Котик РоманСталин. Дело Кирова

Глава 1

Рука лежала на столе. Чужая.

Большая, тяжёлая, жёлтая от табака, с коротко обрезанным ногтем на указательном пальце. Ссадина на костяшке — свежая, сегодняшняя.

Под рукой — бумага. Расшифровка телеграммы.

«1 декабря 1934 года. 16 часов 30 минут. В Смольном, Ленинград, смертельно ранен секретарь Центрального Комитета и Ленинградского обкома товарищ Киров. Убийца задержан на месте. Фамилия — Николаев».

Он перечитал дважды. Даты сходились. Место сходилось. Фамилия сходилась — Леонид Николаев, бывший работник аппарата Смольного.

Андрей Михайлович Орлов знал эту фамилию. Он знал, чем она кончится: расстрел, двадцать девятого декабря, в ночь после приговора. Он знал, чем кончится второе декабря: охранник Кирова Борисов погибнет по дороге на допрос, разбившись в машине, — так напишут. Он знал, чем кончится тридцать седьмой год, и что будет двадцать второго июня сорок первого, и какой ценой всё это будет оплачено. Он знал историю этой страны на пятнадцать лет вперёд.

Он не знал одного: как он сюда попал и что успел подписать этот человек до того, как рука стала его.

Рука дрожала. Он сжал её в кулак — сжалась. Разжал — разжалась. Послушная. Но не своя. Кожа чужая, запах чужой — табак, папиросы, сукно, старое мыло. Тело чужое: тяжелее, чем он помнил, с больной спиной и сбитым дыханием. Он провёл ладонью по лицу. Усы. Морщины у рта — глубокие, чужие.

Он хотел сказать что-нибудь вслух — проверить голос.

— Да.

Голос был не его. Ниже, хриплее, с призвуком, который надо было держать. Орлов знал этот голос по киножурналам и записям. Знал, как он звучит: медленно, с грузинским оттенком, с паузами, после которых слово становилось решением. Он не умел так говорить. У него была ночь, чтобы научиться.

Андрей Михайлович Орлов умер ночью, над документами. Историк-архивист, пятьдесят два года, бывший управленец в государственном учреждении. Сердце — или голова; врачи потом не сошлись, а их никто и не спрашивал. Он отложил папку, захотел встать и не встал. Сухая смерть, без пафоса: человек работал, потерял сознание, не проснулся.

Проснулся здесь.

В зеркале, между шкафами с папками, — человек в полувоенном френче, с усами, с тёмными волосами. Человек, которого Орлов всю жизнь изучал по документам. Теперь он видел его изнутри.

Он сел ровнее. Кресло — тяжёлое, кожаное, с высокой спинкой, отполированное чужими локтями. Стол — массивный, до блеска. На столе: лампа с зелёным абажуром, чернильница, карандаши, папиросы «Герцеговина Флор», пепельница, полная окурков. Телефоны. Два. Ближний — кремлёвский. Дальний — другой, и что он соединяет, Орлов не знал.

Он взял папиросу. Не закурил — понюхал, положил обратно. Курить он не умел, а телу хотелось. Привычки видно.

Часы на столе показывали 22:10. За дверью — голоса. Негромкие, служебные. Он выдвинул ящик стола: блокнот, карандаш, пакет с марками. Под блокнотом — конверт, запечатанный сургучом, без надписи. Он не стал его открывать. Открыть — значит принять наследство. Сейчас нужно было выиграть время.

Дверь открылась без стука.

Вошедший был невысок, сутул, в тёмном костюме. Лицо умное, неудобное, с тяжёлым подбородком. В руках — папка, верхний лист отвёрнут, красная закладка сверху. Он не спрашивал, можно ли войти.

Орлов узнал его. Александр Николаевич Поскрёбышев. Человек, который стоял между страной и Сталиным: принимал доклады, фильтровал бумаги, знал расписание, привычки, почерк. Орлов знал о Поскрёбышеве из мемуаров — больше, чем сам Поскрёбышев мог предположить. Но Поскрёбышев знал привычки Сталина, а Орлов не знал их вовсе.

— Товарищ Сталин. Из Ленинграда передали расшифровку. Вторая за час.

Орлов взял папку. Не открыл — положил перед собой.

— Где расшифровщик?

— В приёмной. Ждёт.

— Пусть подождёт. — Орлов поднял глаза. Поскрёбышев стоял неподвижно. Лицо — бесстрастное. Глаза — работали. — Кто ждёт?

— Молотов. Ягода. Ворошилов приехал, ждёт на первом этаже. Каганович будет через час. Орджоникидзе звонил.

Орлов кивнул. Каждый приехал не за правдой — за направлением удара.

— Молотова — сюда. Ягоду — следом. Остальным — ждать.

Поскрёбышев кивнул и вышел, не поворачиваясь спиной. Орлов знал этот обычай по мемуарам. Теперь видел вживую.

Он остался один. Открыл папку.

Первая расшифровка. Смольный, 21:05. Кратко: убийца — Николаев, бывший сотрудник аппарата Смольного, мотивы устанавливаются. Вторая, 21:40: «Николаев на первом допросе назвал связи. Названы фамилии бывших зиновьевцев. Следствие ведёт Управление НКВД по Ленинградской области. Есть основания говорить о политическом следе».

Орлов перечитал дважды. В двадцать один сорок — через пять часов после выстрела — у следствия уже есть «политический след». Он знал, сколько стоит такая фраза: два допроса, одно постановление и желание начальника услышать именно её. Он заметил и другое: слова «центр» в тексте не было. Пока не было. Он запомнил, чтобы проверить: кто и когда впишет его первым.

Внизу, карандашом, сильным нажимным почерком: «Ответить жёстко. Показать партии и стране». Ниже, тем же карандашом: «Предлагаю: по линии зиновьевцев — массовую проверку».

«Массовую проверку». По-русски это значило: аресты.

Он закрыл папку. Рука легла на неё сверху — чужая, тяжёлая. Он подумал: вот эта рука теперь и есть главный документ страны. Что она подпишет — то и будет линией партии. Он не был готов подписывать то, что ему подсовывали.

Дверь открылась. Вошёл Молотов.

Вячеслав Михайлович Молотов — сухой, без улыбки, с блокнотом. Закрыл дверь плотно. Подошёл к столу, встал напротив. Не сел. Ждал.

— Здравствуйте, Вячеслав Михайлович.

— Добрый вечер, товарищ Сталин. — Молотов перевёл взгляд на папку. — Всё из Ленинграда?

— Всё. Прочитайте.

Молотов читал медленно, водя взглядом по строкам. Дочитал. Поднял глаза.

— Политический след. Зиновьевцы.

— Вижу.

— Надо отвечать быстро. Страна должна видеть: партия держит удар.

Орлов молчал. Молотов не торопил. Стоял и ждал. Блокнот держал закрытым.

— «Ответить жёстко» — вы написали на полях?

Молотов чуть изменился в лице. Слишком заметный вопрос — Орлов сразу понял: спрашивать было нельзя.

— Нет, товарищ Сталин. Это ваша пометка. Вы набросали её до отъезда Ягоды на связь.

«До отъезда Ягоды». Значит, настоящий Сталин уже был здесь, уже читал эти бумаги, уже писал «ответить жёстко» — и Ягода уезжал на связь при нём. Что ещё этот человек успел сказать, приказать, пообещать за эти часы? Орлов не знал. И не мог показать, что не знает.

— Пометка остаётся, — сказал он. — Жёсткость — это порядок. Порядок — не скорость.

Молотов ждал.

— Разъясните, товарищ Сталин.

«Разъясните».

— Следствие ведёт НКВД. Аресты — по спискам. Списки — мне. Каждое имя — с обоснованием: за что, по каким материалам, кто подтвердит. Без утверждения — никого не брать. Николаев должен дожить до суда.

— Это изменит сроки дела, товарищ Сталин.

— Сроки — не главное, Вячеслав Михайлович. Главное — чтобы дело не делали за нас.

Молотов помолчал. Открыл блокнот, написал одну строку. Закрыл.

— «Правде» дадим сообщение, — сказал он. — Факт, соболезнование, решимость.

— Без решимости. Только факт и соболезнование. Решимость — это приказ. Приказы мы отдаём сами.

Молотов написал вторую строку.

— Ягода ждёт, — сказал он. — Пустить?

— Пустите.

Молотов вышел. Орлов остался один — тридцать секунд. Успел подумать: Молотов не спорил. Это плохо.

Генрих Григорьевич Ягода вошёл иначе.

Держался ровно. Под левой рукой — папка. Правая свободна. Папку положил на край стола, не на середину, и чуть подвинул — так, чтобы Сталину пришлось взять её самому.

— Товарищ Сталин. Доклад по Ленинграду.

— Слушаю.

Ягода не читал по бумаге. Говорил коротко:

— Николаев задержан на месте. При нём — револьвер, стреляная гильза. Следствие начато. Первые показания есть. Названы фамилии — из бывших зиновьевцев. Управление считает: дело политическое.

— Кто считает?

Ягода замер — на полсекунды.

— Управление. Подтвердил товарищ Медведь.

Орлов знал эту фамилию. Филипп Медведь — начальник Управления НКВД по Ленинградской области. Человек, который отвечал за охрану Кирова. В его истории Медведь заплатит за этот день всем, что имел. Сейчас он ищет, как перевести удар с себя.

— Медведь отвечал за охрану, — сказал Орлов. — Теперь он же даёт заключение о политическом следе. Удобно.

Ягода не перебил.

— Это первичные материалы, товарищ Сталин.

— Покажите первичные. Не пересказ — протоколы. Допрос Николаева полностью: время, вопросы, ответы, кто записывал, кто присутствовал.

— Протоколы будут утром.

— Утром — не сегодня. — Орлов посмотрел на часы. — Сейчас двадцать два двадцать. До утра вы успеете оформить ещё три версии. Я хочу видеть то, что написано сегодня, а не то, что успели переписать к утру.

Ягода не ответил сразу. Он посмотрел на часы — свои, наручные, — потом на стол. Палец, державший папку, побелел.

— Слушаюсь, — сказал он. — Прикажете оставить ночную смену?

— Работайте. Но без списков.

— Каких списков, товарищ Сталин?

Орлов выдержал паузу. И увидел: Ягода понял. Вопрос был проверкой — и она сработала. Но она же выдала Орлова: Сталин, который не знает, что происходит в НКВД, не мог бы так спросить.

— Списки арестов, — сказал Орлов. — Их готовят в Ленинграде. Может быть, готовят и здесь. До моего утверждения — ни одного ареста. До моего утверждения — ни одной телеграммы в регионы. Убийство Кирова — государственное дело. Оно не должно стать поводом для сводки чужих счётов.

Ягода молчал. Потом сказал негромко:

— Понимаю, товарищ Сталин.

«Понимаю». Раньше на приказы Ягода отвечал «слушаюсь». «Понимаю» — это другое. Орлов запомнил.

— Вопросы есть?

— Один. — Ягода открыл папку, достал лист. — Проект постановления. О порядке ведения дел по террористическим актам. Подготовлен в наркомате сегодня, к вечеру. Без упрощённой процедуры мы не успеем закрыть дело до конца месяца.

Орлов взял лист. Прочитал. Постановление о том, что дела по террористическим актам рассматриваются ускоренно, без обычного порядка обжалования. Он знал это постановление. В его истории оно было принято — первого декабря, в тот же вечер, по телефонному опросу членов Политбюро. С этого листа начинался тридцать седьмой год.

Он держал лист чужой рукой.

— Кто готовил?

— Наркомат юстиции, по нашему запросу.

— Генрих Григорьевич. — Орлов положил лист на стол, не подписывая. — Для убийцы, который задержан на месте, особый порядок не нужен. Особый порядок нужен, когда преступника ищут. Его уже нашли.

Ягода смотрел на неподписанный лист.

— Оставьте проект, — сказал Орлов. — Я посмотрю.

— Слушаюсь.

Ягода убрал лист. Секунду стоял, глядя в пол. Потом поднял голову — и сказал спокойно, ровно:

— Товарищ Сталин. Разрешите доложить. Телеграмма в Ленинградское управление о расширении проверки ушла в двадцать один пятьдесят.

Орлов замер.

— Кто дал команду?

— По вашей записке. На полях первой расшифровки.

«Ответить жёстко». Настоящий Сталин успел не только написать — он успел отдать команду. До того, как рука стала чужой.

— Телеграмму отозвать, — сказал Орлов.

Ягода не шевельнулся.

— Не отзывают, товарищ Сталин. Она принята. Если отзывать — в Ленинграде поймут, что Москва меняет курс. Это будет заметно.

Он был прав. Отозвать телеграмму — значит признать, что вчерашняя линия была ошибкой. Для страны, может быть, и хорошо. Для него — смертельно.

— Тогда новая. В ту же ночь. — Орлов продиктовал: — «Всем управлениям. Аресты — только по утверждённым Москвой спискам. Проверка по линии бывших зиновьевцев — без задержаний, в режиме учёта. За самовольные аресты — строгая ответственность». Составьте текст. Покажите мне. Подпишу.

Ягода записывал. Карандаш двигался ровно, без нажима.

— Исполняю, — сказал Ягода. И добавил уже в дверях, не оборачиваясь: — В Смольном сегодня допрос ведёт мой лучший следователь. Работает быстро.

Дверь закрылась.

Орлов остался один.

Он посмотрел на руку. Она лежала на столе — чужая, тяжёлая, жёлтая от табака. Эта рука успела написать «ответить жёстко» и отдать команду, которую уже не отозвать. Убийца — другой человек, с другим револьвером. Но из смерти уже делают политику. Этой рукой — до него.

Телефон зазвонил. Дальний. Тот, о котором он не знал.

Он снял трубку.

— Товарищ Сталин? Смольный на проводе. — Голос чужой, напряжённый. — Докладывает дежурный. По телеграмме в двадцать один пятьдесят задержаны первые: Сафронов, бывший работник печати, и Гончаров, из Союза безбожников. Оба — по списку проверки.

Орлов молчал. Фамилии он не знал. Знал только: через пять часов после выстрела двое уже сидят в камерах — и он не знает, за что. Может быть, ни за что. Может быть, связаны с зиновьевцами. Может быть, их подсунули в список, чтобы закрыть чужой долг.

— Кто дал команду на задержание? — спросил он.

— По телеграмме. Подпись — ваша.

Его подпись.

— Остановить дальнейшие задержания, — сказал он. — До новой телеграммы. Сафронова и Гончарова — не допрашивать, не изолировать, не выпускать. Просто держать. Утром будет новый приказ.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Он положил трубку. Рука дрожала — теперь уже сильнее.

Николаев сидит в Ленинграде и не знает, что его судьба уже решена: расстрел, двадцать девятое декабря. Борисов, охранник Кирова, будет разбиваться в машине завтра — если не вмешаться. Сафронов и Гончаров уже в камерах. А он, историк, который знает все даты, не знает, что успел приказать человек, чьё тело он занимает.

Дверь открылась. Поскрёбышев.

— Текст новой телеграммы. — Он положил на стол два листа. — Ягода передал через канцелярию. Сам уехал в наркомат, ждёт у аппарата.

Орлов прочитал. Свои формулировки — в том же порядке: аресты, проверка, ответственность. Взял ручку.

Первая подпись. Чужая рука вывела росчерк ровно, без дрожи. Тело знало его лучше, чем голова.

— Отправьте. Квитанцию о приёме — мне.

— Будет сделано. — Поскрёбышев забрал листы. Не ушёл. — Ещё один документ, товарищ Сталин. Список, подготовленный к утру. Согласование не закончено, но вас просили посмотреть до заседания.

Он положил на стол тонкую папку.

Орлов открыл. Машинопись, два листа. Фамилии. Пятьдесят три. Первая колонка — «бывшие оппозиционеры». Вторая — «связи». Третья — «подлежат проверке». Вверху, от руки, тем же нажимным почерком: «Согласовано. Арестовать». Дата — сегодня. Подпись — та, что он знал по тысячам документов: сталинская. Настоящего Сталина. До того, как рука стала его.

Список был составлен сегодня. До убийства — или после? Он не мог определить. Но одно знал точно: если бы он не проснулся, эти пятьдесят три фамилии ушли бы в Ленинград с утренним поездом. Вместе с телеграммой в двадцать один пятьдесят.

— Кто видел этот список, кроме меня? — спросил он.

— Я. И товарищ Молотов.

— Больше никто?

— Никто, товарищ Сталин.

Орлов положил список перед собой. Текстом вниз.

Поскрёбышев не уходил. Стоял и ждал. Орлов поднял глаза. Поскрёбышев перевёл взгляд — с лица Сталина на его руки, потом обратно. Один раз. Этого хватило.

— Что, Александр Николаевич?

— Товарищ Сталин. — Поскрёбышев помолчал. — Молотов просил передать: если вы устали, он вызовет врача. Скажите только слово.

Врача. Тело. Первое, что выдаст.

— Врач не нужен, — сказал Орлов. — Я здоров. Это всё, что нужно передать Молотову.

— Передам, — сказал Поскрёбышев.

Он вышел. Список остался лежать на столе текстом вниз.

Орлов взял ручку. Снял колпачок. Перевернул список и прочитал первую фамилию.

Ручка лежала в чужой руке. Он не подписал.

За дверью, в приёмной, подъезжали машины. Кого-то ещё вызывали. Без его приказа.

Он подумал: завтра утром этот список всё равно ляжет ему на стол. Вместе с телеграммами, которые уже ушли, и протоколами, которые допишут к рассвету. Он знал, как это делается: выбить показания, связать фамилии, оформить центр, разослать план регионам. Он знал технологию. Он не знал, хватит ли у него времени её остановить.

Он погасил лампу. В темноте чужая рука была не видна.

Глава 2. Ленинградская связь

В приёмной было тихо. За стеной кашлянули.

Орлов поднял голову от бумаг. Ночью здесь подъезжали машины. Кого-то вызывали — без его приказа. Он так и не узнал кого.

Он нажал кнопку звонка. Поскрёбышев вошёл сразу — он ждал за дверью.

— Кого вызывали ночью?

— Ягода, товарищ Сталин. До вашего распоряжения он успел отдать в Ленинград предварительные указания. Следователь к Николаеву приставлен вчера, в 23:00.

— Фамилия следователя.

— Агранов. Выехал в Ленинград в 22:40.

Орлов смотрел на него. Агранов выехал в Ленинград через шесть часов после выстрела. Раньше, чем были собраны первые протоколы. Раньше, чем Москва решила, что это политическое дело.

— Я приказал: аресты — только по утверждённым спискам. Указания Ягоды ушли до моего приказа?

— Ушли.

Орлов промолчал. Это была не ошибка. Это была скорость, к которой аппарат привык: решение уходит раньше, чем его подписали. Ягода действовал по ожидаемой линии.

— Всё, что пришло из Ленинграда за ночь, — мне. Всё.

Поскрёбышев положил на стол три листа. Орлов читал, не поднимая глаз.

Первая расшифровка — 00:10. Николаев допрошен. Первый протокол датирован 23:50, второй — 02:15. Следователь — Агранов.

Вторая — 02:10. Перечень арестованных по Ленинграду: четыре фамилии. Две он уже знал — Сафронов и Гончаров, те, кого приказал «просто держать». Двух других не знал.

— Кто эти двое? — спросил он.

Поскрёбышев заглянул в перечень.

— Бывшие сотрудники аппарата Ленинградского обкома. Уволены в 1932 году.

— На каком основании задержаны?

— По телеграмме, товарищ Сталин. Двадцать один пятьдесят.

Орлов смотрел на лист. Телеграмма 21:50 — та, что ушла по пометке настоящего Сталина, до переноса. Он запретил аресты без утверждённых списков. Они задержали четырёх — по телеграмме, которая ушла раньше его приказа. Его новая телеграмма, с ограничениями, ещё ехала.

— Когда их взяли?

— В 02:10, товарищ Сталин.

— После того как я отправил новую телеграмму?

Поскрёбышев помолчал.

— Телеграмму подписали в 00:30. В Ленинграде получили в 02:40. Задержание оформлено в 02:10. До получения.

Орлов отложил лист.

— Проверьте, на чём стоят материалы на всех четверых, — сказал он. — Сафронов, Гончаров и двое из обкома. Мне нужны основания задержания. С датами и подписями.

Поскрёбышев записал.

— Если оснований нет — пусть оформят или отпустят. Третьего не дано.

— Исполню, товарищ Сталин.

Третья расшифровка — 23:40. Та, что ушла раньше всех по времени, а лежала ниже. Телеграмма с формулировкой: «Следствие вскрывает связи убийцы с группой бывших зиновьевцев. Центр группы — в Ленинграде».

Слово «центр». Он ждал его. Вчера его не было. Теперь — есть.

— Откройте протоколы Николаева, — сказал Орлов. — Оба. И скажите, где в них «центр».

Поскрёбышев достал из папки листы, положил перед ним.

Орлов читал медленно. Первый протокол — 23:50. Николаев говорит о себе, о Смольном, о Кирове. Путается. Просит папиросу. Отвечает, что «не помнит», «не знал», «не думал». Человек, которого взяли с револьвером в руке, говорил кусками — как говорит человек, которого только что вырвали из жизни.

Второй — 02:15. Тот же человек излагает связно: мотивы, обиды, «люди, которые подталкивали». Читается как рассказ. С началом, серединой и выводом.

Орлов перечитал один абзац вслух:

— «О своей враждебности к руководителям партии говорил неоднократно. К убийству товарища Кирова отношения не имею».

Он посмотрел на Поскрёбышева.

— Человек, который пять часов назад стрелял, так не отвечает. Это язык следователя, вложенный в рот.

Секретарь молчал.

— С кем он так разговаривал, Александр Николаевич? С Аграновым? Или Агранов разговаривал за него?

Поскрёбышев не ответил. Он не отвечал на такие вопросы.

Орлов вернулся к листу. Люди так не рассказывают. Люди путаются. Этот протокол не путается ни разу.

Но в обоих — ни слова «центр».

Орлов поднял глаза.

— Телеграмма ушла в 23:40. Первый протокол — в 23:50. Второй — в 02:15. Слово «центр» есть в телеграмме. В протоколах его нет.

Поскрёбышев молчал.

— Вы это видите?

— Вижу.

— Что видите?

Секретарь не ответил. Не потому, что не знал. Потому что ответ был обвинением.

— Позовите Ягоду, — сказал Орлов.

Ягода пришёл через десять минут. В пальто, не снятом, — будто только с улицы. Остановился у стола, не садясь.

— Вы звали, товарищ Сталин.

— Кто составлял телеграмму с «центром»?

Ягода посмотрел на листы.

— Ленинградское управление. Следователи.

— Фамилия.

— Агранов.

— Агранов в Ленинграде?

— Да. Выехал вчера вечером.

— Вчера вечером. Убийство — в 16:30. Вы направили Агранова в Ленинград до того, как я отдал распоряжения.

Ягода выдержал паузу.

— Следствие надо было вести на месте, товарищ Сталин.

— Ведите. — Орлов подвинул к нему три листа. — Телеграмма ушла в 23:40. Протоколы — в 23:50 и 02:15. Слово «центр» есть только в телеграмме. В протоколах его нет. Объясните, откуда оно взялось.

Ягода не взял листы. Посмотрел на них, потом на Орлова.

— Оперативная ориентировка. Следователь вывел связь из устных показаний, которые ещё не оформили.

— Устные показания записывают. В протокол. Сначала запись — потом вывод. Здесь вывод ушёл раньше записи. Или записи не будет вообще.

— Это ускоряет следствие, товарищ Сталин.

— Ускоряет? — Орлов посмотрел на него. — Или оформляет?

Ягода молчал.

— Пусть Агранов пришлёт черновик телеграммы, — сказал Орлов. — Кто писал, кто правил, кто вставил слово «центр». Фамилия, время, карандаш или чернила. Мне нужен след бумаги.

— Это остановит работу, товарищ Сталин.

— Это её выправит. — Орлов положил ладонь на листы. — Пока вы не покажете, откуда взялся «центр», я не подпишу ни одного постановления по этому делу. Включая то, которое вы мне приносили.

Ягода смотрел на него. Долго.

— Слушаюсь. — Он не двинулся с места.

— Что-то ещё?

— Разрешите спросить, товарищ Сталин.

— Спрашивайте.

— Вы раньше не требовали черновиков.

Орлов не ответил сразу.

— Раньше у меня не было повода. Теперь есть.

Ягода кивнул и вышел.

Орлов остался один. Он открыл ящик стола. Конверт за сургучом лежал на месте.

Он взял его, надорвал печать. Внутри — один лист, сложенный вчетверо. Рукописный, карандашом, тем же нажимным почерком, что и пометка «Ответить жёстко».

«Ленинград. По зиновьевцам: взять всех, кто был близок к Кирову. Список — Агранову. Утвердить в сутки. Ягоде — лично».

Дата — первое декабря. Без времени.

Орлов смотрел на лист. Записка была написана до того, как он проснулся в этом теле. До того, как он запретил аресты. Настоящий Сталин готовил список «близких к Кирову» и передавал его Агранову — раньше, чем в Ленинграде появились протоколы.

Значит, «центр» в телеграмме — не ошибка следователя. Это исполнение заготовки.

Орлов сложил лист обратно. Спрятал конверт во внутренний карман.

Он посмотрел на список на пятьдесят три фамилии, который лежал на столе с вечера. «Согласовано. Арестовать». Подпись настоящего Сталина.

Записка из конверта была адресована Агранову. Список из секретариата — подписан Сталиным. Два документа, один замысел: «взять всех, кто был близок к Кирову». Пятьдесят три фамилии — это и были «близкие». Их готовили к изъятию до того, как убийца выстрелил, или в первые часы, когда протоколов ещё не было.

Орлов перевернул список текстом вниз.

В дверь постучали. Молотов.

Он вошёл с папкой, закрыл дверь и сел.

— Товарищ Сталин. — Молотов открыл папку. — Постановление о мерах по Ленинграду. Проект подготовлен к утру. Без подписи не вступает в силу.

Орлов взял проект. Читал медленно: «Обязать Ленинградский обком… установить связь убийства Кирова с антипартийной деятельностью бывших зиновьевцев… провести изъятие…»

— Кто готовил?

— Секретариат, по линии обкома. — Молотов помолчал. — Формулировка согласована с Ягодой.

— Ягода не согласовывает постановления ЦК. Он исполняет.

Молотов не возразил. Ждал.

— «Установить связь с антипартийной деятельностью», — прочитал Орлов вслух. — Связь установили?

— Следствие идёт.

— Тогда в постановлении должно быть: «установить». Без «уже установлена». — Орлов взял карандаш, поправил строку. — И «изъятие» заменить на «проверку». Изъятие проводит прокуратура, когда есть основания. Пока оснований нет.

Молотов взял проект обратно. Прочитал правку. Дважды.

— Товарищ Сталин. Вчера вы набросали «Ответить жёстко».

— Вчера я не видел телеграмму, ушедшую раньше протокола.

Молотов смотрел на него.

— Вы хотите, чтобы я передал секретариату: постановление будет, но с другой формулировкой?

— Передайте.

Молотов закрыл папку.

— И ещё. Список на пятьдесят три фамилии, который вам принесли, лежит неподписанным.

— Пусть лежит.

— Секретариат спросит.

— Пусть спросит у Ягоды, откуда в телеграмме «центр». Когда он ответит — вернёмся к списку.

Молотов поднялся. У дверей остановился.

— Вы нездоровы, товарищ Сталин? Вы второй раз за ночь просите то, чего раньше не просили.

— Я прошу основания, Вячеслав Михайлович.

— Раньше вы просили результаты.

Орлов посмотрел на него.

— Результат, который стоит на бумаге с датой раньше основания, — это не результат. Это подлог.

Молотов кивнул. Вышел.

Орлов остался один. Голова гудела. Тело требовало сна — и он не знал, сколько это тело продержится на нервах.

Поскрёбышев принёс текст для «Правды». Сообщение о гибели Кирова.

Орлов прочитал. «Партия и правительство выражают глубокое соболезнование… трудящиеся Ленинграда полны решимости…»

— «Решимости» не будет, — сказал он. — Факт, соболезнование, подпись.

— В секретариате просили добавить, товарищ Сталин.

— В секретариате не решают, что печатает «Правда». — Орлов вернул лист. — Перепечатайте.

— Исполню.

Поскрёбышев задержался у двери.

— Молотов просил передать, товарищ Сталин: врач в Кремле. Если захотите — примут в любое время.

— Я здоров.

— Он сказал — если устанете.

— Я сказал — здоров.

Поскрёбышев вышел.

Рука сама потянулась к трубке на подставке. Он задержал её. Трубка была холодная, ненабитая. Он положил её обратно.

Поскрёбышев вошёл без стука, положил на стол ещё один лист.

— Ответ из Ленинграда по черновику, товарищ Сталин. Агранов передал: текст составлял он. Слово «центр» вписано поверх строки, карандашом, после машинописи.

Орлов взял лист.

— Кто вписал?

— Агранов утверждает, что не он.

— А кто?

— Не установлено.

— Пусть сохранят черновик, — сказал Орлов. — Не перепечатывать. Он мне понадобится.

— Исполню.

Поскрёбышев вышел. Орлов остался один.

Слово, вписанное поверх строки после того, как телеграмма была напечатана. Кем-то, кто не оставил фамилии. Оно появилось в Ленинграде до протоколов — и до того, как он успел вмешаться.

Он снял трубку внутреннего телефона.

— Ягоду.

Ягода вошёл через пять минут. Без пальто. Лицо ровное.

— Вы ознакомились с черновиком, товарищ Сталин.

— Ознакомился. Слово «центр» вписано поверх строки, карандашом, после машинописи. Агранов говорит, что не он. Кто вписал?

— Возможно, машинистка. Поправила формулировку.

— Машинистка. — Орлов повторил слово. — Генрих Григорьевич, машинистка печатает то, что ей дают. Она не знает, что такое «центр». Она не вписывает его карандашом поверх строки. Она перепечатала бы лист.

Ягода молчал.

— Кто-то из следователей мог поправить, — сказал он.

— Тогда пусть назовёт себя. Или Агранов назовёт его.

— Агранов утверждает, что не знает.

— Генрих Григорьевич. — Орлов наклонился вперёд. — В телеграмме, ушедшей до протоколов, появилось слово, которого в показаниях нет. Вписал его человек, которого никто не знает. Вы хотите, чтобы я поверил, что в вашем управлении слова в телеграммы вписывают неизвестные люди?

Ягода смотрел на него.

— Нет, товарищ Сталин.

— Тогда найдите его. До моего отъезда.

Ягода не спросил, куда. Спросил другое:

— Николаев, товарищ Сталин?

— Николаев в Смольном, под охраной. Он должен дожить до суда. Это моё личное распоряжение. Оно в силе.

— Исполню.

Ягода вышел.

Орлов остался один. Он не сказал Ягоде, когда отъезд. Пусть думает.

Поскрёбышев вошёл через час. Положил на стол лист.

— Машинистка, которая печатала телеграмму, — Клавдия Смирнова, ночная смена. Утверждает: лист ушёл из машинописного бюро без слова «центр». Вернулся на перепечатку — она отказалась, лист забрал следователь.

Орлов взял лист.

— Она видела, кто вписал?

— Нет. Лист лежал на столе у следователя. Вставку она заметила, когда читала вслух.

— Пусть опишет всё, что помнит. Кто заходил в кабинет, кто выходил, во сколько. До моего отъезда.

— Исполню, товарищ Сталин.

Поскрёбышев вышел.

Орлов смотрел на лист. Лист ушёл из бюро чистым. Вернулся с карандашной вставкой. Слово вставил тот, кто сидел между машинописью и отправкой. В Ленинграде. В кабинете следователя.

Дверь открылась без стука. Ворошилов.

Он вошёл, не снимая пальто. Остановился, держа шапку в руке, и посмотрел на Орлова так, будто хотел что-то сказать — и не сказал. Перевёл взгляд на трубку на подставке, потом обратно.

— Товарищ Сталин. Я насчёт Ленинграда.

— Слушаю.

— Гарнизон. Если в городе неспокойно — я могу подтянуть войска. Пока не поздно.

— Войска не нужны, Климент Ефремович.

Ворошилов не удержал удивления.

— Убийца задержан. Городу нужны не танки, а протоколы. И магазины, которые открыты.

— Вы уверены, что это одиночка?

— Не знаю. Поэтому и хочу протоколы.

Ворошилов молчал. Потом сказал:

— В Ленинград надо ехать вам. Не по телефону.

— Еду. Сегодня вечером.

Ворошилов посмотрел на него. Секунду — на руки, на стол, на трубку, которую Орлов не взял.

— Я с вами.

— Поедете.

Ворошилов кивнул. У дверей остановился.

— Товарищ Сталин. Вас что-то беспокоит, кроме дела?

— Меня беспокоит дело. Всё остальное — после.

Ворошилов вышел.

Орлов посмотрел на часы. 03:50.

Телефон зазвонил. Дальний. Тот, по которому вчера звонили из Смольного.

Он снял трубку.

— Товарищ Сталин? Ленинград на связи. — Голос дежурного, напряжённый. — Передаю: Борисов, охранявший товарища Кирова, взят для допроса. Машина с ним вышла в 03:20.

Орлов замер.

Борисов. Охранник Кирова. Тот, кто был рядом в момент выстрела. И тот, кто, по его памяти, должен погибнуть второго декабря — разбиться в машине по дороге на допрос.

— Кто распорядился перевозкой?

— Управление, товарищ Сталин. По утверждённому порядку.

— Кто утвердил её ночью?

— В документах — заместитель начальника управления.

Орлов молчал. Тот же заместитель, что подписал телеграмму с «центром».

— Передайте в Ленинград: перевозку остановить. Борисова допросить на месте, в Смольном. Никуда не вывозить. — Орлов говорил медленно, подбирая слова. — Личное распоряжение. Подтверждение — шифровкой.

— Слушаюсь.

Орлов положил трубку. Посмотрел на часы. 04:10.

Машина с Борисовым вышла в 03:20. Пятьдесят минут назад. Если приказ дойдёт — успеют. Если нет — Борисов разобьётся на пустой дороге, и никто не узнает, что он успел сказать.

Он ждал.

Ответ пришёл в 05:35. Тот же дежурный, другим голосом.

— Товарищ Сталин. Распоряжение получили. Машину с Борисовым остановить не успели. Разбилась на объездной дороге. Борисов погиб на месте. Водитель — в больнице.

Орлов молчал.

— Выясняем обстоятельства, товарищ Сталин.

— Выясняйте. — Орлов положил трубку.

Он сидел, глядя перед собой. Его приказ опоздал на час с четвертью. Или его опоздали доставить.

Он знал эту дату. Знал, чем она должна была кончиться, — ещё до того, как проснулся в этом теле. Но одно дело — знать по документам. Другое — отдать приказ и не успеть.

Он нажал кнопку звонка.

Поскрёбышев вошёл.

— Поезд, — сказал Орлов. — В Ленинград. Отправление — сегодня вечером. Молотов едет со мной. Ворошилов — тоже. Ягода — в отдельном вагоне.

Поскрёбышев записал. Не спросил, зачем.

— Состав обычный, — добавил Орлов. — Без объявления. До Ленинграда — без остановок, кроме служебных.

— Исполню, товарищ Сталин.

— Жданову передайте. Пусть выезжает в Ленинград. Обком примет он.

Поскрёбышев записал.

— И ещё. Борисов разбился на объездной. Пусть осмотрят машину: тормоза, рулевое, дорогу. Мне нужен акт осмотра. Если тормоза перерезаны — я хочу узнать это раньше, чем узнает Ленинград.

Поскрёбышев записал.

— Кто выделил машину, кто выбрал маршрут, кто вёл. Фамилии — мне, до отхода поезда.

Поскрёбышев записал. Вышел.

За окном светало. На столе лежали две телеграммы: «машина с Борисовым вышла в 03:20» и «Борисов погиб на месте».

Орлов посмотрел на них. Его приказ опоздал на час с четвертью. Больше он не собирался ждать ответов из Ленинграда.

Дверь приоткрылась. Поскрёбышев заглянул.

— Поезд подан к двадцати часам, товарищ Сталин. Проводники — из охраны.

— Хорошо.

— Трубку набить?

Орлов посмотрел на подставку. Трубка — холодная, ненабитая. Он не курил.

— Не нужно.

Поскрёбышев не ушёл. Стоял в двери. Смотрел на трубку, потом на руки Орлова.

— Раньше вы набивали её сами. При мне. Не глядя.

Орлов поднял глаза.

— Раньше набивал. Сегодня — нет.

Поскрёбышев помолчал. Потом сказал тихо:

— Тогда вы — не тот, кого я знал.

Он закрыл дверь.

Орлов остался один. До Ленинграда — десять часов пути.

Человек, который знает Сталина лучше всех, сказал ему в лицо, что он — не тот.

И он едет в соседнем купе.

Глава 3. Поезд

В поезд он сел в 19:40.

Октябрьский вокзал был пуст. Не парадная встреча — ночная посадка: три машины, охрана, тёмный салон-вагон в хвосте состава. Начальник охраны — плотный, в шинели — доложил, что маршрут очищен, станции оповещены, спецсвязь работает.

— Хорошо, — сказал Орлов.

Пальто подал Поскрёбышев — держал на вытянутых руках. Орлов сунул руки в рукава, не глядя. Тело знало, как это делается: наклон, поворот, поправить воротник. Он позволил телу сделать всё самому.

К вагону вёл начальник охраны. Ступеньки были прибраны, перила — сухие. Орлов поднялся, и в лицо пахнуло теплом и кожей.

Салон: зелёная лампа под абажуром, стол, покрытый сукном, кресло с высокой спинкой. На столе Поскрёбышев уже разложил бумаги — стопкой, по порядку. Окна занавешены. Пахло кожей и чуть — углём, хотя паровоз был далеко.

Он сел. Кресло приняло тело — глубоко, мягко. Вторые сутки без сна давали о себе знать: веки тяжелели, в висках стучало. Он не дал телу лечь.

Он посмотрел на трубку на подставочке. Не взял.

Поскрёбышев стоял у двери.

— Ужин, товарищ Сталин?

— Позже.

— Чай?

— Позже.

Поскрёбышев кивнул и вышел. Дверь закрылась — но Орлов знал: за ней, в коридоре, стоит охрана. Даже здесь, в вагоне, он не был один.

Поезд тронулся. Плавно, без толчка. Москва осталась за окном — тёмная, в редких огнях.

Он развернул первую бумагу. Сводка по Ленинграду за день: Николаев на допросах, изолирован в Смольном; обком — без руководства, секретари суетятся; УНКВД — работает по утверждённой линии. Слова были правильные. От них пахло чернилами, а не делом.

Он перечитал. Потом отложил. Сводка была написана так, чтобы успокоить, а не сообщить. Человек, который её составлял, знал, что Сталин читает быстро и верит написанному. Орлов читал медленно — и не верил ничему.

В 20:30 Поскрёбышев доложил:

— Товарищ Молотов просит разрешения.

— Пусть войдёт.

Молотов вошёл с папкой, сел напротив, положил руки на колени. Смотрел не на стол — на Орлова.

— Товарищ Сталин. Я хотел уточнить порядок на завтра.

— Уточняйте.

— Вокзал, Смольный, Николаев. — Молотов перечислил, как по списку. — Кто присутствует на допросе?

— Я.

Молотов помолчал.

— И я?

— Если хотите.

— Хочу. — Молотов закрыл папку. — И ещё. Обком без первого секретаря. Жданов выехал?

— Выехал. Будет в Ленинграде к утру.

— Хорошо. — Молотов не вставал. — Секретариат подготовил сообщение для печати: о вашем отъезде.

— Не печатать.

Молотов не сразу открыл блокнот.

— Тогда появятся слухи.

— Пусть появятся. Посмотрим, кто их собирает.

Молотов записал в блокнот. Кивнул.

— И ещё. В регионах ждут указаний. Вчерашняя телеграмма о проверке по зиновьевцам — она в силе?

— В силе. — Орлов помолчал. — Проверка — без арестов. Аресты — только по утверждённым спискам. Кто арестует без списка — ответит лично.

Молотов записал.

— Товарищ Сталин, вы так и не сказали, зачем мы едем.

— Чтобы посмотреть, как следят за убийством секретаря ЦК.

— За этим следят из Москвы.

— Из Москвы видно телеграммы. В Ленинграде видно людей. Я хочу посмотреть на людей, Вячеслав Михайлович.

Молотов кивнул. Поднялся. У двери остановился.

— Товарищ Сталин. Вы нездоровы?

— Я здоров.

— Тогда почему вы не берёте трубку?

Орлов выдержал паузу.

— Не хочу.

— Раньше вы брали. — Молотов помолчал. — Всегда.

— Раньше я её набивал сам. При вас. Не глядя. — Орлов повторил слова Поскрёбышева, как чужую молитву. — Сегодня — не буду.

Молотов молчал дольше обычного. Потом сказал:

— Как скажете, товарищ Сталин.

И вышел.

Орлов остался один. За окном тянулись тёмные поля, изредка — свет в окне, будка стрелочника, огонёк станции.

В 21:30 пришёл Ворошилов. Без доклада — как входил всегда, широко, не закрывая за собой дверь. Сел, не дожидаясь приглашения.

— Климент Ефремович.

— Товарищ Сталин. — Ворошилов положил на стол папку. — Гарнизон Ленинграда, сводка. Если в городе неспокойно — две дивизии к утру будут на месте.

— Не надо.

Ворошилов не понял.

— Как — не надо? Город без секретаря обкома, убийца в Смольном, НКВД крутится…

— Поэтому и не надо. Армия не подчиняется НКВД. Пусть каждый занимается своим.

Ворошилов барабанил пальцами по папке. Потом сказал:

— Товарищ Сталин, вы вчера отказались от войск. Сегодня — опять. Раньше вы на Ленинград смотрели иначе.

— Раньше я смотрел на Ленинград из Москвы. — Орлов взял сводку. — Сейчас еду туда. Посмотрю вблизи.

Ворошилов помолчал.

— Я с вами.

— Вы со мной, Климент Ефремович. — Орлов вернул сводку. — Поэтому войска не нужны. Мне нужен человек, который не будет стрелять раньше времени.

Ворошилов посмотрел на трубку на подставочке — и не спросил.

— Понял. Пойду к себе.

Он вышел, не закрыв дверь.

Орлов закрыл её сам. Сел. Тело требовало сна, как требует пищи: настойчиво, тупо. Он не спал вторые сутки.

Он достал из внутреннего кармана записку настоящего Сталина. Развернул. «Ленинград. По зиновьевцам: взять всех, кто был близок к Кирову. Список — Агранову. Утвердить в сутки. Ягоде — лично».

Он перечитал. Потом сложил и спрятал не во внутренний карман, а за подкладку портфеля, который стоял у стола.

Показывать её нельзя. Уничтожить — нельзя: она связывает его с заготовкой, а он ещё не знает, кто о ней знает. Оставалось одно: носить и ждать, когда она понадобится.

Он погасил лампу. Лёг, не раздеваясь. Поезд стучал по стыкам — ровно, мерно. В голове шли телеграммы: «центр», 23:40, 02:15, Борисов, 03:20.

Он не спал. Он лежал и слушал, как за дверью переговаривается охрана.

В 23:00 он встал. Открыл дверь — в коридоре стоял охранник, молодой, с каменным лицом.

— Вода есть?

— Принесу, товарищ Сталин.

— Не надо. Идите.

Охранник не ушёл. Стоял.

— Приказ: не оставлять вас одного, товарищ Сталин.

— Кто отдал приказ?

— Начальник охраны.

Молодой охранник стоял прямо. Вышколенный. Верный не человеку — приказу.

— Идите, — повторил Орлов. — Я в вагоне. Никуда не денусь.

Охранник помедлил — и отошёл на два шага. Дальше не ушёл.

Орлов закрыл дверь. Он не мог остаться один даже в собственном купе. Охрана стояла за дверью. Поскрёбышев видел трубку на подставке. Молотов уже спросил о ней.

В 00:50 поезд остановился в Бологом.

Орлов вышел в тамбур. Стоял у окна, смотрел на пустой перрон: снег, редкие фонари, человек в тулупе у паровоза. Дышал морозом — тело, которое он носил, просило воздуха.

С перрона, из-под фонаря, к составу быстро прошёл человек в гражданском — в тёмном пальто, без шапки, с папкой под мышкой. У соседнего вагона его встретил сотрудник охраны. Поскрёбышев вышел следом, принял у связного запись в журнале и проверил сургуч на пакете.

Пакет был плоский, с красной печатью. На лицевой стороне Орлов успел увидеть фамилию: «Молотову».

Поскрёбышев передал пакет сотруднику вагона Молотова. Тот расписался. Связной ушёл к вокзалу.

Орлов вернулся в салон. Сел.

Через несколько минут вошёл Поскрёбышев.

— Что за пакет? — спросил Орлов.

— Из Москвы, товарищ Сталин. На имя Вячеслава Михайловича.

— От кого?

— Секретариат ЦК. Ночная передача через Бологое.

— Порядок кто утвердил?

Поскрёбышев открыл блокнот.

— Ваше распоряжение от октября. Пакеты с личной пометкой идут адресату под расписку.

Орлов взял карандаш. Постучал тупым концом по столу.

— Молотов вскрыл?

— Не знаю, товарищ Сталин. Я передал по журналу.

— Вызовите Вячеслава Михайловича. С пакетом.

— Слушаюсь.

Поскрёбышев вышел сразу.

Поезд тронулся. Орлов сидел, глядя на зелёную лампу.

Он мог приказать принести пакет. Мог вызвать Молотова и вскрыть сургуч при нём. Никто бы не спорил. Но порядок передачи утверждал настоящий Сталин. Орлов не знал, зачем он был нужен и кто ещё знал о нём.

Он открыл сводку по Ленинграду и стал читать её второй раз — строку за строкой, проверяя каждую цифру.

Через пять минут вошёл Молотов. В руках держал тот самый пакет. Сургуч был цел.

— Вы вызывали, товарищ Сталин.

— Пакет получили?

— Получил. Не вскрывал.

— Почему?

Молотов положил пакет на край стола. Не подвинул ближе.

— На нём личная пометка. Обычно я вскрываю у себя и докладываю вам содержание.

— Обычно, — сказал Орлов.

Молотов снял очки. Протёр стекло платком.

— Если порядок меняется, я запишу.

Орлов взял пакет двумя пальцами, посмотрел на сургуч, на отметку передачи, на подпись в журнале. Потом положил обратно.

— Порядок не меняется. Вскроете при мне, когда приедем в Смольный.

Молотов поднял глаза.

— При вас?

— При мне.

— Слушаюсь.

Молотов взял пакет. Теперь он держал его иначе — не как свою бумагу, а как поручение.

— И Вячеслав Михайлович.

— Да?

— Кто будет пытаться передать вам материалы до моего разговора с Николаевым, того ведите ко мне.

Молотов помолчал.

— Понимаю.

— Не понимаете. Исполняйте.

Молотов кивнул и вышел.

— Кто встречает в Ленинграде? — спросил он, когда Поскрёбышев вернулся.

— Медведь, Чудов. Агранов — в Смольном.

— А заместитель начальника управления?

Поскрёбышев помолчал.

— Будет на вокзале.

— Тот самый, что подписал телеграмму с «центром». И утвердил перевозку Борисова.

— Тот самый, товарищ Сталин.

— Хорошо. — Орлов сел. — Посмотрим ему в глаза.

В 06:00 Поскрёбышев принёс сводку по арестованным.

Орлов прочитал. Четверо: Сафронов, Гончаров, Кудрявцев, Лисовский. Двое — бывшие работники аппарата обкома, двое — из старых зиновьевских связей.

— Основания? — спросил он.

— По телеграмме от двадцать первого пятьдесят, товарищ Сталин.

— Которая ушла до моего приказа.

Поскрёбышев молчал.

— Пусть подготовят материалы на всех четверых, — сказал Орлов. — С датами, основаниями, подписями. К моему приезду. Если оснований нет — я посмотрю, кого можно отпустить.

— Исполню.

В 06:10, когда за окном начали проступать серые предместья, Поскрёбышев принёс шифровку из Ленинграда.

Орлов прочитал. Потом ещё раз.

«Машина, перевозившая Борисова, осмотрена. Тормозная магистраль повреждена: шланг перерезан. Рулевое исправно. Дорога сухая. Заключение комиссии: вмешательство».

Орлов смотрел на лист. Шланг перерезан. Не авария — убийство. Кто-то хотел, чтобы Борисов не доехал до допроса. И перевозку утвердил тот же заместитель начальника управления, что подписал телеграмму с «центром».

— Водитель? — спросил он.

— В больнице, товарищ Сталин. Под наблюдением.

— Возьмите под охрану. Личную. Шифровкой — сейчас.

— Исполню.

Поскрёбышев вышел. Орлов остался один. Поезд замедлял ход.

В 07:10 Ягода вошёл в салон — в пальто, не снятом, как всегда.

— Товарищ Сталин. Справка из Ленинграда: Николаев дал дополнительные показания. Назвал фамилии.

— Протоколы.

— Будут к вечеру.

— Мне нужны протоколы, Генрих Григорьевич. Не пересказы.

— Будет протокол, — сказал Ягода. — Вопрос — под каким углом его читать.

Орлов положил ладонь на шифровку.

— Под углом фактов.

— Факты, товарищ Сталин, — это то, что успели записать. — Ягода говорил спокойно. — Остальное — интерпретация.

— Тогда я хочу видеть, кто пишет. — Орлов положил перед ним шифровку. — Борисов. Тормоза перерезаны. Перевозку в 03:20 утвердил заместитель начальника управления. Тот же, что подписал телеграмму с «центром». Вы это знали?

Ягода взял лист. Прочитал. Вернул.

— Комиссия работает.

— Комиссия работает. — Орлов повторил. — А кто резал шланг — комиссия не спрашивает?

— Товарищ Сталин. — Ягода выдержал паузу. — Борисов был свидетелем, который мог сказать, что видел убийцу. Его убрали до того, как он заговорил. Это не моя линия — это чья-то чужая игра. Я хочу найти, кто в неё играет.

— Ищите, Генрих Григорьевич. И скажите, как идёт поиск того, кто вписал «центр». Агранов утверждает, что не он.

— Агранов настаивает.

— А вы?

Ягода молчал.

— Я ищу, — сказал он. — Пока — без фамилий.

— Значит, фамилия есть, но вы её не называете.

Ягода не ответил сразу.

— Товарищ Сталин. Если я назову фамилию без доказательств — я сломаю человека. Если промолчу — вы будете считать меня слепым. Что вам дороже: скорость или точность?

— Точность, — сказал Орлов. — Но я хочу, чтобы вы понимали: до моего приезда в Смольный Николаев должен быть жив. Это личное распоряжение. Оно в силе.

— Он жив. Под охраной.

— Смена охраны — каждые два часа. Проверяйте лично. Если Николаев умрёт в камере, как Борисов в машине, — я спрошу с вас, Генрих Григорьевич.

Ягода кивнул. Вышел.

Поезд шёл по Ленинграду. Серые дома, обледенелые крыши, Нева — чёрная, в снегу.

В 07:40 состав встал у Октябрьского вокзала.

Перрон был пуст — как в Москве. Охрана, трое гражданских, мороз. Впереди всех стоял Медведь — начальник управления НКВД по Ленинградской области. Полный, с красным от мороза лицом, в шинели без знаков отличия — он снял их накануне, когда стало ясно, что за смерть Кирова будут спрашивать.

За ним — Чудов, второй секретарь обкома, бледный, с папкой.

Орлов вышел на перрон. Мороз ударил в лицо — тело Сталина вздрогнуло, но Орлов не дал ему показать.

— Товарищ Сталин. — Медведь шагнул вперёд, доложил, как на строевом. — Меры приняты. Николаев изолирован в Смольном. Следствие ведёт товарищ Агранов. Охрана усилена.

— Какие меры? — спросил Орлов.

Медведь запнулся.

— Усилена охрана Смольного. Изъяты документы из кабинета товарища Кирова. Организован штаб.

— Кто изъял документы?

— Управление, товарищ Сталин.

— По какому основанию?

Медведь молчал.

— Кабинет секретаря ЦК, — сказал Орлов, — изымают по решению ЦК. Не по основанию управления. Кто распорядился?

— Заместитель начальника управления.

Орлов посмотрел на Чудова. Тот опустил глаза.

— Сводку по изъятому — мне, — сказал Орлов. — С подписями, кто изъял, кто принял, кто опечатал. И водителя, который вёз Борисова, — под личную охрану. Если с ним что-то случится — я спрошу с вас, товарищ Медведь.

Медведь побелел.

— Слушаюсь.

— Тело товарища Кирова? — спросил Орлов.

— В Таврическом, товарищ Сталин. Прощание с утра, очередь большая.

— Пусть очередь идёт. Охрану усилить. Люди должны проститься.

— Слушаюсь.

— И передайте в Смольный: я приеду через час. Николаев должен быть жив и в одиночной камере. Если я узнаю, что его куда-то вывозили — я спрошу, кто распорядился.

Медведь не понял.

— Вывозили?

— Как Борисова, — сказал Орлов.

Медведь побелел ещё сильнее.

— Слушаюсь.

Орлов повернулся к Чудову. Тот стоял с папкой, держа её обеими руками, как щит.

— Михаил Семёнович. Город живёт?

Чудов замялся.

— Снабжение… есть перебои, товарищ Сталин.

— Почему?

— Магазины закрыты на проверку. Гастрономы, лавки. Очереди.

— Проверки — это одно. Город должен есть. — Орлов посмотрел на Медведя. — Магазины открыть сегодня. Проверки — без закрытия.

— Слушаюсь.

— Секретарей по районам — завтра ко мне, — сказал Орлов Чудову. — С цифрами: что с хлебом, с молоком, с топливом. Без цифр не приходить.

Чудов кивнул.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Орлов пошёл к машине. У второй машины стоял Молотов — держал в руке запечатанный конверт. Тот самый, из Бологого.

Он посмотрел на Орлова — и спрятал конверт во внутренний карман.

— Вы едете в Смольный, Вячеслав Михайлович? — спросил Орлов.

— Еду.

— Я хочу, чтобы вы были рядом, когда я буду говорить с Николаевым. Вы записываете то, что слышите. Я хочу, чтобы записей было две.

Молотов держал руку на дверце машины.

— Две?

— Две. Моя и ваша.

Молотов кивнул. Открыл дверцу своей машины.

— У меня всегда была одна запись, товарищ Сталин.

— Поэтому я и прошу две, — сказал Орлов.

Медведь догнал Орлова у дверцы.

— Товарищ Сталин. Товарищ Агранов ждёт вас в Смольном. Просил передать: у него срочные материалы. Просил — до официальной встречи.

— Какие материалы?

— Не сказал.

Орлов открыл дверцу. Сел. Машина тронулась.

Ленинград шёл за окном: мороз, тишина, закрытые ставни.

В кармане у Молотова лежал пакет из Бологого. В Смольном ждал Агранов — с материалами, которые просил показать до официальной встречи.

Орлов ещё не видел ни того, ни другого.

Но теперь знал: оба хода придут к нему на стол.

Впереди, за поворотом, вырос Смольный — серый, с освещёнными окнами. Там ждали его люди, которых он не знал: Агранов с материалами, следователи с протоколами, охрана с приказами. И Николаев — в одиночной камере.

Орлов смотрел на здание, пока машина не подъехала к воротам.

Глава 4. Смольный

Машина остановилась у бокового входа Смольного в 08:12.

Двор был вычищен плохо. Снег сгребли к стенам, на плитах осталась серая каша. У двери стояли двое сотрудников НКВД и один партийный работник в распахнутом пальто. Партийный держал папку обеими руками и всё время переставлял её с ладони на ладонь.

Медведь вышел первым. Оглянулся на Орлова.

— Товарищ Сталин, товарищ Агранов ждёт на 3-м этаже.

— Где Николаев?

— В Смольном. Под охраной.

— Я спросил где.

Медведь сглотнул.

— В одиночной комнате при комендатуре. До вашего распоряжения не выводить.

— Кто видел приказ?

— Комендант. Начальник внутренней охраны. Дежурный по коридору.

— Бумага?

— Сейчас принесут.

— Не сейчас. Сразу.

Медведь повернулся к сотруднику у двери.

— Коменданта. Журнал выводов. Журнал постов. Сводку по кабинету Кирова.

Сотрудник побежал внутрь.

Орлов поднялся по ступеням. Внутри пахло мокрой шинелью, воском и старой краской. На лестнице стояли люди: кто-то из обкома, кто-то из управления, двое в кожаных куртках. Они молчали и расходились к стенам, когда он проходил.

Молотов шёл за ним. Пакет из Бологого держал под мышкой, сургучом наружу.

— Вячеслав Михайлович, — сказал Орлов, не оборачиваясь.

— Да.

— Пакет при вас?

— При мне.

— Вскроете в комнате Кирова. При Медведе, Чудове и Агранове.

— Записать?

— Запишите потом. Сначала посмотрите, кто не захочет смотреть.

Молотов не ответил.

На площадке 3-го этажа стоял Агранов.

Невысокий, аккуратный, в тёмном костюме под шинелью. Лицо спокойное, губы тонкие. Папку он держал не у груди, как Чудов, а сбоку, свободно, будто это была не папка, а перчатки. Увидев Орлова, сделал шаг навстречу.

— Товарищ Сталин.

— Яков Саулович.

Агранов чуть наклонил голову.

— У меня срочные материалы. До осмотра желательно…

— После осмотра.

— Там показания Николаева.

— После осмотра.

— Показания могут изменить порядок осмотра.

— Порядок осмотра меняет место убийства. Не показания.

Агранов замолчал. Не спорил. Только положил большой палец на край папки.

Медведь стоял рядом. Чудов — за ним, у стены. Чудов старался смотреть в пол. У него на лбу выступил пот, хотя в коридоре было холодно.

— Кто был здесь после выстрела? — спросил Орлов.

Медведь ответил сразу:

— Охрана Смольного, дежурные, сотрудники управления, врачи, работники обкома.

— По фамилиям.

— Список готовится.

— Значит, не готов.

Медведь побледнел.

— Будет через 20 минут.

— Через 10.

— Слушаюсь.

Орлов пошёл по коридору.

Коридор был длинный, с высоким потолком. У стены — следы от сапог, уже затёртые. На полу возле одного из окон лежала мокрая тряпка. Двери кабинетов закрыты. На одной двери — бумажная полоска с печатью управления. На другой — печать обкома. Две власти поставили печати рядом и обе ждали, какая окажется главной.

Место выстрела было возле поворота к кабинету Кирова.

На полу остался тёмный след, присыпанный песком. Рядом — белый мел, которым кто-то обвёл положение тела. Линия получилась неровная, будто её делали быстро и мешали ногами. На стене, ниже рамы, мелкая выбоина. Не от пули — штукатурка была старая.

Орлов остановился.

— Кто обводил?

Медведь оглянулся на сотрудника в кожанке.

— Дежурная группа.

— Фамилия.

Сотрудник шагнул вперёд.

— Младший оперуполномоченный Сомов.

— Когда?

— После врача. Примерно в 17:10.

— Примерно — это для разговора. В документе что стоит?

Сомов достал из кармана сложенный лист.

— 17:18.

— Почему сказали 17:10?

Сомов открыл рот и закрыл.

Агранов тихо сказал:

— Люди работали в обстановке чрезвычайного события.

Орлов повернулся к нему.

— Поэтому я и спрашиваю время. Чрезвычайное событие не отменяет часы.

Агранов кивнул.

— Разумеется.

— Где револьвер?

Медведь ответил:

— В управлении. Приобщён.

— В Смольном убийство, оружие — в управлении. Кто увёз?

— По распоряжению заместителя начальника управления.

— Фамилия.

Медведь молчал полсекунды.

— Дроздов.

Орлов запомнил фамилию. Не сказал её вслух второй раз.

— Дроздов сейчас где?

— На месте. Ждёт вызова.

— Ждёт с утра?

— Да.

— С каким поручением?

Медведь повернул голову к Агранову.

Агранов не помог.

— Вызвать Дроздова сюда, — сказал Орлов. — Без папок. Сначала он, потом его бумаги.

— Слушаюсь.

Чудов переминался у стены. Орлов заметил, что папка у него стала влажной от ладоней.

— Михаил Семёнович, — сказал он. — Кабинет Кирова кто опечатал?

— Управление.

— Я спрашиваю вас как секретаря обкома.

Чудов поднял глаза.

— После выстрела началась суета. Медики, сотрудники, управление. Нам сказали: кабинет будет опечатан до прибытия Москвы.

— Кто сказал?

Чудов посмотрел на Медведя.

— Заместитель начальника управления.

— Дроздов.

— Да.

— Вы потребовали акт?

Чудов молчал.

— Не потребовали, — сказал Орлов.

— Товарищ Сталин, у нас был убит секретарь ЦК.

— Именно поэтому акт требовали бы первым.

Чудов опустил глаза.

Орлов подошёл к двери кабинета Кирова. Печать управления висела сверху, обкомовская — ниже. Нить на нижней печати была новая, сухая. На верхней — тёмная, пропитанная воском.

— Верхняя когда поставлена?

Медведь наклонился.

— Вчера, после изъятия документов.

— Нижняя?

Чудов ответил:

— Ночью. После вашего сообщения о приезде.

— Значит, кабинет сначала изъяли, потом обком решил его опечатать.

Никто не ответил.

— Открыть.

Медведь сделал знак. Сотрудник в кожанке подошёл с ножом.

— Не ножом, — сказал Орлов.

Сотрудник замер.

— Акт вскрытия. Кто вскрывает, при ком, время. Нож потом.

Медведь резко повернулся.

— Бумагу.

Пока писали акт, Агранов стоял на полшага в стороне. Папку не открывал. Молотов держал пакет из Бологого под мышкой. Сургуч был цел. Поскрёбышев появился в конце коридора и остановился, не подходя. Он ничего не спрашивал.

Орлов взял акт у Сомова.

— Читайте.

Сомов прочитал. Голос сбился на словах «по распоряжению товарища Сталина».

— Уберите.

Сомов поднял глаза.

— Что убрать?

— Моё распоряжение. Я распоряжения на вскрытие кабинета ещё не давал. Пишите: «в присутствии товарища Сталина». Разницу понимаете?

— Понимаю.

— Не понимаете. Исправляйте.

Сомов переписал строку. Медведь стоял рядом и смотрел на лист, а не на Орлова.

Печати сняли.

Кабинет Кирова был холоднее коридора. Окно занавешено, на столе — пыльная лампа, чернильница, пустая папка с тесёмками. У стены — шкаф. Один ящик стола выдвинут на палец. На кресле лежала шинель, аккуратно сложенная, чужой рукой.

Орлов не вошёл сразу.

— Кто трогал кресло?

Медведь нахмурился.

— Что?

— Шинель сложена. После убийства человек сам её не складывает.

Чудов сказал тихо:

— Это, наверно, секретарь. Чтобы не валялась.

— Фамилия.

— Не знаю.

— Узнать.

Агранов впервые открыл папку.

— Товарищ Сталин, осмотр кабинета уже проведён. Основные материалы изъяты. Протокол будет представлен.

— Кто проводил?

— Управление.

— Я спрашиваю фамилию.

— Дроздов.

— Странная фамилия. Оружие увёз Дроздов. Кабинет изъял Дроздов. Перевозку Борисова утвердил тоже заместитель начальника управления. Это тот же человек?

Медведь ответил:

— Да.

— Значит, Дроздов за 16 часов успел три вещи: изъять кабинет, увезти оружие и отправить Борисова. Где он был в момент выстрела?

Медведь открыл рот.

Агранов сказал раньше:

— В управлении.

— По какому документу?

— По докладу дежурного.

— Доклад мне.

Агранов вынул лист.

Орлов не взял.

— Медведю.

Агранов на секунду задержал руку. Потом передал лист Медведю.

— Читайте вслух.

Медведь прочитал: Дроздов находился в управлении с 16:00 до 17:20, принимал сообщения, затем выехал в Смольный.

— Кто видел его в управлении?

— Дежурный.

— Один?

— И телефонистка.

— Фамилии.

Медведь посмотрел в лист.

— Не указаны.

— Значит, это не алиби. Это бумага без свидетелей.

Агранов закрыл папку.

— Товарищ Сталин, у нас есть убийца, задержанный на месте. Дроздов — должностное лицо, которое обеспечило первые меры.

— У нас есть убийца. И есть люди, которые после выстрела слишком быстро обеспечили порядок.

— Какой порядок?

— Тот, где оружие увезли, кабинет изъяли, свидетеля повезли отдельно, а слово «центр» появилось раньше основания.

Агранов не отвёл глаз.

— Вы считаете, что управление скрывает след?

— Я считаю, что управление торопится закрыть вопрос.

— Это разные вещи.

— Поэтому вы ещё стоите здесь.

Молотов записал 2 слова. Орлов заметил движение карандаша и продолжил:

— Пакет, Вячеслав Михайлович.

Молотов положил пакет на стол Кирова. Сургуч треснул под ножом не сразу. Бумага была плотная, московская. Внутри лежали 3 листа: проект сообщения для закрытого совещания ленинградского актива, список тезисов и короткая записка без подписи.

Молотов прочитал первый лист. Потом передал Орлову.

Орлов прочитал шапку: «О политическом значении убийства товарища Кирова». Ниже — 6 пунктов. В 3-м стояло: «организованный зиновьевский центр в Ленинграде». В 5-м: «ускорить выявление связанных с ним лиц». В конце — строка: «Товарищ Молотов докладывает после согласования с товарищем Сталиным».

— Когда составлено? — спросил Орлов.

Молотов посмотрел на оборот.

— Ночной набор. Даты нет.

— Кто принёс в секретариат?

Молотов взял записку. Прочитал.

— «По ленинградским материалам. Срочно. Передать В. М.»

— Подпись?

— Нет.

— Значит, это не настоящий документ. Это чья-то попытка подделать его

Агранов сказал спокойно:

— Формулировка соответствует оперативной линии.

— Чьей?

— Следствия.

— Следствие у вас пишет материалы без даты и подписи?

— Это проект.

— Проект чего?

— Выступления.

— Кто должен был выступать?

Агранов молчал.

Молотов ответил:

— Я.

— С формулировкой, которую я не видел.

— Для согласования, — сказал Молотов.

— Для согласования пакет несут мне. Для готового выступления — вам.

Молотов снял очки. Положил на лист.

— Исправлю порядок.

— Надо не порядок исправлять. А источник.

Орлов подвинул лист Агранову.

— Кто написал «центр» здесь?

Агранов посмотрел на строку.

— Формулировка взята из поступивших материалов.

— Из каких?

— У меня в папке.

— Открывайте.

Агранов разложил 4 листа на столе. Первый — выдержка из допроса Николаева. Второй — справка по задержанным. Третий — объяснение сотрудника охраны Смольного. Четвёртый — выписка из прежнего дела по бывшим зиновьевцам.

Орлов взял первый лист.

— Это не протокол.

— Выдержка.

— Я просил протоколы.

— Полные протоколы перепечатываются. Здесь существенное.

— Существенное определяю я.

Агранов чуть наклонил голову.

— Слушаюсь.

Орлов читал выдержку. Николаев «подтверждал» связь с бывшими зиновьевцами. «Враждебное настроение». «Разговоры о необходимости решительных действий». Потом строка: «центром недовольных являлась группа при бывших работниках аппарата».

— Это его слова?

— Записано с его слов.

— Вопрос где?

Агранов молчал.

— Вопрос, после которого он сказал «центр».

— В выдержку не включён.

— Почему?

— Сокращено для срочности.

Орлов положил лист рядом с московским проектом.

— В московском проекте «организованный зиновьевский центр». В выдержке — «центр недовольных». В протоколах ночью слова не было. Теперь оно есть в выдержке без вопроса.

Агранов не изменился лицом.

— Подлинный протокол снимет вопрос.

— Или поставит его.

Медведь стоял у шкафа. Чудов у двери. Молотов у стола. Все смотрели на 2 листа: московский проект и ленинградскую выдержку.

Орлов взял второй лист.

— Справка по задержанным. Кто составлял?

— Управление.

— Фамилия.

Медведь сказал:

— Дроздов.

Орлов положил лист обратно.

— Хорошо.

Агранов поднял глаза.

— Товарищ Сталин?

— У Дроздова богатое утро.

Никто не улыбнулся.

Поскрёбышев вошёл без стука. Остановился у двери.

— Товарищ Сталин. Комендант Смольного.

— Пусть войдёт.

Комендант был сухой, пожилой, с узким лицом. Фуражку держал в левой руке, правой прижимал к боку 2 журнала.

— Фамилия.

— Лебедев, товарищ Сталин. Комендант здания.

— Журнал постов.

Лебедев подал первый журнал. Орлов не взял.

— На стол.

Комендант положил журнал рядом с проектом Молотова. Раскрыл на 1 декабря.

— Читайте пост у коридора Кирова.

Лебедев провёл пальцем по строкам.

— 15:00 — пост принял Борисов. 16:00 — пост на месте. 16:25…

Он остановился.

— Читайте.

— 16:25 — Борисов вызван к телефону.

— Кем?

— Не указано.

— Кто записал?

— Дежурный по постам.

— Фамилия.

— Карпов.

— Где Карпов?

— В здании.

— Вызвать.

Лебедев кивнул.

— Дальше.

— 16:30 — выстрел. 16:32 — убийца задержан.

— Кто стоял на посту в 16:30?

Лебедев посмотрел в журнал. Потом на Медведя.

— В журнале не указано.

— Значит, пост был пуст.

— Возможно, был подменён.

— Кем?

— Не указано.

Орлов закрыл журнал.

Тишины не было. В коридоре кто-то передвинул стул, за стеной щёлкнула дверь, внизу заговорили сразу несколько человек. Но у стола никто не произнёс ни слова.

— У нас есть убийца, — сказал Орлов. — Есть пустой пост за 5 минут до выстрела. Есть кабинет, изъятый Дроздовым. Есть оружие, увезённое Дроздовым. Есть Борисов, которого увезли и убили. Есть «центр», который появился раньше вопроса. Я хочу видеть Дроздова.

Медведь сказал:

— Его уже вызвали.

— Когда?

— 10 минут назад.

— Он в здании?

— Да.

— Почему не здесь?

Медведь повернулся к сотруднику у двери.

Тот вышел. Вернулся быстро.

— Товарищ Медведь… Дроздов у товарища Агранова был. Потом пошёл в комендатуру.

Орлов посмотрел на Агранова.

— У вас?

— Он приносил справку.

— Какую?

— По охране коридора.

— Где справка?

Агранов открыл папку. Достал лист.

Орлов взял его сам.

Справка была короткая. Пост Борисова снят по служебному вызову. Причина вызова — «уточнение пропуска». Внизу подпись: Дроздов. Время составления — 07:50.

— Справка составлена сегодня утром, — сказал Орлов.

— Да.

— После того как стало известно, что тормоза у машины Борисова перерезаны.

— После осмотра машины.

— И после моего приказа взять водителя под охрану.

Агранов молчал.

— Дроздов объяснил пустой пост только тогда, когда Борисов уже не мог объяснить сам.

— Он оформил то, что было в журнале.

— В журнале нет причины вызова. Причина появилась у Дроздова.

Молотов записал. На этот раз не 2 слова — целую строку.

— Где Карпов? — спросил Орлов.

Лебедев ответил:

— Сейчас приведут.

— Где Дроздов?

Медведь сказал:

— Проверяют.

— Не проверяют. Ищут.

Медведь не ответил.

В дверь ввели Карпова.

Дежурный по постам оказался молодым, лет 25, с красными ушами и перетянутым ремнём. Он снял фуражку и держал её перед собой.

— Кто вызвал Борисова с поста? — спросил Орлов.

— Телефон был, товарищ Сталин.

— От кого?

— Из управления.

— Фамилия.

Карпов посмотрел на Медведя. Медведь не помог.

— Сказали: заместитель начальника. Голос не назвал фамилию.

— Вы знали голос?

— Похож был на товарища Дроздова.

— Похож или Дроздов?

Карпов сжал фуражку.

— Я раньше с ним по телефону говорил. Думаю, он.

— В журнал почему не внесли?

— Вносил.

Орлов открыл журнал постов, подвинул к нему.

— Покажите.

Карпов ткнул пальцем в строку 16:25. Чернила были чёрные. Слова «вызван к телефону» стояли ровно. После них, между строк, карандашом было дописано: «по служебному вопросу».

— Это вы писали?

— Нет.

— Кто?

— Не знаю.

Агранов сказал:

— При таком движении бумаг кто-то мог уточнить запись.

— Уточнить можно подписью. Без подписи это не уточнение.

Орлов закрыл журнал.

Поскрёбышев подошёл к Орлову и тихо сказал:

— Товарищ Сталин. Из комендатуры принесли журнал выводов Николаева.

— Давайте.

Поскрёбышев положил журнал перед ним. Руки у секретаря были ровные. Голос тоже.

Орлов открыл последнюю заполненную страницу.

Николаев. Камера при комендатуре. Запись 07:32.

Он прочитал строку до конца.

«Выведен для дополнительного допроса. Распоряжение — Агранов».

Орлов поднял глаза.

Агранов стоял у стола. Папка закрыта. Лицо прежнее.

— Где Николаев? — спросил Орлов.

Агранов ответил сразу:

— В комнате допроса.

— Кто разрешил?

— Следствие.

Орлов закрыл журнал.

— Я спросил: кто разрешил?

Агранов выдержал паузу.

— Я.

Орлов встал.

— Ведите.

Поскрёбышев открыл дверь первым.

В коридоре уже стоял Карпов, дежурный по постам. За ним двое сотрудников держали под руки человека в форме управления. Дроздов был без папки.

Орлов прошёл мимо них.

— Оба останутся здесь.

— Слушаюсь, — сказал Медведь.

У лестницы Агранов догнал его на полшага.

— Товарищ Сталин, Николаев сейчас в состоянии, при котором прямой разговор может быть бесполезен.

Орлов не остановился.

— Оттого и суетились? — бросил Орлов.

Агранов шёл рядом.

— Я торопился сохранить показания.

— Ты торопился состряпать удобную версию.

У двери комнаты допроса стояли 2 охранника. Один открыл сразу.

Внутри за столом сидел Николаев. Маленький, серый, с опухшими веками. Перед ним лежал лист. На листе было 4 строки машинописи и пустое место для подписи.

Глава 5. Николаев

Комната была меньше, чем показалась с порога. Стол придвинули к окну, чтобы дневной свет падал на бумагу, а не в лицо допрашиваемому. На подоконнике стояла чернильница, рядом лежали 2 пера и промокательная бумага. Николаев сидел без ремня и галстука. Ворот рубахи расстегнули. На левой скуле темнел кровоподтёк, на нижней губе запеклась кровь. Руки лежали на столе ладонями вниз. Правый указательный палец был в чернилах.

За его спиной стоял сотрудник в кожаной куртке. Второй сидел у стены с блокнотом на колене. На краю стола лежали 4 строки машинописи: «Я, Николаев Леонид Васильевич, признаю, что действовал по заданию группы бывших зиновьевцев…» Дальше шли слова о подготовке убийства и «центре недовольных». Под текстом оставили место для подписи и дату — 2 декабря 1934 года. Время не указали.

— Я это уже подписывал, — повторил Николаев.

Орлов вошёл. Поскрёбышев закрыл дверь. Агранов остался справа, у шкафа, Молотов — у окна. Медведь хотел войти следом, но Орлов остановил его движением руки.

— Вы останетесь в коридоре. Дроздова не отпускать. Карпова тоже.

Медведь кивнул и вышел. Сотрудник у стены поднялся, прижав блокнот к животу.

У стены сидел Баранов, уполномоченный секретно-политического отдела. Текст ему дал следователь Розанов; машинистка отпечатала 2 экземпляра. Первый лежал на столе, второй Баранов назвал «в работе у следственной группы». Орлов взял лист за верхний край. Бумага была ещё влажной, буква «о» в слове «зиновьевцев» отпечаталась жирнее остальных. Под листом осталась копирка. Один экземпляр собирались подшить, второй уже вынесли из комнаты.

— Вернуть второй экземпляр. Сейчас.

Орлов положил ладонь на копирку. Если второй экземпляр уже вышел из комнаты, через час он мог оказаться в шифровке, вечером — в Москве, утром — в справке Политбюро. Подпись Николаева для этого была желательна, но не обязательна. Достаточно написать: «в ходе допроса подтвердил». Он видел такие формулы в архивах. За ними всегда исчезало время, вопрос и человек, который первым произнёс нужное слово.

Агранов не двинулся.

— Товарищ Сталин, документы следствия находятся в работе у назначенных сотрудников.

— Поэтому они и должны быть на месте. Поскрёбышев, запишите время: 08:47. Второй экземпляр листа находится вне комнаты допроса. Кто вынес — установить.

Поскрёбышев открыл блокнот. Агранов повернул голову к Баранову.

— Принесите.

Баранов вышел быстро. Сотрудник за спиной Николаева остался. Орлов посмотрел на него.

— Вы участвовали в допросе?

— Охрана, товарищ Сталин.

— Тогда ждите за дверью.

Когда дверь закрылась, Николаев поднял голову. Глаза у него были воспалённые, но не сонные. Он следил за бумагой, за руками Агранова, за Молотовым. Сталина он старался не разглядывать. Страх не мешал ему считать людей в комнате. Это был не человек, который потерял связь с происходящим. Он понимал, кто перед ним, и ждал, какую роль ему предложат.

На запястьях остались полосы, на костяшках — ссадины. Кровоподтёк на скуле наливался снизу, значит, удар был недавний. Орлов спросил, осматривал ли Николаева врач после ночного допроса. Агранов ответил: медицинская помощь не требовалась. Николаев усмехнулся и показал разбитую губу. В журнале выводов отметки о враче не было. Орлов велел вызвать врача из охраны поезда и до осмотра не давать Николаеву никаких бумаг на подпись. Агранов возражать не стал, но записал распоряжение отдельно.

Орлов сел напротив. Стул оказался низким; колени упёрлись в нижнюю доску стола. Он не стал пересаживаться. Молотов достал блокнот. Агранов открыл свою папку.

— Папку закройте, Яков Саулович.

Агранов не изменился в лице.

— Мне понадобятся материалы для уточнения ответов.

— Сначала ответы. Потом материалы.

Папка закрылась.

Орлов повернул машинописный лист к Николаеву.

— Что именно вы уже подписывали?

Николаев ответил: «Про группу». Какую именно, говорить не хотел и кивал на машинописный текст. После нескольких вопросов отделил собственное действие от чужого знания: убийство готовил он, но «они знали». Кто — не назвал. Агранов напомнил о 2 ночных признаниях и бывших зиновьевцах. Орлов остановил его: ещё один ответ вместо Николаева — и Агранов пересядет на его стул.

— Кто знал?

— Все знали, как со мной поступили.

Николаев заговорил быстрее. Его исключали, потом восстановили с взысканием. Работы не давали. Обращения возвращали вниз, к тем же людям, на которых он жаловался. В райкоме держали в коридоре, в обкоме не принимали. Он называл должности, кабинеты, даты, но ни разу не назвал человека, который помогал готовить убийство. Каждая фамилия оказывалась фамилией чиновника, не ответившего на заявление.

Орлов слушал и не перебивал. На 3-й минуте Николаев перестал смотреть на Агранова. На 5-й начал говорить громче. Он перечислял комиссии, взыскания и непринятые заявления. От Кирова ждал одного: вернуть работу, уважение и место в партии. Отказ он счёл намеренным унижением.

— Вы стреляли из-за работы? — спросил Орлов.

Николаев дёрнул плечом.

— Не из-за работы.

— Из-за партии?

— Партия от меня отвернулась.

— Вы состояли в партии, когда стреляли?

Николаев не ответил сразу.

— Восстановили.

— Значит, не отвернулась.

— На бумаге восстановили. А жить как? Я ходил. Я писал. Они смеялись.

— Кто смеялся?

— В обкоме. В райкоме. Везде.

— Фамилия.

Николаев назвал 2 фамилии работников аппарата. Молотов записал. Агранов держал руки на закрытой папке. Оба названных человека уже были в справке по задержанным, которую принёс Дроздов. Орлов видел их утром. Совпадение ничего не доказывало: Николаев мог знать их сам, а следствие — взять из его жалоб. Но порядок появления фамилий снова исчезал.

Дверь открылась. Баранов вернулся со вторым экземпляром. Бумага была сложена пополам.

— Кто вынес? — спросил Орлов.

— Розанов.

— Куда?

— К товарищу Агранову на просмотр.

Агранов посмотрел на часы.

— Лист находился у Розанова. Ко мне он не поступал.

— Значит, Розанов нёс его вам без вашего распоряжения.

— Следователь обязан докладывать существенные признания.

— Подписи нет.

— Признание было ранее.

Орлов взял второй экземпляр. На обороте карандашом стояли 3 фамилии: Котолынов, Румянцев, Соколов. Рядом — короткая помета: «уточнить связи, вывести на центр». Почерк был не Николаева. Внизу другой рукой добавили: «после подписи — Москва».

Он передал лист Молотову. Тот прочитал, поставил на обороте время — 09:02 — и расписался рядом со сгибом. Теперь второй экземпляр нельзя было незаметно заменить другим. Молотов положил его перед собой. Агранов не попросил вернуть.

— Кто написал на обороте? — спросил Орлов.

Баранов стоял у двери.

— Не знаю, товарищ Сталин.

— Вы держали лист?

— Только из машинки.

— Тогда почему он сложен?

Баранов посмотрел на сгиб.

— Розанов сложил.

— Розанова сюда. Машинистку отдельно. Не разговаривать между собой.

Поскрёбышев вышел исполнить. Орлов заметил, как Агранов сдвинул папку на несколько сантиметров ближе к себе. Ни слова, ни протеста. Только папка теперь лежала под его правой рукой.

О револьвере Николаев говорил охотнее. Оружие было его, хранилось с 1918 года, носить его он привык. Партийный билет почему-то считал достаточным объяснением. Агранов без разрешения открыл папку и прочитал справку: 15 октября Николаева задержали возле дома Кирова с револьвером и документами, после проверки отпустили, оружие вернули. Подробности этой истории в известных Орлову источниках расходились; здесь же справка подавала всё как установленный порядок.

— Кто подписал освобождение?

Агранов нашёл нижнюю строку.

— Заместитель начальника управления. Дроздов.

Имя прозвучало в комнате уже не впервые. Дроздов оформил изъятие кабинета, увёз оружие, дал справку по пустому посту, участвовал в перевозке Борисова и раньше отпустил Николаева с револьвером после задержания возле дома Кирова. Для виновного человека связей было слишком много. Для удобного крайнего — тоже. Орлов не стал складывать из этого заговор. Пока у него были бумаги, составленные одним должностным лицом, и ни одного ответа, который не требовал проверки.

— Дроздова в эту комнату не вводить, — сказал он Поскрёбышеву, когда тот вернулся. — До отдельного распоряжения. Из управления не звонить. Его объяснение принять письменно, 2 экземпляра, при Медведе и Молотове.

— Слушаюсь.

Агранов поднял глаза.

— Изоляция заместителя начальника управления во время чрезвычайного следствия может остановить работу.

— Работа уже остановилась. Вы 16 часов оформляете действия одного человека.

— Дроздов обеспечивал первичные мероприятия.

— Поэтому пусть перечислит их сам. По времени. Без вашей папки.

Агранов помолчал. Потом сказал:

— Разумно.

Агранов сказал «разумно», а не «слушаюсь». Орлов оставил это без ответа. Если прижать его сейчас, он сошлётся на Ягоду и московское поручение. Нужно было установить, кто первым дал Николаеву фамилии.

Поскрёбышев привёл Розанова. Следователь признал свою карандашную помету и назвал её планом уточнения. Из 3 фамилий Николаев, по его словам, точно называл Котолынова; Румянцева — «возможно»; Соколов пришёл из прежней разработки. На листе источники не разделили. Розанов возразил, что убийство секретаря ЦК нельзя вести без проверки политических связей, и добавил: «Так протоколы не ведут».

Орлов велел записать возражение. Розанов сразу отступил: возражений нет, порядок лишь уточнялся. Он подписал требование указывать рядом с каждой фамилией источник: слова Николаева, вопрос следователя или прежнее дело. Перо пришлось обмакнуть дважды; первый росчерк не вышел. Агранов следил за подписью. Теперь ночные записи придётся разложить по авторам и времени.

Орлов вернулся к Николаеву. Тот сидел тише. Пока спорили следователи, он несколько раз посмотрел на лист с фамилиями. На Котолынове взгляд задерживался дольше. Это могло означать знакомство, страх или просто то, что фамилия стояла первой. Делать вывод по взгляду было нельзя.

— Котолынова знаете?

Николаев знал его по партии, но не помнил, когда видел в последний раз. О разговоре перед убийством сначала сказал: «Все говорили». Потом вспомнил квартиру Котолынова, слова о том, что Киров «за всё отвечает», и короткое согласие хозяина. Адреса не назвал. Свидетелей, по первому ответу, не было.

Агранов раскрыл папку и напомнил о Румянцеве. Николаев сразу согласился: Румянцев был. Молотов перестал писать. До подсказки в комнате не было никого; после подсказки появился третий участник.

— Дальше без папки, — сказал Орлов.

Молотов поставил материалы Агранова под свой стул. Николаев начал рассказ заново. Румянцев то сидел в комнате, то ждал на улице, то приходил в другой день. Котолынов говорил «нужно действовать», но Николаев не мог вспомнить, относились ли слова к Кирову. Он требовал прежний протокол, затем отказывался его читать. Политическая группа рассыпалась на жалобы, старые знакомства и ответы, которые менялись после каждой подсказки.

Орлов видел перед собой убийцу. Николаев купил револьвер не вчера, носил его, следил за Кировым, пришёл в Смольный и выстрелил в затылок человеку, который шёл один по коридору. Унижение не снимало вины. Беспорядочный допрос тоже не делал Николаева невиновным. Вопрос был в другом: кто получил готового убийцу и за ночь приделал к нему организацию.

— О жене говорить будем? — спросил Орлов.

Николаев замер.

Агранов впервые подался вперёд.

— Эта линия проверена. Политического значения не имеет.

— Я не спрашивал о значении.

Орлов знал имя: Мильда Драуле, сотрудница обкома, жена Николаева. Позднее вокруг неё появятся слухи о связи с Кировым, но доказательств не будет. В 1934 году ревность могла быть мотивом, а могла стать удобной грязью, которой закроют неудобные вопросы. Здесь нельзя было говорить как историк из будущего. Он должен был узнать, что уже лежит в деле.

— Вы считали, что Киров встречается с вашей женой? — спросил Орлов.

Николаев резко поднялся. Стул ударился о стену. Охранник за дверью толкнул ручку, но Поскрёбышев удержал дверь и сказал что-то тихо. Николаев стоял, опираясь ладонями на стол. Кровь снова пошла из губы.

— Не смейте.

Это было сказано Сталину. Молотов медленно закрыл блокнот. Агранов не пошевелился.

— Сядьте, — сказал Орлов.

Николаев тяжело дышал.

— Это ложь. Они всё переворачивают. Мильда работала. У неё дети. Я не позволю…

— Сядьте.

Николаев сел. Стул остался у стены; пришлось подтянуть его ногой. Руки дрожали сильнее, чем после вопросов о «центре».

— Кто спрашивал вас о жене?

Николаев сначала ответил: «Никто». Затем признал, что до подписи ему обещали вписать жену в дело как сообщницу. Следователя он не знал; Розанова и Баранова отверг, на фамилии Дроздова посмотрел к двери и снова сказал, что фамилии не знает. Собственный вопрос испортил ответ: любое согласие теперь можно было считать подсказанным.

Он велел записать только факт: со слов Николаева, ему угрожали версией о жене; сотрудник не установлен. Розанов потребовал отметить, что обвиняемый меняет показания. Орлов согласился.

— Пишите как было. Без вывода.

Розанов опустил голову к листу.

За окном ударили автомобильные дверцы. В коридоре быстро прошли несколько человек. Поскрёбышев приоткрыл дверь, выслушал Медведя и вернулся к столу.

Поскрёбышев сообщил: водитель машины Борисова пришёл в сознание. Охрана из поезда никого не пустила, хотя сотрудник управления предъявил распоряжение Дроздова. Агранов потребовал немедленного опроса. Орлов разрешил только при враче и Молотове.

— Борисов уже умер. Водитель подождёт 30 минут.

Орлов подошёл к двери, но не вышел. Если уйти сейчас, Николаев останется с теми же людьми и к его возвращению подпишет всё. Если остаться, водитель мог снова потерять сознание — или к нему найдётся другой вход. Приказ Сталина здесь исполняли быстро, но аппарат умел исполнять его так, чтобы результат всё равно оказался прежним.

— Вячеслав Михайлович, поедете в больницу. Возьмёте врача, Поскрёбышева и 2 сотрудников охраны из поезда. Не из управления. Запишите первое, что скажет водитель. До вопросов.

Молотов встал.

— А вы?

— Закончу здесь.

Молотов посмотрел на Николаева, затем на Агранова.

— Понял.

— Папку оставьте.

Он поставил папку Агранова на стол перед Орловым. Поскрёбышев передал блокнот секретарю из аппарата ЦК и вышел следом за Молотовым. Орлов не стал спрашивать фамилию при Агранове: человек, знающий сталинские бумаги и интонации, был опаснее местных следователей.

— Записывайте дословно. Вопросы тоже.

Секретарь сел на место Молотова. Ручку держал низко, почти у пера.

Допрос продолжился в 09:36. Орлов попросил Николаева рассказать последние сутки с момента выхода из дома. Не мотив — маршрут. Николаев назвал трамвай, улицу, вход в Смольный, лестницу, коридор. На времени путался. Сначала сказал, что пришёл после 16:00, потом — около 15:30. Пропуск показал у входа. Оружие лежало в портфеле, затем он переложил его в карман. Никто не обыскивал.

В Смольном Николаев не назвал ни одного знакомого. У входа сказал, что идёт в обком по заявлению. Портфель стоял у стены раскрытым; бумаги перевязали бечёвкой. Среди них лежали тетрадь в чёрной обложке и листы, сложенные вчетверо. Розанов возразил против выдачи вещей обвиняемому.

— Не ему. Мне.

Розанов принёс пачку. Сверху лежало заявление в Комиссию партийного контроля. Ни слова о Кирове. Николаев требовал пересмотреть взыскание, дать работу и наказать людей, препятствующих его обращениям. Дата — 30 ноября. Ниже — копия предыдущего заявления и список адресатов.

— Это не заявление Кирову, — сказал Орлов.

— Ему хотел сказать лично.

— Что?

— Всё.

— Поэтому взяли револьвер.

— Я его всегда носил.

— Поэтому переложили из портфеля в карман.

Николаев замолчал. На маршруте он отвечал точнее, чем на политике. Здесь не было «центра» и старых оппозиционеров. Был человек, который пришёл в здание с оружием, дождался, когда охранник уйдёт к телефону, увидел Кирова в коридоре и выстрелил сзади.

— Кто сказал, что пост уйдёт? — спросил Орлов.

Николаев не понял вопроса. Он ждал Кирова, видел Борисова в коридоре, а потом охранник исчез. Сколько прошло до выстрела — не знал: «Мало». Розанов сразу предложил фамилии Котолынова и Румянцева. Николаев отверг обе. Орлов ударил ладонью по столу; чернильница подпрыгнула, на протокол упала капля.

— Я запретил подсказки.

Агранов возразил: без предъявления фамилий обвиняемый может скрывать соучастников. Орлов разделил порядок: сначала свободный рассказ, затем отдельный протокол с предъявлением материалов. На просьбу показать рукописный ночной протокол следователи ответили, что записи нескольких сотрудников ещё «сводят». Единого подлинника не было. Остались листы, из которых утром собирали нужный текст.

Агранов написал на отдельной бумаге 3 фамилии и отправил Розанова за ночными записями. Николаев проводил записку глазами. Потом признался: ночью ему показывали списки и спрашивали, кого он знает. Котолынова и Румянцева он знал до допроса. Соколова видел «на собраниях», но не помнил имени, отчества, места работы и не мог описать.

— Кто первым произнёс фамилию Соколова?

— Следователь. Приходил потом.

Это были не Розанов и не Баранов. Николаев описал высокого человека в форме управления, говорившего тихим голосом.

— Что сказал?

Николаев опустил голову. Секретарь писал, не поднимая глаз. Перо шло ровно.

— Сказал, что всё известно. Что Котолынов уже признался. Что Румянцев тоже. Что если я буду ломаться, Мильду возьмут как сообщницу. Детей отдадут… — Николаев сглотнул. — Я спросил, что подписать.

— И вам дали 4 строки?

— Сначала другой лист.

— Где он?

— Унесли.

— Что было написано?

— Про группу. Про центр.

— Вы читали?

— Он читал вслух.

— Кто?

Николаев поднял голову. В коридоре хлопнула дверь. Агранов слегка повернулся к звуку, и в эту секунду Николаев посмотрел на его закрытую папку.

— Не знаю фамилию.

— Тогда не называйте. Опишите.

— В форме управления. Петлицы… тёмные. Шрам у виска.

Агранов сказал:

— У Дроздова шрама нет.

Николаев сразу повернулся к нему.

— Я не про Дроздова.

Орлов не двигался. Имя прозвучало не в вопросе. Его произнёс Агранов, хотя Николаев фамилии не называл.

Секретарь поднял перо.

— Записывать? — спросил он.

— Всё, — сказал Орлов.

Агранов медленно закрыл папку, хотя она и так была закрыта.

— Товарищ Сталин, Николаев слышал фамилию Дроздова сегодня. Вы сами произносили её при нём.

— Слышал. Поэтому это ничего не доказывает.

— Тогда к чему этот порядок?

— К тому, что теперь мы знаем: фамилии ему читали до подписи.

Николаев заёрзал на стуле.

— Я не говорил, что все. Котолынова я знал. Он говорил. Он был против Кирова.

— Какими словами?

— Говорил, что надо убрать.

— Когда?

— Осенью.

— Где?

— На квартире.

— Чьей?

Николаев замолчал. Взгляд снова упал на машинописный лист. Орлов перевернул его текстом вниз.

— Без листа, — сказал он. — Чья квартира?

— Его.

— Адрес?

— Не помню.

— Кто ещё был?

Николаев облизнул кровь на губе.

— Соколов.

Секретарь продолжал писать. Агранов не смотрел на Николаева. Он смотрел на Орлова.

— Как зовут Соколова? — спросил Орлов.

— Николай.

На обороте второго экземпляра рядом с фамилией стояла карандашная буква «Н.». Орлов прикрыл её ладонью.

— Отчество?

— Не помню.

— Где работает?

— В аппарате.

— В каком?

— В партийном.

— Вы его раньше называли?

— Ночью.

— До того, как увидели список?

Николаев открыл рот. Потом закрыл. В коридоре послышались шаги Розанова; он возвращался с ночными записями.

— Отвечайте.

Николаев посмотрел на дверь. Потом на Агранова. Потом на лист, лежавший текстом вниз.

— Нет, — сказал он. — Сначала мне его назвали.

Орлов убрал ладонь с карандашной буквы.

— Кто?

Николаев ответил сразу:

— Дроздов.

Глава 6. Слово «центр»

— Дроздов.

Секретарь поставил время: 09:58. Николаев сидел, опустив голову. После ответа он не посмотрел ни на Орлова, ни на Агранова. На столе остались второй экземпляр признания, лист свободного допроса и карандашная помета с тремя фамилиями. Розанов стоял у двери с пачкой ночных записей. Верхние листы были пробиты в углу, нижние держались отдельно. Ни нумерации, ни общей подписи.

— Откуда вы знаете фамилию Дроздова? — спросил Орлов.

Николаев провёл пальцем по краю стола. Сказал, что слышал её ночью. Потом поправился: утром. Кто произнёс — не помнил. Высокий сотрудник со шрамом на виске мог быть другим человеком. Дроздов, по словам Агранова, шрама не имел. Ответ оставался в протоколе, но использовать его как основание для задержания Орлов запретил.

— Меня не задерживать? — спросил Агранов.

— Вас пока просят сидеть.

— Я спрашивал о Дроздове.

— А я ответил вам.

Секретарь записал обе реплики. Агранов посмотрел на его лист и больше не возвращался к задержанию. Он сидел прямо, руки держал на коленях. Папка осталась у Орлова. В ней лежали справки, подготовленные людьми Агранова, и ни одного подлинного листа ночного допроса. Розанов принёс черновики только после прямого распоряжения Сталина.

Вошёл врач из охраны поезда. Осмотр занял 7 минут. Он промыл губу Николаева, проверил зрачки, ощупал скулу и записал: ушиб мягких тканей лица, ссадины кистей, следы сдавления на запястьях, истощение после бессонной ночи. Признаков потери сознания не обнаружил. На вопрос о возможности допроса ответил: говорить может, подписывать документы до отдыха нежелательно.

— Кто бил? — спросил Орлов.

Николаев пожал плечами.

— В машине. Потом здесь. Кто стоял ближе.

— Фамилии знаете?

— Они мне не представлялись.

Врач поставил время 10:07 и подписал заключение. Агранов подвинул ему второй экземпляр признания: «Нежелательно или невозможно?» Врач листа не взял. Орлов повернул его обратно к Агранову и запретил подписи до отдыха. Оговорку о возможных травмах при задержании Агранов написал своей рукой. Подлинник заключения вложили в папку Сталина, копии отдали Молотову и в журнал выводов.

Николаева вывели в соседнюю комнату. Охрану поставили из поездной группы, дверь оставили открытой до прихода врача с успокоительным. Сотрудников ленинградского управления к нему не допускали. Перед выходом Николаев попросил вернуть портфель. Ему ответили, что вещи приобщены. Он не спорил, только спросил, где Мильда и дети. Ответа в комнате не было.

Розанов разложил ночные записи на столе и взял карандаш, чтобы поставить номера. Орлов остановил его руку: порядок, появившийся утром, ночным не станет. Всего оказалось 11 листов: 4 Розанова, 3 Баранова, 2 без подписи и 2 листа машинистки. Самая ранняя запись начиналась в 21:18, последняя — в 06:40. Между 01:55 и 03:12 листов не было, хотя журнал отмечал непрерывный допрос.

— Где записи за этот промежуток? — спросил Орлов.

Розанов ответил, что часть вопросов велась устно. Баранов менял сотрудника, машинистку вызывали позже, а в комнате несколько раз оставался представитель управления. Фамилию представителя он не назвал. Агранов сказал, что ночная следственная группа работала по обстановке и непрерывная стенограмма правилами не предусматривалась.

— Правила покажете.

— В Ленинграде их нет, — сказал Агранов. — Инструкции ГУГБ находятся в Москве.

— Вы начальник ГУГБ. Назовите пункт.

Агранов снял очки, протёр стекло платком.

— Допрос оформляется протоколом. Черновые записи служебным документом не являются.

— Тогда почему из них сделали признание?

Агранов надел очки. Розанов остался стоять. На первом листе, написанном Барановым в 21:18, Николаев признавал выстрел и подготовку. Мотив формулировался как месть за отношение к нему партийных органов. Упоминались взыскание, потеря работы, непринятые заявления. Фамилий не было. В 22:05 появился Котолынов — в перечне знакомых, без разговора о Кирове.

Орлов подал Розанову его лист от 23:26 и велел читать вслух. «Своё действие считал политическим». Затем карандашная помета: «уточнить организационные связи». На строке 00:14 Розанов замолчал. Орлов указал на вопрос о группе. Следователь прочитал и его, и начало перечёркнутого ответа Николаева: «Группы у меня не было».

— Кто зачеркнул? — спросил Орлов.

— Я, — сказал Розанов. — Он изменил ответ.

— Новый ответ где?

— На следующем листе.

Розанов раскрыл следующий лист — 00:42. Новый ответ не повторял вопрос о группе: «О моих настроениях знали Котолынов и Румянцев». Орлов потребовал найти подготовку, поручение или оружие. Розанов перевернул лист и положил обратно. Внизу другой рукой стояло: «политическая связь подтверждается». Агранов назвал почерк Баранова; тот ждал в соседней комнате.

Орлов взял 2 неподписанных листа. Бумага отличалась: тоньше, с серой полосой по левому краю. На первом стояли вопросы о старых зиновьевцах. На втором — перечень из 9 фамилий, включая Соколова, Котолынова и Румянцева. Сверху было написано: «центр». Время отсутствовало. В правом углу виднелись 2 отверстия от скоросшивателя, но в общей пачке листы не подшивали.

Секретарь поднёс лист к окну. В бумаге проступал водяной знак ленинградской фабрики и цифры партии. Такие пачки получала канцелярия управления; в следственную комнату их не выдавали. На полях сохранились следы синего карандаша: кто-то ставил номера, затем стёр резинкой. Под косым светом читались 4 и 5. Листы уже входили в другую подборку, откуда их вынули перед передачей Розанову.

Орлов велел хранить серые листы отдельно, не подрезать края и не ставить новых отметок. Отверстия предстояло сравнить со скоросшивателями канцелярии, машинописные буквы — с аппаратами управления. Агранов предупредил, что понадобится специалист из Москвы. До его заключения совпадение машинок доказательством не считать.

— Это откуда?

Розанов не ответил сразу. Серые листы лежали ближе к его правой руке; он передвинул их к Агранову, но Орлов вернул пачку на середину стола. Секретарь записал движение листов и только после этого поднял перо для ответа.

Розанов посмотрел на Агранова.

— Принесли из управления.

— Кто?

— Дежурный фельдъегерь.

— В сопроводительном журнале есть?

— Должен быть.

— Кто принял?

Розанов провёл ладонью по подбородку. Вспомнил фамилию машинистки, потом Баранова, затем сказал, что пакет лежал на столе, когда он вернулся после телефонного разговора. Печати на нём не было. Агранов спросил, уверен ли он, что листы принесли вместе. Розанов ответил не сразу: список лежал сверху, вопросы — под ним.

Орлов велел вызвать Баранова и машинистку по одному. Первой вошла машинистка, Анна Петровна Круглова, 34 лет, сотрудница управления. Она сказала, что в 02:20 получила 2 серых листа от Дроздова лично. Он велел перепечатать вопросы и оставить место для ответов. Слово «центр» на первом листе уже было. Круглова перепечатала только вопросы; список фамилий не трогала.

— Почему не указали автора? — спросил секретарь.

— Мне приказали печатать.

— Кто забрал машинопись?

— Дроздов.

— Розанов утверждает, что листы лежали у него.

Круглова повернулась к следователю.

— Серые — лежали. Белые забрал Дроздов.

Круглова описала «Ундервуд» с номером, оканчивавшимся на 17: западала буква «р». На признании и вопроснике дефект совпал. Дроздов, по её словам, просмотрел 2 экземпляра и велел заменить «организация» на «центр». Копирку она выбросила; утром корзина была пуста. Рядом находились Баранов и неизвестный сотрудник комендатуры.

Розанов повторил фамилию и должность Кругловой секретарю, хотя тот уже записал. Машинистка убрала руки со стола и отказалась подписывать объяснение при нём. Агранов напомнил, что она отвечает следствию. Орлов велел вывести Розанова через первую дверь, Круглову — через вторую; тексты друг другу не показывать. До сверки журнала Розанову запретили покидать Смольный.

Баранов подтвердил время 02:20, но пакет приписал фельдъегерю. Дроздова, по его словам, ночью в Смольном не было: заместитель начальника управления находился в здании УНКВД. Когда ему показали серую бумагу, Баранов узнал список фамилий и сказал, что видел его ещё вечером, до начала допроса Николаева. Список лежал в оперативной справке по бывшим участникам ленинградской оппозиции.

— В котором часу видели? — спросил Орлов.

— Около 20:00.

— Киров убит в 16:30. За 3 часа 30 минут вы собрали 9 фамилий?

— Их не собирали после убийства. Они были в разработке.

— Тогда при чём здесь Николаев?

Баранов посмотрел на Агранова. Тот не помог.

— Проверяли связи.

Орлов потребовал оперативную справку, существовавшую до убийства, с датой заведения и фамилией сотрудника. Баранов сказал, что без него нужную папку не найдут. Орлов велел назвать комнату, шкаф и полку. Номер шкафа Баранов «не помнил»; ключи пришлось оставить на столе. Медведь должен был прислать 2 сотрудников с понятыми, изъять шкафную папку целиком и составить опись на месте.

После выхода Баранова Орлов попросил секретаря прочитать все случаи слова «центр». Их оказалось 4. Первый — на сером листе без времени. Второй — в машинописном вопроснике Кругловой, изготовленном после 02:20. Третий — в выдержке Агранова, составленной к 07:00. Четвёртый — в московском проекте закрытого выступления: «организованный зиновьевский центр в Ленинграде».

Ни в одном свободном ответе Николаева этого слова не было.

Поскрёбышев принёс чай и чёрный хлеб. Орлов взял стакан левой рукой. Агранов посмотрел не на чай, а на оставленное рядом перо. Секретарь поставил блюдце ближе и открыл прямую связь с особым сектором.

Дежурный в Москве подтвердил 3 ночных документа по Кирову. Во входящей шифровке стояло: «организационный центр устанавливается». В выписке для секретариата: «организованный центр установлен». Фамилии переписавшего не было. Орлов приказал опечатать карточку, шифрблокнот и оба экземпляра расшифровки, затем отправить их курьером в Ленинград. Поскрёбышев назвал время распоряжения — 10:39.

Агранов выслушал подсчёт, открыл блокнот и продиктовал себе: «Следствие продолжает устанавливать организационный центр». Орлов потребовал поставить время и подписать возражение. Агранов сделал это без спора. В его записи «центр» сохранялся уже после вскрытой подмены; теперь у формулировки имелись автор и минута появления.

— Вы уже установили связи? — спросил Орлов.

— Устанавливаем.

— Центр установили?

— Проверяем.

— Тогда пишите «проверяется». Не «организованный».

Агранов положил ладонь на край стола.

— Товарищ Сталин, Ленинград не может получить убийство секретаря ЦК и вести его как бытовое преступление. Ни партия, ни страна этого не примут.

— Страна ещё ничего не читала.

— Прочитает. И спросит, кто за ним стоял.

— Поэтому ответ должен быть раньше вопроса?

Агранов отодвинул руку и закрыл подписанное возражение ладонью. Орлов велел приложить его к серым листам, а не к делу Николаева. Агранов выполнил приказ, но на копии для своей группы оставил помету: «проверку связей продолжать». Поскрёбышев вписал время выдачи копии.

В 10:46 вернулся Поскрёбышев. Молотов остался в больнице: водитель утомлялся и врач разрешал говорить не больше 10 минут подряд. Поскрёбышев принёс 3 листа, прошитые суровой ниткой. На обороте стояли подписи врача, Молотова и 2 охранников поезда. Первую фразу водителя записали до вопроса: «Борисов просил не везти его через набережную».

Водителя звали Пётр Тимофеевич Лапшин. В 03:40 ему дали машину со двора управления. Путевой лист выписали на перевозку сотрудника Борисова в Смольный, маршрут не указали. Перед выездом незнакомый человек в форме передал устное распоряжение ехать через набережную и торопиться. Лапшин не знал его фамилии. Борисов, увидев дорогу, потребовал повернуть к Литейному.

— Почему не повернули? — прочитал Поскрёбышев вопрос Молотова.

Ответ: «Старший в машине велел ехать как сказано». Фамилию старшего Лапшин не знал. Лица не запомнил: тот сидел сзади справа. Перед ударом машина не слушалась тормоза, но руль работал. После столкновения водитель потерял сознание. Дроздова на дворе он не видел. Имя заместителя начальника управления услышал уже в больнице от сотрудника, которого охрана не пропустила.

Орлов передал запись Агранову. Тот прочитал все 3 листа, задержался на последнем и вернул.

— Николаев мог услышать фамилию тем же порядком, — сказал он.

— Мог.

— Значит, его ответ ничего не стоит.

— Пока ничего.

Прямая связь из больницы прервала чтение. Охранник поезда сообщил: сотрудник управления снова требует пропустить его к Лапшину и ссылается на следственную группу. Письменного допуска у него не было. Агранов сказал, что мог послать человека для охраны показаний. Орлов приказал задержать сотрудника у двери, удостоверение и вещи описать, к водителю никого из управления не допускать.

Орлов велел установить старшего по составу караула и показать Лапшину фотографии сотрудников отдельно, без фамилий и должностей. Опознание проводить при враче, Молотове и представителе прокуратуры. Агранов предложил своего сотрудника. Орлов отказал. После этого Агранов попросил соединить его с Ягодой.

— Ягода в Смольном, — сказал Поскрёбышев. — Ждёт в кабинете Чудова.

— Пусть войдёт.

Генрих Ягода появился через 4 минуты. Пальто снял, папку держал под левой рукой. Он поздоровался с Орловым, кивнул Агранову и не спросил, почему допрос остановлен. На столе уже лежали серые листы, запись водителя, медицинское заключение и 4 выписки со словом «центр».

— Мне доложили о новом порядке, — сказал Ягода.

— Быстро доложили.

— У меня здесь следственная группа.

— У меня тоже.

Ягода сел только после приглашения. Агранов остался на прежнем месте. Между ними не было заметного обмена, но Ягода сразу спросил, где подлинник московского проекта. Орлов указал на папку. Нарком знал о документе, который официально не имел даты, автора и исходящего номера.

— Кто составил проект закрытого выступления? — спросил Орлов.

— Секретариат по материалам наркомата.

— Какой секретариат?

— ЦК.

— Фамилия составителя?

Ягода ответил, что проект проходил через особый сектор и готовился для согласования с Молотовым. Рабочая записка осталась в Москве. Словосочетание «организованный зиновьевский центр» взяли из вечерней шифровки ленинградского управления. Шифровку подписал Дроздов в 21:50 и передал по линии наркомата.

Поскрёбышев открыл журнал связи. Шифровка с таким временем была. В московском приёмном журнале её отметили в 22:17, расшифровали в 22:36, копию направили в секретариат ЦК в 23:05. На ленинградском экземпляре стояло: «политическая группа бывших зиновьевцев, организационный центр устанавливается». Московский проект превратил проверку в готовый «организованный центр».

— Кто изменил формулировку? — спросил Орлов.

— Уточняли для партийного документа, — ответил Ягода.

— Кто?

— Установим.

— Сегодня.

Ягода открыл папку. Внутри лежала фотокопия записки, написанной рукой Сталина: «Ленинград. По зиновьевцам: взять всех, кто был близок к Кирову. Список — Агранову. Утвердить в сутки. Ягоде — лично». Орлов узнал каждый наклон буквы. Подлинник лежал за подкладкой его портфеля в комнате поезда. Копия имела штамп особого сектора и время регистрации — 22:12.

— Кто снял копию? — спросил Орлов.

Ягода ответил: копию сняли в особом секторе при регистрации, до передачи в наркомат. Поскрёбышев подтвердил штамп и подпись дежурного, но не знал, кто приказал сделать снимок. Ягода повернул фотокопию к секретарю и продиктовал: «Прежнее распоряжение товарища Сталина подтверждено».

— Это получено до московского проекта, — сказал Ягода. — Направление дано вами.

Перо Поскрёбышева остановилось над словом «подтверждено». Подлинник записки лежал в поезде, фотокопия — у Ягоды. Орлов велел зачеркнуть продиктованную строку одной чертой и оставить её читаемой. Ниже секретарь написал: «Направление на проверку прежних связей». Ягода потребовал дословно прочитать первую фразу записки.

— Направление на проверку, — сказал он.

— «Взять всех», — прочитал Ягода.

— И представить список мне.

— Список готовился по вашему распоряжению.

— Поэтому вы спрятали его за словом «центр»?

Ягода закрыл папку, но руку с неё не убрал.

— Товарищ Сталин, аппарат выполняет не только последнюю строку. Он выполняет смысл. После убийства Кирова вы указали зиновьевцев. Ленинград дал связи. Следствие оформляет организацию. Если теперь требуется другой результат, его надо назвать.

Поскрёбышев записал обе трактовки: Ягоды и Орлова. Рядом оставил место для решения Молотова. Фотокопия лежала между ними, и снять её со стола без отметки в журнале уже было нельзя. Ягода больше не спорил о почерке; он добивался формулировки, по которой аппарат продолжит задержания.

— Результат прежний, — сказал Орлов. — Найти всех, кто участвовал в убийстве. Не приписывать участие тем, кого удобно взять.

— Критерий участия?

— Действие. Оружие, слежка, передача сведений, помощь с проходом, знание времени, укрытие. Разговоры о Кирове — отдельно. Старая оппозиция — отдельно.

— А организационный центр?

— Когда установите действия 2 человек по общему плану, тогда напишете «группа». Центр появится после руководителя и подчинённого. Не раньше.

Ягода посмотрел на Агранова. Тот впервые за утро открыл свой блокнот и записал 2 строки. Нарком спросил, распространяется ли новый порядок на уже задержанных. Вопрос был поставлен точно: в Ленинграде сидели люди, которых взяли до приезда Сталина, а в Москве готовили следующие задержания.

— На всех, — сказал Орлов. — За 3 часа представить основания по каждому. Кто задержан за действие — оставить. Кто за знакомство — отдельный список. Кого взяли только по старой разработке — не допрашивать до моего решения.

Агранов спросил, считать ли действием прежнее участие в нелегальной группе. Орлов приказал развести основания: оппозиционные документы — в старое дело, помощь Николаеву — в дело об убийстве. Ягода, не дожидаясь секретаря, записал: «Содержание продолжается. Камеры сменить. Семьи под наблюдение».

— Освободить? — спросил Ягода.

— Я этого не говорил.

— До 18:00, — сказал Орлов. — Потом по каждому принесёте новое основание. Не принесёте — содержание станет вашим решением.

Ягода вписал срок и поставил подпись под своей формулировкой. Агранов получил копию только после отметки Поскрёбышева. Шесть часов аппарат мог держать камеры закрытыми; после 18:00 под каждой фамилией требовалась новая подпись.

— И ещё, — сказал Ягода. — Если мы разделяем убийство и оппозицию, Москва должна получить письменное распоряжение. Иначе областные управления продолжат по вчерашней шифровке.

Орлов продиктовал распоряжение: задерживать по установленным действиям и утверждённым спискам; прежнюю оппозиционность учитывать отдельно; формулу «центр установлен» не рассылать до особого распоряжения. Под документом требовались подписи Сталина, Молотова и Ягоды. Пока Молотов оставался в больнице, Поскрёбышев передал текст в Москву и Ленинград по прямой связи под запись.

Поскрёбышев принёс регистрационный журнал особого сектора, полученный по связи из Москвы в выписке. Записка Сталина вошла в 22:12. Рядом стояла отметка: «Список принят от НКВД — 21:35, 22 фамилии». Получалось, список существовал за 37 минут до регистрации сталинской записки. Ягода попросил журнал и долго смотрел на строку.

— Кто принял список? — спросил Орлов.

— Дежурный особого сектора, — ответил Поскрёбышев. — Подпись есть. Фамилия Кравцов.

— Где список?

Ягода открыл задний клапан папки. Достал 2 сложенных листа. На первом стояла шапка: «Лица, подлежащие немедленной изоляции в связи с убийством товарища Кирова». Внизу — 22 фамилии. Котолынов шёл 4-м, Румянцев — 7-м, Соколов — 11-м. У 6 фамилий карандашом было написано: «взят».

Орлов посмотрел на время машинописи.

Список был составлен 1 декабря в 20:50.

Глава 7. Список до приказа

Орлов ещё раз проверил строку под второй страницей: 1 декабря, 20:50. Затем положил оба листа рядом. Бумага была такая же, как в московском проекте, но машинка другая: у заглавной «Л» верхняя перекладина пробивалась слабо, цифра 3 уходила ниже строки. В шапке стояло «немедленная изоляция», внизу — 2 пустых места для подписей. Ни исходящего номера, ни фамилии составителя. Карандашные пометы «взят» сделали уже после печати.

Поскрёбышев вписал время и оставил графу «составитель» пустой. Орлов подвинул лист Ягоде. Нарком написал: «Принят без фамилии составителя», ниже добавил, что рабочий экземпляр мог идти без подписи, и поставил время. Агранов подтвердил порядок, но человека, продиктовавшего шапку, не назвал.

— 20:50, — сказал Орлов. — Кто в это время знал моё распоряжение?

Ягода ответил после паузы:

— Никто. Его ещё не было.

— Тогда не называйте список исполнением.

Поскрёбышев завёл отдельный лист учёта. В первой строке записал время изготовления, во второй — приём в особом секторе в 21:35, в третьей — шифровку Дроздова в 21:50. Между машинописью и шифровкой оставался 1 час. За этот час 22 фамилии успели собрать, перепечатать и отправить в Москву. Орлов велел считать каждое действие отдельным документом.

Ягода положил карточку Сафронова к делу об убийстве. Орлов спросил, что тот сделал для покушения. Агранов раскрыл справку о прежних связях; Орлов вынул её и положил отдельно. Поскрёбышев подписал 4 места на столе: действие, личный контакт, старая оппозиция, местный материал. Одну фамилию разрешалось класть в несколько стопок только с отдельным основанием.

Орлов посмотрел на четыре стопки, потом на папку Николаева. Поднял голову к Агранову.

— Жена Николаева где?

Агранов ответил без паузы:

— Драуле доставили вчера. Допрашивали.

— Вы сказали: линия проверена. Покажите, чем.

Агранов потянулся к папке, но нужного листа там не оказалось. Поскрёбышев записал запрос и передал его в соседнюю комнату. Через несколько минут принесли 2 страницы. Вверху стояло время начала: 1 декабря, 16:45. Внизу — 19:10. Допросил начальник 4-го отделения Коган.

Орлов прочитал первую страницу молча. Мильда Петровна Драуле, 1901 года рождения, член партии с 1919 года, инспектор сектора кадров Уполнаркомтяжпрома. С Николаевым с 1925-го. Двое детей. Муж с весны без работы, жил на её содержании, ждал решения ЦК по партийному взысканию, жаловался на здоровье. Близких товарищей мужа она якобы не знала.

На второй странице нашлось оружие. Драуле сказала, что после перерегистрации в 1926 году револьвер у Николаева, кажется, забрали. Дома оружия не было. За последние дни ничего необычного в поведении мужа она не заметила. Утром 1 декабря ушла около 8 часов; Николаев ещё спал. Накануне вечером он играл с детьми и лёг около полуночи.

Орлов положил протокол перед Ягодой.

— Он вошёл в Смольный с револьвером.

— Жена могла не знать, — сказал Ягода.

— Могла.

— Мог прятать оружие.

— Мог.

Ягода чуть прищурился.

— Тогда что вас не устраивает?

Орлов постучал пальцем по нижнему краю второго листа.

— Что после этого вы перестали спрашивать.

Агранов вмешался:

— На тот момент важнее было установить политические связи Николаева.

— Кто жил с ним последние 9 лет?

— Драуле.

— Кто мог видеть, куда он уходит ночью?

Агранов промолчал.

— Кто знал, откуда у безработного деньги? Кто видел письма, дневник, оружие? Кто слышал, что он говорит о Кирове дома?

— Драуле, — сказал Молотов.

Орлов повернул протокол обратно к Агранову.

— Значит, линия не проверена. Проверен первый лист.

Ягода взял документ и перечитал место об оружии. На этот раз спорить не стал.

— Повторный допрос?

— Отдельно. Николаева не показывать. Про «центр», Котолынова и зиновьевцев не произносить, пока сама не назовёт. Сначала последние 2 недели по дням: кто приходил домой, кому муж писал, где брал деньги, когда уходил, что приносил обратно. Потом оружие. Потом дневник. В конце — Киров. Дословно.

— А если она врёт?

— Тогда сначала дайте ей соврать без подсказки.

Поскрёбышев записал порядок и время. Агранов попросил вести допрос самому. Орлов отказал: первый протокол составлял Коган — пусть он начнёт повторный и отвечает за расхождения. Агранов может присутствовать, но вопросы подаёт на бумаге. Ягода поправил только одно: Драуле не выпускать до проверки её слов. Орлов согласился. Поскрёбышев подшил копию протокола к материалам Николаева, отдельно от политических справок.

Шесть помет «взят» относились к Сафронову, Гончарову, Кудрявцеву, Лисовскому, слесарю Беляеву и бухгалтеру Андрееву. Первые 4 уже значились в ночных сводках. Беляева задержали в 04:15, Андреева — в 05:05, после получения ограничительной телеграммы в 02:40. В журнале управления оба проходили одной строкой: «по дополнительным данным»; в Москву о них не сообщали.

— Вы хотите разложить оперативное дело по канцелярским полкам, — сказал Ягода.

— Я хочу увидеть, из какой папки взяли человека.

— Иногда человек стоит в нескольких.

— Тогда принесёте несколько оснований.

Агранов попросил 2 часа. Материалы находились в управлении, часть — в Смольном, несколько личных дел хранились в партийной комиссии. Орлов дал 1 час 30 минут. Выезжать должны были разные сотрудники, каждый с описью и понятыми. Дроздова к изъятию не допускать. Медведь отвечал за сохранность картотеки и журнал выдачи дел.

Ягода спросил, остаются ли 6 уже взятых под стражей. Орлов подтвердил прежнее распоряжение до 18:00. Допрашивать разрешалось только по личным действиям, без слов «центр», «группа» и «зиновьевская организация». Каждое предъявленное обстоятельство следовало записывать до ответа. После вопроса менять формулировку запрещалось.

Из управления принесли акты задержания. Беляева взяли при жене и сыне; у Андреева комнату опечатали вместе с зимней одеждой детей. Орлов написал на акте: «Одежду вернуть семье немедленно» — и подвинул лист Ягоде. Нарком назвал коменданта. Орлов зачеркнул фамилию: исполнение должен подтвердить Ягода, потому что Андреева взяли после ограничительной телеграммы. Сам Андреев оставался под стражей.

Через 40 минут управление подтвердило по прямому проводу: печать сняли при дворнике, пальто и валенки передали жене Андреева под расписку. Ягода поставил на акте время исполнения. Ниже оставалась строка о содержании Андреева до 18:00. Орлов подписал её тем же пером.

— Так допрос не ведут, — сказал Агранов.

— Сегодня поведёте так.

— Обвиняемый будет уходить от ответа.

— Запишете, что ушёл.

Телефон на столе зазвонил до того, как Агранов ответил. Медведь доложил: картотеку закрыли, ключи у него, у дверей поставлена охрана. В комнате дежурной машинистки нашли 3 машинки. Одна имела инвентарный номер 17, 2 другие — номера 41 и 52. Список на 22 фамилии печатали не на машинке Кругловой: дефект буквы «р» отсутствовал.

Орлов велел снять пробные строки со всех 3 машинок, а также проверить аппараты секретной части и кабинета Дроздова. Медведь попросил письменное распоряжение. Поскрёбышев оформил его в 2 экземплярах; Ягода написал на втором «ознакомлен», поставил время и убрал копию в свою папку.

Пока сотрудники разъезжались, Орлов просмотрел фамилии. Котолынов был обозначен: «бывший актив троцкистско-зиновьевской оппозиции, студент». Румянцев — «бывший секретарь Ленинградского губкома комсомола». Соколов — «связи по молодёжной линии». Рядом не стояло ни одной даты встречи с Николаевым. Основанием служила общая политическая биография.

К карточке Котолынова Агранов приложил готовый бланк задержания без подписи. В справке стояло: исключён в 1927-м за активную фракционную работу, восстановлен в 1929-м, студент 5-го курса Ленинградского индустриального института. Поскрёбышев добавил выписку: 23 ноября избран делегатом институтской партийной конференции с правом решающего голоса.

— Если вызвать после проверки, он успеет согласовать объяснения, — сказал Агранов.

— С кем?

— Для этого его и следует взять.

— Вы предлагаете арест, чтобы получить основание для ареста.

Агранов напомнил: в 1928-м Котолынов вместе с Румянцевым подписал заявление об отходе от оппозиции и после восстановления держался дисциплинированно. Факта его встречи с Николаевым перед убийством в справке не было. Орлов вернул бланк неподписанным.

Орлов положил карточку Котолынова во вторую стопку. Знакомство требовало проверки; старая оппозиция уходила в третью. Задержание он не разрешил. За Котолыновым ставили наружное наблюдение, его письма должны были копировать, междугородные переговоры — отмечать. Выезд из Ленинграда запрещался без уведомления УНКВД.

Агранов вписал в карточку наблюдения жену, институт, копирование писем и учёт междугородных разговоров. Спросил, заносить ли в сводку новых знакомых. Орлов поставил время и разрешил наблюдение без задержаний. Котолынов оставался на занятиях; каждый человек, к которому он подходил, теперь попадал в суточную сводку НКВД.

Румянцев ушёл в те же 2 стопки. Его партийное прошлое было тяжелее: руководящая работа в комсомоле, печатание материалов для сторонников Зиновьева, взыскания, исключение за фракционность. Ягода перечислял это без бумажки. Ни одного факта о подготовке убийства он не назвал. Орлов оставил Румянцева под наблюдением и запретил вызывать до получения материалов.

Соколов оказался хуже. В записной книжке Николаева его фамилия стояла 2 раза: возле даты 18 ноября и на обороте адреса столовой. Адреса самого Соколова не было. Агранов утверждал, что повторная запись подтверждает устойчивую связь. Орлов запросил подлинник книжки. Ягода ответил, что её осматривают в управлении и к 14:00 представят с протоколом изъятия.

— Пока книжки нет, Соколов остаётся во второй стопке, — сказал Орлов.

— Его уже везут, — произнёс Агранов.

— Куда?

— На допрос.

Поскрёбышев посмотрел на часы: 11:34. Новое распоряжение передали больше часа назад, группа за Соколовым выехала в 10:15. Орлов спросил, кто оставил ночной вызов в силе. Агранов положил ладонь на журнал: «Я». Соколова приказали доставить в Смольный, не в управление. До врача и секретаря вопросов не задавать.

Ягода не возражал. Он записал время приказа, затем попросил отметить: Соколова доставляют для объяснений, постановления об аресте нет. В журнале вывода секретарь повторил эту формулировку дословно. Обыск до нового решения запрещался.

На 8-й строке стоял Григорий Сафронов, бывший работник печати. Рядом имелись 2 отметки: «взят» и «обыск». Его задержали по телеграмме в 21:50. Обыск начался в 22:35 и закончился в 00:10. В описи значились письма, партийные вырезки, 1 пустой бланк временного пропуска в Смольный и записная книжка.

— Вот действие, — сказал Ягода.

Орлов потребовал опись. Её принёс сотрудник наркомата из соседней комнаты. Под документом стояли подписи Сафронова, дворника и соседа по коммунальной квартире. Бланк лежал в конверте, номер отсутствовал. В книжке имелась запись: «Л.В. — пропуск, 28/XI». Дата была за 3 дня до убийства.

Сафронова не освобождали. Орлов приказал отдельно установить происхождение бланка, проверить серию по журналу Смольного и предъявить запись без называния Николаева. Спросить, кто такой «Л.В.», для кого требовался пропуск и был ли он изготовлен. Почерковое сравнение поручили эксперту; до заключения инициалы не считались именем убийцы.

Агранов получил первое полноценное основание и сразу воспользовался им. Он предложил вернуть Сафронова в управление, провести очную ставку с Николаевым и обыскать рабочее место. Орлов разрешил обыск при новых понятых, но очную ставку запретил до отдыха Николаева и проверки бланка. Сафронов оставался в Смольном под охраной поездной группы.

— Вы ему не доверяете, — сказал Ягода, кивнув на Агранова.

— Я доверяю описи.

— Её составляли мои люди.

— Поэтому она здесь.

Дверь открылась. Молотов вернулся из больницы в 11:52. Он прочитал новое распоряжение, уточнил режим для уже задержанных и поставил подпись рядом со Сталиным и Ягодой. С этого момента разделение убийства и старой оппозиции стало письменным приказом, согласованным 3 людьми. Копии ушли в Москву, Ленинградское управление и прокуратуру.

Пока Поскрёбышев снимал копии, Молотов спросил, сколько людей останутся в камерах без предъявленного обвинения. До ответа он не касался пером бумаги. Услышав, что всех 6 держат до 18:00, поставил подпись и уточнил фамилию ответственного за режим. Основания менялись, камеры оставались за Ягодой.

— Вы проверяете основания или меняете линию? — спросил он тихо.

— Основания. Линию обсудим в Москве.

Молотов сложил подписанный экземпляр и передал Поскрёбышеву. Вопрос остался между ними. Он получил ответ, который можно было повторить Политбюро, но продолжал следить за правой рукой Орлова: дрожь возвращалась, когда тот долго держал карандаш.

Молотов принёс 6 фотографий для опознания старшего из машины Борисова. Лапшин указал на 2 лица и отказался выбирать одно. Оба служили в транспортной группе УНКВД; Дроздова среди них не было. Один находился на дежурстве, второй числился в отпуске. Орлов велел проверить отпуск по табелю, пропускам и месту ночлега, не сообщая фамилий Ленинградскому управлению.

Ягода спросил, почему проверку его сотрудников передают поездной охране. Орлов ответил, что управление уже пыталось попасть к водителю. Молотов подтвердил: в 09:20 у больничной двери задержали человека с удостоверением секретно-политического отдела. Тот ссылался на устное распоряжение Дроздова. Фамилию сотрудника внесли в отдельный протокол.

— Дроздов стал удобным, — сказал Ягода. — Все устные распоряжения теперь его.

— Поэтому я не подписал его задержание.

— Но проверяете только его людей.

— Принесите другие фамилии.

Ягода раскрыл список на второй странице. Ещё 4 фамилии попали туда из-за писем в ЦК. Инженер Воронцов жаловался на срыв ремонта турбин. Бухгалтер Лебедева сообщала о ведомственных квартирах. Инспектор Зверев спорил с обкомом из-за распределения продовольственных фондов. Аркадий Мартынов писал о приписках на стройке.

Все 4 получили помету «антисоветские настроения, озлобленность на руководство». Справки подписал заведующий особым сектором обкома. Чудов должен был знать о включении. Орлов велел пригласить его немедленно и прислать подлинники жалоб. Ягода заметил, что жалоба могла служить способом установить слабые места аппарата перед вредительством.

— Тогда покажете вредительство, — сказал Орлов.

— А если человек готовился?

— Подготовку тоже показывают действием.

— Иногда после взрыва.

Орлов не ответил. Он оставил фамилии в четвёртой стопке, но наблюдение не снял. Воронцова и Мартынова проверяли по месту работы; Лебедеву и Зверева запрещалось задерживать. Их письма следовало скопировать и вернуть в дела ЦК. Любая новая справка должна была содержать дату, автора и конкретный эпизод.

Чудов вошёл через 12 минут. Орлов положил перед ним 4 карточки и потребовал расписаться рядом с основанием каждой фамилии. Чудов признал: справки составлял его аппарат, после убийства Кирова секретариат передал УНКВД перечень «устойчиво враждебных» руководству обкома. Окончательного списка на 22 человека он якобы не видел.

Чудов подписал карточки Лебедевой, Зверева и Мартынова. На Воронцове остановился: к справке был приложен ответ наркомата, подтверждавший часть нарушений на турбине. Орлов положил перо рядом с фамилией автора справки. Чудов дописал: «Ответ наркомата при составлении не учтён» — и поставил подпись.

— Лебедева писала о квартирах, — сказал Орлов.

— Она обвиняла аппарат в разложении.

— Квартиры распределяли правильно?

Чудов задержался с ответом. 2 квартиры получили сотрудники обкома вне очереди, но решение провёл хозяйственный отдел. Лебедева имела доступ к ведомостям и рассылала копии. Чудов назвал это попыткой подорвать доверие к руководству после тяжёлого года.

— После убийства Кирова она стала опаснее? — спросил Молотов.

— Любая кампания начинается с таких писем.

— Убийство тоже?

— Я этого не говорил.

Орлов передвинул карточку Лебедевой в стопку местных интересов. За ней оставалось наблюдение до 18:00; обыск и задержание запрещались. Чудов потребовал отметить, что берёт ответственность за справку. Орлов велел записать. Чудов защищал аппарат и одновременно ставил подпись под включением бухгалтерши в список изоляции.

По Воронцову нашлось больше. В его жалобе были точные номера актов, фамилии инженеров и данные о треснувшем корпусе турбины. Проверка наркомата тяжёлой промышленности подтвердила часть нарушений. Чудов знал об ответе, но в справке УНКВД его не указали. Воронцова исключили из списка задержания и оставили под наружным наблюдением.

— Зачем наблюдение, если его жалоба верна? — спросил Молотов.

— Чтобы узнать, кому он покажет ответ, — сказал Орлов.

Молотов посмотрел на него дольше обычного. Воронцов сохранял работу, но получал хвост и вскрытие писем по личному приказу Сталина. Ягода сразу поставил на карточке «исполнить» и передал её Агранову. Для наружного наблюдения обвинение не требовалось; хватило фамилии и подписи.

В 12:38 привезли первые 6 личных дел. Каждое опечатали на месте и снабдили описью. У 3 папок отсутствовали листы выдачи, у одной номер на обложке не совпадал с внутренним номером. Медведь приложил объяснение: картотеку переносили летом после объединения органов в НКВД, часть учёта не успели привести к новому порядку.

Агранов вынул из папки справку Гончарова без листа выдачи и положил к материалам допроса. Орлов вернул её. Тогда Агранов потребовал применить тот же порядок к документам Поскрёбышева. Секретарь молча переложил копию старой сталинской записки в стопку непроверенных: подлинник лежал в поезде без регистрации возврата. Срок проверки особого сектора поставили до 16:00; Орлов подписал.

Поскрёбышев положил перед Ягодой 6 карточек режима. По Гончарову он прочитал: отчёты Союза воинствующих безбожников, 2 резких письма о церковниках, встречи с Сафроновым. Связи с Николаевым не было. Обыск после задержания в 23:05 ничего не дал, но в 02:10 Гончарова уже записали «участником группы».

Ягода передвинул карточку к обвиняемым. Орлов вернул её и потребовал назвать действие. Агранов раскрыл папку, затем закрыл: предъявлять было нечего. Гончарова оставляли в Смольном до 18:00, но переводили в свидетели; после опроса о Сафронове — домой под наблюдением. Ягода потребовал письменное основание. Поскрёбышев записал: «Факт, предъявленный ночью, отсутствует».

Кудрявцев и Лисовский попали в список по справке Чудова. Один хранил копии кадровых приказов 1932 года, другой писал в Москву о снятии с должности. Агранов прочитал их ночные признания: «озлобленность», у Лисовского — «желал смены руководства». Орлов спросил о Николаеве, оружии и пропусках. После каждого вопроса Агранов переворачивал страницу; ответов в деле не было.

По Беляеву Ягода показал цепочку адресов: двоюродный брат жил в доме, где Николаев снимал комнату 3 года назад. Андреев когда-то проверял расходы райкома и спорил с Румянцевым. Орлов попросил назвать последнего человека, лично видевшего их с Николаевым. Фамилии не нашлось. Обе карточки остались без решения о допросе до 18:00.

— Это преступление? — спросил Орлов.

Агранов ответил:

— Это мотив.

— Для убийства нужен ещё способ.

— Способ нашёл Николаев.

— Тогда докажите, что они его дали.

Разговор оборвал звонок из управления. Нашли машинку, на которой печатали список. Она стояла в секретной части Дроздова, номер 26. Дефекты «Л» и цифры 3 совпали с пробным текстом. Журнал показал: 1 декабря машинку выдавали с 19:35 до 21:10 сотруднику 2-го отделения Сергею Корнилову.

Поскрёбышев положил рядом пропуск Корнилова — 21:20 — и московскую отметку о приёме списка в 21:35. Ягода сказал, что текст мог уйти по прямой линии. Молотов спросил, что тогда Корнилов нёс в пакете на имя наркома. В пропуске стояло только: «узел связи». Ягода ответа не дал.

Ягода распорядился привести Корнилова к себе, не дожидаясь записи секретаря. Орлов остановил посыльного у двери: Корнилова доставить к представителю прокуратуры, рабочую папку изъять при понятых. Агранов попросил присутствовать и получил отказ. Он уже использовал список, напечатанный на машинке Корнилова.

В 13:25 Сафронова привели в комнату напротив. Врач отметил синяк под левым глазом и рассечённую кожу за ухом. Сафронов объяснил, что ударился при посадке в машину. Конвоир написал то же самое, слово в слово. Орлов велел развести их и отдельно описать машину, место посадки и сторону удара.

Сафронов признал бланк пропуска: вынес из редакции 2 года назад вместе со старыми формами. «Л.В.» означало наборщика Льва Васильева, которому требовался вход на партийное собрание 28 ноября. Васильев с 27 ноября лежал с воспалением лёгких; пропуск не использовали.

Ягода положил перед Сафроновым соседнюю страницу.

— «Л.Н.»?

— Николаев.

Агранов раскрыл папку и спросил, кто ещё знал о рукописи. Орлов остановил расширение допроса: сначала зафиксировать 6 листов, дату и место встречи, фамилий Сафронову не читать. Тот рассказал: 29 ноября Николаев принёс текст о партийной бюрократии и просил напечатать. Сафронов отказался и вернул рукопись. Встречу могли подтвердить жена и соседка.

Орлов оставил Сафронова под стражей, разрешил обыск редакции и раздельный опрос семьи. Искать рукопись; отсутствие тоже внести в протокол. Агранову разрешались вопросы о встрече 29 ноября, слова «центр» и фамилия Котолынова запрещались. Под решением стояло время 13:41; факта подготовки убийства в нём не было.

В 13:48 Поскрёбышев принёс ответ из института по Котолынову. Тот находился на занятиях до 11:00, затем его вызвали в партком. Сотрудники УНКВД туда не приезжали. За институтом уже стояла машина наружного наблюдения. Орлов спросил, кто передал вызов. В журнале парткома значилось: особый сектор обкома, 09:15.

Поскрёбышев начал итог по 22 фамилиям: Сафронов — действие, требующее следствия; 5 — подтверждённые знакомства без помощи в убийстве; 8 — старая оппозиция; 4 — местные жалобы. На 4 фамилиях без подлинных дел дверь в приёмную открылась. Секретарь не закончил строку.

Чудов сказал, что вызова не давал. Его заведующий особым сектором находился в Смольном и тоже отрицал звонок. Номер, записанный секретарём парткома, принадлежал внутренней линии обкома. Поскрёбышев распорядился проверить соединения через коммутатор. Телефонистка помнила мужской голос, но фамилию не спрашивала.

— Где Котолынов сейчас? — спросил Орлов.

Поскрёбышев открыл дверь шире. В приёмной стоял молодой человек в тёмном студенческом кителе, без шапки. Рядом не было конвоя. В руках он держал сложенные вчетверо листы и требовал разговора со Сталиным. В парткоме ему передали конверт без подписи.

Котолынов принёс копию списка.

В ней было 24 фамилии.

Глава 8. Зиновьевцы

Котолынова провели из приёмной в тот же рабочий кабинет Смольного, где с утра разбирали список. Теперь состав комнаты был проще: Орлов — за столом, Молотов справа от него, Ягода у окна, Агранов у торца, Поскрёбышев с журналом у двери. Ворошилова и Жданова в кабинете не было: оба работали с другими членами прибывшей комиссии. За закрытой дверью оставались охрана и секретарь приёмной.

Котолынов положил сложенные листы на край стола и сразу убрал руку.

— Мне сказали передать это вам лично.

Орлов не взял бумагу.

— Кто сказал?

— Если бы знал, начал бы с фамилии.

Котолынов говорил спокойно, но пальцы всё время теребили рукав. Ему было двадцать девять. Шапки не было. Поскрёбышев дождался, пока сотрудник охраны отойдёт в приёмную, и закрыл дверь. Агранов сел, не раскрывая папки. Молотов листал свою запись по двадцати двум фамилиям.

— Садитесь, — сказал Орлов.

Котолынов сел.

— Теперь сначала. Где получили?

— В парткоме института. Меня вызвали после одиннадцати. Секретарь сказал: из обкома. На столе лежал конверт. Без фамилии, без печати. Я спросил, кто принёс. Сказали: посыльный.

Посыльного Котолынов не видел. Конверт вынул из кармана; Поскрёбышев положил его рядом. Секретарь парткома увидел только первый лист.

— Почему?

Котолынов впервые посмотрел прямо на Орлова.

— Потому что моя фамилия там третья.

Ягода отошёл от окна.

— А после своей вы перестали доверять партийному секретарю?

— После своей я стал доверять ему ровно настолько, насколько он мне.

Агранов поднял глаза. Молотов перестал листать блокнот.

Котолынов понял, что сказал лишнее, но возвращать фразу не стал.

Орлов развернул листы.

Это была не та копия, которую они разбирали утром. Список начинался теми же фамилиями, но шапка изменилась. Вместо «немедленной изоляции» стояло: «Лица, связанные с бывшей зиновьевской группой и подлежащие проверке в связи с делом Николаева». Двадцать четыре строки. У шести фамилий — карандашные кресты. У Котолынова два.

Последними были вписаны Шатский и Мандельштам.

Орлов знал обе фамилии по будущему делу. К концу декабря их свяжут с Николаевым в одном обвинении. Сейчас перед ним лежал лист без подписи, номера и автора.

— Этих двоих знаете? — спросил Орлов.

Котолынов посмотрел на последние строки.

— Знаю фамилии.

— Я спросил про людей.

— Шатского знаю. Мандельштама тоже видел.

— Когда последний раз?

— Не скажу точно.

— Тогда не говорите приблизительно.

Котолынов кивнул.

Ягода протянул руку к списку.

— Разрешите?

Орлов подвинул лист. Нарком просмотрел обе страницы быстрее, чем Котолынов.

— Интересно, — сказал он. — Человеку, который проходит по материалам, неизвестный приносит перечень других проходящих. И человек идёт с ним прямо к товарищу Сталину.

— Я здесь, — ответил Котолынов.

— Именно это я и сказал.

— Генрих Григорьевич, — Орлов повернулся к Ягоде. — Что вы предлагаете?

— Проверить, кто его направил. И зачем.

— Проверяйте.

Ягода не закончил:

— А до проверки я бы не считал приход добровольным доказательством благонадёжности.

Котолынов усмехнулся одними губами.

— Я на благонадёжность не просился.

— Вы на что просились?

— Чтобы меня не записали убийцей раньше допроса.

В комнате стало тихо. Орлов не стал прерывать Ягоду. Пусть договорят.

— Почему именно убийцей? — спросил нарком. — В листе этого слова нет.

Котолынов ткнул пальцем в шапку.

— «В связи с делом Николаева». После Кирова мне объяснять смысл этой приписки не надо.

— Вы были в оппозиции?

— Был.

— Исключались?

— Да.

— Писали заявление о раскаянии?

Котолынов помедлил.

— Писал.

— Считали написанное правдой?

Теперь пауза стала длиннее.

— Достаточной правдой, чтобы меня восстановили.

Ягода чуть откинулся назад.

Вот он, подумал Орлов. Не святой. И не дурак.

Молотов открыл блокнот.

— Повторите последнюю фразу.

Котолынов посмотрел на него.

— Я сказал то, что сказал.

— Я слышал. Хочу записать точно.

— Запишите: заявление соответствовало решению партии, которое я признал.

— Это уже другая фраза, — сказал Молотов.

— Значит, первую вы запомнили.

Молотов записал обе.

Котолынов перестал теребить рукав и начал отвечать быстрее.

— С Николаевым знакомы? — спросил Орлов.

— Знаком.

— Насколько?

— Пересекались. Он приходил к людям, которых я знал. Жалобы писал. После исключения таскался по инстанциям, всем доказывал, что с ним обошлись несправедливо.

— О Кирове говорил?

— Все говорили о Кирове.

— Он говорил об убийстве?

Котолынов мотнул головой.

— При мне нет.

— Об оружии?

— Нет.

— О проходе в Смольный?

— Нет.

Агранов впервые вмешался:

— А о необходимости сменить ленинградское руководство?

Котолынов повернулся к нему.

— Говорили.

— Кто?

— Я. Румянцев. Другие.

— Николаев?

— И Николаев мог говорить.

— «Мог» или говорил?

— При мне ругал обком. Это я слышал.

— Кирова?

— Обком.

Агранов открыл папку.

— Обком возглавлял Киров.

— А в обкоме работает не один Киров.

— Удобное различие.

— Зато настоящее.

Орлов поднял ладонь. Агранов закрыл папку, но палец оставил между страницами.

— Вы встречались после восстановления в партии с бывшими зиновьевцами? — спросил Орлов.

— Да.

— Для чего?

— Иногда чай пили. Иногда ругали тех, кто нас выкинул. Иногда помогали друг другу с работой. Иногда обсуждали, кто после семнадцатого съезда поднялся, кто опустился.

— Это была группа?

Котолынов пожал плечами.

— Если трое старых знакомых за одним столом — группа, тогда была.

— Руководитель?

— За чайником?

Агранов резко вынул палец из папки.

— Вы на допросе, Котолынов.

— Я у товарища Сталина. Кто меня допрашивает, я пока не понял.

Ягода посмотрел на Агранова. Тот замолчал.

Орлов дал Котолынову несколько секунд. Тот хотел выглядеть смелее, чем был. Это тоже можно было использовать.

— Хорошо. Считайте, что я. Была организация после вашего покаяния?

Усмешка исчезла.

— Организации, где мне давали поручения против партии, не было.

— А такой, где поручения давали вы?

Котолынов вдохнул через нос.

— Нет.

— Это запишите, — сказал Орлов Поскрёбышеву.

Секретарь записал.

— Теперь фамилии тех, с кем встречались за последние два месяца. Не потому, что они убийцы. Потому, что вы утверждаете, будто организации нет. Проверим.

Котолынов назвал Румянцева первым. Потом Соколова. После паузы — Шатского. Ещё двух фамилий в списке на двадцать четыре не было.

Ягода сразу спросил адреса.

— Одного не знаю. Второй работает на Васильевском.

— Фамилии полностью.

Котолынов назвал.

Поскрёбышев писал. Молотов смотрел на Котолынова поверх очков.

— Вы только что добавили к списку ещё двоих, — сказал он.

— Я ответил на вопрос.

— Понимаете, что с ними будет?

— А со мной что будет, если я совру?

Молотов закрыл блокнот.

— Что вы хотите за эти фамилии? — спросил он.

Котолынов быстро поднял голову.

— Ничего.

— Тогда зачем пришли?

— Я сказал.

— Вы принесли бумагу, в которой стоите третьим. Назвали ещё пятерых. Трое уже в этой бумаге. Двух там не было. И всё это бесплатно?

Котолынов побледнел.

— Я хочу, чтобы меня судили за то, что я делал.

— Что делали?

— Был в оппозиции. Писал. Спорил. После восстановления встречался со старыми знакомыми. Если за это снова исключат — исключат.

— А Киров?

— Я его не убивал.

— Николаев?

— Не посылал.

— Кто послал?

Котолынов сжал руки между коленями.

— Не знаю.

— Хороший ответ.

— Другого нет.

Орлов взял список и положил перед ним.

— Если можете вычеркнуть одну фамилию, какую вычеркнете?

Котолынов не спросил, что означает вопрос.

— Свою.

— А остальные?

— Пусть отвечают за своё.

— Даже те двое, которых добавили вы?

Котолынов посмотрел на Поскрёбышева. Перо двигалось.

— Даже они.

— Вот теперь я вам верю больше, — сказал Орлов.

Ягода усмехнулся.

— Потому что готов спасать себя?

— Потому что перестал изображать героя.

Котолынов ничего не сказал.

Из парткома позвонили через несколько минут. После ухода Котолынова неизвестный с удостоверением особого сектора забрал журнал посетителей. Чудов заявил, что своих людей не посылал; Ягода потребовал проверить удостоверение и человека.

— Теперь понимаете, почему я пришёл? — спросил Котолынов.

— Теперь понимаю, зачем вас хотели напугать. Испуганный человек сначала бежит к своим.

— К своим было бы глупее.

— Или опаснее для них?

Котолынов промолчал.

Орлов приказал посадить Котолынова в отдельную комнату рядом с приёмной. Без конвоя внутри, с двумя людьми поездной охраны у двери. Телефон убрать. Еду дать. Бумагу и карандаш — только по просьбе и с отметкой времени.

Ягода спросил:

— Статус?

— Дающий объяснения.

— Уйти может?

Орлов посмотрел на Котолынова.

— Может попросить.

— А вы разрешите?

— Если попросит — решу.

Котолынов встал.

— Не попрошу.

— Это тоже запишите, — сказал Молотов.

Котолынов посмотрел на него зло, но промолчал.

Когда дверь закрылась, Ягода сказал:

— Он врёт там, где ему выгодно.

— Удобная привычка для подпольщика, — добавил Агранов.

— И для наркома, — сказал Орлов.

Ягода коротко улыбнулся.

— Справедливо.

Орлов разложил два списка рядом. В первом двадцать две фамилии, во втором двадцать четыре. Порядок первых девяти совпадал. Потом строки расходились. Шатский и Мандельштам появились только во втором. Две фамилии из старого перечня исчезли, зато четыре добавились. Значит, новый лист был не копией. Кто-то продолжал работать со списком после того, как утренний экземпляр ушёл в Москву.

Поскрёбышев отметил совпадающие строки. Молотов спросил, кто имел доступ к первому перечню после 21:35. Особый сектор ЦК, связь, НКВД и ленинградский аппарат. Слишком много дверей.

— Бумагу на машинку, — сказал Ягода. — За час скажем, где печатали.

— Хорошо. Но заключение принесёт специалист, который утром не работал со списком.

— Вы мне скоро людей по сменам делить начнёте.

— Уже начал.

Ягода забрал лист через промокательную бумагу и передал сотруднику. На этот раз сам написал фамилию исполнителя и время.

В 14:32 наружное наблюдение сообщило о Румянцеве. Тот вышел из дома с чемоданом, дважды сменил трамвай, прошёл через двор и оставил вещи у двоюродной сестры на Литейном. Орлов разрешил задержать его только после передачи чемодана.

Внутри нашли бельё, книги, папиросы и пачку старых писем. Оружия и билета на поезд не было. Письма относились главным образом к 1926–1928 годам: споры внутри партии, фамилии бывших оппозиционеров, копии покаянных заявлений. Самое свежее, октябрьское, предлагало встретиться «старыми» и помочь одному из исключённых восстановиться.

— Политическая связь есть, — сказал Агранов.

— Есть.

— Чемодан прятал.

— Поэтому и привезите его. Но по Кирову пока у вас чемодан с письмами, а не соучастник убийства.

Ягода сложил октябрьский лист по старому сгибу.

— Вы делите то, что они сами не делили.

— Тогда докажите, где старая связь стала подготовкой убийства.

— Докажем, — сказал Ягода.

Румянцева привезли в Смольный в 16:24. Его не били. Это было видно хотя бы потому, что он вошёл злым.

Невысокий, плотный, с мокрыми волосами, зачёсанными пятернёй назад. Пальто расстёгнуто, ворот рубахи смят. Сначала увидел Сталина, потом Ягоду, потом письма на столе.

На письмах задержался дольше.

— Садитесь, — сказал Орлов.

Румянцев сел.

— Чемодан ваш?

— Мой.

— Почему оставили у сестры?

— Имею право оставить вещи у сестры.

— Имеете. Почему сегодня?

— Потому что сегодня за мной ходят от дома.

Ягода спросил:

— Давно научились замечать наружное наблюдение?

— После двадцать седьмого года трудно не научиться.

— Кто учил?

— Ваши предшественники.

Ягода положил карандаш.

Румянцев посмотрел на Орлова.

— Товарищ Сталин, я понимаю, как это выглядит.

— Не рассказывайте, как выглядит. Расскажите, зачем прятали письма.

— Потому что после убийства Кирова старое письмо стало новым преступлением.

— А до убийства?

— Старым.

Молотов записал.

Молотов спросил, собирался ли он уничтожить письма. Румянцев ответил: хотел убрать из квартиры, потому что заметил наблюдение. Что делать дальше, ещё не решил.

— С Котолыновым встречались? — спросил Орлов.

— Встречался.

— Последний раз?

— На прошлой неделе.

Орлов не стал требовать число.

— Николаев был?

— Нет.

— Обсуждали Кирова?

Румянцев посмотрел на Ягоду.

— Обсуждали руководство.

— Киров входил в руководство, — сказал Агранов.

— Вы это Котолынову уже объясняли?

Вопрос выдал его быстрее любого признания.

Орлов наклонился вперёд.

— Откуда знаете, что Котолынов здесь?

Румянцев застыл.

Ягода встал.

— Вот теперь появился вопрос.

— Сядьте, Генрих Григорьевич.

Ягода сел, не отводя глаз от Румянцева.

— Откуда? — повторил Орлов.

— Белов. Пётр Белов, лаборант из института. Позвонил около двух. Сказал, Ивана увезли в Смольный.

— Что вы сделали после звонка? — спросил Орлов.

— Собрал письма.

— Значит, Котолынов в Смольном — и вы прячете архив.

— Да.

— Почему?

Румянцев поднял глаза.

— Потому что я не идиот.

Агранов двинулся, но Орлов опередил:

— Хорошо. Что в письмах такого, чего мы ещё не прочитали?

Румянцев выдохнул.

— Ничего. В том и дело. Там восемь лет жизни, которые можно прочитать как угодно. В двадцать седьмом я писал, что линия ЦК губит внутрипартийную дискуссию. В двадцать восьмом писал обратное. Потом каялся. Потом ругал тех, кто каялся позже меня. Хотите доказать, что я подлец, — бумаги есть. Что я убил Кирова — там этого нет.

Никто не перебил.

Орлов спросил:

— Котолынов организовывал встречи?

— Иногда.

— Политические?

— Какие ещё бывают встречи бывших зиновьевцев, когда их пятеро за столом?

— Значит, организация была?

Румянцев покачал головой.

— Вот этого я не сказал.

— А что сказали?

— Что мы говорили о политике. Много. Глупо. Иногда зло. Кто-то хотел обратно наверх. Кто-то хотел, чтобы сняли Чудова. Кто-то терпеть не мог Кирова. Я хотел нормальную работу и чтобы мне перестали тыкать двадцать седьмым годом.

— Кто не мог терпеть Кирова?

Румянцев отвернулся.

— Вот за этим вы и спрашиваете.

— Конечно.

— Назову — его возьмут.

— Не назовёте — возьмут вас.

Ягода тихо сказал:

— Товарищ Сталин, это уже можно не объяснять.

Орлов посмотрел на него.

— Я ему ничего не обещал.

Румянцев провёл ладонями по брюкам.

— Шатский говорил резко. Про Кирова тоже. Но «убить» при мне не говорил.

— Ещё?

— Мясников. Говорил, что ленинградская организация при Кирове стала кладбищем для тех, кто ошибся однажды.

Агранов записал фамилию.

— Николаев присутствовал?

— Нет.

— Откуда уверены?

— Я бы запомнил.

— Почему?

Румянцев усмехнулся устало.

— Потому что он всем мешал говорить о себе.

Это было первое человеческое описание Николаева за весь разговор.

Орлов велел записать дословно.

На прямые вопросы о поручениях Николаеву, деньгах, оружии и пропуске Румянцев ответил отрицательно.

Ягода постучал ногтем по октябрьскому письму.

— Зато у вас есть встречи, старая организация, ненависть к руководству и человек, который в итоге стреляет в Кирова.

Румянцев посмотрел на него.

— Тогда зачем вам я? У вас уже всё готово.

Ягода не обиделся.

— Чтобы проверить, насколько готово.

— Проверяете обычно после ареста?

— Когда как.

— Сегодня мне повезло?

— Это вы вечером решите.

Орлов остановил их.

— Румянцева оставить до проверки звонка и писем. Старые бумаги к делу Кирова без отдельного основания не подшивать. Протокол сохранить целиком.

Румянцев поднялся.

— Товарищ Сталин.

Орлов посмотрел на него.

— Котолынов меня назвал?

— Назвал.

Румянцев кивнул. Ни удивления, ни обиды.

— Тогда передайте ему: я тоже.

— Сам передадите, когда разрешат очную ставку.

Румянцев впервые потерял спокойствие.

— Очную ставку?

— А вы думали, фамилии можно раздавать без сдачи?

Румянцева увели.

К 17:10 установили: новый список печатали в особом секторе обкома. Чудов потребовал поднять дежурных; Ягода тут же предложил проверить и самого заведующего сектором. Орлов велел опросить троих имевших доступ к машинке раздельно.

Через несколько минут Поскрёбышев открыл дверь и пропустил Жданова с Чудовым. До этого Андрей Александрович в комнате не присутствовал; теперь он вошёл с копией акта осмотра машинки и остался стоять. Чудов сел только после короткого кивка Орлова. Ягода не предложил ему ни бумаги, ни объяснений — сразу спросил, кто мог получить ключ от особого сектора после окончания рабочего дня.

— Дежурный секретарь, заведующий сектором, мой помощник. Если был вызов сверху — могли открыть по звонку.

— Чьему звонку? — спросил Жданов.

— Вот это и устанавливаем.

Жданов положил акт перед Орловым.

— Тогда разделите. НКВД проверяет, кто входил. Я подниму партийную цепочку: кто звонил, кто имел право сказать «от обкома», кто выписывал ключ. Иначе завтра каждый будет ссылаться на соседа.

Ягода посмотрел на него без улыбки.

— Только людей до опроса не предупреждайте.

— Моих людей мне учить не надо, Генрих Григорьевич.

— После списка без автора — надо всех.

Чудов дёрнул щекой. Ещё вчера это был его аппарат, его коридоры, его особый сектор. Теперь московский нарком и человек из ЦК обсуждали его сотрудников при нём так, будто сам Чудов уже стоял одной ногой по другую сторону стола.

Орлов отодвинул акт обратно к Жданову.

— Поднимите журнал ключей и внутренние соединения. Оригиналы не уносить. Снимите копии при Чудове. Тех троих — по одному сюда, без разговоров между собой.

— Сделаем, — сказал Жданов.

Он вышел первым. Чудов задержался у двери.

— Товарищ Сталин, я отвечаю за особый сектор.

— Поэтому и останешься рядом, пока не узнаем, кто им пользовался.

Чудов кивнул и вышел следом. Поскрёбышев закрыл дверь и только после этого вернулся к журналу. Список теперь бил сразу по НКВД и по ленинградскому партийному аппарату.

Ягода сказал:

— И всё же мы вернулись к бывшим.

— Мы от них не уходили.

— Тогда зафиксируем линию, товарищ Сталин. Для всех. Принадлежность к бывшей зиновьевской оппозиции является основанием для проверки?

Молотов поднял голову.

Вопрос был поставлен правильно. Слишком правильно.

Скажи «нет» — и завтра половина Политбюро услышит, что Сталин закрыл глаза на старую оппозицию через два дня после убийства Кирова. Скажи «да» — Ягода получит обратно весь список, только с другой шапкой.

Орлов посмотрел на Котолыновские листы.

— Является.

Ягода подождал.

— Для задержания?

— Для проверки.

— Для обыска?

— По отдельному основанию.

— Для дела Кирова?

— Только если проверка даст связь с убийством.

Ягода кивнул.

— Теперь понятно.

— Вам давно было понятно.

— Мне нужно было, чтобы стало понятно секретарю.

Молотов не улыбнулся.

— Стало. Я записал.

Орлов посмотрел на него.

— Повторите.

Молотов прочёл без запинки:

— Бывшая принадлежность к зиновьевской оппозиции — основание для проверки. Задержание и обыск — по отдельным материалам. В дело об убийстве Кирова включать только установленную связь с убийством.

— Так и оставьте.

— В Москве можно повторить?

— Полностью.

— Полностью и повторю.

В 17:43 истёк срок по первым задержанным раньше, чем Орлов ожидал. Поскрёбышев напомнил сам.

Гончарова и Андреева отпускали под наблюдение. Беляева оставляли до проверки связи с домом Николаева. Кудрявцев и Лисовский уходили в отдельную партийную проверку. Сафронов оставался под стражей из-за записи «Л.Н.», бланка пропуска и встречи с Николаевым.

Ягода подписывал карточки одну за другой.

На Андрееве остановился.

— Завтра он расскажет всему дому, что его взяли ночью и отпустили после вашего приезда.

— Расскажет.

— Что теперь можно переждать первые сутки. Раньше человек боялся самой фамилии в списке. Теперь будет рассчитывать на пересмотр.

Орлов взял карточку Андреева.

— А вы хотите, чтобы он боялся списка или следствия?

Ягода ответил сразу:

— Я хочу, чтобы следующий Николаев боялся не списка. Нас.

Хороший ответ. Почти сталинский.

— Тогда найдите следующего Николаева раньше выстрела.

Ягода поставил подпись.

В 18:05 из соседней комнаты попросил бумагу Котолынов. Поскрёбышев принёс чистый лист, поставил время и остался у двери.

Через девять минут Котолынов вернул исписанную страницу. На ней было семь фамилий. Возле трёх — адреса. Возле двух — места работы. Внизу он приписал: «С перечисленными лицами встречался после восстановления в партии. О подготовке убийства Кирова от них не слышал».

Подписал полностью: Иван Иванович Котолынов.

Ягода прочитал и передал Агранову.

— Сам начал писать, — сказал Агранов.

— Потому что услышал про очную ставку, — ответил Молотов.

— Или потому что решил первым определить круг.

— Одно другому не мешает.

Орлов взял лист последним.

Семь фамилий. Семь людей, которых завтра можно было вызвать, поставить к стене, заставить объяснять старые разговоры. Котолынов не спасал их. Он очерчивал границу вокруг себя: вот мои связи, вот моя версия, всё остальное мне приписали.

И делал это умно.

— К делу Кирова не подшивать, — сказал Орлов. — Пока.

Агранов посмотрел на него.

— Это собственноручное заявление человека, проходящего по делу.

— В нём есть хоть одно слово о подготовке убийства?

— Есть фамилии людей, связанных с Николаевым.

— Он написал другое.

— Он написал так, чтобы завтра ссылаться на последнюю строку.

— Значит, завтра спросите о каждой фамилии отдельно.

Агранов положил лист в новую папку.

— Спросим.

Дверь открылась. Медведь пропустил сотрудника связи с серым конвертом. Тот посмотрел на Ягоду, потом на Поскрёбышева.

Ягода протянул руку.

— Мне.

Сотрудник отдал.

Нарком вскрыл конверт ногтем. Внутри было три страницы машинописи и короткая записка сверху.

Ягода прочёл первую страницу. Потом вторую. На третьей задержался.

— Что? — спросил Орлов.

Ягода передал лист Агранову.

Тот пробежал глазами и впервые за весь день посмотрел на часы раньше, чем на Сталина.

— Откуда? — спросил Орлов.

— Из комнаты Соколова.

Орлов повернулся к Поскрёбышеву.

— Когда начали этот допрос?

Секретарь нашёл строку.

— В 18:11.

Орлов посмотрел на часы. 18:29.

Ягода положил три страницы на стол.

— В 18:24 Соколов подписал признание. Три страницы.

— В чём?

Ягода ответил уже без улыбки:

— В существовании зиновьевского центра. Первым руководителем он назвал Котолынова.

Глава 9. Ягода приносит результат

Три страницы лежали поверх листа Котолынова. В 18:11 Соколова посадили за стол. В 18:24 он уже подписал существование зиновьевского центра и назвал руководителя. Тринадцать минут на имя, устройство организации, две встречи и цель. Орлов не перечитывал выводы. Он смотрел на поля: время начала, время окончания, подпись следователя, подпись секретаря. Документ был чистый. Слишком чистый для человека, которого утром ещё даже не собирались арестовывать.

— Кто допрашивал?

Агранов назвал сотрудника второго отделения — Лурье.

— Он получил мои правила?

— Под расписку.

— Лист вопросов где?

Агранов повернулся к двери. Ягода остановил его ладонью.

— Принесут. Ответ уже есть.

— У вас ответ всегда приходит раньше бумаги?

— Протокол готов. Лист Лурье сейчас принесут.

Орлов придвинул первую страницу. Соколов начинал с того, что «с 1932 года состоял в контрреволюционной зиновьевской группе». На второй называл Котолынова «руководителем центра». На третьей уже говорил о «террористических настроениях», хотя ни оружия, ни поручения, ни разговора с Николаевым в протоколе не появилось. Между этими формулами лежали две встречи: одна «осенью», вторая «примерно в ноябре». Ни квартиры, ни свидетеля, ни часа.

— Соколова сюда. С врачом.

Ягода посмотрел на часы.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Тогда Котолынова тоже?

— Пока нет.

Агранов чуть повёл бровью.

— Он уже назван руководителем.

— Потому и посидит отдельно.

Через четыре минуты принесли лист вопросов. Поскрёбышев принял его у посыльного, записал время и положил рядом с признанием. Орлов начал читать сверху. «Состояли ли вы в зиновьевской организации?» — первый вопрос. «Кто руководил центром?» — второй. «Какие террористические задачи ставились?» — третий. «Кто был связан с Николаевым?» — четвёртый. Дальше шли встречи, адреса, поручения. Порядок ответов Соколова совпадал с этим листом почти строка в строку.

— Когда составили?

Агранов ответил:

— До допроса.

— Время?

На листе стояло 18:07.

— Автор?

— Лурье.

— Сам?

— По материалам дела.

Орлов поднял глаза.

— В 18:07 у него уже был «центр». Откуда?

Агранов выдержал взгляд.

— Из оперативной разработки бывших зиновьевцев.

— Которую мы сегодня отделили от убийства.

— Мы отделили основание для ареста. Не сведения.

Ягода сел напротив и не вмешался. Орлов ещё раз сверил лист вопросов с протоколом: следователь дал готовую схему, Соколов заполнил её фамилиями. Это могло оказаться и давлением, и привычкой отвечать ожидаемыми словами, и правдой. Но подтвердить эти три страницы одной подписью было нельзя.

— Лурье сюда не звать. Его бумаги — прокурору. До моего разрешения Соколова больше никто не спрашивает.

— Вы отстраняете следователя? — спросил Ягода.

— Нет. Оставляю там, где он есть.

— Почему?

— Хочу посмотреть, кому он сообщит, что его не вызвали.

Ягода медленно кивнул.

— Значит, Лурье остаётся на месте, но за ним смотрят.

— Да. И его звонки после допроса проверьте отдельно.

У двери кашлянул Поскрёбышев. Молотов посмотрел на Орлова, но промолчал. Ягода уточнил, кто поставит наблюдение: ленинградских сотрудников он к Лурье не допустит. Агранов назвал двух человек из московской группы. После этого попросил зарегистрировать запрет на повторный допрос Соколова. Поскрёбышев поставил время и подпись. Теперь любое возвращение Лурье в комнату стало бы нарушением прямого приказа Сталина.

Соколова ввели в 18:41. Врач шёл следом. Следов побоев не отметил: давление повышено, руки дрожат, жалуется на тошноту. Соколов сел только после разрешения и сразу посмотрел на свои три страницы. Узнал. Перевёл взгляд на следователей и сжал губы.

— Подпись твоя? — спросил Орлов.

— Моя.

— Читал перед подписью?

— Читал.

— Всё понял?

Соколов потёр большой палец о край стола.

— Понял.

— Котолынов руководил центром?

— Я так сказал.

— Я спрашиваю, руководил?

Соколов посмотрел на Агранова. Тот стоял в стороне и не двигался.

— Мы считали его старшим.

— Кто «мы»?

— Люди.

— Фамилии.

— Я написал.

— Здесь семь фамилий нет. Здесь три.

Соколов замолчал. Орлов не помогал. Ягода тоже. Поскрёбышев записал вопрос и оставил место под ответ. Через несколько секунд Соколов назвал Румянцева, Ханика и ещё одного человека из старой оппозиционной компании. На вопрос, где они втроём называли Котолынова руководителем, он сначала сказал «на квартире», потом поправился: «после собрания». Чьей была квартира, не помнил.

— Когда?

— Осенью.

— Месяц.

— Октябрь. Может, конец сентября.

— Киров тогда обсуждался?

— Руководство обсуждалось.

— Я спросил Кирова.

— Нет.

Ягода вмешался впервые:

— А Николаев?

Соколов дёрнул головой.

— Его знали.

— Кто?

— В Ленинграде многие знали.

— В центре кто его знал?

— Не могу сказать.

Орлов положил ладонь на протокол.

— Стоп. Сначала одна встреча. Где. Когда. Кто сидел. Кто вошёл позже. Без «центр», пока он сам место не назовёт.

Агранов сказал:

— Так можно потерять главное признание.

— Оно уже у вас. Три страницы. Теперь посмотрим, стоит ли под ними человек.

Поскрёбышев начал новый лист. Вопросы пошли в другом порядке. Не «кто руководил», а где видел Котолынова в последний раз. Не «какие задачи ставились», а что говорили. Не «кто связан с Николаевым», а когда Соколов лично видел Николаева. На третьем вопросе признание стало рассыпаться на обычные встречи: коридор института, партийное собрание, разговор возле столовой. На пятом выяснилось, что Николаева Соколов не видел с весны.

Ягода слушал без возражений. Когда Соколов уходил в общую фразу, нарком возвращал его к фамилиям и дважды уточнял место встречи. Агранов уже не вмешивался. Молотов сидел у окна и читал оба протокола одновременно, загибая уголок чистого листа на каждом расхождении во времени.

— Террористические задачи кто поставил? — спросил Орлов.

Соколов побледнел.

— Так говорили.

— Кто?

— Что борьба обостряется.

— Это не фамилия.

— Котолынов говорил о борьбе.

— Слово «террор» сказал?

— Не помню.

— Убийство сказал?

— Нет.

— Киров?

— Нет.

Орлов подвинул ему первую страницу признания.

— Здесь написано: «террористические задачи».

Соколов прочитал строку, сглотнул.

— Следователь спросил, были ли настроения.

— Какие слова ты ответил?

— Что люди злые. Что после разгрома оппозиции многие…

Он оборвал себя.

— Многие что?

— Ненавидели.

— Кого?

Теперь Соколов смотрел только в стол.

— Руководство.

Ягода взял первую страницу и постучал ногтем по полю.

— Ненависть к руководству после оппозиционной борьбы. Участники связаны между собой. Один из них знаком с Николаевым. Вы хотите, чтобы следователь не проверял террор?

— Проверял.

— Он проверил.

— Он спросил словом, которое потом получил в ответ.

— Вы запрещаете называть предмет вопроса?

— Я запрещаю выдавать предмет вопроса за показание.

Ягода откинулся на спинку стула.

— Тогда любой опытный следователь у вас виноват заранее. Он всегда знает, что ищет.

— Пусть знает. Задержанный знать не обязан.

Агранов наконец усмехнулся, совсем коротко.

— В уголовном деле так можно работать. В политическом вы потеряете сеть.

— Сеть покажете связями.

— В оперативной работе адрес и встречу не всегда получают сразу.

— Тогда покажите адрес, встречу или передачу поручения. Пока у вас только слова из вопросника.

Соколов переводил взгляд с Орлова на Ягоду и молчал. Его три страницы лежали между ними. Орлов оборвал спор и повернулся к врачу.

— Сколько может отвечать без перерыва?

— Сейчас лучше закончить.

— Заканчиваем.

Ягода поднял бровь.

— Он ещё может отвечать.

— Пока он ещё способен понять, что подписывает.

Соколову дали прочитать новый лист. Он исправил «октябрь» на «сентябрь или октябрь», возле слова «центр» написал: «так называл следователь», под фразой о террористических задачах добавил собственноручно: «лично поручений не получал». Агранов потребовал рядом оставить первоначальные показания без изъятия. Орлов согласился. Оба протокола прошили вместе. Ничего не уничтожать, ничего не перепечатывать набело.

— Теперь Котолынов? — спросил Ягода.

— Теперь.

— Очная ставка?

— С одним вопросом за раз.

Котолынова ввели в 19:18. Он увидел Соколова и остановился на пороге. Соколов тоже изменился: выпрямился, перестал тереть пальцы. Два человека, которые по отдельности путали месяцы и адреса, вдруг прекрасно поняли, зачем их свели. Агранов попросил разрешения вести ставку. Орлов передал ему лист и сказал:

— Веди.

Первый вопрос Агранов задал Соколову:

— Подтверждаете, что Иван Иванович Котолынов являлся руководителем зиновьевского центра?

— Стоп, — сказал Орлов.

Агранов повернул голову.

— Вы разрешили вести.

— Вести. Не кормить ответом. Спроси, кем он его считал.

Агранов зачеркнул строку при всех. Новая формулировка вышла короче:

— Кем вы считали Котолынова?

Соколов ответил:

— Старшим среди наших.

— Почему?

— Его слушали.

Котолынов хмыкнул.

— На партийной конференции тоже слушали. Я делегат.

— К вам не обращались, — сказал Агранов.

— А фамилию мою можно без меня разбирать?

— Будете отвечать, когда спрошу.

Орлов не вмешался. Котолынов посмотрел на него, не получил защиты и понял правильно: запрет на липовый вопрос не означал дружбы. Агранов стал жёстче. Где встречались? Кто собирал? Кто предупреждал? Кто передавал бумаги? Соколов называл людей, но всякий раз терялся на времени. Котолынов подтверждал часть встреч и отрицал политический «центр». Ни один не упомянул Кирова сам.

— Николаев бывал? — спросил Агранов.

— У меня — нет, — сказал Котолынов.

— Я вас не спрашивал, у вас ли.

— Тогда спрашивайте точно.

Агранов на секунду замолчал. Ягода повернул карандаш между пальцами.

— На встречах, где присутствовали вы и Соколов, Николаев был?

— Нет.

— Соколов?

— Не видел.

— Об убийстве Кирова говорили?

Оба ответили почти одновременно:

— Нет.

Агранов записал. Потом спросил Соколова о «террористических настроениях». Котолынов сразу потребовал объяснить, чьи именно слова имеются в виду. Соколов сказал про злость после разгрома оппозиции. Про желание смены руководства. Про разговоры, что «так жить нельзя». Агранов трижды пытался довести цепочку до действия. Трижды упирался в общие фразы.

Поскрёбышев положил рядом собственноручный лист Котолынова с семью фамилиями. Список Соколова был короче. Совпадал только Румянцев. Ханика у Котолынова не было. Агранов сразу ухватился за расхождение: значит, один из них скрывает часть сети. Котолынов ответил, что писал тех, с кем встречался после восстановления в партии; всех знакомых бывших оппозиционеров Ленинграда он перечислять не собирался, потому что тогда понадобится телефонная книга.

— Ханика знаете? — спросил Агранов.

— Знаю фамилию.

— Соколов говорит, что он был среди ваших.

— «Наших» каких?

— Не играйте.

— Я как раз не играю. Вы сначала назовите организацию, потом спрашивайте, чей я в ней.

Ягода негромко сказал:

— Смелее стал.

Котолынов повернулся к нему.

— Нет, товарищ нарком. Просто понял, что вы всё равно запишете каждое слово.

— Правильно понял.

— Тогда и вы правильно спрашивайте.

Агранов потребовал зафиксировать последнюю реплику. Поскрёбышев записал без выражения. Котолынов уже строил защиту на новых правилах: требовал точного вопроса, отмечал каждую подмену и заставлял следователя исправляться при свидетелях. Ягода это увидел и сразу использовал против установленного Орловым порядка.

— Видите? Теперь он отвечает следователю вопросом на вопрос, — сказал Ягода.

— Потому что Агранов оставил ему лазейку в формулировке.

— Моим людям вы такие вопросы запретили.

— Значит, формулируй без лазейки.

Ягода медленно повернул к Орлову голову.

— Буду.

Ягода подозвал Агранова и продиктовал ему прямо при Котолынове: к каждому новому задержанию прикладывать отдельную справку с источником, временем получения и фамилией сотрудника; вопросники сохранять вместе с протоколами; старую партийную разработку не называть материалом по Кирову без новой связи. Агранов записал всё без возражений. На последней строке спросил:

— Если источников три?

— Приложишь три.

Орлов ничего не добавил. Ягода сложил записанный порядок в свою папку.

В 19:47 Орлов остановил ставку. Соколова увели первым. Котолынову приказали ждать. Он поднялся и спросил:

— Меня арестовали?

Ягода ответил:

— Если арестуем, узнаете.

— Сейчас что?

— Сейчас вы задержанный до решения о мере пресечения. Основание — показания Соколова.

Котолынов посмотрел на Орлова.

— А центр есть?

— Пока подтверждены только встречи. Организация не подтверждена.

— Тогда выясняйте быстрее. В Ленинграде слово идёт быстрее вас.

Ягода прищурился.

— Какое слово?

— Что уже берут зиновьевцев.

— Кто сказал?

— Пока ждал, двоих провели мимо. Один спросил конвойного: «Тоже за Зиновьева?» Тот ответил: «А за кого же ещё».

Агранов сделал шаг к нему, но Орлов велел увести Котолынова. Поскрёбышев внёс сказанное в отдельную запись: время ожидания, коридор, слова конвойного. Источник слуха ещё предстояло установить, но теперь у Ягоды было основание проверить собственный караул.

— Пока мы переписывали протокол, по коридорам уже пустили слово о зиновьевцах, — сказал Ягода.

— Откуда вышел слух?

— Из караула или от тех, кого сегодня вызвали. Проверю оба канала.

— По названным адресам поставь наружное наблюдение.

— Если начнут уничтожать бумаги, мне понадобится право войти сразу.

— На такой вход принесёшь фамилию, источник и доклад наблюдения. Одного прошлого в оппозиции мало.

Ягода встал.

— Хорошо. Какие действия вы разрешаете мне сегодня ночью?

Орлов тоже поднялся. Спина отозвалась тупой болью, пальцы опять задрожали. Он сунул правую руку в карман кителя. Молотов заметил, Ягода — неизвестно.

— Первое. Соколов остаётся отдельно. Второе. Котолынов — отдельно. Третье. Семь фамилий Котолынова и фамилии Соколова проверить перекрёстно. Адреса, работа, телефон, поездки. Четвёртое. Ни одного нового ареста только за старую оппозицию. Пятое. Признание Соколова в Москву не отправлять как установленный факт.

Ягода сразу упёрся в пятый пункт.

— Сведения уже обязаны идти в сводку.

— Пойдут. С пометой: «не подтверждено очной ставкой».

— Очная ставка была.

— И не подтвердила ни поручения, ни Кирова, ни Николаева.

— Подтвердила группу.

— Подтвердила встречи.

— Для московской сводки это сочтут одним и тем же.

— Нет. Поэтому в сводке останутся обе формулировки.

Поскрёбышев протянул наркому готовую формулировку. Ягода прочитал её дважды. «Соколов заявил о существовании зиновьевского центра и руководящей роли Котолынова. При очной ставке подтверждены знакомства и встречи; данные о подготовке убийства С.М. Кирова не получены. Проверка продолжается». Нарком поставил подпись. Потом попросил второй экземпляр.

— Второй экземпляр зарегистрирую и передам вам, — сказал Поскрёбышев.

— Первый куда пойдёт?

— В Москву, по прямому проводу. Копия останется в журнале исходящих, Генрих Григорьевич.

Ягода посмотрел на Поскрёбышева дольше обычного. Секретарь спокойно промокнул подпись и убрал один экземпляр в исходящие. Второй отдал Ягоде. Через несколько минут та же фраза должна была пойти по прямому проводу в Москву. Между «центр установлен» и «Соколов заявил о центре» лежало всего одно слово. В аппарате иногда этого хватало, чтобы ночью не выехало несколько машин.

В 20:05 принесли сведения по Лурье. До второго отделения он работал по старой оппозиции, вёл Котолынова с 1932 года и трижды писал справки о «сохраняющемся ядре». Последняя была датирована 27 ноября. Там уже встречалось словосочетание «зиновьевский центр», хотя Николаев в документе не фигурировал. Значит, вопросник 18:07 не родился из признания Соколова. Он пришёл из разработки, которую следователь принёс с собой в комнату.

— Вот источник, — сказал Агранов. — Никакой подделки. Оперативное дело.

— Я и не говорил «подделка».

— Тогда претензия к чему?

— К тому, что вы старое название положили в рот новому задержанному и через тринадцать минут получили его обратно с подписью.

— Соколов мог отрицать.

— Мог.

— Не отрицал.

— Поэтому он остаётся у вас.

Ягода забрал справку Лурье.

— Значит, признание всё-таки результат.

— Результат. Только не тот, который вы принесли в 18:29.

Нарком задержал взгляд.

— А какой?

— Теперь мы знаем, откуда взялся «центр» в вопросе.

Ягода не отдал справку. Вместо этого потребовал личное дело Лурье, журнал работы по Котолынову и документы, на основании которых в 1932 году открыли разработку. Орлов разрешил. Тогда нарком пошёл дальше: раз проверяют происхождение формулировки, поднять партийные материалы по тем же людям, включая решения комиссии ЦК. Поскрёбышев посмотрел на Орлова. Ягода только что повернул его же порядок против секретариата.

— Поднимать? — спросил Поскрёбышев.

— Поднимать.

— Включая московские?

— Все, на которые есть ссылка.

Ягода положил справку Лурье перед секретарём.

— Мои люди будут прикладывать источник каждого вопроса. Тогда и партийная характеристика должна идти с первичными материалами, а не как готовый факт.

— Согласен, — сказал Орлов.

— Хорошо. Запишите.

Поскрёбышев записал: «Партийные характеристики использовать как источник сведений; фактические обстоятельства проверять по первичным материалам». Ягода попросил дать ему копию. Молотов, не поднимая головы, заметил, что такую формулировку придётся потом защищать перед Секретариатом ЦК. Орлов ответил: значит, защитят. Нарком получил бумагу, которая ограничивала НКВД и одновременно открывала ему право задавать неудобные вопросы партийным аппаратчикам.

— Тогда поднимем и партийные решения, — сказал Ягода.

— Поднимем.

— Чудов и московский секретариат будут возражать.

Орлов не ответил. Через десять минут в особый сектор ушло требование выдать старые решения по Котолынову, Румянцеву и Соколову с листами выдачи. Чудов получил копию. Ещё одну забрал Агранов. Новый порядок уже перестал быть только тормозом для Ягоды; тот превращал его в инструмент против соседних кабинетов.

Ягода перечитал распоряжение и вернул лист Поскрёбышеву.

— Я принёс признание, а вы затребовали личное дело следователя, товарищ Сталин.

— Потому что он внёс «центр» в вопрос до начала допроса.

— Следующий протокол получите вместе с источниками вопросов.

Ягода потребовал разрешить ночную проверку связей по обоим перечням, но согласился на запрет новых задержаний без отдельной санкции. Агранов попросил оставить Лурье на работе и получил согласие. За ним поставили незаметное наблюдение силами не ленинградского управления, а московской группы. Исполнитель получил фамилию только после того, как расписался за пакет.

Ягода забрал свой экземпляр сводки и вышел к прямому проводу. Агранов вышел следом. Дверь в кабинет закрылась за ними.

В коридоре Агранов догнал наркома уже у поворота к комнате связи. Ягода шёл быстро и не оглядывался.

— Генрих Григорьевич.

Нарком остановился.

— Что?

— Он требует прикладывать к протоколу всё, откуда мы взяли вопрос. Даже старые разработки.

— Я видел.

— Раньше такого не требовал.

Ягода посмотрел на закрытую дверь кабинета, потом на Агранова.

— Требовал он раньше или нет — не твоя забота. В каждом протоколе теперь будет источник вопроса и твоя подпись.

— Тогда что делать с первыми протоколами?

— Хранить. Все. И наши, и партийные. Хочет происхождение каждого слова — получит происхождение. Если слово пришло из обкома, пиши обком. Если из старой разработки — пиши старую разработку. Не бери на себя чужое.

Агранов понял вторую половину быстрее первой.

— А если после этого крайним окажется партийный аппарат?

— Значит, не мы.

Ягода открыл дверь комнаты связи и перед тем, как войти, добавил:

— На следующий допрос принесёшь адреса, время и свидетелей. Вывод я подпишу сам.

Дверь закрылась. Агранов постоял секунду и ушёл в противоположную сторону, к московской оперативной группе.

В кабинете Поскрёбышев собрал подписанные листы и унёс их в соседнюю комнату для регистрации. Только когда в помещении остались Орлов и Молотов, Молотов поднялся от окна и подошёл к столу.

— Коба, Ягода не остановлен.

— Я не собирался снимать его сегодня.

— Он понял приказ так: прежнюю версию можно оставить, если рядом лежит источник.

— Поэтому подлинники будут у Поскрёбышева.

— В Москве Ягода потребует всю папку.

— Получит заверенные копии.

— А подлинники?

Орлов посмотрел на закрытую дверь.

— В особом секторе. Выдача только по моей подписи.

Молотов поправил очки.

— Тогда внеси это в распоряжение, пока он у прямого провода. Один экземпляр оставь мне.

— Поскрёбышев внесёт. Экземпляр получишь ты.

— Тогда оформляй.

Молотов вернулся к окну. Через минуту Поскрёбышев вошёл обратно с зарегистрированным экземпляром. Ягода всё ещё был у прямого провода.

В 20:32 Поскрёбышев принёс два пакета. Первый — ночные сводки по фамилиям. Второй был без номера особого сектора, только с пометой «лично». Курьер приехал из квартиры Кирова. Внутри лежал небольшой конверт, адресованный от руки: «Товарищу Сталину». Поскрёбышев сказал, что передала Мария Львовна Маркус-Кирова через женщину, оставшуюся с ней после известия о смерти.

Ягода вернулся как раз в тот момент, когда Орлов взял конверт. Агранов вошёл следом, закрыл дверь и остался у шкафа.

— Кто держал конверт после курьера?

— Только я. Печать цела, — сказал Поскрёбышев.

— Зарегистрируйте до вскрытия.

Орлов надорвал край.

Внутри оказался один лист. Несколько строк, написанных неровно, с сильным нажимом в начале и почти исчезавшими буквами к концу. Орлов прочитал молча. Потом ещё раз.

Молотов спросил:

— Что она хочет?

Орлов положил письмо на стол, но Ягоде не подвинул.

Последняя строка была короче остальных:

«Иосиф, не отдавай Серёжу тем, кому теперь выгодна его смерть».

Есть одна сводка, которую Сталин теперь проверяет лично: новые подписчики профиля. Каждое уведомление «На вас подписались» греет его сильнее любого доклада Ягоды и заставляет снова садиться за следующую главу. Поэтому подпишитесь на профиль. Возможно, именно после вашего уведомления Коба откроет новую папку раньше срока.

Глава 10. Письмо вдовы

Орлов не передал лист Ягоде. Нарком протянул руку, подождал и убрал её сам. Молотов отложил протокол. Поскрёбышев перестал писать. Агранов стоял у шкафа, держа раскрытую папку на ладони.

— Что там? — спросил Ягода.

Орлов прочитал письмо ещё раз. Мария Львовна просила вернуть личные бумаги Сергея, не пускать в квартиру сотрудников без знакомого ей человека и выяснить, кто уже расспрашивал её о домашних звонках Кирова. Последняя строка была написана отдельно: «Иосиф, не отдавай Серёжу тем, кому теперь выгодна его смерть».

— В квартиру приходили из управления?

Ягода посмотрел на Агранова.

— Официальный обыск не назначали, — ответил тот.

— Я спросил, приходили ли.

— Проверю.

— Сейчас.

Агранов закрыл папку, но Ягода остановил его у двери и велел начать с дежурной части ленинградского управления, затем проверить домовую книгу и пост у квартиры. Поскрёбышев записал поручение и время. Теперь Агранов не мог вернуться с ответом «сотрудников не установили»: в журнале оставались фамилия исполнителя, порядок проверки и человек, который должен был доложить результат.

Агранов положил папку на край стола и вышел. Орлов сложил письмо пополам. Ягода следил за его руками.

— В личную переписку Кирова могло попасть всё Политбюро, — сказал нарком. — Если вдова начнёт решать, что показывать следствию, мы потеряем половину связей.

— Она ничего не решает за следствие. Но твои люди не будут грести шкафы мешками.

— Тогда кто определит, что относится к делу?

— Двое. Твой сотрудник и прокурорский. При вдове или при человеке, которого она назовёт.

— На каждую записку прокурора ставить?

— На каждое изъятие из квартиры Кирова.

Ягода взял карандаш Поскрёбышева, повертел и положил обратно.

— Вы мне расследование комиссией свяжете.

— Генрих, если у Кирова уже забрали бумагу без описи, связан будешь не комиссией.

Нарком подался к столу.

— Что именно она пишет?

— Что днём приходили двое. Искали записную книжку.

— Фамилии?

— Не назвались.

Ягода больше не говорил, что посетители могли оказаться чужими. Он попросил Поскрёбышева дать ему номер квартиры Кирова, сверил его со своей записной книжкой и положил перед собой чистый лист. Спор о полномочиях закончился: если звонок подтверждал слова вдовы, наркому предстояло допрашивать собственных сотрудников в присутствии Сталина.

— Значит, это могли быть не мои.

— Поэтому найдёшь.

Поскрёбышев зарегистрировал конверт как личное письмо Сталину. Текст не переписывал. В журнале указал только отправителя, время доставки и человека, принявшего пакет. Ягода потребовал отметить, что письмо осталось у Сталина. Поскрёбышев записал.

В 20:41 секретарь соединил их с квартирой Кирова. Женщина на другом конце назвала себя, Поскрёбышев сверил фамилию с номером и только после этого передал трубку Орлову.

— Мария Львовна?

Ответа пришлось ждать.

— Иосиф?

— Да. Письмо получил.

— До конца прочитал?

— Прочитал. Кто приходил?

— Сказали, из учреждения. Один высокий, второй помоложе. Серёжину книжку искали.

— Показывали удостоверения?

— Мне не показывали. Там женщина была, она видела.

— Что взяли?

— Не знаю. Они у телефона стояли. Я в спальне была. Потом один вошёл и спросил, где Сергей держал московские номера.

Ягода придвинул чистый лист и написал Поскрёбышеву: «Время».

— Когда это было?

— После двух. Может, ближе к трём.

— Сейчас у двери кто?

— Милиционер. Другой в прихожей сидит. Говорит, так положено.

Мария Львовна говорила с перерывами. Женщина возле неё повторяла вопросы громче, и часть ответов Орлов слышал уже из вторых рук. Ягода отмечал каждую деталь: время, двух посетителей, телефонный столик, сотрудника в прихожей. Агранов стоял у его плеча и читал запись сверху вниз, словно заранее искал место, где слова вдовы можно будет проверить или опровергнуть.

Орлов закрыл ладонью микрофон.

— Кто поставил пост внутри квартиры?

Ягода ответил без паузы:

— Ленинградское управление. Охрана семьи и вещей.

— Убрать в подъезд.

— Пока не проверим квартиру, сотрудник нужен внутри.

Орлов убрал ладонь.

— Мария Львовна, сотрудник сейчас выйдет в подъезд. До приезда прокурорского работника никого не впускайте. Если будут требовать, звоните сюда.

В трубке закашляли. Потом женщина рядом с Марией Львовной что-то сказала ей вполголоса.

— Иосиф, тот листок у телефона они оставили. Но номера переписывали. Я сама не видела. Мне сказали.

Связь оборвалась не сразу. Орлов слышал, как в квартире спорили возле аппарата, затем щёлкнул рычаг.

— Пост в подъезд, — повторил он.

Ягода нажал кнопку звонка и вызвал дежурного. Приказ отдал сам: сотруднику выйти из квартиры, остаться на площадке, посетителей записывать, без разрешения хозяйки внутрь не входить. После этого потребовал соединить его с Ленинградским управлением НКВД.

— Если это были мои, к ночи будут здесь.

— Сначала установи, кто их послал.

— Установлю и это.

Днём, за шесть часов до звонка, Мария Львовна лежала в спальне. Дверь в комнату была приоткрыта. Из прихожей она видела только рукав шинели и ботинок человека, остановившегося у телефонного столика.

Лаптев предъявил удостоверение милиционеру у двери, но женщине, оставшейся при Марии Львовне, показал его из руки и сразу убрал.

— Нам нужны домашняя книжка Сергея Мироновича и лист междугородних номеров.

— На каком основании?

— По делу об убийстве.

— Бумага у вас есть?

Лаптев не ответил. Селиванов прошёл к телефону. Возле аппарата лежал лист с фамилиями и номерами, прижатый пепельницей. Он потянулся к нему, но женщина накрыла лист ладонью.

— Хозяйка запретила брать.

— Мы не берём.

— Тогда не трогайте.

Селиванов отступил. Лаптев снял перчатки.

— Гражданка, член Политбюро убит. Мы проверяем его связи. Хотите отвечать, почему помешали?

— Я отвечу. Запишите фамилию и дайте акт.

— Акт будет, если что-нибудь изымем.

Из спальни позвала Мария Львовна. Женщина оглянулась. Этого хватило: Селиванов сдвинул её ладонь, Лаптев переписал 7 номеров в служебный блокнот. Напротив двух поставил короткие пометы. Лист вернул под пепельницу.

— Кто вам приказал? — спросила женщина.

— Управление.

— Фамилию.

— Дроздов.

Лаптев назвал фамилию без должности и не предложил связаться с управлением. Женщина запомнила это. Она отошла к двери спальни, но осталась так, чтобы видеть столик и руки обоих сотрудников. Селиванов снял фуражку, вытер лоб подкладкой и ждал указаний Лаптева. В квартире не было ни понятых, ни человека из прокуратуры, ни листа, на котором можно было бы расписаться за осмотр.

Селиванов посмотрел на Лаптева. Сам он Дроздова сегодня не видел. Приказ ехать в квартиру Лаптев получил по телефону в дежурной комнате, после чего забрал его из коридора.

На лестнице Селиванов спросил:

— От Дроздова точно?

— В управлении скажешь, что искали и ничего не взяли.

— Я про приказ.

Лаптев остановился этажом ниже.

— Хочешь вернуться и спросить вдову, разрешает ли она нам работать?

Селиванов промолчал.

В машине Лаптев вырвал из блокнота лист с 7 номерами, сложил вчетверо и убрал во внутренний карман. В управление он вошёл через служебный подъезд. Селиванов видел, как тот передал сложенный лист дежурному секретной части. В журнале они не расписались.

В Смольном Агранов вернулся через 9 минут.

— Двое из секретно-политического отдела были в квартире в 14:26. Лаптев и Селиванов. В домовой книге записаны. В журнале управления выезда нет.

— Кто дал приказ? — спросил Ягода.

— Дежурный ссылается на Дроздова.

— Сам Дроздов подтверждает?

— Его местонахождение устанавливают.

— В Смольный не вести. Найдите тихо и поставьте наблюдение. Лаптева и Селиванова привести сюда по одному.

Агранов записал.

— Задержать?

— Для объяснений, — сказал Орлов. — Без обыска квартир. Карманы описать перед входом.

Ягода повернулся к нему.

— Если они унесли записи, это уже не объяснение.

— Когда найдёшь запись, решишь.

— Я решу раньше. Иначе второй успеет избавиться.

— Машины отправь одновременно. Развести по разным входам. Между собой не разговаривают.

Ягода помолчал, затем продиктовал приказ Агранову почти теми же словами. Добавил: служебные столы опечатать до проверки. Орлов согласился. Поскрёбышев поставил время.

Пока машины ехали, Чудов принёс проект обращения Марии Львовны к ленинградским рабочим. Текст подготовил агитпроп: благодарность за соболезнования, призыв сплотиться вокруг партии, «злодейская рука классового врага». Под последней строкой оставили место для подписи вдовы.

— Она читала? — спросил Орлов.

— Ей сейчас не до редакционной работы, — ответил Чудов. — Передадим через врача.

— Тогда это не её обращение.

— Город ждёт слова семьи. Заводы присылают резолюции. Если вдова промолчит, завтра появятся разговоры.

Ягода взял лист.

— Текст обычный. Подпись можно получить при враче.

Орлов подвинул ему страницу.

— Подпиши сам.

— Моё имя под обращением вдовы никому не нужно.

— Её имя под чужим текстом тоже.

Чудов посмотрел на Молотова.

— Вячеслав Михайлович, комиссии нужен ответ. Люди идут на прощание колоннами.

Молотов прочитал два абзаца, вернул лист.

— Дайте сообщение врача. По состоянию здоровья заявлений не делает. Благодарность заводам подпишет похоронная комиссия.

— Это будет выглядеть так, будто семья недовольна, — сказал Чудов.

— Чем?

— Следствием. Москвой. Тем, как всё проводится.

Орлов положил рядом письмо Марии Львовны, закрыв последнюю строку ладонью.

— Она уже недовольна. В её квартиру вошли без постановления. Сначала разберись со своим управлением, потом проси у неё подпись.

Чудов покраснел.

— Управление НКВД мне не подчиняется.

— Зато пост внутри квартиры тебя не удивил.

Чудов выпрямился.

— В городе убили Кирова. Я не стану извиняться за усиление охраны.

— За охрану не надо. За подпись живого человека под текстом, которого он не видел, придётся.

Молотов перебил, прежде чем Чудов ответил:

— Проект снять. Комиссия даст сообщение от своего имени. Это решение.

Чудов забрал чистовую копию. Черновик Поскрёбышев оставил у себя, поставил время и фамилию составителя.

После выхода Чудова Молотов спросил:

— Письмо вдовы покажешь?

— Тебе — да.

— Ягода тоже потребует.

— Пусть требует.

Молотов дождался, пока Поскрёбышев закроет дверь приёмной, и только после этого протянул руку. Он не торопил Орлова и не повторял просьбу. Личное письмо Сталину могло остаться у Сталина; письмо вдовы убитого члена Политбюро уже касалось комиссии. Молотов хотел увидеть, есть ли там фамилия, которую завтра придётся обсуждать в Москве.

— Коба, если там обвинение, оно уже не личное.

Орлов раскрыл лист и подал ему. Молотов прочитал последнюю строку, затем первую. Вернул без замечаний.

— Обвинения нет, — сказал он. — Есть недоверие.

— Этого мало?

— Для вдовы достаточно. Для Политбюро — нет. Там спросят фамилию.

— Поэтому фамилию сейчас ищут.

В коридоре у траурного зала слесарь Балтийского завода Михаил Нефёдов ждал, пока их делегацию пропустят к лестнице. Очередь не двигалась. Впереди дважды проверяли списки, у мужчин просили раскрывать пальто.

Нефёдов сказал стоявшему рядом мастеру:

— Если Николаев сюда с револьвером прошёл, кого они теперь ищут у нас под подкладкой?

Сотрудник охраны услышал.

— Повторите.

Нефёдов повернулся.

— Я спросил, почему его раньше не проверили.

— Документы.

— Мы по списку завода.

— Удостоверение сюда.

Мастер сделал шаг в сторону. Охранник заметил.

— Вы вместе говорили?

— Он говорил, — быстро ответил мастер.

Нефёдов посмотрел на него, но спорить не стал. Удостоверение забрали. Его провели в комнату охраны за боковой дверью. Там стояли стол, три стула и телефон. На окне лежали снятые ремни.

Дежурный записал фамилию, завод и цех.

— Что хотели сказать про врагов?

— Ничего. Про охрану спросил.

— При ком?

— При своих.

— Фамилии своих.

Нефёдов назвал мастера и ещё двух рабочих. Дежурный записал всех.

— Оружие есть?

— Нет.

— Обыскивать будем или сам выложишь?

Нефёдов положил на стол табак, спички, складной метр и 3 рубля мелочью. Дежурный проверил карманы пальто и велел снять ремень.

— Я задержан?

— Пока проверяем.

— Сколько?

— Решат.

— Кто?

Дежурный перечитал заводское удостоверение, сверил фотографию и положил книжку в ящик стола. Нефёдов остался без документа и ремня в комнате, двери которой он сам открыть уже не мог. За стеной продолжали пропускать делегации; мастер, названный им свидетелем разговора, к нему не вошёл. Через несколько минут дежурный получил по телефону указание составить карточку и ждать решения Агранова.

Дежурный поднял трубку.

— Ещё вопрос задашь — поедешь в управление. Там времени отвечать хватит.

Через 25 минут карточку Нефёдова принесли Агранову. Наверху стояло: «Антисоветское высказывание в связи с убийством товарища Кирова». Ниже — ни оружия, ни связи с Николаевым, ни прежних задержаний.

— Где он? — спросил Орлов.

— В комнате охраны, — ответил Агранов.

— За что держите?

— Поставил под сомнение официальное сообщение в присутствии делегации.

— Что сказал дословно?

Агранов прочитал запись.

— Он спросил про проход Николаева.

— И про классового врага.

— Это ты добавил в заголовок.

Агранов не убрал карточку.

— Такие вопросы у проходной быстро становятся разговорами в вагоне. К утру половина завода будет повторять.

Ягода сидел у телефона и слушал.

— Удостоверение вернуть, — приказал Орлов. — В делегацию пропустить.

— Наружное наблюдение оставить? — спросил Агранов.

— До посадки в поезд. Без задержания его товарищей и без обыска.

Нефёдов получил ремень и удостоверение. Перед выходом спросил дежурного:

— Мастеру сказать можно, что отпустили?

Дежурный посмотрел на сотрудника, пришедшего сверху.

— Скажите, — ответил тот.

На лестнице Нефёдов увидел мастера. Тот отвёл глаза и пропустил его вперёд. У выхода из Смольного за делегацией пошёл мужчина в сером пальто. Нефёдов его не заметил.

В 21:36 Поскрёбышев привёл Вышинского. Заместитель прокурора СССР снял очки, прочитал выписку из домовой книги и спросил Ягоду:

— Постановление на обыск квартиры было?

— Обыск не проводился.

— Двое сотрудников вошли и осматривали вещи. Как вы это называете?

— Оперативной проверкой.

Вышинский снял очки и протёр их платком. Ягода не повысил голоса и не стал ссылаться на срочность после убийства. На столе уже лежала домовая запись с двумя фамилиями, а постановления не было. Спор шёл не о названии действия: прокурор хотел получить копию раньше, чем управление успеет провести второй допрос и выровнять показания сотрудников.

— Что им разрешили проверять?

— Записи Кирова, имеющие отношение к делу.

— Кто разрешил?

Ягода посмотрел на Агранова.

— Это и устанавливаем.

Вышинский вернул выписку Поскрёбышеву.

— Если переписывали или изымали, мне нужны первоначальные объяснения обоих сотрудников и человек, которому передали запись. До повторного допроса.

Агранов сказал:

— Сначала надо получить объяснения.

— Их я и запросил.

— Следствие ведёт НКВД.

— А происхождение доказательства в суде объяснять прокуратуре.

Ягода оборвал спор:

— Получите копии первых объяснений.

Орлов добавил:

— До того, как им покажут показания друг друга.

Вышинский взял только выписку. Поскрёбышев проводил его в приёмную.

Ягода вышел следом и кивком позвал Агранова. Они остановились в узком коридоре между кабинетом и комнатой связи. У двери стоял сотрудник московской группы; Ягода отправил его к лестнице.

— Лаптева сюда первым, — сказал нарком. — Селиванова держать у нижнего входа.

— Уже развели.

— Дежурный секретной части?

— Говорит, получил лист с номерами от Лаптева и передал в группу Дроздова.

— Объяснение взял?

— Пишет.

— Ко мне. В общую папку пока не клади.

Агранов поднял глаза.

— Сталин потребовал источник приказа.

— Поэтому сначала установи, кто звонил Дроздову. Объяснение дежурного пока будет у меня. Наверх оно уйдёт вместе с журналом звонков.

— Вышинский просил первые объяснения.

— Он просил объяснения тех двоих. Их получит. Дежурного пока не спрашивал.

Агранов сложил лист, на котором делал пометы.

— А если спросят?

— Тогда не ври. Скажешь, проверяется.

Ягода открыл дверь комнаты связи.

— И найди Дроздова раньше прокурора.

В 22:06 Лаптева ввели в кабинет. Перед этим у него забрали удостоверение, ремень, блокнот и 2 карандаша. Опись лежала у Поскрёбышева. Лаптев держал кепку в обеих руках.

Ягода не предложил ему сесть.

— Кто послал в квартиру Кирова?

— Товарищ Дроздов.

— Лично?

Лаптев замялся.

— По управлению передали.

— Кто передал?

— Дежурный вызвал. Сказал, распоряжение Дроздова.

— Что приказали найти?

— Домашнюю записную книжку и номера телефонов.

— Нашёл?

— Нет.

— Что вынес?

— Ничего.

Поскрёбышев записал оба ответа дословно. Лаптев увидел, что слова уже легли в протокол, и впервые попросил разрешения сесть. Ягода не разрешил. У двери стоял сотрудник московской группы, которому велели не выпускать опрашиваемого даже в уборную без сопровождения. Лаптев перевёл взгляд с наркома на Орлова и понял, что обычным объяснением начальнику отдела разговор не закончится.

Ягода протянул руку. Поскрёбышев подал опись вещей Лаптева.

— Служебный блокнот где?

— В отделе.

— Кому оставил?

— Дежурному.

— Расписка?

— Не оформляли. Рабочие номера.

Агранов раскрыл принесённый из управления блокнот на месте вырванной страницы. Край был свежим, обрывок оставался под ниткой переплёта. Лаптев ещё не знал, что Селиванова везут отдельной машиной и что тот видел передачу листа. Ягода положил блокнот перед ним, но страницу показывать не стал: дал сотруднику возможность повторить ложь уже после предъявленного предмета.

— Какие номера, если ты ничего не нашёл?

Лаптев посмотрел на Агранова. Тот стоял сбоку и не помог.

— На листе у аппарата были телефоны. Мы их не брали.

— Я спросил, нашёл ли ты то, за чем послали.

— Книжки не нашли.

Ягода подошёл ближе.

— Сейчас тебя оставят в Смольном. Удостоверение не вернут. Если до утра выяснится, что хоть один лист ушёл без записи, из сотрудника ты станешь человеком, который вынес материал из квартиры убитого члена Политбюро. Ещё раз: что переписал?

Лаптев назвал лист с телефонами.

— Сколько номеров?

— 7.

— Кому отдал?

— Дежурному секретной части.

— Копию делал?

— Нет.

— Кто видел передачу?

— Селиванов был рядом.

Ягода поставил на полях короткий знак и повернул протокол к Поскрёбышеву. Первое отрицание осталось незачёркнутым, рядом появилось признание о 7 переписанных номерах. Лаптев потянулся к листу, но нарком прижал его ладонью. Исправлять формулировку теперь можно было только отдельным объяснением с новым временем.

Орлов спросил:

— Почему в журнале нет выезда?

— Торопились.

— А возвращение?

— Через служебный вход прошли.

— Кто велел не записываться?

— Никто.

Лаптев ответил слишком быстро. Поскрёбышев поднял голову и повторил вопрос, чтобы зафиксировать именно этот ответ. Сотрудник подтвердил: прямого приказа обходить журнал не было. Значит, отсутствие записи нельзя было списать на Дроздова, дежурного или срочность. Лаптев сам выбрал служебный вход и сам не потребовал зарегистрировать возвращение группы.

— Значит, сам решил.

Лаптев сжал кепку.

— Так вышло.

Ягода повернулся к дежурному у двери.

— Оставить отдельно. Ни с кем не разговаривает. Если попросит телефон, записать номер и отказать.

Лаптева вывели.

Второго привезли в 22:44. Селиванов вошёл без ремня, но удостоверение у него оставалось в описи. Он сразу сказал:

— Товарищ нарком, там недоразумение. Мы ничего не изымали.

— Я ещё не спрашивал, — ответил Ягода. — Кто приказал ехать?

— Лаптев сказал, от Дроздова.

— Сам Дроздова слышал?

— Нет.

— Что нашли?

— Лист с телефонами.

Селиванов отвечал быстрее Лаптева, но после каждой фразы смотрел на дверь. Его привезли из дома и перед входом показали опись изъятых вещей, поэтому он знал: служебного блокнота при нём не искали. Когда Ягода спросил о листе у телефона, Селиванов решил отделить себя от передачи записи и сразу назвал человека, который переписывал номера.

— Где он?

— Оставили на месте. Лаптев переписал номера.

— В книжку?

— Да. Потом вырвал страницу.

Ягода перестал листать опись.

— Куда дел?

— Передал дежурному секретной части.

— Ты видел?

— Видел.

— Почему не расписались?

Селиванов попросил воды. Стакан принёс дежурный, тот же сотрудник остался у него за спиной. Ягода дождался, пока Селиванов выпьет, и повторил вопрос без угрозы. Теперь речь шла не об осмотре квартиры: сотрудник видел передачу незарегистрированного листа в секретную часть и до вызова в Смольный никому об этом не сообщил.

— Лаптев сказал, рабочая запись.

— А ты что сказал?

Селиванов опустил голову.

— Ничего.

— Теперь скажешь письменно. Отдельно укажешь: кто первым назвал Дроздова, где вы стояли и кто слышал.

Агранов подал ему лист. Селиванов сел у приставного стола. Рука дрожала, перо дважды царапнуло бумагу без чернил.

Пока он писал, Лаптева вернули. Ягода положил перед ним пустой блокнот, изъятый из его стола.

— Страницы нет.

— Я передал её дежурному.

— Полчаса назад ты сказал, что оставил блокнот.

— Я не понял вопрос.

— Сейчас понял?

— Да.

— Тогда объяснение заново. Первое остаётся в деле.

Лаптев посмотрел на Орлова.

— Товарищ Сталин, я приказ выполнял.

— Чей?

— Мне сказали, Дроздова.

— Кто сказал?

— Дежурный.

— Вот это и пиши. Не добавляй фамилию человека, которого сам не слышал.

Ягода забрал у Селиванова написанный лист, прочитал первые строки.

— Обоих оставить до утра. Стол дежурного секретной части опечатать при представителе прокуратуры. Лист найти. Передачу восстановить по минутам.

— Дроздова брать? — спросил Агранов.

Ягода посмотрел на него. В коридоре лежало объяснение дежурного, которого Орлов ещё не видел.

— Пока нет. Сначала выяснить, кому он звонил до выезда группы.

Орлов согласился. Ранний арест позволил бы свалить на Дроздова любой устный приказ. Поскрёбышев записал фамилии оставленных сотрудников и время.

Когда дверь за ними закрылась, Ягода положил перед Орловым оба первых объяснения.

— Копии Вышинскому уйдут сейчас. Подлинники останутся у меня до окончания проверки.

— Подлинники зарегистрирует Поскрёбышев. Получишь их под расписку.

— Я веду допрос своих сотрудников.

— Поэтому особенно зарегистрирует.

Ягода не спорил. Передал листы Поскрёбышеву и потребовал 2 заверенные копии. Одну забрал себе, вторую отправил Вышинскому.

В 23:18 принесли газетные гранки. Убийца уже назывался подосланным классовыми врагами. Формулировка появилась 1 декабря, до сегодняшних очных ставок и до проверки людей, проходивших в квартиру Кирова.

— Кто согласовал? — спросил Орлов.

Молотов ответил:

— ЦК. Опросом.

— Моя отметка есть?

Поскрёбышев поднял журнал.

— Проект вам докладывали первого числа. В листе согласования стоит «согласен».

— Подлинник остался в Москве. Ежов привёз выписку из листа согласования.

— Позовите его. Пусть покажет выписку и укажет, где хранится подлинник.

Ежов вошёл через несколько минут с тонкой папкой. Положил её точно перед Поскрёбышевым, не перед Орловым, и дождался, пока секретарь сверит номер.

Услышав фамилию Ежова, Орлов вспомнил приказ НКВД № 00447 от 30 июля 1937 года и таблицу лимитов из архивной копии. Напротив Ленинградской области стояли 4 000 по первой категории и 10 000 по второй. Сейчас Ежов был партийным аппаратчиком без формы, принёс выписку о газетной рассылке и ждал обычного служебного вопроса.

— Кто внёс «подосланного классовыми врагами»? — спросил Орлов.

— Проект пришёл через аппарат ЦИК. По ЦК разослали на согласование. Здесь движение выписки.

— Мою отметку покажите.

— Подлинник в Москве.

— Опечатать до моего возвращения. Никаких исправлений на полях. Всё, что добавляли после первого числа, отдельным листом.

— Сделаем, товарищ Сталин.

— Кто получал копии?

Ежов назвал аппарат ЦК, редакции центральных газет и адресатов партийной рассылки. Поскрёбышев записал.

После ухода Ежова Ягода сказал:

— Эту формулировку уже прочитала страна. Местные управления будут искать тех, кто подослал.

— Пусть ищут Николаева и его подтверждённые связи.

— А если приведёт к бывшей оппозиции?

— Принесёшь показания и фамилию.

— Принесу.

Ягода записал распоряжение именно так: разработку зиновьевцев продолжить, вывод представить вместе с показаниями и установленными связями. Запрета он не получил.

После полуночи принесли опись вещей из кабинета Кирова: ключи, настольный календарь, служебные бумаги и несколько личных записок. Агранов предложил включить всё в следственное дело. Представитель прокуратуры потребовал отделить личное.

Среди записок лежал лист от Марии Львовны недельной давности. Киров обещал вернуться поздно и просил не ждать с ужином.

— В дело? — спросил Ягода.

— В личный пакет, — ответил Орлов.

— Время возвращения может понадобиться.

— Тогда следователь запросит эту записку отдельно и объяснит зачем.

Ягода велел запечатать личный пакет под тем же номером описи. Спор занял меньше минуты.

В 00:47 Поскрёбышев принёс пакет из Москвы. Каганович требовал рассмотреть после возвращения комиссии 4 вопроса: ход следствия, охрану партийных руководителей, бывшую оппозицию и меры по регионам. К последнему лежал проект решения.

Молотов прочитал первым.

— Лазарь собирает голоса.

— На аресты? — спросил Орлов.

— Пока на формулировку.

Ягода подошёл к столу. Первая часть проекта требовала усилить выявление террористических элементов. Вторая разрешала региональным управлениям представить в центр списки бывших оппозиционеров, связанных с антисоветской деятельностью. Третья предлагала определить политическую среду убийства Кирова до завершения следствия.

— На местах это примут как разрешение готовить списки, — сказал Ягода.

— Кто уже за? — спросил Орлов.

Молотов загнул край листа.

— Каганович пишет, что Ворошилов поддержит. За Серго не отвечает. Калинин против большинства не пойдёт.

— А ты?

Молотов снял очки, протёр стекло.

— Сначала выслушаю Ягоду. Потом тебя.

Ягода открыл свою папку.

— Материалы представлю. Признание Соколова, связи Котолынова, списки бывших зиновьевцев.

— Признание Соколова — вместе с результатом очной ставки.

— Вместе.

Орлов видел, как это будет сделано в Москве. Ягода не спрячет оговорку. Он положит её второй страницей. Первой прочитает ту, где Соколов назвал «центр».

Поскрёбышев спросил:

— Что ответить Кагановичу?

— «Рассмотреть очно. До заседания расширительных указаний в регионы не давать».

— Подпись?

— Моя.

Молотов надел очки.

— К заседанию Лазарь принесёт не только проект.

— Что ещё?

— Тех, кто уже согласен.

Орлов подписал ответ. Поскрёбышев унёс его в комнату связи.

На столе остался кагановичский проект. В последнем пункте чужой рукой была подчёркнута строка:

«Считать бывшую зиновьевскую оппозицию политической базой террористических групп».

Глава 11. Политбюро

Поздним вечером 3 декабря Медведь вошёл без портфеля. У двери его остановил сотрудник московской группы, ощупал карманы шинели и оставил в коридоре удостоверение.

Начальник Ленинградского управления НКВД посмотрел на Ягоду. Нарком сидел справа от Орлова и листал объяснение Фомина. Агранов стоял у телефона. Вышинский занял приставной стол, положив перед собой два незаполненных бланка.

— С каких пор меня обыскивают в Смольном?

— С этой минуты, — ответил Ягода. — Садись.

Медведь не сел.

На столе лежала карточка задержания Николаева за октябрь. В графе об изъятых вещах значились револьвер, патроны и пропуск в Смольный. Ниже другой рукой было дописано: «После проверки возвращено владельцу». Подпись дежурного имелась. Подписи человека, разрешившего отпустить Николаева, не было.

Орлов подвинул карточку к краю стола.

— Кто вернул оружие?

— Оперативный отдел. Я уже объяснял.

— Фамилию.

— Борисов докладывал Фомину. Фомин — мне.

Вышинский поднял голову.

— Борисов погиб. Фомин говорит, что доложил вам после освобождения Николаева.

Медведь повернулся к заместителю прокурора.

— Фомин много чего скажет, если перед ним поставить два бланка.

— Один для вас, — сказал Вышинский. — Второй останется чистым, если ответите устно.

Ягода закрыл объяснение.

— В котором часу узнал о задержании?

— Вечером.

— Час.

— Не помню.

Агранов снял трубку с аппарата, проверил линию и положил обратно. Медведь проследил за его рукой.

— Мой кабинет опечатан?

— Пока нет, — ответил Агранов.

— Тогда почему мой дежурный отвечает тебе?

Ягода перестал листать бумаги.

— Отвечай на вопрос о Николаеве.

— Я отвечаю. В управлении с ночи распоряжается Яков Саулович. Моих людей разводят по комнатам, журналы уносят, секретная часть докладывает через него. А вы спрашиваете, почему я не помню час два месяца назад.

Агранов подошёл к столу.

— Ваши люди пропустили вооружённого человека к Кирову. В октябре задержали и отпустили с оружием. Вчера без постановления полезли в квартиру погибшего. Кому прикажете задавать вопросы — вам?

— Ты уже задаёшь. Только под моим именем.

Ягода встал.

— Ещё раз перебьёшь следователя — поедешь не в управление. Внутренняя тюрьма рядом.

Медведь взялся за спинку стула, но не сел. Костяшки пальцев побелели.

Орлов спросил:

— Кто имел право освободить Николаева в октябре?

— Я. Фомин. Начальник оперативного отдела. Дежурный мог отпустить после проверки через секретариат.

— Через чей секретариат?

— Управления.

— Запись где?

— Должна быть в журнале докладов.

Агранов ответил раньше Ягоды:

— Листа за то число нет.

Медведь отпустил стул.

— Вчера был.

— Вы его видели?

— Я велел поднять все октябрьские записи после выстрела. Мне принесли журнал. Лист был на месте.

— Кто принёс?

Медведь назвал начальника секретариата и дежурного Кошелева. Поскрёбышев записал обе фамилии, время разговора и попросил повторить. Медведь повторил медленнее.

Ягода потребовал журнал. Агранов вышел. Через минуту вернулся с книгой в сером переплёте и раскрыл на оборванном корешке. Медведь наклонился. Потрогать бумагу ему не позволил сотрудник у двери.

— Это другой разрыв, — сказал Медведь.

— Откуда знаете?

— Вчера край был ровный. Лист вынимали из шнура, а здесь рвали. И дырка от подшивки была ближе к углу.

Агранов положил ладонь на журнал.

— Вчера вы ничего об этом не говорили.

— Вчера лист лежал в книге.

Ягода посмотрел на Орлова.

— Его надо отстранить сейчас. Управление передать Агранову. Медведя отправить в Москву отдельным вагоном.

Медведь шагнул к столу. Охранник взял его за локоть.

— Отпустите, — сказал Орлов.

Охранник разжал пальцы.

— В Москву я поеду, — сказал Медведь. — Только сначала запишите: журнал взяли у меня целым. Людей моей секретной части допрашивает Агранов. Связь отключили до вашего решения. Если утром найдут ещё три порванных листа, это уже будет не моё управление.

Ягода повернулся к нему всем корпусом.

— Твоё. Пока приказ о снятии не подписан, всё, что там найдут, твоё.

Медведь сел без разрешения. Стул ударился ножкой о пол.

Орлов оставил его сидеть.

— Должность сохраняете до отдельного решения. Из Смольного не выходить. Связь с управлением только в присутствии Вышинского или его человека. Распоряжений по делу Кирова не подписывать.

— Тогда кто подписывает? — спросил Медведь.

— Агранов докладывает Ягоде. Исполнение регистрирует дежурная часть. Копия в прокуратуру.

— Значит, начальник я, а командует он.

— До проверки журнала — да.

Ягода застегнул папку.

— Полумеры. Он предупредит каждого, кто вырывал листы.

— Телефон у него забрали. Людей у двери поставите двоих: одного вашего, второго от прокуратуры. Если поговорит с подчинённым без них, задержите. Причину напишете точно.

Вышинский заполнил первый бланк. Медведь прочитал распоряжение стоя. Подпись ставить отказался.

— Мне не предлагают согласиться, — сказал Орлов. — Вам объявляют порядок.

Медведь попросил вернуть удостоверение.

— Останется у дежурного, — ответил Ягода.

В коридор он вышел между двумя сотрудниками. Один был из Москвы, второй пришёл вместе с Вышинским. Медведя отвели в комнату рядом с приёмной. На двери сняли внутренний ключ. Телефонный аппарат вынесли при нём.

Ягода дождался, пока шаги стихнут.

— К вечеру он даст показания на собственное управление.

— Или назовёт того, кто отдавал приказы поверх него, — сказал Орлов.

— Если такой был.

— Поэтому он пока здесь.

Агранов вернулся к журналу. Ягода велел развести Кошелева и Терентьева по разным комнатам. Первые объяснения должен был получить Вышинский. Копии — Ягода и Поскрёбышев. Ни одному не показывать время, названное другим.

До отъезда оставалось меньше часа.

На лестнице Ягода задержал Агранова у окна. Московская охрана несла вниз опечатанные пакеты; каждому приходилось обходить их вплотную. Ягода подождал, пока площадка освободится.

— Терентьева поведёшь сам.

— Вышинский ждёт обоих.

— Получит объяснение. Сначала узнай, кто звонил в два часа.

— Подлинник тоже ему?

— Когда сверишь голос, журнал и дежурного. До этого у тебя рабочая проверка.

Агранов посмотрел вниз. В пролёте показался сотрудник прокуратуры.

— Сталин потребовал первые объяснения.

— Ему отправишь сводку. Если назовут человека, сначала сообщишь мне. Особенно если назовут Москву.

— А если назовут меня?

Ягода поправил воротник шинели Агранова и отошёл.

— Тогда тем более сначала мне.

Терентьева привели в кабинет секретной части после полуночи. Вышинскому сообщили, что дежурный ещё разыскивает сменную книгу.

На столе Агранова стояла лампа. Остальную комнату не освещали. Терентьев остался без ремня и шнурков; ботинки шаркали по полу. Он сел и сразу попросил папиросу.

— После объяснения, — сказал Агранов. — Кто звонил пятнадцатого числа?

— Какого месяца?

— В октябре. Когда отпустили Николаева.

Терентьев потёр щёку.

— Давно было.

— Медведь вспомнил.

— Товарищ Медведь вчера не помнил.

— Сегодня вспомнил. Ты тоже успевай.

Агранов положил перед ним вырванный из журнала шнур. На волокнах оставался кусок бумаги. Терентьев посмотрел, но руки со стола не убрал.

— Я лист не рвал.

— Я спросил о звонке.

— Звонили из секретно-политического отдела. Сказали, оружие зарегистрировано, оснований держать нет.

— Кто?

— Не представился.

— Голос?

— Мужской.

Агранов открыл дверь. За ней ждал конвойный.

— Отведите к Лаптеву.

Терентьев вскочил.

— Лаптев где?

— Во внутренней тюрьме.

— Я к нему отношения не имею.

— Тогда сядь и назови голос.

Конвойный остался в дверях. Терентьев сел. Попросил чистый лист и написал три строки. Звонивший в октябре говорил быстро, картавил, назвал номер кабинета, фамилию не сообщил. В конце дежурный добавил: «Предположительно сотрудник аппарата управления».

Агранов перечеркнул последнее предложение.

— Ты предположил сейчас. Пиши, что слышал тогда.

Терентьев переписал. Перед подписью задержал перо.

— А вчерашний звонок тоже писать?

— Какой?

— По квартире Кирова. В четырнадцать ноль две.

Агранов подвинул второй лист.

Терентьев написал, что звонивший сказал: «От Дроздова», — и велел обеспечить Лаптеву доступ. Голос показался знакомым. Фамилию Терентьев не назвал. На вопрос, где лежала сменная книга, ответил: у него в столе до приезда московской группы.

— Кто забрал?

— Не знаю. Меня вызвали вниз. Когда вернулся, стул был отодвинут.

— Ключ?

— Оставался в замке.

Агранов заставил его подписать каждую страницу. Первый лист зарегистрировали как объяснение по октябрьскому задержанию. Второй положили в серый конверт без номера.

Вышинскому передали короткую справку: Терентьев не признаёт изъятие страницы, проверка продолжается.

В два двадцать пять серый конверт ушёл Ягоде шифром.

Лаптева к этому часу уже приняли во внутреннюю тюрьму. Постановления об аресте не было. В книге записали: «доставлен для продолжения опроса». Его жена дважды звонила в управление. Дежурный отвечал, что сотрудник находится на задании.

Поезд отошёл от Ленинграда после полуночи. Поскрёбышев принёс Орлову список пакетов и сел напротив. В соседнем купе разговаривали Молотов и Вышинский. Ягода ехал через два вагона со своим секретариатом.

— Медведя охраняют двое? — спросил Орлов.

— Да. Московский сотрудник и помощник Вышинского. Агранову оставлено распоряжение под подпись.

— Журнал?

— Опечатан в присутствии прокуратуры. Агранов получил копию нужных страниц.

Орлов зачеркнул пункт в своём листе. Правая кисть дрожала после бессонной ночи; карандаш задел соседнюю строку.

Поскрёбышев подал новый.

— Каганович просил совещание сразу после приезда. Ночью у него был Ежов. Потом звонили Ворошилову и Калинину.

— Серго?

— Проект получил. Ответа не дал.

— Молотов?

— Сказал, будет говорить при вас.

Поскрёбышев убрал испорченный карандаш в карман. Орлов заметил это и отдал ему лист с поручениями.

— Мои пометки за первое декабря соберите отдельно. Всё, что касается Кирова, зиновьевцев и ускоренного порядка.

— За какой срок?

— Сначала ноябрь и первое декабря.

— Подлинники?

— Подлинники остаются в особом секторе. Мне перечень и копии.

Поскрёбышев не записал поручение. Повторил его дословно и вышел.

Орлов лёг, не раздеваясь. Колёса проходили стрелки, тело Сталина отзывалось болью в спине и виске. Уснуть не получалось. За стеной дважды открывали дорожный сейф Ягоды.

В три часа нарком прочитал расшифровку Агранова. Начальник секретариата ждал у двери купе.

— Кто видел?

— Шифровальщик и я.

— В общую сводку не ставить. Напишите: проверка дежурной части продолжается.

— Терентьев назвал знакомый голос.

— Фамилию не назвал.

Ягода сложил лист и положил под проект Кагановича.

— Агранову: установить, кто назвался человеком Дроздова. Отдельно поднять все звонки на его имя. Про Медведя в этом сообщении ни слова.

— Сталину копию?

— Когда появится фамилия.

Утром в райцентре Западной области начальника счётной части потребсоюза Семёна Беляева подняли с постели. Двое приехали на санях. Один остался у ворот, второй вошёл в дом и велел одеваться.

Жена Беляева держала лампу. На кровати проснулся мальчик и начал натягивать одеяло на голову.

— За что его?

Сотрудник открыл портфель, но постановление не показал.

— Для проверки.

— Какой?

— По бывшей оппозиции.

Беляев застегнул рубаху.

— Я в двадцать восьмом всё написал. Меня восстановили.

— В области разберутся.

— Повестку дайте.

— Поедете сейчас.

Жена встала между сотрудником и тулупом мужа.

— Кто приказал?

— Областное управление.

— Фамилия у приказа есть?

Сотрудник вынул из внутреннего кармана сложенную бумагу и показал только верхнюю строку. Там стояло: «В связи с директивой, ожидаемой из Москвы».

— Её ещё нет, — сказал Беляев.

Сотрудник сложил лист.

— В области будет.

Беляева увезли без ремня. Жене оставили расписку за паспорт и профсоюзный билет. В графе «основание» было написано: «возможная причастность к террористической среде».

В Кремле Молотов ждал Орлова в кабинете. Пальто висело на спинке стула; на столе лежал кагановичский проект с новой строкой: местным партийным органам совместно с НКВД представить списки активных носителей враждебных настроений.

— Лазарь уже говорил с Калининым, — сказал Молотов. — Клим поддержит жёсткий ответ. Серго требует хозяйственные исключения.

— А ты?

— Списки не поддержу. Запрет на срочное задержание тоже. Если человек сегодня покупает билет к границе, ждать твоей подписи никто не будет.

— Пусть берут за попытку бегства и докладывают в тот же день.

— Кто подпишет основание?

— Следователь и начальник управления.

Молотов надел очки.

— Тогда начальник станет ждать, пока следователь возьмёт всё на себя. Дай несколько оснований и срок доклада. Иначе каждый регион напишет своё.

В приёмной появился Каганович. Он вошёл вместе с Ворошиловым, не дожидаясь приглашения. Ворошилов поздоровался и занял место слева. Каганович остался стоять.

— Восемь областей ждут ответа, — сказал он. — Похороны завтра. Мы до сих пор не назвали тех, кто стоит за Николаевым.

— Потому что Ягода их не установил.

— Генрих уже здесь.

Ягода вошёл следом. Его вызвал Каганович, хотя порядок приглашения определял Поскрёбышев. Секретарь посмотрел на Орлова. Тот кивнул: оставить.

Орджоникидзе опоздал на несколько минут. Снял перчатки, бросил их на подоконник и попросил чай. Полного заседания не объявляли. Узкое совещание должно было подготовить текст для опроса остальных членов и кандидатов Политбюро.

— Докладывай, — сказал Орлов Ягоде.

Нарком начал с Николаева. Назвал револьвер, проход в Смольный и октябрьское задержание. О пропавшем листе сказал одной фразой: журналы проверяются. Затем перешёл к Соколову и Котолынову.

— Соколов признал существование ленинградского центра, — сказал Ягода. — Назвал Котолынова руководителем и подтвердил две встречи.

— За сколько времени? — спросил Орджоникидзе.

Ягода посмотрел на него.

— Что именно?

— От входа в комнату до подписи.

— Тринадцать минут. После этого показания уточнялись.

— Котолынов подтвердил?

— Отрицает. На очной ставке Соколов отказался от террористического поручения.

Каганович ударил пальцем по проекту.

— Тогда почему он назвал центр?

— Это выясняет следствие.

— Три дня выясняет. На местах спрашивают, считать зиновьевцев политической базой убийства или нет.

Орджоникидзе отодвинул чай.

— Пусть спрашивают, что сделали конкретные люди.

— Серго, после выстрела в члена Политбюро ты предлагаешь секретарям ждать, пока им принесут револьвер?

— Я предлагаю не снимать начальника цеха за подпись семилетней давности. У меня со вчерашнего вечера четыре телеграммы с заводов. Парторги уже требуют убрать специалистов, которые когда-то голосовали не так.

Каганович повернулся к нему.

— Сейчас речь не о станках.

— У тебя всё не о станках, пока план не сорван.

Ворошилов положил карандаш.

— Страна увидела, что в Смольный вошли с оружием. Если мы ответим только проверкой журналов, это примут за растерянность.

— Что предлагаешь, Клим?

— Назвать врага. Бывшая оппозиция дала Николаеву людей и разговоры. Ягода проверит, кто дошёл до оружия.

— В армии тоже списки дадите? — спросил Орджоникидзе.

Ворошилов посмотрел на Ягоду.

— В части без наркомата обороны никто не войдёт.

— Если связь ведёт в часть, мои сотрудники войдут по постановлению, — сказал Ягода.

Ворошилов поднялся.

— Сначала придёшь ко мне.

— Сядь, Клим, — сказал Орлов. — По армии отдельный порядок. Фамилию и материал Ягода показывает тебе и мне. Общих списков командиров не будет.

Ворошилов сел. Ягода попросил занести оговорку в решение и получил согласие.

Каганович открыл свой экземпляр.

— Тогда по гражданским. Обком даёт фамилию бывшего оппозиционера. НКВД проверяет и при необходимости задерживает. Что здесь непонятного?

— «При необходимости» подпишет любое число, — ответил Молотов. — Нужны основания.

Ягода повернулся к нему.

— Оперативная необходимость возникает раньше доказательства. Человек покупает билет, встречается со связным, жжёт документы. Если начальник управления будет ждать Москву, я привезу вам пустую квартиру.

— Перечисли случаи, когда берёшь сразу, — сказал Орлов.

Ягода назвал попытку бегства, оружие, уничтожение материалов, подготовку нелегального перехода и подтверждённую встречу с фигурантом после убийства. Молотов потребовал убрать «подозрительное поведение». Каганович вернул агентурную разработку бывших группировок. Орджоникидзе настоял, что старая партийная характеристика не может быть единственным основанием для снятия с работы или ареста.

Поскрёбышев записывал решение по пунктам. После каждой формулировки называл исполнителя и срок доклада. На полях появились три адресата: обкомы, областные управления НКВД и прокуратура.

В дверь постучал сотрудник связи. Он передал Поскрёбышеву телеграмму из Западной области. Секретарь прочитал верхнюю строку и положил лист перед Орловым.

Одиннадцать человек были задержаны ночью. У всех одно основание: возможная причастность к террористической среде. Команду дали начальник областного управления и секретарь обкома. В конце стояла просьба утвердить дальнейшее содержание.

— Как они узнали проект? — спросил Орлов.

Ягода протянул руку за телеграммой.

— По ведомственной линии могло пройти требование подготовить сведения.

— Сведения или задержания?

— Задержаний я не разрешал.

Каганович прочитал список через плечо Орлова.

— Беляев. Бывший троцкист. В двадцать восьмом исключали.

— Где связь с Ленинградом?

— Её проверят.

— Уже проверяют в камере.

Орлов велел соединить с областным управлением. Ягода возразил: начальника быстрее найдёт его секретариат.

— Звони отсюда.

Телефон поставили на край стола. Соединения ждали несколько минут. Каганович ходил от окна к двери. Ворошилов читал фамилии. Орджоникидзе нашёл в списке двух работников железной дороги и потребовал указать их должности.

Начальник областного управления ответил Ягоде официальным докладом. Нарком перебил после первой фразы.

— Кто дал команду брать?

Ответ слышал только Ягода. Он прижал трубку плотнее.

— Фамилию.

Снова выслушал.

— Текст из Москвы кто передал?

Ягода поднял глаза на Кагановича. Тот остановился у окна.

— Секретарь обкома сослался на разговор с аппаратом ЦК, — сказал нарком, закрыв микрофон ладонью.

— С кем? — спросил Орлов.

Ягода повторил вопрос в трубку. Начальник фамилию не знал: распоряжение пришло через помощника секретаря.

— Всех освободить, если к вечеру не предъявите индивидуального основания, — приказал Орлов. — Вещи вернуть. Объяснения о задержании сохранить. Беляев где?

Ягода спросил.

— Переводят в областной центр.

— Остановить машину.

На линии ответили, что машина вышла два часа назад и связи с ней нет.

— На каком посту должна отметиться?

Начальник назвал два районных пункта.

Орлов велел поднять оба и задержать конвой до приезда прокурора. Ягода передал приказ. Начальник области попросил письменное подтверждение.

— Получишь сегодня, — сказал Ягода. — Пока исполняй мой приказ.

Он положил трубку.

Каганович вернулся к столу.

— Одиннадцать фамилий не отменяют опасности.

— Они показывают, как прочитают твой пункт, — сказал Орджоникидзе.

— Мой пункт ещё не принят.

Молотов снял очки.

— Поэтому надо выяснить, кто его уже разослал.

Каганович потребовал отметить своё мнение: широкую проверку старой оппозиции считать необходимой. Орлов согласился с проверкой, отказавшись признавать всех бывших участников политической базой убийства. Ягода получил право вести агентурную разработку шире круга задержанных. Арест требовал индивидуального основания и доклада в Москву в течение суток. Старую принадлежность к оппозиции разрешили указывать только вместе с новым фактом.

Поскрёбышев прочитал решение вслух. Каганович поправил одну строку. Молотов потребовал назвать ведомство, принимающее суточные доклады. Ворошилов подтвердил отдельный порядок по армии. Орджоникидзе записал номера своих заводских телеграмм в приложение.

Ягода получил широкую проверку. Готовых списков на арест он не получил.

— Второй вопрос, — сказал Каганович. — Ускоренный порядок по террористическим делам.

Поскрёбышев принёс проект, оставленный Ягодой первого декабря. На нём не было подписи Орлова. Три пункта требовали ускорить следствие, не задерживать исполнение смертных приговоров из-за прошений о помиловании и исполнять высшую меру сразу после решения суда. Рядом лежала редакция с десятидневным сроком, вручением обвинения за сутки, судом без сторон и запретом кассации.

— Николаева взяли с оружием на месте, — сказал Ворошилов. — Его дело ясно.

— Тогда зачем ему этот порядок? — спросил Орлов.

— Чтобы не тянуть до весны.

— Обычный суд до весны не тянется.

Ягода открыл папку.

— Порядок нужен по соучастникам. Люди давят на свидетелей, согласуют ответы, убирают документы.

— Кого из соучастников установили?

— Следствие работает.

— Значит, десятидневный срок пойдёт по тем, кого ещё ищете.

Каганович ударил ладонью по столу.

— Кирова хоронят завтра. А мы спорим, сколько дней дать террористам на защиту.

Орлов посмотрел на Поскрёбышева.

— Вызовите Вышинского.

Заместитель прокурора вошёл через несколько минут. Проект ему подал Ягода.

— По убийце, задержанному на месте, десяти дней хватит, — сказал Вышинский. — По подготовке и соучастию следователь будет держаться за первые показания. Если свидетель откажется после суда, исправлять станет нечего.

— Предлагаете обычные сроки? — спросил Ягода.

— Предлагаю разделить совершённый акт и обвинение, построенное на чужих словах.

— Сколько на редакцию? — спросил Молотов.

— Сутки. НКВД, прокуратура и юстиция. Отдельно указать, какие доказательства нужны для соучастия.

Каганович заявил, что ждать не согласен. Ворошилов потребовал не задерживать дело Николаева. Орджоникидзе поддержал переработку. Молотов установил срок до следующего дня и предложил записать особое мнение Кагановича.

Ягода попросил приложить особое мнение НКВД. Орлов разрешил.

Решение приняли для опроса: проект вернуть на сутки, ускоренный порядок до новой редакции не вводить. По Николаеву следствие продолжать обычным порядком без задержки.

Каганович задержал свой экземпляр.

— Неделю, Иосиф. Если за неделю Ягода принесёт организацию, вернёмся к политической оценке.

— Если принесёт связь с убийством.

— Признания тебе опять будет мало?

— Одного признания Соколова мало уже сегодня.

Каганович сунул проект в папку.

— Хорошо. Через неделю.

Он вышел вместе с Ворошиловым. Орджоникидзе забрал телеграммы и пообещал к вечеру прислать фамилии директоров, которых начали снимать до решения. Молотов остался у окна.

Ягоду в коридоре ждал начальник секретариата. Нарком отвёл его к лестнице. Мимо прошёл Вышинский с проектом ускоренного порядка.

— Второй шифр из Ленинграда, — сказал сотрудник.

Ягода прочитал. Селиванов на повторном опросе утверждал, что после квартиры Лаптев звонил Дроздову, но назвал собеседника Яковом Сауловичем.

— Кто вёл опрос?

— Агранов.

— Первый экземпляр где?

— Зарегистрирован в Ленинграде. Второй у нас.

— Сталину не показывать до проверки звонка. Агранова проверяйте без ленинградской группы. Кто ещё Яков Саулович в управлении — отдельно.

— Если совпадёт?

— Тогда сначала ко мне.

Ягода сложил шифровку и убрал под решение узкого совещания. В кабинет вернулся с пустыми руками.

— По Ленинграду сегодня доложишь, — сказал Орлов. — Объяснения Терентьева, Кошелева и Селиванова. Подлинники.

— Как только Агранов закончит сверку.

— Он закончит к вечеру.

— Передам.

Ягода застегнул папку. Серый лист остался внутри.

Когда он ушёл, Молотов закрыл дверь.

— Лазарь отступил на заседании. После обеда будет звонить секретарям сам.

— Пусть звонит. Теперь каждый ответ пришлют с фамилией.

— Ты оставил Ягоде широкую проверку. Он принесёт тебе факты, собранные теми же людьми, которых ты проверяешь.

Орлов сел. В виске било. Поскрёбышев принёс воду, поставил стакан и ждал у стола.

— Нужен второй канал из Ленинграда, — сказал Молотов. — Чудов пришлёт то, за что отвечает обком. Агранов — то, что разрешит Ягода.

— Жданов?

— Он в комиссии и подчинён ЦК. Но если дашь ему право докладывать отдельно, Чудов узнает к вечеру.

— Завтра вызовите обоих по отдельности. Сначала Жданова. Потом Чудова. До разговора собрать всё, что каждый уже отправил в Москву.

Поскрёбышев записал время двух вызовов.

— Прямой канал Жданову открывать?

— Решу после разговора. Чудову пока ничего не сообщать.

Молотов взял пальто.

— К вечеру он всё равно узнает, зачем вызывали Жданова.

Он вышел.

Поскрёбышев не ушёл. Из нижнего ящика стола он достал тонкую серую папку. На обложке стояла дата: 30 ноября.

— Вы просили поднять свои пометки до убийства Кирова.

Орлов открыл папку.

На первом листе была справка по бывшим оппозиционерам Ленинграда. На втором — предложение расширить разработку нескольких фамилий. Румянцев значился третьим. Котолынова в списке не было.

Внизу стояла помета синим карандашом. Почерк Сталина Орлов уже научился повторять. Эту помету Сталин сделал 30 ноября. За день до выстрела. До Орлова.

«Согласен. Работу расширить. И. Ст.»

Поскрёбышев положил рядом регистрационную карточку.

— Указание исполняют с тридцатого ноября.

Он подвинул к Орлову карандаш.

— Оставляем в силе?

Глава 12. Старая подпись

— Оставляем в силе?

Поскрёбышев держал карандаш поперёк ладони. Серую папку он положил точно на середину стола, поверх регистрационной карточки. На карточке стоял номер исходящего и две отметки об исполнении: 30 ноября материал передали Ягоде, 1 декабря из Ленинграда подтвердили получение.

Орлов снова прочитал короткую помету. Почерк он уже мог повторить. Решение, принятое этой рукой, ему не принадлежало.

— Кто составлял справку?

— Секретно-политический отдел НКВД.

— Я спрашиваю фамилию.

— Молчанов. Докладывал Агранов.

Поскрёбышев ответил без задержки. Потом коснулся верхнего края папки.

— Вы велели Ягоде взять материал с собой в Ленинград.

Вот этого Орлов не знал. Он помнил Агранова у телефона, серый конверт в руках Ягоды, фамилию Румянцева в списке. Теперь выяснялось, что следственная группа везла с собой разрешение Сталина, выданное до убийства. Любое действие после выстрела можно было пристегнуть к этой помете.

— Ягода получил подлинник?

— Копию. Подлинник вы оставили у себя.

— Где он был до сегодняшнего утра?

Поскрёбышев посмотрел на открытый нижний ящик.

— Там, куда вы его положили.

Первый неверный шаг уже сделан. Сталин не спрашивал бы, где лежала собственноручно убранная бумага.

Орлов закрыл ящик ногой.

— Значит, никто не перекладывал.

— Никто.

Секретарь не отвёл взгляда.

— Указание снять нельзя, — сказал Орлов. — Исполненное указание не снимают. Его прекращают с указанием, что уже сделано. Подготовьте: новых задержаний по этой разработке не проводить. Наблюдение сохранить. Все объяснения, изъятые записи и сведения об источниках представить отдельно. Никаких сводных выводов.

Поскрёбышев записал.

— С какого часа?

— С момента передачи.

— В Ленинград кому?

Орлов хотел назвать Жданова. Имя уже поднялось к языку. Он остановился.

— Чудову как секретарю обкома. Копию — Жданову как члену комиссии. Ещё одну Вышинскому. Получение каждого экземпляра зарегистрировать.

Поскрёбышев поставил карандаш на стол.

— Тридцатого ноября вы сказали передать через товарища Агранова.

— Теперь порядок другой.

— Понял.

Он собрал листы, но серую папку оставил.

— У вас через двадцать минут Жданов. Чудов в одиннадцать тридцать. Медведя Ягода просит отправить в Москву первым поездом.

— Медведь где?

— В комнате на третьем этаже Смольного. У двери двое, как вы распорядились. В половине шестого Агранов потребовал передать задержанного следственной группе. Прокурорский работник отказался.

— На каком основании потребовал?

— Сослался на распоряжение наркома.

— Бумага была?

— Нет.

Орлов придвинул чистый лист.

— Соедините с Ленинградом. Сначала Вышинского. Ягоду сюда.

Поскрёбышев дошёл до двери.

— Александр Николаевич.

Тот обернулся.

— Помету тридцатого ноября вы видели, когда я её сделал?

— Да.

— Что я сказал после?

Поскрёбышев ответил не сразу.

— Сказали: «Пусть посмотрят внимательно. Там не одни болтуны».

Фраза ничего не решала. Она могла означать разработку, обыск, арест. Через неделю любой исполнитель вспомнил бы нужный смысл.

— Кто слышал?

— Ягода. Агранов. Я.

— Запись разговора есть?

— Нет.

— Теперь будет. Напишите по памяти, сегодняшним числом. Отдельно от справки.

На лице Поскрёбышева ничего не изменилось.

— И мою ошибку тоже? Что спросили, где лежал подлинник?

Орлов почувствовал, как тело потребовало папиросу. Он взял её из пачки, помял между пальцами и положил возле пепельницы.

— Особенно её.

Поскрёбышев вышел.

В Ленинграде прокурорский работник Гришин стоял у двери бывшего кабинета заведующего хозяйством и не отдавал ключ.

Двое сотрудников Агранова пришли в 5:35. Старший показал удостоверение и сказал, что Медведя переводят в помещение управления НКВД для допроса. Московский охранник уже отступил к окну, пропуская их. Гришин спросил постановление.

— Нарком распорядился устно.

— Мне объявлен другой порядок.

— Тебе нарком не начальник?

— По конвою задержанного — нет.

Старший потребовал вызвать Вышинского. Телефон в комнате Медведя был отключён, а ближайший аппарат находился у дежурного Смольного. Пока посыльный ходил по коридору, второй сотрудник вынул из кармана сложенный вчетверо лист.

— Вот основание.

На машинописном бланке стояло: «В связи с необходимостью очной проверки объяснений доставить Ф. Д. Медведя в служебное помещение следственной группы». Подписи не было. Внизу фиолетовым карандашом стояли две буквы: «Я. А.».

Гришин прочитал и убрал ключ в боковой карман гимнастёрки.

— Пусть Яков Саулович распишется полностью.

— Он уже уехал на вокзал.

Из-за двери спросил Медведь:

— Кого ещё увезли?

Гришин не ответил. Старший сотрудник ударил ладонью по косяку.

— Открывай.

— После звонка.

Они простояли друг против друга семь минут. Потом из конца коридора прибежал посыльный. Вышинский запретил перевод до отдельного решения Москвы и велел снять копию с бумаги.

Старший порвал лист пополам.

Гришин поднял обе половины с пола.

— Это не копия, — сказал сотрудник.

— Теперь подлинник.

В 8:20 Ягода вошёл к Орлову с докладом о положении в Ленинграде. О попытке перевода Медведя в докладе не было.

— Агранов уже распоряжается управлением? — спросил Орлов.

— Следственной частью. После отстранения Медведя иначе нельзя.

— Медведь не был отстранён.

— Фактически был. Вы запретили ему подписывать по делу Кирова.

— Кто перевёл Кошелева во внутреннюю тюрьму?

Ягода раскрыл папку.

— Кошелев проходит по сокрытию журнала.

— Кто подписал перевод?

— Агранов, как руководитель следственной группы.

— Кто сменил начальника секретной части?

— Временно назначен сотрудник из Москвы.

— Кто дал ему право принимать шифровки управления?

Ягода закрыл папку.

— Товарищ Сталин, вы сами потребовали, чтобы Медведь не связывался с подчинёнными. Управление не может стоять без начальника.

— Поэтому назначение оформляют. Фамилия, срок, полномочия. Агранов взял управление через дежурных, а ты сообщаешь мне после.

— Убийство Кирова тоже не ждало оформления.

Поскрёбышев вошёл с телефонной лентой. Гришин передал содержание порванного распоряжения и фамилии двух сотрудников. Орлов дал лист Ягоде.

Нарком прочитал.

— Проверю.

— Сейчас.

Ягода подошёл к телефону. Соединение дали быстро. Он говорил с Аграновым негромко, стоя боком к столу. Спросил, отдавал ли тот распоряжение перевести Медведя. Выслушал ответ.

— Говорит, просил подготовить помещение для очной ставки. Переводить без согласования не велел.

— Кто написал бумагу?

Ягода повторил вопрос. Агранов назвал помощника, который неправильно понял указание.

— Помощника отстранить, — сказал Ягода в трубку. — Самому оставаться в Смольном до моего приезда.

Орлов протянул руку.

— Дай.

Ягода отдал трубку.

— Яков Саулович, кто сейчас принимает решения по сотрудникам Ленинградского управления?

— Я обеспечиваю следствие, товарищ Сталин. Кадровые решения согласую с наркомом.

— Сколько человек перевели или отстранили за ночь?

В трубке зашуршала бумага.

— Девять. Двоих из секретариата, троих дежурных, четверых по охране Смольного.

— Медведь подписывал?

— Он лишён связи.

— Чудов?

— Партийный секретарь не назначает работников НКВД.

— Тогда кто подписывал?

— Я действовал как руководитель комиссии по линии НКВД.

— Комиссии или следственной группы?

Агранов выдержал паузу.

— Следственной группы.

— До отдельного приказа кадровых перемещений не проводить. Девятерых вернуть на прежние места без доступа к материалам Кирова. Каждый даст объяснение прокурору. Медведя не трогать.

— В таком порядке утечка продолжится.

— Тогда назови человека, который передаёт сведения.

— Проверяем.

— Проверяй. Управлением не командуй.

Орлов положил трубку и продиктовал решение. Медведя снять с должности начальника Ленинградского управления НКВД и отстранить от оперативного управления. Оставить в Смольном под смешанной охраной. Связь, переписку и свидания запретить. Допрос проводить в присутствии представителя прокуратуры; каждый лист нумеровать до начала и подписывать всеми присутствующими. Статус — задержанный на время проверки халатности, освобождения Николаева и сокрытия служебных нарушений. Вопрос об обвинении решать после сверки журналов и приказов охраны.

Ягода потребовал передать задержанного в Москву.

— После первого допроса.

— В Ленинграде его люди.

— Поэтому у двери твой человек и прокурорский. Маршрут в Москву ты выберешь. Состав конвоя утвердит Вышинский.

— Вы ставите прокуратуру над НКВД.

— Над этим задержанным — да.

Ягода взял копию решения.

— Если Медведя уберут его же люди, отвечать будет кто?

— Тот, кто составлял охрану. Фамилия будет на первом листе.

Нарком вышел. В приёмной он задержался у Поскрёбышева и попросил список утренних вызовов. Секретарь прикрыл журнал ладонью.

— Кого вызвал товарищ Сталин, докладываю товарищу Сталину.

— Я отвечаю за его охрану.

— Тогда спросите о входах. Не о фамилиях.

Ягода посмотрел на закрытый журнал и ушёл к лестнице.

Жданов приехал без портфеля. На нём был тот же тёмный костюм, в котором он провёл ленинградские дни комиссии; ворот рубашки натёр шею. Он не сел, пока Орлов не указал на стул.

— Доклад в Москву отправляли отдельно от Чудова?

— Да.

— Почему?

— Потому что через обком шли сутки.

— Вчера не шли.

— Вчера Чудов убрал из моего текста сведения о перемещениях в управлении НКВД. Сказал, партия не должна вмешиваться в следствие.

— А вы решили вмешаться через Москву.

Жданов сжал колени ладонями.

— Я член комиссии ЦК. Если Агранов ночью снимает девять человек, а утром мне докладывают, что управление работает в прежнем составе, я обязан сообщить.

Он принёс копию своей записки. В ней были фамилии девятерых, время вызова Терентьева, перевод Кошелева, отключение кабинета Медведя и исчезновение двух журналов из секретной части. Источником значился помощник заведующего отделом обкома, который пришёл в управление за сводкой и три часа ждал в проходной.

— Этот человек видел журналы? — спросил Орлов.

— Видел, как их вынесли в запечатанных мешках.

— Куда?

— Ему не сказали.

— Тогда записывайте только это.

Жданов кивнул.

— Мне нужно временное право согласовывать перемещения в обкоме. Люди Чудова уже меняют дежурных и инструкторов. После похорон начнутся назначения. Я отвечаю перед ЦК, а узнаю последним.

— Кто назначил вас отвечать за кадры Ленинграда?

— Никто. Поэтому и прошу.

— Кого хотите снять?

— Сейчас никого.

— Назовите фамилии, за которыми хотите право.

Жданов помолчал.

— Заведующий организационным отделом. Секретарь Дзержинского райкома. Два инструктора, связанные с бывшими зиновьевцами.

— Связанные как?

— Работали вместе.

— Этого мало.

— Для ареста — мало. Для кадров — достаточно, если город должен работать после Кирова.

Орлов смотрел на человека, которому история через считаные дни отдаст Ленинград. Потом этот город станет для Жданова школой власти, блокадой, аппаратным ресурсом. В 1934 году он пока сидел на краю стула и просил право согласовывать четырёх людей.

— Получите право приостанавливать перемещение на сорок восемь часов, — сказал Орлов. — Снимать и назначать не будете. Каждое возражение с причиной — Чудову и в Москву одновременно.

— Если Чудов не исполнит?

— Пришлёте фамилию исполнителя.

— А НКВД?

— В НКВД вы не входите.

Жданов принял решение без благодарности.

— Чудов узнает.

— От меня.

Когда он вышел, Поскрёбышев сообщил, что Чудов уже ждёт и спрашивает, почему Жданова приняли раньше назначенного часа.

— Кто ему сказал?

— Дежурный по подъезду видел машину. Чудов приехал через восемь минут.

Он вошёл, не снимая перчаток. Положил перед Орловым официальный доклад обкома. Первые две страницы повторяли факты записки Жданова: девять перемещений, мешки с журналами, перевод Кошелева. На третьей говорилось, что действия Агранова вызваны развалом управления Медведя и требуют поддержки комиссии.

— Вы считаете, Агранова надо поддержать? — спросил Орлов.

— Я считаю, НКВД должно отвечать за своё управление.

— Жданов пишет, что вы убрали из его доклада перемещения.

Чудов снял перчатки и сложил их на колене.

— Жданов пишет в Москву всё, что слышит в коридоре. Потом Москва спрашивает обком, почему городом командуют из коридора.

— Мешки он придумал?

— Нет. Мой помощник тоже видел.

— Почему в выводе нет требования вернуть документы?

— Потому что документы взял НКВД. Я не собираюсь требовать у Ягоды его журналы.

— Журналы Ленинградского управления.

— Теперь ими занимается союзный нарком.

Чудов говорил ровно. Он защищал границу обкома. Если признать обязанность партийного секретаря контролировать перемещения в НКВД, отвечать придётся и за всё, что управление уже сделало.

— С сегодняшнего дня Жданов может на сорок восемь часов приостанавливать кадровые перемещения в аппарате обкома, — сказал Орлов. — Решение не распространяется на районные комитеты без отдельного основания. Все возражения идут вам и мне.

Чудов медленно надел правую перчатку.

— Решение принято до моего доклада?

— После двух докладов.

— Тогда зачем вызвали меня?

— Чтобы вы назвали, почему поддержали Агранова.

— Я его не поддерживал.

— Это написано на третьей странице.

Чудов подвинул доклад к себе.

— Третью страницу готовил организационный отдел. Я подписал в поезде.

— Кто готовил?

Он назвал заведующего отделом. Та же фамилия стояла первой в списке Жданова.

Орлов велел вызвать его в Москву для объяснения, не снимая с работы, и передать копию третьей страницы Поскрёбышеву.

— Жданов просил его снять? — спросил Чудов.

— Просил право согласовывать.

— Значит, уже выбираете хозяина Ленинграда.

— Хозяина там больше не будет. Будут два доклада.

Чудов встал.

— Два доклада дадут две партии.

— Пока они дали одну фамилию.

У двери Чудов задержался.

— В Ленинграде считают, что Жданов приехал с готовым назначением.

— Кто считает?

— Те, кто с утра перестал отвечать мне по телефону.

Он ушёл.

Поскрёбышев принёс два листа и положил рядом. В первой колонке совпадали факты. Во второй стояли источники. В третьей — выводы. Из семи пунктов источники совпали только в одном. Жданову сведения давал помощник организационного отдела. Чудову — заведующий тем же отделом. Один сообщал о самовольном захвате управления, второй объяснял происходящее необходимостью поддержать Агранова.

— Заведующий чей человек? — спросил Орлов.

— Чудова. Работал с ним в областном комитете.

— А помощник?

— Три месяца назад переведён из Нижегородского края. Рекомендацию подписал Жданов.

Два независимых канала начинались не в Ленинграде. Каждый уже привёз туда своего человека.

В это время на дороге между Вязьмой и Смоленском конвойная машина с Семёном Беляевым прошла второй контрольный пост.

Начальник поста получил приказ остановить автомобиль ещё ночью. Телефонограмма лежала под стеклом, рядом с журналом проезда. В 7:40 ему позвонили из областного управления и сообщили: московское распоряжение уточнено, задержанного везти дальше. Фамилию звонившего дежурный записал неразборчиво — «Карпов» или «Карпин».

Машина остановилась только у будки. Конвоир показал путевой лист. В графе назначения стоял областной центр, в графе основания — номер распоряжения, которого не было в журнале управления.

Беляев сидел на задней скамье без ремня и шнурков. На вопрос начальника поста он сказал, что его ведут как свидетеля.

— Свидетели в наручниках не ездят.

— Я это им тоже сказал.

Старший конвоя потребовал открыть шлагбаум. Начальник поста позвонил в прокуратуру. Пока ждали соединения, к будке подошёл второй конвоир. Он принёс уточнение: задержанного приказано освободить на месте и взять расписку, что претензий к органам он не имеет.

— Кто приказал?

— Область.

— Фамилия?

— В путёвке есть номер.

Беляев расписку подписывать отказался.

Старший снял наручники, вернул шнурки и вывел его за шлагбаум. До ближайшей станции было одиннадцать километров. Денег у Беляева не осталось: при задержании их внесли в опись, но конвой имущества не принял.

— А опись? — спросил начальник поста.

— В управлении получит.

Машина уехала. Беляев простоял у будки минуту, потом пошёл вдоль дороги. Начальник поста наконец дозвонился до районного прокурора. Тот велел задержать конвой и доставить освобождённого к себе.

Шлагбаум опустили перед следующей полуторкой. Машина НКВД уже скрылась.

В Москве Орлов подписал прекращение указания от 30 ноября. Поскрёбышев поставил время: 12:16. Подлинник старой пометы остался в серой папке. К нему подшили новые распоряжения, объяснение секретаря и два ленинградских доклада.

— Серую папку вернуть в нижний ящик? — спросил Поскрёбышев.

Орлов посмотрел на ящик. Спросить об этом второй раз значило подтвердить первую ошибку.

— Нет. В особый сектор. Выдача только по моей отметке. Копию пометы не уничтожать.

Поскрёбышев взял папку.

— Жданову и Чудову сообщить, что их каналы открыты постоянно?

— На десять дней. Потом решим.

— С правом прямой шифровки?

— Через аппарат ЦК, разными дежурными. НКВД копий не получает.

Секретарь записал и передал Орлову свежую телефонограмму из Ленинграда. В 11:40 помощника организационного отдела, давшего сведения Жданову, вызвали в управление НКВД для уточнения. Вызов подписал новый начальник секретной части. Перемещение этого начальника произошло ночью по распоряжению Агранова и ещё не было отменено.

— Где помощник сейчас?

— Из дома вышел. В управление не прибыл.

— Разыскать через обком и прокуратуру. Агранову не поручать.

Поскрёбышев вышел звонить.

Через минуту вернулся с листком дежурного. На пропуске помощника в здание Ленинградского НКВД стояло время входа — 11:27.

В журнале выхода его фамилии не было.

На обороте пропуска синим карандашом было приписано: «к хоздвору, сопровождает Карпов». Такой фамилии в списке сотрудников управления дежурный не нашёл. Поскрёбышев положил лист отдельно: это мог быть не человек, а фамилия для проходной.

В 12:40 решение о Медведе прочитали ему в той же комнате, где он провёл ночь. Вышинский положил лист на стол и предложил ознакомиться. Медведь читал стоя. На словах «сокрытие служебных нарушений» вернулся к началу.

— Какие нарушения я скрыл?

— Это предмет проверки, — сказал Вышинский.

— Тогда в решении уже есть то, чего вы ещё не проверили.

— Есть основание проверки. Обвинения нет.

Агранов потребовал подписать ознакомление. Медведь взял перо.

— Допишу, что с формулировкой не согласен.

— Подпись подтверждает получение, — сказал Агранов.

— Поэтому и допишу.

Он написал на полях семь слов и поставил время. Гришин сверил часы. На его часах было 12:43, на настенных — 12:47. Разницу внесли в акт.

— Мелочь нашли, — сказал Агранов.

— В деле об убийстве четыре минуты уже стали распоряжением, — ответил Вышинский.

Медведь потребовал вызвать защитника. Вышинский объяснил, что пока идёт служебная проверка и отдельный допрос; при предъявлении обвинения вопрос оформят по закону. Агранов предложил начинать немедленно.

— Сначала опись, — сказал Гришин.

У Медведя изъяли часы, записную книжку, ключи, портсигар и два сложенных листка. На одном был список постов охраны Кирова за ноябрь. На другом — фамилии дежурных секретной части и номера домашних телефонов. Агранов потянулся за вторым листом.

Гришин накрыл его описью.

— После номера.

— Мне нужны фамилии для проверки.

— Получите копию.

— За это время предупредят людей.

— Медведь предупредит без телефона?

Агранов отступил. Каждый предмет вложили в отдельный конверт. Медведь расписался поперёк клапанов.

— Кто теперь начальник управления? — спросил он.

Вышинский ответил, что временное назначение готовит Ягода.

— Значит, до назначения снова командует Агранов.

— Следствием.

— Он уже снял моих дежурных как следователь. Завтра назначит начальника гаража как свидетель.

Агранов велел вывести задержанного. У двери Медведь остановился.

— Запишите ещё одно. Вчера журнал телефонных распоряжений лежал у начальника секретариата. Сегодня его принесли мне из комнаты Агранова. Если будете спрашивать, кто имел доступ, начните не с меня.

Вышинский продиктовал фразу стенографистке. Агранов не возразил. После ухода Медведя он попросил закрыть заседание и вышел к служебному телефону.

— Решение объявлено, — сообщил он Ягоде. — Он цепляется за журналы и требует описи каждого листа.

— Пусть цепляется.

— С прокурором он доживёт до Москвы со своей версией.

— Он должен доехать живым.

— И назвать меня.

На линии несколько секунд слышался треск.

— Ты приехал в Ленинград после убийства, — сказал Ягода. — Это твоя защита. Не порти её сам. Журналы собери законно. Людей Медведя не трогай без подписи. Того помощника обкома найди раньше милиции.

— Он уже в управлении.

— Тогда зачем его ищут?

Агранов посмотрел на закрытую дверь соседней комнаты.

— Потому что из управления он вышел.

— Яков Саулович, не заставляй меня узнавать остальное от прокурора.

Ягода положил трубку. Агранов вызвал начальника секретной части и потребовал путевой лист машины, выехавшей через хозяйственный двор. Начальник ответил, что лист забрал старший водитель.

— Водитель где?

— Машина не вернулась.

— Кому докладывали?

— Вашему помощнику.

Тому самому, которого утром отстранил Ягода.

Агранов приказал поднять гаражный журнал и никого не выпускать со двора. Потом вернулся к допросу Медведя, не сообщив Вышинскому, что пропала уже вторая машина.

Глава 13. Врач

Врач попросил Сталина снять френч.

Орлов не сразу понял, что просьба обращена к нему. В кабинете находились Молотов, Поскрёбышев и дежурный фельдшер. Все трое ждали.

— Здесь? — спросил он.

Врач, седой мужчина с узкими ладонями, поставил на край стола кожаный футляр.

— Здесь теплее. И кушетка рядом.

Поскрёбышев шагнул помочь. Орлов отстранил его и расстегнул френч сам. Левая рука слушалась хуже правой. Пуговица дважды выскользнула из пальцев.

— Когда спали? — спросил врач.

— В поезде.

— Сколько?

— Не считал.

— Я посчитаю по пульсу.

Он сел напротив, взял Орлова за запястье и посмотрел на часы. В комнате слышалось только движение секундной стрелки. Молотов не ушёл. Поскрёбышев стоял у двери с папкой утренних телефонограмм.

— Папиросы сколько сегодня?

Орлов посмотрел на переполненную пепельницу. Половину окурков оставили до него, часть появилась при посетителях. Он не знал, сколько курил Сталин в обычный день.

— Меньше обычного.

Врач отпустил руку.

— Вчера вы сказали то же самое.

Второй промах за утро.

— Значит, два дня меньше обычного.

Врач не улыбнулся. Развернул манжету прибора и попросил закатать рукав рубашки. Давление измерил дважды, на обеих руках. Цифры вслух не назвал, записал в маленькую карточку.

— Головная боль?

— Слева.

— Шум?

— После поезда.

— Тошнота, потемнение в глазах?

— Нет.

— Лекарство принимали?

Орлов молчал дольше, чем следовало.

— Какое?

Поскрёбышев опустил глаза в папку. Врач снял очки.

— То, которое оставил вам в июле.

Орлов мог назвать любую микстуру и выдать себя окончательно. Он подал врачу карточку.

— Покажите запись.

— Карточка врачебная.

— А тело моё.

Врач раскрыл её на предыдущей странице. Там было несколько строк с датами, давлением и назначением порошка на ночь. Почерк разобрать оказалось трудно. Орлов узнал название только по первой букве и не стал произносить.

— Не принимал, — сказал он.

— Почему?

— Не хотел спать в поезде.

Это объяснение подошло. Врач снова надел очки и записал отказ от лекарства.

— Лягте.

— Осмотр закончен.

— Тогда я напишу, что вы отказались.

Молотов закрыл дверь кабинета на внутреннюю защёлку.

— Ложись, Коба.

При нём это прозвучало как решение Политбюро. Орлов лёг на узкую кушетку. Фельдшер расстегнул ворот рубашки. Врач проверил зрачки, рефлексы, заставил следить за пальцем и несколько раз поднять левую руку. Потом попросил пройти до окна и обратно.

Тело Сталина знало эту комнату, расстояние до кушетки, высоту ступеньки у окна. Орлов — нет. Он задел носком край ковра и удержался за спинку стула.

— Голова закружилась? — спросил врач.

— Ковёр завернулся.

Поскрёбышев посмотрел на ровный край ковра.

Врач велел отменить дневные совещания, два часа спать, вечером повторить осмотр. Орлов отказался от двух часов и согласился на сорок минут.

— Сорок минут не лечение.

— Мне нужен диагноз.

— Переутомление. Повышенное давление. Дрожание левой руки усилилось. Речь временами быстрее обычной.

— Инсульт?

— Сейчас признаков нет. Если продолжите двое суток без сна, я не обещаю, что их не будет.

Молотов спросил, можно ли ехать вечером в Ленинград. Врач ответил, что не рекомендует.

— Рекомендацию запишите, — сказал Орлов. — Решение приму сам.

Фельдшер собрал прибор. Поскрёбышев помог Орлову надеть френч. На этот раз левая рука попала в рукав сразу.

У двери врач обернулся.

— Карточку я заберу.

— Оставьте копию.

— В секретариате медицинские карточки не хранят.

— Теперь храните в опечатанном пакете у себя. Доступ вам и мне. Записи не передавать без моего согласия.

Врач взглянул на Молотова.

— Даже председателю Совнаркома?

— Даже ему.

Молотов ничего не сказал. Он пропустил врача вперёд и вышел следом.

В приёмной врач остановился у вешалки. Фельдшер уже ушёл вниз. Поскрёбышев вернулся в кабинет. Молотов помог врачу найти пальто среди одинаковых тёмных шинелей.

— Что вы ему не сказали? — спросил Молотов.

— Всё сказал.

— Вы дважды измеряли на разных руках.

Врач надел пальто, но не застегнул.

— Разница больше, чем летом.

— Опасно?

— Опасно то, что он не помнит назначение. В июле сам спорил о дозе и дважды переспросил, можно ли принимать после вина. Сегодня попросил показать запись, будто услышал о порошке впервые.

— Он трое суток почти не спал.

— Поэтому я сказал про переутомление.

— А что подумали?

Врач посмотрел на закрытую дверь кабинета.

— Что его надо наблюдать не фельдшеру. И не при всех.

— Запишите это в карточку.

— Он запретил передавать вам записи.

— Я не прошу передавать. Я прошу записать.

Молотов проводил врача до лестницы и вернулся. В кабинет не вошёл. Позвал Поскрёбышева и распорядился, чтобы вечерний осмотр не отменяли независимо от поездки.

— Товарищ Сталин велел доступ только врачу и себе, — сказал секретарь.

— Я не прошу карточку.

— А если он отменит врача?

— Сообщишь мне.

Поскрёбышев закрыл журнал вызовов.

— Это будет исполнение вашего распоряжения против его распоряжения.

— Это будет вызов врача. Решение, войдёт ли врач, примет Сталин.

— Записать вашу фамилию?

— Запиши.

В комнате для допросов на третьем этаже Смольного Медведю вернули ремень, но шнурки оставили у охраны. Он сидел за столом, прикрученным к полу. Перед ним лежали три листа с номерами, проставленными до начала. Вышинский проверил номера и расписался на полях. Агранов сидел напротив. Прокурорский работник Гришин занял место у окна.

— Октября пятнадцатого Николаева задержали у Смольного, — начал Агранов. — Кто разрешил освобождение?

— Не знаю.

— Вы начальник управления.

— Поэтому знаю, какие решения докладывали мне. Это не докладывали.

— Вчера вы называли Фомина.

— Я сказал: Борисов докладывал Фомину. Фомин мог доложить мне.

— Мог или доложил?

— Записи нет.

Агранов подвинул лист.

— Здесь показания дежурного. После проверки Николаева освободили по распоряжению начальника управления.

— Какого?

— Ленинградского.

— Фамилия есть?

— Дежурный понял, откуда поступила команда.

— Через кого?

Агранов положил сверху другой лист.

— По телефону.

— В какое время?

— Вы отвечаете на вопросы.

Медведь повернулся к Вышинскому.

— Запишите отказ назвать время звонка.

Агранов не дал ему договорить.

— Вы признаёте, что охрана Кирова была развалена?

— Признаю, что она не исполнила задачу. Развалена — ваше слово.

— Сколько сотрудников находилось на постах первого декабря?

— По штату или фактически?

— Фактически.

Медведь назвал посты и фамилии. На одном не хватало человека: сотрудника сняли для сопровождения прибывшей комиссии. На другом дежурный оставил место на девять минут, когда Борисова вызвали вниз. Медведь признал, что проверка маршрута Кирова проводилась формально и он не потребовал письменного отчёта после жалобы на отставание охраны.

Агранов записывал быстро. Когда Медведь закончил, следователь спросил:

— Приказ осмотреть квартиру Кирова второго декабря отдавали?

— Нет.

— Ваши сотрудники вошли туда.

— Кто?

— Лаптев и Селиванов.

— Лаптев не мог получить такой приказ от меня.

— Почему?

— Потому что в четырнадцать ноль две я находился на телефонной станции Смольного. В четырнадцать десять разговаривал с Чудовым. После этого был у гроба. Кабинет закрыли.

— По телефону распоряжение дать могли.

— Мог. Не давал.

— Кто ещё мог говорить от имени управления?

— Начальник секретариата, дежурный помощник, мой заместитель. Если собеседник знал внутренний ответ.

— Какой ответ?

Медведь посмотрел на Гришина.

— В журнале междугородных разговоров должен быть контрольный лист. На каждый служебный звонок — номер, фамилия заказавшего и отметка дежурного. Если звонили из Смольного в квартиру Кирова, там есть время.

Агранов перевернул страницу протокола.

— Журнал изъят. Такой записи нет.

— Тогда покажите лист за второе декабря.

— Вы его уже видели?

— Вчера утром. На четырнадцать ноль две был вызов в Ленинградское управление. Не из него.

Агранов перестал писать.

— Кому?

— Дежурному секретной части. В графе заказчика стояло «Смольный, комиссия».

— Фамилия?

— Не было. Поэтому я велел установить.

— Кому велели?

— Кошелеву.

Вышинский попросил повторить время. Медведь повторил.

— Этот лист где?

— В телефонной станции. Если его уже не забрали.

Агранов отложил карандаш.

— Допрос прерывается на пятнадцать минут.

— Почему? — спросил Вышинский.

— Проверю журнал.

— Проверит Гришин. Вы останетесь.

— Я руковожу следствием.

— И присутствуете при допросе. Таков порядок.

Агранов поднялся.

— Тогда допрос закончен.

— Первый лист ещё не подписан.

Он остался стоять. Медведь попросил внести в протокол, что следователь отказался немедленно проверить названный журнал. Вышинский продиктовал фразу. Агранов подписал лист последним, сильно вдавив перо.

В коридоре он догнал Гришина.

— На станцию поедешь с моим человеком.

— С прокурорским.

— Ты и есть прокурорский.

— Поэтому второй будет не твой.

Агранов потребовал телефон и связался с Ягодой. Нарком выслушал сообщение о журнале.

— Кто ещё слышал?

— Вышинский, Гришин, стенографистка.

— Стенографистку не выпускать. Журнал бери под опись.

— Прокуратура ставит своего.

— Пусть ставит. Первый лист ко мне отдельным шифром.

— Сталину?

— Мне.

Агранов положил трубку. У двери комнаты стояла стенографистка с блокнотом. Он велел ей пройти в соседний кабинет и ждать проверки записи.

— Мне нужно позвонить домой.

— Позвонят за вас.

— Ребёнок один.

— Адрес скажите дежурному.

Дверь закрыли. Блокнот остался у неё на коленях.

В Москве Орлов спал тридцать две минуты. Его разбудил стук. Поскрёбышев вошёл с телеграммой из Смоленска и сообщил, что Беляева освободили у поста, после чего он исчез по дороге к станции.

— Исчез или не прибыл?

— Не прибыл к прокурору. Начальник поста видел, как он пошёл пешком. Через двадцать минут за ним проехала легковая машина. Номер не записан.

— Конвой задержали?

— Вернулся в областное управление до распоряжения прокурора. Старший конвоя утверждает, что освободил Беляева по телефонному приказу дежурного.

— Дежурный подтверждает?

— Говорит, приказа не отдавал.

Орлов сел на край дивана. Голова после сна стала тяжелее. Поскрёбышев подал воду и положил рядом два сообщения: из Ленинграда о телефонном журнале и от Молотова о переносе хозяйственного совещания.

— Кто знает про Беляева?

— Ягода. Прокурор области. Начальник управления. Молотову ещё не докладывал.

— Доклад подготовить. Жену Беляева найти через местный совет, не через НКВД. Проверить больницы, станции и дорожные посты. Конвой не арестовывать: разделить и опросить прокурору.

— Если Ягода потребует вернуть людей?

— Пусть требует письменно.

Поскрёбышев передал второе ленинградское сообщение. Помощник организационного отдела, вошедший в здание НКВД в 11:27, в 12:05 был выведен через хозяйственный двор. В книге выезда стояла машина без номера и направление «Смольный». До Смольного он не доехал. Дежурный назвал распоряжение нового начальника секретной части.

— Жданов знает?

— Его секретарь уже звонил. Чудов требует объяснений от управления.

— Обоим сообщить одно и то же. Розыск через городскую милицию под контролем прокурора. Никому из них не давать командовать поиском.

Орлов встал. Левая рука снова дрожала. Он спрятал её в карман френча.

— Врач будет в восемнадцать, — сказал Поскрёбышев.

— Кто вызвал?

— Молотов.

— Я запретил передавать ему медицинские записи.

— Записей он не получал.

— Врача отменить.

Поскрёбышев не записал.

— Вы разрешили повторный осмотр вечером.

— Теперь отменяю.

— Тогда сообщу Молотову, что вы отменили.

Секретарь вышел раньше, чем Орлов ответил.

В 16:10 на телефонной станции Смольного Гришин нашёл журнал междугородных разговоров. Лист за 2 декабря был на месте. В строке 14:02 значилось: «Смольный, комиссия — секретная часть УНКВД». В графе отметок стояла одна буква «А».

Рядом лежала копировальная книга. Тот же разговор был внесён на две минуты позже и уже с фамилией заказчика: «Аганов».

— Через одно «р», — сказал прокурорский сотрудник, приехавший с Гришиным.

— Так телефонистка услышала.

— Или так велели написать.

Они позвали дежурную телефонистку. Её смена закончилась час назад. По домашнему адресу никто не ответил. Соседка сообщила, что женщину увезли на машине сразу после работы. Куда, не сказала.

Гришин опечатал оба журнала и вызвал милицейский автомобиль. У выхода их остановил начальник станции с сотрудником НКВД.

— Изъятие средств правительственной связи без разрешения запрещено.

— Это журнал, — сказал Гришин.

— Он относится к связи.

— Тогда поедет с вашим представителем.

Сотрудник НКВД потребовал оставить подлинники и взять выписку. Гришин отказался. Десять минут они спорили у турникета, пока из Смольного не позвонил Вышинский.

Журналы вынесли в двух опечатанных пакетах. Один повёз Гришин, второй — сотрудник прокуратуры. Машины направили разными улицами.

Первый пакет прибыл.

Вторая машина у Смольного не появилась.

Водителя первой машины Гришин нашёл во дворе Смольного. Тот курил у капота и ждал отметки в путевом листе.

— Кто назначал маршрут?

— Дежурный гаража.

— Второй машине тоже?

— Вместе выписывали.

— Почему поехали разными улицами?

Водитель бросил папиросу в снег.

— У Ивана радиатор потёк. Он сказал, догонит.

— Где должен был чинить?

— В гараже управления. Это в другую сторону.

Гришин взял путевой лист. Время выезда стояло 16:24. В графе задания было написано «доставка документов», но адрес отсутствовал. Подпись механика расплылась на копировальной бумаге.

— Вы проверяли вторую машину?

— Я не механик.

— Радиатор тек?

— Под ней сухо было.

Гришин велел поставить машину под охрану и позвал дежурного гаража. Дежурного на месте не оказалось: после выпуска автомобилей он ушёл по вызову в управление. Там его не видели.

На снегу возле ворот сохранились две полосы. Первая машина повернула к Смольному. Вторая ушла вправо, к набережной, сразу после выезда. Постовой запомнил, что рядом с водителем сидел человек в штатском. В путевом листе пассажир не значился.

— Лицо видели?

— Воротник поднят. Шляпа.

— Сотрудник управления?

— У нас сейчас половина Москвы ходит. Всех не знаю.

Гришин передал описание милицейским постам: чёрная легковая машина, номер начинался на «ЛД», повреждения радиатора не подтверждены. Через полчаса на набережной нашли мокрый след и пустую жестянку из-под воды. Машины не было.

Агранов получил доклад одновременно с Вышинским.

— Почему милиция ищет машину НКВД? — спросил он.

— Потому что НКВД её потеряло, — ответил Гришин.

— Забери ориентировку. Подниму внутренний розыск.

— Уже поднят общий.

Агранов вызвал начальника городской милиции. Тот отказался снимать посты без распоряжения Вышинского. Через десять минут Агранов позвонил Ягоде и сообщил, что прокуратура выводит внутренний эпизод на город.

— Пусть выводит, — сказал нарком. — Найдут машину — заберёшь вместе с водителем.

— А пакет?

— Пакет прежде всего ко мне.

— Если его откроет Вышинский?

— Тогда узнаем, что успели переписать.

Жена Беляева пришла в областную прокуратуру в 15:30 с его зимней шапкой в руках. Шапку ей выдали в управлении НКВД вместе с ремнём и кошельком. В кошельке лежали три рубля и трамвайный билет; описи при вещах не было.

— Муж где? — спросила она у помощника прокурора.

— Его освободили.

— Тогда почему шапка у вас?

— Не у нас. Вам выдали в управлении.

— Они сказали, он ушёл утром. Домой не пришёл. На работе его нет. На станции нет.

Помощник попросил написать заявление. Женщина села на край стула, положила шапку на колени и начала выводить адрес. Рука дрожала, перо цеплялось за бумагу.

— Его вчера забрали в домашних туфлях, — сказала она. — Ботинки я принесла после. Ботинки мне не вернули.

— В чём он вышел с поста?

— Откуда я знаю, в чём он вышел?

Помощник позвонил начальнику дорожного поста. Тот вспомнил: на Беляеве были ботинки, слишком большие, без шнурков. Значит, кто-то передал их до отправки. В описи управления обуви не было.

— Кто принимал передачу? — спросил помощник прокурора.

Женщина назвала дежурного у входа. Передала свёрток в 22:10, расписку ей не дали.

Прокурорский помощник записал время и попросил описать свёрток.

— Газета и бечёвка. В левый ботинок носки положила. Серые, заштопанные.

На посту носков не видели. Мелочь ничего не доказывала, но давала промежуток: вещи Беляева разбирали между управлением и машиной. Помощник прокурора послал милиционера проверить кладовую и фамилию дежурного.

Женщина закончила заявление.

— Вы его ищете как пропавшего или опять как врага?

— Как освобождённого, который не вернулся.

— Напишите это.

Он дописал фразу в её присутствии и выдал расписку с входящим номером. Через десять минут из управления НКВД позвонили и потребовали передать заявление для приобщения к материалу Беляева.

Помощник отказал.

— Материала нет, — сказал голос в трубке. — Он освобождён.

— Тогда к чему приобщать?

На том конце положили трубку.

Милиционер вернулся из кладовой с пустыми руками. Дежурного, принимавшего свёрток, отправили утром сопровождать конвой. В списке конвоя его фамилии не было.

Помощник прокурора запер заявление в шкаф и сам отнёс копию на телеграф. Через четверть часа у входа его остановил секретарь областного прокурора.

— Из Москвы велели сведения о Беляеве передавать через НКВД.

— Кто велел?

— Секретариат наркома.

— Телефонограмма зарегистрирована?

— У дежурного.

В журнале телефонограмм такой записи не оказалось. Дежурный признался, что секретарь передал распоряжение устно после звонка на внутренний аппарат.

Копию заявления отправили в Москву обычным прокурорским шифром. Вторую помощник оставил в сейфе. Вечером сейф опечатали новой лентой, а старую подпись сфотографировали.

В Москве врач пришёл в 18:00. Орлов его не принял. Молотов сидел в приёмной и читал сообщение о пропавшем пакете.

— У него сейчас совещание? — спросил врач.

— Нет.

— Тогда почему отказал?

Поскрёбышев ответил:

— Решил работать.

Молотов попросил врача пройти в соседнюю комнату. Закрыл дверь.

— Вы говорили, он не помнит лекарство.

— Я говорил, что это может быть переутомление.

— Может быть чем ещё?

Врач поставил футляр на стул.

— Нарушением памяти после сосудистого приступа. Травмой. Воздействием лекарства. Я не ставлю диагноз в коридоре.

— Он мог работать после такого приступа?

— Мог. Человек может сохранить расчёт, речь, привычные действия и потерять отдельные куски недавнего.

— Людей узнавать будет?

— Обычно да.

Молотов спросил, можно ли это определить без согласия больного.

— Нет. И если вы устроите ему проверку, он поймёт раньше меня.

Из кабинета вышел Поскрёбышев. В руках у него был серый конверт.

— Товарищ Молотов, вас просили зайти.

Врач взял футляр.

— Я ухожу.

Молотов задержал его у двери.

— Завтра в то же время.

— Если пациент согласится.

— Придите.

Врач спустился по лестнице. Молотов вошёл в кабинет.

Орлов стоял у стола. В сером конверте лежала первая страница допроса Медведя и сообщение о телефонном журнале. На полях Вышинский отметил: «Один экземпляр отсутствует. Машина и сопровождающий разыскиваются».

— Ленинградский пакет пропал, — сказал Орлов. — Беляев пропал. Два человека за день.

— Врач говорит, у тебя выпали куски памяти.

Орлов поднял глаза.

Молотов положил на стол лист из медицинской карточки. В правом углу стояла дата июльского осмотра.

— Он мне карточку не передавал. Я попросил Поскрёбышева поднять твой июльский распорядок. В тот день после врача ты отменил три встречи и уехал на дачу.

— И что?

— Сегодня ты спросил, какое лекарство принимаешь. Утром спросил, где лежал документ, который сам убрал. Теперь отменил повторный осмотр.

Орлов не тронул лист.

— Ты пришёл лечить меня или проверять?

— Проверять. Пока только я.

Молотов подвинул июльский распорядок ближе.

— Скажи, Коба: что случилось с тобой первого декабря до того, как ты вызвал меня?

Глава 14. Каганович давит

— Ты хочешь услышать, что я болен? — спросил Орлов.

Молотов остался стоять у стола. Июльский распорядок лежал между ними.

— Я хочу знать, кто принимает решения.

— Я.

— Тогда ответь.

Орлов подошёл к двери и повернул ключ. В приёмной Поскрёбышев разговаривал по телефону. Голос проходил сквозь дерево глухо, слов было не разобрать.

— Первого декабря мне стало плохо, — сказал Орлов. — Несколько часов выпали. Я очнулся здесь, увидел телеграмму из Ленинграда. После этого работаю.

Молотов снял очки и протёр их платком.

— Несколько часов?

— Может, больше.

— Ты помнил меня?

— Помнил.

— Ягоду?

— Да.

— Что обсуждал со мной утром первого декабря?

— Нет.

Молотов надел очки.

— Поэтому спрашивал про собственную помету.

— Поэтому.

— Врач знает?

— Предполагает.

— Ягода?

— Не знает.

— Поскрёбышев?

— Видит больше, чем говорит.

Молотов прошёл к окну. На площади внизу пропускали машину через ворота. Дежурный вышел из будки, сверил номер и поднял шлагбаум.

— Если это повторится на заседании, — сказал он, — решение примут без тебя. Не потому, что хотят убрать. Потому что государство нельзя оставлять без подписи.

— Кто предложит?

— Лазарь. Ворошилов поддержит, если речь пойдёт о безопасности. Я буду обязан поставить вопрос.

— Ты уже решил?

— Я пришёл спросить.

Орлов вернулся к столу.

— До завтра никаких заседаний без тебя и Поскрёбышева. Врач осмотрит при тебе. Если увидит угрозу сознанию или речи, ты остановишь работу и объявишь причиной переутомление после Ленинграда.

— А если я решу, что причина другая?

— Сначала скажешь мне.

Молотов взял июльский лист.

— Я согласен до завтра. Потом нужен порядок, который не зависит от твоего обещания помнить.

В дверь постучали. Поскрёбышев сообщил: Каганович собирает у себя секретарей, вызвал Ягоду и потребовал к утру проект партийного обращения по убийству Кирова.

— Кто разрешил? — спросил Орлов.

— Разрешения на совещание секретарей не требуется.

Молотов открыл дверь.

— Он не ждёт утра.

Каганович начал совещание без стенографистки. В комнате управления железных дорог собрались трое секретарей ЦК, заведующий организационно-распределительным отделом, Ягода и начальник его секретариата. На столе лежали областные сводки: траурные собрания, требования наказать убийц, сообщения о задержаниях, уже проведённых до московского решения.

— Постановление должно быть одно, — сказал Каганович. — Террор организовала бывшая оппозиция. Проверить, обезвредить, исключить колебания.

Один из секретарей спросил, что считать колебанием.

— Отказ исполнять решение ЦК.

— Решения ещё нет.

— Будет утром.

Ягода сидел у края стола и не открывал папку.

— НКВД готов подтвердить организацию? — спросил заведующий отделом.

— Следствие установило связи Николаева с людьми Котолынова и Румянцева. Дальше нужна работа.

— Сколько времени?

— Неделя, как договорились.

Каганович повернулся к нему.

— За неделю области распустят всех, кого взяли.

— Сталин потребовал индивидуальных оснований.

— Я знаю, что потребовал Сталин.

— Тогда зачем вызвали меня?

— Чтобы узнать, можешь ли ты дать основания.

Ягода вынул три листа. На первом были фамилии ленинградцев, на втором — связи по местам работы, на третьем — выдержки из первых показаний. Он не показал шифровку о Якове Сауловиче.

— Этого хватит на проверку. На политическое заявление не хватит.

Каганович придвинул листы.

— Раньше хватало.

— Раньше Сталин не требовал назвать исполнителя каждого задержания.

— Значит, тебе мешает порядок?

— Мне мешает приносить результат до того, как он получен.

Каганович встал.

— Страна увидела, что члена Политбюро убили у двери кабинета. Завтра газеты должны объяснить, кто ответит. Если мы напишем «следствие проверяет», каждый секретарь решит, что Москва не знает, куда бить.

— Москва знает, — сказал заведующий отделом. — Она не решила, сколько брать.

— Вот это и решим.

Он продиктовал основу обращения: партийные организации обязаны выявить остатки зиновьевской оппозиции, проверить кадры на ответственных участках, немедленно сообщать о попытках скрыть террористические связи. Слово «арест» не прозвучало. В областях оно и не требовалось.

Ягода попросил добавить, что оперативные мероприятия проводятся органами НКВД.

— Добавим, — сказал Каганович. — Чтобы секретари не устраивали самодеятельность.

— И чтобы не ссылались на ЦК при каждом задержании.

Каганович посмотрел на него.

— Ты защищаешь Сталина или себя?

— Исполнение. Если завтра спросят, кто отдал приказ, в бумаге должна быть фамилия.

— Будет. Моя.

Совещание закончили после девяти. Проект понёс в типографский сектор заведующий отделом. Каганович задержал Ягоду.

— Что со Сталиным?

— Работает.

— Врач был дважды.

— Один раз.

— Второй раз его не приняли.

Ягода застегнул папку.

— Охрана докладывает о входах, не о диагнозах.

— Ты спрашивал список вызовов у Поскрёбышева.

— Это моя работа.

— А моя — чтобы утром решение было принято. Если Сталин опять начнёт возвращать каждую фразу на проверку, поддержишь проект?

— НКВД исполнит принятое решение.

— Я спрашиваю, поддержишь ли.

— Если в нём не будет массовых арестов без оснований.

Каганович усмехнулся.

— Уже и ты заговорил его словами.

— Потому что отвечать за одиннадцать взятых пришлось мне.

Он ушёл, не обещав поддержки.

Утром 5 декабря директор Московского подшипникового завода получил два распоряжения. Первое, из Наркомтяжпрома, запрещало снимать специалистов по старым политическим делам без согласования с наркоматом. Второе, из районного комитета партии, требовало немедленно отстранить начальника инструментального цеха Баженова: в 1927 году тот подписал платформу оппозиции.

Директор вызвал секретаря парткома. Тот пришёл с двумя членами комиссии и уже готовым протоколом.

— У меня третья линия стоит второй день, — сказал директор. — Баженов единственный принял новый калибр.

— Найдёте другого.

— Через месяц.

— Значит, через месяц.

— План за декабрь кто подпишет?

Секретарь положил протокол на стол.

— Вы. Иначе запишем, что покрываете оппозиционера.

Директор позвонил в Наркомтяжпром. Помощник Орджоникидзе потребовал не исполнять снятие до ответа Москвы. Райком в это время вызвал заводскую охрану.

Баженова вывели из цеха в рабочем халате. Он попросил дать закрыть инструментальный шкаф. Комиссия не разрешила: ключи принял новый начальник, вчерашний заместитель по снабжению. Через сорок минут тот приказал пустить линию. Первый комплект колец не прошёл контроль. Второй застрял в приспособлении. Мастер остановил станки.

К полудню простояли 214 рабочих. В заводской сводке причиной указали «переналадку оборудования».

Орджоникидзе принёс эту сводку в Кремль сам. Совещание уже началось. За столом сидели Орлов, Молотов, Каганович, Ворошилов и Ягода. Поскрёбышев раздавал проект обращения.

— Вот ваша проверка кадров, — сказал Орджоникидзе и бросил заводской лист перед Кагановичем. — Человека сняли, цех стоит.

— Если он враг, пусть стоит.

— Основание — подпись семилетней давности.

— Он отрёкся?

— Работал семь лет. Это лучше отречения.

Каганович повернул сводку к себе.

— Двести четырнадцать человек четыре часа — государство переживёт.

— Завтра снимут начальника мартена. Послезавтра инженера турбины. Потом ты будешь объяснять, почему заводы не дали план.

— Не прячь оппозицию за планом, Серго.

— Не прячь дурость за бдительностью.

Ворошилов потребовал прекратить перепалку. Молотов предложил сначала определить предмет решения. Каганович подвинул свой проект Орлову.

— Предмет простой. Партия должна услышать: организаторы убийства будут уничтожены. Остатки оппозиции будут вычищены с ответственных участков. Секретари отвечают за промедление.

Орлов прочитал первую страницу. Вторая вводила десятидневный срок проверки кадров и обязывала районные комитеты представить списки. Арестов текст не требовал. Он давал каждому аппарату возможность начать их своим решением.

— Кто проверяет списки? — спросил Орлов.

— Организационный отдел и НКВД.

— Сколько фамилий ожидаете?

— Области представят.

— Сколько людей в организационном отделе будет разбирать основания?

Каганович постучал пальцем по проекту.

— Ты опять уводишь разговор в делопроизводство.

— Нет. Ты предлагаешь снять людей со станков, железных дорог и электростанций. Хочу знать, кто заменит.

— Партия найдёт.

— Когда?

— Сразу.

Орджоникидзе подвинул заводскую сводку.

— Уже нашла. Заместителя по снабжению поставили на инструментальный цех.

Каганович поднял голос:

— Кирова убил не калибр! Его убил человек, которого выкормила оппозиция. Если аппарат после этого продолжит работать как вчера, завтра выстрелят ещё в одного.

— В кого? — спросил Орлов.

— В любого из нас.

— Тогда охранять надо любого из нас. Проверять оружие, пропуска, посты, звонки. Ты предлагаешь проверять биографии инженеров.

— Потому что партия не живёт без доверия.

— Доверие не проверяется списком за десять дней.

Каганович откинулся на спинку стула.

— Скажи прямо: бывших оппозиционеров оставляем на местах?

— Тех, против кого нет нового основания, оставляем. За человеком устанавливают проверку. От должности отстраняют, если он может уничтожить доказательство, сорвать безопасность или влиять на свидетеля. Тогда в решении пишут, какое именно.

— И каждый районный секретарь будет ждать твоей подписи?

— Нет. Он подпишет сам и через сутки пришлёт основание. Если соврал, снимем секретаря.

Каганович повернулся к Молотову.

— Ты это поддерживаешь?

— Поддерживаю порядок, который можно исполнить. Твой проект даст двадцать разных линий в двадцати областях.

— Ворошилов?

— По армии старые связи проверять надо. Снимать командиров по одной анкете нельзя.

— Ягода?

Нарком открыл папку.

— НКВД нужен доступ к спискам и право немедленного задержания при угрозе бегства или уничтожения материалов. Обязательство представить основание в течение суток принимаю.

Каганович посмотрел на Орджоникидзе.

— Серго уже выступил.

— Ещё выступлю. Баженова вернуть в цех сегодня.

— Если проверка подтвердит только старую подпись, вернуть, — сказал Орлов. — До решения поставить у шкафа заводскую охрану и представителя наркомата. К документам парткома не допускать.

— Он начальник цеха, а не секретарь парткома, — сказал Орджоникидзе. — К каким документам?

— К тем, которые ему начнут подкладывать, чтобы оправдать снятие.

Каганович потребовал перерыв. Вышел в соседнюю комнату и вызвал заведующего организационным отделом.

— Проект уже разослали?

— В набор передан. В области нет.

— Набор остановить. Списки пусть готовят по внутреннему указанию. Без рассылки.

— От чьего имени?

— От моего.

— Срок?

— Три дня. Бывшие активные оппозиционеры на ответственных участках. Должность, доступ, чем опасен. Арестов не писать.

Заведующий записал.

— Сталину докладывать?

— Это справочный материал к решению ЦК.

— Значит, зарегистрировать в секретариате?

Каганович взял у него блокнот и вычеркнул последнюю строку.

— Соберёшь у себя. Когда попросят — зарегистрируешь.

Они вернулись в зал порознь.

После перерыва Каганович положил перед Орловым новый текст. В нём не было требования вычистить бывших оппозиционеров. Партийные организации обязывались проверять конкретные связи с террористической деятельностью, состояние охраны и случаи сокрытия документов. Кадровое отстранение требовало указанной причины. Ответственный секретарь подписывал решение лично.

— На неделю, — сказал Каганович. — Если Ягода установит организацию, вернёмся к вопросу.

— Если установит связь с убийством.

— Согласен. Но тогда ты не будешь ещё неделю проверять, правильно ли следователь поставил запятую.

— Буду проверять источник.

Каганович кивнул.

— Источник проверяй. Удар задерживать не дам.

Проект приняли. Поскрёбышев зарегистрировал особое мнение Кагановича: прежняя принадлежность к активной оппозиции должна учитываться при кадровой оценке даже без уголовного обвинения. Молотов потребовал приложить заводскую сводку как пример неправильного исполнения. Орджоникидзе позвонил директору завода прямо из кабинета и велел вернуть Баженова после прокурорской проверки.

Ягода доложил о первом допросе Медведя. Про телефонный журнал сказал, что подлинник получен, второй экземпляр утрачен при нарушении маршрута. Фамилию Агранова в копировальной книге он не назвал.

— Где стенографистка? — спросил Орлов.

— В Смольном.

— Домой отпустили?

— После проверки записи.

— Ребёнка нашли?

Ягода поднял глаза.

— Какого ребёнка?

— Она просила позвонить домой. Проверь, кто сообщил семье и во сколько.

— Это относится к убийству Кирова?

— Это относится к человеку, которого вы удерживали без постановления.

Ягода записал.

— По Медведю есть признание провала охраны и прежних нарушений.

— Есть протокол. Признание будет после его подписи на всех листах.

— Он подписал первый.

— Остальные?

— Допрос продолжится.

Каганович закрыл свою папку.

— Пока вы спорите о листах, Николаев уже назвал людей. Дайте следствию работать.

— Оно работает, — сказал Молотов. — И теряет машины с документами.

Совещание закончилось в 14:25. Каганович ушёл первым. Ворошилов задержался с Ягодой у карты охраны Кремля. Орджоникидзе потребовал от Поскрёбышева копию решения по заводским кадрам.

Орлов вызвал Молотова в малую комнату.

Врач уже ждал там. Осмотр прошёл без фельдшера. Молотов сидел у окна и не вмешивался. Орлов назвал лекарство по записи, не скрывая, что прочитал карточку утром. Давление снова измерили на обеих руках. Врач попросил повторить три слова, затем отвлёк вопросами о дате и поезде. Через пять минут Орлов повторил все три.

— Память сохранена, — сказал врач. — Отдельные пропуски требуют наблюдения.

— Работать могу?

— Сегодня — до девяти. Ночью спать. Завтра осмотр.

— В Ленинград?

— Не сегодня.

Молотов согласился раньше Орлова.

Когда врач ушёл, Орлов спросил:

— Проверку закончил?

— Нет.

— Что ещё?

— Посмотрю, как ты вспомнишь людей, которых нельзя поднять по бумаге.

— Например?

— Например, твою дочь.

Орлов не успел ответить. Поскрёбышев вошёл без стука. В руках у него было сообщение из Смоленской области.

Беляева нашли на железнодорожной насыпи в четырёх километрах от поста. Он был жив. Удар по затылку, сломаны два ребра, документы отсутствовали. В кармане остался обрывок расписки об освобождении с номером областного распоряжения.

Номер совпадал с распоряжением о его первоначальном задержании.

— Кто оформлял? — спросил Орлов.

— Дежурный управления. Он утверждает, что бланк заполнил по указанию секретаря обкома.

— Того самого, который ссылался на аппарат ЦК?

— Да.

Молотов взял лист.

— Каганович утром говорил с областями?

Поскрёбышев открыл журнал междугородных соединений.

— С этой областью — нет.

— Кто говорил из его аппарата?

— Официальных заказов нет.

Орлов велел соединить с районным прокурором, который находился у Беляева в больнице. Разговор дали через двенадцать минут. Прокурор сообщил: Беляев пришёл в сознание и назвал человека, сидевшего рядом с водителем легковой машины.

— Фамилию знает?

— Нет. Видел один раз на областном совещании. Тот представлялся работником ЦК.

— Что спрашивал?

— Почему Беляев отказался подписать показания о подпольной группе. Потом предложил вернуться домой и молчать. Когда Беляев потребовал вернуть документы, его ударили.

— Опознать сможет?

— Говорит, сможет.

— Охрана у палаты чья?

— Милицейская и мой помощник.

— НКВД не допускать без вас. Фотографии работников, приезжавших в область за последний месяц, собрать через обком и железную дорогу. Показывать по одной серии, порядок зафиксировать.

Прокурор попросил письменное подтверждение. Орлов продиктовал.

В это время в организационном отделе ЦК принимали первую справку по внутреннему указанию Кагановича. Курьер из Западной области привёз восемнадцать фамилий. В сопроводительном письме первым стоял Семён Петрович Беляев — «освобождён, продолжает враждебную деятельность».

Заведующий отделом прочитал строку, зачеркнул слово «освобождён» и написал сверху: «скрылся».

Потом положил справку в незарегистрированную папку с фамилией Кагановича.

На подшипниковом заводе Баженова вернули к проходной в 16:50. Пропуск ему не отдали. У ворот ждали директор, помощник Орджоникидзе и районный секретарь. Прокурорский работник читал протокол снятия, держа лист на весу.

— Причина отстранения: принадлежность к оппозиции в 1927 году, — сказал он. — Угроза уничтожения документов не указана. Влияние на свидетелей не указано. Нарушение безопасности не указано.

Районный секретарь застегнул пальто.

— Партийное недоверие в вашей форме не помещается.

— Тогда оформляйте партийное взыскание. Пропуск на завод здесь при чём?

— Он руководит двумя сотнями людей.

Директор показал на трубы цеха. Дым над одной из них шёл слабее.

— Уже не руководит. И две сотни стоят.

Баженов слушал, прижимая к боку свёрнутый рабочий халат. Потом спросил:

— Мне в цех можно?

— После досмотра шкафа, — сказал помощник Орджоникидзе. — Вместе с директором и комиссией. Ничего один не трогаешь.

— Новый начальник калибр ставил?

— Ставил.

— Сломал?

Директор ответил:

— Пока нет.

— Тогда пустим.

У шкафа нашли две тетради расчётов, набор шаблонов и письмо из Харькова о задержке инструментальной стали. Районный секретарь потребовал изъять письмо: в нём критиковался план снабжения. Прокурорский работник отказался считать производственную переписку политическим материалом.

Баженов проверил приспособление и показал мастеру задир на направляющей. Новый начальник затянул крепление не в той последовательности. На исправление ушло двадцать три минуты. В 18:06 линия дала первое годное кольцо.

Директор внёс в сменный журнал две причины простоя: самовольная переналадка и отстранение начальника цеха по требованию райкома. Секретарь парткома отказался подписывать.

— Тогда останется одна подпись, — сказал директор.

— И завтра останется один директор.

Помощник Орджоникидзе забрал копию журнала.

— Завтра решат и про директора. Сегодня подпишите своё возражение.

Районный секретарь подписал: «С формулировкой не согласен». Так в Москву ушёл документ, где каждый участник оставил фамилию.

В организационном отделе тем временем пришла вторая областная справка — сорок три человека. Заведующий отделом не стал ждать Кагановича и вызвал двух инструкторов для разбора. Одному приказал отделить должности, связанные с транспортом и связью, другому — бывших активных участников оппозиционных групп.

— Основания проверять? — спросил первый.

— Это предварительный материал.

— Тут про инженера написано: «проявлял замкнутость».

— Перенеси как есть.

— А сюда?

— В примечание.

Среди фамилий оказался начальник дистанции пути, который утром остановил конвойную машину для прокурорской проверки. В справке говорилось, что он «препятствовал оперативному мероприятию НКВД» и ранее сочувствовал правому уклону. Источником стоял районный секретарь.

Инструктор отложил карточку.

— Это связано с Беляевым?

— Не наше дело.

— Если связано, Сталин потребовал основание по каждому задержанию.

Заведующий закрыл дверь кабинета.

— Сталин потребовал по задержаниям. Мы готовим кадровую справку для товарища Кагановича.

— Она зарегистрирована?

— Ты пришёл работать или учить меня регистрации?

Инструктор перенёс фамилию. В графе «доступ» написал: «железнодорожные маршруты». В графе «опасность» оставил пустое место.

Поздно вечером заведующий отделом сам отнёс папку Кагановичу. Тот просмотрел первые листы и остановился на начальнике дистанции.

— Почему пусто?

— Инструктор не нашёл основания.

— Препятствовал НКВД.

— Исполнял требование прокурора.

Каганович вынул карточку из папки.

— Этого пока не трогать. Остальных сверить с Ягодой.

— Регистрировать материал?

— Утром.

Заведующий ушёл. Каганович остался один, снова открыл карточку и прочитал номер дорожного поста. Затем позвонил в свой секретариат.

— Поднимите все разговоры аппарата с Западной областью за третье и четвёртое декабря. Не журнал соединений, а записки помощников. И найдите, кто представлялся там от ЦК.

— Для товарища Сталина?

— Сначала для меня.

Он положил трубку рядом с незарегистрированной папкой. Временное согласие с Орловым давало неделю на следствие. Каганович начал собственную проверку в тот же вечер.

Глава 15. Признание без вопроса

С Красной площади вернулись после трёх. Поскрёбышев принял у Орлова шинель, снял с воротника белую нитку и положил на стол два пакета. На одном стоял штамп Вышинского. Второй прислал Ягода.

— Один допрос? — спросил Орлов.

— Два экземпляра одного допроса. Из Ленинграда просят сверить до вечернего заседания.

— Кто просит?

— Вышинский. Звонил лично.

Орлов не сел. В приёмной снимали мокрые пальто, кто-то негромко спросил о венках. На этажерке у двери осталась сложенная траурная повязка. Два аппарата уже прислали разные бумаги под одним заголовком.

— Молотова сюда. Ягоду пока не вызывать. И дайте лупу.

Поскрёбышев разрезал пакет прокуратуры. Внутри лежали пять листов, скреплённых ниткой. На каждом были подписи Дроздова, Агранова, Вышинского и стенографистки. Нумерацию поставили от руки до начала допроса.

Второй экземпляр был перепечатан начисто. Семь листов, другая машинка, подписи в конце. Под заголовком стояло: «Признание А. С. Дроздова».

— Наконец имя появилось, — сказал Орлов.

Поскрёбышев подал кадровую справку. Алексей Сергеевич Дроздов, сорок два года, заместитель начальника Ленинградского управления по административно-оперативной части. В отсутствие Запорожца принимал доклады оперативного отдела и комендатуры Смольного. Отсюда оружие, пропуска, машины и первые справки оказались под одной фамилией.

Орлов сравнил первые абзацы. Дроздов признавал, что после выстрела велел забрать оружие из комендатуры, закрыть кабинет Кирова и собрать сведения о бывших зиновьевцах. Он не отрицал справку о пустом посте Борисова. Утверждал, что составил её по словам дежурного.

На третьем листе тексты разошлись.

В прокурорском экземпляре Агранов спрашивал:

«Когда вам стало известно, что Николаев связан с бывшими зиновьевцами?»

Дроздов отвечал:

«После просмотра его записной книжки. До этого я имел только общую справку по ленинградской оппозиции».

В чистовом экземпляре после этого ответа стоял ещё один:

«Указание о разработке центра получил до убийства через сотрудника Карпова. Карпов предъявил карточку исходящего и разовый пропуск секретной части».

Вопроса перед этим ответом не было.

Орлов перелистал назад. Вопросы шли по порядку. Ни в одном не спрашивалось, кто передавал указание до убийства. Карпова в первых пяти листах не было вообще.

Вошёл Молотов. Не снял пиджак, только расстегнул ворот и сел рядом с Поскрёбышевым.

— Что нашли?

Орлов подал ему оба экземпляра.

— Вот то, что будут называть признанием. Найди вопрос.

Молотов прочитал страницу дважды. Потом провёл ногтем по полю у подписи Дроздова.

— Он это подписал.

— Весь текст сразу или каждый лист?

— Начисто — только в конце.

Орлов взял лупу. Подпись на пятом листе прокурорского экземпляра и подпись под чистовым текстом начинались одинаково. В середине росчерка чистового листа перо оставило двойной след. Чернила разошлись на волокне.

— Перо цеплялось, — сказал Молотов.

— Или подпись обводили.

Поскрёбышев сверил время передачи. Первый экземпляр закончили в 10:35. Чистовой приняли в канцелярии в 12:10. За это время два лишних листа перепечатали, дали Дроздову на подпись и отправили в Москву.

— Дроздов где? — спросил Молотов.

— В кабинете секретной части. Под охраной. Вышинский запретил вывозить его без отдельного решения.

— Соедините с кабинетом. Вышинский и стенографистка должны быть рядом. Агранова к аппарату не пускать.

Поскрёбышев вышел на прямой провод. Молотов перелистал чистовой текст.

— Если подпись настоящая?

— Тогда он подписал чужой ответ.

— Или дал его на перерыве.

— Поэтому спросим его.

Прямой провод дали через двадцать три минуты. Поскрёбышев назвал присутствующих. Из Ленинграда ответил Вышинский. Дроздова привели к аппарату. Голос у него был хриплый.

— Алексей Сергеевич, чистовой протокол вам читали? — спросил Орлов.

— Да, товарищ Сталин.

— Целиком?

— Мне дали последнюю страницу. Сказали, что остальное сверено со стенограммой.

— Кто сказал?

— Товарищ Агранов.

— На последней странице стоит ответ о Карпове?

В линии появился треск. Дроздов не ответил.

— Повторите, — сказал Вышинский.

Орлов повторил.

— Такой ответ я давал, — сказал Дроздов. — Но не на допросе.

Молотов поднял голову.

— Где?

— В перерыве. Яков Саулович показал мне корешок пропуска и спросил, знаю ли я Карпова. Я сказал: видел его тридцатого ноября. Он принёс копию указания и карточку исходящего. Фамилию назвал сам.

— Он представился сотрудником ЦК?

— Сказал, что из Москвы. ЦК не называл.

— Разовый пропуск секретной части предъявлял?

— Нет. Корешок мне показали сегодня. Там тоже написано «Карпов». Этот ли человек — не знаю.

— Опишите того, кого видели тридцатого.

— Лет тридцать пять. Среднего роста. Серое пальто, тёмная шляпа. Говорил по-московски, без местных слов.

— Лицо?

— Круглое. Нос прямой. Снял перчатку, когда доставал карточку. На правом указательном пальце чёрное пятно. Чернила или след от машины.

— Он пришёл один?

— Его провёл дежурный секретной части. До кабинета. Обратно он ушёл сам.

— В журнале посетителей есть?

— Не сверял.

— Теперь сверят, — сказал Орлов. — Кто был в кабинете при передаче?

— Начальник секретной части Кошелев. Корнилов зашёл забрать текст на перепечатку.

— Тогда указание уже пришло из Москвы?

— Карпов принёс его при мне.

— Корнилов печатал ту же копию?

— Ещё одну. Для дела секретной части.

— Сколько всего стало экземпляров?

Дроздов ответил после паузы:

— Три. Один принёс он, два сделали у нас.

— В карточке получения сколько?

— Один.

— Два остались без учёта.

— Да.

— Кто получил второй?

— Секретная часть.

— А третий?

— Агранов забрал его вечером первого декабря.

— В опись внёс?

— Сказал, внесёт в свой материал.

Орлов посмотрел на Молотова. Теперь искать третий экземпляр нужно было в папке Агранова, которая осталась у него за дверью.

— Слово «центр» он произносил?

— Нет. Там было «работу расширить». «Центр» мы написали вечером первого, когда собрали фамилии.

— Кто предложил?

Дроздов закашлялся. Кто-то подал ему воду. Вышинский назвал фамилию фельдшера и время перерыва.

— Агранов сказал, что нужно отделить убийцу от одиночки, — ответил Дроздов. — Я сказал, что у нас есть старая разработка. Он сказал: значит, есть центр. Потом это слово пошло в шифровку.

В кабинете перестали трогать бумаги. Поскрёбышев записал ответ дословно.

— Кто печатал список после этого? — спросил Орлов.

— Корнилов на машинке моей секретной части. Я подписал шифровку.

— Знали, что связь Николаева с этими людьми не проверена?

— Знал.

— Почему подписали?

— Нарком ждал политическую оценку. Агранов сказал, что сырой перечень в Москве не примут.

— Ягода говорил написать «центр»?

— Я с ним до шифровки не говорил.

— Этот ответ в протокол внести, — сказал Орлов. — Новый лист нумерует Вышинский. Дроздов подпишет только этот ответ. Прочитайте ему каждое слово.

Вышинский попросил две минуты на оформление. Пока ждали, Орлов положил перед собой корешок временного пропуска из гаража Ленинградского управления. Номер из пачки, переданной новому начальнику секретной части. Пропуск выписан после убийства. Вставленный ответ делал из него документ, который Дроздов видел 30 ноября.

— Номер карточки исходящего помните? — спросил Орлов.

— Нет. Конец — семнадцать или семьдесят.

Поскрёбышев вынул из серой папки регистрационную карточку старого указания.

— Семьдесят один.

— Семьдесят один могло быть, — сказал Дроздов.

— Копию вам оставили?

— Оставили в канцелярии. На ней потом поставили ленинградский входящий.

— Найти копию. Изымает прокурорский работник при двух канцелярских. НКВД получит копию после описи.

— Если её уже нет? — спросил Вышинский.

— Вызовете всех, кто расписался за входящий.

По проводу зашуршали листы. Вышинский прочитал новую запись. Дроздов подтвердил каждую фразу и подписал один лист. Время внесли по часам станции и по часам Кремля.

Орлов велел доставить в Москву оба экземпляра допроса, стенограмму, образцы почерка Дроздова и перо, которым он подписывал чистовик. Дроздова оставили под смешанной охраной. В приказе перечислили основания: незаконное изъятие материалов, неучтённая передача оружия, подпись непроверенной шифровки и нарушение режима пропусков.

— Связь с убийством мне вменяют? — спросил Дроздов.

— Пока нет, — ответил Вышинский.

— Тогда запишите и это.

Фразу записали. Дроздов расписался на полях.

Когда связь закончили, Молотов подвинул чистовой экземпляр к краю стола.

— Ягода скажет, что следователь внёс уточнение.

— Пусть скажет при двух текстах.

— И потребует взять Дроздова по террору. Тот подписал «центр», передал оружие, вызывал охрану.

— За это и ответит. За убийство — когда найдут связь.

Молотов перевернул последний лист. Подпись Дроздова заходила на машинописную строку.

— Он прочитал и подписал. В суде этого хватит.

— Для того, что он подписал, хватит. Для того, как ответ появился, — нет.

— Ты разделяешь подпись и признание.

— Их разделили до меня. Один человек сказал фразу в перерыве, другой приставил её к чужому вопросу, третий напечатал заголовок «Признание». Подпись сделала лист документом, но не вернула вопрос.

— Дроздов мог отказаться.

— Мог. Не отказался. Это его вина.

— А если он скажет, что боялся?

— Страх объяснит подпись. Не отменит.

Молотов положил рядом пять пронумерованных листов и семь чистовых. Лишние два закрыли почти весь первый текст.

— Значит, сохраняем оба.

— И путь каждого. Кто нумеровал, кто нёс, кто печатал, у кого лежал. Иначе через месяц останется тот, у которого заголовок лучше.

Вошёл Поскрёбышев. Доложил, что чистовой экземпляр печатала машинистка следственной группы. После допроса её отпустили домой. До дома она не дошла.

— Кто видел её последней?

— Дежурный у выхода. Она вышла одна. Через три минуты со двора выехала машина секретной части.

— Номер?

— В журнале выезда стоит «без номера».

Орлов посмотрел на чистовой протокол. Ответ о Карпове можно было вставить только между 10:35 и 12:10. Теперь исчез человек, который его печатал.

Молотов потребовал вызвать Ягоду. Орлов не возразил.

Нарком пришёл с Аграновым. Поскрёбышев остановил следователя в приёмной.

— Товарищ Сталин вызывал наркома.

— Доклад готовил я, — сказал Агранов.

— Оставьте у меня.

Агранов не отдал папку.

— Она на моё имя.

— Значит, получите её обратно с отметкой наркома.

Ягода забрал папку и вошёл один. Он увидел на столе чистовой протокол и сразу положил свою папку сверху.

— Материал по Дроздову, — сказал он. — Подписал ложную политическую шифровку, скрыл потерю документов, отдавал устные распоряжения от имени управления.

— Это есть в первом протоколе, — сказал Орлов. — Зачем вам понадобился второй?

— Второй — сводный. Его готовили для комиссии.

— Комиссия не просила менять ответы.

Ягода открыл папку. Внутри лежала справка о первом задержании Николаева. Внизу стояли три подписи: дежурного, Дроздова и Медведя. Подпись Медведя была поставлена синим карандашом.

— Вот почему Дроздов важен, — сказал Ягода. — Он знал, что Николаева брали с оружием, и участвовал в освобождении.

Орлов прочитал справку.

— Подпись Медведя кто принял?

— Его секретариат.

— Когда?

— После освобождения.

— Время есть?

— По словам дежурного — между двенадцатью и тринадцатью часами.

— Какого дня?

Ягода стал медленно закрывать папку.

— Пятого декабря. Медведь подтвердил прежнюю подпись после сверки.

— Значит, в день задержания подписи не было.

— Решение согласовали устно.

— Кто слышал?

— Дроздов.

— Поэтому вы принесли справку после того, как он сказал про Агранова.

— Я принёс её, потому что она относится к делу.

Молотов взял справку.

— Относится. К халатности Медведя. К убийству — пока нет.

— Если начальник знал о револьвере и отпустил, это не только халатность.

— Если знал, — сказал Орлов. — Подпись пятого декабря не доказывает, что он видел револьвер пятнадцатого октября.

Ягода поставил ладонь на справку.

— Тогда возьмём секретаря и дежурного. Они покажут, когда доложили.

— Возьмёте по конкретному основанию. И прокурор увидит первый вопрос.

Ягода передал папку Поскрёбышеву для регистрации. Отдавать её он не хотел, но оставить у себя после названного времени было ещё хуже.

— Почему Агранов остался за дверью? — спросил Молотов.

— Вызвали меня, — ответил Ягода.

— Его доклад вы принесли сами.

Нарком не стал отвечать. Орлов велел ввести Агранова.

Следователь вошёл и сел только после жеста Ягоды. Папка уже лежала у Поскрёбышева.

— Вы внесли в чистовой протокол ответ Дроздова, полученный в перерыве? — спросил Орлов.

— Это было уточнение к ответу о прежней разработке.

— Вопрос где?

— Он содержится в предыдущей фразе.

— В предыдущей фразе спрашивали, когда Дроздов узнал о связях Николаева. Он ответил: после убийства. Вы приписали к этому ответу указание до убийства.

— Дроздов подтвердил текст подписью.

— Подпись не создаёт вопрос.

Агранов посмотрел на Ягоду.

— Что именно вы считаете фабрикацией?

— Ответ о Карпове, которого Дроздов не называл сотрудником ЦК. Разовый пропуск, которого он не видел 30 ноября. Слово «центр», которого в старом указании не было. Три факта собрали в один ответ и поставили после чужого вопроса.

— Факты сами по себе правильные.

— В протоколе имеет значение, на какой вопрос они даны.

— Это редактура.

— Нет, Яков Саулович. Редактура не меняет время, лицо и источник.

Агранов положил перед собой чистый лист.

— Я дам письменное объяснение.

— До этого вы не ведёте допросы по линии Карпова и довоенного указания. Вышинский составит вопросы. Ваши люди могут присутствовать. Первый экземпляр — прокурору.

— Вы отстраняете моего первого заместителя от главной линии дела, — сказал Ягода.

— От линии, где он уже вставил ответ. По Николаеву продолжит.

— Разделить один допрос на двух следователей — значит потерять порядок.

— Порядок уже потерян. Я его возвращаю.

Ягода встал.

— Когда в моём ведомстве каждый вопрос будет писать прокурор, я за результат отвечать не смогу.

— За этот результат отвечает тот, кто его перепечатал. Остальное остаётся у вас.

Агранов встал следом. Ягода не посмотрел на него. Они вышли порознь: нарком через приёмную, Агранов через малую комнату.

Орлов поднёс к свету чистовой протокол. Именно такие листы он читал через десятилетия: ровный текст, одна подпись в конце, никакого перерыва. В будущем такой экземпляр назовут первичным документом. Пять листов с нумерами могут не сохраниться. Останется семь.

Правая кисть дрогнула. Орлов положил лист и прижал ладонь к столу.

— Что? — спросил Молотов.

— Этот протокол переживёт людей, которые его составили.

— Если оставить.

— Его и оставят. Первый уберут как черновик.

Молотов не спросил, откуда Орлов это знает. Он взял пятилистный экземпляр и позвал Поскрёбышева.

— Сколько копий сделаете?

— Три. Одна здесь, одна в прокуратуре, одна в контрольной папке Молотова. Каждую нумеруете. Список тех, кто снимал копии, приложить.

— Чистовик?

— Под опись в особый сектор. Выдавать только вместе с первым.

Поскрёбышев записал и унёс оба текста. Молотов остался у стола.

— Ты знал, что так делают?

Орлов взял папиросу. Зажечь её правой рукой не стал.

— Знал, что пишут начисто. Сегодня увидел, где при этом исчезает вопрос.

— Этот или прежний Сталин?

Орлов чиркнул спичкой о коробок левой рукой.

— Оба.

В Ленинграде Гришин пришёл в канцелярию управления с двумя понятыми из областной прокуратуры. Начальник канцелярии поставил перед дверью стул.

— Опечатывайте помещение, — сказал он. — Я против не возражаю. Документы не отдам.

— Почему?

— В шкафах ведомственная переписка. У вас нет допуска.

Гришин показал постановление Вышинского.

— Здесь написано: изъять входящий экземпляр указания от 30 ноября, карточку и журнал получения. Остальные шкафы меня не интересуют.

— Все три предмета хранятся в разных местах.

— Покажете каждое.

— Покажу копию. Подлинник ушёл в секретную часть.

— Когда?

— Первого декабря.

— Кто получил?

— Начальник секретной части.

— Старый или новый?

Начальник канцелярии снял очки.

— Первого декабря был старый.

— Фамилия?

— Кошелев.

Кошелева ночью перевели во внутреннюю тюрьму по распоряжению Агранова. Подлинник старого указания ушёл в ту же цепочку.

Гришин подвинул стул к двери и сел.

— Тогда ждём Кошелева.

— Его сюда не приведут.

— Тогда поедем к нему. А пока дайте копию и журнал.

Копию нашли в сейфе начальника канцелярии. На обороте стояла отметка о передаче в секретную часть. Вместо подписи получателя стояла одна буква «К». Рядом тонким карандашом приписали номер временного пропуска.

Номер совпадал с корешком, который нашли в будке гаража после исчезновения машины с прокурорским пакетом.

— Кто написал номер? — спросил Гришин.

— Не знаю.

— Кто мог взять копию из сейфа?

— Я. Мой заместитель. Секретарь.

— Всех троих не вызывать никуда. Образцы карандаша и почерка снимете здесь.

Начальник канцелярии взял лист, потом положил обратно.

— В моей канцелярии уже сидят два прокурорских. Завтра меня снимут за букву карандашом.

— Если букву писали вы, снимут не за букву.

В кабинете рядом два писаря начали переписывать журнал. Гришин сел так, чтобы видеть обе руки начальника. Через полчаса за окном остановилась машина НКВД. Из неё вышли двое и пошли к парадному входу.

Гришин закрыл журнал.

— Кого вызывали?

Начальник канцелярии посмотрел в окно.

— Никого.

Двое поднялись на этаж. Старший потребовал передать ему начальника канцелярии для допроса по делу Кирова.

— Основание? — спросил Гришин.

— Распоряжение следственной группы.

— Покажите.

— Устное.

Гришин открыл журнал и записал время прихода, фамилии обоих и слова «устное распоряжение».

— Я нахожусь при нём по поручению Вышинского. Допросите здесь.

Старший отказался.

— Тогда напишите, что ушли без него.

Оба сотрудника остались у двери. Начальник канцелярии опустился на стул и попросил дать ему закурить.

Вышинский приехал через сорок минут. Он увидел двух сотрудников у двери и потребовал вписать их в опись как присутствующих. Старший связался с Аграновым. После разговора оба ушли, не забрав ни начальника, ни журнал.

К шести вечера копию, журнал и образцы почерка опечатали в отдельных пакетах. Подлинник старого указания по-прежнему не нашли.

В тот же час в Москве Каганович получил копию нового распоряжения по допросам. Помощник принёс её вместе с вечерней сводкой.

— Что за Карпов? — спросил помощник.

Каганович открыл верхний ящик. Незарегистрированной записки там не было. Он достал её из внутреннего кармана и положил под сводку. Инициалы «Л. М.» оказались рядом с печатью его секретариата.

— Подними всех Карповых в аппарате и в командировках за ноябрь, — сказал он. — Копию этого распоряжения никому.

— В секретариате спросят, для чего проверка.

— Скажешь: сверяем командировочные расходы.

— А записку?

Каганович прочитал её ещё раз.

— Записку не видел.

Помощник взял сводку и вышел. Каганович дождался, когда дверь закроется, и убрал записку обратно в карман.

К восьми вечера милиция нашла машинистку следственной группы в медпункте трамвайного парка. Её привёз туда вагоновожатый: женщина сидела на скамье у конечной без шапки и не могла назвать адрес. Врач нашёл след укола на левом предплечье.

Вышинский показал ей два текста. Она узнала прокурорский экземпляр и сказала, что чистовик печатала по отдельным листам. Агранов приносил каждый из соседней комнаты. Последний лист уже лежал у него в папке. Вопросов она не печатала, потому что их на листе не было.

— Кто велел везти вас после работы? — спросил Вышинский.

— Сказали, домой.

— Кто сказал?

— Помощник товарища Агранова. В машине мне дали выпить. Сказали, чтобы не тошнило. Потом я ничего не помню.

— Водителя видели?

— Фуражку. Он не оборачивался.

Вышинский потребовал взять кровь и мочу для анализа, описать одежду и передать секретарю стакан и кувшин, из которого она пила. Женщину оставили в медпункте с милицейской охраной. НКВД к ней не допустили.

В Москву ушла телефонограмма из семи строк. Поскрёбышев разложил её на столе рядом с двумя вариантами протокола.

— Дроздов виновен, — сказал Молотов. — Чистовик этого не отменяет.

— Не отменяет.

— И Медведь виновен.

— В провале охраны и работы управления.

— А в центре?

— Теперь у нас есть только признание, которое составили без вопроса.

За дверью громко спросили, где товарищ Сталин. Поскрёбышев вышел и вернулся с Орджоникидзе. Тот держал под мышкой толстую папку, перевязанную суровой бечёвкой.

— Коба, у тебя есть пять минут?

— Есть.

Орджоникидзе положил папку на стол. Бечёвку не развязал.

— Сколько заводов уже встало? — спросил Орлов.

— Пока два, — ответил Орджоникидзе. — К утру будет больше.

Глава 16. Орджоникидзе

— Пока два, — сказал Орджоникидзе. — К утру будет больше.

Он разрезал бечёвку ножом для бумаг. В папке лежали заводские сводки, копии решений райкомов и три сменных журнала. Первым стоял подшипниковый завод. Вторым — турбинный цех ленинградского завода, где начальника участка сняли после ночного звонка из райкома.

— Завод встал весь? — спросил Орлов.

— Два цеха. У них ротор на балансировке. Сняли человека, который решал, можно ли его пускать. Заместитель отказался подписать приёмку. Сидит у директора с трёх часов ночи.

— За что сняли начальника?

— В двадцать седьмом был секретарём оппозиционной ячейки. В двадцать восьмом подал заявление. С тех пор его трижды проверяли.

— Связь с Николаевым?

— Нет.

— С ленинградской группой?

— В деле нет.

Молотов взял сменный журнал. Начальник участка записал в два часа сорок минут: «Ротор годен после устранения осевого биения». В три часа две минуты секретарь парткома дописал поперёк строки: «От работы отстранён».

— Ротор годен? — спросил Молотов.

— Его не пустили, — ответил Орджоникидзе. — Инженер отказался ставить свою подпись после того, как увидел поправку парткома.

Орджоникидзе достал из папки ещё один лист. Это была утренняя сводка подшипникового завода. Линия Баженова дала за смену на триста восемьдесят колец меньше плана. Потерю объяснили простоем и испорченным приспособлением. Ниже директор дописал: «Начальник цеха с работы не снят. Пропуск партком не вернул».

— Он как в цех вошёл? — спросил Орлов.

— Через служебные ворота. Каждый раз директор писал записку охране. Два раза за смену.

— Почему партком не вернул пропуск?

— Проводит партийную проверку.

— Пусть проводит. К пропуску это какое имеет отношение?

— Партком решил, что человек без доверия не может руководить цехом.

— А директор решил, что может?

— Директор решил, что без него не может цех.

Молотов перелистал журнал к концу. Районный секретарь потребовал освободить директора за невыполнение кадрового решения. Помощник Орджоникидзе написал поперёк: «Директора оставить до моего доклада».

— Вот тебе третий снятый, — сказал Орлов.

— Мой помощник не снял. Оставил до доклада.

— А если доклад не приму?

— Тогда снимут меня вместе с директором.

— Ты доклад принёс сам.

— Потому что подпись моя.

Орлов отодвинул сводку. Орджоникидзе пришёл защищать заводы и уже успел вставить своё имя между райкомом и директором. Ему нужно было решение Сталина, чтобы его собственный приказ перестал выглядеть личной защитой директора.

— Правильно сделал.

Орджоникидзе повернулся к Орлову.

— Вот и скажи Лазарю. Он вчера говорил, что государство переживёт четыре часа. Теперь уже двадцать.

— Чего ты хочешь?

— Права наркомата останавливать любое снятие инженера, мастера или директора до назначения замены.

— Любое?

— На оборонных и ударных стройках — любое.

— Если инженер уносит чертежи?

— Тогда его берут за чертежи.

— Если пытается уехать?

— Берут за попытку уехать.

— А если партком снял его за старую подпись?

— Возвращаю до замены.

— Тогда партком напишет, что ты закрываешь оппозицию планом.

— Пусть пишет мне. Я отвечу.

Орлов положил перед ним решение, принятое накануне. Отстранение допускалось, если человек мог уничтожить документ, нарушить безопасность или влиять на свидетеля. О замене там ничего не было.

— Ты хочешь свой порядок для одного наркомата.

— На моих заводах стоят мои станки. Если хочешь общий порядок, собирай всех наркомов.

— Не получишь право вето.

Орджоникидзе посмотрел на Молотова.

— А ты что дашь?

— Обязанность указать замену и последствие для плана, — сказал Молотов. — Наркомат пишет своё возражение. Партийное решение не отменяется, но тот, кто снимает, получает на себя план.

— Как долго ждать?

— Если угрозы нет — сутки. Если есть — снимают сразу и в тот же день пишут факт.

— За сутки цех тоже встанет.

— Не встанет, если замену назовут до снятия, — сказал Орлов. — Если некого назвать, начальник остаётся до передачи дел. Доступ к тому, что можно уничтожить, ограничат по описи.

Орджоникидзе взял карандаш и написал на обороте заводской сводки: «замена, срок, доступ, план».

— Тогда вызови Кагановича.

— Он не придёт слушать про ротор.

— Придёт слушать, кто получит его отделы.

Каганович пришёл через двадцать минут. После похорон он переоделся, но красная нитка от траурной повязки осталась на лацкане. Орджоникидзе не предложил ему сесть.

— Ещё один завод? — спросил Каганович.

— Два.

— Страна переживёт.

— Это мы уже слышали, — сказал Орджоникидзе. — На турбинном заводе подпись под ротором уже никто не ставит.

Каганович прочитал журнал. На поправке парткома задержался дольше, чем на заключении инженера.

— Кто снял?

— Райком.

— Тогда спросите райком.

— Уже спросили. Они сослались на твоё внутреннее указание собрать бывших оппозиционеров на ответственных местах.

— Собрать сведения.

— Они собрали инженера.

— В моём указании арестов нет.

— Им хватило слова «опасен», — сказал Орджоникидзе. — Его тоже нет в твоём указании?

Каганович закрыл журнал.

— Если в цехе бывший активный оппозиционер, партком обязан оценить риск.

— Оценили. Ротор стоит.

— Кто принёс вам сводку?

— Мой помощник.

— Он проверял связи инженера?

— Ему дали журнал и решение райкома. Связи проверяет НКВД.

— Генрих прислал вам справку? — спросил Орлов.

— Нет.

— Тогда вы не знаете, какой риск оценили. Зато цех уже остановили.

— Тогда примем порядок на три дня, — сказал Каганович. — Наркомат пишет последствие и замену. Райком — основание. Если основание есть, никакой нарком арест не остановит.

— Арест останавливает прокурор, если основание не указано, — сказал Орлов. — Наркомат может приостановить снятие с работы. Сутки. За это время либо называют замену, либо возвращают человека.

— На три дня, — повторил Каганович. — Потом решим, что эти ваши сутки дали.

— Я подпишу, — сказал Орджоникидзе. — И по каждому остановленному цеху пришлю сводку тебе лично.

— Присылай. Посмотрим, кто останавливает больше — твои инженеры или мои секретари.

Орджоникидзе придвинул к себе чистый лист. Проект писал помощник Молотова. Через час его должны были передать по трём адресам: в Совнарком, Наркомтяжпром и организационно-инструкторский отдел ЦК.

В организационно-инструкторском отделе ещё лежало вчерашнее указание Кагановича: собрать сведения о бывших активных оппозиционерах на ответственных местах. Слово «собрать» было подчёркнуто синим карандашом. Начальник сектора Шапиро прочитал принесённый проект о снятии специалистов и положил его рядом.

— Это вместо нашего? — спросил дежурный инструктор.

— Это про заводы.

— Наше тоже про заводы.

— Наше про людей.

Инструктор посмотрел на часы. До закрытия шифровальной оставалось сорок минут. Из Ленинграда уже дважды спрашивали, как поступать с бывшими оппозиционерами на транспорте. Западный обком просил не справку, а распоряжение.

— Если мы сейчас разошлём только сбор сведений, утром скажут, что отдел проспал после убийства.

— А если разошлём приказ снимать, утром его отменят этим проектом.

Шапиро перелистал принесённые листы. Там было написано: «При отсутствии непосредственной угрозы отстранение производить после назначения замены». Ни слова об арестах. Ни слова о бывших оппозиционерах.

— Не снимать, — сказал он. — Выявлять и изолировать от участков, где можно сорвать транспорт, связь и производство.

— Изолировать — это как?

— На местах разберутся.

Инструктор не сел.

— Под чьей подписью?

— Шифром отдела. Утром Лазарь Моисеевич подпишет экземпляр.

— Он велел рассылать?

— Он велел не ждать, пока бывшие оппозиционеры соберутся сами.

Это была не та фраза, которую Каганович оставил на бумаге. Шапиро помнил её со вчерашнего совещания и теперь произнёс тише, чем всё остальное.

Инструктор взял лист, но не ушёл.

— Напишите на проекте: «в шифр».

— Некогда.

— Тогда позвоните дежурному приёмной.

— Ты хочешь сохранить себя или отдел?

— Журнал.

Шапиро вырвал из блокнота полоску бумаги, написал: «В девять областей. Срочно», поставил букву «Ш» и прижал полоску скрепкой. Фамилии не было. В 22:18 лист отнесли в шифровальную. Там потребовали номер. Номер взяли из ряда справочных телеграмм, потому что распорядительный ряд на декабрь ещё не открыли.

В 22:35 первый адрес подтвердил приём.

Проект Орджоникидзе в этот отдел принесли в 22:47. Дежурный инструктор прочитал его и спросил, отзывать ли телеграмму. Шапиро посмотрел на единственную букву под своей запиской.

— Утром покажем оба документа.

Он положил проект нового порядка поверх журнала отправки.

На следующее утро в турбинном цехе заместитель начальника участка снял с себя ответственность за пуск. Директор потребовал вызвать отстранённого инженера из кабинета парткома. Секретарь отказал.

— Он отстранён до решения райкома.

— Райком не принимает ротор.

— Завод принимает.

— Тогда подпишите сами.

— Подпишу, когда инженер скажет, что ротор годен.

— Он уже сказал.

— Он сказал до того, как вы дописали в журнале.

Секретарь парткома положил руку на трубку.

— Вы мне угрожаете?

— Я вам звоню. Угрожать будет ротор, если его разнесёт.

Директор положил трубку и велел начальнику охраны привести инженера. Тот пришёл без ремня и шнурков: охрана уже готовила его к передаче в районное управление НКВД.

— Ротор пускать можно? — спросил директор.

— После устранения биения. Я написал сколько.

— Вы остаётесь до пуска. После передадите дела заместителю.

— Он не подпишет.

— Тогда останетесь, пока не найду того, кто подпишет.

— А райком?

— Райком ротор не примет.

Инженер попросил вернуть ремень. Охрана отдала. Шнурки нашли не сразу: их уже внесли в опись для передачи.

Он сел у журнала, прочитал свою ночную запись и поправку парткома. Потом потребовал микрометр. Инструмент остался в запертом шкафу его участка. Ключ лежал в пакете с личными вещами.

— Вскрывайте, — сказал директор.

Начальник охраны отказался. На пакете стояли две подписи, второй подписавший уехал в районное управление.

— Тогда принесите другой микрометр.

— Другой на втором пролёте.

— Он после ремонта, — сказал инженер. — Им нельзя принимать вал.

Секретарь парткома наблюдал от двери.

— Вы нарочно задерживаете пуск.

Инженер посмотрел на него.

— Я мог задержать его ночью. Тогда у меня были шнурки.

Директор вызвал прокурора района. Тот приехал через двадцать семь минут, осмотрел сургуч и разрешил вскрыть пакет в его присутствии. Внутри оказались ремень, шнурки, ключи, записная книжка и сложенная вчетверо фотография двух мальчиков у саней. Прокурор потребовал записать каждый предмет заново.

— Фотографию тоже? — спросил охранник.

— Особенно фотографию. Иначе вечером скажут, что в ней был план завода.

Инженер забрал только ключ. У ротора он трижды промерил зазор, велел снять крышку подшипника и показал заместителю тонкую блестящую полосу на баббите.

— Если бы пустили ночью, грелся бы через час.

— А вы написали «годен», — сказал секретарь.

— После устранения биения. Это не украшение к слову «годен».

Заместитель вытер ладонь о халат.

— Я этого не видел.

— Потому и не подписал. Правильно сделал.

Инженер велел подать масло другой вязкости и снова проверил вал. Директор не торопил. За стеной ждали две бригады монтажников: без ротора их не отправляли на объект, а за простой уже вычитали из премии. Бригадир дважды заглядывал в пролёт и оба раза молча уходил.

В 10:18 инженер и директор подписали пуск. Секретарь парткома прислал письменное возражение. Его прикололи к сменному журналу.

Бригадир потребовал справку о простое. Директор написал: «Задержка приёмки ввиду отсутствия лица, имеющего право подписи». Секретарь парткома вернул справку и предложил заменить «отсутствие» на «проверку политической благонадёжности».

— Рабочим что читать? — спросил бригадир. — Политику или часы?

— Выбирайте выражения.

— Я выбрал. С восьми вечера до десяти утра. Четырнадцать часов.

Он унёс неподписанную справку в расчётную контору. Через полчаса контора отказалась считать простой заводским: причиной значилось решение парткома. Партком тоже не принял часы на себя. Четырнадцать часов остались без хозяина.

Директор велел начислить бригадам средний заработок и подписал распоряжение один. На полях бухгалтер написал красным: «Основание не предусмотрено».

Проект временного порядка принесли Орлову в 10:40. Орджоникидзе уже поставил подпись. Под ней дописал: «За все случаи приостановки отвечаю лично». Каганович вернулся в Кремль для окончательного согласования и молча прочитал текст у Молотова через плечо.

— Это убери, — сказал Орлов.

— Почему?

— Потому что ты отвечаешь за своё решение. Не за чужие случаи.

— Если мой помощник пропустит врага, отвечу я.

— Если твой помощник пропустит врага, ответите оба. Но разными фамилиями.

Орджоникидзе зачеркнул фразу. Орлов подписал слева. Молотов поставил свою подпись под сроком. Третий экземпляр ушёл в организационно-инструкторский отдел.

Орджоникидзе не встал. Он попросил соединить его с подшипниковым заводом. Директор оказался у линии Баженова.

— Пропуск вернули? — спросил Орджоникидзе.

— Нет, товарищ нарком.

— Тогда почему в утренней сводке написано, что начальник цеха на месте?

— Он на месте. Через служебные ворота.

— Это я уже читал. Кто отвечает, если ночью ворота закроют?

Директор помолчал.

— Я.

— Неправильно. Тот, кто взял пропуск. Запишите его фамилию в сменный журнал и рядом — триста восемьдесят колец. Сегодняшнюю потерю тоже рядом. Не в политическую справку. В производственный журнал.

В трубке заговорили тише. Директор прикрыл микрофон ладонью, но было слышно, как он спрашивает кого-то возле себя.

— Секретарь парткома говорит, что решение коллективное.

— Коллектив в журнал не поместится. Кто унёс пропуск рукой?

— Заведующий особым сектором парткома.

— Фамилия.

Директор назвал.

— Теперь спросите Баженова, сколько нужно времени вернуть линию к плану.

Ответил не директор. Голос был хриплый, с цеховым гулом за спиной.

— Две смены, если приспособление не поведёт.

— Почему его повело?

— Пока меня водили на проверку, зажим подтянули трубой.

— Кто?

— Мастер второй смены.

— Он бывший оппозиционер?

— Он бывший ученик. Я ему третий месяц говорю, что труба — не ключ.

Орджоникидзе усмехнулся без улыбки.

— Мастера не снимайте. Поставьте рядом с Баженовым, пока не исправит. Вечером пришлите отдельно: что потеряли из-за пропуска, что — из-за дурака с трубой.

Он положил трубку и посмотрел на Кагановича.

— Вот тебе первая проверка. Если всё записать как вредительство, приспособление само не выпрямится.

— А если Баженов прикрывает мастера? — спросил Каганович.

— Тогда завтра увижу то же биение.

— Завтра ты увидишь только цифру, которую тебе даст директор.

— Поэтому мой инспектор уже едет на завод.

Каганович постучал пальцем по проекту.

— Значит, ты создал ещё одну проверку поверх партийной.

— Я создал человека, который умеет отличить зажим от заговора.

— А кто проверит твоего человека?

— Следующий подшипник.

Каганович поднялся.

— Машина не пишет объяснительных, Серго.

— Зато не боится твоего отдела.

Когда дверь за Кагановичем закрылась, Орджоникидзе попросил ещё один звонок. На этот раз — начальнику главка в Харьков. Из ночной сводки следовало, что на станкостроительном заводе сняли главного механика, после чего остановилась термическая печь.

— Верните механика до передачи дел, — сказал Орджоникидзе.

Начальник главка ответил не сразу.

— Его вернули два часа назад.

— Печь работает?

— Нет.

— Почему?

— Прогорела футеровка.

— Когда?

— По журналу температура пошла вниз ещё до его снятия.

Орджоникидзе медленно провёл ногтем по краю папки.

— А в сводке что написано?

— Остановка вследствие отсутствия главного механика.

— Кто написал?

— Директор.

— Директора к телефону.

Директор объяснил, что новую футеровку требовали с октября, но кирпич ушёл на соседний завод. Остановка была неизбежна. Снятие механика позволило перенести её причину из снабжения в кадры.

— Вы его защищали? — спросил Орджоникидзе.

— Я защищал завод.

— Завод вы закрыли ещё в октябре, когда подписали ложную готовность печи. Механика оставьте до ремонта. Себя от работы отстраните до приезда комиссии главка.

— На каком основании?

— На вашем. Вы только что научили меня снимать директора без остановки печи. Она уже стоит.

Орджоникидзе передал трубку помощнику и велел записать разговор в сводку без сокращений.

— И это пришли мне, — сказал Орлов.

— Зачем? Здесь Кирова нет.

— Здесь есть способ сделать виноватого из удобного человека. Сегодня это механик, завтра — свидетель.

Орджоникидзе нахмурился.

— Не тащи следствие в каждый цех.

— Я не тащу. Оно уже там.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Орджоникидзе первым отвёл глаза и убрал харьковскую сводку в отдельную папку.

— Получишь копию. Но директора суди за печь, а не за то, что тебе нужен пример.

— Если дойдёт до суда, примером станет его поступок.

— Все так говорят перед тем, как пример становится важнее поступка.

Орджоникидзе собрал сводки.

— Ты мне помог, Коба. За это я тебе не обязан.

— Знаю.

— Зато заводы теперь обязаны писать мне о каждом снятом. Через три дня у меня будет свой список.

— Принесёшь.

— Если попросишь.

— Попрошу.

Орджоникидзе застегнул папку и ушёл. Молотов дождался, когда закроется дверь.

— Он собирает свой аппарат на твоём решении.

— Пусть собирает. Заводы хотя бы не будут молчать.

— И будут писать ему раньше, чем нам.

— Это тебя тревожит?

— Меня тревожит, что через три дня в Москве будет три списка одних и тех же людей. У Кагановича — бывшие оппозиционеры. У Ягоды — подозреваемые. У Серго — незаменимые специалисты.

— А у нас?

Молотов поправил очки.

— У нас будут три списка и решение, какой считать правдой.

— Нет. У нас должны быть фамилии тех, кто составлял каждый список.

Поскрёбышев вошёл прежде, чем Молотов ответил. Он принёс телефонограмму из Ленинграда. Чудов сообщал, что в два райкома пришла телеграмма из аппарата ЦК. В ней требовалось немедленно выявлять и изолировать бывших активных оппозиционеров на транспорте, связи и промышленных предприятиях.

— Кто подписал? — спросил Орлов.

— Подписи нет. Шифр организационно-инструкторского отдела.

— Каганович ещё здесь?

— Уехал в ЦК десять минут назад.

— Соедините с отделом. Не с Лазарем. С дежурным по шифрам.

Дежурный сообщил, что телеграмму приняли к передаче накануне в 22:35. Адресов было девять.

— Номер проекта?

Дежурный назвал номер. Молотов записал его и сразу заметил, что это ряд справочных сообщений, а не распоряжений.

— Подпись на подлиннике? — спросил Орлов.

— Записка начальника сектора.

— Фамилия?

— Буква «Ш».

— Кто разрешил принять одну букву вместо подписи?

— Телеграмма шла как справочная.

— В справке приказывают изолировать людей?

Дежурный не ответил. На дальнем конце кто-то подсказал ему, что разговор записывается.

— Текст проверяли по смыслу? — спросил Молотов.

— Мы проверяем шифр, товарищ Молотов.

— А подпись?

— По журналу доставки.

— Кто доставил?

Снова зашелестели страницы.

— Курьер отдела. Номер жетона шестьдесят два.

— Фамилию курьера установите. Журнал никому не отдавать, страницу не вынимать. Возле неё поставить дежурного комендатуры.

— НКВД уже звонило насчёт журнала.

Орлов придвинул аппарат к себе.

— Что просили?

— Передать на сверку копию страницы.

— Не передавать. Копию снимет прокуратура при вас. Кто звонил?

— Помощник секретаря коллегии.

— Фамилия?

Дежурный назвал. Поскрёбышев записал её рядом с временем звонка.

— Сколько ушло?

Дежурный попросил подождать. В трубке слышалось, как он перелистывает журнал.

— Семь, товарищ Сталин. Два адреса не подтвердили приём.

— Какие семь?

Дежурный назвал области. Западная была первой.

— Отмену передайте по всем девяти.

— Копию уже приняли в Западной области.

— Передайте отмену.

— Слушаюсь.

Орлов положил трубку.

— Поскрёбышев, узнайте, кто сдал текст в 22:35. Где проект, что стояло на нём до шифования и кто велел рассылать.

— Ягоде сообщать?

— Сообщить. Но отмену передаёт не НКВД. По партийному каналу и прокуратуре отдельно.

Молотов снял очки.

— Семь копий уже ушли. Сколько людей успеют взять до отмены?

— Сейчас узнаем.

В турбинном цехе ротор начал набирать обороты. Директор стоял у щита и следил за стрелкой. Инженер слушал подшипник, приложив к корпусу деревянную ручку отвёртки. Секретарь парткома ждал у двери с двумя сотрудниками районного управления.

В 11:06 стрелка удержалась в допуске. Инженер вынул из кармана кусок мела и поставил отметку на щите.

— Теперь можете брать, — сказал он.

Директор повернулся к двери. Секретарь парткома уже ушёл. Вместе с ним ушли оба сотрудника. На полу остался чистый бланк описи.

Глава 17. Телеграмма в регионы

В Западном обкоме телеграмму расшифровали в 6:12.

Дежурный принёс лист секретарю обкома Рудневу домой. В тексте не было подписи. Под номером стояло: «Организационно-инструкторский отдел ЦК». Последняя строка требовала доложить о принятых мерах к 18:00.

— Что значит «изолировать»? — спросил Руднев.

— В шифре так и стоит.

— Я вижу, как стоит. Делать что?

Дежурный ответа не знал. Руднев позвонил начальнику областного управления НКВД Малыгину. Тот приехал через двадцать минут уже со списком.

— Быстро, — сказал Руднев.

— Список был.

В нём значились тридцать четыре человека. Напротив одиннадцати стояли места работы: железная дорога, телеграф, электростанция, два завода. Остальные были учителями, счетоводами и работниками кооперации.

— Телеграмма только про транспорт, связь и промышленность.

— Остальных пока не трогаем.

— А этих?

— Изолируем.

— От чего?

Малыгин положил палец на первую фамилию.

— Кораблёв. Дежурный по станции. В тридцатом подписывал платформу Рютина.

— Рютинская платформа была в тридцать втором.

Малыгин передвинул палец к графе с годом.

— Значит, ошибся писарь. В деле разберёмся.

— Он сейчас на смене?

— С пяти утра.

— Снимите со смены. Не арестовывайте до подтверждения из Москвы.

Малыгин посмотрел на телеграмму.

— Здесь написано «немедленно».

— Здесь не написано «арестовать».

— Если оставим дома, он уйдёт на станцию. Если оставим на станции, он у путей и связи. Куда его изолировать?

Руднев провёл ладонью по небритой щеке.

— В управление дороги. Пусть сидит у начальника кадров.

— Под охраной?

— Под расписку.

Малыгин сложил список.

— Это не изоляция.

— Тогда запросите ЦК.

— Пока запрошу, они потребуют отчёт, почему не исполнили.

Руднев взял список и перевернул страницу. Там стоял начальник дистанции пути, остановивший конвойную машину. В графе основания было написано: «Препятствовал оперативному мероприятию НКВД; ранее сочувствовал правому уклону».

— Это тот, который остановил конвойную машину?

— Тот.

— Он исполнял требование прокурора.

— Районный секретарь считает, что он задержал важный материал.

— Материал потом исчез.

— Поэтому и надо выяснить, на чьей он стороне.

— На стороне того приказа, который ему показали. Уберите его из первых мер.

— Тогда вычеркните сами.

Руднев не вычеркнул. Поставил на полях вопросительный знак и вернул список.

На следующей строке значился Беляев. Место работы не было указано. Напротив фамилии стояло: «скрылся».

— Он в больнице под прокурорской охраной, — сказал Руднев.

— Для нашего управления скрылся.

— Напишите, от кого.

Малыгин взял карандаш, но писать не стал.

Он оставил Рудневу копию, а подлинник забрал. На лестнице помощник спросил, готовить ли машины.

— Две. Кораблёва со станции, Феоктистова с радиоузла. Остальных вызывайте повестками.

— Основание?

— Телеграмма ЦК.

— В ордере что писать?

— Старое дело. Телеграмму в ордер не пиши.

Кораблёв передавал смену, когда в диспетчерскую вошли двое. Один попросил его выйти в коридор, второй остался у телефона.

— До передачи не выйду, — сказал Кораблёв. — У меня два воинских и товарный на перегоне.

— Вас вызывает областное управление.

— Пусть вызывает после семи.

Сотрудник показал ордер. В нём стояло: «антисоветская деятельность». Кораблёв прочитал дважды.

— Какая?

— Там объяснят.

— Тогда посадите меня у стены и ждите. Если сейчас перепутают пути, там некому будет объяснять.

Молодой сотрудник шагнул к нему, но старший удержал его за рукав. Они простояли у двери одиннадцать минут, пока Кораблёв не продиктовал сменщику положение составов. На последней строке он ошибся в номере пути, зачеркнул и написал заново.

— Теперь можно.

Он снял нарукавник дежурного и положил рядом с журналом. Сменщик не спросил, когда тот вернётся.

Феоктистова взяли у радиопередатчика. Он был главным инженером узла и в двадцать девятом голосовал против резолюции, осуждавшей Бухарина. С тех пор взыскание сняли, но выписка осталась в особой папке обкома.

— Передатчик кому сдаёте? — спросил сотрудник.

— Никому. Второй инженер в отпуске.

— Вызовут.

— Он в Орше у матери.

— Значит, начальнику смены.

— Начальник смены знает ток, но не схему защиты.

— Вы собирались что-то отключить?

Феоктистов посмотрел на него, потом на начальника узла.

— Запишите, что этот вопрос вы задали при нём.

Начальник узла отвернулся к окну.

Феоктистову позволили закрыть шкаф с чертежами. Ключ сотрудник забрал себе, хотя не знал, от какого он шкафа. В областное управление инженера привезли в 8:05. Кораблёв уже сидел в комнате для вызванных. На соседнем стуле лежал его железнодорожный китель.

— Тоже изолировали? — спросил Феоктистов.

— Пока выбирают, от чего.

В 11:27 шифровальщик Западного обкома принял вторую московскую телеграмму. Она отменяла первую и предписывала не производить задержаний без установленного основания.

Он записал время, сверил контрольные группы и понёс лист Рудневу. В приёмной его остановил заведующий особым сектором.

— Первый секретарь на бюро.

— Это срочно.

— Всё срочно. Оставьте.

Шифровальщик не отдал лист.

— Под расписку.

— Вы мне не доверяете?

— Шифру всё равно.

Заведующий расписался в журнале в 11:34. На бюро лист попал в 12:03. К этому времени Малыгин успел отправить по районам краткое распоряжение: «В исполнение директивы ЦК обеспечить изоляцию учтённых активных оппозиционеров на решающих участках». Слов о транспорте и промышленности там уже не было.

— Немедленно отменить, — сказал Руднев.

— Мы только начали, — ответил Малыгин.

— Москва отменила.

— Москва велела не задерживать без основания. Основания в делах есть.

— Какие?

— Антисоветская деятельность.

— Это строка в ордере. Я спрашиваю, что они сделали.

— Кораблёв состоял в оппозиции. Феоктистов голосовал против линии партии.

— Когда?

— Материалы поднимут.

Руднев взял телефон и потребовал соединить его с областным прокурором.

— Всех, кого взяли после первой телеграммы, не допрашивать. Ордеры прокурору. Районам передать отмену тем же шифром.

— Если отпустим, вечером нас спросят, зачем брали.

— Если не отпустим, спросят, почему не отпустили.

— Кто спросит?

Руднев посмотрел на лист без подписи, потом на второй, под которым стояли фамилии Молотова и Вышинского.

— Сегодня — они. Завтра увидим.

В районном управлении у станции отмену получили в 12:35. К этому часу слесаря вагонного депо Сафронова уже допросили.

Его фамилия стояла пятой в районном списке. В 1929 году он хранил у себя две листовки правых. На первом допросе Сафронов признал листовки и получил выговор по партийной линии. В новом деле листовки превратились в «распространение материалов контрреволюционной группы».

Следователь Голубев хотел закончить протокол до обеда. Он положил перед Сафроновым старую выписку и спросил, с кем тот поддерживал связь после убийства Кирова.

— Ни с кем.

— Тогда почему вас велели изолировать?

— Вы меня спрашиваете?

— ЦК зря телеграмм не даёт.

Сафронов попросил показать телеграмму. Голубев ударил его ладонью по губам.

— Вопросы задаю я.

Второй удар пришёлся в висок. Сафронов упал между стулом и стеной, попытался подняться и снова сел на пол. Голубев велел конвоиру поставить его на ноги.

— Пьяный? — спросил конвоир.

— Притворяется.

Сафронов дышал коротко, будто не мог вдохнуть до конца. Врач приехал через сорок минут. К этому времени отмена лежала у начальника управления. Он читал её вместе с районным прокурором и спорил, считать ли старую выписку установленным основанием.

Врач послушал Сафронова, поднял веко и спросил, когда тот потерял сознание.

— Не терял, — сказал Голубев. — Сердце.

— Кто его бил?

— Сердце.

Врач приказал нести задержанного в машину. До больницы Сафронов не доехал.

В акте Голубев написал: «Скоропостижная смерть при доставлении на медицинское освидетельствование». Строку о телесных повреждениях оставил пустой.

Районный прокурор увидел акт в 14:10. Он закрыл кабинет, вызвал понятых из соседней конторы и опечатал протокол допроса. Начальник управления потребовал снять печать.

— У вас есть указание Москвы освободить необоснованно задержанных, — сказал прокурор. — Теперь есть труп.

— Он был задержан по делу.

— Дело заведено сегодня в 8:30.

— Материалы старые.

— Тогда покажите старое дело.

Старого дела в сейфе не оказалось. Была одна выписка без подписи составителя.

Прокурор занял шифровальную и передал в Москву восемнадцать строк. Последняя гласила: «Прошу немедленных указаний о сохранении работников управления на местах до прибытия комиссии».

В Москве к 16:00 установили судьбу семи телеграмм. Три успели отозвать до расшифровки. Четыре прочитали. Две области ограничились списками. В Ленинграде текст ушёл прямо в райкомы, минуя обком. В Западной области задержали одиннадцать человек и разослали собственное распоряжение в пять районов.

Каганович принёс подлинник первого текста сам. Записка с буквой «Ш» оставалась под скрепкой.

— Шапиро задержан? — спросил Орлов.

— Сидит в приёмной ЦК.

— Я спросил, задержан ли.

— Нет.

— Тогда почему сидит?

— Чтобы не ушёл.

— Это и есть задержан. Кто распорядился?

— Я.

— Основание?

Каганович сжал челюсть.

— Он отправил телеграмму без подписи.

— Прокуратура уже допросила его?

— Прокуратура в моём отделе не распоряжается.

— Теперь распоряжается. Пока выясняет, как справочное сообщение стало приказом.

Молотов сравнивал два листа. В записке Кагановича стояло: «Собрать и представить сведения о бывших активных участниках оппозиций, занятых на ответственных участках». В телеграмме появилось: «немедленно выявлять и изолировать».

— «Изолировать» не моё слово, — сказал Каганович.

— «Не ждать» — твоё? — спросил Орлов.

Каганович посмотрел на Шапиро, которого ввели вместе с Вышинским.

— Я сказал не ждать, пока они соберутся сами. Это было на совещании. Речь шла о сведениях.

— Вы сказали: «После убийства партия не может ждать, пока бывшие оппозиционеры соберутся сами», — уточнил Шапиро.

— И где здесь приказ арестовать?

— Я не писал «арестовать».

— Ты написал хуже, — сказал Вышинский. — Ты оставил исполнителю выбрать действие и сохранил для себя возможность назвать его неправильным.

Шапиро побледнел.

— На местах знают порядок.

— Уже знают, — сказал Орлов.

Поскрёбышев передал ему шифровку районного прокурора. Орлов дочитал до последней строки и положил лист поверх телеграммы.

— Одиннадцать задержанных. Один умер.

Никто не спросил фамилию. Первым это заметил Орлов.

— Сафронов, Николай Ильич, слесарь вагонного депо, сорок шесть лет. Теперь можно продолжать.

Каганович протянул руку к шифровке. Орлов не дал.

— Там написано, от чего умер?

— Пока нет.

— Тогда не говори, что от телеграммы.

— Без неё его сегодня не взяли бы.

— Без Голубева его не ударили бы.

— Верно. Поэтому отвечать будут оба звена.

Шапиро поднял голову.

— Я его не бил.

— А Голубев не писал телеграмму, — сказал Вышинский. — Это не делает Сафронова живым.

Орлов приказал вывести Шапиро не в приёмную Кагановича, а в комнату прокуратуры. Без ареста, под подписку о невыезде. Все его ходатайства следовало заносить в протокол. Каганович дождался, пока дверь закроется.

— Ты отдаёшь аппарат ЦК Вышинскому.

— Я отдаю ему один лист.

— Сегодня один.

— Сегодня один человек уже умер из-за листа, которого никто не подписал.

— Если каждого инструктора водить к прокурору за неточное слово, аппарат перестанет работать.

— Пусть перестанет работать та его часть, где неточное слово сажает людей.

— Так не бывает. Или аппарат исполняет быстро, или начинает запрашивать по каждому глаголу.

— По глаголу «изолировать» пусть запрашивает.

Молотов положил рядом журнал шифровальной. Между приёмом текста и первой отправкой прошло семнадцать минут.

— Здесь два нарушения, — сказал он. — Не тот ряд номеров и нет подписи. Оба заметили. Ни одно не остановило отправку.

— Потому что после Кирова все боятся задержать распоряжение, — сказал Каганович.

— Нет, — ответил Орлов. — Потому что каждый боялся оставить свою фамилию возле задержки. Возле отправки тоже не оставил.

Прямой провод с Ленинградом дали в 17:10. У аппарата сидели Чудов и Жданов. На столе перед ними лежали две копии московской телеграммы: из Московского и Выборгского райкомов. Обе пришли по линии ЦК, обе миновали обком.

— В журнале обкома их нет, — передал Чудов. — Первый текст мы получили от районов. Отмену — из Москвы.

— Райкомы что сделали? — спросил Орлов.

— Московский составил двенадцать фамилий. Выборгский — девятнадцать. Два человека повторяются в списках управления НКВД.

— Задержанные есть?

— Нет. Я запретил до вашего ответа.

Жданов попросил аппарат. Его фразы появлялись на ленте короче, чем у Чудова.

— Это не первый документ, который идёт в районы мимо обкома. После первого декабря так шли запросы о бывших зиновьевцах, затем указания по собраниям. Я предлагаю временно подчинить организационный и особый отделы обкома представителю ЦК.

— Кому? — спросил Орлов.

— Мне.

Чудов повернулся к нему. Телеграфист перестал печатать, ожидая продолжения.

— На какой срок? — спросил Орлов.

— До окончания проверки ленинградского аппарата.

— Тогда проверку будешь заканчивать ты.

— Я отвечаю за город.

— Поэтому не получишь один и аппарат, и срок проверки.

Жданов положил ладонь на край стола.

— Сейчас в райкомы может прийти ещё один приказ без ведома обкома.

— Может. Поэтому с этой минуты все кадровые и оперативные телеграммы в Ленинград идут в двух экземплярах: один в обком, второй прокурору города. Райком подтверждает оба номера. Если одного нет, исполнение приостанавливается.

— Райком будет ждать прокурора?

— Только там, где приказ касается задержания или снятия с работы.

— Так мы потеряем время.

— Сегодня Западная область сэкономила время.

Орлов передал содержание шифровки о Сафронове. На ленинградском конце долго не отвечали.

— Я согласен на двойную регистрацию, — сказал Чудов.

Жданов не согласился. Он сказал, что особый отдел обкома не может зависеть от городского прокурора, которого сам обком недавно утверждал.

— Не зависит, — ответил Орлов. — Прокурор не разрешает партийную работу. Он подтверждает, что приказ получил то же лицо и в том же виде.

— А если прокурор потеряет экземпляр?

— Тогда останется его фамилия возле потери.

Чудов попросил внести в решение ещё одно: прямые распоряжения районным комитетам должны одновременно отмечаться в журнале обкома, даже если пришли из ЦК.

— Внесите, — сказал Орлов. — Журнал ведёте не вы и не Жданов. Секретарь назначается бюро, копию раз в сутки получает прокуратура.

— Вы нам не доверяете? — спросил Жданов.

— Я не доверяю порядку, при котором доверие заменяет экземпляр.

Связь прервалась на середине ответа. Когда аппарат снова заработал, Жданов уже говорил о другом: управление НКВД потребовало передать ему районные списки, составленные по отменённой телеграмме.

— Не передавать, — сказал Орлов. — Опечатать у районных прокуроров. По каждой фамилии отметить источник: старое партийное дело, справка НКВД, донос или решение собрания.

— Они скажут, что мы скрываем учёт, — передал Жданов.

— Пусть скажут письменно.

После разговора Каганович попросил копию нового порядка.

— Для организационного отдела?

— Для всех отделов ЦК.

— Тогда подпишешь вместе со мной.

— Подпишу. Но прокуратуру в журналы ЦК не пущу.

— Она и не войдёт. Получит копию распоряжения, когда оно касается свободы человека.

— Сегодня свободы, завтра назначения секретаря.

— Если секретаря запирают в кабинете и называют это не задержанием, тоже получит.

Каганович понял, что Орлов говорил о Шапиро, и отвернулся к окну.

Ягоду ждали почти сорок минут. Он принёс справку по Западной области и отдельную папку по Голубеву. В справке значилось девять задержанных.

— Было одиннадцать, — сказал Вышинский.

— Двоих не оформляли.

— Кораблёв и Феоктистов сидели в управлении с восьми утра.

— Их пригласили для беседы.

— У Кораблёва изъяли ремень и шнурки?

Ягода посмотрел в папку.

— У него не изымали.

— Значит, был свободен выйти?

— Формально.

— Кто объяснил ему эту формальность?

Ягода закрыл папку.

— Андрей Януарьевич, если считать задержанием каждую беседу в управлении, вам придётся переписать всю статистику.

— Перепишем с сегодняшнего дня. Время входа, время выхода, основание. Если человек не может уйти — задержан.

— Тогда люди перестанут приходить на беседы.

— Потому что поймут, что это за беседа.

Орлов взял справку. Напротив Сафронова стояло: «умер вследствие сердечной недостаточности до начала следственных действий».

— Протокол допроса был? — спросил он.

— Черновые записи.

— Во сколько начаты?

— В одиннадцать двадцать.

— Врач пишет, что смерть наступила около двенадцати. Это до начала?

— До оформления дела.

— Значит, бить до оформления не считается следственным действием?

Ягода не ответил. Вышинский открыл папку Голубева. В ней была характеристика: двадцать семь лет, в органах с 1931 года, взысканий нет. Справка о сегодняшнем допросе состояла из показаний самого Голубева и конвоира. Оба утверждали, что Сафронов ударился о стену при падении.

— Заключение врача? — спросил Вышинский.

— Будет после вскрытия.

— Первичный акт где?

— У районного прокурора. Он отказался передать управлению.

— Правильно сделал.

— Он сорвал внутреннюю проверку.

— Он сохранил документ от внутренней проверки.

Орлов перелистал папку сначала. В описи стояло восемь приложений. Внутри было шесть.

— Где второе и седьмое?

Ягода позвал помощника. Тот объяснил, что вторым приложением была копия отменённой телеграммы, а седьмым — районное распоряжение. Их вынули, потому что оба документа уже имелись в общей переписке.

— Вынули кто? — спросил Орлов.

— Секретариат коллегии.

— Фамилия.

Помощник назвал ту же фамилию, которую утром записал Поскрёбышев после звонка в шифровальную.

Молотов нашёл запись и подвинул её Ягоде.

— Ваш секретариат хотел получить страницу журнала, а потом вынул из дела копию телеграммы.

— Потому что телеграмма партийная, — сказал Ягода. — Она не должна лежать в деле рядового сотрудника управления.

— Там лежит труп рядового слесаря, — ответил Орлов. — Телеграмма останется рядом.

Он приказал восстановить опись в присутствии прокуратуры. Подлинник справки Ягоды приобщить отдельно, не исправляя цифру девять. Сверху отметить: фактически доставлено одиннадцать.

— Ты делаешь из счётной ошибки подлог, — сказал Ягода.

— Нет. Я сохраняю счётную ошибку, чтобы потом не пришлось верить, что её не было.

К 20:00 из Западной области пришёл первый полный список. Из одиннадцати человек освободили семерых. Начальника дистанции не успели доставить: районный прокурор отказался отдать его без нового основания. Феоктистов вернулся на радиоузел. Ключ от шкафа ему не вернули: сотрудник, увозивший инженера, сдал его вместе с ключами от камер. Связку вскрывали при прокуроре.

Кораблёва оставили в управлении. В его старом деле нашли показание о встрече с работником иностранного представительства. Показание дал в 1931 году человек, осуждённый за хищение грузов.

— Этого достаточно? — спросил Орлов у Вышинского.

— Для проверки — да. Для задержания — нет.

Ягода возразил:

— Дежурный по станции имел доступ к воинским перевозкам.

— Это должность, не преступление.

— Если отпустим и он сорвёт эшелон, кто ответит?

— Начальник дороги, если поставит его на смену до проверки. Пусть Кораблёв остаётся дома двадцать четыре часа под обязательство явки. Не в камере.

— Он предупредит связи.

— Какие?

— Их и проверяют.

— Нельзя удерживать человека, чтобы успеть найти причину удерживать его.

Ягода усмехнулся.

— Можно. Так работает вся оперативная работа.

— Тогда с сегодняшнего дня она работает с часами и фамилией прокурора.

Вышинский составил распоряжение. Каждое лицо, задержанное по первой телеграмме, следовало либо освободить, либо до двадцати четырёх часов предъявить прокурору отдельный факт, не сводящийся к прежней партийной принадлежности. Списки не уничтожать. Районные распоряжения изъять, но оставить заверенные копии на месте.

— Почему не уничтожить? — спросил Молотов.

— Потому что через неделю они появятся снова, — сказал Орлов. — Только уже как местная инициатива.

— А если оставить, по ним снова возьмут людей.

— Подлинники у прокурора. У каждого списка будет владелец и дата.

Молотов перечитал распоряжение.

— Ты ставишь бумагу против страха.

— Я ставлю фамилию против слова «все».

— Это не всегда помогает.

— Сегодня не помогло Сафронову.

В комнате стало тихо. За дверью телефонистка соединяла Кремль с районами Западной области. Названия повторялись одно за другим. В каждом районе спрашивали, распространяется ли отмена на тех, кого уже успели включить в другие дела.

Одного освободить не смогли: у него нашли револьвер без разрешения. Второго оставили из-за поддельных накладных. В обоих случаях телеграмма привела к настоящему нарушению, и теперь отделить случайную находку от первоначального приказа было невозможно.

— Вот что они напишут в отчёте, — сказал Ягода. — Из одиннадцати двое оказались преступниками. Значит, мера была полезной.

— А Сафронова поставят третьим? — спросил Вышинский.

— Сафронов умер не от списка.

— В отчёте он умрёт от сердца, — сказал Орлов. — А список даст два раскрытия. Так ошибка превратится в опыт, который захотят повторить.

Он велел считать отдельно: кого нашли по телеграмме, что было известно до неё, что обнаружили после задержания и каким способом. Ягода потребовал, чтобы эту часть вёл НКВД. Вышинский — прокуратура. Каганович сказал, что партийные дела не должны уходить ни к одному из них.

— Тогда три экземпляра, — решил Орлов. — НКВД пишет факт, прокуратура — законность действия, партийный орган — источник учёта. Ни у кого нет права свести всё в одну графу.

— И кто подпишет итог? — спросил Каганович.

— Все трое.

— Если один не подпишет?

— Итога не будет. Будут три разногласия с фамилиями.

— Это не управление.

— Это проверка управления.

Каганович взял карандаш и приписал на полях: «Срок — сорок восемь часов». Орлов не зачеркнул.

К ночи отмену подтвердили все девять адресов. В отчёте Поскрёбышева стояло: семь отправлено, четыре прочитано до отмены, двадцать три человека вызваны или доставлены, один умер, четверо оставлены по иным основаниям. Цифра менялась ещё дважды. В одной области троих считали не задержанными, а приглашёнными. В другой двух сняли с работы, но не доставляли в управление.

— Какую ставить? — спросил Поскрёбышев.

— Все, — сказал Орлов. — И рядом напиши, почему разные.

Он подписал отмену, порядок проверки и распоряжение о комиссии в Западную область. Под последним не было фамилии Ягоды.

— Генрих отказался? — спросил Молотов.

— Сказал, что его подпись будет признанием вины органов до расследования.

— Пошлёт своего человека?

— Уже назвал.

— Значит, участвует без подписи.

— Так удобнее пережить любой итог.

Поскрёбышев снова вошёл, на этот раз с красным конвертом. Его передали из наркомата обороны. На лицевой стороне рукой Ворошилова было написано: «Лично. До вскрытия никому».

Внутри лежала копия той же телеграммы. Внизу стоял штамп Управления по командному и начальствующему составу РККА и время приёма — 11:32. Девятым областным адресом её не было.

Под копией лежал список из двадцати семи командиров, прежде состоявших в оппозициях. Против пяти фамилий уже стояли отметки особого отдела.

Молотов проверил адресный лист.

— В армию её не отправляли.

— Значит, переслал кто-то из получивших, — сказал Орлов.

Дверь открылась без доклада. Ворошилов вошёл в шинели, не снимая перчаток.

— Коба, — сказал он, — эта копия уже ушла в войска.

Глава 18. Ворошилов и армия

— Коба, эта копия уже ушла в войска.

Ворошилов снял перчатки и положил их на красный конверт. Правую не расправил. Пальцы остались загнуты.

— В какие войска? — спросил Орлов.

— Пока знаю про Белорусский округ. Политуправление получило её из Западного обкома. Оттуда отправили в три дивизии и железнодорожную бригаду.

— Кто отправил из округа?

— Начальник политуправления. Говорит, решил, что партия требует проверить командный состав.

— Текст видел?

— Видел слово «изолировать».

— И что сделал?

Ворошилов разжал ладонь и придвинул список.

— Потребовал фамилии бывших оппозиционеров. К утру получил двадцать семь.

Орлов прочитал первые строки. Должности были военными, основания — партийными. Командир полка в 1927 году подписал заявление троцкистской группы. Начальник связи дивизии голосовал против исключения знакомого. Преподаватель военной академии в старой анкете указал службу у Тухачевского. Последняя запись вообще не содержала проступка.

— Тухачевский теперь принадлежность к оппозиции? — спросил Молотов.

— Нет, — ответил Ворошилов. — Но тот, кто писал, решил оставить на всякий случай.

— Чей случай?

— Свой.

Пять фамилий были отмечены красным крестом. Напротив первой стояло: «Особый отдел располагает материалом». Напротив остальных — только номера дел.

— Что за материал? — спросил Орлов.

— Ягода не дал.

— Ты запрашивал?

— Дважды. Первый раз мне ответили, что справки готовятся. Второй — что проверка проводится по линии ЦК.

Ягода сидел у дальней стороны стола. Ворошилов посмотрел на него, но вопрос задал Орлов:

— Какая линия ЦК?

— Та телеграмма, которую вы уже отменили.

— Она не шла в армию.

— Армия находится в областях. Местные органы получили текст и сообщили особым отделам.

— Особые отделы кому подчиняются?

— Моему наркомату.

— Тогда почему нарком обороны получил отказ от твоих людей?

— Потому что материал оперативный. Его нельзя раздавать до проверки.

Ворошилов ударил согнутой перчаткой по списку.

— Мне не нужны ваши клички и осведомители. Скажи, можно этим людям командовать завтра утром или ты их ночью возьмёшь.

— Если возьмём, сообщим.

— После того, как в казарме появится новый командир?

— Командир полка не должен знать, когда им заинтересовался особый отдел.

— А нарком обороны должен?

Ягода не ответил.

Орлов взял карандаш и разделил лист вертикальной чертой. Слева написал: «служба», справа — «обвинение».

— По каждому из пяти. Климент даёт служебное последствие: чем командует, кто заменит, что сорвётся. Генрих — конкретный факт и источник. Не номер дела. Что человек сделал.

— Особые отделы не раскрывают источники Наркомату обороны, — сказал Ягода.

— Прокурору раскроют.

— В армии своя военная прокуратура.

— Тем лучше. Вышинский получит их фамилии через неё.

Ворошилов придвинул к себе карандаш.

— Пока они пишут, я этих пятерых от должностей не снимаю.

— Если среди них заговорщик? — спросил Ягода.

— Тогда ты через час принесёшь факт.

— А если факт нельзя открыть без срыва разработки?

— Тогда ограничишь ему доступ к тому, что он может испортить, — сказал Орлов. — По описи. Не забирая человека ночью под номер дела.

— В армии нельзя опечатать половину полка.

— Значит, назовёшь действие, а не половину полка.

Ворошилов перелистал список. На обороте были четыре короткие пометы его помощника. У начальника связи дивизии находились ключи от шифровальной комнаты. Командир железнодорожной бригады утверждал график воинских перевозок. Преподаватель академии не имел доступа к действующим планам. Командир полка должен был через два дня выступить на зимние учения.

— Вот с этим можно работать, — сказал Орлов.

Ягода прочитал пометы.

— А с моими материалами, значит, нельзя?

— Пока вместо материала номер — нельзя.

— Ты ставишь строевой журнал выше оперативного дела.

— Нет. Я ставлю известный факт выше неизвестного содержания.

Ворошилов не поддержал. Он снял со списка верхний лист и положил перед Орловым другой.

— Есть ещё один.

Это был рапорт командира железнодорожной бригады. В 13:20 того же дня особый отдел потребовал от него снять с дежурства начальника военных сообщений участка и передать журналы эшелонов за ноябрь. Основание: «проверка политической устойчивости». Командир отказался передать журналы без заместителя начальника штаба округа.

— Его фамилия в списке? — спросил Молотов.

— Двадцать третья.

— Значит, он попал туда после отказа?

— Время внесения не указано.

Орлов посмотрел на Ягоду.

— У особого отдела есть более ранняя карточка?

— Должна быть.

— Не должна. Есть?

Ягода вызвал помощника и продиктовал запрос. Тот спросил, кому передавать ответ.

— Мне.

— Одновременно Ворошилову и Вышинскому, — сказал Орлов.

Помощник задержался у двери. Ягода кивнул только после паузы.

Ворошилов сел и развернул карту Белорусского округа. На ней синим карандашом были отмечены места зимних сборов.

— У меня с первого декабря идёт Военный совет, — сказал он. — Командующие в Москве. В округах остались заместители и штабы. Если эта бумага пойдёт дальше, каждый заместитель начнёт доказывать бдительность на чужих командирах.

— Останови своим приказом, — сказал Каганович.

— А завтра ты спросишь, почему армия не выполнила телеграмму аппарата ЦК.

— Телеграмму отменили.

— Отмену получили области. В дивизиях уже есть первая копия, второй нет.

— Значит, пошли вторую.

— Я послал. Только командир дивизии теперь держит обе. В первой сказано немедленно изолировать. Во второй — не задерживать без основания. Он спрашивает, можно ли оставить человека командовать и считать это не задержанием.

Каганович взял список.

— Пусть решает по обстановке.

— Это ты ему подпишешь?

— Нарком обороны отвечает за армию.

— Тогда не присылай в неё партийные телеграммы без моей фамилии.

Орлов поднял руку. Спор оборвался не сразу: Ворошилов успел сказать «твои отделы», Каганович — «твои командиры».

— Армейская отмена уйдёт отдельно, — сказал Орлов. — От имени Наркомата обороны. В ней не будет ни амнистии, ни новой чистки. Первая телеграмма не является основанием для снятия, ареста или перевода командира. Если есть другое основание, его предъявляют по обычному порядку.

— Какому обычному? — спросил Ворошилов. — Генрих говорит, что номер дела — обычный порядок. Я говорю, что командир должен сдать часть. У нас два обычных порядка.

— Тогда на сутки будет один. Арест командира — письменное требование особого отдела и отметка военного прокурора. Снятие с должности — твоя подпись или подпись уполномоченного тобой заместителя. Если угроза немедленная, особый отдел ограничивает доступ и в течение шести часов приносит основание обоим.

— А если командир в полку за двести вёрст от прокурора?

— Телеграф есть.

— В штабе есть. В полку может не быть связи ночью.

— Тогда действует командир дивизии и оставляет свою фамилию в журнале.

Ворошилов написал последнюю фразу на карте, между Минском и Борисовом.

— Сутки?

— До отдельного решения. Первую проверку через сутки.

— Подпишешь сам?

— Подпишу вместе с тобой.

— Тогда пойдёт.

Ягода попросил внести особое мнение: порядок не должен распространяться на задержание с поличным, побег, уничтожение документов и вооружённое сопротивление.

— Внесите, — сказал Орлов. — И определите, что считается поличным. Старую анкету в кармане поличным не считать.

Поскрёбышев начал проект. Ворошилов диктовал военные должности, Ягода — исключения. На слове «перевод» они снова остановились.

— Если я перевожу командира в другой округ, особый отдел должен разрешать? — спросил Ворошилов.

— Если перевод мешает наблюдению — да.

— Тогда ты командуешь назначениями.

— Я не могу вести разработку за эшелоном по всей стране.

— А я не буду держать человека в дивизии, чтобы тебе было удобно за ним смотреть.

Орлов велел записать: перевод не запрещается, но особый отдел получает маршрут и срок убытия после решения, а не до него. Ягода потребовал хотя бы двенадцать часов до отправки. Ворошилов дал шесть. Сошлись на восьми.

— Восемь часов, — повторил Молотов. — Через неделю они станут восемью днями.

— Через сутки проверим первый случай, — сказал Орлов.

— Он уже есть, — ответил Ворошилов.

Он достал третий документ. Командиру стрелкового полка из списка приказали прибыть в окружной штаб «для уточнения анкеты». Приказ подписал начальник управления по начальствующему составу округа. Внизу другим карандашом стояло: «По прибытии передать ОО».

— Командир выехал? — спросил Орлов.

— В 16:40. С двумя сопровождающими. Полк принял начальник штаба.

— Где он сейчас?

— Поезд должен пройти Оршу после полуночи.

— Особый отдел считает его задержанным? — спросил Вышинский.

— Нет, — сказал Ягода. — Он следует по служебному вызову.

— Может выйти на станции?

— Сопровождающие обязаны доставить.

— Значит, не может.

— Военнослужащий вообще не может самовольно выйти из поезда, — сказал Ворошилов. — Этим и воспользовались.

Орлов велел соединить с начальником штаба округа. Связь обещали через двадцать минут. Пока ждали, Ворошилов прочитал проект отмены и зачеркнул слово «гарантируется».

— Армия ничего не гарантирует, — сказал он. — Она приказывает и отвечает.

— Кто отвечает за этого командира? — спросил Орлов.

— Сейчас — я. Потому и пришёл.

Каганович усмехнулся:

— Когда командир окажется врагом, ты скажешь то же?

— Скажу, что привёз его живым и сдал по бумаге. А не потерял между анкетой и вагоном.

Прямой провод дали в 23:18. Начальник штаба округа подтвердил вызов, но не знал о помете особого отдела.

— Кто дал сопровождающих? — спросил Ворошилов.

— Начальник управления по начальствующему составу.

— Из военных?

— Один из комендатуры штаба, второй — сотрудник особого отдела.

— Командиру объявили, что он задержан?

— Нет.

— Тогда на станции Орша сотрудник особого отдела выходит из вагона. Командир следует в Москву по моему вызову. Встречает его представитель военной прокуратуры.

Начальник штаба спросил, возвращать ли его в полк.

— В Москву, — сказал Орлов. — Сначала выясним, кто поставил помету и на каком основании.

— Товарищ Сталин, полк завтра выходит на учения.

— Начальник штаба полка принимает командование до возвращения. В журнале указать причину: вызов наркома обороны. Не политическое отстранение.

Ворошилов дописал номер поезда и время разговора. Когда связь закончилась, он протянул запись Поскрёбышеву.

— Зарегистрируй у себя. У меня копия останется.

— Уже учишься, — сказал Каганович.

— У тебя.

Первый ответ особого отдела пришёл после полуночи. У командира полка было не пять дел, а одно наблюдательное производство, заведённое в 1928 году. Последняя запись датировалась мартом 1931-го: на встрече выпускников он говорил, что командиров оценивают по анкетам чаще, чем по учениям. Осведомитель добавил: «высказывание встретило молчаливое одобрение».

— Это всё? — спросил Ворошилов.

Ягода дочитал справку.

— В деле ещё семь донесений.

— После тридцать первого?

— Нет.

— Тогда почему крест появился сегодня?

— Потому что телеграмма потребовала поднять бывших оппозиционеров на ответственных участках.

— Он не состоял в оппозиции.

— Его брат исключался за троцкизм.

— Брат где?

— Умер в 1930 году.

Ворошилов сложил справку пополам и тут же развернул обратно.

— Я этого командира знаю. На манёврах он две роты положил бы, если бы командующий не остановил атаку. Характер дурной, учится медленно, с начальством спорит. За это могу снять сам. За мёртвого брата не сниму.

— Ты его защищаешь, потому что знаешь, — сказал Каганович.

— Я его не защищаю. Я перечислил, за что его можно снять. Генрих принёс другое.

Орлов попросил справки по оставшимся четырём крестам. Ягода согласился к утру и добавил, что в Москве всё равно придётся допросить прибывающего командира.

— Военный прокурор спросит, — сказал Орлов. — Особый отдел присутствует. Первый вопрос: кто сообщил ему о вызове до получения приказа.

— Почему именно это?

— Потому что два сопровождающих уже ждали.

Ягода посмотрел на Ворошилова.

— Ты уверен, что приказ не готовили заранее в твоём управлении?

— Нет. Поэтому мой начальник кадров тоже даст объяснение.

Ответ Ворошилова был слишком быстрым для человека, который пришёл прикрывать своих. Орлов отметил это и не стал помогать ему выглядеть увереннее.

— Объяснение сегодня, — сказал он. — Не после того, как прочитает справку особого отдела.

Ворошилов позвонил в наркомат. Начальника Управления по начальствующему составу нашли на заседании Военного совета. Он приехал в Кремль в 1:05, принёс журнал исходящих и папку назначений.

— Вы приказали вызвать командира полка? — спросил Ворошилов.

— Да.

— По чьему требованию?

— Политуправление округа сообщило, что вопрос согласован по партийной линии.

— Где сообщение?

Начальник управления открыл папку. В ней лежала шифровка из округа: «В соответствии с указанием ЦК о бывших активных оппозиционерах просим срочно вызвать в распоряжение НКО командира полка». Слова «активный оппозиционер» были вписаны над строкой тем же фиолетовым карандашом, что и помета «передать ОО».

— Кто вписал? — спросил Орлов.

— Мой помощник.

— Он видел партийное дело?

— Нет.

— Тогда откуда взял слово «активный»?

— Из телефонного разговора с особым отделом.

Ягода потребовал назвать сотрудника. Начальник управления назвал фамилию. Помощник Ягоды вышел звонить.

Ворошилов перелистал журнал исходящих. Вызов командира зарегистрировали в 15:55. Телеграмма из округа была принята в 16:08.

— Ты вызвал его раньше, чем получил шифровку.

— Телефонограмма пришла в 15:40.

— Где запись?

— У дежурного.

— Ты приказал по телефону, а бумагу положил после?

— Товарищ нарком, после убийства Кирова мне сообщили, что указание срочное и идёт от товарища Сталина.

Ворошилов перестал листать.

— Кто сообщил?

— Помощник начальника политуправления округа.

— Он слышал Сталина?

— Сказал, что имеет запись доклада в ЦК.

Орлов протянул руку за журналом. На полях рядом с 15:55 стояли две буквы: «И. С.». Не подпись, только помета начальника управления.

— Почему вы решили, что это указание Сталина?

— Так передали.

— Кто именно произнёс мою фамилию?

Начальник управления назвал помощника политуправления округа ещё раз.

— А ему?

— Не знаю.

— Тогда в журнале должны стоять его инициалы, а не мои.

Начальник управления потянулся к карандашу.

— Не исправлять, — сказал Поскрёбышев.

Орлов посмотрел на него. Поскрёбышев уже вынул из кармана тонкую тетрадь и записывал время. Старый секретарь не повысил голоса, но начальник управления убрал руку.

— Снимите копию страницы, — сказал Орлов. — Подлинник остаётся в Наркомате обороны под двумя печатями. Вашей и военного прокурора.

— Это журнал назначений, — возразил Ворошилов. — Он мне нужен каждый день.

— Поэтому не изымаем.

— А если ещё одна помета?

— Тогда увидим её до того, как кто-то перепишет журнал начисто.

Начальник управления поднялся.

— Я исполнял срочное партийное указание.

— Вы исполняли телефонный пересказ, — сказал Орлов. — Пока остаётесь в должности. До проверки ни одного вызова командира по политическому основанию без подписи Ворошилова.

— А если товарищ Ворошилов недоступен?

— Его заместителя.

— А если речь идёт о нём?

Ворошилов посмотрел на своего начальника кадров уже без прежней злости.

— Тогда принесёшь Кобе. Но сначала напишешь, кто тебе позвонил.

Начальника управления отпустили только после письменного объяснения. Ворошилов прочитал его у двери и вернул.

— Ты написал: «по указанию ЦК». Какого отдела?

— Мне не сказали.

— Тогда пиши: «отдел не назван».

— Смысл тот же.

— Если бы был тот же, ты бы не спорил.

Объяснение переписали. Первый лист не уничтожили, приложили с пометой автора: «заменён как неточный». Ворошилов подписал обе страницы на сгибе.

К 2:00 проект армейского распоряжения был готов. В первой строке говорилось, что отменённая телеграмма партийного аппарата не даёт права менять командование частей. Во второй сохранялась обязанность особых отделов немедленно сообщать о конкретной угрозе. Третья требовала регистрировать источник любого указания, данного от имени Сталина, ЦК или наркома обороны.

— Третью убери, — сказал Каганович.

— Почему?

— В армейском приказе не надо учить аппарат ЦК.

— Он учит армию, что записывать.

— Завтра каждый командир потребует номер решения ЦК.

— Если его снимают, пусть потребует.

— Приказ партии не обсуждают.

— Чтобы не обсуждать приказ, надо сначала знать, что он был, — сказал Орлов.

Каганович перевёл взгляд на Поскрёбышева.

— Твой секретариат будет подтверждать каждое слово?

— Только то, которое приписали мне.

— И если ночью позвонит мой помощник?

— В журнале останется его фамилия.

Каганович не стал требовать убрать строку второй раз. Попросил приложить своё особое мнение: партийные органы сохраняют право требовать немедленной проверки командиров, связанных с активной оппозицией.

— Требовать проверки — да, — сказал Орлов. — Назначать виновного до неё — нет.

Ворошилов подписал распоряжение первым. Подпись поставил крупно, захватив край текста. Орлов подписал ниже. Ягода оставил отметку об ознакомлении и повторил исключения для задержания с поличным.

— Теперь копии по всем округам, — сказал Ворошилов.

— Сколько?

— По всем округам, отдельным армиям, флотам и центральным управлениям.

— По тем же адресам, куда попала первая?

— Мы не знаем всех адресов.

— Тогда сначала туда, где её получили. Остальным — как общий порядок без ссылки на отменённую телеграмму. Иначе мы сами разнесём её дальше.

Ворошилов постучал ногтем по карте.

— Верно.

Он произнёс это неохотно. Потом сам разделил адресный лист на две части.

В Белорусский округ распоряжение ушло в 2:26. В политуправлении его приняли, но потребовали подтверждения: первая телеграмма пришла по партийной связи, вторая — по военной. Дежурный не хотел признавать, что одна отменяет другую.

— Она не отменяет партийную телеграмму, — сказал Ворошилов по аппарату. — Она запрещает вам командовать полками партийной телеграммой.

— Но проверку проводить?

— Проводить.

— Списки оставлять?

— Оставлять под регистрацией. Никого не снимать без моего приказа. Особому отделу — предъявить основания военному прокурору.

— А доклад в ЦК к восемнадцати часам?

— Напишете, сколько анкет подняли. Не сколько людей заперли.

Дежурный повторил приказ. Ворошилов заставил его назвать фамилию и вписал её на свою копию.

Ответ из особого отдела по командиру железнодорожной бригады пришёл в 3:10. Карточку на него завели в 17:45 — через четыре часа после отказа передать журналы эшелонов. Основанием была справка районного НКВД: жена командира приходилась двоюродной сестрой бывшему участнику оппозиции.

— А отказ где? — спросил Вышинский.

— В отдельном донесении, — сказал Ягода.

— По времени оно первое.

— Оно и стало поводом проверить человека.

— Тогда так и пишите, — сказал Орлов. — Проверили после служебного отказа. Не превращайте найденное родство в причину, которая появилась позже.

Ягода отодвинул справку.

— Если каждый повод раскрывать проверяемому, особый отдел ослепнет.

— Командиру не раскрываем. Военному прокурору — да.

— Прокуроры не умеют вести агентуру.

— Поэтому они не решают, кого разрабатывать. Они видят, кого вы лишаете должности.

Ворошилов собрал документы в красный конверт. Список из двадцати семи оставил на столе.

— Это тебе.

— Нет. Один экземпляр у тебя, один у военного прокурора, один у особого отдела. Здесь останется только перечень расхождений.

— Боишься держать список?

— Боюсь, что он станет приказом только потому, что лежал на моём столе.

Ворошилов долго застёгивал конверт. Потом спросил:

— А если я принесу тебе человека, который действительно готовил заговор в армии?

— Принеси факт вместе с человеком.

— Тебе всё мало.

— Мне мало номера дела.

— Раньше хватало.

— Поэтому сейчас у нас двадцать семь командиров из одной телеграммы.

Ворошилов надел перчатки. Правую снова не расправил до конца.

— Коба, я своих прикрою. Но если найду настоящего — не отнимай у меня право взять первым.

— Возьмёшь по своему приказу и отдашь прокурору время.

— Значит, всё-таки отнимешь половину.

— Половину, в которой человек исчезает между вызовом и камерой.

Ворошилов ушёл. Ягода остался. Он ждал, пока закроется дверь, и только потом сказал:

— Армия теперь будет прятать командиров за военной прокуратурой.

— А твои особые отделы будут приносить основания.

— Они принесут то, что можно показать. Остальное останется у них.

— Тогда решение будет по тому, что можно проверить.

— Заговорщики тоже это поймут.

— Поймут. Поэтому твоя работа станет труднее.

Ягода поднялся.

— А моя ответственность останется прежней?

— Нет. Теперь рядом будет чужая фамилия.

Ягода вышел без прощания.

В 4:05 Поскрёбышев принёс копию записи, на которую ссылалось политуправление Белорусского округа. Это был не приказ и не телеграмма. Четыре страницы назывались: «Доклад о решениях товарища Сталина в связи с убийством С. М. Кирова».

На первой странице стояло:

«Товарищ Сталин указал немедленно очистить ответственные участки партии, транспорта, промышленности и Красной армии от лиц, когда-либо принадлежавших к активным оппозиционным группам».

Орлов такого указания не давал.

На последней странице для утверждения оставили пустое место под его подпись.

Глава 19. Чужой доклад

Пустое место под подписью было шириной в ладонь.

Орлов положил рядом свою ручку. На четвёртой странице уже стояли визы двух отделов ЦК, Политуправления Красной армии и секретариата коллегии НКВД. Каждая означала, что документ видели. Ни одна не означала, что его утвердили.

— Откуда копия? — спросил он.

— Из Белорусского округа, — ответил Поскрёбышев. — Политуправление приложило её к объяснению. У них она значится как выписка из доклада в ЦК.

— Подлинник?

— Ищут.

— Кто передал выписку в округ?

— Курьер Политуправления РККА. В журнале стоит пакет без номера.

Орлов перелистал страницы. Доклад начинался с убийства Кирова. Затем в нём появлялся «единый контрреволюционный центр», хотя ни один из проверенных протоколов его не доказывал. Медведь назывался участником сознательного сокрытия террористической организации. На третьей странице была промышленность. На четвёртой — армия.

Каждая следующая часть расширяла предыдущую. Убийца превращался в группу, группа — в центр, центр — в людей, которые когда-либо спорили с партийной линией.

— Сколько экземпляров? — спросил Орлов.

Поскрёбышев поднял лист к лампе. На полях оставались слабые фиолетовые точки от копировальной бумаги.

— Печатали не меньше шести. Эта, вероятно, четвёртая или пятая.

— Почему?

— На букве «т» дважды пробита нижняя копия. На шестой такого следа уже почти не было бы.

— Установите машинку.

— Уже сравнивают.

Молотов вернулся через малую дверь. Он не ложился: ворот рубашки был расстёгнут, на манжете остался серый след от газетной краски.

— Ворошилов уехал?

— Да.

Орлов подал ему доклад.

Молотов прочитал первую страницу, затем сразу последнюю.

— Удобно. Всё уже решено, тебе оставили только место.

— Две визы партийных отделов.

— Чьи?

— Фамилий нет. Печати.

Молотов вернулся к середине.

— Здесь моя фраза.

— Какая?

— «Государство не может ожидать, пока противник выберет удобное время». Я говорил это на Политбюро о расследовании убийства.

— Теперь она относится к увольнению командиров.

— А вот Лазарь. «Бывшая принадлежность должна учитываться как действующий политический риск».

— Это его особое мнение по заводам.

— Слова Ворошилова тоже есть: «Армия обязана показать стране надёжность».

Орлов нашёл строку. Доклад был составлен не из одного ложного приказа. Он собирал настоящие реплики, убирал вопросы и ставил их в таком порядке, будто решение уже принято всеми.

— Созови тех, чьи слова здесь есть, — сказал он.

— Сейчас четыре утра.

— Поэтому до восьми никто не успеет подготовить одинаковый ответ.

Поскрёбышев записал фамилии: Молотов, Каганович, Ворошилов, Орджоникидзе, Ягода, Вышинский. Чудову и Жданову передать копию одновременно после начала совещания. Не раньше.

— Подлинник доклада найти до семи, — сказал Орлов. — Все копии — по месту. Не изымать без описи. Кто принесёт добровольно, остаётся на работе до решения.

— А кто спрятал?

— Сначала установить, что спрятал.

Поскрёбышев ушёл. Молотов сел напротив.

— Если откажешься от всего текста, они поймут, что прежней линии нет.

— Она и так не моя.

— Не в этом дело. До сих пор ты менял порядок под видом проверки. Здесь придётся сказать, что тебе приписали решение.

— Скажу.

— Тогда они начнут проверять не документы, а тебя.

— Уже проверяют.

Молотов не спорил. Он взял карандаш и отметил на полях собственную фразу.

— Если оставить доклад, он запустит чистку.

— Если порвать, появится новый без пустого места.

— Что сделаешь?

— Исправлю.

Орлов зачеркнул слово «очистить». Над ним написал: «проверить по конкретным действиям». В следующем абзаце заменил «единый центр установлен» на «версия о центре проверяется». Фразу о Медведе разделил на две: халатность и сокрытие служебных нарушений подтверждаются; участие в террористической организации не доказано.

Молотов смотрел, как красные строки меняют смысл страницы.

— Ты усиливаешь контроль.

— И убираю готовый приговор.

— На местах прочитают первое.

— Поэтому второй лист будет не о людях, а о порядке документа.

В 5:20 нашли машинку. Доклад печатали в организационно-инструкторском отделе ЦК на той же машине, что и расширительную телеграмму. Машинистка назвала автора: Шапиро диктовал первый вариант, затем листы унёс помощник заведующего отделом. Вернул через час с правками трёх почерков.

— Шапиро где? — спросил Орлов.

— В комнате прокуратуры. После допроса не уходил.

— Доклад печатали до его задержания?

— Начали в 14:10. Последнюю страницу — в 18:35.

— Он к тому времени был у Вышинского.

— Последнюю правку принёс другой человек.

Поскрёбышев положил на стол фотокопию черновика. В первом варианте армии не было. Последний абзац добавили синим карандашом. Вверху стояло: «распространить также на начсостав».

— Чей почерк?

— В отделе считают, что помощника Кагановича.

— Сам помощник что говорит?

— Едет сюда.

— Кагановичу сообщили?

— Только о совещании.

Орлов сравнил синие строки с запиской, которую видел на копиях заводских решений. Почерк был похож, но не совпадал в букве «д». Этого хватало для вопроса, не для обвинения.

— Три почерка установить отдельно. Никому не показывать весь черновик до совещания.

В 6:05 военная прокуратура сообщила: поезд с командиром полка остановили в Орше. Сотрудник особого отдела отказался выйти из вагона, сославшись на приказ доставить командира в окружное управление. Комендант станции не пустил поезд дальше до письменного решения.

— Кто сейчас у вагона? — спросил Орлов.

— Комендант, военный прокурор участка и начальник станции.

— Оружие?

— У сопровождающих табельное. Не применяли.

— Передать обоим сопровождающим: следуют в Москву вместе с командиром. Никого не высаживать. В купе поставить представителя прокуратуры.

— Сотрудник особого отдела требует связи с Ягодой.

— Дать. Запись разговора приложить.

Поскрёбышев продиктовал ответ. Орлов вернулся к докладу. Пока пустое место оставалось незаполненным, каждый исполнитель мог сказать, что ждал подписи. Поезд уже шёл.

К восьми часам в кабинете собрались все, кроме Орджоникидзе. Он прислал записку: находится на заводском совещании, прибудет после первой смены. Орлов велел поставить перед его местом пустой стул и копию доклада.

Каганович прочитал заголовок и спросил:

— Это чей проект?

— Поэтому собрались, — сказал Орлов.

Ягода сразу открыл последнюю страницу.

— Подписи нет.

— Но твой секретариат завизировал.

— Ознакомился. Не утвердил.

— И отправил копию в Политуправление армии.

— Мой секретариат не отправлял.

Ворошилов показал штамп на своей копии.

— Твоя виза была достаточна, чтобы мои люди решили: дело уже согласовано.

— Это проблема твоих людей.

— Сегодня уже твоя.

Каганович нашёл свою фразу.

— Я это говорил.

— О кадровой оценке, — сказал Молотов. — Не об арестах и не об армии.

— В докладе нет слова «арестовать».

— Есть «очистить».

— Это политическая формулировка.

— Которая в Западной области стала камерой, — сказал Вышинский.

Орлов положил перед каждым фотокопию первой страницы черновика. Последнюю, с армейской припиской, пока оставил у себя.

— Кто поручил подготовить доклад?

Каганович ответил первым:

— После убийства отдел обязан сводить решения.

— Решение покажи.

— Есть протоколы совещаний.

— В каком протоколе я сказал «очистить»?

— Это вывод.

— Чей?

Каганович посмотрел на печати отделов.

— Аппарата.

— У аппарата есть фамилии.

Ягода перелистал копию до упоминания Медведя.

— По этой части вывод правильный.

— Какой?

— Медведь сознательно скрыл террористическую разработку.

— Чем доказано сознательно?

— Он подписал освобождение Николаева и ложную справку об охране.

— Подпись об освобождении появилась 5 декабря. Справку он составил по словам дежурного. Это доказывает халатность и попытку прикрыть провал. Где связь с террористической организацией?

— Её устанавливает следствие.

— А доклад уже установил.

Ягода закрыл страницу ладонью.

— Если убрать политическую оценку, останется набор должностных нарушений.

— Пока он и есть.

— Убит член Политбюро.

— Поэтому должностное нарушение охраны имеет фамилию Кирова. Оно не становится заговором без второго факта.

Ворошилов прочитал армейский абзац и потребовал черновик. Орлов подал ему последнюю страницу.

— «Распространить также на начсостав», — прочитал Ворошилов. — Кто написал?

Каганович узнал почерк не сразу. Или сделал вид.

— Похоже на моего помощника.

— Он сам решил очистить армию?

— Он мог перенести моё указание собрать сведения.

— Сведения он перенёс в вагон, — сказал Ворошилов. — Командир полка едет в Москву под двумя сопровождающими.

Каганович посмотрел на Ягоду.

— Почему под твоими?

— Один сотрудник особого отдела. Второй военный.

— Кто дал помету «передать ОО»?

— Устанавливаем.

— Вы все устанавливаете после того, как человек уже в поезде.

Орлов позвал помощника Кагановича. Тот вошёл с серой папкой и сел у двери.

— Это ваша запись? — спросил Орлов.

Помощник прочитал строку.

— Моя.

— Кто велел добавить армию?

— Товарищ Каганович сказал, что бывших оппозиционеров нужно собрать на всех ответственных участках.

— Сказал написать «распространить»?

— Нет.

— Сказал включить командный состав?

— Он спросил, почему в справке нет армии.

Каганович повернулся к нему.

— Когда?

— Вчера после получения областных списков.

— Я спрашивал про состав сведений.

— Я так и понял.

— Тогда зачем доклад отправили до подписи?

— Я не отправлял.

Помощник вынул из папки маршрутный лист. Шесть экземпляров доклада разнесли по адресам. Первый — Поскрёбышеву. Второй — Молотову. Третий — Кагановичу. Четвёртый — в НКВД. Пятый — в Политуправление РККА. Шестой — в контрольный сектор организационного отдела.

Напротив первых трёх адресов не было расписок. Четвёртый и пятый экземпляры приняли. Шестой вернулся в отдел.

— Мне не приносили, — сказал Молотов.

— Мне тоже, — сказал Каганович.

Поскрёбышев проверил свой журнал.

— В секретариат не поступал.

— Значит, курьер начал с четвёртого адреса, — сказал Вышинский.

— Или первые три экземпляра отдал другому, — ответил помощник.

— Кто нумеровал?

— Машинистка.

— Номера на копиях есть?

Помощник открыл папку. У контрольного экземпляра внизу стояла цифра 6. Копия из армии была пятой. Экземпляр Ягоды — четвёртым.

— Первые три исчезли, — сказал Молотов.

— Их не регистрировали, — поправил Каганович.

— Поэтому и исчезли.

Орлов спросил помощника:

— Кто разрешил разносить неподписанный доклад?

— На маршрутном листе стоит «для замечаний».

— Кто написал?

— Я.

— А почему в округе он стал выпиской из решения?

— Не знаю.

— Вы знали, что пятый экземпляр идёт в Политуправление армии?

— Да.

— Зачем военному исполнителю проект для замечаний?

Помощник перестал держать папку на коленях и поставил её на пол.

— Чтобы они внесли армейскую часть.

— Они внесли её после отправки или до?

— До. Мне позвонили и продиктовали должности.

— Значит, Политуправление участвовало в тексте, а потом получило копию как решение.

Помощник посмотрел на Ворошилова.

— Я не говорил, что решение принято.

— А моим людям не сказал, что не принято, — ответил Ворошилов.

Орлов велел помощнику остаться. Не под охраной, а за столом вместе с остальными. Каганович возразил:

— Это служебная ошибка. Не надо превращать совещание в допрос моего аппарата.

— Тогда пусть отвечает как участник совещания. Он единственный пока сказал, что сделал сам.

Пустой стул Орджоникидзе оставался у окна. На его копии доклада никто не поставил визу.

В 9:30 Орджоникидзе вошёл прямо с завода. От шинели пахло угольным дымом. Он прочитал промышленный раздел стоя.

— Здесь написано, что снятие бывших оппозиционеров не повлияло на выпуск.

— Повлияло? — спросил Орлов.

— За сутки семь цехов дали недобор. Два встали. Один директор соврал про печь, это тоже здесь не написано.

— Почему?

— Потому что докладу нужен только один вывод.

Он сел на пустой стул и взял красный карандаш Орлова.

— Что ты хочешь с ним сделать?

— Вернуть с правками.

— Кому?

— Всем, кто уже получил.

— Тогда ты его признаешь.

— Признаю только текст после правок.

— А старый останется у тех, кому удобнее старый.

— Поэтому оба будут приложены.

Орджоникидзе бросил карандаш на стол.

— Бумага с твоей подписью победит бумагу без подписи.

— Не всегда.

— Тогда зачем ты здесь сидишь?

Орлов придвинул к себе чистый лист.

— Чтобы подпись перестала появляться после исполнения.

Он продиктовал заголовок: «О порядке оформления решений, затрагивающих задержание, перевод и отстранение работников партии, хозяйственных органов и Красной армии».

Каганович остановил секретаря на первой строке.

— Ты одним решением связываешь ЦК, Совнарком и армию.

— Нет. Я связываю моё имя.

— Тогда напиши только про указания товарища Сталина.

— Напишем. Любое распоряжение, переданное от моего имени, действительно для задержания или снятия только при наличии номера секретариата и фамилии принявшего.

— Устные разговоры?

— Записываются в тот же день. Кто слышал, что именно поручено, время и кому передано.

— Политбюро ты тоже будешь стенографировать?

— Решения Политбюро уже протоколируют.

— Не все разговоры становятся решениями.

— Поэтому их нельзя выдавать за решения.

Молотов предложил добавить: проект, разосланный для замечаний, не исполняется до утверждения. Ворошилов потребовал отдельную строку для военных приказов. Орджоникидзе — для снятия директоров и инженеров. Ягода молчал, пока не дошли до задержаний.

— Оперативное распоряжение невозможно регистрировать в твоём секретариате до исполнения, — сказал он. — Иногда решение принимается в минуту.

— Решение НКВД не надо регистрировать здесь. Только если вы ссылаетесь на меня.

— Тогда я не буду ссылаться.

— И будешь отвечать своим приказом.

Ягода попросил записать эту фразу. Поскрёбышев записал.

— Теперь любой начальник управления скажет, что действовал без ведома Сталина, — сказал Каганович.

— Если действовал без ведома, пусть так и говорит.

— Ты отрезаешь себе возможность давать устные поручения.

— Нет. Отрезаю им возможность дописывать к поручению то, чего не было.

Орлов вернулся к чужому докладу. Красные исправления занимали почти половину строк. Он не убрал проверку бывших оппозиционеров полностью. Потребовал разделить списки на тех, против кого есть сведения о подготовке насилия, уничтожении документов, связи с убийцей или попытке побега, и тех, чья единственная отметка относилась к старой партийной принадлежности.

— Вторых не трогать? — спросил Каганович.

— Проверять без задержания и снятия. Если должность даёт доступ к оружию, шифрам или перевозкам, ограничение оформляет руководитель ведомства с указанием замены.

— Это и есть недоверие.

— Да. Но не приговор.

— На заводе человек узнает, что ему не доверяют, и будет ждать ареста.

— Пусть знает, какое решение принято. Сейчас он узнаёт только, что пропуск не работает.

Орджоникидзе взял лист.

— В промышленной части добавь простой, брак и срок замены. Иначе райком напишет «снят без последствий», а часы опять останутся без хозяина.

— Добавьте, — сказал Орлов.

Ворошилов потребовал для армии указывать, кто принимает подразделение и какие учения или перевозки меняются. Ягода заметил, что так оперативная проверка станет известна слишком многим.

— Тогда не снимайте командира, пока не готовы взять ответственность за часть, — сказал Ворошилов.

— Ты опять прикрываешь армейскую касту.

— Я прикрываю полк от твоего пустого кресла.

Орлов не вмешался. Реплика Ворошилова была удобной, но не полной. Командир мог использовать часть, чтобы скрыть следы или поднять людей. Он добавил исключение: при подтверждённой непосредственной угрозе особый отдел вправе изолировать командира немедленно, однако в течение шести часов обязан передать основание военному прокурору и наркому обороны.

— Слово «подтверждённой» кем? — спросил Ягода.

— Тем, кто подпишет распоряжение.

— То есть моим начальником особого отдела.

— Его фамилия и останется.

К полудню новый текст занял три страницы. Чужой доклад приложили четвёртой частью с красной надписью: «Не утверждался. Исполнению не подлежит». Орлов подписал надпись, затем основной порядок. Молотов и Ворошилов поставили подписи как исполнители по своим ведомствам. Каганович приложил особое мнение, но тоже расписался в ознакомлении.

— Ягода? — спросил Орлов.

Нарком прочитал строку о регистрации протоколов.

— Здесь написано, что первый экземпляр допроса по делу Кирова получает прокуратура.

— Если допрос используется для кадрового решения или обвинения в политическом центре.

— Следствие ещё не закончено.

— Поэтому и нужен первый экземпляр.

— Это уже другой вопрос.

— Он появился в чужом докладе. Там выводы следствия стали моим решением.

Ягода подписал ознакомление, но не согласие. Поскрёбышев отметил это словами, не оставив пустой графы.

Помощник Кагановича по-прежнему сидел у двери. Орлов спросил, кому он передал первые три экземпляра.

— Курьеру отдела.

— Фамилия?

Помощник назвал.

— Где он?

— В отделе его нет с ночи.

— Домой ходили?

— Дверь закрыта.

— Семья?

— Жена говорит, вызвали на работу.

Каганович отложил особое мнение.

— Розыск через милицию. Не через НКВД.

Ягода повернулся к нему.

— Почему?

— Потому что четвёртый экземпляр приняли у тебя.

— Ты обвиняешь мой секретариат в исчезновении курьера?

— Я не хочу, чтобы его нашли только твои люди.

Орлов назначил совместный поиск: милиция устанавливает маршрут, прокуратура опрашивает семью, НКВД проверяет, не задержан ли курьер под другой фамилией. Каждый канал докладывает отдельно.

— А аппарат ЦК? — спросил Каганович.

— Даёт фотографию, жетон и точное время выхода.

— Он мой сотрудник.

— Поэтому твой аппарат не ищет его один.

Каганович хотел возразить, но помощник у двери сказал:

— Фотографии в личном деле нет.

— Почему?

— Карточку забирали для замены.

— Кто?

— Секретарь отдела.

Фамилия секретаря уже встречалась: он принимал вторую областную справку и переносил карточки бывших оппозиционеров. Поскрёбышев записал её рядом с фамилией Шапиро.

Орлов отпустил помощника Кагановича под обязательство явки. Тот поднял серую папку с пола.

— Папку оставьте, — сказал Вышинский.

— Там другие документы отдела.

— Составим опись и вернём не относящееся.

— Мне без неё нельзя работать.

— Сегодня уже поработали, — сказал Каганович.

Помощник отдал папку. На её внутренней стороне карандашом были записаны три телефонных номера. Один принадлежал секретариату коллегии НКВД.

Орджоникидзе ушёл первым. Перед дверью остановился у Кагановича.

— Пришли мне старый и новый текст одновременно.

— Зачем старый?

— Чтобы директор видел, что ему отменили. Иначе завтра принесут только первую страницу нового и скажут, что остальное секретно.

— Директорам не положены документы ЦК.

— Тогда не командуйте ими через документы, которых они не видят.

Каганович ничего не ответил.

В 13:15 Поскрёбышев начал рассылку. Первые три экземпляра ушли по тем адресам, где нашли чужой доклад: НКВД, Политуправление армии и организационно-инструкторский отдел. Получатели должны были расписаться одновременно за оба текста.

Из НКВД позвонили через девять минут. Секретариат коллегии отказался принимать приложение с надписью «не утверждался»: их четвёртый экземпляр уже зарегистрировали утром как доклад, одобренный товарищем Сталиным.

— На каком основании? — спросил Поскрёбышев.

— Резолюция на карточке.

— Чья?

— Секретаря коллегии.

— Текст резолюции.

На дальнем конце прочитали:

«Линия одобрена. Руководствоваться до получения подписанного экземпляра».

— Кто сказал, что линия одобрена?

— В карточке источником указан секретариат товарища Сталина.

Поскрёбышев открыл свой журнал. За последние сутки секретариат НКВД не получал от него ни звонка, ни записки.

— Номер соединения?

— Не указан. Передано лично.

— Кем?

— Курьером ЦК.

Фамилия совпала с пропавшим курьером.

Орлов слушал разговор по второму аппарату. Когда Поскрёбышев положил трубку, он спросил:

— Карточку сохранить могут?

— Уже попросили забрать для сверки.

— Кто?

— Секретарь коллегии НКВД.

— Не отдавать. Вышинский едет туда сам.

Ягода всё ещё находился в Кремле. Его нашли в комнате связи. Он вернулся без папки.

— Почему в твоём секретариате чужой доклад зарегистрирован как одобренный мной?

— Сейчас выясню.

— Ты уже видел четвёртый экземпляр ночью.

— Видел проект.

— Твой секретарь увидел решение.

— Значит, получил подтверждение.

— Из моего секретариата подтверждения не было.

Ягода посмотрел на Поскрёбышева.

— Ты уверен во всех своих людях?

— Нет, — ответил тот. — Поэтому у меня есть журнал.

— Журнал тоже ведёт человек.

— А у вас нет даже номера звонка.

Орлов положил перед Ягодой новый порядок.

— До конца проверки карточка регистрации и все шесть копий изымаются прокуратурой. Ваш секретарь остаётся на месте и даёт объяснение.

— Ты входишь в мой секретариат.

— Нет. Вышинский входит за документом, где моё имя уже использовали как подпись.

— Если он начнёт изымать регистрационные карточки НКВД, работа встанет.

— Одну карточку.

— Сегодня одну.

— Сегодня одна уже вызвала командира из полка и стала основанием для областной телеграммы.

Ягода прочитал надпись на старом докладе: «Не утверждался». Затем спросил:

— Моё особое мнение приложат?

— Приложат.

— И кто получит первый экземпляр проверки?

— Не ты один.

Ягода сложил новый порядок и убрал в карман.

— Тогда проверяйте быстро. Пока вы считаете копии, следствие по Кирову стоит.

— Оно не стоит. У него меняется владелец копии.

Ягода вышел. Поскрёбышев дождался, когда шаги стихнут, и передал Орлову ещё одну карточку. Её только что сняли с регистрационной книги НКВД по телефону.

В графе «основание» стояло: «Доклад товарища Сталина».

В графе «исполнитель» — Агранов.

Глава 20. Ягода под ударом

Карточку зарегистрировали в 19:40 предыдущего дня.

Чужой доклад закончили печатать в 18:35. До секретариата НКВД четвёртый экземпляр дошёл в 19:12. Через двадцать восемь минут проект уже считался решением Сталина, а Агранов — исполнителем.

— Быстро, — сказал Орлов.

— Для ошибки слишком быстро, — ответил Поскрёбышев.

На обороте карточки стояли три отметки. Первая требовала приложить доклад к делу Кирова. Вторая — подготовить перевозку «основных ленинградских свидетелей». Третья — доложить Ягоде после исполнения.

— Не до, — сказал Орлов. — После.

Поскрёбышев позвонил Вышинскому. Тот уже находился в секретариате коллегии НКВД и диктовал опись изъятой карточки. Услышав про оборот, потребовал снять вторую копию при понятых.

— Перевозку начали? — спросил Орлов.

— Здесь говорят, заявка ушла в транспортный отдел ночью.

— Кто в списке?

— Листа нет в папке.

— Номер заявки?

Вышинский спросил у секретаря коллегии. В трубке было слышно, как тот отвечает: номера не присваивали, потому что маршрут особый.

— Без номера нашли? — спросил Орлов.

— Пока нашли запись курьера: «вагон, четыре места, Ленинград — Москва».

— Передать на вокзалы отмену всех перевозок свидетелей по делу Кирова без фамилий и прокурорского сопровождающего.

— Если вагон уже подан?

— Остановить на месте. Людей не высаживать, пока не будет описи.

Вышинский попросил письменное распоряжение. Поскрёбышев начал писать, не кладя трубку.

Орлов вызвал Ягоду и Агранова одновременно. Нарком пришёл через пятнадцать минут. Агранова не было. Помощник сообщил, что он выехал на аэродром встречать материалы из Ленинграда.

— Какие материалы? — спросил Ягода.

— Ваш помощник не уточнил.

— Машина чья?

— Секретариата коллегии.

Ягода взял телефон и потребовал гараж. Ему ответили, что машина Агранова вышла в 13:40 по заявке транспортного отдела. В путёвке стоял Белорусский вокзал, не аэродром.

— Вокзал зачем? — спросил Орлов.

— Сейчас выясню.

— Ты всё выясняешь после вопроса.

— А ты задаёшь вопросы после того, как Вышинский вошёл в мой секретариат.

— Карточка была там до него.

Ягода снял трубку снова. Теперь вызвал начальника транспортного отдела. Тот сообщил: к ночному поезду из Ленинграда заказаны две машины и закрытый подъезд. Прибывают Медведь, Дроздов, начальник секретной части Кошелев и машинистка следственной группы.

— Кто утвердил перевозку? — спросил Ягода.

— Товарищ Агранов.

— Охрана?

— Смешанная группа из Ленинграда сдаёт на вокзале московской.

— Прокурорский сопровождающий есть?

— В заявке не указан.

Ягода закрыл микрофон ладонью.

— Я этого списка не видел.

— На карточке написано доложить тебе после исполнения.

— Значит, Агранов хотел сначала доставить.

— Четырёх людей из разных мест одним вагоном.

— Так безопаснее.

— Для кого?

Ягода убрал ладонь.

— Начальник транспорта, никаких машин к поезду. Ждать прокурора и моего отдельного приказа.

— Машины уже вышли.

— Вернуть.

— Одна на вокзале.

— Водителю ждать у комендатуры.

Орлов попросил трубку.

— Фамилия водителя и номер машины.

Начальник транспорта назвал номер. Поскрёбышев записал его рядом со временем выезда.

— Водителя не менять, — сказал Орлов. — Путёвку изъять при нём. В машину никто не садится до приезда Вышинского.

— Товарищ Сталин, поезд прибывает через сорок минут.

— Вышинский успеет.

Ягода положил свою трубку.

— Ты собираешься принимать моих задержанных на вокзале?

— Медведь и Дроздов не твои задержанные. Они проходят по делу под смешанной охраной.

— Следствие ведёт НКВД.

— А машинистка — свидетель попытки изменить протокол. Почему она едет вместе с теми, чьи показания печатала?

— Чтобы не держать четыре конвоя.

— Её нашли после укола. Теперь посадили в один вагон с людьми Агранова.

Ягода не стал повторять, что списка не видел. Попросил показать карточку.

Поскрёбышев подал копию. Ягода прочитал оборот и задержался на словах «доложить после исполнения».

— Это не мой порядок.

— Но твой секретариат его зарегистрировал.

— Секретарь ответит.

— Один?

— А кто ещё?

— Агранов написал заявку. Транспорт выделил вагон. Особый отдел дал охрану. Ленинградское управление собрало людей. Четыре звена прочитали неподписанный доклад как приказ.

— Потому что на нём стояло твоё имя.

— Подписи не было.

— Для аппарата пустое место под подписью иногда означает, что подпись будет.

— Поэтому теперь будет означать, что приказа нет.

Ягода вернул карточку.

— Ты не изменишь аппарат одной строкой.

— Одной нет. Изменю тем, кто хранит второй экземпляр.

В 14:35 из Ленинграда пришёл ответ: людей в вагон ещё не посадили. Медведя вывели из комнаты под смешанной охраной, но прокурорский работник отказался передать его конвою без отдельного решения. Дроздов оставался в секретной части. Кошелев находился в канцелярии. Машинистку вообще не уведомили о поездке.

— Значит, заявка была готова раньше людей, — сказал Поскрёбышев.

— И раньше оснований везти их вместе, — ответил Орлов.

Он распорядился оставить всех в Ленинграде до отдельного графика. Медведя вернуть в прежнее помещение с тем же составом охраны. Дроздова не переводить. Машинистку охранять милицией и прокурорским работником. Кошелева допрашивать на месте.

Ягода возразил:

— В Москве я не могу отвечать за следствие, если ключевые люди остаются у Чудова и Жданова.

— Они не у Чудова и не у Жданова.

— Они в городе, которым эти двое управляют.

— Поэтому у каждого места два ключа. НКВД и прокуратура.

— А если один откажется открыть?

— Оставит письменный отказ.

— Пока он пишет, свидетель уйдёт.

— Медведь не уйдёт. У двери двое.

— Ты строишь следствие на взаимном недоверии.

— Оно уже построено. Я только перестал делать вид, что доверять надо одному ведомству.

Ягода сел у окна. Отсюда было видно, как у подъезда менялась машина охраны. Он следил не за ней, а за отражением в стекле.

— Если я останусь наркомом, я должен иметь право распоряжаться своими людьми.

— Своими — да. Свидетелями и первыми экземплярами — не один.

— Тогда сними меня.

— Нет.

Ягода повернулся.

— Почему?

— Потому что сейчас ты знаешь, где искать Агранова, какие машины он использует и кто в секретариате исполнял. Новый нарком сначала будет разбирать твои шкафы. За это время исчезнут люди.

— Значит, я нужен.

— И отвечаешь.

— Удобно.

— Тебе тоже. Останешься в должности и сможешь доказать, что это сделал не ты.

Ягода усмехнулся.

— А если сделал я?

— Тогда у меня будет твоя подпись на каждом следующем шаге.

Дверь открылась. Вышинский вошёл с двумя папками. Первую положил перед Орловым, вторую — перед Ягодой.

— В моей что? — спросил нарком.

— Копии того, что изъято у вашего секретаря. Подлинники опечатаны в его присутствии.

— Почему копии у меня, а подлинники у вас?

— Потому что до сегодняшнего дня было наоборот.

В первой папке лежали регистрационная книга, маршрутный лист чужого доклада, заявка на вагон и журнал выдачи протоколов. На странице по делу Кирова было двадцать девять записей. У девяти не стояло, кому выдан первый экземпляр.

— Где они? — спросил Орлов.

— Секретарь говорит, первые экземпляры остаются у следователя.

— Какого?

— По семи — Агранов. По двум фамилия не указана.

Ягода открыл свою папку.

— Это рабочие протоколы.

— Четыре уже цитируются в чужом докладе, — сказал Вышинский. — Значит, они перестали быть только рабочими.

— Цитата могла идти из справки.

— Справка повторяет ошибки машинки первого экземпляра. На слове «декабрь» буква «б» выше строки. В чистовике исправлено.

Орлов нашёл протокол Дроздова. В журнале выдачи значилось: первый экземпляр — Агранову, второй — в секретариат коллегии, третий — в архив следственной группы. Прокурорского экземпляра не было.

— Вышинский присутствовал на допросе, — сказал Ягода.

— И подписал пять пронумерованных листов. Здесь зарегистрирован семилистный чистовик.

— Значит, журнал относится к чистовику.

— Тогда где зарегистрированы пять листов?

Ягода посмотрел запись выше и ниже.

— В прокуратуре.

— У нас они есть, — ответил Вышинский. — Я спрашиваю, почему в вашем журнале их не существует.

Орлов перелистал до Медведя. Первый допрос был зарегистрирован дважды. В 11:40 — как объяснение по халатности. В 16:15 — как показание участника сокрытия террористической организации. Номер документа оставался прежним.

— Текст менялся? — спросил он.

— Заголовок, — сказал Вышинский. — Ответы те же.

— Кто изменил?

— На карточке резолюция Агранова: «Уточнить квалификацию после политической оценки».

Ягода закрыл папку.

— Квалификация может меняться по ходу следствия.

— Может, — сказал Орлов. — Тогда меняется отдельным постановлением, а не новым заголовком на старом номере.

— Ты сам потребовал отделить халатность от заговора. Следователь отделил.

— Он превратил одно в другое.

Вышинский достал тонкий лист. Это была заявка на новый допрос Медведя. В перечне вопросов первым стояло: «Когда вы получили указание центра обеспечить освобождение Николаева?» Слова «было ли указание» в вопросе не было.

— Опять ответ внутри вопроса, — сказал Поскрёбышев.

— Допрос не состоялся, — сказал Ягода.

— Потому что прокурор не отдал Медведя конвою, — ответил Вышинский.

Орлов положил заявку рядом с чужим докладом. Один документ называл центр установленным. Второй уже спрашивал, когда Медведь получил его указание. После такого вопроса любой ответ можно было поставить под нужный заголовок.

— Агранова найти, — сказал Орлов.

— Ищу, — ответил Ягода.

— Не только твои люди. Милиция получает номер машины. Военная комендатура проверяет аэродром и вокзалы. Прокуратура — его кабинеты и служебную квартиру.

— Ты объявляешь розыск заместителя наркома?

— Вызываю на объяснение. Если к 17:00 не явится — задержать по факту уклонения и попытки вывезти свидетелей без зарегистрированного решения.

— Он может быть на задании.

— Тогда ты назовёшь задание.

Ягода не назвал.

В 15:20 прибыл Каганович. Он прочитал заявку на допрос Медведя и спросил, означает ли это, что дело против ленинградского руководства останавливают.

— Нет, — сказал Орлов. — Медведь отвечает за охрану, освобождение Николаева и ложные служебные документы. Вопрос о центре зададут, когда появится основание считать, что он был.

— А если Медведь воспользуется формулировкой и откажется говорить?

— Отказ тоже запишут.

— Мы защищаем человека, при котором убили Кирова.

— Мы защищаем обвинение от лишнего слова.

— Стране нужна ясность.

— Получит. Медведь виновен в конкретном провале. Организатором убийства его пока не доказали.

Ягода посмотрел на Кагановича. Тот не ответил взглядом. Достал своё особое мнение по новому порядку и положил поверх папки Вышинского.

— Я не согласен отдавать прокуратуре партийные источники.

— Источник остаётся у того, кто его получил, — сказал Орлов. — Прокурор видит содержание, на котором основано задержание. Имя осведомителя можно закрыть в копии, если подтвердит нарком.

— То есть Ягода.

— Ягода и прокурор подписывают, что в закрытой части есть источник, а не пустой лист.

— Если не договорятся?

— Человек остаётся под наблюдением, но не переводится и не исчезает до решения комиссии.

Ягода спросил:

— Какой комиссии?

— Сейчас составим.

Орлов продиктовал три независимые записи.

Первая касалась протоколов. Черновик, первый подписанный экземпляр и чистовик получали разные номера, связанные одной карточкой. Первый подписанный экземпляр политического допроса хранился у прокуратуры. НКВД получал заверенную копию и сохранял оперативные приложения.

Вторая — перевозки. Свидетеля или задержанного по делу Кирова нельзя было переместить между городами по одной заявке следователя. Маршрут подписывали начальник следственной группы и прокурорский представитель. Прибывающая сторона заранее называла место, состав охраны и фамилию принимающего.

Третья — регистрация копий. Ни один доклад, протокол или справка не могли считаться решением Сталина по визе ведомственного секретаря. Номер секретариата Поскрёбышева подтверждал только получение. Решение требовало отдельной резолюции или протокола совещания.

— А комиссия? — спросил Ягода.

— По делу Кирова: ты, Вышинский и представитель контрольного сектора Совнаркома. Каждый ведёт свой экземпляр расхождений.

Молотов, вошедший во время диктовки, остановился у стола.

— Контрольный сектор подчиняется мне.

— Поэтому назовёшь человека, который не работал с НКВД и Ленинградским обкомом.

— Он будет читать оперативные дела?

— Нет. Будет считать экземпляры, время и маршруты. Содержание — у Ягоды и Вышинского.

— Тогда он увидит только обложки.

— Сейчас две обложки уже сделали из халатности заговор. Этого хватит для начала.

Ягода прочитал проект.

— Ты оставляешь мне следствие, но забираешь бумагу, людей и перевозку.

— Бумагу ты читаешь. Людей допрашиваешь. Перевозку предлагаешь. Только второй человек видит, что именно ты сделал.

— И может остановить.

— На шесть часов. Потом разногласие идёт ко мне и Молотову.

— За шесть часов свидетель уйдёт.

— Задержанный не уйдёт. Свидетеля нельзя держать как задержанного только для удобства следователя.

— В Ленинграде свидетелей уже били и увозили.

— Твои машины.

— Не мои лично.

— Поэтому теперь у машины будет ещё одна подпись.

Каганович потребовал, чтобы новый порядок не распространялся на обычные уголовные дела. Орлов согласился: только дело Кирова, связанные политические обвинения и документы, использующие его имя или решение ЦК. Срок — десять дней, затем доклад.

— За десять дней аппарат привыкнет, — сказал Ягода.

— Или научится обходить.

— Уже обходит, — ответил нарком.

Он показал на пустую строку нового бланка: «Отметка прокурора». Если прокурор не подпишет, начальник следствия поставит «отказ» и отправит человека под видом срочного оперативного мероприятия.

— Тогда запись об отказе не даёт права на отправку, — сказал Вышинский. — Маршрут остаётся заблокированным до решения комиссии.

— А если поезд один?

— Поедет следующим.

— Следующий через двое суток.

— Значит, двое суток человек останется там, где его охраняют двое ведомств.

Ягода взял карандаш и сам написал: «Отказ не заменяет согласования». Под строкой поставил инициалы.

— Потом не говорите, что я саботировал.

— Не скажем. Ты сейчас сохранил порядок от первой дыры.

— Я сохранил себя от вашей первой проверки.

— Это тоже работает.

В 16:10 с Белорусского вокзала сообщили: машину Агранова нашли у служебного подъезда. Водителя не было. В салоне лежали два пустых портфеля, железнодорожное расписание и пропуск на перрон, выписанный на фамилию Карпов.

Орлов не тронул пропуск. Попросил повторить номер.

Он совпадал не с временным пропуском секретной части из гаража, а с другим корешком той же серии — следующим по порядку.

— На кого выписан? — спросил Каганович.

— Карпов, сотрудник ЦК, — прочитал Поскрёбышев.

— Какого отдела?

— Не указано.

Каганович достал из кармана портсигар. Незарегистрированная записка с инициалами «Л. М.» оставалась во внутреннем кармане кителя. Орлов не видел её, но заметил, что Каганович проверил карман прежде, чем открыл портсигар.

— Пропуск оставить на месте до Вышинского, — сказал Орлов. — Машину опечатать. Водителя искать через милицию и вокзальную комендатуру.

Ягода потребовал направить своих экспертов.

— Направишь. После описи прокуратуры.

— Следы остынут.

— Машина закрыта.

— Человек уйдёт.

— Твои люди уже искали его три часа.

— И нашли машину.

— Без водителя и Агранова.

Ягода позвонил начальнику Московского управления. Приказал перекрыть служебные выходы вокзала, проверить комнаты отдыха и багажное отделение. Орлов не мешал. Новый порядок не запрещал наркому работать. Он запрещал ему одному описать результат.

В 16:42 Агранов вошёл в приёмную Кремля сам. Без шляпы, с мокрым воротником. В руках держал кожаный портфель.

— Нашли где? — спросил Ягода, когда его ввели.

— Я не терялся.

— Где был?

— На Белорусском вокзале. Получал материалы из Западной области.

— Поезд прибыл утром.

— Курьер ехал другим.

— Фамилия?

— Карпов.

В комнате никто не записал это слово вслух. Поскрёбышев только перевернул страницу тетради.

— Настоящая фамилия? — спросил Орлов.

— Так представился.

— Документы видел?

— Пропуск на перрон.

— Где он?

— Остался в машине.

— Почему?

— Карпов не пришёл. Я оставил пропуск водителю, чтобы тот встретил.

— Водитель где?

— Должен быть у машины.

— Его нет.

Агранов поставил портфель на стол.

— Тогда водитель ушёл искать курьера.

— По чьему приказу?

— Я сказал ждать.

— Что в портфеле?

— Материалы по Западной области.

Вышинский открыл портфель при всех. Внутри лежали копии списков задержанных, акт о смерти Сафронова, протокол Голубева и две фотографии Беляева в больнице. Первичного врачебного акта не было. Телеграммы тоже.

— Кто передал? — спросил Вышинский.

— Сотрудник областного управления.

— Фамилия?

Агранов назвал Малыгина.

— Начальник управления лично приехал в Москву?

— Его помощник. Фамилию не запомнил.

— Расписка?

— Он не попросил.

— Вы тоже?

— Материал срочный.

Орлов взял протокол Голубева. В первом абзаце Сафронов признавал участие в правой группе. В акте районного прокурора, полученном утром, тот отрицал связь, после чего его ударили.

— Где первый лист допроса? — спросил Орлов.

— Здесь весь протокол.

— Подпись Сафронова?

— Он умер до подписания.

— Тогда кто назвал это признанием?

— Следователь записал ответы.

— Конвоир слышал?

— Подтвердил.

— В акте врача контузия виска.

— При падении.

— Голубев уже признал удар?

— Нет.

Вышинский положил рядом свою копию. В ней на месте «признал участие» стояло: «на вопрос об участии ответа не дал». Обе версии имели один номер.

— Откуда ваша? — спросил Ягода.

— Районный прокурор снял копию до опечатывания.

— Значит, он вмешался в протокол.

— Или ваш экземпляр перепечатали после смерти.

Агранов попросил посмотреть обе страницы. Сравнил подпись Голубева и сказал:

— Подпись настоящая.

— Текст тоже? — спросил Орлов.

— Это надо проверять.

— Поэтому ты вёз его без первичного акта и телеграммы?

— Я вёз то, что передали.

— Ты оформил перевозку Медведя и Дроздова по чужому докладу?

Агранов не отвёл взгляд.

— После политической оценки свидетелей нужно допрашивать в Москве.

— Доклад не подписан.

— Секретариат коллегии получил подтверждение вашей линии.

— От кого?

— От курьера ЦК.

— Того же Карпова?

— Возможно.

— Ты его видел?

— Нет.

— Но по его слову зарегистрировал мой приказ.

— Регистрировал секретарь.

— А исполнителем поставил тебя.

— Потому что дело веду я.

Ягода спросил:

— Почему мне собирались доложить после перевозки?

— Генрих Григорьевич, вы вчера сказали не приносить каждый маршрут, если есть решение ЦК.

— Решения не было.

— Я об этом не знал.

— Ты видел пустое место под подписью, — сказал Орлов.

— Я видел визы аппарата.

— И выбрал считать их моей подписью.

Агранов поправил мокрый воротник.

— После убийства Кирова задержка тоже решение.

— Чьё?

— Того, кто задержал.

— Тогда оно будет твоим. Не моим.

Орлов велел зарегистрировать объяснение Агранова немедленно. Следователь оставался в должности по линии Николаева, но отстранялся от перевозок, хранения первых экземпляров и регистрации копий до окончания проверки. По линии Медведя и Карпова он мог присутствовать только вместе с прокурорским следователем.

Ягода возразил:

— Ты оставляешь мне заместителя без трёх основных прав следователя.

— Допросы он ведёт. Вопросы подписывает. Оперативные запросы даёт. Но не решает один, какой протокол первый и куда уехал человек.

— Тогда ответственность разделена.

— Именно.

— А результат спросишь с меня.

— С тебя — за НКВД. С Вышинского — за прокуратуру. С Молотова — за контроль экземпляров.

Молотов поднял глаза от проекта.

— Я ещё не назвал человека.

— Назовёшь сейчас.

Молотов написал фамилию заведующего контрольным сектором Совнаркома. Человек был известен педантичностью и тем, что однажды вернул самому Молотову неподписанную смету.

— Подойдёт, — сказал Орлов.

— Он не понимает следствия.

— Ему надо понимать, что пять листов не равны семи.

Приказ подписали в 18:05. Ягода остался наркомом и руководителем следствия. Агранов сохранил должность, но потерял самостоятельный доступ к трём каналам. Вышинский получил первые экземпляры и право приостановить перевозку на шесть часов. Контрольный сектор — журнал копий без доступа к агентурным именам. Все разногласия уходили Орлову и Молотову в тот же день.

— Десять дней, — сказал Ягода.

— Первый отчёт через сорок восемь часов.

— За сорок восемь мы только перепишем описи.

— Не переписывать. Сверить существующие.

— Там разные формы.

— Пусть останутся разными. Рядом поставить расхождение.

Ягода расписался последним. Не под словом «согласен», а в строке «получил к исполнению».

Когда совещание закончилось, он задержал Кагановича в коридоре.

— Лазарь, твой помощник дал им маршрут доклада.

— Потому что твой секретарь уже зарегистрировал его как решение.

— Теперь прокурор войдёт в мои протоколы, а контроль Совнаркома — в копии. Следом войдут в твои кадровые списки.

— В мои уже вошли.

— Значит, нам обоим невыгодно, чтобы Карпова первым нашёл Вышинский.

Каганович прикрыл дверь в коридор.

— Ты знаешь, кто он?

— Нет. Но у него пропуска из ленинградской секретной части и доступ к твоим курьерам.

— Моих курьеров он не получит.

— Один уже исчез.

Каганович сунул руку во внутренний карман. Записку с инициалами «Л. М.» не достал.

— Если найдёшь Карпова, сначала сообщишь мне.

— А ты?

— Проверю, кто пользовался моими инициалами.

— Уже проверяешь?

— С сегодняшнего дня.

Ягода задержал взгляд на его внутреннем кармане, затем застегнул свою папку. Они разошлись в разные стороны коридора.

В кабинете Орлова Поскрёбышев раскладывал первые материалы по новому порядку. Три папки, три описи, три времени получения. Первым расхождением оказался протокол Николаева.

В экземпляре НКВД Николаев говорил: «О необходимости удара по руководству мне разъясняли бывшие вожди оппозиции».

В прокурорской копии было: «Я сам решил, что удар сделает меня известным».

На полях чистовика рукой Агранова стояло одно слово: «Каменев?»

Под ним оформили две повестки под одним номером. В экземпляре НКВД Каменев вызывался как подозреваемый. В прокурорском — как свидетель. В журнале доставки стояло: курьер вышел в 17:20. Какой экземпляр он унёс, не отметили.

Поскрёбышев спросил:

— Какую отправили?

Секретарь следственной группы по телефону ответил, что обе лежали в одной папке.

— Курьера вернуть, — сказал Орлов. — Составить одну повестку и указать основание вызова.

Телефон зазвонил прежде, чем он убрал бумаги. Из приёмной сообщили: Каменев сам пришёл в прокуратуру и требует узнать, кем его считают до первого вопроса.

Глава 21. Каменев

— Свидетелем, — сказал Орлов. — Пока свидетелем.

Вышинский повторил ответ в трубку. Каменев ждал в кабинете дежурного прокурора и отказывался проходить дальше, пока ему не покажут повестку без исправлений. Первую, где его назвали подозреваемым, успел увидеть швейцар в доме. Вторую принесли в прокуратуру через двадцать минут.

— Он спрашивает, сможет ли уйти после допроса, — передал Вышинский.

— Скажи, что решение будет зависеть от его ответов. Если положение изменится, он получит отдельное постановление с фамилией того, кто изменил.

Поскрёбышев записал время: 19:06, 9 декабря 1934 года. Рядом положил два экземпляра повестки. Номер у них был один, тексты разные, отметки о вручении не было ни на одном.

Орлов велел доставить Каменева в Кремль автомобилем прокуратуры. Сотрудникам НКВД в машину не садиться. Каменев должен был собственноручно написать, что согласился приехать, а прокурорский работник — поставить время выезда и прибытия.

Ягода сидел у края стола. После распоряжения он спросил:

— Почему не допросить его там?

— Потому что две твои повестки уже добрались туда раньше нас.

— Одну выписала прокуратура.

— Под тем же номером, который появился у Агранова.

Вышинский положил трубку.

— Мой секретарь получил номер из следственной группы. Текст составлял сам.

— Кто велел ему называть Каменева свидетелем?

— Я.

— А подозреваемым? — спросил Орлов у Ягоды.

Нарком вызвал секретаря коллегии. Тот нашёл запись: проект подготовлен по помете Агранова на протоколе Николаева, разрешение на вызов дал начальник секретно-политического отдела. Фамилия начальника стояла полностью. Отдельного решения о привлечении Каменева не было.

— Отменить обе, — сказал Орлов. — Новую повестку оформить как вызов свидетеля для проверки слов Николаева. Старые приложить к делу. Не уничтожать.

Ягода потребовал оставить на первой помету, что она не вручена.

— Иначе завтра скажут, что мы скрыли первоначальное намерение следствия.

Орлов посмотрел на него. После потери единственного журнала Ягода начал заботиться о первоначальных намерениях.

— Оставьте, — сказал он.

Каменева ввели в 19:38. Он снял пальто ещё в приёмной и нёс его на руке. Прокурорский сопровождающий подал Поскрёбышеву лист с двумя отметками времени. Каменев дождался, пока лист зарегистрируют, и только после этого сел.

За последние годы он постарел сильнее, чем на фотографиях, которые помнил Орлов. Круглое лицо осунулось. Глаза всё время возвращались к Ягоде, хотя первый вопрос задал Вышинский.

— Лев Борисович, вам разъяснено, в каком качестве вас вызвали?

— Мне разъяснили, что до первого неудобного ответа я свидетель.

Вышинский не записал фразу.

— Запишите, — попросил Каменев. — Я приехал добровольно после того, как у меня дома показали другую повестку.

— Кто показал? — спросил Орлов.

— Дворник поднялся к жене. Перед этим двое спрашивали, дома ли я. Один назвался сотрудником следственной группы Агранова. Повестку держал сложенной, но жена прочла верхнюю строку.

— Откуда вы узнали о второй?

— Позвонил знакомому в прокуратуру. Он посоветовал приехать самому, пока меня не повезли ваши люди.

Каменев повернул голову к Ягоде.

— Я решил, что парадный вход сегодня надёжнее чёрного.

— Фамилию знакомого назовите, — сказал Вышинский.

Каменев назвал помощника прокурора Москвы. Вышинский записал и передал лист своему сотруднику для немедленной проверки звонка.

Орлов положил перед Каменевым прокурорскую копию протокола Николаева. Нужная строка была отмечена красным уголком, без подчёркивания.

— Читайте.

Каменев прочитал вслух:

— «О необходимости удара по руководству мне разъясняли бывшие вожди оппозиции».

Он вернул лист.

— Фамилии нет.

— На другом экземпляре Агранов написал вашу.

— Вопросительный знак оставил?

— Оставил.

— Тогда Яков Саулович ещё осторожен.

Агранова в комнате не было. Орлов не позволил ему вести этот допрос, но распорядился ждать в соседнем кабинете вместе с прокурорским следователем.

— Вы знакомы с Николаевым? — спросил Вышинский.

— Нет.

— Видели его раньше?

— Если его фотографию печатали в газетах, мог видеть. Живого — не помню.

— С Котолыновым?

Каменев поправил рукав пиджака.

— Фамилию знаю по старой ленинградской оппозиции.

— Я спрашивал о знакомстве.

— Лично разговаривал дважды или трижды. До его восстановления в партии.

— С Румянцевым?

— Тоже.

— С Соколовым?

Каменев посмотрел на протокол ещё раз.

— Каким Соколовым?

Поскрёбышев подал справку: Пётр Васильевич Соколов, ленинградская группа, задержан после показаний по делу Николаева.

— Знал, — ответил Каменев. — Давно.

— Когда встречались последний раз?

— Не помню.

— В этом году?

— Возможно.

— В Москве?

— Возможно.

Орлов забрал справку у Поскрёбышева. Каменев перестал смотреть на Ягоду. Теперь он следил только за руками Орлова и ждал бумаги, которой у них не было.

— Вы приехали узнать, чего я хочу? — спросил Орлов.

Каменев не ответил сразу.

— Этого теперь хотят многие.

— Я спрашиваю о вас.

— Да. Признания можно получить дома. Для разговора в Кремле обычно требуется что-то ещё.

— Сегодня требуется установить, произносили ли вы перед Николаевым или его знакомыми слова об ударе по руководству.

— Если бы произносил перед Николаевым, вы бы не показывали мне строку без фамилии.

Ягода подвинул стул ближе.

— Вы слишком быстро решили, чего в деле нет.

— Я решил только, чего нет на показанном листе. Остальное, Генрих Григорьевич, вы держите у себя.

Вышинский попросил отвечать о Соколове. Каменев повторил, что точной даты не помнит. Тогда Орлов распорядился привести Николаева. До очной ставки Каменев оставался свидетелем; это записали в протоколе отдельной строкой.

Пока ждали, из его карманов вынули вещи по описи: часы, ключи, портсигар, записную книжку и 86 рублей. Каменев возразил против досмотра свидетеля.

— Это не досмотр, — сказал Вышинский. — В комнату очной ставки нельзя проносить записи. После вернём под расписку.

— А если не вернёте?

— Тогда в описи останется моя подпись.

Каменев перелистал книжку сам. Две страницы были вырваны давно: у корешка лежала пыль, края потемнели. Свежих обрывов Поскрёбышев не увидел. Книжку положили в конверт и заклеили при владельце.

Николаева ввели в 20:17. Конвой состоял из сотрудника московской группы и человека прокуратуры. Ягода потребовал проверить фамилии обоих. Поскрёбышев вписал их в протокол до начала.

Николаев вошёл без ремня и шнурков. Левая штанина цеплялась за пол. Каменева он узнал сразу и назвал по имени, но на вопрос, где видел, ответил:

— На портретах. На собраниях показывали.

— Он присутствовал на собрании? — уточнил Вышинский.

— Портрет показывали. В газете.

Каменев отвернулся к окну. Николаев сел напротив, не дожидаясь разрешения.

Вышинский прочитал спорную строку и спросил, кого Николаев называл бывшими вождями оппозиции.

— Их и называл. Зиновьева. Каменева.

— Когда вы говорили с Каменевым?

Николаев посмотрел на человека, чью фамилию только что произнёс.

— Лично не говорил.

— Кто передал вам его указание?

— Мне говорили, что в Москве согласны.

— Кто говорил?

— Котолынов. Соколов говорил. Все знали.

Вышинский остановил запись и потребовал разделить ответ. Николаев сначала повторил Котолынова, потом заявил, что фамилию Соколова услышал на допросе, но самого Соколова мог видеть раньше. Время встречи с Котолыновым назвал летом, затем осенью. Место — квартира, партийный клуб или улица у столовой.

— Что именно вам передали от Каменева? — спросил Орлов.

— Что Киров долго не продержится.

— Эти слова вы слышали?

— Мне рассказывали.

— Кто?

Николаев потёр щиколотку босой ногой. Конвойный переставил стул так, чтобы видеть его руки.

— В старом протоколе написано.

— Я спрашиваю о человеке.

— Румянцев мог говорить.

— Говорил?

— Они все так думали.

Каменев попросил разрешения задать вопрос. Вышинский отказал: очную ставку ведёт следователь. Тогда Каменев обратился к Орлову:

— Пусть он скажет, каким словом я приказал ему стрелять.

— Он уже сказал, что с вами не разговаривал.

— Через кого приказал.

Орлов повторил вопрос Николаеву. Тот долго рассматривал край стола, потом произнёс:

— Приказа не было. Я знал, что они одобрят.

Ягода потребовал уточнить, кого Николаев подразумевает под словом «они».

— Тех, кого выгнали. Тех, кого Киров давил.

— Кто из них знал о револьвере?

— Никто.

— Кто знал день?

— Я сам не знал день.

— Кто достал пропуск?

— У меня был партийный документ. Я пришёл по заявлению.

Вышинский поднял первый протокол от 1 декабря. В записи, сделанной в 21:18, Николаев признавал выстрел и подготовку. Мотивом называл потерю работы, взыскания и отношение партийных органов. Фамилии бывших оппозиционеров появились позже.

Каменев попросил прочитать страницу целиком. Орлов разрешил. Тот возвращался к отдельным словам и дважды спрашивал, кто их записал. При фамилии Баранова кивнул, затем заявил, что с ним не знаком.

— Что изменилось после двадцати одного восемнадцати? — спросил Вышинский у Николаева.

— Мне сказали, что одного моего выстрела мало.

— Кто сказал?

— Следователь. Не этот. Другой. Потом вошёл Агранов.

Из соседней комнаты донёсся стук стула. Поскрёбышев посмотрел на дверь, но не открыл.

— Что сказал Агранов?

— Спросил, хочу ли я оставить детей без матери. Сказал, что Котолынов уже всё дал. Показал фамилии.

— Каменев там был?

— Нет.

— Его фамилия была на листе?

Николаев поморщился.

— Не помню. Зиновьев был. Или спрашивали про него.

Вышинский записал ответ дословно. Ягода потребовал внести, что Николаев подтверждает политические разговоры Котолынова и Румянцева. Прокурор согласился, но добавил: приказ, знание подготовки и прямая связь с Каменевым не подтверждены.

— Вы закончили? — спросил Каменев.

— С Николаевым — да, — ответил Орлов.

Николаев поднял голову.

— Он теперь уйдёт?

— А меня расстреляют. Я один всё сделал, значит, один и отвечу. А они говорили.

— Назовите слова и место, — сказал Вышинский.

— Я уже называл.

— В трёх вариантах.

Николаев ударил ладонью по колену.

— Я не стенографировал. Они Кирову смерти желали. Теперь сделают вид, что чай пили.

Каменев повернулся к нему.

— Я не пил с вами чай.

— Со мной не пили. С ними пили. Они потом ходили и говорили, что Москва ждёт.

Вышинский спросил, кто ходил. Николаев назвал Котолынова и Румянцева, потом добавил Соколова с оговоркой, что лично его почти не знал. Каменева среди встречавшихся не назвал.

Очную ставку закончили в 21:03. Николаева вывели. За дверью конвойный попросил выдать ему шнурки хотя бы до автомобиля. Поскрёбышев распорядился вернуть после осмотра: в описи изъятых вещей шнурки значились, ремень — нет. Сотрудник НКВД уверял, что ремень остался в камере. Прокурорский сопровождающий записал расхождение.

Каменев дождался закрытия двери.

— Теперь я могу уйти?

— После Соколова, — сказал Орлов.

— Очной ставки с ним не было в вашей повестке.

— Вы встретились с ним в Москве в этом году.

— Я сказал «возможно».

— Поэтому и спрашиваю.

Каменев потребовал вернуть записную книжку. Поскрёбышев вскрыл конверт, дал ему расписаться на клапане и положил книжку перед владельцем. Ни фамилии Соколова, ни ленинградского адреса в ней не нашли. Каменев перевернул последнюю страницу и провёл ногтем по шву переплёта.

— Если я назову дату, вы не припишете встречу к Кирову?

— Дату проверят вместе с содержанием.

— Мне нужна гарантия.

— Какому человеку?

— Зиновьеву.

Ягода раскрыл папку.

— Вот и руководитель появился.

Каменев не посмотрел на него.

— Григорий Евсеевич не встречался с Соколовым. Если я скажу о своём разговоре, следствие напишет «бывшие вожди». Множественное число у вас уже готово.

— Вы хотите купить ему единственное число? — спросил Молотов, вошедший из приёмной.

Он задержался у двери, прочитал запись очной ставки и только потом сел. Поскрёбышев внёс время его появления.

Каменев ответил не сразу:

— Я хочу, чтобы ему не предъявляли мой разговор.

— Тогда расскажите свой, — сказал Молотов.

Соколов приходил к Каменеву 25 ноября. Эту дату тот назвал уверенно. Разговор продолжался около часа. Соколов жаловался на слежку, спрашивал, можно ли снова поставить перед ЦК вопрос о ленинградском руководстве, и передал машинописную записку без подписи.

— Что было в записке? — спросил Орлов.

— Положение бывших оппозиционеров. Увольнения. Отказы в восстановлении. Разговоры о Кирове.

— Какие разговоры?

— Что при нём для них ничего не изменится.

— Об устранении?

— О снятии с должности.

— Слово «устранение» было?

Каменев опустил глаза к книжке.

— Было выражение «после устранения Кирова положение изменится».

Ягода подался вперёд. Каменев поднял ладонь.

— Следующая фраза начиналась словами «решением ЦК». Я запомнил именно потому, что попросил переписать двусмысленное место.

— Кто составлял записку?

— Соколов не назвал.

— Где она?

— У меня дома.

— Почему вы её сохранили?

— Потому что после таких разговоров лучше иметь текст, чем чужую память.

Молотов спросил, почему Каменев не передал записку в Центральную контрольную комиссию. Тот ответил, что тогда снова пришлось бы писать покаяние за встречу, на которой он отказался поддержать обращение.

— Вы скрыли восстановленную связь, — сказал Молотов.

— Я не отрицал старых знакомств.

— Вы двадцать минут не могли вспомнить Соколова.

Каменев закрыл книжку.

— Я хотел сначала увидеть, что у вас есть.

— Теперь увидели, — сказал Орлов. — Адрес записки.

Каменев назвал квартиру и место: третий том собрания сочинений Герцена, между страницами 214 и 215. Попросил, чтобы при изъятии присутствовала прокуратура и не забирали остальные бумаги жены. Орлов согласился на прокурорского работника и сотрудника секретариата ЦК. НКВД оставалось у входа и обеспечивало охрану, в комнату входить не должно было.

— А Зиновьев? — спросил Каменев.

— Решение по нему не продаётся вместе с адресом.

— Тогда зачем я говорил?

— Чтобы записка не превратилась в приказ об убийстве после того, как её найдут без вас.

Каменев попросил внести этот ответ в протокол. Орлов отказал: в протокол шли вопросы и сведения свидетеля, а не обещания, которых ему не давали.

В 22:11 Каменева вывели в соседний кабинет. Дверь оставили открытой, у входа поставили прокурорского сотрудника. Его пальто и вещи вернули по описи, кроме записной книжки: Вышинский изъял её до сверки встреч и выдал расписку.

Ягода вышел следом. В коридоре его ждал Агранов.

— Он признал связь? — спросил Агранов.

— Признал встречу и записку.

— Этого достаточно для задержания.

Ягода взял у него проект постановления. В первой строке уже стояло: «участник руководящего ядра бывшей зиновьевской организации».

— Кто дал тебе ядро?

— Соколов называет Котолынова. Котолынов встречался с Каменевым. Каменев принимает записку из Ленинграда.

— Где действие по Кирову?

Агранов показал фразу об устранении.

— Пока записку не привезли, у тебя нет даже этой фразы. Переделай. Сокрытие встречи, незаконная фракционная связь, проверка причастности к политическим разговорам Николаева.

— Тогда он не пойдёт по ускоренному порядку.

— Сегодня не пойдёт.

— Товарищ Сталин его отпустит.

Ягода вернул проект.

— Поставь в ночной список тех, кого Каменев принимал за год. По каждому — источник. Утром принесёшь связи отдельно от Кирова.

Агранов спросил, включать ли Зиновьева.

— Включай. Основание не придумывай. Найди.

Разговор слышал секретарь контрольного сектора Совнаркома. Он пришёл за вторым экземпляром очной ставки и ждал у стены. Ягода заметил его после последней фразы.

— Вы давно здесь?

— С двадцати двух четырнадцати. В журнале стоит.

— Что записали?

— Получение копии.

— Остальное не ваше дело.

— Я и не записывал остальное.

Секретарь ушёл к Поскрёбышеву и сообщил, что новый список уже составляют. Фамилию Агранова он назвал, распоряжение Ягоды пересказал без выводов.

Записку из квартиры Каменева привезли в 23:27. Книга стояла там, где он указал. Между страницами лежал конверт, внутри — четыре машинописных листа. На первом было обращение о положении исключённых и восстановленных членов партии. На третьем действительно стояло: «После устранения С. М. Кирова решением ЦК возможно исправление ошибочной кадровой линии».

Слова «решением ЦК» были напечатаны на той же машинке и не вставлены позднее. На полях рукой Каменева написано: «Формулировка провокационная. Переделать».

Последний лист оказался важнее. Там предлагалось собрать подписи бывших оппозиционеров под обращением и передать его через Москву. Ни убийства, ни оружия, ни Николаева в тексте не было. Внизу Каменев написал: «Не поддерживаю. Повторное групповое обращение невозможно».

Ягода потребовал экспертизу машинки и почерка. Орлов согласился. Записка доказывала встречу, политическую связь и то, что Каменев солгал о своей памяти. Приказа стрелять она не доказывала.

Прокурорский работник сообщил ещё одно. Жена Каменева сказала, что Соколов приходил не один раз, а два. Второй визит был 30 ноября и продолжался около десяти минут. Каменев об этом не упомянул.

Его вернули в кабинет.

— Тридцатого ноября Соколов был у вас? — спросил Вышинский.

Каменев посмотрел на лежащий перед Орловым конверт.

— Был.

— Почему скрыли?

— Он забрал мой ответ и сказал, что уезжает. Я не считал это новой встречей.

— О чём говорили?

— О том же. Я повторил отказ.

— Киров упоминался?

— Нет.

— Николаев?

— Нет.

— Кто может подтвердить?

— Жена видела его в передней. Разговор не слышала.

Вышинский предложил оставить Каменева под стражей до проверки второго визита и допроса Соколова. Основанием указал сокрытие существенной встречи с человеком, проходящим по делу, и риск согласования показаний. Ягода добавил политическую организацию. Орлов вычеркнул последнее: её наличие ещё проверялось.

— До завтрашних десяти утра, — решил Орлов. — Отдельно от людей по делу Николаева. Допрос только с прокуратурой. Никакого ускоренного порядка. В десять — новое решение по установленным фактам.

Каменев взял постановление, прочитал основание и расписался.

— Вы всё равно меня оставили.

— Вы скрыли второй визит.

— Если бы сказал сразу, нашли бы третий повод.

— Тогда завтра назовёте его первым.

Каменев попросил передать жене, где находится. Вышинский разрешил письменное уведомление без сведений о допросе. Ягода хотел направить его через НКВД, но Каменев настоял на прокуратуре. Орлов поддержал.

Уведомление доставили в 23:56. Прокурорский сотрудник застал у подъезда автомобиль московского управления НКВД. Двое людей сидели внутри, третий разговаривал с дворником и держал незаполненный бланк обыска. Старший группы объяснил, что ожидал решения по первой повестке, где Каменев проходил подозреваемым.

Прокурор показал отмену обеих повесток и потребовал назвать, кто направил машину. Старший связался с дежурным, но тот отказался сообщать фамилию по телефону. Машина осталась у дома как наружное наблюдение. В подъезд сотрудники не вошли.

Жена Каменева расписалась за уведомление и спросила, арестован ли муж. Прокурор ответил: задержан до десяти утра по отдельному постановлению. Она прочитала номер, переписала его на оборот аптечного счёта и только после этого закрыла дверь.

Копию рапорта доставили Орлову вместе с первыми списками. В журнале московского управления выезд к Каменеву значился как начатый в 23:22. Отдельного решения об обыске или задержании не существовало.

— Кто получил запрет? — спросил он.

Ягода проверил лист передачи. Дежурный расписался в 23:31, но машину не отозвал. Ему велели дать письменное объяснение до утра. Старшего группы оставили у дома: наблюдение было разрешено и теперь получило фамилию ответственного.

После полуночи Поскрёбышев принёс первые ночные списки. Их было четыре. Ленинградский, московский, армейский и хозяйственный. Три составили до окончания очной ставки.

В ленинградском стояли двадцать четыре фамилии из старого перечня Котолынова. В московском — шестьдесят три человека, когда-либо встречавшихся с Каменевым. Девять фамилий повторялись. Против Зиновьева было написано: «изолировать до выяснения», основание не указано.

На последней странице московского списка значился помощник Кагановича, оформлявший маршрут чужого доклада. Рядом другим карандашом приписали дежурного Карпова из Смольного — человека, которого уже допрашивали в присутствии Орлова и который не имел отношения к неизвестному с временным пропуском.

— Кто соединил двух Карповых? — спросил Орлов.

Поскрёбышев показал лист выдачи. Сводку готовил секретно-политический отдел, дополнял организационно-инструкторский отдел ЦК. Последнюю копию забрал помощник Кагановича в 23:40.

Орлов велел никого из списков не брать до отдельного решения и вызвать всех составителей. Потом посмотрел на часы.

— Кагановича тоже.

В приёмной уже снимали телефоны. До утра оставалось меньше шести часов.

Глава 22. Ночь списков

Каганович приехал в 00:34. Помощник вошёл следом и поставил на стол серую папку. Тот самый человек разносил чужой доклад по адресам и теперь значился в московском списке под номером пятьдесят восемь.

— Кто распорядился включить его? — спросил Каганович.

Ягода перелистал последний лист.

— Секретно-политический отдел проверяет всех, кто передавал материалы Каменеву и от него.

— Он Каменева не видел.

— Тогда проверка это подтвердит.

Каганович не сел. Снял шинель, бросил на свободный стул и потребовал журнал, из которого взяли основание. Поскрёбышев показал маршрут чужого доклада: помощник получил шестой экземпляр в организационно-инструкторском отделе, передал копию в Политуправление Красной армии и сообщил машинистке, что текст согласован.

— Где здесь Каменев? — спросил Каганович.

— На отдельной справке, — ответил Ягода.

Справку принесли через пять минут. Она состояла из одной фразы: «По оперативным данным, поддерживал связь с бывшими участниками московского центра». Источником значилась прежняя разработка 1932 года. Имя Каменева появилось в заголовке сегодняшнего списка, а не в самом материале.

Орлов положил справку поверх маршрута.

— Его не задерживать. Из Кремля не выпускать до объяснения по докладу и курьеру.

— Он мой помощник, — сказал Каганович.

— Поэтому объяснение дадите оба.

Помощник открыл папку и вынул копию московского списка. На ней было семьдесят одна фамилия, а не шестьдесят три. Восемь строк дописали после экземпляра Поскрёбышеву. У четырёх стояли адреса квартир, у двух — номера телефонов, против Зиновьева появилось слово «взят».

— Его уже задержали? — спросил Молотов.

Ягода вызвал дежурного по наркомату. Ответ пришёл не сразу. Московское управление направило группу к квартире Зиновьева в 23:55, но внутрь не вошло: старший ждал подтверждения, потому что в списке не было подписи.

— Группу вернуть, — сказал Орлов. — Наблюдение оставить. В десять утра вызвать повесткой. Основание — проверка встреч Соколова и Каменева. Не террор.

Каганович повернулся к нему.

— После признания Каменева ты оставляешь Зиновьева дома?

— Каменев признал две встречи с Соколовым. Зиновьев при них не был.

— Он мог получить сведения через Каменева.

— Тогда принесёшь человека или запись, от кого получил.

Каганович сел только теперь. Помощник остался у стены.

Поскрёбышев принёс чистую тетрадь. На первой странице написал четыре графы: фамилия, действие, источник, решение. Орлов велел начать с тех, к кому уже выехали.

Таких оказалось одиннадцать. По трём адресам машины ещё шли. У квартиры бывшего работника Коминтерна сотрудники находились с 23:20 и не выпускали жильцов, хотя постановления не имели. В общежитии Наркомата путей сообщения задержали дежурного, который отказался показать комнату инженера. На Остоженке обыск начинали по справке о встрече 1927 года.

— Все действия остановить, — распорядился Орлов. — Старшие групп называют фамилии и время прибытия. Если взломали дверь или изъяли вещи, составляют опись при жильцах и прокуроре. Людей не увозить до решения по каждой фамилии.

Ягода спросил, как поступить, если при обыске найдут оружие.

— Оружие описать. Законность хранения проверить отдельно. Если человек угрожает или пытается уничтожить документ, старший принимает решение и отвечает за него письменно.

— Пока он пишет, документ сгорит.

— Тогда сначала тушит, потом пишет.

Дежурный передавал распоряжения в телефонную комнату. На каждый адрес уходила отдельная запись. Через стену слышались фамилии улиц, номера квартир, требования повторить. Ошибка в одной цифре уже привела группу в соседний подъезд.

Орлов раскрыл ленинградский список.

Первым шёл Котолынов. Основания занимали три строки: знакомство с Николаевым, встречи бывших оппозиционеров, показания Соколова о руководящей роли. Ниже карандашом дописали: «поддерживал связь с Каменевым». Даты и человека, видевшего эту связь, не было.

— Он остаётся задержанным до очной ставки с Соколовым и проверки собственных семи фамилий, — сказал Орлов. — Срок сорок восемь часов. По делу Кирова предъявлять только встречи с Николаевым и конкретные разговоры. Руководство центром не писать.

Ягода возразил:

— За сорок восемь часов все его знакомые договорятся.

— Тогда объяснишь, почему за пять суток не проверил адреса, которые он написал сам.

Нарком раскрыл свою опись. Из семи человек двоих опросили. Троих не нашли по месту жительства. По одному сведения запросили в райком, ответ лежал у дежурного с вечера и в папку не попал. Последний находился в командировке в Пскове.

— Кто держал запросы? — спросил Орлов.

— Ленинградское управление.

— Фамилия исполнителя?

Ягода назвал начальника отделения. Тот же человек разрешил ночной выезд к Зиновьеву в Москве.

— От работы по этим спискам отстранить до объяснения. Дела принять другому сотруднику при прокуроре.

Румянцев шёл вторым. Он прятал старые письма после звонка о задержании Котолынова, скрыл политические встречи и отказался сразу назвать людей, ругавших Кирова. При этом в письмах не нашли подготовки убийства, оружия, денег или сведений о пропуске Николаева.

— Оставить до проверки утечки из Смольного и октябрьского письма, — решил Орлов. — Старые документы в отдельную опись. В обвинение по Кирову не включать без новой связи.

— Он уносил архив от наблюдения, — напомнил Каганович.

— За это его и оставляют.

— А если выяснится, что организация была?

— Тогда появится новое основание. Сейчас у нас чемодан.

Соколов шёл третьим. Его признание называло Котолынова руководителем центра, но вопросник принёс это слово до допроса. Теперь установили две поездки Соколова к Каменеву и записку об изменении ленинградской кадровой линии.

Вышинский предложил немедленно допросить Соколова о визите 30 ноября. Ягода хотел сначала получить экспертизу записки.

— Допрос сейчас, — сказал Орлов. — Записку не показывать. Пусть сам назовёт содержание. Первый вопросник подписывают Вышинский и следователь НКВД. Первый экземпляр остаётся у прокурора.

— Кто ведёт? — спросил Ягода.

— Не Агранов и не Лурье.

Нарком выбрал сотрудника московской группы, который до этого не работал по старой оппозиции. Вышинский добавил своего следователя. Их отправили в соседний корпус с одним вопросником на двоих.

Против Шатского стояла фраза Румянцева: резко говорил о Кирове. В графе действий ничего не было. Орлов заменил «изолировать» на «опросить». Мандельштама включили потому, что его фамилия появилась во втором варианте списка. Источник этой вставки за пять суток не установили. Решение было тем же: не задерживать, проверить, кто добавил.

Каганович провёл ногтем по зачёркнутым словам.

— Утром районы увидят, что половину бывших оппозиционеров даже не вызвали. Они решат, что можно снова собираться.

— Пусть райкомы отвечают за партийную работу. НКВД — за действия, которые может назвать.

— Они назовут, когда будет поздно.

— Письма, встречи и ложь мы не закрываем. Но фамилия Каменева не превращает чай в подготовку выстрела.

Помощник Кагановича у стены переступил с ноги на ногу. Орлов заметил, что серую папку тот держит открытой. Внутри лежал лист с записями телефонных разговоров по Западной области.

— Папку сюда.

Помощник посмотрел на Кагановича. Тот кивнул.

В журнале было пять звонков за 6 и 7 декабря. Два сделал сам помощник, три — секретарь отдела. Они спрашивали, сколько бывших оппозиционеров числится на транспорте и кто из них может быть снят без остановки работы. Один ответ пришёл после смерти Сафронова. В нём местное управление просило считать слесаря задержанным до 03:10, хотя врач установил смерть раньше.

— Вы получили это вчера днём, — сказал Молотов.

— Проверял, — ответил Каганович.

— Кому передали?

— Никому. Сведения неполные.

Орлов положил рядом справку Ягоды, где значились девять задержанных вместо одиннадцати.

— Здесь тоже было неполно. Вы оба оставили по куску у себя.

Ягода сказал, что его справка поступила раньше уточнения. Каганович отодвинул журнал и потребовал разбирать людей, а не его аппарат.

— Твой аппарат уже в списке, — ответил Орлов. — Поэтому и разбираем.

Помощник начал объяснять маршрут чужого доклада. Он получил шестой экземпляр для замечаний, позвонил в Политуправление и сообщил о совещании. Слова «решение принято» не употреблял. Машинистка могла понять его иначе.

— Она записала дословно: «товарищ Каганович просил распространить также на начсостав», — сказал Поскрёбышев.

— Это говорил я, — признал помощник. — Лазарь Моисеевич спросил, почему в проекте нет армии.

— А надпись на полях «распространить также на начсостав» ваша?

— Моя.

— Почему не подписали?

— Я ставил замечание, а не распоряжение.

Каганович забрал у него папку.

— Он выполнял моё поручение.

— Тогда подпись должна быть твоя, — сказал Молотов.

— Я не обязан подписывать каждую помету помощника.

— После этой пометы командира сняли с поезда в Орше.

Каганович хотел ответить, но Орлов потребовал другое: все бумаги, связанные с Карповым и Беляевым. Помощник побледнел. Каганович положил ладонь на внутренний карман кителя.

Ягода следил за этой рукой ещё с коридора.

— Лазарь, — сказал он, — теперь самое время.

Каганович вынул сложенную записку. На сгибе проступила тёмная полоса от карандаша. Поскрёбышев принял её через чистый лист и развернул.

«Карпов. Беляева освободить. Материал в Москву без регистрации».

Внизу стояли инициалы «Л. М.».

— Когда нашли? — спросил Орлов.

— Пятого декабря.

— Где?

— В папке Западной области.

— Почему не передали?

— Потому что это мои инициалы. Я хотел сначала установить, кто ими воспользовался.

— Установили?

— Нет.

— Кому поручили?

Каганович назвал помощника. Тот достал из серой папки перечень сотрудников и командировок. За четыре дня проверили семь Карповых в аппарате и двух курьеров. Настоящий дежурный Карпов из Смольного в перечень не входил: его считали сотрудником НКВД. Неизвестный с временным пропуском оставался без имени.

— Вы знали о записке, когда требовали изоляции бывших оппозиционеров? — спросил Молотов.

— Знал.

— И молчали, что распоряжение Беляеву могло идти из твоей папки.

— Оно не шло из моей папки. Его туда подложили.

— Это должна была проверить прокуратура, — сказал Орлов. — Не твой помощник.

Каганович не спорил. Попросил только записать, что записку обнаружил сам и сохранил подлинник.

— Запишем всё, — ответил Вышинский. — Включая четыре дня хранения без регистрации.

Записку вложили в конверт. На клапане расписались Каганович, его помощник, Вышинский и Поскрёбышев. Ягода поставил подпись пятой и потребовал почерковедческую проверку внутри НКВД.

— Два эксперта, — сказал Орлов. — Один от НКВД, второй от прокуратуры. Образцы и выводы хранятся раздельно.

Помощника Кагановича не арестовали. До утра он оставался в Кремле, сдавал маршруты, журналы и список людей, которым показывал записку. Выяснилось, что не показывал никому: Каганович запретил.

— Значит, проверить Карпова он должен был, не называя причину, — сказал Молотов.

— Иначе тот бы исчез, — ответил Каганович.

— Он и так исчез.

К 2:10 разобрали двадцать четыре ленинградские фамилии. Задержанными оставались Котолынов, Румянцев, Соколов и ещё трое, у которых нашли оружие без разрешения, поддельный пропуск в Смольный и попытку сжечь свежую переписку после вызова. Эти эпизоды проверялись отдельно; ни одного из шести пока не называли участником убийства Кирова.

Пять человек подлежали опросу без задержания. По остальным сохранялось наблюдение либо обычная партийная проверка. Старые покаянные заявления из уголовных материалов убирали, если рядом не было нового действия.

— Ты оставляешь организацию на свободе, — сказал Каганович.

— Я оставляю на свободе людей, которым пока предъявили только старое решение партии.

— А шестерых?

— Оставляю под замком. Назвал причины.

Каганович посмотрел на список и больше к этому разделу не возвращался.

Московский перечень занял два часа. Шестьдесят три фамилии собрали из телефонных книжек, старых протоколов и списков посетителей Каменева. У девятнадцати последняя встреча относилась к 1926–1928 годам. Трое умерли. Один находился за границей. Двух уже исключили из партии и выслали по другим решениям. Против женщины, работавшей переводчицей, написали: «связь через жену Каменева». Вся связь состояла в совместной работе в издательстве.

Орлов вычеркнул её из оперативного перечня. Вышинский настоял, чтобы строку не стирали: рядом поставили «основание отсутствует, проверка прекращена». Так же поступили с умершими и человеком за границей. Иначе утром список можно было перепечатать и снова выдать за новый.

Зиновьева вызвали на десять утра. Арест не санкционировали. Наблюдение сохранялось, телефонные переговоры подлежали записи по прежнему решению о старой оппозиции. Каменев оставался до десяти под прокурорской охраной. После допроса Соколова его положение должны были решить отдельно.

— Значит, они успеют созвониться, — сказал Ягода.

— Каменев находится здесь. Телефон Зиновьева слушают твои люди. Если разговор будет, получишь факт.

— А если передадут через жену?

— Тогда назовёшь курьера.

Ягода велел усилить наружное наблюдение у двух квартир. Орлов разрешил, но запретил входить внутрь без нового постановления. Нарком записал фамилии старших групп собственноручно.

В 3:05 вернулись следователи от Соколова. Тот сам назвал оба посещения Каменева и дату 30 ноября. Содержание записки передал близко к найденному тексту. Слова об устранении Кирова объяснил как снятие решением ЦК. На вопрос о Николаеве ответил, что в Москве его фамилию не произносил. Каменев, по его словам, отказался поддерживать обращение и предупредил, что новая групповая петиция закончится арестами.

В протоколе была и другая часть. Соколов признал, что после убийства согласился назвать Котолынова руководителем «центра», потому что следователь обещал не трогать жену. Свои встречи с Каменевым он скрывал не ради Каменева, а потому что боялся нового обвинения в восстановлении фракции.

— Теперь отпустим обоих? — спросил Ягода.

— Соколов остаётся, — ответил Вышинский. — Он дал ложное показание и скрывал встречи с проходящим по делу человеком.

— Каменев сделал то же самое, — заметил Молотов.

Орлов не стал решать сразу. По убийству связь не подтверждалась. По возобновлению политических контактов оба лгали и согласовывать слова уже могли до задержания. Он продлил Каменеву задержание до вечера 10 декабря по отдельному постановлению, без обвинения в терроре. Копию отправили жене через прокуратуру.

Каменев прочитал решение в соседнем кабинете и попросил свидание с защитником. Вышинский ответил, что вопрос будет решён после определения дела, по которому его привлекают. Пока Каменев получил бумагу, карандаш и право написать заявление прокурору.

Он написал одну строку: «Прошу точно указать, в чём состоит преступность разговора, содержание которого подтверждено найденным документом».

Вышинский приложил заявление к постановлению, не отвечая ночью.

Армейский список принёс Ворошилов в 3:40. Он приехал из Наркомата обороны с начальником управления по начальствующему составу и военным прокурором. Из двадцати семи командиров пятеро имели отметки особого отдела. После проверки у троих основаниями оказались родственники или встречи до 1930 года. У четвёртого — жалоба политрука на слова после учений. У пятого не нашли самой карточки: крест перенесли из сводной таблицы.

— Ни одного не арестовывать по этой бумаге, — сказал Ворошилов. — Но двоих я от должности пока не верну.

— Почему? — спросил Орлов.

Начальник управления назвал командира, который покинул часть до получения письменного вызова, и начальника штаба, скрывшего нехватку горючего перед учениями. Оба нарушения подтвердили строевые журналы, составленные до телеграммы.

— Оформляй своими приказами, — сказал Орлов. — Политические справки не прикладывать как основание.

Военный прокурор потребовал сохранить их в отдельной части дела: если проверка подтвердит связь с действующей группой, сведения понадобятся.

— Сохраняйте. Командование они не определяют.

Командира полка, снятого с поезда в Орше, разрешили вернуть в часть после московского объяснения. Сопровождавший сотрудник особого отдела должен был остаться в Москве и ответить, кто поставил отметку до получения телеграммы.

Ворошилов не подписал решение сразу. Он потребовал право временно ограничить доступ к секретным планам любого командира, по которому поступило оперативное сообщение.

— Ограничивать доступ можешь, — сказал Орлов. — Но одновременно называешь заместителя, срок и номер сообщения. Через шесть часов материал получает военный прокурор.

— Если сообщение агентурное?

— Имя не раскрываешь. Факт угрозы и действие раскрываешь.

Ворошилов дописал оговорку и расписался. Из двадцати семи командиров двадцать пять сохраняли должности. Двое отстранялись по строевым нарушениям. НКВД получало право продолжать наблюдение по пяти карточкам, но не менять командование.

— Утром все скажут, что ты спас красных командиров, — произнёс Каганович.

— Утром два командира узнают, что их снял Ворошилов. Остальные получат приказ готовить части.

Ворошилов сложил список. Его удовлетворяло, что решение о снятии осталось у него. Отметки особого отдела он всё равно забрал в копии.

Хозяйственный перечень принесли последним. Тридцать восемь директоров, инженеров и работников транспорта. Шесть уже сняли с работы, двоих задержали, у одного опечатали кабинет. Орджоникидзе прибыл с заводского совещания и сразу потребовал фамилии замен.

Для четырёх снятых замена существовала только на бумаге. На подшипниковом заводе после возвращения Баженова линию запустили, но мастер, временно занявший его место, отказался подписывать брак за предыдущую смену. На другом предприятии главный механик сидел дома, а его обязанности передали секретарю парткома, который не имел права принимать оборудование после ремонта.

— Обоих вернуть на работу до решения, — сказал Орджоникидзе. — Проверять можно после смены.

Ягода указал на одного инженера: в его столе нашли письмо брату в Польшу.

— Письмо отправлено? — спросил Орлов.

— Нет. Лежало без конверта.

— Что в нём?

— Жалобы на квартиру, пайки и начальство.

— Секретные сведения?

— Эксперт не нашёл.

Орджоникидзе забрал справку.

— Значит, завтра он чинит турбину. Письмо проверяйте отдельно.

Двоих задержанных не освободили. Один вынес со склада платиновый контакт и пытался продать через знакомого. Второй подделал три акта приёмки и после вызова уничтожил журнал. Оба дела существовали до убийства Кирова. Списки бывших оппозиционеров к ним не прикладывали.

По остальным Орджоникидзе и Ягода спорили дольше. Нарком тяжёлой промышленности защищал людей, без которых останавливалась работа. Ягода требовал хотя бы перевода с закрытых участков. Орлов разрешил временный перевод по семи фамилиям, где доступ к чертежам или военным заказам сочетался с неподтверждённым сообщением. Каждый перевод ограничили десятью днями и обязали назвать замену. Если факт не появлялся, человек возвращался автоматически.

— Автоматически ничего не возвращается, — сказал Каганович. — Кто подпишет обратный приказ?

Орджоникидзе назвал начальников главков. Их фамилии внесли рядом. Каганович поставил отметку, что партийная проверка продолжается независимо.

В 4:26 позвонили из Западной области. Тело Сафронова собирались выдать семье утром, но в акте всё ещё стояла сердечная недостаточность. Районный прокурор требовал повторного осмотра; начальник управления возражал, что вскрытие усилит слухи.

Орлов велел отложить выдачу до осмотра двумя врачами. Семье сообщить причину задержки и разрешить присутствие родственника при опознании. Следователя Голубева и конвойного, подтвердившего удар, не сводить в одном помещении. Голубева задержать по делу о причинении смерти и подмене протокола, а не по политической статье.

— Он отрицает удар, — сказал Ягода.

— Конвойный подтверждает. Врач указал контузию виска. Этого достаточно для задержания и проверки, не для готового приговора.

После разговора Поскрёбышев зачеркнул фамилию Сафронова в графе «решение». Написал: «умер до рассмотрения». Строку не убрали из общего перечня.

В 4:51 сработал новый порядок перевозок. Ленинградское управление запросило отправку в Москву человека, проходившего как «неустановленный сотрудник обкома». В заявке не было фамилии, зато стоял номер временного пропуска из той же серии, что использовал Карпов. Следователь НКВД подписал маршрут. Прокурорский представитель отказался и передал копию в Москву.

Жданов по прямому проводу узнал описание: мужчина тридцати шести лет, помощник организационного отдела, задержан 4 декабря после вызова в управление. Это был его пропавший источник.

— Фамилия? — спросил Орлов.

— Блинов Сергей Никитич, — передал Жданов. — В обкоме он числится в командировке с пятого числа. Командировку оформил заведующий отделом после звонка из управления.

Чудов находился у того же аппарата. Он заявил, что распоряжения о командировке не подписывал. На документе стояла виза его секретаря, проставленная копировальным карандашом.

— Где Блинов сейчас? — спросил Вышинский.

Ответ пришёл из внутренней тюрьмы. Его держали без фамилии в журнале, по номеру пропуска. В 4:30 вывели из камеры для отправки на вокзал. После отказа прокурора вернули в приёмное помещение.

— Не перевозить, — сказал Орлов. — Допросить в Ленинграде при Чудове, Жданове и прокуроре. Сначала установить, кто принял его без фамилии.

Ягода потребовал исключить партийных руководителей из допроса свидетеля НКВД.

— Они не ведут допрос, — ответил Орлов. — Каждый направит по одному секретарю. Те получат копии вопросов и времени, ответов не переписывают.

Жданов согласился. Чудов спросил, почему его сотрудника пять дней держали в здании, куда он пришёл по официальному вызову.

Ягода ответил, что это выясняется. Лента прямого провода ещё двигалась, когда Чудов потребовал фамилию начальника секретной части. Телеграфист передал вопрос в Москву. Ягода назвал Кошелева.

Кошелев уже находился под смешанной охраной. Его собирались везти одним вагоном с Медведем, Дроздовым и машинисткой. Теперь Вышинский распорядился оставить его отдельно и предъявить заявку на Блинова.

— Если он скажет, что выполнял приказ Агранова? — спросил Ягода.

— Запишут, когда, где и кто слышал, — сказал Орлов.

В 5:37 пришёл первый ответ Блинова. Он назвал сотрудника, который забрал его пропуск и велел подписать чистый лист выдачи. Фамилии не знал, но видел его раньше рядом с Аграновым в Смольном. Тот же человек унёс два телефонных журнала в коричневом портфеле.

На вопрос о Карпове Блинов ответил: эту фамилию сотрудник назвал дежурному у хозяйственного двора. В документах она появилась уже после того, как пропуск изъяли.

Агранова вызвали снова. Ягода не позволил послать за ним своего человека и попросил Кремлёвскую охрану. Орлов согласился.

К рассвету в общей тетради было сто тридцать пять фамилий без повторов. По семнадцати сохранялось задержание: шесть ленинградцев, Каменев, двое по хозяйственным преступлениям, Голубев, Медведь, Дроздов, Кошелев и ещё четверо по поддельным пропускам, оружию или уничтожению свежих документов. У каждого в графе стояло отдельное основание.

Двадцать три человека оставались под наблюдением или ограничением доступа. Остальных запрещалось задерживать по четырём ночным спискам. Шесть уже начатых обысков прекращали после описи. Двоих работников возвращали на предприятия. Двадцать пять командиров сохраняли части.

Орлов не подписал всю тетрадь одной подписью. Под каждым разделом расписались ответственный нарком, прокурор и человек, которому предстояло исполнить решение. Его подпись стояла только под общим запретом использовать эти списки как основание для новых задержаний.

Поскрёбышев закрыл тетрадь в 6:12.

В приёмной ждали Агранов и дежурный из комнаты связи. Дежурный держал три ленты: городская прокуратура, журнал обкома и представитель Жданова передали первое объяснение Блинова под одним номером и временем.

Три канала впервые передали один текст без расхождений.

Последней строкой шло: «Собственноручная приписка Блинова: фамилия человека, которого видел рядом с Аграновым, — Малыгин».

Глава 23. После Кирова

На трёх лентах последним стояло одно слово: «Малыгин».

Агранов сел только после того, как Поскрёбышев поставил перед ним стул.

— Знаете этого человека? — спросил Вышинский.

— Знаю сотрудника с такой фамилией.

— Вчера вы сказали, что Малыгин передал материалы по Западной области.

— Передал через помощника.

— Теперь помощник организационного отдела Ленинградского обкома говорит, что Малыгин забрал у него пропуск и два телефонных журнала. Он видел его рядом с вами в Смольном.

Агранов попросил прочитать объяснение целиком. Блинов описал мужчину лет сорока, с обожжённым левым запястьем и привычкой держать фуражку под мышкой. Фамилию услышал от Кошелева: тот велел «товарищу Малыгину» оформить перевозку без общего журнала.

— Приметы совпадают? — спросил Орлов.

Ягода ответил вместо Агранова:

— У нашего Малыгина ожог на левой руке. Получил на пожаре в двадцать девятом.

— Где он служит?

— Числится в резерве назначения секретно-политического отдела. С декабря прикомандирован к группе Агранова.

Поскрёбышев положил рядом вчерашний протокол. Агранов называл Малыгина сотрудником областного управления. Теперь выяснилось, что тот прибыл в Ленинград из Москвы вместе с его группой.

— Почему солгали? — спросил Вышинский.

— Я сказал фамилию человека, через которого получил пакет. Про должность мог ошибиться.

— Вы не ошиблись. Вы отправили его в чужое управление.

Агранов снял очки и протёр стёкла краем платка.

— Малыгин работал с областными сотрудниками. Он мог принять материал от их имени.

— А Блинова?

— Блинова я не поручал задерживать.

— Журналы?

— Велел собрать всё, что относится к охране Кирова. Кто именно забирал, не устанавливал.

— Установили сейчас, — сказал Орлов. — Где Малыгин?

Ягода позвонил дежурному. По табелю Малыгин находился в Москве, ночевать должен был в служебном общежитии на Мясницкой. В комнате его не оказалось. Постель не разобрана, чемодан стоял под кроватью. Дежурная видела его вечером с кожаным портфелем и железнодорожным расписанием.

— Вокзалы уже проверяют, — напомнил Вышинский.

— Проверяли Агранова, — сказал Ягода. — Малыгин в розыске не значится.

Орлов распорядился разослать приметы на московские вокзалы, в аэропорт и на служебные гаражи. Задерживать без стрельбы. При нём могли быть журналы и пропуска, поэтому обыск проводить при прокуроре, каждый лист описывать на месте.

Агранов попросил разрешения связаться со своей группой.

— Нет, — ответил Орлов. — До проверки останетесь здесь.

— Я не задержан.

— Тогда можете написать объяснение и ждать решения. Телефоном пользоваться не будете.

Ягода вмешался:

— Он мой заместитель. Если его удерживают, нужно постановление.

Вышинский уже писал. Основанием указал противоречивые сведения о Малыгине, попытке перевозки свидетелей и местонахождении журналов. Срок — шесть часов для проверки, без помещения в камеру. Агранов прочитал, внёс замечание, что добровольно остаётся в Кремле, и расписался.

В 7:05 его отвели в комнату рядом с приёмной. Охрану поставили кремлёвскую. Ягода потребовал оставить дверь незапертой. Орлов согласился, телефон сняли со стола.

Когда Агранов вышел, Ягода спросил, вернут ли его в дело, если Малыгин действовал самостоятельно. Орлов потребовал сначала установить, откуда Малыгин получил пропуска, фамилии свидетелей и доступ в секретную часть.

Нарком ушёл в комнату связи. В журнал контрольного сектора попало его распоряжение: Малыгина найти живым, личное дело выдавать только Ягоде. Вышинский потребовал номер личной карточки и описание примет. В Смоленской области уже хранилась групповая фотография совещания, на которой Беляев раньше отметил человека, назвавшегося Карповым.

Малыгина нашли в 8:22 на Белорусском вокзале. Он сидел в комнате военного коменданта и ждал пропуск на служебный поезд. Билета не было. Показал удостоверение НКВД и записку без подписи: «Обеспечить место до Вязьмы». При нём находились два временных пропуска, чистые бланки заявок на перевозку и коричневый портфель.

Журналов в портфеле не оказалось. Лежала только вырванная страница копировальной книги с записью звонка в Смольный в 14:04. Фамилия «Аганов» была зачёркнута синим карандашом. Сверху написали: «комиссия».

Прокурорский работник опечатал портфель на вокзале. Малыгин отказался подписывать опись и потребовал связаться с Аграновым. Ему ответили, что Агранов сам даёт объяснение. После этого Малыгин подписал только количество предметов, рядом написал: «происхождение не признаю».

К 9:15 его привезли в Кремль. Беляева из больницы не везли. В Смоленскую область передали номер личной карточки Малыгина, чтобы сверить его с уже отмеченным снимком. Машинистку повторно опрашивали в Ленинграде.

Малыгин был ниже, чем представлялся по описанию Блинова. Ожог уходил от запястья под манжету. Фуражку он действительно зажал под мышкой, пока у него не потребовали положить её на отдельный стул.

— Карпов — ваша фамилия? — начал Вышинский.

— Нет.

— Пользовались ею?

— На разовых пропусках могли писать служебную фамилию.

— Кто выбирал?

— Секретная часть.

— Почему Карпов?

Малыгин посмотрел на Ягоду. Нарком сидел у окна, Агранова в комнате не было.

— В Смольном был дежурный с такой фамилией. Если спрашивали по телефону, подтверждали, что сотрудник существует.

Поскрёбышев принёс справку о настоящем Карпове. Дежурный по постам находился под охраной с первых дней, его внешность не совпадала ни с описанием Беляева, ни с Блиновым. Он не покидал Смольный в часы, когда неизвестный ездил по городу.

— Сколько человек получали пропуска на эту фамилию? — спросил Орлов.

— Не знаю.

— Вы получали?

— Два раза.

— Тридцатого ноября?

— Да.

— Четвёртого декабря?

Малыгин попросил показать корешок. На обороте стояла буква «К» и номер серии секретной части.

— Возможно.

— Кого вывозили из Смольного?

— Никого. Забирал документы.

— И Блинова.

— Он сел в машину сам.

— После официального вызова в НКВД.

— Я должен был доставить его для объяснения.

— Куда доставили?

— В управление.

— Почему без фамилии в журнале?

— Кошелев оформлял.

Кошелева привели через сорок минут. До этого его держали отдельно от Медведя и Дроздова. Он увидел Малыгина и сразу попросил, чтобы в протокол внесли: перевозкой руководил не он.

— Кто? — спросил Вышинский.

— Малыгин пришёл с устным распоряжением Агранова. Сказал не проводить Блинова по общему журналу, пока не проверят, кому он передавал сведения.

— Вы позвонили Агранову?

— Нет. Малыгин состоял при его группе.

— Значит, человека приняли без фамилии по словам курьера?

Кошелев начал объяснять режим секретной части. Ягода остановил:

— На вопрос ответь.

— Да.

— Журналы кто отдал?

— Я разрешил снять копии.

— Блинов видел два подлинника в портфеле.

— Малыгин забрал их вместе с копиями. Я потребовал расписку. Он сказал, что распишется в Москве.

— Доложили Медведю?

— Медведь уже не управлял.

— Агранову?

— Малыгин и был от Агранова.

Вышинский попросил предъявить приказ о прикомандировании. В личном деле Малыгина лежала карточка от 2 декабря: «Использовать по поручениям следственной группы. Докладывать т. Агранову». Подпись начальника секретно-политического отдела, виза Ягоды. Сам Агранов карточку не подписывал.

— Этого достаточно, чтобы каждый его устный приказ считать вашим? — спросил Орлов у Ягоды.

— Нет.

— Но пять дней считали.

Ягода потребовал вызвать дежурных, видевших передачу журналов. Двое находились в Ленинграде. Третий приехал с курьером и ждал в приёмной. Он подтвердил, что Кошелев спорил с Малыгиным из-за расписки. Слов Агранова не слышал.

Малыгин отрицал приказ забрать подлинники. Утверждал, что перепутал пачки. Страницу копировальной книги в его портфеле объяснить не смог.

— Где остальные листы? — спросил Вышинский.

— Передал в следственную группу.

— Кому?

— Агранову.

— Лично?

— Портфель оставил в его комнате.

— Когда?

— Пятого декабря, около двух ночи.

В журнале Кремля Малыгин в эту ночь не проходил. Агранов находился в Ленинграде. После уточнения Малыгин изменил ответ: портфель оставил в ленинградском кабинете Агранова перед отъездом в Москву.

— Кто был в комнате?

— Никого.

— Кто открыл?

— Дверь не запиралась.

Кошелев усмехнулся. Вышинский спросил причину.

— Комната московской группы запиралась всегда. Ключ был у Агранова и его секретаря.

Малыгин потребовал очную ставку с секретарём. Того вызвали из здания наркомата. До прибытия допрос остановили.

В 11:40 пришли ответы из Смоленской области и Ленинграда. Фотография номер семь, которую Беляев отметил ещё 5 декабря, оказалась снимком Малыгина с областного совещания. Машинистка повторила прежнее описание: человек, посадивший её в автомобиль, прятал обожжённое левое запястье под манжетой. Фамилии она не знала и приказа Агранова не слышала.

Малыгин признал, что забрал Беляева после освобождения по телефонограмме. Приказ передал секретарь группы. Беляева везли показать место выдачи расписки о задержании. По словам Малыгина, тот начал кричать и выскочил на ходу.

Врачебный акт говорил о двух ударах тупым предметом и ссадинах на запястьях. Беляев утверждал, что его держали за руки и требовали отдать обрывок расписки. Малыгин признал только попытку удержать в машине.

Удар Малыгин свалил на водителя, фамилию которого назвать не смог. В путевом листе значился пропавший сотрудник транспортного отдела. Малыгин заявил, что за рулём был другой человек, известный ему как «Седой». Ягода распорядился проверить гаражных рабочих; в итоговое постановление эту кличку не внесли.

К полудню было установлено достаточно для решений по аппарату, но недостаточно для версии об убийстве. Малыгин пользовался именем Карпова, незаконно вывез Блинова и документы, участвовал в похищении Беляева и перевозке машинистки. Он действовал через секретную часть и группу Агранова. Кто приказал бить Беляева и куда исчезли остальные журналы, ещё проверяли.

Малыгина задержали за незаконное лишение свободы, изъятие документов, подложные пропуска и давление на свидетелей. Организацию убийства ему не предъявляли.

Кошелева оставили под следствием за приём человека без регистрации, выдачу подлинников без расписки и оформление тайной перевозки. Дроздова — за оружие, пропуска, ложные служебные справки и подпись непроверенного протокола. Медведя — за провал охраны, освобождение Николаева и документы, прошедшие от имени управления.

Никого из троих не включили в доказанный террористический центр.

Секретарь Агранова прибыл в 13:18. Он подтвердил, что выдавал Малыгину ключ от ленинградского кабинета и передал два устных поручения: забрать телефонные журналы для московской группы и доставить Блинова отдельно от остальных задержанных. Оба поручения он получил от Агранова в присутствии Кошелева.

— Он сказал задержать? — спросил Вышинский.

— Сказал: «До выяснения ни к Чудову, ни к Жданову не возвращать».

— Беляев?

— Про Беляева приказ пришёл по телефону. Голос я не узнал. Карточку оформил после звонка.

— Почему исполнителем поставили Агранова?

— Так велел секретарь коллегии НКВД. Доклад Сталина зарегистрировали как основание.

Агранова вернули в кабинет. Он признал поручение собрать журналы и временно удержать Блинова для проверки источника. Отрицал приказ держать его пять дней без фамилии и забирать подлинники.

— Вы сказали не возвращать его ни Чудову, ни Жданову, — напомнил Орлов.

— Пока не установим, кому он служит.

— Установили?

— Он передавал Жданову внутренние сведения обкома.

— Это знал Жданов. Чудов должен был получить объяснение. Вы спрятали человека от обоих.

Агранов потребовал записать, что действовал в интересах следствия. Вышинский записал.

— Теперь журналы, — сказал он.

— Я получил один пакет. В нём были копии.

— Малыгин говорит, что оставил подлинники в вашей комнате.

— Он врёт.

— Кошелев видел подлинники у него.

— Значит, Малыгин их не передал.

— Страницу нашли в его портфеле. Остальное ищем.

Агранов согласился на очную ставку. Малыгин повторил, что оставил коричневый портфель в комнате. Секретарь подтвердил выдачу ключа, но не видел возвращения. Прямого доказательства, что Агранов получил подлинники, не было.

Орлов распорядился обыскать кабинет при двух понятых, прокуроре и сотруднике НКВД, не входившем в группу. За шкафом нашли пустую обложку от телефонного журнала и две тесёмки с сургучом. Номера печатей совпали с описью Кошелева. Листов не было.

Агранов сказал, что обложку могли подложить. Вышинский ответил, что это будет проверено. До окончания проверки Агранова отстранили от дела Кирова и от руководства группой. Должность заместителя наркома он сохранял, но не получал доступа к свидетелям, архиву и связи по этому делу.

Нового руководителя назначал Ягода после согласования с Вышинским. Он предложил сотрудника, не работавшего по старой оппозиции. К 16:00 тот принял двадцать девять папок по описи.

Агранов сдал ключи и расписался за перечень из двадцати девяти папок. Одной не хватало: дела с первыми журналами Смольного. Он написал, что никогда его не принимал. Поскрёбышев поставил расхождение рядом, не закрывая строку.

В 17:20 началось итоговое заседание. Присутствовали Молотов, Каганович, Ворошилов, Орджоникидзе, Ягода и Вышинский. Показания задержанных лежали отдельно от подтверждённых материалов. Чудов и Жданов должны были подключиться позже по прямому проводу.

Первый пункт касался самого убийства.

Николаев пришёл в Смольный с собственным револьвером, дождался Кирова в коридоре и выстрелил ему в затылок. Оружие нашли при нём. Маршрут до Смольного и внутри здания он описал точнее, чем политические разговоры. Подготовку и личный мотив зафиксировали в первом протоколе до появления фамилий бывших оппозиционеров.

Ягода потребовал добавить, что Николаев общался с Котолыновым, Румянцевым и людьми старой оппозиционной среды.

— Добавить, — сказал Орлов. — Отдельным пунктом. Контакты подтверждены. Передача оружия, пропуска, дня убийства или приказа не подтверждена.

Каганович предложил формулировку о политическом влиянии бывшей оппозиции на настроение убийцы. Молотов спросил, какое решение следует из слова «влияние». Если партийное — передать в партийную комиссию. Если уголовное — назвать действие.

Каганович заменил требование: все скрытые встречи Каменева, Соколова и ленинградцев расследовать отдельно. Это приняли.

Второй пункт касался охраны.

Пост у кабинета Кирова оказался пуст. Николаева раньше задерживали с оружием и отпустили, револьвер вернули. Служебные журналы расходились по времени, распоряжения проходили устно, справку о посте переписали после выстрела. Медведь отвечал за управление, Дроздов — за конкретные документы и решения в отсутствие Запорожца, дежурные — за свои смены.

Ягода предложил назвать это преступной халатностью руководства Ленинградского управления. Вышинский согласился, но отказался добавлять сознательное содействие убийству без отдельного основания.

Медведь оставался снятым с должности и под следствием. Суд должен был рассматривать освобождение Николаева, охрану Смольного, ложные справки и сокрытие нарушений. Политическое участие в центре в постановление не вошло.

Третий пункт касался действий после убийства.

Слово «центр» появилось в старой разработке Лурье до допросов, затем было перенесено в вопросники. В протоколах Николаева, Соколова, Дроздова и Медведя менялись заголовки, добавлялись ответы без вопросов и исчезали первые экземпляры. Блинова держали без фамилии. Машинистку пытались вывезти вместе с людьми, чьи показания она могла опровергнуть. Беляева освободили по подложной телефонограмме и увезли. Телефонные журналы изъяли без расписки.

— Это работа группы Агранова, — сказал Вышинский.

Ягода поправил:

— Часть действий совершили сотрудники ленинградской секретной части и местного управления.

— Под руководством московской группы после второго декабря.

— Не все.

Орлов потребовал разделить по людям. Малыгин отвечал за подложные пропуска, Блинова, Беляева, машинистку и документы. Кошелев — за секретную регистрацию и выдачу журналов. Лурье — за перенесение старой оперативной формулы в новый вопросник; его отстраняли от допросов и проверяли отдельно. Агранов — за устное удержание Блинова, сбор журналов, изменение маршрутов свидетелей и использование протоколов, в которых ответы появились без вопросов.

Получение всех подлинников Аграновым не считали доказанным. Руководство убийством ему также не предъявляли.

Ягода спросил:

— Значит, он виновен в порядке следствия, но не в результате?

— Он пытался изготовить результат после убийства, — ответил Вышинский. — Убийство организовал Николаев. Другой организатор не установлен.

Каганович постучал карандашом по столу.

— Страна получит фразу, что Киров погиб от обиженного одиночки?

— Страна получит то, что доказано, — сказал Молотов. — И сообщение, что связи проверяются.

— Это сочтут слабостью.

Орджоникидзе подвинул к нему хозяйственный список.

— На заводах уже сочли приказом чужой доклад. Ещё одна общая фраза — завтра снимут тех, кого сегодня вернули.

Каганович не согласился с упоминанием ложных списков в открытом сообщении. Он предложил ограничиться дисциплинарными мерами внутри аппарата. Орлов принял: фамилии сотрудников и способы подмены в печать не попадали. Но внутренняя резолюция должна была назвать их полностью и уйти в три хранилища.

Четвёртый пункт определял положение старой оппозиции.

Очная ставка Николаева с Каменевым не подтвердила знакомство, приказ или посредника. Записка Соколова касалась обращения о снятии Кирова решением ЦК. Каменев скрыл две встречи и солгал о памяти; Соколов скрывал московский канал и подписал ложное признание о центре. Котолынов и Румянцев проводили встречи, обсуждали руководство и прятали сведения.

— Каменева освободить? — спросил Ягода.

Вышинский предложил прекратить его задержание по делу об убийстве Кирова и немедленно оформить отдельное производство по сокрытой фракционной связи и ложным показаниям. До решения о мере пресечения — подписка о невыезде, наблюдение и запрет контактов с допрошенными.

Каганович потребовал ареста. Каменев уже один раз использовал покаяние, чтобы вернуться, а теперь принимал людей из Ленинграда.

— Это политическое решение, — сказал Молотов. — Но нельзя проводить его как доказанный террор.

Орлов оставил Каменева под задержанием до утра 11 декабря. За это время партийная комиссия и прокуратура должны были оформить отдельные основания. Если кроме встреч и лжи ничего не появлялось, обвинение в причастности к убийству исключалось. Зиновьева после допроса не задерживали: его связь с запиской Соколова не подтвердилась. Наблюдение сохранялось.

Пятый пункт касался Кагановича. Записку с инициалами «Л. М.» он нашёл 5 декабря и четыре дня скрывал от Орлова, прокуратуры и следствия. При этом требовал расширить проверки и разрешил помощнику собирать списки.

— Я сохранял документ, который могли уничтожить, — сказал Каганович.

— И решал один, кому его показывать, — ответил Молотов.

Каганович подписал объяснение. Его помощника от работы с оперативными и кадровыми списками отстранили на десять дней, но не задержали: доказательств связи с Малыгиным или подложным освобождением Беляева не было. Маршрут чужого доклада и неподписанная армейская помета оставались служебными нарушениями, за которые отвечали оба.

Ягода сохранил должность наркома и общее руководство НКВД. В итоговом решении записали, что он представил неполную справку по Западной области, допустил регистрацию неподписанного доклада как решения Сталина и не обеспечил сохранность первых экземпляров. Контроль протоколов, перевозок и копий оставался совместным. Отменить его Ягода уже не мог своей резолюцией.

— На какой срок? — спросил он.

— До отдельного решения после десятидневной проверки, — сказал Орлов. — Первый отчёт завтра.

— Значит, меня судят каждый день.

— Ты каждый день получаешь новые материалы.

Ягода расписался за срок. Спорить о формулировке не стал.

В 21:46 перешли к Ленинграду. Чудов и Жданов сидели у двух аппаратов в соседних комнатах Смольного. У каждого был свой экземпляр проекта.

Чудов сохранял должность и текущее управление обкомом и горкомом. Жданов получал на тридцать дней мандат ЦК: проверить кадровую цепочку по делу Кирова, согласовывать назначения на должности, связанные с охраной, секретной частью и организационным отделом, и докладывать Москве напрямую.

— Значит, без Жданова я не могу назначить заведующего отделом? — спросил Чудов.

— Можете предложить и временно возложить обязанности на сорок восемь часов, — передал Орлов. — Постоянное решение подписываете оба. При разногласии фамилия идёт в Москву.

Жданов потребовал право останавливать распоряжение Чудова, если оно касается свидетеля или документа по делу Кирова.

— На шесть часов, — решил Орлов. — За это время копия уходит городскому прокурору и в Москву. Если основания нет, распоряжение действует.

Чудов спросил, получает ли такое же право против указаний Жданова.

— Получаете.

Телеграфист попросил повторить последнюю фразу и выбил её на обеих лентах.

Все распоряжения по делу Кирова регистрировались параллельно: в обкоме, у городского прокурора и в контрольной группе ЦК. НКВД получало свой экземпляр, но не могло изъять другие. Перевод задержанного, снятие сотрудника, выдача журнала или отправка свидетеля без номера второго канала приостанавливались.

Жданов возразил, что тройная запись замедлит срочную работу. Чудов впервые поддержал его: районные комитеты будут ждать по несколько часов.

— Для обычной работы порядок прежний, — сказал Молотов. — Три записи только там, где ссылаются на Кирова, террор или распоряжение Сталина.

— Они перестанут ссылаться и напишут «кадровая необходимость», — передал Чудов.

— Тогда фамилия подписавшего останется в обычном журнале, — ответил Орлов. — Если человека после этого поведут на допрос по Кирову, оба документа сравнят.

Жданов попросил включить Блинова в свою контрольную группу. Чудов потребовал вернуть помощника в организационный отдел после прокурорского допроса.

Орлов отказал обоим. Блинов оставался под охраной прокуратуры как свидетель до окончания проверки Малыгина и Кошелева. Работать в обкоме он пока не мог; арестованным его не считали, семье сообщали место нахождения.

— После проверки кому его вернут? — спросил Жданов.

— Решим по его действиям, а не по тому, чей доклад он передавал.

Чудов попросил записать, что должность за Блиновым сохраняется. Жданов добавил: доступ к секретным кадровым материалам приостанавливается. Оба пункта внесли.

Решение приняли в 23:18. Чудов получил действующую должность без единоличного контроля дела. Жданов — доступ к рычагам без полного управления Ленинградом. Ни один не мог убрать второго распоряжением из своей комнаты.

После отключения прямого провода Поскрёбышев принёс два пакета. Первый отправил Чудов до начала разговора. Внутри лежали сведения о том, как источник Жданова выносил копии из организационного отдела. Второй отправил Жданов. Он перечислял людей Чудова, получавших московские телеграммы мимо журнала.

Оба пакета зарегистрировали одним временем. Ни один не открывали до утверждения общей резолюции.

Текст официального сообщения занял одну страницу.

«Следствием установлено, что убийство товарища С. М. Кирова совершил Л. В. Николаев, задержанный на месте преступления с оружием. Проверяются лица, знавшие о его намерениях либо оказавшие ему конкретное содействие. Принадлежность в прошлом к оппозиционной группе сама по себе не является доказательством участия в убийстве. Ответственные за нарушение охраны и незаконные действия при расследовании привлечены к отдельной проверке».

Каганович вычеркнул слова «сама по себе» и предложил написать, что политическая бдительность остаётся обязанностью партийных организаций. Орлов вернул слова и согласился на отдельную последнюю фразу о проверке конкретных связей. Молотов проследил, чтобы в сообщении не появилось «центр установлен».

Ягода подписал внутреннее постановление. В открытом сообщении его подписи не требовалось. Вышинский получил первый экземпляр. Второй ушёл в секретариат ЦК, третий — в контрольный сектор Совнаркома. Номера совпадали, время выдачи различалось на две минуты и было указано на каждом.

В 00:07 11 декабря Поскрёбышев закрыл прежнюю сводную папку. На её обложке стояло: «Зиновьевский центр в связи с убийством С. М. Кирова». Он не выбросил обложку и не зачеркнул название. Вложил её внутрь как один из документов проверки.

Для новых материалов взял другую папку и написал: «Дело об убийстве С. М. Кирова. Установленные действия и отдельные версии».

Первым подшили протокол Николаева от 1 декабря, составленный в 21:18. Вторым — перечень фамилий, появившийся позже. Третьим — решение, где между ними больше не стоял знак равенства.

В приёмной ждали люди по ночным спискам. Каменев писал второе заявление. Ягода менял руководителя следственной группы. Каганович забирал копию собственного объяснения. Из Ленинграда шли два доклада, каждый против другого.

Орлов велел раздать утверждённое решение всем исполнителям до двух часов и назначил на утро проверку первых десяти освобождений.

Поскрёбышев спросил, как назвать новую рассылку.

— «После Кирова», — ответил Орлов. — Без моей фамилии в заголовке.

Глава 24. Второй срок

К восьми утра выяснилось, что приказ об освобождении тоже можно исполнить по-разному.

Из первых десяти человек девять вышли за ворота. Десятого, инженера вагонного депо Фёдорова, вывели из внутренней тюрьмы в 6:40, провели через двор и посадили в другую машину. В тюремном журнале он значился освобождённым. В журнале московского управления появилась новая запись: «доставлен для служебного объяснения по месту работы».

Объяснение продолжалось уже час.

Поскрёбышев положил перед Орловым обе выписки. У первой стояла подпись начальника тюрьмы, у второй — дежурного по управлению. Между ними было девятнадцать минут.

Орлов вызвал Ягоду и потребовал соединить его с управлением. Начальник транспортного отдела утверждал, что Фёдоров пришёл добровольно после просьбы партийного организатора депо. Директор просьбу отрицал.

— Пусть Фёдоров сам подойдёт к телефону.

— Он пишет объяснение.

— Выйдет вместе с листом.

Фёдоров подтвердил, что постановление об освобождении получил. Сел в машину, потому что ему обещали отвезти домой после подписи на работе. Вместо этого его спросили о разговорах бывших оппозиционеров и фамилиях людей, недовольных назначением Жданова. Уйти разрешили только после окончания объяснения.

— Ты запретил задерживать по спискам, — сказал Ягода. — Здесь другое основание.

— Его освободили из одной двери и удержали за другой.

Орлов велел выпустить Фёдорова вместе с прокурором. Начальнику отдела — к полудню принести журнал посещений и письменное основание вызова. В дальнейшем освобождённых вызывать повесткой, указывать тему и время окончания.

— Они перестанут приходить, — сказал Ягода.

— Тогда получишь новое основание. Не раньше.

Остальные девять вышли. У одного уже отдали комнату другой семье. Новых жильцов не выселяли; освобождённому предоставляли временное место за счёт управления, которое успело распорядиться его имуществом.

Молотов, слушавший у окна, повернулся.

— Ты проверяешь, вышел ли человек за ворота. Они проверяют, можно ли оставить его без работы и жилья. Каждый исполняет свою часть.

— Поэтому мне нужны не отчёты об исполнении, а фамилии тех, кто исполнил.

— Фамилий станет больше.

— Зато меньше будет безымянных решений.

За ночь Чудов и Жданов направили по семь документов друг против друга. Орлов передал прокуратуре только два эпизода, где исчезли человек и подлинник. Остальные споры оставил партийной комиссии. До совместного отчёта полномочия обоих не менялись.

В 9:35 привезли объяснение начальника транспортного отдела. Он признавал, что распорядился доставить Фёдорова после звонка партийного организатора депо. Считал это законным, потому что новое постановление запрещало задержание по ночным спискам, но не запрещало служебные беседы.

Начальника отдела не арестовали. Его отстранили от вызовов и обязали за сутки представить все случаи, когда освобождённого человека повторно доставляли без повестки. Фёдорова отпустили домой. На работу он должен был выйти после обеда.

В 9:58 Поскрёбышев напомнил о Каменеве.

Тот провёл ночь в комнате приёмов прокуратуры. Кровать туда не ставили. Он спал на диване, накрывшись собственным пальто, и дважды требовал бумагу для нового заявления. Первое заявление касалось второго визита Соколова. Второе — людей у дома и незаполненного бланка обыска.

Каменев вошёл ровно в десять. Бриться ему не дали, но принесли воду и чистый воротничок из дома. Он положил оба заявления перед Вышинским и остался стоять.

— Решение готово? — спросил он.

— Готово, — ответил Вышинский.

Каменев прочитал постановление полностью. Задержание прекращалось. До окончания отдельной проверки встреч с Соколовым он не мог покидать Москву, менять место жительства и связываться с лицами, проходившими по той же проверке. Обвинение в причастности к убийству Кирова не предъявлялось.

— А участие в контрреволюционной организации?

— Отдельного постановления нет, — сказал Вышинский.

— Пока нет?

— Именно это и написано.

Каменев поставил подпись и указал время: 10:07.

— Кто отвезёт меня домой?

— Прокуратура.

— Наблюдение останется?

Ягода ответил:

— Оперативные меры с вами не согласовывают.

Каменев кивнул.

— Значит, машина будет та же, только дальше от подъезда.

Каменев застегнул пальто.

— Вы не стали добрее, товарищ Сталин.

— Я и не обещал.

— Тогда что изменилось?

— Теперь человеку должны предъявить его поступок, а не подходящую биографию.

— Это ненадолго.

— Посмотрим.

Каменев взял копию постановления. У двери задержался.

— Когда страху запрещают прежние слова, он быстро учится новым. Ваш Фёдоров уже должен был объяснять не заговор, а настроение в депо. Через месяц всё будет называться служебной необходимостью.

— Поэтому он вышел.

— Сегодня вышел.

Каменев ушёл с прокурорским сопровождающим. Ягода дождался, пока закрылась дверь.

— Он будет рассказывать, что заставил Сталина оправдываться.

— Пусть рассказывает правду о своих встречах.

— Он расскажет ту часть, которая ему полезна.

— Как и ты.

Ягода попросил разрешить ему уехать на Военный совет. Там ждали доклада начальника Особого отдела Гая. Орлов потребовал экземпляр до выступления: ни одной фамилии, которой не видели Ворошилов и военный прокурор.

В коридоре Ягода встретил Кагановича. Они поздоровались и разошлись в разные стороны. Поскрёбышев отметил время обоих проходов, хотя никто его об этом не просил.

Каганович принёс утреннюю «Правду» и три областные телеграммы. Официальное сообщение о деле Кирова напечатали на второй полосе. Фраза о том, что прежняя принадлежность к оппозиции сама по себе не доказывает участие в убийстве, осталась. Ниже редакция добавила без подписи: «Партийные организации обязаны усилить бдительность и беспощадно разоблачать попытки классового врага использовать отдельные недостатки».

— Кто согласовал добавление? — спросил Орлов.

— Редактор говорит, что получил замечание отдела печати.

— Отдел печати?

— Ссылается на вчерашнюю просьбу не ослаблять политическую бдительность.

— Чью просьбу?

Каганович положил на стол копию своей резолюции. В ней действительно было: «Добавить отдельную фразу о бдительности». Слов о классовом враге и беспощадном разоблачении не было.

— Тебя тоже дописали, — сказал Молотов.

— Редактор понял правильно.

— Тогда зачем твоя резолюция?

Каганович повернулся к Орлову.

— Страна должна получить политический вывод. Иначе завтра в райкомах решат, что бывшие оппозиционеры снова неприкосновенны.

— А сейчас они решат, что можно продолжать прежнее под другим заголовком.

— Ты сам оставил проверки конкретных связей.

— Связей, а не происхождения человека.

— Для партийного работника происхождение связи имеет значение.

По журналу звонков нашли секретаря аппарата Кагановича. Он передал редакции старую формулу из ноябрьской заготовки, потому что новую счёл «политически пустой».

— Кто разрешил ему улучшать решение? — спросил Орлов.

— Формально никто, — ответил Каганович. — Но он двенадцать лет работает с партийными текстами.

— Теперь будет их читать. Из отдела убрать.

— За одну фразу?

— За подпись, которой не было.

Каганович передал три областные телеграммы. Одни решили, что бывших оппозиционеров простили, другие увидели отступление партии, третьи требовали задержать людей, назвавших сообщение о Кирове уступкой врагам.

— Одной юридической формулой страну не удерживают, — сказал Каганович. — Назови курс.

— Курс тот же. За разговор не арестовывать. За ложь в деле отвечать. За поддельный приказ отвечать. За оружие без разрешения отвечать. За убийство отвечать.

— Это перечень, а не курс.

— Пока перечень безопаснее лозунга.

— Лозунг всё равно появится, — сказал Каганович. — Если не дашь его ты, дадут внизу.

— Тогда узнаем фамилию автора.

— Подготовь проект. Одну страницу. Без слов «усилить», «углубить» и «беспощадно», если после них не указано действие. Завтра обсудим.

Каганович забрал газету, но Орлов попросил оставить экземпляр. На полях рядом с добавленной строкой Поскрёбышев записал фамилии редактора, секретаря и человека, который принял звонок.

После полудня врач дважды измерил давление и потребовал отменить вечерние доклады. Поскрёбышев напомнил, что по утренним освобождениям ждут решения.

— За три часа человека можно снова посадить, — сказал Орлов.

— А за ещё одну ночь без сна можно потерять того, чьей подписи они ждут, — ответил врач.

Молотов проводил его и вернулся. Сел напротив.

— За десять дней ты изменил порядок по одному делу, поссорил Ягоду с прокуратурой, Кагановича — с его собственным аппаратом, Чудова — со Ждановым, а Ворошилова — с особым отделом. Теперь каждый из них считает, что второй должен исчезнуть первым.

— Они и раньше так считали.

— Раньше они знали, кого выберешь ты.

— Теперь придётся приносить доказательства.

— Или доказательства твоей болезни.

Орлов не ответил. Врач уже рассказал Молотову о провалах памяти. Скрывать это второй раз было бессмысленно.

— Сегодня утром я не сразу вспомнил фамилию Фёдорова, — сказал он. — Поскрёбышев подсказал.

— Ты видел её первый раз ночью.

— Настоящий Сталин запомнил бы.

— Настоящий Сталин тоже забывает. Только никто не знает, что именно.

Молотов произнёс это без улыбки.

— Я могу закрыть кабинет на три часа, — продолжил он. — Но если ты не выйдешь вечером, Каганович решит, что добился своего. Ягода пришлёт доклад через меня. Ворошилов оставит неприятный вопрос до завтра. К утру у тебя будет меньше здоровья и больше чужих решений.

— Что предлагаешь?

— Спать два часа. Потом принять только тех, кто принесёт бумагу с подписью.

— А ты?

— Я принесу две.

Орлов лёг в 13:16. Поскрёбышев закрыл дверь и поставил на столик часы. В комнате оставили телефон без звонка: дежурный должен был соединять только по слову Молотова.

Проснулся Орлов сам. Часы показывали 15:03. Первые несколько секунд он не понял, в какой комнате находится. На стуле висел сталинский китель, под ним стояли сапоги. На подоконнике лежала пачка «Герцеговины Флор», хотя он не курил ни в прошлой жизни, ни здесь.

Он назвал вслух дату.

— Одиннадцатое декабря тысяча девятьсот тридцать четвёртого года.

За дверью Поскрёбышев сразу ответил:

— Пятнадцать часов четыре минуты.

— Кто приходил?

— Молотов дважды. Ворошилов один раз. Из Наркомата обороны доставили стенограмму. Особый отдел прислал свой экземпляр отдельно.

— Разница есть?

— Поэтому Ворошилов и вернулся.

На столе лежали две папки одинакового серого цвета. У одной в углу стоял штамп Наркомата обороны, у другой — номер секретно-политического отдела НКВД. Название совпадало: «О состоянии боевой подготовки РККА и задачах на 1935 год».

Ворошилов вошёл вместе с начальником секретариата Военного совета. Ягода прибыл через пять минут и привёл начальника Особого отдела Гая. Военного прокурора вызвал Молотов; Вышинский пришёл вместе с ним.

— Сначала первая разница, — сказал Орлов.

Начальник секретариата раскрыл стенограмму. В утреннем выступлении командира механизированного корпуса было сказано: «В частях боятся докладывать об авариях, потому что поломку машины связывают с вредительством раньше осмотра».

В экземпляре особого отдела фраза выглядела иначе: «В частях распространяются разговоры о мнимом вредительстве и недоверии к политической оценке аварий».

— Это сокращённая сводка, — объяснил Гай. — Мы фиксируем политическое содержание.

— Содержание стало обратным, — сказал Ворошилов. — Командир жаловался, что каждую поломку называют вредительством. У тебя он жалуется, что вредительству не верят.

— Он сказал и другое.

— Где?

Гай показал страницу. Командир действительно упомянул, что отдельные техники отвергают возможность диверсии. Но это было через двадцать минут, в ответ на вопрос из зала.

— Значит, соединены две реплики, — сказал Вышинский.

— Для краткости.

— Чья фамилия стоит под краткостью?

Под сводкой расписался помощник Гая. Гай поставил визу, не сверяя с полной стенограммой. Ягода потребовал не превращать рабочую обработку выступлений в уголовный протокол.

— Тогда зачем второй экземпляр направили товарищу Сталину? — спросил Молотов.

— Для политической информации.

— В нём уже выделены фамилии, — сказал Ворошилов.

На полях красным карандашом стояли семь отметок. Среди них Корк, Уборевич, Эйдеман, Примаков и Тухачевский. Часть ещё не выступала. Напротив фамилии Тухачевского было написано: «германские связи, группа технического курса, проверить окружение».

Орлов попросил основание. Гай вынул из второй папки отдельную справку. Её начали готовить 29 ноября, до убийства Кирова. После 1 декабря добавили сведения о старых оппозиционных контактах военных и выписки из ленинградских дел.

— Почему фамилия Тухачевского появилась в связи с Кировым? — спросил Ворошилов.

— Она появилась не в связи с Кировым. Разработка существовала отдельно.

— Кто разрешил добавить ленинградские выписки?

— Они показывают общий метод связи бывших оппозиционеров с военной средой.

— Какой именно?

Гай перелистал справку. В одном случае бывший работник штаба встречался с Румянцевым в 1928 году. В другом преподаватель академии служил под началом Тухачевского и подписал письмо против исключения товарища. Третья запись касалась советско-германских военных контактов до их прекращения. Тухачевский участвовал в официальных поездках и переговорах; нелегальной передачи сведений документ не содержал.

— Где группа? — спросил Орлов.

— Это рабочее название круга связей.

— Кто из них знает, что входит в круг?

— Пока никто.

— Тогда это ваш круг, не их.

Гай закрыл справку.

— Особый отдел обязан видеть связи раньше, чем они оформятся в заговор.

— Видеть обязан. Оформлять раньше времени не обязан, — сказал Вышинский.

Ягода напомнил, что после решения по Кирову проверки конкретных связей не запрещены. Каждая фамилия в справке имела отдельное основание: служба, встреча, письмо, зарубежная поездка.

— Вот чему они научились за ночь, — сказал Молотов.

— Чему? — спросил Ягода.

— Не писать один список без оснований. Теперь у каждого есть основание, которое само по себе ничего не доказывает.

Ворошилов взял справку и начал читать с конца. Последние два листа появились утром 11 декабря. Там предлагалось не задерживать отмеченных командиров, а использовать назначения, учения и вызовы в Москву для уточнения их связей. Формально новый порядок не нарушался. Под каждым будущим перемещением предполагалась подпись Наркомата обороны.

— Моей рукой хотите вести разработку? — спросил Ворошилов.

— Мы просим учитывать оперативные сведения при назначениях.

— Ты просишь меня отправить людей туда, где тебе удобнее за ними смотреть.

— Если человек надёжен, место службы ничего не изменит.

— Для армии изменит.

Орлов потребовал список предполагаемых перемещений. Гай ответил, что окончательного перечня нет. Начальник секретариата Военного совета достал из своей папки копию. Её нашли среди материалов, переданных кадровому управлению утром.

В перечне было двенадцать фамилий. Четверых предлагали вызвать в Москву на курсы, троих перевести в другие округа, двоих снять с доступа к планам мобилизации. Тухачевского не перемещали. Напротив него стояло: «доклад использовать для выявления сторонников технической линии».

— Какой линии? — спросил Орлов.

Ворошилов ответил:

— Он требует больше механизированных соединений, самостоятельное управление боевой подготовкой и пересмотр снабжения. Половина совета считает, что он рвёт армию вперёд без дорог и ремонтных баз. Другая половина ходит за ним записывать каждое слово.

— А ты?

— Я считаю деньги.

— Поэтому его доклад надо использовать как приманку? — спросил Молотов.

Гай поправил:

— Не как приманку. Как возможность установить неформальную группу влияния.

— Людей, согласных с докладчиком на Военном совете, — сказал Ворошилов.

— Согласие по военному вопросу не является преступлением.

— Тогда убери слово «группа».

Ягода вмешался до ответа Гая:

— Убирать не будем. Отметим, что политическая организация не установлена.

Орлов посмотрел на него.

— В деле Кирова вы уже так делали. Сначала писали слово, потом искали, кем его заполнить.

— Поэтому здесь сразу указано, что организация не установлена.

— А заголовок прочитают раньше примечания.

Он велел разделить материалы. Официальные поездки в Германию — в справку о международном военном сотрудничестве. Служебные споры — в материалы Военного совета. Реальные нарушения режима секретности — военному прокурору. Встречи с бывшими оппозиционерами — проверять по датам и содержанию, без общего названия.

— Разработку Тухачевского прекратить? — спросил Гай.

— Нет.

Ворошилов поднял голову. Ягода откинулся на спинку стула.

— Продолжать? — уточнил Гай.

— Проверить, кто поставил его фамилию, какие материалы видел и кому передал. Самого Тухачевского пока не трогать. Его доклад не использовать для составления списка сторонников.

— Если у нас есть подозрение?

— Назови действие.

— Возможные неофициальные контакты с германскими военными после прекращения сотрудничества.

— Есть встреча?

— Проверяем.

— Есть письмо?

— Нет.

— Передача сведений?

— Не установлена.

— Тогда проверяй маршрут документов и людей, которые сообщили о контакте. Вызов, обыск и перевод — только после конкретного факта.

Ягода спросил:

— А если факт появится после того, как он подготовит выступление против руководства армии?

— Выступление против решения Ворошилова не равно выступлению против государства.

— В армии это иногда одно и то же, — сказал Ворошилов.

— Вот это и придётся разделить тебе.

Ворошилов положил перед Орловым программу следующего дня. Тухачевский должен был выступить после Шапошникова. Тема не была указана. В приложенных тезисах говорилось о механизации, связи, управлении крупными соединениями и подготовке к войне, в которой первый удар нарушит обычный порядок мобилизации.

Орлов прочитал последнюю страницу. Тухачевский требовал оценивать командиров на учениях, а не по анкетам, но одновременно предлагал снять нескольких начальников, не справлявшихся с новой техникой. Среди них был один из двух командиров, которых ночью оставили в должности после проверки списка.

— Он знает о нашем решении? — спросил Орлов.

— О списке нет, — ответил Ворошилов. — Снять этого человека предложил ещё в ноябре. За провал учений.

— Основания есть?

— Два разбитых тягача, потерянная связь полка и ложный доклад о выполнении задачи.

— Почему не снял?

— Командующий округом защищает. Говорит, на следующих учениях исправится.

— Особый отдел что пишет?

— Что его брат был троцкистом.

Орлов положил рядом две бумаги. По одной командира нельзя было трогать за брата. По другой его следовало снять за разбитые машины и ложный доклад. Сохранить человека только потому, что в будущем его могли обвинить незаконно, означало оставить плохого командира перед войной.

— Служебную проверку закончить, — сказал он. — Если факты подтвердятся, Ворошилов решит по должности. Особый отдел своё родство к решению не прикладывает.

— А Тухачевский? — спросил Молотов.

— Пусть выступает.

— После выступления он соберёт вокруг себя половину недовольных, — сказал Ягода.

— Если доклад сильный, вокруг него соберутся согласные. Если слабый — противники. Военный совет для этого и созван.

— Ты готов отличить согласного от участника группы? — спросил Ягода.

— А ты готов доказать группу без списка согласных?

Ягода попросил оставить справку в НКВД. Орлов отказал. Оригинал опечатали и передали военному прокурору. НКВД получал копию своих материалов, Наркомат обороны — копию стенограммы и перечень служебных эпизодов. Красные пометы Гая не переносили ни в один из новых экземпляров; старый лист сохраняли целиком.

Гай расписался последним. Перед уходом спросил, должен ли он завтра присутствовать при выступлении Тухачевского.

— Как член Военного совета — присутствуйте, — сказал Орлов. — Как следователь — нет.

— Я начальник Особого отдела и там, и там.

— Значит, следите, какой рукой делаете пометы.

После него остались Ягода, Ворошилов и Молотов. За окнами уже включили кремлёвские фонари. Поскрёбышев принёс чай, Орлову налил слабый и поставил рядом таблетку врача.

Ворошилов спросил:

— Ты хочешь сохранить Тухачевского?

— Я хочу услышать его доклад.

— Это не одно и то же.

— Пока не одно.

— Он умный, — сказал Ворошилов. — И знает, что умный. Считает половину армии старьём, вторую половину — материалом для своих опытов. Если дать ему всё, что просит, он оставит страну без сапог, но с планом на тысячу самолётов.

— А если не дать ничего?

— Будет писать, что я не понимаю будущей войны.

Орлов знал, что в этом Тухачевский окажется одновременно прав и неправ. Армии понадобятся механизированные корпуса, связь, самолёты и командиры, умеющие действовать без ежедневной подсказки сверху. Но огромные соединения будут ломаться на дорогах, техника — оставаться без ремонта, а правильные слова о новой войне не заменят горючего, штабной работы и обученного младшего состава.

Этого знания хватало, чтобы не верить ни доносу, ни докладу заранее.

— Завтра после выступления приведи его сюда, — сказал Орлов. — Вместе с расчётами. Без свиты.

— А меня оставишь?

— Сначала оставлю.

Ворошилов застегнул папку.

— Если он начнёт доказывать, что войну выиграют специалисты, а не преданные люди, ты ему поверишь?

— Войну выиграют подготовленные части.

— Которыми командуют люди.

— Поэтому преданность не заменит способности командовать.

Ягода поставил чашку на блюдце.

— А если способный командир не предан тебе?

— Непреданность мне ещё не измена стране.

— Для Сталина это новая мысль, — сказал Молотов.

— Для армии старая необходимость.

Ягода поднялся.

— Тогда запишем прямо. Если Тухачевский готовит переворот, его нельзя трогать, пока он хорошо командует?

— Если готовит переворот — докажете подготовку переворота.

— А если доказательство появится поздно?

— Тогда отвечу я.

— Перед кем?

Орлов посмотрел на три подписи под описью справки.

— Перед теми, кого отправим на войну.

Ягода ушёл первым. Ворошилов задержался у двери, хотел что-то сказать, но передумал. Молотов остался.

— Ты сейчас дал им новую границу, — сказал он. — Они начнут проверять, сколько людей можно провести под словом «подготовка».

— Пусть приносят действия.

— Принесут. Настоящие и чужие вперемешку.

— Будем разделять.

— До войны семь лет, если ты не ошибся. Сколько фамилий успеешь разделить сам?

Орлов не ответил. На столе лежали утренний рапорт Фёдорова, постановление Каменева, газета с добавленной строкой и военная справка, начатая до Кирова. Четыре разных человека нашли четыре разных способа исполнить решение так, чтобы сохранить прежний результат.

Он выиграл дело Кирова. Не дал одному убийству стать разрешением на массовую расправу. Несколько десятков людей остались на свободе, несколько сотен пока не попали в новые списки. Агранов потерял дело, Ягода — единственный канал, Каганович — право выдавать догадку аппарата за уже принятую линию.

Но ни один из них не признал поражения. Они переписали порядок работы и оставили цель при себе.

Поскрёбышев вошёл с последним пакетом. Его доставил офицер Наркомата обороны после окончания вечернего заседания. На пакете не было номера НКВД. Ворошилов тоже его не регистрировал. В левом углу стояла личная отметка Тухачевского: «Вручить т. Сталину до моего выступления».

Внутри находились двенадцать страниц расчётов и короткое письмо.

Тухачевский сообщал, что из программы его доклада исчез раздел о возможном срыве развёртывания армии в первые недели войны. Секретариат объяснил сокращение нехваткой времени. В копии, полученной им обратно, вместо этого раздела появился новый абзац о политической надёжности командного состава. Он этого абзаца не писал.

К письму была приложена страница с чужой вставкой. Внизу стоял номер той же серии, которой особый отдел отметил справку о «группе технического курса».

— Он знает, что его проверяют? — спросил Молотов.

— Знает, что его текст уже исправляют.

— Значит, завтра придёт не только с докладом.

Орлов положил письмо поверх справки Гая.

— Завтра он придёт узнать, кто первым решил сделать из него врага.

— А ты что ему ответишь?

— Правду. Если он готовит заговор, я его уничтожу. Если заговор сочиняют из его фамилии, уничтожу тех, кто его пишет.

Молотов посмотрел на закрытую дверь, за которой дежурили люди Ягоды.

— Обоих сразу не получится.

— Значит, первым ошибётся тот, кто считает меня уже выбранной стороной.

Поскрёбышев зарегистрировал пакет в 22:43. В графе «дело» сначала написал «РККА», потом спросил:

— К материалам Кирова не подшивать?

— Нет.

— Как назвать новую папку?

Орлов ещё раз прочитал чужой абзац о политической надёжности. В нём не было ни одного обвинения. Только предложение заранее отделить командиров, способных повести за собой остальных.

— «Армия», — сказал он. — Без фамилии Тухачевского на обложке.

Поскрёбышев написал название и поставил дату.

Первый срок Орлова закончился делом об одном выстреле.

Второй начинался с вопроса, кого власть боится сильнее: предателя или человека, которому однажды могут поверить солдаты.