«Орфин». Первое слово, которое я научился читать по слогам. Оно было высечено над треснувшей аркой ворот, ведущих в ад моего детства — Приют Святого Орфина. Смотрители, чьи лица давно слились в одно безликое пятно застарелой брезгливости, любили повторять, что этот святой покровительствует отчаявшимся. Отличная эпитафия для тех, кто еще дышит, но уже продан. Отчаяние подразумевает, что у тебя когда-то была надежда. Здешний контингент же с самого рождения числился лишь дешевым мясом на гниющем прилавке. Безымянных отбросов, выскобленных из портовых подворотен и зловонных канав Куртова, всегда было слишком много.

Сам город — язва, разросшаяся на побережье и гордо именующая себя «Вольной Конфедерацией Куртова». Вольница, где нет королей, а есть только цена. На этих улицах правят те, у кого туже кошелек и острее нож: торговые гильдии, воровские картели и пиратские бароны. Главная артерия и клоака — могучая, темная река Чемерица, которая вечно несет к морю мусор, портовые трупы и несбывшиеся надежды. Воздух здесь — густой коктейль из запахов гнили, речной сырости и едкого дыма фабрик. Над всем этим нависают скелеты портовых кранов, словно застывшие доисторические чудовища.

Местная архитектура напоминает гнилые зубы, налепленные друг на друга в кривом, безумном порядке. Нижние этажи, сложенные из закопченного кирпича и булыжника, вечно тонут в тени, а верхние, деревянные надстройки, часто сколоченные из обломков старых кораблей, нависают над мостовыми, почти смыкаясь кровлей. Здесь, внизу, переулки узки, как норы грызунов. Вдоль стен змеятся ржавые магистрали пневмопочты и пароотводов, которые, кажется, душат здания в железных объятиях. Они постоянно шипят, выпуская струйки едкого пара. Эта гарь смешивается с выхлопами из тысяч дымоходов, отчего фасады давно покрылись маслянистой, черной копотью.

А по утрам густой речной туман сплетается со Мглой — вечным саваном, что окутывает окраины мира, — и тогда не понять, где заканчиваются гнилые доки и начинается неизведанное.

Приют давал нам баланду, от которой сводило живот, и койку в холодных казармах. Взамен он забирал все. Нас лишали даже имён, заменяя их клеймом номера. Я был Семьдесят Третьим. По утрам шла казенная грамота, но не из доброты. Гильдиям требовались исполнительные писцы, способные вести учёт украденному, а картелям — мальчишки, умеющие читать долговые расписки. Приют штамповал послушные винтики для безжалостного механизма Куртова. После уроков малолеток заставляли до блеска драить каменные полы, которые из-за вечной сырости всё равно оставались склизкими и серыми. Ночью же начинались «тихие игры».

Главным чудовищем в этих играх неизменно оставался смотритель Марелок — надзиратель с мертвыми глазами и руками, безошибочно знающими, где схватить побольнее. От одного звука его шаркающих шагов в коридоре внутренности скручивало в узел, а с его приближением воздух тяжелел от запаха дешевого джина и немытого тела. У Марелока было «особое» отношение к воспитанникам, и попадать в число избранных случалось нередко. Именно страх заставил обратиться в тень — маленькую, быструю и бесшумную. Спасением стали тесные вентиляционные шахты и вылазки на скользкую крышу — лишь бы на мгновение увидеть звезды сквозь вечный смог. Ведь тень нельзя поймать. Нельзя высечь. Нельзя… сломать.

Однажды ловушка захлопнулась. Поймали не меня, а мальчика по имени Томас, ставшего к тому времени безликим номером Сорок Один. Пару украденных с кухни сморщенных яблок пришлось оплатить тремя сутками в ледяном подвальном карцере. Когда же синее, обмякшее тело вытащили наружу, привычный надсадный кашель Томаса стих. Он вообще перестал дышать.

В ту ночь я сбежал. Мне было одиннадцать.

Улицы не обещали милосердия, но дарили волю. Свободу голодать, свободу замерзать, свободу харкать кровью за черствую корку. В этом хаосе и встретился Сайлар — старый вор с паутиной шрамов на лбу и взглядом, впитавшим, казалось, всю грязь и мудрость мира. Он же и подобрал меня, наградив новым именем — «Нырок». Меткое прозвище за редкостную изворотливость. Возражений не последовало: после казенного номера это звучало почти гордо. Его свора называла себя «Сажевые Крысы».

Сайлар говорил: м «У вора два главных инструмента — быстрые ноги и пустая совесть. Одно без другого не работает».

У меня всегда были быстрые ноги. А совесть… совесть я, кажется, потерял где-то в сточной канаве, вместе с молочными зубами. Моим первым делом стала лавка пекаря. Это проверка.

Сайлара не волновало, сводит ли у нас животы. Его волновал только «навар». Каждое утро он ставил метку. — Жрать хотите? — хрипел он, сплевывая на пол. — Голод — это хорошо. Сытая собака зайца не поймает.

Сегодняшний спонсор — жирный боров Ганзо с Кривой улочки. Главная заноза в заднице — его припадочный, медный колокольчик, который начинает истерить, даже если рядом просто чихнет комар. Парочка «юных дарований» уже проверила это на своей шкуре и уехала на исправительные работы с тряпкой в зубах. Ну, естественный отбор в действии.

Первая попытка — провал. Едва удалось подползти к двери, как проклятый колокольчик качнуло сквозняком. Пришлось спешно откатиться в чернильную тень, пока Ганзо матерился, высунув наружу жирную рожу. Ха, было близко!

Крыша подходила для осмотра лучше всего, несмотря на пронизывающий холод и предательски скользкую черепицу, под которой внизу громоздились кучи мусора. Взгляд зацепился за криво сидящую плитку прямо над дверью: из узкого зазора ощутимо веяло спасительным теплом. Стоило осторожно просунуть туда пальцы, как ладонь обдало жаром печи, а хлынувший в лицо густой запах свежего хлеба едва не лишил рассудка. Желудок свело судорогой, но пришлось замереть, пережидая бесконечные часы до наступления темноты.

И вот, когда в окнах наконец погас свет, пришло время действовать. Быстрый, бесшумный спуск к самому входу занял всего пару секунд. Одно точное, выверенное движение — и ботало проклятого колокольчика было намертво заглушено заранее припасенным куском ветоши.

Через пять минут удалось выскользнуть из пекарни с тяжелым мешком свежих буханок. Сердце всё еще бешено колотилось от пережитого страха, а в глубине души теплилось глупое ожидание хоть какой-то похвалы или признания. Но Сайлар лишь молча забрал добычу и разломил хлеб. Мне досталась обычная, жесткая горбушка. Никаких восторгов, никаких ободряющих слов. Не больше но и не меньше, чем остальным.

Старик Сайлар стал моим наставником, как и для прочих. Он научил новому «ремеслу»: как грубо, но эффективно вскрыть замок согнутой проволокой, как срезать кошель, не потревожив пухлощёкого владельца, как читать людей по их глазам и походке. Это то, что у меня хорошо получалось. Он и другие дети, которых Сайлар приютил, стали моей новой «семьей» в этом большом, гнилом городе.

Хотя «семья» — слишком громкое слово для стаи ублюдков, сбившихся в кучу, чтобы не сдохнуть поодиночке.

Иногда работа приходила сверху. Не наша — заказная и неплохо оплачивалась. Сайлар собрал нас в логове, его глаз-бусинка в свете коптилки обвел каждого. В тот раз остановился на мне и еще одной девочке, на вид чуть старше меня.

Место — особняк торговца Геворга Краболла. Задача — медальон с шеи его дочки. Комната на третьем этаже.

— Краболл — жирный гусь, но гнездо у него колючее, — Сайлар ткнул грязным ногтем в план. — Стены высокие, псы злые. Мне плевать, как вы туда попадете, хоть через дымоход, хоть через задницу служанки. Мне нужен рыжий металл с шеи девки. Тиша — на стреме. Нырок — в пекло. Услышу, что облажались — скормлю вас портовым крабам живьем. Всё, брысь.

Крыши — моя стихия. Сверху Куртова казался живым, дышащим существом, больным лихорадкой. Газовые фонари в богатых кварталах горели ровным, мертвенно-желтым светом, отражаясь в лужах мазута, а в бедных районах мерцали лишь редкие масляные плошки. Тишину ночи нарушал не только лай собак, но и далекий, ритмичный гул — где-то в недрах промышленного сектора ворочались огромные поршневые насосы, откачивающие воду из нижних доков. Воздух здесь был гуще: смесь угольной гари, соленого ветра и сладковатого запаха дешевого табака. Карнизы, по которым я бежал, дрожали от вибрации фабрик, работающих даже ночью, а из вентиляционных шахт вырывались столбы теплого, прогорклого воздуха.

Отыскав уступы и пробравшись по карнизу, мне удалось потихоньку проникнуть в приоткрытое окно. Внутри всё напоминало кукольный домик, только пахло здесь не сказкой, а болезнью и деньгами — смесью камфоры, дорогих духов и затхлого тепла.

В комнате спала девочка. Бледное лицо резко контрастировало с темными, вьющимися волосами, а на шее влажно поблескивала золотая цепочка. Она лежала так неподвижно, а дыхание было настолько беззвучным, что на мгновение сердце сжалось от жуткой догадки: уж не мертва ли она?

Подобраться к кровати удалось совершенно бесшумно, едва ли не с грацией рыси. В пальцах остался зажат чужой медальон, всё еще хранивший тепло её кожи. Стоило с тихим щелчком раскрыть створки, как внутри обнаружился крошечный портрет незнакомой женщины. Мать? Да, похожа. Но моя мысль оборвалась: девочка во сне глубоко вздохнула и повернулась на другой бок. Вся моя хваленая грация в миг испарилась — тело окаменело, а сердце с размаху ухнуло куда-то в пятки.

К счастью, она не проснулась. С трудом заставив себя тихо выдохнуть, я осторожно поднялся на ноги и призрачной тенью скользнул обратно к распахнутому окну, не издав ни единого звука. В груди все еще неприятно покалывало от остатков адреналина, но времени на передышку не было. Стоило вернуться в логово, как Сайлар протянул руку и безлико забрал подвеску.

— Ты молодец, щенок. Настоящий талант, — озвучил старик. В ту секунду даже почудился намек на скупую гордость в его хрипе. На ужин перед носом приземлился кусок вяленого мяса — премиальные за чистую работу. Челюсти методично перемалывали жесткие волокна под мерный танец пламени в очаге, но вкус еды полностью отсутствовал.

В тот вечер пришло осознание: мы крадем не только вещи. Мы крадем чужие сны, воспоминания, надежды. А Сайлар платил за это грёбаным мясом.

Постепенно я влился в «Сажевых крыс», бандой, скрепленной не кровью, а общими тяготами и вонью сточных канав. Сайлар был нашим вожаком, старым псом, который продолжал организовывать большую часть воровских тем. С кем-то из банды общий язык находился сам собой. Как с Бипом, ставшим постоянным напарником в большинстве вылазок. Обчистить карманы зазевавшегося прохожего — сущая чепуха, когда всё его внимание отвлечено громогласной болтовней твоего амбала-сообщника.

Но Бип был полезен не только для болтовни. Однажды Сайлар отправил нас на «особый заказ».

До сих пор помню ту ночь в грузовых доках Куртова. Вонь гниющей рыбы, угольной пыли и тот странный, кисловатый запах, который всегда стоял в загонах для клаттерхофов. Нас было трое: я, Бип и здоровенный тупица по кличке Зуб. Заказ поступил от одной из банд покрупнее — им нужны были три «транспортника» для перевозки контрабанды, и платили они неплохо.

Зуб притащил с собой здоровенный ломик, чтобы сбить замок. Бип нервно теребил в руках заточку. Они думали, что главной проблемой будет замок и охрана. Идиоты. Главной проблемой были сами клаттерхофы — шестилапые химеры, напоминающие помесь насекомого и рептилии, закованные в ржавый, вечно грохочущий хитин. Спящий клаттер — это одно, но разбуженный и напуганный, он поднимет такой грохот, что сбежится вся портовая стража.

Когда мы пробрались внутрь, в полумраке виднелись три силуэта. Один из них, самый крупный, беспокойно переступал с лапы на лапу, его копыта тихо цокали по каменному полу. Он учуял нас.

— Тихо, — прошипел Бип. — Нырок, твой выход. Если он заорет, я ему глотку перережу.

— Перережешь, и он в агонии разнесет весь этот чёртов сарай, — прозвучал едва слышный, но жесткий ответ. — Успокойтесь оба.

Я сделал шаг вперед. Медленный, текучий, без единого резкого рывка. Клаттер тут же напрягся: короткие антенны на морде затрепетали, а жвалы издали угрожающий сухой щелчок. Зуб сзади нервно сглотнул. Смотреть зверю в глаза — верная ошибка новичка. Заход был выполнен сбоку, под нос бормоталась успокаивающая чушь, подслушанная когда-то у старого фермера. Мне был известен их секрет: мощные мышцы задних лап у этих тварей постоянно терлись о внутреннюю часть панциря, вызывая вечный, сводящий с ума зуд.

Приблизившись, пришлось опуститься на колено и сунуть руку в ту самую опасную складку между боком и бедром. Клаттер замер, готовясь лягнуть. Пальцы коснулись теплого хитина, и началось спасительное почесывание — сначала мягко, потом чуть жестче.

Секунда тишины. А потом… магия.

Напряжение покинуло тело зверя. Его лапа мелко задергалась от удовольствия. Из глубины его грудной клетки донесся низкий, вибрирующий рокот — нечто среднее между кошачьим мурлыканьем и работой парового двигателя. Он прикрыл свои огромные глаза и чуть привалился ко мне, подставляя бок.

Бип и Зуб смотрели на это с открытыми ртами.

— Ну, чего встали, дебилы? — прошептал я, не прекращая чесать. — Ведите своих. Делайте так же.

В ту ночь мы вывели из загона трех самых послушных клаттеров, не издав ни единого лишнего звука. Я уже понимал: грубая сила может быть полезна для взлома замков, но чтобы подчинить живое существо, нужен другой подход.

С другими, вроде Зуба, отношения складывались куда хуже, но мне было плевать. Мы уживались как умели, разделяя украденный хлеб и пинки от стражи. Но эта жизнь выжигала. Каждый день — скрежет зубов, грязь под ногтями и липкий страх. Нужно было что-то еще.

И я нашел это.

Спасение от уличного безумия нашлось в «Последней Странице» у переписчика Хэмлока. Всё началось с кражи, спланированной через задницу… и исполненной не лучше. Задание Сайлара казалось плевым: увести часы у заезжего хлыща в бархатном камзоле. «Легкие деньги», — утверждал он. Но у франта оказались слишком быстрые руки и луженая глотка. Уже через минуту на хвосте висели двое стражников с явным намерением выбить из меня всё дерьмо. Пришлось петлять: нырок в первый попавшийся переулок, затем во второй… Ноги сами несли по лабиринту подворотен. Взгляд выхватил спасительную щель незапертой двери — рывок внутрь, и погоня осталась по ту сторону глухого удара створки.

Тишина окутала меня мгновенно. Густая, пыльная, абсолютная. Вокруг витал запах старой бумаги, клея и высохших чернил. В единственном луче света, пробивавшемся из грязного потолочного окна, я увидел бесконечные ряды полок, заставленные книгами. Прямо над ними красовалась массивная, покрытая слоем копоти вывеска: «Последняя Страница». За конторкой под ней сидел седой, ссутулившийся, тонкий, как книжная закладка, старик в очках. Он медленно поднял на меня глаза, в которых не было ни страха, ни удивления — лишь вселенская усталость.

— Если ты здесь, чтобы что-то украсть, — проскрипел он доставая из стола метку контрабандистов, — то подумай еще раз. Если от стражи бежишь — не шуми и не дыши на книги, а лучше свали сюда под стеллаж. И да, теперь ты мне должен.

Моё тело буквально вжалось в узкое пространство за стеллажом, сливаясь с глубокими тенями. Пока Хэмлок хрипел что-то себе под нос в паре шагов от меня, сердце в груди колотилось так бешено, словно перегретый паровой поршень, готовый вот-вот разорвать обшивку. Чтобы сбить этот удушливый мандраж, взгляд упрямо зацепился за раскрытую книгу на нижней полке. На пожелтевших страницах вместо текста проступил чертеж — сложный, запутанный лабиринт линий. Я присмотрелся и мысленно выругался. Схема до боли напоминала те чёртовы часы «Аверон-7», которые недавно не удалось стащить.

В этот миг в башке что-то щелкнуло. Прежний, сугубо уличный взгляд на жизнь впервые показался примитивным. До сих пор этот мир состоял из понятных и плоских величин: замки, кошельки, препятствия и добыча. О том, как всё это устроено изнутри, думать не приходилось. Но этот чертеж всё испортил. За паутиной линий начала проглядывать холодная, перегруженная логика. Хаос вокруг медленно, но верно обретал контуры чужой, неведомой системы. В голову полезли совершенно лишние вопросы. Ведь если всё вокруг — это механизм, значит, его можно изучить… и, при наличии правильного инструмента, наглухо взломать.

— Нравится? Большинство видит здесь просто красивые линии, — раздался скрипучий голос прямо над моим ухом.

Вздрогнув, я вылез из-за стеллажа. Хэмлок смотрел на меня поверх очков, но теперь в его взгляде не было прежней скуки и усталости. Он постучал пальцем по странице с чертежом.

— Знать, как устроен капкан — первый шаг к тому, чтобы в него не попасть. Или чтобы самому расставлять капканы для других. А теперь о долге, крысёныш. Нужно доставить один сверток. Тихо и незаметно. Справишься — и, так и быть, получишь дозволение иногда дышать пылью в моей лавке. Может, даже покажу пару других занятных картинок.

Ответ был очевиден. Раздумывать над таким предложением не пришлось ни секунды — сделка состоялась.

Так и повелось. Жизнь раскололась на два мира. Ночью — грязные крыши, вонь рыбных потрохов и недовольный рык Сайлара. А днем, когда тени Куртова становились короткими, я проскальзывал в «Последнюю Страницу».

Мои «долги» превратились в рутину. Доставить запечатанный тубус капитану ржавой баржи. Забрать пакет у химика, от которого пахло горелыми носками и безумием. Оставить записку на подоконнике помощника судьи. Никогда не знал, что в этих свертках, и никогда не спрашивал. Таков был уговор. Платой был доступ к полкам.

Тогда мне уже стало ясно, что старик приторговывает не только пыльными томами. Его главным товаром была информация. Лавка служила тихой гаванью для тех, кому жизненно необходимо узнать расписание патрулей, подделать гербовую печать или раздобыть определенный чертеж. Неудивительно, что именно сюда Сайлар иногда наведывался за своими «специальными» заказами.

Поначалу всё ограничивалось жадным разглядыванием иллюстраций. Чертежи паровых машин, нутро гидравлических прессов, анатомические атласы, разбирающие человека на запчасти. Хэмлок молча следил из своего угла. Вмешательство требовалось лишь тогда, когда изучение заходило в тупик: в этот момент прилетало едкое, как кислота, пояснение, вправляющее мои мозги и разъясняющее суть.

— Видишь эту шестерню? — проскрипел он однажды, ткнув костлявым пальцем в схему башенных часов. — Это городской совет. Крутится медленно, шумно, и думает, что она главная. А вот эта маленькая пружинка, которую почти не видно… это Братство Донных Гнильцов. Один щелчок — и весь механизм встанет. Или пойдет вразнос. Куртова — это не только город, пацан, но и живой организм, — продолжал он, раскладывая передо мной старую карту города. — Вот доки — это его вечно голодная пасть. Торговый квартал — желудок. А вот эти каналы, по которым ты бегаешь и прячешься, — его кишки. Стража же подобна иммунной системе. Пойми, как течет кровь, где находятся главные нервные узлы, и ты сможешь сделать точный надрез там, где нужно, забрав добычу и не потревожив организм. Или, наоборот, перекроешь ему кислород, если будет нужда.

Сайлар преподавал науку выживания, Хэмлок же учил видеть суть, систему в целом. Для старого вора любой замок оставался лишь куском металла, преградой для лома. Но знания из пыльной лавки изменили мой взгляд: теперь за скважиной проступала четкая система штифтов и пружин. Механизм, который не нужно крушить — его можно красиво обмануть и заставить служить себе. Работа стала чище, стиль — изящнее. Грубая сила постепенно уступала место искусству манипуляции. Но Сайлару это не сильно нравилось…

— Опять книжки нюхал? — Сайлар криво ухмыльнулся, обнажая гнилые пни зубов. — Смотри, Нырок, умники в канавах гниют быстрее дураков. Пока ты будешь думать о «высоком», какой-нибудь мясник просто всадит перо тебе под ребро. В этом мире прав не тот, кто умнее, а тот, кто ударил первым. Заруби себе на носу.

Он боялся не ножа в моей спине. Он боялся, что я стану умнее его. Сила — это рычаг. Но знание — это точка опоры. И казалось, что он злится из-за потери авторитета.

Когда механика набивала оскомину, внимание переключалось на дальние полки, где Хэмлок держал безымянные тома. Там, среди страниц, пахнущих тленом, впервые наткнулся на странные упоминания об Аксис Этерна — том самом колоссальном Шпиле, что пронзает небо где-то там, за Мглой. Церковники твердили, что это «Ось», на которой держится небосвод. Но в этих записях сквозило иное, от чего холодок бежал по спине. Не опора, а… Гвоздь? Жестокая необходимость, которой кто-то приколотил нашу дрожащую реальность к пустоте, словно бабочку к картону. Мгла же описывалась в томах не как смог, а как побочный эффект этой грубой работы: авторы путались в формулировках, называя Мглу то «дыханием бездны», то «пылью», осыпающейся с ткани бытия там, где этот Гвоздь вошел в плоть мира слишком грубо.

Годы стирали с меня щенячью шелуху. Голос начинал ломаться, движения стали более резкими и уверенными, а мысли перестали быть просто реакцией на чужие пинки. Но вместе с этой хмурой уверенностью внутри впервые зашевелился вопрос: кто этот «я», что смотрит на мир моими глазами?

Иногда Сайлар начинал говорить о семье. О братстве. О том, что вместе теплее. «Сажевые крысы своих не бросают».

Херня.

Теплее, да. Но только потому, что чужое тело заслоняет тебя от холодного ветра. И если ветер подует с другой стороны, это тело точно так же заслонится тобой. «Сажевые Крысы». Звучит почти гордо, если не знать истинную цену этих слов. А цена проста: жить там, где брезгуют селиться даже обычные крысы. В заброшенных коллекторах, в сочащихся склизкой гнилью подвалах и среди прогнивших стропил старых портовых складов.

Нашим домом было логово под Старой Котельной.

Правила были простые: «Не ной, не приводи легавых и делись добычей».

Семья? Кривой, который пытался подставить меня из-за серебряной ложки. Тихая Мира, которая спала с кем угодно за лишнюю порцию похлебки и лишнюю крупицу тепла. Зуб, который отбил мне все легкие за косой взгляд. Вот тут и появился Лис, который резанул ему бедро и отрезал Зубу часть уха. Он дал мне пару уроков. Взял мою руку, вложил в нее свой нож и показал, куда бить. Под ребро, в печень, в шею.

Лис: Лет двадцать, рыжий, патлатый, бычьи плечи и глаза дохлой рыбы.

И все же…

Иногда, когда ледяной ветер Куртова завывал так, что казалось, будто сам город хочет содрать с тебя кожу, мы забивались в самый дальний угол логова. Десяток грязных, вонючих тел, прижавшихся друг к другу. И в эти моменты было тепло. Не от дружбы. Не от доверия. А от простого, животного факта, что ты не один мерзнешь в этой проклятой дыре. Мы делились температурой своих тел.

Спустя время я начал верить в старика Сайлара.

В то, что за его вечной руганью и тумаками скрывается что-то вроде заботы. Научился видеть в редкой похвале — привязанность, а в лишней корке хлеба — щедрость. Верил, что нужен ему. Черт, мне нужно было во что-то верить.

Как оказалось, зря.

Это дело было самым крупным. И предполагалось стать здесь последним. Инфа пришла по самому надежному из наших каналов — от осведомителя, который скорее удавится, чем соврет Сайлару:

Склад «Левиафан-Карго» прямо у порта. Внутри — чертежи какой-то новой турбины. Такие технологии стоят целое состояние.

Сайлар, старый хрыч, когда орал об этом, аж слюной брызгал:

— Продадим их, крысята и свалим из этого проклятого Куртова на запад. Купим себе новую жизнь!

Новая жизнь… Я чуть не рассмеялся ему прямо в морду. Для такой швали, как мы, предел мечтаний о новой жизни — это пережить очередную зиму и не сдохнуть от тифа в обледенелой подворотне. Но стоило заглянуть старику в глаза, как меня пробрало. Там плескался черный, концентрированный яд. Отчаяние было настолько густым, что, казалось, им можно испачкать руки. Для Сайлара этот расклад был чем-то смертельно личным. И ради своего призрачного шанса он был готов поставить на кон всё. Включая наши шкуры.

То, что Сайлар пошел с нами на дело, меняло привычные правила игры. Старый паук никогда не покидал своей паутины. План был дерзкий, как поцелуй с прокаженным, и вонял примерно так же. Классическая трехчастная симфония риска.

Первое движение: старшие «Крысы» устраивают небольшой поджог соседнего склада, чтобы оттянуть стражу. — грубая, но эффективная увертюра.

Второе движение, моё соло: пробраться в склад через старый мусоропровод, который ведет из сточной канавы сразу на второй этаж пакгауза. Задача — отключить паровую сирену. Лаз слишком узок для взрослого, но для меня — в самый раз.

И только тогда наступало третье, финальное движение: Сайлар с Лисом должны найти и забрать то, ради чего всё это затевалось, и по тихому свинтить в канализацию. Лис был предохранителем Сайлара, на случай проблем с человеческим фактором. Ножами Лис орудовал так, будто родился с ними в руках.

Наступила пауза на несколько мгновений — нужно было обдумать план.

— Ты справишься, Нырок, — старый пройдоха положил мне на плечо свою костлявую руку, и от его прикосновения по коже побежали мурашки. — Не подведешь меня, и завтра будешь жрать жареную курицу, а не объедки.

Жареная курица. Он знал, на что давить.

Не буду строить из себя святошу — меня это заводило. Не страх, а именно тот момент, когда вес переходит из чужого кармана в твой. Стоишь в темноте, сердце колотится о ребра, а в руке — твой приз за наглость. Так что плевать, что сегодня я играю вторую скрипку, прячась за спинами покрупнее, — мне же лучше. Свои пальцы в общий пирог всё равно запущу.

«Крысиная» операция шла как по маслу. Взобравшись на второй этаж, я перерезал горло паровой сирене. Щелчок. Тишина. Всё, теперь эта дрянь точно не завоет. Оставалось только развернуться к мусоропроводу, а в башке уже крутились слова Сайлара про скорый переезд из этого паршивого Куртова. Еще немного — и можно валить отсюда. Но именно в этот миг воздух взорвал дикий рёв.

Сирена. Другая. Резервная.

Дерьмо! Как?! Мы же вынюхали каждый ржавый винтик в этой дыре! Сайлар, твою мать, ты что-то проглядел? Паника липкими пальцами вцепилась в глотку, но времени на сопли не было. Вперед. Только вперед.

Скрежет засова разорвал воздух. Ворота склада распахнулись с таким грохотом, будто в аду стало тесно. Прозвучали неразборчивые крики, грохот… а потом нечеловеческий вой. Такой, от которого кровь стынет и хочется забиться в самую глубокую нору. Звук был похож на скрежет металла о кость.

Мысли, как стая крыс, заметались в черепе. Стража? Конкуренты? Или что-то похуже? И тут, сквозь весь этот кошмар, я услышал голос Лиса. Искаженный, рваный, но это был он: — НЫРОК, ВАЛИ!!!

Мозги еще пытались сложить два и два, но тело уже понимало — ответ ему не понравится. Ноги сами рванули к мусоропроводу, выбивая пыль и щепки. Снова вой, а за ним — утробный рокот, от которого заныли зубы и закружилась голова. Я не из пугливых, но сейчас ледяной пот прошиб меня до костей.

Пришлось в темпе вгрызаться в вонючее нутро трубы, уподобившись червю, пока за спиной гремели отголоски схватки. Ржавые заклёпки сдирали кожу со спины, но боль — это потом. Сейчас — только вниз, к спасительной вони канализации.

Вывалившись наружу, я не поверил своим глазам. Дальний склад, где «Крысы» должны были устроить небольшой пожар для отвода глаз, превратился в ревущий погребальный костер. Пламя жрало стены, вздымаясь к самому черному небу. Это был уже не отвлекающий маневр. Это был грёбаный ад.

Сваливать. Немедленно.

Метнулся к решетке, нашему лазу в канализацию… и застыл. Решетка закрыта изнутри. Это ловушка.

Вторая волна паники накрыла с головой. Я оступился, чуть не рухнув в грязь.

Что теперь?

Нужно было сосредоточится. Бежать по открытому пространству — самоубийство. Прятаться — лишь отсрочить поимку. Но я знаю этот порт — изучал его схемы у Хэмлока. Система утилизации отходов. Возле прессов есть вентиляционные ходы, а отходы сбрасываются в пневматические трубопроводы. Это мой шанс свалить.

Секундная пауза за стеллажом, пока патруль не скрывается из виду. Рывок. Пальцы намертво впиваются в ржавый металл: срываю вентиляционную решетку и головой вперед пролезаю в темный провал технического сброса. Полет по гладкому, покрытому слизью желобу. Сдираю локти, ловлю несколько болезненных ударов о выступы труб и с маху приземляюсь спиной на гору хрустящего мусора.

Вокруг — темный, гудящий подвал. Здесь внизу свой мир. В ритмичном грохоте оживают тени — гигантские паровые прессы с чудовищным шипением сжимают раскаленные челюсти, а под ногами снуют крысы размером с кошку. Некогда переводить дух. На карачках вжимаюсь в стену, шарю глазами по углам и наконец нахожу темный зев вентиляционной шахты. Несколько минут безумного, удушливого ползка на животе по узкому железному коробу, где каждый вдох дается с трудом. И вот он — проблеск. Тусклый, серый свет впереди. Еще один рывок, и я буквально вываливаюсь в забытый богами переулок, где воняло мочой и отчаянием. Грязный. В ушибах. Сломанный. Но живой. Маленькая победа Нырка…

Только сейчас, когда спина уперлась в холодную сырую стену подворотни, а безумный стук сердца в ушах стал стихать, в сознание пробилась первая трезвая мысль. До этого момента существовал лишь инстинкт выживания, заставлявший бежать вперед. Теперь же перед глазами встали лица подельников. Сколько еще из наших смогло сбежать? Выжил ли Лис? Нужно срочно залечь на дно…

Лаз выплюнул меня в трёх кварталах от нашего пристанища — заброшенной прачечной в самом сердце района, прозванного Котельной. Не желая искушать судьбу, я решил добираться обходным путём, прыгая по крышам и притираясь к карнизам — подальше от глаз тех, кто патрулировал улицы внизу.

Подобравшись ближе к нашей берлоге, я сразу почуял неладное. Обычно в это время кто-то из наших железно дежурил на стрёме в начале переулка, но сейчас подворотня была пуста. Осторожно обойдя здание с тыла, заглянул вглубь прохода, ведущего к нашему логову, и внутри всё похолодело.

Облава. Прямо у входа лениво чесали языками несколько городских стражников, но всё мое внимание приковали двое других, стоявших чуть поодаль. Это были не легавые. Одетые в безликие серые плащи, они замерли с такой пугающей выправкой, словно внутри у них были не кости, а стальные прутья. Рассмотреть их лица с такого расстояния не удалось.

Чуть в стороне, у самой стены, обнаружилось тело. Ошибиться было невозможно — это Бип. Гора мышц, море гонора и ни грамма ума при жизни. Впрочем, теперь от его лица ничего не осталось: то, что раньше было моим напарником, превратилось в изломанное месиво из костей и плоти. Твою мать.

Горло мгновенно обожгло подступившей желчью, но судорожный глоток помог подавить рвотный позыв. Блевать некогда. Я вжался в тень, превращаясь в слух. Выбранная позиция давала преимущество.

— …и кто это дерьмо теперь будет описывать? — раздраженно протянул один из стражников, стряхивая пепел прямо на ботинок Бипа. — У меня смена полчаса назад закрылась. Жена сожрет.

— Запишут на тех, кто в доках был, не ной, — хмыкнул второй, ковыряя грязь под ногтем. — Там вон до сих пор полыхает. Пожарные сказали, до утра возиться будут. Хорошо хоть, оцепление вовремя стянули.

Один из «серых» медленно повернул голову. Стражники осеклись, инстинктивно втянув головы в плечи. Голос человека в плаще прозвучал сухо, без малейших интонаций, как скрип стального троса.

— Оцепление периметра не снимать.

— Так точно, — нервно сглотнул первый стражник. — Эм… А если кто-то из них попробует прорваться? Инструкция позволяет…

— Никто оттуда не прорвется, — так же ровно перебил «серый». — Внутри работают специалисты. Ваша задача — блокировать выходы. Если появится тот, кто отдавал им приказы, — стрелять только по ногам. Он нужен Отделу живым.

Голоса стихли, сменившись щелчками зажигалки.

Всё сошлось. Но сейчас не время анализировать. Логово — ловушка. Город — клетка. Мысли зашипели в голове. Залечь на дно вне логова, без денег не получится. Куда бежать?!

Река. Порт. Десятки посудин — от гнилых барж до пузатых торговых шхун. Теоретически, можно зарыться в трюм с углем, как мразь, и трястись несколько дней по воде до Рэвенска. Вот только порт сейчас охраняют так, что даже у портовых птиц проверяют документы. Стража вероятно прощупывает каждый ящик и каждую бочку. Чтобы проскользнуть мимо, нужно либо чудо, либо тугой кошель для контрабандиста, а у меня из активов — грязные портки да бурчащий желудок. Лезть туда сейчас — верный способ отправиться кормить раков. Нет уж, увольте.

Вжавшись спиной в холодный кирпич трубы, я замер, стараясь раствориться в чернильной тени карниза. Ветер здесь, на высоте, обдувал сильнее, но зато отсюда открывался безупречный вид на собственную безысходность.

Внезапно черепица под моими пальцами мелко задрожала. Сначала это была лишь вибрация, потом — утробный рокот, от которого, казалось, завибрировали сами кости. Тень, куда более густая и черная, чем ночь, накрыла крыши, затмевая обе луны.

Я поднял голову и увидел: прямо надо мной, тяжело рассекая воздух вращением своих огромных винтов, проплывал исполинский сигарообразный силуэт, подсвеченный габаритными огнями. Гул его моторов удалялся, унося этого гиганта прочь от города, поверх стен и патрулей.

Взгляд скользнул вслед за мерцающими огнями гондолы, и в голову внезапно постучалась безумная, пугающая своей дерзостью идея.

А что, если… не вниз, а вверх?

Дирижабль?

Воздушный порт на плато. Оттуда уходят небесные корабли, в том числе и тот самый, огромный, как кит, дирижабль «Фаэтон», легендарный рейс в Подшпилье, в закрытый мир за Туманом. Туда, где, согласно трактатам из лавки Хэмлока, небо пронзает Аксис Этерна. Читал о нем, как читают сказки о загробном мире: с недоверием и трепетом.

Билет стоит столько, что мне пришлось бы обчистить весь город трижды. Охрана там еще серьезнее, чем в порту. Но… это быстро. Один прыжок — и я за пределами досягаемости. Стража сейчас потрошит городское дно, ожидая подловить беглецов в сточной канаве, кабаке или трюме ржавой баржи. Никто не ищет беглых воров в первом классе, среди аристократов и прочей элиты. В этом-то и вся соль! Это настолько нагло, настолько за гранью, что может сработать… К тому же, дирижабль летит не в соседний город Куртовской Вольницы, где меня тоже могут найти. «Фаэтон» направлялся в столицу технологий. Туда, где меня не станет искать даже собственная тень.

К черту реку. К черту этот город.

Лечу на «Фаэтоне».

Так, мой план на ближайшие часы выглядит до тошноты простым: еда, порт, дирижабль. Я не могу позволить себе долго ждать. Откровенно говоря, вообще не до конца понятно, что за чертовщина сейчас происходит. Но рефлексия — для тех, у кого есть время. Сейчас важно не сдохнуть. Сайлар, старый ты ублюдок…

Ладно, крыши — мое царство. По этому лабиринту из черепицы и сажи я скольжу, как кот. Впереди пара наших старых нычек. Возможно там есть хоть заплесневелая корка. Соваться на площадь за припасами в таком виде — финиш. От меня несет, как от дохлой псины в канаве, и выгляжу не лучше. Эти легавые унюхают меня раньше, чем увидят. Мысли прервались возле первого схрона перед площадью — у старой широкой трубы, заваленной кучей мусора. Внутри оказалось пусто. Ха, чего я ждал? Фуршета? Из горла вырвался сиплый кашель, который должен был стать смехом.

— Нырок? — Шепот. Тонкий, едва слышный. Сердце делает кульбит и бьется в ребра. За грудой прогнивших балок — движение. Два серых комка, сжавшихся в один. Близняшки. Тик и Так.

В один сжатый прыжок удалось перемахнуть через очередные груды хлама. Чуть поодаль Тик исступленно прижимает к себе сестру, лежащую без чувств, тщетно пытаясь согреть её остывающее тело. Эта парочка всегда годилась лишь для отвлечения внимания — вечно путались под ногами, балласт, не более.

— Что случилось? — мой голос — скрежет ломанного железа. — Где Сайлар? Где все? — Глаза Тик становятся огромными, как две монеты. Она открывает рот, но из него вырывается лишь дрожащий выдох.

— Эй! — встряхиваю ее за плечо, чуть резче, чем хотел. — Поговори со мой, Тик.

— Я… мы не знаем… — лепечет она, — Мы спали… под Котельной. Влетела стража… грохот, крики… Мы через печь, потом сюда… Нырок, что нам делать?

Что нам делать… Хороший вопрос. Внутри все скручивается. Три тени заметить проще, чем одну. Трое — это обуза. Нужно идти в одиночку.

— Сидите здесь, — слова выходят вязкими — Тихо, как мыши. Когда все уляжется, я вернусь. Или найду наших и пошлю сюда.

Я не вернусь. Лгу им в глаза.

Отворачиваюсь, не в силах выносить ее взгляд — смесь отчаянной надежды и уже проступающего понимания. Выскользнул из развалин, и город принял меня, как родную грязь.

У глухой стены лачуги нашелся водосборник. Под ним натекла жирная, маслянистая лужа, в которой болезненно дрожал отблеск далекого фонаря. Нужно смыть с себя хотя бы худшую часть этой въевшейся вони, иначе на «Фаэтоне» меня вычислят просто по запаху. Вокруг ни души — только мертвая темнота. Здешние переулки — не улицы вовсе, а глухие щели между каменными гробами спящих домов, густо заваленные ломаным хламом, пустой тарой и ошметками сгнившего тряпья.

Черепичные крыши низко нависали над головой, с них капала ночная сырость, словно город вечно плакал солеными, грязными слезами. Повсюду, как черные кишечники, оплетая стены, тянулись трубы. Они шипели, выпуская клубы дыма и пара, который смешивался с ночным туманом, создавая призрачные, шевелящиеся фигуры в переулках.

Едва я кое-как отмылся этой ледяной жижей, как меня тут же забил озноб. Впрочем, пронизывающий холод — отличный пинок под зад. Он напрочь отбивает желание жалеть себя, не дает раскиснуть и заставляет шевелиться.

Тик и Так… Просто выживите.

Базар отпадает. Но есть идея получше. Дом пекаря Ганзо. Моя первая жертва в составе банды. Интересно, этот скупердяй починил ту черепицу? Он живет по дороге в порт, и его кухня выходит окнами в глухой, заваленный хламом двор.

Вскарабкиваюсь по водосточной трубе на знакомую крышу и отправляюсь дальше. Я двигался, прижимаясь к стенам, сливаясь с пятнами плесени и отслоившейся штукатуркой. Изредка в щелях ставней просачивался тусклый желтый свет лампы, выхватывая из мрака оскал ржавой водосточной решетки или пустые глазницы разбитого окна.

Десять минут бесшумного скольжения по стылым крышам — и вот он, нужный двор. Кухонное окно, как я и помнил, едва держится в старой рассохшейся раме, а хлипкая щеколда на нем болтается исключительно для вида. Этот идиот до сих пор держит над входной дверью сигнальный колокольчик.

Я внутри.

Воздух теплый, пахнет хлебом, корицей и жиром. Нахожу хлеб хватаю одну буханку, самую маленькую. Глаза мечутся по полкам. Вот оно! Кольцо колбасы. Отрезаю ножом щедрый кусок, заворачиваю вместе с хлебом в грязную тряпку, которую нашел на полу, и сую за пазуху. Тепло от свежего хлеба приятно греет грудь.

В коридоре предательски скрипнула половица. Я мгновенно замер, слившись с темнотой. Грузные шаги. Пульс тяжело ударил в горло, но звук прошел мимо и медленно затих в глубине дома. Пронесло. Ты вообще спишь по ночам, скотина? Пора рвать когти, нечего дальше искушать судьбу. Секунда — и я бесшумно выскользнул обратно во двор, а еще через десять уже сидел на стылой крыше, жадно впиваясь зубами в украденную хлебную горбушку с толстым куском колбасы.

Теперь — к порту. Он на самом краю города.

Нужно успеть до рассвета. Потом скрытно передвигаться будет куда сложнее. Всё, последний рывок.

Пробираясь дальше по городу, встретил всего пару патрулей. Казалось, нас должны искать активнее после такого переполоха. Но это мне на руку. И вот он, край света. Последний ряд домов, а за ним — взлетное плато.

Воздух пахнет смолой, грязными деньгами и грёбаным последним шансом. Моего билета в новую жизнь, этого раздутого бегемота под названием «Фаэтон», на месте не было. Сюрприз. Я не придумал ничего гениальнее, кроме как забраться на чердак одного из домов и отдохнуть там в ожидании этого механического чудовища. Сколько мне предстояло ждать — загадка. Но других идей не было. Думал, буду сидеть в темноте, как заведенный, вздрагивая от каждого скрипа. Но тело — предатель. Не успела голова коснуться пыльных досок, как тьма сожрала меня целиком. Просто провал.

Пробуждение было резким, от звука. Глухого, протяжного рёва, от которого задрожали стропила чердака. Портовый гудок, возвещающий о прибытии. Сколько я спал? Судя по тусклому, серому свету, пробивающемуся сквозь щели в крыше, рассвет был близко. Слишком близко.

Я подобрался к затянутому паутиной слуховому окну и осторожно выглянул наружу. Там, в серой предрассветной дымке, медленно, величественно и жутко — словно исполинский змей из забытых легенд, неспешно поднимающийся со дна черной бездны, — в порт заходил «Фаэтон». Десятки людей на земле выглядели муравьями, готовящимися принять этого металлического монстра.

Передо мной развернулся хаос, закованный в железо и камень. Небесный порт вырос на самом краю плато, как стальная язва. Лес высоких причальных мачт переплетался с паутиной тросов и толстых заправочных рукавов, свисающих, словно кишки гигантских зверей. Вдоль платформ, лязгая гусеницами, ползали паровые тягачи — неуклюжие механические жуки, удерживающие рвущиеся в небо туши аэростатов.

Внизу, в клубах пара, похожие на чертей в паровой преисподней, сновали рабочие в промасленных куртках. Над всем этим стоял невообразимый гвалт: шипение стравливаемых клапанов, рев нагнетателей и звон металла. Шум перекрывал даже вой ветра.

Отлично. В таком бедламе никто не услышит лишних шагов.

Следующие полчаса, пока дирижабль окончательно швартовался, я не моргая наблюдал, выискивая порядок в этом безумии. Изучал систему.

Вот — патруль стражи. Два человека, маршрут по квадрату, слепая зона у склада с углем — ровно сорок секунд. Вот — весовщик. Важный, потный мужик с журналом. Каждый ящик ставят на платформу, он что-то пишет, а затем… да. Он ставит на бок ящика размашистый крест белым мелом. «Проверено». Только после этого грузчики цепляют его лебедкой.

Значит, лезть в тот, что еще не взвесили — самоубийство. Весы покажут лишние сорок килограммов мяса и костей. Мне нужен тот, что уже прошел контроль, но еще стоит на земле.

Взгляд заметался по площадке. Вон он. Массивный контейнер с маркировкой Торговой Гильдии. На боку свежий, жирный меловой крест. Он стоит в «слепой зоне», ожидая очереди на подъем. Грузчики отвлеклись на застрявшую тележку, бригадир орет.

Едва патруль скрылся, пришло время действовать: быстрый рывок с чердака и бесшумный спуск по водосточной трубе.

Бежать нельзя — движение выдает. Пришлось двигаться ломаным ритмом, перетекая от тени к тени, вжимаясь в сырые бочки и ныряя под ржавые станины лебедок. Сердце отстукивало секунды в висках.

Я бесшумно скользнул к контейнеру, прячась в укрытии. Заветный меловой крест оказался прямо перед глазами. На створках болтался тяжелый навесной замок — с виду примитивный, но с внутренним подвохом. Плевать, я вскрою такой даже во сне. Отмычка привычно вошла в скважину. Едва слышный щелчок — и металлическая дужка подалась в сторону. Быстрый взгляд через плечо: чисто.

Тихо, чтобы не скрипнули петли, удалось приоткрыть тяжелую створку. Внутри было темно, пахло промасленной тканью и дорогим табаком. Замок я вернул на место, не защелкнув его снаружи, через щель. Это был риск, но отсутствие замка заметили бы сразу. Изнутри нащупал внутренние засовы — защиту от смещения груза — и забаррикадировался. Стоило защелкнуть последний фиксатор, как под потолком с тихим писком моргнул тусклый диод автономной цепи. Обычные ящики для табака не оснащают скрытой проводкой и сложными климатическими системами. Этот контейнер явно вёз что-то ценное, раз его нутро опутали бронированные кабели терморегуляции. Отойдя вглубь, оставалось лишь затаиться в темноте. Снаружи раздались голоса.

— Этот?

— Да, маркировка сходится. Крест есть. Цепляй.

Металл содрогнулся. Пол ушел из-под ног. Меня поднимали.

Грохот. Контейнер с силой опустили на что-то твердое. Сквозь узкие щели обшивки пробивался тусклый свет ламп, а до слуха доносились гулкие шаги по металлическому настилу. Сомнений не оставалось — это трюм. Погрузочные работы продолжались еще какое-то время, пока наконец не погасло освещение, оставив пространство в абсолютной темноте.

А в следующую секунду пришло новое ощущение — лёгкая, едва заметная дрожь, пробежавшая по всему телу. Рёв двигателей набрал силу, переходя в плотный, тяжёлый рокот, от которого мгновенно заложило уши. Пол под ногами плавно накренился. Машина взлетала. Теперь внутри остался лишь этот плотный звуковой напор, пробивающий металл обшивки и оседающий вибрацией прямо в костях. Звук, уносящий прочь от этого проклятого города.

Сжавшись в плотный комок ради крох тепла, пришлось спрятать лицо в коленях. Всё действительно позади? Нырок умер там, на складах… Хорошее имя для призрака. Внутри контейнера, летящего в непроглядную Мглу, остался только Семьдесят Третий. Казенное имя, которое не выбирают. В темноте этого ящика, в абсолютной пустоте, наконец-то не осталось никого, кому нужно врать, нет никого, от кого нужно прятаться…

Пальцы скользнули по стальной проволоке на запястье. Единственное, что уцелело после Нырка. Моя лучшая отмычка. Инструмент. Символ того, что из любой клетки можно попробовать найти выход. Или хотя бы проделать в ней дырку, чтобы дышать.

Кто я?

Имена — это клеймо. Или отражение души? В приюте мне дали номер, чтобы показать, что я — вещь, одна из многих. На улицах Сайлар прозвал меня Нырком, чтобы не забыть, что я — инструмент для грязной работы. Оба имени были чужими, как одежда с трупа. Они никогда не были моими.

Было у меня место. На крыше старого портового управления, куда не добирались ни стража, ни другие крысы вроде меня. Или мне просто так хотелось думать. Оттуда весь Куртова был как на ладони. Там, наверху, ветер сдувал смрад, и перед рассветом пару часов можно было нормально дышать.

Над моим укрытием, на полуразрушенном каменном фронтоне, торчали остатки какой-то древней надписи. Большинство букв давно выкрошилось, превратившись в пыль, но несколько каменных зубов еще держались. Я не знал языка, на котором они были высечены — в те годы и обычная грамота давалась с трудом. Но смотрел на них часами.

…VIA AD COR…

Сначала читал их по слогам, как учили в приюте, бездумно и глухо. «Ви-а. Ад. Кор». Просто звуки. Бессмысленный набор.

Но в один из вечеров, когда сидел там, дрожа от холода и страха, буквы вдруг показались мне чем-то большим. Они словно вибрировали, резонируя со мной.

Я повторял их шепотом, как мантру, как заклинание призыва.

«Виадкор… Виадкор…»

И вдруг мир вокруг стих. Шум порта, крики птиц, вой ветра — все исчезло. Остался только стук моего сердца и эти буквы. В какой-то момент буква «D» просто стерлась из звучания. Я почувствовал, как она отвалилась от меня, как струп с зажившей раны. Лишняя тяжесть.

Осталось «Виакор». Звучало лучше. Но все еще слишком мягко.

И тогда слово само изменилось у меня на языке. Оно щелкнуло, как затвор, вставая на место.

Вэйкор.

Это имя легло как родное. Позже Хэмлок сказал примерный перевод VIA AD COR: «Путь к сердцу».

— К сердцу чего? — спросил я тогда. — Этой прогнившей дыры?

Хэмлок лишь пожал плечами: — Может к твоему собственному.

Только сейчас для меня это приобрело смысл. «VIA». Путь. Дорога. Путь отсюда. Прочь из этой грязи, из этой вони, из этого города. Подальше от всех воспоминаний.

Я больше не номер. И не чужая кличка.

Я — Вэйкор. И мой путь только начинается.

Мозги плавали в прокисшем супе из страха и обрывков прошлого. Сон — та же подворотня, только враг у тебя в башке. Но на этот раз кривые переулки памяти свернули не туда — прямо в плотную, серую муть. Стоило пересечь невидимую черту, как в глубине дрогнула тьма. Зрение подвело, но звериное чутье взвыло сиреной — здесь что-то есть. Громадное, древнее внимание сфокусировалось на незваном госте. Оно не касалось тела, скользило глубже, по самой изнанке рассудка, игнорируя жалкие крохи мыслей и страхов. Будто невидимый левиафан прошел под килем утлой лодчонки. Осторожное, оценивающее любопытство. Ни боли, ни грубого вторжения. Лишь зыбкий, парализующий холод: заметили. И, кажется, узнали.

На миг почудилось, что мрак сгустился в одну точку, навис давящим куполом, готовясь к чему-то непоправимому, но… Резкий стук кованых сапог разорвал липкую паутину морока. Тело подбросило рывком, легкие судорожно глотали спертый воздух. Сновидение рассеялось, а холод между лопаток остался — фантомный след чужого, тяжелого взгляда, от которого не спрятаться, даже распахнув веки. Реальность вернулась не сразу, крик застрял в горле. За тонкой стеной укрытия бубнили два голоса — какая-то бытовая чушь про задержки и накладные. Ничего важного. Трясущейся рукой смахнул со лба ледяную испарину. Твою ж мать… Это не похмельный бред и не игры уставшего разума. Ощущение было настолько плотным, что хоть в брикеты его прессуй. Словно сама бездна решила провести инвентаризацию, заглянув прямо в нутро. Меня била мелкая, паскудная дрожь. Только поехавшей крыши сейчас не хватало для полного счастья… Поерзав, подсунул под пятую точку ещё один тюк промасленной синтетики. Зад превратился в кусок льда, а спина болела, будто по ней прошлись сапогами все стражники Куртова. Царапины от мусоропровода, видать, глубже, чем казалось. Переживу.

Что у нас на повестке? Ах да, «Фаэтон». Легендарный рейс в лучшую жизнь. Этот раздутый кит плыл сквозь Мглу уже часов десять, и, судя по звукам, ему это не нравилось. Корпус из хваленой эхо-стали, говорят, «помнит» свою форму и защищает от безумия снаружи. Ага, как же. Сейчас эта драгоценная сталь скрипела так, будто дирижабль пытался пережевать сам себя. Оставалось лишь молиться, что в список чудесных свойств местного металла входит защита от удара о землю с высоты птичьего полета.

В памяти всплыли тексты из лавки Хэмлока: «Фаэтон» — один из Ковчегов. Дирижабли, что могут пройти сквозь Туман и не развалиться. Уличные легенды гласили, что снаружи сейчас творится полный ад: исковерканная физика, жуткие твари размером с таверну и прочая ересь. Обычно такие сказки вызывали лишь смех. Но сейчас, под вой ветра за стенкой, скептицизм как-то угас.

В любом случае, мы летим в Подшпилье. К подножию того самого Ксенолита. Говорят, там этот сомниум и добывается, а технологии ушли на века вперед.

Я попытался отвлечься, прокручивая в голове вчерашний день. Кто? Зачем? Что за чертежи были у Сайлара? Старый хрыч явно вляпался во что-то поглубже обычной кражи…

Вселенная решила, что с меня хватит размышлений.

Сначала послышалось тяжелое, басовитое гудение. Затем — удар, от которого меня швырнуло в потолок контейнера. Звук был такой силы, что мир на мгновение оглох. Гравитация исчезла, чтобы вернуться с удвоенной яростью. Мы падали.

«Фаэтон» завалился на бок, срываясь в крутое пике. Ещё один взрыв, сочнее, ближе. Что-то рвануло прямо на борту. Паника, топот, чьи-то вопли, оборвавшиеся слишком быстро. Было отчётливо слышно, как рвется хваленая эхо-сталь — звук, похожий на крик умирающего животного.

Удар.

Тьма, вкус крови, пыли и горелого масла на языке. И тишина.

Я жив. Мой персональный вагон первого класса превратился в смятую консервную банку. Но эта банка, спасла мою шкуру.

Тишину разорвал крик предсмертной агонии, который оборвался с мокрым, хлюпающим звуком. Снаружи, за искореженным металлом контейнера, раздались шаги.

Кованые, уверенные подошвы месили обломки.

— Проверь того, у бобины. Он, кажется, дышит.

— Уже нет.

Голос прозвучал как удар лопатой по мерзлой земле — сухо, без единой эмоции. Следом донесся глухой, костлявый стук.

Осторожно, миллиметр за миллиметром, я подполз к пробоине в корпусе контейнера, чтобы осмотреться.

Картина маслом: Обломки «Фаэтона» были разбросаны по серому, безжизненному плато, утыканному кривыми, безликими скалами. В воздухе висел едкий дым.

А между дымящихся руин двигались они. Увидел троих. Сколько еще по округе ходит, не ясно. Одетые в грубую темную кожу, лица закрыты масками.

Соображалось после падения паршиво. Неужели мародёры? Нет, слишком быстро они здесь оказались.

Один из них лениво пнул тело какого-то жирдяя в дорогом камзоле. Тот застонал. Ублюдок даже не посмотрел ему в глаза. Короткое, отработанное движение — и зазубренный стилет вошел в сердце. Ни злости, ни удовольствия.

Полная жопа. Это не ограбление. Это зачистка. Они убивают свидетелей. Я вжался обратно в свою щель. Перспектива разлить собственные кишки по соседствую с остывающим боровом мгновенно прочистила мне мозги.

Закопаться в обломки? Может, сработает. На время. Но они, похоже, никуда не торопятся. Рано или поздно ублюдки начнут ворошить завалы. И тогда моя уютная могила станет настоящей. Остается одно. То, что умею лучше всего. То, чему меня научил приют и старый хрыч Сайлар. Стать грязью под ногами, которую никто не замечает и валить.

И тут же ледяной смешок проскрипел в черепе:

«Валить? Блестяще, Вэйкор. Просто, мать твою, блестяще. А куда валить? Осмотрись!»

Во все проглядываемые стороны — голая пустошь. Мне нужен не план. Мне нужно грёбаное чудо: взрыв, землетрясение, второе пришествие Святого Орфина с огненным мечом — что угодно.

Огнестрела у этих ублюдков я не разглядел. Но ведь как-то они ссадили эту небесную дуру на землю? Из чего бы они ни палили, их дерьмо выдает убойный результат.

При виде собственных шансов на спасение внутри всё готово было взорваться воем, но звук так и не сорвался с губ.

Донеслись чужие шаги. Две пары ботинок, чеканя шаг, скрипели по изломанному железу. Они остановились прямо у моего контейнера. Раздался резкий скрежет — кто-то с силой вогнал стальной ломик в щель между створками, пытаясь отогнуть покорёженный металл.

— Эй, идиот, что ты делаешь? У нас мало времени. — проскрипел тихий голос того, кто привык отдавать приказы.

— Да этот от Торговой гильдии, — прошипел второй, наваливаясь на рычаг всем весом. Стенка моего укрытия жалобно застонала. — Может внутри драгоценности, а может, накопители…

Металл прогнулся внутрь. В полуметре от переносицы, тускло поблескивая в полумраке, возникло острие ломика, сжатое грязными, узловатыми пальцами.

Все. Конец игре в прятки.

Страх схлынул. На его место пришла ржавая, расчетливая ярость — оскал прижатого к стене уличного зверька, которому больше нечего терять. Превращаться в остывающий труп без боя? Не в эту смену.

Взгляд метнулся по нутру «убежища». В углу, где лопнула обшивка, из стены торчал пучок кабелей терморегуляции. Изоляция на одном была содрана, и жила тускло пульсировала синевой — остаточный заряд гальванической ячейки. Слабый, но чтобы поджарить мозги — хватит.

«Хочешь поживиться, тварь?» — злорадная мысль опередила движение руки, срывающей с пояса нож.

Рукоять — толстая резина, под задницей — тюки синтетики. Я изолирован надежнее некуда, а вот ублюдок снаружи должен стоять в грязи.

Как только ломик вошел глубже, расширяя щель, лезвие ножа подцепило оголенный кабель. Резкий рывок — и жила прижалась к внутренней стороне металлической створки. Прямо туда, где снаружи упирался мародер.

Короткое замыкание. Треск разряда перекрыл шум ветра. Вспышка синей дуги ослепила на миг, контейнер завибрировал от напряжения, но ток, игнорируя меня, нашел выход наружу.

Вопль за дверью был нечеловеческим. Полным боли и животного ужаса. В нос ударил резкий запах паленой плоти. Было слышно, как тело с грохотом отлетело и мешком ударилось о камни.

— Какого хрена?! — заорал главарь. — Ты что творишь, кретин?!

— Мать твою… — заскулил поджаренный, его голос дрожал и срывался.

Сжавшись в пружину, я перехватил нож поудобнее. Теперь они знают, что здесь «пассажир». Теперь они ворвутся и…

Но ворваться они не успели.

Едва затихло эхо от разряда, как тишину вспорол новый звук. Влажный, хлюпающий. Будто кто-то уронил мокрую тряпку на бетон. Следом — стук падающего тела.

— Придется дуть… — насмешливый голос просочился сквозь щели убежища.

После — размытое пятно, смазанный росчерк в воздухе.

Щель в стене стала единственным окном в этот хаос. Знакомый ублюдок — тот, кого только что удалось знатно поджарить — пытался подняться, держась за обугленную конечность. Внезапно его голова испарилась. Точнее, отделилась от плеч с такой скоростью, что глаз даже не успел зафиксировать полет.

Грянула беспорядочная стрельба — паническая, в никуда. Несколько залпов превратили это в симфонию смерти: вопли, хрипы, треск металла и костей. Всё закончилось за несколько ударов моего сердца. Густой, медный запах крови просочился даже в мою нору.

— Вылезай из своей электрической мышеловки, — раздался тот же мужской голос.

Кишки превратились в лед. Я даже не успел придумать как умирать. Смятую стену моего укрытия, ту самую, которую мародер ковырял ломиком, просто оторвали. Не отогнули — вырвали с мясом, как мокрый картон.

Вжавшись в угол, я выставил перед собой нож. Глупо. Против того, кто стоит снаружи, это зубочистка.

— Джулиан, полегче. Это просто мальчишка, — прозвенел сверху женский голос. Мелодичный, почти певчий, и от этого ещё более жуткий.

— Да хоть младенец, — отшутился тот, кого назвали Джулианом. — Пахнет так, будто он неделю мариновался в собственном дерьме.

В следующий миг стена, к которой я прижимался спиной, отлетела в сторону с оглушительным скрежетом. Ледяные пальцы сомкнулись на моем горле, вздергивая меня в воздух, как щенка. Нож выпал из онемевшей руки.

Передо мной был он. Светловолосый мужчина с безупречной, будто высеченной из кости физиономией без единого изъяна. Из-под глухого воротника длинной, тяжелой двубортной шинели на меня уставились зенки цвета свежей крови. Только вот руки, которыми эта мразь давила мою глотку, были по локоть в чужой жизни.

Попытка вырваться из его хватки имела бы столько же смысла, сколько спор с падающей гильотиной. Мышцы мгновенно обмякли — имитация полной покорности сейчас была единственным шансом, чтобы выиграть секунды на анализ ситуации. Расчет оправдался. Почувствовав, что «дичь» перестала брыкаться, агрессор разжал хватку. Удар коленями о землю вышиб из меня остатки духа. Легкие судорожно, со свистом втянули воздух, густой от гари и металлического привкуса крови.

Джулиан скосил глаза на мой разбитый контейнер, на оголенный провод, потом снова на меня.

— Надо же, зубастый засранец. С огоньком встречаешь гостей.

— Он… сам полез, — прохрипел я, захлебываясь воздухом, но упрямо выдерживая взгляд этих жутких, налитых кровью глаз. Джулиан коротко, презрительно хохотнул.

— Обожаю дерзких. Будет по-настоящему жаль выдирать твой позвоночник…

Неожиданно на его идеальной роже проступило удивление. Затем — недоумение. Он посмотрел на меня так, будто я, наглый таракан на его простынях, внезапно заговорил о философских доктринах.

— Рэм, этот кусок дерьма… странный, — бросил Джулиан, не разрывая со мной зрительный контакт. — Тебе стоит взглянуть.

Я кашляя скосил глаза. К нам приближалась девушка. Она скользила над землей, игнорируя неровности ландшафта, будто гравитация для нее была лишь рекомендацией. Фарфоровая кожа, пепельные волосы и глаза — два рубина в глубокой оправе. Строгое платье-футляр из плотного темного шелка с закрытыми плечами облегало её фигуру, подчеркивая безупречную плавность движений. В руке, как дамскую сумочку, она небрежно держала «Глушилку» — дорогущий, научный стазис-контейнер, которые мне доводилось видеть только на картинках.

Девушка остановилась в двух шагах от нас. Её взгляд стал физически ощутимым, словно мне в виски вкручивали саморезы.

— Любопытно, — прошептала Рэм, склонив голову набок, как птица. — Я… соскальзываю.

Зрачки девушки расширились, пожирая радужку. Она пыталась прожечь меня взглядом, вскрыть черепную коробку без скальпеля. А я, как идиот, не мог отвести глаз. В её лице, сквозь брезгливость, отчетливо проступал голодный исследовательский зуд.

— Невозможно, — фыркнул Джулиан.

— Но это так, — она сделала шаг вперед. — Кто ты?

Вопрос повис в мертвой тишине, разбавляемой только треском горящих обломков. Я молчал, понимая, что моя жизнь зависит от того, насколько им понравится ответ…

— Язык проглотил или мозг от страха отказал? — Джулиан зевнул, всем видом показывая, как ему наскучила эта возня. — Отвечай, падаль.

— Отказал, — прохрипел я, растирая шею. — Пытаюсь понять, какая версия правды оставит меня в живых.

На пару секунд они замерли. Джулиан заржал — коротко, лающе. Уголок губ девушки дрогнул, но глаза остались ледяными.

— Начни с фактов, — приказала она. — Что ты видел? Как оказался в контейнере?

К чему этот фарс? Очевидно же, что путешествовал на дирижабле «зайцем».

— Залез на «Фаэтон» в Куртова. Прятался здесь. Потом удар, падение. Когда очухался, те ублюдки уже резали выживших. Говорили, что у них мало времени. А потом… — кивнул на гору трупов за их спинами, — …пришли вы и устроили мясную лавку…

— Зачем полез на борт? — перебила она. — Бежал от кого-то?

В голосе Рэм был странный интерес, но я пока не мог уловить его суть, оттого не знал, стоит ли врать. Ведь в Куртова мне светит только пеньковый галстук.

— У меня были веские причины исчезнуть, — Пожал я плечами, стараясь выглядеть безразлично. — Решил, что за Мглой искать не станут.

— Бежать от проблем сюда? — Джулиан усмехнулся, обнажив зубы, которые показались мне слишком острыми. — Восхитительно глупо. Или отчаянно. Имя?

— Настоящего не знаю. В приюте был номер 73. На улицах — Нырок. «Вэйкор» придумал сам. Выбирайте, что нравится.

— Что думаешь, Рэм? — холеный ублюдок повернулся к спутнице.

Та морщила свой идеальный носик. То ли от меня так несло, то ли ее мозг скрипел от напряжения.

— Ныр… Вэйкор? — ее голос лязгнул металлом.

— …Да.

— Хорошо, Вэйкор. А теперь стой смирно.

Она сняла перчатку. Обнаженная ладонь — неестественно бледная, с просвечивающей сеткой голубых вен — метнулась к моему лицу.

Ледяные пальцы обхватили мой череп. Большой палец вдавился в висок, словно она собиралась выдавить мне глаз.

— Не сопротивляйся, — шепнула она. — Я просто… загляну.

В следующую секунду мне показалось, что в ухо залили кипящий свинец. Мир дернулся и поплыл. Я почувствовал чужое присутствие — скользкое, липкое щупальце, которое бесцеремонно продиралось сквозь мои мысли, вороша память, как кучу гнилого тряпья. Меня скрутило от тошноты.

И тут её сытая прогулка по моим мозгам накрылась медным тазом.

Девушка вдруг замерла. Её идеальное лицо исказила судорога, словно она надкусила что-то живое и ядовитое. Щупальце в моем мозгу дернулось, пытаясь отпрянуть, но было поздно.

— Чт… — начала она, но голос сорвался на визг.

Внутри проснулся ответный гул. И это пугало больше всего — звуки точно не принадлежали моей голове. Сознание накрыло вибрирующим инфразвуком какого-то колоссального, невидимого механизма. В уши с размаху ударил скрежет миллионов невидимых шестеренок, перемалывающих всё в пыль, вой ветра в бесконечных шахтах и давящее дыхание самой породы. Хрен знает, откуда в моей башке вообще взялись эти образы, но они транслировались напрямую в синапсы, выжигая остатки здравого смысла. И судя по тому, как отшатнулась Рэм, для неё этот ментальный выплеск стал глотком чистого, концентрированного безумия.

— Прекрати! — взвизгнула Рэм, хватаясь за виски.

Раздался влажный, тошнотворный хруст — будто внутри её носоглотки лопнул перезрелый фрукт.

Её голова мотнулась назад. Из левой ноздри толчком, как из пробитой гидравлики, выплеснулась густая, почти черная струя крови. Она заляпала её безупречный воротник, расплываясь безобразными кляксами. Но хуже всего были глаза. Капилляры не выдержали давления и белки мгновенно залило алым, превращая взгляд в сплошное кровавое месиво. Из уголков глаз потекли красные дорожки, смешиваясь с тушью, превращая лицо прекрасной, фарфоровой куклы в маску плачущего монстра.

— Рэм! — Джулиан оказался рядом с ней смазанным рывком.

Девушку била крупная дрожь. Она согнулась пополам, её рвало кашлем.

— Убери его! — булькнула она, сплевывая на камни вязкий сгусток слюны пополам с кровью. — Шум… там внутри…!

Меня самого мутило. В ушах стоял звон, а носом пошла кровь — отдача от её «вторжения». Я вжался в искореженный металл контейнера, глядя на то, что сотворил, сам не понимая как.

Джулиан медленно повернул голову ко мне. В его взгляде больше не было ни скуки, ни насмешки. Только бешенство и… опаска. Так смотрят на кусок урана, который по глупости достали из реактора голыми руками.

— Что ты с ней сделал, выродок? — голос стал тихим, рокочущим от угрозы.

— Я… я ничего не делал! — прохрипел в ответ, вытирая лицо рукавом. — Ни черта не понимаю!

Гул утих, оставив в черепе только звон и полное непонимание того, откуда в мозгах взялась эта камнедробилка, превратившая девицу в кровавый фонтан. Смертельно хотелось верить, что это разовый глюк, а не начало конца, потому что с такой «музыкой» внутри, меня точно пустят на фарш.

— Результат тот же, Джулиан, — прошептала Рэм, выпрямляясь. Девушка выглядела жутко: красные слезы, окровавленный рот, безумный взгляд. Она дрожащей рукой размазала кровь по щеке. — Мой «Импульс»… он провалился туда и его перемололо… Не трогай его!

— Ментальный щит? — Джулиан с опаской сделал шаг ко мне.

— Нет. — Рэм сплюнула еще один сгусток. — Скорее это… токсичная, агрессивная среда. Там стоит такой грохот, Джу… Будто жуют металл. Если бы задержалась еще на секунду, мой мозг разорвало бы в труху.

Она посмотрела на меня. Теперь в её взгляде был суеверный ужас вивисектора, который вскрыл крысу, а внутри обнаружил тикающую бомбу.

— Мы не можем его здесь бросить, — хрипло сказала она. — И мы не можем дать ему уйти. Отец должен узнать об этом.

— Тащить этот фонящий кусок мяса к нам? — Джулиан брезгливо скривился, глядя на то, как кровь продолжает капать с её подбородка на камни. — Ты вся течёшь, Рэмилия. Ты уверена, что это не заразно?

— Я регенерирую, — отрезала Рэм, хотя её голос дрожал. — Но такого я не видела даже в «Черных Архивах». Он… резонирует.

— Резонирует с чем?

— С чем-то очень глубоким. И очень голодным. Джу, ты понимаешь?

— Только отчасти. Давай без твоих научных дебрей, Рэмилия. Ты сейчас о «нерожденных»? — Джулиан явно терял терпение.

— Или о чем-то новом.

— И что ты предлагаешь?

— Давай оставим его в Копьево. Там он не умрет, а я смогу вернуться позже. — предложила девушка, подняв руку в примирительном жесте.

— Я и здесь не умру, просто отвалите от меня. — выпалил в ответ нахмурившись.

— Помолчи, мальчик, — ответила Рэм. Тон был такой, что челюсть захлопнулась сама собой.

Меня не убьют. Пока. Эта мысль позволила мне разжать сфинктер. Я снова начал анализировать. Несколько вооруженных головорезов превращены в паштет за десять секунд. Джулиан двигался быстрее, чем глаз мог уловить. На них ни капли пота, ни одышки, ни грязи. Бледная, светящаяся кожа. Изо рта не идет пар, хотя воздух здесь холодный.

Смертоносное изящество движений. Мгновенная регенерация. Полное, абсолютное безразличие к остывающему мясу у ног. И глаза, которые в полумраке обломков странно, жутко бликуют рубиновым огнем.

Вампиры?

Твою мать. Из каких пожелтевших книжонок в мягкой обложке вылезла эта фантасмагория? В этом дерьмовом мире не хватало только кровососущих монстров из бабкиных сказок. Магия, проклятия, чеснок и осиновые колья — серьёзно? Но глядя на эту парочку, в голове стучала одна хмурая мысль: мистикой здесь и не пахло. Какой-то агрессивный вирус, передовая, пугающая до усрачки биология или секретные штаммы генной инженерии… Что угодно из этого научного дерьма, но точно не мистика…

— Нет. Я не собираюсь нести этого ублюдка. — голос Джулиана звучал ровно, потом он повернулся ко мне и указал направление. — Копьево на северо-западе. Если поторопишься, будешь там через несколько часов.

— Разберусь, — прохрипел я.

Джулиан лишь хмыкнул и продолжил:

— У этих ублюдков был транспорт. Какие-то ведра на гусеницах, стоят за той грядой.

— Я вернусь через пару дней, — перехватила инициативу девушка. — Не смей уходить из шахтерского города. Мы найдем тебя везде. Особенно теперь, когда знаем твой запах.

Будто у меня был большой выбор… В ответ я медленно кивнул, не отрывая от нее взгляда. Даже с окровавленным лицом она была пугающим произведением искусства. А я — грязью под их сапогами. Рэмилия, словно прочитав эту мысль — а может, так оно и было, — неуверенно кивнула в ответ.

Они отвернулись и просто исчезли. Растворились в серой дымке, оставив после себя лишь смазанный образ.

Я остался один. Избитый, уставший, посреди кладбища разбитых надежд и кучи трупов.

Сначала — ресурсы. Потом — страдания.

Первым делом пополз к обломкам пассажирской каюты. Там лежало тело того самого толстяка в дорогом камзоле.

— Тебе это уже не нужно, — раздался мой шепот в тишине, пока руки стягивали с него тяжелый, подбитый мехом плащ.

Ткань была порвана на спине и пропитана гарью, но она все еще хранила тепло и не была залита кровью. Закутавшись в него, почувствовал, как дрожь немного отступает. Теперь карманы.

Внутри кожаного бумажника толстяка обнаружилось настоящее сокровище: плотная пачка купюр. Быстро пересчитал их грязными пальцами. Восемь новеньких, хрустящих «кешей». Серьезные деньги.

Затем переключился на мародеров. С этими не церемонился. Обыскивал быстро, жестко, выворачивая карманы и срезая кошели. У рядовых бойцов улов был пожиже, но полезнее в мелочах. Горсти монет перекочевали в карманы. Я считал на ходу: десять, двадцать… тридцать восемь… почти сорок «зубцов». Этой мелочи хватит на взятки, еду и ночлег в любой дыре, где не принимают крупные банкноты. Но мне нужно было оружие. Мой нож — это хорошо, но против арбалета или пистолета он не пляшет.

У одного из амбалов, чья грудь превратилась в месиво после удара Джулиана, нашелся «Молот» ПР-4.

Я взвесил этот крупнокалиберный револьвер в руке. Тяжелый, надежный кусок металла. Останавливает клаттера, пробивает среднюю броню. Мечта любого вышибалы. Покачав головой, швырнул его в грязь. Слишком громоздкий. Он оттянет мне штаны, его не спрячешь под курткой, а отдача вывихнет кисть. Я не солдат и не штурмовик. Нужно что-то другое. Вернулся к телу главаря. В сапоге, в потайном кармане, нащупал то, что искал.

— Иди к папочке, — ухмыльнулся я, вытягивая находку.

«Крести». Маленький, угловатый четырехствольный пистолет. Никаких барабанов, никакой автоматики. Просто блок из четырех коротких стволов, взводной курок и спуск. Грубая, но безотказная механика. Отщёлкнул фиксатор, проверяя заряд. Все гнезда полные. Калибр 7мм «Осколок». Патроны слабые, бронежилет не пробьют, но пуля сделана так, чтобы кувыркаться в мясе, разрывая рану. Это оружие последнего шанса. Оружие шулеров, шлюх и крыс вроде меня. Бесполезное в перестрелке на дистанции, но смертельное, когда ты стреляешь в упор, глядя врагу в глаза.

Сунул «Крести» за пояс, под рваный свитер.

Напоследок проверил внутренний карман куртки главаря. Там обнаружился кисет с табаком, маленькая фляга с дешевым спиртом и, главное — жестяная коробочка.

Открыл её дрожащими пальцами. Три ампулы с мутной желтой жидкостью. Армейский стимулятор. Судя по маркировке — какая-то дрянь вроде «Берсерка». Выжигает нервы, сажает сердце, но поднимает на ноги даже мертвых. Не раздумывая, загнал иглу прямо в бедро, через ткань плаща и штанину.

Мир взорвался вспышкой боли, а потом стал кристально четким, словно кто-то протер запыленное стекло. Усталость исчезла, загнанная в дальний угол сознания химическим пинком. Сердце застучало как паровой молот, разгоняя по венам горячий, злой драйв. Я встал, поправил трофейный плащ. Теперь дойду. Точнее — доеду.

Транспорт нашелся там, где и сказал Джулиан. Старые, видавшие виды «Хафф-траки» — тяжелые полугусеничные байки. Котлы были ещё теплые. На одном из них замка зажигания не было — ублюдки не заморачивались с безопасностью. Я отдернул панель, нашел нужные провода. Руки двигались сами, вспоминая уроки Хэмлока. Искры, треск, и движок «Хафф-трака» чихнул черным дымом, оживая с утробным рокотом. Запрыгнул в седло, чувствуя вибрацию машины всем телом. Восемь кэшей, полсотни зубцов, ствол за поясом и колеса под задницей. Всё не так дерьмово.

Рычаг вперёд. Эта дрянь рванула с места с такой неистовой силой, что плечи едва не вылетели из суставов. Гусеницы скрежетали, машину вело влево — видимо, один трак был поврежден. Пришлось навалиться всем весом, чтобы выровнять курс.

Это был мир, который я не знал. И первое, что почувствовал по-настоящему — это ветер. Он бил в лицо, трепал мои рваные тряпки, лез за шиворот, но, черт возьми, это был ветер свободы. Смешанный с привкусом дешевого табака, спирта и химического безумия в крови.

Вокруг простиралось плато. Никаких трупов, никакой вони Куртова. По бокам иногда проплывали невысокие, обветренные скалы, но они больше не давили. Простор. После тесного контейнера это слово ощущалось физически. А небо… Наконец-то не копоть. Все небо было затянуто ровной, сероватой дымкой, будто разбавленное молоко. Отголоски Мглы. Солнце сквозь эту пелену казалось бледным кругляшом, дающим мягкий, рассеянный свет без теней. «Хафф-трак» набирал скорость. «Берсерк» в крови пел песню всемогущества, но где-то на задворках сознания, под слоем химии, шевелился липкий, первобытный ужас.

Cлишком много пустоты. Ни стен, ни потолка. Только серая муть сверху, в которую можно упасть и падать вечно. Я вцепился руками в руль до побелевших костяшек, не только чтобы удержать байк, но и чтобы удержаться на этой планете.

Я был один. Впервые за долгое время. И это была не привилегия. Это было испытание.

Вдавил рычаг газа до упора, пытаясь обогнать собственный страх. Впереди ждало Копьево.

«Хафф-трак» пришлось бросить в паре километров от окраин. Лишние глаза и вопросы сейчас ни к чему. Ожиданий от этого захолустья — ноль, но, как ни крути, это первый населенный пункт по другую сторону мира.

Расчет был на классический набор дна: пять покосившихся лачуг, дыра в земле, которую местные с пьяной гордостью именуют «шахтой», и единственный кабак с паленым пойлом. Но реальность грубо сломала шаблон. Вместо унылой равнины над городом нависал странный, чужеродный холм. Два острых каменных шпиля торчали из него вверх, словно гигантские клыки, прорвавшие плоть земли. Именно там, в этой зловещей каменной пасти, и располагалась шахта. Гора выглядела больной, неправильной, будто её вырезали из другого, куда более мрачного мира и вставили сюда по ошибке. Впрочем, ошибка оказалась на руку: у подножия «клыков» теснились не пять жалких хибар, а добрые две сотни домов. Это меняло дело. В такой толпе раствориться куда проще, чем в пустом поле.

Тело, правда, было против любых планов. «Берсерк» выветривался из крови, и отходняк накрывал тяжелой волной. Мышцы ныли, будто их жевали, а в ушах до сих пор стоял тошнотворный скрежет падающего «Фаэтона» и предсмертный вой тех, кому фортуна улыбнулась меньше. И это не считая компании кровососов и индустриального ада в башке. Событий последних суток хватило бы на пару роскошных некрологов и добрый десяток пожизненных сроков, так что сейчас мне жизненно необходимо лишь три вещи: найти угол, где можно провалиться в небытие без риска проснуться с лишней дыркой в горле, раздобыть шмотки взамен моих пропитанных чужой требухой лохмотьев, и — самое главное — милосердная, абсолютная тишина.

Прогулявшись по Копьево, нашел купальню и пошёл смывать страх, смрад и грязь. Густой пар, казалось, вычищал из легких привкус горелого масла и копоти. Пришлось драть кожу мочалкой до тех пор, пока она не вспыхнула багровым огнем, словно надеясь смыть саму память о последних происшествиях. Плечо, встретившееся в полете с броней собственного металлического гроба, отзывалось тупой, пульсирующей болью, но кости, по крайней мере, решили остаться целыми.

За всё удовольствие банщик потребовал три зубца. Высыпал на стойку горсть мелких, щербатых монеток — сущие копейки. Основное богатство, доставшееся мне от мародерства, тяжестью оттягивало карман: восемь полновесных гешей.

Для какого-нибудь напыщенного сноба из элиты, привыкшего расплачиваться идеальными, сияющими люменами, это была пыль — даже на одну их «чистую» монету не разменяешь. Но здесь, среди простофиль, арифметика была другой, более жестокой. Один геш рассыпался на сотню зубцов, а это означало тридцать таких вот купален или гору горячей еды. Я невольно усмехнулся, вспомнив старого хрыча Сайлара. За один такой геш — ну, может, за два, если заказ был особо жирным — он готов был из кожи вон вылезть. Мы на эти крохи потом всей бандой неделю ели не помои, а что-то похожее на еду, и затыкали дыры в нашей проржавевшей Котельне.

А теперь у меня их восемь. Целое состояние для «мертвеца».

Потом была жратва. Купил себе место в ночлежке и набил брюхо в таверне. Еда исчезала во рту, почти не зная зубов. Словно лютый зверь, я давился горячим варевом и яростно кромсал мясо, набивая нутро до тех пор, пока кожа на животе не натянулась как барабан. Первый раз за хрен знает сколько времени чувствовал себя… почти человеком. Не загнанной швалью, а просто пацаном, у которого полный желудок и чистая задница. И был рад этому. По-настоящему.

Набив брюхо и немного придя в себя, я снова вспомнил, что в своих лохмотьях выгляжу как ходячий призыв к ограблению. Мне нужно было снаряжение. Не блестящее и новое, а то, что позволит слиться с серой массой этого мира.

Свернул в переулок, где воняло сыростью и старой кожей. Лавка старьевщика «У Грызлы» не имела вывески, только прибитый к двери ржавый шлем с дырой в виске. Доходчиво.

Внутри было тесно, как в обувной коробке, и пахло примерно так же. Полки ломились от барахла, снятого с тех, кому оно больше не понадобится. За прилавком, заваленным хламом, сидел сам хозяин — тощий, с желтым лицом и бельмом на левом глазу. Он напоминал стервятника, который уже пообедал, но не прочь клюнуть ещё разок.

Я бросил на прилавок горсть монет. Звук металла о дерево заставил его единственный живой глаз блеснуть интересом.

— Мне нужно одеться, — сразу перешел к делу. — Бегать, ползать, драться. И спать на камнях.

Грызла хмыкнул, обнажив гнилые зубы, и махнул рукой в сторону сваленных в кучу вещей.

— Вон та куча свежая. Вчерашний караван не дошел до перевала. Выбирай.

Сайлар как-то сказал: «Бери то, что не жалко выкинуть, но то, что может спасти тебе жизнь». Шагнув к горе одежды, я начал рыться. Штаны нашлись быстро — цвета мокрого асфальта, из грубой парусины, усиленной на коленях вставками из вареной кожи. На бедре темнело бурое пятно, которое уже не отстирать, но ткань была целой. Двойная строчка. Пойдет.

Следом выудил дублет. Тяжелый, из кожи саламандры. Предыдущий владелец явно не экономил на защите, хоть она его и не спасла — на левом плече был глубокий порез, но подкладка почти не пострадала. Проверил пряжки — медь, надежно. Внутри нашлись потайные карманы. Идеально для контрабанды или последнего аргумента в споре. Сапоги пришлось поискать. Большинство были либо дырявыми, либо гигантскими. Наконец, я вытащил пару высоких, на толстой подошве с агрессивным протектором. Носки обиты железом — весомый аргумент в драке. Сунул ногу внутрь. Чуть великоваты, но с портянкой будет в самый раз.

— Оружие? — каркнул старьевщик, наблюдая, как я натягиваю обновки.

Подошел к бочке, из которой торчали рукояти мечей, топоров и дубинок. Ржавчина, зазубрины, дешевка. Копнул глубже, на самое дно, туда, где обычно лежит самое интересное. Пальцы наткнулись на холодную сталь.

Стилет. Длинное, хищное, трехгранное лезвие, созданное исключительно для того, чтобы пробивать плотную ткань и входить между ребер. Никакой заточки, только острие иглы. Рукоять была обмотана шершавой кожей.

— Этот. И ножны к нему. И вон тот рюкзак.

Грызла выложил на прилавок потертый кожаный подсумок и тощий вещмешок.

— Двадцать пять зубцов за всё. Куртка почти новая, жмурик, судя по всему, в ней и дня не проходил.

— Двадцать. На штанах пятно, а на куртке дыра.

Старик прищурился, взвешивая мою наглость, потом кивнул.

— Двадцать. Деньги вперед.

Пока он, слюнявя палец, пересчитывал монеты, отвернувшись к лампе, я заметил на краю прилавка маленькую коробочку. Кремни, огниво и моток тонкой, как волос, но прочной проволоки. Набор для выживания. Или для установки растяжек.

Моя рука двигалась сама по себе. Рефлекс, вбитый годами жизни в Куртова. Плавное движение, тень накрывает предмет, и вот он уже скользит в рукав нового дублета.

Старьевщик повернулся, сгребая деньги в ящик. Я стоял смирно, с пустыми руками и честным лицом.

— Вали отсюда, парень, — просипел он. — Пока я не передумал насчет скидки.

Снаружи меня ждал прохладный воздух, который пришлось втягивать в легкие почти с жадностью, пытаясь перебить странный привкус во рту. Обновка облепила тело плотным панцирем, непривычно сдавливая плечи и источая густой коктейль из запахов свежего воска, дорожной пыли и чьей-то чужой, безвременно прерванной жизни. На бедре успокаивающей тяжестью налился стилет в ножнах. Однако главный козырь требовал тишины и отсутствия лишних глаз. Я не стал задерживаться на людной улице и, ссутулившись, юркнул в ближайшую глухую подворотню, пахнущую сыростью и гнилыми досками. Убедившись, что за мной никто не следит, прижался спиной к стене и достал из кармана «Крести». Кургузый, четырехствольный ублюдок, маленький и надежный.

Мой контраргумент.

Под закатившимся рукавом дублета закипела работа. В ход пошли обрезки кожаных ремней, которые выпросил у торгаша, и пара жестких пряжек. Пришлось повозиться, затягивая кожу на предплечье до хруста, ловя ту грань, где вены еще пульсируют, но кустарная упряжь уже сидит как влитая. Пистолет прильнул к внутренней стороне руки, готовый в любой миг сорваться с привязи.

Холодная сталь скользнула глубже под манжет, становясь новой костью поверх живой, дрожащей плоти. Снаружи рукав хранил предательскую пустоту, лишь едва заметно натянутая ткань выдавала наличие «жала». Резкий, хлыстовой взмах кистью — и рукоять послушно прыгнула в ладонь, будто всегда там и была.

Идеально.

Четыре ствола. Четыре свинцовые осы для стрельбы в упор, когда враг думает, что ты безоружен.

Спасительная темнота в углу таверны позволила стать невидимкой и обратиться в слух. Местные аборигены чесали языками о засухе, грабительских пошлинах да чьей-то гулящей жене — отборная, скучнейшая херня. И это было прекрасно. Унылый треп означал одно: здесь и слыхом не слыхивали о грохнувшемся дирижабле. Безопасность. Пусть зыбкая, пусть на время, но безопасность. А подслушанная болтовня двух возчиков прояснила расклад по навигации: до Подшпилья отсюда переть и переть. Две сотни километров строго на север.

Пока прикидывал в голове, сколько времени потребуется на путь отсюда до Подшпилья, мое внимание привлек скрипучий голос старого, через слово кашляющего деда сидящего через один стол. Он вещал паре зеленых юнцов, которые слушали его, развесив уши.

— …а вы думаете, Мгла — это просто туман? Ха! — старик смачно отхлебнул пива. — Мгла, сопляки, она живая. И обидчивая. Был у нас тут один, Одноглазый Йорген. Ублюдок и хвастун, каких свет не видывал. Так вот, этот Йорген однажды пропал на три дня. Все решили — сгинул, дурак, пошел удачи искать к кромке Тумана, да и шагнул в неё. А на четвертый день он вернулся.

Старик сделал паузу, наслаждаясь их вниманием.

— Возвращается, а глаза у него… то есть, глаза-то уже нет. На его месте — дыра. А в дыре этой — клубится серый дым, точь-в-точь как сама Мгла. И не рассеивается. Он тогда всем заливал, что Туман его «выплюнул». Мол, не понравился он ему на вкус. Рассказывал про пещеры из стекла и перевёрнутый мир, про слепых, гигантских червей, что плавали по воздуху, словно в пруду… Молодежь ему верила, бабы жалели, а трактирщик наливал бесплатно. Целый месяц он был местной звездой.

Юнцы восхищенно выдохнули. Я же мысленно усмехнулся. Старик наклонился к ним и заговорчески понизил голос до прокуренного баса:

— А правда в том, сопляки, что никакой Туман его не выплевал. Проигрался он в кости заезжему рудокопу. Тот ему и вышиб глаз горлышком от бутылки. А историю про Мглу Йорген выдумал, чтобы его не считали жалким лузером. Я-то знаю, я в той драке ему второй глаз чуть не подбил.

Отхлебнув свое горячее пойло, ухмыльнулся: вот оно. Всегда есть простая, вонючая правда, спрятанная за красивой брехней.

— А что с ним стало потом? — спросил один из юнцов.

Старик пожал плечами, и его лицо снова стало серьезным.

— А вот это, сынок, самое интересное. Через месяц ему все это надоело. Бесплатное пиво кончилось, истории приелись. И однажды ночью он просто встал и пошел. Прямо к Туману. Его видели у кромки. Говорят, он заглянул в серую пелену своим единственным глазом, потом дырой, где был второй… и шагнул внутрь. На этот раз Мгла его уже не выплюнула.

Он допил кружку. — Видать, не любит она, когда про нее врут.

Лимит на байки был исчерпан. Нора ждала, организм требовал отключки.

Нет ничего.

Ни тела. Ни боли. Ни холода, ни вкуса. Осталась лишь точка. Искра сознания, зависшая в бесконечной, чернильной пустоте. Тишина здесь была не отсутствием звука, а материей. Плотной, давящей, абсолютной. И в этой пустоте — полное, звенящее одиночество.

А потом я начал слышать. Нет. Не слышать. Получать.

Информация. Она лилась прямо в мозг, обходя все органы чувств. Это было чьё-то сознание, разум, мысли?

Он не говорил словами. Архитектуры узлов. Геометрии незримого. Средоточия потоков.

Передо мной, в этой пустоте, разворачивались его смыслы. Я видел, как из математической абстракции рождались спирали цветных бликов, похожих на звёздные скопления, как сплетались в тугой узел законы, которые считаются незыблемыми. Тепло. Холод. Свет. Тьма. Все это было лишь побочным эффектом, строчкой или мыслью в бесконечном потоке информации, который сущность без устали диктовала сама себе.

Мой разум… крошечный, человеческий разум трещал по швам. Казалось, череп сейчас расколется, не выдержав давления этого знания. Пытался закричать, но у меня не было рта. Пытался закрыть глаза, но у меня не было век. Пытался заткнуть уши, но суть этого была уже внутри. Оно было во мне, оно было всем. А я — ничем. Лишь крошечным, случайным слушателем вечной трансляции. И в этот момент, на пике моей агонии… он «замолчал». Впервые за «вечность», о которой я и не подозревал, трансляция прервалась. Пустота замерла в ожидании. И эта новая тишина была в тысячу раз страшнее, чем бесконечный Голос.

Пробуждение вышло дерганым: рывок на матрасе и жадный глоток спертого воздуха. На долю секунды старые трещины на потолке вспыхнули, сложившись в идеальную, светящуюся схему векторов и нагрузок. В мозгу тут же всплыла вся подноготная: где прогнила балка, какой вес выдержит и сколько ей осталось до краха. Еще одно моргание, встряска головой, чтобы выбить дурь, — и наваждение сдохло. Снова просто грязная побелка. Ладонь механически отерла лицо. Мокро. На пальцах — кровь. Темная, густая дрянь, медленно капающая из носа на застиранную простыню.

— Прекрасно, — пробубнил сам себе. — Просто охренительно.

Не знаю, что за хтонь лезла в башку, но ощущение было такое, будто меня вывернули наизнанку через глазницы, а потом небрежно запихали обратно, перепутав пару деталей. От греха подальше проверил штаны — не обделался ли я от такого «контакта». Пронесло. Хоть одна хорошая новость.

Кое-как остановив кровь куском ветоши, сел на край кровати, уставившись в темноту.

Что это было? Последствия удара головой при крушении? Галлюцинации? Какого чёрта со мной происходит? Уснуть снова не рискнул. Остаток ночи просидел в углу, слушая лишь бешеный стук собственной крови в висках, и ожидая, что этот ритм снова взорвется чужими смыслами. Но в голове было тихо.

Зато заговорило мое тело.

Второй день в этой заднице мира начался не с кофе, а с животного страха. Он пришел задолго до рассвета, сменив ночной кошмар на вполне реальное, липкое чувство опасности. То самое мерзкое ощущение, когда желудок скручивает в узел, а каждый скрип половицы за стеной звучит как приговор. Были попытки списать это на нервы, на пережитый стресс, на грёбаное ожидание… Но нутро не обманешь. Крысиная чуйка орала благим матом, требуя действия.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я подошел к слуховому окну своего чердака. Городок внизу напоминал гниющую тушу, только начавшую куриться утренним туманом и вонью помоев. И вот, в эту серую, сонную массу, с юго-востока вошли инородные тела.

Их было трое. И они выделялись на фоне местных работяг так же, как скальпель выделяется в куче ржавых гвоздей.

Слишком ровные спины для тех, кто привык гнуть горб в шахтах. Слишком уверенный шаг — хозяйский, пружинистый. Особенно выделялся тот, что шел в центре. Он буквально сканировал улицу. Его взгляд скользил по окнам, дверям и лицам редких прохожих, просеивая их, как старатель руду, отбрасывая пустую породу в поисках золотой жилы. Или, в моем случае, в поисках проблемной задницы по имени Вэйкор.

«Отсеивает пустую породу»… Тьфу ты. И откуда только лезет этот пафосный бред? Перебрал с архивными чертежами, называется. Хэмлок бы, наверное, гордился таким прилежным учеником. А вот в желудке от собственной поэтичности нарастал отчетливый рвотный позыв.

Одежда на них была добротная — плотная кожа, укрепленная вставками, скрывающими жизненно важные органы, но не сковывающая движений. Бурые плащи, пропитанные пылью дорог, и маски, скрывающие нижнюю часть лица. Стандартный набор для тех, кто не хочет запоминаться, но при этом плевать хотел на скрытность.

Как они нашли меня так быстро? Я же не оставлял следов. Или оставлял? Может, им нужна вовсе не моя шкура, а те двое, что устроили кровавое представление? Или эти выродки хотят вернуть тот груз, который парочка кровососов вытащили из брюха мертвого «Фаэтона»? Хмыкнув, я отошел от окна. В копилку моих проблем только что с грохотом упала еще парочка слитков свинца. Отдохнул, называется. Выспался. Спасибо тебе, вселенная, за твое неизменное чувство юмора.

Сеть плелась по стандартному тарифу: пара монет за твою шкуру. Чёртов торговец, а потом и жирный трактирщик, которому вчера заплатил за этот угол, сдал меня с потрохами. Дешевые люди.

Ситуация паршивая. Инициатива таяла с каждой секундой. Окно, подготовленное к побегу, манило свободой, но шаги за дверью стихли слишком близко. Рама старая, петли ржавые — пока буду корячиться и перелезать через подоконник, в спину точно прилетит болт или пуля. Подставлять спину, застряв в проеме — самоубийство. Пришлось сменить тактику: сначала — угроза внутри, потом — рывок наружу.

Дверь распахнулась. В проеме нарисовался один из тех уличных псов.

— Стой на месте, — выплюнул ублюдок, сокращая дистанцию. Он заявился один.

Левое предплечье оттягивала тяжесть «Крести». Одно движение — и четыре пули превратят лицо ублюдка в решето. Быстро. Надежно. Но разум, ударил по тормозам. Выстрел в этой деревянной коробке прозвучит как удар колокола. Грохот переполошит всю округу и, что хуже, сразу даст сигнал другим псам, которые наверняка ждут внизу или на улице. Непозволительная роскошь. Шум — это верная смерть. Нужно работать максимально тихо. Грязно и наверняка.

Он ждал, что мелкий сопляк наложит в штаны. Почти угадал.

Ублюдок уверенно шагнул навстречу, протягивая руку в попытке схватить за мой воротник. Оружия в руках нет. Идиот… Собственное тело картинно «поплыло» вниз, изображая паралич воли. Враг ухмыльнулся, купившись на спектакль, но колени сгибались не для мольбы. Дистанция с землей сократилась до минимума. Пальцы с силой проскребли по гнилым половицам, собирая в горсть весь мусор, скопившийся там за годы: пыль, песок, мелкую щепу. Резкий взмах снизу вверх — и серое облако полетело прямо в прорези его маски. Он дернулся, захрипел и инстинктивно вскинул руки к лицу, на долю секунды теряя контроль. Этой секунды хватило. Я пружиной выстрелил вверх, выходя из приседа. Всю силу, всю инерцию, весь накопившийся страх — в один грёбаный удар. Правая рука со стальным стилетом, который я до последнего прятал в рукаве, хищно взмыла в воздух.

Удар пришелся точно в цель. Трехгранное лезвие вошло в кадык с влажным, тошнотворным чавканьем. Из его пасти и рваной раны толчками пошла темная кровь. Запах крови был чертовски странный: он не бил в нос привычным железом, а отдавал какой-то резкой, сладковатой химической дрянью. Доносились сдавленные хлюпающие звуки — ублюдок пытался вдохнуть, но лишь захлебывался собственной жижей.

Маска съехала набок, и его глаза полезли из орбит, уставившись на меня со смесью ужаса и непонимания.

Что-то было не так. Слишком… просто?

За сбившейся маской, я увидел грубо «пришитую», инородно выглядящую нижнюю челюсть. Желтая кость, скрепленная скобами, предательски торчала из-под бледной, почти прозрачной кожи.

«Что за… урод?» — пронеслось в голове.

Остальные так и не высунулись. Пока первый, оседая на пол, давился своими кровавыми соплями и скреб когтями горло, я уже перемахнул через подоконник.

Крыша. Холодный воздух. Грязь под ногами. Побег.

Возле южной окраины города я заприметил небольшой караванный стан, притулившийся в лощине. Несколько потрепанных фургонов, десятка два палаток. Маленький, хаотичный мирок, живущий по своим законам.

На привязи у столбов топталась разношерстная караванная живность. Хрупкие, высоконогие вельвичи для бешеной гонки по бездорожью не годились — слишком заметные, да и управлять ими без химических стимуляторов я не умел. Многоногие махины-литоподы, неповоротливой массой залегшие у грузовых платформ, были надежными, но чертовски медленными. Моим единственным шансом оставались клаттерхофы — сильные, выносливые бронированные твари.

План был до предела прост: угнать клаттера и во весь опор гнать на север, к Подшпилью, пока скотина не сдохнет. Раз меня так быстро нашли здесь, значит, будут искать и дальше. Нужно двигаться.

С мыслями о побеге, без спроса, в сознании всплыл её образ. Молочная кожа, будто выточенная из лунного камня. Пепельные пряди, поглощающие свет. И глаза… рубины, в глубине которых горел древний огонь.

«Тьма тебя побери, очнись, идиот. Нашел время…» Но чужая мысль не уходила. Она цеплялась, как морок. И тогда до меня дошло… это было не мое. Я никогда не тратил время на разглядывание женских лиц. У меня на это не было ни желания, ни возможности. В моем мире женщины были либо помехой, либо инструментом. А это… это было другое. Словно в кровь впрыснули сладкий, медленный яд, который не убивал, а заставлял желать общества этого прекрасного «монстра». Это не было воспоминанием. Это было присутствие. Наваждение. И я почти не сомневался в его природе. В любом случае, разбираться с этой чертовщиной буду потом.

Если ей так надо, она меня найдет…

Первое правило побега — не выглядеть так, будто ты убегаешь. Я сбавил темп, перейдя с рваного бега на быструю, деловитую ходьбу. Местные на окраине лишь лениво бросали на меня косые взгляды, но не более. Незнакомец, спешащий по своим делам, — привычная картина. Это хорошо. Лишнее внимание мне сейчас ни к чему.

И вот новая ошибка в расчетах. Слишком много глаз. Возницы, торговцы, стража, просто зеваки. Моя кража требовала хаоса. Устроить пожар, спровоцировать драку, взорвать бочку с горючим — создать дымовую завесу, под прикрытием которой можно было бы без шума стащить все необходимое.

Но это ловушка для дураков. Как и с «Крести», громкое происшествие сейчас будет маяком, который точно укажет преследователю, где моя тушка была несколько минут назад. Нет. Придётся бежать и думать по ходу дела. Я уже не раз пожалел, что бросил угнанный байк так далеко от города.

Всё, решено. Аккуратно заложив крюк и, стараясь не отсвечивать, я двинул на север, к Подшпилью. Сейчас главное — найти нормальную лежку. Какую-нибудь нору на возвышенности или глубокий овраг, чтобы упасть, перевести дух и при этом держать округу на виду. Быстрый взгляд через плечо. Чисто. Хвоста нет. По крайней мере, я их не вижу.

Надо было прикинуть шансы. Мысли, наконец, перестали скакать как блохи и выстроились в ряд. Из хорошего: я успел оторваться, и широкая степь пока за меня. Из плохого: жратвы кот наплакал. Пара кусков жесткого вяленого мяса, зачерствевшая половина лепешки да фляга воды. Дня на три, если жрать по крошкам. Дальше — слабость, и меня возьмут голыми руками. Деньги-то в кармане лязгали, да толку от них в ковыле? Можно, конечно, помолиться всем богам и вслепую сунуться на какой-нибудь хутор за припасами.

Ага, щас… У страха глаза велики, а языки — длинные. Обычным торгашам или работягам до меня дела нет, но любой случайный взгляд сейчас — это считай готовый и бесплатный донос ищейкам.

Поэтому я отмерил от тракта шагов триста и двинул по зеленке. Достаточно далеко, чтобы не отсвечивать, но достаточно близко, чтобы не заблудиться к херам. Как только на дороге мелькали силуэты — молча нырял в траву и сливался с пейзажем.

Каждый час я тормозил, шхерился и пас обстановку, гоняя мысли по кругу. На хвосте висели трое. Погоди-ка. Уже двое. С одной стороны, вдвоем они каждый куст в степи не обшарят — кишка тонка. С другой, парочка тихих профи куда хуже толпы наемников, которые топчутся и гремят на всю округу. Эти будут резать чисто, быстро и без шума.

Ближе к вечеру, когда тени вокруг стали совсем длинными, я наконец услышал глухой стук копыт. По тракту тащилась повозка…

Проклятый холод начал продирать даже во время движения. Сидя за грядой серых камней я наблюдал за ней. Паранойя заставляла вздрагивать от каждого порыва ветра. Убийцы где-то там. Ищут одинокую крысу. А крыса скоро сдохнет, если не найдет способ двигаться дальше. Видимо кто-то сжалился надо мной. Повозка была одна. Запряженная коренастым кла́ттерхофом — идеальным транспортным животным для таких мест. Повозку вел старик, судя по силуэту. Легкая добыча.

Старый хрен Сайлар вдолбил в меня ещё одно правило: «Никогда не воруй то, что не можешь оценить». Оценил: Старик, повозка, одна тварь. Вероятно, с ним баба, готовит похлебку, но её не было видно. Риск минимальный. Награда — транспорт, возможно еда, шанс добраться до большого города.

Я продолжил двигаться за ними, пытаясь не терять их из виду, дождался пока старик разобьёт лагерь у подножия невысокой скалы. Он распряг клаттерхофа, оставив его пастись на привязи.

Идеально. Я обошел их по широкой дуге, прячась за камнями. План: шум с одной стороны, кража с другой. Подобрав несколько увесистых камней и, когда совсем стемнело, швырнул их один за другим так, чтобы они с грохотом покатились по склону в доброй сотне шагов от лагеря.

Как по учебнику. Дед встрепенулся, торопливо схватил что-то похожее на увесистый дрын и, глухо ругаясь, пошел проверять.

Мой выход.

Пригибаясь к земле, скользнул к клаттеру. Животное лениво дернуло своим усом, но не испугалось. Я уже тянул руку к уздечке, мысленно прощаясь с этим стариком, когда тихий, но твердый голос заставил меня замереть.

— Даже не думай.

Голос был не старческий. И не женский. Он принадлежал девчонке. Твою мать. Где она пряталась? Медленно обернулся. В трех метрах от меня стояла она. Моя ровесница, может, на год младше. Грязноватое лицо, спутанные волосы и взрослый взгляд, не по годам. А в руках она держала небольшой, но явно рабочий арбалет. Болт смотрел мне прямо в грудь. Вся моя уверенность испарилась, сменившись злой досадой.

— Где старик? — зло прошипел я в ответ, лихорадочно пытаясь оценить обстановку. Может, успею рвануть.

— Отец пошел проверять шум, который ты устроил. Умно. Но предсказуемо, — она даже не моргнула. — Бросай свой нож. Медленно.

С моих губ в очередной раз сквозь зубы сорвались тихие проклятья В этот момент вернулся старик. И когда он вышел в свет костра, стало ясно, насколько сильно я вляпался в дерьмо. Это был не дряхлый торговец. Довольно высокий, крепкий, с обветренным лицом мужчина, лет шестидесяти. А вместо левой руки у него был функциональный, механический протез военного образца, хоть и старого поколения, тихо поскрипывающий при движении. Ветеран. Бывший вояка. Хрен редьки не слаще. Не важно.

Он остановился, окинул меня взглядом. В «меню» ожидались вопли или мордобой, тело уже готовилось исполнять цирковые номера и уходить в перекаты, спасаясь от лишнего железа в черепе. Но он просто посмотрел на дочь, потом на меня, и сказал неожиданно спокойным голосом:

— Ты двигаешься тихо. Для городского. Но здесь ты шумишь как стадо баранов.

— Ага. И выманил тебя из лагеря?

— Ты выманил себя. Я навёл на тебя Инеж с момента, как ты хрустнул веткой у того валуна. — он указал пальцем на моё бывшее укрытие, — Кто за тобой гонится?

Вопрос выбил меня из колеи.

— Люди, которые не любят оставлять свидетелей, — выпалил я в ответ. Это была не ложь.

Старик кивнул, будто услышал именно то, что ожидал. Девчонка чуть опустила арбалет, но палец со спуска не убрала.

— Мы идем до самого Подшпилья — хрипло сказал Паркон. — Бежим от долгов, от таких же псов, что преследуют тебя. Нам не нужны лишние проблемы. Есть предложение.

Пришлось внутренне подобраться, привычно ожидая неминуемого подвоха. Никто не помогает просто так. В Куртова за «по-людски» можно было получить только нож в сердце или ипотеку.

— Предлагаю сделку, — продолжил он. — Ты едешь с нами. Делишь со мной ночную стражу. За это — место в повозке, как укрытие. Мы прикроем тебя, ты прикроешь нас. Согласен — садись и ешь. Нет — проваливай прямо сейчас, и мы тебя не видели.

Мозг лихорадочно заработал. Доверять? Им? Сайлар за такие мысли мигом прописал бы смачный, отрезвляющий подзатыльник. Доверие — это петля, которую ты сам надеваешь себе на шею. Они могут сдать при первой же возможности. Продать с потрохами за пару монет. Они — обуза.

Но я один на чужой земле, голоден и скоро буду вымотан. Долго не продержусь. А эти… они прикрытие. Преследователи ведь ищут одиночку. Скорее всего, они не будут вглядываться в каждую встречную повозку. Это шанс. Рискованный, отвратительный, но шанс.

Девчонка смотрела на меня выжидающе.

В ответ я медленно кивнул, не сводя с них глаз:

— Договорились.

Старик указал подбородком на котелок у огня.

— Меня зовут Паркон. Это моя дочь, Инеж. Садись, ешь. Но предупреждаю на берегу: без глупостей. Иначе сам тебя пристрелю.

И пока последняя фраза еще висела в воздухе, левое предплечье — литой монолит из матового сплава — пришло в движение. Защитные пластины с сухим щелчком разошлись в стороны, обнажая сложное нутро из латунных трубок и туго свитых медных кабелей. Раздался шипящий выдох пневматики. Пять шарнирных пальцев сложились и ушли глубоко в корпус. Из освободившегося гнезда, с лязгом вставая на боевой взвод, плавно выехало вороненое рыло сорокамиллиметрового ствола.

Изящество этой бионики не вызывало вопросов. Сложный, безупречный, опасный механизм. То, что таскают калеки в грязных трущобах Куртова — обычный шипящий металлолом, ржавые клешни на паровом ходу. А протез Паркона… это, мать его, чистое искусство. Фаланги пальцев двигались слишком плавно для механики и слишком точно для человека. Настоящие тяжелые био-узлы, подключенные напрямую к живым нервным окончаниям. Намёк был ясен: этот «дряхлый дедушка» мог одним движением превратить долину в филиал ада. Собственный куцый арсенал — стилет, «Крести» и уличный гонор — на таком фоне выглядел жалко и смехотворно. Будто на взрослую перестрелку притащили деревянную саблю.

После такой демонстрации силы пришлось послушно сползти на землю и засесть на углу, вполоборота к склону. Позиция идеальная: периферийным зрением наглухо зажато и это святое семейство впереди, и уходящая назад тропа. Паркон уплетал свою похлебку с таким невозмутимым видом, будто всё происходящее — лишь затянувшийся семейный пикник, а не смертельные прятки. Инеж же молча пасла меня, точно цепная собака паршивую овцу. Смотри-смотри, дорогуша, главное — дыру во мне не протри.

Я недоверчиво повертел в руках горячую миску. Пахло вполне сносно, но аппетита пока не было. Тошнило от одной мысли, что я снова от кого-то завишу. Сделка с дьяволом по уценке. Тепло от костра грело тело, но не душу. Буду использовать их, чтобы выжить. А они — меня. И как только наши пути разойдутся, или один из нас станет обузой, сделка тут же закончится.

(Официальная валюта Рубежья и Подшпилья: люмены и искры. Это деньги элиты, торговцев и пр. Чистые, технологичные, символичные. 1 Люмен = 100 Искр.)

(Уличная валюта: геши и зубцы. Это деньги простого народа. Ими расплачиваются в доках, в тавернах, на черном рынке. 1 геш = 100 зубцов. Существует официальный курс обмена — 1 люмен = 10 гешей)

Паркон был не очень разговорчив, играл в молчанку после нашей первой перепалки. Без эмоций, будто я приведение. Меня это устраивало. Меньше слов — меньше вранья. Или он ещё умнее чем казалось. Очередной хитрожопый дед на мою голову. А вот Инеж, наоборот, сменила тактику, её цепкий взгляд немного смягчился.

Повсюду простиралась желто-бурая степь, поросшая колючим ковылем и чахлыми, упрямыми кустами полыни, от которых тянуло горьковато-пряным ароматом. Местность на которую глядел не была идеально ровной; она медленно, лениво вздымалась и опадала, словно застывшие волны окаменевшего моря.

Именно эти волны местности прятали в своих глубоких ложбинах те самые небольшие прогалины леса. Деревья цеплялись корнями за камень, их ветви были изогнуты в одну сторону — туда, откуда дули преобладающие ветра.

На самом краю мира, окаймляя местность со всех сторон, стояли горы. Не дружелюбные, зеленые холмики, а суровые, сизые великаны. Невиданное прежде зрелище. Их пики были укутаны рваными, клочковатыми облаками. Красиво и не привычно. После Куртова, который я почти не покидал, всё ощущается по другому.

Первая стража досталась мне. Без споров, занял удобную позицию и наблюдал, сон все равно бы не пошёл. Я был на взводе. С темной дороги вообще глаз не спускал. В довершение ко всему душу мотал этот чёртов костёр. Яркий, веселый, он был как маяк в ночи с надписью: «Эй, уроды, мы здесь, тепленькие! Подходите, режьте!» Оставалось надеяться, что если гости всё-таки нагрянут, пушка в клешне старика успеет объяснить им правила вежливости раньше, чем в меня прилетит перо. Но потом мимо протащился груженный литопод, а следом прогарцевал одинокий всадник. Тракт. Главный, мать его, тракт. Даже ночью здесь было довольно оживлённо. Узел в животе немного развязался. Можно было подумать. Разложить по полкам свежие события.

Ну что у нас там самое свежее?

Первое: Убийство того человека в таверне. И самое странное — как легко это оказалось для души, не для рук. Никакого надлома, о котором пишут в романах. Просто устранил препятствие. Видимо, плутовская гниль въелась в меня глубже, чем думал. Ожидал шока, а почувствовал… ничего. Это полезное открытие. Значит, когда прижмет снова, я уже точно не дрогну.

Второе: Джулиан и Ремилия. Здесь всё просто — дрейф по течению. Когда найдут — объяснюсь. Живая мишень, к счастью, вызывает у них любопытство. А любопытство — отличная валюта, на ней можно долго прожить. Слава Орфину… или кому там молятся, сидя по уши в дерьме.

Третье: Ресурсы. Быстрый шмон телеги принес результат. Сушеное мясо. Твердое, как подошва старого сапога, и соленое, как слезы вдовы. Дрянь редкостная, но калорийная. Если жевать медленно и запивать водой, протяну очень долго. По крайней мере, не придется гоняться за ящерицами по плато или лишний раз светить рожей на стоянках. А дальше — по обстоятельствам.

А вот с местностью проблема. Вокруг — лишь чужая пустота и давящая тишина, от которой звенит в ушах. В городе затишье — это всегда предвестник беды, здесь же — естественное состояние. И это дико выводит из себя.

Память услужливо подкинула образ лавки Хэмлока. Ту пыльную нору, набитую крадеными секретами, которая заменила мне школу. «Сажевые Крысы» таскали ему хлам, а я получал доступ к «сокровищам» — схемам, чертежам, атласам. Эти знания поглощались жадно, с одной целью — разобрать этот чертов мир по винтикам. Хэмлок вбил в голову свою истину: всё сущее — это система. Неважно, что перед тобой: хитрый замок, паровой котел или патруль стражи. У всего есть свой ритм, свои дыры в защите и рычаги, на которые нужно просто надавить.

Куртова — вот где была понятная территория. Там интуитивно понятно, куда надавить, чтобы открылась любая дверь. В городе ощущалась принадлежность к системе, роль смазки в скрежещущих суставах большого города. А здесь? Здесь я лишняя деталь. Бракованная запчасть, брошенная на голой, просматриваемой насквозь равнине. Ни теней, ни углов, ни спасительной толпы. Если не просечь повадки этой пустоши так же, как читались грязные переулки, она сожрет и даже не рыгнет. Вывод напрашивается сам: нужно рвать когти обратно в каменные джунгли. И чем быстрее, тем лучше.

Хотя… стоп. Вернуться, чтобы снова гнить в подворотне? Снова шарить по чужим карманам как-то мелко. Да, я не великий мыслитель, но механика и шестеренки — это верный кусок хлеба, а не вечный риск сгнить в петле или на каторге. Вот это уже другой разговор. Вот что мне интересно. Конечно, если дно снова потянет к себе — я подрежу кошель и глазом не моргну. Заставят выживать — выживу, тут без иллюзий. Но зачем жрать дерьмо, если появится шанс на нормальную работу? Только для такого рывка нужен трамплин. И правда в том, что мой билет в эту новую жизнь возможно, сейчас прямо передо мной.

Я покосился на лежачего на боку Паркона. Кто он? Старый солдат, тертый калач из Подшпилья. Он не пристрелил меня, когда поймал за руку, а предложил сделку. Что ж, суть договора не изменилась — мы все еще просто попутчики. Но если уж использовать их, то по максимуму, выжимая из этого любой шанс для себя. Строить из себя перед ним раскаявшегося щенка, ищущего «правильный путь» — дохлый номер.

Значит, план другой. Меньше трепа, больше дела. Я буду помогать и подкидывать толковые мысли, когда придет время. Мне нужно доказать ему, что от меня есть толк. На улице закон простой: хочешь, чтобы с тобой делились — стань полезным. И я таковым стану.

Послышался шелест, потом сдавленное кряхтение. Я обернулся как раз в тот момент, когда Паркон поднимался на ноги. Механизм протеза протестующе скрипнул. Он качнулся, проверил взглядом дочь, а потом его глаза нашли меня в темноте. Шаги по каменистой почве были грузными, но ритмичными. Никакой старческой немощи. Каждый шаг — выверенное, взвешенное движение. Этот дед был опаснее, чем хотел казаться.

— Голова на месте? Мысли не разбежались? — голос Паркона был низким, прокуренным, без тени сонливости. Будто он и не спал вовсе, а просто лежал с закрытыми глазами.

Я кивнул, не отрывая взгляда от сервоприводов на его протезе.

— Крутятся. Как шестеренки в этой твоей штуке.

Он хмыкнул, поняв мой приглашающий жест. Подошел и без лишних слов опустился на бревно рядом.

— Бывает. Иногда лучше дать им докрутиться, — старик глубоко вздохнул и перевел взгляд на огонь. — Спать пойдешь? — Нет, посижу с тобой. — Как скажешь, парень. — Меня зовут Вэйкор, — сказал погодя. Я ведь так и не представился во время акта кражи клаттера. Хватит быть безымянным.

Паркон замер с трубкой у рта. Медленно повернул голову. В серой предрассветной дымке его лицо казалось высеченным из гранита, изрезанного трещинами морщин. Но глаза… они были живыми. И цепкими. Он не просто смотрел на меня — он разбирал меня на запчасти, проверяя качество сборки.

— Приятно познакомиться, Вэйкор. — Резкое имя. Звучит как выстрел.

— Какое есть, — буркнул я, чувствуя себя неуютно под этим рентгеном.

— Раз уж мы обменялись любезностями, давай на чистоту, — Паркон коротко кивнул и чиркнул спичкой. Фосфорная вспышка на секунду выхватила из темноты шрамы на его щеке. — Откуда ты — мне плевать. Но вот зачем тащишься в Подшпилье — вопрос другой. Сразу видно, что не местный. Двигаешься как человек, у которого земля горит под подошвами.

Я промолчал, сохраняя каменное лицо, хотя внутри натянулась струна. Хотелось огрызнуться, послать его к черту, но инстинкт подсказывал: дергаться сейчас — значит подтвердить его догадку. Поэтому я просто смотрел на огонек его трубки, стараясь не моргать.

Старик выпустил струю дыма и криво усмехнулся, явно довольный произведенным эффектом.

— Расслабь мышцы, парень, порвёшься. Ночью такие псы след не берут.

— Смотря сколько им заплатили, — сухо процедил я, невольно косясь в темноту за спиной.

— Те, кто идёт по твоему следу, работают не за пайку, а на результат, — спокойно пояснил он, словно читал лекцию. — Если бы за тобой гналась стража, ты бы бежал сломя голову. Но ты не бежишь, ты уходишь. А значит, за тобой идут профи. Такие не спешат. Утром они будут знать, где ты спал, что жрал и в какую сторону мочился. Им не нужно бежать, потому что добыча уже помечена. — Он сделал паузу и добавил с мрачной иронией: — Мои «кредиторы», кстати, работают по той же методичке.

Неприятный липкий страх, который я старательно глушил последние часы, снова заворочался в животе. Паркон разложил мою ситуацию, будто читал личное дело.

— Глаз-алмаз, да? — спросил я. Отрицать очевидное было глупо.

— Когда живешь достаточно долго, начинаешь чуять запах паленого мяса за версту, — ответил он. — Как ни странно, от тебя несет и охотником, и добычей одновременно. Необычный коктейль.

Он замолчал, давая мне переварить сказанное. Внимание приковала механическая рука, сжимавшая трубку. Полированный металл, шланги гидравлики, въевшаяся копоть. Эта клешня видела больше дерьма, чем укладывалось в голове, и, само собой, её владелец — тоже.

— Ладно, допустим, — кивнул в ответ, принимая правила игры. — И что ты предлагаешь? Сесть на задницу и сдаться?

— Сдаются только шлюхи и кельветийцы, — фыркнул Паркон. — У меня есть идея, как слегка подпортить нашим «друзьям» настроение.

— Я весь внимание.

— Примерно через десять километров будет аванпост «Передышка». За ним — развилка. — Он начал чертить что-то прутиком на золе. — Первый путь — главный тракт. Крюк длиной в день через руины, в обход гор и дефективных земель. Там безопасно, скучно и людно.

— И нас там перехватят, — закончил я мысль.

— Скорее всего. Будут ждать нас там, попивая горячие напитки. Они не дураки. Но есть вторая дорога. Прямая. — Паркон поднял на меня взгляд, в котором плясали бесы. — Дорога для тех, кто либо очень спешит, либо очень хочет сдохнуть.

— И чем она так плоха? — Я подался вперед. В голове мелькнула паническая мысль: «Карта. Твою мать, Вэйкор, почему не украл или купил карту? Ты идиот. Слепой котенок в лесу с волками».

Паркон выдохнул густое облако дыма, которое тут же развеял ветер.

— Простой люд называет это место Гнилищами или Беспутными Землями. Кто поумнее — Зонами Дестабилизации. Я зову их Преддвериями. Но в моем старом подразделении, где любили умные слова, это называли «Карманное Измерение Минковского». Мы пойдем через «Дыру», Вэйкор.

— «Дыру»? — переспросил я. Звучало паршиво.

— Место, где реальность… — он покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, — …дает трещину. Компас там сходит с ума, законы физики берут выходной, а твои собственные глаза могут начать врать тебе так убедительно, что ты поверишь. Мои преследователи туда не сунутся — техника откажет. Твои… если у них есть мозги, тоже. Рискнем шкурой ради шанса срезать путь и стать невидимками?

Я выпучил глаза и пытался въехать в его слова. Повисло минутное молчание. Он что, серьезно? Какая перспектива мне нравится больше: нож в печень или превращение в неясную субстанцию? На секунду подумал, что он спятил. В Куртова местные травили про такие Преддверия байки, от которых даже у портовых громил волосы в носу седели.

— Папаша, — ядовито прошипел я свой ответ, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Скажи мне, что ты куришь в этой своей трубке? Отсыпь немного, может, и я начну фонтанировать гениальными идеями о том, как красиво сдохнуть.

Паркон даже бровью не повел. Он спокойно выпустил ещё одно кольцо дыма, наблюдая, как оно растворяется в предрассветной серости.

— Ты в своем уме? — Сарказм испарился, уступив место плохо скрытому раздражению. — Нас сожрет, размажет по камням или превратит в желе. Я не самоубийца и рискую, когда понимаю правила игры. А там правил нет.

— Правила есть везде, Вэйкор, — перебил Паркон. Его голос звучал тихо, но так твердо, что мне пришлось заткнуться. — Просто там они… другие. Тех, кто идет за нами по пятам, я боюсь больше, чем любого «желе». Люди жестоки, потому что им это нравится. Они получают удовольствие от власти, от боли. А эти Преддверия… они просто есть. Как шторм или землетрясение. У них нет злобы. Им плевать на тебя. Нужно только знать фарватер.

— И ты его знаешь? — прозвучало скептически.

— Скажем так: я неплохо читаю знаки, которые оставляет это место, — уклончиво ответил он. — Сиди или иди смирно. Не трогай ничего, даже если оно выглядит как золотой слиток или твоя покойная бабушка. И держи рот на замке, пока я не скажу обратное. Дисциплина, парень. Справишься?

Хотелось послать его к черту и пойти длинной дорогой. Но позади был нож в печень от наемников. Впереди — полная неизвестность. Третий вариант — сдохнуть от жажды, голода и холода тоже не сильно радовал. Паркон же предлагал безумие, но в этом безумии была система. А системы я уважал.

Внезапно горизонт со стороны Копьево разрезали яркие лучи прожекторов. Спустя секунду донесся натужный гул, от которого завибрировала земля под ногами. Инстинкты взвыли сиреной: «Облава!».

Я резко подорвался с бревна, готовый свалить прочь — нырнуть за телегу, раствориться в темноте, бежать сломя голову. Но не удалось сделать и шага: железные пальцы намертво сомкнулись на плече. От этой бешеной хватки из груди вырвался короткий «ох». Паркон даже не встал — он просто пригвоздил меня к месту своей механической рукой.

— Сиди, — скомандовал он. Не громко, но так, что ноги сами подогнулись. — Без резких движений.

— Может это они! — тело снова рванулось в сторону, голос сорвался на шипение. — Надо валить!

— Нет, не они. Слушай двигатель.

Из темноты, лязгая гусеницами, выползло тяжелое, бронированное чудовище. Свет фар выхватил угловатый силуэт с навесной броней.

— «Штаркветтер», — констатировал Паркон, не убирая руки с моего плеча. Я чувствовал вибрацию сервоприводов его протеза. — Слишком тяжелый для погони. Слишком громкий для разведки.

За броневиком, поднимая тучи пыли, тащились два «Паровых Ландо», набитых людьми под завязку. В окнах были видны усталые лица, кирки, сваленные в кучу рюкзаки.

— Шахтеры? — выдохнул, чувствуя, как адреналин медленно отступает.

— С наемной охраной, — кивнул старик, наконец разжимая пальцы. На плече наверняка останутся синяки. — Значит, наткнулись на жилу. Или бегут от чего-то похуже нас с тобой.

Судя по тому, как наемники в кузовах судорожно сжимали винтовки, вглядываясь в темноту за своей спиной, второй вариант был куда ближе к истине.

Конвой прогрохотал мимо, не обратив внимания на маленький лагерь. Когда гул стих, я посмотрел на Паркона по-новому. Он не дернулся. Прочитал ситуацию по звуку мотора, пока я паниковал как сопляк. Один-ноль в пользу его безумного плана.

— Хрен с тобой, Паркон, — выдохнул, потирая плечо. — Я в деле. Но если превращусь в жижу — буду преследовать тебя в кошмарах.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Договорились. А теперь — отбой. Тебе нужно поспать.

— Какой к черту сон?

— Такой, который не даст тебе свихнуться в «Дыре», — отрезал он, поднимаясь и подкидывая веток в угасающий костер. — Усталый мозг там — первый предатель. Спи. Я подежурю.

— А ты?

— А я выспался в прошлом веке.

Паркон сел спиной к огню и положил на колени старый дневник. Устраиваясь на ночлег, я плотнее завернулся в плащ, глядя на широкую спину спутника. Странно, но соседство с этим стариком, ведущим на верную гибель, дарило странное чувство безопасности.

— Разбудишь, если начнется конец света? — пробормотал я, уже проваливаясь в сон.

— Обязательно, — донеслось в ответ. — Не пропустишь.

Сон был дрянью, тревожным и прерывистым. Я проваливался в него, как в холодную воду, и тут же выныривал от каждого скрипа телеги или далекого крика ночной птицы. Мозг отказывался отключаться, прокручивая единственную мысль: «Дыра». Звучало это слишком буквально и поэтому — ещё страшнее. Пункт караванщиков остался позади. Я решил не светить лицом. Забившись поглубже в тряпье, жестко приказал себе уснуть. На этот раз тело подчинилось без споров.

Снова сон.

Я — Семьдесят Третий. Я бегу.

Обшарпанные стены Приюта несутся мимо, сливаясь в грязную серую полосу. Запах гнили и прокисшей похлебки забивает ноздри. Скрежет моих босых ног по холодному, щербатому камню — единственный звук, кроме стука собственного сердца.

Нет понимания, от чего приходится бежать. Причины скрыты. Кожей чувствуется лишь оно — ледяное дыхание затылком, присутствие, от которого стынет кровь. Оно не топает, не рычит. Оно просто есть, и оно приближается. Это знакомый, отработанный ужас.

Но сегодня что-то не так.

Пролетаю мимо длинной, зазубренной трещины в стене, которую знаю, как свою ладонь. И краем глаза замечаю… движение. Спотыкаюсь, чудом не впечатавшись в стену, и оборачиваюсь.

Трещина. Она выпрямлялась. На моих глазах ее хаотичные изгибы сглаживались, стягивались в идеальную, неестественно ровную линию. Словно невидимая линейка чертила новый порядок поверх старого хаоса.

Я уставился в пол. Ржавое пятно на полу, напоминавшее старое пятно крови, ожило. Оно втягивало в себя рваные края, съеживалось, пока не стало безупречно ровным кругом.

Словно его очертил невидимый циркуль.

Паника, гнавшая меня вперед, сменилась чем-то более вязким и жутким. Я посмотрел на грязное окно в конце коридора. Налет пыли и копоти, теперь на моих глазах собирался в сложный, симметричный узор. Как мороз на стекле, но живой, растущий, пожирающий грязь и превращающий ее в структурированную красоту.

Мой кошмар. Мой грязный, вонючий, кошмар… его кто-то… редактирует.

И тут стены поехали.

Без скрежета, без пыли. Плавно, бесшумно, как детали гигантского, идеально смазанного механизма. Коридор, по которому я бежал, начал менять форму, вытягиваться, изгибаться. Двери с номерами просто втянулись в стену и исчезли, оставив после себя гладкую поверхность.

Осталась только одна дверь. Моя.

Но на ней больше не было таблички с выцарапанными цифрами: «54,28,73». Вместо нее горела сложная, светящаяся паутина линий. Схема неясной структуры наложенная на схему похожую на человеческие нервы. Она пульсировала мягким, глубоким светом.

Дверь беззвучно открылась внутрь. За ней не было вонючей каморки с тремя кроватями. Не было тьмы. Там была лишь тонкая, вертикальная линия слепящего белого света, прорезающая пустоту. И от нее исходил низкий, вибрирующий гул, который чувствовался костями.

Идти не хотелось. Но выбора больше не существовало. Ни страха, ни чужого приказа — только давящий императив. Абсолютная неизбежность. Я должен войти.

Моя нога сама оторвалась от земли, чтобы сделать первый шаг… И реальность с треском лопнула.

Меня вышвырнуло из кошмара жестоким, болезненным рывком. Тело подбросило так, словно под лопатками разорвалась граната, и тут же с размаху впечатало обратно в жесткую повозку. Мой собственный дикий вопль еще звенел в ушах, пока я слепо пялился в небо, судорожно глотая настоящий, не приснившийся воздух. Сердце колотилось в горле, грозя проломить ребра.

Глаза резал свет. Наваждение рассеялось, оставив после себя лишь ледяной пот. На меня в упор, не моргая, смотрели попутчики. В их настороженных, напряженных лицах читался один немой вопрос.

— Я… я в порядке… — хрипло выдавил ответ, заставляя себя разжать сведенные судорогой пальцы.

Паркон смерил меня настороженным, оценивающим взглядом.

— Да уж вижу, — хмыкнул он. — Орал так, будто из тебя кишки наживую тянут. Что за херня тебе приснилась?

Я неопределенно дернул плечом, все еще пытаясь выровнять дыхание.

— Да если б я сам понял… Муть какая-то бессвязная. Забей.

— Как скажешь, — Паркон не стал лезть в душу, и на том спасибо. Он отвернулся, возвращаясь взор на дорогу. — Давай, собирай мозги в кучу. Мы почти на месте, и скоро мне понадобится твоя светлая голова.

Я молча кивнул, стирая рукавом холодный пот со лба. Уличная шваль спит без картинок — закрыл глаза, открыл глаза, чисто физиология. Всю жизнь мозг просто вырубался по щелчку, и я никогда не страдал подобной херней. А теперь под череп лезет какой-то жуткий, необъяснимый бред, от которого хочется лезть на стену. Эти припадки начинали меня конкретно напрягать.

Главный тракт, более-менее безопасный, уходил влево, огибая клыки гор. А прямо перед нами зияло ущелье — короткий и смертельно опасный путь напрямик.

Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее менялось все вокруг. Скалы, издали казавшиеся просто темными, вблизи оказались иссиня-багровыми, будто из них веками сочилась какая-то темная дрянь. Они впивались в небо, как зазубренные костяные шипы, выросшие из хребта дохлого монстра.

А между скалами и дорогой начинался лес. Если это вообще можно было назвать лесом. Деревья здесь были скрюченными, словно застывшими в предсмертной агонии. Их стволы, гладкие и бледные, как кости, изгибались под немыслимыми углами, будто пытались уползти отсюда. Вместо коры их покрывала тонкая, шелушащаяся пленка, похожая на обгоревшую кожу. Ветви были тонкими, на них не росло ни единого листа. Вместо этого с них свисали длинные, седые пряди мха, похожего на волосы мертвеца. Они медленно колыхались на ветру, который дул с юга, и казалось, что деревья молча и скорбно плачут.

Всё здесь было неправильным. Байки про подобные места, которые прежде считал пьяным бредом, вдруг обрели вес.

Я откинулся на жесткую лавку, пытаясь найти удобное положение, и тут же ощутил ее присутствие. Слишком близко. Тепло ее колена почти касалось моего, нарушая невидимую границу личного пространства, которое мной так ценилось. Стоило повернуть голову — и взгляд уперся в Инеж. Она уже смотрела в упор. Взгляд был прямой, изучающий, с легкой долей высокомерия.

Любой взгляд можно перетерпеть. Старая уличная забава на слабо: кто первый отвел глаза, тот и прогнулся. Я принял этот вызов с абсолютно каменной физиономией, предоставив тишине и монотонному скрипу колес делать свое дело. Ее хватило от силы на минуту. Инеж моргнула первой, раздраженно цыкнула и отвернулась. Проигрывать она явно не умела, и уязвленное самолюбие тут же потребовало отыграться.

— Что, парень, страшно? — бросила она. В ее голосе звякнула колючая, нарочитая насмешка — жалкая попытка оставить последнее слово за собой. — Боишься того, куда мы едем? Не дрейфь, отец тебя в обиду не даст.

Я скользнул по ней очередным равнодушным взглядом, словно она была частью пейзажа — такой же бесполезной, как сухой куст у дороги.

— Страх — это предохранитель, который не дает сдохнуть. Но тебе, под крылом папочки, этого не понять. Если так невыносима тишина — иди поупражняйся в остроумии с клаттером. Он хотя бы выглядит заинтересованным.

Спереди повозки, где сидел ее отец, донесся короткий смешок. Инеж вспыхнула, щеки тронул румянец обиды, и она резко отвернулась.

Несколько минут мы ехали в молчании. Затем она начала демонстративно копаться в своей сумке. Я делал вид, что разглядываю узоры на досках, но боковым зрением следил за каждым ее движением. Раздался шелест бумаги.

— Будешь? — Инеж протягивала мне сверток с печеньем.

Я смерил ее руку с недоверием.

— Это знак примирения или оно отравлено?

— Не неси чушь, — фыркнула она, но уже без прежней злости.

Я взял одно печенье. Поднес к носу, втягивая аромат — ничего подозрительного. Осторожно коснулся кончиком языка — сладко. Только после этого откусил. Инеж не сдержала смешка, наблюдая за моей церемонией.

— Я сама их пекла, Вэйкор. И папа тоже их ест.

— Ладно, твоя взяла, — пробормотал и начал жевать уже спокойнее.

Она помолчала, подбирая слова.

— Где ты научился так двигаться?

Вопрос был неожиданным.

— Что ты имеешь в виду?

— Мой отец заметил тебя, только когда ты подошел почти вплотную. А его очень сложно провести, — она с гордостью посмотрела в сторону Паркона. — Он бывший «Следопыт».

Позволил себе легкую усмешку. — Да? Странно. А я был уверен, что он следит за мной от самого Копьево.

Инеж удивленно приоткрыла рот, а потом ее губы тронула улыбка.

— Научился этому в большом городе, — ответил уже серьезнее. — Там это было нужно, чтобы выжить.

Она посмотрела на меня с новым, неподдельным интересом. — А… можешь меня научить?

Я посмотрел на Инеж, потом на спину ее отца. — Конечно. Если ты хочешь, чтобы после первого же урока он прострелил мне затылок…

Мы приехали.

Под ногами был мелкий, хрустящий гравий и толстый слой пепельно-красной пыли, которая при каждом шаге поднималась в воздух, оседая на одежде. Сам воздух был неподвижным и тяжелым, густым, вязким, как сироп. Я не чувствовал никаких запахов. Цвета поплыли. Серый камень под ногами вдруг подернулся маслянистой, радужной пленкой. Небо приобрело неестественный розоватый оттенок. А главное — звук. Все посторонние звуки будто исчезли. Слышал только оглушительный стук собственного сердца и хрип своего дыхания.

Тишина «Дыры» была тяжелой, плотной, давящей на барабанные перепонки, как глубинная вода. Мы остановились на ее краю.

Паркон закинул на плечо полевой рюкзак. Его движения были экономичными, как у старого волка.

— Сиди здесь, Инеж. Успокой клаттера, если начнет нервничать.

Эти твари чувствуют Разрывы, как животные — землетрясение. У клаттерхофов есть уникальный, рудиментарный орган, которого нет у других существ — вибрирующая железа — та самая дрянь у основания черепа, о которой писали в умных книжках.

— Идем. — Голос Паркона был сухим. Я инстинктивно сжался, пальцы сами собой сомкнулись на рукояти стилета. Он заметил. Не усмехнулся, просто кивнул, будто увидел то, что и ожидал.

— Выдохни пацан. Я собираюсь показать тебе, почему твой нож здесь — просто кусок хлама. Возможно, это спасет твою шкуру в будущем. Скажу больше — я в этом уверен. Ступай след в след. Не думай. Понял?

— Как скажешь, папаша…

Он пошел первым. Я — за ним, по пятам.

Паркон плыл над этой проклятой землей. Его походка была продуманной. Он как будто читал невидимую грамматику этого грёбаного места. Вот он замер, поднял с земли камень, неотличимый от тысячи других, и легким движением метнул его на пару шагов вперед.

Камень не долетел до земли и был стерт из реальности. Вспышка без света, тихое шипение, словно капля воды на раскаленной сковороде, — и пустота. Там, где секунду назад был камень, не было ничего.

Кишки скрутило. Старик просто обошел это место, не меняя выражения лица.

Глядя ему вслед, я чувствовал, как животный ужас начал плавиться, смешиваясь с чем-то новым. Уважением. Этот старый хрыч не был сумасшедшим. Он действительно понимал эти Преддверия. Его глаза видели дрожь воздуха там, где, казалось, висит лишь марево. Он замечал неправильный изгиб уродливого, похожего на окаменевший коралл, растения и видел в этом закономерность. Стала очевидна простая, но убойная истина: знакомые законы физики тут работали через одно место.

Внезапно он замер и опустился на одно колено, взмахом руки приказав мне сделать то же самое. Я присел вслед за ним, стараясь не дышать. Он указал пальцем вперед.

Из разлома в скале, похожего на гноящуюся рану, росло нечто. Застывшая молния… или вена из чистого стекла, пронизанная синеватыми, светящимися прожилками. Она жила, слабо, почти незаметно пульсируя в такт какому-то незримому ритму. Вокруг нее земля была покрыта серой пылью — призрачным напоминанием всему, что посмело подойти слишком близко.

— Стекловидная жила, — прошептал Паркон, и его шепот прозвучал в этой тишине как раскат грома, отдавая гулким эхом. — Редчайшая дрянь. Рождается раз в цикл, когда гравитационная линза режет кварцевый пласт. — Он достал из рюкзака свой инструмент: длинный, раскладной шест с медным крюком и толстой перчаткой из неизвестного материала. — В Подшпилье, да и в любом другом большом городе, хороший сплайсер-фармацевт отвалит очень солидную сумму за осколок этой штуки. Основа для лучших регенерационных сывороток. Но есть нюанс.

Он начал очень медленно, протягивать шест к жиле. Я видел, как вздулись жилы на его предплечье.

— Она нестабильна. Дотронься до нее — и твой скелет за пять секунд станет хрупким, стеклянным, а потом рассыплется в пыль.

Медный крюк коснулся «вены». Раздался тихий, неземной звон — одна-единственная, идеальная нота. Паркон с нечеловеческой осторожностью подцепил небольшой осколок и резким, отточенным движением отломил его. В тот же миг остальная часть жилы с оглушительным, кристальным треском взорвалась, превратившись в облако серой пыли, которое тут же осело. Вселенная исправила свою ошибку.

Вояка, не дыша, поместил осколок в кустарный вариант «Глушилки» и только тогда позволил себе выдохнуть.

Он посмотрел на меня. На мое бледное, покрытое испариной лицо. В его глазах была усталость и тень понимания.

— Теперь ты видел, пацан, — говорил он, убирая контейнер. — В этом мире есть очень странные вещи. Но и награда за понимание бывает велика. Пошли. И не просто смотри. Учись. Учиться никогда не поздно. Особенно, когда цена за ошибку — не только твои конечности, но само твоё естество.

Я молча кивнул, поднимаясь на ноги. Страх никуда не делся, он все так же держал мои внутренности в ледяном кулаке. Но теперь он был другим. Он был заточен. Заточен в лезвие чистого, смертельного любопытства и уважения.

Возвращаясь к повозке, мы ступали след в след по своим же отпечаткам, будто тонкая нить нашего маршрута была единственным, что удерживало этот проклятый мир от того, чтобы окончательно сожрать нас. Хруст гравия под нашими сапогами странно искажался, и был непристойно громким в этой тишине.

Паркон вёл нас как и прежде. Мы двинулись по тракту, который больше походил на шрам, прорезанный в теле скалы. Стены ущелья нависали над нами. Свет здесь был тусклым и больным, он не освещал, а лишь подчеркивал окружающие тени. Пару раз путь преграждали небольшие обвалы, и нам приходилось, упираясь плечами в дерево повозки, скрежеща зубами от напряжения, проталкивать ее по самому краю опасных зон.

Именно тогда клаттерхоф начал сдавать.

Сначала это было едва заметно: подрагивание хитина на боках, прижатые к голове усики. Но чем дальше мы забирались в это Преддверие, тем сильнее животное поглощал первобытный ужас. Его глаза, обычно спокойные и сонные, превратились в два вращающихся шара, полных паники. Он начал скрипеть, клацать и щелкать жвалами. Инеж, вцепившись в него пыталась успокоить, но ее голос тонул в глухих, утробных звуках исходивших от зверя.

Катастрофа была неизбежна. В очередной раз огибая осыпь, Жук-переросток обезумел. Он мотнул своей массивной головой и с силой ударил повозку боком о булыжники. Раздался отвратительный треск дерева и скрежет металла. Телегу качнуло, одно колесо опасно захрустело.

— Держите его! — крикнула Инеж, но ее слова были бессильны.

Сработали инстинкты. Пока они боролись с грубой силой, зверь был обойден с фланга. Никаких взглядов в глаза, никаких резких движений. Повадки этих тварей были хорошо известны. Рука сама потянулась вперед, и жесткие, уверенные пальцы начали чесать там, вбиваясь ногтями глубоко под панцирь.

Клаттерхоф замер. Его огромное тело пробила дрожь, но уже другая — не паническая, а почти приятная. Он издал глубокий, вибрирующий звук, и напряжение в его мускулах ослабло. Я продолжал чесать, бормоча под нос какую-то успокаивающую чушь. Зверь медленно пришел в себя.

Мы потихоньку двинулись дальше, но теперь я шел рядом с ним, не отнимая руки. Мы справлялись. Но мир вокруг продолжал разваливаться на части.

Я отчётливо видел это своими глазами. Тонкий ручей, стекавший по скале в конечной точке останавливался, нарушая все законы природы, начинал медленно ползти обратно вверх. Камни размером с кулак висели в полуметре над землей, отбрасывая дрожащие тени. В какой-то момент я понял, что совсем не слышу повозку, и посмотрев вниз и увидел, что она парит по воздуху. Мозг отказывался сшивать эти картины во что-то цельное.

И наконец, когда желудок уже всерьез собрался поменяться местами с легкими от бесконечной болтанки притяжения, мы пробили невидимую границу. Гравитация перестала играть нами в кости. Повозку выплюнуло из аномалии, словно из центрифуги, прямо на твердую землю.

Свет мгновенно обрел нормальные, здоровые цвета, а неестественная тишина сменилась шумом ветра. Эта хренотень… «Дыра» осталась позади. Но расплата за выход нагнала нас тут же.

Резкий перепад давления ударил по мозгам. Зрение поплыло мутной рябью, а в ушах зазвенело так, будто прямо над головой ударили в храмовый колокол. Инеж сидела зеленая, вцепившись в борт и боясь пошевелиться.

— Сучье Преддверие… — прохрипел старик, яростно растирая ладонями уши и тяжело мотая головой. Каким бы крутым он ни был, но изношенные сосуды не прощают таких скачков. Мой молодой организм адаптировался быстрее. Звон понемногу рассеивался, уступая место звукам реального мира. И до меня сквозь остаточный шум донесся едва уловимый, ритмичный щелчок под днищем. Затем — натужный стон металла. А секундой позже раздался сухой, жестокий хруст, похожий на выстрел. Повозку резко повело. Левый борт с грохотом рухнул вниз, взметнув густое облако красной пыли. Клаттер испуганно всхрапнул, дергая постромки.

— Твою мать! — рявкнул Паркон, которого этот толчок окончательно вернул в реальность, и тяжело спрыгнул на землю.

Я спрыгнул следом. Картина была паршивая. Заднее левое колесо — ось лопнула пополам. Расщепленное дерево торчало, как сломанная кость.

— Приехали, — сплюнул Паркон, пнув колесо. — Втулке конец, обод в щепки. Ось восстановлению не подлежит.

— И что делать? — спросил я, оглядывая пустую, враждебную степь. Здесь не было магазинов с запчастями… Здесь вообще нихера не было.

— Волокушу делать, — мрачно буркнул вояка, доставая из инструментов топор. — Срубим небольшой ствол, подвяжем под раму вместо колеса. До стоянки дотянем на брюхе, медленно, с матюками, но дотянем. А там починимся.

Он глянул на меня, оценивая обстановку.

— Вэйкор, дуй на ту гряду. — Паркон указал на скалистый выступ в паре сотен метров от нас. — Заляг там и смотри в оба. Если увидишь пыль на горизонте или блеск оптики — дай сигнал. Не хочу, чтобы нас застали со спущенными штанами, пока я буду махать топором.

— Понял.

Я кивнул Инеж, которая кое-как выбралась из повозки и теперь с тревогой осматривала поломку, и побежал к возвышенности.

Не было смысла строить из себя скалолаза и карабкаться по крутяку — просто обошел холм с другой стороны. Там склон был пологим, и можно было нормально подняться, а не полететь кубарем вниз, пересчитав хребтом все булыжники. Добравшись до гребня, я распластался пузом на плоском камне и впервые толком осмотрелся. Горы остались за спиной, глухой стеной отсекая нас от прошлого. А впереди, насколько хватало глаз, расстилался мир в своем истинном, пугающем масштабе. До этого момента приходилось плестись по низинам, но здесь, на высоте, у дитя брусчатки и сточных канав от открывшегося простора натурально кружилась голова.

Нехоженая равнина, без единой тропы. Бескрайний ковер из жесткой, почти колючей травы темно-зеленого цвета. Она была высокой, по пояс, и волновалась под порывами воздуха, создавая рябь и обманчивое движение по всему полю. Глаз постоянно цеплялся за эти волны, ожидая увидеть врага, но это была лишь природа.

Тут и там островками торчали рощи кривых, узловатых деревьев с тёмной, потрескавшейся корой. Ветер, гулявший здесь как у себя дома, завывал в их кронах с протяжным, тоскливым гулом. Этот постоянный шум давил на уши, скрадывая любые посторонние звуки. Ветер бил в лицо, неся с собой запахи, от которых моя городская душа съеживалась: запах сырой земли, гниющей листвы и чего-то еще — терпкого, дикого.

Час прошел без происшествий. Солнце пекло затылок, ветер продолжал свистеть в ушах. Я лежал на плоском камне, щурясь от яркого света, и сканировал горизонт. Никого.

Скука и нарастающее раздражение от этого проклятого ветра начали притуплять бдительность. Было решено спуститься, проверить, как там дела у Паркона. Может, помощь нужна.

Спуск начался по предательски скользким камням, которые с шорохом осыпались под сапогами. Пришлось развернуться спиной к полю, цепляясь руками за выступы, осторожно нащупывая опору ногами. Спуск занял от силы пару минут.

Но когда я спрыгнул на землю и обошел холм… кровь застыла в жилах.

Они уже были там.

Веки рефлекторно сомкнулись — зрение отказывалось воспринимать реальность. Как?! Дорога была под контролем. Ни звука мотора, ни облака пыли. Они просто материализовались, словно соткались из дрожащего марева жары.

Стоп. Нет. Никакой мистики.

Мой взгляд панически метнулся по сторонам и зацепился за темную, извилистую полосу слева. Пересохшее русло ручья. Глубокая промоина, что змеей тянулась через степь и выходила почти к самой дороге.

«Твою ж мать…»

Сверху, с гряды, из-за резких теней полуденного солнца, этот овраг казался просто черной трещиной, естественной тенью. Я пялился на горизонт, идиот, высматривал столбы пыли за километры. А они, должно быть, уже сидели там. В этой чертовой канаве, или были где-то рядом.

Картинка в голове сложилась. Они обогнали нас по тракту. Спрятали транспорт где-то в низине, чтобы не шуметь. И пошли пешком по руслу.

Смотрел вдаль — и не заметил движения в глубокой тени внизу. А когда я, заскучав, полез вниз и уставился себе под ноги, выбирая опору, они просто вышли из укрытия.

«Городская крыса», — с презрением подумал о себе. В переулках я хорош, но здесь, в открытом поле, меня обули как лоха.

Трое. В плащах цвета дорожной пыли, с глубокими капюшонами. Они стояли расслабленно, уверенно, выстроившись грамотным тактическим треугольником: вожак чуть впереди, двое прикрывают фланги, контролируя сектор. Позы хищников, загнавших добычу в угол и знающих, что спешить некуда.

Я вжался в землю, сливаясь с травой. Ползком, стараясь не издавать ни звука, начал сближаться.

Паркон стоял у сломанной оси, опираясь на топор. Его поза казалась спокойной, но я видел, как напряжена его спина. Инеж не было видно — спряталась в повозке. Умная девочка.

Я подполз ближе, прячась за валуном. До группы оставалось метров пятнадцать, и теперь я мог не только видеть силуэты, но и различать характеры. Тот, что стоял в авангарде — Центральный — вел переговоры. Левый фланг держал молчаливый и неподвижный, как скала, тип. А вот Правый явно был на взводе: переминался с ноги на ногу, а его рука нервно подрагивала у кобуры.

Ветер донес голос Центрального. Он звучал спокойно, почти вежливо. Пугающе вежливо для этой глуши.

— …неудачное… поломки… помочь. У нас… километров, за….

— …ходом дойдем, — прорычал Паркон. Его правая рука висела вдоль тела, в опасной близости от ножен, но он не делал резких движений.

— …ожнять? — продолжил Центральный. — Мы не…. …груз. Мальчишка, … разговора.

Я замер, вжавшись в землю. Похоже они торговались. Они не хотели убивать свидетелей, они хотели меня. Паркон молчал. Он тянул время, надеясь, что они решат, будто я сбежал. Или он ждал, пока я займу позицию?

— Парня здесь …, — наконец сказал старик. — … час …. …расстались.

— Лжете, — отчётливо но без злости констатировал тот что справа.

И в этот момент ветер переменился. Или я чем-то себя выдал. Или у них были сенсоры, о которых не знал.

Центральный, резко развернулся на сто двадцать градусов. Прямо на мой валун. Его лицо скрывала маска, но я почувствовал этот взгляд — как прицел лазера на лбу.

— Контакт на девять часов, — произнес он бесстрастным голосом.

Он резко вскинул руку в мою сторону. В его ладони что-то блеснуло — какой-то прибор или оружие, я не успел разобрать.

«Спасение» пришло, откуда не ждали.

Сухой, резкий щелчок разорвал тишину. Из темной щели в борту повозки, где всё это время пряталась Инеж, вырвалась смерть. Девчонка не стала ждать развязки. Должно быть, увидев резкий жест фигуры в черном, она решила, что угрожают отцу, и ее нервы сдали.

Щёлк.

Болт пробил плечо ищейки, который тянулся ко мне. Удар был такой силы, что его развернуло на месте. Он не вскрикнул, лишь сдавленно "хекнул", падая на колено.

— Контакт! Огонь! — рявкнул правый стрелок.

В ту же секунду мир превратился в мясорубку.

Правый агент, мгновенно потерял ко мне интерес. Угроза исходила от повозки. Его рука смазалась в воздухе, выхватывая из-под плаща длинноствольный пистолет. Он открыл шквальный огонь на подавление.

БАХ-БАХ-БАХ!

Доски борта разлетелись в щепки, брызнув во все стороны, как шрапнель.

— Инеж! — звериный рев Паркона перекрыл грохот выстрелов.

Старик, отбросив защиту и тактику, бросился наперерез, закрывая собой сектор обстрела. Но третий агент — молчаливый, тень с ножом — ждал именно этого. Пока стрелок поливал свинцом повозку, этот ублюдок метнулся к Паркону.

Удар был страшным. Снизу вверх, под ребра.

Паркон дернулся, захрипел. Зазубренный клинок вошел в правый бок, пробивая мышцы…

Я всё ещё сидел за валуном. Невидимый. Живой.

Видел, как клинок входит в тело старика. Видел кровь. Видел конец. Это был идеальный момент.

«Беги, — прошипел голос разума. Тот самый, что спасал меня в трущобах. — Паркон — труп. Девчонка — труп. Сделка расторгнута. Вали отсюда, Вэйкор!»

Мои мышцы напряглись для прыжка. Назад. Прочь. В безопасную степь. Это было разумно. Выживание. Зачем дохнуть за чужаков? Я никому ничего не должен. Я всего лишь крыса, которая хочет жить…

Но Паркон не упал.

Вместо того чтобы сдохнуть, этот старый психопат шагнул навстречу, насаживаясь на клинок еще глубже, чтобы сократить дистанцию. Его здоровая рука метнулась к шее убийцы, сгребая воротник и притягивая врага к себе. Агент попытался провернуть нож в ране, но Паркон уже не чувствовал боли. Только ярость.

Его левая рука — боевой протез — с гудением взмыла вверх. Тяжелые, гидравлические пальцы сжались на челюсти агента, фиксируя его голову как в тисках.

— Жри! — рыкнул Паркон.

Из гнезда в ладони с лязгом выдвинулся ствол. Прямо в подбородок ублюдка.

БА-БАХ!

Выстрел в упор разнес голову ищейки, как переспелый арбуз. Мозги, кости и черная жижа брызнули Паркону в лицо, заливая глаза. И меня вдруг перекосило от злости. Не на врагов. На себя. Старик дрался как демон, а я высчитывал шансы? Сбежать сейчас — значит расписаться в собственной никчемности. Признать себя падальщиком, годным лишь на объедки. На языке осел едкий вкус желчи. Эта мысль вызывала отвращение. Глухую ненависть к самому себе и к тому, что собирался сделать.

— Да пошло оно всё к черту, — беззвучно выдохнул я, посылая к дьяволу всю свою философию выживания. — Ты мне, сука, будешь должен…

Мой выход. Я сорвался с места в тот момент, когда Паркон осел вместе с трупом вниз, используя мертвое тело как бруствер.

Вовремя.

Ублюдок, изрешетивший повозку, резко перевёл ствол на Паркона. Грохнули выстрелы. Пули с влажным звуком вошли в спину обезглавленного трупа, застряв в теле. Этого мгновения старику хватило. Не разжимая захвата, он высунул механическую руку из-за плеча мертвеца. Второй залп. Картечь.

Ублюдка снесло с ног. Заряд превратил его грудную клетку в кровавое месиво, выбив дух вместе с легкими. Он отлетел на пару метров и рухнул в пыль сломанной куклой.

Оставался последний. Их лидер, с продырявленным плечом.

Профи. Никакой паники. Он видел, как падают напарники, и хладнокровно поднял ствол пистолета на Паркона, который пытался перезарядить механизм.

Я бежал, не чувствуя земли под ногами, но понимал — не успеваю.

Стрелок нажал на спуск.

ДЗЫНЬ!

Паркон успел вскинуть левую руку. Пуля высекла сноп искр из бронированного корпуса протеза, отрикошетив в небо. Удар был такой силы, что руку старика отбросило назад, он пошатнулся, открываясь для следующего выстрела.

Второй раз ему не повезет. Стрелок уже корректировал прицел, выцеливая Паркону лоб.

Но второго шанса ему никто давать не собирался.

Вылетев из облака пыли сбоку, как камень из пращи, удалось поймать идеальный момент — этот смертник намертво зациклился на Парконе, напрочь позабыв про хитрую крысу.

Подкат.

Жестко, на полной скорости, мои сапоги врезались врагу в голени. Раздался сухой, тошнотворный хруст. Стрелок потерял равновесие, его ноги взлетели вверх, выстрел ушел в небо, и он с грохотом рухнул грудью на жесткую землю.

Прежде чем ублюдок успел понять, где верх, а где низ, я уже был на нем. Навалившись со спины и прижимая эту мразь к камням всем весом, оставалось только довершить начатое.

Стилет взмыл вверх и с силой опустился.

ДЗЫНЬ!

Клинок ударил под лопатку, но вместо того, чтобы пробить плоть, со скрежетом скользнул по скрытой пластине брони.

Второй удар. В шею, ниже шлема.

ДЗЫНЬ!

Снова металл. Высокий воротник был армирован. Лезвие оставило лишь царапину.

— Да сдохни ты! — заорал я как потерпевший.

Ублюдок подо мной рычал, пытаясь сбросить меня. Он был сильным, чертовски сильным. Его локоть врезался мне в ребра, вышибая дух. Он начал поворачиваться, пытаясь навести на меня ствол.

Времени на фехтование не было. Броню стилет не брал. Глаз зацепился за арбалетный болт, торчащий из его пробитого плеча. Видишь рану — сделай так, чтобы она болела еще сильнее.

Не раздумывая со всей дури всадил стилет прямо в эту кровавую дыру, вгоняя узкое лезвие по самую рукоять рядом со сломанным древком болта, и с хрустом провернул.

Агент дико захрипел. Его рука со стволом судорожно дернулась и бессильно рухнула на землю — болевой шок просто выключил мышцы. Этой секунды мне хватило.

Моя левая рука метнулась к его шлему, пальцы крючьями вцепились в нижний край забрала. Рванул на себя и назад, вкладывая в движение весь вес тела.

Раздался тошнотворный треск — это лопнул подбородочный ремешок, заодно ломая ублюдку челюсть. Шлем слетел с головы и покатился в пыль.

Ублюдок попытался взвыть, но я намертво вцепился левой рукой ему в волосы и с размаху впечатал мордой прямо в жесткий грунт. Навалился сверху, вдавливая его лицо в камни так, чтобы шея максимально выгнулась дугой. Жесткий армированный воротник оттопырился, и под ним, наконец-то, открылся беззащитный затылок.

Правая рука скользнула вперед. Резкое движение кистью — «Крести» в ладони. Я с силой вжал холодные дула прямо в основание черепа, в мягкую ямку позвонков и нажал на спуск. Сразу с двух стволов.

Грохот ударил по перепонкам, отдача высушила руку.

Башку ищейки дернуло под моей ладонью так, что хрустнули позвонки. Лицо врага, вдавленное в землю, буквально выплеснулось в пыль кровавым месивом. Его тело выгнулось дугой в последней дикой конвульсии, пальцы скребанули грунт и навсегда замерли.

Я отполз от трупа, тяжело дыша. Рукав пропитался чужой кровью. Наступила мертвая тишина, пахнущая порохом и дерьмом.

Картина, достойная кисти безумца. Три трупа. Залитая кровью земля. Сам Паркон стоял на коленях, зажимая бок.

Жив. Отлично. Нож все еще торчал из его бока, рукоять подрагивала в такт хриплому дыханию. Вокруг раны расплывалось темное пятно. Лицо старика, залитое чужими мозгами, напоминало страшную маску, но в глазах был только ужас. Он смотрел на изрешеченную повозку.

— Инеж… — просипел он, приподнявшись, делая шаг и чуть не падая.

Я вскочил, поскальзываясь на кровавой грязи, и рванул к тенту. Откинул брезент.

Инеж лежала на дне, среди щепок. Она подняла на меня глаза. Огромные, полные слез и боли.

— Папа… — едва слышно прохрипела она.

Её рука зажимала шею. Кровь пульсировала сквозь тонкие пальцы. Вторая пуля раздробила бедро — штанина набухла багровым.

— Жива! — заорал я, чувствуя, как ледяной ком в животе сменяется горячей волной паники. — Паркон, она жива! Но ее задело!

— Вэй… — прохрипел старик, поднимая на меня мутный взгляд.

— Заткнись! Погоди! — рявкнул я, падая на колени рядом с девчонкой.

Ранение в шею и ногу. Бедро в месиво. Полный пиздец. Паркон, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, умудрился каким-то образом залезть в повозку.

— Дави сюда! — орал я Паркону, срывая кусок ткани с одежды Инеж и прижимая его к ране. Мои пальцы мгновенно стали мокрыми и липкими. Струя не била фонтаном — значит, артерия цела. Просто мясо. Но если не остановить, она все равно вытечет досуха.

— Сильнее, твою мать, дави! — Инеж была бледной, как мел. Губы посинели, дыхание вырывалось со свистом, поверхностное, рваное.

Всё вокруг залило кровью. Горячей, пахнущей ржавым железом. Действовать пришлось молниеносно, вспоминая уроки подворотен и доков: затянуть жгут из ремня, наложить давящую повязку. Не будучи врачом, обмануть смерть на короткой дистанции всё же удалось. Инеж задышала ровнее. Кризис миновал. Пока.

— Теперь ты, — внимание переключилось на Паркона.

Его рана была глубокой, но не фатальной. Клинок вошел в мягкие ткани бока. Заметив движение его руки к эфесу, пришлось вмешаться:

— Не трогай. Вытащишь — истечешь кровью.

Перевязка заняла секунды: ткань легла тугими витками прямо поверх ножа, намертво фиксируя лезвие, чтобы не гуляло в ране. Паркон лишь скрипнул зубами, не издав ни звука. Крепкий старик. Но надолго ли его хватит? Он молчал, тяжело дыша и не сводя глаз с бледного лица дочери.

— Сиди рядом, жми на тряпку, иначе она не дотянет.

Спрыгнув с козел, ноги сами понесли к корме транспорта.

— Ты закончил ремонт? — вопрос повис в тишине, оставшись без ответа.

Паркон успел срубить и ошкурить ствол дерева. Он даже подвел её под ось и начал крепить, но не успел закончить. Наемники прервали его работу. Толстая проволока была накинута, но не затянута. Кожаные ремни болтались. Если мы поедем так, волокуша отвалится через десять метров.

— Черт… — выдохнул я.

Руки скользили от пота и чужой крови. Схватив монтировку, валявшуюся в пыли, вставил её в петлю проволоки и начал крутить, стягивая дерево с остатками оси. Металл скрипел, врезаясь в древесину. Оборот. Еще оборот. Конструкция затрещала, вставая намертво. Затянув ремни до побеления в пальцах, завязал узлы так, как вязали швартовы в порту — чтобы хрен развяжешь.

Выглядело это грубо, уродливо, настоящий памятник отчаянию, но держалось крепко. Я пнул свежеиспеченный полоз ногой. Не шелохнулся. Пойдет. Взобравшись обратно на место возницы, перехватил скользкие вожжи.

— Держитесь там, — бросил через плечо, не надеясь, что мне ответят и хлестнул поводьями.

Повозка тронулась, с протяжным, зубодробительным скрежетом волоча деревянный полоз по камням и оставляя за спиной побоище. Впереди была только равнина, за ней холмы с редкими опушками деревьев. И мы были на ней одни. Наверно…

— Они… они ждали… — голос Паркона был слаб, заглушаем шумом повозки.

— Потом, — отрезал, не оборачиваясь. — Сейчас твоя задача — не сдохнуть и не дать умереть ей.

— Там… за холмом… стоянка, час езды, может дольше. — просипел Паркон, указывая трясущейся рукой.

Я кивнул, уже не отрывая взгляда от дороги. Волокуша бороздила землю, замедляя ход, но мы двигались. И это было главное.

Силуэт трактира вынырнул из темноты, словно спасательный круг, но ожидаемого облегчения это не принесло. Вместо него в желудке ворочалась лишь тупая, давящая тяжесть. Поводья натянулись, заставляя клаттера остановиться. Местные, высыпавшиеся было на крыльцо, мгновенно шарахнулись в стороны, едва свет фонарей выхватил багровые подтеки на бортах повозки. Паркон, тяжело навалившись на подставленное плечо, прохрипел пару слов трактирщице. Двери открылись без вопросов.

Инеж унесли внутрь первой. Местный коновал — сутулый мужик с запахом перегара и лука — уже суетился над ней, говоря о везении.

— Повезло девке, — буркнул он, вытирая руки о фартук. — Сантиметр левее — и я бы уже могилу копал, а не нитки вдевал. Прошла по мышце, сосуды целы. Но шрам будет уродливый, уж не обессудьте.

Паркона усадили на лавку, и лили на рану какую-то дрянь, от которой он шипел сквозь зубы. А я стоял у входа, лишний в этом круговороте боли, и смотрел на свои руки. Кровь запеклась под ногтями черной каймой. Не моя. Их.

На мне — ни царапины. Ни синяка. Под слоем чужой крови я был цел и отвратительно здоров.

Паркон поднял голову. Бледное, залитое потом лицо, но взгляд… он безошибочно нашел меня. И в нем не было ни капли презрения к крысе, которая до последнего пряталась в траве. Там было… уважение? От этого стало физически тошно. Этот старый идиот смотрел на меня так, будто я вытащил его из пасти чудовища. Они с самого начала были неправильными. Говорили со мной как с равным. И вот к чему это привело.

Рваный, короткий кивок — только бы оборвать этот зрительный контакт. И назад. Прочь отсюда. Сквозь строй липких, сочащихся чужим облегчением взглядов, отмахиваясь от чьей-то протянутой фляги. К черту их всех. В тень. В узкую, провонявшую мочой и сыростью щель между домами. Вжаться лопатками в ледяной, царапающий камень. Сползти вниз. Зажмуриться до цветных кругов.

Время возводить стены. Высокие. Непробиваемые. Чтобы ничего не чувствовать. Потому что если начнешь чувствовать — ты труп. А я, кажется, только что почувствовал.

Пока чувство вины пыталось прогрызть дыру в собственном цинизме, я вспомнил одну историю из трущобной юности.

Был у нас в шайке малец по кличке Рондо. Талантливый щипач, но совсем без тормозов. Однажды он подрезал кошелек у портового менялы. Работа была чистой, выверенной, но вместо того, чтобы раствориться в толпе, Рондо решил сыграть по-крупному и потянулся за золотой пряжкой проходящего офицера. Жадность фраера сгубила.

Его повязали мгновенно. Мы с Лисом наблюдали из глухой подворотни, как двое стражников держат мальчишку, а третий методично, скучно, как на заводе, ломает ему пальцы на левой руке. Хруст стоял такой, что даже чайки заткнулись. Рондо визжал, сопли и слезы текли по его лицу, а моя рука сама собой потянулась к заточке за голенищем.

В тот момент в голове щелкнул азарт и глупая, щенячья дерзость. Я уже прикинул траекторию: прыжок, удар крайнему под колено, второго — в шею, пока третий возится…

Лис вцепился мне в плечо стальной хваткой, с силой впечатав обратно в тень.

— Стоять, — голос рыжего прозвучал как приказ. — Смотри. И запоминай.

— Я положу правого, — прорычал в ответ, дергаясь в его хватке. — Мы вытащим его!

— Заткнись, — жестко обрубил Лис. — Посмотри на него, Нырок. Это не пытка а расчет. Он знал правила игры. Он сделал ставку выше своего лимита и проиграл. Рондо решил, что он самый умный. — продолжил Лис, не разжимая хватки. — Если ты сейчас вылезешь, ты не спасешь его пальцы — они уже сломаны. Ты просто обесценишь его ставку и подставишь свою шею за его жадность. Не лезь в чужой счет, пацан.

В тот вечер я усвоил урок, который сейчас пытался забыть.

Брать на себя вину за чужие раны — это не благородство. Это гордыня. Думать, что Паркон и Инеж пострадали из-за меня — значит считать их безвольными куклами, которые не ведали, что творили. Но они не идиоты. Паркон — старый солдат, он просчитал риски, когда брал меня в повозку. И кто я такой, чтобы обесценивать их выбор своим нытьем?

Опять эти «Крысы» в голове всплыли…

Да я-то отлично помню, как оно «было». Вонючая нора в «Котельной», вечный голод, драная одежда и тумаки от Сайлара. Помню, как спал, прижавшись к едва теплой трубе, потому что одеяла не хватало. Как глотал воровской жаргон, будто это священное писание.

А теперь мой уставший мозг выцеживает из этого шлака какие-то «тёплые» воспоминания. Мол, была же компания, своя шайка, почти семья. Ха! Семья, в которой тебя в любой момент могли подставить если пахло жареным.

Это тот самый синдром, про который читал в брошюрке какого-то умника? Когда заложник начинает симпатизировать своим мучителям? Так вот, я был заложником этой жизни. И сейчас подсознание тоскует по своей тюрьме. Ничего хорошего там не было. Ни-че-го. Но видимо, когда тебе совсем хреново, даже прошлая дрянь кажется золотом.

Адреналин выветрился, оставив после себя тяжелую, гудящую голову и кучу дерьмовых перспектив. Мы встали на якорь. Инеж стабильна — это, конечно, замечательно, медаль ей на грудь, но что дальше? Ждать, пока у неё срастутся раны? Неделю? Две? Сидеть тут с Парконом, пялиться на пыльные палатки и деградировать до состояния придорожного камня? Быстрее взвою от скуки.

Мой внутренний вор уже начал лезть на стену. Руки требовали привычной работы, а расшатанная в хлам психика отчаянно искала громоотвод. Я уже всерьез прикидывал план локального цирка: ночью тихонько срезать пряжки с ремней у всех дрыхнущих постояльцев. Или перетасовать их сапоги. Представил, как утром эти суровые ублюдки будут с матами ловить падающие штаны и пытаться натянуть два левых ботинка разного размера — и губы сами растянулись в кривой, нервной ухмылке. Хаос ради хаоса. Отличная терапия от стресса. Трущобы давно вбили в меня простое правило: когда вокруг всё летит к чертям, лучший способ не свихнуться — подбросить в этот костёр пару собственных щепок.

Но эта идиотская улыбка быстро сползла с лица, стоило мыслям вернуться к тем бронированным уродам, что выскочили на нас из неоткуда. В голове крутился назойливый, как трупная муха, вопрос: как, скажите на милость, в этой заднице мира можно было найти одну конкретную, скрипучую телегу? Мы же от Преддверия-то на одних карасях отплыли, смешно сказать. Слишком гладко они на нас вышли. А я в совпадения верю только тогда, когда сам их подстраиваю.

Так какого хрена им вообще надо? Какие мотивы? Они не укладываются в голове. В послужном списке нет ни ограбленной казны, ни постельных подвигов с дочерью губернатора, ни кражи секретов мироздания. В сухом остатке — всего лишь, мать его, выживший в крушении воришка. Свидетель? Допустим. Но с каких пор по душу обычного оборванца отправляют отряд упакованных головорезов? Экономика убийства не сходится. Тратить такие ресурсы на устранение обычной портовой крысы вроде меня — это… скорее личное. И вот это настораживало больше всего.

Спросить бы Паркона, не узнал ли он этих тварей по снаряге или повадкам. Я слышал только обрывки, но суть всегда кроется в деталях. Правда, время для допросов сейчас паршивое. Мужик держится на одном честном слове, в глазах — сталь и пепел, а в голове только дочь, которая дышит через раз. Лезть к нему с расспросами — всё равно что тыкать палкой в разъяренного хищника.

С другой стороны, есть ли у меня время изображать деликатность? Ситуация — дрянь. Рвануть вперед в одиночку? Бессмысленно, в Подшпилье меня никто с фанфарами не ждет. Оставаться здесь — сидеть на пороховой бочке. Прошлая группа ищеек вышла на нас быстро и профессионально, и вероятно, новые по их следу уже идут. И после того, как мы пустили ту бригаду на удобрения, нас будут не брать, а просто стирать в порошок без разговоров. Единственный плюс — мы торчим в людном караванном лагере. Здесь всегда шум, пыль и лишние глаза. Даже профи вряд ли устроят бойню при десятках свидетелей. Так что чуйка подсказывала: надо засунуть свою прыть в задницу, держаться Паркона и молиться, чтобы толпа вокруг оказалась достаточно надежным щитом.

Я выбрался из своего укрытия и, огибая опушку, заметил в небе дирижабль. Не такой большой, как «Фаэтон», но всё равно внушительный. Кто там? Экспедиция? Торговая гильдия? Восприняв его курс как указующий перст, двинулся следом, лавируя между рядами палаток и вьючных животных, пока наконец не вышел из тени деревьев на открытое пространство долины.

Где я увидел Это.

На самом горизонте, разрезая мир пополам, стояло нечто невероятное. Картинки и брошюры лгали. Они не передавали и тысячной доли того, что предстало сейчас передо мной, даже с расстояния в десятки километров. Это не было зданием. Здания — это творение рук человеческих, они подчиняются законам перспективы, симметрии и тяжести. То, что я видел, было насмешкой над этими законами.

Конструкция вздымалась от горизонта в зенит, и даже отсюда было невозможно постичь её истинную форму. Она не была ни цилиндром, ни пирамидой, ни иглой. Она была… искаженной. Словно кто-то взял гигантский кристалл и с чудовищной, божественной силой потянул его вверх, а он сопротивлялся, плавился и застывал в неестественных, ломаных углах и спиралях. Она казалась неустойчивой, будто её шатало в невидимом потоке эфира, но при этом она оставалась монолитно неподвижной, вросшей в фундамент бытия.

Расстояние не скрадывало её размер, оно лишь подчеркивало его чудовищность. Я смотрел сквозь толщу атмосферы, и видел, как исполинское тело Ксенолита меняет цвет: от свинцово-серого у основания до призрачно-голубого там, где она пронзала облака. Её вершина растворялась в небе. Верхние ярусы тонули в густой темно-синей дымке, расплывались и дрожали, как мираж над раскаленным асфальтом. Казалось, что там, в стратосфере, она теряет материальность, превращаясь в чистую геометрию, в бесконечный шрам на лице небес.

Это было похоже на божественный кронштейн, не дающий хрустальному куполу вселенной рухнуть нам на головы.

Челюсть свело спазмом от накатившего чувства. Зрелище не просто восхищало — оно уничтожало, превращая наблюдателя в пыль. Как… как такое вообще может существовать? Какие секреты вмурованы в эти стены, уходящие в бесконечность? Зачем? Кто? Какими силами, какими титанами это было возведено? Разум, привыкший мерить мир тесными переулками и звоном монет, буксовал, отказываясь переваривать масштаб этой фантастической постройки.

Вопросы лишь подливали масла в огонь раздражения. Ни черта не понятно. Жалкие попытки мозга переварить увиденное походили на старания таракана постичь дифференциальное исчисление. Бесполезная трата калорий, учитывая, что нормальной жратвы организм не получал около суток. Но, вопреки логике и голоду, внутри зашевелилось знакомое чувство. Азарт. Пьянящая, дикая тяга: добраться до цели. Залезть внутрь. Разобрать на части. Понять, как это работает.

«Терпение, Вэйкор, — прошептал я сам себе, сжимая кулаки. — Сначала — выжить. Потом — удовлетворить любопытство».

Осознание пришло внезапно: дыхание на нуле. Воздух пришлось втягивать с силой, жадно, до боли в ребрах. В груди зашипело, зато картинка перед глазами перестала плыть и вернулась в фокус. Так-то лучше.

Взгляд упал вниз, на землю, и масштаб снова перевернулся. Вон там, уходя в дымку горизонта, к городу, змеилась железнодорожная ветка. Виднелись развилки, развязки для транспорта. Мы уже близко. Контуры многоэтажных зданий у подножия Ксенолита были размыты расстоянием и казались такими ничтожными на ее фоне, что хотелось ухмыльнуться. Муравейник у ног исполина. Там копошились сотни тысяч таких же двуногих букашек, занятых своими мелкими дрязгами, торговлей и выживанием. Они привыкли жить в тени этой колоссальной аномалии, превратив её подножие в обычный вокзал с грязью и дымом.

Вот она, реальность. Не божественные кронштейны, а ржавые рельсы и голод в желудке. Пора спуститься с небес обратно в дерьмо, где я чувствую себя как дома.

План зрел наглый и дикий. Скажем так, от обратного. Сидеть сложа руки, пока Инеж отмокает, а Паркон играет в няньку? Нет уж, спасибо. Эта таверна — временная передышка, а не финишная черта.

Они тут в относительной безопасности, значит я вернусь туда. На поле боя.

Пока мародеры не обнесли трупы, пока дождь не смыл все следы. Нужно обнюхать каждый карман, осмотреть каждую гильзу. Переверну все с ног на голову. Кто эти ублюдки? Откуда пришли? Экипировка, жетоны, странные татуировки — любая мелочь может дать ответ.

И тут меня осенила мрачная, скользкая мысль. А что, если я не бегу? Что, если меня гонят туда, куда им надо? Это чертовски коварно. Наверняка, это просто моя паранойя, разыгравшаяся от усталости. Но сбрасывать со счетов такое нельзя.

Я уже возвращался к Паркону, на ходу обдумывая речь. Если старик что-то понял из разговора с ними, это может спасти мою шкуру. Жалеть его нервы буду потом, а сейчас мне нужны ответы. Вешать лапшу на уши бесполезно, старый вояка не купится. Сказать как есть — лучший вариант. В конце концов, это касается и безопасности его дочери. Глядишь, накинет пару своих, солдатских идей, покурив вонючую трубку.

Я тихо вплыл в его комнатушку — без окон, для пущей конспирации. Воздух спертый, пахнет лекарствами, дымом и потом. Тусклый свет масляной лампы отбрасывал прыгающие тени. Паркон сидел у кровати, его спина была напряжена, как тетива.

Инеж распласталась на кровати, белая, как мел. Бедро перетянуто, на шее бурая от крови повязка. Вид у нее был такой, будто ее долго жевали, а глотать побрезговали. Ладно, юмор не к ситуации. Но я был рад, что она дышит. Глядишь, если выкарабкается, еще раз печеньем угостит.

— Можем поговорить? — Я остановился на пороге, сознательно ступая громче обычного. Подкрадываться к нему сейчас было чревато.

Он поднял на меня усталый взгляд. С усилием встал, глухо крякнул, пошатнувшись, и молча мотнул головой в сторону коридора. Краткость — наше всё. Мы вышли из комнаты и прикрыли дверь.

— Паркон, давай без танцев. По чью душу они приходили?

— За тобой, — выдохнул он, корчась от боли в боку. — Тебе подробности нужны или схему набросать? По глазам вижу, уже надумал что-то.

— Папаша, для нашей следующей встречи шляпу припасу, и надвину её на самый нос. — Мои глаза закатились так сильно, что застряли в горле. — Выкладывай.

— Ошибка это была… Всё не так должно было пойти, — начал он.

Я уже набрал в грудь воздуха, чтобы вставить комментарий, но старик резко и жестко махнул рукой.

— Погоди, твою мать. Дышать больно. Не дергай меня, — выдохнул Паркон. Он привалился к стене, собираясь с мыслями. — Искали тебя. Сказали, что у них к тебе «разговор». Та потасовка в Копьево, из-за которой ты в бегах — мол, вышло недопонимание, кто-то что-то не так понял.

— Что за херню ты несешь?! — я не сдержался, и голос сорвался на повышенные тона.

— Заткнись и слушай!

Я примирительно поднял ладони, отступил к противоположной стене и приготовился слушать дальше.

— Доверия к ним у меня не было, сам понимаешь, — продолжил Паркон, кривясь. — Но подошли они грамотно. Окликнули издалека, стволы в кобурах, руки на виду. Спросили, где ты и куда двинул. Я состроил дурака. Соврал, что мы из-за поломки разосрались, и ты свалил в закат один. Думал, сожрут и отвалят… А потом они как-то заметили твою тушку. Твою мать, я же посадил тебя на гребень, чтобы ты сек округу. Как ты умудрился проспать трех человек идущих в лоб?

Я стиснул челюсти, проглотив желчь. Оправдываться было бессмысленно.

Паркон увидел мое лицо и бесстрастно махнул рукой.

— Ладно. Проехали. Я не забыл что ты вытащил нас оттуда. — он шумно выдохнул, гася раздражение. — Обстановка сразу накалилась. Они потянулись за оружием, Инеж не выдержала и выстрелила первая… ну а дальше ты сам видел.

— Вот это поворот, — прошептал я. В голове бешено закрутились шестеренки, пытаясь сложить два и два, но картинка не сходилась. — Так что они сказали про Копьево?

— Что ты с перепугу сразу полез в драку, а потом умчался, как ошпаренный баран.

Ну надо же, как у них всё гладко. Крайнего слепили быстро, и ходить далеко не пришлось. «Недопонимание»? Черта с два. Тот ублюдок в ночлежке с пришитой скобами челюстью меньше всего напоминал вежливого парламентёра. С другой стороны, я же отчётливо помню, как легко и непринужденно у меня получилось его завалить. Стал бы натренированный амбал так тупо подставляться? Один хер пазл не складывается. Либо я чего-то не понимаю, либо эти твари меняли свои гениальные планы прямо на ходу.

— Всё ясно, — я отлепился от стены. — Сейчас мне нужно вернуться на место бойни. Перетряхнуть жмурам карманы и снарягу. Если это «ошибка», значит, у них должны быть какие-то приказы или отличительные знаки. Пойму, кто это такие и какого чёрта им от меня надо. Вернусь, как только всё обшарю. Буду тянуть резину — какой-нибудь степной падальщик опередит и вычистит всё ценное. Вместе с ответами.

Я уже развернулся, собираясь уйти, но его голос заставил меня замешкаться у самого поворота в зал.

— Пацан… — Паркон выдержал паузу. — Я кое-что знаю. Но давай сделаем по-твоему. Иди, разнюхивай. А когда вернешься… дополню твою картину. — Он замолчал на секунду, вглядываясь в меня. — Ты же вернешься?

Впервые в его тоне сквозила не привычная уставшая твердость, а что-то иное.

— Вернусь. Но при одном условии: пока меня не будет, ты нормально отдохнешь. Смотреть тошно.

Уголок его губ дрогнул в кривой, скупой усмешке. В глазах старика блеснуло предельно читаемое: «Ну и наглый же ты выродок».

Паркон сухо кивнул. Больше ничего не было сказано. Мы разошлись без лишних сантиментов.

Я вышел в общий зал, и меня чуть не снесло волной шума и вони. Ничего не меняется. В Куртова, здесь, в любой дыре мира — все большие таверны на одно лицо: тот же удушливый воздух, пропахший дешевым пойлом, потом и жареным салом, тот же гвалт пьяных голосов.

Пока на кухне собирали дорожный паек, мой взгляд лениво шарил по залу. Контингент — тоска зеленая: помятые бродяги, синяки да дешевые шлюхи. Глазу зацепиться не за что. Скука тянулась пока в фокус не попал он…

Вот что было не так: когда я заходил сюда несколько минут назад, чтобы обговорить с Парконом, этого типа за игровым столом не было. А теперь сидел. И сидел он не где-нибудь, а в самых первых рядах, прямо у прохода — умный ход. Все идиоты ищут шпионов в темных углах, а этот влился в самую гущу.

Он расположился с четверкой обкуренных рож, бросавших кости. Сидел расслабленно, будто медитировал, а не ждал своей очереди бросить. Лицо скрывал капюшон, и тут до меня дошло: я даже не могу понять, мужик это или баба. Одежда — мешковатая, темная, почти ряса. Молчал как рыба. А главное — сидел вполоборота, держа в поле зрения вход, весь холл, и коридор к комнатам. Идеальная позиция для наблюдателя. И придраться не к чему — просто усталый путник, зашедший на пару бросков.

Нужно было предупредить вояку. Иначе я рискую вернуться и найти Паркона и Инеж с перерезанными глотками. Или не найти вообще. Но если сейчас рвану обратно, это будет слишком подозрительно. Ладно, сыграем в его игру.

Паек перекочевал в руки, но уходить было рано. С хозяйки требовалось вытрясти информацию о дорогах и развилках — нужно сложить в голове пазл местности. Вспомнил, что без карты тут делать нечего, сожрут и не заметят.

— Сивель, где можно разжиться картой?

Женщина мотнула головой в дальний угол.

— Вон, к торговцу подойди. Он в этом шаркает. Зовут Гронам Олдингтон.

Отлично. Это давало мне шанс пройти прямо мимо игрового стола и разглядеть загадочного незнакомца поближе. Подходя, я старался не смотреть прямо, но краем глаза впитывал каждую деталь.

И… нихрена. Ровным счетом. Тип сидел не шелохнувшись, как изваяние.

Мне даже показалось, что он не дышит. Рук не было видно — их скрывали стол и соседи. Оружия на виду тоже нет. Но это лишь делало его втрое подозрительнее. Черт, может, он уже понял, что его раскусили. Теперь надо ждать ответного хода.

Я прошел мимо, будто так и надо, и направился к торговцу. Купил у него карту земель «Первого Круга» за восемь зубцов, даже торговаться не стал. Деньги пока были, а жрал я за счет Паркона. Развернул свиток — и черт побери, мужик знал толк. Все тракты, развилки, поселки включая Копьево, ручьи и речушки — все было выведено аккуратным почерком.

Но половиной моего внимания все еще владел тот шут, в мешковине. Игра только начиналась. От торговца двинул обратно к Паркону не спеша. Из полумрака коридора швырнул взгляд на типа у игорного стола. Статуя блин. Ладно, мог и подкуплен быть. Мелкая сошка, которой платят, лишь бы глазами водил.

В комнату прошмыгнул бесшумно. Дед уставился на меня стеклянными от боли глазами.

— Передумал? — выдохнул он, голос — сухой шелест.

— Ух ты, Паркон, — усмехнулся ему в ответ, присаживаясь на корточки у кровати. — Кажется, ты впервые во мне просчитался. У нас хвост. Сидит у игорного стола. Можешь до моего возвращения тут посидеть? Идея есть.

— Откуда знаешь? — он прищурился, и было не ясно, от боли ли или пытается разглядеть во мне подвох.

— Когда мы заселялись, его не было. Сидит тихо, как могильный червь. Вход-выход сканирует. Не говорит, не пьет, даже не дышит, кажется. Пол не определить.

Он кивнул, коротко и четко. Боль отступила перед холодной ясностью.

— Понял. На выходе найди девчонку, что напитки разносит. Волосы черные, кудрявые, глаза карие, ростом с тебя. Не промахнешься. Я ее знаю. Обсужу с ней этого гостя, кину наводку для страховки.

Короткая отмашка поставила точку в разговоре. В таверной суете взгляд почти сразу выцепил нужную девчонку. Имя «Паркон» скользнуло ей в ухо едва слышным шепотом. Реакция оказалась будничной: легкая улыбка, будто просили повторить выпивку, кивок — и вот она уже растворилась в толпе. Медлить не имело смысла. Последний, равнодушный взгляд на фигуру за столом, и дверь выпустила меня в уличную прохладу.

Остывший воздух возвестил о приходе сумерек. Ночь, родная и привычная стихия, вступала в свои права. Стоило отойти от шумного крыльца, как густая тень разлапистого дуба надежно укрыла мой силуэт. Позиция оказалась идеальной: отсюда просматривались и выход, и запыленное окно заведения. Потянулись минуты ожидания, в которых исчезло всё, кроме обостренного слуха и зрения.

Ничего. Ладно, было бы слишком просто, если бы этот урод сразу попёрся за мной. Если он один, то не страшно. Паркон осведомлён.

Нащупал под плащом рукоять стилета. Холод металла успокаивал. Ладно, красавец, если что — будем больно резать и выкалывать глаза. С этими мыслями я выдвинулся обратно по тракту, сверившись с картой, но брел, как и раньше, в стороне от основной дороги, в высокой траве. Встретил кучку селян — прошли, не заметив, мыча себе что-то под нос. Ничего подозрительного.

На развилке свернул на едва заметную тропу — ту самую, откуда мы выехали. Темнота сгустилась окончательно. И тут память услужливо напомнила про «Дыру». Интересно, ночью там вообще можно ходить? Помнится, свет неба там искажался, отливая больным розоватым свечением, а тени ломались под немыслимыми углами…

Тишину вокруг резало лишь шуршание травы под ногами да тревожный крик ночной птицы где-то вдали. Ночь окончательно вступила в свои права. Одна из Лун была молода, через дымку свет был тусклый. Второй Луны не было вовсе. В такой темноте даже у собственной совести не получится за тобой подглядывать.

Воздух стал холоднее и гуще. Вскоре я уловил его — слабый, химический запах крови. Опять. То самое место. Картина была не из приятных. Поляна, ещё пару часов назад бывшая ареной яростной схватки, теперь превратилась в тихий, застывший театр смерти.

Действовать надо быстро, но скрупулезно, без эмоций. Трупы никуда не делись — лежали там, где их настиг гнев Паркона.

Первым пошел тот, что пырнул старика. Вместо головы — кратер из кости и фарша. И тут, в глубине этого месива, что-то тускло блеснуло. Не металл. Не осколок кости. Что-то иное. Я взял стилет и осторожно, кончиком лезвия, раздвинул ошметки. Лезвие коснулось блестящей поверхности и… утонуло в чем-то податливом. Упругом, как хрящ или плотный рубец. Нажал сильнее — оно прогнулось, поблескивало и одновременно поглощало чахлый, лунный свет. В темноте было хреново видно, но удалось разглядеть тончайшие, почти невидимые дорожки, переплетающиеся на ней, как паутина из застывшего света. Это была схема. Но она была странной, эластичной, гибкой. Я ковырнул сильнее, она поддалась, и от схемы, как корни сорняка, тянулись тонкие, как волос, провода, такие же эластичные. Они не были припаяны или подключены. Они врастали в ошмётки мозга, переплетаясь с нервными окончаниями. Попытка вырвать ее была все равно что пытаться вырвать нерв из живой ткани. Она была частью его. Присев на корточки и сплюнув, вернулся к обыску. Нужно было найти хоть что-то, что имело смысл в этом абсурде.

Обыск снаряжения подтвердил опасения. Качественная кожа, никаких нашивок. Оружие добротное, но серийное. Денег нет — профи на задание кошельки не берут. Слишком стерильно.

Внимание уже смещалось к соседнему трупу, но пальцы вдруг наткнулись на странное уплотнение в воротнике. Пришлось задержаться. Один разрез по шву — и на ладонь выскользнула скрытая заклепка-медальон. Стилизованный позвоночник, обвитый змеей, жрущей свой хвост. Голова твари у шеи, хвост у копчика. Что еще за культы, мать вашу. Сунул находку в карман — покажу Паркону.

Перешел ко второму. У этого в груди зияла дыра размером с дыню. Я решил глянуть, что там внутри, и снова охренел.

Ребра были оплетены каркасом из темного, маслянистого метала. Конструкция напоминала паучьи лапы, растущие прямо из кости. Никаких болтов — металл срастался с плотью. От каркаса к артериям шли полупрозрачные трубки с черной жижей, чьи концы распадались на волокна и впивались в стенки сосудов. Это не просто импланты, это полноценная интеграция. С такой начинкой эти парни стоили дороже, чем золотой унитаз Императора, да и дерьма в них, кстати, было ничуть не меньше. Паркону чертовски повезло, что он их уложил.

Из трофеев порадовал только ствол — «Арбитр» Модель E-12. Вороненая сталь, полированное дерево на рукояти, магазин перед скобой. Калибр 8мм «Игла». Серьезная машинка, пригодится. Пистолет перекочевал в рюкзак.

Третий, мой «крестник», валялся там же, где я его бросил. Зрелище то ещё. Дуплет из «Крести» в основание черепа сработал как гидравлический пресс — лицевую кость просто выплюнуло наружу вместе с содержимым черепной коробки. Теперь вместо лица у него было красное, липкое месиво, смешанное с грязью.

Беглого взгляда на развороченную шею хватило с лихвой: среди осколков раздробленных позвонков торчали те же белесые, эластичные нити, намертво сплетенные со спинным мозгом. Синтетика вместо нервов. Вся эта зондеркоманда была сшита по одним лекалам.

Пазл складывался паршивый: парочка «Арбитров», ноль денег, зато в наличии технологии, от которых стынет кровь, и мутные сектантские метки. Впору заводить дневник с заголовком: «Очень странные дела».

Осмотр подходил к концу, когда мир вокруг внезапно стал… неправильным. Сначала пришло давление. Плотное, давящее, оно навалилось на плечи, заглушая мысли. Затем исчезли звуки. Тишина — естественна, она наступает, когда замолкают птицы или стихает ветер. Здесь же кто-то просто выдернул шнур из розетки мироздания. Ветер исчез как физическое явление, а тени, секунду назад дрожавшие на земле, застыли мертвыми черными кляксами. Внутренний зверь, спасавший в трущобах, даже не заскулил — он захлебнулся ужасом и сдох на месте. Тело окаменело, продолжая прижиматься к обыскиваемому трупу. Дышать стало невозможно. Кожей, каждым волоском на затылке ощущалось, как пространство идет рябью, плавится, словно воздух над раскаленным асфальтом.

Тьма под старым вязом обрела форму. Там стояло Нечто.

Та самая фигура из таверны. Балахон из грубой мешковины, капюшон, в котором тонул свет. Оно не пришло. Оно просто проявилось, будто кто-то прожег сигаретой дыру в реальности. И тут пришло понимание: оно смотрело. Все это время. Пока я копался в кишках, пока дышал, пока думал. Реальность поплыла, контуры предметов стали зыбкими, словно нарисованными акварелью по мокрой бумаге. Оно «присутствовало» с интенсивностью, от которой у меня начинала течь крыша.

Пальцы, деревянные и чужие, поползли к рукояти стилета. Сердце билось не в груди, а где-то в горле, перекрывая кислород. Фигура шагнула из тени. Движение было рваным, неправильным, будто пропущенные кадры пленки. Оно подняло руку.

— Не дергай нить, — голос вибрировал прямо в черепной коробке. Низкий, скрипучий, как трение тектонических плит. — Она и так натянута до звона.

— Что ты… такое? — хрип с трудом пробился сквозь перехваченное дыхание. Готовность сорваться с места, пружинистый упор на колено — всё оказалось бесполезным. Сила тяжести вдруг возросла многократно. Земля под ногами превратилась в мощный магнит, не отпускающий свою жертву ни на дюйм.

— Считай меня попутным ветром, — фигура сделала ещё шаг. Трава под её ногами не приминалась. — Ты копаешься в падали, ищешь ответы в гнилом мясе. Но гниль — лишь эхо. Ты пытаешься прочесть книгу, глядя на пепел её страниц.

— Хватит сраных ребусов! — Слова вылетели вместе с вязкой слюной. Страх перерастал в истерику. — Говори нормально, тварь! Кто ты? Что надо?

Оно склонило голову набок. Капюшон был глубоким, неестественно темным. Казалось, фотоны света просто умирали, попадая туда. Мог поклясться — вокруг не единого звука. Как будто мир сдох.

— Хватка ослаблена, ибо страх, направляющий длань, пока не прозрел. Блаженное неведение мертвецов… Разглядывая следствие, они слепы к истинной причине собственного исхода. Но когда веки Его разума дрогнут, кричать будет нечем. Форма вернется к бесформенности, и порядок, который они мнили вечным, истлеет.

Голова раскалывалась. Боль пульсировала за глазами, яркая, ослепляющая. Мертвецы… Неведение… Хватка.

— Ты про… Джу и Рэм? — прохрипел я в ответ, пытаясь уцепиться за знакомые имена, чтобы не сойти с ума. — Они спасли меня… Они…

— Они берегли закрытую клетку, — перебило Оно. — Боятся того, что внутри. Но истинный ужас заперт снаружи. Они ошиблись с узником. Ты — дефект конструкции. Этого они и боятся. И этого они жаждут, сами того не ведая. Ты бежишь назад, в прошлое, пытаясь спрятаться в тенях. Но твоя тень уже длиннее, чем ты думаешь. И она падает на то, что ещё не случилось. Энтропия не любит парадоксы, но ирония — неотъемлемая часть распада.

— Какой мать твою дефект?! Какая Энтропия? — заорал я, пытаясь перекричать гул в собственной голове.

— Тот, что не понимает природы огня, который носит в себе, — прошелестел голос. — Но ты узнаешь. Скоро.

Оно подняло руки и медленно, церемониально скинуло капюшон.

И мой мир закончился.

Гладкая, натянутая кожа. Вместо глаз — две черные, идеальные дыры. Горизонты событий. Бездонная, абсолютная пустота, которая смотрела не на меня, а в меня. И эта пустота потянула.

Воздух выбило из легких ударом невидимой кувалды. Сознание, личность, жалкое человеческое эго — всё начало отслаиваться от плоти, втягиваясь в бездну чужого «взгляда».

Время утратило смысл: одно мгновение вместило в себя эоны страданий. Перед мысленным взором гасли солнца. В ушах стоял хруст ломаемых в петле позвонков. На языке — вкус гари от руин цивилизаций. То ледяная вода заливала легкие, то раскаленное железо касалось кожи. Бесконечная череда смертей, и каждая пропитана неискупимой виной. Калейдоскоп агонии, сжатый в точку сингулярности. Великая Истина ослепила на миг и тут же исчезла, но мука от того, как рвется ткань души, осталась. Беззвучный вопль сотряс пустоту. Нутро выворачивало наизнанку. Тонкая грань реальности в голове натянулась до предела и с треском лопнула, брызнув чистым безумием.

— Хаос нельзя приручить, — прошелестел голос, пока я захлебывался тьмой. — Его можно только возглавить. Они придут за тобой. А я буду наблюдать. Мне любопытно… как ты станешь их погибелью. Или их спасением. Если, конечно, сосуд не треснет раньше срока. Сценарий гибок, а глина ещё слишком сырая. Впрочем… разница невелика.

Чернота пульсировала.

— «Просыпайся».

И оно шагнуло назад, в тень. Его вычеркнули из реальности. Оно просто перестало быть.

Мир рухнул на меня обратно. В уши ворвался оглушительный стрекот цикад и свист ветра, такой громкий, что казался ревом турбины. Лёжа в грязи, судорожно хватая ртом воздух, я чувствовал как по щекам текли слезы вперемешку с кровавыми соплями. Рядом валялся труп с развороченной головой, но по сравнению с тем, что только что мне привиделось, он казался самым уютным и понятным объектом во вселенной. Когда паралич отпустил, оставалось лишь подползти к старому вязу.

Пусто. Земля девственно чиста. Ни вмятины на траве, ни знака. Словно кошмар наяву, оставил на памяти лишь липкий холодный пот и неконтролируемую дрожь.

Слова этого существа, Наблюдателя…? они ввинтились в череп, как раскаленное сверло. Разум, та хитрая, расчетливая сволочь, что всегда строила планы, разбираясь в происходящем, просто схлопнулся. Перегорел предохранитель в башке. Остался зверь, который знал что нужно делать. Бежать и прятаться.

Рывок с колен перешел в безумный спринт. Не оглядываясь. Видел только открытое, всевидящее, ночное небо, от которого не скрыться. И я бежал от него. Ноги сами несли прочь от поляны, прочь от тракта, прочь от всего, что напоминало о разумной жизни. Ветки хлестали по лицу, острые камни рвали одежду и кожу, но боль не чувствовалась. Боль — это роскошь для тех, у кого есть мысли. У меня их не осталось. Только инстинкт, древний, как сама земля под ногами, ревел мне три слова: Ниже. Темнее. Глубже.

Спотыкался, падал, поднимался снова и полз, вжимаясь в землю. Легкие горели. В голове звучало: «Увидят. Увидят. УВИДЯТ». Этот голос был страшнее любого крика. Я бежал принюхиваясь как животное: Запах мокрого камня и гнили. Запах сырой, нетронутой земли. Он тянул меня, как зверя к логову. Продравшись сквозь завесу колючего кустарника, расцарапав руки в кровь, увидел ее.

Нору.

Узкая черная щель у подножия замшелой скалы дышала холодом и прелью. Идеальная укрытие. Место, куда заказан путь свету и звукам внешнего мира. Тело само ввинтилось в проход, протискиваясь глубже и оставляя на шершавых стенах лоскуты кожи. Узкий лаз вел вниз, в абсолютный мрак. Бесконечное скольжение по осклизлым камням — и наконец ступни ощутили твердое дно тесного каменного мешка.

Тьма. Густая, жирная, как деготь. Она облепила меня. Воздух был спертым. Холод камня, впивающийся в спину, казался спасительным объятием.

Съежившись, я подтянул колени к груди, обхватив голову руками. Только здесь, в этой тесной дыре, тело забилось в неконтролируемой дрожи. Перед глазами, даже в этой непроглядной черноте, вспыхивали обрывки видений и образов…

Из забытья вырвали озноб и щекотка. По израненному телу, забравшись глубоко под куртку, уже бегали насекомые.

Тонкая полоска света прорезалась в эту прощелину. Тело было одной, сплошной, ноющей раной. Руки в запекшейся крови, ногти сорваны. Память возвращалась нехотя, битыми осколками: боль, шепот, животный ужас.

Страх ушел. На его месте остался пепел — глухая, вселенская усталость, будто душа состарилась на сотню лет.

Стоило выбраться из норы, сбрасывая с себя многоногую мразь, как внутри скрутило. Низкий, сосущий спазм в кишках. Голод. Простой, как удар под дых. Организм требовал топлива. Мешок… сумка… Воспоминание всплыло из мути. Руки вслепую обшарили пространство вокруг. Вот она, рваная, грязная, зацепилась ремнем за корень. Сбитые пальцы принялись лихорадочно терзать узел.

Кусок промёрзшего пирога, снова вяленое мясо, которое до сих пор пахло дымом. И фляга. Вода. Холодная, с привкусом металла, чёрт как же хорошо промочить глотку. Я рвал мясо зубами, глотал, почти не жуя, запихивал в себя кусок пирога.

Рука в сумке наткнулась на что-то мягкое и шуршащее. Карта. Разорванный клочок пергамента, купленный перед вылазкой. Линии и значки теперь казались бессмыслицей — путь лежал только обратно. «Арбитра» в кобуре не было, остался где-то там, ну и к черту его. Хотя бы мой «Крести» при мне. Внезапно обоняния коснулся другой запах. Не еды. Не сырой земли. Вонь. Резкая, кислая… вонь страха. Взгляд упал на собственные грязные штаны. Да уж.

Пока разум корчился в агонии, физиология трусливо выкинула белый флаг. Из горла вырвался каркающий, лающий смешок. Виртуоз отмычки, гроза особняков, сидит в грязной дыре и воняет собственными испражнениями, как побитая псина. Живая иллюстрация ничтожества. Идеальный финал.

Нужно было смыть с себя эту грязь, этот позор. Взгляд снова скользнул по карте: синяя жилка реки пульсировала всего в паре километров к западу. Пришлось подняться и брести сквозь лес. Ноги переставлялись механически, против воли, повинуясь лишь инерции выживания. Спустя полчаса слух уловил тяжелый шум воды.

Поток оказался быстрым и ледяным. Изодранная одежда полетела в траву, и вода сомкнулась вокруг щиколоток, а затем и пояса. Боль от тысячи невидимых лезвий пронзила нервы, но остановки не последовало. Руки остервенело терли плоть, пытаясь отмыть не столько грязь, сколько остатки собственного достоинства.

Зуб на зуб не попадал, когда тело наконец выбралось на сушу. Взгляд упал на спокойную гладь заводи. Оттуда смотрело изможденное существо. Бледное, исчерченное красными бороздами царапин. Волосы прилипли к черепу, а на виске, словно печать Бездны, ярко белела прядь седины.

Лицо вроде бы прежнее, но глаза… Будто из дома вынесли всю мебель, оставив только голые стены и сквозняк. Тот злой, живучий огонек, что горел внутри даже в худшие дни, погас.

Мы смотрели друг на друга — я и мое отражение. Два старика в детском теле.

Детство. В книжках Хэмлока о нем писали с приторной нежностью: теплые руки, сказки на ночь — для меня это реально так же, как драконы. Я не помню объятий, зато помню чужие пальцы в карманах и вкус гнилой рыбы. Но даже та жизнь была честной. В ней были просто ублюдки.

Как сказал Паркон — человеческая жестокость, даже самая черная, ясна в своей прямолинейности. Теперь эта истина дошла до меня сполна. Отморозок в подворотне хочет твой кошелек. Садист-надзиратель жаждет власти над чужой болью. Убийца хочет твоей смерти. Их мотивы, какими бы мерзкими они ни были, лежат в одной с тобой плоскости.

И даже твари из детских страшилок — упыри, вампиры и прочие — ничем от них не отличаются. Да, они быстрее, да, они пьют кровь, но это всё равно понятные, осязаемые монстры. Они состоят из плоти и отбрасывают тень. Если их ударить — им больно. Если их проткнуть — они наверно сдохнут. Мы с ними в одной весовой категории, просто у них зубы куда длиннее.

А этот Наблюдатель… Он не был злым. Злость подразумевает отношение. Но я чувствовал нутром, что был для него воздухом, сквозь который он мог пройти, даже не заметив сопротивления.

Вся гордость за свою верткость, за умение бить грязно и исчезать, показалась смехотворной. Самообман, который вдребезги разбился о реальность.

Это ломает хребет покруче любого падения. Осознание масштаба. Истинный ужас — это не нож у горла. Это когда понимаешь, что вся твоя жизнь, все твои правила и амбиции — лишь тонкая корка льда над черной бездной. И там, в глубине, что-то шевелится.

Человеческий предел. Вот он, передо мной. Можно истязать себя тренировками, стать быстрее, злее, хитрее. Но стать равным Этому не дано. Пропасть между нами непреодолима. Зачем нужен нож против того, кто управляет пространством? Зачем нужна реакция, когда от Взгляда нельзя увернуться?

Собственный взор упал на изодранные, дрожащие ладони. Жалкие, слабые культяпки. Годятся лишь на то, чтобы ковырять замки или пускать кровь другим смертным мешкам с костями. Но ими не закрыть Бездну.

Я ещё жив, да. Но непонятно, как дышать одним воздухом с чудовищами и делать вид, что мир остался прежним.

Тело работало на рефлексах, пока разум пытался перезагрузиться после того, как его прокрутили через мясорубку. Нужно идти обратно, в «Скрипучую скамью». К Паркону. К Инеж.

Лихорадка туманила зрение, но сквозь озноб пробивалась одна мысль: Наблюдатель. Пот снова прошиб меня, смешиваясь с ознобом простуды. Этот ублюдок был в таверне. Не сделал ли он ничего с ними? …А может, все это — просто горячечный бред.

В кармане обнаружился твердый, холодный предмет. Заклепка. Подтверждение, что крыша не поехала окончательно.

Рука коснулась виска. Пальцы наткнулись на жесткий, чужой на ощупь клок волос. Седина. Метка страха. Отличный сувенир, ничего не скажешь. Срежу под корень при первой же возможности. Мне не нужны лишние вопросы, и уж тем более мне не нужно видеть в зеркале напоминание о том, как я скулил перед лицом этой твари.

Лагерь у «Скрипучей Скамьи» встретил стеной вони. Густой, почти осязаемый коктейль из прогорклого пота, мочи, кислого пива и едкого угольного дыма ударил в ноздри, вызывая тошноту. Здесь ничего не изменилось. Тот же гул, то же бессмысленное движение. Вокруг палаток и костров копошилась караванная живность: слышалось привычное щелканье клаттерхофов, сухое скрежетание ходульных лап вельвичей и тяжелое, мерное сопение литоподов, улегшихся в грязь прямо у грузовых навесов. Пьяный гогот из одной палатки, визгливая брань из другой — жизнь кипела.

Я остановился на границе света и тени, чувствуя себя пришельцем. Двое оборванцев у костра до хрипоты спорили из-за цены на горсть какого-то тряпья. Кто-то травил бородатый анекдот, и толпа вокруг ржала, обнажая гнилые зубы. Они жаловались на погоду, на голод, на мозоли.

Смотря на эту суматоху не понимал, как они могут быть такими… слепыми. Их мир казался картонной декорацией. Дешевым балаганом, который забыли свернуть. Меня накрыло странное чувство — смесь брезгливости и жалости.

Я без стука толкнул дверь, шагнув из коридорного полумрака в спертый воздух комнаты. Грубая ткань капюшона легла на самые глаза, пряча серебряную печать на виске и изуродованную физиономию. Паркон сидел на ящике у стены, низко склонившись над потрепанной тетрадью. Огрызок карандаша с сухим шуршанием бегал по бумаге. При скрипе петель он дернулся так, словно получил разряд током. Карандаш выскользнул из пальцев и покатился по полу.

Глаза метнулись ко мне. В них, как в мутной воде, сменялись круги: сначала шок — он смотрел на меня, как на покойника, который зачем-то вылез из могилы. Потом зрачки сузились, брови сошлись на переносице — вспышка ярости. Но она тут же захлебнулась в тревоге. Он вглядывался в мою фигуру, сканируя позу, плечи, скрытые руки. Старый пес, уже чуял: что-то сломалось. Или, наоборот, срослось неправильно.

— Парень… — голос старика был хриплым, словно он молчал вечность. — Черт возьми, где тебя носило? Тебя не было два дня.

Я замер. Два дня?

Паркон поднялся. Двигался он скованно, прижимая локоть к боку, но увереннее, чем в последнюю нашу встречу.

— Я уж грешным делом решил, что ты либо свинтил в Подшпилье, либо уже кормишь червей в канаве.

В углу, на кровати, среди груды тряпья завозилась Инеж. Всё такая же бледная, с темными кругами под глазами, но живая. Её взгляд нашел меня.

— Вэй… — одними губами выдохнула она.

— Привет, Инеж. Как ты? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал мягче.

— Жить буду… — она попыталась улыбнуться, но вышла лишь слабая гримаса. Её голос шуршал, как сухой песок. — Спасибо.

Паркон не сводил с меня глаз. Он подошел вплотную, и я почувствовал запах медикаментов и старого табака.

— Ну? — его тяжелая рука легла мне на плечо. — Расскажешь что случилось? Выглядишь ты… как подранный сапог.

Взгляд упал на трещину в полу. Переварит ли он правду?

— Я… потерял счет времени, — пробормотал полуправду, убирая его руку с плеча. — Ходил на место бойни.

Желваки на скулах вояки напряглись. Он кивнул на дверь, намекая, что при Инеж такие разговоры вести не стоит. Мы вышли в коридор. Здесь было прохладнее. Я молча сунул руку в карман, нащупал холодный металл и вытащил ту самую заклепку.

— Нашел это на одном из нападавших.

Паркон принял предмет. Медленно, словно это была ядовитая змея. Его огрубевшие пальцы прощупали гравировку. Лицо старика потемнело, словно на него упала тень от того самого Ксенолита.

— Ох, пацан… — тяжелый выдох вырвался из его груди. — Мы всё же вляпались в дерьмо.

— Просвети, — я прислонился к стене, скрестив руки. — У них хорошее снаряжение. Кто это? Частная армия?

— Бери выше, — Паркон крутил заклепку в пальцах. — Это Пенумбра. Теневая агентура.

— Чьи?

— Консорциума Восьми Цепей.

Губы тронула усмешка, хотя внутри всё сдавило.

— Я думал, это лишь политические байки конспирологов. Страшилка про тех, кто дергает за ниточки.

— Страшилка? — Паркон криво ухмыльнулся. — Скажи это тем, кто исчезал без следа, перейдя им дорогу. Консорциум — это не просто клуб богатеев.

Он начал загибать пальцы:

— Крупнейшие корпорации, держащие половину промышленности на обоих континентах. Старые семьи, чьи корни уходят так глубоко, что они, наверное, фундамент для Ксенолита заливали. Синдикаты, контролирующие порты, и древние ордена, у которых в архивах больше секретов, чем у всех спецслужб вместе взятых. Деньги, технологии, влияние… У них есть всё.

— И зачем таким «богам» мелкая крыса? — вопрос вырвался сам собой, перебивая собеседника.

— А вот это главный вопрос, — Паркон поднял на меня взгляд.

— Значит они не пытались меня убить.

— Нет, — он покачал головой. — Если бы Консорциум хотел твоей смерти, ты бы уже умер. Или я бы сам свернул тебе шею, потому что они умеют… убеждать. Без обид.

— Пфф… спасибо, утешил.

— Когда я их увидел, когда они заговорили со мной… то уже заподозрил, чьи это щупальца. Но потом Инеж выстрелила, и все полетело к чертям. Именно об этом я и хотел поведать. Но ты был как взведенный курок, а я едва стоял на ногах. Они хотели тебя завербовать. Или использовать. Но не убить.

В его словах висела невысказанная, но страшная мысль: своей атакой Инеж, подписала им смертный приговор.

— Твою мать, Паркон, тайные сообщества, корпораты. — мой голос звучал скорее уставшим чем саркастичным. — Серьезно? Мы что, в дешевом детективном романе?

Он не успел ничего ответить.

— Хорошо, — раздался с лестничного пролета спокойный, насмешливый женский голос. Я дернулся, рука уже тянулась к стилету.

По ступеням, опираясь на перила, спускалась женщина. Высокая, в практичном но дорогом костюме, который, не мог скрыть опасной пластики в каждом ее движении. Голубые глаза смотрели прямо на меня, не мигая.

— Теперь, когда «папочка» немного ввел тебя в курс дела, ты, может, станешь более сговорчивым.

Моё тело инстинктивно отшатнулось назад. А женщина продолжила:

— Я наблюдаю за этой дырой вторые сутки. Ждала, пока ты закончишь играть в патологоанатома, — она спускалась медленно, и каждый её шаг был беззвучным, словно женщина ступала по вате, а не по старому дереву. — Ну как? Вскрытие показало, от чего умер пациент?

— От передозировки свинца.

— Остроумно, — она остановилась на последней ступеньке. — Но не слишком дальновидно. Ковыряться в нашем «грязном белье» — вредно для здоровья.

— Почему прислали тебя? — перебил я её, игнорируя угрозу. — Прошлые группы были… тяжелее.

Она чуть склонила голову осматривая меня с ног до головы, и в полумраке коридора блеснули её глаза.

— Может быть, потому что предыдущие переговорщики закончились? — в голосе женщины скользнула легкая ирония. — Ты крайне небрежен с чужим персоналом. Это дорого обходится бухгалтерии. Поэтому решили сменить тактику. Грубая сила на тебя не действует. Попробуем… мягкую?

— Звучит как начало паршивого анекдота.

— Или некролога, — парировала она. Её взгляд скользнул за мое плечо, на Паркона. Старик стоял, сжимая рукоять ножа так, что побелели костяшки. В его позе была мрачная решимость забрать эту суку с собой, если диалог примет скверный оборот. — Твой друг нервничает. Ему не стоит участвовать в этом разговоре. Он и так уже в списке «сопутствующего ущерба».

Попытку Паркона вмешаться удалось пресечь. Корпус сместился вперед, загораживая старика собой.

— Стоп. Разговор будет. — Слова падали тяжело, как камни. — Но сначала — условия. Ты не трогаешь старика. И не трогаешь его дочь. Если с их голов упадет хоть волос… сотрудничество закончится.

Она прищурилась. В её глазах мелькнул интерес — так энтомолог смотрит на жука, который вдруг отрастил жало.

— Ты ставишь условия? В твоем положении?

Сложить два и два в этой ситуации было не сложно. Слова Паркона о вербовке. Тот факт, что эта сука два дня мариновалась в засаде, ожидая моего появления, только подтверждал его правоту. К тому же, она грела уши. Она знала, что я знаю.

— Считать чужие бабки — часть моей профессии, — последовал резкий ответ. — Потрачены ресурсы, время, люди. Ты — не палач, а инкассатор. И от того, как пройдет этот разговор, зависит твоя премия. Или взыскание. Так что давай без дешевых угроз. Это не сработает.

Женщина молчала несколько долгих секунд. Наконец, уголки её губ дрогнули в короткой ухмылке профессионала, оценившего ход противника.

— Разумно, — кивнула она. — Ладно. Твои новые друзья продолжат дышать. Пока мы договариваемся. Считай это… жестом доброй воли.

— Принято.

Она плавным жестом указала на выход. — Пройдемся? Здесь слишком душно от тестостерона и старых страхов.

Мы вышли на улицу подальше от лагеря. Женщина отошла на пять шагов — ровно столько, чтобы мне не достать её рывком, но достаточно близко для разговора. Грамотно.

Я использовал эту дистанцию для оценки. Мой взгляд методично сканировал ее, ища то, что выдало бы угрозу. Оружия нет. Никаких внешних признаков грубой кибернетики, никаких шрамов от имплантации или дефектов, как у тех трупов. Внешне — породистая, красивая баба лет двадцати пяти, возможно, тридцати. Светло-русые волосы стянуты в тугой узел на затылке. Кожа смуглее, чем у местных. Деталь, которую стоило запомнить: она чужачка. Это может пригодится. Ее спокойствие говорило либо о том, что она меня в порошок сотрет голыми руками, либо о снайпере, который сейчас смотрит мне в затылок. Скорее всего, и то, и другое. На всякий случай, без фокусов.

— Не ищи, Нырок. Я не ношу железа, — сказала она.

— Моё имя — Вэйкор.

— Как мило… Перейдем к делу. Наниматели не понимают одной вещи. Наша разведка доложила, что на месте падения «Фаэтона» были замечены двое. Они извлекли груз и ушли. Мы знаем, кто это. Дом Ла Брум.

Удалось сохранить непроницаемую маску, несмотря на предательский спазм в груди.

— И вот загадка, которая не дает спать руководству, — она подошла на шаг ближе. — Какого черта один из древнейших кланов гемофагов, эти высокомерные снобы, вдруг спасают жизнь мелкому вору из Куртова? Ла Брум не занимаются благотворительностью. Кто ты для них, Вэйкор?

В ответ — лишь молчание и лихорадочный перебор фактов. Ла Брум? Гемофаги? Значит, всё-таки кровососы. Хреново.

— Слушай, тётя, знай простой вор вроде меня, что творится в головах у богатых упырей, ходить в штопаном рванье не пришлось бы, — последовал пренебрежительный фырк и пожатие плечами. — Может, им почки понадобились? Или шут гороховый? Кто их разберет? Ладно… прозвучала фраза, что им нужно кое-что выспросить. Но их подгоняла спешка. Было велено дождаться связного в Копьево. Срок — два дня.

— И ты ждал?

— А у меня был выбор? Сказать «нет» вампирам? Ждал, как миленький. Но тут нарисовались ваши «ведра с болтами». Решил, что это зачистка свидетелей, и дал деру.

Она смотрела на меня долго, взвешивая каждое слово. Легенда была дырявой, но логичной для обычного человека.

— Ловко, — наконец произнесла она. — И что дальше? У вас был запасной план? Место встречи?

— Нет. Они сказали: «Мы тебя найдем». Звучало как угроза. Я думал, они объявятся быстро. Но, похоже, у Ла Брум возникли проблемы поважнее, чем судьба одного пацана.

— Или ты просто врешь, — мягко сказала она. — И мы это проверим.

Женщина сунула руку во внутренний карман куртки. Я напрягся, готовясь к рывку. Но она подняла ладонь в предостерегающем жесте, а после медленно достала тонкий металлический портсигар.

— Значит, ты утверждаешь, что брошен и не имеешь связи с Домом? — она щелкнула зажигалкой, осветив свое лицо снизу. — Тогда у меня для тебя предложение. Нам не нужно, чтобы ты их искал, — продолжила змея, выдыхая струйку дыма в сторону. — Ты — маяк. Просто свети. Они сами придут. А когда это случится… узнаешь, чего они хотят на самом деле. И сольешь информацию нам.

— То есть — я наживка. — Вывод прозвучал абсолютно равнодушно. Организм сдавал, сгибаясь под грузом болезни и утомления.

— Ты — канал связи, — поправила она с кривой усмешкой. — Не льсти себе. Наживка должна быть аппетитной, а ты… ты просто полезен. Пока что.

— Понял. Когда они меня найдут — передам их слова вам, — кивнул я, а после добавил уже тише себе под нос. — …Если успею.

— О, непременно передашь, — её улыбка стала шире, но глаза остались холодными, как дуло пистолета. — Мы будем рядом.

— Мы договорились? Можно уже валить? — спросил я, делая осторожный шаг назад.

— Почти. — Она шагнула ко мне, сокращая дистанцию. Её пальцы в кожаной перчатке перехватили мое запястье. Женщина раскрыла мою ладонь и вложила в нее прямоугольник из тяжелого, матового пластика. — Когда спустишься в Подшпилье, найди это место. Бюро «Арбитраж». Официально они занимаются логистикой и консалтингом. Неофициально — решают вопросы, которые нельзя озвучивать в приличном обществе. Есть работа. Для тебя будут особые привилегии. Пока что. А дальше зависит от того, насколько будешь полезен.

При беглом взгляде на визитке не обнаружилось никаких имен, только тисненый логотип — весы на фоне колоды карт, уравновешенные мечом, — и адрес на обратной стороне в «Секторе 34».

— Какого рода работа? — спросил я, аккуратно высвобождая руку, стараясь не показать брезгливости. — «Привилегии» — слово красивое, но на хлеб его не намажешь.

— Ничего, что выходило бы за рамки твоих талантов. — Она спрятала руки в карманы. — У нас есть замки, которые нужно вскрыть без шума, и информация, которая хочет сменить владельца. Думаю, ты уже изнываешь по настоящему делу. Куртова был песочницей. «Арбитраж» — высшая лига. Это твой шанс.

Эта сука знала моё прозвище, специфику работы и даже тот факт, что я умудрился сделать ноги из Куртова. Как именно ко мне привязался этот информационный шлейф — вопрос десятый. Сейчас важнее было другое. Раз уж высокопоставленная ищейка снизошла до почти дружеской беседы и не торопилась пускать меня в расход, глупо было не воспользоваться моментом. Мне нужно было знать, остались ли хвосты.

— Что произошло в Куртова? Всех положили?

Она равнодушно пожала плечами.

— Из того, что я знаю — зачистка прошла штатно. Большую часть твоих подельников ликвидировали при задержании. Тех, кто самолично сдался, отправили на рудники. Но вашего главаря… как его… Сайлас?

Внутри всё натянулось.

— Сайлар.

— Его не нашли. Сквозь землю провалился. Тараканы, знаешь ли, удивительно живучие твари. Так что считай, тебе повезло дважды. Ты жив, и ты не в кандалах.

Старый ублюдок Сайлар жив. Эта новость отозвалась внутри ядовитым уколом — странной смесью сыновьей тоски и ненависти. Жив… Тот, кто поставил руку, научил вскрывать замки и читать людей. И он же, судя по всему, пустил всю банду в расход на последнем деле. Наставник и предатель в одном лице.

— Понятно. Насчет работы… Я планировал залечь на дно. Может, даже попробовать что-то легальное. Мне приелась романтика с побегами от стражи.

Она рассмеялась. Коротко, лающе, без тени веселья.

— Легальное? В Подшпилье? Мальчик, там легальна только смерть от голода. Не смеши меня. Ты вор. Это не профессия а группа крови. «Арбитраж» даст тебе возможность быть тем, кто ты есть, и хорошо заработать. Но выбор за тобой. Хочешь таскать ящики в порту за миску похлебки — дело твое.

— Это всё? — было чувство, как разговор начинает ходить по кругу.

Вся напускная игривость исчезла. Лицо затвердело, превратившись в маску. Она шагнула еще ближе, и её голос упал почти до интимного шепота.

— Это совет лично от меня. Бесплатный. Будь очень осторожен со своими новыми «друзьями» из Дома Ла Брум.

— О, началось… Вы-то, конечно, рыцари в сияющих доспехах. Сама святость с пистолетом за пазухой.

— Ты не понял, — она не поддалась на провокацию. В взгляде появилось что-то странное… похожее на предостережение. — Мы — прагматичны. Если станешь помехой — мы тебя ликвидируем. Быстро. Эффективно.

Она выдержала паузу, давая словам впитаться.

— А они… Для них ты не помеха и не сотрудник. Ты — еда. Или игрушка. Если оступишься с нами, ты просто умрешь. Если оступишься с ними… они выпотрошат твою душу прежде, чем позволят телу умереть. Они древние, им скучно, и они любят играть с едой. Чувствуешь разницу?

Крыть это было нечем.

— Убедительно. Выбор между пулей и пыточной. Спасибо за перспективу. Теперь могу идти?

— Да. — Она снова откинулась назад, возвращаясь к образу скучающего ментора. — Иди, Вэйкор. И смотри в оба.

Разворот на месте — и прочь, без лишних прощаний. Спину жгло, словно на ней выжигали мишень.

В таверне суматоха стихала. Паркон обнаружился в своей комнате: сидел сгорбившись, чистил механизм протеза. Движения скупые, резкие, выдающие крайнее напряжение. Стоило переступить порог, как он вскинул голову.

— Она ушла?

— Ушла, — я прикрыл за собой дверь, отрезая нас от шума.

Паркон отложил тряпку, впиваясь в меня взглядом.

— Чего она хотела, Вэй?

— Предложила сделку, — я устало прислонился к столу. — Моя лояльность и информация в обмен на наши жизни. И… «перспективы» в Подшпилье.

— Вербовка, — фыркнул Паркон, словно это слово было грязным. — Классика. Хотят сделать из тебя свою карманную шестёрку. Ты согласился?

— Купил нам время. Сказал то, что она хотела услышать. Инеж и тебя не тронут… пока играю по их правилам.

Старик шумно выдохнул, и было заметно, как расслабились его плечи, хотя морщины на лбу стали только глубже.

— С дьяволом в карты не играют, парень. Но… у нас и правда выбор невелик. — Он помолчал секунду, оценивая мое состояние. — Ты бледен как смерть. И дело не только в этой стерве, верно?

Я кивнул на дверь, ведущую в общий зал.

Грубый табурет скрипнул под весом тела. Повисло долгое, тягучее молчание. Взгляд застыл на кружке с тёплым пойлом, но мысли были далеко. В голове бился один образ. Куда реальнее, чем запах кислой капусты и пота вокруг. Человек в рясе.

— В тот вечер… перед тем как я ушел. Помнишь разговор про постороннего?

Старик нахмурился, отложил кружку с пойлом. Он медленно обвел глазами зал, словно пытаясь выудить из пространства забытое воспоминание.

— Вэйкор… в тот вечер таверна была забита нашими. Лесорубы, пара охотников, местные пьянчуги, старый торгаш Гронам со своими байками. — Он помолчал, а потом добавил медленно и отчетливо: — Никто из работников или гостей таверны не видел человека в рясе.

Меня словно водой окатило. Он был там. Я видел его. Он был реален. Но если его никто не видел… что это значит? Что это была за тварь? Или… или его не было вовсе?

Паркон заметил перемену во мне. Животный страх трудно скрыть, особенно когда у тебя дрожат руки.

— Слушай сюда, пацан… — он подался вперед, понизив голос. — Мой ребенок словил пару пуль, а мы с тобой по уши в крови тех, кто шел по твоему следу. Наши линии сошлись. Теперь твои проблемы — это мои проблемы, и обратно не отмотать.

Мой рот открылся, но ни одного слова произнести не удалось. Врать смысла нет. Сказать правду? Это будет звучать как бред сумасшедшего.

— Слушай, Паркон, — взгляд уперся прямо в его глаза. — Тебе лучше бросить этот балласт здесь. Дать пинка и забыть имя.

— Не испытывай моё терпение. Говори.

В моем выпотрошенном состоянии на грамотное вранье тупо не осталось сил. Да и скармливать сказки этому человеку — верный способ лишиться зубов. Единственным рабочим вариантом было вывалить ему всё как есть. С самого начала. Никакой дешевой драмы, сопливых оправданий и попыток выгородить свою шкуру.

— Я вор из Куртова. Пришлось бежать после неудачного дела, когда на хвост села стража. Удалось зайцем пробраться на дирижабль «Фаэтон». Расчет был отсидеться в трюме до Подшпилья… А там, хрен его знает, думал начать всё с чистого листа. Но, видимо, куртовского дерьма оказалось мало, поэтому судьба решила, что падающий с небес горящий гроб — это именно то, что требовалось для полного счастья. Дирижабль подбили… Когда пришел в себя… объявились неизвестные ублюдки. Они искали какой-то груз и добивали выживших. А потом… — вязкая слюна с трудом прошла по горлу. — Появились другие.

— Другие?

— Не люди. Или не совсем люди. Они двигались быстрее, чем глаз успевал заметить и вырезали мародеров за секунды. Как скот. Они и вытащили меня, а потом отправили в Копьево.

Я замолчал. Паркон долго не шевелился. Потом достал трубку, набил табаком, чиркнул огнивом. Клубы дыма поплыли над столом, скрывая выражение его лица.

— Значит, вор и беглец, — наконец произнес он. Голос был без осуждения. — А теперь еще и свидетель. Ты понимаешь, что сейчас сделал? Ты объяснил мне, почему рядом с тобой опасно находиться.

— Именно. Поэтому и говорю: оставь меня. Я притягиваю смерть.

— Смерть ходит за нами всеми, Вэйкор. Просто за тобой она бежит вприпрыжку. Мерзавец, каким ты хочешь казаться, угнал бы нашу повозку, пока мы истекали кровью. А ты привёл нас сюда. Так что хватит корчить из себя ублюдка и скажи мне кто были те, «другие»?

— Ты уверен? Знание умножает скорбь, папаша.

— Выкладывай уже, щенок. Мне нужно точно знать калибр той дряни, от которой я теперь должен прикрывать свою девчонку.

Я наклонился через стол и одними губами произнес: — Клан Ла Брум тебе о чем нибудь говорит?

Он так выпучил глаза, будто его собственная тень только что похлопала его по плечу и попросила закурить. Паркон замер. Трубка в его руке дрогнула, уголек упал на стол, прожигая дерево, но старик этого даже не заметил. Вся краска схлынула с его лица, оставив серую маску.

— Сука… — едва слышно обронил он. — Твоя удача, пацан — это какой-то изощренный диагноз.

Он резко вскочил, но тут же пошатнулся, схватившись за стол.

— Как. Тебя. Угораздило. Вляпаться. В это дерьмо?! — он выплевывал слова, каждое как сгусток крови. Гул в таверне заметно просел. Постояльцы начали оборачиваться, оценивая нас напряженными, ощупывающими взглядами. — Я… я даже не знаю, что сказать. Да что тут комментировать? Сил у меня нет на эту срань… нет сил.

Он рухнул обратно на стул.

— Зачем? Нахера ты им сдался? Что этим тварям от тебя надо?

— Не знаю. Сказали ждать в Копьево… Но потом случилась та заварушка.

— Ждать… Это они тебя так отделали? Из-за них пропал на два дня? — он кивнул на мое подранное лицо.

— Нет.

— Значит, ты им зачем-то нужен. И это, поверь мне, хуже, чем если бы они тебя просто убили. — он поднял на меня пустые глаза. — Если это Они… то правила меняются. Я не могу тебе объяснить всего. Не здесь. И не сейчас.

Паркон начал растирать лицо ладонями.

— Иди спать. Мне нужно подумать. И… спасибо, что сказал. Хотя что делать с этой правдой… — Старик оборвал фразу на полуслове и тяжело поднялся из-за стола.

Он двинулся прочь, бросив напоследок через плечо:

— Мы еще вернемся к этому.

Я лишь кивнул в пустоту… После его слов, дрожь пробрала до самых костей, и уже было неясно, отчего меня трясет. Но как бы я ни пытался спрятаться за привычным цинизмом, одну из возможных причин этой тряски признавать было паршиво.

Весь следующий день прошел как в тумане. Тело колотил озноб — не тот бодрящий холод портовых ветров, а липкая, гнилая трясучка. Пришлось забиться в угол таверны, натянуть капюшон и пытаться согреться местным пойлом. Хозяйка Сивель называла это лекарством, но на вкус жижа больше напоминала растворитель для краски.

Напротив, развалясь на скамье, притих Паркон. Он не пил, лишь медленно вращал в руках свой стакан, его взгляд, тяжелый и неподвижный, был прикован к соседнему столу. Там разыгрывалась классическая трагедия. Четверка лесорубов играла в кости. Трое — матерые шкафы с лицами, на которых можно колоть дрова. Четвертый — совсем пацан, зеленый, с честными глазами. И этот пацан проигрывал всё подчистую. Его стопка зубцов таяла на глазах.

Я смотрел расфокусированным взглядом, как учил Сайлар. «Не следи только за руками, следи за ритмом». Ушло на это чуть больше минуты.

Красная Рубаха — заводила — был неплох. Для деревни… Каждый раз, когда внимание стола уходило на бросок лоха, его правая рука делала едва заметное движение к поясу. Сброс. Подмена. Слишком плавно. Слишком привычно. Он подменял кости. Ставлю пару гешей на то, что у него в кармане лежит заготовленный дубль-шестерка.

Парень снова проиграл. Его лицо исказилось от досады и непонимания. Мы встретились с ним взглядом, и я едва заметно кивнул на рукав шулера: «Смотри, идиот».

Он не понял. Уставился на меня как баран.

— Твою мать, — прошипел я, прикрыв рот кулаком в приступе кашля. — Паркон. Тот, в красном. Правая рука. Подменяет кости на дубль.

Старик даже не повернул голову в мою сторону. Он отхлебнул пойла, поставил стакан со стуком, перекрывшим гомон.

— Эй, Красная Рубаха.

Здоровяк обернулся, на лице — ленивая угроза.

— Следующую кость кинь левой, — голос Паркона был спокойным, но в нем лязгнул металл. — А то в правой у тебя сейчас появятся лишние отверстия.

В таверне повисла тишина. Лесоруб открыл было рот, чтобы огрызнуться, но встретился взглядом с Парконом а потом перевёл взор на его протезированную руку. Ухмылка тут же сползла с его рожи. Он молча швырнул монеты на стол и, махнув своим, поспешил к выходу.

Спасенный паренек подскочил к нам, бормоча благодарности.

— Не мне, — Паркон отмахнулся, не глядя на него. Кивнул на меня. — Вон, доходяге спасибо скажи. У него глаз наметан на дерьмо…

Парень что-то пробормотал и в смущении ретировался.

Я спрятал кривую ухмылку на дне кружки, делая большой глоток. Горячая волна прокатилась по телу, и дело было сейчас не в лихорадке. «Глаз наметан на дерьмо». Вроде бы и похвалил за сорванную кражу, но было понятно, что старик зашил в эту фразу двойное дно. Ублюдский намек на то, что я не только вижу неприятности за версту, но и сам генерирую их в промышленных масштабах. Уел, старый черт.

Паркон знал, кто я. Знал, в какую грязь вляпался. Но он всё ещё прикрывал мою спину. И это было… странно.

Чтобы не сходить с ума от озноба и тяжелых мыслей, было решено переключить внимание на единственную вещь на столе, которая раздражала меня даже больше, чем собственная слабость. Это была «Пепельница-хрумка» — дешевая заводная безделушка. Механическая жаба из латуни и жести должна была проглатывать сбрасываемый пепел и окурки и прессовать его в брикеты, но пружина заела. Жаба издавала мерзкий, аритмичный скрежет: «клик-клац… вжжж… клик». Этот сбитый ритм для моего воспаленного слуха был как песок в суставах. Невыносимо.

Руки сделали всё сами: левой придерживал кружку, а пальцы правой, спрятанные под столом, выудили отмычку-щуп с запястья. Одно легкое касание, чтобы найти стопорный штифт. Второе — надавить на окислившуюся шестеренку. Я чувствовал вибрацию металла подушечками пальцев так отчетливо, будто сам стал частью этой грошовой конструкции. Лихорадка обострила чувствительность до предела.

Раздался сухой, довольный щелчок. Жаба дернулась, бесшумно открыла пасть и, наконец, втянула горку табачного пепла, спрессовав его в идеальный серый кубик. Выдохнув, я почувствовал странное, почти наркотическое удовлетворение. В мире, который катился в бездну, мне удалось починить хотя бы этот крошечный, никому не нужный кусок вселенной. Хаос отступил. Ровно на одну латунную жабу.

Едва разобрался с жабой, как мой воспаленный мозг начал сверлить новый звук. Тонкий, вибрирующий писк. Сс-с-и-и-и…

Он ввинчивался в правое ухо, резонируя с пульсирующей болью в виске, словно кто-то водил иглой по стеклу. Я поморщился, пытаясь найти источник.

Звук шел от барной стойки. Там хозяйка Сивель, обычно невозмутимая, нервно теребила передник. Напротив неё, разложив на дубовой столешнице внушительный набор блестящих инструментов, стоял лысеющий тип в комбинезоне. Он тыкал жирным пальцем в латунную трубу пневмопочты по которой заказы с кухни отправлялись на верхние этажи.

— Говорю вам, мадам, это мембрана компрессора, — бубнил ремонтник тоном врача, сообщающего смертельный диагноз. — Слышите свист? Это воздух уходит в холостую. Давления нет и оно будет постоянно скакать. Капсулы застревают. Придется менять весь нагнетающий блок. Семьсот зубцов, и это я еще по-соседски считаю.

Сивель побледнела.

— Семьсот? Гарис, побойся Орфина! Может, просто прокладка?

— Прокладка? — ремонтник картинно оскорбился, небрежно опираясь бедром о нижний кожух трубы, уходящей в пол. — Мадам, я тридцать лет в деле. Если говорю блок, значит блок. Или платите, или таскайте подносы на третий этаж по лестнице, пока у вас ноги не отвалятся.

Писк становился невыносимым. Он зудел, как комар размером с дирижабль. Веки опустились в попытке абстрагироваться, но профессиональная привычка взяла свое. Слух сам начал жадно впитывать звуки.

В Куртова, когда мы вскрывали сейфы с вакуумными замками, умение слышать сквозняк дорогого стоило. Свист был слишком чистым для рваной мембраны. Мембрана хрипит и «кашляет». А это… это звучало как струя через игольное ушко.

Мой подъем сопровождался сдавленным кряхтением. На вопросительный взгляд Паркона последовала лишь небрежная отмашка — мол, до ветру. Ноги оставались ватными, пол качался, но злость на проклятый писк гнала вперед.

Путь к стойке был проделан с нарочитой, преувеличенной шаткостью, чтобы сойти за местного пьянчугу. Уловка сработала: ремонтник, увлеченный запугиванием Сивеллы, даже не удостоил подошедшего взглядом. Он стоял вальяжно, по-хозяйски, прижавшись бедром к сервисному лючку трубы.

— Сив, дай пожалуйста воды… — прохрипел я, падая грудью на стойку рядом с его локтем.

Сивель метнулась за кувшином.

— Сейчас, Вэй, сейчас…

Ремонтник брезгливо отодвинулся, чтобы не запачкать чистый комбинезон об мою куртку, но ногу от трубы не убрал. — Эй, полегче, пьянь, — буркнул он.

В этот момент, пока его внимание было на моем грязном рукаве, а глаза Сивель — на кувшине, я сделал то, ради чего встал. Моя левая рука, безвольно висевшая вдоль тела, скользнула под латунный кожух, прямо туда, где упиралось колено ремонтника. Пальцы, чувствительные до боли из-за жара, нащупали маленький рычажок дренажного клапана. Сопло смотрело прямо на него.

Техник незаметно придерживал рычаг ногой в полуоткрытом состоянии. Старый трюк. Создаешь искусственную утечку, лох пугается, ты продаешь ремонт, а сам просто закрываешь клапан. Но я не стал его закрывать. Это было бы слишком скучно. Вместо этого нащупал в кармане монету — стертый медный зубец — и одним резким движением, до хруста в суставах, загнал её в распорку под рычаг, намертво заклинив клапан в максимально открытом положении.

Свист превратился в оглушительный, булькающий рев. ПФ-Ф-Ф-Ф-Р-Р-Р!

Рабочее давление магистрали, выталкивая накопившийся за годы черный маслянистый конденсат, вырвалось на свободу. Грязная струя ударила прямо в пах ремонтника.

— А-а-а-а! Шрапнель тебе в дышло! Слепая мандавошка! Какого хера? — визжал он, отпрыгивая назад.

В панике имбецил взмахнул руками, сбивая со стойки свои драгоценные инструменты. На его бежевом комбинезоне, прямо между ног, расплывалось огромное, черное, лоснящееся пятно. Рев прекратился так же внезапно, как и начался — предохранительный клапан в подвале, среагировав на резкое падение давления, с лязгом перекрыл подачу. В таверне повисла блаженная тишина.

— Что… что это было? — Сивель застыла с кувшином в руке.

Я принял стакан, старательно изобразив крупную дрожь в пальцах, и сделал жадный глоток. Тем временем техник, грязно матерясь, ползал по полу, выискивая рассыпанные ключи и отвертки. Грех было не воспользоваться таким подарком. Я тяжело вздохнул и опустился на корточки — якобы из последних сил желая подсобить бедолаге. Дальше дело техники. Моя левая рука с показательным усердием сгребала хлам и выкладывала его на стол, приковывая к себе взгляд хозяина, а правая тем временем мягко нырнула в кучу железа. Одно неуловимое движение кистью — и добыча бесследно растворилась в недрах моего кармана.

Пришлось выпрямиться и состроить самую невинную мину:

— Кажется, у него «нагнетающий блок» не выдержал. Прямо в штаны. Опасная у вас работа.

Сивель перевела взгляд с меня на техника, потом на трубу, где теперь торчала медная монета, не давая клапану закрыться, и всё поняла.

— Гарис, — её голос стал тихим и злобным а глаза сузились. — Ты хотел мне продать новый блок?

Техник что-то промямлил, судорожно сгребая остатки инструментов в сумку.

— Это… выброс масла! Система зашлакована! Мать его! Посмотри на мою форму. Я… я за растворителем!

Он вылетел из таверны быстрее, чем пробка из шампанского, под улюлюканье пары пьянчуг, оценивших специфический вид его штанов.

Сивелла медленно выдохнула, глядя на монету. Потом на меня.

— Ты же знал, что он мухлюет.

— Я знал, что этот свист раскалывает мне череп… Теперь тихо.

Обратный путь к столу дался тяжело. Уже сидя напротив Паркона, под прикрытием столешницы, правый кулак нырнул в карман и достал от туда «приз». На ладони лежал прецизионный манометр в хромированном корпусе. Тот самый, что лежал с краю в наборе. Довоенная работа, «Северная Механика», сапфировое стекло. Триста а может и четыреста зубцов в ломбарде — как с куста.

— Ты еле на ногах стоишь, — заметил Паркон, косясь на руки. — А уже успел нажить врага и, спорю на свою ногу, что-то спереть.

— Компенсация за моральный ущерб. — Манометр снова исчез в глубоком кармане. — И за лечение головной боли.

Второй день. Второй гребаный день в этой дыре, пропахшей кислым элем, сырым деревом и безнадегой. Инеж все так же лежала в своей комнатке отыгрывая роль горизонтального активиста, а стены таверны давили, сжимая виски.

Чтобы унять озноб, вцепившийся в кости, я заказал еще кружку «лекарства». Принесли мутную жижу с ошметками трав, на вкус — как вареные портянки. Зато пар, едкий и пряный, пробил заложенный нос. Спасибо хозяйке. Паркон сидел напротив, мрачный, как могильщик в разгар чумы, и молча читал свой дневник. Тишину нарушал лишь треск поленьев в очаге да пьяный храп в углу.

И тут в какофонию зала вплелось нечто иное. Слух зацепился за этот звук мгновенно. Аритмичное пощелкивание, скрежет металла, сбой в работе сервоприводов — безошибочный ритм умирающего механизма. Голова сама повернулась на звук.

Через пару столиков сидел мужик и с остервенением ковырялся в собственной «руке». Приехали. Конструкция выглядела так, будто её сварили из хлама в темном подвале и примотали к культе от безысходности. Грубая, угловатая мешанина поршней и шарниров, стянутых потертыми кожаными ремнями и латунными пластинами. Настоящий уродливый бастард тисков и капкана, у которого вместо пальцев подрагивали три когтя-манипулятора. Мужик цедил сквозь зубы проклятия, пытаясь подтянуть заклинившую тягу самодельным ключом. Но, как бы страшно и кустарно ни выглядело это железо, мой наметанный глаз видел главное: из этого мусорного набора был выжат абсолютный максимум. Ни одной лишней детали, голый КПД и жестокая функциональность. Тот, кто это собирал, явно знал толк в своем деле.

— Хера ли уставился? — рыкнул он, поймав мой долгий взгляд. Его левый глаз был живым, воспаленным от недосыпа. Правый — тусклая оптика с медной диафрагмой, которая сейчас угрожающе сузилась. — Проклятая сырость суставы жрет. Завязывай пялится, пока я в тебя ключом не кинул.

Явно какой-то техник-кустарь. Можно было послать его в ответ, но мне было скучно, так что…

— Сборка путёвая, — мой голос из-за простуды звучал как скрежет ржавой петли. — Только сырость тут ни при чём. У тебя слишком большой люфт в приводе сгибателя. Вектор тяги завален.

Техник замер. Ключ застыл в воздухе. Механический глаз тихо жужжанул, перефокусируясь на меня.

— Умный дохера? — огрызнулся с усмешкой он, хотя спеси в голосе резко поубавилось. — Тяга рассчитана на жесткий хват, пацан. Выровняю вектор — потеряю в мощности. Я этой клешней стальной профиль гну.

— Гнешь, — хрипло согласился я. — А потом полчаса с матами выбиваешь клин, потому что шестерни жрут сами себя. Ты воткнул распределитель нагрузки от промышленного станка, а не от био-привода. Балансира нет. Будет клинить, пока не переберешь узел. Смирись с этим, дядя.

Мужик тяжело сглотнул, пару секунд переваривая услышанное. Живой глаз прищурился, оценивая меня заново — уже не как наглого приблуду, а как человека, который понимает, о чем говорит. Технарь со стуком бросил гаечный ключ на стол.

— Балансира нет… — задумчиво пробормотал мастер, и его тон растерял всю прежнюю спесь. — Ладно, малый, умыл ты меня. Это был осознанный риск, технический компромисс. Но теперь эта схема боком выходит и мне, и всей конструкции. Где нахватался?

Я ответил как есть, неопределенно поведя плечом:

— Да сам как-то, по книжкам. Свободного времени было навалом, вот и читал всё подряд — от сухой теории до старых руководств. Живьем, правда, такое редко ковырять приходилось, но это я скоро планирую исправить.

— Понятно, самоучка, — техник не стал копать глубже. — Сейчас таких мало. Молодежь нынче брезгливая пошла, все больше норовят в чистых конторах бумажки перебирать да чужие деньги считать. Белоручки хреновы, тяжелее карандаша в руках ничего не держали. Хотя… скоро им эти карандаши в одно место засунут. Слыхали, какая каша заваривается? В Подшпилье сейчас знатно припекает.

При упоминании города я невольно подобрался. Паркон тоже вскинул голову, выныривая из своих мрачных мыслей, и хмуро бросил:

— В Подшпилье всегда что-то происходит. Где прорвало на этот раз?

— В «Сердцевине», — техник потер живой глаз грязной рукой. — У Геотермального Профсоюза лопнуло терпение. Паровики, бурильщики, забойщики… все, кто за гроши в этом пекле пашут, чтобы верхи в тепле сидели. Говорят, трубы совсем прогнили, техника безопасности — пустой звук, работяги начали дохнуть чаще обычного. Вот и взбунтовались. Перекрыли несколько паровых магистралей в промышленных секторах. Весь район «Паровой Тракт» встал колом, половина производств обесточена. У Совета Магистрата от такого убытка дым из ушей пошел. Прислали цепных псов — усиленные патрули гвардии и наемников.

Он понизил голос, покосившись на дверь.

— Официально ищут зачинщиков. А на деле — заперли всех в кварталах, как крыс в бочке. На каждом перекрестке блокпост. Требуют «аусвайс». Либо рабочий пропуск Профсоюза третьего уровня, либо жетон жителя сектора. Нет бумажки — добро пожаловать в автозак.

— Вашу мать, — одними губами прошептал Паркон. — Нам с Инеж нужно именно туда. Там… есть люди. Старые друзья.

Я посмотрел на техника. Его монолог оборвался именно в той точке, где заканчивается вежливость и начинается торг. В повисшей тишине отчетливо звякнул невидимый ценник.

— Сколько? — спросил я прямо.

— Двадцать Кешей с рыла. За проводку мимо постов.

— Да ты охренел… — выдохнул Паркон.

Техник криво усмехнулся. Диафрагма его глаза сузилась.

— Деньги — это скучно. Достать можно всё, вопрос в валюте. У меня, например, встала работа. Сломался очень специфический инструмент. А достать запчасти сейчас, когда Тракт перекрыт, та еще задачка.

Это была классическая уловка — послать кого-то в пасть к волкам за своими побрякушками.

— Ты предлагаешь нам пробраться в заблокированный район… — я замедлил речь, давая яду стечь с языка, — чтобы достать детали, которые помогут нам пробраться в заблокированный район? Гениально. Логика — твой конек.

Техник, которого звали Идан, если верить полустертой нашивке на комбезе, рассмеялся. Смех был сухим, как кашель.

— В моем предложении нет лобовых атак. Только взаимовыгодный обмен. Я знаю старые тропы. Вы мне — вход и выход. Вы мне — детали. А я вам — то, что откроет любые двери в Тракте.

— Конкретнее, — вмешался Паркон. — Что за детали? И что мы получим? Не просто ведь «спасибо».

Идан наклонился вперед, понизив голос.

— Мне нужен сервопривод для калибратора модели «Закари-4» и пара эмиттеров из обогащенной эхо-стали. Они лежат в моей мастерской, в переулке за баром «Пенящееся у Пагондора», местные называют коротко — «Пепа». Это самый центр Парового Тракта. — Он сделал паузу, давая нам осознать масштаб задницы, в которую предлагает залезть. — А взамен… Вы получите чистые бланки пропуска Геотермального Профсоюза. С печатями и магнитной полосой. Мой станок может их прошить. Но калибратор, который печатает голограммы, сдох. Эмиттеры нужны для него.

— Как мы туда попадем, если район оцеплен? — спросил я прищурившись.

— Есть старый тех-тоннель. Обслуживал еще первые котлы, до Великой Перестройки. Сырой, вонючий, но выводит прямо в подвал общественной бани, в квартале от моей норы. Патрули туда не суются — боятся газа и обвалов.

— Газа?

— Метан, старые испарения. Дышать через раз, огнем не светить.

Мы переглянулись с Парконом. В глазах старика увидел готовность встать и идти.

— Договорились, — я протянул руку Идану. — Но кроме пропусков, ты сделаешь мне карту с маршрутом. С блокпостами, мёртвыми зонами и закоулками. И расскажешь про этот «Закари-4» всё, чтобы я не притащил тебе тостер вместо привода.

Механическая рука Идана с лязгом сжала мою ладонь.

— По рукам, парень. Только учтите: в тоннеле темно. И крысы там — не самое страшное. Иногда в старых тоннелях встречаются те, кто… не любят гостей.

— Не учи дедушку кашлять, — съязвил я в ответ, вырывая руку. — Рисуй карту.

Идан набрасывал схему, то и дело вскидывая на нас короткий, колючий взгляд. Оценивающий. В этом молчании чувствовалась недосказанность. На кой черт технику, забитому в эту глушь, сдался подпольный станок для печати пропусков? Штампует билеты в один конец за баснословные деньги? И почему он так технично отсиживается в тени, пока его вчерашние коллеги по цеху играют в революцию? Впрочем, плевать. Оставлю это на Паркона, пусть разберётся. Главное — у меня появилась новая, не абстрактная цель.

Буквально на днях бахвалился голубоглазой стерве, как завязываю с прошлым. И вот я строю планы по инфильтрации и сую голову в петлю. Патологическое лицемерие.

— Блестящий план, Идан. Надежный, как острожские часы, пропущенные через мясорубку. Продолжай, — процедил я с насмешкой.

Техник нервно дернул плечом, продолжая скрести стилусом по потрепанной схеме, бормоча себе под нос про патрульные маршруты и слепые зоны. Я слушал его вполуха. Собственные мысли были поглощены Парконом: представлял его со свежей раной в боку, плетущегося по узким, заваленным мусором тоннелям, цепляющегося за скользкие стены. Он станет там обузой, который утащит нас обоих на дно.

Когда техник закончил и протянул мне свернутую в трубку карту, я перехватил взгляд вояки. Паркон уже поднялся. В его выцветших глазах застыла та спокойная решимость.

— Давай собираться, — бросил он.

— Нет. — отрезал я, пряча карту во внутренний карман.

Лицо старика окаменело. Недоумение на миг сменилось упрямством бывалого солдафона, которому салага пытается отдать приказ. — Ты город не знаешь, щенок. Сгниешь на первом же кордоне, и всё дело пойдет по известному адресу. Я иду с тобой.

От его напора, на моём лице заиграла кривая ухмылка.

— Побереги этот пафос для другого разговора, — я шагнул ближе, сбавляя громкость до вкрадчивого, почти делового шепота. — Внизу нужна скользкая тварь, которая сольется с дерьмом и тенями. А не ветеран, который будет греметь протезом и пытаться проломить им стену.

Старик нахмурился, открыв было рот, но я не дал ему вставить и слова:

— Ты ранен. Инеж ранена. Если мы вдвоем уйдем в эту дыру, а сюда заявятся гости — кто будет держать оборону? — я кивнул в сторону комнаты, где осталась его дочь. — Ты принесешь больше пользы, если останешься здесь. А я принесу пропуски. Разделим риски.

Паркон молчал, и этот взгляд был знаком мне слишком хорошо — так взвешивают шансы перед сомнительной ставкой. Может он боялся, что я его кину и исчезну так же, как появился. При любом раскладе эта сделка оставалась для него беспроигрышной, для меня же она была шансом наконец-то продемонстрировать свои навыки и доказать профпригодность.

Молчание затянулось почти на минуту, прежде чем Паркон скупо обронил:

— Ладно. По рукам.

Получив от техника карту и тонкие, как паутина, перчатки, мы договорились, что завтра вечером я отправляюсь в путь. Он будет ждать нас здесь, возле таверны, в своем «Рэнчестере».

— Для эмиттеров, — проскрипел Идан, кивнув на перчатки. — этот сплав Сомниума голыми руками лучше не лапай. Мозги не вытекут, но глюков насмотришься. — Я кивнул. Еще одна грёбаная инструкция в этом мире.

Безделье — это пытка. Куда гаже любой лихорадки, что липнет к тебе, словно дешевая портовая шлюха. Последние дни только и делал, что заливал в глотку какую-то горячую дрянь и изображал труп, пока организм со скрипом приходил в норму. Задача почти невыполнимая для непоседы.

Пришлось сдать свой драный рюкзак местным девицам на латки — тащить инструменты распиханными по карманам было бы верхом идиотизма.

Одна из этих девок, кажется, решила поиграть в заботу. Постоянно ловил на себе её липкие взгляды. И ту горячую помою, что я хлебал с кислой рожей, таскала исключительно она. Рюкзак заштопала она же. Денег не взяла. Терпеть не могу такие расклады. Бескорыстие всегда обходится дороже всего — не знаешь, когда и чем придется платить. С такими «подарками» я разбираться не умел.

Паркон, старый хрыч, тут же влез с нотациями. Мол, пора уже не по чужим карманам шарить, а под юбки заглядывать. Нашелся, блин, папаша. Смешно…

Но хватит об этом. Идан все разжевал. План простой, как заточка. Оставалось надеяться, что он не сломается при первом же ударе о реальность.

Выбравшись из таверны, я рванул на встречу приключениям. Вечерний воздух ударил в лицо, смывая запахи таверны, которыми насквозь пропиталась моя одежда. Плато расстелилось передо мной, как выцветший ковер, сотканный из мириад оттенков сухой травы: от бледно-желтого до серебристо-зеленого. Это море пожухлой растительности, доходившее до самого горизонта, лениво колыхалось под ветром, создавая иллюзию дыхания.

Вид был что надо. Горизонт, чистый и резкий, лишь изредка прерывался плавными, пологими холмами, походившими на спины спящих гигантов. Кое-где земля трескалась, образуя темные шрамы ущелий. Деревьев и кустиков как-то не густо. Только трава, небо и камни. Идеальное место, чтобы заметить врага за пару километров. Но все это было лишь декорацией. Настоящим был только один вид.

Аксис Этерна.

Даже отсюда, за день пешего пути, эта штука казалась нереальной. Шрам на небе. Непостижимая, молчаливая туша. Столько времени ушло на то, чтобы добраться до ее подножия. И теперь, когда она была так близко, неусидчивость превратилась в настоящий зуд. — «Ну, держись, громадина. Однажды я залезу в самые твои темные, неизведанные кишки».

Ноги несли меня к железнодорожным путям. Сначала под ногами хрустела утоптанная земля вокруг таверны, но уже через пару сотен шагов я погрузился в пружинящий ковер трав. Они «щекотали» сапоги, издавая сухой, шуршащий звук, который смешивался со свистом ветра в ушах. Было решено срезать путь через пустошь, игнорируя петли тракта. Грязь месить не хотелось, но так безопаснее, а значит — и быстрее.

Вот и они — стальные артерии, питающие промышленное сердце города. Пути блестели в тусклом свете газовых фонарей, пахло креозотом и горячим металлом. Прижавшись к кирпичной стене склада, я стал выжидать. По плану Идана моей целью была товарная ветка, железный змей, опоясывающий нижние уровни города, третий по счету после вечернего гудка. Медленный, груженый под завязку.

Когда громыхающая махина начала выползать из-за поворота, я уже был в движении. На бегу сравнялся с вагоном, и в тот момент, когда скорость была оптимальной, одним плавным движением прыгнул на платформу. Прыжок. Руки мертвой хваткой вцепились в холодный поручень. Тело ударилось о металл, выбивая воздух из легких, но хватка не ослабла. Еще пару секунд — и вот уже сижу на сцепке между вагонами, вжимаясь в металл. Поезд набирал ход, унося меня в промышленный район Подшпилья.

Внутри меня, где ещё вчера плясали тени и чудилось, что рассудок машет мне ручкой, вдруг проклюнулся злобный, голодный азарт. После всей этой ментальной блевотины, от которых кровь стыла в жилах, и унизительной роли «шестёрки» в чужих, непонятных играх — предстоящее дело казалось глотком свежего воздуха. Там, в городе, меня ждал понятный риск: украл, убежал или сдох. Подо мной стучали колеса, и этот ритм выбивал дурь из башки лучше любого лекаря.

Ветер дул в лицо, принося с собой запахи, которые были знакомы, но в совершенно ином масштабе. Вонь угольного дыма была гуще, запах раскаленного металла — острее, а к ним примешивался едкий, химический запах, от которого першило в горле. Первые признаки города-гиганта появились в виде шлаковых гор, высоких, как холмы, и гигантских трубопроводов, что змеились по земле, пульсируя от давления пара внутри.

Куртова считался большим, портовым городом. Двести тысяч душ, копошащихся в собственном дерьме, вечно спешащих, кричащих, торгующих. Теперь стало ясно: Мой мир был всего лишь грязным задним двором. А я только перелез через забор.

Поезд нырнул в ущелье, вырезанное не природой, а человеком. По обе стороны от путей начали расти стены. Сначала это были просто заборы из ржавого железа, потом — задворки цехов, размером с целый квартал моего родного города. Из их окон-бойниц вырывались снопы искр и клубы пара. Затем цеха сменились колоссальными фабриками, каждая — как отдельная крепость, увенчанная десятками дымящих труб, что царапали свинцовое небо.

Здесь мир был многослойным. Наш поезд мчался по нижнему ярусу, в полумраке, отбрасываемом верхними конструкциями. А над нами, на высоте десятков метров, по ажурным стальным мостам грохотали другие поезда. Еще выше виднелись подвесные пешеходные переходы, забитые снующими фигурками людей и автомобильные магистрали. Пневматические трубы, толщиной с вековое дерево, оплетали здания, как плющ, и по ним с глухим шипением проносились контейнеры. Подшпилье жило и дышало, как исполинский механизм, по чьим стальным венам бесконечным потоком неслись люди — жалкие кровяные тельца, питающие его нутро.

И все это время не понятно как, но я чувствовал Её. Аксис Этерна. Вместо сталкерского любопытства или жажды приключений мною овладела беззвучная песнь. Она тянула за невидимые струны внутри. Чем ближе я был, тем отчётливее ощущал этот зов. Сначала эта штука была просто огромным штрихом на горизонте, шпилем, протыкающей вечную облачность. Но чем глубже поезд забирался в сердце Подшпилья, тем больше она становилась. И тем сильнее было ощущение, что это всё — чужое.

Когда поезд выехал на открытый виадук, и она предстала во всей своей невозможной славе, на мгновение перехватило дыхание. Такое невозможно построить.

Возвышаясь над городом, структура казалась вырезанной из другой реальности. Материал — не металл и не камень — был иссиня-черным и гладким. Он парадоксальным образом отражал свет и одновременно впитывал его, словно черная дыра. Цельная поверхность плит устремлялась ввысь, исчезая в собственноручно порожденных облаках. От местной геометрии мутило. Вместо привычного цилиндра или шпиля глаз натыкался на странный, «живой» изгиб, подчиненный неевклидовым законам. Долгий взгляд на этот объект казалось, грозил безумием — настолько чуждой была его форма.

Весь город-гигант, со всеми его заводами, поездами и миллионами людей, казался лишь замысловатой, шумной ракушкой, выросшей у подножия чего-то неизмеримо более древнего и значимого. Люди построили Подшпилье, глядя на Шпиль. Они пытались подражать ее величию своей сталью и паром, но создали лишь суетливый муравейник рядом с Ксенолитом.

Я, Вэйкор, смотрел на нее, снова почувствовав себя не просто маленьким, а какой-то пылинкой, каплей в океане. Созерцая Аксис Этерна перед собой, чувствовал что — она причина всего происходящего в этом мире. Альфа и Омега.

Прыжок с транспортной платформы на крышу цеха был рискованным, но выверенным. Приземление отдалось болью в лодыжках — проигнорировал её. Несколько секунд, прижавшись к вентиляционной трубе, изучающе осматривался, сопоставляя уродливый, индустриальный пейзаж с картой, зажатой в ладони. Внизу раскинулся Промышленный район — грязное, стучащее сердце этого мегаполиса.

Скрываться здесь было невозможно. Узкие улочки между гигантскими цехами кишели работягами, над головой с шипением проносились грузовые платформы, а воздух был густым и едким. Любой, кто крадется здесь по стеночке, — либо вор, либо псих. И в обоих случаях привлечёт к себе много внимания. Значит, меняем тактику.

Я спустился по пожарной лестнице в гущу толпы. Моя одежда, грязноватая и уже повидавшая виды, здесь была нормальным камуфляжем. Сунул карту в карман, запомнив первые несколько поворотов. Главное — походка. Тяжелая и быстрая, чуть сутулая походка человека, который отпахал двенадцать часов и думает только о кружке дешевого пива и койке. Голову вниз, но глаза сканируют все вокруг.

Первый же перекресток. Навстречу движется бригада литейщиков — огромные, потные мужики, от которых пышет жаром. Я пошел прямо на них, и в последний момент, когда мы должны были столкнуться, буркнул себе под нос какую-то чушь и просто просочился между ними.

Завернув за угол, притворился, что поправляю ботинок, и украдкой сверился с картой. «Паровой Коллектор-217». Гигантская, обвитая трубами башня, извергающая клубы пара. Она была ориентиром.

Путь лежал мимо открытых ворот цехов, из которых доносился оглушающий грохот прессов, визг пил и рев плавильных печей. Воздух вибрировал. Один раз мне пришлось переждать, пока дорогу перегородил громадный шагающий погрузчик, похожий на бронированного краба. Я встал рядом с другими работягами, безразлично уставившись на его лязгающие ноги.

Наконец, достиг нужного места. За Паровым Коллектором, в грязном тупике, заваленном ржавыми бочками, пряталась глухая стена. На ней — едва заметный, выцветший символ, отмеченный на карте: профиль поршня со скрещенными гаечными ключами старого образца. Вход в тех-туннель.

Я свернул в тупик, будто шел по нужде, и, выждав момент, скользнул за бочки. Решетка поддалась с тихим, жалобным скрипом. За ней меня встретила плотная темнота, пахнущая сыростью и стоячей водой.

Шум и гам промышленного мира остались снаружи, отрезанные толщей бетона. Теперь моим единственным спутником было эхо собственных шагов. Один смрад сменился другим.

Крысы тут были размером с хорошую собаку — жирные, наглые твари с глазами, горящими красным, как тлеющие угольки. Они не разбегались, а провожали меня тяжелыми взглядами, будто приценивались. И одна решилась.

Шорох за спиной был едва слышным, но рефлексы сработали на отлично. Я резко развернулся, встречая прыжок ударом ботинка. Тварь визгнула — звук был мерзким, похожим на скрежет металла о стекло, — и отлетела в стену. Остальные крысы замерли. Положив руку на рукоять стилета, выжидал, и стая, словно по команде, отхлынула во тьму. Поняли, что добыча зубастая.

Это были забытые кишки города. Огромные, давно остывшие паровые котлы стояли, как истуканы ушедшей эпохи, увитые толстыми трубами под слоем вековой грязи. Через полчаса пути наткнулся на первое серьезное препятствие. Коридор перегораживала секция с пробитыми магистралями. Горячий, едкий пар вырывался из дыр в хаотичном ритме. Идан предупреждал.

Этим лучше не дышать. Задержка дыхания. Рывок. Шипение справа. Прыжок. Ожог по касательной ожег ногу. Шипение слева. Перекат. Я вывалился на чистый участок, чувствуя, как горят легкие.

Отдышаться не удалось — пол под ногами дрогнул. Секция ржавого настила с визгом просела, крепления лопнули от старости. Едва успел вцепиться в скользкий поручень, пока кусок пола с грохотом улетел в черную бездну под коллектором. Подтянувшись на руках, перемахнул на бетонный выступ. Близко. Слишком близко.

А потом мой взгляд нашел его. Вернее, сначала я услышал звук — мерное, влажное тарахтение, эхом гуляющее по трубам.

В тусклом свете биолюминесцентного мха на куче мусора сидела сгорбленная фигура. Лицо скрывал древний, заляпанный мазутом противогаз. К его спине ремнями, впивающимися прямо в серую кожу, был примотан кустарный двигатель внутреннего сгорания. Движок надсадно чихал, извергая порции сизого выхлопа прямо диггеру за воротник. Вместо рук из плечевых суставов торчали четыре грубые, сваренные из рессор и арматуры клешни.

А на коленях у этого чучела покоилась громоздкая, спаянная из медных труб бандура — шестиствольный пневматический арбалет, соединенный шлангом с компрессором на поясе. Калибр стальных болтов был таким, что вероятно прошил бы чугунную задвижку.

— Проход закрыт, — проскрипел голос из-под маски, и диггер тут же зашелся лающим, булькающим кашлем, наглотавшись собственного дыма. — Идет чистка.

Я не стал отвечать. Молча взял ход по дуге, не спуская глаз с арбалета. Стилет да два патрона в моем «Крести» — скудный аргумент на случай, если он решит подкрепить свое безумие делом. Что за проход за собой караулил этот хрыч, выяснять желания не было. Опасный, поехавший, но первым пока не дергался.

— Эй, живой, — клацнула одна из клешней, издав мерзкий металлический визг. Из-под плечевого шарнира повалил густой пар, смешанный с тошнотворным запахом паленого мяса. — Масла нет? Хоть каплю. Втулка сухая… Жрет меня, сука. До кости уже протерло, чуешь, как шкварчит?

Я отрицательно качнул головой, не сбавляя шага.

— Жаль… — булькнул он, поглаживая ложе арбалета лязгающими пальцами. — Великий Поршень не терпит сухого хода. Ничего, живой. Мы все там будем. Срастемся со старым железом. Там, внизу, у Котла Первичной Дистилляции. Он качает воду, а мы качаем веру… Приходи, когда отгниешь. Мы подберем тебе правильные детали.

Я ускорил шаг, желая поскорее свалить от этого психопата с его шизофренической проповедью, когда вдогонку прилетело:

— Тебе наверх? В Паровой Тракт?

Секундная заминка — и короткий, утвердительный кивок.

— Там сейчас чумные бродят, — голос диггера вдруг потерял религиозный бред и зазвучал почти осмысленно. — В серой броне. Ищут кого-то, вентили перекрывают. Будь осторожен, живой. У тебя глаза еще бегают. Таким там сейчас быстро стекляшки вставляют.

В ответ я лишь коротко кивнул и окончательно растворился в темноте тоннеля.

Нихрена себе он тираду выдал. Сектанты, поклоняющиеся водокачке, жрущие собственную плоть протезы на бензиновой тяге… Этот город ещё более архаичный, чем я его себе представлял. Хотя «Чумные» — на редкость меткое прозвище для легавых. Надо запомнить.

Последний участок пути был довольно жутким. С потолка капала вязкая, светящаяся жижа. Одна капля упала мне на наруч, и мир на секунду дернулся: стены «задышали», а тени потянулись ко мне длинными когтями. Я тряхнул головой, сгоняя морок. Галлюциногенная дрянь. Впереди, в луже этой дряни, лежал скелет, сквозь ребра которого проросли светящиеся грибы. Казалось, пустые глазницы черепа следят за мной. Я снова ускорил шаг, стараясь не дышать и не смотреть на пульсирующие пятна плесени. Наконец, впереди показалась ржавая лестница, уходящая в квадрат бледного света.

Выход.

С хрипом выплюнул спертый воздух тех-туннеля, выбираясь в заброшенную баню. План Идана сработал. Я был в сердце Парового Тракта. Прильнув к грязному, заросшему паутиной окну, оглядел улицу. И тут же увидел их. Патруль — трое серых псов в касках, с тяжелыми электро-дубинками на поясах. Они лениво, с видом хозяев жизни, потрошили документы у какой-то перепуганной женщины. Их движения были медленными, уверенными. Они знали, что время на их стороне. Игра в прятки началась.

Бар «Пенящееся у Пагондора» встретил меня как старый знакомый. Своей засаленной вывеской, слепыми бельмами окон и глухим, утробным гудением пьяной толпы. Идеальная клоака, чтобы затеряться. Я обошел его, не привлекая внимания, и нырнул в узкую, воняющую мочой щель между стенами. Заветная задняя дверь. Провел пальцами по шву кладки, пока не нашел его — незаметный шпенек, часть скрытого механизма. Легкое давление, тихий, маслянистый щелчок замка. Дверь поддалась, открывая проход в теплую темноту. Шаг внутрь — и тяжелая створка за спиной захлопнулась, наглухо отрезая внешний мир.

Мастерская Идана была островком порядка в этом хаосе. Пахло канифолью и машинным маслом. На верстаках в идеальном порядке лежали инструменты, на полках стояли схемы и контейнеры с деталями. Тратить время не стоит. Знал, где искать — ящик под верстаком, двойное дно. Вот они: микросервопривод для калибратора и пара эмиттеров. Одев перчатки, я бережно завернул их в промасленную тряпицу и сунул в сумку.

Обратный путь в два раза опаснее. Теперь у меня груз. Снова пробежал глазами по схеме, вбивая в череп временные окна между патрулями. Уже собирался открыть дверь, чтобы выскользнуть обратно в вонючий проулок, когда услышал голоса. Слишком близко.

— …говорю тебе, Пагондор, проверка. Кто-то шныряет в твоем секторе. Донесения были.

Я замер и вжался в стену, прислушиваясь, нашел небольшую щель в рассохшемся дереве двери. Двое «чумных» стояли в метре от выхода, загородив проход. Третий лениво ковырял носком сапога грязь под ногами. Судя по всему, они говорили с самим хозяином бара.

— Да какие шныри, господа офицеры, — заискивающе лебезил он, вытирая руки о грязный фартук. — У меня только свои, проверенные пьянчуги. Муха не пролетит!

— Мухи-то может и нет, а вот крысы бегают, — прорычал один из стражников и с силой ударил дубинкой по мусорному баку рядом с дверью. Звон металла резанул по ушам. Они были буквально в двух шагах. Один неверный звук, скрип половицы — и жопа. Взгляд метнулся по мастерской. Окон нет. Главный выход — через аллею, полный пьяни и зевак. Не хочу рисковать.

— Ладно, проваливай внутрь, сальная твоя рожа, — бросил стражник. — Но если что увидишь — знаешь, куда бежать.

Пагондор пролепетал в ответ благодарности и скрылся из виду. Серые псы еще несколько минут лениво и тихо переговаривались, медленно сдвигаясь к аллее. Мне казалось, я слышу, как скрипит кожа их перчаток. Внезапно из главного зала бара донесся грохот, звон разбитого стекла и яростный женский визг. Пьяная драка.

— О, развлечение началось, — усмехнулся один из стражников. — Пойдем, глянем, пока они друг друга не перерезали.

Они рванули ко входу в бар, топоча как стадо животных. Это был мой шанс. Единственный. Пока гремели их сапоги, заглушая любые шорохи, я выжал ручку, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы пролезть, и вытек наружу.

В проулке было пусто, но они могли вернуться в любую секунду. Бежать по земле — самоубийство. Я оценил обстановку: ржавая водосточная труба, кронштейн фонаря, край нависающей крыши. Прыжок на трубу — ботинки мягко влипли в металл. Рывок вверх. Перехват за кронштейн. Подтянул себя наверх, закатываясь в густую тень козырька крыши.

Спустя несколько секунд дверь бара распахнулась снова — один из «чумных» высунул голову, проверяя проулок. Он посмотрел налево, направо. Прямо туда, где только что стояла моя тушка. Но наверх он не посмотрел. Никто из них никогда не смотрит наверх.

Холодный шифер, ожидание, спасительная темнота и вид на вражескую макушку. Стражник сплюнул и ушел внутрь.

Путь был свободен. Я скользнул тенью по крышам, удаляясь от Парового Тракта.

Движение в обратном направлении шло уже на автомате — по заученному маршруту, лишь единожды сверившись с картой. Подвал бани, холодный мрак тех-туннелей. На обратном пути снова пришлось наткнуться на поехавшего диггера; сектант опять нес какую-то околорелигиозную чушь и сыпал безумными вопросами в темноту, но удалось аккуратно обойти его, не ввязываясь в разговор. Дальше — платформа товарняка. И вот, наконец, знакомые, уже успевшие приесться места. На дворе глубокая ночь. Снова передо мной таверна: «Скрипучая скамья».

И тут тело словно пригвоздило к месту. Ноги вросли в грязную землю, а мысли вымело из головы сквозняком.

Она стояла поодаль, отделившись от суеты лагеря, в густой тени таверны. Сердце споткнулось, а затем заработало в бешеном ритме, словно перегретый поршень, готовый разнести цилиндр. Во рту мгновенно пересохло. Попытался сглотнуть, но горло сдавил спазм.

«Какого черта, Вэйкор? — мысленно рявкнул я на себя. — Соберись».

Меня накрыла волна противоречивых чувств, от которых хотелось выть. С одной стороны — страх и инстинкт самосохранения. Но с другой… Снова поймал себя на том, что пялюсь на неё.

Она выглядела… слишком чисто для нашего мира. Как отполированный до зеркального блеска клинок, брошенный в кучу гнилья. Смотреть на неё было все равно что тянуться к оголенному кабелю под напряжением — та самая тупая завороженность сапера перед сложной бомбой в красивой подарочной обертке. Это чувство бесило, но взгляд прикипел намертво. Память услужливо подсовывала картинки недавнего прошлого: черная кровь, хлещущая из идеальных глаз, и лицо, искаженное в маску жуткого монстра. Под фарфоровой кожей скрывалась древняя тварь, способная выпустить кишки быстрее, чем успеешь моргнуть. Ходячая смерть, упакованная в шелк и бархат. И именно это притягивало. Самая красивая и страшная ловушка из всех возможных.

Бежать не было смысла. Стоять истуканом — тоже. Пришлось заставить себя сделать шаг. Потом еще один. Ноги казались чужими, налитыми свинцом. Рэмилия наблюдала. Она не шелохнулась, пока дистанция между нами сокращалась. Скрещенные на груди руки, идеально прямая спина — застыла, словно изваяние.

В этой неподвижности сквозило такое высокомерие, что злость внутри вспыхнула ярче страха, помогая перебороть оцепенение. Каждый шаг вперед давался с мысленными проклятиями — как в адрес этой безупречной красоты, так и собственной минутной слабости. Когда дистанция сократилась до пяти метров, Рэмилия медленно повернула голову. Взгляд её рубиновых глаз оставался пугающе статичным, но тонкие пальцы уже коснулись виска.

— Дыши, Вэйкор, — вкрадчиво, с холодным раздражением озвучила она. — И прекрати паниковать, от твоего бешеного пульса у меня начинается мигрень.

Проглотив колкость, просто протянул подготовленный, сложенный вчетверо листок. Рэм шагнула навстречу ровным, ленивым шагом. Никаких резких движений. С ледяной надменностью на лице она забрала бумагу и неторопливо отошла на пару метров. Пока она была рядом, рецепторы уловили знакомый шлейф — ночные цветы и холодный металл.

Рэмилия вчиталась в текст. Её брови едва заметно дрогнули — единственная уступка эмоциям.

— Любопытная адаптивность, — проговорила она тихо, словно делая пометку в невидимом журнале, полностью игнорируя моё присутствие как личности. — Пенумбра. Они пытаются форсировать события. Тебя прижали к стенке?

— Навязали сделку. Слив информации о вас, либо спутники идут на корм червям. Им нужны объяснения, на кой черт я вам сдался.

Она молчала, глядя на меня как на образец под стеклом. Это безразличие резало сильнее ножа.

— И каково твоё решение? — буднично спросила Рэмилия.

Этот ее спокойный, выверенный тон, будто она обсуждает погоду, а не жизнь и смерть… Терпение лопнуло.

— Слушай сюда, — Шаг вперед, грубо нарушая границы дозволенного. — Свои аристократические замашки оставь для кого-нибудь другого. Думаешь, полезу в петлю от одного твоего прищура? Ошибаешься. Я выгрызаю себе жизнь в этой помойке без всякой мистики и бессмертия. Так что либо говори со мной на равных, либо заканчивай это представление. И ещё… Ты опоздала со своим кастингом на роль главного чудовища. Видал кое-что пострашнее…

Маска скучающего божества дала трещину — глаза Рэмилии слегка расширились. В этом взгляде сквозила древняя, почти забытая растерянность существа, привыкшего читать вечность, но внезапно споткнувшегося о мгновение. Она смотрела на меня долго, не мигая, и в глубине её глаз что-то изменилось.

— На равных… — тихо повторила она, будто пробуя эти слова на вкус.

Внезапно её взгляд метнулся влево, в сторону темного пролеска. Зрачки сузились в вертикальные щели. Прежде чем удалось осознать происходящее, мир вывернуло наизнанку. Ледяной холод, рывок, тошнота. Ощущение, будто меня протащили сквозь игольное ушко.

Я рухнул на колени, хватая ртом воздух. Земля под руками сменилась сухим камнем. Мы были на крыше полуразрушенной башни, метрах в двухстах от таверны. Голова раскалывалась. Чьи-то прохладные руки коснулись моих висков. Боль начала отступать.

Веки с трудом разлепились. Рэмилия сидела на корточках напротив, её лицо было слишком близко. В темноте её глаза тлели багровым светом.

— Лучше?

— Да… черт возьми, — хриплый ответ и резкий рывок головой, чтобы разорвать этот странный контакт.

Она медленно убрала руки, но не отодвинулась.

— Что же… давай вернемся к истокам. Ты ведь уже сообразил, кто мы?

— Вампиры.

— Называй как удобно, — Рэм едва заметно качнула головой. — Суть в другом. Обычно человек для нас — как включенный радиоприемник в пустой комнате. Мы просто… слушаем. Любое смертное существо постоянно исходит ментальным шумом. Страх, похоть, мелкая ложь — всё это фонит сквозь плоть так громко, что ваши намерения мы считываем за секунду до того, как они оформятся в слова или действия. Если хватает сноровки, можно залезть еще глубже — выпотрошить чужие мысли и прошлое через одно лишь прикосновение. Но ты… В общем, мы не можем тебя прочесть, Вэйкор.

В её голосе проскользнуло эхо той боли, которую она испытала при нашей первой встрече.

— Когда я коснулась тебя, то не встретила преграды. Мой «Импульс» словно зажевало. Меня потянуло внутрь, как в вакуумную воронку. Тот скрежет, о котором я говорила… это не метафора. Твой разум, или то, что сидит в тебе, перемалывает всё, что пытается проникнуть извне.

— Звучит как хреновый диагноз. — Мир вокруг всё ещё медленно кренился набок. Пришлось зажмуриться, чтобы окончательно унять головокружение. Меня сейчас мало волновала метафизика, куда больше напрягал факт собственной дефективности. Не по наслышке знаю, что с браком разговор обычно короткий: его списывают в утиль.

— Если бы. — Она наклонила голову, и прядь пепельных волос упала ей на лицо, скрывая, но не пряча этот странный, исследовательский блеск в глазах. — Есть так называемые «нерожденные». Мясные куклы без искры, внутри которых просто тихо. Но ты не пустой, Вэйкор. В тебе стоит такой грохот, что моя регенерация на секунду просто отказала. Твой «шум» едва не выжег мне синапсы.

Она посмотрела на свои руки, будто проверяя, не трясутся ли они до сих пор.

— Ты должен пускать слюни и смотреть в стену с таким… фоном в голове. Твоя нервная система должна была выгореть еще в детстве. Но ты стоишь здесь, дрожишь от страха, огрызаешься и пытаешься торговаться. Это… неправильно. Это невозможно. И я хочу понять, как именно ты функционируешь.

— В чем смысл? К чему такой интерес к бракованной детали? Тратить время на мясо, которое должно было сдохнуть еще в колыбели?

Рэмилия чуть прищурилась, и на миг её лицо стало восковым, лишенным даже тени эмоций.

— Мы с отцом давно изучаем «бездушных». Ищем закономерности там, где природа допустила ошибку. Твой случай может дать ответы на вопросы.

— А если ответы вам не понравятся?

— В науке отрицательный результат — тоже результат, — уклончиво бросила она, возвращая на лицо привычную маску высокомерия. — Поэтому скажешь Пенумбре, что твой прадед был Чужаком. Вампиром не из нашего Клана, но который нужен для своих подковёрных интриг. Это объяснит наш интерес, но заставит их отступить. Они боятся наших междоусобиц больше, чем чумы.

«Отлично. Был вором, стал ублюдком кровососа. Карьерный рост налицо.»

— А взамен?

— Взамен ты дашь мне свою кровь. Несколько образцов. И ряд тестов — позволишь изучить этот твой… феномен.

— Ты же не выкачаешь меня досуха? — вырвалось само собой.

— У нас три банка крови только в Подшпилье, мальчик. — Рэм вздохнула, словно устав от моей примитивности. — Мы не рвем глотки, как звери из сказок. Но твоя кровь может стоить очень дорого. Будешь полезен — поможем освоится в городе, если такова твоя цель.

«Не рвёте глотки… Как же». В голове всплыли совсем другие картины. Внезапно её лицо окаменело.

— А теперь о главном. Ты сказал там, внизу, что видел нечто страшнее нас? Кто. Это. Был? И не смей лгать.

Мой разум для нее — слепое пятно, но тело оставалось уязвимым. Лгать этой красивой суке в лоб — всё равно что играть в рулетку с полным барабаном. Она ведь не дура, она будет считывать физиологию: гормоны, пульс, частоту дыхания. Затянувшееся молчание сейчас работает против меня. Тем более, кто кроме монстра, поверит в другого монстра? Это так же возможность понять с чем пришлось столкнулся.

— Существо было похоже на человека, но… без лица. — Каждое слово приходилось выталкивать из себя с боем. Стоило закрыть глаза — и наваливался тот самый первобытный, удушающий ужас, от которого я едва не сдох прямо на месте. Моя память упорно отказывалась возвращаться к той твари, врубая предохранители. Сглотнув вставший в горле ком, я кое-как заставил себя продолжить. — Черные провалы вместо глаз. В его присутствии мир будто замер, а мои мозги чуть не вытекли через уши. Оно говорило загадками, знало про меня, вас, про «Фаэтон» и Пенумбру. А потом просто исчезло. Не как вы — в движении. Оно просто… стерлось из реальности. Никто кроме меня его не видел. Хотя эта тварь была в таверне.

Рэмилия замерла, и в её осанке проступила несвойственная ей, тяжелая настороженность. Уставившись на глухую стену разрушенной башни, словно видя сквозь камень, она едва слышно, одними губами проговорила:

— Топологические разрывы метрики… Области абсолютного поглощения спектра и экстремальная дилатация времени.

— Едрить его в корень… Рэмилия, а можно попроще?

Вместо ответа на вопрос, она бесцеремонно перехватила мой подбородок. Нечеловечески сильные пальцы заставили поднять голову, и ее глаза принялись методично сканировать мои зрачки.

— Сны. Тебе снятся сны? Яркие? Искаженные?

— Почти каждую, грёбаную ночь, — прохрипел я в ответ, не в силах отвернуться. — Будто кто-то роется в моей башке. Вытаскивает прошлое и мешает с грязью.

— «Фаэтон» экранирует влияние Мглы, — быстро заговорила она, словно диктуя заметку в лабораторный журнал. — Ты не мог заразиться в полете «Эхом Скорби». Значит, это не Мгла. Это прямой контакт. Кто-то постучался в твою дверь, Вэйкор. И ты впустил его.

Её хватка внезапно ослабла.

— Я могу дать убежище. Прямо сейчас. За стенами моего особняка искать не станут, да и не доберутся. Идеальное место, чтобы всё изучить… без помех.

Предложение повисло в воздухе. Соблазн был велик. Послать всё к черту, спрятаться за спиной хищника… Но перед глазами всплыло лицо Паркона.

— Нет, — Отрицательный жест головой. — Я не могу.

Рэмилия удивленно вскинула бровь. В этом жесте было разочарование, смешанное с уважением. — Лояльность? У такого, как ты? Любопытно.

— Откуда ты… — Фраза оборвалась на полуслове.

Она шагнула ближе. Из рукава её плаща скользнул в ладонь маленький предмет из черного металла. — Это не подарок, — отрезала она, вкладывая холодный, гравированный прямоугольник в ладонь. — Если поймешь, что смерть дышит в затылок — сломай его.

— И ты прилетишь на крыльях ночи? — Яда в голосе сдержать не удалось.

— Не люблю терять свои находки, — парировала она. — Не смей умирать… пока я не разгадаю тебя до конца.

Рэмилия на мгновение задержала руку на моём плече. Затем поправила мой капюшон — жест был быстрым, собственническим, словно она поправляла ошейник.

— Увидимся в Подшпилье, Вэйкор.

Ответить не хватило времени. В следующий миг её силуэт растворился в сумраке, оставив меня наедине с эхом её голоса и запахом ночных цветов, который, казалось, въелся мне под кожу.

Она всё это время могла легко меня найти, но Рэм не спешила. Видимо кровавые представления, которые мы устроили, были ей интереснее. И тут же другая мысль обожгла мозг: «Стоп, Вэйкор. С чего ты взял, что тебе кто-то что-то должен?».

Эта мысль должна была унизить, разозлить, но вместо этого придала сил. Я интересен ей. А пока интересен — буду жив.

Воздух обжигал колючим рассветным холодом. График летел к чертям: следовало обернуться затемно, пока сквозь грязное марево тумана не проступил тусклый, мертвенный диск солнца. Представляю, как сейчас рвёт и мечет Паркон. Ступени башни остались позади, и на грязной улице шаг окончательно сорвался на бег.

Секундная пауза перед дверью старика позволила сделать глубокий вдох и вернуть на место привычную маску самоуверенного парня. Сейчас нельзя дать слабину. Нужно держаться, пока кладу наши жизни на чашу весов. Но грани размылись, становилось не ясно, что именно спасаю, а что — предаю. Я тихо постучал. Дверь распахнулась почти мгновенно, будто он стоял прямо за ней. Паркон выглядел осунувшимся, рука лежала на рукояти ножа за поясом. Увидев меня, он с шумом выдохнул, и морщины на его лице немного разгладились.

— Живой… — пробурчал он, окидывая меня цепким взглядом, ища раны. — Ты где шлялся, парень? Я уже думал, тебя патруль сгрёб или местные уркаганы на запчасти разобрали.

— Обижаешь, — постарался, чтобы ухмылка вышла легкой, но губы слушались плохо. — Всё чисто. Пришлось переждать в одной дыре, пропустил «смену караула».

Войдя внутрь, выложил на стол сверток. Металл глухо звякнул о дерево.

— Детали у нас. Микросервопривод и эмиттеры. Завтра Идан будет пищать от восторга. А мы получим «аусвайсы».

Паркон посмотрел на сверток, потом на меня. В его взгляде мелькнуло подозрение — слишком уж гладко всё звучало, — но он не стал копать. Пока что.

— Ладно. Главное, что вернулся. Иди спать, Вэйкор. У тебя вид, будто ты приведение увидел.

— Почти, — шепнул одними губами, уже выходя в коридор. — До завтра.

Оказавшись в своей комнате, рухнул на жесткую койку. Тело ныло, адреналин отступал, оставляя после себя свинцовую усталость. Но сон не шел.

Я лежал, глядя в пятна плесени на потолке, но видел её глаза. Тлеющие угли в темноте. Мысли о Наблюдателе, о Шпиле, о «пустой душе» и «камнедробилке» — всё это казалось далеким бредом. Реальной была только она.

Меня тянуло к ней.

Она назвала меня неправильным.

Может, поэтому меня так зацепило? Я — грязный хаос трущоб, а она — стерильный порядок смерти. Ирония, мать её.

Это чувство в груди было липким, тягучим. Оно было одновременно ядом, разъедающим внутренности, и единственным лекарством, способным заставить чувствовать себя живым. Я закрыл глаза, проваливаясь в беспокойный сон, гадая, что меня ждёт дальше.

Сон. Он вернул меня на место крушения, в мой искореженный гроб из металла. Ночь. Тишина, густая, как смола. Идеальная, чтобы сдохнуть.

А потом тишину сожрали.

Началось с ощущения в кишках. Низкий, мерзкий гул, который полз по земле, заставляя дрожать стальные обломки. Как инфразвук — дрянь, от которой звери сходят с ума.

Сначала это было просто… вибрация. Как будто лежишь на работающем двигателе. Но она ввинчивалась глубже. В ребра. В череп. В позвоночник. Она превратила мой скелет в грёбаный камертон, настроенный на частоту преисподней. Вибрация стала зудом. Глубинным, нестерпимым, прямо в костном мозге. А потом я услышал тихий, тошнотворный скрежет. Звук, который шел изнутри меня.

Мои кости. Они поползли под кожей.

Это не боль. Боль — это честно. А это мать твою — оскорбление. Фундаментальная, блевотная неправильность, от которой мозг воет, не находя слов. Мой собственный скелет, мой каркас, начал жить своей жизнью. Тихий, влажный хруст, будто кто-то медленно ломает сырую курицу. Это были мои ребра. Они ползли, смещаясь на миллиметры, скрежеща по хрящам.

А потом позвоночник. Щелк. Щелк. Щелк. Один за другим, от копчика до черепа, мои позвонки вставали в идеально ровную, противоестественную линию. Услышал, как внутри меня натягиваются, рвутся мышцы и сухожилия, как лопаются сосуды.

Я попытался заорать. Выблевать этот ужас. Но челюсть, сведенная в каменном спазме, превратила мои зубы в кастаньеты, отбивающие безумную дробь. Мои ребра грозили проткнуть легкие изнутри. Я был заперт в собственном теле, которое методично, с садистским наслаждением, перемалывало само себя.

И тогда пришло понимание. Это не звук. Это, мать его, язык. Язык, который не нуждается в ушах. Язык, на котором говорят формой, структурой, переломанными костями. Меня настраивали!

Под невидимым давлением хребет хрустнул, как трескающийся лед, и этот перелом ощущался четкой, выжженной в нервах литерой. Пальцы тут же скрючило, выламывая суставы в продолжение страшной каллиграфии. Я стал текстом. И прочел в собственной агонии… своё имя.

Они писали на мне. Перековывали мою биологию, как кузнец перековывает краденый клинок, чтобы скрыть его происхождение. Они вбивали в мою плоть свою волю, превращая меня в… инструмент. В чёртову лютню из мяса и костей, которую терзают, чтобы она наконец зазвучала правильно.

И сквозь этот ужас, сквозь агонию перековки, пробилось ледяное прикосновение чужой воли, зовущее прочь.

— Вэйкор! Проснись!

Этот голос. Рэм? Он был якорем в бушующем океане боли и безумия. Я рванулся навстречу реальности, жадно глотая затхлый воздух комнаты. Мир плыл, смазываясь в маслянистые пятна. Голова дернулась сама собой, стряхивая фантомную вибрацию в костях, пока зрение наконец не обрело резкость.

— Очнулся? — Её голос прорезал муть в голове лучше нашатыря. Рэмилия сидела у кровати и наблюдала.

— Да, черт возьми, — я провел ладонью по лицу, чувствуя липкий пот. — Снова побывал в аду. В этот раз была новая программа развлечений. Что… ты здесь делаешь?

— Изучаю, — буднично обронила Рэм. — Мне нужен был первоисточник.

Её невозмутимость взбесила меня мгновенно. Я едва не выплюнул легкие от ужаса, а она смотрит так, будто выбирает, какую вилку взять для рыбы.

— И как успехи, мать твою? Уже написала диссертацию на тему моего безумия, или мне побиться башкой об стену для полноты картины?

Проигнорировав колкость, она указала на прикроватный столик. Там, среди моих вещей, лежал странный, незнакомый прибор — причудливый гибрид компаса и барометра из латуни, стекла и черного пластика с россыпью тумблеров.

— Это субгармонический осциллятор. Прибор, который улавливает фоновые резонансные колебания Ксенолита. Обычно он показывает ровный, низкий фон, как далекий гул моря. Но несколько минут назад он сошел с ума.

Рэмилия подалась вперед, и в глубине ее рубиновых глаз я увидел нечто, похожее на тревогу.

— Произошел всплеск. Мощный, узконаправленный импульс. И эпицентром был ты. Ксенолит никогда не молчит, — продолжила Рэм. — Он постоянно транслирует сигнал. Не звук, не мысли… скорее, структурный код. Для большинства живых существ это просто белый шум, который мозг отсеивает, чтобы не расплавиться. Мы называем это «Фоном». Но ты каким-то образом подстраиваешься под него.

— Что значит подстраиваюсь?

— Резонируешь, — поправила Рэмилия. — Твой кошмар — это не игра воображения. Это попытка твоего организма интерпретировать данные. Калибровка. Твое тело на клеточном уровне пыталось выполнить команду, которую посылал Ксенолит. Попытка физически соответствовать сигналу.

Слово «калибровка» ударило, как пощечина. Ощущение «правильности» той боли во сне теперь казалось еще более чудовищным.

— Отец подозревал, что такое возможно, — задумчиво произнесла она, глядя сквозь меня. — Он называет это «эффектом живой антенны». Но одно дело — теория, и совсем другое — видеть, как чья-то плоть пытается переписать себя под диктовку этой структуры.

— Зачем?

Рэм откинулась на спинку стула, и маска спокойствия вернулась на место, скрыв секундную растерянность.

— Дельный вопрос. Ксенолит вещает веками. Почему именно сейчас? И почему ответил ты? — Она коснулась стекла прибора изящным пальцем. Стрелка наконец замерла. — Я пока не знаю ответов.

Наступила осязаемая тишина. Пережитый кошмар схлынул, оставив после себя лишь липкий пот и ноющую боль в мышцах. И внезапно меня накрыло удушливое осознание собственной наготы. Я лежал перед ней — разбитый, мокрый, практически голый, Рэм же стояла надо мной как ни в чем не бывало.

Это было странное, незнакомое мне чувство. Я привык к боли, привык к грязи, но сейчас, под её изучающим взором, моя человеческая природа казалась чем-то постыдным. Медленно, стараясь не делать резких движений, подтянул сбившееся одеяло, прикрывая тело.

— Тебе лучше уйти, — прохрипел, не глядя ей в глаза. Мой голос дрогнул, и я возненавидел себя за это. — Мне нужно… прийти в себя.

Рэм молчала. Её взгляд скользил по моим шрамам, задержался на сжатых пальцах. Кажется, она уловила эту перемену в воздухе, от чего становилось еще более не по себе.

— Востанавливайся, — наконец произнесла она ровным тоном.

Не было ни прощаний, ни хлопка двери. Когда поднял глаза, комната была пуста.

Я сел, судорожно ощупывая себя. Все было на месте. Но…

Мне показалось, или мой позвоночник и впрямь стал на миллиметр, на один сучий миллиметр, прямее? Сон, конечно, не шел. Как уснуть, когда знаешь, что собственный скелет слушает радиопередачу из бездны? Я с силой сжал и разжал пальцы, слушая щелчки собственных суставов. Тело слушалось, но внутри, под слоем мяса, всё ещё тлел этот проклятый, чужой резонанс.

Утро. Холодный пол остудил горячие ступни и мысли. Нужно было зацепиться за реальность, за что-то простое и настоящее. Еда. Тепло. Человеческие голоса. Выйдя в общий зал таверны, я с жадностью вдохнул утренний воздух. Густой, плотный, он пах жареным салом. За стойкой, протирая кружку, стояла хозяйка трактира, со своими спокойными, внимательными глазами, она была одной из немногих здесь, кто не смотрела на меня с подозрением.

— Утро, — кивнула Сив мне, не прекращая своего занятия.

— И тебе, — кивнул ей в ответ, усаживаясь за самый дальний столик в углу.

Через пару минут на столе дымилась яичница, лежал кусок грубого хлеба и исходила паром кружка горького пойла. Ел жадно, почти не жуя. Тяжелая, жирная пища приятно набивала желудок, вытесняя липкие ночные образы — каждый кусок и глоток были своего рода мелким бунтом против подступающего безумия.

Когда тарелка опустела, я отодвинул ее в сторону, тупо уставившись в мутную жижу на дне кружки. В голове все еще гудело гнетущее эхо. Навалившиеся во сне кошмары никак не отпускали, удерживая сознание мертвой хваткой.

Внезапно упавшая на стол тень перекрыла тусклый свет лампы. Рефлексы сработали на опережение. Мышцы мгновенно подобрались, а ладонь сама нырнула под столешницу, нащупывая рукоять спрятанного ножа. Но угрозы не последовало. Вместо нее раздался насмешливый женский голос:

— Еще этой помои принести? Или сразу отравы?

Не смотря в глаза просто качнул подбородком. — Уйди…

Девушка не ушла. Наоборот, наглая тень стала гуще — она оперлась бедром о край моего стола. До меня долетел запах мыла, пота и печеных яблок. Слишком человеческий запах.

— Третий день тут место просиживаешь, — она говорила с ленцой, явно скучая. — Уж спорить начали с девчонками, немой ты или просто пришибленный.

Я медленно, с неохотой поднял на неё глаза. Рыжая. Молодая, может, на год-два старше меня. Из-под косынки выбиваются растрепанные пряди, на переносице веснушки, а верхняя пуговица на рубахе расстегнута чуть ниже, чем требуют приличия.

— И кто выиграл?

Она хмыкнула, довольная, что добилась реакции. — Пока никто. Но ты говоришь, уже прогресс.

Ее взгляд бесцеремонно скользнул по моим плечам, задержался на руках, покрытых шрамами, и вернулся к лицу. Раньше на меня так смотрели стражники, прикидывая, куда лучше ударить. Теперь в глазах напротив читалось другое. Голод. Но не тот, что утоляют едой.

— Ты не похож на местных, — протянула она, накручивая прядь волос на палец. Жест был таким наигранным, что меня едва не передернуло. — Слишком… напряженный. И смотришь так, будто ждешь удара в спину. У кого проблемы с законом, те обычно сидят в темных углах, а ты на виду. Значит, не трус.

Мой мозг, привыкший искать подвох, сейчас буксовал. Она не пыталась украсть мой кошель. Она не высматривала оружие. Она просто… клеилась.

Нормальный парень на моем месте, наверное, улыбнулся бы. Заказал ей выпивку. Может, попытался бы затащить в постель, чтобы забыться. Она была симпатичной — в том простом, грубом смысле, который понятен любому парню.

Но я не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения. Ее румянец, ее живое тепло, этот запах яблок — все это казалось пресным. Картонным. Особенно по сравнению с тем сумасбродным, темным электричеством, которое прошибало меня рядом с Рэмилией.

— Я Мила, — она вдруг наклонилась ближе, нарушая личное пространство. — Если вдруг решишь, что тебе нужна компания поинтереснее, чем пустая кружка… я заканчиваю в шесть.

Решил опустить глаза, лишь бы не смотреть на её приоткрытые губы. Взгляд уперся в рюкзак, стоящий у ножки стола. На боковом кармане чернел свежий, идеально ровный шов. Это Мила зашила его. И сейчас, глядя на этот чертов шов, я почувствовал укол совести. Долги, даже такие мелкие и навязанные, тяготили. Нужно было уравнять счет.

— Рюкзак, — буркнул я, не поднимая головы.

Мила моргнула, сбитая с толку резкой сменой темы. — А? Что?

— Грёбаный шов… На моем рюкзаке. — Слова давались с трудом, будто жевал прошлогодние сухари. — Держится крепко.

Она на секунду растерялась, потом уголки её губ дрогнули в полуулыбке — уже не хищной, а какой-то простой, домашней. — Там дратва, а не обычная нитка. Отец учил узлы вязать.

Повисла пауза. Самый сложный момент. Набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду. — Спасибо. Что заштопала.

Это прозвучало сухо, почти враждебно, но я хотя бы это произнес. Мила кивнула, принимая мою корявую благодарность. Видимо, она поняла, что большего от меня не добиться.

— …Вэйкор, — наконец добавил я, ставя точку в этом нелепом разговоре.

— Вэйкор, — она перекатала имя на языке. — Звучит колюче. Тебе подходит.

Мила еще секунду ждала чего-то — ответного комплимента или продолжения беседы. Не дождавшись, фыркнула, потеряв часть запала, и оттолкнулась от стола.

— Ладно, Вэйкор. Сиди, кисни.

Подмигнув — быстро и как-то механически — она развернулась и, нарочито виляя бедрами, пошла к стойке. Я смотрел ей в спину, остро ощущая пропасть между нами. Мила жила в простом мире, где беды измерялись остывшим супом и разбитой посудой. Мой же мир прямо сейчас перекраивал собственные кости.

Я потер лицо ладонями, пытаясь стереть остатки сонливости. Какого чёрта со мной происходит? Девка сама вешается на шею, а меня тошнит от одной мысли о близости с ней. Слишком просто. Слишком… нормально.

Пора было свинчиваться. Выставить кого-нибудь пожирнее, навести суету на улицах или проведать Инеж — короче, занять руки делом. Любая движуха годилась, лишь бы собственная голова перестала жрать меня изнутри.

Дверь скрипнула. Я просочился в щель и тут же прикрыл ее спиной. Духота, как в старой обувной коробке.

Инеж распласталась на простой кровати, больше похожей на топчан, уставившись в потолок. На ее лице застыло выражение смертельной скуки — тот самый взгляд, который появляется, когда ты заперт и единственное развлечение — наблюдать, как дохнет муха.

Книга в моей руке казалась неуместной. Зачем вообще ее стащил? Наверное, потому что не мог больше видеть этот взгляд.

— Эй, серийный засыпальщик, — я негромко свистнул, привлекая внимание. — Еще не начала давать имена трещинам на штукатурке?

Она даже не вздрогнула. Только скосила на меня глаз — воспаленный, уставший.

— Третью слева зовут Фрэд. Он меня бесит.

Ха. Не сломалась. Злая, вялая, но кусается. Это хорошо. Я подошел ближе и небрежно бросил книгу ей на одеяло, стараясь не задеть ноги.

— Держи, развлекайся. Говорят, от скуки можно умереть. Не хотелось бы проверять.

Инеж с трудом повернула голову. Взгляд скользнул по обложке, потом впился в меня. Подозрительно и остро.

— Если это какой-нибудь слезливый роман про благородных дам, я запущу им тебе в задницу.

— За кого ты меня принимаешь? — Картинно приложил руку к груди. — Чистая наука. «Бестиарий Мглы». Стащил у хозяйки. Там картинки красивые, зубастые. Подумал, тебе будет полезно узнать, кто ещё, кроме людей, мечтает нас сожрать в этих краях.

Она фыркнула — звук получился сиплым, — но краем глаза уловил, как ее пальцы жадно коснулись переплета.

— Спасибо… Хотя сейчас я бы предпочла инструкцию «Как научиться проходить сквозь стены». Эта кровать меня доконает. Скоро забуду, как выглядит небо.

Она поерзала, пытаясь найти положение, где боль была бы не такой острой. В её голосе звенело глухое раздражение загнанного зверя. Я перестал паясничать и прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди.

— Не забудешь. Мы скоро выберемся. Как шея?

Рука Инеж рефлекторно дернулась к повязке, но замерла на полпути.

— Тянет. И чешется так, что хочется кожу содрать.

— Чешется — значит заживает, — сказал это ровно, без лишних эмоций, хотя внутри кольнуло. Видеть этот грязный бинт на ее тонкой шее было почему-то тошно. — Терпи.

Она всмотрелась в меня. Пристально, снизу вверх. Словно искала трещину в моей ментальной броне.

— Ты какой-то дерганый, Вэйкор. Слишком много болтаешь. Случилось чего?

Инеж спрашивала, почему я перестал скалиться. Опасный вопрос.

— Просто радуюсь, что не нужно жрать землю, — криво усмехнулся, отлипая от стены. — Ладно подушкофил, отдыхай, просвещайся. Мне нужно… найти, чем ещё тут можно заняться, пока нас не превратили в цирковую труппу трактирщицы.

Уже взялся за ручку двери — железо холодило ладонь, — когда она окликнула. Тихо, но твердо. — Вэйкор…

Обернувшись через плечо, увидел как Инеж уже открыла книгу, но смотрела она на меня.

— Книга… — она нахмурилась, листая пожелтевшие страницы. — Этот Шёлкопряд-Душитель… описание довольно стрёмное.

Думаю, это было ее «спасибо».

— Знаю. Особенно увлекательная глава про их брачные ритуалы.

Я подмигнул, хотя понимал, что шутка дерьмовая. Инеж фыркнула, но в ее глазах впервые за долгое время блеснула живая искра.

— Проваливай уже, знаток фауны. И закрой дверь с той стороны, пока я не начала цитировать тебе анатомию этой твари.

Выскользнув за дверь, прикрыл ее до мягкого щелчка замка. Воздух в коридоре показался почти свежим после ее душной конуры. Пусть читает. Пусть злится на выдуманных чудовищ, а не на собственное бессилие. Меньше шансов, что начнет грызть стены или саму себя. Чертовщина какая-то. Никогда не таскал девчонкам книги. Обычно я таскал у них кошельки. Вернулся в общий зал — шум, гам, вонь кислого пива и жареного лука ударили в нос, вышибая из головы запах лекарств. Попёрли люди. Хозяйка таверны зыркала по сторонам орлиным взглядом, высматривая тех, кто уже готов заказать еще, и тех, кто уже готов получить по морде.

Мои размышления прервал скрип стула. Паркон тяжело опустился напротив.

— Я был у Инеж, — выпалил, не дожидаясь вопросов. — Принес ей… книгу. С картинками. Думал, поможет отвлечется.

Не стал добавлять, что вид у нее до сих пор, как у покойницы, которой забыли закрыть глаза.

— Да, врач заходил с час назад, — спокойно ответил он, потирая небритый подбородок и в его глазах промелькнуло неприкрытое облегчение. — Я ей бульон носил. Так она почти всю миску осилила. Ворчала, конечно, что пойло безвкусное и от такой жратвы только сдохнуть хочется, но… ела. Крепкая девочка.

Старый вояка хлопнул ладонями по столу, решительно поднимаясь.

— Ладно. Пора разобраться с другой нашей проблемой. Пошли к этому чокнутому гению.

Мы вышли из Таверны и пошли искать на стоянке самого Идана. А вот и его «Рэнчестерская Паровая Карета», модель «Продэус». Кооператив мастеров и изобретателей. Их машины часто модульные, их легко чинить и модифицировать. Популярны среди механиков, торговцев и начинающих авантюристов. Средних размеров, передвижная мастерская на колёсах. Из разряда — когда транспорт дополняет её владельца.

— Идан, выходи. Это Вэйкор и Паркон. — завелся я попутно стуча по этой металлической дуре.

— О, здравия желаю, уважаемые. Ну как успехи?

Наш визит его не колыхнул, да и на то, что я уцелел, ему было плевать. Перетирать с ним за вчерашнюю вылазку и его косяки в карте уже не имело смысла. По крайней мере, сейчас. Я хотел одного: быстрее забрать доки и выдохнуть. Весь остальной рамс — потом.

Осторожно сунул руку во внутренний карман рюкзака, ощущая холодный вес деталей, завернутых в промасленную тряпку. Это была плата за риск, за вонь тоннелей, за скрежет крысиных когтей в темноте и за патрули «чумных» на каждом углу. Вытащил сверток и протянул его Идану.

Его пальцы — и живые, и металлические — развернули тряпку с жадностью и благоговением. Там, на грязной ткани, лежали они: микросервопривод, похожий на ювелирное изделие, и два эмиттера из эхо-стали, которые, казалось, впитывали тусклый свет фонарей в транспорте, становясь еще темнее.

— А-а-ах, мои лапочки, — выдохнул Идан. Механический глаз тихо зажужжал, линзы внутри него сфокусировались на деталях. — Целёхонькие.

Он бережно отложил детали и полез в заваленный хламом кузов своего транспорта. После недолгого громыхания он извлек оттуда тяжелый, потрепанный ящик, похожий на гроб для карлика. Поставив его на платформу, Идан откинул крышку. Внутри, в гнездах из почерневшего бархата, покоилось его сокровище — аутентификатор. Устройство было таким же несуразным, как и его хозяин: клубок проводов, медных трубок, линз на шарнирах и панель с тусклыми индикаторами. Я наблюдал за всей этой суетливой подготовкой. Паркон тем временем волок на себе Инеж, хрипя от натуги и захлебываясь матом.

— Итак, приступим, — буркнул Идан, уже полностью погрузившись в работу. Его движения стали точными и быстрыми. Он вставил эмиттеры в пазы, подключил сервопривод. Устройство загудело, оживая. — Лица поближе. И не дергайтесь. Оптика не любит суеты.

Холодный синий луч выскользнул из линзы и медленно прошелся по моему лицу, затем по лицу Паркона и Инеж. Аппарат тихо щелкнул, и Идан кивнул.

— Данные сняты. Теперь придётся подождать.

Он засунул в щель устройства три пустые пластины. Внутри что-то заскрежетало, зашипело. В нос ударил резкий запах жженого пластика и химии. Я смотрел, как на панельке мигают индикаторы, как Идан, прищурив живой глаз, что-то подкручивает на калибраторе. Его нервозность вернулась. Он слишком часто оглядывался по сторонам, будто ждал, что из теней вот-вот выпрыгнет патруль. Или кто-то похуже. Паркон же повёл вывшую от скуки дочь обратно, но она попросила его оставить подышать свежим воздухом. Согласившись, он усадил Инеж на лавке недалеко от таверны.

Воздух вокруг «Рэнчестера» Идана сгустился, пропитавшись едким запахом жженой химии, который сочился из щелей его несуразного аутентификатора. Аппарат гудел, его внутренности скрежетали и шипели, переваривая наши биометрические данные и вплавляя их в безликие металлические пластины. Время тянулось, как расплавленный каучук. Паркон, вернувшись от Инеж, прислонился к шершавой стене транспорта, скрестив на груди свои руки. Он молча наблюдал за суетливыми, дергаными движениями Идана, который, прищурив свой единственный живой глаз, колдовал над панелью управления.

Стоять на месте стало невыносимо. Ожидание выкручивало нервы, заставляя кровь пульсировать в висках. Я мерил шагами пятачок утоптанной земли, пиная мелкие камешки, пока не замер, уставившись в широкую спину Паркона. Он почти не разговаривал со мной уже пару дней. С того самого разговора о Ла Брум, между нами выросла стена. Он не задавал вопросов, но я кожей чувствовал, как шестеренки в его голове перемалывают факты. Он всё еще «думал». Но у меня не было времени ждать его вердикта.

Тащить его в Подшпилье вслепую, не рассказав ему о Рэм, было хреновой идеей. Если Рэмилия вдруг возникнет на пути, а старик не будет готов, он инстинктивно потянется к стволу — и его размажут по земле раньше, чем тот снимет предохранитель. Нужно спустить этот пар сейчас, пока мы не на линии огня. У меня нету права использовать Паркона «втёмную». Даже если правда заставит его послать меня к чёрту. Был риск, что, узнав о сделке с вампирами, тот просто развернется и свалит в закат. Но лучше остаться одному, чем стать причиной их смерти.

— Пока я возвращался вчера вечером, они снова нашли меня, — начал вполголоса, чтобы Идан, поглощенный своим механизмом, нас не слышал. — Те, о ком мы говорили в таверне.

Паркон замер. Видимо, он надеялся, что тот разговор был просто кошмаром, который развеется к утру. Не развеялся. Взгляд стал тяжелым, вопрошающим.

— Те, кто вытащили меня из обломков. Зовут её Ремилия, — я старался, чтобы мой голос звучал как можно более обыденно. — Приходила поговорить. Предлагала… варианты и сотрудничество.

Эффект был куда более сильным, чем ожидалось. Паркон отшатнулся от «Рэнчестера», будто я вдруг заговорил на мертвом языке. Морщины на его лице залегли глубже, а в глазах, которые всегда считал зеркалом несгибаемой воли, промелькнуло нечто первобытное. Неподдельный, выстраданный ужас.

— Пацан, скажи мне, ты рехнулся? — тихо прошипел он, надвигаясь ближе. Я почувствовал запах машинного масла и застарелого табака. — Ты говоришь об этом так, будто встретил заблудившуюся молочницу. Ты хоть понимаешь, что притащил на хвосте?

— Успокойся, дед. — Невольно втянув голову в плечи, выставил ладони вперед. — Она вела себя… нормально. Цивилизованно. Никакой агрессии. Мы просто поговорили. Возможно, это даже полезный контакт…

— Полезный?! — Паркон аж зашелся в хриплом рыке. — «Цивилизованно», говоришь?! Ты, придурок, просто ослеп. Она тебя очаровала, может по головке погладила, и ты уже поверил, что стал для нее чем-то важным? Раскрой глаза, это не люди! Это, блять, ходячие трупы, чудовища! Я лично видел изнанку — то, во что они превращаются, стоит этой паршивой пленке цивилизованности порваться.

Он начал яростно сжимать и разжимать механическую кисть. Сервоприводы протеза жалобно скулили.

— Слушай сюда, пацан. Вот тебе история: это было почти тридцать лет назад. Глушь в предгорьях Рубежья. Я тогда служил в оперативном корпусе. Нас вызвали на «инцидент». Так это назвали в депеше — «Инцидент»… Когда мы прибыли в деревню… Первое, что ударило в нос — это запах скотобойни, смешанный с вонью дерьма и цветущей сирени. Поселок захлебнулся кровью, он пропитался ею до самого фундамента. Кровь стояла в колеях на дороге черными, густыми лужами.

Паркон остановился, глядя сквозь меня.

— Спасать было некого. Живых не было. Но и мертвых в привычном понимании тоже. На центральной площади, из распоротых тел фермеров и их жен была сложена какая-то омерзительная скульптура, пирамида из мяса и сломанных костей, увенчанная головой старосты. Он развесил их внутренности на заборах, как праздничные ленты на ярмарке. Дети… о боги, что эта мразь вытворила с детьми. Везде были отпечатки… он рисовал на стенах домов сложные узоры кровью, дерьмом и ошметками мозгов.

Сказать было нечего. Во рту пересохло, а еда подкатила к горлу. Нихрена себе «история».

— Это была грёбаная оргия насилия. Бойня. Безумие. Он жрал, совокуплялся с трупами и снова жрал, смешивая людей и животных в один кровавый ком. Мы нашли фермера, которому в распоротое брюхо он засунул голову его же пса. Он вычистил всё живое, пацан. Даже крыс в подвалах распял на щепках.

Паркон провел ладонью по лицу, стирая холодный пот.

— Его смогли взять, только когда прибыл Высший Эшелон «Эгиды». И даже им пришлось туго. У этих ребят была техника на грани магии. Псионические подавители, от которых у обычного человека мозг вытекает через уши. Хроно-стазисная сеть, что варит мясо заживо… Мы загнали его в угол. Он горел, Вэйкор. Его кожа сползала лоскутами, обнажая черные мышцы, в него вогнали семь посеребренных гарпунов пригвоздив к земле… А он смеялся. Он хохотал, пока пневматические пилы резали его плоть. Он кричал не от боли, а от восторга. Его отрубленные руки ползли по земле, пытаясь схватить солдат за ноги. Мы потеряли несколько солдат, просто пытаясь удержать один кусок его плоти отдельно от другого. Потом все засекретили. Списали на набег каких-то неизвестных мутантов. Слишком страшно было признать, что один такой ублюдок стоит целой армии.

Паркон вдруг вцепился в мой воротник. Его глаза лихорадочно блестели.

— Так что не говори мне про «полезные контакты». Это высшие хищники, которые надели человеческие лица, чтобы им было удобнее играть со своей едой. И если ты привлек внимание одного из них, значит, мы уже в его желудке. И нас медленно переваривают. И никакое Подшпилье, никакой Консорциум, никакие боги нас не спасут.

В этот момент из транспорта Идана донесся громкий щелчок, а затем довольное кряхтение. Гудение прекратилось, и вонючий дым пошел на убыль.

— Готово! — провозгласил механик, высовываясь из своего логова. Его лицо блестело от пота, но на нем играла торжествующая улыбка. В руках он держал три тускло поблескивающие металлические пластины. — Ваши новенькие аусвайсы. Пропуск в лучшую жизнь. Или в еще большие проблемы, тут уж как повезет.

Он протянул нам документы. Я взял свою пластину в руки. Она была еще теплой. На ней проступило мое лицо, имя и идентификационный код, которого у меня отродясь не было.

Разговор с Парконом оборвался, но его слова тяжелым грузом легли на плечи. Взгляд уперся в старика. Он вертел в руках свой аусвайс, но смотрел сквозь пластик, туда, где в памяти все еще кричали люди в том поселке. Наше путешествие в Подшпилье еще не началось, а тень над нами уже сгустилась. И тень эта носила имя Ремилия. Моё внимание переключилось на металлическую безделушку, намотанную на отмычку, — вчерашний подарок Рем.

До недавнего времени вампиры и упыри были для меня просто дешевым фольклором. Страшилками, которые травят у костра охотники в Пепельных Пределах или в моём случае, пьяные матросы в портовых кабаках Куртова. Но когда растешь на улице, быстро учишься не верить тому, что пишут в газетах. Власти всегда списывают растерзанные трупы на «внутренние разборки» или «нападение диких псов» Я не знаю, как там у шишек в чопорной Кельветии или у князей Острожья, но уверен — они врут точно так же, когда им страшно. И я их, если честно, понимаю. Никому не нужна паника.

Эти мысли, как ключи, провернувшиеся в заржавевшем замке, открыли для меня другую сторону моего спутника. Я посмотрел на Паркона по-новому. На его изрезанное морщинами лицо, на механическую руку, которая сейчас безвольно висела вдоль тела, на его глаза, в которых выцветшее зеркало несгибаемой воли треснуло, обнажив бездну выстраданного ужаса. Я ведь почти ничего о тебе не знаю, старик. Кто ты? Откуда в тебе эта сталь, эта горечь и это знание? Твоя история — не просто байка. Это предупреждение, написанное кровью.

— Спасибо, что рассказал, — тихо произнес я, и голос прозвучал чужим. Это было все, на что меня хватило.

Паркон медленно перевел на меня взгляд. Он словно постарел лет на десять за этот короткий разговор.

— Не самая лучшая история из моей жизни, парень, — глухо ответил он. — Просто помни одно. Если твоя «подружка» захочет поиграть, мы будем в её полной власти. И молись, чтобы ей не стало скучно.

Он резко отвернулся и сплюнул в пыль, ставя точку в разговоре.

Идан, ничего не заметивший в пылу своей механической эйфории, уже снова копошился в недрах своей кареты, что-то бормоча под нос. Мы распрощались с ним, и он, помахав нам промасленной тряпкой, скрылся в своем логове.

А мы остались стоять у таверны. Два человека с новыми документами и старыми, как мир, проблемами.

Я пытался собрать рассудок в кучу, но мысли, словно растревоженный рой, метались хаотичными вспышками, жалили, не давая уцепиться за суть. Формально Рэм с Джулианом вытащили меня из передряги. Спасители, мать их. Но иллюзий я не питал: не окажись во мне этой чертовой «странности», Джулиан скорее всего свернул бы мне шею без лишней рефлексии. В моем мире никто не протягивает руку помощи, если не планирует защелкнуть на запястье кандалы. В памяти всплыл тот стерильный голос женщины из Пенумбры. Её предостережение о монстрах, рядящихся в людское обличье, призывы выбрать «правильную», человеческую сторону… Дешевый пафос. Единственное, что было ясно: я увяз по горло. Рем теперь вряд ли отступит. Мое согласие ей не нужно — она просто заставит меня идти следом.

В этом адреналиновом угаре, в вечной гонке на выживание, легко забыть, что ты уже стоишь одной ногой в могиле. Я привык считать себя мелким циником, который уже всё просек. Никому не верь, ни к кому не привязывайся. Идеальная броня. Но изнуренный взгляд Паркона, пробил в моей защите брешь. Старик не пытался меня использовать. Не искал выгоды. Он просто прикрывал мне спину. Это ощущалось неправильно. Почти болезненно. И хуже всего то, что именно эта его слепая, архаичная человечность делала его ходячим покойником.

Эгоистом быть легко. Одиночкой — безопасно. А теперь я смотрел на старика и с ужасом понимал, что мне не плевать, выживет он или нет. Я не знаю, как быть кому-то другом. Но точно знаю, что не готов тащить старика и его дочь за собой в мясорубку. Придется играть по правилам Ла Брум и Пенумбры. Лгать, пачкать руки — делать что угодно. Не ради высоких идеалов, а просто чтобы вычеркнуть их из этого дерьма.

Паркон шумно выдохнул, расправляя плечи. Стало ясно, что он усилием воли загоняет воспоминания обратно в дальний ящик сознания. Солдат возвращался в строй. Он подошел ко мне, заслонив собой бледное утреннее солнце.

— Ладно. Прошлое в прошлом, а дерьмо случается в настоящем, — его голос снова стал твердым, хотя в уголках глаз затаилась тень. — Вэйкор, что скажешь, если мы двинем в Подшпилье прямо сейчас? Время не ждет, как и мои кредиторы… Мне нужно спрятать дочь у надежных людей. Это развяжет руки и даст время придумать, как выпутаться из той паутины. Ось, втулку нам уже починили. Телега на ходу.

Да, черт. Долги. Ко всему прочему, у этого человека на шее висел еще и этот камень.

— Я готов.

Паркон молча кивнул — он, казалось, и не ждал другого ответа. Мы двинулись к их скромному скарбу. Сборы были недолгими. Жизнь скукожилась до размеров одной телеги: пара скатанных одеял, закопченный котелок, мешок с остатками провизии и несколько туго перевязанных свертков. Пока Паркон укладывал пожитки и запрягал терпеливого клаттерхофа, я в последний раз обошел телегу. Присел на корточки, провел пальцами по оси, проверяя новую втулку. Смазка на месте, люфта нет. Все было в норме.

Попрощавшись с Сивель, мы выдвинулись, когда утренний туман еще цеплялся рваными клочьями за крышу таверны. Скрип колес по раскисшей колее стал единственной музыкой нашего путешествия. Я устроился рядом с Парконом на облучке, втянув голову в плечи от промозглого ветерка. Некоторое время мы ехали в молчании, каждый погруженный в свои мысли. Выцветшей лентой убегала вдаль дорога, рассекая бескрайнее, поросшее травами плато. Его ровную гладь до самого горизонта лишь изредка нарушали пологие холмы да силуэты одиноких деревьев.

Паркон молчал долго. Правил повозкой на автомате, тяжелым взглядом сверля точку где-то между подергивающихся усиков клаттера. Наконец, не поворачивая головы, он заговорил. Голос прозвучал глухо, почти сливаясь с ровным гулом ветра:

— Слышь, парень… — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Как тебя вообще так глубоко на дно-то утянуло? Где твои старики?

Я криво усмехнулся, глядя на проносящийся мимо пейзаж.

— Сам бы хотел знать. Я приютский выкидыш. Свалил из той дыры лет в одиннадцать и прибился к уличной банде. А дальше, плюс-минус, ты и так знаешь. Выживал, как умел.

Паркон тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Дерьмовый расклад.

— Плевать, — отмахнулся я. — Давно перестал об этом думать. А ты? — я покосился на его мрачный профиль. — Где твоя жена?

Старик не ответил сразу. Я видел, как напряглись его плечи под курткой, а пальцы живой руки крепче впились в поводья.

— Эмбер умерла, когда Инеж была еще совсем крохой, — сухо выдавил он.

— Мне жаль, — ответил я дежурной фразой, хоть и понимал, что в этом мире от нее мало толка. — Что случилось?

Паркон коротко, горько хохотнул.

— Обычная лихорадка. Я выживал в сумеречном аду, где законы физики вывернуты наизнанку, а её убил копеечный микроб, пока меня не было рядом.

Я нахмурился, уловив несостыковку.

— Выживал в аду? Ты сейчас про свою службу говоришь?

Паркон повернул ко мне лицо.

— Ну да. Я ведь не всегда барыжил запчастями, парень. Когда-то я носил форму КЭИНТА.

Он выплюнул эту аббревиатуру, словно косточку от гнилого плода.

— Конкордат Эгиды по Изучению и Нейтрализации Трансцендентных Аномалий. Звучит, а? Важно, пафосно. Мы были теми идиотами, что лезли в самое пекло. Я служил в Экспедиционном корпусе — «Следопыты». Наша работа — прокладывать маршруты через Мглу, рисовать карты того, что меняется каждую секунду. Поначалу, когда у них горел недобор по кадрам, а я еще не успел заработать авторитет, меня иногда бросали на усиление в «Авангард». В штурмовые группы…

Повозка подпрыгнула на ухабе. Паркон поморщился, машинально потирая стык живого плеча и металла.

— Настоящую руку, — он хлопнул ладонью по своему протезу, издавшему глухой звон, — я оставил в «Зеленом секторе» Третьего круга. Гравитационное искажение. Мы его даже не засекли. Просто воздух вдруг пошел рябью, как над раскаленным асфальтом. Парня, что шел замыкающим, скрутило в узел размером с кулак. А мне повезло. Относительно. Руку срезало чисто, как гильотиной. Врачи потом всё гадали, почему я не истек кровью за те три часа, пока нас вытаскивали.

Он замолчал, слушая ритмичный стук копыт. Воспоминания явно давили на него тяжелее, чем он показывал. Я не перебивал, понимая, что Паркон еще не закончил.

— Командование вцепилось в меня мертвой хваткой, — продолжил он уже тише. — Опытные следопыты, освоившие Третий круг — товар штучный. Они оплатили лучшую хирургию, пришили эту штурмовую модель. Усиленная гидравлика, прямой нейро-имплантат. Дорогая игрушка. Расчет был простой: они чинят меня, дают лучшее железо, и я возвращаюсь в строй отрабатывать вложения. И я собирался. Честно собирался.

Паркон усмехнулся — криво, зло.

— Я лежал в реабилитационном центре, учился заново завязывать шнурки и сжимать кружку, не превращая её в крошево. Готовился к новой отправке. А потом… пришла весть из дома. Моя Эмбер… Тогда я понял: к черту всё. Инеж осталась одна. Если я сдохну в очередной вылазке — а с такой работой это лишь вопрос времени — она станет круглой сиротой, как и ты. Я подал рапорт об увольнении. Скандал был жуткий. Интенданты требовали вернуть протез: казенное имущество, мол. Чтобы оставить руку при себе и уйти к дочери, мне пришлось отказаться от выходного пособия и ветеранской пенсии. Я вышел за ворота части почти нищим, но с двумя руками и живой. Устроился в городскую стражу Подшпилья. Тихая гавань. Думал, так и доживу свой век. Но… амбиции — страшная штука. Глядя, как растет Инеж, мне захотелось дать ей не просто выживание на нищенскую зарплату стражника. Я хотел дать ей жизнь. Настоящую.

Паркон покосился на меня, проверяя, слушаю ли я. Я молча кивнул.

— Ну так и занялся поставками. Связи в гарнизонах остались, я знал все тропы. Возил не ширпотреб, а то, от чего зависят жизни: редкие антибиотики, стабилизаторы крови, реагенты для фильтров. Дела пошли в гору. Я, дурак, почти поверил, что переиграл систему. — Он покачал головой, будто поражаясь собственной наивности. — Был один крупный заказ в городке Сосновая Гать. Потребовались мембраны для системы водоочистки. Это был мой золотой билет. Прибыль могла обеспечить Инеж нормальную жизнь и учебу в столице. Я влез в долги, взял огромный кредит у серьезных людей под закупку… И меня подставили. Мой поставщик, с которым мы работали почти шесть лет, человек, с которым я пил за одним столом… он подсунул мне брак. С виду — идеальные мембраны, заводская маркировка, пломбы. Но сплав оказался дешевой подделкой. Он вступил в реакцию с местной водой. Через неделю вся система в поселке накрылась. Токсичный выброс. Десятки людей в больницах, двое детей в реанимации. Меня объявили виновным. Поставщик развел руками: мол, ты принял товар, твои проблемы. Мне выставили счет, от которого можно поседеть: за партию, за замену труб, за лечение отравленных. Я продал всё. Дом, лавку, склад. Всё ушло с молотка, чтобы разъяренные люди в Гати не порезали меня на лоскуты. Но этого не хватило. Долг перед кредиторами по большей части остался, и проценты капают каждый день.

Он резко повернулся ко мне. В его глазах я увидел жесткий, затравленный взгляд человека, которому некуда отступать.

— Я рассказываю тебе это не для того, чтобы ты пустил слезу, Вэйкор. Мы едем в Подшпилье. Ты уже знаешь, что кредиторы дышат мне в затылок. Люди, которые меня ищут — те ещё злобные сукины дети. Когда мы с Инеж ехали из Гати, раздавленные, без гроша в кармане… тогда я и наткнулся на тебя.

Паркон отвернулся обратно к дороге, дернув поводья.

— Так что не забывай, с кем ты едешь в одной повозке, пацан. Я такая же ходячая мишень, как и ты.

Губы сами собой скривились в жесткой усмешке. Вот почему он не вышвырнул меня из телеги, узнав про упырей и всю ту паранормальную дрянь, в которую я влип. Глядя на загнанного, огрызающегося малолетнего ублюдка, старик просто узнал породу. У нас были разные загонщики — его искали с долговыми расписками и ножами, меня — с клыками, — но смердели мы одинаково. Запах обреченной дичи ни с чем не спутаешь.

Благодарить его сейчас было бы дешевым лицемерием. Долги нужно возвращать, а не забалтывать. Под монотонный скрип колес мы приближались к Подшпилью — прямо в эпицентр его старых ошибок и навстречу моим новым. Идеальная компания: два утопленника, намертво вцепившиеся в одну гнилую доску.

Ночь опускалась незаметно, но тишины не принесла. Чем ближе мы подбирались к Предшпилью, тем сильнее оживал тракт. Дорога, еще недавно пустынная, на глазах превращалась в бурлящую реку из чадящих паровых платформ, перегруженных возков и бредущих вдоль обочин, злых от усталости рабочих.

Справа, ломая камни шестилапой поступью, тяжело перли бронированные клаттерхофы. Между ними, нервно лавируя в потоке, протискивались вельвичи. Эти сухопарые, асимметричные твари, похожие на переростков-пауков, проворно перебирали длинными суставчатыми ходулями. Широкие присоски на концах их лап шлепали по мазутным лужам, не давая увязнуть, а фасеточные глаза на коротких стебельках, раскиданные прямо по пористому панцирю туловища, слепо вращались, выискивая бреши в толпе. Никакой башки — одни рефлексы да пара мощных скребков впереди. Вечно спешащие курьеры предместий.

Зато тех, кто полз следом, обогнать было невозможно. Едва не затирая нашу телегу, по тракту двигался литопод. Колоссальная, плоская махина, напоминающая раскормленного до размеров дома мечехвоста. Привычных ног у него не было — брюхо устилали сотни коротких хитиновых пластин, которые с мерзким хрустом перемалывали грязь, работая как живая конвейерная лента. Для местных барыг литопод заменял баржу: погонщики не заморачивались с упряжью, а просто вкручивали крепежные болты прямо в сегментированный кремниевый панцирь твари, нагромождая сверху горы ящиков. Из-под лобного щитка животного со свистом вырывался воздух через дыхательные сифоны.

Вся эта хитиновая и рогатая живность тяжело дышала, и звериный пот смешивался с ядовитыми выхлопами машин. Какофония стояла невообразимая: визг осей, рев топок, утробное мычание тварей и отборный мат погонщиков — всё это сливалось в единый, давящий на череп гул.

Но мне было плевать.

Усталость брала свое. Монотонный грохот дороги не раздражал — наоборот, он действовал как странная, ритмичная колыбельная, заглушая тревожные мысли. Попросив у Паркона разрешения, я забрался вглубь телеги, под навес, подальше от мелькающих огней и чужих взглядов. Предыдущий остаток ночи почти не спал из-за кошмаров, и сейчас мне было всё равно, что вокруг грохочет «конец света». Отключился мгновенно, провалившись в спасительную, вязкую пустоту без сновидений.

Пробуждение было резким, вырвавшим меня из дремы, словно рывком. Слышалась ругань и перепалка. Сонливость как рукой сняло. Воздух здесь был другим — густым, с едким привкусом пережженного угля, химикатов и остывшего металла.

Мы прибыли.

Я осторожно отогнул край брезента. Сквозь щель на меня смотрели массивные, закопченные стены внешнего периметра, уходящие в темноту. Мы стояли в заторе перед гигантскими воротами, похожими на пасть печи. В нервном, пляшущем свете газового рожка увидел суровое лицо стражника в потертом мундире. Паркон стоял перед ним, протягивая документы, что мы получили от Идана.

— Вы где это взяли? — голос стражника был молодым, но твердым. Он вертел в руках наши пропуска с явным подозрением.

— Знакомый из стражи помог. Что не так? — спокойно, но с едва уловимым напряжением ответил Паркон.

Стражник усмехнулся, и эта усмешка не предвещала ничего хорошего. — Вы лжёте. Если бы их выдали в страже, у вас были бы биометрические ключи, вшитые в подложку. Это — грубая подделка. Фикция. Взять их. Под стражу до выяснения обстоятельств, — отрезал он, обращаясь к своим сослуживцам.

Паркон дернулся, хотел было возразить, но вовремя себя остановил. Он, как никто другой, понимал, что сейчас любое сопротивление лишь затянет петлю на нашей шее. И все же он сделал последнюю попытку.

— Парень, — его голос стал глубже, весомее, — я сам бывший стражник. — Он шагнул в свет фонаря, выставляя вперед протез и показывая клеймо Следопыта. — Ты видишь это? Знаешь, что это значит.

Молодой стражник не стал смотреть, что показывал ему Паркон. В его глазах промелькнуло уважение, но тут же погасло, затянутое серой пеленой долга. — Я сразу увидел. Именно поэтому вас ведут в камеру, а не на допрос с пристрастием. Был прямой указ — активно выявлять зачинщиков и сомнительных лиц. Время сейчас такое.

— Моя дочь… она только пошла на поправку. В холодной камере ей станет хуже. Можете отправить ее в госпиталь?

Стражник отвел взгляд, его лицо немного смягчилось. — Прости, отец. Это уже не в моей власти. Но я доложу о ней в штабе, как только сдам смену. Паркон Шарп? Все верно?

Паркон медленно кивнул в ответ. Было видно, как на него навалилась вся тяжесть последних событий. Я-то бомж туннельный, для меня тюрьма — лишь смена декораций. А он — человек системы, пусть и бывший. В его голове роились уставы, правила, понятия о чести, и этот позорный арест вероятно бил по нему вдвойне. А где-то там еще оставалась раненая Инеж.

Пока нас вели по гулким холодным коридорам, я скрипел зубами так, что сводило челюсть. «Прорвемся»? Черта с два. Все катилось в пропасть, набирая скорость.

Этот ублюдок Идан. «…откроет любые двери в Тракте», — пел он. Тварь. Криворукий, лживый кусок дерьма. Когда выберусь, найду его, вырву его трухлявую механическую руку и засуну ему же в глотку, пока он не захлебнется собственной ложью. Ярость клокотала в груди, мешая дышать. Единственная призрачная надежда — Ла Брум и Пенумбра. Где-то там, во внешнем мире, эти два сомнительных козыря начнут меня искать. И то, что они найдут меня здесь, может сыграть на руку.

Нас швырнули в каменный мешок, насквозь пропитанный сыростью и запахом застарелой мочи. Типичная дыра — в таких местах дизайн не меняется веками, меняются только заключенные на полу. Паркон, в отличие от меня, не сел в угол. Он вел себя так, словно всё еще носил мундир, просто временно оказался по ту сторону решетки. Он методично, с упрямством танка, пытался достучаться до охраны, используя язык, который хорошо знал — язык устава и субординации.

Каждый раз, когда в коридоре появлялся надзиратель, Паркон подходил к прутьям.

— Дежурный, я требую встречи с начальником караула. Согласно протоколу задержания офицеров запаса. Передайте лейтенанту Грэйву, что Паркон Шарп здесь.

Он называл фамилии, цитировал номера предписаний и требовал врача для «гражданского лица, пострадавшего в ходе инцидента». Он пытался запустить бюрократическую машину, надеясь, что шестеренки системы еще могут вращаться в его пользу. Но он ошибался.

Местные псы смотрели на него как на списанный инвентарь. Для них его знание устава было лишь раздражающим шумом.

— Грэйв сейчас занят, дед, — лениво бросил один из охранников, даже не сбавляя шаг. — Сядь и не отсвечивай, пока мы тебе почки по уставу не опустили. Жди своей очереди.

Смотреть на это было тошно.

Именно в этот момент, когда Паркон набрал воздуха, чтобы в очередной раз потребовать соблюдения прав, в конце коридора раздались тяжелые, уверенные шаги. Ритм сменился. Охрана вдруг подобралась, стихли смешки.

В тюремный блок вошел высокий седовласый мужчина, с лицом, изрезанным как морщинами, так и старым шрамом, рассекавшим висок и уходящим за правое ухо. Бывалый. Такой же волкодав, как и Паркон, только этот был без намордника.

Он остановился напротив нашей камеры, медленно изучая Паркона сквозь прутья. В его взгляде — профессиональное недоумение.

— Незаконное пересечение, подделка документов… — низкий, рокочущий голос мужчины эхом отлетел от стен. Он зачитал это с планшета, который держал в руке, и наконец поднял глаза. — Ты стареешь, Паркон.

Паркон, увидев старого знакомого, отшатнулся от решетки, словно получил пощечину.

— Дарио… Что ты забыл в этой дыре?

— Разгребаю дерьмо. Комендант Бракко резко осознал, что его штатные дуболомы только следы затаптывают, вот и попросил помощи с расследованием по прорыву, — Дарио бросил это громко, с ленивым, опасным ядом, отчего стоящий рядом сержант инстинктивно втянул голову в плечи. — Ну, ты сам знаешь этого дегенерата с погонами, ему лишь бы повыше выслужиться. И представь моё удивление, когда в сводках внезапно всплывает твоя фамилия. Я думал, у тебя хватит мозгов не лезть в мясорубку на старости лет.

Дарио брезгливо сплюнул на исцарапанный пол, затем вполоборота приказал сержанту, замершему как истукан:

— Открывай.

Охранник замялся. Его взгляд испуганно метнулся с лица Дарио на тяжелые, черные петлицы его кителя.

— Сэр, у меня строгий приказ… — промямлил он, не решаясь встретиться с Дарио глазами. — Задержанные в блоке до особых распоряжений начальника тюрьмы…

— Твой начальник тюрьмы отвечает за содержание, а я — за следствие. Понимаешь разницу? Ордер на этапирование уже в системе. Выполняй приказ, сержант. Или ты будешь объяснить трибуналу, почему решил заблокировать работу федерального дознавателя из-за устаревшей инструкции.

Сержант побледнел. Аргументы у него закончились моментально. Он сглотнул и дрожащими руками потянулся к ключам.

Пока замок скрежетал, Паркон шагнул к решетке навстречу товарищу.

— Моя шкура — твоя, Дарио. Делай со мной что хочешь, — хрипло, без всяких предисловий выдавил Паркон. — Но Инеж была ранена и в холодной камере долго не протянет.

Дарио помрачнел.

— Сержант! — рявкнул он дежурному, не разрывая зрительный контакт с Парконом. — Девчонку, что привезли с ними — в офицерский лазарет. Под усиленный конвой. Лично проследишь, чтобы штатный медик выдал ей стимуляторы и обновил повязки. Она — свидетель по моему делу. Если к началу допроса её состояние будет не удовлетворительное — получишь выговор вместе с лечащим врачом.

— Е-есть, сэр… — пролепетал охранник, хватаясь за бумаги.

Дарио кивнул на выход.

Пока нас вели по бесконечным коридорам оперативного штаба, я наблюдал за спиной нашего «спасителя».

Мне хватило десяти минут и пары обрывков его диалогов в коридоре, чтобы сложить пазл. Сразу видно — птица высокого полета. Если Паркон, при всей его военной браваде, казался просто старым, побитым жизнью псом, то Дарио был в своей стихии. Передо мной пёр грёбаный дредноут. Из тех, что всю жизнь месят системное дерьмо, чужие судьбы и подковёрные интриги, не пачкая белоснежных манжет. Умный, опасный тяжеловес из госаппарата, которого спускают с цепи только тогда, когда дело уже смердит керосином.

Контраст с серыми, увитыми трубами коридорами оперштаба оглушал. Переступив порог, мы словно шагнули из подземелья прямиком в музей. Воздух здесь был густым и «дорогим»: пахло хорошим табаком, кофейной горечью и пылью вековых архивов. Дарио явно не терпел унылости казенного бетона — его кабинет давил помпезным ампиром. Темные деревянные панели скрывали голые стены, а массивные портьеры прятали отсутствие окон. Сам хозяин кабинета восседал за огромным полированным столом, словно монарх в изгнании. Он медленно сцепил пальцы в замок и, не мигая, уставился на нас.

— Рассказывайте, — бросил Дарио.

И я выложил всё — сухо, без лишней лирики и эпитетов. Паркон пару раз дёргался было вмешаться, пытаясь разделить ответственность, но я жёстко перебивал старика, заставляя его заткнуться. Он и так сделал слишком много.

Осадив напарника, я вернулся к хронологии. Выдал только голые факты: продажного техника, божившегося за подлинность бумаг, изнурительный маршрут через гудящие жаром промышленные уровни и финальный выход к Паровому Тракту. Особо давил на то, что единственным криминалом со всей нашей стороны было само проникновение. Никаких краж, никакого саботажа или диверсий. Просто попытка выжить: Паркон спасал дочь, а я искал способ легализоваться.

Пока говорил, Дарио сидел неподвижно.

Наконец, следователь медленно выдохнул, откинулся на спинку массивного кресла, которое протестующе скрипнуло под его весом, и потер ладонью лицо.

Голос Дарио был тихим, почти безэмоциональным, но в этой ровной интонации сквозило недосказанностью.

— Пройти через «слепые зоны». Выйти в красном секторе, забрать груз и вернуться, не попав на глаза. — Он говорил ровно, будто зачитывал список покупок. — Мои оперативники готовят такие рейды неделю. Ты сделал это один?

— Да.

— У нас двойные патрули. Интервал — пятнадцать минут.

— Десять, — поправил я его. — С пересменкой на восьмой минуте у северного шлюза. У лейтенанта там привычка курить перед заступлением, датчики отключают, чтобы не сработала пожарка.

В глазах Дарио мелькнула искра — интерес мясника, увидевшего отлично заточенный нож.

— Десять минут… Это не удача, парень. Это выучка. Откуда ты и кто тебя натаскивал?

Вопрос прозвучал как выстрел. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Все слова, которые так легко находились для рассказа о своем проступке, разом испарились. Врать такому человеку в лицо — что плевать против ветра. Я молча опустил голову, вцепившись взглядом в узор на потертом ковре.

Тут вмешался Паркон. Он шагнул вперед, закрывая меня плечом.

— Его дома больше нет, Дарио. Поселение у Змеиного Ущелья помнишь? Рапорт о зачистке наверняка через твой стол проходил. Налетчики там знатно вырезали сектор. Пацан единственный кто выжил, отсиделся в подполе. С тех пор он сам по себе.

Дарио перевел взгляд на Паркона. Долгие пять секунд два старых волка смотрели друг на друга. Следователь искал ложь, Паркон держал оборону.

— Змеиное Ущелье… — наконец произнес Дарио. Напряжение в комнате чуть спало, но я видел: старый хрен не поверил ни единому слову. Просто решил принять правила игры. Пока что. — Скверное дело. Помню сводки.

Он сделал паузу, барабаня пальцами по столешнице. Взгляд устремился куда-то в стену, явно обдумывая решение, взвешивая выгоды.

— Слушай сюда, — наконец сказал он, снова фокусируясь на мне. — Твоя выходка — это статья сто сорок три: незаконное проникновение в режимную зону. Десять лет каторги. В каменоломнях ты сгниешь от силикоза. Это будет справедливо. Но… — он сделал паузу, словно взвешивая на весах папку с делом. — Закон также требует от меня эффективности. Отправить талантливого парня долбить камень — это, с точки зрения управления ресурсами, преступная расточительность. А я не люблю разбрасываться ресурсами, когда у департамента кадровый голод.

Он подался вперед, сцепив пальцы в замок.

— Есть у меня одно место. Работа не для слабонервных. Грязная, но честная. Для тех, кто умеет быть невидимкой, кто умеет слышать и держать язык за зубами. Будешь отрабатывать свой долг перед городом и перед своим… — он кивнул на Паркона с легкой иронией, — опекуном.

Паркон с явным облегчением выдохнул:

— Дарио, я…

— Подожди, Паркон, — следователь поднял руку, останавливая его.

— Под городом — гнилое брюхо. «Дно». Коллекторы, старые шахты. Туда лезет всякая дрянь, и там прячется то, что не должно видеть свет. Нормальные люди туда не рвутся — у них семьи, страховки и инстинкт самосохранения. Мне нужны Ныряльщики.

— Ныряльщики? — переспросил я.

— Разведчики, — перевел он с канцелярского на реальный. — Будешь ползать в дерьме, составлять карты и докладывать. Если возьмёшься — получишь легальный статус, собственный угол на складе стражи и жалование. Если нет — тебя никто не хватится. Ну так что? Каменоломни или служба?

В горле пересохло. Выбор без выбора. С другой стороны: вчера — беглая шваль, сегодня — человек на службе и крышей над головой.

— Я согласен.

— Славно, — кивнул Дарио, словно сделка была заключена еще пять минут назад. Он встал, подошел к двери и позвав дежурного, прошептал пару распоряжений. Затем обернулся к Паркону, положив руку ему на плечо. Тон его смягчился, став почти приятельским. — Забирай дочь, Паркон. Я распорядился, вас выпустят. Насчет Сосновой Гати… Не вешай на себя лишнего. И спасибо за сказку про Ущелье. Оценил.

Паркон замер пытаясь схватить на лету мысль, потом медленно кивнул.

— Спасибо, Дарио.

— Иди. За парнем я присмотрю. Свяжусь с тобой позже.

Паркон сжал мое плечо — коротко, сильно — и вышел. Тяжелая дверь захлопнулась. Щелкнул замок. В ту же секунду маска добродушного начальника сползла с лица Дарио, как старая кожа. В кабинете резко похолодало.

— Зрители ушли, — голос следователя стал сухим, лишенным интонаций. — А теперь к делу. Змеиное Ущелье? Банда «Бешеные Псы» не оставляют свидетелей. Они сжигают всё. В том районе подполы — это земляные ямы. Ты бы задохнулся от дыма. К тому же, у тебя акцент портовых трущоб, а не деревенщины. И навыки у тебя городские. Диверсионные. Этому не учат в деревне, когда ставишь силки на мелкую дичь.

Он разложил ложь на составляющие и показал мне каждую фальшивую деталь. Дарио подошел к столу, налил в стакан воды из графина и подвинул его ко мне.

— Я должен знать, кто ты. После нашей беседы, мои запросы улетят пневмопочтой в каждый гарнизон Рубежья. Через неделю буду знать всё: где родился, у кого учился, за что сидел и от кого бежал. Вопрос в том, услышу ли я правду сейчас от тебя. Потому что если я узнаю ее от других, наше сотрудничество закончится, не начавшись. А твое пребывание в Подшпилье станет очень коротким и неприятным.

Он сел в свое кресло, снова сцепил пальцы и уставился на меня. Дарио дал мне выбор: остаться лжецом, которого разоблачили, или стать кем-то, у кого есть шанс. Хорошо постелил, старый лис. Снял груз с Паркона, а меня взял в тиски. Пути назад не было.

Сделав рваный вдох, начал свой рассказ:

— Я из Куртова. Имя вымышленное. Настоящего не знаю — в Приюте Святого Орфина я был номером 73. В бумагах возраст ставили на глаз.

— Причина побега? — сухо бросил он.

— Побои.

— Дальше.

— Жил на заброшках в порту, пока не прибился к «Сажевым крысам». Главарь — Сайлар. Учил ремеслу, брали то, что плохо лежит. Без мокрухи. Пока неделю назад не решили пойти на крупное дело.

— Ты про склад «Левиафан-Карго»? — его вопрос прозвучал так, будто он проверял расписание.

Я поперхнулся воздухом.

— Да… — отпираться не было смысла. — Нас подставили. Или конкуренты сдали.

— Продолжай.

— Я сбежал. Пробрался на «Фаэтон».

— Это я и так понял. — в его голосе не было ни капли триумфа. — Что ты видел во время крушения?

— Сэр, я…

— Не «сэркай». Отвечай.

— Я прятался в контейнере. Потом появились наемники. Они что-то искали, убивали всех, кто выжил. Началась пальба, взрывы, вопли. Когда понял, что всё стихло, я сбежал.

— И как ты добрался до Копьево, не зная местности? — вопрос прозвучал мягко, но я почувствовал, как захлопывается капкан.

— Мне помогли. Парень и девушка.

Дарио откинулся в кресле. Тяжелый вздох, скрип старого дерева и тишина, давящая на мозги. Он выглядел уставшим, как взрослый, которому ребенок в сотый раз врет про разбитую вазу.

— Парень и девушка… — эхом повторил он.

Следователь снова встал, подошел к сейфу, звякнул ключами и швырнул на стол пухлую папку с надписью:

«Дело № 14817 — 09/24 Б/Ф — "Фаэтон"». Она шлепнулась с глухим, финальным звуком. Дарио открыл её, разворачивая передо мной схему грузового дирижабля.

— Хватит, Вэйкор. Не корми меня сказками для патрульных. На борту был спец-груз корпорации «Парст-Индастриал». Контейнер 7-Б. Свинцовая обивка, криогенный замок. Что внутри — неизвестно, корпораты молчат как рыбы. Но за этот ящик положили полторы сотни человек. Когда мои люди прибыли на место, контейнера не было. Зато были следы зачистки. Значит кто-то оказался готовым к такому развитию событий. Или, наоборот, решил пойти ва-банк.

Дарио навис надо мной.

— Ты там был. Ты видел, кто забрал груз. И ты знаешь, почему они оставили тебя в живых.

Меня загнали в угол. Дарио не отпустит меня, пока не выжмет досуха. Он думает, что я просто свидетель? Что ж, пора повышать ставки. Если я для него загадка, то пусть эта загадка станет смертельно опасной. Вывалю на него такую правду, от которой его сытая рожа скривится.

Я медленно снял побрякушку Рэм со своей отмычки на запястье. Дарио не дернулся, но его мышцы напряглись. Амулет — черный, поглощающий свет камень на грубой цепочке — с глухим стуком положил его на стол поверх досье.

— Хочешь правды, начальник? Те, кто сбили «Фаэтон» — это Пенумбра. Они резали свидетелей как скот. А меня вытащили Ла Брум. Знаешь почему? Оказывается, в моих жилах течет кровь какого-то древнего кровососа. Я для них — козырь в рукаве, который они хотят разыграть в своей вечной войне. Ла Брум уже расстелили передо мной ковровую дорожку, предлагали стать их ручной собачкой.

Кивнув на амулет, продолжил:

— Эту побрякушку мне дали на прощание. Сказали: «Сломай, если прижмет». И тогда сюда явится кто-то из Старших. Думаю, одного вампира хватит, чтобы этот квартал стал самым тихим местом в городе.

Снова пауза. Дарио смотрел на амулет. В его взгляде — брезгливость и… расчет. Он медленно протянул руку, но касаться камня не стал. Интересно…

— Ла Брум, — тихо произнес он. — Значит, вот куда ушел контейнер.

Раньше меня как-то мало волновала начинка этого ящика. Сложно строить из себя детектива, когда тебя гоняют как шелудивого пса, и каждый день пытаются пристрелить. Тут уж не до любопытства, шкуру бы целой унести. А сейчас… Из-за одной этой жестянки уронили целый дирижабль, полторы сотни жмуров размазало по скалам, все бегают, суетятся… Что же такого важного упёрли Рэм и Джу?

Его взгляд изменился, став колючим и настороженным. Так смотрят на найденную гранату без чеки: держать в руках страшно, но, если швырнуть в нужную сторону, можно решить кучу проблем. Дарио, судя по всему, тоже прекрасно знал, что это за твари. Вот только этот ублюдок даже бровью не повел. Хладнокровие просто запредельное. Я его недооценил.

— Думаешь, ты меня напугал? — Дарио хмыкнул, возвращаясь в кресло. — Очередное подтверждение, что ты не свидетель, а наживка. Ты у них на крючке. А значит — ходячая мишень. Как только станешь не нужен — или опасен — они дернут за леску.

Он снова сцепил пальцы в замок, и на его лице появилась та самая, хищная улыбка.

— Можешь сломать эту штуку. Но тогда станешь их рабом. Или ты можешь работать на меня. По-настоящему. Стать моим агентом внутри этой игры.

— С чего бы мне это делать? — огрызнулся я. — Ты мне никто.

— Верно. Я тебе никто. Но я знаю того, кто тебя продал. Ты хочешь знать, почему Сайлар так поступил?

Дарио выдержал театральную паузу, наблюдая за моей реакцией.

Сердце пропустило удар. В ушах зашумело.

— Где он?

— Хочешь справедливости? Хочешь отомстить за то, что тебя пустили в расход? Тогда работай на меня. Стань Ныряльщиком. Мое предложение остается в силе. Но теперь ты знаешь его настоящую цену. Я дам тебе ресурсы, прикрытие и, когда придет время… я дам тебе всё на Сайлара. А ты станешь моими глазами и ушами в этих разборках.

Это был шах и мат. Он читал мои болевые точки как по учебнику. Ярость клокотала внутри, требуя немедленного ответа, но разум холодно фиксировал факты: теперь я для него Ящик Пандоры. И он постарается контролировать каждый мой шаг. Плевать, я готов продать душу, чтобы сберечь шкуру. Причём не только свою. Паркон и Инеж шли в комплекте — чёрт знает каким образом, но выживание этих двоих стало для меня важным пунктом сделки.

— Есть один критически важный момент. Раз уж мы играем в открытую… Пенумбра поставила мне ультиматум. Если откажусь сливать им всю информацию о Ла Брум, они убьют Паркона и его дочь. Я счёл своим долгом предупредить тебя, учитывая вашу связь. Их жизнь не может быть разменной монетой в этой игре.

Дарио не ответил сразу. Вместо этого он неторопливо выудил из ящика стола пачку дорогих сигарет, чиркнул спичкой и затянулся, на мгновение скрывшись за облаком сизого дыма. Раскрыв перед собой одну из бумаг, он принялся лениво пробегать глазами по строчкам, то и дело стряхивая пепел в пепельницу-хрумку. Тишина затягивалась.

— С этого места — по порядку. — голос стал жестче. — Рассказывай всё, как было.

Пришлось импровизировать, вплетая в канву правды ложь, которую я уже скормил ему от Рэмилии.

— По Инеж и Паркону отработала Пенумбра. Нас зажали в угол и мы их каким-то чудом уложили. В следующий раз вместо группы ликвидации на меня вышла одна женщина. Обозначила себя как «мягкую силу» — инструмент для ведения диалогов и поиска компромиссов. Почти изящно. Ультиматум был предельно ясен: либо я сдаю им расклад по Ла Брум, либо старик и его дочь не жильцы. Выбора мне не оставили. Какое-то время Ла Брум использовали меня втемную, как слепое орудие. Но когда их связной в очередной раз вышел на контакт, я потребовал ответных шагов. Тогда он и раскрыл информацию о моем предке.

— Понятно, — кивнул Дарио, взгляд снова стал ясным. — План не меняется. Продолжай работать испуганным осведомителем. Маневрируй, уклоняйся, но прямого конфликта с Пенумброй избегай любой ценой. Всю информацию — мне. Это в наших общих интересах. А вопрос с Парконом и Инеж я беру на себя.

Счета розданы, чужие шкуры прикрыты. Оставался последний, самый важный пункт этой гнилой повестки — обеспечить выживание самому себе.

— И еще кое-что. Мне нужно прикрытие. Надежное, — я прямо встретил его взгляд. — Помоги мне влезть в Департамент снабжения. Хочу попасть на обучение к оружейным техникам в экспериментальные мастерские.

Дарио удивленно вскинул бровь:

— Оружейный арсенал? Зачем тебе возиться с мазутом, чертежами и калибровкой затворов?

— Потому что техперсонал имеет доступ везде, — парировал я. — Ремонтные доки, вентиляция, закрытые испытательные сектора. Никто не смотрит на парня в промасленном комбинезоне и с гаечным ключом. Это личная страховка. К тому же… мне нужна нормальная база. Не уличные драки, а армейская подготовка. Стрельба, баллистика, тактика. Нужно уметь защищать себя, пока я кручусь… уже на три фронта.

Я благоразумно промолчал о главном. Ни к чему этому ублюдку знать, что у меня с детства руки чешутся не по чужим карманам, а по сложным механизмам. Что возможность легально копаться в потрохах паровых приводов, понимать физику взрыва, рассчитывать шаг нарезов в стволе и созидать оружие своими руками для меня дороже любых денег. В мире Дарио мечты — это уязвимость. Скажи ему правду — он бы просто использовал её как поводок. Так что пусть лучше считает меня расчетливым сукиным сыном, которому нужна удобная «корочка» для шпионажа. Эту ложь он проглотит с куда большим аппетитом.

Дарио на секунду задумался, прокручивая варианты. Затем уголок его рта дернулся вверх.

— Разумно. И амбициозно. Натаскивать тебя в любом случае будут. В остальном — договорились.

— Договорились? — не верилось, что он согласится так легко.

— Да.

Я протянул руку к черному камню на столе, забирая его обратно, потом посмотрел на спокойное лицо Дарио.

— Когда приступать?

— Завтра начало стажировки. Подготовка будет там же, на складах. Тебе всё объяснят. — Дарио говорил, не глядя на меня, перебирая бумаги. — Когда решу вопрос с подмастерьем, дам знать. А сейчас… короткий курс выживания, чтобы я не потерял инвестиции в первый же день.

Я молча кивнул, подавив желание съязвить. Дарио тем временем, обошел стол и направился к массивному шкафу из темного дерева. Одно движение неприметного рычага — и секция с бутафорскими папками бесшумно отъехала в сторону. Под ней обнаружилась стальная панель, усеянная тумблерами и аналоговыми датчиками. Щелчок. Глухой гул, от которого завибрировал пол. Часть стены напротив стола, замаскированная под книжные полки, с тяжелым лязгом ушла в нишу.

Передо мной открылась карта.

Это было произведение искусства и безумия одновременно. Огромная, детальная схема Подшпилья, выгравированная на стекле и подсвеченная изнутри. Она напоминала кровеносную систему больного гиганта — сотни переплетенных жил, узлов и тупиков.

— Это «Дно», — Дарио обвел рукой нижнюю, самую темную часть схемы. — Мы знаем от силы тридцать процентов этих лабиринтов. Остальное — Терра инкогнита. Черная дыра. Твоя работа — лезть в эту дыру с фонариком.

Он повернулся, и я увидел, как в глубине его глаз пляшут электрические отсветы схемы.

— Забудь о романтике, которую ты мог себе навоображать. Работа Ныряльщика — это не геройские вылазки с пистолетом наперевес. Это кропотливый, грязный и смертельно опасный труд ассенизатора реальности. Твои задачи делятся на три категории.

Он загнул первый палец. Длинный, ухоженный, совсем не подходящий для разговоров о грязи.

— Первое: Картография. Ты идешь туда, где крысы дохнут от страха. Наносишь на планшет неизвестные проходы, отмечаешь завалы, источники воды, гнезда местной фауны. Фиксируешь состояние коммуникаций. Один проржавевший паропровод высокого давления под жилым кварталом — и у нас сотни вареных трупов. Твои глаза — первая линия обороны города от самого себя.

— Значит, я теперь сантехник экзистенциального масштаба. Надеюсь, за вредность полагается молоко?

Дарио даже не улыбнулся, сразу переходя к следующему пункту.

— Второе: Наблюдение. Контрабандисты, беглые каторжники, сектанты… все они любят темноту «Дна». Твоя задача — быть тенью. Не геройствовать. По возможности, не вступать в бой. Ты находишь их тропы, схроны, «почтовые ящики». Слушаешь, запоминаешь и приносишь это связным или мне. Увидишь сделку — замри и смотри. Увидишь убийство — замри и смотри. Вмешаешься — выговор. Ясно?

— Предельно, — я поднял руки в примирительном жесте. Принцип «не лезь не в свое дело» был мне знаком.

— Третье: Мониторинг аномалий. — Голос Дарио стал тише, но весомее. — «Дно» — это не просто туннели. Иногда из древних разломов лезет то, чему нет названия. Иногда старые механизмы сходят с ума, обретая подобие разума. Ты будешь нашим сейсмографом. Любой странный шум, необычная слизь на стенах, вибрация, от которой идет кровь носом — всё это требует немедленного доклада. Мертвый разведчик — бесполезный разведчик. Твоя главная задача — вернуться.

Он умолк и подошел к столу, открыл ящик и достал оттуда тяжелый, матовый жетон из вольфрама. По его периметру змеились контакты, утопленные в прозрачный полимер, а в центре, под толстым слоем ударопрочного стекла, тускло пульсировал оранжевым светом символ — «V». Фоном ей служила сложная, многослойная гравировка: шестеренка, разрывающая треугольник реальности.

— Твой пропуск, — он швырнул жетон мне. Я поймал его; металл был холодным, как лед. — С ним тебя пропустят через кордоны Парового тракта. Но не надейся, что он защитит от ножа в печень в темном переулке. Для этого у тебя будет «группа поддержки». Твоя личная, маленькая сеть. Три контакта. Запомни их. Записывать запрещено.

Дарио начал расхаживать по кабинету, чеканя слова.

— Первый — Берт. Снабженец. Обитает в Паровом Тракте, вывеска «Ремонт котлов и утилизация». Старый ворчун, помешанный на механике, половина лица обожжена. Он выдаст тебе базовый комплект: усиленный комбинезон, фильтры, химсвет и что-нибудь для самообороны, но не надейся на пушку — только пневматика или шокеры. Всё твое снаряжение будет проходить через него. Если что-то сломалось или нужно что-то особенное — идешь к нему. При знакомстве покажешь жетон.

— Вторая — Дэвайл, позывной — Чтец. Работает в нашем Центральном Архиве. Она — мозг твоего предприятия. Карты, исторические планы, сводки — всё идет к ней. Связь только через «мертвые ящики». Пока что твои отчеты будет забирать твой водитель. — Частота отчётов — не реже одного раза в три дня. Это крайний срок. Пропустишь сеанс связи — выговор.

— Третий — Шов. Бывший полевой хирург. Если тебя подстрелят, отравят или ты подцепишь какую-то неизвестную дрянь — ползи к нему. Берт даст адрес его подпольной клиники. Визит к нему означает, что ты облажался.

Я сжал жетон в кулаке. Это пятёрка или стрелка вниз, указывающая, куда катится моя жизнь?

— Твое первое задание, — Дарио вырвал меня из мыслей. — Идешь к Берту. Получаешь снаряжение. Он же выдаст карту сектора «ГПМС-69». Это старый коллекторный узел. Он считается относительно безопасным. Твоя задача на ближайшие семь дней — изучить его. Нанести на планшет все возможные ответвления, проверить тягу в вентиляционных шахтах и отметить места скопления грибковой плесени. Это испытательный срок. Справишься — получишь настоящую работу.

Он выпрямился, его инструктаж был окончен.

— Место для ночлега на складе готово. Койка, душ, еда. Дежурный отвезет. Отдыхай до утра. А завтра… — на его губах промелькнула тень улыбки, — завтра добро пожаловать на «Дно».

— Звучит как приглашение в ад, но с социальным пакетом, — пробормотал я себе под нос, поднимаясь.

Да, прозвучало не очень весело, но отступать было некуда.

Игра в удачливого воришку закончилась. Хотел перемен? Получи, распишись. Теперь главное — не захлебнуться.

Едва я покинул кабинет, как у поворота в коридор наткнулся на мужчину. На вид ему было около тридцати, одет в простое гражданское, с лицом, которое забудешь через минуту. Короткий кивок от Дарио послужил ему сигналом — он тут же направился ко мне. Вся церемония свелась к ответному кивку и трём словам:

— Следуй за мной.

Путь до транспорта мы проделали в полном молчании. Внутри машины, оказавшейся неприметной военной моделью «Апрексо Хэви» — «Боллиорд», меня ждали мои пожитки, включая рюкзак, который починила Мила. Но мой «Крести» к сожалению, изъяли. Остаться без верного четырехствольника после всего пережитого за последние несколько дней — паршивое чувство, словно с тебя содрали второй слой кожи и вышвырнули голым на мороз. Правая рука рефлекторно дергалась к бедру, каждый раз натыкаясь лишь на пустую ткань. Ничего, вернем. С процентами. Мы ехали к Берту. Когда выглянул в окно, у меня снова полезли глаза на лоб. Мой молчаливый провожатый вел «Апрексо Хэви» уверенно, вплетая его в многоуровневый поток таких же утилитарных машин. А я, вжавшись в кресло, не мог оторвать взгляда от окна.

Подшпилье. Это был единый, исполинский механизм, притворяющийся городом. Здесь не было неба в привычном понимании — его заменял потолок из переплетенных коммуникаций, транспортных магистралей и ярусов зданий, уходящих куда-то вверх, в смог. Пространство между ними пронизывали артерии гигантских, покрытых конденсатом трубопроводов. Вместо солнечного света жизнь здесь освещали холодные прожекторы, иногда попадалась едкая неоновая реклама и пульсирующие огни на стыковочных узлах. В ущельях улиц, копошились люди-муравьи, безликая масса в рабочих комбинезонах и строгих корпоративных костюмах. Они двигались с деловитой поспешностью, не поднимая голов. Для них все это — лишь фон. Привычный, как дыхание.

Но все это было лишь подножием. Пьедесталом для Нее.

Аксис Этерна.

Слово «Шпиль» было оскорбительно мелким для того, что нависало над миром. Это была не постройка, а геологическое явление. Шрам на морде планеты, уходящий в затянутую химической дымкой стратосферу. Она выглядела так, словно выросла или упала с небес, вплавившись в кору планеты.

С такого расстояния я мог ещё лучше её рассмотреть. Поверхность была неровным, асимметричным коллажем из материалов, несовместимых в здравом уме. Гладкие, как обсидиан, плиты размером с квартал сменялись хаосом проржавевших форм и конструкций. В одних местах ее тело пронизывали тонкие, как капилляры, трубы, похожие еще на световоды, перекачивающие потоки то ли плазмы то ли чего то еще, отчего Аксис Этерна тускло пульсировала изнутри в тех местах, где плит не было. В других — зияли чернотой провалы, откуда время от времени вырывались и сновали вокруг какие-то всполохи похожие на шаровую молнию, казавшиеся пылинками на фоне этого колосса.

Она была настолько огромной, что искажала перспективу. Казалось, она не стоит на земле, а сама земля держится за нее, чтобы не сорваться в пустоту. Аксис Этерна была источником вечного сумрака для Подшпилья, заслоняя собой солнце, если оно вообще здесь когда-то было. Она была их божеством, их тюрьмой и их смыслом существования.

Автострада застыла в глухой пробке, но наш поток не стоял, а медленно, почти гипнотически полз вперёд. Минут через сорок мы въехали в мертвенную тишину оцеплённого сектора Парового Тракта. Первый же КПП нас тормознул. Короткая проверка документов, взмах руки дежурного — и всё. Дальше нас пропускали без единого вопроса. Видимо, наш пропуск уже летел по закрытой связи впереди нас.

Заведение Берта, «Ремонт паровых котлов и утилизация», стояло у самого шоссе — идеальное расположение для такого бизнеса. Сразу понятно, что Берт не бедствует. Вид у конторы был под стать названию: никакой мишуры, только суровая функциональность. Здание из серого шлакоблока и ржавого профлиста. Над всем этим доминировала гигантская вывеска, где некогда вызывающе-синие буквы почти растворились на сером фоне.

Территория за забором — наглядная демонстрация услуг. Горы металлолома, ряды труб и главные экспонаты — списанные котлы. Огромные, мертвые, они громоздились друг на друга, ожидая своей участи. Вход был стандартным: широкие ворота для техники и маленькая железная дверь для персонала. За ней скрывался гулкий ангар с высокими потолками, где в тусклом свете ламп висела плотная взвесь из пыли и испарений.

Пространство завалено оборудованием и запчастями в состоянии организованного хаоса.

В центре стоял гигантский тельфер, способный поднять многотонный котел. Вокруг разбросаны верстаки, заваленные инструментами, тиски, сварочные аппараты и газовые горелки. На полу — масляные пятна, металлическая стружка и следы от тяжелой техники.

Вдоль стен тянулись массивные стеллажи, прогибающиеся под весом клапанов, манометров, медных трубок и чугунных задвижек. Все покрыто небольшим слоем пыли и смазки.

Провожатый провёл меня прямо к нему. Берт был в дальнем углу, на небольшом возвышении. Там стоял старый металлический стол. На нем — стопки засаленных чертежей, кружка с остатками кофе и шипящий латунный терминал пневмопочты, из раструба которого торчал краешек свернутого в трубку сообщения.

Сам Берт, был одет в промасленный комбинезон, идеально вписывается в этот антураж. С виду он и сам часами возиться с каким-нибудь ржавым вентилем, создавая полную иллюзию кипучей деятельности. Он увидел нас и оторвался от терминала пневмопочты. Лицо было недовольным.

— Добрый день, Берт. Дарио велел направить этого юношу к вам и оснастить всем необходимым. — Берт полностью проигнорировал приветствие и выжидающе смотрел на меня.

Я сунул ему в морду жетон. Берт кивнул даже не посмотрев на дежурного. Махнул рукой в знаке, чтобы мы последовали за ним.

— Подожду в транспорте. — сказал провожатый и двинул назад. Да без разницы. Я шел за Бертом и рассматривал мастерскую.

Теперь Берт играл со мной в молчанку. Мы шли через рабочую зону к массивным котлам. Над головой заметил вывеску: «на ремонте». У дальней стены стоял очередной массивный котёл, коих тут было штук двадцать. Берт подошел к нему, зашел с правой стороны, там была мёртвая зона, с зала нас не было видно. Он достал брелок и приложил к скрытой панели и тяжелая чугунная дверца топки бесшумно отъехала в сторону, открывая нам проход.

Контраст меня поразил.

За порогом — короткий, выложенный начищенной медной плиткой коридор с несколькими развилками и пандусом на нижний ярус. Мы шли прямо. Воздух, прогнанный через систему угольных и масляных фильтров, был холоден и чист. Вместо светодиодов — ровный свет давали газокалильные лампы, заключенные в герметичные стеклянные колбы. За коридором открывалась просторная зала, квадратов за сто с ответвлениями.

Здесь не было места ржавчине и копоти. Стены были обшиты панелями из тёмного, полированного дерева, с медными крюками и фиксаторами, на которых в безупречном порядке висело невероятное количество снаряжения. Глаза забегали.

Здесь правила балом специализированная экипировка для деликатных операций. На стеллажах покоились бесшумные пневматические карабины с воронёными стволами. Рядом — ряды индукционных гранат и компактных шоковых разрядников. В шкатулках из темного эбенового дерева замерли наборы механических отмычек-автоматонов — миниатюрные паукообразные механизмы, самостоятельно подбирающие комбинации к кодовым замкам. На манекенах висели элементы облегченных тактических экзоскелетов: бесшумные гидравлические приводы и демпферы, обтянутые плотной, не дающей бликов кожей. Весь этот арсенал выглядел как выставка дорогого технического искусства — навороченные игрушки Высшего Департамента, собранные под любой каприз и для самых грязных сценариев проникновения.

В центре комнаты стоял громоздкий аналитический вычислитель — сердце этого логова. Его медные шестерни и валики бесшумно вращались, выводя информацию на длинные ленты перфокарт и тикающие циферблаты. Изображения с дюжины скрытых камер-обскур по всему цеху проецировались через систему линз на матовые стеклянные пластины. На огромном столе из красного дерева была разложена карта «Нижнего Города», испещрённая движущимися латунными фишками, подключёнными к вычислителю и показывающими перемещения своих и чужих. В углу комнаты я заметил здоровенный верстак с кучей других приблуд, но мне было пока не до него.

Берт преобразился. Вместо чумазого технаря передо мной стоял мастер-квартирмейстер. Казалось он стал выше на голову.

— Позывной? — вопрос прозвучал резко, перекрывая гул вентиляции.

— Нету позывного, я на стажировке. Зовут Вэйкор.

— Вэйкор, если ты здесь, то ты уже не на стажировке. Мозги включи. Стажеры получают лопаты и ведра в хозблоке. А если тебя прислали в мою оружейную, значит, в ведомостях ты уже числишься как активная единица. Такс, ладно.

Пока Берт суетился, метавшись по своей вотчине, я пытался вникнуть в логику Дарио. Складывалось впечатление, что он специально на каждом шагу вводил меня в заблуждение.

— Да где же эта… — глухо пробормотал он себе под нос, скрежеща металлом. Хмыкнув, Берт на секунду замер среди промасленного инструмента, а затем резко обернулся ко мне.

— Оружие какое предпочитаешь, с поправкой на специфику?

— Честно? Я не боец. Знаю только грязные приёмы. Но скоро начнется боевая подготовка, так что…

— Так что ты хочешь ствол, — закончил за меня Берт с кривой ухмылкой. — Чтобы бабахало громко и придавало уверенности.

Пожал плечами:

— Не отказался бы. «Мой» ствол у меня отобрали. Там, внизу, говорят, всякое водится.

— Водится, — лениво согласился он, пропустив мимо ушей моё негодование. — Только заруби себе на носу: нижние коллекторы часто набиты под завязку метановыми карманами и мелкодисперсной угольной пылью. Решишь «жахнуть» там из классического порохового ствола — и объемный взрыв запечет тебя до хрустящей корочки. А мне потом бумаги на списание порченого инвентаря заполнять.

Он скептически окинул меня взглядом с ног до головы.

— Серьезную пневматику я тебе тоже не выдам. Машинка тонкая, капризная, требует прецизионной настройки и хотя бы зачатков технического интеллекта. А у тебя, уж извини, на лице пока написан только ярко выраженный юношеский максимализм. Да и Дарио шепнул по пневмопочте, что твоя зона комфорта — это дистанция плевка. Что, привык в подворотнях чужие ребра заточками считать?

«Ты бы удивился…» — подумал про себя пожав плечами. Берт замер, рассматривая моё телосложение. Его маленькие глазки забегали, оценивая, а потом он задумчиво потёр свой мясистый нос-картошку. Кивнул сам себе, будто принял какое-то важное решение, и снова нырнул в завалы снаряжения.

— Держи. Твой стартовый набор на первое задание. — Он с глухим стуком водрузил на верстак тяжёлый, наглухо закрытый ящик, набитый доверху. — В качестве оружия положил кинжал, от крыс если что, отмахаешься. Дальше сам скажешь что тебе надо. В планшете найдешь адрес Шва. А это, — он шлёпнул сверху запечатанный конверт, — карта сектора «ГПМС-69».

Я с щелчком откинул латунную защелку ящика и заглянул внутрь. Там, в формованных гнездах из жесткого серого войлока, плотно лежало казенное добро: рабочий планшет, фильтрующий полулицевой респиратор с запаянными сменными картриджами, тяжелые прорезиненные перчатки, компактный фонарь в ударопрочном медном корпусе и бухта тонкого альпинистского шнура с карабинами. Рядом темнели ножны из толстой воловьей кожи. Я вытянул клинок — массивный тактический кинжал с матовым антибликовым воронением и хищным скосом обуха. Баланс идеальный, рукоять из рифленого текстолита сидит в ладони как влитая. Никаких украшательств, только убойная функциональность.

— Постой, — я придержал ящик рукой. Дарио сделал вводный инструктаж, но лишний информация точно не будет. — Ты упомянул «специфику». К чему конкретно готовиться? Кроме газа.

Берт вздохнул, вытирая руки ветошью. Видно было, что допросы его утомляют, но мой напор его, кажется, немного забавлял.

— К тому, что там, внизу, всё гниет. Крепления, лестницы, перекрытия. Твой враг — гравитация и коррозия. Наступаешь на скобу — проверяй. Видишь трубу — не трогай. И не лезь в воду. Никогда. Даже если кажется, что мелко.

— Почему?

— Потому что химия «Дна» разъедает подошвы за сутки. А что она сделает с твоей кожей, догадаешься сам. Там десятилетиями отстаивался ядовитый конденсат со всех верхних уровней — концентрированная серно-щелочная дрянь. Вляпаешься выше колена — мясо с костей сползет раньше, чем успеешь взмолиться. И звук держи при себе. Коллекторы работают как гигантские слуховые трубы: уронишь инструмент на решетку на верхнем ярусе — местная фауна услышит тебя за версту на сороковом. И запомни, «стажер». Если что-то клинит — идешь ко мне. Нужен специфический инструмент — идешь ко мне. Снаряга барахлит — ко мне. К Дарио с этим не суйся. Вопросы?

— Понял. Вопрос пока один — как до тебя добраться.

— Привезут. Не твоя забота. Пошли. — Он развернулся и зашагал к выходу. Я, подхватив тяжёлый ящик, последовал за ним, и до самых ворот он не проронил больше ни слова.

Берт снова вжился в роль чумазого механика — плечи ссутулились, походка стала тяжелой, шаркающей. Поразительная мимикрия. Я закинул ящик в бронированное нутро «Апрексо Хэви» и забрался следом. Провожатый уже сидел за рычагами, и стальная дверь с пневматическим шипением отсекла нас от мастерской. Транспорт, больше похожий на бронированный ящик на шести массивных колёсах, вздрогнул, и мы тронулись.

Пока за узкой щелью армированного стекла мелькали промышленные кварталы, я достал из ящика планшет. Это оказалась увесистая, клепаная коробка из вороненой стали и бакелита с толстой выпуклой линзой вместо экрана. Я с усилием повернул тугой рифленый тумблер. Внутри с завыванием раскрутился миниатюрный механический гироскоп, а под матовым стеклом с тихим гулом вспыхнула желтоватая лампа подсветки. Валики провернули перфорированную ленту микрофильма, проецируя на линзу контрастную сетку сектора и отпечатанный на машинке список задач. Сбоку тускло тлел красный глазок механической блокировки. Я опустил свой жетон в узкую прорезь: внутри сухо щелкнули подпружиненные штифты, считывая вырезы на металле. Раздался глухой лязг соленоида, глазок провернулся на зеленый цвет, и внутренняя шторка с щелчком отскочила, подтверждая допуск «активной единицы».

Следующие минут двадцать прошли в монотонной тряске. За узкой щелью армированного стекла проплывал пейзаж мегаполиса: исполинские заводы и цехи, гигантские опоры, уходящие в непроглядную мглу верхних ярусов, и бесконечная паутина трубопроводов, с которых капала маслянистая влага. Постепенно грохот промышленных зон сменился более размеренным, глухим гулом. Мы въезжали в закрытый сектор гарнизонного снабжения. Воздух здесь стал мягче и чище. «Апрексо» сбавил ход, подкатывая к монументальному КПП, над которым тускло светился трафаретный индекс: «База МТО — Укрепрайон 4-Д «Резерв». В свете газовых рожков застыли две фигуры стражников. «Чумные», как их называл тот чудик в тех-тоннеле. Теперь, кажется, мои коллеги. Их полностью закрытые доспехи с механическими усилителями и шлангами респираторов делали их похожими на неуклюжих големов. Лица скрывали безэмоциональные латунные маски с окулярами из толстого стекла. Серьёзные ребята, спору нет.

Мой провожатый, не говоря ни слова, вставил перфокарту в щель на приборной панели. Секундная пауза, и над воротами вспыхнул резкий зелёный сигнал. Скрежет металла по металлу, усиленный эхом, возвестил, что тяжёлые створки, приводимые в движение скрипящими лебёдками, поползли в стороны.

— Приехали, — буркнул водитель.

Тягач медленно вкатился в лабиринт из одинаковых железобетонных коробок, соединенных сетью ржавых лестниц и подвесных мостков. Это был целый город внутри города. Вдоль стен тянулись ряды труб разного диаметра, покрытых инеем от хладагента. Из вентиляционных решеток вырывались клубы пара. Воздух пах угольным дымом, влажным бетоном и машинным маслом, но сквозь эту смесь пробивался и другой, более чистый запах — оружейной смазки. Здесь и там по территории бесшумно скользили механические погрузчики, перетаскивая запечатанные контейнеры. Порядок был абсолютный, почти стерильный, что резко контрастировало с хаосом остального Подшпилья.

Транспорт остановился у длинного ангара с номером «3».

Подхватив свои пожитки, я спрыгнул на холодный бетон. Дверь «Апрексо» с шипением закрылась за спиной.

— Тебе сюда. Барак номер три. Дежурный в курсе, завтра в семь утра за тобой заедут и покажут место для «погружения», — донеслось из кабины, и транспорт, выпустив облако выхлопа, покатил дальше.

Внутри оказалось на удивление тепло и светло. Длинное помещение освещали ряды тускло мерцающих вольфрамовых ламп в стальных сетках. Вдоль стен в два яруса стояли койки. Моё появление вызвало лишь несколько безразличных взглядов. Кто-то чистил оружие, кто-то играл в кости на перевернутом ящике, большинство просто лежали, уставившись в потолок.

— Эй, Норт! — окликнул кто-то из глубины стражника, методично натиравшего сапоги у входа. — С штаба привели. Отведи его.

Норт, молча кивнул и махнул мне рукой. Он провёл меня в самый конец барака, к двери, которая вела в небольшое, отдельное помещение — то ли бывшую каптёрку, то ли гардеробную. Здесь было пустовато. Только койка, уже застеленная грубым, но чистым бельём, и два высоких металлических шкафа для снаряжения. Зато чисто, тепло и, главное, никаких соседей.

— Вот твоё место, — его голос был ровным и безэмоциональным, как будто он зачитывал инструкцию. — Ценности можешь оставлять, здесь не воруют. Подъём в шесть, отбой в десять. Приёмы пищи — по общему сигналу. Опоздаешь — останешься голодным. Душевые с туалетом на минус первом. Есть вопросы?

— Нету.

— Славно, — буркнул Норт и, не прощаясь, вернулся к своим делам.

Я остался один и скинул весь хабар на пол. В этой стерильной безликости были свои плюсы. Никаких любопытных взглядов, никаких вопросов. Здесь никто не лезет в душу с фальшивым сочувствием, чтобы через секунду забыть о твоем существовании. Только койка, шкаф и стены, которым на меня глубоко плевать. И это отлично. После прошлой жизни, где каждый второй в портовой рыгаловке норовит заглянуть тебе в карман или сдать страже, быть просто инвентарным номером — это почти курорт.

Ирония судьбы: система, которая ещё утром готова была сгноить меня в каменоломнях, теперь выступала моим телохранителем. Стены, колючка, патрули — весь этот репрессивный механизм теперь работал на то, чтобы моя шкура осталась целой. За мой покой платили налогоплательщики, сами того не ведая. Сюда Пенумбре так просто не дотянуться. Хоть какой-то профит от того, что продался с потрохами. Это интересный поворот. А вот Рэм… Она достанет меня даже если я заберусь под подол княгини Острожья.

Иллюзия защищенности быстро развеялась, стоило вспомнить цену этого «комфорта». Реальность обрушилась на голову, как плохо закрепленная балка. Лазать по техническим норам — дело для меня привычное, но это «Дно»… Вся эта чушь про «сложный маршрут» и «особые навыки» — скорее сказки для идиотов. Группы спецов, упакованные по последнему слову техники, якобы не справляются? Серьезно? Тут одно из двух. Либо там, внизу, обитает такая херня, о которой штабные крысы предпочитают молчать, чтобы не пугать мясо. Либо, что вероятнее, всё проще, как удар по яйцам. Ни один уважающий себя профи просто не полезет в эту вонючую помойку, зная статистику выживания. Цинично? А то. Зато честно. Зачем рисковать элитой, когда есть такие как я? Загнанные в угол крысы, которым предложили выбор между медленной смертью на рудниках и быстрой — в коллекторе. Мой единственный «козырь» не в таланте, а в том, что я дешёвый и к дерьму привычный. Вот и вся моя исключительность. Расходный материал с правом на койко-место.

Я разложил на койке схему «ГПМС-69» и уставился на эту паутину. Да уж, не Куртова. Тот городишко был простой, как оглобля: Верх. Середина. Низ. Три больших района. Десяток километров кишок, которые можно было проскочить за полдня, выбирая между вонью коллекторов и сквозняком на крышах. Всегда любил крыши — ветер прочищает не только легкие, но и мозги.

А это… это не карта, а бред пьяного инженера. Похоже, тут одни умники строили, потом приходили другие и городили своё поверх, а третьи латали всё это аварийными коммуникациями, ведущими в никуда. Клубок змей. Я уже видел куски этих тех-уровней — ни рыба ни мясо. Уже не канализация, но еще и не архитектура. Запутанные, как мысли безумца, с коридорами-ловушками, которые вымотают любого, кто попрётся наобум.

Этот нижний уровень, судя по каракулям на схеме, расползся, как плесень. Неделя уйдет только на то, чтобы набросать его реальный план и понять, где тебя может прихлопнуть, прирезать или просто обжечь. Прежде чем лезть в пасть к зверю, неплохо бы для начала посчитать, сколько у него зубов. Дарио, конечно, упомянул «относительную безопасность», но я давно научился делить такие слова на десять.

Кстати, о Дарио. Когда он вытряхивал из меня душу на допросе, вдруг вспомнил, что скоро у меня что-то вроде дня рождения. Раньше и поводов не было. Но число из бланка в голове засело. Мне стукнет восемнадцать. Сорок первого дня Лёвбрэкка. В этом году, может, и появится повод. Совсем маленький.

Ладно, хватит об этом. Переключимся на снаряжение. Усиленный комбинезон, респиратор с пачкой фильтров, химсвет, фонарь, нож и планшет «Арихонд-IV». Всё по делу, ничего лишнего. Комбез — вещь. Застежки-механизмы позволяют подогнать длину рук и ног. Удобно. Неважно, какой ты — дылда или коротышка, настраиваешь под себя, и сидит как влитой.

Респиратора два — один, видать, запасной. Фильтров — целая упаковка. На месяц блужданий по этим вонючим каналам хватит с головой. Фонарик с креплением на комбез. Крепеж надежный, свет диодный, яркий. Бьет далеко — то что надо в этой тьме. Ну и нож. Простой боевой тесак, рабочий инструмент без гравировок и прочей шелухи. Мой стилет, конечно, вернули, но рядом с этим ножом он выглядел как зубочистка. Выбор очевиден.

Вздохнув, решил покончить с этим днем, убрав снаряжение в шкаф. Улицу поглотила тьма. Решено: сейчас — спать. Отдохнуть, всё обдумать. Погружение потребует свежей головы. Прогулки по Подшпилью подождут. Первым делом — избавиться от подозрений и втереться в доверие к Дарио. Той ночью сон был пустым и вязким, словно тот туман, но без чудовищ, прячущихся в нем.

Сигнал резанул по тишине не громко, но настойчиво. Мерзкий, зудящий зуммер, рассчитанный на то, чтобы вытащить из сна, а не поднять по тревоге. Я открыл глаза. Потолок. Серый. Безликий. Никаких тебе расписных херувимов из подвалов Куртова, никаких протечек в виде карты неизвестных морей, как в моих прошлых норах. Просто серая плоскость.

Подъем, умывальник с ледяной водой, хороший паек — галета, кусок мяса, каша, овощи. Взял с собой флягу с водой. Роскошная жрачка. Даже у Сивы в таверне не так кормили. Первое облачение в комбез. Сначала на голое тело — тонкая, прорезиненная поддевка, холодящая кожу. Потом сам комбинезон. Затянул ремни на лодыжках, запястьях, талии. Проверил крепление ножа на голени. Респиратор на груди, планшет в подсумке, фонарь на плечевом креплении. Я был готов.

Вышел чуть раньше, в ожидании транспорта. Приехало чудо от «Рэнчестера». Что-то несуразное, раздутое. Сильно видать колдовали над этой тушей. Водитель такой же не разговорчивый. Посмотрел на меня, уточнил имя и сказал прыгать назад. Ехали не долго, километра три, тут и пешком можно пройтись. Дорогу я вроде запомнил.

— Буду ждать тебя здесь. Так что занимайся. — выпалил лысеющий дядька по прибытию на место, с виду похожий на обычного слесаря, чем на «чумного» или опера. Хотя хер их знает. Они шифруются — моё почтение. Чего только Берт стоит.

— Постучишь четыре раза, когда вернешься — открою. — я махнул рукой — знак, что услышал.

Вход в «ГПМС-69» оказался неприметной стальной дверью в глухом переулке, заваленном мусором. На двери — выцветший трафарет: «Городская Паро-Магистральная Сеть. Узел 69. Посторонним В…». Дальше краска облупилась. За дверью — винтовая лестница, уходящая в гулкую темноту.

Мой выход.

Шаг вниз. Второй. Дверь захлопнулась с гулким, финальным лязгом, отрезая уличный шум. Теперь только я, мой фонарь и эхо собственных шагов. Луч света выхватывал из мрака влажные, покрытые слизью кирпичные стены, пучки кабелей, толстых, как удавы, и медные трубы, позеленевшие от времени. Воздух был тяжелый, спертый. Решил надеть респиратор. Легкие тут же наполнились стерильным, отфильтрованным воздухом с легким привкусом угля.

Первый час я двигался по главному коллектору. Широкий, метра три в высоту, туннель, по дну которого лениво текла мутная жижа. Шел по узкому техническому парапету, вбитому в стену. Работа была монотонной, почти медитативной. Остановился. Открыл планшет «Арихонд-IV». Стилус заскрипел по люминофорной пластине, когда я начал наносить на схему первые штрихи: «Главный коллектор. Протяженность ~200 метров. Стены — кирпичная кладка, состояние удовлетворительное. Течь в своде на отметке 187». Замерял, сверялся, делал пометки.

Вентиляционные шахты зияли в потолке черными квадратами. Проверим тягу. Достал из подсумка маленькую дымовую шашку, похожую на сигару. Поджег химический запал. Густой оранжевый дым повалил вверх. У первой шахты дым лениво заклубился и пополз обратно: «ВШ-1. Тяги нет. Засор». Отметил на планшете красным крестом. У второй шахты дым всосало так резко, будто вверху работал гигантский пылесос: «ВШ-2. Тяга избыточная. Возможен прорыв». Желтый восклицательный знак.

Грибковая плесень. О, ее тут было в избытке. Не просто серая махровая дрянь. Флора «Дна» была… изобретательна. Ярко-алые наросты, похожие на кораллы, росли на стыках труб. Я отметил их на карте. Дальше — колония фосфоресцирующих грибов, которые тускло светились в темноте собственным мертвенно-зеленым светом. Они пульсировали в такт какому-то неслышному ритму. Красиво и жутко. Взял пробу скальпелем, упаковал в герметичный контейнер, кинул в свой рюкзак и сделал пометку. Стекло пробирки тут же затуманилось от влажного жара, а едкая зелень продолжила слабо тлеть сквозь брезент подсумка.

Часа через четыре свернул в боковое ответвление. Оно было уже, и потолок здесь нависал так низко, что приходилось идти согнувшись. Здесь кончался кирпич и начинался грубо отесанный камень. Явно более древняя постройка. И здесь я услышал звук.

Не капель. Не гул труб. А тихий, ритмичный скрежет. Скрип-скрип… скрип-скрип…

Замерев, погасил фонарь. Прижался к стене, слушая. Звук доносился из-за поворота, метрах в двадцати впереди. Он был механическим, но в то же время каким-то неправильным, живым. Я вытащил из ножен тесак. Рукоять холодила ладонь. Медленно, шаг за шагом, двинулся вперед.

За поворотом туннель расширялся в небольшую каверну. В центре ее стояло нечто. Похожее на старый шахтерский бур на трех паучьих ногах-опорах, оно монотонно вгрызалось в каменную стену. Механизм был старым, ржавым, но работал. От него тянулся толстый кабель, уходящий в узкую расщелину в полу. Но не это было странным. Странным было то, что на ржавом корпусе не было ни капли пыли, а сочленения «ног» блестели свежей смазкой. И никого вокруг.

Автоматический проходчик? Чей? О городских службах меня бы предупредили. Контрабандисты? Зачем им бурить стену здесь, в «безопасном» секторе?

Подойдя ближе рассмотрел на корпусе машины полустертую неизвестную эмблему — перерисовал её в планшет. В местных гильдиях и организациях, тем более подпольных я ещё нихрена не смыслил. Оставлю это «мозговитым».

Внезапно скрежет прекратился. Машина замерла. Из расщелины в полу, откуда тянулся кабель, донесся приглушенный лязг, а затем — тихий, недовольный кашель. Там кто-то был.

Назад. Немедленно. Моя задача — разведка, а не контакт с неизвестными копателями. Какого черта эти здравые мысли дошли до башки только сейчас, а не в ту же секунду, когда уши зафиксировали посторонний звук, — вопрос риторический. Я медленно попятился, стараясь не шуметь. Но под моим ботинком хрустнул камешек. Звук показался оглушительным в наступившей тишине.

Кашель внизу прекратился.

— Эй? Кто здесь? — раздался из расщелины скрипучий голос.

Я молчал, сливаясь с тенью. Страха не было.

— Покажись, кем бы ты ни был. Я тебя чую. Несёт хлоркой. Казенный, значит.

«Да и хрен с ним, судя по голосу это старик, от старика если-что смогу убежать». — подумал про себя и вышел к расщелине.

— Ага! Вижу-вижу… Не бойся, старого Кирасиса. Я не кусаюсь.

Из расщелины показалась голова деда. Седые спутанные волосы, рожа древняя, как музейный пергамент, а на месте глаз — две сложные латунные линзы. Множественные лепестки диафрагм внутри окуляров постоянно смещались и щелкали, судорожно настраивая фокус. Грубая, допотопная аугментация, собранная еще в прошлом веке.

— Новенький, да? — проскрипел он, выкарабкиваясь наверх. Он был худ, одет в лохмотья, но двигался довольно проворно. — Давно тут никого не было. Что, начальство твое совсем обленилось, старые карты не смотрит?

Он ткнул костлявым пальцем в стену, которую бурила его машина.

— Тут, за стеной, старый, не используемый водовод. Прямой путь в сектор «Зета-24». Экономия — полдня пути. А они тебя по главному коллектору гоняют, как дурака.

Я молчал, оценивая его. Старик не выглядел опасным. Скорее, очередным безумным отшельником.

— Ладно, молчи, — махнул он рукой. — Дело твое. Только совет тебе, казенный. Не свети тут своим фонарем где попало. И грибы эти светящиеся не трогай. А теперь иди. И про меня забудь. Кирасис здесь живет. Кирасис никого не видел.

Он развернулся и полез обратно в свою нору. Бур снова ожил, и монотонный скрежет возобновился.

Постояв еще минуту, переварил встречу: Отшельник-диггер со старой кибернетикой, который знает эти туннели лучше, чем картографы наверху. Сдать этого дурака, или пока тут неделю роюсь, оставить его для инфы? Выбор очевиден. Отметил на планшете каверну, машину и расщелину. Но не как «неизвестный механизм» или «нелегал», а особым, своим собственным значком, который пойму только я.

Вынырнул наружу уже в сумерках. Усталый, грязный, но с чувством странного удовлетворения. Да, эти тоннели куда интереснее куртовских. Действительно «Дно» — бездонные и нескончаемые тоннели.

«Относительно безопасный», — вспомнил слова Дарио и усмехнулся. Да. Относительно. Если считать безумного старика-киборга и его адскую машину безопасными.

Приведя себя в порядок, я лег на койку. Карта «ГПМС-69» на экране теперь пестрела моими пометками.

Первый день пройден. Осталось шесть. И, черт возьми, мне это начинало нравиться. Там, в сырой темноте на глубине сотни метров, по крайней мере не нужно было никому улыбаться и притворяться кем-то другим. Мои размышления прервали. В комнату громко постучав, зашел дежурный.

— Тебя вызывают. Идем.

Что-то началось. Секундные сборы, прыжок в тряпки — и на выход следом. Дежурный молча шагал впереди, отбивая тяжелыми ботинками глухой ритм по гулкому металлическому полу коридора. Пришлось держать дистанцию, лихорадочно прокручивая в голове варианты. Каких дров я уже успел наломать? Вроде ничего. Не воровал, в чужие отсеки не лазил. Разве что безумного Кирасиса не сдал. Мысли были одна мрачнее другой, привычка воришки — всегда ждать худшего.

Но привел меня дежурный не в рубку старшего смены и не в карцер. Мы спустились на пару уровней ниже, в подземку тренировочных блоков. В нос сразу ударил густой, спертый запах чужого пота и жженой резины. Мы вышли в огромный общий зал, который буквально гудел от напряжения. Здесь перемалывали штатное мясо: пространство вибрировало от лязга силовых тренажеров, глухих ударов тел о борцовские маты и хриплых команд. Я мысленно сгруппировался, уверенный, что меня сейчас просто швырнут в эту потную толпу на растерзание какому-нибудь капралу.

Но конвойный даже не сбавил шаг. Мы прошли зал насквозь, ловя на себе тяжелые взгляды отдыхающих бойцов, и уперлись в глухую бронированную створку в самом конце сектора. О том, что меня ждет индивидуальный «вип-тариф», Дарио как-то забыл упомянуть.

Дверь с пневматическим шипением ушла в стену, наглухо отсекая внешний шум. Внутри оказался просторный отсек. Амортизирующие маты, хороший свет и две фигуры в центре. Первый — затянутый в глухую ведомственную форму мужик. Рожа дубовая, взгляд стеклянный, подбородок что мой ботинок.

Второй представлял собой гору сухих, жилистых мышц, небрежно упакованных в простую серую майку. Короткий ежик седеющих волос, перебитый нос и спокойные, оценивающие глаза человека, привыкшего убивать без суеты. Именно он заметил меня первым и едва заметно кивнул своему напарнику.

— Вэйкор, — голос мужчины в форме был скрипучим, как шорох наждака по железу. Он даже не поднял головы, методично пролистывая что-то в своем планшете. — Подойди. Встань на свет. Дай хоть разглядеть, на что мы тратим бюджет.

Так и сделал, внутренне сжимаясь, как пружина. Офицер наконец соизволил поднять на меня свой взгляд.

— М-да. В отчетах писали «перспективный кадр», а я вижу полтора метра недоразумения, — он обошел меня по кругу, словно выбирал тушу перед убоем. — Запоминай сразу, пацан: моё имя — Каспар Ван Тотен. И с этой секунды я твоя личная головная боль. Штаб спустил директиву сделать из тебя полевого агента. Пять дней в неделю, строго с восьми тридцати вечера, мы будем выбивать из тебя уличную дурь и вбивать полезные рефлексы. Если не сдохнешь от нагрузок, конечно.

Он остановился передо мной и ткнул пальцем в сторону громилы.

— Это сержант Трэйхо Кортес. Он будет твоим инструктором. Твоя задача проста: доказать мне, что ты стоишь нашего времени.

Трэйхо шагнул вперед, мгновенно перекрыв собой половину зала. Он был на голову выше, а разворот его плеч заставлял усомниться, что мы вообще принадлежим к одному биологическому виду. От него не исходило агрессии или дешевых понтов — только ровный, давящий фон спокойной, первобытной мощи, как от работающего промышленного реактора. На улице мои габариты спасали — узкое, жилистое тело легко проскальзывало в любые щели. Но здесь, рядом с ним, я почувствовал себя карандашным наброском.

— Рад знакомству, — пророкотал он басом, который, казалось, вибрировал в моём мозгу. — В досье подчёркнуто — ты проворный. Покажи. Напади на меня.

Я недоверчиво покосился на Каспара. Тот лениво махнул рукой, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

— Ну же. Давай посмотрим, как ты выживал в своих трущобах.

Что ж, просят — сделаю. Я не боец, но и не дурак.

Вместо прямого удара сделал молниеносный рывок влево, скользнув по краю его периферийного зрения. Моей целью была не его каменная челюсть, а подколенное сухожилие — классический прием, чтобы вывести из равновесия любого гиганта. Моя удар уже почти коснулся цели, как вдруг его нога сместилась ровно на столько, чтобы я промахнулся. Не успев удивиться, я тут же развернулся на пятке, меняя траекторию и целясь ребром ладони в основание шеи с другой стороны.

Трэйхо только повернул голову. Затем он сделал короткое, отточенное движение рукой. Железная хватка сомкнулась на моем запястье, выкручивая его под неестественным углом. Боль вспыхнула ослепительной звездой, и мир на мгновение пошатнулся. В следующий миг я уже летел спиной на маты, не столько больно, сколько унизительно. Воздух вышибло из легких. Я лежал, глядя в потолочные светильники и пытаясь понять как он меня так швырнул.

— Убожество, — донесся голос Каспара. Только сухая констатация факта. — Много лишних движений. Вставай. Трэйхо, не жалей его.

Я поднялся на ноги, потирая ушибленное запястье. Злость и досада смешивались с интересом. Всю жизнь я учился обходить препятствия. Прятаться, а не драться. Но я же хотел стать сильнее — вот мой шанс.

Что ж. Пора учиться бить.

— Всё не так плохо, — раздался бас сержанта. — Рефлексы отличные. Инстинкты правильные. Но нет базы. Нет понимания боя. Ты просто быстро двигаешься. Нападай.

Первые десять минут были чистым унижением. Я кружил вокруг него, как полудохлый уличный зверь вокруг альфы. Каждый мой выпад, каждая попытка финта или обманного движения встречали непробиваемую стену. Он даже не отбивал мои удары — Трэйхо просто оказывался там, где их не было, или встречал их легким движением предплечья, которое гасило всю мою инерцию. Это было похоже на попытку ударить воду. Я бился мотыльком о бронестекло, расходуя силы и не нанося ни малейшего урона. Мои легкие горели, пот лил ручьём.

— Слишком широко! — комментировал Каспар откуда-то сбоку. — Ты открываешь корпус, как девка в борделе. Трэйхо, накажи его за это.

В следующий миг я получил хлесткий удар по ребрам и снова улетел на маты.

— Вставай! — рявкнул Каспар. — Враг ждать не будет, пока ты отдохнешь.

А потом сержант перестал ждать. Он сделал шаг вперед, и его правая рука медленно пошла к моей голове. Удар был нарочито медленным, демонстративным. И тут что-то щелкнуло. Тело, привыкшее уворачиваться от летящих бутылок в подворотнях и от дубинок патрульных, сработало раньше, чем успел об этом подумать. Я не отпрыгнул, а просто сместил голову на несколько сантиметров в сторону, и тяжелый кулак прошел в миллиметре от моего уха, обдав кожу потоком воздуха.

Трэйхо не остановился. Сразу же последовал удар левой, целясь в корпус. Я не отступил, а наоборот, шагнул внутрь, согнулся, так что его рука лишь скользнула по моей спине. Моя ловкость, отточенная для побега, здесь обрела новый смысл. Ударить не успевал, но мог хотя бы постараться, чтобы он не ударил меня.

Он начал ускоряться. Медленные, учебные удары превратились в более короткие, чуть ускоренные хлесткие выпады. И я задвигался. Нырял под его руки, уходил с линии атаки в последний момент, использовал его же движения, чтобы проскользнуть мимо.

Его рука снова нашла мое предплечье, захват был таким же железным. Но в этот раз вместо паники в голове была холодная ясность. Вместо того чтобы вырываться, я поддался по направлению движения, сгибая колени и падая вниз. Его хватка ослабла на долю секунды, чтобы не вырвать нахер мою руку, и этого хватило. Я вывернул запястье, проскальзывая из захвата, и откатился на пару метров.

Стоять приходилось на полусогнутых, жадно глотая воздух. В активе — ноль ударов и ни одной толковой атаки. Зато равновесие сохранено. В этот раз сержанту не удалось швырнуть меня на спину.

Трэйхо опустил руки. На его лице промелькнуло что-то похожее на одобрение. Каспар медленно захлопал в ладоши. Три сухих, издевательских хлопка.

— Надо же. Инстинкт самосохранения всё-таки работает, — произнес он, отлипая от стены. — Хватит на сегодня.

Я выпрямился, чувствуя, как гудит каждая мышца.

— Скорость — твой главный козырь, — сказал Кортес. — Но ты не контролируешь ее. Ты просто реагируешь. Твоя задача — заставить ее работать на тебя, а не просто спасать твою шкуру.

Каспар Ван Тотен подошел ко мне впритык. За время тренировки он успел с десяток раз втоптать меня в грязь, методично препарируя мою беспомощность в бою. Но напрягало другое: ни капли злости, ни тени презрения или насмешки. Его лицо оставалось пугающе непроницаемым. Он констатировал мою абсолютную никчемность с мертвым, машинным равнодушием, словно зачитывал сухую статистику. В этой отстраненности читался расчет — невидимый ментальный пресс, проверяющий, что треснет первым: мои кости или моя выдержка.

— Завтра в то же время. Опоздаешь на минуту — будешь тренироваться со мной. А я не такой добрый, как Трэйхо. — Он криво усмехнулся. — Свободен.

Он развернулся и вместе с сержантом направился к выходу. Дверь за ними с шипением закрылась, оставив меня одного в гулкой тишине зала. Опустившись на мат, чувствовал, как по телу расползается тупая боль от ушибов и напряжения. Но сквозь боль пробивалось и другое чувство. Уважение к противнику и, что было совсем в новинку, уважение к себе. Я все еще был мелким воришкой. Но сегодня я не бежал. Сегодня я учился стоять до конца.

Второй день начался как под копирку, если не считать ощущения, будто по мне проехался товарняк. Подъем, сборы, дорога в молчаливой компании водителя — всё слилось воедино. У знакомой двери в переулке оказался уже на автомате.

Внизу я сразу ушел в западную ветку. Подальше от вчерашней каверны и старого Кирасиса — лишние глаза мне ни к чему, а значок «источника информации» пусть пока остается моим секретом. Здесь «Дно» выглядело дряхлее: кирпич сменился грубым камнем в известковых натеках, парапеты крошились, заставляя скакать по скользким скобам, а вентиляционные шахты встречали глухими завалами. Красные кресты на карте множились один за другим.

Даже плесень здесь была другой — свисала с потолка длинными седыми прядями, похожими на волосы утопленницы. Пару раз шарахался, принимая их за живое, но анализатор был бесстрастен: «неактивен». Взял пробу, пометил, двинул дальше.

Никаких голосов или скрежета, только гул труб и собственное дыхание. За день нанес на схему полтора километра тоннелей. Монотонность, от которой не ждешь удара в спину, как в подворотнях Куртова, странно успокаивала. Вечером планшет с данными ушел на проверку к Дэвайл, а я, несмотря на усталость, даже почувствовал некое подобие удовлетворения.

А потом началась следующая тренировка. Я пришел в зал за пять минут до назначенного времени. Адреналин от предвкушения гудел в крови громче, чем гудят трансформаторы. Каспар Ван Тотен и Трэйхо Кортес уже были на месте. Первый — все та же непроницаемая статуя у стены. Второй разминался в центре зала, и его движения были плавными, почти гипнотическими, как у огромного хищника, готовящегося к охоте. Никаких приветствий. Трэйхо просто остановился, когда я вошел, и посмотрел на меня.

— Разомнись и нападай, — сухо скомандовал сержант таким же спокойным голосом, как и вчера.

Кивнул в ответ, сбрасывая с себя оцепенение. Вчерашнее унижение никуда не делось, но теперь под ним был какой-то фундамент. Нет цели его победить. Цель: продержаться дольше, понять больше.

Первые несколько минут были до боли знакомы. Снова превратился в мотылька, бьющегося о невидимую стену. Мои выпады, быстрые и резкие, тонули в его защите. Пытался финтить, менять ритм, атаковать с разных углов. Все бесполезно. Кортес не двигался с места, лишь слегка смещал корпус, подставлял предплечье или просто делал короткий шаг в сторону, и я с размаху проваливался в пустоту, теряя равновесие. Он читал меня, каждую мою мысль, каждое намерение.

— Ты слишком много думаешь, — внезапно сказал сержант, легко отводя мою руку, целящую в его бок. — Твои ноги и руки знают, что делать. А голова им мешает, путается. Ты пытаешься придумать, как ударить, вместо того чтобы просто двигаться.

Он перестал защищаться и сделал шаг ко мне.

— Забудь про атаку. Твоя задача — не дать мне ударить тебя. Начали.

Трэйхо двинулся вперед. Не быстро, а как вчера — размеренно и неотвратимо. Шаг назад. Еще один. Стоило сержанту ускориться, как тело само сорвалось в сторону. Привычные уличные уловки, рывки и петляния, спасали ситуацию, но цена была высокой. Топливо выгорало мгновенно: каждый такой вираж пожирал слишком много энергии.

— Не бегай, — ровный голос Трэйхо догнал меня у стены. — Танцуй. Экономь движение. Каждый твой шаг должен иметь смысл.

«Танцуй»? Ага, мать твою, сейчас, только фрак сменю. Единственные танцы, которые знал — это пляска святого Титта, когда тебе отбивают почки дубинками. Но я попытался врубиться в его метафору. Хватит дергаться, как паралитик. Я сменил широкие прыжки на мелкую, крысиную суету на полусогнутых. Двигался так, будто под ногами не маты, а раскаленная крыша крематория.

Кортес надвигался. Его рука метнулась к моему плечу. Раньше я бы отпрыгнул на два метра. Сейчас просто качнул корпусом, и его пальцы схватили пустоту. Он тут же нанес короткий, неспешный удар другой рукой в живот. Вместо отскока, провернулся на месте, пропуская кулак мимо и оказываясь у него за спиной. На долю секунды. Этого было мало для атаки, но это было нечто новое.

Расклад изменился. Спарринг превратился в выверенную, хоть и опасную хореографию, где сержант служил неподвижной осью вращения. Исчезла необходимость гадать, куда прилетит удар. Кулаки перестали быть главной угрозой — теперь внимание считывало предвестники: перенос тяжести, вздувшиеся бугры мышц на плечах, доворот корпуса. Эта туша телеграфировала каждое действие, а собственное тело вдруг начало отвечать синхронно, словно всю жизнь знало этот язык.

Скольжение, уворот, нырок под тяжелую руку — движения слились в непрерывный, изматывающий ритм. Пот разъедал глаза, в груди клокотало пламя, но сквозь физическое изнеможение пробивалось отрезвляющее открытие. Врожденная вертлявость переставала быть просто паническим рефлексом загнанной жертвы. Она обретала структуру, превращаясь в что-то осмысленное.

Сержант замер. На этой каменной глыбе не выступило и капли пота, словно и не было никакого боя. Дистанция — два шага. Достаточно, чтобы перевести дух, но мышцы по-прежнему звенели, готовые в любую секунду сорваться в рывок. Титан молчал, сверля тяжелым взглядом. И в его привычном равнодушии наконец проступило нечто новое. Тень скупого, профессионального признания.

— У тебя серьезный потенциал, — его бас прозвучал весомее любой похвалы, когда-либо слышанной в подворотнях. — Тело понимает бой лучше, чем разум. Оно создано для движения. Теперь наша задача — научить голову поспевать за инстинктами. Работы предстоит прорва, но результат того стоит.

Я выпрямился, не в силах скрыть ухмылку, которая сама расползлась по лицу, несмотря на дикую усталость.

Каспар нарушил свое молчание и сделал шаг вперед. То, что он ни разу за бой не открыл рот, чтобы смешать меня с грязью, было тоже своего рода комплиментом.

— Чтобы не закреплять ошибки, завтра начинаем с самого начала. — сказал он, обращаясь скорее к сержанту, чем ко мне. — Много бесполезных движений. Начнем с дыхания, стойки и оценки ситуаций. Вижу что ему подойдет.

Он повернулся ко мне.

— Свободен.

Когда шипящая дверь закрылась за ними, оставалось лишь рухнуть на маты. Тело ломило, каждый мускул кричал от перенапряжения. Этому Трэйхо так и не досталось ни единого удара. Да и вряд ли достанется в ближайшие месяцы, а может и годы. Но это было неважно. Это начало.

Третий день встретил меня все той же серостью. Комбез сел как вторая кожа. Водитель, кажется, начал узнавать меня в лицо, потому что вместо кивка выдавил что-то похожее на приветствие. Прогресс.

Сегодня я решил обследовать вертикальные коммуникации. Грязная, полная ржавчины и ядовитого газа работа. Спускаться в эти каменные глотки приходилось на страховке, прощупывая каждую прогнившую скобу. Из находок — лишь древняя насосная станция, похожая на кладбище гигантских механизмов. Занес на карту как возможное укрытие.

Никакой мистики, никаких встреч. Только монотонная пахота, идеальная, чтобы зарекомендовать себя исполнительным винтиком системы. Наверх выбрался уже в сумерках. Привычный ритуал: четыре удара в дверь, молчаливый водитель, база.

Ледяной душ смыл грязь, но не липкое предчувствие. Половина срока позади, карта заполняется слишком гладко. Это вязкое спокойствие было обманчивым, всего лишь передышкой перед чем-то по-настоящему паршивым.

Я вытер волосы жестким полотенцем, толкнул дверь в свою комнату и замер на пороге.

На идеально заправленной койке лежал тубус пневмопочты.

Потертая латунь, грубая резьба и казенная печать. Пока я мылся, кто-то из стражи тихо зашел и оставил мне этот «подарок». Вряд ли это такой способ пожелать спокойной ночи.

Я медленно выдохнул и бросил полотенце на стул.

Что на этот раз?