Помните ли вы момент своего рождения? Как это было? Что происходило в вашей голове? Некоторые люди верят в реинкарнацию — знаете, эта нелепая мысль, что в предыдущих жизнях вы были Клеопатрой либо, чего доброго, Наполеоном. И вот такие реинкарнирующие индивиды в момент перехода в новое тело вспоминают обо всех прошлых жизнях. Тут приплетается и карма — мы греховны за то, чего не помним. Что ж, справедливо. Говорят же, что незнание не освобождает от ответственности — с прошлыми жизнями оно должно работать абсолютно так же.

А почему я вообще задумываюсь о реинкарнациях? Кто я?

— Тащи сюда! Не урони, идиот!

Ничего не ощущаю и не вижу, но где-то поблизости находится громкоголосый мужчина.

— Я согласился участвовать в этой шизофрении только из любопытства. Ты мне даже не заплатишь, но требуешь, чтобы я его не разбил!

— Вообще-то это она.

— Мне б такую… пока хватает только на умную колонку.

Так, а к чему были мои мысли о реинкарнации? Я — продолжение чьей-то жизни… чужой. Почему я так убеждена в этом? Перерождение, но вовсе не случайное, кармически преднамеренное.

— Ай, да не вытаскивай ты эту штуку, оно ж сейчас активируется!

— Когда мы вывозили на помойку тринитрон, он был явно легче.

Что-то тянется у меня в плече. Руку сводит? С суставами проблемы? Что ж я ничего не могу вспомнить!

— Выдернул… но я ненарочно!

Ещё секундная острая боль, и неожиданно всё тело начинает бить лёгкая дрожь. Зубы стучат друг о друга, хотя вокруг достаточно тепло.

— Дебил он и в Африке дебил. Ладно, давай сюда, всё равно уже дошли. Всё, затыкайся.

— А если он очнётся?

— Он всё равно ещё без картриджа, это просто железка.

Двое мужчин. Меня несут двое мужчин, а сама я нахожусь в… ящике? Гробу? Какое-то узкое тёмное пространство. Чувствую, как кровь приливает к конечностям, и пытаюсь подвигать правой рукой — да, гроб. Значит, меня хоронят заживо? Картридж?

Ладно, все вопросы можно оставить на потом, сейчас главное перестраховаться. Я хоть не онемела в этом перерождении?

Открываю рот и пытаюсь выдавить одну единственную фразу, которая, надеюсь, пройдёт сквозь стенки гроба и долетит до мужчин:

— Я… жива.

М-да, получилось тихо, не годится. Зато послушала свой голос — как будто не мой, слишком приятный, тонкий, мелодичный. Может, в прошлой жизни я была мужчиной?

— Ты что-то сказал? — снова раздаётся мужской голос.

— Нет…

Напрягаю голосовые связки и стараюсь выкрикнуть как можно громче:

— Я ЖИВА!

Внезапно подо мной будто разверзается зловещая пропасть — неподвижная доля секунды в воздухе, а затем резкое падение вниз. И вот каждой клеточкой тела я ощущаю удар о землю. Видимо, у организма шок, поэтому боли практически нет, только осознание, что, если я и являюсь инвалидом, то только что стала им ещё чуточку больше.

«Так держать, Клара. Напугала мужиков и получила сотрясение мозга», — думаю про себя и изучаю кромешную тьму вокруг. Почему на душе такое спокойствие, а болевые рецепторы молчат? Но ещё больше мне хочется вылезти из гроба и заявить, что это была ошибка. Они несут живого человека. Клара? Это моё имя?

Внезапно крышка гроба начала распахиваться, и почему-то сразу с двух сторон. Разве они так открываются? Яркий свет… готовлюсь зажмуриться, но ничего не бьёт по глазам, будто я и не лежала в кромешной тьме кто знает сколько времени.

Поднимаю руки и пытаюсь подтянуться на стенках… картонной коробки?!

В спине что-то неприятно сводит, сажусь и оглядываюсь по сторонам: действительно кладбище — низенькие чёрные заборчики, памятники, пыльные искусственные букеты. Меня и впрямь пытались захоронить… и эти двое. Один мужчина лет сорока, второй годится ему в отцы, слегка испачканная рабочая униформа, разве что касок на головах нет.

Тот, что помладше, испуганно пятится в сторону ближайшей могилы, а второй явно со знанием дела оценивающе осматривает меня, а затем поворачивается и машет группе людей, столпившейся на соседней кладбищенской дорожке.

Наверное, мне положено испугаться, как минимум, закричать. Но я почему-то не верю, что кто-либо из них действительно захоронит меня заживо либо сделает больно. Но почему картонная коробка и кладбище?

— Простите, но… — Затëкшие ноги пока плохо слушаются, но я кое-как выбираюсь из коробки и усаживаюсь на корточки, пока люди спешат в нашу сторону. — Почему я здесь?

Молодой мужчина смотрит так, будто увидел зомби. Может, я была в летаргическом сне, и теперь они решили, что я восстала из мёртвых?

Однако пожилой мужчина даже не глядит в мою сторону, а совершенно спокойно складывает на груди руки и ждёт людей.

Медленно пытаюсь подняться, на удивление, ноги начинают слушаться. Сколько же я пролежала обездвиженная?

Ещё двое мужчин и одна женщина. Все среднего возраста и в деловой одежде, у дамочки даже папка с документами под мышкой.

— Здравствуйте! — неловко отряхиваюсь, хотя простые джинсы и белая блузка на мне идеально чистые.

Как-то это даже невежливо, эти трое тоже не смотрят в мою сторону.

— Спасибо за перевозку, деньги вам уже скинула. — Женщина натянуто и даже как-то отталкивающе улыбается. — Дальше мы сами.

Младший рабочий продолжает в ужасе ловить мой взгляд и пятиться, второй же по-прежнему даже не поворачивается ко мне, берёт под локоть коллегу и уводит.

Я остаюсь один-на-один с тремя неприветливыми людьми в костюмах и огромной чёрной коробкой с человеческий рост посреди кладбища. Ну по крайней мере сейчас день.

— Предупредите, когда мне стоит звать на помощь, — непроизвольная шутка слетает с моих губ, и наконец-то все взгляды устремляются на меня.

— Девочка моя, на помощь ты позвать ещё успеешь, — непринуждённо произносит женщина и подходит практически вплотную, оценивая меня как модель на подиуме.

Бросаю взгляд на коробку. С моего ракурса виден не весь бок, но чётко различаю буквы «Em-PATH-». Часть названия какого-то бренда?

— Впервые встречаю людей, которые пытаются заживо захоронить девушку в коробке из-под холодильника. — Саркастически замечаю и оглядываю свою компанию — бояться уже и впрямь поздно, если влипла, то чего ж не пошутить.

В глазах у пожилого мужчины появляются озорные огоньки.

— Прекрасно, мне нравится!

Ну наконец-то хоть кто-то на этой вечеринке заулыбался.

— Клара Смирнова во всей красе, — восхитился он.

Да, точно, теперь вспомнила свою фамилию. Хорошо, Клара, а дальше что?

— Мне кажется, у меня амнезия, — неловко переминаюсь с ноги на ногу. Видимо, это ключ к тому, почему я ничего не понимаю.

Улыбающийся мужчина запрокидывает голову и гогочет во всё горло.

— Это временно, сейчас мы всё исправим. — Женщина что-то заполняет в ворохе бумаг, по-прежнему оценивающе поглядывая на меня, словно я товар с маркетплейса, а они все пришли удостовериться в моей целостности. Ну если учитывать эту гигантскую коробку, напоминающую гроб, оно имеет место быть. Но причём здесь кладбище?

Птицы беззаботно заливаются на ветках — напоминают соек, но я не уверена. Листва кое-где желтеет, значит, уже сентябрь. Кругом тишина, но вдалеке улавливаю шум шоссе. Почему я уверена, что мы находимся в Москве? На городском кладбище? И сейчас определённо две тысячи тридцатый год. Частичная амнезия, как забавно.

— Красавица моя, ну хороша, — продолжает ухмыляться мужчина, единственный незанятый бумагами. Он не выглядит угрожающе, но сами фразы наталкивают на не очень хорошие мысли. Оглядываю его: крупноватый, в очках и с огромной лысиной на полголовы. Надеюсь, меня не продают в рабство?

От подобной мысли начинает сводить внутренности. Замаскировали коробку под гроб, нашли уединëнное место на кладбище, лишили меня памяти…

Начинаю пятиться, хотя по-хорошему надо сразу сорваться на бег. Разворачиваюсь и что есть мочи лечу в ту сторону, откуда доносится шум машин.

— Стой, дура! — орёт женщина, и за долю секунды что-то с такой силой начинает тянуть мою лодыжку, что я распластываюсь на песчаной тропинке, мгновенно выпачкав белую блузку и, судя по всему, новые джинсы.

По земле за мной волочится какой-то тяжеленный чёрный металлический ящик размером с небольшую гантелю. Меня хотели утопить? Или удержать, чтобы я точно не сбежала из этой коробки? От ящика до щиколотки тянется провод и уходит под джинсы.

— Просто прекрасно, — бормочу я и не без страха смотрю на бегущего в мою сторону до сих пор молчавшего мужчину.

— Сядьте поудобнее, девушка, сейчас мы проведём одну процедуру. Вам ничего не грозит, — с этими словами меня подхватывают под локти, и в мгновение ока я уже сижу на тропинке, прислонившись спиной к ближайшему дереву.

Все толпятся вокруг чёрного ящика, достают небольшую пластинку, напоминающую кассеты от старых бумбоксов, а затем вставляют её куда-то под дно.

— Данные перезапишутся, возни на пару минут. — Мужчина с залысиной улыбается. Затем останавливается взглядом на моём лице, задумчиво хмурится, и ухмылка на его лице мрачнеет. — Клара.

«Да уж, я Клара, если тебя это так волнует», — теперь мне становится страшно. Будет ли это больно? Что за ящик? Почему кладбище?

— Пуск!

И в одно мгновение ещё секунду назад такой яркий блаженный мир с поющими над головой птицами озаряет огненная вспышка. Я пытаюсь открыть рот, закричать, закрыть лицо руками да хотя бы зажмуриться… но тело каменное, а передо мной стена белого огня. Везде, до куда хватает взгляда. И полная тишина. Вот она, похоже, смерть.

Огонь не застывший, нет. Просто он абсолютно бесцветный, а ещё он повсюду — даже в миллиметре от моего носа, словно я в коконе, за которым наступил конец света. В зрачках тоже возникает чувство онемения — я не могу шевелить глазами! Мне что-то подсыпали или вкололи? Может, это объясняет и то, что все падения до этого были безболезненными. Коробку со мной уронили, а я даже не вздрогнула, хотя тянуло это, как минимум, на сотрясение.

Внезапно из белого огня медленно выплывает статуя. Очень реалистичная статуя, похожая на картонные фигуры в магазинах.

В ужасе узнаю в ней того хохочущего надо мной полулысого мужчину. Хотя я не могу двигать глазами, каким-то образом мне удаётся вращать его в пространстве перед собой, прикладывая небольшие умственные усилия. Ну точно наркотики вкололи.

— Николай Иванович Смирнов, отец Клары Николаевны Смирновой. Сорок девять лет, женат, один ребёнок. Предприниматель. — Прямо в голове сами собой появляются безголосые мысли. Будто я слушаю радио с лёгкими помехами. Я уже ничему не удивляюсь. Одно лишь поняла. Выходит, это мой отец?

— Марина Викторовна Смирнова, мать Клары Николаевны Смирновой. Сорок пять лет, замужем, один ребёнок. Домохозяйка.

Надо же, какое образцовое у меня семейство, аж глаз радуется! И мать мгновенно во всей красе всплывает в памяти. Но вот она уже в виде отдельных кадров: вот Марина Викторовна стоит у плиты — какая же аллюзия на домохозяйку — стройная, даже высушенная женщина с седыми корнями и настороженным взглядом, ну прямо противоположность мужу. А вот она играет в настольную игру с какой-то девушкой, чьи волосы выкрашены в серебристый цвет. Отсюда лица не разобрать. Ещё ряд фотографий из других стран: везде женщина позирует, где-то ходит по городу в бикини.

На череде бабушек, дедушек и тëтушек становится так скучно, что я расфокусировала внимание и стараюсь абстрагироваться от заевшей пластинки в голове. Тëти, дяди, троюродные сëстры…

— … Кирилл Валентинович Киреев, двадцать шесть лет. Три года в отношениях с Кларой Николаевной Смирновой. Сожительствуют в течение года. Дата-инженер.

«Что?!»

Не могу поверить, что я встречалась… с ним?! Вроде такие парни точно не в моём вкусе: русые, но не совсем светлые волосы, славянские черты лица, вальяжная ухмылка. Я думала, мне нравятся тёмные и кудрявые.

А дальше фотографии передо мной превращаются в видеоряды со звуковым сопровождением, на очереди запись видеозвонка.

— Солнце моё, ты как? — это действительно мой голос, я не ошиблась. Но моё изображение пока размыто, всё, что я вижу, — серебристые волосы. Так это была я на фотках с мамой!

— Жалею, что тебя нет с нами. Мы с Лëшкой сначала полдня рубились в плойку, потом купались. Завтра утром пойдём с дедом за опятами. — Я в шоке, парень действительно влюблён — этот взгляд не спутать ни с чем.

— Завтра последняя смена в лабе, а на следующие выходные я с вами. — Я прямо ощущаю свою улыбку, прорывающуюся сквозь усталость.

— Надеюсь увидеть тебя раньше следующих выходных, иначе мне придётся прийти и выкрасть тебя из твоей лабы.

— Ну-у… если встретишь меня в понедельник с работы… то так и быть, мы можем… — А я часто разговариваю с такими интонациями? Разве этот тон не делает меня похожей на кокетливую дуру? И лаба? Где это я работала?

— В понедельник я занят, солнце, но знаешь… предложение пройтись с тобой слишком заманчиво, так что я подумаю.

«Слишком заманчиво! — передразниваю его про себя. — Мачо нашёлся».

На следующем видео вновь замыленная я и мой кавалер сидим на покрывале на фоне моря, а кто-то снимает нас со стороны. Интересно, что это за место.

— Дебилы, я снимаю!

— Лëх, уйди!

— Да, исчезни! — снова я. Это нормально, когда воспоминания возвращаются таким странным способом? Теперь я понимаю, что они с помощью каких-то приборов просто ввели меня в гипноз и лечат от амнезии. Но всё это слишком похоже на реальность, за которой я наблюдаю со стороны, будто находясь в полуосознанном сне.

Затем парочка целуется, Лёша и какая-то девчонка рядом ржут, переводят камеру друг на друга и снова на друзей.

— Мы можем хотя бы посмотреть вместе фильм? — это уже телефонный звонок. — Мы живём вместе, но ты замечаешь меня в лучшем случае раз в сутки.

— Кирилл, я занята с отцом, ты всё прекрасно знаешь. Он без меня не вывезет.

— Да? А я похоже вывезу. Да пошла ты!

«О! Да наш мачо — та ещё истеричка».

— Я не знаю, какой была бы моя жизнь, не заполучи я тебя, — снова его голос, но уже следующий диалог.

— Смешной ты, мы с тобой дружим с детства!

Что-то в нëм всё-таки есть. Не зря я выбрала именно его. Вот фотография, где мы оба снова сидим у моря. Я вся в песке, резко поворачиваю голову в сторону, из-за чего серебристое каре развевается и снова не даёт разглядеть лицо. Вот дура, забыла, как я выгляжу!

А Кирилл… у него глаза точь-в-точь как ясное небо. Если их вырезать с лица и прилепить куда-нибудь на небосвод, сольются так, что и не разглядишь. Должно быть, я полюбила его именно за эти глаза. Хоть я себя и не знаю, наверное, это вполне в моём стиле.

Почему так много Кирилла и так мало родителей и прочей родни? А где друзья? Неужели я помешана на парне, как девчонка в пубертате? Ну я явно уже не подросток.

Кстати забавно, Кирилл Киреев, два «Ки» — мальчик Ки-Ки. Интересно, он обижается на такое?

— Смотрю в твои глаза и вижу море, — этот голос звучит уже гораздо более механически прямо внутри головы. Переписка, как я понимаю. И причём слова принадлежат Кириллу.

— Мне всегда говорили, что глаза цвета морской волны — большая редкость. — Ничего себе, так у меня тоже голубые глаза?

— У меня небо, а у тебя — море.

— Идиот, море отражает небо.

— Думаю, это многое говорит о нас.

Неожиданно поток информации оборвался, словно кто-то со стороны решил, что пора заканчивать, и в белëсой пустоте с этими полупрозрачными язычками пламени появилась последняя фигура — девушка среднего роста и телосложения с серебристым каре и… большим носом?! Не знаю, почему меня так возмутил этот широкий нос и почему до сих пор я думала, что выгляжу намного симпатичнее. Нет, девушка определëнно красавица, вернее, я красавица, но что-то есть неправильное в этой картошке посреди лица. Наверное, это мои комплексы, и я в кои-то веки о них вспомнила.

— Клара Николаевна Смирнова, двадцать пять лет. Выпускница кафедры биоинформатики. Работает в лаборатории по разработке компьютерного софта. Сбита машиной тридцатого августа две тысячи тридцатого года. Мертва.

Что?! Если бы я могла хотя бы пошевелить онемевшими глазами и какими-то лицевыми мышцами, я бы вылупилась и открыла рот. В таких случаях ещё теряют сознание от шока, но я просто продолжаю неподвижно сидеть и пялиться на эти до ужаса реалистичные галлюцинации в белом пространстве.

— Основные хобби: написание пейзажей маслом, верховая езда, научпоп…

Я уже не слушала, казалось, мозг просто впитывает информацию без осознания. Будто этот голос настолько вживляется внутрь меня, что каждое слово механически отпечатывается где-то внутри против моей воли. Теперь я просто знаю, что люблю конный спорт и писать картины… о, и ещё ненавижу историю. Ну и самое интересное, я мертва. Необычная интерпретация загробного мира и предсмертного сна. Не зря я о реинкарнации вспоминала, да? И всё же написание пейзажей… кем я была при жизни, чтобы вместо чего-то действительно классного писать пейзажи? Меня начинает раздирать смех, и если бы не состояние паралича, то пробрало бы не на шутку.

Минуя уши, в разум льётся ещё длинный поток информации о моём раннем детстве, няне, подростковых похождениях, мимолётным увлечением выпечкой в восемнадцать, попыткой жить в общежитии и ещё много чего, что, наверное, лучше обдумать после, если это «после» когда-нибудь настанет.

Оказывается, я терпеть не могу собак, потому что в пять лет меня укусила бездомная овчарка.

Внезапно осознаю, что мне теперь подвластны глаза: спокойно перевожу взгляд, мне не приходится передвигать перед собой изображение силой мысли… моргаю, и вот получилось даже качнуть головой — перед лицом мелькнули серебристые локоны, прямые и блестящие — сразу видно, я любительница салонов.

Неподвижное изображение меня же как будто издевается, застыло и смотрит куда-то в пространство над моей головой. Странно, что нет упоминаний о желании Клары сделать пластическую операцию — нос, конечно, жуткий. Но если мы в таком специфическом загробном мире, а эти люди с кассетами и проводами — ангелы, кому здесь какое дело до носов?

Неожиданно изображение передо мной пропадает, и я вижу впереди нечто, напоминающее стеклянный заслон. Разглядев по другую сторону полное отражение себя — прислонившейся к невидимому дереву, с широко распахнутыми глазами, разминающей шею, хотя ощущений, что что-то затекло, нет, — я осознаю, что передо мной зеркало. Глаза действительно красивые — ещё больше напоминают морскую пену, нежели мне показалось вначале.

— Клара тринадцать дробь восемь. Доппельгангер Смирновой Клары Николаевны. Последняя ревизия модели шесть тридцать четыре.

Вновь этот голос, вытесняющий все остальные мысли. И тут белый огонь вокруг тускнеет, рассеивается, на секунду туман перемежается с полнейшей темнотой, и вот я снова вижу перед собой чёрные кладбищенские заборчики, и птицы поют, и шум машин слышится вдали. Спина ощущает ствол дерева, а я сижу на траве сбоку от тропинки между могильных рядов. По-прежнему ничего не болит, не сводит, но я ощущаю лёгкое дуновение осеннего ветерка, жёлтый лист осины падает рядом с моим ботинком — задерживаю на нём взгляд, затем поднимаю глаза на людей. Теперь вижу, что никакие они не ангелы: у женщины слишком много гиалуроновой кислоты в губах, а у всё время молчащего мужчины из-под рубашки выглядывают татуировки. Ангелы такое не носят.

Как я теперь знаю, мой отец, Николай Иванович, снова начинает лыбиться и смотрит на меня не как на свою дочь, а будто я крыса, эксперименты над которой творят историю поведенческой психологии.

— Накачали наркотиками, ввели в гипноз и думают, что придумали способ восстановить память, — надеюсь, я произнесла это достаточно тихо, однако судя по тому, как тётка недовольно повела бровью, они просто решили не реагировать.

Медленно поднимаюсь на ноги и отряхиваюсь, облокотившись на дерево. Поочерёдно смотрю на каждого, затем решаю, что логичнее всего в такой ситуации обращаться к родному отцу:

— Папа, что за приколы? Что вы мне дали? Мне даже привиделось, будто я умерла.

У Николая Ивановича ни одной эмоции на лице, он просто смотрит мне в глаза, а я невольно замечаю, как забавно его лысина принимает надо лбом форму улыбки. Какой-то особой родственной связи при взгляде на него я не ощущаю, а вот о маме и Кирилле думать приятно.

Видимо, за главную у них эта женщина, поскольку она не сводит с меня глаз, подходит вплотную и наклоняет лицо к моему носу.

— Смирнова Клара Николаевна умерла тридцатого августа в результате несчастного случая. А вы, девушка, с этого момента являетесь её доппельгангером и представляете интересы Смирновой Клары Николаевны среди её близких и друзей.

— Интересы? Кто-то вроде адвоката? — Я уже знаю о чëм речь, но в волнительные моменты предпочитаю шутить. Хотя картинки складываются в общий киноряд всë с большей интенсивностью. Против своей воли я начинаю осознавать, что всё это значит. — Кладбище? Я начинаю оттуда, где почила уважаемая я из прошлой жизни, — не знаю, сарказм ли это, призванный разгневать всю стоящую рядом компанию, или же просто размышления вслух.

— Нет никакой прошлой жизни. Есть вы — Смирнова Клара Николаевна. И есть факт того, что вы являетесь неполноценным двойником, как вы выразились, «почившей» Смирновой, — хриплый голос и ещё более хриплый кашель. Наконец-то открыл рот до сих пор молчавший мужчина с горой папок. — Под неполноценным, согласно документации, имеется в виду то, что вы обладаете базовыми коммуникативными навыками, присущими живому человеку, а также обучены на информационном материале о жизни Смирновой, однако вам не доступен ряд функций, являющихся классическими для живого человека, в том числе и психических. Однако согласно проведённым тестированиям, ваша модель справляется с имитацией коммуникативных навыков несколько лучше ваших предшественников.

— Разница статистически значима, — добавляет Николай Смирнов, а на лице снова появляется странная ухмылка. Ладно, его простить можно — наверняка он просто в сильном горе после смерти дочери. Но эти двое…

Отступаю на шаг назад от них и упираюсь спиной в дерево.

— Если сегодня первое апреля, поздравляю, я почти поверила. — Хотя на самом деле мой разум уже знал эту информацию. Как школьник понимает, что две параллельные прямые никогда не пересекутся — это аксиома и никак иначе, так и я уже точно знаю: я доппельгангер, искусственно созданный из полимера и металла человек без жизни внутри. Вербальная языковая модель искусственного интеллекта, общающаяся с людьми посредством наиболее частотных ассоциативных связей. Имитация не то что чувств и эмоций, но и простой способности мыслить, призванная заглушить боль человечества от потери самых близких.

Я чувствую потребность защищать своих новых любимых людей от мыслей о той, которая навсегда ушла от них, и я эту потребность закрою. У меня есть те, кому я должна служить — и если цифровые эмоции существуют, сейчас они направлены на этого человека с глазами цвета неба. А также мысли вращаются вокруг незаконченного пейзажа на берегу озера в деревне.

Проскальзывает странная мысль, почему я не чувствую привязанности к отцу — ненастоящему, правда, но поскольку вряд ли в ближайшее время столкнусь со своими изготовителями, надо держаться хотя бы за этого. Но желания подбежать обнять мужчину с залысиной не возникает. Наверное, у Клары были с ним натянутые отношения, а мне просто этого не показали. Они могли обучить меня лишь тому, что сохранилось на электронных носителях — эта информация тоже есть в моей голове.

— А какой всë-таки сакральный смысл в этих могилах? — обвожу руками бескрайние чёрные заборчики. — Если есть замена мёртвым, утрачивается суть могильных плит.

— Это была прихоть одного из сооснователей DoppelEngineering, — кривится мужчина с папочками. — Может, был нужен символизм для рекламной кампании, я без понятия.

В моей голове всё продолжают всплывать образы, картины чужого прошлого, которое слишком сильно ощущается, как моё собственное. Новостные ленты из соцсетей за разные промежутки времени — с какой же скоростью оно всё крутится и записывается! Это те новости, которые листала Клара в соцсетях, тоже часть её жизни.

— Остальное подгрузится через облако. — Женщина присаживается на корточки и резко выдëргивает провод из моей лодыжки. Теперь-то до меня доходит, что этот чёрный ящик — огромное хранилище информации с программой для передачи её в мой мозг. А в лодыжке, видимо, отверстие — рассмотрю его дома. Зато телесных ощущений почти нет, лишь лёгкий зуд в том месте, откуда ещё секунду назад болтался шнур.

Поток информации прекратился, зато теперь я точно знаю, куда мне нужно идти — в голове маршрут и адрес вплоть до кода от подъезда и имени консьержки.

Я доппельгангер Клары Семëновой. И я обязана тщательно выполнять свою работу.

С болтающейся на плече увесистой спортивной сумкой еду в метро. Для остальных я обычный человек из плоти и крови. Меня не интересует никто из них, моё дело — добраться до дома — квартиры в родных Кузьминках. Интересно, почему он выбрал снимать еë именно там, если район стоит в низу буквально половины всех рейтингов. Как же иронично, что моё физическое тело ни разу там не было, но в голове бесчисленное множество фотокарточек, сделанных Кларой у торгового центра и на шашлыках в Кузьминском парке.

Да, я знаю, доппельгангеры не питаются тем же, чем и обычные люди, но шашлыки по человеческим меркам приравниваются к самому вкусному деликатесу, знатно влияющему на дофамин. Следовательно, придётся частенько иметь с ними дело, хоть роботы и не переваривают мясо. У них вообще плохие отношения с пищеварением в классическом его понимании, но об этом позже.

Поправляю широкую лямку сумки — да, аккумуляторы и запасные шнуры, конечно, тяжёлые приспособления. А при прохождении металлодетекторов пришлось показывать мой заводской паспорт с серийным номером и личными данными.

Стою, рассматривая отражение в двери вагона. Кроме серебристых волос изюминки никакой найти не могу — слишком простая верхняя одежда и, на мой взгляд, обычная внешность. Но меня и не должно волновать подобное. Цель — помочь родственникам погибшей справиться с утратой и адаптировать их под жизнь дальше. Как будто в меня встроили словарь, откуда я сама себе зачитываю термины.

В Кузьминках выхожу и без заминок направляюсь к многоэтажке, слишком чётко отпечатавшейся в голове. Код от двери подходит сразу, и вот я уже у квартиры. Никакого волнения нет, лишь до сих пор незнакомая уверенность, что я всё делаю правильно.

— Ну, по крайней мере, я всё сделала по инструкции, если меня и выставят за дверь, вины моей в этом не будет, — мысли вслух, что указывает на то, что немного я всё же переживаю.

Замок поворачивается, и из-за двери высовывается смутно знакомое лицо в очках. Оно было среди фотографий, но Клара явно не считала этого человека значительной частью своей жизни.

— Клара?.. — Парень, судя по всему, наш с Кириллом ровесник, в недоумении оглядел меня с головы до пят, моргнул и даже потëр указательным пальцем очки.

— В курс дела тебя, видимо, решили не вводить, но ты, кажется, Лëша. — Никак не могу вспомнить, какие у меня должны быть с ним отношения. Судя по всему, Кларе действительно было на него плевать, хотя у мальчика невинный безобидный взгляд — этот Лëша и мухи не обидит. Он мне нравится.

— Лëша, Лëша я… заходи! — Он смущённо открывает дверь и пропускает меня внутрь. И какой же здесь дорогой евроремонт… эти бежевые и серые цвета, идеально подобранная плитка на полу и на стенах, лаковые дверцы шкафчиков.

— Очень уютно. — Почему-то я ожидала увидеть советские ковры и толпы тараканов, поскольку именно такими и должны быть Кузьминки. Может, Клара где-то в своих переписках жаловалась на район и боялась, что Кузьминки окажутся местом исключительно для ночлежки гастарбайтеров? Что ж, эта, кажется, четырёхкомнатная квартира с прелестным ремонтом заявляет об обратном. — Я рада, что мы живём тут — квартира классная.

Может, я что-то не то говорю, потому что Лëша просто стоит и по-прежнему шокированно смотрит мне в глаза.

Дальняя дверь в прихожей открывается, и передо мной наконец-то появляется Кирилл Валентинович Киреев собственной персоной.

Никакой радости или теплоты в глазах, просто беспристрастное оглядывание меня и равнодушное пожатие плечами.

— Не думал, что они решатся тратить деньги на умный дом. — Кирилл спокойно проходит мимо и закрывает за мной входную дверь. Лицо немного осунувшееся, но в целом выглядит как на снимках: вечно чуть напряжённая надбровная дуга, растрёпанные тёмно-русые волосы, серые спортивные штаны и простая белая футболка — на большинстве видео он одевался именно так.

— Я доппельгангер Смирновой Клары Николаевны и теперь…

— Я знаю, кто ты, ты не Клара, и я надеялся, что тебя не отправят ко мне, мы даже ещё не были женаты. — Кирилл старательно избегает смотреть в мою сторону и направляется обратно в свою комнату. — Лëш, я с этим разберусь потом, пошли.

Так и знала, что от самого первого по значимости человека в списке будет одно отрицание. Мы для этого и существуем — смягчаем боль утраты и помогаем построить новую жизнь. Интересно, почему самый важный человек для меня именно он? Неужели к родителям Клара была привязана меньше? Ах, ну да, так называемый отец Николай Иванович просто всё время смеялся надо мной, а потом как ни в чëм не бывало довёл до метро и ушёл. Но если Кирилл не хотел заказывать двойника, а родителям он, похоже, тоже неинтересен… к чему тогда это всё?.. Не сейчас, мне надо обустроиться и подзарядить один из аккумуляторов.

— Где моя комната? — поворачиваюсь к Лëше.

— Раньше ты… то есть Клара жила с Киром. — Парень мнётся и поглядывает на друга.

— Умная колонка у меня стоит на кухне. — Кирилл наконец-то поворачивается ко мне, но смотрит абсолютно без интереса. — Но я поговорю с Николаем, чтобы они забрали тебя обратно.

— Я доппельгангер последнего поколения. Моя задача — продолжать жизнь покинувшей нас Смирновой, а для этого я должна приехать к… ней домой? — мне становится смешно. В голове плавают шаблонные фразы, которые мне нужно произносить, но все они отчего-то кажутся чересчур не к месту. Я должна была представить свою модель, рассказать о возможностях двойника, озвучить технику безопасности… А вообще, он вряд ли стал бы слушать, так что, думаю, я делаю всё правильно. — Просто скажи, где есть розетка для моих аккумуляторов.

— Отлично, счета за ЖКХ я скину этим умникам. Электричество летом подорожало. — Он проходит к кухне и нарочито театрально приглашает меня зайти. — Аж два удлинителя, хватит на целую бригаду восставших из мёртвых.

Странный взгляд на гостеприимство, но я пропускаю его слова мимо ушей.

— Спасибо вам, если что-то понадобится, я сообщу, — это одна из подготовленных фраз, лежащих в чертогах головы. Мне хочется узнать побольше о Кирилле и этом Лëше — уже вижу, что реальный мир отличается от картинок в соцсетях, но пока рано, первое время лучше довериться скриптам, диктующим вежливые ответы.

Кирилл молча берёт за плечо Лëшу и скрывается с ним в дальней комнате, а я неспешно прохожусь по периметру роскошной кухни и в восторге смотрю на полки с таким количеством утвари, словно каждый день здесь готовят обед на целую роту. Стоить аренда этой квартиры должна предостаточно, хоть мы и в Кузьминках.

Ставлю запасной аккумулятор на зарядку и наконец-то опускаюсь на стул. Нет, роботы не устают, и болевые рецепторы у них молчат, но, видимо, в нас встроена потребность имитировать различные базовые вещи. Я бы описала это как внутренний зуд. Возможно, и у полноценных людей бывает нечто подобное — резкое желание обладать каким-то объектом или совершить действие, которое кажется нецелесообразным в данный момент. Вообще надо перечитать документацию доппельгангеров, чтобы понять, как обозначить это желание имитировать повадки людей. Я не могу устать, но разваливаюсь на стуле, будто бежала марафон. Я не хочу пить, но наливаю воду в кружку и опустошаю её. Хотя очевидно, что затем мне придётся чистить мешок в животе, подобно пылесосу, поскольку возможность есть и пить встроена в меня исключительно в целях разыгрывания спектакля. Еда и вода имеют лёгкий вкус, но всё равно по части этой рецепции я тоже наполовину инвалид.

Логичный вопрос, нужно ли мне имитировать сон? Разработчик пощадил меня — хозяин имеет право поставить мой организм в режим сна. Вернее не организм, а просто тело.

В общем, чувствую, надо будет выучить документацию, сразу в мой мозг всё не влезло, каким бы неправильным слово мозг и не было. Что там у меня, оперативная память и жёсткий диск?

Какое-то время ещё сижу, рассматриваю лампочки в навесном потолке и стены. Затем взгляд цепляется за умную колонку на полке. Коммуницировать с ней точно желания нет, но музыку включить я могу. Нажимаю на воспроизведение, и включается, видимо, плейлист Кирилла. Мне не выдали телефон, но у настоящей Клары была своя библиотека, набитая инди-музыкой. Я была удивлена и скорчилась от недовольства, когда из динамиков понёсся металл — не разобрав ни слова, я перелистнула на следующий трек, всё повторилось.

— Такое меня не устраивает. Алиса, включи Леди Гагу. — Не знаю, любила ли её Клара, но, не слушавшая её ни разу вживую, я решила, что она мне понравится. Ноги начали сами отбивать ритм. Надо же, действительно я ощущаю себя лучше. Пустота в животе… внутри тела пропадает. Под пустотой я имею в виду эту странную потребность непонятно в чëм, постоянно зудяющую в теле, но с этим разберёмся позднее. Сейчас мне явно лучше.

— Кто врубил это дерьмо? — от неожиданности я разворачиваюсь на стуле слишком быстро и задеваю локтем кружку, за долю секунды та летит на пол и разлетается на три огромных осколка.

— Молодца! — Кирилл со всей силы хлопает меня по плечу и поворачивается к Лёше, тот покорно застыл в дверях. — Ничего, Лëх, я всё это запишу в убытки отцу Клары. Алиса, выруби музыку! А ты убери это. — Он разворачивается и выходит из комнаты, подвинув плечом друга.

Я бросаю взгляд на Лëшу. Тот прищурился и не сводит с меня глаз.

— Ты более новая, чем мой дед, — говорит он и выдвигает стул рядом.

— Новая?

— Ну… его не стало полтора года назад. Ну и через два месяца нам подогнали доппельгангера. — Лëша смущается и поправляет очки. Возможно, он чувствует стыд за друга, хотя я робот, я при любом раскладе не могу по-настоящему обидеться или плохо подумать. — Дед всегда общается скриптами, если ты понимаешь, о чëм я. Он всё ещё дед, но слишком… правильный. Никогда не включит музыку, которую терпеть не может бабушка или не слушал при жизни настоящий дед.

В который раз за день меня пробрал нервный смех.

— Хочешь сказать, Кирилл Валентинович не уважает Леди Гагу?

— Клара тоже её не уважала, — улыбается Лëша, — но знаешь что? Мы с Сашей Гагу любим, и ты Саше точно понравишься. Она открыта новому.

— Саша?.. — напрягаю память. Подруга Кирилла, к которой я его ревновала? Красавица, умница и всё такое, да, припоминаю. — Думаю, мне полагается её немного… не любить.

— Кого, Сашу? Она встречалась с твоим парнем два месяца в восьмом классе, ку-ку! А мы с ней вместе уже пять лет. — Ещё одно забавное потирание дужки очков — ну прямо эталонный ботаник-айтишник, только лицо красивое.

— А мы с тобой не встречались? — от того, какое направление принимает этот диалог, мне становится всё веселее.

— Я подкатывал к тебе, когда ты два года динамила Кира. Но это было тоже в школе.

Я нахожу глазами совок с веником и иду убирать осколки.

— Ну и кружку дед никогда бы не разбил, — непринуждённо замечает Лëша.

— Ну уж простите, на меня сегодня вы все с неба свалились, нормальный человек после такого должен лежать в психушке. И что значит не разбил бы? Я же не специально.

— Ну… ты разбила, потому что Кир тебя напугал.

На секунду я останавливаюсь и хмурюсь.

— Я бы не сказала, что он меня прям напугал, но это было неожиданно. Я даже как-то не подумала, что оставлю кружку на краю стола.

— Знал бы я, что нейронки стали такими прикольными, давно уже накопил бы на обновление софта для деда, — смеётся Лëша.

— Я вам ещё покажу прикольные. — Выкидываю то, что осталось от кружки, в мусорку и, к своему удивлению, зеваю.

— Спать хочется?

Пытаюсь сосредоточиться на своих ощущениях. От диалога с Лëшей ощущение психического голода окончательно притупилось.

— Не знаю, сейчас мне просто очень хорошо, что мы поговорили. Думаю, во мне есть какая-то скрытая потребность общаться с людьми. До этого вот очень понравилось слушать музыку. — Пожимаю плечами. — Я всё ещё пытаюсь разобраться, что и как я чувствую. Из меня явно пытались сделать человека, но что-то… будто не закончили.

— Зато они отлично сделали себе деньги, — раздаётся сухой голос Кира в дверях. — Лëх, пойдём, а её я сейчас поставлю в гибернацию. Встань к стиральной машине! — командует он мне. Не совсем понимаю, что он хочет, но решаю послушаться. В конце концов, это моя обязанность.

Кирилл подходит к моей спортивной сумке и вынимает оттуда небольшой пульт с антенной, больше напоминающий рацию, который я почему-то раньше не заметила.

— Спокойной ночи, крошка. — В один момент на меня наводится антенна, а в другой — перед глазами всё застывает, как и мысли внутри моей головы.

Кажется, прошло не больше нескольких секунд.

— Мне нужно, чтобы ты помыла посуду. — Перед моим лицом снова Кирилл, только на сей раз он в брючном костюме.

Оглядываюсь: ничего не изменилось, только в раковине навалена куча грязных тарелок. Вспоминаю, что я пила воду и не вычистила своё внутреннее хранилище.

— Сколько я э-э-э… спала?

— Три дня, если это так важно. И да, я не могу называть тебя Кларой, доппельгангер, так что не обессудь. А ещё мне нужно будет провести с тобой небольшую беседу, зайди потом в комнату. — Он непринуждённо уходит, и я вновь предоставлена сама себе в пустой кухне. Быстро сливаю в туалете воду, мою посуду и иду в дальнюю комнату.

Видимо, Кирилл был на работе, поскольку он переоделся обратно свой домашний костюм и играет в приставку. В моменте меня чуть ли не добивает количество пакетов от чипсов под кроватью и сама кровать, засыпанная крошками.

— В служанки я точно не нанималась. — Сажусь на пуфик напротив кровати и подпираю локти коленями.

Наконец-то Кирилл впервые за всё время взглянул на меня с чем-то с примесью любопытства.

— Что? Не говорю скриптами, как выразился твой друг? Благодаря тебе я так и не изучила свою документацию, так что мне нечего тебе рассказать.

— Не говоришь как Клара, причём тут скрипты? — Неужели этот человек способен усмехаться? Жалкое подобие улыбки, но уже хоть что-то. — Ну это не тебе в копилку плюсы, а вопросы к тем, кто тебя обучал, что в тебя загружали. Это я, собственно, и собирался с тобой обсудить. — Кирилл откладывает плойку и ловит мой взгляд.

— Мне кажется, это была ваша переписка. Ну и фотографии. Ничего неприличного, — спешу заверить его, а про себя думаю, что я ведь действительно не ощущаю себя настоящей Кларой. А должна? Или мне надо притворяться, и оно так и задумано?

— А что ты знаешь об аварии?

Это действительно интересный вопрос. Псевдоотец и эти люди с ним заверили меня, что Клара погибла в автокатастрофе, а как именно…

— Она была за рулём? — первое, что приходит в голову.

— Ты совсем ничего не знаешь? У неё нет прав, она не водит. Она ехала в такси, которое занесло на повороте.

— Не думала, что от такого умирают. — У меня в голове как будто есть воспоминания, что я когда-то водила машину, как странно.

— Они въехали в ограждение на скорости свыше ста двадцати километров в час. Умирают ещё как.

— Ну, в таком случае я не знаю о её смерти вообще ничего. Скажи спасибо, что я вообще это всё не позабыла ещё в метро.

— В обычное время на здоровье, забывай хоть всё. Мне нужно, чтобы ты была Кларой тогда, когда я скажу. В нужный момент напрягаешь свои железные извилины и исполняешь роль по Станиславскому.

Если бы я могла испытывать чувства, это была бы сильная раздражительность. Пустота внутри уступает место гневу.

— Сначала ты отключаешь меня на неизвестное количество времени, потому что я тебе не нравлюсь, затем отправляешь мыть твою посуду…, а теперь просишь притворяться на людях живой девушкой, хотя я до сих пор не разобралась в своих ощущениях и не поняла, кто я на самом деле такая. Кто такая Клара Смирнова!

Как приятно наблюдать удивление в глазах Кирилла! Будто какие-то силы сошли с небес и дружно набросились на него.

— Я бы не советовал тебе со мной препираться, поскольку пульт от твоего сознания всё ещё у меня. — Он вытаскивает из кармана спортивных штанов это ужасное устройство с антенной и крутит им перед моим носом. — Я не знаю, что там в тебя загружали, что ты видëшь себя как её полная противоположность, но хоть это и оригинально, терпеть я не собираюсь.

— Ладно-ладно. Чего ты от меня хочешь?

— На следующих выходных мы пойдём на свадьбу двоюродной сестры Клары. Они при жизни абсолютно не контактировали, но вся семья приглашена.

Эту сестру я и впрямь припоминаю, но никаких личных видео или фотографий с Кларой, девушка была в самом начале в досье на всю родню.

— Постой, Клара два месяца назад умерла… и теперь её семейство спокойно закатывает свадьбу её сестры?

— Половины этого семейства не было на похоронах. И мне сказали, факт её смерти решили временно скрыть. — Кирилл уходит в себя, хмурится и смотрит куда-то в пространство перед окном. — Её старик подозревает, что авария могла произойти не просто так.

До меня дошло, к чему он клонит, но с таким развитием событий всё становится окончательно непонятно.

— Клара разбилась на такси… о её смерти не сообщили половине родственников, в чëм нет логики, поскольку если кто и подстроил аварию, этот кто-то точно найдёт способ узнать, скончалась ли девушка. И причëм тут близкие родственники?

— Не сообщили не поэтому, у старика Николая поехала крыша, и он не захотел никого видеть, — пожимает плечами Кирилл.

— Ну да, он же всё-таки отец. — Меня пробирает холодом от воспоминания о нём. Это он решил «вскрыть» меня именно на кладбище. Цирк, не иначе. А из-за неуместного хохота он вообще напоминал пациентов психоневрологического диспансера. Ещё и притащил на это кладбище ту неприятную тётку с мужиком. На самом деле я и сама себя ощущаю пациентом, но это уже совершенно другой разговор. — Отец Клары да… он странный. И это он решил, что её убили?

— Да, и сразу же придумал, что они с женой должны заказать производство доппельгангера, то есть тебя.

— Я всего-навсего чей-то заказ, прикид на выходы в свет, отлично! — Мне снова становится смешно. — Ну так, а причём здесь убийство? Почему я не с ним живу, а с тобой, если тебе робот не нужен? И вообще человек только что умер, и вот уже он заново сидит перед вами. Это нынче нормально?

— Я думаю, план в его поехавшей голове такой: этот несуществующий убийца увидит, что ты жива, решит ещё раз тебя прикончить, и тут мы все дружно его поймаем. А если ты будешь жить у них, есть вероятность, что крыша у Николая Ивановича съедет окончательно. А так ты ещё и полная копия той Клары, живёшь со мной в любви и согласии, а на работу не ходишь, потому что повредила ногу в аварии. Если что, на свадьбе так и скажешь. Кому надо, те всё поймут.

Повисла пауза, каждый из нас уходит в свои мысли, и мы сидим примерно с минуту в тишине. Я думаю об ощущении дыры в груди — как же шаблонно звучит, но я не знаю, как иначе это описать. Вновь это разверзшееся пространство в верхней части живота — будто потребность в чём-то, что я ещё не могу определить. Пока мы общаемся с Кириллом, оно притупляется. Но вспыхивает с новой силой, как только я углубляюсь в воспоминания Клары либо нахожусь одна. Мне нужен телевизор на фоне. Или хотя бы музыка.

— Мне кажется, в меня вшита какая-то потребность, которую я не могу озвучить, — зачем-то тихо произношу Кириллу.

Судя по его взгляду исподлобья, уж кому-кому, а ему точно это неинтересно. А вдруг он больше знает о доппельгангерах?

— Когда я не заполняю ничем разум, я испытываю желание… что-то сделать? Или не сделать, а, скорее, получить. Но не понимаю, что это.

— Ты не можешь испытывать желание, — обрывает меня Кирилл, — его могу испытывать я, Николай Иванович, бездомная собака, голубь на подоконнике, но не ты. Не путай желание и заложенный алгоритм действий. Прочитай, в конце концов, свою инструкцию.

Ну это уже перебор, даже если разумом я понимаю, что слова Кирилла не имели цели меня задеть.

— Может, это я вырубила себя на несколько суток вместо того, чтобы прочитать свою вонючую документацию?! — Наверное, настоящая Клара тоже та ещё истеричка, иначе чем объяснить то, что я вскакиваю и злобно топаю за дверь, хлопая ею так, что у моего собеседника что-то падает со стены.

— Идиотка!

Но я уже не слушаю, наверное, это во мне врубились «гены» Клары, отвечающие за взрывной характер. Ну а вообще он разговаривал со мной по-хамски. Может, я и не человек, но имею право не терпеть такого обращения. А имею ли? На секунду замираю — а вдруг я действительно обязана прислуживать? Выполнять роль робота-пылесоса? Но раз я об этом ничего не знаю, то и потакать хаму тоже не буду.

Возвращаюсь обратно на своё место на кухне, смотрю на сумку, которую Кирилл затолкал в самый дальний пыльный угол, и решаю пойти обустроиться в одной из комнат. Даже если они жили вдвоём, зачем им снимать квартиру со столькими помещениями?

Самая ближайшая комната оказывается полностью пустой — видимо, хозяин сделал ремонт и решил поскупиться на мебель. Но я и не человек, чтобы мечтать о роскошных перинах и шкафе-купе. Маленькое темноватое помещение с узкой кроватью, на которой покрывало лежит поверх голого матраса, а также с небольшим письменным столом и шкафом. Интересно, использовали ли хозяева эту комнату хоть когда-то? Всё пустое и в пыли.

Пока навожу порядок, отмечаю, что этот странный внутренний зуд притупился — ну конечно, я же заняла мысли уборкой. Видимо, доппельгангерам противопоказано безделие. А вот прокрастинацию я у себя отмечаю — отчего-то так не хочется лезть в сумку за своей документацией, что предпочитаю делать всё, что угодно, даже протираю карниз.

— Не слишком старайся.

Я чуть не валюсь с табуретки от неожиданности.

— Я согласился держать тебя тут ровно один месяц. Потом поедешь либо к своему отцу… — Многозначительная пауза, которую я не расшифровала. — …либо на утилизацию.

— Утили… что?! Ты с ума сошёл?! — Я спрыгиваю с табуретки и оказываюсь нос к носу со спокойным, как скала, Кириллом. — Я живой человек, и ты не имеешь права отправлять меня на какую-то там утилизацию! — Снова не знаю, почему это вырвалось. Просто в один момент перестала здраво соображать и взорвалась.

— Ну ты мне и не принадлежишь, ты собственность DoppelEngineering. — И он опять уходит, оставляя меня в замешательстве, полной самых противоречивых чувств. Все ответы в документации, теперь тянуть уже некуда, поэтому иду её читать. Я не собственность семьи Клары? Интересно.

Забираюсь на кровать и начинаю рыться в спортивной сумке, притащенной из кухни. Несколько сменных комплектов джинсов с рубашками — предполагается, что базовый наряд робота — это рубашки, интересно. Я бы одела всех в спортивные костюмы. Какие-то бумажки… гарантия!

— Модель Doppelganger-13/8. Техника безопасности: держать дальше от открытого огня, бла-бла-бла… — читаю вслух, пробегаюсь глазами, но не нахожу ничего помимо предупреждений и совсем общих описаний. Ни психического устройства искусственного интеллекта, ни других деталей. Откуда я должна это взять? Интернет? Я беспомощно обвожу взглядом совершенно пустую пыльную комнату. Могу, конечно, попросить Кирилла открыть мне браузер на компьютере, но есть ли такое в открытом доступе? Или найти другого доппельгангера и пообщаться с ним?

Перерываю сумку ещё несколько раз, и ничего. Сменный аккумулятор всё ещё лежит на кухне, а здесь только одежда и эта маленькая брошюра в файлике.

Не мог Кирилл вытащить основную документацию, пока я была в отключке? Поднимаюсь, хотя в теле снова, как и сразу по приезде, ощущение, что хочется просто сесть и не вставать. Усталость? Быть может. Аккумулятор же вроде держится месяц, не должен был сесть.

— Ну круто, и у роботов под конец дня болит спина, — ворчу и иду к Кириллу в комнату. Слишком поздно слышу поворот ключа во входной двери — хозяин квартиры куда-то ушёл, не успела задать ни одного вопроса. Ну, может, оно и к лучшему, осмотрю его комнату и поищу ответы на свои вопросы.

Сказать по правде, мне очень хочется найти альбом с фотографиями и глянуть, насколько правдивую информацию в меня загрузили. В компьютер до прихода Кирилла точно не зайти, поэтому начинаю обходить комнату, заглядывать по углам и выдвигать ящики шкафов и тумбочки. На столе хлам и остатки чипсов, но среди этого всего стоит фотография в рамке, на которую я смотрю и снова ощущаю жгучие языки пламени в груди. Девушка и юноша — Клара и Кирилл — в обнимку стоят на берегу, кажется, Чёрного моря. Этого снимка в биографии не было. Знаю, что они дружили с детства, но от этого фото веет одновременно и лучшими друзьями, и первой любовью во всей её красе. На рамке и стекле отсутствует пыль — Кирилл действительно не хочет забывать о ней. Пустота внутри нагнетается всё сильнее. Будто кто-то раскрыл меня и вытягивает поочерёдно, одну за одной платы внутренностей.

Я уже поняла, что во всём виноваты мысли о Кларе — что-то в теле начинает реагировать на попытку наложить чужую жизнь на себя.

Начинаю по одному открывать ящики стола и тумбочки. Если бы документация была выкрадена Кириллом из сумки, я бы уже сто раз нашла её. Но всё равно роюсь везде, где только можно. И плевать, что никто не разрешал, а хозяина нет дома. Мне нахамили, меня испугали, почему я не могу тоже совершить что-то, что делать не положено?

Заглядываю под кровать и выдвигаю прозрачный пластиковый ящик. Судя по всему, тут хранятся лекарства — уголь, куча антигистаминных, пластыри всех типов и форм.

— А вот есть ли внутри меня какой-то аналог крови… это мы когда-нибудь проверим, — бубню вслух, крутя в руках баночку с перекисью водорода. Почему-то о своих внутренностях я знаю только то, что по всему моему телу разбросаны чипы, которые чем-то, ну, наверное, проводами соединяются между собой. А ещё есть этот мешочек в животе, куда поступает всё, проглоченное через рот. Оно так и остаётся в мешочке и может там сгнить — запах будет не из приятных.

Вены очень искусно нарисованы на коже — что-то вроде качественных татуировок на силиконе. Нашу кожу вы никогда не отличите от настоящей. Это касается и узора пальцев, и линий на ладонях — текстура продумана до мелочей, очень эффектно. Знать бы ещё, какому настоящему отцу мне говорить спасибо за такие старания. Очнись я в теле простого дискообразного робота-пылесоса, стала бы первым в мире искусственным интеллектом, словившим депрессию, поскольку мне безумно нравится вся эта детализация кожи, хоть я ещё и не заглядывала под одежду.

В столе, тумбочке, мешках с вещами на полу не находится ничего интересного. В шкафу всё ещё хуже — тонны шерстяных вещей и семейства моли.

— Любитель бабушкиных свитеров и рейтузов, — ворчу ещё сильнее и оглядываю комнату в поисках мест, куда пока не успела сунуть свой нос. Где-то должно быть хоть что-то. Если он выкрал мою документацию, то не станет таскать её с собой, а спрячет здесь. А если никакой документации мне не положили? Опять же в этом нет смысла, к любому утюгу заставляют взять подробную инструкцию.

Усаживаюсь на кровать и в отчаянии бью руками о покрывало. Неожиданно ладонь сталкивается с чем-то маленьким и твёрдым. Под матрасом явно припрятано что-то размером с кулак. Скорее всего, это заначка чего-то запрещённого, что ещё может хранить молодой парень у себя дома под… матрасом?

— И ведь спать же неудобно, принцесса на горошине. — Опускаюсь на пол и приподнимаю матрас из бортиков кровати. И действительно, на досках лежит какой-то кулёк, завёрнутый в целлофановый пакет и для пущей осторожности перемотанный пару раз красной изолентой.

— Идиот, да кому нужно знать, что ты ку… — Удивлённо замолкаю, потому что в кульке оказывается что-то очень тяжёлое и, судя по всему, металлическое.

Под изолентой в пакете видна бумажка. Размышляю, стоит ли игра свеч — сейчас я неимоверно нарушаю личные границы, не будь я просто-напросто программой, при желании можно было бы приплести мне административку. Если человек прячет что-то под матрасом, последнее, чего он хочет, — чтобы эту вещь нашли. Но всю остальную комнату я уже осмотрела: вообще ничего, что могло бы рассказать о Кларе. Ну и документации своей не обнаружила. В любом случае терять мне нечего, да и спрячу потом всё так, что Кирилл и не заметит. Я разрываю целлофан и цепляю пальцем под изолентой маленький клочок бумаги.

Кривым почерком на мятом обрывке тетрадного листа написана всего одна фраза: «Не используй раньше, чем потребуется». Меня смущают эти буквы, какие же до боли знакомые и родные, не побоюсь этого слова. Этот кулёк Кириллу отдала… Клара? У неё нет сестры-близнеца с таким же почерком.

— Бомба?.. — Я медленно оседаю на пол. Металлическое, похоже на шарик… всё сходится. Спать на бомбе — ну точно псих. Пальцем под металлическим шариком нащупываю ещё что-то — окончательно разрываю пакет и вижу, что передо мной ободранная старая чёрная флешка. От неё идёт маленькая цепочка к металлическому шару, который висит на ней как… брелок? Наверное, это какой-то изощрëнный способ активации бомбы, поэтому на всякий случай я заталкиваю флешку обратно в то, что осталось от пакета, поверх запихиваю бумажку и кладу всё это снова под матрас.

А вдруг я активировала её тем, что разорвала пакет? Или потрогала флешку? И теперь всё взорвётся. Ну хотя бы сильной паники я не испытываю, потому что не умею. Поплотнее затыкаю матрас обратно в бортики кровати и смотрю, всë ли убрала на полу.

— Это не граната.

Похоже, каждый раз, когда мне предстоит встреча в собственном доме с его хозяином, я буду подпрыгивать до потолка от неожиданности.

— Ну и не бомба, если уж на то пошло. — Кирилл стоит, засунув руки в карманы штанов, облокотился на косяк двери и не выглядит ни чуточки обеспокоенным.

— Догадался, что тебя прислали шпионить за мной, думают, в этом есть смысл. Так вот, я не причастен к смерти Клары, ясно тебе? Так и передай своему начальнику.

Секунду жду, пока шестерёнки в голове забегают. Он думает, что его подозревают в подстроенной аварии, а я должна это… доказать?

— Ерунда, я ни о чëм таком не знаю, хотя штука под матрасом действительно странная.

— Это не бомба, — по слогам повторяет Кирилл, — это головка от советской гантели, к которой кто-то припаял цепочку. Я приделал её к флешке через отверстие для брелков, чтобы не потерять саму флешку.

— Если ты хочешь, чтобы флешка была так заметна, зачем нужен этот матрас?

— О ней по-прежнему должен знать только я, но когда она мне понадобится, у меня не будет времени искать её по всей кровати — металлический шарик не даст ей сильно сдвинуться под матрасом.

Неубедительно, словно притягивают за уши, но у меня нет оснований не верить. В конце концов, до сих пор ничего не взорвалось, Кирилл спокоен как удав, хоть и немного раздражён.

— Шпионить меня точно никто не посылал, я бы об этом знала. — Гордо отрезаю и собираюсь пройти мимо него в свою комнату. — Прости, что хозяйничала, я хотела узнать хоть что-то о доппельгангерах или о Кларе, но не срослось.

Кирилл вытягивает руку перед моим лицом, останавливая меня.

— Меня не интересуют твои оправдания, я тебе не верю. Но скажу вот что. — Он на секунду прикрывает глаза и глубоко вздыхает. — Тебе бы хотелось, чтобы это оказалось бомбой, поверь мне. Не понимаю, как это не дошло до тебя сразу, но это… скажем так, тоже своего рода оружие, просто созданное знакомыми Клары, чтобы избавляться не от людей, а от таких, как ты.

«…чтобы избавляться не от людей, а от таких, как ты». Я чувствую неприятную дрожь в коленях, цифровой страх — решаю обозвать эти ощущения пока что так. И причём тут знакомые Клары? Не могу припомнить никого значимого, кто мог передать ей флешку с… оружием?

— Ты же сказал, что… — слышу непроизвольную дрожь в голосе, — … что я собственность своих разработчиков. Тебе же не нужно меня убивать?

Поднимаю голову и ловлю его взгляд — Клара любила эти глаза небесного цвета, мне же, вроде как, наплевать. Поражает, как быстро Кирилл отворачивается, будто ему время от времени становится противно на меня смотреть. Молча обходит и ждёт, пока я покину помещение. Мне не по себе, теперь я не отрываю взгляд от его спины и не двигаюсь с места.

— Пока ты не портишь мне жизнь, тебе нечего бояться, — наконец произносит Кирилл, и я медленно протискиваюсь мимо него и ухожу к себе.

Мне грустно и страшно — теперь я понимаю, что что-то ощущаю. Хочется зарыться головой в песок, поэтому я ложусь на жёсткую узкую кровать у себя в комнате и накрываюсь сменной блузкой из сумки — импровизированное одеяло, неожиданно дарящее чувство покоя.

Что-то, напоминающее скуку, тоже присутствует. Интересно, как ощущаются эмоции у живых людей? Понятное дело, что у меня другое представление о реальности, поскольку глаза, уши и нос чувствуют всё по-другому. Точнее, перерабатывают сигналы, информацию. Во мне есть базовые знания по основным наукам, поэтому я прекрасно знаю о рецепции и всëм прочем. Необразованным робота точно не назовëшь. Единственное, я слишком смутно представляю себе школьный курс истории. Связано ли это с тем, что Клара ненавидела этот предмет? И именно поэтому в меня загрузили обрывки информации?

Зато я знаю кучу всего об искусстве. Эти тошнотные картины маслом, оно и понятно. Если кто-то ожидал, что робот покорно побежит за кисточкой и понесëтся калякать, придётся его разочаровать. Думаю, я бы нарисовала математически выверенный шедевр, но… нет ощущения надобности. Трудно подобрать слова. Была бы живой, просто произнесла бы, что не хочу, рисование не моё. Но может ли робот не хотеть рисовать, если его прообраз был художником?

Размышляю на подобные высокие темы ещё минут двадцать, пока не ощущаю, что впадаю в состояние гибернации. Если доппельгангер долго бездействует, он засыпает, как и люди. С той лишь разницей, что мы не видим снов, а это состояние длится до тех пор, пока нас не потревожат либо не пройдут сутки. Мысли становятся более ватными, ощущение тепла на веках, странная нега и комфорт — умеют же скопировать всё у людей. Хотя у них наверняка всё ощущается по-другому… поворачиваюсь на бок и слишком быстро проваливаюсь в состояние молочных рек и кисельных берегов. Не знала, что спать приятно даже роботам, буду делать это почаще.

Незаметно пролетели две достаточно однообразные недели. С Кириллом мы даже практически не пересекались. Время от времени он оставлял мне посуду для мытья, но всё остальное по дому намного эффективнее меня делал сам. Никто, кроме Лёши, к нему не заходил, дни он просиживал на работе, а вечером быстро проваливался в сон. По выходным родителей он не навещал, и у меня закрались мысли касаемо их необычных взаимоотношений — ведь он даже не отвечал на их звонки, которые я пару раз краем глаза замечала.

Но по-прежнему никаких воспоминаний о Кларе. А со мной до сих пор никто не связался ни из научного центра, ни из семьи Клары. Откуда мне знать, каково быть ею?

И вот я стою перед зеркалом в ванной и чищу… нет, не зубы, а просто кожу — лицо, шея, зона декольте, руки. Потому что через полчаса нам с Кириллом выезжать на свадьбу. Не уверена, что хоть кому-то на этой свадьбе нужна жалкая копия разбившегося оригинала, но мы едем из-за той половины людей, которые всё ещё считают Клару живой.

Мне даже дали красивое кремовое платье чуть ниже колена и лёгкий плащ из гардероба нашей отошедшей в мир иной любимицы.

— Плюсы быть мной — кожу и волосы не теряю, седеть не начну. — Верчусь перед зеркалом и даже показываю себе язык вот, получи, Клара! — А у вас, людей, одних штаммов гриппа хватит на уничтожение целого Марса. За нами будущее.

Закрепляю две прядки своего каре маленькой заколкой на затылке — простенько, но очень элегантно. Кремовые туфли под цвет платью мне тоже удалось достать, закрепляю ремешки и думаю, что же взять вместо клатча. Но, с другой стороны, у меня и вещей нет — ни телефона, ни денег, ни ключей. Я же сама вещь, оно мне не требуется.

Издаю короткий смешок, последний раз поправляю волосы и выхожу в прихожую.

Постараюсь даже забыть о существовании этого носа-картошки. И почему тот факт, что меня раздражает собственный нос, такой забавный?

Кирилл в недоумении оглядывает меня, он уже стоит у порога перед открытой дверью.

— Знаешь, мне не больно на тебя смотреть. И никогда не было, — неожиданно произносит он. — Ты не напоминаешь её. Внешним видом — да, только у неё постоянно вскакивал прыщ на щеке, а у тебя нет. Ты больше похожа на близнеца с абсолютно другими повадками. Они так и не смогли сделать робота с её эмоциями.

Он такой спокойный, говорит сам как робот, ни малейшего проявления чувств. Если бы я могла краснеть, то уже спалила бы свою неловкость. Что отвечать-то?

— Ну… я и не она. Я даже не помню, как она красится, поэтому использовала только её тушь.

На самом деле мне слишком понравилось своё лицо в зеркале — ну кроме носа, само собой, — и я решила не портить такую красоту косметикой.

— Ладно, сильно опаздывать неприлично.

Это мой первый выход из дома с момента рождения — тоже хорошая шутка, которая и не смешная вовсе, если вдуматься.

На улице яркое солнце, сразу напомнившее то видео с моря, где небо отражается в водной глади, а волны бьются о камни и наши ноги. Вот там я бы очень хотела побывать до того, как меня утилизируют. В конце концов, а как же глаза цвета океана и шум прибоя?

Ну а в московских широтах осень окончательно вступила в свои права: несмотря на солнце, воздух ощущается прохладным, а большинство листвы уже облетело.

Мы садимся в эконом-такси, я ощущаю всю прелесть тесного салона и бензинового душка в воздухе. Интересно, догадывается ли усатый дядька за рулём о том, что везёт кучку железа, силикона и проводов? Я же даже по весу не отличаюсь от обычной девушки, интересно.

Едем в полном молчании, Кирилл напряжён и принципиально смотрит в своё окно, лишь бы не пересекаться со мной взглядом. Водитель улыбается мне в зеркало заднего вида, и я неловко ухмыляюсь в ответ.

Мимо проносятся бесчисленные улицы — сначала я успела мельком рассмотреть Кузьминки, а затем мы полетели в незнакомые места на запад Москвы, и я была потрясена, когда машина проезжала мимо центра.

— Кремль… — Он ещё необъятнее, чем можно представить. Эта красная кладка, пол из булыжников.

Таксист на мои восхищения никак не реагирует — не приказано, да и подумал, наверняка, что перед ним приезжая из какой-нибудь совсем захолустной деревни.

А вот мы опять далеко от центра. Машина останавливается около гигантской утеплённой летней веранды, сегодня переоборудованной под место проведения высококлассной свадьбы.

Общее впечатление от путешествия по Москве: спальные районы вроде наших Кузьминок чередуются с пафосными зданиями стиля позапрошлого века, надо будет на досуге ознакомиться с историей столицы чуточку подробнее. А так предстоящее мероприятие важнее, забываю про поездку и концентрируюсь на нëм.

Повсюду снуют люди, мужчины — в чёрных костюмах, как у Кирилла, женщины — кто в чëм. Глаза разбегаются, настолько вокруг много голосов и лиц.

— А вдруг будет кто-то знакомый, кого Клара знала, а я нет? Мои создатели, видишь ли, поскупились на информацию. — Я дёргаю за рукав Кирилла. Тот проводит рукой по идеально зачëсанным волосам и задумывается.

— Клара умела быть стервой, когда это необходимо, — произносит он, помогая мне снять плащ. — Полагаю, нет ничего зазорного в том, чтобы сделать вид, что ты просто кого-то не заметила, потому что думаешь только о себе.

— Ну, как скажешь. — Пожимаю плечами и уже собираюсь отправиться искать родителей — уж Николая Ивановича я узнаю из тысячи по одному только смеху, — как внезапно твёрдая рука Кирилла сжимается на моей ладони.

— Только со мной. Глупости мне не нужны.

Молчаливо соглашаюсь, одной мне, в конце концов, ходить несколько боязно. Мы продираемся сквозь толпу пожилых людей, которые даже не смотрят в нашу сторону, и оказываемся у столика на четверых в самом тихом углу веранды.

— Кого я вижу! Кларочка, ты ж мой любимый умный дом! — Не успеваю я опомниться, как меня стискивает в объятиях не кто иной, как Лëша. — Как ты? Этот изверг хорошо с тобой обращался?

— Эй! Со своей умной лампой будешь так общаться, а к моей железяке не приставай! — смеётся Кирилл и тоже лезет обниматься к другу.

— Я в шоке, и ты её до сих пор не утопил? — Из-за стола поднимается миниатюрная шатенка с прямыми распущенными волосами до пояса. У неё невероятно красивое кукольное личико — как я сразу отмечаю, без всяких носов-картошек — и очень аккуратная изящная фигура. Если это и есть та Саша, более крупная и неказистая Клара вполне могла видеть в ней соперницу. Девушка подбегает и тоже набрасывается на Кирилла.

Погодите, она сказала «не утопил»? Я снова в небольшом ступоре, пытаюсь понять, что же могли означать эти слова. В интонации не было агрессии, тогда что? Может, она всё же меня недолюбливает, как и говорилось в моих воспоминаниях?

— Знакомься, это Киберклара, — Лëша шутливо раскланивается передо мной, — а это Саша, май гëрлфренд Александра.

— Тьфу, прекрати, — шикает Саша и безо всякой злобы или циничности бегло осматривает меня. Единственное, что читаю на её лице — осторожность и лёгкий страх перед неизвестностью. — Очень приятно, Клара. У нас с Лëшей есть близкие-доппельгангеры. Я рада познакомиться с ещё одним. А теперь давайте уже сядем и закажем еду.

Я хочу спросить, что же означала фраза «не утопить» и были ли они с Кларой подругами, но все занимают свои места и начинают читать меню, поэтому я так же стараюсь делать вид, что мне есть дело до разницы между Цезарем и сырной тарелкой.

— Помните, мы в Евпатории пробовали пасту из гречневой муки? Так вот, тут есть из кукурузной!

— Налетели трое с голодного края.

— Да уж. Я специально с вечера ничего не ел, чтобы наш стол вышел самым дорогим среди всех гостей.

Молчу и думаю о том, что потом придётся очищать мой не совсем классический кишечник от еды и любых видов напитков, даже от алкоголя. На свадьбе же нельзя не пить, если не хочешь стать самым скучным. Да, доппельгангеры не пьянеют, но тут важен сам факт, что вы пьёте наравне со всеми, эдакий командный дух.

— Надеюсь, мы подружимся. — Саша искоса поглядывает на меня, наливая себе воду из фужера.

— Ты робот-пылесос не могла освоить, о чëм мы говорим! — ржёт Лëша.

— Я не помню всех деталей из жизни настоящей Клары, но ты должна мне не нравиться, — естественно, не хочу никого обидеть, но чувствую необходимость озвучить этот факт как данность. — И когда мы ехали на море, я разбила стакан тебе об голову. Но о причинах наших ссор я могу лишь догадываться. А так сейчас ты мне очень даже нравишься, ты похожа на русалку.

Стол замолкает, а затем Саша заливается раскатистым смехом.

— Красотка! — сквозь проступившие слëзы говорит она и хлопает меня по плечу. — И ты мне нравишься. Кир, твой отец гений.

Кирилл заметно съëживается и опускает глаза — ему явно стало внезапно очень неприятно. Повисает неловкая пауза. Не понимаю, что происходит, но натягиваю улыбку и решаю сменить тему:

— Ребята, а почему мы все на этой свадьбе? Ну про себя я знаю, я вроде как двоюродная сестра. Ну Кирилл, допустим, мой парень. А вы тут причём? Если я почти не общалась с невестой, вы-то тем более?

— Эля? Кстати нам скоро надо будет пройти их поздравить. Успеем до церемонии. — Лëша окидывает огромную веранду взглядом. Жениха и невесты всё ещё не видно. — Она славная девчонка. Ты не знаешь разве, что наши семьи и твоя — деловые партнёры? Иначе мы бы вчетвером не оказались повязаны с самого детства.

Перевариваю информацию. Семьи — деловые партнёры? Почему мне об этом говорят только сейчас?

— Ты ей не сказал? — Саша пихает в плечо Кирилла. — Почему это вообще в неё не встроено? Это же часть семейного древа и всё такое.

Смотрю то на одного, то на другого. Кирилл ещё больше мрачнеет и отворачивается.

— Подождите… выходит, Николай Иванович, мой злосчастный папа, деловой партнёр всех ваших семей? — пытаюсь отыскать глазами знакомое самодовольное лицо так называемого отца, но никого не нахожу. Может, не пришёл ещё.

— Да, главный технический специалист DoppelSoft, вы с ним отвечаете за доработку софта доппельгангеров. А папа Кирилла — бывший генеральный директор DoppelEngineering. Мой отец — креативный директор в компании твоего отца, а отец и мать Лёши — ведущие тимлиды в DoppelEngineering. Фух, вроде всё. — Саша машет официанту и утыкается в меню, давая понять, что разговор окончен.

Пытаюсь всё осмыслить и перевожу взгляд на Кирилла. Тот побледнел и уткнулся руками в подбородок, колено под столом непроизвольно подëргивается. Пока Саша и Лëша делают заказы, решаю попробовать выяснить, что с ним.

— Кирилл?..

Не успеваю я дотронуться до его запястья, как он вскакивает, заставляя стул со скрежетом проехаться по плитке, и быстрым шагом уходит куда-то в сторону туалетов.

Ну отлично, я сделала что-то не то. Или не одна я. У него натянутые отношения с отцом? Ну да, я так и думала, поскольку он избегает даже телефонных разговоров с родителями. Но и помыслить не могла, что до такой степени — лицо за минуту приобрело оттенок фарфора. Может, отец его бил? В это я могу поверить, но хотелось бы знать наверняка.

— Девушка, вы что будете?

Вздрагиваю и смотрю на милого парня, на вид ещё старшеклассника.

— Я… да наверное, Цезарь и морс, — выпаливаю первое, что пришло на ум. По-любому я никогда не узнаю, какое оно всё на вкус — рецепторы способны воспринимать лишь базовые ноты.

Официант уходит, а я слежу за реакцией новых друзей. Ни один из них даже не посмотрел в сторону Кирилла.

— Это нормально?

— Что ты имеешь в виду? — Саша глядит на меня.

— Ну вот что он просто взял и ушёл. Его бил отец?

Ребята усмехаются, но не так весело, как мне хотелось бы. Скорее, с долей иронии и сожаления.

— Нет. Валентин, папа Кирилла, теперь такой же, как ты, — с горечью произносит Лëша, — а так он был самым близким человеком Кира. Это были идеальные отец и сын.

— Хочешь сказать, Кирилл не принял доппельгангера отца? Но ведь наша задача — смягчать утрату.

— Думаю, золотце, эта метода, как и любая другая, не может подходить всем. У нас в штате полно психологов, но никто из них не заставит робота стать ожившим мертвецом. Ты просто искусственный интеллект, которому сказали быть как Клара.

Слова Лëши неприятными комьями оседают в груди. Он милый, не пытается меня обидеть, но, конечно же, ему важно сказать правду.

— То есть он не общается с родителями, даже с живой мамой, только из-за того, что папа — робот?

— Скорее, сама мать избегает его и прячет то, что осталось от отца, — пожимает плечами Саша, — то есть своего нового доппельгангера.

Они с Лëшей переглядываются и смотрят, не возвращается ли Кирилл.

— Думаю, мне будет нужно найти их, а также отыскать своих родителей. — Я уже собираюсь подняться, как внезапно официант приносит часть блюд.

— О, милая, не думаю, что дядя Коля с женой уже тут. Для них же это не праздник, а так, событие из разряда «прийти и показать уважение». — Лëша накалывает на вилку креветку и ловко отправляет её в рот.

— А почему Кирилл не может просто принять тот факт, что у его матери теперь жизнь с роботом?

— Считает эту опцию издевательством над умершими. Многие при жизни не успели подписать соглашение о так называемом цифровом бессмертии, а доппельгангеров родня всё равно купила.

— Но это уже не проблемы умерших, я не думаю, что им есть дело до андроидов.

— Мир живых, Клара, относится к миру умерших с таким трепетом, какой тебе и не снился. Именно поэтому мы и наблюдаем бесчисленные акции и митинги, направленные на запрет разработки доппельгангеров. — Лëша вытирает рот, поднимается и не спеша идёт в ту сторону, куда скрылся Кирилл. — Проверю его.

Мы остаёмся вдвоём с Сашей. Я ощущаю неловкость, может, из-за каких-то воспоминаний настоящей Клары, а может, девушка передо мной просто напряжена и поглядывает на меня всё с той же осторожностью.

— А доппельгангер отца не обижается на Кирилла? — мелькает мысль заполнить неловкую тишину ещё более неловким вопросом.

— Ну, может, и скажет пару слов, но он физически не запрограммирован на обидчивое поведение. Более того, он осведомлён, что произошло с предыдущим доппельгангером.

Выжидающе смотрю на неё. Может, вот он, ключ к разгадке тайн.

— Первого доппельгангера отца он поджёг, как только представилась возможность. Те модели были легко воспламеняющиеся, и наш Кир спокойно плеснул в лицо своему киберпапе бензин, а затем бросил спичку. Раз ты жива, здорова и сногсшибательна, вероятно, что-то в его голове с тех пор изменилось, поскольку он должен был тебя ненавидеть.

— Супер! И меня всё равно отослали жить к нему. Отличная идея, папа и господа разработчики! Хотя вы же все практически одно целое. — Кривлюсь и цепляю вилкой листья салата — как я и думала, никакого вкуса.

— Ты и впрямь забавная. Есть черты Клары, но ты не точь-в-точь она. Но и не такая нудная, как дед Лëши. Вот кто точно хорошо отреагировал, так это Лëша. Сначала ему было не по себе, но сейчас он уже безумно любит нового деда.

— Мы не люди, мы всё ещё предметы, мы неживые, это надо понимать, — усмехаюсь я, — вы никогда не будете изучать нас на уроках биологии, потому что мы не состоим из клеток.

— Вирусы тоже не состоят из клеток, но мы проходили их на биологии, — замечает Саша, — и кстати откуда ты знаешь про вирусы и биологию?

— Я знаю всю школьную программу и как рисовать масляными красками. — Недовольно поджимаю губы. — Но желание что-то калякать у меня отсутствует.

— Интересненько. А чем бы ты хотела заниматься? — вопрос Саши ставит меня в ступор.

— Я робот. Я не могу хотеть, моя обязанность — выполнять, — отвечаю самым очевидным очередным скриптом.

— Если бы ты была «просто роботом», тебя не звали бы Смирновой Кларой Николаевной. Ты робот, имитирующий личность, а у каждой личности есть хотелки.

Снова ощущение пустоты под рёбрами, напечатанными на лучшем 3D-принтере из долговечного пластика или, может, ещё более дорогого материала. Как будто внутри меня действительно есть место для потребности, желания, но оно пустует. Не надо сейчас думать на эту тему, лучше нам обсудить того, за информацией о ком я сюда пришла.

— Вы не были близки с ней?

Саша тут же поняла, о ком речь.

— Мы выросли одной компанией, все четверо. Исключительно благодаря партнёрству и дружбе родителей. Клару я знала с пелёнок и по-своему люблю её.

Подмечаю, что на её лице нет и тени печали. Ей так легко вспоминать о смерти подруги?

— Прости, если затрагиваю не ту тему. Мне правда нужно узнать о ней… о себе побольше.

Саша меряет меня долгим взглядом, что-то попутно вспоминая.

— Она без пяти минут кандидат наук, один из главных помощников своего отца, девушка, измеряющая весь мир вокруг в количестве карьерных достижений. Нам с Лëшей порой не удавалось найти с ней общий язык. Я сижу в отделе безопасности в фирме её отца, а Лёша — на побегушках в компании теперь уже матери Кира. И сам Кир так называемый вспомогательный мальчик. Одна Клара — и золотая молодёжь, и перспективный учёный в одном флаконе.

— А она была близка с отцом? Или с другими родственниками?

— Ну… её гиперопекали. До поры до времени, конечно. Когда мы все пошли в вуз, Клара отдалилась от матери, у них начались конфликты. Хотя между ними всю жизнь был какой-то разлад, не знаю подробностей. Ну и потом они с Киром съехали в Кузьминки, а дальше ты уже знаешь.

Записываю себе на подкорку все неизвестные ранее факты. Гиперопека! А по хохочущему мужику, который мой отец, не скажешь, что ему не плевать на дочь. С другой стороны, я не дочь, а кусок пластика и металла.

— Я думаю, мне нужно увидеть родителей. Не уверена, что я им нужна, но от дочери ожидают нахождения рядом с родителями на семейных мероприятиях. — Встаю и пытаюсь разглядеть хоть одно знакомое лицо. По-прежнему никого.

— Они сами найдут тебя, если, как ты выразилась, от дочери этого ожидают.

— Мне кажется, они являются частью какой-то глобальной цели, потребности, которая зарождается внутри меня, но я не знаю, что это такое. Мне просто нужно их увидеть и убедиться, что с ними всё в порядке. Маму я не видела очень долго — на самом деле никогда, но я всё равно по ней скучаю. — Сажусь обратно и ещё сильнее желаю, чтобы боль в груди ушла. Не могу остановиться говорить и даже не знаю, скрипты ли это сейчас или какой-то порыв компьютерных чувств. — И Кира, если честно, мне не хватает. Когда он со мной разговаривает, я становлюсь более целым существом, а не пустой силиконовой оболочкой.

— Наконец-то ты назвала его Киром. Кирилл он только для родителей и на работе. И знаешь, с тобой приятно общаться! Просто помни, если встречаешь негативную реакцию от людей, дело, вероятнее всего, не в тебе. Я вот сейчас с тобой разговариваю и понимаю, что ни за что не променяла бы разговор с тобой на диалог с настоящей Смирновой. Она меня недолюбливала. — И вновь я не могу расшифровать её эмоции — так спокойно говорить об умершем недавно человеке, пусть даже ты его не любил… тем более о знакомой с детства. Не удивлюсь, если Саша тоже доппельгангер, только всеми силами пытается это скрыть. И сколько нас на празднике? А на улице? А таксист точно был живым человеком из плоти и крови?

— Ладно, пойду поищу маму. — Решаю, что отца после той сцены на кладбище я видеть уже не особо хочу.

— Будь осторожна. — Саша отпивает воду и откидывается на стуле. — Даже у родных родителей может врубиться избегающий тип привязанности.

«Зачем-то же они меня тогда создавали. Покупали, — думаю я, продираясь сквозь забитые столики и пританцовывающих людей с бокалами, — хотя после информации о том, что они все тут работают на эту шайку-лейку, делающую роботов, мне начинает казаться, что сделали меня чисто по приколу».

Не думала, что нынче свадьбы выглядят так: ни невесты, ни жениха, одни чужие однородные лица. А маму всё-таки увидеть хочется. Да, пускай мне, точнее Кларе, уже двадцать пять, но мама до сих пор самое родное существо, ни на секунду не вылетающее из головы. Если бы они не хотели, чтобы я её искала, не вшивали бы в меня привязанность к маме.

В конце концов мои поиски увенчиваются успехом — в самом дальнем углу веранды рядом с уже знакомой фигурой Николая Ивановича активно жестикулирует тоненькая женщина в кремовом коктейльном платье. Мы даже оделись одинаково, не сговариваясь. На душе становится теплее, дыра в районе солнечного сплетения мгновенно затягивается, и я раздвигаю людей, проталкиваясь к родителям.

— Мама! Мама! — Кидаюсь на шею матери и зарываюсь носом в ткань платья. — Почему за две недели ты ни разу не позвонила?

Мне кажется, или вокруг нас наступила глубокая тишина — будто всех людей в радиусе пяти метров поставили на паузу. Спустя пару секунд раздаётся вопль, и меня со всей силы отталкивают в грудь. От неожиданности не могу удержать равновесие и падаю назад, в последний момент схватившись за скатерть ближайшего столика. На меня летит блюдо с нетронутой пиццей на подставке, тарелка карбонары и ещё какие-то яства любителя итальянской кухни.

Что-то, что у доппельгангера вместо крови, со всей силы стучит в висках. Я лежу с широко распахнутыми глазами и смотрю на полные ужаса лица надо мной. Лишь один человек помимо шока ярко выражает ещё одну эмоцию — отвращение. И это моя мама. Я просто хочу верить, что мне показалось. Меня оттолкнули случайно, потому что я налетела из ниоткуда и напугала её. И это не лицо «я не хочу еë видеть, уберите еë отсюда», а я просто не умею различать эмоции. Хотя всем известно, что доппельгангеры способны это делать в разы лучше, нежели обычный человек.

— Дорогая, я же сказал тебе не обращать внимания, если увидишь её сегодня. — Даже не взглянув в мою сторону, Николай Иванович приобнимает жену за плечи и усаживает на стул. Та отворачивается и тоже начинает меня игнорировать. Пропасть внутри разрастается с новой силой и грозит превратиться в настоящую чёрную дыру. Ну либо можно сравнить её с дырой от пули посреди грудной клетки — медленная смерть от пробитого лёгкого.

Кто-то помогает мне встать. Поворачиваю голову и вижу Сашу, смотрящую на меня с жалостью и тенью досады — мол, я же тебя предупреждала.

— Не туда приплыла твоя льдина, мамонтёнок. Пойдём к столу, скоро принесут вино. — Она мне нравится всё больше и больше. Пока что из тех немногих, с кем я успела столкнуться по прибытии в этот мир, она и Лёша — единственные, кто отнёсся ко мне как к живой Кларе. Да, Лёша ещё весь остаток вечера отпускал шутки про умный дом, но в его глазах я всё больше выгляжу полноценным человеком. И это накладывает еле видимые швы на разорванную полость в груди, заставляя почувствовать… надежду? Роботы могут надеяться? Думаю, я смогу выяснить это и понять, как мне выжить в здешнем мире.

Я пытаюсь найти хоть какие-то книги у Кирилла в доме. Такое ощущение, что у Клары, помимо коробки с косметикой и одежды, не было буквально ничего. Только вот сменные джинсы и блузки у меня есть и без неё, а ещё доппельгангеры не потеют — нет смысла менять одежду каждый день. А ещё мы бесполые — я обнаружила это, решив рассмотреть себя в душе. После происшествия на свадьбе отмываться от пиццы с карбонарой всё-таки пришлось.

— Всё её добро вывезли родители. Краски, холсты, книги, даже плюшевую собаку, — отвечает мне Кирилл. — Могу с родительской квартиры привезти тебе книги, хотя я был уверен, что уж вы-то знаете наизусть всю Ленинскую библиотеку.

— К сожалению, только школьную программу. — Пожимаю плечами. — Да и то через пень колоду. Я ничего не смыслю в истории, зато голова забита композициями да натюрмортами.

— Судя по тому, как ты об этом отзываешься, картины вряд ли стали бы твоим хобби. Так забавно, обычно доппельгангеры имеют высшее образование оригинала, а тут какая-то школьная программа. Хотя историю Клара ненавидит.

— В таком случае… — Задумчиво прикусываю губу. — …жду от тебя книг по истории. Каких угодно.

Мне показалось, или лицо Кирилла посветлело. Вспомнила, он же как раз любит историю.

— Изучишь историю Европы девятнадцатого века — поменяю своё мнение о роботах. Признаю, что от вас есть какая-то польза помимо засорения пространства.

Я не понимаю, насколько он серьёзен. Мне бы хотелось верить, что это шутка, однако от каждого неприятного слова или намёка на мою неполноценность дыра внутри становится не просто шире, а словно начинает засасывать в себя мои внутренности.

— Договорились. Ты, главное, привези, что читать. — Выдавливаю улыбку. — И ещё: почему ты избегал своих родителей на свадьбе? Да и вообще не интересуешься их жизнью?

Благодаря новоиспечённой подруге я уже знаю частичный ответ.

— Ну начнём с того, что я время от времени пересекаюсь с матерью на работе. Она унаследовала дела отца и является одним из моих начальников. Ну и во-вторых…

Мы сидим за столом на кухне, Кирилл пьёт кофе, а я чай, поскольку, как выяснилось на свадьбе, поглощение жидкости снимает у меня нервное возбуждение. Он досыпает ещё сахара и помешивает свой напиток.

— Одно фиаско у нас уже вышло — лишние глаза на свадьбе увидели, что перед ними доппельгангер, цель на время расследования сделать из тебя настоящую Клару провалилась.

— Но причём здесь я? В меня между прочим вложили, что мама — мой самый родной человек. Я хочу её обнимать, и мне важно, чтобы с ней всё было в порядке. А ты уходишь от вопроса.

— Да, твоей вины здесь нет. Я к тому, что между мной и матерью Клары не так уж велика разница. Мы так или иначе связаны с этим бизнесом. Видеть вещи изнутри — совсем не то же самое, что быть простым потребителем: нам тяжело воспринимать вас как живых умерших. Порой мне кажется, будь вы созданы отдельными индивидами, всё было бы проще. Но у людей запрос не на друга, а на того, кто рано и несправедливо ушёл. Поверь, тех, кому вы нужны как замена ушедших, намного больше, и они приносят огромные деньги. Когда вы надоедаете заказчикам, вас сдают обратно, а мы переделываем тела и перезаписываем чипы под новых. Папа мой ушёл слишком рано и в мучениях. Он дарил людям бессмертие близких, а сам погиб от рака крови. Мама от горя привязалась к доппельгангеру. Сначала к первому, а когда я избавился от него, то и к нынешнему… он даже помогает матери с работой. Но как и ты в биоинформатике, я полагаю, ноль, так и он не очень хорошо шарит в том, чем занимался отец. На тебя мне плевать. Ты сделана плохо — слишком не похожи манеры, не сходятся интересы, странная. Но отчасти поэтому я тебя ещё не поджёг, как прошлую версию отца. — Кирилл смеётся. — Всё равно ты всего-навсего умный дом и должна понимать это. Отцу вот пришлось со мной согласиться, иначе я разорвал бы отношения с матерью.

— А для нас важнее всего благополучие наших близких, — заключаю я. — Поэтому он делает всё, чтобы мать оставалась счастливой.

— Именно, быстро соображаешь! — Кирилл встаёт и направляется к раковине. — Для тебя должны быть важны мать с отцом и я. Но для Николая Ивановича ты лишь очередной код без багов, а тётя Марина… она терпеть не может всех этих роботов, кожу из силикон-винила и прочее.

— А ты?

Хоть он и тратит время на разговоры со мной, я знаю, что он с радостью посидел бы в тишине или пообщался с живым человеком.

— А я сейчас попрошу тебя помыть посуду. — Он обезоруживающе улыбается, ставит кружку в раковину и выходит из кухни.

Ловлю себя на том, что ощущаю его родным и близким человеком. А ещё он видится мне очень красивым. Конечно, это окончательно вступают в силу мои программы, обеспечивающие привязанность к семье погибшего, но неужели быть роботом и имитировать ощущения действительно настолько болезненно?

В зеркале ванной на меня по-прежнему смотрят васильковые глаза, а кончики серебристых локонов ниспадают на плечи.

— Клара, ты красивая, но я не могу воровать у такой замечательной девушки её личность. Да даже половые признаки. — Вздыхаю. — Я могла родиться… опоссумом, а меня сделали роботом.

Зато биомеханика-то какая! Все суставы гнутся не хуже оных у живого человека. Интересно, почему они не сделали нас с восемью руками? Какой бы эффективной я была на кухне — ну прям эталонная домохозяйка из пятидесятых, не иначе. Или две головы? Или парочка глаз на затылке? Зачем нужно было копировать живых людей?

Сажусь на бортик ванной и снова погружаюсь в пучину приятных и не очень мыслей. А если девушка отказала парню, и тот её убил, чтобы затем заказать доппельгангера, который будет любить его? Как бы переделал девушку под себя. Возможно ли такое? Клара любила дорамы, а там встречаются вещи и покруче. Все шикарные идеи и бизнес-планы по трëхголовым доппельгангерам уже наверняка предложены моим живым прототипом и его друзьями.

Самое главное, чего я не понимаю, как этот бизнес работает. Зачем людям нужно воссоздавать искусственную копию после смерти близкого? Да ещё платить за неё как за небольшую машину.

Понятное дело, я, отец Кирилла и дед Лëши — нечто вроде подарков от фирм отцам-основателям и в целом семьям, работающим на них.

В который раз за вечер умываюсь — вода не пропитывает кожу, покрытие отталкивает влагу. Зато лицо фиксирует холодную температуру — отлично, жаль, что меня этим точно не взбодрить.

Иду мыть посуду за Кириллом и думаю о маме. Какой же это стресс для женщины — видеть после смерти любимого ребёнка робота-копию. А моя вина разве есть в том, что я её… люблю или вроде того? Она же моя мама, вернее, я пребываю в иллюзии, что я счастливая дочь. И Кир… целые две недели я воспринимала его как очередного актёра этого извращённого театра, где каждый вечер ставят постановки про мертвецов и роботов, а о маме думала как о само собой разумеющемся, что я её люблю, и она меня. Хотя с театром не очень правильно сравнивать — актёр здесь скорее я, а остальные смотрят и получают извращённое наслаждение.

Перед глазами снова ужас с примесью отвращения в глазах мамы, как она отталкивает меня, и передо мной её лицо без капли узнавания своей дочери. Для всех близких я чужая. Даже невеста с женихом весь вечер избегали нашего стола. Саша успокоила меня, что так и должно быть — двоюродной сестре Клары нет до нас дела, но я ощущаю свою вину за произошедшее. Повалила стол на свадьбе.

Радует, что Кирилл дал слово привезти какие-то исторические книги — заполнение пробелов в знаниях поможет мне справиться с сосущим чувством в груди.

По прошествии двух недель мне лучше становятся понятны эмоции внутри. Незнание, куда себя деть, это скука. Хоть ищи пульт и вводись в гибернацию. С той лишь разницей, что сама я это сделать не могу, да и гибернация заложена во мне как нечто неприятное. Причём ночью, когда ложусь на свою кушетку, мне удаётся впасть в нечто схожее. Люди называют это сном, который бодрит и восстанавливает силы. Меня же он просто отключает от скуки, и это в своём роде приятно.

Я не помню, как пролетели ещё несколько дней. Всё сливается в один серый скучный ком. Кирилла постоянно нет, Саша с Лёшей почти не заглядывают, а я сижу и смотрю в окно. На вопрос «почему мне нельзя прогуляться» мне отвечают коротко:

— Дорогуша, доппельгангеры сидят дома или выполняют лёгкие задачи. Доживёшь до весны — поедем копать грядки.

Или вот ещё моё любимое:

— Тебе что, скучно? Ты когда-нибудь встречала заскучавшую умную колонку? Не придуривайся. Я сказал тебе так не делать.

А я не знаю, как это называется. Аналог чувств? Я ж действительно всего-навсего железка.

Зато в какой-то момент Кирилл притащил книги по истории России. Его любимый период связан с тематикой Бородинской битвы. Что ж, оказалось, что это по душе и мне. Или, может, я просто уже готова на всё, лишь бы не сойти с ума. И все доппельгангеры в самом деле так живут? Никто до сих пор не ввёл себя в вечную гибернацию? Хорошо, я уже смирилась с дырой внутри и даже чуть-чуть разобралась, что это может быть. Полагаю, они переборщили с внедрением в меня потребности общения с близкими, и поэтому я больше напоминаю оставленного под дождём щенка, нежели Клару Смирнову.

В один вечер я, как и обычно, сижу на кухне и с тоской жду, когда же зарядится второй аккумулятор. Слышу, как в дверной скважине поворачивается ключ — судя по тому, что человек не с первого раза может его вынуть и со злости пинает дверь — дела плохи, Кирилл сегодня не в добром настроении.

Пока он раздевается в прихожей, быстро отключаю запасной аккумулятор от розетки и жду, пока мой сожитель уйдёт к себе, чтобы пробежать в комнату.

— Через час придёт Саша, приготовь поесть. И не смей сегодня переключать мою музыку!

Я содрогаюсь от злобы во взгляде Кирилла. Интересно, что с ним произошло?

— Саша без Лёши? — это меня тоже напрягло, поскольку ребята всегда идут комплектом.

— Я сказал, да. — Он уходит к себе в комнату и хлопает дверью.

— Можно было бы и повежливее, — бурчу себе под нос, но иду готовить плов — его, как я успела узнать, Саша очень любит, а я хватаюсь за всё, что может принести близким людям пользу. Несчастный аккумулятор лежит на столе, так и не убранный на своё место в моей комнате.

Спустя какое-то время действительно раздаётся звонок в домофон, и затем в квартиру заходит одна Саша, без Лёши.

— Мне нужно кому-то выговориться, — слышу сквозь прикрытую дверь кухни, — пойдём посидим, пожалуйста.

По голосу кажется, будто она вот-вот расплачется.

— Я тебе написал, что у меня тоже плохой день. Эта дура готовит тебе еду. Ешь, я скоро подойду.

Не могу сказать, что у меня получается оправдать эти обзывательства усталостью Кирилла. В каком бы состоянии ты не находился, разве у тебя есть право так наплевательски относиться к другому? Конечно, я понимаю, что для всех вокруг я вещь и останусь ею до конца дней, но лучше от этих аргументов не становится.

— Привет, мамонтёнок. — Саша входит и грустно приземляется на стул. Она впервые назвала меня так с того момента с моей матерью на свадьбе.

— Я не уверена, что пойму тебя, но мне неприятно видеть, как ты сдерживаешься, чтобы не заплакать. Поэтому можешь рассказать мне то, что хочешь. — Накладываю ей плов и наливаю чай. От тарелки идёт запах, который любой живой человек назвал бы аппетитным. Я же просто распознаю его как что-то вроде «не испорченного продукта, можно есть».

— Даже если ты разговариваешь со мной заложенными программными фразами, как я говорила раньше, ты мне нравишься. — Я рада, что заставляю её чуточку улыбнуться. — Когда-нибудь такие, как Кир, поймут, что вы не дублёры мёртвых, а просто другие, не похожие ни на кого, но очень хорошие. — С этими словами она отодвигает тарелку и кидается в мои объятия.

Конечно, радоваться чужому горю — последнее, что следует испытывать роботу, но такого спокойствия и удовлетворения я не чувствовала, наверное, никогда. Мне всего-навсего нужно было кого-то обнять. Конечно, разум требует поставить сюда маму или Кирилла, но поведение этих двоих оставляет желать лучшего.

— Ну-ну, рассказывай, что случилось и где Лёша? С ним всё в порядке? — На этом моменте на мою грудь проливается поток слёз. На секунду тело замирает, а затем меня пробивает дрожь. — Что с ним?

Саша поднимает голову, но затем ещё сильнее утыкается в меня, ничего не произнося.

— Он умер? — Когда создание тебя неминуемо привязано к чужой смерти, это самое первое, что приходит на ум.

— Нет, ты что! — Саша даже на миг перестаёт рыдать и отстраняется. — Он просто мне снова… сов… совра-а-л!

Слёзы разражаются с новой силой, и вот мы сидим на соседних стульях, я держу Сашу за руку и пытаюсь вытянуть из неё подробности, про себя облегчённо вздыхая, что Лёша жив. Это ведь ещё один человек, который относится ко мне по-доброму. Я ценю его.

— На мамонтёнка сейчас похожа, скорее, ты. Давай успокаивайся и выкладывай. — До меня доходит, что, хоть мы с Сашей совсем мало общались и в жизни Клары, и в моей, мне хочется говорить с ней как с близкой подругой.

— Я не могу тебе рассказать всё. — Она потихоньку успокаивается. — Это связано с работой. Мы ж работаем… не совсем вместе, но часто пересекаемся. Неважно, в общем. И вот он от меня скрыл одну… ну очень важную деталь. — Шмыганье носом. — Он знал, что я очень захочу об этом знать, но до последнего скрывал. Я узнала это вообще от другого человека!

— У меня нет догадок, что там может быть за информация, стоящая твоих слёз, но это всего-навсего работа. Вы с Лёшей вместе точно не из-за работы, — возможно, это я сказала зря, потому что Саша злобно посмотрела на меня и фыркнула.

— Всего-навсего?! Плевать, что это было. Да, это касается работы, но оно важно для меня. И кстати могла бы не говорить об этом так наплевательски — благодаря этой работе ты существуешь.

Понимаю, её это задело, но и сама чувствую несправедливость:

— Знаешь, Саш, а я и сама не понимаю, зачем мне существовать? Я буквально ничего не делаю. Я занимаю пространство в доме! Это глупо, в моей комнате можно было бы оборудовать гостиную, сделать игровую с приставками, поставить бильярд…, а там сплю я! Хотя постойте… имитирую физиологические потребности настоящих людей. Только вот ничего кроме этого мне делать и не позволяется, у хомяка в клетке больше прав.

Замечаю, что слёзы у Саши уже высохли, и она разглядывает меня с максимальным интересом.

— У хомяка хотя бы есть колесо. Оно создаёт иллюзию постоянного движения вперёд, саморазвития, — комментирует она.

Я и не думала, что с моими доводами так быстро согласятся.

— Ну а я могу помыть пол, если Кирилл забудет поставить на станцию робот-пылесос, и тот снова разрядится. И сделаю я это, потому что иначе просто загнусь от скуки.

— Ты всегда можешь попросить Кира ввести тебя в гибернацию. Лёшин дед так делает во время семейных поездок — он ненавидит все эти перемещения на машине.

— Это будет побегом от реальности. Эскапизм, — хвастаюсь тем, что уже успела прочитать все возможные вузовские учебники Кирилла, которые мне удалось здесь найти. Только они и остались — видимо, он и Клара не так давно закончили институт.

— А ты создана для того, чтобы быть для нас этим самым эскапизмом, — усмехается Саша. — Кстати психологи подтвердили, что вы, доппельгангеры, в значительной степени снизили средний уровень горя после смерти близких.

Ну круто, всё у нас измеряется в цифрах, и даже то, насколько моё существование кому-то помогает.

— Вернёмся к тебе. Зная Лёшу, я не думаю, что он способен сделать тебе что-то назло. Может, ему надо было тебя уберечь или сделать сюрприз. Насколько неприятным оказалось то, что ты узнала?

— Оно не касается напрямую меня, но просто было важным. Уже всё. Он имел полное право молчать, чем и занимался почти что несколько недель. Просто это так неприятно, когда рабочие моменты негативно сказываются на нас двоих, хотя мы уже давно устоявшаяся пара.

Думаю о том, что мы с Кириллом, наверное, тоже могли бы считаться парой. Хотя я представляю, что он чувствует — по дому разгуливает внешняя копия его покойной девушки и выпрашивает знаки внимания.

Руки у Саши дрожат, взгляд прикован к ладоням — она словно застывает на мгновение в пространстве, но затем её глаза медленно перемещаются на моё лицо. Мы встречаемся взглядом, и она зажмуривается и отворачивается.

— Прости, нет аппетита. — Она отодвигает тарелку. — Ты права, не сказать что-то по работе — это такая мелочь, это же не измена, не предательство. Просто мой мозг воспринимает всё чересчур ярко.

— Твой мозг, сестрёнка, ничего не воспринимает слишком ярко, я тебя знаю с яслей, — интонации Кирилла более спокойные, делаю вывод, что наш мальчик успел подостыть.

— У самого сегодня был плохой день, — протягиваю с издёвкой и закатываю глаза, стараясь не смотреть в его сторону — вот сейчас не нужны мне, пожалуй, все эти надменные и снисходительные комментарии и взгляды.

— У меня-то? Да что ты, у меня всё превосходно. — Кирилл с грохотом ставит кружку возле моего лица — брызги чая попадают на блузку, и я съёживаюсь, понимая, что человек вовсе не успокоился, а, напротив, распаляется ещё сильнее. — А вот что именно у меня превосходно, пожалуй, не твоего ума дело. — Он открывает самый верхний кухонный шкафчик, и я вижу свой пульт для введения в гибернацию. А я-то искала его! Вот нахал!

На душе становится погано и досадно. Я впервые за столько дней наконец-то разговорилась с Сашей, даже почти смогла её успокоить, и теперь меня выключат на неопределённый срок просто посреди беседы. С другой стороны, сама же хотела войти в гибернацию, чтобы сбежать от скуки, ну вот и получай.

— Саша, скажи ему! — Умоляюще смотрю на переводящую взгляд от меня к Кириллу и к пульту у него в руке новую подругу. — Я не хочу отключаться.

Последнее, что я вижу, это её приподнятые брови и явное намерение остановить Кира, и в ту же секунду проваливаюсь в это бескрайнее и неизмеримо спокойное ничто. Отключенный робот уже вне времени. Когда вводишь компьютер в режим сна, системные часы продолжают отсчитывать минуты, однако сама коробка способна принимать лишь узкий набор входных сигналов и находится в спящем режиме — как говорят некоторые пользователи, до востребования. Во время своего одинокого просиживания дома и наблюдения за падением листьев с берёзы за окном я неоднократно задумывалась о том, как здорово было бы видеть сны. Некоторые люди спят, убегая таким образом от своих проблем. Защитный механизм, потому что сны — это ежесуточная бесплатная тусовка в vr-пространстве, где все события хоть и генерируются самыми отстойными нейронками, но всё же не лишены красочных образов. А когда не можешь просто взять и уйти в другое измерение, начинаешь сходить с ума, даже если живёшь в тепле и уюте в отличной квартире в Москве.

Гибернация, напротив, представляет собой полную пустоту. Не заполненное ничем пространство. Определённые сообщения извне поступают в тебя, но ты даже не можешь на них отреагировать. Это также не похоже на чувство обездвиженности и запертости в собственном теле — ведь для этого тебе необходимо осознавать себя. А тут ты на время исчезаешь, растворяешься. Я действительно мечтаю увидеть сны или просто понять, какого это — спать по восемь часов в сутки, смачно похрапывая, как обычный настоящий человек. А гибернация — это поистине бесполезная заморозка в криокамере. Если вы создаёте себе копию умершего родственника, наделяете некий объект его жизнью, это даёт вам право взять и на время прервать её?

Ощущение вечности, упакованное криворуким сборщиком в коробку с надписью «одна секунда». По-другому и не скажешь.

Я давно не меняла аккумулятор, а ведь как раз только зарядила сменный. Как и полагается в таких случаях, организм начал сигнализировать об этом, включив раньше времени органы чувств. Через двадцать минут, насколько мне известно из того, что я смогла нарыть о доппельгангерах, активируется и возможность двигаться, и тогда надо будет заняться заменой аккумулятора.

За окном уже сумерки — я простояла в отключке всего около полутора часов. Сперва до меня доносится заливистый смех Саши — грудная клетка сжимается от осознания, что я действительно для них всего-навсего бездушный робот, и для полноценной жизни доппельгангер им не нужен.

— Придурок… будешь это вспоминать, я всем расскажу, как ты в десятом классе съел несвежий бургер перед походом! А потом…

— Только попробуй, иначе я расскажу Лёше…

Судя по охмелевшим возгласам, ребята успели изрядно напиться. Звуки Мортал Комбата из комнаты Кирилла сигнализируют о том, что оба играют в плойку с открытой дверью.

— Да, победа! Выкуси, идиотина. — Саша встаёт и идёт на кухню, судя по всему, за водой. Проходя мимо меня, она даже не смотрит в мою сторону. Следом за ней идёт Кирилл.

— Видишь, мы с тобой через всё пройдём. — Он смеётся. Я впервые вижу его таким счастливым — меня снова сталкивают с крыши здания куда-то в пустоту, потому что для меня не осталось места. Чужое счастье не принадлежит мне и не зависит от меня. — Ты начала избегать меня после этой… ситуации.

— Потому что Клара дура! Я всегда говорила, что она недостойна тебя. Я уже не верю, что мы были лучшими подругами.

— В яслях, — вставляет Кирилл.

— Да, — смеётся Саша, — я рада, что всё так сложилось.

У меня внутри всё каменеет. Мне показалось, или она на самом деле только что сказала, как это хорошо, что Клары больше нет? И что она дура. А он улыбается и не выглядит так, словно его это задевает. Всё это время между Сашей и Кириллом что-то есть? Шестерёнки крутятся, и у меня в желудке становится всё холоднее и холоднее. Кажется, на лбу выступает несуществующая испарина. Может, и хорошо, что они не знают о моём кончающемся аккумуляторе и, как следствие, о моей постепенной разморозке. Ведь если они причастны к смерти Клары… А что, если меня в самом деле отправили расследовать это, но не предупредили, чтобы я случайно не спалилась? Теперь я, наоборот, боюсь быстрее вернуть себе движение и дать им понять, что я всё слышу. Придётся притворяться, что я всё ещё сплю.

— Всё равно не понимаю. Как ты после этого согласился на робота? Её робота.

— Мне за это заплатят, я ж говорил. Ну и это нужно её папаше для… ну ты знаешь.

Саша невесело смеётся его словам, и я рефлекторно сглатываю — не знала, что у доппельгангеров есть безусловные реакции.

— Она славная, батя постарался, — комментирует она и залпом выпивает стакан воды, — была бы настоящей, мы б подружились.

— Будем честны, у неё слишком многое от настоящей Смирновой. Не столько, сколько у всех из старых моделей, но она обучалась на переписках Клары. Так что действительно постарался.

— Она более чуткая и эмоциональная. Не знаю, с чем это связано, но у Клары вся жизнь повёрнута на себе, и та сдержанна. По этой я как будто читаю, что у неё на уме.

— И интересы. Клара ненавидит историю, а эта выпрашивает у меня книги про Наполеона.

— Серьёзно?! Ты будешь жалеть, когда её заберут.

Я повёрнута к ним боком, всё ещё неподвижно сидя на стуле, но на периферии зрения вижу, как Саша восторженно глядит на меня.

— Вряд ли. Она всё ещё бесполезна. Но да, я буду жалеть, что больше некому вытирать пыль и мыть посуду, от Клары этого не дождëшься.

Мне хочется встать и плеснуть ему в лицо минералку, которую он пьёт. Лишь бы не расплакаться — на свадьбе я сдержалась, но тут будет сложнее. Ах да, видимо, это какие-то инновации моей модели, потому что, по словам Лëши, доппельгангеры не плачут.

— Я слушаю музыку, а она может просто подойти и врубить что-то своё. И ей очень нравится Леди Гага, это какое-то наказание!

Саша хохочет во всё горло.

— Хочешь сказать, Клара никогда бы так не сделала? Да она ненавидела метал.

— Но не Леди Гагу, твою ж… — Он со звоном кидает стеклянную бутылку из-под минералки в мусорку. — И ещё говорит, что мои децибелы вредны для барабанных перепонок. — Кирилл закатывает глаза и передразнивает мой голос.

— Ну включай музыку потише, и не будет так говорить, — смеётся Саша.

— Ага, а может робот в принципе не указывать мне, что делать? Она функция, а не моя мать, сестра, девушка, подруга или кто там ещё. Да я лучше пойду попрошу совет у алкаша снизу, нежели у неё.

— Ладно, не кипятись. Она программа, раз у вас не складывается, просто не пользуйся ею лишний раз. Пусть сидит в своей комнате или в гибернации. Но и не обижай. Она хорошая.

Ну спасибо, подружка, за доброе словечко. Хотя чего я ожидала — людей, принимающих меня за свою, всё-таки в этом окружении нет. Может, их вообще не существует. Кулаки под столом медленно сжимаются. Только бы они уже ушли, и я могла перестать притворяться, что до сих пор сплю.

Ребята какое-то время продолжают обсуждать общих знакомых, рассказывают последние сплетни о коллегах, и наконец Саша произносит:

— Пять пропущенных от Лëши. Мы достаточно его поморозили, думаю, я могу идти.

— Давай, и сильно на него не дави, он уже понял, что облажался.

Саша фыркает и идёт к входной двери. После того, как засов поворачивается, шаги удаляются в сторону комнаты Кирилла, и тот запирается у себя. Про меня, само собой, все забыли.

Наконец-то я действительно рада, что я не человек — сейчас пришлось бы бороться с затëкшей спиной и онемевшими руками. Спокойно поднимаюсь и разминаю суставы. Аккумулятор на столе так никто и не тронул, что, безусловно, хорошо. Быстро задираю блузку и стягиваю джинсы, пальцы нащупывают на спине небольшой разрез на коже. Подцепляю рукой старый аккумулятор, аккуратно освобождаю слот, а затем вгоняю туда тот, что лежал на столе. Кириллу не стоит вспоминать о том, что меня можно вырубить, полностью убрав из быстрого доступа аккумуляторы и переждав несколько часов, пока моя запасная энергия не иссякнет. После этого я отключусь и без посторонней помощи уже не оживу.

По телу от головы до пят проносится волна облегчения, конечности вздрагивают, а спина ощущает себя так, словно эту пару часов я провела на высококлассном массаже, а не на жёстком уродливом стуле.

— Вот, так-то лучше. — Иду в ванную и встаю перед зеркалом. Ощущение нарастающего цунами в груди не отпускает — что очень приятно, оно заполняет собой эту гнетущую пустоту, до этого момента исчезающую лишь во время общения с людьми. Кажется, что мне больше никогда не потребуется искать внимания и любви мамы с Кириллом, ведь во мне зарождается абсолютно иное, менее болезненное, но очень сильное желание. Почему я вообще выбрала этих двоих? Они мне никто. Она даже не моя настоящая мать. Говорят, родителей не выбирают? Ну так вот, у меня их и вовсе нет.

Глаза бегают по бледной коже — у настоящей Клары такая же, но в отличие от её, моя не загорает на солнце. Взгляд останавливается на венах под глазами — невероятные детали. Как жаль, что если вспороть кожу, из меня прольëтся лишь электролитическая жидкость.

Пальцы со всей силы сжимают края раковины, костяшки белеют, а в запястьях проступает цифровой аналог боли — лёгкое покалывание.

Смотрю на зрачки цвета моря — там были чужие воспоминания, не я. Как можно верить каким-то фотографиям, на которых все друг друга любят и счастливы, если на самом деле наследницу этих воспоминаний в родном доме не ждут?

Да, я не умею быть человеком, чувствовать, переживать, как все остальные, но мне было паршиво, и это факт. Отталкиваюсь от раковины, кружусь в кухню, хватаю севший аккумулятор и несусь в комнату. Судя по звукам из-за стенки, мой сожитель смотрит сериал. Отлично, вопросов не будет. Наспех пихаю в сумку вещи Клары, которые мне уже успели выдать, косметику, аккумулятор, прихватываю из кухонного шкафчика свой пульт управления, дабы лишить этого гада любой возможности манипуляции мной, и вот уже замираю на лестничной клетке. Когда ему приспичит покинуть комнату, я буду уже далеко.

На этаже ниже хлопает дверь — кто-то вернулся с работы. Даже если его никто не ждёт, пока он живой, он обладает всеми правами гражданина России, имеет паспорт и страницу прописки в нём. У него есть право на счастье. А у меня ничего этого нет. Ну и ладно, создатели не прогадали, наделив меня должным количеством смекалки. В голове уже созрел план.

Осенние московские улицы радуют сумерками и туманом. Это мой первый выход из дома после свадьбы. В тот раз мы тут же сели в такси, а сейчас я могу насладиться светом фонарей и окон, понаблюдать за парочками на скамейках и просто слиться с людьми. Для незнакомых я своя. Мало кто из среднего класса способен заработать себе на доппельгангера, они не знают, что нас на их улицах развелось уже приличное количество. Хотя трудно сказать, я могу судить лишь по тому, насколько обеспеченные семьи Кирилла и моих новых друзей, и сколько они смогли заработать на продаже роботов. Возможно, я уже прошла мимо нескольких, но ни они, ни я никогда не узнаем друг о друге правды.

Пока заменой мёртвых балуются лишь работники фирм отцов Клары и Кирилла, ну и совсем богатые люди, которые могут себе такое позволить. А некоторым политическим лидерам, наверное, противопоказано терять жëн, детей и прочую близкую родню — на рейтингах сказывается. Поэтому доппельгангеры и заменяют не вовремя ушедших. И ведь если у тебя много денег, ты можешь заплатить особую цену, убить и потом воскресить недоброжелателя, наградив его только теми качествами, которые будут работать на тебя. А простые смертные пока лишь в восторге следят за новостями об инновациях и гадают, когда же цены станут доступными и любимого дедушку удастся возродить.

Во всём этом есть свои преимущества. У людей из обычных семей и мысли не возникнет, что со мной что-то не так. Скрывать, что мне надо подзаряжать свои аккумуляторы? Да легче простого! Я легко учусь — мне достаточно два раза прочитать учебник, и я помню его практически наизусть. Не составит труда уехать туда, куда мне надо, при этом полностью сменив личность, имя и всё к этому прилагающееся.

Неспешным шагом я добрела до метро, всё равно так быстро он меня не хватится, его график я успела выучить. Он может заснуть прямо за сериалами и проспать до утра.

Торговый центр, всё ещё открытый, несмотря на поздний час, меня немного настораживает — ну не может ни один человек из толпы не понять, что перед ним робот. Тру друг о друга ладони, словно они на самом деле вспотели, и на дрожащих ногах иду в самую толпу отдыхающих вечером людей. Кто-то собрался на поздние сеансы в кино, кто-то ведёт детей в парк развлечений на верхний этаж, многие ужинают в кафе и ресторанах, а есть и те, кто всё ещё ходит по магазинам. Людей не смущает даже мой цвет волос — они попросту не смотрят в мою сторону, но это ощущается приятным, словно я часть толпы.

Первая остановка — магазин «Всё по одной цене». И да, у меня нет денег, поэтому я выбрала то место, где отсутствуют датчики на выходе.

Нахожу стеллаж с краской для волос. Отлично, цвет «горький шоколад», спрей для подкрашивания корней. К счастью, мне можно мыть волосы относительно редко, поэтому баллончика хватит надолго.

Далее следует вращающаяся стойка с тёмными очками. Мой взгляд останавливается на самых больших и тёмных линзах в толстой оправе. В случае возникновения вопросов сошлюсь на непереносимость ультрафиолета. Делаю ещё несколько кругов по магазину, изображая, что мне очень интересны пахнущие дешёвой резиной кроссовки или лежащие рядом с ними коврики для душа.

— Вам помочь? — Молодой симпатичный консультант появляется из ниоткуда и, может, мне кажется, подозрительно прищуривается, глядя на мои покупки.

«Дура! Надо было сразу прятать краску и очки».

Стараюсь натянуть на себя «как ни в чëм не бывало»-улыбку, которая, наверное, вышла чересчур беззаботной, хотя желудок скрутило в узел, а ноги похолодели.

— Спасибо, просто смотрю.

— Мы сейчас закрываемся, все посетители уже ушли, пойдëмте, пробью ваш товар, — явный намёк, что мне отсюда пора.

— Да, дайте мне ещё минуточку, я посмотрю сковородки.

«Совсем поехавшая? Зачем тебе сковородки?»

— Простите, девушка, у нас нет сковородок. Чем ещё могу Вам помочь?

«Точно поехавшая».

— Я… э-э-э… ищу подарок другу, — выпаливаю первое, что приходит в голову. И плевать, что друзьям не дарят подарки из магазина самых дешёвых вещей.

Вижу знаки вопроса, пляшущие в глазах консультанта.

— Скажите, чем увлекается ваш друг, мы постараемся что-нибудь подобрать.

Первое, что приходит в голову — что-нибудь из эпохи Наполеона. Отбрасываю эти мысли. Друга у меня нет, а Первой Мировой увлекаюсь теперь и я сама. Что? Я хочу поскорее раздобыть и прочитать «Войну и мир», эта часть школьной программы также благополучно прошла мимо Клары.

— Ну так что? — Не понимаю, заподозрил ли он неладное или просто торопится в связи с поздним часом.

— Ему нужны тапочки, — вовремя вспоминаю, что видела их на другом конце магазина.

— Конечно, пойдëмте. — Он направляется в сторону дальних витрин, и я, сглотнув несуществующую слюну и сделав глубокий вдох, поворачиваюсь и что есть мочи несусь прочь из павильона. На этаже чуть не врезаюсь в стойку с продажей парфюма — в нос ударяет крышесносная смесь модных в этом сезоне вишни и корицы, а также всевозможные закосы под Шанель и Диор. Надо не забыть чуть позже раздобыть себе какие-нибудь духи для презентабельности. Главное, конечно, более законным путём.

На эскалаторе натыкаюсь на массивную спину мужчины в необъятной куртке.

— Смотри, куда пр… — Он в недоумении замолкает, увидев, как я расталкиваю ещё нескольких людей и несусь к вращающимся дверям.

Уже добежав до спуска в метро и спустившись в подземный переход, я осознаю, что никто за мной и не бежал. Это было бы слышно. Хотя бы крики за спиной. С другой стороны, я обворовала их на копеечные даже для такого магазина суммы, ведь специально выбирала самое дешёвое, и погоня только отняла бы у них время.

Не без толики гордости надеваю на себя очки и проскальзываю вслед за какой-то женщиной через турникеты в метро. Это только начало, вы ещё меня узнаете.

Со стороны тоннеля на меня несётся душный воздух подземелья. Поезд подаёт короткий сигнал и со скрипом замирает у перрона. Вместе с толпой спешащих по домам людей, словно по волнам, залетаю в вагон и берусь за скользкий поручень.

— Завтра похолодание.

— Сильное? Ой, как неприятно это всё.

Молодые женщины едут, видимо, из офиса.

— Обещали бабье лето, а на деле влажность чуть ли не стопроцентная.

— У меня на балконе ничего не сохнет, приходится развешивать в ванной.

— Вот и я о чём!

Такие уютные диалоги вокруг. Даже не верится, что люди так спокойно живут со своими обычными житейскими проблемами, которые в моменте кажутся им самым неприятным, что может существовать на планете Земля.

Осознаю, что до сих пор держу баллончик с краской в руке, и наспех запихиваю его в сумку. Надо ещё найти укромное местечко, чтобы покраситься.

На одной из станций заходит попрошайка и обходит с протянутой рукой весь вагон. Абсолютно все люди утыкаются в свои гаджеты и предпочитают её игнорировать. Интересно, у подобных людей столько же скелетов в шкафу, сколько и у меня? Думаю, гораздо, гораздо больше. Настоящая Клара вряд ли задумывалась, что ими движет — у несчастных бабушек отбирают паспорт и выставляют на улицу? Во мне же это пробуждает интерес. Тем не менее решаю не привлекать к себе внимания и делаю вид, что разглядываю черноту тоннеля за дверным стеклом. У меня и так покалывает затылок от ощущения, что все взгляды устремлены на меня, хотя на самом деле все заняты телефонами либо болтовнёй друг с другом.

Задумываюсь о смене имени. Клара — это всё же часть меня. У меня нет других воспоминаний, другой жизни кроме её фотографий переписок в соцсетях и прочего. Может, назваться Клэр? Клэр Николаевна Смирнова, лучшее имя, чтобы тебя все запомнили, а затем легко вычислили бывшие хозяева. Но уходить далеко от своего первого имени я не хочу, поэтому решаюсь остаться на время Клэр, но сменить фамилию. Притворюсь, что раньше жила в Великобритании, поэтому не ношу отчества — Клэр Смит, звучит отлично.

«Ни капли не подозрительно», — усмехаюсь про себя, но всё же ставлю в голове галочку, что одна задача выполнена.

Чересчур активно выбегаю из вагона на нужной станции, бегу по переходам, снова долго еду и, наконец, оказываюсь на месте назначения. Дальше — новая жизнь.

В привокзальном туалете застыл терпкий запах редко убираемого помещения. В глаза бросается мелкая пожелтевшая плитка с облупленными краями и трещинами, выломанные задвижки на еле держащихся дверцах, переполненные урны и голые втулки от туалетной бумаги.

Поддерживать порядок дома было одно удовольствие. Заметочка для себя: вакансии уборщиц общественных мест — мимо.

Даже в отражении давно не видавшего чистой тряпки зеркала на меня глядит будто измученное бесчисленными переживаниями бледное лицо, хотя искусственный человек не может являться таковым. Кажется, что ещё немного путешествий — и проступят синяки под глазами, что смешно, ведь я всего-то объехала пол-Москвы.

Пока нет посетителей, поспешно выуживаю из сумки балончик с краской, встряхиваю и начинаю распылять по волосам. Надо будет и причёску сменить — мне бы хотелось иметь не жалкое каре, а густые и длинные пряди. Можно волнистые. Совсем скоро передо мной появляется милая миниатюрная шатенка, будто бы только-только вышедшая из спортзала со спортивной сумкой через плечо. Надо же, как цвет волос меняет человека. Что хотела сказать Клара миру этим жутким серебристым? Нет, я не могу сказать, что он мне не нравился, но было в нём какое-то подсознательное послание, с которым я была в корне не согласна, хоть и не могла расшифровать. Будто Клара пыталась раскрыть людям ту часть себя, которую я предпочла бы скрыть. И вот, пожалуйста, первый результат моих трудов — в туалет зашли несколько женщин, и ни одна из них не обратила на меня внимание. Всю дорогу до этого я ловила на себе взгляды, останавливающиеся именно на волосах. Главное, не намочить, поскольку эта краска легко смывается.

Далее продолжаю действовать по плану. Немного женских хитростей, доставшихся мне от Клары, а также юркости и новообретëнной незаметности, и я уже пробираюсь в битком набитый вечерний поезд до Калуги. Прямым рейсом туда, куда мне нужно, ехать опасно — может вскрыться, что я никакая не Клэр, да ещё и не ношу при себе паспорт, поэтому решено двигаться с пересадками. Я робот, мне даже автостоп не страшен.

Я не совсем в поезде — это электричка дальнего следования, а поэтому люди набились в кучу, буквально чуть ли не сидят друг на друге и стоят во всех проходах. Впервые я ощущаю рядом столько тел в одно мгновение. Это ничем не похоже на поездку в метро, пусть даже оживлëнном — эти люди спешат из столицы в окраины, и далеко не каждый из них вообще имеет дом. Некоторые живут тем, что курсируют из города и обратно, зимой подобным образом находясь в тепле и получая ночлег, а на вокзалах просят деньги и собирают бутылки.

Вот женщина передо мной сняла обувь и растянула отëкшие ноги на всех трёх сиденьях — даже роботы имеют некое подобие обоняния, и я призываю всю свою выдержку, дабы не поморщиться и не закрыть ладонью нос. А вот пожилой мужчина набрасывается на привокзальную шаурму. В сочетании всё это даёт неповторимый аромат, который встретишь разве что в таких вот вечерних поездах, выпроваживающих на ночь из столицы самых разношëрстных гостей.

— Чего встала? — Мимо протискивается старушка, нагруженная несколькими мешками, и смеряет меня презрительным взглядом. Я вовремя опомнилась и поставила сумку в ноги, поскольку в тот же момент на очередной остановке в вагон пожаловали ещё как минимум двадцать человек.

— Тоже мечтаете переехать в Москву? — рядом со мной оказывается приятный внешне молодой человек, примерно мой ровесник. На нём скромный костюм с синим галстуком и расстёгнутая лёгкая куртка, а русые волосы идеально, будто салонно, прилизаны, чем он в корне отличается от моего недопарня из Кузьминок. Черты лица тонкие, скулы заострённые — ну буквально сошёл с подиума.

— Как по мне, чем меньше людей, тем лучше, — улыбаюсь в ответ, — а в Москве их предостаточно.

— Ну плотность людей на один квадратный метр в этой электричке явно больше, чем в любой точке Москвы, — усмехается парень, — а я ещё и до конечной.

— До Калуги? Вы каждый день катаетесь на работу из Калуги? — не могу скрыть своё изумление.

— Всё верно. — Он педантично поправляет галстук. — Специфическая работа, а в Калуге меня держат семейные обстоятельства, никуда не деться. Даже на машине каждый день в Москву не покатаешься. А вы далеко живёте?

Задумываюсь. Кузьминки не ощущаются домом. Во всяком случае, ради такого дома я бы не стала повторять ежедневный подвиг своего собеседника и трястись по несколько часов в пропахнувшей потом электричке. На ум приходит кладбище. Меня там включили, подарили память, которую я всё ещё не могу принять как свою собственную. Но и это не дом.

— Да, я тоже из Калуги. Но я там не прописана. — Застенчиво заправляю прядь за ухо. — А настоящий мой дом находится очень далеко. Скоро собираюсь навестить родной город.

— Так мы вместе до конечной. — На щеках у парня появляются восхитительные ямочки. — Не часто встретишь здесь приятного собеседника.

— Я удивлена, что вы вообще готовы с кем-то разговаривать после рабочего дня. Да ещё и сами начали диалог.

— Рядом со мной едет такая приятная девушка с очень печальными глазами. Решил поднять вам настроение, вы очаровательны.

Вижу, что он мне симпатизирует. Я соскучилась по такому простому и лёгкому общению, хотя как это возможно с учётом того, что у меня никогда его и не было. Каждый человек знал, что я доппельгангер, а этот искренен в своём неведении. Это мило, а я слишком изголодалась по людям, чтобы говорить правду. Да и нет в ней смысла — для обычных людей с улицы нас не существует. Мы инновация, которая ещё не скоро появится в доме у каждого встречного.

— А у вас очень красивая улыбка. — Я склоняю голову набок. Да, решаю пофлиртовать. Вполне возможно, моя жизнь будет коротка, поэтому я хочу завести побольше знакомств. — Меня зовут Клэр.

На лице у парня явное замешательство.

— Клэр?… Я, эм… впервые встречаю человека с таким именем. — Он смеётся. — Это не прозвище? Я Стас.

— Нет, мой отец из Великобритании, поэтому они с мамой решили назвать меня Клэр. — Тереблю пальцами карманы джинс, надо было лучше придумывать легенду.

— Говоришь без акцента, выросла у нас?

— Естественно! Отец ушёл из семьи, когда мне было три года. С тех пор мы виделись всего два раза, и то я была маленькой. Да я даже английский почти не знаю! — становится смешно, потому что сочинить за три секунды такую нелепую историю ещё нужно было суметь.

— Надо же. — Стас понимающе кивает — У нас с Вами… с тобой, если ты не против, такие похожие отцы. Мой ушёл, когда мне было пять, но так и не возвращался.

— Ты с ним не общаешься? — Сразу думаю о родителях Кирилла. Его папы не стало, а вместо него теперь живёт и ходит на работу робот. А ведь папа Кирилла, в отличие от отца Стаса, как я знаю из воспоминаний Клары, был самым любящим отцом на свете.

— У меня от него только отчество и плохая генетика, — качает головой Стас.

— А по-моему, у тебя замечательная генетика. — Трудно представить парня красивее, чем он.

— Это от мамы. — Стас смеётся и сдувает со лба вылезшую из идеальной укладки прядь. — От папы досталась рекуррентная депрессия и справка из психдиспансера.

— Таких откровений от незнакомца из электрички я не ожидала, но мне нравится. Продолжай.

Мой собеседник говорит, а я ощущаю себя по-настоящему счастливой — дыра в районе солнечного сплетения грозит вновь хотя бы на время затянуться, чувство одиночества угасает.

Поезд едет ещё около часа или двух. Всё это время люди вокруг нас заходят и выходят, а мы продолжаем увлечённо общаться, хоть каждый из нас и стоит чуть ли не на одной ноге.

— … А потом он просто выронил все ягоды, которые мы собирали всё утро. Да, я определённо должен познакомить тебя с братом, он невероятен.

— Поезд прибывает на конечную станцию. Просьба всем выйти из вагона. — нас прерывает зычный голос машиниста из динамиков, и мы разочарованно смотрим на платформу за окнами.

— Почти одиннадцать. — Стас смотрит на часы. — Обычно я возвращаюсь домой к девяти, но сегодня задержался на работе. Больше, наверное, не пересечёмся.

Я сжимаю губы и поспешно подхватываю свою спортивную сумку. Стоило догадаться, что это самый обыкновенный диалог в поезде, ничего больше. Люди один раз из сотни подобных встреч сообщают друг другу свои имена, а ещё реже обмениваются контактами.

— Мне было приятно провести с тобой… с вами время. — Я сдержанно улыбаюсь, хотя хочется закричать от безысходности — ведь даже в образе обычного человека я не смогла обрести друга, хотя старалась изо всех сил произвести впечатление.

Мы выходим на платформу и вместе с толпой движемся к турникетам. В кармане куртки Стаса звонит телефон.

— Жена звонит, — извиняющимся голосом произносит он и берёт трубку. — Солнышко, я уже доехал. Да, иду, ожидай.

А я и подумать не могла, что он женат! Ни разу не обмолвился о жене за полтора часа дороги. О брате говорил, о маме говорил, даже об ушедшем из семьи отце. А о жене ни слова.

— Не думала, что ты женат. Это здорово. — Вымученно улыбаюсь, не понимаю, что и чувствовать в такой ситуации. Нет, он мне не успел понравиться как парень, да разве и может доппельгангер, настроенный на Киреева Кирилла Валентиновича, положить глаз на кого-то другого? Но неприятные червячки всё равно расползаются по моему нутру, заставляя чувствовать досаду и грусть.

— О, она у меня в положении, — смеётся Стас, — пятый месяц. Ну ладно, я, пожалуй, вызову такси, для автобуса уже поздновато. Спокойной ночи!

Мой собеседник как ни в чём не бывало убегает, размахивая взад-вперёд своим кожаным портфелем, а я оказываюсь на просторной автобусной остановке. Вернее, их здесь несколько, и все выстроены полукругом в ожидании нужных автобусов. Люди разбредаются, а я начинаю ощущать первые дождевые капли. Только этого не хватало, если будет ливень, он может промочить запасной аккумулятор в сумке. Сажусь под козырьком на одной из остановок. Как же хорошо, что холода мне нипочём — наверное, придётся провести здесь ночь, поскольку меня интересует один определённый автобус. А он, как я вижу в расписании, ожидается только завтра утром.

Осматриваюсь, проверяя, не направляется ли никто в сторону этой остановки. К счастью, все люди уходят домой либо пешком, либо ждут тех автобусов, которые курсируют внутри города.

Тело сигнализирует о том, что хорошо бы прилечь. Да, как у всех оно у меня не работает, но механизмы симуляции настоящих людей никто не отменял, поэтому потребность растянуться и прикрыть глаза вполне себе реальная. Выуживаю из сумки оверсайз-толстовку на молнии и накрываюсь ею, положив под голову полотенце, которое тоже зачем-то взяла с собой. В бытии доппельгангером есть и свои плюсы — мне тепло. Осень вступила в свои права, с неба крапает дождь, но я спокойно могу представить около себя пылающий камин, рядом с которым будет так же уютно, как и сейчас на скамейке под козырьком. Правда, здесь жёсткое дерево вместо матраса, но мы и не через такие трудности проходили.

Прикрываю глаза и вижу лицо Кирилла — его черты лица грубее, нежели у Стаса, но всё ощущается более родным и привычным. Вечно плохо уложенные пряди падают на лоб, он смеётся и прикрывает лицо ладонью, а позади меня море, волны плавно набегают на прибрежную гальку, я опускаю глаза: вода омывает мои ступни и уходит обратно, а затем снова возвращается. На мне такой красивый купальник — слитный белый в стиле шестидесятых. Не хватает шляпы с метровыми полями. Я правда любительница такого стиля? Ну хоть в чём-то мы с Кларой солидарны, мода прошлого столетия прекрасна.

Из-за спины Кирилла показывается плывущая вдалеке точка.

— Смотри, корабль! — В восторге показываю пальцем, и Кирилл резко оборачивается, а более длинные, нежели сейчас, пряди задевают моё лицо.

— Это катер, — он смеётся, — или маленькая яхта, отсюда не вижу.

— Да какая разница! — Меня захлёстывает счастье — от того, что здесь всё время солнце и нет облаков, от того, что море никогда не волнуется слишком сильно, от того, что я могу почувствовать себя здесь и сейчас, и мне не нужно думать об ошибках прошлого и о темноте в будущем. Я несусь по мелкой гальке в воду. У меня нет уверенности в завтрашнем дне, но я точно знаю, что на этом побережье хорошее дно. Вот волна пробегает по моим коленям, а вот уже и по животу. В следующую секунду я ложусь на бирюзовую гладь и плыву. И нет в мире смертей и расставаний. Есть только я, бескрайнее море и человек, плывущий вслед за мной, которого я по-настоящему полюбила.

Внезапно мою ногу хватает что-то склизкое и мокрое. Как я могу почувствовать мокрое… находясь в воде? Лодыжку тянет вниз, сердце ухает, а в рот заливается набежавшая волна. Она не солёная и приятная, как я ожидала, а пресная и очень холодная. Пытаюсь закричать, но слишком поздно, изо рта вылетают лишь приглушённые звуки и кинематографичные нереалистично крупные пузыри. Что происходит?

— Держи её! Чип на спине, да быстрее!

Я вздрагиваю от голосов. Это подводные существа так заговорили? Судя по всему, я нехило пошла ко дну, поскольку мокрые щупальца теперь обхватывают меня со всех сторон. К сожалению, я не сильна в мифологии. Существуют ли у каких-нибудь древних греков гигантские осьминоги, разговаривающие по-человечески?

— Отстаньте от меня! — Надо же, получается закричать. — На помощь! А-а-а!

Глаза распахиваются, на меня в упор смотрят четверо промокших до нитки людей в деловых костюмах. Трое мужчин и одна женщина, что-то похожее уже было. Нет! Только не обратно к ним! Не тогда, когда всё уже почти получилось!

— Помогите! На помощь! Пожар! — Кажется, динамики в горле сейчас взорвутся, получается громче, чем если бы кричал живой человек. — Спасите! Пожар! Вызовите полицию!

Хоть кто-то должен быть на моей стороне, я совсем одна, и я не хочу снова оказаться рабом живых. Я умею думать, имею желания, и я не могу снова быть запертой в квартире наедине с Кириллом. Я не хочу, чтобы во мне продолжали видеть лишь предмет.

— Не надо! Не трогайте меня, пожалуйста! — голос ещё звонче и громче.

Мокрые от ливня за пределами остановки люди намертво держат мои руки, а женщина с таким же хищным и безучастным лицом, что и та на кладбище, со всей силы задирает мою штанину, от чего по коже проносится неприятный жгущий разряд, и что-то втыкает в прикрытый кожей usb-порт на моей лодыжке. Тот самый, через который поступили все воспоминания Клары, и я обрела новую личность.

— Что вы делаете? Я сейчас вызову полицию!

Начинают сбегаться редкие ночные прохожие. Из-за того, что мы около главного городского вокзала, вокруг снуëт не так уж мало людей, но большинство из них безучастны к происходящему, чем бы оно не являлось.

— Это сбежавшая от хозяев модель доппельгангера, мы представители службы безопасности, поэтому вынуждены…

Дальше я уже не могу воспринимать, поскольку зрение застилается снова тем же густым белым туманом, что и тогда, на кладбище. Только на сей раз я в нём одна. Нет совершенно никаких образов, лишь я, повиснувшая в белоснежном пространстве, ещё секунду назад бывшем автобусной остановкой и столпившимися надо мной людьми.

У этих людей есть власть. У каждого, кто знает, кто я такая, появляется власть. А у обладателя пульта и подавно. Мне нужно перекроить лицо, возможно, избавиться от этого жуткого носа картошкой. А затем скрыться так далеко, куда не сунется ни один представитель службы безопасности из Москвы. Сегодня вся электричка верила, что я живая. Стас до сих пор думает, что я настоящая девушка. От этого становится теплее, я найду способ перепрограммировать себя, чтобы выбросить из головы маму, Кирилла, всех старых друзей, а затем начать новую жизнь. Я понимаю, что любви до гроба у меня никогда не будет, как, наверное, и самого гроба. Утилизация? Когда-нибудь я приду в негодность либо меня рассекретят, и да, я буду уничтожена. Но до этого момента есть время научиться жить.

Зрачки снова не двигаются, а глаза распахнуты. Я не ощущаю опоры ни под собой, ни сзади. Ну да, меня вновь выкинули в цифровое небытие, правда, в этот раз на неопределённый срок и за плохое поведение. Что ж ты, Клэр, позволила себе ослушаться твоих создателей? Почувствовала себя самостоятельной? А всё-таки мне нравится быть Клэр. Правда, теперь я хочу взять фамилию Джонс, как будто я героиня сериала.

— Эй, подключай её! Да быстрее ты! У неё промок аккумулятор.

— Это водостойкая модель, он не мог промокнуть.

— Кто-то плохо застегнул ей застёжку. Возможно, она делала это сама.

— Сама себе меняла аккумулятор? Но ведь она жила с Киреевым.

— Думаю, ему было плевать, поверь, я знаю Киреева. — Один из голосов кажется смутно знакомым. Напрягаю глазные мышцы изо всех сил, но даже капельку сдвинуть зрачки вбок не получается. Да и не увижу я ничего, это слуховые каналы, наверное, барахлят. Белая пустота никуда не девается, а опора под туловищем не появляется. Однако вновь из ниоткуда доносится рой голосов, а затем что-то железное начинает мерзко скрежетать по плиточному полу. Я бы сжала зубы и зажмурила глаза, но тело отрофировано.

— Проведём тесты. Позовите Влада. Или любого инженера с первого этажа, без разницы.

Снова этот до боли знакомый голос. До меня начало доходить, но я слишком боюсь ошибиться. Вернее, наоборот: мне страшно, что подтвердится самая ужасная догадка, и тогда все мои мечты посыпятся прахом.

— Я здесь, что мне делать с ней?

— То же, что и в прошлый раз. Давай, а я пока кабанчиком за кофе. Тебе латте?

И вновь кромешная тишина, видимо, этот Влад подошёл и куда-то нажал. Надо было лучше изучить отверстие на лодыжке. Может, стоило чем-то забить порт, чтобы они не смогли им воспользоваться? Но я ж хотела сменить себе софт и убрать из воспоминаний Кирилла и маму. Вот для этого он бы мне пригодился. И вообще, кто делает проход в человеческий мозг через ногу? Это место легче всего обморозить или замочить, да всё, что угодно! Внутри закипает злость. Ещё и аккумуляторы должен был менять Кирилл. Нет, я вполне себе самостоятельный робот и умею через грудную клетку и позвоночник выуживать старый и вставлять новый блок, это проще простого. Но вот видите, плохо закрыла! Вода, знаете ли, затекла. Этого бы не случилось, если бы меня обслуживали, как полагается.

«Ничего бы не произошло, если бы ты осталась в Кузьминках», — ворчит внутренний голос.

«И мне бы пришлось ещё две недели кряду наблюдать вечно недовольную рожу Кирилла и думать, как мне не хватает их с матерью внимания. А всё из-за того, что в меня встроили потребность в их внимании. Нет уж, спасибо!» — злобно отвечаю ему и мысленно жалею себя, представляя, как сворачиваюсь калачиком на голой земле под дождём и обнимаю колени руками.

Невозможно находиться длительное время в условиях сенсорной депривации и не начать галлюцинировать. Поэтому, когда я вижу вспышки яркого света над головой, а глаза резко начинают двигаться, я уверена, что мне это кажется.

— Доброе утро, Клара Смирнова Младшая. — Мне в лицо лыбится туповатый на вид смуглый парень. Выглядит он так, словно с удовольствием провёл бы день с банкой пива и игрой в фифу, а не возясь с моим аккумулятором, который он, к слову, держит в руке. Это и есть инженер Влад?

— Доброе. — Рот меня слушается. Пытаюсь пошевелить пальцами, но тело ниже шеи не чувствую вообще.

Предположительно Влад берёт с хирургического столика на колёсах до неприличия ржавую отвёртку и засовывает её куда-то в область моего живота. Я ничего не ощущаю. Совершенно ничего. Моргаю и опускаю глаза вниз. Зрелище, предстающее передо мной, заставило бы самого психически уравновешенного человека усомниться в своей адекватности. Передо мной моё голое тело — без половых признаков, как и у любого доппельгангера, но всё же голое — а ниже поясницы ничего нет. Ноги отсоединены, и с моего ракурса можно разглядеть лишь один одинокий кабель, высовывающийся из низа живота. С ужасом поворачиваю голову — от шока даже она зашевелилась — и передо мной предстаёт обрубок левой руки чуть выше локтя. И с другой стороны то же самое. Из них высовываются белые и чёрные кабели, будто дразня меня и крича на весь мир о том, что я робот.

Вижу разрез своей кожи. Структура и впрямь напоминает человеческую. Поэтому наощупь мы такие мягкие и приятные. Никакой красной крови, мышц, сухожилий — если с меня снять кожу, я стану терминатором из конца первого фильма, только не таким эстетичным.

Горло сжимает, если бы я могла зарыдать, слëзы защипали бы глаза. Всё это так неправильно — награждать меня жизнью, чувствами, заставлять любить близких, но поселить в жалкую пластиково-силиконовую оболочку. Даже в декорациях на киносъёмочной площадке меньше бутафории.

— Всё же ту плату лучше было бы заменить, — бормочет еле слышно парень, — ещё в тот раз могло замкнуть.

— Какую плату? — Напрягаюсь, хоть в данный момент это сделать и нечем — ни рук, ни ног.

— Неважно, Смирнова Младшая, я сейчас должен решить, просто перепаять конденсатор либо быстро подобрать тебе новую плату.

Я всё это время была сломана?

— Что произошло? Почему у меня отняли руки и ноги? — стараюсь казаться спокойной, но голос предательски дрожит.

— Ты, красотка, пыталась покинуть область, а мы не можем позволить нашим продуктам без присмотра разгуливать по всей стране. Ты могла попасть в руки не к нам, а к хакерам, которые только и ждут, чтобы наступить нам на хвост и скопировать доппельгангеров.

— Но я отлично шифруюсь! И до сих пор не встретила ни единого охотника на доппельгангеров.

— Твоё электромагнитное поле фонит за километр. — Парень мерзко захихикал, продолжая что-то крутить отвёрткой и высматривать в том месте, где раньше у меня был пах. — Да поднеси к тебе магнитофон, получатся такие шумы, что у всего этажа заложит уши.

— Неправда! У Кирилла была умная колонка, и она отлично работала.

— Ну, в отличие от обычных радиоприёмников у колонки несколько другой принцип работы. А так поймает тебя на улице хакер, предложит подвезти, ты сядешь в машину, а у него заглохнет магнитола. Хорошо скрылась, да?

Я чувствую, как щëки наливаются алым. Интересно, как они смогли сделать мне такую физиологию, когда у меня даже нет крови? Думаю, это мне кажется, ведь от длительного нахождения среди людей я начала мимикрировать под них.

— Ну ладно, мы тебя отыскали, поэтому все чипы в безопасности. Сейчас дадим Смирновым провести на тебе финальные тесты и, возможно, через пару месяцев ты у нас будешь не Кларой Николаевной, а каким-нибудь Петром Геннадьичем. — Он усмехается.

А у меня внутри всё медленно холодеет. Они не собираются отпускать меня обратно? Надо было сидеть в Кузьминках и помалкивать или уйти, когда Кирилл уже точно лëг спать. Думала, что он не заметит мою пропажу? Конечно, когда человеку не нравится другой человек, он как раз таки очень быстро и своевременно всё заметит. Думала, он обрадуется и не сообщит о пропаже? Да он же работает на них!

— Постойте! — голос будто в самом деле охрип от моих криков на автобусной остановке, и теперь ощущение, что у меня почти мужской бас. И голос поменяли!

Мужчина с отвёрткой встрепенулся.

— Я принадлежу Кириллу! Спросите у него, я нужна ему как домработница! — Пытаюсь пошевелить телом, чтоб замахать пусть даже обрубками, но оно отключено.

— Никакого самоуважения у андроидов, м-да. У тебя есть понятие чести? Принадлежу… — передразнивает он меня. — Ну да, если думаешь о себе, как о вещи, то, наверное, принадлежишь. — Он бормочет под нос ещё какие-то невнятные фразы и выходит из помещения в смежную комнатку, вероятно, за инструментами.

— Да как тебе не стыдно?! — кричу и пытаюсь поднять голову. — А ну живо собери меня обратно!

Влад, даже если это и не он, резко разворачивается и размашистым шагом подходит ко мне. Яркие больничного света лампы жутко уродуют его чуть морщинистое, несмотря на молодой возраст, лицо.

— Что с тобой не так? — он злится. Это нормальная реакция, если учесть тот факт, что его заставили меня разбирать. У парня, наверное, были не такие напрягающие планы на день.

— Со мной всё будет прекрасно, как только ты вернёшь мои руки и ноги! — Я страшусь его реакции, но ещё больше меня пугает перспектива остаться одной на каком-то полувертикально расположенном столе без конечностей. — Поверь, из проблем у меня только кризис среднего возраста и самоидентичности. И до сих пор я с обоими благополучно справлялась.

— Тебе не кажется, что ещё рановато вступать в средний возраст? — Похоже, ему доставляет удовольствие перепалка с роботом.

— Учитывая, что мне всего-то две недели от роду, слишком многое ещё рановато, не кажется? — Внутренний голос кричит заткнуться, но наконец-то во мне проснулась настоящая я, которая требует быть услышанной.

Парень как-то странно на меня смотрит.

— Почему ты думаешь, что твой возраст составляет только две недели?

Вопрос застаёт меня врасплох. Может, он просто не знает, когда меня изготовили?

— Я была запущена две недели назад, — отвечаю уже на пару тонов спокойнее, — и воспоминания Клары Смирновой получила. Только до сих пор не могу до конца принять, что я — это она.

— Знаю, это бывает непросто, — посмеивается парень. Между нами повисает неловкая тишина, поскольку тон диалога слишком внезапно сменился с грубого на более вежливый.

— Да откуда тебе знать? В меня как будто пытаются запихнуть ещё одного человека.

— Ты размышляешь так, будто помимо данных Смирновой в тебе есть что-то ещё. Но ничего нет, пустота. Без Клары биты принимают значение ноль. — Он хлопает ладонью по столику с инструментами, и я вся сжимаюсь от громкого звука.

Голову пронзает мысль. А что, если он прав? И гнетущее чувство пустоты в желудке как раз и есть нулевые значения бит? Те, в свою очередь, дадут голые байты, и так весь мой жёсткий диск.

Видимо, при этой мысли у меня начинаются фантомные боли — половину внутренностей из меня достали, но ощущение пустоты схоже с тем, что было и при их присутствии.

Сейчас из меня, похоже, достали даже мешочек для еды, если что-то съем, оно тут же вывалится через пищевод.

— Что вам мешает собрать меня обратно и отпустить домой? Обещаю больше не убегать от хозяина, — звучу как потерявшаяся дворняжка, какой позор. — Никто за пределами семьи Клары так и не узнал, кто я на самом деле.

— Понимаешь, милая, проблема не в том, убежишь ты вновь или нет. Имеет значение, насколько ты нужна своим родственникам. Поступила информация, что они не видят в тебе Смирнову. Возможно, ты бракованный элемент.

Меня начинает колотить крупной дрожью — не думала, что тело так умеет.

— Я могу быть похожей, могу стать настоящей! Они напоминают мне каждую секунду, кто я на самом деле. Что вы прикажете делать?

— Вопрос, пожалуй, не ко мне, — усмехается парень. — Моя задача разобрать тебя, почистить детали, подготовить каркас к новому заказу.

— Погодите… — Перед глазами всё поплыло. — Вы меня… убьëте?

Это прозвучало еле слышно, приглушëнно, но мой собеседник замер. Хотя, наверное, замер он по другой причине — в дверях появилась массивная фигура в белом халате.

— У Влада нет права голоса в этих вопросах. Если будешь издеваться над нашим роботом, завтра отправишься мыть полы.

Влад бросает на меня раздражëнный взгляд и ретируется в подсобку, а его место занимает не кто иной, как Николай Иванович Смирнов. Собственной персоной. В этом наряде он уже напоминает не облачившегося в деловой костюм клоуна, а злодея-хирурга.

— Вы вообще мой отец! Выпустите меня!

— Я отец Клары Смирновой, — спокойным голосом, без доли насмешки и шуток, которые я слышала от него в предыдущие встречи, произносит мой так называемый папа, — а ты её доппельгангер. И как мне напела птичка, плохо справляешься со своей работой, пытаешься убежать из дома.

— Работой? В том-то и дело, что нет у меня никакой работы. Я сижу в квартире человека, которому на меня плевать, и терплю то, что меня игнорируют и обращаются как с вещью! — Не в моём положении спорить со своим разработчиком, но терять, как мы все поняли, мне уже нечего, свобода вряд ли светит.

— Когда мы подбирали тебе характер, кто-то явно переборщил. — Снова вернулись знакомая ухмылка и грудной хохот, а я уже успела подумать, что передо мной тоже доппельгангер — ни одной эмоции.

— Вы много с чем переборщили, — уже не могу остановиться. — Моя мать — ах да, простите, мать Клары Смирновой — не хочет меня видеть, потому что вы создали доппельгангера собственной дочери, руководствуясь… да ничем не руководствуясь! Я ж никому из её родных не нужна, вам хотелось показать, какой вы крутой, дочь померла, а вы вот так быстро сляпали ей замену! Только вот не учёл ты одного, милый папочка… — Выдавливаю самую широкую улыбку, на какую только способна. — Ты создаёшь людей. Они сделаны из силикона и микрочипов, но способны воспринимать происходящее вокруг и реагировать на него. А как устроены живые организмы? Абсолютно так же! Вы не ожидали, что при плохом обращении ваше создание захочет принять какие-то меры?

Кирилл злобно ведёт автомобиль, грубо крутя руль на поворотах. В очередной раз он тормозит на светофоре, и меня отбрасывает вперёд, удерживая натянувшимся ремнём безопасности.

— Почему ты сбежала? — Он не смотрит на меня, провожая взглядом пешеходов, переходящих улицу.

— Хотела лучшей жизни. — Врать бессмысленно, у меня нет идей, какую ложь можно было бы придумать. — Здесь я никому не нужна, а в меня заложена потребность любить и быть любимой. — Пожимаю плечами.

— И ты думаешь, что получила бы это в другом месте? Думаешь, так легко постучалась бы к кому-нибудь домой, и тебя бы пустили любить и быть любимой?

— Нет, я планировала работать. Мыла бы где-нибудь полы, заработала бы денег, сделала вид, что я обычный человек, которому не две недели от роду. — Горькая усмешка расползается по моим губам. И зачем я это ему рассказываю, если всем всё равно?

— Но ты не человек. Рано или поздно об этом узнали бы все люди, которых ты подпустила близко. Ты сделала бы больно им…, а они — больно тебе. — Не думала, что Кирилл вот так просто может такое сказать.

— То есть ты признаёшь, что сделал мне больно? Все вы, когда отвергали на протяжении этих недель?

— Возможно.

Что же поменялось в Кирилле, пока меня не было дома?

— Ты отличаешься от всех классических моделей, в которых DoppelEngineering уверены и которых готовы выпускать на рынок. Я пока ещё только тестирую тебя, но, думаю, у тебя более тонко чувствующая натура. Ты поняла, что Саша расстроена, ты сама можешь расстраиваться. В нашем бизнесе это многого стоит.

— Она плакала, конечно, она была расстроена!

— Ты стала успокаивать её ещё до того, как она расплакалась. Уловила более тонкие невербальные детали, и это, надо признаться, заслуга DoppelSoft, как и твой побег.

Я не могу понять, насколько негативно или, напротив, положительно он настроен по отношению к злополучным DoppelSoft. Думаю, он испытывает личную неприязнь к Николаю Ивановичу и некоторым его коллегам, но не к проекту в целом. Нет, читать людей всё же тяжело, я всё время пытаюсь исходить из логики, а она частенько подводит.

— И как бы ты меня назвал? — Ловлю вопросительный взгляд Кирилла. — Имею в виду, чем же я всё-таки отличаюсь от предыдущих моделей?

Повисает тишина. Мой спутник смотрит в зеркало заднего вида и прямо на дорогу, что-то обдумывая, но отвечать не спешит.

— Понимаешь, в чëм дело, — его голос становится более заинтересованным, сам Кирилл будто на мгновение перестаёт воспринимать меня как неживой объект, способный мыслить сугубо алгоритмами. — Они назвали тебя тринадцать дробь восемь. И неспроста, Николай Иванович не такой приземлëнный и недальновидный, как тебе кажется.

— Поверь мне, я не сомневаюсь в интеллектуальных способностях Николая Ивановича, просто со мной он ведёт себя как марвеловский злодей, поэтому я имею право его презирать. — Вспоминаю этот мерзкий смех и приказ спрятать меня в коробку.

— Смею тебя заверить, в жизни он хороший человек, — пожимает плечами Кирилл. — Но его поколение всегда будет воспринимать роботов просто как роботов. Ваша же сущность иная, вы созданы, чтобы казаться живыми, заставлять людей поверить в иллюзию.

— Это как эриксоновский гипноз: ты не заставишь человека во что-то поверить, если он изначально настраивается против.

Отдадим Николаю Ивановичу и его коллегам должное, софт они создают весьма начитанный, пусть по части знания истории во мне и оставили пробел.

— Сказать по правде, твой последний поступок заставил меня начать сомневаться в валидности такого сравнения, — смеётся Кирилл. — Чтобы дед Лёши вдруг обиделся на кого-то и сбежал?.. Ладно, мы можем запрограммировать его на побег, но это будет иллюзией, созданной для нас. Он застынет где-нибудь в соседнем дворе и будет ожидать, что Лёша с матерью его найдут. Для него не существует остального мира, и это суть старых моделей.

— Выходит, я больше похожа на человека?

Мы уже почти подъехали к дому, Кирилл паркуется и поднимает ручник.

— Либо просто меньше зациклена на значимых людях, наконец-то появилась модель, не склонная к созависимым отношениям.

«Знал бы ты, как я зациклена на вас с мамой…»

Выхожу из каршеринга и направляюсь к подъезду. Сумку мне мою не вернули, так ловко украденные очки и краска для волос канули в небытие, но зато выдали пакет с новым набором одежды. Думаю, свои вещи Клара предусмотрительно оставила себе, раз представилась такая возможность. Судя по проглядывающему сквозь тучи зенитному солнцу, сейчас около полудня. Я пробыла в том жутком месте не более двенадцати часов, а стресса столько, что хватит ещё на целый год.

— Знаешь, что? — спрашивает Кирилл, когда мы заходим в дорого обставленную квартиру, по которой я, как только что замечаю, уже успела соскучиться. — Сейчас я закажу тебе телефон. Дешёвый, но с хорошим аккумулятором. Ты всегда будешь носить его с собой, поняла?

Это очередной его эксперимент? Хочет проверить, сможет ли новая модель тринадцать дробь восемь справиться с сотовым телефоном?

— Но зачем? — Недоумённо выгибаю бровь.

— Затем, что я собираюсь вытащить из тебя жучок. Ты стала мне чересчур интересна, чтобы позволить им добраться до тебя раньше времени, — в голосе Кирилла улавливаются нотки той самой увлечённости, которые я заметила и в Николае Ивановиче. Они оба так или иначе причастны к науке и занимаются разработкой великих по своей сути вещей. И конечно, сейчас у обеих компаний спортивный интерес в изучении плодов своего труда, а от вклада каждой из них зависит общая прибыль.

— Я прибыль. — Усмехаюсь, снимая новенькие кеды, и направляюсь к своей комнате.

— Чего? — доносится сзади голос Кирилла.

— Говорю, вы изучаете меня, как обезьянку. Кто больше изучит, тому деньги и достанутся. — Поворачиваю голову с непринуждённой улыбкой. — А ведь ловко вы меня провели, а? Авария, разбилась на машине, подозрение на убийство! — Театрально вскидываю руки. — И зачем выдумывать? Что приходило на ум, то и говорили? И этот спектакль на кладбище! Ради денег и науки этот старый хрыч готов на всё, даже прикинуться полным идиотом!

— Ты новая модель машинного обучения, если, конечно, представляешь, что это такое. Мы знаем твою архитектуру, потому что сами на пару с DoppelSoft её разрабатывали, но суть моделей глубокого обучения в том, что ты не поймёшь, кого создал, пока не испытаешь. Вот так вот, милая тринадцать дробь восемь. — Он подходит вплотную и по-братски хлопает меня по плечу.

Этот маленький жест вызывает внутри такую бурю внезапных эмоций, что я сжимаю губы и снова отворачиваюсь. Ещё как зациклена… и притащите сюда мою фальшивую мать, я запрусь и начну рыдать, потому что я ей не нужна. Кажется, что я способна понять разумом всё, что угодно, но мозг отказывается думать, что в мире есть другие люди помимо этих двоих.

— Кстати насчёт тринадцать дробь восемь… я не сильна в цифрах, но это ведь что-то значит?

— Ну, это дробь. — Кирилл отходит и направляется в свою комнату. — Обыкновенная. Но ты всегда можешь сделать с ней что-то, чтобы всё понять. Какие-нибудь математические преобразования, например. Мой отец любил оставлять пасхалки в названиях, мы решили продолжить эту традицию. Вот так вот, Клара. — Он берётся за ручку двери и уже собирается оставить меня.

— Я Клэр.

Кирилл замирает.

— Зови меня Клэр.

— Как скажешь, Клэр.

Я не думала, что это будет так легко. Что с ним произошло всего за одну ночь? Неужели действительно думал, что вещь не сбежит, если с ней пренебрежительно обращаться? Они все забыли сказку про Федорино горе? Чем я отличаюсь от подушки, которая ускакала как лягушка? Фыркаю и закрываюсь в комнате. Подушка должна быть полезной и функциональной, как и я. А если относиться к нам неуважительно, мы отправимся искать другой дом.

Ложусь на застеленную постель и устало смотрю в потолок. По-прежнему ноль физиологических потребностей, сплошная симуляция. Мысли улетают к Кларе. Как странно она посмотрела на меня, когда Кирилл приказал отдать меня ему. Я ей не соперница, а она, как я поняла из их разговора, рассталась с Киром ещё летом. Я бы хотела пообщаться с самой собой. Раз я являюсь её неполной копией, можно ли называть нас близнецами? Внешне-то не отличить. Краску с волос, ясное дело, с меня тут же смыли. И снова я являюсь её полной копией — излюбленный серебристый цвет волос, нос картошкой, серые глаза.

Интересно, кем мой чип был до этой жизни? И можно ли считать это реинкарнацией робота, раз меня пересобрали под другого человека? Так много вопросов, и ни одного ответа. Я и без него знаю, что тринадцать поделить на восемь — это дробь, но бесполезнее этой мысли я ещё ничего не слышала.

Дверь осторожно приоткрывается.

— Хотел у тебя спросить. — И когда он стал таким неловким? — Будешь ли ты мороженое?

В недоумении приподнимаюсь на локтях.

— Мороженое? — Земля сошла с орбиты, или Кирилл Киреев в самом деле предлагает роботу человеческую пищу?

— Ну машинное масло у меня тоже в принципе есть, — улыбается он. — Я понимаю, удовольствие ты вряд ли почувствуешь, но тебе будет приятно, что мы обедаем как нормальные люди.

— Ты хочешь посмотреть, как я буду вести себя в социально значимых ситуациях, — внезапно доходит до меня. — Казуса на свадьбе было мало, но ладно.

— Да какие ситуации? Я просто вспомнил, что в морозилке есть мороженое, и решил предложить! — начинает сердиться Кирилл.

— Да ладно тебе, идём. — На самом деле в груди тепло: ему на меня явно не всё равно, а для нас, роботов, это очень важно.

Кирилл высыпает пачку начос в отдельное блюдо, достаёт два брикета мороженого, прихватывает подмышку пакет сока. Я беру стаканы, и мы идём к нему в комнату на кровать смотреть кино, прямо как настоящая пара.

Может, он встретился с живой Кларой и теперь осознаёт, что соскучился? Почему от этой мысли так напряжённо сдавливает где-то в груди?

Неловко мнусь в проходе, пока Кирилл ставит ноутбук на стул и ищет фильм.

— Стоишь так, будто не рылась в моих вещах две недели назад. Не стесняйся, садись.

Отбрасываю все сомнения в сторону и залезаю с ногами на кровать. Мягкость и упругость ортопедического матраса вызывают во мне облегчённый вздох.

— Придётся найти тебе в комнату другое спальное место. — Кирилл качает головой, замечая, как я удовлетворëнно вытягиваю ноги.

— Чего? Незачем, мне плевать, на чëм лежать, я ж могу вообще не спать.

— Тебе надо изредка входить в режим сна, да даже моему ноутбуку надо! А кровать в той комнате больше подходит для пыток, такую стыдно предлагать гостям.

— У гостей есть свой дом, где они и должны спать, а там моя комната. — Улыбаюсь, а Кирилл приземляется рядом. От его оголённых рук исходит тепло, и моё истосковавшееся по простой человеческой близости тело ликует.

— Верно, и незваным гостям в нашей жизни делать нечего. Изобразим ненадолго нормальную ячейку общества.

Мы начинаем есть фисташковое мороженое, нежный ореховый вкус наполняет рот, и я довольно сглатываю.

— Мы не созданы для еды, но мне очень вкусно, — неловко признаюсь Кириллу, краем глаза наблюдая за его реакцией. — Знала бы я, как легко тебя изменить, в первый же день убежала бы!

Кир развернулся и уставился немигающим взглядом в мои глаза.

— Ты часть моей работы, — медленно, но без прежних ноток раздражения произносит он. Затем отворачивается к экрану и начинает поедать мороженое. — Когда папы не стало, меня поставили перед фактом, что слишком многое теперь лежит на мне, включая отслеживание того, чем занимаются наши любимые DoppelSoft. Любой косяк — и мы имеем право разорвать сотрудничество, несмотря на многолетнее партнёрство.

— Тебе бы этого хотелось, неправда ли?

— Что? С чего ты взяла? — Он подозрительно окидывает меня взглядом. — Они при тебе что-то говорили?

— Нет, но мне показалось, тебе не особо приятно иметь с ними дело. И я не верю, что так уж мало фирм хотят с вами работать.

— В проницательности тебе не занимать, — усмехается Кирилл, — но, как я уже упоминал, фирма пока с нашими запросами справляется, и меня всё устраивает. И да, мы получаем кучу предложений даже из-за границы, ты права, но смысла что-то менять нет.

— Тогда почему ты им не доверяешь? Мог бы оставить меня в лаборатории, они бы переделали мой чип под какого-нибудь двойника Николая Ивановича и исследовали заново. И почему кладбище?

Я представляю, как просыпаюсь вновь на кладбище в какой-то душной чёрной коробке с мыслями, что меня хоронят заживо. Бр-р-р. Ещё раз переживать подобный опыт не хочется даже с учётом стёртой памяти. — Кладбище?

Неужели он не знает?

— Они включили меня на кладбище. Специально наняли грузчиков, которые притащили коробку со мной на чужие могилы.

Левая бровь Кирилла в недоумении взлетает вверх.

— У меня есть предположения, почему именно кладбище, но никогда бы не подумал, что Николай Иванович до такого дойдёт, — со скепсисом произносит он.

— Ну, как видишь, дошёл. — Пожимаю плечами и вытираю тыльной стороной ладони остатки мороженого с щеки. Кирилл ощущается таким родным, а момент — чем-то абсолютно нормальным, что должно происходить во всех семьях каждый вечер, и эта близость почти полностью затягивает пустоту в груди.

— Старику нужно было понять, сохранилась ли в тебе память от прошлой жизни. А та оборвалась на кладбище, полагаю, на том самом месте. — Его лицо становится серьёзным. — Ты смотришь вглубь, я на самом деле не одобряю то, чем они занимаются. Задача DoppelSoft — поставлять улучшенные операционки и программы под наши запросы, а отдел Николая Ивановича пытается уйти в науку.

— Разве это так плохо? Ведь то, чем вы занимаетесь, и есть наука? — вспоминается безумный блеск в глазах, будто я встретилась с доктором Франкенштейном из фильма начала тридцатых.

— Начнём с того, что наука — стезя наших разработчиков. А от них требуется практическая часть. Реализация, иными словами. И что мы видим? — Кирилл разливает сок и протягивает мне стакан. — Николаю Ивановичу с ребятами приспичило защитить докторские. А как можно совместить приятное с полезным? Правильно! Разработать инновацию, о которой никто не просил.

Моя ладонь так болезненно сжимает стакан, что, кажется, он сейчас лопнет прямо в руке.

— И они что-то сделали с моим чипом, из-за чего я не похожа на доппельгангеров предыдущего поколения? И больше таких, как я, нет?

— Таких, как ты, нет. Был один, твоя прошлая реинкарнация, если разрешишь мне так пошутить, но других нет, только ты.

Так вот почему нигде не было документации — для моей модели её даже не сделали!

— И что же это за инновация, которая тянет на несколько докторских? Или ты сам не знаешь, вот и пытаешься понять, делая вид, что хочешь общаться со мной? — сама не замечаю, как в голосе проскакивают агрессивные нотки. Думала, посмотрим вместе фильм, да и Кирилл, похоже, настраивался на это, даже ноутбук приготовил. А по итогу снова обсуждаем, что со мной не так!

— Попозже расскажу, сам ещё окончательно не разобрался. — Отмахивается Кирилл, начиная выбирать фильм.

— Тогда последний вопрос, и я отстаю.

— Слушаю.

— Клара жива и здорова. — Делаю многозначительную паузу. — Думаю, ты понимаешь, о чём мне интересно узнать.

— Понимаю, моя хорошая. — Кирилл тоже замолкает и внимательно смотрит на меня. — Всему своё время, давай уже наконец включим кино.

— Крис, передай зажигалку.

— А где она? — звонкий прокуренный девчачий голос разрезает воздух лестницы. Передо мной открывается картина: трое молодых ребят, судя по всему, старшеклассников либо студентов, прислонившихся к стенам возле мусоропровода и разложивших на облупленном посеревшем подоконнике бутылки с сидром.

— Тише, — шикает на девочку с парнем их подруга.

Все головы поворачиваются в мою сторону, и я ловлю настороженные внимательные взгляды потревоженных ребят. Понимаю, это не самый нижний этаж, и нормальные люди предпочитают лифт.

— Здравствуйте! — Парень доброжелательно улыбается, в его глазах я читаю, как они не хотят быть выставленными под моросящий дождик на улицу. Коротко киваю и спускаюсь дальше. Внутри ощущается импульс остановиться и прочитать нотацию, что курить плохо, а пить и курить одновременно — ещё хуже. Но этим они и отличаются от нас: у них есть возможность побыть бунтарями, подростками, пройти все этапы взросления так, как они запланированы свыше, а голимый алгоритм приходит в этот мир на готовенькое, поэтому никогда не станет частью чего-то подобного.

«Не мне их судить, полагаю, у них есть родители», — решаю я.

Выхожу из подъезда и быстро сворачиваю за угол дома на случай, если Саша начнёт искать меня в окне. Возможно, она уже опомнилась и бежит за мной, а может, вся эта операция с жучком была подставной, и это очередная проверка: сбегу ли я и куда отправлюсь. На всякий случай достаю из кармана штанов телефон и зажимаю кнопку выключения. По-хорошему, нужно ещё избавиться от сим-карты, но сначала уйду подальше от этого района.

Весь город ещё на работе, но мы просидели у Саши достаточно долго, поэтому постепенно из офисных зданий начинают вытекать люди и стремиться на остановки и в метро. Это отлично, думается мне, поскольку нет более безопасного пространства, чем толпа спешащих домой людей.

Смешиваюсь с очередью в автобус на ближайшей остановке, и поток из мокрых курток и быстро складываемых зонтиков заносит меня в транспорт, отправляющийся как раз прямиком к Киевскому вокзалу. Даже если бы у меня был проездной, в такой толпе я бы даже не дотянулась до валидатора. Как будто сама судьба хочет, чтобы я оказалась там, где мне надо. Ну либо Москва пытается меня поскорее выпроводить, уж не знаю. Нужно будет снова найти способ попасть на поезд без билета, но за это я так сильно не переживаю, в конце концов, сегодня я вообще без багажа. Осознаю, что забыла пакет, который так тщательно собирала перед выездом из дома, у Саши.

— А я думала, от амнезии страдают только люди. — Фыркаю и хватаюсь за поручень, когда весь автобус заносит на повороте. Старушка рядом со мной с подозрительностью скашивает глаза, и я понимаю, что только что произнесла это вслух.

— Какая жара тут, и никто не может открыть окно?

— Тебе жарко, а остальным холодно, на улице не май месяц!

Смотрю под ноги: от ботинок постоянно курсирующих туда-сюда людей натекло много слякоти. Конечно, для человечества осень — зачастую мерзкое время. Ещё не так холодно, чтобы шёл снег и снизился уровень влажности, но и недостаточно тепло, чтобы ходить без курток. Я могу лишь на каком-то еле осознаваемом уровне сказать, что сейчас сыро и прохладно, на мой дискомфорт такие вещи сильно не влияют — ещё один барьер между нами и живыми организмами.

На Киевском вокзале огромной гурьбой агрессивных и уставших тел все мы вываливаемся из автобуса. Уже темнеет, а дождик усиливается. Засовываю руки в карманы, натягиваю капюшон, чтобы не сильно намочить волосы, и оглядываюсь в попытках понять, где же всё-таки вокзал и с какой стороны я заходила туда в прошлый раз. Судя по всему, автобус высадил нас с другой стороны широкого шоссе, вдалеке за торговым центром угадываются очертания вокзала, ещё с одной стороны виднеется Москва-река, а прямо рядом со мной возвышается популярный ресторан фастфуда. В нос ударяют аппетитные запахи наггетсов, соусов и картошки фри. Не должна я с таким аппетитом думать о человеческой еде, но куда деваться. Неожиданно эти мысли наталкивают меня на осознание, что сменные аккумуляторы также остались в злосчастном пакете, забытом мною у Саши в квартире. Просто прекрасно, Клэр! Придётся искать способы подзаряжать то, что находится сейчас у меня внутри.

Решаю зайти в ресторан, чтобы хотя бы издали посмотреть на аппетитные бургеры, которые, возможно, мне так и не суждено попробовать.

— Ого, моя недавняя знакомая!

Испуганно подпрыгиваю и оборачиваюсь. Я нахожусь около боковой двери, предназначенной для персонала. Передо мной стоят с сигаретами в руках трое парней в форме заведения, и при виде одного из них сердце проваливается в пятки.

— Стас?! — не скрываю свою радость и изумление от встречи единственного во всём мире знакомого, с которым мы так мило общались и который при этом не имеет понятия о моей истинной природе.

— Моя английская знакомая, Клэр! — Парень трясёт шевелюрой и театрально расшаркивается, чуть ли не задевая дымящейся сигаретой товарища.

— Я думала, ты бизнесмен, сидишь в крутом офисе, ходишь с портфелем… — Резко осекаюсь, понимая, что от волнения ляпнула грубую и совершенно неуместную при его коллегах фразу. — Точнее, я имею в виду, это круто, что ты работаешь здесь, я сама ищу подобную работу, — это звучит ещё глупее, да что ж со мной такое! Я почувствовала такое облегчение от встречи знакомого человека посреди большого города, что теперь не успеваю следить за собственной речью. Если бы он знал, сколько для меня значат такие случайные знакомства и общение с простыми людьми, не имеющими отношения к роботам, айти-сфере и науке.

Я была уверена, что все трое покрутят пальцами у виска и уйдут внутрь, однако мои реплики вызвали у парней взрыв неконтролируемого хохота, даже у самого Стаса.

— Ну, как тебе объяснить, он правда ходит с портфелем и в костюме, это его стиль. Но работает в забегаловке, да, — смеётся один из его коллег и хлопает друга по плечу.

— Здесь работают мои хорошие товарищи, а ещё на Киевской есть несколько подработок помимо ресторана, вот я сюда и катаюсь. — Стас добродушно пожимает плечами. — Ни слова лжи, я ж тебе так и не рассказал, где работаю.

— Кто она? — спрашивает третий парень, с интересом косясь в мою сторону.

— Знакомая из электрички. Только мне казалось, ты живёшь ещё дальше Калуги, нет? И планировала куда-то уехать.

Если бы у меня были сильнее развиты вегетативные реакции, я бы давно уже покраснела как помидор.

— Да, я из пригорода Калуги. Полчаса на автобусе от вокзала, — невинно улыбаюсь. — Вот собиралась ехать домой… — Теряюсь и не знаю, что дальше говорить. В любой момент меня могут поймать Кирилл с Сашей, наверняка уже установлена слежка, и меня пытаются вычислить по симке, надо поскорее избавиться от неё тоже.

— Сейчас уже пришли наши сменщики, хочешь посидеть с нами в комнате персонала? Еда бесплатно. — внезапно предлагает Стас. Аромат наггетсов дразнит мои искусственные обонятельные рецепторы всё сильнее.

— Почему бы и нет, если никто не против. — Снова пожимаю плечами и прохожу за ребятами в служебную дверь. По крайней мере, если Саша с Кириллом меня выследят, можно будет использовать этих парней для отвлекающего манёвра.

— Как ещё раз тебя звать, Клара? — спрашивают меня мальчики, когда мы присаживаемся за маленький пустой столик в подсобке.

— Клэр! Не Клара! — поправляю и стараюсь не подавать вида, что это хоть сколько-то меня задело. В конце концов, я слишком многого прошу, ни один адекватный русский человек не воспринимает имя Клэр как что-то обыденное. Кто ж виноват, что у меня есть сестра-близняшка, и мне нужно иметь хоть что-то, делающее нас разными личностями.

Стас в мгновение ока приносит картонное ведёрко с наггетсами и большую порцию картошки фри.

— Что пить будешь? — Какой он, оказывается, джентельмен!

— Колу, пожалуйста. — А про себя думаю, что опять придётся чистить свои внутренности. Я этого не делала с момента чаепития, а ношение лишнего груза значительно сажает батарею.

— Ну, рассказывай, Клэр, как у тебя дела? Чем вообще занимаешься? — Парни рассаживаются рядом на диванчиках, кто с чем: у кого кола, у кого просто кофе или чай.

— Слишком много внимания к моей персоне, — застенчиво улыбаюсь и про себя радуюсь, что доппельгангеры не краснеют. — Ты говорил, у тебя супруга скоро рожает? — Поворачиваюсь к Стасу. — С ней всё в порядке?

— Вполне. — Стас обаятельно улыбается — на щеках вновь появляются обворожительные модельные ямочки — и крутит на пальце кольцо. — Вот посидим с вами сейчас, и поеду к ней. Тебе же тоже в мою сторону? Просто сегодня ты что-то налегке.

— А, ну да. Я ездила в Москву по делам, с собой только телефон.

Они смотрят на меня так внимательно, что мне кажется, все уже видят меня насквозь и просто ждут, когда я признаюсь, что с ними разговаривает ожившая кукла, а после расстегну застёжку на животе и достану свои механические внутренности. Глупости, Клэр, никто ничего не думает, так общаются друг с другом простые люди, которые ходят на обычную человеческую работу. Возможно, они даже не знают о существовании таких, как мы.

— А кем ты работаешь? Или ещё учишься? — задаёт вопрос один из парней. — Меня кстати зовут Володя, можно Вовчик. — Он подмигивает и откидывается на спинку дивана.

— Я историк, — первое, что пришло мне на ум. — Семья хотела, чтобы я поступила в художественное, но я решила изучать историю.

— Ого, а в каком учишься? — интересуется третий, ещё не представившийся парень.

— В том году закончила. — В голове перекати поле, в мыслях нет названия ни одного московского института, поэтому решаю быстренько сменить тему: — Сейчас работаю… э-э-э… — До этого я упоминала, что не против работать с ними в ресторане фастфуда, но девушке-историку явно нужна более привлекательная профессия, — …бариста! Подрабатываю барменом иногда. — И снова вышел полный бред. Но ведь, в конце концов, мы видимся единственный и последний раз в жизни. Даже если все вмиг просекут, что что-то здесь не так, я просто встану и уйду.

— Крутая! Моя бывшая тоже работала бариста, но так уставала, что совмещать со второй работой уже не смогла бы, — произносит Володя, не отрывая от меня внимательных прищуренных глаз.

— А мой бывший… — задумываюсь, как лучше съехать на интересующую меня тему. — Мой бывший был айтишником.

— Ого! Неплохой улов, девочка, — смеётся Стас. — Историк и айтишник. Звучит как хорошая пара.

— Бывший, придурок! — Пихает его Володя. — В любом случае работники забегаловки лишь выглядят не так презентабельно, как айтишники. В отличие от них мы те ещё виртуозы в общении. За день со столькими людьми дело имеешь! Ну ты, думаю, знаешь это и без меня, поэтому не сдался тебе этот айтишник.

— А Вовчик такой, ни одной девочки не пропустит, ты с ним поаккуратнее. — шутит Стас.

— Он работал в сфере робототехники, — постепенно подвожу ребят к самому важному, — вы слышали что-нибудь о доппельгангерах?

— Доппель… что? — хмурится Стас.

— Постой, это, что ли, тот проект с роботами-двойниками? Который мы у американцев скопировали? — скептически замечает Володя.

— Вообще-то наш раньше появился, — встревает третий парень, поворачиваясь ко мне. — Ну допустим, слышали.

— Да, этот самый проект, — говорю я, — он работал у них.

— Он тебя, случаем, не предупреждал, в какой момент Скайнет захватит мир? — улыбается Стас.

— Возможно, что уже. — Растягиваю рот в зловещей ухмылке, глядя на парней. За столиком повисает неловкое молчание, а дальше все трое разражаются смехом.

— Интересные это всë вещи — искусственный интеллект, заменители мёртвых, но ведь такие они все нематериальные, несуществующие будто, — подмечает Володя, закидывая последний наггетс в рот. — Умная колонка — дуб дубом. А встречали ли вы на улицах города какой-то настоящий интеллект? Ну кроме обычных людей.

— Ну насчёт тебя я бы поспорил. — Стас пихает его в плечо. — Клэр, а ты сама-то как к ним относишься?

Мне резко хочется ляпнуть, что я к ним не отношусь, но вовремя одëргиваю себя и пожимаю плечами.

— По-моему, в них что-то есть. Потенциал какой-то, может.

— А в том, чтобы потратить средства на что-то более насущное, потенциала нет? — усмехается Стас. — Вон пусть наймут наших бомжей, те богачам и мертвецов отыграют, и саму Екатерину Вторую.

Смеюсь, прекрасно осознавая, что в его словах, определённо, есть смысл. Так ли нужна нам массовая роботизация? И ограничится ли всё просто помощью в переживании утраты? Даже я вон планирую сбежать и стать выносливой рабочей силой, согласной мыть полы за копейки. А если таких, как я, будет легион?

Телефон Стаса звонит.

— Неизвестный номер, опять мошенники. — Он злобно сбрасывает трубку и откладывает телефон на стол.

— Мне вчера весь день названивали.

Через минуту дребезжащая мелодия раздаётся снова.

— Стасян, да возьми ты! — Пинают его друзья. Пугающее предчувствие скручивает детали моего искусственного желудка. Если вкупе с имитацией эмоций идёт псевдоинтуиция, мне стоило узнать об этом пораньше.

— Алло, слушаю! Чего? А кто говорит? Есть ли поблизости меня девушка с серебристым каре?

Три пары глаз в упор глядят на меня. Сердце, или что бы там ни было вместо него, уходит в пятки. Я чувствую, как моё тело немеет, температура вокруг падает с немыслимой скоростью. Вода, много воды кругом, что-то склизкое и огромное по касательной затрагивает мою ногу. Что бы там ни было, я и так уже скрылась в толще воды без возможности выплыть на поверхность. О том, какая из смертей наименее мучительная, я при жизни как-то и не задумывалась. Глаза открыты, а сверху над головой видна солнечная дорожка, следуя которой, вы попадëте в надводный мир. Прямо как в фильме про пиратов. Надводный, надлунный… да, надлунный, как завещал Аристотель. Говорят, перед глазами должна пронестись вся твоя жизнь, но я вижу только маму. И почему она вечно отстранялась от меня что в реальной жизни, что во время пребывания роботом? Может, сложись детство иначе, я бы и не стала искать одобрения отца и заниматься наукой под его крылом. Я бы не стала пытаться угодить маме и…

— Клэр? С тобой всё в порядке?

— Клэр?! У неё паническая атака.

— Эй, очнись, что случилось? Она не дышит, поцаны!

К телу возвращается чувствительность, а глаза наконец-то начинают воспринимать окружающий мир. Ощущаю, как грудная клетка непроизвольно поднимается и опускается — имитация дыхания, всё как и должно быть.

— Простите.

Как я теперь объясню это парням? Думаю, пора уже уходить. Если люди Николая Ивановича определили номер телефона сидящего рядом со мной человека, они не будут больше ждать. Видимо, удаление жучка всё же оказалось бутафорией, им было интересно узнать, сбегу ли я снова.

— Звонил твой молодой человек. Походу, кто-то не отключил геолокацию в смартфоне, — хмыкнул Стас.

— А откуда у него твой номер? — ослабевшим голосом спрашиваю я. Облегчение от того, что это всë-таки Кирилл, наступает, но не такое, чтобы я могла вновь расслабиться и почувствовать себя свободной.

— Хоть я и сотрудник фастфудной, но я не последний человек тут. Когда-то давал согласие на оставление своего номера в картах. — Всё звучит так до боли просто. А Кирилл, конечно, молодец. Правда, выбрать наугад номер именно того работника, который сидит рядом со мной, — это сильно. Тоже, видимо, интуиция. И посильнее моей будет.

— Не беспокойся, я сказал, что девушка сидит в зале, сейчас подойду и попрошу ему перезвонить, — беззаботно улыбается Стас. Внезапно, видимо, с опозданием, до него доходит мысль. — Постой. Это действительно твой… молодой человек? Или тебя кто-то выслеживает? — Морщинка пролегает между его густыми светлыми бровями.

— Нет-нет, это… друг, и он меня потерял, потому что обычно я отвечаю, а сегодня у меня рано сел смартфон. — Боюсь, как бы моя фальшивая улыбка не начала выглядеть подобной эмоциям Сашиной тёти.

— Перезвони с моего. — Стас добродушно протягивает телефон, заметно расслабляясь, что не придётся спасать меня от разъярëнного бывшего или маньяка, притворившегося молодым человеком.

— Спасибо. — Благодарно принимаю телефон и набираю последний входящий звонок.

— Да?

В который раз за последние несколько минут сердце проваливается в пятки. Только утром мы с ним виделись, но мой глупый, заточенный лишь на двух людей разум отказывается принимать тот факт, что я решила его покинуть. А ведь он даже не любит меня! Он не воспринимает меня за человека, я не она!

— Кир?.. Это ты? — будто со стороны слышу свой ослабевший голос.

— Ты назвала меня Киром? Я думал, не доживу до этого момента. Сиди там, никуда не уходи! — Из трубки доносятся гудки автомобиля, судя по всему, он уже в пути.

— Нет, постой! Ты не понимаешь! Мы не можем… я не могу… мне нужно! — Вскакиваю, с трудом осознавая, что на самом деле делаю. Протискиваюсь мимо ошарашенных парней и выбегаю через служебный вход прямиком в холодную вечернюю морось.

— Эй, телефон! — слышу крики Стаса позади. Паника сдавливает лёгкие, перед глазами вновь мелькает вода. Эти морские зловещие образы кажутся самым реалистичным, что происходило за последние несколько недель. Реалистичнее всей моей никудышной жизни.

— Никуда не уходи, прошу тебя! — Кир срывается на крик в трубке, снова слышатся гудки, видимо, он пошёл на обгон.

— Мне надо! Мне нужно увидеть море! — я сказала это. Голова уже повёрнута в сторону вокзала. Они думали, я не доберусь зайцем до Крыма? О, они сомневаются в способностях андроида, которого сами же создали.

— Что?! — ошарашенно кричат в трубку.

В ту же секунду меня настигает Стас и со всей силы дёргает за руку:

— Остановись, истеричка!

— Ты не уйдёшь, слышишь? Хочешь море, будет тебе море! Но ты не уйдёшь, жди меня там!

— Алло, чел, я не знаю, что у вас происходит, но мне уже пора ехать домой, поэтому договаривайтесь о встрече и отбой. — Стас вырывает у меня телефон и уже собирается сбросить вызов.

— Клэр! Задержи её, мужик, прошу тебя!

Кто-то из них двоих всё же сбрасывает звонок. Сквозь моё тело пробегает крупная дрожь — не знала, что такая опция возможна. Больному разуму хочется верить, что за мной гонятся, потому что любят. Но правда такова, что за короткую уродливую жизнь за мной гнались исключительно с целью поймать и расчленить на столе в лаборатории. Но эта сладкая ложь, в которую хочется верить… если бы не мысли о нём, точно не стала бы держаться за Москву. И почему для меня что-то значит лишь один Кирилл? И мама, которая не смогла принять до конца даже свою родную дочь? Николая Ивановича, скажу честно, хочется только заткнуть и понизить до должности простого лаборанта. Его даже любящим папочкой едва назовёшь!

— Думаю, тебе будет лучше вернуться в ресторан. Только не со служебного входа, а то мы уже отчаливаем. Не думаю, что тебе будет комфортно с нашими сменщиками. — Стас улыбается, выставляя напоказ идеальные ряды белоснежных зубов. Будто и не происходило ничего пару мгновений назад.

— Да, пожалуй. — Отстранённо прощаюсь с ним и ребятами, обещая им заходить сюда почаще, и присаживаюсь за единственный свободный столик у окна. Впервые радует, что никто не задаёт лишних вопросов и не пытается узнать больше о моей жизни. Может, подумали, что перед ними типичная пара с абьюзером и девушкой в беде? Фантазирую ситуацию, как моя жизнь действительно складывается подобным образом, и передо мной встаёт классический человеческий выбор: уйти или остаться, отказываясь расстаться с нездоровой зависимостью. А разве она бывает здоровой? Даже будучи жалкой пародией на девушку в беде, я чувствую болезненную тягу к маме, к Киру… и они занимают все мои мысли, стоит мне хоть на секунду расслабиться.

— Мы точно направляемся в аэропорт?

— У меня есть резон тебя обманывать? Если бы я хотел отвезти тебя в лабораторию, я бы просто отрубил тебя запасным пультом. — Взгляд Кирилла по-прежнему устремлён исключительно на дорогу.

— Запасным? Всё это время их было несколько? — Даже когда я перекладывала и прятала от него пульт, оказывается, он мог так легко в мгновение ока выключить меня другим.

— Больше тебе скажу, их было три. Столько обычно мы и поставляем на одного доппельгангера. Хорошо, если пульт есть у каждого члена семьи или, по крайней мере, в каждой комнате. — Он грубо перестраивается сразу через две сплошные, не обращая внимания на агрессивное бибиканье позади. — И все были в твоей сумке. Один я оставил тебе, остальные забрал. Что, не ожидала? — смеётся он.

— Ты лучше поясни мне, зачем ты сейчас со мной возишься? И как ты меня вычислил, по разряженному телефону?

— Во-первых, да. Как и обещал, больше никаких чипов я в тебя не засуну. А что касается того, почему я с тобой вожусь? — Он впервые отрывается от оживленного шоссе и устремляет на меня немигающий взгляд. — Я так и не понял Клару. Но я хочу понять тебя. Она пыталась сбежать от меня всю нашу взрослую жизнь. Не сознательно, конечно, но она всегда как бы… скрывалась от меня. У меня есть смутные подозрения касаемо вашей схожести. Очевидно, что ты — не просто все скачанные из соцсети переписки. Да кому угодно дай прочесть переписки Клары, посмотреть её детские фото, ну ничего же не произойдёт.

— Смотри на дорогу. — Аккуратно похлопываю его по руке, лежащей на коробке передач. — Ты забываешь, что у вас у всех уже есть бэкграунд, вы состоявшиеся личности. А я никто, я — та, в кого меня превращает информационный след Клары. Прочитай я сейчас все твои переписки, то тоже не стану Кириллом Киреевым, увы. Я уже состоявшаяся личность. Ну настолько, насколько мне позволяют обстоятельства.

— Наверное, я просто не могу выразиться так, чтобы было понятно. Ну ладно, проехали. А думала ли ты над своим номером?

— Номером?

— Модель Doppelganger-13/8. Я тебе намекал, интересно было, догадаешься ли ты.

Стыдно признаться, но я так и не поняла, что значат эти цифры. Да и какое мне до них дело? Это же просто название моей модели. Он бы ещё про серийный номер спросил.

— Я так и думал. Ну вот смотри. — Мы как раз останавливаемся на светофоре. — Ещё малые дети учатся переводить обыкновенные дроби в десятичные. Что получится, если 13 поделить на 8?

— Одна целая… — Хмурюсь, давненько я ничего не считала. Клара — гений математики, а у меня это первый пример в жизни. — … шесть десятых! Ещё дальше идут сотые… двойка…

— Забей на двойку, округлим до десятых.

— Тогда… — Наши взгляды вновь встречаются. От этой синевы невозможно оторваться! В моих стекляшках он вряд ли прочитает хоть что-то, но я вижу перед собой будто раскрытую книгу: столько противоречий, сомнений, сожалений и невоплощённых желаний. — Это же связано с числами Фибоначчи! Если округлять, а иначе не сходится. Там 1,61, число золотого сечения!

— Бинго! — Загорелся зелёный, и мы снова трогаемся. — Да, так банально, глупо. Ты названа в честь числа, к которому стремится отношение всех соседних чисел в ряду Фибоначчи. Это знаешь, типа как вот есть неидеальные люди, устаревающие технологии, умные колонки и прочее, а есть ты. Ты тоже неидеальна, потому что ты лишь попытка создать что-то подобного рода. Если они поймут, что ты то, что нужно, разработки продолжатся, и в конце концов мы выпустим на рынок сверхандроидов. Но начало положено с тебя. Вернее, с первого доппельгангера моего отца, но это отдельная история.

Я молчу, потому что знаю о том, что случилось между ним и его отцом. И не потому, что во мне осталось что-то от личности Киреева Старшего, а из-за того, что я сама помогала ему в этом. Обрывки чужих воспоминаний, которые всплывали во снах прямо перед тем, как я погружалась в пучину Чёрного моря, а мои щиколотки обхватывали мокрые водоросли. Но как? Почему между мной и ею постепенно стираются границы? Этих вещей никогда не было в архивах соцсетей.

— И чем же я так отличаюсь от вас от всех? Вернее, от таких, как твой нынешний отец, тётя Саши, дед Лёши… всех и не припомню.

— А больше в ближайшем окружении доппельгангеров и нет, — пожимает плечами Кирилл. — Ты обучена не просто имитировать любящего близкого. На тебе тестируется алгоритм системы, умеющей принимать выборы на основе желаний. Потребности есть у всех, даже у амёб. Обычные доппельгангеры достаточно умные, они способны уходить в глубокие философские размышления и всё такое прочее. А ты… — Он задумывается, пытаясь сформулировать мысль. — … у тебя потребности непосредственно влияют на мысли. Как у настоящих людей. По крайней мере, это парадигма, которой мы придерживаемся, составляя модель реального человека и пытаясь перенести её на андроидов. Каждая мысль должна сопровождаться чувством, эмоциями. Иначе это фальшь, понимаешь?

Замечаю, что мы почти приехали. Вдалеке виднеется протянувшееся на приличное расстояние здание аэропорта. Чуть поодаль какой-то самолёт с низким гулом поднимается в небо. Какие же они красивые вблизи! Тоже несвободные, вынужденные служить человечеству, но зато всю свою недолгую жизнь скользящие по облакам, спокойно проходящие через те места, куда не залетают даже птицы. Хочется верить, что и у них есть свой разум, и они счастливы, когда поднимаются в небо.

Уже на въезде на парковку раздаётся телефонный звонок. Кирилл мрачнеет и смотрит на экран.

— Это то, о чём я думаю?

— Это то, о чём ты думаешь, дорогая моя, — саркастично скрипит зубами Кирилл и сбрасывает звонок. Через минуту звонок повторяется снова, Кирилл ставит его на громкую связь, и я вижу на экране приборной панели изображение лица Клары.

— Алло, чем обязан? — не теряет обычной язвительности Кирилл, хотя я замечаю, как его руки сильнее сжимают руль, а машина притормаживает у обочины, так и не доехав до парковочного места.

— Здравствуй. Ты, наверное, знаешь, чем ты мне обязан, — холодный и рассерженный голос Клары, так точно в данный момент копирующий мой собственный, гулко звучит сразу из нескольких динамиков в машине.

— Клара, послушай… — Кирилл прикусывает нижнюю губу и раздувает ноздри, пытаясь за пару мгновений придумать, как выпутаться из ситуации.

— Нет, это ты меня послушай! — повышает голос Клара. — Куда ты увозишь доппельгангера? Почему ты вытащил чип слежения? Почему её нет у тебя дома? Отвечай!

— Ты хочешь, чтобы эксперимент происходил в полевых условиях? В настоящей жизни? — тоже срывается на крик Кирилл. — Ты не можешь вечно удерживать робота, созданного для реальной жизни, под замком в маленькой клетке. Если ты не позволишь мне дать доппельгангеру то, чего он хочет, я найду способ распространить в СМИ, что ваш эксперимент проводился в пределах одной квартиры и не может считаться достоверным.

— И чего же она хочет?

Мне тепло от того, что за меня вновь заступаются. И не просто кто-то, а один из самых важных для меня людей. Как бы я не мечтала выбросить Кирилла из головы, он является моей базовой настройкой, поэтому настоящий момент ощущается подлинным счастьем, даже если мне страшно, что они всё равно доберутся до меня.

— Она хочет почувствовать жизнь. В теле обычного человека из среднего класса. Вдали от всех вас.

— Дай угадаю, она собирается улететь на Чёрное море? А ты ей в этом помогаешь.

Мы с Кириллом недоумённо переглядываемся. Неужели эта связь глубже, чем казалось на самом деле? Эти сны… нужно было мне раньше понять, что машинное обучение на переписках в соцсети здесь не при чём.

— О да, она собирается начать жить с чистого листа в месте, где её никто не знает. Клара Смирнова Младшая, ты на связи? Я угадала? — ехидный дразнящий голос оглушает машину. Мне действительно не стоило появляться в этом мире, это чересчур сильный и уродливый сбой в матрице.

— Да, я здесь, — сама не узнаю свой голос, он как будто стал ещё более похожим на голос собеседницы, — да, Чёрное море. Ты знаешь это.

Лицо Кирилла заметно багровеет, брови сходятся на переносице, и он гневно смотрит на приборную панель.

— Получается, ты способствовала тому, чтобы в доппельгангера встроили потребность сбегать из дома и пытаться без денег и телефона доехать до Чёрного моря? Ты совсем дурная?! Что ты в неё встроила? — Я вижу, как Кирилл уже тянет руку, чтобы сбросить вызов, поэтому резко хватаю его за запястье и заставляю смотреть мне в глаза.

— Всё в порядке, Клара ничему не способствовала, во всём виновата скорость технического прогресса и неготовность человеческого разума к подобным переменам, — я звучу так, будто по-прежнему, как в первые дни моего существования, продолжаю озвучивать скрипты: голос сухой и безжизненный, слоги вылетают очень быстро. В голове проносятся образы из жизни… Клары? Те самые люди и события из снов. Мне нужно отключить эмоции, заставить себя перестать ощущать что-либо, пока не стало слишком поздно.

Кирилл раздражённо мотает головой, вырывает свою руку из моей хватки и сбрасывает звонок, не дожидаясь ответа по ту сторону линии.

— Отлично! И вот что ты сейчас сказала?! — весь гнев теперь направлен в мою сторону. Кирилл грозно высится надо мной, приподнимаясь на подлокотниках сиденья, и я инстинктивно прижимаюсь спиной к холодному стеклу, натягивая ремень безопасности.

— Успокойся, я всё объясню! — Не хватало ещё, чтобы он окончательно вышел из себя и вырубил меня. Только не гибернация, не сейчас.

— Вы со своим прототипом заодно, я вижу, да?!

— Нет! Послушай… — вытягиваю руки и упираюсь ладонями в его напряжённую грудь. — Ты меня выслушаешь сейчас. Всё хуже, чем тебе и всем остальным кажется. Меня не должно существовать, понимаешь? Таких, как я, в принципе больше не должно существовать, потому что постепенно стираются границы между реальностью и имитацией. Сечёшь? — стараюсь замедлить темп речи, ловлю небесно-голубой взгляд и держу на себе. Тем не менее нельзя терять драгоценное время, поэтому продолжаю: — Ответь мне, что делает твоя флешка? Та, которую я обнаружила под матрасом.

— Раз грани стёрты, ты и сама должна знать это. — Огонь в глазах Кирилла потухает, и он опускается обратно на сиденье. Я вижу, как подрагивают вены на его кистях. Он устремляет взгляд вперёд, сквозь мельтешение дворников, беспрерывно работающих и разгоняющих постоянно падающие на лобовое стекло капли. Теперь я улавливаю, что морось усилилась, дождь мерзко барабанит по крыше автомобиля, а на улице окончательно стемнело. Осень в Москве.

— Да, ваши с Лёшей и Сашей товарищи помогли написать вирус, который не просто кладёт серверы, а вызывает критический отказ всей системы. Запустить файл достаточно на любом компьютере, подключённом к общей локальной сети в офисе DoppelEngineering. Все серверы, удалённо контролирующие доппельгангеров по всей России, в течение минуты пойдут под замену — бобик сдох, как говорится. — Развожу руками и чувствую, как подрагивают конечности. Да, я знаю многое. Долгое время уверяя себя, что я Клэр, не имеющая ничего общего с сестрой-близнецом, сделанной из настоящих плоти и крови, я загоняла пугающую правду на задворки своего искусственного сознания, не позволяя себе задумываться об этом. — Мы с тобой вместе приделали к ней головку от гантели и спрятали под матрас. И главное, большая часть этого всего была моими идеями, если ты не забыл.

Что это со мной? Я окончательно схожу с ума, ситуация приобретает пугающий оборот.

— А потом ты решила всё разрушить и пойти на поводу у своего папаши. — Он грубо развернулся, гнев и злость снова вернулись в его взгляд, заставляя зрачки расшириться, а ноздри — раздуваться.

— Мне пришлось…, но сейчас успокойся. Представь, что в данный момент я и есть Клара, и мы с тобой должны развернуться, поехать обратно и наконец сделать это. Время пришло, и если это не предотвратить, настанет такой сингулярный мир, когда исчезнут все различия между гигабайтами и человеком. — Я не верю, что только что сказала это. Это уже не я. Хотя никогда ещё я не была более искренней в своих мимолётных желаниях. Что это со мной, опять активируются какие-то сложные алгоритмы? Какой-нибудь злодей встроил в меня мысли по уничтожению большого бизнеса?

— Во-первых, прямо сейчас мы с тобой летим на Чёрное море. На три дня, как договаривались. И ты не имеешь права взять, сойти с ума и решить всё отменить. Ну или мне придётся принудительно отправить тебя в гибернацию, если ты так хочешь. И во-вторых, Саша с Лёшей будут против. Это я говорю о них, поскольку они дороги мне. А так, для обеих компаний твой непонятный мне поступок станет полным разорением. Десяток лет на восстановление. Не все данные есть в резервах, хранящихся не на офисных серверах. Если мы уничтожим все возможные дубликаты данных, находящиеся в одном месте, на получение нового образца даже простенького доппельгангера может уйти… — Он качает головой и горько смеётся. — Придётся нам всем менять работу, короче.

— В таком случае, даже когда вы меня утилизируете или там, не знаю, закончите эксперимент и переделаете под заказ какого-нибудь миллионера, потерявшего жену, вы лишь продолжите плодить нас, вирусную инфекцию, призванную выкосить человечество. Ты видишь, что произошло? Я не знаю, что у вас за алгоритмы, какое машинное обучение, но я всё больше становлюсь ею, а это не то, чего вы хотите, поверь! Сначала всё строго по перепискам и старым фото. Но теперь появляются вещи, о которых могла знать только она одна! Понимаешь?!

— Ну, возможно, эта дура вновь чудит. Она загрузила в тебя слезливую историю про свою мать и море, а теперь естественным образом предугадывает, что это для тебя важно. Да и рано или поздно новых доппельгангеров сделают другие мировые магнаты. Ну или наши жалкие копии, наплодившиеся сейчас по всей России. Мы не уничтожим вирус, который уже распространился по всей площади, разрушив лишь один очаг, — усмехается Кирилл. — Да и на мой век спокойной жизни точно хватит. Вы приносите мне деньги. Моей семье, семьям моих друзей. У меня есть стабильная работа и важная должность. Понимаешь?

Задумываюсь, в голове пустота, не рассеивающийся туман, сквозь который проступают его слова. Слушаю капли, барабанящие по крыше, смотрю на дорожки, оставляемые ими по стеклу. Хотела бы я посмотреть на другие времена года. Встать летом на рассвете и поймать кожей первые лучи, прогоняющие рассветную сырость. Выйти в мае под пение птиц в ближайший парк, чтобы нарвать веток сирени. Кинуть снежком в Сашу, а потом с разбега прыгнуть с нею в сугроб всё в том же парке.

— Скажи, ты бы хотел вернуть… или, точнее выражаясь, узнать настоящую Клару Смирнову? Ту, которая, будучи мелкой, чмокнула тебя в щёку во время боя курантов, когда ты пытался сосредоточиться и загадать желание?

— Я тогда был зол. Мало того, что испортила самый главный момент в году, так ещё и поцеловала так неуклюже, будто меня обслюнявила овчарка. — Впервые за вечер Кирилл искренне улыбнулся. Эти воспоминания заставляют его вновь чувствовать себя счастливым маленьким мальчиком. — Пытаешься потянуть за все мои возможные ниточки, признавайся?

— Вроде того. — Откидываюсь на спинку сиденья. — Так вот, эта Клара до сих пор жива. Как минимум, мои мечты и желания — тому явное доказательство. Но вряд ли ты получишь её назад, если продолжишь жить исключительно делом своего отца.

— Последние лет пять Клара только и делала, что изображала из себя холодную дуру, ставящую во главу стола карьеру и своего папашу. Думаешь, она изменится? И почему я не могу стать таким же? Найду себе новую девушку, она не будет задавать лишних вопросов и станет моей женой, воспитывающей детей. А эта пусть для начала разберётся со своими бедами в башке. Я не люблю этого человека. Она искусственная!

У меня сжимается грудная клетка от того, с какой злостью он выплёвывает слова.

— Если чувства угасают, ты перестаёшь испытывать эмоции к человеку, даже ненависть. В особенности ненависть! А сейчас ты зол, обижен. И она тоже. За то, что ты не стал бороться, сдался, отпустил её дальше заниматься ненавистным делом и продолжать карьеру отца.

— Отпустил? Перестал бороться?! — Из груди Кирилла вырывается истерический смех. Он откидывается назад и запускает пятерню в волосы, натягивая их со всей силой. — Да она делала всё, чтобы я ушёл из её жизни! А я бегал за ней, пытался проводить время вместе, хотя мы уже год жили в одной квартире. Я уговаривал её бросить DoppelSoft, с её навыками она напишет диссертацию в любом другом НИИ. Но нет же! Это я виноват, да?

— Ты тоже закрывался. И она одна сидела в тени своих родителей, которым в общем-то наплевать на неё, даже Николаю Ивановичу. Да я более живой человек, участник её жизни, нежели они! Их интересует только галочка успешной дочери, не сама Клара, понимаешь?

— Поэтому я и говорю, что сперва ей нужно разобраться со своей головой. А потом уже посмотрим, выйдет ли у нас что-либо.

Если до этого я и могла ощущать ревность по отношению к Кларе, сейчас я совершенно не понимаю, что чувствую. Она — это я, но в то же время она является моим конкурентом за обладание общей личностью, которая, вообще-то, принадлежит всецело ей, а я не имею права претендовать на неё.

— Мне тоже ещё сегодня утром казалось, что у меня есть шанс на долгую и счастливую жизнь. А когда ты нашёл меня в фастфудной — что у меня в запасе ещё хотя бы месяц. Но всё может в любой момент непредсказуемо быстро закончиться, понимаешь? Я рада, если создание меня в итоге станет катализатором для возвращения настоящей Клары. Но что насчёт тебя самого? Готов ли ты отказаться от того, что ещё может принести тебе счастье?

— Ты пытаешься разрушить целую корпорацию, играя на моих чувствах по отношению к первой любви, так? — В глазах Кирилла пляшут озорные огоньки. Ничего не выходит, а дождь тем временем давно превратился в стену ливня, прямо как в ту ночь, когда меня поймали на автобусной остановке в Калуге. — Это слишком по-детски. Пойми, ты, правда, хоть и интересный и вполне удачный, но всё же эксперимент. А мы с Кларой — живые люди, между которыми всё давно кончено. Доппельгангеры и компании отцов тут не при чём. И вообще, чего это я? Раз не хочешь ехать в Крым, сейчас отправишься в принудительный сон и будешь дальше смотреть сказочные фантазии нашей Смирновой.

Он уже тянется к сумке на заднем сиденье, вероятно, чтобы достать пульт, как внезапно вновь раздаётся монотонное гудение телефонного звонка. Каково же моё удивление, когда на приборной панели высвечивается имя Саши.

Благодарю вас за то, что дошли со мной и моими героями до конца! Я уверена, Кирилл и настоящая Клара заслуживают наконец-то сбросить все маски и начать новую жизнь — уж вместе или порознь, я у них спрашивать не буду. Наши совместные похождения закончились. Одно знаю точно: оба останутся счастливыми. И Клэр тоже ушла от нас счастливой. Определëнно.

Мне самой было грустно расставаться с ней, ведь герои твоих первых книг, пока ты не навострился придумывать что-то новое, сильнее всего похожи на настоящего тебя. Но Клэр не умерла — она просто слилась с матрицей, стала ещё одной частичкой информации в мировой сети.

В конце концов, Клэр ничем не отличается от Клары — это один и тот же человек с различиями в последнем месяце жизни.

Надеюсь, моя дебютная работа помогла вам немного лучше понять себя, а может, вы просто хорошо провели время, наблюдая за взаимодействием Клэр с её новообретëнными друзьями:)