании…» Лихорадочно нащупав возле койки рюкзак, я порылась внутри и извлекла баллончик. Свист выходящей наружу смеси — и по телу понеслась уверенность, спокойствие и чистая энергия. Челюсть свело судорогой, а сердце отдалось дробью, словно пыталось высвободиться из оков моего тела…

Однако спокойствие улетучилось тут же, через секунду — я была готова поспорить, что сюда уже несётся полицейская кавалерия, вызванная офицером Стилл. «Оставаться нельзя, нужно уходить. В путь, в дорогу! В Новую Венецию…» Гравицикл был отличным подспорьем, однако в этой кромешной тьме под проливным дождём я рисковала либо заблудиться, либо разбиться о дерево или торчащую опору ЛЭП. Впрочем, особого выбора у меня не было…

Наспех собрав вещи, я рванула по бесконечному тёмному коридору к недосягаемому, спасительному выходу. Белоснежные простыни-саваны, кровоподтёки, волокущиеся следы мелькали во тьме — внизу, слева, справа… Мертвецы шевелились под сукном, скалились, тянули ко мне свои костлявые руки, царапая воздух… Их неупокоенные души остались здесь, и они заберут меня с собой! «Быстрее! Только бы успеть! Быстрее к двери, к выходу, наружу, на воздух!»

Последние метры я преодолевала стремглав, во весь дух, боясь оглянуться и увидеть их — тех, кто обрёл здесь вечный покой. С грохотом выбив дверь плечом, я вырвалась в промозглую, дождливую ночь и понеслась над раскрошившимся бетоном, не разбирая дороги.

Нога зацепилась за что-то — я даже не успела понять, за что. Мир кувыркнулся, и я полетела с крыльца, обрушиваясь по ступенями вниз, вниз, на бетон, на проржавевшую решётку водостока градом оглушительных ударов.

Плечо, рёбра… Один из ударов пришёлся прямо в челюсть — во рту заполыхал привкус меди, а перед глазами взвился фейерверк искр. Катана валялась в стороне, рюкзак давил сверху своей тяжестью, а едва успевшая подсохнуть одежда снова набрякла и облепила тело. Мимо лица сквозь решётку тонкий ручеёк со звонким бульканьем бился в грязную лужу.

Ослепительно сверкнула вспышка молнии, на миг озаряя заросли, прутья и мокрую кучу грязи внизу. Потревоженная дождём, вода колыхалась на глубине метра. «Там, где всё началось, есть ещё одна решётка…» — зашипел голос в моей голове — совсем как тогда, в бреду возле ручья…

Я видела бесформенные комья слизи, почти растворившуюся пачку сигарет, полуразложившиеся окурки и что-то блестящее — мокрый кусочек металла на самом дне сточного колодца. Мир вокруг будто поблёк, всё скрылось за мутным стеклом незначительности, и осталась лишь эта горящая прямоугольная пластинка.

На землю обрушился громовой раскат, пригибая к земле панически метавшуюся высокую траву.

Кое-как сбросив рюкзак, я встала на четвереньки в грязь и рукоятью катаны поддела решётку. Всё тело задрожало от напряжения, и увесистая чугунная рама с лязгом и стоном вышла из паза. Сдвинул решётку в сторону, я уселась на краю ямы и свесила ноги. Внизу трепетала сырость, пахло плесенью. Упираясь ногами в неровные стены колодца, я спустилась к самой воде и протянула руку. Зачерпнув ладонью, сунула в карман прямоугольную побрякушку на цепочке — металлический кусочек прошлого. Затем поспешно выбралась наружу, подобрала насквозь промокшие вещи и устремилась в обход корпуса, к оставленному в кустах гравициклу…

… Колёсный вездеход покачивался на рессорах, переваливаясь через очередной бархан Северного пустынного пояса Пироса. Сбоку, словно насмехаясь и паясничая, плясал, не отставая, песчаный вихрь. Рыжий джинн, закручивая в воронку раскалённый песок, дразнил изнывающий от зноя экипаж.

Сидящий напротив меня Ричард Чеддер придвинулся и спросил ни с того ни с сего, стараясь перекричать дуэт рёва двигателя и свиста ветра:

— Эй, Лиз! А ты знала, что председатель Конфедерации — не настоящий?!

— Серьёзно? — Я приподняла очки, смахивая песок с ресниц. — А кто же тогда по всем каналам выступает? Актёр со стажем?

— Да нет же! Голограмма, мать её! — Ричи размахивал руками, словно пытался поймать невидимую муху. — Настоящего-то уже лет десять как в землю положили!

— А какая разница?! — вопросила я, облокотившись на борт кузова. — Решения-то всё равно принимаем не мы с тобой, а тем, кто принимает, на нас глубоко плевать. И всегда было…

«Они просто смотрят на нас сверху и ждут, пока мы сдохнем», — мелькнула мысль, а я поинтересовалась:

— Зачем кому-то фальсифицировать председателя? Ради красивой картинки?!

— Неужели неясно? Нет там больше никакого правительства, только сплошной совет директоров! — Ричи сделал неопределённый жест, будто попытался обнять воздух. — А дурят нас ради порядка, чтобы народ не бузил лишний раз! Пока получается, но скоро всему этому придёт конец!

— С чего бы? — хмыкнула я, но тут же вспомнила слова Альберта. «Я собираюсь сделать то, что не удалось Каптейну — освободиться от Земли».

— Скоро какая-нибудь из планет хлопнет дверью и объявит: «А вашу куклу мы не признаём!» И всё, понеслась! Империя рухнет, как карточный домик.

«В первый раз на Пиросе — а уже чует, к чему всё идёт», — подумала я. — «Ну и славненько. Значит, мы в одной лодке».

— Нюх как у ищейки, — усмехнулась я. — Ты всего два дня здесь, а уже пронюхал, куда ветер дует, да?

— Вот! — Он оживился. — А ты меня ещё в конспирологии обвиняла!

— Я об этом и слова ни сказала. Просто… — я махнула рукой, глядя на пылающую пустыню. — Какая разница, кто дёргает за ниточки, если нас всех прокрутит через эту мясорубку?

— Разница в том, кому потом рога отшибать! — парировал он. — У любой мясорубки есть ручка и тот, кто её крутит!

— Ну отшибёшь ты пару рогов — и что? — бросила я, откинувшись на ящик с консервированными припасами. — У этого демона всегда вырастают новые. И вообще… Хватит с меня политики. Здесь одни ломают чужие куличики, а другие делают вид, что так и должно быть…

«Конечно, я не скажу ему, кто дёргает за эти ниточки — потому что Альберт уже подвесил за них меня саму», — подумала я. — «Да и вообще… скоро эти ниточки подпалят с нескольких сторон сразу»…

Двигатель взревел, машина подпрыгнула на насыпи и грузно ухнула на песок, а нас подкинуло в воздух. Чуть не вывалившись за борт, я стукнула кулаком по крыше кабины и прокричала:

— Полегче там, Софи! Не дрова везёшь!

Мы втроём — я, Оливер Уэст и болтун Ричард — сидели в открытом кузове, словно на раскалённой сковороде, возле обтянутых крепёжными тросами газовых баллонов, ящиков с припасами и тюков со снаряжением, а к самому горизонту тянулась оранжевая пустыня — слепящая и безжалостная. В стороне и чуть сзади мелькал в пылевом облаке второй вездеход, замыкающий пару. В его корму крепко вцепился прямоугольный бронированный прицеп на трёх парах таких же, как и у машины, двухметровых колёс. Обратным рейсом в прицепе планировалось увезти всё, что нам удастся собрать, будь то документы, научные образцы, объекты испытаний или даже ценные заложники.

Третий крытый вездеход с десятком вооружённых наёмников на борту отстал на пару километров и мчал за нами во весь опор, поднимая пыльные столбы где-то позади. Белое небо, палящая оранжевая тарелка Мю Льва, клонившаяся к горизонту, и злобный горячий ветер, бросавший в лицо горсти песка — эта троица была нашими постоянными спутниками последние двое суток, пока мы неслись на юг, в сторону лавовых полей Пироса…

На юге же, прямо перед нами нависала стена бурого хаоса. Грозовой фронт пожирал небо, а ветер предвестником бури уже свистел в щелях кузова. Я включила коммуникатор:

— Софи, сколько до точки?

— Километров четыреста, не меньше. — Звонкий голос Софи Толедо, пилота головного вездехода, звучал отчётливо и бодро, словно она везла туристов на курорт. — Это впереди то, о чём я подумала?

— Не знаю, о чём ты подумала, но прямо по курсу песчаная буря, и объехать её уже не получится, фронт широкий. Вокруг совсем пусто, мы тут словно мишени не полигоне.

— Неужто ты расстроилась, что нет придорожного мотеля с бассейном и спа? — В голосе Софи звучала привычная насмешка.

— Мне хватит мягкого кресла. От твоего вождения у меня уже позвоночник в трусы ссыпался, — заметила я.

— Хочешь, высажу? Пройдёшься пешком.

Я пропустила колкость мимо ушей.

— Давай-ка лучше тормознём где-нибудь между барханов и бросим якорь… Эмиль, вы на связи?! Делаем остановку, подтягивайтесь!

Командир наёмников Эмиль Дюпре из второго вездехода подал голос:

— Слышим отчётливо… Крис, давай параллельно Софи, и поближе… Ребята, готовьте пока крепежи…

Здоровяк Эмиль был любителем комфорта и простора, поэтому, оставив своих бойцов в третьей машине, он предпочёл ехать вдвоём с Крисом, вальяжно развалившись на обоих пассажирских сиденьях.

Внезапно вездеход рванул в сторону, я ударилась плечом о борт, песок полетел в лицо.

— Софи, тебе кто вообще права выдавал?! — возмутилась я, отплёвываясь.

— Расслабься, я же профессионал, — раздался её весёлый возглас, пока машина, подпрыгивая, неслась в низину между высокими барханами.

— Из парка аттракционов, — проворчала я, вцепляясь в поручень — и вдруг поняла, что улыбаюсь. — Рич, готовь трос, да смотри, не вывались за борт!

Вездеход остановился, мы с Ричардом вытянули из ящика пару мотков толстых канатов с металлическими крюками и принялись развязывать крепёжные узлы. Машина ещё раз дёрнулась и заглохла. Транспортёр Криса замедлился, аккуратно подкатил почти вплотную к нашему и, поравнявшись колёсами, скрипнул тормозами.

Скинув вниз моток толстого троса, я спрыгнула в раскалённый песок, и он тут же набился за голенища. Десятком быстрых шагов, продираясь сквозь шквальный ветер, я оказалась на гребне бархана. Полоса непогоды быстро приближалась, доедая остатки синеющего к вечеру неба, а Мю Льва уже скрылась в пыльном мареве. Тут и там в клубящейся грязно-серой пелене сверкали молнии, вызывая безотчётный страх.

Древние люди, наверное, так же сжимались от страха перед лицом стихии, видя в ней гнев богов. Мы же, покорители звёзд, с нашими технологиями и имплантами, где-то в глубине остались теми же первобытными существами — просто сменили дубины на бластеры. Впрочем, возможно, именно древние инстинкты до сих пор позволяли нам, как виду, выживать из века в век…

По пустыне бродили сильные ветра, рождая лютые бури. Шанс того, что шквальным ветром огромный вездеход опрокинет набок, был невелик, но он был, поэтому не стоило недооценивать опасность и пренебрегать возможностью придать прочность конструкции с помощью тросов. Но кто окажется быстрее на этот раз — мы или буря?..

Я скатилась с бархана вниз, обежала вездеход и очутилась позади гигантских колёс параллельно стоящих машин. Нырнув под днище одной из них, прицепила крюк к рычагу подвески, провела канат под вторым вездеходом и, как следует натянув его, замкнула петлю. Проделав то же самое со второй парой колёс, я нос к носу столкнулась с Ричи, который закончил с двумя передними парами.

Ветер швырял песок в лицо, а Ричард даже здесь и сейчас не мог молчать.

— Я вот в даркнете, Лиз, такое вижу, что волосы дыбом. Документы, свидетельства, записи с камер… Там целая подпольная сеть, понимаешь? Кто-то сливает настоящую правду. Вот, например, дело «Прометея-12» — экипаж якобы перебил друг друга в психозе… Ага, как же. Я видел расшифровки переговоров. Им приказали открыть шлюзы, якобы из-за какого-то вируса, но они отказались. Тогда их взяли на абордаж и зачистили… А Энцелад? Говорят, там, в тюрьме подо льдом, собирают живой суперкомпьютер. Подключают смертников к единой биологической сети — и они уже не люди, а просто процессоры. Один чувак божился, что видел это своими глазами, пока его не перевели на режим «без связи с родственниками» и он не исчез… Или вот Титан — там, в метановых морях, нашли что-то живое. Теневую биосферу, только не углеродную — другую. Говорят, эти жидкие твари могут вступать в симбиоз с техникой…

— Рич, — сказала я, не оборачиваясь. — Заткнись.

Он замер, открыв рот и уставившись на меня.

— Ты в это веришь? — Я налегла на трос, затягивая последний узел. — Всей этой ахинее, что сливают в сеть.

— Ну, не всему, конечно, но если сопоставлять, перепроверять…

— Ты хоть раз видел живого человека, который подтвердил бы хоть один из этих «сливов»? Не в сети, а глаза в глаза.

Он замялся.

— Ну… есть пара контактов…

— Вот именно, — хмыкнула я. — Контактов. Ты даже не знаешь, кто сидит на том конце. Может, нейронка, а может, мент. Или такой же конспиролог, как ты.

— И что ты предлагаешь? — Он набычился. — Вообще забыть о том, что творится в реальном мире?

— Да. Именно это. Самые умные давно уже держатся подальше от сети и, поверь, сетевое отшельничество идёт им только на пользу. Там, за всеми твоими экранами, нет уже никакого «реального мира». Осталось только то, что кто-то хочет, чтобы ты видел…

— Хватит копаться! — крикнул откуда-то сверху Оливер. — Давайте уже внутрь, гроза совсем рядом!

— Это не гроза, а пыльная буря! — поправил Ричард. — А про грозы я знаю всё! Там, где я родился и вырос, грозы были о-го-го, и пропавшее на несколько суток электричество было меньшей из неприятностей.

— Здесь мы и сами можем запросто пропасть. — Я стукнула его кулаком в плечо. — Заканчивай трепаться, пошли!

Подгоняемые шквальными ударами ветра, мы вернулись к кабине. Ричи пропустил меня вперёд, я взобралась по ребристым шинам, цепляясь за мощный протектор, вскарабкалась по лесенке и оказалась внутри. Тут же в салон брызнул песок, колко стеганув по лицу.

— Давай, Рич! — Я протянула руку и помогла ему взобраться.

Оказавшись в кабине, Чеддер хлопнул дверью. Спустя миг из-за бархана вырвалась плотная серая стена и захлестнула покачнувшийся вездеход валом пыли и песка. Сразу же стало темно, по металлу мелко застучала кварцевая пыль, а я стянула с головы защитные очки, бросила их на приборную панель и шумно выдохнула. Смуглая Софи Толедо изящным движением распустила каштановые волосы с разноцветной прядью, расстегнула разгрузочный жилет и закинула ноги в армейских ботинках на торпеду. Ловко коснулась сенсора на панели.

Из колонок зарокотал гром, и под аккомпанемент шума дождя заиграла старинная рок-музыка. После адской жары шелест воды в динамиках нёс облегчение — нужно было лишь закрыть глаза и дать волю воображению. Мужской голос под ненавязчивый ритм отрешённо запел:

(… Riders on the storm…)

… Оседлавшие шторм…

(Into this house, we’re born,)

Мы в этом доме рождены,

(Into this world, we’re thrown,)

Мы в этот мир водворены,

(Like a dog without a bone,)

Как дворняга, у которой отобрали кость,

(An actor out of loan;)

Словно лицедей, живущий взаймы;

(Riders on the storm…)

Оседлавшие шторм…

(There’s a killer on the road,)

Душегуб голосует на обочине,

(His brain is squirmin’ like a toad;)

Его разум извивается, точно жаба;

(Take a long holiday,)

Позволь себе отдохнуть подольше,

(Let your children play.)

Пусть твои дети играют.

(If you give this man a ride,)

Если ты остановишься и подвезёшь его,

(Sweet family will die.)

Родные люди погибнут.

(Killer on the road…)

Убийца голосует на обочине…

Нейропереводчик превращал иностранный напев в русскую речь, выделял едва заметный тихий голос музыканта поверх мелодии, и от этого голоса по коже бежали мурашки. Это было странное ощущение — когда автоматический перевод причудливо открывал человеку, которому чужд язык оригинала, смысл, более не таившийся за мелодией. Это было… как снять маску с лица, которое долго казалось прекрасным, и вдруг увидеть под ней либо живые, тёплые черты, либо… пустоту. Перевод либо вскрывал душу песни, делая её ближе и страшнее, либо безжалостно обнажал банальность — и тогда магия рассеивалась.

С этой песней случилось первое — её внутренняя тьма идеально легла на тьму снаружи, и стало уже не различить, где завывает ветер, а где — шепчет голос убийцы с обочины…

А снаружи, в противоположность меланхоличной музыке, в наш маленький островок спокойствия рвалась настоящая буря.

— А ведь Riders on the Storm — это последняя песня Моррисона, — заметила Софи Толедо. — Через несколько недель он свалил во Францию и там накрылся медным тазом. «Клуб двадцати семи», будь он неладен… Сколько ещё он мог написать… Как Пушкин. Тому тоже ещё тридцати не было, когда он отошёл в мир иной…

— Софи, Пушкин погиб в тридцать семь, — заметила я.

— Да? — Она почесала затылок. — А мне почему-то всегда казалось, что в двадцать семь…

— Раз уж выдалась свободная минутка, никто не хочет ячменного? — Ричи заёрзал на месте, и в его руке появилась невесть откуда взявшаяся жестяная банка.

— Ого, наш собственный бармен, — иронично заметила Софи. — И сколько у тебя этого сокровища?

— Хватит, чтобы пересидеть бурю, — самодовольно ухмыльнулся тот, достал из-под сиденья вторую и протянул её Софи.

Девушка взяла банку, взвесила в руке. Запотевшая, только из холодильника, она поблёскивала в полутьме.

— Будешь, командир? — обратился ко мне Ричард.

Я отрицательно покачала головой.

— Нет уж, — отказалась я, но не потому, что не хотелось — наоборот, хотелось, и именно поэтому отказалась. — Меня и так растрясло, полдня теперь буду внутренности по местам раскладывать… Софи, ты лучше включи ультразвук, а то мало ли что.

— Точно. Всё время забываю об этих штуках. — Она щёлкнула переключателем, и я почувствовала неслышное давление на барабанные перепонки — нашу защиту от пустынной живности. — Но я тебя уверяю — в этой машине нам сам дьявол не страшен.

Цыкнув открытыми банками, Ричард с Софи чокнулись. Чеддер отхлебнул и повернулся ко мне:

— Лиз, а долго нам здесь сидеть?

— Мне почём знать? Когда закончится шторм, поедем дальше.

— Ну, ты же, вроде как, жила тут раньше. Наверное, знаешь всё об этих местах? Сколько длятся такие бури, и всё такое…

Я глядела вперёд, где за казавшимся теперь таким тонким и хрупким лобовым стеклом бешено крутилась серо-коричневая завеса.

— Я никогда тут не бывала, а на севере, где я жила, всё совсем по-другому, — сказала я. — Ты же сам три дня назад всё видел. Или ваша с Софи любознательность распространяется только на кабаки Ла Кахеты? Никто в здравом уме и по собственной воле не сунется за сороковую параллель.

— Ну, может быть, кочевники какие.

— Я что, похожа на кочевника? — фыркнула я.

— Ну хорошо, тогда любители сафари на пустынных клопов…

— Вот только не надо сейчас об этом, — подал голос доселе молчавший Оливер, поёжился и судорожно сглотнул. — У меня от одних разговоров о них спина холодеет.

— Тоже мне, храбрец, — усмехнулась Софи. — Небось, дома от тараканов в шкаф прячешься?

— Пока ты валялась в номере на кушетке, острячка, я провёл эти два дня с пользой и побывал в зоомузее, — раздражённо парировал Оливер. — Посмотрел, что это такое. Два метра в длину, два в ширину. Челюсти — во! Он тебя перекусит пополам и даже не заметит.

— Сходил в музей и заработал себе фобию, — покивала головой Толедо. — Так держать.

— Оливер, ты точно не спутал его с каким-нибудь джангалийским мегаящером? — скептически спросила я. — И детёныш, и взрослая особь мирметеры намного меньше. К тому же они избегают людей. Иначе как объяснить то, что за пределами пустыни их никто никогда не видел?

«Однажды я видела то, что осталось от человека после встречи с ними», — подумала я. — «И после этого я их… зауважала».

— Может быть, я немного преувеличил, но суть от этого не меняется, — упрямился Оливер, выглядывая сквозь стекло в бушующую хмарь. — Почему их нет на севере? Может, им не подходит грунт, и они любят песок. Но я уверен — если они достаточно проголодаются, то пойдут на север, и уж там они себе точно найдут пропитание… Что они здесь жрут? Я уже целые сутки никакой живности не видел.

— Клопы едят молохов, ящериц, пустынных крокодилов — в основном, — заметила я. — Если повезёт, могут и кочевого аддакса поймать. А на десерт они предпочитают слегка забродившую человечину, — ткнула я пальцем в Софию Толедо.

— У меня на случай встречи есть железный аргумент. — Из-за сиденья девушка вытянула за ремень автоматический карабин и со стуком положила на широкую приборную панель. — Пускай приходят, а потом посмотрим, кто кого съест на десерт…

Уже порядком поднабравшись в духоте и развалившись на втором ряду сидений, Ричард допивал третью банку и заплетающимся языком бормотал:

… — Да-да, я знаю. Первое правило космонавта — никому не болтать, что Земля плоская и не вертится. Но вы представляете, что начнётся, когда все узнают правду?

Из коммуникатора сквозь помехи раздался голос Криса из второго вездехода:

— У тебя одни теории заговора на уме, Рич. Эта байка про голограмму ходит по сети годами. А я тебе скажу, что будет, когда все «узнают правду» — ровным счётом ничего. Всем плевать, кто у руля Конфедерации. Корабли летают, заводы работают, люди живут своей жизнью — и всё это вертится само собой. Живём как жили. Это и называется цивилизацией…

А ведь когда-то мне доводилось слышать про фальшивого Председателя от дяди Вани, который с ностальгией вспоминал предвоенные времена. Тогда информацией по большей части владели лжецы и манипуляторы, но ложь ещё приходилось изобретать вручную. Враньё было кустарным, почти ремесленным, его транслировали карманные «лидеры мнений», но тогда редкие голоса правдоискателей всё ещё доносились над стройным гулом тех, кто обеспечивал чужие шкурные интересы.

С развитием технологий всё усложнилось. Сначала это были невинные шалости — дипфейки с поющими котиками, песни в исполнении мировых звёзд, которые не были ими спеты, а потом кто-то догадался, что поддельное заявление политика обрушит биржу быстрее настоящего. И понеслось. В сеть хлынули потоки заявлений, которые никто не делал, откровений и признаний, которые никто не совершал, доказательств и свидетельств несуществующих преступлений. Любой человек, оставивший свой след в сети, рисковал стать жертвой мошенников.

Мир, и без того хрупкий, захлебнулся. Одно утреннее фейковое заявление — и к вечеру экономика целого государства могла погрузиться в хаос. Банкротились целые корпорации, валюты летели в тартарары, а на окраинах вспыхивали самые настоящие войны, развязанные призраками в сети.

Противоядие, конечно, нашлось, и нейросети-детективы принялись вычислять нейросети-фальшивомонетчиков. Началась великая война алгоритмов, бесконечная, изматывающая дуэль без победителей. Правда и ложь смешались в один густой, удушливый туман, в котором можно было сойти с ума, пытаясь докопаться до сути…

«Информационная чума», — вспомнила я. Так это называлось. Она неожиданно вернула к жизни давно забытые ритуалы. Деловые переговоры «с глазу на глаз», которые были давным-давно позабыты на фоне регулярных вирусных эпидемий, стали единственным способом заключить сделку, в которой можно быть уверенным. Рукопожатие снова стало дороже электронной подписи. Чартерные рейсы взлетели в цене, а частные перевозчики не успевали подсчитывать барыши, таская чиновников и топ-менеджеров на личные встречи через пол-Сектора…

Я же старалась вылезать в сеть только по делу. Единственное, чему ещё можно было с натяжкой верить — так это география. Карты, маршруты, координаты… Сухие цифры и схемы. Всё остальное было тем самым вонючим комком из рекламы, пропаганды и бреда, который когда-то гордо именовался «Интернет». Даже исторические справки приходилось фильтровать через сито скепсиса и перекрёстных проверок — да и то, без каких-либо гарантий.

Как однажды, пару веков назад, сказал Джон Нейсбитт, мы тонем в информации и задыхаемся от нехватки знаний. В конечном итоге мы просто захлебнулись…

— Ты знаешь, что такое безвластие? — наклоняясь поближе к микрофону, нарочито зловеще произнёс Ричард. — Когда центральной власти нет, все начинают тянуть одеяло на себя. Сперва Конфедерация расколется на отдельные планеты, и ты будешь оформлять визу, чтобы пройти через Врата. Потом государства начнут возводить границы, у кого-то обязательно возникнут претензии на территорию или активы соседа. А там и до войны — рукой подать. Ты сам подумай — зачем нас отправили в эту задницу мира именно сейчас? Они там чувствуют, что центральная власть слаба как никогда, поэтому хотят забрать всё, до чего дотянутся. Конфедерация трещит по швам, а тут ещё эта огромная хреновина уничтожила очередную планету! Тут не захочешь — а задёргаешься, как змея на раскалённом песке…

— В такое время загонять Конфедерацию в угол — ошибка, — вступил в разговор Герберт. — Лиза, скажи нам правду, мы тут политику делаем?

— Не могу, Герберт. — Я развела руками. — Конфиденциально.

— И так всю дорогу, — раздосадованно протянул Рич. — Тут тайна, здесь секрет. А я, между прочим, мастер по хранению секретов. Правда!

— Оно и видно, — прошелестел из динамика Крис. — Ты как громкоговоритель на площади. Кто хочет запустить слух — шепните Ричарду, надёжный вариант… Лиза, не говори ему ничего. Лучше мне на ушко.

— Вот вам неймётся, — устало вздохнула Софи. — Отстаньте от человека. У нас есть задача — её мы и выполняем. Добраться, разведать, доложить. Мы работаем на своём участке, а те, кому положено всё знать — на своём… И вообще, нам сейчас нужно думать о том, как сэкономить нормальной воды. После вчерашнего оазиса её, похоже, больше не предвидится…

Рок, игравший фоном, неожиданно оборвался, оставляя нас наедине с шелестом песка по металлическому корпусу машины. Потухла тусклая лампочка освещения салона, и прямо над самой крышей грянул гром. От неожиданности я подпрыгнула на сиденье, а раскат, с треском отдаляясь, покатился прочь, затихая вдали.

— Ну прекрасно, этого ещё не хватало! — Софи ткнула пальцем в погасший сенсор, понажимала кнопки на приборной панели и гневно выдохнула: — Hijo de mil putas! Предохранители пожгло, нужно лезть под капот.

— Что, прямо сейчас? — спросила я, с опаской взглянув сквозь стекло на бушующую стихию.

— Нет, конечно! — отмахнулась Софи. — Сейчас я туда ни за какие деньги не выйду. Если тяжёлая машина так шатается, что со мной будет?!

— Мы тебя к тросу пристегнём, далеко не улетишь, — сострил Ричард. — А заодно посмотришь с высоты на окрестности да и расскажешь нам, когда там погодка наладится.

— Поговори мне ещё. — Изящный загорелый палец Софи оказался в сантиметре от его носа. — Пойдёшь у меня кормить пустынных клопов…

Мы просидели так ещё около получаса, вслушиваясь в постепенно ослабевающий вой ветра. Когда за лобовым стеклом уже можно было различить ложбину между барханами, Рич заёрзал на сиденье.

— Я пойду отолью, — пробормотал он, — а то совсем невмоготу…

— Идея так себе, — заметила Софи.

— Вообще, да, ты права, Софи. Пожалуй, сделаю свои дела прямо здесь, на пол. Подержи-ка моё пиво…

— Вали уже, — вздохнула она, протягивая ему карабин. — И это с собой возьми.

— Зачем он мне? — отмахнулся тот. — Я на минутку. Сейчас вернусь…

Скрипнула, открываясь, дверь, и внутрь ворвался ветер, хлестнув по салону пригоршней песка. Я прикрыла рукой глаза, Рич спрыгнул с двухметровой высоты и исчез из поля зрения. «Интересно, каково это — мочиться на таком ветру?» Софи, очевидно, подумала о том же самом:

— Спорим на ящик пурпурного офирского, что он вернётся, облепленный мокрым песком с ног до головы?

— Если его самого там не сдует… Что с предохранителями, Софи? Посмотришь?

— Да, надо бы. Где тут моя броня…

Софи перелезла назад, сняла с крючка куртку и принялась натягивать на себя. Защитные очки, рукавицы… Застегнувшись на все застёжки, она заметила:

— Ричи, кажется, по большому решил сходить… Пошла. Лиз, подстрахуешь? А то унесёт к чёртовой матери…

Наскоро натянув очки и прихватив автомат, я вылезла наружу вслед за Софи. Та уже ловко перебралась по колесу на передний бампер и открывала капот, а я, цепляясь за пологий бок машины, взобралась на крышу кабины. Все закреплённые в кузове ящики были на месте, а под ботинками похрустывал песок. Ветер потихоньку стихал, а в прорехах облаков уже угадывалось вечернее небо.

Второй вездеход с массивным прицепом стоял вплотную, прижавшись боком к своему собрату. На крыше нашей машины вспыхнули габаритные огни — Софи заменила предохранители и восстановила питание.

Я медленно обвела взглядом стоянку в поисках Ричарда, но его не было видно. Спрыгнула в кузов, пробралась между ящиками и подошла к самому краю. Взглянула вниз и замерла. Под кормой, за валиком с лебёдкой песок сползал в ровную, пологую воронку метрового диаметра, будто в гигантские песочные часы. Идеально круглую воронку. Слишком круглую…

— Софи, Оливер, ребята! — крикнула я. — Хватайте стволы и давайте сюда! Кажется, Ричарда утянул в песок один из гадов!

— Откуда им взяться? — отозвалась Софи. — Я же включала ультразвук!

— Сдох твой ультразвук вместе с предохранителями!

Впопыхах я схватила лопату и скатилась по колесу в песок. Вокруг было тихо — лишь отставшие порывы ветра бежали вдогонку уходящей буре. На песке возле присыпанных позёмком колёс, вроде, ничего подозрительного…

Приблизившись к воронке, я замерла с пальцем на спусковом крючке карабина. Рядом уже стояли Софи и Оливер. Швырнув оружие за спину, я вонзила лопату в песок. Мы принялись копать, а через пару минут подоспел отряд Эмиля на третьем вездеходе. Вместе мы перерыли центнеры песка, превратив стоянку в лунный пейзаж, но нашли только один-единственный ботинок.

Ричард исчез, растворился без следа, будто его никогда и не было…

Изрядно набрав песка в обувь и под одежду, я сидела в остывающем после дневного зноя салоне и компрессором продувала мехапротезы — в особенности сгибы и сочленения. Последнее, что мне было нужно — это поломать механику в этой богом забытой дыре…

Эти твари — личинки мирметеры, метровые клопы с жвалами, способными перекусить сталь — были почти идеальными охотниками. Хитрые и коварные, они расставляли песчаные ловушки, неделями поджидая жертву. У них была лишь одна слабость — с их чутким, словно у собак, слухом они избегали ультразвука, а потому я предложила заранее оснастить наши вездеходы мощными эмиттерами.

Нас было пятнадцать… Теперь уже — четырнадцать. Ричард, самый молодой и болтливый, исчез первым и, возможно, не последним.

Эмиль Дюпре с его восемью наёмниками из частной военной компании, с которой у Альберта были давние отношения, вели себя как на пикнике. Я же, будучи координатором этой поездки, чувствовала свою вину. Хоть как-то позаботившись о технической части, я не смогла уследить за людьми. И в который раз проклинала алкоголь, ставший для Ричарда роковым…

Зябкая пустынная ночь сменилась утром, и Мю Льва неуклюже выползла из-за горизонта, обдав караван вездеходов волной тепла. Эмиль Дюпре, заложив руки за спину, мерял шагами пространство перед шеренгой личного состава. Его голос, зычный и резкий, рубил пульсирующую завесу ультразвука, ставшую уже привычным фоном. Все три эмиттера на вездеходах теперь работали безостановочно, сливаясь в сплошной, едва различимый свист…

— С этого момента передвигаемся только парами! — муштровал бойцов их командир. — От напарника дальше вытянутой руки не отходить! В душ, в туалет, по маленькому, по большому — без разницы. Двадцать четыре часа в сутки смотрите в затылок своему товарищу. Кто нарушит приказ… Кого затянет в песок — я самолично вытащу и отправлю на Энцелад, на метановые гейзеры! Вопросы есть?!

— Никак нет! — рявкнул стройный хор.

— Тогда разбиться на пары — и по машинам! Остался короткий марш-бросок, и к полудню будем на месте!..

Ландшафт за стеклом сменился — теперь наша колонна после короткой дозаправки двигалась по каменистой равнине, плоской, как столешница. Впереди, очень далеко, на самом горизонте сквозь мутную дымку проступали зубцы далёких величественных гор, медленно, но верно выраставшие по мере нашего движения.

Кондиционер выл на пределе, но в кабине всё равно было как в духовке. Стирая пот со лба, я сверилась с планшетом и повернулась к Софи:

— Одиннадцать километров до полей. Потом ещё семь — до междугорья, откуда пришёл сигнал. Уже почти на месте.

Хмурая Софи напряжённо вглядывалась в исчезающую под колёсами кварцевую равнину.

— Это я виновата в смерти Ричарда, — вдруг сказала она. — Не забрала у него ту чёртову банку.

— Не неси ерунды, — отрезала я. — Всё было бы иначе, послушайся он тебя и возьми оружие.

— Он был пьян из-за меня. Это проклятое пиво… Как я могла не уследить и позволила ему протащить бухло в машину?! — Она с силой хлопнула ладонью по рулю. — Я знала его месяцы! Знала, что он безалаберный шут! И не настояла, да ещё и напоила… Я сказала, что он пойдёт кормить клопов.

— Каждый сам отвечает за свои поступки. Он…

— Я сказала, что он пойдёт кормить клопов, — упрямо повторила она, голос её сорвался. — Это была просто шутка. Дурацкая шутка… А теперь она стала проклятием… А он… Я была за него в ответе.

— Мы на рискованном задании. — Я попыталась коснуться её запястья, но она отдёрнула руку, как от ожога. — Никто не обещал курорт, и каждый из нас знал об опасностях этих мест. Винить себя — бессмысленно!

— Он был мальчишкой, — прошептала она. — А я… я накаркала… Я не хочу так закончить. Не хочу, чтобы песок стал моей могилой.

Захотелось вдруг сказать о том, что я до сих пор не знаю, кто виноват больше — Вера, убившая Марка, или я, не сумевшая его защитить. Но… Ей бы это не помогло — да и мне тоже.

— Тогда сделай всё, чтобы этого не случилось. Не выключай больше этот долбаный излучатель. Ни на секунду.

Лавовые поля начались внезапно — словно обрыв на краю света. Чёрные, шагреневые наслоения застывшей магмы, которая периодически вырывалась из высоченных активных вулканов, образующих собой редкую разрозненную цепь. Стекая по склонам огненных гор, магма заполняла собой углубления и постоянно меняла ландшафт, застывая в котловинах и в оврагах, образуя холмы и перекаты. Нередко под твёрдой коркой скрывались клокочущие озёра жидкой лавы, вспучиваясь пузырями и вырываясь на поверхность гейзерами горячего воздуха. Мир плыл в мареве зноя. Воздух дрожал, как над раскалённой плитой, под ногами трескалась чёрная кожа планеты, а сквозь разломы проглядывало адово сияние: красновато-оранжевые лужи и озерца кипящей магмы.

Временный лагерь, согласно карте, располагался у подножия холма — через несколько километров палящего ада. Хорошая новость заключалась в том, что пустыня осталась позади, и в этих местах, насколько мне было известно, пустынные клопы уже не водились. Насколько было известно…

Колонна машин медленно подползла к закостеневшему наслоению вулканических отложений — дальнейший путь лежал через лавовые поля.

Швырнув в рот пару таблеток влагоконцентрата, я открыла дверь и спрыгнула на камень. Рядом, изнывая от жары, возник Оливер. Бойцы Эмиля, рассевшись на крышах вездеходов, пытались поймать хоть дуновение в безветренной духоте.

Ко мне подошёл сам Эмиль, уперев руки в бока.

— Каков план, госпожа консультант? — Его взгляд был устремлён вдаль, на полосу раскалённого марева.

— Нужно спешиться, в машинах останутся только водители. Вперёд пустим дозор, а остальные отправятся следом, когда дозорные дадут добро. Пойдём колонной. Не спеша, но без лишних остановок.

Поднявшись на базальтовый выступ, я с досадой хлопнула себя по лбу.

— Вот же растяпа! Надо было захватить с собой акустический толщиномер.

— Несомненно, — с лёгкой усмешкой протянул Эмиль. — Но мы — люди бывалые. Будем держать ушки на макушке и сторониться открытой лавы… Дженкинс, Иванов! — Он повернулся к паре бойцов. — Видите вон ту сопку?

— Так точно! — Те, щурясь, подошли ближе.

— Наша цель — там. Вы пойдёте авангардом, мы — за вами на дистанции полкилометра. При малейшем подозрении на угрозу — звоните во все колокола.

Наёмники взобрались на чёрный неровный монолит и, громко стуча по нему армейскими ботинками, зашагали прочь. Я постояла, наблюдая, как их отдаляющиеся силуэты пляшут в мареве, включила коммуникатор и скомандовала водителям:

— Ребята, приспускайте колёса. Софи, твой вездеход — сразу за нами, потом двое пеших, потом Крис, ещё двое и Герберт. Остальные — замыкают.

Вскоре, дождавшись сигнала от разведчиков, мы с Эмилем тронулись в путь. С шипением из шин стал выходить воздух, машины начали оседать. Первый вездеход неспешно пополз за нами. На уши привычно давил ультразвуковой шум эмиттеров, очертания идущих впереди бойцов извивались в перегретом воздухе, а жар от поверхности пробивался прямо сквозь подошвы. Казалось, ещё немного — и ботинки начнут плавиться прямо на ногах.

Шаг за шагом, словно по раскалённым углям, мы приближались к цели. Рокот вездеходов позади был единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину, пока авангард не растворился в дымке, искажённой струями горячего воздуха.

— Дженкинс, доложите обстановку, — бросил в рацию Дюпре.

— Всё чисто, выходим к сопке. — Голос в динамике трещал от помех. — Пустили вперёд дрон… В котловине следы лагеря, но ни души… Зато здесь тенёк, можно отдышаться.

Справа зияла овальная яма диаметром в полсотни метров, наполненная клокочущей красно-жёлтой жижей. Слева поверхность уходила под уклон к подножию каменистого холма — выглядело безопасно. «Главное — держаться левее… Подальше от этой чёртовой пропасти». Всё здесь, от вида этой лавы до самой миссии, вызывало у меня глухую тревогу.

— Если хочешь знать, Волкова, брать на задание гражданских — худшая идея, — проворчал Эмиль Дюпре, сдвигая кепку пониже на глаза. — И дело не в выучке, а в дисциплине. В голове.

— Считай это довеском к машинам, — пожала я плечами.

Эмиль лишь тяжело вздохнул и прибавил шаг.

Жар плавил воздух и слепил — даже сквозь солнечные очки. Пот ручьями стекал по лицу, но впереди уже вырисовывался пологий подъём, переходящий в расщелину меж двух скальных выступов. Правый пик, высокий и острый, как обломанный зуб, и был нашим ориентиром. У входа в ущелье маячили две крошечные фигуры дозорных. В рации снова затрещал Дженкинс:

— Наблюдаем две палатки. Два багги. Похоже, временный лагерь наших ребят. Никого нет, много разбросанных вещей вокруг…

— Принял, — откликнулся Эмиль. — Мы уже близко.

Сзади раздались отрывистые крики, а следом — оглушительный треск, звук ломающегося базальта. Я резко обернулась: средний тягач своей массой проломил чёрную корку, его передние колёса провалились в зияющий провал. Из разлома с шипением вырывался раскалённый пар, словно джинн, освобождённый из тысячелетнего заточения.

— Прочь от края! Трещины пошли! — завопил кто-то.

Люди бросились врассыпную. Тягач Криса, взревев двигателем, рванул назад. Прицеп завернуло в сторону, а сама машина с оглушительным хрустом осела набок. Раздался громогласный хлопок — взорвалась шина, угодившая в магму.

— Крис, прыгай! — крикнула я в рацию. — Бросай машину! Её уже не спасти!

Вместо того, чтобы выбираться, Крис вывернул колёса и вдавил газ. Из выхлопной повалил чёрный дым, транспортёр просел ещё глубже, мотор захлебнулся и вспыхнул. Дверь «Зубра» распахнулась, и в дрожащем мареве, среди языков пламени, показалась фигура водителя. Бойцы метались у самой кромки, крича и беспомощно размахивая руками. Я рефлекторно рванулась вперёд. «Но как подобраться?! До него два метра кипящей смерти! Давай, прыгай, ты ещё можешь!»

Цепляясь за скользкий борт, Крис оттолкнулся, приземлился на самый край — и кромка под ним обломилась. Его крик, пронзительный и нечеловеческий, на секунду взрезал воздух и так же внезапно оборвался. Оранжевая жижа с шипением приняла тело, и через мгновение на поверхности не осталось ничего — лишь булькнул единственный пузырь. Словно Криса и не было никогда.

Я оцепенела, не в силах оторвать взгляд от колышущейся поверхности, поглотившей человека за мгновение. Крики бойцов доносились будто из-под толщи воды. Над ухом прорвался хриплый рёв Эмиля:

— Отцепить, быстро! Надо спасти прицеп!

У сцепки уже суетились наёмники, тщетно пытаясь высвободить шестиколёсный трейлер. Штырь был зажат с двух сторон — тонущим тягачом и сползающим прицепом.

Выйдя из ступора, я в три прыжка оказалась у сцепки. Жар из провала выжигал воздух, жадно поедая машину, и время истекало. «Рубить? Нечем. Остаётся резать…»

— Баки сейчас рванут! Уходи! — закричал кто-то. — Бросай железо, жизнь дороже!

Я задрала рукав, игнорируя окружающий мир, и плазмер со щелчком выскочил из паза. Мысленная команда — и ослепительная белая полоса впилась в раскалённый металл. Держась одной рукой за сцепку, я пилила массивную стальную скобу. Казалось, одежда вот-вот вспыхнет, а в голове в ритме сердца стучало: «Потерпи, не взрывайся, подожди…»

Сцепка с грохотом лопнула. Прицеп покатился по склону, а я, вцепившись в кронштейн, — вместе с ним. Над самым ухом рвануло, взрывная волна ударила в спину, столб пламени и чёрного дыма взметнулся к небу. Трейлер проехал ещё пару метров и замер, а я выдернула штырь, и обломки крепления со стуком упали на базальт. Рядом возник Эмиль и схватил меня за плечи.

— Ты с ума сошла?! А если бы ты туда угодила? Или если бы рвануло раньше?!

— Я испугалась, — честно выдохнула я. — Когда мне страшно, я творю дичь. Я рискнула не больше, чем Крис, который… почти смог.

— Такими темпами не останется ни машин, ни довеска, ни сдачи, — стиснув зубы, прошипел Эмиль. — Ты больше не отходишь от меня ни на шаг, ясно? Пока не случилось очередное «почти».

— Не уверена. А твоим ребятам не помешало бы вспомнить, что они не на пикнике. Или силёнки от голода закончились?

Командир метнул в меня яростный взгляд, но сдержался. К нам подбежал боец.

— Капитан, Эриксон сильно обжёгся, ему нужна помощь.

— В третью машину, в кабину. Я за аптечкой… Софи, стой! — Эмиль замахал руками на приближающийся вездеход.

Началась суета. Раненого уносили, другие возились с прицепом, пытаясь приладить его к машине Софи. Эмиль ловко вскарабкался в кузов за медикаментами.

Я подошла к краю пропасти, вглядываясь в оранжевую пучину, доедавшую остатки тягача, словно надеялась увидеть чудо — живого Криса. Жижа выплёвывала короткие всполохи, таявшие в раскалённом воздухе, словно звёздные протуберанцы. «Вот тебе и простая доставка предмета, да, Альберт?», — подумала я с горечью. Мы ещё даже не дошли до точки, а уже потеряли двоих и машину…

Оставшийся путь до каменистого плато мы преодолели с ледяным спокойствием. Оказавшись на твёрдой почве, взобрались на броню и продолжили путь, сидя на раскалённом металле и обливаясь пóтом.

Мю Льва уже добралась до зенита и беспощадно била в темя прямо сквозь несчастную панамку. Мехапротезы раскалилась, обжигая плечи, и каждое движение припекало, словно меня погрузили в котёл с кипятком. Страшно представить, что было бы, если бы биотитан был выкрашен в матово-чёрный…

Расщелина вывела нашу колонну в небольшую каменистую низину, зажатую меж двух почти отвесных склонов. У подножия одного из них, прижимаясь к камням, в тени стояла большая бежевая палатка-призрак, а рядом — ещё пара поменьше. Тут же были брошены два багги с обвисшим брезентовым верхом. Двигатель одного из них был вскрыт, по пыльной земле в беспорядке разбросаны запчасти, словно кишки, а на камнях чернела масляная лужа. Признаков жизни не было, лишь возле палаток в пыли валялся мусор — детали, инструменты, пыльные салфетки, упаковки из-под влагоконцентратов и пищевых рационов.

Вездеходы встали. Бойцы задумчиво бродили по площадке в поисках следов, рассматривая землю и заглядывая в палатки. Попав наконец в тень, они испытывали неподдельное облегчение.

— Капитан! Волкова! — крикнул Иванов с другого конца низины. — Идите сюда!

Эхо его голоса перепрыгивало со скалы на скалу, пока не выскочило из расщелины на свободу, в зной. Оставив вездеходы, мы с Эмилем направились к бойцу. Тот нагнулся и подобрал с земли маленький блестящий предмет.

— Гильза от «Кобры». Вот ещё, а там целая россыпь, — указал Иванов рукой на камни. — Здесь была стрельба. А следы ведут к краю и вниз, в долину.

С гребня распахнулась панорама преисподней, вид на чёрную равнину, усеянную озёрами и ручьями лавы. Вдали до самого горизонта, будто лунные кратеры, вздымались одинокие жерла плоских вулканов — сторожей этого царства. Эмиль стоял рядом и вглядывался в раскалённую даль.

И тут воздух дрогнул. Сперва краем уха я услышала свист — быстро нарастая, он стремительно приближался и переходил в гул, заполнял собой долину, приумножая себя, многократно отскакивая от камней.

— Слышите? — Я подняла голову. — Это что такое?

Я вертелась на месте, пытаясь определить направление, а Эмиль буркнул:

— Это причина, по которой мы жарим свои задницы здесь вместо того, чтобы долететь до точки с комфортом.

Через мгновение оглушительный хлопок сверхзвуковой волны обрушился в расщелину, и почти над головами небо рассекла пара сверкнувших титаном хищных силуэтов. Они появились — и уже через мгновение на гигантской скорости уходили вдаль, расстреливая равнину могучим рёвом двигателей. Через несколько секунд они исчезли за горизонтом, и только переливчатое эхо, затихая, раскатывалось по долине.

— Беспилотные «Кондоры», для перехвата крупных воздушных целей. — Эмиль почесал затылок. — Хороши, крылатые твари! Как думаешь, эти ребята видят нашу возню на земле?

— Не имею понятия, Эмиль, — сказала я. — Теперь ясно, почему Альберт настаивал на путешествии по земле. Дальше двигаться на вездеходах опасно — эти птички вполне могут нас засечь… если уже не засекли.

— Согласен, — кивнул Эмиль. — Разделимся на две группы. Теперь мы пойдём авангардом, разведаем обстановку, а если всё чисто — зовём остальных. — Он развернулся к лагерю, и его зычный крик побежал эхом по расщелине: — Эй, бездельники! Кто хочет прогуляться?! Девчонки могут пока в теньке посидеть!

Я вернулась к стоянке. Софи и Герберт, словно лунатики, бродили возле разорённого багги и потерянно озирались.

— Ребята, вы как? — спросила я. — Держитесь?

— По-моему, у нас нет особого выбора, — безжизненно пробормотала Софи, глядя себе под ноги.

— Мы идём на разведку, — сказала я, вкладывая в слова всю уверенность, на какую была способна. — Над маршрутом летают «Кондоры». Неплохо бы посчитать интервал пролёта. Может, есть какая-то закономерность, и тогда мы смогли бы безопасно провести машины… Софи, Герб, возьмите себя в руки, нам без вас не обойтись.

— Нашему экипажу три года, — будто оправдываясь, тихо сказал Оливер. — За это время мы ещё никого не теряли. А теперь вот Крис и стажёр — и всё за один день…

— Всё в порядке, — отозвался Герберт. — Мы сделаем, что надо.

Я знала, что за пустота теперь гложет их изнутри. Очень хорошо знала…

Взобравшись в кузов, я вскрыла ящик со снаряжением, позвала Оливера и вручила ему пневмоарбалет с крюком, обвязки и бухту карбонитового троса. До отказа набив карманы влагоконцентратами, спрыгнула вниз.

— Держите рацию включённой, — бросила я с напускной бодростью. — Будем на связи.

Эмиль тем временем формировал группу. Четверо бойцов, включая раненого, оставались на привале вместе с водителями, остальные шли с нами. Пока мы спускались по склону, я чувствовала себя следопытом, пристально разглядывая мелкое каменное крошево и выискивая в пыли следы. Стреляные гильзы больше не попадались, но я отчётливо видела отпечатки нескольких пар армейских ботинок. Вскоре появился шлейф, словно кого-то тащили волоком, и редкие чёрные кляксы, похожие на запёкшуюся кровь.

Отряд растянулся цепью, пересекая лавовую равнину. Люди двигались неспешно, словно по минному полю, обливаясь пóтом, широко обходя провалы с кипящей магмой. Тело двигалось сквозь бурлящий воздух на автомате, а время тянулось мучительно медленно. Ветра не было — он, казалось, навсегда покинул эти гиблые земли…

Я оглянулась. Метрах в ста, стараясь не отставать, плёлся Эмиль. Отдалённые силуэты расплывались в дрожащем мареве, а за ними возвышались две далёкие щербатые скалы, оставшиеся позади. На гребне, у самого входа в ущелье виднелись крошечные, едва различимые точки тех, кто остался.

Мы достигли следующей сопки — продолговатой, высокой, похожей на неимоверных размеров бежевый каменный пень, — и начали огибать её вдоль подножия. В рации раздался голос Иванова:

— Здесь кровь… Много… Лаба совсем близко. Возможно, тут была перестрелка с охраной.

Я ускорила шаг и через минуту догнала Иванова. Он разглядывал камни в поисках новых следов, а рядом отчётливо виднелось высохшее тёмно-бурое пятно, обрамлённое россыпью застывших капель. Стреляные гильзы валялись среди валунов целыми горстями.

Отряд собрался вокруг. Один из бойцов — кажется, его звали Мишель, — уселся на камне поодаль, вынул из рюкзака и начал готовить крошечный разведывательный дрон. Я чувствовала близость цели, и мною овладевал охотничий азарт, отодвигая на второй план усталость. Но картина, что я видела перед собой, не складывалась.

— Что-то здесь не вяжется, — сказала я. — Если была перестрелка, то почему здесь, а не возле лаборатории? Почему крови больше нет? Где тела?

— Скоро выясним, — сказал Эмиль. — Мишель, как там у тебя?

— Меняю батарею. Сейчас всё будет, командир…

Я поднялась на гряду, неровной цепью уходящую в сторону от сопки. Ещё несколько шагов вверх — и передо мною развернулся вид на огромный, невероятно широкий каньон. Припав к горячей земле, я изучала раскинувшийся пейзаж.

В горячем мареве на глаз сложно было определить ширину кальдеры, но до того края было не меньше полукилометра. По дну котлована на глубине метров ста лениво полз оранжево-красный поток лавы. В самом широком месте каньона поток надвое разбивался продолговатым островом с отвесными краями. Ещё ближе, метрах в пятидесяти от нашего «берега», покоилась, словно на гигантском столбе, каменная площадка. Исполинская окаменелая колонна тут и там была укреплена металлоконструкциями и расширялась кверху, а её вершина располагалась на уровне берегов самого каньона.

Гребень острова венчала высокая, обшарпанная временем, зноем и непогодой стена, а за ней поблёскивал угол посадочной площадки, опасно нависавшей над горящей бездной. Поверх забора торчали верхушки нескольких зданий, покрытые светлыми керамическими плитами и утыканные антеннами, как ёж — иголками. За ними, в дальнем углу комплекса возвышался зеркальный купол, блестящая поверхность которого состояла из шестиугольных секций — отсюда эта конструкция напоминала гигантский стеклянный мячик для гольфа.

«Вот мы, значит, и на месте…»

Рядом возникли напарники и залегли рядом, укрывшись за валунами.

Глядя вниз, на кипящий поток, я пробормотала:

— Было три вездехода — и хоть бы один ховербайк выдали…

— Удивительно, что мы вообще добрались, — заметил Эмиль Дюпре. — Осталась самая малость — пробраться туда незамеченными.

— И как же мы это сделаем? — осведомился Хью. — Есть среди нас чемпионы по прыжкам в длину? Может быть, вы, госпожа консультант?

Хью ехидно ухмылялся несмотря на докрасна обгоревшие плечи, с которых уже начинала слезать кожа. Пропустив колкость мимо ушей, я сквозь визор разглядывала верхушки зданий с торчащими ввысь антеннами.

— Как полагаешь, Оливер, арбалет добросит?

— Не попробуешь — не узнаешь, — философски отозвался тот.

— Если сейчас полезем, окажемся как на ладони. Давайте не будем спешить и понаблюдаем до вечера, — предложила я.

— Мишель, поднимай птичку, — приказал Эмиль. — Заглянем за забор.

Боец установил дрон на валун, уселся поближе к нам и принялся орудовать рычажками на небольшом пульте. Летающее устройство взмыло в воздух, а мы, сгрудившись вокруг пилота, прильнули к миниатюрному экрану.

На жидком кристалле развернулся завораживающий пейзаж — уходящая во все стороны чёрно-бурая равнина, усеянная провалами цвета заката. Каньон широкой лентой лениво полз в сторону горизонта, а посреди огня круглым блином серела восьмиугольная огороженная площадка лаборатории.

Словно пирожные на тарелке, по территории были аккуратно расставлены здания. Парочка побольше, ещё два — поменьше, а венцом экспозиции была полусфера купола, огромным зеркалом отражающая дворик и белоснежное небо. Все здания соединялись друг с другом серебристыми суставчатыми переходами, образуя полукруг, в центре которого, во дворе, примыкавшем к посадочной площадке, были свалены груды металла, пыльные контейнеры, обрезки труб и ещё чёрт знает что.

Дрон сделал круг и пошёл на снижение. На крышах отчётливо виднелись автоматические турели — они безмолвствовали, то ли будучи отключёнными, то ли игнорируя незваного гостя над охраняемой территорией. Во дворе не было ни одной живой души, ни единого движения не происходило внутри периметра. Место казалось давно покинутым.

Мишель ловко орудовал контроллером, камера нырнула вниз, к одному из наглухо закрытых зданий, похожих на саркофаги. Вот показалось прямоугольное окошко в стене. Дрон завис прямо напротив зеркального стекла, его тёмное расплывчатое отражение заплясало на дисплее. Зеркало. Внутри ничего не разглядеть.

Мишель потянул рычажок, и беспилотник взмыл вверх, описывая круг по двору. В лежащих тут и там пыльных грудах мусора угадывались какие-то стальные механизмы, электронные устройства, запачканные маслом запчасти, гофрированные трубы. Особняком стояли несколько тёмных контейнеров. При виде последних что-то во мне шевельнулось — они показались смутно знакомыми. На матово-чёрном боку одного из контейнеров белел небольшой значок — перевёрнутая пирамидка. Сложи штук пять-шесть таких в ряд, установи на платформу, и…

Перед глазами вставала картина: зима, белый снег, громада транспортного терминала впереди, за широкой лентой шоссе…

«Опять спецура свои секреты таскает», — ворчал Фёдор за рулём внедорожника, пока мимо ползла колонна грузовиков.

«А что везут?» — спросила я, провожая взглядом очередную тяжёлую машину.

«Да кто его знает, что везут… Много болтают про эти колонны — то ли внутри инопланетяне, то ли человеческое мясо, а то и секретное оружие. Одно могу сказать — такая охрана неспроста…»

Я моргнула, и видение исчезло, но его холодный привкус остался.

Человеческое мясо? По спине побежали мурашки. Я снова оглянулась назад, на огромное, высохшее коричневое пятно крови… Мог ли там, на челябинской трассе, как-то оказаться контейнер, прибывший прямиком отсюда? Сомнительно. А может, наоборот? Или, быть может, раскинувшейся под пристальным глазом разведдрона лабораторией управляла та же организация, которая таскает по дорогам Содружества секретные грузы? Вот это — точно.

Закончив разведку, Мишель вернул беспилотник, умело посадил его прямо на раскрытую ладонь и упаковал обратно в рюкзак. Решение дождаться темноты поддержали все, поэтому мы спустились с гряды, и бойцы организовали посменное наблюдение за лабораторией…

Горячие, тягучие секунды медленно превращались в знойные минуты, которые нехотя складывались в раскалённые часы. Ничего не происходило, лишь раз в час с небольшим над головой с грохотом проносилась пара военных «Кондоров» — с севера на юг, с юго-востока на запад, с северо-запада на восток… Кажется, в этом была какая-то схема. Словно стрелки часов, их маршруты смещались вдоль оси, центром которой был этот самый комплекс. И, похоже, на присутствие людей на земле они не реагировали.

Когда наконец тень от сопки накрыла нашу гряду, я вздохнула с облегчением и перестала поглядывать на часы. Я наслаждалась передышкой от прямых лучшей солнца и просто лежала на спине, надвинув на лицо пыльную камуфляжную панамку.

— Лиз, дай ещё таблетку, — попросил Оливер.

Лениво вытянув из кармана блистер влагоконцентратов, я вслепую ткнула им в пустоту. Один из бойцов Эмиля, кажется, по имени Керри, которого на вахте только что сменил Хью, раздражённо пробурчал:

— Нас никто не пасёт, на тепловизорах пусто. Как по-моему, там все уже давно сдохли. Эмиль, может быть, мы зря прячемся?

— Сильно удивлюсь, если там никого нет, — отозвался командир. — Ты уже забыл о стреляных гильзах? Как бы там ни было, Лев идёт к закату, и скоро стемнеет. Вечером ещё раз всё осмотрим и попробуем перебраться на ту сторону. Лиза, молодец, что снаряжение прихватила. Никто не мог знать, что оно нам понадобится…

Зевнув в полудрёме, я лениво пробормотала из-под панамки:

— Конечно, я молодец. Что бы вы без меня делали? Сидели бы дома да пили чай с пряниками…

Тяжёлой простынёй рухнула ночь на раскалённую поверхность планеты, и мы оказались почти в темноте — лишь крохотное, бледное пятнышко Арденума, луны Пироса, висело над лавовыми полями, подпираемое оранжевым свечением со дна каньона. Дрожащий воздух по ту сторону котловины был тёмен, и никакого движения по-прежнему не наблюдалось.

Эмиль принялся приглушённо раздавать команды:

— Хью, дуй наверх, в ту нишу, что мы заприметили днём. Будешь прикрывать. Оливер, давай самострел. Мишель, сделай ещё один кружок над двором на случай, если появятся незваные гости. Керри, Дженкинс — за мной…

Бойцы лениво зашевелились, словно очнувшись после долгой спячки. Защёлкало оружие, зашелестело снаряжение, тонко зажужжал дрон. Эмиль взял в руки увесистое пневматическое орудие и перебрался через каменный гребень. Аккуратно цепляясь за валуны, он спустился почти к самой отвесной кромке, под которой по каменным стенам расплывались отсветы горящего далеко внизу потока.

Откинувшись на склон, командир тщательно прицелился. Хлопнула вакуумная труба, засвистел разматывающийся трос, и с той стороны котловины глухо стукнуло — шток вошёл в камень. От души подёргав верёвку, Эмиль проверил надёжность крепления, поднялся обратно выше по склону, и вместе с Керри они принялись обматывать тросом огромный валун. Когда всё было готово, Керри, как самый лёгкий в отряде, надел обвяз, защёлкнул крепёж на тросе и прицепил вторую верёвку.

— Ох, коленки-то дрожат…

— Не дрейфь, Керри, мы с Мишелем тебя прикроем, — приглушённо сказал капитан. — Как будешь на той стороне и закрепишь страховку — моргни фонарём.

Керри для верности подёргал трос, свесился, поджав ноги, и повисел так несколько секунд. Убедившись, что крепление держится, он повис на тросе и принялся перебирать руками и ногами, медленно продвигаясь вперёд.

Я затаила дыхание. Тишину нарушали только редкие порывы ветра, отдалённый гул дрона да приглушённый клёкот кипящей магмы внизу. Керри постепенно отдалялся, а натянутый трос, словно струна, легонько вибрировал и покачивался влево-вправо. Наконец тёмное пятнышко достигло противоположного края, расслабленный трос свободно закачался, а страховочный, напротив, натянулся. Следующим на канате повис молчаливый Дженкинс.

Что-то вдруг хлопнуло в отдалении, и Мишель в недоумении пробормотал:

— Чёрт, дрон потерял… Батарейка что ли сдохла? Вроде новая…

Тихо шелестел прохладный ночной ветер. Я задержала дыхание, боясь пошевелиться и тревожно наблюдая за перемещением бойца над огненной пропастью — та высовывала ленивые горящие языки, будто облизываясь в предвкушении трапезы.

Неожиданно массивная тень мелькнула над каньоном. Чёрный призрачный силуэт со стрёкотом пронёсся прямо над Дженкинсом и исчез столь же стремительно, нырнув за стену.

— Что это было?! — воскликнул висящий над пропастью боец. — Что за чертовщина?!

Сверху, из темноты вынырнул ещё один силуэт, Эмиль среагировал мгновенно — и воздух разрезал сухой треск автоматной очереди. Одинокий трассер взмыл в синее безоблачное небо, а по каньону понеслось эхо, перестуком убегая вдоль каменных стен. Мы напряжённо озирались по сторонам, верёвка ходила ходуном — Дженкинс, позабыв об осторожности, что было сил перебирал конечностями, стремясь к противоположному краю расщелины.

Ещё одна прозрачная тень вспучилась на той стороне каньона, звонко лязгнул вылетевший из камня стальной крюк, и боец сорвался вниз. Пролетев несколько метров, он повис на страховочном тросе, а затем тот тоже оборвался. Дженкинс с хриплым воплем пронёсся по дуге и гулко ухнул всем телом о скалу. Канат натянулся — теперь боец держался лишь на валуне с нашей стороны. Из расщелины слышался хриплый, отчаянный мат, Дженкинс маятником раскачивался влево-вправо, вцепившись в спасительную верёвку. Забыв об осторожности, Эмиль и Мишель подскочили к краю.

— Лирой, ты там как?! — крикнул Мишель. — Держись, сейчас вытянем!

Пыхтя, они ухватились за верёвку и потянули, а из коммуникатора донёсся голос Керри:

— Ребята, тут прямо под вами какой-то металлический каркас.

— Что ты несёшь? — напряжённо прорычал Эмиль. — Какой, к чёрту, каркас?

— Я вижу его отсюда, он под скалой, — невозмутимо пояснил Керри. — Похоже на выдвижную конструкцию, укрытую кожухом.

Неожиданно я почувствовала новый звук — телом, почти физически. С разных сторон, нарастая, очень быстро приближался шелест, переходящий в стрёкот. Снова молниеносная тень нырнула с боковой стены в каньон, и тотчас Дженкинс внизу истошно заорал:

— Что это?! Уберите это от меня!!!

Отражаясь от камней, шелест сливался в сплошной гул — как будто сразу несколько сотен человек яростно комкали бумагу. Я задрала голову и увидела чёрные силуэты, кружившие метрах в ста над нами, словно мухи — столь быстрыми они были. Целая стая… Пять, десять, пятнадцать… Краткий миг — и тени стали одна за другой нырять прямо в каньон — туда, где висел на канате незадачливый Дженкинс.

— Это имаго мирметер! — выкрикнула я. — Они устроили нам засаду!

— Уберите это! — отчаянно вопил Дженкинс. — Вытащите меня отсюда!

— Огонь на поражение! — заорал Эмиль, всё ещё удерживая канат.

— Suse ma bite, bordel de merde! — рявкнул Мишель и зажал гашетку.

Стрёкот многочисленных автоматов слился в сплошной грохот — к Мишелю присоединился Керри с той стороны, стреляли и коллеги со склона выше. По глазам били ворохи ярких вспышек и лучи трассеров.

Очнувшись после секундного замешательства, я схватила автомат, щёлкнула предохранителем и стала прицельно стрелять одиночными. Чёрные острые тени метались, попасть в них было почти нереально, а я отчаянно жалела об отсутствии боевого стимулятора.

Карабин Мишеля захлебнулся, и он взялся перезаряжать оружие — как вдруг гигантское метровое насекомое, чем-то похожее смесь стрекозы и богомола, с размаху обрушилось на него всем своим весом. Боец потерял равновесие, взмахнул руками и с нечеловеческим криком низвергнулся прямо в каньон.

Треск автоматов превратился в долбёжку отбойных молотков. Казалось, эту какофонию сейчас слышат даже на севере, в Олинале.

И тут краем глаза я увидела — с той стороны котловины, на верхушке стальной стены загорелась россыпь красных огней. Лампы замерцали, потухли, зажглись снова, и сразу же воздух наполнился железным скрежетом. Справа, из-под отвеса показался край металлической платформы, которая медленно ползла в сторону «острова» с лабораторией.

— Эмиль, мост! — закричала я, стараясь пробиться сквозь оружейную трескотню. — Нас впускают! Скорее на мост, это наш шанс!

Пригнувшись, я рванулась к выдвигающейся конструкции. Эмиль спускался следом, поливая огнём пространство над головами ссыпающихся с горы бойцов, прикрывая их отход. Один из них споткнулся и кубарем полетел вниз по склону, разбиваясь о камни. Пытаясь попасть по мечущимся теням, я пускала в темноту короткие очереди и старалась экономить боеприпасы — запасной магазин я забыла сзади, в рюкзаке, бежать за которым сейчас было немыслимо.

Ступив на вибрирующую металлическую конструкцию, я присела. Механизм уже почти достиг встречной секции, готовясь сомкнуть спасительный переход над пропастью, и нам предстояло преодолеть добрые полсотни метров по совершенно открытому пространству.

Я обернулась и увидела Эмиля и его подчинённых — один из них тащил раненого товарища, закинув его руку себе на плечо, а во второй руке держал автомат и вслепую постреливал в воздух. Дав несколько прицельных залпов, я развернулась и побежала по мосту. Упаковки с влагоконцентратами в набедренных карманах штанов зазвенели, словно бубенцы, запрыгали, заплясали, норовя выскочить и рассыпаться по стальному настилу.

На той стороне часть стены напротив моста сдвинулась вбок, и из проёма показались две громоздкие фигуры. Натуральные ходячие танки в полном боевом облачении, увешанные бронепластинами, в глухих многослойных шлемах.

С миниганами наперевес две фигуры встали по сторонам от ворот.

Грянул гром — и в небо взметнулись два факела жёлтого пламени. Упираясь ногами в землю, боевики ураганным огнём поливали пространство поверх наших голов, то и дело срезая очередную крылатую тень, разрывая её в клочья над каньоном, а я, оглушённая, рухнула на стальную рампу и прикрыла голову руками.

Мимо пронёсся Оливер, рядом возник Эмиль, схватил меня за руку и дёрнул за собой. Позади раздался пронзительный вопль, мост пошатнулся, и я обернулась на крик. В озаряемой огнём полутьме одна из летающих тварей, ухватившись острыми суставчатыми лапами за жилет бойца, чьего имени я так и не запомнила, вцепилась ему прямо в лицо. Хрустнуло мясо, боец пошатнулся, сорвался с почти отвесной стены и скрылся из виду.

Бежавший следом за нами по мосту Хью рухнул на рампу, облепленный жадными насекомыми. Я было дёрнулась ему на подмогу, но его спустя мгновение уже алчно рвали на части с полдюжины невероятно быстрых тварей. Ощутимо качнув мост, между нами приземлился ещё один богомол-переросток. Заклацав жвалами, существо угрожающе растопырило острые передние лапы и вперило в меня фасеточные, словно у мухи, глаза.

Забыв обо всём на свете, я рванула прочь от стаи насекомых и обречённого Хью. Один из незнакомцев тем временем отпустил гашетку раскалённого минигана и пошире распахнул створ ворот. Через считанные секунды Оливер, Эмиль и я оказались внутри периметра, незнакомцы отступили следом, а массивные ворота с лязгом захлопнулись.

— Быстро в здание! — донёсся приглушённый боевой маской хриплый рык. — Бегом, второй раз повторять не стану!

Преодолев последние метры до спасительного входа, мы сквозь поднятую гермодверь ввалились внутрь. Я пыталась отдышаться, прислонившись к стене маленького, хорошо освещённого помещения. Сердце колотилось, как подстреленная птица, а в ушах всё ещё стоял этот звук — хруст жвал, впивающихся в плоть, в её самые незащищённые и мягкие места. В стороне раздался жидкий плеск — Оливер, держась рукой за стену, расставался со своим скромным завтраком…

… Косохлёст беспощадно полосовал лицо и плечи, одежда давно уже превратилась в липкое, влажное месиво, а я, дрожа от мокрого холода, мёртвой хваткой вцепилась в штурвал ховербайка. Тут и там чёрную завесу над головой прошибали молнии, на мгновение освещая пересечённую местность далеко внизу и синими изломанными дугами уходя в землю. Как заклинание, я исступлённо повторяла:

— Только не в меня, только не в меня… Пожалуйста, только не в меня…

Единственный раз сверившись с картой перед самым отлётом, я выбрала направление и тупо гнала гравицикл прямо, наперерез ветру с ливнем, никуда не сворачивая, чтобы не заблудиться. Очередная вспышка озарила берег внизу, а вдалеке забрезжили едва различимые туманные огоньки. Они быстро приближались, во мгле вырастал водный посёлок. Сверху Новая Венеция была похожа на робкую светящуюся паутинку, раскинутую в неглубоком колодце белёсого тумана посреди бескрайнего водохранилища.

Толкнув штурвал, я устремила машину вниз, прямо на деревню. Армия чёрных крыш ощетинилась острыми клиньями, растянув ловушки-провода. Едва не свалившись с ховербайка, я выровняла машину, которая, покачиваясь под порывами ветра, повисла над опустевшим к ночи рыбным рынком. Вонь тухлой рыбы окутала меня облаком, проникавшим во все самые укромные уголки разума. Шаря глазами в полутьме, я высматривала место для посадки.

— Слышь, наездница! — раздался хриплый крик сквозь шум дождя. — Метров на тридцать сдай назад, на плоской крыше можно приземлиться! И не рыпайся, а то дырку проделаю!

Внизу блеснул мокрый силуэт с направленным в мою сторону оружием. Из-за угла ближайшего дома показался второй, ещё два возникли на крыше соседней постройки. Не очень-то тёплый приём, но сейчас ради сухой постели я была готова отдать всё, что у меня было — даже этот гравицикл.

— Всё нормально, свои! — крикнула я в ответ и аккуратно развернула машину.

Зависнув над плоской площадкой, погасила двигатели, и машина гулко стукнулась о щербатые деревянные доски. Тут же рядом очутились пара здоровяков в блестящих мокрых плащах.

— Давай рюкзак, — приказал один из них, протягивая руку.

Спустя несколько секунд второй бесцеремонно сорвал с моего плеча мокрый ранец, отдал его напарнику и принялся обшаривать мои карманы. Его грубые руки в поисках оружия прошлись по талии, чересчур надолго задержались на бёдрах и спустились по ногам до самых щиколоток. Я напряглась было, сжимаясь в пружину и готовясь дать отпор, но здоровяк, ощутив твёрдый металл мехапротезов, закончил обыск.

— Двигай, пойдём к старшему, — буркнул он.

— К Капитану Стиллу? Только зря время потеряете, — сообщила я. — Он в курсе, что я здесь. Даже койка уже забронирована.

— Откуда мне знать, что у тебя тут забронировано? — спросил здоровяк и сплюнул под ноги. — Или, может, у тебя документики есть? Карта посетителя? Нет? Тогда вперёд.

Я промолчала и решила послушаться. В сопровождении троих крепких мужчин в дождевиках я миновала несколько поворотов лабиринта деревенских помостов и очутилась в уже знакомом домике Капитана. Внутри было сухо и тепло, и я сразу ощутила, насколько промокла — захотелось сбросить с себя одежду и забраться в микроволновку с ногами.

Привычно развалившись на диванчике и забросив ноги в армейских ботинках на столик, Ричард Стилл попыхивал трубкой и задумчиво смотрел в небольшую железную печку, в которой плясал живой огонёк.

— Капитан, у нас тут гостья, — пробасил детина, подтолкнув меня в спину. — Свалилась сверху на гравике, как снег на голову. Говорит, что в ночлежке место есть. Вот решили у тебя спросить, прежде чем отправить её за борт.

Второй сопровождающий влажно протопал в глубину комнаты и сложил на верстаке мои вещи — промокший рюкзак, разряженный «Шниттер» и ножны с катаной. Стилл обернулся, картинно развёл руками и с улыбкой воскликнул:

— Отличную погодку ты выбрала для полётов! Вот только у нас тут не авианосец, на палубу которого можно запросто сесть. Могли пострадать люди. Чем ты руководствуешься, мне непонятно… Давай-ка, присаживайся поближе к «толстобрюшке». — Он указал рукой на печь, а затем обратился к стоявшим на пороге дозорным: — Прикройте машинку брезентом от любопытных глаз, завтра будем разбираться.

Я пододвинула к печи стоявшую в углу табуретку и уселась спиной к тёплому стальному цилиндру. Промокшие вертухаи ещё несколько секунд помялись на пороге, встретили вопросительный взгляд Капитана и, скрипнув дверью, скрылись в дожде.

— Русские называют такую печку «буржуйкой», — заметила я, утопая в волне тепла.

— Возможно, но меня интересует не это. — Капитан выпустил в воздух клуб густого ароматного дыма и повернулся ко мне: — Хорошо в гостях тому, кому дома скучно. Очевидно, тебе здесь, на Каптейне, очень хорошо и весело — иначе я не могу объяснить, как ты за день успела разжиться мечом и ховербайком. — Он взял со стола брелок и, пристально изучая, повертел его в руках. — Судя по тому, что это «Хускварна» — очень дорогим. Неужели с тараканьих бегов можно столько заработать?

Глаза его иронично сверкнули, а вопрос застал меня врасплох. Врать смысла не было, да и не очень хорошо это у меня получалось, поэтому я сказала правду:

— Я его украла. И катану тоже.

— А где сейчас хозяин пропавшего имущества?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Наверное, в больнице.

— И, как это обычно бывает, скоро сюда заявится полиция, — задумчиво пробормотал он. — А может, не полиция, а кто-нибудь покруче? Как считаешь? Кому ты отдавила хвост?

Я снова пожала плечами. Капитан снял ноги со стола, вытряхнул трубку в пепельницу и сказал:

— В общем, так. Рюкзак можешь забрать, а остальное пусть пока побудет у меня. Утром будем решать, что делать дальше. Вопросы по существу есть?

Я отрицательно помотала головой. Ричард Стилл производил впечатление честного человека, и я ему верила. К тому же мне очень хотелось наконец улечься и провалиться в глубокий сон на сухой подушке.

— Тогда иди, в гостинице отогреешься, — сказал Капитан и открыл дверь в рокочущую очередным громовым раскатом сырость. — Будем надеяться, что забитую тобой койку никто не успел занять. Как добраться, помнишь?

Я снова кивнула и вышла из помещения.

Снаружи было темно — хоть глаз выколи. Ливень барабанил по деревянным крышам, порывы ветра покачивали редкие тусклые фонари. Сделав привычную уже затяжку из белого цилиндра с красным рогатым оскалом, я двинулась сквозь холодные переулки в сторону гостиницы, где надеялась по-настоящему обсохнуть и прийти в себя. Сверкнула вспышка, выхватывая промокшие деревянные стены и стихийно растянутые над головой провода. Кровь в жилах разгонялась, челюсти сводило судорогой, а влажный холод терял надо мною власть.

Повороты утреннего маршрута к ночлежке исчезали позади, я смотрела себе под ноги, чтобы не споткнуться, зацепившись за особо широкую щель меж мокрых досок, и совершенно не заметила препятствие впереди. Натолкнувшись на что-то тёмное, большое, блестящее, я подняла глаза. Передо мной, возвышаясь на две головы, стоял человек. Плотный, с торчащими из-под капюшона козырьком кепки и курчавой бородой, он чем-то напомнил мне Слесаря, насмерть забитого мною днём ранее. Наверное, комплекцией.

— Ты куда-то спешишь? — пробасил незнакомец сверху.

Ничего не ответив, я попыталась его обойти. Места как раз хватило бы, чтобы мы разошлись, но он сдвинулся и преградил мне путь.

— Уйди в сторону, — потребовала я.

— А если не уйду? — невозмутимо спросил он. — Разобьёшь мне нос, как Уркхарту?

— Какому ещё Уркхарту?

— А вот ему, — сказал детина, указав большим пальцем через плечо.

Позади его широкой спины стояли двое. В темноте лиц было не разобрать.

— Дай дорогу, а не то я за себя не отвечаю, — ледяным тоном сказала я и поправила рюкзак.

— Ты мне должна! — шепеляво крикнул один из тёмных силуэтов. — Я тебе ничего не сделал, а ты взяла и расквасила мне лицо!

Сзади меня раздался голос:

— Вообще-то, Линдси, ты схватил её за задницу. Я видел.

Вполоборота стрельнув краем глаза, замечаю ещё двоих позади. Путь для отступления отрезан.

— Заткнитесь, оба! — рявкнул бородатый детина и дохнул на меня смесью табака и перегара. — Гости должны проявлять уважение. Ты много себе позволяешь, и теперь тебе придётся держать ответ. Три зуба.

— Или можем обсудить варианты, — гоготнул позади голос.

Я была загнана в угол, без катаны и «Шниттера» я чувствовала себя беззащитной. Деваться некуда, оставалось лишь напасть первой — как всегда. Нарочито медленно оглянувшись на стоящие позади меня фигуры, я включила усилители и молниеносно выстрелила свободной рукой в здоровяка перед собой, рассчитывая попасть в низ живота. Звучный металлический звон, словно удар гонга, наполнил влажный переулок, а живое плечо пронзила боль — словно тысячи молоточков одновременно застучали по нервам. «Броня?! Да не просто броня, а толстенная стальная пластина!»

Колотьё устремилось дальше по нервным волокнам, в шею, в грудь, и вдруг что-то тяжёлое обрушилось на меня сверху, мелькнув тенью со второго этажа. В одну секунду я оказалась на деревянном настиле, придавленная грузным телом. Дыхание перехватило, перед глазами запрыгали серебряные блохи. Откуда-то сбоку раздался хохот, кто-то шепеляво воскликнул:

— Молодец, Максвелл! Хорошо подловил!

— Давайте глянем, что там у наездницы! Наверняка что-то ценное есть!

Кое-как повернувшись набок, я увидела, как один из бандитов поднял в воздух рюкзак, рывком расстегнул молнию и принялся вытряхивать содержимое наружу. С глухим стуком на доски посыпались упаковки с галетами, банки с тушёнкой, деньги, ламинированная въездная карточка, стальной магазин «Шниттера», наполовину промокшая кофта… Что-то низко булькнуло внизу, под настилом, и скрылось в воде. В полуметре от меня на влажное дерево упал передатчик.

«Нет, только не рация!»

Давление на секунду ослабло, и я, воспользовавшись моментом, делаю резкий выпад, рукой сгребаю переговорник под себя, под живот, и закрываю его своим телом. В следующую секунду кто-то моментально заламывает мне руку за спину. Затем вторую. Их уже двое, они наваливаются сверху всем своим весом, пока подельники собирают рассыпанные по настилу промокшие купюры.

— Да у неё боевая подготовка! — слышится чей-то фальцет. — Крепче держи шмакодявку! Я же говорил, что на ней не просто так эти железяки!

— За ней глаз да глаз! — вторил ему кто-то ещё.

Чьи-то толстые пальцы сдавили шею, и в глазах начало темнеть. Вложив все силы, я пыталась освободить руку, но тщетно — боль в вывернутом плече затмевала окружающий мир, утопающий в дожде. Резко затрещала рвущаяся материя, кто-то раздвинул мне ноги, чьи-то шершавые руки заскользили по биотитановым голеням, словно огромные волосатые пауки — поползли выше и выше, к покрывшейся зябкими мурашками живой коже.

— Я следующий, Линдси! — сказал кто-то.

Я попыталась лягнуть ногой куда-то назад и не смогла — добрые полтора центнера похотливого мяса прижимали меня к настилу, а пальцы на шее сжались ещё сильнее.

— Ты у нас такая крутая, да? — прошепелявил запыхавшийся от волнения гнусавый голос. — Я люблю крутых, просто обожаю… Вот так, сучка… Вот так…

Бёдра грубо дёрнули вверх. Я зажмурилась изо всех сил, пытаясь исчезнуть, раствориться в дожде, просочиться сквозь доски, превратиться в пар, улететь с ветром… Ощущая прикосновения суетливых волосатых пауков, я желала лишь одного — чтобы поток воды смыл меня вниз, в тёмные ленивые волны.

Время вокруг застыло в капле янтаря, внизу живота взорвалась сверхновая звезда, а в пережатом горле застрял сдавленный крик — воздуха хватило лишь на едва слышный стон. Спустя вечность, наполненную шорохом материи и похотливым пыхтением, где-то далеко отбойным молотом застучала протяжная автоматная очередь. Кто-то стрелял в воздух, и звук был смутно знакомым — это был мой «Шниттер».

— Что вы здесь устроили, грязные ублюдки?! — Голос Ричарда Стилла, сотрясая стены, сливался с очередным громовым раскатом. — А ну, отставить! Всем встать, руки по швам! ВСТАТЬ, БЛЯДИ!!!

Хватка тут же ослабла, неподъёмная ноша сползла с моей спины, по скользкому дереву заскрипели подошвы.

— Да мы, это… — раздался бас здоровяка. — Она в драку полезла…

— Вы, мрази, уже позабыли о правилах?! — зверем ревел Капитан. — На борту Венеции женщина неприкосновенна! Хотите творить беспредел и превращаться в животных — отправляйтесь к береговым крысам!

«Правила… Правитель… Праведник… Исправить…» — я в полубреду жонглировала словами, а затем вспыхнула беспощадная мысль: «Речь же не обо мне. Это ведь всего лишь повод?..»

Тьма, одна тьма вокруг — и боль внизу живота. Веки мои были опущены, по ресницам текла вода и сочилась меж досок. Остался только слух. Я повернулась набок, подволокла под себя ноги и покрепче прижала к животу рацию, словно беззащитного младенца. Ничего больше не было — только рация, которую нужно защитить любой ценой, — и деревянные доски под боком. А ещё — невидимый спектакль вокруг. Мыслями я была где-то в зале, яростно и исступлённо отказываясь участвовать в происходящем.

— Чья это идея?! — рявкнул Капитан.

— Наша, — пролепетал второй голос.

— Ты знаешь правила, Максвелл! Вы совершили одно из тягчайших преступлений, совершили его вместе, но идея зародилась в одной голове — и она должна стать уроком для остальных! Линдси…

— Это не я, клянусь! — причитал Линдси Уркхарт. — Это Рой придумал её подкараулить! И вообще, он хотел её трахнуть после меня!

— Не свисти, Линдси! — хрипло заорал Рой. — Ты весь день носился с планом мести! Все уши нам прожужжал!

— Но вы же согласились! — голос Уркхарта сорвался. — Пожалуйста, Кэп! Я извинюсь! Я всё исправлю!.. Ну прости меня, слышь, ты, как тебя там?!

«Это он мне? Я всё ещё здесь? Почему? Почему меня всё ещё не смыло вниз, в темноту?!»

— Ты знаешь правила, — упрямо повторил Капитан, и в голосе его почувствовалась горечь. — Мой стыд за тебя безграничен. Ты недостоин называться человеком.

Грянул выстрел, что-то массивное тяжело рухнуло на доски рядом со мной.

— Максвелл, убери тело, а потом — на гауптвахту, — замогильным голосом прохрипел Ричард Стилл. — Колдвелл и Рой, проконтролируйте. С похоронами будем разбираться завтра. Остальные — по своим постам согласно очерёдности.

Многочисленные шаги зашаркали по дереву, и большая ладонь легла на моё плечо. Я открыла глаза. Передо мной стояли чёрные армейские ботинки, ручейками с них струилась дождевая вода.

— Вставай, нечего тут валяться, простудишься…

Сильная рука потянула меня вверх и поставила на ноги, а я всё так же прижимала к животу радиопередатчик. Тело было словно набито ватой. Мне казалось, ещё мгновение — и мои клочки во все стороны разметёт ветер. По крайней мере, я отчаянно надеялась на это.

Подняв голову, я увидела светлые пятна лиц, белевшие среди потоков воды. Женщина, прикрывающая рот ладонью с ужасом в глазах — не ко мне, а к тому, что нарушило тишину её ночи. Рядом — мужчина в бейсболке, чей взгляд скользил по мне, где-то внизу — там, где я ещё чувствовала отголоски чужих, животных, грубых рук. Лица — заспанные и бодрые, хмурые и заинтересованные — они оглядывали меня, будто оценивали ущерб на товаре. Я была не человеком, а событием. Спектаклем с кровавой развязкой, нарушившим рутину.

Силы покинули меня, ноги сами собой подкосились, и я обмякла. Это была капитуляция. Тело — это предательское, грязное тело, которое только что было полем боя, наконец выключилось.

— Эй, ты только не вырубайся! — охнул Стилл, крепко обхватив меня за талию. — Пойдём. Никто тебя больше не тронет, обещаю…

Пусть ведёт. Пусть тащит. Тело теперь было просто тяжёлым, мокрым мешком с костями, который нужно было оттащить с глаз долой. А моя рука, всё ещё судорожно сжимавшая передатчик, была единственным, что имело смысл после того, как всё остальное вытряхнули из меня на эти доски.

— Не на что тут смотреть! — ревел Капитан. — Народ, расходитесь по домам! Человек нарушил закон, приговор вынесен и приведён в исполнение на месте! Шоу закончено!

… — Чёртов дождь… — прохрипел Капитан, закрывая за мной дверь. — И так триста дней в году. Из трёхсот тридцати. Чтоб мне сблевать болотной молью! Неделю назад просмолил крышу, и уже подтекает…

Он снял мокрый дождевик и повесил его на гвоздик сбоку от двери.

Сгорбившись и уставившись на решётку печки, в которой перемигивались угольки, я стояла на пороге и дрожала от смеси холода и нового, непонятного ощущения. На пол по ногам стекала дождевая вода.

Бережно, точно фарфоровую куклу, Ричард Стилл увлёк меня к столу и усадил на диван. Забросил в печь полено, достал откуда-то большую стеклянную бутыль, полную сверкающего янтаря, стукнул ею об стол и наполнил до краёв две рюмки. Пододвинул одну из них ко мне. Я тупо смотрела на прозрачную ёмкость, в которой отплясывали блики занимавшегося полена.

— Выпей, полегчает… Не брезгуй, я сам варил, настойка что надо, высший класс. — С этими словами он опрокинул стакан себе в горло и крякнул. — Давай. Тебе это нужно.

Рюмка переливалась всеми оттенками бронзы. Взгляд мой скользнул по заваленному каким-то барахлом столу к печке. Потом к верстаку, на котором так и лежала моя катана, спрятанная в ножны.

— Нельзя было её отдавать, — сипло выдавила я из себя. — Этого бы не случилось.

— Ты про оружие? Наверное, этого не случилось бы… — Он налил себе ещё и со скрипом опустился на колченогий табурет напротив меня. — Но я не мог тебя не обезоружить. Таковы правила, понимаешь? Если жить без правил, всё развалится к чертям. Оно и так уже на грани, потому что люди на поверку совсем не те, кем кажутся…

— Мне нельзя было отдавать оружие…

— Как знать, что могло бы быть, если бы я тебя не обезоружил? Может, там сейчас была бы гора трупов. А так — обошлись малой кровью… которая и так льётся потоками…

«Малой кровью? Нет, они все должны были сдохнуть… Все до единого. Вся их кровь должна была вытечь из кожаных мешков и окрасить это озеро багрянцем, не оставив ни единого зелёного пятнышка!» Глаза мои слезились, из живота к гортани подступал большой и тяжёлый ком. Медленно, но верно приходило понимание того, что произошло несколько минут назад.

Полным ненависти взглядом смерив Капитана, расплывавшегося во влажной поволоке, я улеглась на диван, свернулась в позе эмбриона и закрыла глаза. Тяжёлые шаги заскрипели по половицам, и сверху на меня легло тёплое шерстяное одеяло.

— Не бывает лёгких решений, Лиза, не бывает, — устало произнёс Стилл. — И справедливости не бывает. Мне жаль, что моё решение привело к… этому. Я правда искренне сожалею и мне стыдно перед тобой. Но я не умею заглядывать в будущее, а если бы умел — меня бы тут не было…

Огромный Ричард Стилл казался маленьким, сжавшимся в размерах. Он говорил правду, и от этого становилось ещё хуже, ведь теперь мне было сложнее его ненавидеть.

— Я дам тебе сухую одежду, оставлю тут, на спинке, — пробормотал он. — Она у меня для Элли на случай, если она заглянет. Надеюсь, тебе подойдёт. Ты переоденься, не залёживайся в мокром. Не хватало ещё простыть…

Скрип деревянных досок, треск полена в печи… Шелест тяжёлой материи — и тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сгорающего в топке дерева. Темнота и усталость… Новое чувство обретало очертания — это была смесь стыда и ненависти. Бессилие, стыд, ненависть. К ним. К Стиллу. К самой себе… Вот и всё, что от меня осталось…

Гигантские многоглазые пауки тянули свои волосатые лапы ко мне, окружали, чтобы опутать своей паутиной и затянуть под землю, где я высохну дотла в тугом коконе…

… И я распахнула глаза.

Всё так же трещала печурка. В комнате было тихо, лишь из-за глухой непроглядной ширмы раздавался могучий храп, сотрясавший стены. Снаружи, на кровлю с шелестом равномерно сыпался ливень, за окном было темно. Сколько времени прошло? Совсем немного, судя по тому, как горело лицо и слезились глаза — так бывало всегда после очень короткого сна. Плечо отдавалось болью, и я всей душой надеялась, что живой сустав не был вывихнут.

Усевшись на кровати, я впала в ступор…

Перед глазами из мрака восставало видение — ночь, до боли знакомое, побитое временем крыльцо при входе в здание. Топот многочисленных ног, рёв двигателей в отдалении. Детей, собранных по всей территории интерната, ведут в девичий корпус — они не сопротивляются, они в полном смятении, послушные, будто барашки в стаде. Они не понимают, откуда взялись все эти незнакомые мужчины с оружием в руках. Скалящиеся бородатые хищники с обветренными лицами, готовые воплотить в жизнь кровавую задумку безумных убийц — осуществить «отбраковку»…

Вдруг возле самого крыльца кто-то срывается и бежит против потока — расталкивая сверстников. Один из ребят ломится в сторону кустов, но под самыми ступенями дорогу ему преграждает здоровяк в военных брюках и разгрузке. Мальчик нападает первым. Сцепившись руками, они борются — слабый, загнанный в ловушку отчаянный зверь и сильный, упитанный хищник, предвкушающий трапезу. Мелькают руки, сыплются размашистые удары, тонкие бледные пальцы цепляются за выпавшую из-за пазухи головореза цепочку. Она рвётся, соскальзывает с шеи и со звоном проваливается во тьму, а лицо мальчика встречается с прикладом оружия…

Мелькнула синяя вспышка, озаряя прутья ливневой решётки…

Я моргнула, скидывая наваждение, а рука тем временем сама нашарила в мокром кармане и вытащила на свет маленький кусочек нержавеющей стали, повисший на цепочке. Армейский жетон с лаконичной гравировкой: «Азанчеев Рефат Г., 1514056-2134, Каптейн».

Мне нужно идти. Я не могу здесь оставаться. Я должна уходить — прямо сейчас, не дожидаясь утра. Не дожидаясь пустых слов и неловких извинений за чужие прегрешения, за деяния убитого подонка. Не дожидаясь взглядов — виноватых и любопытных, осуждающих и боязливых. Я обязана уйти, мне лучше быть одной. Мне всегда лучше одной.

Но… я не уйду так просто…

Вскочив, я быстро переоделась в оставленное Капитаном чистое и сухое бельё. Оно пахло жизнью — не моей, не этой ночью. Чистый запах. Безопасный.

Натянула штаны-карго, влезла в серый джемпер, взглядом нашарила свои ботинки, стоящие в полутьме на пороге, и направилась к верстаку. Спящая в чехле катана ждала меня. Терпеливо ожидала своего часа, когда сможет наконец напиться крови.

Я взялась за рукоятку и потянула лезвие из ножен. Металл был холодным — чистый холод инструмента, которому всё равно, кто ты и что с тобой сделали. Он просто режет — и этого было достаточно.

С тихим шелестом гладко отполированный металл освобождался из заточения, и наконец я ощутила в ладони вес оружия. Покрепче перехватив меч, я сделала пару рубящих движений в пустоту, свыкаясь с продолжением руки. Со своим новым напарником? Пожалуй, что так. С тем, кто не обманет и не предаст, не ударит в спину и не подведёт, когда ждёшь этого меньше всего. С тем, кто будет со мной до конца и не позволит случиться ничему плохому.

«Я не уйду так просто», — билось в голове. — «Смерть одного подонка ничего не решает. Законы и правила этой маленькой деревни на воде не смогут удовлетворить меня, и кто-то ещё должен заплатить. Кто угодно — и прямо сейчас».

Я тихо пересекла комнату и приоткрыла ширму. В темноте посреди грубой деревянной кровати на спине лежал Капитан. Одна его рука свесилась вниз, богатырский храп пробирал до костей, пахло пóтом и алкоголем. Три бесшумных кошачьих шага — и я стою у изголовья кровати. Мёртвой хваткой сжав меч обеими руками, я занесла его над горлом Ричарда Стилла.

Глядя на большое и беззащитное тело перед собой, я крутила так и этак, со всех сторон оглядывала и ощупывала единственную мысль:

«Ты в моей власти».

Ты — тот, кто решает, кто судит и карает — теперь ты безоружен. Как я — была безоружна там, под дождём… Я владею твоей жизнью, и её, эту тонкую ниточку можно просто взять и перерезать. Просто. Без затей. Одно движение — и ты, сильный мужчина, захрипишь, судорожно хватаясь за горло, истечёшь кровью и прекратишь существовать… Об этом вопиёт обострённый инстинкт убийцы, этого вожделеет хищное желание разлить вокруг себя море крови, нырнуть в неё с головой. Этого требует меч в моих руках…

Капитан всхрапнул и причмокнул губами, седая аккуратная бородка его шевельнулась, выдёргивая меня из вязкого транса.

«Что я делаю?! Нет, только не его! Он же не паук! Он же не они…» Дрожащий меч ушёл в сторону, я отступила от края бездны, в которую готова была сорваться секундой позже, а к горлу подкатил ком. Меч вдруг стал тяжёлым, будто уже впитал в себя всю ещё непролитую кровь. Я зажала ладонью рот, чтобы не издать даже малейшего звука. «Нет, я не имею права. Только не его…»

Выскочив из комнатки, я схватила первую попавшуюся сумку и принялась набивать её всем ценным, что попадётся под руку — причудливая подзорная труба, какие-то консервы, полупустая бутыль с хвалёным самогоном, мой драгоценный радиопередатчик… В ящике комода обнаружилась современная боевая маска с фасеточными глазами, и я сразу же про себя решила — отныне он, чёрный оскал плотоядного насекомого станет моим лицом.

В карман упал брелок от «Хускварны», ножны катаны легли на пояс. Ботинки всё ещё не высохли, но мне было наплевать — мехапротезы не дадут мне простудиться из-за такой мелочи.

Пора.

Опустив на лицо маску, я вновь вывалилась в пробирающую насквозь сырость. Затянутое хмарью небо уже серело к утру, но узкие мостки между домами были абсолютно безлюдны — после ночного происшествия деревня снова спала.

Я хорошо помнила маршрут. Чуть ли не бегом я миновала место надругательства, мельком заметив, что моих вещей не было — их, скорее всего, растащили зеваки или выбросили вниз, в воду. Сквозь застывшую во времени деревню я без труда добралась до искомого одноэтажного сарайчика, на крыше которого синей горой возвышался укрытый брезентовым полотном стальной зверь. От него меня отделяли лишь один прыжок да деревянный уступ крыши, но я не спешила.

Затаившись за углом, я решила немного выждать — и не напрасно. Напряжённый слух вылавливал из монотонного шума дождя какие-то звуки. Постукивания. Вздохи. Шелест материи. Приближались шаркающие шаги. Стало тихо, кто-то чиркнул зажигалкой, и вновь послышалась тяжёлая поступь. Я прижалась к стене и поудобнее перехватила рукоять катаны. Через секунду слева, из-за угла, показался силуэт в мокром дождевике. Капюшон был поднят, из овального отверстия торчали козырёк кепки и дымящаяся сигарета в густых зарослях бороды.

Тот самый. Тот, что преградил мне дорогу. Тот, из-за чего всё случилось — и я узнала его по запаху, по смеси табака, перегара и мокрой шерсти. Запах, который врезался в память, пока мой лицо вжимали в доски.

Катана взвизгнула, вырываясь из ножен. Плечо проткнула боль, но я уже летела вперёд — оттолкнулась от стены, крутанулась вокруг своей оси и вонзила остриё прямо в центр зелёного плаща.

— Оргх… — захрипел мужчина, выпучив глаза.

Глухо стукнулся о дощатый настил увесистый автомат, а я, сжимая рукоять, что было силы дёрнула её вверх и влево. Затрещала рвущаяся материя и вывернутая наизнанку плоть. Детина, ловя ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба, обессиленно припал плечом к стене и уставился на меня. Навалившись всем весом, я пропорола бок гибнущего тела и с хрустом вырвала катану. Чавкающе плеснуло по настилу, освобождённая кровь хлынула на помостки, смешиваясь с водой и грязью.

Вот оно, желанное море крови, присланное самой судьбой. Волна мучительного наслаждения покатилась от бёдер к макушке, меня обдало тёплым, едва заметным паром жизни, уходящей из тела безымянного врага. Схватив упавший автомат, я закинула его на плечо и принялась ощупывать покойника. Ладонь скользила по липкому бурому месиву, обшаривая карманы павшего жертвой бородатого охотника. Зажигалка, кожаный кошелёк… Во внутреннем кармане плаща я обнаружила хорошо знакомый цилиндр с дьяволовым соком. «Вот так гадёныш…»

— Ты решил ещё и прибрать к рукам чужое имущество? — вполголоса спросила я у трупа, который непонимающе глядел в никуда остекленевшими глазами.

Прыжок — и мехапротезы подтягивают меня на плоскую крышу сарая. Перекатившись, прижимаюсь к брезенту и оглядываюсь по сторонам. Поодаль, на той стороне рынка, на одной из крыш стоит часовой и глядит на водную гладь. Внизу, в переулке между домов только что скрылся ещё один.

Поглубже затянувшись наркотической смесью, я ухватилась за край полотнища, приподняла тяжёлый брезент и с шорохом парусины откинула его в сторону. Забралась на ховербайк, нашарила в кармане брелок и сквозь материю нажала кнопку зажигания.

Засвистело предпусковое реле, и я мысленно начала отсчёт: «Раз, два, три, четыре, пять… Азанчеев Рефат, я иду тебя искать…»

Монстр подо мной задрожал и глубоко вздохнул, поднимаясь в воздух. Я поправила сумку, потянула штурвал на себя и зажала ручку акселератора. Разбрасывая заряженные частицы, движки загудели в полную силу и потащили машину вверх, в серое дождливое небо — прочь от этого чужого и враждебного места…

Гроза ушла, и остался лишь дождь. Молнии не озаряли окрестности, протыкая землю насквозь, а утро уже разливало по земле скупые горсти света.

Пребывая в полубредовом состоянии, я смутно помнила, сколько времени летела под сизой вуалью туч. Вроде бы недолго. Я опасалась уснуть на ходу и свалиться с «Хускварны» в воду или на верхушки деревьев. Мне известно было лишь направление — север.

Водное покрывало скрылось позади, и в какой-то момент, завидев на берегу извилистой речки заросшую лачугу — брошенную, как и весь этот полусгнивший мир, — я направила машину вниз. Аккуратно завела ховербайк в крошечный сарайчик, примыкавший к одноэтажному домику. Нарвав мокрой травы, обустроила импровизированную постель и сверху укрыла её джемпером.

Выставив на приём рацию, чтобы не пропустить утренний сеанс связи, я рухнула на влажную кашемировую ткань. Пахло прелой травой, сырой шерстью и сквозь всё это — медью свежей крови, что въелась в рукава. Я не стала оттирать кровь и этот запах — улеглась прямо так.

Там, на узком клочке сухого пола посреди растущих сквозь доски сорняков, я и провалилась в душные объятия Морфея…

Скомканный сон прервался звонкой трелью коммуникатора. В полудрёме схватив рацию, я нажала на кнопку ответа. Издалека, будто из соседней галактики, зашуршал голос дяди Вани:

— Здравствуй, беспокойное дитя, — в механических интонациях звучали нотки иронии. — Судя по перемещениям сигнала, ты успела побывать в местах боевой славы. Как там твой старый добрый интернат? Всё ещё стоит?

— Стоит, куда же он денется, — пробормотала я, осоловело протирая глаза.

Доски впивались в тело, я чувствовала себя совершенно не выспавшейся. Разбитой, уничтоженной и раздавленной. Я даже не понимала до конца, где нахожусь.

— Ладно, я вижу, ты немного не в настроении, — заметил дед. — Я тебе не просто так звоню. Ко мне приходили… Полиция на шаттле заявилась прямо на корабль, они искали Анну Рейнгольд, и я еле отбрехался. Я сюда тебя привёз в частном порядке, знать тебя не знаю, и вообще — видел единственный раз в жизни. Первый и последний раз.

— Что это значит, дядя Ваня? — спросила я, не понимая, к чему он клонит.

Сквозь дырявое решето крыши хижины проступали мрачные пятна затянутого бесцветным саваном неба. Низкая туманная завеса постепенно рвалась на части. Освободившись от влаги, плотные облака заметно полегчали и поднимались всё выше.

— Ты действуешь неаккуратно, — проскрипел динамик. — Гибнет слишком много непричастных людей, и всё это зашло слишком далеко. Ты поставила под удар не только себя, но и меня.

«Это он про Слесаря? Про охрану особняка? Наверное». Задавив в себе желание вывалить ему всё, что произошло несколько часов назад, я сбивчиво забормотала:

— Я продвинулась в деле. Ещё немного — и я нападу на след. У меня есть железная улика, я уже почти…

— Мне всё равно, — отрезал старик.

Повисла тишина, из динамика струилось шуршание радиопомех. Я не знала, что сказать, поэтому ждала. И коммуникатор прошелестел:

— Я ухожу.

— В каком смысле — уходишь? — дрогнувшим голосом спросила я.

— В прямом. Я улетаю отсюда. Моя задача выполнена — я доставил тебя сюда, обеспечил легальный вход на планету. С тех пор ты занимаешься своими делами… — Мне показалось, или послышался вздох? — Что делать дальше — это твоя забота. Можешь всё тут уничтожить… Перебить людей, сжечь дотла города… Но меня здесь не будет, я не собираюсь в этом участвовать… Так что… не поминай лихом.

Радио пиликнуло, и воцарилась глухая, абсолютная тишина — даже не отсутствие звука, а звук пустоты, втягивающей в себя всё тепло. Горло сжалось, а пустота поползла вверх, в грудь, в живот — туда, где несколько часов назад были чужие пальцы и где теперь не было ничего.

Дядя Ваня ушёл.

Где-то наверху, в термосфере Каптейна-4 большой серебристый «Виатор» запускал маршевые двигатели, готовясь сняться с орбиты и раствориться в чёрном пространстве космоса. А здесь, в полуистлевшем домике на берегу мутной речушки окаменел крошечный и жалкий зверь. Униженный, мокрый и продрогший до самых костей, до вскрытой и кровоточащей сердцевины…

«Нет, нельзя… Нельзя! Вставай и иди! Но куда? Куда угодно! Прямо, куда глаза глядят! Но идти ведь некуда… Но что ещё делать, кроме как идти?!»

Трясущимися руками я расстегнула сумку, нашарила баллончик — всё, что у меня осталось, мою опору и надежду, — и сделала глубокую затяжку. Уверенность, сила и бодрость духа постепенно возвращались, сердце уже бежало далеко впереди по неизведанным тропам, словно мускулистый липицианский конь — это был не страх, но предвкушение чего-то другого. Страх отступил и спрятался за портьерой подкорки. До поры до времени…

А до сеанса связи с Элли оставалось почти полчаса.

Проведя небольшую ревизию скромных припасов, что я умыкнула у Капитана, я вскрыла одну из консервных банок и позавтракала говяжьим паштетом. Затем, спустившись к воде, уселась на самом берегу и стала разглядывать облака, которые периодически расступались и предоставляли бело-жёлтому Каптейну возможность скупо окропить меня долгожданными тёплыми лучами.

В вышине по небу плыла стая птиц, которые отсюда казались чёрными бумажными листами, гонимыми ветром. Удивительно, как редко я обращала внимание на природу, вечной жизнью кипящую вокруг меня. Мир этот совершенно не похож на мир людей. Да, он тоже беспощаден, но только люди могут творить зло ради собственного удовольствия…

Коммуникатор у меня на коленях зазвенел тревожными, нетерпеливыми бубенцами. Я молниеносно схватила устройство и приложила его к уху.

— Тёзка, приём, — изо всех сил стараясь бодриться, сказала я. — Как слышно?

— И тебе не хворать, — устало пробормотала Элизабет Стилл. — Слушай сюда. В Венецию тебе больше нельзя, там тебе точно не будут рады…

— Да, это я уже поняла, — вздохнула я. — Но ты подожди, мне нужно, чтобы ты помогла мне кое с чем.

— С чем ещё тебе помочь? — скептически спросила Элли.

— Я нашла жетон с именем — Рефат Азанчеев. Там ещё какие-то цифры…

— Диктуй, — коротко приказала Стилл.

Вынув из кармана железку, я продиктовала в рацию всё, что было на ней выгравировано. Динамик молчал, и я, вспомнив вчерашний разговор в интернате, поинтересовалась:

— А как идёт твоё расследование?

— Не сейчас, — отрезала она. — Будь на связи ровно через два часа.

Снова стало тихо. Я вздрогнула — на противоположном берегу в ветвях кто-то невидимый протяжно заорал. Звук совершенно нечеловеческий — какое-то животное…

Элли теперь была единственной надеждой на сколько-нибудь положительный исход всего моего предприятия — и её усталый, убитый голос вызывал беспокойство… Может быть, я зря переживаю. Может, она просто провела бессонную ночь — как и я, — и теперь с нетерпением ждёт, когда можно будет уложить голову на тёплую подушку. Подушку… Как бы я сейчас хотела потискать подушку, набитую мягкой ватой или, на худой конец, колючими перьями…

Где-то справа, ниже по течению, возник гул мотора. Его источник медленно приближался, и я, вскочив на ноги, быстро вернулась к хижине, схватила украденный карабин и затаилась под облезлой оконной рамой. Отсюда было видно высокие заросли сиреневого камыша, примыкавшие к берегу. Рёв мотора был уже совсем близко, и по мутному потоку воды пошли лёгкие волны, а следом за ними мимо проплыл знакомый бок аэроглиссера болотного цвета.

«Это же Данила!»

Не помня себя, я выскочила из укрытия, сквозь заросли проломилась к самой кромке берега и отчаянно замахала руками. Из кабины катера мне махнули в ответ, и судно вильнуло. Сделав небольшой вираж, оно подкатилось к берегу и замяло заросли прямоугольным носом. Через открытый обтекатель на палубу выбрался лучезарно улыбавшийся Данила. Голова его была взлохмачена, чёрные соболиные брови стояли домиком.

— А я тебя искал, — сказал он таким тоном, будто говорит это каждый день.

— Зачем? — Я развела руками.

— Вся Венеция на ушах стоит. — Данила посерьёзнел и спрыгнул в камыши, раздался плеск воды. — Я такого не люблю.

Неуклюже пошатнувшись, он схватился за крутой берег, кое-как вскарабкался на гребень и принялся снимать промокший башмак.

— Ну и что теперь? — спросила я, покрепче сжимая карабин. — Попытаешься вернуть меня туда, чтобы надо мной совершили правосудие?

— Да сдались они мне, — отмахнулся он, усаживаясь на траву и снимая второй ботинок. — Я просто решил, что тебе не помешает поддержка. Сказали, что ты улетела на север, вот я и подумал грешным делом, что ты где-то на нашем вчерашнем маршруте. Подсознание у нас так работает — выбирает хотя бы отдалённо знакомое место из всех возможных. А мы с тобой, как ни крути, мимо проплывали.

— Я видела по меньшей мере десяток таких домов вдоль этого ручья, — заметила я.

— Я тоже. Но ты выскочила именно из этого. — Улыбаясь добрыми глазами, он кивнул на разбитую лачугу.

Какой-то уютный и домашний Данила воссоздавал вокруг себя умиротворение. Показавшийся мне поначалу простоватым и даже чудаковатым, он определённо таил в себе какой-то секрет. Его манера держаться, железобетонное спокойствие — всё это было неспроста. Всё это — маска, за которой скрывалось нечто другое…

Тем временем он уже надел башмаки, поднялся во весь рост — на голову выше меня, — и смотрел сверху каким-то изучающе-напряжённым взглядом. Умные тёмные глаза на простом русском лице проникали в душу. Он сделал шаг вперёд, а я дёрнулась и инстинктивно направила карабин ему в живот. Резкое движение поползло в плечо болезненной пульсацией, перед глазами поплыли алые круги, а глубоко по дну подсознания тем временем неприкаянно блуждали фрагменты прошедшей ночи.

Надо мной возвышался мужчина, и я не знала, что делать — я не могла ему довериться, потому что боялась его. Страх поселился в душе, и теперь я была уверена, что он останется там навсегда. Чёрные волосатые пауки караулили во тьме… Неужели теперь они всегда будут выжидать, пока я усну?

— Всё будет нормально, тебя никто больше не тронет, — спокойно произнёс мужчина передо мной.

— Я тебе не верю, — прошептала я, но заставила себя опустить оружие. — Я никому больше не верю.

Данила подошёл вплотную, мягко обхватил меня руками и прижал к себе.

— А ещё у меня невыносимо болит плечо, — едва слышно выдохнула я. — И мне негде спать…

— Это всего лишь вывих, сейчас вправим, — приговаривал Данила, поглаживая меня по спине. — Будешь как новая — и пойдём дальше.

И в этот момент я не выдержала, напряжение последних дней хлынуло наружу потоком слёз. Я уткнулась в его джемпер и отчаянно зарыдала…

… — На вот, держи, — сказал Данила, протягивая мне жестяную тарелку, на которой дымился сочащийся кусок жареной рыбы и пара ломтей ржаного хлеба.

— Наконец-то нормальная еда! — обрадовалась я, потирая ладони.

Небольшой уютный костерок прямо посреди полуразрушенного строения согревал и придавал благоустроенность хлипким развалинам дома. В решётке-гриль, установленной поперёк рогатин, дожаривались куски желтоватого филе, а Данила тем временем разливал из термоса горячий чай. Жестяная кружка оказалась рядом со мной, я жадно впилась зубами в мясо — и это мясо было лучшим в мире…

Привычно затарахтела лежащая рядом рация. Торопливо проглотив недожёванный кусок, я схватила передатчик и приняла вызов.

— Есть на чём записать? — без предисловий поинтересовалась Элизабет Стилл.

— Сейчас, погоди минутку… — Порывистым дыханием охлаждая обожжённое горло, я протянула руку в сторону своего попутчика. — У тебя есть бумажка с ручкой?

— Карандаш сгодится? — спросил немногословный Данила.

Я кивнула. Тот вынул из глубин лежащей комком куртки маленький потёртый блокнотик и огрызок карандаша.

— Пишу, — сказала я, прижимая рацию к ноющему после вывиха плечу.

— Рефат Азанчеев. Живёт в Инга-Кали на Риббон-стрит, двенадцать, семьдесят один. Служил в пехоте, после отставки исчез с радаров, а всплыл официально только после завершения активной фазы конфликта. Ты уже и сама знаешь, что это точно твой клиент… Герхард Нойманн… Можешь вычеркнуть… — Секундная пауза, шорох бумаги. — Хусам Тамим, Эсбо, улица Космофлота, сто десять, частный дом… Джереми Янгон, Бивер-Стоун, один, тридцать… Армин Ваймес… С этим сложнее, он пропал без вести…

Элизабет диктовала имена и адреса, а я записывала. Закончив перечислять подонков и убийц, она выдохнула и сказала:

— Пока всё. Возможно, список пополнится. Твою энергию нужно направить в верное русло. Только чтобы без невинных жертв, иначе все они лягут камнем на моей совести.

— Я сделаю всё, что смогу, — сказала я.

— Завтра утром в интернате под своим матрасом найдёшь конверт с фотографиями. У меня всё. Конец связи.

Стилл отключилась. Девять имён. Девять мест, где я с высокой долей вероятности могла найти этих существ, семеро из которых всё ещё оставались на Каптейне. Я перечитывала адреса и имена, и с каждой строчкой во мне зрели уверенность и спокойствие…

Теперь у меня было всё, что нужно — имена, местоположения, транспорт, оружие… Я была готова сорваться в смертоносный вояж по региону, чтобы острым лезвием вершить правосудие — жестоко, без оглядки, без разбора. Так — и только так я могла задушить в себе чувства стыда и бессилия — ненавистью. Залить кровью.

— Ты уже отправляешься? — полюбопытствовал Данила, слышавший весь наш разговор.

— Надо бы, — выключив коммуникатор, ответила я.

— Я могу помочь тебе немного, достать пару вещей. Например, патроны пятого калибра вот для этой штуки. — Он показал на карабин.

— Ты что угодно можешь достать? — вопросила я и принялась загибать пальцы, не особо, впрочем, рассчитывая: — Спальный мешок, сухофрукты, бронежилет… Зарядник для рации, кое-какая одежда… Набор хирургических инструментов…

По мере того, как я фантазировала о том, как буду расправляться с жертвами, я перечисляла нужные мне предметы, а брови Данилы поднимались, пока не застыли в крайней степени удивления. Наконец я закончила, а он сказал:

— Спальник сперва.

— И подушку с пухом, — добавила я.

— Ты решила объявить миру войну, — заметил Данила. — Я только об одном спрошу. Ты согласна довериться ей? Этой девушке. Отвечать сразу необязательно.

Вопрос доверия… А ведь это, наверное, самый важный из вопросов. Начав их задавать, рискуешь завязнуть в сомнениях. Но сейчас мне было явно не до них, я обязана была показать результат. Прежде всего — самой себе.

— И ещё… — Я помедлила в нерешительности, но Данила тут же всё понял.

— Я так надеялся, что обойдётся без этого, — разочарованно протянул он.

— Если я не буду эффективной, я рискую не добиться результата…

— За каким чёртом тебе эта дрянь сдалась? — Встретив мой умоляющий взгляд, он почесал затылок и вздохнул. — Да уж, без него ты несколько недель потеряешь на отходняках. А дела не ждут, верно?

Я молча кивнула. Было понятно, что я загнана в угол, но сдаваться я не собиралась. И я не представляла, что делала бы без случайно встреченного человека, сидящего напротив…

— Прежде чем ты взвалишь на себя эту ношу, скажи… — попросила я. — Зачем это тебе? Возвращаешь долг, которого нет?

Он пожал плечами, пару секунд смотрел себе под ноги, а потом сказал:

— Я вообще верю в правду. И хочу, чтобы она была сильнее.

— И поэтому вписываешься в какие-то сомнительные разборки с мутными людьми, — констатировала я.

— А ты знаешь, как правду опознать? — Он поднял чёрные, спокойные глаза на меня. — Правда тогда, когда человек весь в этом. Когда ему некогда скрывать или утаивать что-то — а это можно определить даже по голосу. И… возвращаясь к вопросу доверия. Эта твоя тёзка верит в то, что говорит…

… Снаружи о стальную обшивку гермодвери яростно колотились мирметеры. Надо мной нависла чёрная тень, и я подняла голову — закованный в тяжёлую броню боец снял шлем, стянул с лица подшлемник, и я узнала Рамона. Глядя на меня, он в недоумении хлопал глазами и тёр лысину массивной перчаткой, словно силясь понять, сон это или ещё явь.

— Лиза?! — удивлённо взрыкнул он наконец, и мирметеры, услышав его, забарабанили в дверь ещё более настойчиво. — Неужто ты решила заглянуть к нам на сиесту?

Наконец впервые за долгое время я улыбнулась — вымученно и устало. Мышцы лица, давно отвыкшие от этого движения, дёрнулись в непослушной, почти болезненной гримасе.

— Меня даже камеры не опознают, а ты вот узнал. Молодец.

— Уж если кого и может занести к чёрту на куличики, так это тебя, — заявил он и уселся на полу рядом со мной. — Мне нравились твои скулы, не нужно было их подрезать. Но ты лучше скажи, как и почему ты тут оказалась, дьявол тебя дери?!

— Мы — вторая экспедиция, — ответила я и поморщилась от тёплого запаха наполовину переваренной пищи и накатившего приступа мигрени. — Альберт послал нас следом за вами, но беспокоиться, как я погляжу, вовсе не о чем. Ты просто выключил телефон и решил немного подработать в этом прекрасном заведении.

— Ты про это? — Рамон опустил взгляд и оглядел свою тяжёлую штурмовую броню Конфедерации. — Она казённая, а жаль. Нам бы в «Фуэрце» пара комплектов не помешала…

— И всё-таки, что у вас произошло?

Я изучающе смотрела на него, сопоставляя Рамона с ним же самим, только двухлетней давности.

— Мы с ребятами выследили эту лабу, а потом вернулись обратно и встали лагерем на ночлег, чтобы подумать, что делать дальше. — Взгляд моего тренера и наставника стал отрешённым, он погружался в воспоминания. — Островок совершенно неприступный, и, как казалось, абсолютно пустой. Мы никого и ничего не выследили за целые сутки, а потом отправились обратно к лагерю на ночёвку. А посреди ночи, когда мы уснули, эти твари приземлились на помойку, чтобы полакомиться объедками. Их было буквально пара-тройка, и нам удалось отпугнуть их без потерь. Но было ясно, что они ещё вернутся, поэтому я отдал приказ, и мы спустились с горы вниз…

— Один из ваших багги сломан, я видела масляную лужу, — вспомнила я. — Но второй-то должен быть на ходу. Почему вы пошли пешком?

— Мы собрали из двух машин одну, но она так и не завелась, чёртов песок забил всё. — Рамон с досадой махнул рукой. — Насекомые затихарились, а мы решили попытать счастья здесь, у лаборатории, ведь звать на помощь было больше некого. На месте могла родиться идея, как пересечь каньон. Но мы попали в полную задницу, да ещё на открытой местности… Я потерял троих бойцов, а Василий нас спас. Позавчера Родригес умер от кровопотери, и из нашей группы остался только я…

Сбоку появился закованный в броню, изрядно помятый мужчина со шлемом в руке. На вид ему было под пятьдесят, а жёсткая многодневная щетина и усталое, бледное и опухшее лицо выдавали в нём заядлого любителя пропустить стаканчик-другой.

— Дверь пока держит, но надо будет утром осмотреть повнимательнее, — сказал Василий, а затем небрежно отсалютовал мне: — Лейтенант-ефрейтор экстерриториальной охраны Конфедерации. Зовут меня Василий. Увидел людей в беде и решил впустить. По правде говоря, нас тут от штатной численности осталось немного, так что места всем хватит… На текущий момент я старший по званию, поэтому принимаю решения по безопасности. Если проще, любая попытка выйти наружу или открыть любую закрытую дверь — через меня.

Я обвела взглядом помещение, напоминавшее интерьер космолёта. Сквозь комнату, словно тигр в клетке, из стороны в сторону расхаживал Эмиль с автоматом в руке и коммуникатором возле уха.

— Конвой, приём. Отзовитесь, конвой… Слышите меня? Enculé! — выругался он, звонко пнул стену и выключил передатчик. — Нет ответа, один шум. Мы теперь что, отрезаны от внешнего мира?

Рамон развёл руками:

— Был у нас лазерный передатчик, но его заклевали вдребезги…

— Дальней связи нет и в ближайшее время не предвидится, — изрёк Василий и пожал плечами. — Но… в качестве утешительного приза я покажу вам фокус.

Вынув из кармана монетку, он положил её на стол. Монета приподнялась, встала на ребро и принялась неспешно поворачиваться, слегка покачиваясь в воздухе. Рамон улыбнулся и сообщил:

— Он мне это тоже показывал.

— Магнетизм, — догадалась я.

Василий ловко подхватил монету и сунул обратно в карман.

— Местные горы и вулканы богаты железом и запросто экранируют радиоволны, — сказал он. — К тому же у нас здесь небольшой дефицит энергии, поэтому магнитную бурю, которая сейчас висит над экватором, нам не «перекричать».

Взяв со стола один из миниганов, он принялся вытаскивать ленту из патронного узла.

— Кстати, да… Добро пожаловать на самый изысканный курорт Пироса, — сосредоточенно перезаряжая орудие, пробормотал он. — Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Здесь мы в безопасности, но я бы не советовал выходить на прогулку без веской на то причины…

Снаружи шелестели и трещали жилистыми крыльями ползающие по крыше и стенам летучие твари. Острые когти и жвалы царапали гермодверь, пробовали на ощупь щели, искали слабое место, сквозь которое можно было бы проникнуть в этот клочок безопасности посреди хаоса.

Рамон расстегнул застёжки и уложил укреплённую бронепластинами куртку на большой железный стол рядом с остывающим пулемётом. Василий подбоченился и объявил на всё помещение:

— Господа новоприбывшие! По протоколу безопасности я обязан изъять у вас оружие. Прошу сложить всё огнестрельное и холодное на этот стол.

— Я боевой офицер, я не расстаюсь со своим оружием! — возмутился Эмиль, поудобнее перехватывая автомат одной рукой. Во второй он так и сжимал рацию.

— Табельный можешь оставить при себе. А всю штурмовку — вот сюда. — Василий невозмутимо постучал пальцем по столешнице. — За сохранность отвечаю. Если соберётесь наружу, я вам их верну, но внутри — никаких стволов. Ферштейн?

Громко сопя, Эмиль демонстративно разрядил автомат и грохнул им по столу.

— Идите, ребята, я вижу, вы друг по другу истосковались, — обратился к нам начальник охраны. — Мы тут сами приберёмся… Как тебя, служивый? — поинтересовался он, заглядывая Эмилю в лицо.

— Капитан Эмиль Дюпре, вольнонаёмный отряд «Степные корсаки».

— Да. Мы с Эмилем отнесём всё в арсенал… Ты, товарищ в штатском, — обратился он к Оливеру.

— Оливер, — уточнил тот.

— Убери, пожалуйста, свой обед с пола, Оливер. Ведро с тряпкой — прямо по коридору, первая дверь направо…

Эмиль, прекратив бесплодные попытки связаться с конвоем, взялся разряжать всё оставшееся оружие. Рамон снял с себя и сложил в кучу тяжёлую экипировку. Коротко кивнув Василию, он предложил мне:

— Пойдём, нечего в прихожей торчать, а то и так дышать нечем. Как ты любила говорить на тренировках, «меньше народу — больше кислороду».

Я поднялась на ноги, и мы с ним бок о бок направились по коридору вглубь комплекса. Адреналин после рывка за жизнь уже покидал кровоток, сердцебиение постепенно приходило в норму, и только сейчас я обратила внимание, что мой наставник был бледен, по лбу его струился пот, а глаза были красные, словно от регулярного недосыпа.

— Ты сильно изменился за эти годы, Рамон. Совсем тебя Альберт загонял, я смотрю…

Он крякнул, потирая плечо:

— Да и у тебя видок не очень, старушка. Времени прошло всего ничего, а кажется, будто лет десять… Ты пропала в непростой период, пришлось искать тебе замену. Кое-кто даже хотел тебя разыскать, но Альберт настоял, чтобы к тебе никто не приближался… Ты разобралась со своими делами? Нашла ответы на вопросы?

— И да, и нет. Ты знаешь, что было после той истории с потрошителями, а больше мне добавить нечего. Но ты ошибся, потому что всё, что я сделала, не принесло мне покоя. Избавление — пожалуй. Но я окончательно потерялась с этими разъездами по галактике, а в последнее время всё вообще катится в тартарары.

— Где кончается одно, там начинается другое, — философски заметил Рамон. — Кстати, где твой белозубый братец со своей пятиструнной гитарой? Нам бы развлечения не помешали, а то каска уже потихоньку уплывает в этих стенах.

— Марка больше нет.

Я едва услышала собственный голос, будто эти слова произнёс кто-то другой, из заброшенной комнаты в моём сознании. А Рамон замер как вкопанный и недоверчиво уставился на меня, но увидел на моём лице только усталость. Оплакивать Марка я больше не могла.

— Как это случилось? — коротко спросил наставник.

Вдаваться в подробности не хотелось. Этот удар в спину от судьбы был чересчур жесток, если учесть, что сотворён он был руками человека… Нет, уже, пожалуй, не человека, — который был когда-то для меня ярким светом в конце тёмного туннеля интернатских будней. Воспоминания, связанные с лагерем посреди леса, в последнее время частенько давали о себе знать.

— Убит, — ответила я. — В бою с боевиком «Интегры».

— Он был отличным парнем, — кивнул Рамон. — Воином. А у воинов особые отношения со смертью. Надеюсь, ты свыклась с ещё одним напоминанием о том, что все рано или поздно уходят.

— Уходят, но не так. Он не заслужил быть забитым, словно… — Я осеклась — в голову упорно лезли жуткие ассоциации со скотобойней, но наконец слова нашлись: — … словно какая-то боксёрская груша. Только из-за того, что мне не хватило ума отказаться от очередного контракта.

— Ты знала, что всё так обернётся?

— Нет.

— В таком случае не кори себя. — Движение рукой — и он вновь сморщился и поёжился. — Вы ещё встретитесь на dia de los Muertos.

Кажется, у него было что-то с плечом, это не давало ему покоя, а на лице читалось каждое его движение. Я нахмурилась и строго спросила:

— Что ты там от меня прячешь?

— Царапина, — отмахнулся он. — Один из этих летающих гадов отхватил кусок мяса пару дней назад. Мне как раз тогда стало понятно, зачем нужен этот неподъёмный костюм.

— Дай взгляну…

Рамон снял форменную экс-пехотную куртку Конфедерации и закатал рукав футболки, обнажая тугие бинты на предплечье. Кровавое пятно проступало сквозь материю; сформировавшись, густая капля выползла из-под повязки и крошечным ручейком медленно заскользила по коже.

— Блин, Рамон, ты за раной совсем не следишь, что ли?! — воскликнула я. — Тебе надо срочно сменить повязку!

— Ну, раз надо — значит надо, — покорно вздохнул он и заковылял вперёд по коридору. — Повязке всего три часа, а я уже перетрудился. Пойдём, тут рядом…

Свернув за угол, мы очутились в небольшом лазарете. Две алюминиевые койки пустовали, на столе чистотой сиял подключённый к компьютеру биомультиметр, тут же рядом стоял большой ящик с красным крестом на крышке.

Я открыла контейнер и зарылась в его содержимое. Стандартным набором в виде антибиотиков, ножниц, бинтов, пластырей и жгутов аптечка не ограничивалась, предлагая целый арсенал аккуратно разложенных по отделениям пузырьков с труднопроизносимыми названиями. Достав перекись, фурацилин и ещё пару тюбиков, я сгребла принадлежности и прихватила обезболивающее.

Сидя на вращающемся стуле, Рамон, — память подсказала фамилию Гальярдо, — молчал и стоически терпел, пока я осторожно разматывала набухшую кровью повязку. Моему взору предстала глубокая и щербатая бордовая рана. Радовало, что хотя бы кости не было видно, но, похоже, мирметера постаралась впиться как можно глубже, а потом рванула посильнее. «Неужели её жвалы способны на такое?!»

— Сейчас будет больно, — предупредила я, промочив тампон хлоргексидином.

Рамон, предусмотрительно зажав в зубах плотный моток бинта, яростно зарычал от прикосновения жгучего раствора. Пока я обрабатывала края раны и обкладывала её чистой марлей, он пыхтел и кряхтел, но ни разу не дёрнулся. Закончив, я туго забинтовала плечо, а он наконец позволил себе выдохнуть.

— Чёрт, ну и больно же… Когда кусали — и то так больно не было… Спасибо тебе за помощь, а то у нас здесь ни профильного врача, ни медсестры. Вася говорит, что врачи улетели прошлым рейсом, а яйцеголовым не до людей, они заняты своими учёными делами.

Я подошла к раковине, чтобы смыть с биотитановых ладоней свежую кровь, и покрутила краны. Воды не было, а я вдруг с утроенной силой захотела принять ванну, смыть с себя не только кровь Рамона, но и въевшиеся в поры запахи пепла, лавы и страха. Вместо этого в нос ударил резкий, химический аромат антисептика — запах чистоты, неестественной, натянутой, как брезент над трупом.

— Вот, значит, как… А когда будет следующий рейс? — Схватив с полки бумажные салфетки, я повернулась к наставнику, облокотилась на раковину и принялась обтирать пальцы. — И вообще, что здесь происходит? Тебе удалось узнать что-нибудь стоящее? Ведь ради чего-то же Альберт нас всех сюда согнал?

— За последние два дня я кое-что узнал, но что делать с этим, пока неясно. — Наставник прищурился. — В записях какие-то формулы и сложная научная муть, но главное я выяснил — они здесь скрещивают геном человека и этой летающей твари, как её…

— Мирметера, — подсказала я. — Муравьиная пантера.

— Да, её. Цель экспериментов в том, чтобы отбить у человека потребность в воде. Эти чёртовы насекомые — они как кактусы, за миллионы лет жизни в аду приспособились к засухе. Раз в месяц высосут какого-нибудь пустынного козла, напьются кровушки и летают себе дальше.

— А зачем им это?

В ответ на мой вопрос Рамон поднял бровь, и я поспешила пояснить:

— Не мирметерам, а учёным. Какой смысл в том, чтобы отучать человека от воды, когда он на две трети из неё состоит?

— Откуда мне знать, какие у них задачи? — он развёл руками. — Но затея интересная. Например, снизится расход воды в городах. Ты же знаешь, вода в дефиците, а кое-где на Земле её просто нет… Человек сможет переносить более суровые условия, осваивать более враждебные миры. Да и я навскидку тебе десяток моментов могу вспомнить, когда приходилось подолгу мучиться жаждой, так что мне бы такое умение точно пригодилось.

— И как успехи с экспериментами?

Со стороны донёсся уверенный и несколько надменный женский голос:

— Последний подопытный прожил без воды уже почти десять суток. Это неплохой промежуточный итог в сравнении с тем, с чего мы начинали.

У двери, скрестив руки, стояла невысокая женщина, одетая в строгий тёмный костюм и туфли на низком каблуке. На плечи её поверх костюма был накинут белый халат, неказистая тёмная шевелюра обрамляла бледное лицо с острыми чертами. Лоб покрывали едва заметные морщинки, а пронзительные стальные глаза двумя хирургическими скальпелями изучающе впивались в меня — и от этого взгляда становилось не по себе.

— Именно сейчас, самым узким составом, мы смогли вплотную приблизиться к нужным результатам, — продолжала она, игнорируя мой взгляд и обращаясь куда-то в пространство между мной и Рамоном. — Тишина и покой творят чудеса. Личное общение забирает изрядное количество времени у работы. Нет коллег — нет и личного общения…

Она наконец посмотрела на меня, и я почувствовала себя, будто бактерия под микроскопом.

— Рамон, вы не представите мне нашу гостью? Не хочется откладывать знакомство — тем более, что нам какое-то время придётся сосуществовать в замкнутой экосистеме…

— Это Лиза Волкова, моя давняя знакомая, — с теплотой в голосе сказал Рамон и тут же словно уменьшился в размерах раза в полтора. — Лиза, это Катрин, начальник лаборатории и руководитель исследованиями.

Я кивнула:

— Здравствуйте.

Вонзив в меня немигающий взгляд, женщина совершенно бесшумно прошагала сквозь помещение и протянула бледную, словно фарфоровую, руку.

— Катрин Адлер. Очень приятно.

Я осторожно пожала тонкую белую ладонь, почувствовав хрупкие кости. Начальница лаборатории, похоже, нисколько не смутилась моему металлу вместо живой кожи.

— Я всегда рада новым людям, — медовым голосом произнесла она. — Надеюсь, вы добрались без происшествий? Вам пришлись по нраву здешние места?

В её взгляде мелькнула искра сарказма и тут же скрылась за ледяной стеной. Я чувствовала издёвку.

— У меня всё отлично, только было немного жарковато, пока добирались… Вот другим из моей команды повезло меньше.

— Вы привыкнете, и довольно быстро, — всё ещё приторно улыбаясь, заверила она. — Есть вещи, намного менее приятные, чем тепловой удар…

Что-то пронзительно запиликало, и Катрин Адлер взглянула на наручные часы.

— Я вынуждена вас оставить — меня ждёт работа. Было приятно познакомиться.

Она развернулась, грациозно выплыла из помещения и скрылась в коридоре, стуча набойками по металлическому полу.

— От этой барышни у меня мурашки по коже… — Мой наставник провёл тыльной стороной ладони по потному лбу. — И от тебя, кстати, тоже. Ты изменилась за эти два года, и я сейчас не про внешность.

— Просто ты отвык, Рамон, — улыбнулась я. — Когда видишь человека раз в два года, любые, самые незначительные изменения бросаются в глаза. И вообще, хватит об этом. Измениться — проще простого. Намного труднее обратно стать собой…

В обширной столовой научного комплекса царила полутьма. Ряды алюминиевых столов и скамей были расставлены с геометрической точностью. Мы с Рамоном сидели в самом углу, где было темнее всего, и беседовали. Я радовалась — присутствие старого приятеля после долгой разлуки придавало сил.

… — Сколько веков люди осваивали Землю? — спросил Рамон Гальярдо, теребя в руках полупустой блистер с влагоконцентратами. — Десятки тысяч лет!

— Это ты размахнулся, — заметила я. — Ещё на момент открытия Нового Света там было полно неизведанных уголков.

— Согласен. Будет честным начать с момента, когда люди осознали, что живут на шаре. Так вот, шесть веков мы копошились на матушке-Земле, прежде чем выйти в открытый космос. А что потом?

— Что? — спросила я, подавшись вперёд.

— Потом мы за какие-то четыре десятилетия вытоптали несколько планет! Кое-где нагадили, кое-что разбомбили… Миры, которые стали нам домом, но в которых мы не рождались! Даже я, сорокалетний мужик, не родился на Пиросе. Когда мне было три года, родители переехали сюда с Земли.

— Не говори за всех, друг, — сказала я, многозначительно указав на себя большим пальцем. — В отличие от тебя, некоторые уже успели родиться вне Земли.

— Ты всё прекрасно понимаешь, не нужно меня подлавливать. Я говорю вот о чём — мы едва вышли за пределы Солнечной системы, но нам уже мало. Мы только встали на ноги после Большой Войны, а люди в деловых костюмах уже взялись за старое. Они сидят за обеденным столом и стучат по дереву ложкой. — Рамон стукнул ладонью по алюминиевой столешнице. — Они требуют добавки!

— Нам, людям, всегда всего мало. Мы всегда хотим выйти за существующие пределы, — сказала я, неожиданно вспомнив профессора Агапова, искренне и беззаветно верующего в человечество. — Может, именно поэтому мы сумели выползти с крошечного шара за горизонт, во Вселенную?

— Знаешь, что я понял? Мы — нахлебники. Мы сидим на всём готовеньком и сучим ножками — потому что нам мало. Нам дали Врата — немыслимую технологию! А мы что с ней сделали? Да ничего! Как обычно, гребём под себя, как свиньи у корыта — лишь бы соседа оттолкнуть.

Он замолчал. А потом продолжил изменившимся голосом:

— Я иногда думаю… — Провёл ладонью по лбу, стирая пот. — А что, если всё это — твой интернат, наша «Фуэрца», эта лаба… Что, если всё это — просто декорации? Что, если мы не герои, не мстители, не солдаты даже, а просто… мясо?

— Мясо?

— Ну да. Корм. Сырьё. Мы думаем, что мы что-то решаем, куда-то движемся, за что-то боремся, а на самом деле… мы просто растём. Как скот на убой. Кто-то нас разводит, чтобы однажды собрать урожай. — Он поднял глаза, и в них не было злости, не было решимости — лишь странное, спокойное отчаяние. — Я не знаю, кто. Может, правительство, может, спецслужбы, а может и вовсе не люди. Но я чувствую. Прямо здесь.

Он коснулся груди — там, где сердце. А меня передёрнуло — не от страха, нет. От того, что это сказал именно он — Рамон, мой тренер, человек, который учил меня всегда вставать, во что бы то ни стало.

— Рамон, откуда такой негатив? — спросила я.

Нахмурившись, он задумчиво разглядывал блистер.

— Не знаю, Лиза, не знаю. Но вот одно мне известно точно. — Он ухмыльнулся и посмотрел мне в глаза. — Ты всегда всё делаешь наоборот. Помню тебя ещё девчонкой — вечно хмурую и недовольную. Тебе слово скажи — сразу изойдёшь злобным сарказмом. А теперь, поди ж ты, рассказываешь мне о вере в человечество, о горизонтах каких-то… Это из вредности, да? Потому, что тебе просто не хочется со мной соглашаться?

— Не будь я собой, если соглашусь с твоим скепсисом, — усмехнулась я. — Даже если внутренне его разделяю.

Он немного помолчал, глядя в стол, а потом поднял глаза на меня.

— Знаешь, в чём главная ошибка людей? Те грабли, на которых они скачут не переставая.

— В чём?

— Не в том, что люди придумали себе бога. Это неплохо, а иногда даже хорошо. — Он прищурился и тихонько постучал блистером по столешнице. — Беда в том, что они возомнили себе, будто стоят у него на пороге. Что стоит только протянуть руку и постучать в дверь — как их тут же впустит всемогущий бог, признает равными и даст порулить Вселенной.

Я молчала, переваривая услышанное, а наставник продолжал:

— Именно поэтому мы, людишки, не ценим того, что у нас есть. Мы это всё — воздух, воду, животных — считаем каким-то досадным мусором. В лучшем случае — расходным материалом, который поможет нам взломать жилище бога и с ногами взобраться на его трон. И окружающих нас людей мы считаем помехой, а то и врагами, потому что трон только один и вдвоём на него не влезть, а желающих на нём посидеть — легион.

Воцарилась тишина, нарушаемая какими-то отдалёнными звуками — постукиваниями, шорохом. Эмиль и Оливер вместе с Василием затерялись где-то в комплексе. Катрин Адлер после нашей первой встречи тоже не попадалась мне на глаза.

Я вдруг подумала о Софи — как она там? Что сейчас чувствует? Что делает? В безопасности ли она? Я точно знала — она совсем не такой человек, о которых говорил Рамон Гальярдо. Ей, как, впрочем, и всем тем, кто меня сейчас окружал, совсем не чуждо сострадание, милосердие, доброта. И я не могла принять слова наставника — они казались мне плодом какого-то внутреннего, глубоко сокрытого отчаяния.

— Я не могу с тобой согласиться, — тихо сказала я. — Как минимум, все люди разные.

— Да, Лиза, разные, — кивнул он. — Но наверх, к рулевым механизмам человечества, всплывают именно такие. Самые цепкие, самые жадные и ушлые, готовые поедать себе подобных… Слушай, я пойду прилягу, что-то мне совсем нехорошо. Плечо горит, башка чугунная… Наверное, перетрудился. А ты поброди, здесь внутри безопасно. Только гермодвери не открывай.

Он улыбнулся — устало, через силу, — и ушёл, а я поймала себя на мысли, что не хочу оставаться одна, но… не стала его удерживать. Пусть отдыхает.

— Хорошо, Рамон. Увидимся утром.

— Спокойной ночи.

Мой друг тяжело поднялся и ушёл, а я решила прогуляться по коридорам. Под самой крышей петляющего перехода темнели прямоугольники небольших смотровых окошек. Снаружи царила кромешная тьма — лишь по крыше стального туннеля иногда пробегал то ли ветерок, несущий ворохи песка, то ли чьи-то быстрые когтистые лапы…

Выбравшись из очередного коридора под свод гигантского купола, я встала как вкопанная. Я не верила своим глазам, я стояла и тёрла их ладонями — передо мной развернулась огромная оранжерея, искрящаяся зеленью. Под самым сводом на многометровой высоте раскинулись верхушки высоких пальм; по сторонам от выложенной каменными плитами дорожки распушились диковинные бирюзовые кусты; густые пучки салатовой травы торчали из коричневой земли. Буйство красок даже сейчас, ночью, в тусклом свете галогенных ламп, ослепило меня после однотонных серо-чёрно-коричневых с вкраплениями красного пейзажей.

Стоя на каменной тропинке, извилисто уходящей куда-то в заросли, я разглядывала этот сад. Воздух здесь был другим — густым, влажным, сладковато-приторным, как в теплице с гниющими тропическими фруктами. Он не освежал, а обволакивал, навязывая свою, пусть и искусственную, жизненность.

Под зеркальным стеклом посреди безжизненных пустошей бушевала тихая, бесплодная зелень. Ни пения птиц, ни жужжания насекомых — лишь гул вентиляции и шелест листьев. А снаружи, по поверхности купола на фоне чёрного ночного неба ползали полдюжины гигантских силуэтов, постукивая по стеклу мощными шипастыми лапами. Крепкое многоногое тело добрых полутора метров в длину обрамляли четыре острых крыла, что придавало чёрным силуэтам сходство со стрекозами. Фасеточные глаза зловеще зыркали прямо на меня — словно они видели меня сквозь зеркальное стекло. Словно они сканировали, вычисляли слабое место в этой стеклянной скорлупе, за которой бьётся чужое, непонятное им сердце.

Чудовища появлялись и исчезали, а на их место с едва различимым стрёкотом усаживались другие. Это была их земля, и они были здесь полноправными хозяевами…

Из глубины оранжереи навстречу мне вышел молодой мужчина азиатской наружности и улыбнулся. Он был совершенно бледен, чёрные аккуратные волосы с пробором были зачёсаны по сторонам.

— Эти существа не смогут сюда пробиться, — сказал он. — Стекло бронированное и многослойное.

Я в некотором оцепенении уставилась на его лицо — вместо одного глаза на нём чернел окуляр оптического визора.

— Как вам удалось вырастить такой чудесный сад в пустыне?! — спросила я, обводя помещение взглядом. — Ему же наверняка нужна уйма воды! Где вы её берёте?

— О, по правде говоря, они практически не потребляют воду, — с гордостью сказал мужчина. — Это часть нашего эксперимента, притом почти полностью успешная… Если не считать того факта, что растения больше не цветут, и, как следствие, не размножаются. Однако они живут буквально на считанных каплях воды и вполне здоровы… — Он спохватился. — Простите, я забыл представиться… Шен Сяодан, лаборант. Новые люди тут редкость… Были до последних дней. А вы…

— Лиза, консультант. — Я протянула руку.

— Кого консультируете? — вежливо спросил он, деликатно пожимая биотитановую ладонь.

— Половины из них уже нет в живых, а что с другой половиной — неизвестно. Так что я уже и сама не знаю, консультирую ли кого-то…

Он замялся на секунду, но его лицо тут же посветлело.

— Вы, я вижу, тоже придерживаетесь философии трансгуманизма? Как приятно видеть родственную душу…

— Простите, не совсем понимаю, о чём вы.

— Вы заменили руки на механические, — указал он на мои руки.

— Это вынужденная мера, — сообщила я, машинально взглянув на его визор, кожу вокруг которого пронизывали симметричные линии — механический глаз был похож на чёрное солнце с расходящимися вокруг лучами. — А вы, значит, мех с убеждениями?

— Можно сказать и так, — кивнул он. — Однажды я устал от своих слабостей… Врождённая дальнозоркость, амблиопия на один глаз, слабый желудок, плохой иммунитет… Я решил положить слабостям конец, и теперь могу видеть с увеличением в шестьдесят четыре раза, глотать камни — образно, конечно, — и купаться в ледяной воде. Я верю, что устранение недостатков хрупкого тела с помощью достижений науки и техники — это движение вперёд. Индивидуальная эволюция, если угодно.

— Знавала я одного трансгуманиста, от которого остался только мозг в кастрюле. — Я задумчиво смотрела поверх Сяодана на верхушки пальм. — Может быть, такой образ жизни кому-то по душе, да я и сама иногда задумываюсь, не оставить ли в прошлом это бренное тело…

Шен вежливо кивнул и склонил голову набок.

— Но разве это жизнь? — продолжала я. — Если нельзя попробовать на вкус новое блюдо, почесаться, зевнуть, заняться сексом, наконец… Да просто поваляться на диване с температурой и компрессом на лбу… Не это ли делает нас людьми? Не эти ли изменения — от бодрости к болезни и обратно? От радости к печали и наоборот?

— До тех пор, пока вы можете себе позволить этим наслаждаться, — заметил лаборант. — Но тело не вечно, и когда-то оно неизбежно подведёт нас… Кстати, о теле. Я не ошибусь, если предположу, что вы изрядно утомились с дороги?

— День, конечно, выдался насыщенным, но я не очень устала, — вяло отмахнулась я. — Бывало и похуже.

— Но личное пространство вам всё же не помешает. У нас здесь довольно много места после… отбытия последнего корабля. Позвольте, я вас провожу и устрою?

— Спасибо, конечно, но там, снаружи остались мои люди вместе с машинами, — сказала я — мысль о Герберте и Софи не давала покоя. — Я должна им как-то помочь, и чем скорее — тем лучше. Они остались с вездеходами в паре километров отсюда.

— Если они не глупцы, то заперлись внутри машин и сидят тише воды, потому что находиться снаружи в это время суток — чистое самоубийство.

— И что, ничего нельзя сделать?

Сяодан покачал головой.

— Боюсь, вам придётся подождать до утра.

Я вздохнула и посмотрела вверх, на чёрные мелькающие тени. Оставалось лишь надеяться, что ребята, оставшиеся во втором отряде, не наделают глупостей.

— Идёмте. — Лаборант сделал приглашающий жест. — Я покажу вам спальное место.

Мы последовали в обход, через устланную камнем тропинку, мимо зелёных разлапистых листьев. Купол казался просто огромным, а Шен, похоже, счёл своим долгом устроить мне мимолётом обзорную экскурсию.

— Обратите внимание — здесь роща джангалийского мини-папоротника, — увлечённо рассказывал он. — В условиях Пироса его листья не столь размашистые — всего лишь до метра, но дефицит влаги он переносит легко и чувствует себя великолепно… Это — земная пурпурная роза, как видите, без шипов…

— И без цветка, — добавила я.

— Увы, побочный эффект… Там я работаю над рисом, который можно выращивать без воды… А здесь находится моё маленькое увлечение. Проходите, пожалуйста, не стесняйтесь…

Впустив меня в небольшую, отдельно стоящую теплицу, он вошёл следом. На столе среди оборудования, каких-то ёмкостей, пробирок и инструментов, помещённые в керамический горшок, синеватыми огоньками светились крошечные диковинные цветки с белёсыми стеблями. Цветок от самого бутона и до уходящих в землю корешков тускло светился и всеми цветами радуги переливался в темноте.

Шен гордо произнёс:

— Колокольчик бородатый с вплетением генома глубоководного удильщика. Это моё личное изобретение, но я крайне удивлён тому, что никто не додумался до этого ранее… Я пока не дал ему название, но, думаю, это должно быть что-то романтическое. — Помолчав немного, он добавил: — Вам нравится?

— Ещё бы! — У меня перехватило дыхание, зрелище было завораживающим. — Такая красота…

Огоньки на лепестках танцевали в такт пульсации стеблей, и пластиковые полупрозрачные стены теплицы, отражая блики, плавным градиентом меняли цвет. Учёный деликатно вышел наружу, оставив меня внутри любоваться красотой. Через некоторое время, когда снаружи послышалось вежливое покашливание, я стряхнула с себя наваждение и вернулась к Шену. Проследовав дальше по дорожке, мы дошли до широкого проёма, ведущего в следующий металлический коридор.

Два излома прохода — и мы оказались в просторном помещении столовой. Алюминиевые столы и аскетичные скамьи без спинок, пищевой синтезатор в углу, кулер с пустой бутылью и запертое окошко посудоприёмника — всё в этом месте спало крепким сном. Свет был приглушён, а на дальнем столе валялся одинокий белый блистер с влагоконцентратами. В противоположном углу куда-то наверх вела лестница.

— Секция научного персонала слева. — Шен Сяодан кивнул на ещё один зев коридора. — Охрана квартируется вверху, подняться туда можно по этой лестнице… Вы не будете возражать против соседства с Василием? Он, конечно, сдал за последние дни, запил, но человек хороший. И профессионал в своём деле.

— В каком смысле соседство? — спросила я, нахмурившись. — В одной кровати с ним я спать не собираюсь.

— Нет, что вы! — Сяодан замахал руками. — У каждого своя комната. Если видите открытую дверь — комната свободна, берите себе.

— Вопрос, который давно уже вертится у меня на языке… А где все? Почему здесь так пусто?

— Завтра я вам расскажу. А сейчас не забивайте себе голову, всё равно вы не сможете помочь друзьям, которые остались вне комплекса. Устраивайтесь, осматривайтесь. Спокойной ночи!

— Спасибо, и вам.

Шен развернулся и скрылся в секции для научного персонала. С тихим шелестом дверь за ним закрылась, и я осталась в одиночестве. Ну что ж, надо бы осмотреть своё новое жилище…

Секция для службы охраны представляла собой широкий коридор с рядом дверей по левой стороне и чем-то очень сильно походила на жилой отсек «Фидеса». Блеск металла, аскетизм и отданный в жертву практичности уют почему-то всё время следовали параллельно развитию технологий.

Правда, в отличие от корабля Юмашевой, здесь давненько не прибирались.

Металлический пол был усеян грязными следами, тут и там валялись окурки, а вдоль стены стояла ровная, аккуратная батарея бутылок различных калибров и расцветок. Я насчитала два десятка бутылок из-под крепких напитков — похоже, Василий развлекался как мог. Две двери в самом начале коридора были закрыты, из-за одной из них раздавался громогласный храп Рамона, от которого по стальным стенам буквально шла вибрация.

Я проследовала по коридору почти до конца и шагнула в первое приглянувшееся помещение. Ничего особенного, но хотя бы не грязно — и на том спасибо. Прикрыв сдвижную дверь-купе, я сбросила с себя ботинки, жилет и пыльную куртку и улеглась на койку. Только теперь я поняла, насколько устала — прошедший день отдавался ломотой в теле.

В новом месте, однако, сон не спешил приходить ко мне. Я лежала и глазела в потолок под отдалённые раскаты храпа и отрывистый стрёкот откуда-то снаружи, из-за тонкого слоя металлокерамики. В коридоре, приближаясь, зазвучали знакомые голоса. Эмиль басовито бормотал:

… — У меня такое было только при штурме «Выносливого». А сейчас… Четверо бойцов за один день, в мирное время! И ещё эти двое, из пиджаков… А что с остальными? Они тоже погибли? Я так и не смог предупредить их об опасности, этот долбаный гроб всё экранирует…

— Нельзя знать наверняка, что с ними. — Оливер пытался его успокоить. — Я лично считаю, что они целы и невредимы. У них есть возможность укрыться в вездеходах. Однако, в любом случае, к подобному невозможно подготовиться.

— В том-то и дело, что мы готовились к вооружённому сопротивлению людей, но эти гады стали для меня неожиданностью. Это мой просчёт. Мой лично. И я испугался.

— Не бери на себя слишком много, Эмиль.

— Я мог спасти Хью, но сбежал, словно последний трус. Я, как командир, в ответе за всё происходящее…

Раздался тихий шелест закрывающихся дверей, и всё стихло. Звуки насекомых-переростков стали фоном, и меня понемногу клонило в сон. Когда я уже собиралась закрыть глаза, внезапно в отдалении что-то металлически щёлкнуло, пол завибрировал, и мгновенно погас свет, окунув меня в кромешную тьму.

Сон как рукой сняло. Стало жутко неуютно, по коже побежали мурашки. Через пару секунд включилась тусклая красноватая лампочка в углу комнаты. Я поднялась, обулась и вышла в коридор, высвеченный кроваво-красными огнями аварийного освещения.

Снизу, из столовой раздавались приглушённые голоса, и мне вдруг стало интересно, кто это, и о чём речь. Аккуратно, стараясь не шуметь, я подобралась к лестнице и застыла. Послышался холодный голос доктора Адлер:

… — Не напомните? Ссылка на «территории» или сразу на Ганимед?

— Я не мог оставить людей в беде. — Василий усталым голосом, судя по всему, отбивался от нападок учёного. — Они могли погибнуть там, я не мог их не впустить.

— И поэтому вы поставили под удар весь проект. Лаборатория превратилась в проходной двор, режим секретности летит к чёрту.

— Да тут уже всё к чёрту полетело! — вспылил Василий, что-то глухо стукнуло. — Связи нет, аккумуляторы полудохлые, резерва только и хватает, чтобы ваши опыты не загнулись. Автоматические системы защиты без боеприпасов… На что вы рассчитываете? Что они прилетят за вами после того, что случилось с «Остиумом»?!

— Я продолжаю работать, в отличие от вас, — процедила Адлер. — А вы, похоже, расслабились и полагаете себя в отпуске…

— Безопасность — это моя зона ответственности. Все, кто находятся здесь — в безопасности. Вы сомневаетесь?

Немного помолчав, Катрин ответила:

— Пока не сомневаюсь. Но следите за вашим приятелем Гальярдо. Будьте готовы, когда это случится… Остальные в порядке? Вы проводили осмотр?

— Без единой царапины. У меня всё под контролем, — устало повторил Василий.

— В таком случае доброй ночи.

— Ага, спокойной…

По ступеням забухали тяжёлые шаги. Я сорвалась с места и скрылась за ближайшей дверью, чтобы не попасться Василию на глаза. Стоя за углом, я слышала, как он прошёл мимо, раздражённо бубня себе под нос что-то про формулы, которые кто-то может засунуть себе в известное место. Он скрылся в своей комнате и чем-то зашуршал за дверью. Звякнуло стекло.

На цыпочках я прокралась по коридору и вернулась к себе, после чего улеглась и прикрыла глаза. Гложущее беспокойство овладевало мной, порождая вопросы без ответов. Было тихо — лишь постукивали колючие лапы мирметер по внешней поверхности модуля…

В закрытых помещениях жилого отсека можно было запросто потерять счёт времени, но автоматические системы лаборатории включали штатное освещение ровно тогда, когда первые лучи рассветного солнца падали на фотоэлементы солнечных панелей снаружи.

Где-то раздался звонкий щелчок, прокатившийся по всем коридорам комплекса, и в глаза ударил желтоватый свет ламп, сменяя собой тусклое аварийное освещение. После потной и душной ночи в неподвижном воздухе этот свет вызвал у меня искренний вздох облегчения…

Спустившись в столовую, я обнаружила там Сяодана и худую девушку со светлыми волосами, в очках и в белом халате — судя по всему, ещё одну лаборантку. Они о чём-то тихо переговаривались и при моём появлении затихли. Шен поднялся мне навстречу:

— Здравствуйте, Елизавета. Я надеюсь, вы хорошо спали?

— Честно говоря, так себе, — пожаловалась я. — Кондиционеры у вас тут ночью, похоже, не работают. Духотища страшная.

— Да, с электричеством в последнее время дела обстоят не очень, и некоторыми удобствами приходится жертвовать. — Он немного помолчал и продолжил: — Позвольте представить вам Мелинду Уоррен. Она работает в группе биоантропологии. Мелинда, это Елизавета Волкова, консультант.

— Очень приятно. — Девушка натянула на лицо фальшивую улыбку и кивнула. — Шен, я, наверное, пойду. У меня дела.

— Хорошо, Мелинда, увидимся. — Когда она скрылась за поворотом коридора, Шен негромко произнёс: — Она нелюдимый человек и трудоголик. Предпочитает заниматься исследованиями всё своё свободное время.

— Ничего страшного, я не особо рвусь заводить новых друзей, — пожала я плечами. — Я тоже работаю с людьми вынужденно… Но давайте сразу к делу, если не возражаете. У меня есть вопросы, и я буду благодарна вам за ответы на них.

— Конечно, — с готовностью согласился Сяодан. — Помогу всем, чем смогу.

— Вчера вы упоминали «Остиум». Что это такое?

— Пойдёмте. — Шен поднялся и сделал шаг в сторону одного из проходов. — Проще будет показать, чтобы наше положение стало понятнее…

Мы направились вглубь одного из коридоров. Шаги гулким эхом отдавались в металлические стены, и краем сознания я отметила, что привычного шелеста насекомых-переростков по крыше слышно не было. То ли они устали ползать и вернулись по норам, то ли их прогнало палящее солнце. Судя по тому, что вчера днём мы их не видели, я склонялась ко второму варианту. А это значит, что я могу вернуться к остаткам нашего отряда, чтобы привести их сюда. Первая хорошая новость за сегодня…

Миновав пару перекрёстков, мы очутились в небольшом центре управления. Многочисленные мониторы, бо́льшая часть которых чернела выключенными монокристаллами, мигающие лампочки и светящиеся сенсоры выдавали своего рода пункт наблюдения или пост охраны.

Я взглянула на экран — на нём отчетливо вырисовывался гребень стены, за которым зияла огненная пропасть. Из-под кромки противоположного берега едва виднелся убранный в нишу стальной каркас выдвижного моста, а на той стороне я узнала знакомую насыпь, с которой мы вели наблюдение. К огромному валуну был привязан тёмный трос, свисавший вниз, в каньон, но Дженкинса видно не было — то ли не попал в поле зрения камеры, то ли сорвался вниз. Почему-то я надеялась, что его тело упало в каньон — вчерашний вечер не сулил ему ничего хорошего, и при мысли о том, что от него осталось, глубоко в кишках зашевелилась пищевая паста, съеденная с вечера.

Шен плюхнулся в кресло перед монитором, и его пальцы забегали по сенсорной панели с неестественной, почти лихорадочной быстротой.

— Минуточку… — пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучало раздражение.

Изображения сменялись одно за другим — раскалённый квадрат посадочной площадки; серебристая крыша одного из зданий; исчезающий в кипящем мареве каньон с лениво ползущей алой змеёй потока на дне; огороженный стенами внутренний двор лаборатории, по которому слонялись пара человеческих фигур; провал каньона, за которым раскинулась бескрайняя серо-чёрная равнина с разрозненными, одиноко торчащими взгорьями.

— Вон там. — Сяодан удовлетворённо кивнул. — Сейчас дам увеличение…

Изображение стало чётче, камера сдвинулась к горизонту, разделяя картинку на белое небо сверху и тёмную базальтовую поверхность снизу. Между ними я начала различать какую-то выпуклость, похожую на кучу мусора. Пейзаж всё увеличивался в размерах, и проступающие детали обнаруживали обломки какого-то механического устройства.

И тут я увидела. Это был космический корабль — вернее, то, что от него осталось.

В сторону камеры тянулся неровный чёрный шлейф, усеянный обгорелыми кусками обшивки и осколками двигателей — корабль рухнул, удаляясь от лаборатории. Отсюда можно было различить уцелевшую головную и часть центральной секции военного транспортника класса «Першерон», но остальное — двигатели, массивный грузовой отсек, стабилизаторы, воздушные промежутки — было разбито в оплавленную труху и беспорядочно рассыпано по обгоревшим камням. «Так себе посадочка, что и говорить…»

— Это «Остиум», — сообщил Шен. — Он был нашим билетом на материк. Посадка проходила в спешке, царил полный бардак. Меня развернули у самого трапа — мест не хватило. Я был вне себя, но… оказалось, что это спасло мне жизнь.

— А что случилось с кораблём? — спросила я, машинально потирая затылок.

— Его сбили. — Шен сглотнул, но быстро взял себя в руки. — Какое-то время назад Совет Научного Корпуса решил перебазировать наш проект на Землю, потому что здесь мы достаточно далеко продвинулись в наших исследованиях. — Лаборант развернулся ко мне вместе с креслом и сцепил руки на груди. — Всё происходило в жуткой спешке. «Остиум», который должен был за несколько рейсов перевезти нас и оборудование, скорее всего, был нужен где-то ещё… Сперва перевезли подопытных мирметер, документацию и образцы. Последними двумя рейсами должен был отправиться весь персонал и две захваченные матки. Первая матка была на том рейсе. — Он обвёл ладонью экран. — Вероятнее всего, она погибла при крушении.

— Вы говорили, его сбили? — спросила я, облокотившись на дверной косяк. — А кто?

— Мирметеры, — выдохнул он. — Как только судно оторвалось от площадки, они налетели на него, словно… пираньи. Средь бела дня…. Они не обращали внимания ни на наземный персонал, ни на системы охраны. Они просто облепили корпус корабля, лезли на обтекатели, в дюзы двигателей, клевали обшивку… Буквально сразу после взлёта корабль быстро потерял высоту и рухнул на той стороне каньона, в трёх километрах отсюда.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Что случилось с людьми? Носовая часть выглядит более-менее целой… Кто-то же должен был выжить?

— Часть экипажа действительно покинула корабль, — кивнул Сяодан. — И на них сразу же напали мирметеры. Учёные не смогли оказать должного сопротивления, а охрана была слишком малочисленна. Они пытались обороняться, но силы были слишком неравными. — Шен нахмурился, предаваясь воспоминаниям. — За день насекомые растерзали тела и утащили останки в гнездовье южнее по течению потока. Спрятался ли кто-то внутри корабля, мне неизвестно. Сильно сомневаюсь, что там кто-нибудь выжил. Мы долго наблюдали за кораблём с этой стороны каньона и не засекли больше никакого движения.

— Вы говорите, что мирметеры, как ни странно, напали днём, — заметила я, подтверждая собственную догадку. — Сейчас их снаружи нет, не было и вчера. Это значит, что активность они проявляют в основном ночью, верно? Значит, нападение днём — это аномальное поведение?

— Они, конечно, довольно непредсказуемые создания, но днём в таких количествах не нападали никогда, — кивнул Шен. — Даже когда Спецназ Научного Корпуса брал матку, рядовые особи не защищали её столь рьяно, как мешали «Остиуму» покинуть планету. По ночам осаждать лабораторию они стали только тогда, когда мы начали работы с первой маткой, да и то — не очень энергично. Серьёзные проблемы начались с того момента, когда они обрушили «Остиум» с маткой на борту.

Я нахмурилась и взглянула на экран, на котором, словно угли от разорённого кострища, беспорядочно валялись металлические обломки.

— Значит, они убили свою матку… Вы говорили, что их было две. А вторая…

— Вторая здесь, внизу. Мы, если можно так сказать, выжимаем из неё последние соки. Доктор Адлер считает, что исследования нужно продолжать при любых обстоятельствах — даже если вокруг всё горит и рушится. Она настоящий учёный, преданный своему делу.

В его голосе зазвучали нотки восхищения. Я задумалась.

— И что, за вами никто не прилетит? Наверняка же есть другие корабли?

— Я не знаю, что происходит там, наверху. — Он пожал плечами. — Мы некоторым образом отрезаны от цивилизации, поскольку на перигелии в это время года магнитные шумы Мю Льва особенно сильны, а магнитосфера Пироса здесь, на субэкваторе, очень слабая. Запросы по каналам дальней связи не проходят, а когда Корпус о нас вспомнит и найдёт ли ресурсы на то, чтобы нас вывезти — неизвестно. В свете недавних событий я подозреваю, что им некоторым образом не до нас.

— Значит, мирметеры осаждают лабораторию только ночью…

В голове уже созрел план дальнейших действий.

— По ночам их очень много. — Шен раскинул руки, будто бы показывая, сколько их бывает по ночам. — Но даже днём нельзя забывать об осторожности, поскольку они могут появиться в любой момент. Может, одиночные особи, но от этого они не становятся менее опасными. Более того, с недавних пор я полагаю, что они обладают каким-то коллективным разумом…

— Спасибо вам большое, Шен, — прервала я его и направилась обратно в коридор. — Мне нужно собираться в дорогу…

Вернувшись в столовую, я поднялась в жилую секцию для охраны и не обнаружила там ни единой живой души. Судя по изображению с камеры, мои попутчики были во дворе. Спустившись обратно, я свернула в знакомый коридор и выбралась под зеркальный купол. Залитые солнечным светом деревца и кусты искрились зеленью и радовали уставшие глаза. Свежесть этого места брала и не отпускала, и уходить отсюда не хотелось, однако я должна была действовать безотлагательно — тем, кто остался в ущелье, грозила опасность.

Я выбралась на улицу единственным известным мне путём — через тамбур, в который мы ввалились вчера вечером, — и попала в безветренную духоту. Завернула за угол, вышла во двор и увидела Эмиля, Оливера, Рамона и Василия, которые грузили на тележку увесистые красные баллоны из тени большого чёрного контейнера.

Завидев меня, Оливер с любопытством наблюдал, как я пересекаю знойную площадку.

— Доброе утро, — сказала я.

— Я погляжу, к таким утрам ты уже привыкла, — пробурчал Василий, вместе с Эмилем перекладывая на тележку очередную громоздкую стальную ёмкость.

Вид у обоих был ещё более опухший, чем вчера вечером. Рамон, впрочем, выглядел не сильно лучше.

— Как бы не пришлось с ностальгией вспоминать эти деньки, — заметил здоровяк Дюпре.

— Слушай, Эмиль, — обратился к нему Оливер. — Удалось связаться со второй группой?

— Peau de balle! Связи по-прежнему нет, земляк. — Он постучал по рации, закреплённой на поясе. — Тут даже компас не работает.

— Успели подружиться? — поинтересовалась я.

— Фламандцы друг друга видят издалека, — усмехнулся Оливер. — Только у меня повышенная премия за риски, а у него — год службы за два.

Я обвела мужчин взглядом.

— Кто пойдёт со мной за ребятами?

— Наши координаты у них есть? — спросил Василий, судорожно зевнув и сощурив красные глаза в ярких лучах солнечного света.

— Есть, но у них дорогостоящая техника, — ответил Оливер. — А над головой летает напичканный взрывчаткой хлам.

— Раз в несколько часов один уходит на подзаправку водородом, и тогда здесь целых восемьдесят две минуты тишина, — сообщил Василий и тут же пояснил: — Я расписание уже наизусть знаю. В первый месяц вообще уснуть не мог — всё гремят и гремят, а теперь сплю как убитый…

— Давайте сходим за ними, — предложила я. — Не вижу смысла дожидаться, пока они сами догадаются.

— Судя по тому, как нас вчера размотали эти твари, следующую ночь ребята могут и не пережить, если вообще пережили эту, — решительно сказал Эмиль. — Пока безопасно, давайте выдвигаться.

— В таком случае встретимся здесь через десять минут, — сказал Рамон.

— По понятным причинам я с вами не пойду, — заявил Василий и поплевал на руки, хватаясь за ручки тележки. — Эмилька, подсоби Оливеру с телами на мосту. Можно пока в подвал, в морг, а там посмотрим…

Василий скрылся в бесконечных коридорах лаборатории, французы отправились за пластиковыми мешками, а мы с Рамоном тем временем сменили ему в лазарете повязку.

— Я с вами, — сказал он, застёгивая куртку.

Я взглянула на его бледное лицо, на красные глаза, и спросила:

— Может, останешься? Выглядишь не очень.

— Выгляжу как обычно, — отмахнулся он. — Лучше за Оливером пригляди. Он такую жару точно не переживёт.

— Оливер хотя бы не ранен.

— Ты сменила мне повязку. На этом всё. Спасибо. — Голос его приобрёл стальные нотки, а затем он вздохнул и смягчился. — Слушай, Лиз, я не буду сидеть здесь и ждать, пока вы вернётесь. Я не привык быть балластом.

Я хотела возразить, но промолчала, встретив его взгляд — тот, к которому привыкла на тренировках, когда он требовал сделать ещё один подход, хотя я уже валилась с ног…

Встретившись через какое-то время в предбаннике, мы готовились к выходу. Головные уборы, коммуникатор, автоматы, бронежилеты, таблетки влагоконцентратов — всё самое необходимое занимало свои места в подсумках жилета, на карабинах и ремнях…

Так и не успев толком позавтракать, я стояла у самого обрыва, выжимала в рот остатки тюбика с пищевой пастой, найденного в кухонном холодильнике, и старалась не смотреть на огрызок мяса, висящий на тросе. Но периферией зрения всё равно видела его. Дженкинс — а вернее, то, что от него осталось — едва заметно покачивался в знойном безветрии, обглоданные конечности его безвольно болтались, разодранная одежда свисала клочьями. Лица видно не было — капля за каплей с кровавой маски, что когда-то была лицом, отрывалось что-то тёмное и тягучее и падало в огненную пропасть. Пищевая паста не лезла в горло, а уже проглоченная — шевелилась в желудке…

С лязгом и поскрипыванием две половины моста съезжались друг другу навстречу. Сделав шаг на стальную поверхность, я уже представляла себе бесконечные мёртвые земли, встречающие нас зноем и стоявшей над озерцами лавы мглистой дымкой…

Дюпре держался молодцом — сразу было видно подготовленного жизнью человека. Идти было несложно и мне. Мой организм, похоже, постепенно адаптировался к этой адской жаре, чего нельзя было сказать об Оливере и Рамоне. Они обливались по́том и тяжело волочили ноги. В какой-то момент Рамон присел на базальтовую поверхность, утёр лоб рукой и уставился себе под ноги.

— Всё, не могу больше, совсем раскис, — выдавил он из себя. — Вот так подкрадывается старость.

Я остановилась и участливо предложила:

— Сбрось бронежилет, легче будет. А твой автомат я, так уж и быть, понесу.

Наставник скинул в пыль жилет и куртку, вручил мне оружие, кое-как поднялся и заковылял дальше.

— Знаешь, Лиз, у нас, кажется, завёлся стукачок, — прохрипел он. — Кто-то накапал, что мы собираемся посетить эту лабу, и ботаники почти всё вывезли — буквально за пару дней до нашего визита. Вернее… попытались вывезти. Когда вернёмся, напомни, чтобы я ребятам поручил прошерстить «Фуэрцу»…

Нагрузив на себя вещи Рамона, я украдкой поглядывала на него — вид у него был совсем несчастный. Оливер нарочито бодрым голосом нарушил молчание:

— Ползёт по пустыне измученный человек. Без воды, без еды, три дня не пил, две недели не ел. Смотрит — лежит лампа старинная. Подполз человек к лампе, взял её в руки, потёр. Тут вылезает из лампы джинн, кланяется, и говорит: «Ты мой повелитель! Приказывай, любое желание исполню!» Человек, не задумываясь, выпалил: «Хочу домой!» Джинн берёт человека за руку: «Ну, пойдём!» «Нет, ты не понял. Я хочу домой быстро попасть!» «Ну ладно, тогда побежали!»

Эмиль засмеялся. Рамон вымученно хохотнул и спросил:

— А долго нам ещё? Где там ваши ребята?

— Так на вашей же стоянке они и остались, — ответил Оливер и утёр пот со лба. — Мы уже должны были добраться. Лиза, ты помнишь маршрут? У меня топографический кретинизм, вся надежда на тебя.

Я огляделась. Это место ничем особо не отличалось от остальных — всё те же торчащие из земли серо-коричневые горы и булькающие алые лужи в базальтовых провалах. Припустив к ближайшей возвышенности, я достала коммуникатор и вызвала конвой:

— Приём, стоянка, есть кто в эфире? Отзовитесь…

Натужное шипение помех на все лады было мне ответом. Стрелка встроенного компаса ходила ходуном, не останавливаясь ни на миг, но я видела далёкую расщелину каньона. Значит, нам в другую сторону…

Сквозь жар откуда-то из-за холмов, перекатываясь по камням, понеслись отголоски громовых раскатов, и через несколько секунд высоко-высоко над головой промчались старые знакомые — пара беспилотных «Кондоров». От сверхзвукового хлопка заложило уши, но я поняла — мы где-то рядом. Конечно, в том случае, если я не ошиблась в расчётах.

Шаря глазами по сторонам, я пыталась высмотреть знакомые скалы — одну побольше, другую поменьше, — острые обрубки, словно огромная плоская гора была расколота надвое невообразимо гигантским топором. А вот и они, в плотной дымке, в километре отсюда… Похоже, мы несколько отклонились от маршрута, но курс был приблизительно верным.

Я решительно и воодушевлённо зашагала вперёд. Рамон с Оливером, тяжело дыша, поспешили следом за мной, нашу небольшую процессию замыкал Эмиль, и вскоре мы достигли подъёма. Оскальзываясь на камнях, я карабкалась наверх и рисовала перед глазами самые мрачные картины.

Наконец на гребне передо мной раскинулась затенённая каменистая расщелина меж двух крутых склонов. По камням были разбросаны чёрные продолговатые туши насекомых — я насчитала полдюжины. Вывернутые, торчащие остовы крыльев, обугленные хитиновые тела, вдобавок изрешечённые пулями, пятна загустевшей тёмной жижи в пыли — последствия ночной бойни предстали во всей полноте.

— Ребята, похоже, расчехлили огнемёт! — с уважением в голосе воскликнул Эмиль. — Жаль, что вчера мы не додумались взять его с собой — он бы точно не помешал. А вот теперь он где, интересно?

Посреди поляны лицом вниз распласталось искромсанное тело человека в форме. В отдалении, возле багги в какой-то нелепой позе лежало ещё одно. Боец будто пытался нырнуть головой в песок, да так и застыл там, застигнутый врасплох и искусанный до мяса. Рука его всё ещё сжимала рукоять пыльного автомата.

Единственный вездеход с прицепом стоял сбоку, под скальным навесом. Второй машины не было, как не было и признаков жизни вокруг. Рядом со мной возник Оливер и сквозь одышку просипел:

— Физкультпривет… Выживших нет?

— Кто-то точно выжил, уехав на вездеходе, — заметила я, указав на следы, уходящие за пригорок. — Надо бы проверить второй…

Ветровое стекло транспортёра было закрыто, в борту виднелись несколько пулевых отверстий — наёмники не жалели патронов, отстреливаясь от всей души и во все стороны. В стекле пассажирской двери зияла аккуратная дырка с цветком расходящихся во все стороны трещин. Было тихо — лишь где-то далеко басовито булькала магма, да знойный ветерок слегка колыхал волосы. Цепляясь за колёсный диск, я взобралась наверх, встала на протектор и прильнула к стеклу.

Вытянув ноги, поперёк всех трёх задних сидений возлежала Софи Толедо и мирно посапывала, подложив под щёку сложенные ладони. Внизу, под сиденьями, валялись несколько смятых банок из-под пива.

— Софи, подъём. — Я постучала по растрескавшемуся стеклу.

Распахнув красные глаза, она принялась ошалело озираться по сторонам. Увидела меня, свалилась с сиденья, вскочила, с жестяным скрежетом поскользнулась на одной из банок. Не выпуская меня из поля зрения шальных глаз, аккуратно — даже изящно — нажала на кнопку стеклоподъёмника. Толстое стекло с жужжанием поползло вниз, Софи дождалась, пока между нами исчезнет последняя преграда, высунулась в окно и, не произнеся ни звука, стиснула меня в объятиях. Я еле удержалась, чтобы не свалиться с колеса вниз.

— Как я рада! — закричала наконец Софи мне прямо в ухо. — Я так рада, что ты пришла! Я тебя ждала, знала, что ты придёшь, и дождалась!

— Ты здесь, похоже, тронулась умом, — напряжённо сказала я, чувствуя лёгкое удушье. — Бурная была ночка?

— Прости, — она разжала хватку, шаря огромными глазами по моему лицу. — Я просто подумала, что это сон. Надо было убедиться, что я не сплю. Потрогать, почувствовать…

В её очумелых заспанных глазах искрились огоньки лёгкого безумия, отчаянно разило перегаром. Я слегка отстранилась.

— Софи, а где остальные?

— Они уехали, — просто сказала она. — Посреди ночи, после нападения этих тварей решили угнать вездеходы, но я успела запереться внутри. Они угрожали, даже в стекло стреляли, но мирметеры вернулись и прогнали их. — Она нервно хихикнула. — Герберта им долго убеждать не пришлось, так что он их и увёз…

— С кем приходится работать, — пробормотала я в пустоту, болезненно зажмурившись.

— Смалодушничали, со всяким может быть, — попытался оправдать их Эмиль. — Но их ждёт суд и наказание.

— Софи, спасибо тебе, что не сбежала, да ещё и машину отбила, — поблагодарила я девушку. — Почему-то я с самого начала знала, что на тебя можно положиться. Интуиция.

— Ну, мы же договаривались, что дождёмся вас. — Она ошалело улыбнулась.

— Дружище, тебя уже ноги не держат? — вопросил Оливер позади, и я обернулась.

Оливер стоял, закинув за плечо руку Рамона, совсем уже опустившего голову. «Чёрт, и ведь позволила ему с нами идти. Сейчас бы отсыпался в прохладе кондиционера…»

— Софи, машина на ходу? — спросила я и получила утвердительный кивок. — В таком случае давайте грузиться. Мне уже не терпится вернуться обратно под крышу.

Эмиль отвлёкся от разглядывания обгоревшей туши насекомого:

— Минут через пять здесь пролетят птички — тогда и поедем.

Сделав вместе с Оливером пару шагов в сторону вездехода, Рамон неожиданно обмяк и сполз на землю, потянув француза за собой. Я спрыгнула на камни и подскочила к лежащему телу. Грудь моего наставника едва заметно вздымалась и опадала, глаза были закрыты, а веки болезненно посинели.

Словно удар молнии, вспомнился вдруг подслушанный вчера разговор, забывшийся в стрессе и суете дня сегодняшнего. «Будьте готовы, когда это случится…»

О чём шла речь? Теперь я сильно жалела о том, что не выпытала у Василия информацию до того, как мы вышли в поход. Я уже понимала, что это не банальная усталость, и оставить Рамона на базе было моей обязанностью. Теперь же необходимо быстро доставить его обратно в лабораторию, где есть медикаменты и мало-мальски грамотные специалисты. Даже о первичной диагностике здесь, в пустыне, речи быть не могло…

Матерясь и пыхтя, мы кое-как затащили тело бессознательного мужчины в кабину, уложили поперёк задних сидений и пристегнули ремнями. Держа пальцы на кисти Рамона и напряжённо слушая его пульс, я считала секунды до знакомого уже грохота реактивных двигателей. Наконец, когда это случилось, Толедо пробормотала какое-то заклинание и повернула ключ зажигания. Машина затряслась и зарычала, словно разбуженный джангалийский мегаящер, а Софи вцепилась в руль. Вездеход аккуратно развернулся, перевалил через хребет и медленно пополз вниз по склону.

Четырнадцать ведущих колёс, включая прицеп — это не шутки. Сибирский универсальный вездеход «Зубр» не мог преодолеть разве что вертикальный спуск или отвесный подъём, а его герметичная версия пользовалась бешеным спросом у межпланетников. Эту машину можно было встретить в самых жутких и недружелюбных местах Сектора — от пыльных лунных морей до поверхности многометрового наста на Энцеладе, — а портфель заказов на неё растягивался вперёд на долгие годы…

— Лиза, показывай дорогу! — дохнула на меня перегаром Софи и, бросив руль, с шипением вскрыла ещё одну жестяную банку.

— Ты уверена, что это необходимо? — Я кивнула на пиво.

— Да, — выпалила она. — Я похоронила троих, а ночью меня чуть не грохнули… Так что да, необходимо.

— В таком случае жми вперёд, да побыстрее, — скомандовала я. — Только пожалуйста, не угоди в яму.

— Как у вас говорят, «авось проскочим»! — воодушевлённо воскликнула Софи.

В пять глотков опустошив банку, она швырнула её в окно и вдавила педаль в пол. Вездеход взревел раненым зверем и, набирая скорость, покатился между провалами с магмой. Постепенно приходя в себя и лихо вращая руль одной рукой, Софи стукнула по сенсору на панели, крутанула верньер, и, заглушая рёв двигателя, зажужжала электрогитара, застучали барабаны, а мелодичный мужской альтино энергично запел:

Стрелой горящей поезд режет темноту,

Послушный неизвестным силам,

И стук колёс здесь заменяет сердца стук,

И кровь от скорости застыла…

Движенье стало смыслом жизни,

Что дальше будет — всё равно!..

Машина кренилась и раскачивалась, сквозь поднятое лобовое стекло задувал ветер, поверхность под тяжёлым вездеходом трещала и хрустела, а я, вцепившись в ручку над дверью, молилась, чтобы мы добрались до места целиком, а не по частям.

Дрожит земля, дрожит горячий воздух,

Стрела летит туда, где рухнул мост,

Не жди других — пока ещё не поздно,

Разбей окно и прыгай под откос!..

«Разбей окно и прыгай под откос… Мы уже давно летим из этого разбитого окна», — подумала я и ещё крепче вцепилась в ручку.

Оливер вполголоса матерился из прохода между рядами сидений. Эмиля с каждой кочкой, над которой пролетала машина, подбрасывало под потолок. Сжавшись в комок страха в ожидании катастрофы, я потеряла чувство времени — осталась только режущая душу электрогитара и гипнотизирующий голос.

Вскоре впереди показался уходящий вверх склон гигантской плоской горы, а под колёсами загрохотали камни.

… В руках билет, чтоб мог ты с поезда сойти

И не играть в игру чужую,

Но нет того, кому ты можешь предъявить

Свой тайный пропуск в жизнь другую…

Весь этот мир в тебя вонзился

Летящей огненной стрелой!..

Машина уже огибала возвышенность, щербатый гребень гряды стремительно приближался. Похоже, Софи, увлечённая дискотекой, намеревалась с наскока преодолеть это препятствие. «Но там же обрыв!»

— Софи, тормози! — заорала я, перегибаясь через здоровяка Эмиля. — Мы уже почти на месте, за этой грядой пропасть!

— Так точно!

Машина задёргалась, меня бросило вперёд, Эмиль, вцепившись в сиденье, среагировал мгновенно, крепко ухватил меня за жилет, и я чудом не вывалилась наружу сквозь распахнутое ветровое окно. Дрожа и трясясь, вездеход замедлился, неспешно пополз вверх, на возвышенность, и через несколько секунд взору открылся широкий каньон.

Софи остановила транспортёр на самом гребне и ахнула:

— Какая красота! Ты была права. Ещё немного — и мы полетели бы прямо вниз.

— Нам туда, на островок. — Я указала рукой. — Мост машину не выдержит, так что припаркуй её где-нибудь тут, подальше от края…

Кренясь на склоне, транспортёр выкатился на мало-мальски ровную площадку почти у самого обрыва, и Софи заглушила мотор. Я напряжённо всматривалась в противоположный берег с запертыми воротами в высокой стене. Мост был разведён, в танцующем знойном воздухе не было ни единого признака жизни. Похоже, встречать нас не спешили.

— Василий, приём, как слышно? — позвала я, переключив рацию на широкое вещание. — Впускайте нас уже! Здесь человеку плохо.

Тишина, разбавленная лишь свистящими помехами ионосферы.

Перегнувшись через Дюпре, я вдавила клаксон на руле. Протяжный басовитый рёв огласил окрестности и, отражаясь от камней, покатился по каньону вдаль. Последующие полминуты показались мне вечностью, но наконец послышался знакомый лязг и пронзительный скрип — две части моста, отчаянно скрежеща и раскачиваясь, пришли в движение и начали сближаться.

Распахнув дверь, я спрыгнула на камни.

Оливер и Эмиль кое-как вытащили казавшегося невероятно тяжёлым Рамона и поволокли его в сторону моста, по которому к нам уже приближался Василий. Тело моего друга было не просто вялым — оно было плотным, неподатливым, словно мышцы спазматически напряглись и налились свинцом. Кожа на открытом запястье была не горячей от жара, а неестественно прохладной и сухой, как пергамент.

Втроём мужчинам нести бессознательное тело оказалось намного легче, а мы с Софи, обвешанные собранными автоматами, пошли следом относительно налегке.

— О боже, какой ужас, — простонала Софи, увидев висящего на тросе Дженкинса, и прикрыла рот рукой.

Казалось, на жаре его тело таяло, будто кусок филе, вынутый из морозилки. Он обвисал и по частям стекал вниз, в поток жидкого огня.

— Со вчера там висит, — пояснила я, старательно отводя взгляд от тела. — Эмиль, у тебя есть нож?!

Обернувшись, Дюпре стрельнул глазами в меня, в Софи, а потом в висящего на привязи бойца. Мгновенно всё понял, молча вынул свободной рукой зубчатый армейский клинок и швырнул его мне прямо через пропасть.

— Кстати, что это за музыка была в машине? — спросила я у Софи, уселась возле валуна и принялась пилить канат.

— Русская группа, очень старая. Вообще, русская музыка у меня одна из любимых. Ты ведь русская, верно?

— Корни у меня оттуда, но родилась я совсем в другом месте…

— А я — в Каталонии, — ответила Толедо, пустыми глазами уставившись на мои потуги. — И вот мы обе здесь, занимаемся не пойми чем… И как нас угораздило?

Я не ответила — канат не поддавался. Софи помолчала, потом задумчиво произнесла:

— Дома у соседа айва росла. Вкусная, зараза… Я лазила за ней через забор, а он делал вид, что не замечает этого. — Покрутив чужой автомат в руках, Софи уставилась в огненную реку внизу. — Здесь вообще ничего не растёт. А то, что под куполом… тоже уже мёртвое…

Резать трос оказалось бесполезной затеей. Вспомнив о резаке, я включила его и взялась плавить прочный керамический канат — времени ушло порядочно, но наконец последняя углеродная жила звонко лопнула, и обмотка со свистом устремилась вниз, за край обрыва. За гулом и бульканьем магмы пронзительно зашипело, и огонь поглотил обглоданный труп несчастного Лироя Дженкинса. Нам же оставалось лишь вернуться в лабораторию…

В предбаннике вся команда уже собралась вокруг лежащего на одном из широких столов Рамона. Тут же была и доктор Катрин Адлер с медицинской сумкой наготове. Очевидно, она была в курсе всего происходящего. Прокашлявшись, я спросила:

— Вы знаете, что с ним? Объясните пожалуйста, что происходит, и чем он болен? И чем скорее — тем лучше.

Копаясь в сумке, Адлер раздражённо отмахнулась от меня:

— Все вопросы — позже! Сейчас нужно стабилизировать его.

Рамон еле дышал и был иссиня-бледен даже несмотря на изрядный загар. Я шумно вздохнула и принялась нетерпеливо наматывать круги по комнате, искоса поглядывая на Катрин, которая ловко орудовала пробирками и шприцами. Оливер тем временем увёл слегка ошарашенную происходящим Софи куда-то вглубь лаборатории. Угрюмый Василий, скрестив руки, молча стоял рядом. Эмиль разряжал оружие и раскладывал по столу экипировку. Из коридора появился Шен с каталкой на колёсиках, а доктор Адлер, закончив манипуляции, приказала:

— Укладывайте его, и идём в первый корпус, к лифту. Отсюда через двор ближе. — Затем повернулась ко мне: — Ответ на ваш первый вопрос вам не понравится. Сейчас организм вашего друга претерпевает изменения под действием геноморфирующего яда.

— Яда? — переспросила я и вздрогнула, вспомнив другую историю с ядом — ту, что случилась у кромки гнилого каптейнского болота. — Его отравила мирметера?

— Технически это не совсем яд. — Катрин замялась, подбирая понятные для непосвящённого человека слова. — Скорее, агрессивные симбиотические микроорганизмы. В любом случае, с высокой долей вероятности можно предсказать итог этих изменений… Следуйте за мной.

Развернувшись, она устремилась на выход следом за помощниками. Каблуки её утопали в песочной пыли, но ей, похоже, было всё равно — двигалась она уверенно, будто каждый день гуляла на шпильках по зыбучим пескам. Шен, Оливер и Василий уже пересекли внутренний дворик и закатывали носилки с Рамоном на платформу большого грузового лифта, скрытого в тёмных недрах металлокерамической пристройки. Мы с Адлер вошли следом, и тяжёлые створки с лязгом задвинулись за нами.

Платформа с гудением поползла вниз, во чрево скалы, и на глубине десятка метров массивные сетчатые ворота откатились в сторону, впуская нас в прямоугольный предбанник с высоким потолком. В стену прямо напротив лифта была врезана закрытая двустворчатая дверь со стальными ярко-оранжевыми плашками с нанесёнными на них знаками биологической опасности.

Эта дверь сразу же вызвала у меня приступ интереса, однако Василий и Шен покатили носилки мимо, в узкий боковой проход. По обе стороны коридора стройными рядами серели двери с наглухо закрытыми смотровыми щелями на уровне глаз и прямоугольными лючками чуть пониже — для передачи пищи. Тюремные камеры в подземных застенках… «А что ещё скрывает это место?»

Остановившись напротив одной из камер, Василий щёлкнул замком и со скрипом отворил дверь в чистую прямоугольную комнату с простой кроватью и унитазом в углу. На стоящей в другом углу тумбочке лежала стопка книг и журналов, а под потолком висела одинокая светотриодная лампа. Помещение было немногим больше подсобки, и меня тут же охватил приступ уныния.

— Вы что, собираетесь оставить его здесь, в тюремной камере? — спросила я, оглядывая опрятные белые стены.

Василий кивнул.

— Согласно инструкции, его нужно изолировать от остальных, потому что вскоре он может стать опасным. Катрин, покажите Елизавете, чтобы у неё не оставалось сомнений…

Адлер, звонко стуча каблуками, прошла вперёд по коридору, встала напротив одной из дверей и костяшками пальцев бегло отбарабанила по железной поверхности. Тут же с той стороны в металл отчаянно замолотили, послышались хриплые, нечленораздельные крики, переходящие в животное рычание. Адлер взглянула на меня и неожиданно улыбнулась — почти сатанински, с каким-то нездоровым блеском в чёрных глазах.

— Не нужно так волноваться, — с леденящей душу нежностью в голосе сказала она. — Знакомьтесь, это Джон…

Щёлкнув задвижкой, она открыла смотровую щель, и в нос ударил острый запах нечистот. Катрин отступила в сторону, а я с опаской, сквозь отторжение подошла к двери. Вонь была невыносимой, и страшно было представить, каково было там, внутри. Но помимо вони был ещё звук — тихое, непрерывное поскрипывание, будто кто-то точил когти о камень. Скрипели на холостом ходу сухие, обезвоженные суставы.

Между прутьев смотровой щели внезапно возникли грязные пальцы, я в ужасе отшатнулась и прижалась спиной к стене. Пальцы извивались и тянулись ко мне, в щёлочке мелькала пара безумных, налитых кровью глаз. Они бешено вращались, то появляясь, то пропадая во тьме. Пальцы исчезли, и снова возникли глаза — жуткие, безумно мечущиеся оливки, они на мгновение останавливали взгляд то на мне, то на Катрин, которая стояла рядом, едва заметно улыбаясь тонкими губами.

— Джон, это Елизавета, — представила меня существу доктор Адлер. — Джон — наш последний эксперимент. Десять с небольшим дней назад он получил инъекцию новейшего препарата и теперь прекрасно обходится без воды. Побочными эффектами стали водобоязнь и практически полный распад личности, однако он не умер, как все его предшественники…

Из темноты камеры в ответ на её голос донёсся короткий, хриплый всхлип. Не крик, не рык — именно всхлип, полный чего-то, от чего по спине пробежали ледяные мурашки. Это был звук сосуда, из которого вылили душу.

— И это даёт нам надежду, — заключила Адлер.

А я вдруг осознала, что её голос звучал точно так же, как прошлой ночью звучал голос Сяодана, когда он говорил о цветке. Тот же восторг, та же нежность естествоиспытателя, влюблённого в объект исследования. Цветок или человек — никакой разницы.

— Если мы купируем побочные эффекты… — начала она, но закончить не успела.

Джон измазанными чем-то бурым пальцами подёргал прутья решётки, затем исчез в глубине камеры и принялся истошно орать, срываясь на вой. Я вжалась в стену, замерев от смеси противоречивых чувств. Вся эта абсурдная сцена гипнотизировала — это вонючее существо в камере было настолько коробящим и отталкивающим, что меня тянуло продолжать смотреть на его метания во тьме.

Очнувшись наконец от шока, я выдавила из себя:

— Судя по вони, вы внутрь зайти даже не пытались, не то, что купировать какие-то эффекты… Это же уже не человек, что вы с ним ни делайте.

— Полагаете? — иронично поинтересовалась Катрин. — Он ходит на двух ногах, разглядывает картинки и даже питается, если дать ему тюбик с пищевой пастой. Да, он не совсем полноценная личность, но он жив. И я склоняюсь к тому, что со временем ему можно будет снова вернуть все качества и признаки, присущие человеку. Главная задача сейчас — передать его Корпусу для дальнейших исследований. Психологам, иммунологам, военным химикам…

— Это какое-то безумие, быть такого не может, — прошептала я.

— Это наука. — Голос Адлер звучал ровно, как голос аудиогида в музее патологий. — Что именно вас так удивляет? Что вы, праздные зеваки, ожидали тут увидеть, целыми толпами осаждая мою лабораторию? Жутких мутантов и чудовищ? Их нет и не может быть. Есть клеточная трансформация, отсроченный иммунный ответ и распад высших психических функций. Мы учёные. А Джон — уникальный образец, живущий без гидратации уже десять суток. Объект исследований… Вот и всё ваше «безумие»…

В коридоре появились Оливер и Василий. Железная дверь камеры захлопнулась, отделяя лежащего на кровати Рамона от остальных обитателей базы. Существо, которое было когда-то Джоном, бесновалось и протяжно вопило в темноте своей клети. Уверенным движением Катрин закрыла смотровую щель до щелчка.

— Он немного перевозбудился, но скоро успокоится, — сказала доктор Адлер. — Он нечасто видит новых людей, но вы, Елизавета, ему, похоже, понравились.

Вновь улыбнувшись одними губами, она повернулась и зашагала в сторону холла. Я направилась следом, на секунду задержавшись у камеры Рамона. Дверь была массивной, засов — прочным, и всё это к тому же подкреплялось механическим замком.

Василий, стоявший у входа в тюремный блок, учтиво выпустил меня, набрал на сенсоре комбинацию, и дверь задвинулась в паз. Наверх мы возвращались по винтовой лестнице, которая упиралась в тёмное, мрачное помещение пристройки с грузовым лифтом. У самого выхода в узкий коридор, ведущий в другую часть комплекса, негромко беседовали Шен и Мелинда. При виде меня Мелинда понизила голос и прикрыла ладонью рот, но мне удалось разобрать часть фразы.

… — С новым подопытным планирую начать сегодня, пока он спит. Дальше может быть сложнее…

— Что? — нахмурившись, я подошла ближе. — Какой, к хренам собачьим, подопытный?

Звон стали в собственном голосе удивил даже меня, а Мелинда вжалась в стену и насупилась.

— Идите, куда шли, — сказала она дрогнувшим голосом, — и не лезьте не в своё дело.

— Это ты Рамона назвала новым подопытным, крыса в халате? — Резко и внезапно схватив за горло, я придавила Мелинду к стене.

Очки соскользнули с её носа и звонко стукнулись о пол, она со страдальческим видом раскрыла рот и слабыми руками ухватилась за титановое запястье. Кровь пульсировала у меня в висках, и я вновь жаждала убивать во имя справедливости.

— Отпусти… меня… — прохрипела Мелинда и принялась неумело отбиваться ногой.

— Ещё раз скажи, что мне делать — и я отпущу твоё бездыханное тело! — От души размахнувшись, я с оглушительным звоном впечатала кулак в стену рядом с ней.

Эхо металлического перезвона покатилось по коридорам.

— Отставить базар, девочки! — прогремел голос Василия над самым ухом.

Полусогнутая рука его покоилась на кобуре, едва слышно щёлкнул предохранитель пистолета. С трудом поборов всепоглощающее желание выдавить из лаборантки душу, я разжала хватку и прошипела:

— Скажи-ка, склонность к садизму у тебя с детства? Или приобретённая?

Мелинда, тяжело дыша, шарила по полу в поисках очков. Наконец нашла их, со второй попытки дрожащими пальцами нацепила на нос и истерически выпалила:

— А у тебя — врождённая склонность совать нос в чужие дела!

— За эти дела тебя надо сбросить вниз, в магму! — Злость кипела во мне, и от очередного убийства меня ограждало лишь присутствие Василия.

Мне было обидно за Рамона, но ещё хуже было от собственного бессилия. Именно оно было источником моего гнева, да и умом я понимала — здесь я всего лишь гостья, а Василий — хозяин. И раз уж он нам помог, я была ему обязана.

— Ты думаешь, я от всего этого в восторге? — исподлобья процедила лаборантка. — Это моя работа, и я её стараюсь добросовестно выполнять… — Запнувшись, она побагровела. — Ты хоть представляешь себе, каково это — будучи зелёной аспиранткой, утилизировать по сотне лабораторных мышей в неделю?! Когда ты с ними живёшь целыми днями, растишь, кормишь? Когда они тебе как дети родные, а ты их потом суешь в печь лопатой?!

Её хрупкие кулачки судорожно сжимались, а мне хотелось спровоцировать её на агрессию — хоть как-то, пусть словесно, выместить злость. Я решила закрепить достигнутый результат.

— Ко всему привыкаешь, правда? — спросила я со зловещей ухмылкой. — Мыши давно стали обыденностью, а на очереди — люди.

Губы Мелинды побелели и задрожали, но она не успела ответить — вмешался Василий:

— Обойдёмся без взаимных оскорблений. Мелинда делает свою работу, а я делаю свою. Нас наняли для того, чтобы мы занимались тем, чем занимаемся, и платят нам за это деньги.

Я процедила:

— Рамон не какое-то животное, которое можно взять и препарировать.

— Никто не будет резать Рамона на части, — заверил Василий. — Всё ограничится диагностикой, забором крови и всякой такой научной хренью-дребеденью, что там у вас… Правда, Мелинда?

Та не ответила, стянула с носа очки и начала нервно протирать линзы подолом халата.

— Ну, слушай, Лиза, — обратился ко мне Василий. — Тебя же не смущает, что Джон у нас далеко не первый? Как и Рамон. А я, к примеру, за свои две вахты перебил тут с сотню этих прекрасных летающих созданий. Их тебе не жаль?

— Это совсем другое…

— А результат один. Они мертвы, Елизавета. Потому что я выполнял свою работу… А теперь пойдём, у тебя есть дела поважнее, чем разборки с нашим персоналом.

— Ты. — Я с силой ткнула пальцем в солнечное сплетение лаборантки, она дёрнулась и отшатнулась. — Если ты хоть на метр подойдёшь к Рамону, я запру тебя в клетке с твоим дружком Джоном. Уверена, он придумает массу способов с тобой… поразвлечься.

Сверкнув полным ненависти взглядом, Мелинда молча обогнула нас и направилась к лестнице вниз. Шен последовал за ней, а мы с Василием покинули лестничную коробку и выбрались на улицу. Воздух колыхался от жары, белое раскалённое небо буквально звенело, пропуская сквозь себя Мю Льва, неторопливо ползущую вниз, к горизонту.

Чтобы не тронуться рассудком и не натворить глупостей, я попросилась на ту сторону, к вездеходу. Василий отточенным движением повернул рычаг, и секции моста с лязгом начали свой путь навстречу друг другу. Мне хотелось побыть в одиночестве и поразмышлять о том, что делать дальше…

О задании Альберта я уже совершенно позабыла — оно было призрачным и далёким, незначительным. Какой прок от этой лаборатории? Что можно забрать отсюда? Безумное животное в человеческом обличье, которое было когда-то личностью — любило, желало, мечтало… Возможно, оно и представляло какую-то научную ценность, но единственный порыв, который это существо во мне вызывало — желание поскорее окончить его мучения пулей между глаз.

Больше всего, однако, меня беспокоил Рамон. Неужели его ждало то самое будущее, что уже стало настоящим для Джона? Если так — что я могла сделать? «Должен же быть какой-то выход из этой ситуации… Всегда есть выход… Его не может не быть…»

Остаток дня я просидела в вездеходе, слушая радио и вглядываясь в утопавший в густом воздухе горизонт, где река магмы исчезала за поворотом. Из динамика струился равномерный шорох помех, как будто гигантские жернова бесконечно мололи муку.

Неожиданно в голове возникло воспоминание — с шорохом стекающая в воронку молотилки смесь пшеницы и шелухи, на которую садятся птицы в стремлении полакомиться аппетитными зёрнами. Секунда промедления — и птица проваливается в воронку, наполовину скрываясь в собственной пище. Лишь растрёпанное крыло отчаянно колотит воздух, но назад дороги уже нет. Остался только один путь — в жернова, сквозь молотилку. Трансформация в смесь муки, перьев и мяса…

Когда закат озарил багрянцем верхушки сопок, я заперла вездеход и вернулась на островок. Василий дёрнул рычаг, мост с музыкальным лязгом разъехался в стороны, а я, прихватив тюбик с пищевой пастой, направилась прямиком в своё временное жилище.

Задвинув дверь, я разделась и улеглась на свою кровать. Отрешённо глядя в потолок, я досасывала остатки пасты из тюбика и погружалась в воспоминания. В те долгие и дождливые дни, когда я, превратившись в хищника, выискивала жертвы, чтобы совершить расправу. Тогда мне ничего не оставалось — ведь иначе я рисковала сойти с ума от стыда и ненависти к себе. Направить разрушительную энергию вовне было моим единственным выходом. Тогда всё было предельно просто. Ищи и уничтожай. Снова ищи и снова уничтожай — и так по кругу…

Снаружи, за дверью кто-то бродил, слышались голоса. В какой-то момент — как всегда неожиданно — треснуло и загудело вибрацией по стенам далёкое могучее реле, а комната окрасилась зловещим багровым светом аварийного освещения. На пустыню опустилась ночь…

… Я не знала, сколько пробыла в дрёме. Что-то резким рывком выдернуло меня из липкого, влажного полусна. Я распахнула глаза, села на кровати и застыла, превратившись в слух. Было почти тихо, если не считать шуршания где-то снаружи, по остывающей кровле из композитного сплава — гигантские насекомые снова были на своём посту, выискивая малейшую брешь в изолированном комплексе.

Появился какой-то новый звук, возник на задворках сознания. Плеск воды? Лёгкие постукивания крошечных барабанчиков?

Этот звук… Он шёл не с крыши, а из коридора. Не шелест крыльев по обшивке, а что-то влажное, прилипающее к полу. Шлепок. Пауза. Ещё один шлепок. Как будто кто-то шлёпал по металлу мокрой тряпкой, свёрнутой в комок. Прямо за этой вот дверью.

Замерев, я превратилась в один сплошной слух. Едва уловимое шарканье — словно пятками по песку — доносилось из-за стальной двери, в трёх метрах от меня. Кто-то в бордовой тишине бродил босиком. Неуверенно бродил от двери к двери, выбирая — какую же из них открыть? Оно удалялось, затихало у лестницы… и возвращалось. Ближе. Теперь к шарканью примешалось прерывистое, хлюпающее дыхание — не через нос, а через рот, полный жидкости. Оно остановилось прямо напротив моей двери.

Стало не по себе, меня затрясло, и в животе зашевелилось что-то холодное и скользкое, вытесняя наружу все мои внутренности… Очень осторожно, стараясь не потревожить сам воздух, я отползла к изголовью кровати, обхватила подушку, уткнулась в неё носом и сжалась в комок страха. Не дай Вселенная, кто-то за дверью услышит моё дыхание.

Поверх подушки я глядела на дверь, тускло подсвеченную кровавым светом ламп под потолком. Шлепки босых ног подобрались совсем близко, и что-то зашуршало по стальной поверхности — осторожные пальцы забегали по тонкой перегородке в поисках способа её открыть. Хриплое прерывистое дыхание окунало меня в пучины дикого животного ужаса — я ждала, что вот-вот, ещё секунда, и незапертая с вечера дверь распахнётся, а в комнату ворвётся нечто кошмарное…

Пальцы остановились и пропали, шарканье стало удаляться, и через полминуты влажные шлепки стихли окончательно. В изголовье кровати я вжалась в стену, выставив перед собой пропитанную холодным потом подушку, будто спасительный щит. Будто последний рубеж обороны, свою последнюю надежду на спасение от неизбывного, потустороннего ужаса за дверью…

Где-то через полчаса, наконец набравшись смелости пошевелиться, я на цыпочках, едва дыша подобралась к двери и медленно-медленно повернула запор на замке.

В кровати я сжалась в комок, подтянув колени к подбородку — совсем как в детстве. Только тогда за дверью скрипел когтями по паркету Джей. А сейчас… я была ребёнком, запершимся в шкафу от чудовища. Хотелось кричать, звать на помощь — Марка, дядю Ваню, Рамона — лишь бы не оставаться в этой багровой тишине наедине с тем, что бродило за дверью.

«Я схожу с ума», — пронеслось в голове, и эта мысль была почти утешительной. — «Я совершенно точно схожу с ума, если ещё не сошла… Давно пора. И почему этого не случилось раньше?»

Но… сумасшествие было бы побегом. Я же была в полном, ледяном и абсолютно невыносимом сознании. Сбивчивая толкотня рваных мыслей в голове вскоре утихла и прекратилась, я прикрыла опухшие глаза, и меня наконец охватила болезненная дрёма…

… Дни смешивались в аморфную цветастую массу и растворялись в водовороте времени, увлекая меня вперёд, всё дальше и дальше. Постоянный адреналиновый шторм, в эпицентре которого я укрывалась от самой себя, не оставлял времени на размышления. Я спешила так, как никогда ранее в своей жизни, потому что крысы не должны были уйти. Крыс было много — к тем девяти именам, что я получила две недели назад, почти ежедневно Элизабет Стилл добавляла по несколько новых.

Дьяволов сок впрыскивался в мой кровоток по расписанию. Ингаляция. Ожидание, пока мир станет острым и безжалостным. Затем — точка на карте, лицо в прицеле, глухой звук выстрела… или хруст рвущейся лезвием плоти. Следующая точка. Ингаляция. Вновь полусознательное состояние, в котором можно было всё. Конвейер по зачистке работал без сбоев — он состоял из единственного, идеально отлаженного алгоритма.

Кого-то я поджидала у дома, чтобы затем расстрелять в упор прямо в машине. За кем-то следила по пути с работы, а затем вспарывала брюхо катаной в тихом и безлюдном месте. Я обожала частные дома, ведь вокруг, как правило, не было лишних свидетелей. Нужно было лишь постучаться в дверь и жалобным голосом попросить: «Помогите, дайте что-нибудь поесть, пожалуйста».

С теми, кто жил один, было ещё проще — я нападала исподтишка, оглушала, а затем с помощью хирургических щипцов и костных кусачек, лежащих в багажнике «Хускварны», выдёргивала все зубы, словно в стоматологическом кресле. Если подонок доживал — переходила к суставам. Пальцы, запястья, локти, плечи, колени… Треск рвущихся связок отмерял шаги к логичному завершению процедуры — к болевому шоку. Иногда, чтобы продлить удовольствие, я начинала с суставов. Хруст хрящевой ткани был музыкой, которую хотелось слышать.

А ещё — звуки их страданий. Они кричали, рыдали, умоляли, предлагали деньги и разбрасывались именами известными и незнакомыми, но меня всё это не брало. Машина смерти вышла на полные обороты и перемалывала в своих жерновах тех, кто давно этого заслужил, и эту машину нельзя было останавливать. «Хускварна», мой верный боевой конь, помогал избавляться от тел, а бездонные болота принимали в себя всё, не задавая вопросов…

В разрушавшейся от взвинченного пребывания под дьяволовым соком памяти оставались лишь рваные фрагменты и торопливые картинки. Чьё-то лицо в перекрестье прицела; мелькающие ветви и стволы деревьев в спринтерском забеге по зарослям… Ещё одно лицо — кричащее и рыдающее, с застывшим в глазах ликом смерти… Торопливо сгребаемые в наплечную сумку ценности и деньги… Рука со сжатой рукоятью катаны в замахе — и снова лицо, превращённое в кровавую кашу… Гулко булькнувшая под гудящими антигравами топь с едва идущими по ней ленивыми кругами…

Теряясь в ветвистой дельте реки, скрываясь в заброшенных домах, которых в этих местах было пруд пруди, и каждый раз меняя местоположение, я осуществляла правосудие и несла погибель. Я всегда носила маску, не оставляла отпечатков, а способ расправы старалась выбрать наиболее оптимальный. Всё, что мог вспомнить случайный свидетель — это безликий чёрный силуэт, растворившийся во тьме зарослей.

Острое лезвие резало тела, карабин «Истерн» отправлял меткие одиночные пули в головы и сердца, а кровавое марево застилало глаза. Я жила от жертвы до жертвы, коих в день доходило до полудюжины, и запах крови въелся в ноздри, в самое нёбо. Я чувствовала его повсюду, он пропитал меня насквозь — как и смесь дьяволова сока, который давал энергию и почти неограниченную силу. Давал взаймы, с каждой затяжкой забирая меня саму, моё будущее…

Галлюцинации прекратились. Не было даже снов во время коротких «подзарядок» на чёрных безмолвных волнах беспамятства — их место заняла кровавая реальность. В середине второго десятка пытать людей стало тяжело, это больше не приносило эндорфинов, и в какой-то момент я бросила эту крайне неблагодарную работу.

Но был один момент, который въелся в нервы и требовал повторения. Не сам акт убийства, а микроскопическая пауза между жизнью и смертью. Тот самый миг, когда в глазах гаснет не ужас, а сам свет. Я ловила его, как наркоман — кайф, и каждый раз проверяла: нет ли там, в этой пустоте, хоть капли того облегчения, что я видела в глазах рыжеволосой Ани четыре года назад в проклятом коридоре.

Ни разу. Только животный страх, ужас, непонимание, удивление. Значит, я на верном пути, и моё предназначение — это месть. Я была рождена убивать, и это было моим естественным состоянием. Всё остальное было пусто и незначительно…

Итого — двадцать восемь. Двадцать восемь предприимчивых граждан, решивших встать на скользкую дорожку, до которых всё-таки дотянулась рука правосудия. Они спустились на самое дно, чтобы заработать грязнейшим способом из всех возможных — на живом товаре. Ещё десять подонков успели затеряться в непролазных лесах или сбежать с Каптейна. Это несколько огорчало, но было вполне предсказуемо — сарафанное радио работало, новости о погибших ублюдках просачивались во внешний мир, и всё это не могло остаться незамеченным, но я всё же сделала немалую часть работы.

Впрочем, за моей спиной всегда стояла Элли Стилл. Тихая, сосредоточенная, не задающая вопросов и не дающая ответов. Забирая из тайника очередной компакт-кристалл с полным досье, связями, а порой и детальными картами, я в свою очередь тоже не задавала вопросов — и, наверное, именно поэтому наши контакты продолжались до сих пор…

Данила уехал сегодня утром. Забрав очередную сумку с уворованными деньгами и драгоценностями, он оставил мне пакет с патронами и съестным на несколько дней. Встречались мы раз в три дня в том же самом заброшенном доме на берегу одной из безымянных речушек дельты. Он заряжал батареи моего ховербайка портативным устройством, которое привозил в своём глиссере, пока мы возле костра пили чай и молчали о своём.

Как всегда, я ждала только одного — новой крови. Происходящее между убийствами не вызывало интереса — всё это было вынужденной тратой времени, чем-то досадным и томительным вроде необходимости спать. Данила же свою роль в моём деле выполнял исправно, получая от меня взамен всё ценное, что удавалось унести с очередной расправы — поначалу нехотя, но с каждым разом всё охотнее. Видимо, всё-таки нашёл, куда пристроить ценности покойников.

Сегодняшняя наша с ним встреча должна была стать последней…

Сидя на деревянной перекладине возле догоравшего костра, я водила по лезвию катаны точильным камнем. Мне нравился звук, с которым камень бежал по стали, истончая лезвие и придавая ему остроту. Я любила звук, с которым меч покидал ножны — он сулил очередную порцию кровавого эндорфина, на который я подсела безвозвратно.

Наконец я отложила камень в сторону и повертела оружие в руках. Почти три десятка аккуратных насечек сегодня должны были пополниться ещё одной. Двадцать девятой жертвой должен стать сам Рефат — обладатель найденного мною жетона. Рефата я оставила на десерт, за ним в очереди стоял Травиани, а после этого предстояла охота на птичек, что успели упорхнуть из гнезда…

До Инга-Кали по прямой было около восьмисот километров, и я планировала добраться туда за четыре часа. Привычный дождь закончился утром — ненадолго, как показывала практика, — поэтому, как минимум часть моего полёта должна будет пройти посуху и без происшествий.

Я взглянула на часы. Без пяти три. Сеансы связи с Элли Стилл у нас постоянно сдвигались, и сегодняшний сеанс был запланирован на три часа. Привычно включив коммуникатор, я стала ждать. Ровно в назначенное время устройство разразилось трелью, и я приняла сигнал.

— Привет, тёзка, — сказала я.

— Как там твоё лукошко с грибами? — спросила Стилл. — Уже почти заполнилось?

— Осталась одна поганка, а следующим будет мухомор, — ответила я, наслаждаясь этой странной радиоигрой.

Ни разу не встретившись воочию за последний месяц, мы с Элизабет давали фантазии раскрыться в ходе коротких переговоров. Она витиевато подбрасывала место следующей закладки с информацией и походя интересовалась моими успехами, а я знала, что параллельно она ведёт какое-то напряжённое расследование, в подробности которого, впрочем, она меня не посвящала…

— Я позвонила голосом соседки, — сообщила Элизабет. — Они будут ждать, но не тебя. Дашь два коротких звонка.

— Принято, спасибо, — поблагодарила я. — Я выдвигаюсь прямо сейчас.

— Давай. И… нам нужно пересечься.

Я удивилась — это было нетипично для неё.

— Зачем?

— Я помогла тебе собрать грибы, а ты поможешь мне с ягодами. — В сосредоточенном голосе её чувствовалась усталость. — Но у меня, похоже, назревают небольшие проблемки с серым волком.

— Я буду, — с готовностью согласилась я. — Где?

— Моторостроительный завод на севере, у торфяных болот на границе штата. — Усталый голос прервался на секунду, что-то бумажно зашуршало. — Я доберусь туда к ночи. Как закончишь, жми ко мне. Высоко не поднимайся, держись над самыми деревьями. И к северу от завода — ни ногой, там зона антитеррора уже который день. Отключаюсь. Отбой…

Забросав землёй тлеющие угли, я стала рутинно проверять снаряжение. По карманам разгрузки были разложены несколько магазинов для «Истерна», складной болторез, фонарик, простенький датчик движения, передатчик и баллон с дьяволовым соком. На случай, если что-то пойдёт не так, в голенище сапога привычно отправился нож. Пистолет занял своё место в кобуре под мышкой. Ножны с катаной прильнули к бедру, а карабин был надёжно зафиксирован на корме ховербайка. Маска хищного насекомого щёлкнула, прилипая к коже, и мир сузился до двух фасеточных глаз — моих глаз.

Я была готова.

Разбуженный зверь зарычал и повис в нескольких сантиметрах от поверхности, жаждущий вновь отправиться в путь. Он тоже был голоден. Я плавно потянула штурвал, и верный стальной конь взмыл в небо, унося меня навстречу судьбе…

Небольшой, окружённый болотами городок Инга-Кали россыпью фонарных столбов и тусклых окошек раскинулся на тёмной равнине. Четыре шестиэтажных дома возвышались над архитектурным фоном частных домиков и коттеджей. Моя цель находилась в одной из многоэтажек…

Сделав пару кругов над городком, я спустилась почти к самой земле и в поисках табличек с номерами домов неторопливой чёрной тенью проплыла на уровне второго этажа почти над самыми головами каких-то пьяниц, неверно вышагивавших вдоль улочки. Вот и искомый дом. Рывок штурвала, разворот — и гравицикл, аккуратно огибая растянутые меж домов провода, опустился на крышу здания. Теперь — к цели. Одна из крошечных будочек с ветхой деревянной дверью, ведущей на лестницу, венчала нужный мне подъезд.

Укутавшись в хламиду, я включила кинетику и выбила хлипкую дверь вовнутрь. Вырванный со щепками замок вместе с запором зазвенел по лестнице. В чердачной полутьме я замерла и прислушалась.

Было по-будничному вечерне, и за стенами шла обычная жизнь. Бубнил телевизор, надрывно кричал маленький ребёнок, шуршала льющаяся вода.

Вниз. Шестой этаж — жестяная банка с окурками, заплёванные ступени… Пятый этаж — ругательная надпись на стене маркером, осыпавшаяся штукатурка и громкие, отчётливые выяснения семейных отношений… Четвёртый — в пролёте было темно, фонарный плафон был разбит вместе с лампочкой. Я шла сквозь эти будничные грязь и шум, и с каждым шагом они становились фоном для одного чёткого действия. Мои шаги были единственным звуком, который имел значение.

Третий этаж — я на месте. Кнопка звонка, два коротких нажатия — и мелодичный перелив за слоем обивки и металла двери.

— Я открою, — глухо раздался женский голос. — Кира обещала зайти вечером.

Щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. На пороге стояла чернявая молодая женщина чуть выше меня ростом, завёрнутая в домашний халат. Приветливая улыбка тут же сползла с её лица, сменившись растерянностью — при виде устрашающей маски она не сразу нашлась и пролепетала:

— Чем могу помочь?

— Вы мне уже помогли, открыв дверь, — процедила я, решительно входя внутрь и отодвигая женщину в сторону.

Прямо — комнаты, слева — кухня. В ней горел свет, смуглый крепкий мужчина с курчавой бородой сидел боком ко мне и что-то читал в мобильном. Он повернулся и поднял на меня глаза. Совсем такое же лицо, как в досье — сосредоточенное, словно у волка на охоте.

— Дэгни, что я тебе говорил?! — рявкнул мужчина. — Всегда проверяй, прежде чем открывать!

И только в этот момент я заметила между нами две маленьких головы и четыре плеча в цветастых кофточках. Спиной ко мне в детских стульчиках у стола сидели ребята — мальчик и девочка. Судя по комплекции, совсем маленькие — от трёх до пяти лет. Похоже, я пришла в самый неподходящий момент. Вся семья мирно ужинала, а в прихожей застыл чёрный силуэт со страшной маской на лице. Я чувствовала, как Рефат напрягся, как хотелось ему оказаться по ту сторону меня, в одной из комнат, где у него припрятано оружие.

В белой майке, в трениках, он был просто отцом семейства за ужином. Я же видела отчётливое пятно в районе ключицы — место, куда прикладом била отдача те долгие годы, что он слонялся по болотам. Могла ли его жена представить себе, что он делал? А дети? Сколько им было, когда он творил бесчинства с бандой головорезов?

Что ж, с детьми или без — правосудие должно осуществиться.

Вынув из-под хламиды пистолет, я направила ствол прямо в голову Рефата и решительным шагом прошагала в кухню. Ни один мускул не дрогнул на лице этого человека, лишь напряглись его крепкие мышцы, а дети тем временем побросали ложки и молча, с раскрытыми ртами уставились на меня.

— Кто ты такая и почему ворвалась в мой дом? — грозно спросил Рефат стальным голосом.

— Я пришла за тобой, — ответила я. — Чтобы ты испытал то, что чувствовали твои жертвы.

— Какие жертвы? Что ты несёшь?! Убирайся! — рявкнул он.

Казалось, он не понимал, о чём я говорю. Я даже на долю секунды усомнилась, тот ли передо мной человек, но тут же вызвала в памяти фото и поняла — это спектакль, который он разыгрывал в первую очередь для своей семьи. Ведь теперь он совершенно обычный человек, а все его «подвиги» остались в далёком прошлом.

— Интернат, — сказала я. — Три года назад ты и твоя банда обрекли на смерть две сотни воспитанников. Припоминаешь?

Он всё помнил. В его глазах искрилась ненависть и пылала досада оттого, что прошлое догнало его здесь и сейчас, в такой неподходящий момент.

— Рефат, что происходит? — взволнованно спросила его супруга из коридора. — О чём она говорит?

— Дэгни, убери детей! — приказал мужчина.

— Нет, они никуда не уйдут, — заявила я. — Пусть видят и знают, что я сделаю с ними то же самое, что и с тобой. А сейчас, с этой единственной мыслью ты сдохнешь!

Схватив нож с обеденного стола, он бросился на меня. Звон лезвия, отбитого мехапротезом, ударился о стены тесной кухни. Мой пистолет полетел в угол, а бандит всем телом навалился на меня, прижимая к стене и пытаясь придвинуть клинок к моему горлу. На всю кухню пронзительно заплакала девочка.

— Я хочу знать, кто ты! — рявкнул Рефат и ловко сдёрнул маску с моего лица.

Один сантиметр пространства — и этого хватило. Хорошо отработанным движением я пальнула коленом ему прямо в пах. Бандит ойкнул и отстранился, а маска стукнулась о пол.

— Что вы делаете?! — почти над самым ухом закричала женщина. — Прекратите сейчас же!

У меня появилась секунда для манёвра. Мне хватит одной секунды!

Мышцы руки сработали на автомате, и катана вышла из ножен одним движением. Без замаха — коротким, точным ударом по диагонали от бедра к плечу я полоснула Рефата по животу. Футболка разошлась алой щелью, брызнула кровь, и пронзительный визг женщины ударил по ушам. Ещё один свистящий замах на противоходе — и голова Рефата, наискосок срубленная по самое основание шеи, полетела в угол и глухо стукнулась о пол.

Обезглавленное тело убийцы судорожно схватилось за скатерть, завалилось и рухнуло на пол, заливая пол багровой краской. Следом за ним, как в замедленном немом кино, на пол посыпались тарелки с содержимым, чашки с чем-то горячим, разлетаясь на тысячи осколков и забрызгивая пол.

Голова убитого лежала на боку и выпученными глазами смотрела прямо на меня. Казалось, она даже попыталась схватить ртом воздух, желая выжить…

Спину моментально прошиб пот, в бешеном сердечном ритме утонула вся какофония звуков, наполнявших помещение. Всё ещё мёртвой хваткой сжимая в руке окровавленный меч, я скосила глаза вниз и встретилась взглядом с мальчиком, сидевшим на высоком детском стульчике. Буря эмоций, которая бушевала в его распахнутых от ужаса карих глазах, буквально сшибла меня с ног.

В них, в огромных, сухих и невероятно взрослых, не было слёз — один лишь парализующий шок. И вопроса в них не было, но была констатация — он видел перед собой не человека, а явление. Стихию. Смерть, пришедшую в кухню и перевернувшую мир. Три минуты назад он даже не подозревал, что такое вообще бывает — что голова отца может отделиться от тела и валяться в углу, словно оброненный резиновый мячик, но… теперь он понимал больше, чем я поняла за всю свою жизнь. Он видел итог — и этим итогом была я…

Звуки возвращались. Где-то на периферии зрения женщина колотилась в истерике, не помня себя, не зная за что схватиться — то ли прижаться к телу своего мужа, то ли трясущимися ладонями прикоснуться к его голове. В оцепенении я смотрела в неморгающие бурые глаза ребёнка. Они прожигали насквозь, оставляя леденящий, постыдный ужас.

«Бежать…»

Только бы скрыться от разрушенной, уничтоженной, растоптанной невинности, дотла сгоревшей в багровой луже, в которой, словно маленькие островки, утопали гречневые крупицы из опрокинутой тарелки…

«Бежать… Бежать!» Схватив с пола маску, позабыв под столом пистолет, я стремительно выскочила из помещения, бегом вылетела на крышу и прыгнула на гравицикл.

В животе разверзалась чёрная яма, горло сжимал спазм, тело тряслось и отказывалось подчиняться, пальцы скользили по рукояткам, а в висках стучал глухой, набатный стук собственного сердца: «БЕГИ, БЕГИ, БЕГИ!». Завести летающую машину удалось не с первого раза, но наконец я это сделала и что было сил зажала акселератор…

Я неслась над ночными болотами, и встречный ветер бил в грудь, но не мог выдуть из меня глаза мальчика. Они застыли там, под веками, и не гасли. Я знала, что Элли ждёт меня — и эта мысль была единственным, что удерживало штурвал прямо…

Тучи закрыли небо над брошенным моторостроительным заводом, собираясь излить на потрескавшиеся крыши корпусов свою тоску. Обширная песочная пустошь между низкими зданиями давно поросла травой, и пятна растительности поверх голого песка были похожи на пучки волос на лишайной голове. Чёрные провалы широких окон безмолвно взирали сквозь ночь на гравицикл, который стремительным орлом спустился с небес и исчез в широком зеве распахнутых складских ворот.

Спрыгнув на землю, осторожно, глядя себе под ноги, я направилась сквозь тёмный и просторный гараж в дальний его угол, к лестнице на второй этаж, где из бетонного дверного проёма на серпантин падал мерцающий желтоватый свет. Прокравшись по лестнице до открытой облупившейся двери, я заглянула внутрь.

Прямо посреди помещения стояла портативная печка, в которой что-то готовилось. Полицейский фонарь офицера Элизабет Стилл стоял тут же, разбрасывая по комнате рассеянный свет. Сама Стилл сидела спиной ко мне.

— Заходи, будь как дома, — сказала она, даже не обернувшись.

— Как ты меня услышала? — удивилась я.

— У меня хороший слух. Присаживайся. Голодная небось? А может, чайку͐? — спросила она, взвешивая в руке стальной термос.

— Не откажусь, — ответила я и оглядела помещение.

В углу лежали две увесистые сумки, у стены был разложен спальный мешок, а рядом стоял портативный передатчик военного образца. «Полотенце, сухпаёк, небольшое зеркало… Она что, жить сюда перебралась?»

— Ты что, жить сюда перебралась? — спросила я.

— Это уж как пойдёт, — пожала плечами она. — Но я здесь, похоже, надолго. А ты, если хочешь, располагайся вон в том углу.

Элли обернулась, и я наконец-то увидела её лицо, моментально изменившееся при виде меня.

— Боже правый, на кого ты похожа?! — воскликнула она. — Кожа да кости, один скелет остался! Щёки впали, на одних своих железках еле держишься… Это ты за месяц успела так себя ухайдакать? Ты что, одной наркотой питаешься?

— Не только ею, — возразила я и уселась рядом с печкой, скрестив ноги. — Хоть «сок» и приглушает аппетит, сил у меня хоть отбавляй. Я никогда себя так бодро не чувствовала. Могу горы двигать голыми руками. Хочешь, покажу?

— Не нужно, — отмахнулась Элли. — Сейчас ты двигаешь горы, но такими темпами скоро двинешь кони. Лучше расскажи, что там у тебя. Которому по счёту ты сегодня шею свернула?

— Двадцать девятый.

Я сунула руку за пазуху и вытащила скомканные исчерченные листочки, вырванные из блокнотика Данилы. На них карандашным грифелем была отпечатана моя одержимость — косые наброски, планы, небрежные рисунки висельников, подклеенные фотографии и вырезки… Стараясь вытряхнуть, вычеркнуть из памяти глаза маленького мальчика, я положила листочки на пыльный пол рядом с Элли.

— Остался тридцатый, и на этой планете мне больше делать нечего, — сказала я. — Скоро мы сможем попрощаться, и ты выдохнешь с облегчением.

— Насчёт выдохнуть с облегчением — вряд ли, — устало улыбнулась Стилл. — Я тут в такие дебри полезла… Слушай, тебе, наверное, интересно, чем я всё это время занималась?

— Если честно, не очень, — призналась я, ощутив вдруг укол стыда.

— Я двигала забытое дело о пропавших детях, — заявила она, ничуть не растерявшись. — После беседы с той дамой оно пошло так хорошо, что аж штукатурка со стен посыпалась.

— И что же тебе удалось выяснить?

С разгоравшимся интересом я придвинулась поближе, а Элли тем временем выдержала паузу и разлила чай по металлическим кружкам.

— У этого твоего Слесаря, с которого всё началось, есть покровители кое-где наверху. Пару раз бывший руководитель нашего отделения пытался к нему подобраться, но ничего не получилось. Потом и вовсе дело интерната изъяли из полиции, а все материалы передали старшим братьям… В смысле, гээсбэшникам, в какой-то из тамошних комитетов.

— Галактической Службе Безопасности?

— Солидное название для спецслужбы, правда? Чувствуются галактические амбиции! — усмехнулась Элизабет. — Дело отдали — и на этом всё. Тишина. Бывший начальник как-то заикнулся о том, чтобы вернуть дело к нам и возобновить расследование, но вдруг неожиданно написал рапорт о переводе на Землю, и рапорт тут же удовлетворили. Он даже попрощался с коллективом по удалёнке, но у меня почему-то нет уверенности, что это был он.

— Значит, дело заметают под ковёр? Неужели на уровне Комендатуры?

— Бери выше. — Элизабет ткнула пальцем в потолок. — У Комендатуры только одна цель — угомонить «разноцветных» партизан. Их в своё время создали службисты Конфедерации в помощь властям Каптейна, чтобы давить вооружённых социалистов, но, как обычно, всё вышло из-под контроля. Бандиты есть бандиты, и единственное, что можно вырастить из кучки убийц — это преступную группировку. Они выполняют любую работу для тех, кто платит деньги.

— Когда-то я сама занималась чем-то подобным, — пожала я плечами.

Стилл смерила меня долгим взглядом, подула на горячую чашку и продолжила:

— В отличие от благородных социалистов-меркуловцев с принципами, этим вообще наплевать на всё. Сегодня они режут красных по заказу Комендатуры, завтра охраняют плантации наркобаронов, а послезавтра угоняют в рабство мирные деревни. Суды здесь давно уже толком не работают, я в этом сама убедилась. Любое крупное дело, которое идёт через суд, превращается для судьи в простейший выбор — либо взять взятку, либо погибнуть от рук наёмного бандита. Прямо как в Колумбии в двадцатом веке. «Хочешь жить — бери сто тысяч».

— Кажется, твой дядя Ричард рассказывал про эту цветную круговерть с партизанами и наркотиками, — заметила я.

И вдруг вспомнила, как чуть не перерезала ему, спящему, горло, и непроизвольно вздрогнула всем телом. Что было бы, сделай я это? Наверное, после такого можно было бы с благодарностью принять пулю от Элли, ведь она бы такого не простила. А я? Могла бы я себя простить или предавалась бы жизни без сожалений? Недолго, впрочем, ведь за ампутацией сожалений часто следует что-то ещё. Расчеловечивание.

Тем временем Стилл, не моргнув глазом, вещала:

— Вся эта цветущая наркоторговля и контрабанда померкли по сравнению с повесткой усмирения партизан. Прекращение огня — вот что занимало уютные кабинеты Комендатуры больше всего. А способ примирения у них был только один — нарезать планету на владения. Социалистов Меркулова в конце концов раздавили… Оно и понятно, эти гринго ненавидят всё, что связано с социализмом, остатками своих душ… Но остались сотни вооружённых группировок и банд, которым нужны деньги. Много денег… А где же их взять? — Она задрала брови и развела руками. — Промышленности нет, инвестиций нет, все частные начинания загибаются на фоне зашкаливающей преступности. И тут в игру вступают военные, которые давно уже наладили каналы сбыта наркотиков по всему Сектору. А если ещё точнее — военные учёные. Эти ребята просто купаются в деньгах — Конфедерация финансирует их так, будто завтра настанет последний день человечества, да ещё и ограждает от любых преследований.

— Хочешь сказать, что заказчики расправы над детьми — военные учёные Конфедерации?

— Им нужна была не расправа. — Стилл помотала головой. — Им нужны были образцы для опытов. Поэтому они прогнали деньги через Комендатуру Каптейна, профинансировали бандитов, гордо именующих себя партизанами, и чужими руками осуществили так называемый «отбор образцов». Нужны были не все. С «побочным продуктом», который был им не нужен, они разрешили делать всё что угодно. И эти твари, которых ты отправила на тот свет, не нашли ничего лучше, кроме как перебить их.

— Эксперименты над людьми, — потухшим голосом пробормотала я. — Неужели в этом мире со времён нацистов ничего не поменялось?

— Как видишь, нацисты во все времена всплывают наверх, как дерьмо, — развела руками Элизабет. — Но беда не в этом. Им некому противостоять, ведь всех поделили на клубы по интересам, и все заняты друг другом. Перед нами свои врата распахнула её величество Вселенная, а мы только и делаем, что делим бюджеты и кромсаем друг друга на части…

Она многозначительно посмотрела на меня, и я уловила её посыл.

— Про меня мне всё известно, — произнесла я. — Но я никак не могу понять одну вещь. Зачем ты помогаешь мне?

Элли взяла дымящуюся кружку и сделала осторожный глоток.

— На Каптейне действует разветвлённая сеть по торговле людьми, — вместо ответа на мой вопрос продолжала она. — Это выгодный и налаженный бизнес. Здесь, в этом проклятом всеми богами мире пропажа людей давно стала обыденностью. Человек — неважно, мужчина или женщина, взрослый или ребёнок, — вышел из дома и больше никогда не вернулся. Где он теперь? Убит? Утонул в болоте? Заблудился в лесу по дороге домой? Да кто его разберёт? Исчез. Ставим печать и навеки убираем дело к остальным глухарям.

Мне становилось не по себе. Гиблая земля, пропитанная кровью — вот чем стараниями людей, у которых есть имена, стал Каптейн. Был ли у него шанс на другую судьбу? И если да — где он, тот роковой поворот, после которого всё пошло под откос?

— Но самое, пожалуй, неприятное моё открытие, — продолжала Элизабет, — в том, что скорее всего, в этом деле замешано моё нынешнее начальство. Некоторые признаки указывают непосредственно на шефа полиции округа Сайрен — Джеффри Майлза. И, хоть я и старалась скрыть то, чем занималась всё это время, он уже точно обо всём знает. На меня недобро косятся пол-отдела, а в последнюю ночь на мой телефон поступил звонок. В трубке — молчание и чьё-то сопение. Классика…

— И поэтому ты решила собрать вещи и уйти? Иной бы посмеялся…

— Да, — кивнула она. — Три дня назад я посадила жучок на машину Майлза, собралась и ушла из дома. Семьёй ещё не обзавелась, поэтому не пришлось никому ничего объяснять…

Вот так меньше, чем за месяц офицер полиции превратился для коллег в изгоя. А сколько ещё полицейских участвуют в схеме по торговле людьми? Неужели здесь всё настолько прогнило, что честными остаются считанные единицы? Впрочем, наверное, так было всегда и везде, хотя судьба сталкивала меня и с хорошими людьми.

— Не вмешайся я в твою жизнь, всё могло быть иначе, — тихо произнесла я. — И я не могу не спросить…

— Зачем я взялась помогать тебе выслеживать гадов?

— Неужели ты поставила превыше закона, которому обязалась служить, личные мотивы?

— Так было не всегда, — протянула она и задумчиво уставилась в кружку с чаем. — Однажды ко мне пришла женщина и принесла шапку… У неё есть сын, который с рождения страдал аутизмом, был сам в себе, никогда не улыбался и не реагировал на внешний мир. Пока однажды ему не подарили собаку. Он переменился. Буквально ожил. Стоит ли говорить, что они с собакой стали лучшими друзьями…

Стилл усмехнулась с горечью.

— Но однажды собака ушла на улицу и пропала, а ребёнок вернулся к тому, с чего всё началось — замкнулся в себе на глухой засов. Время, конечно, лечит, люди привыкают к переменам в жизни и в людях, но… как-то раз в магазине одежды женщина увидела меховую шапку подозрительно знакомой расцветки. Взяла в руки, потрогала, понюхала, и поняла — это Чарли, сомнений быть не может. Устроила в магазине истерику, и её спровадили. А на следующий день остыла, подумала было, что показалось, и решила удостовериться наверняка. Купила в магазине эту шапку и отнесла её домой. И нет бы спрятать куда-нибудь, так положила на видном месте… Сын чуть с ума не сошёл, он натурально лез на стенку, и отцу больших трудов стоило его успокоить. Ну а женщина с этой шапкой пришла в отделение, прямо в дежурку, в мою смену…

Я затаила дыхание. Элизабет тёмным взглядом светлых глаз смотрела куда-то вдаль.

— За два часа мы с Робертом вышли на кожевенника и накрыли цех по пошиву с целым гаражом шкур. Трое мужиков отлавливали уличных животных и держали небольшое предприятие… Их посадили под домашний арест с браслетами. Такое вот наказание… В первую же ночь отец мальчика убил двоих. Третьего не успел, потому что его скрутили раньше… С его женой я впоследствии встретилась ещё раз, когда её привезли за убийство третьего живодёра. Гарпуном. Она завершила то, что начал муж, и это стоило ей семьи и свободы… А я с тех пор во второй раз задалась вопросом, не напрасно ли я делаю своё дело, и в этот раз вопрос больше не выходил из головы. Тех ли людей я защищаю, тех ли наказываю и по совести ли? А что касается тебя…

Повисла пауза. Я не нашлась, что сказать, и просто взяла в руки остывающую кружку с чаем. Отхлебнула немного, и тёплый душистый напиток устремился вниз, в желудок, согревая после долгой дороги исхудавшее тело. Я переваривала поведанную мне историю.

— Ты идёшь по своему пути, — заметила Элли и горько усмехнулась. — Тому, что ты учиняешь, нет оправдания, ведь отнимать жизнь дозволено только Всевышнему. Но почему им было можно, а тебе — нельзя? Тем более, если это помогает сделать мир чище? И уж тем более, что это дело непосредственно связано с моим… Я решилась на очень опасную борьбу, но впервые за долгие годы ощутила, что живу не напрасно. Я увидела свой собственный путь. Это дело… Оно стоило мне карьеры и может стоить жизни, но меня это не тревожит…

Это было странно. Вся ситуация казалась нереальной, будто сцена в каком-нибудь фильме. Сбежавшая от всего мира бывшая сотрудница полиции выражала благодарность чудовищу, убийце. Пускай даже убийце убийц.

Элли пила мелкими глотками и искоса поглядывала на меня.

— Мы воюем, Лиза, — сказала она наконец. — Но не на обычной войне с фронтом. Война идёт тут. — Она указала пальцем на свой висок. — Весь мир стал сплошным полем боя, сражения происходят в головах, а всё остальное — убийства, взятки, предательство — просто симптомы… Я жалею, что слишком поздно это осознала. Может быть, удалось бы изменить что-нибудь к лучшему другими способами.

— Я думаю, ты уже изменила, — сказала я. — Не может же быть, чтобы во всём участке ты одна была честным офицером.

— Да, не может. Роберт был честным, — сказала она, задумчиво глядя во тьму сквозь выбитое окно. — Знаешь, что я делала до того, как пойти в полицию?

Я отрицательно помотала головой.

— Работала антрепренёром. — Элли встретила мой непонимающий взгляд и закатила глаза. — Ну, была организатором у знаменитостей, сопровождающим для селебрити. На Кенгено. В мои задачи входило прибытие на объект — будь то гостиница, таунхаус или даже частный остров. Проведя разведку, мы со свитой — ещё двумя такими же, как я, — организовывали всё так, чтобы у нашего хозяина или хозяйки всё шло как по маслу. Заселение, питание, нужная температура воды в бассейне, правильный цвет и мягкость домашних тапочек, идеально выверенный ассортимент нейротрансляций…

Я не успевала удивляться Элли и её жизненному пути, но догадывалась, насколько капризными могут быть знаменитости, поэтому такая работа, скорее всего, требовала нечеловеческой собранности.

— Неблагодарная работёнка, — заметила я.

— С одной стороны да, а с другой… Я жила этим. Мы с моими напарничками-змеюками всегда досконально изучали всех наших хозяев. Что любит на завтрак актриса Амрита Гириш, какого цвета бельё предпочитает ведущий Кенни Брокельштайн, в каком году развелась Ирина Подосёнова и даже, прости господи, какой крем для бритья ног использует Кори Дэйвис…

Элли выжидающе смотрела на меня, рассчитывая на реакцию.

— Никого не знаю из всех вышеперечисленных, — пожала я плечами.

— Точно, ты же где-то в своём мире обитаешь, — согласно кивнула она. — Каждый раз, стоя по стойке смирно у дверей перед тем, как через них пройдёт очередной знаменитый кошелёк, туго набитый деньгами, мы с Кевином и Зигги устраивали квиз из таких вот загадок. Кто-то из нас называет букву, и мы на эту букву озвучиваем факт, а потом проверяем друг друга. Мы соревновались — кто же из нас лучше? Кто из нас так и останется в агентстве, а кого повысят, отдав в личное распоряжение какой-нибудь звезды? Ведь рано или поздно в нашем сообществе это всегда случается — очередной богатей, пребывая в восторге от того, насколько качественно его облизали, спускается с небес и забирает туда к себе какого-нибудь счастливчика.

— И тебя не забрали, — догадалась я.

— Меня не забрали, хотя я старалась сильнее всех. Я знала всё, я никогда не ошибалась. — Стилл поставила кружку и изящно полулегла на грязный пол, облокотившись на локоть. — Однажды я осталась одна. Кевин и Зигги ушли на повышение, а я приготовила огромный трёхэтажный коттедж и стояла в холле, сцепив лапки и ожидая прибытия гостя. Я не знала, кто он, но знала, что он очень богат и пожелал остаться анонимным. И вот, снаружи донёсся рёв моторов, послышался шум множества голосов. Двери распахиваются и…

— И? — Я подалась вперёд.

— В холл вваливается толпа малолетних придурков. Бухие в хлам, они гогочут и разбредаются по дому, рассчитывая хорошенько повеселиться здесь ближайшие несколько дней. И тут ко мне подходит заказчик всего этого торжества — точно такой же малолетний кретин, которому после выпускного богатый папочка проплатил отдых на несколько сотен тысяч меритов… Он подходит ко мне, суёт свёрнутую пачку денег в декольте и говорит: «Можешь быть свободна до утра, крошка».

Элли прыснула со смеху. Похоже, эта история её больше забавляла, нежели возмущала. «А что бы сделала я в такой ситуации? Сломала бы богатею запястье?»

— Представляешь? Вот так. — Её выразительные глаза задорно сияли в тусклом свете фонаря. — И в этот момент я подумала в первый раз — какого хрена я делаю? Для чего живу эту жизнь? Чтобы пьяный школьник-имбецил сунул мне в вырез кучу папиных денег и отправил погулять?.. Я понимаю, что бывают варианты и похуже, но в этот же день я уволилась и вернулась домой, в Новую Венецию, откуда парой лет ранее улетела с гордо поднятой головой, ведь они оставались, а я смогла накопить на билет… А через некоторое время прошла курсы и устроилась в полицию, под начало Роберта. С которым мы и проработали все эти годы…

«Роберта, который погиб в ту же ночь, когда они с Элизабет меня задержали», — вспомнила я. — «Роковая случайность? Замысел автора этого безумного мира? И не это ли событие сблизило нас с ней? Людей, которые стоят на диаметрально противоположных сторонах закона».

— Слушай, Лиза, ты же бывала на Земле? — неожиданно спросила она.

— Нет, я родилась на Кенгено, а после «исхода» жила на Пиросе.

— У Пироса ведь тоже есть луна? Арденум, да?

— Да, — ответила я, — но она настолько маленькая, что иногда её бывает сложно отыскать на небе.

— Я бы всё отдала, чтобы увидеть циконианских близнецов — Айяса и Араса, или хотя бы земную Луну, — мечтательно протянула Стилл и прищурилась, словно кошка в сладостной неге. — Она как второе солнце в небе, освещает Землю по ночам. То мягко и ненавязчиво, то зловеще и ярко… Я за всю жизнь не видела ни одной луны. Бывала только в двух мирах, и в обоих по ночам мы будто слепые кроты… Ты погляди туда, за окошко — там же тьма кромешная. Без этих вот устройств… — Она кивнула на мою маску, оснащённую ночным режимом. — Ни черта не разглядишь ночью.

— Да, там снаружи — хоть глаз выколи, — согласилась я, подумав, что ей, пожалуй, не стоит знать, где я взяла эту маску. — Знаешь, Элли, я не лучший пример для… подражания. Я погубила немало людей ещё даже до того, как прилетела сюда. И они уже даже перестали сниться мне по ночам.

— Успокойся, я не собираюсь тебе подражать, я уже взрослая девочка, — улыбнулась она. — То, что ты привнесла в мою жизнь немного смысла, не меняет тебя как человека. Не мне тебя судить, и твоё прошлое — твоя ноша. Только пожалуйста, не надорвись. По-моему, ты уже очень близка к этому…

Только я открыла рот, чтобы заявить, что чувствую себя великолепно, как передатчик в углу зашипел, застрекотал и замигал огоньками. Элли вскочила, в одну секунду оказалась рядом с устройством и включила громкую связь. Из динамика сквозь помехи послышался мужской голос:

… — Позывной «Ракушка» всем, кто на приёме в секторе Р-52. В вашем районе работают ловчие, сегодня — с кунжутом…

— Элли, что это?! — приглушённо прошипела я, и рука сама потянулась к катане. — Какой, к чертям, кунжут?!

Элли цыкнула на меня и приложила палец к губам. Эта нелепая трансляция не сулила ничего хорошего, а радио тем временем продолжало:

— Задействованным отделениям включить эмиттеры «свой-чужой» и не гасить до сигнала завершения операции. Код семьсот один, время начала — три-ноль-три. Сигнал об окончании — по зашифрованной частоте, плюс три терагерца. Повторяю — время начала сброса — три-ноль-три. — Я рефлекторно взглянула на часы. До назначенного часа оставались считанные минуты, а голос продолжал: — Сигнал об окончании — по зашифрованной частоте, смещение плюс три. Кто не спрятался — мы не виноваты. Отбой, конец связи.

Радио щёлкнуло, Элизабет села возле устройства, откинула прямоугольную пластиковую крышку и принялась сосредоточенно вводить какие-то команды. Наконец хлопнула крышкой и вернулась к переносной печке.

— Ну, вот и всё. И сосиски как раз дошли. — Она открыла окошко в печи, в воздухе тут же запахло ароматным жареным мясом.

— Сосиски с кунжутом? — поинтересовалась я.

— Нет, самые обычные сосиски. Вот, если надо, бери зерновой хлеб. — Небольшой бумажный свёрток появился из сумки. — Спальный мешок можешь кинуть вон туда. А если своего нет, могу выдать один из своих.

— Что это была за трансляция?

— Сейчас нас накроет войсковая операция, — махнула она рукой. Слишком легкомысленно.

— Так какого чёрта мы тут делаем? — Я вскочила на ноги, из-за угла вглядываясь в кромешную тьму за окном. — Надо сматывать удочки.

— Сиди тихо, — распорядилась Элли, поглядывая на приёмник, который помигивал зелёным огоньком. — С этой игрушкой они нас не тронут. В ней самые свежие магистрали шифрования, коды военных, встроенный транспондер, спутниковая связь… Думаешь, почему тебя за эти три недели ещё не схватили за жабры? Эта штука работает через военные спутники, а им на тебя и на твои дела плевать с высокой колокольни. Зато они тебя прекрасно видят и отлично передают узконаправленный сигнал на твой передатчик.

— Откуда у тебя это устройство? — спросила я.

Удивление моё ширилось с каждым её словом. «Вот так Элли…»

— От папы осталось, — неопределённо ответила она. — И наши сюда не сунутся, чтобы не огрести, поэтому меня тут искать никто не рискнёт.

— «Ваши» — это полиция? — спросила я и жадно впилась в сочную сосиску.

— Да, сослуживцы, — ответила Элли, снова разливая чай. — С Майлза станется устроить мне какой-нибудь «несчастный случай» или «исчезновение».

— Но что ты теперь собираешься делать? На тебя уже наверняка объявлена охота. Или вот-вот начнётся.

— Я собрала кое-какой материал, который собираюсь передать в столичный минюст. Но мне не хватает самой малости — доказательной базы. Хоть чего-нибудь, что поможет прижать Майлза к стенке. С этим теперь, впрочем, проблем не будет. — Она постучала аккуратным ухоженным ногтем по планшету, лежащему рядом. — Теперь он у нас как на ладони. Любое неосторожное движение с его стороны — и мы берём его за яйца. А в этом мне поможешь ты со своим стальным рысаком. Сделаем пару кадров, а дальше останется только доставить информацию кому следует.

— Я вижу, ты настроена серьёзно, — заметила я с уважением.

— Серьёзней некуда. Как оказалось, я не зря сделала ставку на тебя.

— Значит… ты с самого начала меня использовала?

— Я бы назвала это координацией усилий, но… — Она лениво потянулась, словно сытая и сонная кошка. — Но можно сказать и так.

Из окна доносились какие-то звуки, похожие на шорох наждачной бумаги. Порывами бил ветер, а вместе с ним снаружи докатывались едва различимые обрывки реактивного гула. Элли тут же среагировала и выключила фонарь. Я же достала из сумки подзорную трубу, покрутила ручки, включив ночной режим, и прильнула к подоконнику.

— Так, погоди… Откуда у тебя эта труба?! — возмущённо спросила Стилл.

— Я украла её у твоего дяди, — честно ответила я, всматриваясь вдаль, где болотистая равнина уходила к горизонту.

— Что? Да как… Как рука у тебя вообще поднялась?! — воскликнула она.

— Тебе надо было арестовать меня ещё тогда, у ручья. А теперь, пожалуй, уже поздно… Вижу какое-то движение. Это то, о чём ты говорила?

Сквозь окуляр было видно, как тёмное пятно неторопливо разрезáло хмурое небо по курсу справа налево. Угловатый силуэт самолёта двигался медленно, даже лениво, а из-под днища машины под едва заметным углом рвалось пламя — дюзы в вертикальном режиме были направлены в землю, и горячий воздух пригибал к грязной воде заросли камышей, беспощадно палил скрюченные верхушки мёртвых деревьев.

Вот машина задрала нос и начала набирать скорость. Струя пламени постепенно переходила в горизонтальное положение, а в брюхе стальной птицы распахнулось жерло люка. Выплеснулись к земле бессчётные полчища мух — брызнули в разные стороны чёрными россыпями, разлетаясь по болотистой местности. Не рой — скорее жидкая сталь, застывающая в форме смертоносных насекомых.

Угловатый силуэт матки-самолёта, ускоряясь, проплыл мимо и скрылся за деревьями. Остался гул двигателей, волнами обдававший здание заброшенного гаража.

— Давай-ка подальше от окна. — Элли тронула меня за плечо. — Они, конечно, поймают наш сигнал метров за сто и пройдут мимо, но лучше спрятаться. Мало ли что.

— И сколько их, этих дронов-камикадзе?

— В одном контейнере за тысячу штук. По сути, это летающие самонаводящиеся пули, которым предписано уничтожить всё живое в заданном районе, если только оно не находится под куполом сигнала «свой-чужой».

Вот, значит, как выглядит войсковая операция. Автоматическая тотальная зачистка площадей. Этот район был безжизненным, на двести километров вокруг не было ни одного города, но если вдруг в программе дрона произойдёт сбой, и он собьётся с маршрута и выйдет из заданных пределов?

— Это какое-то безумие… Они вообще никого в живых не оставляют?

— Никого, — отрезала Элли. — Даже крупных животных. И я не верю в то, что это делается по ошибке.

Снаружи жужжал рой электронных комаров, несущихся мимо. Они летели, огибая маленькую невидимую сферу, в которой укрылись два человека. Летели, чтобы найти цель — и плевать, кем она будет, они не отличат взрослого от ребёнка, им всё равно, человек это или зверь.

Я слушала, как они проносятся мимо, эти чёрные иглы искусственного роя. Каждая — идеальный убийца без сомнений, жалости, прошлого и будущего. Подчинённые одной задаче — найти живую цель и уничтожить её, — они будут выискивать её, чтобы стереть ценой собственного существования.

И вдруг тишина в голове разорвалась. Я смотрела на свои мехапротезы, на фасетчатую маску в углу, на Элли, прильнувшую к приёмнику — живую, из плоти и крови, всё ещё остававшуюся человеком. Вызрела, прорвалась наружу кривым зеркалом леденящая, отвратительная параллель.

Я тоже была дроном, идеальным убийцей — без сомнений, жалости, прошлого и будущего. Подчинённая одной задаче — найти живую цель и уничтожить её, не щадя никого — ни детей на кухне, ни себя.

«И что ты теперь будешь делать с этим, Елизавета Волкова, рождённая убивать?» — мысленно спросила я у себя самой…

… — Тётенька, не надо…

Голос — мой голос — дрожал. Маленькая и напуганная, я стояла, держась за ручку двери и смотрела снизу вверх на себя, изрядно повзрослевшую, пошатывающуюся в такт движениям несущегося сквозь ночную тьму вагона. Я-она стояла ко мне спиной, держа пистолет у виска уцелевшей рукой. Другая рука, наполовину оторванная, свисала страшной и бессмысленной плетью из кибержил и синт-волокон.

Постояв некоторое время, я аккуратно обошла её, недвижимую, и заглянула в бледное лицо. Оно было бесстрастно и не выражало никаких эмоций, заплаканные глаза пустой человеческой оболочки смотрели прямо перед собой, в никуда. Она застыла без движения, а я медленно вышла в узкий коридор, посреди которого с тихим треском помаргивала сорванная лампа, повисшая на проводе. Дверь в соседнее купе была открыта, и я вошла внутрь.

Марк, целый и невредимый, сидел на койке, уложив ногу на ногу. При моём появлении он тепло улыбнулся.

— Привет, Лиз, — беззаботно сказал он. — Как поживаешь?

— Я так скучаю по тебе, — прошептала я. — Ты пришёл за мной? Теперь мы уйдём отсюда вместе?

Маленькой ладошкой я попыталась дотронуться до него, но не смогла — он был совсем рядом и невероятно далеко, рука утопала в пропасти бесконечного расстояния между нами.

— Нет, малыш, ещё рано, — сказал он. — Но мы обязательно будем вместе. Потом. Когда-нибудь.

Я присела напротив него — нас теперь разделял небольшой откидной столик и метр безбрежной бесконечности.

— Когда? — спросила я.

— Это зависит от тебя.

Хотелось схватить его за руку и больше не отпускать. Вместо этого, схватившись маленькими пухлыми пальчиками за подол платьица, я принялась нервно теребить материю.

— Но у меня не получилось тогда, я совершила ошибку, — пролепетала я.

— Мир решил, что у тебя есть незавершённое дело.

— Какое?

— Наверное, защитить тех, кто тебе небезразличен. Ты должна быть с ними, пока они есть.

Марк перегнулся через проход и мягко погладил меня по голове. Я опустила взгляд.

На фоне белых детских сандалий по полу расплывалась кровавая лужа.

Со стороны тамбура раздался гром выстрела…

… Я вскочила, обливаясь холодным потом. В звенящей хрусталём тишине лампа аварийного освещения ритмично мерцала бледным красноватым светом, словно пульсация огромного чёрного машинного сердца.

За металлическими перегородками, в одной из комнат послышался отрывистый выкрик Оливера:

— Кто стрелял?!

— Ты тоже слышал? — приглушённо отозвалась Софи. — Значит, мне не показалось?

Сердце моё колотилось, я всем телом ощущала злое красное мерцание, поэтому тут же, разбросав потное постельное бельё, распахнула дверь и выбежала из комнаты. В том конце коридора в леденящем молчании с раскрытыми ртами застыли Софи и Оливер. Из проёма между нами показалась взъерошенная голова Василия с опухшим лицом.

— Вы чего тут творите? — недовольно пробурчал он.

— Здесь Эмиль, — сдавленно пролепетала Софи, тыча пальцем вниз, в лестничный проём.

Босиком, в одних трениках и майке в коридор вышел Василий и зашлёпал голыми ступнями по грязному полу. «Так вот, оказывается, кто бродит по ночам и пугает людей? Нет, что-то не вяжется…» Не вяжутся с этим застывшие в ужасе лица Уэста и Толедо. Василий проследил за их взглядами и присвистнул.

Вмиг оказавшись возле товарищей, я увидела Эмиля. Он распластался у подножия лестницы на животе, разбросав в стороны конечности, а на полу собиралась лужа крови, тонувшая в красном свете ламп, и оттого почти незаметная. Табельный пистолет лежал в метре от тела и всё ещё едва заметно дымился. Тут же, рядом, на полу валялась единственная гильза.

Василий ссыпался с лестницы, присел и двумя пальцами пощупал сонную артерию на шее наёмника.

— Самоубийство? — Он окинул место взглядом, задержав его на пистолете. — Может, не выдержал груза ответственности за гибель ребят?

Невозмутимый и сосредоточенный словно скала, он, казалось, видел подобное ежедневно. Но… глядя на неестественную позу, на пистолет, лежащий как-то не так, вспоминая его характер, я вдруг шестым чувством поняла: он себя не убивал.

— Здесь кто-то есть помимо нас, — похолодев, пробормотала я, и рука сама потянулась к бедру, где когда-то давно был пистолет.

— Ну, ещё три человека… Да, четыре, про Рамона забыл. — Василий почесал растрёпанную седеющую шевелюру.

Тяжёлый железистый запах постепенно наполнял помещение, примешиваясь к ощутимому мужицкому душку. Здесь вообще было нечем дышать — сейчас я это прочувствовала в полной мере. Захотелось сломать стену и убежать — пусть даже в лапы ночных тварей. Я сделала глубокий вдох, затем выдох… Вдох… Выдох… Спокойно, вот так…

Затем аккуратно повернула голову Эмиля набок. Горло не было пробито пулей — вместо него зияла рваная, мокрая пещера. Его укусили — кто-то или что-то вывернуло целый кусок мяса, и из раны обильно сочилась кровь, расползаясь по гладкой металлической поверхности. Эмиль не мог кричать — ему было просто нечем.

— Смотри! — полушёпотом воскликнула я. — Его загрызли!

Василий пригляделся, а затем с невероятной прытью оказался в коридоре. Оглянувшись по сторонам, вернулся, ткнул в меня своим пистолетом и приказал:

— Ты, держи ухо востро. Если увидишь мирметеру — стреляй, да смотри в стены не попади. А если белый халат — обожди немного… Всем стоять тут, никуда не уходить. Я сейчас переоденусь и вернусь.

Через минуту напряжённого ожидания Василий возвратился, одетый по форме и с пистолетом в кобуре. Никого не обнаружив ни в спальном крыле, ни в холле, шеф охраны встал посреди зала.

— Одна из этих тварей всё-таки нашла щель и пробралась внутрь, — бормотал он. — Это плохо. Если пролезла одна, то смогут и другие, а там — пиши пропало…

Царившая вокруг духота пахла пылью и канализацией. Три прохода — и каждый из них был тёмен, оттуда мерещились какие-то звуки.

— Надо найти эту тварь, — прошептала я. — Или тварей. В узких коридорах и на дистанции у нас преимущество, так что предлагаю отправиться на поиски прямо сейчас. Вот только… куда?

— Сначала к учёным, — решил Василий. — Нужно убедиться, что все целы, а потом пойдём на поиски. А тело мы с тобой… — Он повернулся к Оливеру Уэсту. — Прости, имя забыл — у меня на имена память слабовата… Мы с тобой отнесём этого в холодильник к остальным.

— К остальным? — спросил Оливер. — А сколько их у вас там?

— Не знаю, штук пятнадцать, наверное. — Безопасник неопределённо махнул рукой. — Там все подряд — и подопытные, которых не успели вывезти, и парни Рамона… Как ни крути, не оставлять же его на жаре… Кондеи ночью не работают, а мы тут живём как-никак…

Наша маленькая процессия выдвинулась через общий зал в столовую, к лестнице в крыло для учёных. Замыкая группу с пистолетом наготове, я беспрестанно оглядывалась по сторонам. В каждой подсвеченной алым нише, в каждом тёмном ответвлении коридора мне чудился шорох твёрдых мощных лап, стрёкот крыльев и клацанье жвал. Воображение так и норовило повредить меня в рассудке, подбрасывая всё новые звуки.

Жалкая сотня метров по бордовым коридорам показалась вечностью, но наконец мы добрались до лестницы жилого модуля и преодолели длинный пролёт. Василий постучал кулаком в одну из дверей, шеренгой выстроившихся вдоль стены. Совсем как в нашем крыле — только расположены они были зеркально.

— Кто там? — раздался настороженный голос Шена.

— Вася это. У нас ЧП, в комплекс проникли. Запрись и не броди почём зря. Как всё устаканится — я сообщу. Лично или по громкой связи.

— Хорошо.

Офицер прошёл ещё несколько метров и постучал в следующую дверь. Никто не ответил. Немного подождав, он постучал ещё настойчивее, и звон металла побежал по коридору.

— Шен, где все твои?! — окликнул его Василий через дверь.

— Должны быть у себя, — ответил голос.

— Странно, Мелинды нет… — пробормотал безопасник, удаляясь в дальний конец коридора. — А как насчёт доктора Адлер?

Я всё это время удерживала на мушке лестницу вниз, в холл. Мне казалось — ещё секунда, и оттуда, из бордовой полутьмы на меня ринется целый рой гигантских насекомых.

— Дома только Шен, — сказал Василий, материализовавшись рядом со мной. — Будем искать остальных или начнём обход?

— Слушай, у вас канализация исправна? — Я отчётливо чуяла нотки отходов жизнедеятельности в воздухе.

— Здесь всё уже на ладан дышит, — отмахнулся Василий. — У нас без поломки ни дня, а техники уехали ещё недели три назад. Сам я в коллектор не лазил, и не особо хочется.

— Думаю, стоит его проверить, хотя бы на дальних подступах, — предложила я, содрогаясь от собственных слов. — Может, они проникли через канализацию и потом вернулись обратно? Здесь, в коридорах, по ощущениям всё тихо. Если они меня, конечно, не подводят.

Согласно кивнув, Василий позвал меня за собой…

В лифтовом зале было темно — лишь единственная алая лампа далеко под потолком мазала тусклым светом верхушки стен. Зев винтовой лестницы скалился чёрными зубами в ожидании неосторожной добычи. Василий двинулся первым, за ним — Оливер и Софи, а я, как всегда, замыкала процессию. Внизу что-то гудело, отдаваясь вибрацией в металлические ступени.

Оказавшись в холле перед двойными дверями, Василий цыкнул и поднёс палец к губам. Проследив за его взглядом, я обомлела — дверь в тюремный блок была распахнута настежь. Начальник охраны пригнулся и с неожиданной прытью оказался у входа, прижавшись к стене. Заглянул в коридор, из которого отчётливо разило мочой и испражнениями…

Я уже понимала, что произошло. Канализационный смрад раздавался из открытой камеры, где некогда сидел Джон.

Закружилась голова, подступил к горлу грозящий выйти наружу ком пищевой пасты от пришедшего осознания — Эмиля убила не мирметера, проникшая в комплекс. Его загрызло человекоподобное чудовище, выпущенное на свободу. Теперь оно разгуливало по лаборатории, готовое в любой момент появиться из темноты. Вот чьи пальцы ощупывали дверь моей комнаты, пытаясь найти способ открыть её. У этого существа с распавшимся интеллектом просто не хватило ума взяться за паз и дёрнуть дверь в сторону. Поэтому он, судя по всему, отправился бродить дальше, а потом поймал Эмиля под лестницей, когда тот вышел на ночную прогулку…

Открытым оставался вопрос — кто это сделал? Кто выпустил подопытного? Ни доктора Адлер, ни Мелинды не оказалось на месте, так что круг подозреваемых был довольно узок.

Быстро осмотрев камеры — запертый Рамон безмятежно спал на своей кровати, — мы вернулись в холл и поднялись по лестнице. Едкий запах нечистот постепенно распространялся по коридорам, покидая лабораторию. Или мне это только казалось? А может… можно найти эту тварь по следу?

В темноте лифтового зала все чувства обострились почти до болевой точки. Слух вылавливал каждый шорох, каждый скрип натянутой тетивы моих нервов, а обоняние… Оно било по мозгам калейдоскопом вони — знойного ветра, проникавшего через невидимые щели; горячей дисперсной пыли, которую заносило в вентиляцию; зловонной скверны запущенного организма; железистого, ни с чем не сравнимого запаха крови… Ржавого, сладковатого, неповторимого железа крови.

«Кровь? А здесь откуда взяться крови?» Преодолевая рвотные спазмы от нагромождения миазмов, я остановилась на пороге входа в короткий коридор. Обернулась. Смерила едва привыкшими к темноте глазами широкую платформу лифта, столбы которого упирались в алый потолок.

— Лиза, ты чего там застряла? — позвал Василий. — Пойдём скорее!

Эхо его голоса поскакало по стенам и растворилось в полутьме.

— Погоди, я что-то чувствую, — ответила я и, выставив перед собой пистолет, направилась в дальний угол помещения.

Я не спутала бы этот запах ни с чем — результат смешения воздуха, гемоглобинового железа и альдегида с труднопроизносимым названием. Я смогла бы учуять этот запах за много десятков метров, безошибочно определив его источник. И сейчас он был совсем рядом — буквально за углом.

В тёмной нише между пилоном и стеной, скрытый от глаз до поры, белел медицинский халат. Девушка полулежала, зажатая в самый угол, с неестественно вывернутой головой. Одежда и плоть под ней были разодраны, а халат — беспорядочно забрызган красными пятнами.

— Мелинда… Неужели это Джон сотворил? — пробормотал Василий, склоняясь над телом. — Пульса нет. Итого двое… Нужно поймать засранца как можно скорее. Пошли за мной!

Короткая пробежка — и вот мы у входа в арсенал. Перебирая в руках карточки доступа, Василий наконец нашёл нужную. Щёлкнул, открываясь, замок, и нас встретило небольшое помещение, доверху набитое оружием. На ложементах лежали и наши, и чужие автоматы, а в углу беспорядочной кучей были свалены комплекты брони. Мне сразу полегчало, я почувствовала себя в безопасности. Дайте в руки автомат — и любое чудовище из преисподней пожалеет о встрече со мной. Здесь, в узких коридорах, у Джона не останется никаких шансов.

— Э нет, руки прочь от огнестрела, — спокойно распорядился Василий. — Нечего мне тут тир устраивать, разнесёте весь комплекс. Вот, у меня здесь…

Василий сгрёб в сторону какие-то тряпки, открыл крышку одного из ящиков, достал электрошокер и протянул его Оливеру. Тот взял устройство и принялся его разглядывать, вертеть в руках так и этак. Следующий шокер получила Софи. Протягивая в мою сторону третий разрядник, Василий выжидающе глядел на меня.

— Тебе не кажется, что с нормальным оружием у нас будет больше шансов? — скептически спросила я, взвешивая в руке пистолет Эмиля.

— Никакого оружия, — отрезал Василий. — Сдавай ствол.

Я глубоко вдохнула, стараясь сохранять самообладание.

— Ты соображаешь, что делаешь?

— Вполне, — коротко ответил он и придвинулся ближе. — Это режимный объект, и я отвечаю за его безопасность. Табельное оружие положено только действующим офицерам — то есть мне. Тебе объяснить, что будет, если вы понаделаете дыр в обшивке? Или сама догадаешься?

— Мирметеры? — спросила Софи срывающимся голосом. — Но у нас тут опасность посерьёзней!

— И поэтому я даю вам то, чем можно защититься… Отставить разговоры! Лиза, сдавай ствол!

Безопасник был непреклонен, поэтому я решила не спорить. Обменяв пистолет на тазер, я сунула его за пояс, вышла в предбанник комплекса и тут же лицом к лицу столкнулась с Катрин Адлер. Бросив косой взгляд, она молча отодвинула меня в сторону и скрылась в помещении арсенала.

— Катрин, а вы здесь какими судьбами?! — прогудел Василий.

— Я работала допоздна в кабинете. Шен сообщил о проникновении и о том, что вы искали меня…

— Не совсем проникновение, Катрин, — уточнил Василий. — Кто-то выпустил вашего Джона из клетки.

— Выпустить образец?! — удивлённо воскликнула она и появилась из арсенала, а следом за ней вышел и Василий. — Это же безумие! Кому это могло понадобиться? — Взгляд её острых глаз упал на меня.

— Действительно, кому же? — спросила я, пристально вглядываясь в два чёрных зеркала зрачков — я почти видела собственные крошечные отражения и крутила в голове невесть откуда взявшееся подозрение. — Я могу показаться бестактной… но вы точно были в кабинете?

— Что за вздор? — фыркнула она и упёрла руки в бока, а лицо её скривилось. — Вы полагаете, что это сделала я? За кого вы меня принимаете? За идиотку или самоубийцу?

— Ваши опыты проходят на грани добра и зла, госпожа учёный, — заметила я. — С вас станется понаблюдать… за «естественным взаимодействием» подопытных образцов. Человека и уже-не-человека…

— Будь я антропологом, я бы, может быть, так и сделала. Но моя специальность — биохимия и биоинженерия. — Гордо вздёрнув подбородок, Адлер сверкнула глазами. — В иных обстоятельствах вы со своим весьма смелым предположением наткнулись бы на судебный иск. Но вот кто на самом деле открыл камеру — мне тоже было бы очень любопытно узнать.

— А может, это Мелинда? — подал голос Василий. — Решила отомстить, например. Лиз, ты же её вчера чуть не задушила. Чем тебе не мотив?

Я вспомнила её полные ненависти глаза, бьющие по мехапротезу слабенькие кулачки, хлипкое тело, которое я могла бы при желании переломить пополам. Это вполне могла быть Мелинда. Выпустив монстра, она рассчитывала на мою гибель, но поплатилась жизнью сама. Опасность, впрочем, никуда не исчезла, и нам теперь предстояло найти Джона.

— Каков план действий? — спросила я.

— Брать живым — и только живым, — отчеканила Катрин Адлер. — Это образец для исследований, и я не могу позволить ему погибнуть. Слишком много сил вложено в этот проект… — Затем она отвернулась и едва слышно прошептала в пустоту: — Мелинда, как ты вообще до такого додумалась…

Что-то щёлкнуло в отдалении. Аварийные лампы ахнули багровым светом и погасли, погрузив мир в слепую, густую тьму на две секунды. В этой вспышке перед тем, как глаза ослепли, я почти увидела мелькнувший тёмный силуэт в коридоре. Но в этот же миг вспыхнул штатный свет, ударил по глазам яркими потоками фотонов… и там, в отдалении никого уже не было. Показалось…

Новый день расцветал над лабораторией…

При штатном освещении проявились немногочисленные следы босых ног, удалявшиеся в сторону лифтового зала, где была найдена Мелинда. Василий с Оливером проверяли нижние этажи, морг и подземную тюрьму. Мы с Софи обходили верхние помещения и заглянули почти в каждый уголок. Грузовой лифт, общий зал, столовая, оба жилых крыла, комната охраны, оба этажа склада с оборудованием, ботанический сад под куполом… Джон затерялся в ветвистых коридорах комплекса — словно растворился…

И в этот момент что-то щёлкнуло и замкнуло в руке, послав в мозг короткую, яркую вспышку — нейроинтерфейс взвыл ошибкой. Кисть на новом, «продвинутом» московском протезе застыла, обездвиженная, с холодным оповещением на деке: «ЗАКЛИНИВАНИЕ СЕРВОПРИВОДА. КИСТЕВОЙ УЗЕЛ».

«Пришла беда, откуда не ждали…»

— Крякнул протез, — раздосадованно пробормотала я. — А ведь даже месяца не прошло.

— Отказал сустав? Который? — отозвалась Софи.

— Кисть, — уточнила я.

Тут же накатило ощущение голой, детской беспомощности. Усталый разум, лишённый привычного оружия в виде одной из конечностей, начал играть в кошки-мышки, а под веки полезли картинки — окровавленная зубастая пасть, испачканные пальцы с обломанными ногтями, тянущиеся из темноты. В ушах, поверх фонового гула вентиляции, зазвучали тихие, ритмичные шлепки босых ног по металлу, и… сложно было понять, где — снаружи или в голове.

Я уже не помнила, когда удалось нормально выспаться — эти времена остались далеко позади, а единственная ночь в комфортной кровати на «Фидесе» будто и вовсе была выдумкой. Вечная полудрёма, всплески адреналина и маячащая где-то вдалеке задача…

Кстати, какая задача передо мной стояла? Ах, да… Альберт хотел получить какую-то информацию, результаты неких экспериментов. Один из результатов прятался теперь где-то в недрах этой лаборатории, поджидая неосторожную добычу…

— Надо чинить, и чем быстрее — тем лучше, — заявила Софи.

— Это и так понятно, — нахмурилась я. — А ты что, умеешь?

— Ну, я не спец по мехмодификациям, если честно, — помялась она. — Но принцип работы понятен: суставы сгибаются, приводы сокращаются… Оливер, приём…

— Я здесь, — приглушённо пробубнил коммуникатор на её ухе.

— Нам нужно чинить Лизу. Протез не работает.

— Дождитесь нас возле лифта. Как у вас? Чисто? Следы никуда не привели?

— Может, он сплёл себе тихий кокон и ушёл на дневной сон, как мирметеры, — предположила Софи.

— Светобоязнь, наверное, — заметила я. — Как при бешенстве.

Как я ни надеялась, ошибка сама по себе не исчезала, а я тем временем вспомнила о плазменном мультитуле, который пару раз уже успел меня выручить. Как там это делается? Нужно вспомнить… С лёгким щелчком из запястья выдвинулось бирюзовое жерло, и лучом дрожащего раскалённого воздуха вспыхнула плазменная горелка.

— Балдёж! — с восторгом воскликнула Софи. — А сварку ею можно делать?

— Я не пробовала, но вот дырок точно можно понатыкать.

— Я вам устрою — «понатыкать»! — воскликнул Василий с лестницы, поднимаясь на наш этаж. — Вам что, одного этого беглеца мало?!

Пока он восстанавливал дыхание, Оливер, возникнув за его спиной, резонно заметил:

— Нам бы Эмиля куда-нибудь отнести. Нехорошо его тут держать.

— Ну, пошли, — выдохнул Василий. — Гада этого потом найдём…

Мы покинули лифтовый зал и вернулись к лестнице в спальный блок, у подножия которой всё так же лежало неподвижное тело.

— Давай, я за руки, ты за ноги. — Василий уже стоял над телом Эмиля. — Готов?

— Да, взяли, — ответил Оливер и покрепче ухватил бездыханное тело за брюки.

Крякнув, мужчины подняли тяжёлого бойца и, пыхтя, поволокли его обратно к лифту. На стальном полу красными оттисками отпечатывались ребристые подошвы армейского ботинка Василия, вляпавшегося в багряную лужу.

— Нам бы починиться, — сообщила Софи Василию в спину. — У вас здесь есть инструменты?

— В комнату охраны идите, — бросил он, пыхтя с ногами тяжёлого Эмиля в руках. — Бледно-жёлтый шкаф справа на уровне глаз. Там, правда, подрастащили уже… Вы только закройтесь изнутри, я вас сам открою. Но если хоть одну брешь в обшивке увижу — пеняйте на себя…

В комнате охраны, разместившись на кресле, я переводила взгляд с одного экрана на другой, а Софи копалась в шкафчике с инструментами. Несколько мониторов были поделены на десятки изображений, и некоторые из них были под замком. Видимо, для их просмотра требовалась авторизация.

— Слушайте, нафига мы там бродим, если везде столько камер? — устало спросила я у коммуникатора, пытаясь сопоставить картинки со знакомыми местами в небольшом, но ветвистом комплексе. — Надо просто поднять записи и посмотреть, куда он пошёл.

— Ночью питание подаётся только на подвальную часть, — пояснил Василий в наушнике. — Если бы здесь всё не разваливалось на ходу, мы бы давно нашли гада.

Тем временем на одной из камер возникло движение. Шен Сяодан бесстрашно, словно ничего необычного не произошло, орудовал с пробирками в зоосаде. Вот он прошёл от одного стола к другому и в одном ему известном порядке выложил пробирки в центрифугу.

Оливер и Василий закатывали передвижные носилки в помещение с рядами квадратных люков в стене. В остальном на камерах царили тишина и спокойствие — не было видно лишь Катрин Адлер — она, возможно, находилась в своей личной комнате. Не исключено, что под одним из замочков.

— Интересно, лабораторию они проверили? — спросила Софи, возникнув рядом со мной, держа в руках универсальную отвёртку. — По-моему, это единственное помещение, куда мы не заглядывали.

— Здесь наверняка есть уровни ещё ниже, — предположила я.

— Не дёргайся, — неожиданно твёрдо и спокойно произнесла Толедо, как хирург. — Расслабь кисть. Скажешь, если стрельнёт в нерв.

Воспользовавшись моментом, я решила дать отдых глазам, а Софи с тихими щелчками и шуршанием ковырялась в кисти руки, словно дантист в зубе под местным наркозом. Провернувшись, сустав аккуратно отделился, и сигнал с кисти пропал вовсе. Я представила себе, что нахожусь где-то далеко отсюда, но картинка почему-то не складывалась, всё происходило будто в пустоте.

— Нам просто необходимо как-то связаться с внешним миром, — вдруг заявила Софи из темноты. — Я так больше не могу. Просто не могу…

Распахнув дверь в комнату охраны, Василий раздражённо бросил:

— А чем я тут, по-твоему, занимаюсь ежедневно? Мы с Шеном дважды перебрали модуль дальней связи, но проблема не в нём, а в магнитных полях. Энергии сигнала не хватает через них пробиться.

— Может, стоит сгонять за передатчиком получше? — спросила я.

— Ну, сгоняй по-быстрому. Магазин всего-то в трёх тысячах километров, за годик обернёшься, — раздражённо ехидничал усталый офицер.

— Да я не о том! — поморщилась я, всё так же не открывая глаз. — «Остиум»! Там почти вся кабина уцелела, наверняка сохранилось какое-нибудь оборудование для связи.

— «Остиум»… — пробормотала Софи и включила какой-то жужжащий механизм.

Я открыла глаза. Софи держала мою кисть в руке, вертя ею так и этак и продувая её воздушным нагнетателем. Поток воздуха сметал песочную пыль, до поры до времени невидимую даже на полу, кружа её в вихре и уволакивая прочь.

— И вы всё это время молчали о том, что у вас есть корабль? — вопросила Софи, в глазах которой читалось явное желание выплеснуть на Василия всё накопившееся за последние дни.

— Ну, корабль у нас был, — почесал затылок тот. — Только разбился.

— «Остиум», — прошептала Софи, отложив в сторону нагнетатель и примеривая неподвижную кисть к биотитановой культе. — Это же серия «Першерон». А на них ставят штатные маркированные ретрансляторы «Геракл-7». Его мощности должно хватить, чтобы пробить помехи!

— Ретранслятор, говоришь? — Василий задумчиво почесал щетину. — Можем попробовать встроить его в цепь и пустить сигнал через антенны на крыше. Но лучше сделать это, пока не стемнело…

Оливер, сверкая глазами, принялся нервно приплясывать на месте:

— Ну так вперёд!

— Остынь, месье салат, — отрезал начальник охраны. — Эта хреновина упала на той стороне каньона, и так просто вы до неё не доберётесь. До перешейка несколько километров.

— На вездеходе слетаю туда и обратно, — глаза Софи горели не азартом, а лихорадочной, отчаянно решимостью сбежать хоть куда-нибудь из этих коридоров. — Одной будет даже проще. Быстрее. Справлюсь.

Она готова была сорваться куда глаза глядят — и я её отлично понимала.

— Ишь ты, какие нынче девчонки боевые. — Василий хлопнул ладонью по столу и поднялся. — Кому-то надо остаться и присмотреть за нашими академиками. Оливер, ты с ними или со мной? — повернулся он к притихшему Оливеру.

— А у меня даже водительских прав нет, — пробормотал тот.

Сделав неуловимое движение, Софи защёлкнула кистевой узел, и сообщение об ошибке на деке пропало. Запястье вновь было подвижно, механизм отзывался, как и раньше. Я не верила своим глазам.

— Одного сплава мало, — сказала Софи. — Важна полная герметичность движущихся узлов, но в моделях с уклоном в нестандартные апгрейды с этим часто плохо. Надо будет потом перебрать всю руку для профилактики…

— Ты говорила, что не специалист, — удивилась я. — А понимаешь в этом деле побольше моего.

— Я изучала вопрос, — улыбнулась она. — Ты же знаешь, подростки — это подростки даже в небедных семьях, но я решила разобраться в вопросе, прежде чем себя калечить. И пришла к выводу, что протезирование без надобности — это баловство.

— Что ж, спасибо тебе…

Сказать, что я была немного ошарашена — это значило ничего не сказать.

— А теперь по коням, не будем терять время, — решительно заявила Софи и поднялась с места…

Мы с Софи решили ехать налегке, прихватив автомат, портативный планшет, блистер с влагоконцентратами и пару тюбиков пищевой пасты разных вкусов. Вырвавшись из душных помещений на свободу, мы буквально перепорхнули через мост под знойными лучами звезды. Было жарко — намного жарче, чем в лаборатории, в которой днём хоть как-то работали кондиционеры, — но я рада была увидеть над головой оранжево-белую Мю Льва. Софи же наконец освободилась от незримого давящего присутствия монстра, скрывавшегося где-то в тёмных закоулках…

— А может, Джон сбежал на волю? — спросила я, размыкая сцепку у кормы вездехода, пока Софи закачивала в горловину топливного резервуара газ из шипящего жёлтого баллона. — Выбрался из лабы, да там, снаружи, его и сожрали. Или в лаве утонул… как вариант.

— Провёл карточкой и пошёл прогуляться по внутреннему двору, — саркастически заметила Толедо, а затем посмотрела в сторону расходящегося моста. — Не хочу даже об этом думать. Давай сделаем дело и попытаемся позвать кого-нибудь на помощь. Кого угодно — хоть конфедератов, хоть чёрта лысого.

Взяв планшет и укрывшись в тени массивного колеса, я указала метку на карте.

— Мы здесь. Разлом сужается через десяток кэмэ, но выйдут все пятнадцать, если двинем в обход поля в низине. Если Вася не соврал, там нас будет ждать природный мост. А самолёты летают раз в пятьдесят минут. Успеем?

— Тридцать туда, тридцать обратно… Без прицепа его можно будет как следует раскочегарить. — Софи похлопала огромную машину по пыльному колесу. — Через сколько там твой самолёт по графику?..

Под бодрую рок-музыку «Зубр» нёсся в объезд лавового поля, вдоль его кромки, а в стороне, за кипящими провалами и столбами дрожащего воздуха, мелькал шрам каньона. Датчик забортной температуры показывал семьдесят три градуса по Цельсию. В лицо задувал кипящий ветер, волосы наши были распущены и отданы на его милость, трепыхаясь и мелькая перед глазами.

Софи вела машину молча, лишь изредка покусывая нижнюю губу, и единственное, что выбивалось из окружающей цветовой гаммы — это разноцветные сполохи её локонов. Цвет каштана сменялся сиреневым, зелёным, розовым, оранжевым и снова превращался в блестящий кофейный оттенок, танцующий на ветру. Она отдалась вождению, и казалось, что здесь, вращая руль и нажимая на педали, была по-настоящему, неподдельно счастлива.

Далеко впереди, на раскрывшейся панораме берегá каньона сходились воедино, образуя тонкий каменный перешеек.

— Знаешь, о чём я думаю? — вдруг спросила Софи, не отрывая взгляда от дороги.

— О том, как хорошо было бы оказаться в любом другом месте, — предположила я.

— Не совсем. Я думаю… вдруг Джон — не единственный?

— В смысле?

— Что, если он не один? Что, если там, под полом, есть ещё этаж, а там… целая палата таких Джонов? Или что-то похуже.

— По-моему, ты пересмотрела ужастиков, Софи, — попыталась я отшутиться, но эта мысль засела в мозгу, как заноза.

— Я уже живу в одном из них, — парировала она. — С тех пор, как Ричи… — Оборвав себя, она резко вильнула рулём, огибая длинную, глубокую трещину, из которой валил пар. — Ладно. Не будем о плохом. Может, это чудовище и вправду сбежало. Может, его уже нет…

Природный мост был совсем рядом, и Софи замедлила машину. Транспортёр остановился в десятке метров от совсем сузившегося каньона. Толедо оценивающе глядела на это природное образование, прикидывая, выдержит ли оно вес тяжёлого «Зубра».

— Es pan comido, — выдохнула она и осторожно повела вездеход вперёд.

Поворот руля — и мы медленно ползём по камням. Под колёсами похрустывало, я снова задержала дыхание, инстинктивно сжалась в комок и даже втянула живот, пытаясь сделаться хоть чуточку легче. В ушах гулким эхом сердцебиения отдавались секунды — и вот мы снова на твёрдой земле. Пейзаж, казалось, застыл вокруг. Всё те же полдюжины сопок, которые я успела изучить досконально, едва заметно сдвигались вокруг, пока транспортёр, набирая скорость, пересекал новое базальтовое поле.

Облегчённо выдохнув, я вновь наслаждалась моментом свободы. Я ловила лицом встречный ветер и впитывала каждую секунду, проведённую в движении. Что может быть лучше, чем находиться в движении?

Впереди, в знойном мареве проступали чёрные угловатые обломки, беспорядочно разбросанные по широкой площади. Похоже, во время падения пилот задирал к небу нос корабля и до последнего пытался его вытянуть, поэтому полоса крушения растянулась на добрые полкилометра. Оставшаяся после катастрофы носовая часть по инерции проползла вперёд и была остановлена россыпью огромных щербатых валунов. Оторванная корма — грузовой отсек вместе с двигателями — сгорела и расплавилась, превратившись в чёрные бесформенные комья, из которых торчали изуродованные сверхвысокими температурами каркасы…

Софи подвела машину вплотную к останкам серой ребристой туши. Разбитая, вдавленная внутрь кабина жалобно косилась на нас закопчённым куском лобового обтекателя. Припав на правый бок, погибшая машина вытянула к небу распахнутый боковой люк, возле которого выцветшей бледной сталью выделялся одиноко лежащий пистолет. Тел не было — зато вокруг были разбросаны занесённые песком, обкусанные, обточенные жвалами обломки костей, лоскуты одежды и пара потрёпанных бронежилетов. Похоже, у кого-то после крушения была славная пирушка…

Транспортёр остановился, Софи открыла дверь и ловко перебралась в кузов. Покопавшись в оборудовании, вытащила на свет ящик с инструментами и спрыгнула на песок. Перехватив автомат, я последовала за ней, и мы оказались под самым люком. Из темноты корабля до слёз в глазах разило жжёным пластиком и оплавленным металлом.

— Ты знаешь, где искать? — спросила я.

— Да, там всё на виду. — Софи щурилась на солнце, прижимая к животу чемодан с инструментами. — Кабина почти целая, есть шансы, что и репитер уцелел. Подкинешь меня?

Сцепив руки, я подсадила её на деформированную тушу «Остиума», и Софи скрылась во тьме. Взобравшись на корпус, я оглянулась по сторонам — было тихо, лёгкий ветерок таскал по земле пыль. Далеко впереди, оттенённая массивной горой с узкой плоской вершиной, виднелась зеркальная верхушка купола, словно исполинский мяч для гольфа — до лаборатории отсюда было рукой подать. Могли бы и на эту сторону мост построить, ей богу — даже пешком можно было бы за полчаса сходить туда-обратно. И вновь я с теплотой вспоминала старую добрую «Хускварну», подаренную станционному смотрителю…

Внутри чёрного проёма послышался грохот, треск, приглушённый матерок, и я спрыгнула внутрь, окунувшись в горелое зловоние. Мятые технические шкафы, ставшие полом, жалобно стонали под моим весом, пока я пробиралась в сторону кабины.

— Ну как? — спросила я, зажимая нос. — Нашла?

— Здесь он, никуда не делся, — отозвалась Софи. — И даже не поцарапался.

Возникнув в проходе, она протянула мне массивный серый прямоугольник с выемками, технологическими отверстиями и пучком торчащих проводов.

— Бери, только аккуратно, не раздолбай его, — приказала она. — Оно, конечно, и не такое пережило, но мало ли… Иногда достаточно самого пустяка, чтобы испортить устройство.

Устройство — массивное на вид, но лёгкое — легло мне в руки, и я аккуратно вынесла его к люку, а затем вытащила наружу и вылезла следом. Подняв Софи, спрыгнула вниз и приняла прибор из её рук, прислонив его к раскалённой стенке корабля. Подруга оказалась рядом, схватила прибор и решительно направилась к вездеходу.

Несколько уверенных шагов — и нога её неожиданно подворачивается, а ретранслятор летит в песок.

— Помоги! — закричала Толедо, моментально погрузившись по колено. — Что-то меня держит!

Кварцевая пыль вокруг барахтающейся Софи стремительно осыпáлась внутрь воронки, и через секунду та скрылась уже почти по пояс.

— Погоди ты! — Не помня себя, я схватила её под руки и принялась изо всех сил тянуть из ямы.

«И умудрился же этот гад нас подкараулить!»

— Тащи меня! — отчаянно визжала Софи, отбрыкиваясь второй ногой и цепляясь за меня руками. — Я не хочу умирать, как Ричи!

Рывок, ещё один, и ещё… Её нога выскользнула из западни, и мы рухнули на песок.

Софи без одного ботинка вскочила и ринулась обратно к «Остиуму», а из воронки передо мной показалась голова — будто живой экскаватор. Острые, покрытые песком многочисленные челюсти и полдюжины чёрных, пустых, как шахтные стволы, глаз. Мандибулы задрожали, завибрировали, издавая сухой, дробящий кости треск, словно перемалывали в пасти саму сталь, выражая недовольство упущенной добычей, а я передёрнула затвор автомата. Спустя полсекунды челюсти и глаза скрылись в песке.

— Я не хочу! — кричала Софи, соскальзывая и срываясь, безуспешно пытаясь вскарабкаться наверх, в корабль. — Он меня чуть не утащил! Не хочу!

— А ну, возьми себя в руки! Не хватало ещё паники! — Выцеливая песок под ногами, готовая стрелять, я оказалась рядом с ней. — Лучше найди какие-нибудь листы там, внутри! Куски обшивки или что-нибудь подобное. Тащи всё сюда и выкидывай наружу, будем строить дорогу к машине.

С моей помощью Софи наконец удалось забраться в люк. Она скрылась в корабле и принялась громыхать там каким-то железом. Наружу с грохотом вылетело помятое сиденье, затем ещё одно. Обугленный кусок столешницы, пара стальных труб…

Хлам всё появлялся и падал на песок. Софи, кажется, поставила своей целью выгрести из «Остиума» всё, что было плохо привинчено, а я тем временем прокладывала к «Зубру» импровизированную дорожку из обломков в обход коварной песчаной ловушки. Вспомнилась вдруг забавная детская игра, где нужно было передвигаться по верхам, по стульям, диванам и столам, чтобы не угодить в «лаву» на полу. Здесь, впрочем, и в настоящую лаву угодить можно было запросто.

Постепенно продвигаясь вперёд, я добралась до ретранслятора, а затем накидала хлама, проложив дорогу до вездехода, и вернулась к кораблю за Софи. Та, утомившись выкидывать запчасти из «Остиума», кое-как спустилась вниз, и мы, проявляя чудеса эквилибристики, стали перепрыгивать с детали на деталь.

Вскоре мы достигли вездехода. По огромному колесу Софи вскарабкалась в салон, дрожащими руками приняла драгоценный прибор, а затем помогла взобраться и мне.

Наконец мы перевели дух. Толедо схватилась за руль, её трясло, как в лихорадке. Пережитый шок отражался на бледном лице, по щекам и лбу были размазаны пыльные мокрые следы.

— Ты в порядке? — участливо поинтересовалась я.

— Что? — спросила Софи голосом плоским, как у робота с севшей батареей. — А, да… Один момент. Сейчас… сейчас будет порядок.

Перегнувшись через сиденье, она выудила банку залежавшегося пива и дёрнула кольцо. Пенным фонтаном тёплая жидкость брызнула по салону, заливая Софи, сиденье и пол, наполняя кабину испарениями перебродившего сусла. Девушка жадно присосалась к банке. Она не пила — она захлёбывалась, глотая тёплую пену большими, судорожными глотками, словно пыталась смыть со слизистой вкус песка и страха, не обращая внимания на стекающую по подбородку пену, на промокшую футболку — пока не выпила всё. Затем вскрыла вторую — и так же, в несколько глотков, опустошила и её.

— Порядок, — выдохнула она, и в её глазах наконец проступил знакомый огонёк — сквозь лихорадочный, пьяный блеск. — Можем ехать домой.

Настала моя очередь пребывать в шоке, но я промолчала. В конце концов, человек только что побывал на грани гибели. Ещё чуть-чуть, какие-то лишние пара секунд, и я бы опоздала. Мне пришлось бы возвращаться на базу в одиночку, а наша команда лишилась бы ещё одного человека.

Взревел двигатель, машина резко сдала назад и, огибая неровности, устремилась по направлению к каньону. Снова ветер бил в лицо, одаривая перегретое тело долгожданной прохладой. Снова орала громкая музыка — на этот раз вдвое громче, чем по пути к «Остиуму».

Я испытывала облегчение, ведь самая сложная часть задачи была выполнена. Теперь нужно подключить ретранслятор к системе связи в лаборатории, но этим предстояло заняться не мне. В радиоэлектронике я не понимала ровным счётом ничего — благо в этом кое-что смыслили Софи и Василий…

Неожиданно в салоне раздался хлопок, сквозь хрипение динамиков и рёв несущегося вездехода прорвался рокот реактивного двигателя, и прямо над головой сверкнул хищный силуэт беспилотного «Кондора», взметая в воздух песчаную пыль. Пройдя совсем низко, он обогнал нас и удалялся, сжимаясь в точку и опускаясь к горизонту. Я напряжённо всматривалась вдаль и мысленно бранила себя последними словами — совсем забыла про этих летающих стражей.

Похоже, он нас засёк. Однако он был один, и второго смертоносного дрона было не видать. Точка постепенно сместилась правее и стала увеличиваться в размерах. Софи прибавила газу, и теперь машина подпрыгивала и подскакивала на неровностях едва ли не у самой испещрённой трещинами кромки каньона. Внизу дымился и клокотал красный поток магмы, готовый проглотить и за считанные секунды переварить всё, что попадёт в его жадную пасть.

— Софи, жми на газ! — воскликнула я, стараясь перекричать очередное гитарное соло и не выпуская из вида надвигавшееся серебристое пятно. — Мне это всё очень не нравится!

— А я-то просто в восторге! — съязвила она в ответ.

Сверкнула вспышка, что-то горящее отделилось от силуэта и стало стремительно приближаться. Воздух прямо перед вездеходом наискось разрезала молния, оставляя дымный шлейф, а позади, в каньоне, оглушительно хлобыстнуло. Взрывная волна подняла тягач и бросила его на камни, машину потащило юзом. Моментально среагировав, Софи дёрнула ручник и резким рывком руля выровняла транспортёр. Новый сверхзвуковой хлопок — и серебристая тень растаяла позади «Зубра», уходя на следующий круг.

— Это ракета! — срывающимся голосом закричала Софи. — Мы погибнем!

— Жми, оседлавшая бурю! — закричала я и указала вперёд. — Вижу перешеек, до него рукой подать! Дави на педаль!

«Хорошо, мы пересечём каньон — а что дальше? Мы же тут как на ладони!»

Вездеход, словно на пожар, нёсся к перешейку. Софи крутанула руль, намереваясь заложить широкую дугу и с наскока перемахнуть через каменный мосток, а я выглядывала из окна наружу, пытаясь высмотреть смертоносную крылатую машину. Вот и она — проползает над кромкой горизонта, теряется на фоне одной из раскалённых сопок и появляется вновь, снижаясь и выходя на траекторию атаки.

— Держись крепче! — воскликнула Софи.

Наполовину высунувшись из окна, я вцепилась в трубы закреплённой на крыше рамы, не в силах оторвать взгляд от летящей смерти, словно способна была взглядом остановить её движение. На мгновение сверкнул ослепительно острый блик — и вторая огненная точка, отколовшись от «Кондора», метеором устремилась в нашу сторону вдоль наплывавшего справа каньона. «В этот раз не промажет. В этот раз, похоже, всё…»

Вот и каньон — прямо под ногами. Отчаянно захрустел под колёсами рушащийся камень, машина, проваливаясь, накренилась, а меня подбросило вверх — и тут прямо под нами, почти вровень с кипящей магмой ударил разрыв, распарывая на части каменную стену, взрывая барабанные перепонки.

Море пламени мгновенно разлилось внизу, занимая каньон, вытесняя и выдавливая из него всё — магму, воздух, звуки и даже саму гравитацию. Поднятое лобовое стекло тут же покрылось паутиной трещин, и каменное крошево забило в стальное тело машины.

Звуки исчезли, их место в ушах занял гул вакуума и пронзительный, словно шило, свист. Невидимая рука жахнула в днище вездехода, меня вдавило в дверь — рёбра затрещали от удара — и кинуло внутрь салона, прямо на пол. В глазах вспыхнули белые звёзды, а «Зубр», жалобно застонав металлом, перемахнул через разверзшуюся пропасть и распластался на всех восьми колёсах.

«Кондор» хищным орлом пророкотал мимо, безжалостно уничтожая и без того несчастные барабанные перепонки. Не сбавляя ходу и лихо работая рулём, Софи дико и зловеще захохотала, а я, лёжа на полу и чувствуя, как от виска до челюсти разливалось тёплое и липкое онемение — контузия, опять — в ужасе смотрела на неё. Она, похоже, всё-таки сошла с ума. Хохоча и захлёбываясь, она кое-как пролепетала:

— Тепловая…

— Что?!

— Тепловая головка! — наконец закричала она, закончив давиться собственным смехом. — Инфракрасные ракеты! Они повесили на дрона тепловые ракеты! Тут, в этой пустыне! Они наводятся на жару! Магма для них — это же сигнальный костёр!

В голове звенело, мысли путались, но я поняла, что к чему. Что ж, у нас появлялся шанс.

— Держи правее, Софи, ближе к лаве! — Я отчаянно махала руками. — Там мы затеряемся!

— Я уже поняла! Сейчас пойдём по лезвию бритвы!

«Зубр» вскачь летел по камням в сторону испещрённой провалами базальтовой равнины, в подвеске что-то стонало, а по кабине шла крупная вибрация. Гора, у подножия которой на островке средь лавы притаилась лаборатория, уже виднелась вдали, а сзади, постепенно увеличиваясь в размерах, нас нагонял силуэт «Кондора». Через несколько секунд сбоку опасно близко мелькнул первый провал, затем транспортёр лихо проскочил меж двух других и побежал вперёд, виляя и маневрируя под чутким управлением Софи — сосредоточенной, слившейся воедино с этой опасной дорогой среди лавовых озёр.

Всей душой я надеялась, что план сработает. Спроектированный для перехвата воздушных целей, «Кондор» давно сбил бы любой корабль, однако на земле, среди пылающих озёр у нас был шанс. Его инфракрасные сенсоры были дезориентированы. Что происходило с оптикой и другими каналами информации, как они работали в таких условиях — мне было неведомо, но я рассчитывала на то, что боевой программный комплекс в условиях недостатка вводных хотя бы перестанет атаковать…

Новый звуковой удар по несчастным ушам — и хищник пронёсся над самой макушкой, набирая высоту. Его стремительные обводы сверкнули на солнце, и через полминуты он скрылся за одним из вздымающихся вдали вулканов…

Вскоре, заглушив машину, мы сидели и прислушивались — не покатится ли издалека зубодробительное реактивное эхо. Но было тихо — похоже, летучий хищник, удовлетворённый игрой с беззащитной мышью, ушёл дальше по маршруту патрулирования, чтобы через некоторое время возвратиться вновь.

— Надо ехать, пока он не вернулся, — сказала я почти шёпотом, будто боялась, что он нас услышит. Или… чтобы не сглазить.

Софи молча кивнула, завела двигатель и неторопливо повела машину вперёд, осторожно огибая провалы с магмой…

Дверь за нами закрылась. Ожидавший в предбаннике Василий нетерпеливо потирал руки и облизывал пересохшие на жаре губы, а Софи сняла с плеча прямоугольную сумку с ретранслятором и протянула её начальнику охраны.

— Ну, как скатались? — спросил Василий, принимая устройство — бережно, словно младенца.

— С огоньком, — коротко сообщила Софи.

— Да уж… Я пока за вашими приключениями через окуляр наблюдал, сам чуть в штаны не наложил. — Василий театральным жестом смахнул пот со лба. — Только вы не обнадёживайтесь — эта птица вас запомнила. И когда она снова вернётся, она будет вас искать. Может, в следующий раз пушкой пройдётся на бреющем.

— Пусть ищет. Я туда больше не поеду ни за какие деньги. — Девушка кивнула на пыльный репитер сигнала. — Когда будет готово?

— Прямо сейчас начну его прилаживать. К вечеру, думаю, впаяю в нашу сетку, а там попробуем вызвать подмогу.

— Джон не показывался? — спросила я.

— Так и не вылез, гад бесноватый, — махнул рукой Василий. — Мозгоносцы работают, на камерах тишина. Чую, он как-то выбрался наружу и болтается где-то там… Кстати, ты. — Он ткнул пальцем в мою сторону. — Сдавай оружие обратно.

— Это обязательно? Может, сначала найдём беглеца?

— Для особо умных повторяю — огнестрел только снаружи. Если хочешь махать стволом, я тебе для этого выдал электрошокер.

Стиснув зубы, я рассталась с карабином. Василий отнёс его в арсенал и запер на замок…

Вдоль бесконечных коридоров едва заметный ветерок протаскивал тёплый воздух, наполненный странной смесью запахов, усиливая ощущение сдавленности и замкнутости. В ходе весёленькой поездки по окрестностям я прочувствовала ветер свободы, и мне хотелось снова выбраться из заточения — пусть даже с риском попасть под ракету.

Время в этих стенах, впрочем, летело незаметно. Все были заняты своими делами — Шен без устали ковырялся в теплице, Катрин появилась на поздний обед и снова исчезла в лаборатории, Василий весь день провозился с передатчиком, а мы с Софи и Оливером с шокерами наготове слонялись по переходам комплекса, делая вид, что патрулируем территорию в поисках Джона…

Я всосала очередной тюбик пищевой пасты и отправилась в комнату охраны, к Василию. Обложившись чертежами, он орудовал паяльником над пучком проводов и периодически поглядывал в стоящий тут же лэптоп. На столе лежала кобура с табельным пистолетом.

— Ну и работёнка это, скажу я тебе — скрещивать корабельного «бульдога» с этим древним лабораторным «носорогом», — утирая со лба пот, пожаловался безопасник. — Это ещё полбеды, дальше начинается самое веселье — напряжение этой хреновине требуется такое, что можем запросто всю базу погасить.

— Почему? — спросила я, присаживаясь рядом, на край стола, и украдкой поглядывая на оружие. — Неужели не хватит для какого-то повторителя? Или как эта штука называется…

— Вся мощность уходит на подвал. — Василий дымящимся паяльником махнул в пространство. — Когда Шен свой чайник включает — свет начинает мерцать, а я потихоньку читаю «Отче наш», пока никто не видит. Где-нибудь коротнёт — и привет. Тогда снова поедете к «Остиуму», только уже за генератором…

Внезапно из коридора, со стороны столовой раздался отчаянный, душераздирающий женский визг. Похолодев, я машинально схватила пистолет Василия и стремглав выскочила в коридор. Поворот, длинный узкий проход, ещё один поворот — и я, едва не споткнувшись, вваливаюсь в полутёмный зал столовой, заставленный алюминиевой мебелью.

Прямо посреди зала, придавив Оливера к скрипящему столу всем своим весом, Джон вгрызался в его шею. Оливер полулежал на животе и кое-как пытался отбиваться, отчаянно вращая глазами. Только теперь я увидела Джона воочию — лохматый, огромный, крепкий детина весом за сотню килограммов, одетый в серо-коричневую от грязи футболку и чудовищные, измазанные нечистотами трусы.

Скользя лабораторными чешками по рифлёному металлу пола и цепляясь за него ногтями, в сторону коридора отползала Софи. Шокер лежал в паре метров от неё, но она его не видела — в глазах её застыл гипнотизирующий ужас, она неотрывно смотрела на то, как огромный, грязный гуманоид с чавканьем зубами выдирает мясо из её напарника. И всё это — под удушающий аккомпанемент букета ароматов — пота, мочи и дерьма.

Чтобы прийти в себя, мне потребовались несколько долгих секунд. Наконец из кобуры застывшего рядом Василия, которую я всё это время держала в руках, я выдернула пистолет и прицелилась в судорожно бьющийся тандем. Оливер с грохотом опрокинул стол, увлекая сдавившего его Джона на пол. В стороны полетели тюбики с пищевой пастой, мелькали руки и ноги, а я стояла и дрожащими руками безуспешно пыталась прицелиться в смесь борющихся тел. В любой другой ситуации я бы не задумываясь выпустила весь магазин, но сейчас шок и крайняя степень отвращения мешали нажать на спуск.

Оливер последний раз брыкнулся и утих, а Джон поднял глаза и посмотрел прямо на меня. Низ живота тут же сковал лёд, палец застыл на спуске. Тёмно-красные, испещрённые чёрными прожилками, его бельма впихивали в моё нутро животный ужас. Зеркала души превратились в два одиноких, чёрных, давно мёртвых островка посреди бурлящего океана кровавой ненависти.

— Да стреляй же ты наконец! — выпалила Софи.

— Нет! Не убивать! — раздался властный голос, и белый халат загородил цель.

Катрин Адлер стояла между мной и чудовищем с тазером в руке.

— Он нужен мне живым! Это работа всей моей жизни!

— Катрин, это уже переходит всякие границы! — Василий так и стоял, совершенно позабыв про свой пистолет в моих руках.

Чудовище, согнувшись и растопырив сильные грязные руки, переводило взгляд с меня на Адлер, на Василия и обратно на меня. С чёрных зубов его на пол капала кровь.

Тут взгляд его упал вниз, мимо меня — на сидящую на полу Софи. Он сделал едва заметное движение в сторону. Один рывок — и ему хватит места, чтобы обойти нас троих. Мой последний выбор — расстрелять или преградить дорогу. Действуя на инстинкте, делаю шаг влево, отрезая Софи и Джона полностью. Прерывая их зрительный контакт.

Взрыкнув, Джон проткнул меня взглядом ещё раз, резко развернулся и рванул прочь по коридору. Начальник охраны, очнувшись наконец от ступора, среагировал, вскинул руку, и две струны с хлопком метнулись вдогонку Джону.

Спину чудовища прошил электрический разряд. Оно вздрогнуло, его огромное тело, заряженное адреналином и яростью, лишь замедлилось на шаг, мышцы спины затряслись в судороге, но инерция и звериная воля протащили его ещё на пару метров по скользкому полу. Катрин Адлер, бледнее пущего, не дала ему опомниться — и вторая пара электродов впилась в мокрую от пота и грязи футболку. На этот раз разряд ударил наверняка — Джон выгнулся неестественной дугой, словно его переломили пополам невидимые тиски, и издал что-то между хрипом и воем. Только тогда он рухнул на пол, беспомощно забившись в последних, уже слабеющих конвульсиях.

Доктор Адлер вынула откуда-то шприц с прозрачной жидкостью и бесстрашно направилась в сторону рычащего и подёргивающегося существа. Игла воткнулась в огромное тело, и через несколько секунд Джон свернулся калачиком и успокоился.

Софи, сидя на полу возле тела Оливера, дрожащей рукой пыталась нащупать его пульс.

— Он ещё жив! — Она повернулась к Василию и умоляюще пролепетала: — Надо ему помочь!

— Не было печали, — пробормотал тот. — Прижми чем-нибудь шею, чтоб всё не вытекло. Катюша, беги за аптечкой! Лиза — на склад за верёвками, нужно нашего активиста стреножить, чтобы опять не убежал…

Оливер впал в кому. То, что он умудрился выжить после такой кровопотери, было невероятным везением. Его вместе с аппаратом жизнеобеспечения укатили в лабораторию — единственное место, которое снабжалось энергией круглосуточно. Мы с Шеном в условиях дефицита воды кое-как оттёрли Джона от грязи и доставили в камеру — в соседнюю с прежней, которая ещё не была загажена.

Чтобы меня не стошнило от вони, я дышала ватой, мокрой от нашатырного спирта. Сяодан же стоически выполнял свою задачу, ни разу не проронив ни слова. Когда мы запирали дверь камеры Джона, я мельком заглянула в другую. Рамон лежал на койке, повернувшись лицом к стене, и его плечо, перевязанное моими же руками, подрагивало в такт неровному, хриплому дыханию.

А мышцы на его спине ритмично содрогались, будто под кожей шевелилось что-то живое, пытаясь выбраться наружу…

— Вот же я слепой кретин! — корил себя Василий, расхаживая туда-сюда по залу. — В коллектор заглянул, а самое вонючее место — выходную трубу — не удосужился проверить. А этот гад там, в своём дерьме, как у Христа за пазухой отсиживался…

— И что же теперь? — спросила Софи, нервно теребя кончики волос.

— Теперь ждём. — Василий устало протёр глаза. — Трансляция настроена, до вечера помолотит. — Он взглянул на часы. — Осталось минут двадцать. А потом — тишина до утра, и по новой.

Тишина… В этой тишине даже гул вентиляции казался приглушённым, словно комплекс затаил дыхание; и сквозь неё проступала мысль о том, что мы здесь заперты с тремя видами безумия: животным, что было закрыто за дверью в двух шагах, научным — которое заперлось в лаборатории с пробирками, и собственным, которое тихо и неразборчиво шептало в этой тишине.

Красные лампы заливали стены комнаты зловещим бледным светом.

Лёжа на простыне, я уже битый час пыталась заснуть, но меня преследовала вонь — казалось, её источник затаился где-то в голове, в самом дальнем её закутке. Неожиданно снаружи послышались шаги и, напрягшись всем телом, я схватила тазер, лежащий рядом с кроватью. Раздался осторожный стук в дверь.

— Лиза… Ты здесь? — Робкий и безжизненный голос Софи пробился сквозь стальную перегородку. — Можно войти?

— Заходи, открыто.

На пороге появилась Софи — бледная, будто вся кровь вытекла и из неё. В глазах — не грусть и даже не страх, а густая и липкая пустота. Она молча подошла, неловко, словно её конечности были чужими, и бесшумно опустилась на пол у кровати, прижимая к груди охапку каких-то железок.

— Тоже не спится? — поинтересовалась я.

— Можно, я переберу твою руку? — вместо ответа спросила она — без интонаций, плоско, будто голосом автоответчика. — Мне срочно нужно чем-то себя занять.

— Давай, — согласилась я. — Только аккуратно, мне ей ещё пользоваться…

Ловкими тонкими пальцами Софи ощупывала плечо в поисках крепежа, пока не раздался тихий щелчок — и мехапротез оказался у неё в руках. Бережно положив его на кровать, она принялась аккуратно разбирать механизм и тщательно продувать все его узлы, детали и малейшие зазоры.

— Хорошо, что он так и не завёл собаку, — внезапно пробормотала она.

— Кто?

— Оливер, — не отрываясь от дела, уточнила Софи. — Он всегда мечтал завести корабельную собаку. Всё ходил, рассказывал… Говорил, в позапрошлом веке на канонерках собаки предупреждали о подлёте вражеских самолётов задолго до того, как их обнаружат постовые… Юмашева ему не разрешила, сказала, что выгуливать негде…

Я вдруг вспомнила Джея из позапрошлой жизни.

— У меня когда-то была собака. Дома, на Кенгено.

— И где она теперь?

— Не знаю, — соврала я.

Мне было прекрасно известно, что случилось с Джеем, но вытаскивать эту кость из горла сейчас не было сил. Софи не стала настаивать. Лишь чуть замедлила движения, и её палец на миг замер на полированном шарнире. Потом кивнула про себя и снова погрузилась в работу — тщательно, методично, как сапёр, разминирующий заряд у себя в груди. Будто от качества сборки зависела не моя функциональность, а её собственная возможность дышать дальше.

Она увлечённо возилась с мехапротезом, а меня постепенно клонило в сон. В какой-то момент я прикрыла глаза, а через некоторое время проснулась от возни возле плеча.

Раздался тихий, точный щелчок — мехапротез встал на место, привычным и холодным грузом вернувшись к плечу. Я уже готова была выдохнуть, как вдруг почувствовала — вес её головы, осторожный, неожиданный, лёг мне на живот. Всё внутри сжалось в один инстинктивный узел, и я замерла, не в силах пошевелиться, не зная, как на это реагировать.

— Ты… чего? — выдавила я, и голос сорвался на полуслоге.

— Прости, — прошептала Софи — и я почувствовала горячее дыхание сквозь футболку. — Я думала, ты спишь. Я просто… — Пауза, в которой я ощутила, как она содрогнулась. — Хотела послушать твоё сердце. Это… успокаивает. Не знаю, как тебе удалось уснуть. Они всё скребутся и скребутся там, снаружи… Кажется, я скоро сойду с ума от этих звуков.

Лица её я не видела — припав ухом к моей груди, она отвернулась и смотрела на дверь. А я вдруг подумала о том, как могли бы пахнуть её волосы. Готова поспорить, они пахнут чем угодно, кроме всего того, чем я нанюхалась за весь день…

Я заставила руку подняться. Не живую — её не было, — а ту, что могла дробить кости и плавить сталь. Кончики механических пальцев коснулись сначала макушки — неуверенно, опасаясь поранить, — а потом холодная, рифлёная ладонь легла целиком, тяжело и неловко. Неестественно.

— Не переживай, — сказала я, и слова прозвучали глупо — как ребёнку, который где-то в комнатном беспорядке потерял игрушку. — Это не так страшно, как кажется. Посмотри на меня — я уже давно спятила, и ничего, живу как-то…

— По тебе не скажешь, — приглушённо сказала она.

— Что живу или что спятила? — попробовала я пошутить, и получилось коряво, как всегда.

После долгой паузы она спросила:

— А если мы все здесь умрём?

— Я планирую выжить и вернуться, — ответила я, чуть не сказав слово «домой».

— Ричард тоже планировал. И Оливер. И Эмиль со своими ребятами. Вот только всё вышло иначе.

— Я не знаю, как оно повернётся в будущем, но очень надеюсь, что кто-то присматривает за нами сверху. Иначе нельзя объяснить наше сегодняшнее везение…

Я не сводила глаз с потолка, по которому ползали багровые тени от аварийной лампы, а рука двигалась сама по себе, бессмысленно и монотонно гладя её волосы. Под ладонью постепенно утихал мелкий, животный трепет. Её дыхание стало глубоким и ровным, переходя в тихий присвист. Она уснула. Заснула, доверчиво прижавшись к живой бомбе, в нелепой, неудобной позе, от которой у неё затекут все мышцы. А я не могла её обнять — только не этой… рукой. Но я могла не убирать руку — и не убирала.

Я лежала и слушала. Сквозь тонкую стенку доносился вечный, въевшийся в сам мозг скрежет — мирметеры неутомимо точили когтями металлокерамические панели в поисках заветной щели…

Наутро Софи отправилась к Василию, чтобы узнать, как обстоят дела с радиотрансляцией. Ну а я была застигнута Шеном в одном из коридоров и нежданно приглашена на, как он выразился, «товарищеские посиделки». Я с радостью согласилась, чтобы как-то разнообразить своё пребывание внутри душных стен комплекса…

Скромное жилище Шена было освещено мягким оранжевым светом, а со стен на меня глядели плетёные гобелены с изображениями свирепых драконов и красочных азиатских па́год. Посреди комнаты, прямо передо мной, стоял решётчатый деревянный столик с поддоном, на котором покоился глиняный чайничек и пара широких чашек. В углу, на тумбочке на небольшой электроплитке стояла стеклянная ёмкость с водой. Бирюзовый дисплей у основания плитки показывал температуру — девяносто пять градусов…

Я сидела на циновке, поджав под себя ноги, и в свете только что услышанного отрешённо смотрела на лампу под потолком.

— И что, Рамон превратится вот в это? — спросила я.

Лаборант кивнул.

— Симбионты, попавшие в кровь через укус мирметеры, достаточно быстро прошли гематоэнцефалический барьер. Я полагаю, что ваш друг лишится лобных долей и префронтальной коры мозга, а, следовательно, и личности быстрее, чем Джон.

— Почему?

— Джону вводили препарат на основе клеточных структур симбионтов. Ваш друг же получил их в чистом виде.

«Не может же быть, чтобы всё было так плохо…»

— И вы предлагаете мне сидеть здесь и пить хренов чай, пока мой друг трансформируется в чудовище?!

— Именно так, поскольку сейчас вы ничем не поможете вашему другу, — сказал Шен, перебирая какие-то ёмкости на небольшой полочке, привинченной к стене. — Чай лучше всего готовить на живом огне, но его, к сожалению, нет. Всё на электричестве…

Материализовавшись возле плитки, Сяодан снял ёмкость с водой и ловким движением наполнил небольшой чайник. Затем разлил жидкость по чашкам, чтобы прогреть посуду и почти сразу вылил воду из чашек прямо на поверхность чайника. Тонкие струйки собирались на его дне и звонко капали в поддон. Через мгновение в руке Шена оказалась деревянная плошка с сухими молотыми листьями бледно-зелёного цвета, он поднял ёмкость на ладони, и она моментально оказалась у меня под носом.

— Вся эта тщетная суета ради пары глотков? — поморщилась я.

— Оцените аромат, — приказал он. — Всё, что имеет цель, перестаёт быть тщетным. Пусть даже цель кажется, на первый взгляд, иллюзорной.

Я нехотя вдохнула благоухание листьев — чувствовались в нём прохладные ветра, низкие облака среди седых вершин и бесконечные чайные плантации на зелёных склонах…

Опрокинув плошку улуна в чайник, Шен залил его водой, тут же опорожнил в поддон и залил снова. Его движения были точны, выверены и профессиональны, словно он занимался этим годами. Наконец присел на свою койку, прикрыл глаза и сложил руки на коленях.

— Судьба — слепой художник, — таинственно сказал Шен, не глядя на меня. — Иногда её мазки кажутся… излишне густыми.

— Чего?

— Я про вашего друга, господина Гальярдо, — пояснил он. — Ему очень не повезло. Симбионты циркулируют в кровотоке и в слюне лишь у каждой двадцатой половозрелой особи-солдата. Но хорошая новость заключается в том, что он сможет оказать нам услугу и поработать на благо науки.

Шен разлил чай по чашкам. Я же чувствовала, как багровею, а мехапротезы рук непроизвольно сжимались в кулаки. Подняв на меня взгляд, лаборант успокаивающе заговорил:

— Простите, мои слова могут показаться вам циничными, но такова реальность. Настоящий учёный должен быть беспристрастным и готовым узреть, понять и разложить на составляющие всё — даже саму смерть.

— Учёный, равнодушный к чужой боли — это не учёный, — возразила я, — а просто палач с дипломом.

— Одну ветку тронешь — десять закачаются. Падающий дворец трудно подпереть одним бревном. Если вам нечем ответить судьбе, нет никакого смысла тратить нервные клетки на переживания.

— Шен, у меня такое ощущение, что вы не человек. Вы — человекоподобный андроид? — спросила я, всматриваясь в его единственный живой глаз.

— А вы нестандартно мыслите. — Лаборант улыбнулся одними губами. — Я и вправду могу оказаться андроидом, но для того, чтобы это проверить, вам придётся убить меня. Но и в этом случае вы можете не узнать всей правды, ведь современных дорогих андроидов по биологическому составу очень сложно отличить от людей — все органы выращиваются в лаборатории, а кожа, кровь и кости — синтезируются…

— Современный мир — странная вещь, — пробормотала я. — В нём люди хотят походить на механизмы, а роботы — стать человечнее.

— И яркое тому подтверждение — прошлогодняя история с Сонми в Новом Сеуле, — согласился Шен.

Андроиды… Я нечасто задумывалась о сплетении мира машин с миром людей, но насколько уверенно можно сказать, кто сейчас передо мной? Сколько машин в людском обличье я встретила за свою недолгую жизнь? Сколько раз обманулась, приняв робота за человека? Впрочем, никакой особенной разницы я сейчас не замечала — Шен вёл себя хоть и странновато, но вполне человечно, и мне, по большому счёту, было всё равно, кто он — гуманоид, андроид или даже инопланетянин. В конце концов, лишь бы он был хорошим человеком.

— Расскажите мне про этот… яд, или как его, — попросила я, и Сяодан тут же оживился — кажется, это была одна из его излюбленных тем.

— Симбионты. Они живут бок о бок с муравьиными пантерами, — отчеканил Шен, азартно блеснув живым глазом. — Эти микроорганизмы растут и размножаются в специальных пазухах, в изолированных мешочках внутри тела мирметеры. Побочный продукт их жизнедеятельности — это водород и наш искомый фермент, который синтезирует воду буквально из воздуха… Представьте, что внутри вас живёт сочащаяся водой фляга — она препятствует обезвоживанию и безостановочно насыщает вас жидкостью. Она всегда с вами… — Глаз его поволокло, он мечтательно уставился куда-то в стену. — Мирметеры — удивительные создания. Этому виду больше ста миллионов лет. Он одним из первых приспособился к суровым условиям высыхающего Пироса и стал здесь полноправным хозяином.

Переварив полученную информацию, я спросила:

— Но, если эти мешочки изолированы, как симбионты передаются через укус?

— Иногда из-за чрезмерных нагрузок пазуха может порваться, и тогда симбионты проникают в кровеносную систему носителя, — пояснил он. — Для муравьиной пантеры они безвредны, поскольку сопротивляемость «захвату» заложена у них на генном уровне. Иммунитет быстро подавляет вторжение, но вот у людей такой механизм по понятным причинам отсутствует, и они принимаются за размножение. Очень и очень активное…

— И укус такой особи с прорвавшимся мешком — это то, что случилось с Рамоном?

Шен утвердительно кивнул.

— Мои коллеги из отдела антропологии пытались пересадить пазуху подопытным людям, но через какое-то время она неизменно деформировалась и разрывалась, а симбионты захватывали носителя, обустраиваясь предпочтительно в мягких тканях мозга и частично замещая их собой. В случае с укусом механизм похожий, но все процессы протекают намного быстрее.

Меня передёрнуло. Жуткая бактерия, способная дарить жизнь, но предпочитающая её отнимать, превращая человека в безумную машину для убийств… Во мне росла уверенность в том, что результаты исследований должны остаться в этой лаборатории. Их нельзя вывозить отсюда…

— Как думаете, это Мелинда выпустила Джона из клетки? — спросила я.

— Мне сложно утверждать наверняка, но такое вполне возможно, — ответил Сяодан и осторожно отхлебнул из чашки. — Мелинда всегда ненавидела людей и открыто в этом признавалась. Люди ей больше нравились, будучи объектами аутопсии, нежели живыми. По личным вопросам из всего персонала лаборатории она общалась только со мной. Что, кстати, косвенно подтверждает вашу гипотезу о том, что я — андроид.

Он снова улыбнулся. Я сделала небольшой глоток из кружки. Чай был великолепен, он уносил мои чувства далеко на север, в нежную и свежую прохладу.

— Горько и иронично, — заметила я, — погибнуть от собственноручно выпущенного на свободу чудовища, не находите?

— И крайне непрофессионально, — кивнул Шен. — Мелинде нужно было держать себя в руках. И вам, кстати, тоже.

— Она собиралась ставить опыты на моём друге. Неужели вы бы на моём месте спустили такое на тормозах?

— Конечно. Как я уже говорил, настоящий учёный должен быть бесстрастен. Для учёного существуют лишь четыре неизменных ключевых принципа: коллективизм, универсализм, организованный скептицизм и бескорыстность. — Голос Шена был совершенно спокоен, будто он отвечал на экзамене досконально выученный материал. — Всё остальное — это либо предмет для исследования, либо помеха, которую нужно устранить, либо незначительная для исследования вещь. Ваш друг — это наш предмет для исследований. А вы — помеха. В том случае, конечно, если будете этим исследованиям мешать…

«Помеха». Он задумчиво потёр подбородок, а мои механические пальцы непроизвольно царапнули гладкую поверхность чашки — и я на секунду представила, как они сжимаются на его горле. Лишь на секунду… Я впилась взглядом в его единственный живой глаз, пытаясь найти там хоть один намёк на сарказм, но… он действительно так думал.

— Впрочем, сейчас нам не до изысканий, — невозмутимо продолжал он. — Люди были профилем Мелинды, и работы в этом направлении теперь придётся отложить до прибытия на материк.

Я испытывала смесь удивления и отвращения от слов Шена, но осуждать его не могла. Для него Рамон и все остальные люди были чужими.

Взяв чашку в руки, я обречённо вздохнула.

— Что можно сделать, чтобы его спасти? — спросила я, глядя в дымящуюся жидкость цвета бронзы.

— Теоретически — гемотрансфузия с полным очищением крови. Здесь такого оборудования нет… Антиприонные препараты и, конечно, упорная работа неврологов, если к тому времени личность не успеет необратимо раствориться.

— А времени у него сколько?

— Это зависит от особенностей организма, — задумчиво пробормотал Шен. — Так или иначе, через два-три дня будет уже поздно…

Я мысленно нарисовала карту. Три тысячи километров до ближайшей жалкой клиники с аппаратурой десятилетней давности. Даже если круглосуточно гнать машину, стирая в пыль протекторы «Зубра», мы не успеем. А если по воздуху? «Кондоры» превратят любой челнок в огненный гриб на взлёте.

Я перестала дышать. Не специально — просто тело поняло раньше, чем в голову, словно кувалдой, ударила мысль:

«Выхода нет».

Лаборатория стала не убежищем, а нашим саркофагом.

Вязкое ощущение безнадёжности всё сильнее давило на сердце. Я молча отставила недопитую чашку в сторону и покинула жилище учёного…

Василий был на своём месте — в комнате охраны, в окружении распотрошённых электронных устройств. Он сидел, забросив ноги на стол, а помещение было наполнено шумом радиопомех. Заметив меня, обернулся и раздосадовано протянул:

— Ни-че-го. Тишина в ответ. Не работает этот ваш ретранслятор, зря я вас гонял к обломкам.

— Ожидаемо, — сказала я. — Но я пришла к тебе по другой причине. Можно мне спуститься к Рамону?

— Вообще, нежелательно.

— Давай хотя бы сходим и проверим. Если всё нормально — впустишь меня к нему ненадолго.

Василий помялся, почесал щетину.

— Ладно, чёрт с тобой. Сидит там, скучает, поди… Только быстро.

Офицер нехотя выбрался из кресла и жестом пригласил следовать за ним. Уже знакомые коридоры привели нас к лестнице. Холл злополучной лаборатории нисколько не изменился — всё так же гудели механизмы в помещении запретной зоны, а дверь в тюремный блок была закрыта — пленники были на своих местах…

Рамон сидел на своей кровати и листал какую-то глянцевую беллетристику многолетней давности. Завидев меня, он резко, почти судорожно вскочил и буквально укутал своими объятиями, будто я была спасательным кругом. Василий не жалел для невольника расходных материалов — белоснежная пижама на нём буквально хрустела от чистоты и пахла химией. Больницей.

— Пришла навестить старика? — улыбнулся мой друг.

— Не такой уж ты и старик, Рамон, — возразила я, высвобождаясь из медвежьей хватки. — Держишься молодцом. Выспался?

— Да, в отличие от Джона. Я в курсе, что он вам там устроил. Знал бы, что так будет — самолично пристрелил бы беднягу.

— Беднягу? Как вспомню его лицо — аж передёргивает. — Я поёжилась, и мне вдруг стало чудовищно тоскливо. — Рамон… Я до смерти боюсь увидеть тебя таким же…

Наставник сел на свою кровать и вдруг стал серьёзным, собранным, как тогда, на тренировках.

— Ты можешь пообещать мне одну вещь, Лиза?

— Какую? — Я присела рядом с ним.

— Когда настанет время, ты меня убьёшь. Не хочу стать… этим. — Он неопределённо махнул рукой, а слово «этим» повисло в воздухе, как угарный газ.

— Неужели ты уже смирился с тем, что они тебе надиагностировали?

— Не знаю… Я просто… готовлюсь.

— А может, это всё чушь, и всё будет хорошо, — предположила я.

— В таком случае будет повод порадоваться. Но, в конце концов, каждому из нас отпущен свой срок.

Я смотрела на него и не могла узнать. Рамон — и вдруг «отпущен свой срок»? С каких пор? Он никогда не верил ни в бога, ни в чёрта, ни в судьбу, а теперь говорит о предопределённости, как сломленный старик.

— Отпущен? — вырвалось у меня резче, чем хотелось. — Кем это отпущен? Ты же сам понимаешь, что это самая обычная отговорка, чтобы было легче смириться!

Порыв злости захлестнул меня. Человек, сидевший рядом, всегда был неприступной скалой, надёжной и незыблемой. И я не могла смириться с тем, что сквозь эту скалу пролегла трещина.

— Ты же боец! — Голос у меня неожиданно сломался — как у подростка. — Ты же всегда учил меня сражаться до конца! И я пытаюсь — каждый раз встаю и иду, хотя давно уже не хочу вставать!

Он молчал, глядя в пол.

— Пока человек не сдаётся, он сильнее своей судьбы, — продолжала я. — Так говорил Ремарк. Был такой писатель. Но ты… Ты ведь уже сдался! Сдался заранее!

Слова вырвались прежде, чем мозг успел их отфильтровать. Я увидела, как Рамон медленно моргнул, будто от удара.

Тишина повисла такая, что я слышала, как где-то за стеной гудит электрическое оборудование. И меня тут же накрыла волна леденящего ужаса… ведь я кричала не на него. Я кричала на безликую судьбу, а он был просто ближайшей мишенью, грушей для битья — и стало стыдно.

— Прости меня, — выдавила я из себя. — Я не знаю, что ты чувствуешь. Может быть, тебе сейчас именно смирение и нужно…

— Ничего подобного. — Он сжал кулаки и уставился в стену. — Мне сейчас гораздо нужнее память. Я должен вспомнить всё хорошее, что у меня было, а я всё только забываю. Я чувствую, как у меня в голове что-то копошится. Будто какой-то… уборщик орудует веником и старательно выметает из памяти всё, что я знал… Тебя зовут Лиза — но я уже с трудом вспоминаю, кто ты мне.

— Я та, которую ты научил всему, что я знаю, — сказала я, заглядывая в его глаза. — Я многим тебе обязана… Я выполню твою просьбу, но и ты, пожалуйста, не уходи раньше времени… А я… буду делать, что могу. И сейчас мне нужно идти. Есть кое-что, что я должна сделать.

Рамон одобрительно кивнул. Потом странно посмотрел на меня — сквозь меня, в какую-то свою внутреннюю даль. Зрачки его сузились, он силился что-то вспомнить.

— Мой брат однажды сделал нам рогатки, — пробормотал он вдруг тихо, заговорщицки. — Я шёл мимо помойки, а рядом с контейнером для мусора по земле ходили голуби. Они бродили кругами, выискивали что-то на земле, и я просто взял камень и натянул резинку… Я не хотел в него попасть, это вышло случайно… Я даже не целился… Это… вышло случайно…

Руки его дрожали — почти незаметно, а потом дрожь стала отдаваться в напряжённых сухожилиях на шее. Он глядел на свои руки, будто впервые видел их и не понимал, как остановить эту дрожь.

Рамон изменился — и он больше никогда не станет прежним.

Сдержав внутри себя тяжёлый вздох, я поднялась и направилась к двери, возле которой обернулась и увидела, как он смотрит на свои бледные руки — отрешённо и неотрывно. Они дрожали, словно у больного Паркинсоном. Я была более не в силах видеть его таким.

— Я вернусь, вытащу тебя отсюда, и мы вернёмся домой, — бросила я вполоборота и вышла из камеры.

Василий отлип от косяка, глядя на Рамона с тем же усталым выражением, с каким, наверное, смотрел на всех, кто прошёл через эту камеру. Казалось, он уже видел этот сценарий десятки раз и просто ждал, когда занавес упадёт.

— Значит, ретранслятор не сработал, — пробормотал он, запирая дверь камеры.

Ухватившись за слово «ретранслятор», я попыталась выдернуть себя из лап оцепенения, отвлекаясь хоть на что-то. Прочь от боли. Ретранслятор… То ли у Василия не хватило опыта правильно подключить его, то ли мы неправильно его использовали… «На что мы вообще рассчитываем здесь, в каменной ловушке посреди кипящей магмы?..»

И тут до меня дошло.

— Магма, — выдохнула я.

— Магма… — нахмурился начальник охраны.

— Что есть магма? — повторила я. — Раскалённый минеральный суп, смесь оксида кремния и всяких металлов. Идеальная ловушка для любых радиосигналов.

— Да у нас здесь изначально не было никаких шансов, — почесал затылок Василий. — Мы ж в радиомогиле!

— Но если сигнал не может пройти сквозь камень и металл, — протянула я. — Его нужно поднять в воздух! Мы тут ерундой занимаемся уже который день!

Я уже знала, что делать.

— И где ты тут видишь вертолёт? — хмыкнул Василий.

— К чёрту вертолёт. У вас на складе есть кабель?

— Хоть завались, — ответил тот.

— Тогда пошли. Понадобится два мотка — очень длинных…

Отмотав от бухты два изрядных куска толстого кабеля, я отправила Василия подключать вывод радиостанции и тянуть его наружу, к вездеходу, а сама быстрым шагом добралась до предбанника и вышла на улицу.

Мю Льва перевалила через зенит и с любопытством следила за моими перемещениями. На той стороне каньона, у самого подножия горы с плоским навершием, накренившись, стоял вездеход, в кузове которого копошилась одинокая фигура. Поправив бухту кабеля на плече, я решительно направилась по сведённому мосту, слегка шатавшемуся в такт моим шагам.

— Эй, бездельница! — крикнула я издали, и Софи обернулась на мой голос. — Чем занята?

— Да вот, хочу перенести кое-что в комнату. Бельё, ноутбук, инструменты… Да и пиво забрать в прохладу. Оно тут, кажется, уже вскипело…

Оказавшись возле колеса, я оглядела махину вездехода.

— Нам надо вызвать «Фидес», — почёсывая лоб, сказала я.

— К твоему сведению, — отчеканила Софи, — автоматическое сообщение передаётся на частоту циклом уже вторые сутки без перерыва.

— И что, каковы результаты?

— Нулевые. Да я особо и не рассчитывала на бортовую радиостанцию, но чудеса же иногда случаются… Кстати, скоро надо будет подзарядить аккумулятор.

— Ты тратишь время впустую здесь, а Василий — в комплексе. Так мы ничего не добьёмся…

Я приложила руку ко лбу, защищаясь от палящего солнца, и взглянула ввысь, туда, где пологий склон горы изгибался кверху. Полторы сотни метров высоты здесь точно есть.

— Дай угадаю… Ты ведь сюда не просто так столько кабеля приволокла? — спросила Толедо.

— Нужно забраться повыше и передать усиленный сигнал… Дай мне, пожалуйста, инструменты, я сбегаю, сниму во-он ту тарелку. — Я махнула рукой в сторону ансамбля антенн на верхушке одного из зданий лаборатории. — Белую — думаю, она нам подойдёт…

— Да, сгодится. А Василий разрешит? — с сомнением пробормотала Софи. — Да и опасно это, того и гляди прилетят эти гады…

— День деньской на дворе, откуда им взяться? Ты мне лучше скажи — радио на этой машине можно использовать как ещё один промежуточный усилитель?

— Не знаю, не пробовала.

— Так попробуй, — сказала я и протянула ей один из концов кабеля. — Насчёт Василия не волнуйся, я улажу вопрос. В наших интересах сделать всё побыстрее. И кинь обвязку, мне она понадобится.

Кивнув, Софи швырнула в меня набором ключей и альпинистской обвязкой, схватила инструменты и перебралась в салон. Я же добежала до наружной лестницы, взлетела на крышу и открутила полуметровую параболическую антенну. Спустив её вниз обвязкой, дотащила тарелку до вездехода и вскарабкалась в кабину.

Сидя под рулём, Софи орудовала инструментами и периодически прикладывалась к открытой банке пива, приговаривая:

— Гадость какая… Его точно надо в холодильник… — после чего делала следующий глоток.

— Да выкинь ты всё это в пропасть! — воскликнула я. — Сколько можно заливаться? И так уже горя хлебнули с этим твоим бухлом…

Она подняла брови и поглядела на меня красными, с прожилками, глазами. Затем молча осушила банку в три глотка и швырнула её наружу, а я обречённо покачала головой и отвернулась к мосту. По нему нам навстречу уже шёл Василий, разматывая громоздкую бухту кабеля, ниточкой тянувшегося от распахнутых ворот внешнего периметра.

Спустя десять минут антенна была прилажена к кабелю, а кабель — к рации вездехода. Софи вручила мне коммуникатор, нацепив второй себе на ухо.

— Раз-раз, меня нормально слышно? — спросила она.

Фоном в ухе нескончаемо шипело и выло, но слышимость была хорошая. По крайней мере здесь, внизу.

— Да, неплохо, — ответила я. — Как закончу с антенной, дам знать.

— Ни пуха, — напутствовал Василий.

— К чёрту.

Обвязавшись сбруей, взгромоздив тарелку на спину и прихватив альпеншток, я начала восхождение…

По мере приближения к вершине карабкаться становилось всё сложнее — кабель и верёвка своим весом тянули меня вниз, и приходилось передвигаться по диагонали вдоль окружности горы, увеличивая протяжённость маршрута. Постепенно разматываясь, кабель цеплялся за неровности, я вколачивала фиксаторы один за другим и с тупым упорством карабкалась наверх. Вынимала крюк, забивала его в камень и крепила кабель, затем вновь карабкалась, забивала крюк и цепляла кабель, и снова… Тело гудело от напряжения, но верные мехапротезы работали без сбоев, принимая на себя всю нагрузку и помогая мне не соскользнуть…

Наконец, вцепившись руками и ногами в склон, я обернулась и посмотрела вниз, на казавшийся отсюда игрушечным вездеход, где копошились две фигурки. Одна из них разматывала ниточку кабеля, а вторая стояла в кузове, поддерживая на весу трос, по которому я должна была спуститься обратно.

Голова моментально закружилась, я зажмурилась и вжалась в скалу. «Нет уж, больше не смотреть вниз! Ни в коем случае!»

Несколько раз глубоко вдохнув, я дала себе обещание глядеть только наверх и продолжила восхождение. Каменистые уступы под ногами предательски хрустели, и пару раз от падения меня спасал альпеншток, вовремя воткнутый в слоистый уклон. Наконец последние метры остались позади, я рухнула на узкую площадку, венчавшую гору, и раскинула руки. Отдохнув с полминуты, уселась на камне, и дыхание моё перехватило от увиденного.

Отсюда открывалась потрясающая панорама — тёмно-серая базальтовая равнина далеко внизу напоминала шкуру животного, покрытую красно-жёлтыми пятнами магматических разливов. Дымящийся каньон, извиваясь, уходил влево и вправо и исчезал из виду на линии горизонта, а стоящие порознь исполинские горные пики будто бы стали ближе — казалось, только руку протяни, и можно будет их коснуться. За ними возвышались другие, за которыми вставали новые и новые, и не было им числа. Между этими вечными стражами пустошей в дрожащей белёсой дымке поверхность Пироса загибалась и схлопывалась в тонкую полоску лазури…

Любуясь пейзажем, я переводила взгляд с одной горы на другую и заприметила вдалеке, возле одной из отвесных скал, движение. Отсюда рой гигантских насекомых напоминал беспорядочно мечущуюся стаю плодовых мух. Далёкие и суетливые, они были заняты своими делами, не замечая меня, однако я решила, что лучше поспешить.

Альпенштоком я вколотила последний крюк с закреплённым на нём тросом в камень, зацепила за него же провод, выдолбила в площадке углубление, воткнула туда кронштейн и развернула антенну на север.

— Софи, антенна на месте, — сообщила я в микрофон. — Есть передача?

— Всё отлично, сигнал до тарелки есть! — сквозь помехи раздался её оживший голос.

— Крепите трос, скоро буду…

Неожиданно над ухом застрекотало. Почти забытый плазмер тут же рефлекторно выскочил из предплечья. Резко обернувшись, я прицелилась в зависшее в десяти метрах серо-коричневое существо. Покачиваясь в воздухе, оно изучало меня огромными фасеточными глазами, занимавшими добрые две трети стрекозиной головы. Я не стреляла — оно не нападало, и непонятно было, что станет, открой я пальбу.

Ветерок от сливавшихся в полупрозрачную мембрану стрекочущих крыльев обдувал лицо, острые суставчатые конечности существа были распахнуты во все стороны. В любую секунду оно могло наброситься, схватить, повалить на землю, чтобы жадно вырывать из меня куски аппетитного мяса.

Сердце неистово колотилось, и я застыла, готовая в любой момент выпустить заряд плазмы. Насекомое цвиркнуло, плавно сместилось в сторону, затем взмыло ввысь и, описав надо мной широкий круг, понеслось прочь, вдаль, в сторону далёкой скалы, кишащей суетливыми собратьями. Стараясь унять непроизвольную дрожь в теле, я перевела дух. Нужно возвращаться прямо сейчас — пока оно не передумало и не вернулось.

Проверив напоследок, надёжно ли закреплена антенна и кабель, я зацепила сбрую к натянутому страховочному тросу и свесила ноги. Внизу, бесконечно далеко, мне руками махали крошечные силуэты Софи и Василия.

— У нас всё готово, трос должен выдержать! — протрещал в коммуникаторе Василий. — Давай уже, спускайся. День к концу идёт, скоро они активизируются…

Вдохнув полной грудью, я соскользнула с площадки и понеслась вниз по натянутому жужжащему канату. В ушах свистел ветер, машина стремительно приближалась, и когда до неё оставался десяток метров, я щёлкнула стоппером и с грохотом спружинила ногами о корпус вездехода. Оказавшись на твёрдой поверхности, села и перевела дыхание, а Василий тут же очутился рядом.

— Я видел, как вокруг тебя эта дрянь крутилась. Обошлось?

— Ничего страшного, мы с ней мирно разошлись. А теперь нужно настроить передачу. — Я поднялась с земли и обратилась к Софи: — Ты или я?

— Давай ты. Я пока послежу, чтобы тут всё работало…

Через две минуты мы с Василием добрались до узла управления комплексом, и после краткого инструктажа я села за микрофон и включила запись.

— Волкова — Юмашевой на «Фидес». Запрашиваю помощь. У нас раненые, требуется много крови для переливания, оборудование для плазмофереза и антиприоны… Все, которые сможете найти. Все! Я не особо понимаю, с чем мы тут имеем дело, но нужны врачи-нейробиологи и инфекционисты… У нас мало времени, поэтому поспешите. И берегитесь воздушных дронов, здесь шныряют «Кондоры». Передаю точные координаты…

Несколько нажатий клавиатуры, зацикленное сообщение было поставлено на передачу, а я выдохнула и вдруг почувствовала сразу всю накопленную за день усталость.

Вот и всё. Я сделала всё, что могла, и теперь оставалось только ждать. И надеяться на то, что сообщение достигнет цели и будет услышано, что Юмашевой удастся собрать команду спасателей, и наконец, что она рискнёт вести корабль в район патрулирования беспилотниками Конфедерации…

Нет, пожалуй, я сделала не всё. Я могла ещё безмолвно молиться о том, что помимо всех вышеперечисленных «если» спасение прибудет очень быстро. Потому что время стремительно утекало сквозь пальцы…

По мере того как Мю Льва клонилась к закату, возвращались мирметеры и принимались деловито ползать по стенам, перестукивать лапами по крыше, копошиться во внутреннем дворе. Глядя сквозь крошечное окошко под потолком скромного временного жилища на отблески заходящего светила на металлической стене, я уже знала, что дождусь темноты и ночью проведаю Рамона. Я решила, что сделаю это тайно, ведь иначе Василий будет пытаться меня остановить, а это мне было совсем ни к чему. Мне никак не давала покоя мысль о том, каково это — быть запертым в соседней камере с тем, во что, если верить Шену, в итоге придётся превратиться.

«Нет! Не смей думать об этом! Шанс избежать самого худшего пока ещё есть!»

В какой-то момент, когда почти совсем стемнело, в коридоре послышались тяжёлые шаги, и в дверь постучались. Гостей я не ждала, а голос Василия с той стороны глухо спросил:

— Лиз, ты чего там как мышь сидишь весь вечер? Войти можно?

— Да, сейчас открою.

«Что ему могло от меня понадобиться? Может быть, он получил ответ на радиограмму?»

Мигом подскочив к двери, я впустила шефа охраны.

— Ответили? — с надеждой спросила я.

Тот вошёл и со слегка виноватым видом огляделся. Почесал затылок, очевидно, не зная, что сказать. Наконец произнёс:

— Твой друг — хороший человек…

— И вы специально пришли, чтобы мне это сообщить? — разочарованно протянула я.

— Нет, я хочу тебя предостеречь. Что бы ни случилось, не пытайся открыть камеру.

— Я и не…

— Да всё в порядке. — Он успокаивающе поднял руки. — Я сразу понял, что ты не зря тут затихарилась. Ясно, что собираешься вломиться к нему в закрытый блок, и я могу тебя понять. Иди после того, как отключится штатное освещение, а вместе с ним — камеры и сканеры для физиономий персонала. Аварийная разблокировка двери в блок — вот этим ключом. — Вынув из кармана, он протянул мне небольшую пластинку. — И вернуть не забудь утром. Камеру я предусмотрительно запер на ключ, и его я тебе по понятным причинам не дам.

Я недоумевала. Последние дни он всё твердил про безопасность, режим, старательно отбирал оружие и прятал его в арсенал, а теперь просто дал мне в руки ключ?

— Я, конечно, всё могу понять, — пробормотала я, вертя в руках магнитную пластину, — но это вот так вы охраняете режимный объект?

— Охрана — моя работа. — Он машинально потрогал кобуру, будто проверял, на месте ли она, и продолжил: — Но есть кое-что поважнее инструкций. Мы же не роботы, в конце концов… Я знаю, ты не последний человек в его жизни, он о тебе рассказывал… Восхищался. Сказал, что у тебя было намного больше причин сдаться, чем у него, но ты так и не сдалась… Короче, ближе к ночи… На глаза Адлер не попадайся. Камеру не открывай. Выпустишь его — сам посажу тебя в соседний карцер. Будете там втроём петь в унисон и перестукиваться… — Будто вспомнив что-то, он легонько ткнул меня указательным пальцем в плечо. — И да, если в следующий раз решите разбирать станцию на запчасти, я хочу знать об этом до, а не после…

С этими словами он развернулся и ушёл, а я продолжила ожидание возле оконной щели, за которой вскоре совсем стемнело. Когда где-то вдали щёлкнуло, освещение переключилось на аварийное, а за дверью всё окончательно стихло, я выждала для верности ещё с полчаса и покинула комнату.

Крадучись я шла по хорошо уже знакомому маршруту. Несколько поворотов коридора — и вот я в лифтовом зале возле огромной платформы подъёмника. Винтовая лестница, уходящая в тёмную бездну, в красном свете представала передо мной зловещим порталом в ад. Воображение рисовало людей, которые спускались и поднимались по ней до меня. Учёных и их эксперименты, подопытных и чудовищ…

Постукивая ботинками по металлу, я спустилась на дно колодца и вышла в холл. Двустворчатый проход впереди, дверь в тюремный блок — справа. С полминуты поискав скважину, в которую нужно было вставить ключ, я наконец обнаружила её вверху, в самом углу. Ключ оказался в пазе, раздался щелчок, и дверь с шипением сдвинулась с места на пару сантиметров.

Чтобы открыть её, пришлось приложить усилия — аварийная пневматика то ли была неисправна, то ли вообще не предусмотрена. Цепляясь за текстуру, я кое-как сдвинула тяжёлую металлическую плиту с места и протиснулась в образовавшуюся щель — в мрачный тюремный коридор.

Изо всех сил стараясь не шуметь, чтобы не разбудить существо, бывшее когда-то человеком по имени Джон, я на цыпочках прокралась к камере Рамона. Бесшумно открыла смотровую щель и заглянула внутрь. Мой наставник лежал на кровати в позе эмбриона, поджав ноги к животу. Он не шевелился — только едва заметное движение грудной клетки выдавало робкое дыхание.

Я стояла у смотровой щели и боролась с искушением вырезать замок плазменным резаком и вытащить его оттуда. Через минуту внутренняя борьба окончилась победой здравого смысла, я закрыла окошко и отошла от двери. Из соседней камеры послышался приглушённый, будто бы вопросительный возглас, а следом утробное рычание — Джон почувствовал моё присутствие.

Всё так же на цыпочках я поспешила выйти из тюремного блока и задвинула за собой дверь. Ничего не добившись, я могла только ждать и надеяться, что утром Рамон проснётся всё ещё человеком. Я собралась было подниматься по лестнице наверх, но в этот момент внимание привлекла дверь со знаком опасности, и жгучее любопытство потянуло меня войти внутрь…

Двойная дверь оказалась незапертой — к моему удивлению, помимо электронного замка, который отключился с наступлением ночи, никаких запоров больше не было. Толкнув створку, я оказалась на металлическом возвышении.

Воздух был густой, стерильный и холодный, пах хлоркой, перегретой электроникой и чем-то сладковато-кислым, почти приторным. Из глубины огромного зала струился призрачный синеватый свет, отбрасывая пульсирующие тени на стены. Передо мной, перемигиваясь разноцветными лампочками, к потолку поднимались какие-то консоли, сверху нависала сетчатая металлическая рампа с перилами, уходящая в стороны и огибавшая помещение по периметру. Со всех сторон доносилось гудение многочисленных агрегатов.

Я сделала несколько шагов вперёд, ступила на небольшую лесенку, ведущую вниз, на широкую площадку, и моему взору предстали полдюжины операционных столов с разложенными на них медицинскими инструментами. На одной из столешниц лежало накрытое материей тело, надёжно зафиксированное ремнями.

Оливер…

Грудь его неторопливо вздымалась и опадала, глаза были закрыты, а лицо выражало безмятежность, будто он просто крепко спал после тяжёлого дня. Он был жив. Аппарат рядом с ним мерно попискивал, отмеряя ровный, умиротворённый пульс — и звук напоминал таймер, отсчитывающий секунды до того, как он станет ещё одной записью в отчёте.

Вдоль дальней же стены площадки, излучая синее свечение, за толстенным бронированным стеклом стояли два гигантских аквариума, один из которых был пуст, а во втором, полностью погружённая в прозрачную жидкость, тихонько колебалась огромная, раздувшаяся «стрекоза». Сбоку от аквариума высился громоздкий тёмно-зелёный чан с надписью: «Биологические отходы».

Внутри оборвалось, дыхание перехватило, словно я получила удар в солнечное сплетение. Я не могла пошевелиться, не в силах отвести взгляд от существа в аквариуме. Из распухшего бугристого тела торчали многочисленные провода, кабели и патрубки, уходящие куда-то вверх, в потолок. Конечностей и крыльев не было — они, похоже, были просто-напросто ампутированы. Завидев меня, существо колыхнулось и вперило в меня пронзающий взгляд бирюзовых фасеточных глаз размером со спелые дыни. По спине кавалерийским галопом поскакали мурашки, и сердце стремительно провалилось в пятки…

Нет, это был не взгляд хищника. Это был взгляд пленника — бесконечно усталый, полный боли и немого вопроса. Возникший было страх сменялся приступом леденящего чувства жалости и вины — такого острого, что сводило скулы.

«Мы, если можно так сказать, выжимаем из неё последние соки…» — вспомнила я слова Шена.

С трудом наконец выбравшись из ступора, я сделала несколько шагов к бронестеклу, перед которым на столе светился экран включённой консоли. На мониторе был открыт документ, и взгляд мой инстинктивно зацепился за буквы:

«…Подопытный № 183, время жизни: 271 час, состояние: активно-возбуждённое, наблюдается некроз капилляров, продолжаются регулярные подкожные кровоизлияния. Признаки разума отсутствуют, сохраняются базовые моторные функции. Прим.: уже седьмой день справляет нужду прямо на месте, не снимая одежду; доставить обслуживающий персонал для проведения уборки…»

Я рухнула на железный табурет, схватила сенсор и рванула ползунок вверх. Взгляд побежал по строчкам, выхватывая обрывки фраз, палец проматывал отчёт об исследованиях страницу за страницей.

«…Группа поиска по запросу доставила одиннадцать рядовых образцов. Два образца с внутренними образованиями помещены в стазис, излишки переведены на побочный проект и подготовлены к комплексным испытаниям…»

«…Реакция на электрические разряды большой мощности чрезмерная, проверка допустимого болевого порога…»

«…Изъятие органов пищеварения сказалось на жизнедеятельности особи лишь на девятые сутки…»

«…Ампутированные конечности продолжают самостоятельно существовать и проявляют активность ещё около трёх часов…»

«…Яйца овально-грушевидной формы, массой не превышают полутора килограммов. Миграция матки мирметеры на пустынные участки для нереста под слой песка происходит примерно раз в…»

«…Во время нереста спецгруппой захвачен родящий образец № 1. Сразу после помещения в камеру он перестал производить потомство даже несмотря на регулярное опыление трутнем…»

«…Регистрируется сильное ультразвуковое излучение, которое привлекает мирметер с ближайшей округи. Предположение: родящий образец № 1 зовёт на помощь…»

«…Шумоизоляция испытательного цеха и помещение родящего образца № 1 в экранированную жидкостную среду помогло нейтрализовать особь. Собственные «крики» причиняют родящему образцу № 1 боль, поэтому он прекратил сопротивление, однако особи-солдаты продолжают регулярно прибывать к комплексу, проявляя осознанное поведение. Автоматические системы защиты работают в усиленном режиме…»

«…Утилизация кладки яиц при непосредственном присутствии особи вызывает у родящего образца № 1 сильные эмоционально-физиологические проявления, фиксируются энергетические всплески…»

«…Взятый также во время нереста родящий образец № 2 не вызывает у родящего образца № 1 интерес, однако родящий образец № 2, напротив, усилил попытки сопротивления. Зарегистрированы 4 погибших, отправлен запрос в Корпус на усиление охранения. Прим.: поставить второй слой противоударного стекла!..»

«…Регулярный забор гемолимфы рекомендуется снизить до 500 гр. в сутки: родящий образец № 1 впал в апатичное состояние и не реагирует на стимулирующие электрические разряды…»

«…Из отдела антропологии: оставшийся биоматериал перестал получать регулярную дозу нейтрализованных симбионтов из-за высокой смертности подопытных. Корпус приостанавливает доставку заключённых, пока вакцина не будет более стабильна…»

«…Из отдела антропологии: среднее время жизни биоматериала удалось увеличить почти до шести суток. Отдел фармакологии продолжает модифицировать формулу нейтрализации…»

«…По запросу Департамента Обороны Конфедерации партия модифицированных симбионтов количеством 32 капсулы (5 мл) передана с кораблём на Землю…»

«…По запросу Департамента Обороны Конфедерации возобновлён отлов рядовых особей…»

«…Родящий образец № 2 не проявляет активности, так же впал в апатию, а затем в некое подобие комы…»

«…По запросу Департамента Обороны Конфедерации регулярный забор гемолимфы у родящего образца № 2 увеличен до 850 гр. в сутки…»

Я больше не могла читать, а буквы поплыли перед глазами, сливаясь в серые пятна. От этих строк воняло холодным, методичным уничтожением жизни. Не было смысла читать и про Джона — там наверняка всё то же самое. Полный анализ, разбор предмета, в который посредством науки превратили живое существо, на составляющие. И пытки, одни сплошные пытки — излюбленный научный метод в этом месте…

Дыхание перехватило, тело колотила нервная дрожь, а на глаза наворачивались жгучие слёзы — слёзы чистой, дистиллированной ненависти. Я наконец нашла здесь кошмарных чудовищ, о которых говорила Катрин Адлер — ими были сами люди…

Я медленно подошла к бронестеклу. Вплотную. Ладонь мехапротеза легла на холодную поверхность, отделявшую меня от этого моря страданий. Огромные, многосоставные глаза матки встретились с моими. В них не было ни угрозы, ни надежды — одна только бесконечная усталость, а я раздумывала о милосердии. О том единственном способе проявить его, который оставался — прикончить несчастное создание.

Пошарив глазами вокруг, заприметила массивную дверь, врезанную с рамой в бронированное стекло. Считыватели магнитных карт — с двух сторон. Здесь электронный замок работал исправно — этот подземный зал был круглосуточным и беспрерывным потребителем электричества, поэтому так просто открыть дверь было невозможно. Стрелять из бластера или ломать запоры показалось мне бредом, поэтому я оставила эту мысль.

— Обещаю, — прошептала я, и голос сорвался на хрип. Стекло запотело от моего дыхания. — Я освобожу тебя.

Пересекая зал, я вдруг услышала что-то самим своим существом, нутром организма — какой-то нечеловеческий крик, стон, вопль. Я не обернулась на безмолвный зов существа — я точно знала, что это была просьба: «Сдержи обещание», — но, напротив, ускорив шаг, направилась к выходу из помещения…

Замерев, словно статуя, сквозь смотровую щель камеры я вновь следила за робким дыханием своего давнего друга и наставника. Смешанные чувства бушевали в груди — хотелось окликнуть его, разбудить, убедиться, что в его глазах ещё светится Рамон Гальярдо, а не ждёт своей очереди подопытный с порядковым номером. Но тревожить безумного Джона… звать этот кошмар в свою жизнь, в жизнь последнего друга — было выше моих сил.

Спустя долгие десять минут тихого, молчаливого забвения я наконец покинула лабораторию…

… — По коням! — Элизабет Стилл была уже на ногах, полностью одетая и готовая к подвигам. Кофта, куртка-пилот с меховым воротником, синие джинсы и полусапоги — всё это она умудрилась натянуть за две минуты, включая время на то, чтобы расчесать своё тёмное шелковистое каре и прикончить завтрак.

— Что, уже?! — С зубной щёткой в руках я только вернулась с улицы, где умылась и почистила зубы у ржавой бочки с дождевой водой…

В заброшенном гараже было промозгло — прохладная утренняя сырость после ночного дождя пробирала до костей, но за прошедшие три дня это место стало мне почти домом. Нам с Элизабет.

— Да, уже! Он выбрался за пределы городского округа и едет через лес. — Она указала пальцем в сторону планшета, лежавшего на её свёрнутом спальном мешке. — Я чувствую — это наш шанс. А чутьё меня ещё не подводило.

— Погоди ты, дай хоть штаны натянуть…

Наспех одевшись, я прихватила карабин, подзорную трубу Капитана, неизменный и привычный баллончик с дьяволовым соком и спустилась вниз, к гравициклу. Элизабет Стилл с рюкзаком на плече нетерпеливо приплясывала возле «Хускварны».

— Он движется на север, в сторону взлётки, оставшейся от «Дальнего горизонта». Мы выйдем наперерез и будем вести его на расстоянии. — Элли Стилл почуяла запах добычи, напала на след, и теперь её было не остановить. — Всё как обычно — держись поближе к земле и старайся не вихляться. Погнали!

Летающая машина с двумя наездницами выпорхнула сквозь широкие ворота ветхого заводского гаража и устремилась ввысь. Сквозь редкие разрывы в облаках проступали лоскуты голубого неба. Под ногами поплыли болота, лесные массивы и заросшие поля.

Монотонные зелёные покрывала, небрежно разрезанные коричневатыми речушками, сменялись одно другим. Пару раз внизу я видела каких-то животных, похожих не то на лошадей, не то на безрогих лосей — они просто валялись на боку, примяв заросли большими телами, беспорядочно разбросанные посреди высокой травы. «Неужели работа дронов-камикадзе?»

— Теперь — направление на два часа! — скомандовала Элли, перекрикивая шум ветра и гул антигравов. — Прямо по курсу заброшенная взлётка, которую так и не переоборудовали под гражданский аэродром! Я уверена, он едет туда, к главному въезду! Больше некуда!

Покрепче ухватив штурвал, я заложила вираж и направила машину вперёд — туда, где вдалеке из-за лесного массива проступали какие-то серые строения. Огромная проплешина вырастала посреди леса, слева над верхушками деревьев торчали два старых ангара, а над древним военным аэродромом под названием «Дальний горизонт», среди зелёных рощ, выросших после вырубки, возвышалась многоэтажная металлоконструкция. Опустив машину почти к самой земле, я осторожно вела её в обход лесного массива, над болотными кочками и пригорками. Я рассчитывала обойти взлётную полосу с тыла — с той стороны, где не было никаких сооружений.

Сливаясь в сплошное зелёно-коричневое пятно, мимо мчались стволы деревьев; над головой пронеслись провода, растянутые на утопавших в зелёной жиже ржавых опорах ЛЭП, и наконец сбоку потянулась неровная цепь старого бетонного забора. Замшелые плиты местами потрескались и кое-где покосились, сползая в вечно влажную почву.

Ещё одна густая роща — и слева мелькнула длинная-длинная грязно-серая полоса, уходящая вдаль — туда, где она упиралась в ещё один забор. В самом конце полосы, возле ангара что-то темнело, но я ничего не успела толком разглядеть — гравицикл по дуге уже нёс нас мимо деревьев, приближаясь к скрытым за зеленью зачаткам терминала.

— Сейчас будет служебный проезд, давай по нему — и к терминалу, — приказала Элли, схватив меня за плечо. — Наш дружок подъезжает к главным воротам с другой стороны!

Впереди, по насыпи тянулись бетонные плиты — точно такие же, которые я видела на Каптейне практически везде. Ими прибывшие сюда первой волной военные выкладывали временные пути сообщения, чтобы потом, когда местная цивилизация окрепнет и встанет на ноги, на их месте выросли дороги. Дороги здесь так и не выросли…

Торчащий в небо, заросший вьюном шлагбаум, покосившаяся кирпичная будка — и мы плывём над неровным дорожным полотном в сторону терминала, который трёхэтажной громадой вырастал впереди и слева. Армированный бетонный каркас без облицовки — даже не везде были уложены межэтажные перекрытия — встречал нас неизменными мёртвыми порталами меж опор вместо стен, которые уже никогда не будут достроены. Эмбрион пассажирского терминала был очередным безмолвным памятником забуксовавшей и утонувшей в болоте колонизации с человеческим лицом, которое сменилось плотоядным оскалом капитала, что разверзся над гражданской войной.

«Хускварна» вильнула в сторону, подплыла под самый бок мёртвого терминала и села на брюхо.

— Он въехал на территорию, едет по подъездной дороге, — бросила Элли и, не отрывая взгляда от планшета, соскочила с ховербайка.

Прихватив с собой полуавтоматический «Истерн», я на ходу втянула в себя бодрящую смесь, которая на секунду сделала мир будто состоящим из света, а реальность — простой и понятной.

Высокий зияющий портал дохнул в лицо затхлой сыростью. Я подпрыгнула, ухватилась за край и подтянулась. Затем помогла Элли забраться в полутьму, и мы перебежками добрались до ближайшей лестницы. На плече болталось оружие; лёгкая наплечная сумка колотилась о бок, пока мы широкими скачками преодолевали пролёт за пролётом. Наконец под самой крышей, осторожно передвигаясь по стальным балкам и огибая ямы в едва прикрытом бетонными плитами полу, мы выбрались к кромке здания.

Отсюда открывался вид на взлётную полосу — широкую серую двухкилометровую просеку, уложенную всё теми же набившими оскомину плитами. Сквозь щели между ними, упорно отвоёвывая себе жизненное пространство, торчала осока в человеческий рост, и весь этот пейзаж напоминал какое-то причудливое клетчатое одеяло, невесть кем растянутое по огромной площади, высеченной среди непролазных лесов и болот. Кому мог здесь понадобиться аэродром? Наверное, у тех, кто его закладывал, были большие планы на эту землю…

Правее, в самом углу площади высились два огромных проржавевших ангара. Увлекая Элизабет вниз, я поспешно растянулась на плите у самого края портала и полезла в сумку за подзорной трубой Капитана. Элли тем временем принялась выуживать из рюкзака складной фотоаппарат с телескопическим объективом. Глаза её горели от предвкушения, как у хищника, завидевшего добычу.

Разложив трубу, я прильнула к окуляру. У полукруглых эллингов, расположившихся на той стороне лётного поля, кипела какая-то суета. Между обшарпанными строениями и терминалом, в котором мы притаились, как мыши под плинтусом, было не меньше километра, но через трубу я могла разглядеть обстановку в мельчайших подробностях.

Возле одной из арочных конструкций были в беспорядке брошены полдюжины машин. Чёрный фургон, пара легковушек, два внедорожника болотного цвета и бледно-жёлтый пикап раскиданы кое-как, вразнобой, а правее, в самом торце взлётной полосы, стоял небольшой угольно-чёрный корабль — метров пятидесяти в длину. Грузовая рампа судна была опущена, а рядом с машинами вальяжно расхаживали вооружённые люди. Высокий створ ангара был приоткрыт, внутри происходило какое-то мельтешение, но в полутьме помещения невозможно было что-либо разобрать…

— Я не хотела тебе говорить… — Элли нарушила напряжённое молчание. — Но всё же скажу. Меня подставили. Я об этом только вчера узнала — за те три часа, что меня не было.

— Насколько всё серьёзно? — спросила я, разглядывая людей возле машин.

Общего у людей было немного — одеты они были кто во что горазд и напоминали каких-то ополченцев или разбойников. Оружие тоже было подобрано кое-как — никакой унификации. Допотопные автоматы, обшарпанные винтовки, и тут же рядом — дорогие образчики последних моделей.

— Они повесили на меня подтасовку фактов по расследованию убийства Нойманна, — оторвавшись от объектива, Стилл принялась загибать пальцы. — Укрывательство преступника… Да-да, можешь не смотреть на меня так. Вдобавок я, оказывается, убила своего напарника, чтобы помочь тебе скрыться.

— Но это же бред полнейший! — Сказать, что я была ошарашена — ничего не сказать. — И что теперь с тобой будет?

— Не знаю. А ещё они уморили нашу Мийо — она найдена зверски убитой в собственном доме. — Элли сделала театральную паузу, ожидая моей реакции. — И знаешь, кто убийца? Анна Рейнгольд.

— Но я же этого не делала! — возмущённо воскликнула я.

— Ты так забавно реагируешь, — усмехнулась Элизабет. — Скольких охранников ты грохнула у неё в доме, не напомнишь? Впрочем, это уже неважно — мы обе влипли по полной программе. И у меня есть только один шанс — нужно добраться до правильных людей в минюсте. Я знаю там одного честного человека… — Она вновь припала к объективу и вполголоса выпалила: — Вот он — Майлз! Смотри в оба!

Задержав дыхание, я глядела в трубу. Справа показался неприметный полицейский седан, подкатил почти вплотную к ангару, и наружу вышел человек — среднего роста, полноватый, в синей офицерской форме и с фуражкой на голове. Разношёрстный вооружённый сброд провожал его взглядом, пока он вразвалочку шагал к воротам ангара. Человек явно подчёркивал своё положение — и знал, перед кем.

Через несколько секунд полицейский скрылся меж створок, а я перевела взгляд на корабль. Что-то шевелилось внутри, какой-то беспокойный червь сомнения, прогрызавший себе дорогу сквозь полуразваленные руины памяти, задавленной употреблением дьявольской смеси. Этот корабль казался мне смутно знакомым…

Из ангара показался вилочный погрузчик. Задом вырулив из ворот, он неспешно покатился в сторону корабля, волоча на широкой вилке серебристый сплюснутый цилиндр метров двух в длину. Подкатил к рампе корабля, развернулся передом и скрылся внутри. Второй погрузчик с точно таким же цилиндром возник из высоких ворот эллинга, а первый уже выкатился из чрева летающей махины и полз обратно к ангару.

— Что это за контейнеры? — задумчиво спросила Элли. — Что в таких можно перевозить?

— Может, не что… — Чудовищная догадка пробрала меня до дрожи. — А кого…

— Хочешь сказать, это наш звёздный час? — сосредоточенно пробормотала Стилл. — Очень на то похоже…

Фотоаппарат в её руках тихо защёлкал затвором, будто разбуженный сверчок. Щёлк-щёлк-щёлк… Из полутьмы ангара появляется новая капсула… Щёлк-щёлк-щёлк… Наружу выходят трое — полицейский Джеффри Майлз, какой-то тип в камуфляже с красной банданой на лице и долговязый мужчина в чёрном деловом костюме с кейсом в руке.

Щёлк-щёлк-щёлк… Голова мужчины в костюме коротко стрижена бобриком, на лице — тёмные и глухие солнцезащитные очки. Мужчина передал кейс полицейскому, поправил синий, оттенённый белоснежной накрахмаленной рубашкой галстук и ровным шагом направился в сторону чёрного корабля. Щёлк-щёлк-щёлк… С очередным щелчком механизма в руках Элли Стилл в памяти моей наконец собрался пазл, и что-то оглушительно щёлкнуло уже внутри меня.

… Острые черты лица, синевато-бледная, полупрозрачная кожа… В стерильной тишине зала ждал очереди худощавый мужчина в идеальном чёрном костюме. Тот, который только что прибыл на чартере. Острые скулы, синевато-бледная, полупрозрачная кожа на висках, аккуратный «бобрик» на голове, седой у корней. На белой рубашке под тщательно выглаженным пиджаком синел галстук, а в руке он держал плоский портфель, который, казалось, поглощал свет. И очки. Чёрные, непроглядные линзы, словно окна в пустоту…

Это было месяц назад. На раскинувшейся под нами заросшей бурьяном полосе стоял тот же самый корабль, который я видела на космодроме по прибытии на Каптейн. Внизу, по полосе шёл тот же самый бледный, словно моль, конторский чиновник, который стоял позади меня в зале для прибывших в Новый Роттердам…

Человек в костюме замер как вкопанный и задрал подбородок, словно принюхиваясь. Где-то далеко внизу, среди деревьев отчаянно завыла невидимая собака. Ошеломляющим взрывом во все стороны брызнули с деревьев десятки, сотни птиц, вспарывая светлеющее небо плеском чёрных крыльев.

И в этот момент пришёл страх — не осознанная опасность, а древний, спинномозговой ужас перед чем-то глубоко неправильным. Он накрыл меня чудовищной ледяной волной, заставляя трястись сервоприводы поджилок, вынуждая инстинктивно втягивать голову в плечи… Сквозь окуляр я видела, как мужчина стоял совершенно неподвижно, словно манекен, а страх внутри всё вызревал, увеличивался в размерах, вырастая в животный ужас. И в ту самую секунду, когда я готова была зажмуриться…

Голова, стриженная бобриком, повернулась точным, механическим движением — и человек в костюме уставился прямо на меня. Тёмные стёкла очков через окуляр подзорной трубы глядели в душу — с расстояния в добрый километр, сквозь влажный воздух в полутьму третьего этажа недостроенного терминала на дальнем конце взлётного поля.

— Элли… — сипло выдохнула я, схватив Элизабет Стилл за плечо. — Элли, он видит нас.

— Что? — Голос Элли потерял последние оттенки азарта, стал плоским и оперативным — полицейским: — Глупость, с такого расстояния… — Замолчала на полуслове, прильнув к объективу. Затвор перестал щёлкать, и голос её дрогнул. — Как это возможно? Как он увидел нас? Что ты сделала?!

— Я не знаю, Элли… — прошептала я — голос не слушался меня. — Я ничего не делала, клянусь! Нам нужно валить отсюда, немедленно!

Вновь прильнув к наглазнику трубы, я видела, как бойцы спешно грузились в машины — один прыгнул за руль пикапа, двое — в кузов. В один из двух больших джипов болотного цвета садились люди, а двери второго уже захлопнулись, и он сорвался с места.

Я вскочила с бетонного пола. Элли трясущимися руками разбирала фотоаппарат, скручивая продолговатый объектив.

— Нет у нас времени на это! — рявкнула я, дёргая её за рукав. — Бежим отсюда к чёртовой матери!

— Да не ори, иду уже! — Она наконец убрала устройство в рюкзак и поднялась.

Наши торопливые шаги отдавались гулким эхом в тёмном железобетонном атриуме. Плиты под ногами ходили ходуном, мы перемахивали через провалы, словно пара горных коз. Лестница! Вниз, вниз, без промедлений! Пролёт… Следующий… Где-то на улице уже слышался рёв моторов, а я перемахивала через четыре ступени разом.

Неожиданно нога Элли соскользнула, она ойкнула и мешком рухнула на узкую бетонную площадку. Молниеносно среагировав, я ухватила её за рукав куртки и удержала от падения вниз, в десятиметровую бездну, на торчащую арматуру недостроенного фундамента.