Давным-давно, когда на землях Гра́нтера повсюду зеленели леса, полные зверей и птиц, когда летом спели крупные ягоды слаще мёда, а зимой под ногами хрустел снег, когда дышалось легко и свободно, — не ведали люди ни изнуряющей жары, ни песчаных бурь, ни голода. Жили они в довольстве и изобилии. И не знает никто и поныне, за что на них разгневались духи.

Но однажды тень пришла среди света. Словно грозовыми тучами затянуло небо тысячей крыльев — покинули птицы свои гнёзда. Жалобно заблеяли овцы, истошно замычали коровы, но не вняли хозяева их голосам.

И прокатился над землёй низкий зловещий гул. Задрожала земля, покрываясь уродливыми трещинами.

И разорвалась ткань мира на части. Разверзлась среди Грантера чëрная бездна, и хлынули в неë бурные воды. Оказались соседи, друзья и родные по разные стороны пропасти, что с каждым вздохом становилась всё шире. Стремительно отдалялись друг от друга берега, что были прежде частью одного целого, пока не стала пропасть та шире горизонта.

Но не кончились на том тяготы, посланные людям. Успокоились духи земли, но разбудили они духов моря. И отступили от берегов Грантера синие во́ды, оставляя после себя диковинные кораллы, раковины с драгоценными жемчужинами и бьющихся о песок и камни рыб, что не видывал до того глаз человечий.

Сбежались растерянные люди на берег. Одни набивали дарами морскими карманы и узелки, связанные из скинутой наспех одежды, другие молили духов пощадить их род, но слишком тихими были голоса просящих. И прогневались духи пучины сильнее прежнего, когда увидели алчность людскую.

Заложило от шума уши, и пропал горизонт за стеной океана. Обрушились на берега Грантера гигантские волны. Как ненасытные монстры, поглощали они всё живое на своëм пути, оставляя лишь эхо пронзительных криков. Говорят, то и были духи морские. Но все, кто мог поведать о том, навсегда исчезли в океанских глубинах.

Все прибрежные поселения Грантера были стёрты, а на карте Вура возникли новые земли, известные ныне как Ма́та. То был Великий разлом, что вписан в историю Вура болью и кровью.

Подавлены и напуганы были уцелевшие жители Грантера, но пришлось им встать плечом к плечу, чтобы выстоять перед новой напастью.

Не успели в прибрежных селениях возвести новых стен, как на истерзанную землю пришли мо́рны. Никто не знал, откуда они появились. Колдуны, способные превращать людей в безвольных рабов, крушить дома, вызывать бури и оборачиваться диким зверем. Вселяли они ужас каждому, кто встречался на их пути.

Собрали люди войско из самых крепких и смелых мужей, чтобы прогнать колдунов прочь. Но коварны были морны, и укрылись они высоко в горах. Как злые духи ветра, внезапно налетали они с хребтов и ущелий, отравляя покой людей вечным страхом.

Вновь окрасились земли Грантера в багряный цвет. Двадцать циклов сражались люди, защищая свои дома от тёмной магии морнов. Под пеплом сражений вырастали дети, которых не пугали грохот оружия и дым погребальных костров. Пополняя ряды воинов, оставляли они за спинами рыдающих матерей, прежде времени поседевших от горя.

Так продолжалось до тех пор, пока не взошёл на трон Кро́ван Освободитель. На третий цикл с начала своего правления стёр он с земель Грантера все следы морнов. А на месте гибели последнего из них появился Даркхо́р — вулкан чернее тени, беспощадно, как и морны, истреблявший всё живое вокруг себя.

Вур, материк Грантер, 2522-й цикл с Великого разлома (наши дни)

Моя интуиция вопит об опасности, требует схватить Дэо за руку, уговорить развернуться и мчаться обратно на максимальной скорости.

За окном, как и последний час, тянется выжженная лучами ора́нги безжизненная равнина, единственное украшение которой — периодически мелькающие облысевшие кустарники. Капс[1] мерно парит над аэрополотном, оставляя за собой шлейф из песчаных вихрей. В салоне играет моя любимая песня Си Рены. Никаких причин для тревоги.

Впереди ждёт новая жизнь. Мы вместе, в самой «зелёной» республике союза, разве не об этом я мечтала?

— Может… — пытаюсь перекричать музыку я. — Ви, громкость на минимум.

Когда звук стихает, кончиками пальцев я касаюсь предплечья мужа:

— Родной, ты ведь знаешь, что у этой штуковины есть автопилот, да? — Я поглаживаю его руку и включаю обаяние на полную мощность.

— Ты всё не сдаёшься? — На лице Дэо фирменная улыбка, открывающая любые двери. После неё все женщины в радиусе видимости подвисают, как нао́к[2], у которого кончается заряд. У меня уже должен был выработаться иммунитет, но прививку от мужского обаяния ещё не придумали. Пока окончательно не потеряла мысль, перехожу к более веским аргументам.

— М-м… мы могли бы заняться чем-нибудь поинтереснее разглядывания местного унылого пейзажа, — отодвигая светлую прядь, шепчу ему на ухо я. Нежно прикусываю мочку, а потом зубами начинаю играть с серьгой, немного оттягивая её. Наши обручальные серьги совершенны. Двойная спираль из белого золота, вместо тысячи слов о любви — материальное: «Ты в моей ДНК».

— Вот бы обрадовались кирса́ны на посту, — веселится Дэо, уворачиваясь. Я тоже смеюсь, представляя обалдевшие от подобной наглости суровые лица кирсанов. Они обеспечивают безопасность А́нгрэма и в момент сканирования видят всё содержимое въезжающих на его территорию капсов, включая пассажиров.

— Но мы обязательно чем-нибудь, — простое «чем-нибудь», сказанное голосом Дэо, звучит так, что я ёрзаю на кресле, — займёмся. Когда приедем.

Я морщу нос и шумно выдыхаю через него своё недовольство.

— Лис, не фырчи. — Мне нравится, что из-за этой привычки и рыжеватого оттенка волос Дэо постоянно называет меня лисицей, лисичкой или даже лисёнком. Как сейчас помню нашу первую встречу, когда он включил мне кадры с пушистыми зверьками, снятые на Вердах. На нашем материке лисы давно вымерли, и сейчас их можно встретить лишь на островах. Наверное, поэтому в такие моменты я чувствую себя особенной.

Из вредности я показываю язык и перевожу тему, признавая поражение:

— Как думаешь, Ангрэм правда такой, каким его показывают?

— Какой?

Я встречаюсь с его карамельно-карими глазами. В них столько тепла, что, не грей нашу планету оранга, я бы всё равно не замёрзла.

— Ну, не знаю… Живой, что ли? Полный контрастов и зелёных лабиринтов…

Мысленно я прокручиваю кадры из сектора Зила́н, где сосредоточены здания корпораций Ангрэма. Одни из них похожи на агрессивные рубленые многогранники, другие — на мягкие пластичные эллипсы, а самая величественная ступенчатая башня, будто лестница, уходящая в небо, — главный офис «Витта́ла». Но больше всего меня восхищают цветущие сады на фасадах. Именно они вдыхают жизнь в эти фантастические конструкции из стекла и металла. Архитекторы Ангрэма добились, казалось бы, невозможного: гармонии природы и цивилизации. Ещё пара светов[3], и я стану одной из них. До сих пор не верю в свою удачу.

— А ты знал, что в центре улицы спроектированы таким образом, что пешеходные зоны всегда скрыты от лучей оранги?

— Нет. Ты же у нас специалист, — подначивает меня Дэо.

Хотя не удивлюсь, если перед тем, как соглашаться на идею с переездом, он узнал об Ангрэме всё, что было в открытых источниках, а когда закончил с ними, воспользовался своим доступом к закрытым. Но я могу часами рассуждать о проектировании и дизайне, поэтому ловлю момент:

— В Ангрэме впервые применили многоуровневую изоляцию. Ну разве не гениально? Пространство между зданиями поделено на уровни: на первом расположена пешеходная зона с озеленением, а выше — зоны для капсов. Причём аэрополотно укладывается так, чтобы между уровнями были просветы и воздух свободно проникал вниз. Всё это оснащено скрытой системой охлаждения. Говорят, там даже можно почувствовать прохладу. Прямо на улице. Представляешь?

— Не-а. — Дэо ловит мою руку, прижимает её к губам и снова улыбается. От его улыбки становится щекотно под ребрами.

Чёрно-угольная полоса на горизонте занимает всё видимое пространство, словно за ней обрывается реальный мир. Выглядит жутковато.

— Смотри, там Черта́? — я тыкаю пальцем вперёд.

— Похоже на то.

Значит, вот она какая, неприступная граница Ангрэма. Во время войны между республиками никто так и не смог её преодолеть, хотя желающих было много. Дэо однажды рассказывал, что на башнях по периметру установлено какое-то навороченное оружие, но мне гораздо интереснее поближе рассмотреть саму конструкцию. Я утыкаюсь лицом в стекло и жалею, что в моих глазах нет встроенной оптики для увеличения.

По мере приближения к Черте неприятное чувство в груди нарастает. Я не склонна к рефлексии, поэтому рыскаю в сумке.

Чтоб тебя!

И как я могла забыть в чемодане «Фру́шарсы»… Моими любимыми шариками можно заесть любую проблему. Я нащупываю какой-то батончик и начинаю жевать.

— Волнуешься?

— С чего ты взял? — Мне совсем не хочется делиться тем, что со мной происходит. Как будто произнеси я это вслух — и нечто тёмное станет материальным. Вырвется на волю и уничтожит всё до последней надежды на счастливое будущее. Поэтому я просто продолжаю работать челюстями.

— Ты даже не посмотрела, с каким вкусом батончик.

Вот же!

Я и правда не посмотрела. Наверное, потому что сейчас не отличила бы шоколад от резины.

— Со вкусом пи́ты[4], — читаю на этикетке я.

Дэо молчит, а в воздухе искрит от напряжения, и только тут до меня доходит:

— Это что-то с Мата, да?

— Да. Питаиущаиа шиссне…

— Что? — Я не понимаю, что он сейчас прошипел.

— С матанского это переводится как «питающая жизнь».

— А-а-а.

Чтобы как-то сгладить ситуацию, я протягиваю ему батончик, предлагая попробовать, но Дэо отстраняется и качает головой. Я нежно поглаживаю его бедро:

— Ты всё ещё можешь поехать туда, я правда пойму. — Даже не знаю, что сложнее: расстаться с ним неизвестно на сколько или смотреть, как этот упрямец отказывается от своей мечты. Ради меня.

— Я уже всё решил.

Тут нас прерывает механический голос Ви:

— Сто шагов до Черты Ангрэма, приготовьтесь к сканированию.

Я успеваю мельком разглядеть смотровые башни и массивные каменные блоки, из которых состоит Черта. Судя по насыщенному обсидиановому оттенку, их привезли с Даркхо́ров, горного массива на северо-востоке Грантера.

Наш капс погружается в темноту, а сзади со скрежетом опускается металлический барьер. Точка невозврата пройдена. Мы молча ждём, когда закончится процесс сканирования. Если внутри салона или где-то в строении капса обнаружат угрозу, её тут же устранят. Способ зависит от уровня опасности, но полномочия кирсанов здесь не ограничены. Допускается даже полное уничтожение объекта, о чём нас предупреждали, когда выдавали разрешение на переезд. В памяти всплывает фраза: «Безопасность — один из ключевых приоритетов Ангрэма».

Хорошо, что у нас с собой нет ничего запрещённого. Ну, не считая моего запаса сладостей, конечно. Хотя, судя по тому, что сканирование капса успешно завершено, их здесь не считают угрозой.

Что ж, моя талия могла бы с ними поспорить.

Ви опускает стёкла, а мы прикладываем указательные пальцы каждый к своему сканеру. Индикатор мигает зелёным, а звуковые сигналы оповещают, что у нас есть допуск на въезд.

— Добро пожаловать в республику Ангрэм, зелёное сердце Союза восьми, — доносится из динамиков женский голос. Защитный барьер перед нами начинает подниматься.

Я не ждала салюта и торжественной музыки, но почему-то совсем не чувствую радости. Не узнаю сама себя. Ну, хотя бы всё прошло быстро. Говорят, раньше люди носили с собой какие-то бумажки и часами могли стоять в очередях, чтобы пройти контроль или попасть в госпиталь.

С ума сойти можно!

К счастью, с появлением биомеханических чипов всё занимает не больше минуты. Если бы не паранойя Дэо, давно поставила бы чип и в висок.

Нао́ки, начиная с двенадцатого поколения, совместимы с этими чипами. Единственное, что меня останавливает, — запрет этого старовера… Но он подкупил меня, подарив на праздник рождения одиннадцатый, сделанный по индивидуальному заказу. Такой есть лишь у меня. Я прикасаюсь пальцами к изящным изгибам над линией бровей, не удерживаюсь и в очередной раз смотрюсь в зеркало.

— Опять любуешься?

Я слышу по голосу, что Дэо улыбается.

— А то.

Как не любоваться? В сплав добавлена примесь кристония[5], поэтому на свету обод наока немного мерцает. У встроенных очков дополненной реальности линзы с радужным градиентом, хотя обычно они однотонные — с неоново-голубым отливом, как у Дэо. Стёкла очков придают моим глазам какой-то фантастический оттенок. Я до сих пор не подобрала ему название, хотя увлекаюсь колористикой и отлично ориентируюсь в цветовой палитре. Подмигиваю собственному отражению.

Знает же, что я теперь ни за что не променяю эту красоту на двенадцатый. С громким «чмок» целую Дэо в щёку. Он, довольный собой, ухмыляется.

— Расчётное время до пункта назначения — тридцать пять минут, — звучит голосовое уведомление Ви.

Что ж, осталось совсем недолго. Я откидываюсь на спинку кресла.

Я открываю глаза и понимаю, что задремала.

Дэо в своей стихии, мастерски маневрирует в потоке капсов. Мало кто может — а тех, кто хочет, ещё меньше — сдать серию трудных тестов для получения доступа к ручному управлению капсом, где нужны молниеносная реакция, знание особенностей строения техники и ещё куча всего. В такие моменты я втайне им горжусь, но никогда не признаюсь в этом, потому что тогда точно не смогу убедить его хоть иногда использовать автопилот.

За окном мелькают однообразные малоэтажные строения, не больше этажей двадцати, изредка вспыхивают вывески пунктов выдачи питания, а вдали пыхтят громадины заводов и фабрик, окрашивая всё вокруг в аспидно-серые тона. Судя по обстановке, мы где-то в Се́рне.

— Проснулась? — мягко спрашивает Дэо, бросая на меня взгляд.

Мои волосы не отличить от комка безжизненных стеблей, которые ветер перекатывал по равнине ещё час назад, глаза припухли, а в уголке губ, к собственному позору, я чувствую слюну, но этот непостижимый человек смотрит на меня, примерно как я на модель Замка вечности, когда впервые её увидела.

Я максимально незаметно провожу рукой по губам, собираю волосы в хвост, расправляю плечи так, что ткань костюма на груди натягивается, и закидываю ногу на ногу. Пусть любуется. Хотя, чтобы Дэо отвлёкся от аэрополотна дольше, чем на секунду, нужен как минимум атомный взрыв, а лучше какая-нибудь зверушка с Мата. Вместе они наверняка отлично провели бы время.

— Пока мало похоже на экореспублику, да? Мы будто никуда и не уезжали. Может, пока я спала, ты передумал и решил вернуться? — пытаюсь выдавить из себя смешок.

— Подожди, мы ещё не были в центре. Только подъезжаем к Орану, видишь?

Действительно, уже темнеет, и впереди можно рассмотреть яркие огни Орана — сектора развлечений, отделяющего северную часть Зилана от Серны.

— Да… Знаешь, сектора Ангрэма, если смотреть на них сверху, чем-то напоминают мишень с Бэлтом в самом центре.

Мне до сих пор не верится, что мы едем именно туда. В сектор для высшего общества Ангрэма… Туда, где живут представители Совета и выдающиеся учёные республики. К счастью, в их число входит и мой невероятный мужчина.

— Не думал об этом, но, пожалуй, ты права.

Оранга всё быстрее теряет цвет и уменьшается в размерах. Воздух густеет, наполняясь тенью, и я, сама того не ожидая, спрашиваю:

— Всё же будет хорошо?

— Обязательно, Лисёнок. — Дэо находит мою ладонь и сжимает. Его голос как доза успокоительного. — Приедем, наденешь свои жёлтые туфли, ну, от которых ещё можно получить ожог сетчатки. И пойдём, куда захочешь.

Нервно смеюсь. Да, мои люминесцентно-жёлтые туфли от Ивэра справились бы даже с затяжной депрессией, у пустой тревоги — ни шанса. Да и до хорошо освещённой, полной шального веселья зоны Орана уже рукой подать.

— Ты знаешь, куда я хочу. Но впервые Замок вечности я должна увидеть при свете. Говорят, в лучах оранги он переливается, как слёзы Хранителя, и ни один человек не способен дольше пары секунд смотреть на его великолепие.

В моём наушнике звучит уведомление наока:

— Голосовой вызов от Дарлы, принять?

Я усмехаюсь. Хоть я и обещала показать ей всё после прибытия, моя подруга всё-таки не вытерпела и послала мне вызов первой, но она как нельзя кстати. Сейчас я только рада отвлечься и скоротать время за болтовнёй.

— Да, давай, — отвечаю я.

— Ты мне? — спрашивает Дэо.

— Нет, Дарла… — я не успеваю договорить и теряю мысль, потому что Дарла уже тараторит мне в ухо:

— Вы уже в Ангрэме? Там всё такое зелёное, как показывают? Уже проезжали парки? Покажи, где будете жить? А в этом Билте правда все ходят в белом?

— Не так быстро, я же не успеваю отвечать, — улыбаюсь я. — Не Билте, а Бэлте, и мы ещё не там. Пока всё выглядит совсем обычным, смотри. — Активирую трансляцию со встроенной в наок камеры, и теперь Дарла может видеть то же самое, что и я.

— Э-э-э, не хочу тебя расстраивать, подруга, но как будто ради этого не стоило тащиться в другую республику… Неужели всё враньё и даже зелени на домах нет?!

Я принимаю её запрос на трансляцию, стёкла очков темнеют, а потом вместо серых, одинаковых, словно откопированных ленивым художником, домов Серны я вижу образ, который отправила мне Дарла.

Сначала с высоты птичьего полёта передо мной открывается большой парк с аккуратными, проложенными камнем дорожками, а потом все деревья, словно пушинки, сдувает сильным ветром, и на оставшемся вместо них пустыре появляется огромная прыгающая по дорожкам рожица. Она издаёт звук: «пуа-пуа-пуа». Я посмеиваюсь, но выходит как-то не очень искренне.

Напряжение так и не отпускает, к тому же я в очередной раз жалею, что через наоки прошлого поколения нельзя передавать мыслеобразы. Правда, если бы я могла сейчас отправить свой, Дарла увидела бы тяжёлые, словно впитавшие в себя мрак тучи, которые затягивают небо и поглощают последние лучи оранги. Кажется, что от собственной тяжести они вот-вот обрушатся на наш с Дэо капс.

Стёкла наока вновь становятся прозрачными, и я вижу дорогу. Мы приближаемся к перекрёстку.

— Ещё не доехали… Видишь огни впереди? Только подъезжаем к Орану.

Боковым зрением я замечаю впереди резкий манёвр одного из капсов. Приглядываюсь и цепенею от ужаса. Нам наперерез несётся мрачно-фиолетовый грузокапс. По правилам полётов эта махина должна уступить, но не похоже, что её интересуют какие-то правила. Вдох. Выдох. Фиолетовая громадина всё ближе. Я слышу, как Дарла сбивается, а потом говорит ещё громче и быстрее, но не разбираю слов.

Мою жалкую попытку предупредить Дэо заглушает затяжной сигнал капса сзади. Дэо бросает взгляд на трансляцию с камеры заднего вида. Может, возникла какая-то опасная ситуация? Вряд ли более опасная, чем надвигающаяся на нас катастрофа. А может, пассажиры того капса, как и я, пытались её предотвратить. Уже неважно.

Голос Дарлы обрывается на полуслове. Наок уведомляет о том, что мой пульс зашкаливает, а потом в наушнике звучат адреса ближайших госпиталей.

— Показать адреса госпиталей на карте?

К тёмным духам твои адреса!

Мышцы сводит от напряжения, ногти вспарывают обивку салона. Язык не слушается. Несущийся на запредельной скорости грузокапс тоже не издает ни звука. Зато со стороны Дэо, будто издалека, до меня доносятся щелчки по панели управления, обрывки ругательств, голосовых команд, глухой удар.

Я не могу оторваться от окна. Секунды до столкновения растягиваются в целую вечность. Кажется, все прошлые двадцать четыре цикла моей жизни пролетели быстрее, чем это мгновение. У меня нет шансов. Удар придётся на мою сторону. Как загипнотизированная, смотрю в глаза смерти, они — люминесцентно-жёлтые.

Как мои туфли.

Первый капс, попавшийся ему на пути, пытается затормозить и с холодящим моё нутро хрустом лишается передней части корпуса. Второй, пассажирам которого везёт меньше, — от удара скукоживается и размазывается по его капоту. Делаю вдох в ожидании неминуемого. Наш капс ведёт правее, двигатель ревёт на пределе своих возможностей, но нельзя остановить неизбежное.

— Лис, держись! — кричит Дэо.

И я держусь. Держусь за обивку так, что костяшки пальцев белеют. А потом мир погружается во мрак. Не в привычный сумрак тени, а глухую засасывающую черноту.

Перед глазами проносятся кадры, как в фильмах ужасов. Будто издалека, я вижу, как наш капс — точнее, то, что от него осталось, — вылетает за границы аэрополотна. Груда металла прокручивается в воздухе и обрушивается на пешеходную зону. Те, кто успел, бросаются прочь. Успели не все. Следующий кадр: Дэо без сознания, его жемчужно-золотистые волосы стали тёмно-алыми, как и всё вокруг. В воздухе висит звенящая тишина, а в ней зловещее «кап», «кап», «кап».

Приближаются голоса, но моё «помогите!» тонет в пустоте. Я трепыхаюсь в своём бессилии, пока меня не охватывает единственное и самое важное желание.

Хочу, чтобы мой любимый жил.

Я прикасаюсь к его коже порывом ветра, наполняю его лёгкие, ещё и ещё.

Живи!

Чувствую его дыхание, а потом всё исчезает.

[1] Капсула (капс) — средство передвижения со встроенными электромагнитами, которое левитирует на небольшом расстоянии от аэрополотна. Используется в республиках.

[2]Нао́к — специальное устройство на голове, похожее на обруч или на средневековую диадему, проходит на уровне висков. Под ним очки дополненной реальности. Включает встроенную камеру. Используется для общения на расстоянии, поиска информации и т. п.

[3]Свет на Вуре — аналог нашего дня, светлое время суток. Тень — аналог нашей ночи, тёмное время суток, по освещению больше похожее не на привычную нам черноту ночи, а на время между сумерками и полной темнотой. Отсюда и название.

[4] Пи́та (питаиущаиа шиссне) — дерево на Мата. Его плоды внешне напоминают патиссоны, а по вкусу — приторно-сладкую дыню.

[5] Кристо́ний — горная порода голубоватого или светло-серого цвета с отчётливым эффектом иризации и цветными прожилками. Свет, проходя через него, рассеивается и создаёт радужные цвета. Схожий эффект в нашем мире есть у беломорита и лабрадорита.

Вур, материк Мата

Я стараюсь двигаться бесшумно, но каждый мой шаг сопровождает мягкий шорох, переходящий в отвратительное хлюпанье, когда подошвы касаются земли.

Мерзость. И откуда в такую жару влага в растениях…

Мог ли я ещё несколько циклов назад представить, что буду в одиночку бродить по джунглям Мата, да ещё и выслеживать подскакивающих от страха глупых птиц? Хмыкаю.

Это вряд ли.

Но захочешь мяса — и не на такое пойдёшь. От сладкой мякоти пи́ты уже воротит. Стоит про неё вспомнить, я замечаю совсем рядом знакомое свечение и плетусь к огромному дереву с неровной, будто «поплывшей» от смолы корой.

Подойдя ближе, я карабкаюсь вверх по корням. Рядом с некоторыми из этих корней мой бицепс уже не кажется таким внушительным, хотя отличная форма, пожалуй, один из немногих плюсов пребывания на Мата. Я жду не дождусь возвращения в Ангрэм, уж там можно будет покрасоваться перед девчонками.

Если не отъемся так, что перестану видеть всё, что пониже живота.

Не знаю, по чему я скучаю больше, по женщинам или еде, которую, чтобы съесть, не нужно часами выслеживать в джунглях, да ещё в таком пекле. Даже тенью здесь поджаривает так, что по вискам струится пот.

Перевожу взгляд выше, ствол питы, как и я, «потеет». Правда, более красиво. Я собираю ещё не успевшую затвердеть светящуюся массу, похожую на жидкий янтарь.

И кто додумался назвать смолу соком?

От этого её вкус всё равно не становится лучше. Стоит только вспомнить густую массу, напоминающую пересахаренный сироп, как хочется сплюнуть. Порой она застревает по пути в желудок, и приходится несколько раз глотать, чтобы протолкнуть её дальше. Да и собирать её — то ещё удовольствие… Но некоторые правила не стоит нарушать.

В моей голове звучит, пожалуй, единственная часть инструктажа, что я запомнил.

Если не хотите сгореть заживо, запомните эту мерцающую жижу. Сок питы снижает температуру тела и позволит вам добраться до укрытия, даже когда оранга начнёт набирать цвет. В первые часы тени сок застывает, поэтому, как только заметите дерево, собирайте сок, часа через три собирать будет уже нечего.

Набрав термос, я спускаюсь на землю. Надо мной, высоко на ветках, болтаются два продолговатых плода. У них пухлая середина и волнистые края. Судя по белёсому оттенку, эти уже спелые.

Лишь бы не упали.

Я чувствую порыв ветра и делаю шаг в сторону. Получить такой штуковиной по голове — та ещё радость. При падении кожура наверняка бы треснула, мякоть забрызгала всё вокруг, а пока я в отключке, сбежавшееся на шум зверьё отлично подкрепилось бы человечиной под питовым соусом.

Впереди как раз валяется расколотый надвое плод. Я не удерживаюсь и пинаю одну из его половин. Она с треском разваливается на части, а мой ботинок проходит сквозь кожуру и склизкую мякоть.

Ну какого зме́тера…

Сверху на меня недовольно орёт какая-то мелкая птица, больше смахивающая на жука-переростка, и улетает прочь.

Только теперь я замечаю, что остатки плода усыпаны шевелящимися тёмными точками. То ли муравьи, то ли личинки…

Бр-р-р!

В темноте даже с сумеречным зрением особо не видно, а знакомиться ближе с очередными местными букашками мне совсем не хочется. Приходится еще минут пять возить ботинком по земле, пока эти ребята, кем бы они ни были, не заползли под костюм и не искусали меня. Когда я заканчиваю, одна моя нога из-за налипшей на ботинок зелени вперемешку с грязью смахивает на волосатую стопу лесного духа.

Миленько.

Мауэнииа верит, что они живут в этом лесу, и если это правда, то их ноги должны выглядеть именно так.

И зачем он отправил меня «слушать лес» в одиночестве?

Если меня кто-нибудь сожрёт, я сам стану лесным духом и буду пугать его до конца жизни. Хотя он-то считает, что я не один, если отправил со мной свою гигантскую ящерицу, только стоило нам зайти в джунгли, как шипастый хвост асу́па скрылся за первыми же кустами.

Без особого старания я осматриваю корни. Я так нашумел, что, даже если здесь есть норы, их обитатели уже давно могли улизнуть.

Я отправляюсь дальше, гадая, сколько придётся искать следующее дерево. Питы разбросаны по джунглям настолько хаотично, что с одинаковым успехом можно через пять минут наткнуться на целую питовую рощу, а можно бродить несколько часов в поисках одного-единственного дерева, в корнях которого к тому же не окажется ни одной норы.

Сейчас, когда я один, темнота воспринимается острее. Она кажется густой и плотной. В Ангрэме в это время повсюду горят огни, а здесь нельзя даже включить фонарик, чтобы не привлечь хищников. Я уже забыл, как это — просто гулять и видеть мир в лучах оранги, а не прятаться от них, как каким-то кротам, под землёй.

Интересно, здесь тоже водятся кроты?

Хотя, пожалуй, для Мата они слишком нормальные. Может, эти, как же их… Мы ещё охотились на них первое время… Шухчи! Или шкучи… и есть местные кроты? И, чтобы выжить в таком пекле, они и обросли крупной чешуёй.

Чешуи у швохчей больше, чем мяса, — пока освежуешь, снова пора на охоту. Охотиться на них мог додуматься только наш горе-специалист по Мата, Траус. Толку от него, как от наоков в аномальной зоне, и, следуя его советам, мы ещё ни разу не вернулись с нормальной добычей.

Я долго таскался, хотя скорее носился, за Мауэнииа, прежде чем тот согласился обучить меня основным принципам охоты. Переползаю по сросшимся в спутанный клубок лианам. Хватаюсь за них, надеясь, что они выдержат мой вес и мне на голову не свалится какая-нибудь ядовитая дрянь.

Порой кажется, что мата́ны терпят нас только из-за Учителя, его даже они считают избранным. Ну а остальным чего-то добиться от этих гигантов практически невозможно. Обычно они делают вид, что ничего не видят и не слышат, только при этом недовольно шевелят нижними ушами. Когда Мауэнииа не выдержал и согласился меня учить, я станцевал ему ритуальный танец победителя. Тот, конечно, не оценил, но, по-моему, вышло отлично.

Повторив пару особенно удачных движений, я продвигаюсь дальше. Асуп[1], который должен был стать моим напарником на этой охоте, так и не появился. Мауэнииа обещал, что, когда я позову его, он сразу покажется. Вроде этих ящеров ещё детёнышами обучают командам, а у таких, как мой, нет хозяина, и они привыкают слушаться любого члена племени.

Остаётся только надеяться, что у асупов нет расовых предубеждений. Потому что с нами возится племя сапатов, и все они зеленокожие, а я похож на них так же, как голубь из республик — на местного пекуна́.

— Эй! Ты тут? — шепчу я.

Никого не видно. Асуп либо игнорирует меня, либо просто не знает наш язык.

У матанов большая часть звуков шипящие. Сначала ничего не разобрать, но постепенно привыкаешь. И если Мауэнииа как-то понимает меня, то и асуп уже должен был привыкнуть к нашей речи. Мауэнииа вообще общается с асупами так, словно они разумные и всё понимают не хуже людей, ну или матанов.

Заметив впереди бугристый ствол, я чуть не подпрыгиваю от радости и ускоряюсь. Пита.

Джеррайя скоро отведает мяска.

Я обхожу куст с шипами в палец длиной. Пригибаюсь, чтобы не пробираться сквозь ветки соседнего дерева, в плечи впиваются лямки рюкзака. За ветки можно и зацепиться закреплённым на рюкзаке арбалетом. В аномальной зоне Мата привычное нам оружие — всё равно что детские игрушки. Носить такое можно разве что для красоты, поэтому остаётся только терпеть.

В лицо лезут дырявые листья каких-то растений. Я кромсаю их мачете. Чем ближе к питам, особенно крупным, тем гуще становится лес. Широкие кроны прячут расползающуюся на уровень ниже кустистую мелочь от лучей оранги. А там, где больше растений, больше и насекомых. Именно ими любят полакомиться обитатели нор. По крайней мере, так говорил Мауэнииа. Он советовал искать норы пекунов в корнях пит или где-то неподалёку.

Что ж, здесь они точно должны быть. Эта пита такая огромная, что, даже если бы я раскинул руки в стороны, не смог бы обхватить и половину ствола. Его неровная поверхность уже потемнела, а я ещё не добыл ни одной птицы.

Пока не приехал на Мата, думал, птицы живут в гнёздах. Но пекуны, похоже, не в курсе, что так можно, поэтому предпочитают норы этих шыхчей, название которых я всё время забываю.

Я осторожно переступаю через торчащие над землёй корни и пытаюсь разглядеть хотя бы одну нору. Их должно быть две-три, чтобы в случае опасности у их обитателей было несколько путей отступления.

Около меня повреждённый мах. Даже не верится, что когда-то давным-давно здесь рос обычный мох, но из-за невыносимой жары и местного фона он изменился, как и другие растения, и теперь мы называем его на матанский манер «мах». Его коврики с жёстким ворсом раскиданы здесь повсюду: по камням, земле и корням.

Я опускаюсь ниже, вспоминая мягкий влажный мох, который трогал, когда Учитель в детстве водил меня на экскурсию в пещеры под Ангрэмом.

Ничего общего.

Аккуратно сдвигаю шершавые плотные волоски, под ними нора и следы когтей.

О-о-о да!

И кто тут великий охотник?

Джеррайя — великий охотник!

Неподалёку нахожу камень подходящего размера, им я прикрываю нору и продолжаю поиски.

Держитесь, пернатые!

Я закрываю вторую нору. Поиски третьей затягиваются, зато, после того, как я её нахожу, уже не сомневаюсь, что других нор здесь нет. Её я оставляю открытой. Карабкаюсь по стволу питы, пару раз приклеиваясь пальцами к нему в местах, где сок выделялся особенно обильно и ещё не до конца затвердел. Устраиваюсь на самой надёжной ветке. Она немного прогибается под моим весом, и на землю с грохотом валится белёсый плод.

Сожри тебя зметер!

К счастью, из норы никто не выскакивает, и я смахиваю выступивший на лбу пот. Заряжаю арбалет и замираю, прислушиваясь.

А что, если пекуно́в внутри нет или асуп уже давно вернулся в лагерь?

Минут через десять, когда сок питы стал настолько тёмным, что полностью слился с поверхностью ствола и, похоже, закаменел, а я уже попрощался с мыслями о жареном сочном мясе, раздаётся шорох снизу.

Ха! Я тебя слышал, пернатый.

Я пытаюсь пошевелить затёкшей рукой. При долгом ожидании не спасает даже облегчённая конструкция. Активирую автовзвод и снимаю арбалет с предохранителя. Выпущенный из арбалета болт с лёгкостью пробивает даже костяной панцирь зметера, так что, если я хотя бы раз попаду в пекуна, ему не выжить. Осталось попасть.

Как и остальные, перед поездкой в эту глушь я прошёл курс стрельбы из арбалета. Только стрелять по каким-то нарисованным кружкам — это одно, а в реальном мире всё скачет, летает или несётся от тебя прочь, стоит только коснуться приклада. Хотя… лучше уж прочь, чем на тебя. Здесь и охотник может в любой момент стать добычей.

Я трижды щёлкаю языком по нёбу, особо не веря, что асуп услышит меня и появится.

Но через пару ударов сердца у корней грациозно приземляется выпрыгнувший из-за кустов неподалёку огромный ящер. Местные используют их для охоты и сражений. Как и у других мантэ́л, у асупов вокруг шеи и чуть ниже по спине болтаются чешуйчатые кожаные складки, в честь которых назвали укороченные плащи, так популярные сейчас в республиках.

Пока зверь подходит к оставшейся открытой норе, на его спине под чешуей перекатываются мышцы. Он опускает голову, принюхиваясь, шипы на спине приподнимаются, и в один прыжок ящер оказывается у входа в нору.

А потом он шипит, и вокруг его головы поднимается кожаный капюшон. Мощные лапы стремительно разрывают нору. Мауэнииа сказал, что из-за этого пекуны паникуют и в отчаянии бросаются к единственному доступному выходу. Навстречу своей смерти.

И́ривур, Центральный филиал

Я открываю глаза, и тут же закрываю их, ослеплённая ярким светом. Как рыба, выброшенная из своей стихии, судорожно пытаюсь вдохнуть, хотя воздуха предостаточно, и нет причин глотать его так жадно. От меня ускользает что-то важное, но я не могу вспомнить, что именно. Голова раскалывается.

Я щурюсь, пытаясь привыкнуть к освещению, и окидываю взглядом пространство вокруг. Я лежу на кушетке посреди небольшой белой комнаты без окон и мебели. Кроме двери, вокруг лишь пустота. Ничего и никого. Ни люстры, ни светильников, ни единого источника света, который вопреки всему до сих пор режет глаза. Хотя… я ещё не видела пол. Но голова как перезревший плод, готовый лопнуть, и я не нахожу в себе сил оторвать её от мягкой поверхности и посмотреть вниз.

Через несколько минут входит невысокая женщина с терракотовыми волосами и скульптурно правильными чертами лица.

— Добро пожаловать в Иривур, душенька! — говорит она приятным мягким голосом.

Сознание затуманено, и смысл её фразы от меня ускользает.

— Это какой-то дурацкий сон?

Вчера я жутко напилась, и это расплата?

Не без усилий я приподнимаюсь. Встать вряд ли смогу, но сидя уже не чувствую себя такой уязвимой. Кушетка подо мной с виду похожа на больничную, но она настолько мягкая, что я тыкаю в неё пальцем, пытаясь проверить толщину матраса.

Женщина в белоснежной, как всё вокруг, одежде, звонко смеётся, отчего у меня в ушах немного звенит. Я встряхиваю головой и фокусируюсь.

Её янтарные глаза сияют так, будто под радужку поместили маленькую орангу. От восхищения у меня даже немного сбивается дыхание.

Я точно вчера выпила чего-то слишком крепкого…

На груди женщины слегка покачивается медальон. Его цвет настолько глубокий, что я в деталях могу представить, как тягучая янтарная слеза падает из её глаз и застывает. Прикасаюсь к груди. Кажется, и у меня должно быть что-то подобное, но под подушечками пальцев лишь обнаженная кожа. Я замечаю, что мои руки то превращаются в туман, то принимают привычную форму, отчего мурашею.

Это просто дурацкий сон!

От разглядывания ладоней меня отрывает голос незнакомки:

— Не слишком ли реально для сна, как думаешь? — Да уж, гораздо больше, чем просто «слишком». Звездануться, как реально. — И почему сразу «дурацкий»?

Она, очевидно, не ждёт от меня ответа, потому что продолжает:

— А насчёт телесности не переживай, у нас каждый выглядит, как хочет. Чего только не насмотришься в последнее время, зверинец какой-то. Так что хоть туманом будь, хоть человеком, тут никого не удивишь, главное работу свою делай хорошо.

После этой фразы она подмигивает мне с искренним озорством ребёнка, хотя на вид ей около тридцати и подобный жест совершенно не соответствует её образу. Она подходит ближе и даёт знак встать, а потом изящно проводит рукой вдоль моего лба, не касаясь его. Меня обдаёт потоком тепла, приятным, как лёгкий ветерок в жару, который уносит с собой мучившую меня головную боль.

Как хорошо…

Её руки скользят ниже, движения меняются, воздух под ними уплотняется и превращается в нити цвета утреннего неба. Сначала они сплетаются вокруг моей груди и плеч, а потом материя покрывает талию и струится по ногам, пока не достигает белоснежного пола. От восторга я кружусь. Платье кажется невесомым, но я чувствую кожей его тепло.

— Так гораздо лучше.

— Но как? Как вам удалось? — И лишь тут я осознаю, что до этого сидела абсолютно голая. Кошмар! У меня горят даже кончики ушей, но я выдавливаю из себя: — Платье просто невероятное! Спасибо.

— Брось, всего лишь приятная вещица, — она мягко улыбается и продолжает: — Меня зовут Гре́я.

— А меня … — зависаю я.

Грея терпеливо ждёт, пока я мысленно перебираю буквы, которые в итоге складываются в простое:

— Искра.

— Очень приятно, Искра. Ты в Доме возрождения и скоро вспомнишь всё, что должна знать о себе и нашем мире, — обнадёживает Грея.

Что ж, если здесь все такие, как эта женщина, а я могу выглядеть, как захочу, и одним движением руки лечить головную боль и обновлять гардероб, то всё не так уж плохо.

— Ты готова идти? — деликатно интересуется Грея. — Чтобы узнать твоё предназначение, нужно пройти процедуру измерения.

— Процедуру измерения? — Я всё меньше понимаю происходящее, но пытаюсь казаться разумной.

— Пойдём, сейчас сама всё увидишь. — Она берёт мою руку и увлекает за собой. От этого прикосновения волнами расходится тепло, ощущения гораздо ярче, чем раньше, пальцы даже немного покалывает. Мои конечности, похоже, признают, что теперь глупо отрицать своё существование, и перестают развоплощаться.

— Вот и правильно, — косится на наши руки Грея, — я уважаю право выбора, но преступление — скрывать от мира такую красоту.

Она опять подмигивает мне, а я встряхиваю головой и максимально незаметно щипаю себя за предплечье. Окружающий мир не становится менее реальным, и я вслед за Греей иду по сияющему коридору навстречу неизвестности.

Когда белая пелена расступается, мы попадаем в просторный круглый зал со сценой. Многоярусный потолок в центре образует купол. С выступов на потолке, как волшебные медузы, свисают массивные люстры, усыпанные огнями сотен свечей. Одна из них, недалеко от входа, словно тянет ко мне горящие щупальца, и я невольно делаю шаг назад. Заодно пропускаю выходящего из зала мужчину в белом, рядом с которым идёт крупный ящер.

— Я же говорю, зверинец! — пожимает плечами Грея и ловко уворачивается от шипастого хвоста. — У них на Вуре сейчас модно заводить домашних мантэл, только они жутко дорогие, и кто победнее, из-за нереализованных при жизни желаний, машут тут потом своими хвостами! — Последние слова она бросает в коридор, но ящер даже не оборачивается, только раздраженно дёргает хвостом.

От массивных дверей к сцене ведёт рубиново-красная ковровая дорожка с замысловатым орнаментом, алые стены украшают полотна картин. Я подхожу к ближайшему из них.

На нём — поле битвы, где бесчисленное войско окружило безоружного гиганта в белом плаще, рукой он держит стрелу, пронзившую его живот. Тело гиганта источает такую мощь, что все эти люди вокруг, будто жалкая пыль под его ногами, но почему-то он позволяет ей быть. В его глазах что-то ужасно человеческое, пронзающее до глубины души. Что-то болезненное и внезапное, как предательство лучшего друга. А на холме вдалеке видна женщина, стоящая на коленях. Мне мерещится, как она, сражённая горем и бессильная, покачивается из стороны в сторону, обхватив голову руками. Не выдерживаю и отвожу взгляд.

На других картинах — величественные замки и потрясающие воображение мифические создания. Я смотрю на них, но перед моими глазами по-прежнему лицо мужчины, поражённого стрелой.

— Пойдём, не дело стоять на проходе, — вполголоса говорит Грея и утягивает меня вперёд. Ковровое покрытие, достойное правителей, поглощает звук наших шагов.

Перед сценой три ряда тёмных бархатных кресел, расшитых золотой нитью. В одном из них к нам спиной сидит человек, а чуть поодаль, ближе к ступенькам, ведущим на сцену, толпится группа людей. Всё это похоже на кастинг в театральную труппу.

На сцене двое мужчин. Один из них как раз встаёт на массивную блестящую платформу.

Нестандартный у них реквизит!

Из платформы, переплетаясь друг с другом, поднимаются прозрачные стеклянные трубки. Они упираются в такую же блестящую, как и платформа, панель, что находится в районе мужской груди. Конструкция чем-то напоминает стойку для выступлений. Только очень футуристичную, словно из другой галактики.

Может, они подбирают актёра на роль политика для очередного фильма про будущее?

Только как это связано с процедурой измерения, которую упоминала Грея…

Я жду, что мужчина сейчас сделает какое-нибудь громкое заявление, но он молчит.

Мы приближаемся, и если здесь действительно ищут актёра на роль политика, да или на любую другую роль, то это будет кто угодно, кроме него. На массивной позолоченной платформе стоит среднестатистический обыватель. Ссутулившись, он исподлобья поглядывает на второго мужчину, седовласого в пыльно-сером балахоне до пят, пока тот изучает что-то в кружочках на панели.

По трубкам ползёт цветной дым. Я вопросительно смотрю на Грею.

— Это Ауромер, а рядом с ним Говорящий на языке чисел, он из Отдела поиска предназначения, — шепчет мне на ухо Грея. — Он снимает показания с Ауромера, а нам остаётся лишь ждать. Но не бойся, он за всю службу не совершил ни единой ошибки.

Пока она говорила, трубка с чёрным заполнилась больше, чем наполовину, а остальные цвета едва различимы. Лишь океанский синий и платиново-серый поднялись примерно на треть.

— А что означают цвета, и почему они разные?

— Жизнь в теле человека накладывает отпечаток на душу, любой поступок оставляет след на твоей ауре. Ауромер считывает все параметры, каждая из трубок измеряет какой-то из них. Так, чёрный — это мрак, а видишь синий? Его поменьше, это интеллект.

— А серый? — Уровень серого в трубке стал выше.

— Серый — дисциплина.

— Но как связаны между собой дисциплина, интеллект и… мрак?

— Свет и мрак есть в каждом, но не только они определяют личность. В наших душах множество оттенков, как и измерений в Ауромере.

— А почему Говорящий на языке чисел смотрит не на трубки, а куда-то выше?

— Результат выводится на циферблаты на панели, отсюда плохо видно, но скоро сама поймёшь. Постой-ка тут, я сейчас.

После этих слов она оставляет меня наблюдать за происходящим и идёт к мужчине, сидящему в кресле. Отсюда не слышно слов, видно лишь, как мужчина кивает и что-то пишет в толстом блокноте, больше напоминающем коллекционную книгу из антикварного магазина. К ней страшно даже прикоснуться, не то что марать её уставшие от времени страницы свежими чернилами, но для человека в кресле, похоже, это привычное дело.

Тем временем Говорящий на языке чисел поворачивается в сторону зала и выносит вердикт:

— Мрачный дом, Отдел по производству рутины. — Он переводит взгляд на совсем скукожившегося после приговора мужчину и добавляет: — Приятной службы, Средний.

На фразе «Мрачный дом» и у меня по спине пробежал холодок. Остаётся надеяться, что меня ждёт менее «мрачная» участь. Судя по напряжённому шёпоту среди ожидающих, многие со мной солидарны.

Публика здесь разношёрстная: светловолосый мальчишка циклов семи внимательно изучает Ауромер; за ним, привалившись спиной к сцене, с безразличным видом жуёт жвачку совсем молодой парень с короткими зелёными волосами; недалеко от него ухоженный мужчина в дорогом костюме и начищенных до блеска чёрных ботинках переминается с ноги на ногу и поглядывает на наручные часы. Рядом с каждым из них, словно призраки, стоят люди в белом.

Тут что, у каждого своя «Грея»?

Мужчина в костюме случайно наступает на хвост огромному змею, а тот раскрывает пасть и шипит на него так громко, что я напрягаюсь всем телом. К счастью, одному из «призраков» в белом удаётся его успокоить.

В самом начале очереди у другого «призрака» что-то спрашивает полная женщина с собранными в хвост волосами и вытянутым испуганным лицом. После его ответа женщина взмахивает руками, теряет равновесие и отступает на несколько шагов, а я замечаю молодую девушку со светлыми локонами, стоящую позади неё.

Девушка словно чувствует, что я её разглядываю. Она оборачивается и находит меня глазами цианового, как море у берегов тропического острова, цвета, а потом беззвучно говорит: «Привет» — и улыбается.

Я не успеваю ответить ей, потому что человек с книгой громогласно объявляет:

— Соль. Встаньте на платформу и примите свою судьбу.

Она уходит на сцену.

— В Мрачный дом попадают души, в которых больше всего мрака. Вроде того типа, что недавно ушёл. — Я и не заметила, когда Грея успела вернуться. — Готова поставить сто рекреаций на то, что красотка перед нами отправится на Фабрику сновидений. С фантазией у девочки определённо всё хорошо.

Я не представляю, что такое рекреация, но и у меня нет сомнений по поводу её фантазии. Не вызывает сомнений и то, что, в отличие от меня, она сама создала этот образ. Ракушки на лифе её платья переливаются, тёмная чешуя на талии отражает огни свечей, а диковинные морские растения на её бёдрах, похожие на цветы с остроконечными лепестками, двигаются в такт шагам. Ниже струятся волнистые, как её волосы, ленты мятно-фиалковых водорослей.

Платье мало что скрывает, и пока она идёт в сторону платформы, все наблюдают, как то появляются, то вновь скрываются под лентами из водорослей длинные стройные ноги. И если меня не обманывает зрение, то сейчас рядом с её ногой, прямо по воздуху, проплывают две рыбки. Моргаю. Всматриваюсь, но рыбки уже исчезли.

Может, показалось?

Я слежу за цветами в трубках. У девушки всё наоборот: платиново-серый и чёрный едва различимы, а пурпурно-фиолетовый и оранговый стремительно заполняют пространство. Уровень фиолетового становится всё выше, а сам цвет насыщенней, словно ему тесно внутри. Стеклянные трубки становятся похожи на связку толстых разноцветных проводов.

— Смотри, как пополз фиолетовый — это фантазия, а какая энергия…

— Энергия — это какой?

— Оранговый. Я точно не ошиблась в этой девочке, слушай, сейчас объявит!

— Фабрика сновидений, мастер сновидений, — словно слышит нас, констатирует Говорящий на языке чисел. — Приятной службы, Соль.

— Надеюсь, ей повезет с наставником, давненько к нам таких перспективных мастеров не поступало, — провожает её взглядом Грея.

Соль и её спутник в белом покидают зал. Проходя мимо, она ещё раз мне улыбается и шепчет: «До встречи!» — а к платформе уже вызывают мальчугана с не по-детски вдумчивыми глазами.

У него практически полностью заполняется синим трубка, отвечающая за интеллект, и его распределяют в Библиотеку, Отдел литературы Нового времени. Пока идём к лестнице, я интересуюсь у Греи, умеет ли он читать, а она тихонько смеётся и отвечает, что многое здесь не то, чем кажется.

Следующим вызывают парня с зелёными волосами, он поднимается так медленно и неохотно, словно позади нет очереди, а он вышел на прогулку. Теперь мы стоим ближе, и я вижу, что кружочки на панели и есть циферблаты. Каждая из трубок ведёт к своему.

Когда так и не избавившийся от жвачки парень наконец встаёт на платформу, что-то идёт не так. Он успевает надуть пару пузырей, а цветной дым так и не появляется. Я щурюсь, чтобы рассмотреть лучше, и всё-таки замечаю на дне трубок тусклые цвета.

— Совсем пустой, — шепчет мне Грея.

Говорящий на языке чисел звучно, гораздо громче, чем говорил до этого, произносит:

— Перерождение.

После этих слов платформа раскрывается, и парень с криком проваливается. На месте, где он стоял секунду назад, закручивается чёрная воронка. Моё сердце бешено колотится. Очередь вокруг шумит.

— Куда он делся? — повышаю голос я, чтобы Грея меня услышала.

— Души, подобные этой, ещё не созрели для нашего мира, им нечего сюда привнести. Так что он отправился обратно на Вур. То же самое происходит с совсем пропащими душами, в которых слишком много мрака. Наш мир защищает нас от тех, кто может причинить ему и его обитателям вред.

Дальше на платформу идёт мужчина в тёмном костюме. Он отправляется в Бюро расследований инцидентов, правда, за разговором с Греей я прослушала в какой отдел, а нервная женщина — в Канцелярию Обители хранителей. Огромного змея назначают ловцом в Банк кошмаров.

Не хотела бы я оказаться одним из кошмаров, которые он будет ловить.

Я медленно выдыхаю, чтобы успокоиться. Моя очередь.

Вот бы чего-нибудь пожевать.

Я не успеваю узнать, есть ли тут еда, потому что человек с книгой громко называет моё имя. Не удивлюсь, если его зовут Секретарём. Судя по всему, он фиксирует в этой антикварной книге все назначения и ведёт учет вновь прибывших.

Грея подталкивает меня в сторону сцены. Я переставляю ноги, но с каждым шагом они словно становятся тяжелее и слушаются всё хуже. В нерешительности замираю перед блестящей громадиной. Вблизи платформа гораздо больше, на ней спокойно уместилось бы человек десять. Надо бы подружиться с Соль и взять у неё несколько уроков самообладания.

— Искра! Встаньте на платформу и примите свою судьбу, — раздражённо гремит «секретарь».

Соберись!

Босыми ногами я шагаю на платформу. Она похожа на холодный золотой слиток. Словно небольшие разряды проходят через кожу на моих стопах так, что мне хочется как можно скорее спрыгнуть обратно. Тут в моём сознании щёлкает.

Я тут не в первый раз.

Кажется, сама судьба поймала меня за пятки, и стремительно высасывает из меня душу. Я физически чувствую вытекающую из меня энергию и напряжённо смотрю на пустые трубки. Задерживаю дыхание и судорожно вспоминаю, что Грея говорила про пустые души, но спустя мгновение трубки окрашиваются в разные цвета, и я выдыхаю.

Там есть дымчато-белый, океанский синий, глубокий зелёный, оранговый и коралловый, но все они расплываются у меня перед глазами на фоне ползущего всё выше и выше чёрного. Панель у моей груди наклонена в сторону Говорящего на языке чисел, но она двухсторонняя, и я вижу, как мелькают цифры на многочисленных циферблатах.

Я не знаю, что они значат, и на каком из циферблатов сосредоточить внимание. К счастью, Говорящий на языке чисел справляется без меня:

— …Интеллект четыреста и три с четвертью, фантазия сто восемьдесят. Мрак, хм… — он поправляет очки и жуёт губы, будто увидел незнакомые прежде цифры и не знает, как подставить их в свою безумную формулу.

Я ощущаю тяжёлый буравящий взгляд откуда-то сверху. Поднимаю глаза и через несколько мгновений нахожу миниатюрный балкон, расположенный прямо над входом в зал и больше похожий на нишу — если специально не искать, то и не заметишь. Оттуда за мной наблюдают двое мужчин и женщина. Моё внимание привлекает мужчина с коротко стриженными серебристыми волосами, которые словно заиндевели. Его глаза сканируют и разбирают меня на частицы. Чувство такое, словно я снова без одежды, а под ногами не платформа Ауромера, а обжигающая кожу корка льда. Непроизвольно переступаю с ноги на ногу.

— Стой спокойно! Не мешай. И так расчёт не сходится, — Говорящий на языке чисел возвращает меня в причудливую реальность. — В Мрачном доме будешь чужой, но столько мрака…

— Только не в Мрачный дом, — твёрдо произношу я. — Делайте со мной, что хотите, только не в Мрачный дом.

Упрямо гипнотизирую золотую панель, от которой зависит моё будущее. Она, как паук, смотрит на меня, множеством глаз-циферблатов. От неожиданности я вздрагиваю, когда числа на циферблатах начинают меняться. Из зала доносятся шепотки толпы, Грея нервно крутит тонкими пальцами кулон на груди, а Секретарь наклоняется в кресле вперёд, словно с такого расстояния хочет разглядеть показания Ауромера. Тяжесть взгляда сверху не пропадает ни на секунду, но я не решаюсь ещё раз с ним встретиться и просто жду своей участи.

— Такого у нас ещё не было. Интересно, интересно… — удивлённо бубнит Говорящий на языке чисел, взлохмачивая седые волосы, и вновь одно за другим произносит числа, чтобы одному ему известным образом провести судьбоносный расчёт. От волнения закладывает уши, и все его слова для меня сливаются в фоновый шум.

— Обитель хранителей, Подразделение личной охраны, — подводит итог он. — Приятной службы, Искра.

С облегчением выдыхаю. Грея взвизгивает и с улыбкой девочки-подростка на идеально правильном лице устремляется мне навстречу. Вместе мы выходим из зала.

Вур, материк Грантер

За дверью гремит музыка, этой тенью Том в ударе. На нашей половине поток посетителей пошёл на спад. Часть гостей перекочевала в клуб, а многие из оставшихся уже уделались. Ещё несколько стаканов, и тот лысый, что сидит у прохода, рухнет башкой на стол. Его товарищ, судя по затемнённым стёклам наока и характерным жестам, из последних сил следит за спортивной трансляцией, но вот-вот откинется на стуле и захрапит.

— Ставлю сотню, что не пройдёт и пяти минут, как вон тот, толстозадый, даст храпака.

— Ха, ставлю две сотни на то, что сейчас кто-то с треском вылетит отсюда, — Крепыш ухмыляется, показывая кривые зубы, и отходит от барной стойки.

Час назад не было и секунды, чтобы перевести дух, а теперь можно спокойно поизучать гостей. Только сначала ототру присохшие крошки подсластителя и помаду с бокала очередной пронора́нки[1]. Обычно они заказывают «Дейзи» — сладкое пойло для приторно сладких девиц. Простые девчонки из секторов победнее, не нашедшие лучшего выхода. Чем дольше они здесь, тем больше «раздуваются» в нужных для работы местах. Красотки, в которых из настоящего — только уши, да и то не всегда, с отёкшими от постоянных операций лицами сбиваются в стайки по две-три особи и приходят сюда в поиске увальней побогаче.

Незавидная судьба, как по мне, лучше уж ловить крыс где-нибудь в пещерах. Мясо у нас так сложно достать, что на него всегда найдётся покупатель. Я много циклов этим промышляла и знаю в этом толк. Лучше уж продавать крысиное мясо, чем собственное тело. Кому-то вроде того толстяка в костюме из термоволокна с оранговыми вставками, который за вечер влил в себя бутылку отборного зли́ттера.

Богатеи вроде него нередко заваливаются в нашу забегаловку на окраине Орана, устав от долгой дороги. Наок на его голове раза в два тоньше моего, ещё и с россыпью камней на ободе.

И зачем мужику камни?

Костюмчик на нём сто́ит, как половина нашего бара. Выбрасывать столько унико́йнов, чтобы раздеться на минуту быстрее… М-да. Ещё и выглядит, будто его засунули в мусорный пакет, а потом обмотали предупредительными лентами. Нам, простым смертным, не понять.

Толстяк встаёт, встряхивает мантэлой и она ярким, в тон вставкам на его костюме, пятном разлетается у него за спиной. Неровными шагами толстяк направляется к выходу в сопровождении самой удачливой из девиц. Прикладываю палец с чипом к сканеру, чтобы получить на счёт чаевые. Надеюсь, они такие же жирные, как его брюхо.

Пять сотен, неплохо.

Пока я забираю стакан и протираю стол толстяка, Крепыш нависает над парочкой любителей поспать под градусом. Лысый нервно моргает и пытается выдавить из себя членораздельные звуки, но все переговоры, которые когда-либо вёл Крепыш, заканчивались одинаково. Вот и в этот раз он хватает за шкирки и волочит к выходу два барахтающихся тела. Орёт музыка, но я слышу шум падающих тел и крики. Дверь захлопывается.

Полируя тряпкой очередной бокал, я замечаю странного персонажа. Он сидит в дальнем углу бара. Новая мода, что ли, зачем так много геля на волосах и что за цвет? Ладно ещё привычный зелёный или фиолетовый, но красный? Кто в здравом уме захочет краситься в цвет кирсанов… Чем дольше я на него смотрю, тем яснее, что он не вписывается в окружающую обстановку, как бутылка коллекционного злиттера в пункт выдачи питания где-нибудь на окраине Ангрэма. Слишком правильный профиль, слишком прямая спина, в нём всё как-то слишком. Как говорила моя бабуля, «чувствуется порода».

Чего стоят длинные волосы, какие сейчас носят только радикалы или нюхачи. Нюхач? Но чтобы достать «пыль» — наночастицы для защиты органов дыхания, — нужно столько уникойнов, что хватит на покупку этого бара, а может, в придачу и парочки соседних. К тому же вдыхать её придётся каждые несколько месяцев. Да и что мог забыть «чистенький» из Бэлта в нашей дыре? Такие заглядывают только в правобережную часть Орана.

Но что-то не сходится. Если радикал, то где его защитная маска? Радикалы против чипирования, значит, и новой модели наока с защитным полем у одного из них быть не может, а желающих подышать «свежим» воздухом и снять маску на улице в республиках давно нет. Это как прогуляться голышом. Хотя… По пьяни мог и уронить на пол, но наок… Вроде и простой, без лишних украшательств, похожий на наоки прошлого поколения, которые работали через голосовые команды, но слишком тонкий для радикала. При этом тёмная одежда. Хм.

О, подземные глубины! Даже если он из Бэлта, надо быть баганутым на всю голову, чтобы нарядиться в белое в наших краях.

Я киваю своим мыслям. Совсем не помню, как он вошёл. Наверное, как раз во время наплыва гостей, когда не было времени даже на спринт до туалета и мне на помощь с кухни пришёл Дэн.

Пока я привожу в порядок ещё пару столиков, «цветной» продолжает неподвижно сидеть в полном одиночестве. В той части зала ещё с прошлого цикла барахлит подсветка, так что отсюда можно лишь догадываться, что у него в стакане. Ставлю на то, что либо жижа, либо злиттер. Если второе, непонятно, почему его ещё не окружили проноранки? Или он их всех уже отшил? Интересно.

Ну что ж, посмотрим поближе, что ты за зверь такой. Я поправляю волосы, втягиваю живот и иду к красноголовому, но по мере приближения начинаю забывать, зачем шла. Теперь я вижу не только профиль: на виске кровоподтёк, однотонный чёрный костюм порван на рукаве так, что виден рельефный бицепс. Спортсмен? Попал в драку? На скуле то ли ссадина, то ли грязь. Но самое жуткое — глаза старца на молодом лице. Их будто коснулась сама смерть, покрыв сединой концы и без того светлых волосков на бровях и ресницах. Он гипнотизирует стену стеклянным взглядом, зрачок расширен, и кажется, что его глаза чёрные, как у злого духа. Меня он не замечает.

Вот и сваливай подальше, пока не поздно!

А если он убил кого-то и припёрся сюда отметить? Может, и на волосах не краска?

В нашем баре сидит какой-то беглый маньяк, и всем плевать. Куда смотрели Крепыш и Дэн?

Тупые идиоты!

Ещё кирсанов тут не хватало. Но цветной шевелюрой у нас никого не удивишь — свобода самовыражения всё-таки. Разбитые физиономии у мужиков в баре тоже не редкость. Дэн не стал бы лезть к посетителям, если они не нарушают порядок и платят по счетам, — себе дороже. А Крепышу плевать, даже если сюда стекутся все помои Ангрэма, лишь бы они соблюдали правила и воняли не сильнее, чем он сам. Да что говорить? Пока не подошла, сама не заметила ничего странного.

— Прошу прощения, вы не ранены?

Что за бред ты несёшь? Сваливай-сваливай-сваливай!

Надо просто уйти и не искать приключения на свою задницу, но мой язык зачем-то снова шевелится:

— Я могу вам чем-то помочь?

Просто заткнись, Аннэт! Заткнись и сваливай!

Он не реагирует, а я стою, наклонившись, с фальшивой улыбкой.

Сожри тебя каракрот! Ещё можно сделать ноги.

Тут эти прекрасные и ужасные глаза наконец медленно фокусируются на мне. По коже бегут мурашки, и я запоздало осознаю, что мочевой пузырь, кажется, переполнен. Тихий, какой-то механический, голос произносит:

— Нет.

Он залпом опустошает стакан, резким движением возвращает его на стол и снова таращится на стену, а я оборачиваюсь и проверяю, не появилось ли там что-то новое за прошедшие пять минут. Но нет, всё та же обшарпанная стена.

Может, это не человек, а какой-то новый вид киборгов?

Летучую мышь тебе на плечи, что за чушь!

Хотя… Я замечала похожий взгляд раньше: у брата Давида, который несколько циклов сидел на псиле. Он завязал, но словно больше не способен испытать ни одного человеческого чувства: я ни разу не видела его смеющимся или злым; он равнодушен к физической боли и никогда не вспоминает о прошлой жизни. Но в братстве находится место даже людям без прошлого. В нём и такие, как брат Давид, обретают смысл.

Могу ли я привести в братство этого человека? Если он из Бэлта, его уже наверняка ищут кирсаны. Привлекать к себе их внимание может быть слишком опасно. Нельзя поднимать шум. С другой стороны, если всё так, он может быть очень полезен. К тому же наш кровавый гость пришёл сюда, и пока никто, кроме меня, не обратил на него внимания, может, сам Владыка прислал его?

— Эй, мадама! Налей-ка нам ещё вашего мерзкого пойла! — гремит кто-то из шумной компании в другом конце зала.

Я забираю пустой стакан и иду за очередной бутылкой депры, чтобы поскорее успокоить этот сброд и не привлекать внимания к незнакомцу.

По пути уворачиваюсь от шлепка по заднице, но тут же налетаю на угол стола.

Вот каракрот!

Я еле сдерживаюсь, чтобы не схватиться за ушибленное место. Бедро ноет так, что я отчетливо представляю наливающуюся гематому, а то и трещину на бедренной кости.

Всего лишь синяк, прекрати накручивать себя по пустякам.

Всё эта дурацкая униформа. В ней я похожа на одну из проноранок. В окне бара отражается моя копия. На ней короткие шорты, плавно переходящие в чёрные чулки с кислотными полосками по бокам, ещё более короткий топ, который всё время хочется натянуть до пупа, но тогда грудь окажется у всех на виду. Единственный нормальный предмет одежды — безразмерная куртка, которую не испортить даже розовыми лацканами и капюшоном. Ну и, конечно, мои любимые салатовые кроссовки, они даже в блёклом отражении кажутся яркими.

Следующие часы тянутся, как старая безвкусная жвачка, но я успела узнать у Дэна, что незнакомец в углу был немногословен. Сказал ему: «Злиттер» — и, не смотря на цену, приложил палец к сканеру.

Посетители один за другим выплывают из бара: кто в одиночку, кто в обнимку с проноранкой, а кто менее удачливый — в объятиях Крепыша. Красноголовый же продолжает сидеть неподвижно. Может, просто заснул с открытыми глазами?

Бр-р-р. Тебе лучше держаться от него подальше.

Когда музыка в клубе затихает, а парни с кухни уже ушли отсыпаться, остаемся только мы с Крепышом и два посетителя, включая красноголового. Вижу, что Крепыш теряет терпение и уже готов вышвырнуть их отсюда, но я убеждаю его, что справлюсь с ними сама. Тем более ни один, ни другой не выглядят буйными. Второй на вид — обычный рабочий из Серны, топящий в депре свои надежды на счастливое завтра. По моим расчётам через полчаса он отправится домой переодеться в форму, а дальше — на ненавистную фабрику, ну или просто сбросится с моста. В другой раз, возможно, я бы выбрала именно его, но сюда забрёл этот треклятый «маньяк»… Слишком загадочный, чтобы не обратить на него внимания, слишком красивый, чтобы забыть про него, и слишком потерянный, чтобы не рискнуть ему помочь. Остаётся надеяться, что он не конченый психопат и я переживу наше знакомство.

Крепыш оказывается на удивление сговорчивым. Наверняка решил, что с этими двумя не помахать кулаками: слишком мирные и тихие, а значит, не представляют для него никакого интереса. Внешняя подсветка деактивирована, дверь на улицу можно открыть лишь изнутри, а дверь в клуб заперта.

Остаёмся только мы с вами, мальчики!

Крепыш выходит из бара в момент, когда включается выпуск новостей. Я щедро наливаю в стакан пра́уэра. От знакомого бульканья бутылки начинает немного трястись левая рука, и прозрачная жидкость чуть не выплёскивается из стакана. После вступления в братство я ещё ни разу не промочила горло. Боюсь и в то же время жду, что в новостях с пометкой вроде «особо опасен» покажут моего незнакомца. Рабочий, заметив на проекции утренний выпуск, вздыхает и обречённо плетётся к выходу.

Я делаю глоток. С непривычки дыхание перехватывает, а по пищеводу прямо в желудок прокатывается огонь.

У меня начинаются гипергидроз и тахикардия. Вспотевшие ладони липнут к стакану, а сердце колотится так бешено, будто я пробежала марафон. Вместо того чтобы проверить чаевые, я сажусь за пустой стол и смотрю то на проекцию, то на красноголового.

Сначала говорят о том, что «благодаря успешной инициативе по созданию зелёных зон» уровень загрязнения воздуха в Ангрэме упал до минимума за последние десять циклов.

Сырые терронго им на ужин! Померили бы уровень загрязнения в Серне или Че́рне.

Я горько ухмыляюсь, вспоминая мутную вязкую дымку и нескончаемые потоки песка из Пустоши Ниртоса, что впиваются иголками в любой открытый участок кожи.

Я касаюсь костяшек пальцев, но ничего не изменилось. Много циклов назад я вырвалась из Черны, а кожа на кистях, шее и лбу до сих пор наощупь грубее. Хорошо хоть бо́льшую часть лица скрывали защитная маска и очки. Я не представляю, что сделал папа, чтобы достать мне очки. Даже с небольшими царапинками и облупившейся краской они были бесценны.

Детям рабочих Черны по какой-то наверняка «успешной инициативе» бесплатно выдают наоки. Проблема в том, что «инициатива» рассчитана на детей старше восьми, а очередь такая, что по факту получить наок можно не раньше пятнадцати. Мой лучший друг, Марк, которому повезло меньше меня, с десяти циклов из-за песка начал терять зрение. Втайне ото всех я давала ему свои очки и до сих пор временами, даже находясь дома, чувствую, как глаза царапают и жгут несуществующие песчинки.

Во рту горько то ли от прауэра, то ли от мрачных воспоминаний. Диктор уже вещает об открытии новой башни «Виттала», куда съезжаются лучшие биоинженеры республик, чтобы создать ещё одну чудо-сыворотку. И, конечно, ни слова о том, что её цена будет такой, что дешевле умереть и родиться заново, чем купить её. В госпиталь Серны, где я работала, ни одна волшебная сыворотка так и не доехала.

Выпуск прерывается на рекламу. Отлично сложенные мужчины в одинаковых серых костюмах и салатовых касках стоят, держа в руках кто огромный молоток, кто кирку, и улыбаются. Трое из них по очереди говорят: «В Глу́зо не работают — в Глузо зарабатывают», «Забудь про кондиционер. Запомни сумму в па́ктуме»[2], «Труд в Глузо — достойная жизнь в республиках. Стань частью нашей команды». После чего рабочие ещё радостнее улыбаются и машут руками.

Спорим, эти весёлые придурки ни разу не были на шахте?

Неужели кто-то в Совете рассчитывает на то, что, если покрасить каски в самый популярный цвет текущего цикла и напялить их на головы каким-то светящимся от счастья идиотам, станет больше желающих отправиться в аномальную зону под Ангрэмом, где не работает никакая современная техника, включая роботов, а смертность даже выше, чем среди рабочих Черны?

Наконец, доходит до рубрики с чрезвычайными происшествиями. Рассказывают про страшную аварию, что совсем недавно произошла на аэрошоссе где-то на въезде в Оран.

О, сердце Вура, это же где-то совсем рядом!

Грузокапс с отказавшей системой управления на бешеной скорости «собрал» несколько легковых. Уже известно о шести погибших и четверых раненых. Мелькают кадры с места событий: видны обломки капсов, один из них вылетел с аэрополотна прямо в пешеходную зону. Ведущий сообщает, что падение замедлило защитное ограждение, но «капс восстановлению не подлежит». Дальше включается запись трансляции с наока одного из очевидцев: слышны крики, вокруг перевёрнутого капса толпа, к месту аварии бегут кирсаны.

Потом череда крупных планов: брызги крови на тротуаре, повсюду валяются вещи. Видимо, кто-то из пострадавших отправился в путешествие.

Паршивая, конечно, была идея.

Из салона перевёрнутого капса начинают кого-то вытаскивать. Это мужчина в чёрном. Его держат двое, сначала он просто болтается у них на руках, а потом приподнимает голову и постепенно приходит в себя. Вырывается, шатается, падает, но рвётся обратно к капсу. Он пытается выломать покорёженную дверь. Её так глубоко вдавило в уцелевшую половину капса, что становится понятно — того, кто сидел за этой дверью, уже не спасти. Несколько человек оттаскивают беднягу от загоревшейся груды металла. Его бьёт дрожь, а возможно, не его, а перепуганного оператора.

А потом взрыв. Яркое пламя поднимается в небо, камера дёргается вбок, но тут же возвращается. Мужчина с потемневшими от крови волосами пытается вырваться и кричит, но его удерживают на безопасном расстоянии. За первым взрывом следует второй. Пламя уничтожает всё, что осталось от капса.

Теперь родственники не смогут даже развеять прах, не пройдёт и часа, как ветер разнесёт пепел по улицам.

Это запись, он уже давно всё разнёс.

Мужчина в кадре опускается на колени и что-то безумно шепчет. Но слов не разобрать, оператор уже повернулся в сторону и снимает останки на улице. Капс упал прямо на людей. Циклы в госпитале не прошли даром, но сейчас я еле сдерживаю подкатывающую рвоту.

Диктор говорит, что «детали произошедшего уточняются», «устанавливаются личности пострадавших», «один мужчина от госпитализации отказался». И тут я перевожу взгляд на гостя в углу. Он смотрит не на стену, а на проекцию. В его глазах такая боль, что сотни иголок впиваются в моё сердце.

Я не выдерживаю, отвожу глаза и бросаюсь к бару, по пути запинаюсь о ножку стула, еле сдерживаюсь, чтобы не заскулить от боли, и прячусь за стойкой. А потом тру скрипящий и давным-давно натёртый до блеска стакан.

Нас ждут проблемы. Давай просто выйдем, закроем бар и разбежимся каждый в свою сторону.

Я перевожу взгляд на безмолвного мужчину в другом конце бара и ставлю стакан на место.

Нет-нет-нет!

Дорога от бара, которая обычно занимает у меня не больше двадцати минут, растягивается на час. Мы медленно плетёмся, потому что бледно-реснитчатый едва переставляет ноги. От него разит дымом, и, кажется, ему без разницы, куда и зачем мы идём, — до сих пор он не задал мне ни одного вопроса. Я же несу всякую чепуху про то, что осталось совсем недолго и всё будет хорошо.

Конечно, не будет.

Ветер покалывает открытую кожу тысячами крохотных песчинок. Каракрот подери, как же сложно не пялиться на лицо моего спутника. На нём нет ни маски, ни отливающего синим защитного поля от наока. При этом он ещё ни разу не кашлянул и даже не прочистил горло…

Либо нюхач, либо волшебник.

Только я теперь не верю в сказки.

Серость улиц прорезают первые лучи оранги. Обычно я люблю возвращаться домой из бара. Пограничное время между светом и тенью, когда в пешеходной зоне ещё пустынно, мерно гудят ползающие то тут, то там роботы-уборщики. Между домов мелькает, набирая цвет, оранга, и кажется, что без привычных для светлого времени толп и давки, воздуха становится больше. Только эта прогулка не из приятных.

Мне не по себе от того, что я добровольно тащу к себе незнакомого мужика, которого совсем недавно показывали в новостях, но я помню, в каком состоянии была я, перед тем как согласилась вступить в братство, и отгоняю тревожные мысли прочь.

Ты могла бы просто отвести его в госпиталь, а завтра, когда он придёт в себя, рассказать ему о братстве.

Если моя интуиция меня не подводит и он действительно нюхач, то не пройдёт и часа, как его переведут в элитный госпиталь Бэлта, куда мне никогда не попасть, а он может быть очень полезен для братства, так что я просто продолжаю болтать:

— Знаешь, в Серне запустили программу по обмену наоков. Сдаёшь старый и бесплатно получаешь новый. У нас в баре уже все поменяли, а я никак решиться не могла, боялась. Всё-таки какую-то штуковину имплантируют прямо в мозг. Ну… может ведь начаться инфекция или даже иммунная реакция. Но Дэн так расхваливал, особенно эти ви-сферы… Сейчас все кому не лень их создают. Говорят, можно даже разбогатеть. Создаёшь, и, если твоя ви-сфера выйдет в топ, можно сделать платный доступ. Ну, я и решилась. Буквально светов десять назад сходила, обменяла. Чип крошечный оказался, вживили, я даже не заметила. В общем, всё обошлось, Владыка уберёг. Я это всё к чему? Ты тоже свой поменять можешь, если хочешь, хоть завтра сходим.

В ответ ожидаемо никакой реакции.

— Я много болтаю, да? Ты не переживай, это только когда нервничаю. Хирург, которому я ассистировала в госпитале, говорил, что у меня словесное недержание, — из меня вылетает нервный смешок.

Плечо уже отваливается под весом мужского тела, ткань в месте крепления мантэлы трещит.

Только не это!

Я так долго засматривалась на мантэлы. Последние циклы все в республиках на них помешались… Более короткие, чем вышедшие из моды шанта́хи, они напоминают свисающую кожу ящеров, в честь которых и получили название. А ещё стоят столько, словно их шьют из золота, не меньше.

Правда, хоть мне и пришлось экономить весь прошлый месяц, а ещё брать дополнительные смены, но моя мантэла стоит каждого потраченного на неё уникойна. Чуть поворачиваю голову и смотрю на салатовую с тонкими вертикальными полосками в местах складок ткань, что укрывает мою спину. Яркая настолько, что видно даже издалека. Она идеально подходит к кроссовкам, и в ней я чувствую себя увереннее, словно мне передалась часть силы этих могучих ящеров с Мата. Но и она не безгранична.

Уже несколько раз я была в шаге от того, чтобы отказаться от безумной идеи по спасению красноголового, добежать до дома, рухнуть на кровать и просто уснуть. Только достаточно посмотреть на него, и я продолжаю терпеть и дальше переставлять ноги. Я слишком хорошо знаю, каково это — остаться наедине с собственным горем.

Когда мы доползаем до здания, где я снимаю квартиру, я уже готова расплакаться от счастья. На входе привычно обдаёт потоком воздуха, чтобы вошедшие не притащили с улицы песок. Хотя песок вряд ли сильно бы испортил окружающую обстановку. Дома в Серне не ремонтируют, поэтому серая краска местами лопнула, а кое-где отходит целыми кусками, оголяя бетонные стены. Те участки, где она ещё сохранилась, уродуют надписи какого-то недоделанного художника. Лифт с грохотом раскрывает нам свои двери и встречает кисловатым запахом. Я жду отвращения на лице незнакомца, но там по-прежнему только пустой взгляд.

Запихать в мою квартирку эту полубессознательную тушу — целое испытание. Он уже второй раз налетает на стену, а мне приходится выдохнуть, потому что это единственный способ протиснуться самой и затащить его внутрь.

Я активирую подсветку, потихоньку отпинываю под кровать валяющийся на полу носок, туда же отправляется и белый плюшевый кролик, что сидел на моём одеяле.

Прости, Родж!

Я оставляю мужчину в комнате, сама возвращаюсь в коридор, иначе не открыть дверь в душевую. Плещу воду на лицо и немного перевожу дыхание. Голова после смены плохо соображает.

Поздравляю, Аннэт. Ты опять нашла приключения на свою задницу.

Пока меня не было, красноголовый успел сползти по стене и теперь совсем обмяк. Снимаю с него наок, чтобы промыть волосы, свой оставляю — всё равно водостойкий. Кручу в руках тонкую полоску металла с парой изящных линий и практически незаметным наушником, по весу он раза в три легче моего. Линзы очков с небольшим переливом, а на обороте буква «В». Конечно же, изготовлено «Витталом». Ничего лишнего, но видно, что модель качественная и дорогая, хотя я и не могу вспомнить её название.

Я кряхчу, пока заталкиваю тяжёлое обмякшее тело в душевую. Случайно задеваю его головой косяк.

— Ух. Прости! — Ему мои извинения как Совету проблемы Черны, так что я продолжаю своё дело и начинаю утрамбовывать в душевую его ноги, они оказываются слишком длинными для моей ванны.

— Ну куда тебе такие палки, а? — бубню я себе под нос.

Чёлка лезет в глаза и ужасно раздражает, а над губой выступает пот. Надо бы включить кондиционер… Обычно я активирую его лишь на время сна, но сейчас всё-таки не лучшее время экономить на энергии.

— Фуф. Наконец-то!

Как могу аккуратно стягиваю с него костюм, смотря куда угодно, кроме крепкого мужского тела передо мной, и впадаю в ступор.

И чего ты не снимаешь с него боксеры? Как тащить незнакомого мужика к себе домой, так ничего. Не боимся. А тут мы вдруг нежная девица?

Представляю, что я в медицинской форме — это всегда срабатывает, — отворачиваю голову и стягиваю с него трусы. Они чёрные, как и его костюм. Без единой надписи или рисунка.

Да неужели?

Я включаю воду. Следить за тем, чтобы он не рухнул, и одновременно промывать волосы — та ещё задачка, так что приходится коленями зафиксировать плечи. С его головы стекает кровавая река, но я уже вижу светлые волосы.

Убавь напор! Такими темпами половина зарплаты уйдёт на воду.

Ткань костюма неприятно липнет к телу, и я жалею, что сама не разделась.

Ха! Вот был бы кадр, ты голенькая обхватываешь его коленями…

— Заткнись!

Я аккуратно промакиваю кожу незнакомца полотенцем, оно у меня одно — ярко-розовое, когда касаюсь им подтянутого мужского тела, от дикости происходящего нервно подхихикиваю. Спустя ещё минут десять выдыхаю:

— Готово.

Спина отваливается, а ноги дрожат от напряжения. Я шлёпаю его по лицу, чтобы привести в чувство. Ещё немного, и я сама упаду на пол.

— Эй, здоровяк, вставай! — Он не реагирует, и я брызгаю ему в лицо ледяной водой.

После чего мой гость только приоткрывает глаза и хлопает своими длинными ресницами. От воды они немного потемнели, но белые концы теперь смотрятся ещё более странно. Возможно, так выглядел снег, про который рассказывала сказки бабуля?

— Вставай-вставай, я не дотащу тебя. — Кажется, медленно до него начинает доходить. — Вот так, тут недалеко. Давай, ещё пара шагов. Повезло тебе, что я не во дворце живу, а то бы до завтра ползли!

Я укладываю его на кровать. Она так скрипит, что, кажется, сейчас проломится, но всё-таки выдерживает. Я накидываю на нижнюю часть его тела одеяло, а то так и буду коситься, куда не надо. Достаю аптечку и прауэр — прихватить его из бара было отличной идей — и начинаю накладывать швы. Мой гость безучастно таращится в потолок и даже не моргает. Психогенный ступор?

Когда-то давно, кажется в другой жизни, когда я ещё проводила каждую тень в госпитале, наслушалась я мужских криков и насмотрелась пустых рыданий из-за мелких царапин. А этот даже не дёргается, пока я плещу прауэр, а потом один за другим вытаскиваю присохшие куски пластика и ткани из рваной раны у него над третьим левым ребром. Пожалуй, самая серьёзная из отметин, что остались ему на память после аварии. Не считая тех, что у него на сердце, конечно. Те залатать будет не так просто.

— Перепало тебе, конечно, но ты живучий.

Переломов нет. Кроме пары поверхностных резаных ран, только наливающиеся гематомы и небольшие ссадины. На его теле нет ни одной татуировки, нет и лишнего жира или раздутых сверх меры выпирающих мышц, как у Крепыша. Только здоровая, ну, сейчас почти здоровая, сила. Заканчиваю осмотр и отворачиваюсь.

Пока я убираю аптечку и сортирую мусор, он засыпает.

Хотела затащить красавчика в свою постель? Получай.

Да уж, о таком я точно не мечтала. Во сне он хоть и занимает всю кровать, но кажется каким-то домашним и беззащитным. Даже потрёпанный, весь в ссадинах и ушибах, как же хорош! Прямые мужественные губы, сильные руки, а его длинные волосы непривычно натурального цвета, чем-то похожего на злиттер. Тянусь, чтобы расправить их, но отдёргиваю руку.

Эй, завязывай! Неизвестно, что будет, когда этот красавчик проснётся.

Вместо светлых волос провожу рукой по бежевому клетчатому одеялу. Оно тонкое, местами с выцветшей краской и парой заплаток, но под ним снятся самые лучшие сны.

— Прости, сейчас ему ты нужнее.

Я пытаюсь раздеться, но мокрая ткань намертво прилипла. Вот бы сейчас костюм толстяка из бара, такой снимается автоматически. Психую, но всё-таки выбираюсь из липких холодных штанин, до последнего цепляющихся за мои голени.

Я опускаюсь на корточки и приваливаюсь к кровати. Нужно передохнуть хотя бы пару минут, ноги гудят, и нет сил даже доползти до стула. Я обхватываю колени руками и бросаю последний взгляд на клетчатую ткань. Сейчас бы завернуться в неё с головой, и сразу стало бы так уютно. Прикрываю отяжелевшие веки.

— Внимание! Зафиксировано снижение температуры тела. Возможно переохлаждение, — врывается в мой сонный мозг уведомление наока.

Ещё гипотермии нам не хватало.

Похоже, я вырубилась прямо на полу под кондиционером. Тело знобит.

От неудобной позы или от того, что я забыла снять наок, онемел затылок и давит виски. А может, сказывается выпитый стакан прауэра.

Нечего было заливать в себя всякую дрянь!

Я ныряю в домашние шорты и майку, выключаю кондиционер и завариваю го́чу. Пусть в республиках она и не пользуется популярностью, потому что её пьют горячей, но бабуля её любила, и у меня всегда припасено немного заварки. Я делаю пару глотков. Обычно я пью гочу, когда скучаю по бабуле, и стоит горячему травяному напитку пройти по пищеводу, как на меня накатывает тёплая грусть, но тело постепенно согревается.

— Ну что, милый, давай узнаем, кто ты такой, — произношу вслух я и направляю мысленную команду на голосовой вызов.

— Хей, Мит, нужна твоя помощь, — говорю я. Мой наок позволяет поддерживать мысленную беседу, но в «Виттале» так и не научились нормально воспроизводить человеческие интонации, поэтому во время звонков я по-прежнему переключаюсь на голосовой режим.

— Соскучилась, красотка? — звучит в наушнике бодрый голос Мита, моего информатора из братства.

— Есть кандидат. Нарой о нем всё, что сможешь. Сейчас, сек. — Я снимаю спящего незнакомца, отправляю Миту кадр и только после этого понимаю, что мой гость во сне скинул с себя одеяло.

— Это точно кандидат, а не твой любовник? — интересуется тот.

— Ха-ха, очень смешно. Нет, сожри тебя каракрот, это не мой любовник, а герой вчерашних новостей, и я хочу знать о нём всё.

Вур, материк Мата

Верхняя часть пещеры над подземным озером, будто звёздами, усыпана шу́ками.

Мы здесь так долго, что я уже даже про себя называю этих светящихся жуков на матанский манер: шуками.

Ещё немного, и кожа позеленеет…

Пока я рассматриваю руку, убеждаясь, что моя кожа не изменила цвет, — ну, может, стала немного бледнее, чем обычно — шуки перемигиваются голубыми и зеленоватыми огнями. Их светящиеся отражения расплываются на воде большим сияющим пятном.

— Братья мои, — разносится по подземному залу голос Учителя. Сильный и чистый, как он сам. — Каждая тень приближает нас к выполнению нашей миссии. Я чувствую, что мы всё ближе к цели.

Светлая соль хрустит под его чёрными ботинками. А на его плече, свесив вниз хвост, сидит Хель, на которую я стараюсь не смотреть. Отвратительное создание. Мелкая уродливая пародия на асупа… Она укусила Учителя в Пустоши Ниртоса, и от её яда у него началась сильнейшая лихорадка. Мы думали, что потеряем его. А потом он исчез, и всё утратило смысл. Тоска. Отчаяние. Безысходность.

До того момента я не верил в существование Владыки. Я верил лишь в Учителя. Но, когда он пропал, я стал неистово, как перед смертью, молиться. На третью тень его отсутствия поклялся Владыке сделать во имя него всё что угодно, если Учитель вернётся. И Владыка меня услышал: Учитель вернулся. Правда, с этой дрянью, Хель, на плече.

— Владыка видит каждый наш шаг, и помните… — Учитель останавливается, и в жаждущей продолжения тишине с новой силой звучит: — Когда он явится в этот мир, каждый его сторонник получит награду, достойную собственных поступков. Продолжайте поиски. Продолжайте во имя братства и всего человечества!

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — раздаются десятки голосов.

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — отзывается Учитель.

Потом он раздаёт, как всегда, краткие и чёткие указания. Кто-то отправляется на поиски, кто-то — собирать плоды питы. Доходит очередь и до меня.

— Брат Джери, ты на охоту. С тобой Келеле́о.

Е-е-е!

Держись, крепкий даркхорский каменюга, Джеррайя тебя расколет!

— Отправляйтесь на юго-восток. Мауэнииа даст вам асупа.

Я склоняю голову перед Учителем и нахожу среди собравшихся Келелео. Он не общительнее матанов, и пока мне не удалось ничего нового узнать о его родине, но я не сдаюсь.

— Напарник, — я хлопаю его по спине. У него типичный даркхорский разрез глаз, но сейчас он прищуривается настолько, что зрачков практически не видно. — Ну что такой хмурый? Мы сработаемся, гарантирую. Как болт и арбалет. Асуп и матан. Джеррайя и Келелео — команда мечты!

Кажется, из его рта вылетает отборная даркхорская брань, но даже она выходит какой-то рычаще мелодичной, как и весь даркхорский язык. Жаль, сестра не успела нормально научить меня на нём говорить.

Витта рассказывала, что наш отец был чистокровным даркхорцем, а мать республиканкой. Отец возил горные травы с Даркхоров и продавал в республиках, так они и познакомились. Я практически не помню родителей. Учитель заменил мне отца, а Витта — мать. Какой же она была красивой… Длинные по-даркхорски тёмные волосы, но глаза гораздо шире, чем у Келелео, а ещё у неё была самая добрая на Вуре улыбка.

Во мне же сильнее оказалась кровь матери, и, несмотря на тёмные волосы и немного раскосые глаза, вряд ли кто-то заподозрит наличие у меня даркхорских корней. Слишком высокий рост и широкие плечи.

Мауэнииа уже ждёт нас на выходе из станэй вместе со знакомым асупом. Рядом других ящеров седлают братья, которых Учитель отправил на поиски. Пешком по джунглям не особо разгуляешься, и, когда нужно преодолеть большое расстояние, асупы — единственное доступное в аномальной зоне Мата средство передвижения. Точнее есть ещё и пина́кхи, но этих мантэл местные в основном используют для транспортировки грузов. Для вылазок они слишком огромные и неповоротливые.

— Мауэнииа, опять будешь за мной подглядывать или этой тенью оставишь нас наедине с ящерицей?

Асуп шипит и разрывает перед собой землю, выражая своё презрение.

— Екха имиа Шеуэесст, — Мауэнииа указывает на асупа.

— Шевес? — переспрашиваю я.

— Шеуэесст! — нижние уши Мауэнииа приходят в движение.

— А! Шелест, так бы сразу и сказал. Джеррайя, Келелео и Шелест идут, дрожите, пернатые!

Вместо ответа я слышу хоровое шипение.

— Не пхыитухыифахиссиа! Тумахи на тфа шакха фпехыёт, — Мауэнииа касается пальцем виска.

— Да не придуриваюсь я, ладно-ладно.

Я шагаю к джунглям, но Мауэнииа бросает мне вслед:

— И песс птитсиэ не фассфхыащахиссиа.

— Ой всё! Принесу я тебе птицу, принесу, — отмахиваюсь я.

Стоит лишь поравняться с первыми деревьями, как асуп в один прыжок скрывается за кустами. Всё, что напоминает о его существовании, — шелестящие ветки.

— А с Мауэнииа рядом шёл и ничего, зазнавшаяся ты ящерица!

Сюда охотники ходили реже, поэтому приходится взять в руку мачете, и прорубать себе путь.

— А как тебя лучше называть? Кел или Лео?

— Никак.

Жёсткая ветка, которую я не заметил, оцарапывает щёку.

Повезло, хоть без шипов.

И, судя по звуку, следом она отлетает прямо в Келелео. Тот матерится.

Ой-ёй.

— Значит, Лео. Слушай, а правда, что в Даркхорах тоже есть аномальная зона, или вы просто староверы и, как верданы вместе с радикалами, против роботизации?

Лео отходит в сторону и тоже работает мачете. Следующий час мы молча кромсаем ветки.

Здесь очень странные растения: у некоторых вообще нет листьев, у некоторых надутые, с налётом немного напоминающим воск, как у вэ́са под ногами. Траус говорил про этот налёт. Вроде как, он защищает от поджаривающих лучей оранги во время света. Защищает вполне успешно, потому что я задеваю лезвием покрытый налётом лист, и из него с хлюпающим звуком брызжет какой-то гелеобразный сок. Приходится в очередной раз протирать мачете. Пыльца на цветах неподалёку светится, привлекая насекомых.

Да-а-а. Чуждый людям, но, если присмотреться, по-своему красивый мир.

Я засмотрелся и отстал от Лео, поэтому рублю всё мешающее мне продвинуться вперёд в два раза быстрее, пока его рюкзак не появляется в пределах видимости.

— Я слышал… — дыхание немного сбивается, — на вершинах… гор в Даркхорах сохранился древний… лес, ты был там? — Лео не обращает на меня внимания.

— Что, даже про лес… не ответишь? — Я останавливаюсь и перекидываю мачете в другую руку. — А извержение Даркхора видел? Говорят… Около него постоянно трясёт. Жутко, наверное, жить у подножия.

— Не шуми, если не хочешь, чтобы риес сожрелли! — шепчет Лео агрессивно и тыкает в меня мачете.

— Ты хотел сказать, нас сожрали? А знаешь, в чём твоя проблема? Надо больше общаться с братьями! Вот я, например, мог бы помочь тебе избавиться от акцента, а ты бы поделился парой историй о Даркхорах, не сложно ведь, правда?

— Зачем? — Он до сих пор обгоняет меня на пару шагов, но нельзя упускать редкий шанс на диалог, и я работаю мачете ещё быстрее. Как настоящий мастер боевых искусств.

Ву-у-ух. Хлюп. Чвяк. Ву-у-ух. Хлюп. Чвяк…

— Зачем избавляться от акцента или рассказывать?

— Второере.

— Не «второере», а второе. Просто интересно, расширяю кругозор. — Не скажу же я ему, что мечтаю когда-нибудь собственными глазами увидеть родину отца. Может, даже отыскать родственников…

Однажды, когда я больше не буду нужен Учителю. Сейчас его миссия важнее.

Сквозь ветви я вижу тёплый мерцающий свет вдалеке. Отсюда ствол питы похож на волнистые волосы одной из моих девчонок. Я не помню, как её звали, но за этой красоткой из Бэлта я бегал почти месяц, прежде, чем она сдалась и оказалась в моих объятиях.

А теперь я обнимаюсь только с питами, пока на них лезу…

Добравшись до дерева, мы останавливаемся. Я стираю пот со лба и всматриваюсь в углубления у корней.

— Поглядывай, не повреждён ли где мах? Пекуны часто маскируют вход в нору, — еле слышно шепчу я, Лео кивает.

Он обходит ствол с левой стороны, я двигаюсь в противоположном направлении. Замечаю следы земли на кучерявых стебельках маха. Хочу посмотреть ближе, но камень под ногой проскальзывает вперёд, и я с грохотом валюсь задницей на жёсткий изогнутый корень. С каким-то диким «крь-а-а-а» из-под корней выскакивает пекун. Лео отпрыгивает и судорожно пытается содрать со спины арбалет.

Когда он, наконец, стреляет, пекун уже далеко.

— Вот только не надо этих осуждающих взглядов! Поскользнулся я, с кем не бывает…

Лео движением головы указывает на ствол, я понимаю его без слов и, поникшие, мы собираем в термосы свежий сок питы. Даже со специальным напылением внутри термоса уже следующей тенью он затвердеет. Если вовремя не обновить содержимое, термос можно использовать только как утяжелитель.

Я смотрю на Лео. Кажется, он был в одном отряде с братом Кирланом, который сгорел заживо. Однажды их отряд задержался, и пришлось возвращаться уже при свете. Я слышал разные истории: то ли Кирлан поленился набрать сок, то ли просто забыл, но в нужный момент его термос оказался пустым, а поделившись с ним, умер бы кто-то другой.

Смерть на Мата не бывает лёгкой. Я перевожу тему, пытаясь отвлечься от воспоминаний о погибшем брате:

— А почему ты после вступления в братство не выбрал какое-то местное имя? Почему Келелео?

— Рее нравится.

— Не «рее», а мне. Вот ещё пару раз поохотимся, и заговоришь как республиканец!

Не могу разобрать поток восклицаний на даркхорском, но думаю, они сводятся к простому «за что мне всё это».

Ха! Вон уже как лопочет! Джеррайя и не такие нирты[1] колол.

Ещё немного, брат, и из тебя польются тайны.

Двигаемся дальше, сначала я даже не замечаю, что внезапно стало гораздо легче идти: больше не приходится продираться сквозь заросли, а дорога подозрительно ровная и протоптанная.

Я прислушиваюсь и кручу головой, но не понимаю, почему вдруг стало так тревожно. Чувство опасности разгоняет кровь. И тут до меня доходит. Я резко останавливаюсь и присаживаюсь. Даю знак Лео молчать. Присматриваюсь. Передо мной огромная куча дерьма. Я сглатываю.

Мы на звериной тропе.

Дело дрянь. Мало ли кого мог привлечь крик пекуна.

Я вздрагиваю от шипения справа и в одно движение принимаю боевую стойку. Но это всего лишь асуп.

— Что ж ты так пугаешь, зверюга?

Тот шипит на меня. От потока воздуха с моей головы слетает капюшон. Потом асуп просто уходит, поворачиваясь к нам шипастым хвостом. Через пару шагов оглядывается.

Обшипел нас, как пару идиотов, а теперь предлагает пойти за ним?

Насколько я изучил асупов, они не слишком-то доверяют людям, и раз Шелест появился, нам лучше как можно скорее убраться отсюда.

Жестами показываю Лео, что нужно сменить направление. Дальше идём предельно тихо и осторожно. Шелест выбирает маршрут, где не приходится так часто работать мачете, как в начале пути. Когда оказываемся на безопасном расстоянии, шепчу:

— Возможно, ты умнее, чем я думал. — С опаской я тяну ладонь к прохладным чешуйкам на боку ящера. Замираю под его взглядом, но он продолжает мягко ступать вперёд. — Спасибо, Шелест.

Иривур, Центральный филиал

В зале, куда меня привели после измерения, лишь ряды бордовых бархатных сидений и мрачные угнетающие стены. Они навевают тоску. Я невольно прикрываю рот, пытаясь сдержать зевок. Ну хотя бы кресла мягкие.

Одна стена прямо перед креслами отличается от других. Она белая, но не менее унылая. В зале я не одна: то тут, то там в креслах кто-то сидит. Все разглядывают друг друга и перешёптываются. Не замечаю никого примечательного, как и людей в белом.

Даже Степенный не стал входить внутрь, а только проводил меня до входа, попросил держать себя в руках и заверил, что мы «обязательно встретимся позже». Остаётся надеяться, что не скоро. Он слишком скучный и медлительный, хотя немного забавный. Особенно когда вытряхивал песок из своих белоснежных, натёртых до блеска ботинок. Сам виноват, какой дурак в таком виде ходит по пляжу?

Интересно, ему пошла бы широкополая шляпа? Ворчать в такой — преступление против человечества. Подарю ему, может, хоть немного расслабится. Наверняка не пошёл со мной, чтобы наколдовать себе белоснежный пылесос, защитный костюм и убрать за мной в том белом склепе всё до последней песчинки. Но ничего, если он собирается и дальше меня преследовать, ему придётся полюбить прекрасное. Я касаюсь одной из фиолетовых лент на юбке, она нежно обвивает палец.

Надо запомнить этот момент. Момент, когда я вернулась домой. Ощущение, словно я добрую тысячу светов бесцельно скиталась по миру, а теперь наконец-то нашла своё место. Прошлое как в тумане, но меня это совсем не тревожит. Хочется летать, танцевать, творить… Стоит мне лишь представить что-то, как оно появляется.

Причём появляется даже то, чего я не представляла. Как эта пухленькая, с яркими пёстрыми крылышками рыбка. Вроде только выглянула, но тут же прячется в юбке. Вслед за ней появляется вторая, продолговатая, похожая на озорную змейку.

— Ай, зараза! — вскрикиваю я, потому что эта мелочь цапнула меня за палец и тут же дала дёру.

Я пытаюсь поймать её, но змеюка ныряет под кресло, тяпнув меня ещё и за икру. Щекотно, я не выдерживаю и смеюсь в голос.

Тут хлопает дверь, и в зал проходит девушка, которую я заметила ещё в зале с Ауромером. На неё сложно не обратить внимания. За ярко-рыжие длинные волосы про себя я назвала её Огоньком. Интересно, как её зовут на самом деле? Я машу ей рукой. Уверена, мы сможем подружиться. Она оглядывается назад, словно думает, что я это не ей, и несколько секунд колеблется. Я улыбаюсь ещё приветливее.

Эй, Огонёк, ну не дай мне умереть от скуки!

И вот, наконец, она идёт в мою сторону. Веснушек на её лице больше, чем я думала. И они очаровательнейшие.

— Привет! Тут не занято?

— Приве-е-ет! — от переизбытка чувств я вскакиваю и стискиваю её в объятиях. — Давай дружить, я — Соль.

Огонёк выглядит немного ошарашенной.

— Надеюсь, я тебя не напугала, я бываю очень эмоциональной, — тут я опять обнимаю её и наконец падаю обратно в кресло.

Моя новая подруга стоит и смотрит на меня своими удивительнейшими глазами. Её радужки будто впитали в себя всю цветовую палитру. Не понятно, дело в освещении или эти цвета и правда постоянно двигаются и перемешиваются, образуя новые оттенки.

Что ж, умею я заводить знакомства. Хлопаю по соседнему креслу.

— Я — Искра, — она улыбается, показывая милейшие ямочки, и садится рядом. — Извини, что не сразу ответила. Просто, ты обняла меня, и это было… ну, как словно меня с головой накрыло волной, а потом волна ушла и снова нахлынула. Приятно, но… немного сбивает с толку.

— Да? Я совсем об этом забыла. Вроде когда-то знала, но, если б ты не сказала, вряд ли вообще вспомнила. Тут всё так необычно. Бывает, голова не помнит, а тело знает, как нужно. Я, когда сюда попала, ну, в кровать эту дурацкую, скучала, а вокруг ещё комната такая пустая, словно склеп. Даже глаз ни за что не цепляется. Так захотелось оказаться на море, глотнуть свежего воздуха. Ну, я закрыла глаза, представила. Потянулась, открыла их, а вокруг пляж белоснежный с ракушками. Песок ещё тёплый такой. В общем всё, как я намечтала. Построила башню из песка, а потом дорвалась до этого. — Я не удерживаюсь, встаю, провожу руками по нежнейшей чешуе на талии и красуюсь: — Правда здорово?

— Да от тебя глаз не оторвать, — Искра разглядывает моё платье. — А мне показалось, или у тебя тут собственный переносной аквариум?

— Вроде того, гляди!

Я подманиваю рыбёшек. Кусачая змейка подплывает поближе к Искре, а пока та удивленно её рассматривает, щиплет веснушчатый нос и скрывается в юбках. Выходит так забавно, что я от души хохочу.

И тут происходит что-то невероятное. Моя огненная подруга тоже начинает смеяться, и под её звонкий смех вокруг разлетаются разноцветные искры. Они мерцают, как и её необычные глаза, в которых вспыхивают и гаснут сотни крошечных огней. Становится легко и безмятежно, а все вокруг таращатся на нас.

— Ух ты-ы-ы! — только и могу пробормотать я.

Она замечает, что происходит. Замирает, а её глаза расширяются. Она пытается рукой поймать одну из искр, но они исчезают так же быстро, как и появились. Мне становится ещё веселее.

— Да ты ходячее огненное шоу, надо тебя чаще смешить. Это было… — пытаюсь подобрать слова я и показываю руками: — пщух-пщух-пщух, как-то так!

Искра расслабляется и вновь улыбается:

— Ты уже придумала имена рыбкам?

— М-м, та милая пухляшка с пятнистыми крылышками пусть будет Крапинка. А вот это коварное создание…

— Зубастик! — опережает меня Искра.

Зубастик недовольно пищит что-то на рыбьем и устраивается в подоле Искры.

Внезапно звуки стихают. Все смотрят на стоящую у белой стены пожилую женщину с тугим пучком на голове. На её белой мантии золотом вышиты какие-то письмена.

— Добро пожаловать в Иривур! — её повизгивающий голос нарушает молчание. — Теперь ваша человеческая жизнь закончилась, и вы возродились, как стая фениксов над пеплом из плоти и крови.

Маленькими глазками она медленно, ряд за рядом, осматривает зал.

— Надеюсь, я не тот феникс, которого она ищет, — не удерживаюсь я.

— Тс-с! — шипит Искра. Зубастик ныряет под кресло. Женщина с пучком вцепилась в нас взглядом. Она несколько мгновений изучает Искру, а потом переключается на меня.

Ох уж этот возвращающий к реальности взгляд вредной старушенции. Когда она замечает, что ты от радости плюхнулась в лужу, ну или нарисовала радугу на стене в мрачной библиотеке. И врагу не пожелаешь. Но мне хватает ума не озвучивать свои соображения вслух, а она поворачивает голову в другую сторону.

— Наши Мастера над памятью уже избавили вас от всего лишнего, — продолжает старушенция. — Ваше земное прошлое стало историей. Люди, привязанности, события недавно прожитой жизни и всё, что отвлекало бы вас от вашего предназначения теперь, — лишь часть архива нашей Библиотеки. Хочу сразу предупредить особо любознательных, — почему-то мне опять кажется, что она смотрит прямо на нас с Искрой, — не пытайтесь найти собственные воспоминания, у вас всё равно к ним нет доступа. Зато теперь вам доступны истинные знания, и со временем они вам откроются. Благодаря нашим Отцам-основателям вы получили второй шанс.

— Чего она на нас так зыркает? Можно подумать, очень нужны нам какие-то воспоминания…

Искра не успевает ответить. На белой стене за спиной старушенции набирает яркость картинка. Словно сцена из кинофильма, оживает на наших глазах и засасывает окружающее пространство. Зал теряет очертания. Теперь мы не зрители, мы — свидетели. Как будто история вершится под звуки её голоса, который почему-то больше не режет слух.

— Когда-то давно ривура́йи — великие маги древности — жили среди людей. Ривурайи делили с ними кров и пищу, оберегали их урожай от засухи, предупреждали о грядущих опасностях, помогали найти утешение в минуты отчаяния и горя.

Под звуки её голоса появляются могучие великаны. Среди них мужчины и женщины невероятнейшей красоты. Все они разные, но чем-то неуловимо похожи. Картинки сменяют одна другую: великан стоит на вершине холма и смотрит на иссушенное орангой бескрайнее поле, раскидывает руки, закрывает глаза, а когда открывает, всё небо затягивают тяжёлые тучи. Молния бьёт прямо за его спиной, подчёркивая его силуэт, а потом на землю обрушивается поток дождя. В следующем кадре великана нет, лишь ребятишки бегают по полю под холмом, касаясь руками колосков.

Я моргаю. Вижу стонущего мужчину с искривлённым от страдания лицом. Из рваной раны на его ноге пугающе быстро хлещет кровь. Он лежит, положив голову на поваленное дерево, рядом с телом убитого зверя и ждёт, когда станет добычей более сильного хищника. Но из-за деревьев выходит великолепнейшая из женщин. Мужчина даже трёт глаза, но она не исчезает. Женщина мягкой походкой скользит по лесному настилу и присаживается напротив него. Протягивает руки к его ноге, а когда убирает, кровь остаётся лишь на ткани брюк и её ладонях. Мужчина недоверчиво осматривает свою конечность и пробует встать. Не с первого раза, но у него получается. Женщина не ждёт благодарностей, она понимающе улыбается и скрывается за деревьями.

Мгновение, и вместо леса вытягивается длинный стол в просторной зале, за ним смешались великаны и какие-то незначительные и неказистые на их фоне люди. Они смеются, повсюду звенят бьющиеся друг о друга кубки. Кто-то обнимается, покачиваясь, кто-то, активно жестикулируя, рассказывает очередную историю, а потом из-за стола встаёт женщина. Блистательная царственная брюнетка, все замолкают, пока она обходит стол. Когда первый звук вылетает из её рта, никто уже не шевелится. Потрясающе. Я тоже замираю и впитываю каждый звук, эта песнь обостряет все чувства. Я не понимаю ни слова, но это и не нужно, достаточно звука, проникающего в самое сердце. Вдруг песнь стихает.

— Ну что за! — не могу сдержать разочарования я.

Знакомый женский голос продолжает рассказ:

— Люди начали завидовать их силе. Ривурайи предчувствовали беду и просили людей прислушаться к голосу разума, но души людей с каждым светом становились всё чернее.

На наших глазах несколько человек пробираются в комнату и подкрадываются к мирно спящему великану. Один из них подходит ближе, обхватывает нож двумя руками, замахивается и пронзает грудь великана. Его сонные глаза распахиваются в непонимании, руки тянутся к рукояти, но почти сразу разжимаются, а глаза мутнеют.

— Да чтоб вас! — Всё моё тело сковывает злость. Зубастик воинственно шевелит хвостом, словно готовясь к нападению. Искра рядом зажала ладонью рот и не отводит взгляда от экрана.

— Так пролилась первая кровь. Насилие было чуждо природе ривурайев. Самые могущественные создания на Земле в один миг оказались самыми беспомощными.

Полчища людей выступают из леса. Эта движущаяся и мельтешащая, как мерзкие насекомые, чёрная масса заполняет собой всё видимое пространство вокруг замка. Следующий кадр: пробравшиеся в замок вооруженные люди окружают группу великанов, которые пятятся назад, но за их спинами нет выхода, лишь каменная стена. Первое копьё упирается в женскую грудь, у женщины дрожит подбородок, но она остаётся стоять на месте, заслоняя собой девочку.

— Не стой ты, защищайся! — пытаюсь докричаться до женщины я, Зубастик рывками мечется рядом. Искра издаёт звук похожий на шипение и впивается в подлокотники.

— Большинство ривурайев погибло, остальные бежали. Среди выживших был могущественный маг — Бастион. Он собрал совет, и тогда оставшиеся ривурайи приняли решение ценой своей жизни спасти человеческие души. Души тех, кто их предал. Их последнее волшебство разделило два мира: мир людей, Вур, и мир магии, Иривур.

— Почему они просто не уничтожили их? — шепчет Искра, озвучивая мои мысли.

Мы видим великана. Ладонями он касается земли, и от её поверхности начинают расти толстые золотистые канаты. Целое множество канатов. Где-то в небе они сплетаются друг с другом, образуя прочную сеть. Потом тело великана напрягается, он падает, а мои глаза ослепляет белая вспышка. Я ничего не вижу, лишь глубокий женский голос проникает в сознание:

— Сотворив наш мир, ривурайи дали людям шанс обрести желанное могущество. Лишённые человеческих воспоминаний и земных слабостей, здесь души обретают новый смысл. Мы несём пользу миру людей в память о наших великих отцах, ривурайях. — В зале темнеет. — Помните, в Иривуре ваши глаза способны проникать в суть вещей, ваш разум имеет власть над реальностью, а ваши возможности ограничены лишь силой вашей души и законами нашего мира. Доверяйте своему сердцу и следуйте своему предназначению. Пока всё. Продолжим завтра, — на последней фразе голос словно ломается. В нём опять проскакивают высокие раздражающие нотки.

— Она как будто нас загипнотизировала, да? — говорю я. — Ты слышала? Мы можем менять реальность!

Двери распахиваются. Таинственной женщины уже нигде не видно. Все медленно бредут в сторону выхода, а мы с Искрой сидим, потрясённые увиденным каждая по-своему.

— Неужели люди настолько жестоки? Зачем вообще они напали? — задумчиво спрашивает Искра и устало проводит рукой по лицу. — И почему, во имя неба, ривурайи не дали отпор?

— Да, я бы на месте ривурайев испепелила бы этих людишек, им помогали, а они вместо благодарности такое… — Я потираю грудь, вспоминая, как люди всадили кинжал в сердце спящего великана.

— Знаешь, ведь мы совсем недавно тоже были «людишками». Но разве есть оправдание для такой жестокости? И что лучше — ответить жестокостью на жестокость, остановив зло в зародыше, или дать ему разрастись до таких масштабов, когда на грани уничтожения находится целая раса?

Вопросы Искры придавливают меня к креслу, как тяжёлый груз, который хочется как можно скорее сбросить.

— Ну, радует то, что благодаря этому странному человеколюбию ривурайев мы получили сверхспособности и второй шанс, и лично я планирую использовать их по полной.

Я лежу на мягкой кровати и от безделья рисую узоры на водной завесе, стекающей по стене. Кончики пальцев скользят по гладкой водяной плёнке, собирая на ней складки и запуская брызги. Они отлетают прямо на меня. Трогаю платье, поразительно, но оно остаётся сухим. Зубастик и Крапинка мечутся у меня над животом и, кажется, соревнуются в том, кто ртом поймает больше капель.

Когда Степенный привёл меня в эту комнатушку, я подумала, что это розыгрыш. Правда, по его лицу быстро поняла, что нет. Он действительно решил поселить меня в каморке шагов десять в длину, а в ширину и того меньше. С удручающе серыми каменными стенами и стерильной чистотой. Не удивлюсь, если для Степенного — это предел мечтаний. Но, как по мне, им стоило бы нанять дизайнера. Пришлось поработать над обстановкой, чтобы не впасть в депрессию в первый же час.

Я пустила по стенам водопады, а под потолком подрагивают и пружинят пузырьки разной формы. Первые минут двадцать мне казалось забавным запускать их щелчком пальцев, но, пальцы быстро устали, а я поняла, что теперь не знаю, как их оттуда убрать.

Мой наставник настолько занят, что до сих пор не появился. Мне велено никуда не выходить и томиться в ожидании до тех пор, пока он не почтит меня своим присутствием.

Я спрыгиваю с кровати и иду к единственному окну в комнате. Забираюсь на подоконник. Из моего окна отличный вид на Фабрику сновидений. Не сложно догадаться, что это именно она. Как огромный синий остров со множеством башен разной высоты, она парит в воздухе, по бронзовым толстым трубам выпуская вниз, в сторону Вура, струи цветного дыма.

— Словно гигантский осьминог, да? — Зубастик рядом со мной завис у окна и отрицательно мотает головой. — Ну подумаешь слегка мутировавший, многоголовый и выпускает цветные чернила вместо чёрных, но похож же?

Кажется, я вижу, как у Зубастика закатываются глаза.

Фабрику с жилым корпусом соединяют два бронзовых, как и трубы, червяка-перехода.

Многие башни Фабрики словно местами вспухли. Поглядываю на Крапинку:

— Видела, там башни? Если тебя перевернуть вниз головой, покрасить в синий, надуть и перевязать бронзовыми ленточками получилось бы что-то похожее. — Крапинка раздувается от возмущения, примерно, как я и представляла. — Эй, да я же шучу, не буду я тебя красить, ты и так красивая. Иди сюда!

Зубастик щиплет меня за плечо.

— Ай! Ладно, признаю, не самая удачная шутка. — Я примирительно поглаживаю Крапинку по спинке и укладываю на место приподнявшиеся на её коже шипы. — Да и хвост у тебя совсем не похож, слишком уж у башен вытянутые остроконечные крыши.

То, что на первый взгляд я приняла за бронзовые ленты, оказывается отливающими бронзой балконами. Они разделяют надвое синие округлости башен. Уже темнеет, и в окнах Фабрики загораются огни. Вместе с ними пузыри на моём потолке тоже наполняются тёплым светом, и я решаю всё-таки оставить их.

— Может, он про меня забыл? — спрашиваю Крапинку я.

Она пучит глазки и машет плавниками-крылышками.

— А ты что думаешь? — Зубастик демонстративно отплывает, предлагая мне самой разбираться с недостойными его внимания проблемами.

Я вижу на спинке кровати продолговатую штуковину с кнопками и вспоминаю, что Степенный что-то говорил о том, что я могу включать трансляции с Вура. Нажимаю на самую большую кнопку, и на одной из стен появляется цветная картинка. Под струями воды она размывается. Мне приходится попыхтеть, чтобы очистить от воды среднюю часть стены. Вода уходит в сторону, лишь когда я с усилием сдвигаю её рукой.

— Создавать гораздо проще… — Я смахиваю пот со лба и плюхаюсь на кровать. Облокачиваюсь на стену. Поток воды мягко бьётся о мои плечи.

— И даже не мокро, ты видел? — спрашиваю Зубастика я.

Он пробует подставить голову под струю, под её тяжестью проваливается вниз, дёргается и отплывает. А потом кусает меня за палец и ныряет под кровать.

Я смеюсь.

— Что, не понравилось? А по-моему, отличный массаж.

Я наблюдаю за происходящим на экране.

— Скукота. Ещё хуже. — Я переключаю каналы. — Ну и кому интересно, что люди делают на этих своих фабриках? — Уже не убирая палец, вновь и вновь давлю на кнопку со стрелкой. На несколько секунд залипаю на крупном плане. Какая-то тётка с мерзким звуком выдавливает из тюбика себе в рот коричневатую массу. — Фу-у-у! У них тут проблемы не только с дизайнерами… И кто такое смотрит?

В очередной раз я тыкаю на кнопку. Приподнимаю палец, чтобы сделать это опять, но палец застывает. Картинка цепляет моё внимание.

Лысый здоровяк сидит на диване в тёмном помещении, на его лицо падает голубоватый свет. Я пытаюсь понять, что с ним. Его глаза влажные, а брови приподняты. Ракурс съёмки меняется, и я вижу, что он, как и я, смотрит какую-то трансляцию.

На его трансляции свет фонаря освещает выходящую из здания девушку в белом платье. На улице ливень, но она торопливо уходит прочь. Вслед за ней выбегает мужчина.

— Манана! Стой! Я всё знаю! — кричит он.

Он догоняет её и хватает за руку.

— Отстань, Хриан! — Она вырывает руку. — Через час я выхожу за твоего брата! Всё кончено!

— Нет! Ты совершаешь ошибку! Я был слеп! Но теперь наконец прозрел! Дай нам шанс!

Раздаётся раскат грома, и мужчина сжимает плечи девушки. С его волос стекает вода.

— Да, я встречался с твоей сестрой! Да, я женился на твоей матери! Да, я подделал то завещание и скрывал своё происхождение! Но всё это было лишь для того, чтобы быть рядом с тобой! — Он валится коленями прямо в лужу.

— Перестань! — Девушка закрывает лицо руками. — Ты опять мне врёшь!

— Не могу! Я любил тебя всегда! С той секунды, когда ты сбила меня на том велокапсе! Я любил тебя, даже когда ты подсыпала слабительного мне в охла́чо! И когда из-за тебя нас взяли в заложники те сумасшедшие клоуны! Для меня ты единственная! Моя мука и моя любовь! Моя судьба! — Он чуть не пропевает последние слова.

Она рыдает, размазывая по лицу тушь. Тянет его наверх и кулачками бьёт его по груди.

— Почему сейчас?! Я час прождала тебя в нашем месте, когда твой брат сделал мне предложение!

— Я был глупцом! Но я уже подал на развод с твоей матерью! Я ушёл от неё! И я свободен! Теперь я могу любить только тебя!

Он лезет в карман и достаёт коробку. Снова валится на колени.

— Манана! Забудь все эти годы! Прости за тот кредит, за амнезию и взорванный бар! Будь моей! Мы созданы друг для друга!

Тут крупным планом показывают лысого здоровяка, сидящего на диване. Его грубые черты сложились в какое-то умилительное выражение. Платочком он промакивает глаза.

Эй! Что там дальше?

Словно в ответ на мои мысли, ракурс меняется, и я вновь вижу драму, разворачивающуюся на дождливой улице.

Манана смотрит на стоящего на коленях Хриана заплаканными глазами. Её причёска развалилась и съехала. Она тоже падает на колени прямо в белом платье.

— Да! Да! Да! Я всегда любила только тебя!

Они целуются, и он застёгивает серьгу на её левом ухе. С соседней крыши раздаётся крик:

— Манана! Хриан! Что вы делаете?!

Перспектива меняется, кадр медленно смещается наверх, но я не успеваю увидеть, кто стоит на крыше.

— Эй, Гойн, пора на смену, — кто-то долбит в дверь. Лысый быстро выключает свою трансляцию, и его комната погружается в темноту.

Я тоже жму на кнопку выключения. Пару секунд просто моргаю.

— Странные эти люди… — обращаюсь я к Крапинке. Всё это время она висела рядом и не отводила глаз от трансляции. — Как думаешь, на крыше был брат?

Крапинка что-то пищит на рыбьем.

— Точно брат. Говорю тебе.

И где мой наставник?

Серое полотно двери режет глаз. Надо бы с ней тоже что-то придумать.

— Лучше бы моему наставнику появиться в ближайшее время, а то я сама найду его важную задницу.

Зубастик выплывает из-под кровати. Он открывает и закрывает рот. Я ничего не понимаю, и он перемещается в сторону двери. Она открыта.

— Ой.

Надеюсь, он не слышал.

Существо в проходе, похоже, и есть мой наставник. У него зелёные раскосые глаза, которыми он внимательно меня разглядывает. На его скулах нарисованы тёмно-зелёные точки.

Пародия на веснушки?

Надо показать ему Искру, чтоб знал, как правильно.

Часть его волос склеена в заострённые пряди, пучками уходящими наверх. Словно на его голове горит чёрный костёр. Пряди, оставшиеся на плечах, полностью обросли зелёным мхом. Мох покрывает и чёрную ткань костюма на его груди, плечах и бёдрах.

— Может, это не наш наставник, а какой-то заблудившийся лесной дух? — шепчу я Крапинке. Она тут же даёт деру, словно не хочет иметь со мной ничего общего.

Лесной дух или нет, но он не собирается никуда уходить. Лишь складывает руки на груди. Прозрачная ткань на его рукавах собирается складками. В области нижних рёбер она тоже прозрачная, а в остальных местах состоит из фигурных кожаных вставок, отражающих свет. На его шее многослойное металлическое украшение, треугольником спускающееся в вырез на плоской груди.

Одной рукой существо возвращает форму своему уху, которое словно свернулось. Второй придерживает дверь длинными тонкими пальцами.

— Ну? — У него негромкий мужской голос. — Долго ещё тебя ждать? Заявки сами себя не отработают.

Он скрывается в проходе, а я бросаюсь за ним. Последнее, чего мне хочется, — сидеть запертой в четырёх стенах.

— Эй, стой! — кричу ему, но он идёт так быстро, что заросшие мхом пряди развеваются.

Или это не от скорости?

— Куда мы идём? — спрашиваю я, когда наконец догоняю его на втором лестничном пролёте.

— Работать. Или ты планировала всю смену валяться на кровати и обвинять всех на свете в собственной никчёмности?

От возмущения у меня перехватывает дыхание. Я готова сказать всё, что думаю о его раздутом эго, но мы заходим в огромный бронзовый переход, и я отвлекаюсь. На входе кожу немного покалывает, но почти сразу это непонятное ощущение пропадает. Пол под каблуками немного позвякивает, и звук моих шагов сливается с эхом чужого движения. Странной музыкой оно наполняет тоннель, из моего окна так похожий на червяка.

Изнутри всё выглядит совсем иначе. Бронза тоннеля покрыта причудливыми узорами. Они, как тончайшие, светящиеся щупальца медуз, пульсируют едва уловимым синеватым светом. Ближе к потолку по обе стороны тянутся полосы с более интенсивным свечением. Голубой свет течёт и перекатывается по стенам, освещая путь. Я хочу его коснуться, но вместо этого приходится гнаться за лесным духом, который с чего-то решил поработать наставником.

Переход плавно изгибается и уходит направо. Вместе с нами по нему идут и другие души. Кто-то в человеческом облике, кто-то напоминает мифическое существо или зверя, но у меня нет времени их изучать. Приходится ориентироваться на поросшую мхом спину. Она так и норовит затеряться в толпе. Я немного ускоряюсь и спрашиваю, поглядывая на аккуратный нос:

— И вообще, как тебя называть? Ты даже не представился…

— Иллайя. — Он смотрит на меня. — Но запомни, если ты окажешься такой же бестолковой, как все те, кого последний цикл Степенный пытается навязать мне в ученики, можешь забыть моё имя и отправляться на поиски нового наставника.

Я переглядываюсь с Зубастиком и округляю глаза.

— Ну и зануда… — шепчу я.

— Я всё слышу. — Мох на волосах и спине Иллайи приподнимается, словно его погладили против шерсти.

Мы выходим в лифтовый холл. Здесь серые зеркальные стены, прямо сейчас в них отражаются сотни душ. С левой стороны толпятся странные существа, словно сбежавшие из сказок, а по правую руку — в основном внешне ничем не примечательные.

— Рутинщики, — фырчит на них Иллайя, задирая подбородок.

— Кто-кто?

— Отдел по производству сонной рутины. Если окажешься совсем бездарной, сошлю туда.

У меня на спине выступает пот. Даже название этого отдела звучит угнетающе. Не знаю, чего от меня хочет Иллайя, но я выложусь по полной.

Мы заходим в центральный лифт.

— А зачем столько лифтов? — спрашиваю Иллайю я, но вместо него мне отвечает женщина. У неё на лбу драгоценный камень, чуть выше разветвляются небольшие рога, а волосы парят, словно мы под водой.

— Каждый лифт ведёт в свою башню, — говорит она. — Ты новенькая?

— Ага.

— Ну, если Иллайя тебя совсем замучает, приходи к нам, — улыбается она, побрякивая крупными серьгами и не уточняя, к ним — это куда?

— Мало тебе своих? — Иллайя закатывает глаза. — Тех, что есть, научи нормально. На Вуре рекламу снимают качественнее, чем вы сны собираете. Мастера…

— Я хотя бы их учу, а не гоню прочь, устраивая истерики у себя в кабинете и без конца сетуя на новое поколение, — отвечает она, а у Иллайи из ушей идёт дымок. — Я тебя предупредила. — Женщина подмигивает мне и выходит в открывшиеся двери.

В лифт проникает сильнейший шум, словно на этом этаже зоопарк и в нём проводится какой-то массовый праздник, а может, и готовится восстание. Двери закрываются, и в полнейшей тишине мы поднимаемся ещё на один этаж. Иллайя с дымящимися ушами и я с напуганными шумом рыбками.

После лифтового холла мы поднимаемся по винтовой лестнице. Она ведёт к кабинету Иллайи. Очевидно, он занял один из тех синих пузырей на башнях, которые я рассматривала из окна.

Мы погружаемся в пространство, похожее на шар с синими стенами, форму стен повторяют бронзовые стеллажи, полные каких-то книг. На полу валяются целые груды всякого до жути интересного хлама. Мне приходится между ними лавировать, чтоб успевать за Иллайей.

Я врезаюсь носом туфли в какую-то каменную статуэтку. Взвизгиваю от боли. В ту же секунду над моей головой появляется лиловое сверкающее облако, громыхает, и начинается ливень. Становится немного легче. Правда, в этот раз мокровато. Пока я догоняю Иллайю, волосы промокают насквозь, а туча не отстаёт ни на шаг.

— Что ж, ты не совсем безнадёжна, — вздыхает он. — Урок первый. Если эмоция берёт над тобой верх, выпусти её на свободу.

Он сдувает тучу над моей головой. Отлетая чуть дальше, она растворяется. На месте тучи набирает цвет оранга, а потом и она превращается в золотистую дымку и бесследно исчезает.

— Помни, твоя злость может стать мечом и спасти чью-то жизнь, твоя печаль может пролиться дождем на сухую землю и подарить миру прекрасный цветок. Не держи их в себе. У нас есть особая власть и в этом мире, но в мире сновидений наше могущество безгранично. Если ты научишься себя контролировать, твоя сила будет служить тебе и людям добром, а если нет, мир снов поглотит тебя. Он не прощает ошибок.

От его слов по спине бежит неприятный холодок.

— Но как такое возможно?

Он оставляет мой вопрос без ответа. Подходит к столу, который практически полностью завален исписанными пергаментами. Они продолжают выползать наружу из отверстия в центре его стола.

— Может, хватит уже любоваться? Выбирай, — он указывает рукой на кучу у себя на столе.

Я осторожно тянусь к одному из пергаментов, боясь его повредить. Зубастик разделяет мои опасения. Он рывками подплывает ближе, то приближаясь, то вновь уплывая подальше от этой древности.

— Живее! — От крика Иллайи я вздрагиваю. У него опять дымятся уши. — Это всего лишь энергоформа! Она не разрушится, пока не выполнит свою задачу. Ну что за поколение? Нужно объяснять очевидные вещи…

— И зачем пугать? Я-то откуда знаю? — Я увереннее перехватываю листок и вглядываюсь в завитушки на буквах. — Ещё бы с голубями заявки отправляли…

— Их с кем только не отправляют, спустись на этаж ниже и полюбуйся. Они там чем угодно занимаются, кроме работы над сновидениями… И прекрати меня отвлекать! Без тебя дел хватает. — Он загребает в ладонь горсть пергаментов и трясёт передо мной. — Читай уже!

И я читаю. Пропускаю страшный набор цифр и букв, видимо номер заявки, и перехожу к тексту.

— Вслух читай! — вопит Иллайя, а у меня уже болит от него голова.

— И не могли мне найти более уравновешенного наставника… — бормочу себе под нос я, пряча раздувшуюся и выпучившую глаза Крапинку себе за спину.

Я слышу странный звон. Смотрю на Иллайю. Его уши вибрируют. Вот кто точно не держит эмоции в себе… Пока он не взорвался, проговариваю текст заявки вслух:

— Заявка от хранителя, — проскакиваю кусок с какой-то бюрократической чушью, — …нужно, чтобы подопечная заметила чувства влюблённого в неё коллеги… работают вместе на Фабрике по производству паков.

Я хлопаю ресницами и жду инструкций.

— Чего молчишь? Поняла? — спрашивает он.

— Надо, чтобы заметила чувства, что непонятного?

— Ну и долго будешь стоять? Считывай слепок! — Он падает в кресло у стола, поднимая пыль. Я чихаю. Несколько пергаментов валится на пол. Но они хотя бы перестали вылезать из стола. Ну или под грудой других новых просто не видно.

— Какой слепок? — Жутко утомляет, что он всё время говорит загадками.

— Какой, какой! Слепок души, конечно! Как ты сон собралась создавать, если не представляешь, кому он предназначен?! — Помимо ушей, дым теперь валит и из его носа.

Я ещё раз изучаю пергамент. Натыкаюсь в тексте на то, что того самого коллегу зовут Гран, а подопечную хранителя — Алея, но до сих пор я не имею ни малейшего представления, что за слепок и как его считывать. Перевожу взгляд на Иллайю и приподнимаю бровь.

Он театрально вздыхает и хватает первую попавшуюся заявку, бегло пробегается по тексту.

— Показываю один раз, повторять не буду. Считываешь слепок, — он держит ладонь над пергаментом и между ним и ладонью формируется цветной сгусток энергии. Сразу после этого пергамент рассыпается чёрной пылью и бесследно исчезает. Иллайя прикрывает глаза. — Концентрируешься. Ищешь на Вуре человека с таким слепком души. Если уже спит, аккуратно подключаешься к сознанию и просматриваешь нужные воспоминания, а потом творишь.

Не открывая глаз, он водит над столом руками. Каждое его движение рождает новый образ. Я вижу эти образы словно отражение мира на воде. Они, как кадры фильма, возникают и один за другим рассеиваются цветной дымкой. Её затягивает в решётку на полу, которую непросто заметить в этой куче хлама.

— Ва-а-ау! — меня завораживает то, как он творит. Длинные пальцы выписывают невероятные узоры, а на его губах появляется лёгкая улыбка. Крапинка и Зубастик зависли рядом, раскрыв рты.

Когда Иллайя открывает глаза и опускает руки, вся магия рассеивается.

— Твоя очередь. — Он нетерпеливо постукивает пальцами по столу.

Я ищу, на что сесть и, не найдя ничего подходящего, расчищаю туфлей место внизу. Из вредности сажусь прямо на пол, скрестив ноги. Иллайя пропадает из виду. Передо мной только его скрещенные под столом ботинки, заросшие мхом. Один из ботинок нервно, как и пальцы на столе, подрыгивается.

Я кладу пергамент себе на ноги и подношу к нему руку. Мне даже не приходится прилагать усилий. Ощущаю у себя под ладонью тёплый энергетический шар. Он потрескивает и втягивается в мою кожу, а потом у меня в мозгу вспыхивает цветовой сгусток.

Искать.

Надо его искать.

Эта мысль крайне навязчива. Я закрываю глаза и погружаюсь в темноту. Чувствую, что где-то далеко подо мной бесчисленное множество таких сгустков, но все они разные. У каждого свой уникальный оттенок. В миллиардах огней я пытаюсь нащупать нужный.

Меня словно тянет к нему. Я приближаюсь и уже отчётливо могу различить его среди других.

Мысленно я тянусь ближе, он мерно пульсирует. Откуда-то я знаю, что сейчас могу к нему прикоснуться. Устремляюсь навстречу, а потом меня словно бьёт током. Чужие воспоминания разрядами проходят через мой мозг. В ушах шумит, а голова разрывается на части. Я хватаюсь за неё, пытаясь хоть немного облегчить боль.

— Ставь блок. Ищи только нужное, — сверху доносится голос Иллайи. — Ставь блок! Представь стену, ну как тебе ещё объяснить?!

Со стеной идёт проще. Я представляю огромную каменную стену. Она отделяет меня от чужого сознания. Я оставляю в ней небольшую брешь, через которую могу вытянуть нужную информацию.

— Хорошо, теперь ищи нужный образ.

Гран.

Какой он?

Не сразу, но я считываю нужный образ. Если бы я прошла мимо Грана, то вряд ли бы вообще заметила его. Не то что его чувства… Он щуплый, с простым лицом, на котором не за что зацепиться. Его волосы зелёные, как у многих вурян из трансляций. Единственная примечательная деталь — улыбка. Она полностью преображает его лицо, но я нахожу её лишь в одном воспоминании.

Алея, только устроившись на работу, спросила у него, как пройти в столовую. Он просиял так, словно увидел самого Хранителя, и ничего ей не ответил. Кажется, она подумала, что он с приветом. В остальных воспоминаниях он появляется лишь мельком: однажды, когда их представляли друг другу, а потом в толпе. Каждый раз он смотрит лишь на неё, а она даже не помнит его имени.

— Достаточно! Начинай, — командует раздражающий голос Иллайи.

Ставлю себя на место Алеи и создаю им идеальное романтическое свидание.

Вокруг шумит море, солёные брызги летят в лицо. Примерно за час до наступления тени, когда мягкий свет оранги заливает небо. Я перемещаю туда Алею. Она низкого роста, пухленькая, но с плавными женственными изгибами. Правда, их ужасно портит этот наряд.

Ну что за кислотные клеёнки?

Кто так ходит на свидания?

Я переодеваю её в струящееся с открытыми плечами платье цвета закатного неба. В нём она превращается в сказочную принцессу.

Так-то лучше.

Она стоит на носу корабля, я пускаю лёгкий ветерок. Теперь её волосы развеваются.

Ну, а сейчас самое сложное.

Я восстанавливаю по памяти образ Грана. Он появляется на палубе, чуть позади неё.

Парень, так у тебя нет шансов.

Я меняю его серую униформу на белую рубашку и брюки. Критически осматриваю силуэт. Добавляю ширины его плечам и немного раздуваю бицепсы. Рубашка натягивается, а я движением руки расстегиваю на его груди одну пуговицу и убираю торчащий из-под рубашки рыжеватый пух. Теперь меня смущают непропорционально маленькие ножки. Я оборачиваюсь на Алею.

Никуда не годится.

Ты же даже на руки её взять не сможешь! Такой хлипкий.

Пара движений и он раздаётся в бёдрах, под брюками прорисовываются мышцы. Я смотрю на голову и вздыхаю. Тут придётся сложнее.

Я убираю несколько прыщей, делаю челюсть более квадратной.

Чуть не забыла про щетину.

Ресницы чуть почернее и погуще. Теперь волосы. Я пробую поменять зелень и перекрасить его в брюнета, но получается так, словно он в парике. Меняю на рыжий, оцениваю, а потом переключаюсь на блонд.

Ну вот. Другое дело!

Теперь за работу. Он шагает вперёд, но это выглядит жутко неестественно, словно закомплексованного подростка посадили в тело брутального красавца.

Я пытаюсь его направить, а потом угол обзора меняется. Перевожу взгляд на свои руки, чувствую боль в пальце, но не нахожу её причины. Я трясу кистью и решаю подумать об этом позже. На мне белая рубашка, а между ног что-то мешает, пытаюсь поправить. Особо не помогает. Я разминаю мышцы на спине, напрягаю бицепс. Кошусь на него.

Хм, неплохо.

Я поигрываю грудными мышцами.

Ха! А я ничего.

Теперь прочистим горло.

— Кхм. Кхм. Алея, — говорю я басом.

Она оборачивается. Её волосы взлетают, а рот приоткрывается.

— Я пришёл к тебе. — Нет, не то. — Я пришёл за тобой, любовь моя!

— Но как ты пришёл, мы же на корабле? — спрашивает она.

Да… Неувязочка вышла.

— Я прилетела, то есть прилетел, к тебе… на крыльях своей любви! — Мои светлые волосы развеваются на ветру.

— Но у тебя же нет крыльев? И разве мы знакомы?

Ну что за женщина?

Я ей тут про любовь, а она…

— Как ты могла забыть меня?! Я Гран, и мы созданы друг для друга! — Для убедительности я снова поигрываю грудными мышцами.

— Гран… Правда что-то знакомое, — хмурится она.

Я подхожу ближе, широко расставляя ноги, потому что по-другому идти неудобно. Приподнимаю её подбородок и улыбаюсь.

— Алея, голубка моя, взгляни на меня, — изображая страсть, пришлёпываю губами я: — теперь узнаёшь?

— Э-э-э… Кажется, да, — краснеет она.

Я вспоминаю слова из трансляции с Вура, вживаюсь в роль и перехожу на томный шёпот:

— Мы созданы друг для друга! — Она смотрит так, словно ей уже не важно, что вылетает у меня изо рта, а я добавляю: — Будь моей!

Я столбенею от ужаса, потому что она прикрывает глаза и тянется за поцелуем. Но, к счастью, рост не позволяет ей достать. Разве что в прыжке. Я не знаю, как на это реагировать. Продумываю пути к бегству — у неё такой решительный вид, словно она сейчас и правда подпрыгнет.

И как мне притащить сюда настоящего Грана?

Меня резко выдёргивает из тела. Голова гудит. Вокруг вместо палубы горы хлама и синие округлые стены. А прямо передо мной дымится Иллайя, мох на его волосах и костюме тлеет.

— Ты что творишь? Ты… Ты! — Он не находит подходящих слов и просто тычет в меня пальцем.

— Ну что такого? Неплохо же получилось… — Я снимаю с пальца вцепившегося в него Зубастика.

Вот почему так болел.

— Неплохо? Неплохо?! — От дыма уже тяжело дышать. — Да у девочки теперь психологическая травма!

— Какая ещё травма? Я же всё, как в заявке…

— Да ты видела вообще этого Грана?! Ты ей кого подсунула? Да где она такого теперь найдёт?! И ты сама зачем туда полезла?

Я чешу голову.

Возможно, немного перестаралась…

— Ну, я как лучше хотела…

— Как лучше она хотела! — Из его рта вылетает кольцо дыма. — Ты вообще где этого бреда набралась? Люди так не разговаривают!

— Ещё как разговаривают! Я пару часов назад трансляцию смотрела…

— Трансляцию смотрела?! Вон с моих глаз! И чтоб до завтрашней смены я тебя не видел!

— То есть завтра всё-таки приходить? — на всякий случай уточняю я.

— Вон. Пока я не передумал. Во-о-он! — орёт он, и сквозь пелену дыма я вижу только его подведённые глаза, в которых, кажется, лопаются капилляры.

Я перепрыгиваю через шкатулку, чуть не врезаюсь в фигурную раму, но вовремя торможу, в процессе разбивая какую-то наверняка ценную чашку. Быстро захлопываю дверь и перевожу дыхание. За дверью слышу страшный грохот, но я не открою её сейчас и за все сокровища мира.

— Фуф. — Переглядываюсь с Крапинкой и Зубастиком. — Ничего. Мы ещё найдём к нему подход! Не выгнал же.

Крапинка пучит глаза и что-то пищит, словно намекает, что лучше бы выгнал.

— Прорвёмся, — говорю ей я и иду к лифту.

Вур, материк Мата

Иривур, Центральный филиал

— Проходим, проходим! Не толпимся. Ты у нас куда? — Молодая девушка в белом, притопывая ногой, смотрит на меня, склоняет голову к плечу и хмурится.

— Обитель хранителей, — отвечаю я.

— Тогда давай налево. — Её рука ложится мне на плечо, направляя в нужную сторону. — Ориентируйтесь на указатели, не стоим. Проходим, проходим!

Прикосновение девушки не вызывает никаких эмоций.

Значит, не все здесь такие, как Грея или Соль.

Указатели достаточно сложно пропустить, а ошибиться и вовсе невозможно. Они находятся на полу, и как только мои ступни касаются странного символа, похожего на зелёный щит, позади которого скрещены два меча, я угадываю верное направление. Знаки повторяются каждые шагов пять, и, наступая на очередной, я замедляюсь, чтобы рассмотреть его получше. От щита и инкрустированных драгоценными камнями мечей веет духом сражений, словно они принадлежали какому-то воину из прошлого, но совершенно неуместным кажется нарисованный в центре щита пёс.

Сколько же этому месту времени?

Я ни в чём не уверена, но интуиция подсказывает, что там, где я прожила свою человеческую жизнь, собак уже давно нет.

И почему пёс, а не какой-нибудь устрашающий хищник?

Возможно, владелец щита верил, что собаки приносят удачу, а может, просто велел нарисовать на щите своего любимца.

У пса длинноватые уши и немного вороватый взгляд, больше ничего примечательного найти в нём мне не удаётся. Какой-то Ушастик, или, может, в те времена питомцам давали более солидные имена…

Гавкус Длинноухий?

Хвостан Пройдоха Первый?

Голос девушки в белом, доносящийся откуда-то из-за моей спины, отвлекает меня от размышлений:

— А ты у нас куда? Библиотека направо. Не стоим, проходим, проходим!

Интересно, какая символика у Фабрики сновидений? Когда мы вышли из зала, яркими голограммами загорелись указатели на полу, началась давка, и я потеряла Соль из виду. А потом меня как магнитом потянуло в сторону щита с этим ушастым псом. Стоило наступить на его изображение, вернуться уже невозможно. В очередной раз кто-то пихает меня в спину, и я шагаю вперёд. Туда, куда меня так тянет.

Здесь сыро, а широкий коридор, по которому я иду, напоминает большую пещеру, изнутри покрытую чем-то белым. Кажется, когда-то я была в подобном месте. Зачем-то трогаю стену пальцем и облизываю его.

— Тьфу ты! — судя по всему, я произношу это вслух, потому что на меня оборачиваются и глазеют идущие рядом души.

Среди них угрюмый нескладный мужчина с потрёпанным чемоданом. Мне немного не по себе оттого, что он направляется туда же, куда и я. В моём воображении Обитель хранителей — это такое душевное место, где обитают фантастические создания, вроде Греи.

Вот бы она сейчас оказалась рядом…

— Сотрудников Мрачного дома прошу сюда, — кто-то протяжно басит в конце коридора.

Я обращаю внимание, что мистер Угрюмый Чемодан хоть и идёт рядом, но наступает на другие знаки.

— Фуф, так нам с тобой не по пути, — с облегчением выдыхаю я.

— Что, Рыжуля, рассчитываешь на более приятную компанию, а? — Ко мне липнет какой-то долговязый тип в спортивной кофте накинутой поверх чёрной футболки. Его тёмно-русые волосы хаотично торчат, но при этом смотрятся так, словно он всё утро провёл за укладкой. От него пахнет свежестью, сладостью фруктов и… безграничной самоуверенностью. Раздражающее сочетание, но интересное.

— Не переживай, Веснушка, я тебя не брошу! — Наглый карий глаз подмигивает мне. Его обладатель демонстрирует белизну зубов, а потом размашистыми шагами, безжалостно наступая на Ушастиков, направляется вперёд.

— У меня веснушки? — Я пытаюсь руками нащупать их, но, естественно, ничего не чувствую. Пока я не встретила ни одного зеркала, так что остаётся только гадать. Я вижу лишь вьющиеся рыжие пряди, одну из которых я сейчас оттягиваю.

Веснушка! Да чтоб его…

Я не представляю, как выгляжу. Я ничего о себе не знаю.

НИ-ЧЕ-ГО.

Где-то у меня внутри от неизвестности воют сотни тысяч Ушастиков, а ноги, несмотря ни на что, несут меня дальше.

Бесконечный белый коридор на деле оказывается не таким уж бесконечным. Впереди виден яркий свет. Правда, что скрывается за ним, сложно разглядеть из-за чужих разноцветных голов, шляп, рогов и даже чьих-то перьев. Я ниже большинства из них, и остаётся любоваться чужими макушками.

Меня отвлекает резкий шум, что-то чёрное мелькает справа.

Передо мной возникает существо с человеческим телом и гигантскими кожистыми крыльями. На нём длинные, по локоть, перчатки с шипами из графитно-чёрного металла. За его спиной мрачными пятнами расправляются крылья, сдвигая прочь оказавшиеся рядом души. Воздух вокруг меня волнуется и холодит кожу, а сверху осыпается белая крошка. Существо наклоняется ко мне и потусторонним голосом тянет:

— Бу-у-у.

Его глаза такого тёмно-сапфирового цвета, что, кажется, через них на меня смотрит сама тень. Волоски на моей коже приподнимаются. Сзади кто-то испуганно вскрикивает, а я нервно смеюсь.

На перепончатых, нависающих надо мной крыльях пульсируют сосуды.

Какая гадость!

Словно летучая мышь на стероидах. Нервный смех переходит в искренний. Кто из нас выглядит более нелепо, сложно сказать. Я не могу остановиться — разноцветные огни, вылетающие из моего рта, попадают прямо на крылатого. Картина невероятно комичная. На его лице меняется целый спектр эмоций: ступор, удивление, а потом губы складываются в улыбку.

По коридору прокатывается оглушающий рык. Человек-мышь закатывает глаза, словно из-за какой-то ерунды его отвлекают от важного дела, а потом прячет крылья за спину и отступает. Теперь я вижу отверстие в пещере позади него, и становится понятно, откуда он появился.

— Рори, ты что ослеп? Девчонка и сама может за себя постоять.

— Р-р-ра-а-ау.

Воздух вибрирует, а уши вновь немного закладывает.

К нам подходит огромный лев. Не знаю почему, но он меня совершенно не пугает. От разъярённого зверя исходит успокаивающее знакомое тепло. Хочется подбежать ближе, зарыться головой в отливающую медью гриву и оставить все тревоги позади, но я сдерживаюсь.

— Ладно-ладно. У вас хранителей всегда было скверное чувство юмора. И кто из нас ещё мрачный? — Крылатый пятится, немного склонившись и театрально выставив руку перед лицом, словно изображая крайнюю степень испуга. Я вижу в его сощуренных глазах весёлый блеск. Лев следит за ним и скалится, явно не разделяя удовольствия от этой игры.

— Ну, надежда у вас ещё есть, — бросает крылатый с ухмылкой, сверля меня бездонными тёмными глазами.

И чего он вообще ко мне прицепился?

Проходит не больше нескольких секунд, а он уже с крайне серьёзным лицом объявляет:

— Сотрудников Мрачного дома прошу сюда.

Угрюмый Чемодан, всё это время пытавшийся слиться со стеной неподалёку, не поднимая головы, плетётся к нему. В нерешительности замирает около крылатого. Его подбородок дёргается вверх, но невидимый груз, который он тащит на своих плечах, перевешивает. Подбородок падает, а его владелец делает шаг и внезапно исчезает. Там, где он только что стоял, реальность мерцает и дрожит.

— Нам пора. Не бойся, он тебя не тронет, — обращается ко мне молодой человек с густыми волнистыми волосами медного цвета. Такими же, как грива у льва. У него чётко очерченные скулы с небольшой щетиной и едва заметная ямочка на подбородке. И готова поклясться, что ещё минуту назад его здесь не было.

— Мне не страшно. — Мне и правда не страшно.

За то время, пока я пялилась на загадочную телепортацию, лев куда-то испарился, но исходящее от него тепло осталось.

Он что, умеет менять облик и превратился в человека?

— Рори, глава Подразделения личной охраны. — Молодой человек протягивает мне руку.

Выходит, мой начальник… — лев?

Мерцающие янтарные, как у Греи, глаза внимательно меня изучают.

Мода здесь, что ли, на такие?

— Искра. — Моя рука полностью исчезает в его сухой тёплой ладони.

— Пора на службу, Искра.

У Рори неторопливая походка. В каждом движении уверенность, а может, даже властность…

Привык, что его слушаются?

Пока мы идём к выходу из коридора, я не удерживаюсь от вопроса:

— Куда делся тот мужчина?

— Ушёл в Мрачный дом. Тёмный направил его душу в портал.

Так значит, Тёмный… Ну, как бы его ни звали, благодаря ему я вспомнила о себе хоть что-то: я смеюсь, когда мне страшно. Что ж, не самое плохое качество.

Рори собирает всех, кто был распределён в Обитель хранителей, и ведёт нас за собой на крутую винтовую лестницу, которую освещают лишь редкие фонари. Внутри сумрачно и тесно, а наша группа растягивается по ступеням как пёстрый волочащийся за Рори плащ.

Я вижу свободное место и перескакиваю сразу через две ступеньки, просачиваясь между другими душами. Меня волнует куча вопросов, но когда я подбираюсь ближе к Рори, то задаю самый неподходящий:

— А он всё время стоит у портала, ну, Тёмный?

— Конечно, нет, — усмехается Рори. — У нас есть график дежурств.

— А нам тоже надо будет дежурить? — спрашивает идущая рядом девушка с кукольно-синими волосами чуть ниже плеч. Она так сильно хлопает ресницами, что, кажется, на меня вот-вот подует ветер.

— Вам надо учиться. Проводниками могут стать только хранители, прошедшие обучение.

— А чему нас будут учить? — Пробивается вперёд какое-то странное существо, своими плечами расталкивая ближайшие души. Судя по широко распахнутым в ожидании ответа глазам и приоткрытому рту, оно даже не замечает, что доставляет кому-то неудобства.

— Всему, что пригодится вам, пока не освоитесь в нашем мире, — отвечает ему Рори, не сбавляя темпа.

Существо, теперь идущее рядом со мной, выглядит, словно человека надули до такой степени, что у него полностью пропала шея, а голова немного сплюснулась. При этом большая часть воздуха ушла в район плеч, остаток заполнил округлую талию, а на бёдра и ноги его не хватило. Яркая полосатая рубашка делает верхнюю часть тела ещё массивнее и отделяет её от тёмно-коричневых невзрачных штанов, обтягивающих худые ноги. Видимо, я смотрю так пристально, что существо обращается ко мне:

— Я Воздушный.

«Шар» хочется добавить мне, но вместо этого я представляюсь и жму ладонь с пухлыми пальцами. Тот, кто помог ему одеться, явно, как и я, заметил сходство. Слишком уж говорящий цвет рубашки.

У меня за спиной грохочет металл, но стоит на секунду притормозить, чтобы обернуться, как задник моей туфли слетает от того, что на него наступает мужской кроссовок.

— Э-эй! — Я едва удерживаю туфлю на ноге.

— Не тормози, Веснушка, — улыбается уже знакомый мне долговязый тип, вторгаясь в моё личное пространство.

Его улыбка становится ещё шире, а я шумно выдыхаю через нос.

— Будешь морщиться, раньше времени состаришься! — От его наглости я на мгновение впадаю в ступор, но не успеваю ответить, что я уже умерла и никак не могу «состариться», как он уже обращается к Рори: — А за что нам такая честь, что нас встречает сам глава какого-то там Подразделения, звучит больно солидно, не?

— Не какого-то, а личной охр-р-раны, — Рори так утробно протягивает это «р-р-р», что кажется, сейчас покажет клыки. Он поднимается на несколько ступеней и лишь потом спокойным, как и пять минут назад, голосом продолжает: — Сам я уже давно никого не встречал, но в эту смену у нас возникла внештатная ситуация.

Почему он смотрит на меня?

— Что за ситуация? — интересуется долговязый.

— Не ваша забота, — Рори, сверкая янтарными глазами и приподнимая отливающую медью бровь, окидывает его взглядом, но долговязый не теряется и даже не спотыкается. — Как тебя зовут?

— А что тогда наша? — не успокаивается долговязый. — Я Прямой.

Прямее некуда…

— А ваша зависит от того, куда вас распределили.

— Меня в… подразделение… личной охраны! — Сбившимся то ли от волнения, то ли от долгого подъёма голосом говорит Воздушный.

— И меня! — синхронно выдают Прямой с синеволосой девушкой, ещё несколько голосов вторят им сзади.

И меня…

Я вдыхаю густой и тяжёлый воздух, осознавая, что вряд ли быстро отделаюсь от общества Прямого.

Наше восхождение продолжается, Рори периодически запускает кого-то из душ на попадающиеся по пути этажи. Нас становится всё меньше. Сзади по-прежнему поскрипывает и гремит при каждом шаге доспех дополняющего нашу странную компанию рыцаря. Я не удивлюсь, если его так и зовут.

Не знаю, сколько прошло времени, но у меня кружится голова, а каменные стены вокруг давят. За всю дорогу не было ни одного окна.

Может, сотрудники Мрачного не такие плохие ребята?

Они, по крайней мере, додумались сделать портал. Создаётся впечатление, что нас распределили не в Подразделение личной охраны, а в кружок спортивной ходьбы по лестницам.

Воздушный чувствует себя не лучше моего. Он больше не разговаривает, а только часто дышит, раздувая грудную клетку до запредельных размеров, пока одну за другой преодолевает ступени. Сейчас он похож на воздушный шар гораздо больше, чем на человека, но вопреки всему не улетает наверх, а медленно перебирает тонкими, похожими на верёвочки ножками. И зачем я сравниваю его с человеком? Мы же теперь не люди, а души…

Только в чём разница?

Пока не очень понятно.

Почти все резиденты нашего клуба любителей тренированных ягодиц уже давным-давно добрались до своих этажей. Последнюю железную, украшенную причудливыми орнаментами дверь, по моим ощущениям, мы прошли около часа назад. Как сказал Рори, за ней находится Отдел противодействия глобальным негативным явлениям. Туда отправилось две души. Больше всего повезло счастливчикам, которые попали в Отдел профилактической деятельности по предупреждению опасностей, их дверь была первой.

— Неужели тут никто не знает, что такое лифт? — Я решаю, что если поныть вслух, то обязательно полегчает.

Воздушный пыхтит в знак согласия.

— Бодрее, Веснушка, бодрее!

Удача точно не на моей стороне. Прямой то обгоняет меня, то вновь наступает на пятки огромными кроссовками. На их фоне мои туфли кажутся детской обувью. У каждой двери я надеюсь, что мой слух меня обманул и здесь-то мы и распрощаемся, но чуда так и не случается.

— Меня зовут Искра! — Я повторяю в сотый раз. — ИС-КРА! Или тебе там наверху плохо слышно?

— Ну что ты в самом деле? — хлопает Прямого по плечу какой-то холёный мужчина в шляпе с небольшой чёрной бородкой. Его рубашка расстёгнута на две верхних пуговицы. — Желание дамы — закон. Она желает, чтобы её называли по имени.

— Любвеобильный, к вашим услугам. — Поравнявшись со мной, он приподнимает шляпу и идеально выщипанные тёмные брови. Мне даже сразу становится немного стыдно за свои, хотя я ещё ни разу их не видела. — Простите нашего друга. Ваша красота туманит его разум.

— Ещё немного, — обнадеживает Рори. Он грациозно перепрыгивает сразу через несколько ступенек. — Наш глава ценит налёт старины. К счастью, по этой лестнице приходится подниматься только один раз. Ну, если не сопровождаешь вновь прибывших. Между нами говоря, эти ступеньки и меня уже порядком достали. — Он подмигивает мне, как старый друг.

Спустя ещё несколько пролётов, у меня словно открывается второе дыхание. Головокружение постепенно проходит и дышать становится легче, а потом Рори командует:

— Когда войдём внутрь, держитесь рядом, у нас сейчас аврал. Ничего не трогайте.

Воздушный чуть не подлетает к потолку от радости. По нему сейчас и не скажешь, что мы только что совершили многочасовой подъём.

— А куда мы попадём, пройдя через эту дверь? — спрашивает он.

— В один из Рабочих залов Подразделения личной охраны. Наше подразделение занимает несколько этажей. Вы будете работать здесь.

Рори прикладывает руку к двери, прикрывает глаза, а потом легонько толкает её. Железная махина открывается. Подобный ритуал он проводил на каждом этаже, и есть в нём что-то завораживающее. Словно он общается с дверьми прикосновением, а они решают, впустить нас или нет.

Из помещения внутри доносится шум, как на вокзале в час пик.

— Ого-о-о! — протягивает Воздушный. Он так резко останавливается, что я теряю равновесие и немного отпружиниваю назад, словно врезалась в гигантский кусок желе.

В нос бьёт фруктовый запах — где-то справа Прямой. Я пытаюсь увернуться, предпочитая его объятиям жёсткую поверхность двери. Только она не жёсткая. Стоит её коснуться, меня пронизывает холодом. Не успеваю даже крикнуть, как проваливаюсь внутрь.

Я словно попадаю в другое пространство. В панике ищу, за что ухватиться, но мои пальцы ловят пустоту, а ногти впиваются в собственные ладони.

Тело сковывает, меня затягивает всё глубже. Вокруг начинают мелькать размытые лица: сотни, тысячи, миллионы лиц. От них рябит в глазах. Некоторые что-то говорят мне, но я не могу уловить слов, они ускользают слишком быстро. Меня обдаёт жаром. Воздуха не хватает, и я изо всех сил пытаюсь поймать губами его остатки, как сразу после пробуждения в этом странном мире.

— Эй, Веснушка! Ты видел? Куда она делась?!

— Только что была здесь!

— Ро-ори-и! Сюда! — доносятся крики откуда-то издалека, а за ними следует протяжный рык.

Вур, материк Грантер

Тёмные узоры на потолке словно живые. Они то складываются во что-то похожее на дверь, то принимают очертания лестницы, то превращаются в силуэт идущего человека. Это похоже на следствие черепно-мозговой травмы, но почему-то мне плевать.

Я не знаю, сколько сейчас времени, утро сейчас или вечер, где я нахожусь, и кто та девчонка, что зачем-то печётся обо мне. Кажется, недавно она куда-то ушла, потому что сиреневое пятно её волос не мелькает рядом. Порой я слышу её голос, но не разбираю слов. Как будто я тону, а она говорит со мной через толщу воды, и с каждым светом я всё хуже разбираю её слова, словно погружаюсь ещё глубже.

Такое случалось, когда я уходил на дно в бассейне тренировочного центра, учась задерживать дыхание. Стоило переоценить свои силы, как сознание начинало ускользать. Разница в том, что тогда я хотел всплыть. Мечтал отправиться на Мата.

Мечтал, пока не встретил другую мечту, которая вытеснила все остальные. Настолько яркую, что рядом с ней другие люди лишь блеклые тени. Она словно из другого мира.

Была.

Эта мысль словно приговор. И теперь я предпочитаю тонуть. Возможно, если бы я воспользовался автопилотом, всё закончилось бы иначе. Она просила меня. Много раз. А я не слушал. Тогда казалось, что я всё контролирую.

Такая обманчивая иллюзия.

Так казалось, пока не заклинило рычаг управления.

Почему Ви не выдала предупреждение? Почему не реагировала на голосовые команды?

Почему не сработал ни один из способов перехода на автопилот?

Почему, в конце концов, не сработала система экстренного торможения?

Ответов у меня нет. Как вообще такое могло произойти с капсом нового поколения, со всех сторон обвешанным датчиками и оснащённым самыми современными системами безопасности…

Желудок сжимается. Это всего лишь голод, и он не слишком мешает. Всё-таки девчонка ушла раньше, чем я думал. Она всё время суёт мне паки с какой-то склизкой безвкусной дрянью. Приходится ими давиться, иначе девчонка начинает много и громко говорить.

Как будто я для неё что-то вроде домашней мантэлы, которая вдруг начала отказываться от еды.

Этой девчонки и так слишком много. Проще задержать дыхание и выдавить себе в рот эту массу, чем несколько часов слушать её болтовню.

Тени на потолке складываются в кольцо, похожее на наок. Без понятия, где сейчас находится мой. Наверное, стоило бы кого-то предупредить о том, что я жив, но я не чувствую себя живым. Будто в том капсе из меня высосали всю душу. Её самую большую и горячую половину. Ту, что была с рыжими волосами и крошечными ямочками на щеках. Моя Лис…

Зеваю. Пятна на потолке расплываются. Пытаюсь раскрыть веки и сфокусироваться на очередной картинке у себя над головой, но не выходит…

Я сижу на мягком диване. На проекции передо мной по тёмным джунглям крадётся зверь. Я таких раньше не видел. Придвигаюсь ближе. Такой огромный. Он медленно приближается к своей добыче. Его яркие глаза горят.

Жаль, я не понимаю, какого они цвета.

То ли зелёные, то ли жёлтые.

Ведущий рассказывает:

«Зметеры самые опасные хищники на Мата. Для устрашения и отпугивания конкурентов они используют утробный рык, он разносится на большие расстояния…»

Так значит, ты зметер.

— Р-рау! — пробую устрашающе рычать, но выходит не очень.

«…Но в момент охоты они бесшумны. Зметеры умны и отлично маскируются. Они могут напасть так внезапно, что их жертва не успевает даже понять, что произошло…»

Тем временем зметер прижал брюхо к земле и ползёт.

Только бы ма не пришла.

Мне немного страшно, но больше интересно.

Я не моргаю. Скоро прыгнет.

— Дэ-э-эо! — Ма уже где-то в коридоре.

— Не-е-ет, только не сейчас. Ещё минутку, пожалуйста… — шепчу себе под нос я.

Как назло, дверь открывается, а вслед за ней и мамин рот. Она смотрит на проекцию у меня за спиной.

— Ну во-о-от, — разочарованно тяну я. Пропустил прыжок.

Я успеваю увидеть, как клыки размером с мою ладонь разрывают мясо, а потом трансляция отключается.

— Ну ма-а-а…

Она могла хотя бы попросить голосового помощника. Успел бы лучше рассмотреть пасть.

— Дэовур, мы уже не раз разговаривали на эту тему. Подобные кадры не для детей! У тебя же куча игрушек! — Она машет рукой в сторону робозавра и горы разноцветных капсов.

Я бы отдал их все, если бы она дала мне хотя бы один свет смотреть всё, что я захочу.

— Вы где? Пошли ужинать. — В комнату заходит па.

— Твой сын опять разглядывал этих чудовищ с Мата! — Ма сдувает с лица светлую прядь. Она красивая, даже когда злится. — Ты же обещал поставить запрет!

— Я ставил. — Па поднимает бровь. — Дэовур, ты ничем не хочешь с нами поделиться?

— Я его обошёл, — говорю сквозь зубы я и скрещиваю руки на груди. Это было не так сложно.

Когда я уже, наконец, вырасту и мне никто ничего не будет запрещать?

Отец потирает лоб и вздыхает.

— Дорогая, боюсь, это бесполезно. Завтра я отведу его в ИЦ.

— Что нашему мальчику делать в исследовательском центре?! Он ещё не освоил базовую программу! Ты забыл, что ему шесть? — Мама подпирает бока.

— Может быть, им нужны волонтёры в виварий, чтобы присматривать за какими-нибудь животными…

— Я согласен! — Вскакиваю с дивана. — Можете даже забрать все мои игрушки и лишить сладкого. Ма, ну, пожа-алуйста…

— И никаких трансляций, пока тебе не стукнет восемь! — добавляет па.

Я смотрю на место, где ещё минут пять назад светились глаза зметера. В ИЦ наверняка есть и не такие звери. Я представляю, как вживую увижу хамба́на или ша́хча…

— Ладно! — принимаю решение я.

Ма взмахивает руками.

— Ну и что мне с вами делать? Иди сюда. — Она прижимает меня к себе и поглаживает по волосам. — Маленький любитель чудовищ.

Мне приятно, но я уворачиваюсь.

— Ничего я не маленький! Мне уже шесть!

Отец смеётся, ловит меня и поднимает на руки. Мир сверху совсем другой, и я расправляю руки, притворяясь дальнолётом.

Пока мы летим на кухню, па шепчет:

— Так и быть, трансляции иногда можно, но выбирать их будем вместе! Только ни слова матери.

Я хочу завизжать от радости, но сдерживаюсь. Ма услышит…

Па поворачивает меня к себе и подмигивает, мы снова смеёмся.

А через секунду мир теряет все краски.

До Ангрэма несколько часов полёта. Я наслаждаюсь обществом Лис и скоростью. На аэрошоссе нет привычного трафика. Здесь можно как следует разогнаться.

Лис за время пути съедает уже третий батончик. Похоже, нервничает. Этот со вкусом питы.

Порой я представляю эти деревья… Как выглядит в темноте их мерцающий сок.

Наверное, это прекрасно. Но Лис ещё прекраснее.

Под цветными линзами наока, который я подарил, её глаза кажутся нечеловечески красивыми. Теперь я знаю, что на самом деле они охристо-зелёные.

Я стараюсь на неё не смотреть, чтобы не отвлекаться. И так еле сдержался и не переключился на режим автопилота, как она и просила. Если бы не близость Черты…

Сразу после неё она засыпает. Лис такая нежная и хрупкая, пока спит. Хочется сгрести её в объятья. Ускоряюсь и лавирую в потоке капсов.

Ещё немного.

На улице темнеет. В глаза бьёт свет фар, встречных капсов становится всё больше по мере приближения к Орану. Переключаю лобовое стекло в режим тени.

Так гораздо лучше.

— Всё же будет хорошо? — спрашивает Лис.

— Обязательно, Лисёнок. — Я сжимаю её руку, как когда-то впервые она сжала мою. — Приедем, наденешь свои жёлтые туфли, ну, от которых ещё можно получить ожог сетчатки. И пойдём, куда захочешь.

Потом она отвлекается на болтовню с Дарлой. А я не понимаю, что происходит с рычагом управления.

Его заклинило. Капс движется по прямой. Впереди перекресток.

Я дёргаю рычаг во все стороны. Он не реагирует. Я пытаюсь понять, что мешает.

Сзади сигналят.

Я жму на кнопку перехода на автопилот, но Ви молчит и не принимает управление.

— Ви, автопилот. Сейчас.

В ответ тишина. Я бросаю взгляд на Лис, она смотрит в окно. Я следую за её взглядом и вижу, как впереди на перекресток несётся грузокапс. Пальцы на рычаге леденеют, как и всё у меня внутри.

Лис.

Окружающий мир сужается, в мозгу крутятся десятки картин будущего. Одна кошмарнее другой. Я долблю по кнопкам на панели, ору какие-то команды Ви, матерюсь, но у нашего капса словно кончился заряд. При этом он продолжает нестись вперёд.

— Лис, держись!

Я обеими руками тяну рычаг вправо и вниз.

Тормози! Поворачивай, багованный кусок металла!

Ну хоть немного. Пожалуйста. Вот-вот! Вот так! Дав…

А потом удар, моя голова летит в приборную панель, и мир меркнет.

Я иду по длинному коридору в центральный диспетчерский центр за очередным заданием. По пути мне встречаются лишь люди в белых халатах и двери с номерами.

Жаль, здесь всё не так, как я представлял.

Снести бы эти бесчисленные двери и построить просторные вольеры с декорациями под джунгли, как на Вердах или Мата. Где все жители, или точнее пленники, вивария смогут получить хотя бы иллюзию свободы, а не сидеть за стёклами и прутьями. В боксах таких тесных, что порой не вытянуть лапы и не расправить хвост.

У заключённых в Зное и то условия лучше.

Они хотя бы могут увидеть небо…

Мне хочется всё бросить и в то же время остаться, потому что жители вивария в отличие от меня не могут сбежать отсюда.

Ко мне приближаются двое в белых халатах и масках. Один что-то просматривает в планшете, другой несёт ящик с образцами. Он встречается глазами со мной:

— Эй, парень!

Нет-нет, только не сейчас.

Мне надо, чтобы Алчи отправил меня в десятый.

— Проверь зверьё в десятом отсеке. Мы там закончили.

Я выдыхаю. Не знаю имени говорящего. Все сотрудники из-за одинаковых халатов и масок похожи друг на друга, как близнецы. Ладно, не все. Алчи я узнаю в любой одежде. Но остальные… Животных отличить друг от друга гораздо проще.

— Сделаю.

Сейчас один из этих ребят должен пойти со мной. На пару секунд я замираю в ожидании, но, как обычно, они лишь кивают и отправляются по своим делам.

Пуф.

«Проверять зверьё» тоже должны они, но я рад, что они этого не делают. Иначе бы я до сих пор толкался с другими волонтёрам в отсеках не дальше третьего. Там, где не размещают участников экспериментальных программ. Мне уже давно расширили допуск, но каждую смену я должен получать задание от штатных сотрудников.

Если я уйду, кто придёт на моё место?

В диспетчерской не просматривают камеры, как следовало бы по протоколу. Иначе они бы видели, как я нарушаю правила. Если нарушаю я, может и кто-то другой.

А если этот кто-то захочет им навредить…

Что станет с моими друзьями?

Так странно, что с этими шерстяными, кожистыми и чешуйчатыми созданиями мне гораздо проще, да и интереснее общаться, чем со многими людьми. Они не болтают лишнего. Они ценят поступки и умеют любить. В этом я успел убедиться.

Не то что мои сокурсницы из ЦБО[1]. Кажется, они любят только себя. Часами могут болтать о какой-то ерунде, вроде робокукол или одежды.

Нам уже по двенадцать, а они про робокуклы…

До выпуска всего несколько месяцев. Дальше либо ИЦ, либо работа, а они будто так и не успели вырасти.

Я подхожу к двери с номером десять. Прижимаю палец к сканеру у входа в отсек. Подушечку пальца с чипом немного покалывает, а потом индикатор загорается зелёным. Прохожу внутрь, и поток воздуха шевелит волосы у меня на макушке.

Система регулирует уровень кислорода в помещении.

Подхожу к панели.

А что, если взломать систему, открыть боксы и выпустить всех обитателей вивария на свободу?

Хорошо, если эта свобода продлится дольше пары минут. Система безопасности вивария слишком хорошо продумана, а у меня слишком низкий уровень доступа, чтобы что-то изменить.

— Сейчас. Я скоро, — сообщаю я всем, кто начал скрестись и поскуливать, увидев меня.

Я изучаю на панели состояние жителей отсека десять.

«Крыса КР-4521: 70,8 % падение активности».

Бедняга Краус.

Неудивительно, после установки роболапы не особо не поактивничаешь…

Я пробегаюсь по остальному списку на панели. Кому-то меняю состав питания, для кого-то оформляю заявку на групповое содержание. Снижаю уровень температуры в одном из боксов.

Непонятно, почему не сработали датчики. Коротыш — единственный верданский короткоухий заяц в нашем виварии — сидит всего в паре шагов от входа. Даже не надо подключаться к камере, сквозь прозрачную стенку бокса сложно не заметить, как часто он дышит. Да и его уши сейчас развёрнуты до предела.

Пытается увеличить теплоотдачу.

— Эй, друг, я всё исправил. — Его дыхание выравнивается. — Вот видишь, теперь всё отлично.

Неужели те двое даже не заметили, проходя мимо его бокса…

Дальше я ищу свою любимицу.

Вот ты где!

«Верданская лиса ВЛ-0892: пропустила два кормления».

— А-та-та, Хитруля.

Я просматриваю ускоренное видео из её бокса. Она малоподвижна, даже во время тени не выходила в камеру для охоты.

По пути к ней я не удерживаюсь и постукиваю костяшками по боксу Крауса.

— Держись, парень!

Я не особенно люблю говорить, но ему сейчас не просто.

А может, я просто не особенно люблю говорить с людьми?

— Вот привыкнешь к роболапе, и попрошу перевести тебя в бокс с лабиринтами. Там настоящий люкс, можешь мне поверить. Да-да, может, даже к кому-нибудь на подселение, чтобы было повеселей.

Краусу не повезло, хотя он гораздо лучше человека, в честь которого я его назвал. Так уж совпало, что его вытянутая морда сверху напомнила мне лицо того неприятного парня с острым подбородком. Какой-то стажёр у Алчи. Он увидел меня, а потом долго возмущался, что «детям место не в виварии, а в ЦБО». К счастью, Алчи его не послушал.

— Эй, друг, может, пора сменить тебе имя? Давай буду звать тебя Крусо́. Нравится? Мне тоже. Тогда замётано.

Я приветствую ещё нескольких обитателей десятого отсека. Наконец добираюсь до Хитрули. Она спит, положив морду на лапы и хвост.

— Уже вечер, дорогая, а ты долго не ела. Придётся мне тебя разбудить пораньше.

Я выключаю на панели бокса звукоизоляцию и активирую инфракрасные лампы.

Обычно её шерсть отливает медью только на концах волосков, но в свете лампы она вся становится красноватой. Короткая на туловище и очень длинная с густым подшёрстком на хвосте. Представляю, как Хитруля несётся по джунглям, а потом резко отпрыгивает и машет хвостом в другую сторону, путая преследующего её хищника.

— Хитруля, а ты знаешь, что когда-то такие, как ты, жили не только на Вердах? У нас в республиках тоже жила твоя родня. Только c другой шерстью. Я, конечно, не эксперт… У меня с оттенками зелёного всё непросто, но вообще шерсть таких, как ты, называют «зеленоватой». У тебя она с рыжиной только на концах, а у тех лис была почти вся, кроме кончика хвоста, рыжая. Да и гуще твоей.

Хитруля едва заметно шевелит усами, а я улыбаюсь. Уже проснулась, но притворяется спящей. Хитруля и есть.

— Представляешь, раньше здесь — возможно, прямо на этом месте — тоже шумели леса, почти как у тебя дома… Сейчас очень сложно представить, но я видел кадры с тех времён. Потом… Сначала их начали вырубать… А во время Эпохи раздора выжгли всё, что от них оставалось.

Я сглатываю и замолкаю. Хитруле незачем знать, что некоторые животные тогда смогли спастись, но и их уничтожили. Человечество расплодилось настолько, что уже не могло себя прокормить…

Она приоткрывает глаз и закрывает его обратно.

— Теперь у нас только огромные каменные дома, а из зверей остались грызуны да голуби. Ещё, конечно, есть ящерицы и домашние мантэлы. Их как раз здесь, в ИЦ, и вывели. Сделали менее агрессивными. Теперь продают каждую за целое состояние. Раньше я тоже хотел завести мантэлу. А потом попал сюда и понял, что квартира для них — та же клетка. Только чуть просторнее боксов вивария.

Хитруля морщит нос, отчего её усы приходят в движение. Она ждёт продолжения.

Что ж…

— Иногда я тоже чувствую себя в клетке. Будто родился не в том месте, не в то время. Постоянно чего-то не хватает. Наверное, поэтому, сколько себя помню, меня влекут земли Мата. Из-за местного фона и климата там появилось столько новых видов… А сколько из них до сих пор не изучено? Ты только представь! Правда, там закрытая территория. Так просто не попасть…

Хитруля открывает глаза, теперь сразу два. Один механический и светится синим, а другой…

Всё-таки жёлтый или зелёный?

Я каждый раз гадаю. Не хочу никому здесь рассказывать про свою особенность.

Почему никто до сих пор не изобрёл какую-нибудь сыворотку, чтобы это исправить?

Хотя людей, у которых садится зрение, в миллионы раз больше, чем таких, как я. Да и обычно жить это никому не мешает. Алчи наверняка скажет, что за подобное исследование никто никогда не заплатит. Значит, незачем тратить на него время.

Хитруля скалится и фырчит на меня.

— Не злись. Знаю, что долго не приходил, но в шестом отсеке сломалась система. Две прошлые смены меня отправляли дежурить туда. Нужно было вручную активировать процесс кормления и таскать всем воду, а ещё чистить боксы. Знаешь, какая вонь? У-у-у. Мне тоже пришлось несладко.

Она фырчит ещё раз, но уже не так убедительно. Встаёт и делает пару кругов по боксу, каждый раз разворачиваясь ко мне хвостом.

Я ввожу на панели комбинацию и активирую внеплановый переход на режим кормления. В боксе открывается проход.

— Иди, надо есть. Не хочешь же ты умереть от голода? Если ты пережила установку этой штуковины в глазу, теперь надо держаться всем назло.

Пушистый хвост скрывается в открывшемся проёме. Я вожу рукой у панели и встаю спиной к камере, так не будет видно, что проход до сих пор открыт. Делаю вид, что проверяю бокс.

Пара секунд, и Хитруля выскакивает из прохода с мышью в зубах. Она бросается ко мне, выплёвывает мышь и касается пушистым хвостом моих пальцев.

Ради таких моментов я каждый свет после ЦБО бегу в виварий. Кроме меня, ей даже не с кем пообщаться или поиграть. А таких, как она, здесь тысячи.

— Спасибо, я не голоден, — улыбаюсь я.

— Дэовур.

От неожиданности я вздрагиваю. Хитруля исчезает в камере для охоты.

Я беру эмоции под контроль, закрываю бокс и поворачиваюсь к Алчи.

Интересно, его руку правда откусил зметер?

— Ты же в курсе, что запрещено вступать в контакт с объектами? — На щеках Алчи видны глубокие складки, когда он поджимает губы, как сейчас. В его роборуке, торчащей из-под белого халата, планшет.

Для меня они не объекты, но я молчу.

— В силу возраста ты ещё не понимаешь, но я попробую пояснить. Если ты хочешь работать в ИЦ, ты должен осознавать, что виварий не зоопарк. Мы исследуем различные виды, берем их биоматериал, а на основе него производим сыворотки и мутагены. Мы тестируем на объектах новейшие технологии. — Он смотрит мне за спину. Я вижу синеватое свечение на стекле бокса. Там Хитруля. — Но всё, что мы делаем, делаем на благо человечества. Мы самое совершенное звено пищевой цепи, а благодаря им, — обводит рукой помещение, — становимся ещё совершеннее.

Совершенные…

— Разве могут самые совершенные существа делать такие вещи? Убивать друг друга и всё живое вокруг себя?

— Такова эволюция, парень. В борьбе за существование не раз один вид уничтожал другой. — Алчи стучит металлическим пальцами по стеклу бокса. На нём остаются царапины. Хитруля скалится и принимает защитную позу.

Но разве с нашим видом кто-то, кроме нас самих, боролся?

Каким был бы мир без людей и каменных наростов на его коже, что мы называем своими домами?

Были бы в этом мире Пустошь и глобальное потепление?

— Неужели вы никогда не хотели, чтобы в республиках вновь появились животные и леса?

— Какая разница, чего я хочу? Если наша работа станет невыгодна Совету, финансирование закроют. Сыворотки отлично продаются, в отличие от древесины. Кому она теперь нужна? Бумагой никто не пользуется, для строительства есть камень, на производствах от древесины тоже давно отказались. Не задавай глупых вопросов.

— А как же воздух? С каждым циклом он всё грязнее.

— А на что нам защитные маски? В ИЦ целый отдел трудится над очередной модификацией, и пяти циклов не пройдёт, добавят в наок какое-нибудь защитное поле. Помяни моё слово. Тот, кто запатентует эту технологию, станет сказочно богат.

Я обдумываю его слова и молчу.

— Ты толковый парень. Но научись использовать мозги с пользой. Если тебе так нравится это зверьё, докажи, что я в тебе не ошибся, и ты можешь быть полезен. Тогда однажды сам сможешь оказаться на Мата или Вердах, ты ведь об этом мечтаешь?

Моё сердце бешено колотится. Я сжимаю зубы, чтобы не выдать волнения.

Алчи подходит ближе.

— Ты же скоро заканчиваешь ЦБО?

— Да. Осталось три месяца.

Металлические пальцы сжимают мою руку ниже плеча. Больно, но я лишь сильнее стискиваю челюсти.

— Тому, чьих стажёров отбирают в экспедиции, хорошо платят… Очень хорошо. — Он будто обращается не ко мне, а к Хитруле, что наматывает круги вдоль стекла. Три шага в одну сторону, три — в другую. Ей здесь тесно. Мне здесь тесно. — Я давно приглядываюсь к тебе. Хилый, но смышлёный.

Мне хочется ударить его в живот и доказать, что я не хилый. Но это будет последнее, что я сделаю. В его роборуке нечеловеческая сила.

— У меня как раз свободно одно место. Обычно я выбираю из тех, кто пять циклов проучился в ИЦ и прошёл конкурсный отбор, но ты волонтёром болтаешься тут уже сколько? Цикла три?

— Шесть.

— Надо же, шесть циклов… Так и быть. — Роборука хлопает меня по плечу, я чуть не падаю, но расставляю ноги шире и напрягаю спину до предела. — После выпуска могу взять тебя стажёром, но придётся пахать наравне со взрослыми. И пройдёшь спортивную подготовку.

Если после этого я смогу отправиться на Верды или Мата и вживую, без этих клеток, увидеть таких, как Хитруля или…

Настоящих зметеров.

— Согласен.

Я чувствую, как моё тело вертится на кровати. Кажется, я могу освободиться. Нужно только проснуться.

Открыть глаза.

Я пытаюсь, это сделать. Но не хватает сил. Дальше снова чернота.

Я не нахожу себе места. Гоню на максимальной скорости. Ещё несколько часов полёта, а мне хочется как можно быстрее добраться до нашего нового дома.

Лис опять жует. Тоже нервничает.

Я откусываю сладкую прессованную массу, что она подносит к моему рту. Узнаю вкус питы. От этого на душе становится ещё более скверно.

Включить бы автопилот и пересадить Лис к себе на колени, но я сдерживаюсь. Здесь не место и не время.

За Чертой она засыпает, а мои движения становятся более резкими.

Я слишком сильно волнуюсь.

Что с моим самоконтролем?

— Ви, прими управление. — Пока моё сердцебиение не придёт в норму, ручное управление не лучшая идея.

— Принимаю управление. — Почему-то механический голос Ви приносит облегчение.

— Дэо, что стряслось? — спрашивает Лис, протирая глаза.

— Всё хорошо, Лисёнок. — Я обхватываю её руку своей ладонью и пытаюсь понять, что со мной происходит.

Я впервые в жизни рад вызову Дарлы, потому что Лис отвлекается, а я могу проанализировать ситуацию. Рука без рычага управления непривычно пуста. Смотрю видео с внешних камер и замечаю впереди огромный грузокапс, который, похоже, потерял управление и приближается к перекрёстку.

Сзади сигналят.

Да, я вижу.

— Ви, уходи к границе аэрополотна и сбрасывай скорость. Там у грузокапса, похоже, сбоит система торможения. Лучше переждём.

— Снижаю скорость вдвое и увожу капс к границе аэрополотна, — медленно отвечает Ви.

Секунда. Другая. Ничего не меняется.

— Ви, тормози!

— Торможу, — повторяет она, но ничего не меняется.

— На ручное управление. Быстро! Лис, держись! — ору я, перехватывая рычаг.

Капс не слушается, его лишь немного ведёт правее. А потом сильнейший удар. Боль и темнота.

— Ваше имя Дэовур? — Лысоватый глава комитета смотрит на меня исподлобья. В планшете у него в руках открыто моё досьё.

По бокам от него сидят ещё трое, но я не обращаю на них внимания. Решение здесь принимает он.

— Верно. — Я стою с идеально прямой спиной. Возможно, так я буду казаться старше.

— Семнадцать циклов, из них одиннадцать вы провели в ИЦ, начинали с волонтёра в виварии… Хм, — он жуёт губу, — удивительно. Высокие показатели по всем дисциплинам. Хм, даже есть рекомендации. Для вашего возраста удивительный послужной список.

Для моего возраста…

По итогу всех тестов я на третьем месте в общем рейтинге, а единственное, что он видит, — мой возраст.

Зачем тянуть время, если это собеседование просто формальность?

Им нужно отобрать пять человек. Они могли бы не включить меня в состав экспедиции, только если бы выявили у меня какое-то заболевание. Но я здоров. А ограничений по возрасту в программе нет. У меня сохранена голосовая запись с её условиями, и, если он сейчас попросит, я смогу повторить каждое слово, потому что помню их наизусть.

— Вы слишком молоды для экспедиции на Мата, где каждую тень придётся рисковать жизнью.

Серьёзно?

— Но я дам вам простое задание, чтобы убедиться, что ваши показатели не результат чьих-то махинаций. — Он переводит взгляд мне за спину. Где-то там стоит Алчи.

— Я готов.

После этого на стене появляется проекция. И меня бросает в пот. Хочется истерически засмеяться, но я сжимаю зубы.

Кто мог ему рассказать?

Таких случайностей не бывает.

На проекции джунгли во время тени. В кустах прячется зверь, но его тела не видно. Видны лишь горящие глаза.

То ли жёлтые, то ли зелёные…

— Задание очень простое. Самые опасные хищники на Мата — зметеры, вы наверняка это знаете.

Я не нахожу в себе сил даже горько усмехнуться. Глава комитета продолжает:

— Всё, что вам нужно, — по цвету глаз определить, на каком кадре глаза зметера, а на каком асупа.

Я прекрасно знаю, что у зметера глаза зеленоватые, а у асупов жёлтые, как у матанов. Но освещение здесь отличается. Я без понятия, на каком из кадров какие. Глава комитета, которого с каждой секундой я ненавижу всё больше, меняет кадры. Вновь и вновь. От напряжения у меня начинает болеть голова.

— Дэовур, мы ждём вашего ответа. На первом или втором? Мы не можем отправить на Мата того, кто не в состоянии справиться с элементарным заданием.

Я не могу определить цвет, но могу попробовать угадать. Мне либо повезёт, либо нет, а если я сознаюсь, у меня не будет и шанса.

— На втором.

Секунды тянутся, а глава комитета, словно наслаждается этой пыткой. Он за мной наблюдает. И тут один за одним они начинают хохотать.

Я до хруста в суставах сжимаю кулаки.

— Алчи, как тебе не стыдно! — Лысая макушка главы краснеет от того, как ему весело. — Из-за тебя мы чуть не отправили на верную смерть неопытного мальчишку.

Первый порыв — заткнуть его своим кулаком, но здесь их полномочия слишком высоки. Меня могут пожизненно лишить права участвовать в экспедициях или уволить.

Это того не стоит.

Я разворачиваюсь и с такой же прямой спиной, как стоял, выхожу из помещения. Мне хочется уйти как можно быстрее и побыть одному. Как назло, навстречу мне выходит этот поганец, Траус. Он на седьмом месте и непонятно, что он вообще здесь делает.

— Ну что? Взяли? — Я вижу в его глазах злорадство. Будто он уже знает ответ.

Но откуда… если не…

— Так это ты? — Мой голос едва слышно.

— Что, думал, за столько циклов никто не узнал о твоей маленькой тайне? А? Думал самый умный и так просто займёшь место тех, кто готовился к этому дольше тебя? Пусть теперь все знают, что ты дальтоник, а ты снова отправишься убирать дерьмо в виварии. Твоё место там, а не на Мата!

Впервые в жизни я теряю контроль. Я слышу, как хрустит нос Трауса. Он орёт. Пытается дать сдачи.

А потом спасительная темнота. Я почти выныриваю на поверхность из этого изматывающего сна.

Хватит.

Пожалуйста, хватит!

Но меня с новой силой затягивает обратно.

Со мной происходит что-то странное. Я не меняю решений, но только что я предложил Лис вернуться обратно.

Она совсем недавно проснулась, а теперь жуёт очередной батончик и, похоже, всерьёз обдумывает моё предложение.

— Хорошо. Но давай сначала посмотрим на Замок вечности.

Я на секунду замираю, не веря своим ушам, но почему-то безумно рад такому ответу.

— Спорим, это будет самое безумное, что мы с тобой совершали? — Она смеётся.

Я тоже смеюсь.

— Без понятия, как мы объясним это корпорациям. Кажется, я ни разу не делал ничего настолько безответственного. Ты же в курсе, что мы можем получить чёрные метки и больше не найти работу? — Я говорю об этом так легко, словно это лучшее, что может с нами произойти. — Ви, построй маршрут к Замку вечности.

— Ну и ладно, переедем в Даркхоры. Там же водятся эти…

— Даркло́нги, — подсказываю ей я.

— Точно. Так что ты точно не заскучаешь, а я буду рисовать горы и продавать картины за кучу уникойнов.

Уникойны в Даркхорах не в ходу. Но сейчас это абсолютно не важно. Я смогу жить где угодно, лишь бы рядом была Лис.

— Вот же! Пропустил поворот.

Свернув там, мы могли бы попасть на аэрошоссе и проскочить в объезд, где меньше капсов.

— Перестроила маршрут, — сообщает Ви.

— Ну, зато по пути увидим центральные сектора, не зря же ехали. Хоть будет, что рассказать Дарле, — Лис поглаживает меня по плечу и улыбается.

Я отвлекаюсь и смотрю на её ямочки дольше, чем следовало бы.

Сзади сигналят.

Что я творю!

Я оцениваю обстановку и вижу впереди грузокапс.

Нет-нет-нет.

Рычаг управления клинит.

К тёмным духам его.

— Я люблю тебя, Лис!

Я встречаюсь с её полными ужаса глазами. Тянусь к ней, желая закрыть собой от всех опасностей этого мира. Мы бьёмся лбами. Последнее, что я вижу, — фиолетовый капот капса, врезающийся в дверь со стороны Лис. Тьма смыкается вокруг нас и уносит меня прочь.

У меня плохое предчувствие.

C тех пор как Алчи возглавил наш ИЦ, он ещё ни разу не приглашал меня к себе в кабинет, чтобы сообщить хорошие новости. В последний раз за этой дверью я узнал, что у меня больше нет родителей.

Я медлю пару секунду, а потом прикладываю палец к сканеру.

Алчи сидит за белым столом, оборудование сдвинуто в сторону. Он смотрит на меня, перекатывает металлическими пальцами какой-то шарик и молчит.

Как же мне всё это не нравится.

Осталась всего пара светов до очередного отбора.

Наконец-то мне не нужно наблюдать за ними со стороны.

Циклы исследований эндемичных видов и постоянных тренировок: стрельба из арбалета, плавание, бег, скалолазание. И всё ради этого момента.

Административный запрет на участие в экспедициях за ту драку истёк ещё вчера.

Если бы не этот поганец Траус, я бы не потерял десять циклов своей жизни. Но утешает то, что не я один. Да и после того, как я сломал ему нос, его голос стал таким же гнусным, как и натура. И теперь есть крошечный шанс, что хоть кто-то, кроме меня, это заметит.

Что ещё могло пойти не так?

После драки я прошел терапию у психолога. У меня высший балл в рейтинге за всю историю. Все прочие кандидаты от меня так далеко, что даже специально собранная для разбора моего случая комиссия постановила, что дальтонизм не является достаточным основанием для отказа. Если бы они отказали, я бы решился бы на операцию. К счастью, обошлось. Теперь в мой наок загружено постановление, которое не сможет игнорировать даже глава комитета.

Неужели этот мерзавец Траус умудрился что-то придумать и на этот раз…

Но что?

— У меня плохие новости. — Шарик в пальцах Алчи царапается о металл и отвратительно скрипит. — Сядь.

— Что он сделал на этот раз? Влез в систему с рейтингом? Донёс на меня Совету?

— Кто? Ты про Трауса? Вам надо прекратить эти детские войны. Работай вы в паре, нас ждало бы множество великих открытий. Их всегда можно выгодно продать, и мы бы уже давно обогнали по результатам этих слюнтяев из Ангрэма. У вас самые высокие баллы… Ему, конечно, до тебя далеко по физической подготовке, но он сдал нормативы, да и всё-таки самый молодой учёный с орденом Реома.

С орденом за исследование, что украл у меня.

Только теперь ничего не докажешь. Если Алчи не послушал меня тогда, приняв мои слова за последствия старой обиды, то не станет и сейчас.

— Так что за новости? — Я не хочу ничего слышать про этого человека.

— Отбора не будет. — Шарик с хрустом разламывается под натиском механических пальцев. Как и мой мир.

Мне на секунду кажется, что у меня проблемы со слухом.

— Повтори. — Я точно не мог этого слышать.

— Совет прекратил финансирование. За последние два цикла не было изобретено ни одной новой сыворотки, лишь модификации старых. Матаны агрессивно реагируют на отлов животных, обстановка накаляется. Нашего посла на Мата депортировали. Республиканцам всё равно не выжить на их континенте. Сам знаешь, местные растения ядовиты, фон опасен для людей и может вызывать мутации, так что о военном решении вопроса речь не идёт.

Он говорит и говорит, а я слышу лишь «Совет прекратил финансирование».

Неужели все эти циклы были зря?

— Пустошь осваивать и то проще. Там и зачистка не нужна. — Алчи смеётся, и его смех напоминает звуки, что издают чисуэсы, нашедшие падаль.

— В общем, теперь финансироваться будут только киборгизация и нейротехнологии. Скоро стартует программа по бесплатной нейроимплантации для населения, пока придумывают рекламную кампанию, самое время бросить силы на новую работу. Нейропрограммирование, контроль над сознанием, помяни моё слово, уникойны за это польются на счёт рекой. Вы с Траусом могли бы…

— Стоп-стоп-стоп.

— Что? Ты так и не оставишь эту провальную идею с Мата? Может, тебе просто суждено заняться чем-то более важным?

Что может быть важнее мечты?

Я чувствую, что рождён для другой жизни. Дышать запахами леса, наблюдать за его обитателями и небесными сияниями. Мне тесно среди камня и людей. Мне постоянно чего-то не хватает.

— Не оставлю.

Алчи стучит металлическими пальцами о стол.

— Ладно. Я не хотел тебе говорить, пока нет официального запроса. Но мне донесли, что «Витталу» что-то понадобилось на Мата. Они собирают частную экспедицию.

— Я готов.

— Подожди. — Он ухмыляется, и кожа на его правой щеке собирается в складку. Она стала значительно глубже за циклы нашего знакомства. — Цель засекречена, а пактум с открытой датой завершения. Это может затянуться и на пять циклов, и на десять. А отбор кандидатов будет ещё более жёсткий.

— Я готов.

— Ты сумасшедший… Но за этот пактум нашему ИЦ упадёт крупная сумма, так что я сообщу тебе, как откроют набор. Пока можешь заняться другим заказом «Виттала», к вечеру у тебя будут все детали по проекту.

Я киваю и выхожу. Спустя час осознаю себя в единственном парке нашей республики. Пару десятков деревьев, со всех сторон окружённых небоскрёбами, трудно назвать парком, но другого у нас нет.

Я забираюсь с ногами в белую инсталляцию странной формы, рассчитанную на пару человек. Эта инсталляция, как вытянутая раковина моллюска с отверстием в центре. Я занимаю часть, которая, судя по конструкции, предназначена для отдыха лёжа.

Моя спина выгибается дугой, и я уже понимаю, что долго так не выдержу. Через крошечное окошко смотрю на небо.

Почему не сделать всю верхнюю часть прозрачной?

И зачем вообще она нужна, если дожди у нас редкость?

Даже здесь, как в клетке.

На небе периодически появляются достабо́ты и пролетает пара голубей.

Интересно, эти тоже прошли через виварий и теперь носят в своих хвостах метеодатчики?

От неестественного изгиба позвоночника перенапрягаются поясничные мышцы.

И что я хотел здесь найти…

Я принимаю сидячее положение. Моё внимание привлекает девушка, что заняла вторую половину инсталляции. Она не похожа ни на одну девушку из моего окружения. Костюм точно сшит на заказ. Ни разу не видел такого яркого розового цвета. Обычно девушки носят костюмы с яркими вставками, а у неё он как сплошное яркое пятно. У незнакомки красивые формы, а на лице нет маски.

Тоже использует пыль?

Если ей хватает на частицы Пауэлла, значит, либо у неё богатый муж, либо хорошо зарабатывает.

Нахожу глазами её ухо и выдыхаю. Не замужем.

И почему меня волнует её семейное положение?

На голову девушки падают последние лучи оранги, отчего её кожа немного светится. Её волосы отливают медью, как шерсть Хитрули. Она даже так же морщит немного вздёрнутый на кончике нос и фырчит, когда одна из линий в её планшете ложится недостаточно ровно. Стёкла её наока затемнены. Похоже создаёт объёмную модель какого-то здания. Оно странного цвета и ещё более странной формы.

Художница?

Почему-то мне просто необходимо увидеть её глаза.

Я прекрасно знаю, как самцы асупов привлекают самок, но без понятия, как знакомиться с девушками. Они всегда подходили ко мне сами.

— Кхм-кхм, — громко прочищаю горло я, а она вздрагивает.

Стёкла наока светлеют и сквозь линзы на меня смотрят самые прекрасные в мире глаза.

То ли зелёные, то ли светло-коричневые…

Сейчас я второй раз в жизни жалею, что не ношу линзы с цветокоррекцией. От них болят глаза, а на Мата они бесполезны, потому что несовместимы с сумеречным зрением. Но, возможно, с ними я смог бы увидеть её такой, какая она есть.

— Вы меня напугали! — Она хмурится.

Кажется, я улыбаюсь, как последний идиот, потому что её голос нравится мне не меньше, чем всё остальное.

Уголки её губ дрожат, а потом я вижу две очаровательные ямочки на щеках.

— Вы что-то хотели?

О да.

— Стало интересно, что вы рисуете. — Вообще-то мне интереснее она сама, но это первое, что приходит в голову.

— О, это работа на конкурс архитекторов. Модель офисного здания. — Здание в её планшете похоже на два уходящих в небо переплетённых друг с другом по спирали жгута, наискось отсечённых на концах. — Хочу добавить озеленение, поэтому сюда и пришла. Деревьев у нас не то чтобы много.

Она снова показывает мне ямочки. Задерживаюсь на её лице дольше, чем диктуют правила приличия и перевожу взгляд на планшет.

— Интересный цвет… Синий металлический отлив, прямо как на панцирях у некоторых бронзовок. Это такие жуки. — Зачем я это говорю? Девушек обычно волнуют лишь одежда и сплетни. Я не разбираюсь ни в первом, ни во втором. Быстро добавляю: — И может, перейдём на «ты»?

— Ой, а я ни разу не видела жуков! И не знала, что они бывают такого цвета… Покажете, то есть покажешь, как они выглядят?

Я так поражён её ответом, что теряюсь.

— Просто я коллекционирую оттенки, постоянно ищу новые названия. — Её щеки краснеют, и она опускает глаза.

Мне хочется взять её за подбородок и попросить снова посмотреть на меня. Но я не хочу её напугать и сдерживаюсь.

— Знаешь, любой цвет содержит в себе столько оттенков… — Она скользит взглядом по пожухшей, растущей клочками вокруг нас траве. — Вот, например, травянисто-зелёный и изумрудно-зелёный…

Она рассказывает мне про всевозможные оттенки цвета, который я даже не в состоянии отличить от жёлтого. Мне становится так весело и легко, что делаю вид, будто действительно чувствую между ними разницу. Не хочется её расстраивать. Я уже привык запоминать, какие предметы люди называют жёлтыми, а какие — зелёными. Оттенки пока за гранью моего понимания, но почему-то меня не пугает этот вызов.

Из всех женщин мира мне понравилась та, что увлекается колористикой.

У судьбы отличное чувство юмора.

Потом я показываю ей кадры с жуком бронзовкой, записанные на Вердах. Ей так нравится цвет, что я показываю все существующие виды бронзовок, потом все вымершие, а потом перехожу на лисиц. Она напоминает мне одну из них.

Когда мы вспоминаем, что надо назвать друг другу свои имена, на улице темнеет. Я заказываю еду из ближайшего ресторана. Выбираю быстро и наугад, пока она не заскучала и не ушла. Поэтому, когда достабот приносит нам огромную коробку с кучей не сочетающихся между собой блюд, я боюсь, что всё испортил. Но она смеётся и пробует всё подряд.

Больше всего ей нравятся странные цветные шарики, какие-то «Фрушарсы». Она называет мне цвета каждого шарика, и смеюсь уже я. Потому что, как по мне, «светлый пурпурно-розовый» и «коричнево-бордовый» — это просто розовый и бордовый.

Единственное, что её беспокоит, зачем я спустил целое состояние на один ужин, но за циклы в ИЦ я заработал столько уникойнов, сколько мне не потратить до конца жизни. Она говорит, что уж она нашла бы, куда их потратить. Купила бы квартиру в центре Ангрэма, где настоящие парки, а не как у нас. Я ни разу не задумывался о переезде в Ангрэм, но решаю изучить цены на местное жильё.

Всю тень мы бродим по центральным улицам. Под утро пробираемся на крышу одного из небоскрёбов, где наблюдаем за тем, как оранга набирает цвет. Мой голос немного хрипнет. Ни разу в жизни я так много не говорил. Незаметно для самого себя я выложил ей всё: про Хитрулю, работу в ИЦ, как однажды всё-таки выпустил зверьё в виварии, а Алчи с трудом смог замять это дело… про попытки отправиться в экспедицию на Мата, исследования и даже про смерть родителей.

До неё я никому не говорил, что их унесло течением по пути на Верды. Тогда один из островов только открыли для туристов. Их тел так и не нашли. И я до сих пор не могу избавиться от чувства вины — вместо того, чтобы поехать с ними в отпуск, поехал на очередные сборы. Уже тогда я хорошо плавал и мог бы их спасти.

Её волосы загораются в первых лучах оранги. Она смотрит на меня влажными глазами и так нежно сжимает мою руку, будто в этот момент её пальцы обхватывают моё сердце, навсегда забирая его себе.

Я больше никогда не хочу расставаться с этой женщиной.

Впереди Черта. Справа от меня Лис, но её волосы чуть длиннее, чем в то мгновение на крыше.

Я уже знаю, что будет дальше. В этот раз я не попадусь в эту ловушку.

Надо всё изменить. Мы больше туда не поедем.

После сканирования, я выхожу из капса и привлекаю внимание кирсанов. Сообщаю им, что на одном из перекрёстков Ангрэма радикалы готовят теракт.

Нас тут же скручивают. Лис фырчит, но молчит и пытается прочитать по моему лицу, что всё это значит. Я говорю ей, что всё будет хорошо и не нужно бояться.

Потом нас рассаживают по разным капсам и везут в Кирос. Сектор кирсанов. Расследование в любом случае покажет, что мы не имеем никакого отношения к радикалам. Оттуда я планирую отправить голосовой вызов в корпорацию и сообщить о досадном недоразумении, которое мешает мне выйти на работу. Думаю, не пройдёт и часа, как нас выпустят. Максимум, что мне грозит, — огромный штраф за дезинформацию.

Я напрягаюсь, когда узнаю знакомые улицы.

— Стойте, стойте, впереди же тот самый перекрёсток…

— Заодно и проверим обстановку! — усмехается кирсан. Похоже, он не воспринимает угрозу всерьёз.

Второй капс с Лис внутри нас обгоняет. Он такой же красный, как и наш.

— Скажи ему, чтоб тормозил! Проверим сами, скажи! — Я пытаюсь освободить руки и бьюсь головой о перегородку, что нас разделяет.

Надо просигналить.

Всё бесполезно. Прямо перед нами грузокапс сносит несколько легковых и на всей скорости влетает в красный капс кирсанов.

— Не-е-е-е-ет!

Кажется, я теряю рассудок.

Надо просто проснуться.

Всё это сон.

Мир вновь чернеет.

— Я обещал сказать тебе, когда откроют набор в экспедицию от «Виттала». — Алчи развалился в кресле у белого стола. Кажется, это уже пятый. С каждым разом они становятся больше. — Можешь паковать чемоданы. Им нужен всего один учёный, но твою кандидатуру заочно одобрили. Я договорился. Сдашь пару тестов, пройдёшь медосмотр, собеседование — в этот раз чисто формальное, просто их глава хочет на тебя посмотреть, — и вперёд.

Он потирает руки.

— Я выбил для тебя отличные условия, процент ИЦ от этого пактума, конечно, немаленький, но эти ребята готовы заплатить столько, сколько Совет не платил и за пятерых. И такая сумма за каждый цикл. — Его зрачки расширены, а на лице широкая улыбка. — После этой экспедиции ты станешь настолько богат, что сможешь больше никогда не работать…

Уникойны меня не волнуют. Я ждал этого момента с самого детства, но сейчас не разделяю его радости.

— На сколько пактум?

— Пактум с открытой датой. Я тебе уже говорил, и тогда тебя это не волновало. Что случилось, Дэовур? Боишься, что твоя миленькая жёнушка останется одна? — Я еле сдерживаюсь, но ситуация с Траусом и сеансы с психологом многому меня научили. — Да расслабься, у тебя вот-вот зубы заскрипят. Поверь, она, как узнает размер твоего гонорара, наденет на себя пояс верности и будет ждать тебя и двадцать циклов, если понадобится. А потом, даже если ты вернёшься с зелёной кожей и четырьмя ушами, и глазом не моргнёт.

Алчи смеётся, на каждой его щеке по три глубоких морщины.

Он ничего не знает о Лис. Количество уникойнов на моём счёте — последнее, что её интересует. Нам хорошо вместе. Нам так хорошо, что больше всего на свете я боюсь, что когда-нибудь это может закончиться.

Лис живёт здесь и сейчас и точно не станет откладывать свою жизнь неизвестно на сколько циклов из-за того, что мне приспичило побегать по джунглям. Она, конечно, будет по мне скучать, но потом возьмётся за какой-нибудь очередной безумный проект, куда-нибудь переедет и рано или поздно встретит кого-то. Кого-то, кто займёт моё место.

А смогу ли я прожить хоть декаду[2] без собственного сердца?

Потому что оно навсегда останется с ней. А из аномальной зоны Мата я даже не смогу отправить ей голосовой вызов…

Я смотрю на роборуку Алчи.

А если на Мата я тоже лишусь руки или ноги?

Раньше меня это не волновало.

Но что, если Лис станет меня жалеть и перестанет воспринимать как мужчину?

— Дэовур, мне нужен ответ, ты едешь на Мата или нет?

— Нет.

Алчи, похоже, не ожидал такого ответа. Он приоткрывает рот и откидывается на спинку кресла. Механические пальцы барабанят по поверхности стола. А я понимаю, что этот ответ единственный правильный. Я уже нашёл то, что так долго искал.

Просто раньше я не знал, что моё счастье не на Мата, а бродит где-то у меня под носом. У моего счастья волосы с медным отливом и смех, который я готов слушать вечно.

— Тогда мне придётся отправить Трауса. — На секунду у меня перехватывает дыхание. Я крепче сжимаю кулаки, а потом вспоминаю ямочки на щеках Лис. Меня отпускает.

— Я не поеду. Отправляй кого хочешь, — повторяю я ещё раз и ухожу.

Дальше меня поглощает знакомая темнота, но в этот раз я готов и принимаю её с благодарностью.

Впереди аэрошоссе, до Черты не меньше часа. Слева от меня сидит Лис.

Кто знает, может, я вижу её в последний раз?

— Ви, прими управление.

Лис закашливается, подавившись батончиком.

— Мне что, это снится? — Она хлопает глазами.

Нет, мне.

Я отстёгиваю свой ремень безопасности, а потом её. И делаю то, чего ни разу не делал в капсе.

Если жить осталось лишь пару часов, не плевать ли на безопасность?

Я держу её в объятиях. Каждым поцелуем, каждым движением я отдаю ей всё, что во мне осталось. Я признаюсь ей в любви самым доступным из языков. Я не останавливаюсь, когда мы проходим сканирование. Чувствую, как Лис напрягается.

— Дэо, что с тобой?

— Всё хорошо, Лисёнок. Всё будет хорошо.

После Черты я привожу её в порядок. Расправляю по плечам мягкие волосы и целую в кончик носа.

— Садись-ка сюда, — Я пристёгиваю её ремень. — Ты знаешь, что я люблю тебя?

— Да, я тебя тоже. Но… Это же твоё место. — Она хватает меня за предплечье.

Сзади сигналят.

— Теперь твоё.

А потом удар. Я не пристёгнут и сквозь стекло вылетаю из капса.

Расправляю руки-крылья и падаю в темноту.

Почему-то в этот момент в темноте звучит голос Алчи:

— Дэовур, мне нужен ответ, ты едешь на Мата или нет?

Бам. Бам. Бам. Долбится моё сердце. А значит, я по-прежнему жив, а Лис — нет. Судя по знакомому потолку, это не сон.

Я больше никогда не хочу спать.

Может, и правда стоит поехать на Мата?

Этот кошмар, словно нарезка из кадров моей жизни, который какой-то безумный режиссёр превратил в фильм ужасов. Отбрасываю от себя клетчатое одеяло.

После пробуждения все мои чувства стали острее, к зрению вернулась ясность. Щёлкает электронный замок.

Я словно впервые вижу девчонку. Цветные кудрявые волосы, немного ассиметричная стрижка и чёлка до самого наока. С такой причёской непонятно, сколько ей. С одинаковым успехом можно дать и двадцать, и тридцать циклов. У неё миндалевидные глаза и слишком внимательный взгляд.

Ей точно не двадцать.

В целом симпатичная, но она привлекает меня не больше чем мебель.

Девчонка приоткрывает рот, но немного зависает. Будто боится меня.

И зачем притащила к себе?

Я что, действительно был похож на неагрессивную домашнюю мантэлу?

— Привет… уже проснулся? Что-то ты… рано. — А потом она сбегает в ванну.

Мне бы подумать в тишине. С этой обрушившейся на меня ясностью, боль тоже стала в тысячу раз острее. Этот сон словно вскрыл все мои раны.

Всё-таки поехать на Мата?

Хотя какая разница, здесь или на Мата… Боль не станет слабее.

Да и в экспедицию «Виттала» уехал Траус. Искать новый пактум нет ни малейшего желания.

Какой смысл бороться? Ради чего?

Надо просто приглушить эту боль. Вернуть всё обратно. До этой тени было терпимо.

— Не хочешь прогуляться? — Из ванной доносится голос девчонки.

Просто приглушить эту боль.

— Да, пожалуй, прогуляюсь.

[1] Центр базового обучения (ЦБО) — место, где получают базовые знания и навыки (что-то вроде школы).

[2] У республиканцев отсутствует привычная нам система образования, она упрощена до предела, поэтому цены всегда кратны десяти и светы (дни), как правило, считают декадами (десятками). Через десять светов и через декаду — в речи одно и то же. В одном месяце три декады. В одном цикле (году) тридцать декад.

Вур, материк Мата

Оранга набирает цвет, и в пробивающихся сквозь тучи лучах капли дождя похожи на лазерные лучи, вылетающие из бластеров. Как будто в облака набился целый отряд злобных фей в тёмной униформе и теперь пытается попасть в каждое насекомое, которое мешает им заселить эти земли. Насекомых тут полно, поэтому пунктирные линии света расчертили весь горизонт.

Мы как в клетке. Только вместо замка́ нас удерживает внутри сизая дымка, что болтается над землёй и не даёт охотиться уже три тени. Без охоты остаётся много энергии, и я уже не могу спать, особенно под крики братьев.

Заболевших неизвестной дрянью становится всё больше, и мне жутко от мысли, что я могу умереть так же. Лучше уж быть разодранным когтями зверя, чем своими собственными.

Зуд такой силы, что они не могут остановиться, — даже препараты дока оказались бесполезны — стоит заражённому прийти в сознание, он тут же начинает сдирать с себя кожу. Они сдирают её в разных местах, но итог всегда один.

И некому их остановить. Большинство братьев шарахается от заболевших, от трясущегося Убо никакого толка, а мне удерживать их запретил Учитель. Спорить с ним бесполезно, но я до сих пор не понимаю, какой в этом запрете смысл.

Будь это заразно, я бы уже давно стал трупом.

— Так странно. В республиках мы мечтали о дожде, а здесь — о том, чтобы он скорее кончился, — говорю я стоящему рядом Лео. Он дежурил этой тенью и сейчас ждёт, когда его сменят.

— Эта земля хочет риес прогнэре или уничтожире. Рие здесь чужие. — Он тоже смотрит в сторону выхода.

В креплении на его голени изящные немного изогнутые ножны. Хоть они потемнели от времени, на них отлично сохранились мелкие позолоченные узоры. Рукоять выполнена в том же стиле, что и ножны. У неё идеальная форма, чтобы быстро схватить кинжал в случае необходимости. Лео рассказал мне, что по даркхорской традиции это оружие веками передавалось от отца к сыну.

Интересно, какой кинжал был у моего отца и где он сейчас?

— Не «риес», а нас. Я тебе уже который раз повторяю. Лео, прости. Но я боюсь, твой акцент будет не так легко исправить, придётся тебе таскаться со мной на охоту до самого конца.

— До какого концара? — Лео вынимает кинжал и начинает рисовать на соли непонятные символы.

— До конца экспедиции на Мата, до какого ещё? И, Лео, имей совесть, скоро я сам начну коверкать слова. О, я знаю! А давай ты научишь меня даркхорскому?

И почему мне раньше не пришла в голову эта гениальная идея?

Лео сначала цыкает, но потом то ли от скуки, то ли от моей настойчивости соглашается. За пару часов мне удаётся выучить почти все даркхорские местоимения. С ними сложнее всего.

— Прости… задержался. — Прибегает к нам запыхавшийся брат. Видимо, тоже прибыл недавно, потому что я не помню его имени. Подошвы его ботинок стирают аккуратно выведенные лезвием даркхорские буквы. — Там прямо рядом со мной… Ну вы поняли, пытался помочь…

— Удалось? — с надеждой спрашиваю я.

Он опускает глаза и мотает головой. Я стискиваю зубы.

— Но знаете, перед тем как всё началось, тихо было, а потом звук такой мерзкий, то с одной стороны, то с другой… а потом… Может, это правда, и там, — оборачивается к проходу, — тёмные духи?

— Единственные тёмные духи здесь — мы. — Я сжимаю его плечо. — Не теряй веру, брат. Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии.

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — эхом отзываются они с Лео.

Наша плоть, действительно, слаба, а разум полон сомнений. Док теперь не колет заболевшим ни успокоительное, ни антибиотик, потому что на пятом погибшем брате Учитель запретил тратить медикаменты на тех, кого в любом случае заберёт Владыка. «Оставь живым», — сказал он. Сложно даже представить, каково быть на его месте и принимать такие решения. Наверное, я бы не смог.

Зато теперь всё заканчивается быстро, от первых симптомов до полной потери адекватности проходит не больше пары часов. Иногда ещё сохранившие сознание братья просят им помочь. Я смотрю на свой клинок. Я помог одному, а после этого пытался залить горечь во рту найденной в запасах бутылкой прауэра, предназначенной для торговли с местными. Удар Учителя протрезвил меня — потираю до сих пор ноющую скулу, — но теперь я не могу ни на секунду расслабиться в ожидании нового крика и бессмысленной надежде, что его не будет.

К счастью, в нашем отсеке, куда прошлой тенью перебрался и Лео, пока все живы. Как и Резо с его людьми. Их не берёт даже эта неведомая дрянь.

К моменту нашего возвращения никто не спит. Траус нервно и, похоже, не переставая дымит. Из-за плотной удушливой завесы каждый вздох даётся с трудом, и немного щиплет горло.

Хорошо, что не рассказал ему, что в паре-тройке часов ходьбы растёт текху.

Когда-то его запасы должны кончиться.

— Брат Траус, может, тебе переместиться ближе к входу в станэи? — спрашиваю я.

— Токсичные испарения даже в низкой концентрации могут быть опасны для человеческого организма при условии постоянной близости к их источнику, — гнусавит он.

Чудненько.

Прогнать его не выйдет.

— А ты не думал, что твои «испарения» тоже могут быть для нас токсичны? — Перевожу взгляд на его трубку. Свет сейчас исходит лишь от неё.

К счастью, несколько часов назад оранга показалась из-за туч, и теперь есть шанс, что фонари всё-таки зарядятся.

Ну или я тут скоро свихнусь.

Прошлые тени от безумия меня спасали лишь блеклый свет у выхода и прогулки к озеру с шуками. Если бы кто раньше сказал, не поверил, что добровольно буду часами пялиться на перемигивающихся насекомых. Теперь же я с лёгкостью отличу зелёное свечение самцов от голубого у самок. Наблюдая за ними, несложно догадаться, кто есть кто.

— Держите, мы вам оставили, — Наур протягивает мне и Лео по пакетику и куску питы. Мясо давно кончилось, и всё, что нам осталось, — давиться её мякотью.

Высыпаю в рот порошок из пакетика. Без понятия, что внутри, но Учитель ещё в первую тень на Мата сказал, что без этой штуки долго мы не протянем. Раньше чудо-порошок раздавали каждые десять светов, но за время, что мы заперты в станэях, его выдали уже дважды.

— Слушайте, а нам не надо покормить асупов? — Я протираю липкие пальцы.

Вместо ответа отовсюду звучит нервный смех.

— И чем ты предлагаешь их кормить? — ухмыляется Адрен. — Скорее от безысходности мы сами их сожрём.

От этой мысли мне становится мерзко. Я лучше сдохну от голода, чем пойду на такое.

— Брат Джери, — начинает очередную научную проповедь Траус, выпуская изо рта новую порцию не менее едкого, чем на заводах Серны, дыма, — асупам, как и матанам, не страшен ни дождь, ни испарения. Они могут охотиться в любую погоду. А утоляют жажду асупы, как и другие мантэлы, с помощью кожи. В сезон дождей им достаточно упасть в лужу, и их чешуйчатая эпидермальная оболочка сама всосёт и накопит воду. Так что сейчас они лежат в норах и запасаются влагой.

Я вспоминаю, что ни разу не замечал, чтобы асупов или пинакхов поили. Ещё удивлялся, почему их так часто моют. Думал, что все матаны, как и Учитель, помешаны на чистоте.

Вот это поворот.

— Погодите, раз так, чего тогда матаны сидят тут с нами и никуда не вылазят? — спрашивает Наур.

— Дело в местных религиозных убеждениях: матаны искренне верят, что вместе с дождём на землю приходят злые духи. Возможно, корнями эти убеждения уходят в историю их эволюции. Ведь формально мы с ними — один биологический вид: они сохранили двуногое прямохождение, строение черепа, способность к абстрактному мышлению и членораздельной речи… Хоть мы и называем себя людьми, а их матанами, фактически матаны — такая же раса, как и даркхорцы. Естественный отбор способствовал формированию мутаций, наиболее полезных в здешних условиях, но это не отменяет того, что матаны — лишь популяция людей, для которых тысячелетия назад испарения были так же опасны, как и для нас.

Матаны — люди. Во дела!

— Да сказки всё это! — Наур шумно дышит своим здоровенным носом. — Вы их вообще видели? Какие люди?

— Не сказки, а теория эволюции, парень! — включается Адрен. — Хамба́ны тоже когда-то были обычными приматами…

— Кто-о? Что за мамбаны? Очередное племя, что ли?

Если бы…

Наура не было с нами, когда эти твари обрушились на наши головы. Оглушающий рёв. Крики. Ничего не понятно. Только мельтешащие силуэты с утробным «А-а-гхр-у-у!», падающие откуда-то сверху. Я дёргаю плечами, будто это поможет стереть из памяти ту тень, когда мы потеряли половину отряда.

— Не мамбаны, а хамбаны. Плотоядные приматы, строение кожного покрова позволяет им маскироваться под окружающую среду. — Траус так восторженно гнусавит, что я искренне жалею, что он, как обычно, отсиживался в станэях и пропустил ту вылазку. — Для них характерен стайный образ жизни с жесткой привязанностью к участку обитания. Они активно патрулируют и защищают свои границы от сородичей.

И не только от сородичей…

— К счастью для нас, миграции или временный уход с территории случаются крайне редко, как правило, при критическом истощении кормовой базы на занимаемой территории.

— Ничё не понял? Они, типа, невидимые? — У Наура так раздуваются крылья носа, будто с помощью них он решил отсюда улететь.

— Не типа. И лучше тебе с ними никогда не встречаться, парень. — Адрену, как и мне, не особо весело, он проводит рукой у себя за шеей. Под костюмом не видно, но я знаю, что в память о той тени у него остались уродливые шрамы на спине. Я сам его перевязывал и прекрасно помню глубокие следы от когтей и кусок вырванной острыми клыками кожи.

— Джери! Траус! Учитель ждёт на совет, — кричит кто-то издалека.

Траус закашливается. Я встаю и долго отряхиваюсь от соли, чтобы лишний раз не нервировать Учителя. Обстановка и так не самая спокойная.

Я иду медленно. Компания Резо, который наверняка тоже придёт на совет, и без того не самая приятная, а с растёкшимися по глазам чёрными зрачками и подавно. Если бы тёмные духи существовали, он мог бы стать их предводителем. Сзади доносятся едва слышимые шаркающие шаги и причитания — Траус тоже не торопится.

Я сдвигаю полог и прохожу внутрь. В небольшом зале, где расположился Учитель, идеальный порядок. Кажется, что здесь даже соль белее. В этом месте нет ничего лишнего: небольшой переносной умывальник с бутылкой антибактериального средства, складной широкий стол с детальной картой местности, которую он сам же и составляет, складные стулья и обтекаемый кейс. Я даже не сомневаюсь, что внутри него какая-то навороченная система хранения, а все вещи разложены в строго определённом порядке. Учитывая, что спальника нигде не видно, его он хранит там же.

— Учитель, — я склоняю голову и занимаю место напротив. Он кивает в ответ. Хель на его плече царапает ткань когтями, и я морщусь.

Сожрал бы её уже кто-нибудь. Неужели тут нет никаких хищных птиц? Должен же быть кто-то типа зметеров, но с перьями…

К нам присоединяется док, он сутулится так, будто хочет исчезнуть, но с его торчащими ушами вряд ли можно затеряться в толпе.

— Учитель… з-звали? — Он тянется к спинке стула рядом со мной.

— Стоять.

Пальцы дока замирают, так и не достигнув цели. Учитель поясняет:

— Ты будешь стоять.

Следом заходит Траус, ботинок на его прихрамывающей ноге при каждом шаге загребает с земли соль, оставляя позади себя борозды. Учитель прикрывает глаза.

Считает?

Ему всегда было сложно принять чужое несовершенство.

Меня будто отбрасывает в прошлое. Сейчас кажется, что всё это было в другой жизни. В той, где мы ещё были обычной семьёй, где братства не существовало, а он не запрещал называть себя по имени и только начинал строить свою империю.

Тогда борьба со вспышками гнева давалась ему нелегко. Лишь Витта всегда умела успокоить его. Но без неё на работе он сгоряча увольнял раздражающих его подчинённых, а потом приходил домой мрачный, как тень на Мата, потому что их становилось всё меньше. Они боялись даже попасться ему на глаза, не то что о чём-то спросить. Витта допоздна шепталась с ним на кухне, и порой до меня долетали обрывки разговоров.

Однажды, придя домой, он закрылся у себя в кабинете. Оттуда несколько часов разносился страшный грохот. Как выяснилось позже, тогда его сотрудники ошиблись в каких-то расчётах из-за того, что никто не решился задать ему вопрос. В итоге сгорел образец, и компания оказалась на грани банкротства.

Пока он крушил мебель, Витта приготовила ужин. А когда он пришёл, чем-то пахучим намазала и перевязала его сбитые костяшки и усадила нас за стол, а потом долго болтала о всякой чепухе. Она не задала ему ни одного вопроса. Лишь, убирая посуду, между делом спросила, не пробовал ли он, когда злится, считать про себя? Мол, это отлично отвлекает.

Она так радовалась, узнав, что спустя месяц удалось увеличить команду вдвое…

Как же мне её не хватает.

Наверное, и ему тоже.

— Брат Траус, прошу к брату Убо. Я не задержу вас надолго. — Учитель встаёт и проходится туда обратно вдоль стены, соединив руки за спиной. Я подбираюсь.

О нет! Он задумал что-то по-настоящему скверное.

— Учитель, а чего мы ждём? — гнусавит ничего не подозревающий Траус.

— Наверное, меня! — Резо выглядывает из-за полога и своей обманчиво расслабленной походкой, раскачивая корпус из стороны в сторону, подходит к стулу.

— Учитель, — он изображает легкий поклон, закинув одну руку себе на поясницу. При этом его бритый, покрытый татуировками висок оказывается в районе моего лица. Вряд ли хоть кто-то в лагере предполагает, что Резо был кирсаном. Он скорее похож на сбежавшего из Зноя заключённого. Ото лба по всей его голове бороздами проходят четыре косички, спускающиеся до самых плеч, на гортани перед вытатуированным символом братства свисает ещё одна, сплетённая из бороды.

— Садись, — ровным голосом произносит Учитель.

Стул под весом Резо жалобно скрипит, но всё-таки выдерживает. Он широко расставляет колени и одним почти касается моего. Непроизвольно я сдвигаюсь.

— Не волнуйся, принцесса, не трону, — скалится он, приподняв губу.

Я не ошибся, с этими глазами он выглядит ещё хуже, чем обычно.

— Что ж, все в сборе. Начнём. Брат Траус, ответь мне, что на Мата могло вызвать болезнь, от которой умирают твои братья?

— Учитель, как я говорил ранее, современной науке неизвестна этиология данного заболевания, потенциальные зоонозные или фитогенные патогены не установлены.

Учитель продолжает медленно двигаться от стены к стене, не расцепляя рук.

Плохо дело, ой как плохо.

— Брат Убо, удалось ли тебе выявить причину заболевания или найти от неё лекарство?

— Н-нет, Учитель. — Док трясётся. — Но мы м-могли бы использовать реге́н.

— Реген? — переспрашивает Учитель. Со лба дока льётся пот.

Все знают, что реген — сыворотка, которая восстанавливает механические повреждения кожи и органов, — стоит целое состояние и используется только в случае угрозы жизни кого-то из руководителей отрядов и только с разрешения Учителя. С нашего прибытия на Мата таких угроз было слишком много.

Предпоследнюю ампулу потратили на Резо, когда после очередной охоты его тело превратилось в сплошную рваную рану. Теперь у нас в запасе осталась лишь одна ампула, и даже если её разделить на несколько доз, это ничего не изменит с учётом скорости распространения местной заразы. И все мы понимаем, кого должна спасти оставшаяся ампула, если эпидемию не удастся остановить.

— Сколько теней прошло с первого зафиксированного случая заболевания? — Учитель останавливается и смотрит на них. Его зелёные глаза полностью затопил зрачок, и в них читается что-то жуткое.

Пробирает даже Трауса, потому что его левая нога начинает дёргаться. Веки Учителя прикрываются.

— Т-три т-тени, Учитель, — шепчет заикаясь док.

— Правильно, брат Убо. Три тени ваши братья мрут один за другим, пока вы, гениальный учёный и известный на весь мир врач, продолжаете спокойно спать.

— М-мы…

— Молчать!

В повисшей тишине слышно лишь шипение Хель.

— Я помогу вам.

По моему телу пробегают мурашки.

— В левом тоннеле самая высокая смертность. Сейчас вас проводят туда, и вы можете там бесславно сдохнуть. — Учитель замолкает.

Док жалобно скулит, а я чувствую запах мочи.

— Или, — продолжает Учитель, — героически спасти участников экспедиции от неизвестной болезни. А по возвращении пополнить свои коллекции орденов.

Он сдвигает полог:

— Проводите братьев Убо и Трауса. И заберите у брата Трауса трубку, вредные привычки отвлекают.

Их мольбы и крики: «Пожалуйста, не надо!» — быстро стихают за опустившимся пологом. О том, что минуту назад здесь были другие люди, напоминает лишь влажное пятно и вытоптанная у полога соль.

— Надеюсь, ты уже выписал из Ангрэма нового дока, — ухмыляется Резо.

— Нет, — Учитель садится на стул.

— Что ж, из Джера всё равно посредственный охотник. Пусть попробует себя в чём-то новом. — От улыбки Резо мои пальцы до хруста сжимаются в кулаки.

— Спокойно, Джери, — говорит Учитель.

Вдох. Выдох. Расслабляю пальцы.

— Еды осталось максимум на две тени, — Учитель переходит к делу, — люди напуганы и голодны. Нужно это исправить.

— Дак исправь. У тебя под носом куча свежего мяса, просто прикажи больше его не закапывать, тебе ж тут все в рот заглядывают.

У меня подкатывает приступ рвоты.

— Резо, мы не будем есть мёртвых братьев. — Учитель чеканит каждое слово, а я выдыхаю.

— Какие все правильные, ну а что твои зелёные друзья? — Резо крутит в руке спиральный кинжал.

— Боятся злых духов.

— А мы, значит, не боимся? — Резо подбрасывает кинжал и ловит до того, как он вонзится ему в бедро.

А жаль.

— С этой тени возвращаемся к охоте.

— Но там же эти испарения? — я напоминаю о причине, по которой мы не выходили из станэй последние три тени.

— У нас есть защитные маски, — отвечает Учитель.

Почему тогда мы ими до сих пор не пользовались?

Резо смотрит в глаза Учителю, продолжая раскручивать кинжал:

— В чём подвох, Берти?

Лицо Учителя искажается.

— Берти давно нет.

— Так в чём? — Резо не отводит от него глаз.

— Полевых испытаний не было. — Учитель сжимает челюсть, покрытую идеально ровной щетиной. Между его густыми бровями появляется складка.

— Я правильно понимаю, что мы с принцесской будем кем-то вроде твоих подопытных грызунов?

Мысленно я уже как следует ему втащил несколько раз подряд, но в реальности вряд ли всё будет так просто. Прикидываю шансы, но ловлю на себе взгляд Учителя.

— Да, — говорит он. И все мы знаем, что стоит за этим «да». Если бы не эпидемия в лагере, он сам уже давно отправился испытывать маски.

— Опять вся слава нам, а ты будешь пылиться в своём новом кабинетике. — Резо прячет кинжал и крутит головой, осматривая пустые стены: — В Ангрэме было получше.

— Выберите себе напарников. Выхо́дите с наступлением тени. Не удаляться от входа в станэи дальше двухсот шагов, если что-то пойдет не так, сразу назад.

— Хорошо, мамочка. — Резо хлопает себя по коленям и встаёт.

Жду, пока он выйдет, и тоже отправляюсь на выход, но вспоминаю:

— Один из братьев сказал, перед тем как у его соседа начался зуд, он слышал странные звуки. Может, здесь водится кто-то или что-то, о чём мы раньше не знали, и это вовсе не инфекция?

Учитель потирает мочку левого уха, а когда я уже разворачиваюсь, мне вслед доносится:

— Джери, — он делает паузу, — будь осторожен.

Я киваю, не оборачиваясь, и ухожу.

Иривур, Центральный филиал

Я сижу на наших привычных местах в одном из Залов просвещения и то гипнотизирую белый экран, то вожу пальцами по вензелям на гладком деревянном подлокотнике. Соль задерживается, до начала лекции осталась всего пара минут. В Доме возрождения мы должны пройти обязательный вводный курс. Он общий для всех вновь прибывших душ, но, к счастью, мы сами можем выбирать, когда и какие лекции посещать — темы время от времени повторяются. Мы с Соль составили расписание и ходим на лекции по общим предметам вместе.

— Приве-е-ет! — Соль мощным порывом ветра врывается в зал, наклоняется, и меня накрывает тёплой волной, а ещё запахами озона и молодой кожи. Дыхание перехватывает. Никак не могу привыкнуть к её приветственным объятиям и каждый раз вылетаю из реальности.

— Привет! Ты чего опаздываешь?

Обычно мы встречаемся пораньше и успеваем поболтать перед лекциями, а мне стольким хочется поделиться… Ощущение такое, что сейчас лопну.

— О-о-о! Лучше не спрашивай, — она изображает на лице всепоглощающую печаль и признаётся: — Опять Иллайя со своими дурацкими заданиями!

Соль пытается освоить искусство создания сновидений, но, судя по её рассказам, пока не особо успешно.

— У тебя всё обязательно получится. — Я сжимаю её руку. — Ты посмотри на себя, прирождённый мастер сновидений!

Соль подхватывает пальцами и грациозно растягивает одну из мятно-бирюзовых лент на юбке, коварно улыбаясь. Зубастик кружит рядом.

— Да-а. Я ещё ему покажу! — Она воинственно задирает подбородок и встряхивает волосами цвета белого песка, которые кажутся ещё светлее на фоне глубокого красного оттенка кресла. Волосы тут же падают на её плечи неестественно идеальными волнами.

И как у неё это получается!

Цокая каблуками, в зал входит Ведущая по тропам мудрости. На её одежде ни одной складочки, чего не скажешь о лице, а носки туфель на крохотных, словно детских стопах, начищены до блеска. Всматриваюсь в жёлтое золото вышивки на её мантии, но шрифт слишком мелкий, и я опять не могу разобрать слов.

Подсесть бы поближе, но этот взгляд… Хочется развоплотиться, когда Соль начинает комментировать происходящее. Не удивлюсь, если в конце курса нас заставят сдавать экзамен. Сначала мы получим самые низкие в истории баллы, потом попадём на местную доску позора, а Ведущая по тропам мудрости по пути с очередной лекции будет доставать из-под мантии дротики и метать в наши портреты.

Она резко топает каблуком, я вздрагиваю и опять ловлю на себе её взгляд.

Ну что опять?

— Приветствую вас в Доме возрождения. На этой лекции вам приоткроются тайны мироустройства Иривура. Начнём с основ географии, — звенит, отскакивая от стен её голос.

В зале постепенно темнеет, хотя вокруг ни одного прибора освещения, и я до сих пор не знаю, куда встроена подсветка.

— Наш мир зеркален миру людей. — На экране мы видим кадры с Вура: пустынные земли, где ветер играет миллионами песчинок; стеклянные геометричные свечи многоэтажек, верхушки которых горят в лучах оранги; мрачные обсидианово-чёрные горы, словно одетые в рваные желтовато-зелёные платья; синяя долина, где вместо травы колышется водная гладь, а по её поверхности разбросаны островки полные сочной зелени. Дальше вновь бескрайняя бушующая синева, а потом дикие земли.

Там вместо небоскрёбов к небу тянутся древесные кроны, под которыми властвует не человек, а смертоносные хищники. От этого места веет опасностью. Мои локти вжимаются в бока, а ногти в подлокотники. Я сглатываю. До ужаса хочется отвлечься и заняться поеданием чего-нибудь приторно-сладкого.

Потом все детали размываются, мы парим в невесомости, окруженные сиянием звёзд. Они настолько близко, что кажется, протяни руку и можно коснуться. Я торможу себя и роняю руку обратно на подлокотник. Тем временем кадры меняются, и я узнаю очертания величественных башен Обители, сочетание малахитовой зелени стен и розового золота куполов ошеломляет. Центральная башня, самая крупная из всех, своим шпилем прорезает парящие клубы облаков похожие то ли на гигантских медуз, то ли на огрызки каких-то плодов. Вспоминаю наше восхождение по лестнице где-то внутри этой башни, и мои ягодичные мышцы непроизвольно сжимаются. Впечатления от подъёма ещё слишком яркие.

— В Иривуре основано пять филиалов: Центральный, куда вы имели счастье попасть. В нашей с вами зоне ответственности самые густонаселённые человеческие земли, люди называют их Союзом восьми. В него входят восемь республик, расположенных на материке Грантер.

Ненадолго мы переключаемся на виды с Вура, где сразу за границей пустыни и почти до самых гор из земли, как наросты, торчат здания разной высоты. Они повсюду. Лишь какие-то неживые участки земли отделяют республики друг от друга. Там нет ни домов, ни леса. Вообще ничего. Я выдыхаю, когда в кадре вновь мелькают различные ракурсы Иривура, на контрасте с Вуром они кажутся ещё более впечатляющими.

— Помимо Центрального, в Иривуре основаны Северный, Южный, Западный и Восточный филиалы. У всех филиалов единая структура, отличается лишь расположение и количество сотрудников.

С высоты облаков нам открывается вид на вишнёво-розовое озеро. С одной стороны его береговая линия похожа на женский профиль с тёмными деревьями-волосами. Чуть дальше, за пределами леса на побережье загораются бесчисленные огни каких-то домиков. Видно, как неспешно двигаются кабинки на колесе обозрения, а рядом с колесом закручиваются причудливые металлические конструкции. Я забываю моргать, и у меня начинают слезиться глаза.

Головокружительно красиво! Я хочу туда.

— Как вы, надеюсь, помните, ваша главная задача — влиять на людей: сотрудники Обители хранителей оберегают и помогают подопечным принимать правильные решения; сотрудники Мрачного дома создают для них испытания, подвергают искушениям; на Фабрике сновидений производят сны, которые помогают людям переживать произошедшие с ними события. У каждого из вас свои функции, но чем вы дальше от своего подопечного, тем слабее ваше влияние.

Мы видим сияющие нити, что тянутся из Иривура к людям. Кажется, я даже вижу, как в этих нитях пульсирует что-то древнее и могущественное. Но вот они рассеиваются, и перед нами появляется тесная квартирка с серыми стенами, где мужчина пакует чемодан.

— Знаю, что среди присутствующих есть и хранители, и мрачники. Запомните, если ваш подопечный решит переехать, вы должны последовать за ним в другой филиал или разорвать связь.

— Я надеюсь, тебе попадётся какой-нибудь домосед, — шепчет мне на ухо Соль.

Тем временем перед нами появляется хранилище с бесчисленными ярусами, заполненными сосудами, внутри которых мерцает золотистое вещество, а Ведущая по тропам мудрости продолжает рассказ:

— В каждом филиале есть Библиотека, где ведется циклопись времён…

— Циклопись — это что-то про циклопов? — хихикает Соль.

Я улыбаюсь:

— Думаю, просто воспоминания душ собирают по циклам.

Тем временем Ведущая по тропам мудрости озвучивает никак не заканчивающийся список:

— …Бюро расследований, его сотрудники разбираются со случаями нарушения законов Иривура, Приют уставших душ…

— Приют уставших душ… звучит жутковато, — комментирует Соль.

— Да уж, — мой шёпот разносится в оглушающей тишине, а набирающий яркость свет режет глаза.

Лекция закончилась?

Когда ко мне возвращается ясность зрения, первое, что я вижу, — сжигающие меня на ритуальном костре голубиные глаза.

— На этом всё, — говорит, не отрывая от меня взгляда, Ведущая по тропам мудрости, а потом уцокивает прочь.

Я откидываюсь на спинку и обмякаю. Соль полушёпотом спрашивает:

— Тебе тоже показалось, что она уже нас мысленно разрезала на тысячи кусочков и по одному сбросила обратно на Вур?

О да!

Я нервно хихикаю.

Мы выходим из зала в коридор. Он выполнен в дворцовом стиле и совершенно не похож на белое бесформенное пространство, по которому мы с Греей шли к Залу измерения. Здесь светлые стены с аркатурой, в ложных арках кричат о роскоши позолоченные барельефы с причудливыми орнаментами, а звук шагов поглощает ковёр винного оттенка с золотыми узорами. Потолок над нашими головами выглядит как отражение ковра, заключённое в массивный лепной карниз, естественно, полностью покрытый позолотой. Дополняют всё свисающие с потолка люстры-медузы. Одна из них прямо над нашими головами, тело греет тепло сотен свечей. Я замедляю шаг.

— Как думаешь, что ещё за Приют уставших душ? — задаю я беспокоящий меня вопрос. Возможно, если бы не я, мы бы уже знали ответ.

— Думаю, отвратительнейшее местечко, и лично я туда ни ногой, — крутит головой Соль. Крапинка пищит и скрывается где-то в лентах её юбки.

Я хмыкаю, но не успеваю ничего сказать, потому что Соль хватает меня за руку:

— Ты лучше расскажи, получила уже подопечного? Это он или она? Какой-нибудь красавчик? — Она выразительно поигрывает бровями, а я смеюсь. Зубастик рядом наворачивает круги и ловит ртом крошечные ярко-оранговые огоньки.

— Ещё нет, но, если красавчик, я тебе обязательно расскажу.

— В деталях, — она проводит изящными пальцами линию от своих глаз к моим.

Мы приближаемся к порталам, и я уже вижу дверь с символом Обители. К счастью, по лестнице туда поднимаются только в первый раз. Как объяснял Рори, она, как живой организм, и это её способ знакомиться с вновь прибывшими. Чем значимее должность, тем больше времени ей нужно на узнавание души и дольше путь. Судя по тому, сколько пролётов мы одолели вместе с Любвеобильным, Воздушным и Прямым, — мы просто бесценные кадры.

— Кста-а-ати! Нам очень-очень нужно сходить на это озеро, — для убедительности Соль даже взмахивает руками.

Удивительно, но даже такое простое движение в её исполнении получается пластичным, словно она расправляет крылья. Мне, чтобы изобразить что-то подобное, надо минимум час тренироваться у зеркала. В ней же есть какая-то природная грация. Пока мы идём по коридору, множество голов и шей разворачивается в нашу сторону, и вряд ли их привлекли мои веснушки.

— А то, оно просто космическое! — соглашаюсь я. — Я слышала туда половина хранителей бегает во время рекреаций. Там что-то вроде общей зоны, как я поняла.

— Наши с Фабрики тоже, но Иллайя сказал, что я бестолковая, — Соль закатывает глаза и изображает наставника: — и пока «не освою мастерство», «нечего крутить своим белобрысым хвостом».

— Я тебя подожду, и пойдём крутить хвостами вместе. — Я подмигиваю Соль и прощаюсь, потому что мы уже подошли к двери в Обитель.

Она тёмно-зелёная с яркой золотой лепниной и знаком Обители: щитом с собакой на фоне скрещенных мечей. Почти вся поверхность щита покрыта позолотой, кроме зеленеющего на ней силуэта собаки. Я касаюсь собачьего носа и вспоминаю самое яркое, что увидела этим светом, а потом открываю дверь.

Вообще, это не обязательно, теперь я знаю, что достаточно во время перехода держать негативные эмоции под контролем. Но после того случая, когда меня чуть не затянуло в пугающую неизвестность, я чувствую какую-то непостижимую близость с субстанцией, переправляющей наши души из одного места в другое. Я делюсь с ним самыми яркими моментами своей жизни в Иривуре. Почему-то я уверена, что это он, а не она.

В этот раз я показываю безмятежные вишнёво-розовые воды, отражающие миллионы огней. Доля мгновения, и мой невидимый друг рядом. Он видит то же, что и я, и ему нравится. А потом меня выбрасывает на другую сторону в оглушающий шум Обители.

Когда я попала в один из Рабочих залов впервые, застыла на месте и только и могла крутить головой. Я несколько раз потёрла глаза, но ничего не изменилось. Казалось, что здесь происходило всё и сразу: кто-то сидел в наушниках в окружении гигантских мониторов и судорожно нажимал на разноцветные кнопки приставки; кто-то с важным видом расхаживал вдоль объёмной карты на столе, по которой бегали фигурки; кто-то наблюдал на одной из стен за движением трудноразличимых силуэтов, похожих на наскальную живопись… Бесчисленное количество созданий наполняло поражающий своим масштабом зал с высоким потолком.

Сейчас же я останавливаюсь лишь на мгновение, обвожу зал взглядом и ныряю в гущу событий. Вижу вдалеке Прямого, он машет мне рукой. Я вздыхаю и иду. Где Прямой, там и Рори, наш наставник. Любвеобильный при виде меня снимает шляпу и кланяется, пытается поцеловать мою руку, но я отскакиваю на безопасное расстояние. Рори оборачивается:

— Искра, отлично, тебя-то мы и ждали.

— Прямой, Воздушный, Любвеобильный, Искра, за мной, — отдаёт нам команду Рори и уверенными шагами направляется к противоположному концу зала. По пути к нам присоединяется ещё несколько незнакомых мне душ, и все мы как бестолковые детёныши семеним за Рори сквозь огромное помещение.

Кроме бесконечных мониторов я замечаю несколько необычных устройств для слежения. Один хранитель читает книгу, и на моих глазах на её страницах появляются новые строки, другой хранитель смотрит в какую-то странную трубу и крутит головой, не выпуская её из рук.

— Неужели через эту трубу он видит своего подопечного?

Рори бросает взгляд в ту же сторону, что и я:

— Ты про Вперёдсмотрящего? В прошлом он был капитаном судна. Он у нас давно. Конечно, видит.

— Боюсь представить, как затекают его руки к концу смены. — Прямой пробует повторить движения Вперёдсмотрящего, усмехается и бросает эту затею.

— Открою вам секрет, их необязательно даже видеть, чтобы за ними следить. Музыкальный вон про своего слушает. — Рори движением головы указывает на парня в огромных серебристых наушниках. Он сидит с закрытыми глазами, как будто уснул.

Идущие рядом души начинают обсуждать, как это вообще возможно.

У выхода из зала Рори останавливается, чтобы дождаться отставших.

— Раньше мы доверяли подопечных лишь хранителям, завершившим обучение, — он вздыхает и хмурит брови, — но последнюю сотню циклов у нас катастрофически не хватает рук. С каждым циклом становится всё хуже…

— То есть мы вот-вот получим своих подопытных? Ты готова, Веснушка? — встревает Прямой.

— Не подопытных, а подопечных. — Янтарные глаза Рори вспыхивают.

Прямой замолкает, что случается крайне редко.

— Не забывайте, вы не боги, вы — помощники и защитники. Подсказывайте, направляйте, но не лезьте им в голову, — громко, так, чтобы было слышно в окружающем хаосе, наставляет нас Рори. Пока я не очень представляю, как можно забраться в голову какому-нибудь человеку, будь он хоть десять раз моим подопечным. — И постарайтесь их не угробить в первый же свет. Все в сборе? Тогда пошли.

Старинные петли немного поскрипывают, когда Рори распахивает перед нами створки дверей. Проходим на лестничную площадку.

Только не это!

— Искра, лицо попроще, нам вниз. — Улыбается и подталкивает меня вперёд Рори.

— Вниз так вниз. — Я хватаюсь за прохладные гладкие перила и начинаю спуск. — Откуда здесь столько лестниц?

В этой части Обители я ещё не была. Здесь просторнее и светлее, чем в башне, через которую мы впервые попали в Обитель. По пути Воздушный дословно передаёт отставшим слова Рори.

Навстречу нам поднимаются две души с внешностью обычных мужчин, правда, в одежде с налётом старины. У одного из них рукава в плечах словно вспухли, а обтягивающие его ноги зеленоватые лосины выглядят крайне странно. Второго не успеваю рассмотреть, отвлекаясь на Любвеобильного.

— А как мы поймём, когда им надо помогать? — интересуется он, поправляя съехавшую на лоб шляпу. — И от чего их надо защищать?

— Чаще от них самих… Хранитель счастлив, когда счастливы его подопечные. Со временем ваша связь окрепнет настолько, что страдание человека будет причинять ощутимый дискомфорт. Чтобы не допустить этого, своевременно реагируйте на все оповещения. — Рори поднимает руку, и Воздушный проглатывает вопрос, не успев его задать.

Рори хочет сказать что-то ещё, но тут на запястье мужчины со вспухшими рукавами материализуется широкий золотой браслет с драгоценными камнями. Один из камней вспыхивает, и над ним загорается красная светящаяся цифра два. Мужчина, даже не попрощавшись со своим собеседником, бросается наверх. Он так торопится, что плечом задевает Прямого.

— И что это было? — Прямой потирает плечо и провожает спину мужчины взглядом. — Если бы не знал, что душам это не требуется, подумал, что его хорошенько прижало, и он понёсся в туалет…

— Вам повезло. Только что вы увидели, как работает система оповещений, — поясняет Рори.

— А почему на его запястье вдруг из ниоткуда возник браслет? Я наблюдала за ним, его там не было. И что значила та цифра?

— Что ж, Искра, ты наблюдательна, — Рори отвечает, перешагивая сразу через несколько ступеней. — Подобный браслет очень скоро появится у каждого из вас, а цифра показывает, с угрозой какого уровня столкнулся его подопечный.

— А уг…

— Воздушный, не сейчас. Я знаю, о чём ты хочешь спросить, но про виды угроз я расскажу вам позже.

Воздушный словно раздувается от количества не заданных вопросов, кажется, ещё немного и он лопнет.

— А куда он торопился-то? — не унимается Прямой.

— В Рабочий зал, к устройству слежения. А теперь слушайте внимательно. — Рори с лёгкостью преодолевает ступеньки, которым, кажется, нет конца, и приходится ускориться, чтобы не упустить что-то важное. — Сейчас мы спустимся к Реке времени. Там вы по очереди будете подходить к Наблюдателю и доставать из воды камень с именем вашего подопечного.

— Или подопечной? — уточняет Любвеобильный с мечтательным выражением лица.

— Или подопечной, — подтверждает Рори.

— А что потом делать с этим камнем? — спрашиваю я.

— Он сам всё сделает, — усмехается Рори. Мне, как обычно, ничего не понятно, но я знаю, что расспрашивать дальше бессмысленно.

Когда я готова проклясть бесконечные лестницы Обители и свои ноющие колени, — если я душа, почему у меня вообще ноют колени? Где в этом мире справедливость? — мы погружаемся в прохладу подземелья. Привычные каменные агатово-серые стены Обители здесь более тёмные и влажные. Рори распахивает очередную дверь с витиеватыми письменами и торжественно произносит:

— Добро пожаловать в Зал распределения.

Перед нами открывается пространство с каменными колоннами, подпирающими высокий свод потолка; сапфировыми водами реки, бликующими в свете фонарей; и, конечно же, с ещё одной широкой лестницей.

— Местный архитектор точно ничего не слышал про лифт, — бурчу себе под нос я.

— Точно… — соглашается со мной кто-то из рядом идущих душ.

— Тренируй ягодицы, Веснушка, — подходит ко мне сзади Прямой и хлопает по плечу, а потом, не останавливаясь, направляется вперёд.

Ар-р-р!

— Какой волнительный момент! Скоро судьба раскроет перед нами новые горизонты существования, — восторгается рядом Воздушный. Любвеобильный в нетерпении потирает руки.

— Давайте-давайте, не стоим, — поторапливает нас Рори и тоже устремляется к реке.

Около воды я различаю силуэт, его тело полностью скрыто под бесформенной чёрно-коричневой мантией, а вместо лица видна лишь тень от капюшона. Похоже, это и есть Наблюдатель, потому что больше здесь никого нет. Он едва уловимо кивает и указывает на реку, после чего Рори говорит:

— А теперь по одному подходите к реке, опускаете в неё руку и вытаскиваете понравившийся камень. Прямой, ты первый.

Прямой медленно подходит к реке и опускается на колени. Он немного мешкает, закатывает рукав свободной кофты, накинутой поверх футболки, а потом резко погружает руку в таинственную синеву. Рука скрывается по локоть и тут же вновь появляется. Когда Прямой раскрывает мокрый кулак, внутри него лежит серый камешек.

Я уже чувствую разочарование, но тут камень охватывает зеленоватое сияние, с каждой секундой оно становится всё ярче, и вот перед нами возникает лицо младенца, который открывает и закрывает припухшие глазки. Его кожа красноватая, на макушке почти нет волос. У Прямого на лице грусть вселенского масштаба, а меня сгибает от смеха.

— Посмотрим ещё, кто тебе достанется, — бурчит он, — смешно ей!

Следующим идёт Воздушный, он долго не может сложиться так, чтобы коснуться рукой воды, чуть не падает в реку, но изворачивается боком и тоже вытаскивает камень. Ему достаётся ребёнок чуть постарше: черноволосый мальчишка циклов четырёх. В этот раз я вижу, как зеленоватое сияние гаснет и камень растворяется под кожей Воздушного, а спустя мгновение на его запястье материализуется браслет. С щелчком он закрывается, и в центре браслета вспыхивает камешек, тут же исчезая вместе с самим браслетом.

— Эй, а куда делся камень и браслет?

Прямой сжимает и разжимает кулак, обхватывает второй рукой своё запястье и пожимает плечами.

— Большую часть времени наши браслеты скрыты от чужих глаз, — отвечает за него Рори. — Они проявляются лишь в моменты оповещений, ну или когда какой-то службе или устройству для работы нужно считать данные вашего подопечного.

Жаль. Я бы с удовольствием рассмотрела поближе это украшение, а особенно камень на нём…

Души в очереди перешептываются, делая ставки, кто достанется Любвеобильному. Никто не угадывает, потому что вместо ребёнка подопечной Любвеобильного становится молодая девушка. Тот кричит «Да!» так громко, что по подземелью прокатывается эхо, и идёт к нам, демонстрируя два ряда белоснежных зубов и выпятив грудь. Кажется, чёрная атласная рубашка на ней вот-вот порвётся.

— А почему она уже взрослая? — интересуется кто-то за моей спиной.

— Я уже говорил, что нам не хватает рук. Людей становится всё больше, но в их душах всё меньше света, а без него не стать хранителем.

Что ж, теперь я. Не жду команды от Рори, провожу ладонями по юбке и решительно шагаю к воде.

Когда я в последний раз ела?

Надо будет спросить Рори, чем питаются души, потому что мне определённо чего-то не хватает.

На меня давит тяжесть чужого взгляда. Пытаюсь заглянуть под капюшон Наблюдателю, но под ним вижу лишь темноту. Всё это время он стоял у реки и едва заметным движением капюшона показывал Рори, что пора приглашать следующего.

Я касаюсь коленями холодного камня. Свет фонарей меркнет, а воздух вокруг начинает потрескивать и покалывать лицо и шею, я приоткрываю рот и вижу пар. Чувствую каждый крошечный волосок, который приподнимается на моей коже. Мне кажется, что лицо зудит от чужого пристального внимания, но все, включая Наблюдателя, сейчас за моей спиной. Я передёргиваю плечами, избавляясь от навязчивой паранойи.

Просто достань этот грешный камень!

Я наклоняюсь к воде, но стоит прикоснуться к ней пальцем, как я его отдёргиваю.

Да она же ледяная!

Я смотрю назад и недоумеваю.

Как вы это сделали? Чтоб вас всех!

Рори указывает на воду, поторапливая меня. Я вздыхаю.

Ладно. Они смогли, чем я хуже?

Надо как можно скорее с этим покончить. Я опускаю руку в воду. Она тут же теряет чувствительность.

Как мне что-то здесь может понравиться?

Я не чувствую абсолютно ничего, кроме огня, разгорающегося под онемевшей кожей. Каким-то чудом нащупываю камень, пытаюсь его достать, но он ощущается как кусок чистого льда и выскальзывает из моих пальцев.

— Вселенский хаос! Ты сможешь! — сама себя успокаиваю я и, пока рука ещё сохраняет возможность двигаться, хватаю первый попавшийся камень. Выдёргиваю конечность из воды с такой силой, что несколько брызг долетает до Наблюдателя. Я не вижу выражение его лица, но вряд ли там радость.

Вся правая рука до локтя горит, пальцы скрючились и не слушаются.

Соберись!

Второй рукой по одному разгибаю словно чужие сморщенные пальцы. Зубы стучат. Холод расползается теперь и по левой руке. В ладони лежит золотисто-коричневый камень, замечаю на нём крошечные буквы. Я щурюсь, чтобы разобрать, и чуть не выкидываю камень обратно в реку, ослеплённая ярко-оранговой вспышкой. Сияние перед моим лицом отличается от того, что я видела у парней, но цвет постепенно теряет насыщенность. В дымке уже можно различить лицо мужчины. Его глаза закрыты, а длинные волосы немного спутались во сне, но, похоже, мне будет, что рассказать Соль. Необычная внешность, но он и правда красавчик.

Камень из моей ладони исчезает гораздо быстрее, чем мне хочется. Тут же мою ещё не успевшую согреться руку холодит прикосновение металла: несколько позолоченных линий, как змейки, обвивают моё запястье, переплетаясь. В центре браслета сквозь металл проступает золотисто-коричневый камень, он гораздо меньше, чем был, когда я достала его из реки, но это точно он. Оказавшись снаружи, камень ещё раз вспыхивает и исчезает вместе с браслетом. Я разочарованно ощупываю кожу.

— Что скажешь? — доносится голос Рори. Я уже хочу ответить, и выплеснуть поток ругательств на тему ледяной воды, которую, обладая магией, они могли и подогреть, как вдруг разносится громогласное:

— Закон не нарушен.

Это «закон не нарушен» проносится над поверхностью воды, ударяется от стены и возвращается со всех сторон утихающим: «закон не нарушен», «закон не нарушен».

Вур, материк Мата

Хель сидит на столе передо мной. Её чешуя похожа на мозаику, тело неподвижно, лишь вертикальные зрачки на жёлтых глазах следят за моими движениями. Из-за нависающей над глазами кожей, напоминающей изогнутые брови, они могут показаться злыми, но если отбросить всё лишнее и присмотреться внимательнее, то можно увидеть в них гораздо больше интеллекта, чем у многих людей.

— Давай, — говорю ей я и протягиваю руку с открытым запястьем.

Она раскрывает пасть с острыми неровными зубами и очертаниями черепа на глотке.

Даже у природы есть ирония.

Клыки Хель вонзаются в мою кожу. Яд проникает в кровь, и меня прошибает пот. За ним озноб — не такой сильный, как раньше, — но я прикрываю глаза и сжимаю кулаки, чтобы ни одна душа даже случайно не могла увидеть моих дрожащих пальцев.

— Учитель, можно?

Я узнаю взволнованный голос Адрена и убираю руки под стол. За циклы, прошедшие с тех пор, как он вступил в братство, следы пластических операций на его лице практически стёрлись, мимика вернулась вместе с морщинами, и сейчас я читаю в складках на его лбу тревогу. Я сажаю Хель на плечо.

— Входи. — Когда он проходит внутрь, я добавляю: — Я тебя слушаю, брат Адрен.

— Учитель, в нашей части станэй ещё не было заболевших, но только что я помог брату Науру отправиться к Владыке. — Он отводит глаза.

Наур уже двадцать первый. Эти идиоты, Убо и Траус, до сих пор не нашли решения. Опять всё придётся делать самому.

— У брата Джери нет симптомов?

— Джери? Нет-нет, у него нет. Да и он почти не спит в последнее время: то у выхода сидит, то на охоте.

Защитные маски не подвели, и теперь каждую тень я отправляю людей на охоту. Добычи меньше, чем обычно, — из-за дождя опасно отходить далеко от лагеря — но достаточно, чтобы прокормить выживших.

Без потасовок всё равно не обошлось. Двое не могли поделить кусок мяса, но стоило мне подойти и аккуратно спустить на землю Хель, как они обрели способность мыслить здраво.

— Ему даже Мауэнииа предлагал местное снотворное.

Я напрягаюсь.

— Что за снотворное?

— Да сбор травяной. Но Джери попробовал, потом минут десять плевался. Сказал, что лучше сдохнет от недосыпа, чем будет портить еду этой кислятиной.

Хорошо.

— Заметил ли ты что-то странное перед тем, как у брата Наура возникли первые симптомы?

Адрен задумывается, а потом его глаза распахиваются шире.

— Да, было что-то. Какой-то звук. Еле различимый, но отвратительный. Как… как будто воздух звенит, и хочется закрыть уши.

— Воздух звенит? Ты можешь выражаться точнее?

— Сложно описать… Впервые с таким сталкиваюсь. — Он морщит лоб и ищет подсказку где-то на стене.

Если бы она там была, я бы уже давно её нашёл.

— Похоже на высокочастотный шум… Однажды у меня наок повредился, звук был похожий. — Он потирает ухо.

— Шум значит. Что-то ещё?

— Нет, больше ничего, — быстро отвечает он.

— Свободен. Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии.

Он повторяет мои слова и уходит, а я надеваю перчатки и отправляюсь проведать Убо и Трауса, обдумывая ситуацию. Основной очаг расположен в левом тоннеле, но что бы это ни было, оно распространяется. Несколько человек обратили внимание на странный звук перед возникновением первых симптомов. Заражённые раздирают кожу до внутренних органов, словно их мучает невыносимый зуд, от которого они полностью теряют контроль.

Укус мелкого грызуна?

Вряд ли, у Дина, который умер первым, пострадала кожа на животе. Если бы кусал грызун, он бы начал с рук или ног. Да и Джери бы наверняка его заметил.

Первый эпизод практически совпал с изменением погоды.

Кому-то из обитателей Мата стало некомфортно на поверхности с приходом дождей?

И этот кто-то настолько маленький или умеющий становиться незаметным, что дежурные пропустили его появление.

Насекомое?

Я вспоминаю известных мне насекомых Мата, но я слишком полагался на Трауса. Мои знания в области энтомологии поверхностны. Я знаю лишь про фиеши́сов, местных червей, которые могут откладывать личинки в теле человека, вызывая гниение плоти. Но мы точно имеем дело не с ними.

Я прохожу мимо полости, где расположился Резо со своим отрядом. Резо держит в зубах трубку, а его люди в густом облаке дыма разделывают добычу.

И он туда же.

Обилие свободного времени приводит к лишним зависимостям.

Что ж, скоро тебе будет не до них.

Я мысленно выстраиваю перед собой карту станэй, и сравниваю расположение отряда Резо, где ещё нет ни одного пострадавшего, с очагами, в которых зафиксировано наибольшее количество смертельных случаев. Они расположены зеркально относительно подземного озера. Путь до него не более чем пятьдесят шагов. Значит, дело не в озере.

Дальнейшее сравнение локаций по различным показателям тоже не даёт новой информации. Чуть дальше в левом тоннеле, уже за поворотом к озеру, расположились матаны, и ни у одного из них не было похожих симптомов. Но здесь, вероятнее всего, причина в особенности их физиологии: то, что несёт угрозу для нас, может быть вполне безопасным для местного населения, как, например, основная масса местных фруктов.

Когда я подхожу к месту, братья Прал и Вево за секунду вытягиваются в две параллельные линии. Они родные братья, в прошлом радикалы, но после серии облав на базы радикалов в Черне вступили в братство, испугавшись преследования кирсанов.

Сейчас их задача следить, чтобы Траус и Убо находились именно там, где должны.

— Учитель, оба никуда не выходили, как и было приказано, — не дожидаясь моего вопроса, докладывает Прал.

Всегда бы так. Надо к нему присмотреться.

— За последние шесть часов потеряли одного брата, у этих двоих симптомов нет, — добавляет Вево.

Потенциал есть у обоих.

— Отлично, продолжайте наблюдение. Спать только по очереди.

Синхронно, словно пару часов тренировались, они говорят:

— Да, Учитель!

И тут из полости доносится радостный крик Трауса:

— Я знаю, я знаю!

Я подхожу ближе. Траус вскидывает руки и ходит туда-сюда

— Это суту́ки! Да, как же я сразу не догадался! — Он чуть не подпрыгивает на месте, а потом вдруг хлещет рукой себя по шее и тут же опускает её. — Я несколько раз улавливал высокочастотные вибрации, но не понимал. А сейчас вспомнил! Такой звук издают крылья сутуков. Я встречал упоминания о них в трудах Реома! Мало изученный вид насекомых. Для матанов они не опасны, но, возможно, это в связи со спецификой их эпидермиса. Прочные клетки формируют чешуйчатый слой, сутуки не могут его прокусить.

Он активно жестикулирует. На той ладони, которой он ударил себя по шее, какая-то грязь. Я начинаю считать, но на три осознаю:

— Что у тебя на руке?

Он тянет её к шее, но останавливается и хлопает ресницами, смотря на ладонь.

— Нет-нет-нет, — он падает на задницу. — О нет.

— Что там? — спрашивает Убо.

— Нет-нет, ничего. — Траус отползает к стене. Люди вокруг взволнованно перешёптываются. — Как же чешется…

Он пытается провести по шее плечом.

— Его укусили, — отвечаю я и присаживаюсь на корточки напротив него: — Брат Траус, а теперь напряги свою память и расскажи нам, что нужно делать после укуса сутука?

— Про это ничего не было, клянусь! — Он мотает головой так, что трясутся щёки, словно это убедит меня. — Только про звук…

Его губы дрожат, а потом он заходится в рыданиях.

— Наша плоть слаба, — говорю я, а за мной подхватывают всё новые и новые голоса, — наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии.

Я смотрю во влажные испуганные глаза Трауса:

— Брат Траус, сейчас нам нужен бесстрашный учёный, который поможет понять, как справиться с мелкими тварями, уничтожающими членов братства.

Я слышу одобрительные возгласы, зрачки Трауса мечутся из стороны в сторону, а потом он тянется к шее.

— Стой!

Он замирает.

— Брат Убо, осмотри место укуса.

Тот подходит и разглядывает шею Трауса под разными углами. Не выдерживаю:

— Что там?

— Есть в-выраженный местный отёк, образуется п-папула. — Убо надевает перчатки, прикладывает к месту укуса температурный датчик.

Мне хочется проблеваться от этого зрелища, но я жду продолжения.

— В месте укуса температура на два градуса выше, лимфоузлы, как и у других пострадавших увеличены, пульс учащён. Есть болезненность при пальпации? — Убо ощупывает шею Трауса, который словно пытается подставить её так, чтобы пальцы дока давили сильнее.

— Нет-нет, так гораздо легче… Ещё, — голос Трауса меняется и Убо резко делает два шага назад.

Траус трёт шею, а Хель на моём плече громко шипит.

Началось.

Я спускаю Хель на предплечье, прохожусь большим пальцем по её голове, успокаивая.

— Комментируй всё происходящее. А ты, — обращаюсь к Убо, — запоминай и анализируй.

— Чувствую сильное жжение, становится легче, — Траус сильнее давит пальцами на шею, — от механического раздражения.

Он пытается убрать руку, но она словно не слушается его и дальше растирает место укуса.

— Но после прекращения воздействия симптомы нарастают. Сильно… нарастают, — продолжает комментировать Траус, а его ногти уже погружаются в кожу, и двигаются, оставляя на ней полосы. — Думаю, дело во временном замещении сигналов зуда… сигналами тактильной стимуляции, однако эффект… носит кратковременный характер, — движения его руки становятся хаотичными и резкими, — и усугубляет симптомы, вызывая повреждение… эпидермиса и распространение патогенов.

— Теперь твоя очередь, — обращаюсь к Убо я. — Найди лекарство.

— Н-но, я не знаю, что это за патогены, — мямлит он, — н-нужна лаборатория, об-борудование, в-время, в конце к-концов.

У меня нет времени.

Я смотрю на Убо, мысленно хватая его за горло и выдавливая оттуда куда более «правильные» ответы. Он добавляет:

— Похоже н-на сильнейший выброс г-гистамина…

— Сильнейший выброс… — словно в бреду повторяет за ним Траус. — Сильнейший выброс…

— Так вколи ему что-нибудь.

— Я уже вводил д-допустимую дозу д-другим братьям, — продолжает Убо, — н-не помогает…

— Так вколи недопустимую! — Хель чувствует, что я на пределе, и шипит.

— Н-но… — Убо под моим взглядом замолкает и судорожно шарит у себя в сумке, роняя несколько ампул на землю.

Я на секунду прикрываю глаза и считаю, потому что кажется, что ещё чуть-чуть и из моих ушей повалит пар не менее ядовитый, чем туман на Мата.

К счастью Убо, ни одна из ампул не разбивается. Они увязли в соли, которая покрывает стены и землю в станэях. Убо, стараясь не смотреть на меня, сгребает их обратно в сумку, а потом всё-таки набирает полный шприц и вкалывает что-то Траусу. Его движения теперь больше напоминают звериные.

Траус выгибает шею каким-то неестественным для человека образом, а его ногти всё сильнее впиваются в кожу и с силой чертят на ней узоры, от которых проступает кровь. Его веки распахнуты, он даже не моргает и словно не замечает, что Убо только что сделал ему укол.

Пока мы ждём, слышны только покашливания и тихий тревожный шёпот. Хель нетерпеливо шевелит хвостом.

Даже мне немного не по себе от того, что происходит. Траус всё меньше похож на человека, он извивается, часто дышит и давит на свою шею так сильно, словно хочет проткнуть её пальцами насквозь.

Неужели совсем не чувствует боли?

— В чём дело, почему он не останавливается?

Убо пробивает дрожь.

— В-время в-вышло, но н-не помогает. Н-надо знать состав яда, чтобы п-понять, как с-снять симптомы. И я п-полагаю, яд с-с-сутуков б-блокирует б-болевую ч-чувствительность…

По шее Трауса бегут кровоподтёки. Не надо быть врачом, чтобы понять, что в здравом уме он бы не сотворил с собой подобного.

— Достаточно. Связать его, — отдаю приказ я. — А ты. Найди лекарство.

Хель раскрывает капюшон. Я удерживаю её от прыжка, док и так трясётся словно в припадке.

Я повышаю голос, чтобы меня услышали все:

— Поймайте и принесите мне эту летающую дрянь. Если у кого-то возникнет даже мысль почесаться, тут же его связать. Не давать прикасаться к коже. Используйте снаряжение, ремни, что угодно. И передать приказ остальным. Через час жду всех у озера.

«Да, Учитель», «Будет сделано, Учитель», — звучат голоса, а несколько братьев уже разбегаются в разные стороны.

Когда я выхожу, Трауса пытаются связать, а он отпинывается и брыкается, как непослушный ребёнок.

И это великий учёный современности, в какую пропасть летит наша цивилизация…

Слышу его ор, пока иду к матанам. Кому, как не им, знать про местных насекомых.

Значит, сутуки.

Только, почему при прочих равных, больше всего пострадавших в левом тоннеле?

Температура воздуха и влажность отличается несущественно. Физические параметры жертв разные.

Я что-то упускаю.

Может, их привлекает какой-то запах?

Я прохожу мимо поворота к озеру, до матанов осталось шагов сто пятьдесят. Практически всё свободное время они проводят за молитвами своим духам, которые пока не особо помогают. Здесь, как и в прошлый раз, пахнет дымом, хотя я ни разу не видел никого из них с трубкой в руке.

В отличие от нас, матаны выходят на поверхность только в короткие перерывы, когда дождь ненадолго стихает и дымка рассеивается. Они не ограничены временем и со своим теплообменом могут делать короткие вылазки и во время света, тем более что из-за туч оранга светит не так ярко, как обычно. Вероятно, сейчас как раз такой момент, потому что круг покачивающихся зелёных тел, стал значительно меньше.

Сына вождя нет на месте, но я замечаю Мауэнииа. Жду, когда он обратит на меня внимание. Матаны услышали меня задолго до того, как я сюда вошёл, но порой они упорно притворяются глухими и слепыми. К счастью, мне не приходится долго ждать или изображать очередной приступ кашля. Мауэнииа встаёт и идёт в мою сторону.

Он чуть ниже, чем сын вождя, но гораздо выше любого из моего отряда. Сейчас на нём нет наручей и другой защиты, лишь набедренная повязка с широким поясом, который украшает крупная пряжка с орнаментом. Проще, чем у сына вождя, но тоже добротно сделанная. Сбоку на поясе — крепление под ножны с мачете. Второй ремень с креплением проходит вокруг мускулистого бедра, без него оружие болталось бы и мешало при движении.

Мауэнииа соединяет два пальца правой руки и показывает ими знак приветствия, я делаю то же самое.

— Чем я могу помочь тебе, говорящий с духами? — спрашивает он на матанском.

— Можешь ли ты рассказать мне, что знаешь о сутуках?

Мауэнииа хмурится, и я поясняю:

— Маленькие летающие насекомые, крылья издают неприятный звук.

Я читаю во взгляде понимание.

— Ты про зудящий звук? Да. Твари мерзкие. Наказание худшее для нашего слуха. — Он показывает на две пары своих остроконечных ушей. — Поэтому приходится жечь листья текху.

И как я раньше не обратил внимания?

Спины матанов скрывали от меня дымящуюся чашу, которую я теперь отчётливо вижу.

— Учитель, прошу простить за беспокойство, — в проходе стоит брат Рут с прозрачной банкой из-под витаминных добавок, — но мы поймали эту тварь. В темноте их почти не видно, но эта крови уже насосалась, по ней и нашли. Вот.

Он протягивает мне банку.

— Отлично, брат Рут, ты свободен.

Сначала мне кажется, что банка пуста. Подношу её ближе к лицу и вижу размытое пятно, которое перемещается внутри. Тварь наконец садится на одну из стенок, а её тело практически сливается со стеклом, можно рассмотреть лишь изогнутые неровные прожилки на двух парах крыльев и каплю крови, растянувшуюся пульсирующей полосой внутри брюха. Хитин на спине сутука словно отражает свет фонарей, делая его невидимым для человеческого глаза. А на голове у него вытянутый, закрученный по спирали, словно бур, хоботок и один широкий, как линзы наших защитных масок, коричневый с красным отливом фасеточный глаз. Он отвратителен.

— Мауэнииа, могу я подойти к чаше с листьями текху?

— Да, подходи. Запрета нет.

Пульс разгоняется в предчувствии удачного эксперимента. Я иду быстро. Хель обвивает меня хвостом, чтобы удержать равновесие.

Я подхожу к чаше и аккуратно приоткрываю крышку банки так, чтобы сутук не вылетел. Стоит дыму попасть внутрь банки, тварь начинает метаться и биться о стенки, а её крылья издавать мерзкий звук, который усиливается по мере приближения дыма. Мауэнииа отходит на несколько шагов, матаны один за другим прекращают мирно раскачиваться и открывают глаза. Их взгляды обещают мне множество неприятных минут, если я сейчас же не исчезну отсюда вместе со своей банкой.

— Приношу свои извинения, воины племени сапаты, но укусы сутуков смертельны для моих братьев, я должен был проверить. — Я отхожу. Воинственный пыл матанов спадает, и они возвращаются к своему ритуалу.

— Мауэнииа, много ли у вас осталось этих листьев?

— Нет, говорящий с духами. Поэтому мы молимся, чтобы духи неба перестали гневаться и послали нам погоду сухую. Ты можешь присоединиться, — он указывает рукой на круг.

— Я должен идти к своим братьям.

Его нижние уши приходят в движение, и я добавляю:

— Чтобы сотворить большую молитву.

Мауэнииа кивает, и мы прощаемся.

Сколько листьев в запасе у Резо и Трауса, и у кого ещё в лагере они могут быть?

Пока братья собираются у озера, я хожу вдоль берега и смотрю на огни шуков. В окружающей темноте горящие оттенками голубого и зелёного крошечные точки двигаются по своду и яркими пятнами расплываются на поверхности воды.

Даже в самой густой тьме есть свет.

Прекрасный жестокий мир, где выживает сильнейший. Или умнейший.

Впрочем, как и везде.

— Учитель, — вполголоса говорит подошедший ко мне Прал, рядом, как его тень, стоит Вево, — брат Траус срезал верёвки кинжалом, который оставил среди вещей один из братьев, а потом… В общем, он уже отправился к Владыке.

Что ж, если эксперт по Мата оказался недостаточно хорош, чтобы здесь выжить, то мы справимся без него.

— Учитель, — теперь наступает очередь Вево, — у дока тоже начался зуд, он сразу начал орать, и мы его связали.

Интересно, они заранее договариваются, кто о чём будет докладывать?

— От тела брата Трауса избавьтесь и не сводить глаз с брата Убо, чтобы он тоже не напоролся на чей-то кинжал, а сейчас присоединяйтесь к остальным.

Я пересчитываю собравшихся, все на месте.

— Братья мои, Владыка послал нам очередное испытание. Он проверяет нашу веру на прочность, — я прохожу по берегу озера, — и очищает наши ряды от сомневающихся в его величии.

Они чуть не раскрывают рты, пока слушают меня. Кто-то втайне боится, что Владыка и его покарает за сомнения, кто-то наслаждается своей стойкостью.

Как же просто ими управлять.

— Но мы покажем ему нашу силу и сплочённость. Брат Траус ценой собственной жизни выяснил, что причина загадочной болезни в укусах мелких тварей. Сутуков. А Владыка, вняв вашим молитвам, открыл мне способ, как нам от них защититься.

— Учитель, расскажи нам!

— Да, Учитель!

Нетерпеливые возгласы со всех сторон мешают, и я приподнимаю руку. Опускаю её лишь, когда меня окружает тишина.

— Первое. Брат отвечает за брата. Вы следите друг за другом, и, если кто-то хотя бы подумает о том, чтобы почесаться, — связать. Разбираться потом. Если он будет просить отпустить его — связать крепче.

— А если это не укус, а просто задница зачешется? — кричит кто-то. Хель шипит, а я поглаживаю её по морде.

— Если у кого-то «зачешется задница», позовите меня, и Хель с радостью почешет о неё свои зубы. А если у кого-то чешется язык, то я сам его отрежу. — Я прохожусь взглядом по лицам, убеждаясь, что меня поняли.

— Второе. Сутуки боятся дыма.

— Ха! Да, я ваш дух-защитник, парни, — ухмыляется Резо.

— Задачи на ближайший час: собрать все листья текху, что есть в лагере, спальные мешки перенести сюда. — Предвосхищая недовольство, я говорю: — Кто хочет комфорта, может оставаться на местах и отправиться к Владыке. Остальные соберутся здесь, где мы, как и матаны, будем окуривать помещение.

— О, можно я буду окуривать? — Резо выступает вперёд. — У меня как раз кончились эти чудо-листья.

— Что с запасами брата Трауса, кто знает?

— Остался небольшой мешочек, Учитель, — подаёт голос Адрен.

— У кого ещё есть листья? — Я напрягаюсь от повисшей в подземной зале тишины. Все переглядываются. — Значит, мы достанем их.

Хотя пока я и не представляю где.

— Я достану, — громкий голос Джери эхом прокатывается по пространству.

Молчи.

— Мы с Лео были на охоте, нашли целый питовник, а там дерево текху. Думаю, я смогу найти дорогу.

— Ре помогу, — отзывается Келелео.

— Что нашли?

— Питовник, ну место, где растёт сразу куча пит…

Вокруг разносятся смешки.

— Отлично! Принцесска нас спасёт! Можем расходиться, — Резо в очередной раз провоцирует Джери. Только он забывает, что перед ним уже не тот доверчивый темноволосый мальчик, что раньше. И скоро он нарастит достаточно крепкую броню, чтобы встать с ним на равных.

Всё внутри меня сопротивляется этому решению, но мы и так потеряли слишком много людей и времени.

— Хорошо. — А потом я напоминаю себе и всем собравшимся: — Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии.

Иривур, Центральный филиал

Рабочий зал встречает меня привычным шумом и снующими туда-сюда хранителями. Пробираясь к своему месту, я замечаю впереди знакомую рубашку с яркими полосами. Воздушный совсем немного меня опередил. Судя по всему, только пришёл, потому что на моих глазах он прикладывает запястье к специальному отверстию в задней части монитора, после чего его браслет проявляется.

Подключается к устройству слежения.

Когда Воздушный втискивается в не особо подходящее ему по габаритам кресло — подлокотники впиваются ему в талию, отчего часть его объёмов уходит ближе к бёдрам, — на экране появляются кадры с его подопечным.

Монитор у него внушительных размеров, посадили нас рядом, так что мне отлично видно, как темноволосый мальчик водит игрушечным капсом по воздуху, имитируя звук двигателя. Получается у него что-то среднее между рычанием льва и шипением змеи, которой наступили на хвост, но ему, похоже, всё нравится. К счастью, Воздушный убавляет громкость на панели. Теперь эти звуки больше напоминают помехи и вливаются в общий фоновый шум.

Мне, как и всем вновь прибывшим, тоже выдали монитор — Рори сказал, что так выглядит базовая модель следящего устройства, — но я отказалась от своего, чему очень обрадовался Прямой, получив возможность отгородиться от всех не одним, а сразу двумя мониторами. Он сидит за ними, как за стеной, лишь изредка показывая взлохмаченную макушку.

До сих пор не понимаю, зачем все бесконечно бегают к этим мониторам, если можно использовать что-то более компактное?

Я здороваюсь со всеми и достаю из потайного кармашка на юбке кору́нд. Он напоминает мне о камне, который я с таким трудом достала со дна Реки времени. Такой же золотисто-коричневый, с отражающими свет, словно отполированными гранями.

Я прячу корунд между ладонями, концентрируюсь и вливаю в него немного силы, отчего он становится тёплым, а мои руки постепенно отдаляются друг от друга. Останавливаюсь, когда он полностью теряет цвет и плотность, превратившись в прозрачный многогранник, больше похожий на сгусток энергии, чем на камень. Но главное, через него открывается панорамный вид на моего подопечного.

— Ну как там твой мешок с костями? Всё валяется? — из-за плеча доносится раздражающий голос. Прямой выглядывает из-за мониторов и тянет свой длинный нос к моему корунду.

На нём всё та же простая чёрная футболка, а на голове привычная причёска, когда непонятно, то ли он просто забыл причесаться, то ли не меньше часа провел перед зеркалом, делая нарочито небрежную укладку.

Почему-то все вокруг меня игнорируют выданные наушники и предпочитают болтать друг с другом, лишь изредка увеличивая громкость, чтобы прислушаться к событиям на Вуре.

— Смотрел бы лучше к себе в монитор, а не в мой корунд!

— Что-что? Как ты его назвала? — Брови Прямого ползут вверх, туда же устремляется и левый уголок его рта.

— Никак, — отмахиваюсь от него я.

— Искра, ты умнейшая из прекраснейших душ Иривура, — Любвеобильный присаживается на край стола, немного щурится и проводит пальцами по бородке, — расскажи нам, что такое корун? И почему ты назвала так устройство слежения?

— Вы же не отстанете, да? — Я наклоняю голову набок, читая ответ по их лицам. — Моё устройство слежения — копия камня на моём браслете.

Любвеобильный всем своим видом показывает, что понятнее ему не стало, и я добавляю:

— Корундами называют подобные камни.

— А-а…

— Здорово придумала! — замечает Воздушный. — И как тебе сил хватает каждую смену превращать его в устройство слежения…

Я пожимаю плечами, для этого нужна лишь капля силы. Если бы понадобилось, я могла бы создать и сотню таких корундов, а может, и тысячу…

— Да на что нашей Веснушке тратить силы, ей во время смены можно и не напрягаться. У неё подопечный убиться может, разве что если с кровати свалится. Хотя нет, для этого же надо пошевелиться… — издевается Прямой.

У меня перед глазами проносятся картины кровавой расплаты, и я сильнее, чем обычно, раскачиваюсь в кресле, отчего чуть не заваливаюсь назад. С каждой сменой его едкие комментарии выводят из себя всё сильнее, и главная причина в том, что он прав.

После ритуала я предвкушала, как буду доблестно защищать мужественного красавца от тысячи угроз, с которыми он будет сталкиваться на протяжении своей наверняка богатой событиями жизни. Потом мы вместе найдём ему прекраснейшую из женщин, и они будут жить долго и счастливо. Но я не учла, что для всего этого надо вставать с кровати.

Этот же «мешок с костями» продолжает отлеживать бока и смотреть то в потолок, то в стену, пока вполне себе прекрасная женщина бегает вокруг него, как нянька. Аж тошно. Он раздражает меня даже больше, чем Прямой.

Ну почему мне достался самый никчёмный человек во всей вселенной? Где я нагрешила?

Иногда мне даже хочется послать знак этой сердобольной Кудряшке с сиреневыми волосами и написать где-нибудь на зеркале: «Делай ноги! Найди, наконец, себе нормального мужика». Теперь он не кажется мне привлекательным, и я недоумеваю, что такого она в нём нашла, чтобы так мучиться? Очевидно же, она ему менее интересна, чем стены и потолок. Может, ей негде жить? Или, что более правдоподобно, она на него работает? Тогда он ещё хуже, чем я думала. И этого человека я должна защищать…

Обитель, дай мне сил!

— Осторожнее, угроза пятого уровня. — Предупреждение Прямого возвращает меня в реальность.

Я напрягаюсь и уже боюсь, что пропустила опасность, но передо мной всё та же картина: мужчина, отлёживающий бока. Да и браслет на моей руке не загорелся, оповещая об опасности.

Пренеприятный смех Прямого режет слух, ему настолько весело, что он сгибается пополам и хватается за живот. Изображение в корунде несколько раз мигает. Контроль пока даётся тяжело, особенно в такие моменты.

— Ха-ха, очень смешно. Иди проверь там, что уровень какашек не поднялся выше допустимого.

Радует лишь то, Прямой стал хранителем младенца, правда, и за ним интереснее следить, чем за вот этим. Прямой уже успел спасти девочку от падения, чем страшно гордится. Я вновь перевожу взгляд на корунд и кривлюсь.

— Прямой, хватит издеваться над коллегой. — К нам подходит Рори.

Почему мне кажется, что он тоже смеётся надо мной? Наверное, всё дело в его глазах, они переливаются как-то особенно ярко.

— Запускайте уведомления, и жду вас у себя через пять минут. Воздушный, Любвеобильный, вас тоже касается.

Я перехожу в фоновый режим наблюдения. Мой корунд уменьшается в размерах и набирает цвет, вновь превращаясь в золотисто-коричневый камешек. Несколько раз прокручиваю камень в пальцах и прячу в специально созданный для него кармашек на платье.

Я бросаю взгляд на запястье, шансы, что мой браслет материализуется из-за какого-то оповещения, стремятся к нулю. С моим подопечным может что-то случиться лишь в том случае, если вдруг на Вуре начнётся землетрясение и на него рухнет потолок. По прогнозу землетрясений не ожидается, так что я могу быть спокойна. Никого не жду и плетусь к кабинету Рори. Он на этаж ниже Рабочего зала.

И почему нельзя просто залезть в голову к подопечному…

Что толку от моих знаков, если я не могу увидеть ни его мыслей, ни его воспоминаний?

Страшно представить, что будет, когда наша связь окрепнет и его уровень счастья будет влиять на моё настроение…

К этому времени я должна что-нибудь придумать.

В кабинете Рори едва уловимо пахнет дымом. Стены отделаны в тёплых тонах, привычной для Обители каменной кладки не видно. По центру стоит овальный стол человек на пятнадцать. Когда я занимаю место поближе к окну, шесть стульев ещё пустуют, остальные заняты хранителями, с которыми мы уже встречались либо на таких же собраниях «для начинающих» у Рори, либо в Рабочем зале. Самого Рори пока не видно. В кабинет вплывает Воздушный и устраивается на свободный стул рядом.

— Слышали, вчера Честный спас подопечного от угрозы третьего уровня? — Наш «рыцарь» кладёт руки на стол, побрякивая металлическим доспехом.

Кажется, он относится к своим обязанностям защитника слишком буквально, потому что так и не сменил латы на что-то более удобное.

— Да, вовремя среагировал! Бац! Бац! — активно жестикулирует девушка с синими волосами. Она показывает нечто среднее между дракой и отмахиванием от насекомых, поэтому суть вчерашних событий уловить сложно. Пока она говорит, её глаза то увеличиваются в размере, превращая её в удивлённую куклу, то вновь уменьшаются. — Я сидела рядом и всё видела! Его не остановил даже финт мрачника!

Я отворачиваюсь. От подобных обсуждений меня пожирает чувство безысходности. Прикрываю глаза и представляю, что у меня в ладони что-то сладкое, хрустящее и небольшое. Когда открываю, мои пальцы уже сжимают красноватый твердый немного вытянутый плод. С громким хрустом кусаю и смотрю в окно. Спасибо, Рори, научил создавать еду. Без неё было совсем скверно. Рори сказал, что это лишь иллюзия и человеческая пища душам не нужна, но, готова поспорить, плод в моих руках вполне реален. Если ближайшие циклов пятьдесят меня ждёт лишь наблюдение за малоподвижным телом, то в процессе я определённо буду жевать что-нибудь вкусное.

— Будешь так часто есть, скоро не выдержат ножки у стула. — Прямой занимает место напротив, Любвеобильный опускается на стул рядом с ним.

— Растолстею, так, может, ты найдёшь себе новую жертву. — Я демонстративно откусываю огромный кусок. Он больше, чем рассчитывала, так что я, вероятно, похожа на злобного хомяка. Прямой опять хохочет.

— И не мечтай, Рыжуля, хороших веснушек должно быть много, — он рисует в воздухе округлые формы раза в два крупнее меня. Любвеобильный присвистывает.

— О прекрасная Искра, может, отведаешь чего-нибудь покалорийнее и станешь ещё прекраснее? — добавляет он и тоже смеётся.

И за что эти шутники на мою голову? На Вуре я точно была плохой девочкой.

— Кстати, ребят, а когда вы вытаскивали камни в Реке времени, ничего подозрительного не происходило?

Не дожевав, я замираю, мои челюсти словно одеревенели.

У меня точно происходило…

Кто-то просто качает головой, а девушка с синими волосами спрашивает, хлопая глазами:

— Странного? Это как?

— Ну, ни у кого камни не светились оранговым? Или только нашей Веснушке так повезло?

Я зыркаю на Прямого, надеясь, что он догадается не обсуждать эту тему при всех.

— У всех, кто ходил с нами, светились зелёным, — доспех рыцаря позвякивает оттого, что он пожимает плечами, — а что не всегда так?

— Когда дошла очередь красивейшей из душ Обители, нашей Искре, доставать камень из Реки времени, похолодало так резко, что пробрало до самых костей, — Любвеобильный обхватывает себя руками и трясётся, словно замёрз.

— Ты хоть был в шляпе, — усмехается Прямой, а Любвеобильный приподнимает ту самую шляпу и подмигивает мне. — У меня от холода чуть уши не отвалились, я бы тогда не то что шляпу, шапку бы с радостью напялил. Но ладно холод… Сначала камень у Веснушки загорелся чуть ли не ярче её волос, а потом ещё это «закон не нарушен», какой такой закон?

— Да-а, а ещё голос у Наблюдателя зловещий, просто жуть… — добавляет Воздушный, а потом переводит взгляд на меня: — Но закон же не нарушен! Значит, и поводов для волнения нет!

Это выходит так наигранно, что мне вновь становится не по себе. Когда я начала задавать вопросы Рори, он от меня отмахнулся. Сказал лишь, что сменить подопечного мне уже в любом случае нельзя и отправил работать.

А вот и Рори. Дверь за ним закрывается, он бесшумно проходит к единственному в помещении креслу и обхватывает мягкую спинку сильными пальцами. Рори стоит спиной к окну, так что его лицо плохо видно. На нём простые синие брюки и вязаный свитер, очень интересного оттенка: тёмно-коричневый с выраженным медно-терракотовым, как его волосы, подтоном.

— И какой закон вы обсуждаете? — интересуется он.

— Тот, что не был нарушен, когда Искра вытянула камень из Реки времени, — встречает его взгляд Прямой.

Рори молчит несколько секунд, и я уже думаю, что он опять уйдёт от ответа, когда он говорит:

— Вам уже наверняка рассказывали, но я повтор-р-рю. — Судя по знакомым рычащим ноткам, он не горит желанием говорить на эту тему. — В Иривуре есть закон, по которому запрещено брать в подопечные родственную душу.

— Если ни у кого из нас закон нарушен не был, почему тогда Наблюдатель сказал об этом только Искре?

Сейчас я как никогда рада любопытству Прямого, всё равно все уже в курсе произошедшего. Может, Рори будет более многословен, чем наедине со мной. Я подбираюсь в напряжённом ожидании.

— Когда закон нар-р-рушен, камень загорается красным.

Что же значит, когда камень загорается оранговым?

— И это всё, что вам нужно знать, — обрубает Рори, а я не могу сдержать разочарованного вздоха.

— Что ж, проверим, что вы усвоили с нашей прошлой встречи, — Рори обводит нас взглядом. — Прямой, что такое финт?

— Ну-у, какая-то уловка мрачника.

— Неверно. Уловка любой из сторон. Финт может совершить и хранитель. — Рори обходит стол по кругу, по пути выбирая очередную жертву. — Воодушевлённая, какие приёмы хранителей, ты знаешь?

Девушка с синими волосами выпрямляется и немного округляет глаза:

— Эм-м, приманка, импульс, э-э… — Её глаза расширяются ещё больше, а ресницы усиленно расчёсывают воздух.

— Ещё? Кто знает? — пресекает её мычание Рори.

— Выход! — выкрикивает Любвеобильный.

— Знак, магнит… — перечисляет Воздушный.

В окне видно, как сияют шпили двух соседних башен в тёплом сиянии оранги. Нежно-розовые с позолотой луковичные купола при таком освещении кажутся светло-коралловыми.

Такие могла создать только женщина!

Сколько же циклов назад возвели Обитель… Кладка замка снаружи успела обильно покрыться мхом, отчего камень приобрёл травянисто-зелёный оттенок.

— Искр-р-ра! — Рори стоит прямо за моей спиной, я инстинктивно вытягиваюсь. Пытаюсь прочитать по губам Прямого суть вопроса. Он шепчет: «ма…» — но Рори не даёт закончить:

— Не спать! Магнит. Что это?

— М-м, магнит — это приём, который мы используем, чтобы привлечь нужного человека.

— Какого человека? — допытывается Рори.

— Который может повлиять на подопечного. Как-то помочь, — выдаю я всё, что запомнила про злосчастный магнит.

— Хорошо. Кто помнит, как работают знаки? — Воздушный пытается ответить, но Рори останавливает его рукой. — Доблестный?

Похоже, так зовут рыцаря, потому что он шевелит рукой и садится ровнее. В тишине скрежет пластин его доспеха кажется особенно громким, я морщусь.

— Ну, мы посылаем знаки, чтобы натолкнуть человека на какую-то мысль.

— Как могут выглядеть знаки, Любвеобильный?

— Э-э, ну… по-разному? — немного теряется тот и крутит пуговицу у себя рубашке.

— Как угодно, вы можете даже не придавать знаку конкретную форму. Когда посылаете знак, достаточно вложить в него смысл, сознание человека сделает за вас остальное и выдаст нужный образ. — Рори проходит дальше. — Воздушный, расскажи нам, какие виды угроз ты знаешь?

Это надолго.

— Существует пять видов угроз… — вещает Воздушный. Откидываюсь на спинку и пытаюсь устроиться поудобнее, но дерево впивается под лопатки, и приходится вернуть руки на стол. — Угроза третьего уровня может привести к смерти человека или необратимым последствиям для его сознания…

Над столом висит люстра, гораздо меньше, чем в Доме возрождения: на ней всего один круг из десяти свечей, и они сейчас не горят, потому что в кабинете большое окно и света достаточно.

— …Угроза первого уровня, — Воздушный будто штудировал несуществующий учебник для хранителей, который всем остальным забыли выдать, — может привести к массовой эпидемии, войне или другим глобальным негативным событиям.

Тоска смертная! Ну или бессмертная…

— Верно, — подтверждает Рори. — А теперь поговорим про рубежи.

Из рассказа Рори мы узнаём, что, помимо угроз, есть и рубежи — некие точки принятия решений, именно от них зависит дальнейшая судьба человека. Последствия могут быть незначительными, как у рубежа пятого уровня: например, от того, что человек наденет на прогулку, может зависеть познакомится ли он с будущим другом. Но в случае рубежа первого уровня, решение подопечного может стать причиной необратимых изменений в будущем всего человечества, вроде войны. Задача хранителя на рубеже — всеми доступными способами помочь подопечному принять правильное решение.

Но как понять, какое правильное?

— Вопросы? — пробегается по нам взглядом Рори.

— Чем отличается рубеж от угрозы, если и то, и другое может привести, например, к войне? — Я так и не поняла разницы.

— В случае, когда подопечный проходит рубеж, именно его решение приводит к катастрофе. А в случае с угрозой? — задаёт наводящий вопрос Рори.

— Внешними факторами! — выдаёт Воздушный, так радостно, будто его за правильные ответы накачивают гелием. — А ещё на рубеже камень на браслете загорается оранговым цветом, а при угрозе — красным.

— Отлично, Воздушный, — выпускает мотивирующую порцию гелия Рори.

— А как понять, что подопечный прошёл рубеж? — Воодушевлённая накручивает синюю прядь себе на палец.

— Вы почувствуете. — Воодушевлённая уже вновь открывает рот, но Рори добавляет: — А ещё при успешном прохождении рубежа камень на браслете перед тем, как погаснуть, станет зелёным. Ещё вопросы?

— А почему у наших подопечных такой разный возраст? — Лицо Прямого непривычно серьёзное.

Рори хмурится и отвечает не сразу.

— Раньше, когда нас было больше, почти всегда нашими подопечными были новорождённые, теперь же … — Рори смотрит в окно, где оранга уже теряет цвет, а потом садится в кресло. Свечи на люстре загораются. — C каждым циклом всё труднее. У многих из нас на браслетах по несколько камней.

Он немного закатывает рукав и проявляет свой браслет, на нём россыпь камней самых разных оттенков. Есть грубые и крупные, есть мелкие и гладкие.

Как же он успевает следить за подопечными, если постоянно носится с нами?

— Не все спр-р-равляются. — Янтарь в его глазах становится более тёмным и тягучим, он переводит взгляд на камин за моей спиной. Я слышу, как начинают потрескивать дрова, и вновь ощущаю едва уловимый запах дыма. — Помните, я говорил вам, что со временем связь между хранителем и его подопечным крепнет? Если подопечный хранителя умирает неестественной смертью, хр-р-ранитель испытывает мучительную боль.

Мне не холодно, только почему-то хочется встать из-за стола и погреть о пламя ладони, но я сдерживаюсь. Когда кажется, что Рори уже ничего не скажет, он продолжает:

— Она такой силы, что ещё ни одна душа не смогла перенести эту боль и остаться в Иривуре. В этом случае хранитель всегда перерождается и вновь становится человеком.

— То есть если умрёт подопечный, умрёт и хранитель? — уточняет Доблестный.

— Душа хранителя не может умереть, но, чтобы вновь попасть в Иривур, ей придётся пройти весь путь от рождения до смерти.

С другого конца стола доносятся шепотки и охи Воодушевлённой. Мне этот вариант не кажется таким уж страшным, и в моём мозгу пролетает около десяти способов гибели человека в собственной постели. А к концу нашего собрания я с лёгкостью назову все пятьдесят.

— А если у хранителя несколько подопечных, какая участь постигнет остальных? — Воздушный ждёт ответа с приоткрытым ртом.

— Камни с их душами поглотит Обитель, и они вернутся в Реку времени.

Прошлый хранитель моего человека что, отправился на Вур?

Скорее всего, другим хранителям везло, и никто из них до меня не вытянул камень с этим экспертом по ничегонеделанию.

— Так вот зачем нужен закон про родственные души! — У Воздушного такие глаза, словно ему сейчас открылся смысл жизни. — Если подопечный умрёт неестественной смертью, хранитель вернётся на Вур, и души не встретятся ни в одном из миров до следующего воплощения!

— Правильно, Воздушный, а теперь всё. Идите работать.

Я жду, пока ребята выйдут из кабинета. Рори переводит на меня взгляд и приподнимает бровь:

— Кажется, совсем недавно я ответил на все твои вопросы.

Далеко не на все, но я осталась не поэтому.

— Я не про закон, мне нужен совет. Мой подопечный он… — Как помягче сказать, что мне достался чемпион по валянию на кровати? — Не очень подвижный.

— И? — Рори постукивает пальцами по столу.

— Что можно сделать, чтобы его хоть немного расшевелить?

— А что ты пробовала?

— Да проблема в том, что он вообще никуда не выходит. Пробовала посылать знаки, но он на них даже не смотрит. — Я даже пыталась тенями на потолке изобразить дорогу, а на стене — дверь, но без толку. Он лишь переводил взгляд в другую сторону или вообще закрывал глаза.

— Попробуй заказать ему кошмар, иногда это помогает.

— Что заказать? — уточняю я, на случай если у меня слуховые галлюцинации.

— Кошмар, — Рори устало проводит рукой по лицу. — Спустись в Канцелярию. Второй этаж.

Только не очередная лестница!

— Лифт по коридору направо. — Рори будто читает мои мысли.

— Лифт? Серьёзно?

То есть всё это время тут был лифт?!

— К Реке времени на нём не спуститься, так что выдыхай и дай уже поработать. — Рори провожает меня до выхода и закрывает дверь. Снаружи на ней нет ручки, поэтому без приглашения внутрь не войти.

Я жду, что лифт окажется обычной металлической коробкой, но вместо этого захожу в прозрачную капсулу. Полностью прозрачную. Пока она спускается до второго этажа, у меня подгибаются колени, и это не от скорости. Сквозь прозрачный пол темнеет Река времени, и кажется, что я лечу прямо в неё. Поднимаю взгляд и прислоняюсь лбом к стеклу. Впереди ошеломляющий вид на Розовое озеро. На его берегу разноцветные домики зажаты между тёмным лесом и нависающим поодаль готическим замком — Мрачным домом, — от этого контраста пейзаж ещё более запоминающийся. Я впитываю в себя каждый оттенок.

Лифт зависает будто над самой водой, хотя можно спуститься ещё на этаж ниже. Двери открываются, и я уже хочу нажать любую кнопку и прокатиться ещё раз. Или не раз. Но в коридоре нетерпеливо цокают, и мне приходится отлепиться от стекла и пройти на выход.

На этом этаже не менее шумно, чем в Рабочем зале хранителей, но кажется, что время течёт более размеренно. Весь периметр зала окольцовывает зеркальная перегородка с небольшими окошками, к которым то и дело подходят души. В нескольких я сразу узнаю хранителей. В центре зала расставлены мягкие тёмно-зелёные диваны, их едва видно из-за количества ожидающих, а прямо передо мной с дружелюбным лицом за стойкой стоит темноволосая девушка с чёлкой. Её жакет словно сшили из того, что осталось после обивки диванов.

— Добро пожаловать в Канцелярию! — улыбается она. — Вы по какому вопросу?

— Здравствуйте, мне нужно заказать кошмар, — отвечаю я не менее дружелюбно.

— О, конечно-конечно! — Тут из-под стойки показывается ещё одна пара рук, и девушка всеми своими конечностями что-то нажимает на панели перед собой.

Я чувствую, как моё приветливое выражение съезжает с лица, оставляя после себя кривоватую нелепую улыбку, которую я изо всех сил пытаюсь удержать.

Всё в порядке! Это всего лишь руки!

— Номер один один пять девять пять четыре семь шесть восемь, — произносит девушка после звукового сигнала.

Не дождавшись внятного ответа, она добавляет:

— Ваш номер. — Она показывает куда-то мне за спину.

Я оборачиваюсь и вижу над входом в зал странные картинки, рядом с каждой из них периодически меняются цифры. Кручу головой и замечаю над отверстиями в зеркальной панели, к которым подходят души с диванчиков, такие же изображения. Похоже, тут очередь.

Я благодарю девушку, стараясь смотреть куда угодно, кроме её рук. Нахожу свободное место на диванчике и жду. Я не успеваю толком устроиться, как мой номер появляется рядом с изображением осьминога. Нахожу нужное окно, в нём меня ждёт женщина с полным лицом и собранными в хвост волосами.

А потом я вижу в стеклянной перегородке своё отражение. Так вот за что Прямой наградил меня этим приставучим прозвищем. Тот, кто раздавал обитателям Иривура веснушки, видимо, решил не тратить время и высыпал весь запас на моё лицо.

А мои глаза такие необычные… словно они сами не определились, какого цвета хотят быть, и решили впитать в себя сразу все. Жаль, стекло не точно передаёт оттенки.

Но как же мне нравится…

— Долго будешь любоваться? — доносится из окна скрипучий неприятный голос.

Когда женщина взмахивает руками, демонстрируя, как сильно я успела ей надоесть за последние несколько секунд, я вспоминаю, что видела её в Зале измерения.

— Здрасьте, — пытаюсь немного смягчить ситуацию я.

— Чего тебе? — от каждого нового звука всё больше хочется убавить громкость или вообще закрыть руками уши.

— Нужно заказать кошмар для моего подопечного, — перехожу к делу я, чтобы как можно быстрее уйти отсюда.

— Руку, — командует она. — И где вас таких понабрали?! Хранители они, ой какие важные…

— Что руку? — пытаюсь остановить это брюзжание я.

— Свою руку давай, — снисходительно смотрит она, — с браслетом!

До меня наконец доходит, и я просовываю в окошко руку. Истеричная сотрудница Канцелярии подносит к моему запястью какой-то прибор, после чего браслет проявляется.

Какой он красивый!

Тёмный сплав с витиеватыми узорами и золотисто-коричневым камнем по центру. Браслет не такой широкий, как у Рори, но идеально подходит для моего запястья.

— Пожелания будут?

— Что?

— Всё надо им разжёвывать, вас там наверху чему-нибудь вообще учат? Пожелания к кошмару?

Мне хочется взять её за хвост и хорошенько оттаскать, но я растягиваю губы в улыбку и отвечаю:

— Самый бодрящий, что у вас есть.

После чего я ухожу не прощаясь.

Потом тянутся утомительные часы ожидания в Рабочем зале. Я развлекаюсь, рисуя знаки на потолке комнаты, где лежит подопечный.

Что же делать сейчас, если кошмар не поможет?

В надежде, что Рори нас обманул и есть какой-то способ прочитать мысли подопечного, я в очередной раз гипнотизирую мужскую голову с раскиданными по подушке волосами. Вглядываюсь в неё так усердно, что минут через двадцать кажется, что ещё чуть-чуть и либо мои глаза выкатятся наружу, либо от усилий я расплачусь. Прекращаю попытки, чтобы у Прямого не появился очередной повод острить.

Остаётся лишь надеяться, что кошмар поможет.

— Ну когда ты уже уснёшь?! Мастер расслабления… повелитель кроватей! — ворчу я себе под нос.

— А что, устала трудиться, пока подопечный бодрствует? — выглядывает из-за своего монитора Прямой.

Я ищу, чем бы в него кинуть, когда слева на стене начинается трансляция от Бюро новостей. Как обычно, в зале темнеет и внимание всех хранителей переключается на экран. На нём девушка, в целом очень привлекательная, но с немного крючковатым носом, хотя, пожалуй, именно нос и делает её лицо более живым.

— Приветствую всех обитателей Центрального филиала Иривура, — слова вылетают из неё чётким динамичным потоком, при этом разноцветные перья в её волосах и серьгах покачиваются при малейшем движении головы, — с вами Стремительная, а теперь основные события текущего света…

Она рассказывает, сколько знаков за эту смену послали на Вур мрачники и хранители, потом мы видим кадры с записью самых ярких приёмов текущего света. На одном из них наш коллега спасает подопечного от угрозы.

— …Его подопечный игнорировал знаки, и вы посмотрите, как ювелирно Решительный наслал хворь, какой точный расчёт силы! У его подопечного перед сменой заболела голова.

Мужчина на кровати трёт виски, но всё-таки встаёт и одевается в какой-то серый костюм, напоминающий униформу.

— Конечно же, человек продолжает игнорировать предупреждения. Что взять с этих неразумных созданий, но наш герой не сдался, порча, зацеп, ого-го!

У мужчины на экране ломается молния на костюме. Он пытается его снять, запутывается ногами, спотыкается практически на ровном месте и бьётся виском о кровать, а потом его тело медленно сползает на пол.

В кадре вновь Стремительная, которая трёт собственный висок и изображает гримасу боли:

— Н-да, потерял сознание, но мы-то с вами знаем, что визит в госпиталь — сущие пустяки по сравнению с тем, что ждало его на работе.

Видимо, чтобы у нас не осталось в этом никаких сомнений, на экране показывают, как на фабрике, куда должен был отправиться мужчина, происходит небольшой взрыв. Паника. Крики. Люди бегут прочь, включается пожарная сигнализация, и в кадре вновь Стремительная. Она как ни в чём ни бывало переходит к следующему эпизоду.

— Вот это спасение! — радуется Воздушный.

Пострадавшие люди тоже могли быть чьими-то подопечными…

— Что есть, то есть, — поддерживает его Прямой.

Я теряю интерес к трансляции и перевожу взгляд на корунд.

Да неужели!

Глаза моего подопечного закрыты. Похоже, уснул. В нетерпении я покачиваюсь на стуле, но картинка не меняется, он просто лежит с закрытыми глазами.

Интересно, заявку на кошмар уже взяли в работу?

Репортаж подходит к концу: объявляют количество потерь и общий счёт Обители и Мрачного дома. По итогу этого света больше баллов набрали хранители, поэтому в зале поднимается одобрительный гул. Прямой рядом кричит: «Выкусите!»

Дальше показывают портреты лидеров рейтинга за последний цикл среди мрачников и хранителей. На первом месте среди хранителей Рори — неудивительно, если у него на браслете так много камней, — среди мрачников лидирует крылатый, который решил напугать меня в пещере. Кажется, Рори называл его Тёмным. Изображения на экране «живые», каждые пару секунд Тёмный взмахивает крыльями и изображает страшную гримасу. На повторе это выглядит скорее забавно, чем жутко, а может, всё дело в нашей встрече, после неё мне трудно воспринимать его всерьёз.

После новостей подопечные многих уже уснули, и, включив фоновый режим наблюдения, хранители постепенно разбредаются на рекреацию. Время отдыха каждый из нас проводит так, как хочет сам: кто-то уходит отдыхать в жилую башню к себе комнату, где можно смотреть различные трансляции с Вура, кто-то отправляется в зону развлечений на Розовом озере, кто-то болтает в зоне отдыха Рабочего зала.

— Веснушка, пойдём с нами на озеро? — зовёт Прямой, Любвеобильный уже ждёт его неподалёку.

— Нет, я ещё посижу.

— Ну как знаешь, — бросает Прямой, а Любвеобильный приподнимает шляпу, прощаясь. Они уходят.

Сначала я подскакиваю при каждом движении спящего человека, но постепенно и сама впадаю в какое-то заторможенное состояние. Душам не нужен сон, но в этом тягучем бездействии я всё глубже погружаюсь в собственные мысли и прокручиваю самые яркие моменты за время моего пребывания в Иривуре.

Сколько ещё я бы провела в этом состоянии, не понятно, но моё внимание привлекает мужской стон. Я выпрямляюсь и вижу, как мой подопечный мечется на кровати. Его мышцы напрягаются так, что кажется, сейчас порвут кожу, приятные черты лица искажаются будто от сильной боли, спина выгибается.

Я встаю и наматываю круги вокруг стола. Мужчина стонет всё отчаяннее. От беспомощности впиваюсь зубами в кулак.

Я сделала это с ним!

— Не-е-ет! — от этого гортанного хрипящего рёва я сжимаюсь и зажмуриваюсь.

Магнит, магнит, срочно!

Я обхватываю руками корунд и всем своим существом призываю девушку с сиреневыми волосами.

Помоги ему! Сейчас!

Мужчина вздрагивает и корчится, время шнурком затягивается вокруг моей шеи. Он сжимает простынь в кулаках так, что ткань скрипит и, кажется, рвётся.

Ну где ты, Кудряшка? Скорее!

В оглушающей тишине жужжит электронный замок. Я выдыхаю и провожу по лбу влажной ладонью.

Мужчина встрёпанный и разбитый сидит на кровати, опустив плечи.

— Привет… уже проснулся? Что-то ты… рано, — девушка говорит немного сбивчиво, будто бежала. Она заходит в комнату и, не зная, куда деть руки, мнет пальцами одну из ярких нашивок на костюме. Не выдерживая его уничтожающего взгляда, уходит в ванную.

Из ванной доносится шум воды, звук падения какой-то баночки, приглушённые ругательства, а потом и звонкий наигранно беспечный голос:

— Не хочешь прогуляться?

Да-да-да!

Но мужчина не слышит меня и продолжает неподвижно сидеть, опустив голову. Я касаюсь сферы и посылаю импульс.

Встань и сделай что-нибудь!

Иначе всё это было зря.

— Да, пожалуй, прогуляюсь, — хрипит он, а я не верю в реальность происходящего.

Получилось?

Я подпрыгиваю и визжу от радости.

— Я сделала это! — Смеюсь, и нервное напряжение постепенно отпускает. — Я смогла!

Под грохот из ванны мужчина натягивает тёмный костюм. Один его рукав аккуратно заштопан, но на гладкой материи линия шва выглядит как шрам.

Девушка заглядывает в комнату. Она взмахивает головой, откидывая с округлившихся глаз непослушные завитки волос.

— Да? — переспрашивает она.

— Да.

— Дай минутку, я переоденусь, — суетится она.

— Я один, — обрубает он. Квартирка очень тесная, и, проходя по коридору, подопечный задевает её плечом, после чего морщится. От щелчка электронного замка на двери девушка вздрагивает.

Меня раздирают противоречивые чувства: радость от собственной победы и сочувствие к девушке. Ей точно стоит найти кого-то получше, и неважно, кем ей приходится этот мужчина. Но пока она нам нужна, поэтому я приказываю своей совести заткнуться и переключаюсь на наблюдение за подопечным.

Он бредёт по серым улицам, кажется, без всякой цели. Чуть не врезается в робота-уборщика, но, к счастью, серебристая громадина ускоряет движение гусениц и отъезжает в сторону.

Впереди моргает вывеска, и мужчина спешит в её направлении.

Он чего-то хочет! Значит, не всё потеряно.

Он заходит в помещение, где на полках сложены многочисленные тюбики и упаковки с той гадостью, которой они питаются. Я видела это месиво. Оно просто отвратительно выглядит и, судя по не очень радостным лицам Кудряшки и моего подопечного, на вкус ничуть не лучше.

Но почему-то он ничего не берёт с полок и подходит к мужчине в униформе, видимо, сотруднику.

— Зл…р, — глухо произносит мой подопечный. Я увеличиваю громкость.

— Такого добра у нас нет, кхе-кхе, но есть… — сотрудник обводит глазками помещение и что-то шепчет подопечному на ухо. Вливаю силу, чтобы уловить каждый звук, но поздно. Подопечный молча кивает, а сотрудник скрывается в подсобке. Через пару минут он возвращается с вытянутым пакетом.

— Четыреста двадцать, — шепчет он, передавая пакет, и протягивает вперёд правую руку. Мой подопечный касается его указательного пальца своим и уходит. Я хмурюсь.

Что происходит?

Я курсирую вокруг стола, не отводя глаз от корунда, и грызу сладкие шарики из только что созданного пакета. Хруст шариков во рту немного отвлекает, но я чувствую, что всё не так. Всё это неправильно.

Мужчина выходит на улицу, возится с пакетом, а потом подносит его к лицу. Видимо, это какой-то напиток. Он идёт обратно в направлении дома.

Ну, не всё так плохо, он хотя бы вышел на улицу!

Минут через двадцать я уже так не думаю, потому что его походка меняется.

Да он же пьян…

Не дойдя до нужного дома совсем немного, он садится и прислоняется спиной к бетонной стене, делает большой глоток, откидывает голову и прикрывает глаза.

Вселенский хаос! Что я наделала?

Иривур, Центральный филиал

Весь пол в моей комнате усыпан крошечными неотличимыми друг от друга деталями. Они настолько мелкие, что я едва умудряюсь подхватить их ногтями. У входа стоит ненавистная урна, которая не испарится, пока я не закончу. Фоном бубнит трансляция с Вура, но мне не до неё.

— Интересно, он вообще сдавал какой-то тест на профпригодность? — спрашиваю я Зубастика. Тот подплывает к одной из деталей. — О, спасибо! Я уж думала, не найду.

Устанавливаю деталь на пустующее место. Моё тело требует движения, мой разум жаждет творить, а мои руки собирают какую-то дурацкую мозаику. Скучнейшую из всех возможных. Иллайя наштамповал целую серию таких по сну, что я создала. Я уже собрала корабль, закатное небо и море. Но теперь он превзошёл сам себя. Я кошусь на гадкую урну с горой коричневых похожих друг на друга, как капли воды, деталей внутри. Безуспешно пытаюсь составить из них кусок палубы. До смены осталось не больше часа, и если не успею вовремя, то вместо работы над сновидениями, получу очередную урну.

— Разве законно так издеваться над учениками?

Крапинка указывает мне на деталь. Сама я бы её никогда не заметила.

— Спасибо. И что бы я без вас делала?

Я без понятия, как они находят нужные детали, потому что единственный способ, доступный мне, — перебор. Кручу очередную деталь в надежде, что она куда-нибудь встанет.

Какая тоска…

Перед тем как закончить с первой картиной, я потеряла несколько часов, пытаясь соединить детали силой мысли. Такие штуки отлично проходят с одеждой или окружающей обстановкой, но не с этими высасывающими по крупицам мою душу картинками. Заранее я никогда не знаю, какой именно кусок, созданной мной реальности, вырвал Иллайя в этот раз. В итоге детали просто ползают по полу, как какие-то насекомые, а потом сбиваются в кучу.

Когда я спрятала вторую урну среди прочего барахла в чулане жилого корпуса и притащила Иллайе картину с закатным небом, похожую на ту, что он подсунул, Иллайя загорелся. Но самое отвратительное: он закрыл мне доступ на Фабрику сновидений и в придачу запретил ходить на Розовое озеро, а, когда я вернулась, в комнате меня ждали ещё две урны.

Все детали из третьей урны я выбросила из окна, но они залетели обратно и атаковали меня, как какие-то злобные насекомые, пока я их не собрала. Провожу рукой по щеке. Впечатления до сих пор слишком яркие.

Детали четвёртой я попробовала спрятать под матрас и лечь сверху, представив, что их не существует. Кровать начала трястись и назойливо жужжать. От этого раздражающего звука надо мной возникло грозовое облако, которое только добавило шума. Ко мне ворвалась целая толпа «спасателей» из соседних комнат. У них были такие лица, словно они готовились к сражению, не меньше. Детали в итоге пришлось достать, пока меня не выселили куда-нибудь на улицу.

— Может быть, тут есть какая-то социальная служба? — говорю я Крапинке. — Написать бы на него жалобу…

— Будет любопытно почитать.

Умеет он появиться в самый неподходящий момент…

Иллайя, стоящий на пороге моей комнаты, вновь похож на лесного духа. Кажется, это его любимый образ. Сейчас вся его голова покрыта мхом: сверху волосы превратились в мягкую зелёную шапочку с какими-то шишками, пряди снизу закручены в длинные зелёные канаты. На лбу — странная металлическая висюлька, доходящая практически до бровей. Костюм Иллайи выглядит так, словно он вылез из болота и забыл стряхнуть с себя тину. Бо́льшая часть живота и груди открыты. Шею, наоборот, не видно под витиеватым металлическим украшением. Форма украшения каждую нашу встречу меняется, неизменным остаётся лишь зелёный камень в центре.

— Ты, смотрю, не торопишься. — Он оглядывает коричневые детали, разбросанные по всему полу, а я размышляю, чем бы в него кинуть. Урна слишком далеко, а детали слишком мелкие.

— Может, хватит, а? Я уже всё поняла! — Поднимаюсь на ноги и изображаю самое милое просящее выражение лица, на какое способна. Надеюсь, Зубастик и Крапинка стараются не меньше.

Он смеётся, а из его глаз ручьями вверх брызгают слёзы.

Мне достался самый чокнутый наставник из всех.

Мхом на рукаве он промакивает глаза.

— Ничего ты не поняла. НИ-ЧЕ-ГО! Ты должна учиться КОНЦЕНТРАЦИИ, а не заниматься ерундой! А продолжишь в том же духе, весь грядущий цикл проведёшь за этим увлекательным занятием. — Он кивает в сторону пола.

— Ерундой?! — Я топаю ногой, отбивая пятку и чуть не ломая каблук. Крапинка и Зубастик бросаются врассыпную. — А кто мне выдал эту ерунду и сказал, что не допустит на Фабрику, пока я её не соберу?!

Я проверяла. Я не могу войти в переход на Фабрику, чтоб ему заржаветь. Каждый раз бьюсь лбом о невидимую стену, а проходящие мимо души странно на меня поглядывают.

— Я сказал тебе тренировать концентрацию, — цедит он, а его пряди взлетают и извиваются вокруг головы, словно змеи. — Ещё сорок три минуты, и на ближайший цикл можешь забыть о создании сновидений! — Он громко хлопает дверью.

У меня над головой тоже грохочет, но легче не становится. От злости пинаю собранные детальки и, как в замедленной съёмке, наблюдаю за их полётом. Дыхание перехватывает от осознания того, что я наделала.

Инстинктивно взмахиваю руками. Детали застывают в воздухе. Я пытаюсь аккуратно стянуть их вместе. Минут пять возни, и они всё-таки склеиваются обратно.

— Ха!

Я не верю собственным глазам. Смотрю на детали, разбросанные по полу, потом на зависший в воздухе неполный рисунок.

Я поднимаю в воздух все оставшиеся детали и кручу их движениями рук. Пытаюсь мысленно соединить доски, восстановить трещинки на них и собрать воедино весь образ. Детали кружатся, врезаются друг в друга. Я замедляю движение и ещё раз всматриваюсь в узор, а потом наращиваю картинку, сначала понемногу. В воздухе управлять деталями гораздо проще, я уже не смотрю на каждую отдельно, а пытаюсь ухватить образ. Всё остальное уходит на второй план. Ещё пара рядов — и, словно разрядом электрического ската, меня пробивает озарение. Я сжимаю кулак, и детали превращаются в цельную картину.

— Так-то! Выкуси. — Я оборачиваюсь к двери и высовываю язык. Дверь вновь распахивается.

— Чуть не забыл, — Иллайя обрывает свою речь на полуслове.

— Да что ж такое…

Как можно появляться настолько не вовремя?

Он смотрит мне за спину и приподнимает бровь. Крапинка и Зубастик кружат вокруг картины. Крапинка так выпучила глаза, что кажется, ещё чуть-чуть и они просто вывалятся. На удивление Иллайя даже не задымился от моего непочтения, слишком увлечён зрелищем.

— Хм. Надо же. — Он будто сам не верит, что из этого коричневого месива можно было хоть что-то собрать. — Урок второй. Концентрация — твоя опора, когда границы реальности размываются.

Движением руки он обрамляет уродливейшую коричневую громадину в массивную бронзовую рамку и прилепляет на стену прямо над моей кроватью. Струи воды расходятся вокруг неё, и под картиной показывается серый камень стен.

— Эй! Да за что?! Убери!

Он ухмыляется.

— Пойдём. — Он скрывается в коридоре.

Я забираюсь на кровать и пробую оторвать картину. Она не поддаётся. Я упираюсь ногой в стену. Эффект тот же.

— Или хочешь ещё одну собрать? — доносится откуда-то издалека, а я спрыгиваю с кровати. В очередной раз отбиваю пятку, но бегу за ним, цокая каблуками.

— Невыносимый!

Зубастик виляет телом в знак согласия.

— Я всё слышу, — говорит Иллайя, не оборачиваясь, а я закатываю глаза.

Перед входом в трубу я останавливаюсь.

Кто знает, может, он забыл снять барьер?

Я протягиваю руку, но она не врезается, как раньше, в невидимую стену, и я спокойно прохожу по знакомому маршруту. Потолкавшись в лифте, добираемся до кабинета, где пергаменты расползаются по столу. Плетёные канаты волос Иллайи шлёпают о грудь и шею, когда он садится в кресло. Взмахом кисти он ставит ещё одно с моей стороны.

— Вот это забота, — поражаюсь я.

Я проверяю, не задумал ли он устроить очередной урок. Может, сиденье подо мной провалится, а потом я услышу ещё какую-нибудь мудрость… Кто знает? На удивление кресло оказывается самым обычным.

— Спасибо.

Иллайя тем временем читает текст на пергаментах и один за другим отшвыривает их себе за спину. Не удивлюсь, если половина заявок бесследно потеряется в окружающем бардаке.

— То, что надо! Судьбоносные сны я тебе больше не доверю, но с этим сложно не справиться.

— Это с чем «с этим»? — Моя гордость уязвлена, но я не подаю виду.

— Простейшая заявка. Хранитель просит повлиять на подопечную, нужно, чтобы она прислушалась к родителям, а то не сдаст какой-то тест. Делов на пару минут.

Я забираю у него пергамент, задевая мягкий мох на рукаве. Хочется его погладить, но потом я вспоминаю, кому он принадлежит, отдёргиваю руку и погружаюсь в чтение. В заявке не нахожу ничего нового, кроме имени девушки. Её зовут Була.

Я подношу руку к пергаменту и впитываю кожей, появившийся над ним энергетический шар. Ёрзаю на кресле от нетерпения, пока ищу среди разноцветных огней, которые вижу внутренним зрением, тот самый.

Как я по этому скучала…

Я просто создана для такой работы!

Чуть не подпрыгиваю от радости, когда нахожу Булу. Вспоминая о прошлой ошибке, сначала я выстраиваю в своём сознании высокую крепкую стену, и только потом касаюсь чужого сознания.

Так, и чего хотят от неё родители?

Я отсматриваю все относящиеся к ним воспоминания за последние пару циклов. В одном из них она вместе с родителями сидит за столом в тесной — гораздо теснее той, что выделили мне, — комнатушке. Глазами Булы я вижу хмурые лица родителей и угнетающе серые стены вокруг.

Тоска. Как я тебя понимаю…

— Була, если ты не будешь слушать, что вам рассказывают в ЦБО, ты так и будешь, как твой отец, всю жизнь гнуть спину на каком-нибудь заводе по переработке отходов! — Мать так бряцает кружкой по столу, что расплёскивается коричневая жидкость. Она идёт за тряпкой.

Полируя столешницу, мать продолжает:

— В конце обучения будет тест, и именно он определит твою дальнейшую жизнь! Ну как тебе объяснить… — Она бросает тряпку.

— Сдашь тест хорошо и, может, как твоя мать, будешь таскать охла́ко какому-нибудь зажравшемуся богатею из корпорации. — Отец, сощурившись, смотрит на мать.

— А может, и будешь! — Мать разводит руками. — Всё лучше, чем гробить своё здоровье за зарплату, на которую дочери даже не купить новую мантэлу!

— А чем ей старая плоха?! — Краснеет отец. — Никаких уникойнов не хватит на ваши тряпки!

— Как вы оба мне надоели! — Була взрывается и убегает из квартиры.

Другие воспоминания не многим лучше. Родители хотят, чтобы она хорошо училась, нашла себе нормального парня, а не «этого отбитого с голубой чёлкой», «не шлялась где попало по вечерам» и много чего ещё. Похоже, они были бы рады, если бы она после учёбы всё время сидела дома, убиралась, слушала их и молчала.

Бедная девочка…

И вообще, парень-то нормальный, заботится о ней… Подумаешь, чёлка голубая и не боится спорить с её родителями.

Волосы у них там у всех почти цветные, а родители сами на неё нападают по поводу и без.

— И давай там без всяких кораблей и прочих излишеств, простой сон в домашней обстановке, — я слышу голос Иллайи.

Простой сон.

Домашняя обстановка.

Мысленно я передразниваю его голос. Никакого полёта фантазии…

— Не вздумай чудить, — добавляет он. — И не забывай про концентрацию!

«Чудить», слово-то какое…

Воссоздаю на основе воспоминаний Булы её квартиру. Родителей дома нет. Я на них насмотрелась за последние десять минут, а она за свою жизнь и подавно. Пусть думает, что только проснулась, чтобы сон показался более реальным.

Она идёт в ванну, пытаясь у зеркала пригладить растрёпанные волосы.

— Расчешись! — говорит ей расчёска голосом матери.

Она вздрагивает и вертит головой. В ванне никого. Аккуратно берёт расческу, словно та её сейчас укусит, и причёсывает волосы.

— Наведи порядок! — кричит из угла швабра голосом отца.

— Пап, ты здесь? — звонким голоском спрашивает Була.

Она бросает взгляд на швабру, но не решается к ней прикоснуться. Потом на дверь и на унитаз. Всё-таки решается сесть на него, но унитаз под её задницей басит отцовским голосом:

— Не забудь за собой прибрать! — Она подпрыгивает и, забыв натянуть шорты, вылетает из ванны.

— Па-ап, ты дома? — Она подтягивает шорты, обходит квартиру и заглядывает под кровать. Естественно, отца там нет.

Она ищет наок и уже хочет надеть его на голову, когда он говорит ей голосом матери:

— Хорошо учись!

Була визжит, швыряет его на пол и бросается к входной двери, но не может её открыть.

Она забегает в ванну и запирается. Прислушивается к звукам снаружи.

Я наблюдаю за ней, сидя на крышке унитаза:

— Була, ты знаешь, что надо слушаться родителей?

Она с распахнутыми глазами, так и не отпустив дверную ручку, медленно разворачивается ко мне лицом.

— Я сошла с ума? Я буду слушаться, честно, только пусть они больше со мной не разговаривают, ладно? — сбивчиво тараторит она, её взгляд мечется между унитазом и шваброй. — Я стану очень-очень послушной, правда. Ну, я пойду…

Она дёргает ручку, но теперь и дверь ванной не поддаётся. Она вжимается в неё спиной.

— Ну и что ты перепугалась? Разве я такая страшная?

— Вовсе нет, вы что! — Она таращится на мою грудь. — И лифчик у вас отличный, и эти цветные лохмотья… Ой, простите, полоски!

Я проверяю раковины на груди.

А что, хорошо же вышло?

Поглаживаю ленты фиолетовых и нежно-зелёных водорослей.

Ну какие же это лохмотья?

— Так, ты меня не сбивай. В общем, считай, что я добрая фея.

— Точно добрая? — Була недоверчиво щурится.

— Ага. Так вот, ты родителей слушайся, учись хорошо, но знаешь… парень у тебя нормальный. Подумаешь, чёлка голубая…

Меня резко выбрасывает из ванны. Була пропадает, а я под оглушающий звон в ушах возвращаюсь в кабинет Иллайи.

— Да как можно превратить сновидение в какой-то фарс? Простейшая заявка! Простейшая! — Из его рта вырывается пламя.

— Ну что теперь-то не так?

— Ты должна ткать материю сна из нитей человеческого подсознания, а не нырять в каждый сон с головой и менять под себя реальность. Ты — режиссёр, а лезешь в актёры первого плана!

— Ну она же сказала, что будет слушаться? — с надеждой спрашиваю я. — Я же выполнила заявку?

— Если бы меня не оказалось рядом, ты бы могла навсегда застрять в этом сне!

Я представляю, что пришлось бы до скончания времён сидеть на унитазе, и ёжусь. Иллайя продолжает меня распекать:

— Ты хоть можешь вообразить в своей белобрысой головке, сколько людей на Вуре? Если ты застрянешь во сне одного из них, чтобы найти тебя, могут потребоваться сотни и даже тысячи циклов. Да человек умрёт раньше, чем тебя найдут! Или ты думаешь, мне нечем заняться, кроме того, как разыскивать в мире сновидений непутёвую ученицу?! — Он тычет в стол, намекая на количество заявок, и тушит рукавом пару вспыхнувших пергаментов.

Я вздыхаю.

— Я не специально. Оно само.

— Что само? — Из его рта больше не рвётся пламя. От него остался лишь едкий запах дыма в кабинете.

— Ну, сначала всё идёт нормально, а потом меня туда будто затягивает, — пытаюсь объяснить я то, что со мной происходит. — Не помогает мне никакая концентрация!

— Затягивает? — Хмурится Иллайя. — Неужели ты…

— Что я? — В этом его «ты» звучит как-то много всего несказанного.

— Ничего, — обрубает он. — Продолжим тренировки!

Крапинка раздувается. Я ловлю её и приглаживаю шипы к скользкой коже, пытаясь успокоить.

Да уж, «тренировки» Иллайи мне тоже не внушают доверия. И вообще, он какой-то странный и явно что-то от меня скрывает.

Вур, материк Грантер

Небо хмурое, как и моё лицо. Сквозь тучи не видно первых лучей оранги, и тень до сих пор не ушла с улиц Серны.

Огни Орана давно остались за спиной, до дома идти всего пару кварталов, но я как могу растягиваю это расстояние. Прогуливаюсь по Серне, как гости республики прогуливаются по Зилану. Разница в том, что вместо архитектурных шедевров и висячих садов вокруг однообразные бетонные стены, а я не получаю ни малейшего удовольствия от прогулки.

Теперь я прихожу в бар задолго до своей смены, и ухожу, когда каждая трещина на барной стойке блестит, а в зале нет ни одного посетителя. Крепыш перед уходом подозрительно косился то на меня, то на часы. Проблема в том, что моя квартирка из островка безопасности превратилась в каракротов дом страданий.

И кто заставлял тебя тащить в неё эти «страдания»?

Я пинаю в сторону робота-уборщика пролетающий около моей ноги мусорный пакет.

— Да, дружище, — я пытаюсь заглянуть в светящиеся глаза на дисплее, — кому-то надо приводить этот мир в порядок.

Я легонько хлопаю эту громадину по корпусу, отчего она ускоряется и уползает в другом направлении.

— Эй, ты кое-что забыл!

Но роботу до моего пакета, как жителям островов до песчаных бурь в республиках. Я вздыхаю:

— Опять всё самой… — Я поднимаю пакет и швыряю в ближайшую мусорку.

Сколько мы будем оттягивать неизбежное?

Иди домой. Этот мешок с терронго всё равно ещё спит.

Мит, что необычно, пока не особо много нарыл на моего нового соседа. Его зовут Дэовур, и он приехал в Ангрэм вместе с женой, чтобы поучаствовать в новом проекте «Виттала». Жена погибла в той аварии, а сам он какой-то известный учёный… Точнее, был учёным. Сейчас-то единственное, что он изучает, — мой потолок да этикетки от прауэра.

И кто же, интересно, таскает ему этот прауэр?

Я достаю из кармана жвачку и закидываю в рот парочку пластинок. Если бы я не таскала ему прауэр, он бы уже ушёл.

Именно это нам и нужно!

Он уже уходил… Я слишком хорошо помню то утро. Сначала я просто разревелась до размазанных соплей, а потом металась по квартире, представляя его изуродованное тело, которое найдут в какой-нибудь подворотне Серны и обязательно покажут в следующем выпуске новостей.

Я не выдержала и побежала искать. Пятно светлых волос заметила спустя час в соседнем переулке. Еле дотащила до квартиры его, пьяного, но на удивление целого. Мы несколько раз падали по пути, отчего на моём любимом костюме появился уродливый шов, а на коленке до сих пор краснеет ссадина. Хорошо, ткань чулок от униформы в баре тёмная и непрозрачная, а то меня бы уже выперли с работы. Теперь каждое утро из бара я возвращаюсь с бутылкой прауэра.

Ничего не напоминает?

Я надуваю пузырь, пока он не поднимается выше кончика носа. Он с треском лопается. Лучше уж прауэр принесу я, всё равно ведь достанет…

Услышав неподалёку мужские вопли и грохот, я ускоряю шаг и сворачиваю в первый же проулок. Похоже, опять драка. Скоро там будут кирсаны, а я не хочу весь свет провести на допросах.

Мои мысли прерывает слабенький электрический разряд. До сих пор не могу привыкнуть к тому, как после вживления чипа и перехода на мысленные команды, ощущаются вызовы. Будто кто-то врывается в мои мысли и скребёт мозг изнутри черепной коробки. Зуд усиливается.

И кого принесло в такую рань?

Сразу после этой мысли всплывает образ брата Пауля. Седые волосы и щетина, серьёзные тёмные глаза.

У меня на пояснице выступает пот. Отклонить вызов или вообще поставить блок до наступления света?

Ещё скажи ему, что он не туда попал.

Летучую мышь тебе на плечи, отвечай, пока он не прислал кого-нибудь к нам домой!

Я принимаю вызов, как обычно переводя звук в наушник.

— Брат Пауль, а чего это вам не спится? Как ваши дела? Давненько не виделись…

Ну началось… Вы и сейчас не видитесь! Успокойся и послушай.

— Сестра Аннэт, мне бы тоже хотелось узнать, как у тебя дела. Что-то давно не видел тебя в Доме.

Вообще-то я намеренно избегаю встреч, но не могу сказать ему об этом. Может, кому-то встречи со своим спасителем напоминают о чём-то хорошем, но точно не мне. Я будто смотрю не на него, а на собственное прошлое. А если от кого-то и можно скрыть чувства, то точно нет от брата Пауля.

— Да что-то закрутилась, в баре полно работы, то тут, то там… Сейчас так завалило, что ещё и задерживаться приходится! — Я облизываю пересохшие губы.

Доболтаешься сейчас. Он у Крепыша или Дэна узнает всё о «твоей работе».

— Но я забегу! — поспешно добавляю я.

Главное, не уточняй когда.

— Ты же помнишь, что твоя настоящая работа вовсе не разносить заказы в баре? — Я прекрасно помню, зачем он меня туда отправил. Киваю и только потом понимаю, что он меня не видит. — Так почему тогда говорят, что уже вторую декаду ты никого не приводишь в братство?

Кто ему сказал?

Я напрягаюсь всем телом. Гипергидроз усиливается, и я вытираю о костюм влажные ладони.

— Ну-у, я как раз прорабатываю очередного кандидата…

Прорабатывает она, ага. Да, каракрот его раздери, единственное, что волнует твоего «кандидата», — это прауэр! Он даже имени твоего не знает, какое братство?

— Надеюсь, он того стоит?

Я чувствую, что стоит. Может, потому что слишком хорошо знаю, что он сейчас проживает, а может, меня ведёт Владыка, но я даю тот ответ, что лучше других убедит Пауля:

— Да, он какой-то известный учёный.

Ещё расскажи, какие «исследования» он проводит у нас дома.

— Из Бэлта? Что ж, хорошо. Значит, может иметь влияние и нужные связи. Приводи его сразу ко мне. Посмотрим, чем он может быть полезен.

— Да-да, я приведу. Я тут только со смены… Сильно устала, спать хочу просто ужас!

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — прощается Пауль. Я тараторю, повторяя за ним, и быстро отключаюсь.

— Фу-у-ух. Пронесло… — Сдуваю волосы со лба и сгибаюсь, как старушенция, от прострела в пояснице. — О, подземные глубины! Опять…

Избавься уже от него, я хочу обратно в нашу мягкую кроватку.

Не хватало ещё заработать люмбалгию.

Первые несколько светов, когда я возвращалась домой по утрам, ещё удавалось растолкать Дэовура и заставить перебраться на стул. Правда порой было такое чувство, что я просто шевелю губами, а он не понимает ни слова из того, что я говорю. Ни про стул, ни про братство…

Теперь бо́льшую часть времени он даже не приходит в себя, а сдвинуть этот кожаный мешок с терронго мне не под силу. Как я только не спала в последнее время: и скрючившись на стуле, и устроившись на комке одежды прямо на полу… Я уже успела отвыкнуть ото сна на жёсткой поверхности, и заново привыкать мне совсем не хочется. Как и моей многострадальной пояснице. В знак протеста она ноет все двадцать часов из двадцати, а иногда, вот как сейчас, кричит о помощи.

Я медленно разгибаюсь и захожу в подъезд.

Нельзя помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогали.

В братство можно вступить только добровольно. Иногда нужно опуститься на самое дно и только там осознать, что тебе нужна помощь. Либо бесследно сгинуть.

Захожу в квартиру и тут же прикрываю рот рукой, потому что небогатое содержимое моего желудка просится наружу от окружающего зловония.

Может, он уже сдох?

Родж из-под кровати смотрит на меня осуждающим взглядом, повесив плюшевые, когда-то белые с розовым, а теперь сероватые уши. Перед ним валяется смятое одеяло.

— Сожри тебя каракрот! — хриплю севшим голосом я. Мои колени подгибаются.

Клетки на одеяле, осквернённые чужой рвотой, расплываются перед глазами. Вместо них я вижу самые добрые в мире глаза, тёмные волосы с несколькими яркими седыми прядями.

— Спи, милая, — низким успокаивающим голосом говорит бабуля. Она укутывает меня клетчатым одеялом, подпихивая его со всех сторон. Становится так уютно и хорошо, что я сразу же забываю про сквозняк и сырость. Заботливые руки касаются моих рёбер, и становится очень щекотно, бабуля быстро целует меня в нос, а я хохочу. — Пусть тебе приснятся самые добрые сны.

Я потираю грудь рукой, царапаю ногтями, но это не помогает. Я не могу вытащить засевшие там осколки.

Ранена, но не убита. Вставай!

Встать не получается, и я ползу. Хватаю одеяло и судорожно глотаю, пытаясь справиться с этим смрадом. Бегу в ванну, а потом шоркаю, тру до скрипа. Смахиваю пот со лба и снова тру. Я давно смыла рвоту, но смыть грязь со светлых воспоминаний гораздо сложнее. Отжимаю ткань и разглаживаю ладонями каждую складочку.

— Прости. Я тебя больше никому не отдам.

На сушилку не повесить, будет касаться пола, и я накидываю мокрую ткань на дверцу шкафа.

Я пробегаюсь по комнате и сгребаю в пакет валяющиеся на полу и под кроватью бутылки, активирую вытяжку и вылетаю из квартиры.

Он не достоин спасения. Один звонок Крепышу или Гойну, и ты больше никогда о нём не услышишь.

Под раздражающий звон бутылок я мчусь к соседнему зданию. Ищу среди множества картинок на стене значок со стаканом и бутылкой, тыкаю пальцем в сканер сильнее, чем нужно. После звукового сигнала бак открывается, я сбрасываю туда содержимое пакета и жду, когда завершится сканирование.

— Проверка пройдена успешно, спасибо за ваш вклад в чистоту Ангрэма. Бонусы будут начислены в течение десяти светов, — сообщает мне вдогонку механический голос.

Сейчас меньше всего меня интересует количество бонусов на моём счете.

Всех нельзя спасти. Просто дай братьям решить эту проблему.

— А если бы брат Пауль подумал то же самое и оставил меня подыхать на улице?

Я врываюсь в подъезд и бегу по лестнице наверх. Здесь тоже воняет, но мне плевать. Я торможу на минуту перед дверью, охлаждая горячий лоб о металлическую поверхность, и расстёгиваю ворот на костюме. А потом, пока не растеряла уверенность, захожу и сразу наполняю кувшин ледяной водой.

— Эй, чудище, подъём! — Я выплескиваю воду на косматую голову, может, это взбодрит его получше, чем мои уговоры.

— Какого… — подскакивает и хрипит этот отщепенец, мало похожий на загадочного незнакомца, которого я заметила в баре пару декад назад.

— Ты свет за светом надираешься и валяешься на моей, — я гневно тычу пальцем себе в грудь, — кровати! Пока я ючусь на жёстком полу.

Я потираю поясницу и продолжаю:

— И жду, когда ты, — я тыкаю пальцем в него, — наконец, очухаешься! У тебя, летучую мышь тебе на плечи, трагедия, но блевотина на моём одеяле — это уже перебор, ты понял меня?!

Да, так его!

Я перевожу дух и делаю несколько шагов к окну и обратно.

— У меня от тебя в ушах звенит. — Он безуспешно пытается нащупать руками бутылку с остатками своего пойла, которая уже отправилась на переработку, а её содержимое в унитаз.

— От меня в ушах звенит?! А ты воняешь, как протухший пак! Понятия не имею, как ты ещё не сдох, но я больше не собираюсь быть твоей нянькой. Ты либо начнёшь новую жизнь, либо окочуришься где-нибудь в подворотне!

— Мне плевать. Дай выпить.

Ах так!

— Знала бы до свадьбы твоя жёнушка, в кого ты превратишься, она бы уже пять раз передумала. Глядишь, сейчас бы бегала живёхонькая.

Он раненым зверем вскакивает с кровати и хватает меня за горло.

— Не смей. — Бешеные с лопнувшими сосудами глаза впиваются в меня, как и его пальцы. Белые концы ресниц слиплись от влаги. — Слышишь? Не смей. Никогда. Говорить. Про… неё.

Его слова причиняют боль гораздо бо́льшую, чем руки. Но у меня нет выбора. Пусть ненавидит меня, но живёт.

— Я… ф-ф-ф… дыш. ть, — хриплю я.

Он ослабляет хватку, а меня пробирает истошный кашель.

— Откуда ты про неё знаешь? А?

— Из новостей. — Конечно, нет. В новостях ничего не было о том, кем ему приходилась погибшая девушка, но подробности сейчас ни к чему.

После этих слов он отшвыривает меня в сторону, как бесполезную вещь, и идёт к окну. Но вряд ли он что-то увидит за тёмным, обычным для Серны, стеклом.

Как давно ты стирала занавески?

Цветочки на ткани немного посерели… Пожалуй, и правда давно. Нога пульсирует, и, кажется, у меня приступ тахикардии. Сердце с безумной скоростью перекачивает кровь так, что грохочет даже в ушах. Горло до сих пор жгут отпечатки его пальцев.

Не будь тряпкой, ты сама на это подписалась.

— Слушай, — мне всё ещё тяжело выдавливать из себя звуки. Я перевожу дыхание. — Мы не можем знать, почему одни люди уходят, а другие остаются. У Владыки на всех свои планы, но раз ты жив, значит, ты ему зачем-то нужен. Я тоже потеряла семью, но меня приняли в другую. В нашей семье неважно, кем ты был до: пьяницей, псилом или примерным гражданином республики, бедным или богатым, — важно, кем ты станешь после. Я обрела смысл, его можешь найти и ты.

Мы молчим бесконечно долго, его грудь до сих пор часто поднимается, а с мокрых прядей по спине стекает вода. Мне страшно, что сейчас он развернётся, хлопнет дверью и растворится, как сладкий кошмар, который пугает и притягивает одновременно.

— Есть один человек, точнее, я не уверена, человек ли он. Мы называем его Учитель. Он, как мы с тобой, потерял всех, кто был ему дорог, и сам был на грани. Но однажды Владыка пришёл к нему во сне и указал путь, он и сейчас говорит с ним.

— Что за бред ты несёшь?

— Я тоже сразу не поверила. Но он видит то, чего не видят другие. И он бессмертен, я клянусь тебе. Однажды в Пустоши Ниртоса его и другого нашего брата — он пытался защитить Учителя — укусила песчаная мантэла. Эти твари мелкие, но жутко ядовитые, ты же знаешь?

Он молчит, но мы оба знаем, что он знает.

— Она возникла, словно из ниоткуда, и тут же исчезла. Каракрот её раздери. Брат скончался на месте, а у Учителя началась лихорадка. Несколько братьев тут же отправились за противоядием, но путь занял три света. Когда они добрались до людей, над ними лишь посмеялись и сказали, что дольше нескольких часов после такого укуса не прожить. Но Учитель был не в курсе. Братья, как могли, поддерживали его жизнь и охраняли покой, пока он был без сознания. Все были истощены и измотаны жарой.

Он даже не поворачивается ко мне.

Ослепи его оранга, ему мои истории так же интересны, как жалобы рабочих членам Совета.

Но я не сдаюсь и продолжаю:

— Проснувшись однажды утром, они обнаружили, что его больше нет в лагере. Они обыскали всё в округе, но тела так и не нашли. Тогда все подумали, что Владыка забрал своего слугу, не сохранив для смертных даже его земную плоть. Братья поклялись оставить свои жизни там же, где их покинул Учитель. Они молились, чтобы Владыка забрал и их. Тщетно. Силы были на исходе, но спустя две тени никто так и не исчез. А на третью, вместо смерти или Владыки, к ним пришёл Учитель. Все подумали, что это галлюцинация или бред умирающих, потому что на его плече сидела та самая мантэла. Но это была не галлюцинация, а реальность. Говорят, он вернулся другим, но никто не может объяснить, что именно изменилось.

Я не знала его до того момента, поэтому сама судить не могу, но я видела его после и видела ту самую мантэлу.

Когда я замолкаю, он сначала так и стоит молча, а потом мотает головой, проводит рукой по лицу и спрашивает:

— Причем здесь каракрот?

— И это всё, что ты услышал?!

Аннэт, дыши ровно.

— При том. — Я пыхчу от возмущения.

С этими влажными волосами и отёкшим лицом он выглядит как дикий воин из прошлого. Мы совсем близко, и я, вопреки здравому смыслу, аккуратно кладу руку на его на плечо. Несмотря на ледяной душ, что я устроила, от него исходит жар. Ни один мускул на его теле не реагирует на моё прикосновение. Он продолжает гипнотизировать запылившееся окно.

— Владыка говорит с ним и указывает путь. — От него пахнет по́том, прауэром и мужчиной. Я сама не замечаю, как перехожу на шёпот. — Вместе мы создадим лучший мир, где не будет боли и смерти.

Он поворачивается и смотрит мне в глаза, но в этот раз в них нет ярости. Там что-то другое. Мимолётный проблеск надежды или сомнение, которое спустя мгновение исчезает.

— Это невозможно. — Он снова отворачивается к окну.

Вур, материк Мата

После речи Учителя все разошлись, и у меня есть немного времени наедине с собой, пока братья собирают вещи. Скоро это место потеряет свой покой, но сейчас передо мной лишь тёмная неподвижная поверхность озера, словно звёздной пылью, усыпанная огнями шуков. Я вдыхаю солёный воздух. У меня плохое предчувствие, и даже в этом ярком мерцании мне мерещится крест.

Выбора нет. Если я могу покончить с тем кошмаром, который один за другим пожирает моих братьев, я сделаю, что должен. Пусть этот кошмар на деле и оказался мелкими крылатыми тварями.

— Тиэ как хмухыае непа нат Мата, — от тихого голоса Мауэнииа я вздрагиваю, а он садится на соседний камень, скрестив ноги.

— Ничего я не хмурый, — стараюсь изобразить беззаботность, но выходит паршиво. — Просто бывает такое, что-то сделать надо, а ты заранее знаешь, что ничем хорошим это не кончится, но ничего изменить не можешь.

— Хачеше хыасссскашу исстахыииу?

— Ты? Историю? Да я будто в сказку попал. — Я натягиваю на лицо улыбку, но она налазит с трудом, как одежда, когда из неё внезапно вырос.

— Сснаеше, нетауэека ат этих месст умехы фаин феуэикихи.

— Чудненько ты умеешь подбодрить, а! Ты к тому, что если тут неподалеку умер великий воин, то мы все тем более умрём?

Вода в озере, кажется, сгустилась и потемнела ещё сильнее, а крест стал ярче, но я пытаюсь сохранять позитивный настрой.

— Ссуэушахи. Не пехыепифахи! — Его нижние уши приходят в движение.

— Да слушаю-слушаю, прости.

— Тат фаин пиэуэ аттсам фссех фаинаф Мата, и сстессе та ссих пахы пхыафит екха ссиуэа, а фссе фаши икххыушки чеуэафечесские песспауэессниэ.

— Мауэнииа, когда ты так много говоришь, то шипишь словно Хель.

Он немного наклоняет голову, видимо, вспоминая, кто такая Хель.

— Да не важно! Я не Учитель, плохо понимаю. Ты говоришь, что здесь до сих пор правит сила этого воина, и поэтому наши человеческие игрушки бесполезны? А-а-а, это ты про нормальное оружие, что ли?

— Та, ссиуэа фаина пехыфакха ссащищает ссехыттсе матехыика, — отвечает он.

А я отзываюсь эхом: «Сила первого воина защищает сердце материка». Мауэнииа кивает, мол, да, правильно, и добавляет:

— Ессуэи хачеше фиэшите, таше тауэшен сстате фаинам.

После этих слов Мауэнииа встаёт и бесшумно уходит, а я смотрю на светящийся крест.

Я шёпотом повторяю его слова:

— Если хочешь выжить, тоже должен стать воином. Должен стать воином…

Ну хватит.

Пора найти Лео. Мы с ним сблизились за прошедшие тени, и за это время я даже успел выучить основные правила даркхорского, но я никак не ожидал, что он решит пойти со мной.

Ещё никто не проверял работу масок на протяжении всей тени, а мы оба знаем, что идти далеко. В дождь охотиться сложнее не только нам, но и местным хищникам, добыча которых забилась в свои гнёзда и норы. Мы, как два куска мяса, должны пройти по джунглям, недалеко от звериной тропы.

Когда я подхожу к нашему отсеку, Лео уже готов, а мои плащ и маска аккуратно сложены рядом.

— Лео, будь ты женщиной, я бы уже сделал тебе предложение!

— И на что ре подписался… — Он вздыхает и накидывает на плечи рюкзак.

Да, друг, я тоже не знаю, на что мы подписались.

Адрен мнётся рядом.

— Вы там осторожнее, что ли…

— Брат Адрен, будешь так хмуриться, скоро начну называть тебя дедушкой.

После моих слов он быстро проводит по своему лбу рукой, будто хочет его разгладить.

— Учитель? — удивляется Лео.

Я оборачиваюсь. Лицо Учителя как всегда беспристрастно. Сейчас я хотел бы обнять его, но он терпеть не может нежностей и позволял их лишь Витте, да и, пока я сидел у озера, на мой костюм наверняка налипла соль…

Впервые за последние циклы я встречаюсь с жёлтыми глазами Хель. Пожалуй, они единственное, что сложно назвать уродливым во всём её облике.

— Брат Джери, возьмите сменные фильтры. В случае, если начнётся головокружение, надо сразу поменять.

Я неловко забираю из его обтянутой перчаткой руки фильтры и прощаюсь.

В глазах влажно, и я быстро шагаю вперёд, чтобы никто не заметил.

Что со мной происходит? Веду себя как девчонка.

— Ну что, Лео, готов? Джеррайя и Келелео этой тенью станут героями. — Я пихаю Лео локтем в бок.

— Рее тоже страшнора, друг, — от его спокойного признания я спотыкаюсь.

На выходе дежурит брат Рут.

— Что-то совсем разошелся. — Голос Рута тонет в нарастающем шуме дождя.

Мало того, что мы практически ничего не видим в этих масках, так ещё и не услышим.

Я натягиваю маску на голову, дышать сразу становится сложнее, на каждый вдох приходится с силой втягивать воздух. На маске широкая линза, но боковой обзор всё равно ограничен. Стоит надеть на голову капюшон плаща, и слепая зона становится ещё больше. Только без козырька на капюшоне вода будет заливать маску, а это всё равно, что идти по джунглям наощупь.

Туман густой, как дым от заводов Серны.

Надеюсь, я верно запомнил направление и всё это будет не зря.

В такую погоду у нас почти нет шансов, поэтому я решаю испытать удачу и иду к норам асупов.

После охоты я оставлял часть добычи и приносил к норе Шелеста. По крайней мере, я думаю, что нора его. Я решил по-своему отблагодарить ящера за помощь. И сейчас, если очень повезёт, он придёт на мой зов.

В памяти всплывает фраза сына вождя о том, что асупы должны защищать своих хозяев.

Но успел ли он признать во мне хозяина?

Я присаживаюсь и говорю куда-то в темноту норы:

— Шелест, нам нужна твоя помощь, — крупные капли бьют меня по голове, плечам и спине, — там в станэях гибнут люди. Я знаю, что мы не очень-то вам нравимся, но мы тоже живые. В общем, помнишь ту охоту, когда ты вывел нас к норам пекунов, нам с Лео нужно туда же.

Из норы не доносится даже шороха.

— Джери, ящерицы не умеют разговаривэре. — Лео смотрит на меня как на умственно отсталого. А я, не отводя глаз от провала в земле, поднимаюсь на ноги.

— Пожалуйста, — шепчу я и медлю, но чуда так и не случается.

Мы с Лео ищем свои же следы по срубленным веткам. Повезло, что лес в этой части густой, в обратном случае с видимостью в пару шагов у нас вообще не было бы шансов. Последний раз оборачиваюсь, но сзади просматривается лишь силуэт Рута, который следит за нами из входа в станэи. Я заныриваю в джунгли.

— Диа поможет нам Владыкара, — Лео переходит на шёпот.

Да, помощь Владыки нам точно не помешает.

Следующие пару часов двигаемся молча, потому что любой лишний звук может привлечь к нам внимание местных обитателей. Как знать, быть может, кто-то из них прямо сейчас окружает нас и перекрывает пути к отступлению, как это делали мы с пекунами. Вся разница в том, что у нас нет корней питы над головой и есть иллюзия свободы.

Под тяжестью воды прогибаются крупные листья, и она хлещет прямо на голову, стекает по плащу и брюкам, а потом заливается внутрь ботинок. Никакое водонепроницаемое покрытие не способно спасти от этого затекающего в каждую щель потока.

Вот тебе и тропический душ…

К шуму дождя в моей в голове примешиваются мерзкие хлюпающие звуки. Будто я без обуви решил прогуляться по вэсу: влага собирается между пальцами, и они присасываются друг к другу, как пиявки. После такой прогулки все ноги будут в мозолях.

Я щурюсь.

Это обзор искажают капли на маске или в темноте поблёскивает сок питы?

Я протираю маску рукой. Нет, всё-таки пита. Я касаюсь локтя Лео и указываю на знакомое дерево. Он смотрит на часы и механическим из-за маски голосом говорит:

— Идём слишком медленнора.

Я киваю. Мы уже должны быть на месте, а прошли хорошо если половину пути. Я подхожу и загребаю термосом уже практически загустевший сок, пусть из-за туч оранга светит не так ярко, но кто знает, успеем ли мы вовремя вернуться. Без асупа слишком высока вероятность заблудиться.

Как странно, что матаны, в теле которых столько силы, в коже которых столько прочности, мутировавшие, чтобы выжить в этом ядовитом мире, боятся выходить на поверхность из-за каких-то глупых суеверий. Как бы полезна сейчас была помощь Мауэнииа…

Где-то дальше звериная тропа, а какой дорогой вёл нас Шелест, ни я, ни Лео не можем вспомнить, поэтому решаем сдвинуться шагов на сорок правее и идти параллельно звериной тропе.

Здесь кустарник ещё гуще. Длинные шипы на одном из кустов разрывают на мне плащ, я поворачиваюсь, у Лео на голени разодраны брюки. Здесь просто идеальные декорации для фильма ужасов. Ни в одной ви-сфере не почувствовать ничего подобного.

Каждая мышца в моём теле напряжена, концентрация предельная. Постоянно приходится крутить головой, чтобы не упустить даже малейшее движение справа или слева. Я как раз поворачиваюсь, когда Лео толкает меня. От силы толчка я отлетаю на несколько шагов, поскальзываюсь и падаю, загребая руками склизкую грязь.

— Эй, ты чего тво…? — Я хочу продолжить, но тут же закрываю рот.

Лео потирает бедро, а потом смотрит на свои пальцы. На них тёмные полосы.

Кровь?

У его ног какая-то куча, похожая на огромный муравейник, только протерев маску, я различаю в ней кольца уже обезглавленной змеи. Полосы на её теле, как и вся окраска, мне ровным счётом ни о чём не говорят. Я поднимаюсь и вижу недалеко от себя широкую треугольную голову. Аккуратно переворачиваю её концом мачете и холодею. Светлые пятна у неё на черепе складываются в две пересекающиеся линии, одна из них длиннее другой.

Крест.

Похожий привиделся мне в сиянии шуков. Я стою и гипнотизирую её башку. От моего учащенного дыхания линза начинает запотевать.

Она укусила Лео.

Я прихожу в себя и спрашиваю:

— Лео, как ты?

— Нормальнора. — Он вновь трёт бедро.

Может, она не ядовитая?

Я отпинываю змеиную тушу и присаживаюсь.

Надо осмотреть место укуса.

Кинжалом я разрезаю ткань, но из-за дождя вижу лишь припухшую кожу с двумя тёмными точками.

Поганенько, ой как же поганенько.

И что делают при укусах змей?

Половину инструктажа я проспал, а вторую слушал вполуха.

Дрянь.

— Лео, что делать? Надо отсосать яд? — Мой вопрос даже звучит по-идиотски.

— Это не поможет, яд ужере в крови. — Лео снимает плащ и отрезает от него полосу, обматывая ей бедро.

— Что тогда? Что на инструктаже говорили? Идём обратно? Надо показать доку.

— Говорили обездвижире конечности и ждэре помощи, но, если оина ядовитая, ре умру раньше, чем ру доберется до лагеря.

— Но… Я побегу, я быстро.

Он останавливает меня рукой.

— Идём, куда шли. Пусть Владыкара решир реею судьбу.

Сквозь пелену дождя и две линзы встречаюсь с его глазами, в них ни капли сомнений. Витта говорила, что в древние времена даркхорцы были лучшими воинами, вспоминаю слова Мауэнииа: «Если хочешь выжить, должен стать воином». Лео, в отличие от меня, настоящий воин, а значит, он выживет. Иначе легенды матанов — полная чушь.

И мы идём вперёд, сначала я не отвожу глаз от Лео, но спустя минут пять немного расслабляюсь.

Не все же змеи ядовитые.

Укусила да укусила.

— Будешь потом как Учитель, — стараюсь подбодрить Лео я. — Знаешь… Его после укусов Хель ведь никакие яды не берут. Однажды его пытался отравить один из членов Совета, но так и не смог.

Лео какое-то время молчит, а потом спрашивает:

— И что с оиним стелло? — Лео немного прихрамывает.

— С кем? С Учителем? Да ничего.

— Нено. С тем, кто хотел отравире. — Лео отстаёт, поэтому мне приходится сбавить темп.

Я оборачиваюсь, чтобы ответить, и вижу, как Лео спиной приваливается к толстому дереву. Делаю несколько шагов назад и ищу, обо что вытереть скользкие то ли от дождя, то ли от выступившего пота ладони.

— А, с ним… — Я едва успеваю поймать Лео. Он оседает на землю. — То же, что и со всеми, кто пробовал помешать Учителю.

— Знаешь, Джери… — Его голос какой-то странный, словно у него заложило нос, а речь медленнее, чем обычно. — Думэр руе лучше… дальше пойти без рея.

Я мотаю головой, чтобы перестать слышать его. Воздух сотрясается от раскатов грома, которые, как слова Лео, бьют мне прямо в сердце. С каждым новым ударом я содрогаюсь.

— У рея что-то с глазами, проверь.

Я провожу рукой сначала по своей маске, потом по его, стирая капли. У него всегда был даркхорский разрез глаз, но сейчас он выглядит немного сонным.

— Ну, может, стали чуть больше даркхорскими, чем обычно… Но ты всё равно красавчик.

По морщинкам вокруг его глаз я вижу, что он оценил мою попытку разрядить обстановку, но его лицо тут же теряет очертания в запотевшей от частого дыхания маске.

Он потирает горло, словно ему сложно дышать. Поднимает руки, но с ними происходит что-то странное, они дёргаются где-то в районе его головы, так ни разу её не коснувшись. Я хочу помочь, но не знаю чем. Лео рычит, а потом одним рывком опускает голову к коленям и сдирает с себя маску.

— Нет-нет, Лео, не вздумай, слышишь.

Я подбираю маску и тянусь к его голове, но он уворачивается и перехватывает мои руки. Я чувствую, как подрагивают его кисти, и сам начинаю дрожать.

— Лео…

— Дай… попире, — шевелит губами он.

— Да-да, сейчас. — Я перерываю содержимое рюкзака в поисках термоса.

— Аа-гхр-у-у! — где-то вдалеке знакомый утробный рёв, — Уу-гхр-у-у-у!

Хамбаны.

Я зажмуриваюсь и сжимаю губы.

Нет-нет-нет.

Только не сейчас…

Если сюда доберётся стая этих тварей, нам не прожить и пары минут.

Сколько я смогу тащить Лео?

По его глазам я вижу, что он тоже всё понимает.

— Ру должен… найти… эти проклятирие листья. — В шуме дождя едва слышно его слабый голос.

Где нам спрятаться?

Вокруг ни одной питы, в корнях которой можно укрыться.

— Да-да, дружище, мы обязательно их найдём. Джеррайя и Келелео — команда мечты! Помнишь?

Я протягиваю Лео открытый термос. Он пытается взять его, но пальцы не слушаются, и я осторожно вливаю сок ему в рот. Он делает глоток и отводит голову в сторону, а потом кашляет и его выворачивает. Сок питы с остатками пищи марает листья вэса и смешивается с потоками дождя. Чтобы не смотреть на Лео, я прячу термос обратно в рюкзак и натягиваю его на плечи.

Рёв всё ближе. Я представляю, как раскачиваются лианы от их прыжков.

Владыка, что же нам делать?

Хамбаны разодрали половину нашего отряда и без дождя, а сейчас у нас ни единого шанса. Мы даже их не увидим. Сжимаю рукоять мачете.

Значит, если придётся, буду рубить их вслепую.

— Надо уходить, Лео. Ты сможешь встать?

— Помнишь… — Лео тяжело дышит. — Ру как-то сказелл, что, — снова закашливается, несколько раз тыкает рукой себе в лицо, прежде чем находит рот, а потом обтирает его ладонью, — рее придётся… таскаться с руой на охоту… до самого концара. Будто знелл.

Он смеётся, а его смех переходит в новый приступ кашля.

Мои ресницы даже под маской влажные. Тру глаза, но рукой лишь проскальзываю по гладкой поверхности линзы. В горле застревают все слова.

— Это не конец, Лео, пойдём, я потащу тебя. — Я пробую приподнять его, но он отталкивает меня.

Его тёмные волосы облепили лоб, и он трясёт головой, чтобы они отлетели в сторону.

Я делаю новую попытку поднять его, но он вцепляется в ткань костюма у меня на груди, упирается лбом мне в маску и шепчет:

— Для рея честь… быть руеим другом. — Лео сгибается в новом приступе кашля. Поднимает голову и говорит: — Ре в руя верю, Джери… А теперь сделай кое-что… для рея.

— Да, конечно, только скажи что!

Отупело я наблюдаю за тем, как он похлопывает свою голень, пока не находит кинжал.

— Нет-нет-нет! — мой шёпот заглушает нарастающий рёв. — Нет, Лео, я не смогу. Просто пойдём скорее, я тебя умоляю.

Не с первого раза, но Лео удаётся выхватить кинжал, а потом его рука начинает совершать какие-то хаотичные движения.

Это плохо, это очень плохо!

— Лео, всё будет хорошо, слышишь? — Из меня ужасный лжец. Ни один из нас не верит в эти слова.

Он шевелит губами, но издаёт лишь булькающие звуки. Откидывает голову на дерево и сползает вбок, я подхватываю его. Вспыхивает молния, и я вижу бледную синеватую кожу на его лице и немой ужас в глазах. Его грудная клетка сокращается, словно его пробирает немой кашель, но изо рта не вылетает даже хрипа.

— Лео, дружище… Скажи, что-нибудь! Я говорил, что обожаю твой жуткий акцент? Пожалуйста…

— Аа-гхр-у-у! Уу-гхр-у-у! — Вместо Лео мне отвечают хамбаны. Губы Лео не шевелятся, но зрачки впиваются в нож, который он сжимает в руке, а потом перемещаются на меня. В его глазах снова эта непостижимая решимость и одно единственное желание.

— Лео, как мне с этим жить? Пожалуйста, не проси об этом.

Он продолжает смотреть из-под прикрытых век, ни одна его мышца больше не шевелится.

Я не выдерживаю, разжимаю его пальцы и беру в руки кинжал. Дышу. Он ещё холоднее, чем моя ладонь. Кожу на ладони покалывает, она словно немеет. Я встречаюсь с глазами Лео и вижу в них благодарность.

Эта благодарность, как сильнейший яд отравляет меня, но я киваю. Вдох. Выдох. И я бью прямо в сердце.

Не гром и не рёв хамбанов. Этот глухой звук будет сниться мне в кошмарах.

Я выпускаю кинжал, прижимаю Лео к себе и качаю, как ребёнка.

— Лео…

Кажется, что на мне тоже нет маски, потому что всё моё лицо мокрое. Я кладу Лео на землю, и вижу его глаза. Они мутные. Не выдерживаю, закрываю их, и пячусь. Меня трясёт, как в лихорадке.

Раскат грома такой силы, будто Великий разлом случился на небе. Я срываюсь с места. Несусь прочь, не разбирая дороги.

Оглушительный визг прямо у меня за спиной, а потом агрессивно хрипящее: «А-гхру-у-у-у-у!» Словно одного из хамбанов нашли чьи-то острые зубы. Шипение и снова рёв. Я не разбираю, реальны ли эти звуки или они лишь в моей голове, но постепенно они становятся тише.

Я осознаю себя уже где-то далеко. Слышу лишь своё сбитое дыхание.

Всё расплывается перед глазами. В руки вонзаются шипы. Мне больно, так больно…

А́нгрэм — вторая по численности населения и одна из самых технологически развитых республик. В приоритете — восстановление экологии. Вертикальное озеленение проводится на фасадах зданий, горизонтальное — вдоль пешеходных дорог под аэрополотном. Ангрэм делится на следующие сектора:

* Че́рна (чёрный сектор) — сектор, в котором сосредоточена тяжёлая промышленность, живут собиратели и находятся заводы по переработке мусора. Самая плохая экологическая ситуация, постоянно наносит ветрами песок с Пустоши Ниртоса. Находится на левом берегу Сины.

* Се́рна (серый сектор) — сектор, в котором сосредоточена лёгкая промышленность, в основном это: производство одежды, продуктов питания и напитков. Здесь живут представители среднего класса.

* Ора́н — сектор развлечений. На правом берегу Сины представлены развлечения для элит, на левом — для среднего и низшего класса.

* Ки́рос (красный сектор) — сектор, где находятся военные базы и производится новейшее оружие. Находится на правом берегу Сины.

* Бэлт (белый сектор) — сектор для элиты: учёных, представителей Совета и владельцев корпораций. Среди местного населения преобладает одежда белого и бежевого оттенков. Находится на правом берегу Сины.

* Зила́н (зелёный сектор) — сектор, в котором расположены офисы корпораций. В секторе строятся здания с вертикальным озеленением, на пешеходном уровне также широко распространены зелёные зоны.

* Черта́ — граница республики, оснащена защитными и оборонительными сооружениями. Для пересечения Черты требуется специальное разрешение.

Ва́тморт — море, разделяющее северо-восточную часть Грантера и Верды. Является частью Гранвата. Вода преимущественно имеет изумрудный оттенок.

Ве́рды — группа островов с самым комфортным для проживания климатом на Вуре. Жители верданы.

Вур — название планеты, где происходит действие.

Глу́зо — аномальная зона под Ангрэмом, где не работают никакие виды связи, электричество и отказывает техника. В этой зоне расположено крупнейшее месторождение кристония. Название пошло от «глухая зона».

Гра́нват — океан, занимающий территорию на юге Грантера, окружает Мата со всех сторон.

Гра́нтер — самый крупный материк на Вуре.

Даркхо́ры — горная местность в северной части Грантера, названная в честь вулкана. Люди, проживающие на этой территории, — даркхорцы.

Даркхор — спящий вулкан.

Зной — тюрьма в Пустоши Ниртоса, куда отправляют преступников из Союза восьми.

И́ривур — мир, куда обитатели Вура попадают после смерти.

Ма́та — покрытый джунглями материк, в прошлом был частью Грантера, но после Великого разлома отделился. Здесь очень жаркий климат. Местные племена обитают в подземных пещерах, «станэях», у них изменены биоритмы: активны в тёмное время суток, когда не так жарко. Люди на этом материке эволюционировали и внешне отличаются цветом кожи, более развитым слухом и мышечной массой, более устойчивы к ядам. Их раса называется «матаны».

Но́рдват — океан, занимающий территорию на севере Грантера.

Ора́нга — звезда, которая для жителей Вура является источником тепла и света, аналог солнца. В светлое время суток её диск с Вура кажется достаточно крупным и имеет ярко-оранжевый оттенок, а в тёмное время суток становится меньше по размеру и теряет насыщенность.

ПустошьНи́ртоса — пустыня, которая занимает бо́льшую часть Грантера, к моменту начала повествования основная часть поселений там заброшена.

Си́на — река, исток которой находится в Даркхорах, пересекает Грантер и на востоке впадает в океан Гранват.

Союз восьми — восемь городских конгломератов (республик), расположенных на Грантере между Даркхорами и Пустошью Ниртоса. Люди, проживающие на территории союза — республиканцы.

Аэрополотно — дорожное полотно, создающее магнитное поле. Над аэрополотном находится зона для полётов капсов.

Асуп (асстхыиэе ссупиэ) — разновидность мантэл (ящеров). Асупов обучают приемам охоты и выслеживания добычи, охотники начинают приручение и дрессировку детенышей в первые месяцы после их появления на свет. Название пошло от фразы «острые зубы» на местном наречии.

Ви-сфера — пространство виртуальной реальности, порождённое воображением своего владельца. Может иметь платный и бесплатный доступ для аудитории.

Вэс — группа растений на Мата, которые могут накапливать и долгое время сохранять влагу в корнях, листьях и стеблях, что позволяет им выживать в условиях экстремально высоких температур. Листья и стебли плотные, с налётом, немного похожим на воск. Бывают различных размеров и цветов. Немного похожи на наши суккуленты. Название переводится с местного наречия как «толстый лист».

Жи́жа — слабоалкогольный напиток с разными цветами и вкусами, аналог пива.

Зли́ттер — крепкий и дорогой алкогольный напиток золотистого цвета, дорогие сорта немного мерцают. На вкус похож на виски.

Зме́тер (ссметехы) — самый опасный хищник на Мата. У него очень крепкий костяной панцирь. Этот хищник обладает биолюминесценцией, с помощью неё самцы привлекают самок в период спаривания. Часто живут и охотятся стаями. Чувствуют тепло инфракрасного излучения.

Исследовательский центр (ИЦ) — место, где продолжают обучение республиканцы, набравшие высший бал по итогу профильного тестирования. В ИЦ готовят будущих учёных, там же они потом могут продолжить работу, либо устроиться в корпорацию.

Капсула (капс) — средство передвижения со встроенными электромагнитами, которое левитирует на небольшом расстоянии от аэрополотна. Используется в республиках.

Кирсаны — сотрудники службы безопасности Ангрэма. Кирсаны носят одежду в красных тонах, чем насыщеннее цвет, тем выше чин. Живут в секторе Кирос.

Кристо́ний — горная порода голубоватого или светло-серого цвета с отчётливым эффектом иризации и цветными прожилками. Свет, проходя через него, рассеивается и создаёт радужные цвета. Схожий эффект в нашем мире есть у беломорита и лабрадорита.

Мах — стелющееся растение на Мата, высотой не более фаланги человеческого пальца, покрывающее землю, деревья, камни. Стебли на ощупь достаточно жёсткие. С матанского переводится как «мох».

Мантэ́ла —

1. Ящер, с кожей, свисающей вдоль позвоночника от морды до передних лап. На Мата обитают самые крупные виды, используются матанами как ездовые и охотничьи животные. В Пустоши Ниртоса встречаются наименее крупные (песчаные мантэлы), но смертоносные виды, яд которых может убить человека за несколько секунд. Республиканцы содержат как домашних животных специально выведенных с этой целью мантэл, они считаются признаком богатства и статуса своего хозяина.

2. Предмет одежды, похожий на укороченный плащ, который крепится на плечах и практически не прикрывает переднюю часть тела. Напоминают свисающую кожу ящеров, в честь которых и получили название. Популярны модели длиной по колено и выше. Мантэла носит декоративную функцию и является средством самовыражения (существует множество дизайнов и фасонов). Раньше все в республиках носили шанта́хи, более длинные и функциональные плащи, которые использовались, чтобы защитить одежду от пыли, сейчас ткани изготавливаются со специальным покрытием, отталкивающим грязь и песок, но люди слишком привыкли носить плащи, поэтому появились мантэлы.

Нао́к — специальное устройство на голове, похожее на обруч или на средневековую диадему, проходит на уровне висков. Под ним очки дополненной реальности. Включает встроенную камеру. Используется для общения на расстоянии, поиска информации и т. п. Новые модели поддерживают интеграцию с чипами и управление мысленными командами, старые — на голосовом управлении. Наоки имеют один встроенный наушник.

Мо́рны — так люди назвали расу колдунов, которые пришли на Грантер после Великого разлома.

Ни́рта — дерево, которое люди научились выращивать в Пустоши Ниртоса. Плоды покрыты плотной коркой, внутри мякоть и жидкий сок. Плоды активно используются в пищевой и косметической промышленности. Немного похожи на нашу пальму, но плоды распределены по всему стволу и меньше по размеру. Плод называется «нирт».

Ни́ртовый (цвет) — оттенок коричневого цвета, ближе к кофейному.

Ора́нговый (цвет) — светлый оттенок оранжевого, цвет оранги.

Па́ктум — соглашение, которое в республиках заключается при приёме на работу, в нём фиксируется размер оплаты, срок службы и т. п.

ПВП — пункт выдачи питания в республиках.

Па́к — пастообразная съедобная масса в герметичной упаковке, может иметь различные вкусы. Текстура похожа на пюре. Паки представляют собой готовую пищу и не требуют термической обработки, но при желании достаточно опустить пак в емкость с водой, после чего начнется химическая реакция и содержимое нагреется.

Пеку́н (пхыиэкхун) — крупная птица, её мясо не ядовито для людей и может использоваться для приготовления пищи. Гнездится в норах, обычно в корнях пит. Часто делит норы с шахчами. Практически не летает, но быстро бегает и может подпрыгивать на большую высоту и перелетать на небольшие расстояния. Название переводится с местного наречия как «прыгун».

Пина́кх — разновидность мантэл крупного размера, которую племена Мата используют как основное средство транспортировки грузов.

Пи́та (питаиущаиа шиссне) — дерево на Мата, во время света выделяющее сок. Этот сок содержит в себе множество питательных веществ и безопасен для человека. Самое главное свойство этого сока — он понижает температуру тела и может помочь выжить на Мата в самые суровые часы света. Во время тени сок постепенно каменеет, образуя многослойную и прочную кору дерева. Ствол внешне напоминает свечу, по которой стекает растаявший воск. Сбор сока возможен только в первые часы тени, далее запускается процесс затвердевания. Плоды питы не опасны для людей. Внешне напоминают патиссоны, а по вкусу — приторно-сладкую дыню. По мере созревания увеличиваются в размерах и меняют цвет с насыщенного фиолетового на оттенки молочного. Полное название дерева переводится с местного наречия как «питающая жизнь».

Пронора́нки — женщины лёгкого поведения.

Пра́уэр — крепкий прозрачный алкогольный напиток, по вкусу похож на водку.

Сапа́ты — племя матанов, которые обитают в западной части материка Мата. Представители племени имеют зеленоватый оттенок кожи.

Свет — светлое время суток, аналог нашего дня.

Сефехе́ны — племя матанов, которые обитают в северной части материка Мата. Имеют красноватый оттенок кожи.

Станэ́и (сснешниэе танеуэи) — подземные пещеры на Мата. Они есть в разных частях материка. На языке мата это означает «снежные тоннели». Название навеяно старинными легендами о снеге, который напоминает соль, покрывающая стены пещер.

Те́хку — аналог табачного дерева на Мата.

Тень — тёмное время суток, на Вуре не бывает полной темноты, как у нас по ночам, это время больше похоже на сумерки. Планета погружается в полную темноту лишь во время редких затмений.

Унико́йн — единая валюта Союза восьми. Цены всегда кратны десяти.

Центр базового обучения (ЦБО) — место, где получают базовые знания и навыки (что-то вроде школы), после завершения обучения все учащиеся проходят профильное тестирование, по итогу которого самые перспективные могут продолжить обучение в ИЦ (исследовательские центры) и некоторых других учреждениях, а остальные распределяются на рабочие места.

Фаста́чи (фасстачни́эе) — племя матанов, которые обитают в восточной части Мата. Имеют синеватый оттенок кожи.