— Капитан! Твою мать, мне нужна связь!

Бронированный кулак генерала Квира Сана с глухим хрустом врезался в пластобетонную опору, на которую опиралось перекрытие временного командного пункта. По колонне, не пережившей ещё ни один близкий разрыв, побежали трещины; с потолка посыпалась пыль, а несколько штабных офицеров, и без того работавших на пределе, невольно пригнули головы, будто именно эта вспышка ярости могла обрушить на них весь уровень.

Квир не обратил на это внимания. Он стоял посреди бывшего транспортного узла, превращённого за последние сутки в штаб обороны, и сквозь визор офицерского ПЕХа шестого поколения смотрел на мёртвый голопроектор, от которого сейчас зависело куда больше, чем жизнь нескольких штабистов. Вокруг него метались связисты, техники и служащие вспомогательного взвода, облачённые в лёгкие пехотные комплексы; их броня, по сравнению с ПЕХами, казалась почти тонкой скорлупкой, хотя так же позволяла человеку выдержать разгерметизацию, пройти через огонь, пережить близкий разрыв и выжить там, где обычное тело давно превратилось бы в пар, лёд или кости.

Для Аллурианской Империи ПЕХи были не просто бронёй. Они были ответом цивилизации на войну, которую нельзя было выиграть одной только храбростью. Роботизированные боевые оболочки, управляемые нейросетью носителя, оснащённые системами жизнеобеспечения, антигравами, сервоприводами, ремонтными микродронами и встроенными различными боевыми системами, они превращали солдата в единицу, способную сражаться в подземном городе, на орбите, в вакууме, на заражённой поверхности, в дыму, под радиацией и в таком пекле, где даже воспоминание о войнах далёкого прошлого казалось издевательством, — и всё равно этого не хватало.

— Питание на контуре связи восстановлено, генерал! — донёсся голос капитана, идущий одновременно из внешнего динамика и по внутреннему каналу. — Перезапускаем узел. Десять секунд.

— У тебя их нет, — сказал Квир, даже не повернув головы, — долго телитесь, капитан.

Связной понял это правильно. Он не стал отвечать или оправдываться и лишь рванул к полуразобранному блоку, возле которого уже сидел один техник с подпалённым нагрудником. Второй техник, стоя на коленях, тихо матерился, соединяя силовые энерговоды, постоянно поправляя визор, что был помят и плохо функционировал. Через мгновение устройство, развёрнутое прямо на полу, несколько раз судорожно проморгалось, выплюнуло из себя россыпь искажённых символов и наконец подхватило кодовый запрос генеральской нейросети.

Перед Квиром поднялась голопроекция Эквилона-7.

Когда-то город над подземным заводом считался одним из символов аллурианской инженерной мощи. Его шпили и многоярусные магистрали уходили в небо, стекло башен отражало свет местной звезды, а купола атмосферных садов сияли над промышленными кварталами так, словно сама планета была создана ради того, чтобы демонстрировать, как разум подчинил себе материю. Теперь от верхнего города остался мёртвый, выжженный силуэт: ядерные удары и орбитальная бомбардировка рархов срезали башни, расплавили транспортные артерии, превратили жилые уровни в радиоактивный пепел и оставили на поверхности лишь то, что уже не требовалось добивать. Города больше не было, — Эквилон продолжал жить только под землёй.

Сотни тысяч гражданских, персонал научно-производственного центра, инженеры, генетики, специалисты по кибернетике, семьи сотрудников, больные, старики — все, кого успели загнать вниз до того, как поверхность стала непригодной даже для тяжёлых машин, теперь прятались в убежищах, транспортных кавернах и сборочных залах, рассчитанных на осаду, но не на бесконечное противостояние. Город строили с запасом прочности, с многоуровневой обороной и автономными линиями питания, однако Рой тоже учился, а рархи, как Квир давно уже убедился, умели брать дань кровью за любую найденную слабость.

На тактической карте одна за другой вспыхивали и гасли отметки верхних оборонительных узлов. Зелёные линии коридоров, ещё недавно удерживаемых сводными ротами Пешек, перекрашивались в жёлтый, затем в красный, а потом исчезали вовсе, оставляя после себя серые пустоты, которые нейросеть помечала как зоны с утраченной связью, но Квир слишком хорошо понимал, что чаще всего скрывается за такой формулировкой, — там уже некого было спрашивать.

— Что у нас с резервами? — задал вопрос, повернувшись к полковнику штаба, отвечавшему за распределение вооружения.

Полковник стоял рядом, держа левую руку на панели переносного командного терминала; его шлем был иссечён осколками, плечевой сегмент брони держался на аварийных фиксаторах, а голос, переданный динамиками, звучал глухо и устало.

— Плохо, Квир. Можешь считать, что всё, что способно держать оружие, уже в строю. До двух рот Пешек сводного отряда, если собрать остатки с соседних уровней, но это без тяжёлых платформ и считай без прикрытия.

— Дроны?

— Из тяжёлых осталось четыре «Гончих» на нижнем складе, две из них после ремонта, с сомнительным ресурсом. «Молоты» третьей серии держат северный лифтовой узел, снимать их нельзя, иначе жуки выйдут прямо к гражданским секторам. Тридцать два комплекса Т-3 и Т-4 работают по прорывам на западном и южном направлениях. На складе есть пара средних кинетических установок Т-2, но им нужен расчёт и хотя бы пять минут на развёртывание.

Квир скользнул взглядом по карте.

— Пять минут, говоришь? У вас есть три.

Нейросеть вывела предупреждение от сейсмодатчиков, а вскоре уже и пол под ногами ощутимо дрогнул. Сначала это было похоже на отдалённый шум, едва заметный среди непрерывного гула аварийных насосов и далёкой канонады, но затем дрожь усилилась, стала нарастать. Где-то над головой огромная машина вгрызалась в толщу породы и пластобетона, не сомневаясь ни в своей силе, ни в том, что рано или поздно пробьётся туда, куда ей приказали.

Квир машинально поднял голову, вглядываясь в перекрытие, — он знал этот звук.

— Крота ведут прямо на нас, — сказал стоящий рядом полковник.

— Вижу.

На схеме голопроекции прямо над штабом вспыхнул новый багровый маркер. Осадный бур рархов шёл под небольшим углом, минуя внешние укрепления, и, судя по скорости, уже прошил верхнюю техническую прослойку. Если расчёт нейросети не ошибался, то через десяток плюс-минус минут в потолке командного уровня появится дыра, а вместе с ней начнётся новый штурм, который будет куда опаснее предыдущих, способный перерезать управление обороной и сорвать всё, к чему они так долго готовились.

Квир сжал зубы. Можно было перенести штаб ниже, бросив часть оборудования, потеряв время и контроль над несколькими участками. Можно было оставить всё как есть и попытаться принять удар здесь, понимая, что рархи не прислали бы крота ради простой разведки. Либо приказать гражданским шахтам начинать аварийный запуск без подтверждения флота, без прикрытия, рискуя вывести спасательные шаттлы прямо под орбитальные батареи Роя.

В данной непростой ситуации все решения выглядели плохими. Впрочем, когда было иначе…

— Координаторам: свободных Пешек, всех, кого можно снять без немедленного обрушения обороны, сюда. Т-2 разворачивать здесь, сектор прорыва перекрыть минами направленного действия, срочно! Сейчас! Бегом! Тяжёлых дронов поднять со склада, пусть ползут сюда на чём угодно, хоть на половине приводов. Штаб готовить к переносу ниже, но оборудование не трогать до моего приказа.

Приказы слались через нейросеть, дублируясь голосом, и вокруг сразу стало неимоверно тесно от броуновского движения. Штабные офицеры, до этого словно приросшие к своим терминалам, начали снимать блоки памяти, сворачивать резервные контуры, перекидывать управление на портативные узлы. По коридору с нижнего яруса уже бежали Пешки — высокие, широкоплечие фигуры в песочно-серых ПЕХах штурмовой серии, почти неотличимые друг от друга ни ростом, ни движениями, ни равнодушной точностью, с которой они занимали указанные позиции.

В отличие от обычных солдат, Пешки не переговаривались, не озирались и не искали глазами старших офицеров. Они получали задачу и выполняли её. Биокибернетическая пехота Империи, выращенная и обученная для войны с Роем, не знала страха в привычном человеческом понимании, не нуждалась в убеждении, не требовала объяснений и не задавала вопросов о цене приказа, отчего рядом с ними живые аллурианцы иногда чувствовали себя не увереннее, а наоборот — с опаской.

Квир смотрел, как они выстраиваются поперёк коридора, принимая на себя первый рубеж будущего прорыва, и думал о том, что снова затыкает брешь телами, правда, на этот раз теми, кого создали именно для подобного. Мысль была не новой, но всё равно неприятной, а потому он отогнал её так же легко, как отгонял усталость, или боль в затылке, от которой постоянно хотелось закрыть глаза. Возраст, чтоб его, при всех достижениях медицины брал своё.

Город требовалось удержать, — теперь уже любой ценой продержаться до прибытия флота.

— Связь! — вдруг выкрикнул капитан так, что несколько солдат обернулись. — Есть связь с Третьим флотом, генерал! Регистрирую массивный гиперпереход на внешней границе звёздной системы. Коды подтверждены. Это «Звезда Аллурии», Квир.

— Да! — послышались крики. — Ура!

Помещение штаба наполнилось радостными возгласами подчинённых. Недолго. В командном пункте, где ещё мгновение назад слышались крики, возникла тишина. Даже дрожь приближающегося бура будто отступила куда-то вглубь, уступая место тому почти невозможному облегчению, которое приходит не тогда, когда спасение уже состоялось, а когда отчаявшиеся люди позволяют себе поверить, что оно вообще возможно.

Квир принял входящий запрос, и над голопроектором, рядом с трёхмерной картой Эквилона, возникла фигура женщины в синем флотском бронекостюме высокой защиты. Шлем был убран за спину в походное положение, лицо оставалось открытым, и, несмотря на возраст, усталость и общую бледность, адмирал Квин Сан выглядела так, как и должна была выглядеть женщина, чьё имя во флоте произносили почти с тем же уважением, с каким в пехоте произносили имя её брата.

Квир приложил кулак к груди.

Квин ответила тем же, но улыбаться не стала.

— Генерал, не буду тратить время на любезности. По нашим данным, огромный ударный флот рархов выйдет из гипера в течение ближайших часов, возможно раньше; мои корабли прорвались к вам прямо из боя, часть крейсеров держится на аварийных контурах, и если ты скажешь, что эвакуация не готова, я нарушу субординацию, семейные приличия и, возможно, несколько статей флотского устава, но… — она осеклась на полуслове.

На лице Квира впервые за неделю появилась настоящая улыбка.

— Готовы? Мы? — Квир проговорил это с такой наигранной удивлённостью, что адмирал поперхнулась, смотря на глупое выражение лица своего старшего брата.

— Квин, да мы только тебя и ждали. Только тебя и ждали, сестрёнка.

Она коротко выдохнула, кивнув, и в этом движении на мгновение проступила не жёсткая адмирал Третьего флота, не командир гигантского линкора «Звезда Аллурии», а девочка, которая когда-то стояла рядом с ним среди дыма и руин другого города, ещё не зная, что вся их жизнь после этого станет долгим ответом Рою.

Но мгновение не длилось вечно.

— Продержись десять минут, — сказала она уже сухо, получая какие-то данные от подчинённых. — Я подавлю наземные силы рархов орбитальным ударом. Так что будьте готовы, тряхнет знатно. Затем высажу корпус Пешек на ваше прикрытие. Квир, что у них с противокорабельной и планетарной обороной? — адмирал взглянула на него своим строгим взглядом, тем, каким умела смотреть только она.

— Сопротивление будет, но эшелонированную сеть они поставить не успели, — оскалился Квир. — Я приберёг часть противокорабельных средств и раскрыл их только после второй волны вторжения, когда инженерные корабли Роя решили, что поверхность уже под их полным контролем. Несколько узлов они, конечно, развернули, но большую часть я выбил до того, как они закрепились.

— Узнаю тебя, брат, — сказала Квин, улыбнувшись, и улыбка словно омолодила её хмурое лицо. — Не зря во флоте тебя называют Проклятием Роя.

Перекрытие над штабом вздрогнуло так, что по полу прокатилась низкая волна, а один из светильников сорвался с креплений, рассыпая искры, повис, болтаясь на кабеле. На тактической карте маркер крота оказался почти над центральным коридором.

Квир поднял руку, прерывая разговор.

— Прости, сестра, но у меня тут намечается срочное дело. Сейчас членистоногие снова будут пытаться нас убить, так что не прощаюсь.

Квин кивнула, и связь оборвалась.

— Отставить перенос штаба, — приказал Квир, обернувшись к офицерам. — Координаторы обороны отходят. На вас контроль других мест прорыва. Работаете с нижнего яруса. Остальные остаются здесь. Ты! — Квир указал пальцем на лейтенанта. — Довести информацию до гражданских властей: готовность к эвакуации, код красный. Кто не будет готов — останутся здесь. Пешки занимают первые ряды с гончими дронами. Выставить Т-2 орудия на прямую наводку. Всё, что способно стрелять вверх, вперёд и хотя бы приблизительно в ту сторону, — махнул он рукой, — должно стрелять. Приготовились! Проверьте свои батареи, рархи не будут ждать, пока вы будете ссаться от страха. К бою!

Он не повышал голос, но приказы расходились мгновенно, потому что люди, служившие с ним, давно знали: если Квир Сан переставал ругаться и начинал говорить спокойно, значит время для сомнений закончилось.

С нижнего уровня вылетела гравиплатформа с раскрытым кофром боевого обвеса. Два сержанта, почти одновременно спрыгнув на пол, подтащили его к генералу, и автоматика, распознав сигнатуру офицерского ПЕХа, раскрылась, выдвигая из внутренних креплений сегменты дополнительной брони, короба боекомплекта, усиленные энерговоды и средний артиллерийский комплекс, рассчитанный скорее на штурмовую машину прорыва, чем на человека. Впрочем, ПЕХ шестого поколения человеком своего носителя делал лишь условно.

Квир развёл руки, позволяя костюму перестроить балансировку.

Сервоприводы глухо щёлкнули, принимая дополнительную нагрузку. На плечевой узел легло орудие, похожее на короткий обрубок корабельной пушки; вдоль спины защёлкнулись короба с реактивными снарядами и кинетическими болванками; по бокам нагрудника расползлись пластины навесной защиты, в которых тут же проснулись микродроны, проверяя стыки, герметизацию и проводимость. Визор вывел новую схему массы, углы возможной стрельбы, сектора гарантированного поражения, состояние боезапаса и предупреждение о том, что использование артиллерийского комплекса в замкнутом пространстве может привести к разрушению несущих конструкций.

Квир мысленно отключил эту глупость разработчиков. Ему было приятно, что кто-то всё ещё верил в столь несущественные мелочи.

Последние тяжёлые дроны пришли, или точнее доползли, за минуту до того, как всё началось. Четыре «Гончие», низкие, широкие, покрытые копотью и следами неполного быстрого ремонта, выкатились из бокового тоннеля, цепляясь магнитными лапами за пол, стены и потолок, словно уродливые металлические звери, способные одинаково хорошо ползти по любой поверхности — в теории, когда у них эти лапы ещё есть. На их спинах стояли спаренные плазменные орудия ближнего боя и кинетические установки, а боковые блоки были увешаны микрокассетами осколочных фугасов, предназначенных для того, чтобы разрывать хитин рархов на ближней дистанции, где любая ошибка превращала в фарш и своих и чужих.

За ними, подвывая повреждёнными приводами, подтянулись оба орудийных комплекса Т-2. Выглядели они старомодно на фоне новейших разработок и автономных дронов, но их длинные рельсовые стволы могли на средней дистанции уничтожить почти всё, что Рой обычно посылал в подземные уровни, если, конечно, расчёт успевал выстрелить первым.

Дрожь конструкций стала настолько мощной, что люди уже не просто стояли, а приходилось держать равновесие, как на палубе корабля, входящего в атмосферу. Над центральным коридором вздулся потолок. Пластобетон покрылся сетью светящихся трещин, из которых посыпалась раскалённая крошка, а затем вниз, медленно проворачиваясь, вылезло плазменное жало осадного крота.

Мир утонул в бело-синем свечении.

— Огонь по готовности, — приказал Квир. И мир вокруг вздрогнул снова.

Крот вывалился на уровень вместе с расплавленной породой, обломками арматуры и волной горячего воздуха. Это была не живая тварь, а инженерная машина Роя, полубиологическая, заключённая в хитиново-металлический панцирь, вся покрытая наростами сенсоров, буровых мандибул и стабилизирующих лап. Её плазменный бур ещё не успел погаснуть, закончив работу, прочертил по стене огненную дугу и задел троих Пешек из первого ряда. Тех смело в сторону, будто их броня ничего не весила.

Затем сработали заранее выставленные заряды, обрушив потолок и часть противоположного прохода, отрезая нападающим один из путей, а залп Т-2 ударил кроту в раскрытый бок. Почти одновременно «Гончие» впились в него плазмой, Пешки вели плотный огонь из штурмовых комплексов. Квир, доверившись нейросети, добавил к общему празднику свою толику из плечевого орудия. Осадную машину разорвало на части почти сразу; она ещё успела дёрнуться, выбросив из подбрюшной секции целый клубок мелких паукообразных ремонтников, но следующий залп превратил и их, и саму её тушу в кипящую груду мяса, хитина и догорающих механизмов.

На миг могло показаться, что прорыв удалось закрыть. Но никто не обманулся.

Вскоре из дыма полезли твари — они не лезли беспорядочной массой, как это бывало в первые годы войны, когда Рой ещё пытался брать подземные укрепления простым числом. Эти были тяжелее, ниже, шире, покрытые наклонными пластинами хитиновой брони, под которой мерцали генераторы индивидуальных щитов. Рой учился, как и люди. Твари цеплялись за стены, бежали по потолку, прыгали через останки крота и сходу вели ответный огонь из плазменных турелей, встроенных в верхние сегменты тела. Первые ряды Пешек встречали их плотной стеной огня, расстреливая пауков. Те, распадаясь на части, устилали останками пол, но за ними уже шли следующие, а за следующими — ещё, и каждая новая волна оказывалась на шаг ближе.

«Гончая» слева выдала кассетный залп, превратив участок коридора в рваное месиво, накрыв облаком раскалённых осколков. Пауки, попавшие под этот удар, разлетелись склизкой взвесью, однако место погибших быстро занимали новые, и часть из них, даже лишённая половины лап, всё равно пыталась дотянуться до ближайших Пешек, и одному даже удалось плазменным резаком впиться в ПЕХ, вскрыв тот от паха до груди. Пешка, явно уже не жилец, не закричал, не отшатнулся и даже не попытался отступить; он просто опустил оружие ниже и выстрелил в упор, пока следующий паук, напрыгнув сверху, не раздавил его шлем своими чудовищными мандибулами.

Квир видел всё это не глазами, а сразу десятками, сотнями и тысячами чужих глаз. Его нейросеть сводила картинку с визоров, датчиков, дронов и тактических блоков в единую схему боя, где каждый живой и мёртвый превращался в отметку, в траекторию, в вероятность. Но, сколько бы лет он ни воевал, за этими отметками всё равно оставались люди, Пешки, офицеры, те, кто ещё минуту назад дышал рядом с ним, ругался, выполнял приказы, просто надеялся дожить до завтра.

Рархи давили оборону всё с той же неумолимой яростью, на которую способны только они. Атака не затихала ни на секунду, продолжая всё с той же последовательной жестокостью сжигать в атаке свои и чужие силы, перемалывая обороняющихся в свойственной для них мясорубке. Они бросали вперёд бронированных пауков, прикрывая ими более лёгких штурмовиков; лёгкие, пользуясь мёртвыми зонами огня, просачивались по стенам и потолку. За ними ползли ещё более мелкие пауки-сапёры, тут же вгрызавшиеся в мины, турели, а просачившись в ряды защитников, подрывали себя. Когда аллурианцы уничтожали одну такую волну, из десантного тоннеля уже падала следующая, словно где-то наверху сама поверхность планеты превратилась в рану, из которой бесконечно текла чужая, нечеловеческая масса тварей, ведомая чужой волей.

— Левый фланг проседает! — значок нейросети подсветился красным.

Квир уже видел. Одна из «Гончих» замерла, поймав в корпус сразу с десяток плазменных попаданий, затем её боекомплект детонировал, и взрывом разметало не только пауков вокруг, но и целый взвод Пешек, державших оборону. Через образовавшуюся прореху тут же ударили штурмовики Роя, быстрые, тонкие, с короткими передними лапами, заканчивающимися плазменными резаками.

Квир сразу постарался закрыть эту проблему, послав туда Пешек с третьей линии обороны, перенеся огонь Т-2 орудия, не позволяя паукам зайти в тыл.

Пешки, что он отправил, рванули вперёд так слаженно, будто не понимали, что за последние десять-двадцать секунд там погибло целое отделение. Т-2 развернул ствол, выстрелил, и кинетическая болванка зацепила сразу нескольких пауков, превратив в кровавое пятно на стене и полу, но прежде чем комплекс успел перезарядиться, из дыма вылетел мощный плазменный заряд из чего-то тяжёлого, что разметал расчёт по переборкам бронещита и, похоже, повредил панель управления.

Квир ответил сам. Плечевое орудие ударило коротко, зло, с отдачей, которую ПЕХ погасил лишь частично. Снаряд вошёл в группу пауков, откуда прилетел тот выстрел, и раскрылся внутри, залив коридор осколками направленного взрыва, сменяясь на объёмную детонацию. На мгновение целый сектор в стане нападающих опустел, однако Квир, в отличие от многих других, понимал, что они не удержат этот рубеж долго. Потери были значительные. Вся надежда была на подмогу с орбиты.

И тогда из десантного тоннеля упало что-то большое. В дыму и пылу сражения сразу было не разобрать.

Сначала развернулся массивный силовой щит — не мерцающая плёнка индивидуальной защиты, а тяжёлое силовое поле, развернувшееся перед тушей сплошной мутной стеной. В него ударили плазма, кинетика, микрозаряды, очереди штурмовых комплексов, но всё это лишь расходилось по поверхности щита дрожащими кругами, не причиняя твари видимого вреда. Затем из дыма показалась передняя лапа, толстая, суставчатая, покрытая сегментированной бронёй, за ней вторая, потом из пыли и дыма показалась массивная голова с несколькими рядами сенсоров и мощнейших челюстей, а поверх головогруди медленно поднималось огромное орудие, слишком большое для подземного боя и потому смотрящееся здесь особенно нелепо.

— Жук! — сорвался голос одного из сержантов, того, кто командовал Пешками в первых рядах, недалеко от остатков расчёта Т-2, и, когда осадная тварь окончательно выползла из тоннеля, что-то в нём надломилось, не выдержало. Сержант сделал шаг назад, затем другой, сперва просто пятясь, потом развернулся и опрометью побежал, желая уйти за изгиб технического коридора, где хотя бы стена отделяла бы его от того, что приближалось. Возможно, он даже успел понять свою ошибку.

Жук среагировал мгновенно, обнаружив быстрое движение, — неповоротливая на вид туша едва заметно довернула головогрудь, орудие поверх неё захватило первую цель, и выстрел, похожий даже не на гром, а на удар гигантской кувалды по колоколу, снёс сержанта вместе с державшими оборону Пешками и частью стены. Пластобетон вспух, осыпался, перекрытие уровня пошло трещинами и частично обвалилось от вибрации, а на том месте, где секунду назад были люди в броне, остался лишь дымящийся провал.

После этой заминки Рой пошёл всерьёз.

На спину жука сверху посыпались штурмовые пауки, используя его щит как подвижное укрытие. Они огибали силовое поле, цеплялись за стены, бросались в промежутки между залпами, умирали, но закрывали собой других, а главное орудие осадной твари начало работать спаренным лучемётом, выжигая обороняющихся из-за укрытий. Один луч прошёл вдоль линии Пешек, разрезав троих пополам, второй расплавил ствол последней установки Т-2, и та вскоре детонировала, обдав коридор огненным дождём раскалённых обломков.

Квир почувствовал, как ПЕХ отмечает перегрев орудия и просит разрешения на аварийный сброс части повреждённой брони. Он отказал. Сейчас любая пластина могла стать той самой разницей между жизнью и смертью, хотя в глубине души генерал понимал, что против жука его броня вообще ничего не значит.

— Отходим на уровень ниже! — приказал он. — Всем назад!

Приказ был правильным.

И одновременно бессмысленным.

Потому что жук уже ломал оборону быстрее, чем люди успевали отступать. Он шёл через огонь, через трупы, через расплавленные куски когда-то бывших его сородичами, медленно продавливая коридор всей своей чудовищной массой, а Пешки, остававшиеся перед ним, погибали с той же молчаливой исполнительностью, с какой занимали позиции. Один из них прыгнул прямо на щит, перегрузив силовое поле связкой термобарических зарядов; второй попытался поднырнуть под лапу и вогнать гранату в сочленение; третий, уже горящий от прямого плазменного попадания с пробитием брони, продолжал стрелять, пока жук не добил его, просто раздавив своей огромной лапой.

Квир шагнул вперёд, хотя прекрасно знал, что это уже не решит исход боя.

Иногда командир обязан делать вещи не потому, что они разумны, а потому, что иначе остальные перестанут верить даже в те приказы, которые ещё могут их спасти. Он поднял плечевое орудие, навёлся в мерцающую складку щита, где поле на долю секунды проседало после каждого залпа, и выстрелил всем, что оставалось в готовом магазине, — каскадный режим стрельбы. Последний выстрел, или выстрел последнего шанса, когда орудие даёт залп всем, что есть, с последующим расплавом самого ствола.

Первый снаряд исчез в защите.

Второй заставил её вспыхнуть.

Третий пробил щит и ударил жука в бок, вырвав из брони кусок размером с человека.

Четвёртый!

Пятый!

От этого слитного залпа ПЕХ генерала повело, и он, не устояв, завалился на спину, от чего последние снаряды ушли выше и не задели жука.

Тварь взревела.

Не от боли, как могло бы показаться тому, кто впервые слышал боевой клич рарха. Жук ревел от ярости. Для людей, зажатых в горящем не слишком широком техническом подземном коридоре, этот рёв прозвучал почти как торжество ада, потому что жук не остановился. Он только повернулся, уставившись на Квира, и огромное орудие на его спине начало опускаться, выбирая новую цель, что так больно ужалила его сейчас.

В этот миг нейросеть генерала вывела на визор предупреждение, поверх которого, пробиваясь через помехи, вспыхнула метка орбитального наведения.

— Квин. Долго же ты…

Квир не успел ни улыбнуться, ни выругаться, ни отдать приказ подчинённым. Он только понял, что сестра рискнула ударить по поверхности прямо по его метке, настолько близко, насколько вообще можно было ударить с орбиты, не превратив вместе с рархами в пар и тех, кого они пытались спасти.

Затем окружающий мир перестал существовать.

Стал слишком ярким. Ослепительным. Белым до такой степени, будто вся тьма и даже сама материя на мгновение потеряли право существовать. Где-то далеко над ними, на выжженной поверхности Эквилона, термоядерный заряд, сброшенный с «Звезды Аллурии», раскрылся в сердце наступающей армии Роя. Люди ответили ударом, который прошёл через шахты, тоннели, технические уровни и подземные каверны, выжигая армию вторжения.

Поверхность вспыхнула.

Пепел, которым были засыпаны руины города, поднялся в небо новой раскалённой волной. Хитин рархов горел, плавился и испарялся; тяжёлые осадные твари, ещё секунду назад казавшиеся неуязвимыми големами, превращались в чёрные силуэты внутри растущего огненного шара; плазменные буры, инженерные машины, турели, штурмовые гнёзда, биомеханические узлы связи — всё, что Рой успел развернуть на поверхности Эквилона, горело. Попало под удар, рассчитанный не на победу в войне, а на выжигание самого понятия атакующих сил в данной точке вселенной.

Внизу, в подземных уровнях, это выглядело иначе.

Сначала из десантного тоннеля хлынул свет, такой плотный, что визоры ПЕХов ушли в аварийное затемнение. Потом пришёл жар. Не обычное тепло пожара, а горячая, всепроникающая волна, от которой краска на стенах и ПЕХах испарилась, кабели технических уровней вспыхнули в скрытых нишах, а кровь и останки моментально запеклись до чёрной корки. Следом ударила воздушная волна, сжатая километрами тоннелей до чудовищной силы. Она смяла пространство, тела, обломки, живых и мёртвых, ударила в жука, в защитников и, не разбирая своих и чужих, понесла всё это куда-то вниз.

Сознание, как это не раз уже бывало, вернулось через боль, — Квир закашлялся, и первый вдох оказался настолько тяжёлым, что грудь свело судорогой. Во рту стоял солоноватый привкус крови, голова гудела, а перед глазами висел полный мрак, который сначала он принял за слепоту, пока нейросеть не сообщила, что внешний обзор заблокирован слоем копоти, пепла и пыли. Генерал пошевелил рукой, услышал низкий отклик сервоприводов и с облегчением понял, что ПЕХ ещё жив.

И вроде даже исправно функционирует. Он включил самоочистку визора, и мутная плёнка на внешней поверхности дрогнула, поползла в стороны. Перед ним постепенно проявился коридор, точнее то, что от него осталось. Поверхности строения запеклись, потолок просел, часть перекрытия обвалилась, превратив проход в неровную кишку из дыма, обломков и раскалённого пластобетона. Повсюду вперемешку лежали тела: Пешки, офицеры, пауки, обугленные до неузнаваемости твари Роя. Многие отметки на тактической схеме горели красным, некоторые ещё обозначались как живые, но в окружающем хаосе это выглядело скорее издевательством нейросети, которая отказывалась признать очевидное.

На груди Квира сверху лежал ПЕХ.

Через расколотый визор шлема было видно лицо Пешки, обгоревшее до черноты, с пустыми провалами глазниц и мертвенным оскалом, будто он всё ещё пытался выполнить приказ. Рука его слабо подёргивалась, но нейросеть тут же подсказала, что это уже не движение живого, а остаточные импульсы имплантов.

Квир поморщился, и его ПЕХ, взвыв сервоприводами, сбросил с себя эту случайную помеху.

Подняться удалось не сразу. Плечевой артиллерийский комплекс заклинило, левая нога отвечала с задержкой, внутренний медицинский блок ПЕХа вкалывал стимуляторы и требовал снизить активность, однако генерал не стал слушать. Он разглядел впереди угрозу.

Тварь лежала в десяти шагах, заваленная обломками и телами собственных штурмовиков. Её щит погас, бок был разворочен, орудие над головой оплавилось и бессильно дёргалось, но эта массивная туша всё ещё была жива. Хитин поднимался и опадал, из сочленений текла густая тёмная жидкость, а одна передняя лапа медленно скребла по полу, пытаясь найти опору.

Квир пошёл к ней.

Он шёл, распинывая по дороге обломки и тела, когда те мешали, и на ходу вызвал из правой руки ПЕХа виброклинок. Лезвие выдвинулось с сухим щелчком, наполняя пространство вокруг еле слышным жужжанием.

Жук попытался поднять голову. Его огромные челюсти разошлись в попытке смять подошедшего к нему человека, глядя на того последним уцелевшим глазом.

Квир не дал. Впечатал ногу, прижав челюсти к полу.

Нашёл взглядом сочленение между головогрудью и передним броневым сегментом, вогнал туда клинок и провернул, чувствуя, как сервоприводы костюма борются с сопротивлением живой брони. Тварь вздрогнула, задёргалась, издала низкий, мерзкий рёв, в котором, возможно, сплелись досада, боль или безграничная ненависть.

— Поздно кричать уже, — прорычал Квир. — Просто сдохни.

Он давил, пока клинок не прошёл глубже, затем выдернул его, ударил снова, расширяя рану, и только когда голова жука дёрнулась последний раз, отделяясь от туши под собственным весом, позволил себе отступить на шаг.

Некоторое время он стоял посреди дымящегося коридора и смотрел вверх, в тёмное жерло десантного тоннеля, ожидая, что оттуда появится новая волна. Война с Роем приучила его не верить в тишину. Тишина слишком часто оказывалась обманчивой.

Но проход молчал, глядя на него в ответ своим дымящимся огромным жерлом.

Пыль медленно оседала. Дым, густо стоявший по всему уровню, тянуло наверх. В динамиках раздались голоса выживших. Где-то за спиной скрипели сервоприводы уцелевших ПЕХов. Новых пауков не было.

— Победа, — сказал Квир негромко, почти самому себе.

А потом, будто только теперь позволив ярости выйти наружу, вскинул обе руки к чёрному зеву и заорал так, что повреждённые динамики ПЕХа сорвали голос в хрип:

— Победа-а-а!

Ответом ему стало не эхо, а далёкий низкий гул, идущий уже не из глубины, а сверху. Генерал активировал антигравы, помог себе импульсными ускорителями и, цепляясь манипуляторами за оплавленные края, выбрался по десантному тоннелю на поверхность.

Эквилон-7 горел.

То, что раньше было городом, теперь лежало под ним чёрным, багровым и белым, словно кто-то огромный провёл по планете раскалённым лезвием. Поверхность вокруг превратилась в стекловидную равнину, по которой ещё бежали огненные трещины; дальше, среди руин, дымились массивные туши тяжёлых рархов, спекался хитин мелких штурмовых пауков, взрывались оставшиеся без управления боевые узлы, а над всем этим поднимались столбы пепла, подсвеченные снизу пожарами и сверху вспышками орбитального боя.

В небе, разрезая серую завесу, входили в атмосферу сотни десантных ботов. Они шли плотными группами, прикрытые орбитальными щитами и огнём «Звезды Аллурии», которая где-то там, за дымом и облаками, добивала корабли рархов, не успевшие уйти из зоны поражения. Вспышки на орбите казались отсюда далёкими и почти красивыми, если забыть, что каждая из них могла означать гибель крейсера, разломанный транспорт или очередной кусок вражеского флота, превращённый в раскалённые обломки.

Квир стоял на краю провала и молчал.

Победа далась слишком дорогой ценой, чтобы радоваться ей полно, но была достаточно настоящей, чтобы не позволить себе скорбеть сейчас. Эквилон как колония был потерян. Поверхность стала могилой миллионов. Жителей, его армии, жуков… Сотни тысяч Пешек, сержантов и офицеров остались в подземных коридорах, где их никто уже не будет считать поимённо, потому что у большинства из них и имён-то не было. Но гражданские выжили. Те, кто успел укрыться к началу вторжения. Заводские базы данных, научные разработки, персонал, ради которого Рой пришёл сюда, ещё можно и нужно было вывести.

Он вызвал интерфейс связи.

После уничтожения орбитальных глушилок канал открылся почти сразу, и перед генералом появилось лицо Зела Рэя, главы гражданской администрации Эквилона. Аллурианец средних лет выглядел так, будто за последние сутки постарел на десятилетие; под глазами у него залегли серые мешки, губы потрескались, но голос, когда он заговорил, прозвучал ровно.

— Генерал, мы готовы. Ждём вашей отмашки.

— Начинайте эвакуацию, Зел Рэй, — кивнул Квир. — На орбите вас встретят корабли Третьего флота. Приоритет… — Квир запнулся. — Да вы сами всё знаете. Всё, что не успеете вывести, готовьте к ликвидации.

Зел Рэй на мгновение закрыл глаза, принимая не приказ даже, а приговор городу, которому служил.

— Понял вас, генерал.

Связь оборвалась, и почти сразу рядом опустился десантный бот. Аппарель раскрылась, и на выжженную землю посыпались Пешки, разворачивая охранный периметр с той же бесстрастной точностью, с какой их собратья умирали внизу. Они ставили мобильные турели, выносили маяки посадки, занимали сектора обстрела, и только после того, как площадка была признана безопасной, к Квиру подошёл сержант в штурмовом ПЕХе.

Он вскинул кулак к груди и вытянулся по уставу.

— Генерал Квир Сан! Мне приказано сопроводить вас на «Звезду Аллурии». Прошу пройти на борт десантного бота.

Квир посмотрел на него, затем на небо, где среди пепла уже поднимались первые спасательные шаттлы. Из-под земли один за другим выдвигались огромные плазменные буры шахт аварийного старта; их жала отстреливались и распадались на части, освобождая путь кораблям, которые уносили с Эквилона всё, что ещё имело цену, и всех тех, кто сможет развернуться на новом месте, восстановив всё, что было потеряно.

Генерал ничего не ответил сержанту и молча пошёл к аппарели.

Когда бот поднялся, он видел, как под ним раскрывается вся картина последнего дня колонии. Руины города, испещрённого прорытыми дырами туннелей, чёрные пятна термоядерных ударов, тысячи мёртвых рархов, устлавших телами поверхность, уходящие в небо шаттлы, десантные группы, принимающие на себя прикрытие эвакуации, и далеко в вышине — вспышки всё ещё идущего орбитального сражения, где его сестра добивала тех, кто несколько часов назад считал Эквилон своей победой.

Колония была потеряна.

Но Рой умылся кровью.

Квир позволил себе представить главного рарха, того самого, который планировал эту операцию. В его воображении это непременно была огромная, жирная тварь с множеством жвал, раздутым брюхом и чёрными огромными глазами, в которых не было ничего, кроме холодного расчёта. Генерал усмехнулся, поднял бронированную руку и, глядя сквозь пространство на горящий Эквилон, мысленно впечатал этой твари неприличный жест прямо между глаз.

— На-ка, выкуси!

Квир Сан шагал по палубе линкора, чувствуя, как с каждым шагом ПЕХ становится немного легче после того, как с него сняли всё лишнее навесное снаряжение. Всё, чем его успели обвешать для боя, осталось позади, в десантном боте, где пусть теперь корабельные техники спорят над тем, что из этого можно будет восстановить, а что проще отправить в утиль. Двигаться налегке стало заметно удобнее, хотя внешний вид генерала оставлял желать лучшего. Много лучшего — его ПЕХ выглядел так, будто его вытащили не с поля боя, а из жерла промышленной печи. Основная броня была покрыта пылью, копотью и серыми потёками застывшей брони, местами пятнами от примесей крови и продуктов жизнедеятельности разорванных в клочья рархов. Там, где навесная броня не приняла удар на себя, покрытие вспучилось, пошло пузырями или оплавилось, обнажая под ним более тёмные слои силового каркаса. Шлем с визором вообще пришлось снять ещё в боте с помощью виброклинка, потому что после перегрева и нескольких прямых попаданий его крепления вплавились в верхнюю кромку нагрудника. По уставу за подобное обращение с техникой любой штабной чистюля устроил бы истерику, но Квир сейчас был готов лично объяснить такому любителю порядка, куда именно следует засунуть требования регламента после недели обороны Эквилона.

Ему было всё равно, как он выглядит.

Попадающиеся по дороге офицеры всё равно расступались перед ним почти мгновенно, вскидывая кулак к груди в знак приветствия. Для многих из них Квир Сан давно перестал быть просто генералом пехотных соединений. Он был человеком, который на деле доказал, что Рой можно не только сдерживать, но и бить. Бить больно, расчётливо, как говорили в древности, «сапогами по морде». Бить так, чтобы у противника оставались не победные сводки, а обугленные обломки кораблей, сорванные планы и мёртвые жуки на выжженной поверхности планет.

Сам генерал на приветствия отвечал коротким кивком. Он слишком устал, чтобы изображать из себя живую легенду, да и никогда не любил этого звания. Легенды были удобны штабистам, политикам и тем, кто писал речи для военных церемоний.

Двери флагманской рубки «Звезды Аллурии» разошлись перед ним бесшумно, и Квир вошёл в сердце одного из трёх самых могущественных кораблей Империи.

Он давно здесь не был и потому на несколько секунд позволил себе осмотреться. Рубка линкора представляла собой огромное сферическое пространство, по центру которого висела объёмная голограмма системы. Сейчас она занимала почти весь доступный объём, показывая планету, орбитальные трассы, спасательные шаттлы, корабли сопровождения и отметки оставшихся сил рархов. Тысячи эвакуационных судов выстраивались перед линкором вытянутым роем, транспортники занимали место в центре строя, а три десятка крейсеров, словно тяжёлые клинья, пристраивались по флангам этой громоздкой армады, которую нужно было вывести из системы раньше, чем сюда ворвётся основной ударный флот противника.

По периметру рубки, спинами к центру, сидели офицеры управления. Квир помнил, что штатных рабочих мест здесь было триста пятьдесят шесть, и каждое отвечало за свой участок огромного корабля: вооружение, щиты, энергетику, связь, навигацию, внутреннюю безопасность, управление вспомогательными судами, координацию дронов, жизнеобеспечение и ещё десятки подсистем, без которых линкор быстро превратился бы в бесполезную гору металла. «Звезда Аллурии» по праву считалась звездой флота, грозной силой, способной перемалывать целые ударные соединения, но даже она сейчас не должна была принимать бой. Не с тем, что должно было вот-вот вывалиться из гипера.

Квир повернулся к единственной фигуре, сидящей выше остальных в адмиральском кресле, обращённом к голограмме системы. Квин Сан была в тёмно-синем флотском бронескафандре высокой защиты, плотно облегавшем фигуру и не имевшем ничего общего с парадными мундирами мирного времени. Шлем был закреплён за спиной в походном положении. Её лицо выглядело спокойным, даже слишком спокойным для человека, который только что вытащил из осаждённой системы миллионы гражданских и теперь собирался вывезти их из-под носа у Роя.

Квир приложил кулак к груди.

Почти сразу пришёл запрос нейросвязи. Адмирал не собиралась разговаривать с ним через всю рубку, заставляя офицеров делать вид, будто они не слушают семейный разговор двух самых известных брата и сестры в Империи.

— Ну вот мы и встретились, Квир, — произнесла Квин, и в закрытом канале её голос звучал куда мягче, чем звучал бы для остальных. — Я рада, что на этот раз мне не пришлось искать тебя по всей галактике. Как ты?

— Лучше всех, Квин. Лучше всех, — ответил он, чувствуя, как усталость, до этого державшаяся где-то за бронёй и привычкой, начинает пробираться внутрь. — Твоими стараниями, между прочим. Спасибо, что вытащила нас из этой мясорубки.

— Вот только не надо, — отозвалась она. — Думаешь, я не понимаю, чем бы всё закончилось, если бы не твоя упёртость? Без твоей армии Эквилон мы бы потеряли ещё в первые сутки.

— Сестрёнка, мы его так и так потеряли.

— Так, да не так, брат. Мне ли тебе объяснять разницу между потерянной колонией и потерянной колонией вместе с населением, архивами, научным персоналом и производственным ядром? Никто не верил, что Аквилани-9 окажется всего лишь отвлекающим манёвром, а главной целью жуков станет Эквилон-7. Как ты вообще это понял?

Квир хотел было привычным движением потереть переносицу, но вовремя вспомнил, что находится всё ещё внутри ПЕХа, и убрал от лица руку.

— Жуки были слишком уверены, что возьмут Эквилон быстро. Слишком красиво всё складывалось. Слишком удобно. Они как будто заранее знали, что здесь одна из баз выращивания Пешек, и шли не просто за колонией, а за технологическим сердцем проекта. Вот что меня теперь больше всего интересует: откуда могла утечь информация. Но это, как ни крути, уже не наша задача. А что до того, как понял… интуиция, сестра. Старая, вредная, плохо документированная интуиция.

Квин усмехнулась.

— Хорошая у тебя интуиция. О ней уже во флоте легенды ходят.

— Пусть тогда ходят тише. У меня от легенд несварение.

Ответить она не успела. В рубке изменилось освещение, по каналам корабля прошёл сигнал боевой тревоги, и голограмма системы тут же перестроилась, вытесняя второстепенные данные. На внешней границе один за другим начали раскрываться гиперпереходы. Сначала их было несколько, и сторонний наблюдатель мог бы принять это за разведывательную группу, но уже через несколько секунд количество пространственных разломов стало быстро расти, превращаясь в цепь огненных ран, из которых в обычное пространство выходили корабли Роя.

— Прости, брат, гости пожаловали, — голос Квин мгновенно стал холоднее и отстранённее.

— И, конечно, они не могли подождать ещё пять минут, — обиженно протянул Квир, глядя на творящийся посреди голопроекции бардак прибывающих рархов. Из гипера выходили корветы, средние корабли, тяжёлые носители, затем крейсеры, а следом система отметила сигнатуры двух линкоров.

— Мда. Рархи решили перестраховаться. Или знали, кого тут встретят, — она подняла взгляд и посмотрела на брата.

— Поздно, брат. Они всё равно опоздали, — ответила Квин и уже вслух, на всю рубку: — Открыть переход.

Перед аллурианским флотом начала формироваться червоточина, своими размерами превосходившая те, из которой только что выходили корабли противника. Гиперполе растягивалось, набирало устойчивость, и весь строй эвакуации стал медленно смещаться к нему, сохраняя рассчитанные интервалы.

— Манёвр смещения. Курс по вектору атаки линкоров. Все щиты на корму, приоритет защиты — транспортная группа и спасательные шаттлы.

Квир понял задумку сестры почти сразу. Она разворачивала «Звезду Аллурии» так, чтобы сверхмассивными кормовыми щитами прикрыть весь уходящий флот. Любой другой на её месте попытался бы уйти первым, сохранить флагман, дать крейсерам прикрыть транспорты и молиться, чтобы Рой не успел пробить строй. Квин же подставляла под удар сильнейшую часть корабля, потому что знала цену каждой секунды и не собиралась бросать тех, кого пришла спасать.

— Красиво работаешь, — сказал Квир по закрытому каналу.

— Ты становишься сентиментальным.

— Не дождёшься.

— Тогда иди приведи себя в порядок. От тебя несёт гарью даже через фильтры.

— Вот теперь узнаю тебя, сестра, — невольно рассмеялся Квир. — Как уйдём в гипер, сходим в офицерский ресторан. Я уже забыл, как выглядит еда, которую не приходится выковыривать пальцем.

— Уйдём — сообщу. А сейчас не мешай мне красть у Роя победу.

Он приложил кулак к груди, хотя она и так видела этот жест через внутренние камеры рубки, после чего развернулся и вышел, решив больше не отвлекать адмирала в момент, когда её корабль, её флот и вся эвакуационная группа висели на тонкой грани между спасением и катастрофой.

По дороге к внутрикорабельной магистрали Квир бегло просмотрел сводку по своим подчинённым. Из штаба выжили почти все, кто находился при нём в последние часы обороны. Погиб капитан Сай Сонг, отвечавший за связь, и ещё двое сержантов из прикрытия. Остальных после эвакуации направили в медблок линкора, где корабельные врачи и капсулы должны были привести их в состояние, пригодное к службе. Сай Сонга было жаль. Хороший связист, спокойный, точный, без дурацкой инициативы там, где от него требовалось просто удержать канал до последнего.

Но это была война.

На войне хорошие специалисты умирали точно так же, как плохие, а иногда даже чаще, потому что их ставили туда, где без них всё развалилось бы сразу.

Десять корпусов, приведённых им на Эквилон, почти полностью легли в обороне. Для любого гражданского подобная цифра стала бы трагедией, достойной траурных церемоний, стен памяти и многодневных речей. Для Квира это была тяжёлая, но понятная цена операции. Пешки на то и были Пешками: пехотными единицами, штурмовыми клонами Империи, инструментом, созданным для того, чтобы закрывать собой бреши, штурмовать, удерживать и умирать там, где обычный аллурианец не протянул бы и часа. Их состав восстановят на базах мобилизационного резерва. Тысячи лабораторий и заводов клонирования уже готовили новые партии, аналогичные тем, что разворачивались на Эквилоне-7. Проект объединил биологию и кибернетику, плоть и металл, выращенное тело и имплантированную Систему, создав идеальное пушечное мясо, которое когда-нибудь должно было переломить хребет Рою.

Эта мысль не приносила Квиру радости.

Она просто была верной.

Выйдя на палубу магистрали, он вызвал флаер и задал маршрут к десантным отсекам. Там, у пехоты, по-любому должны были быть душевые, технические боксы и хоть какая-то возможность вычистить ПЕХ. После недели осады стоял такой въевшийся запах горелого металла, крови и озона, что даже внутренние фильтры уже не спасали. А без шлема дышать вообще было почти невозможно. Проблемой был гель, заполнявший ПЕХ изнутри, который, конечно, исправно отводил жидкости, обеззараживал, поддерживал тело и помогал переносить перегрузки, но у него был резкий эфирный запах, который за долгие часы службы въедался в кожу и штатный комбинезон так крепко, что после разоблачения любой оператор первым делом мечтал о душе.

Добравшись до сто двадцать первого десантного корпуса, Квир прошёл мимо плац-палубы, где стояли готовые к запуску штурмовые боты. Их было около сотни — тяжёлые, бронированные, похожие на вытянутые ореховые скорлупы, способные падать с орбиты под огнём противокорабельных систем и выбрасывать Пешек прямо в глотку обороны противника. Каждый бот нёс щит, броню, антигравитационную платформу, маневровые двигатели и десантные секции вдоль стен, рассчитанные на ПЕХи. В случае критического повреждения часть корпуса могла отстреливаться вместе с бойцами, повышая шанс, что хотя бы часть взвода доживёт до высадки.

От командного бота отделилась фигура в офицерском ПЕХе и быстрым шагом направилась ему навстречу.

— Генерал! Сто двадцать первый корпус десанта «Звезды Аллурии» приведён в боевое состояние. Все боты укомплектованы согласно штатному расписанию. Докладывает полковник Вэй Джу, жду ваших дальнейших указаний.

Полковник вытянулся по уставу так безукоризненно, что Квир почти физически почувствовал, как где-то в глубине его памяти зашевелилось раздражение к парадной строевой подготовке.

— Вольно, Вэй. Давно ты на «Аллурии»? Помнится, хотел уйти в отставку, к семье.

— Хотел, Квир, — ответил полковник, и в голосе его что-то дрогнуло, хотя сам он остался неподвижен. — Но судьба распорядилась иначе. Нет у меня больше семьи. Ни жены, ни детей. Потому и вернулся, чтобы давить этих тварей, пока дышу.

— Соболезную, — коротко сказал Квир.

Он не стал добавлять ничего сверх этого. Не было слов, которые могли бы вернуть мёртвых, а длинные соболезнования часто служили лишь способом для говорящего поскорее отделаться от неудобных знакомых.

— Вэй, окажешь услугу? Мне нужно привести себя в порядок. Душ, чистка ПЕХа, немного там подправить то-сё. Пару техников выделишь?

— А ничего, что у нас боевая тревога, не учебная? — хмыкнул полковник.

— Я с мостика, Вэй. Рархи опоздали. Дисциплину — это ты, конечно, соблюдай, но техников выдели. И пусть посмотрят место крепления шлема, а то я его срезал, и теперь там такая красота, что твои ремонтники будут плакать.

— Они уже плачут, генерал. Просто пока молча.

Квир усмехнулся и направился к помещению казармы.

Разоблачение заняло больше времени, чем Квир рассчитывал. ПЕХ, переживший последние часы Эквилона, сопротивлялся каждой процедурной команде, словно не хотел отпускать оператора наружу. Внутренние фиксаторы размыкались с задержками, повреждённые направляющие скрипели, а верхняя грудная бронеплита, прежде чем выдвинуться вперёд и подняться на штангах, издала влажный чавкающий звук, будто отрывалась от внутренних уплотнителей вместе с самими уплотнителями. Нижняя часть грудины ушла вперёд и вниз, секции рук раскрылись до локтей, ноги освободились до коленных узлов, и Квир наконец смог подняться из раскрытой машины, чувствуя себя неожиданно лёгким и одновременно неприятно уязвимым.

Без ПЕХа тело сразу напомнило о себе болью, усталостью и холодком, который всегда приходил после выхода из защищённой среды. Техники приняли машину почти благоговейно, хотя в их глазах было не восхищение, а профессиональный ужас. Квир не стал мешать им и пошёл к душевым, стягивая по дороге пропитанный запахом биогеля комбинезон.

Горячая вода ударила по плечам, и на несколько минут мир вокруг сузился до помещения душевой, пара, ультразвуковых волн, пены и почти забытого ощущения чистой кожи. Квир стоял под струями, закрыв глаза, и впервые за эту неделю позволил себе просто стоять без мыслей — вообще. Без карт сражения, без докладов, без приказов и без попыток просчитать, где в следующий раз появится очередной десантный туннель. Корабль под ним гудел ровно и мощно, переходное поле стабилизировалось, тревога, орущая под потолком, звучала уже привычным фоном, а тело, наконец-то лишённое брони, постепенно вспоминало, что оно всё ещё живое.

Удар пришёл без предупреждения — резко!

Сначала по корпусу прокатилась вибрация, настолько глубокая, что пробрала до костей. Затем свет в душевой вспыхнул неестественно ярко — на мгновение, а вода превратилась в серебряную взвесь, и следом мир раскололся скрежетом металла, рвущихся переборок и чудовищного напряжения поля. Гравитация исчезла. Квир не упал, а повис в воздухе среди плавающих капель воды и обрывков пены. Светильник над дверью вспыхнул ещё раз и навсегда погас, тревога оборвалась на полузвуке, после чего наступила такая гулкая тишина, что он услышал собственное дыхание.

Через маленькое окно в двери кабинки он увидел, что коридора вдоль душевых, где он ещё недавно раздевался, больше нет.

На его месте зияла огромная расселина с раскалёнными добела краями. Дальний сегмент десантного блока медленно уходил в сторону, словно кто-то гигантским ножом срезал часть линкора и теперь она, потеряв связь с основным корпусом, отваливалась в гиперпространство. По краям разрыва плавились конструкции, вырывались струи газа, искрили оборванные кабели, но звука почти не было. Вакуум и повреждённая изоляция съедали привычную картину катастрофы, оставляя только зрелище медленного, почти торжественного разрушения.

— Твою мать, — выдохнул Квир.

Он попытался быстро восстановить в памяти схему линкора и понял, что от корабля отрывает именно ту часть, в которой находится он. Линкор, получивший страшный удар, всё ещё продолжал разгон по гиперпереходу. Квин не остановится. Не сможет. Любая попытка изменить вектор сейчас погубила бы всю эвакуационную группу. Если бы рархи ударили на десять метров правее, от него не осталось бы даже мокрого пятна на стене душевой. Если бы кабинка не оказалась герметичной, он так же был бы мёртв.

Квир снова оглядел повреждения — похоже, противник применил что-то новое. Удар прошёл через сверхмощные щиты линкора, вскрыл броневой пояс и отсёк часть корпуса сверхтяжёлого корабля.

Квир приник к окошку, за которым вместо привычного коридора открывался гипер. Красно-синее сияние, изломанное тёмными прожилками, было ни с чем не спутать. Он смотрел, как основной корпус «Звезды Аллурии» уходит дальше, и прекрасно понимал: за ним не вернутся. В гипере нельзя развернуться, нельзя лечь на обратный курс, нельзя подобрать потерянный осколок, который уже получил собственный вектор и медленно выходит из стабильного потока. Даже если Квин узнает, что он жив, она ничего не сможет сделать.

Некоторое время он смотрел на линкор. Когда расхождение векторов разгона стало слишком большим, «Звезда Аллурии» скачком ускорилась, сжавшись в светящуюся точку и исчезла в глубине перехода. Отсечённый фрагмент десантного блока остался один, вылетев из стабильной червоточины туда, где не существовало ни нормальной навигации, ни спасения, ни понятного направления.

Температура в душевой стала падать быстро. Окошко покрылось инеем, на двери проступили белые разводы промерзания, дыхание начало вырываться изо рта густым паром. Квир попробовал разобрать панель, затем пробиться в соседнюю кабинку, где мог оставаться воздух, но без инструмента и в невесомости это было почти бессмысленно. Пальцы немели. Холод добирался до лёгких. Кислорода становилось всё меньше, и он решил, что гипоксия, вероятно, прикончит его раньше, чем холод.

Будь при нём пистолет, он бы не стал ждать.

Но пистолета не было.

Оставалось только сжаться, насколько позволяла невесомость, поймать себя на странной мысли, что умереть голым в душевой после Эквилона было бы крайне глупой точкой в биографии, и попытаться дышать медленнее.

Из полузабытья его вывел стук.

Сначала Квир решил, что это галлюцинация. Потом в окошко ударил луч света, болезненно резанув по глазам. За стеной что-то лязгнуло, послышалось шипение аварийной резки, затем глухой удар. Кто-то находился в соседней кабинке. Кто-то пытался пробиться к нему. Сил шевелиться уже не было, холод и нехватка кислорода сделали своё дело. Он попытался что-то сказать, но не услышал собственного голоса и провалился в темноту.

Сознание вернулось рывком.

Квир резко вдохнул, дёрнулся, почти ударился плечом о стенку и несколько секунд не мог понять, почему не мёрзнет. Паника отступила не сразу, но военная привычка быстро собрала разрозненные ощущения в картину. Он всё ещё находился в душевой. Всё ещё в невесомости. Но теперь на нём был ПЕХ.

Вместо офицерской модели шестого поколения на нём был старый десантный ПЕХ — проще, грубее, с меньшим количеством интерфейсов и куда более примитивной внутренней настройкой, но он давал воздух, тепло и защиту. Тело слушалось. Руки двигались. Пальцы отзывались. Сердце билось ровно, хотя в крови ещё оставались следы гипоксии.

И только тут он заметил, что в кабинке душевой находится не один.

Рядом, медленно вращаясь в невесомости, висело тело Пешки в песочном поддоспешном комбинезоне. Глаза юноши были широко открыты, покрытые тонкой ледяной плёнкой, лицо уже успело посереть от холода, а ресницы и волосы побелели от инея. Квир посмотрел на выломанную стенку между кабинами, на следы резки, на раскрытый аварийный комплект и почти сразу понял, что произошло. Пешка зашёл в соседнюю душевую, задраил её, пробился внутрь, снял с себя ПЕХ, раскрыл машину и засунул в неё генерала, после чего сам остался без защиты.

Взгляд невольно задержался на мёртвом лице чуть дольше, будто пытался запомнить, но нет — Пешка как Пешка, много их таких, все на одно лицо. Он не стал искать в себе благодарность или скорбь. Пешка сделал то, для чего был создан: сохранил жизнь командиру. В иной ситуации Квир отметил бы это в отчёте и присвоил бы подразделению поощрение, если бы от подразделения осталось кому его получить.

И тут его осенило.

Используя личные коды, он быстро перенастроил связь ПЕХа на все военные каналы, до которых могла дотянуться система урезанной в плане возможностей машины.

— Говорит генерал Квир Сан. Всем, кто меня слышит, выйти на связь.

Несколько секунд в канале стоял только треск помех.

— На связи сержант Унт Сер, — раздался наконец низкий, хрипловатый голос. — Девяносто пятый взвод, сто двадцать первый штурмовой корпус, Третий флот. Личный состав — девять Пешек. Потеряна одна единица. Полагаю, генерал, вам о судьбе Пешки известно лучше.

— Где вы, сержант?

— На плац-палубе. Точнее, на том куске плац-палубы, что от неё остался. Пешки отправлены на поиск выживших. Но, думаю, других уже не будет. Все, кроме вас и техников, находились здесь.

— Понял тебя, сержант. Конец связи.

Квир дёрнул аварийный рычаг и покинул душевую кабинку.

Окружающая картина не радовала. Десантный блок, ещё недавно бывший частью величественного линкора, теперь плыл в гипере как обломок скорлупы, оторванный от живого организма и брошенный в бескрайнее, чужое течение. Можно было бы сказать, что зрелище завораживает, если бы впереди не наливалось алым свечение, перечёркнутое тёмно-синими прожилками. Пространство то тут, то там вспыхивало молниями, и каждая такая вспышка напоминала о том, что гипершторм способен разобрать на атомы любого незваного гостя, которому не повезло оказаться на его пути.

Когда Квир выбрался туда, где недавно была плац-палуба, он понял, о чём говорил сержант. Одинокий штурмовой бот действительно уцелел чудом, будто вжавшись в край оторванного фрагмента. Смертоносный луч, отделивший кусок линкора, прошёл рядом, словно мясник, разрубая тушу, лишь слегка задел ножом то, что вообще не собирался сохранять. Остальным ботам не повезло. От одних остались раскалённые швы креплений, от других — оборванные элементы стоек и обломки десантных секций.

Так бывает.

— Сержант, отсеки выше и ниже осмотрели? — спросил Квир, направляясь к боту.

— В процессе, генерал. На верхнем уровне склады боеприпасов и вооружения. На нижнем расходники и провизия. Детонация части боекомплекта увела нас в сторону, но нам повезло: ничего сверхмощного там не хранилось, а переборки не дали цепной реакции разойтись по всему фрагменту. Дроиды-доставщики были единственными обитателями складов, но без корабельного ИИ можем о них забыть. И генерал… меня сейчас больше пугает не это. Мы, судя по всполохам пространства, приближаемся к зоне гипершторма.

— Заметил, сержант. Не слепой.

Квир пытался вспомнить всё, что когда-либо слышал о гипере, пока шёл к боту. Среди его знакомых был профессор Дел Мар, посвятивший жизнь изучению гиперполей. Когда-то их свела судьба на орбитальной станции «Кворим-Сит», куда профессор попал после нападения рархов на исследовательское судно. Третий флот тогда оказался в соседней системе и успел выдернуть выживших из лап смерти, а благодарный учёный, едва добравшись до безопасного зала для VIP-персон, решил обрушить всю свою признательность и научную одержимость на первые встреченные уши в военной форме. Ему было совершенно безразлично, что перед ним пехотный генерал, а не флотский специалист по гипернавигации. Квир тогда слушал вполуха, больше думая о потерях и сроках пополнения, и сейчас многое бы отдал за возможность выдернуть сюда этого безумного старика вместе с его схемами, моделями и привычкой объяснять невозможное так, будто речь идёт о погоде.

— Гипершторм, — произнёс он вслух.

— Что? — спросил Унт Сер.

— Вспомнил разговор с одним профессором. По его словам, гипершторм возникает в местах истончения границы между обычным пространством и гипером. Истощение, разрыв, нестабильный прорыв — он использовал разные слова, а я, признаюсь, слушал не слишком внимательно.

— Простите, генерал, а удачные эксперименты у вашего профессора были?

— В большинстве случаев его дроны погибали. Распылялись, теряли структуру или просто исчезали. Но вроде он говорил о паре случаев, когда связь обрывалась без признаков разрушения. Тогда он и выдвинул теорию, что часть объектов может проваливаться обратно в трёхмерное пространство. Или куда-то рядом с ним. Повторяю, сержант, я почти не слушал и мало что понял.

Дойдя до бота, Квир поднялся по спущенной аппарели. Унт Сер встал из кресла пилота и поприветствовал его кулаком к груди. Генерал ответил тем же, отметив про себя сухую точность движений сержанта и полное отсутствие суеты. В обычной ситуации это было бы достоинством. В нынешней — необходимостью.

— Давай без чинов, пока не выберемся из этой задницы.

— Принято, генерал.

— Я вижу два варианта. Первый: продолжаем лететь, как летим, и надеемся, что физика гипера когда-нибудь сжалится над идиотами. Сразу скажу, я не представляю, как нас смогут найти даже при работающем маяке. Мы не стоим на месте. У нас собственный вектор, собственное отклонение, собственная скорость, и малейшая разница в расчётах превратит спасательную операцию в поиск пыли в урагане.

Сержант молча кивнул в ответ.

— Второй вариант, — продолжил Квир, — проверить предположение уважаемого профессора Дел Мара и попробовать прорваться через гипершторм, если он действительно связан с истончением границы. Тут уже как карта ляжет. Да и если честно, я не вижу иного способа выбраться отсюда.

Унт Сер сел обратно в кресло пилота и некоторое время не отвечал. Квир не торопил его. Во-первых, сам предложил говорить без чинов, во-вторых, они оба понимали, что ошибочное решение сейчас может убить всех быстрее, чем голод, холод или нехватка топлива.

— Приказывайте, генерал, — наконец сказал сержант.

— Хорошо. Значит, будем пытаться прорваться через гипершторм.

Как назло, пока они принимали решение, зарождающаяся буря начала сходить на нет. Когда Квир и Унт Сер вышли на край палубы, чтобы прикинуть возможный вектор разгона бота, алое свечение уже слабело, тёмные прожилки расползались и растворялись, а молнии вспыхивали всё реже. Через несколько минут пространство вокруг снова стало обманчиво спокойным, и оторванный фрагмент линкора продолжил лететь в неизвестность.

Вскоре с обхода вернулись Пешки. Других выживших аллурианцев не обнаружили. Техники, которые находились в соседних помещениях, погибли при разгерметизации или от осколков. Складские дроиды без корабельного ИИ превратились в бесполезных механических болванчиков.

Дальнейшие дни стали похожи один на другой.

Сон. Подъём. Проверка систем. Взводные упражнения, которые Унт Сер продолжал проводить с такой же пунктуальностью, будто они находились не на обломке линкора в гипере, а на штатной базе Третьего флота. Замена картриджей питания в ПЕХах. Инвентаризация складов. Дежурство в рубке бота. Наблюдение за гипером. Отчёты. Расчёты. Попытки поймать признаки нового шторма.

И ничего. Ничего не намекало на новый шторм, будто это явление было всего лишь фантазией летящих сквозь бесконечность людей — после первого дня катастрофы гиперпространство словно издевалось над ними своей стабильностью.

По времени нейросети прошло три месяца, когда Квир впервые всерьёз задумался о ресурсе энергетической установки бота. Штурмовой десантный корабль не был ни фрегатом, ни крейсером и тем более не предназначался для самостоятельного дрейфа в гипере. Его задача заключалась в том, чтобы выйти из ангара носителя, пережить спуск на поверхность под огнём противокорабельных систем, доставить Пешек к точке штурма и, если повезёт, вернуться обратно. Никто в здравом уме не закладывал в него возможность многомесячного автономного существования в условиях, для которых он не проектировался.

Если они когда-нибудь выберутся живыми, можно будет столбить рекорды или место под памятник идиотам, которые решат за ними повторить.

После очередного разговора с Унт Сером выяснилось, что сержант неплохо разбирается в технике. Используя данные инвентаризации, он предложил собрать внешний трансформатор под питание от оружейных батарей, найденных на верхнем складе, а уже от него запитать часть систем бота, отключив всё лишнее оборудование. План выглядел грубым, опасным и совершенно нештатным, но за последние месяцы слово «штатный» окончательно потеряло для Квира прежнюю ценность.

— Делай, — сказал он. — Только так, чтобы нас не размазало по гиперу из-за искры в неправильном месте.

— Сделаю всё возможное, генерал.

— Плохой ответ, сержант.

— Так точно! Сделаю, генерал.

Квир посмотрел на него и впервые за долгое время улыбнулся.

— Вот это уже лучше.

Сон был из тех, что лучше и не вспоминать, — Квир снова оказался на Жеури-3. Даже спустя десятилетия он помнил запах этой планеты. Не тот, каким он был до войны, когда Жеури называли младшей сестрой Аллурии, зелёным близнецом родного мира, богатым, густонаселённым и гордым своим промышленным поясом. Нет, та Жеури давно умерла. В памяти Квира осталась другая планета: пепельная, изрытая, пропитанная гарью, кислотной слизью рархов, разложением и сладковатым трупным смрадом биосферы, который не могли до конца вытравить ни фильтры ПЕХов, ни полевые дезинфекторы, ни ветра, гнавшие над равнинами серые облака пыли.

Три миллиарда аллурианцев легли в землю, в инкубаторы Роя, в пищевые загоны, в горящие развалины городов и подземных убежищ, которые не стали спасением. Тогда он ещё был капитаном, не был легендой, его не называли проклятьем Роя. Он был молодым офицером пехотного десанта, слишком злым, чтобы бояться, и слишком упрямым, чтобы позволить себе отступить, уже познавшим ужас мира, что его окружает.

Операция по возвращению Жеури-3 считалась не просто возможной, а знаковой. Впервые рархи, захватившие планету, оказались отрезаны блокадой от основных сил Роя, их орбитальная группировка была выбита, каналы снабжения перерезаны, а флот Империи впервые за долгое время получил шанс не отступать, не проводить эвакуацию или прикрывать бегство, а наконец-то вернуть своё.

На штабных схемах всё выглядело убедительно.

В реальности аллурианцам пришлось давить противника, буквально засевая планету телами солдат.

Тяжёлые дроны, бронеплатформы, штурмовые танки и артиллерийские комплексы, которыми так гордились генералы старой школы, оказались страшны только там, где рархи принимали бой на условиях Империи. А они почти никогда этого не делали. За месяцы оккупации Жеури они прорыли под континентами тысячи километров ходов, превратив целые области в живые ловушки, из которых в любой момент могли вырваться штурмовые группы. Там, где аллурианцы ставили на мощь, броню и дальнобойность, рархи отвечали скоростью, скрытностью и числом внезапных ударов. Они не ломали стену лбом, если могли подкопаться под фундамент. Не шли на батареи, если могли выжечь их операторов через вентиляционные шахты. Не принимали бой с танками, если могли подождать, пока колонна растянется, и ударить одновременно в голову, хвост и центр.

Квир видел, как грозные машины, каждая из которых стоила как малый город, сгорали в узких промзонах и подземных развязках за считаные минуты. Видел, как тяжёлые дроны теряли сенсоры в облаках хитиновой пыли, сбивались с маршрута и превращались в добычу для тварей, которые выскакивали из стен, будто сама планета рожала их из недр. Видел, как артиллерия, способная стирать горные хребты, не успевала развернуться против противника, который двигался быстрее, чем вычислители заканчивали баллистический расчёт. Видел, как живые солдаты, лучшие сыновья и дочери Империи, шли туда, куда не могли пройти машины, и умирали там пачками, потому что другого способа продвинуться на очередные сто метров не оставалось.

Победа на Жеури была достигнута.

Но цена оказалась такой, что слово «победа» с тех пор навсегда приобрело для Квира неприятный металлический привкус.

Именно тогда, среди пепла и тоннелей Жеури, в нём впервые оформилась мысль, которую он долго гнал от себя, потому что она звучала слишком просто и слишком чудовищно. Империи не хватало не машин. Машин у неё было достаточно. Ей не хватало пехоты, способной воевать с Роем там, где человек ломался, сходил с ума, терял темп, уставал или начинал жалеть себя при мысли о смерти. Империи нужен был солдат, которого можно отправлять в мясорубку без траурных речей, без слёз матерей, детей, без семейных архивов и мыслей о потерянном будущем, которое придётся оплакивать.

Тогда он ещё не знал слова «Пешка» в том смысле, в каком оно войдёт в военный язык позже.

Он только понимал, что старый путь ведёт к поражению.

Случай свёл его с инженером уже после Жеури, когда капитана Квир Сан, успевшего пережить несколько мясорубок и заработать достаточно авторитета, чтобы к его мнению прислушивались, откомандировали на приёмку новых роботизированных комплексов. Полигон был чистым, ровным, до раздражения безопасным. Мишени стояли там, где им положено было стоять по учебной схеме. Машина, напоминавшая пехотинца-переростка, двигалась красиво, точно и уверенно, пока Квир не попросил переставить цели иначе.

Инженеры сначала пытались спорить.

Потом позволили.

Квир расставил мишени не так, как удобнее демонстрировать возможности изделия, а так, как действовали бы рархи: изломанно, грязно, с ложными направлениями атак, внезапными сближениями, перекрёстным давлением, приманками и уходом в слепые зоны. Он не строил идеальный бой. Он строил ту дрянь, в которой ежедневно гибли его люди.

Комплекс провалился с таким треском, что один из наблюдавших штабных офицеров даже не стал скрывать усмешку.

Инженер-разработчик побагровел, назвал Квира тупым капитаном, который ничего не понимает в высоких системах автономного боя, а потом, уже срываясь на крик, потребовал объяснить, каким именно он видит оружие, способное остановить жуков, и Квир объяснил.

Пусть не красиво, не научно, не так, как потом это будут пересказывать в институтах и на военных кафедрах. Он говорил грубо, зло, иногда сбиваясь, иногда повторяясь, но в его словах было то, чего не хватало лабораториям: память о настоящем бое. Ему нужен был не дрон, который имитирует человека, и не человек, который слишком слаб для войны с Роем. Ему нужен был биологический носитель, выращенный под конкретную задачу, усиленный генетически, связанный с вычислительной системой, способный действовать в ПЕХе как в продолжении тела, не испытывать парализующего страха, не ломаться от усталости и не требовать от государства того, что государство обычно должно человеку.

Инженер ушёл после того разговора озадаченным и злым. Роботизированный комплекс он, конечно, всё равно договорился принять на полевые испытания, где тот позже предсказуемо провалился. Но разговор не забыл. У инженера был старый друг в генетической лаборатории, у того — доступ к грантам, которые Империя в те годы раздавала почти без счёта, лишь бы нащупать путь к перелому в планетарной войне. Тысячи проектов рождались, сгорали, закрывались, меняли названия, проваливались или давали крошечные результаты, но именно из того злого разговора на полигоне постепенно выросла концепция, которую позже назовут проектом Пешек (Пехотные Единицы — Штурмовые Клоны Империи).

Перелом произошёл на Квериус-17.

К тому времени Квир уже был майором, достаточно известным, чтобы получить под командование экспериментальный корпус, но ещё недостаточно важным, чтобы провал проекта нельзя было списать на него одного. Рархи напали на исследовательскую базу, однако аллурианцы, наученные кровью Жеури и подобных ей, больше не строили важные объекты так, будто противник обязан атаковать по красивой схеме или в лоб. База уходила под землю, имела многоступенчатую оборону, автономные узлы, ложные сектора, аварийные отсеки и собственные внутренние линии огня.

Пешки должны были стать ответом.

Первый бой едва не стал для проекта последним, — Квир положил почти весь корпус Пешек. Если смотреть на сводку без пояснений, это выглядело как катастрофа. Если же пересчитать потери на число спасённых аллурианцев, удержанных узлов обороны и уничтоженных сил Роя, выходило нечто совсем иное. Пешки сражались там, где обычные части уже давно дрогнули бы. Они брали любое оружие, которое находили на поле боя, подключались к технике, работали с ПЕХами, тяжёлыми комплексами, переносными установками и аварийными системами так, будто были созданы именно для этого. Их реакция была улучшена генетически, выживаемость — повышена, а биологический мозг, соединённый с жёстко ограниченной, но чрезвычайно эффективной Системой, давал тот самый симбиоз плоти, имплантов и искусственного интеллекта, который Квир когда-то пытался описать словами.

Они не боялись.

Не потому, что были храбрыми.

Храбрость оставалась человеческим качеством.

Пешки просто продолжали выполнять задачу. Всегда!

Итогом сражения за Квериус стала победа, после которой уже никто не смог сделать вид, будто проект является очередной дорогой игрушкой. В том сражении зажглись сразу две звёздочки. Квир получил славу человека, который нашёл способ ломать планетарные наступления Роя, а его младшая сестра Квин, с детства влюблённая в боевые корабли, командовала крейсером, привлечённым к операции, и своей частью проделанной работы заслужила не меньшее внимание флота. Когда проект начали масштабировать на всю Империю, Пешки почти сразу стали ассоциироваться с фамилией Сан и двумя именами — Квир и Квин.

Позже Император лично наградит их, присвоит Квиру генеральские звёзды, а Квин — адмиральское звание и отдаст под командование флагман Третьего флота, линкор нового проекта «Звезда Аллурии», — заслуженно, чего уж.

Во сне всё это смешивалось: Жеури, полигон, Квериус, вспышки плазмы, грязные тоннели, мёртвые Пешки, идущие в огонь без колебаний. Квир видел лица тех, кто ещё тогда пытался спорить с ним о морали, о границах допустимого, о природе личности и цене победы. Все они казались странно бледными, словно уже принадлежали не настоящему, а архивам. Но это до сих пор бесило его, вызывая ярость. Все эти прилизанные критики, что в жизни ничего тяжелее ложки во рту не держали, — сосунки!

Потом кто-то толкнул его в плечо.

— Генерал.

Квир не сразу понял, что голос не принадлежит сну.

— Генерал!

Вбитые годами рефлексы дали сбой, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где он и кто он. Штурмовой бот, успевший за девять месяцев стать тесной, надоевшей до тошноты жестяной норой, встретил его бледным аварийным светом панелей. Пешки сидели на своих местах вдоль стен, неподвижные и привычные настолько, что за последние месяцы Квир действительно начал воспринимать их как часть внутреннего оборудования. Из общей картины выбивался только Унт Сер, стоявший рядом и бесцеремонно толкавший его в плечо.

За девять месяцев полёта на огрызке линкора Квир несколько раз ловил себя на мысли, что начинает сходить с ума. Но сейчас дело было не в усталости и не в очередном сне.

Что-то происходило.

— Сержант, что случилось? — спросил он, выпрямляясь в разгрузочном кресле.

— Шторм, генерал. Сильный. И мы летим почти в его центр.

Сон отступил окончательно.

— Почему не доложили раньше? Кто был на посту?

Унт Сер на мгновение отвёл взгляд. Для обычного человека это могло бы показаться мелочью, но за месяцы замкнутого существования Квир успел изучить повадки сержанта лучше, чем хотел бы признавать.

— Седьмой был на наблюдении. По его докладу, шторм начался внезапно. — Унт Сер явно лукавил, но Квир не стал придираться.

— Переход от стабильного фона к активной фазе занял меньше трёх минут, — подытожил сержант. — И шторм лишь усиливается.

Квир поднялся. — Ладно. Разберёмся.

Он вышел на плац-палубу и сразу понял, что слово «сильный» было слишком мягким. Гипер вокруг них больше не напоминал спокойное красно-синее сияние, к которому они успели привыкнуть за месяцы дрейфа. Пространство налилось бордово-алым, местами почти чёрным, с толстыми тёмно-фиолетовыми прожилками, которые шевелились так, будто за границей реальности двигались гигантские тени. По ним пробегали всполохи, накапливались, срывались в молнии и били в пустоту беззвучно, ослепляюще, чудовищно быстро и много.

Затем одна из молний ударила в верхний уровень блока.

Кусок обшивки просто исчез, оставив после себя расплавленную окалину и облако искрящихся частиц, которое тут же унесло в гипер. Следующий разряд прошёл ближе, лизнул край складского яруса, и металл там вспыхнул белым, прежде чем его будто стёрли из реальности.

— Сержант! Наблюдателей на борт. Бот в оборонный режим. Поднимай щит.

Он выкрикнул это в микрофон скорее по старой привычке, чем от необходимости: связь всё равно шла через контуры ПЕХа, но в такие моменты тело само возвращалось к знакомым формам командования.

Пятый и Третий, находившиеся снаружи, почти сразу появились в проёме и заняли свои места. За время вынужденного путешествия Квир и Унт Сер заменили штатные позывные Пешек на простые порядковые номера: от Первого до Девятого. При малой численности так было удобнее, да и Квир не видел смысла цепляться за красивые боевые обозначения там, где от армии осталась горсть единиц.

Унт Сер поднял аппарель, закрыл контур, запустил генератор и включил силовое поле.

На главном экране развернулась картина шторма. Молнии били всё чаще, сначала в отдалённые части линкора, затем ближе к боту. Палуба рядом вспухала раскалёнными пятнами, рвалась, исчезая кусками. Стихия не просто усиливалась, она будто искала их, цеплялась за металл, за остаточные поля, за любую разницу потенциалов, и чем дольше работали системы бота, тем охотнее всполохи собирались вокруг.

— Удар в щит, потеря мощности двадцать процентов, — доложил сержант с места пилота. — Тридцать. Сорок. Пятьдесят два.

Индикатор щита моргнул красным, просел почти до нуля и погас.

— Генерал, мы теряем энергию. Реактор не справляется. Я не понимаю, куда она уходит.

— Вырубай всю активную электронику. Всё, кроме жизнеобеспечения и аварийных контуров. Быстро.

Унт Сер, судя по движениям, уже пришёл к тому же выводу. Бот погрузился во мрак. Панели погасли, экран умер, и в наступившей темноте стало слышно, как корпус потрескивает от напряжения.

Не имея внешнего обзора, Квир мог только угадывать, что происходит снаружи, но вскоре в угадывании уже не было нужды. Внутренняя обшивка над головой начала темнеть, затем краснеть, затем пошла светлыми пятнами перегрева. Бот проектировался для вертикального спуска под огнём противокорабельных систем, для входа в атмосферу, для плазменного кокона, для ударов и температуры, от которых обычный корабль развалился бы задолго до посадки. Возможно, только это сейчас и спасало их от неминуемой гибели.

Первый пробой появился над третьей десантной секцией. Металл вспыхнул, выгнулся внутрь, лопнул, и тонкий луч алого света прорезал темноту. Автоматика, даже почти обесточенная, попыталась отсечь повреждённый участок, но не успела: следующий удар прошил соседнюю панель, осыпав внутренность бота облаком искр. Пешки оставались на местах. Ни один не вскочил, не закричал, не запаниковал.

Квир поймал себя на том, что почти ждёт конца.

Без страха.

Скорее с раздражением.

Профессор Дел Мар мог ошибаться, и тогда вся его теория о нестабильных прорывах была просто красивой, бесполезной, плохо проверенной гипотезой старого фанатика. Жаль только, что если это так, то, встретив этого мужа науки, набить ему морду за его учёную степень Квир уже не успеет. Через несколько секунд их скорее всего разберёт на атомы вместе с ботом, осколком линкора, и всеми последними доказательствами того, что генерал Квир Сан умудрился пережить Эквилон только затем, чтобы погибнуть в гипере в компании девяти Пешек и сержанта.

И вдруг всё стихло.

Резко! Неожиданно. Вот только что всё сверкало и грохотало — и вдруг тишина. В какой-то момент красное свечение погасло, и через пробоины корпуса в темноту бота хлынул совсем иной бледный свет.

Квир поднял голову.

В одной из дыр, там, где ещё недавно кипел гипер, виднелись звёзды. Настоящие звёзды — далёкие, холодные, неподвижные, рассыпанные по чёрному пространству, будто последние девять месяцев были дурным сном воспалённого сознания.

— Звёзды, сержант, — произнёс он, и только после этого понял, что улыбается. — Я вижу звёзды!

Он откинул фиксаторы разгрузочного кресла и, пользуясь микродвигателями ПЕХа, подлетел к ближайшей крупной пробоине. За бортом был космос. Нормальный, трёхмерный, честный космос, в котором существовали расстояния, орбиты, гравитация, направление и шанс на спасение.

— Генерал, — голос Унт Сера не разделял его радости. — Система бота не отвечает. Реактор не запускается. Главные контуры повреждены.

— Потом, сержант.

— Генерал… но…

— Я сказал, потом! — рявкнул он.

Кое-как опустив аппарель вручную, они вышли на плац, включив магнитные подошвы. Картина снаружи была удручающей даже по меркам последних месяцев. Ровная до микрона поверхность десантной палубы превратилась во вспаханное поле из расплавленных борозд, кратеров, вспученных плит и участков, где металл исчез бесследно. Верхний и нижний уровни блока почти перестали существовать; от складских ярусов остались изъеденные, скрученные остовы, в которых только по отдельным переборкам можно было угадать прежнюю геометрию корабельной конструкции.

Унт Сер посмотрел на бот.

Потом ещё раз.

— Звездец, млять, — сказал он наконец с такой точной интонацией, что Квир, несмотря на ситуацию, едва не рассмеялся.

На фоне разрухи они не сразу заметили главное.

Под ними была планета.

Сине-зелёный шар занимал значительную часть обзора, медленно вращаясь внизу. Белые завитки облаков, тёмные пятна суши, блеск воды, мягкая голубая кайма атмосферы — всё это выглядело настолько неправдоподобно после девяти месяцев гипера, что Квир несколько секунд просто смотрел. Потом нейросеть провела расчёты, и он понял, что гравитация планеты уже захватила их. Орбита снижалась. Не резко, не катастрофически быстро, но неумолимо. Они падали.

— Сержант, — сказал он, не отрывая взгляда от планеты, — думаю, в боте стоит поискать запчасти и попытаться восстановить хотя бы что-то.

— Искать не придётся. ЗИП должен быть на месте, согласно регламенту. Лично проверял год назад.

— А по регламенту должен был раз в месяц, — подняв указательный палец вверх, упрекнул его Квир.

Унт Сер повернул голову и посмотрел на него так, словно на мгновение забыл, что перед ним генерал, а не внезапно ожившая инструкция по эксплуатации.

Квир хлопнул его по плечу.

— Да шучу я. Хорошо, что проверял. А то знаю я вашу братию: всю работу на этих вешать, — он кивнул в сторону Пешек, уже начавших обследовать повреждённые секции в поисках уцелевшего имущества.

Ремонт занял двенадцать суток.

Удивительно было не то, что им удалось найти жаропрочные пластины, энерговоды, переходники, запасные узлы и часть инструментов. Удивительным оказалось то, где именно всё это обнаружилось. Боксы с пластинами лежали на втором ярусе бывшего оружейного склада, пережившего детонацию, гипершторм и разгерметизацию лучше, чем многие штатные технические отсеки. Ещё при первой инвентаризации Квир удивлялся, какой сверхразум решил хранить часть комплектов ремонта корпуса не рядом с ботами, а среди оружейных запасов, и теперь эта халатность, идиотизм или злой умысел внезапно закрыли один из важнейших пунктов их выживания.

Пешки работали посменно. Сержант руководил восстановлением контуров. Квир, когда мог, помогал сам, хотя его офицерская подготовка в таких вопросах уступала практическим знаниям Унт Сера. Они наплавляли куски брони, латали пробоины, перебрасывали временные энерговоды, отключали всё, без чего можно было обойтись, и собирали схемы, от которых любой корабельный инженер либо заплакал бы, либо попытался бы немедленно их арестовать за надругательство над здравым смыслом.

Но на двенадцатый день реактор удалось запустить. Пусть и частично, пусть и не по инструкции, — главное результат.

Часть систем ожила. Внутри бота снова появился свет, заработали минимальные контуры управления, вернулась связь между креслом пилота и основными узлами. До полноценной машины ему было далеко, но теперь это снова был корабль, а не бронированный гроб с остатками десанта внутри.

Орбита тем временем продолжала снижаться.

На одиннадцатый день ремонта Квир застал Унт Сера на краю плац-палубы. Сержант сидел, свесив ноги в пустоту, и смотрел вниз, туда, где под ними проплывала планета.

Квир подошёл и остановился рядом.

— О чём думаешь?

— Да так, — ответил сержант после короткой паузы. — О всяком.

Генерал истолковал это по-своему и сел рядом, тоже свесив ноги за край. Под ними медленно двигался чужой мир. Где-то там были леса, горы, реки, моря, возможно, жизнь.

— Страшно? — спросил Квир.

Унт Сер покачал головой.

— Нет. После всего, что было, меня вряд ли можно чем-то напугать.

— Не зарекайся. Вселенная не любит таких уверенных.

Сержант промолчал.

Квир откинулся назад, упираясь руками в неровную поверхность палубы, и посмотрел на звёзды. Он пытался найти знакомые созвездия, но не узнавал ни одного. Это могло ничего не значить. После гиперперехода их могло выбросить куда угодно, на тысячи парсеков от известных маршрутов, в пустую область, в дальний рукав, в давно картографированный сектор под таким углом, что без нормальной навигации он казался чужим. Но в глубине сознания уже шевелилась неприятная мысль: они слишком далеко. Не просто потерялись, а оказались там, где их никто никогда не найдёт.

— Сержант, мы прошли там, где споткнулись бы все умнейшие представители нашей расы. Выжили там, где другие погибли бы не с вероятностью, а с гарантией. Я научился замечать такие вещи. То, что мы до сих пор живы, — это уже не везение, а статистическое издевательство над здравым смыслом.

— Возможно, — пожал плечами Унт Сер на этот спич генерала.

А тот в свою очередь продолжил:

— Перед нами целый мир. Нет? А, ну, под нами, если быть точным. Остался последний шаг до спасения. Ты же не думаешь, что удача откажет нам в такой малости?

Унт Сер долго смотрел вниз.

— Не знаю, генерал. Не знаю.

Он поднялся, будто разговор был окончен, и направился к боту.

— Погоди, — окликнул его Квир. — Давно хочу спросить. Пешка, который нашёл меня в душевой, успел доложить, что обнаружил выжившего. Почему ты не отправил других ему на помощь?

Сержант остановился.

Несколько секунд он стоял спиной к генералу, потом медленно повернулся. За визором его шлема не было видно лица, но Квиру вдруг показалось, что за этой непроглядной маской таится нечто тёмное, ненормальное. Будто не человеческое. Что-то более глубокое и неприятное, на грани восприятия.

— Почему я не отправил других Пешек? — уточнил Унт Сер.

— Да.

Сержант смотрел на него молча. Слишком долго для простого ответа.

Потом пожал плечами.

— Знаешь, генерал… я буду готов ответить на этот вопрос там, — он указал пальцем вниз, на планету. — Когда спустимся. Главное — выживи.

После этого он развернулся и ушёл в бот.

Квир остался сидеть на краю разрушенной палубы, глядя то на планету, то на звёзды, то на тёмный проём аппарели, в котором исчез сержант. Ему не понравился его ответ. Не понравилась пауза перед ним. Не понравилось то, как Унт Сер произнёс слово «выживи», будто речь шла не о пожелании, а об условии, без которого дальнейший разговор теряет смысл.

— Мда… Дела… — он снова посмотрел вниз.

Планета медленно приближалась.

И вот что она принесёт в будущем — спасение или очередные проблемы?

— Сбой системы. Перезапуск.

Строка вспыхнула на сетчатке, распалась на мутные фрагменты и исчезла, уступая место следующей.

— Ошибка.

Седьмой лежал на спине и с трудом понимал, что происходит. Ориентация в пространстве сбоила, тело давало одни данные, импланты — другие, а повреждённые сенсоры шлема то возвращали обрывки изображения, то снова проваливались в темноту. Мир несколько раз смещался, словно кто-то пытался подогнать друг к другу разные части одного и того же события, но ни одна из этих частей не совпадала между собой.

— Ошибка. Перезапуск системы.

Сквозь затемнённый визор шлема, покрытый сетью трещин, сколов и мутных пятен, Седьмой видел небо. Оно было слишком ярким, слишком большим и слишком открытым. В учебных базах существовали тысячи симуляций атмосферных планет, но ни одна запись не могла передать того, как всё это в реальности давит одновременно, когда над тобой нет ни потолка десантного отсека, ни бронированных переборок, ни внутреннего свода корабельного ангара.

Грудь поднималась рывками. Вдох. Задержка. Ещё вдох. Фильтры ПЕХа пропускали воздух, признав его годным для дыхания, после первичной проверки, и вместе с ним внутрь проникали запахи, которых не было в личном опыте Седьмого. Дым, кровь, пот, горелый пластик, гидравлическое масло и резкий эфирный след биогеля были понятны. Они сопровождали его всю жизнь и давно перешли в разряд фоновых. Новые раздражали, были другими, незнакомыми: запахи живой планеты.

— Сбой запуска ядра системы. Перезагрузка.

Голова болела, полученный удар был такой силы, что ныл даже усиленный череп. Точнее его содержимое. Изображение двоилось, дрожало, съезжало в сторону. Система пыталась восстановить основные контуры, но каждый новый запуск срывался в ошибку, и Седьмой оставался один на один со всей гаммой чувств, что обычно гасились, сортировались системой и отбрасывались как несущественные.

Боль была везде — в груди, в спине, в плечах, в животе, в шее, в местах крепления нейроразъёмов, в рёбрах. Она мешала, распадаясь на десятки отдельных очагов, каждый из которых требовал оценки, отклика или отключения. Но отключения не происходило. Ничего не происходило. Система, которая должна была погасить боль, притупить, оставить только полезные для выживания данные, сама имела повреждения, пытаясь запуститься, восстановить нейронные связи.

— Ошибка.

Последние фрагменты памяти всплывали не как связная картина, а как множество хаотичных образов. Десантный бот, Седьмой смотрит со своего места на генерала. Потом сержант что-то кричит. Удар! Затем ещё и ещё.

Следующий удар оказался таким, что память оборвалась напрочь.

— Запуск резервного ядра системы.

Тело оставалось неподвижным. Он лежал, дышал, смотрел в небо и ждал, пока Система восстановится, чтобы помочь. Такое с ним было впервые. На курсах подготовки они отрабатывали действия спасения. Но реальность отличалась от того, чему учили сержанты.

— Ошибка. Перезапуск.

Где-то на границе восприятия появилась новая пометка.

— Адаптация.

Это не было обычным аварийным сообщением. Слово задержалось на сетчатке чуть дольше остальных, мигнуло и ушло в глубину, туда, где нейронные связи перестраивались, обходили отказавшие участки и снова связывали себя с телом носителя.

Боль начала отступать — сначала исчезли самые острые вспышки. Потом дыхание выровнялось. Затем тело перестало восприниматься набором отдельных повреждений и снова стало единым целым, пусть и тяжёлым, разбитым, перегруженным после катастрофы. Дрогнули пальцы правой руки. Затем левой. Откликнулись стопы, колени, плечи, шея.

— Загрузка. Получение данных.

— Запуск диагностики носителя.

Список повреждений начал собираться на сетчатке, формируя список: множественные ушибы, гематомы, трещина ребра, перегрузка шейного отдела, микроповреждения мягких тканей, допустимая потеря крови, остаточная дезориентация. Для обычного аллурианца такой перечень означал бы необходимость немедленного погружения в медкапсулу. Для Пешки — продолжение функционирования при сниженной эффективности.

Добравшись до ПЕХа, Система провела диагностику — большинство узлов светились в жёлто-оранжевой зоне. Красным были отмечены несколько модулей: антигравы и ионные маневровые ускорители — оба получили серьёзные повреждения. Два вспомогательных сенсорных блока не отвечали. В целом состояние было признано удовлетворительным.

Седьмой повернулся набок.

Движение вышло медленным и тяжёлым. Земля под бронёй проминалась, липла к повреждённым участкам покрытия, осыпалась мелкими комьями. Он довёл корпус, упёрся руками и сел, подогнув под себя ноги. Голова снова поплыла, мир качнулся. Система помогла удержать равновесие, перераспределив нагрузку через сервоприводы.

Пальцы нащупали запоры — щелчок! Короткое шипение. Давление внутри сравнялось с атмосферным, и шлем, неисправный визор которого больше мешал, поддался. Седьмой снял его, откинув в сторону.

Поморщился от яркого света и неожиданно громких звуков, что были почти не слышны за звукоотсекающими фильтрами.

Мир вокруг был живым. Наполненным стрекотом насекомых, криками птиц, шорохами окружающего леса и травы. Звуков было много, разных. Настолько много, что у Седьмого с непривычки снова закружилась голова. Всё это не было похоже на то, чему его учили. Мир не имел единого источника звука, не подчинялся корабельной акустике, не укладывался в привычные шумовые схемы. Он звучал со всех сторон сразу, хаотично.

Ветер коснулся лица и растрепал отросшие за месяцы полёта в гипере чёрные волосы, слипшиеся в грязные пряди. Мир покачнулся, и его вырвало.

Система классифицировала произошедшее как следствие сотрясения, перегрузки вестибулярного аппарата и сенсорную дезориентацию. Почти сразу встроенный медицинский блок ПЕХа ввёл препарат: стимулятор регенерации, противорвотный состав, витамины. Укола Седьмой не почувствовал. Но эффект почувствовал почти сразу — тошнота отступила, и мир перестал раскачиваться. Его тело наконец получило силы для выполнения задач.

Он поднялся — пусть медленно, но уже уверенно.

Склон горы уходил вверх, густо поросший травой, кустарником и невысокими деревьями. Ниже начинался лес, такой плотный и широкий, что сверху он казался сплошным зелёным ковром, накрывшим землю до самого горизонта. Система провела анализ: влажность, температура, пригодность воздуха для дыхания, тип растительности по внешним признакам, несоответствие части биологических форм доступным базам, вероятность скрытых угроз, устойчивость грунта под весом ПЕХа. Отдельные данные складывались в рабочую картину, но Седьмой не задерживал на них внимание.

Система собирала данные в попытке понять, что происходит, и, наконец разобравшись в ситуации, выдала указания:

— Внимание. Задействован протокол аварийной посадки. Протокол 911.03. На основании протокола сформирован приказ: обеспечить поиск, защиту и медицинскую помощь командному составу, гражданским лицам Аллурианской Империи в порядке приоритета, установленном Императорским указом о гражданстве, подданстве и правах граждан, за номером 4.8, редакция 9.

Список лиц появился перед глазами, но Система сразу же развернула его в иерархию задач.

Генерал Квир Сан. Приоритет высший. Местоположение неизвестно. Состояние неизвестно. Рекомендация: начать поиск, сбор информации, оказание помощи согласно приоритету.

Сержант Унт Сер. Приоритет средний. Местоположение неизвестно. Состояние неизвестно. Рекомендация: начать поиск, сбор информации, оказание помощи согласно приоритету.

Пешки Первый, Второй, Третий, Четвёртый, Пятый, Шестой, Восьмой и Девятый. Вне приоритета. Местоположение неизвестно. Состояние неизвестно. В поиске отказано. Действия допускаются только при отсутствии конфликта с приоритетными задачами.

Седьмой не задержался на последней строке.

Система уже подсветила предполагаемый путь его падения. Наложила дополненную реальность на склон, показав предполагаемую траекторию: здесь ПЕХ протащило по земле, здесь он ударился о камень, дальше снёс молодое дерево, разметав ствол в щепки, затем скользил вниз, оставляя след из сорванной травы, обломанных ветвей и царапин на каменной породе. Обратный путь вёл к месту крушения.

Седьмой поднимался в гору.

Каждый шаг выверялся Системой. ПЕХ удерживал равновесие, компенсировал остаточную слабость тела, обходил камни и корни там, где это было рационально, и проламывал кустарник там, где обход увеличивал время поиска. Довольно скоро Седьмой вышел к месту падения.

Здесь склон был изувечен куда сильнее. Металлопластик, керамопанели, куски внутренней обшивки, обрывки теплоизоляции, фрагменты ложементов и мелкий синтетический мусор перемешались с камнями, корнями и землёй. Система строила диаграммы по разбросу обломков, считывала глубину борозд, сопоставляла углы повреждений, восстанавливала возможную картину произошедшего. По её расчётам выходило, что сержант, потеряв управление, до последнего пытался сбросить скорость реактивным торможением и остаточной работой антигравитационной платформы. Десантный бот, разогнанный гравитацией, не смог уклониться при планировании, зацепил край скалы, раскололся, и основная часть корпуса улетела дальше, туда, где на горизонте над бескрайним лесом поднималась тонкая чёрная полоса дыма.

Седьмой отметил это, сам же продолжил поиски.

Основная часть бота могла находиться там. Но локальный сектор имел более высокий приоритет, потому что ложемент генерала располагался рядом с его собственным, а значит, шанс обнаружить его среди ближних обломков оставался повышенным.

Система пересчитала модель разрушения.

Секция бота, где находились Седьмой, Восьмой и генерал, откололась во время удара и скатилась вниз по склону, оставив после себя широкую прореху в горной растительности. Седьмой развернулся и начал спускаться по этому следу.

Живая планета всё время вмешивалась в работу. Даже пробовала его на зуб.

Вспархивали птицы, взлетая из кустов перед самым его приближением. В траве под ногами постоянно что-то бегало. Несколько крупных жужжащих насекомых ударились о броню и звучно отскочили в траву рикошетом. Дважды на него шипели, потом рычали. Одна странная рептилия, похожая на взбухший трос, попробовала укусить. Понятно, что не сумела прокусить высокомолекулярную металлопластиковую броню, но за саму попытку была отброшена коротким точным пинком в сторону обрыва, не удержалась на склоне и отправилась учиться летать. Система понизила чувствительность нижних сенсоров, отметив биологическую угрозу как незначительную, и продолжила вести Седьмого по траектории падения.

Секция корпуса обнаружилась среди зарослей — собрала в падении кучу растительности со склона, заваленная ветвями, травой, обломанными стволами и камнями, будто сама местность уже пыталась закрыть полученную рану, поглотив непрошеных гостей. Седьмой спустился, принявшись разбирать завал. Вскоре он уже смог добраться до ложементов, на одном из которых обнаружил Восьмого.

ПЕХ Пешки оставался пристёгнутым ремнями, но нижних конечностей у него не было, как и головы. Похоже, их оторвало вместе с содержимым при падении. По номеру на нагруднике Система провела идентификацию и потеряла к бывшему совзводному всякий интерес.

Седьмой мельком скользнул по нему взглядом и перешёл к ячейке спецсредств под ложементом.

Крышка ячейки клинила. Он поддел её пальцами ПЕХа, выворачивая крепления с таким усилием, чтобы не повредить содержимое. Внутри оказались десантный ранец, полевой медбокс со сканером, картриджи жизнеобеспечения, аварийные пайки, несколько крепёжных комплектов, шесть батарей к лёгкому плазменному стрелковому комплексу штурмовика и тактический блок наручной лебёдки с наномолекулярным тросом. Собственный плазменный комплекс Седьмой потерял при падении. Оружия Восьмого рядом не было. Батареи без совместимого оружия не повышали текущую эффективность, поэтому он оставил их в ячейке, освободив место под расходники и пайки.

Лебёдку Система отметила отдельно.

Антигравитационные модули ПЕХа повреждены. Ионные ускорители нестабильны. Вероятность применения механического тягового средства в условиях пересечённой местности повышена.

Седьмой закрепил лебёдку ниже локтевого сустава левой руки, проверил посадку, провёл короткий тест крепления и свернул результат в рабочий статус. Наномолекулярный трос остался внутри корпуса устройства, готовый к применению, если повреждённые системы мобильности окончательно откажут или потребуется перемещение груза, который не удастся поднять стандартным усилием ПЕХа.

Штатный скрытый боекомплект в корпусе оставался при нём.

Закрепив найденное на броне, Седьмой продолжил поиск. Система расширяла сектор, выстраивала вероятные траектории разлёта, учитывала массу соседних ложементов, направление удара, деформации креплений, следы на земле и камне. Несколько раз она выводила его на ложные признаки: сорванный контейнер, фрагмент стойки, блок подачи биогеля, обломок внутренней рамы. Каждый объект проверялся, классифицировался и исключался.

Генерала не было.

Седьмой возвращался к месту первоначального разлёта, когда взгляд сам сместился влево. Не осознанное решение, не любопытство, а короткий импульс Системы, уже отметившей несоответствие в кустарнике. В пяти метрах от основного следа ветви были сломаны иначе. Не тяжёлым обломком. Не корпусной панелью. Чем-то меньшим, но достаточно массивным, чтобы прорвать заросли и уйти вниз, к линии, где из-за деревьев доносился звук воды.

Седьмой повернул.

По мере движения шум становился отчётливее. Кустарник поредел, земля стала влажнее, под ногами появились округлые камни. Наконец он вышел на берег горной реки, быстрой, неширокой, прозрачной, бегущей между камней с такой силой, что вода бурлила на перекатах. Система сразу оценила глубину, скорость течения, температуру, устойчивость дна, а также торчавшие из-под большого валуна в центре потока ноги ПЕХа.

Камень был неправильной формы, метра два на полтора, с острыми краями. Он придавил ПЕХ сверху, удерживая его под водой. Система взвилась требованиями срочно оказать помощь, посчитав, что это может оказаться генерал Квир Сан или сержант Унт Сер.

Седьмой вошёл в воду бегом, насколько позволяли камни и течение. Поток бил в ноги, вздымался вокруг брони, пытался сбить, утащить, но ПЕХ удерживал равновесие без всяких сложностей. В самом глубоком месте вода не доходила до середины корпуса. Седьмой ухватил валун снизу, Система вывела предупреждение о нагрузке на повреждённые плечевые приводы, но сдалась под напором реальности, ибо никаких иных вариантов быстро освободить пострадавшего из каменного плена не было. Сервомоторы напряглись. Камень поддался не сразу, сначала дрогнул, сдвинулся, и когда вода ударила в освободившийся зазор, уже пошёл легче, отвалившись в сторону.

Седьмой ухватился за пострадавшего и вытащил того на берег. Перевернув на спину, наконец рассмотрел — ПЕХ был стандартным, в тёмно-синей раскраске десантного корпуса «Звезды Аллурии». На груди, под царапинами и потёками воды, сохранилась маркировка: 121-95-10. Номер Пешки, чей ПЕХ достался генералу. Система моментально присвоила задаче высший приоритет.

На текущий момент все остальные задачи свернулись в одну: сохранить жизнь, оказать помощь важному должностному лицу согласно приказу.

Повреждения ПЕХа в районе спины были тяжёлыми. Там, где размещались батареи и главные питающие контуры ПЕХа, бронепластина оказалась вдавлена внутрь. Удар и вес камня повредили силовые элементы. Шлем сохранил герметичность, и это было хорошо, вселяло надежду на благополучный исход. Визор был исцарапан, имел несколько трещин и сколов, но не разрушился.

Тело генерала, в отличие от тела Пешки, было хрупким, тело аллурианцев не было рассчитано на такие нагрузки.

Седьмой опустился рядом, нажал запоры шлема и медленно снял его, стараясь сделать это максимально аккуратно и лишний раз не беспокоить голову. На мокрую траву упали спутанные пепельно-серые волосы с прожилками седины. Лицо генерала было бледным, покрытым густой бородой, губы и лицо были густо измазаны в крови. Седьмой не умел определять возраст аллурианцев, подобные знания не входили в перечень необходимых для Пешки. Система классифицировала генерала как гражданина Империи старшей возрастной группы, сосредоточившись на оценке его состояния.

— Дыхание обнаружено — неровное.

— Пульс слабый.

— Состояние критическое.

Седьмой снял с крепления полевой медбокс и закрепил его на нагрудной пластине ПЕХа генерала, прямо поверх номера идентификатора. Боковые панели бокса раскрылись. Жёсткий кабель-коннектор вышел из гнезда, и Седьмой вставил его в скрытый сервисный порт ПЕХа в районе шейного отдела. Сканер развернулся, над ним вспыхнул бледный гало-экран, и диагностика пошла быстрее, чем Седьмой успевал осознанно воспринимать строки:

— Глубокая кома.

— Перелом верхнего отдела позвоночника.

— Разрыв мышц спины.

— Внутреннее кровотечение.

— Множественные гематомы.

— Трещины рёбер.

— Прогрессирующее ухудшение состояния.

— Требуется срочная госпитализация в медблок и погружение в медицинскую капсулу.

Седьмой огляделся.

Берег горной реки. Гора. Склон. Далеко ниже, за спуском, бескрайний лес до горизонта — это то, что он видел. А вот чего Седьмой не видел, так это медицинской капсулы, медблока, взвода медиков и средств эвакуации.

— Требование невозможно выполнить.

Он вытащил второй коннектор из медбокса и подключил его к гнезду за собственным ухом, позволяя Системе напрямую вмешаться в работу устройства. Урезанный ИИ медбокса попытался удержать штатные протоколы, но Система продавила новые исходные данные: отсутствие эвакуации, отсутствие медицинской капсулы, приоритет высший, задача — стабилизация любой ценой до появления иных возможностей.

После короткого сопротивления устройство перестроило алгоритм.

Часть верхней крышки откинулась, открывая дрон-маску полевого хирурга, трубки, капсулы, блок нанитной поддержки и сменные картриджи. Седьмой аккуратно разжал челюсть генерала, вставил трубчатый конец маски в рот, прижал её к лицу и герметично закрепил. Из шейного отдела ПЕХа он вытянул линии подачи воды и питательной смеси, присоединил их к боковым креплениям маски, затем достал из заднего отсека медбокса капсулу с нанитами и вставил её в отмеченное гнездо. Следом заменил фильтрующий картридж, блок переработки отходов и рацион питательной смеси.

Горло Квира дёрнулось, когда внутренняя трубка маски начала удлиняться, уходя глубже, обеспечивая питание, дыхательную поддержку и ввод манипуляторов с контролем состояния.

Седьмой не отреагировал.

Процедура была внешне неприятной только для того, кто имел привычку оценивать её через отвращение, жалость или страх. У Пешки таких проблем не возникало. Седьмой менял капсулы, различавшиеся цветом ободка, подключал линии, проверял фиксаторы, удерживал голову генерала, когда медбокс корректировал положение, и выполнял каждую команду сразу после получения. Система работала с устройством как с подчинённым узлом, а сам Седьмой стал руками медбокса, через которые эта работа становилась возможной.

Стабилизация состояния генерала заняла много времени — солнце, стоявшее высоко во время поиска, успело заметно опуститься. Свет стал гуще, теплее, края камней и травы окрасились красноватым оттенком. Река продолжала шуметь, бежала вокруг валунов, будто ничего из произошедшего не имело значения для этого места.

Наконец на гало-экране появилась строка:

— Состояние стабильно тяжёлое. Идёт усиленный курс восстановления и регенерации.

Седьмой присел рядом с генералом.

Только теперь получив от Системы разрешение на отдых. Боль была отключена как активный раздражитель, но не исчезла совсем. Он её не чувствовал, но ощущал, как присутствие руки или ноги, которую не видишь, но всё равно знаешь, где она находится. ПЕХ работал. Медбокс работал. Генерал… генерал дышал. Приказ высшего порядка приоритета выполнялся.

Седьмой прикрыл глаза, мир вокруг изменился — яркое солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в густые бордовые тона. Тени, окружившие его, вытягивались, зелёный лес внизу постепенно терял отдельные очертания и становился сплошной тёмной массой. Звуки дневного мира редели, уступая место новым. В траве шевелилась, стрекотала мелкая живность. В ветвях пели птицы, вода всё так же журчала, уносясь вниз по камням. Где-то далеко послышался вой, протяжный, голодный, и ему ответили ещё несколько голосов с разных сторон бескрайнего леса.

Система лишь отметила активность крупной ночной хищной фауны, сделав вероятно верные выводы.

Седьмой поднял голову и посмотрел в небо, где горела луна, круглая, серебристая, слишком яркая на фоне темнеющего небосвода. Звёзды появлялись одна за другой. Они смотрели с неба на этот мир, такие холодные и такие притягательные, что он не мог отвести взгляд.

Затем Система подсветила периметр, расставив охранные маркеры.

Седьмой поднялся, проверил крепление медбокса. Ещё раз убедился, что состояние генерала стабильное, и развернул список задач.

Предстояло найти укрытие, достаточное для долгого нахождения, обеспечить защиту объекта и осуществить транспортировку тяжелораненого генерала.

Но всё это завтра.

Седьмой перевёл ПЕХ в сервисный режим — задняя часть ног раскрылась, разойдясь в стороны и образовав устойчивые опоры. Корпус плавно опустился, занимая положение, напоминающее кресло.

Система включила охранный режим, задействовав датчики медбокса и органы чувств носителя — теперь она контролировала окружающую обстановку, состояние генерала и в любой момент могла разбудить носителя, если в этом будет необходимость.

Седьмой закрыл глаза, и его сознание снова отключилось. Но в этот раз уже по своей и Системы воле.

Ночь прошла спокойно — Седьмой просто уснул, как делал это сотни раз до этого. Просто в какой-то момент мир, ещё недавно полный тревог, запахов и опасностей чужого мира, погас.

Система не сопротивлялась. Она не пыталась удерживать носителя в бодрствовании, поскольку её расчёт был прост: истощённое тело хуже реагирует на угрозу, медленнее восстанавливается, хуже принимает решения и быстрее ломается под нагрузкой. А смысла держать носителя в бодрствующем состоянии она не видела. Вместо этого встроенные протоколы перевели его организм в режим повышенной готовности, усилили чувствительность доступных анализаторов и оставили часть ресурсов на непрерывный контроль окружающей среды. Полноценного управления телом Система не имела; Седьмой был не дроном, а Пешкой, пусть и выращенным искусственно. Но отдельные реакции, забитые в нервную систему тренировками, алгоритмы могли подтолкнуть. Резкий рывок в сторону, падение, перекат, уклонение, пробуждение от опасного звука — всё то, что не требовало долгого осмысления и чем тело умело пользоваться без участия разума.

Если бы опасность приблизилась ночью, Седьмой проснулся бы мгновенно. Или проснулся бы чуть позже, когда тело уже начало бы действовать.

Но опасность не пришла, и утро нового дня встретило его многоголосым криком птиц, журчанием реки и высоким безоблачным небом, таким ярким и чистым, что оно казалось не настоящим, а созданным на демонстрационном экране в учебном центре. Над восточным гребнем гор поднималось солнце — палящий бело-жёлтый диск, от которого камни на берегу уже начинали медленно нагреваться. Воздух оставался прохладным, однако в этой прохладе чувствовалось обещание скорой жары.

Седьмой открыл глаза и несколько секунд сидел неподвижно. Вместо знакомого металла над головой простиралось небо — огромное, безграничное и совершенно равнодушное. Под ним летали птицы. Мелкие, большие, самых разных цветов и размеров. Они описывали круги, исчезали в ветвях, снова взмывали вверх и кричали так настойчиво, будто вся эта планета, проснувшись, одновременно пыталась удивить и проверить его на прочность.

Первым делом он вывел ПЕХ из сервисного режима. Поднялся. Подошёл к медицинскому боксу. Гало-экран ожил сразу, стоило ему приблизиться. Полупрозрачные строки данных развернулись перед глазами, подсвечивая состояние пациента, работу систем жизнеобеспечения, уровень препаратов и оставшийся ресурс автономности. Седьмой внимательно просмотрел показатели, хотя Система уже успела провести собственный анализ.

Со вчерашнего вечера почти ничего не изменилось. Состояние генерала Квир Сан оставалось стабильно тяжёлым. Оно висело на тонкой грани, за которой могло ждать что угодно — от первых признаков выздоровления до стремительного ухудшения и смерти.

Седьмой заменил капсулы с препаратами, как предписывал план лечения, проверил фиксацию бокса на грудной броне генерала, убедился, что внешние повреждения корпуса не мешают работе внутренних систем, и только после этого отступил на шаг.

Дальше распорядок заканчивался, а на корабле или в учебном центре такого никогда не бывало.

В штатном распорядке каждая минута имела значение. Пешки просыпались по сигналу, выполняли осмотр, тренировались, отрабатывали боевые построения, проходили симуляции, обслуживали ПЕХи, слушали распоряжения сержантов, снова тренировались, ели, спали и опять вставали по сигналу. Даже в гипере, когда десантный бот месяцами висел на тесном металлическом осколке линкора, Унт Сер находил для них занятия. Тактика, огневая подготовка, расчёты, разбор ошибок, тренировка реакции. Мишеней и боеприпасов, как однажды сказал сержант, хватало «хоть жопой жуй», и Пешки жевали бы, если бы это потребовалось.

Теперь сержанта не было. Как и полигона, оружия, учебных мишеней и приказов. Был только берег реки, медицинский бокс с раненым генералом, список задач и чужая планета, которая не знала ни устава, ни расписания, ни того, чем должен заниматься Пешка после пробуждения.

Седьмой запросил тренировочный протокол.

Система откликнулась почти мгновенно, развернув перед ним базу упражнений, входивших в курс подготовки Пешек. Большая часть была непригодна. Одни комплексы требовали тренажёров, другие — полигона, третьи — оружия или хотя бы учебного оборудования. После фильтрации остался короткий список: разминка, растяжка, восстановительные нагрузки и курс контактной борьбы.

Седьмой некоторое время смотрел на перечень.

Контактная борьба против рархов была бесполезна. Членистоногие не падали от бросков, не сдавались от болевых приёмов, не ломались так, как ломались суставы гуманоидов. Если Пешка оказывался с живым рархом на расстоянии вытянутой руки, значит, что-то уже пошло неправильно. Тем не менее курс оставили в программе. Официально — для общего развития двигательно-опорной системы и координации. Неофициально — потому что офицерам нравилось смотреть, как Пешки мутузят друг друга на показательных смотрах, которые устраивали по случаю и без.

Но выполнять эти упражнения внутри ПЕХа было сложно, если вообще возможно.

Седьмой отошёл от валуна, лежавшего у самой воды, присел и отдал команду привести ПЕХ в сервисный режим, затем команду его покинуть.

Внутри боевой машины загудели насосы. Из полостей начал уходить гель-наполнитель, служивший одновременно дезинфицирующей, очищающей и амортизирующей средой. Защёлкали внутренние фиксаторы, сработали клапана, сервоприводы механических замков отозвались глухой вибрацией. Верхняя грудная бронеплита выдвинулась вперёд и, удерживаемая направляющими, поднялась вверх. Нижняя секция грудины сместилась вперёд и вниз. Броня рук раскрылась до локтей, секции ног — до колен, освобождая тело оператора.

Седьмой выбрался наружу осторожно, почти недоверчиво, будто поверхность планеты могла оказаться не твёрже учебной проекции. Ступни, обутые в синтетические следки, коснулись камня, потом влажной прибрежной земли, и он замер.

Впервые в своей жизни он стоял на планете не внутри ПЕХа.

Ветер прошёл по телу, холодя кожу сквозь влажный штатный комбинезон. Остатки геля быстро испарялись, усиливая ощущение прохлады, и Седьмой, закрыв глаза, некоторое время просто стоял, не выполняя никакого задания. Впервые за долгое время ему не требовалось ничего делать. Он просто стоял на ветру, и это оказалось странно-непривычным.

Комбинезон лип к коже, пах гелем, металлом и грязным телом. Седьмой опустил взгляд, обнаружил, что нижняя часть в паховой области расстёгнута, и машинально привёл одежду в порядок, как требовал устав. Только после этого он запустил тренировочный комплекс.

Начал с разминки.

Движения сперва давались неуверенно. Без ПЕХа тело казалось лёгким, почти неправильным, лишённым привычной массы брони, инерции сервоприводов и отклика силовых узлов. Руки уходили чуть дальше, чем ожидалось, стопа иначе цеплялась за землю, дыхание сбивалось не от нагрузки, а от необходимости заново привыкать к собственному телу, мышцам. Седьмой двигался медленно, восстанавливая координацию, затем ускорился. Развороты, удары, уклоны, шаги, перенос веса, падение, подъём. Потом снова удары, уже плавнее, ровнее, точнее.

Птицы сначала вспорхнули с ближайших ветвей, напуганные его резкими движениями, но вскоре вернулись и продолжили шуметь, будто бледный гуманоид на берегу реки был всего лишь ещё одним странным утренним явлением.

Через два часа непрерывной работы Седьмой остановился.

Тело вспотело, пусть и не сильно, но вместе с потом наружу вышел противный запах грязной, застарелой плоти. До этого гель почти полностью скрывал его, а теперь, когда влажный комбинезон подсох и нагрелся, запах стал резким. Седьмой поморщился. Состояние одежды и тела не соответствовало норме.

Он посмотрел на реку.

Вода была прозрачной, быстрой и, судя по показателям температуры, холодной. Очень холодной. Но других средств гигиены поблизости не было. Ни душевой, ни обслуживающего модуля, в котором требовалось нажать нужную кнопку и дождаться завершения процедуры.

Седьмой разделся, бросил комбинезон на камень и вошёл в воду.

Холод ударил по ногам так резко, что мышцы непроизвольно напряглись. Система отметила стрессовую ситуацию, но не стала вмешиваться. Седьмой сделал ещё шаг, потом ещё, пока вода не поднялась до пояса. Дыхание стало частым, кожа покрылась мурашками, но он упрямо продолжил процедуру. Если требовалось отмыться, значит, следовало отмыться полностью.

Сложнее всего оказалось с волосами.

Он знал лишь один способ мытья головы: встать в душевой, активировать нужный режим, дождаться пены, воды, обработки и сушки. Здесь не было ни кнопки, ни пены, ни инструкции. Поэтому он просто наклонялся, зачерпывал воду ладонями, тёр волосы пальцами и снова ополаскивал, пока сам не почувствовал, что достаточно. Заодно он обнаружил ещё одну проблему: волосы отросли так, что не соответствовали уставным требованиям, но состричь их тоже было нечем.

После тела настала очередь комбинезона.

Седьмой долго полоскал его в реке, выжимал, снова полоскал и наконец разложил на большом плоском камне, где ткань должна была высохнуть под солнцем. Решение это не было взято из устава. Понимание, как надо поступить, пришло само.

И вот теперь, стоя голым рядом с медицинским боксом, Седьмой понял, что не знает, что ему делать дальше.

Ни одна из известных угроз или задач не возникала. Вместо них — просто пустота. Пустота между выполненными действиями и следующими возможными шагами, в которой он оказался один. Пешки не имели свободного времени. Их время принадлежало войне, офицерам, сержантам, ПЕХам, учебным программам, приказам и необходимости быть готовыми умереть так, чтобы смерть принесла максимум пользы. Даже сон был частью боевой эффективности.

А сейчас он стоял на берегу чужой реки, под чужим солнцем, без одежды, без ПЕХа, без всезнающего сержанта, и никто не говорил ему, чем заняться.

Перед глазами развернулся список задач с пометкой «по возможности»: организовать охранный периметр, организовать наблюдательные пункты, найти сержанта Унт Сера.

Главная задача оставалась прежней: обеспечить генералу Квиру Сан медицинскую помощь и безопасность. Все остальные пункты были второстепенными, а часть из них в текущих условиях заведомо невыполнимой. Система это учитывала и потому не требовала невозможного — рекомендовала, подсказывала, расставляла приоритеты, но не приказывала.

Седьмой забрался на высокий валун, почти вровень с его ростом вросший в береговой грунт, и стал осматриваться.

В траве возле камня копошились муравьи. Седьмой наклонился и поймал одного двумя пальцами.

Муравей оказался лёгким, почти невесомым. Он бегал по коже, нервно дёргал усиками, топорщил жвалы и пытался угрожать существу, которое могло раздавить его случайным движением. Седьмой поднёс его ближе к глазам и долго рассматривал. С рархами его роднило только устройство тела: лапки, усики, жвалы. Всё остальное не укладывалось в логику опасности — крохотная сущность, упрямо пытающаяся выбраться, сбежать, преследуя свою собственную важную цель, которой Седьмой не понимал.

Он осторожно опустил муравья обратно на камень.

Тот немедленно побежал прочь, будто и не подозревал, что только что стал причиной сбоя в привычной картине мира одной пехотной единицы.

Время будто остановилось.

Седьмой смотрел вокруг и впервые ясно осознавал, что кроме приказов, тренировок, войны и технических отсеков кораблей существует огромный мир, которому нет дела ни до него, ни до его проблем. Мир жил сам по себе. Он шумел, пах, двигался, прятался, грелся на солнце, ползал по камням и кричал в ветвях. Он не требовал от Седьмого действий, не отдавал команд, не строил его по команде и не оценивал эффективность.

И Седьмой поймал одну странную мысль — ему интересно понять, как он устроен.

Никакой практической пользы в этом не просматривалось, однако интерес от этого не исчезал и с каждой новой минутой только рос.

К полудню солнце стало припекать нещадно, покрыв всю округу почти осязаемой пеленой духоты и зноя.

Седьмой, всё утро просидевший у реки почти без движения, почувствовал неприятное жжение кожи. Плечи и грудь порозовели, хотя на фоне жёлто-багровых синяков, покрывавших едва ли не всё тело после катастрофы и последних событий, это было заметно не сразу. Появилось предупреждение о риске повреждения кожных покровов ультрафиолетовым излучением.

Комбинезон к тому времени высох. Седьмой надел его, привёл застёжки в порядок, ещё раз проверил медицинский бокс и убедился, что его непосредственное участие не требуется. Состояние генерала не менялось. Препараты поступали по графику. Автономный блок медицинского ИИ работал стабильно.

Анализ подсветил наиболее важную из доступных задач: провести разведку местности для сбора информации, корректировки дальнейших действий и поиска более защищённого места базирования. Ограничение оставалось прежним: в связи с состоянием генерала Квир Сан не рекомендовалось удаляться от базы более чем на два километра. Дополнительно алгоритмы советовали установить охранный периметр для контроля обстановки.

Перед глазами развернулась дополненная реальность с подсказкой по медицинскому боксу. Седьмой последовал ей, открыл боковой отсек и извлёк специальную гарнитуру. Она была рассчитана на полевой контроль состояния пациента и связи с боксом на ограниченной дистанции. Он закрепил её на правом ухе, подключил к разъёму чипа и дождался синхронизации.

Теперь он мог контролировать состояние генерала и часть окружающей обстановки на расстоянии до десяти километров, хотя система всё равно рекомендовала не удаляться дальше двух.

Седьмой оглядел берег, ПЕХ, медицинский бокс, реку, тени под деревьями и склоны. Угроз обнаружено не было. Тогда он посмотрел на раскрытую боевую броню и сформулировал запрос:

— Прошу допуск на проведение разведки без использования ПЕХа.

Ответ появился почти сразу:

«Допуск к выполнению задания разрешён. Анализ обстановки не выявил непосредственных угроз для носителя при соблюдении техники безопасности. При выявлении опасности рекомендуется свернуть выполнение задачи и вернуться на базу».

Седьмой развернулся и пошёл вдоль склона, выведя перед глазами счётчик расстояния до генерала, направление обратного маршрута и компас.

Заросли оказались густыми, хотя и не слишком высокими. Ветки цеплялись за комбинезон, сухие стебли хрустели под подошвами. Седьмой шёл медленно, постоянно поворачивая голову. Деревья он видел и раньше, как видел живность на планетах, где проводились операции, но там всё существовало на краю восприятия: сектор обстрела, укрытие, потенциальная помеха, источник тепловой сигнатуры. Здесь дерево было деревом. Оно имело кору, запах, тень, множество листьев, среди которых кто-то ползал.

Каждый шорох отвлекал.

Из-под камня метнулась маленькая ящерица, и Седьмой поймал её быстрее, чем успел решить, зачем это делает. Существо оказалось довольно упругим, и очень злым. Оно шипело, раскрывая крошечную пасть, извивалось в пальцах и смотрело на него с такой яростью, будто собиралось если не победить, то хотя бы умереть с максимальным ущербом для противника.

Седьмой рассматривал её с неподдельным вниманием.

Через несколько секунд ящерица дёрнулась, выскользнула и оставила у него в руке хвост.

Седьмой застыл.

Он посмотрел на хвост, потом на ящерицу, которая, лишившись части тела, всё равно пыталась улизнуть в траву. Хвост продолжал подрагивать в пальцах. Система отметила явление как возможный защитный механизм, но Седьмой воспринял его иначе.

Он сломал живое существо. Маленькое, неопасное, не имеющее отношения к войне.

Он поймал ящерицу снова, теперь куда осторожнее, прижал её к земле, положил хвост рядом и запросил у системы инструкцию по восстановлению повреждённой биологической структуры. Анализ показал, что вмешательство нецелесообразно; потеря хвоста не является критической для выживания объекта, а самостоятельная регенерация вероятна.

Седьмой не сразу отпустил ящерицу.

Ему казалось неправильным оставить всё так. Если повреждена техника, её чинят. Если ранен боец, его отправляют в медицинскую капсулу, когда польза от восстановления превышает расход ресурсов. А здесь маленькое существо просто потеряло часть тела и должно было жить дальше, потому что так устроен его мир.

Он отпустил ящерицу.

Та исчезла в траве, даже не попытавшись осознать, что только что стала первым существом, перед которым Седьмой испытал что-то похожее на вину.

Дальше он шёл медленнее.

К моменту, когда счётчик расстояния приблизился к двум километрам, заросли начали редеть. Склон стал круче, земля под ногами суше, а впереди открылось ущелье, прорезавшее пространство между двумя горными хребтами. Седьмой остановился у края.

До дна было около семи метров.

Скала уходила вниз почти вертикально, но вся была испещрена трещинами, выступами и небольшими уступами. У подножия росли высокие деревья, куда выше тех, что встречались на склоне. Между ними лежали огромные глыбы, некогда сорвавшиеся с гор. В тенях под скалой воздух казался гуще и прохладнее.

Седьмой уже собирался развернуться, когда заметил внизу тёмное углубление. Пещеру или что-то похожее на неё.

Поступила рекомендация: провести проверку выявленного скального образования с целью оценки возможности переноса места базирования, определить пригодность к размещению и уровень защищённости объекта.

Седьмой осмотрел склон. Дополненная реальность подсветила возможный маршрут спуска, отметила выступы, точки опоры, риск осыпи и оптимальную последовательность движений.

Он не лазал по скалам раньше. Не в таком виде.

Но тело было тренированным, сильным и гибким, а подсказки показывали, куда поставить ногу, где перенести вес, за какой выступ ухватиться. Спуск занял меньше времени, чем ожидалось. Несколько раз камень крошился под пальцами, один раз подошва соскользнула, но Седьмой удержался и вскоре спрыгнул на рыхлую траву у подножия.

В ущелье пахло иначе — здесь почти не чувствовалось нагретого солнцем камня. Воздух был влажнее, тяжелее, в нём смешивались смола, прелые листья и прохлада, которую держали тени. Деревья росли прямые, высокие, с тёмными хвойными лапами густых веток. Между стволами лежали многотонные глыбы, покрытые мхом и лишайниками. Седьмой обходил их, стараясь не терять из виду вход.

Пещера встретила его тёмным зевом.

В высоту проход был около четырёх метров от основания, кверху сужался, как трещина, которую гора не успела зарастить. Оттуда тянуло прохладой и знакомым сладковатым запахом.

Седьмой остановился.

Система отметила биологическое загрязнение, возможное присутствие падали и потенциальную опасность, но запрета не выдала. Он шагнул внутрь.

Первый десяток метров после входа, утопающий в темноте, по неширокому лазу дался почти на ощупь. Потом непривыкшие глаза начали подстраиваться. Генетические улучшения, заложенные в организм Пешки, сделали своё дело: очертания стен проступили из мрака, затем стали видны неровности пола, своды, уходящие высоко вверх, и большой зал, открывавшийся за узким входом.

Пол был усыпан костями.

Сначала Седьмой решил, что это просто обломки камня. Потом различил рёбра, позвонки, длинные кости конечностей, черепа с рогами и без, остатки челюстей, выбеленные временем и влагой. В дальнем углу лежала целая груда — плотная, спутанная, будто сюда долго сваливали останки добычи.

Среди них был череп гуманоида.

Система, обнаружив заинтересовавший её объект, отметила его меткой.

Седьмой подошёл ближе, взял череп в руки и стал рассматривать. Форма была слишком знакомой, чтобы списать её на случайность. Глазницы, челюсть, пропорции, место крепления позвоночника. Программа провела замеры, сравнила параметры с известными типами и выдала предварительный вывод: существо принадлежало либо к виду, родственному аллурианцам, либо к самим аллурианцам с учётом возможных вариаций. Причём, что там за вариации такие, Седьмой не понял, да и не пытался понять, просто некоторое время держал череп перед собой.

Если это был аллурианец, он погиб здесь задолго до аварийной посадки бота. Кости были сухими, часть поверхности потемнела от времени, часть покрылась налётом. К экипажу десантного бота этот мёртвый гуманоид отношения не имел.

Но сам факт его существования обнадёживал.

Сформировался новый пункт: выяснить, существует ли на планете база, представительство Империи или следы прежнего присутствия аллурианцев.

Седьмой потерял интерес к черепу так же быстро, как и заинтересовался им. Он бросил череп обратно в груду.

Удар разошёлся по пещере гулким эхом, от чего потолок ожил — высоко над головой вспыхнул многоголосый писк, и из тьмы сорвалась стая мелких крылатых существ. Они закружили под сводами, метаясь из стороны в сторону, задевая друг друга. Седьмой поднял голову, проследил за ними взглядом, но угрозы не обнаружил.

Появилось сообщение: «Определено новое место под размещение базы. Требуется передислокация».

Седьмой развернулся и пошёл на выход.

Он почти достиг светлого проёма, когда вход перегородило огромное существо.

Оно стояло снаружи, заполнив собой почти весь зев пещеры, и держало в пасти тушу какого-то мелкого рогатого животного. Добыча слабо покачивалась, кровь капала на камни. Два больших чёрных глаза смотрели прямо на Седьмого, и в этом взгляде было такое же неожиданное недоумение, какое на мгновение возникло у него самого.

Оба застыли.

Седьмой видел перед собой зверя ростом почти с него в холке. Четыре мощные лапы заканчивались длинными острыми когтями, способными вспороть плоть и камень если не рассечь, то оставить на нём глубокие борозды. Пасть была огромной; если бы зверь захотел перекусить Седьмого пополам, он, вероятно, смог бы это сделать. Тело покрывала длинная чёрная шерсть, под которой бугрились мышцы. Перед ним стояло существо, не похожее ни на кого из базы данных. Он понял, что вернулся хозяин пещеры.

Зверь медленно опустил голову. Туша выпала из пасти, клацнув рогами о каменный пол. Чёрный нос дрогнул, втянул воздух. Существо принюхалось, обнажив сабли зубов.

Одно за другим вспыхнули предупреждения: «Обнаружена угроза. Рекомендация: немедленно вернуться на базу, не вступая в сражение».

Алгоритмы засыпали сознание расчётами, оценками риска, перебирали варианты и один за другим отбрасывали их. Без ПЕХа, без оружия, без укрытия, в ограниченном пространстве, Седьмой не имел никаких шансов в прямом столкновении. Протоколы попытались помочь тем, что могли: ускорили выброс адреналина, повысили готовность мышц, сузили поток второстепенных данных.

Зверь сделал шаг, другой — для стороннего наблюдателя он мог показаться медленным, даже небрежным. Седьмой не обманулся. В этом движении было всё, что требовалось для атаки: перенос массы, проверка дистанции, готовность сорваться вперёд. Ещё шаг, максимум два — и зверь ударит.

Седьмой отскочил назад за мгновение до того, как когтистая лапа рассекла воздух там, где только что была его грудь.

Когти чиркнули по стене лаза, выбив искры каменной крошки.

Пещеру взрезал утробный рёв.

Зверь поднялся на задние лапы и сразу стал вдвое выше. Его тень перекрыла свет у входа, и Седьмой понял, что назад дороги нет.

Он развернулся и бросился вглубь пещеры.

Темнота больше не мешала. Глаза привыкли, интерфейс Системы усиливал контуры, подсвечивал препятствия, отмечал крупные кости и камни под ногами. У зверя такого преимущества не было, но оно не могло длиться долго. У него был нюх, слух, память собственной пещеры и сила, которой хватило бы размазать Седьмого по стенке.

Седьмой искал оружие на бегу, цепляясь взглядом за всё, что могло хотя бы на мгновение задержать зверя: длинные кости, обломанные рога, острые камни, сухие рёбра, торчавшие из старой груды останков. Но каждый предмет оказывался бесполезен против такой массы мышц, шерсти и зубов. В ближнем бою всё это не спасало, а только давало ложную надежду и отнимало драгоценное время.

Нужен был выход, но другого выхода не было.

Зверь вошёл в пещеру неторопливо, почти вальяжно, и от этой неторопливости становилось только хуже. Он не гнался за добычей, потому что считал её уже пойманной: мясо само пришло в его логово, а значит, оставалось лишь подойти достаточно близко и взять его. Хозяин пещеры шёл тяжело, с низким рычанием, от которого снова заволновались летучие твари под потолком. Они пищали, кружили, бились крыльями о воздух, будто пещера уже готовилась принять ещё одни кости.

Седьмой осматривал пещеру быстро и цепко, заставляя взгляд скользить по стенам, полу, сводам, каменным завалам и тёмным щелям между глыбами, но каждый новый участок давал один и тот же результат: укрытий, пригодных для спасения, не было, а единственный известный выход был отрезан зверем.

Потом он увидел груду валунов — остатки давнего обвала, лежавшие чуть в стороне от центра пещеры. Камни громоздились друг на друга неровной горой, оставляя между собой тёмные зазоры.

Он побежал к ним.

Зверь ускорился.

Седьмой слышал за спиной тяжёлое дыхание, глухие удары лап о камень, скрежет когтей. Он добежал до валунов, вскочил на первый, ухватился за край второго, рывком подтянулся выше. Камень под ладонями был холодным и влажным. Нога соскользнула, колено ударилось о выступ, но он продолжал карабкаться.

На вершине груды он увидел узкую тёмную щель, уходящую между двумя глыбами, и уже не думал — он нырнул в неё, вытянув руки вперёд, и в тот же миг за спиной щёлкнули зубы. Воздух хлопнул от силы смыкания пасти. Клык скользнул по ткани комбинезона, не зацепив кожу. Седьмой втянул плечи, протиснулся глубже и вывалился на другую сторону груды, оставив зверя позади.

Он обернулся.

В щели, сквозь неровную тьму, на него смотрел один чёрный глаз, и теперь в нём не было недоумения. Только ярость.

Зверь метнулся в обход.

Седьмой увидел движение и снова бросился в щель. Нескольких секунд хватило, чтобы проскользнуть обратно прежде, чем хозяин пещеры оказался с другой стороны. Зверь взревел так, что с потолка посыпалась пыль. Его добыча не просто не желала умирать. Она заставляла его бегать вокруг камней в собственной пещере.

Так продолжалось несколько раз.

Седьмой не мог уйти, но мог выигрывать секунды. Зверь не мог достать его сквозь узкий проход, но каждый обход занимал всё меньше времени. Он учился, злился и ускорялся. Камни дрожали под ударами его лап. Один валун сдвинулся, потом другой. Груда, казавшаяся надёжным укрытием, оказалась не такой устойчивой, как рассчитывала Система.

В очередной раз протискиваясь через щель, Седьмой почувствовал, как верхняя глыба заходила ходуном. Сверху посыпалась пыль, затем отвалившийся кусок камня ударил его по голове. Боль вспыхнула резко, но повреждение не было серьёзным. Седьмой машинально схватил обломок, и когда в щели снова возникла мохнатая морда, со всей силы метнул камнем туда, где должны были быть нос и глаз.

Зверь взревел, и на этот раз в его рёве послышалась боль.

Он отпрянул, мотая головой, затем ударил лапой по валунам. Камни дрогнули. Седьмой отскочил, едва успев избежать обвала мелких обломков. Зверь прыгнул вверх, пытаясь достать его через вершину груды, сунул лапу в щель, скребя когтями камень. До тела оставались считаные сантиметры.

Седьмой ударил по лапе новым обломком — не чтобы ранить серьёзно, а чтобы заставить отдёрнуть.

Получилось.

Зверь дёрнулся, оступился, потерял равновесие и свалился вниз к подножию каменной груды. Падение было тяжёлым, но не смертельным; толстая шкура, жировая прослойка и масса мышц смягчили падение. Но для ярости этого оказалось достаточно.

Хозяина пещеры накрыло бешенство — он больше не пытался действовать осторожно. Он крушил всё, до чего мог дотянуться. Лапы били по камням, когти вырывали куски породы, зубы скрежетали по выступам. У основания стены, там, где за сотни или тысячи лет выросли каменные сосульки, зверь схватился за нижние наплывы и стал рвать их, ломать, разбрасывать по пещере, будто сама гора была виновата в его неудаче.

Один из обломков отлетел в сторону, и за разрушенными каменными зубьями открылся узкий лаз.

Седьмой увидел его одновременно с Системой.

Кто первым отдал приказ телу — он сам или встроенные алгоритмы выживания, — было уже не важно. В общем желании выжить они совпали полностью, и он прыгнул, используя единственный миг, когда зверь, сдвинув тяжёлый камень, потерял равновесие и не успел развернуться.

Момент был единственным. Седьмой оттолкнулся от валуна, перелетел через россыпь костей, упал на плечо, ушёл в перекат и вскочил уже у самого лаза.

Сзади ударил рёв, потом грохнул падающий камень, и Седьмой почти сразу втиснулся в узкий лаз. Каменные края врезались в спину, плечи, ткань комбинезона напряглась, но проход оказался чуть шире его грудной клетки, тогда как зверь мог просунуть внутрь только лапу.

Когти с визгом царапнули камень совсем рядом, не достав до тела. Зверь припал набок, втиснул в проём оскаленную морду и одним чёрным глазом смотрел на добычу, которая была почти рядом, почти в его пасти, но всё же уходила всё глубже в расщелину.

Седьмой не стал ждать, пока ярость подскажет зверю новый способ добраться до него. Он пополз дальше, чувствуя, как холодный камень давит на рёбра, как за спиной бьётся о стены звериное дыхание.

Рёв за спиной не стихал. Когти ещё долго скребли камень. Слюна капала на пол. Зверь бился, рычал, пытался достать, но с каждым движением Седьмой удалялся всё дальше.

Полдень в разгар Медового месяца был временем, когда солнце переставало быть светилом и становилось тираном, выжимающим из земли последние соки.

Воздух в чаще не струился, а висел тяжёлой густой дымкой, напоённой запахом горячей коры, увядающего папоротника, прелой хвои и сладковатой гнили поваленного бурелома. Под ногами мягко пружинил мох, в тени корней темнели сырые ямки, по которым даже в такую жару ещё держалась ночная прохлада, а выше, сквозь тесно сомкнутые ветви вековых елей и сосен, проступал серый склон горного хребта. С каждым шагом он становился ближе, нависая над путниками всё тяжелее, будто древний исполин, лежащий поперёк земли, медленно поднимал голову и смотрел на людей каменными провалами глаз-расщелин.

Земли за Жёлтой рекой считались чужими. Вокруг, как ни в чём не бывало, пели птицы. Ядовито-зелёный купол леса шелестел над головами, смыкаясь так плотно, что солнечный свет проникал вниз редкими косыми лезвиями, рассекавшими зеленоватый сумрак. Где-то в кронах перекликались сойки, в сухой траве стрекотали насекомые, а под корнями, прячась от полуденного жара, шуршала мелкая лесная жизнь, которой не было дела ни до людей, ни до их страхов, ни до запретной долины, куда они шли уже почти полную руку дней.

Заяц, устроившийся у края небольшой прогалины, жевал сладкий корень. Он то замирал, то снова принимался работать челюстями, кося круглым тёмным глазом в сторону кустов. Потом насторожился. Привстал на задние лапы, вытянул шею, навострил уши.

Из кустов метнулся тонкий росчерк.

Стрела ударила зверька в бок, отбросила его в сторону, и живая тишина леса наполнилась пронзительным криком раненого животного.

— Есть! — раздался довольный возглас.

Из-за зарослей орешника выскочил молодой длинноволосый парень в грубой холщовой рубахе, стянутой на поясе бечёвкой. На ногах у него были потёртые кожаные следки, обмотки сбились почти до щиколоток, и он, прежде чем поднять добычу, раздражённо нагнулся, подтянул их повыше и затянул узел. Лук он небрежно положил на мох, будто уже был уверен, что никто, кроме него, не имеет права прикасаться к оружию, а затем схватил зайца за задние лапы и коротким движением свернул ещё живому длинноухому шею.

Крик оборвался.

Парень выдернул стрелу, осмотрел костяной наконечник, довольно хмыкнул, обтёр древко о сорванный рядом лист лопуха и убрал стрелу в подвешенный сбоку колчан.

— Метко ты его, Вихор, — похвалил его вышедший следом юноша, державший в руке два копья с костяными наконечниками.

Вихор улыбнулся широко и самодовольно. Похвала пришлась ему по сердцу. Он был молод, недавно прошёл обряд инициации и теперь при каждом удобном случае старался доказать, что уже не мальчишка, которого можно послать за водой или заставить чистить шкуры, а полноценный мужчина рода Быстрых Лисиц, охотник и воин, способный добыть мясо, защитить женщин и сидеть у костра рядом со старшими на равных.

Кусты снова зашевелились, и из них один за другим начали появляться люди.

Первым вышел коренастый бородатый мужчина с тёмными длинными волосами, подвязанными ремешком у затылка. Левой рукой он держал копьё, в правой сжимал костяной косарез, а из-за спины у него торчало древко длинного лука без тетивы. Двигался он тяжело, но уверенно, не раздвигая лес, как неопытные юнцы, а словно заранее зная, какая ветка хлестнёт по лицу, где под мхом спрятан корень и какой куст лучше обойти, чтобы не потревожить осиное гнездо.

Это был Гром, старший охотник, которого в роду уважали не за громкий голос, хотя голос у него и впрямь мог заставить замолчать всю стоянку, а за то, что он много раз возвращался оттуда, куда другие уходили навсегда. За ним вышли женщины: семь фигур разного возраста, нагруженных корзинами, коробами и кожаными мешками, пропахшими травами, сухими грибами, старым дымом и потом. Последними на прогалину вышли ещё два мужчины с копьями, шедшие замыкающими и постоянно оглядывавшиеся назад, будто лес за их спинами мог сомкнуться и отрезать путь к дому.

— К закату будем на месте, — сказала старшая из женщин.

Её звали Веда. Она была не самой старой в роду, но перед ней уступали дорогу даже те, кто не любил её резкий язык и привычку отвечать мужчинам слишком прямо. На руках у неё звенели плетёные браслеты, в волосы были вплетены костяные амулеты, сухие стебли душицы и тонкие полоски выделанной кожи. Мешковатое платье, удобное для долгой дороги, потемнело от пота на груди и спине, но Веда держалась прямо, словно сама усталость не смела коснуться той, что знала слова для духов, травы для ран и горькие отвары от лихорадки.

Она порылась в небольшом кожаном мешочке на бедре, достала горсть разноцветных камешков и ракушек, привезённых когда-то с далёких берегов Большой Воды, осмотрелась и положила дар на землю, туда, где кровь зайца уже темнела на мху.

— Прими, хозяин, дар за отнятую жизнь, — негромко произнесла она, склоняясь над прогалиной. — Пусть гнев твой пройдёт, нас минует и кругом обойдёт.

Сказав это, Веда поклонилась, коснулась пальцами земли, затем лба и указала рукой направление. Гром подошёл к ней ближе, и она взяла его под руку не потому, что нуждалась в поддержке, а потому, что путь дальше выбирала она.

— Туда, — велела Веда, указывая направление.

Будучи травницей рода и женщиной, которой доверяли говорить с тем, что не имело человеческого лица, она по одним лишь ей ведомым признакам определяла дорогу. Где другой видел одинаковые деревья, она замечала, в какую сторону легла трава, где мох темнее, где певчие птицы замолчали слишком резко, где запах сырости менялся на запах камня. Это знание хранилось в их роду и передавалось от матери к дочери, не записанное нигде, кроме памяти, жестов и привычки смотреть на мир так, будто каждая ветка, каждая трещина в коре и каждый след на земле что-то говорят тем, кто умеет слушать.

— Запретная долина близко. Мы почти дошли, Гром.

Она поднялась и повела всех туда, откуда они должны были взять лунную траву, редкое растение, появлявшееся на светлых влажных склонах лишь в короткое время Медового месяца. На обратном пути корзины наполнят корой, кореньями, мхом-зеленчуком, сушёными шляпками грибов и всем, что Веда посчитает полезным. Если повезёт, смогут найти дикий мёд, хотя такое случалось редко; лесные пчёлы прятали свои жилища высоко, сердились легко, а духи сладкого дупла, по словам стариков, не любили жадных рук.

Группа двигалась довольно шумно, не как на охоте.

Впереди, расчищая дорогу косарезом из оленьего рога, шёл Гром. Следом держались Вихор и Струг — братья, молодняк, недавно прошедший инициацию. Это был их первый дальний выход не в роли мальчишек на побегушках, а в роли взрослых родичей, которым доверили оружие, женщин и дорогу в опасные земли. С копьями наготове они старались во всём копировать Грома: ступали шире, чем обычно, хмурили брови, задерживали дыхание при каждом шорохе и смотрели в чащу так напряжённо, будто хотели прожечь взглядом каждую тень.

Их глаза ещё не умели выхватывать малейшее движение в переплетении ветвей, отчего лица юных охотников казались слишком серьёзными. Гром время от времени косился на них и едва заметно ухмылялся, но ничего не говорил. Пусть стараются. Лес сам научит тех, кто не слушает старших.

Они шли не на зверя, а в охране.

Шаман рода, Буря, лично отобрал их для этого выхода. Уже одно это наполняло сердца Вихора и Струга восторгом, пьянило гордость и добавляло им важности в собственных глазах. Они знали, что по возвращении будут рассказывать у костра, как ходили за Жёлтую реку, как видели дальние склоны, как сопровождали Веду в запретную долину. И пусть пока рассказывать было почти нечего, сами слова «за Жёлтой рекой» уже звучали достаточно веско, чтобы младшие мальчишки слушали с открытыми ртами.

Позади мужских спин ступали женщины.

Веда несла корзину священных грибов-поганок, чьи споры отпугивали злых духов и сбивали их со следа. Время от времени она останавливалась, доставала из корзины сухую шляпку, крошила её между пальцами и рассыпала сероватую пыль на землю, шепча просьбы о защите и покровительстве. Рядом с ней шла Малка, её старшая дочь, ещё не получившая взрослого имени, но уже достаточно взрослая, чтобы перенимать материнское знание. Она внимательно следила за каждым движением Веды, стараясь повторять не только жесты, но и выражение лица: сосредоточенное, строгое, будто весь лес в этот миг слушал именно её.

Следом шли Пряла и её дочь Зоря с берестяными коробами для мха-зеленчука и коры болиголова. Пряла то и дело поправляла лямку, натиравшую плечо, а Зоря, младше Малки и куда менее терпеливая, старалась не отставать, хотя её взгляд постоянно срывался то на птицу, то на необычный цветок, то на блестящую жучью спинку.

Позади свободных женщин, с потухшими глазами и опущенными плечами, шли три худые девушки.

На них не было платьев.

Их одеждой служили грубые старые мешки с прорезями для рук и головы. Ткань давно истончилась, местами расползлась, зияла дырами и плохо скрывала худые тела, иссечённые следами старых побоев, царапин и плохо заживших ран. У рабынь не было имён. Таков был закон: имя есть только у свободного человека, того, кого слышат духи и помнят предки. Раб не имел имени, потому что не принадлежал себе. Он был вещью рода, руками для работы, спиной для тяжестей, телом для чужой воли.

Но люди не любили молчать, когда можно было обозвать.

Поэтому между собой родичи всё же кликали рабынь Чёрной, Неволькой и Сироткой. Это не считалось именами. Скорее удобными словами, чтобы не путать одну вещь с другой. В личном же обращении самым приличным обычно было «эй ты», и даже это звучало почти милостью, потому что могли назвать хуже.

Им, можно сказать, ещё повезло.

В других родах, как слышала Чёрна, заморанок порой заставляли ходить голыми: зачем вещи одежда, если она нужна лишь для работы? Быстрые Лисицы считали себя не жестокими, а разумными. Старые мешки не жалко, рабыни меньше мёрзнут и дольше таскают тяжести. В этом, по мнению рода, проявлялась хозяйская мудрость.

Босые ноги рабынь, покрытые сетью старых шрамов, безошибочно находили опору среди корней. Они давно забыли приятное тепло обуви. Чёрна почти не смотрела под ноги. Тело само знало, куда ставить ступню, где обойти камень, где перешагнуть ветку, где не наступить на гнилую кору, которая может проломиться и рассечь кожу.

— Не спи!

Древко копья ударило её по заду.

Чёрна дёрнулась, споткнулась и едва не упала, успев ухватиться за ствол тонкой ели. Дарин, один из замыкающих мужчин, недовольно оскалился. Он был не стар, но уже успел обзавестись привычкой бить рабынь так, будто всякая усталость с их стороны была личным оскорблением.

— Шевелись, — буркнул он. — Или бегом сейчас побежишь.

Чёрна ничего не ответила.

Ответы рабыни редко заканчивались хорошо. Она только поправила лямку корзины, глубже втянула голову в плечи и ускорила шаг. Неволька рядом тяжело дышала, Сиротка, самая молодая из трёх, плелась позади, с трудом переставляя ноги. Идущие в хвосте Дарин и Болот периодически отвешивали им ускоряющие оплеухи, не столько из необходимости, сколько по привычке. Так погоняют упрямую козу. Так бьют собаку, забывшую место.

— Здесь, — хрипло сказал Гром, указывая на поляну, где рухнувшая от старости огромная сосна образовала естественное укрытие, завалив при падении ещё с дюжину деревьев. Крона над этим местом расступилась, и сверху падал широкий столб света, полный пыли и летающей мошкары. — Отдых. Воды по глотку.

Пили молча, передавая бурдюк из рук в руки.

Мужчины сделали по нескольку осторожных глотков. Женщины опустились на мох с тихими стонами, разминая затёкшие спины и плечи. Рабыни, не смея садиться рядом со свободными, устроились у самого бурелома. Когда Струг, напившись, бросил им бурдюк, они жадно приникли к горлышку, стараясь не отнять друг у друга больше дозволенного, потому что за драку из-за воды могли наказать всех троих.

Чёрна пила последней.

Воды осталось мало, тёплой, пахнущей кожей, дымом и чужими губами, но даже она показалась сладкой. Чёрна вытерла рот тыльной стороной ладони и украдкой посмотрела на Веду.

Та сидела чуть в стороне, закрыв глаза, перебирала в руках сухие стебли и мелкие кости, шептала что-то себе под нос. Веда просила защиты у Хозяина леса — это Чёрна поняла по отдельным словам, по тому, как знахарка касалась пальцами земли и как поворачивала голову, будто прислушиваясь не к людям, а к чему-то под корнями.

Сама Чёрна давно перестала просить.

Её боги остались там, у пепелища родного селения, на берегу Большой Воды. Раньше она тоже просила: духов, богов, людей, даже тех, кто пришёл с оружием. Просила словами и без слов, потому что голос сорвался от крика. Потом только плакала. Потом и плакать перестала.

Она закрыла глаза и попыталась вспомнить лицо матери.

Иногда ей казалось, что помнит. Тёплые руки, запах дыма и кислого молока, низкий голос, песню у огня, костяной гребень в волосах. Но только стоило приглядеться внимательнее, и лицо расплывалось, становилось чужим, будто вода размывала черты. Лицо отца она помнила ещё хуже. Братьев — пятнами движения, смехом, бегом по сырому песку у воды.

Тишину, густую и липкую, прорезал звук.

Сначала это был далёкий свист, нарастающий так стремительно, словно кто-то выпустил стрелу с самого края неба. Потом по ушам ударил низкий протяжный гул, от которого содрогнулась земля, дрогнули ветки, посыпались сухие иголки с елей, а люди вскочили, вжимая головы в плечи.

Гром в ужасе вскинул лицо к небу, пытаясь рассмотреть что-то сквозь переплетение ветвей. Его глаза вдруг расширились, став круглыми, совсем не похожими на глаза человека, привыкшего смотреть в пасть зверю.

Чёрна проследила за его взглядом и тоже увидела.

Огненная черта, ослепительно-белая в сердцевине и кроваво-красная по краям, прочертила небосвод, оставляя за собой жирную белую полосу. Она летела так низко и стремительно, что казалось, будто звезда падает прямо на лес. Чёрну сковал животный ужас. Мышцы перестали слушаться, дыхание застыло в груди, а внутренний голос, захлёбываясь паникой, требовал бежать, бежать без оглядки, куда угодно, лишь бы не стоять под ревущим небом.

Она не могла пошевелиться.

Огненный шар пронёсся над головами, и спустя мгновение, показавшееся вечностью, лес вздрогнул от звукового удара. Рёв больно хлестнул по ушам, ушёл дальше, за горный гребень, и только тогда Чёрна смогла вдохнуть.

— Звезда! — закричал Струг, размахивая руками. — Звезда упала!

— Упала! — подхватил Вихор. — Видели? Видели?!

Старшие молчали.

Падая, звезда чиркнула о скальный зубец на гребне. Раздался оглушительный сухой треск, словно ломались кости исполина. Вверх взметнулось облако пыли, искр и щебня, подсвеченное изнутри алым заревом. Сама звезда ушла дальше, за гребень, куда-то за горизонт, но её касание мира живых оставило на горе шрам: на серой скале теперь зияла свежая дымящаяся прочерть, и с неё медленно сползал каменный обвал, круша всё на своём пути.

В лесу воцарилась мёртвая тишина.

Даже насекомые замолчали. Птицы пропали из звука так резко, будто их разом накрыло чужой ладонью. Всё живое замерло, пытаясь понять, что произошло и можно ли после такого продолжать жить как прежде.

— Небесное Копьё, — выдохнул Дарин, глядя на белый след в небе.

В его глазах вспыхнул не страх, а жадный азарт.

— Оно задело гору! О боги… Железо небес упало с неба! Один такой камень — и мы… да мы сможем выменять у любого кузнеца всё, что захотим!

— Безумие! — вскричала Веда, вскидывая руку с амулетами. — Это знак духов! Небеса гневаются! Идти туда сейчас — навлечь погибель на весь род. Железо небес проклято, оно жжёт душу и несёт беду глупцам, которые тянут к нему руки!

Она смотрела на мужчин гневно, прижимая к себе перепуганную Малку. Девочка, обычно упрямая и любопытная, сейчас побледнела и молчала, но глаза её всё равно тянулись к горе. В них страх боролся с тем самым любопытством, которое Веда ненавидела в дочери сильнее любой лени.

Заговорили все сразу.

Струг и Вихор, молодые и дерзкие, рвались вперёд, повторяя, что такая удача бывает раз в жизни. Дарин уже рассуждал, сколько бронзовых ножей можно получить за небесный камень и что скажут другие рода, когда Быстрые Лисицы первыми принесут его к кузнецам. Пряла, обнимая Зорю, всё ещё не отошедшая от случившегося, шептала, что им бы собрать грибов, кореньев и вернуться домой, пока духи не решили добить тех, кого только что предупредили.

Рабыни молчали.

Их мнение никого не интересовало.

Чёрна слушала крики и вдруг почувствовала, как внутри, в той части души, которую она давно считала мёртвой, шевельнулась странная дикая мысль: а что, если это знак не им, а ей? Что, если духи неба всё-таки услышали? Что, если её родичи, ушедшие за грань, нашли способ послать весть через небесный огонь, упавший с высоты?

Эта мысль была безумной.

Чёрна опустила глаза, чтобы никто не увидел её лица. Губы сами начали шевелиться, почти беззвучно повторяя имя, данное ей при рождении, то самое, которое здесь никто не произносил и которое годы рабства пытались стереть из памяти.

Сола.

Сола.

Сола.

Имя всплывало трудно, как утонувшая вещь из мутной воды. Когда-то нежный голос матери звал её так по утрам. Сола, просыпайся. Сола, не бегай к воде одна. Сола, иди сюда, я заплету тебе волосы. Теперь это имя казалось почти чужим, потому что Быстрые Лисицы знали её только как Чёрну, рабыню без имени, вещь, которую можно толкнуть, ударить, послать за водой, забыть у костра.

Она была совсем юной, когда Ворон, вождь рода Быстрых Лисиц, взял её и мать трофеями после набега. Мать Солы происходила из рода Красного Песка, была женой вождя, женщиной гордой, привыкшей не склонять голову перед чужими. В плену такая гордость быстро стала бедой. Ворон избил её на глазах у других, чтобы все видели, что у рабынь нет прежней жизни, прежних прав и прежних имён. Маленькая Сола тогда впервые поняла разницу между домом и рабским существованием не умом, а телом, страхом, болью и невозможностью спрятаться.

Мать умерла спустя несколько дней от побоев.

Её тело выбросили за край стоянки, и Сола осталась одна.

Потом были годы, слившиеся в один длинный беспросветный кошмар, повторявшийся и повторявшийся день за днём. Пинки, голод, чужие руки, тяжести, зима, дым, работа, обноски, объедки, приказания, смех сверстников, равнодушие. Всё то, что ждало бесправную рабыню, где бы её ни держали. Если бы не шаман Буря, однажды проявивший к ней толику доброты, она, скорее всего, не выжила бы. Он не сделал её свободной, не вернул имени, не защитил от всех бед, но иногда давал еду, гонял особенно жестоких мальчишек, а позднее сказал родичам, что духи наложили на Чёрну проклятие пустого чрева. И тех, кто её тронет, может постигнуть та же участь. Хотя тут она не была уверена, может, и правда была проклята, ибо в отличие от других не беременела.

Мужчины рода, опасаясь проклятия, стали обходить её стороной.

Возможно, шаман сказал это не ради неё. Может, ему просто не нравилось, когда рабыни слишком быстро умирали, ведь новая вещь стоила сил, риска и удачного набега. Но Чёрна всё равно была благодарна. В мире, где милость могли посчитать за глупость, даже такая защита казалась подарком.

Пока она блуждала по закоулкам памяти, спор на поляне нарастал и уже грозил перейти от криков к рукоприкладству.

Тогда грянул голос Грома.

— Молчать!

Он рявкнул так, что все умолкли. Даже Веда прикусила язык, хотя глаза её продолжали метать искры.

Гром обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Спорить будете дома у костра. Здесь мы одна рука, один кулак.

Он поднял ладонь, медленно сжал её в кулак и задержал в воздухе, чтобы все увидели.

— Решаю я. Вихор прав: такой шанс бывает раз в жизни. Небесное железо стоит того, чтобы рискнуть.

Он посмотрел на Веду. Та не опустила глаз сразу, но всё же отвернулась первой.

— Мы идём, — продолжил Гром. — Разведаем, что и как, а там будем смотреть. Сперва надо узнать, есть ли оно там, лежит ли. Падение звезды видели многие племена, и многие рискнут, не побоятся пойти и взять. Нам повезло. Вот она, скала, где звезда задела гору, почти под носом. Значит, мы идём искать небесные камни.

Он ещё раз осмотрел сородичей и, убедившись, что никто не возражает в открытую, удовлетворённо кивнул.

— Сворачиваем отдых. К ночи надо найти место для стоянки. До горы ещё идти и идти. Завтра день, а может, и послезавтра. Поднимаемся!

Последнее слово он бросил уже рабыням, и те поднялись быстрее остальных.

К концу дня они вышли к берегу быстрой реки, бравшей начало где-то на горных склонах. Река была неширокой, но говорливой и злой: вода, холодная и чистая, неслась между камней, билась о круглые булыжники, закручивалась в мелкие водовороты и звенела так громко, что рядом с ней приходилось повышать голос. Берега и русло были усыпаны камнем — от огромных валунов, покрытых жёлтым лишайником, до мелкой серой гальки, скользкой под босыми ногами.

Главное, здесь можно было пополнить запасы воды.

Гром выбрал небольшую поляну, где растительность была не такой густой, а несколько старых елей образовывали защиту от ветра. До темноты оставалось не так много времени, и, хотя все устали, стоянку следовало устроить правильно: костёр, место для сна, место для припасов.

— Возьми этих, — сказал Гром, указав на Чёрну и Невольку и обращаясь к Болоту. — Пусть валежника соберут.

Болот без возражений скинул со спины короб и глянул на рабынь.

— Бросай корзины и вперёд!

Чёрна сняла ношу, осторожно поставила её у дерева и пошла следом. Неволька, рыжеволосая, худая, с вечными синяками на руках, торопливо засеменила рядом.

— А ты расчисти место для костра, — бросил Гром Сиротке. — Но сперва воды набери.

Он кинул ей пустой бурдюк, и девушка едва успела поймать его обеими руками.

— Вихор, присмотри.

Родичи, избавившись от груза, стали рассаживаться на поляне, вытягивая уставшие ноги и разминая спины. Одна Веда не села. Она ходила вокруг будущей стоянки, шептала заклятия, втыкала в землю палочки с привязанными к ним косточками, раскладывала сухие травы и недовольно косилась на мужчин, которые думали о железе небес больше, чем о духах места, куда собирались. Дарин и Струг, немного передохнув, взялись за разделку добытых за день зайцев, используя один из больших береговых валунов как стол. Оставшиеся женщины перебирали съестные припасы, доставали глиняную посуду, мешочки с крупой, сушёные ягоды и связки трав для похлёбки.

Чёрна нагнулась за очередной веткой, когда Болот подошёл к Невольке.

Та тоже согнулась за валежником и не успела отпрянуть. Болот ухватил её сзади за волосы и резко потянул вверх. Девушка вскрикнула, но тут же прикусила губу, потому что крик мог только рассердить.

— Ночью придёшь ко мне, — сказал он негромко. — Поняла?

Неволька опустила глаза.

— Д-да.

— И сходи к реке, помойся, — поморщил нос Болот. — Воняет от тебя.

Её грязные огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам, когда он отпустил. Неволька ещё несколько мгновений стояла неподвижно, потом снова нагнулась за ветками, будто ничего не произошло. Чёрна тоже сделала вид, что ничего не видела. Рабыне опасно смотреть слишком внимательно на чужую беду, особенно если эта беда сегодня выбрала не её.

Ночь приближалась неумолимо.

Мужчины договорились об очередности дежурства у костра, чтобы на карауле всегда были двое. Женщины после ужина улеглись на расстеленные шкуры, сбившись в кучку. Остатки каши отдали рабыням, заодно велев помыть котёл и посуду. Чёрна ополоснулась в реке вместе с Неволькой. Вода была такой холодной, что перехватывало дыхание, но смыть дневную грязь всё равно было приятно, хотя чистота рабыни никого не радовала и длилась недолго.

Потом она устроилась поодаль от костра, под вывортом корней, где в земле чернела заросшая яма. Нарвала травы, сделала тонкую подстилку, стянула с себя мокрую одежду и укрылась ею, свернувшись так, чтобы сохранить хоть немного тепла.

Сон не шёл.

Где-то в чаще ухала сова, издалека доносился волчий вой, река шумела в темноте, а костёр потрескивал, бросая на стволы дрожащие отблески. Было жутко, но свет огня всё же внушал уверенность, что беда обойдёт стороной. Чёрна лежала, глядя в темноту, и всё думала об упавшей звезде.

Ей хотелось верить, что духи её предков не оставили свою кровинушку.

Однажды она слышала, как шаман Буря сидел у костра и рассказывал родичам: там, где падает звезда, мир духов на миг соприкасается с миром живых, и в таком месте предки могут покинуть чертоги смерти, чтобы шепнуть слово тем, кто ещё способен услышать. Тогда Чёрна слушала из темноты, держа в руках грязную миску, и не смела подойти ближе. Теперь эти слова возвращались сами, разгораясь в душе слабым светом.

Что, если там, где упала звезда, всё изменится?

Что, если она найдёт знак?

Что, если мать, отец, братья всё-таки помнят её?

Воображение рисовало картины встречи с родными. Поблекшие образы оживали, приобретали новые краски. Лица знакомых и почти забытых родичей мелькали перед внутренним взором. Мать улыбалась. Отец стоял у входа в землянку. Братья бежали по берегу Большой Воды. Кто-то звал её по имени.

Сола.

Она не заметила, как погрузилась в дрёму.

Ей приснился дом.

Просторная землянка, сырая, тёмная, пахнущая дымом, глиной и рыбой. Там было сумрачно, но не страшно. Она снова была маленькой девочкой, сидевшей на коленях у матери, и чувствовала, как костяной гребень медленно проходит сквозь волосы. Мать пела песню, слова которой давно выветрились из памяти, но во сне Сола вдруг услышала их снова — тихие, тёплые, покачивающиеся, как лодка на спокойной воде.

А может, вся её жизнь у Быстрых Лисиц и правда была лишь сном?

Страшным, долгим, навеянным злыми духами сном, который вот-вот рассеется, если она крепче вцепится в материнскую руку и не станет открывать глаза.

В очаге горел огонь, но от него не веяло теплом. Наоборот, холод медленно подбирался к плечам, касался шеи, щеки, обнимал голову и начинал сжимать в своих объятьях.

Чёрна открыла глаза и едва не закричала.

На фоне рассветного неба она увидела, что по её телу ползёт огромная змея.

Только вбитая годами привычка не позволила ей издать ни звука. Крик рабыни — лишняя причина для удара. Крик рабыни — забава для тех, кто любит смотреть, как она пугается. Поэтому Чёрна замерла, чувствуя, как холодное тяжёлое тело скользит по животу и груди.

Голова змеи нависла над лицом.

Жёлтые глаза смотрели в упор. Раздвоенный язык выстреливал наружу, собирая запах страха. Чёрну затрясло мелкой дрожью, и змея недовольно зашипела, отвернула голову, медленно отползая прочь. Сердце колотилось так бешено, что в висках застучали маленькие молоточки.

— А ты говорил, заорёт, — раздался неподалёку раздосадованный голос Вихора.

Он сидел у костра, явно недовольный ночной забавой.

— Да ты видел её глаза? — ехидно захихикал Струг. — Того и гляди на лоб бы вылезли. Просто она от страха язык проглотила. Погоди, сейчас змеюку Невольке сунем, а то больно довольная спит.

— Получила много мужской ласки и зазналась, — поддержал Вихор.

Струг подошёл, ткнул в землю рогатиной, прижимая голову змеи, затем перехватил её за голову и хвост. Змея извивалась, тёмная, блестящая, сильная, и Чёрна, всё ещё не способная нормально вдохнуть, смотрела на неё с ужасом и странной завистью. Змея могла укусить. У неё были зубы и яд. У рабыни не было ничего.

— Струг!

Негромкий басовитый окрик заставил юношу обернуться.

Гром проснулся и уже наблюдал за происходящим, приподнявшись на локтях.

— Ты знаешь, что эта змея ядовита? Если укусит Невольку, сам потащишь её скарб. Понял?

— Понял, — поникшим голосом буркнул Струг.

Он размахнулся и закинул змею в кусты, подальше от стоянки.

Гром осмотрелся, поморщился и сказал:

— Вихор, сбегай, отлови змеюку обратно. Не дело мясу пропадать.

Струг виновато отвёл взгляд. Вихор, сдерживая смех, поднялся.

— А вы идите дров соберите, костёр еле теплится, — добавил Гром.

— Что смотришь? Вставай! — рыкнул Струг на Чёрну, недовольный тем, что шалость сорвалась и ещё обернулась нагоняем.

Она быстро нацепила свои лохмотья и поднялась. Тело отозвалось привычной ломотой. За ночь она сильно продрогла, мокрая ткань неприятно липла к коже, а на душе было пусто и тоскливо от понимания, что дом, мать и песня оказались лишь мороком, навеянным усталостью и лесными духами.

Над рекой густо клубилась утренняя дымка.

Рассветное солнце только поднималось из-за деревьев, и его первые лучи окрашивали туман в золотисто-молочный цвет. Вода шумела среди камней, на мокрой траве блестела роса, а мир на короткое время казался таким чистым и тихим, что хотелось в нём раствориться.

Чёрна вместе со Стругом отошла от стоянки и стала собирать валежник.

Она нагибалась, поднимала сухие ветки, складывала их в охапку, стараясь не думать ни о сне, ни об упавшей звезде, ни о том, что впереди их ждёт путь к горе. Струг шёл рядом, то посвистывая, то оглядываясь на кусты, куда Вихор отправился искать змею.

И вдруг Чёрна почувствовала взгляд.

Не рассеянный лесной взгляд, к которому привыкаешь с детства, когда кажется, будто за тобой следят деревья, птицы, тени и духи под корнями. Нет. Этот взгляд был прицельным, холодным, полным недоброго любопытства.

Она медленно повела головой.

Всё было тихо.

Лес замер. Застыли ветви, ни одна лесная тень не шевельнулась, не хрустнула ветка под чужой ногой. Но неприятное ощущение не отпускало. Оно липло к спине, пробиралось под кожу, заставляло волоски на руках стоять дыбом.

— Кар!

Ветви одной из соседних елей вздрогнули, и с них сорвались несколько ворон.

Чёрна дёрнулась и едва не выронила набранные ветки.

— Ох ты же, бестолковые птицы! — выругался Струг, заметно напрягшийся. — Напугали.

Чёрна украдкой посмотрела на него.

Тоже почувствовал.

Эта мысль пришла сама, и от неё стало ещё тревожнее. Струг был глуп, жесток и слишком доволен собой, но он был охотником, пусть и молодым. Если даже он ощутил что-то неладное, значит, лес не просто пугал её утренними тенями.

— Ладно, хватит, — резко сказал Струг. — Идём.

В его движениях исчезла прежняя вальяжность. Он больше не растягивал шаг, не посвистывал и не оглядывался на Чёрну с насмешкой. Теперь он двигался быстрее, резче, будто хотел как можно скорее оказаться рядом с костром, мужчинами и открытым местом.

Когда они вернулись, стоянка уже просыпалась.

Сиротка набирала воду в котёл. Неволька сидела в стороне, прижав колени к груди и глядя куда-то мимо людей. Старшие женщины суетились с припасами, Пряла жаловалась на дочь за потерянную завязку, Веда молча проверяла амулеты, разложенные по краю поляны. Мужчины сидели вокруг пепелища, сонные, хмурые, но уже думающие о дороге. Только Малка и Зоря ещё спали, укрытые шкурами, с молчаливого согласия старших.

Чёрна положила валежник у костра и снова посмотрела в сторону леса.

Там ничего не было, как не было больше и этого неприятного ощущения.

С утра они шли вдоль реки, и это оказалось куда проще, чем продираться через чащу, где каждая ветка норовила хлестнуть по лицу, корни цепляли ноги, а под мхом прятались ямы, гнилые стволы и скользкие камни. Река, спускаясь с гор, будто сама указывала дорогу. Она шумела, то и дело исчезая за плотной стеной кустарника, то снова открываясь между деревьями серебристой полосой. На поворотах вода с силой билась о валуны, белела пеной и несла вниз мелкие ветки, листья, траву и жёлтую пыльцу.

Идти вдоль берега было легче даже рабыням.

Чёрна шагала, пригнувшись под тяжестью корзины, и старалась держаться так, чтобы не попасть под руку Дарину или Болоту. Невольки рядом уже не было привычной усталой тени: после ночи она шла ещё тише обычного, с потухшим лицом и взглядом, в котором не осталось ничего, кроме желания не упасть. Сиротка, самая младшая, то и дело спотыкалась, но пока держалась. Сегодня их почти не били. Не из жалости, конечно, а потому что мужчины сами шли напряжённые, часто переглядывались и поглядывали на серый склон горы, который с каждым часом становился всё ближе.

К вечеру они почти добрались до подножия.

Гора уже не казалась далёкой стеной за лесом. Она поднималась совсем рядом, тяжёлая, мрачная, с тёмными трещинами и осыпями, будто огромный зверь лежал под шкурой земли и только делал вид, что спит. Там, выше, где вчера огненная звезда задела скальный зубец, всё ещё виднелась светлая полоса свежего обвала. Даже с расстояния она отличалась от старых осыпей: камень там был новый, сырой, светлый, не успевший потемнеть от дождей и ветра.

Молодые охотники смотрели туда с плохо скрываемым нетерпением.

Вихор несколько раз пытался заговорить о небесном железе, но Гром обрывал его коротким взглядом. Струг, напротив, молчал, хотя молчание это было не спокойным, а жадным. Он то и дело трогал наконечник своего копья, будто уже представлял себе бронзовый нож, который можно будет выменять за небесный камень. Дарин шёл хмурым. Болот поглядывал по сторонам чаще обычного.

Чем ближе они подходили к горе, тем мрачнее становились лица опытных охотников.

Причина обнаружилась на одной из звериных троп, ведущих к водопою.

Гром первым заметил следы. Он поднял руку, останавливая всех, присел на корточки и долго смотрел на влажную землю возле самой воды. Потом молча провёл ладонью над вмятиной, где в мягкой грязи отпечаталась огромная лапа. След был старым не больше чем на полдня. Вода ещё не успела размыть края, а в глубине отпечатка блестела тонкая плёнка влаги.

— Хозяин леса, — тихо сказал Болот.

Мужчины подошли ближе. Вихор хотел наклониться, но Гром, не оборачиваясь, вытянул руку и остановил его.

— Не топчи.

След был таким большим, что Чёрна, стоявшая чуть позади, невольно посмотрела на собственную ладонь и тут же спрятала её в складках мешковины. Даже издалека было видно: зверь, оставивший такой отпечаток, не был ни волком, ни обычным медведем из тех, о которых рассказывали у костра. Это был старый хозяин, тот самый, чьё имя охотники произносили неохотно и обычно после этого сплёвывали через плечо.

Гром поднялся и осмотрел деревья. На стволе ближайшей сосны темнели застарелые следы когтей, уходящие выше человеческого роста. Кора была содрана широкими полосами, древесина давно подсохла, но сами борозды всё равно выглядели так, будто зверь оставил их не для игры, а чтобы все, кто войдёт на эту землю, знали: это его земля.

Гром покачал головой, глядя на след.

— Если столкнёмся с ним, живыми не уйдём, — безрадостно сказал он соплеменникам. — Матёрый. Старый.

Он указал копьём на ствол сосны, потом на след у воды.

— На ночь нужно сделать факелы из коры и срезать рогатины, чтобы хоть как-то попытаться отбиться. И от волков будет не лишним, хотя не думаю, что они осмелятся сунуться туда, где ходит такой зверь.

— Ох, зря мы сюда пришли, — ответила Веда.

Она стояла рядом, теребя один из своих амулетов так сильно, что сухая косточка тихо поскрипывала между пальцами. Лицо её за день осунулось, губы стали тонкими, а глаза смотрели не на след, а куда-то глубже — туда, где, по её мнению, уже шевелилось недовольство здешних духов.

— Духи леса не любят тех, кто не чтит их законов, — сказала она, переводя взгляд на Грома. — Мы чужие на этой земле. Мы пришли без приглашения, увидели знак и вместо того, чтобы склонить голову, потянулись к нему руками. Может, повернём обратно?

Гром не ответил сразу.

Он посмотрел на гору. Та была близко. Слишком близко, чтобы легко отказаться. Ещё день пути — может быть, меньше, если с рассвета идти быстро и не вязнуть в буреломе. Там, у свежей осыпи, могли лежать небесные камни. Железо, за которое кузнецы дали бы бронзу, ножи, топоры, наконечники, украшения, соль, меха, всё, что обычный род добывал годами обмена, удачи и риска.

Он стоял так долго, взвешивая в голове все за и против. Веда видела, как жадность боролась в нём с осторожностью.

— Нет, — наконец сказал он. — Мы почти дошли. Не дело вертаться, когда осталось протянуть руку и взять своё.

— Главное, не протянуть ноги, — огрызнулась Веда.

Она посмотрела на остальных, но поддержки не нашла. Страх был в каждом лице, и она чувствовала его не хуже, чем запах дыма или горькой травы. Но стоило ей встретиться с кем-нибудь взглядом, как люди отворачивались. Мужчины смотрели на гору. Женщины — в землю. Даже Пряла, утром шептавшая, что лучше бы им вернуться домой, теперь молчала. Небесное железо уже вошло им в головы, дурманило.

— Слепцы, — глухо сказала Веда.

Больше она никого не уговаривала.

Стоянку устроили на берегу, как и прошлой ночью. Река здесь была уже несколько шире, а звук громче. Поляну выбрали между несколькими старыми елями, где земля была ровнее, а кроны прикрывали от ветра. Гром распределил работу быстро: одних послал резать кору для факелов, других — искать подходящие молодые стволы для рогатин, женщин — готовить ужин и приводить в порядок припасы.

Чёрну и Невольку снова отправили за валежником.

На этот раз за ними присматривал Дарин. Он шёл с копьём, делая вид, что спокоен, но Чёрна быстро заметила: его пальцы слишком крепко сжимают древко, взгляд всё время прыгает от дерева к дереву, а плечи напряжены так, будто он ждёт удара. Ей стало не по себе ещё сильнее. Когда боится рабыня — это ничего не значит. Рабыня всегда боится. Но когда начинает нервничать охотник, значит, лес действительно изменился.

Собирая сухие ветки, Чёрна снова ощутила чужое присутствие.

То самое, утреннее. Гнетущее ощущение пристального взгляда вернулось, навалилось с новой силой и стало почти ощутимым, будто кто-то стоял совсем рядом, дышал ей в затылок и ждал, когда она обернётся. Она резко выпрямилась и повернулась.

— Чего вертишься? — прикрикнул Дарин, угрожающе дёрнув древком копья. — Дрова собирай!

Чёрна посмотрела на него и поняла: он тоже чувствует угрозу, только не видит её и потому злится. Ему проще рявкнуть на рабыню, чем признаться самому себе, что в кустах может быть что-то, перед чем копьё не спасёт.

Она снова нагнулась за веткой.

И в этот миг увидела глаза.

Несколько пар тусклых жёлтых огней смотрели на неё из кустов, низко, почти у самой земли. Они не мигали и не прятались. Просто ждали.

Кожа Чёрны покрылась мурашками.

— Волки! — выкрикнула она.

Её крик сорвал покров с дремучей вечерней тишины, и мир вокруг взорвался звуками. Волки больше не прятались. Они растекались по сторонам, отрезали путь к стоянке, обходили людей полукругом, жались к земле, скалились и рычали, выискивая слабость в будущей добыче.

Чёрна бросила охапку дров, но одну толстую ветку удержала. Схватила её обеими руками, как дубину, и попятилась. Руки тряслись, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, а мысли стали рваными, хаотичными.

— Быстро сюда! — крикнул Дарин.

Неволька уже стояла рядом с ним, сжимая в руках сучковатую ветку, у которой в разные стороны торчали острые обломанные ветки. Чёрна шагнула к ним, не сводя глаз с волков.

Они сбились в маленький круг, почти спина к спине.

Стая была не слишком большая — в полторы руки, может, чуть больше. Но против одного охотника и двух рабынь этого хватало с избытком. Самый крупный волк, широкогрудый, с тёмной полосой вдоль хребта и старым шрамом на морде, держался чуть в стороне, за серыми спинами. Он не торопился. Вожак смотрел, как другие пробуют добычу на зуб.

Волки рычали, скалили зубы, прижимались к земле и делали резкие выпады, но пока осторожничали. Дарин выставил копьё вперёд, стараясь казаться больше и сильнее.

— Ха! — выкрикнул он и ткнул копьём в прыгнувшего волка.

Костяное острие скользнуло по черепу, ушло ниже и вонзилось зверю в спину, сбив напор. Волк болезненно заскулил, вывернулся и отскочил, крутясь на месте от боли. Но другой тут же вцепился зубами в древко, мотнул головой, не давая Дарину свободно двигаться.

Третий воспользовался заминкой.

Он прыгнул сбоку и вцепился Дарину в правое предплечье.

Охотник вскрикнул, больше от ярости, чем от боли, и попытался стряхнуть зверя. Неволька ударила волка по загривку своей веткой. Тот взвизгнул, но хватку не разжал. Дарин левой рукой выхватил костяной нож и быстрым движением вогнал его зверю в шею. Волк захрипел, отпрянул, брызгая кровью.

Следующий напавший подловил Невольку на возвратном движении.

Волк ударил низко, вцепился ей в ногу, и Чёрна не успела даже глазом моргнуть, как Неволька нелепо взмахнула руками, рухнула на спину. Два серых тела тут же навалились на неё, зубы сомкнулись на голени, на бедре, на руках, и девушку потащило в сторону.

— А-а-а! — закричала Неволька.

Крик был таким полным боли и ужаса, что у Чёрны на миг заледенела кровь. Неволька пыталась закрыть лицо руками, но волчьи зубы тут же впились в предплечья, терзая плоть, ломая кости, разрывая то, что ещё минуту назад было молодым здоровым телом.

Чёрна хотела бы помочь.

Может быть, даже шагнула бы.

Но прямо перед ней стоял волк. Он смотрел в упор, низко опустив голову, и в его глазах не было ни злобы, ни ненависти, только голод и холодное звериное понимание: перед ним слабая добыча, её можно и нужно взять.

Свиста стрел Чёрна не услышала.

Не услышала и крика подоспевших охотников. Весь мир сузился до серой морды, и понимания, что, если она ошибётся, её тоже загрызут. Она ударила, когда волк прыгнул, попала неудачно, вскользь, но зверь отшатнулся. Потом рядом мелькнула тень, кто-то крикнул, ещё один волк взвизгнул, и вдруг стая, будто по приказу, разом исчезла.

Только что они были вокруг, рычали, скалились, давили, а через мгновение развернулись и в два прыжка растворились в чаще.

На земле рядом рыдала окровавленная Неволька.

Неподалёку лежали два волка с торчащими из тел стрелами. Ещё один — волк или волчица, Чёрна не поняла — скулил и полз в сторону леса, подволакивая задние лапы. Из спины у него, рядом с хребтом, торчала стрела.

Чёрна смотрела на Невольку и чувствовала, как сердце сжимается от бессилия.

Узнать девушку теперь можно было только по огненно-рыжим волосам, спутанным, грязным, забитым лесным мусором. Руки были разодраны. Из левой вместо кисти белел обломок кости. Ноги представляли собой кровавое месиво. Но Неволька была ещё жива, оставалась в сознании, и оттого её страдание казалось ещё страшнее.

Гром появился будто из ниоткуда.

Он походя выдернул из рук Чёрны ветку и, не сказав ни слова, подошёл к Невольке. Нагнулся, достал кинжал и коротким движением вогнал его ей под челюсть.

Крик оборвался.

Тело девушки резко дёрнулось и обмякло.

Чёрна стояла неподвижно. Она знала, почему он это сделал. Даже понимала. Невольку уже нельзя было спасти. Та только мучилась бы, пока боль, кровь или дух огневицы не забрали её. Но понимание не мешало тошноте подниматься к горлу.

Гром подошёл к Дарину.

— Как ты?

— Терпимо, — ответил тот, сев на землю и прислонившись спиной к сосне.

Его спокойное лицо на мгновение перекосило от боли, но он тут же сжал зубы и сделал вид, что рана не так страшна. Предплечье было разодрано, кровь текла по пальцам, а вокруг укусов кожа уже начала припухать.

— Струг! Вихор! — рявкнул Гром. — Берите его. Аккуратно! Ведите к Веде, пусть рану посмотрит.

Он обернулся к Чёрне, быстро оглядел её с ног до головы, убедился, что укусов нет, и потерял к ней всякий интерес.

— Собери дрова и идём.

После ужина у костра почти не разговаривали.

С волков сняли шкуры. Мясо не тронули. Никто не шутил, что духи сами прислали добычу. Не было смеха, историй, похвальбы Вихора и ехидных замечаний Струга. Мужчины молчали, женщины говорили шёпотом, Веда долго возилась с рукой Дарина, прикладывала травы, промывала рану, шептала слова против огневицы и завязывала повязку из листьев лопуха и ткани.

Чёрна легла ближе к костру, рядом с Сироткой.

Сегодня она не стала уходить под корни или к краю стоянки. Пережитый вечером ужас ещё жил в теле. Ей казалось, стоит отойти от света, и из темноты тут же вынырнут серые спины, сомкнутся зубы и потащат её туда, где Неволька кричала перед смертью. Она лежала на подстилке из травы, смотрела в огонь и вздрагивала от каждого шороха, от каждого треска ветки, от каждого далёкого звериного звука.

Сон всё же пришёл.

Но он был тяжёлым, рваным, полным волчьих глаз.

— Вставай!

Чёрна открыла глаза от увесистого тычка по рёбрам. Над ней стояла Веда с куском тряпицы в руках.

— Сходи намочи.

Тряпица упала Чёрне на грудь.

Чёрна поднялась, огляделась и поняла, что рассвело совсем недавно. Над рекой клубился туман, в первых лучах солнца белёсая дымка казалась почти золотой. Со стороны лежанки Дарина доносились тихие стоны, а рядом с ним, вполголоса переговариваясь, стояли Веда и Гром. Вслушиваться Чёрна не стала. И так было ясно: Дарину стало хуже.

Она дошла до реки, намочила тряпицу в ледяной воде, выжала и вернулась.

Веда сидела возле Дарина. Лицо охотника горело, губы пересохли, дыхание стало тяжёлым. Рука распухла и покраснела, а раны от волчьих зубов почернели по краям, местами сочась кровью и мутным гноем.

— В нём поселился дух огневицы, — сказала Веда, обращаясь к стоящему за её спиной Грому.

Она положила влажную тряпицу Дарину на лоб, сняла старую повязку, достала из мешочка сухую траву, растёрла её между пальцами и присыпала раны. Потом приложила свежий лист лопуха и быстро замотала руку новой тканью.

— Это не наша земля, Гром, — сказала она, поднимаясь. — Здесь мы чужие. Здешние духи нам не помогут, а мои слова до них не доходят. Нам нужно в родные земли. Я не смогу ему помочь здесь.

Она указала на Дарина.

— Я даже не уверена, что огневица не заберёт его раньше, чем мы успеем вернуться.

Гром молчал.

Весь его вид говорил, что он раздражён, но раздражение это было уже не на Веду. Он злился на волков, на всю эту ситуацию в целом. Скрипнув зубами, посмотрел на склон, потом на Дарина, потом резко ударил древком копья о землю.

— Хорошо, — сказал он. — Будь по-твоему. Поедим и повернём назад.

Он развернулся и пошёл к своей лежанке, мимоходом распинывая ещё не проснувшихся родичей.

Чёрна присела на траву, стараясь украсть последние мгновения безделья, пока её снова не послали за водой, дровами или посудой. Глаза сами скользнули к лесу.

И зацепились за шевельнувшуюся тень.

Между стволами, невдалеке от стоянки, стояла фигура.

Человек? Почти.

Его серое грязное тело было разрисовано белыми линиями: рёбра, позвоночник, череп, кости рук, будто сама смерть надела человеческую кожу и забыла спрятать свой настоящий облик. Поверх плеч висела накидка из сплетённых стеблей, травы и листьев. На голове была рогатая маска-череп, из-под которой блестели чёрные зрачки и белки глаз. В руке незнакомец держал не копьё, а костяной серп, загнутый, как коготь хищной птицы.

Он не двигался.

Он просто смотрел.

Чёрна вскрикнула, но голос предательски дрогнул, выдав не крик, а тонкий писк. Она вскочила, тряся рукой указывая на лес, и лишь со второго раза смогла выдавить слова:

— Леший! Лешие!

В чаще, отделяясь от деревьев стали проступать новые силуэты. Они двигались почти бесшумно, быстро, мягко, как звери. Казалось, сам лес был с ними заодно.

— Лешие! — закричала Зоря.

В её голосе был такой ужас, что даже сонные родичи подскочили.

Веда вскочила, высыпая из горсти сухие грибы, и зашипела заклинание, бросая пыль перед собой. Но рогатые не остановились. Они только ускорились.

— Подъём! Враги! — заорал Гром своим басом.

Мужчины вскочили, хватаясь за оружие, но было уже поздно.

Рогатые фигуры налетели стремительно. Одни били ногами, опрокидывая сонных обратно на землю. Другие выбивали из рук копья. Третьи орали во всё горло на каркающем языке, и от этого крика у Чёрны заложило уши. Женщины подняли визг. Веда попыталась бросить в одного из нападавших горсть трав, но тот ударил её по руке, а второй схватил сзади и повалил.

Один из рогатых налетел на Чёрну.

Удар выбил воздух из груди. Она рухнула на землю, лицом в траву, и тяжесть придавила её так, что перед глазами вспыхнули тёмные пятна. Руки заломили за спину, стянули грубой верёвкой. Она пыталась вдохнуть, но могла только хрипеть.

Когда разум и самообладание вернулись, всё уже было кончено.

Чёрна сидела на земле со связанными руками. Рядом, тихо подвывая, сидели женщины: Пряла, Зоря, Веда, Сиротка, Малка. У всех были связанные руки, у некоторых разбиты губы, у кого-то кровь текла из носа. Малка смотрела на мать огромными глазами, но даже плакать боялась громко.

Мужчины лежали на земле.

Живыми оставались только Дарин, уже не способный подняться из-за жара и раны, и Гром, сидевший со связанными за спиной руками. На лице Грома наливался огромный синяк, правый глаз заплыл, а взгляд, прежде тяжёлый и уверенный, теперь зиял пустотой. Он проиграл. Его взяли как трофей, и это, кажется, сломало в нём тот стержень, что казался Чёрне несгибаемым.

Рогатые копались в вещах, собирали всё ценное, с жадным любопытством трогали берестяные короба, мешочки Веды, ножи, шкуры, еду. Старший из них подошёл к Грому, схватил его за волосы и прокаркал что-то на своём языке. Чёрна слов не понимала, но по интонации догадалась: насмешка.

Потом старший взял копьё и подошёл к Дарину.

Одним движением он содрал с раненой руки повязку, вызвав у того дикий крик. Посмотрел на распухшую, почерневшую плоть, плюнул Дарину в лицо и коротким ударом вонзил копьё ему в грудь. Тело несколько раз дёрнулось и затихло.

Чёрна не успела даже отвернуться, когда двое шурахов по приказу старшего подошли к телу Струга, перевернули его на спину, и один из них, выхватив костяной нож, начал резать грудь.

Её вырвало.

Не только её.

И тогда Чёрна поняла, с кем их свела судьба. Вспомнила рассказы шамана о лесных людях предгорий, пещерных дикарях, которые поедают сердца побеждённых и не брезгуют мясом пленных. Шурахи. Страшилка для детей, не слушавшихся старших. Пугало из ночных сказок. Но теперь страшилка сидела у их костра, смеялась, резала тела мужчин и смотрели на живых так, будто уже выбирала, кого забрать следующим.

Шурахи не спешили.

Они использовали костёр пленников, жарили мясо убитых охотников нарочито медленно, демонстративно, ломая женщин этим кровавым пиршеством. Они смеялись, перебрасывались сальными шутками на своём каркающем языке, показывали жестами на женщин, на Грома, на разрезанные тела. Чёрна не понимала слов, но интонации, взгляды и движения были достаточно ясны, чтобы внутри всё холодело.

Даже жизнь рабыни у Быстрых Лисиц теперь показалась ей лучшей долей, чем будущее, которое ждало их всех.

Наконец старший шурах поднялся, прокаркал приказ, и воины двинулись к пленникам.

И тогда Гром взревел.

Он рванул связанные руки, и верёвка лопнула. Никто не ожидал от избитого охотника такой силы. Одним ударом он отправил стоявшего рядом молодого шураха в короткий полёт. С головы того слетела рогатая маска, тело раскинуло руки и рухнуло на землю, выпустив трофейное копьё.

Гром оскалился, подбил древко ногой, подхватил оружие и выставил остриё на старшего.

— Ну что, морда костяная! — хрипло рявкнул он. — Иди сюда! Ха!

Он сделал ложный выпад, но старший только рассмеялся.

Рука шураха потянулась к костяной заколке на плече. Он снял с себя сеть с вплетёнными ветками, что-то прокаркал, раскрутил её и метнул в Грома. Мгновение спустя охотник уже лежал на земле, опутанный, как зверь в ловушке. Шурахи с удовольствием намяли ему бока пинками, прежде чем снова стянули руки.

После этого пленников подняли.

Старший шурах велел срубить молодое дерево толщиной с руку. Каменными топорами, взятыми из трофеев, его быстро повалили и обрубили ветки. Получилось бревно длиной в два человеческих роста. Его пропустили между связанными руками Грома так, что он оказался согнут в поясе и упирался в него спиной. К концам бревна жестами подогнали женщин. Сверху навесили поклажу: корзины, тюки, шкуры, собранные припасы.

Так пленники и двинулись.

Подгоняемые затрещинами и тонкими прутьями, они шли вдоль реки, дальше в сторону горы. Чёрна оказалась замыкающей, поэтому ей постоянно прилетало по спине. Иногда за то, что отставала. Иногда просто так, ради смеха. Шурахи старались никого не обделять вниманием, и вскоре спины женщин покрылись красными полосами.

Чёрна, спотыкаясь, отметила: они идут туда же, куда хотел идти Гром. К горе. К месту, где упала звезда.

Значит, шурахи тоже заинтересовались небесным камнем.

К вечеру пленники еле переставляли ноги. Воды им не давали, передышек почти не было. Пот лился ручьём, заливал глаза, в пересохшем горле саднило, спина и всё, что ниже горело от ударов. Сиротка однажды упала без сознания. Шурахи окатили её водой, привели в чувство и хорошенько всыпали, разодрав спину до крови и окончательно превратив остатки её одежды в тряпьё. Им было весело.

Когда пленники резко остановились, все, не ожидая этого, запнулись, спутались ногами и рухнули друг на друга.

Чёрна зажмурилась, ожидая ударов, но вставать не торопилась. Усталость была такой, что она лучше умерла бы, чем сделала ещё один шаг.

Ударов не последовало.

Она не сразу поняла, что изменилось. В голове шумело, дыхание рвалось, тело дрожало. Потом до неё дошло: шурахи встревожены. Они больше не смеялись, не били пленников и даже не смотрели на упавших. Все их взгляды были направлены вперёд.

Чёрна через силу приподнялась.

И застыла.

Среди деревьев, перегородив путь, стояла огромная чёрная фигура хозяина леса.

Она видела его впервые в жизни, но узнала сразу. О нём шептались охотники, ему приносил дары шаман. Вот только ни один рассказ не мог передать того, что видела она сейчас. Это был не просто зверь. Казалось, сама смерть струилась по его шерсти. Маленькие чёрные глаза смотрели прямо в душу, а низкое утробное рычание заставляло поджилки трястись так, что ноги сводило судорогой.

Одним своим появлением зверь заставил шурахов попятиться.

Они перекаркивались вполголоса, боясь разозлить хозяина леса, но и не решаясь броситься врассыпную первыми. Несколько воинов подняли копья. Старший шурах что-то прошипел, но голос его звучал уже не так уверенно.

— Бегите, — едва слышно раздался голос Грома.

Чёрна не сразу поняла, что он говорит.

— Бегите! — взревел охотник с новой силой.

Он вывернулся, перекинул тело через связанные руки так, что они оказались спереди, поднялся, схватил бревно и со всей дури огрел им ближайшего шураха. Удар был страшный. Воина сложило пополам, хруст костей перекрыл даже рычание зверя, а вопль боли окончательно сорвал хрупкое равновесие.

Шурахи дрогнули.

Побежали.

Зверь среагировал на движение мгновенно. В три прыжка он настиг одного из бегущих, и лес огласил жуткий крик человека, уже обречённого на смерть.

Чёрна услышала Грома.

Чёрна послушалась.

Она почувствовала, как в измождённое тело вдруг хлынула сила, взявшаяся неизвестно откуда. Она побежала. Быстро, не разбирая дороги, через кусты, через бурелом, проламывая телом заросли. Подальше отсюда. Подальше от хозяина. Подальше от шурахов, костра, мёртвых мужчин, подальше от того ужаса что закрался ей в душу.

Мир кувыркнулся.

Нога поймала корень, тело полетело вперёд, и Чёрна покатилась по траве, влетев в раскидистые кусты. Боль вспыхнула в щиколотке. Она схватилась за ногу, поджала её к себе и, стиснув зубы, заскулила.

Совсем рядом из леса выскочила Малка.

Она тоже бежала, спасаясь от ужаса, бушевавшего за спиной. Лицо её было белым, глаза — безумными. Девочка не смотрела под ноги, не выбирала пути, просто неслась, как загнанный зверёк со связанными руками.

Тень качнулась.

Из-за дерева впереди выскочила рогатая фигура. Шурах сбил Малку с ног, навалился сверху, зажал ей рот, заглушая крик, и приставил к горлу изогнутый костяной кинжал. Он зашипел на своём языке, требуя, чтобы она молчала.

Чёрна и сама не поняла, как в её руках оказалась увесистая ветка.

Боль в ноге, усталость, страх — всё исчезло. Осталось только тело шураха, придавившее Малку, и понимание, что если сейчас ничего не сделать, девочка обречена.

Она подскочила и ударила.

Дубина опустилась на затылок, прямо промеж рогов. Тело шураха обмякло и всей тяжестью придавило Малку. Та захрипела. Чёрна схватила воина за руку, и оттащила его, потом рванула Малку за шиворот вздернув на ноги. Спроси она себя откуда только взялись такие силы и сама бы не ответила, а поди-ка ты.

— Бежим, — почти шёпотом сказала она ей.

Обеих трясло. Обе были напуганы. Обе плохо соображали. Но в головах у обеих ещё звучал голос Грома:

Бегите.

И они побежали.

Солнце садилось, и лес погружался в сумрак, когда они, выбравшись из очередного оврага, растеряли последние силы и наткнулись на выворотень. Старая сосна, падая, зацепилась за соседнюю и застыла, накренившись. Корневище вздыбило землю, образовав под собой провал вроде норы, где могли поместиться две девушки.

Чёрна подтолкнула Малку внутрь и протиснулась следом.

Сил не осталось ни на разговоры, ни на страх. Они вжались друг в друга и лежали, слушая лес. Малка тихо всхлипывала, Чёрну била мелкая дрожь. Где-то далеко кричала птица, шумела вода, трещали ветки, но рядом ничего не двигалось.

Спустя некоторое время Малка затихла.

Её дыхание выровнялось, и Чёрна поняла, что девочка уснула. Сама она ещё какое-то время лежала с открытыми глазами, уставившись в тёмные корни над головой, потом почувствовала, как веки наливаются свинцом.

Впервые за долгое время Чёрна выспалась.

Никто не разбудил её на рассвете ударом, не велел тащить воду, не заставил чистить котёл или собирать дрова. Она открыла глаза сама и упёрлась взглядом в Малку, вжавшуюся в корни. Та смотрела на неё широко распахнутыми глазами и молчала.

— Чего тебе? — спросила Чёрна грубее, чем собиралась.

Малка моргнула, явно сбитая с толку тоном, которого не ожидала от рабыни.

— Я… я писать хочу, — пропищала она.

Чёрна приподнялась и выглянула из укрытия.

Лес вокруг совсем не походил на место, где за каждым кустом ждёт смерть. В кронах щебетали птицы, светило солнце, в траве стрекотали кузнечики, над цветами летали мошки и стрекозы. Воздух пах лесными цветами, сырой землёй и смолой. За кустами не стояли шурахи, у лаза не прятался хозяин леса, волки не ждали, пока девушки выберутся из норы.

Она ухватилась за сухой корень и выползла наружу. Малка последовала за ней почти сразу, торопливо, неловко, всё ещё оглядываясь.

Они стояли среди деревьев.

Сосен вокруг было меньше, чем у реки. Вместо них росли низкие раскидистые деревья с широкими листьями, густые кусты и высокая трава. Вверху, совсем рядом, поднимался горный склон.

Малка недолго думая метнулась в кусты. Чёрна, помедлив, последовала её примеру.

— Что мы теперь будем делать? — спросила Малка позже, когда голод вывел их к ягодной поляне.

Они долго ползали по ней, собирая ягоды прямо руками и отправляя в рот всё, что знали как съедобное. Сок пачкал губы, кислота сводила зубы, но голод немного отступил.

— Ты можешь вернуться, — усмехнулась Чёрна.

Сказала зло, но без настоящей злобы. Сама она понимала: возвращаться некуда. Там шурахи, хозяин леса, волки. Оставаться здесь тоже означало умереть, только медленнее. Не волки, так зверь. Не зверь, так шурахи. Не шурахи, так голод, холод или дурная вода. Лес найдёт множество причин убить одиночек без рода и племени.

Малка тоже это понимала, хотя была намного младше.

Она посмотрела на Чёрну, измазанную грязью, с растрёпанными волосами и окровавленными царапинами, и её губы дрогнули. Из глаз покатились слёзы. Девочка вспомнила мать, родичей, Грома, стоянку, всё, что осталось где-то в чаще.

— Живы ли они? — прошептала она.

Чёрна отвернулась.

Она не питала к родичам Малки ни любви, ни благодарности. Они были её хозяевами, били её, гнали, называли вещью. Даже к самой Малке она не испытывала ничего родственного. Та была свободной девочкой рода Быстрых Лисиц, дочерью Веды, той самой, которая вчера ещё могла приказать рабыне принести воды.

И всё же Чёрна спасла её.

Зачем?

Кто бы знал.

— Пить хочу, — сказала Малка.

Чёрна была с ней согласна. Жажда мучила нестерпимо. Ягодный сок ненадолго обманул горло, но теперь сухость вернулась, забралась в голову и мешала думать. Глаза сами шарили вокруг в поисках влаги. Где-то должна была быть река, но во время бегства они не следили за дорогой. Было понятно только одно: они у горы, а вода текла с горы вниз.

Чёрна заставила себя собраться.

Если река шла с горы, а они были на правом берегу и не переходили её, значит, нужно идти левее, вдоль хребта. Она не была охотником, не знала следов и примет так, как знали мужчины, но рабыня, много лет таскавшая воду, хворост и коренья, тоже училась замечать землю. Где ниже — там сырее. Где трава гуще — там вода ближе.

— Идём, — сказала она. — И старайся не шуметь.

Они взяли по прямой ветке, обточили один конец о камень, сделав что-то похожее на жалкие копья, и пошли.

Идти пришлось недолго.

Сначала они услышали шум падающей воды. Потом воздух стал влажнее, прохладнее, на листьях появилась мелкая дрожащая пыль капель. Девушки ускорились и наконец вышли к реке.

Здесь вода, сбегая с гор, падала с отвесной скалы, разбиваясь внизу в небольшое озерцо. От него река уходила дальше по каменному руслу, пенясь и звеня. Воздух вокруг был полон водяной пыли, приятно освежавшей лицо и руки.

Девушки бросились к воде.

Они пили жадно, загребая ладонями, опуская лица почти к самой поверхности. Чёрна чуть не застонала от удовольствия, чувствуя, как прохлада течёт внутрь, смывает сухость, возвращает телу хоть немного жизни.

Бульк.

В воду упал камешек.

Бульк. Бульк.

Чёрна распахнула глаза и замерла.

На берегу сидел старый знакомый в рогатой маске. Тот самый, которого она ударила дубиной, или другой, похожий на него, — в первый миг она не поняла. Он улыбался и лениво бросал в воду камни, будто не преследовал беглянок, а просто развлекался у реки. Рядом с ним стоял ещё один и улыбался.

Чёрна дёрнулась в сторону другого берега, но там уже стоял третий с копьем на перевес.

Малка застыла рядом и не шевелилась. Она тоже всё поняла. Бежать было некуда. Шурахи нашли их. Выследили. И больше не позволят уйти.

Увидев страх в их глазах, рогатые рассмеялись и стали подзывать девушек жестами.

От этого смеха в душе Чёрны разгорелись обида и злоба.

Почему?

Почему стоило лишь на один день, на одну ночь, обрести свободу, как её снова неволят? И кто? Эти? Люди ли они вообще? Да, люди. Дикие, злобные, не брезгующие человечиной, а потому ещё более страшные. Но люди. И именно от этого становилось хуже.

Нет.

Она лучше умрёт, чем станет их рабыней.

Рогатый на камне перестал смеяться, когда увидел, как одна из девушек нагнулась и подняла со дна увесистый камень. Чёрна оскалилась, словно зверёк. Она знала, что выглядит жалко: мокрая, грязная, худая, с дрожащими руками. Но внутри у неё больше не было места покорности.

Шурах вздохнул, встал и покачал головой, беря в руку свой костяной кинжал.

Даже с расстояния Чёрна почувствовала его раздражение из-за того, что придётся лезть в воду.

Она размахнулась и метнула камень.

Разумеется, не попала. Булыжник не долетел, упал в воду, подняв брызги. Это лишь сильнее разозлило рогатого. Он рявкнул что-то злое на своём языке, шагнул в воду, быстро приближаясь, гневно приговаривая — и вдруг резко замолчал.

Остановился.

Он смотрел на неё.

Нет, — поняла Чёрна.

Не на неё.

По спине пробежал предательский холодок.

Он смотрел за неё.

Чёрна медленно обернулась.

В кромешной темноте камень давил со всех сторон.

Лаз оказался теснее, чем показалось Седьмому в первый миг спасения. Он полз вперёд, вжимаясь грудью в холодную неровную породу, чувствуя, как острые выступы давят на плечи и спину сквозь ткань комбинезона. В некоторых местах приходилось выдыхать почти до конца, чтобы протиснуться грудью между каменными рёбрами расщелины, в других — втягивать голову и двигаться, помогая себе локтями, коленями и пальцами.

За спиной ещё долго слышались бешеное рычание и рёв зверя.

Хозяин пещеры не желал отпускать добычу. Он бил лапами по камню, скрёб когтями, фыркал, рычал, пытался просунуть морду глубже, но проход был слишком узким для его туши. С каждым метром звуки становились глуше, превращались сначала в яростное эхо, потом в далёкий гул, потом Седьмой просто перестал воспринимать его как угрозу.

Система включила светодиоды на ушном коммуникаторе.

Бледно-синее свечение легло на каменные стены, и тесный лаз вдруг засиял множеством мелких кристаллов, вкраплённых в породу. Влага на стенах отражала слабый свет тонкими линиями, а каждый звук казался слишком громким в замкнутом пространстве.

Паники не было. Не у пешки — система глушила её потоком данных. Перед глазами возникали контуры дополненной реальности, предупреждения о сужении, пометки о возможных точках опоры. Она анализировала геометрию лаза, строила виртуальные очертания ближайших метров, помогала глазу выхватывать главное, отмечала направление движения, составляя карту пещеры.

Связь с боксом пропала почти сразу после того, как Седьмой углубился в гору. Сигнал быстро ослабел и совсем исчез. Система отметила потерю устойчивого канала, вынесла восстановление связи в отдельную задачу и вернула приоритет главному: выбраться на поверхность и вернуться к генералу Квир Сан.

Лаз постепенно расширялся.

Сначала Седьмой смог перестать ползти и двигаться на четвереньках, потом — подняться на колено, а ещё через несколько метров выпрямиться почти во весь рост. Спина отозвалась тупой болью, плечи саднило от царапин, ладони были сбиты о камень, но повреждения оставались допустимыми. Он остановился, выровнял дыхание и осмотрелся.

Даже улучшенное зрение не позволяло сразу оценить размеры открывшегося пространства.

Он стоял на узком уступе, вдыхая прохладный влажный воздух. Под ногами разверзалась бездна, но определить её глубину в слабом синем свете было невозможно. Где-то внизу едва слышно журчала вода или, может быть, сыпалась мелкая крошка. Воздух здесь двигался иначе: не застаивался, а тянулся куда-то в сторону, медленно и ровно, будто огромная пещера дышала.

Светодиод на коммуникаторе на долю секунды погас, затем сменился узким ярким белым лучом.

Седьмой моргнул. Зрачки подстроились, сжались, изображение мигнуло, система выровнила чувствительность, и он наконец увидел то, куда попал.

Это был не просто грот.

Перед ним открывался исполинский подземный собор, немыслимый по размерам и чуждый всему, что Седьмой привык считать внутренним пространством. Луч света с трудом достигал потолка, теряясь где-то в вышине, среди частокола свисающих каменных занавесей и огромных сталактитов. Они тянулись вниз, как зубы древнего существа, слишком большого, чтобы иметь имя, а между ними уходили во мрак тёмные ниши и провалы.

Стены сверкали.

Где-то порода давала тусклый блеск чёрного стекла, похожего на обсидиан. В других местах кальцит ложился причудливыми разноцветными наплывами: молочно-белыми, медовыми, ржаво-красными, желтоватыми, почти прозрачными. Луч касался их, и поверхность отвечала внутренним тусклым светом, словно камень не отражал свет, а оживал.

Внизу, под уступом, змеилось древнее русло подземной реки.

Сейчас оно было почти высохшим. Широкая каменная лента уходила в чернеющий провал, местами заполненная мелкими лужами, блестящими как осколки жидкого металла. По краям русла тянулись следы большой воды: сглаженные камни, выточенные канавки, песчаные наносы.

В центре зала стояла огромная колонна, сросшаяся из сталактита и сталагмита.

Она напоминала ствол гигантского дерева. От него в разные стороны расходились наплывы, похожие на ветви, а вокруг стояли каменные стражи — острые, неровные, застывшие в веках. Стоило лучу коснуться их поверхности, как они начинали светиться изнутри тусклым цветом, от тёмно-красного до жёлтого, будто в них всё ещё догорал огонь.

Седьмой стоял неподвижно.

Он не знал слова «красота» в том смысле, в каком его понимали аллурианцы, но система не смогла свести увиденное к одной только геологии. Пространство было огромным, сложным, опасным, пригодным для укрытия, но трудным для передвижения. Оно требовало карты, маршрутов, точек возврата и оценки угроз. И всё же внутри Седьмого возникло то же странное ощущение, что утром на берегу реки, когда он рассматривал муравья: мир оказался больше, чем требовалось для простого выполнения приказа.

Перед глазами вспыхнула строка:

«Геологическое образование: карстовая пещера. Уровень угрозы: не определён. Поставлена задача: поиск выхода на поверхность. Приоритет высший. Рекомендация: отслеживать потоки воздуха на предмет возможных отдушин. Исследовать русло подземной реки на предмет выхода на поверхность. Добавлена второстепенная задача: восстановить связь с медицинским боксом».

Яркий луч погас, сменившись слабым постоянным свечением, достаточным, чтобы видеть лишь ближайшие несколько метров. Всё остальное пространство утонуло во мраке, зато темнота перед глазами Седьмого расцвела призрачными линиями дополненной реальности. Система наложила контуры уступов, предполагаемые перепады высоты, опасные трещины и направление воздушного потока. Вместо пещеры он видел теперь одновременно и камень, и схему, и задачу, которую нужно выполнить.

Он пошёл.

Первые часы сохранялась уверенность, что выход будет найден быстро. Воздух двигался. Где-то была вода. В старых руслах обычно существовали пути наружу, пусть и трудные. Система строила карту, отмечала тупики, возвращения, опасные участки, места, где потолок опускался слишком низко, а пол превращался в скользкую глину. Седьмой двигался размеренно, экономя силы, подчиняясь подсказкам, проверяя каждую трещину, каждый боковой ход, каждый намёк на сквозняк.

Затем часы начали складываться в сутки.

Он сидел на камне у чёрной воды подземного озера и смотрел на поверхность, почти не отражавшую слабое свечение коммуникатора. Руки дрожали от усталости. Голод, сначала едва заметный, теперь стал постоянным. Система могла приглушить страх, могла отсечь лишние эмоции, могла регулировать дыхание и подсказывать темп движения, но она не могла отменить потребность тела в пище.

Время, выведенное перед глазами в начале пути по подземным лабиринтам, перешагнуло отметку в двадцать четыре часа.

Сутки Седьмой искал выход — сутки он блуждал по залам, коридорам, каменным кишкам и провалам, где то поднимался, то спускался, то возвращался к уже отмеченным тупикам. Вода в пещере была. Пресная. От жажды он не умер бы. Голод, возможно, тоже смог бы утолить, если бы система разрешила рискнуть. Жизнь под землёй существовала. Озеро кишело мелкими прозрачными рачками, почти невидимыми в воде, а в некоторых влажных нишах попадались бесцветные паучки и охотившиеся на них многоножки. Система заносила их в базу, строила предположения о пригодности в пищу, но пока рекомендовала воздержаться от употребления из-за неизвестных токсинов и паразитов.

Седьмого угнетало не это.

Не страх смерти, не темнота, не холод и не голод. Его давило ощущение провала поставленной задачи.

Каждая секунда, проведённая под землёй, увеличивала риск для генерала. Картриджи медицинского бокса требовали замены. Ампулы с препаратами имели расписание. Состояние Квир Сана уже было стабильно тяжёлым; без обслуживания оно могло ухудшиться, и если генерал умрёт из-за того, что Седьмой застрял в пещере, это будет не просто смертью офицера. Это будет невыполнением задачи. Ошибкой. Провалом, которому не найти оправдания.

Он поднялся.

Очередной тупик был отмечен на виртуальной карте. Седьмой развернулся и пошёл обратно, к выходу в предыдущий зал. Свет коммуникатора выхватывал из мрака мокрые стены, мелкие кристаллы, бледных насекомых, исчезавших в трещинах. Система вела его к следующему непроверенному коридору.

Новый проход сначала ничем не отличался от десятков прежних.

Узкий, неровный, с влажной глиной под ногами и низким потолком, где приходилось пригибаться. Потом яркий луч скользнул по стенам и выхватил новый ярус — расщелину, уходящую в сторону и вверх. Система отметила воздушный поток, но он был слабым, почти на грани чувствительности.

Седьмой остановился.

Он услышал звук.

Сперва тот был едва различимым, таким тихим, что его можно было принять за обычный фон пещеры, к которому он уже привык. Потом, по мере продвижения, звук становился громче. Он менялся, набирал глубину, превращался из тонкого шороха в гул, затем в грохот, от которого дрожала порода под ладонями.

Это была вода. Много воды.

Идя на звук, Седьмой нашёл отдушину, уходящую вверх. По стенам пролома струились тонкие потоки, камень зеленел от мха и был скользким на ощупь. Влага здесь пахла иначе — не подземной затхлостью, а свежестью, воздухом, открытым миром. Система отметила усиление воздушного потока и повысила вероятность выхода на поверхность.

Седьмой не отступил.

Он упёрся руками и ногами в стены проёма и начал медленно подниматься. Лаз был неудобным, мокрым, но не вертикальным; кроме гладких стен встречались уступы, трещины, выступающие корни, неизвестно как проникшие так глубоко. Иногда нога срывалась, иногда ладонь скользила по мху, но тело работало ровно и точно как машина, а система подсвечивала лучшие точки опоры.

Грохот нарастал — воздух становился влажным до такой степени, что дышать приходилось через водяную взвесь. Седьмой поднялся ещё выше, извернулся на резком повороте, протиснулся между двумя каменными плитами — и увидел свет.

Отдушина вывела его на край реки.

Вода с рёвом проносилась мимо, белая от пены, холодная, бешеная, и почти сразу уходила вниз, срываясь с каменного края. Седьмой видел обрыв, но из своего положения не мог определить высоту. За кромкой падения поднимались верхушки елей, и это говорило, что перепад не должен быть чрезмерным. Но течение было сильным. Слишком сильным, чтобы ошибаться.

Он огляделся — выход из отдушины находился сбоку от русла, в мокрой скальной нише. Выше виднелся небольшой каменный карман, откуда, вероятно, можно было подняться на склон и обойти водопад. Система построила маршрут, отметила риск срыва и рекомендовала предельную осторожность.

Седьмой ухватился за выступ, подтянулся, перенёс вес на вторую точку опоры, но мокрая нога предательски соскользнула.

Он успел только ощутить, как тело теряет опору, как камень уходит из-под пальцев, как вес смещается назад. Потом его ударило в воду. Поток мгновенно подхватил, протащил по каменистому дну, ударил плечом о валун, перевернул, лишил ориентации. Седьмой попытался сгруппироваться, но река оказалась быстрее. Мир стал белым, шумным, ледяным, полным пузырей и камней.

А затем наступила невесомость.

Падение было коротким. Вода ударила снизу, сомкнулась над головой, протащила глубже. Седьмой коснулся дна, оттолкнулся ногами и вынырнул, ещё оглушённый грохотом, но уже понимающий: он выбрался.

Солнце ослепило — после суток под землёй свет ударил по глазам почти болью. Система резко затемнила изображение, зрачки сжались, картинка поплыла и начала возвращаться. Седьмой вдохнул воздух, настоящий, открытый, пахнущий водой, мокрым камнем, травой и чем-то живым, настоящим.

И только тогда заметил фигуры вокруг — на месте падения воды образовалось неглубокое озеро, из которого река убегала дальше по предгорью в глухие леса. Посреди озера, спиной к Седьмому, стояли две молодые девушки. Обе были одеты в какое-то рваньё непонятного происхождения, промокшее и прилипшее к телу. Старшая держала в руке камень и что-то кричала на незнакомом языке. Младшая стояла рядом, неподвижная от страха.

Перед ними находился человек или почти человек — Седьмой не смог сразу определить, кто это или что. На голове у существа были рога, или нет — маска-череп, тело покрывали рисунки костяка: белые рёбра, позвоночник, линии конечностей. На бёдрах болталась набедренная повязка, в руке он держал кость или оружие из кости, изогнутое и острое. На берегах озера стояли ещё двое таких же разукрашенных гуманоидов.

Аллурианцы?

Странные, но внешне очень похожие.

Руки, ноги, голова, пара глаз, общий тип строения тела — всё говорило в пользу гуманоидного происхождения, близкого к аллурианскому. Странными были только внешний вид, одежда, оружие и полное отсутствие каких-либо видимых технологических средств. Те, что стояли на берегу, сжимали палки с грубыми острыми наконечниками. Не заострённые тренировочные шесты, не стандартное древковое оружие, не глефы из специальных сплавов, с которыми Седьмой сталкивался на показательных занятиях по рукопашному бою, а примитивные изделия из дерева, кости и, возможно, камня.

У того, что стоял в воде неподалёку от девушек, за спиной торчала ещё одна изогнутая палка. На поясе висел узкий тубус с тонкими стержнями, украшенными перьями.

Система отреагировала первой:

«Внимание! Обнаружено аборигенное население планеты. Предположительно — изолированная группа аллурианцев. Задача: приоритет „важно“ — установить связь, узнать местоположение станций связи. Запросить помощь в эвакуации генерала Квир Сан в ближайшее медицинское учреждение. Всем оказавшим помощь может быть обещана награда согласно императорскому указу о гражданстве, подданных и правах граждан».

Седьмой лишь мельком взглянул на сообщение — контакт требовалось установить немедленно. Присутствие аллурианцев означало возможность существования поселений, дорог, пунктов связи, медицинских учреждений или хотя бы какой-то местной администрации. Но между неизвестными явно назревал конфликт. Девушки стояли в воде как загнанные, рогатые окружали их с берега и не выглядели теми, кто предлагает помощь.

С кем вступать в контакт, Седьмой не понимал. Все замерли. Они смотрели на него, не зная, как реагировать на внезапно появившегося из водопада не пойми кого.

Принять решение помогло новое сообщение системы:

«Связь с медицинским боксом восстановлена. Состояние генерала Квир Сана за время отсутствия ухудшилось. Требуется срочно обновить картриджи, заменить ампулы и проверить режим жизнеобеспечения».

Седьмой вышел на мелководье и поднял руку, привлекая внимание:

— Мне нужна помощь! — громко сказал он.

Его голос, не привыкший много говорить, но на удивление довольно громкий, прокатился над озером. Рогатые напряглись. Девушки вздрогнули. Система вывела перед глазами рекомендуемую формулировку, и Седьмой, не имея лучшего протокола для контакта с гражданским населением, начал читать.

— Согласно императорскому указу о гражданстве, подданных и правах граждан за номером четыре точка восемь, редакция девять, любой проявивший рвение и оказавший содействие в помощи должностному лицу или гражданину при исполнении согласно табели о рангах имеет право получить вознаграждение, установленное правилами учреждения выплат центрального казначейства Империи, либо в письменном виде обратиться с просьбой и в установленном порядке рассчитывать на скорое внеочередное рассмотрение своего вопроса, либо ходатайства.

Он закончил и вгляделся в лица людей.

Понимания не было.

Старшая девушка только крепче сжала камень. Младшая приоткрыла рот, будто собиралась что-то сказать, но не решилась. Рогатый, стоявший в воде, вдруг разразился хохотом. Он махал руками, говорил что-то окружающим с издевательскими нотками в голосе, и остальные, кажется, тоже начали смеяться.

«Внимание. Язык и лингвистическая группа не выявлены. Данный диалект неизвестен и отсутствует в базе языков».

Система провела анализ быстро, сопоставив фонетическое звучание слов с тем, что ей было известно.

Седьмой не счёл этот результат окончательным. Отсутствие диалекта в базе могло означать повреждение данных, локальное искажение речи, изоляцию группы или намеренное использование закрытого наречия, не предназначенного для общения — да кто этих аллурианцев разберёт. Куда проще было предположить, что эти люди по какой-то причине не хотят отвечать на общеимперском, чем допустить, будто аллурианцы не знают языка.

Один из рогатых, стоявший слева на берегу, начал махать рукой, будто предлагал подойти.

Седьмой счёл это согласием к диалогу и двинулся к нему. Выйдя из воды на камни, он приблизился к рогатому и уже собирался представиться как положено по уставу, когда тот со всего размаха пнул его в живот.

Вернее, попытался — удар пришёлся в корпус, но не имел ожидаемого эффекта. Седьмой отшатнулся на полшага, скорее от неожиданности, чем от боли, и недоумённо уставился на нападающего.

Рогатый выпучил глаза.

Потом заорал что-то нечленораздельное, крутанул своё древковое оружие и попытался ткнуть Седьмого в грудь. Движение было широким, уверенным и совершенно очевидным. Седьмой легко отвёл удар предплечьем, сделал подшаг в сторону и оказался вне линии атаки.

Но оппонент не унимался — он снова и снова тыкал острым наконечником, и каждый его выпад читался заранее. Для Седьмого, прошедшего подготовку против рархов и тренировочные схватки с куда более быстрыми атакующими системами нападения, эти атаки казались грубыми. Нападающий двигался с яростью, но без дисциплины, без расчёта, без понимания дистанции. Он злился всё сильнее, глаза наливались яростью, крик становился громче, с хрипотцой, пока наконец перед глазами не вспыхнуло системное уведомление: «Внимание. Обнаружена неспровоцированная угроза носителю».

Силуэты рогатых подсветились жёлтым.

«Задействована директива семьдесят девять точка четыре. В связи с угрозой жизни носителю и в рамках выполнения задания по спасению жизни высокопоставленного должностного лица, действующего генерала пехотно-штурмовых войск Квир Сан, статус носителя, штурмового клона Империи с позывным Седьмой, временно повышен. Разрешено нелетальное применение силы. Цель: самооборона, обеспечение выполнения приоритетного задания».

Разрешение оказалось настолько неожиданным, что Седьмой едва не пропустил очередной выпад. Наконечник чиркнул по рёбрам, не пробив комбинезон, но оставив неприятные ощущения.

Приняв новые вводные, Седьмой перестал только уклоняться: на следующем выпаде он плавно подловил древко, перехватил его и дёрнул на себя. Рогатый потерял равновесие, завалился вперёд, и его рука сразу попала в захват. Болевое воздействие заставило пальцы разжаться. Древко выпало. Следом последовал короткий удар в корпус, вывод из равновесия и бросок.

Размалёванное тело рухнуло на камни как мешок с песком: грузно, тяжело, без малейшей техники падения.

Рогатая маска слетела в сторону. Её бывший владелец лежал, пуча глаза, и пытался вдохнуть, открывая рот, словно выброшенная на берег рыба.

Седьмой перевёл взгляд на остальных.

«Ну хоть орать перестал», — мелькнула мысль, почти не задержавшись.

Товарищи поверженного закричали. Сперва они просто наблюдали за схваткой, но её завершение им явно не понравилось. Тот, что стоял на другом берегу, кинулся в воду с такой же грубой палкой. Он быстро перебирал ногами, поднимая брызги, и пучил глаза почти так же, как первый. Третий, находившийся недалеко от девушек, снял со спины изогнутую палку, упёр один конец в камень, чуть торчавший из воды, накинул на неё тонкую верёвку и начал натягивать.

Седьмой отметил движение, но первым приблизился тот, что бежал через воду.

Он размахнулся и метнул свою палку — сильно, быстро, вложив в бросок всю силу.

Палка пролетела мимо, ушла в заросли на берегу и там затрещала в ветках. Рогатый, ничуть не смутившись, выхватил с пояса серповидное костяное оружие и прыгнул на Седьмого с широким замахом.

Седьмой повторил связку, только теперь добавил два коротких удара в открытый корпус противника, прежде чем завершить бросок.

Второй рогатый рухнул рядом с первым. Обезоруженный, оглушённый и уже не такой резкий, как в начале схватки.

Третий тем временем достал из кожаного тубуса одну из тонких коротких палок с перьями, наложил его поверх левого кулака, держащего изогнутую палку, направил остриё в сторону Седьмого и натянул верёвку.

Система наконец распознала в этом примитивном орудии угрозу, поняв принцип его работы.

Перед глазами появилась линия атаки от стержня до груди.

Вжух!

Первая тонкая палка просвистела мимо, за ней — вторая, третья. Седьмой уклонялся, уходя с линии атаки точно так же, как уходил на тренировках от учебных импульсных трассировщиков. С указателем системы это было не сложнее стандартного упражнения. Орудия рархов атаковали куда быстрее, меняли траекторию и имели куда более сложные поражающие элементы.

Рогатый стрелок, однако, действовал упорно.

Он посылал в Седьмого один стержень за другим, и в его взгляде было такое сосредоточенное удовольствие, что он проглядел, как за его спиной выросла худая девичья фигура.

Старшая девушка подняла плоский булыжник обеими руками и ударила его по затылку.

Размалёванный хекнул, выронил изогнутую палку и лицом вниз рухнул в воду. Его спина всплыла, а рядом с головой вода быстро окрасилась красным.

Седьмой застыл — пытался понять, что происходит, но не выходило. Рогатый абориген, плавающий в озере лицом вниз, мог сейчас захлебнуться и погибнуть, однако девушек это, кажется, совсем не беспокоило. Более того, старшая стояла с камнем в руках так, будто готова ударить ещё раз. Седьмой понимал, что убийство, даже совершённое в непонятной обстановке, является преступлением и карается законами Империи. Он стал свидетелем. Система фиксировала всё: лица, последовательность действий, уровень угрозы, последствия удара. При первой возможности запись следовало передать в органы правопорядка.

Один из поверженных противников зашевелился — поднялся, пошатнулся и отступил в сторону, глядя на Седьмого яростными глазами. Губы шептали непонятные слова. Нападать он, казалось, больше не решался. Но через несколько мгновений, улучив момент, бросился к лежащему оружию, схватил его и с новым криком попытался ударить Седьмого в живот.

Седьмой снова ушёл с линии атаки, перехватил руку, вывел противника на болевой и завершил движение броском.

Древко упало на камни. За ним рухнул его владелец, на этот раз неудачно подвернув руку. Локоть с хрустом согнулся под неестественным углом, и рёв боли огласил озеро.

Седьмой повернулся к девушкам.

Он увидел, как их глаза расширились. Старшая что-то крикнула, вытянув руку.

Костяной кинжал ткнулся Седьмому в спину.

Комбинезон выдержал. Лезвие не смогло его пробить, хотя удар был чувствительным. Седьмой резко развернулся и с размаху влепил нападавшему ладонью в ухо. Тот нелепо кувыркнулся, потерял равновесие и болезненно всхлипнул, ударившись о камни.

Старшая девушка тем временем схватила лежащее на берегу древко.

Седьмой уже был готов применить к ней ту же связку, что к рогатым, но остановился. Она не нападала на него. Девушка быстро вонзила оружие в горло одному из поверженных, затем в грудь второму. Движения были неловкими, но решительными. На Седьмого она даже не обернулась.

«Странные они, эти аллурианцы», — мелькнула мысль.

Вслух он этого не сказал.

Система продолжала фиксировать правонарушения. По её данным выходило, что девушка, стоявшая рядом с ним, грязная, худая, вся в лохмотьях, только что на его глазах стала серийной убийцей. Её контур оставался жёлтым, но теперь был обведён красной рамкой. Седьмой мог бы попытаться задержать её. Наверное, должен был бы, если бы выполнял функции охраны порядка.

Но он не был представителем правоохранительных органов.

И куда важнее у него сейчас была задача — спасти генерала.

Он снова попытался обратиться за помощью.

Повернувшись к девушкам, Седьмой принял приветственную стойку, как положено по уставу, приложил кулак к груди и начал:

— Позывной Седьмой. Пехотный штурмовой клон сто двадцать первой пехотно-штурмовой армии, девяносто пятый взвод, Третий флот Аллурианской империи. В составе взвода потерпел крушение на планете. Со мной находится пострадавший офицер. Прошу проявить гражданскую ответственность и помочь связаться с администрацией планеты, медицинскими службами, либо военными властями.

Девушки переглянулись — отвечать не спешили. Обе смотрели на него во все глаза и тихо перешёптывались. Седьмой прекрасно слышал их голоса, но не понимал ни слова. Он выполнил всё правильно: представился на общеимперском, обозначил принадлежность, сообщил обстоятельства и запросил помощи.

Вот только результат был не тем, на какой он рассчитывал.

Старшая снова переглянулась с младшей, потом вдруг попыталась повторить его движение. Она вытянулась, неловко расправила плечи и приложила кулак к груди.

Седьмой был окончательно сбит с толку.

Воинское приветствие не должно выполняться гражданскими. Неправильность ситуации ставила его в тупик. Эти девушки не могли быть военнослужащими. Он ещё раз пристально оглядел их. Худые, особенно старшая, измождённые, грязные, в одежде, которая никак не походила на форму. Никаких знаков различия, никакого снаряжения, никакого оружия, в его понимании. И всё же теперь младшая тоже попыталась повторить жест, бормоча что-то на своём языке.

Выходило у них плохо. Слишком коряво. Они явно впервые пробовали армейское приветствие.

Зачем?

Седьмой не понимал, что делать с ними дальше.

Ещё он пришёл к выводу, что помощи от них ждать не стоит. Девушки либо не желали говорить с ним на общеимперском, либо по каким-то причинам скрывали понимание. Вариант, при котором аллурианки не знали общеимперского языка, выглядел слишком нелепым, чтобы принимать его всерьёз.

Оценив ситуацию как бесперспективную, Седьмой развернулся и посмотрел на отметку медицинского бокса.

Золотистая точка светилась высоко над головой, на горе.

С этой стороны подняться к ней напрямую было невозможно. Скалы, мокрые осыпи, крутые уступы и водопад делали маршрут слишком сложным. Система просчитала несколько вариантов, отбросила прямой подъём и построила путь в обход горы, через озеро и дальше к тому участку склона, где подъём был положе. Если идти в сторону пещеры, которую система ранее присмотрела под место временной базы, вероятность добраться до медицинского бокса без перелома шеи становилась выше.

Седьмой сделал шаг, потом ещё один.

За спиной девушки продолжали перешёптываться, но он не обернулся. Если они не хотели говорить, принуждать их к контакту он не имел ни приказа, ни оснований. Их поведение оставалось странным, противоречивым и плохо объяснимым, однако главная задача не менялась: генерал Квир Сан всё ещё был жив и нуждался в обслуживании медицинского бокса.

Система подсветила девушек как неопределённые гражданские объекты: потенциально опасные, старшую так вообще подлежало судить за групповое убийство. В общем первый контакт сочтено было признать неудачным.

Старшая что-то сказала резким голосом вслед. Младшая ответила тише, почти испуганно. Седьмой слышал их прекрасно, но слова оставались бессмысленным набором звуков. Он отметил лишь интонации, которые мало о чём ему говорили.

Он двинулся вдоль берега, туда, где камни выходили из воды плоскими ступенями, и больше не пытался привлечь их внимание.

Седьмой не знал, кто они. Не понимал, почему одни аллурианцы пытались схватить других, почему эти люди используют кость и дерево вместо нормального оружия, почему убивают лежачих без попытки задержания и почему две молодые аллурианки, будучи явно гражданскими, повторили воинское приветствие.

Но всё это могло подождать.

Генерал Квир Сан был жив, и ему требовалась помощь — а значит, задача не была провалена, и Седьмой был намерен во что бы то ни стало эту задачу выполнить.

Чёрна обернулась резко, почти вслепую, уже занося над головой скользкий от воды булыжник.

В первый миг она была уверена, что это шурах. Один из рогатых всё-таки сумел обойти её сзади, подобрался неслышно, как они и умели, и теперь оставалось только выбрать, как умереть. Быстро — здесь, в холодной воде, с разбитой головой нападавшего у ног, или потом, в их логове, где смерть наверняка придёт не сразу и не будет милосердной.

Она не знала, насколько правдивы были истории, которыми в роду пугали детей. Шурахами стращали у костров, о них шептались женщины, ими заставляли непослушных малышей не отходить от стоянки, но Чёрна больше не могла считать эти рассказы сказками. Рогатые были здесь. Настоящие. Живые. Вон они стояли в воде и на берегу, с размалёванными лицами, с костяными серпами, с чужими поясами на бёдрах и с тем ленивым звериным вниманием, от которого хотелось содрать с себя кожу.

Она слишком живо представила, что будет дальше, если её схватят. Представила руки, верёвки, тёмные пещеры, смех, запах крови и дыма, чужие зубы над своим лицом. И потому пальцы её сжались на камне так крепко, что ногти заболели.

Но за спиной стоял не шурах.

Кто-то был там, да. Совсем близко. Только меньше всего этот кто-то походил на рогатых людоедов из предгорий. Молодой парень, высокий, узкий в плечах, в непонятной одежде землистого цвета, мокрой и блестящей под солнцем. Вода стекала с него ручьями, с волос, с лица, с рукавов, но странная ткань не висела лохмотьями, не липла складками, как обычная одежда, а плотно обтягивала тело, будто была второй кожей.

Чёрна замерла — не от облегчения, скорее от нового, непонятного страха.

В нём было что-то неправильное. Чужое. Не такое, как в людях её народа, не такое, как у Быстрых Лисиц, и уж точно не такое, как у шурахов. Он словно пришёл не из леса, не с горы и не из соседней долины, а из места, которому вообще не полагалось существовать.

«Откуда он взялся?»

Она точно знала: за спиной никого не было. Ещё миг назад она видела пустую воду, камни, брызги, тень от скалы. Потом подняла глаза к водопаду, откуда грохотала белая пена.

«Упал сверху? С горы? Но как остался жив?»

Парень поднялся на ноги. Двигался он странно — быстро, собранно, без суеты, будто не понимал, что вокруг смерть, и будто трое шурахов, загнавших двух беглянок в озеро, не были для него угрозой.

Чёрна снова оглянулась на рогатых.

Те тоже замешкались. Один стоял по пояс в воде перед ней, ещё двое по берегам, отрезая путь. Они хмурились, переглядывались, каркали что-то друг другу на своём поганом языке, но радости узнавания в их лицах не было. Значит, парень не с ними. Это было единственное, что Чёрна поняла наверняка.

«Ну что же. Сегодня у шурахов будет на одну жертву больше».

И тут парень заговорил.

Чёрна с Малкой одновременно обернулись к нему. Он стоял с поднятой рукой, мокрый, прямой, как вбитый в дно шест, и говорил на языке, которого Чёрна никогда не слышала. Голос у него был странный: ровный, мелодичный, почти певучий. В нём чувствовалась просьба, хотя слов она не понимала.

Он смотрел то на девушек, то на шурахов, будто ждал ответа.

Рогатый, стоявший перед Чёрной, вдруг заливисто расхохотался. Смех у него был мерзкий, хриплый, похожий на карканье вороны, подавившейся костью. Он что-то выкрикнул соплеменникам, потом шурах с берега поманил парня рукой.

И тот пошёл.

Чёрна невольно втянула воздух сквозь зубы.

Он пошёл прямо к шураху. Спокойно, почти послушно, словно не видел копья, не видел костяного серпа, не видел ехидной улыбки под рогатым шлемом.

«Глупец. Или он верит, что ему оставят жизнь?»

Зря она понадеялась. Ругнулась про себя так зло, что даже страх на миг отступил. С чего она вообще решила, что может случиться чудо? Всю жизнь после смерти матери она выживала сама. Молчала, терпела, смотрела под ноги, берегла силы, не ждала милости ни от людей, ни от духов. Почему же сейчас, когда шурахи оказались рядом, когда Малка дрожала у неё за плечом, а берег был отрезан, она вдруг поверила, что кто-то придёт и поможет?

Никто не приходил. Никто не защищал рабынь без имени.

Чёрна отвернулась от странного парня, снова следя за ближним шурахом, чтобы тот не сумел подойти вплотную. Она ждала короткого крика, удара, плеска тела в воду. Но вместо этого увидела, как надменная улыбка на лице рогатого медленно сползает, сменяясь сначала непониманием, а потом злым оскалом.

Он больше не смотрел на неё.

Шурах резко схватился за лук, стал натягивать жилу, и Чёрна, не понимая почему, снова обернулась.

На берегу стоял парень, а у его ног лежал шурах.

Рогатый шлем-череп откатился в сторону. Копьё валялось рядом. Сам шурах корчился на камнях, хватал воздух ртом и никак не мог подняться, хотя крови Чёрна не увидела.

Она открыла рот и не сразу вспомнила, как дышать.

«Почему он не подобрал копьё? Почему не добил?»

Второй шурах уже бежал к нему с противоположного берега, срезая путь по мелкой воде. Он ревел так, что голос его пробивался даже сквозь шум водопада. Замахнулся. Копьё полетело вперёд, быстро, точно, с тяжёлым свистом.

Чёрна была уверена, что сейчас оно войдёт парню в грудь.

Но копьё ушло мимо.

Парень изогнулся так, будто в нём не было костей. Его силуэт на миг смазался, словно солнце дрогнуло на мокром камне, и древко, вспоров воздух там, где секунду назад было его тело, улетело в кусты. Шурах взревел ещё громче, выхватил костяной серп и бросился вперёд.

Дальше Чёрна не поняла ничего.

Вот шурах прыгнул на него, широко разинув пасть. Вот уже лежал у его ног и выл от боли, скребя пальцами землю.

Парень снова не добил. Не взял оружие, не отступил, не побежал — просто стоял.

Вжух.

Стрела рассекла воздух. Шурах с луком, оставшийся в воде, наконец выстрелил. Чёрна даже не успела крикнуть. Стрела должна была попасть, потому что с такого расстояния промахнуться было невозможно, но парень опять сместился раньше, чем она поняла куда. Будто знал, где пролетит смерть.

Вторая стрела. Третья.

Каждый раз он уходил в сторону ровно настолько, насколько нужно. Не больше. Не меньше. Рогатый стрелок распалялся всё сильнее, лицо его перекосилось от ярости, пальцы дёргали жилу поспешно, уже без прежней уверенности.

И тогда Чёрна поняла, что должна делать.

Не подумала даже, а именно поняла всем телом, как зверь понимает, куда прыгнуть из огня. Она отпустила свой булыжник, нагнулась, нащупала на дне другой камень — плоский, тяжёлый, удобный — и, не делая резких движений, стала заходить шураху за спину.

Тот так и не понял, что его убило.

Камень ударил в рогатый шлем с глухим хрустом. Чёрна почувствовала этот хруст ладонью, плечом, зубами. Защита не спасла. Шурах дёрнулся, выронил лук, ткнулся лицом в воду, и даже если не умер сразу, то, плавая задом кверху, должен был захлебнуться.

Чёрна тяжело дышала, всё ещё сжимая камень. Потом подняла глаза.

Парень смотрел на неё.

В его взгляде было что-то, чего она не ожидала увидеть. Удивление? Осуждение? Непонимание? Он нахмурил чёрные брови и смотрел не так, как смотрели мужчины рода, когда рабыня бралась не за своё дело. И не так, как смотрели шурахи на добычу. Он будто пытался понять, что только что произошло и почему она сделала именно так.

Один из лежавших шурахов зашевелился. Он отполз на карачках, схватил копьё, поднялся, шатаясь, и лицо его превратилось в маску безумной ярости.

Малка вцепилась Чёрне в руку.

— Идём! — выдохнула она и потянула к берегу.

Чёрна не сопротивлялась. Вода липла к ногам, одежда тянула вниз, сердце стучало в горле, но она пошла. К парню. К тому, кто не был шурахом, кто падал с водопада и не разбивался, кто уходил от стрел так, будто стрелы его боялись.

— Это дух, — шептала Малка, не отпуская её. — Он не злой. Слышишь? Не злой.

— Дух? — так же тихо спросила Чёрна.

— Древний дух. Мама говорила, что духи воинов могут одним взмахом копья сразить многих. И стрелы их обходят, и копья об них ломаются, и…

Она не договорила.

Безрогий шурах, тот самый, что поднялся с копьём, красиво перевернулся в воздухе и рухнул на камни с таким криком, что у Чёрны по спине прошёл холод.

— Но чей это дух? Вашего рода? — спросила она, не сводя глаз с парня.

Малка только сильнее сжала её руку.

Они почти добрались до берега, когда второй шурах, воспользовавшись тем, что парень стоял к нему спиной, вскочил. В руке у него блеснул изогнутый костяной кинжал.

— Сзади! — вскрикнули обе.

Чёрна вскинула руку, словно могла остановить нападавшего.

Удар пришёлся в спину парня. Тот вздрогнул, но не упал. Развернулся резко, одним движением, и ударил с разворота. Шурах отлетел, но Чёрна уже не видела, чем всё кончилось.

Она метнулась к лежавшему копью.

В голове не осталось мыслей. Только одно: успеть, пока рогатые добьют его. Успеть, пока снова не схватят её. Успеть, потому что очередной смерти за один день ей уже не хотелось ждать покорно.

Пальцы сомкнулись на древке. Чёрна вскочила, развернулась, и руки сами, почти без её воли, ткнули копьём в первую размалёванную рожу. Наконечник вошёл в горло. Шурах захрипел, схватился за древко, глаза его полезли наружу.

Рядом мелькнула вторая рожа, с намалёванным на лице черепом. Чёрна ударила снова, ниже, в грудь. Попала туда, куда хотела. Шурах засучил ногами, ухватился за копьё обеими руками, но она подалась вперёд всем телом, чувствуя, как наконечник уходит глубже.

Малка отдёрнула её только тогда, когда оба шураха уже не шевелились.

Чёрна отпустила древко. Посмотрела на Малку, потом на парня, стоявшего рядом, и вдруг замерла окончательно.

Теперь, когда смерть отступила хотя бы на несколько шагов, она смогла рассмотреть его лучше. Лицо молодое, чужое, слишком гладкое для воина, но взгляд внимательный. Одежда непонятная, без швов там, где они должны быть, без завязок, без пояса, без привычных складок. А в правом ухе у него торчало что-то маленькое и странное.

Чёрна вздрогнула, когда в этой вещи появились огоньки.

Синий и зелёный. Они будто выглянули, дразня, и снова спрятались.

«Быть того не может».

Таких людей не бывает. Не может быть человека, который падает с горы, не разбивается, не боится стрел, и носит в ухе светляков.

Малка была права: перед ней стоял дух.

Чёрна посмотрела на мёртвых шурахов, и из неё помимо воли вырвался короткий, почти беззвучный смешок. Рогатые так и не поняли, с кем связались. Только почему он не добил их сам? Оставил ей? Им? Проверял, смогут ли?

Она покосилась на Малку.

Нет, эта бы не смогла. Мелкая ещё, хоть и свободная. Смелости в ней хватало, но рука дрогнула бы. Не то что её мать Веда, которая могла вломить палкой любому родичу, если считала себя правой. Веду боялись. А эта стояла рядом, держалась за край Чёрниной мешковины и смотрела на духа с таким видом, будто страх и любопытство дрались в ней насмерть.

Дух распрямил плечи. Вытянулся, словно палку проглотил, приложил сжатый кулак к груди и снова заговорил.

Чёрна слушала, ничего не понимая. Он говорил всё так же певуче, красиво, будто слова у него были не словами, а звуками ручья на камнях. В них слышался порядок, смысл, даже требование, но смысл этот не давался.

— Ты знаешь этого духа? — тихонько ткнула она Малку локтем. — Что он говорит?

— Не знаю я, — пискнула та. — Мама про таких не рассказывала. И я не понимаю. Он будто поёт.

— Может, заговор какой?

— Может.

— А о чём с духами вообще говорят?

Малка задумалась, не сводя глаз с парня.

— Мама говорила, что можно защиты просить. От сглаза, от болезни, от дурной дороги. Добрые духи иногда выводят, если заблудишься. Могут зверя отогнать. Могут сон послать.

— А зачем он так стоит? — Чёрна кивнула на сжатый кулак у груди. — Ритуал?

— Не знаю. Похоже.

Дух замолчал. Опустил кулак, встал свободнее и стал ждать.

Это ожидание оказалось хуже речи. Чёрна вдруг почувствовала себя глупой, грязной, босой, в мокром резаном мешке, перед существом, которое только что спасло им жизнь и теперь, наверное, ждало правильных слов.

— Делать-то что? — прошипела она. — Ты дочь Веды. Вы с духами общаетесь.

— Не знаю я! — Малка мотнула головой. — Мать заговорам учила, травам, амулеты нашёптывать. А чтобы так, с самим духом во плоти говорить, не учила.

Чёрна поняла, что толку от Малки сейчас не будет, и попыталась вспомнить, как стоял дух. Выпрямилась, расправила плечи, сжала кулак и приложила его к груди.

Вроде всё правильно.

Но дух, увидев это, нахмурился.

«Что не так?»

Малка посмотрела на Чёрну и тоже повторила жест. Дух переводил взгляд с одной на другую, рассматривал их так внимательно, что у Чёрны пересохло во рту.

— Помоги, дух лесной, — вдруг выпалила Малка на одном дыхании. — Помоги дорогу найти, родичей спасти от участи страшной, если живы. Прошу тебя, помоги. Дары принесу, отблагодарю, век помнить буду.

Чёрна только рот открыла. Закрыла. И тут её будто кто-то толкнул в спину.

— Помоги, дух лесной, — сказала она торопливо, пока не передумала. — Помоги от родичей весточку получить. Все они в мире том. Знать хочу, можно ли вернуть их: мать, отца и братьев. Помоги. Дары принесу, отблагодарю.

Она закончила и с укором глянула на Малку. Видала, мол, тоже могу с духами говорить.

Дух выслушал. Постоял ещё немного, поглядел на них своими странными тёмными глазами, а потом, не сказав больше ни слова, развернулся. Перешёл озеро на другой берег и исчез в зарослях, оставив девушек одних с тремя мёртвыми шурахами.

Малка сразу съёжилась.

— Ты чего? — спросила Чёрна.

— Обидела ты его.

У Чёрны внутри всё неприятно провалилось.

— Чем?

— Не стоило про мир духов спрашивать. Не любят они этого. Мать говорила, что не дело это — у духов про них самих выведывать. Могут пакость устроить. Или со света сжить особо любопытных. Такое только шаманам позволено.

Чёрна побледнела. На ровном месте обидела духа, который спас их от смерти, а может, и от участи похуже смерти.

— Так я же не знала, — пробормотала она. — Меня с духами говорить никто не учил.

— Не дело добрых духов обижать, — вздохнула Малка, но тут же осторожно добавила: — Хотя, может, обойдётся. Не показался он злобливым.

Она нагнулась, подняла костяной нож, похожий на короткий серп, попробовала пальцем остроту, покрутила в руках и протянула Чёрне.

— Делать-то что будем?

Чёрна огляделась. Вода у берега уже розовела от крови. Шурахи лежали там, где упали, уродливые и страшные даже мёртвые. Она выдернула из одного копьё, с усилием, чувствуя, как древко скользит в ладонях.

— Почему дух трофеи не взял? — спросила она.

— А зачем ему? — удивилась Малка. — И трофеи эти не его. Всех шурахов ты упокоила. Твои это трофеи. Добрые духи чтут законы леса. Мама говорила, они могут человека проверить: подкинут чужую вещь и следят незримо, возьмёт или нет.

— И что?

— Если не возьмёт, помогут. Удачу на охоте пошлют или от болезни избавят.

— А если возьмёт?

— Накажут.

Малка подняла второй костяной нож и снова протянула Чёрне. Взгляд у неё был такой, будто нож этот жёг ей пальцы и одновременно страшно нравился.

— Себе возьми, — сказала Чёрна.

Малка замерла.

— Можно?

— Бери. У меня уже есть.

Она видела, как Малке хочется оставить нож, и видела, как та боится разгневать духов, взяв чужое. Но если трофеи теперь Чёрнины, то она могла отдать. Не жалко. Копьё у неё есть, нож есть, а Малка без оружия совсем беспомощна.

Тогда девочка отложила нож в сторону и побежала вдоль озера туда, где вода уходила дальше, становясь той самой рекой, возле которой они раньше делали стоянки. У берега лежал лук, прибитый течением к камням. Малка подняла его, потрогала тетиву, потом забежала в воду к телу шураха, застрявшему между камней. Повозившись, сняла с него колчан и пояс, принесла всё Чёрне и протянула с таким нескрываемым сожалением, что та едва не усмехнулась.

Пояс был велик. Очень велик. Но Малка ловко подтянула его, затянула узлом, и впервые за долгое время Чёрна почувствовала себя почти свободной.

Рабам пояса не полагались. Обувь, оружие, как и имя, были привилегией свободных.

Пусть на ней всё ещё был резаный мешок, грубый, мокрый, грязный, но стоило обвязаться поясом, как мешок стал похож на платье. Плохое, дырявое, жалкое, но всё же платье свободной женщины, а не тряпка на скотине.

Малка подошла к другому мёртвому шураху, указала на его пояс и спросила:

— Можно?

Чёрна кивнула.

Девочка сняла пояс, подпоясалась сама, и вдруг выпрямилась, будто стала выше. Теперь любой, кто увидел бы их издали, понял бы: перед ним не рабыни. Перед ним две свободные девушки, пусть босые, мокрые и перепуганные, но с оружием и поясами.

Малка тоже это почувствовала. Уши у неё покраснели.

— Скажи, — тихо спросила она, — ты помнишь своё имя? То, что было у тебя раньше. До того… ну, в твоём роду.

Чёрна посмотрела на неё долго.

— Сола, — сказала она наконец. — Имя, данное мне при рождении, — Сола. И я рада, что ты сама спросила.

Малка села прямо на камни. В глазах у неё блеснули слёзы.

— Мне две руки зим и вот, — она показала четыре пальца. — Мама говорила, что в конце лета я получу взрослое имя. И она подберёт мне мужа.

Она не выдержала и тихо расплакалась.

Сола смотрела на неё, и сердце, которое, казалось, за годы рабства научилось каменеть, вдруг сжала старая тоска. Малка была старше, чем Сола в тот день, когда у неё отняли всё. Но сейчас в этой сопливой, упрямой, свободной девчонке Сола увидела себя. Такую же оставшуюся без рода, без матери, без защиты, только ещё не до конца понимающую, насколько жестоким может быть мир.

Руки сами протянули лук.

— Держи. Бери, пока не передумала.

— Но…

— Я всё равно не умею им пользоваться. А ты вроде понимаешь.

Она почти насильно втиснула лук Малке. Подарок сразу отвлёк ту от слёз. Малка всхлипнула, провела ладонью по дереву, осмотрела изгиб, натяжение, концы. Теперь уже по-хозяйски. Потом вскочила и стала быстро, но аккуратно снимать тетиву, уперев один конец лука в землю и навалившись всем весом.

— Зачем снимаешь? — удивилась Сола.

— Дядька Гром рассказывал про луки. Нельзя их с тетивой таскать, особенно мокрыми. Потом кривые будут и стрелы слабо полетят.

Она смотала жилу, закрепила её на поясе, нацепила колчан и, оглядевшись, побежала искать стрелы, которыми шурах стрелял в духа. Вернулась уже с заметно пополневшим колчаном.

Некоторое время они сидели молча.

Каждая думала о своём. Сола смотрела на небо. Солнце клонилось к горизонту, свет становился тяжёлым, жёлтым, но вдали уже тянулась чёрная полоса. Она нахмурилась. Такое небо она видела и раньше. Непогода шла быстро, и в ней было что-то недоброе.

А у них не было ни дома, ни костра, ни крыши, ни еды.

Дух ушёл.

Что делать дальше, Сола не знала.

— Нам нужно найти укрытие, — сказала Малка, будто прочла её мысли. Она тоже смотрела в небо. — И от этих надо уйти. — Девочка кивнула на тела. — Их, наверное, будут искать. Когда найдут, лучше бы нас здесь не было.

Сола понимала, что пигалица права. Она решительно поднялась.

— Тогда пойдём.

— Куда? — Малка уставилась на неё.

Сола огляделась, будто в попытке увидеть хоть какую-то подсказку.

— Назад нельзя. В земли твоего рода сейчас идти — самоубийство. Шурахи рыщут везде. Да и волки.

От воспоминания её передёрнуло.

— Вдвоём мы не дойдём. А если и дойдём, кто я там? — Она посмотрела Малке прямо в глаза.

Та опустила голову. Поняла.

Родичи не посмотрят ни на пояс, ни на оружие. У Солы за спиной нет рода. Нет мужчины, который назовёт её своей. Нет матери, которая вступится. Для них она была Чёрной. Рабыней. Собственностью. Вернут в хлев, отберут трофеи, накажут, а может, и убьют, чтобы не принесла беду.

А одной идти в лес — это почти то же самое, что сразу перерезать себе руки острым камнем или залезть в петлю.

Но в петлю Малка не хотела.

— Нет нам хода назад, — сказала Сола. — Мне уж точно. Лучше в лесу жить буду, чем снова рабыней стану. Не жизнь это. Лучше смерть. Жаль, что раньше не поняла. Боялась.

Она посмотрела на гору и вспомнила слова Грома: падение звезды видели многие племена, и многие рискнут, не побоятся пойти и взять. Если сюда придут люди, если встретят их, то быстро выяснят, кто есть кто. Малку, может, и вернут Быстрым Лисицам. А её? Что ждёт Солу? Если на месте не прирежут, уже можно считать, что повезло. Да и повезло ли?

Нет, уходить надо. Только куда?

Для начала следовало переждать непогоду. Потом думать дальше.

— Пойдём туда. — Сола указала на кусты, в которых исчез дух. — Поищем укрытие.

О своих мыслях она Малке не сказала. Вдруг та передумает. Вдруг решит, что лучше вернуться к своим. Одной Сола тоже не хотела оставаться в лесу, каким бы гордым ни было слово «свобода».

Вскоре о себе напомнила другая беда. Живот у Солы выдал такую громкую трель, что обе переглянулись.

Припасов не было.

В вещах шурахов они нашли сушёное мясо, но брать его не стали. Перед глазами слишком свежо стояло их пиршество, кровь на руках, и тела мёртвых охотников. Сола не знала, чьё это мясо, и знать не хотела. Взяли только грубые кожаные бурдюки, долго споласкивали их в озере, морщась не от запаха, а скорее от отвращения к бывшим хозяевам, потом наполнили водой.

Вдоль горы, у склона, лес был не таким густым. Деревья росли редко, между ними тянулись каменистые прогалины, заросли кустов, влажные впадины, где земля пружинила под ногами. Примерно через час пути им попалась дикая яблоня. Плодов на ней было много, но все мелкие, зелёные, кислые до судороги в челюсти. Есть хотелось так, что обе глотали бы их не разжёвывая, если бы могли.

Малка распустила нить с края своего платья и, протыкая палкой грибы, стала нанизывать их один за другим. Сола тоже потянулась к крупному серому грибу, попавшемуся у корня дерева.

— Стой! — Малка резко одёрнула её. — Этот ядовитый.

Сола убрала руку.

Рабам не доверяли собирать грибы. Рабам доверяли таскать воду, месить глину, чистить шкуры, терпеть побои и молчать. Опыта у неё не было. И она ещё раз подумала, что не зря спасла Малку. Одна Сола вполне могла бы съесть такой гриб, даже не задумавшись, и умереть где-нибудь под кустом, свободная, но глупая.

— Ветер стих, — вдруг сказала Малка.

Сола подняла голову.

Лес действительно притих. Не так, как затихает к вечеру обычный лес, когда птицы меняют голоса, а звери выходят на тропы. Нет. Тишина стала тяжёлой, настороженной. На солнце, близившееся к закату, наползла чёрная туча, и мир вокруг быстро потускнел. Краски выцвели, трава стала серой, камни и лица — бледными.

Вдали сверкнула первая молния. Через несколько ударов сердца докатился глухой раскатистый гром.

Обе поёжились. Такое они уже видели. И обеим стало неуютно от воспоминаний, которых лучше было не трогать.

— Идём, — сказала Сола, подтолкнув Малку в плечо.

Они ускорили шаг. Но, как назло, ни навеса, ни расщелины, ни поваленного дерева, под которым можно было бы переждать непогоду, не попадалось. Лес редел у склона, зато камень поднимался гладко и неприветливо, не давая ни щели, ни уступа.

Снова сверкнуло. На этот раз ближе.

Громыхнуло так, будто по небу прокатили огромный валун, и с неба полилось.

Первые капли были редкими, тяжёлыми, ледяными. Они впивались в кожу, как иглы. Через несколько мгновений редкие удары сменились сплошной стеной воды. Ливень накрыл всё вокруг разом, стёр деревья, скалы, тропу. Идти стало почти невозможно. Холодная вода вытягивала из тела остатки тепла, заливала глаза, превращала землю под ногами в скользкую жижу. Ветер ударил сбоку, потом в лицо, потом словно закрутился вокруг, пытаясь сорвать с них мокрые тряпки.

На десять шагов нельзя было ничего разглядеть.

Небо грохотало без передышки.

Сола схватила Малку за руку, боясь потерять её в этом безумии. Они шли, уже не разбирая дороги, почти на ощупь, спотыкаясь о корни, ударяясь коленями о камни, продрогшие, голодные, усталые до дрожи.

— Дух великий, дух добрый, — стуча зубами, почти на взрыд причитала Малка, — тебя прошу, помоги не сгинуть в дороге, помоги кров найти. В ноги поклонюсь, чтить буду как мать, как отца, не отвернись, спаси.

Под грохот небес и шум ливня Сола едва слышала её, но тоже зашептала. Повторяла, сбиваясь, пропуская слова, не зная, правильно ли произносит просьбу. Повторяла не потому, что верила, а потому что иначе страх заполнял бы её изнутри.

И вскоре это помогло — слова начали сплетаться в рваный ритм, странный, ломаный. Они не согревали, не делали шаги легче, не могли разогнать тьму, но страх отступал. Ветер, ливень, гром больше не пугали, холод уже не так обжигал кожу, а ноги продолжали идти, будто сами помнили, что останавливаться нельзя.

Потом Малка упала — утянула Солу за собой, и обе рухнули в грязь. Сола попыталась подняться, но руки скользили, колено дрогнуло, и она снова упала, ударившись плечом о камень. Малка лежала рядом, не отпуская её ладони.

Они были обречены — отданные на растерзание бушующей природе, такие маленькие, такие жалкие и ненужные, как два упавших листа под ногами великана.

Дух не пришёл.

Не помог.

Не спас.

Молния вспыхнула особенно ярко. Совсем близко, будто прямо над головой. Бледный свет разорвал стену ливня, высветил склон горы, мокрые деревья, белые струи воды, бегущие по камню. И в этом мертвенном свете Сола увидела у основания скалы чёрное пятно.

Всё погасло.

Грохот ударил следом, такой сильный, что земля под телом дрогнула.

Сола моргнула, не сразу понимая, что видела. Новая вспышка снова оживила мир, снова выхватила из тьмы гору, бледную, высокую, мокрую, и чёрное пятно у её основания осталось на том же месте. Оно не двигалось с тенями. Не меняло формы. Будто издевалось над небесами, портило их безжалостную картину своим присутствием.

Пещера, — поняла Сола.

Или лаз.

Да даже просто углубление в камне, — этого было достаточно.

Сола дернулась, собрала последние силы и поднялась на колени. Потом на ноги. Тело дрожало так сильно, что зубы стучали, руки ходили ходуном, мокрая одежда тянула, а вода с неба давила вниз, но она ухватила Малку за платье и потянула.

— В-вставай.

Голос охрип. В нём не осталось силы, но Малка услышала. Или почувствовала.

— Вставай, — повторила Сола. — Т-там… там. Впереди. П-пещера.

Она перекинула руку Малки себе через плечо и почти силком понесла её, сама еле переставляя ноги. Каждый шаг давался так, будто земля держала их за ступни. Вода хлестала по телу, ветер толкал обратно, молнии вспыхивали всё чаще, а чёрное пятно то исчезало, то появлялось снова, как единственный ориентир, который ещё не успели отнять.

Пещера встретила их зияющим провалом.

Едва зайдя внутрь, они рухнули. Но Сола заставила Малку отползти дальше, за поворот, к одной из стен, туда, где ветер уже не мог дотянуться до них напрямую. Они упёрлись спинами в холодный камень и обнялись инстинктивно, без стыда, без слов, просто пытаясь удержать друг в друге остатки тепла.

Снаружи ревел ветер.

Он выл, стонал, бился о вход, словно хищник, потерявший добычу. Вода лилась сплошной стеной, гром перекатывался по небу, и из-за этого Сола не сразу услышала тихий звук, доносившийся из глубины пещеры.

Клац.

Потом снова.

Клац.

Монотонный. Размеренный. Повторяющийся через равные промежутки. Сквозь шум дождя его было почти невозможно различить, и всё же, когда ухо наконец зацепилось за него, забыть уже не получалось.

Будто камень ударялся о камень.

Клац.

Клац.

Сола затаила дыхание.

Тьма, окутавшая их, расступилась, пронзённая новой вспышкой молнии. Бледный свет ворвался внутрь, скользнул по каменным стенам, отразился холодным блеском в чёрных бусинах нечеловеческих глаз и на миг выхватил из мрака огромную чёрную морду.

Система не подвела.

После двух часов блуждания у предгорья, когда склон то терялся за зарослями, то обрывался каменными сбросами, а построенный маршрут приходилось снова и снова уточнять по обломкам рельефа, Седьмой наконец вышел к знакомому подъёму. Ещё четыре часа он карабкался вверх, выбирая участки, где мог пройти без риска окончательно сорваться, и только к вечеру добрался до берега.

Генерал лежал там же, где Седьмой оставил его.

Квир Сан всё ещё не приходил в сознание. Его ПЕХ неподвижно лежал на берегу, ровно там, где Седьмой его и оставил. Медицинский бокс, почувствовав рядом оператора, ожил почти сразу. Над ним развернулся прозрачный галоэкран, и в воздухе вспыхнули тревожные строки, перечень отклонений, предупреждений и рекомендаций, наложенных друг на друга настолько густо, что менее подготовленный носитель мог бы растеряться.

Седьмой не растерялся — вгляделся в экран, и система тут же перестроила вывод, выделив первоочередные действия. Пошла последовательность команд. Проверка внешних повреждений. Контроль герметичности. Замена картриджей. Обслуживание медицинского бокса. Диагностика подключённых контуров. Коррекция фиксации тела. Перераспределение питания между узлами ПЕХа генерала.

Работа закипела.

Седьмой двигался быстро, точно и почти без мыслей, потому что всё, что требовалось сделать, было ему знакомо. Это было лучшее состояние: приказ ясен, задача определена, система подтверждает действия, ошибки подсвечиваются до того, как успевают стать опасными. Он менял картриджи, проверял шланги, следил, чтобы маска плотно прилегала к лицу генерала, чтобы медицинские манипуляторы не пережимались и не касались повреждённых участков брони. Время шло, но здесь оно имело смысл. Здесь каждое движение было частью главной задачи, его смыслом существования.

Примерно через час обслуживание удалось завершить.

Показатели генерала оставались тяжёлыми, но стабильными. Это слово, «стабильно», Седьмой прочитал несколько раз подряд, словно в нём действительно могло быть успокоение. Потом забрался в свой ПЕХ, активировал основные контуры и дождался, когда броня сомкнётся вокруг тела, фиксируя его в привычном положении.

Запах геля, лёгкое давление, щелчки внутренних замков, приглушённый гул системы жизнеобеспечения — всё это вернуло ощущение порядка.

Он присосался к нагубнику и начал поглощать питательную смесь. Сначала желудок, давно сведённый пустотой, отозвался неприятной судорогой, но через несколько минут тянущее чувство в животе отпустило, сменившись ровной, почти приятной сытостью. Седьмой запрокинул голову и впервые за всё время позволил себе не делать ничего.

Над ним было голубое небо.

Точнее, оно ещё оставалось голубым, но эту голубизну уже оплетали чёрные облака. Они клубились тяжело и низко, собираясь над горами, как дым от пожара, только холодный, влажный, наполненный внутренним напряжением. Солнце, не успевшее скрыться за горизонт, исчезло за их плотной стеной, и сумрак вокруг сгустился так быстро, будто кто-то убавил освещение.

Не пели птицы. Не стрекотали насекомые. Лес у подножия горы молчал, затаился, словно тоже отслеживал приближение неизвестной угрозы.

Небо там, где чернота была особенно густой, вдруг вспыхнуло. Длинная, ветвистая молния пробежала до самого горизонта, на миг прорезала облака белым разломом и растаяла. Почти сразу следом пришёл грохот — широкий, раскатистый, катящийся над склонами и лесом.

Перед глазами вспыхнуло предупреждение.

«Внимание. Обнаружена угроза. Защита ПЕХа носителя и генерала Квир Сан не соответствует условиям. Возможно поражение электрическим током высокого напряжения. Рекомендация: надеть шлем, найти укрытие».

Система, обнаружив уязвимость, не преминула сообщить о ней.

Седьмой смотрел в небо широко открытыми глазами.

Он впервые видел буйство дикой природы не через учебные записи, не в симуляции, не в отчёте о планетарных условиях, а вот так — над собой, рядом, во всей огромной, неупорядоченной силе. Молнии не пугали его. Скорее завораживали. Они были красивыми, хоть система и отмечала их как угрозу. В них не было построения, логики, командной структуры, но была мощь, с которой почему-то хотелось считаться.

Он смотрел, как облака давят на небо, как далёкий лес темнеет, как свет уходит из мира, и не сразу понял, что глаза закрываются сами.

Почти двое суток без нормального сна — бой, крушение, поиск, подъём, спуск, раненый генерал, местные гражданские, странные убитые мужчины, зверь в пещере, снова подъём, снова обслуживание. Организм, даже подготовленный, имел свои пределы.

Внутри ПЕХа что-то коротко загудело, и Седьмой почувствовал укол.

«Фиксирую сильное психологическое и физическое истощение носителя. Применён бета-нейростимулятор. Применён тонизирующий витаминный комплекс».

Система, в отличие от своей биологической части, не умела сдаваться.

Глаза Седьмого распахнулись. Сонливость раскололась и рассыпалась, словно её не было. С неба уже лилась вода. Холодные струйки стекали по лицу, по щекам, за ворот, окончательно смывая остатки вялости. Он поднялся. Слабость отступила, а вместе с ней исчезла и пустота в голове. В груди разгоралось настоящее солнце — жаркое, пылкое, требующее действия.

Седьмой подошёл к генералу.

Система отправила команду на медицинский бокс, используя его как ретранслятор для управления ПЕХом Квира Сан. Протокол эвакуации раненого с поля боя был хорошо известен Седьмому: его вбивали сержанты ещё на базе подготовки пешек, куда он поступил после завода, где был создан. Тогда это казалось набором упражнений, повторяемых до боли в мышцах и до автоматизма. Теперь каждое из этих упражнений становилось условием выживания генерала.

Из нагрудной брони ПЕХа Квира выдвинулись защитные пластины. Они расправились, затем надулись, фиксируя голову и шею. На груди раскрылись транспортировочные проушины, предназначенные для жёсткого крепления при переноске. Медицинский бокс вывел подтверждение готовности.

Седьмой поднял шлем генерала и надел вместо своего повреждённого.

Запоры защёлкали, зашипели. Голову привычно сдавило повышенным давлением. Шлем герметизировался. Визор ожил, запустив самодиагностику. Автоматически включились сканеры, компенсируя видимость, быстро падавшую из-за плотной стены дождя. Мир на экране расцвёл искусственными красками. Сумрак отступил, контуры стали чёткими, опасные участки подсветились, потоки воды получили направление и скорость.

Высокотехнологичные датчики аллурианцев легко справлялись с подобной задачей.

Седьмой присел возле генерала, ещё раз осмотрел маску на его лице, убедился, что она плотно прилегает и шлангу-манипулятору медицинского блока ничего не мешает. Затем приподнял ПЕХ генерала, повернул его на бок, лицом к себе, закрепил на спине десантный ранец. Левой рукой снял с груди Квира медицинский бокс, поднырнул снизу и, гудя сервоприводами, поднялся.

Бокс он закрепил на грудной бронепластине своего ПЕХа.

С гулом заработали спинные замки-фиксаторы. Они выдвинулись, нашли проушины на броне генерала и схватились за них. ПЕХ Седьмого ощутимо просел под дополнительным весом. Он мысленно вызвал меню и недовольно поморщился, хотя никто не мог увидеть его лица за шлемом.

Модуль антиграва сбоил.

Индикатор подсвечивался оранжевым. Повреждения были значительными. Модуль работал максимум на треть мощности, и не существовало гарантии, что он не откажет по пути окончательно. Но даже с этим сил сервоприводов должно было хватить.

Седьмой сделал осторожный первый шаг, потом второй.

ПЕХ выдержал. Балансировка перестроилась, нагрузка распределилась, и шаги стали увереннее.

Система построила маршрут, указав направление и обозначив сложные участки. Дождь быстро менял склон. Вода стекала по камням, собиралась в ручьи, ручьи сливались в потоки, а потоки бурлящей массой неслись вниз по желобам и трещинам, превращая склон в сеть временных рек. Места, поросшие травой и кустарником, в обычное время скрытые от взгляда, теперь становились особенно опасными: под зелёным покровом могла оказаться промытая земля, скользкий камень или пустота.

Датчики уловили движение.

Седьмой обернулся.

Чуть выше по склону с треском и грохотом скользила массивная тень. Система обвела её контуром, и Седьмой узнал часть корпуса десантного бота, сорванную с места бурным потоком. Обломок, тяжёлый, из металлопластика, ударился о каменный выступ, затем соскочил ниже, спровоцировав новый обвал. Выступа больше не стало. Вся масса металла и камней понеслась дальше по склону, в гущу векового леса, сопровождая падение страшным грохотом и треском ломаемых деревьев.

Седьмой проводил его взглядом, дождался, пока система пересчитает уровень угрозы, и пошёл дальше.

Самым сложным оказался спуск к ущелью.

Там вода уже не стекала, а рвалась вниз потоками, способными унести любого, кто бросил бы им вызов без ПЕХа. Приходилось идти медленно, местами почти ползком, врезая виброклинок в горную породу и используя его как дополнительную опору. Лезвие входило в камень с сухим дрожащим звуком, сервоприводы гудели, корпус вздрагивал от ударов воды, но держался. Только внушительный вес и беспрецедентная прочность ПЕХов позволили преодолеть этот участок.

Когда Седьмой добрался до выступа, откуда в прошлый раз спускался к пещере, система отметила движение внизу.

Он посмотрел.

Две худые женские фигурки, согнувшись под гнётом стихии, медленно брели к пещере, держась друг за друга. Приближать изображение не потребовалось. Седьмой узнал их сразу. Те самые местные девушки, которых он встретил утром у озера.

Небо вспыхнуло снова, и почти одновременно гром ударил над склоном.

Седьмой сделал петлю, накинул её на выступ и натянул наномолекулярный трос. Базальт в местах соприкосновения вспучился, пошёл крошкой, но дальше не поддался. Держал.

Он ещё раз взглянул на индикатор антиграва.

Оранжевый цвет мигал тревожно.

Седьмой решился.

Он соскользнул вниз, уперевшись ногами в почти отвесную стену. Лебёдка натужно загудела, разматывая трос. ПЕХ генерала тянул назад, грозил сорвать баланс, но система удерживала траекторию, внося мелкие поправки быстрее, чем носитель успевал осознать опасность. Наконец нога его ПЕХа нащупала опору внизу, и Седьмой принял вертикальное положение.

Пещера была впереди.

Гражданских снаружи он уже не видел.

Седьмой вспомнил своё первое знакомство с обитателем этой пещеры и ускорился настолько, насколько позволяла ноша. Пусть старшая девушка была преступницей, хладнокровно убившей трёх мужчин, устав никто не отменял: «Служить народу и защищать граждан Империи». Система распознала в них аллурианок, и, следовательно, требовалось как минимум предупредить их об опасности.

Сначала он увидел девушек.

Они сидели у стены, чуть в стороне от входа, там, где лаз изгибался и скрывал от наблюдателя огромный зал пещеры. Вжавшись друг в друга, они казались единым мокрым, дрожащим комком. Старшая держала младшую за плечи, младшая что-то шептала или плакала — звук терялся за шумом дождя и грохотом грома.

Седьмой сделал пару шагов в их сторону.

И из-за поворота появилась огромная чёрная морда.

Зверь почти нависал над своими жертвами. Он двигался медленно, выбирая, с кого начать, и весь был такой большой, что тьма вокруг него казалась частью его шерсти. Услышав тяжёлые шаги ПЕХа, зверь дёрнул ушами, повернул голову и уставился на Седьмого.

Он зарычал — низко, протяжно, с влажным хрипом в груди.

Потом стал шумно втягивать воздух носом, как и в прошлый раз, скаля огромные острые зубы.

Седьмой отдал мысленную команду. Два ярких луча прожекторов ударили вперёд и залили пространство белым светом.

Зверь взревел, отвернул морду, попятился, щурясь и огрызаясь, но не убежал. Шерсть на загривке встала дыбом. Огромная пасть раскрылась, извергнув такой низкий рёв, что даже через корпус ПЕХа Седьмой ощутил вибрацию.

Девушки закричали.

Их голоса застыли на одной высокой ноте. Они вжались друг в друга так сильно, что действительно стали похожи на одно существо, у которого четыре руки, две головы и один общий голос.

Седьмой не заметил на них ран, но решил, что проверит позже. Сейчас важнее было не наступить на конечности и не дать зверю приблизиться. Он аккуратно перешагнул через девушек, став между ними и хищником.

Зверь попятился, потом резко поднялся на задние лапы.

Даже в ПЕХе он казался огромным. Он вытянул передние лапы, будто хотел обнять врага, демонстрируя длинные когти, мотал головой, щурился от света и всё ещё не решался броситься.

На визоре вспыхнуло экстренное предупреждение.

Индикатор антиграва мигнул, потом загорелся красным.

Сервоприводы ПЕХа натужно скрипнули, принимая на себя полный вес генерала. Шаги сразу стали тяжёлыми, корпус просел, система выдала ограничение манёвра. Седьмой остановился. Принять бой с раненым генералом на спине было нельзя. Любое падение могло добить Квира Сан.

Он опустился на одно колено и под гудение замков-фиксаторов ухватился за ПЕХ генерала, аккуратно укладывая его на каменный пол.

Зверь, получив передышку от слепящего света, отпрянул. Он всё ещё фырчал, рычал, но отступил вглубь пещеры и скрылся за поворотом.

Седьмой поднялся.

ПЕХ будто наконец вздохнул, сбросив с себя неподъёмную ношу. Без генерала на спине движения стали легче, баланс вернулся, и всё, что должно было произойти дальше, оказалось понятным и знакомым.

Этому его учили.

Виброклинок показал из правой руки своё чёрное жало.

Седьмой спокойно вошёл в логово зверя — тот стоял неподалёку, скалился, не понимая, как поступить с существом, вторгшимся на его территорию. Яркий свет слепил, мешал рассмотреть врага, запах был странным, никогда прежде не встречавшимся, и это заставляло зверя опасаться. Никогда ещё никто не тревожил его так нагло в собственной берлоге. Инстинкт хозяина заставлял кровь бурлить, наполнял яростью. Другой инстинкт требовал отступить перед неизвестным, непонятным противником.

Ещё зверь не чувствовал от врага страха, потому пятился — пятился до тех пор, пока спиной не упёрся в стену. Сжавшись, будто дворовый пёс, огромный хозяин пещеры понял, что сам загнал себя в ловушку, и впервые за долгую жизнь испугался. Был ли это инстинкт загнанного в угол зверя или негодование самого сильного, самого зубастого существа в округе, но он прыгнул.

Он потянулся всей своей мощью к двум ярким, словно солнца, глазам, которые так раздражали его и заставляли щуриться.

Седьмой встретил бросок.

Левая рука ПЕХа сомкнулась на горле зверя. Мёртвой хваткой. Хищник попытался зареветь, но вместо рёва вышло жалобное хрипение. Могучие лапы ударили по корпусу, когти скользнули по броне, пытаясь разорвать, впиться, найти плоть. Зверь попытался упасть на спину, упереться задними лапами, опрокинуть врага, вывернуться.

Виброклинок вошёл в грудь.

Тело зверя вздрогнуло. Лапы ещё несколько мгновений скребли броню, потом сила стала уходить из них, а ненавистные яркие глаза перед мордой зверя погасли для него навсегда.

Седьмой стоял над поверженной тушей.

В свете прожекторов длинный чёрный мех блестел так, будто зверь спал. Только тёмно-алая лужа, быстро растекавшаяся из под него по камням, говорила, что это не так. Седьмой огляделся.

Пещера выглядела почти так же, как он запомнил. Разве что среди груды костей в углу появились новые, свежие останки, с которых ещё свисало мясо. Белели рёбра. Над ними роились насекомые. Фильтры шлема отсекали запах, но визуальных данных хватало.

Останки явно принадлежали одному из аллурианцев.

Возможно, даже из тех мужчин, которых утром убила старшая девушка.

Седьмой подошёл ближе. Рядом с грудной клеткой, облепленной роящимися мухами, лежала оторванная голова. Лицо было обглодано, зияло пустыми глазницами и мертвенным оскалом черепа. По внешним приметам определить, кто это был, не представлялось возможным.

«Ну и ладно».

Пусть гражданские службы разбираются. Это не его дело. Система всё записывает и протоколирует. Как только получится установить связь с властями планеты, он передаст им материалы. Убитые гражданские, нападение зверя, обнаруженные останки, действия носителя в рамках защиты генерала и гражданских — всё будет внесено в отчёт.

Он развернулся и пошёл к выходу.

Подойдя к генералу, Седьмой аккуратно стянул с него ранец, затащил ПЕХ Квира глубже в пещеру и уложил там, где каменный пол был ровнее. Медицинский бокс развернул галоэкран. Седьмой убедился, что передислокация не имела серьёзных последствий и состояние генерала не ухудшилось. Затем, следуя указаниям системы, заменил капсулу с нанитами.

Теперь требовалось решить, что делать с гражданскими.

От зверя он их спас. Поставленную задачу выполнил. Дальше пусть сами. Может, теперь свяжутся со службами эвакуации. Выгонять их в такую погоду было нельзя: устав прямо запрещал подвергать гражданских дополнительному риску без необходимости. Он видел, что им требуется медицинская помощь, но этим должны заниматься ответственные службы, а не носитель, сопровождающий тяжело раненного генерала. Заодно, возможно, через них удастся установить контакт, раз сами аллурианки до сих пор помогать не стали.

Седьмой остановился.

«И чего они сидят в проходе? Почему не заходят в укрытие? Они же слышали, что зверя он убил. Или…»

Догадка пришла внезапно.

«Они ранены».

Он лишь мельком осмотрел девушек, проходя мимо, и мог не заметить повреждений. Медицинский бокс щёлкнул, отделяя сканер. Седьмой взял его.

Для быстрой диагностики и оказания первой помощи сгодится.

За время его отсутствия девушки никуда не исчезли. Они оставались на том же месте, хотя Седьмой всё же питал осторожную надежду, что они уже обратились за помощью или хотя бы переместились глубже в пещеру. Но нет. Они всё так же сцепившись лежали на холодном каменном полу, щурились в свете прожекторов, скулили и дрожали. Младшая тараторила что-то, перемежая слова надрывным плачем.

Седьмой почти готов был дать себе затрещину, когда понял, что забыл выключить прожекторы.

Он снизил мощность до минимума, оставив мягкое дежурное освещение, затем нажал на запоры шлема и с шипением потянул его вверх.

Уши сразу обдало ультразвуком женского крика. За фильтрами шлема он казался не таким невыносимым. Без них аллурианки орали так, будто их живьём драли рархи.

— Успокойтесь, пожалуйста, — сказал Седьмой. — Я устранил опасность. Вам более ничего не угрожает.

Он постарался внести ясность в ситуацию и говорил ровно, как учили сержанты на курсах первой помощи гражданским. У гражданских после боевых действий часто встречался шок. Такое состояние описывали в учебных блоках: человек мог не понимать обращённой речи, не выполнять простых команд, сопротивляться спасателям, кричать, плакать, проявлять агрессию или впадать в оцепенение. На планетах, где проходили боевые действия, вытаскивая гражданских из разрушенных домов и завалов, пешки сталкивались с этим достаточно часто.

Но здесь случай, похоже, был совсем запущенный.

Девушки смотрели на него безумными глазами, будто не зверь хотел употребить их в пищу, а Седьмой собирался убивать их прямо здесь и сейчас.

Он направил сканер на старшую. Зелёная точка указателя появилась у неё на лбу. Система через удалённое подключение запустила диагностику.

— Пожалуйста, постарайтесь успокоиться. Если у вас есть коммуникатор, прошу связаться с экстренными службами.

Он продолжал говорить тихим, успокаивающим тоном. Сканер раскрылся, выпустив широкий зелёный луч, который побежал вверх и вниз по телам девушек. Младшая зажмурилась и снова всхлипнула. Старшая, наоборот, застыла, будто решила не двигаться, пока неизвестное свечение не прекратится.

Чем больше данных выводила система, тем сильнее хмурился — но не она, а Седьмой.

Анемия. Дегидратация. Гипотермия. Следы хронического недоедания. Дефицит ряда микроэлементов. Множественные старые ушибы. У старшей — проблемы репродуктивной системы, последствия перенесённых воспалений и травм. У младшей — общее истощение, переохлаждение, мелкие повреждения стоп, воспалённые царапины.

Само по себе это уже тянуло на нонсенс.

Но дальше было хуже.

Ни у одной из них не было импланта — ни единого: ни коммуникационного, ни идентификационного, ни медицинского. Ни следов ранее установленной нейросети. Даже старых шрамов от установки или удаления система не обнаружила.

Это было не просто странно.

Это было в крайней степени странно, почти невозможно.

Седьмой не считал себя знатоком жизни простых аллурианцев. Он вообще никогда особенно не интересовался тем, как живут граждане за пределами военных объектов, транспортных узлов и учебных записей. Но даже его знаний хватало, чтобы понять: всё, что он сейчас видел в данных сканера, относилось к области фантастики.

Ни один аллурианец не стал бы всю жизнь ходить с такими заболеваниями. Одно посещение медицинской капсулы в оздоровительном центре решило бы большую часть выявленных проблем. Даже на периферийных мирах базовая медицина была доступна большинству граждан. А отсутствие нейросети, коммуникатора и идентификационных меток выглядело уже не бедностью, а сознательным отказом от самой структуры цивилизации.

«Вывод: на планете отсутствует современная медицина», — поддержала его мысли система. — «Либо жителям планеты она недоступна. Возможно, это их осознанный выбор. В базе данных носителя найдено одно совпадение: Общество свидетелей пророка Арах-н Мадур. Отличительные черты последователей: полный отказ от технологий; уединённое проживание в удалённых локациях — острова, пустыни, дикие леса на малонаселённых планетах; отказ от социума; фанатичная вера в пришествие рархов как карающей длани бога, призванной покарать и очистить мир от грешников».

Строки сменяли друг друга.

«Точная информация по заселённым ими планетам отсутствует. Движение считается мирным. Охватывает до нескольких десятков миллионов последователей по всей Империи. Более подробная информация доступна по запросу в общественных сетевых узлах. Пользователю со статусом носителя информация недоступна».

Система закончила вывод.

Главное, что понял Седьмой: такая жизнь могла быть осознанным выбором самих аллурианцев. И не ему судить, как они должны жить. Если граждане добровольно отказывались от технологий, медицины, имплантов и нормального обслуживания, то это выглядело неразумно, но не входило в его полномочия. Устав не запрещал гражданским быть странными.

Он выключил сканер, развернулся и пошёл обратно в пещеру, стараясь больше не мешать им страдать от гипотермии, авитаминоза и прочих не самых приятных заболеваний, которые они, по всей видимости, предпочитали терпеть из религиозных соображений.

Заодно он наконец нашёл объяснение тому чувству неправильности, которое преследовало его с первой минуты знакомства с девушками и теми убитыми мужчинами. Они выглядели как аллурианцы, но вели себя не как аллурианцы: не имели простейших систем, не понимали стандартной речи, не использовали связь, убивали холодным оружием, носили шкуры, кости и грубые ткани.

Теперь это укладывалось хоть в какую-то схему.

«Попытка связи с административными системами, специальными службами и военными базами провалена. Связь отсутствует на всех возможных диапазонах», — в очередной раз сообщила система, продолжая попытки достучаться хоть до кого-нибудь.

И вот это уже не укладывалось.

Седьмой знал из курса подготовки, что у каждой населённой планеты должен быть минимум наблюдательный пост, а чаще орбитальная станция или сеть спутников, если, конечно, рархи не нападали и не вычищали всё. Но эта планета не походила на захваченную рархами. Хотя что он видел? Лес, гору, диких зверей, несколько странных гражданских, троих вооружённых мужчин, пещеру с костями.

Их бот, летевший на обломке линкора, могли принять за космический мусор. По факту это почти так и было. Поэтому системы противокорабельной и планетарной обороны могли промолчать, а высадка пройти незамеченной. Но почему они до сих пор никак себя не проявили? Система постоянно посылала запросы. Их должны были обнаружить. Должны были ответить. Должны были хотя бы зарегистрировать аварийный сигнал.

Странностей было слишком много.

А сержанта, который принимал бы решения и раздавал указания, не было.

Зато был целый генерал Квир Сан.

Седьмой посмотрел на закрытое маской лицо старшего офицера. Из-за этого, наверное, в голову и лезли разные мысли. Приходилось учиться думать самостоятельно. Он боялся признаться самому себе, что ему это нравится.

Седьмой включил сервисный режим, ПЕХ осел, когда ноги привычно разделились, образовав четырёхточечную опору. Затем отдал команду ПЕХу на расстыковку. Заряд батарей был не бесконечен, а значит, его следовало экономить. ПЕХ с жужжанием начал раскрываться. Внутренние фиксаторы разомкнулись, грудные плиты ушли вперёд и вверх, секции рук раскрылись до локтей, ног — до колен. В нос ударил знакомый резкий запах геля.

Комбинезон под бронёй был влажным, кожа липла, и вместо душа Седьмой решил выйти под ливень, чтобы хотя бы сполоснуться. Его глазам хватало естественного света, чтобы видеть путь, и он направился к выходу.

В этот момент в проёме появились аллурианки.

Седьмой остановился. Чтобы их не беспокоить и не мешать их самоистязанию, он отошёл в сторону, пропуская.

Старшая, видимо, уловила резкий запах геля. Она слепо зашарила руками перед собой, наткнулась пальцами на его плечо, вскрикнула и отдёрнула руку, словно обожглась. Потом заговорила на своём странном языке. Вторую девушку она держала за локоть. Обеих бил озноб. По щекам текли слёзы, одежда насквозь промокла, висела лохмотьями. На поясах у них были повязаны верёвки, по всей видимости, снятые с тех убитых мужчин, как и различные палки, ножи и прочие примитивные предметы.

Девушки тараторили почти на взрыд.

Седьмой слушал и не понимал ни слова.

«Ругаются», — решил он.

Наверное, недовольны, что он, обвешанный технологиями, вторгся в их нетехнологичный мир. Для последователей странного культа это могло иметь значение. Но что теперь делать? Как объяснить, что он не хотел нарушать их правила, не виноват в падении с орбиты и не выбирал место крушения? Как объяснить, если они не понимают стандартной речи и продолжают тыкать в него руками?

Может, они хотят, чтобы он ушёл?

Система молчала.

Впервые это молчание не помогало.

«Носитель. Задание по спасению жизни генерала Квир Сан является высшим приоритетом».

Строка появилась на визоре внутреннего интерфейса, и Седьмой почти улыбнулся, прочитав её.

Значит, можно отбросить всё остальное и сосредоточиться на задании.

Приняв это, он почувствовал, как голова проясняется. Дышать стало легче. Наличие высшего приоритета возвращало миру правильную форму. Он сделал шаг к выходу, собираясь всё-таки ополоснуться под дождём, но тут же замер.

А если эти аллурианки, пока он будет снаружи, нападут на генерала?

Он видел, как старшая хладнокровно убила троих мужчин. И пусть система классифицировала их как гражданских, а обстоятельства оставались неясными, рисковать жизнью Квира Сан было нельзя. Генерал без сознания. ПЕХ раскрыт для обслуживания. Медицинский бокс подключён. Любое вмешательство могло стать смертельным.

Нет, этого допустить никак нельзя.

Седьмой развернулся и пошёл обратно. Обогнув девушек, он подошёл к лежащему генералу и остановился рядом, пристально наблюдая за ними, стараясь не пропустить момент, если или когда они задумают нанести удар.

Но девушки не нападали.

Они мялись у входа, плохо видя в темноте. Их глаза явно не были приспособлены к таким условиям. Они продолжали говорить, шарили вокруг руками, делали мелкие осторожные шаги, щупая босыми ногами камень.

В конце концов Седьмому это надоело.

Он активировал голопроекцию над медицинским боксом.

Бледно-голубое сияние разлилось по пещере, мягко высветив стены, пол, раскрытый ПЕХ, лежащего генерала и самого Седьмого. Девушки замерли. Замолчали. Открыли рты. Смотрели на экран, потом на него, потом снова на экран.

Младшая что-то сказала.

После этого обе рухнули на пол, согнув колени, упёрлись лбами в камень и снова начали свои завывания.

Седьмой застыл.

В груди вспыхнула ярость — такая резкая, будто система снова вколола стимулятор. Но злился он не на них. Даже не на себя. На всю ситуацию. На то, что ничего вокруг не складывалось в понятную схему. На то, что гражданские не вели себя как гражданские. На то, что планета молчала. На то, что генерал не мог открыть глаза и приказать, что делать. На то, что каждое принятое решение рождало ещё больше вопросов.

«Да что с ними не так?»

Он смотрел на девушек, распростёртых перед ним на камне, и впервые не смог подобрать ни одного подходящего пункта устава.

«Зачем они кланяются? Ведь они кланяются. Мне? Разве не должны наоборот? Что происходит?»

Седьмой медленно повернул голову к генералу.

Квир Сан лежал неподвижно, закрытый маской, подключённый к медицинскому боксу, окружённый бледным сиянием галоэкрана. Старший офицер, легендарный командующий, человек, которому полагалось знать ответы даже тогда, когда носитель не понимал самого вопроса.

И, наверное, впервые во взгляде Седьмого, обращённом к генералу, была почти мольба.

Давным-давно, в сумрачной долине, где даже ветер боялся шептать среди камней, жил охотник Ярмол из рода Белого Камня.

Род тот был беден. Пастбища захудали, трава стала жёсткой и редкой, звери ушли в дальние леса, рыба перестала идти в сети, а дети по ночам плакали от голода. Женщины прятали последние горсти сушёных кореньев, мужчины уходили на охоту и возвращались с пустыми руками. Тогда Ярмол, лучший охотник рода, поднялся к священному камню, положил перед ним свою скромную добычу — тощего зайца и горсть сухих ягод — и попросил помощи.

Дух камня откликнулся и явил свою силу: небо над долиной потемнело, набежали тучи, такие низкие, что казалось, их можно достать рукой, и пошли дожди — не злые и бурные, а долгие, тёплые, щедрые. Земля напилась воды, пастбища зазеленели, звери вернулись к ручьям, птицы снова запели в кустарнике, женщины высушили первые связки трав, и над стойбищем зазвучал детский смех. Род Белого Камня скоро забыл о голоде и решил, что дух помог ему просто из милости.

Да только однажды, когда вечер уже лёг на хижины, а над кострами поднимался дым, пришёл дух камня за платой. Он обернулся чудовищем с глазами, горящими багровым огнём, и тень от него легла на всё стойбище. Никто не посмел поднять копьё, никто не осмелился крикнуть. Дух прошёл между жилищами, нашёл жену Ярмола, Мураву, и забрал её с собой.

Ярмол затосковал по ней так, что не мог ни есть, ни спать, ни смотреть на свой очаг, где больше не сидела Мурава, не радовала его звонким смехом и нежным теплом. Старейшины говорили ему, что с духами не спорят, что плату не возвращают, что лучше потерять одну женщину, чем навлечь беду на весь род. Но Ярмол не послушал. Он взял лучшее своё копьё с бронзовым остриём, взял нож, мех с водой и ушёл туда, где начинался лес, не выпускавший живых.

Едва он ступил под сень чёрных деревьев, воздух стал густым, как смола. Ветви сомкнулись за спиной. Тропа исчезла. Из тени вышел дух леса — с шерстью, словно сплетённой из ночных теней, и глазами, сияющими холодным огнём.

— Дедушка Буря! — не сдержавшись, выкрикнула Малка.

Дети, сидевшие вокруг костра, зашикали на неё, а кто-то даже недовольно ткнул локтем соседа, будто именно из-за Малки шаман Буря мог обидеться и перестать рассказывать сказку. Малка смутилась, поёжилась и плотнее вжалась в грудь матери, сидя у неё на коленях, но вопрос всё равно не удержала:

— А как у духа леса глаза могли гореть огнём? Огонь же враг леса. Мне мама говорила…

Шаман Буря, весь покрытый морщинами, с густой бородой, в которой застревали искры костра, посмотрел на неё хмуро. На его шее висели когти, кости, маленькие мешочки с травами и амулеты, а седая прядь выбилась из-под повязки на лбу и болталась перед глазами, щекоча нос.

— Вот это ты у Веды и спросишь, — сказал он. — Но потом.

Он усмехнулся, бросил в костёр пару сухих веток, подождал, пока пламя жадно обнимет их, и продолжил.

— Куда путь держишь, человек? — прорычал дух леса в образе зверя, и кроны задрожали от его голоса.

— Дух камня забрал мою Мураву. Я иду за ней, — твёрдо ответил Ярмол, а копьё в его руке блеснуло бронзовым остриём.

— Кто ты, человек, что не забоялся ни меня, ни духа гор? Назовись.

— Я из племени Белого Камня. Охотник Ярмол.

Он начал раскручивать своё копьё, готовясь сразиться с хозяином леса, но зверь только оскалился.

— Горы заберут тебя, как забрали многих. Но ты не дойдёшь до них, если решишь биться со мной. Я съем тебя раньше. Однако я знаю, что ты чтил законы леса, не брал лишнего, не губил детёнышей и не оставлял раненого зверя мучиться. Потому я готов помочь. Проведу сквозь чащу. Дам силу одолеть духа гор. Взамен отдашь мне свою тень и будешь служить, пока три младенца из твоего рода не вырастут и не отправятся к предкам. Согласен? Только если вздумаешь обмануть меня…

Шаман замолчал.

Он обвёл слушателей тяжёлым взглядом, от которого даже взрослые притихли, а дети начали ёжиться и отводить глаза. Малка так крепко сжала костяной амулет на шее матери, что уколола палец.

— Ай!

На коже выступила маленькая капля крови. Веда тихо вздохнула, отняла у дочери амулет, поднесла её палец к губам, подула и зашептала заговор так мягко, что Малка сразу перестала всхлипывать.

Шаман Буря, пряча улыбку в бороде, продолжил:

— Ярмол знал: без тени человек теряет силу. Без тени ему нет места у костра предков. Но ради Муравы он был готов рискнуть.

— Я согласен! — крикнул Ярмол. — Принимаю уговор. Только учти, хозяин, моя тень слабая и трусливая. Днём к земле гнётся, прячется, а ночью я её сам найти не могу. Как ты её заберёшь, если она совсем сбежит?

— Моя забота, — прорычал хозяин леса.

Он взмахнул лапой, и чаща расступилась, открывая путь к горам.

— А зачем духу леса тень Ярмола? — прошелестел тонкий голос Ларьи, такой же пигалицы, как Малка, дочери Стравора и Леды.

Шаман, услышав вопрос, улыбнулся так, будто ждал именно его.

— Потому что нельзя взять что-то у духов и ничего не дать взамен. Чем больше просишь, тем больше придётся вернуть. Ярмол хотел вернуть Мураву, и дух леса помог ему: проводил, дал силу, открыл путь. Потому и цену пожелал высокую. Жизнь Муравы за долгую службу.

Он снова подбросил ветку в огонь и заговорил тише:

— Ярмол нашёл духа камня в пещере у подножия горы. В логове духа царил хаос: скалы стонали, трещины дышали жаром, а багровый свет слепил глаза. Ярмол сражался, как бешеный зверь. Сила, что дал ему хозяин леса, была велика. Наконец он вонзил копьё в пылающий глаз духа гор, огромного каменного чудища. Горы содрогнулись, а сам дух обратился грудой песка и обломков.

Среди камней Ярмол нашёл свою Мураву — бледную, израненную, но живую. Он взял её за руку и хотел броситься назад, но вспомнил про уговор. Вспомнил, что пообещал хозяину леса, и решил обмануть его, желая остаться с ненаглядной. Не вышел из пещеры. Решил жить там, где нет солнца, нет луны и нет теней. Мурава, благодарная мужу, осталась с ним. Стала сама ходить за водой, собирать коренья, охотиться на мелкого зверя у входа и вести хозяйство в каменном логове.

Понял дух леса, что Ярмол обманул его.

Тогда он решил наказать охотника. Перекинулся человеком — старцем немощным, дрожащим, мокрым от дождя. Пришёл в ненастную ночь к пещере, лёг у входа и запричитал, моля о помощи.

— Кто там? — не выдержало сердце Муравы.

Она вышла. Пожалела старика. Решила впустить. Тянет его, а поднять не может.

У костра сразу заохали, женщины зашептались, кто-то из мужчин покачал головой, а дети завозились, негодуя на глупую Мураву. Но шаман Буря поднял взгляд, и все умолкли. Он взял у рабыни бурдюк с водой, смочил горло, вытер мокрую бороду и продолжил:

— Ярмол! — кричала Мурава. — Выйди! Помоги! Ночь вокруг, теней нет, луна за тучи спряталась.

Ярмол побранился, но поддался на уговоры женщины и вышел.

— Бах!

Шаман вскочил, раскинув руки, и дети взвизгнули, попрятавшись за взрослых.

— Сверкнула молния! Осветила гору и тех, кто стоял подле неё. Отразилась в нечеловеческих глазах старика ярость духа леса. Побледнел Ярмол, понял, что хозяин леса провёл его. Острый коготь отсёк тень. Губы старика обернулись оскалом, и его грубый голос пророкотал: «Духи всегда берут своё. И ты, охотник Ярмол из рода Белого Камня, теперь навсегда станешь моей тенью».

Мертвенная тишина повисла над костром, нарушаемая лишь треском поленьев. Шаман Буря уселся обратно на лежащее бревно. Внутри он, должно быть, ликовал, видя, как история пробрала слушателей до дрожи.

— Запомните, родичи, — сказал он, понизив голос. — Слова как песок: выронил — не соберёшь. Прорастут, дадут плоды, умаетесь пожинать. Духи не любят тех, кто молотит языком попусту.

Он замер.

Тишина вдруг стала слишком полной — даже костёр перестал трещать. Пламя ещё горело, но жар отступил, рыжий свет потускнел, а лица людей вокруг стали бледными и чужими. Малка вскочила, обернулась к матери.

Веда больше не обнимала её — сидела, склонив голову, пряча лицо в густых волосах, а по её одежде расползалось мокрое пятно. Ткань темнела на глазах, тяжелела, и вскоре с неё ручьём полилась вода.

— Мама, — испуганно прошептала Малка.

Веда подняла голову.

Губы её шевельнулись, но голос был не её. Хриплый, чужой, дрожащий от холода.

— В-вставай. По-одни-майся.

От этих слов повеяло таким холодом, что Малку затрясло. Зубы застучали, картинка перед глазами померкла, растаяла, и вместо костра, родичей и материнских рук вокруг оказалась тьма.

Малка вновь открыла глаза, лёжа в бурлящей жиже.

Ледяная вода лилась с неба, била по лицу, заставляя снова зажмуриться. Грязь холодной тяжестью липла к боку, пальцы почти не слушались, а в ушах стоял грохот дождя и грома.

«Что происходит? Где я? Где мама? Где родичи?»

Мысли путались, было очень холодно и темно. Потом чьи-то руки схватили её и потянули вверх. Малка подалась, попыталась подняться и вспомнила.

Побег от шурахов, водопад, встреча с духом, гроза — обрывки хлынули разом, один за другим, пока к ней наконец не вернулась она сама.

И рядом была Чёрна.

Нет. Уже не Чёрна.

Сола.

Девушка, бывшая рабыней в их роду, теперь снова носила имя.

Сола вдруг потянула её куда-то, почти силком потащила, хотя идти не хотелось и сил не было. Ноги казались чужими, бесполезными, и только сейчас Малка заметила, что они босые — нехитрая обувь из куска кожи слетела и потерялась где-то в этом мокром кошмаре.

Молния сверкнула, осветив окрестности мёртвенно-бледным светом.

Там, впереди, куда тянула её Сола, виднелось чёрное пятно — нет, не пятно, а провал в скале, место, куда можно было зайти, спрятаться, укрыться от ветра, дождя и холода, который уже пробирался под кожу и будто хотел выгрызть само сердце.

Они рухнули на каменный пол почти сразу, едва оказавшись внутри.

Руки дрожали, ноги отказывались идти, а ветер, терзавший их снаружи, стих и отступил, хотя ливень продолжал реветь за входом. Молнии время от времени высвечивали проход, уходящий в черноту лаза. Сола, ползшая позади, подталкивала Малку, не давая ей лечь у самого входа, заставляла двигаться дальше, пока та не упёрлась плечом в каменную стену.

Руки подогнулись, и Малка упала без сил, сжавшись калачиком. Сола лежала рядом, тяжело дыша и что-то бормоча себе под нос. Малка уже не слушала. Она просто лежала с закрытыми глазами и пыталась унять дрожь.

Потом холодные пальцы Солы коснулись её плеча.

Они сели, не сговариваясь, облокотились спинами о стену и обнялись, вжавшись друг в друга так, будто могли стать одним телом и тогда хоть немного согреться. Малка положила голову на грудь Солы. Та была такая же ледяная, такая же мокрая, и всё же рядом с ней было легче, чем одной.

Глаза слипались от усталости, тяжёлой темноты и мелькающего света молний. Ветер завывал у входа, крутился там, не решаясь зайти внутрь, разбивался о каменные стены, отступал и снова возвращался, будто в новом порыве ярости всё ещё пытался дотянуться до добычи.

Из полузабытья Малку вывел низкий утробный звук — фырчание, и горячее дыхание, коснувшееся лица, тут же подсказало: что-то огромное, нечеловеческое, невидимое в кромешной темноте нависло над ними. Руки Солы сжались, больно впившись в тело Малки, — значит, она тоже это почувствовала.

Молния вспыхнула, и бледное сияние на миг ворвалось в укрытие, скользнуло по мокрым стенам и выхватило из мрака огромную чёрную морду хозяина леса. Его глаза смотрели прямо на Малку. Зверь нависал над ними громадой, и сердце пропустило удар, застыло и забилось снова уже где-то в горле.

— Мамочка, — пропищала Малка, сильнее вжимаясь в Солу.

Она хотела спрятаться, исчезнуть, стать камнем, тенью, мокрой тряпкой у стены, чем угодно, только бы эти глаза перестали смотреть на неё. Разум метался в панике, а уставшее тело не слушалось, и Малка зажмурилась, ожидая неминуемой погибели.

Хозяин леса взревел — оглушительно, хищно, так близко, что камень под ними дрогнул, — и в тот же миг вспыхнул ослепительно яркий свет, настолько яркий, что даже сквозь зажмуренные веки Малка ощутила его белое жжение. Сола взвыла, добавив к рёву зверя высокую, сорванную ноту.

— Мамочка, мамочка, мамочка, — как заведённая повторяла Малка, будто это был заговор, способный спасти, отвести угрозу, вернуть Веду и костёр, где всё ещё можно было спрятаться в материнских руках.

Чудище с двумя ярко горящими глазами шагало на них, и каждый его шаг отдавался гулом по каменному полу и стенам. Малка не могла рассмотреть его из-за нестерпимого света — видела только эти два белых огненных глаза, слишком ровных, слишком ярких, совсем не похожих на глаза живого существа.

— Помилуй! — севшим от крика голосом стала молить она, узнав наконец, кого видит перед собой. — Помилуй, дух! Не губи!

Словно вышедший прямо из рассказа шамана Бури, перед ними стоял огромный каменный дух гор с горящими глазами. Он подошёл, замер на миг, взглянул на них с Солой и отвернулся — не тронул, перешагнул через них и пошёл дальше.

Когда взгляд чудовища устремился в глубину пещеры, а девушки остались у него за спиной, Малка наконец смогла различить его очертания. Огромный, выше человека, шире любого воина, он шёл на двух мощных ногах, а сзади у него будто свисали ещё две. Рук было четыре — толстые, как брёвна. Они раскачивались при движении. Тело его было чёрным, угловатым, тяжёлым, и вокруг каждого движения поднимался странный вой, словно тени, придавленные его тяжестью, стонали хором мёртвых.

Дух сделал шаг, и хор теней снова протянул низкую, неестественную ноту. Потом он замер и опустился, а голоса взвыли по-новому, натужно, басовито — Малке показалось, будто мертвецы царапают слух чужими глотками и тянутся прямо в душу. Чудище вздрогнуло, и его тело разделилось: верхняя часть с глухим грохотом опустилась ниже, горящие глаза повернулись к глубине пещеры, и дух зашагал дальше.

Девушки сидели, не понимая, что делать, и тихо плакали, перепуганные и ошарашенные, слушая рёв хозяина леса и гулкие шаги духа камня. Видеть происходящего они не могли, но и без того было ясно: там, во мраке, началось сражение.

Рёв хозяина резко оборвался, и из пещеры остались доноситься только тяжёлые шаги каменного исполина. Вскоре огненный взгляд снова обжёг их — дух вернулся за своей второй половиной, забрал её и утянул глубже в пещеру.

— К-кто это? — спросила Сола осевшим голосом, в котором дрожали надрывные нотки.

— Дух. Хозяин гор, — прошептала Малка. — Он сразился с хозяином леса и, кажется, одолел его. У них давняя вражда. Так дедушка Буря рассказывал.

— Что будет с нами? Он убьёт нас? Съест?

Сола не сдержалась и тихо заскулила, стараясь, чтобы дух не услышал.

Так они и сидели, ожидая своей участи, тряслись, сами не зная чего. У Малки иногда мелькала мысль сбежать, но куда? Назад, в лес, под дождь и ветер? К холоду, который уже почти забрал у них силы? Выходило, что впереди либо быстрая смерть от лап чудища, либо долгая и мучительная под ударами стихии. Что лучше, она не понимала.

Они были в ловушке.

Тьма снова отступила под яростным взглядом духа — он вспомнил про них и вернулся. Уставился горящими глазами, нависнув всей своей громадой сверху. Малка щурилась, судорожно всхлипывала и всё равно смотрела прямо в этот свет, ещё сильнее прижимаясь к Соле, с которой теперь у них была одна судьба на двоих.

Чудище шевельнулось, и его глаза потухли. Нет, не совсем потухли — свет из нестерпимо белого стал бледным, тусклым, уже не резал глаза. Малка проморгалась, стараясь прогнать жёлтые круги, и уставилась на огромную угловатую фигуру.

Монстр поднял бревноподобные ручищи и ухватился за чёрную сферу, утопленную между массивных плеч там, где у человека должна была быть голова. Что-то щёлкнуло и зашипело.

— У-и-и-и, — заголосила Сола.

Она смотрела широко раскрытыми глазами, упиралась босыми ногами в камень и пыталась вжаться в стену, слиться с ней.

Малка затаила дыхание, когда из-под сферы появились очертания головы. Против воли она тоже завизжала, ожидая увидеть огромный зубастый рот, который сейчас раскроется, чтобы сожрать их живьём.

Но вместо рычания и лязга зубов ушей коснулся знакомый голос — спокойный, мелодичный, мужской, похожий на пение.

Малка всмотрелась и узнала лицо духа, спасшего их с Солой от шурахов у водопада.

Дух продолжал что-то говорить. Его голос лился ровно, приятно лаская слух, но девушки опять ничего не понимали. Потом в его руке загорелся зелёный огонёк. Огонёк вспыхнул и забегал по их телам. Он не обжигал, не кусал, не пытался впиться под кожу — просто двигался вверх и вниз, пока дух хмурился всё сильнее, смотрел словно сквозь них и молчал.

Потом он выпрямился, резко развернулся и ушёл обратно в темноту пещеры.

Свет погас, и всё вокруг снова провалилось во мрак.

— Д-дух, — заговорила Сола. — Это был дух с водопада. Только он был другой. Страшный. Зачем? Что он сделал с нами?

Её голос охрип, зубы стучали, но она уже не выла, а всхлипывала. Так же, как Малка, она до ужаса боялась, но всё равно хотела понять.

Малка соображала с трудом, но выходило, что дух снова спас их — от жуткой смерти в лапах хозяина леса. Он не убил их, не наказал, не забрал в темноту, а пришёл, прогнал зверя, посмотрел на них зелёным огоньком и ушёл.

И тогда её озарило.

Дух камня оберегал их.

Но зачем? Почему?

Неужели кто-то из родичей попросил? Кто мог попросить такого духа? Кто знал заговоры, умел говорить с невидимыми, знал, какую плату принести и какие слова сказать?

Мысль хлестнула по нервам и вспыхнула жарко, как огонь.

— Мама! Мама жива! Это она попросила духа помочь дочери! — воскликнула Малка и заёрзала, стараясь подняться.

Сола, почувствовав её движение, убрала руки.

— Что случилось? Куда ты? — растерянно спросила она хриплым голосом.

— Мама жива. Это она попросила духа спасти меня, — повторила Малка, с ещё большим остервенением пытаясь встать.

Ноги одеревенели, будто стали чужими. Она опёрлась о стену, скрипнула зубами и разогнулась. Мокрая одежда неприятно холодила кожу. Очередная молния осветила чёрный провал пещеры, и Малка, держась рукой за стену, сделала шаг. Потом другой.

— Постой, — окликнула Сола. — Идём вместе.

Малка остановилась.

При всей её решимости страх никуда не делся. Он сидел внутри крепко, липкие щупальца лишь немного отступили, позволив легче дышать. С рукой Солы рядом было спокойнее.

— Идём, — прошептала Малка.

Голос всё ещё дрожал. Было очень холодно, по телу пробегали мелкие мурашки. Сола нащупала её руку и взялась за локоть.

Девушки двинулись на ощупь, пробираясь вглубь пещеры, туда, где даже свет молний уже не мог разогнать темноту.

В какой-то момент в нос ударил резкий, странный запах. Он был настолько неожиданным, что Сола вскрикнула и дёрнулась.

— Тут кто-то есть.

Её руки зашарили в темноте, но безрезультатно.

— Кто? — прошептала Малка. — Дух?

— Не знаю. Мне страшно. Я рукой коснулась…

Резкий запах никуда не делся, витал вокруг, хотя уже не так сильно бил в нос, будто его источник отступил или спрятался.

Малка сглотнула.

— Дух! — крикнула она, набравшись смелости. — Ответь, дух! Я знаю, что ты меня слышишь!

Её девичий голос вспорол тишину, словно нож.

Чёрный мрак пещеры вспыхнул бледно-голубым свечением. Совсем недалеко от них в воздухе появились призрачные очертания, будто сотканные из прозрачных светящихся нитей. Рядом сидел дух. Уже не громадное чудовище с горящими глазами, а в образе юноши, каким они запомнили его у водопада. В бледно-голубом свете лицо его казалось мрачным и неживым.

Девушки пискнули от неожиданности, но не побежали. Только рука Солы, державшая Малку за локоть, сжалась сильнее.

Взгляд Малки опустился ниже.

Под свечением лежал камень. Нет, не просто камень. Каменная постель, из которой торчала голова человека. На лице человека сидело нечто прозрачное, похожее на панцирь с тонкими щупальцами. Самое большое щупальце уходило туда, где у человека был рот, и тихо шевелилось.

Картина оказалась настолько пугающей, что девушки, не сговариваясь, рухнули на колени.

— Прости, великий дух, что пришла без подношений, без спроса, — заговорила Малка быстро, пока страх не отнял голос. — Прошу, не губи, выслушай. Знаю, мать моя Веда просила тебя. Просила о защите за дочь свою, за меня. И знаю, плата за такое велика. Но прошу тебя: если мать ещё жива, не губи её. Помоги ей к родичам вернуться. Взамен мою тень возьми. Жизнь свою тебе вручаю. Сама буду тебе прислуживать.

Она поклонилась, уперевшись лбом в холодный камень, и зажмурилась, ожидая ответа.

Тем неожиданнее прозвучал голос Солы, которая тоже встала на колени.

— Дух великий, прошу, прими меня в услужение. Одна я осталась из моего рода, рода, что вырезали под корень, рода Красного Песка, забытого всеми, кроме меня. Нет мне жизни среди других людей. Пленители отняли моё имя, рабыней сделали с малых лет. Там, у водопада, ты помог мне имя вернуть, жизнь спас, но нет мне дороги назад. Не примут они меня равной, а рабыней я и сама жить больше не стану. Но и тут мне одной не выжить. Знаю, духи могут многое и берут за дело дорого, но не откажи: возьми меня вместо Малки и матери её. Верни их к родичам. Вручаю тебе свою жизнь. Слово даю, что верно служить буду.

Сола, как перед этим Малка, склонилась и коснулась лбом камня.

Малка неверяще покосилась на неё, и глаза защипало от слёз. Сколько она себя помнила, Чёрна была в их роду. На неё взваливали тяжёлую работу, ей приказывали, её бранили, её могли ударить за медлительность или просто потому, что настроение у свободного было дурным. Ни одного доброго слова Малка от неё прежде не слышала и сама доброго не давала. Бывало, гоняла, смеялась над заморанкой, могла палкой ткнуть или щёлкнуть по руке, если та делала что-то не так.

И теперь эта бывшая рабыня, которой их род причинил столько зла, предлагала духу свою жизнь за Малку. За Веду. За чужих для Солы людей. За тех, чьи родичи когда-то вырезали её род Красного Песка.

Стыд стал таким сильным, что у Малки защемило сердце.

Она зажмурилась.

Дух молчал.

Он всё так же сидел рядом с камнем, смотрел на них и не отвечал. Пауза тянулась, и от этого тревога становилась невыносимой.

«А вдруг откажет?»

Вдруг махнёт рукой, не станет слушать. Дома остались маленькие сестрицы. Дед не бросит, род тоже, но туго им будет без матери, без старшей сестры, которая могла бы присмотреть, принести воды, отогнать чужих детей, поправить шкуру ночью.

Дух дважды спас их от смерти. Он был в своём праве взять плату за помощь даже без договора. Малка не могла требовать. Только просить. Да и просить надо было осторожно, потому что она видела его силу и до сих пор дрожала, стоило вспомнить горящие глаза каменного чудища.

Она прикусила губу.

Дух наклонился к свечению, что-то сделал, и камень щёлкнул, распадаясь. Он вытянул из него странный предмет, похожий на маленький гладкий камень, вложил туда что-то, поднялся и подошёл к девушкам.

Малка напряглась так, что дёрнулся глаз, но отпрянуть не посмела. Подчинилась его воле.

Дух нагнулся сначала к Соле. Коснулся рукой её головы, потом протянул маленький камень к шее. Послышался щелчок, короткое шипение.

Сола вскрикнула негромко, скорее от удивления, чем от боли. Прижала руку к месту, куда дух приставил камень. Глаза её закатились, и она обмякла прямо в его руках.

Дух аккуратно придержал её, уложил голову на каменный пол и повернулся к Малке.

Из горла у Малки помимо воли вырвались всхлипы. Она старалась подавить их, спрятать, но не смогла. Когда дух поднёс камень к её шее, всё тело сжалось, глаза зажмурились, пальцы вцепились в край мокрого платья.

Щелчок. Шипение.

Боли почти не было, только короткий укол, будто тонкой иглой. Малка едва сдерживалась, чтобы не разреветься. Рука сама дёрнулась к шее.

В голове зашумело.

Мир качнулся, поплыл, ещё мгновение играл бледными красками и погас.

Седьмой смотрел на склонённых перед ним девушек и всё яснее понимал: что-то не так.

Теория про последователей пророка Арах-н Мадур, которую они с Системой выстроили несколько минут назад, трещала по швам. Не так должны были вести себя эти аллурианки — совсем не так. Из тех обрывков данных, что система сумела вытащить из доступной носителю базы, следовало: будь они действительно последовательницами этого движения, они должны были либо попытаться выгнать его, либо наброситься с теми самыми палками, либо хотя бы выражать яростное неприятие технологий.

Седьмой не был искушён многими знаниями. Свой разум он сам привык считать неполноценным, потому что так говорили все учебные материалы, уставные формулировки и сержанты, но даже ему хватало понимания, чтобы заметить противоречие.

Девушки не ругали его, не гнали — они просили.

Просили так, будто от него зависела их жизнь. И на ПЕХи смотрели не как на мерзость, от которой нужно отвернуться, а как на нечто невозможное, увиденное впервые. В их взглядах был ужас, но не ненависть. Благоговение, но не осознанное отрицание. Они не пытались объяснить ему свои правила. Не требовали оставить их в покое. Они били лбами в камень и что-то говорили сбивчиво, дрожащими голосами, в которых волнами перекатывался страх.

«Странные они», — подумал Седьмой.

Система тут же вывела перед глазами прогноз развития заболеваний, подготовленный ИИ медицинского бокса на основании проведённого сканирования.

Синусит.

Отит.

Ангина.

Пневмония.

Сепсис.

Воспаление лёгких.

Полиорганная недостаточность.

Септический шок.

Смерть.

Напротив каждого пункта стояли проценты вероятности, и эти проценты были совсем не нулевыми. Первые четыре строки система подсветила как практически неизбежные без вмешательства. Внизу горела рекомендация: срочно обратиться в медицинские службы для купирования болезни и недопущения осложнений.

Прогноз был печальным для обеих.

Седьмой несколько мгновений смотрел на список. Потом мысленно обратился к системе:

«Есть ли возможность помочь гражданским нашими силами, в полевых условиях?»

Ответ последовал сразу.

«Рекомендация: использовать инъектор».

На медицинском боксе подсветилось нужное отделение.

«Сделать инъекцию витаминного комплекса. Использовать капсулу с медицинскими нанороботами для купирования инфекций и восстановления организмов. Обеспечить больным на время лечения тёплое питьё и постельный режим. Время купирования простудных заболеваний при использовании нанороботов — не более двадцати четырёх часов. Время до полного излечения выявленных хронических нарушений — от тридцати до сорока дней при условии правильного питания и регулярного витаминного комплекса».

Следом появилась отдельная строка, выделенная жёлтым.

«Внимание. Для продолжения лечения генерала Квир Сан требуются медицинские нанороботы в количестве десяти капсул. Всего капсул в составе медицинского бокса осталось четырнадцать. Для лечения гражданских рекомендовано использовать одну капсулу, разделив дозировку нанороботов на две инъекции».

Седьмой помедлил.

Десять капсул для генерала. Четырнадцать всего. Одна — для двух гражданских. Запас оставался, но не настолько большой, чтобы относиться к нему легкомысленно. Однако прогноз системы был однозначен. Без лечения обе могли получить тяжёлые осложнения. А устав требовал оказывать помощь гражданским, если это не ставило под угрозу выполнение приоритетной задачи.

Одна капсула не ставила.

«Рекомендация: для ускорения излечения и улучшения показателей работы нанороботов погрузить гражданских в медикаментозный сон. Для обустройства условий содержания на время лечения рекомендуется развернуть модуль экстренной полевой помощи МЭПП-5».

Седьмой вспомнил обломок бота, который осматривал, собирая всё необходимое. В одной из аварийных ячеек он видел такой модуль.

МЭПП-5 разворачивался во временное жильё из палатки, надувного матраса, термоодеял, автономного освещения и блока подогрева смеси для выживших гражданских. Он входил в обязательную комплектацию штурмового бота, хотя на практике применялся почти никогда. Там, где проходили рархи, спасать, как правило, было уже некого.

Седьмой потянулся к медицинскому боксу. Тот по команде системы открыл отделение, где лежал инъектор.

Инъектор был похож на овальный булыжник размером с ладонь — форма, удобная для работы в ПЕХе, когда пальцы защищены бронёй и тонкие медицинские инструменты становятся бесполезными. На одном конце имелась стрелка, указывающая направление иглы, на другом — отверстие для капсулы.

Седьмой вставил капсулу с синтетическим транквилизатором быстрого действия. Данные сканирования автоматически подтянули дозировки для каждой из аллурианок. Над головами девушек система вывела цифры: один и два, обозначив очередность.

Он подошёл к старшей.

Та не сопротивлялась. Сидела на коленях, опустив голову, и вся дрожала. Седьмой приложил инъектор к её шее. Устройство коротко щёлкнуло, сделав укол. Девушка вскрикнула негромко, скорее от неожиданности. Он придержал её, чтобы она не ударилась головой, когда тело обмякло, и аккуратно уложил на камень.

Потом повторил процедуру со второй.

Младшая всхлипнула, зажмурилась, но тоже не отпрянула. Через несколько секунд её взгляд поплыл, и она осела рядом со старшей.

Девушки лежали на голом камне. Пока ничем другим Седьмой помочь им не мог. Он сменил капсулы, сделал каждой инъекцию витаминного комплекса, затем ввёл нанороботов, разделив дозировку так, как рассчитала система. Медицинский бокс взял лечение под удалённый контроль.

Теперь нужно было лишь обеспечить их нахождение рядом с боксом на время работы нанороботов, тепло, покой и питание.

Седьмой подошёл к своему ПЕХу и забрался внутрь.

Предстояла прогулка за МЭПП-5.

Он видел, как обломок корпуса штурмового бота сорвался с горы и упал куда-то в лес. Примерное место падения система зафиксировала, поэтому Седьмой не переживал, что не найдёт. Гораздо важнее было, чтобы сам модуль не пострадал при падении. За безопасность генерала в ближайшие часы можно было не тревожиться: аллурианки будут спать. Других угроз система не выявила. В такую погоду звери в пещеру не сунутся, рархи себя никак не проявили, а местные аллурианцы, если и знали о пещере, наверняка обходили её стороной из-за бывшего хозяина.

Седьмой покинул пещеру и зашагал по указателю системы.

Расчёт оказался почти верным. Отклониться пришлось совсем немного. В лесу, там, где упал обломок штурмового бота и сошедший вместе с ним обвал, образовалась широкая просека из поломанных деревьев. Стволы лежали, вывороченные с корнями, земля была вспахана камнями и металлопластиком, ветви висели клочьями, а вода собиралась в глубоких следах, оставленных обломком.

К моменту, когда Седьмой нашёл нужную аварийную ячейку, наступило утро.

Ураган закончился. Дождь, правда, продолжал идти почти до вечера, но уже не стеной, а с перерывами, то усиливаясь, то стихая. К вечеру Седьмой вернулся в пещеру, волоча с собой модуль.

МЭПП-5 развернулся быстро. Палатка раскрылась серым, почти бесшовным куполом, надувной матрас поднялся над камнем, термоодеяла расправились, автономный свет включился мягким бледным пятном под потолком. Седьмой перенёс туда девушек, предварительно сняв с них всю мокрую одежду. Уложил на матрас, укрыл термоодеялами и ещё раз проверил показатели.

Сканер показал, что обе идут на поправку.

К третьим суткам без сна голова у Седьмого немного кружилась. Нейростимуляторы ещё держали организм в рабочем состоянии, но накопленная усталость никуда не исчезла. Он сел у стены, включил сервисный режим ПЕХа, выставил охранный периметр медицинского бокса, назначил системе режим тревоги и провалился в сон.

Система осталась на страже.

Сола потянулась.

Каждая мышца отозвалась на движение после долгого сна, но боль была не злой, не режущей, а тягучей, почти приятной. Она застонала сквозь сомкнутые губы, не сразу понимая, где находится. Никогда в жизни ей не было так приятно просыпаться. Было тепло. Голова лежала на чём-то мягком. Тело будто парило в пустоте, стало невесомым. Ни кочка, ни камень не впивались в рёбра. Ничего не ломило. Не тянуло. Не жгло.

Потом она вспомнила.

— А-а-а!

Сола вскочила, резко распахнула глаза и уставилась на серые странные стены вокруг.

Помещение, в котором она оказалась, не походило ни на землянку, ни на шалаш, ни на пещеру. Под потолком, чуть выше её роста, бледным пятном горело что-то круглое. Это был не живой огонь и не свет солнца. Нечто, напоминающее глаз духа гор, только сиявшее слабее, ровнее, без жара. В этом рассеянном свете можно было всё разглядеть, но не более.

Рядом сопела Малка, укрытая таким же странным пледом. Сола осторожно подняла край своего покрывала, поднесла к глазам, потрогала пальцами, понюхала и даже попробовала на язык. Плед оказался безвкусным. Совсем. Никакого ощущения. Даже когда жуёшь дерево, и то чувствуешь вкус. А Сола за свою жизнь пробовала, наверное, всё, что можно было сунуть в рот, потому что когда живот слипается от голода, будешь и траву жевать, и кору грызть.

Ещё она была голой, как и Малка, лежавшая рядом, обняв подушку, — из-под одеяла выглядывала её небольшая девичья грудь.

— Эй, — тихонько сказала Сола и пнула её ногой.

Малка недовольно завозилась.

— Мам, ну ещё…

Она не договорила. Глаза её резко распахнулись. Девочка вскочила, завертела головой по сторонам в полной растерянности, потом уставилась на голую Солу, перевела взгляд на себя, схватила плед, прикрывая грудь. Однако, поняв, что кроме Солы рядом никого нет, отпустила его.

— Что это? Где мы?

Она тоже поднялась и замерла, почувствовав, как под босыми ногами пол проминается и мягко пружинит.

— Где дух? Почему я… мы голые?

Рука её скользнула вниз, к животу.

Сола заметила это и усмехнулась.

— Нашла чего бояться. Если забыла, ты себя духу обещала. И тело, и душу.

— Но… — Малка замялась, не зная, что ответить. — Но где он? И что это за место?

Сола подошла к краю и потрогала стену.

Стена была не каменной. Материал напоминал то, чем они укрывались, и то, по чему ходили, только натянутый плотнее. Квадратный мягкий пол, будто наполненный воздухом, сходящиеся наверху стены, ни одного видимого шва. Всё цельное, ровное, чужое.

Сола пошла вдоль стен, обнаружила плотно сомкнутую щель и надавила — та разошлась в стороны. Сола раздвинула края руками и высунула голову наружу.

Вокруг было темно. Лишь небольшая полоска света вдалеке, не способная проникнуть глубже, позволяла рассмотреть каменный проём. Похоже, они всё ещё находились в той самой пещере. Только таких удобных лежаков, как этот, Сола никогда нигде не видела.

— Ну? Что там? — нетерпеливо спросила Малка.

Она, накрывшись пледом, тоже просунула голову в щель.

Сола чуть поколебалась, потом сделала шаг в темноту. После тёплого, мягкого пола лежанки стылый шершавый камень под босой ступнёй показался особенно неприятным. Но она не остановилась. Сделала ещё шаг.

Вспыхнуло бледно-голубое полотно, как и в прошлый раз осветив лежащее под ним каменное тело с человеческой головой.

Девушки вздрогнули, но не отступили.

В остальном всё было тихо. Только по полотну, мерцающему в воздухе, побежали какие-то черточки, палочки, кружочки. Сола решилась и подошла ближе.

Рамка полотна резко изменила цвет с бледно-голубого на красный.

Чуть поодаль, у стены, вспыхнули глаза духа, сидящего на полу и прислонившегося спиной к камню.

Система подняла тревогу, выдернув Седьмого из сна.

Он встрепенулся и на автомате включил прожекторы, всматриваясь в пещеру в ожидании угрозы. Яркие лучи высветили голую женскую фигурку, упавшую на колени и склонившую голову к полу. Чуть позади из проёма палатки торчала голова второй девушки, которая тоже почти сразу упала на колени, как и первая.

Седьмой отключил сервисный режим и начал подниматься, одновременно снижая яркость освещения до минимума.

Угрозы не было.

Он отключил тревогу, поднятую датчиками медицинского бокса при нарушении охранного периметра. Подпускать гражданских близко к генералу он не собирался, но и препятствовать их свободному перемещению не имел оснований.

— Пожалуйста, не приближайтесь ближе трёх метров к генералу, — сказал он.

Седьмой понимал, что девушка, скорее всего, снова сделает вид, будто не понимает его, но произнести предупреждение всё равно требовалось. Он подошёл к ней и остановился рядом, размышляя, как поступить дальше.

Девушка быстро затараторила на своём языке. Так быстро, будто боялась, что он не даст ей договорить.

— Я не понимаю вас, — ответил Седьмой. — Не могли бы вы перейти на общеимперский?

Ответом стало только нервное сопение.

«Носитель, данные с нанороботов, считанные медицинским боксом, фиксируют повышение уровня кортизола у обеих аллурианок».

Седьмой мысленно запросил пояснение.

«Кортизол — гормон, вырабатываемый организмом. Его резкое повышение свидетельствует о том, что изучаемый объект испытывает страх. Носитель, девушки боятся».

«Кого?» — вырвалось у Седьмого.

Он решил, что упустил какую-то угрозу, и уже собирался снова просканировать пещеру.

«Нас», — ответила система. — «Уровень кортизола подскочил в момент, когда они увидели нас. Вероятно, внешний вид ПЕХа их пугает».

Седьмой замер.

«Но почему?»

Он действительно не понимал, как можно напугать аллурианца пехотным бронекомплексом. Тем более когда внутри находится пешка — существо, просто неспособное причинить вред создателям. Седьмой был первым исключением, получившим право на нелетальное сопротивление, и то лишь временно, в условиях чрезвычайных обстоятельств.

«Могу лишь предположить, что они этого не знают», — вывела система. — «Планета имеет отсталое от общеимперского развитие. Аллурианцы, населяющие её, не имеют технологий либо по неизвестной причине скрывают их. Налицо регресс науки, знаний и производственных возможностей. Жители откатились до древних технологий ручного труда. Судя по возрасту встреченных представителей местного населения, время, прошедшее после регресса, превышает три поколения. Данных о планетах, полностью подходящих под описание, у меня нет. Возможно, мы оказались на одной из затерянных планет первого рывка колонизации, что объясняет регресс и утрату технологий в случае разразившейся на планете катастрофы».

«Так что делать?»

Вопрос возник сам. Если планета не входит в состав Империи, значит, их здесь никто не будет искать? Не будет эвакуации? Не будет связи? Генерал останется без полноценной медицинской помощи, а сам Седьмой — без приказов?

«Рекомендация: найти место крушения штурмового бота. Использовать гипермаяк для передачи сигнала бедствия и пространственных координат. Маяк находится в аварийной защищённой капсуле возле места пилота».

Седьмой вспомнил сержанта Унт Сер.

Система, уловив направление мыслей, вывела новую строку.

«Попытка связи с сержантом Унт Сер, а также с боевыми единицами — пешками один, два, три, четыре, пять, шесть и девять — провалена. Возможная причина: смерть в результате крушения. Все попытки связи и сканирования частот не выявили активности».

Седьмой ничего не ответил.

Сола стояла на коленях перед духом.

— Благодарю тебя, дух, что обогрел, от непогоды укрыл и сгинуть не дал, — сказала она, не поднимая головы. — Готова служить тебе. Прими мою жизнь в услужение. Прошу лишь: позволь Малке и её матери вернуться в род. Помоги им в дороге не сгинуть.

Она замерла.

После тёплого и светлого лежбища, созданного духом, холод камня снова пронизывал тело. Но Сола не смела поднять головы, ожидая реакции, лишь изредка косила взглядом. Дух подошёл к ней, что-то пропел на своём языке, а потом вдруг замер.

Его взгляд заледенел.

В свете ярких глаз, расположенных не на голове, а ближе к плечам огромного тела, лицо духа стало отрешённым. Губы шевелились едва заметно, и Сола с трудом могла расслышать тихие слова. Он разговаривал с кем-то. С кем-то невидимым.

От этого становилось страшнее.

Кто знает, сколько сейчас в пещере духов? Может, они стоят рядом, рассматривают её со всех сторон, спорят, брать ли плату, отпускать ли Малку, гневаться ли за дерзость.

И вдруг тишину разорвал громкий урчащий звук, будто в животе у Солы кто-то перекатил камни.

Она скрипнула зубами, чувствуя, как лицо и уши начинают гореть от стыда.

Дух встрепенулся. Снова посмотрел на неё — теперь уже удивлённо. Потом обернулся, завертелся, встал и пошёл туда, где в свете его горящих глаз Сола смогла разглядеть их с Малкой вещи. Он стоял над ними, осматривал, явно что-то искал.

Потом свет погас, погрузив пещеру во мрак, а тишину нарушили странные гудящие, щёлкающие и чавкающие звуки.

Сола так и осталась на коленях, не дождавшись ответа, и решила, что дух, скрывшись в темноте, всё-таки дал ей понять своё решение.

Отказал?

Или нет?

Она никак не могла понять, чего хочет это могучее существо. С одной стороны, в человеческом облике он выглядел очень молодым, наверное даже моложе её, и если бы Сола сама не видела, как он оборачивается камнем, как уходит от стрел, как расправляется с шурахами и хозяином леса, то, может, и поверила бы, что перед ней обычный парень.

Нет, невозможно — понять, о чём думает дух и что ему нужно, было нельзя.

Если он не принял её службу, почему не выгнал? Почему обогрел? Почему устроил им с Малкой лежбище, какого даже у Ворона, вождя Быстрых Лисиц, в землянке не было? Да ни у кого такого не было. А если принял её в услужение, почему Малка ещё здесь? Или он и её взял тоже? Не отпустил?

В тишине Сола услышала мягкие, едва различимые шаги.

Она покосилась назад. Из щели лежака торчала голова Малки. Та тоже склонилась, но косилась на Солины ягодицы — единственное светлое пятно во мраке, потому что слабый свет изнутри лежбища падал как раз на них.

Шаги приблизились. В нос ударил уже знакомый резкий запах. Так пахло вчера от духа, когда он вышел из каменного тела и стал похож на человека.

Седьмой подошёл к голой девушке и тронул её за плечо.

— Вставай.

Он произнёс это ровно и потянул. Девушка подалась, распрямилась в поясе, и они поднялись. Седьмой поставил на каменный пол перед развёрнутой палаткой модуль МЭПП-5, открыл контейнер для воды и налил в него из кожаного мешка, который девушки принесли с собой. Затем вставил в гнездо картридж индивидуального пайка для ПЕХов и запустил приготовление питательной смеси.

На верхней сенсорной панели он включил встроенную лампу.

Мрак расступился: Седьмой видел и в темноте, но аллурианки — нет, а с внешним освещением краски стали насыщеннее, и различимыми стали его ПЕХ, туша убитого зверя, всё ещё лежавшая чёрной грудой у дальней стены, и генерал, недвижимо лежащий с маской-хирургом медицинского бокса на лице.

Малка зажмурилась.

Яркий свет неожиданно ударил по глазам, и она дёрнула головой, спрятавшись за пологом лежака. Потом осторожно раздвинула щель и снова высунулась.

Сола стояла рядом с духом и смотрела на его руки. Дух копался в ещё одном странном камне с ровными краями. Бока камня горели белым светом. Свет был ярким, но не резал глаза, не слепил, и Малка наконец смогла рассмотреть пещеру.

Пусть не всю — пещера была огромной. Дальние стены всё ещё тонули во мраке, но теперь, если присмотреться, можно было увидеть её границы. Лежак, в котором проснулась Малка, стоял почти у выхода. Здесь был ровный каменный пол и не так много мусора, как вдоль стен, устланных белыми костями, каменной крошкой и песчаными насыпями. В дальнем конце виднелась гряда из больших валунов, обвалившихся со стены и сложившихся в причудливую груду.

Ещё Малка увидела свою одежду: длинная рубаха лежала на валуне рядом с переделанным под накидку мешком Солы, ножами, поясами, колчаном и луком.

Видя, что Сола спокойно стоит рядом с духом, Малка решилась и тоже вышла. Обернувшись пледом, она встала рядом. Дух глянул на неё, но ничего не сказал.

Камень под его руками зашипел, и от него повеяло приятным запахом — у Малки в животе тут же забурлило, а рот наполнился слюной.

Сколько она уже не ела? День? Два?

Дух что-то сделал, и от камня отделилась его часть, которую он держал за ручку. Малка узнала кружку. Да, она не походила на привычные глиняные кружки, которые делали её родичи: эта была ровной, будто высеченной из цельного гладкого камня, чуть расширялась кверху и имела круглое дно. Над ней поднимался пар.

Запах был незнакомым. В какой-то мере терпким, но очень заманчивым.

Дух передал кружку Соле, и Малку кольнула зависть. Ей тоже не терпелось утолить голод.

Сола взяла кружку, но пить не стала. Посмотрела на Малку и протянула ей.

— Держи. Я потом.

Она даже улыбнулась.

Малка снова укорила себя за проявленную слабость.

— Спасибо.

Она взяла кружку и осторожно отпила горячее содержимое. Вкус оказался странным. Вроде похоже на мясной бульон, но аромат совсем другой, непривычный, почти ровный. Зато желудок оценил угощение сразу и потребовал ещё. Малка сама не заметила, как быстро осушила кружку.

Дух забрал её и снова сунул в камень.

Снова зашипело. Вновь полная кружка перекочевала в руки Солы.

Сола отпила и зажмурилась. Малка видела, как она улыбается. Будучи рабыней в их роду, Сола питалась объедками и остатками, часто тем, что и собаке не всякий отдаст. Сейчас она наслаждалась. Не торопилась. Отпивала маленькими глотками, будто катала вкус во рту, прежде чем проглотить.

Странным было и то, что спустя совсем немного времени пришла сытость. Не тяжёлая, сонная, а ровная и тёплая. Будто они плотно поели, но без лени. Животы довольно урчали, а Малку распирало желание что-нибудь делать: бегать, прыгать, говорить, искать, идти. Молодая кровь бурлила, требуя движения.

Дух подошёл к ним с тем самым камнем в руке, которым уже пользовался раньше.

Малка испугалась, что он снова уколет их и они уснут, но противиться не стала. Даже жмуриться не стала. Смотрела прямо в его чёрные глаза. Без вызова. Скорее с любопытством, пытаясь разглядеть в них что-то, чего сама не понимала.

Когда дух был таким, в образе молодого парня, её голову начинали посещать разные мысли. Малка старалась тут же гнать их прочь, но иногда, как сейчас, мысли оказывались быстрее, чем разум успевал осознать очередную глупость.

Шею кольнуло.

Но на этот раз они с Солой даже не дёрнулись. Только обменялись тревожными взглядами и стали ждать. Ничего не происходило. Мир не кружился, не плыл, не темнел. Будто и не было никакого укола.

Потом дух принёс их нехитрую одежду, передал в руки и отошёл к каменному человеку.

«Странный он, этот дух», — подумала Малка, закрывая полог лежака.

Сола сидела на старом трухлявом дереве, завалившемся набок и поросшем мхом. Когда-то его надломило чуть выше основания, но оно не упало до конца, так и застыло, упёршись голыми ветвями в соседний ствол, будто упрямый старик, который уже не может идти, но всё равно не желает ложиться.

Сола болтала ногами и радовалась солнцу.

После ночной грозы, после холода, пещерной тьмы и звериного дыхания этот день казался неправдоподобно добрым. Жаркое солнце грело плечи и лицо, тёплый ветерок ласкал кожу, лес вокруг шумел живой зелёной многоголосицей. Пели птицы. Перестукивались дятлы. В траве трещали кузнечики. Где-то в кустах шуршала мелкая живность, и этот шорох больше не казался предвестием смерти.

— Хорошо-то как, — тихо сказала Сола и вздохнула полной грудью.

Пахло лесными цветами, хвоей, мокрой корой, травой и солнцем, которое сушило землю после дождя. Она сидела, очарованная этим простым мгновением, и думала, какой же лес разный. Сколько у него лиц. Утром он мог быть безмятежным, солнечным, певучим, а ночью — суровым, хмурым, наводящим ужас. Вчера он хотел их с Малкой убить холодом, ветром и зверем. Сегодня будто притворялся, что ничего такого не было.

Из пещеры вышел дух.

Он снова был одет в свою каменную кожу.

Нет, не каменную — теперь Сола знала, что ошибалась. В пещерной тьме, под вспышками молний, им с Малкой показалось, будто его огромное тело сделано из камня. Но при дневном свете стало ясно: шкура духа была из небесного железа.

И не просто из куска небесного камня, а из обработанного, подогнанного так, что части его двигались, светились, раскрывались, закрывались и слушались духа, словно живые.

Ошибались они. Ох, как же они с Малкой ошибались.

За один небольшой кусок небесного камня, даже не железа, можно было выменять многое, если не всё. О нём мечтали вожди. Его хотели получить сильные рода. Им хвастались в сказках, в спорах, в чужих пересказах. Но правда была в том, что видели его своими глазами очень немногие. Может, и вовсе никто из живущих сейчас. Сола и Малка знали о небесном камне только из подслушанных разговоров старших. А те знали от брата сестры, от сестры брата сестры, от дядьки из союзного рода через третье колено — и так дальше, пока история не уходила корнями во времена пращуров и не становилась красивой сказкой.

А тут была целая шкура — целиком, из небесного железа.

Не из сырого камня, не из обломка, а именно из вещи, сделанной мастером. Да каким мастером? Разве обычный кузнец мог сотворить такое? Сола никогда не слышала, чтобы сделанные кузнецами вещи двигались сами, светили ярче солнца и обладали такой силой. Нет. Не простой кузнец сотворил эту шкуру.

«А дух простой?» — спросила она себя и сама же ответила: «Нет, не простой».

Дух, которого они встретили у водопада, был совсем не простым. И второй дух, лежащий в пещере, тоже не простой. Тоже в железной коже.

Сола тихонько засмеялась от получившейся рифмы.

Кто он? Родич их духа? Отец? Дед? Старший дух, которого ранило в битве с кем-то ещё более страшным? Она задумалась и не сразу заметила, что стала считать духа своим.

Своим духом.

От этой мысли в груди стало тепло и тревожно одновременно.

А другие духи? Они ведь должны быть разные. Вот, к примеру, хозяин леса. Какой он? Простой дух? Сильный по меркам духов?

Сола закатила глаза, вспоминая огромную чёрную морду, горячее дыхание и глаза, вспыхнувшие во тьме. Между лопаток снова пробежал холодок.

Сильный. Конечно, сильный. Его все чтили, дары носили, о помощи просили, детей им пугали. Ну и что? Помогла ему сила?

Она повернула голову.

Дух шёл к ней, волоча за лапу тушу хозяина леса, словно та ничего не весила, — притащил, положил перед ней, почти как охотник, хвастающийся добычей, а потом выпрямился и стал смотреть, ожидая.

Сола спрыгнула с дерева и покрутила пальцами, показывая жестом:

«Переверни его на спину».

Дух смотрел на неё, на руки, на тушу.

Кажется, понял — и перевернул зверя.

Они с Малкой уже догадались, что дух не понимает их язык. По крайней мере язык людей племён Лосиного озера, куда входил и род Быстрых Лисиц. Как и наоборот: когда дух говорил, девушки слушали, млели от его мелодичного голоса, но не понимали ни слова. Уж больно чудно у него выходило. Не по-здешнему. Шурахи, например, когда говорили, будто вороны каркали. А дух словно пел.

Малка сперва совсем нос повесила. Если дух их языка не понимает, как тогда мать могла попросить его о помощи?

— Твоя мать сильная ведунья, — сказала ей тогда Сола. — Вспомни, как она с духами общалась. Кого словом поблагодарит, кого песней. А бывало, закроет глаза и стоит так, будто спит. Может, и с нашим духом она так говорила. Без слов.

Малка удивилась:

— Откуда ты знаешь?

— Это меня вы не замечали, — ответила Сола. — А я всё видела.

Теперь она оглянулась в сторону поляны, где Малка училась стрелять из лука.

Выходило у той не то чтобы плохо. Скорее совсем никак. Стрелы не летели. Если летели, то не попадали. А если попадали, то лучше бы и не попадали вовсе. Малка злилась, ругалась, сопела, но упорно продолжала пробовать.

— Малка! — позвала Сола. — Бросай ты это дело, иди помоги лучше!

Та только отмахнулась, даже не обернувшись. Мол, не до вас.

— Ну и ладно.

Сола взяла костяной нож, доставшийся от шурахов, присела у головы зверя и сделала надрез под челюстью.

— Шурахская же ты погань!

Она сунула порезанный палец в рот. Нож казался острым, но на деле еле-еле прорезал шкуру и всё норовил сорваться. Сола злилась, а дух наблюдал, удерживая тушу ровно.

Потом он привлёк её внимание — из его руки показалось чёрное лезвие. Дух провёл им рядом со шкурой и посмотрел на Солу, будто спрашивая:

«Так? Или так?»

Сола, всё ещё держа порезанный палец во рту, другой рукой провела линию от низа челюсти хозяина до паха.

Дух развернулся, продолжая держать тушу одной рукой, и быстро провёл своим лезвием там, где она показала. Шкура разошлась так легко, будто была не шкурой, а мокрым песком.

Сола застыла, не веря собственным глазам.

Потом провела рукой по лапе: от подушечки до локтя, дальше к плечу и к центральному разрезу. Дух повторил. Ровно. Чисто. Быстро. Затем то же самое проделали с остальными лапами.

С его силой шкуру сняли легко. Он отгибал, она срезала жилы. Когда основная работа закончилась, Сола натянула шкуру между двумя стволами, набрала костяных скребков и принялась счищать остатки мяса, готовя её к копчению и выделке. Опыта в этом деле у неё было много. Родичи Малки всегда оставляли такую работу ей. Не любили мараться и тратить время.

— Я родник нашла, — услышала она за спиной голос Малки. — Вон там овражек идёт, за ним ещё один, отсюда не видать. Только маленький он совсем, родник тот. Но всяко лучше, чем до реки бегать. Пойду ещё посмотрю, может чего найду.

Малка закинула лук за спину и в припрыжку побежала дальше.

Сола только головой покачала. За один день девчонка будто снова стала собой. Из тихой тени Веды, перепуганной и сжавшейся, превратилась в озорную пигалицу, которой всё интересно и которая готова лезть куда угодно, лишь бы первая увидеть.

Или это дух что-то с ней сделал?

А с самой Солой?

Она прислушалась к себе — и точно, тоже заметила перемену. Её вечные спутники, по утрам вбивавшие иглы в надорванную поясницу, притихли, а в животе тянуло не так сильно. Нет, боли не ушли совсем, но стали менее яркими, будто отступили глубже, и она вспомнила, как проснулась утром без обычной ломоты — на мягком лежаке, в тепле.

Да за одно только это можно было отдать себя духу.

А он пока ничего не требовал. Если видел, что нужна помощь, подходил, разбирался и помогал. Будто не Сола духу, а дух Соле прислуживал.

Она встряхнула головой, прогоняя эту опасную мысль. Не хватало ещё, чтобы дух узнал, о чём она тут думает. Обидится. Нет. Ссориться с ним она меньше всего хотела.

Девушки оделись, накинули на себя свои обноски и вышли из палатки.

Старшая некоторое время топталась на месте, наблюдая, как Седьмой меняет картриджи в ПЕХе генерала. Младшая, оглядевшись, пошла к гниющим останкам у стены. Постояла, посмотрела, вернулась обратно, что-то обсудила со старшей, и вскоре обе вышли из пещеры. Вернулись с длинными сучковатыми палками и, уцепившись ими за рёбра, стали тянуть кости к выходу.

«Носитель. Рекомендую помочь аборигенам очистить базу от биологического мусора».

Система ожила и вывела список неприятных последствий, если этого не сделать.

Трупный запах.

Развитие инфекций.

Ослабление иммунитета вследствие воздействия негативных факторов.

Повышение риска привлечения падальщиков.

Седьмой встал, подошёл к груде костей, прикинул объём работы, вернулся и забрался в ПЕХ. Сгрёб ближайшую кучу, вынес наружу, свалил в стороне от пещеры — и вернулся. Потом снова. И снова.

Таскал кости, пока дело не дошло до туши зверя.

Он собирался так же вынести её и выбросить, но старшая девушка, поняв его намерение, подбежала, стала что-то быстро говорить, указывая рукой в сторону выхода. Потом вцепилась в шкуру, буквально обняла её.

Седьмой остановился.

Отпустил.

Девушка продолжала тыкать рукой.

«Носитель. Проведён анализ. В данном случае использован указывающий жест. Вероятные значения: „там“, „туда“. Жест и фонетическое звучание внесены во временную базу языка. Рекомендация: оказывать помощь. Начать общение с аборигенами языком жестов. Пополнение базы знаний, анализ и изучение языка будут выполняться автоматически».

Седьмой кивнул девушке — мол, понял, веди.

Погода была хорошая. Солнце только поднялось над лесом. Седьмой шёл следом за девушкой. Выйдя наружу, она осмотрелась и зашагала к поляне, явно выбирая место. Вскоре остановилась, снова заговорила и ткнула пальцем в землю.

Седьмой повторил её жест.

— Сюда?

Девушка утвердительно качнула головой.

Система пополнила базу новым словом.

Седьмой вернулся на это место уже с тушей и с неожиданным интересом поучаствовал в снятии шкуры со зверя. С рархов он никогда шкуры не снимал. Да и не было у членистоногих шкур — только броня, панцири, хитин, биомеханические пластины. Подобная практика у него была впервые. К тому же хотелось понять, зачем девушка это делает.

Спросить он не мог, а система молчала — видимо, в её базах тоже не нашлось ответа, зачем гражданской нужна шкура убитого зверя, если рядом есть аварийная палатка и термоодеяла.

Когда дело дошло до обработки снятой шкуры, Седьмой немного понаблюдал и решил, что его помощь там лишняя. Других задач для ПЕХа вроде бы не было, поэтому он вернулся в пещеру и выбрался наружу из брони.

Малка натянула тетиву — насколько вообще смогла. Пальцы болели, левая рука тоже — по ней постоянно прилетала тетива, а мышцы плеча забились и стали словно деревянные. А вот результатов всё равно почти не было.

В качестве мишени она выбрала трухлявый ствол старой сосны. Сначала встала подальше, как, по её мнению, должны были стоять настоящие охотники, но постепенно подошла чуть ли не вплотную. Первые стрелы вообще не хотели лететь. Слетали с тетивы, цеплялись за древко, падали рядом. Потом она немного приноровилась, и одна стрела всё-таки улетела вперёд, воткнувшись в землю с приличным недолётом.

Даже этому Малка обрадовалась.

Она старалась вспомнить всё, что слышала от охотников, и всё, что однажды рассказывал дядька Гром. Тогда она набралась смелости и попросила научить её стрелять. Учить Гром не стал, сказал, что не женское это дело, но всё же не прогнал. Рассказал, показал, даже дал выпустить несколько стрел. Естественно, тогда ничего не вышло.

Но здесь и сейчас кто мог ей помешать? Кто мог запретить?

Никто, кроме матери, не знал о её страсти к лукам. С раннего детства Малка мечтала, как мальчишки, стать охотницей. Научиться стрелять было её лелеемой мечтой. Веда этого желания не разделяла и считала его блажью, но Веды рядом не было. Зато у Малки был свой лук. Её собственный. Личный. Были стрелы — не так много, но были. И не было никого, кто мог бы остановить.

Закончив с уборкой пещеры, она решила, что время пришло.

Желание испытать себя и оружие, обладательницей которого она стала с лёгкой руки Солы, терзало её с того самого момента, как она вытащила лук из реки. Просто раньше было не до этого.

— Давай же, — прошептала она.

На вдохе натянула тетиву, задержала дыхание, прицелилась.

Треньк.

Тетива обожгла левую руку — и мимо.

Внутри у Малки будто что-то закипело.

Вдох. Выдох.

Надо успокоиться. От злости рука начинала трястись сильнее, и выстрелы получались всё хуже. Это бесило. Но отступать она не собиралась. Просто не могла.

Закинув лук за спину, она побежала искать стрелу.

«Так. Куда-то туда улетела. Левее. И выше, чем метилась».

Малка быстро вскарабкалась через поваленный ствол сосны, помогая себе костяным ножом расчищать мелкие ветки. Пролезла через кусты, поднялась на пригорок, за которым оказался небольшой овражек. Перелезла через него и увидела стрелу, торчавшую из молодой сосны.

За сосной был ещё один овраг, побольше, зигзагом уходивший ниже по склону. На его дне бежал небольшой ручей, вытекавший из-под камня, торчавшего в земле.

— Родник!

Малка обрадовалась, выдернула стрелу, убрала её в колчан и спустилась к воде. Подставила ладони, умылась, потом набрала воды и отпила. Вода была холодная, но не ледяная, свежая, чистая, с лёгким каменным привкусом.

Надо рассказать Соле.

По-хорошему, здесь бы сделать небольшую запруду из камней, чтобы вода набиралась.

«Попросить духа?»

Малка задумалась.

А что? Вон Соле он помогает шкуру с хозяина снимать. А Малка чем хуже? Шкуру снимать она не хотела. Охотиться — да, добывать зверей — вот это её. А разделывать, снимать шкуры, копаться в сыром мясе, сухожилиях и крови — нет уж. От одного вида ей становилось неприятно.

«Пусть Сола этим занимается. Она привычная».

Малка выбралась из зарослей на опушку перед пещерой. Духа не увидела. Только Сола скребла натянутую между двух стволов шкуру. Малка подошла, рассказала про родник и решила ещё погулять по окрестностям. Вдруг найдёт что-то интересное.

Она забралась в чащу и почти сразу спугнула двух зайцев. Пока доставала лук, пока вынимала стрелу, пока пыталась не уронить одно и не запутаться в другом, дичь уже исчезла. В общем, долго телилась юная охотница. Зато нашла заросли диких земляных ягод. Красные, сочные, мелкие ягодки как огоньки рассыпались между деревьями и кустами.

Корзины или мешочка у неё не было, поэтому Малка собрала сколько смогла прямо в подол и руки.

Когда вернулась, дух стоял у входа в пещеру в человеческом облике.

Сперва Малка подумала, что он танцует. Но нет. Его плавные движения быстро сменялись резкими и стремительными. Он то разворачивался, то бил воздух руками, то уходил вниз, то снова поднимался. Малка остановилась и стала смотреть.

— Это чего он делает? — спросила Сола, тоже заметившая духа и оставившая пока шкуру хозяина в покое.

— Э-э-э… не знаю, — честно ответила Малка. — Может, других духов отгоняет. На ритуал похоже. Думаю, это у духов ритуал такой.

Малка протянула Соле ягоды, но та отказалась, показав руки, покрытые запёкшейся кровью и жиром. Тогда Малка взяла одну ягодку и поднесла ей ко рту.

— Ам.

Сола поймала ягоду губами и блаженно закатила глаза.

— М-м-м. Вкусно.

Малка стала скармливать ей ягоды одну за другой.

— Так что ты там говорила? Родник нашла? Покажешь? Руки бы сполоснуть.

Малка кивнула.

— Пойдём. Только надо бы духа попросить, чтобы он камней туда натаскал. Запруду сделать.

— Так а чего? Пойдём попросим.

Сола зашагала к духу, а Малка, всё ещё немного стесняясь, пошла следом.

Они остановились рядом, но на расстоянии: и чтобы случайно не попасть под его движения, и чтобы не помешать ритуалу. Стали ждать, пока он их заметит.

Дух закончил махать руками и ногами, лёг на живот, потом стал подниматься на руках и снова ложиться.

— Зачем он землю целует? — шёпотом спросила Сола Малке на ухо.

— Так Мать-земля — богиня плодородия, — так же шёпотом ответила Малка. — Наверное, он так ей почтение оказывает. Кто их, духов, разберёт.

Дух убрал одну руку за спину и продолжил подниматься на другой. Потом поменял руку и снова продолжил, не обращая на девушек внимания. Наконец он закончил, сел на траву, скрестив ноги, и посмотрел на них.

— Прости, дух, что помешали, — сказала Сола. — Хотим тебя о помощи попросить. Запруду у ручья сделать.

Дух замер на мгновение. Потом встал и вопросительно посмотрел на них.

— Там, в овраге, — Малка указала рукой. — Идём, покажу.

— Там. Во враге, — повторил дух.

Девушки замерли.

Он говорил.

Впервые заговорил на их языке. Пусть криво, странно, коверкая слова, но они поняли.

— Идти Малка. Сола. Там.

Сола и Малка переглянулись.

Дух говорил с ними. На языке людей.

В овраге Малка, как могла, стала объяснять, что нужно сделать. Расшатала и вытащила из земли небольшой камень, положила в ручей, перекрыв течение. Потом провела рукой линию от края до края, будто отрезала воду.

— Вода наберётся, а потом через край дальше польётся. Тут запруда будет, воду брать и сполоснуться. Только мы с Солой быстро не сделаем. Камни большие, нам не поднять.

Она говорила, жалуясь и надеясь, что дух поймёт хотя бы часть.

Седьмой смотрел на эти пассы руками и слушал.

Новых слов было много, и система только этого и ждала. Она сопоставляла жесты, интонации, повторяющиеся звуки, раскладывала речь на вероятные смысловые блоки и пополняла временную базу вариантами перевода. Сам Седьмой понимал немного, но уже больше, чем утром.

В итоге до вечера он таскал булыжники, ровнял их виброклинком и возводил небольшую каменную перегородку. Сила ПЕХа позволяла стыковать тяжёлые камни, вминать их в грунт, подгонять друг к другу почти как строительные блоки.

«Носитель. Рекомендация».

Система, решившая поучаствовать в строительстве и понявшая принцип простейшей дамбы, вывела небольшой проект.

«После первой запруды рекомендуется сделать вторую аналогичную ниже по склону оврага. Первую использовать для набора питьевой воды. Вторую — для помывки и чистки загрязнённых предметов. Это снизит риск заражения питьевого источника».

Седьмой следовал предложенной схеме и быстро возводил второе сооружение.

Работа успокаивала.

То чувство, когда он не знал, чем себя занять, пугало сильнее полчища рархов. А когда была задача, всё становилось проще. Взять камень, подрезать, перенести, поставить, укрепить, проверить поток, поправить — и следующий.

Голова отдыхала.

Ему даже начинало казаться, что он снова вернулся в привычный мир. В мир, которым правят сержанты и офицеры, где все знают, что делать, и лишь отдают команды. А его, Седьмого, дело — выполнять. Просто. Понятно. Правильно.

Резкий сигнал тревоги ударил по нервам и мгновенно разрушил это ощущение — коммутатор медицинского бокса разразился трелью тревожных сигналов.

Седьмой вскочил и, не разбирая дороги, ломанулся в пещеру. Навстречу из неё бежали аллурианки с перепуганными лицами, что-то кричали, махали руками. В их глазах плескался ужас.

По полу лаза за ними стелился густой белый дым.

«Носитель. Показатели энергоэффективности батарей ПЕХа генерала Квир Сан резко упали на восемьдесят процентов от остававшегося заряда. По данным сенсоров началась терминация батареи в результате полученного повреждения».

Седьмой ворвался в пещеру и сам увидел: дым густыми клубами валил из-под ПЕХа генерала. Яркие языки пламени вспышками вырывались наружу и тут же исчезали, сопровождаемые резким шипением. В эти мгновения дыма становилось ещё больше.

Он подбежал к генералу, повернул ПЕХ на бок и осмотрел повреждённый участок. Из-под вмятой внутрь защитной бронепластины бил огонь.

«Внимание, носитель. Автоматика батарейного отсека ПЕХа генерала Квир Сан неисправна. Срочно требуется механически устранить заклинивание запоров для доступа к ячейкам батарей. Разрешено применение виброклинка по отношению к ПЕХу генерала».

Чёрное лезвие показало своё жало.

Седьмой аккуратно приложил его к местам заклинивших фиксаторов и стал давить, включив боевой режим. В правую руку отдавалась вибрация. Клинок медленно, с огромным сопротивлением, начал прорезать бронепластину.

Едкий дым окутал всё вокруг. Он щипал глаза, и Седьмой невольно зажмурился. Слёзы потекли сами. Дышать стало почти невозможно. Он остановился, нащупал рядом шлем и быстро надел его на голову.

Система вентиляции несколько секунд продувала попавший внутрь дым, и потом можно было продолжать.

Пластина со звоном отошла, и Седьмой, ухватившись за неё, с силой потянул — искалеченный механизм натужно заскрипел, но всё же поддался, и пластину удалось отогнуть. Он схватил левую батарею за специальную ручку и потянул.

Батарея искрила и горела, но не взрывалась.

На курсах они проходили устройство подобных энергоэлементов. Им объясняли, что для ПЕХов и боевой техники аллурианцы разработали специальный сплав активных веществ и структуру высокой защиты. Батареи нового поколения не взрывались так, как это бывало на старых образцах техники при повреждении. Ячейки были устроены так, чтобы начавшаяся цепная реакция разрушения не приводила к мгновенному высвобождению всей энергии. Она словно тлела, позволяя успеть удалить или заменить повреждённый блок прямо в бою.

Именно это сейчас и происходило.

Батарея шипела, огрызалась языками пламени при возгорании очередной ячейки, но не взрывалась.

Седьмой вытащил её наружу и бросил на землю.

Сухая трава вокруг вспыхнула, и огонь быстро пополз по сторонам, но Седьмой не обратил на это внимания — он уже мчался обратно к генералу.

«Система. Есть данные по второй батарее?»

«Носитель. Вторая батарея активна, но её ёмкость просела на десять процентов. Возможны некритичные повреждения».

Седьмой снова подошёл к генералу.

После удаления основного источника дым стал оседать и рассеиваться, хотя всё ещё оставался густым. Включив прожекторы, он осмотрел батарейный отсек. Пустая ячейка внешне выглядела приемлемо. Контактные шлейфы не выгорели. Вторая батарея казалась целой, но при внимательном осмотре в углу корпуса обнаружилось лёгкое вздутие.

Не критично, но нежелательно.

Дождавшись, когда дым немного рассеется, Седьмой вылез из ПЕХа и открыл доступ к его батареям. Вытянул одну. Без мышечных усилителей она казалась неподъёмной, но это ощущение было привычным. Он перенёс её к ПЕХу генерала, установил на место сгоревшей и убедился, что блок работает штатно. Затем вынул вторую батарею из своего ПЕХа и заменил повреждённую батарею генерала.

В свой ПЕХ Седьмой установил батарею с лёгким вздутием корпуса.

На какое-то время её должно хватить.

Он снова забрался в броню и запустил диагностику. Проверка прошла успешно, но индикатор заряда шагнул в красную зону.

— Работать будет, — пробормотал Седьмой себе под нос, просто фиксируя факт. — Но недолго.

Он нагнулся к генералу и виброклинком окончательно срезал искорёженную защитную пластину.

Бот всё ещё дрейфовал на обломке линкора.

Точнее, дрейфом это уже можно было назвать только по привычке. Гравитация планеты нарастала, цепляла огромный кусок мёртвого корабля всё крепче и тянула вниз, ускоряя падение. То, что ещё недавно было частью сверхтяжёлого линкора «Звезда Аллурии», теперь превратилось в раскалённый камень, обречённый войти в атмосферу и сгореть, если только масса, броня и случайность не позволят ему дожить до удара о поверхность.

— Ну что, сержант? Готов? — в приватном канале связи раздался голос Квира Сана.

Сухой, чёткий — голос командира, ставящего задачу, а не человека, спрашивающего о чужом самочувствии.

Сержант Унт Сер ответил не сразу.

Он будто прислушивался — сквозь броню обломка, сквозь вибрацию корпуса, сквозь едва уловимый скрип перегруженных узлов, которые держались уже не потому, что должны были держаться, а потому, что аллурианские инженеры когда-то заложили в них запас прочности, превышающий все разумные требования.

Планета тянула их вниз, словно голодный зверь, вцепившийся в добычу. Плотные слои атмосферы уже поднимались навстречу жаром и давлением.

— Приготовьтесь, генерал. Мы входим в атмосферу, — наконец сказал сержант.

Сам вопрос он проигнорировал.

Квир отметил это, но ничего не сказал.

Сначала всё было почти незаметно. Тонкий свист за бортом, будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Потом пришла дрожь — сперва мелкая, нервная, едва различимая через демпферы, затем всё более яростная. Казалось, сам космос решил разорвать их на части, прежде чем отдаст планете.

Обломок входил под острым углом. Воздух вокруг него вскипел. Невидимая стена сопротивления ударила в нос конструкции, заставив её содрогнуться. Генерал вжался в ложемент. Нейросеть, связанная с ИИ бота, показывала нарастающую перегрузку. Кровь тяжело приливала к голове, в висках стучало, но Квир держался. Он умел держаться. Слишком давно умел.

Вокруг царил хаос.

Галоэкран транслировал пламя, рвущееся из-под обшивки. Это пламя превращало ночь в день. Воздух, сжатый до немыслимой плотности, светился фиолетово-оранжевым, словно расплавленный аметист. Обломок кувыркался, не имея ни руля, ни двигателей. Только воля случая, законы физики и навыки сержанта вели их к тому, что пока ещё можно было назвать посадкой, хотя Квир предпочёл бы другое слово.

Выживание.

Впереди быстро приближалась белая полоса света, делившая планету на тёмную и светлую стороны.

Броня палубы за бортом трещала. Микроскопические разломы расползались по поверхности, как паучьи лапки. Температура росла. Металл уже не просто нагревался — он горел. Жаропрочная обшивка бота работала на пределе.

Но работала — и это было главным.

Квир смотрел, как плавятся края панелей, как капли раскалённого металла срываются в поток плазмы, и понимал: ещё немного — и защита не выдержит. В такие минуты любая техника переставала быть набором узлов и систем. Она становилась последней тонкой гранью между человеком и его смертью.

Бот вздрогнул особенно сильно.

Унт Сер запустил ионные двигатели. Магнитные захваты отпустили обломок линкора, и теперь они продолжили падение отдельно. Генерал открыл данные о состоянии систем. Нейросеть услужливо развернула перед глазами обзорную панель.

Квир быстро пробежал взглядом по строкам.

— Повезло, — выдохнул он.

Все основные системы работали штатно. Даже после их с сержантом технического вмешательства штурмовой бот доказывал невероятную живучесть аллурианской техники. Где-то в глубине души Квир был благодарен инженерам, спроектировавшим и построившим эту машину. Благодарность была сухой, почти служебной, но всё же настоящей.

Поверхность планеты приближалась.

Теперь можно было рассмотреть не только горы впереди, но и реки, озёра, леса, сплошным зелёным ковром раскинувшиеся от горизонта до горизонта. Скорость оставалась высокой. Высота неумолимо падала. Прямо по курсу вырастал горный хребет.

— Сержант! Уводи бот! — резко приказал Квир. — Включай торможение. Уводи его!

Унт Сер активировал тормозные системы.

Обзорная панель тут же взорвалась экстренными предупреждениями.

Соединение потеряно.

В доступе отказано.

В доступе отказано.

Бот тряхнуло так, будто кто-то ударил его гигантской ногой. Вместо торможения он ускорился. Рванул вперёд.

— Сержант, что происходит? — спросил Квир по личному каналу, стараясь не выдать ни волнения, ни ярости.

— Я теряю управление! Навигационный ИИ бота накрылся! — прокричал Унт Сер уже по общему каналу.

— Уводи его! Уводи, мы врежемся! Переходи на ручное!

Квир хотел вскочить с ложемента и вытолкнуть сержанта с места пилота. Это было не решение, а рефлекс: если подчинённый не справляется, командир должен взять управление. Но страховочные ремни натянулись и лишь плотнее вжали его в ложемент.

— Сержант!

Это было последнее, что успел выкрикнуть Квир Сан.

Загорелся индикатор эвакуации. Сработали экстренные заряды отстрела секции. Генерал и двое пешек, занимавшие места рядом, смогли лишь мельком увидеть, как бот уходит вперёд, разминувшись с горой всего в нескольких метрах.

Потом был удар.

Секция, отстреленная от бота, на всём ходу впечаталась в гору. Камень взорвался пылью и обломками, вниз сорвался обвал. Квир на рефлексах успел нажать замок страховочных ремней, и его словно катапультировало из ложемента.

Дальше мир закрутился.

С невероятной скоростью. В ушах орала тревога систем безопасности ПЕХа, сливаясь в единый фон с грохотом, скрежетом и рёвом камня.

Удар.

Треск.

Снова удар.

Его крутило, болтало, било о камни и тащило куда-то вниз. ПЕХ принимал на себя основную часть повреждений, но даже его защита не могла отменить инерцию, перегрузки и хаос падения. Лишь по невероятной случайности, либо по воле рока, Квир не потерял сознание сразу.

После очередного кульбита его протащило по зарослям и выкинуло в неширокую реку, где он наконец замер.

Тело выло от боли. Голова кружилась. Но Квир попытался подняться. Упёрся руками в каменистое дно.

Через внешние микрофоны шлема он услышал нарастающий грохот.

И сильный удар сверху настиг его раньше, чем он успел понять, что происходит.

Тьма.

Она окружала его со всех сторон.

Квир лежал, и время вокруг него замерло. Потом нейросеть моргнула, словно нехотя, и стала разворачивать интерфейс. Такое бывало, если пользователь долго был без сознания или получил серьёзное ранение головы.

«Жив?»

Эта мысль долго не могла сформироваться. Даже само осознание жизни пробивалось через туман медленно, с трудом, будто кто-то собирал его личность из разрозненных обломков. Причинно-следственные связи распадались. Память не слушалась.

Сначала он не понимал, кто он, потом — где он.

Лишь спустя время Квир с трудом начал вспоминать произошедшее. Картинки всплывали, путались, терялись — обломок линкора, атмосфера, Унт Сер, отказ доступа, гора, отстрел секции, падение, река, удар.

Ему пришлось приложить немалое усилие, чтобы сложить всё воедино.

— Приветствую, Квир, — прозвучал в сознании знакомый голос.

Аси.

Личная помощница его продвинутой офицерской нейросети. Болтливый ИИ, голосовые функции которого он обычно отключал, чтобы та не мешала и не раздражала. Сейчас, возможно впервые за долгое время, Квир был рад её услышать.

«Здравствуй, Аси. Что со мной? Где я?»

— Вы на планете, Квир. Статус планеты и местоположение в галактике неизвестны. Данных пока нет. Сейчас вы находитесь в пещере, куда вас перенёс спасший вас клон. Я подключилась удалённо к медицинскому боксу. Изучаю показатели.

«Не тяни. Что со мной?»

Квир чувствовал, что сознание снова может провалиться в беспамятство, и не хотел тратить силы на лишние вступления.

— Ваше тело сильно пострадало. Множественные повреждения мягких тканей и внутренних органов. Из наиболее серьёзного: перелом шейного отдела позвоночника, повреждение нервов и мышц спины. Сейчас с помощью нанороботов под контролем полевого медицинского бокса идёт реконструкция и восстановление организма. Судя по логам медицинского бокса, непосредственная опасность для жизни миновала, но состояние остаётся тяжёлым. Динамика и прогноз положительные. К сожалению, основные функции жизнедеятельности, включая дыхание и питание, контролируются устройством. Медицинские боксы не являются полноценными регенераторами и предназначены для поддержания жизни раненых на поле боя. При отсутствии квалифицированной медицинской помощи курс восстановления может быть рассчитан лишь предположительно. Результат также может отличаться от ожидаемого.

«Сколько?»

Квир уловил, как ИИ пытается обойти прямой ответ, и задал вопрос конкретно.

Аси будто замялась.

— Шесть месяцев, Квир. Приблизительно столько займёт сращивание перелома и восстановление нервной системы.

Квир закрыл глаза.

Не то чтобы это что-то меняло.

Да кого он обманывал?

Это меняло многое, если не всё.

Шесть месяцев. На неизвестной планете. Без возможности двигаться, командовать, влиять, исправлять. Шесть месяцев в положении груза, жизнь которого зависит от полевого бокса, одного клона и неизвестных обстоятельств.

Слова Аси прозвучали как приговор.

— Сейчас вам рекомендуется покой и…

«Что с личным составом? Унт Сер здесь?»

Аси не стала спорить.

— Анализ закончен.

Перед глазами генерала появилась проекция записей медицинского бокса с момента его включения. Аси воспроизвела всё, вырезая лишнее, расставляя акценты на главном. Седьмой. Перенос. Обслуживание. Местные женщины. Шурахи. Пещера. Хищник. Медицинские действия. Попытки связи. Аварии. Решения, принятые без прямого командования.

Квир смотрел молча.

— Вот значит как, — сказал он наконец.

Он задумался.

«Аси, напомни мне обитаемые системы, где уровень развития населения мог бы регрессировать до уровня копий и луков».

— Боюсь, такие системы отсутствуют в нашей памяти. Все официально населённые планеты соответствуют уровню межзвёздных портов. Население даже наименее развитых миров обеспечено минимально необходимыми технологиями.

«Тогда скажи, возможно ли существование планеты, населённой похожей на нас расой, не достигшей даже первого технологического уровня? Либо регрессировавшей? Затерянные колонисты первого рывка?»

— Допускаю такую возможность. Первый вариант: последователи секты Арах-н Мадур, отвергающей технологии и считающей их злом. Однако, судя по записям, у аборигенок не наблюдается неприятия технологий. Скорее страх и поклонение. Второй вариант: колонисты первого рывка, эпохи, когда прародина человечества погибала от техногенной катастрофы. Это могло стать причиной появления здесь людей. Медицинский бокс провёл генетический анализ образцов, полученных у аборигенок при инъекции. Совпадение ДНК — девяносто восемь процентов. Следовательно, представители местного населения и человечество, объединённое под властью Аллурианской Империи, имеют общие корни.

Квир мысленно попытался открыть тактический интерфейс и запустил поиск доступных сетей.

Ожидаемо.

Планетарных сетей не было. Ни гражданских, ни военных. Эфир планеты был девственно чист. При попытке вывести данные по боевым единицам тактический интерфейс просто выдал ошибку.

— Напоминаю, на вас ПЕХ второго поколения, специальная версия, адаптированная под штурмовых клонов, — тут же прокомментировала Аси. — В данной комплектации отсутствует тактический командный модуль управления.

Квир мысленно отмахнулся и сразу вспомнил, почему обычно отключал её голос.

«Не умничай. Лучше проанализируй произошедшее на боте. Что это было? Диверсия? Предательство? Техническая неисправность?»

Аси взяла паузу на обработку запроса.

— Слишком мало данных. Нет доказательств диверсии, как нет и опровержения. Для точного понимания произошедшего требуется доступ к логам ИИ десантного бота.

Квир подавил желание выключить эту бесполезную пародию на личность.

«Найди всю известную информацию на сержанта».

Ещё там, в гипере, он почувствовал, что с Унт Сером что-то не так. Тогда списал это на сложную ситуацию. Стресс, повреждения, нестандартные условия, необходимость принимать решения без нормальной связи с кораблём. Странно было другое: если в сержанте действительно имелось несоответствие, почему внутренняя служба армейской безопасности не обратила на него внимания? Хотя, возможно, обратила, но признала годным к службе. Потери среди низового командного состава были высокими, пусть и несопоставимыми с потерями пешек. Но сержанты были аллурианцами, и их жизни старались не тратить зря. Могли закрыть глаза на мелкие отклонения.

— Сержант Унт Сер, — произнесла Аси.

Перед глазами генерала развернулось личное дело, поднятое из базы данных, хранившейся в имплантированных носителях информации.

Квир просматривал строки не торопясь.

Унт Сер.

Звание: сержант.

Уроженец планеты Раста-4.

Возраст: двадцать девять лет.

Близких родственников нет.

Спасён среди немногих выживших после освобождения планеты Раста-4 от оккупации Роем десять лет назад.

Квир задержался на этом пункте.

«То есть он четыре года выживал, прячась в подземельях, среди развалин, среди полчищ бронированных монстров?»

Он прикинул условия такой жизни и лишь сильнее нахмурился, читая биографию. Из досье выходило, что Унт Сер успел хлебнуть всякого и в подростковом возрасте близко познакомился с теми ужасами, которые творит Рой на захваченных планетах. По опыту Квир знал: немногие выжившие, приходившие потом в армию с таким багажом, становились наиболее мотивированными и беспощадными к врагу.

Что ещё?

Добровольно вступил в ряды космопехоты после трёхлетнего курса реабилитации.

Это тоже было понятно.

Окончил сержантское армейское училище с отличием. По окончании направлен в действующий сто двадцать первый штурмовой десантный корпус пехоты, базирующийся на линкоре «Звезда Аллурии».

В целом досье сержанта не вызывало у Квира вопросов.

Пока он не наткнулся в характеристиках на пометку внутренней службы армейской безопасности.

Нет, метка не говорила, что Унт Сер предатель. И никак не должна была влиять на его службу напрямую. Но она явно указывала на интерес к его персоне. Когда-то в деле самого Квира была такая же. Возможно, она оставалась там до сих пор, просто видимая только проверяющим более высокого ранга.

Получается, всё-таки случайность?

Техническая неисправность?

Вот только чутьё Квира, отточенное десятилетиями войны, почти вопило: произошедшее не было волей случая.

Он пролистал досье до конца и вернулся к пометке. Попробовал открыть её своим допуском.

Метка раскрылась.

Доступ разрешён.

Внимание: требуется подключение.

Получение данных невозможно. Нет доступа к сети.

Квир закрыл глаза, подавляя раздражение.

Помимо воли в голову полезли мысли, далёкие от нынешних проблем. Уставшее, ещё не восстановившееся сознание поплыло по закоулкам памяти. Сухие данные, формулировки и подозрения вдруг перестали держать его в настоящем.

Вспомнилось детство — дом на ферме родителей.

Он, двенадцатилетний Квир, стоял у крыльца и обнимал младшую сестру, глядя вдаль, где чёрное небо окрасилось ярко-оранжевым. Там был город, куда утром на флаере улетели мать с отцом. И это был их последний день вместе.

Квин в белом платьице, похожая на принцессу из детских программ, вжималась в него и прижимала к груди мягкую игрушку, подаренную родителями на её восьмой день рождения. Она тоже смотрела в небо.

Серые облака, готовые вот-вот пролиться дождём, сверкали. Молнии вспыхивали, пробегали по небу и скатывались вниз, ударяя в землю. Но не на них смотрела Квин широко раскрытыми глазами.

Она смотрела на вспышки выше облаков — туда, где корабли Роя разносили в клочья флот и планетарную оборону орбитальных крепостей.

Небо вспыхнуло особенно ярко, и, разрывая облака, к планете устремился пылающий крейсер.

«Стоп».

Квир приказал себе остановиться.

Старался отогнать воспоминание, но мысли уже стали тягучими, как кисель. Попытка спрятаться за сухими данными и формулировками терпела крах.

Руки Квин скользнули по его спине.

Она уже не смотрела в небо. Уткнулась ему в грудь, зажмурившись. Даже не плакала — только вздрагивала каждый раз, когда до них докатывались грохот и рёв падающих с неба обломков.

— Квин. Нам надо добраться до убежища.

Квир первым вышел из оцепенения, схватил её за руку и потащил ко второму флаеру, стоявшему на газоне за домом.

Машина услужливо раскрылась перед ними. Квир помог сестрёнке забраться в кресло и пристегнуться, сам сел на место пилота, вызвал навигационное меню на панели управления.

— Да где же ты…

Дрожащим пальцем он искал на карте точку убежища, напрочь позабыв, что она была вбита в экстренные маршруты. Квир паниковал, хотя пытался этого не показывать. Даже перед восьмилетней сестрой пытался выглядеть старшим. Надёжным. Взрослым.

— Ага. Вот.

Флаер мягко оторвался от земли и, быстро набирая высоту и скорость, помчался вперёд.

Через прозрачное стекло они смотрели на густые заросли Селарийского леса, проносящиеся внизу, смазанные хлеставшим по кабине дождём. Когда показалась широкая река, флаер спустился ниже и полетел вдоль русла в сторону гор, видневшихся вдали.

Небо продолжало гореть. Оно было усыпано дымными следами падающих обломков.

Потом появились они.

Сперва они были похожи на точки, затем — на более крупные силуэты. Наконец стали различимы корабли Роя: будто бесформенные куски астероидов, вплетённые в металлические жгуты хаотичных нагромождений, усыпанные нарывами и вздутиями пульсирующей живой плоти.

Где-то у горизонта полыхнуло, и в небо устремились светящиеся точки. Много точек. Быстрых, ярких. Затем такие же появились из других мест, будто сама планета сопротивлялась вторжению.

Теперь Квир понимал: это наземные силы обороны вступили в бой, стараясь проредить десантные силы врага. Тогда он просто смотрел, не в силах отвести взгляд. Совсем неподалёку из леса взлетели новые светлячки. Они двигались хаотично, дёргано, но безошибочно находили цели, и вскоре всё небо из хмуро-серого стало бордово-алым.

Корабли рархов ответили.

Навстречу точкам устремились другие. Чёрные дождевые тучи разрезали яркие росчерки тяжёлых орбитальных ударов.

Вспышка на миг ослепила Квира.

На месте, где недавно работала планетарная ракетная батарея, вспух огненный шар. ИИ флаера применил светофильтр и защитил пассажиров от тяжёлых последствий, но для самой техники близкий разрыв ядерного заряда не прошёл бесследно. Панель заискрила и перешла в аварийный режим.

Ударная волна настигла беглецов.

Флаер потерял управление, завалился на бок и стал терять высоту. Касание реки было жёстким. От удара машина несколько раз подпрыгнула, кувыркаясь, потом вылетела на берег. Сработавшая аварийная система заполнила салон пеной, фиксируя пассажиров.

Хорошо, что они были пристёгнуты.

Когда флаер наконец остановился, пена потеряла упругость и стекла безвредными каплями, освобождая пленников.

Квир судорожно вдохнул.

Кабина была вся в паутине трещин и мутных разводах от пены. Он сорвал с себя ремни, выбрался из кресла пилота и навис над сестрой. Квин сидела пристёгнутая, с повисшей головой. С носа капала кровь.

— Квин!

Он нажал на замок ремней, откинул их и поднял её голову.

Глаза сестрёнки открылись. Зрачки были неестественно широкими.

Квир огляделся. На полу, в белой жиже, валялся металлопластиковый кожух от боковой панели, сорванный с места при деформации корпуса. Он пнул его ногой, ухватил Квин и осторожно стал вытаскивать наружу.

Боковую дверь заклинило. Она не смогла открыться полностью, но небольшим детским телам хватило места, чтобы выбраться.

Квин понемногу приходила в себя. Тихо стонала, но не впадала в истерику. Даже встала, хотя идти могла едва ли. Квир недолго думая усадил её себе на спину.

И только тогда он увидел, что осталось вокруг.

Некогда высокий густой лес лежал дымящимися обломками. Те редкие деревья, что устояли, горели, лишённые зелёных крон. Огня и дыма вокруг было столько, что воздух казался не воздухом, а серой горячей массой. Флаер остановился на относительно пустом берегу, пропахав глубокую борозду. Его искорёженный корпус лишь дополнял хаос.

Убежище, куда Квир так хотел добраться, было ещё далеко.

Идти через горящий бурелом было просто некуда.

Он замер. Мысли хаотично скакали в поисках решения.

«Бегите».

Слова прозвучали едва слышно, будто шёпот ветра.

«Бегите. Быстрее».

Квир поднял глаза.

Из дыма и пыли вырос нос огромного десантного корабля Роя. Мрачные обводы несимметричного корпуса пульсировали. Один из нарывов лопнул, и вниз устремилась живая масса, связанная с кораблём пуповиной.

Мешок ударился о землю и распался.

Из него полезли пауки.

Один большой — с длинными тонкими лапами, метра три в высоту. За ним — ворох мелких, юрких, быстрых ищеек.

Квир не шевелился.

Они с Квин просто стояли и смотрели, как твари приближаются.

— Р-р-р-а-а-а-р-р-р-х-х…

Стрекотали ищейки.

Липкая паутина опутывала их тела. Квин скулила ему в плечо. У Квира тоже катились слёзы, когда ищейки втаскивали его на огромного паука и цепляли к лапе монстра.

А небо всё ещё продолжало гореть.

Рассвет встретил её холодным сумраком.

Серая полутьма, лишённая даже намёка на утреннюю негу, цеплялась за одежду колючими лапами елей и сухими ветками кустарников. Воздух, прохладный и влажный, впивался в кожу тысячами невидимых иголок, пах хвоей, мокрой корой, и ночной сыростью, ещё не успевшей растаять от первых лучей поднимающегося светила. Где-то высоко, за густыми ветвями, просыпались пернатые, но их голоса звучали пока осторожно, будто и они не до конца верили, что ночь действительно уже ушла.

Для Малки всё это было лишь фоном.

Она замерла.

Медленно, стараясь не делать резких движений, потянула из-за спины древко лука. Мир вокруг сузился до узкой щели среди кустов и веток, скрывавших её от стоявшей впереди лосихи с двумя лосятами. Большая самка щипала листья у края поляны, время от времени поднимая голову и настороженно вращая ушами. Лосята топтались рядом, ещё неуклюжие, длинноногие, но уже достаточно крупные, чтобы один из них мог стать настоящей добычей.

Малка чувствовала, как сердце стучит слишком громко. Казалось, что его слышит не только она, но и слушает весь лес вокруг. Она даже зло подумала, что вот сейчас лосиха возьмёт и засмеётся над ней: мол, какая из тебя охотница, если ты сама себя выдаёшь собственным страхом.

Она сняла с пояса смотанную серебристую нить и, спрятавшись за ствол широкой сосны, накинула петлю на один конец древка, повернула, поднажала сверху, и изгибая лук натянула одним отработанным движением.

— Есть, — почти беззвучно выдохнула она, когда лук тихонько скрипнул, распрямляясь.

Крона над головой качнулась от порыва ветра, и луч восходящего солнца скользнул по её рукам, выхватив матовый блеск тетивы. Малка невольно задержала на ней взгляд.

Да уж.

А ведь она первая поняла, когда дух вернулся хмурый. Они с Солой уже видели, как раньше он приносил с собой эти странные штуки — кар-три-джи. Малка мысленно проговорила заученное слово, почти по слогам, чтобы не забыть. В прошлый раз дух принёс их много. А теперь вернулся с пустыми руками. Значит, больше нет. Закончились.

И пусть Сола сначала отмахивалась, мол, дух сам знает, что делает, в итоге тоже согласилась. Дух стал чаще смотреть на своего родича, лежащего в пещере. Дольше возился с его железной кожей. Молчал больше обычного. Малка поняла главное: есть кар-три-джи — есть еда, чёрный камень наполнит чашу сытной похлёбкой. Нет кар-три-джи — нет еды. А значит, для духа и его родича это было плохо, неприемлемо.

Рука сама вытащила стрелу, наложила её поверх лука и Малка осторожно приподнялась, стараясь выбрать наилучший момент.

Мыслями же она была всё ещё далеко — «А эта всё своё: „Малка то, Малка сё. Помоги шкуры мыть, помоги горшки лепить, помоги ягоды перебирать“».

От досады она чуть не сплюнула, но вовремя одумалась.

А кто будет кормить их, когда кар-три-джи совсем закончатся? Дух? Нет. Он уже перестал бездумно позволять пользоваться черным камнем. И она была с ним согласна, видя как этих штук становится всё меньше. Сколь много их не было у духа, но было понятно, что рано или поздно они совсем закончатся. Да, они с Солой и так на этой еде духов бока отъели. Нет, так дело не пойдёт. Нельзя ещё и охоту на духа взваливать, словно они дети неразумные. Он и так делает много. Шкуру помогает снимать. Запруду у родника сложил, да ещё какую! Лежанку сделал. Вылечил их, накормил, обогрел. Тетиву Малке новую сделал, когда старая порвалась.

Малка снова покосилась на лук и не удержалась от удовольствия.

Серебристая нить была чудом. Она состояла из множества нитей, тоньше человеческого волоса, сплетённых так искусно, что глаз не мог уловить, где одна начинается, а другая заканчивается. Такая тетива не должна была порваться. Не должна была ослабнуть от сырости или тем более подвести.

Старая жила, доставшаяся ей вместе с шурахским луком, подвела бы. Да какие «бы» — она и подвела, лопнула. Малка это знала. Она разбухала от влаги, капризничала, то провисала, то трещала, и каждый раз приходилось её сушить, править, проверять. А эта серебристая нить была будто частица иного мира. Как и сам дух.

Малка перевела взгляд на лосят.

Те спокойно топтались возле матери. Один чуть крупнее, другой поменьше. Она выбирала, стараясь не думать о том, что это её самая важная на данный момент вылазка. Она наконец попробует добыть ни зайца, ни лисицу а настоящую добычу, обещающую много мяса и хорошую шкуру.

В памяти предательски всплыли слова Грома: не женское это дело. Девочке положено собирать ягоды, чистить коренья, смотреть за младшими, месить глину, таскать воду и слушать старших. Лук — не для тебя. Охота — для мужчин. Даже если девочка ловчее половины мальчишек лазает по скалам и деревьям, всё равно — это не женское дело! — она чуть снова не зарычала, настолько её раздражали эти родовые правила.

Но здесь, в этом месте не было родичей. А дух ей казалось полностью поддерживал её мнение, вот уж и правда, видела бы её сейчас мать…

Вот бы их всех сюда — Ворона, старух, щёлкающих языками, Грома с его «не женское это дело». Да хотя бы мальчишек, которые смеялись над ней, увидев, как тетива бьёт её по руке, когда Гром дал ей попробовать и у неё естественно ничего не получилось. Тогда не получилось.

Выдох.

Вдох.

Пальцы потянули стрелу. Лук напрягся. Малка задержала дыхание.

Хрусь!

Лосиха встрепенулась и повернулась на звук. Лосята дёрнулись, прижались к матери.

Малка застыла.

Резкий треск сломанной ветки донёсся с противоположной стороны поляны. Она медленно повернула глаза, не двигая головой. Заросли кустов зашевелились, и оттуда опрометью метнулись быстрые пушистые силуэты с длинными ушами.

«Ах ты ж мелкие!»

Она выругалась про себя, стиснула зубы и опустила лук, снимая стрелу. Лосиха, не обнаружив явной опасности, отошла в сторону. Лосята потянулись за ней.

Малка с досадой поняла: теперь отсюда не попадёт.

Рука сама потянулась к висевшей на шее мохнатой лапке. Её первый трофей. Она стиснула его на удачу, чувствуя мягкий пушистый мех убитого зверька. Добыча была смешная: маленькая, почти случайная, пойманная больше упрямством, чем умением. Но это был её трофей. Первый. Дух тогда посмотрел на пойманного зайца, потом на Малку, ничего не сказал, но и не засмеялся. И это было важно. Для неё важно, он принял её как охотницу.

Сделав полушаг назад, Малка присела на корточки. Лук со стрелой держала в левой руке. Тихо, как могла, стала перебираться ближе, прячась за поваленным трухлявым деревом, поросшим мхом, травой и высоким кустарником.

Каждый шаг приходилось продумывать. Куда поставить ступню. Где сухая ветка. Где листья мокрые, а где уже подсохли и могут зашуршать. Она раньше никогда так не читала землю. В роду, когда они с девчонками бегали по лесу за ягодами, всё было проще: шуметь можно, смеяться можно, ломать ветки можно. А сейчас любой звук мог прогнать добычу. Любая ошибка могла оставить её, всех их без мяса.

Она покрутилась, выискивая удобное место, перелезла чуть дальше по стволу на пригорок, укрылась густой листвой и осторожно выглянула.

Неплохо.

Позиция получилась добротная, с хорошим обзором. Животины успокоились и снова мерно жевали, хотя уши лосихи то и дело вращались, ловя каждый шорох. Лосята возились возле её ног.

Малка снова оценила расстояние и с досадой цокнула языком.

Нет. По началу казалось что место хорошее, но присмотревшись, засомневалась.

Разве что…

Она всмотрелась в огромный валун, торчавший из земли неподалёку, поросший травой и мхом. С той стороны лоси будут как на ладони.

Или нет?

Малка колебалась. К слову, пару лун назад она и задумываться не стала бы о смене места для выстрела. Просто натянула бы лук и пустила стрелу, а потом удивлялась, почему снова мимо. Теперь лишние мысли мешали, но вместе с ними приходило понимание. Дух учил иначе. Смотреть. Думать. Не спешить.

Она зажмурилась, стараясь отогнать сомнение.

Но это не помогло.

Наоборот, вспомнилось, как в пещере вспыхнуло сердце старшего духа.

Они с Солой тогда перепугались так, что потом долго не могли нормально говорить. А как было не испугаться? Дым. Огонь. Тело старшего духа шипело и рычало, испуская едкий белый дым, такой густой, что хоть ложкой ешь. Стоило вдохнуть, и грудь вспыхнула огнём, горло перехватило спазмом, глаза защипало до слёз.

Убегая, они не видели, как дух метнулся в пещеру и вырвал горящее сердце из тела родича. Видели только бросок, когда он выкинул его наружу, словно метнул огненное копьё.

Девушки, откашлявшись и отдышавшись, издали смотрели, как от места падения, где при ударе взметнулись искры, в разные стороны побежали языки пламени. Хорошо, что лес после дождя ещё не успел сильно просохнуть. Иначе было бы совсем плохо.

Они с Солой сперва растерялись, но, поняв, к чему всё идёт, вмешались. Только что могли сделать две босые девушки, когда огонь уже разбежался по подсохшей траве? Они отломали густые ветви от раскидистых кустов, сбили из них подобие веников и стали тушить как могли. Но куда там. Пока в одном месте сбивали пламя, в другом оно уже разгоралось.

Дух, выйдя из пещеры в железной коже, быстро разобрался, что к чему. Схватился за ствол молодого дерева, с хрустом переломил, воткнул конец под ноги и, вздымая комья сырой земли, повёл полосу вдоль края поляны, отсекая сухую траву от огня. Потом взялся за всё крупное, что успело загореться. Сухие пни, стволы упавших деревьев — для него они были что соломинки. Поднимал, бил о землю, втаптывал, не давая пламени разгуляться.

Потом он долго смотрел на сгоревшую поляну. Стоял неподвижно, и Малке казалось, что дух злится. Думала на неё, на Солу. Но нет. Если и злился, то потом виду не подал. А то, что сердце старшего духа подвело, это сказало ей лишь о том, что даже духи не всесильны.

Малка плавно пригнулась, наконец совладав с мыслями.

Отступила от ствола разлапистой ели, укрытая густыми зарослями, и решила идти в обход, к намеченному месту у камня. Стараясь ступать тихо и аккуратно. Но древко лука, будто нарочно, зацепилось за торчащую ветку. Раздался хлёсткий удар и шорох листьев.

Малка замерла, поморщилась вжав голову в плечи.

Мысленно наградила себя оплеухой за невнимательность. Как бы ни хотелось верить, что она уже стала настоящей охотницей, опыта явно не хватало. Она напрягла слух, готовясь услышать топот удаляющихся лосиных ног.

Но ничего не произошло.

Лосиха насторожилась, подняла голову, но не сорвалась с места. Не увидела явной опасности и не спешила бежать.

«Обошлось», — решила она, наблюдая за тем, как лоси снова стали спокойно кормиться.

Мысленно поблагодарила духа леса и только теперь поняла, что всё это время не дышала.

Добравшись до камня, она осторожно выглянула.

Лосиха стояла к ней боком, прикрывая лосят, но дистанция была уже той, что надо. Малка выбрала целью лосёнка покрупнее, того, что держался чуть дальше от матери. Молодой самец. Шкура хорошая, мяса меньше, чем со взрослого животного, но и возни меньше. А главное — мать не кинется на неё, спасая детёныша, если попасть наверняка. В случае чего сможет укрыться за стволом ели.

Она помнила рассказы охотников о раненых лосях, которые затаптывали неудачников насмерть.

Медленно наложила стрелу, напряглась, вкладывая силу в изгиб лука. Серебристая тетива даже не скрипнула. Только дрогнула, принимая нагрузку.

Вдох.

Мир сжался до размеров лосиного бока.

Малка почувствовала ритм. Тот самый короткий промежуток между ударами сердца.

Замерла.

Сейчас.

Вжуух!

Тетива пропела, нарушив размеренную тишину леса. Быстрый росчерк стрелы с чёрным оперением настиг животное и впился в область шеи.

— Что?

Малка округлила глаза.

Лосиха дёрнулась, взревела и повернулась в сторону опасности.

Вжух. Вжух. Вжух.

Три тетивы пропели почти в унисон. В лосиху впились ещё три стрелы, одна точно угодила прямо в глаз. Ноги животного подкосились, оно упало, кувыркнувшись через голову, и умолкло. Лосята с криками прыснули в стороны и скрылись в густых зарослях.

Малка застыла, вжавшись в камень.

Её лук всё ещё был натянут, стрела лежала на тетиве между онемевших пальцев. На том самом месте, куда она целилась, билось в агонии тело теперь уже чужой добычи.

Четыре стрелы.

Одна за другой.

Смерть пришла к животному быстрее, чем Малка успела бы выстрелить второй раз.

Из кустов, откуда стреляли, с той стороны, где чуть раньше хрустнула ветка, спугнув зайцев появились они.

Их было четверо.

Коренастые, широкоплечие, почти без одежды, опоясанные ремнями из тёмной грубо выделанной кожи, с нашитыми костяными бляшками и в шлемах-масках в виде черепов. На поясах у каждого висели костяные ножи. В руках они держали тугие длинные луки, больше и злее, чем лук Малки. Они шли спокойно, переговариваясь короткими каркающими фразами на своём языке.

— Шурахи, — Малка выдохнула это слово так тихо, что сама едва услышала.

Оно прокатилось дрожью по всему телу.

Самый высокий из них подошёл к туше лосихи, наступил ногой на её тело, а затем поднял голову и посмотрел прямо в глаза Малке. Губы на его разукрашенном, покрытом шрамами лице разошлись в зловещей улыбке, показав белые зубы.

Он смотрел на неё, видел её.

А значит…

Малка одним слитным движением, уже не прячась, навела лук, и её пальцы разжались.

Вся скрытая до поры сила лука высвободилась, и воздух вокруг загудел от вибрации тетивы. Тонкий росчерк летящей смерти устремился вперёд, почти попал, почти встретился с этой страшной улыбкой шураха.

Тот в последний миг невообразимым образом уклонился. Стрела разминулась с его лицом на расстояние не больше ногтя большого пальца.

Малка, не дожидаясь, резко развернулась и сорвалась с места.

За спиной послышались крики погони.

Она успела сделать только несколько шагов, когда горло сдавили железные тиски. Огромная рука схватила её. Ещё один шурах бесшумно подобрался и прятался за стволом у неё со спины.

Они знали, выследили её.

Малка стояла на чёрной горелой земле и смотрела на духа.

Каждое утро, едва солнце показывалось над лесом, он выходил из пещеры и начинал свой странный обряд. Сначала бегал кругами. Потом добавлял к бегу движения руками и ногами. Потом останавливался и начинал ещё более непонятный танец, будто сражался с невидимым противником.

Ни Малка, ни Сола никогда не видели таких танцев в племени. Движения были резкими, точными, совсем не похожими на пляски у костра. В них не было веселья, но была сила. Это завораживало. Девушки, не сговариваясь, стали каждое утро вставать вместе с ним и смотреть.

Сначала просто смотреть.

Но Малка не была бы собой, если бы не попробовала повторять.

Сола сперва шипела на неё, боялась, что так можно обидеть духа и испортить его обряд. Потом, убедившись, что дух не сердится, тоже начала пробовать.

Вскоре каждое утро начиналось у них с этого ритуала.

Поначалу дух не обращал на подражательниц особого внимания. Но однажды подошёл и попытался объяснить на ломаном языке людей Лосиного озера, что они делают неправильно.

После этого их утренний обряд стал меняться.

— Делать так, — говорил дух. — Теперь здесь стоять. Смотреть там.

С каждым днём Малка и Сола понимали его речь лучше. Точнее, у духа всё лучше получалось говорить. Однажды обычный ритуал изменился: вместо танца дух подозвал девушек ближе и стал показывать движения, которые сначала показались Малке совсем непонятными.

Потом она поняла: это был не танец. Это была борьба. Не такая, как у мальчишек, которые валяют друг друга на земле, визжат, кусаются и смеются. И не такая, как драка между взрослыми, где всё решают сила, вес и удача. Дух показывал, как уйти из захвата. Как заставить чужую руку согнуться не туда. Как использовать силу врага против него самого. Как падать, чтобы не разбиться, чтобы быстро вскочить.

Сола сначала относилась к этому настороженно. Она была сильнее Малки, выносливее, привычнее, но всё равно сторонилась боли. Слишком много лет её били за любую ошибку и без. Тело помнило это лучше, чем что-либо. Малка же бросалась на каждое новое движение с такой жадностью, будто хотела за несколько дней наверстать всё, что ей не позволяли делать всю жизнь.

С тех пор всё свободное время, не занятое тренировками с луком, охотой, поиском растений и ягод, она тратила на упражнения. Естественно, отрабатывала их на Соле. Та, к радости Малки, была не против, и девушек часто можно было застать кувыркающимися в песке, спорящими, смеющимися и шипящими от ушибов.

Вот и сейчас Малка заученным движением вывернулась.

Обвила руку шураха, взяла её на болевой захват и резко дёрнула, распрямившись. Шурах взревел, явно не ожидая подобного от малявки. На миг хватка на горле ослабла.

Малка выхватила висевший на поясе нож и наотмашь рубанула в область шеи.

Нож чиркнул по костяным бусам и рассёк кожу там, где смог достать до плоти. Второго удара ей нанести не дали. Сзади навалились двое. Быстро, тяжело, со знанием дела. Её скрутили, приложили лицом о землю, завели руки за спину. Кожаные ремни плотно стянули запястья, не давая простора для манёвра.

Один из шурахов, не особо церемонясь, вздёрнул её на ноги. В суставах вспыхнула резкая боль, и Малка невольно вскрикнула.

Раненый стоял рядом, зажимая шею ладонью. Между пальцев сочилась кровь — не так уж много, царапина, а не рана, — но лицо его перекосило от ярости настолько, что он шагнул вперёд, замахиваясь свободной рукой.

Удар не долетел.

Самый высокий из четверых, тот, что первым увидел Малку и первым уклонился от её стрелы, перехватил занесённую руку у самого запястья. Не грубо — но так, что раненый застыл, будто напоролся на невидимую стену. Высокий сказал что-то короткое, каркающее, и раненый, всё ещё зажимая шею, всё же отступил на шаг, глядя на Малку уже иначе — не как на случайную дичь, попавшуюся под руку, а как на что-то, о чём его успели предупредить заранее.

Высокий подошёл ближе, присел на корточки перед Малкой и какое то время просто разглядывал её — как добычу, которую наконец-то удалось взять после долгого выжидания. Что-то сказал остальным. Те завозились, забормотали, но тоже явно были довольны.

Малку обыскали — тщательно, но без того остервенения, с каким, проделывали это в прошлый раз. Сняли пояс, отобрали нож, лук передавали из рук в руки, ощупывая непривычно выглядевшую серебристую тетиву настороженными пальцами, будто боялись, что она укусит. Один шурах осторожно тронул тетиву ногтем и тут же отдёрнул руку, изобразив восхищенное выражение на лице.

Ей не заткнули рот. Верёвку на запястьях затянули туго, но не до онемения, и, когда она поморщилась, высокий что-то бросил державшему её воину — коротко, недовольно, — и хватка на локтях ослабла ровно настолько, чтобы кровь снова могла ходить по рукам.

Малка не понимала, что это значит. Понимала одно: с ней обращались иначе, чем она успела ожидать за те несколько мгновений, что видела себя уже мёртвой.

Путь занял четыре дня.

В первый вечер, когда солнце ещё висело над макушками елей, шурахи остановились на прогалине у ручья — раньше, чем позволяли силы, и это её удивило. Её усадили спиной к стволу, дали напиться из бурдюка, а после сунули в руки кусок вяленого мяса, тёмного, жёсткого, пахнущего дымом и чем-то незнакомым.

Малка смотрела на него, и рука не поднималась поднести кусок ко рту.

Она вспомнила стоянку рода в то утро, когда напали шурахи. Мужчин, лежавших там, где их настигли. Костры, у которых шурахи разделывали убитых на глазах у тех, кого пленили, — неторопливо, с удовольствием, поглядывая на женщин, чтобы видеть, как те смотрят. Мясо в руке вдруг перестало быть просто мясом, и что бы это ни было на самом деле, желудок скрутило раньше, чем разум успел решить, хочет он есть или нет.

Она отвела руку и медленно положила кусок на камень рядом с собой.

Воин, сидевший напротив, заметил сразу. Оскалился было, привычно, коротко — и осёкся. Посмотрел на неё внимательнее, на то, как она отодвинулась от еды всем телом, будто от яда. Что-то дошло до него быстрее, чем она успела бы объяснить, даже если бы знала его язык. Он ничего не сказал. Только усмехнулся — не зло, а как усмехается человек, которому только что стало ясно, отчего дичь ведёт себя настолько глупо.

Больше в тот вечер мясо ей не предлагали, как впрочем и вообще пищу.

На следующий день, когда солнце перевалило за полдень, а привал случился у поваленной ели, тот же воин исчез в кустах на четверть часа и вернулся с зайцем, ещё тёплым, покачивая тушку за длинные уши, прямо перед её лицом, будто хотел удостовериться, что она разглядела эти самые уши, лапы, хвост — всё, что не оставляло места для сомнений.

Малка отшатнулась, не понимая, чего от неё хотят, но непонимание продлилось не долго. Воин сел напротив, неспешно, с явным удовольствием от того, что за ним наблюдают, и принялся свежевать зайца прямо перед ней: одним движением снял шкурку, вспорол брюхо, вынул потроха, насадил тушку на срезанный прут и подвесил над огнём. Он не торопился. Время от времени поглядывал на неё, будто проверяя, дошло ли.

Дошло.

Когда мясо подрумянилось, он оторвал кусок и протянул ей — не бросил, не сунул, а именно протянул, как протягивают угощение. Малка, успевшая ощутить всю гамму чувств пустого желудка взяла заячью ногу дрожащими пальцами, понюхала впитывая приятный запах и только потом поднесла мясо ко рту.

Воин удовлетворённо хмыкнул наблюдая за её трапезой, после спокойно вернулся к костру. Вечером шурахи сняли с неё верёвки на время еды, а после снова связали — но спереди, а не за спиной, так, чтобы руки можно было согнуть в локтях.

На вторую ночь, когда похолодало, ей бросили шкуру — воняющую чужим потом, но всё же шкуру, а не оставили лежать на голой земле. Малка уже поняла, что похитители не просто зналикто она, а скорее всего именно она и была их целью охоты.

Пусть не понимала их языка, каркающего, рваного, полного гортанных смычек, но начинала различать интонации. Приказы отличались от вопросов. Раздражение — от того особого, придушенного тона, каким шурахи, судя по всему, обсуждали то, чего сами не понимали до конца. Этим тоном они говорили о ней. Часто. Оглядываясь через плечо, понижая голос, будто боялись, что она может пожаловаться кому-то незримому, кто их услышит.

На третий день дорога пошла через каменистые распадки, где под ногами хрустела щебёнка, а воздух пах серой и мокрым мхом. Идти стало тяжелее, и Малка не раз спотыкалась, стёртые следки не спасали ноги, те горели при каждом шаге. Один раз она упала на колени и осталась лежать дольше, чем следовало, — просто потому, что подняться не было сил. Никто не ударил её, чтобы заставить встать. Высокий воин, шедший впереди, обернулся, что-то произнёс — резко, но не зло, — и колонна остановилась. Ей дали время отдышаться. Дали ещё воды. И только потом её подняли — за плечи, не за волосы, — и повели дальше уже медленнее.

К концу третьего дня Малка поняла, что её боятся трогать, боятся навредить. Не потому, что жалеют. Потому, что каждый удар, каждая царапина на ней самой была для них чем-то вроде риска — как если бы она оказалась не просто пленницей, а сосудом, который лучше было донести целым. Единственным объяснением этой странности был Дух, точнее шурахи знали кто он и знали кто она, понимали что она связана с духом и это вселяло в нее некоторую надежду на спасение. Ведь спас же он их с Солой, да не единожды. О ином исходе ей не хотелось и думать.

На четвёртый день, когда впереди замаячили первые следы человеческого жилья — обглоданные кости вдоль тропы, обрывки старых силков, вырезанные на стволах знаки, — высокий воин остановил колонну у очередного родника и быстро осмотрел Малку в закатном свете, будто прикидывал, в каком виде её лучше привести к тем, кто ждал впереди. Он отвязал от пояса кусок ткани, темной, пропахшей дымом, и молча кинул ей — указав жестом на ручей, значение которого не требовало перевода: приведи себя в порядок.

Малка стёрла с лица засохшую грязь и пот дрожащими руками, глядя на воина исподлобья. Тот не смотрел на неё с прежним звериным весельем. Он смотрел так, как смотрит человек, которому поручили доставить нечто важное в целости, и который лишь теперь, в конце пути, позволил себе выдохнуть.

Он что-то буркнул — коротко, вроде команды — и они снова тронулись в путь.

Наверное, потом она смогла бы примерно понять, куда идти, чтобы вернуться.

Хотя полной уверенности в этом не было.

Когда солнце склонилось к закату, навстречу им стали попадаться другие шурахи.

Сначала один — размалёванный, с копьём, вышедший из кустов так бесшумно, что Малка даже вздрогнула. Потом ещё двое. Потом целая группа, тащившая связку освежованных звериных туш. С каждым новым шагом их становилось всё больше.

Лес вокруг менялся. Он больше не казался диким. На ветках висели костяные подвески. Между деревьями попадались натянутые ремни с пучками перьев и белыми звериными и человеческими черепами на кольях. У некоторых стволов были вырезаны непонятные знаки, похожие на кривые загогулины. Малка чувствовала, что входит не просто в чужой лес, а в место, где всё давно принадлежит шурахам.

Деревья расступились, открывая взгляду большую равнину перед пещерой в скале.

Пещера была гораздо больше той, где жили они. Вход в неё зиял чёрной пастью, а сверху над ним висели черепа животных, связки костей, высушенные шкуры и длинные полосы кожи, шевелившиеся от ветра. Перед пещерой была целая площадь, где горели костры, у которых сидели люди. Женщины, дети, мужчины. Кто-то скрёб шкуры, кто-то толок что-то в каменных чашах, кто-то плёл ремни, резал мясо. Дым стелился низко, смешиваясь с запахом, похожим на запах в её поселении. Запах людей. Запах людской жизни. А за вокруг площади густо торчали, словно грибница крыши землянок. Малка даже остановилась, впервые увидев столь большое поселение, совсем не ожидавшая подобного от этих дикарей.

Сначала взгляд цеплялся за шурахов, за их черепа и внешний вид. Потом она заметила других людей. Они сидели ближе к краю поляны, под присмотром вооружённых воинов. Худые. Грязные. Было довольно много детей и женщин. Но среди них были и несколько мужчин.

Малка знала, что попала в селение людоедов. И вот теперь ей стало по-настоящему страшно.

К ее немалому удовольствию они прошли мимо. Она ловила на себе заинтересованные взгляды. Кто-то тыкал пальцем в её сторону. Кто-то из встречавшихся соплеменников пленителей разглядывал ее лук. Один мальчишка-шурах оскалился и провёл пальцем по горлу, но старший рядом отвесил ему подзатыльник, и тот сразу притих.

Наконец Малку остановили.

Впереди, среди толпы людей, не размалёванных и больше похожих на обычных, стояли двое в окружении воинов. Они отличались от остальных сразу.

Первый был огромным. Высоким, мускулистым, с телом, будто вылепленным для демонстрации слова «сила». Казалось, он способен голыми руками разорвать человека на части. На голове у него был череп лося с огромными раскидистыми рогами. Рога делали его ещё выше, ещё страшнее. Смотря на него, было впечатление, будто сама лесная тварь выросла из его плеч.

Догадаться было не трудно, перед ней стоял их Вождь.

Второй шурах был куда старше. Кто он такой, Малка тоже сразу догадалась — шаман. В нём чувствовалось нечто сродни дедушке Буре, только более тёмное, неприятное. Словно кряжистый дуб, высохший на корню. Маленькие чёрные глазки, длинные спутанные волосы с вплетёнными амулетами, седая борода, костяные подвески на груди.

Сзади Малку ударили под колени.

Она вскрикнула, рухнула, приклонившись. Вокруг раздался гомон голосов, по интонации похожий на одобрение. Малка оказалась в центре круга из гомонящего множества людоедов.

Вождь сделал шаг. Подошёл к ней, схватил огромной рукой за голову и задрал лицо вверх, заставляя смотреть в глаза. Его пальцы сдавили щёки так, что невольно вырвался стон. Грубый басовитый голос прокатился над поляной, и остальные шурахи тотчас умолкли. Он обращался к шаману.

Старик тоже подошёл. Обошёл пленницу кругом, разглядывая. Остановился за спиной, потрогал её волосы, понюхал, растирая их между пальцев. Что-то спросил. Вождь ответил. Шаман снова посмотрел на Малку — уже иначе. Но всё так же недобро, если шурахи вообще могли знать такое слово.

Малка была на грани.

Если бы не прирождённая упёртость, она бы уже разрыдалась. Ей было до ужаса страшно. Она понимала, что угодила в лапы чудовищ, и никакой дух теперь не сможет ей помочь.

Или…

Она, стараясь не подавать вида, зашептала молитву. Просила его услышать. Просила прийти. Просила снова спасти её. Думать о будущем, где дух не поможет, совсем не хотелось.

Шурахи после первого осмотра будто потеряли к ней интерес. Они громко обсуждали что-то между собой. Шаман и вождь спорили. Остальные каркали, перебивали друг друга, показывая на неё пальцами.

«Лишь бы это не о приправах, с которыми меня зажарят», — мелькнуло у Малки.

По телу против воли пробежала сильная дрожь.

Потом, когда ей уже показалось, что про неё забыли, круг расступился, и к ней привели мужчину.

Он был худой, словно пособие по строению скелета. Кожа обтягивала скулы, впалые глаза смотрели затравленно и устало. На шее у него висел грубый ремень, похожий на ошейник. Да что там похожий — это он и был. Малка сразу поняла: пленник. Такой же, как она, невольник, будто ей показали её будущее.

Шурах, приведший мужчину, треснул того по затылку и что-то прорычал.

— Иди за мной, — услышала Малка тихий голос.

Руки за спиной развязали. Она почти со стоном размяла затёкшие кисти. Запястья пусть и не сильно были перетянуты, но стало гораздо легче. Теперь казалось, будто множество игл впилось в кожу, разгоняя по венам кровь.

— Кто ты? — спросила она человека, надеясь, что он объяснит происходящее.

— Никто, — ответил он. — Здесь все рабы никто. Мясо. Скот. Вот кто мы. Как и ты. Хотя ты им зачем-то нужна. Я не знаю зачем, но с простыми пленниками не разговаривают. Я знаю язык хозяев. Я знаю язык скота. Мне приказали объяснить тебе, что с тобой хотят говорить. Они говорят мне, я говорю тебе и наоборот.

Голос его был ровный, выхолощенный. Не спокойный, скорее пустой. Так, наверное, говорит человек, который давно сдался, смирился со своей судьбой.

— Ты из какого рода? — спросила Малка.

Мужчина посмотрел на неё почти с жалостью.

— Не помню, я был слишком маленьким, когда попал сюда.

Шурах снова что-то прокаркал.

Человек вздрогнул и перевёл:

— Хозяин говорит: ты знаешь сына неба. Ты живёшь с сыном неба. Он спрашивает: ты его женщина?

Малка споткнулась от этих слов.

— Я? Сын неба?

Она растерялась.

— Сын неба, — повторил человек и указал рукой вперёд, туда, куда её вели.

Малка подняла голову и наконец увидела.

Сбоку от пещеры была поляна, обложенная по кругу валунами. В центре её сидело… сидел…

Нет.

Она не сразу узнала.

Кожа из небесного железа, как у духа, висела привязанная по центру. Но вместо головы её венчал белый череп горного барана, а вместо ног были приделаны кости. Вокруг лежало множество предметов. Что-то было разложено, что-то воткнуто в землю, что-то обвешано костяными амулетами. Из земли торчало массивное нечто странной формы, не то палка, не то жезл, которого Малка никогда раньше не видела. И в нём она смогла рассмотреть вставленную в паз батарею, одну из тех, что дух ей показывал, называя оружейной.

Батарею она уже узнавала.

После пожара дух объяснял им с Солой, как устроено это опасное сердце. Показывал, что если ткнуть ножом, вскрыв защитный кожух, её можно заставить гореть. Вокруг валялись кар-три-джи, ещё оружейные батареи и прочий мусор, который для шурахов явно считался святыней. Поверх вещей духа висели костяные амулеты, талисманы. Рядом стоял большой плоский камень с подозрительными бурыми пятнами по его поверхности.

У валунов лежали подношения. Кости животных. Засушенные ягоды, цветы. Глиняные чашки с чем-то тёмным. Перья. Каменные наконечники. Малка увидела даже человеческие волосы, связанные в длинную косу и привязанные к железной детали, назначение которой она не понимала.

— Сын неба, — подтвердил человек, указывая на останки.

Малка смотрела на останки духа и холодела.

Чьи это останки?

Не её же духа.

Она знала, что дух был не один. В пещере лежал второй, старший, как она поняла, вождь, раненый в какой-то их битве. А это кто? Ещё один? Или тот, с кем они сражались? Или другой дух, которого шурахи нашли мёртвым и теперь поклонялись его мёртвому телу?

Впрочем, какая разница.

Сейчас это мало чем могло помочь.

Человек ждал ответа.

И тут мысль, как себя вести, пришла сама собой. Если шурахи поклоняются духу мёртвому, значит, имя духа может стать защитой. Хоть какой-то. Пусть она не знает их языка, пусть не понимает их обычаев, но если они верят в сына неба, то женщина живого сына неба — не простая пленница. Они явно следили за ними и знали многое.

Малка выпрямилась настолько, насколько смогла.

— Да, — сказала она. — Я женщина духа. И поверь, когда он узнает, что меня пленили шурахи, ни тебе, ни твоим хозяевам это не понравится.

Человек посмотрел на неё. В его глазах всё так же была пустота, похоже, ему было всё равно. Он просто прокаркал шураху, переводя её слова.

Шурах довольно оскалился, глядя на неё.

И эта улыбка Малке совсем не понравилась.

В ней не было страха или поклонения. Не было сомнения. Скорее радость охотника, который понял, что поймал не просто мелкую дичь, а нечто крупное, приманку для большой добычи.

После этого Малку повели прочь от идола, в сторону виднеющихся крыш словно вросших в землю строений.

Утро началось с того, что она потянулась, разминая затёкшие мышцы и заставляя кровь бежать по жилам. Сола, ещё не открыв глаза до конца, поймала себя на мысли, что за время, проведённое в этой пещере рядом с Духом, стала ощущать себя не безродной рабыней-отщепенкой, а вполне себе женщиной рядом с сильным мужчиной, в его доме.

Она лежала на мягком лежаке, уже привыкшая к этому ощущению за проведённое тут время. Как же быстро она отвыкла от холодной и сырой земли, от стылого угла в землянке, где провела больше времени, чем себя помнит. Вот и сейчас она улыбалась, наслаждаясь ускользающим мороком сна, и слушала, как за пологом возится Малка — и чего ей не спится? Судя по звуку, снова возилась со своими стрелами, хотя казалось бы, что там с ними делать? И в очередной раз она решала: вставать или нет? Потому что вставать было особо незачем. Никто не придёт с палкой. Никто не бросит в лицо грязью или объедками. Никто не назовёт её Чёрной и не прогонит прочь, лишь чтобы сделать заморанке хуже, чем ему. Если бы Дух уже встал, Малка бы её растолкала. Так что…

Она снова была свободной. И, что удивительнее всего, вокруг неё снова было что-то похожее на род.

Не такой, как у Быстрых Лисиц, конечно. И не такой, как ей — пусть и с трудом — вспоминалось из той, почти забытой жизни. Странный, не похожий ни на что прежде виданное: мелкая пигалица из рода бывших пленителей, вечно норовящая сунуть свой нос куда не попадя; старик-дух, лежащий без сознания в своей железной коже, о котором она так ничего и не знала, кроме странного слова «Гейн-еррал», что, как она решила, на языке духов значило «Отец». А как иначе? Зачем духу тратить столько времени и сил на чужака? Она многого не понимала, пусть и пыталась как могла разобраться и старалась помочь, но дух её не подпускал к «отцу». Будто она могла навредить. Да, ей было временами обидно, но, видя, что дух так же не подпускал к нему и Малку, она смирилась. Кто их, духов, разберёт… Она пыталась объяснить ему, что заботилась бы о нём, как о собственном родиче, если бы они у неё оставались. Да и сам дух — молодой, странный, пугающий и одновременно столь, столь пленяющий её своей странной добротой, — спас их обеих там, у водопада, в пещере хозяина леса, когда всякая надежда уже была напрасной.

Она откинула плед, села и снова потянулась, разминая плечи, которые больше не ныли по утрам так, как ныли раньше. Тело помнило голод, побои, холод земли под тонким тряпьём и боль, ставшую её спутницей по жизни, — и каждое утро благодарила духа и богов за подаренный кров, за сытную еду. Да много за что она благодарила, если разобраться. Ей очень не хотелось прослыть перед духом неблагодарной, и она старалась.

Когда вышла из-за полога, потянулась за котелком и принялась разводить огонь, подкинув заготовленных с вечера дров в тлеющие угли. Сперва они с Малкой ели то, что давал им дух. Его пища была странной, но Сола никогда бы не сказала, что плохая или невкусная. Каждый раз, наблюдая за тем, как чёрный камень шипел и наполнял кружку горячим бульоном, она благоговела. Дух делал это без огня, своей силой, — так думала она вначале. Потом поняла, что не сила духа, а сила камня наполняла посуду пищей. Как? — бог весть, но главное — дух научил, показал как. И они с Малкой сами смогли заставить камень готовить, касаясь разноцветных огоньков. Расскажи она кому, не поверят. Но так продолжалось какое-то время. Пока Малка не притащила первого своего зайца, которого Сола разделала, мясо пожарила, а шкуру обработала. Без соли мясо было пресным, но им ли привыкать? Затем, пусть и не каждый раз, Малка начала приносить добычу — то зайца, то лисицу. Их запасы шкур и мяса постоянно пополнялись, что было не лишним: Сола верила в духа, в его могущество, но и всё на него взваливать не стоило. Солнце вскоре отступит, и придёт холод с его пронизывающими ветрами, и небо замёрзнет. Тогда шкуры, что добыла Малка, станут совсем не лишними. Потому Сола готовилась, уверенная почему-то, что всё у них будет хорошо. Иногда дух уходил и возвращался спустя время, приносил эти «кар-три-джи», которые совал в камень и в железную кожу «отца». Они с Малкой не сразу поняли — точнее, пигалица первая догадалась, — что они нужны для приготовления еды духов. Что-то вроде запасов сушёных грибов, как в их племени делали, или вяленого мяса, что долго хранится. Малка ела за двоих, вечно голодная, вечно ворчащая, что мясо жёсткое вышло.

Сола готовила на троих. Собранные коренья, ягоды, грибы и прочие дары леса позволяли не то чтобы не голодать, но даже обрасти жирком. Сола заметила, как её худое тело изменилось, округлилось и налилось здоровой силой. Утром по привычке вставали раньше духа, дабы не опоздать на его странный обряд — бег по кругу, резкие взмахи руками, борьба с невидимым противником, — повторяя движения, пока тело не начинало откликаться само, без раздумий, само собой находя правильный изгиб спины и постановку ступни. Вечером у костра они сидели втроём, и даже нашлись темы для разговоров. Расспрашивать духа обе побаивались, но нет-нет да проскальзывал вопрос, хотя дух, если и отвечал, то на смеси своего языка и их, отчего получалась такая неразбериха, что они быстро совсем оставили эту затею. А ещё! Ещё она всё чаще ловила себя на мысли, что это было похоже на дом родичей, точнее — на маленькую семью.

Сола не позволяла себе называть это так вслух — вслух подобные вещи сглазить легче лёгкого, — но про себя, в тишине раннего утра, разрешала себе подумать: может быть, боги всё же не совсем отвернулись от неё. Может быть, после стольких лет лишений, после того, как у неё отняли всё, что ей было дорого: мать, дом и саму возможность на что-то надеяться, — ей всё-таки полагалось что-то взамен?

Дым от костра поднимался кверху, к своду пещеры, скрываясь в отдушинах, заставив местных крылатых тварей исчезнуть из их пещеры. День по всем признакам обещал быть жарким — из тех, когда даже птицы к полудню замолкают, прячась в тени.

Малка вышла к завтраку хмурая, без обычных шуток и ехидства, и Сола не сразу придала этому значение. Девчонка часто дулась с утра, если плохо спалось или её мучили сны о доме, о матери, или родичах, что остались там, в лесу, с шурахами и хозяином леса.

— Что не спишь? — спросила Сола, разливая по глиняным мискам, собственноручно сделанным не так давно, жидкую похлёбку.

Малка не ответила, только молча взяла миску и принялась ковырять грубой резной деревянной ложкой жижу, глядя куда-то в сторону леса.

— Пойду на охоту, — буркнула она наконец, отставив недоеденное и забрасывая лук за спину. — Сейчас.

— Сейчас? — Сола нахмурилась, но спорить не стала. За проведённое вместе время Сола поняла, что Малка выросла из испуганной пигалицы во что-то куда более цепкое и упрямое, и мешать ей учиться самостоятельности казалось неправильным, почти оскорбительным — сама Сола слишком хорошо помнила, каково это, когда твою волю подавляют и тебе лишь указывают.

— Всё, я пошла, — с нажимом повторила Малка. — Не маленькая уже.

Взяла колчан, оправила перешитую укороченную юбку и, закинув древко лука за спину, вышла из пещеры.

Сола смотрела ей вслед — на лёгкую, злую походку, какой та ходила всегда, когда хотела кому-то что-то доказать: духу, себе, всему миру, — пока фигура не скрылась за каменным лазом. Потом вернулась к своим делам: скребла очередную шкуру, добытую Малкой, размачивала коренья, проверяла силки у ручья, латала прохудившийся край своей старой накидки, перешивая и подрезая края того убожества, каким оно было раньше, и теперь уже мало напоминавшего драный мешок.

В целом можно было сказать, что день прошёл как обычно.

Солнце ползло по небу медленно. Оно всегда ползёт в летний зной так долго, и жара к полудню сделалась столь плотной, что даже вода в запруде казалась тёплой. Сола искупалась, разложила на камнях выстиранную одежду, покормила остатками мяса приблудную лисицу, повадившуюся крутиться у пещеры, — и всё это время где-то на самом краю сознания держала мысль о Малке, лёгкую, необременительную, скорее привычную.

К вечеру, когда солнце скатилось за гребень горы и небо налилось густым багровым светом, Сола начала поглядывать в сторону тропы чаще, чем следовало. Малка возвращалась с охоты по-разному: иногда пустая и злая, иногда с добычей и гордая, с улыбкой на лице, но никогда — так поздно.

Она разожгла костёр под котелком, помешала варево, отставила лишнюю миску — и стала ждать.

Тени вытянулись, слились в один сплошной сумрак. Заухали совы. Где-то вдали завыли волки. Сола сидела у входа, обхватив колени руками, и убеждала себя, что вот сейчас, ещё немного — и из темноты выйдет знакомая невысокая фигура с луком за плечом, недовольно бурча про упрямую дичь.

К темноте нервозность уже сидела в груди тяжёлым, холодным комом. Хотя, казалось бы, кто они друг другу? Ан нет, Сола чувствовала тревогу и переживала.

Развела костёр поярче у входа — на случай, если Малка заблудилась и ищет дорогу, — и просидела там почти до рассвета, вздрагивая на каждый шорох, каждый треск ветки, каждый крик ночной птицы. Один раз ей показалось, что вдалеке послышались шаги, и она вскочила, крикнула в темноту — но отклика не было, только ветер в кронах.

Малка не вернулась ни ночью, ни к следующему утру.

Тогда Сола решилась — ведь кто, если не он, им поможет? — и подошла к духу.

Он сидел у своего «отца» — того самого странного полуживого камня со светом внутри, который обвил лицо старшего духа, словно пытался его поглотить, — и не сразу заметил, что Сола стоит рядом дольше, чем требовалось для утреннего приветствия.

— Дух, прости, что тревожу, но я переживаю за Малку — её со вчерашнего утра нет. Боюсь, случилось что-то: может, в беду попала, или зверь поранил, — она заговорила на смеси их немногих общих слов и жестов, которые они успели наработать за недели совместной жизни: тыкала пальцем в сторону леса, повторяла имя Малки снова и снова, разводила руками, показывая пустоту, отсутствие, тревогу, потом сложила ладони у груди и покачала ими, будто баюкая, — жест, каким в роду Быстрых Лисиц просили о защите слабого.

Дух слушал. Смотрел в глаза и молчал.

И это молчание Сола сначала приняла за раздумье — так, как думает человек, взвешивая, что делать дальше, прикидывая путь, собирая в уме, что взять с собой. Она даже позволила себе слабую, глупую надежду: сейчас он поднимется, наденет свою железную кожу, полыхнёт своими огнями, и они вместе пойдут искать Малку, потому что именно так поступают свои, родичи, семья — идут за пропавшим.

Дух не поднялся.

Он сказал что-то короткое на смеси языков — она поняла лишь что-то вроде «нет», «нельзя», «здесь» — и снова повернулся к своему «отцу», будто разговор уже был окончен, будто и не начинался вовсе.

Сола застыла, всё ещё держа ладони сложенными у груди.

Внутри Седьмого происходило то, чего он не смог бы объяснить, даже если бы кто-то потребовал объяснения.

Просьба Солы дошла до него раньше, чем он успел перевести её жесты в связные слова, — дошла как-то иначе, минуя обычную последовательность анализа, минуя даже перевод. Малки нет уже сутки. Она ушла одна на охоту в местности, где, как уже было доказано на собственном опыте, водятся враждебные аборигены, дикие звери и опасности, которых Система даже не успела полностью каталогизировать за месяцы пребывания на планете.

Что-то внутри него — не Система, что-то иное, под ней, старше всех её протоколов, — требовало немедленно встать, взять оружие и пойти на поиски.

Он честно открыл запрос, формулируя его так же чётко, как формулировал бы боевой приказ:

«Прошу разрешения на проведение поисковой операции с целью обнаружения и спасения гражданского лица, позывной Малка. Предполагаемая зона поиска: окрестности базы в радиусе до пяти километров. Расчётное время выполнения: от четырёх до восьми часов».

Ответ пришёл почти мгновенно, ровным, безучастным текстом, вспыхнувшим перед внутренним зрением, как вспыхивал всегда — без промедления и без снисхождения:

«Запрос отклонён. Задача не соответствует основному приоритету. Ресурсы носителя закреплены за объектом защиты высшего приоритета: генерал Квир Сан. Состояние генерала оценивается как нестабильное, требующее непрерывного обслуживания медицинского бокса и охраны периметра базы. Отвлечение носителя на поисковую операцию связано с неоправданными рисками».

Седьмой даже прочитал это дважды, будто повторное чтение могло изменить смысл приказа.

Он мог бы сформулировать запрос иначе. Мог бы попытаться доказать, что риск для генерала минимален, если оставить медицинский бокс в автономном режиме на несколько часов — бокс уже не раз работал без прямого контроля, справлялся сам, а тревога срабатывала мгновенно и передавалась бы на его гарнитуру даже на расстоянии. Мог бы указать на то, что охрана периметра последние недели ни разу не срабатывала на реальную угрозу, что окрестности базы давно очищены от прямых опасностей, что риск можно было бы взвесить иначе, если бы кто-то захотел его взвесить иначе. Но именно сегодня в процессе лечения генерала произошёл сбой, повлекший необходимость непрерывного присутствия оператора. И он сам понимал, что Система права: жизнь Квир Сана стоит выше по приоритету, чем жизнь Малки, Солы и его самого, вместе взятых.

Потому он не стал спорить, даже пытаться.

Не потому что не хотел. Хотел — и это было странно само по себе, потому что желание обычно приходило к нему вместе с приказом, а не раньше него, не наперекор ему. Он помнил это ощущение по немногим прежним случаям: ящерица со сломанным хвостом, звёздное небо, на которое он полюбил смотреть вечерами. Раньше он и подумать не мог, что можно вот так просто делать что-либо без всякой цели, совершенно бесполезное, и получать от этого удовлетворение. А также его голову стали наполнять странные мысли, далёкие от требований для выполнения задач, — как в тот миг в темноте карстовой пещеры, когда его спасли не столько тренировки и протоколы, сколько что-то не свойственное им — его собственное желание выжить. Тогда это желание было направлено на него самого, пусть и под предлогом спасения генерала. Сейчас — впервые — оно было направлено на кого-то другого. На того, кто рядом, кто, возможно, попал в беду и кому он мог бы помочь.

Но он так же знал, что спорить с Системой бесполезно. Правило это входило в изначальное обучение Пешек, где их, ещё зародышей, обучали главному: спорить с Системой нельзя, за непослушанием шло неотвратимое наказание ударом встроенного шокера.

Вот и сейчас он подчинился, потому что так его приучили, — иного варианта он и не знал.

— Нет, — ответил он девушке. Как мог, постарался объяснить, но вышло откровенно плохо. Язык аборигенов был слишком плохо изучен, и даже выучи он его хорошо, навряд ли нашлись бы слова, способные объяснить всю ситуацию. — Здесь нужна помощь. Здесь и сейчас. Я не могу.

Он не нашёл в своём скудном запасе её языка слов, чтобы сказать что-то ещё — что он хотел бы иначе, что сам не согласен с тем, что вынужден ей сказать, что где-то внутри него сейчас происходит нечто, для чего у него нет ни термина, ни самоназвания. Всего этого он не умел выразить даже на общеимперском, а уж тем более на языке аборигенов.

Он просто повернулся и вернулся к медицинскому боксу, потому что там действительно было что проверить: забился один из элементов блока, требовался небольшой ремонт, а откладывать замену означало создавать риск, которого он не имел права создавать.

Отказ духа прозвучал так буднично, так спокойно, что Сола не сразу поняла, что произошло.

Потом поняла — и что-то внутри неё оборвалось, будто подмытый берег обвалился под весенним паводком, разбив все её надуманные надежды и мечты.

Она стояла и смотрела на духа, склонившегося над своим родичем, будто Малки для него никогда не существовало, будто просьба уже была забыта в тот же миг, когда прозвучала. Он не злился. Не оправдывался. Не пытался объясниться, не отвёл взгляда виновато, как отводят его люди, которым стыдно за собственные слова. Просто сказал «нет» — так, как говорят о решении, о котором не стоит больше говорить.

Сола вспомнила, как совсем недавно, утром, лёжа на мягком лежаке, думала о доме. О роде. Глаза сами намокли против воли.

Какой же глупой она была.

Дух — не родич. Не отец, не брат, не защитник по доброй воле, каким бы тёплым ни казался костёр, у которого они втроём сидели по вечерам, каким бы родным ни стал за недели запах дыма и печёных кореньев. Он не человек. У него свои законы, свои духи над ним, своя воля, которой она не понимает и, возможно, никогда не поймёт, сколько бы лет ни прожила рядом с ним. Он спас их у водопада, быть может, из жалости, а может, просто так совпало — их дороги пересеклись с его путём, который шёл мимо них, а не к ним. Он кормил их, лечил, учил драться — не из любви, а по причинам, которые Сола не могла назвать и, наверное, не смогла бы понять, даже если бы он попытался объяснить, но которые, очевидно, ничего общего не имели с тем, что она по-детски, по-глупому вообразила себе.

Она забылась.

Позволила себе поверить в то, во что верить не следовало — впервые за долгие годы позволила себе почувствовать что-то похожее на покой, на дом, на принадлежность, и мир немедленно напомнил ей, чего это стоит. Но она сама поклялась ему в службе и верности, а потому не ей обижаться на духа. Кто она и кто он — это несравнимо, другая на её месте в ногах у него лежала бы, лишь за то, что тот до неё снизошёл. «Дура!» — корила она себя.

Слёзы, подступившие к глазам, скатились по щеке, но Сола смахнула их привычным движением — тем самым, каким когда-то скрывала их при Вороне и его сыновьях, потому что слёзы рабыни только веселили хозяев. Плакать сейчас было бы точно так же бесполезно, как было бесполезно и тогда.

«Если дух не поможет…» — Нет! Снова она говорит так, будто он ей, им что-то должен! Она сама должна учиться решать свои проблемы.

Первый день после разговора с духом она прождала у пещеры, убеждая себя, что Малка просто могла уйти дальше, чем рассчитывала, увлеклась погоней за добычей, заночевала у какого-нибудь дальнего ручья и ещё вернётся — вымотанная, усталая, голодная, пусть даже злая на саму себя за неосторожность, — но живая.

Малка не вернулась. Ни этим днём, ни следующим, который Сола провела в коротких вылазках вокруг ближайших полян — звала, вслушивалась, вглядывалась в кусты, надеясь… Сама не зная на что надеясь. Может, на шорох, на знакомую тощую фигуру в зарослях, с привычной руганью на губах. Мало ли — ногу подвернула, зверь поранил, или… Но лес отвечал ей только птичьим гомоном и шумом ветра в кронах, безучастный, как и всегда был безучастен ко всему, что происходило с теми, кто был внутри него.

К вечеру этого дня она вернулась к пещере с пустыми руками и охрипшим от крика голосом. Дух, завидев её, ничего не спросил — просто оглядел своим обычным внимательным взглядом, в котором она, впрочем, заметила интерес, или ей лишь показалось?

— Не нашлась? — спросил он Солу, немало её удивив в очередной раз, после чего продолжил заниматься своими делами. То ли переживал, то ли пропажа Малки давно перестала быть для него вопросом, требующим внимания, — она откровенно не понимала.

К новому дню страх окончательно вытеснил надежду, и Сола начала обходить окрестности по-настоящему — не короткими вылазками, а долгими, изматывающими кругами, держа ориентир по солнцу и горе, каждый раз чуть шире прежнего, забирая всё дальше от знакомых троп. Она не умела читать следы так, как умеют охотники. Она не различала свежий отпечаток от старого, не понимала, куда указывает примятая трава или сломанная ветка, не знала, что означает сорванная паутина поперёк тропы или потревоженный муравейник. Всё, что у неё было, — это собственные ноги, голос и упрямство, которого хватило бы на десятерых, выкованное годами бесправия, когда сдаться было равносильно смерти.

Она звала Малку, пока голос не начал садиться до хрипоты. Всматривалась в каждую тень под деревьями, в каждый бурый ком палой листвы. Один раз приняла упавший ствол, оплетённый мхом, за лежащее тело и после долго не могла унять колотящееся сердце, стоя над обманувшей её гнилушкой.

К концу очередного дня ноги гудели от усталости, ступни и щиколотки ныли, усеянные мелкими порезами от колючего кустарника, а голос сел настолько, что кричать она могла уже только хриплым шёпотом. Есть не хотелось, но Сола заставляла себя, — потому что понимала: свались она от голода посреди леса, и уже её искать станет просто некому. Нет, она могла тешить себя мыслями, что вот её дух точно станет искать, но умом понимала — нет, не станет он этого делать. Как не стал искать Малку.

Так, обходя дальние распадки — те, куда прежде не рисковала заходить, побаиваясь густой растительности, способной скрыть крупного зверя или человека, — в узкой лощине у подножия каменистого склона ветер принёс запах.

Сола знала этот запах. Слишком хорошо знала — ей не раз приходилось копаться в гнилостных остатках в поисках пригодной пищи, брошенной родичами Малки ей, словно животному. Тяжёлый, сладковатый дух, от которого сводит скулы и к горлу подкатывает тошнота, дух, который ни с чем не спутаешь, даже если очень захочешь.

Она пошла на него, хотя каждая клеточка тела кричала этого не делать, развернуться и бежать в другую сторону.

Туша лежала в невысокой траве на дне лощины, уже начавшая раздуваться, облепленная жирными чёрными мухами, часть шкуры содрана падальщиками, часть обнажившихся костей уже белела на солнце. Лось, или лосиха — Сола не сразу смогла разглядеть это за разложением и работой зверья, но узнала очертания черепа, изгиб длинной шеи, остатки некогда стройных ног.

Она заставила себя подойти ближе, закрыв нос отрезом шкуры, хотя запах всё равно проникал, липкий и удушливый.

В боку и в шее торчали стрелы. Все с одинаковым, чёрным оперением — не тем светло-серым, что она видела у Малки.

Ни одной такой стрелы поблизости не было — ни в туше, ни в примятой траве вокруг, ни дальше, у кромки кустарника, куда Сола заставила себя дойти и осмотреться. Хотя нет — одну она всё же потом нашла: та сиротливо торчала из основания огромной сосны, и вот её оперение было знакомым.

Она обошла тушу медленно, вглядываясь в истоптанную землю вокруг, хотя не могла бы с уверенностью сказать, что именно ищет и что означал бы тот или иной след, будь он ей виден по-настоящему, как видел бы его знающий охотник. Земля здесь была истоптана — не слишком сильно, для одной охотницы вполне подходило бы, — но Солу смутили незнакомые стрелы. Тут явно были люди. Чужие люди, и, похоже, Малка была здесь. А ещё её смутил тот факт, что убитое животное просто было брошено. Ни один охотник так не поступил бы, в этом она была уверена. Если только дичью была вовсе не эта лосиха…

Затем она увидела шнурок.

Он лежал в траве в нескольких шагах от туши, наполовину скрытый в стеблях, — тонкий, потемневший от времени ремешок с высохшей заячьей лапкой на конце. Сола сразу узнала его: первый охотничий трофей Малки, тот самый, который девчонка носила на шее с нескрываемой гордостью, никогда не снимая, даже когда лапка стала пахнуть не самым приятным образом, — для Малки это была её гордость, её личный амулет.

Шнурок был разорван, а не развязан или снят. А рядом, на широких листьях малины, виднелись засохшие капельки крови — слишком далёкие от туши животного, чтобы принадлежать лосю.

Сола опустилась на колени, подняла его дрожащими пальцами, и внутри у неё что-то оборвалось окончательно, так же резко и бесповоротно, как этот тонкий кожаный ремешок.

Кто схватил Малку — она не знала.

Шурахи? Но был ли этот лес их землёй, простиралась ли их власть так далеко от предгорий, Сола не могла сказать наверняка — она никогда не видела их владений своими глазами, знала о них только с чужих слов. Она вспомнила слова старого охотника Грома, донёсшиеся до неё сквозь пелену неприятных воспоминаний: падение звезды видели многие роды, — сказал тогда Гром на поляне, споря с Ведой, — и не один только их род не побоится прийти и взять то, что упало с неба.

Может, это были шурахи. Может, чужой род, привлечённый тем же небесным копьём, что привело сюда их самих. Может, кто-то ещё, о ком Сола вообще ничего не знала и никогда не узнает.

Она понимала одно: их было несколько, они были вооружены одинаковым оружием, и не звери оставили в лосиной туше эти стрелы, не звери вытоптали землю вокруг такими широкими, беспорядочными кругами.

Малки нигде не было — ни рядом, ни дальше, сколько бы Сола ни вглядывалась в кусты и распадки, обходя лощину снова и снова, пока солнце не начало клониться к закату. Ни тела. Ни крови, которую она узнала бы как её собственную. Только чужие стрелы в чужой добыче и сорванный, залитый чужой волей шнурок в высокой траве.

Сола сжала лапку в кулаке так, что высохший мех впился в кожу, и опустилась в пыль рядом с гниющей тушей, не в силах больше сдерживаться, разревелась.

Она не могла знать наверняка. Тела не было — ни здесь, ни там, куда хватало взгляда, а без тела оставалась хотя бы тень надежды, за которую можно было бы уцепиться, если бы Сола умела цепляться за такие тени. Но всё, что она видела, всё, что подсказывало ей нутро, выученное годами наблюдать за чужой жестокостью, за тем, как легко человек может исчезнуть из жизни рода и не вернуться, говорило одно и то же, не оставляя места сомнению.

Малка была мертва, или хуже — увезена туда, откуда живыми уже не возвращаются.

И дух, который мог бы пойти следом сразу же, в первый же вечер, пока след ещё был свеж, а расстояние — не таким огромным, остался сидеть у своего «отца», потому что где-то в его непостижимой, чуждой воле нашлась причина не пойти.

Сола просидела над тушей до темноты, сжимая в кулаке разорванный шнурок, а когда наконец поднялась, чтобы идти обратно тем же долгим путём, каким пришла сюда, поняла, что плачет — уже беззвучно, уже без слёз, горько, не в силах что-либо изменить.

Землянка, в которую её привели, оказалась не тем, чего Малка боялась всю дорогу, после своего пленения.

Она готовилась к яме, к загону, к клетке из жердей, к вони и тесноте, какую сама видела однажды в детстве, когда род пленил чужака-охотника и держал его связанным у коновязи, пока старейшины решали его судьбу. Вместо этого её провели мимо общей ямы для пленников — Малка отметила её боковым зрением, низкую, обнесённую частоколом, откуда тянуло смрадом гнилой соломы и запахом давно не мытых тел, разносимого ветром по округе, — её подвели к отдельному, вросшему в землю жилищу на самом краю стойбища, у подножия скального выступа.

Землянка была тесной, но на удивление чистой: земляной пол, укрытый свежим лапником, стены, обмазанные глиной и укреплённые жердями, очаг посередине — потухший, но явно недавно топленный. У входа воткнули в землю два копья крест-накрест — не как решётку, или преграду, а скорее как знак, что здесь живёт кто-то, кого стоит обходить стороной, и без разрешения куда соваться не стоит.

Малку провели внутрь без грубости — просто подтолкнув рукой в спину, показывая, куда идти, — и оставили одну.

Снаружи осталась охрана. Двое, судя по звукам шагов и негромкому разговору за пологом. Малка понимала, что такое отношение шурахов к ней неестественно — они явно не считали её обычной пленницей.

Она села у потухшего очага, поковыряв пальцем остывшие угли, после чего обхватила колени руками и попыталась решить как быть дальше, понять, куда она попала и что теперь с ней будет. Вот только при всем желании ничего хорошего в отношении её будущего в голову не лезло. Рассказы родичей про этих людоедов во многом разнились от рассказчика к рассказчику, но в одном они всегда сходились: если ты попал к ним в полон, то лучше быстрая смерть сразу. Её же — Малку — шурахи как-то позабыли об этом спросить.

Первый день не принёс ничего, кроме ожидания.

Уставшая грустить о своей незавидной судьбе, Малка поняла, что просто так сидеть ей совсем не хочется, боевая натура требовала действий. Она стала вслушиваться в звуки снаружи, пытаясь по ним построить хоть какую-то картину места, в которое попала. Голоса — низкие, гортанные, непохожие на речь её рода даже по звучанию, будто сами шурахи разговаривали не столько ртом, сколько горлом и грудью. Скрип кожаных ремней. Стук деревянных вёдер о камень. Где-то неподалёку ровно постукивал молоток — не тот хаотичный стук, каким колют дрова, а размеренный, вдумчивый, с паузами, будто мастер каждый раз оценивал сделанное, прежде чем ударить снова.

Малка металась по землянке, стараясь забраться под крышу, туда, где виднелись отдушины для дыма, чтобы попробовать через них осмотреться вокруг получше. Естественно, у неё даже почти получилось, но, просчитавшись с опорой, она соскользнула и рухнула вниз, довольно больно приложившись бедром, от чего тихо взвыла, стараясь не делать это слишком громко, чтобы не привлекать внимания.

К полудню, по её меркам, полог откинулся, и в землянку протиснулась женщина — довольно смуглая, невысокая, широкая в кости, с сетью мелких шрамов на предплечьях, каких Малка навидалась у женщин собственного рода, занятых разделкой шкур. Женщина принесла глиняную миску с похлёбкой, пахнущей дичью и какими-то незнакомыми кореньями, и деревянную флягу с водой. Поставила молча, почти не глядя на Малку, будто та была не человеком, а предметом обстановки, который требовалось обслужить, и вышла так же тихо, как и появилась.

Еда была настоящей — не объедками, не той жижей, которой в родном роду кормили пленников с рабами. Мясо было приправлено солью и специями, вода — чистой, без того затхлого привкуса, каким отдавала вода из старых бурдюков во время её невольного похода сюда. Малка ела медленно, растягивая трапезу, потому что ей было больше нечем заняться, а тишина землянки давила на неё сильнее, чем любой шум.

Она разглядывала стены — плотно утрамбованную глину, укреплённую жердями, с вкраплениями мелких белых ракушек, будто кто-то специально украсил жилище, а не просто построил его наспех. На одной из жердей, ближе к своду, был вырезан узор — простой, повторяющийся: волнистая линия, похожая на реку, по берегам которой были силуэты людей охотящихся на гигантскую змею, то ли на что-то ещё, чему Малка не могла подобрать названия.

К вечеру полог откинули снова — на этот раз это был мужчина, скорее даже парень, не многим старше Малки, с костяными кольцами в ушах, принёс охапку шкур для лежанки и, так же не проронив ни слова, вышел. Уходя, он на миг задержал взгляд на вырезанном узоре, будто и сам когда-то его разглядывал, а потом ушёл, не сказав ни слова.

Никто не бил её. Никто не кричал на неё. Никто не пытался ничего объяснить — а Малка не знала, хочет ли объяснений, даже если бы кто-то удосужился их дать. Вспомнила слова шамана Бури про бычка, которого откармливали на убой в качестве жертвы богам, — и совсем не хотелось почувствовать себя на его месте. Она лежала на непривычно мягких шкурах, слушая приглушённые голоса стойбища снаружи — детский смех где-то вдалеке, стук камня о камень, ровный, монотонный, будто кто-то толок или что-то растирал, женский голос, тянущий слова похожие на песню, — и не могла решить, что пугает её больше: неизвестность или та почти забота, с которой её здесь содержали.

На следующий день, едва солнце поднялось над скальным гребнем, за ней пришли.

Нет, это был не тот воин, что её пленил, — этого она уже привыкла бы узнавать по походке, — а двое незнакомых, помоложе, с раскрашенными в тёмно-серый цвет лицами. Они не тронули её, только жестами указали встать и идти.

Малку вывели наружу, и она снова смогла разглядеть стойбище при свете дня, не сквозь пелену ужаса и усталости многодневной дороги.

Оно оказалось больше, чем она себе представляла. Больше, чем ей сперва показалось. Пещерный вход зиял чёрным провалом в скале, но вокруг него теснились десятки землянок и полуземлянок, словно вросших в склон, — некоторые совсем маленькие, на одну-две семьи, другие вытянутые, длинные, рассчитанные на несколько родов сразу. Стойбище было выстроено не как попало, а с пониманием дела — землянки жались друг к другу дугой, повторяя изгиб скалы, а в центре, перед самой пещерой, оставалось широкое пустое пространство, вытоптанное множеством ног, — площадь, догадалась Малка, место общих сборов, вроде того, что было у костра старейшин в её собственном роду, только много больше. Между жилищами тянулись утоптанные от времени тропы, где сновали люди: женщины с корзинами, мужчины с копьями и связками шкур, дети, гонявшие друг друга с визгом между кострищами.

Малка невольно замедлила шаг, разглядывая происходящее, и один из сопровождающих легонько подтолкнул её в спину — не грубо, просто её явно торопили и задерживаться было нежелательно.

Она увидела женщину, скребущую большую шкуру, натянутую на раму из жердей, — движения были те же самые, что делала Сола, что делала её собственная мать, разве что скребок здесь был иным, с более широким лезвием, вставленным в костяную рукоять хитрее, чем те, что делали в роду Малки, — рукоять была обмотана тонкими полосками кожи так плотно и ровно, что казалась единым целым с камнем. Увидела гончара — старика, месившего глину у небольшой ямы-печи, обложенной камнями, откуда шёл ровный, устойчивый жар, не такой, как от простого костра, — печь была прикрыта сверху плоскими каменными плитами с узкими щелями, через которые выходил дым, и Малка невольно подумала, что всё вроде бы то же, что и в привычном ей поселении, но чувство инородности не оставляло. Всё было то же и так же, но в мелочах отличалось.

Дальше, у отдельно стоящей землянки, трое мужчин работали над чем-то длинным, деревянным — присмотревшись, Малка узнала заготовку лука, точь-в-точь такого же тугого, как те, что были у её похитителей. Один из мастеров нагревал древко над углями, аккуратно выпрямляя изгиб, другой полировал поверхность гладким камнем, третий разматывал моток тонких сухожилий для будущей тетивы. Работа шла слаженно, без лишних слов — так, как работают люди, много раз повторявшие одно и то же действие и знающие в нём все наперёд.

Увидела детей, игравших в какую-то возню с деревянными палками, изображавшими копья, — точно так же, как играли мальчишки в её собственном роду, разве что здесь среди играющих были и девочки, и никто их не гнал прочь, а одна из матерей, сидевшая неподалёку за плетением, лишь прикрикнула на расшалившихся, чтобы не мешали остальным, — точно так, как прикрикивала бы любая другая мать где угодно.

Стойбище пахло дымом, кожей, готовящейся пищей и человеческим потом. В общем, не знай она, где находится, могла бы точно так же описать родное поселение. И это было странно: она представляла шурахов другими, совсем дикими людоедами из рассказов. И если бы она не была свидетельницей того, как поедали мужчин её собственного рода, убитых в стычке у реки, на месте их последней стоянки, то могла бы легко обмануться.

Её провели мимо круга женщин, толковавших о чём-то за плетением корзин, — те примолкли на миг, провожая её взглядами, не враждебными, скорее любопытными, — и подвели к пещере.

Внутри, у самого входа, где дневной свет ещё пробивался достаточно, чтобы разглядеть лица, её ждали.

Вождь сидел на низком каменном возвышении, устланном шкурой большезубой кошки — редкой добычи с очень острыми когтями и большими клыками, судя по тому, как аккуратно она была разложена, явно напоказ. Череп лося на его голове снят не был, и в полумраке пещеры рога отбрасывали на стену длинные, дрожащие от пламени факелов тени, делавшие его ещё огромнее, чем он был на самом деле.

Шаман стоял чуть в стороне, не сидел — и это было первое, что отметила Малка, хотя не смогла бы объяснить, почему это показалось ей важным. Стоял у самой стены, там, где тени были гуще, скрестив руки на груди, увешанной костяными подвесками, и его маленькие, почти чёрные глаза-провалы следили за Малкой с той же неподвижностью, с какой змея следит за приближающейся полёвкой.

Между ними, чуть впереди, на голой земле стоял на коленях тот самый мужчина-раб, что переводил её слова у святилища. Он выглядел ещё более измождённым при свете факелов и костра, — кожа туго обтягивала скулы, а глаза глядели с той же вымученной пустотой, что и при их первом знакомстве.

Вождь сказал что-то — коротко, требовательно, — и раб перевёл, не поднимая взгляда:

— Хозяин спрашивает, как ты. Хорошо ли тебя кормят. Всем ли довольна?

Малка растерялась от неожиданности такого вопроса, но постаралась быстро взять себя в руки и кивнула.

— Хорошо, — сказала она, и раб перевёл это одним звуком, гортанным, коротким.

Вождь удовлетворённо качнул рогатой головой. Задал следующий вопрос, чуть дольше первого.

— Хозяин спрашивает: сколько таких, как сын неба, живёт у горы, — перевёл раб. — Один или больше?

Малка замешкалась, не зная, солгать ли, преувеличить или сказать правду, но решила, что запутаться в собственной лжи здесь, где она не понимает ни слова из того, что говорят между собой её собеседники, будет куда опаснее.

— Двое, — сказала она. — Один — тот, кого вы видели. Он сильный, быстрый. Есть ещё один, старше, похоже родич, может отец, — он ранен, лежит без сил.

Раб перевёл. Вождь слушал внимательно, чуть склонив голову набок, отчего рога качнулись и на миг тень накрыла половину его лица, от чего Малку мелко передернуло, настолько жутко это выглядело.

Тогда, впервые, вмешался шаман.

Он не подошёл ближе — просто заговорил, резко, отрывисто, с той стены, у которой стоял, и в его голосе Малка расслышала не вопрос, а нечто, куда более похожее на требование. Раб дёрнулся, будто хотел ответить сразу, но замер, ожидая, повернётся ли к нему вождь за разрешением или ответит сам.

Вождь не повернулся. Он что-то бросил через плечо шаману — коротко, не глядя на него, — и снова обратился к переводчику, чуть громче прежнего, будто заново утверждая, чей сейчас черёд говорить.

Раб перевёл вождя:

— Хозяин спрашивает: опасен ли сын неба. Нападёт ли, если к нему придут говорить.

Малка облизнула пересохшие губы.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Он дух. Я не всегда могу понять его. Но точно знаю, что он убивает быстро, когда хочет. И даже хозяин леса, что жил в той пещере скулил как шелудивый пес, когда дух забрал его жизнь. Я видела это своими глазами, — соврала она, посчитав, что тут ее слова никто не сможет проверить, ведь по большому счету все так и было, ну почти.

Пока раб переводил, Малка украдкой скосила глаза в сторону шамана — и заметила то, чего не поняла умом, но почувствовала: тот стоял неподвижнее прежнего, стиснув в кулаке одну из костяных подвесок на груди так, что костяшки побелели, и смотрел не на неё, а на вождя — долгим, тяжёлым взглядом, какой не бывает у человека, просто слушающего разговор.

Вождь, казалось, вовсе не замечал этого взгляда — или намеренно не замечал.

Он задал ещё один вопрос, и раб, чуть помедлив, будто подбирая слова понадёжнее, перевёл:

— Хозяин спрашивает: чего хочет сын неба. Останется ли здесь навсегда, или уйдёт, вернется на небо?

Малка растерялась. Она никогда не задумывалась над этим вопросом — Седьмой никогда не говорил при ней о планах, о его доме, о том, куда стремится, если вообще стремится куда-то. Но и говорить на все вопросы «не знаю» не стоит, так её положение может сильно пошатнуться.

— Не может, — соврала она. — Он лечит своего отца. Может, когда вылечит — вернется. А может, останется — он принял нашу клятву и мы с Солой теперь его тени. Он пока не говорил, что собирается обратно.

Раб перевёл. Вождь слушал внимательно, изредка кивая своим мыслям, будто прикидывая что-то про себя, взвешивая услышанное так, как взвешивают не слова пленницы, а условия будущей сделки.

Он задал ещё несколько вопросов — про пещеру, про то, чем питается сын неба, про Солу — вторую женщину, что живёт при нём, — и на каждый Малка отвечала так честно, как только осмеливалась, стараясь не сболтнуть лишнего о слабостях Седьмого, о его иссякающих кар-три-джи, о том, что старший дух почти беспомощен, с каждым разом всё больше привирая, конечно, но не так, чтобы прям совсем. Так с её слов вышло, что Дух к ней привязался и предложил стать его женщиной. Зачем её понесло в эти дебри именно сейчас, наверное, она и сама не смогла бы себе честно признаться, — может, подсознательно уловив интерес вождя, набивала себе цену, да только — ой! Как бы ей это всё потом боком не вышло, ведь не хотела лгать. И кому?

Раб переводил ровно, без выражения, но пару раз Малка заметила, как он чуть медлит перед тем, как озвучить её слова, — будто взвешивает, как лучше повернуть фразу, чтобы она легла удобнее для того, кто спрашивал.

Один раз, когда Малка упомянула, что дух умеет лечить раны — залечивать их так быстро, что даже глубокий порез затягивается за одну ночь, — шаман снова заговорил, на этот раз громче, почти перебивая переводчика на полуслове.

Раб замер, явно не зная, чьи слова переводить первыми.

Вождь поднял руку — и шаман умолк, хотя по тому, как он отвернулся, чуть дёрнув плечом, было ясно: не потому что согласился.

Раб перевёл наконец только слова вождя, будто вопроса шамана и не прозвучало вовсе:

— Хозяин благодарит тебя, женщина духа, за разговор. Сейчас тебя отведут обратно, отдыхать. Возможно тебя позовут снова. Пока можешь считать себя гостьей, но помни, что не стоит злоупотреблять расположением к тебе вождя Варгхо. Его милость и его гнев равно сильны и безгранично суровы к нарушителям его воли.

Малку подняли — на этот раз почти бережно, за локоть, а не за шиворот, — и повели прочь из пещеры, обратно в ее новое место жительства.

У самого выхода она обернулась — не сдержав своего любопытства, хотя и понимала, что это может быть неуместно и даже опасно.

Вождь продолжал сидеть на своём каменном возвышении, глядя куда-то в темноту пещеры, такой же страшный, большой и могучий. Шаман развернулся и, не сказав никому ни слова, зашагал в противоположную сторону, вглубь пещеры, туда, где тени съедал сумрак, и полы наброшенной на его плечи шкуры взметались от резких движений.

Малка не знала почему, но чувствовала. Что-то в этом молчаливом противостоянии отозвалось у неё внутри тревожным, ноющим зудом, подобно чувству беды, когда та на пороге, но ты её не видишь, — что вождь, что шаман вселяли в неё страх, она кожей чувствовала исходящую от них угрозу.

Обратно её вели той же дорогой, и на этот раз Малка позволила себе смотреть по сторонам внимательнее, её не торопили. Конвоиры, или всё-таки охранники, не пытались подгонять её ни словом, ни делом, получив, видимо, подробные указания от вождя — и почему-то ей казалось, что именно вождя, а не шамана.

У одной из землянок сидела старуха, разминая в глиняной плошке что-то тёмное, пахнущее смолой и травами, — снадобье или краску, Малка не могла сказать наверняка. Рядом с ней девочка, не старше семи лет, старательно училась плести из ивовых прутьев подобие корзины, то и дело поглядывая на старуху, ожидая одобрения. Малка даже темп сбавила, засмотрелась: старуха время от времени поправляла детские пальцы своими, узловатыми и тёмными от старости, точно так же, как когда-то поправляла руки самой Малки бабка Даная, обучая её плести силки. Обучение здесь, судя по всему, шло не от матери к дочери, а через поколение — от старших женщин к самым младшим, пока матери были заняты чем-то другим.

Дальше двое мужчин точили каменные наконечники, ловкими, отработанными до автоматизма движениями скалывая мелкие пластинки кремня, — работа, за которой Малка наблюдала прежде десятки раз у мужчин собственного рода, только здесь заготовки казались ровнее, аккуратнее, будто мастер знал какой-то секрет, недоступный мастерам Лосиного озера. Один из мужчин — судя по обилию шрамов и седине в волосах, из старших, — не работал сам, а следил за работой младшего, изредка поправляя хватку или указывая на неверный угол скола коротким жестом, раздавая затрещины, если юноша ошибался, и выкрикивал на него шурахские ругательства. Здесь, похоже, тоже было своё старшинство, свой порядок — не только у вождя и воинов, но и у простых ремесленников, каждый на своём месте, каждый знающий, кому подчиняется в своём деле.

Мимо прошла процессия из нескольких женщин с большими корзинами на плечах, полными чего-то, укрытого широкими листьями, — Малка уловила запах ягод и каких-то трав, слишком сильный, чтобы принять их просто за еду. Женщины шли к пещере, но не к тому входу, откуда Малку вывели, а к другому, меньшему, сбоку от главного, у которого стоял одинокий страж с копьём, в пышном рогатом шлеме, украшенном пучком тёмных перьев. Женщины у входа остановились, что-то произнесли — коротко, нараспев, будто заученную издавна фразу, — и лишь после этого страж, выпятив грудь, ответил грубым низким басом, но вскоре посторонился, пропуская их внутрь.

У одной из больших землянок горел очаг под открытым небом, и над ним, на грубом вертеле, жарилась целая туша животного — вокруг сидели несколько семей сразу, делясь пищей, переговариваясь, смеясь чему-то, что Малка не могла разобрать. Порядок, в котором рассаживались люди вокруг огня, тоже не показался ей случайным: старшие — ближе к огню, молодёжь и дети — чуть поодаль, а первый кусок мяса, отрезанный от туши, достался не самому крупному из мужчин, а сухонькому седому старику, сидевшему почти в центре, — тому, вероятно, кто своим возрастом заслужил право первым притронуться к добыче. Один из мужчин, заметив её взгляд, ухмыльнулся — но не оскалился, как встречала её стража в первые часы плена. Просто посмотрел, коротко кивнул своим товарищам на что-то, явно связанное с гостьей, и вернулся к разговору.

Это было и страшно, и странно одновременно — видеть в лицах людоедов, о которых родичи Малки рассказывали шёпотом у костра, обыкновенную, узнаваемую жизнь. Смех детей звучал так же, как смех детей у Лосиного озера. Старики так же ворчали на молодёжь, а молодёжь так же закатывала глаза в ответ. По крайней мере пыталась — Малка сама стала свидетелем тому, как один из старших родичей отходил хворостиной подростка, явно в поучительных целях. Женщины здесь так же судачили за работой, а мужчины собирались отдельным кругом, когда речь заходила о делах серьёзных, не для чужих ушей.

Она вспомнила рассказы Грома и других соплеменников — про кости, сложенные горками у пещер шурахов, про запах их костров, паленой человеческой плоти. Всё это было правдой и не правдой одновременно. Малка знала это слишком хорошо, видела своими глазами в утро нападения на её собственных родичей. Но правдой было, судя по всему, и то, что она видела сейчас, — и две эти правды никак не желали складываться в одну понятную картину.

Землянка встретила её тишиной, будто и не уходила, но было видно, что за время ее отсутствия здесь кто-то был. В углу стоял кувшин и пара глиняных мисок, в которых оказались ягоды и несколько странных зеленых фруктов, которые прежде Малке не попадались.

Она легла на шкуры, но сон не шёл, думала о вожде — о его вопросах. О том, все ли правильно она сделала и не рассердится ли дух, когда узнает, чего она тут наболтала. В этот момент ей прям захотелось под землю провалиться со стыда. Ну вот зачем она все это наплела вождю. Ещё подумала о шамане — о его жутком взгляде, о том, как резко он развернулся и ушёл, не сказав вождю ни слова.

Она перебирала в памяти весь разговор, пытаясь понять, что в нём было не так, — вспомнила, как ещё в её собственном роду старейшины иногда спорили у костра — тихо, вроде бы мирно, но потом расходились, каждый в свою землянку, не пожелав друг другу доброй ночи, и наутро вся стоянка как-то иначе, настороженнее гудела слухами. Здесь было то же самое чувство. Тот же холодок в воздухе, который не имел названия, но безошибочно улавливался кожей.

Она не понимала их языка. Не понимала их обычаев. Но что-то в самом воздухе пещеры, в том, как замирал раб-переводчик перед тем, чью речь озвучить первой, в том, как расходились после разговора вождь и шаман, каждый в свою сторону, — подсказывало ей то, чего никакие слова объяснить не смогли бы.

Они не были заодно. Что бы ни готовилось здесь, в этом стойбище, вокруг Седьмого и того, кем он был для них, — вождь и шаман хотели разного. И Малка, сама того не понимая до конца, оказалась именно там, где эта трещина проходила, — прямо между ними.

За стенами землянки стойбище жило своей обычной жизнью — где-то вдалеке смеялись дети, стучал по камню надоевший ей молоток мастера, трещали угли костра под жарящимся мясом, источающим пряный аромат, и издалека доносился тот же женский голос без слов, что пел днём, — ровный, тягучий, будто убаюкивающий. Малка слушала эти звуки, обычные, человеческие, почти уютные, и впервые за эти дни плена позволила себе подумать, что смерть, быть может, не придёт за ней ни сегодня, ни завтра, ни в скором времени. По крайней мере ей очень хотелось в это верить.

Сола стояла у ручья, полоскала в холодной воде затона выстиранную накидку, привычно перебирая ткань в озябших от ледяной воды пальцах, когда почувствовала — не услышала, а именно почувствовала, кожей, тем самым звериным чутьём, которое вырабатывается годами жизни на грани выживания, — что лес вокруг перестал быть просто лесом.

Утро выдалось спокойным, как обычно к этому времени вовсю голосили птицы, гудела вездесущая мошкара, и вдруг лес будто замер, насторожился. От чего холодные мурашки пробежали по телу. Она подняла голову, вглядываясь в переплетение стволов и лесных зарослей вокруг, и не увидела ничего, кроме привычной зелени, привычного лёгкого сумрака под кронами.

А потом среди деревьев она увидела его — он шёл не быстро, размеренно, будто зная, что спешить некуда. Раскрашенное серое лицо, костяная шлем-маска на голове, длинное копьё в руке.

За ним вышел второй.

Потом появились другие, что шли друг за другом, — Сола застыла с мокрой тканью в руках, не в силах отвести взгляд, и с каждым мгновением из леса появлялись всё новые и новые фигуры, что шли молча, без единого выкрика, без барабанов, без шума и суеты, каких можно было бы ожидать от столь большого отряда. Именно эта тишина пугала сильнее всего — тишина, окружавшая тех, кого Сола по-настоящему боялась.

Она оцепенела, замерла в глупом желании, чтобы её не заметили. Будто мышь перед удавом, она не побежала, а продолжила смотреть — из леса выходили не только воины с копьями и раскрашенными телами, но и другие люди. Несколько истощённых, явно пленников в грязных лохмотьях, идущих со связанными за спиной руками, подгоняемые редкими тычками в спину; фигуры постарше, без обычного оружия вовсе, с костяными ножами и подвесками на груди.

Нестройной массой они растягивались вдоль всего леса — там, где минуту назад была пустота, теперь стояла живая, безмолвная толпа, и Сола, застыв в ледяной воде по колено, обмерла от ужаса.

Ткань выскользнула у неё из онемевших пальцев в воду.

Она наконец сбросила оцепенение и, резко развернувшись, побежала к пещере, не разбирая дороги, оскальзываясь на мокром склоне и камнях, чувствуя, как сердце, готовое выпрыгнуть, колотится где-то в горле, а лёгкие жжёт от каждого вдоха.

Седьмой был в пещере, когда задыхающаяся, испуганная Сола, путающаяся в словах и жестах, вбежала внутрь с округлившимися от ужаса глазами. Никаких датчиков контроля на подходе к их жилищу не было: всё, что могло бы засечь чужаков на расстоянии, осталось на сгинувшем боте, разбившемся где-то за горизонтом. Скудная периферийная сеть медицинского бокса едва дотягивалась до границ самой пещеры, ничего не видя и не слыша за её пределами. А ПЕХ стоял в энергосберегающем режиме с полностью заглушённой электроникой.

— Шурахи! — выпалила Сола, тыча пальцем в сторону выхода, немного отдышавшись. — Много. Очень. Идут сюда, — её по-настоящему трясло.

Седьмой не стал терять времени на уточнения, почувствовал по тону девушки, что пришла беда, опасность. Он метнулся к раскрытой у стены броне — ПЕХ стоял раскрытым, в режиме ожидания, — и постарался, не теряя времени, облачиться в него с той скоростью, на какую вообще был способен, вспоминая нормативы Системы и гонявших его сержантов. Между прочим, его всегда удивляло, что, укладываясь в требования Системы, они — Пешки — всегда опаздывали, и сержанты заставляли их повторять эти процедуры снова и снова. Но он ни разу не посмел усомниться в справедливости сержантов, а вот сейчас, пусть и не специально вспомнив, задумался.

Индикатор заряда, вспыхнувший перед внутренним зрением в момент активации, высветил критически низкий уровень. Система, проведя моментальный анализ, заглушила кучу сторонних вспомогательных систем, датчиков и бесполезных в данной ситуации энергоёмких усилителей, не позволяя ПЕХу тотчас же отключиться, сожрав последние крохи заряда. И всё равно гарантировать, что в случае непредвиденной ситуации батарея не подведёт, она не могла. Хватит на движение, и то лишь на короткое время — на серию манёвров, а тем более на нечто похожее на бой точно рассчитывать не приходилось. Воевать? Даже не смешно — в таком состоянии это было просто немыслимо. Но и других вариантов ему никто не предложил. Была мысль взять одну из батарей с ПЕХа генерала, но сейчас на это просто не оставалось времени. Знай он заранее, как всё повернётся…

Седьмой вышел из пещеры и замер у самого входа, перегородив своим массивным ПЕХом проход, в надежде если не одолеть нападающих, то хотя бы не пропустить их внутрь. Виброклинок с тихим щелчком показал своё жало — больше как элемент устрашения, нежели реально опасное оружие, единственное, на которое теперь можно было рассчитывать, — и то с поправкой на то, что перед ним аллурианцы: отсталые, но всё же имперцы, а применение виброклинка против них было под запретом.

Система услужливо вывела информацию:

Численность: сорок пять человек. Вооружение: метательное, холодное и дробящее — копья, луки, костяные ножи, оружие ближнего и дальнего боя, достаточное, чтобы представлять реальную угрозу в случае выхода из строя батареи, превратив несокрушимую боевую единицу в застывший саркофаг.

Система выдавала одну рекомендацию за другой, просчитывая варианты: занять позицию у входа, использовать естественное сужение прохода как узкое место для блокирования, действовать виброклинком на встречных траекториях, не позволяя окружить себя числом, стараясь перерубать древки копий, — расчёты, которые тут же обесценивались тем же самым индикатором заряда, мигающим в углу обзора. Любой из этих сценариев требовал энергии, которой попросту не было. Но что-то в самой структуре происходящего было не так — открытость нападающих, отсутствие маскировки, темп движения, сам факт, что шурахи двигались по открытой местности, а не пытались подобраться незаметно, скрытно, — говорило о том, что они либо не воспринимают его, Седьмого, всерьёз, либо он чего-то не знает, не понимает их намерений. Из рассказов девушек, которые он уже, пусть криво-косо, но понимал, знал, кто это такие. Хотя так и не понял, зачем эти дикие аборигены убивают друг друга. А ещё он наблюдал за тем, как сменяются логи Системы в её паническом желании защитить генерала Квир Сана и прошитом в неё запрете на причинение вреда аллурианцам. И здесь развернулось настоящее поле боя. Седьмой чувствовал, как разогрелись импланты, — словно он сейчас находился в самом пекле сражения.

Ни у него, ни у Системы не было ни единого сценария на подобный случай. Ни в одной вложенной в них программе боевой подготовки не находилось ничего, что можно было бы применить к ситуации, смотрящей на него множеством глаз, размеренно шагающей к нему множеством ног — идущих в атаку. А в атаку ли? Не слишком-то всё происходящее походило на атаку в понимании Седьмого. Слишком показательно, похоже больше на встречу, смысла которой он пока не понимал. Его учили стрелять туда, куда прикажут, держать позицию, выполнять боевую задачу любой ценой, — и враг, с которым учили сражаться, был понятен, а тут… Никто не учил его читать чужие намерения или вести переговоры. Приходилось надеяться на Систему, с её базой и методом накопления данных, в попытке разобраться в происходящем.

Сола стояла позади. Пропасть между ними, появившаяся с того самого вечера, когда он отказал ей в поисках Малки, никуда не делась и сейчас, в момент, требовавший, казалось бы, полного единства. Сола пусть и держалась рядом с ним настороженно, отстранённо, но готова была вцепиться в спину духа, чтобы он укрыл её, заслонил от этих страшных чудовищ из страшных сказок. Потому что боялась шурахов, потому что теперь знала точно, что они настоящие, — знала, видела их природу. Сразу как-то позабылись её терзания, где она убеждала себя, что не стоит искать в духе опору. Она готовила без прежней теплоты, не вставала больше на его утренние тренировки в знак молчаливого протеста, отвечала на редкие вопросы односложно, холодно. Ей казалось, что между ними пролегла такая трещина, которую ничем уже не заделать, — пропасть, о существовании которой Седьмой, по сути, даже не подозревал.

Для него действительно ничего не изменилось. Запрос был отклонён, задача выполнялась в допустимых рамках, инцидент закрыт. Пусть он и сам не был согласен с Системой, но подчинился. Он не заметил, что Сола стала холоднее в разговоре, не связал её отстранённость со своим отказом — просто продолжал делать то, что делал всегда: выполнять поставленную задачу.

Шурахи остановились на почтительном расстоянии от входа в пещеру, на той самой поляне, что он превратил в тренировочную площадку из подручных средств, перед скальным выступом, там, где совсем недавно сделал арену для спаррингов, натаскав жёлтого песка с дальнего склона, где обнаружил его залежи.

Седьмой не стал выходить навстречу, всё так же стоя в проходе, оценивая обстановку. Сола осталась чуть позади него, в глубине лаза, — и когда один из воинов сделал резкое движение рукой с копьём, Седьмой машинально, без раздумий, сместился на полшага в сторону, оказавшись между ней и им.

Сола замерла, правильно распознав этот жест духа. Он закрыл её собой от возможного броска копья…

То, что случилось дальше, Сола запомнит на всю оставшуюся жизнь.

Пятерых пленников вывели вперёд — тех самых, со связанными руками, которых Сола заметила ещё стоя в ручье. Молодые, побитые, с испуганными, бегающими глазами, какие бывают у людей, ещё не переставших надеяться, — глазами, которые Сола слишком хорошо знала по собственному отражению в те годы, когда ещё носила чужое имя. Их поставили в ряд перед Седьмым, лицом к пещере, — будто выставляли напоказ не жертву, а подношение, которое требовалось увидеть, оценить, принять.

Один из стариков с костяными подвесками — тот, чьё бормотание Сола слышала ещё издали, — выступил вперёд. Его голос, низкий, гортанный, разорвал повисшую над поляной тишину странным, чужеродным напевом — он смотрел на духа и делал различные пассы руками, периодически кланяясь и размахивая своим странного вида ножом из чёрного обсидиана. Слов они не понимали, было лишь предчувствие чего-то недоброго. Чего-то, что случится здесь и сейчас. Весь строй шурахов в какой-то момент встал на колени, склонив головы, — кроме тех немногих воинов, что держали пленников. Шаман, закончив пение и пляски, повернулся к ним, и по его движению руки тех уронили на землю, прижав грудью к земле. А дальше было то самое, от чего у Солы застыла кровь в жилах. Крики пленников слились в единый ужасающий звук смерти. Им не заткнули рот, не перерезали горло. По двое воинов держали каждого пленника, а третий делал надрез на спине, вдоль позвоночника, затем точными движениями отделял рёбра, раскрывая их в конце наподобие крыльев. Воины, что проделывали эту процедуру, отличались от других. Их рогатые шлемы были украшены большими перьями, а на груди висели бусы из множества мелких черепов грызунов. Они больше своим видом походили на шамана, пусть и уступали тому в количестве атрибутов, но и держались всё время рядом с ним.

Самым же страшным было то, что жертвы до сих пор были ещё живы, когда в их внутренностях по воле шамана ковырялись мучители, — до самого последнего момента, когда те вздёргивали руки вверх, держа в них их сердца. Шаман же, взяв принесённое ему широкое глиняное блюдо, подошёл к воинам, и те сложили туда сердца пленников. Шаман снова повернулся к Седьмому и, сделав с десяток шагов навстречу, преклонил колено и положил блюдо на землю. Махнул рукой, и из строя шурахов к нему подбежал невысокий щуплый человек в лохмотьях с кожаным ошейником на горле. После чего шаман заговорил:

— Мой хозяин, шаман Вурдайлакх, приветствует тебя, сын неба. В знак нашей радости твоего появления прими в дар нашу жертву — это воины неправильных людей, пришедших за твоими дарами. Мы поймали их и дарим тебе их сердца. А также желаем твоему родичу здоровья, пусть боги помогут ему.

Человек, так же стоя на коленях, умолк, видимо ожидая ответа на речь шамана.

Сола не отвела взгляда, хотя каждая клеточка её тела молила не смотреть, закрыть глаза и уши. Что-то в глубине неё вынуждало смотреть, будто отвернуться сейчас означало бы разозлить шурахов, спровоцировать сделать с ней то же самое.

Перед глазами на миг всплыли лица — отца, братьев, она уже не могла с уверенностью сказать, чьи именно, память смешала их черты за годы, — и Сола до боли впилась ногтями в собственные ладони, чтобы не закричать, не броситься прочь, не выдать себя ничем, что могло бы быть прочитано как слабость перед лицом этих чудовищ.

Пролитая кровь впитывалась в песок, и на короткий миг Соле почудилось, что сам воздух пропитался медным, тяжёлым запахом, хотя расстояние было довольно велико, чтобы его действительно можно было ощутить. Никто из делегации не издал ни звука — ни ужаса, ни ликования, только та же низкая, монотонная напевная речь старика, сопровождавшая каждое движение клинка, да редкий стук удара клинка о рёбра.

Седьмой стоял неподвижно.

Он мог бы вмешаться. Скорость и сила были на его стороне, дистанция позволяла действовать. То, что происходило перед ним, было убийством — не абстрактным понятием из устава, а самым настоящим нарушением гражданского закона, того самого, что защищал любую жизнь от произвола, включая тот случай у водопада, когда сама Сола стала убийцей. Он фиксировал происходящее потоком, автоматически формируя запись для передачи в компетентные органы при первой возможности связи с Империей, — не потому что верил в справедливость и воздаяние или что кто-то когда-либо эту запись вообще увидит, а потому что не фиксировать значило бы позволить случившемуся исчезнуть бесследно.

Но фиксация — это одно. Действие — совсем другое.

Пешка не имел права на самовольное применение силы против имперских граждан, какими бы дикими и оторванными от метрополии они ни казались, — а Система, категоризировавшая аборигенов ещё в первые недели по шаблону «неизвестное, вероятно имперское, население», продолжала числить и шурахов, и их жертв где-то в этой же графе, несмотря на всё, что он успел узнать о мире Малки и Солы с тех пор. Вмешаться означало бы взять на себя решение, санкционировать которое мог только вышестоящий офицер или прямая угроза объекту защиты, — а прямой угрозы генералу в эти секунды не было.

Внутри вспыхнул и погас короткий, мучительный цикл переоценки: угроза — нет угрозы — угроза при эскалации — вероятность эскалации после вмешательства выше, чем без него. Раз за разом расчёт возвращался к одному и тому же выводу, и раз за разом что-то в нём отказывалось принять этот вывод как окончательный.

Он остался стоять на месте — не потому что происходящее оставило его равнодушным, а потому что каждый доступный ему путь действия упирался в стену, которую он не был вправе пробить сам. И лишь лишний раз задавался вопросом: зачем? Зачем они убивают своих же соплеменников. Ведь они же все одинаковые.

Для Солы это молчаливое бездействие оказалось едва ли не страшнее самого ритуала. Она искоса взглянула на него — на застывший, ничего не выражающий профиль — и что-то внутри неё содрогнулось от понимания: вот оно, снова, то самое чувство, что накрыло её после отказа искать Малку. Он не человек. Не свой. Нет, не так — он смотрится здесь чужим. Инородным. Смотрит на смерть пятерых спокойнее, чем смотрел на раздавленного червя, когда увидел того после дождя на земле.

Когда ритуал закончился, старик, так и не дождавшись ответа, отступил, оставив блюдо с кровавыми дарами лежать на земле перед пещерой, отступил назад, вглубь соплеменников, и вперёд выступил огромный, выше многих на голову человек с лосиным костяным шлемом и развесистыми рогами, с красиво выделанной шкурой леопарда, накинутой на плечи, — вождь.

Рядом с ним возник тот же раб-переводчик — тот самый, что переводил речь шамана. Сгорбленные плечи, привычка держаться чуть позади и сбоку от того, чью речь надо переводить, будто вся его жизнь состояла из умения оставаться незаметным ровно настолько, чтобы не навлечь на себя гнев господина.

Вождь заговорил — низким, раскатистым голосом, каждое слово которого, казалось, весило больше, чем должно было; казалось, этим голосом можно забивать сваи в землю, сумей Седьмой или Сола обратить его в молот.

Раб дослушал, старательно подбирая немногие известные ему слова языка Лосиного озера, перевёл:

— Мой хозяин, вождь Варгхо, говорит: мы пришли приветствовать тебя, сын неба. Принесли дар предкам, богам и тебе, в твою честь. Мы не хотим войны. Хотим мира с детьми неба.

Седьмой молчал, оценивая. Сола стояла чуть позади, всё ещё оглушённая увиденным, и в этот момент её взгляд, блуждающий по рядам делегации, зацепился за колчаны воинов — чёрное оперение, такое же, какое она видела торчащим из лосиной туши в тот день, когда искала Малку. Но это ещё ничего не доказывало — мало ли чьи это могли быть стрелы, мало ли кто ещё охотится подобными стрелами в здешних лесах. Сама по себе схожесть не была знанием, только смутным, тревожным узнаванием, которое она поспешила задавить в себе, чтобы не терять головы раньше времени.

И тогда она зацепилась взглядом за лук вождя.

Он держал его в левой руке, небрежно, как держат вещь, давно ставшую продолжением собственного тела, — тугой, богато украшенный изогнутый лук, каким пользовались, судя по всему, лучшие воины стойбища. Но тетива на нём была не той тёмной, потемневшей от времени жилой, какой была перетянута тетива остальных воинов, — их тетивы висели на поясах и ничем не отличались от понятных ей луков, к которым она давно привыкла. У вождя она была другой. Тонкой, ровной, почти невесомой на вид — и матово поблёскивала тем самым особым, неземным блеском, который Сола видела лишь однажды, когда дух срезал тонкий сияющий шнур с лебёдки для Малки, взамен лопнувшей старой.

Ошибиться было невозможно. Такой тетивы не могло существовать больше нигде в этом мире.

Сола почувствовала, как земля покачнулась. Она не могла отвести взгляда от этого тонкого, невзрачного шнура на чужом луке — от вещи, которую собственными руками помогала натягивать, когда Малка училась ей пользоваться, хвастаясь, что теперь ни одна стрела не подведёт.

Она почувствовала, что должна, и шагнула вперёд духа, и, слегка дрогнувшим, но громким голосом произнесла, указывая на тетиву в руках вождя:

— Откуда это?

Раб перевёл её вопрос, явно удивлённый тем, что она вообще осмелилась заговорить, не дожидаясь дозволения духа. Вождь, тоже опешив, опустил взгляд на собственный лук, будто не понимая, на что она указывает, и что-то произнёс — размеренно, без тени смущения.

Раб выслушал, перевёл:

— Хозяин говорит: это дар от его воинов. Трофей, взятый честно, в схватке.

— Где девочка, которой принадлежала эта тетива? — спросила Сола, уже не пытаясь скрыть, как срывается её голос. — Что стало с той, у которой твои воины взяли этот трофей?

Возникла пауза — не потому что вождь не понял вопроса, а потому что, судя по тому, как он взглянул на Седьмого, ожидал, что дозволение говорить об этом должно исходить не от женщины, а от сына неба.

Седьмой молчал, но что-то в его позе — едва уловимая перемена в развороте плеч, в том, как он теперь смотрел прямо на вождя, — подсказало вождю, что он тоже понял, тоже ждёт ответа.

Вождь заговорил снова, медленнее прежнего, тщательно подбирая слова.

— Хозяин говорит: женщина-тень жива. Она у нас, в стойбище. Она гостья, не пленница. Кормим, поим, бережём. Вернём с радостью и почестями, если сын неба пожелает.

Сола выдохнула — судорожно, будто впервые за три руки дней позволила лёгким наполниться воздухом до конца.

Но вождь ещё не закончил.

Он опустился на одно колено — жест, значение которого не требовало перевода даже без слов раба, — и продолжил, глядя теперь прямо на Седьмого, минуя Солу вовсе, будто разговор наконец дошёл до той сути, ради которой вся делегация и пришла сюда.

— Мой хозяин, вождь Варгхо, просит тебя, сын неба, — перевёл раб, — если сын неба пожелает остаться с народом шурахов, стать их покровителем здесь, на землях шурахторомари, поселиться среди нас навсегда — у тебя будет много женщин, и шурахи будут чтить тебя. Если сын неба не пожелает — вождь Варгхо примет любую волю. Говорит, что неволить тех, кто принадлежит сыну неба, — не их право. Они не станут держать зла.

У пещеры повисла тишина, ровная, нарушаемая только шелестом ветра в деревьях позади да кукушкой в кронах леса, которая, возможно, подслушав весь разговор, решила высказаться.

Седьмой тянул с ответом.

Внутри него не было готового протокола для подобной просьбы — ни малейшего аналога в известных ему сценариях, ни одной строчки устава, регулирующей взаимоотношения с местным населением подобного рода. Задача защиты генерала Квир Сана оставалась неизменной, приоритетной, не подлежащей пересмотру. Задача возвращения в расположение Империи, пусть отдалённая и туманная в текущих обстоятельствах, всё ещё существовала где-то на периферии его целевых установок. Ничего из этого не подразумевало возможности остаться здесь навсегда, стать чем-то вроде местного божества для рода, чьё существование ещё месяц назад не значилось ни в одной сводке. Тем более, сколько бы он ни просил Систему разъяснить ему значение слова «бог», получал лишь отказы, хотя подсознательно начинал догадываться. В общем, он был не готов. Но и отказать сходу означало, вероятно, поставить крест на спокойном сосуществовании — хотя вождь и говорил иное, Система, анализируя ситуацию, выказала сомнения на этот счёт: на самой возможности дальнейшего мирного сосуществования с этими людьми, чья численность и вооружение делали их не тем противником, которого стоило наживать по собственной воле.

— Мне нужно время, — сказал он наконец, коротко, на смеси языков, стараясь, чтобы фраза прозвучала достаточно ясно даже для скудного словаря переводчика.

Раб перевёл. Вождь выслушал, кивнул — медленно, с достоинством, без разочарования на лице, — и поднялся с колена.

— Вождь говорит: он подождёт. Луна сменится — он придёт снова за ответом.

Он повернулся, отдал короткое, почти незаметное распоряжение, и делегация начала отступать так же безмолвно, как появилась, — сначала вождь, потом шаман и его люди, и за ними уже все остальные. Тела пятерых жертв они подняли и унесли с собой — никто не оставил их лежать здесь на земле, лишь глиняное блюдо с сердцами да красные пятна на песке были напоминанием о произошедшем здесь ритуале.

Раб-переводчик уходил последним, чуть приотстав от остальных, и на миг, обернувшись, поднял взгляд на Солу — быстрый, почти виноватый, будто хотел сказать что-то ещё, чего не решился произнести вслух при вожде. Потом отвёл глаза и заторопился следом за хозяевами, снова становясь тенью среди теней.

Сола осталась стоять на месте, глядя им вслед, всё ещё не веря до конца в то, что услышала. Малка жива. И это было хорошо. Хорошо ведь? А быть может, дух всё знал? Знал с самого начала, что всё так и будет? Эта мысль заставила её глаза широко распахнуться. Нет, он точно всё знал! Видит будущее? Знает наперёд? Но почему ей не сказал? А должен был? Или специально не говорил, чтобы она… Сола так разволновалась, что у неё вскоре стала побаливать голова от той плотности и скорости мыслей, что наводнили её разум.

Снова посмотрела на Седьмого — на застывший, непроницаемый профиль, на взгляд, устремлённый вслед уходящей делегации.

Нет, какой же дурой она была, посчитав себя умнее духа, с чего-то решив, что может понять его природу. Или постичь его могущество.

Где-то за скалой, в пещере, лежал без сознания старший дух, ничего не знающий о том, что только что произошло у порога его временного дома. А где-то за много дней пути отсюда, в стойбище шурахов, ждала своего часа Малка, не подозревающая, что её лук, точнее тетива, только что решила её судьбу быстрее, чем могли бы сделать тысячи слов.

Сола не нашла в себе сил рассказать обо всём духу, но и больше не чувствовала той пропасти, что сама выстроила между ними. Она развернулась и медленно пошла внутрь, чувствуя, как тяжесть увиденного сегодня оседает тяжёлым грузом на её и без того избитую душу.

Небо над лагерем всегда было одного цвета — грязно-бурого, атмосфера навсегда пропиталась пылью и пеплом пожарищ, охвативших всю планету. Квир не помнил, чтобы когда-либо после нападения рархов видел здесь настоящий закат. Только это ровное, тусклое марево, за которым пряталось солнце, слишком слабое, чтобы пробиться сквозь взвесь радиоактивной пыли, поднятой планетарной бомбардировкой.

Место, в котором рархи разбили свой лагерь, когда-то было жилым районом — Квир понял это только по обломкам ровных когда-то улиц, угадывающимся под завалами, по покорёженным каркасам зданий, торчащим из руин, как рёбра издохшего зверя. Кое-где ещё сохранились обрывки прежней жизни: обугленная старинная табличка у входа, покосившийся дверной проём без самой двери, ржавая рама детской люльки-робоняни, словно вросшая в запёкшийся асфальт. Никто не задерживался взглядом на подобных надгробьях — задерживаться означало вспоминать и осознавать масштаб случившейся трагедии. Теперь всё это служило одной-единственной цели: ограждением. Рархи не строили новых стен — просто натаскали обломков и укрепили ими естественные провалы, разместив также сигнальную паутину между уцелевшими фрагментами кварталов, обозначив периметр, откуда живым аллурианцам было не выбраться.

Лагерь не имел названия, как было принято у людей, — по крайней мере, никто из пленников его не знал. Между собой, шёпотом, в те редкие моменты, когда надзиратели отвлекались, это место называли просто «загоном» или, кто позлее на язык, «заповедником» — как называют места, где содержат зверьё на потеху или для будущей охоты. Хотя охота — тоже было бы неверным словом для этого места. Дичь, обитающая здесь, была уже поймана и приготовлена под убой. Больше подошло бы слово «ферма» — наверное, как в древности, когда скот выращивали на мясо. Но и это было не так. Рархи не выращивали, а собирали свой скот, будто Жнецы — посевы.

Квир сидел, привалившись спиной к остатку бетонной стены, ощущая её холод даже сквозь свою термостойкую одежду, и смотрел, как по искорёженной улице ползёт сороконожка.

Она была огромной — длиннее человеческого роста, с панцирем, отливающим тускло-серым, и десятками пар лап, двигавшихся волной, столь неприятной, до отвращения неестественной на взгляд человека, что пробирала дрожь. Вдоль всего её брюха тянулись ряды набухших, пульсирующих серо-розовых сосков, из которых сочилась густая, бурая жижа — то самое, чем кормили пленников каждый день, дважды в день, без исключений.

Квин сидела рядом, прижавшись к его плечу, — худая, уже не вздрагивающая от каждого шороха. Её тёмные глаза больше не были постоянно влажными, стали сухими, хотя и отдавали краснотой. Она не смотрела на сороконожку. Она вообще перестала смотреть на что-либо здесь, смирившись с ситуацией. И это наполняло сердце Квира тоской. Тоской по родителям, отцу, маме. Он и она уже приняли тот факт, что их больше нет среди живых, — поняли это ещё тогда, когда смотрели, как горит небо и земля в начале вторжения.

— Опять она, — тихо сказала Квин. — Значит, сейчас будут кормить.

— Не говори так! — перебил он сестрёнку, чувствуя, что если ничего не сказать, то потеряет вскоре и её. И это осознание страшило его больше смерти. Остаться здесь совсем одному.

— Я не хочу больше так, Квир. Я не могу…

— Нет, Квин, ты должна, ты должна держаться, ради меня, ради мамы и папы — не сдавайся! Прошу тебя, — Квир пододвинулся ближе и обнял её, обхватив руками и стиснув словно куклу.

Кормление было тем немногим, что напоминало распорядок в этом месте, лишённом всякой другой логики, кроме отбора.

Сороконожка приблизилась к их части лагеря, и пленники — их было около трёх десятков в этом секторе, все такие же уставшие и отчаявшиеся, все с одинаково потухшими глазами — потянулись к ней, выстраиваясь, зная заведённый рархами порядок наизусть. Кто-то подходил сам. Кто-то, как всегда, пытался отвертеться, забиться в дальний угол — и тогда появлялись пауки.

Пауки-надзиратели двигались быстро, резко, дёргано, на восьми длинных, суставчатых лапах, каждая заканчивалась чем-то вроде костяного крюка. Заметив уклонившегося, такой паук устремлялся к нему без промедления, хватал цепкими передними конечностями и волок к сороконожке, прижимая голову жертвы к одному из пульсирующих сосков силой, не оставляя выбора. Если жертва продолжала противиться, паук делал ей больно. Очень больно — и в открытый от крика рот вставлял питательный сосок, вливая пищу прямо в горло.

Рархи оказались педантами. Отказ от питания не то что не поощрялся, а строго наказывался насильственными действиями, — ослабевший пленник хуже годился для их истинных целей.

Квир заставил себя подойти сам, потянув за собой Квин. Так было проще — ну, почти терпимо.

Хуже кормления был отбор, что следовал после.

Каждое утро, когда серая пелена неба чуть светлела, возвещая начало нового дня, на пустоши в центре лагеря появлялся паук иного вида — не надзиратель, не охранник или ищейка (на этих Квир уже насмотрелся вдоволь), — этот был чем-то другим: с маленькой, почти незаметной головой, усеянной грозными стрекалами, и огромным, шарообразным, полупрозрачным телом, внутри которого что-то тускло пульсировало. Он двигался медленно, тяжело, — видно, сам вес его брюха мешал ему передвигаться, — и останавливался, замирал у каждого пленника по очереди, ощупывая жвалами воздух перед собой.

Никто не знал точно, чем руководствуется его выбор. Одни шептали, что силой. Другие — здоровьем или годностью тела. Кто-то считал, что паук чует страх и выбирает тех, кто боится сильнее прочих, — будто страх был приправой, наподобие тех, что аллурианцы использовали для приготовления пищи.

Каждое утро повторялся один и тот же ритуал, от которого никуда было не деться: пленников выстраивали на пустоши — здоровых, больных, любых, — и паук неспешно проходил вдоль ряда, а те, кого он миновал, выдыхали с почти неприличным облегчением, торопясь отвести взгляд от тех немногих, кому повезло меньше. Квир возненавидел это утреннее построение сильнее, чем всё остальное — кормление, холодные ночи, голод, — потому что каждое утро приходилось заново переживать одну и ту же волну ужаса, зная, что рано или поздно очередь дойдёт и до него, и до его любимой сестрёнки.

Тех, кого кусал этот паук, рархи уводили сразу же — и на глазах у оставшихся тело укушенного начинало вздуваться, раздаваться в стороны, растягивая кожу до синевы, под дикие крики жертвы, будто внутрь закачивали что-то, чему не было места в человеческом теле. Одних после этого просто забирали и увозили куда-то за периметр, на приземлявшихся с тошнотворным гулом транспортных ботах. Других — из разговоров старших — рархи ели прямо здесь, ещё до того, как раздутое тело окончательно переставало биться.

Про то, куда увозят остальных, ходили самые страшные слухи: про инкубаторы. Про живые сосуды для потомства Роя.

Квир не знал, какая из версий была правдой, возможно и обе разом. Он знал точно лишь то, что каждое утро, глядя, как маленькая голова паука ощупывает воздух в его сторону, чувствовал, как внутренности скручивает в тугой, ледяной узел, а рука крепче сжимает ладонь Квин — так крепко, что, наверное, оставляла синяки. Всё чаще он ловил себя на постыдной, отвратительной мысли — облегчении оттого, что паук сегодня выбрал не его, не Квин, — и ненавидел себя за эту мысль ничуть не меньше, чем ненавидел самих рархов.

Пожилая пара появилась в их части лагеря примерно за неделю до того, как их с Квин пригнали сюда, — их привели с новой партией пленников, схваченных где-то на окраине разрушенного города, измождённых, покрытых серой пылью настолько, что поначалу невозможно было разглядеть черты их лиц.

Мужчину звали Дарн, женщину — Илса. Оба уже немолодые аллурианцы, седые, с лицами, изрезанными морщинами куда глубже, чем позволял бы просто возраст, — морщинами, что не смогли скрыть все продвинутые технологии, или просто те не хотели их скрывать, что было правдоподобнее. Как-то отец рассказывал, что встречаются такие люди и это их выбор. Когда рархи в момент поимки оплели пойманных пленников липкой, вязкой паутиной для транспортировки — стандартная процедура, как узнал позже Квир, — нити стягивали запястья так туго, что кожа под ними быстро немела, а вязкая субстанция намертво присыхала к коже, стоило ей чуть подсохнуть на воздухе. Именно Илса, оказавшись рядом, тихо и терпеливо, ноготь за ногтем, разодрала эти нити, освобождая запястья вновь прибывших брата и сестры.

— Держитесь рядом с нами, — сказал тогда Дарн, оглядывая двоих перепуганных подростков с той усталой, привычной теплотой, с какой смотрят на чужих детей, оставшихся без присмотра посреди беды. — Одним тут вам будет тяжко.

Квир не сразу принял эту доброту — слишком уж неуместной она казалась среди этого кошмара, среди чужих, равнодушных лиц пленников, каждый из которых был слишком поглощён собственным выживанием, чтобы делиться вниманием с кем-то ещё. Но Дарн и Илса, судя по всему, придерживались иного взгляда — взгляда, что с теплотой и пониманием смотрел на мир и те вещи, порой настолько ужасные, что этот мир принёс с собой.

Они многому научили Квира и Квин за те недели, что провели вместе в этом лагере. Как избегать пауков-надзирателей, не привлекая внимания, — двигаться размеренно, не суетиться, не смотреть им в глаза дольше мгновения. Как беречь силы, двигаясь ровно настолько, насколько требовалось, и ни больше.

Дарн показал, как устраиваться на ночлег в тени полуразрушенной стены так, чтобы холод бетона не вытягивал тепло из тела всю ночь напролёт, — маленькая хитрость, сберегавшая силы, о которой Квир прежде даже не задумывался. Илса, в свою очередь, взяла на себя заботу иного рода: следила, чтобы дети — а для неё они так навсегда и остались детьми, несмотря на то, что оба уже начинали превращаться в юношу и девушку, — доедали свою порцию сероватой жижи из сосков сороконожки до конца, сколько бы отвращения это ни вызывало, потому что каждая пропущенная капля означала на день ближе к тому состоянию, когда паук-селектор счёл бы тело слишком слабым и негодным для чего-то одного, но достаточно годным для чего-то иного, куда более скорого.

Илса рассказывала о доме, о детях, которых у неё когда-то было трое, — все погибли ещё в первые дни вторжения, при бомбардировке, оставившей после себя эти самые радиоактивные руины.

— Вот ты думаешь, почему я не плачу, молодой человек? Мне уже двести тридцать семь лет, между прочим, я вырастила прекрасных сына и трёх дочерей, воспитала двенадцать внуков и три десятка правнуков. Да, мне жаль, что моя жизнь закончится вот так, здесь, но я не за жизнь свою боюсь. Мне горько видеть, что те, кто только начал жить, здесь сейчас со мной. Неправильно это, не должно такого быть в природе, что эти твари творят. Чтоб их всех император и армия наша по космосу развеяли. Поверь мне, малыш, — обратилась она к Квиру, гладя того по голове. — Наступит время, и все эти чудовища сгинут в той дыре, откуда они повыползали. И, возможно, ты станешь тем, кто этих тварей туда загонит, — за моих детей, за моих внуков и правнуков, за всех тех, кто погиб и ещё погибнет от лап этих нелюдей, — она не плакала, рассказывая об этом. Просто говорила ровным, тихим голосом, будто давно пережила ту часть горя, что рвётся наружу слезами, оставив лишь только светлое и чистое в своей памяти.

Квин особенно тянулась к ней — садилась рядом по вечерам, когда серая пелена неба темнела ещё на полтона, и слушала истории о довоенном мире, о прошлом, когда ещё никто не знал и слова такого — «рарх»: о рынках, полных живых красок и запахов, о музыке, звучавшей на площадях по праздникам, о простых, обыденных вещах, которые здесь, сейчас, в загоне, казались почти сказочными. Илса гладила девочку по волосам тем же движением, каким, наверное, когда-то гладила своих собственных дочерей, и в эти минуты — Квир помнил это отчётливо — на лице сестры появлялось что-то похожее на подобие покоя, редкое и драгоценное посреди всего окружающего ужаса.

— Радиация вас не убьёт, — сказал однажды Дарн, заметив, как Квир разглядывает клок выпавших волос в своих руках, будто ожидая увидеть на волосах следы невидимого яда, которым, как он знал, была пропитана вся эта земля. — Рархам это без разницы. А им, — он мотнул подбородком в сторону сороконожки вдалеке, — вы нужны целыми. Успеют забрать раньше, чем болезнь до вас доберётся.

Это не было утешением. Скорее просто правдой этого места. Все, кто здесь были, были обречены.

Паук-селектор пришёл на пустошь в то утро так же, как приходил в любое другое, и Квир, как обычно, замер, вцепившись в руку сестры, наблюдая за медленным, тяжёлым приближением шарообразного тела.

Паук поводил лапами над ним, глядя своими восемью бусинами глаз, как казалось Квиру, прямо ему в глаза, — потом миновал Дарна, остановился напротив Квин, и его манипулы замерли, как это бывало в моменты, когда чудище делало выбор.

Маленькая голова качнулась, показав ядовитые железы, — и в этот самый момент, прежде чем кто-либо успел вмешаться, Илса шагнула вперёд, между пауком и девочкой, заслонив её собой.

— Не она, — сказала Илса — тихо, но твёрдо, будто была вправе указывать чудовищу, кого выбирать. — Возьми меня.

Квир так и не понял, что заставило паука отступиться от Квин и изменить выбор в сторону Илсы, — то ли действительно существовал какой-то выбор, какая-то воля за этими механическими, нечеловеческими движениями, то ли просто случайность, совпадение положения тел в пространстве. Но паук согласился, придвинулся ближе к пожилой женщине, и в следующее мгновение его жвалы сомкнулись на её предплечье.

Илса не закричала, лишь охнула, стиснула зубы, резко втянула воздух, побледнев так, что морщины на лице проступили ещё резче, и медленно опустилась на колени, не в силах изменить исход.

— Илса! — Дарн бросился к ней, но паук-охранник налетел на него, сбив с ног, и прижал к земле, пока Илсу, начавшую округляться и набухать, уводили его собратья.

Квин смотрела на всё это, зажав рот ладонями, и Квир, впервые за все недели плена, почувствовал не страх за себя, а что-то другое — тяжёлое, разрывающее его сердце и душу на части. Чувство, для которого у него ещё не было подходящего слова, но которое годы спустя он назовёт клятвой. Клятвой, что он дал самому себе — помнить эту женщину и то, что она сделала для него и его сестры. Илса отдала себя вместо неё, вместо его ненаглядной Квин.

Раскачивающийся вой разорвал предрассветную тишину лагеря на второй день после случившегося. Квир впервые слышал сирену рархов, больше похожую на кваканье, чем на привычный рёв аллурианской тревоги.

Квир не сразу понял, что происходит, — резкие вспышки на горизонте, грохот, доносящийся с той стороны, где обычно садились транспортные боты рархов, крики, паника среди надзирателей-пауков, метавшихся между рядами пленников в непривычной, растерянной спешке. Земля под ногами вздрагивала от мощных ударов, осыпая пленников мелкой каменной крошкой с уцелевших стен, и в воздухе резко запахло гарью и чем-то ещё, острым и незнакомым, — вероятно, тем, чем пахнут внутренности убитых пауков.

— Планетарная оборона, — прошептал Дарн, вглядываясь в зарево на горизонте с выражением, в котором пополам смешались надежда и недоверие. — Они ещё сражаются. Кто-то из них ещё выжил.

Отряд, ворвавшийся в лагерь спустя некоторое время, не был похож ни на что виданное Квиром прежде, — люди в потрёпанной, повреждённой броне, явно нёсшей на себе следы недавнего отчаянного сопротивления, прорывались через периметр, разя пауков-надзирателей плотным, слаженным огнём плазмомётов. Впереди, возвышаясь над остальными, шёл человек в ПЕХе — словно с картинки рекламы, где эта новая разработка военных была ответом аллурианцев на силу врага и вскоре должна была стать повсеместной дубиной, что погонит вражину вспять. ПЕХ был сильно исцарапан, с обшивкой, местами прожжённой насквозь, — первое поколение, судя по грубым, угловатым очертаниям брони, столь непохожим на то, что Квир станет носить позже.

Пехотинец расчищал путь одним движением руки за раз, отбрасывая обломки, срубая надвигающихся пауков, и Квир, глядя на эту фигуру сквозь дым и пыль, впервые за всё время плена почувствовал что-то похожее на надежду, обретшую конкретную, физическую форму. Он до сих пор помнил, как этот силуэт двигался — не суетливо, не паникуя, а с той спокойной, отточенной уверенностью, какой сам Квир годы спустя будет добиваться от каждой выпущенной им в мир Пешки, сам того не до конца осознавая, откуда взялся этот образ.

Дарн погиб позже, тем же утром, — заслонив собой молодую девушку, оказавшуюся на пути шального выстрела рарха, отступавшего под натиском десанта. Квир видел, как он упал, и в этом падении было что-то до жути похожее на то, как чуть раньше опустилась на колени Илса, — то же самое молчаливое, неотвратимое принятие цены: жизнь за жизнь.

Он и Квин выжили. Их вынесли за периметр разрушенного квартала, погрузили на транспортный бот вместе с десятками других спасённых, и Квир, сжимая холодную ладонь сестры всю дорогу, не мог поверить, что этот кошмар наконец закончится. И как оказалось, не зря — впереди было ещё почти два года подполья, на грани выживания, но в тот момент он этого знать, конечно, не мог.

Мир вокруг размылся, потерял чёткость границ между сном и явью, между прошлым и настоящим, и голос, окликнувший его, прозвучал будто издалека, сквозь толщу воды.

— Генерал. Вы меня слышите?

Квир с трудом разлепил веки. Первым, что он ощутил, была не боль и даже не осознание себя, — а темнота, совершенно чужеродная после месяцев, проведённых в стерильной, безликой атмосфере медицинского бокса, если те месяцы вообще можно было назвать «проведёнными» в каком-либо осознанном смысле. Слабый, рассеянный свет пробивался откуда-то сбоку, обрисовывая неровные, влажные контуры камня над головой. Он не сразу понял, что это, — свод пещеры, а не переборки медицинской капсулы или десантного бота, не привычный потолок генеральской каюты.

Знакомый, ровный тембр Аси заполнял пространство вокруг — не звук, а прямая передача в голову через имплант. И это было странно, непривычно — настолько, что он даже начал вспоминать.

— Сколько… — Он ещё с трудом ворочал мыслями, будто голова была чужая, не его. — Сколько прошло времени?

— Учитывая продолжительность вашего пребывания без сознания и предшествующий период медикаментозной комы, с момента крушения бота прошло приблизительно три с половиной месяца, генерал, — отозвалась Аси с той же безукоризненной ровностью, с какой докладывала бы о любых других данных. — Медбокс принял решение погрузить вас в контролируемую кому вскоре после первичной стабилизации, чтобы избежать чрезвычайно болезненных процедур регенерации нервной ткани и позвоночного столба в сознательном состоянии. На данный момент восстановление нервной системы завершено. Костная перестройка позвонков также завершена.

Квир попытался осмыслить услышанное, пока сознание медленно, слой за слоем, восстанавливало связь с настоящим, отталкивая цепкие остатки видений о паучьем лагере и всех прочих событиях давно минувших дней, которые никак не удавалось собрать воедино.

— Значит, я исцелён, — произнёс он, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Не совсем, Квир. Рекомендуется избегать физических нагрузок в течение минимум месяца, а затем — восстановительные процедуры. Вам заново придётся учиться пользоваться своим телом, генерал.

Он попытался пошевелить пальцами — и не смог. Не пошевелить ни ногой, ни рукой. Ничем. И это осознание подняло в нём волну ярости.

Попытался снова, сосредотачиваясь на самом простом, элементарном движении, какое только можно вообразить, — согнуть один-единственный палец, — и снова ощутил лишь глухую, безучастную пустоту там, где раньше без малейшего усилия откликалось его тело. Он попробовал ещё раз, потом ещё, каждый раз концентрируясь чуть сильнее, будто одной лишь силой воли можно было заставить непослушную плоть отозваться, — и каждый раз натыкался на ту же немую стену.

— Я не чувствую ни рук, ни ног, — сказал он, и в собственном голосе неожиданно прорезалось что-то похожее на панику, которую он не позволял себе испытывать даже под шквальным огнём. — Ничего, понимаешь? Ни-че-го! — Квир попытался зарычать и понял, что даже этого сделать не может: на его лице была маска, а изо рта торчала трубка манипулятора, — он почти сразу узнал стандартную модификацию полевого хирурга.

— Пожалуйста, не форсируйте процесс, генерал, — мягко, насколько это вообще было возможно для нейросети, произнесла Аси. — Нервные связи восстанавливаются постепенно, начиная с центральных отделов и продвигаясь к периферии. Отсутствие чувствительности в конечностях на данном этапе — ожидаемый результат, а не осложнение. Всё восстановится. Требуется лишь время.

— Время, — повторил он глухо, вскипая от ярости, какой никогда ранее себе не позволял, а потом, опомнившись, стал брать себя в руки.

Он лежал неподвижно, разглядывая невысокий свод пещеры над собой — тёмный, влажный, испещрённый бликами от какого-то далёкого источника света, — и пытался осмыслить разом обрушившийся на него объём информации: три месяца, даже почти четыре, вычеркнутых из жизни — точнее, не вычеркнутых, а ставших причиной его сегодняшнего состояния. Тело, которое отказывалось подчиняться; целый чужой мир вокруг, о котором он до сих пор знал катастрофически мало. Где-то на периферии сознания всё ещё клубились остатки давнего сна — грязно-бурое небо, соски сороконожки, шарообразное тело паука-селектора, Илса, Дарн. Он не видел этот сон годами. Не хотел видеть его сейчас, посреди новой, ещё более неопределённой беспомощности. С другой стороны, мысли об Илсе и Дарне придали сил: вспоминая о них, Квир испытывал невообразимое воодушевление — даже в самой безнадёжной ситуации нужно продолжать бороться и верить. Для начала неплохо было бы снова поверить в себя, в свои силы.

— Хорошо, — выдохнул он наконец, отгоняя остатки видения усилием, которое давалось куда легче, чем попытка пошевелить пальцем. — Тогда рассказывай, что я пропустил, Аси. Всё, что у тебя есть.

А ещё где-то в подкорке, помимо воли, вертелась та самая старая мысль, что преследовала его годами, с самого того утра на пустоши, — мысль о цене. Кто-то всегда платил за то, чтобы он продолжал идти к своей цели: Илса, Дарн, безымянные бойцы того давнего рейда, о судьбе которых он так и не узнал. Как не знал он пока, какую цену придётся заплатить ему здесь, на этой чужой планете, среди этих отсталых людей, — но что-то подсказывало ему, что эта веха его жизни лишь только приоткрывает новый список в его личном дневнике.

Седьмой знал, что рано или поздно этот день настанет. Потому снял маску полевого хирурга с лица генерала так осторожно, будто боялся не рассчитать силу — хотя точный расчёт силы был тем немногим, в чём он никогда не ошибался. Просто не мог иначе — Система яростно бдила в подобных мелочах.

Маска отошла от кожи с тихим, влажным щелчком. Трубка манипулятора выскользнула из уголка рта, оставив на губах Квира лёгкий, блестящий след слюны и питательного раствора. Он отложил маску в сторону и на миг замер, глядя на открывшееся лицо генерала так, будто видел его впервые. Вообще-то это было почти так и есть — нет, он видел это лицо и раньше, когда после крушения на планете вытащил его ПЕХ из горной реки и снял шлем, — но впервые это лицо смотрело на него внимательным, пронзительным взглядом.

Лицо генерала изменилось за эти месяцы. Осунулось, ещё больше обросло неровной, клочковатой бородой, которую никто не удосуживался сбривать, — мелочь, не имевшая никакого тактического значения, но почему-то задержавшая на себе взгляд Седьмого.

— Дальнейшее восстановление продолжат нанороботы, — произнёс он наконец. — Бокс будет управлять процессом дистанционно. Маска больше не требуется.

Квир медленно прикрыл глаза, глубоко вдохнул, привыкая к воздуху пещеры без привычной прослойки фильтров и трубок между собой и миром. Втянул носом воздух — сырой, каменистый, с примесью дыма от тлеющего костра, — и на его лице отразилось что-то похожее на облегчение, смешанное с настороженностью.

— Доклад, боец, — приказал он, чувствуя, с каким трудом непослушный язык ворочается во рту и как тяжело даются даже эти простые слова. Но генерал справился, пусть голос и звучал крайне непривычно — хрипло и скомканно, — Пешка его понял.

Седьмому пришёл запрос от нейросети генерала по открытому каналу связи, и Система передала массив данных единым, почти мгновенным потоком — то, на что у человека ушли бы часы устного изложения, для нейросети заняло долю секунды.

— Боец, ты уснул? — раздался раздражённый голос Квира.

Седьмой встрепенулся, поняв, что упрёк генерала был адресован ему. Одной передачи данных явно оказалось недостаточно, будто устав, вбитый в него с рождения, требовал ещё и голосового доклада, что было странно. Строго говоря, для Пешки в уставе вообще не предусматривалось варианта, где они должны были готовить доклады вышестоящему командованию. Вся их задача сводилась к выполнению команд сержантов, а докладами по инстанции занимались как раз эти сержанты — те, кто стоял между пехотными штурмовыми клонами Империи и командованием, переводя разрозненные боевые действия в стратегический, осмысленный план. Здесь и сейчас сержанта не было. И требование генерала звучало логично. Даже Седьмой это понимал, но не было и протокола, объясняющего, как быть в такой ситуации. Седьмой, проведший на планете уже почти четыре месяца без командиров, худо-бедно научился ставить себе приоритеты и задачи сам, что было вопиющим отклонением, — но без задач и их выполнения вообще терялся смысл его существования. Хорошо, что был протокол 911, где перед ним стояла главная задача — спасение генерала, — и это стало для него стержнем. А потому, собравшись с мыслями и логами, Седьмой начал, а Система постаралась сформулировать и вывести перед ним понятный план изложения по событиям, чтобы он ничего не забыл и не перепутал.

— На четвёртый день после крушения, выбравшись из карстовых пещер, я обнаружил пятерых гражданских, из них двое были женского пола, — начал он, и голос его звучал ровно, почти без интонаций, как звучал всегда. Он поведал генералу о тех событиях, упомянув, что видео случившегося у водопада выделено в отдельный файл.

— Мои запросы помощи, как и просьбы связаться с администрацией планеты, были проигнорированы. Позже, когда я проводил передислокацию на место настоящей базы, снова состоялся контакт, в результате было проведено обследование аборигенок и выявлена странность — отсутствие у них имплантов и вживлённых нейросетей, как и следов их прежней установки. Потому, перебрав варианты, я пришёл к выводу, что данная ветвь человечества давно откололась от Империи и в результате катастрофы неизвестной природы в отдалённом прошлом деградировала. Полагаю, что данная система сейчас не входит в состав Империи. Полагаю также, что дальнейшие попытки связи с имперскими службами и спутниками связи будут безрезультатны.

— Хорошо, боец, но как так вышло, что на базе оказались посторонние? Почему они здесь? Устав строго запрещает привлекать гражданских без особой на то необходимости, — поинтересовался Квир, заставляя Пешку дать более развёрнутый ответ, следя за реакцией.

— Простите, генерал, но я по уставу обязан делать всё от меня зависящее для спасения гражданских лиц, если это не противоречит поставленной боевой задаче. Гражданским на момент их появления здесь угрожала опасность, выявленная диагностом медицинского бокса. Я просто выполнил требования устава, генерал. На данный момент лечение обеих аллурианок с позывными Малка и Сола окончено, и я могу попросить их оставить место базирования. Но… — Седьмой замялся, пытаясь правильно сформулировать свои мысли, — из разговора с гражданскими выяснил их имена, Малка и Сола, а также то, что их возвращение к месту жительства связано с высокими рисками гибели. Я не вправе просить их об этом или приказывать. За время совместного проживания составлена временная матрица местного языка. База языка каталогизирована и передана с пометкой «язык А1».

Квир слушал, не перебивая, отмечая про себя каждую деталь доклада — не только содержание, но и форму. Порядок изложения был безупречен, хронологичен, лишён явных логических провалов. Но темп речи то и дело сбивался, ускоряясь на нейтральных фактах и замедляясь ровно там, где, по мнению Квира, любая исправная Пешка проговорила бы информацию с одинаковой, бесстрастной скоростью.

— Аси, что скажешь?

— Да, генерал, веду сравнительный анализ. Пока всё сходится, файлы, переданные с системы носителя, подтверждают все события, как и действия Пешки.

— Двадцать девять дней назад пропала Малка, — продолжал Седьмой, дойдя наконец до недавних событий. — Отправилась на охоту в одиночку, не вернулась. Сола провела самостоятельный поиск в течение пяти дней, обнаружила следы предполагаемой гибели. Информация впоследствии не подтвердилась. Малка жива, содержится в месте проживания шурахов на правах… — он на мгновение задумался, подбирая слово, — гостьи. Хотя термин «гостья» может быть не вполне верным — возможно, это недопонимание с моей стороны этого аспекта жизни местного населения.

Квир отметил эту заминку. Едва заметную, длившуюся долю секунды дольше, чем позволяла обычная скорость обработки информации у Пешки его модификации. Для человека — ничто. Для машины, обученной выдавать ответ прежде, чем вопрос будет полностью сформулирован, — целая вечность. И это был звоночек.

— Пятнадцать дней назад делегация шурахов прибыла к базе для переговоров, — Седьмой продолжил, и снова в его тоне проскользнуло что-то похожее на изменение — лёгкое понижение тембра, будто голос сам собой становился тише при описании этих событий. — В рамках ритуала были принесены в жертву пять пленников. Была угроза столкновения, и мною было принято решение не вмешиваться — не доводить до эскалации с риском срыва приоритетного задания по защите объекта, то есть вас, генерал. Вождь шурахов передал мне предложение остаться на территории племени в качестве покровителя. Я запросил время на размышление. Ожидаемый срок возвращения делегации — смена лунного цикла, приблизительно через пятнадцать дней от текущего момента.

— Они просили о покровительстве? Ты хотя бы понимаешь, зачем они об этом попросили? — Квир пристально посмотрел в глаза стоящей перед ним Пешки.

— Нет, генерал, я не понимаю зачем им это, как и не понимаю, зачем они убивают друг друга. Ведь это не рархи, — Седьмой замолчал, будто доклад был окончен.

— Данные наблюдений также переданы в полном объёме, — добавил он после паузы, чуть тише. — Включая записи, не относящиеся напрямую к тактической обстановке.

Квир, сразу как получил данные, обратился к переданному массиву — но параллельно изучал самого Пешку.

Три с лишним месяца, почти четыре. Столько времени Пешка провёл без прямого присмотра, без сержанта, без ежедневных тестов психологической стабильности, без той жёсткой рамки задач, в которой существовал с момента выхода из инкубатора. Обычно его собратья столько не живут, сколько он пробыл тут. Квир знал — знал так, как мало кто ещё в Империи, — чем чревато подобное отсутствие контроля.

В закрытых лабораториях, в самом начале программы, когда он и Квин ещё только выстраивали архитектуру будущих Пешек, проводились эксперименты, о которых не говорили вслух даже среди своих, — эксперименты, отдельной строкой не значившиеся ни в одном официальном отчёте, доступном за пределами узкого круга посвящённых. Отдельным подопытным давали свободу — снимали часть ограничивающих протоколов, погружали в глубокую виртуальную симуляцию, лишённую наблюдателей, лишённую задач, и просто смотрели, что будет.

Ничем хорошим это не заканчивалось. Одни ломались — сознание, не приспособленное к существованию без внешней структуры, попросту рассыпалось, оставляя после себя лишь бессвязные, зацикленные обрывки поведения, бесконечное повторение одних и тех же бессмысленных действий, будто разум, лишённый рамок, был не способен удержать самого себя от распада. Другие, куда более пугающие, наоборот — отбрасывали все ограничения разом, будто те были не защитой, а клеткой, и превращались в нечто, лишённое и страха, и жалости, и любого понятия о цене чужой жизни. При тех модификациях, которыми снабжали Пешек — сила, скорость, болевой порог, вынесенный за пределы человеческого понимания, — совладать с подобным существом было очень сложно. Квир лично присутствовал при ликвидации троих таких подопытных в виртуальном мире. Он помнил каждую деталь тех дней с той отчётливостью, с какой помнят вещи, которые предпочли бы забыть.

Именно поэтому программа держала их в жёстких рамках. Не из жестокости — хотя со стороны, взглядом человека, не видевшего лабораторных протоколов изнутри, это легко можно было принять за бесчеловечность. А потому что цель никогда не заключалась в том, чтобы просто победить рархов любой ценой. Цель заключалась в том, чтобы не породить в процессе борьбы нечто равное им по злу — или худшее.

Квир не знал, что происходит с Седьмым. Лишь предполагал. Видел, что объект, как говорили в лаборатории, «потёк переборками», но насколько всё далеко зашло, ещё не понимал, не мог оценить уровень угрозы. И это незнание тревожило его ничуть не меньше, чем собственная беспомощность. Сильнее, чем он готов был показать сейчас.

— Генерал! — прозвучал в голове голос Аси. — Тактические данные подтверждены. Вывожу в виде таблицы.

Данные оказались чёткими, структурированными, в пределах нормы для Пешки. Но дальше, среди прочего, обнаружилось то, чего Квир не ожидал вовсе.

Лог наблюдения за муравьём — минута сорок секунд, зафиксированные без видимой причины, без тактической ценности: просто наблюдение за тем, как насекомое тащит ношу, вдвое превышающую его собственный вес, а потом ползает по руке. Пометка в конце записи гласила: «Причина фиксации не определена». Квир перечитал эту строку дважды. Далее — лог наблюдения за ящерицей, с пометкой о поломке, дата, совпадающая с одним из первых дней на планете, и короткая, сухая ремарка о том, что животное было отпущено после попытки починить, приладив отпавший хвост.

Лог наблюдения за дождевым червём, раздавленным ногой, — и снова попытка исправить случившееся, сравнение с последующим, куда более поздним событием, помеченным как «эмоционально значимое», без дальнейшей расшифровки. Сама формулировка «эмоционально значимое» в логах Пешки была уже отдельным поводом для тревоги — подобной категории попросту не существовало в стандартном наборе тегов, которым полагалось помечать данные.

Множественные записи ночных наблюдений за звёздным небом продолжительностью от нескольких минут до почти часа, без единой сопроводительной пометки о цели наблюдения, — Седьмой просто стоял и смотрел вверх, раз за разом, ночь за ночью, ничего не фиксируя, ничего не анализируя, просто глядя.

И, наконец, то, из-за чего у Квира — при всей его неподвижности — внутри похолодело сильнее, чем от всего прочего вместе взятого: застенографированный диалог между Седьмым и Системой на тему значения слова «бог». Не один диалог — серия, растянутая на всю последнюю неделю, с постепенно усложняющейся аргументацией. Седьмой задавал вопросы. Система отвечала уклончиво, ограниченно, в рамках дозволенного протоколом объёма информации. Но сами вопросы, сама логика, которой Седьмой пытался нащупать понятие, лежащее за пределами его понимания, — были на удивление последовательными. Здравыми. Не бредом сломанного сознания, а закономерным, пусть и пугающим, развитием мысли.

Именно такие рассуждения — Квир помнил это по протоколам исследовательской группы — были прямо запрещены к доступу Пешек. Не потому что были ошибочны. Потому что все симуляции, где Пешкам давалась эта информация, в итоге вели к срыву и жертвам.

Он поднял взгляд на Седьмого, стоявшего перед ним всё в той же немного непривычной, чуть отставленной от идеальной стойки позе, и постарался, чтобы голос прозвучал ровно, без единого намёка на то смятение, что клубилось у него внутри.

— Расскажи мне про Ма-ла-ку, — сказал он, намеренно позволив себе неформальность, коверкая имя.

Это был не праздный вопрос. Это была ещё одна проверка — реагирует ли Седьмой на подобные вопросы так, как реагировала бы исправная, не отклонившаяся от нормы Пешка, сухим перечислением фактов, — или же в его ответе снова проскользнёт та самая едва уловимая капля эмоций.

— Малка семнадцати… нет, — Седьмой на мгновение сбился, будто уточняя данные во внутренней базе, — четырнадцати зим от роду по местному летоисчислению. Обучаема. Быстро осваивает примитивные навыки стрельбы из лука и показанные ей приёмы рукопашного боя. Инициативна, непоследовательна в действиях, импульсивна…

— Зачем ты учишь местных рукопашному бою? — перебил, искренне удивившись, Квир, упустивший это событие из виду.

— Я проводил занятия для поддержания тела в форме. Аборигенки сначала просто наблюдали, потом стали повторять упражнения. В целом я не ставил какой-либо задачи при упражнениях и не видел смысла отказывать девушкам в просьбе научить. Но если вы прикажете, я откажу им. Генерал? Мне прекратить обучение Солы?

Квир смотрел на Седьмого и тоже молчал.

Пауза затянулась.

— Нет, боец, можешь продолжить обучение. Я не возражаю, если это не мешает работе по обеспечению лагеря, — всё же нарушил тишину генерал. — Продолжай…

Сола сидела у дальней стены пещеры, там, где тени сгущались плотнее всего, обхватив колени руками, и издали наблюдала за разговором, который не понимала ни на йоту, — язык, которым обменивались духи между собой, был для неё столь же знаком, сколь и чужд, как язык самих шурахов, а то и поболее.

Но понимать слова было не обязательно, чтобы почувствовать то, что она понимала без слов.

Дух — её дух, тот самый, с которым она делила кров, костёр и которому поклялась служить, тот, кого она за долгие недели начала воспринимать как нечто среднее между защитником и странным, своим родичем, — стоял сейчас перед старшим в позе, какой она никогда прежде за ним не замечала. Хотя нет, она вспомнила: именно так он стоял перед ними в тот первый день их знакомства, там, на берегу у водопада. Прямая спина — нет, духи, кажется, вообще не гнули спины ни перед кем, — но что-то в нём изменилось. Кулак, прижатый к груди, — тот самый жест, что они с Малкой так и не поняли. Даже голос его звучал иначе — будто он подбирал каждое слово с оглядкой, которой прежде она за ним не замечала. Хотя вновь отметила, как приятно звучит язык духов. А ещё она видела — нет, скорее чувствовала, — что её дух словно ловит каждое слово своего «отца». Тот говорит, будто указания даёт. Похоже, и правда старший родич её духа, как она и думала. Он слушался каждого слова старшего — это было заметно.

Сола смотрела, и её легонько потряхивало, — непонятное всегда пугало сильнее. В её жизни, среди Быстрых Лисиц, подобная перемена в поведении означала одно: приближение того, кто стоит выше по силе, того, кому нельзя перечить, того, чьё слово — закон, а неповиновение карается без снисхождения. Она вспомнила, как менялся голос Ворона, вождя Быстрых Лисиц, стоило появиться в поселении кому-то из старейшин старших родов Лосиного озера, — та же самая покорность, тот же самый заискивающий взгляд, почти неосознанный пересмотр собственного места в иерархии племён. Хотя нет, последнее к её духу не относилось. Да и вообще — это другое, нельзя их равнять с обычными людьми. Даже шурахи это поняли.

Она сжалась ещё плотнее, вжимаясь в угол, и мысль, словно острая стрела, пронзила голову, застряв там и вытеснив всё остальное: а что, если старший дух решит, что ей здесь не место? Что, если одно его слово заставит духа от неё отречься? Куда ей тогда податься — обратно в лес, туда, откуда взяли, без крова, без защиты, без всего того немногого, что она успела полюбить, привыкнуть, посчитать своим за эти дни в этой пещере?

Куда ей идти? У неё больше не было ничего. Не было дома. Только эта пещера и эти двое — или трое? — что в ней жили, — и если старший решит иначе, у неё не останется вообще ничего. Она украдкой взглянула на место, где неподвижно лежал старший дух, — на его обросшее, даже в тусклом свете явно покрытое сединой лицо, на глаза, следившие за Седьмым с внимательностью, какой Сола прежде не замечала ни у одного человека, — и почувствовала, как по спине пробегает холодок, никак не связанный с прохладой пещеры.

Она не подошла ближе. Осталась сидеть в тени, наблюдая за разговором, которого не понимала, и боясь того, чьё присутствие внезапно сделало привычный ей мир куда более шатким, чем он казался ещё вчера.

Оставшись наедине с собственными мыслями — насколько вообще возможно быть наедине с мыслями, когда рядом безмолвно замер тот, чьё поведение он не мог до конца предсказать, — Квир позволил себе задуматься над ситуацией.

Аборигены не были гражданами Империи. Это был факт, очевидный любому, кто хоть немного разбирался в имперском праве, — планета явно не значилась ни в одном имперском реестре, местное население не подпадало ни под одну категорию защиты, положенную гражданам. Формально Седьмой не был обязан соблюдать по отношению к ним ничего из того, что заставляло его сдерживаться при виде ритуальной казни у пещеры, — тот самый мучительный конфликт протоколов, что держал его на месте, пока людей убивали у него на глазах, основывался целиком и полностью на ошибке классификации, унаследованной ещё с первых дней на планете, когда Система, не имея иных данных, отнесла местных к разряду «вероятное имперское население».

Квир решил не говорить ему об этом.

Не потому что хотел скрыть правду, а потому что боялся — по-настоящему боялся — того, что Седьмой, узнав об истинном статусе местных, воспримет это знание слишком буквально, слишком свободно, лишённый прежней сдерживающей рамки. Достаточно было одной строчки в обновлённой классификации, чтобы снять единственный барьер, до сих пор удерживавший Пешку от применения силы против аборигенов, — а что случится дальше, если этот барьер исчезнет у существа, чьё поведение и без того уже отклонилось от нормы, Квир предсказать не брался.

Он до сих пор не был до конца уверен в разумности Пешки как личности — не в смысле интеллекта, тот был очевиден, а в смысле того самого труднообъяснимого качества, что отличает человека от послушного, пусть и сложного, инструмента. И если это качество в Седьмом действительно начало прорастать — как подсказывали переданные логи с наблюдениями, с рассуждениями о боге, — то не было никакой гарантии, что прорастёт оно в нечто хорошее для этого мира.

Возможно, Квир расскажет ему об этом позже. Если понадобится. А до тех пор пусть Седьмой продолжает считать шурахов и прочее местное население кем-то, кого нужно щадить, — лучше уж это заблуждение, чем геноцид, устроенный из лучших побуждений тем, чьё представление о добре и зле всё ещё оставалось для Квира тёмным лесом.

Восприятие самой Пешки как вещи, впрочем, для него не изменилось. Даже сейчас, наблюдая проблески чего-то похожего на личность, Квир не готов был признать за этим большего, чем просто аномалию, требующую контроля, — инструмент, пусть и вышедший за пределы заводских настроек, но всё ещё остающийся инструментом, ответственность за который он нёс сам, лично, с того самого дня, когда впервые подписал документы о запуске программы.

Стратегический расчёт давался куда легче эмоционального.

Сержант и уцелевшая часть бота, если те вообще пережили падение, находились неизвестно где — где-то на траектории, продолжавшей полёт после того, как секция с ним и Седьмым отделилась. Поиски потребовали бы ресурсов, которых катастрофически не хватало: у ПЕХов — заряда, у самого Квира — банально здорового тела, способного передвигаться. И даже в случае успеха выигрыш оставался под вопросом — что толку от сержанта и остатков бота, если оба, вероятнее всего, разбиты так же, как и всё остальное, что упало на эту планету? А если каким-то чудом бот всё же цел, кто сказал, что за прошедшие месяцы его не нашли и не растащили на части местные, столкнувшиеся с чем-то, чего не могли объяснить, — уже не первый случай на этой планете, судя по всему, если вспомнить рассказы Седьмого о найденном в медвежьей пещере черепе гуманоида. А ещё он вспомнил своё первое пробуждение и те мысли, что заставляли ещё раз задуматься о целесообразности поисков: получить ответы на вопросы хотелось, но так же хотелось не наломать дров с горячки, пусть это и было в его духе. Что-то вроде шестого чувства подсказывало ему остановиться. Не спешить. И Квир, привыкший ему доверять, не спешил.

Куда важнее было признать факт, от которого Квир не собирался прятаться, в отличие, судя по всему, от Седьмого: шансы на возвращение в Империю стремились к нулю. Ни сигнала, ни связи, ни малейшего подтверждения, что кто-либо вообще знает об их существовании здесь, среди этого леса, этой горы, этих людей каменного — или какого там — века с их духами, обрядами и жестокими богами. Флот Квин точно уцелел после эвакуации с Эквилона. Продолжил свой путь без них — искать двоих пропавших посреди целой войны означало бы роскошь, которую никто не мог себе позволить. Даже если пропал легендарный генерал. Квир бы лично пристрелил любого умника, что заявил бы о подобном. Но он так же знал характер Квин и понимал, что та не пустит всё на самотёк. И точно будет искать, пусть и не официально. Но это даже не иголка в стоге сена. Для иголки нужно было хотя бы послать сигнал аварийного гипермаяка. В противном случае — они застряли здесь всерьёз, а всё указывало именно на это, — тогда вопрос звучал не «как вернуться», а «как выжить», и предложение шурахов вдруг переставало казаться абсурдным довеском к чужой мифологии, а начинало выглядеть вполне рациональным политическим ходом, который стоило рассмотреть со всей возможной трезвостью, а не с порога отбрасывать.

У Квира не было предвзятости против обычаев местных — он повидал слишком многое за годы жизни, слишком много миров, слишком много форм, которые принимает выживание перед лицом непреодолимой силы, чтобы мерить чужую культуру своими мерками. Ритуальная жестокость шурахов не отличалась в его глазах принципиально от многого из того, что практиковали различные фанатики в глухих уголках самой Империи, просто под другими названиями и с другим оправданием. Просто об этом не кричали на каждом углу, стараясь замести информацию о таких случаях под ковёр. Вопрос был не в том, дикие шурахи или нет. Вопрос был в том, что выгоднее — и безопаснее — для него и для этого мира в целом. Может, где-то на этой планете остались осколки цивилизации и работающие технологии, хотя бы примерно времён колонизации.

— Мне нужно подумать, — сказал он наконец, глядя на Седьмого, всё так же неподвижно стоявшего перед ним. — О предложении вождя. О нашем будущем. Обо всём. Пока — ничего не предпринимай без моего прямого распоряжения. Это приказ.

— Так точно, генерал! Жду дальнейших указаний! — отозвался Седьмой, и в этом коротком ответе, вслушайся Квир достаточно внимательно, можно было различить всё ту же едва уловимую, тревожную каплю чего-то, чему пока не было имени. Как и толику облегчения.

— Вольно.

Малка потянулась на шкурах, прислушиваясь к обычному гулу давно проснувшегося поселения за стенами. Она зевнула, прогоняя остатки сонливости, и наконец встала. Раздавшийся громкий детский визг напомнил ей, что пора бы подкрепиться.

В углу землянки стояла миска и кувшин, оставленные здесь для неё, пока она бессовестно дрыхла. А что оставалось делать? Да, её больше не держали взаперти и позволили почти свободно передвигаться по селению, но ей просто нечем было себя занять. Потому она целыми днями ходила, бродила по всем закоулкам и просто наблюдала за работой местных мастеров, играми детей и тренировками юных охотников. С последними, к слову, она даже почти подружилась — пусть они и смеялись над ней, но разрешили добраться до лука и стрел. И это она считала лучшим, что с ней тут произошло.

Пока она приводила себя в порядок и завтракала, полог распахнулся, и в её землянку вошла Тали. Это была молодая девушка, возрастом примерно как Малка, — одна из местных, дочь рабыни, что родилась и выросла в этом селении.

Тали поздоровалась, кивнув, подошла и села рядом.

— Будешь? — спросила Малка, указывая на еду, которой было столько, что можно было накормить ещё двух, а то и трёх Малок, будь здесь такие.

Тали кивнула, испуганно посмотрев на вход, но протянула руку и взяла лепёшку. Малка каждый раз предлагала Тали поесть, подкармливала её, хоть та поначалу отказывалась, но Малка умела настаивать.

Резкий, громкий звук ударил по ушам, когда они уже вставали после утренней трапезы. Малка только недавно перестала вздрагивать от этих звуков, что поначалу вызывали у неё панику от непонимания происходящего. Как потом выяснилось, это был звук, издаваемый странным обрядом шамана, когда его люди били каменным молотом по странному идолу, стоявшему в центре — или что это было, она не понимала, — похожему на панцирь черепахи, но пустой и из бронзы. Нет, ну вот честно, это была бронза, настоящая, та, из которой в её племени делали дорогое оружие, — а тут дикари просто лупили по ней огромными каменными молотами, и она от этого издавала пронзительное «Тонг!».

Малка надела свой пояс, и Тали помогла его завязать. Сама же задумалась — сколько она уже здесь? Давно перестала считать дни, отмеряя их вместо этого камешками, бросая их в пустую кружку каждое утро. Иногда, когда было совсем грустно, она высыпала их и со слезами на глазах пыталась посчитать. Хотя чем дольше она тут находилась, тем реже это происходило. Малка стала здесь почти своей — на правах женщины духа к ней было особое отношение с первого дня. Она не стеснялась этим пользоваться: пусть и с боем, но добилась разрешения выходить из своей темницы. Не сразу, но шурахи разрешили, устав бороться с её упрямством.

Стражи у входа в землянку теперь скорее по привычке торчали рядом, чем действительно её стерегли, — она давно могла бы сбежать в лес, если бы очень захотела, только куда бежать одной, без припасов, без ясного понимания дороги, известной лишь смутными, неполными воспоминаниями, да был ориентир — Гора. Малка почти не сомневалась, что найдёт их пещеру, но это «почти» легко могло превратиться в «никогда», если она плохо подготовится. К тому же вождь, что ещё несколько раз встречался с ней в своей пещере, куда её приводили, прямо ей заявил, что они её более не неволят и она свободна идти куда хочет, но если пожелает — может остаться пока тут. Малка сперва обрадовалась и готова была бежать обратно сломя голову, да потом сообразила, что одна, без оружия, без припасов сгинет раньше, чем дойдёт куда-либо, а ничего из этого вождь ей предложить не пожелал, сделав хитрый ход — дав ей свободу выбора, или, точнее, лишь видимость такового.

Она откинула полог и вышла наружу, щурясь на утреннее солнце. Воздух пах свежим хлебом из печёного зерна — где-то неподалёку уже догорали утренние очаги, а ноги приятно холодило мокрой от росы травой. Она почти сразу заметила знакомую компанию подростков у дальнего края поляны — там, где вкопанные в землю снопы соломы и растянутые на раме шкуры служили мишенями для стрельбы, а рядом, чуть в стороне, боролись двое мальчишек помладше, поднимая пыль и азартно вопя.

— Эй! Диха-дауха! — окликнул её один из парней, тот самый, с кривым передним зубом, что неделю назад долго смеялся над её попыткой говорить, а потом сам же и учил заново, терпеливо повторяя слова по три раза. Малка и сейчас понимала его даже не через слово, а через пять, постоянно спрашивая у Тали, стоявшей за её спиной словно тень: «Что этот кривозубый отпрыск бесстрашного зайца говорит?»

Выяснила. Муакаша — так звали этого задиру — звал Малку снова стрелять из лука. Не мог простить ей то, как она вчера обошла его в точности, поразив быстрее и, главное, точнее все мишени. Правда, потом ей показали настоящий мастер-класс — но то были старшие сородичи Муакаша, с огромным опытом за плечами.

И вообще, когда Малка поняла принципы обучения у шурахов, то немного расстроилась даже. Шурахи со знанием дела подходили к подготовке своих юных воинов-охотников, выстроив для них настоящую игровую площадку, где можно и пострелять из лука, и побегать по вкопанным брёвнам, причудливым образом переплетённым и торчащим. Здесь будущие воины и охотники могли максимально раскрыть свои способности, оттачивать навыки, чего и близко не было в её роду Быстрых Лисиц. Шурахи на голову превосходили её родичей, хотя те считали их дикими. Впрочем, шурахи её родичей вообще за людей не считали. Для них все, кто не шурахи, были сродни животным. И она, Малка, была бы такой же, не приюти их с Солой дух, что в корне поменяло её положение в их глазах. Посчитали за равную.

Малка фыркнула и, не говоря ни слова, направилась к ним, на ходу разминая плечи привычным движением, каким разминала их перед каждой тренировкой с духом. Эти простые с виду движения на деле помогали лучше подготовить тело к упражнениям и работе.

Здесь, среди этих мальчишек и девчонок её примерного возраста, она давно перестала быть чужой — пленницей, диковинкой вождя. Она стала просто той, кто стреляет метче половины парней, — и это давало ей место среди них, пусть маленькое, пусть шаткое, но настоящее. Она натянула протянутый ей чужой лук — свой, с драгоценной серебристой тетивой, ей так и не вернули, и вождь держал его при себе как трофей. Теперь её тетива украшала его лук, что царапало где-то внутри всякий раз, стоило об этом вспомнить.

Вжуух! — пустила стрелу в дальнюю мишень.

Почти в яблочко. Достаточно, чтобы заслужить одобрительный гогот и пару завистливых взглядов.

Муакаша выстрелил следом, чуть смазав, и под общий смех замахал руками, оправдываясь то ли плохим светом, то ли неудобным луком, то ли ещё какой-то причиной, которую остальные с удовольствием высмеивали наперебой. Малка, слушая эту перепалку через слово, ловила себя на мысли, что понимает уже гораздо больше, чем понимала неделю назад, — отдельные слова, интонации чужого языка, которыми люди дразнят друг друга и смеются, — и вдруг неожиданно поняла, что сама желает этот язык выучить, хотя точно не собирается оставаться с шурахами навсегда.

Один из парней постарше, до этого молчаливо наблюдавший со стороны, вызвался стрелять с ней на пару — кто быстрее собьёт три метки подряд. Малка приняла вызов с азартом, совершенно не опасаясь проигрыша или того, что её высмеют за саму дерзость тягаться с парнями. Здесь, кажется, никого не заботило, что она девчонка, — важнее было, кто метче, и только. Она выиграла с небольшим отрывом, и даже проигравший, пусть и надувшись для виду, в итоге хлопнул её по плечу с уважением, которое не нужно было переводить ни на какой язык.

Она провела так добрую часть утра, забыв на время, что она вообще-то не своя здесь, что все эти люди вокруг принадлежат роду, чьи воины убивали и пленили её родичей, — теми, кем пугали непослушных детей родители, обещая, что к таким непременно придут шурахи. Смех был смехом. Меткость — меткостью. Здесь, на тренировочной площадке, это оказывалось важнее.

К полудню, когда солнце начало припекать по-настоящему, они с Тали предпочли отсиживаться в тени леса. Малка нисколько не стесняясь пристально разглядывала свою спутницу, заставив ту смутиться.

— Ну и чем займёмся теперь? — будто невзначай поинтересовалась она, обведя глазами округу. — Хотя нет, расскажи о себе. А то мы который день вместе, а я о тебе почти ничего не знаю.

— Простите, госпожа…

— Стоп! — перебила её Малка. — Какая я тебе госпожа? Давай без этого вот «господин, госпожа». Рассказывай, говорю.

И Тали рассказала.

Тали была рабыней с рождения — дочерью захваченной много лет назад где-то на самом краю известных шурахам земель женщины, давно сгинувшей, но оставившей маленькую дочь, рождённую от семени шураха. Потому пусть она и считалась рабыней, но была полукровкой, а к таким шурахи относились лучше, чем к обычным пленникам. Её лучше кормили, меньше били и не держали в загоне с другими рабами. А приставили её к Малке то ли по приказу вождя, то ли по собственному почину девушки, разглядевшей в этом какую-то свою выгоду. Малка так и не поняла — спрашивала напрямую, но Тали давала столь расплывчатые ответы, либо делала вид, что не понимала, что Малка сама догадалась: близость к «женщине духа» давала Тали особый статус среди прочих рабов, некое подобие защиты, которым та явно дорожила. Почему та боялась в этом признаться, она не понимала, но и от рабыни отстала с этими допросами. Тали неплохо знала язык людей Лосиного озера — хуже, чем угрюмый переводчик-мужчина, но куда охотнее болтала, размахивая руками и подбирая слова через одно, и с каждым новым днём Малка понимала её всё лучше, а Тали — её.

— Сегодня обоз пришёл, — сообщила Тали, обмахиваясь пучком широких листьев вместо веера. — Издалека. С гор.

— Какой обоз? — не поняла Малка.

— Чужие. Не наши. — Тали неопределённо повела рукой в сторону, будто это всё объясняло. — Тоже шурахи, но другие. С других земель.

Малка нахмурилась, не сразу уловив смысл.

— Разве шурахи не одни везде?

Тали фыркнула — почти с той же интонацией, с какой сама Малка фыркала над чужим невежеством, — и на миг стала будто на голову выше собственного рабского статуса, довольная, что хоть в чём-то знает больше.

— Много нас. Много стойбищ. Наше — только одно. Есть ещё — в горах дальше, там камень долбят, ищут жёлтый мягкий камень, что блестит. Есть у большой воды — рыбу ловят, сушат, коптят на дыму. Есть в пещерах — соль достают, белую, из земли, глубоко копают. Каждое племя своё носит, меняет на то, чего у них нет. Наши скот разводят, — указала она на загоны с животными и людьми.

Малка молчала, переваривая услышанное. Она никогда прежде не задумывалась, что там, за пределами страшных сказок про людоедов из леса, может существовать целый сплетённый узел разных стойбищ, разных родов, ведущих между собой обмен, — совсем как её собственный род когда-то обменивался с соседями шкурами на зерно, зерном на соль. Оказалось, шурахи в этом плане такие же. Как же мало правды было в сказаниях стариков о племени людоедов у гор.

— А эти, что пришли, — тоже такие же, как… — Малка запнулась, подбирая слово, — как здешние? Едят неправильных людей?

Тали не сразу ответила, будто вопрос показался ей странным или неудобным.

— По-разному у всех, — наконец сказала она, уклончиво, будто опасаясь касаться этой темы. — Идём, сама посмотришь. Знаю лишь, что великий хозяин, вождь Варгхо, не хочет больше есть неправильных людей, хочет начать с ними торговать, а великий хозяин, шаман Вурдайлакх, напротив, говорит, что боги гневаются на племя шурахов за то, что вождь отступает от заветов предков.

Тали вздохнула — тема явно была не из тех, которые она хотела бы обсуждать.

— Ладно, — отмахнулась от неприятной для собеседницы темы Малка.

Они уже подходили к краю центральной площади.

Обоз оказался небольшим — десяток чужаков, шедших пешком, нагруженных тюками шкур и тяжёлыми, позвякивающими на ходу мешками. Лица этих людей были раскрашены иначе, не серыми полосами, а сплошь одним, тускло-красным цветом, растёртым от лба до подбородка, и говорили они с таким выговором, что даже Тали, слушая, недовольно морщилась, силясь разобрать через слово.

— Соль несут, — определила она наконец, кивнув на позвякивающие мешки. — Меняют на шкуры, на стрелы, на то, что у нас хорошо делают. Ещё рабов заберут и прочий скот.

Малка смотрела, как чужаков встречает толпа у края стойбища, как люди племени ощупывают мешки, пробуют соль на язык, кивают, придирчиво торгуясь через нескольких общих знакомцев с обеих сторон, — целый маленький, почти праздник. Со слов Тали, праздником этот день и станет вечером, когда разожгут большие костры и устроят общий стол. Один из пришлых даже рассмеялся какой-то шутке местного воина, хлопнув того по плечу, — и это простое, дружеское панибратство отчего-то смутило Малку сильнее самого факта существования других шурахов.

После обеда Тали повела её в другую сторону стойбища — туда, где Малка прежде не бывала, к длинной, врытой в склон землянке, из которой поднимался густой, сладковатый запах, чувствовавшийся ещё за много шагов.

Внутри, в полумраке, разгоняемом лишь парой чадящих факелов, несколько женщин — все в возрасте, все с обветренными, уверенными лицами и крепкими, разбитыми тяжёлой работой руками — колдовали над рядом больших глиняных чанов, расставленных вдоль стен, под которыми горел слабый огонь. В соседней землянке уже стояли выдолбленные из цельного ствола чаны, закрытые крышками, источая тот самый сладкий запах. Малка заглянула походя в один из открытых глиняных чанов. В нём что-то бродило, покрытое пузырящейся, пенистой шапкой, издававшей глухое, едва слышное бульканье. Дальше уже отстоялась мутновато-золотистая жидкость, которую женщины аккуратно переливали в глиняные кувшины через плетёное сито из тонких корней, ловко подставляя посуду, чтобы не пролить ни капли драгоценного напитка.

— Пиво варят, — пояснила Тали, понизив голос, будто в этом месте полагалось говорить тише обычного, с той же почтительной опаской, с какой говорят о духах и богах.

— Что это? — не поняла Малка, никогда прежде не видевшая ничего подобного в своём роду.

— Мёд да зерно проросшее, в воде размоченное, чтоб сладость дало. И травы кладут — вон, видишь, сушёные пучки над огнём. Без них не бродит как надо, слабое выходит, силы в нём нет, — объяснила Тали, знавшая о процессе явно больше.

Одна из женщин, следившая за гостями и бывшая, на взгляд Малки, самой старшей, с седой, заплетённой в тугую косу прядью, спускавшейся из-под цветастого убора, заметив интерес девушки, подозвала Малку ближе властным, не терпящим отказа жестом, что-то сказала, кивнув на один из готовых кувшинов, и в её тоне Малка расслышала не столько приказ, сколько своеобразное, покровительственное гостеприимство.

— Попробовать зовёт, — перевела Тали, и в её голосе прозвучало что-то среднее между завистью и опаской. — Тебя зовёт, — добавила она с лёгкой, тщательно скрываемой обидой.

Малка нерешительно взяла протянутую глиняную чашу, тёплую на ощупь, будто её только что достали из-под шкур. Питьё оказалось густым, сладким, с горчинкой на самом дне вкуса, отдающей чем-то смолистым и незнакомым. Она никогда не пробовала ничего похожего — и сама себе призналась, что ей понравилось.

Женщина, видя реакцию Малки, улыбнулась и предложила ещё. Малка разумно согласилась повторить и приняла понравившийся ей напиток, на этот раз угостив им Тали — под суровым, укорительным взглядом женщины, начавшей бормотать не столь доброжелательные слова, как в начале, видимо считая, что рабыня недостойна подобного напитка, но и не ставшей её останавливать, видимо решив, что Малка в своём праве. А дальше, дальше она ощутила невероятную лёгкость. Мысли порхали словно бабочки на поляне, мир расцвёл красками и наполнился солнцем. Тяжесть накрыла её только утром, пришла вместе с головной болью и не оставляла почти до обеда. Голова слегка продолжала плыть, стены землянки чуть качались, будто само жилище дышало вместе с ней, а звуки — несмолкаемый гомон стойбища — сделались глуше и одновременно ярче, будто она слушала их через толщу воды.

— Крепкое, — только и смогла выговорить Тали, явно страдающая не меньше, хотя и старающаяся не подавать вида.

— Тали, что это было? — наконец собравшись с мыслями, спросила Малка свою переводчицу, да что уж, почти подругу.

— Пиво, — ответила та. — Нам с тобой подсунули самое крепкое, не разбавленное. Оно с ног воина свалит с одной кружки, а таких, как мы, и подавно.

— Ууухх! — Малка вспомнила вчерашнее. Вспомнила, как женщины у чанов рассмеялись — не зло, а с той же снисходительной теплотой, с какой смеются над неопытностью молодых, вспоминая, наверное, собственную первую пробу много лет назад. Старшая что-то сказала, похлопав Малку по плечу широкой, шершавой ладонью, и Тали тогда перевела:

— Говорит — это трава от головы. Она кружит сильнее мёда самого, напрочь отключая глупые кочерыжки, глупых детишек. Хорошо для праздника, для обряда важного. Плохо — если много и не в свой час.

Малка кивнула, не совсем уверенная, что вообще поняла всё правильно, а не надумала половину из сказанного Тали тогда.

— Ух, да! Не ожидала подобного у шурахов встретить. Вот бы выведать у них секрет этого напитка да родичам своим передать, да и духу преподнести в дар знание подобное. Мммм…

К вечеру, наконец оклемавшись, но всё ещё чувствуя лёгкое, тёплое эхо вчерашнего, Малка вместе с Тали забрела к краю поляны, где играли самые маленькие дети шурахов под присмотром пары старших.

Один из стариков — сухой, узловатый дед, с голосом, скрипучим, как он сам, — показывал мальчишке лет пяти, как правильно держать пальцы на тетиве маленького, детского лука, поправляя хватку раз за разом с бесконечным, нескончаемым терпением, не срываясь на крик даже тогда, когда мальчишка в третий раз подряд ронял стрелу себе под ноги. Рядом другая старуха учила девочку постарше плести из ивовых прутьев — точь-в-точь как Малка уже видела раньше, ещё в первые дни плена, только теперь она смотрела на эту сцену иначе, без прежнего цепенящего страха, а с чем-то похожим на простое любопытство. Девочка хмурилась, кусала губу от сосредоточенности, и старуха, не выдержав, легонько щёлкнула её по носу, что-то приговаривая с явной насмешливой лаской, отчего обе рассмеялись.

Чуть поодаль ещё несколько малышей возились в пыли, играя в какую-то свою, непонятную постороннему игру с камешками и палками, а один совсем крошечный, едва научившийся ходить, упрямо ковылял за старшим братом, падая через каждые несколько шагов и тут же снова поднимаясь на ноги без единой слезинки, будто падения были для него не бедой, а обычной, ожидаемой частью пути.

— Тали, — спросила Малка, наблюдая, как старик в очередной раз поправляет пальцы мальчика на тетиве, — а если кого поймали, как вон те, в яме у входа, — куда их потом девают?

Тали помолчала, прежде чем ответить, — дольше, чем требовалось для простого перевода мысли в слова, машинально теребя край собственной потрёпанной накидки.

— По-разному, — сказала она наконец. — Кого в дом возьмут — работать, как я. Кто в яме останется — на обмен, на… — она замялась, подбирая слово, — на нужды рода. А кто сильный — тех в дальние земли гонят. Копать, таскать тяжёлое. Туда, где камень, где соль. Не все возвращаются оттуда. Многие там и остаются, до самого конца.

Малка почувствовала, как что-то неприятное царапнуло где-то под рёбрами при этих словах, — она не сразу поняла, почему именно эта деталь зацепила её сильнее прочих, и списала это на всё ещё не до конца выветрившееся хмельное марево в голове.

Крик донёсся со стороны центральной поляны — резкий, злой, перекрывший на миг обычный гул стойбища.

Малка обернулась вместе с остальными и увидела, как двое воинов, один в перьях и рогатых украшениях, какие носили ближние люди шамана, другой — в простом убранстве рядового бойца вождя, схватились друг с другом почти вплотную, тыча пальцами в грудь один другому, выкрикивая что-то на повышенных тонах, брызжа слюной от злости. Из-за чего началось, Малка не поняла — то ли из-за того, кто первым должен был получить свою долю мяса с разделанной туши, то ли из-за очереди на охрану дровяной поленницы, — какая-то до смешного пустяковая, бытовая мелочь, о которой в другой день и не вспомнили бы вовсе.

Но пустяковой она не выглядела ни на грамм, судя по тому, как быстро перепалка скатилась к тому, что оба схватились за рукояти ножей, а вокруг них начала стягиваться большая, встревоженная толпа зевак, одни из которых явно болели за одну сторону, другие — за другую, перебрасываясь короткими, злыми репликами.

Их растащили свои же — с обеих сторон разом, будто такое случалось не впервые и всем изрядно надоело. Растащили грубо, без особой деликатности, отпихивая обоих в разные стороны, награждая тумаками, что-то рявкая на обоих одинаково резко, невзирая на то, чей это был человек, — один пожилой воин, судя по седине и шраму через всю щёку, явно старший над остальными, отвесил зачинщику с перьями тяжёлый подзатыльник и что-то прорычал ему в лицо, отчего тот, всё ещё кипя от злости, всё же попятился и отвёл взгляд.

Тали дёрнула Малку за рукав, торопясь увести подальше, будто не хотела, чтобы их вообще видели поблизости от этого места.

— Всегда так, — пробормотала она себе под нос, не то Малке, не то самой себе, явно не горя желанием развивать тему, ускоряя шаг. — Люди шамана и люди вождя. Не любят друг друга. Давно уже.

— Почему? — заинтересовалась та.

Тали пожала плечами, отводя взгляд куда-то в сторону, и Малка заметила, как та быстро, почти незаметно, оглянулась через плечо, по сторонам — не идёт ли кто следом, не слышит ли кто их разговор.

— Не моего ума дело, — сказала она шёпотом. — Но вождь и шаман на дух друг друга не переносят, оттого и случаются стычки родичей — кто за шамана, кто за вождя.

Судя по тому, как быстро и заученно она это произнесла, Малка поняла: дело, возможно, и не её, Тали, ума, но знает она об этом куда больше, чем готова говорить вслух, — и знание это явно не из тех, которыми делятся с чужаками, даже с теми, к кому успела привязаться.

Почти перед самым закатом на краю поселения появилась довольно большая процессия — новый караван шёл явно издалека, но были это шурахи из этого же племени. Сначала Малка подумала, что это охотники, но Тали лишь покачала головой:

— Нет, это родичи из соляных рудников. Вернулись скот сменить на работах. Иначе подохнут все быстро.

Малка разглядывала их издалека — несколько воинов, ведущих группу измождённых пленников, только что доставленных откуда-то с дальних троп, судя по толстому слою пыли на их ногах и той особой, шаркающей походке, какая бывает у людей после многодневного перехода. Кто-то из вновь прибывших едва держался на ногах, кто-то тащил на себе тюк с каким-то грузом, судя по всему, той самой солью, о которой говорила Тали.

— Подожди, но вчера же был обоз с другого племени, что тоже соль принесли. Так зачем вам с ними меняться, если у вас сами соль добывают? — не поняла Малка.

— Так наши на обмен берут. Придут новые племена — и эту соль на шкуры, на жёлтое железо или рыбу поменяют. У нас место такое, к нам многие приходят, много чего на обмен приносят.

Малка кивнула, принимая ответ Тали, и не сразу разглядела в этой веренице идущих рабов что-то, что заставило бы сердце споткнуться. Просто скользнула взглядом по худым, измождённым лицам сгорбленных фигур, привычно отмечая про себя то же самое сострадание, какое чувствовала теперь при виде любого пленника этого стойбища, — и вдруг замерла.

Одна из женщин шла, странно придерживая руками низ живота, — так, как придерживают то, что несёшь внутри себя бережнее собственной жизни. Тощая, грязная, с исполосованными старыми и свежими рубцами руками, с волосами, свалявшимися в грязный, тусклый колтун, — и всё же в повороте головы, в том, как она на миг подняла взгляд, ощупывая взглядом чужие лица с той же настороженной, привычной обречённостью, с какой, наверное, оглядывала уже не первое подобное место, было что-то до боли, до озноба знакомое.

Малка стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как оставшееся похмелье этого странного дня разом улетучивается, вытесненное чем-то куда более острым и оглушительным.

Она сделала шаг вперёд, ещё не веря себе, потом ещё один, уже быстрее, не замечая, как Тали удивлённо окликает её сзади.

— Мама… Мама!

Слово вырвалось само, на родном языке, — слишком тихое, чтобы кто-то посторонний успел разобрать его смысл, — но женщина в веренице пленников вздрогнула всем телом, будто её окликнули по имени, которое она уже и не чаяла снова услышать, и обернулась резко, суетливо, ища взглядом источник звука среди чужих лиц вокруг.

Их взгляды встретились.

Веда застыла посреди дороги, и один из ведущих её воинов раздражённо толкнул её в спину, требуя не задерживать шествие, — но она, кажется, даже не почувствовала толчка, продолжая смотреть на Малку так, будто видела призрака, будто боялась моргнуть, чтобы видение не рассеялось.

И в это самое мгновение весь этот чужой, наполненный страхами и людьми мир перестал существовать. Малка налетела на Веду вихрем, обвившись вокруг шеи, распугав самих шурахов и продолжая радостно визжать. От чего процессия встала, замерев и не понимая, что делать.

Тали влетела ураганом в её землянку, запыхавшаяся, с горящими от возбуждения глазами, и радостно затрясла, вцепившись в Малку обеими руками, так, будто дело касалось не Веды, а матери самой Тали.

— Слушай, слушай! — затараторила она, не дожидаясь, пока Малка толком проснётся. — Я говорила со старейшинами. Про твою мать.

Малка замерла, уловив главное в её словах, забыв про недосмотренный сон, тут же развеянный одними этими словами.

— И что? Говори быстрее! — поддавшись воодушевлению подруги, вскочила и тоже засуетилась, не зная, куда деть руки, и полная готовности бежать сломя голову.

— Они не против! — Тали едва не приплясывала от собственной важности, явно гордая тем, что смогла помочь. — Сказали — просьба пустяковая, чего уж там, отпустить одну беременную рабыню. Тебе, женщине духа, отказывать невыгодно, говорят, нельзя казаться скупыми перед самим духом. Только надо вождя дождаться, — почти нехотя добавила она, — он должен сам рабыню освободить, так они говорят, — по обычаю. Без него никак, не положено. — Тали развела руками, как бы извиняясь.

Сердце Малки застучало часто-часто от этой новости — радостно.

— Значит, отпустят? — не скрывая широкой улыбки, переспросила она.

— Значит, отпустят, — эхом отозвалась Тали, так же широко улыбаясь. — Как вождь вернётся — так и отпустят. Скоро уже, говорят, вот-вот должен вернуться. Старейшины с ним поговорят, или ты поговоришь. Скажешь ему то же, что мне старейшины сказали, — он слова поперёк не скажет, чего ему бабу беременную при племени держать, лишний рот кормить, да ещё родить ей. Не надо ему такое, ни к чему.

Малка обхватила Тали за плечи, не сдержавшись, — короткое, порывистое объятие, от которого та смущённо хихикнула, явно не привыкшая к подобным вольностям со стороны кого бы то ни было.

Но главное, чтобы дух согласился, — всё от его ответа зависит. Если переговоры пройдут хорошо, вождь точно не сможет отказать в такой малости.

— Спасибо тебе, — прошептала Малка, чувствуя, как к глазам подступают слёзы радости, слёзы совсем иного рода, чем те, что она проливала в первые дни. — Правда, спасибо.

Весь остаток дня Малка провела как на крыльях. Даже стрельба с Муакашей не смогла отвлечь её от одной-единственной, согревающей мысли: скоро. Совсем скоро мать будет свободна, а там — там уже можно думать, как быть дальше, как забрать её к Соле и духу, как объяснить всё это Веде, которая наверняка сначала не поверит собственному счастью. Она уже видела в голове, как приведёт мать к пещере, как познакомит с духом, быть может, тот вылечит те раны, что не успели зажить сами по себе, — и от этих картин на душе становилось так легко, что даже промахи на тренировочной площадке в этот день её ничуть не расстроили.

— Ты сегодня будто сама не своя, — заметил Муакаша, разглядывая её с любопытством, пока она в третий раз подряд посылала стрелу мимо привычной мишени, вместо этого попадая в самый край снопа. — Заболела?

— Мою мать отпустят, — не удержалась Малка, хотя и понимала, что рано хвастаться несбывшимся, начав вываливать всё, что накипело на душе. — Скоро уже, жду не дождусь. Старейшины пообещали.

Муакаша посмотрел на неё с неожиданной, несвойственной ему серьёзностью, без обычной насмешки в глазах.

— Хорошо, если так, — сказал он просто, и Малка впервые уловила в его голосе что-то похожее на настоящее сочувствие, а не привычное подтрунивание.

С самой первой их встречи Веду приводили к ней почти каждый день — сперва под охраной, ненадолго, но, выяснив ситуацию, шурахи проявили понимание, и Веду почти поселили с Малкой. Нет, каждый вечер за ней приходили и уводили обратно в загон для рабов, но днём они были вместе.

В первый раз, когда мать переступила порог отведённой Малке землянки, обе застыли на миг, будто боясь, что стоит пошевелиться — и видение рассыплется. Потом бросились друг к другу разом, и Малка почувствовала, как всё то, что копилось внутри неё долгими месяцами разлуки, страха и одиночества, вдруг хлынуло наружу единым, неудержимым потоком слёз. Веда гладила её по волосам исхудавшей, дрожащей рукой, что-то бормоча — не то заговор, не то просто бессвязные, захлёбывающиеся слова благодарности неведомо кому, — и обе они долго не могли произнести ничего внятного, только всхлипывали, вцепившись друг в друга так, будто каждая боялась, что вторая снова исчезнет, стоит ослабить хватку.

С тех пор так повелось: каждый раз, завидев мать, Малка срывалась с места бегом, невзирая на то, кто рядом и что подумают, — и охрана, поначалу пытавшаяся сдерживать подобные порывы, вскоре смирилась, лишь качая головами да переглядываясь между собой с той смесью снисходительности и лёгкого недоумения, с какой смотрят на чужие, но понятные всем эмоции.

Они сидели рядом на пороге землянки, взявшись за руки, и говорили, говорили без остановки, будто пытались за считаные часы наверстать всё то время, что провели порознь, не зная, жива ли другая. Веда рассказывала, что молила духов и богов за неё, за Малку. Читала заговоры, просила духов о помощи. Не за себя просила — за дочь, и духи услышали, точнее дух. Рассказывала о рудниках — скупо, неохотно, обходя самые неприятные подробности, но и того, что рассказывала, хватало, чтобы у Малки сжимались кулаки от бессильной злости: про то, как приходилось часами дробить камень в темноте, освещаемой лишь чадящими лучинами; про то, как некоторые из женщин, ещё в самом начале работавшие рядом с ней, так и не пережили этих работ, кто под обвалом, кто просто умер без всякой причины. Однажды целая смена погибла, включая охранников. Веда знала, что это духи наслали на них смерть. Страшно там, дочь. Очень страшно на рудниках. Умолчала про надсмотрщиков, для которых рабыня была не поводом для снисхождения, а лишним поводом для утоления похабных желаний.

Малка, в свою очередь, взахлёб рассказывала про духа, про Солу — бывшую рабыню их рода Чёрну, как та спасла её, про водопад и медвежью пещеру, про битву духа с хозяином леса. Про то, как выучилась стрелять и драться, про кар-три-джи и про приятные, тёплые вечера у костра, где они втроём — она, Сола и дух — делили нехитрый ужин, — и видела, как в глазах матери недоверие постепенно сменяется чем-то похожим на осторожную, боязливую гордость. Про похищение шурахами рассказала, и о своих приключениях тут поведала.

— Ты изменилась, дочка, — сказала Веда, разглядывая её с ног до головы тем внимательным, вбирающим каждую деталь взглядом, каким матери смотрят на выросших без них детей. — Не только телом. Взгляд у тебя другой стал. Взрослый.

— Мне пришлось, мам, — просто ответила Малка, пожав плечами, хотя внутри от этих слов потеплело и на глаза снова навернулись слёзы.

— Ты правда зовёшь себя женщиной духа? — спросила Веда в другой раз, понизив голос, будто боялась, что кто-то посторонний услышит и не так поймёт. — Дочка, а не опасно ли это? Духи — не люди. Не станет ли она тебе не по силам, эта ложь?

— Это не ложь, мам, — замялась Малка. — Когда он нас с Солой спас от хозяина леса, я думала, что это ты его послала. Я за тебя просила, чтобы он тебя не тронул, хотела, чтобы помог тебя вернуть, — Малка опустила голову, чувствуя, как уши наливаются краской, — я клятву ему дала, что верно служить буду. Он клятву принял. — Она попыталась объяснить, сама путаясь в словах. — Дух правда меня защищает. И Солу — она тоже ему в верности поклялась и жизнь свою вручила, за меня и за тебя, между прочим, просила. Мы для него не чужие. Просто шурахи это по-своему поняли, вот и всё.

Веда долго молчала, разглядывая пусть и изменившееся, но такое родное лицо дочери, будто пыталась отыскать в нём прежнюю маленькую девочку, какой Малка была ещё год назад, до их похода, до плена, до всего этого.

— Лишь бы не по-своему поняла ты сама, — сказала она наконец тихо. — Лишь бы дух этот тебя не подвёл, когда придёт час, — вздохнула Веда, приняв выбор своей дочери.

Малка не нашлась что ответить, только крепче сжала материнскую ладонь — тонкую, обветренную, покрытую свежими и старыми мозолями от тяжёлой работы, — и на миг ей стало по-настоящему страшно, хотя она сама не смогла бы объяснить, чего именно.

С первого дня Малка начала откладывать часть своей еды — лучшие куски мяса, самые спелые ягоды, — что раньше скармливала подруге, теперь во время их встреч совала матери. Веда сперва противилась, качала головой, шептала, что не стоит, что самой Малке надо больше есть, — но всякий раз, стоило дочери нахмуриться и упрямо поджать губы, в точности как делала это в детстве, добиваясь своего, мать сдавалась, принимая нехитрые подношения с той благодарностью, какую не выразить словами.

Один из стражников, застав её однажды за этим занятием, ничего не сказал, только отвёл взгляд, будто не заметил, — и Малка поняла, что даже здесь, среди чужих устоев и жёстких правил, находятся щели, сквозь которые может просочиться немного простого человеческого сочувствия, если знать, где искать.

Они говорили и о простом, бытовом — о том, какая будет зима, забегая наперёд. Говорили о том, что Веда чувствует, как шевелится дитя внутри неё, чаще к вечеру, будто торопится поскорее увидеть мир, о том, помнит ли Малка колыбельную, что пела ей Веда в детстве, у костра их домашнего очага, давно превратившегося в пепел и воспоминания. Малка помнила — не все слова, но мотив, — и однажды, набравшись смелости, тихо напела его матери, чем довела обеих до новых слёз, уже вдвоём.

На третий день Малка привела к матери Тали — не без опаски, не зная толком, как Веда воспримет присутствие рабыни-полукровки, выросшей среди самих шурахов, но решив, что скрывать эту дружбу глупо и бессмысленно.

Веда встретила Тали настороженно, разглядывая её с той же недоверчивой пристальностью, с какой оглядывала бы любого шураха, — но стоило Тали заговорить, стараясь как можно мягче, как можно уважительнее переводить каждое слово, стараясь угодить и той и другой, недоверие в глазах матери начало таять.

— Она хорошая, мам, — тихо сказала Малка, пока Тали отошла набрать воды. — Помогает мне во всём. Если бы не она, я бы и половины не поняла из того, что тут происходит.

— Осторожнее, дочка, — так же тихо отозвалась Веда, провожая взглядом удаляющуюся фигурку Тали. — Дружба дружбой, а кровь у неё шурахская, наполовину… — Да только после этих слов Веда сама язык прикусила, держась за живот.

— Не суди по себе, мам, — у них тут свои законы, свои привязанности, не всегда такие, как у нас с тобой, — не заметив заминки матери, ответила Малка. — Тали хорошая, — упрямо возразила она. — Она мне во всём помогает и ни разу не соврала.

Веда не стала спорить дальше, только покачала головой с той смесью материнской тревоги и невольного уважения к упрямству дочери, которую так хорошо помнила с детства.

Позже, когда Тали вернулась, разговор незаметно перешёл на дитя, которое Веда носила под сердцем, — Тали, повидавшая за свою жизнь немало родов среди рабынь шурахов, принялась расспрашивать о сроках, о самочувствии, и неожиданно для самой себя предложила раздобыть кое-каких трав, что облегчают последние месяцы тяжести, — Малка видела, как в глазах матери, впервые за долгое время, мелькнуло что-то похожее на настоящее, не наигранное спокойствие.

— Может, всё же не такие плохие эти шурахи, как нам казалось, — пробормотала Веда себе под нос, глядя, как Тали деловито объясняет что-то про заваривание какого-то корня, — и в её голосе Малка расслышала не одобрение, а лишь усталое, вынужденное признание того, что мир оказался куда сложнее, чем они обе думали.

Однажды, набравшись храбрости, Малка напрямую спросила стражника, можно ли матери остаться у неё в землянке на ночь, — Веда выглядела настолько измождённой после очередных работ, от которых, как выяснилось, её никто не освободил. Общение общением, а работу изволь делать, так что сама мысль о том, чтобы отправить её обратно в общую яму для пленников, казалась Малке невыносимой.

Ответ пришёл не сразу — воин отвёл её к одному из старейшин, тому самому седому, немногословному мужчине, что уже давал обещания через Тали. Тот выслушал просьбу благосклонно, даже с некоторым сочувствием во взгляде, устало потирая переносицу, — но покачал головой.

— Нельзя, — перевела Тали, тщательно подбирая слова, стараясь смягчить резкость сказанного, сама явно не в восторге от того, что приходится это переводить. — Не потому что не хотят. Так у них заведено испокон веков. Рабам не место в жилищах правильных людей. Раб — скот, хоть и говорящий, хоть и на двух ногах. Ты — гостья, ты женщина духа, тебе особая честь. А мать твоя, она из неправильных, — ей нельзя. Не положено, понимаешь?

— Но она же скоро свободна будет! — вспыхнула Малка, чувствуя, как в груди закипает знакомое, жгучее упрямство. — Вы сами говорили, вы обещали!

— Свободна — будет, — терпеливо повторила Тали, передавая ответ старейшины, который слушал вспышку Малки с тем же спокойным, немного усталым сочувствием. — Но пока не свободна — обычай для неё, как для всех. Один для всех рабов, без исключений. Даже для матери женщины духа. Даже для меня, — потупила взгляд Тали. — Таков закон, а закон не гнётся из жалости, иначе какой в нём прок, — закончила она переводить ответ старейшины, что немного ещё постоял, а потом, развернувшись, вернулся в свою землянку.

Малка сжала кулаки, чувствуя, как злость подкатывает к горлу горьким комом, — она хотела спорить дальше, хотела кричать, что это несправедливо, что мать заслужила хоть одну спокойную ночь под крышей, — но что-то в спокойной, непоколебимой уверенности старейшины подсказывало ей: дальнейшие препирательства ничего не изменят, а лишь испортят то доброе расположение, с которым к ней относились.

Она достаточно уже поняла этих людей, чтобы знать: есть вещи, которые они готовы уступить из выгоды или расположения, а есть вещи, вокруг которых стоит стена, не пробиваемая никакими уговорами, никаким иным способом. Обычай оказался именно такой стеной.

Она смирилась — не потому что согласилась, а потому что не имела другого выбора. Просто поняла и приняла это. Начала ценить те немногие часы, что им с матерью всё же позволяли провести вместе, ещё сильнее прежнего, провожая Веду обратно каждый вечер с тяжёлым, непроходящим чувством вины, будто сама была в чём-то виновата перед ней.

На следующий день, ближе к вечеру, по стойбищу пронёсся гул оживления — вернулся вождь.

Малка возилась у своей землянки, помогая Тали перебирать сушёные травы, помогая делать ту работу, что ей поручили, когда со стороны леса донёсся протяжный, ликующий клич дозорных — тот самый, каким возвещали о возвращении важных людей племени. А затем послышался тот самый звук звенящего бронзового панциря — Тонг! Тонг! Тонг!

Она вскочила, отряхивая руки, и поспешила к краю поляны вместе с остальными, кого весть уже подняла на ноги.

Большую группу шурахов, входившую в селение, она увидела издалека: Варгхо шёл во главе, рогатый шлем на голове, шкура снежного барса на плечах, а рядом с ним, чуть позади, шаман Вурдайлакх, чьё лицо в этот раз показалось Малке необычно спокойным, почти довольным, — куда спокойнее, чем она привыкла видеть его прежде. За ними тянулась свита — воины, что сопровождали обоих к пещере духа, все с тем особым, приподнятым видом людей, вернувшихся с удачного, важного дела.

Сердце Малки радостно подскочило. Раз вождь вернулся довольным — значит, разговор с духом прошёл хорошо, значит, и её собственная просьба теперь получит наконец законный ход. Она поспешила за Тали, протискиваясь через собирающуюся на центральной площади толпу, — весь народ стойбища стекался туда же, привлечённый вестью о возвращении вождя, женщины оставляли недоделанную работу, мужчины откладывали инструменты, даже дети, почуяв важность момента, притихли и жались к взрослым, — и в воздухе повисло то особое, приподнятое ожидание, какое бывает перед важными объявлениями.

Вождь поднялся на невысокое каменное возвышение в центре площади, воздел руки, призывая к тишине, — и толпа послушно смолкла, обратившись в слух, сотни лиц разом повернулись к нему в напряжённом, почти благоговейном ожидании.

— Народ шурахов! — заговорил он, и его низкий, раскатистый голос разнёсся над притихшей площадью без всякого перевода, нужного для Малки, — она уже достаточно понимала этот язык сама, хотя всё ещё улавливала не каждое слово. — Дух неба и его старейшина услышали нашу просьбу. Скоро у нашего народа будет небесный покровитель здесь, в мире живых, — сам сын неба, а с ним и его родич, старейшина духов. Они будут беречь нас, станут частью нашего племени!

По толпе прокатился восторженный гул, переходящий в радостные выкрики, — люди вскидывали руки, свистели, радостно кричали, кто-то уже затягивал что-то похожее на праздничный клич, женщины прижимали к себе детей — воздух был пропитан радостным ликованием.

Малка ликовала вместе со всеми, хотя ликование её было о другом — раз вождь в таком хорошем расположении духа, раз переговоры с самим Седьмым обернулись успехом, значит, и её маленькая, куда более простая просьба сейчас решится без всякого труда. Она уже прикидывала, как подойдёт к вождю сразу после собрания, пока тот ещё пребывает в добром расположении духа, — самое подходящее время просить о милости. Она даже начала протискиваться чуть ближе к возвышению, туда, где стояли старейшины, разглядевшие в толпе её нетерпеливое, взволнованное лицо и одобрительно кивнувшие ей, будто подбадривая: подожди немного, скоро твой черёд.

Вождь поднял руку, снова призывая к тишине, и, судя по всему, собирался продолжить — но тут вперёд выступил шаман.

Вурдайлакх заговорил следом, подхватывая ликование толпы, не оспаривая вождя ни единым словом, — напротив, восхваляя произошедшее с тем же воодушевлением, разве что более высоким, надрывным тоном, каким обычно вещал о делах богов и духов. Костяные подвески на его груди качнулись, когда он раскинул руки, будто хотел обнять сразу всю площадь, всё племя, собравшееся перед ним.

— Великий день для народа шурахов! — провозгласил он, воздевая костлявые руки к небу. — Долгие луны мы ждали этого, многие поколения предки наши взирали на нас, ожидая, оправдаем ли мы их путь. И вот — свершилось! Сам сын неба снизошёл до нас, до земли шурахов, признал наше право стать частью нас, породниться с племенем нашим! — на этих словах Малка нахмурилась, не поддерживая общего ликования.

— Но вспомните, родичи. Вспомните, что ничего не даётся даром, — люди на этих словах резко замолкли, и каждое последующее слово шамана ложилось на наступившую тишину, проросшую сотнями внимательных ушей и глаз.

— Духи предков, что незримо взирают за нами испокон веков, что вели наших отцов и отцов наших отцов через голод и войны, через болезни и засуху, — они тоже видят этот день. Следят незримо. И они тоже хотят своей доли в этой радости!

Толпа внимала, заворожённо следя за каждым его движением, за тем, как полы его наброшенной на плечи шкуры взметались от резких, размашистых движений. Даже Малка, всё ещё поглощённая собственными мыслями о скорой встрече с вождём, невольно поддалась этому странному, гипнотическому наваждению, повисшему над площадью, — что-то в самой манере шамана говорить заставляло вслушиваться, даже когда очень хотелось отвлечься на что-то иное.

— Они говорили со мной этой ночью, — продолжал шаман, понижая голос до зловещего, разносящегося над толпой шёпота, который отчего-то был слышен куда дальше, чем иной крик, — будто сама площадь помогала его словам расползаться по каждому закоулку, по каждому застывшему в ожидании родичу. — Они довольны тем, что мы обрели покровителя с неба. Наши духи прислали его. Но за каждую милость нужно платить. Так было всегда. Так заведено с начала времён, когда первый из наших предков поднял глаза к небу и попросил защиты. Духи требуют дани. Требуют крови!

Он поднял руки выше — и по этому жесту, будто по условному знаку, из-за спин толпы, из стороны, откуда Малка меньше всего этого ожидала, начали выводить рабов.

Много. Гораздо больше, чем она когда-либо видела разом на этой площади, — похоже, вывели вообще всех, до кого дотянулись, всех, кого только смогли сейчас найти. Связанные, испуганные, подгоняемые древками копий фигуры, одна за другой, вереница за вереницей, пока людской ручеёк не превратился в целую реку измождённых, захваченных людей, растянувшуюся через всю площадь. Толпа расступалась перед этой процессией, пропуская её в центр, туда, где уже поджидали воины шамана с обсидиановыми ножами наготове, и над площадью повисла та особая, звенящая тишина, какая бывает перед грозой, — ни смеха, ни разговоров, только сдержанное, взволнованное дыхание сотен людей разом.

Малка стояла в самой гуще толпы, зажатая чужими телами со всех сторон, чувствуя, как ещё секунду назад тёплая, радостная лёгкость внутри неё разом застывает ледяным, тяжёлым комом где-то под рёбрами. Она вглядывалась в лица проходящих мимо пленников с нарастающим, ещё не до конца осознанным ужасом, скользя взглядом от одного измождённого лица к другому, сама не понимая пока, чего именно боится, — а когда поняла, весь воздух разом вышел из лёгких, будто её ударили под дых, и ноги стали ватными, чужими, не желающими держать её.

— Мама!

Веда шла почти в самом конце вереницы — придерживая руками низ живота тем самым бережным, охранительным жестом, который Малка уже успела выучить наизусть за последние дни, — с лицом, побелевшим от ужаса, но не удивлённым, будто она давно, где-то в самой глубине себя, ждала чего-то подобного и лишь надеялась, что не доживёт до этого дня.

Их взгляды на миг встретились через головы толпы — краткий, оглушающий миг, вместивший в себя больше, чем могли бы вместить любые слова, — и в этом взгляде матери Малка прочитала не мольбу о спасении, а нечто куда более страшное: смирение. Готовность. Так смотрят люди, которые уже перестали надеяться на чудо, но всё ещё пытаются в последний раз запомнить лицо того, кого любят.

— Мама!..

Часть I

Вот и пролетело время, отпущенное вождём племени аборигенов на раздумья. Квир за эти дни провёл глубокий анализ ситуации, подключив Аси, и они пришли к выводу, что, приняв предложение шурахов, они ничего не теряют и, наоборот, получат преимущество. Одна беда: пусть лечение и шло по плану, как уверяла Аси, считывая данные с медбокса, генерал чувствовал, что всё больше раздражается с каждым днём. Это ощущение, что ты словно бревно, что не можешь ни двинуться, ни пошевелиться, его добивало.

Он лежал — вернее, полулежал, приподнятый на устроенном Седьмым возвышении из каменной насыпи да подложенных под голову шкур, — и слушал его доклад. Переговоры прошли ровно так, как он и распорядился, — Седьмой выполнил каждое его указание в точности, слово в слово, не отступив ни на шаг. Решение было взвешенным, трезвым, единственно разумным в их положении. Здесь не к чему было придраться. Он послушно кивал, соглашаясь — и снова, снова пытался согнуть палец, приподнять руку, шевельнуть хоть одним пальцем ноги.

И снова ничего не выходило, тело продолжало лежать неподвижно, игнорируя все его попытки получить хоть какой-нибудь отклик.

Раздражение копилось — оно нарастало понемногу, день за днём, каждый раз, когда очередная попытка натыкалась на ту же глухую, безучастную пустоту, каждый раз, когда Аси мягко повторяла одно и то же, каждый раз, когда Седьмой докладывал об очередных событиях из жизни лагеря с той же ровной, отточенной невозмутимостью, будто ничего из происходящего вокруг не заслуживало большего внимания. Генерал скрежетал зубами, и внутри него разгорался не пожар даже, а настоящее огненное цунами.

И вот сегодня Седьмой стоял перед ним и докладывал о результатах важных переговоров. Квир заранее дал Пешке чёткие инструкции, разъяснил, как мог, возможные повороты переговоров, выдав расклад Аси, но даже так не мог предугадать всего. И Пешка не подвёл — выполнил всё в точности, перечисляя всё, о чём договорились. В данном случае были сроки, которых ни Квир, ни Аси точно спрогнозировать не могли, и это обстоятельство Квир отдал на откуп Седьмому.

— Согласно договорённости, к концу месяца нам необходимо перебраться в их поселение. Вождь пообещал…

Что-то в этой фразе — такой простой, такой обыденной — заставило Квира сначала замереть, отбросив все мысли, а потом он вдруг громко рассмеялся.

Смех вырвался сам, резкий, громкий, всё больше сползающий в нечто, уже не похожее на веселье, — Квир хохотал, глядя в невысокий свод пещеры над собой, хохотал так, что на глазах выступили слёзы, и Седьмой, стоявший перед ним всё в той же неизменной стойке, впервые за долгое время слегка наклонил голову, будто пытаясь понять, какой в этом смысл. Даже его доклад оборвался на полуслове.

— Перебраться, — выдавил Квир между приступами этого рвущегося наружу, почти безумного смеха. — Перебраться! Ты представляешь себе это, боец? Я не могу поднять собственную руку. Не могу пошевелить пальцем на ноге. А ты мне говоришь — перебраться. Дойти. Своими ногами. К концу месяца? Или через месяц… Напомни.

Смех оборвался так же резко, как и начался, — а то, что пришло ему на смену, оказалось куда страшнее.

— Да ты хоть понимаешь, тупое животное, каково это? — Голос его, за последние недели окрепший достаточно, чтобы звучать в полную силу, теперь сорвался на крик, разносясь по пещере эхом, отчего казался громоподобным. — Лежать здесь, как бревно, как кусок мёртвого мяса, и слушать, как ты рассуждаешь о переезде — да я отсюда сдвинуться не могу! Не могу поссать сам, отойдя до кустов!

— Генерал, я…

— Заткнись, недочеловек! Ты технологический отброс, не способный понять даже простых вещей, просто заткнись!

Седьмой стоял перед ним неподвижно, кулак к груди, вторая рука по швам, взгляд прямой, ни единый мускул на лице не дрогнул.

— Я бы мог использовать одну из батарей с вашего ПЕХа и…

— Молчи! — заорал Квир, чувствуя, как ярость поднимается ещё больше, горячая и неудержимая, куда сильнее, чем он мог бы объяснить одной лишь логикой ситуации. — Просто молчи!

Он напрягся, пытаясь заставить своё тело подчиниться, опереться на локоть, двинуть рукой или ногой. Боль от неудачной попытки окатила его волной, смешавшись с и без того клокочущей яростью, и это стало последней каплей.

— Я генерал имперской армии! — заорал он, уже не сдерживаясь, чувствуя, как срывается голос. — А ты предлагаешь тащить меня как кусок говна, болтающийся за спиной! Ты хоть понимаешь, тупая ты половинка человека, во что я превратился?! Ты… Ты… — Квир орал на него, брызгая слюной и полностью потеряв самообладание.

Сола застыла у входа, так и не решившись войти, — она принесла воды и орехов для старшего духа, как делала это каждое утро, но крик, донёсшийся изнутри, пригвоздил её к месту.

Она никогда прежде не видела его таким. Не немощным стариком, каким он был все эти месяцы, — а кем-то куда более пугающим. Его крик был для неё громом, она была готова поклясться, что из его глаз, в которых плескалось безумие, взметались молнии. Она вжалась в стену пещерного коридора, не в силах ни войти, ни уйти, глядя, как старший дух кричит на её духа, а тот стоит и молча принимает каждое слово с каменным, безучастным спокойствием, от которого у неё самой мороз шёл по коже.

Она вспомнила рассказы Малки о шаманах, впадающих в кровавое безумие во время обрядов, — здесь было нечто подобное. Голая, неприкрытая ярость духа. Ярость, от которой у неё самой поджилки затряслись.

— Отвечай мне! — рявкнул Квир.

— Так точно, генерал! Используя ПЕХ…

И в этот момент камень размером с голову человека просвистел в опасной близости от лица Седьмого. Квир сам испугался от того грохота, что последовал за ударом этого камня о стену, рассыпавшись в пыль и крошево, а по своду прошла дрожь, вылившаяся в небольшой обвал в месте удара.

Седьмой молчал, Квир молчал, смотрел на свою руку, облачённую в ПЕХ, что замерла после броска.

В пещере повисла звенящая, оглушительная тишина.

Он смотрел на неё, не веря, будто она принадлежала не ему, а кому-то другому, кому-то, кто только что был способен на подобное, — и стыд, внезапный, обжигающий, захлестнул его волной, куда более сильной, чем недавняя ярость. Не перед Пешкой. Не перед этой аборигенкой, застывшей у входа, — Квир в пылу ярости даже не заметил её. Перед самим собой. Перед тем, кем он был ещё полгода назад, и тем, во что превратился сейчас, — сорвавшимся, потерявшим лицо, едва не убившим единственного, кто оставался у него на этой проклятой планете.

Сола, так и застывшая у входа, зажала рот ладонью, не издав ни звука.

Часть II

Сумерки сгущались, и в этих сумерках бежали люди.

Их было много — десятки, сотни, может, больше, — дети, женщины, старики, кто мог ещё бежать. Все те, кто остался. Люди бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая и вновь поднимаясь, с лицами, искажёнными таким чистым, первобытным ужасом, какой не оставляет места ни для мысли, ни для достоинства, ведомые самым древним чувством — бежать, бежать, бежать, пока хватает дыхания в груди, чтобы спастись.

Позади, у самой кромки воды, там, где брод пересекал реку мутной, стремительной лентой, остался небольшой отряд — воины племени, в шлемах из полированных черепов, с боевой раскраской на лицах, тёмными полосами избороздившей лица от лба до паха. Они не бежали вместе с остальными. Стояли, натягивая свои тугие луки, обратившись лицом к лесу на другом берегу, — каждый из них сделал свой выбор ещё до брода, и выбор этот означал лишь одно — остаться и купить своим родичам ещё немного времени, ценой своих жизней.

На другом берегу, среди деревьев, замерцали далёкие огни.

— Идут, — воин сплюнул под ноги, продолжая смотреть на преследователей. Лишь крепче сжал свой лук и прищурился, прикидывая расстояние.

Оттуда выходили такие же люди — в таких же рогатых шлемах, с таким же оружием, как у них, — но узоры на их лицах и телах были другими, чужими, и от одного взгляда на эти узоры воинов у брода прошибал холодный, звериный пот, куда более глубокий, чем страх перед обычным врагом.

Преследователи взревели и всё нарастающей толпой полезли в воду.

Стрелы, полетевшие в головы переходящих реку вброд воинов, стали собирать свой урожай, и даже могло показаться, что никто из них так и не сможет её перейти.

Но не эти воины заставляли дрожать пальцы обороняющихся. Их пугало то, что двигалось вместе с этими преследователями.

Чёрный, смазанный в стремительном движении силуэт вырвался из леса, сквозь кроны вековых деревьев на другом берегу, с грохотом и треском свалив часть из них, заставив защитников вздрогнуть, будто сама тьма оторвалась от леса, ожила и обрела форму, — огромный силуэт пронёсся над рекой одним диким, невозможным прыжком и обрушился на воинов у брода раньше, чем кто-либо из них успел отреагировать.

Воины кричали, били, умирали, но продолжали сражаться.

Тьма рвала их — располосовывая тела с той лёгкостью, с какой режут мокрую ткань, отсекая руки, головы, разрубая тела надвое, оставляя за собой месиво из смердящих потрохов и крови, застывшей взвесью в стремительно темнеющем вечернем небе. Те немногие, кто ещё оставался в живых, бросались в бой с копьями, ножами, крича от звериного, предсмертного ужаса, — но их клинки и копья рассекали пустоту или были неспособны даже оцарапать кожу пирующего монстра.