— Аскеров уже уехал, пап?..
— А тебе какое дело?
Сегодня день моего девятнадцатилетия, а я вместо того, чтобы пить игристое с друзьями, нервничаю и весь вечер выискиваю взглядом всегда серьезного друга отца.
Они вообще похожи. Оба умные, волевые, сдержанные. Будто на Лубянке их только этому и учат — отключать сердце и не чувствовать ничего.
— Не вздумай опозорить меня, Эмилия. Удавлю. Своими руками удавлю. Я таких дурочек, как ты, у Рената столько видел, пальцев пересчитать не хватит. Сначала слюни пускают, потом слезы льют. Результат всегда один.
Моя жизнь камнем летит ко дну, но тут же, отталкиваясь от него, расцветает новыми сочными красками. Все еще задыхаясь от неосознанной ревности, читаю уведомление.
Каждое слово от Рената разжигает огонь в груди все сильнее.
«Хочу пригласить тебя на ужин, Эмилия. Сейчас».
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ДИЛОГИИ
ВТОРАЯ ЧАСТЬ — ЗАБЕРУ ТВОЮ БОЛЬ
— Хочу сделать тебе приятно, Марат… — в голову проникает нежный шепот.
Рассеянный свет бьет в глаза, концентрация внимания усиливается, мир слишком цветной. Свыкаюсь с этим, потому что примерно раз в месяц он оказывается черно-белым, и я до сих пор не знаю, как именно лучше. Как?
Тянусь к наручным часам, а затем на выдохе опускаю руку к паху и поглаживаю светлую мягкую макушку.
— Крайне заманчиво, но я опаздываю…
Резко подтянувшись, поднимаюсь с постели и надеваю трусы, впрыгиваю в джинсы. Алена, накручивая на палец прядь волос и демонстративно надувая в меру пухлые губы, пристально за мной наблюдает.
Неглупая ведь, манипуляции со мной не работают, да и дур я на дух не переношу.
— Какой ты неинтересный, Марат. У вас там в филармонии все такие?
— Что-то вроде того, — сухо улыбаюсь.
— И как ты оказался в том баре вчера?..
Накинув шелковый халат, она подбирается ближе, и, пока застегиваю рубашку, чувствую острые коготки на плече.
— А какой у тебя любимый композитор? Бах?.. — игриво спрашивает, заглядывая в глаза.
Резко поворачивается и прижимается ко мне спиной.
— Бах, — соглашаюсь, жестко приобнимая и задевая подбородком нежную кожу на лице. Стискиваю ладони на талии. — Ба-бах.
От Алены пахнет приятно и ненавязчиво. Никаких сладких, приторных нот — только женственные, что-то вроде цветочных, безусловно манящие за собой и создающие приятное послевкусие.
В ванной комнате приходится воспользоваться гигиеническим набором, любезно оставленным хозяйкой. Чищу зубы, сбрызгиваю лицо ледяной водой и смотрю на себя в зеркало, потирая щетину.
Игнорируя запах свежесваренного кофе, сразу иду в прихожую.
— Даже не позавтракаешь? — Алена появляется в дверном проеме.
— Нет.
— Утренняя репетиция?..
— Она самая.
— А мы еще встретимся, Марат? — Алена складывает руки на груди, полностью прикрытой халатом.
Не вульгарная девка, с достоинством. Хорошая. В постели — нежная, податливая шлюха, а как только дверь в спальню захлопнулась — ни намека на пошлость или проведенную вместе ночь. И красивая. По-настоящему. Без напускной пыли и скальпеля.
Женская красота — одно из самых воспеваемых мной качеств. При наличии интеллекта, естественно.
— Если не отправят на гастроли. — Беру плащ с вешалки. — И… если у тебя не будет пар в университете.
Алена ошарашенно спрашивает:
— Как ты узнал, что я преподаю именно в университете?.. Я не говорила вчера, когда мы знакомились.
— Понял, что ты преподаватель.
— А почему не в школе?
— Просто угадал. Не более того. — Мазнув взглядом по университетскому значку на лацкане ее пальто, отворяю дверь. — Закройся.
Покидаю квартиру, в которой появляться больше не планирую.
Прижимаю служебный мобильный к уху:
— Аскеров, слушаю.
— Ренат Булатович. Это Лунев. Что будем делать с Вронского? С адреса снимаемся? Ребята устали… Вторые сутки в коробочке1.
— А какие там новости? — посмотрев по сторонам, быстро перебегаю дорогу и направляюсь к стоянке такси.
— Из квартиры не выходили. Гостей не было. Флажки2 в подъезде вчера расставили, пока тихо.
— Отлично.
— Так снимаемся с адреса?
— Ждите отмашку.
— Ренат Булатович, а какой смысл? Все ведь в порядке… Обычные трудяги из Азии, полгорода таких. Никаких намеков, что объект разработки планирует диверсию, нет.
— Наша задача, Лунев, диверсию предотвращать, — сдерживаю раздражение. — Когда она произойдет, этим займутся сотрудники МВД, а в твои обязанности входит, чтобы у них было как можно меньше поводов поработать. Усвоил?
— Усвоил, — вздыхает.
— Через час буду в Управлении. — Обогнув капот, киваю водителю и сажусь на переднее пассажирское сиденье. — Просмотрю отчет за вчера и приму решение о дальнейшем ходе операции.
— Так суббота ведь.
— Отбой, Лунев, — строго прощаюсь.
Отправив телефон в карман, растираю словно сжатые металлическим обручем виски и называю адрес. По пути заезжаю за кофе и радуюсь, что город вымер.
С началом лета часто такое происходит.
Не то чтобы меня раздражали пробки, я к ним вполне терпим. К тому же в случае крайней необходимости по роду службы всегда могу воспользоваться спецполосой.
Дело в том, что у меня внутренняя нетерпимость к толпе.
— Аскеров, слушаю, — отвечаю на очередной звонок.
— Ренат, здравствуй. Это Литвинов.
— Да, Давид. Узнал. Как там Сибирь?
— Сибирь как Сибирь, — без энтузиазма отвечает зычным басом. — Холодно и грязно. У меня просьба к тебе. Вне устава. Как к другу.
— Говори.
— До дочери своей не могу дозвониться. Можешь заехать к нам с проверкой?
Морщусь. О том, что у полковника Литвинова есть дочь, уже забыл. Последние несколько лет девочка училась за границей, вернулась в марте, и с тех пор ничего хорошего от Давида о ней не слышал. Молодежь сейчас часто неадекватная, в работе многого навидался, жуть.
— Заеду, Давид, — соглашаюсь, показывая водителю, чтобы разворачивался. — Без проблем.
— Спасибо, подполковник. Буду благодарен. Если там в гостях кто, гони всех поганой метлой. И Эмилия пусть телефон включит. А с тобой мы посидим по-братски, как приеду. Милости прошу к нам на дачу. Шашлычок, беленькая.
— Ловлю на слове, — киваю, отключаясь.
Медленно поднимаясь по лестнице сталинской высотки, пытаюсь разобрать доносящиеся до меня звуки. Чем ближе подхожу, тем громче они становятся. Надеюсь, хотя бы услышат звонок?
Вспоминаю дочку друга, которую в последний раз видел, кажется, три года назад. Да. Точно три. Единственное, что помню, — необычного цвета глаза. Будто в лазурь майскую зелень замешали.
И возраст. Сколько ей сейчас?
Семнадцать, восемнадцать? Ребенок.
Еще раз нажимаю на звонок, и наконец-то слышу, что тяжелая дверь открывается. Ожидаю увидеть ту же угловатую девчонку с брекетами, что и три года назад, но на пороге возникает высокая молодая девушка в довольно открытом купальнике.
Смотрю снизу вверх.
Стройные ноги, плавные бедра, впалый живот над резинкой узких трусов. Кожа загорелая, ровная, увлажненная.
Глаза поднимаются к упругой груди, едва прикрытой треугольниками с тонкой перемычкой посередине.
— А, Ренат, привет! — здоровается полуобнаженная нимфа.
Впиваюсь взглядом в красивое лицо, обрамленное темными блестящими волосами. Идентифицирую личность только по глазам. Все остальные параметры — полная противоположность составленному в голове портрету.
Все мимо.
И это… пиздец. Пиздец как странно, потому что я принадлежу к категории людей, у которых «ожидание-реальность» в ста случаях из ста совпадает.
— Проходи, — Эмилия делает шаг назад, пропуская меня в квартиру.
Здесь привычно: ремонт в классическом стиле с лепниной под потолком, лаковая мебель и отреставрированный до блеска паркет. Жена Литвинова умерла при родах, дочь он воспитывал один, поэтому никакого намека на женские руки в помещении нет. Эти стены пропитаны ароматом кубинских сигар.
— Там мои друзья.
Легким кивком указываю ей, чтобы шла вперед, и закрываю за собой дверь на защелку. Взгляд то и дело грозит опуститься на округлые ягодицы, кое-как прикрытые таким же треугольником, как на груди, только чуть большего размера.
Надо же так измениться!..
Никогда не страдал проявлениями животных инстинктов. Это противоречит моей деятельности, потому что хороший чекист — тот, кто не чувствует даже физической боли. Обуздать член — туда же.
Да и обычно меня возбуждают самодостаточные, интеллигентные женщины, глядя на которых очертания плавных линий можно додумать, а не рассмотреть во всех нескромных деталях. Кто-то вроде сегодняшней Алены.
— Тебя папа отправил? — резко разворачивается девчонка.
Приветливо смотрит, сверкая белоснежной улыбкой. Брекеты сделали свое дело, зубы у нимфы острые и ровные. Она по-девичьи заламывает руки и дуется, что не отвечаю.
В гостиной творится какой-то пиздец.
— Что здесь происходит? — хмурюсь. — Выключите музыку.
Диван заправлен шелковым постельным, а вокруг расставлены камеры и куча видеооборудования. Пацанов трое. Двое смотрят в монитор, один сидит в кресле у окна с телефоном в руке.
Долбежка в ушах стихает, виски благодарно стягивает в последний раз.
Обернувшись, снова разглядываю дочь друга. Твою мать. Она порнозвезда?.. Серьезно?
Брезгливо морщусь. Нимфа превращается в нечто бесцветное.
— На выход, — делаю шаг к ее друзьям.
Тот, что в кресле, поднимает лицо и с усмешкой на меня смотрит.
— Добрый день. У вас какие-то проблемы?
Всего пара секунд требуется, чтобы определить акцент, с которым он говорит. Сначала показалось, литовский, но все же ближе к польскому. Литовский язык — политональный, то есть ударения в нем не только силовые, но и музыкальные — в каждом отдельном случае используется разный тон голоса. Ни с чем не спутаешь.
Поляк продолжает смотреть на меня свысока. На вид ему лет двадцать, весь в татуировках. Виски и затылок гладко выбриты, оставшиеся темные волосы забраны в хвост.
— Ваши документы, — оглядываюсь на девчонку, вынимая руку из кармана плаща. — Все. Трое.
Литвинова нервничает, теребит тесемки на трусах.
— Ренат, ты мешаешь нам работать, — наконец-то нагло произносит.
Глаза у нее кошачьи. Раньше была котенком, сейчас — молодая несмышленая кошка. «Повезло» же Давиду.
— Работать? Каким местом? — усмехаюсь, все же задевая взглядом сережку в аккуратном пупке и все, что ниже.
— Ну что ты придумал? Мы всего лишь снимаем клип. Это Петр, — машет рукой на парня у окна. — Кензо и… Баха. Мои друзья из Европы, мы вместе с ними учились, они совсем недавно приехали в Москву, чтобы прославиться.
Двое у монитора активно кивают.
— Пойдем-ка поговорим, — хватаю девчонку за локоть и тяну в сторону отцовского кабинета. — Готовимся на выход вместе с документами, — напоминаю.
У меня парни вторые сутки в машине живут, а я тут херней занимаюсь. Смотрю на часы.
— Ренат… Отпусти…
— Ренат Булатович, — ставлю на место зарвавшуюся малолетку. — На «ты» я с тобой не переходил. Прикройся, — сдираю с вешалки спортивную кофту.
— Серьезно, блин? — Эмилия ни капли не смущается. — Вообще-то, по этикету это женщина должна решать, как они будут общаться с мужчиной.
— Возможно и так, — грубовато отвечая, прикрываю за нами дверь. — Только женщин я здесь не наблюдаю.
— В таком случае я не наблюдаю здесь мужчин, — парирует девчонка.
— Вот и отлично, Эмилия.
Усмехнувшись, оставляю ее посреди кабинета и подхожу к окну, чтобы проветрить как следует. В отличие от Литвинова, к курению я отношусь крайне негативно. Хлебнув полной грудью свежего воздуха, снимаю плащ и сажусь в мягкое кресло, рассматривая девчонку в отцовской кофте, больше напоминающей мешок.
Дневной свет озаряет ее лицо: гладкую кожу без единого изъяна, нежно-розовые губы, вздернутый нос и широкие густые брови.
Удивительные, конечно, у нее глаза.
Не знал бы с детства, подумал бы, что линзы.
— Буду называть вас дядя Ренат. Нормально? — свысока спрашивает.
— Чем тебе мое отчество не угодило?
— Оно какое-то… тупое.
Смотрю на нее не отрываясь. Ногти на руках и ногах накрашены ярко-розовым. Это тоже странно. Потираю болезненные виски.
— Тупое… Что ты здесь творишь, девочка?
— Ну что еще? — сердится на меня.
— Кто эти люди?
— Я же сказала. Это мои друзья из Европы, я их хорошо знаю.
— Откуда?
Недовольно морщится, будто объясняться не привыкла. Вообще, мне казалось, Литвинов — строгий отец. Видимо, недостаточно.
— С Кензо и Бахой мы учились вместе в колледже в Вене, а Петр — это двоюродный брат Кензо.
— И ты решила привести их домой?
— А ты… — скалится, но послушно выплевывает: — … извините, вы знаете, сколько стоит аренда студии для записи клипа?
— Даже думать об этом не собираюсь.
— Ну… вот, — подтягивает съехавшую с плеча кофту. — Мы ничего такого не делали, просто записывали видео под музыку.
Пиздец.
И эти тоже, ляхи… за другую команду играют, что ли? Вообще ничего не екает в штанах? Да в двадцать лет, окажись я рядом с такой вкусной девочкой, точно бы думать ни о чем не смог, кроме как поскорее ее трахнуть.
— Ты правда не понимаешь, Эмилия? — чувствую, что надо здесь закругляться.
— Нет!..
— Ты привела в дом иностранных граждан. Не мне тебе рассказывать об обстоятельствах, в которых окажется твой отец, если данная информация поступит в Управление.
Нижняя губа скрывается за белоснежными зубами. Лицо становится виноватым.
— Ой, я об этом не подумала. Простите.
— Принеси сюда документы своих друзей. Я проверю.
— А вы их точно не заберете?..
— Эмилия…
— Ладно-ладно, — поправляет волосы и разворачивается к двери.
Почесывая подбородок, наблюдаю, как она возвращается и, вильнув бедром, чтобы не врезаться, обходит стол. Остановившись рядом, отдает мне документы.
В нос проникает приторный запах сладкой ваты. Избавляюсь от него, откашливаясь.
У Эмилии же рот не закрывается.
— Это Кензо. Его Мстислав зовут. Это Баха. Он родился в Абхазии, потом переехал в Польшу с семьей. Это Петр… — замолкает наконец-то, пока я проверяю штамп о въезде и наличие визы. — Ой… ахах… Сувалки, — заливисто смеется прямо над моим ухом, чем страшно раздражает. — Забавное у него место рождения…
Детский сад, штаны на лямках.
— Отдай документы и выпроводи их. И давай без шуток, чтобы отец меня сюда не гонял.
— Угу.
Закрыв окно, хватаю плащ.
Из прихожей слышатся недовольные голоса: выхожу проконтролировать.
— Ты с кем-то из них встречаешься? — спрашиваю, когда дверь за шумными поляками закрывается.
— Не ваше дело, — гордо задирает подбородок.
Тоже верно.
— Вы можете не рассказывать отцу?..
— С чего вдруг мне тебя покрывать?
— Все ведь хорошо, а папа будет нервничать. У него слабое сердце, сами знаете.
— Теперь даже понял по какой причине.
— Я серьезно.
— Ладно, — киваю, берусь за ручку на двери и в последний раз осматриваю квартиру.
Девочка неожиданно приближается, кладет руку мне на предплечье и задевает щеку губами. Прикосновение почти невесомое. Нахмуриваюсь.
— Спасибо, дядя Ренат, — явно язвит. — До свидания, дядя Ренат.
Сучка.
— Телефон включи, — грубовато прощаюсь и стараюсь не дышать, но аромат сладкой ваты шлейфом несется за мной.
На веранде модного столичного ресторана в этот летний день совсем немного людей, и это как нельзя кстати, потому что настроение стремится к критически низкой отметке. И даже встреча с одноклассником, которого я не видела больше года, уже не радует.
Хочется домой.
— Только не реви, Эмили, — хмурится Сема, пристально разглядывая мое лицо.
Положив телефон на белую скатерть, откидываюсь на мягкие подушки. Ткань приятно охлаждает кожу на пояснице.
— Я никогда не реву, Черепанов, — стискиваю зубы. — Будто ты этого не знаешь.
— Знаю, конечно. Даже когда ломаешь ногу. Я сам видел. Ты бездушная машина, а не человек, Литвинова.
Киваю удовлетворенно. Так-то.
Шуточки парней по поводу моей слабости всегда ужасно раздражают. Люди придумали какие-то глупые стереотипы про женский пол, типа мы все должны быть нежными фиалками, которые падают в обморок от легкого дуновения ветерка.
А это, в моем конкретном случае, вообще не так. Я обожаю риск, скорость и ощущение выброса адреналина в кровь.
Семен снимает темные очки и, ухватившись за ворот своей футболки, трясет им, чтобы хоть немного охладиться.
Жара в Москве такой силы, что асфальт вот-вот расплавится. Я из шортов и топов не вылезаю.
— Просто ты, я так понял, мечтала попасть в тот продюсерский центр. И клип у вас с поляками неплохой получился. Быстро смонтировали?
— Две недели.
— Жалко, что не взяли, — заключает.
— Ой, да кому нужны эти продюсеры, Сем. Сейчас можно и без них. Я решила вести соцсети, и у меня уже есть один заказ на корпоратив, — играю бровями и возвращаю лямку от топа на плечо. — В субботу с парнями едем загород. Платят там отлично, сыграем каверы и заработаем на студию, чтобы записать еще пару песен.
— Это с какими парнями? С теми же, с которыми клип снимала?
— Да. Баха и Кензо — классные музыканты: самобытные, талантливые, я от них в восторге.
— Их же трое?.. Ты говорила по телефону или я что-то напутал.
— А, да… Еще Петр, но он вообще в музыке ничего не понимает.
— Тогда чего таскается за вами?
— Так… за компанию, — тянусь к трубочке и отпиваю ледяной клубничный мохито, замечая высокого мужчину, который идет по проходу и глаз с меня не спускает.
Хм.
Обычный вроде. Льняной деловой костюм, модные очки, в руках черный айфон и ключи от машины. Когда проходит мимо, чувствую, что затылок начинает припекать. Не по себе становится.
Это что еще такое?..
Тянусь к сумке и среди тонны жвачек, бумажек с записанными на них песнями и салфеток ищу свое зеркальце.
— У меня лицо чистое? — спрашиваю у Семы, пока не нахожу.
— Чистое, — кивает он. — А что?
Нашла.
Разглядываю свое отражение, чтобы убедиться самой — все нормально, и высовываюсь из-за зеркальца.
— Мужик тот, — закатываю глаза и едва заметным кивком указываю направление. — Так на меня посмотрел… Я подумала, вдруг, когда ела пасту, лицо сливочным соусом испачкала.
— Литвинова, ты кадр! — хохочет Черепанов, ероша светлый ежик на голове. — Реально не понимаешь, почему на тебя мужики смотрят?
— И почему же? — закидываю зеркало обратно в сумку. — Раз такой умный — скажи мне.
Семен привстает, нависает над столом и складывает ладони у рта рупором:
— Потому что хотят с тобой трахаться!
— Думаешь?.. — округляю в ужасе глаза.
— Я знаю!
Тоже наклоняюсь к столу.
— И ты хочешь? — прищуриваюсь.
— Я — нет, — Сема садится обратно, откидывается на спинку дивана, кладет ногу на ногу и отвечает вполне серьезно: — Во-первых, ты бро, а с бро не трахаются. Во-вторых, у меня девушка есть.
— Ого, — чувствую легкий укол дружеской ревности. Никаких других чувств к Черепанову у меня нет. — И кто она?
— Моя соседка, в одном подъезде живем.
— Фу… Как скучно, Семен! — вздыхаю.
Теперь все мои мысли устремляются к другому мужчине. Нет, на этого, с ключами и айфоном мне глубоко все равно. Трахаться он хочет. Пусть губу закатает.
Я…
Снова думаю об Аскерове Ренате Булатовиче.
Четко помню, как увидела его в первый раз, в нашей квартире. Мне тогда было десять лет, а ему… наверное, около двадцати пяти, и он вообще меня не замечал. Безусловно красивый, всегда серьезный высокий мужчина с темно-серыми глазами, которые мне отчего-то хотелось обратить в свою сторону. Это, возможно, что-то детское, неосознанное, но каждый раз, когда я, возвращаясь из школы, видела темно-синюю машину у нашего дома, испытывала жгучий интерес. Запретный…
А еще в присутствии Рената мне становилось не по себе. Думала, после колледжа и возвращения в Москву все пройдет, но нет. Не прошло. И Сема здесь со своими рассуждениями.
У меня всегда было много друзей. Подруги — ни одной. Что это — невезение или результат армейского воспитания отца? Не знаю.
А если Аскеров так странно на меня смотрел, потому что тоже хотел со мной… ну…
Черт.
Что за мысли у тебя, Литвинова? И зачем ты рылась в вещах отца, чтобы найти номер телефона его друга-сослуживца?
— А как там Давид Андреевич? — спрашивает Сема, когда мы прогуливаемся по набережной после обеда.
— Нормально, — отвечаю, строго зыркая на проходящего мимо парня. Он пялится на мою грудь.
Когда это произошло?.. Когда все изменилось?
Пожалуй, в Европе.
Там, вдали от отца, я начала носить более откровенные наряды. Девчонки в кампусе вели себя довольно развязно, я, естественно, ничего такого не позволяла, но манеру одеваться и ухаживать за своей вполне заурядной внешностью переняла.
— Ты говорила, отец в командировке? Надолго?
— А…да. Скорее всего, до осени. А может, и до зимы…
Устроившись на идеально заправленной постели, перекатываюсь на живот и подкладываю под грудь подушку. Обложка нового блокнота переливается из-за мерцающих страз. Вообще, я не очень люблю все эти штучки, но тут не сдержалась и купила.
Вывожу ровным почерком на первой странице:
Рассматриваю эту надпись под разными углами. В голове шум моря, сменяющийся гулом заполненного зрительного зала…
Нравится.
Мурашки по коже.
Перелистываю страницу и… зависаю минут на тридцать. В голове куча мыслей, целая мусорка из слов и рифм, но ничего толкового на ум не приходит.
Стихи я пишу лет с двенадцати. Может, не самые выдающиеся, однако мне нравится творчество. Нравится оставлять на бумаге свой след. Порой даже легче становится, потому что так проще кому-то высказаться.
Говорят, для того чтобы написать что-то стоящее, нужно влюбиться и потерять свою любовь, ощутить бесконечную радость и ошеломляющую боль — только так сможешь прочувствовать текст и стать его проводником в этот мир. Может, это и правда, но я пока не влюблялась. Сложно кем-то увлечься, когда парни, которые тебя окружают, такие придурки. В хорошем смысле.
Реально как дети.
У меня куча чатов в мессенджере. Школьный, болталка с секции борьбы, чат второй смены загородного лагеря и группа студентов колледжа. Все они состоят из пацанов примерно моего возраста, и они там тако-о-ое обсуждают, что желание влюбляться сразу пропадает. Могут и по внешности девушки проехаться. Я смотрю — вроде симпатичная, а чего только не напишут: ноги кривые, усы на лице, жопа плоская. Ужас. Я такие сообщения просто игнорирую и, вообще, в последнее время стараюсь появляться реже.
Долго вымучиваю хоть что-то, но получается бред, поэтому закрываю блокнот и иду пить чай. В квартире пусто и тихо, но я к этому привыкла. Из-за включенного чайника поздно слышу звонок, бегу в комнату за телефоном и, вернувшись обратно, набираю отца.
— Да, пап, привет. Звонил?
— Чего так долго отвечаешь? Чем занята? — без приветствий с подозрением спрашивает он.
— Да вроде быстро…
— «Вроде». Ну как ты там? Все бездельничаешь?
— Почему это бездельничаю? — обижаюсь.
— Частушки свои поешь?
— Да какие частушки?
— Ладно, не начинай. С университетом что? Помощь нужна?
— Нет, пап, помощь не нужна, — отчитываюсь. — Я сама. Экзамены ведь сдала. Должна поступить.
Оказалось, после европейского колледжа, куда отец меня отправил из соображений безопасности и по согласованию с руководством Управления, поступить в столичный вуз не так-то просто. Пришлось вернуться в марте, чтобы сдать единые государственные экзамены.
— Ну, давай…
— Пап, помнишь, я тебе говорила, что у нас дома душ не работает? Что-то с лейкой…
— Помню-помню, — ворчит. — Пришлось Аскерову звонить, куда тебя девать? Обещал сегодня решить вопрос.
Я округляю глаза и быстро осматриваю квартиру на предмет чистоты.
Приедет?
Сегодня?..
Господи.
— Ладно, пап, давай, — снова чувствуя внутри неладное, быстро прощаюсь. — Я тут… чай пью.
— Язык не обожги. Денег-то хватает?
— Хватает. У тебя как дела? — поспешно спрашиваю. — Как здоровье?
— Нормально все. Давай, Эмилия. До связи.
За два часа намываю всю квартиру.
Неудобно в прошлый раз получилось. Может, Ренату и все равно, а мне почему-то важно, чтобы он не подумал, будто я неряха. Правда, душ-то не работает. После уборки приходится вымыть голову в кухонной мойке.
Надев шорты и майку, феном хорошенько просушиваю волосы и решаю заплести косу. Затем хожу по дому в приподнятом настроении.
Чувства странные.
Будто громкость в теле прибавили.
Услышав короткий стук в дверь, пробегаю мимо зеркала и, остановившись, как бы между прочим сбрасываю лямку с плеча. Глаза становятся чуть темнее, почти синими. Волнение скатывается в низ живота, а лицо опаляет стыдом.
Помотав головой, возвращаю лямку на место.
Дурочка.
— Сейчас! — кричу.
Отворяю дверь и изумленно замираю на пороге.
— Добрый день. У вас с сантехникой проблемы?
— У нас, — разочарованно отвечаю и пропускаю в квартиру мужчину лет пятидесяти.
Окончательно расстраиваюсь, когда он, спустя два часа, уходит и оставляет за собой такую грязь, что плакать хочется.
Значит так, дядя Ренат?..
Я так понимаю, ты не приедешь…
Убрав все, наконец-то полноценно моюсь под душем, а перед сном снова открываю свой блокнот и пишу без заминки:
В просторном кабинете нечем дышать, но, думаю, как минимум полчаса буду вынужден обходиться без воздуха.
Дело, над которым я работал полтора года, наконец-то сдано в соответствующие следственные органы, там его подготовят для передачи в суд, а я получил внеочередное звание и отпуск. И если первому вполне себе доволен, то второе — вроде как ни к чему.
Тем более служба продолжается.
— Аскеров Ренат Булатович, — читает мое досье генерал-майор, поднимает глаза и пристально, выжидающе смотрит.
— Верно, Василий Георгиевич.
Обычный наш мужик. Высокий, плечистый, с сединой в волосах и открытым, строгим лицом.
— Родился в Махачкале?
— Так точно, — с равнодушным видом выдерживаю тяжелый взгляд, после которого собеседник вновь обращает все внимание на мое личное дело.
Незаметно стискиваю зубы, потому что терпеть не могу этих межведомственных танцев с бубнами. Мы все присягали одной стране и одному президенту, а ведем себя, словно это не так. Каждый тянет одеяло в свою сторону, хотя лавры достаются уж точно не Лубянке.
Наши достижения и успешное завершение разрабатываемых операций не показывают по телевидению и не освещают на радио как героические эпизоды. А вот наши ошибки, случается, мелькают на экранах. Зачастую увы, уже с человеческими жертвами.
Сделать так, чтобы в вечерних новостях, транслируемых от Сахалина до Калининграда, сюжетов с происшествиями не было — вот в чем заключается наша работа. Если говорить не о внешней разведке, разумеется.
— Почему в личном деле нет информации о вашей семье, Ренат Булатович. Родители?
— Это закрытая информация. Код «Е-1».
Чувствую себя на собеседовании, хотя это ни хрена не оно. Работать нам вместе придется. Вопрос этот решен в таких кабинетах, где возражения просто не принимаются.
Рабочая группа «Магнолия» уже сформирована. Возглавляю ее я, а от Следственного комитета требуются два хороших следака. Добавлю своего специалиста по кибербезопасности и группу оперативников.
Может, и сработаемся.
— Вот как? Закрытая, значит. Жена, дети?
— Не имею.
И еще один неподвижный взгляд, цель которого…? Запугать? Показать, кто здесь главный?
Глупо, потому что кто из нас старший по званию? Очевидно, он. А вот по уровню специальных полномочий и допуску к государственной тайне — вряд ли, но мериться одним местом я не привык.
— Окончил Высшее воздушно-десантное училище, нес службу в специальном центре управления «Знамя». — Снова внимательно смотрит, но теперь его лицо абсолютно спокойно. — Пять командировок, включая зарубежные.
Киваю.
— Все так, Василий Георгиевич.
— Посещал секцию спортивной борьбы, занимается фотографией.
— Виноват.
Генерал-майор наконец-то выдает подобие улыбки, и я чувствую, что уголки моих губ тоже дергаются, но порыв этот сдерживаю. Ни к чему панибратство. Ситуации во время оперативного процесса могут быть разные.
— Хорошо, подполковник. Кстати, поздравляю с новым званием. Сколько вам? Тридцать три. Ваши родители могут вами гордиться.
Усмехаюсь чуть зло.
— Давайте перейдем к нашему вопросу. Есть ли у вас на примете сотрудники, которые могут обеспечить строгую секретность?
— Думаю, мы найдем людей. Мне нужно посоветоваться с коллегами. А ваш генерал… Ярославский, кажется?
— Олег Валентинович, — киваю.
Василий Георгиевич смотрит в открытое настежь окно. Туда, где на темно-синей воде играют солнечные блики, а на набережной, как всегда, многолюдно.
— Передайте ему привет от старого друга. И… еще, кажется, Литвинов…
— Полковник Литвинов, — киваю. — Давид Андреевич.
— Вы ведь вместе с ним были в… — снова смотрит личное дело.
— Вместе, — беру на себя смелость и перебиваю, чтобы не касаться некоторых тем. — Когда я могу рассчитывать на ваших сотрудников? Времени немного, задачи — сами понимаете — серьезные.
— Все понимаю, — он поднимается и протягивает руку для рукопожатия. — Выделим вам лучших из лучших.
— Маленькая просьба, Василий Георгиевич. Пусть они будут мужского пола.
— Я вас услышал, — смеется.
После встречи еду к себе, в Управление.
В башке одна работа, больше ничего.
По оперативной информации, агенты иностранной разведки уже хорошенько обосновались в столице и готовятся к крупному международному экспофоруму, который пройдет в сентябре. Осталось чуть меньше трех месяцев.
На форум приглашены первые лица сразу нескольких государств, планируется торжественная встреча делегаций, а также массовые мероприятия. Задача Управления — избежать всевозможных диверсий. Значит, будем искать.
— Ренат Булатович, — дверь открывается.
— Да, — выключаю монитор компьютера и посматриваю на часы.
— Я сходил, все сделал, как просили, — переминается с ноги на ногу Аркадьич — наш местный начальник административно-хозяйственной части.
— И что там было? — вспоминаю.
— Да букет целый. И лейка полетела, и прокладку поменял.
— Ясно, — тянусь к бумажнику и достаю две купюры. — Держи.
— Да неудобно, — борется с собой.
— Бери-бери. Благодарю.
Берет. Уходит.
Перед тем как отправиться домой, захожу в сообщения от Давида и печатаю: «Вопрос решен».
Немного подумав, перечитываю просьбу от полковника. В ней вдобавок зачем-то номер телефона его дочери.
В памяти всплывает ровная, увлажненная кожа, узкая талия и высокие мягкие полушария. Своенравная девочка, но красивая. Как картиночка вся, ладненькая. Будто из «Плейбоя» вырезали. Никогда таких не видел.
Снова вспоминаю: все остальное не совсем в моем вкусе.
«Благодарен, Ренат», — прилетает ответ от Давида.
«Вот и отлично», — думаю и удаляю за ненадобностью нашу переписку.
Всю. Полностью.
— Я буду завтрак с круассаном и кофе, — отодвигаю блокнот с ручкой.
Утренний свет играет со стразами на обложке.
Достаю зеркало из сумочки и крашу губы блеском. Бессонная ночь абсолютно никак не сказалась на моей коже, но на всякий случай прохожусь по лицу спонжем с мерцающей пудрой.
— Чем вчера занималась? — спрашивает Петр, рассматривая меня с легким интересом.
— Отдыхала после концерта, — прячу все обратно в сумку.
Проводив взглядом официанта, смотрю на поляка. Он не совсем в моем вкусе, но вполне симпатичный. По крайней мере, девчонки в клубах тащатся от его модной прически с хвостиком, как у Колина Фаррела когда-то, и спортивного, забитого татуировками тела.
Нет. Не мое.
Стоп.
Я сказала «не в моем вкусе», значит, у меня уже есть понимание собственных предпочтений среди противоположного пола? И кто же это?..
Кто-то хмурый, преимущественно в джинсах и рубашке. И черном плаще…
Ну?..
Отвечать себе на вопрос не хочу, поэтому ленивым взглядом исследую украшенный цветами зал. Сегодня мы выступали в ночном клубе, а после него заехали сюда позавтракать. Ничего попроще, чем ресторан при отеле, в такую рань не нашли.
Баха с Кензо возвращаются с улицы, что-то активно обсуждая. Бармен за стойкой готовит мне кофе, а сонные постояльцы начинают собираться у шведского стола.
Привстаю…
Мое внимание привлекают мужчины у окна. Округляю глаза от удивления, узнав в одном из них Рената Аскерова. Его собеседник активно жестикулирует, что-то объясняет.
— Я сейчас, — говорю друзьям.
— Ты куда? — спрашивает Петр.
— Сейчас!..
Не оглядываясь, легкой походкой иду к мужскому столику. По пути поправляю волосы и втягиваю живот. На мне широкие джинсы, узкий концертный блестящий топ и кроссовки. Видок для девяти утра так себе, но я не отчаиваюсь.
Решение подойти дурацкое.
Детское.
Что я творю вообще?
— Дядя Ренат! Вот так встреча. Я думала, вы дома завтракаете. А вы, оказывается, модник?
С деланной улыбкой наблюдаю, как в холодных серых глазах Аскерова, начинает разгораться пламя, окрашивая их в янтарно-черный цвет. Острые скулы багровеют, а мощный кулак летит ко рту.
— Доброе утро, Эмилия! — откашливается Ренат.
Я перевожу взгляд на приятного мужчину. Они примерно одного возраста и одной и той же комплекции. Встреча явно не носит характер рабочей, однако я продолжаю:
— А это ваш коллега? Папа не говорил… Здравствуйте.
Дружелюбно тяну руку, но незнакомец только кивает.
— Это не по работе. Иди дальше отдыхай, Эмилия. — Жесткий голос выводит из равновесия. Одним небрежным кивком, обозначающим «на место», Аскеров распаляет мои нервы.
Я… собака ему, что ли?
Ловко убираю вытянутую руку, поглаживаю живот, будто так и планировала, и снова обращаюсь к Ренату:
— Ух… У вас и не по работе что-то бывает?..
— Иди на место, Эмилия, — цедит он уже прямо, задевая взглядом наш стол.
— Да ладно вам. Я всего лишь хотела сказать спасибо за то, что починили мой душ, — смягчаюсь, немного смутившись.
Он на мою грудь посмотрел?..
— Пожалуйста, Эмилия. — Желваки на скулах хаотично гуляют. — Больше не ломай, — поднимает на меня глаза.
Дыхание в груди стопорится.
— Ладно, я… Мне пора, дядя Ренат, — иду на попятную. — Вы как-то странно нервничаете. До свидания, — обращаюсь к незнакомцу.
Пока направляюсь обратно, не могу отделаться от чувства, что поясницу кто-то щекочет. За столом быстро запихиваю в себя круассан и слушаю, как парни размышляют, чем бы сегодня заняться.
— Я спать, — сообщаю всем.
— Надо порепетировать, — возражает Баха.
— У меня голоса что-то нет, — касаюсь горла, все время поглядывая в сторону окна. Аскеров допивает кофе и прощается со своим другом.
— Это потому, что ты работаешь неправильно, Эми, я тебе много раз уже говорил, — недовольно произносит Кензо, приглаживая светлые волосы. — Надо дышать диафрагмой. Встань, я тебе покажу.
— Ну, давай… — неохотно поднимаюсь, поправляя топ.
— Давай распевку. Можешь негромко, чтобы народ не распугать.
Я задеваю робким взглядом Рената, который, кажется, не обращает ни на кого внимания.
— Ми-мэ-ма-мо-му, — чистенько пропеваю, чувствуя, как на живот ложится сухая, теплая ладонь.
Вздрагиваю от неожиданности.
— Вообще не так, — Кензо недовольно цокает. — Так не пойдет, Краля, ты поешь на связках. Мышцы даже не напрягаются.
— Ты ведь знаешь, я не профессиональная певица, — оправдываюсь, потому что критику никто не любит.
— Надо просто тебе объяснить один раз… Пойдем-ка, — хватает и тащит за руку.
— Эй, куда мы? — еле успеваю обойти стол, чтобы не врезаться. — Кензо, — хохочу на весь зал, запрокидывая голову к потолку.
Гости ресторана оборачиваются.
— Сейчас все увидишь, Краля.
Даже не сопротивляюсь, потому что Кензо намного выше меня, правда почти такой же худой. Открыв дверь в туалет, запихивает меня внутрь.
— Ай! — вскрикиваю от неожиданности, когда он разворачивает меня к зеркалу.
— Пой, малыха…
Пытаюсь отдышаться, чтобы начать:
— Ми-мэ-мо…
— Давай просто «А-а»… — морщится. — Не выделывайся.
— А-а-а-а-а…
Кензо становится позади и смотрит на наше отражение, затем проталкивает ладонь между туловищем и рукой. Снова касается моего живота.
— Напряги мышцы, — командует громким басом. — Давай…
Послушно напрягаюсь и будто бы выталкиваю из живота воздух вместе со звуком, который неожиданно меняется. Словно расщепляется на миллионы нитей. Чище становится. Глубже.
Не свожу глаз со своего отражения.
— Выше, Эми, давай, Краля, — гундосит Кензо.
— А-а-а-а…
— Умница.
В этот момент дверь распахивается, и мы оба, как по команде, замолкаем. Поза у нас говорящая, но заглянувший медлит.
— Простите, — Аскеров равнодушно хмурится и тут же оставляет нас одних.
— Черт, — закатываю глаза, отталкивая от себя Кензо. — Ты двери закрыть не мог, Краля?..
— Да я как-то не подумал, — он чешет затылок.
— Ладно, пойдем…
Прошмыгнув мимо пустого стола у окна, забираю свою сумку со стула и блокнот.
— Я поеду, — прощаюсь с парнями. — Спать хочу, сил нет. А… деньги…
— Я заплачу за тебя, Эмилия, — кивает Петр. — Иди.
— Спасибо. Всем пока…
Прохожу мимо лобби, толкаю тяжелую дверь и наконец-то оказываюсь на улице. Вдыхаю утренний летний воздух, еще не превратившийся в пыль.
— О, дядя Ренат. — Замечаю его справа.
Улыбаюсь, прижимая к себе блокнот.
— Вы уже позавтракали? Я, правда, не заметила, чтобы вы что-то ели, — тараторю.
Он смотрит на меня зло и, стрельнув глазами по сторонам, хватает меня за локоть. Тащит к дороге.
— Эй…
Спрыгиваю с поребрика и уже через несколько секунд оказываюсь в машине. Обычный черный седан, каких на улицах Москвы устанешь пересчитывать.
— Домой тебя отвезу. — Садится за руль.
— Я бы на метро доехала, — потираю ноющий локоть. — Какое-то странное у вас предложение подвезти, дядя Ренат.
— Еще раз назовешь меня так… — Его пальцы белеют от того, насколько сильно он сжимает руль.
— И что будет? — отворачиваюсь. — Ренат вам не нравится, дядя Ренат тоже не устраивает. Могу звать Агент 007. Как вам?..
— Хватит. — Резко переключив передачу, Аскеров выезжает со стоянки. — Можешь вообще никак не называть. Вряд ли мы будем часто встречаться.
— Кстати, а приходите ко мне на день рождения, — вспоминаю. — Через три недели. Первого июля. К нам на дачу, и папа в отпуск приедет.
Ренат молча управляет автомобилем и, взглянув на меня, брезгливо морщится.
— Как хотите, — вздыхаю. — И совсем необязательно так на меня смотреть. Я знаю, что нравлюсь вам!..
— Чего, блядь? — усмехается.
— Там… в ресторане. И в прошлый раз. У нас в квартире. Я все вижу. Ваши эти взгляды. Женщина всегда чувствует, когда нравится мужчине…
— Не вижу здесь женщин.
— Ой, это уже старый прикол, — отмахиваюсь. — Вы уже так говорили, дя…
Замолкаю.
— Не неси хуйни. Мужчинам, чтобы ты знала, не нравится доступность, — хлестко произносит.
— Что? Доступность? — повторяю, разворачиваясь к нему. — Это что вы имеете в виду?..
Открываю и закрываю рот, даже не представляя, что бы такое ему сказать. Стыд лишает дара речи. Лицо будто в кипяток окунули, сердце глухо бьется, дышу, слава богу, наконец-то диафрагмой. Часто и возмущенно.
Красный светофор заставляет Рената остановить машину.
— Кто-то должен тебе сказать правду, девочка.
— Правду?.. Что я доступная?
— Только не реви, — строго меня предупреждает.
— Вот еще, — обнимаю себя за плечи. Моя обнаженность вдруг кажется глупой. — Я никогда не реву.
— Так уж и никогда?
— Если я когда-нибудь зареву, значит, я умерла…
— Это какая-то ошибка, — говорю, не глядя на майора Майю Синицыну. — Я просил отправить опытных сотрудников.
— И чем же мои компетенции вас не устраивают, Ренат Булатович?
Хочется ответить, что дальше графы «пол» я бы вообще не читал, вот только руководство наверняка идею такого неравенства не поддержат. Просматривая личное дело, откидываюсь на спинку кресла и потираю уставшие глаза.
Итак.
Здесь морщусь. Похуй, что подумает.
Нет, чисто теоретически, если исправно давать какому-никакому генералу, то все возможно.
Почему нет?
— Ренат Булатович, — дама явно нервничает. — Расставим точки над «i».
— В моем кабинете такое могу предложить только я.
— Но…
— Не забывайтесь, майор.
— Простите, — выдавливает сквозь зубы.
Молча изучаю ее лицо: широкий лоб, близко посаженные глаза, острые скулы и аккуратный нос. Волосы стянуты в тугой пучок на затылке, парадный китель выглядит идеально, юбка чуть ниже колена — плюсик в карму, если б была вульгарнее, пришлось бы сразу прощаться.
Из чисто женского — туфли на каблуках: лакированные, с острыми носами, одним из которых майор юстиции потирает стройную голень.
— Все осмотрели? — спрашивает она немного нервно.
— Все, что считаю нужным, — строго киваю, снова погружаясь в ее документы.
— Не понимаю, в чем проблема? Ваше руководство, Ренат Булатович, сделало специальный вызов на двух сотрудников Следственного комитета. Мое руководство выбрало для задания меня и майора Краснова. Не вижу никаких причин для отказа.
— Это не вам решать.
— Эм…
Краснеет, но замолкает. Значит, не все потеряно. Искусство засунуть язык в жопу — одно из самых приоритетных в нашей сфере. Главное, я бы сказал.
— В случае вашего отказа я буду вынуждена обратиться в ССБ3.
Приподнимаю брови в недоумении, потому что угрожать сотруднику Управления в самом Управлении еще никто не додумался.
— Да-да. Я не для того зарабатывала себе репутацию, чтобы мне отказывали по причине вашего предубеждения к женщинам-сотрудницам.
Закрыв личное дело, с грохотом откидываю его на стол и потираю еще гудящие виски.
Утром снова был приступ. Не в силах вынести черно-белого пространства вокруг, уже в шесть утра собрался и вышел из дома. Сперва проверил своих ребят на объекте, затем встретился с другом детства и отвез домой полураздетую Литвинову, которая вылетела из моей машины даже не попрощавшись. И не поблагодарив.
Как мир вновь обрел яркие краски, я не заметил. Кстати, такое со мной впервые. Обычно, чтобы прийти в себя, нужно минимум пять-шесть часов, два литра кофе и полное погружение в работу посложнее.
— Вы ведь из-за этого сомневаетесь? Потому что я женщина? — хмурится Синицына.
Сложив руки на груди, раздумываю, что с ней делать… Наивно было полагать, что мне дадут лучших из лучших следаков, но откровенный шлак тоже бы подсовывать не стали. Межведомственные выебоны никто не отменял.
— У сотрудника Управления нет пола, Майя Александровна, — наклоняюсь к столу и смотрю прямо на нее.
— Я…
— А еще у него нет цвета волос, разреза глаз и размера груди. Понимаете, о чем я?..
— Ренат Булатович, — растерянно качает головой.
— Вы можете сколько угодно обсуждать мой шовинизм с подружками, но здесь, — оглядываю свой кабинет, — здесь я работаю, чтобы получать результат. А я вижу, что ваши волосы пшеничного цвета, у вас изумрудно-зеленые глаза и третий размер…
— Второй, — она откашливается, густо краснея. — Возможно, пуш-ап…
— Оставьте эти подробности.
— Ренат Булатович, я не с того начала. Прошу прощения. Подполковник, я сделаю все, чтобы остаться в рабочей группе. Слышала, многие хотели бы поработать именно с вами, хочу воспользоваться шансом и понять, не врут ли они.
— Врут.
— Хочу составить собственное мнение. Сделаю все, что вы скажете. Могу использовать линзы, остричь волосы и носить мешковатую одежду.
— Для начала смените туфли, — киваю на ноги.
— Спасибо, — выдыхает с облегчением. — Спасибо, я вас не подведу.
— По статистике, так говорят все, кто потом совершает самые глупые ошибки.
— Разрешите идти?
— Идите, Майя. Завтра в девять. Не опаздывайте.
— Спасибо! До завтра.
Убрав документы в сейф, снимаю ветровку и тоже иду на выход. В машине долго смотрю прямо перед собой — на забитую автомобилями парковку. Ехать домой, как и засыпать там, чтобы испытать очередное утреннее пробуждение, больше похожее на русскую рулетку, нет никакого желания.
Добравшись до бара, глушу двигатель и убираю ветровку назад. Между пассажирским сиденьем и дверью что-то отсвечивает. Поднимаю блокнот, усеянный блестящими стразами.
Детский сад.
Записей мало, если не считать банальных девичьих — про любовь. Наверное, к одному из ляхов.
Интересно, кто?.. Долговязый, с которым она отжигала с самого утра в туалете ресторана, или тот, хмурый, в татуировках?
А может, абхаз?
Или все трое?
Блядь…
Сжав зубы, листаю дальше.
Последний стих, датирован вчерашним днем.
«Моей Маме»
А весьма неплохо.
Покрутив блокнот, убираю его в бардачок и, пока иду от стоянки до бара, раздумываю, как должно быть сложно девочке расти без матери. Возможно, именно отсюда эта странная манера одеваться и глупое желание разговаривать со взрослыми мужчинами на темы ниже пояса.
— Камю? — спрашивает бармен. — Здравствуйте. Давненько вас не было.
— Все верно, Виталий, — киваю, занимая высокий деревянный стул.
Два глотка любимого французского коньяка — и по телу взамен напряжения разливается усталость. Глядя в одну точку, то и дело мыслями возвращаюсь к прочитанному. Истинная несправедливость — смерть, но, когда ты уже взрослый, как-то учишься с этим справляться.
— Привет, — слышу знакомый мягкий голос сбоку.
— Привет, — отвечаю, усмехаясь и заливая в себя оставшийся в стакане коньяк. — Повтори, — обращаюсь к Виталику.
— Как дела в филармонии? — спрашивает Алена, грациозно усаживаясь рядом.
— Сегодня дают Вивальди.
Замечаю строгие облегающие брюки и легкую блузку без рукавов. Никакого голого живота или открытой спины. На лице — только доброжелательность, включая маленький намек на послушание в глазах. Светлые волосы убраны в небрежную высокую прическу. Аромат духов ненавязчивый.
— А ты любишь Баха? И не играешь Вивальди? — смеется она, теребя шелковый платок на тонкой шее.
— Есть такое. Выпьешь что-нибудь? — киваю на стеллаж за барменом.
— Я бы выпила красного вина, но моего любимого здесь нет.
— И где же оно?
— Только у меня дома. Подруга привозит из Аргентины, от местного ужасно болит голова.
— Ясно.
— Рада тебя встретить, Марат.
— Взаимно.
— Надо признаться, и не надеялась, но «Бранденбургские концерты»4 купила, даже послушала.
— И как тебе?
Она приподнимает брови и неловко улыбается.
— Я ничего не поняла. Наверное, мне нужна твоя консультация, — ее щеки становятся пунцовыми. — Если тебе несложно…
— Ну, допустим, так… — кручусь перед зеркалом.
Повернувшись к нему спиной, инспектирую свой зад, обтянутый джинсовой тканью короткой юбки, и длинные загорелые ноги.
Новый концертный костюм вполне подходит для лета, но никак не сочетается с чувством собственного восприятия. Дурочкой себя ощущаю. Петр же постоянно настаивает, что на сцене я должна быть сексуальной.
Что-то мне подсказывает, Аскеров бы это не оценил. Тем более учитывая, как он безжалостно прошелся по моим моральным качествам в нашу последнюю встречу.
Да и пошел он! Старпер! Много он понимает…
Застегиваю джинсовые сапоги на каблуках.
Мы уже неделю выступаем на разных площадках столицы. В основном это, конечно, ночные клубы и летние веранды ресторанов, работающие до самого восхода солнца.
За это время у нашей группы появились первые почитатели. Немного смущает, что все они мужского пола, но надо ведь с чего-то начинать.
Темные волосы забираю в высокий хвост и заплетаю в длинную косу, приступаю к макияжу дикой амазонки. Тоном не пользуюсь — если забивать поры в восемнадцать, что же будет с кожей в тридцать? Наношу немного терракотовых румян и сияющего хайлайтера на скулы, нос и подбородок, подвожу глаза «кошачьими» стрелками черным карандашом.
Губы увлажняю бесцветным блеском.
Поправив лямку белого кружевного корсета, скидываю в рюкзак антистатик и косметичку и вызываю такси.
Уже через пятнадцать минут я возле бара «Родео».
Баха встречает меня у входа.
— Выглядишь отпад, Эми, — одобрительно кивает, забирая рюкзак.
— Ой, скажешь тоже. Это все корсет… Он со специальными вставками по бокам, формирующими суперузкую талию. Без него все гораздо печальнее.
— Ты серьезно?.. — Баха усмехается и придерживает для меня дверь.
Смотрит недоверчиво. Он парень южный, горячий. Мне порой не очень комфортно, когда он меня разглядывает, но при этом поведение абхаза — на пять с плюсом. Никаких поползновений или намеков. Мы друзья.
— Серьезно считаешь, что красивая из-за корсета?..
— Ну, в этом наряде — да, — озадаченно отвечаю.
— Ну ты и милаха!..
Фыркнув, закатываю глаза.
Первое, что замечаю в «Родео», — яркие неоновые огни, отбрасывающие разноцветные отблески на толпу возле сцены. Красные и синие оттенки создают иллюзию движения, и я чувствую, как перед выступлением горячий адреналин постепенно наполняет тело.
Как же я все это люблю!..
Довольно улыбаюсь.
Я здесь впервые, поэтому осматриваюсь. Обстановка напоминает декорации к старому вестерну. Деревянные стены с большими металлическими подковами и фотографиями ковбоев идеально сочетаются с современной барной стойкой, за которой работает рослый бармен с рукавами-татуировками.
— Эмилия, ты только взгляни! — слышу сзади.
Петр приветственно кивает и указывает на сцену: гигантская металлическая конструкция в виде быка становится центром всеобщего внимания.
— Это что-то новенькое, — замечаю я усмехаясь. — Так мы еще не выступали.
Все волнение трансформируется в сладкое предвкушение.
Мы направляемся к специальному столику для артистов за сценой, но вдруг замечаем, что он занят. Группа из четырех человек нас опередила. Парни в байкерских куртках не обращают на нас никакого внимания, а вот девушка с яркой фиолетовой стрижкой бросает на меня вызывающий взгляд.
— Это наш стол, — хмурюсь.
— С чего вдруг? — отвечает девица, жуя жвачку.
— Мы здесь выступаем сегодня.
— Вы что-то путаете. Это мы здесь выступаем.
— Да ладно?..
Ее спутники замолкают и таращатся на нас.
— Секунду, — выставив указательный палец, ищу глазами менеджера. Стараюсь сохранять спокойствие.
Это просто недоразумение. Так бывает.
Увидев администратора — высокого мужчину с бейджем, — иду к нему.
— Добрый день, произошло какое-то недопонимание, — складываю руки на груди. — Мы договорились с вашим руководством о выступлении на сегодняшний вечер, но, как оказалось, не мы одни…
Обернувшись, киваю на компанию за столом.
— Добрый день, — администратор вежливо улыбается и посматривает за сцену. — Сейчас я все уточню.
Положив руку на барную стойку, постукиваю по ней нервно и жду. Бармен, заметив меня, подмигивает и отдает честь двумя пальцами.
— Я поговорил с руководителем, — вернувшись, сообщает мужчина. — Он сказал, что, возможно, произошла какая-то накладка.
— И что нам делать?..
Бесит!..
— Ну… решите как-то между собой, кто из вас будет выступать. Или поделите гонорар пополам, потому что мне выделили ровно ту сумму, на которую договаривались.
— Вдвое сократить гонорар из-за вашей ошибки? — злюсь.
— Или не работать совсем, — пожимает он плечами.
Расстроенная возвращаюсь обратно.
— Нужно решить, кто из нас останется, — произношу так, чтобы фиолетовая слышала.
— Что тут решать? — спрашивает Петр, кивая с Кензо и Бахе. — Естественно, мы!..
— Это ты с чего так решил? — поднимается с места высокий байкер.
Мы с девчонкой переглядываемся и обе прищуриваемся, изучаем друг друга пристально. Она примерно моей комплекции, но чуть ниже ростом. И эти волосы дурацкие… Щеки пухлые. Смешная.
— Интересно, а как насчет честного соревнования? — вдруг предлагает она с ухмылкой и поглядывает в сторону того самого быка на сцене. — Кто из нас удержится дольше, та и выступит со своей группой.
Я не раздумываю ни секунды. Свое никогда не отдам.
— Вызов принят! — отвечаю, скидывая сапоги.
— Эми, — Кензо озадаченно оттягивает меня за локоть. — Может, не надо?..
— Все нормально, — оборачиваюсь и с вялой улыбкой посматриваю на свою юбку.
М-да, если я улечу с этого быка, то толпе будет на что посмотреть. На мне обычные белые стринги, видок еще тот.
Первой начинает моя соперница.
Я шокированно наблюдаю, как ее болтает из стороны в сторону, но девчонка стойко держится в седле, двумя руками вцепившись в ручку. И одежда для подобного соревнования у нее более подходящая — шорты с футболкой.
Результат фиолетовой впечатляет — сорок секунд!
Сорок!..
Мне кажется, я выпаду из седла уже на третьей…
Оператор включает раскачивающийся автомат.
Боже…
Когда я запрыгиваю на быка, чувствую под собой его механическое рычание. Собрав волю в кулак, держусь изо всех сил. Клуб наполняется криками болельщиков, и от острых ощущений я будто теряю ориентацию в пространстве.
Быстро качаясь, пытаюсь сосредоточиться, чтобы не упасть. Обнимаю прохладный металл бедрами, стараясь не замечать ударов при резких поворотах.
Больно невыносимо.
Мое внимание настолько приковано к этой боли, что не сразу удается понять — все закончилось. Я сваливаюсь с быка, прикрывая свой зад, и праздную победу, еще не зная, что случится дальше.
Атмосфера накаляется, едва я успеваю застегнуть сапоги.
Один из байкеров начинает спорить с Петром. Их голоса становятся все громче, и в мгновение ока небольшая перепалка перерастает в драку.
Я пытаюсь их утихомирить, моя соперница — тоже.
Только вот как утихомирить шесть взрослых мужиков?..
Все выходит из-под контроля.
Люди, секьюрити, чуть позже — полиция…
— Эй, подождите! Это недоразумение! — кричу я, когда нас заталкивают в легковую машину.
Сердцебиение отдается в ушах. Этот вечер точно запомнится нам надолго, но совсем не так, как мы планировали. Петр, Кензо и Баха — иностранцы. За такой инцидент их могут депортировать из страны, это не шутки!
— Черт, — бормочет девчонка. — Тебя как звать-то?
— Эмилия.
— Искра, — представляется.
Я улыбаюсь.
Искорка — самая фиолетовая пони из знаменитого мультфильма.
— Странное у тебя имя.
— Ну ты тоже не Лена, — отвечает дерзко.
В отделении рассаживают с парнями — у нас с Искоркой отдельные апартаменты с окрашенными в синий цвет стенами. А еще здесь холодно и пахнет сыростью. Ужасно противно к чему-либо прикасаться.
— Ты не знаешь, надолго мы здесь? — испуганно спрашиваю.
— Ночь точно наша, — отвечает Искорка философски, прислоняясь к стене спиной и прикрывая веки. — Так что ложись и спи.
— Я не хочу… — округляю глаза от страха.
— Нас явно закрыли до выяснения личности и обстоятельств драки. С утра начнут допрашивать, потом… черт… в универ сообщат. Бли-и-ин!..
Фиолетовое настроение тускнеет.
— До выяснения личности… — повторяю, представляя, что информация об этом инциденте доберется до Сибири. — Ну уж нет…
Резко подскочив, одергиваю юбку и долблюсь в железную дверь. Вздрагиваю от лязга засовов.
— Можно мне поговорить со следователем? — спрашиваю.
— Следователи все дома спят, — отвечает мужик в форме. — Утром будут, но вам они пока не нужны.
— Тогда с главным… Хочу кое-что рассказать.
Еще около часа уходит на то, чтобы убедить старшего лейтенанта позвонить Аскерову. Слава богу, номер сохранен в моей записной книжке.
Уж лучше его насмешки, чем гнев отца — так я пока думаю.
На улице мы все оказываемся уже глубокой ночью. Забрав свой рюкзак у Бахи, замечаю знакомый автомобиль с выключенными фарами.
— Я сейчас. Попрошу, чтобы вас тоже подвезли, — говорю друзьям, не прощаясь с Искоркой и байкерами, и иду к машине.
Под юбку забирается холодный, ночной воздух. Я медлю…
— Здравствуйте, Ренат Булатович, — обращаюсь намеренно официально, наклонившись к окну. — Спасибо большое, что… поспособствовали.
— Сядь, — произносит он четко и внятно.
Вздрагиваю, как от кнута.
Открыв дверь, падаю на ледяное кожаное сидение и опускаю рюкзак на коврик. Почувствовав, что машина трогается, дергаю ручку, но дверь заблокирована.
— Эй, там мои ребята. Я не могу их тут оставить…
— Придется. Я вам не таксист.
— Ренат Булатович, — заметив пристальный взгляд на своих ногах, хмурюсь.
От «родео» на внутренней стороне бедра появились пугающие гематомы. Пытаюсь прикрыть их юбкой.
— Просто заткнись, Эмилия, — говорит он, отводя глаза и сжимая руль. — Лучше просто заткнись.
В салоне так сильно пахнет сахарной ватой, что приходится немедленно открыть окно и как можно глубже вдохнуть в себя воздух московской летней ночи. Прохожусь ладонью по лицу — от сухого лба до носа, зажимаю его большим и указательным пальцами и активно растираю.
Чтобы блокировать аромат этой чертовой ваты.
— Правда спасибо, — шепчет Эмилия сквозь зубы.
— Молчи!..
— Простите.
Морщусь от боли в висках.
Двенадцать часов на объекте, но до поездки в отделение полиции голова варила отлично. Этому умению тоже учат. Равно как и тому, чтобы вообще ничего не чувствовать, включая физические потребности. Я умею блокировать даже желание отлить, но сделать так, чтобы мозг перестали сдавливать тиски и он не реагировал на эту девчонку, после нескольких попыток так и не удается.
Еще на учебной базе Управления СБ в Подмосковье меня учили находить контакт с абсолютно любыми людьми, вне зависимости от пола, вероисповедания или возраста. Это умение совершенно осознанно забываю, потому что находить общий язык с Литвиновой я не собираюсь.
В идеале с утра мне надо сделать всего один звонок.
Ее отцу.
— Не понимаю, почему вы так со мной разговариваете? — зло шепчет девчонка. — Я же извинилась и сказала спасибо. Два раза.
— Я сказал тебе заткнуться три.
Блядь.
На светофоре перекрывают дорогу: в Кремль из Домодедово направляются важные зарубежные гости, и это тоже то, о чем населению не скажут в новостях по телевизору, а вот сотрудники с уровнем секретного допуска выше пятого круга осведомлены.
У меня, кстати, третий, и я даже в курсе, во сколько коснулся земли их самолет.
Стоять в пробке не меньше часа, поэтому двигаю ручку переключения передач на «паркинг» и отстегиваю ремень безопасности, прекрасно понимая, что это бред, так как люстра5 именно на такой случай давно пылится в багажнике.
Развернувшись, рассматриваю узкий просвечивающий корсет, очерчивающий высокую грудь и тонкую талию, короткую джинсовую юбку, практически не оставляющую пространства для мужского воображения и характерные синяки на бедрах.
Девочка любит жесткий секс? Как это укладывается с ее чистыми лазурно-бирюзовыми распахнутыми глазами и румянцем на лице?..
Блядь.
Снова затягиваюсь сладким воздухом.
Эмилия перехватывает мой взгляд и хмыкает.
— Снова будете жизни учить и рассказывать, какая я плохая?
— Я тебе не отец, — почувствовав жар в груди, стягиваю пиджак, случайно задевая острое, худое плечо. — Пусть он с тобой разбирается…
Зажав пиджак в правой руке, поворачиваюсь, чтобы закинуть его назад.
— Черт, только не говорите ему! — Литвинова резко обхватывает мое запястье. — Пожалуйста. Не надо.
Перевожу взгляд на ее ладошку.
В среднем мужчина думает о сексе восемнадцать раз за сутки. Я так много сегодня работал, что последние десять минут просто добираю свою норму.
Как-то так.
То, что у девочки нет стопора, я уже понял, но в меня он зашит вместе с чипом в левом плече.
— Я подумаю, — аккуратно разжимаю ее пальцы и с интересом наблюдаю, как она прищуривается и пытается прикинуть, стоит ли ждать от меня неприятностей.
Снова опускаю взгляд.
Это, твою мать, мужской инстинкт. Голый мужской инстинкт.
Разглядываю синяки, которые она старается прикрыть юбкой и руками.
Я не хочу этого представлять, но воображение — хитрая штука. Оно давно нарисовало рандомного поляка между этих красивых ножек, разведенных в разные стороны. Уверен, что плоть у нее блестяще-розовая, похожая на лепестки нежного цветка.
Вычистив мозг от смачно трахающего Литвинову поляка, снова смотрю на ее наивное лицо. В уголках глаз собрались слезы, тушь размазалась, от нее веет юной, еще даже не осознанной женственностью.
Когда она ее осознает, будет жонглировать всеми яйцами на птицефабрике.
Диссонанс вынуждает меня задать следующий вопрос:
— Ты… Тебя… изнасиловали?
— Нет! — возмущенно выпаливает. — Мы соревновались с одной девочкой как наездницы. Я победила.
— Поздравляю, — усмехаюсь.
Пиздец.
Лучше бы не спрашивал.
Отвернувшись, растираю шею и снова прогоняю через легкие московскую пыль. Автомобиль зажат с двух сторон абсолютно пустыми автобусами, по всей видимости, после смены не успевшими добраться до своего депо.
— Послушай меня, — решаю провести время с пользой. — Я помог тебе в первый и последний раз. На няньку я непохож, на идиота, который будет вытаскивать тебя из передряг, тоже вряд ли тяну.
— Извините, это больше не повторится. Экстренный случай.
— Откуда у тебя мой номер?
— Папа отправил, — отвечает, скосив взгляд в сторону.
Врет.
Сучка малолетняя.
— Удали.
— Сейчас…
Тянется за рюкзаком, оголяя узкую поясницу.
Послушно удаляет контакт и показывает мне результат.
— И завязывай с этим, — киваю на ее ноги. — Тебе нужен хороший психолог.
— Зачем это? — тянет край юбки к коленкам.
— Думаю, твои проблемы связаны с тем, что ты росла без матери. Чистая психология. Ты неосознанно стремишься к тактильным контактам и ласке, думая, что в сексе получишь чего не хватает. Только вот время будет идти, а внутри начнет образовываться черная дыра, которую латать намного сложнее…
— Вы… — злится и шипит как змея, — совсем больной, да?
— Просто совет. Можешь не пользоваться.
Опустив голову набок, рассматриваю ее возмущенное лицо. Как-то проникаюсь им. На самом деле, девчонка хорошая. Чего только стихи ее стоят!..
— Ты красивая девушка, Эмилия, — произношу ободряюще. — У всех без исключения мужиков, глядя на тебя, в штанах дымится, но есть другие способы получить подтверждение собственной значимости.
— И какие же?
— Учеба, хобби, формирование здоровых отношений. Выбирай любой.
— Ах, вот как? — шепчет она зло и, наклонившись, распускает шнуровку сзади.
Ослабляет тонкий кружевной корсет.
Блядь.
Это, вообще, должно быть нижнее белье. Кто ей сказал, что так можно ходить по городу?.. Как ее опера с пэпсами6 еще не оприходовали?
Эмилия тянется к замку на сапоге.
— Че ты творишь? — спрашиваю сердито.
— Чистая психология. Мне срочно нужно компенсировать отсутствие матери, — язвит и закидывает стройные ноги на панель.
Молча изучаю блестящую загорелую кожу и крохотные пальчики. Педикюр сегодня красный.
— Оденься, Эмилия, — буквально отдираю взгляд от сочно стоячей груди. — Не знаю, зачем ты это делаешь, но меня твои прелести не интересует.
— Это почему же?.. У вас какие-то проблемы?
— В смысле?
Она меняет положение, чтобы я увидел ее белье — там тоже белое кружево, как и сверху.
— Вы сказали, что у всех без исключения на меня дымится в штанах. Может, — скромно опускает глаза на мою ширинку, — у вас какие-то проблемы с этим?..
— А ты хочешь проверить? — решаю ее проучить.
Кто-то должен.
— Я… — она замирает и нервно облизывает пухлые губы.
Резко подаюсь вперед и наматываю на руку тугую шелковистую косу.
— Ай! — вскрикивает Эмилия, теперь она полностью под моим управлением.
Тяну ее к себе. Она тяжело и часто дышит, рот приоткрыт, корсет окончательно свалился, оголяя острые горошины нежных сосков.
Очень сексуально. До предела.
— Ну так что? — приблизившись, веду носом по теплой гладкой щеке.
Литвинова — тающая в моих руках сладкая вата. Так бы и сожрал.
— Сделаешь мне приятно?.. — вкрадчиво спрашиваю, склоняя к паху.
Ее тело подкидывает от страха. Он животный и ощутимый.
— Отпустите… Ренат Булатович, — Эмилия просит испуганно. — Я ведь пошутила…
Марево в моих глазах сменяется реальной картиной. Что я творю?.. Аккуратно выпускаю косу и смотрю прямо перед собой.
Всхлип за всхлипом разносятся по салону.
Перегнул?..
Возможно. Зато доходчиво.
К дому Литвиновых подъезжаю спустя сорок пять минут.
— У вас мой блокнот, — тихо произносит Эмилия. — Можно я его заберу?..
Не отвечая тянусь к бардачку.
Ее реакция мгновенная и болезненная — она от меня максимально дистранцируется и всячески отводит глаза.
Вот и хорошо.
— Держи.
— Спасибо, — шмыгает носом и, прихватив рюкзак, медленно выбирается из машины. Свободной рукой придерживает корсет.
Молча наблюдаю, как она идет к подъезду. В свете фонаря узкая талия и худенькая фигурка кажутся еще тоньше и сказочнее.
Убедившись, что свет в окнах зажегся, поправляю член в штанах.
Стискиваю зубы до боли.
У меня на Литвинову стоит. Железно.
А вот это плохо…
Отложив блокнот на тумбочку, активно растираю опухшее за ночь от слез лицо и сгребаю себя с постели. Понуро бреду в прихожую и поднимаю с пола корсет.
В телефоне несколько сообщений от парней, они добрались до квартиры, которую снимают в Зеленограде, на такси. Конечно, я и не думала, что Аскеров довезет их до места, но до метро подкинуть можно было?..
Сняв пижаму и стринги, забираюсь в ванну и включаю душ. Вода холодная, даже ледяная, но здорово остужает голову.
Весело вскрикиваю, когда становится совсем невыносимо.
Смеюсь сама с собой.
Может, я и легкомысленная, но предпочитаю не задумываться надолго о проблемах. Какой в этом смысл? У меня впереди целая жизнь: насыщенная, яркая, творческая.
А Ренат Булатович?..
Пусть будет как-то отдельно от меня.
Несмотря на то что вчера от тяжелого мужского дыхания, бьющего по щеке и губам, я испытала самые противоречивые и яркие эмоции за все свои восемнадцать лет, хочу больше не думать об этом жестоком, опасном мужчине.
Слишком опасном для таких неопытных девушек, как я.
Предложить мне такое… Отсосать ему…
Стыд.
А еще я впервые почувствовала… сексуальное желание, которое до этого встречала только в любовном дарк-романе. В колледже много кто такие читал, и я попробовала. Вся эта жестокость — не мое, но я, кажется, поняла, что испытывала главная героиня.
Это… странно. Будто нутро разворотили и начали нещадно скрести его горячими, жадными пальцами. Жарко, нетерпеливо, капельку больно и щекотно одновременно. Что-то с чем-то!
Хочу это повторить.
Только не с Аскеровым.
После ванной комнаты, затянув потуже пояс халата, иду на кухню и ставлю чайник на плиту. В холодильнике пусто: вспоминаю, что последние деньги я потратила на концертный костюм. Жить целую неделю планировала на то, что мы заработаем в «Родео». Получилось как получилось.
И что же делать?..
С отцом у нас уговор — никаких внезапных звонков, поэтому оставляю сообщение в мессенджере и спокойно пью чай.
Телефон вибрирует спустя час.
— Привет, пап.
— Здравствуй, дочь. Жалуйся.
— Не буду я жаловаться, — смеюсь.
— Наш человек!
Он замолкает, а я, кажется, краснею от радости.
Это ведь похвала?
— Ну так что молчим?..
— Я… в общем, деньги закончились.
— Так бы сразу и сказала. Перестали платить за твои частушки?
— Просто получилось так, — оправдываюсь. — Через несколько дней еще концерт. Там уже заплатят.
— Ладно уж. Возьми в столе банковскую карту и сходи, сними сколько надо. ПИН-код знаешь.
— Спасибо, пап, — улыбаюсь. — Сейчас чай допью, посуду помою и пойду.
— Дома-то как? Кран больше не ломала?
— Нет, — смеюсь. — Только вот посудомоечная машина снова полетела. Я пыталась почистить фильтр, но она все равно не работает.
— Без этого можно прожить…
— Конечно, пап. — Тут же пугаюсь, что увижу здесь Аскерова вновь. После вчерашнего вечера как-то не хотелось бы. — Ты только никого не проси ни о чем, пап. Я руками посуду буду мыть, не переживай.
— Ладно. Давай уже. Не натренькивай. Некогда.
— Пока…
Закончив с домашними делами, надеваю легкий длинный сарафан без рукавов и убираю волосы в шишку. Слишком жарко, чтобы оставлять их распущенными. Закидываю в рюкзак банковскую карту отца и, прежде чем убрать телефон, долго смотрю на экран.
Все потому, что там пропущенный. Номер незнакомый.
Еще раз захожу в кабинет отца, достаю блокнот и сверяю цифры с теми, что удалила вечером.
Это не Ренат.
Несмотря на тихое разочарование, усмехаюсь.
— Ну конечно, — шепчу. — Зачем ему звонить тебе, дурочка?.. Он посмеялся над тобой.
Решаю все же перезвонить просто потому, что становится любопытно. Кто это может быть?..
— Привет, подруга, — слышится смутно знакомый женский голос. — Узнала?
— Нет, — отвечаю не очень дружелюбно.
Что за бред?
Нет у меня подруг.
— Это Искра… Вчера познакомились.
— А-а-а… Ясно.
Мое дальнейшее молчание слишком красноречиво, поэтому она продолжает:
— Ты вчера смылась так неожиданно. Пришлось твой номер спросить у тех парней. Они из Польши?
— Да, — отвечаю на автомате.
— Класс.
— А зачем тебе понадобился мой номер? — недоумеваю, выглядываю в окно.
На улице адское пекло. Асфальт блестит, вот-вот расплавится.
— Просто… я извиниться перед тобой хотела.
— За что?
— За то, что предложила соревноваться. По-идиотски получилось. Надо было нам по очереди выступать и гонорар поделить, а то вообще без всего остались. Я теперь на мели. И бабка моя пенсию нескоро получит.
— Какая еще бабка?
— С которой живу, конечно.
— Понятно… — вздыхаю.
Повисает неловкая пауза. Вчерашнее не очень позитивное знакомство и два часа совместного времяпрепровождения в отделении полиции — это все, что мы можем обсудить. Только вот зачем?..
— А давай встретимся? — спрашивает Искорка, будто бы набравшись смелости.
— Зачем? — снова удивляюсь.
— Просто… поболтать. Ты ведь сама песни пишешь, Эмилия?
— Ну… да.
— Я тоже. Можем обменяться опытом. Да и вообще… Просто поболтать.
Я хмурюсь и придумываю повод, чтобы отказать.
Дружить с девчонками у меня не очень получается, сколько бы я ни пробовала. Некоторые намеренно начинают принижать, а кто-то прекращает общение, когда встречает парня. Видимо, чтобы не сбежал ко мне. Разговор с Семой многие пазлы в моей голове расставил по местам. Теперь картинка кажется логичной.
— Ладно, ты не подумай, я в подружки тебе не набиваюсь, — Искра вроде как обижается, и я неожиданно чувствую себя виноватой.
— Я сейчас в банк иду. Можем там встретиться и потом… где-нибудь посидеть, — выпаливаю быстро.
Бью себя по лбу. Зачем я это сказала?..
Глупо.
Будто теперь я ей в подружки набиваюсь. Вообще, двадцать первый век — век общения короткими сообщениями. Так легче, меньше себя чувствуешь дурой и их можно всегда удалить. Главное, сделать это «у всех».
— А что за банк?.. — Искра заинтересовывается.
— Банк «Капитал». Недалеко от метро «Университет». В общем, буду там через полчаса.
— А я, кстати, живу всего в трех остановках. Я приеду.
— Хорошо… — пожимаю плечами.
В конце концов, просто поболтать — это ни к чему меня не обязывает.
Немного смущаюсь, когда у стеклянных дверей отделения банка замечаю ярко-фиолетовую шевелюру и, обхватив лямки рюкзака, спешу туда.
Когда эта жара закончится?
Плоская подошва босоножек прилипает к тротуарной плитке, а кожу покалывает от активного солнца.
— Привет! — громко окликаю.
— О, привет, — Искра поворачивается и машет рукой, а затем с интересом смотрит через дорогу, не обращая на меня внимания. — Ты сильно торопишься?
— Да… нет.
— Пойдем где-нибудь посидим. Здесь все равно пока закрыто, — кивает на табличку, висящую на металлической ручке:
— Пошли, — соглашаюсь, даже радуясь тому, что Искра все-таки пришла и мне не надо будет занимать время. — Только давай найдем что-нибудь с кондиционером… Иначе я расплавлюсь.
— Без проблем.
В полном молчании направляемся к подземному переходу и спускаемся по лестнице. Мои шаги — легкие, семенящие, шаги Искры — размашистые и уверенные. Кое-как за ней поспеваю.
Когда мы наконец-то находим небольшое прохладное кафе, становится совсем неловко от сложившегося дисконнекта. Не сговариваясь, выбираем столик на двоих у окна.
— Я буду светлое безалкогольное пиво, — решает Искра, даже не открывая меню. — Ты будешь?
Сейчас только два часа дня…
— Пиво? Нет, — недоуменно отвечаю.
Она складывает руки на груди.
— В безалкогольном пиве содержатся полифенолы, они положительно влияют на работу сердца, — будто бы надеется, что я передумаю.
— Нет, я не буду, — повторяю.
С выражением лица «окей, но потом не жалуйся», Искра отворачивается к окну, а я заказываю официанту холодный лимонад с киви и ягодами.
Украдкой изучаю свою новую знакомую.
Черная футболка и такие же джинсы кажутся странными и, пожалуй, даже нелепыми. На улице минимум плюс двадцать шесть, мне в сарафане жарко.
А еще у девушки абсолютно мультяшное лицо: большие раскосые глаза интересного чайного оттенка, пухлые щеки и аккуратные бледные губы. Макияжа ни грамма, зато в ушах девять серебряных сережек — пять с одной стороны и четыре с другой, а на руке — увесистый браслет, больше похожий на собачий ошейник.
За всей этой своеобразностью опасности от Искры я не чувствую, а то, как открыто она изучает мое лицо, даже вызывает легкую улыбку.
— Что смеешься? — вдруг настораживается.
— Не знаю. У меня… нет подруг, поэтому не знаю, что сказать…
— У меня тоже нет.
— Зачем тогда меня позвала?
— Виноватой себя чувствую. За вчерашнее.
— Да брось, — отмахиваюсь.
— У тебя есть парень? — она спрашивает, наблюдая за официантом, который возвращается с напитками и наполняет высокий бокал прохладным пивом.
— Нет.
— Я думала, кто-то из этих… Вчерашних, нерусских.
— Нет. Это мои друзья из Польши, мы работаем вместе.
— Ты красивая…
— Ох, ну… спасибо.
Она еще внимательнее прищуривается.
— Долговязая немного…
— Это потому, что ты слишком коротышка, — парирую.
Грубовато отвечаю колкостью на колкость. Я привыкла общаться с парнями, а у них есть негласное правило сразу давать сдачи.
Удивительно, но Искра, кажется, расслабляется и даже смеется. Жадно пьет, а затем отставляет бокал и смачно вытирает губы.
— Один-один, Эмилия.
Я, равнодушно пожав плечами, аккуратно обхватываю трубочку губами.
— А тот мужик на крутой машине, который вчера тебя увез, твой масик?
— Масик?
Ренат Булатович Аскеров — масик.
Даже улыбнуло.
— Ну, папик?
— Нет, — смеюсь. — Это… друг моего папика.
— В смысле? — зависает.
— В смысле друг моего папы. Если точнее, Ренат Булатович — его коллега.
— А… ясно… И хорошо, что это просто друг твоего отца, — рассуждает Искорка. — У меня одногруппница встречается с таким. От него даже воняет…
— Чем?
— Старостью.
— Аскерову тридцать три…
— Динозавр!..
Я качаю головой.
От Рената не воняет. Аромат его туалетной воды древесный, а кожи на лице — какой-то особенный. Будто соленое море острым черным перцем присыпали. Будто это не должно было мне понравиться, но что-то в этом мире сломалось.
— А ты с бабушкой живешь? — интересуюсь, чтобы сменить тему.
— Ага. С бабкой.
Поджимает и без того тонкие губы.
— А родители где?
— В Москве.
— Но ты… живешь не с ними?
— Нет. Я живу не с ними, — снова пьет.
— Мм… Ясно.
Объяснять причину такого расклада Искра не собирается, а я не планирую забираться незнакомому человеку под кожу, поэтому разговор снова резко угасает. Убедившись, что собеседница начинает отвечать на сообщения в телефоне, я тоже достаю свой из рюкзака и первым делом проверяю мессенджеры.
Петр пишет, что один из наших прошлых заказчиков просит повторить выступление в начале следующей недели. Отвечаю, что, конечно, мы отработаем, и предлагаю собраться на уличную репетицию в парке.
Домой больше не приглашаю. Это действительно было глупо. Ренат прав.
Снова вспоминаю о вчерашней ночи.
Сейчас, когда солнце так ослепительно отражается в окнах, а вокруг меня размеренная дневная Москва, кажется, будто мне вообще все приснилось.
Ничего не было.
Ни твердых, удушливых прикосновений, ни его взрослой, явно насмешливой просьбы.
Ничего.
— Ты все? — спрашивает Искра, убирая телефон и отставляя пустой стакан.
— Я — да.
— Тогда пойдем, — поднимается со стула и оставляет деньги на столе. Судя по мелким купюрам, ровную сумму.
Я тоже достаю остатки налички. На лимонад как раз хватит.
— Ты сейчас куда? — спрашиваю, надевая солнцезащитные очки, уже на улице.
— Провожу тебя, мне все равно заняться нечем.
— Ладно.
Свое удивление не показываю. Мы не спеша возвращаемся тем же путем, через переход.
В отделении банка довольно много людей. Занимаем очередь у банкомата. Просторное помещение наполнено привычным натянутым ожиданием, которое лишь изредка нарушает наш шепот или разговоры операционистов с клиентами.
Искра снова замолкает, поэтому мое внимание привлекает девушка с ярко-красной модной коляской, а затем милая старушка с разноцветным легким шарфом на шее и взрослый, накачанный мужчина в шортах и сланцах.
Входная дверь неожиданно с грохотом распахивается, запуская внутрь горячий воздух, бьющий по спине. Внутреннее напряжение накрывает волной еще до того, как я слышу резкий мужской голос с легким иностранным акцентом:
— Быстро все на пол, суки! Быстро!!!
Внезапный выстрел оглушает до скрежета в перепонках.
Звон падающей стеклянной перегородки. Панический гул. Женский визг.
Липкий страх скользит по позвоночнику. Искра резко поворачивается и смотрит на меня испуганно, а уже в следующую секунду мы падаем вместе с толпой на прохладную каменную плитку.
Как-то инстинктивно наши ладони находят друг друга, а пальцы в этот момент намертво сплетаются.
— Дождь заебал, — ворчит Лунев и выкидывает окурок, поспешно прикрывая боковое окно микроавтобуса.
Надеваю наушники и просматриваю видео из клиентского зала банка, в котором прямо сейчас преступник удерживает заложников. Народу тьма, яблоку упасть негде.
Сжав зубы, упрямо смотрю на экран.
Это жизнь. Иногда по объективным причинам предотвратить терроризм просто невозможно. Если град размерами с пятак уже валит с неба, то весь урожай спасти не удастся. Что-то может погибнуть.
Или кто-то…
Для кого-то близкий и родной.
Раз за разом прогоняю восемь минут записи, до того момента пока камеры не были уничтожены. Взгляд привлекает девушка-коротышка с ярко-фиолетовыми волосами. Рядом с ней лицом в пол лежит еще одна, уже повыше. На вид до двадцати. Хрупкая, в тонком цветастом сарафане и легких босоножках без каблука.
Стройное тело дрожит, рука закрывает голову.
Мир в один момент становится серым.
Все вспоминаю. Страх на любимом лице, обкусанные губы, слезы…
Я… блядь.
Сердце противно тянет.
Это мое наказание.
— Пойду на доклад, — беру папку со стола и открываю дверь.
— Удачи, — вздыхает Лунев. — Надеюсь, штурманем в течение часа, если переговорщика не отправят.
— Надеюсь…
Задрав воротник пиджака, направляюсь к брезентовому навесу неподалеку от автобусной остановки. По периметру выставлены ребята-омоновцы.
Все ждут команды.
Генерал встречает меня строгим кивком. Вынимаю из папки фотографии и кладу прямо перед ним.
— Минниханов Азамат Саидович. Тысяча девятьсот девяносто девятого года рождения. Место рождения — Бишкек. Имеется вид на жительство, работает в службе такси. В разработке не был, у коллег не привлекался. Из нарушений — пара штрафов за превышение скорости. На этом все.
— Это я уже прочитал в твоем отчете, Ренат, — нервничает Ярославский. — Ты мне скажи, что думаешь, подполковник?..
Генерал у нас мужик нормальный. Самое главное, правильный. Худшее, что может быть в этом мире, — бразды правления у несправедливого человека. Увы, таких я тоже видел и даже им подчинялся.
Осмотрев огороженную красно-белой лентой площадку и стихийно развернувшийся пресс-центр с парой десятков аккредитованных журналистов, качаю головой.
— Он там один. Ребята проверили по камерам…
— Если только подельника не было внутри, — скептически морщится генерал.
Я не делаю предположений. Просто так не принято. Ты либо говоришь что есть, либо молчишь и проверяешь свои догадки, только после этого докладывая.
— В данный момент мой сотрудник работает над списком заложников, — продолжаю. — Работа трудная, так как после незапланированного перерыва в отделение зашло порядка тридцати человек.
— Ты мне скажи, как и почему у нас в центре Москвы люди с оружием ходят?
— Олег Валентинович, мы обязательно вернемся к этому вопросу…
— Обязательно вернемся. Что с его братом, которого он требует освободить? Кто он такой вообще?
— Минниханов Дилшод Саидович. Год рождения — две тысячи третий. Заключен под стражу неделю назад по делу о подготовке диверсии на футбольном стадионе. Был в нашей разработке. Там залет стопроцентный…
Генерал обрывает мою речь резким взмахом руки.
— Переговорщиком пойдешь, Ренат? — щурится.
— Я с террористами переговоры не веду.
— Да знаю я, — вздыхает, — что не ведешь…
Пожав плечами, смотрю прямо перед собой. Ничего не вижу. Лист даже не белый. Серый… с кроваво-красными точками.
— Ты ведь тогда, в Махачкале, был не виноват, Ренат, — Ярославский понижает голос. — Сделал все, что мог. Десять лет прошло…
— Не понимаю, о чем вы.
— Так уж и не понимаешь, — ворчит. — Значит, будем штурмовать?
— Единственно правильное решение, — соглашаюсь.
— Главное, кого не надо не зацепить!.. Нам лишние разговоры не нужны.
— Будем работать осторожно.
— Знаю я, как вы осторожно. — Ярославский растирает лицо ладонью и тяжело вздыхает. Постарел, генерал. Только сейчас замечаю. — За прошлый раз еще отписываемся…
— Сделаем все, что от нас зависит. Используем газ, чтобы не было паники. Сейчас подъедут специалисты, начнем подготовку.
— Ну давай работай, Ренат. Я пойду к журналистам, к гиенам проклятым. Никак не успокоятся.
Усмехнувшись, направляюсь обратно к микроавтобусу, попутно раздавая указания, чтобы сообщили, когда привезут газ.
В салоне все так же пахнет кофе.
— Да, полковник. Да. Будет сделано, — удрученно отвечает Лунев. Убрав мобильный, недовольно смотрит на экран.
— Литвинов? — заинтересовываюсь и отпиваю кофе. Морщусь, потому что холодный.
— Ага. Он самый.
— Что ему от тебя надо?..
— Просит съездить к ним, дочь проверить. Она на телефон не отвечает.
— Ясно.
Постукивая рацией по столу, разглядываю двери отделения банка. С чего бы вдруг Литвиновой посреди белого дня не брать трубку? И почему полковник не обратился с этой просьбой ко мне, как делал это последние несколько недель?..
Пожаловалась?
Этого еще не хватало…
Не знаю, чувство ли это вины за вчерашнее или, как любят говорить сослуживцы, хваленая чуйка, но рука сама тянется к внутреннему карману пиджака.
— Давид, привет, — отсчитав три гудка, ровно здороваюсь.
— А… Ренат, приветствую.
— Что у тебя с дочерью? — решаю обойтись без прелюдии. Не до того.
— Да странность какая-то, телефон недоступен. С утра еще разговаривали, а теперь пропала. Еще и с банковской карточкой. Удавил бы.
Постукивая рацией, слежу за видеозаписью на экране. Взгляд снова привлекает девчонка в сарафане. Стройные, загорелые ноги и аккуратная талия вдруг кажутся знакомыми.
Резко привстав, разворачиваю экран к себе и ставлю на перемотку.
Снова и снова.
— Ренат, — недовольно зовет Давид спустя несколько минут. — Ты где там?
Наконец-то увидев нужное мне лицо, вдруг чувствую резкую нехватку воздуха.
— Карта какого банка была у Эмилии с собой? — выбираюсь на улицу и останавливаюсь.
Дождь лупит по лицу, ловко проникает под воротник рубашки.
— Банка «Капитал». Так… а почему была? Ты что-то знаешь. Эта клуша потеряла карту?.. Вот я ее…
— Литвинов! — рявкаю так, что омоновцы оборачиваются.
Со старшими по званию так не общаются, но я в состоянии аффекта.
— Ты новости вообще не смотришь?
— Да какие тут новости… Глухая деревня.
— Банк «Капитал» сейчас в оцеплении. Тридцать пять человек в заложниках, — сообщаю нерадивому папаше.
— Твою мать…
Мы оба замолкаем.
— Она там? — голос Давида становится напряженным. — Ты ее видел?
— Там. Видел.
— Блядство. Ну что за блядство?.. Как же так?
— Я одного не понимаю, какой, на хрен, банк? Ты же знаешь, что уровень опасности красный?..
— Да откуда я… Ох…
— Ренат Булатович, газ привезли, — обращаются сбоку. — Мы начинаем подготовку.
— Подождите, — отвечаю и, не прощаясь, сбрасываю звонок.
Снимаю пиджак. Рубашка тут же становится насквозь мокрой от дождя. Широким шагом иду к генералу, который встречает меня с легким недоумением на лице.
— Штурм отменяется.
— Что значит «отменяется», Ренат?
— Я сам туда зайду. Один.
«Жертва благоухает так, что ее аромат непременно хочется вкусить. Не будь жертвой, Эмилия», — часто говорил мне отец.
Помня об этом, единственное, чем я занимаюсь на полу в отделении банка, — отгоняю липкий страх, стараясь не паниковать. Паника, трусость, неумение себя контролировать — вот чем пахнут самые настоящие жертвы.
А Искорка дрожит так, что не почувствовать это сложно, поэтому я сжимаю ее ладонь еще сильнее.
Придурок, который взял нас в заложники, мне противен. Он что-то кричит о своем родном брате, периодически стреляет в потолок так, что стены и пол под нами дребезжат, и всячески запугивает ни в чем неповинных людей.
Я все стараюсь пропускать мимо ушей.
Не вникать. Не думать. Ждать помощи.
Этому тоже учил отец, отдавший большую часть жизни службе в Управлении. По факту семьи у нас не было. Так… фикция. Еще и потому, что отец — ужасный однолюб. Маму он любил по-настоящему, больше ни к кому так и не смог проникнуться, хотя догадываюсь, что женщины были.
— Полчаса у вас. Брата хочу видеть.
С сотрудниками полиции террорист общается по личному телефону одного из менеджеров банка. Требует, угрожает, что начнет убивать заложников. По одному каждый час. Услышав это, в зале раздается душераздирающий женский плач. Кто-то не выдерживает.
— Заткнулись все! — орет ошалевший придурок. — Языки всем отрежу!
Не вникать в такое сложно. У страха вырастают длинные скользкие щупальца, противостоять которым могут только самые отчаянные.
Я вспоминаю какие-то слова и начинаю петь про себя.
Что-то вроде:
Пою, пою, пою… Особое внимание уделяю звукам и артикуляции, шепотом проговаривая каждую букву.
Искорка же отчаянно всхлипывает и стонет.
Неожиданно ноги обдает прохладным, влажным воздухом. Мурашки кочуют по спине, тело сжимается тугой металлической пружиной, пока я не слышу знакомый голос:
— Я переговорщик. Меня зовут Ренат Булатович Аскеров.
— Иди на хуй. Я буду стрелять.
— Я без оружия, Азамат. — Судя по тяжелым шагам, Ренат пересекает небольшой тамбур и заходит в зал. Бесстрашный. — Обсудим условия освобождения твоего брата, и я уйду, чтобы все как следует подготовить, затем я же приведу Дилшода к тебе.
— Ко мне не надо, как мы будем отсюда выбираться? У вас наверняка ОМОН там… на улице. — Наконец-то до придурка доходит — живым ему не уйти. — Бля-я-ядь…
Боюсь поднять голову, но предательски начинаю дрожать.
Не из-за себя.
Из-за Рената.
Зачем Аскеров пришел сюда? Он что, камикадзе? Знает ли он, что я здесь? И если нет, то зашел бы в банк, располагая этой информацией? Стал бы меня спасать?
Не знаю…
— Ладно, давай говорить, — слышу голос прямо над нами и нарастающий галдящий шепот. — Заткнулись все.
Звук выстрела оглушает.
Вспотевшая рука в моей ладони напрягается и пару раз дергается, я чувствую, что террорист хочет, чтобы Искра поднялась, и поэтому… поднимаюсь первой. Сначала встаю на колени, а затем на ноги.
Пусть уж лучше выберет жертвой меня. Я не пахну животным страхом, ему будет невкусно. Рядом с шеей щелкает складной нож, а плечи обхватывает грязная рука.
Резкий разворот, слепящий свет в глаза, мужской силуэт в трех-четырех метрах… Зажмуриваюсь всего на секунду и пытаюсь проморгаться.
— Отпусти девочку. — Аскеров равнодушно меня осматривает.
Как всегда собранный и спокойный. Человек в футляре. На лице — ни грамма удивления, но он ведь может просто его не показывать.
— А она мне понравилась, — ржет над ухом террорист. — Мы ее с братом с собой возьмем, а?..
— Не советую, — Ренат безразлично пожимает плечами и без какого-либо интереса оглядывает меня с ног до головы. — Молоденькая совсем и слишком костлявая.
Второй рукой террорист нахраписто исследует мое тело: бедра, живот, грудь. Хочется тут же снять с себя кожу.
— Может, ты и прав. Я люблю баб посочнее, а эта доска, два соска, — снова мерзко ржет.
— Дилшода освободят в течение часа, — Ренат спокойно сообщает, когда гогот стихает.
— Я сказал: у вас полчаса, потом я начну убивать, — рука вокруг моих плеч сжимается, шеи касается холодное острие. — Буду резать всех, как паршивых овец.
Я чувствую боль, и следом под сарафан тонкой струйкой забирается тепло. В ужасе смотрю на Рената, но на его лице все еще пусто. Ни одной живой эмоции, даже глаза бесцветные. Только желваки на скулах поигрывают.
— Так быстро не получится, Азамат, — абсолютно спокойным, рассудительным голосом продолжает. — Давай не забывать, что мы в Москве. Дай мне время.
Внимательный взгляд останавливается на моем лице и указывает на пол. Это даже не секунда. Одно мгновение, неясное движение глаз. Но…
Я все понимаю. Не знаю, видит ли это Аскеров, но я сразу его понимаю.
— Вам с братом понадобятся деньги, Азамат. Много денег. Лучше взять их здесь же, — Ренат кивает на кассу.
И преступник заглатывает наживку. Он отвлекается, рука на моей шее ослабляет хватку, и я резко падаю на пол, прикрывая голову. Кажется, разбиваю колени.
Крики, выстрелы, звук битого стекла. Хотя, может, мне все это кажется?
Сначала думаю, что меня убили, потому что тело становится легким и невесомым, но потом приходит понимание: Ренат несет меня на руках. Уносит меня оттуда.
— Живая? — прижимает к плечу мою голову.
— Да-да, живая. Боже. Я… скажи, я все правильно сделала?
— Ты умница, Эмилия. Я тебя недооценивал, Литвинова!..
Я слабо улыбаюсь этой резковатой похвале.
На улице дождь, серо, мрачно.
Страшно до того, что дыхание вновь сбивается.
Когда мы заходили в отделение банка, было солнечно, жарко и безопасно.
Это новый жизненный урок.
Мир меняется. В секунду меняется, как и погода.
А защищают нас такие суровые мужчины в погонах, как мой отец и Ренат. Может быть… они не самые лучшие люди, не идеальные родители, не всегда вежливы, но работу свою знают. И да, она оставляет неизгладимый след, потому что и Аскеров, и папа по-хорошему жестокие. Жестокость вообще бывает разной.
Во благо тоже случается: чтобы защищать свое, надо иметь острые зубы. Здоровая агрессия, не более.
— Я сейчас вернусь. Полчаса. Опросить всех заложников и сотрудников, к Минниханову приставить наших, в идеале, чтобы МВД самоустранилось, — раздает короткие указания.
Спрятав лицо на широкой груди, даже не пытаюсь разглядеть, кто нас окружает и с кем именно он разговаривает. Капли дождя раздражают кожу. Чувствую, как сарафан начинает липнуть к спине. Белая рубашка Рената тоже мокрая насквозь. Я цепляюсь за ее ткань, тереблю жесткий воротник, поигрываю верхней пуговицей.
Просто чтобы отвлечься и почувствовать, что все закончилось.
Все закончилось.
Прикрываю глаза и едва сдерживаю слезы, оставляя их навсегда внутри.
Я не жертва. Я — не жертва.
Если же я хочу ей стать, то только как сегодня — по собственному желанию. Никто не сможет сделать меня слабой.
— Аккуратно, — тихо предупреждает Ренат.
Прижимаю голову к груди. Оказавшись на ледяном кожаном кресле, ежусь от холода. Хочу обратно, прижаться к горячему телу, чувствовать защиту, быть его частью.
Дурость!
Молча наблюдаю, как Аскеров идет к навесу, под которым находится много людей. Почти все они одеты в форму.
— Возьми, — возвращается с пиджаком.
— Спасибо.
Сузив глаза, Ренат осматривает мое лицо и шею. Я только сейчас замечаю, что его рубашка испачкана моей кровью.
— Я тебя пристегну, — сообщает, вытягивая ремень безопасности.
Когда нависает надо мной, я двумя руками обнимаю крепкую шею и слышу, как щелкает замок. В нос проникает невероятно мужественный аромат туалетной воды.
Или так пахнет его кожа?..
Я не знаю.
— Ну чего ты, напарница? — грубовато спрашивает Аскеров, положив ладонь мне на затылок. Гладит с нажимом. Не так, как вчера ночью. Эмоциональнее. — Все-таки реветь собралась?
Мотаю головой и отстраняюсь. Наши взгляды сталкиваются. Я тону в омутах его глаз, обрамленных тоненькими симпатичными морщинками на веках, потому что Ренат улыбается.
— Отвезу тебя в больницу, — он вдруг становится серьезным.
— Я хочу домой. У меня ничего не болит. Это просто царапина, — касаюсь шеи и рассматриваю окровавленные подушечки пальцев. — Надо помазать. Заживет.
Аскеров неопределенно кивает и плавно закрывает дверь.
Нас быстро выпускают из оцепления, пробок на дорогах почти нет, поэтому в моем дворе оказываемся слишком быстро. Из машины выхожу сама, плотнее запахиваю огромный пиджак и направляюсь к подъезду.
Ключ от дома, слава богу, лежит в кармане сарафана. То, что Ренат идет за мной, замечаю не сразу.
Оказавшись в квартире, дрожу от радости и вздрагиваю, когда он привлекает меня к себе.
Пиджак валится на пол.
Мое продрогшее от дождя тело льнет к Ренату. Руки обнимают упругий торс. Замираю, стараясь поймать все-все-все ощущения. От откровенной слабости, касающейся моих коленей, до легкого возбуждения, распирающего тесную грудь.
— Думал, ты в состоянии шока, поэтому не плачешь. Как правило, объятия расслабляют, позволяют выплакаться.
— Я не привыкла к объятиям, поэтому и плакать не люблю.
— Уже понял.
Понял, но не отпускает…
Зажмуриваюсь.
Конечно, я чувствую, что Аскеров не проявляет ко мне никакого лишнего внимания: одна его рука укрывает мои плечи, вторая — мерно поглаживает по спине. Отеческие объятия, не более того, но я привыкаю, хочу продлить этот момент, малодушничаю.
Глупость с моей стороны?
Наверняка да, но пусть я буду глупой.
— Зачем ты встала? Он бы тебя не выбрал…
Я только пожимаю плечами. Слова застывают внутри вместе со всхлипом, который я стоически глотаю. Объятия действительно расслабляют.
— Зачем, Эмилия? — Ренат давит на плечи и поднимает мое лицо, подцепив пальцами подбородок.
Смотрит сверху так, что степень возбуждения только нарастает, а кровь в венах будто начинает бежать быстрее. Горячая-горячая кровь.
— Там была моя подруга. Ее зовут Искра.
— Крашеная?
Киваю.
— Она боялась, а я… нет.
Облизываю пересохшие, обветренные губы. В центре нижней неприятно щиплет. Вспоминаю, как кусала ее там, на полу в отделении банка. Нервничала. Не по себе становится.
— А ты, стало быть, ничего не боишься? — хмуро спрашивает Ренат без капли иронии.
— Ничего!
— Нет людей, которые ничего не боятся…
— Даже ты?..
Опустив глаза, жду, что он снова поставит меня на место. Нагрубит, пригрозит, заставит говорить «вы». Аскеров на удивление продолжает, пропуская мою вольность:
— Даже я.
— И чего же? Чего ты боишься?..
— Темноты.
Я улыбаюсь, а серьезное лицо остается неподвижным, только серые глаза чуть темнеют и опасно искрятся. Так, будто пепел вот-вот догорит.
Подумать, что подполковник Ренат Аскеров чего-то боится просто невозможно. Он для меня на голову выше всех мужчин, которых я знаю. Пожалуй, только… кроме отца.
Кто же из них круче?.. В этой странной, необычной иерархии я еще не разобралась.
— Пойдем, — отстраняется, убирая мои руки со своей спины. — Где у тебя аптечка?
— На кухне, но мне надо принять душ. Чувствую себя грязной.
— Хорошо, — смотрит на часы и хмурится. — Успеешь за пять минут?..
— Да, конечно.
Пулей несусь в ванную комнату.
Скидываю сарафан, нижнее белье, натягиваю шапочку, чтобы не замочить волосы, и настраиваю поток теплой воды. Греюсь под ним недолго. У Аскерова много задач: его ждут подчиненные, начальство. Ему надо спасать мир от всяких ублюдков.
Раненую шею стараюсь не трогать, осторожно протираю спонжем вокруг пореза, когда заканчиваю мыться. Из выделенных мне пяти минут удается справиться за три, просто чтобы оставшиеся две провести с Ренатом наедине.
И снова безнадежная глупость — игнорирую махровый халат и появляюсь на кухне замотанной в крохотное полотенце. Плечи, верхняя половина вздымающейся от частого дыхания груди, ноги — все максимально открыто.
Ренат же слишком одет. Строгие брюки, белая, испачканная рубашка, сосредоточенный на моем полотенце взгляд.
— У меня ни вещей, ни телефона, ни денег. Все в рюкзаке, там осталось.
— Садись, — чуть охрипшим голосом Аскеров указывает на столешницу.
Упираюсь ладонями и подтягиваюсь, чтобы забраться.
— Подними голову, — Ренат щедро поливает хлоргексидином сложенный в квадрат бинт и подходит ближе.
Бедро упирается в мое колено.
Задрав подбородок, придерживаю полотенце. Пальцы дрожат, это наверняка заметно.
— Ты убил его?.. — спрашиваю, чтобы хоть как-то переключиться.
— Ранил в плечо, — отвечает, обдавая горячим воздухом мою шею.
— Ты… когда-нибудь убивал?
Аскеров молчит. Готовит новый бинт, смачивает его.
— Я думаю, что ты убивал. И мой отец тоже.
— Не думай об этом.
— Я не говорю, что это плохо. Они очень опасны. Те, кого вы убиваете.
— Это называется «ликвидация».
— Вот как?..
Опускаю голову и с интересом наблюдаю, как он выкидывает испачканные бинты в мусорное ведро и собирает аптечку.
— Ты… придешь ко мне на день рождения?.. — снова нарушаю тишину.
Ренат коротко смотрит на мою грудь и отрицательно качает головой.
— Я хочу, чтобы ты пришел. Можешь… без подарка.
Он усмехается и снова подходит ближе. Положив тяжелые ладони мне на плечи, молча изучает порез, который совершенно меня не беспокоит.
Беспокоит другое.
Подаюсь вперед и, обхватив мужественное лицо, прислоняюсь ртом к жестким, сухим губам. Ласкаю их и отчетливо, громко вздыхаю.
Я жду инициативы от Рената, но ее нет. Никакого желания меня поцеловать, даже слабого.
Аскеров как изваяние. Холодная древнегреческая статуя.
А я точно не в себе. От будоражащего сердце удовольствия прикрываю глаза.
Мой единственный опыт — поцелуй со знакомым парнем в какой-то тупой студенческой игре в учебном кампусе. Тогда было больше неприятно: от чужих прикосновений, запаха и слюней.
А сейчас?..
— Вижу, тебе гораздо лучше. — Ренат отступает, убирая руки в карманы брюк.
Направляется к двери, а я вдруг решаюсь.
— Если бы я согласилась?.. — ловлю съезжающее с груди полотенце.
Проступающие мышцы на спине напрягаются. Это заметно даже через рубашку.
— Вчера. Согласилась сделать тебе… приятное. Что тогда?..
Обернувшись, он медленно вздыхает и, глядя в пол, качает головой, будто бы разочарованно.
— Не о том думаешь, девочка… Вообще не о том.
— Объясни…
— Лучше подумай, как бы ты себя чувствовала, если бы я сделал себе приятное. Без просьб. С помощью твоего рта.
— Ты бы так не поступил, Ренат, — тихо возражаю.
— Ты меня не знаешь, Эмилия.
Снова отворачивается, чтобы покинуть квартиру.
— Но… Я хочу тебя узнать, — бесстрашно хватаюсь за последний шанс.
Соскользнув со столешницы, иду в коридор.
— Закрой за мной дверь, Эмилия, — Аскеров холодно приказывает, доставая из пиджака зажим для денег. Оставляет на комоде пятитысячную купюру. — Твой рюкзак привезут завтра. Отцу я позвоню.
День моего девятнадцатилетия начинается с подарка, который шокирует и одновременно вызывает восторг. Отец вручает мне ключи от новенького автомобиля.
Это «Тойота». И это седан.
Возможно, не совсем то, что я бы хотела, но совершенно точно эта машина отвечает всем требованиям безопасности. Другую папа бы мне не купил.
— В автошколу тебя записал. Прогонят по ускоренной программе. Только старайся, — недовольно сообщает он, глядя в сторону.
— Уи-и-и! Спасибо, — улыбаюсь, подаваясь вперед.
Хватаю его за широкие плечи и прижимаюсь к груди. Всего на секунду. Почувствовав общую неловкость, отстраняюсь, а он два раза похлопывает меня по спине. Раз. Два.
— Ну-ну, давай.
— И за то, что друзей разрешил сюда пригласить, спасибо.
Где-то к пяти часам все собираются в беседке перед домом. Всего человек пятнадцать. Мои одноклассники, включая Сему, Петра, Баху, Кензо и Искру, которую я пригласила в самый последний момент.
— С днем рождения, — поздравляет она, приглаживая фиолетовые волосы и поправляя просторное платье.
Быстро обнимает меня и только потом рассматривает мой наряд шоколадного цвета: короткий топ и кричащую мини-юбку.
— Выглядишь, конечно, секси. Ноги от ушей, — Искорка вздыхает, будто бы это совсем не комплимент. — Как у осьминога…
— Скажешь тоже, — шутливо закатываю глаза.
— И живот плоский. Ты вообще ничего не ешь, да?
— У меня… хороший метаболизм.
— Все вы так говорите, а потом оказывается, что едите только по средам.
— Эмилия-я-я, с днюхой, — тянет Сема, по-хозяйски приобнимая меня за талию. — А музыку можно врубить? Давид Андреевич нас не задержит?..
— Тебя, Черепанов? — смеюсь, отстраняясь. — Вряд ли. Можешь врубать свою музыку!..
Отвернувшись от гостей, рассматриваю отца, который задумчиво курит в кресле на террасе у дома. Мой личный праздник навсегда граничит с самым большим горем папы.
В этот день умерла моя мама.
Когда до террасы доносится громкий бит, отец смотрит на меня не очень довольно и тушит сигарету. Я лишь развожу руками и тянусь к бокалу с легким игристым вином. Запиваю ком в горле.
Мы веселимся.
Ребята поздравляют, отпускают не очень уместные шуточки, много говорят о сексе, о котором, думаю, половина еще не знает. По крайней мере, не так, как они об этом мечтают.
Я чувствую себя немного нелепо.
Мой наряд, профессиональный макияж и высокий гладкий хвост — все это для одного конкретного человека, который, кажется, не приедет.
С тех пор как Ренат покинул нашу квартиру в тот самый вечер, мы больше не встречались.
Вещи мне вернул их с отцом коллега, и он же рассказал, что за геройство при освобождении заложников Аскеров получил выговор. Руководство Управления планировало штурм, но в последний момент Ренат решил начать переговоры.
Это могло стоить человеческих жизней.
И было со всех сторон глупо… Даже странно, потому что подполковник точно неглуп.
— Потанцуем, Эмми? — Сема снова приобнимает сзади.
— Черепанов, убери свои черенки, — скидываю наглые руки с живота. — Ты одурел сегодня? Где твоя девушка?
— А мы расстались.
— Вот как?
— Ага.
— Из-за чего?
— А я люблю другую, — снова меня обнимает.
— Идиот, — смеюсь заливисто. — Ты когда успел так напиться?
— Да не пьяный я! — психует.
С улицы слышится звук подъезжающего автомобиля, и я, неуклюже передвигаясь на каблуках по газону, иду к калитке. Тороплюсь.
— Ого, — чувствую, как кровь приливает к лицу, а в груди что-то рвется. — Сам Ренат Булатович пожаловал.
Прислонившись плечом к металлическому столбу, наблюдаю, как Аскеров выходит из машины и снимает серый пиджак. Небрежно отбрасывает его на заднее сиденье и идет прямо на меня.
— Привет. С днем рождения, — спокойно произносит, не проявляя никакого интереса ни к моему наряду, ни к оголенному животу, ни к ногам.
Я изображаю наигранную веселость и щурюсь от вечернего летнего солнца, бьющего по глазам.
— А где подарок? — спрашиваю обиженно.
Он убирает руки в карманы брюк и смотрит куда-то за мое плечо, а я считаю пуговицы на его черной рубашке. Их восемь.
— Ты сказала, что я могу прийти без подарка, — спокойно напоминает Ренат, переведя вкрадчивый взгляд на меня и сощурившись.
— Так все говорят, когда приглашают. Это дежурная фраза. Не более…
— А-а-а… Ренат, — перебивает меня отец и небрежно отодвигает. — Привет, друг. Спасибо, что приехал.
— Привет, Давид.
Мужчины обмениваются крепким рукопожатием.
Я не знаю, как себя вести и где спрятаться, потому что разочарование вот-вот меня убьет. Насмерть. Развернувшись на каблуках, бегу к дому. Там скидываю туфли и зажигаю свет в ванной комнате.
Долго привожу себя в чувство холодной водой, а затем, окончательно успокоившись, обхожу дом с обратной стороны и, едва услышав мужские голоса на террасе, останавливаюсь.
— Прости, что пригласил в такой день, друг. У нас тут утренник, но я ведь вернулся только на сутки. Дочь поздравить. И… Марину мою помянуть. Выпьешь со мной?..
— Я сегодня пас. Жду важного звонка. Поздравляю, Давид, — довольно сухо произносит Аскеров. — Долгих лет жизни Эмилии.
Я безвольно прижимаюсь к прохладной стене и борюсь с хлынувшими в кровь чувствами.
Он так холодно произнес мое имя.
Так… отстраненно.
Ренат действительно не собирался приезжать на праздник и искать со мной встречи. Во рту горчит, но я продолжаю изводить себя и подслушивать. Судя по тому, как посуда гремит о стеклянный стол, отец выпивает.
Следом слышится его голос:
— Да… Девятнадцать лет. Вся жизнь впереди… Марине было столько же, когда она…
— Эмилия на нее похожа? — спрашивает Аскеров настолько безжизненным тоном, что сомнений нет — это просто вежливость. Не более.
— Одно лицо. Такая же красавица. Только характеры разные. Они как день и ночь. Марина была женственной, мягкой, каждого шороха боялась. Эмилька же бесстрашная. Да и пацанка она, полный дом парней. Сам видишь.
— Ну это как раз вполне очевидно, — тихо замечает Ренат. — Женщине нужна женщина. Или влюбленный в нее мужчина. А Эмилия еще молода. И вообще, может, зря ты больше не женился?
— Может, и зря… Вот только кроме Марины видеть в своем доме никого не хотел. Тошно было. Все какие-то недоделанные: руки не те, губы, сиськи… Да что я тебе рассказываю. Ты ведь и сам понимаешь…
— Нет. Ты меня с собой не сравнивай, — усмехается Аскеров.
— У тебя ведь…
— Не знаю, о чем ты, — чуть резче отвечает. — Лучше расскажи, что там у тебя в Сибири? Долго еще?
— Ты ведь знаешь наши порядки, Ренат. Сейчас сказали до осени, но разработчики жалуются: Минобороны не могут обеспечить их всем необходимым. По химсоставу нового оружия мы уже приблизились к корейцам, но аппарату управления и этого мало. Они хотят поиметь весь мир, поэтому, думаю, все затянется минимум до весны.
— Понял. И как там?.. Жить можно?
— Служба есть служба. Работа ведется в старых советских бункерах, построенных еще в тридцатых годах. Связи с миром там нет. В пересменку попроще. Городок небольшой, есть чем заняться. Да и сибирячки красивые, заразы.
Я закатываю глаза, не собираясь это слушать. Ничего омерзительнее, чем занимающийся сексом с сибирячками отец, и придумать нельзя.
Напялив туфли, ровной походкой проплываю мимо террасы.
— За гостями своими следи! — грубовато кричит отец.
Останавливаюсь.
— Чтобы никаких инцидентов.
— Ла-адно, — тяну, кружась на месте и замечая на себе тяжелый взгляд серых глаз.
Аскеров прищуривается и поигрывает челюстью. На расстоянии делает так, что мое тело будто кипятком обдает. В груди тесно, и проблема не в узком топе…
Я никогда не общалась со взрослыми мужчинами, но чисто инстинктивно быстро принимаю решение.
Зайдя в беседку, хватаю свой бокал и жадно пью шампанское, а потом упрямо тяну за руку Семена.
— Эмми, ты че творишь?.. — ржет он, поднимаясь с мягкого дивана.
— Черепанов. Заткнись и потанцуй со мной…
«Знание — сила». Эта выдержка из «Левиафана» Гоббса, опубликованного еще в середине семнадцатого века, прекрасно объясняет, почему работа нашего Управления имеет особый, сакральный смысл и приоритетный статус.
По своей сути, разведка — всего лишь средство получения информации. Если быть точнее, информации секретной, той, которую сильные мира сего скрывают от посторонних ушей и глаз.
И коли уж, с одной стороны, хорошему чекисту требуется великолепная память, то с другой — ему просто необходимо обладать навыком стирания той самой информации. Даже из головы. Ведь от этого в прямом смысле зависят человеческие жизни. И коллег, и всех сопричастных.
Увы, знание — порой такая сила, которая убивает.
Давиду Литвинову после ряда нештатных ситуаций я искренне доверяю, но уверен, так же как и он, стараюсь фильтровать свою речь, чтобы не навредить ненужной информацией.
— Сигару? — предлагает он.
— Нет, спасибо, — качаю головой, наконец-то расслабляясь в кресле.
Свежий подмосковный воздух разжижает кровь, делает ее горячее.
Виски снова с самого утра страшно выкручивает, а мир опять был безнадежно серым и это… пиздец.
Пиздец, никогда меня не покидающий.
— Не закурил?
— И даже не планирую, — усмехаюсь.
— Здоровье бережешь?
— Нет. Не вижу никакого смысла его беречь…
— Это почему вдруг? — Давид тянется за пепельницей.
С интересом на меня посматривает.
Сибирь будто бы оживила его до блеска в глазах. А может, всему виной алкоголь?..
— Почему офицер советской разведки не собирается следить за своим здоровьем? — иронизирует.
— Здесь все просто. Моя жизнь — служба, а служба — моя жизнь. Если эти нитки оборвутся, то вместе. Неразрывная конструкция. Думаю, вряд ли я умру от рака легких, скорее всего, это будет вражеская пуля или минное поле. В худшем случае — плен. Но ты наши инструкции знаешь…
— Не в первый раз от тебя это слышу. Мне жаль, Ренат, — становится задумчивым.
— Не выношу запаха табака, но тебя уважаю, Давид. Поэтому терплю, но ворчу, как старая, сварливая жена! — отшучиваюсь и тяну другу руку.
Литвинов отвечает на рукопожатие и, откинувшись на спинку кресла, молча курит.
Я, почесывая подбородок, пялюсь прямо перед собой. Постройки на участке расположены так, что с высокой террасы открывается отличный вид на беседку, где резвится молодежь.
Как на ладони.
Полуголая Литвинова в безвкусном легкомысленном костюмчике танцует с четвертым кавалером. Судя по тому, как тесно к нему прижимается, девчонка уже нетрезва.
— Весело у них.
— Пусть отдыхают. Я всех проверил. Все чистые.
— И поляков пробил?
— А ты в курсе про поляков? — искренне удивляется.
Я отстраненно киваю.
— Был повод познакомиться.
— Это обычные студенты. Я проверил.
— Вот и отлично.
Откашливаюсь, потому что если родного отца все устраивает, то это совершенно не мое дело.
— А что с «Магнолией»?.. — вдруг вспоминает. — Ты собрал команду?
— Можно сказать и так.
— Кого ангажировал Василий Георгиевич?
— Следственный комитет выделил две боевые единицы, — без особого энтузиазма сообщаю. — Правда, один патрон холостой и бесполезный. Майор Майя Синицына…
Взгляд Давида становится цепким. Приблизившись, частит:
— Будь осторожен, Ренат. Старый хрыч не очень чистоплотен, и его сотрудники могут представлять его личные интересы. Особенно баба…
— Странно. А он тебе привет передавал, — усмехаюсь.
— Пошел он на хуй, — ни с того ни с сего злится Литвинов, снова закуривая. — Мне его привет, что в Сибири кабриолет.
— Ай-ай-ай. Значит, не любишь генерал-майора?..
— Я в своей жизни, Ренат, люблю только Родину и дочь. Вторую люблю осторожно, вполголоса, чтобы не испортить. Молодежь сейчас такая пошла, один бред на уме. Наркота, бабки и полное отсутствие каких-либо общепризнанных ориентиров. Для них Родина — это хоккейный клуб в молодежке.
— Не слышал о таком.
Я снова прицельно смотрю на отдыхающих.
Литвинова куда-то исчезла. В беседке осталась только та девица с фиолетовой башкой. Стало быть, на самом деле за подругу вступилась в банке.
В своей жизни я привык полагаться на собственное представление о людях, но вот о дочери друга составить какое-то определенное мнение сложно.
Она безусловно красива и сексуальна. Я отчасти даже понимаю Давида с его нереальной любовью к Марине. Если они с дочерью похожи, то после женщины с такой яркой внешностью сложно найти кого-то хотя бы отдаленно ее напоминающего.
Вот только как в одном человеке уживаются грязная порочность и чистая душа, чтобы писать такие стихи?
Разнузданность и… внутренняя сила, чтобы встать на смерть, защищая подругу?
Либо я чего-то не понимаю, либо яблоко, глянцевое зеленое яблоко… просто червивое?
Так ведь тоже бывает.
Телефон в кармане брюк вибрирует.
— Я сейчас подойду, — киваю Давиду и направляюсь в дом.
По пути отвечаю на сообщение Лунева.
В туалет захожу без стука. Первая реакция — замираю с мобилой в руках, потому что прямо передо мной зрелище что надо.
— Извини, — оборачивается Эмилия.
Вида своего вообще не стесняется. В целом как и в прошлый раз, когда я застал ее и поляков в квартире.
— Шампанское на себя пролила…
Наши взгляды сталкиваются в отражении зеркала. Всего на секунду, потому что сейчас меня привлекают не бирюзовые глаза, а упругий зад в тонких белых трусах, которые я называю так чисто номинально. По факту от трусов там только резинка.
Тонкая, словно прут, поясница, гибкий позвоночник, изящно выпирающие лопатки, высокая шея. И эта загорелая, увлажненная, упругая кожа, которой, как ни крути, даже в двадцать пять я уже ни у одной самой ухоженной бабы не видел.
— Оденься, — говорю ей тихо, прикрывая за собой дверь.
— А может, я не хочу? — Эмилия разворачивается, и вид спереди тоже не разочаровывает.
Вид, откровенно говоря, восхищает.
На наглом лице полное непослушание и детский восторг от того, что она творит.
Дура дурой!..
Организм напоминает, что ничто мужское мне не чуждо. Тест на импотенцию пройден за тринадцать секунд, в штанах становится некомфортно, одновременно хочется отлить и трахаться.
Сходил в туалет, твою мать.
Спрятав телефон в карман брюк, снимаю махровый халат с крючка и приближаюсь к девчонке. Закутываю от греха подальше.
Я сам сейчас грех.
— Сходи, переоденься, — говорю, заглядывая в темнеющие глаза. Вроде трезвая. — Так не выходи.
— Я вам совсем-совсем не нравлюсь? — она доверчиво на меня смотрит и впивается пальцами в ладони.
— Ты… милая.
— Милая? — возмущенно морщится.
— Красавица, — сдавленно смеюсь, затягивая потуже пояс халата. — Но тебе лучше продолжить изучать этот мир со сверстниками, Эмилия. И еще раз с днем рождения.
— А… ок, — она сумасбродно кивает и пытается меня оттолкнуть. — Я все поняла. Будем изучать.
Психует.
Отхожу в сторону и жду, когда она хлопнет дверью.
— Истеричка маленькая, — ворчу под нос.
После того как возвращаюсь на террасу, решаю, что пора уезжать.
К черту.
Да и темнеет…
— Лунев позвонил. Они сегодня в полях, я тоже поеду.
— А… ну давай, Ренат Булатович. Спасибо, что заглянул. Приятно было…
— Взаимно, — забираю со столика ключи. — Осторожнее с сибирячками, Давид. Они суровее, чем кажутся…
Смеется.
Прощаемся.
Я направляюсь к калитке, игнорируя музыку, доносящуюся из беседки, а оказавшись за территорией, слышу несколько мужских голосов. Неподалеку от машины.
Придерживая полы халата, взмываю по лестнице. В свою комнату, где хоть ненадолго смогу побыть одна. Сердце бьется как ненормальное.
Просто не могу поверить, что позволила себе такое поведение. Но тут же нахожу оправдание.
Все просто.
Чисто инстинктивно мне хочется, чтобы Ренат увидел во мне женщину, а не маленькую неопытную девочку. Ведь такая — забитая, раненая мышка с большими глазами — ему точно не зашла. Он даже на мой поцелуй не ответил.
Снимаю с вешалки еще одно приготовленное для сегодняшнего вечера платье — шелковое, кремового цвета, тоже максимально короткое, на тонких бретельках и с открытой примерно до середины спиной.
Меняю босоножки на высокие лодочки и решаю сменить прическу. Убираю шпильки и распускаю хвост. Все неровные пряди вытягиваю утюжком, губы подкрашиваю карандашом оттенка пыльной розы.
Несусь вниз и замираю перед выходом.
Когда вижу, что заветное кресло на веранде опустело, страшно раздражаюсь.
— Аскеров уже уехал, пап?..
— А тебе какое дело? — прищуривается.
Сегодня день моего девятнадцатилетия, а я, вместо того чтобы пить игристое с друзьями, нервничаю и весь вечер выискиваю взглядом всегда серьезного друга отца. Они, вообще, похожи. Оба умные, волевые, сдержанные. Будто на Лубянке их только этому и учат: отключать сердце и не чувствовать ничего.
— Не вздумай опозорить меня, Эмилия. Удавлю. Своими руками удавлю. Я таких дурочек, как ты, у Рената столько видел, пальцев пересчитать не хватит. Сначала слюни пускают, потом слезы льют. Результат всегда один.
Моя жизнь камнем летит ко дну, но тут же, отталкиваясь от него, расцветает новыми сочными красками. Все еще задыхаясь от неосознанной ревности, читаю уведомление.
Каждое слово от Рената разжигает огонь в груди все сильнее.
Сбегаю по лестнице и направляюсь к беседке.
В сердце горят и обжигают сразу все составляющие: злость за «дурочек, которых пальцев пересчитать не хватит», какое-то странное предвкушение, покалывающее низ живота, стыд и страх перед отцом.
Боже…
Теперь разочарование душит. До слез меня душит, не давая вдохнуть. Грудь будто перетягивают ровно посередине, а страх со стыдом рассеиваются.
Это ведь моя жизнь.
Мое тело.
Моя девственность.
Я вправе подарить ее тому, кого считаю достойным.
Я, если честно, вообще мечтаю от нее избавиться. Меня страшит первый секс, а я бояться не привыкла.
Вдруг он уже уехал?
Вдруг уехал… к другой?
И?..
Как теперь избавиться от десятка не совсем трезвых парней?
— Ребят, — привлекаю к себе внимание, вырубая подпрыгивающую на столе колонку, — предлагаю всем поехать в клуб!..
— Я — за, — поднимает руку Баха.
Петр задумчиво осматривает мой новый наряд и пожимает плечами. Я пробегаюсь взглядом по лицам оставшихся гостей.
— А где Сема? — спрашиваю у Искры, убирающей со стола. — Не трогай здесь ничего, я завтра приберусь.
— А Семе твоему такси парни вызвали, что-то там на улице произошло. Подрались они.
— Драка? — округляю глаза. — И с кем же?
— Не знаю. Но кровищи было…
Смотрю на часы. Осталось десять минут.
Я сразу забываю об однокласснике. Все потом. В конце концов, Черепанов перепил, может, сказал кому-то лишнего. С ним такое бывает.
— Собираемся быстрее, — командую и направляюсь к отцу.
Слезно заверяю его и отчитываюсь: буду осторожна и переночую в городской квартире, а уже утром вернусь, чтобы навести порядок и попрощаться перед его отъездом. Папа вполне охотно соглашается и продолжает курить, глядя в одну точку.
Покидаю террасу, оглянувшись и отметив, каким одиноким он выглядит… Грустно становится.
Перекинув ремень сумки через плечо, тяну Искру за руку. Парни уже собрались возле калитки в ожидании такси, курят и о чем-то разговаривают. Все какие-то притихшие.
— Так где встречаемся, Эм? — спрашивает один из них.
— Встречаемся возле «Прадо», — кричу не оборачиваясь.
По узкой тропинке выходим на проселочную дорогу. Параллельно к ней, в метрах двадцати пролегает большая и асфальтированная.
— Куда ты меня тащишь? — Искорка смеется. — Ты что, не собираешься в клуб?
— Нет. Я… в общем, меня пригласили на ужин.
— Кто пригласил?.. Ты можешь мне нормально рассказать?
Я поворачиваюсь и приподнимаю брови. Ни слова выдавить из себя не могу, но ответ, по всей видимости, написан у меня на лице.
— О боже!.. Это тот мужик? Который спас нас? Друг твоего отца? — она закидывает вопросами, как из пулемета.
— Ренат. Да, это он.
— Так и знала, что он твой масик.
— Заткнись, пожалуйста, — испуганно шепчу и отправляюсь в путь.
— Эй, извини, — Искорка догоняет. — Просто довезите меня до ближайшего метро.
Замечаю темный автомобиль с выключенными фарами и спешу к нему. Под платье забирается легкий ветерок, плечи тут же покрываются мурашками, которые только усиливаются, когда я открываю дверь и опускаюсь на прохладную кожу сиденья.
Ренат молча наблюдает, как Искра забирается назад.
— Пожалуйста. Давай подвезем мою подругу до ближайшего метро, — прошу, дотронувшись до его локтя.
— Без проблем, — отвечает Аскеров, задержав на моем лице спокойный взгляд.
Я откидываю волосы за плечи и снимаю сумочку.
Что я творю?
Что он творит?
— Какая ветка тебе нужна? — Ренат тихо спрашивает у Искорки.
— Красная, пожалуйста.
Мы трогаемся с места, а я все не могу привести в порядок свои нервы. Тело деревенеет, ноги становятся тяжелыми, руки дрожат.
В машине полная тишина, которая обрывается, только когда мы остаемся вдвоем.
— Спасибо, что согласился ее подвезти. — Пытаюсь найти в толпе, спешащей к входу в метро, фиолетовую макушку.
— Пожалуйста.
Я поворачиваюсь и, пока мы движемся по вечерним улицам, рассматриваю мужской профиль и то, как причудливо играют с ним яркие блики от софитов и рекламных щитов, широкие плечи, сильные руки и ровные ладони на руле…
Становится дурно.
— Что с твоей рукой? — спрашиваю ахнув. — Это… кровь?
Естественно, на мой вопрос он не отвечает, поэтому я задаю новый:
— Это как-то связано с моим Семой?
— С твоим? — ошпаривает меня недоумением.
— С моим… одноклассником, — тут же исправляюсь.
Отвлекаюсь, потому что мы заезжаем видовую площадку — парковку одного из самых дорогих ресторанов Москвы. Я в нем никогда не была, но слышала от парней, что здесь достойная кухня. И конский ценник.
— Пойдем, Эмилия, — зовет Ренат, открывая дверь.
Я выхожу на улицу и иду за ним, ускоряя шаг.
Просто не верится, что все по-настоящему. Обхватываю замерзшие плечи и незаметно их щипаю. Ни привычной невесомости, которая случается на грани сна и реальности, ни тяжести одеяла — ничего не чувствую, значит… действительно передо мной спина Аскерова, и он решительно направляется к высокой, украшенной цветами входной группе.
— Добрый день, Ренат Булатович. Александр сказал, что вы хотели бы уединиться? — с вежливой улыбкой обращается администратор.
Я пытаюсь уловить сарказм или уничижающие мое достоинство взгляды, но ничего этого нет. Мне тоже улыбаются вполне искренне и открыто. Это успокаивает.
Нас проводят в отдельную, скрытую от чужих глаз тяжелыми шторами зону. Кладу сумку на небольшой дополнительный столик и устраиваюсь в уютном кресле.
— Через какое время подойти? — интересуются у Рената.
Он садится напротив и вопросительно смотрит на меня.
— Я бы выпила шампанского, — говорю чужим голосом. — Замерзла…
Взгляд серых глаз легонько касается выреза на моем шелковом платье.
— Моя спутница выпьет не больше бокала, Мария. Что-то дорогое и торжественное, для особого случая, — он кивает официантке. — Мне — кофе.
— Конечно. Все сделаем.
Я таю от этого «моя спутница».
— Эмилия, ты голодна? — звуки доносятся будто сквозь толщу воды.
Пытаюсь соображать, вспоминая разговоры об этом заведении.
— Я… слышала у вас есть хенд-роллы? — обращаюсь к Марии.
— Да, это наше фирменное блюдо.
— А можно… попросить вашего шеф-повара не собирать их, а предоставить все ингредиенты. Я хочу составить по своему вкусу…
— Конечно, — улыбается. Снова искренне, не дежурно.
Прекрасное обслуживание. И обстановка выше всяких похвал. Такая одухотворенная готика в интерьере. Темные цвета, зеленые скатерти, дорогой фарфор. Аскерову идет.
— Не люблю рис в роллах, — открыто улыбаюсь ему. — Он всегда сухой, пресный, невкусный…
— Только не говори об этом японцам, — снисходительно отвечает Ренат и отпускает официантку.
— Просто не понимаю, зачем использовать рис в суши и роллах, если можно сделать по-настоящему вкусно, выбрав побольше начинки?.. Ведь именно в ней самый сок!
— Это в силу возраста, Эмилия. Со временем узнаешь, что так во всем…
— Опять ты про возраст, — нервничаю. — Мне девятнадцать, а тебе сколько?
Я прекрасно знаю ответ, но мне хочется флиртовать, а не быть горе-сталкершей, которая все знает про коллегу собственного отца. Ренат откидывается на спинку кресла, и в его глазах загорается сдержанный интерес.
— Мне тридцать три.
— Всего-то… четырнадцать лет…
— Пятнадцать, — мягко поправляет.
— Когда мне будет шестьдесят, тебе стукнет семьдесят четыре, Ренат. Согласись, что разница будет незаметна?
— Весьма оптимистичный расклад, — уголки его губ чуть приподнимаются.
— А я хочу быть оптимисткой. — Вдруг чувствую легкость и вкус к жизни внутри. — Есть роллы без риса и не вспоминать о японцах. Встречаться, заниматься сексом с кем хочу… — чуть затихаю.
Поверить не могу, что все это несу вслух.
— У тебя отлично получается быть оптимисткой, Эмилия, — голос Рената становится резковатым. — Я бы добавил пессимизма, но сегодня твой вечер.
— Да, — улыбаюсь, задирая подбородок. — Сегодня мой вечер, поэтому давай не будем его портить. Спасибо, что привез меня сюда.
— В качестве подарка, — усмехается.
С интересом раскручиваю специальную деревянную подставку, только что вынесенную Марией, и рассматриваю аккуратно нарезанные ингредиенты.
— Хочешь попробовать? — спрашиваю, сжимая в руке небольшой лист нори. — Я сделаю тебе на свой вкус. Тебе понравится.
Он неопределенно приподнимает брови и отпивает дымящийся кофе.
Я тянусь к запотевшему ото льда бокалу и делаю пару глотков вкусного шампанского.
— Все, я делаю. Для тебя. — Тут же включаюсь, рассматривая аккуратно выставленные на подставку пиалы. — Рис, если тебе такое нравится, — выкладываю на сложенный в ладони лист, — сыр, огурец, перец. Такие, как ты, любят овощи.
— Такие, как я? — снова усмехается.
— Ага. Ты ведь занимаешься спортом, значит, правильно питаешься. Я добавлю крабовое мясо. У тебя нет аллергии?
— Вряд ли. — Ренат не сводит с меня взгляда.
— Обязательно васаби. Ты, как мне кажется, любишь поострее…
— Даже не буду спрашивать, откуда ты это взяла.
— И красная икра.
— Надеюсь, не из-за предполагаемых проблем с сердцем?
— Нет, — смеюсь. — Просто это будет вкусно с красной икрой. Пробуй.
Поднимаюсь и протягиваю руку. Ожидаю, что Ренат заберет у меня ролл, но он нависает над столом и тянется к моей ладони.
Задерживаю дыхание, когда он пробует и при этом смотрит на меня. Теплые губы касаются моих пальцев. Это рождает какое-то странное, беспокойное предчувствие.
Падаю на свое место, сжимая и разжимая ладонь.
— Я…
— Вкусно, но васаби и перец здесь лишние. Спасибо, — он вытирает рот салфеткой. — Теперь ешь сама.
— Я… кажется, не хочу, — говорю, вскакивая и хватая сумку. — Я сейчас.
Направляюсь в уборную, совершенно не заботясь, что подумает Ренат. Включаю воду и смачиваю пылающие щеки.
Странное ощущение… Запретное, но до подкашивающихся ног приятное.
Открыв дверь, сразу вижу Аскерова.
Он бегло осматривает мое лицо.
— Пойдем, — ведет на выход, мягко подталкивая.
Смешанно улыбаюсь официантам.
Ренат, взяв меня за руку, подводит к своему автомобилю. Я мучусь сомнениями.
Он отвезет меня домой?..
Или что? Что дальше?
— Сейчас, — бросает тихо и открывает заднюю дверь.
Я отворачиваюсь и любуюсь панорамой вечерней столицы. Как же я люблю этот город!.. Он современный, но с душой. Он слишком быстрый, но иногда, как этим летом, замедляется и будто бы пустеет. Он кажется красивым. Яркой картинкой, сошедшей из букваря. Но если разобраться, внутри у него столько боли…
Москва слезам не верит, и я им не верю. Слезы для слабых, а мы с моей Москвой сильные.
Плечи накрывает прохладная ткань и теплые руки, обнимающие сзади.
— Спасибо, — благодарю Рената за пиджак.
Разворачиваюсь и поднимаю лицо. Прячу смущение за легкой улыбкой.
Я не должна быть стеснительной и робкой. Так точно ничего не получится.
Смелею окончательно и жмусь к широкой груди, обнимая крепкую шею. Ренат склоняется и смотрит в упор, громко дыша. Последнее, что вижу, — его нависающее лицо, а дальше — водоворот. Ноги подкашиваются, но мужские руки вовремя меня подхватывают за талию, проникнув под пиджак, а я сгребаю пальцами воротник рубашки.
Ренат требовательно прислоняется к моим губам, раздвигает их напором жесткого языка. Я учащенно дышу, понимая, что реальность превзошла все мои мечты. Отвечаю на поцелуй. Возможно, чуть активнее, чем должна, но полностью отдаюсь чувствам. И судя по тому, как учащается сердцебиение Рената, делаю все правильно.
В носу стойкий запах туалетной воды и кофе, и еще один… который я ни за что не оцифрую. Если бы герой фильма «Парфюмер» выбрал своей жертвой Аскерова, то у него бы получился именно этот аромат: освежающий, солоноватый, загадочный и опасный.
Прикрываю глаза и ощущаю, что чувствует женщина, когда ее целует настоящий мужчина, если инициатива полностью принадлежит ему.
Все резко обрывается. Я, кажется, не сразу прихожу в чувство. Распахиваю глаза и встречаю на себе тяжелый взгляд.
— Поехали, — кивает Ренат, отстраняясь и открывая для меня дверь.
— Но… куда?
— А это играет роль?
Я вспыхиваю. Стыд и счастье смешиваются в один коктейль, который бьет в голову похлеще алкоголя.
— Абсолютно не играет, если с тобой, — уверенно отвечаю и тянусь за ремнем безопасности.
Пока мы находимся в машине, я стараюсь на него не смотреть. Ренат тоже не сводит взгляда с дороги.
Замираю и шумно дышу.
Кожу на ладони страшно печет, так хочется потрогать еще горящие от поцелуя губы, на которых он оставил след. Вместо этого нетерпеливо проезжаюсь по ним языком.
Мы едем по ночной Тверской, пролетаем светящийся фасад Большого театра и уходим на Лубянку. Когда вижу здание Управления, стыдливо прикрываю веки.
После Сретенки начинается череда бесконечных поворотов, узеньких улочек и остановок на загорающихся красным светофорах.
Ренат делает это специально. Закрадывается такое сомнение. Чтобы я не запомнила место, куда мы едем. Тут же еще она мысль: это… его дом. Я догадывалась, что Ренат живет где-то недалеко от работы. Это в его стиле — всегда быть наготове. Жить на службе.
После мучительного ожидания паркуемся в старом московском дворе, огороженном с двух сторон шлагбаумами.
Я разглядываю трехэтажный дом с широкими, высокими окнами.
— Идешь? — спрашивает Ренат.
— Да, — отвечаю сдавленно.
Продев руки в рукава пиджака, выбираюсь из машины и запахиваю его как следует.
Похолодало.
По телу расползается неконтролируемая дрожь, которая только усиливается, когда мы заходим в ухоженный подъезд и по высоким каменным ступеням поднимаемся на второй этаж.
Аскеров открывает металлическую дверь и проходит первым. Я — за ним.
Скидываю туфли и ступаю на холодный паркет.
— Я сейчас подойду, — говорит Ренат, отправляясь вглубь квартиры. — Гостиную найдешь?
— Постараюсь.
Привыкая к яркому свету, сворачиваю направо и открываю тяжелую дубовую дверь. По-моему, здесь. Нащупываю выключатель.
— Ого, — оглядываюсь с интересом.
Комната больше напоминает музей. Белые стены, на которых висят картины, ошеломляющие высотой потолки, на окнах только металлические жалюзи.
Оставив пиджак на большом кожаном диване, наклоняюсь над журнальным столиком.
— Это патефон? — спрашиваю, чувствуя приближение Рената.
— Граммофон.
— Это не одно и то же? — перебираю пластинки.
— Нет, — отвечает он сухо и садится на диван.
Я чувствую неловкость, поэтому нервно смеюсь:
— Двадцать первый век. Ты о колонке «Алиса» ничего не слышал?..
Он пожимает плечами и, положив локоть на подлокотник, подпирает подбородок кулаком.
И правда, динозавр…
Отвожу взгляд.
— Алиса включает музыку какую захочешь. И классическую тоже, — киваю на пластинки. — Там есть много функций… Можно узнавать погоду, новости.
— Я знаю все новости.
Демонстративно закатываю глаза.
Ну конечно, он знает. Фээсбэшник, блин.
Я ведь не о том.
Ренат вдруг поднимается и вытягивает пластинку из чехла. Через минуту гостиная наполняется спокойной, тихой мелодией, от которой волосы у меня на затылке начинают шевелиться. Такая она пронзительная и проникающая куда-то вглубь, под кожу.
— У граммофона другой звук. Ни одна колонка с ним не сравнится.
— Что ты включил?
— Это Шопен.
— Да, мне нравится. — Отправляюсь гулять по гостиной. — Звучание на самом деле другое.
— Не все новое по своим характеристикам превосходит старое, Эмилия. Часто люди что-то создают, чтобы сделать проще, а не лучше. Это проблема современности.
— Интересно…
В углу замечаю абстрактную металлическую подставку для бутылок с алкоголем. Что-то подобное стоит в кабинете у отца.
Останавливаюсь у окна и замечаю небольшую нишу в стене напротив, закрытую напольной перегородкой.
— А там что?..
Ренат пересекает комнату и складывает ширму гармошкой. Убирает ее к стене.
— Что это?
— Специальный тир-тренажер. Хочешь, Эмилия?..
— Что?
— Попробовать, — спрашивает безо всякой улыбки или желания мне понравиться.
Неистово кусаю губы и вообще не понимаю, что происходит.
Еще утром я проснулась с мыслью, что ничего не будет и мы с ним чужие. Ренат — друг моего отца. Красивый, взрослый мужчина. Я — обычная первокурсница, которой исполнилось девятнадцать.
Приглашение на свидание сегодня — полнейший шок, а то, что в итоге мы оказались здесь, в его медвежьей берлоге, только вдвоем — производит эффект землетрясения в груди.
Это так запретно и… опасно. И дело не в разнице в возрасте, а в том, как открыто он смотрит и какой огонь полыхает в его темно-серых глазах.
Прислонившись бедрами к подоконнику, молча наблюдаю, как Ренат поднимает со стойки револьвер, перезаряжает его и целится в мишень. Широкая грудь, сильные руки, уверенные пальцы, обнимающие рукоятку, сосредоточенное лицо.
Картинка нравится.
Нравится до того, что я соглашаюсь.
Просто киваю.
— Иди сюда, Эмилия. — В голосе ни капли нежности или хотя бы элементарной вежливости.
Это приказ. Холодный и категоричный.
Отлипаю от подоконника и на негнущихся ногах подхожу к Аскерову, чтобы стать его уменьшенной тенью спереди. Мои лопатки плотно прислоняются к мускулам на груди, а голова касается твердого плеча.
— Что же ты творишь, девочка? — строго спрашивает Ренат, пока я забираю у него оружие.
Подбородком задевает мои волосы, царапает их щетиной и сминает в ком платье на талии.
Прикрываю глаза.
Кажется, так не прицелиться, да?
Тело трясет, это чистой воды безумие, как и мое присутствие в этой квартире.
Энергия вокруг становится пугающе густой и мужской.
А еще страшно. Страшно промахнуться, сделать неверный шаг и уехать домой.
Почему-то мне кажется, что Ренат еще раздумывает. Он привез меня сюда, но пока не решил, как поступить.
— Я просто учусь, — шепчу, вытягивая дрожащую руку, — бить на поражение.
— У тебя это уже отлично получается, — его ладонь съезжает с моей талии и круговыми движениями поглаживает низ живота.
Стараюсь сосредоточиться, закрываю левый глаз, расслабляюсь, как учил отец, и… стреляю.
— Черт, — шепчу, горько вздыхая.
Попадаю не в десятку.
Всего лишь четверка…
Целюсь еще раз, но вдруг поднимаю лицо и, накрывая его ладонь на своем животе, предлагаю:
— Сыграем, Ренат?.. На желание!..
— С тобой? — он иронично усмехается, глядя на меня сверху вниз. — Я тебя раздавлю, девочка.
— Может быть… и раздавишь.
— Тогда какой смысл? — его рука плавно смещается еще ниже.
Туда, где я ощущаю что-то новое и неизведанное.
— Может быть… я только этого и хочу?
Спина отрывается от груди Рената, а его рука возвращается на мою талию.
Встав лицом к мишени, сглатываю ком в горле и снова чувствую горячее тело позади. Я дрожу, думая, что даже в самых смелых фантазиях не представляла такого вечера. Мы будто ходим по острому краю блестящего лезвия. Вот-вот сорвемся.
При этом оба медлим.
Я — в силу неопытности, а он?.. Причина мне неизвестна.
Выпрямляю плечи. Решимость стать сегодня женщиной вырастает вместе с накрывающей разум волной азарта. Я до одури хочу, чтобы Аскеров увидел во мне что-то большее. Не просто красивое тело с упругой грудью и длинными ногами, от которых его совершенно точно штормит. Это чувствуется даже несмотря на отсутствие опыта.
Сбивчивое, учащенное дыхание касается шеи и обнаженного плеча, вызывая внутри невообразимый хаос.
— Стреляй, Эмилия, — Ренат подбадривает, обнимая под грудью.
Мне одновременно хочется и ощущать на себе эту приятную тяжесть, и хочется поворчать, что она мешает.
Взвожу курок и для устойчивости обхватываю пальцами ручку повыше. Револьвер — это продолжение руки, так учил отец. Прицеливаюсь в нижний край центра мишени, как правильно.
Делаю глубокий вдох, еще раз проверяю прицел и резко нажимаю на спуск. Округляю глаза от всплеска адреналина.
— Да… удивлен, — грубовато смеется Ренат.
Ух.
Я почти попадаю.
Восьмерка.
— Восьмерка!.. — шепчу.
Совсем неплохо, но в силу характера страшно расстраиваюсь. Люблю брать максимум. Все или ничего. Любое отклонение от условной десятки — всегда проигрыш. Может, это связано с тем, что отец любит так говорить?..
Узкую ладонь обхватывает красивая мужская рука. Длинные ухоженные пальцы, набухшие вены, скрывающиеся под черным манжетом рубашки. Улавливаю эстетическое удовольствие.
— Твоя… очередь, — отпускаю револьвер и поворачиваю голову ровно в тот момент, когда Шопен решил вдруг усилить мелодию трелями гобоя.
Эффект вспыхнувшего огня. Внутри что-то хрупкое и невесомое взрывается.
Губы Рената жестко накрывают мой рот и заставляют трепетать от восторга. Стонать. Я… черт возьми… вот это напор.
Обхватив крепкое запястье, отдаюсь влажному долгому поцелую. В голове становится пусто и легко.
Вот так классно. Ни о чем не думается.
Наши зубы сталкиваются, дыхание смешивается, языки переплетаются. Давление каменного паха на поясницу усиливается. Жар нарастает, а игра не закончена.
— Твоя очередь, — пищу, слабо выпутываясь.
Ренат смотрит на меня безумными глазами и, шумно вдохнув, ворчит:
— Вот ведь привязалась, бесовая.
Все еще крепко удерживая меня, он вытягивает руку и расслабленно целится. Я решаю во что бы то ни стало выиграть, поэтому, едва почувствовав напряжение в правом плече, смело толкаюсь бедрами назад. Его пах, ставший моей мишенью, пробиваю в десяточку.
Щелчок. Выстрел. Продырявленная шестерка перед глазами.
— Я… выиграла, Ренат, — смеюсь вместе с завораживающим Шопеном и оркестром из скрипок.
Мир уплывает перед глазами.
— Ты мошенница, — отпускает он мрачновато и убирает револьвер на специальную стойку.
— Но выиграла же…
Обхватив лицо, снова уверенно накрывает губы. Игра закончена, мужские руки грубовато сжимают мое тело, не пропуская ни одного миллиметра.
Грудь, шея, снова грудь, живот; проникают под платье.
— М-м-м, — мычу, чувствуя ладонь внизу.
Мое белье трещит под мощным натиском, бедра инстинктивно сжимаются. Опытные точно так не делают. Ругаю себя, заставляю расслабиться и развожу колени. Позволяю трогать себя там, где никого, кроме гинеколога на медосмотре, не было.
Ощущения острые, но не болезненные. Тело, словно пружина в револьвере, сжимается.
— Маленькая нимфоманка, — хрипит Аскеров, лаская нежную кожу уверенными пальцами. — Горячая вся…
Он меня целует, целует, целует. Губы, лицо, плечи. Царапает щетиной, оставляет следы. Размеренно обводит клитор, иногда надавливая, иногда едва касаясь. Все это делает, держа меня на весу, потому что я вдруг обмякаю и прикрываю глаза.
В уши будто воду заливают. Ничего не слышу, только чувствую обжигающее волнами удовольствие и расползающееся напряжение.
В один момент все органы чувств отключаются, я дергаюсь.
— Так хочешь секса?..
— Да! — вскрикиваю в потолок, запрокидывая голову на твердое плечо.
Издаю смесь каких-то нечленораздельных звуков и содрогаюсь, ухватившись за руку, фиксирующую низ живота. Наслаждение растекается по телу сладкими гроздьями, душит и… почти отпускает.
Это невероятно!..
— Красиво кончаешь, девочка. Но быстро… — хвалит Ренат, подхватывая меня на руки.
Ему понравилось?
Конечно, понравилось!
Я вжимаюсь в горячую шею и понимаю, что Шопен остался где-то за дверью. Комната, в которой мы оказываемся, темная и прохладная. Судя по очертаниям, мебели здесь немного. Кровать, кресло у окна с такими же жалюзи, как в гостиной, и высокий шкаф.
Святая святых. Спальня Аскерова.
— Сними с себя платье, — слышу строгий приказ, приземляясь на кровать.
Завороженно наблюдаю, как он тянется к пряжке, расстегивает пуговицы на рубашке и манжетах.
Схватив подол платья, освобождаюсь от него. Кожа покрывается мелкими мурашками, внизу живота все еще пусто.
— Ты предохраняешься?
Я морщусь, понимая, что секс, скорее всего, сорвется, если у него нет презервативов, поэтому часто киваю.
— Таблетки?..
Соглашаюсь беззвучно.
«Только не останавливайся», — прошу про себя.
Ренат, коротко выругавшись, качает головой и, прежде чем снять брюки, достает презерватив из кармана.
Я выдыхаю, корю себя за обман. Зачем?..
— Ложись на живот, Эмилия, — он снова бездушно приказывает.
Я медлю, так сильно хочу посмотреть на него обнаженного, но в комнате темно, поэтому приходится перевернуться и вжаться в светлое покрывало.
Время замирает до момента, когда помимо шелеста фольгированного пакетика, я слышу сдавленный голос.
— Ты очень красивая, Эмилия. Устоять просто невозможно.
Вздрагиваю от прикосновения теплых рук, оглаживающих ягодицы. Ренат нависает надо мной и покрывает поцелуями плечи, спину вдоль позвоночника. Касается языком.
Я стараюсь не выдать свой страх и сбиваю пальцами покрывало. Дышу, зажмуриваюсь, жду. Жар от сильного тела все больше мне передается, а мужское восхищение и то, с какой страстью Аскеров облизывает и покусывает мою кожу, позволяет почувствовать себя желанной.
Может, я и малолетка, но он от меня сейчас без ума.
Обхватив за талию, Ренат подтягивает меня к краю кровати и снова касается промежности. Там липко и влажно.
Стыд накатывает вместе с любопытством, которое тут же снова сменяется диким страхом. Калейдоскоп чувств заканчивается грубым вторжением. Инстинктивно подаюсь вперед, но Аскеров фиксирует, заставляет прогнуться и толкается в меня.
Я ожидаю боль. Просто знаю, что это больно.
Девочки в кампусе много про это рассказывали, и я знала, на что иду, но, кроме распирающего давления, ничего не чувствую.
Боже, спасибо.
Ренат раскачивается. Сначала медленно, а затем ускоряется, вбивается горячим пахом в мои ягодицы, снова и снова. Разводит их и толкается, заставляя прогнуться еще сильнее.
Сердце волнующе бьется о ребра, пока я стараюсь сконцентрироваться на ощущениях и замираю, когда он останавливается.
— Что ты делаешь?.. — вскрикиваю, чувствуя палец между ягодиц. Мозг взрывается от грязи. Он хочет туда?.. — Я… отпусти меня!..
— Ш-ш-ш, — Аскеров тут же считывает панику и убирает руку. — Понял, успокойся.
Он склоняется, отбрасывает мои волосы и нежно целует между лопатками. Обхватив грудь двумя руками, сминает твердые соски и гладит их большими пальцами.
Я яростно дышу.
Просто невообразимо!
За кого он, черт возьми, меня принимает?..
— Иди ко мне, Эмми, — переворачивает меня к себе и осторожно опускает на кровать.
Успокаивающе целует, кружа языком по губам и проникая внутрь. Я слабыми руками обнимаю широкие плечи.
— Все хорошо? Продолжим?..
— Да-а, — забываю обо всем плохом.
— Ты красавица.
Зажмуриваюсь.
Снова жар, упругость в промежности и мозг, стекающий струйкой в низ живота.
Снова мощные толчки.
Снова мои стоны и его хриплые вдохи, распространяющиеся по комнате.
Голова падает на кровать и взрывается от какого-то странного, мучительного, почти болезненного удовольствия. Оргазм Рената чувствую сразу. Это, оказывается, невозможно не почувствовать. Он замедляется, приподнимает мои ноги, шумно дышит и падает сверху.
Только спустя пару минут освобождает.
Я подтягиваю ноги к груди и хватаю густой воздух, до сих пор не осознавая масштаб произошедшего.
— У тебя месячные? — спрашивает Ренат, замечая кровь.
Ее немного на покрывале, но не увидеть даже в темноте трудно.
— А… да, — стараюсь отвечать беззаботно. — Я забыла. Прости.
— Это нестрашно.
Он, протянув руку, нависает надо мной, поглаживает волосы, обводит плечо и сжимает колени. Слишком близко, поэтому я разглядываю проработанные мышцы на его груди и прессе. Тоже робко их касаюсь кончиками пальцев.
— Хочешь в душ или… хочешь продолжить? — спрашивает, вставая и избавляясь от презерватива.
— В душ…
— Полотенца в шкафу справа. Проводить?
— Я сама.
Подхватив платье, ступаю на холодный пол и дезориентировано двигаюсь на выход. В пустом коридоре быстро нахожу дверь в ванную комнату, совмещенную с туалетом.
В зеркале мелькают мои сумасшедшие глаза, сжатые губы и размазавшаяся тушь. Что-то в этом виде, в пренебрежительном тоне Рената и в его фразах, обращенных ко мне, вызывает внутри беспокойство. И он ведь ничего не понял…
Не понял, что он мой первый.
Ожидание и реальность после секса не совпадают, поэтому, пока горячая вода струится по окоченевшему телу, я успеваю всплакнуть.
Обожаю делать это именно под душем.
Так легче. Никто не видит. Даже я сама. Просто вода. Она одинаково хорошо смывает слезы и кровавые следы после первого секса.
Просто… вода. И просто секс!..
Я получила все, что хотела.
Не знаю, что происходит, но вода, щедро льющаяся из тропического душа, останавливается после легкого нажатия на переключатель, а слезы все не прекращаются. Истерика только набирает обороты, усиливается, превращается во всемирный потоп.
Это неожиданно пугает…
Что происходит, черт возьми?
Вытирая влажное тело полотенцем, найденным в ящике под раковиной, продолжаю рыдать уже за пределами душевой кабины. Жалобно всхлипываю, вытираю щеки дрожащими пальцами, смотрю на себя в зеркало.
Боже… Меня будто пчелы покусали!..
Глаза опухли и покраснели, длинные ресницы слиплись от влаги, губы дрожат.
В перерыве между рыданиями сбрызгиваю ледяной водой лицо, на котором не осталось ни грамма косметики, приглаживаю намокшие, растрепанные волосы.
Тело всем своим видом напоминает, что именно только что произошло, доказывает неотвратимость событий. На груди, талии, бедрах — отчетливые алые пятна от мужских прикосновений.
С шумными всхлипами вбираю воздух в легкие и еще сильнее реву. Со мной такое впервые. Судорожно вспоминаю, где могла ЭТО подхватить, будто слезы — вирусная зараза, а не реакция психики на сильное потрясение.
Где я ЭТО взяла?
И как от ЭТОГО теперь избавиться?
— Не реви, — шепчу яростно в собственное отражение. — Не реви, кому сказала!
— Эмилия, у тебя все в порядке? — громко спрашивает Ренат из коридора.
— Да, все… в порядке, — заглушаю новый всплеск в сгибе локтя.
Дверь открывается, и я возмущенно вскрикиваю:
— Что ты… что ты делаешь?.. Выйди!
Заплывшими от слез глазами разглядываю аккуратный мускулистый торс и черные спортивные штаны.
— Я так разочаровал тебя, что ты пожалела о своем выборе на эту ночь? — Ренат иронично усмехается и тут же хмурится, увидев, как я с ужасом смотрю на него.
— Выйди.
— Что-то болит?..
Я прикрываю опухшие глаза руками и мотаю головой.
Ренат приближается, давит своей энергетикой.
— Эмилия… Ты говорила мне, что никогда не плачешь, — снова пытается свести все в шутку.
Мои плечи обжигают теплые руки, которые я резко скидываю и истерично сообщаю:
— У меня все нор-маль-но! Я не плачу.
— Да что с тобой такое?.. Пойдем.
Перед глазами туман, голова кружится, но я не сопротивляюсь, когда он обхватывает мой локоть и ведет куда-то по коридору.
Это кухня. Просторная, но такая же, как и все здесь, сдержанная.
— Сядь, — подталкивает меня к стулу.
Сам идет к небольшому бару, встроенному в кухонный гарнитур. В моей руке быстро оказывается прохладная рюмка, на четверть заполненная янтарной жидкостью.
— Выпей. Это коньяк.
Я послушно пью и закашливаюсь. Во рту вспыхивает пламя и проваливается в пищевод. Желудок скручивает. Зажимаю губы тыльной стороной ладони и жалобно всхлипываю, только замечая нахмуренное лицо прямо перед собой. На мои колени ложатся уверенные руки.
Момент больше похожий на вспышку. На новое безумие, новую главу. Ренат зачарованно смотрит мне в лицо, опускает взгляд на вздымающуюся от затрудненного дыхания, обнаженную грудь, живот, а я вздрагиваю, ощущая между ног уже знакомый неистовый жар.
Замечаю, что Ренат снова возбужден. Штаны слишком тонкие, чтобы это можно было скрыть.
— Я… — шепчу смущаясь.
Он смутно ругается, убирая от меня руки, резко поднимается и выходит. Возвращается быстро, с двумя черными футболками. Одну вручает мне, вторую надевает на себя.
— Теперь рассказывай, что произошло?.. Если это какие-то твои игры, сразу предупреждаю…
— Я обманула, — громко перебиваю его.
— В чем именно?
Чувствую легкое опьянение, в груди все еще печет от крепкого алкоголя, но это не самое страшное. Язык словно развязывается. Может, он подсыпал мне что-то? Их с отцом шпионские штучки. Вряд ли, конечно.
Слова выходят бурным потоком… Фразы, предложения, перемешивающиеся со всхлипами и дыханием:
— Я обманула. У меня не месячные. И никого не было до сегодняшнего дня. Я была девственницей…
— Девственницей? — как-то странно тихо переспрашивает Ренат.
Он хмурится и смотрит на меня в упор. Взгляд-скальпель режет. Цепкий, проникающий глубоко внутрь и препарирующий мои нервы.
— Да… Я хотела… Да блин, — запрокидываю голову, натягивая футболку на колени. — Ты мне… мм… понравился, и я подумала: было бы неплохо… Если это будет с тобой.
Срываюсь в слезы. Тону в чувстве стыда.
Снова смотрю на него. Широкие скулы будто бы заостряются, крылья носа раздуваются, а губы сжимаются. В остальном — на лице бездушная, бледная маска.
— Но я не думала, что мне будет так плохо. Не думала, что будет так мерзко от того, как я себя вела и что говорила… Сейчас я чувствую себя шлюхой. Грязной себя чувствую. Как я могла это знать заранее?..
Напряжение в воздухе заставляет меня замолчать.
Обняв плечи, опускаю глаза и трясусь, словно подтаявшее желе. Ожидаю чего угодно. Что Аскеров заорет, выставит меня за дверь, будет насмехаться, но он проезжается рукой по волосам, стремительно отворачивается и берет вторую хрустальную рюмку с полки.
Слышу, как наливает коньяк, раскрутив крышку на бутылке.
Пьет.
Затем наполняет еще одну, сразу же опрокидывая ее в себя.
Вздрагиваю от резкого звона стекла о поверхность каменной столешницы.
Поражаюсь. Ровная линия массивных плеч напряжена, а его тело врастает в пол каменной глыбой, хоть замедленные движения и выглядят плавными.
Разумеется, самообладания ему не занимать.
Я же не сдерживаю очередной прерывистый эмоциональный вздох, на который Ренат оборачивается и сухо произносит:
— Иди спать, Эмилия. Поговорим утром.
— Мне надо домой, — слабо возражаю. — Отец может…
— Он звонил десять минут назад. Случилось непредвиденное, по инструкции Давиду пришлось срочно вернуться на объект.
— Но…
Вспоминаю, что отключила телефон, чтобы парни не звонили из клуба, и от горечи морщусь, осознав, что для отца всегда будет важнее работа. Уехал из Москвы, даже не попрощался.
— Хорошо, я останусь, — соглашаюсь.
Ренат выключает свет и следует за мной в спальню. По тому, что наблюдает за мной с порога, понимаю: ночевать здесь не планирует.
— Можно попросить тебя не оставлять меня одну? — жалобно спрашиваю, устраиваясь под одеялом. Окровавленного покрывала больше нет. — Я не очень люблю незнакомые места.
— Никогда бы не подумал.
— Пожалуйста…
Вообще-то, он проиграл мне желание в тире, но произнести это — значит напомнить, чем мы занимались этим вечером, а я пока не готова.
Замираю на своей половине кровати, когда Ренат ложится рядом, и стараюсь не дышать. Так как большие окна спальни выходят на улицу, проезжающие мимо машины своими фарами разгоняют тени на потолке.
Долго смотрю на них, привыкая к темноте.
Аскеров тоже не спит. Я уже в четвертый раз слышу, как он сдавленно, громко вздыхает.
— Я сама во всем виновата.
— Завтра, Эмилия.
— Правда. Я ведь видела, что ты не хотел. И на день рождения бы не приехал, если бы не отец…
Он ложится на спину и тоже смотрит в потолок. Молчит, поэтому я продолжаю:
— Это было по желанию, я ни в чем тебя не виню, и, если ты думаешь, что теперь чем-то мне обязан, это совсем не так.
— Да твою мать… Успокоишься ты или нет?
В полутьме слежу за тем, как Ренат отворачивается. Осматриваю темные ровно остриженные волосы и крепкую шею.
— Просто все эти предрассудки, будто мужчина должен жениться на девушке…
— Я не собираюсь на тебе жениться, Эмилия, — отрезает.
— А… ладно…
— Спи.
— Спокойной ночи, — накинув на себя одеяло, замираю.
Решаю, что утром мне точно будет легче, но с рассветом случается страшное…
— Мм…
Стон нечеловеческий. Будто бы звериный. Болезненно-сжатый.
В груди все скручивается от страха. Подлетаю, инстинктивно отбрасывая одеяло, и пытаюсь соображать, но после сна мой разум не отличается особой остротой и скоростью.
— Черт, — шепчу, все вспомнив.
Полузакрытые жалюзи приветливо покачиваются, в комнате холодно от открытого настежь окна.
Я включаюсь. Белые стены, высокие потолки, знакомое светлое, испачканное кровью покрывало на полу. Видимо, ночью, в темноте, я его не заметила.
— М-м-м…
Резко развернувшись, спрашиваю:
— Ренат?.. Что… происходит?..
— М-м-м…
Гипнотизирую его затылок.
Аскеров лежит ко мне спиной, со сложенными в замок на груди руками. Его тело дрожит так, что я даже чувствую эту вибрацию. Крепкая шея, часть лица, которую я вижу, ужасно бледные, словно неживые.
— Ренат, — шепчу со слезами в голосе, отодвигаясь. — Ты меня пугаешь!
— М-м-м… Все в поря… дке. Можешь побыть в гостиной.
— Что с тобой? Это… какой-то приступ?
— М-м-м… Мигрень.
— У тебя есть какие-нибудь лекарства? Чем я могу помочь? — поднимаюсь на колени.
— Просто… мм… побудь в гостиной.
Его голова резко опускается, подбородок ударяет в грудь, но тело все еще не двигается — оно будто окоченело. Ступор полный.
Спустя несколько минут Рената начинает трясти. Эта дрожь, слишком похожая на непроизвольную судорогу, меня пугает, но еще больше я хочу ему помочь.
Просто физически не могу смотреть, как он мучится.
Упершись рукой о кровать, прикасаюсь к спине, обтянутой черной футболкой. Такой же, как и на мне. Веду пальцами по напряженным плечам, очерчиваю ровную линию шеи.
— Все… пройдет, Ренат! — шепчу участливо.
Я ведь многое видела, многое слышала и многое знаю.
Сослуживцы отца часто оставались у нас ночевать, некоторые даже жили чуть ли не по полгода, когда вместо нормальных гостиниц иногородним командировочным Управление предоставляло жуткие клоповники.
А так как большинство из этих людей либо бывшие военные, либо разведчики, посмотреть было на что.
Кого-то мучили кошмары, кто-то загибался от фантомных болей. Панические атаки, неконтролируемые приступы агрессии — я все это видела, хотя отец и запрещал смотреть. Я вообще не должна была выходить из комнаты.
— Ренат, — успокаивающе произношу и, приложив усилие, подтягиваю тяжелое одеяло.
Накрываю обездвиженного болью Рената и, подумав, ложусь рядом. Аккуратно прислоняюсь лбом между лопаток. В нос проникает знакомый аромат туалетной воды, в памяти вновь всплывает ночь…
Мы занимались сексом. Быстрым, страстным. Взрослым…
Как теперь с этим быть?..
И как быть без этого?..
Зря я призналась. Показала себя малолетней истеричкой, с которой он больше не захочет иметь дел.
— М-м-м… — видимо, боль снова накатывает.
— Все будет хорошо! — зажмуриваюсь.
Сначала молюсь, пусть и православная девица из меня так себе. Яйца на Пасху красить люблю, а зачем так делать до конца не понимаю. Все же отец — атеист, это накладывает отпечаток.
— Ш-ш-ш, — шепчу и делаю то, что я точно умею. То, что лечит мою душу и, возможно, излечит его.
Я… пою.
Сначала робко, себе под нос, затем чуть отстранившись и наполняя голосом просторную комнату.
—
Кончиками пальцев касаюсь руки Рената под одеялом. За это время она стала теплее.
Аскеров наконец-то затихает, и я вместе с ним. Мы так и лежим в тишине. Слипшиеся, потрясенные. Это длится до тех пор, пока он наконец-то не поднимается, предварительно освободившись от моей руки.
— Тебе… лучше? — интересуюсь.
— Да, спасибо, — произносит холодно Ренат и поворачивается ко мне. Жмурится, смотрит на меня как-то странно. — Было красиво…
— А? Песня? В интернете нашла! — легкомысленно пожимаю плечами.
Аскеров усмехается и направляется к шкафу. По пути останавливается и проверяет телефон.
— Снова врешь, Эмилия!.. — обвиняет, при этом оставаясь спокойным. — Я ведь видел твой блокнот.
— Ты… ты что, его открывал? — хмурюсь.
Ренат снисходительно на меня смотрит.
Ну конечно! Он его открывал!
— Никаких секретов я не читал…
— Вообще-то, это и был секрет, — ворчу, приглаживая волосы.
— Мне понравились твои стихи, Эмилия.
— Спасибо, — смущаюсь.
Ренат оборачивается и хмурится, глядя на меня в своей кровати. Я вновь чувствую стыд, осознавая, как именно здесь оказалась.
— Схожу в душ, ты пока оденься. Мы поговорим, как и планировали, а потом я отвезу тебя домой.
— Я сама доберусь. Мне надо съездить на дачу, я обещала папе все там убрать. Вчера… — замолкаю. — … как-то не получилось.
— Хорошо, вызову тебе такси, — говорит Ренат, стягивая с себя футболку.
— Нет. Отец запрещает мне ездить на такси. Это может быть опасно. Поэтому я доберусь на электричке.
— А на электричке, значит, неопасно?..
Я замолкаю, заторможенно разглядывая обнаженную мужскую грудь.
— На электричке я как-то привыкла…
— Еб твою мать, Литвинов. Что ты за папаша такой?.. — выплескивает злость Ренат и покидает комнату.
В квартире и подъезде слишком прохладно, поэтому на тридцатиградусную жару мое тело реагирует вспышкой. Мятый шелк неприятно липнет к животу, ягодицам и ногам. Вечернее платье ясным солнечным днем смотрится нелепо, поэтому, целомудренно придерживая подол сзади, поскорее ныряю в салон автомобиля.
Слава богу, он еще не успел нагреться и сохранил для нас чуточку ночной прохлады.
Ерзаю, устраиваясь поудобнее, и равнодушно смотрю в лобовое стекло. На парня, который с интересом пялится на меня с детской площадки. Он примерно моего возраста, стройный, без футболки. Тонкие футбольные шорты низко болтаются на бедрах.
Подмигивает мне?
Отворачиваюсь и успеваю заметить еще до того, как темно-серые глаза скрываются за солнцезащитными очками, что Ренат хмурится.
— Я же просил надеть мой пиджак, — произносит он без всякого раздражения.
Зато раздражаюсь я.
Это что, критика?
— В нем было бы жарко, — вру естественно и облизываю пересохшие губы.
Просто я хотела сохранить ясный ум во время разговора, который Ренат так пока и не завел. А сделать это, утопая в его одежде, просто невозможно. Проверено вчерашним вечером.
Пока воспоминания острыми иголками впиваются под кожу, разглядываю управляющие рулем уверенные мужские ладони со сбитыми костяшками. Вряд ли эти руки еще когда-нибудь меня обнимут, но я сохранила внутри головокружительное ощущение — быть объектом их стопроцентного внимания.
— В машине работает кондиционер, — продолжает возражать Ренат.
— Я вообще могла поехать на электричке!..
Он тушит огонь во мне, не говоря ни слова. Я даже его глаз не вижу, но тут же послушно замолкаю.
— Мы оба знаем, что на тебе нет трусов, Эмилия. Давай ты не будешь вести себя как капризный ребенок? Я просто попросил не привлекать внимания. Твое платье слишком вызывающее.
Кожа на лице вспыхивает.
Капризный ребенок?
Вызывающее платье?
Стоп.
Развернувшись, смотрю на Аскерова с неподдельным возмущением. Быстро окидываю взглядом джинсы и черное поло с расстегнутой верхней пуговицей.
Я, черт возьми, впервые вижу человека, который имеет наглость говорить такое.
Ничего святого.
— Очень по-взрослому напоминать мне об этом, — ворчу, чуть успокоившись. Внизу живота будто тесно становится, стискиваю ноги. — Вообще-то, есть темы, о которых люди не разговаривают!.. Например, трусы. Это элементарная вежливость и этикет.
— Вежливость, этикет… Как-то странно слышать эти слова от тебя, — теперь злится.
Я решаю замолчать раньше, чем что-нибудь ляпну и зачем-то запоминаю дорогу.
Через пару минут Ренат паркуется прямо на Лубянке и, видимо, решив оставить машину в неположенном месте на мигающей аварийке, быстро обращается ко мне:
— Я отойду на десять минут. Посидишь здесь так, чтобы это не показали в вечерних новостях?
— Хорошо, — закатываю глаза.
Видимо, ситуация чекиста забавляет.
— Можешь пока прогуляться по Центральному Детскому Магазину, — предлагает Ренат, кивая на здание через дорогу.
Судя по голосу, на полном серьезе.
Ярость острыми когтями впивается в мое и без того хрупкое благоразумие. Он смеется надо мной?..
— Туда без трусов не пускают! — успеваю выкрикнуть, пока дверь еще не захлопнулась.
— Заодно купишь. Все. Сиди тихо, Эмилия, — строго приказывает Ренат и, убрав телефон в карман синих джинсов, оглядывается по сторонам.
Слежу, как он быстрым шагом переходит дорогу и о чем-то договаривается с сотрудником ДПС.
В итоге десять минут растягиваются в двадцать пять.
Я беру из сумки телефон, включаю его и отписываюсь вчерашним гостям, что с клубом как-то не задалось. Извиняюсь.
Пишу сообщение отцу. От него всего один пропущенный.
Ренат возвращается, и мы сразу едем на дачу. Снова. Просто не верится, что за ночь произошло столько событий.
Все изменилось мгновенно, слишком быстро, но я ни о чем не жалею.
— Я постараюсь поскорее прибраться, — обещаю, открывая калитку ключом. — А потом предлагаю пообедать. Здесь, на веранде. Мы ведь… даже не завтракали.
— Вряд ли получится…
— Все равно придется подождать, пока работает посудомоечная машина. Сама я с таким, как здесь, напором воды буду мыть эту гору до утра.
— Смотри сама. Я не голоден, — сообщает Ренат, садясь в то же кресло на веранде, что и вчера. — А ты, конечно, пообедай.
— Тогда… может сделать тебе кофе?
— От кофе не откажусь.
— Хорошо, я быстро, — срываюсь с места.
Меняю босоножки на шлепки, беру черный пакет для мусора и отправляюсь в беседку. Скидываю в мешок пустые бутылки и одноразовую посуду, а фарфоровую собираю на подносы.
Периодически чувствую на себе взгляд Рената, но только одергиваю платье. Никак больше не реагирую.
После уборки я быстро принимаю душ, надеваю чистое белье и простое платье в крестьянском стиле. Оно хлопковое, красное, с мелким цветочным принтом. По сравнению с моим шелковым нарядом, очень скромное.
Подумав, заплетаю обычную косу для завершения образа и еле сдерживаюсь, чтобы не подкрасить губы прозрачным блеском.
Не стоит, Эмилия.
Интуитивно понимая, что разговор между нами состоится сейчас, медлю. Делаю кофе Ренату и себе, готовлю сэндвичи с ветчиной и сыром. Тоже на двоих.
«Не голоден». Он же не робот какой-нибудь.
Поставив все на поднос, возвращаюсь в сад. Аскеров ожидает меня в беседке, на негнущихся от волнения ногах иду туда.
— Прости, что так долго, — неловко улыбаюсь. — Пришлось повозиться с посудой.
Ренат кивает и, не снимая очков, ждет, пока я поставлю перед ним чашку с кофе.
— Я сделала сэндвичи… Угощайся.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Сев напротив, опускаю глаза и пялюсь на разноцветную скатерть. Видимо, что-то в моем виде вызывает у Рената интерес, потому что я чувствую на себе внимательный взгляд.
— Поговорим?
— Можно, — отвечаю, поднимая подбородок. — Если ты хочешь.
— Во-первых, я хочу попросить у тебя прощения, Эмилия…
— О боже, только не начинай. Ты делаешь только хуже, — разочарованно мотаю головой. — Именно поэтому я и не хотела…
— Сообщать, что ты девственница? — спрашивает так, будто это доставляет ему удовольствие.
Киваю смазанно и тереблю кончик пояса от платья.
— Я хотела просто… избавиться от нее. Мне нравится, как ты выглядишь, и с тобой я чувствую себя безопасно, поэтому, пожалуйста, не нужно просить прощения. Ты заставляешь меня ощущать себя грязной…
— Хорошо, я не буду, но, помимо извинений, хотел все же отметить, что вести себя так, как ты, слишком опрометчиво для молодой девушки, Эмилия. Я мог сделать тебе больно. Очень больно.
— Но не сделал же, — горько усмехаюсь.
По ощущениям мои щеки теперь в цвет платья. Вот так сильно горят.
— Я не буду читать нотации, но тебе просто повезло. Мужчины в момент возбуждения не всегда готовы слышать отказ и воспринимать информацию адекватно. Это тебе на будущее!.. Чтобы знала, во что ввязываешься, затевая подобные игры с другими.
От понимания, что слышу сейчас напутствие на секс с кем-то еще, тело бросает в дрожь. Он действительно считает, что я вообще об этом думаю?
— Спасибо за совет, Ренат. Но я его не просила…
— Будь добра, пользуйся. И нужно решить вопрос с твоим отцом…
— Только попробуй, — скриплю зубами и яростно откидываю косу за плечо. — Отцу ни слова. Иначе я тоже расскажу ему твой секрет. Всем растрещу. Вот увидишь!..
— Мой секрет? — Ренат даже очки снимает, прищуривается опасно.
Я сама не верю, что ему угрожаю.
— Ну да. У тебя ведь регулярно случаются такие приступы, и ты их от всех скрываешь.
— С чего ты взяла?
— Все просто. Ты просил меня подождать в гостиной, пока все закончится. И у тебя часто болит голова. Много раз замечала, как ты трешь виски, Ренат… Как видишь, я тоже умею быть наблюдательной!
— Вся в отца. — Отпивает кофе.
Я пытаюсь удержать остатки самообладания.
— Не надо впутывать в это папу. Уверена, с тобой он разговаривать не станет, а моя жизнь может сильно измениться.
— Как скажешь.
— И вообще, давай просто… забудем. Все уже случилось.
— Я заметил, — с укором произносит. — Жаль, что слишком поздно.
Опускаю голову и снова не знаю, как сказать и что… чтобы понравиться ему по-настоящему.
— Как фамилия твоего друга, который перебрал вчера? — спрашивает Ренат уже в машине.
Дача остается далеко позади.
— Черепанов… Семен Черепанов. Он… немного дурачок, когда выпьет.
— Уверен, это его перманентное состояние, которое не зависит от алкоголя.
Пожимаю плечами.
— Мне кажется, ты преувеличиваешь. Что у вас случилось вчера?
— Вчера случилась ты, Эмилия. Кстати… в какой университет ты поступаешь?
— В МГУ.
Резко очерченные губы скептически кривятся.
— Думал, выберешь что-то вроде Гнесинки. У тебя неплохо получается петь.
Я вновь вспоминаю произошедшее утром и чувствую себя неловко.
— Спасибо. Я хотела, но отец сказал выбрать что-то фундаментальное. Я и выбрала. Философию…
— Фундаментальнее не придумаешь. — Ренат впервые за сегодняшний день улыбается, и я, кажется, таю.
Таю и еще больше влюбляюсь.
Мне хочется, чтобы на въезде в город нас встретила десятибалльная пробка, но, как назло, на дорогах свободно, а зеленая лента из светофоров приветливо нас пропускает.
В нашем дворе тихо и пусто.
Проглотив разочарование, выхожу из автомобиля и оставляю вместо себя на сиденье бумажный пакет с сэндвичами, к которым Аскеров так и не притронулся в беседке.
— Пока… — неуверенно прощаюсь, гипнотизируя открытое мужское лицо. — И спасибо… за все!
Мурашки собираются на позвоночнике.
Ренат, поправив очки, откашливается и прощается:
— До свидания, Эмилия… Береги себя!..
— Можно, я открою окно? — спрашивает Майя.
— Не стоит.
— Хорошо, извините, — быстро соглашается.
Кинув внимательный взгляд на черную «Октавию» с дежурными оперативниками, рассматриваю майора Синицыну и пытаюсь разгадать ее тайну.
Надо сказать, понимает приказы эта девица с первого раза. Схватывает на лету, не опаздывает, не пререкается. Она не глупая, как я изначально предполагал, отлично выполняет все инструкции, при этом без самодеятельности, которую я не перевариваю.
И где подвох?..
Годы службы научили меня, что просто так в этой жизни ничего не происходит.
— Ренат Булатович, можно задать вопрос? — Чувствую, что нервничает.
Но виду не подает. Держится.
— Если он касается инструкции.
— Он не касается инструкции…
— Жаль.
— Почему?
— Потому что если бы ты внимательно читала инструкцию, Майя, то совершенно точно запомнила бы пункт три: «любые разговоры, не касающиеся проекта, в команде запрещены».
Без энтузиазма смотрю в зеленые глаза, в которых плещется легкое раздражение и что-то еще. Человеческое.
Вроде женской обиды.
Видеть глубину человеческих эмоций — моя ежедневная работа на протяжении многих лет. Люди выдают информацию сами того не сознавая, бессистемно: растерянным взглядом, взмахом руки, наклоном головы, даже осанкой.
Как правило, считываю на автомате, но, как оказалось, не всегда во благо.
Спустя две недели после событий с Литвиновой, могу с точностью сказать: все реакции ее симпатичного личика и гибкого тела я считал, только вот интерпретировал по-своему. Так, как захотел в тот самый момент.
Успокоил себя, что зажатость и скованность — это такая примитивная женская игра. Чистое кокетство из разряда: «Ой, боюсь-боюсь!». Позволил себе больше, чем следовало, потому что принял страх в лазурно-синих глазах за возбуждение.
Хотя возбуждения там тоже было немало!..
Съезжаю со скользкой темы в своем внутреннем диалоге и подношу рацию к губам:
— Восьмой, что у вас?
— Ведем объект. Скоро будет у вас, — откликаются коллеги.
— Ждем.
Потирая переносицу, смотрю прямо перед собой.
Проект «Магнолия» набирает обороты и, если уж честно, придраться к работе Синицыной и Краснова абсолютно невозможно. За месяц мы взяли пятнадцать диверсантов и десять человек завербовали сами. Это, как правило, люди из числа студентов-старшекурсников с идеальной репутацией и галочкой в графе «Лояльность». Те, кто вхож в общежития и студклубы. Те, кому доверяют. Те, на кого никогда не подумают.
Время поджимает, в кабинетах становится нервно. До международной выставки остается всего ничего — пара месяцев, поэтому задачи нарастают снежным комом. Плюсом появляется дилемма: Управление требует полную, хотя бы внешнюю безопасность для гостей столицы, а Федеральная служба охраны настаивает — город в пределах Садового кольца придется закрыть.
Вообще, сам я склоняюсь к тому, что безопасность и свобода — символы политической успешности, а полгорода на замке — признак слабости. Отсутствие страха и грамотная работа внутренних служб — ставка, на которой прогореть невозможно.
— Ваша предвзятость ко мне, — видимо, все-таки решает задать свой вопрос Майя, — она как-то связана с натянутыми отношениями между нашими ведомствами или это ваша личная неприязнь, подполковник?
Нахмурившись, отворачиваюсь к «Октавии» и напряженно киваю Луневу.
— Ответьте, — требует.
Баба есть баба. Даже если строит из себя разведчика, выяснять отношения — это святое.
— Между нашими ведомствами нет никаких «натянутых отношений», Майя. Советую больше не произносить этого вслух, — построже заявляю.
— Ой, да бросьте. Все это знают. Ваш генерал подсидел нашего.
— Впервые слышу.
— Василий Георгиевич планировал возглавить Управление, но Кремль согласовал Ярославского. С этих пор ходят слухи, что Следственный Комитет недолюбливает…
— Майор Синицына, — останавливаю пустую болтовню и потираю раскалывающиеся от жары и духоты виски. — Вы же не путаете меня со своей подружкой?.. Потому что пока все, что я услышал, указывает именно на это.
Дурочка неопытная или так втирается в доверие?
Кто ж о таких вещах сидя в тачке разговаривает?
Да и вообще.
Еще неизвестно, кто кого подсидел.
Руководство в нашей сфере назначается не за заслуги перед Отечеством, а по совершенно другим причинам: кто-то полез туда, куда не следовало, кого-то повысили, чтобы не отсвечивал и не раздражал своими хорошими заслугами.
Зная педантичность и скрупулезность Ярославского, все же склоняюсь к первому, но не исключаю и второго.
Майя зло усмехается.
— А-а… — острые скулы заостряются еще больше из-за сжатых зубов. — Я все поняла. Вы в целом очень предвзято относитесь к женщинам…
— И у меня стойкое убеждение, что не зря. Спасибо, что не стали исключением.
— Ренат Булатович, я ведь вам не враг, — растерянно произносит. — Я хочу стать вашим человеком, стараюсь, но вы будто не замечаете…
— Тихо, — приказываю, заметив парня, заезжающего на парковку на электросамокате.
На вид лет шестнадцать. Одет просто, как тысячи таких же московских подростков. Свободные шорты, болтающаяся почти до колен майка, кроссовки. На голове кепка с широким козырьком.
— Приготовились, — даю указание. — Пишем и забираем аккуратно.
Майя затихает и громко дышит.
— Не верится, что пацан все-таки приехал, — глухо произносит.
— Это было очевидно. Он дал согласие через сообщение в соцсети, наш информатор подтвердил.
Положив самокат на асфальт, парень достает телефон и принимается снимать. Зрительно кажется, что камера направлена на лицо, но опыт задержания двадцати трех человек говорит, что фронтальная камера выключена, а городская съемка ведется не из лучших побуждений.
Участок оживленный, трафик здесь бешеный.
— Какой же идиот!.. — Майя качает головой.
— Пошли, — тихо отдаю приказ.
Из «Октавии» выходят Лунев, Ибрагимов и Тарасов, разбредаются и направляются к пацану. Все проходит быстро и практически без сопротивления. Самокат остается лежать на асфальте.
— Зачем они соглашаются на это? — Синицына непонимающе спрашивает.
— Связные — хорошие психологи. Часто выбирают жертв среди скованных людей, лишенных понимания близких, в чем-то даже изгоев.
— Они ведь, соглашаясь, портят свою жизнь. Вы когда-нибудь задумывались об этом, Ренат Булатович?
— Мое дело ловить преступников, суд — совершенно другая инстанция. Странно слышать подобное от майора юстиции.
Остановившись на светофоре, опускаю взгляд и замечаю аккуратные кожаные туфли унисекс.
С момента собеседования Майя ни разу не ослушалась приказа и искоренила женственность, которая совершенно точно в ней живет. По крайней мере, на службе ее волосы всегда зачесаны в тугой пучок, а на лице минимум макияжа, одежда простая и свободная.
Это вызывает уважение.
— А я думаю. Об этих мальчишках думаю и вообще обо всем… — импульсивно произносит.
Замолкает. Беспокойство волнами расходится по салону.
— Это неправильно, Майя, — как старший товарищ возражаю. — Как в шахматах, где одна фигура не может одновременно ходить как слон и как пешка. Одна фигура — только один ход. Определенный.
— Точно. Какое интересное сравнение, — завороженно улыбается. — Спасибо вам!..
— Да за что?
— Это ваш первый совет мне. Я запомню…
Парнишкой занимаемся до самого вечера. Под колпаком он был давно — по дурости похвастался друзьям, наши информаторы сработали быстро.
Спустя час после задержания приезжают ошарашенные новостью родители. Ведут себя как и все. Я вообще редко в таких случаях вижу сплоченные, любящие семьи, будто все они только в добрых фильмах или на книжной бумаге остались.
В основном подростков ругают. Кто-то раздает затрещины, матери, как правило, плачут и причитают.
Эта дама не исключение.
— Что люди-то скажут? Я ведь на заводе работаю, у нас слухи быстро разносятся.
— Тварь неблагодарная, — добавляет отец сквозь зубы, стирая пот со лба. — Вырастили опездала.
Кондиционера в допросной нет, дышать нечем, а народу — тьма, того требует инструкция. Тяжелого воздуха становится мало, поэтому ослабляю галстук.
Пацан держится, смотрит в одну точку, молчит.
Внутренний стержень и характер сразу видно даже у таких щенков. Те, кто послабее да попроще, обычно умоляют отпустить, не верят, что это не шутка.
А это не шутка, твою мать.
Жизнь, может быть, ошибки и прощает, а вот правосудие — никогда. На каждое преступление свое наказание. И тут без вариантов. Кто бы ты ни был.
— Сколько тебе пообещали, Максим? — спрашиваю, вертя в руке простой карандаш.
— Пятнадцать тысяч, — отвечает он, понуро опуская голову.
Сам держится, а вот ноги дрожат, будто по ним электрическим током бьют.
— Куда собирался тратить? — тихо интересуюсь.
— Уехать… — кидает выразительный взгляд на мать с отцом. — Куда-нибудь подальше.
— Опозорил нас на весь белый свет, — продолжает мамаша, глядя на сына с лютой ненавистью. — Как теперь нам дальше жить?..
Тут уж не сдерживаюсь:
— Это действительно единственное, что вас сейчас беспокоит? — спрашиваю, выказывая холодное раздражение.
Непрофессионально, но, сука, будто за живое задевает. Там внутри что-то личное, старое. Давно вычеркнутое из памяти.
— А что еще? — женщина пугается. — Мы ведь не знали ничего, не помню… как там вас по имени, — делает паузу, обращаясь ко мне.
Намеренно молчу.
— С кем они там в этих интернетах общаются, ведь из телефонов не вылезают. С утра до вечера сидят, — жалуется.
— Во-во, — супруг подтверждает.
Скрипя зубами, перевожу взгляд с одного родителя на другого. В глазах у них вообще пусто. Ни страха за сына, ни жалости к нему. Дураку — это бесспорно.
В их глазах — только злость. Много злости.
Парню просто нечего было терять, по факту родителей у него нет. Так, графа в свидетельстве о рождении.
Сам не замечаю, как карандаш в руке раскалывается пополам.
— Ренат Булатович, — отвлекает следачка Синицына. — Давайте я сама тут закончу?
— Закончи, будь добра, — киваю и, бросив остатки карандаша на стол, выхожу в коридор.
Дернув оконную ручку, дышу свежим воздухом, повторяя про себя: злость порождает злость. В воспитании детей, увы, как в арифметике, где минус на минус дает плюс, не получается. Чаще всего ребенок — полное отражение достоинств и пороков родителей, поэтому я как-то давно и четко решил, что детей у меня никогда не будет.
Жаль, что люди, сидящие в допросной, в свое время не последовали моему примеру. Испоганили жизнь парню.
Кстати, о молодежи…
Достав телефон из кармана брюк, набираю своему специалисту по кибербезопасности.
— Привет, начальник.
— Айк, добрый день. Недели две назад пробивали номер Черепанова Семена. Помнишь такого?
— А… помню-помню, тот, что по биллингу в Воронеже нашелся.
— Давай еще раз попробуем, может, изменилось чего?
— Сейчас-сейчас…
В трубке слышится стук клавиатуры и писк.
— Так, на данный момент… ресторан «Италия-Италия», Москва, Ренат. Судя по всему, там, но допускаю, что может быть погрешность. Глушим, сами себе работу усложняем, — ворчит.
— Понял. Спасибо за информацию.
До нужного места добираюсь сравнительно быстро. Обычная забегаловка, но явно с претензией на что-то большее. Администратора миную, засветив корочку. За мной не следует, все понимает.
Быстрым шагом иду по темному залу.
— Добрый вечер, — хмуро здороваюсь, с грохотом отодвигая свободный стул.
— Здравствуйте, — чуть высокомерно отвечает девица. — А вы кто?
Черепанов молчит, а его затравленный взгляд мечется по помещению, словно пытаясь найти выход. У щенка ни характера, ни силы, ни наглости, поэтому он трусливо просит:
— Настя, сходи пока в туалет.
— Не хочу.
— Сходи, — психует и краснеет.
Девица с недовольным видом поднимается. Я же не свожу взгляда с пацана. Под его правым глазом замазанный фингал, но даже он не вызывает во мне никакого чувства вины.
Ни капли.
Я бы сделал это опять. Уверен, в моменте снова бы накрыло, только сейчас еще сильнее, учитывая, что я лично убедился — все, что было сказано возле моей машины в тот вечер, оказалось враньем.
— Что вам от меня надо?
Положив ладонь на белоснежную скатерть, перебираю пальцами и молчу. Этот старый прием превращает пацана в дрожащего скунса и заставляет оправдываться.
— Я ведь извинился перед Эмилией, признался, что перебрал. Она ответила: без проблем.
— Рассказал ей, какую ахинею ты нес?.. — удивляюсь.
— Нет, конечно. Я же не идиот!
Морщусь, давая понять, что вот в этом сильно сомневаюсь.
— Надеюсь, ты понимаешь, что подобное впредь не должно повториться?
— Ну, конечно, — его голос дрожит. — Я свалил из Москвы на следующее утро. Все боялся, что вы или Давид Андреевич меня искать будете. А как вернулся, перед всеми извинился, пацанам рассказал, что все это неправда. Не было у нас с Эми никогда группового секса. Вообще секса не было, мы же друзья. Типа братаны. И повторять в ее днюху я ничего не собирался, тем более без ее согласия. Это… все… мои фантазии.
Блядь.
Внутренности подгорают. Покачав головой, раздумываю, что с этим делать. Его нелепое вранье могло вдохновить остальных, по сути так же, как вдохновило меня. Кто-то бы точно повелся. О последствиях думать крайне неприятно.
— Надеюсь, вы больше не будете меня преследовать. Я просто перебухал.
— Не буду, — соглашаюсь. — Но ты выполнишь два моих условия.
— Все что угодно! — с облегчением произносит.
— С Эмилией Литвиновой ты больше не общаешься.
— Это будет сложно ей объяснить…
— Как есть, — развожу руками. — Врать ты умеешь.
— А второе? — прищуривается.
— Общественные исправительные работы. Сроком на месяц.
— Что? — оскорбляется.
— Ты слышал. Сразу скажу: лучше не отлынивать и трудится на совесть.
Шумно дышит, но молчит — значит, не возражает.
— Вот и отлично, — киваю, хлопая его по плечу. — С тобой свяжутся.
Домой возвращаюсь ближе к полуночи.
Ноги несут в бар: выпить чего-нибудь, утихомирить мозги. Невозможно двадцать четыре на семь только о работе думать. Просто невозможно, потому что напряженная система всегда дает сбой. Чтобы привычное хладнокровие и четкость мыслей вернулись, обычно помогает спорт, алкоголь в умеренных дозах и секс.
Планы, связанные с ночным баром, рушит летняя гроза, неожиданно устроившая на московском небе громы и молнии. Начинается она, когда я только выезжаю с одного из объектов, и, кажется, заканчиваться скоро не планирует.
Пока добираюсь до подъезда, успеваю хорошенько вымокнуть. Отряхиваясь и прохлопывая карманы пиджака в поисках ключей, подхожу к квартире. Боковым зрением замечаю движение на лестничной площадке пролетом выше.
Разворачиваюсь и хмурюсь.
— Ты что здесь делаешь? — грубовато спрашиваю, сжимая связку в ладони.
Литвинова сбрасывает длинные ноги с подоконника, нацепляет шлепки, одергивает короткий джинсовый сарафан и хватает объемную сумку, которая тут же валится на пол со всем содержимым.
— Блин, — раздраженно отбрасывает мокрые волосы за плечо.
Кажется, это надолго.
Стираю с лица остатки дождя и ни хрена не понимаю.
Присев, она начинает закидывать обратно какие-то флакончики, документы, телефон, а я молча наблюдаю за ней до тех пор, пока не слышу редкие всхлипы.
Блядь.
— Ты можешь сказать, что у тебя произошло?
Повесив сумку на плечо, Эмилия вихрем слетает по лестнице и… бросается мне на грудь. Обвивает руками, проникая под пиджак, а кажется, что под кожу.
И… рыдает.
Холодная вся, промокшая, дрожащая.
Выдохнув, кладу свободную ладонь на узкую поясницу и прикрываю глаза. Наказание какое-то. Мыслительный процесс включается. Что у нее произошло? Дружок этот после нашего разговора обидел?
— Я пошел, — грожу, потряхивая ключами.
Она тут же поднимает на меня опухшее от слез лицо и шумно вбирает воздух в легкие, видимо, чтобы успокоиться.
Я рассматриваю слипшиеся кукольные ресницы и чувствую себя старым мудаком.
Ее яркая, невероятно манкая красота сразу запала в душу, а после услышанного в голову засела похотливая мысль: если у девочки уже все было и она так любит секс, то почему бы и нет?.. Сработал принцип «разбитых окон», который впоследствии превратился в эффект «упавшего на голову кирпича».
И до сих пор не отпускает.
— Ты можешь мне помочь, Ренат? — просит жалобно, всхлипывая.
— В чем я должен тебе помочь?
— Я в университет… не поступила…
— И чем тебе помочь?
Ренат поглаживает меня по спине.
Делает это явно по забывчивости, потому что, как только я поднимаю лицо с твердой груди, тут же убирает руки.
Зябко становится. Снова дрожу и жмусь к нему. Большому и теплому.
Не отталкивает.
— Не знаю чем, — шепчу.
С тех пор как увидела списки поступивших, в голову будто вату натолкали. Руки, ноги совершенно не слушаются.
— Так приходи, когда узнаешь. — Ренат грубовато стискивает мое плечо.
Отстранившись, он открывает дверь и заходит в квартиру.
Я расцениваю это как не очень вежливое приглашение и тоже просачиваюсь внутрь. Скидываю шлепки, опускаю сумку на пол и босиком следую за Ренатом.
В гостиную, где сразу же прищуриваюсь от только что включенного яркого света.
Когда глаза привыкают, рассматриваю металлический мини-бар, диван и… штору, за которой прячется домашний тир. Все настоящее, непридуманное. Я так часто размышляла обо всем случившемся ночью, что, кажется, будто половину присочинила.
Аскеров наливает в стакан что-то янтарное, алкогольное, буквально на два глотка и залпом выпивает, а затем разворачивается ко мне и недовольно разглядывает. Лицо, плечи, бедра.
— Прости, что гружу тебя своими проблемами. — От волнения вытираю руки об и без того влажный сарафан. — Просто… даже не представляю, что скажет отец, когда узнает?
— Вряд ли он вообще заметит, Эмилия. — Ренат проходит мимо меня и устало стягивает пиджак.
Я замираю от смысла его слов, медленно оборачиваюсь. Это что… злой сарказм?
— Хочешь сказать, папе все равно на меня? — обижаюсь, хотя отчасти это правда.
— Уверен, что не все равно.
— Тогда почему… почему так говоришь?
— Давид сейчас в таком месте, что технически нескоро сможет проверить, поступила ли ты.
— А… — немного успокаиваюсь. — Может быть. Только врать я не хочу.
— Твоя честность просто впечатляет.
Высвободив полы рубашки из-под пояса брюк, Ренат принимается расстегивать пуговицы на манжетах, а я снова дуюсь.
Какой он, оказывается, злопамятный.
— Когда отец узнает, то отправит меня в Европу, — грустно вздыхаю и снова стираю накатывающиеся слезы. — А я не хочу…
— И чем же тебе там не нравится? — хмурится, когда я сажусь на диван и поджимаю под себя ноги.
— Не знаю. Там люди другие.
— Хуже?
— Не знаю, Ренат. Просто другие. Хочу остаться в Москве.
«Рядом с тобой», — мысленно добавляю.
— Мне всего-то десять баллов не хватило, — снова сама себя расстраиваю. — Я, конечно, сглупила, можно было подать заявки на разные факультеты, но я ведь не предполагала, что не пройду.
— Думаю, все к лучшему, Эмилия, — Ренат снова подходит к бару, — пойдешь туда, куда лежит душа.
Произносит это так небрежно, будто все проще простого.
— Отец не позволит. Мне надо поступить в МГУ!.. Я просто обязана была поступить! — повторяю и снова реву от безысходности. — Он ведь позволил мне заниматься музыкой только потому, что я буду учиться. Что сейчас будет?..
Опустив голову на колени, продолжаю всхлипывать. Сквозь гул в ушах слышу, как Ренат опять наполняет бокал. Приехать сюда было моим порывом. Возможно, глупым, но возвращаться в пустую квартиру и бездействовать мне не хотелось.
Аскеров ведет себя как всегда: холодно и безэмоционально, но я уже знаю, что под этой маской скрывается самый обычный человек. Не злой и не жестокий. К тому же по роду службы у него есть много знакомых.
— Хватит реветь, Эмилия, — он, кажется, начинает сердиться.
— Только если ты мне поможешь. — Поднимаю лицо и вытираю слезы.
Уперев руки в бока, он усмехается.
— Все ждал, когда начнется шантаж.
— Нет, что ты? — искренне удивляюсь. — Я не собираюсь тебя шантажировать. Мне просто некуда было пойти. Ближе тебя я в Москве никого не знаю!..
Тут же смущаюсь от собственных откровений. Он ведь стал моим первым мужчиной. Видимо, организм рассматривает это событие, как что-то определяющее и суперважное.
— Меня ты тоже не знаешь, Эмилия. Не обольщайся на этот счет, — строго произносит Ренат и выходит из гостиной.
— Ты поможешь? — кричу ему вдогонку.
— Сиди там, где сидишь.
Что-то похожее на надежду поселяется в груди. Чувство, обволакивающее теплом и пока тусклым светом.
Обхватив колени, продолжаю пялиться в одну точку. В глубине квартиры слышатся серьезные интонации. Они негромкие, поэтому слов различить не могу.
Так проходит некоторое время. По ощущениям не больше десяти — пятнадцати минут.
Возвращается Ренат с телефоном в руке. Я оглядываю строгие брюки, расстегнутую до середины груди рубашку и невозмутимое лицо.
— Получилось? — спрашиваю сдавленно.
Аскеров недовольно хмурится.
— Политология. Достаточно фундаментально для тебя?
— В самый раз, — с облегчением выдыхаю и закрываю лицо. Теперь рыдаю от радости.
— Как по мне, это все равно глупость, — произносит Ренат. — Зачем себя так насиловать?
— Спасибо, — единственное, что могу произнести.
Он не понимает. И не поймет никогда. Я просто не могу потерять доверие отца. Не имею на это никакого морального права.
— Ладно. Разобрались. Завтра съездишь в деканат, отметишься. Я скажу, к кому обратиться, а сейчас можешь остаться здесь. Возьми все, что нужно, в шкафу.
— Спасибо еще раз! — вскакиваю с места и несусь к нему.
Вспышка.
Будто резкая молния.
Током бьет.
— Прости. — Отпрянув, потираю руку.
— Если тебе нужен душ, иди сейчас, — ни капли не смущается он.
— Спасибо, — проскальзываю мимо.
Приготовление ко сну выходит стремительным. Я застилаю диван, отыскиваю на полке уже знакомую футболку Рената и принимаю душ.
Устроившись под одеялом, долго пялюсь в потолок.
Событий для одного дня так много, что заснуть никак не получается. Зуд внутри нестерпимый. Видимо, у Аскерова та же проблема, потому что после полуночи он решает освежиться.
Эти две недели мне было безумно сложно жить так, будто ничего особенного не случилось. Будто я все еще прежняя.
Дожидаюсь, пока шум воды стихнет, и поднимаюсь. Слушая свое прерывистое дыхание, иду по темному коридору на носочках, одергиваю футболку.
В тот момент, когда Ренат открывает дверь, прохожу мимо. Чтобы не вписаться в косяк, разворачиваюсь и врезаюсь во влажное тело.
Уф…
Если между людьми и бывает химия, то мы с ним явный тому пример.
— Осторожнее.
— Прости. Я… хочу пить. — Бросаю взгляд обнаженный торс и черные штаны свободного кроя, не способные спрятать явное возбуждение.
Не скрываю, что заметила.
Звук шагов за спиной волнует.
На кухне достаю стакан из шкафа и, проходя мимо Рената, будто бы случайно задеваю его живот рукой. Остановившись рядом, наливаю воду из фильтра, жадно ее пью.
— О-ох. — С грохотом ставлю стакан на столешницу.
Вытираю губы тыльной стороной ладони и смотрю на Рената с некоторым вызовом.
— Плохая идея, Эмилия, — считывает он мои мысли.
— Ты о чем? — непонимающе улыбаюсь.
— О том, чего ты пытаешься добиться.
— Ничего я не пытаюсь добиться!..
Мои слова расходятся с делом, потому что я откровенно пялюсь на крупные капли воды, застывшие на мужской груди, а затем, еще раз отметив внушительную эрекцию, отвожу взгляд.
Внутри все дребезжит от сумасшедшего желания, которое пока не оформилось во что-то конкретное. Этот зуд сильно мешает.
Ни один мужчина в моем окружении на Аскерова не похож. Сдержанная, какая-то настоящая мужественность и абсолютное нежелание кому-либо понравиться цепляют. Волнуют кровь, заставляя дрожать еще больше.
Это все неправильно.
Я вообще не должна была никогда оказаться в квартире Рената, но сейчас стою здесь в одной его футболке.
— Хорошо, что не пытаешься, — говорит он и, сдвигая меня с места, наливает воду в мой стакан.
Жадно пьет, пока я завороженно слежу, как гуляет мощный кадык.
Сглотнув, стараюсь быть смешливой:
— Это все ваши с отцом шпионские штучки, Ренат. Везде видите подвох…
— Пусть так.
— Я просто… заснуть не могу. Совсем. — Потираю горящую щеку. — Переволновалась из-за того, что не поступила.
Смущенно переминаюсь с ноги на ногу.
— Послушай музыку или включи фильм. Не знаю, что еще любят маленькие девочки?
— Я не маленькая, — сжимаю кулаки.
Говорить со мной так, после всего, что произошло в этой квартире, просто нечестно, поэтому решаю выпустить злость наружу.
— Мне уже девятнадцать. И… у меня даже секс был!..
Светло-серые глаза темнеют, но Ренат молчит. На мою провокацию никак не реагирует. Сцепив руки в замок на груди, внимательно наблюдает за мной, словно не знает, чего еще ждать.
Сосредоточенный взгляд опускается до нижнего края футболки, едва прикрывающего мои ноги.
— Может, у тебя есть что-нибудь успокоительное? — снова становлюсь растерянной. — Настойка пустырника…
— У меня нет пустырника.
— Ну конечно, — закатываю глаза, обижаясь на иронию.
Он не болеет.
Не страдает.
Не жалуется.
Железный человек, ей-богу.
— Тогда… алкоголь! — киваю сама себе.
— Не думаю, что тебе он будет на пользу, Эмилия.
Внутри бушует мини-взрыв.
— Ренат, а можно я сама буду решать? Говорю же тебе, не могу успокоиться, — вытягиваю ладони и демонстрирую свои трясущиеся руки.
Он больше не спорит.
Придвигается ко мне, чтобы открыть навесной шкаф, и вытягивает пузатую бутылку с такой же янтарной жидкостью, как пил до этого в гостиной. На моем виске гуляет горячее дыхание.
Господи.
Сумасшествие какое-то.
— Это французский коньяк. Тебе — только пять капель в профилактических целях. — Ренат подхватывает с полки бокал на короткой ножке.
— Спасибо, «папочка». — Вжимаюсь бедрами в каменную столешницу.
Закусываю губу, встречая недовольный взгляд.
— А ты? Будешь?..
— Нет.
— Почему? — допытываюсь. — Потому что от алкоголя твои приступы обостряются?
Тема разговора Ренату явно не нравится. Мышцы на его спине застывают, скулы еще больше выделяются на уставшем лице.
— Нет никаких приступов, Эмилия.
— Или думаешь, я тебя сдам? Скажу, что ты меня опоил, воспользовался ситуацией и надругался?
Принимаю бокал с огненной жидкостью. Наши пальцы сталкиваются, а молчание Рената совершенно неожиданно меня обижает. Рецепторы обжигает, потому что я без предварительной подготовки просто закидываю коньяк в себя и беру дольку горького шоколада из упаковки.
Тремор, кажется, становится еще более явным.
— Я не собираюсь этого делать. Ты мне еще понадобишься, Ренат, — издаю легкомысленный смешок, который все равно звучит нервно. — Я в политологии ни черта не понимаю. Еще хочу.
Двигаю бокал.
— Я не собираюсь пользоваться ситуацией. — Ренат закручивает крышку на бутылке и возвращает ее в шкаф. — И тебе уже достаточно.
— Тогда… спокойной ночи. — Приближаюсь и кладу руки на широкие плечи.
Просто в качестве шутки. Не знаю… эксперимента, результаты которого я интерпретирую по-своему: Аскеров не отшатывается.
Замирает в моменте.
Его тело горячее и твердое. Совсем как бетонное ограждение в центре Москвы знойным летним днем. И по эмоциям Аскеров такой же. Бездушный и пустой.
Хочется его встряхнуть хорошенечко.
И я решаюсь…
Привстав на носочки, тянусь, чтобы поцеловать небритую щеку, но он отклоняет голову чуть вправо и мрачно за мной наблюдает. Давит своим авторитетом через взгляд.
— Ну что еще?
Грудная клетка под моими руками поднимается и опускается от учащающегося дыхания.
— Чего ты еще хочешь?
— Просто поблагодарить. Ты много для меня делаешь, Ренат… — шепчу и разочарованно кусаю губы.
— «Спасибо» было бы вполне достаточно, — он отвечает прищуриваясь. — Иди спать, Эмилия.
Я чувствую, что меня ведет от близости, будто в венах кровь вскипает, а чувства обостряются во сто крат. Влюбленность, страсть, злость — все это на максимум выкручивает. До предела.
Давно заметила — рядом с ним всегда так. Быть обычной не получается.
Или это действие коньяка?..
Решаюсь на последнюю авантюру.
Не получится и… гори оно все огнем. Больше и пытаться не стану. Он слишком сложный для меня, слишком взрослый. И слишком одинокий. Почти как я сама.
— Ла-адно. Спасибо тебе за все, Ренат, но особенно за то, что именно ты стал моим первым мужчиной. Эти парни ничего в сексе не понимают и вообще не могут доставить удовольствие девушке. — Обманчиво мягко улыбаюсь и отстраняюсь, убирая руки. —
Прикрываю глаза и вздрагиваю. Мое запястье грубовато стискивает требовательная ладонь. Рывок — и я снова прижимаюсь к пышущему жаром телу, только на этот раз не по собственному желанию.
— Холера! — хрипит Аскеров, прежде чем напасть на мой рот.
Мир кружится и мельтешит перед глазами. От напористого языка, раздвигающего зубы, я с ума схожу.
Это не поцелуи. Нет. Он меня сожрать хочет, клянусь.
Одновременно с этим Ренат задирает футболку и больно сжимает ягодицы.
— Голая совсем… С ума меня свести решила. Я тебя выебу.
— Только попробуй, — с вызовом отвечаю.
Дальше все как в тумане.
Я снова проваливаюсь в ту ночь, самую первую, самую важную. Взрослую. Ренат не делает скидок на возраст и не любезничает. Он мужчина, который умеет брать свое, но при этом мне нравится этот напор.
Кажется, что по-другому мне и не надо.
Не надо боли, но…
Я и нежности не хочу. Не хочу, чтобы меня гладили, ласкали.
Только утолить эту внутреннюю жажду, быть значимой. И мне до коликов в животе нравится, как безбашенно Аскеров сходит по мне с ума. Как стремительно из холодного, собранного фээсбэшника превращается в огнедышащий вулкан с искрами и пеплом в глазах.
— Зараза!.. — отлипает от моего рта.
— Сам такой! — шиплю, опуская голову и кусая его за плечо.
На языке соль.
Резко развернувшись, Ренат усаживает меня на столешницу и стягивает футболку, с отчетливым выдохом прижимает к себе мое обнаженное тело и ощупывает позвоночник, скользя по чувствительной коже.
— Красивая зараза!.. Дурею от тебя.
Боже.
Я извращенка. Потому что на это признание в промежности будто стреляет.
Выгнувшись дугой, прижимаю упрямую голову к своей груди. Обхватив миниатюрный сосок ртом, Ренат увлажняет его слюной и сладко посасывает.
— А-ах…
Следя за моей реакцией, грубовато зажимает его между зубов.
— М-м-м…
И снова лениво втягивает в себя.
— Ренат…
Его ладонь оказывается у меня между ног, пальцы утопают в скользкой влаге.
Если до этого я видела хоть какие-то очертания: холодильника, широкого окна и обеденного стола, то сейчас мир становится невидимым.
Размытым и таким неважным.
Уверенно обхватив мою поясницу, Ренат дергает меня на себя и приспускает штаны. Каменный член упирается в нежные складки.
— Будет больно — говори. Не стесняйся.
— Не будет, — мотаю головой, ощущая одновременно приятное и дискомфортное натяжение внутри. — И я не стесняюсь… — на выдохе шепчу.
— Это я заметил. Бесстрашная Литвинова…
Ренат толкается сразу глубоко, на всю длину, и трахает меня размашистыми движениями бедер, наращивает скорость.
— Блядь, — срывается и несет меня к ближайшей стене.
Вздрагиваю от ее холода и хватаю воздух ртом: жадно, ненасытно, будто пью его, как воду, и не могу напиться. Свет бьет по глазам. Реальность становится жаркой, мучительной, душащей и… рассыпается от того, как мое тело обмякает и, обретая легкость, дрожит от короткого, но мучительно-яркого оргазма.
Мне мало.
Мало его. Даже такого сладкого.
Я хочу еще.
Низ живота стягивает и отпускает спазмами, а Ренат продолжает монотонно впечатывать меня в стену. Его лицо сосредоточено, губы плотно сжаты, сердцебиение запредельно.
— Да-а…
Наши тела слипаются воедино, и он, обхватив мою грудь, кончает с глухим, еле отчетливым стоном. Между ног становится сыро, теплые капли стекают по бедрам. Член выскальзывает из меня.
— Какой у тебя день цикла? — спрашивает, приглаживая мои волосы, и большим пальцем правой руки ведет по дрожащим губам.
— Девя… тый, — еле ворочаю языком.
Наверное.
Соображать не в силах.
Цепляюсь за Рената ногами и руками и прижимаюсь щекой к влажному виску. Плечо и шею царапает колкая щетина, а в носу такой стойкий запах секса, смешанный с ароматами соленой кожи и мужской туалетной воды, что я пропадаю.
Ничего вкуснее я не чувствовала. Клянусь!..
— Тогда должно быть неопасно, но рисковать так больше не будем.
— Больше не будем… — вяло соглашаюсь и хмурюсь. — Это что… все? — закусываю нижнюю губу.
Слова застревают в горле, а на лице расплывается глуповатая улыбка, потому что моя спина с громким звуком отрывается от стены.
— Ну, держись, девочка, — Ренат щелкает выключателем и тащит меня из кухни в спальню. — Тебе пиздец. Сама напросилась…
Опустив меня на кровать, он снимает штаны и отбрасывает их в сторону. Перекатившись набок, я подгибаю еще дрожащие после секса колени.
Пока я в странном коматозе рассматриваю мускулистые ноги, покрытые короткими темными волосками, возбужденный член и упругий живот, на подушку опускается пачка с презервативами.
Ренат устраивается рядом.
Теперь мы лицом к лицу.
Обнаженные.
Наедине.
Обхватив мою голову ладонью, он медленно ведет по еще влажным волосам, горящей щеке, шее. Замирает и обрисовывает пальцами плечо.
— Ты… получила удовольствие? — спрашивает, чуть его сдавливая.
В комнате нет света, но окна настолько высокие и большие, что уличных фонарей вполне достаточно: я вижу искорки в темно-серых глазах и белоснежные зубы за натянутой полуулыбкой.
— Что?.. — непонимающе спрашиваю.
— Ты слышала, Эмилия.
Прикрыв веки, глубоко-глубоко вдыхаю.
До секса я доросла, а вот до разговора о нем? Не думаю, что на такое способна. По крайней мере, не до честного разговора.
— Да, — все же отвечаю быстро. — Получила.
Крепкая ладонь ложится на мою талию. Втягиваю живот и выгибаюсь тонкой струной — это что-то на уровне женских инстинктов. Не знаю, откуда во мне рождается…
— М-м-м…
Ренат внимательно за мной наблюдает и поглаживает выпирающую точку — место, где талия плавно переходит в бедро.
Судя по тому, как тяжело вздымается широкая грудная клетка, Аскерову все нравится. Но он продолжает:
— Насколько сильным было твое удовольствие? Скажем… по десятибалльной шкале.
— Десять, — поспешно шепчу.
Он тихо смеется и, переместив ладонь мне на лицо, склоняется, чтобы завладеть ртом. Горячий язык снова действует уверенно и с жестким напором, выбивая из головы все возможные мысли.
— Скажи правду. — Ренат отстраняется, соединяет наши лбы и возвращает ладонь на талию. — Мое эго не нуждается в подпитке, а искусство получения оргазма не приходит к женщине само по себе. Если ты почувствовала что-то… на троечку — уже хорошо.
— Пять, — слизав его вкус со своих губ, решаюсь дать честный ответ.
— Пять? Уверена?
— Да… Мне было… п-приятно, но в последний момент показалось… — замолкаю.
— Что тебе показалось? — Аскеров водит большим пальцем по разгоряченной коже живота. — Говори…
— Показалось, будто взрыв произошел в соседнем доме, — подбираю точную метафору.
Она вызывает у Рената улыбку, но мне даже нравится. Так он выглядит моложе и будто бы чуточку счастливее.
— Смотри, — рывком дергает меня на себя, — секс бывает разным. Ты можешь… так скажем, одолжить мне его, а можешь быть равноценным участником. Ждать, пока тебя трахнут, или трахаться…
Его небритое лицо тонет в моей шее. От этого тактильного ощущения тело прошибают мириады мелких мурашек.
— Меня устроят оба этих варианта, Эмилия, дело за тобой.
— Хочу быть равноценным у-участником…
— Тогда… будем вместе искать твой взрыв…
Прикрыв от удовольствия глаза, под напором уверенных пальцев развожу ноги и вздрагиваю от их легкого прикосновения. Меня швыряет по постели, но Ренат фиксирует мое тело несколько своеобразно: обхватив шею, мягко вдавливает ее в матрас и по очереди ласкает ртом чувствительные груди.
— М-м, — вздрагиваю, ощущая легкие, невесомые волны, накатывающие приливами.
— Быстрее, медленнее… сильнее, нежнее? — хрипло интересуется Аскеров, покусывая острые, как камушки, соски.
— Быстрее. Пожалуйста, — отпускаю в потолок. — И… нежнее, — прошу, прикусывая нижнюю губу.
Мужские пальцы ускоряются, размазывая обильную влагу, и становятся будто бы невесомее. Как кисточка, рисующая воронку. По комнате разносятся характерные, порочные звуки. Чавкающие до неприличия.
Это длится недолго.
Обнаженный, нависающий надо мной Ренат, мускусный запах его кожи и правильная стимуляция клитора — все эти возбуждающие факторы сталкиваются в моей голове и рождают новый взрыв. Более мощный и ослепительный, чем тот, что я по неопытности пропустила на кухне.
— А-ах, — сладко выгибаюсь, выкручиваюсь, скулю.
Жар нестерпимый.
— Умница-девочка, — тихо хвалит Ренат и, продолжая размазывать липкую влагу по дрожащим бедрам, поднимается на колени.
Завороженно слежу, как твердый член с крупной гладкой головкой скрывается под тонким слоем презерватива. Испытываю острую потребность ощутить его упругость с помощью прикосновения, но попросить не решаюсь.
Стесняюсь.
— Расслабься, Эмилия, — Ренат, приподняв мои широко разведенные ноги, устраивается между них.
— Это сложно… Ай… — наконец-то чувствую его внутри и обвиваю мужские бедра.
— Ничего сложного. Просто не думай ни о чем. Ты красавица, глаз не отвести.
Вздрагиваю, когда, полностью освободив мое тело, член опять таранит чувствительные стенки. Делает это снова.
Дыхание трансформируется в один непрекращающийся стон. Движения Рената сначала медленные, затем ускоряющиеся, быстрые, точные, бьющие по нервным окончаниям.
Его руки, губы, колкая щетина — на моей коже, везде.
И взгляд.
Взгляд я тоже чувствую.
Это возбуждает даже больше, чем поцелуи.
Чуть позже мы меняем позу. Теперь Ренат берет меня, как делал это в первый раз, поставив на колени, сзади, крепко держа за талию.
— Прогнись и раздвинь ноги, Эмилия, — приказывает он тихо и запускает пальцы в мои волосы, массирует затылок.
Я подчиняюсь и тону в новых для себя ощущениях. Удивительно, но мне не стыдно. Даже когда его ладонь обжигает ягодицу, я вздрагиваю, но от нового микровзрыва удовольствия, а не от стыда.
Ренат кончает долго, тяжело дыша и практически с беззвучным стоном, а после, склонившись, ведет языком вдоль моего позвоночника — от поясницы до самой шеи, будто я не девочка, а сладкий вкусный леденец.
— Все в порядке?.. — спрашивает, вытягиваясь рядом и накрывая мою спину рукой.
— Да, — смущенно упираюсь лицом в подушку.
— Тогда поспи…
Спать мне не хочется, поэтому спрашиваю:
— Ренат.
— Мм?
— Можно вопрос?
После легкой заминки слышу:
— Хм… говори.
— Просто всегда было интересно… Почему… вернее, зачем мужчина меняет позу во время секса?
Не знаю уж, чего он ждал, но сказанное Ренат встречает с явным облегчением. Еще крепче сжимая мои ребра, расслабленно отвечает:
— По разным причинам, Эмилия, но чаще всего таким образом продлевают или, наоборот, пытаются ускорить окончание полового акта.
— А ты? Ну… со мной?..
— Продлеваю, — усмехается. — Мне просто нравится смотреть на тебя… с разных ракурсов.
— Ясно, — счастливо улыбаюсь. Пожалуй, впервые осознавая свою женскую силу над ним…
Проснувшись утром, понимаю, что в квартире я осталась одна. Скорее всего, Ренат уехал на службу, в Управлении всегда была жесткая дисциплина.
Принимаю душ и, выбрав в шкафу на этот раз белоснежную майку, надеваю ее на себя. Волосы заплетаю в косу.
Мышцы все еще потягивает. Где-то это ощущается болезненно, но в основном вполне приятно.
— Негусто, — рассматриваю в холодильнике содержимое, а точнее, его полное отсутствие.
Найдя в сумке телефон и подумав, решаю не звонить Ренату сейчас, а сразу заказать доставку на дом. Для этого выглядываю в подъезд, чтобы посмотреть номер квартиры.
— Просто агент ноль-ноль-семь, — посмеиваюсь, забивая адрес в нужное приложение.
Через полчаса, высунув нос на лестничную площадку, получаю пакет с продуктами и подложку с горячим кофе.
— Привет, — здороваюсь с Искоркой, забираясь на подоконник с ногами.
Последние две недели нас сдружили. Искра часто приходит ко мне в гости, или мы гуляем в парке. Вот и вчера. Чтобы посмотреть списки поступивших, я позвала ее с собой, а потом сама же сбежала, как умалишенная. Расстроилась.
— О, привет, — отвечает она чуть настороженно. — Надеюсь, ты не бросилась под поезд из-за того, что не поступила?
— Бросилась! Теперь у меня ног нет. Прикинь?..
— Дурочка, Милька, — фыркает Искра и вздыхает. — Как ты?..
— Я нормально.
— Что будешь делать дальше? Может, лучше со мной? В Гнесинку?
— Нет. Я тут… в общем, на другой факультет перепоступила, — стыдливо признаюсь, делая глоток.
— За ночь?
Черт.
Получается, так.
— В общем, пойду на политологию…
— Политика?.. — произносит так, будто это что-то инопланетное.
— Угу.
— Ты в ней хоть что-то понимаешь?
— Не очень.
— Ладно, прорвемся, — чуть позитивнее тянет подруга. — Если тебе надо будет услышать про коммунистов, можешь прийти к моей бабке. Она в этом точно шарит.
— Хорошо, буду знать, Искра. Спасибо.
Закончив разговор, я еще долго слоняюсь по квартире Рената и, наконец-то, решаю ему позвонить. Вот только его телефон оказывается выключенным. До самого позднего вечера я набираю вызубренные наизусть цифры, но результата нет.
Аскеров возвращается только ночью.
Уставший и, кажется, немного на взводе.
Я встречаю его у порога.
— Я звонила, — в подтверждение своих слов демонстрирую зажатый в руке мобильный.
— Батарейка села…
Молча наблюдаю, как он снимает обувь и стягивает пиджак.
— Ты говорил, чтобы я сходила сегодня в деканат?
— Успеешь, — мельком осматривает свою майку на моем теле и, избавляясь от галстука, направляется в спальню.
— Я заказала продукты, — разглядывая широкие плечи, обтянутые тканью рубашки, семеню за ним. — Хотела приготовить ужин, но не смогла. Что-то с плитой… Кастрюля не нагревается.
— Плита индукционная, после переезда сюда у меня не оказалось подходящей посуды.
— После переезда? А давно это было?..
— Три года назад.
— Три года? — удивленно повторяю.
Он за три года ни разу не пользовался плитой в этой квартире?..
Остановившись на пороге спальни, слежу, как Ренат расстегивает пуговицы на манжетах. Враз снова становится жарко, а мое возбуждение выдают соски, проглядывающие сквозь тонкую майку.
Просто поверить не могу, что с этим мужчиной я дважды занималась сексом этой ночью. А после еще имела наглость задавать пошлые вопросы.
— Ты голодная? — спрашивает, выправляя полы рубашки из-под пояса брюк.
— Нет, — сдавленно отвечаю. — Я поела бутерброды.
Он кивает и резко дергает пряжку ремня, под которой заметен внушительный бугор.
— Иди сюда.
— А ты хочешь?.. — Нервно облизываю губы, подходя.
Обхватив перед майки, Ренат одним движением собирает ее в ложбинке и расфокусированным взглядом окидывает мою вздымающуюся грудь.
— Что хочу? — переспрашивает, поднимая глаза к лицу.
— Бутерброды…
— Нет, Эмилия, но я пиздец как хочу тебя, — дернув за майку, Аскеров жадно меня целует.
— Ренат? Ты не спишь? — поднимаю голову с подушки.
В комнате сумеречно, но это не мешает мне увидеть, как он стоит возле окна.
— Нет, — повернувшись, смотрит на меня.
Я не вижу, куда именно направлены его темные глаза.
Я, черт возьми, это чувствую.
Очередной вечер, проведенный вместе, был… чрезвычайно познавательным. Настолько, что не помню, в какой именно момент вырубилась.
Пока я бесстыдными картинками пытаюсь свести в голове эротичные и возбуждающие воспоминания, мой взрослый любовник скидывает легкие домашние брюки и возвращается в постель.
— Уже отдохнула? — хрипловато спрашивает Ренат, тянет меня за локоть, а второй рукой уверенно подхватывает под ягодицы.
Развернувшись, перекидываю правую ногу и устраиваюсь сверху.
— А-ай, — прикрываю глаза от ощущения твердого члена, утопающего во влажных складках.
Он не входит в меня, нет. Я просто трусь об него. Бесстыже. И умираю от ощущений.
Упершись ладонями по обе стороны от его головы, нависаю над Ренатом и наслаждаюсь тем, как его сильные руки скользят по моему телу. От основания шеи, вдоль позвоночника до самой поясницы, лениво сминают ягодицы и нетерпеливо оглаживают дрожащие бедра.
А затем я целую сомкнутые губы.
Впервые сама…
Они жесткие, напряженные, но… такие горячие, что я слишком ярко вспыхиваю и, стараясь себя не выдать, осторожно веду кончиком языка сначала по нижней, а затем по верхней.
Аскеров будто бы выдает мне карт-бланш. Дает самой управлять процессом и это… впечатляет. Черт возьми, впечатляет.
Наше дыхание смешивается.
Я иду в робкое, но чувственное наступление.
Все так же, кончиком языка, аккуратно раздвигаю его губы, ныряю внутрь и…
— М-м-м… — стону, стискивая пальцами простынь.
Тело будто жаркой волной обдает.
Это была ловушка.
Язык Рената похищает мой, как если бы лев только и ждал, что птичка залетит к нему в клетку и дверца захлопнется.
От возбуждения тело становится мягким и податливым.
Мы целуемся. Все громче, все страстнее, все быстрее.
Я вот-вот кончу от ласкающего клитор члена, недовольно ерзаю бедрами.
— Презерватив, — отстраняется.
— Я хочу сама. — Отбираю у него фольгированный пакетик и рву его зубами, пока Ренат перемещает мои бедра ниже.
— Давай сама.
Обхватываю влажный от меня ствол и слышу возбужденное дыхание. Чуть надавливая, медленно веду снизу вверх, ласкаю нежную на ощупь головку и опускаю ладонь обратно к паху.
Ощущения ни с чем не сравнимые, новые, но безумно кайфовые. Такие, что у меня между ног неприятно зудит.
Как же это странно!
— Справишься? — спрашивает Ренат.
— Постараюсь.
Он тянется ко второй подушке и подкладывает ее себе под плечи.
— Нужно приложить презерватив к головке правильной стороной.
— Эм… сейчас.
Упираюсь одной рукой о каменное бедро, покрытое короткими волосками.
Закусив нижнюю губу, часто дышу и в темноте пытаюсь разобраться. Пристальное внимание Рената только придает моменту пикантности, от которого ствол еще больше твердеет.
— Кажется, так?..
Мужская ладонь обхватывает мои пальцы на члене и уверенно их сдавливает.
— Да, все правильно… Теперь зажми вот здесь, — управляет мной. — И раскатывай…
— Хорошо, — нервно сглатываю и послушно заканчиваю с презервативом. — Вроде бы получилось.
— Ты умница, Эмилия, — с легкой иронией произносит. — Очень способная девочка.
Я отпускаю смешок и вдыхаю запах смазки.
— Сядь на него, — его голос становится серьезным.
Я приподнимаюсь и развожу бедра шире. Медленно насаживаюсь, периодически замирая от чувства натянутости. Не скажу, что оно неприятное, просто необычное. Когда полностью опускаюсь на Рената, он обхватывает мою талию и словно раскачивает тело на своем члене.
— Привыкни немного, — смещает ладони к центру и большим пальцем дотягивается до клитора.
Растирает его по часовой стрелке. Ровно в том месте и в том темпе, в котором я просила вчерашней ночью.
Я… умираю от количества эндорфинов в крови. Это так прекрасно. Жадно ловлю ощущения с открытым ртом и легким постаныванием.
— Подвигайся, Эмилия. Отпусти себя. Просто почувствуй.
И я снова послушная…
Выписываю бедрами восьмерки и даже, уперев ладони в упругий торс, немного приподнимаюсь и тут же опускаюсь. Ренат помогает и продолжает умело возбуждать пальцами. Между нами снова жарко, сыро и скользко.
Я знаю, что совсем скоро буду сладко кончать. Уже выучила это состояние «до», когда ноги начинают дрожать, а внизу живота будто полыхает. Вот-вот выстрелит.
— А-а-а! — падаю на твердую грудь и тону в этих красочных ощущениях.
Ренат крепко прижимает меня к себе, обхватив спину крест-накрест, и вколачивается в мое тело. Темп нарастает, а оргазм все не отпускает.
Я распластана по нему.
Размазана.
В голове только одна мысль — меня никто и никогда так не обнимал.
Никто и никогда.
Это осознание заставляет всхлипнуть и прижаться к Ренату еще сильнее.
Я дышу им, живу им, я… кажется, люблю его. Такого сильного и чужого. Такого уверенного в себе и загадочного.
Такого же, как мой отец, но ощутимо другого…
Кого я могу обнимать вот так… преданно.
Ренат кончает с глухим стоном, ни на секунду не ослабив тесных объятий. Откидывается на подушку и замирает.
— Ты… плачешь? — он, кажется, беспокоится.
Отрицательно мотаю головой и глотаю невыкатившиеся слезы.
Не меняя положения рук, он гладит мои волосы и тяжело дышит.
— Ты очень чувственная девочка. Самое настоящее сокровище!..
Улыбаюсь.
Не знаю, сколько проходит минут, прежде чем я его тихо зову.
— Ренат…
— Мм?..
— Мне так хорошо, — признаюсь. — Я… не думала, что секс может быть настолько приятным.
Его хриплый смех тонет в моих волосах, а колючий подбородок трется о висок.
— Ты еще молодая, Эмилия. Соблазнительная, чертовски сексуальная…
Выдержав паузу, добавляет:
— … впереди у тебя много открытий.
Что-то в его словах мне не нравится.
Что-то режет слух.
Но тело так расслабленно, а ощущение объятий такое опьяняющее и одурманивающее, что я обмякаю и, отбросив все неприятные мысли, проваливаюсь в сон.
Утром Ренат любезно предлагает подвезти меня до университета.
Я соглашаюсь, но не очень охотно, и внимательно наблюдаю, как он собирается на службу: аккуратно извлекает черную отглаженную рубашку из пакета с названием популярной в Москве химчистки, надевает серый деловой костюм и завязывает галстук, стоя у зеркала.
— Поторопишься? — оборачивается, замечая мой интерес.
Подлетаю с кровати.
— Да, конечно.
Собираю вещи по комнате и, удовлетворенно улыбаюсь, когда чувствую тяжелый взгляд на ягодицах. Краснея, вылетаю из спальни.
После прохладного душа сушу волосы мягким полотенцем и проезжаюсь по ресницам кисточкой с коричневой тушью, а губы зрительно увеличиваю с помощью карандаша и блеска «Жидкое стекло».
Из одежды у меня только запасные трусы и короткий джинсовый сарафан, который за два дня превратился в оверсайз в талии.
Схватив сумку, выхожу из ванной комнаты и сразу натыкаюсь на Рената, который с невозмутимым видом рассматривает мои ноги.
— Пойдем со мной, — зовет в спальню.
Там вытягивает из пакета еще одну рубашку — на этот раз белую.
— Повяжи на талии, — приказывает.
— Зачем? — хмурюсь, но рубашку беру.
— Ты ведь в МГУ едешь, а не в ночной клуб. Каждому наряду свое место, Эмилия. Во всем нужна уместность.
— Я поняла.
Закатываю глаза, а затем нехотя подчиняюсь.
Даже приятно, что ему не все равно, во что я одета, и вообще… сегодня я влюбляюсь еще больше, но на телесный контакт не решаюсь.
Слишком уж Аскеров серьезным кажется.
Засунув ноги в мягкие модные шлепки, выхожу из квартиры. Ренат чуть задерживается у двери.
На улице, несмотря на раннее утро, довольно жарко и ярко светит солнце, поэтому ставлю сумку на капот и пытаюсь найти свои солнцезащитные очки. Веду плечами, чтобы сбросить с себя чей-то пристальный взгляд, и замечаю того самого парня, что и в прошлый раз.
Он снова без футболки и снова странно пялится. Из-за перетянутых бинтами кистей рук похож на боксера.
— Привет, — машет мне с детской площадки, на которой, по всей видимости, занимается.
У турников замечаю пластиковую бутылку с водой.
— Привет! — здоровается еще раз, но уже громче.
Он думает, я глухая?..
Высокомерно цепляю на нос очки.
Спустя полминуты вздрагиваю от щелчка сигнализации и обнимаю себя за плечи.
— Спасибо, — благодарю Рената, потому что он галантно открывает передо мной дверь и ждет, пока я устроюсь на сиденье, а затем обходит машину спереди.
Я смотрю на него и не дышу. Высокий, представительный, красивый мужчина. Мой первый мужчина. Самый важный.
— Все в порядке, Эмилия?.. — спрашивает, оказавшись рядом.
Тоже надевает очки, их оправа безумно ему идет.
— Да. Конечно, в порядке, — отворачиваюсь от окна, чтобы больше не видеть того парня.
Удивительно, но, вместо того чтобы просто доставить меня до крыльца Шуваловского корпуса, в котором находится факультет политологии, Аскеров провожает до самой двери с табличкой «Приемная комиссия». Связывается с кем-то по телефону и терпеливо ждет, пока я оформляю все необходимые документы: заполняю заявление по выданному образцу, сдаю аттестат и медицинскую справку под расписку, ставлю автографы в целой стопке толстых амбарных журналов.
Далее мы долго куда-то идем по длинным коридорам, лестницам и переходам между крыльями здания.
— Георгий Валентинович. — Ренат снимает очки и, сухо улыбнувшись, обменивается рукопожатием с седовласым представительным стариком. — Сколько лет, сколько зим!.. Рад видеть. Отлично выглядите.
— А-а-а… Ренат. Рад, рад. А ты повзрослел, мясо нарастил, — старик похлопывает Аскерова по плечу.
Переминаясь с ноги на ногу, незаметно прикрываю вырез на сарафане. Действительно, наряд слишком фривольный для этих стен. К первому сентября придется полностью сменить гардероб. Это не вызывает внутри ничего, кроме раздражения.
— Спасибо, что не отказали, Георгий Валентинович.
— Да ну, какой может быть разговор? Осталось еще какое-то понимание этики, своих надо поддерживать. А это, я так полагаю… та самая дочь Литвинова? Наша будущая студентка?
Я стыдливо опускаю глаза и коротко киваю. Даже короткое упоминание об отце обжигает слух.
— Знакомься, Эмилия. Декан факультета и… мой наставник, — произносит Ренат без всякой иронии.
— Скорее, сослуживец, Ренат, — вежливо, но строго поправляет мужчина. — Кстати, поздравляю с внеочередным званием. Погоны-то не жмут? Уж больно молодой ты, подполковник.
— По-моему, в самый раз, — невозмутимо отвечает мой спутник.
— Ну а где же сам Литвинов? — декан оглядывается по сторонам, а у меня по спине проносится табун мурашек.
— Служит Родине, — отвечает Ренат. — У нас все как обычно.
— Ну ясно-ясно.
Черт.
Если отец узнает, как именно я сюда попала, он закатит такой скандал — мало не покажется. Что еще хуже — он во мне разочаруется, и нить доверия, зародившаяся между нами во время его последнего приезда, снова безнадежно оборвется.
— Ты не говорил, что здесь знают моего отца, — испуганно произношу, когда мы снова оказываемся вдвоем.
— Я и обратного не говорил.
— Это ужасно… А что, если папе станет известно, благодаря кому я поступила?
— И что тогда будет?
Ренат прибавляет шаг, и мне приходится почти бежать за ним по пустым коридорам. В шлепках это делать дико неудобно, поэтому я их скидываю и, сложив подошва к подошве, догоняю.
— Плохо будет…
Он резко останавливается и, развернувшись, смотрит на меня хмуро. Я, откровенно говоря, его достала. Это читается и в выражении серых глаз, и в том, как Аскеров сжимает резко очерченные губы.
— Папа… он просто во мне разочаруется, — тихо произношу.
— Все когда-то разочаровываются, Эмилия. Тем более родители в своих детях.
— Но ведь не так…
— Вообще, странно, что ты заботишься о том, что подумает Давид.
— Что тут странного?
— Обычно человек в первую очередь стремится к
— Ты хочешь сказать: мне самой должно быть стыдно? Да?
Ренат смотрит куда-то за мое плечо. Недолго. Всего секунду. А затем снова переводит взгляд на мое лицо.
— На принципах саморефлексии зиждется вся отечественная педагогика, — произносит заумно.
— Я не понимаю, объясни нормально, — демонстративно закатываю глаза.
Горячее дыхание касается моего лба. Сначала я думаю, что Аскеров меня пошлет, но он, положив руки в карманы брюк, начинает говорить:
— Я хочу сказать, что стыд в разумных пределах даже полезен. Почему тебе важно, что подумает Давид, но ты не думаешь, к примеру, о том абитуриенте, место которого сегодня досталось тебе?
— А почему о нем не думаешь ты? — склоняю голову набок.
Аскеров слабо усмехается. Мое тело реагирует на это слабой дрожью в ногах.
Дела мои не очень, если честно. Я с ума схожу от сослуживца отца и готова отдаться ему прямо в МГУ.
— Может быть, у тебя все сложится с политологией, Эмилия. Выкручиваться ты умеешь.
— Ты не ответил.
Он снова становится серьезным. Кстати, таким Ренат мне тоже нравится.
Да я от любого просто без ума!..
— Зачем ты мне тогда помог, если сейчас стыдишь?
— Я помог тебе, потому что у меня есть такая возможность. А о других я не думаю. Во-первых, не ищу в этом мире никому не нужной справедливости. Ее попросту нет.
— А во-вторых?..
Ренат обводит взглядом коридор, в котором мы остановились.
— Я сам когда-то здесь учился и прекрасно знаю, что после первой сессии половина поступивших, так или иначе, вылетит к чертям. В том числе и ты. Георгий Валентинович называет это прореживанием кадров.
— Я не вылечу! — обещаю. — Вот увидишь.
— Пошли, — Аскеров обхватывает пальцами мой локоть и нацепляет очки. Зависает на моих босых ногах. — И надень обувь, Эмилия. Поверить не могу, что ты ее сняла.
Послушно надеваю шлепки.
До моего дома доезжаем молча. Я слишком занята своими мыслями о том, что будет дальше, Ренат постоянно разговаривает по телефону.
— Можно я приеду к тебе вечером? — выпаливаю, когда очередной звонок подходит к концу.
— Не сегодня.
— Почему?
Он явно пытается найти объяснение.
Как иначе понимать эту паузу?
— Можно задам вопрос? — не дожидаюсь, так как прекрасно понимаю: если ответа не последовало — значит, он есть, просто не тот, что можно мне озвучить.
Вариантов в голове масса. От банального — Аскеров собирается задержаться на работе, до болезненного — к нему придет другая. Другая женщина, которая точно так же, как и я, будет стонать в его спальне и получать оргазмы.
— Задавай.
— Ты говорил про стыд… — почувствовав, как вспыхивают мои щеки, отвожу глаза. — За то… что случилось между нами прошлой ночью и позапрошлой… я тоже должна его испытывать?
Лицо обнимает теплая ладонь. Подцепив подбородок, Ренат заставляет посмотреть на себя.
— А тебе хочется этого стыдиться?
— Нет. Вернее, я не знаю… Перед тобой мне не стыдно, но если это кто-то узнает?
— Давид?
— Я не о нем. А вообще… Кто угодно. Я была слишком… легкодоступной.
Склонившись, он коротко целует меня в губы. Я таю в облаке уверенной мужественности и аромата парфюма.
— То, что происходит в спальне, там и остается, Эмилия. В том, что женщина открыта к сексу с мужчиной, нет ничего постыдного. Самое главное — не увлекаться с количеством партнеров.
— У меня никого, кроме тебя, не будет, — пылко обещаю.
Аскеров чертыхается и еще раз меня целует. На этот раз горячо, жадно, но чертовски мало.
— Ты хотя бы позвонишь? — спрашиваю, ухватившись за ручку на двери.
— Убиваешь меня своей искренностью. Иди, — кивает. — Позвоню.
— Надо выходить на новый уровень! — уверенно говорит Петр, окидывая каждого из нас требовательным взглядом.
Мои глаза безбожно слипаются, но я продолжаю делать вид, что внимательно слушаю.
Мы только что отработали выматывающий концерт в ночном клубе. Гости разошлись, со столов убирают официанты, а мы вчетвером забурились в пустую раздевалку.
— Ты о чем? — Кензо тянется к бутылке с пивом и с громким чпоком ее открывает.
— Надо найти хорошую студию и записаться там. Все, что мы делали до этого, — хрень собачья. Это любой звукарь скажет.
В целом с этим я даже согласна, поэтому приободряюсь.
— И что ты предлагаешь? — спрашиваю, застегивая кофту поверх блестящего топа.
— Нам надо где-то заработать денег.
— Звучит как мечта, — смеюсь, выглядывая в окно.
— Я серьезно, Эм, — продолжает Петр. — Сейчас столько работы вокруг. Можно устроиться курьерами, к примеру.
— С ума сошли? Это небезопасно, — ворчу.
Отец много раз предупреждал, что курьер — самая неблагодарная профессия. Таких мальчишек и девчонок часто в своих целях используют преступники, а посылки, которые они перевозят по городу, оказываются чем-то запрещенным.
— Пол-Москвы курьеров, а ей небезопасно, — смеется Баха. — Сразу видно — коренная москвичка.
— Вы — как хотите, а я такой ерундой заниматься не буду.
— Неужели ты не хочешь записать трек по-человечески, чтобы он залетел в интернете?
— Хочу, но не такой ценой. Предлагаю просто откладывать с каждого концерта в общую казну.
— Мы так лет через пять накопим, — усмехается Петр.
— Я как раз универ закончу, — подмигиваю. — Самое оно.
— Вот-вот, — Петр почесывает подбородок. — С сентября ты начнешь учиться, Эмилия, а нам надо будет выехать из России, так как визы рассчитаны на три месяца.
— Ну вы ведь сразу вернетесь?
— Конечно. Я дал взятку одному человечку, он оформит нам деловой вызов.
— Тогда и переживать не о чем. Успеем, накопим. Никаких курьеров, в общем.
Снова выглядываю в окно.
— За мной приехали, — сообщаю, хватая рюкзак. — Всем пока.
Выскочив на крыльцо, дышу свежим ночным воздухом. На улице уже рассвело, хоть на часах не больше четырех часов.
Москва пустая и холодная.
— Все не могу привыкнуть к твоей машине, — падаю на мягкий длинный диван, который предназначен и для пассажира, и для водителя.
— Во-о-олга, — тянет Искра. — Шестьдесят пятый год, между прочим. Раритет. Два с половиной мульта стоит. Дед покупал, царство ему небесное.
— Неужели бабушка тебе разрешила?
— Естественно… нет. Я незаметно ключи от гаража из буфета стырила и дубликаты сделала.
— Дурная, Искорка, — смеюсь. — Какая же ты сумасшедшая!..
Рассматриваю кожаный салон, тонкий деревянный руль, вдыхаю запах нафталина и откидываюсь на спинку.
— Это ведь механика?
— Ты ку-ку? — смеется она. — Автомат на наших машинах только позавчера начали делать.
— И руль без гидроусилителя?
— Обижаешь!.. Я иногда думаю, что его дед с того света держит. Вот так тяжело поворачивать!
Я снова хихикаю, но быстро замолкаю, становлюсь серьезной и вытягиваю руку.
— Давай, — говорю напряженно.
— Он не звонил…
Вздыхаю и отворачиваюсь к окну, разглядывая проносящиеся мимо широкие улицы.
— Только отец твой наяривал как потерпевший. Я ответила, чтобы он нам операцию «Перехват» не устроил. Сказала, что ты телефон у меня оставила.
— А он?..
— Сказал, что перезвонит. Извинился даже.
— Ладно, спасибо…
— Держи, — достает мой айфон из внутреннего кармана ветровки и передает мне.
Как завороженная проверяю звонки, сообщения и мессенджеры. Там несколько оповещений от банка, скидочных предложений от магазинов косметики, пропущенные от папы и… ни одного напоминания о Ренате Аскерове.
Чтобы больше не ждать обещанного звонка, приходится отдавать телефон подруге. Так я чувствую себя спокойнее и не проверяю экран каждые две минуты.
— Сколько уже? Недели три? — спрашивает Искра, с силой переключая передачу и сдувая волосы с лица.
— Нет, — мотаю головой. — Две недели и шесть дней, — тихо уточняю.
— Ну ясненько, оптимистка, — теперь и она грустно вздыхает. — Масик-гондурасик, блин.
— Может… у него что-нибудь случилось?.. — спрашиваю полушепотом.
— Случилось, конечно. Он просто охренел. Попользовался тобой и помахал ручкой, а сказать — кишка тонка.
— Думаешь? — кусаю губы.
— Зуб даю, так оно и было. Не Масик он!.. Обычный тюбик!
— Ну хватит, — злюсь. — Если тебе хочется на эту тему шутить…
— Да я ведь за тебя переживаю, дурочка. Ты вон похудела как, того и гляди сдует в Подмосковье.
— Да это случайно получилось. Аппетита нет.
— Может, позвонишь ему сама?
— Я звонила… Либо телефон вне зоны доступа, либо он трубку не берет. В Телеге Рената нет, в соцсетях тоже. У него работа не позволяет.
— А домой к нему не ездила?..
— Ездила, — стыдливо признаюсь. — Просидела на подоконнике в подъезде до самой ночи, а он так и не приехал.
— Если б помер, в новостях бы наверняка показали…
— Искра, — рычу с дрожащим подбородком.
— Ну что, — хихикает она и заезжает в мой двор, — веселю тебя, как могу.
— Мне… если честно, хочется удавиться.
— Придумала тоже, было бы из-за кого!.. — Искра смешно закатывает глаза. — Я тогда на всякий случай у тебя сегодня переночую…
— Только рада буду.
Наша дружба с этой странной девчонкой с фиолетовыми волосами развивается настолько стремительно, что я и подумать не успеваю. Мы много времени проводим вместе, часто друг у друга ночуем и делимся абсолютно всем.
После недолгих приготовлений ко сну Искра сразу же засыпает, а я недвижимо лежу в тишине. Как это часто бывает после концерта, в ушах еще слышится шум толпы, а ноги гудят от перенапряжения, но это все такая ерунда по сравнению с тем, какой апокалипсис творится у меня в груди…
Незаметно вытерев слезы ладонью, достаю телефон из-под подушки.
«Мне больно», — отправляю Аскерову обычное СМС.
Ощущение, что в пустоту кидаю.
Спрятав телефон обратно, кусаю губы от хлынувших в сердце эмоций и чувств. Боль, ощущение ненужности, жалость к себе, от которой зубы стискиваются.
Нет.
Я так не могу.
«Ненавижу тебя!» — печатаю еще одно.
Яркая вспышка гнева озаряет душу и, кажется, даже спальню. Когда злишься, тебе хотя бы не больно — навсегда запоминаю. Как мантру.
«Не звони мне больше», — отправляю Ренату третье сообщение.
Делаю это быстрее, чем успеваю подумать: «Дурочка Эмилия… Он ведь и не звонил тебе».
Даже и не пытался…
— Аяз, — зовет Борис, наш мастер. — На перекур пойдешь? Ни хрена с этой махиной без тебя не случится.
— Можно и покурить, — достаю пачку из рабочки и иду за ним.
В курилке народу — не протолкнуться. Мы занимаем дальний угол и, сделав по первой затяжке, одновременно оценивающе друг друга рассматриваем.
— Ну и как тебе у нас на ТЭЦ? Все устраивает?..
— Херово здесь, — отвечаю по-простому. — Зэпэшка низкая, условий, считай, никаких. Башка от генератора трещит круглые сутки. Молоко и сок за вредность обещали — ни разу за две недели не дали, гандоны. Сами вон на иномарках разъезжают… Богачи, блядь.
— Да уж, — Борис усмехается, вытирает пот со лба и теперь разглядывает меня еще пристальнее. Делаю вид, что этого не замечаю.
Курю.
Терпеть не могу это дело. До подкатывающей тошноты. Литвинов, твою мать. Как у тебя еще легкие за сорок лет не выпали?..
— А живете вы где? — прищуривается Боря.
— Так в общаге же…
— На Лермонтова? Пятиэтажка?
— Ага. Клоповник в муравейнике, сил нет. Подзаработать бы где, так хоть однушку на пятаке снять.
— Ты приходи вечером ко мне, в гараж. Может, че и придумаем, — Борис по-дружески хлопает мне по плечу.
— Да я всегда за, — выдыхаю дым и тушу окурок в пепельнице. — Я с бабой со своей только согласую, а то она у меня ревнивая…
— Ну согласуй, — ржет и смачно харкает.
— Привет, — произносит Майя тихо, накидывая узкое полотенце на плечо.
— Привет.
В комнате, в которой нет даже намека на ремонт, пахнет затхлостью. Из мебели негусто: одна кровать, пара потрепанных стульев, стол и старинный комод с телевизором.
— Пришел? Есть-то будешь? — говорит уже громче. — Обещал ведь не пить. И так денег нет, — с этими словами она выходит из комнаты и продолжает уже в коридоре: — Что за жизнь-то такая?..
Скидываю грубые ботинки и морщусь от запаха, с которым, кажется, они выходят сразу с конвейера. Не помогают даже дезодоранты. Носки забрасываю в мусорку и, переодевшись в майку и трико, иду в общий душ.
Ситуация в общежитии действительно критическая: краны хлипкие, протекают, унитазы постоянно забиваются и живность в наличии. Кто знает, может, если б не был я сотрудником Управления, тоже дошел бы до края и занимался вербовкой тех, кто захочет остановить работу генератора и оставить без электричества пол региона?.. Хотя любой здравомыслящий человек скажет, что это бред. В бардаке всегда виноваты люди на местах.
После появившейся информации о готовящейся диверсии нас и направили сюда. По инструкции на подготовку в таких случаях не больше часа-двух, в общем, даже домой не заехал.
По легенде, Аяз Курбанов с женой переехали из Альметьевска. Именно оттуда и начался наш путь.
Майя возвращается из кухни с кастрюлей, из которой активно валит пар. Я закрываю плотно дверь и для фона включаю старенький квадратный телевизор.
— Есть какие-нибудь новости? — спрашивает тихо «жена».
— Пока ничего. В гараже по пятницам встречаются пятеро: один мастер, два машиниста и еще двое… из администрации. Информацию я собрал, как запишу, сразу скину тебе для отправки запросов.
— А цель встреч какая?
— В карты играют, пиво пьют. Присматривается мастер, вопросы правильные задает, ждет реакцию. О ситуации в стране несколько раз заговаривал. Вполне может оказаться тем, кого мы ищем.
— И когда следующая встреча?
— В воскресенье договорились.
— А что, если они просто встречаются?.. Привычка такая?
— Значит, этот след неверный, и мы оставим разработку мастера, но надо понимать: время работает против нас. Просидеть здесь долго мы не сможем.
Напарница нервно сглатывает, по всей видимости, оставляя недовольство при себе. А я оставляю при себе раздражение, беру ложку со стола и ем овощное рагу. Готовит Майя вполне неплохо. В прошлый раз мы два месяца жили с Луневым где-то под Ханты-Мансийском. Было намного хуже.
Синицына чистоплотная, всегда сдержанная и дисциплинированная. В плане быта лучше жены не придумаешь. Помимо работы в местной столовой, она содержит комнату в относительной чистоте и сама выглядит опрятно.
— Я постирала вашу одежду, — сообщает она.
— В следующий раз не утруждайся. Сделаю это сам.
— Извините, я хотела как лучше…
После ужина ищу в сумке телефон и, включив его, захожу в специальное приложение с особой системой шифрования, разработанное Управлением для передачи информации между сотрудниками.
Отправляю Майе данные работников ТЭЦ, с которыми общался вечером, и пишу отчет для генерала. Закончив, уже собираюсь выключить телефон, но взгляд привлекает мигающий значок.
В папке с сообщениями читаю гневные тирады от Литвиновой. В основном это плоды подросткового максимализма, но на одно сообщение все же реагирую:
Не знаю, что в нем задевает…
Душевной близости в общении с женским полом я никогда не искал, но здесь отчего-то ранит, будто камнем по стеклу водят. И дело вовсе не в том, что Эмилия прекрасна. Хотя это тоже приятно: ее яркая, манкая красота уникальна сама по себе. Я никогда не видел настолько нежной глянцевой кожи. Глаз такого сумасшедшего бирюзового оттенка. Сладких малиновых губ. Женственного, гибкого тела, которое хочется рассматривать, облизывать и трахать.
Все вышеперечисленное и по отдельности впечатляет, а уж вместе…
Шумно выдыхаю.
Кроме внешней составляющей, есть еще одно обстоятельство, вырастающее из самых дремучих уголков моей души: мне, черт возьми, нравится считать Литвинову своей. Даже подсознание предательски сдается, когда она рядом, ведь за десять лет приступы мигрени никогда не случались в присутствии кого бы то ни было. Я мог месяцами быть на заданиях или в командировках, периодически встречался с женщинами, но всегда держал болезнь под контролем. В сжатом кулаке ее держал.
Ровно до того самого утра.
Что с этим делать и как быть дальше?..
— Майя, — тихо зову, увеличивая громкость на телевизоре.
— Да?..
— Я отправлю номер телефона. Свяжись с оператором связи и обнули черный список.
— Хорошо.
— Это нужно сделать сейчас.
— Я поняла, — смеется она и уже через десять минут, не отводя взгляда от экрана мобильного, сообщает: — Готово. Все сделала.
— Спасибо.
— Пожалуйста. Пойду посуду помою, — докладывает и поднимается со стула.
— И за ужин спасибо, — киваю на грязные тарелки.
— Вау. Пожалуйста, — Майя, кажется, смущается. — Вы сегодня что-то разговорчивый…
На скрытую претензию реагирую хмурой улыбкой.
— Возможно, со мной не очень просто работать в полях…
— О нет, что вы…
— Все дело в том, что я не особо болтлив.
— Это я заметила. Может, и к лучшему. Рушите мои представления о мужчинах своей черствостью. Раньше я думала, что мне нравятся весельчаки…
— Кхм-кхм, — покашливаю.
— Что? — замирает.
— Кажется, ты хотела куда-то идти?..
— А, да, — она вытирает руки о джинсы и хватает посуду. — Извините.
Проводив Синицыну взглядом, прежде чем отключить телефон, печатаю сообщение для яркой девочки с душой нараспашку:
— Ох, девки, бесхитростные вы, — посмеивается баба Шура и бьет моего бубнового короля козырной восьмеркой.
— Блин, — дуюсь, выкидывая оставшиеся карты на стол. — Проиграла…
— Раздавай…
Поправив свалившуюся с плеча тонкую лямку топа от пижамы, сгребаю все в одну кучу и, недовольно пыхтя, начинаю тасовать колоду.
Сама тихонько вокруг посматриваю.
Так получилось, что у меня никогда не было бабушки: отец рано остался без родителей, а мама вовсе росла без них, но если бы я загадывала, то мечтала бы о такой бабуле, как у Искорки.
У бабы Шуры добрые карие глаза, длинные седые волосы и морщинистые, костлявые руки. И к ней хочется прижаться.
— Дурить вас одно удовольствие, — она продолжает подтрунивать, поправляя кружевной воротничок на платье. — Как вы жить-то будете? Такие дурочки…
— Нормально будем, — жизнеутверждающе сообщает Искра, закручивая тюбик с ярко-красным лаком. — Дуракам везет, ты сама говорила.
— А что еще мне сказать дурехе?..
— Ба… Ну, хватит, — дует на ногти.
Я посмеиваюсь. Это удивительно, но чужой себя не чувствую.
Квартира хоть и в старом доме, но ремонт здесь добротный и свежий. Светлые обои, темный ламинат и натяжные потолки. И яблоками пахнет. Шарлотка — любимое блюдо моей подруги, и бабушка готовит этот пирог, когда Искра пожелает. Хоть ночью. Вот оно — счастье.
— Я устала играть. Расскажи про молодость, ба…
— Что же?
— Как на картошку ездили, помнишь, ты рассказывала? Эмилька, ты тоже слушай. Бака такие истории знает, закачаешься…
— Я с удовольствием послушаю. — Аккуратно складываю карты.
Баба Шура растирает сухие ладони и загадочно смотрит в окно. Туда, где только-только начинает смеркаться и спадает невыносимая жара.
— Эх, девки. Времена были тяжелые, но весе-е-елые. Все пять курсов ездили. Сначала в один колхоз, потом в другой, подальше. Работы было много, да мы и не боялись ее, работы-то. Все как-то легко было. С утра поднимались, умывались ледяной колодезной водой и шли в поля. Там за трактором гурьбой ходили. Картошка крупная была, вот такая, — складывает ладони. — Собирали в мешки, парни наши все это в телегу закидывали, а следом и нас. Хохота было, визга!.. И какое же было счастье обратно до бараков ехать в прицепе: уставшие, голодные, чумазые…
Я неловко улыбаюсь, думая, в чем же тут счастье, но старческое лицо так озаряется светом, что сомнений быть не может: все правда.
— А потом с девчонками суп варили с клецками…
— Это что такое? — интересуюсь, подпирая подбородок рукой.
— Ой, я знаю. Это штуки такие, из теста. Вку-у-усные. Хочешь, бака тебе тоже сделает?
Я скромно пожимаю плечами.
— Муки у нас полно. Могу и сделать. — Баба Шура медленно поворачивается и смотрит на кухонный шкаф.
— Может быть, как-нибудь потом, — смущаюсь страшно. — Я никогда не пробовала.
— Сделаем… А по вечерам у нас танцы были, — старушка, сидя на стуле, начинает покачиваться. — Парни-то выпивали крепко, а нам, девкам, лишь бы поплясать, да песни попеть…
— Ой, я ее тоже знаю. В караоке пела… — с азартом сообщаю и подстраиваюсь со своим не распетым сопрано: —
В груди что-то рвется. Тонкое и живое. С глухим, но ощутимым треском. И я чувствую подступающие горячие слезы, которые тут же прячу за хохотом.
Искра вскакивает, хватает меня за руки, и мы весело кружимся по кухне в пижамах, пока я не ощущаю, как голову слегка ведет.
— Ой, дурочки! — кричит баба Шура. — Я же с вами новости воскресные пропустила. Искра, а ну-ка, включи мне первый канал. Побыстрее.
— Как же так? — смеется подруга, найдя пульт на холодильнике. — Чтобы бака свои новости пропустила.
Я отхожу к окну и пытаюсь утихомирить сердцебиение. Так уютно и весело мне никогда не было, поэтому, подняв глаза к хмурому, темному небу, я благодарю Бога за этот вечер и ту ночь, когда мы с Искрой познакомились.
Вздрагиваю, когда звучит громкая музыкальная заставка, и прислушиваюсь к диктору:
Еще недавно бьющееся чересчур резво сердце замедляет ритм, а я забываю как дышать. Развернувшись, жадно вглядываюсь в экран.
— К международным новостям… — тема выпуска меняется.
Он там был.
Ренат был на Урале и руководил этой операцией.
Я чувствую.
Он был там целый месяц, на который просил «занять себя чем-нибудь». Только чтобы не сойти с ума раньше времени, вопреки адскому желанию и какому-то детскому нетерпению, не прошу свой телефон у Искры и, вообще, стараюсь ни о чем не думать.
Это сложно…
Не думать о человеке, вокруг которого крутятся мои мысли двадцать четыре на семь.
Ближе к десяти все отправляются спать. В квартире становится тихо. Бабушка уходит в свою комнату, а мы раскладываем большой угловой диван в гостиной и еще долго болтаем ни о чем.
Я, кажется, засыпаю, но сон такой слабый и поверхностный, что в голове снова звучит грустная песня:
Сквозь пелену в сознание прорывается звонок. Сначала один — резкий и страшный. Затем он сменяется противной трелью.
Подскочив, испуганно оглядываюсь по сторонам. Соображаю, где нахожусь.
— Там к тебе, Эм, — удивленно сообщает Искра, возвращаясь из прихожей.
— Ко мне?..
Я ощупываю свои плечи, больно щипаю щеки только с одной целью — проверить, не приснилось ли мне все это, а затем вскакиваю с постели и стягиваю резинку с волос. Спешу. Ноги сами несут меня мимо бабы Шуры в ночной рубашке.
К двери, за которой стоит Ренат.
Я быстро осматриваю его. Он, скорее всего, со службы. При полном параде. Черный деловой костюм, белоснежная рубашка, серый галстук и начищенные туфли. Высокий, мужественный, уверенный в себе.
— Привет, — говорит Аскеров чуть хрипло. — Я думал, тебя надо спасать.
Прикрыв за собой дверь, поднимаюсь на носочки. Пол адски холодный.
Непонимающе озираюсь:
— Как ты меня нашел?
Он иронично приподнимает брови, и я понимаю — это самый глупый вопрос из всех возможных.
Не знаю, кто к кому тянется первым, но уже через мгновение я прижимаюсь к твердой груди, руки привычно ныряют под пиджак и встречаются у Рената на спине, а ноги поднимаются на кожаные туфли.
Вдох-выдох. Сердце снова сбоит.
Меня ведет.
Я соскучилась и впервые чувствую себя взрослой. Не той девчонкой, что поехала ужинать с другом отца, совершенно не осознавая, что будет дальше.
Я теперь все знаю.
И хочу этого. Сильно хочу.
— Ты снова добавила меня в черный список, Эмилия?..
Я отстраняюсь и смотрю в его искрящиеся непониманием глаза. Все обидные слова, которые я больше месяца для Рената копила, улетучиваются. Остается только быть искренней.
Быть собой.
— Я это сделала, чтобы тебе не звонить и не писать, — честно признаюсь и облизываю пересохшие от волнения губы. — Мне… так легче.
— Нетерпеливая девочка.
Грудная клетка под моими ладонями дергается, а Ренат склоняется и мимолетно касается моей щеки губами. Жаром с ног до головы окатывает. Жмусь еще ближе.
Посмотрев на дверь, он берет мое лицо в ладони и поглаживает губы большим пальцем.
— Подожду тебя в машине, — говорит, прежде чем еще раз меня поцеловать.
Его горячий язык едва касается моего приоткрытого рта. Безумно мало. Безумно хочется больше.
— Я быстро, — шепчу, с неохотой отодвигаясь.
Залетаю в квартиру.
— Я поеду, — говорю, опустив глаза.
Натягиваю джинсы поверх пижамы и наскоро застегиваю пуговицы на пиджаке.
Побросав в сумку свои вещи, спешу к выходу. Две пары глаз следят за моими неловкими, нервными движениями.
— Ох, девка… — произносит баба Шура.
— Я… спасибо вам за все, — смущенно улыбаюсь и, поддавшись сильным эмоциям, терзающим душу, обнимаю ее.
Она слабо сжимает мое плечо морщинистой рукой и смотрит на меня мудрыми глазами:
— Больно взрослый он для тебя…
Я неопределенно киваю и, все еще находясь под пристальными взглядами, звонко целую Искру в щеку.
— Чует мое сердце, намаешься ты с ним, — на прощание говорит бака. — Но… лети, птичка… Лети, птичка…
И я лечу…
Я лечу.
Как те звезды из песни.
Лечу отдавать ему свою нежность…
______________
Если бы мне сказали, что это прекрасный сон, клянусь, я бы поверила не задумываясь. Вот так неестественно и слишком сказочно смотрится моя рука в широкой ладони, которую я поглаживаю большим пальцем.
Ренат молча управляет автомобилем. Хмурится, думает о чем-то своем. Под моим пристальным, влюбленным взглядом на правой щеке образуется глубокий залом, который мне непременно хочется разгладить кончиками пальцев, но я сдерживаюсь.
Потому что очень стесняюсь. Неожиданная для меня встреча там, в подъезде, была похожа на небывалый по мощности взрыв. Нас притянуло ударной волной и вывернуло наизнанку.
С Ренатом всегда так. Я просто это забыла: в один момент чувствую, что ближе никого быть не может, а спустя пять минут с ног до головы ледяной водой обдает. Будто мы чужие.
— Замерзла? — спрашивает он, аккуратно вынимая свою ладонь, чтобы поколдовать с климат-контролем. С сожалением наблюдаю, как кладет ее на руль. Мне не возвращает.
— Нормально, — отвечаю с незатейливой улыбкой.
В салоне автомобиля пахнет резким мужским парфюмом, свежестью и такой желанной и долгожданной днем ночной прохладой.
— А куда мы едем? — спрашиваю, понимая, что мы проехали нужный перекресток, вместо чтобы повернуть налево, в центр.
— Поедим где-нибудь, — отвечает Ренат.
— Ты голоден?
— Я — нет.
— Я тоже не хочу, — недовольно повожу плечами. Я привыкла только к утреннему приему пищи. В остальное время внутри был такой нетерпеливый зуд, что о еде как-то не вспоминалось.
Большая рука снова отрывается от руля, сдвигает полу моего пиджака и ныряет внутрь. Ощупывает позвоночник. От движения прохладных пальцев по теплой коже мгновенно зажигаюсь как лампочка. Мурашит.
— Ты похудела. Я могу пересчитать не только твои позвонки, но и межпозвоночные диски.
Напоследок оглаживает поясницу и убирает ладонь. Повернувшись, коротко и сухо мне улыбается — невероятная роскошь для Рената Аскерова, поэтому списываю безэмоциональность его мимики на сдержанный темперамент, тем более… он ведь приехал.
Приехал за тобой, Эмилия! Ночью.
Узнал адрес и примчался…
Нет, это точно сон!..
Еще и за худобу мою переживает. Может быть, это даже мило… Такая забота с его стороны.
— Немного похудела. Лето… очень жарко, — путанно объясняюсь и кутаюсь в пиджак. — Просто не хочу, вот и все.
— Жара уже спала, Эмилия. Поэтому придется поесть.
— Ладно, папочка, — закатываю глаза и тут же замолкаю.
Зачем я это сказала?..
Ренат, кажется, не замечает, продолжает уверенно смотреть на дорогу до тех пор, пока во внутреннем кармане его пиджака не звонит телефон.
— Аскеров, — отвечает резковато. — Да… Слушаю… Очнулась?.. Дышит сама?..
Поменявшись в лице, Ренат глубоко вдыхает, а затем медленно-медленно, нервозно выдыхает. Рука сжимает руль до побелевших костяшек.
— Как она?.. И?.. Сколько надо?.. Делайте все, что необходимо. Делайте!
Я вжимаю голову в плечи и молча наблюдаю, как он оглядывается по сторонам и, резко крутанув рулем, через два ряда уходит вправо. Возмущенные сигналы клаксонов за спиной, естественно, игнорирует.
— Сейчас вернусь, — бросает, остановившись у цветочного магазина.
Наверное, это заразно, потому что теперь я хмурюсь.
Сердце пропускает пару ударов, когда Аскеров выходит с букетом белых роз.
Это… мне? Восторг разрывает горло.
Ренат вместе с холодным воздухом садится в машину.
Я думаю, что слишком краснею и увлажняю языком пересохшие губы, вовремя успевая погасить улыбку, потому что роскошные цветы отправляются на заднее сиденье, а салон наполняется их тонким ароматом.
— Планы поменялись, Эмилия. Нужно навестить одного человека, — говорит Ренат. — Потерпишь?..
— Да я не голодна, сказала ведь, — снова натягиваю улыбку, которая расцветает, когда мужская рука вновь ищет мою ладонь.
— Я голоден… — его пальцы крепко сдавливают мои, и я вздрагиваю.
Дыхание стопорится.
Под грудью становится жарко, бедра сжимаются, потому что я уверена: Ренат говорит далеко не об ужине.
Сбросив с ног кроссовки, подтягиваю колени к груди и кручу головой, потому что теперь он решает размять мою шею. Мы пролетаем Садовое кольцо и движемся дальше.
Я часто дышу от ощущения счастья и нужности.
Ночная Москва, легкие поглаживания, запах роз… пусть не моих, и что?..
Вкусно же…
— Я знаю, где ты был все это время, — сообщаю тихо, когда надоедает молчать.
— Не можешь знать, — отмахивается Ренат, чуть сильнее надавливая на плечо.
— Ты был на Урале и предотвратил что-то крупное. По телевизору показывали.
Он как-то снисходительно улыбается. Смеется.
— Не думал, что ты смотришь телевизор.
— Я и не смотрю. Баба Шура смотрела.
— Давно их знаешь?
— Мм… мы в ту ночь познакомились, когда ты в полицию приезжал. Помнишь?
Кивает. Помнит.
— Ты слишком доверяешь людям, Эмилия. Во всяком случае, что очевидно, быстро пускаешь их в свою жизнь.
— Так нельзя?..
Он склоняет голову набок и хмурится.
— Знаешь, что такое карантин?..
— Примерно представляю.
— Было бы неплохо выдерживать его со всеми новыми знакомыми. Заведи за правило.
— И что это значит? — хмурюсь.
Такие разговоры мне не нравятся. Я хочу нежности и ласки, хочу, чтобы он смотрел на меня своими искрящимися жарким пеплом глазами, а не нравоучал. Тем более его вытянутая рука все еще поглаживает мое плечо.
— Это значит… — уверенные пальцы путают мои волосы и массируют напряженный затылок. — Первое: ты не ходишь к ним в гости, не садишься в машину. Второе: не позволяешь за себя платить и не принимаешь подарки. Третье…
— Помедленнее, я записываю, — посмеиваюсь.
— Третье: никогда ничего не берешь — подержать, передать, выкинуть в мусорку по пути — это не важно.
— Сколько всего пунктов? — недовольно ворчу, обнимая колени.
— Этого пока достаточно. Любого человека необходимо проверить временем. Если ему что-то от тебя нужно, когда поймет, что ты не наивная, сам отвалится.
— Я привыкла доверять миру, Ренат.
— Это плохо. Кто-то сказал, не помню: наивность — родная сестра невинности и двоюродная — глупости.
— Ну спасибо. Теперь я еще и глупая…
— Я так не говорил, — он убирает руку и открывает окно, чтобы перекинуться парой слов с охранником, высунувшимся из будки перед шлагбаумом.
Мы заезжаем на территорию больничного городка, и я около получаса в гордом одиночестве жду, пока Аскеров отнесет кому-то цветы. Определить по его лицу, как именно прошла встреча, невозможно, потому что оно непроницаемо.
Хотя… нет.
Ренат кажется чем-то сильно расстроенным.
В знакомом дворе мы оказываемся уже за полночь. Я к тому времени почти засыпаю, поэтому слабо помню, как добираемся до квартиры.
Оказавшись внутри, будто кипятком окатывает. Тело превращается в натянутую тонкую струну, готовую вибрировать от прикосновений.
Я стягиваю кроссовки и сразу попадаю в руки Рената, который одним легким движением избавляет меня от пиджака и притягивает к себе, схватившись за низ пижамного топа.
Задыхаюсь.
Воздух в квартире пахнет кристальной чистотой.
— У тебя клининг убирается? — спрашиваю, неловко оглядываясь.
— Да, были позавчера.
Я чувствую легкий укол разочарования.
— Так ты давно в Москве? — хмурюсь, ощущая невероятный по мощности откат.
В глазах меркнет.
— Три дня.
Ренат отодвигается и снимает пиджак, резко дернув галстук, освобождает от него шею, а я молча рассматриваю широкую грудь.
Три. Дня.
Я ждала его, боялась взять телефон в руки, чтобы не дай бог не увидеть, что долбанного звонка там нет…
Я мучилась, практически не ела и не могла спокойно жить, а он три дня был в Москве и никак не успокоил.
К черту.
— Я лучше домой поеду. — Опустившись на корточки, подхватываю пиджак, накидываю его на плечи и надеваю кроссовку.
— Что случилось? — Ренат нависает сверху.
— Ничего. Передумала.
— Передумала.
— Ага. Карантин.
— Какой на хрен… А ну-ка, сюда иди.
Подхватив подмышки, он меня поднимает.
Я с неприязнью отворачиваю лицо.
Ренат пальцами подтягивает его к себе за подбородок.
Тогда я упрямо отвожу взгляд.
Здесь уж ты бессилен. Так тебе.
— Что случилось, на хрен? А ну-ка, объяснись… — требует Аскеров, лаская спину.
— Ты три дня… Три дня… А я… — начинаю задыхаться от слез и, округляя глаза, смотрю на него растерянно.
— Охренеть… Ты ненормальная… — злится.
Обхватив мою шею, Ренат грубовато прижимает меня к себе и ласково гладит по голове. Долго. Обстоятельно. Терпеливо. Его тело пышет злостью, и этот диссонанс выкачивает из меня еще больше слез, чем ожидалось.
— Занят был, Эмилия. Все пошло по одному месту, пришлось много работать, отписываться и разбираться со всем этим. Не реви…
— Вот и иди туда, где был занят, — всхлипываю, марая белоснежную рубашку.
Замираю, потому что жду агрессии, арктического холода и надменности, но вместо этого слышу низкий раскатистый смех и весьма раздраженный ответ:
— Спасибо, девочка, пиздюлей мне и так хватило… Теперь уже надолго!
Подцепив треугольный кусок острой пеперони, запрокидываю голову. Вздрагиваю от весьма ощутимой щекотки — это кончики волос дразнят еще влажную после душа кожу на пояснице.
— М-м-м… — выдыхаю, аккуратно пережевывая пиццу.
Мое тело, кажется, возвращается к жизни. Вместе с разрастающимся внутри аппетитом и завязывающимся в узел от голода желудком. По крайней мере, на картонной подложке осталось всего четыре куска из восьми, а Ренат к еде вообще не прикасался.
Я хочу есть.
Хочу, чтобы было много сил. Энергии быть красивой и яркой.
Для него…
А еще хочу всегда быть такой легкой и не замороченной, как после секса с любимым мужчиной. Пусть даже он о моих чувствах не знает…
Секс — это прекрасно. Это про близость тел, которая рождает ощущение защищенности и нужности.
Мы больше месяца этим не занимались, но при Аскерове моя стыдливость всегда разгорается в сумасшедшую бесстыдность. Адски хочется его внутри, кожа пылает, мозг плавится, а ноги подкашиваются — это все про меня.
Зажмурившись, восстанавливаю воспоминания по обрывкам. Как я решила уйти, плакала и обвиняла Рената во всех смертных грехах, а он успокаивал и целовал.
Его губы — горячие, жесткие, настойчивые — собирали мои слезы, а затем, проложив теплую дорожку на шее, спустились к груди. Сильные руки ласкали тело, снимали пиджак и избавляли от остальной одежды.
В меня вселилась львица. Пусть маленькая, уязвимая, но дикая.
Виновато смотрю на царапины от моих ногтей на щеке, крепкой шее и широких плечах. Мне хотелось его искромсать: от любви, от ненависти. Ранить осколками задетой гордости.
Аскеров тоже в долгу не остался.
Разозлившись и прохрипев что-то вроде «маленькой сучки», подхватил меня на руки и отнес в спальню, где наказал так, что первая ночь показалась цветочками. Удерживая ноги на весу, впечатывался в мое тело. Снова и снова. Это было ошеломительно и изумительно эротично.
Мне… понравилось. Ему, определенно, тоже.
Вытянув ногу, пальчиками глажу покрытую короткими темными волосками твердую лодыжку и веду выше. Очерчиваю мускулистую голень, колено и ныряю под белую простыню, прикрывающую бедра.
Ренат резко открывает глаза, хмурится и, опустив руку под тонкую ткань, уверенно обхватывает мою стопу.
— Балуешься? — строго спрашивает и… кончики его губ дрожат.
— М-м-м…
Массирует пальчики по очереди. Большой, второй, средний и далее. Затем в обратном порядке…
Почему это так возбуждает?..
И не меня одну. Белая простыня натягивается ровно посередине.
Я окидываю взглядом немного постройневшее за время нашей разлуки тело, и мое сердечко рассыпается от жгучего любовного коктейля. Чувственность — не то, с чем я родилась и чему бы научила меня мама, но определенно то, что неизменно вспыхивает внутри, когда я оказываюсь в этой спальне. В этой кровати. В этих умелых руках.
— Хочешь? — машу пиццей.
— Нет.
— Не припоминаю, чтобы ты ел, — теперь ем не очень аристократично, но Ренат, одобрительно поглядывая на меня, даже сухо улыбается. — Ты… робот?
— Обычно я питаюсь на службе.
— И что ты ешь?
— В смысле?
— Ну что? — закатываю глаза. — Хочу понять, что ты любишь.
Я понимаю, что все испортила, даже раньше, чем Ренат спрашивает:
— Зачем ты хочешь это понять, Эмилия?
— Чтобы заказывать то, что ты не любишь, и наслаждаться одной, — отшучиваюсь. — Зачем еще мне эта информация?
Он вздыхает и продолжает массировать пальцы на моей ноге.
— Я консервативен. Люблю обычную полезную еду. Мясо, рыбу, овощи. Исключительно после обеда. Завтраки не уважаю.
— Почему?..
— На голодный желудок мозг активизируется и работает лучше, а после плотного завтрака чувствуешь себя вареным. Держу в тонусе гипоталамус.
— А я люблю завтракать… — вздыхаю, убирая остатки пиццы в коробку.
Ренат тут же тянет меня на себя. Охотно подчиняюсь и укладываюсь сверху.
— Ты что… начал курить? — спрашиваю, зарываясь лицом в его грудь.
— С чего взяла?
— Кожа пахнет… табаком.
Аскеров вздыхает, поглаживая мои волосы.
— Умная ты девочка, Эмилия.
— Мне кажется, это не так… Ты когда-нибудь думал, что твоя работа — это не совсем твое?
— Никогда.
— Так нравится наказывать преступников?
— Я никого не наказываю.
— А что вы… ты делаешь? — зачем-то припоминаю отца.
— Слежу, чтобы все жили по закону моей страны.
— А если кому-то этот закон не нравится?
Ренат вздыхает так, будто разговор ему не по душе. Я устраиваюсь поудобнее и трусь бедром о горячий, твердый ствол. Тело разнежено продолжительным оргазмом и вкусной едой. Здесь я согласна — мозг работать отказывается.
— Что это за разговоры, Эмилия Литвинова? — строгим голосом интересуется Аскеров.
— Я просто спрашиваю. Не злись, пожалуйста.
— Если кому-то не нравятся законы — он сделает все, чтобы оказаться там, где их разрабатывают и принимают, — это доступно для каждого гражданина. Или он выберет себе любую подходящую страну. Кстати, ни в одном государстве не разрешается нарушать закон.
— Ладно, — смеюсь. — Я же просто спросила.
— Больше ни у кого так не спрашивай, — приказывает.
Я поднимаю глаза на его нахмуренное лицо и пальцем разглаживаю глубокую морщину на лбу. Прикладываюсь виском к широкому подбородку.
— Не буду ни у кого. Я только у тебя спросила. Мне вообще все это неинтересно, — прикрываю глаза.
— Странная позиция для будущего политолога.
— Мне нравится петь…
— У тебя очень хорошо получается.
Я удовлетворенно вздыхаю, облизываю губы и веду пальчиками по широкой грудной клетке, плоскому животу, проникаю под простыню.
Вспыхиваю от собственной наглости и ласкаю Рената.
— Можно я у тебя останусь? — спрашиваю тихо.
— Это шантаж?
— Какой шантаж? Просто хочу побыть здесь пока. Мне ведь скучно дома. Учеба начнется с сентября, парни, с которыми мы выступаем, уехали. Я абсолютно свободна…
Наша прелюдия затянулась.
Я плотнее сжимаю пальцы и жадно ловлю свой же выдох губами. Жмусь еще откровеннее. Ренат тоже включается, обхватывает ладонью мою шею сзади и отводит голову.
Смотрит так, будто проголодался и съест меня вместо пиццы. Если что, я готова. Уверена, на моем лице эта мысль, как бегущая строка, транслируется.
— Так можно?..
— Оставайся, — говорит он грубовато, переворачивая меня на спину. — Мне так будет даже спокойнее, и ты никуда не вляпаешься. До сентября.
Стоя у дороги под моросящим дождем, оглядываюсь вокруг. Промозгло и хреново. Фары проезжающих мимо машин неприветливо моргают, а небо нависает так низко, что дышать нечем.
Москва сегодня темная и мрачная. И это по мою душу…
Развернувшись, широким шагом направляюсь к стоянке.
— Ну, Ренат Булатович, ну услужил, — выходит из служебного автомобиля разъяренный Ярославский. — Пришлось в Сочи внучку с женой оставлять, самому первым рейсом сюда.
— Виноват, — захлопываю за ним дверь и протягиваю ладонь для рукопожатия.
Отвечает, но не очень охотно.
Значит, сдюжим. Со всем справимся.
Грозно зыркнув на водителя, генерал приказывает ему стоять тут и быстро шагает в Управление. Лицо — неприлично для наших кабинетов загорелое.
— Чтоб генералов из отпусков повытаскивать… Додуматься еще надо.
— Я здесь ни при чем, — тихо отвечаю. — Меня всю неделю и в хвост, и в гриву…
— Да в курсе уже… — Ярославский вздыхает, одергивая китель, и, вместо того чтобы открыть тяжелую дубовую дверь, отзывает в сторону. — Ситуация выеденного яйца не стоит, но сейчас уж Василий Георгиевич с нас не слезет. Майоршу свою еще несколько лет мне на всех городских обсуждениях припоминать будет.
— Да уж… — стискиваю зубы и, сдвинув полы пиджака, прячу руки в карманы брюк.
— Такой козырь СК вручил!.. А все твой прокол, Ренат!
— Не было прокола, — повторяю заученно. — Я работал четко по инструкции, как учили. Использовал для наступления принцип внезапности, все были оповещены, все согласовали. Кто же знал, что у одного из преступников оружие окажется? Я с этим мастером-игроманом не первый день был знаком. Вел он себя так, будто единственное его оружие — утренний перегар. Стечение обстоятельств — не более того.
Генерал хмурится и строгим взглядом окидывает дождливую улицу: дома напротив, проезжую часть и лужи на тротуаре. Посматривает на дверь.
— Я тебе так скажу: если в спецоперации под нашим руководством дошло до оружия и огнестрела — значит, это наше фиаско, Ренат. Ты все сам знаешь. И получаешь за дело!..
— Может, и неспроста, не спорю, — потираю лицо ладонью. — Только вот уверен, что я бы принял удар на себя, и я был в жилете. Что стукнуло в голову Синицыной, когда она решила закрыть меня собой — не знаю. Поведение абсолютно нерабочее и несерьезное для сотрудника ее уровня.
Я на взводе.
Ярославский тоже нервничает.
— А должен знать, подполковник. Должен знать. Ты разведчик, твою мать. Тебя на это самое место в сердце страны из тысячи других достойных офицеров выбрали, чтобы ты все и про всех знал! Запомни: ты и политолог, и врач, и психолог, и социолог, и оперативник, и ассенизатор, если понадобится. Обязан был ситуацию на ТЭЦ и вглубь, и вширь изучить: все особенности, мельчайшие детали вынюхать, выработать стратегию для внештатных моментов и понять их возможные последствия. Ты этой Синицыной там мамой должен был быть, как и Луневу. Головой за них отвечал.
Закончив отчитывать, генерал краснеет как астраханский вареный рак, а я, поправив галстук, стискиваю челюсти.
На хрен всех.
Привык.
— Все так, Олег Валентинович, — угрюмо соглашаюсь. — Все правильно, я не спорю. Только вот за ветер в поле никто не отвечает, я сразу просил избавить меня от женского общества…
— Шовиниста отключай. — Генерал направляется к входу. — Сейчас не поймут, Ренат. Сейчас надо строить из себя сердобольных коллег, которые и в больнице о здоровьице справятся, и домой съездят на подмогу. Ты-то как? Был у майорки?
— Был. Состояние удовлетворительное. В сознании героиня.
— А домой к ней ездил? Родители там, дети, муж?
— Она не замужем, детей нет. Во всяком случае, в личном деле так значится.
— Съезди, Ренат. Съезди. Исправляй свои же недоработки. И цветы отвези девице, пусть на них смотрит и улыбается.
— Уже!..
— Еще отвези. От всех нас отвези. «С пожеланиями скорейшего благополучия и крепкого здоровья. Сотрудники Управления».
— Ладно, — обещаю. — У нас пол-Москвы под наблюдением, в группе минус один человек, а мы будем соцработниками подрабатывать. Наша песня хороша…
— Подработаешь. С лицом-то что? Тоже на Урале?
Я оглядываюсь и замечаю в отражении стекла свою расцарапанную физиономию.
— Нет, — отвечаю как можно серьезнее. — Это уже здесь. Кошка…
— Ты еще и кошатник, — морщится Ярославский.
Еще какой. Качаю головой.
— Пошли уже. Не хватало только опоздать.
По широкой дубовой лестнице поднимаемся на второй этаж и, получив кивок секретарши с испуганным лицом, захожим в душный совдеповский кабинет.
— Олег Валентинович, — тут же поднимается с места генерал-майор из Следственного комитета. — Сколько лет, сколько зим. Мы вас отвлекли?..
Еле сдерживаю ухмылку. Прекрасно ведь знал, что человека из сочинского санатория выдергивает.
— Нормально все, — рявкает Ярославский. — Здравствуй, Василий Георгиевич. Как там… вообще?..
— Вот. Работу над ошибками с твоими бойцами проводим, — кивает на меня.
Обменявшись крепкими рукопожатиями, рассаживаемся. Я тут же хватаю бутылку воды и наполняю граненый стакан. Готовлюсь к долгому, обстоятельному разговору.
В кабинете, помимо начальства, еще несколько человек. В основном замы и руководители отделов. Мужики все нормальные, крысы в эти стены редко захаживают.
— Ну, что умного скажете? — спрашивает генерал-эскашник с улыбкой, но довольно сухо.
— Да как-то… смотрю на вас всех, — отвечает устало Ярославский, — и на ум ничего умного не приходит. Что устроили-то? Какая может быть работа над ошибками, вашу мать?..
Блядь.
Уже зная, что будет дальше, жадно пью.
— Под руководством Аскерова была проведена сложнейшая операция с внедрением в преступную группировку и сбором информации для передачи по собственным каналам. В итоге были задержаны…
— Заказчика не нашли, — перебивает Василий Георгиевич.
— Была предотвращена крупнейшая в истории катастрофа, — хлопает кулаком по столу Ярославский. — А вы здесь «работу над ошибками» проводите? Штаны в кабинетах просиживаете?
— Но позвольте, наш сотрудник ранен!..
— Ваш сотрудник жив, и его жизни ничего не угрожает, — тут уже я включаюсь. — Все это больше походит на намеренное затягивание…
— Ренат!.. — останавливает Олег Валентинович.
— Давайте мы не будем закрывать глаза на…
— Давайте мы не будем переливать из пустого в порожнее, — наконец-то успокаивается Ярославский и, открутив крышку, пьет из бутылки. — Отпустим подполковника выполнять свои прямые обязанности, остальное обсудим сами. Василий Георгиевич?..
Все присутствующие замирают.
Хоть бы этот пиздец поскорее закончился. Работать надо.
— Хорошо. Я не буду наставить на дальнейшем выяснении обстоятельств и соответствующем наказании, — с трудом, но соглашается генерал-майор. — Тем более Майя Александровна уж очень хорошо о вас, Ренат Булатович, отзывалась.
Оказавшись на улице, пытаюсь унять кипящую от злости кровь. Непрекращающийся дождь в этом случае только помогает — лупит по лицу будь здоров. Искренне когда-то полюбив свою работу, мне все еще не принять бюрократическую муть, то и дело всплывающую в этих многовековых стенах.
Все просто.
Предельно просто и четко.
Виноват — накажите как следует. По закону.
Не виноват — не ебите мозги и дайте, мать вашу, работать спокойно.
По дороге на объект успокаиваюсь.
Лицо и шея горят, царапины воспаляются. Видок не по уставу. Есть ощущение, что Эмилия сделала это специально — чтобы я еще и в течение дня о ней вспоминал.
Вечера и ночи ей, мелкой кошке, мало.
Она вообще такая: во всем ненасытная, с неуемной, живой энергией. Борзая. Невольно себя в девятнадцать вспоминаю. Пиздец как похоже. Это и пугает.
С одной стороны, сразу хочется дать ей все, что она просит. Анализировать эту потребность даже не берусь. Коллеги говорили, психические расстройства на службе не редкость.
Литвинова — извращенная форма моего психического расстройства?
Похоже на то.
С другой — так бы и щелкнул по носу, чтобы поняла — не все вокруг ее хотелок крутится. Пусть лучше со мной обломается. Безопаснее будет…
Лунев с ребятами дежурят в фургоне неподалеку от гаражного комплекса, в котором, судя по словам информаторов, поселились нелегалы, прибывшие в нашу страну с не самой благой целью.
Получив подробный отчет и дав указание, спешу обратно в город.
Здесь случается то, что не планировалось, — звонок из районного отдела полиции по вопросу, который я курирую по просьбе друга детства Расула Хаджаева.
Приходится выехать на труп. Приятного там мало: судмедэкспертиза, следаки, опера. Все общаются уважительно и вежливо, но смотрят неблагожелательно. Никто не любит чужаков. Особенно из моего Управления.
Просто терпят и через раз улыбаются. И на том спасибо.
Закончив, на автомате еду домой. По пути набираю друга и его девушку Татьяну, с бывшим мужем которой этот труп связан, но бесполезно — звонки остаются без ответов.
Прячу телефон в карман и уже выхожу из машины, как вспоминаю про цветы. На обратной дороге собирался заехать в Пирогова, но так спешил, что забыл. Белых роз в цветочном не было, пришлось взять розовые. А сейчас их куда?..
— Привет. — Едва оказываюсь в квартире, Эмилия вихрем вылетает в коридор.
Не без удовольствия ее рассматриваю. Тонкие белые шорты и короткая майка резко контрастируют с загорелой глянцевой кожей. Волосы собраны в небрежную косу, чистое симпатичное лицо, бирюза в глазах. Все на месте.
— Это мне? — ошарашенно спрашивает.
Опустив взгляд на букет, пожимаю плечами.
— Тебе.
— Спасибо! — благоговейно выдыхает и обнимает розы. — Это мои первые цветы.
— В смысле? Никто не дарил никогда?
Качает головой и ныряет лицом в крупные бутоны.
— Я буду за ними ухаживать. Надо только узнать, как правильно…
— Узнай, — иду в гостиную, где избавляюсь от пиджака.
Падаю на диван и хмуро наблюдаю, как девица кружится с букетом по комнате и заваливается ко мне на колени.
Ловлю.
— Надо телефон достать, хочу сделать селфи, — она нетерпеливо тянется к спинке дивана.
Я придерживаю Эмилию за бедра, чтоб не шлепнулась, и разглядываю тонкую шею. Разве можно вот так радоваться всего лишь цветам?..
— Понюхай, какой прекрасный аромат, — подносит ко мне букет.
Поморщившись, отклоняюсь.
Девчонка смеется и не очень умело флиртует, играет тонкими бровями:
— А как ты догадался, что я люблю розовый?
Или у нее это само собой получается?
— Я… не гадал, Эмилия.
— Ладно. А ваза хотя бы у тебя есть?
— Нет.
— Эх. Пойду в доставке закажу, — ласково трется носом о мой подбородок. — И кастрюлю для твоей плиты. Заодно.
Качая стройными бедрами, уходит, а я развожу колени пошире и поправляю мешающий в брюках член.
Оглядываюсь, чтобы отвлечься. Кругом хаос и перманентный бардак. На столе тонна косметики, на подоконнике — дамская сумка и разноцветная требуха.
И где я свернул не туда?..
Подойдя к бару, наполняю стакан легким вермутом и выпиваю залпом. Кровь в венах бежит задорнее. Стягиваю рубашку и направляюсь в ванную комнату. Тонкие кружевные трусы на батарее уже не смущают. Даже возбуждают.
Разглядывая свое покоцанное лицо, расстегиваю ремень и пуговицы на брюках. Из гостиной слышится мелодия моего телефона и следом голос Эмилии.
По тормозам ударить не успеваю — быстро оказываюсь там.
— Дай сюда, — говорю, забирая трубу и прикрывая динамик рукой. — Никогда не бери мой телефон. Поняла?..
— Прости. Я… случайно…
— Ты меня услышала?
— Да больно надо. Я ухожу от тебя, понятно? — психует и хлопает дверью.
— Ого, — Расул мрачно иронизирует. — Смотри-ка, с характером…
— Привет, — отвечаю, растирая висок. — Давай сразу к делу. Занят.
Разговор не занимает много времени, но все равно не выдерживаю и в процессе общения выхожу в прихожую. Прислонившись к стене, молча наблюдаю, как девица бродит по дому полуголая: в джинсах и с обнаженной грудью.
Видимо, активно ищет бюстгальтер.
Взгляд притягивают острые розовые соски и стоячие округлые формы. А еще на контрасте — тонкая талия.
Увидев, что девчонка снова плачет, закатываю глаза.
Твою мать.
Детский сад какой-то.
— Ноги моей больше здесь не будет, — обиженно сообщает Эмилия и начинает завязывать шнурки на кроссовках.
Про то, что наполовину обнажена, забывает.
— Ладно, слышу, ты занят. Давай, завтра наберу, — до Расула наконец доходит.
— Отбой, — ворчу.
Опустив телефон, молча наблюдаю за симпатичным задом, мелькающим передо мной, и худой поясницей. Окаменевший член придерживает расстегнутые брюки.
— Я ухожу.
— Я слышал…
— Больше не приду.
— Как знаешь.
Эмилия останавливается и всхлипывает.
— Ты относишься ко мне… как к пустому месту.
— Не замечал.
— Не хочу больше… — она поднимается и, заметив собственную наготу, ойкает.
Прикрывается рукой.
— Доставку отмени, — говорю сухо и равнодушно.
— Чего? — она пугается.
— Вазы, кастрюли — все отмени. На хрен не нужны.
В ее глазах вижу отчаяние, всполохи задетой гордости и оттенки послушания. Эмилия незаметно скидывает кроссовки и виновато на меня смотрит.
— Я… просто разозлилась. Сильно.
— Мой телефон — рабочий инструмент. Звонить может кто угодно, — объясняю вещи, которые, вообще-то, не надо объяснять. Гувернанткой себя чувствую. — Чтобы больше такого не видел…
— Ладно, — она быстро кивает и вновь веселой становится.
Сделав пару мелких шагов, Эмилия прижимается ко мне своей охрененной стоячей грудью, а ее улыбка становится такой хитрой, что мое тело обмякает. Так сильно хотеть женщину, как малолетний пиздюк, — форменное преступление.
— Прости меня, Ренат, — ластится, задевая горячими губами мою шею.
— Я подумаю, — недовольно отвечаю, расплетая косу. То, как кончики густых волос едва касаются тонкой поясницы, — мое любимое зрелище. — Подумаю, простить ли тебя…
Литвинова нетерпеливо тянется за поцелуем и сексуально шепчет:
— Ты… ведь можешь меня наказать…
Не знаю, откуда я беру смелость сказать такое… Жестко расставляя личные границы, Аскеров страшно меня злит. Иногда эта злость трансформируется в желание причинить ему боль. Хотя бы физическую. Так было, когда я расцарапала его самодовольное лицо и шею.
А порой, наоборот, внутри загорается желание, чтобы он был пожестче. В такие моменты я всей душой чувствую, что необходима ему. Как воздух, без которого он и минуты не проживет. Как вода и еда.
Быть его потребностью — вот о чем я мечтаю.
В общем, делаю вывод: во всем, что касается секса с Ренатом, я ужасная извращенка.
— Наказать, говоришь? — в темных глазах блуждают пылающие искры.
Зафиксировав мою шею, горячо и безжалостно целует. Я поддаюсь, плавлюсь в мужских руках, становлюсь послушной.
Когда его ладони касаются ягодиц, обнимаю шею еще крепче и обвиваю ногами твердые бедра. За поцелуями не замечаю, как мы оказываемся в гостиной.
Сев на диван, Ренат подтягивает меня выше и царапает щетиной шею, губами ласкает грудь. От слепого удовольствия выгибаюсь дугой и бесстыдно трусь об эрекцию. Мои пальцы хаотично разгуливают от жестких волос на затылке до каменных плеч.
— Как тебя наказать? — хрипит Ренат, сминая мою талию ладонями. — А?..
— Как… как хочешь, — демонстрирую высокую степень своего безрассудства.
— Я тебя все время хочу! — недовольно ворчит он и расстегивает пуговицу на моих джинсах.
Приспустив их вместе с бельем, больно сдавливает ягодицы и… бьет раскрытой ладонью по правой.
Со звонким звуком и оттяжкой.
— Ай! — невольно вздрагиваю.
Низ живота будто кипятком обдает.
Накрывая упругий сосок ртом, бьет еще раз, но уже по левой.
— Ох! — с ума схожу.
Сознание путается.
— Ре-нат, — всхлипываю, отдаваясь полностью его власти, губам, рукам и напору.
Дальше — порочный, плотный туман. Я слышу шелест фольги и нетерпеливо насаживаюсь на горячий ствол. Потихоньку привыкаю и позволяю собой управлять, раз за разом ощущая, как внутри все натягивается и становится скользким. Удовольствие — сначала редкое, отрывистое — вдруг расплескивается по телу и взрывает мозг.
Теперь мне безумно хорошо, поэтому я обмякаю и дальше позволяю делать с собой все, что ему заблагорассудится.
Как правило, каждый наш секс не ограничивается одной только позой, потому что Ренату Аскерову нравится на меня смотреть под разными углами.
Он не нежничает, не старается мне понравиться. Куда уж больше?
Перевернув меня на живот, вторгается сзади, и его толчки сейчас похожи на работу поршня. Раз за разом усиливая мои ощущения, Ренат наказывает меня так, как я и просила, а потом, шумно дыша, замирает и напоследок грубовато сжимает мои груди.
Я пытаюсь осознать свое местонахождение в пространстве. Замечаю, что моя немногочисленная одежда раскидана по комнате, а волосы бесстыдно прилипли к лицу. Привожу себя в порядок, пока Ренат застегивает брюки, а потом снова усаживаюсь на него сверху.
Объятия после секса, судя по выражению лица, не очень его прельщают, но для меня они крайне важны, поэтому мой любимый мужчина терпит. Сильными руками обхватывает спину крест-накрест и прижимает к своей вздымающейся груди, а я умиротворенно замолкаю.
Кажется… помирились.
Следующим утром я опять просыпаюсь одна и варю яйца в новой блестящей кастрюле, чувствуя себя укротительницей тигра, не меньше.
Натянув футболку и шорты, вечно болтающиеся в моей объемной сумке, решаю заняться шопингом. Во-первых, у меня нет одежды, а домой ехать не хочется. Во-вторых, совсем скоро начнется учебный год — я все равно планировала хорошенько потратиться.
Раз уж ключи от квартиры я попросить не решилась, а мне никто их не предлагал, уходя, просто захлопываю дверь и еду в торговый центр. Там долго брожу по бутикам и покупаю вещи. Длинные юбки мне не нравятся, поэтому выбираю короткую, а к ней несколько рубашек, кроп-топов и пиджак.
Удовлетворившись количеством купленного, звоню Ренату, но номер оказывается занят. Конечно же, вернувшись, натыкаюсь на закрытую дверь.
— Чудесно, — закатываю глаза.
Просидев с полчаса на подоконнике в подъезде, решаю выйти на улицу. Погода сегодня чудесная: вечернее солнце пылает ярко-красным, и нет дождя, который так напрягал последние несколько дней.
Сваливаю бумажные пакеты с обновками на скамейку и приземляюсь рядом. Избавляюсь от кроссовок.
— Привет, — тут же слышу сбоку.
Повернувшись, вижу того самого парня, который уже несколько раз со мной здоровался.
Черт. Снова полуголый.
У него нет дома? Почему он постоянно занимается здесь?
— Я Стас. Познакомимся?
Вот еще.
Разглядываю глянцевые после педикюра ноготочки и кусаю губы.
— Ты немая? — усмехается он.
— А ты со всеми знакомишься?
— Нет. Только с тобой. — Парень открыто улыбается.
Я рассматриваю замотанные в белые бинты ладони и крепкие бугристые грудные мышцы, плавно переходящие в упругий пресс, красные свободные шорты. Выглядит этот Стас не очень безопасно.
— Ты здесь живешь? — продолжает расспрашивать.
— А ты как думаешь?
— Я о тебе думаю.
Его лаконичный, прямой ответ вызывает у меня улыбку.
— Так как тебя зовут?
— Да какая разница?
— Вообще-то, большая. Вдруг мне твое имя не понравится.
— Это какое? — интересуюсь от скуки.
— Вдруг ты… Пенелопа… — смеется он. — Пенелопа и Стас — такое себе сочетание.
— Угадал, — закатываю глаза.
— Окей. — Он оборачивается и загадочно пялится на турник.
Сделав два быстрых широких шага к нему, подпрыгивает и начинает подтягиваться как одержимый. Я опять от скуки считаю.
Один, два, три, четыре, пять…
Двадцать!..
Ого… Это достойно уважения.
Стас так же резко спрыгивает на землю и часто дышит. По его покрасневшему от нагрузки лицу, шее и груди стекают капли пота. Заметив, что мое любопытство больше не тайное, резко отворачиваюсь и гипнотизирую подъездную дверь.
— Эй, Пенелопа, — отдышавшись, зовет Стас.
— Чего тебе?
— Слабо повторить?
Прищурившись, смотрю на перекладину.
— Я столько не смогу.
— Сколько сможешь?
— Максимум пять…
— Дерзай… — кивает.
Я замираю в нерешительности, но ноги незаметно прячу обратно в кроссовки.
— Да не бойся ты, — смеется.
— Кто тебя боится? — ворчу, поднимаясь и отряхиваясь. — Я на секцию по борьбе ходила, если надо, то за себя смогу постоять.
— Ну-ну. Пенелопа, которая ходила на борьбу. Мило…
Убрав телефон в задний карман шортов, подпрыгиваю и хватаюсь за холодную перекладину. Руки предательски дрожат, но упрямство побеждает.
— Один, — теперь Стас считает. — Два, три, че-ты-ре… Ну… давай еще разок.
«Будь ты проклят», — думаю.
Передохнув, изо всех сил подтягиваю тело. Пятый раз делаю не до конца на чистом спортивном азарте. Но делаю!..
— Есть, — с уважением проговаривает новый знакомый. — А ты сильная…
— Знаю, — сжимаю и разжимаю ладони.
— И очень красивая…
Бросив на него недовольный взгляд, возвращаюсь к скамейке и замечаю Рената, который с не самым позитивным выражением лица за мной наблюдает.
Пока я собираю пакеты с новыми вещами в кучу, полуголый Стас не унимается и крутится рядом, как заведенная юла.
Медом ему тут намазано?..
Я намеренно долго собираюсь. Эта ситуация наглядно показывает, что к Аскерову я отношусь так же, как и к отцу: боюсь его разочаровать.
— Серьезный чел какой… Это твой муж… или батя? — интересуется Стас.
— У тебя только два варианта. Третьего не дано? — склонившись, сосредоточенно завязываю шнурки.
— Брат?..
Бросив на любопытного парня уничижающий взгляд, ухожу не прощаясь. Вряд ли мы еще когда-нибудь пообщаемся.
— Пенелопа-красотка! — он кричит вдогонку на весь двор. — Приходи завтра, я по вечерам всегда здесь. Иногда — днем, чаще, конечно, в тренажерном зале в соседнем дворе.
Я не оборачиваюсь и вообще никак не проявляю интереса, но Аскеров видит ситуацию как-то по-другому.
Он страшно рассержен.
— Я тебя не отвлекаю, Эмилия. Можешь еще пообщаться, — отпускает Ренат мрачновато и, смерив меня с ног до головы чуть насмешливым взглядом, широкими шагами направляется в подъезд.
Я хлопаю ртом от такой наглости и… семеню за ним.
Господи, какой он сложный!..
Как это обычно бывает — завожусь с пол-оборота, и пока мы поднимаемся по лестнице, успеваю надумать всякого. Хочется собрать свои вещи и уйти отсюда немедленно, но в квартире так уютно, свежо и так пахнет моими прекрасными розовыми розами, которые в этом случае завянут.
И вообще, едва учуяв этот яркий аромат, сразу смягчаюсь.
Опустив пакеты на диван в гостиной, скидываю шорты и поправляю стринги. Тут же хочу занять чем-то руки, поэтому начинаю собирать в сумку свои вещи. Сначала с журнального столика, а затем с подоконника.
— Он сам ко мне подошел, — объясняю, поглядывая в окно.
Стас теперь остерввенело подтягивается на брусьях. Не парень, а бульдозер. Прет напролом и в спорте, и с девушками.
— Мы только парой слов перекинулись, — оборачиваюсь.
— Без проблем. Я не против, — раздраженно отвечает Ренат, разминая шею и резко стягивая пиджак, следом отбрасывает галстук.
— Тогда почему ты злишься?..
Он бросает на меня предупредительный взгляд.
Его тело пышет агрессией, но мне не страшно.
Просто не по себе.
Мы снова ссоримся, и я не понимаю причины, потому что обычно сама причина. Что не так?..
— Я серьезно, Ренат. Стас подтягивался на турнике, предложил мне. Сработал какой-то спортивный азарт… Я тоже решила попробовать.
— Хватит оправдываться, Эмилия. — Он садится на диван и, ослабляя пуговицы на манжетах белоснежной рубашки, равнодушно смотрит на меня.
Так, будто я его все же разочаровала.
— Я не оправдываюсь! — развернувшись, прислоняюсь бедрами к подоконнику. — Я рассказываю, как все было, чтобы ты не подумал, что я сама с ним…
— Ну хватит. Ты молодая, красивая девушка. Я вполне допускаю, что со сверстниками тебе будет веселее и интереснее. Это только вопрос времени.
— Я не ищу веселья! — Страшно злюсь на него. Последние же слова доходят не сразу. — И что значит «ты допускаешь»?
Он… в шлюхи меня записал?
Считает: я могу и с ним, и еще с кем-то?..
Руки начинают трястись, а мозг усиленно работает.
— Знаешь что? — рассекаю указательным пальцем воздух и сдуваю волосы, налипшие на лицо. — Если у тебя после работы плохое настроение, я здесь ни при чем. Не надо на мне срываться. Мне нужно было купить вещи в университет, до тебя я не дозвонилась, ключей не было, — мой голос предательски дрожит. — Я ждала в подъезде, как дворняжка, потому что ты не удосужился дать мне ключи.
Ренат, наклонившись, упирает согнутые локти в колени и смотрит на меня уже не так раздраженно.
— Они в комоде при входе, Эмилия. Верхний ящик.
Но меня несет.
— Откуда я могла знать? Я сидела в подъезде, потом решила выйти на улицу, чтобы переждать там. А потом он… и ты… — едва сдерживаю слезы, поэтому хватаю собранную сумку и несусь к пакетам. — Я ни с кем не хотела разговаривать, я тебя ждала… Я уезжаю.
Мое запястье обнимает теплая рука, а Ренат окончательно смягчается. При этом он не грубит мне как вчера. Возможно, потому, что сам… хотя бы чуточку считает себя виноватым?.. Я надеюсь.
— Успокойся уже и сядь. Я все понял. Был тяжелый день, перегнул.
— Я… — облизываю губы и вынимаю руку из захвата. — Ладно, — быстро соглашаюсь. — Хочешь посмотреть одежду, которую я купила?
— Показывай, конечно, — с обреченным видом Ренат падает на спинку дивана и устало вытягивает ноги.
Улыбнувшись, начинаю доставать вещи с бирками. Юбку надеваю, топы и рубашки аккуратно раскладываю на полу.
Объемный оверсайз-пиджак накидываю на плечи.
— Вот, — поднимаюсь и кружусь. — Я не стала покупать много. У меня есть карта отца, но я стараюсь часто не тратить. Он этого не любит.
Серые глаза жадно исследуют мои ноги, и это отдается сладкой болью внизу живота. Сексуальный подтекст нас преследует.
— Ты в этом в университет собралась? — Ренат поднимает брови.
— Ну да… А что?
Он переводит взгляд на мое лицо и долго его рассматривает, словно пропускает через мысленную мясорубку. Прищуривается, хмурится, качает головой, будто не может решить сложную головоломку.
— Что не так с этой юбкой? — Снимаю пиджак и привстаю на носочки.
— Она слишком короткая, Эмилия. Будто твоя конечная цель — раздеться посильнее. Ты невероятно красивая девушка, тебе не нужно оголяться и выглядеть вульгарной, чтобы нравиться… кому бы то ни было.
Хорошо, что он не сказал «мужчинам», потому что единственный мужчина, которому я бы хотела нравиться, сидит передо мной.
— Я вообще не думала об этом, когда выбирала ее. Ты просто не представляешь, какая я уродина в длинной юбке.
— Быть такого не может. Ладно, — Ренат удрученно вздыхает и смотрит на часы на запястье. — Поехали, прокатимся. Хочу доказать тебе обратное. Заодно где-нибудь поужинаем.
Я тут же подрываюсь и хлопаю в ладоши от радости, но все настроение обламывает мой разрывающийся от звонка мобильный. Мелодия слишком знакома.
— Это… папа, — испуганно произношу и прикладываю телефон к груди.
— Так ответь.
— Я сейчас…
Спрятавшись в ванной комнате, нажимаю на кнопку «Ответить» и трясусь от страха. Вдруг он узнал, что я здесь?..
— Да, пап. Привет… — бодрым голосом пропеваю.
— Привет, дочь, — грубовато приветствует. — И как это называется?..
Куча мыслей проносится. Может быть, он узнал, что я не ночую дома?
Или еще хуже —
Боже… Тело пронизывает разочарование. Я плохая дочь. Вообще, ужасно мерзкий человек, раз так поступаю. Сплю с другом отца, живу у него, надеюсь, что у нас все серьезно.
Бесстыжая…
Я просто в один прекрасный вечер отдала ему себя, а Ренат не отказался. Мы разные. У меня впереди целая жизнь, а у него в глазах столько мудрости и тоски, будто он прожил их уже несколько и сильно разочаровался, но, когда мы обнимаемся, я верю, что это что-то настоящее.
— Что случилось, пап? — тут же напрягаюсь и прикрываю глаза.
— Сообщения из банка посыпались, решил вот позвонить. Узнать, как успехи.
— Да… все отлично, — успокаиваюсь. — Готовлюсь к учебному году. Одежду покупаю.
На мое признание, что в последний момент я решила выбрать политологию, а не философию, он ничего не ответил.
— Одежда — это хорошо. Только лишнего не бери, — ворчит.
— Конечно, пап. Ты ведь знаешь, я не транжира!.. — даже обижаюсь.
— Дома как? Все нормально?
— Конечно, нормально. Все работает, недавно газовики приходили, а еще я… окна все помыла, — тараторю на какой-то бешеной скорости.
Последнее зря ляпнула.
Сейчас придется действительно их помыть, иначе, если отца срочно вызовут в Москву, он заметит.
— Ладно, — с подозрением вздыхает. — Попрошу Рената тебя навестить. Что-то мне не нравится твоя покладистость.
— Пап, не надо никого просить, — оглядываюсь и смотрю на дверь. — У Рената Булатовича наверняка много дел… Я тут сама разберусь. Не переживай!..
— Ладно. Разберемся. До связи, Эмилия.
— Пока, пап, — говорю дрожащим голосом.
Убрав телефон, посматриваю на себя в зеркало и веду внутренний диалог.
«Когда-нибудь он все узнает и очень сильно разочаруется в тебе, малыш. Так, что твое сердце разобьется.
Но, если быть совсем честной, ужасает тебя не это…
Ты до одури боишься, что тогда ваши отношения с Ренатом закончатся. Навсегда. Вот твой главный страх: потерять Аскерова и то, что у вас сейчас есть. Зыбкое и размытое, но такое живое».
Немного нервно улыбаюсь в зеркало, а затем перевожу взгляд ниже. Юбка мне о-очень нравится. Ноги в ней длинные, бедра кажется узкими, а талия просто невероятно тонкая.
— Зануда ты, подполковник, — шепчу, придумывая план мести. — Вульгарная, значит?
Приспустив пояс так, что теперь над ним торчат полоски от стрингов, выхожу из ванной комнаты и разыскиваю Рената по всей квартире.
Нахожу на кухне.
Прислонившись бедрами к столешнице, он разглядывает букет, который мне подарил. Руки в карманах брюк, взгляд неподвижен, лоб напряжен, будто Аскеров обдумывает очередное дело государственной важности.
А потом, сделав шаг, аккуратно сдвигает вазу с розами так, чтобы она стояла ровно в центре стола, и замечает меня.
— Поговорила? — его брови вопросительно приподнимаются.
— Ага, — подпираю плечом кося, — он увидел, что я ходила по магазинам и решил позвонить. Проконтролировать.
— Ясно, — кивает.
Создается какая-то странная пауза.
Она не неловкая… нет. Предвкушающая.
Я расцепляю сложенные на груди руки, привлекая тем самым его взгляд. Ренат осматривает мой топ и замечает безобразие ниже. Темно-серые глаза превращаются в огнедышащие вулканы.
Мое тело всегда срабатывает как надо.
Он может быть со мной не согласен, зол, редко — даже агрессивен, но, как только видит во мне красивую женщину, обо всем на свете забывает.
Преодолев расстояние в несколько метров, обхватываю крепкую шею и наслаждаюсь ощущением, что нужна ему как воздух. Жмусь к его губам, разгоняю собственное дыхание и сгораю. Грудь становится чувствительной.
Страсть сметает все на своем пути. Две абсолютно разные вселенные схлопываются, и происходит термоядерный взрыв. Я оказываюсь на столе.
Цветы с грохотом валятся на пол, ваза разбивается в мелкую крошку.
— Эй, — возмущенно шиплю.
— Я куплю тебе еще, — говорит Ренат, а его руки быстро скользят по спине к поясу юбки. — Если хочешь…
— Хочу, — капризно всхлипываю, обнимая твердые бедра ногами. — Розовые.
— Хоть фиолетовые. — Он тянется к ширинке.
Секс получается быстрым, а разрядка сумасшедшей. Юбку господин подполковник не снимает. Он ее задирает, сдвигает полоску трусов и уверенными пальцами растирает скользкую влагу. При этом ласкает, целует, трется щетиной о нежную кожу.
И смотрит, смотрит так, будто мы делаем это в первый раз.
Всегда так. Каждый раз как первый.
Знаю, что отношения могут надоедать. У меня небольшой опыт общения с женщинами, но девчонки в Европе рассказывали, что мужчинам быстро надоедает трахаться с одной партнершей. По натуре они завоеватели, поэтому им хочется большего разнообразия, полигамии, а женщина — хранительница очага, она моногамна.
Сочетать эту шовинистическую теорию с Ренатом мне не хочется.
Тем более, когда он меняет пальцы на каменный ствол, я вообще не думаю. Эта функция отключается. Дрожащими руками сжимаю воротник его рубашки и притягиваю к себе. Горячий язык тут же завладевает моим приоткрытым ртом и уносит в сладкий водоворот.
Мир кружится и танцует ламбаду.
С каждым новым толчком внизу живота становится все напряженнее, а мои стоны учащаются.
— Ре-нат, пожалуйста, пожалуйста, — прошу, извиваясь и соединяя наши лбы.
— Давай, девочка, — хрипит он и раскрывает мои бедра сильнее. Проникает еще глубже.
Это любимый момент: когда Ренат Булатович сосредоточен на моем удовольствии и ни на чем другом.
Сменив угол наклона, он попадает в какую-то нужную точку, после чего по телу проносятся долгожданные приятные судороги от промежности, где мы сливаемся в одно целое, до кончиков пальцев.
— А-а-а, — сдавливаю бедра, и он тут же выходит из меня. Смотрю, как моя новая юбка, болтающаяся на талии, оказывается под обстрелом и тут же становится мокрой. — Боже, — смеюсь поднимаясь и мягко обнимаю мужские плечи.
— Погоди, Эмилия, здесь кругом стекло, — Ренат, шумно дыша, смотрит по сторонам и подхватывает меня — слабую и дрожащую — на руки. Трется носом о мою шею. — Поехали уже.
На то, чтобы помыться и собраться, мне нужно время. И, слава богу, когда мы выходим из подъезда, Стаса на площадке не оказывается.
В салоне машины уютно пахнет летним вечером, из динамиков льется что-то спокойное и мелодичное, а моя рука надежно спрятана в мужской ладони.
Что может быть лучше?..
— Ого, — я округляю глаза, понимая, что мы заезжаем на подземную парковку ЦУМа. Я, как и любая молодая девушка, заходила сюда просто поглазеть и повздыхать от количества нулей на ценниках. — Ренат, здесь же безумно дорого! — Отцовская карта жжется в кармане.
— Поэтому… платить буду я.
— Я… — нерешительно мотаю головой.
— Считай, что это подарок, Эмилия. На твое поступление в МГУ, — иронично добавляет.
— Ты заставляешь меня краснеть. Прекрасно знаешь, что поступила я только из-за твоей протекции.
— Компенсируй это отличной учебой, — говорит он, забирая ключи.
— Я постараюсь. Клянусь, что постараюсь.
— Вот и отлично. Пойдем. А иначе здесь все закроется…
В сияющий от блеска стеклянных витрин торговый центр я попадаю, крепко вцепившись в руку Рената, будто потеряв ее — непременно сбегу.
Именно сейчас, среди этой безумной роскоши и вышколенных продавцов-консультантов, посматривающих на меня свысока, а на моего спутника — с некоторой опаской, начинаю понимать: насколько же неуместно рядом с таким мужчиной смотрятся мои короткие джинсовые шорты, любимый топ и кроссовки.
Опустив глаза, гипнотизирую мраморную плитку на полу.
Ренат же, как и всегда, чувствует себя довольно свободно. Серьезен и сосредоточен.
— Я волнуюсь, — выдаю.
Слова выскальзывают сами.
Чувства, даже если они мимолетные, — это не то, чем я привыкла делиться, но именно с ним мне так хочется. Может быть, потому, что человек, который так крепко сейчас сжимает мою руку, никогда ими не пренебрегал.
Он предпочитает не отвечать взаимностью, если это касается любви, но, когда я говорю, что мне больно, страшно или одиноко, — Ренат не игнорирует, а решает проблему.
Приподняв брови, он пристально осматривает мое взбудораженное лицо, словно оценивая масштаб.
— Не о чем волноваться, — заключает спокойным тоном и, кивнув охраннику, тащит меня в сторону служебного лифта.
— Если ты думаешь, что мне стало спокойнее после этих слов, — это не так.
— За это не переживай, — нагло улыбается, — я об этом не думаю.
— Ну… конечно, — дуюсь.
Пока он разглядывает меня сверху вниз, а я изучаю воротник чуть мятой рубашки, который так отчаянно сжимала, лежа на обеденном столе всего полчаса назад, мы поднимаемся на шестой этаж и как только оказываемся в просторном коридоре, к нам приближается взрослая темноволосая женщина.
— Ренат? — произносит она очень тепло и лично. — Привет, дорогой. Почему не позвонил?.. Я как раз собиралась уезжать, — качает красной «Биркин» у нас перед лицами.
— Привет. Ты никогда не уезжаешь раньше восьми.
— Это правда. Ты хорошо меня знаешь, но сегодня я планировала прогуляться, — смеется она и с интересом смотрит на меня.
Я пока не знаю, какие у них с Аскеровым отношения, но пристально ее изучаю.
Возраст определить невозможно: слишком гладкое ухоженное лицо с в меру увеличенными косметологом губами, роскошные блестящие локоны, безупречно сидящее платье-футляр, красные лодочки и классические украшения из желтого золота. Выглядит безумно элегантно и дорого.
Единственное… у знакомой Рената такие живые и наполненные какой-то житейской мудростью глаза, что, думаю, ей не меньше сорока.
— Познакомься. Это Эмилия. — Моей спины касается уверенная рука, и этот собственнический жест не остается без внимания.
— Эм… Эмилия… — не без удивления пристально осматривает меня шикарная брюнетка и переводит взгляд на моего спутника. — Красивая девочка, Ренат.
Он ничего не отвечает, а я, кажется, краснею.
И злюсь… Я же здесь. И я не товар.
Хотя бы больше не волнуюсь.
— Я Амина Алиевна. Добро пожаловать в «ЦУМ», Эмилия, — радушно улыбается знакомая Аскерова. — Желаете что-то конкретное? — ее взгляд оценивающе скользит по моей фигуре, но никакого результата оценки в нем не замечаю.
— Мы желаем все, Амина! — коротко отвечает Ренат.
Она смеется.
— Люблю людей с хорошим аппетитом. Сейчас попрошу кого-нибудь из девочек поработать с Эмилией, а мы с тобой пока выпьем кофе. Расскажешь, как ты поживаешь!.. — кивает на лифт и, подойдя к нему, нажимает на кнопку.
— Я хочу, чтобы ты с ней поработала. Лично, — невозмутимо отвечает Аскеров, останавливаясь чуть позади меня и снова приобнимая за талию. Теплая ладонь греет и успокаивает. Расслабляет так, что я робко прижимаюсь спиной к твердой груди.
— Я?.. — Амина хмурится. — Ты же знаешь, я давно не работаю консультантом.
— Знаю. Но… мы ведь друзья…
Столь обезоруживающий ответ умиляет даже меня, что уж говорить о его подруге.
— Хорошо, — благожелательно кивает она. — Если ты просишь…
— Я настаиваю. Спасибо. А кофе мы обязательно выпьем. Постараюсь заехать к тебе на следующей неделе.
Я равнодушно смотрю, как сменяются цифры на электронном табло, а Амина Алиевна смеется и, уверенным жестом отбросив волосы за спину, вздыхает.
— Только не ври мне. Я знаю, что ты не заедешь. В последний раз мы виделись на поминках у твоих… Так и не поговорили.
Затихаю.
— Ты всегда можешь позвонить, если будет нужна моя помощь. Все мои ресурсы — твои ресурсы. Пользуйся.
— Это я тоже знаю, Ренат. И очень тебе благодарна. Ну что? — выходя из лифта, командует. — Пойдем, Эмилия. Я тебе все здесь покажу.
— Иди, — мягко подталкивает Аскеров, а сам направляется в зону отдыха, утопающую в зелени и цветах.
Оказавшись напротив зеркала в просторной примерочной, размерами больше напоминающей целую комнату, пытаюсь спрятать стеснение и побороть дрожь в руках.
— Так, ну все очень даже неплохо… — Амина Алиевна останавливается слева от меня и строго улыбается. Прищуривается. — Чем ты занимаешься, Эмилия?
— Я… пою.
— Поешь? — удивляется.
— Да. И учусь, — вспоминаю об МГУ.
— Студентка, значит. Интересно. Сколько тебе лет?
— Девятнадцать, — смотрю ей в глаза. Получается с вызовом.
— Ну… а с Ренатом как вы познакомились?
Округлив глаза, жадно вдыхаю воздух в легкие и… хмурюсь. Я не собираюсь отвечать на такие вопросы. Мы даже не знакомы.
— Ясно, — вдруг смеется она. — Сплетничать ты, как и он, совсем не любишь.
— Не люблю, — соглашаюсь.
Улыбка просачивается сквозь стеснение, а в примерочной вдруг становится прохладнее.
— Расскажи, как ты обычно одеваешься?
— Пожалуй, так… как сейчас, — склонив голову, рассматриваю свои несуразные шорты. — Мне нравятся топы с завышенной талией или кроп-топы. Еще я люблю короткие юбки… Правда, Ренату они не нравятся.
— Еще бы, — Амина Алиевна закатывает глаза. — Ну а обувь? Каблуки или всегда спортивная?
— Каблуки я люблю, но не так чтобы часто ношу.
— С твоими ногами обязательно нужны шпильки и юбки. Даже если короткие. Только Ренату об этом не говори.
— Не буду, — смеюсь и вдруг смелею: — Мне многое нравится из того, что я вижу на других девушках, но, когда примеряю точно такое же — всегда мимо. Наверное, мода — это не мое.
— Ну, девочка моя, — Амина загадочно улыбается и поправляет локоны. — Коко Шанель говорила: «Мода — это то, что выходит из моды. Стиль — никогда». Мы соберем для тебя базовый гардероб, и я научу тебя разбавлять его другими вещами, чтобы это всегда выглядело стильно и гармонично твоему возрасту.
— Хорошо, — тут же соглашаюсь.
Все, что происходит со мной дальше, можно совершенно точно назвать мечтой каждой девушки.
Амина Алиевна беспрестанно гоняет продавцов, называя им все новые и новые марки и коллекции, а я примеряю не меньше тридцати разных образов.
И навсегда влюбляюсь в некоторые из них…
По итогу примерки мы выбираем идеально сидящие на бедрах и слегка расклешенные джинсы правильного синего цвета, в которых мои ноги кажутся бесконечными, белую свободную рубашку, бежевый классический тренч и несколько базовых платьев.
Мой новый гардероб пополняется и женственным комбинезоном шоколадного цвета с открытой спиной, и платьем из этой же коллекции.
Я узнаю, чтобы быть модной молодой особой, необязательно надевать на себя все лучшее и сразу. Достаточно просто разбавлять образ актуальными трендовыми моделями. Например, ярким пиджаком или интересными брюками-баллонами.
— На тебе может быть хоть мешковина, Эмилия, но ремень, сумка и обувь должны быть отменного качества, — поучает Амина Алиевна, подбирая аксессуары в специальном отделе. — И никогда не выбирай хлипкие, искусственные или грубые материалы. Ты стройная девочка, ладненькая, твои изгибы должны подчеркивать гладкие ткани — сатин или шелк.
Я все запоминаю и неожиданно для себя соглашаюсь. Шелк и правда мне очень идет. Особенно темный, потому что кожа на его фоне невероятно сияет.
— Тебе понадобится новое белье, — говорит наставница, когда мы проходим мимо специализированного бутика.
— Не уверена, что могу себе позволить, — отвечаю задумавшись. — Мы и так столько всего выбрали.
— Ох, милая, и где этот мужлан тебя взял?.. Ну-ну, не обижайся. — Обхватив локоть, Амина заводит меня в царство кружева и тонких бретелей. — И позволь Ренату себя побаловать. Наша красота так недолговечна, а мужчины так любят ею пользоваться по своему усмотрению.
В завершение шопинга мне выбирают несколько комплектов и удивительно красивую ночную сорочку молочного цвета.
Когда я выхожу к Аскерову в новом брючном комбинезоне, зафиксированном на талии кожаным ремнем, и удивительно удобных замшевых туфлях телесного цвета, чувствую себя как минимум Золушкой.
— Красиво. — Он сразу поднимается, отставляя чашку с кофе. Рассматривает меня как-то по-новому, будто не понимает, нравится ему или нет. — Вы уже закончили?
— Да, — киваю.
А потом мы по ночной Москве едем в ресторан. Тот самый, где ужинали в мой день рождения, прежде чем отправиться к Ренату домой. С тех пор прошло всего два месяца, но я чувствую себя другой. Повзрослевшей. Поумневшей.
Одно лишь осталось неизменным — все такой же влюбленной.
И даже больше…
— За тебя, — говорит Ренат, салютуя бокалом с холодным шампанским.
— Спасибо тебе. За все-все, что ты для меня делаешь!.. — нервно тереблю крошечный кулон на тонкой цепочке, который выбрала мне Амина Алиевна.
В голове куча вопросов, касающихся их знакомства, но я смотрю в глубокие темно-серые глаза и выдаю тот, что беспокоит меня последние два часа:
— Она сказала, что вы виделись «на поминках у твоих». Что она имела в виду?
Ресторанный приглушенный свет вдруг еще больше тускнеет, но я продолжаю:
— Амина Алиевна имела в виду родных, Ренат? Просто… я ничего не знаю о твоей семье… Откуда ты? Где твои близкие?
Его расслабленное до этого лицо грубеет, становится холодным, словно металлическим. Обрастает еще одной толстой кожей. Личными границами, о которых я посмела забыть.
Расслабилась. Бывает…
— Ешь свой салат, Эмилия, — небрежно кивает Ренат и, опустив голову, приступает выдержанно нарезать на ровные квадраты говяжий стейк.
Всю легкость сегодняшнего вечера: нашу бурную ссору из-за его ревности, удивительно-страстное примирение на кухне и бесконечную заботу обо мне, оставленную в ЦУМе в денежном эквиваленте с энным количеством нулей — сдувает, будто и не было.
Я задеваю потерянным взглядом лавирующих между столиков официантов, посетителей, которых в зале ресторана довольно много, и пытаюсь как-то справиться с накатывающей истерикой.
Это все не то…
Все не то! И не так, как бывает в настоящих отношениях между мужчиной и женщиной.
Я нравлюсь ему как красивая глянцевая обложка книги, при этом люблю его полностью. Всего люблю. Со сложным характером. С тайнами, какими бы они ни были. Люблю всю книгу целиком. Вместе с форзацем, оглавлением, содержанием и послесловием. Даже не читая…
Сглатываю обиду, застрявшую комом в горле, и, повернувшись, замечаю на себе восхищенные взгляды как минимум троих мужчин разного возраста.
На меня и раньше смотрели, просто не так откровенно, как сейчас, когда я в этом шелковом наряде с открытой спиной.
Ренат вдруг тоже замечает возросший ко мне интерес и, обернувшись, по-хозяйски накрывает мою ладонь своей. Разглядываю длинные ухоженные пальцы и светло-синие выпуклые вены, уходящие под манжету белоснежной рубашки.
— Ты погрустнела… Давай не будем портить этот вечер, Эмилия.
Киваю, но не могу не заметить…
— Удивительно, насколько мы с тобой близкие и одновременно чужие, Ренат, — говорю с той же невозмутимостью, с которой он только что резал кровавый стейк.
Подняв глаза, справляюсь с бегающими мурашками по спине, когда он снисходительно улыбается.
— Что здесь смешного?.. — зло прищуриваюсь.
— Ты, Эмилия, девушка, обладающая самой настоящей женской красотой, которая сегодня еще больше заметна. Очевидно, что не мне одному. И при этом у тебя детский тип мышления… Этот диссонанс каждый раз заставляет меня улыбаться.
— У меня?
— Да, у тебя. — Ренат убирает руку, заканчивает со стейком и тихо говорит подошедшему официанту: — Принесите кофе. И обновите девушке шампанское. Она нервничает.
Парень в белой рубашке и с бейджем на груди понимающе улыбается и тянется к ведерку с запотевшей бутылкой.
— Можно узнать, что такое «детский тип мышления»? — дожидаюсь, пока мы останемся одни, и шиплю сквозь зубы.
Аскерова ситуация забавляет.
Откинувшись на спинку кресла, он предельно холодно смотрит на посетителя ресторана, который пялится на меня особенно долго.
— В силу своего возраста ты считаешь, что все должна обо мне знать. Тебе хочется все и сразу, — смягчается он.
— Это разве плохо?
— Может, и неплохо. Но по-детски незрело.
Склонившись над столом, сжимаю вилку.
— Ты можешь не повторять. Я поняла, что я для тебя — ребенок.
— Это не так. Я отношусь к тебе с большим уважением, Эмилия. Надо сказать, первоначально думал: ты другая, а я редко ошибаюсь в людях. Практически никогда не ошибаюсь.
— Я всего лишь спросила о твоей семье. Если не хочешь — не отвечай, — закатываю глаза и, мило улыбнувшись молодому мужчине справа, пью шампанское.
Низкий раскатистый смех действует мне на нервы.
— Вот видишь. Не получив желаемое, ты сразу начинаешь манипулировать. У тебя гиперфиксация на всем, что связано с нами, но это пройдет, как только ты начнешь учиться в университете.
— Интересно. И что же тогда произойдет?
— У тебя появятся новые интересы, знакомства. Студенческая жизнь… Я уже говорил: ты молодая, красивая девушка, у тебя впереди большое будущее.
Без него?
Он снова об этом?
— Давай не будем продолжать, — мотаю головой. Пусть по-детски. — Пожалуйста.
Посмотрев по сторонам, Аскеров становится серьезным:
— Если ты поела, мы вообще можем уйти. Иначе мне придется махать кулаками, в Управлении этого не оценят.
— Да. Я хочу уйти, — соглашаюсь.
Терпеливо жду, пока Ренат расплатится по счету, и первая направляюсь к машине. Холодный ветер забирается под кожу. По дороге до дома мы оба молчим.
И больше этим вечером не занимаемся любовью.
Он не предлагает, а я тем более — не настаиваю.
Разобрав все покупки, долго принимаю душ.
В спальне тихо и прохладно. Сначала мне кажется, что Ренат уже спит. Его дыхание размерено, а сильное тело неподвижно, но как только я оказываюсь рядом… он крепко меня обнимает. Мои лопатки упираются в твердую, горячую грудь.
И… это лучшее из того, что случилось за день.
Я сразу прощаю его расчетливые теории и холодность. Потому что нужна ему. Так чувствую. Всей душой чувствую нашу близость.
Возможно, я нужна ему даже больше, чем он мне. Взрослый, одинокий разведчик и девятнадцатилетняя девчонка с детским типом мышления не должны были встретиться, но притяжение оказалось сильнее.
А утром… с Ренатом снова происходит что-то страшное и разрушительное. Очередной приступ, о котором мы никогда не будем разговаривать. И теперь я его обнимаю и, как всегда, ласково пою.
Так проходит холодный август, за который мы врастаем в друг друга еще сильнее.
Ренат много работает, готовится к чему-то важному. По обрывкам фраз понимаю: в Москве будет проходить международный форум, но мне, конечно, ни о чем не рассказывает, а я больше не спрашиваю.
Просто жду его дома. Красивая и влюбленная.
Докупаю необходимую для жизни кухонную утварь и обустраиваю квартиру. А еще у нас появляется новая ваза, взамен той, разбитой, потому что Ренат регулярно приносит свежую охапку роз. Всегда нежно-розового цвета.
С Аминой Алиевной мы подружились. Она звонит мне первой, говорит, что приехала новая коллекция и я должна примерить какое-то невероятное платье, а потом узнает, что у меня нет мамы, и неожиданно меняется в лице. Будто бы все про меня понимает.
У Кензо, Бахи и Петра что-то не ладится с новой визой, поэтому они задерживаются в Польше. Наши концерты приходится отложить. Боксера Стаса я больше не встречаю. Единственные, с кем поддерживаю общение, кроме Рената и директора ЦУМа, — Искра и ее мудрая Бака.
А потом наступает московская осень. Теплая и пестрая.
И все неожиданно меняется… Даже для меня.
С наступлением сентября в Управлении начинается ежегодная игра в молчанку. Больше нет прохаживающихся по коридорам высокопоставленных редких посетителей, и распивающие кофе секретарши не сбиваются в хищные стаи, обсуждая руководство. Надвигающийся Международный Экспофорум пугает всех до единого, но в особенности тех, кто владеет по нему закрытой информацией.
Время, когда «не облажаться» становится не то чтобы девизом, а целью.
— У вас всегда такая гнетущая атмосфера? — спрашивает Синицына, стряхивая с плаща капли дождя.
Подняв на нее глаза, откидываюсь на спинку кресла и посматриваю в окно.
— Не замечал, Майя.
— Такая тишина. Просто жуть.
— А у вас в Следственном комитете медведи с цыганами по коридорам курсируют? — недовольно интересуюсь.
— Ну почему же медведи… — смеется она и, открыв шкаф, смотрится в зеркало на дверце. Затем разворачивается. — Ренат Булатович, это что… шутка? — округляет глаза.
— Это вопрос.
— Я уж подумала…
— Я рад, что с тобой все в порядке и возможность думать сохранилась, но было бы правильнее вернуться к своей основной работе.
— Мне предлагали, но я решила, что с вами работать интереснее. Кстати, приглашаю вечером в бар «Роджер». Решила отметить с коллегами свое награждение. Жалко, конечно, что не дали внеочередное звание. Придется еще раз вас прикрыть…
— Прикрой окно, — небрежно киваю и вновь погружаюсь в документы.
Любое мероприятие мирового масштаба запускает череду готовящихся диверсий извне, целью которых является в первую очередь подорвать авторитет спецслужб. Отлавливать каждого исполнителя — бороться с ветряными мельницами, поэтому мы охотимся за рыбой покрупнее.
В ходе предварительной операции был выявлен заказчик, которого обозначили как «Кита» и сейчас ведут два отдела, включая мой. Осталось только взять его в наилучший момент. В идеале еще и понять, на кого он работает, поэтому медлим.
Подхватив куртку, беру со стола телефон, а бумаги предусмотрительно прячу в металлический сейф.
— Уже уходите? — спрашивает Майя.
— Уже.
— А мне что делать?
— Как что? — из ровного ряда канцелярских папок вынимаю одну. — Изучайте инструкцию.
— Ренат Булатович…
— Майя. Выполняйте приказ.
— Ну а в бар-то придете?
— Куда?
— В бар. Я говорила… Хочу отметить свою медаль.
Поморщившись, качаю головой.
— Закройте за собой дверь, когда будете уходить. Ключ можете оставить у охраны.
— До свидания, — понуро вздыхает Майя.
Выйдя из здания, затягиваюсь свежим прохладным воздухом. Осень как-то резко наступила, обухом по голове ударила.
Улицы Москвы забиты под завязку, но это даже к лучшему: успеваю прослушать все сообщения по «Киту», оставленные Луневым, и отдать приказы о наших дальнейших действиях.
— Держим руку на пульсе, — говорю в микрофон, потирая висок и перестраиваясь в правый ряд. — Тайниковый контейнер проверить. Как появится информация о передаче материалов, сообщить. Я прибуду в любое время…
Едва подъезжаю к зданию университета, дверь распахивается. Эмилия вихрем залетает в салон, принося с собой шлейф из дождя и аромата новых изысканных духов. Что-то сладкое, но с цитрусом. Ей очень подходит.
— Уже думала, что ты не приедешь, — она небрежно закидывает сумку назад и дуется.
— Пробки, — говорю тихо, осматривая горящие щеки и вздернутый нос. — Молодец, что подожда
Вклиниваюсь в поток из машин.
— Как твой первый день? — спрашиваю не ради приличия.
Действительно интересно.
В ее голове, по-видимому, возникает конфликт. Она сейчас хочет на меня обижаться, и одновременно с этим ей не терпится поделиться.
Опустив руку на прикрытое строгой юбкой бедро, легко его сжимаю. В лазурных глазах появляется знакомый блеск, а мою ладонь накрывают теплые пальцы. Симпатичное лицо смягчается. Я прощен.
— Все классно, — тянет Эмилия, поглаживая мое запястье. — У нас большая группа. Тридцать человек. И угадай, кто теперь староста? — она разводит руками, отчего полы приталенного пиджака расходятся.
Под ним шелковая блузка молочного цвета.
— Кто?.. — спрашиваю, потому что гадать сейчас в состоянии только о том, надела ли она бюстгальтер.
— Я, конечно. Ты вообще не соображаешь? — смеется и эмоционально прихватывает мою ладонь. — Мне кажется, куратор выбрала меня из-за этого костюма от «Хьюго». В нем я выгляжу представительно.
— Возможно, Эмилия, — улыбаюсь, управляясь с рулем одной рукой.
— А еще в моей группе есть однофамилица. Представляешь? Тоже Литвинова.
— Фамилия распространенная.
— А еще у нас была политология. Ты знал, что Бенджамин Франклин перед тем, как начать рабочий день, любил постоять голышом перед окном?
— Политолог Зудов у вас?
— Да, — удивляется. — А ты откуда знаешь?
— Годы идут, а его истории не меняются, — качаю головой.
Смеется.
— Мы уже все перезнакомились и решили пойти на День первокурсника. Он будет через неделю, — воодушевленно тараторит Эмилия и, склонившись, целует мою раскрытую ладонь, а затем прикладывает ее к своей холодной щеке и нежится.
Под грудиной какие-то закостенелые струны натягиваются и дребезжат. Этот скрип с каждым разом становится все понятнее.
Ее желание быть обласканной обезоруживает и рушит все барьеры, которые, так или иначе, периодически возникают в моей голове. Эмилию хочется обнимать, потому что это ее базовая человеческая потребность, а не женская хитрость или способ манипуляции.
Хотя манипулировать эта девочка тоже научилась.
— Звонила Амина Алиевна. Наконец-то пришла моя сумка. Помнишь, к тем бежевым сапогам, — краснеет. — Они тебе, кажется, понравились…
Коза.
Сапоги я помню, потому что трахал ее в них буквально три дня назад и делал это с особым, извращенным удовольствием.
— Съезди и купи, если пришла. У тебя ведь есть моя карта?
— Спасибо, — она удовлетворенно кивает. — Карта, конечно, есть. Я ее берегу и не пользуюсь нигде, только у Амины Алиевны.
— Можешь пользоваться, — усмехнувшись, отбираю у нее руку, чтобы припарковаться у торговой галереи. — Переживу.
Это правда.
Я аскет до мозга костей. При необходимости могу жить в коробке из-под телевизора, если в ней будет что-то, в чем можно сварить кофе и… музыка. Преимущественно классическая — под нее лучше всего ни о чем не думается и головная боль быстро проходит.
Эмилия — роскошь, к которой я совершенно не привык, но все больше утопаю в этом вязком болоте из цумовских сумочек, лакированных туфель и тонкого прозрачного белья.
Так уж получилось: в последнее время стал чертовым гедонистом.
Деньги, копившиеся на банковском счете годами банально за ненадобностью, наконец-то нашли свою счастливую обладательницу.
И это снова не про ее наигранность или алчность. Девочке действительно нравится осознавать свою неповторимость и женственность, меняться, завораживать мой взгляд, когда примеряет очередную шмотку от Амины.
На моих глазах происходит превращение девушки в красивую женщину. Нет, не гадкого утенка, потому что им она никогда не была. Случай Эмилии — когда молодая лебедь превращается в лебедь постарше: пограциознее и, надеюсь, поспокойнее, потому что не хотелось бы, чтобы она продолжала петь в ночных клубах.
— Куда это ты? — спрашивает загадочно, рассматривая вывески.
— Пойду куплю тебе мороженого в честь первого учебного дня, — ворчу, кивая в сторону мороженицы.
— Я ведь не ребенок, Ренат!.. — она снова дуется.
Все-таки нет бюстгальтера.
Пола пиджака в очередной раз приоткрывает высокую упругую грудь, обтянутую шелком, и я четко вижу затвердевший аккуратный сосок.
— Был ведь такой древний фильм, — Эмилия моего интереса не замечает, продолжает болтать без умолку. — «Дитям — мороженое, а… бабе — цветы». Как он назывался?..
— Древний, — усмехаюсь, одергивая ее пиджак от греха подальше и поправляя часы у себя на запястье. — «Бриллиантовая рука».
— Точно, он, — открыто улыбается. — «Смотри… не перепутай, Кутузов».
— Постараюсь.
Выйдя из машины, иду в цветочный магазин.
— Добрый день, — приветливо улыбается девушка-флорист. — Вам как обычно?..
— Как обычно, — киваю и, немного подумав, добавляю: — Только в два раза больше сделайте.
— Конечно.
Праздник ведь. Надо как-то отметить…
— Красивые, — говорит Эмилия в десятый раз, пока мы по уличным заторам добираемся до дома.
Удивительное она создание…
Я таскаю в зубах эти розы чуть ли не каждый день. Минимум две дюжины, сегодня — четыре. И все жду, когда она скажет, что они наскучили, а она восхищается всякий раз, будто бы в первый.
Вот и сейчас в бирюзовых глазах мерцают яркие вспышки удовольствия. Она что-то там приговаривает на своем на женском и проезжается кончиком носа по крупным бутонам, а нежно-розовый отблеск придает ее лицу перламутровый оттенок. Кожа жемчужной становится.
— Так много еще… обалдеть, — обнимает букет, еле удерживая его на коленях. — Я самая счастливая, Ренат. Спасибо тебе!..
— Не за что.
— Есть за что…
Всегда так поправляет.
Помогаю донести цветы до квартиры. Эмилия идет чуть впереди, продолжает о чем-то щебетать: университет, группа, что-то про преподавателей. Острые шпильки стучат о лестничный марш.
Открывает дверь своим ключом и в первую очередь избавляется от тесных туфель. А я от букета и… обнимаю ее со спины, оглаживая гладкий шелк на груди.
— М-м-м… — она разворачивается и сцепляет руки у меня на затылке. — Ре-нат…
Выгибается так, что трется животом о ширинку, которая вот-вот лопнет от возбуждения.
Настойчиво целую влажные розовые губы, а руки отправляются в увлекательное путешествие по прижимающемуся ко мне женскому телу. Жакет падает, юбка задирается на талию.
Я бы ее в этом костюме в президенты выбрал. Не то что в старосты.
— Не могу без тебя, — Эмилия шепчет жарко и доверчиво. Повисает на мне, цепляясь руками и ногами.
В этот момент во внутреннем кармане моего пиджака вибрирует телефон.
— Черт, — хмурюсь и, отстранившись, отвечаю: — Аскеров, слушаю, — выравниваю дыхание.
— «Кит» объявился, — быстро докладывает Лунев. — Нашему человеку в переписке сообщил, что материал для работы будет в контейнере к полуночи.
— Скоро буду, Олег.
Эмилия недовольна, но вздыхает расстроенно:
— Я все понимаю.
В этом плане у нас с ней вроде как взаимопонимание: сама не раз рассказывала, как Литвинов срывался среди ночи. Правда, зная ее отца, это далеко не всегда был служебный долг, но тут уж помалкиваю.
— Постараюсь побыстрее. — Еще один поцелуй — и с неохотой от нее отлипаю.
Пока еду в сторону Румянцево, где возле опоры одного из электрических столбов был обнаружен передаточный тайник, собираю информацию воедино.
«Кит» успешно вербует предоставленных самим себе подростков и молодых людей. Связывается, как правило, по электронной почте или в мессенджерах. ВПН отследить невозможно, поэтому пришлось «ловить на живца».
Несколько дней беседа велась с нашим сотрудником, и вот сегодня поступило первое предложение поработать: забрать посылку и перевезти ее на метро в противоположную часть Москвы. Адрес какого-то гаражного комплекса.
Что там в посылке? Могу только догадываться. Вариантов масса: «Кит» хочет использовать курьера по назначению или, к примеру, в роли смертника. Здесь только время покажет. И не дай бог кто-то пострадает…
Наш фургон замаскирован в прилегающей к линии электропередач лесополосе, еще несколько сотрудников СОБРа распределены по периметру.
В засаде проводим часа три, и наконец-то на дороге появляется желтое такси. Стекла в машине затемнены, но на переднем сиденье пассажир.
Проехав по полю, такси останавливается в непосредственной близости от опоры, в которую встроен тайник.
— Берем сразу, как посылка окажется на месте, — даю указание по рации. — Что бы ни случилось — живым.
— Почему он так долго не выходит, — нервничает Тарасов.
Олег, стягивая наушники, не выдерживает:
— Хрен знает. Может, ждет чего? Подполковник?
— Идет уже, — киваю на монитор.
Камеры установлены на столбе. Высоковато. Вид только общий, да и темно — жуть.
Видимость почти нулевая.
Молча смотрим, как пассажир, предположительно «Кит», до упора открывает дверь и выходит из такси с пакетом. Совершает два шага по направлению к тайнику, останавливается и подозрительно озирается по сторонам.
— Что он…
Проходит секунда, прежде чем «Кит» запрыгивает обратно в машину.
— Почему он передумал? — орет Лунев. — Увидел камеру?
— Берем живым! — рявкаю, наблюдая, как автомобиль после легкой заминки начинает отъезжать.
Раздаются выстрелы, со всех сторон к дороге направляются наши люди, но таксиста это не останавливает.
— Едем, — приказываю и бью кулаком по выдвижному столу.
Дорога проселочная, до трассы километров пять, поэтому, что нагоним, не сомневаюсь. Адреналин бьет по венам, хочется придать ускорение машинному мотору, но буквально через метров пятьсот случается чудо: желтое такси стоит на обочине.
Вылетаю из фургона и, доставая из кобуры табельное, бегом направляюсь к машине.
Заглядываю в салон.
На пассажирском — пусто.
— Не убивайте… Он туда побэжал, — на ломанном русском говорит таксист с черными бегающими глазами и рукой указывает в сторону леса. — Я ничего не знаю. Я просто водитель. Ничего не знаю. У меня дети малэнькие… Только не убивайте, — с ужасом смотрит на дуло пистолета.
— Ибрагимов, Тарасов, прочесываем лес. А тебе стоять тут, — бросаю водителю.
— Конечно-конечно, начальник.
В полной темноте распределяемся по территории, тем более в скором времени рядом оказываются остальные. Час, два вместе с СОБРом бродим по лесу, но ничего не находим. Пусто, будто «Кит» сквозь землю провалился. Вместе с посылкой, которую собирался оставить в тайнике для курьера.
К фургону возвращаемся без результата.
— Лунев, таксиста вези к нам, — киваю на желтый автомобиль и оглядываюсь.
Уже светает.
— Будет сделано. — Олег направляется туда, но тут же зовет: — Ренат Булатович, здесь нет никого!..
— Как так нет? — сразу обхожу автомобиль с другой стороны.
Открыв дверь, наклоняюсь и осматриваю салон.
Под сиденьем нахожу то, о чем уже догадался.
— Блядь! — выбрасываю на землю сдутую куклу.
— Водитель все это время был один? — Олег озадаченно чешет затылок.
— Как видишь. Как только оторвался, он лопнул муляж и разыграл для нас этот спектакль. — Бью по крыше автомобиля ладонью. — Су-ка!..
И ведь сразу смутили его глаза — черные, бегающие, но при этом ироничные. Высокомерные. Я их хорошо запомнил.
— СОБР снимаем? — спрашивает Ибрагимов, рассматривая куклу.
— Снимайте…
Домой возвращаюсь под утро. Уставший, замотанный и злой.
Злой в первую очередь на себя, потому что проеб жесткий и мой, винить больше некого. Руководство за срыв операции тоже по голове не погладит. Отпиздит словесно — факт.
Скидываю обувь и, пока стягиваю с плеч тесный пиджак, шагаю в спальню. Шум воды за дверью ванной комнаты говорит, что Эмилия уже проснулась и собирается в университет.
Это вообще странное чувство…
Когда рядом и ждут…
Я стараюсь сильно не привыкать, не обращать на него внимания. Не тонуть так, чтобы до самого дна, по ощущениям барахтаюсь где-то на поверхности, потому что знаю, насколько эмоции могут мешать.
Иногда затягивает, приходится тянуть себя за жабры.
Здравый рассудок — единственное, что у меня есть. Лишиться его — значит ослабить хватку, а это скажется на всем и на всех. На Эмилии в том числе.
На ней в первую очередь.
Мой отец был аварцем, мать — аваркой. Когда ему было двадцать, а ей только-только исполнилось восемнадцать, их поженили сердобольные родственники, и они больше никогда не расставались. До самой смерти.
У нас было обычное махачкалинское детство: мы бегали смотреть на проходящие поезда, когда стали чуть старше — заползали на заброшенные фабрики и, конечно, много времени проводили у моря.
Море, как и саму Махачкалу, я любил ровно до тех пор, пока не появились причины их ненавидеть. Время стирает все: и любовь, и ненависть.
Сейчас ничего из этого не чувствую.
Глянув на экран мобильного, раздеваюсь. Часы отправляются на место — в футляр, грязная рубашка — на пол, с брюками поступаю гуманнее — оставляю их в кресле и падаю на кровать.
Телефон кладу на тумбу.
Закинув руки за голову, рассматриваю дверной проем. Эмилия появляется в нем ровно через сорок пять секунд. Почти обнаженная — замотанная в белоснежное полотенце — и с уложенными плавными волнами волосами.
— Я уже начала переживать, — говорит обеспокоенно.
— Иди сюда.
— У тебя все хорошо?
— Нормально… Можно так сказать…
Развязав узел, она отправляет полотенце к моей рубашке и устраивается сверху. Пальчиками оглаживает мой вздымающийся от напряжения торс. Я веду от роскошных, стройных бедер выше — до тонкой талии и покачивающейся округлой груди, которую нетерпеливо сжимаю.
— Тебе, кажется, звонят? — хриплым голосом недовольно говорит.
Освободив одну руку, лениво тянусь за телефоном.
— Да.
— Ренат, это Миша Лазарев. Девятый отдел. Помнишь такого? — слышится в динамике.
— Помню… — Эмилия брыкается, собирается встать, но я удерживаю ее бедра одной ладонью, а потом, приподнявшись, перехватываю талию и опускаюсь на подушку уже вместе с ней. — Говори, Миш. Что-то срочное?..
— Как будешь у нас, зайди на пять минут. Объекты разработки пересекаются, надо обсудить.
Эмилия больше не сопротивляется. Устраивает голову у меня на плече и терпеливо ждет, то и дело ерзая бедрами. Ее мягкие волосы божественно пахнут, а кожа покрывается мелкими мурашками.
— Без проблем, зайду, — устало отвечаю, поглаживая свою девочку по спине. — Это все?
— А ты чего такой сонный, Ренат?.. Тоже медаль с майоршей до утра обмывал?.. Ребята только расходятся. Говорят, было весело…
Чувствую, как горячие ладони больно упираются в мои плечи, а Эмилия взбешенно округляет глаза.
— Нет, я работал, — отвечаю Мише, но Литвинову уже как ветром сдуло.
— Перестань вести себя как ребенок, Эмилия, — требует Ренат раздраженным тоном и мрачновато смотрит, как я упорно пытаюсь застегнуть серое строгое платье с узким вырезом на груди и белым воротничком-стойкой.
Стискиваю зубы и ожесточенно смотрю в зеркало.
Сначала на себя…
В глазах полыхают шаровые молнии. Лицо горит лютой ненавистью.
А потом на Рената, лениво прислонившегося к дверному косяку…
В темных глазах нет никаких молний. Только холодное безразличие. Лицо бледное и уставшее.
Он успел надеть брюки и теперь стоит засунув руки в карманы.
— Оправдываться и объясняться я не собираюсь, — грозно добавляет Аскеров и хмурится. — Хочешь придумывать себе поводы для истерик — мешать не буду. Только у моего терпения есть предел, Эмилия.
— У моего тоже, — злюсь. — Это твоя коллега? Майорша… Та, которой ты отвозил цветы в больницу? — вспоминаю.
— Я все сказал. Оправданий и объяснений не будет, — стоит на своем.
Видимо, устав смотреть, как я мучусь, он подходит в два шага и разом усмиряет мой инстинктивный выпад отодвинуться: дернув за расстегнутое платье, аккуратно справляется с коварной молнией и рывком привлекает к себе.
А я… не могу остановиться сердиться на него.
Действительно, кто я для Рената Аскерова?..
Девочка, готовая на все в любое время дня и ночи. И которая все поймет… Даже такое!..
Я никуда не хожу, нигде не бываю, ни с кем, кроме него, не общаюсь. Нет, мне неплохо, но, наверное, так жить неправильно. Слишком попустительски по отношению к себе.
— Тогда, может, тебе понравится, если я не буду ночевать дома? — интересуюсь и кладу ладонь на его руку, обвивающую мою талию.
— Все понятно… — Ренат резко меня отпускает, забирая тепло, и достает белую сорочку из шкафа. Взмахнув ею, надевает. — Мой основная ошибка, что я все время забываю, сколько тебе лет, Эмилия.
— Окей. Я сама доберусь, — тут же обижаюсь.
— Я тебя отвезу.
— Не стоит, Ренат.
— Эмилия…
— Я ушла!
Никому не приятно, когда его чувства или злость не воспринимают всерьез лишь из-за возраста. Это просто смешно. Будь мне сорок, я бы все равно вынесла ему мозг за подобное.
Выбежав из квартиры, слетаю по лестнице, от души хлопаю металлической дверью и иду прочь со двора. Где-то метров через сто на полусонной тихой улочке рядом со мной останавливается автомобиль.
Сначала думаю, что это Ренат, но нет…
За рулем старенького серого «Мерседеса» вижу своего знакомого.
— Пенелопа ездит на метро? — спрашивает Стас, открывая пассажирскую дверь. — Садись. Подкину, куда скажешь.
Я немного растерянно смотрю по сторонам. Ренат предупреждал, что к незнакомым людям в машину садиться опасно, но я решаю рассуждать логически и максимально по-взрослому, он ведь так любит? Стаса я знаю давно. Да и на улице раннее утро. По статистике, в это время преступления совершаются реже всего.
— Ладно, — соглашаюсь и проскальзываю в теплый салон.
— Куда едем, красавица? — улыбается Стас.
— МГУ. Шуваловский корпус. В общем, я объясню…
— Студентка, значит? — посматривает, как я устраиваю сумку в ногах.
Я тоже любопытничаю. Украдкой разглядываю широкие плечи, ровный пресс и мускулистые ноги. Впервые вижу спортсмена таким одетым. Отмечаю классические чиносы песочного цвета и серо-голубую рубашку. На запястье — электронные часы со множеством циферблатов. Светлые волосы зачесаны набок.
— Это похвально, что учишься, — договаривает.
— Спасибо, что решил подвезти, Стас, — любезно благодарю.
— Сильно не переживай, я буду требовать свидание в качестве платы.
— Ой, да ладно!.. — хихикаю и пораженно опускаю глаза.
Черт.
Я с ним флиртую?..
— Так все-таки этот суровый мужик — твой муж? Отец? Брат? Кто?
— Ренат — мой… мужчина, — признаюсь и тут же испытываю огромное чувство вины за свое утреннее поведение.
В моменте было очень обидно услышать про его женщину-коллегу, но сейчас, окончательно остыв, понимаю: вряд ли Аскеров всю ночь предавался праздному веселью.
«Вряд ли он вообще когда-то это делал, Эмилия!..» — вторит внутренний голос.
А вот в то, что он до рассвета гонялся за опасными шпионами с пистолетом наперевес, верится больше.
Тянусь к сумке и достаю телефон, но отвлекаюсь на ночное сообщение от Петра:
— Твой мужчина не отвозит тебя в университет? — остановившись на светофоре, Стас разворачивается ко мне и пристально рассматривает.
— Эм… обычно отвозит. Просто сегодня занят. Торопится на работу, — придумываю. Отчего-то нервничаю. Уверена даже, что краснею. — А что?..
Повернув лицо, вежливо улыбаюсь.
— Ничего. Просто спросил. Нельзя?.. — он приподнимает широкие брови.
— Можно.
Пожав плечами, смотрю прямо перед собой.
— И давно вы встречаетесь? С начала лета?
— Почему так думаешь?
— Потому что тогда я впервые тебя увидел.
— Ого. Ничего себе. У тебя отличная память, Стас.
— Вообще, нет. Я же спортсмен, голова отбита. Это я только самое важное помню. Самое значимое.
— Эм… Хорошо… — снова смущаюсь.
До университета мы едем почти час, и я жутко нервничаю из-за того, что это долго и, наверное, слишком меня обязывает. Но каково же мое удивление, когда Стас не просто останавливается рядом с главным входом, а проезжает чуть дальше и ищет место для парковки.
— Ты работаешь где-то неподалеку?..
— Горячо, красавица. Я здесь учусь. Факультет госуправления. Четвертый курс.
— Ого. Вот это совпадение…
— Приятное, надеюсь? — он придвигается, чтобы достать кожаную папку с заднего сиденья, а я инстинктивно отшатываюсь. — Я могу подвозить тебя по утрам.
— Думаю, это будет не очень удобно.
— Тебе или… Ренату? — усмехается.
Я решаю не отвечать.
Мы выходим из машины и направляемся к университету вместе. До сих пор не верится в такое совпадение.
— Ну так что? — Стас делает еще одну попытку уже на крыльце. — Дашь свой телефончик? Вдруг «твой мужчина» снова будет занят. Я с радостью тебя подвезу, тем более мне все равно по пути.
— Ладно, — соглашаюсь. В конце концов, это правда удобно. Глупо отказываться. — Записывай, — диктую номер.
— А имя? — он поднимает глаза от экрана и терпеливо ждет.
— Эмилия…
А это, в конце концов, просто мое имя.
Стас шутливо берется за сердце.
— Боже. Э-ми-ли-я. Я навеки сражен…
Второй день в университете проходит странно, потому что я впервые чувствую себя частью чего-то большого и классного. Чего-то правильного. К тому же нахожусь в центре внимания, хотя совершенно к такому не привыкла.
Группа у нас небольшая, но все кажутся дружелюбными и позитивными. Парней примерно столько же, сколько и девчонок.
Новость дня: моя однофамилица. Мало того что она тоже Литвинова, так еще и Эка Давидовна, то есть и инициалы у нас полностью совпадают. Мы даже смеемся, вдруг у нас один отец, но Эка рассказывает, что ее семья из Питера, где папа всю жизнь работает разводчиком мостов.
На правах старосты я занимаю первую парту и все четыре пары не свожу глаз с преподавателей и доски. Мне все безумно интересно, хоть это и удивительно. В Европе такого рвения к учебе не было.
Счастье, что я встретила Рената и он помог мне сюда попасть. Настоящее счастье, что помимо университета у меня есть наши с ним отношения. Про утреннюю ссору быстро забываю, будто ее и не было.
Стараюсь быть объективной: он много раз говорил, что никого красивее меня не видел, так зачем ему какая-то майорша? Будь у нее хоть вся грудь в орденах и медалях.
Я так вдохновлена новой жизнью, что на перемене достаю из сумки блокнот, который всегда ношу с собой, и тут же описываю свои эмоции.
Не в стихах, просто.
Правда, меня отвлекают, и приходится срочно спуститься в деканат, где секретарь просит внести информацию по моим одногруппникам в специальные бланки. На это уходит половина последней пары: информации много, но она еще раз помогает мне запомнить новые для меня имена и фамилии.
Когда по широким коридорам возвращаюсь в аудиторию, там уже пусто.
— Я отпустила пораньше, — говорит Алена Владимировна.
— Хорошо, извините, попросили помочь в деканате.
— Ничего страшного, лекции сегодня были вводные, но на будущее — не позволяй садиться себе на шею. Поручений будет много, а поблажек на экзамене никто не сделает.
— Спасибо, извините еще раз.
На столе преподавателя замечаю свой блестящий блокнот и жутко смущаюсь.
— Можно заберу? — указываю кивком.
— Конечно. А я думаю, кто же его оставил? Это твои стихи? — с интересом спрашивает Алена Владимировна, передавая мне блокнот.
— Да.
— Неплохо. Ты еще и поешь?
— У нас с друзьями своя группа. — Покидаю аудиторию.
Молча наблюдаю, как Алена Владимировна выходит из кабинета и, перекинув плащ через руку, закрывает дверь.
Обычно при общении с преподавателями я чувствую легкий ступор, но только не с ней. Мне еще на паре понравилось, как грамотно она излагает мысли, и пришлось по вкусу, как она выглядит. Удивительно женственная, элегантная, с аккуратным пучком на голове и идеальным легким макияжем.
— И где же вы выступаете? — продолжает она допытываться, пока мы спускаемся по лестнице.
— В барах и в клубах. Иногда на корпоративах.
— Интересно, а сюда-то тебя как занесло?
Я робко пожимаю плечами. Наверное, не стоит говорить, что поступила по блату.
— Но стихи и правда красивые. Извини, что я полюбопытствовала и прочитала.
— Да ничего… Что уж теперь…
— Этот мужчина… которому ты их пишешь, вы с ним встречаетесь?
— Что-то вроде того, — уклончиво отвечаю.
Мои щеки наверняка видны даже из главного крыла. Так сильно они пылают. Спасает только то, что мы выходим на улицу под моросящий противный дождь.
Машина Рената на том же месте, что и вчера. Я чувствую, как мое сердцебиение становится глухим и частым, поэтому прибавляю шаг.
До конца не была уверена, что он приедет, а сейчас вижу, как Аскеров выходит на улицу и, мрачно за мной наблюдая, ждет.
— Ну и хорошо, Эмилия, что встречаетесь. Неразделенная любовь — слишком отвратительная штука, — вежливо улыбается Алена Владимировна и резко останавливается. — Марат?..
Я перевожу взгляд с преподавательницы на всегда невозмутимого Рената и думаю, что она, скорее всего, обозналась.
— Привет, — вопреки моим догадкам говорит он абсолютно ровно.
— Привет, — немного ошарашенно отвечает она и, кутаясь в плащ, поворачивается ко мне. — До завтра, Эмилия. Не опаздывайте.
— Всего доброго, Алена Владимировна.
Тут же легкомысленно о ней забываю, потому что, если я буду пытать Аскерова вопросами еще и по поводу этой случайной встречи, мы снова поругаемся, а я безумно по нему соскучилась.
Целомудренно складываю руки на коленях и смотрю прямо перед собой.
Первая половина дороги до дома выходит молчаливой, а потом звонит мой телефон.
— Это папа, — пугаюсь, глядя на экран.
— Ответь, — говорит Ренат устало.
— Да, пап, — слабо улыбаюсь. — Привет.
— Привет, студентка. Ну как там? Еще не выгнали?
— Нет, — возмущенно отвечаю. — Меня, вообще-то, старостой назначили.
— Ну-ну, учись, — тут же теряет он интерес. — Недели через две приеду в отпуск на недельку. Проверить, как ты там поживаешь.
— Да все хорошо, пап.
Прикусываю губу и чувствую легкое волнение. Честно — хочу, чтобы отца не было в Москве как можно дольше, потому что в его приезде я вижу угрозу для наших отношений с Ренатом.
— Я домой еду, — поглядываю на проплывающие мимо нас улицы. — Давай, пап.
— Учись хорошо, Эмилия. И не доверяй кому попало.
— Конечно, — смеюсь. — Пока.
Уже хочу убрать телефон в сумку, но вижу сообщение в мессенджере.
Я хмурюсь и, бросив взгляд на сосредоточенного на дороге Рената, печатаю с серьезным выражением лица:
Мы въезжаем в длинную пробку, и я не выдерживаю. Скинув сумку на пол, тянусь к воротнику белой рубашки и касаюсь губами колючей щеки. Игриво трусь о нее кончиком носа.
— Прости меня за утро, пожалуйста. Я… немного перенервничала.
— Перенервничала она, холера, — хрипит Аскеров мне на ухо.
В надежде, что он тоже не выдержит, ныряю под строгий пиджак и опускаю ладонь до ровного пресса. Удовлетворенно улыбаюсь, когда Ренат тянет меня к себе, взяв за хвост, и грубовато целует.
Сшибает напором, как это обычно бывает, кусая дрожащие губы, а затем тяжело дышит и резко отстраняется, когда сзади слышатся возмущенные автомобильные сигналы. Впереди нас уже пусто.
Мы снова едем по улицам дождливой Москвы.
— Ты ведь меня простишь? — все же хочу знать и с надеждой на него смотрю.
Ренат еще сильнее сжимает руль и награждает меня раздраженным взглядом. Его плечи напряжены, каждая мышца в теле будто заряжена, и мне безумно хочется его расслабить. Ласково и по-женски.
— Ты выебала мне мозги, Эмилия, а потом мне их хорошенько ебали весь день на работе.
— Ты ведь можешь… как-то отомстить «нам»… тем же… — многозначительно на него смотрю и смущенно отворачиваюсь к окну.
Вздрагиваю, когда мое колено накрывает горячая рука, тут же ныряющая под подол. Внутреннюю сторону бедра сжимают сильные пальцы.
— Поверь мне, я непременно это сделаю. — Мы снова попадаем в дорожный затор. — Где-то через час.
Задержав дыхание, пытаюсь унять резко взлетевший пульс и взволнованное сердце и ерзаю на сиденье. Наверное, я должна почувствовать страх, но внизу живота собирается что-то тягучее и горячее: кипящая лава, ожидающая мощного извержения.
И остается только одно — истинное желание, чтобы все московские пробки в миг рассосались и этот час прошел как можно быстрее…
Кажется, час растягивается как минимум в долгих три, потому что, когда мы оказываемся в квартире Рената, я чувствую нетерпение и крайнее возбуждение.
Скинув туфли, хватаю его за руку и веду по темному коридору в спальню. Не знаю, что это — дикая усталость или желание сдать карты и подчиниться, но Аскеров не перехватывает инициативу, как делает обычно. Он ждет… Ждет моих действий, которые выходят из меня слишком необдуманно, ведомые инстинктом.
— Ты голоден? Хочешь, я что-нибудь приготовлю? — спрашиваю больше для приличия, стягивая с его плеч влажный после дождя пиджак.
— Голоден, но есть не хочу, — отвечает он, раздувая ноздри тяжелым дыханием.
Его напряженная грудь медленно опускается и поднимается. Кажется, одно неловкое прикосновение — и нас снесет взрывной волной, поэтому расстегиваю мужскую рубашку, едва дотрагиваясь, и аккуратно тяну пряжку ремня, чтобы расстегнуть.
— А что ты хочешь? — улыбаюсь и тут же прикусываю нижнюю губу от собственной смелости.
Ренат делает шаг и тянет подол моего платья, оставляя на тонкой коже горячие следы. Послушно поднимаю руки.
— Пиздец, — он качает головой, рассматривая новый комплект нижнего белья — самое настоящее воплощение женственности и нежности. Сейчас, спустя несколько месяцев с начала наших отношений, я четко понимаю, что его заводит. — Нет слов, Эмилия.
Широкая ладонь очерчивает корсетный лиф и узкие стринги с завышенной талией, выполненные из полупрозрачного тончайшего кружева, которое создает эротичный силуэт.
— Вообще-то, расчет был на то, что ты заметишь все это утром!.. — вибрирует в голосе обида.
— Прости. Был невнимателен, — он склоняется и обдает жаром мое плечо, которое целует, а затем поглаживает возбужденный сосок и смотрит мне в глаза.
Наблюдать, как сильный, уверенный в себе мужчина, особое значение придающий самоконтролю, плавится при виде моего полуобнаженного тела, — мое любимое времяпрепровождение. Я это обожаю…
— Выбрала темно-коричневый, — всхлипываю от круговых движений большого пальца и сжимаю плечи Рената. — Были и другие, но этот мне показался самым красивым.
— Купи все, что есть, — хрипит он, переходя к едва прикрытым кружевом ягодицам и обнимая.
— Если ты хочешь, — довольно улыбаюсь.
— Хочу…
Ренат не выглядит как человек, который раскидывается деньгами направо и налево, но я послушно киваю. Ему нравится меня наряжать, мне — видеть его реакцию. Все просто.
— А сейчас хочу перед тобой извиниться. — Опускаюсь на колени.
Его сексуальное обещание «выебать» все еще пульсирует где-то в слуховых рецепторах и отдается звоном в теле. От макушки до пят я как натянутая струна, хоть ощущения и смешанные: страх, помноженный на сексуальное влечение, и похоть, удерживаемая лишь здравым смыслом.
Распустив ремень, дергаю пуговицу и расстегиваю ширинку.
Подняв на Рената лицо, освобождаю горячий, напряженный ствол и склоняюсь. Мой затылок накрывает уверенная рука, помогает.
Чувствую неповторимый вкус на языке и прикрываю глаза. Дышу через нос и, если честно, через раз. Просто удивительно, какое это прекрасное чувство — любовь. Только любя возможно доставлять наслаждение другому человеку и ловить такой кайф, будто центр твоего удовольствия тоже задействован.
По натуре Аскеров грубый и нетерпеливый. Вспомнить хотя бы наш первый секс, когда он считал меня опытной. Но со мной часто медлит и дает понежиться, как сейчас, когда не торопит и не вдалбливается в мой рот, выбивая слезы из глаз. Так он тоже любит. Не сегодня.
— Иди ко мне, Эмилия, — не выдерживает и тянет на себя.
Я привстаю на носочки и обвиваю сильную шею руками, а Ренат меня целует. Безжалостно сминает мои губы. Тоже так, как ему нравится. Со стонами и причмокиванием, будто ему хочется меня проглотить.
Если я напиток, то только самый изысканный, дорогой и вкусный. Выпитый до самого донышка.
— Буду трахать тебя в этом, — сообщает Ренат, опуская меня на кровать и, пока избавляется от брюк, не сводит глаз с моего извивающегося тела в кружевном белье.
— Только не порви, — прошу, вскрикивая от прикосновения горячих пальцев к влажным стенкам.
Начинается.
Я шумно дышу и хватаюсь за простыни.
— Постараюсь, — отвечает Ренат, подтягивая меня к себе.
А потом делает то, что обещал. С напором, грубовато, обхватив мою талию ладонями. И я даю ему это — сегодня и всегда — позволяю быть собой, как он мне только что. И тоже испытываю от этого удовольствие.
С каждым новым толчком и шлепком горячих твердых бедер о мои, ощущаю, как внизу живота зарождается что-то сладко-тягучее и прекрасное. То, что потом взрывается миллионом осколков, разлетающихся по всему телу, но я обессиленно приподнимаюсь на локтях, чтобы рассмотреть оргазм Рената и залитые спермой стринги.
— Иди ко мне, — он опускается на кровать и привычным движением обнимает.
Я, еще разморенная сумасшедшим сексом, чувствую себя такой уязвимой и счастливой, что из глаз выкатываются слезы, которые я привычно прячу.
Дать мне необходимые объятия — это тоже его забота обо мне. Как дорогая брендовая одежда и постоянное ощущение, что я в безопасности.
— Прости меня… за утро, — жмусь к нему и, уперев подбородок в твердую грудь, заглядываю в глаза. — Я, кажется, немного перенервничала…
— Кажется, — Ренат хмурится и ласкает пальцами мои разметавшиеся по спине волосы. — Ты просто маленькая истеричка…
Не обижаюсь.
— И как ты добралась до университета? — хмуро спрашивает Ренат.
— На такси, — вру, не отводя влюбленных глаз.
К чему ложь? Не знаю.
Ничего такого в моем общении со Стасом нет, но говорить об этом с Аскеровым совершенно не хочется.
— Больше не психуй, Эмилия, — просит он спокойным тоном. — И не еби мне мозги, — добавляет уже агрессивнее и по-хозяйски мускулистой ногой обнимает мои бедра.
Я закатываю глаза от такой грубости и, облизывая распухшие от поцелуев губы, приближаюсь к небритому лицу. Обхватив его ладонями, нежно сжимаю и по-кошачьи прикусываю за подбородок.
— Я тебя приревновала к твоей майорше, — признаюсь, нависая.
— Мне на нее похуй, — в темных глазах вспыхивает пепел.
— А на меня? — с надеждой спрашиваю, потому что это кажется таким важным сейчас.
Приятно, конечно, что коллегу Аскеров не воспринимает, но что, если это его перманентное отношение к женщинам?.. И ко мне тоже?..
— На тебя — нет. А ты сама не видишь?
— Вижу. Просто мне иногда хочется и слышать тоже.
— Много хочется…
И я смеюсь. Заливисто, может быть, даже по-детски.
— А мне хочется не ловить тебя по городу, когда ты в очередной раз что-то втемяшила себе в голову!..
— Ладно, больше не буду, — вздыхаю. — И кстати, Алена Владимировна? Вы что, знакомы? — удивленно приподнимаю брови.
— Кто?.. — он хмурится.
— Ну, моя преподавательница по культуре речи. Мы встретились возле машины на улице, она назвала тебя другим именем. Вы… знакомы?
— Нет, мы не знакомы, Эмилия, — отвечает Ренат, продолжая поглаживать мои волосы.
— Я так и подумала, — выдыхаю. — Она просто обозналась.
Умиротворенно вздыхаю и ложусь к нему на плечо. Трусь носом о теплую шею.
— Мне так нравится все, что сейчас со мной происходит. Новый коллектив, новое место. Так хочу, чтобы я всем им понравилась. Папа как-то рассказывал методы, которыми вы пользуетесь, чтобы расположить собеседника. Открыто смотреть, улыбаться, поменьше говорить о себе и побольше хвалить. Я все запомнила и применяю.
— Маленькая дурочка. Это неправильно, — мягко произносит Ренат и качает головой.
— Почему?
— Потому что у желания всем понравиться, есть обратная сторона.
— И какая же? Что в этом такого?
— Сначала ты нравишься всем, привыкаешь, а потом становишься жертвой того, кому ты неинтересна, что-то постоянно доказывая и пытаясь ему понравиться.
— Я об этом не думала.
— Будь осторожнее, Эмилия. Ты слишком доверчивая… И совершенно не разбираешься в людях.
Следующие дни в университете проходят познавательно и слишком быстро. Культуры речи в расписании пока нет, зато мы знакомимся с другими преподавателями. Предметов немного: история России, философия, иностранный язык, где по итогам тестирования меня определяют в самую сильную подгруппу. Но больше всего мне неожиданно нравится социальная психология.
Никогда не понимала этого модного увлечения, но изучать, как меняется поведение человека под воздействием социума, вдруг становится интересно. На первом же семинаре я получаю первую пятерку и полное одобрение от Анфисы Сергеевны. Она молодая и современная, чем-то напоминает Алену Владимировну: такая же высокая и статная, только брюнетка.
К первому официальному мероприятию — Дню первокурсника — я готовлюсь как к чему-то важному и особенному, а когда о предстоящем празднике узнает Амина Алиевна, мои возражения не принимаются: она настойчиво предлагает свою помощь.
В итоге я сдаюсь и после пар по истории приезжаю к ней.
— Это не слишком вульгарно? — спрашиваю, разглядывая себя в зеркале во всю стену.
Белые строгие брюки со стрелками идеальной длины визуально делают мои ноги еще стройнее. А вот тонкий черный корсет без бретелей смущает, хоть и смотрится невероятно красиво. Высокую грудь поддерживает глухой лиф, живот и спина обтянуты шелковым кружевом с жесткими вставками, моделирующими силуэт и создающими эффект песочных часов.
— В этих стенах не одевают вульгарно, дорогая, — строго произносит Амина Алиевна, перебирая вешалки с застегнутыми на замок чехлами-пыльниками.
— Простите, — в зеркале замечаю, что краснею, и оборачиваюсь.
На ней сегодня очередное черное платье-футляр, темные волосы уложены мягкими волнами, на лице легкий сияющий макияж.
Она всегда такая.
Собранная, жесткая и несгибаемая, но все компенсируется ее добрым отношением ко мне и, конечно, к Ренату, которого считает кем-то вроде родственника и относится к нему с глубоким уважением и какой-то безграничной сестринской любовью, но, сколько бы я ни пыталась выведать что-нибудь о прошлом своего любимого мужчины, ничего мне не рассказывает. Это тайна, известная только им двоим.
— Не извиняйся, — она искренне смеется. — Конечно, ты не пойдешь в таком виде в МГУ. Это всего лишь первый слой, дорогая. Он как обещание. Только для избранных, — подмигивает.
Я краснею еще больше и представляю, как Ренат увидит меня в этом корсете. Как в его глазах снова вспыхнет серый пепел с искрами. И что он сделает со мной потом…
Расстегнув один из чехлов, Амина Алиевна извлекает из него белый пиджак и небрежно накидывает его мне на плечи.
— Это восхитительно, — шепчу, придерживая пальцами полы из плотной, но мягкой ткани.
— Ты восхитительна, дорогая! — Амина Алиевна обнимает меня сзади и тепло улыбается, поправляя мои блестящие, гладкие волосы. — Если бы у меня была дочь, я бы хотела, чтобы она была такой: красивой и настоящей. Твоя искренность очень подкупает.
Ее слова разливаются внутри теплым сиропом. Сладким, но не приторным, потому что сказаны от души и от сердца.
И мне хочется отплатить тем же. Потому что мои чувства сходны.
— Если бы у меня была мама, я бы тоже хотела, чтобы она была такой, как вы, — накрываю ладонями ее руки. Они гладкие, ухоженные, с мелкими морщинками и классическим ярко-красным маникюром.
— Это очень приятно, Эмилия!.. Отдохни сегодня и сияй. И помни, что счастье — это не новые вещи, а то, как ты себя чувствуешь, когда их надеваешь.
Мы еще немного обнимаемся.
Мысленно извиняюсь перед своей мамочкой. Думаю, она бы простила мне, что я настолько прониклась к этой чудесной женщине, так много для меня делающей. За счет Аскерова, конечно. Но все же… хорошее отношение никогда не купить за деньги. Оно не продается и не покупается. Оно бесценно.
Собрав свои вещи в объемную сумку, я снова еду в университет, где мы несколько раз репетируем номер, который придумывали все вместе. У меня в нем особая роль: в конце я исполняю гимн факультета.
Волнуюсь, но все проходит гладко, и к окончанию официального мероприятия мы успеваем перезнакомиться. Теперь уже со всеми. Еще раз понимаю: мне очень повезло с группой. Все ребята — и девчонки, и парни — отличные.
До сих пор поверить не могу: я староста.
— Сейчас едем в «Правду»! — выкрикивает Даня. — Отметим посвящение в первокурсники. И потанцуем.
— Я не поеду, — смеюсь, подхватывая сумочку и поправляя пиджак.
— И как мы без тебя? — тут же дуется моя однофамилица. — Ты же староста. Значит, для тебя мероприятие обязательное.
— И правда, Эмилия, — подступают остальные.
— Поехали. Будет весело! Потанцуем, — виляет бедрами еще одна наша одногруппница, имени которой я пока не запомнила. Кажется, Стефания.
— Ладно!.. Уговорили. Только мне позвонить надо…
Прижав к уху телефон, нервно постукиваю каблуком по тротуарной плитке.
Щелчок.
Голос Рената из-за гула автомобилей почти не слышно, поэтому отхожу подальше.
— Привет. Ты закончила? Могу подхватить тебя по пути домой.
— Я… да… нет… В общем, тут у нас все в ночной клуб собрались… Потанцевать и пообщаться. Хотела отказаться, но вроде как сходить надо: мы ведь только знакомимся.
— Хм… В таком случае, конечно. Надо идти. — Ренат уверенно соглашается.
Я оборачиваюсь и неловко улыбаюсь ребятам. Они ржут, что-то кричат и активно жестикулируют.
— Да я ненадолго… Часа на два, может, три… — неуверенно заканчиваю.
— Позвони, как освободишься. Я заберу, в такси не садись. Поздно…
— Ладно. Все ведь в порядке? — как-то тревожно становится.
— В порядке. Хорошего вечера, Эмилия. Отдыхай.
Я тепло улыбаюсь. Понимаю: кажется, мы научились принимать друг друга. Вчера Ренат снова не ночевал дома, вернулся под утро. Когда он зашел в квартиру, весь его вид просто кричал, что на службе происходят какие-то неурядицы. Он был злой и уставший, кроме того, у него снова болела голова.
И да, теперь я это тоже чувствую.
Сердце пробивает глухие удары, когда понимаю, что в моей жизни появился человек, состояние которого я чувствую клетками кожи. Ренат тоже удивился, потому что, пока он принимал душ, я приготовила завтрак (ничего особенного, всего лишь яичницу с беконом), таблетку обезболивающего и стакан воды.
До ночного клуба шумной компанией добираемся на метро. Пассажиры, глядя на нас, понимающе улыбаются. Наверное, мы смотримся теми, кем и являемся: молодыми и безбашенными. Теми, у кого впереди целая жизнь и долгие годы совместной учебы в университете.
— Спорим, я на руках пройду через весь вагон? — самодовольно выдает Даня и тут же под общие аплодисменты подтверждает свои слова действиями, а мы хохочем до того, что к окончанию поездки у меня начинают болеть щеки.
Обстановка в клубе не вызывает у меня никакого интереса. Здесь немного дымно, пахнет алкоголем, темно и очень шумно. Слишком уж часто я выступала в подобных заведениях, чтобы быть наивной. В таком месте легко перебрать с горячительными напитками и забыть о времени, поэтому я растягиваю один-единственный бокал вина и периодически заглядываю в телефон.
Сначала наша группа располагается в общем зале, а потом Даня встречает каких-то знакомых, которые приглашают соединить компании и посидеть в просторной випке, где музыка не такая громкая, а я неожиданно для себя встречаю своего соседа.
— О, Эмилия-Пенелопа, — открыто улыбается Стас и засматривается на мой корсет. Здесь душно, поэтому первое, что я сделала, — избавилась от пиджака. — Выглядишь — отпад, так же как и поешь, — дает понять, что видел мое выступление.
Сегодня его спортивная фигура подчеркнута строгими черными брюками и приталенной белой рубашкой. Он выглядит расслабленным, хоть и трезвый.
На выпад в мою сторону я закатываю глаза и опускаюсь в кресло напротив, демонстративно его игнорируя. Действительно ведь не шутила, когда просила удалить номер телефона. Наше общение, пусть и редкое, совершенно ни к чему.
Остальные парни, по всей видимости, тоже старшекурсники, с интересом на меня поглядывают. Я уже знаю, что многим на факультете нравлюсь внешне, но никак на это не реагирую, потому что во мне живет единственная потребность — быть желанной только для одного мужчины.
Хотя, признаюсь, успех немного кружит голову.
— Ну что, новобранцы? — парень справа от Стаса поднимает стопку с прозрачной самбукой. — С днем первокурсника, будущие политологи. Грызите гранит науки на благо нашего государства.
— А можно без этого? — смеется поплывший от коктейля Даня.
— Как же без этого? — Стас приподнимает брови. — Сами такую профессию выбрали. Или вы не патриоты?
— «Патриотизм: убеждение, что твоя страна лучше других, потому что именно ты в ней родился». Джордж Бернард Шоу сказал, — с усмешкой отвечает Даня. — Если только так…
Я хмурюсь, понимая, что такие серьезные разговоры вовсе ни к чему. Мы отдыхаем, веселимся и радуемся жизни. Не нужно, чтобы об этом вечере узнал деканат или кто-то из преподавателей.
— Не согласна, Эмилия? — сложив руки на груди, интересует Стас.
— Отчасти, — отвечаю немного хрипло. Голос после выступления сел, давно не практиковалась. — Я патриотка, люблю свой город и считаю Москву лучшим местом на земле, но несколько лет прожила в Европе из-за учебы, и там мне тоже понравилось.
— Очень интересно, — поддерживает беседу друг Стаса. — А где училась?
— В колледже, в Вене, — легко отвечаю, снова игнорируя внимательный взгляд.
— Это правда, что австрийки красивые?
— Думаю, да. Вообще, я считаю, что все люди красивые, — улыбаюсь и смачиваю губы холодным вином.
— Какой дипломатичный ответ, — парни иронично переглядываются. — А европейцы? Встречалась с кем-нибудь?
— Нет, — качаю головой. — Но у меня есть друзья-европейцы — они классные ребята. Мы вместе занимаемся музыкой…
— Эмилия Литвинова, пойдем уже танцевать, — зовет Эка и машет мне с другого конца стола. — Мы как пенсионеры. Отдыхать ведь пришли, что за разговоры?
— Конечно, пойдем, — тут же поднимаюсь.
Я решаю дать себе еще полчаса, максимум час. Основная часть одногруппниц выдыхается после одного диджейского сета, а я остаюсь на танцполе на следующий и, подняв руки, отдаюсь танцу, но, когда льющаяся из динамиков музыка становится лиричной, собираюсь уйти.
— Хочу пригласить тебя на танец, — останавливает Стас и берет меня за руку, которую я тут же высвобождаю.
— Не думаю, что это хорошая идея.
Его улыбка вполне безопасная.
— Да брось, Эмилия. Я люблю танцевать, но все время чувствую себя глупо, когда делаю это один. Другой вопрос — медляк. Просто составь мне компанию, обещаю не приставать, — поднимает руки.
Мне вдруг кажется милым его дружелюбный, искренний спич, поэтому делаю шаг навстречу и позволяю себя приобнять. Кладу правую руку на плечо Стаса, а левую оставляю висеть в воздухе.
Чувствую некоторую скованность.
— Надо же. Не такой уж ты и наглый, — шутливо ворчу.
— Я вообще скромный и домашний. Выбрался сегодня в честь начала последнего учебного года в универе. Захотелось как-то… Тренировки, тренировки. Надо ведь и отдыхать.
— Ясно, — вздыхаю и смотрю прямо перед собой — в воротник расстегнутой на две пуговицы рубашки.
Стас, чувствуя мою скованность, подхватывает левую руку и сам кладет ее себе на грудь.
— Так-то лучше. А то как неродная. — Чувствую, как он пристально разглядывает мое лицо.
— Ну спасибо, — отвечаю сдавленно и даже улыбаюсь.
Не ощущаю никакого натиска или чего-то лишнего. Стас не прижимается в танце и ведет себя очень достойно, поэтому спустя минуту расслабляюсь и даже увереннее обхватываю ладонями широкие плечи. В нос проникает аромат его туалетной воды: свежий, с цитрусовыми нотами.
— Нравится учиться, Эмилия? — спрашивает, склонившись к моему уху.
Мне приходится потянуться к нему.
— Очень нравится.
— Это только начало, — слышу в ответ. Горячее дыхание обжигает висок, и я инстинктивно отодвигаюсь. — У нас сильные преподаватели. Уверен, тебя ждет много открытий.
— Я тоже уверена.
— Самое главное, не выскочи замуж. У нас за три года пять девчонок в академку ушли.
— Да я пока не собираюсь, — качаю головой.
— Вообще-то, можно и замуж… если только за меня! — он еще раз склоняется и кричит мне на ухо, но делает это несерьезным тоном.
— Дурак, — вздыхаю и шутливо бью кулаком ему в грудь. — Обязательно быть таким клоуном?
— Да ладно тебе. Знаешь ведь, что нравишься, но ты любишь кого постарше и посерьезнее. Понял уже…
— Дело не в возрасте, — смущенно опускаю взгляд. — При чем тут это?
— Предлагаю дружить. Домами вряд ли получится, твой мужик меня с лестницы спустит, но, если захочешь, у меня третья квартира. Первый этаж. Приходи в гости, Эмилия. Обещаю вручить тебе все свои лекции начиная с первого курса.
— Вот это щедрость, а ты как же? Тебе ведь еще к госам готовиться!
— Я справлюсь, — подмигивает. — Но мне нравится, что ты за меня уже переживаешь, — сдавливает ладонь на пояснице, и я намеренно отступаю.
Слава богу, именно в этот момент диджей включает что-то шумное и веселое.
Вернувшись к ребятам, отправляю сообщение Ренату, что готова ехать домой, и уже через полчаса иду к его автомобилю, припаркованному у дороги. Придерживаю полы наспех накинутого на плечи пиджака и чувствую себя Золушкой, которая не сбегает от принца, а несется к нему навстречу.
Только сейчас понимаю, что ни названия, ни адреса ночного клуба я не называла, но когда для Аскерова это было проблемой?
— Привет, — сажусь в салон и сразу же тянусь, обнимаю сильную шею и позволяю себя целовать, утопая в любимом аромате туалетной воды Рената.
— Как погуляла?
— Было классно!
— Классно… — устало вздыхает он.
В моей голове происходит откат. Не то разочарование, не то облегчение. Слишком уж разительные перемены: из шумного, веселого места попасть сюда. В полную тишину.
— Ты что-то пила? — спрашивает он без злости, ласково поглаживая мои волосы и одним движением скидывая с меня пиджак.
— Бокал вина. Просто для приличия, все пили гораздо больше, — улыбаюсь ему и трусь кончиком носа о небритый подбородок, а затем отстраняюсь, чтобы Ренат разглядел первый слой — обещание для него. Моего избранного.
Даже в темноте салона замечаю, как меняется его лицо. Но реакция совсем не та, какой бы мне хотелось.
— Ты там в этом была? — он недовольно спрашивает и, посматривая в зеркала, выезжает на дорогу.
— Да. Это Амина Алиевна посоветовала. Правда красиво смотрится? — соблазнительно изгибаюсь.
— Пиздец красиво, — Ренат кивает, но так и остается недовольным. — Пристегнись!..
— Тридцать четвертый международный форум открывает свои двери в гостеприимной столице. Двадцать стран-участниц, тысячи запланированных деловых встреч и посещение форума главными лицами страны — все это сегодня вечером на нашем телеканале. — Слышу, как телевизионщики записывают подводку, и киваю Луневу, чтобы сдвинул их в другой сектор, на которые в целях безопасности разделена территория ВДНХ.
Дальше начинается работа.
Обычная, для кого-то скучная, для меня — просто понятная. Гости заполняют павильоны — мы отвечаем за их безопасность. Каждый сотрудник ограничен четкой инструкцией и планом действий на случай нештатных ситуаций, которые обязательно произойдут.
Только за первую половину дня их семь. От тех, что пару раз в павильоны каким-то образом проносят холодное оружие, до рядовых задержаний подозрительных личностей.
На мероприятиях с таким уровнем ответственности я работаю со всеми, поэтому совершаю дневной обход своего сектора и планирую смениться, чтобы заступить на дежурство в ночь.
Ближайшие две недели будут непростыми.
— У меня все чисто, — слышу в рации голос Майи. — По-моему, все проходит хорошо.
— Принято, — сухо отвечаю.
— Может, выпьем кофе в обеденный перерыв?
— Обязательно выпью, Майя, но уже не здесь. Ты тоже сменись.
— Будет сделано, — смеется.
Получив «чисто» от всех своих, связываюсь с генералом и отчитываюсь по задаче.
Ярославский благодарит, а я, отдав рацию, направляюсь в сторону стихийно организованной служебной стоянки.
Все это мероприятие воспринимаю исключительно как государственный экзамен: если работа «Магнолии» в течение четырех месяцев велась в верном направлении, то никаких масштабных срывов не будет, но я из тех людей, которые всегда предусматривают план Б. В идеале их вообще должно быть минимум четыре. На отработку каждого у нас ушло по неделе. Еще неделя на закрепление материала.
Итог: почти полгода ежедневного труда, чтобы несколько дней все работало как надо.
Подъехав к университету, стягиваю с шеи «удавку» и, потирая болезненный висок, гипнотизирую высокое крыльцо.
Выхожу из машины.
Объяснить свое состояние, когда каждый будний день оказываюсь здесь, довольно сложно. Будто дерьмо, что пристало на службе, испаряется и… становится как-то легче. Своей искренностью, молодостью и жаждой к учебе и к жизни Эмилия заражает все вокруг.
Даже тех, у кого приобретенный иммунитет.
Под кожу просочилась.
А я не ожидал.
Прислонившись к автомобилю, прикрываю тяжелые веки и, не верится, наслаждаюсь теплым воздухом и московской осенью, пока не слышу стук каблуков. Не такой, как у Эмилии.
Открываю глаза.
— Привет. — Алена останавливается рядом и поправляет ремень сумки на плече.
— Привет.
— Ты… ты ведь не Марат? — усмехается, но делает это будто бы легко.
С достоинством, или стараясь ни в коем случае его не растерять.
— Нет, не Марат, — отвечаю, спокойно глядя в светлые глаза.
— А зачем?
— В формате знакомства в баре нет никакой разницы.
— А-а, возможно, так и есть, — она кивает и снова интеллигентно улыбается.
А я вдруг понимаю, что все качества, которые ценил в женщинах до этого лета — уравновешенность, благородность и порядочность — это ведь все херня собачья. Мы все друг другу врали, черт возьми.
Я — себе. О том, что мне это важно, Алена и другие — скрывали эмоции, чтобы понравиться, потому что женская психология так устроена: просто переспать им недостаточно.
— Ты ведь Эмилию ждешь? Первый курс? — выделяет последние слова.
На разницу в возрасте намекает.
Кинув взгляд поверх ее плеча, молчу. Покерфейс за рабочий день, проведенный на ВДНХ, прочно к лицу приклеился. Вовсе не проблема.
Кажется, что Алена собирается уйти, но она неожиданно произносит:
— Можно вопрос?..
Я снова смотрю на нее. Надо же было так совпасть, что именно она преподает на факультете политологии. Не очень приятное стечение обстоятельств, учитывая вспыльчивость Эмилии и патологическую кошачью ревность.
— Так можно? — опускает голову набок.
— Если только про Баха, — очерчиваю словами границы.
Она смеется. Как-то неловко.
Всем неловко: ей, мне. Но Алена не уходит. Удивительно.
— Не совсем про это… Просто хочу знать. Вопрос для общего развития: чем эта девочка отличается от меня?.. — Выпрямляет спину.
— Тем, что я ее ни с кем не сравниваю.
Алена снова улыбается и понимающе кивает.
— Я ждала тебя… после последней встречи. Было даже время, когда на неделе появлялась в том баре шесть дней из семи. Ждала… А ты, оказывается… вот… тоже ждешь, — оглядывается на крыльцо, по которому сбегает Эмилия с подружками, — но ее.
— Просто найди того, кто будет ждать тебя. И не будет сравнивать.
— Ах, вот в чем весь секрет? — веселеет она и одним только выражением лица переводит разговор в разряд светских. — А я думала, надо любить «Бранденбургские концерты» и… кое-что еще, — смущается.
Пожимаю плечами и смотрю, как Эмилия, заметив нас вдвоем, постепенно замедляет шаг. Темные брови изгибаются, губы надуваются, а осанка становится еще прямее — это все даже издалека вижу.
— Ну тогда пока?.. — прощается Алена.
— Береги себя, — киваю ей, не сводя внимательного взгляда с Литвиновой.
Благородства и уравновешенности в ее походке ни грамма. В прошлый понедельник Майя позвонила мне вечером по рабочему вопросу, и все, что надо знать: понедельник был самым худшим днем на прошлой неделе.
Удрученно вздыхаю. Вечер, а скорее всего, и ночь, будут посвящены ее плохому настроению, которое Эмилия скрывать не умеет и вряд ли когда-нибудь научится, потому что ни к чему ей это.
Ее всегда будут ждать!..
Из института, с работы, если она вообще захочет работать — да откуда угодно. А вот она, как только молодость окончательно испарится из мозгов, никого ждать не будет. Это тоже чувствуется.
— Она снова обозналась? — Эмилия подходит ко мне без всякого приветствия и, прищурившись, ищет в толпе свою преподавательницу.
Подружки, с интересом нас разглядывая, отправляются дальше.
— Просто спросила дорогу, — умиротворенно вздыхаю и осматриваю наглухо завязанный плащ песочного цвета, из-под которого виднеется подол узкой юбки.
— Какую дорогу? Куда?
— Ты тоже хочешь спросить? — грубовато усмехаюсь.
— Это не смешно, Ренат, — дуется Эмилия и, шагнув ко мне, прислоняется всем телом.
Прячет лицо в воротнике рубашки. Сердито дышит.
Метрах в двадцати от нас замечаю знакомый черный «Мерседес», паркующийся у дороги, и медленно обнимаю тонкую талию.
— Согласен… Это не смешно…
Литвинов громко хлопает дверью и, спрятав руки в карманы брюк, смотрит прямо на нас.
— Сядь в машину, Эмилия.
— Что случилось? — сразу улавливает сталь в голосе Эмилия.
Вскидывает на меня испуганные глаза и оборачивается раньше, чем я успеваю ее остановить. Выпрямленная девичья спина начинает дрожать.
— Боже… — реагирует на отца с ужасом.
— Я все улажу, — говорю, стискивая ее в руках.
Любой ее страх — мой триггер, запускающий внутри самые разные программы, но защитить во что бы ни стало — становится приоритетной. Моя девочка открытая и ранимая, а страх убивает свет.
Я, как никто, это знаю.
— Я должна сама, Ренат. Я поеду с папой, — еле шевелит бесцветными губами и дергает сумку. — Мне… конец… Я должна сама. Он ведь меня предупреждал.
— Успокойся.
Острый подбородок неистово трясется, поэтому, даже уловив резкое движение со стороны Литвинова, аккуратно убираю налетевшие на прекрасное лицо волосы и насколько умею мягко произношу:
— Сама ты ничего не должна. Садись в машину. Сказал же — я все улажу.
Я открываю заднюю дверь и жду, пока Эмилия, как маленькая мышка, сядет на место за водительским креслом.
— Закрой дверь изнутри.
— Она поедет со мной, — слышу из-за спины.
Успеваю хлопнуть дверцей до того, как Давид подходит и вальяжным движением пытается меня сдвинуть. Его лютая агрессия рвется изнутри, но он ее сдерживает.
Я расставляю ноги на ширину плеч, складываю руки в замок и хмуро на него смотрю.
— Эмилия никуда с тобой в таком состоянии не поедет. Сначала мы поговорим — и все.
— Разговаривать с тобой, гандоном, не собираюсь. Мне по хуй, кого ты ебешь. Моя дочь поедет со мной. Сейчас же!..
— Успокойся, — одергиваю его. — Мы поговорим. Потом решим…
Литвинов чертыхается и сжимает ладони в кулаки.
— Ты меня не понял. — Сдвинув полу черного пальто, демонстрирует натертое до блеска табельное оружие.
— Это ты меня не понял, — сую правую руку в брючный карман.
Ткань пиджака натягивается так, что выставляет напоказ часть оперативной кобуры, закрепленной на плечах.
— Сука, — хрипит Давид и тянется к рукоятке.
Я оглядываюсь по сторонам.
Студенты, ничего не подозревая, беззаботно проводят перерыв между парами, общаясь, сидя на газонах и стоя небольшими кучками возле здания университета.
Мимо проходят две молодые дамы с колясками.
— Устроим перестрелку в центре города?.. — спрашиваю, стараясь сохранять спокойствие.
Лицо Литвинова превращается в маску, а большой палец снимает предохранитель.
— Угомонись! — взрываюсь и толкаю его в грудь. — Ты офицер. Я тоже. Мы находимся в центре Москвы, нашпигованной охраной и коллегами. Сейчас не время и не место прострелить друг другу мозги. Надеюсь, честь мундира тебя еще беспокоит?..
— Не тебе говорить о чести, — выплевывает он. — Ты трахаешь мою дочь.
Стискиваю зубы, потому что мне хочется прописать ему в харю как минимум пару ударов. По-настоящему важную роль Эмилии в моей жизни он всего четырьмя словами опошлил и возвел в ранг интрижки, которыми я никогда не увлекался.
— Дай нам уехать, — снова взываю к разуму Литвинова. — Я отвезу Эмилию, и мы с тобой встретимся. Там, где скажешь. И где точно не будет чужих глаз. Можешь даже дать мне в рожу…
С дороги доносится визг автомобильных шин и ревущие сигналы клаксонов, поэтому мы оба смотрим туда и инстинктивно хватаемся за оружие.
— Блядь, — хмурится Литвинов.
— Мы уезжаем, — говорю, открывая водительскую дверь.
Давид лупит по крыше моего автомобиля и ждет, пока он тронется, а потом вижу в боковое зеркало, как он рассекает кулаком воздух.
— Ты как там? — спрашиваю тихо.
— Я во всем виновата…
— Глупости.
— Я сама все это начала, а папа предупреждал. Предупреждал, что нельзя…
— Кого бы ты слушалась… — усмехаюсь и съезжаю с проспекта.
На служебный телефон приходит сообщение.
Всего одно слово
Чтобы уговорить Эмилию подняться домой, требуется еще десять минут, после которых она все же уходит, а я, преодолев пару кварталов, еду на служебную квартиру и ищу в бардачке ключ.
Судя по припаркованной машине, Литвинов уже здесь.
В квартире что-то гремит.
Иду на звук, который доносится с кухни, и плечом, прислонившись к дверному косяку, разглядываю содержимое стола: бутылка водки с одной-единственной рюмкой, дымящаяся пепельница и все тот же начищенный до блеска пистолет «Грач».
Пока Давид, открыв холодильник, изучает его содержимое, сажусь на свободный стул.
— Кто дал разрешение сесть? — ворчит, доставая кастрюлю.
Смотрим друг на друга.
Я — снисходительно, он — взбешенно.
Молча тушу сигарету, тлеющую в пепельнице.
— Дышать невозможно — блевать тянет, — говорю.
— Здесь старший по званию. Кто тебе, блядь, разрешил сесть, я спрашиваю?
— Ты, что ли, старший? — иронично усмехаюсь и снимаю пиджак.
Кладу на стол своего «Макарова».
Для баланса.
Давид садится напротив и смотрит волком, а затем наливает себе водку.
— Отрава, блядь, — он выпивает и бросает рюмку на стол, закусывает какой-то баландой прямо из кастрюли.
— Питерские живут…
К международному форуму в Москву съехались все, кого можно было подтянуть. Служебные квартиры и апартаменты забиты под завязку.
— Жрать совершенно невозможно, — цокает и сдвигает кастрюлю в центр стола.
— Я передам.
Литвинов поднимает на меня взгляд, который вдруг становится серьезным и холодным. Таким, который мало кто унесет, но мне не страшно. Давно ничего не страшно.
— Передай лучше моему бывшему другу, что ему пиздец.
Выдержав тяжелый взгляд, двигаю к себе рюмку и наполняю ее.
С Давидом мы прошли многое и видели друг друга в самых разных ситуациях, чтобы равнодушно относиться к сегодняшнему конфликту. Неприятно, но я так точно переживу.
— Пиздец — понятие относительное, — залпом выпиваю и затягиваюсь воняющим никотином воздухом.
Горло от обжигающей жидкости дерет, но напряжение в мышцах заметно спадает.
— В начале лета, на ее девятнадцатилетие… Ты уже трахал ее, когда сидел у меня на веранде?.. — интересуется.
— Нет. Тогда я ее не трахал.
— Су-ка, — он подается вперед, а я резко отталкиваю его плечи.
— Сядь. И успокойся. Давай поговорим нормально. Я себя не оправдываю. Занесло так, что не смог вывернуть, но за свои поступки отвечаю.
— Да за что ты можешь отвечать, смертник?.. — смотрит на меня зло и отвинчивает крышку. — Думаешь, я не знаю, что твой код «Е-1»?
— Это здесь при чем? — хмурюсь.
— А притом, дурья твоя башка, что, когда Родина отправит тебя умирать, моя дочь останется здесь и будет оплакивать твою бестолковую жизнь. Так же как я всю жизнь переживаю смерть жены. Моя дочь повторит мою судьбу.
Я медленно качаю головой, раздумывая, возможен ли такой вариант?..
Личное дело каждого сотрудника спецслужб обозначено определенным кодом.
«Е-1» — особая каста разведчиков, которых ничего не держит на гражданке. У них нет семьи, нет друзей, даже собаки, за которой нужно было бы ухаживать. Эти люди легко, буквально за час, могут уехать на год-два-три, даже пять, так же как и… умереть за правое дело. Если понадобится.
— Думаешь, я не заметил тогда, на даче… Она же на тебя открыв рот смотрела… Эмилию я предупредил, но в мыслях не было, что ты до такого додумаешься, засранец!.. Неужели другой бабы не нашел?..
— Я умирать не собираюсь. Уезжать тоже — нет такой производственной необходимости, — возражаю.
— Кто знает… Есть или нет…
— Хочешь сказать, что объявляешь мне войну? — приподнимаю брови.
Литвинов ржет и снова заливает в себя водку. Закурив, выдыхает сизый дым.
— Войну объявляют тому, кто тебе равен. Я… просто тебя уничтожу, Аскеров.
— Заебешься уничтожать… — поднимаюсь и забираю вещи. — Пока ты в Сибири прохлаждался, у нас тут все поменялось. Советую сначала изучить расстановку сил в Управлении.
— Засунь себе свой совет…
Собираюсь уйти, но в дверном проеме чувствую надвигающуюся опасность и ухожу вправо. Мимо левого уха пролетает короткий кухонный нож.
— Блядь…
— Реакция есть, значит, слух тоже. Чтобы Эмилия была вечером дома.
Резко разворачиваюсь, пиджак валится на пол, а я хватаю Литвинова за шкирку. Получается не очень — по комплекции мы примерно равны, но в схватке всегда ведет тот, у которого больше злости, поэтому после легкой потасовки, именно я прижимаю лицо Давида к столу и небрежно выкидываю его табельное.
— Послушай, ты, отец, — хриплю на ухо, сдавливая пальцы на шее. — Пока ты девятнадцать лет по жене скорбел, баб ебал и перед начальством выслуживался, твоя дочь выросла и превратилась в красивую девушку. В одинокую, прекрасную женщину, которая за простые объятия на что только не готова. Молись, что ей попался я, а не мудак, желающий этим воспользоваться.
— Ну ты рыцарь!.. А ты баб не ебал? — его глаза наливаются кровью, поэтому ослабляю хватку, но так, чтобы он не перевернул меня вместе со столом.
— Я не рыцарь. И ты тоже, Давид. А Эмилия… — в голове возникает хрупкий, точеный образ. — Я ведь не держу, нет у меня этого… Как только увижу, что полюбила кого или… я ей мешаю — отпущу. Кровью харкать буду, отпущу. Но тебе, ублюдку, ее обижать не дам…
— Да кто тебя спросит…
— Обидишь ее — будешь иметь дело со мной. В порошок сотру.
— Да пошел ты, — вырывается.
Я смачно харкаю на пол и подхватываю пиджак.
— Готовься, я подведу тебя под госизмену, — бросает Давид на прощание. — Ресурсы у меня есть, сам знаешь. Ты станешь предателем, а Эмилия слишком молода и впечатлительна. Со своей природной справедливостью она просто в тебе разочаруется. Лучше так, чем оплакивать.
— Это будет ложью, ты прекрасно понимаешь…
— Победителя никто не спросит, правду он говорил или нет.
— Отличная мысль, — усмехаюсь, пряча «Макарова» в кобуру, и иду на выход. — Только вот ты цитируешь Гитлера. Не к добру. Мы друг друга услышали, Давид.
Домой возвращаюсь после пяти кругов по Садовому кольцу — только когда в голове становится настолько пусто, что злость на Литвинова оседает камнем где-то в груди. То, какими угрозами он раскидывается, не норма. Любой человек из системы это бы понял и возмутился.
Да и время сейчас ответственное, не до семейных разборок, каждый день ждем удара извне, а я катаюсь по Москве и думаю: каким образом Давид сможет поднасрать?
Подвести под проверку собственной службы безопасности — одно дело, но… твою мать… госизмена? Серьезно, блядь?
Я почти пятнадцать лет служу своей стране.
Честно и достойно.
Никаких скелетов в шкафу нет и быть не может. Разве что Эмилия… Единственный, самый неожиданный и красивый до безобразия скелет.
Конечно, сейчас мое положение в Управлении оставлять желать лучшего. Ситуацию с ранением Синицыной на Урале все еще вспоминают, плюс недавнее неудачное задержание «Кита». Таксист смылся, и выйти на его местоположение пока не получилось, а Литвинов — калач тертый, да и опыта у него побольше. Он многих знает, и Ярославский ему доверяет.
— Привет, — выглядывает из спальни Эмилия, когда я закрываю за собой дверь и снимаю обувь.
В квартире такие ароматы, что желудок стягивается в узел.
— Привет, — улыбаюсь отчего-то.
— Как… дела?
— Нормально, — отправляю пиджак на вешалку. — Я ненадолго. Надо выйти в ночь.
— Раньше ты не дежурил, — Эмилия прищуривается и странно на меня смотрит.
— Форум. Я говорил, — подхожу к ней, расстегивая пуговицу на манжете.
— А… точно, — она, кажется, немного расслабляется, затягивает поплотнее пояс на темном шелковом халате, но лицо остается таким же взволнованным. — Я приготовила ужин. Поешь, пожалуйста.
Мне хочется улыбаться. Потому что вот оно. Оно самое. Все дерьмо остается там: в набитом иностранцами городе, где-то за дверями моей квартиры.
— Корми, хозяйка. — Обхватив бледное лицо, накрываю ртом теплые, дрожащие губы. В нос опять проникает аромат сладкой ваты.
Эмилия приподнимается, отвечает на нахрапистый поцелуй и накрывает руками мои плечи, а когда я, шумно дыша, отодвигаюсь, требовательно их сдавливает.
— Пойдем, — она ласково зовет и, схватив за указательный и средний пальцы, тянет на кухню, где начинает греметь кастрюлями, количество которых с каждым днем растет в геометрической прогрессии.
А я, сидя за столом, искренне ею любуюсь. Взволнованной и зацелованной.
Темные, блестящие волосы Эмилии убраны наверх так, что несколько прядей у лица заманчиво пружинят, то и дело грозятся выпасть из прически, а полы халата расходятся, демонстрируя очередной комплект нижнего белья из узких полупрозрачных трусов и такого же лифа.
— Я приготовила борщ, — ставит дымящуюся тарелку на стол. — Знаю, ты не очень любишь…
— С удовольствием поем.
Она садится напротив, поправляет халат и неловко улыбается. Домашняя и удивительно красивая девочка, на которую я когда-то, как желторотый школьник, повелся, а теперь не могу отвести глаз.
И борщ у нее вкусный. Потому что она готовила. Потому что с душой.
— Хочешь что-то сказать, Эмилия? — спрашиваю, когда замечаю, что она третий раз ерзает на стуле.
— Я звонила отцу…
— Хм… Зачем?
Качаю головой, потому что не стоило ей этого делать. Ни к чему, пока Литвинов в бешенстве.
— Хотела объясниться, но папа и слушать ничего не стал. Обзывался. Приказал сегодня же вернуться домой. Навсегда, — она стирает набегающие на длинные ресницы слезы.
— Понял, — хрипло отвечаю, опускаю взгляд и снова смотрю в тарелку.
Этого и следовало ожидать.
— Ты… ты хочешь, чтобы я ушла, Ренат? — спрашивает Эмилия испуганно.
— Похоже, что я этого хочу? — пялюсь на нее исподлобья.
— Нет… Совсем непохоже, но…
— Что — но?
— Я очень этого боюсь! — с надрывом в голосе признается.
— Не ври, — грубовато смеюсь и, отодвинув тарелку, тяну ее за локоть к себе на колени. — Не ври, моя девочка. Ты… ничего не боишься!
Запустив руки под халат, прижимаю Эмилию к себе.
— Боюсь, очень, — отвечает она путанным шепотом, дрожит еще сильнее и обнимает мою шею. — Боюсь, что с сегодняшнего дня все изменится, Ренат… Больше всего на свете этого боюсь!
— Ерунда все это, — отмахиваюсь, но сам уже понимаю…
Девчонка совсем, а как права…
Следующее утро после дежурства начинается со звонка Ярославского и его приказа подъехать в Управление, больше похожего на просьбу, но довольно сухого.
— Здравия желаю, товарищ генерал.
— А, Ренат, — кивает он на стул. — Садись. Как прошла ночь?
— В спокойном режиме, — потираю заросший подбородок. — Разрешите вопрос.
— Давай.
— К чему эта срочность? — смотрю в глаза. — Я только сменился и сразу сюда. Даже домой не заехал. Третьи сутки без сна.
— У нас изменения, Ренат.
— Какие?..
— Руководство «Магнолией» возьмет на себя полковник Литвинов.
Я показываю свое удивление, хотя еще вчера вечером, катаясь по Москве, что-то подобное предполагал. Махать шашкой и делать вот такие показательные жесты — вполне в стиле Давида, просто раньше я был его другом, а сейчас стал врагом.
— Товарищ генерал, в чем необходимость подключать полковника?.. Работа идет своим чередом.
— Но «Кита» вы так и не нашли. А у нас впереди две недели. Ты не обижайся, Ренат. Ничего в твоей работе не поменяется, а Давид Андреевич — вам в подмогу.
— Хороша подмога, — говорю чуть тише и бросаю взгляд на открывающуюся дверь.
— Товарищ генерал? Разрешите войти?
Я откидываюсь на спинку стула и потираю висок, в который стреляет острая боль. Усталость накатывает, но я с равнодушным интересом наблюдаю, как улыбающийся Литвинов шествует мимо.
— Давид. Приказ подписал? — спрашивает Ярославский.
— Подписал.
— А я как раз Ренату рассказываю об изменениях. Садись. Он введет тебя в курс дела.
Я вбираю в легкие воздух и стараюсь не растерять самообладание.
Это служба.
И она вот такая.
Ты руководишь, но в любой момент может все поменяться и вот руководят уже тобой, но меня всегда искренне это устраивало, потому что мы делаем общее дело и глобально совершенно неважно, кто именно заполняет бланки, пишет отчеты для начальства и отдает приказы, если они, конечно, здравые.
Сухим, официальным тоном докладываю руководству о ходе операции и проделанной работе. Особенно Литвинова интересует «Кит», поэтому рассказываю подробно о разыскных мероприятиях и предполагаемом месте дислокации преступника: арендованной квартире, в которой он уже три недели не появлялся.
— Наблюдение там ведется? — спрашивает Давид, прикуривая сигарету.
— Ведется.
— Кем?
— На данный момент участковыми оперативниками, так как все наши заняты.
— Это никуда не годится, — отвечает он, сбрасывая пепел в металлическую пепельницу. — Займешься лично круглосуточным наблюдением. Выезд с объекта по звонку мне.
— Я? — приподнимаю брови и зло усмехаюсь. — Займусь наблюдением?..
Ярославский в диалог не вступает.
— Ты, Ренат. А что, это какая-то особо сложная работа? — Литвинов скалится.
— Нет. Не сложная, но на ВДНХ я вроде как нужнее сейчас.
— Выполняйте приказ, подполковник, — перебивает меня.
Я смотрю на Ярославкого и снова на Давида.
И пусть внутри все клокочет от несправедливости, устраивать истерики перед начальством — совершенно не мое, поэтому сжимаю челюсти и выпрямляюсь, внутренне собираясь.
— Без проблем, — отвечаю уверенно. — Есть выполнять приказ.
— Так-то лучше, — говорит Давид и тут же с нами прощается. — Пойду. Почитаю документы. Будем на связи.
Провожаю его тяжелым взглядом и, приняв важное решение, спрашиваю:
— Товарищ генерал, можно попросить у вас ручку и лист бумаги?
— Меня не будет пару дней, — серьезно произносит Ренат. Его голос ровный и глухой.
Я как раз собираюсь на встречу с ребятами — преподаватель заболел, и первые две пары еще вчера отменили.
— Что значит «не будет»? — хмурюсь, сжимаю телефон и опускаю руку с кистью, которой подкрашивала веки.
Смотрю в зеркало на свое взволнованное лицо.
Со вчерашнего дня есть ощущение, что все валится в пропасть. Приезд Рената перед дежурством немного успокоил, но ночью я снова себя накрутила, и стало страшно.
— Значит, не будет, Эмилия, — он устало вздыхает, и я слышу ровные звуки включенной аварийки, догадываясь, что Ренат сейчас в машине. Представляю его серьезное лицо, покрытое двухдневной щетиной. — Есть такая служебная необходимость. Надеюсь, тебе не нужно напоминать, где именно я работаю?
— Прости, просто раньше такого не было. Ты куда-то уезжаешь?.. — переминаюсь с ноги на ногу. — В командировку?
— Нет, я буду в Москве.
Хм…
— Тогда почему не сможешь приехать домой? — стараюсь спросить мягко, но выходит чуть нервно.
— Потому что есть служебная необходимость, я же сказал.
— Не понимаю… — качаю головой.
Тон Рената вдруг резко меняется, выпуская наружу металл:
— Эмилия, сделай, пожалуйста, так, чтобы впредь у меня не было ощущения, что я оправдываюсь. Никогда этим не занимался и не хотелось бы…
— Я тоже этого не хочу. Я просто пытаюсь понять, что сейчас между нами изменилось?..
— Блядь.
— Ренат! — вскрикиваю.
— Детский сад… — ворчит он в трубку.
Я рассчитываю что-то ответить: колкое и со слезами, но это право у меня отбирают, потому что Аскеров обрывает звонок и оставляет меня наедине с моими сомнениями.
Дрожащими руками продолжаю делать легкий макияж, но ровные влажные дорожки на лице мешают.
— Черствый дурак, — всхлипываю.
И да, я становлюсь излишне подозрительной, но ничего не могу с собой поделать. С приездом папы в Москву я чувствую неуверенность.
В себе, в нем.
Наверное, в нас… в целом.
И дело не только в том, сколько внутри чувства вины перед отцом, и не в тех обидных словах, которыми он вчера позволил себе меня оскорбить.
Просто неуверенность крупными мазками дорисовывает яркие картины в воображении. И все они нерадужные. Ведь отец точно будет выяснять отношения на службе, и я в полном замешательстве: нужно ли это все Ренату?..
С этими мыслями я надеваю тонкие колготки кофейного цвета, приталенное черное платье с квадратным вырезом на груди и завершаю образ шерстяным оверсайз пиджаком и ботильонами.
Такси подъезжает быстрее, чем я рассчитывала, поэтому, сжимая сумку-баул, поторапливаюсь и хмуро киваю Стасу.
— Привет, зачем тратишься на такси? Я бы подвез…
— Привет. Я не в университет, — оправдываюсь и подхожу к желтому автомобилю. — Пары отменили, у меня встреча в центре.
— И с кем у такой красавицы встреча ранним утром? — он изучающе осматривает меня с головы до ног, подходит и галантно открывает дверь.
Голубая рубашка под серым пиджаком оттеняет светлый цвет его глаз. Стас выглядит так, как и должен выглядеть старшекурсник факультета политологии. Серьезным молодым человеком.
— Вообще-то, это не твое дело, — ворчу, позволяя за собой поухаживать.
— Ладно уж, брыкливая Пенелопа. Дуй на свою встречу, но обещай, что завтра в универ едем вместе!
— Вот еще, — закатываю глаза, но улыбаюсь.
— Машины твоего мужчины на стоянке нет второй день, значит, он не в Москве. Зачем тебе тратиться?
На размышления у меня не так много времени, поэтому соглашаюсь. Рената не будет несколько дней, а вызывать такси, имея под рукой человека на машине, который едет туда же, глупо и расточительно.
Войдя в кафе, сразу замечаю Петра. Он зазывающим жестом машет и улыбается, как всегда, немного холодно и официально. Зато мои бывшие однокурсники встречают меня искренними объятиями.
— Вау! Выглядишь классно, малыха, — восклицает Кензо.
— Да, Эмили, красотка! — Баха сжимает меня до хруста.
— Я безумно рада, что вы наконец-то здесь. Хочется уже что-то делать, у меня есть две новых песни, но нужна аранжировка и клип. Возможно, у нас получится найти спонсоров? А потом сделаем прогрев через соцсети… Планов миллион. Надеюсь, что проблем с визой у вас больше не будет…
— Я тебе говорил, что нашел подработку, работодатель сам продлевает наши визы, — включается Петр. — Там в целом ничего сложного, курьерская компания, от меня требуется координация, а парни будут один-два раза в неделю подрабатывать на доставке, но есть одна загвоздка.
— Какая? — спрашиваю и прошу у подошедшего официанта кофе.
— У меня нет российской банковской карты, а я должен как-то рассчитываться с курьерами…
— Разве ты не можешь ее оформить в банке? — Не вижу проблемы.
— Наверное, да, но там нужны какие-то документы и заниматься этим, если честно, нет времени. Можно будет попросить тебя сделать несколько переводов?
— Конечно, — легко соглашаюсь. — Надеюсь, там не будет комиссии?
— Все расходы я возьму на себя.
— Ладно, — отмахиваюсь. — Я нашла несколько корпоративов для нас. Сейчас все вам расскажу…
Ренат не появляется три дня.
Сначала я злюсь, потом принимаю навязанные его службой правила игры и просто живу: каждое утро езжу в университет со Стасом, а после пар отправляюсь на репетицию в музыкальную студию, арендованную для группы Петром. Занятие любимым делом вдохновляет и позволяет расслабиться.
Еще я несколько раз встречаюсь с Искоркой и игнорирую звонки от папы. Слишком уж он меня обидел.
По ночам грущу, безумно скучая. На второй день не выдерживаю и признаюсь об этом в сообщении, на которое получаю короткий, сухой вопрос от Рената.
Как всегда, улыбаюсь похвале и, почувствовав, как что-то хрупкое и откровенное между нами наконец-то восстанавливается, спокойно засыпаю.
А на следующий день мы снова учимся с обеда.
В университет приезжаю раньше, чем следовало бы, поэтому в аудитории не оказывается ни одного студента, зато преподавателя сразу два. Алена Владимировна и Анфиса Сергеевна стоят у светлого большого окна и обе разворачиваются, когда я вваливаюсь без стука.
Не зря я увидела схожесть между ними. Полагаю, молодые женщины дружат.
— Извините, — заметив их, уже собираюсь выйти в коридор, чтобы подождать начала пары там.
— Ничего страшного, Эмилия, — вежливо улыбаясь, произносит Алена Владимировна. — Заходи.
— Эм… спасибо, — скромно благодарю и прохожу на свое место, ставлю сумку на первую парту, а затем снимаю пиджак. В аудитории душно.
Прикованные ко мне женские взгляды немного смущают и отчего-то мне не нравятся.
— Какое красивое платье, — замечает Анфиса Сергеевна поставленным высоким голосом.
— Спасибо, — почти мямлю.
Щеки вспыхивают, но я хладнокровно достаю из сумки тетрадь с конспектами и пенал. Ну почему я приехала пораньше?..
— Видела такое на Неделе моды в Париже. В записи, конечно. А хорошо живут наши студентки, Ален? А?..
— Да уж. Наша Эмилия вообще обладает какими-то суперспособностями. Весьма одаренная девушка…
В последней фразе Алены Владимировны улавливаю негативный подтекст, поэтому, набравшись смелости и даже наглости, переспрашиваю:
— И какими же суперспособностями я обладаю?
Она ни капли не теряется.
Взглянув на подругу, смотрит на меня снисходительно.
— Ну как же?.. Ты умница и красавица, Эмилия. Прекрасная староста, в деканате тебя хвалят. И все у тебя хорошо: учеба, друзья, любимое дело, мужчина…
На последнем слове Анфиса Сергеевна улыбается и отворачивается к окну, а я, черт возьми, не знаю, как именно надо реагировать. Вроде ведь ничего негативного не сказано, но мне все равно неприятно… Чувствуется гадкий душок. Или кажется?..
— Дам тебе совет, вдруг ты не знаешь, — продолжает преподавательница, опираясь на подоконник бедрами. — Мужчины постарше часто используют молоденьких девочек и не воспринимают их всерьез.
— Я не просила советов, — смотрю на нее исподлобья.
— А еще многое от них скрывают…
— Хватит!
Что ей от меня надо, черт возьми?
— Ну-ну, не груби, Эмилия, — тон голоса из дружеского становится преподавательским, строгим. — Я ведь действительно по-хорошему. Предостеречь тебя хочу. Ты молода и неопытна, это чувствуется. Посмотрела твое личное дело на днях, мамы у тебя нет.
— При чем здесь моя мама?..
— Просто к слову пришлось. Не понимаю, почему ты грубишь?.. Что за тон?
— Я… извините. — Опускаю взгляд.
Все-таки передо мной преподаватель, а я студентка.
— По тому, как ты себя ведешь, как раз и прослеживается: ты еще совсем молода. Скажи, Анфис?
— Думаю, у Эмилии все будет хорошо, — отвечает социальный психолог. — В конце концов, даже ошибки зачем-то в жизни нужны. Они закаляют характер, но… советы тоже неплохая штука. Можно многое предотвратить, Эмилия. Я пойду, Ален. Пара скоро начнется.
Мы обе смотрим, как Анфиса Сергеевна покидает кабинет.
— Простите, — еще раз прошу прощения и смущаюсь. Сложная ситуация с отцом и Ренатом сделала меня излишне подозрительной, но все равно я считаю, что она перешла границы, говоря о моем мужчине.
Ревность во мне такой силы, что не терпит даже мыслей другой женщины об Аскерове. Наверняка он многим нравится на работе и вообще, но он ведь… мой?..
— Ничего страшного, — вздыхает Алена Владимировна. — Я ведь и правда чисто по-женски хотела тебя предостеречь и пыталась действовать аккуратно, но с деликатностью у меня всегда были проблемы.
Она подходит к моей парте и поправляет тетрадь с блокнотом, чтобы они лежали ровно.
— Предостеречь от чего? — не совсем понимаю и поднимаю взгляд на миловидное лицо.
— Взрослые мужчины часто ведут себя, как им вздумается, а мы страдаем.
— Да зачем мне это? — снова не выдерживаю и прищуриваюсь. Догадываюсь обо всем. — Вы что-то знаете про Рената?
— А… Ренат, — смеется она и недоверчиво на меня посматривает. — Нет. Не буду тебе рассказывать, лучше спроси у него сама… Или все-таки сказать? Я ведь чувствую некую ответственность за тебя как твой преподаватель.
Дрожащими руками тереблю пенал.
— Да что случилось? — не выдерживаю. — Говорите уже.
— Я его знаю, — с тревогой смотрит на меня.
Тоже заражаюсь беспокойством.
— Ко-го?.. — сиплю.
— Того, кто дожидается тебя у здания университета каждый день… Мне жаль, Эмилия…
— Откуда знаете? — хмурюсь и нервно сглатываю.
— Мы с ним встречались этим летом, а потом он… неожиданно пропал. Ничего не сказав.
— Летом? — Судорожно вспоминаю, какое сейчас время года, а потом до меня доходит. Летом!.. — И что значит «встречались»?
Скулы Алены Владимировны становятся пунцовыми.
— Ну… Думаю, ты взрослая девочка, Эмилия. И давай будем соблюдать субординацию. Я и так наступаю себе на горло, рассказывая о личном.
— Простите, — в очередной раз прошу прощения и унимаю дрожь в ногах, скрестив их. — Просто я не совсем понимаю. — В голове миллион мыслей. Вихрь из них дезориентирует и пугает. — Может быть… вы обознались?
— Да нет же, дорогая моя, — Алена Владимировна огибает парту и садится рядом со мной. — Это был точно он. Мы познакомились в баре, а потом встречались, чаще всего у меня… у меня дома.
— Я не верю, — мотаю головой.
— Это правда.
Медленно рассматриваю ее сочувственное лицо с горящими глазами, покрытую яркими красными пятнами шею, вздымающуюся под блузкой грудь.
Снова задев мои вещи на парте, она поднимается и направляется к своему столу.
— Я понимаю, что в это сложно поверить, но у меня есть доказательство.
Пальцы поспешно обхватывают ее телефон, и я вижу свой блестящий блокнот, который держит женская рука на фоне салона автомобиля.
— Нам… нужны были салфетки, он попросил поискать в бардачке, а там я нашла это. Сфотографировала, чтобы купить себе такой же, а потом уже здесь, когда ты оставила блокнот на первой парте, очень удивилась и подумала: наверное, совпадение. Оказалось, мир тесен.
Я отворачиваюсь и вспоминаю, как выронила блокнот в машине Рената, когда он подвозил меня из ресторана, где застал в туалете с Кензо в двусмысленной позе.
Ощущение, что это было в другой жизни, покидает меня ровно в тот момент, когда я в красках представляю, как этим же вечером Аскеров трахался в машине с Аленой Владимировной. Воображение дорисовывает картинки: как он мял ее грудь, как его пальцы стискивали ее волосы. Как она стонала, а он…
Господи, хватит!..
Имел ли Ренат на это право, если мы еще не встречались?
Да, как бы неприятно мне ни было.
Но почему тогда не сказал, что знаком с ней, я ведь несколько раз спрашивала?.. Почему меня обманул? А может, все его слова — ложь?..
— Я это к тому, чтобы ты была внимательнее, дорогая, — мягкая рука касается моей ладони, но я поспешно отстраняюсь.
Становится неловко, а на глаза набегают слезы. Это снова от неуверенности. Последние дни расшатали мою нервную систему до того, что я выгляжу жалко и плачу при преподавателе и не могу остановиться.
— Извините, — скидываю вещи обратно в сумку. — Я пойду.
— Ты куда? Скоро пара начнется.
— Извините, — мотаю головой и, накинув пиджак, выхожу в коридор. Иду по нему, совершенно ничего не соображая, пока не впечатываюсь в кого-то высокого и, судя по аромату туалетной воды, знакомого.
— Эй! — Стас обхватывает мои плечи руками и заглядывает в лицо. — Ты чего расклеилась, красавица?.. Что мы с тобой утра не встретились? — шутит.
Я всхлипываю и ожесточенно мотаю головой, а он бережно прижимает меня к себе и… обнимает. Так просто. Находит золотой ключик, который открывает плотину в моем сердце, и с губ срываются рыдания: я запуталась, где правда, а где нет.
Ложь Аскерова что-то во мне ломает. Рушит мою веру в то, что мы справимся. Ведь все можно преодолеть, если есть доверие и любовь. Второго с его стороны нет. Невозможно научиться любить экстерном, как бы ни старался.
А сегодня еще и мое доверие пошатнулось.
Стас успокаивает: гладит по спине и не торопит.
— Что случилось, Эмилия? — интересуется обеспокоенно, когда я отстраняюсь.
— Прости.
Мимо проходят ребята из моей группы. Я киваю и тут же отворачиваюсь: не хочу слухов.
— Кто тебя обидел, рассказывай?.. — продолжает обнимать.
— Никто.
Снова отстранившись, замечаю пятно на плече.
— Я испачкала твою рубашку.
— Да по хрену. Ты ведь из-за него плачешь? — Стас злится.
— Нет, не из-за него. Я пойду. Спасибо.
— Постой, — он останавливает и держит за локоть. — Мы вечером снова в «Правде» собираемся. Поехали со мной? Отдохнешь, развеешься… Сколько можно страдать и скучно жить?..
— Я… подумаю, — отвечаю, чтобы поскорее выпорхнуть на улицу.
Там я, конечно, уже не сдерживаюсь и начинаю атаковать телефон Аскерова. Раз за разом набираю и слышу одно и то же — длинные гудки, а когда он удосуживается ответить, накидываюсь:
— Ты меня обманул!
— Что?..
— Ты. Меня. Обманул.
— Потрудись объяснить.
— Ты сказал, что не знаешь Алену Владимировну, а, оказывается, вы знакомы. Близко знакомы.
В трубке создается неловкая тишина, и этого достаточно, чтобы взорваться.
— Я тебя ненавижу!
— Эмилия, мы потом поговорим. Сейчас не время…
— Я сегодня же съеду, — судорожно придумываю. — Нет, я вообще не вернусь в твою квартиру больше. Сейчас же выкину ключи, — достаю из сумки связку и отправляю в ближайшую мусорку. — Все. Я от тебя ушла.
— Блядь. Ты можешь успокоиться? Я постараюсь приехать вечером, и мы поговорим.
— Не будет этого… — жму на отбой и игнорирую новый входящий.
Злость срабатывает — слезы прекращаются, поэтому я еду на репетицию к ребятам и помогаю Петру с работой, а когда возвращаюсь к метро через парк, решаю ответить на звонок от Рената.
— Еще раз не возьмешь от меня трубку…
— Я. Тебя. Ненавижу, — вдалбливаю каждое слово в его черствую душу.
— Расскажешь об этом вечером, — сухо отвечает Ренат. — Страшно занят. Не делай мне нервы.
— Не будет вечера… Я ухожу от тебя! Услышь!
— Я все сказал.
Он сбрасывает мой звонок, а я… с размаха луплю сумкой о дерево.
— Девушка! — кричит пожилой прохожий.
— Простите, — прихожу в себя.
Первый час я полна решимости.
Продумываю план, что буду ночевать дома или поеду в гости к Искре, чтобы не скучать. Представляю отчетливо: Аскеров будет искать меня, волноваться и психовать так, как только он один умеет — с внешним спокойствием и тлеющим пеплом в глазах.
Время идет.
На часах почти девять вечера.
Позади уже пять больших кругов по парку, три часа в торговом центре, плюс дважды я пью кофе в сомнительных забегаловках.
Телефон молчит, и никто меня не ищет.
Пора определяться с ночевкой, и сердце конвульсивно сжимается. Сначала чувствую легкое, зудящее в макушке беспокойство, а потом вдруг представляю жизнь без Рената… Вот тогда мне становится действительно страшно!..
Я не смогу без него… Эта мысль заводит и подгоняет. Пальцы дрожат, когда расплачиваюсь с таксистом, набираю код на подъезде, взлетаю на этаж и жму на звонок.
Ренат открывает дверь сразу же. С вытянутым узлом галстука и ослабленным воротником рубашки он выглядит уставшим, помятым и… жутко сердитым.
— Ты меня обманул, — шепчу, виновато подпирая плечом косяк. — Как ты мог?..
Он не отвечает. Словами не отвечает.
Просто отступает, и я захожу внутрь…
Анатомия лжи — сложная система. В мире практически нет людей, которые врут просто так — все же это больше психическое, системное отклонение. Все врут зачем-то. И если представить две оси координат, где первая будет символизировать наши желания, а вторая — страхи, то ложь практически всегда будет в точке их пересечения.
Там, где самое сокровенное сталкивается с опасением это потерять.
Неправда — всего лишь компромисс с совестью или обстоятельствами. Инструмент, которым на службе я привык пользоваться умело, без жалости воздействуя на нужные точки оппонента.
— Что ты узнала? — спрашиваю у Эмилии, забирая у нее сумку, и стягиваю пиджак. — Ледяная вся, — шепчу ей на ухо и прижимаю к себе.
Она дрожит как воробышек. Минуту-две еще греется, изредка всхлипывая, а потом поднимает заплаканное лицо и смотрит на меня так, будто я поимел воробьиное гнездо. Со всей ненавистью, на которую только способна.
Обхватываю холодные, мокрые щеки руками.
— Алена Владимировна мне все рассказала, — цедит она, а я сжимаю ее подбородок, чтобы не продолжала. Пухлые губы сворачиваются в трубочку.
Моя идеальная, красивая девочка. Только бы иногда помолчать, выждать паузу, подумать своей головой. Но это возраст, а он ведь быстро проходит…
— Рассказал, как ты ее трахал в своей машине.
— Нечего там рассказывать, не было такого, — прищуриваюсь и замечаю, как в округляющихся лазурно-бирюзовых глазах зреет протест.
Надо будет подъехать к училке. Пусть повторит все, что сказала Эмилии, мне в глаза, раз такая смелая. Хотя этимология ее слов мне предельно понятна: хуже обиженной бабы только разгневанный папаша.
Смешно — у нас тут комбо!..
— Пойдем-ка греться. — Резким движением задираю до пояса узкое платье и подхватываю под ягодицы.
Они тоже холодные. Твою мать, где ее носило?..
— Ты меня обманул, Ренат, — снова обвиняет, обвивая мои бедра ножками и вцепляясь в шею.
— Мне ближе формулировка «оградил тебя от неприятной информации».
— Черта с два, — рычит мне в ухо и кусается.
Кошка. Дикая кошка.
— На два тона ниже! — рявкаю, щелкая выключателем, и несу ее в ванную.
Там сразу ставлю в душевую кабину и избавляю от платья. Ее хрупкое прекрасное тело всегда действует одинаково: в сердце — пуля навылет, в штанах — булыжник.
Эмилия испускает короткий вздох и, вцепившись в воротник моей рубашки с двух сторон, рвет пуговицы с мясом.
Пока расстегиваю бюстгальтер и превращаю трусы в разорванную тряпку, ловлю непослушные губы и настраиваю воду погорячее.
— М-м, — довольно стонет Эмилия, когда упругие теплые струи льются сверху.
Длинные ногти впиваются в мою грудь и спину. Царапают, терзают. Наверное, она думает, что меня наказывает, но это пиздец как заводит.
Моя сахарная вата бывает такой занозой в заднице, но каждый раз хочется за это обращаться с ней еще нежнее. Жестить давно нет никакого желания, потому что такого она не заслуживает. Пролив воду на кафель, чтобы он стал теплым, толкаю Эмилию к стене и осторожно вжимаю.
Склоняюсь. Ниже и ниже. Пью воду с острых розовых сосков и плоского живота, а затем развожу бедра, приподняв правую ногу.
— Ре-нат, — выгибается Эмилия, но бессознательно обхватывает мою голову и трется о язык. — Я сейчас…
Трехдневный перерыв заставляет кончить ее быстро и ярко. Всего несколько круговых движений по упругой горошине, утопающей во влаге, и девочка дрожит так, будто сейчас упадет. Оседает, ее ноги слабеют, поэтому быстро поднимаюсь, избавляюсь от тяжелых брюк и тяну за локоть, насаживая на себя.
Замечаю, что плачет.
Сначала думал, показалось…
Пиздец…
— Что ты там себе напридумывала, дурочка? А?..
Эмилия мотает головой и прикрывает глаза, вскрикивая при каждом мощном толчке и сжимая мои плечи пальцами.
Падающий на нас поток воды мешает, но я упрямо смотрю.
Смотрю на нее.
Даже не моргаю.
Терплю.
Я мог бы трахать ее, стоя на раскаленных углях. Учитывая обстановку в Управлении и развернувшуюся против меня войну, я уже это делаю. Прямо сейчас. Физический оргазм прошибает так же быстро, а эмоционального нет, потому что банально хочу еще. Сменить позу сначала здесь, затем утащить Эмилию в спальню и закрыться там до утра.
Вместо этого оборачиваю полотенцами свои бедра и трясущуюся тонкую фигурку и собираюсь уложить ее спать. Но сначала чертовы объятия. Никогда их не любил. А ей надо. Для нее это важно. Важнее, чем секс, — сто процентов.
Я сжимаю ее в руках, а она тихонько плачет. То ли от восторга, то ли от боли. В отношениях эти грани всегда соседствуют.
— Ты меня совсем не любишь, — Эмилия рыдает. — Ни капли меня не любишь.
У меня внутри коварное илистое болото.
Неверный шаг — смерть. Надеюсь, хотя бы моя.
— А я тебя люблю, бесчувственное животное. Моя душа к тебе привязана, ничего с собой не могу поделать… Просто скажи это…
— Что тебе сказать? — хриплю.
— Что ты меня любишь! Неужели это так сложно?..
Чувства всегда сложные, девочка моя, но их цену ты узнаешь много позже. Потери выжигают все живое, оставляя за собой голую землю, в которую хоронят любимых людей. Я тоже себя туда похоронил. Добровольно. Думал, навсегда, но жизнь — интересная штука: крупные, горячие слезы Эмилии орошают даже мертвую землю и прорастают.
— Разве сложно это сказать?..
Важнее, чем объятия.
Каждый человек достоин того, чтобы его любили. Кроме меня. Но и я удостоился.
— Скажи, Ренат, — просит она слабым голосом в последний раз.
— Я… тебя… люблю… — выталкиваю из себя слово за словом, а она поднимает на меня глаза.
— Спасибо, — касается моих скул пальцами и часто целует в губы. Ей приятно. — Спасибо тебе, любимый.
Она еще не знает…
Любовь вовсе не божий дар. Любовь равно наказание. Точка.
Дождавшись, пока Эмилия уснет, неохотно поднимаюсь и направляюсь к шкафу. Достаю из него трусы с носками и чистый костюм. Пока застегиваю пуговицы на манжетах, слышу звуки входящих сообщений, поэтому перед уходом ищу телефон среди тетрадей и женской требухи.
Разблокировав экран, пролистываю целую простыню уведомлений о поступивших на счет средствах. Что это вообще такое, черт возьми?.. Глянув в сторону спальни, копирую сообщения, оставляю телефон и выхожу из квартиры.
— Куда ты съебался? — первое, чем встречает разгневанный Литвинов. Посматривает на меня с подозрением.
Вряд ли тебе стоит знать, чем именно я занимался.
Молча забираюсь в фургон и киваю кибербезопаснику.
— Как дела, Айк?..
— У нас все по плану, Ренат Булатович. Парни дежурят в подъезде под видом техников от интернет-провайдера.
— Один приехал?
— С бабой, — отвечает Давид, закуривая.
— Личность установили?..
— А как же? Мы тут тоже не пальцем деланные, подполковник.
— Ну естественно, товарищ полковник. Кто бы сомневался.
Морщусь от запаха сигарет, но куда его девать это начальство?..
— И какие планы? — буднично спрашиваю, устраиваясь поудобнее в кресле.
— Два с половиной часа до начала операции. Будем брать.
— Лады, — отвечаю.
А может, и есть что-то в этом — быть простым сотрудником? Ответственности ноль, я за последние три дня вспомнил, что такое домино и шаурма, хотя есть ощущение, что это ничегонеделание еще как следует по нам ударит. Прилетит.
Моя интуиция редко в таких случаях ошибается. Это и пугает.
Спустя два часа и двадцать семь минут по отмашке Литвинова мы с Луневым затаив дыхание стоим в полумраке подъезда старого дома, где каждый малейший звук сразу же отдается эхом. Парни срабатывают оперативно — свет в нужной квартире гаснет, поэтому «Кит» вываливается на площадку, а за ним и девица.
— Что это может быть? — спрашивает она.
— Хрен пойми, — слышу голос с легко узнаваемым акцентом.
Это точно он.
Кивнув Луневу, выхожу из укрытия и упираю дуло в затылок, но бабы есть бабы — она начинает визжать, и «Кит», поднырнув под мою левую руку, пытается уйти. Я настигаю его через два этажа, преодолевая каменные пролеты, и прыгаю сверху.
Фиксирую запястья браслетами.
— Суки! — орет гандон и ржет.
— Хули ты хохочешь? — дергаю на себя, поднимая.
— А я тебя узнал, пидор.
Стягиваю браслеты посильнее, чтоб пыл поумерил.
— Это ж ты тогда был в Румянцево!..
— Идем вперед, смотрим в пол, — толкаю его перед собой.
— Суки!.. Вот вы суки! — мерзко ржет. — Думаете, самые умные? Вяжите. Только поздно уже…
На первом этаже встречаю побледневшего в цвет выбеленных стен Литвинова.
— Ренат, оставляй здесь все на Лунева.
Командир, блядь, нашелся. Рапорт буду писать. В этот раз на перевод.
— В смысле «оставляй»? — скриплю зубами.
— Оставляй. У нас взрыв, Ренат. В «Правде»…
В ночной клуб едем молча. Лунева оставляем разбираться с «Китом», хотя это то же самое, что махать руками после драки, — толку ноль.
Поздно…
В салоне служебного микроавтобуса оглушающая тишина, изредка разбавляемая спецсигналами с улицы.
Литвинов смотрит прямо перед собой, практически не моргая. Айк, как обычно, пялится в компьютер. В толстых линзах очков отражаются черно-зеленые графики, и я неожиданно вспоминаю, что хотел обратиться к нему с личной просьбой.
Сейчас, конечно, не время, но в моем представлении масштаб произошедшего уже такой, что свободные минуты в ближайшие семьдесят два часа у нас вряд ли появятся. Работы будет много, как и отписок, совещаний, выяснений обстоятельств и поиска виновных.
— Айк.
— Да, товарищ подполковник.
— Ты можешь пробить, от кого были сделаны денежные переводы на банковскую карту?
— Теоретически да, если знать хотя бы один номер телефона и время, — отвечает кибербезопасник.
— Есть и то и другое, — нахожу в кармане пиджака личный мобильный и пересылаю снимки экрана телефона Эмилии.
Во что она опять вляпалась, благодаря своей доверчивости, одному только богу известно. Я тоже хочу посмотреть.
— Данные по взрыву есть? — хмуро спрашивает Давид у Айка.
— Что-то есть. Идет разбор завалов в обвалившейся части здания, МЧС на месте, на данный момент предварительная информация о четырех погибших, но сами понимаете… цифра будет расти.
— Понимаем, — Давид поглядывает на меня и закуривает. — Что думаешь?
Вот это честь!..
Я усмехаюсь и открываю окно, чтобы разбавить табачный дым свежим осенним воздухом. Прибедняться и пререкаться некогда. Потираю подбородок и смотрю на ночные улицы, по которым продолжают проноситься кареты скорой помощи.
— Сложно пока что-то сказать… Думаю, что «Кит» был подставной. Может быть, нам специально его подкинули в виде подачки. Чучела огородного. Как и с выставкой… Мы ведь ждали подвох там, а в это время они готовились к диверсии в ночном клубе.
— Получается, развели нас как мальчиков по вызову…
— Да хрен его знает.
Пожав плечами, снова обращаюсь к Айку:
— Послушай музыку. Будь добр.
— Хорошо, товарищ подполковник, — снимает объемные наушники с шеи и водружает на голову.
— Должен признаться тебе, сейчас, Давид.
— Ну что там еще?..
— В тот день, когда тебя назначили руководителем группы, в кабинете Ярославского я написал рапорт о личном конфликте. Хочу, чтобы ты понял правильно: твои заявления были громкими и больше походили на угрозы, они могли помешать службе. Я обязан был предупредить руководство по Уставу.
Литвинов усмехается и тоже смотрит в окно, а затем насмешливо цедит:
— По Уставу… А ты всегда живешь по Уставу?
— Я стараюсь так жить.
— Дочь мою тоже по Уставу…
— Не сейчас, — обрубаю, бросив взгляд на Айка. — Начни соображать, упертый ты баран. Я написал рапорт, то есть руководство в курсе конфликта, который мы устроили во время проведения сразу нескольких операций Управления. Ярославский был крайне недоволен тогда, а что будет сейчас? С учетом случившегося, минимум объявят выговор, о более серьезных последствиях догадайся сам…
— Ладно, — бубнит Давид, стягивая пиджак, и хитро прищуривается. — А ты молодец, подстраховал себя со всех сторон, Ренат. Молодец!..
— Ты на что намекаешь? Думаешь, я сам подстроил взрыв, чтобы тебя дискредитировать? — злюсь.
Микроавтобус останавливается у заградительной ленты.
— Я ни на что не намекаю, — Литвинов поднимается и открывает дверь. — Я всегда говорю прямо. Пошли уже.
В нос проникает запах гари.
Мы прорываемся сквозь плотную завесу дыма и сразу попадаем в стихийно развернутый штаб. Руководство еще не прибыло, поэтому без приказов вливаемся в работу. Литвинов отправляется внутрь, я остаюсь на улице.
Вокруг хаос.
Медики бегают с носилками, на газонах лежат раненные, которым оказывают помощь спасатели и обычные гражданские. А еще здесь полно знакомых районных оперативников.
Один из них — Гера Володин, опер с двадцатилетним стажем — подходит ко мне и молча жмет руку.
Обходимся без приветствий.
— Там внутри пиздец какой-то. Ты был?..
— Нет пока, — мотаю головой. — Только приехал.
— Дело себе заберете?
— Думаю, это очевидно. Наш профиль.
Утвердительно кивает.
Осенний холод пробирается под кожу. Мутит от голосов и криков. Молодежь — мальчики и девочки, которые пришли сюда за весельем — хаотично перемещается в панике. Кто-то из них потерял телефон, у кого-то пропала сумка, кто-то просто в шоке.
— Не меньше пятнашки будет, Ренат, — предполагает Гера, следя за работой пожарных.
— Пиздец…
В такие моменты совершенно не жалко себя. Пиздюли от руководства — обычное дело. Людей жалко, их родных. Себя — никогда. А еще досадно, даже противно оттого, что мы не справились. Когда диверсии все же случаются (что-то мне подсказывает, что взрыв не бытовой) и дело доходит до реальных жертв, это означает лишь одно: мы крупно облажались.
Конкретно я облажался, потому что перекладывать вину — тоже не в моем стиле.
А ведь из этого клуба я не так давно забирал Эмилию.
Если б она оказалась здесь?..
Среди них…
— Что говорят сотрудники клуба, Гер? — спрашиваю сипло.
— Говорят, взрыв произошел на втором этаже, в ВИП-зоне. Там как раз большая компания отдыхала.
Напряженно киваю и, сунув руки в карманы брюк, смотрю по сторонам. Все эти нечеловеческие стоны, жуткая паника и воздух, пропитанный ужасом, мне знакомы, но, думал, давно забыты. Я с мясом вырвал из себя человеческую память и вставил новый чип. Пустой. Всегда казалось, что так гораздо проще, а сейчас все возвращается, потому что есть вещи, которые просто так не вычеркнешь и не сотрешь.
— Блядь, — произношу и вдыхаю прохладный воздух через нос.
Быстро придя в себя, сразу же беру контроль над ситуацией. Моя задача: собрать как можно больше информации, пока все обстоятельства не превратились в размытые подробности и не обросли легендами.
Первым делом замечаю парня, стоящего в стороне. На его испачканном лице застыла маска, в светлых глазах — страх, но с примесью хоть какого-то базового сознания, поэтому подхожу к нему и утешительно хлопаю по плечу.
— Как зовут?
— Даня… Даниил…
— Ты что-то видел, Дань?
— Там… — его голос дрожит. — Я не понял ничего. Это все быстро произошло. Мы танцевали, что-то грохнуло сверху…
— Сверху?
— Да, там, где випки…
— Один раз грохнуло?
— Кажется, два. Или даже больше.
— Кажется?
— Два. Точно два. Потолок начал сыпаться, запах гари жуткий. Началась паника, давка. Прямо передо мной девочку, кажется, задавили. — Худые плечи начинают трястись.
— Побудь пока здесь, Даниил, наш сотрудник соберет данные, чтобы мы могли с тобой связаться.
— Хорошо, спасибо.
Подхожу к следующему, прекрасно осознавая, что каждый, с кем я поговорю, может стать решающим в поиске тех, кто стоит за этой трагедией. «Кит» как-то замешан. Но является ли он заказчиком? И на кого работает?..
В разрабатываемой цепочке он казался самым последним, ключевым звеном. Вдруг есть еще?..
Спустя время подтягиваются все наши. Ярославский, естественно, в бешенстве, но вида не подает — не принято на месте происшествия, да и некогда.
Синицына сразу же включается в работу и берет на себя бумажную волокиту. Следачка из нее все же неплохая, вся информация от оперативников и спасателей стекается к ней, я продолжаю работать с людьми, Литвинов потерялся внутри здания.
Ближе к трем часам Майя подлетает ко мне и, отвлекая от допроса, трясет перед носом файлом.
— Ренат Булатович. Посмотрите, пожалуйста. Надо как-то сообщить… сообщить Давиду Андреевичу. Может, это сделаете вы?..
— Что сообщить?
— Посмотрите сами… Вот здесь!.. Это предварительный список пропавших без вести на данный момент.
Черный шрифт расходится перед глазами, пока пытаюсь сфокусировать зрение. На листе несколько фамилий с инициалами. Я дохожу до третьей строчки и хмурюсь. Пульс останавливается.
— Не может быть. Подожди, — бросаю на Майю быстрый взгляд и вынимаю телефон из внутреннего кармана.
Пальцы не слушаются на холоде, тело вовсе окаменело. Когда слышу женский голос, информирующий, что абонент недоступен, снова смотрю на бумагу в руке. А потом срываюсь…
— От кого эта информация? — спрашиваю, схватив Синицыну за локоть.
— Ренат Булатович, вы… успокойтесь. Это оперативники собирали, я просто распечатала, чтобы предоставить руководству.
Отпускаю ее руку и осматриваюсь, не зная, куда идти. А потом кое-что вспоминаю.
Однофамилица. У Эмилия есть однофамилица. Она сама рассказывала.
— Срочно узнать имя. Литвинову пока не говорить. Молчать.
— Сейчас все узнаю.
Твою мать, как же хорошо, что я слушал ее ежедневное щебетание по пути из университета. Как хорошо, что не пропускал мимо ушей, хотя иногда усталость мешала.
Нагоняю Майю на полпути. Просто чтобы не бездействовать.
— Я сам узнаю, — выхватываю у нее файл и стремительно направляюсь в сторону штаба.
Голова раскалывается от ослепительной боли, которая пульсирует в унисон с сердцебиением и широкими шагами. А еще каждый этот удар отдается тяжестью в висках, словно молоток бьет по наковальне, и это не прекращается.
Наоборот, нарастает.
Только бы ошибка.
Только бы не она…
— Тела пока нет, сам понимаешь, — объясняется криминалист, рыская в ящиках с вещдоками при тусклом свете. — Мы нашли паспорт в эпицентре, описание произвели.
Когда в руках оказывается обгоревший документ, я еще уверен, что все это херня. Вспоминаю, как уезжал из дома, — Эмилия сладко спала. Взрыв в клубе прогремел с полуночи до часу.
Как она могла здесь очутиться? А главное, зачем?
Руки слабеют, когда вижу бирюзово-лазурные глаза, маленький нос и пухлые губы. На фотографии она малышка совсем, но сомнений нет: паспорт принадлежит Эмилии.
— Ренат Булатович… — Майя заглядывает в документ и замолкает. — Это она?
— Это какая-то ошибка, — отрицательно трясу головой.
Повернувшись, вижу стремительно надвигающегося на меня Литвинова. Судя по бледному лицу, ему уже доложили. Слухи в таких случаях расходятся со скоростью света.
— Это она? — спрашивает и выхватывает у меня из рук паспорт.
Его глаза стекленеют.
— Где она?
— Уверен, что Эмилии здесь не было, — стараюсь оставаться спокойным и вдыхаю воздух, который теперь кажется вязким и плотным.
— Где она?! — хрипло дышит.
— Мы опросим всех еще раз. Майя, займись теми, с кем я не успел поговорить. Давид, у тебя есть фотография дочери?
Литвинов отрицательно мотает головой и продолжает рассматривать обгоревший паспорт. Я не злорадствую из-за того, что у родного отца нет ни одного снимка собственной дочери. Не время и не место для желчи.
— Хорошо. Я сам… Ее телефон недоступен.
— Я знаю. Я звонил.
— Надо дозвониться. Займись этим, пока я снова всех опрошу.
— А что, если она была там? Ты был внутри? Ты видел, что там творится?..
— Давид, ты меня слышишь?.. — сжимаю его плечо. — Я уверен, что Эмилии здесь не было. Я видел ее вечером. Ни в какой клуб она не собиралась.
— Надеюсь, ты прав, — обреченно кивает он.
Впервые вижу, как человек всего за несколько минут стареет лет на десять. Оставляю его с сигаретой и телефоном у обочины, а сам нахожу в галерее фотографию Эмилии, которую сделал по ее просьбе. С розами, в моей машине.
Улыбающаяся, цветущая девочка.
Перевожу взгляд на еще дымящуюся крышу ночного клуба, а затем на сизое, уже предрассветное небо и прикрываю веки, чтобы отдышаться.
— Ничто не случается дважды…
Ничто не случается дважды, твою мать.
— Ренат Булатович, — обеспокоенно окликает Майя. — С вами все в порядке?..
— Да, — киваю и растираю глаза большим и указательным пальцами.
Я ощущаю, как напряжение нарастает, пока обхожу очевидцев с изображением Эмилии на экране. Мысли то и дело возвращаются к негативному сценарию.
— Эту девушку видел?
— Нет.
— Нет.
— Такую бы точно запомнил…
— Этой, кажется, не было…
Потихоньку начинаю выдыхать, но один из охранников ночного клуба неожиданно ее узнает:
— Была такая.
Сердце в этот момент барахлит, но я спокойно переспрашиваю:
— Когда ее видел?
— В начале одиннадцатого зашли.
— С кем была?
— С компанией. Они на втором этаже были. Студенты, все примерно одного возраста. Навеселе.
— Больше ее не видел?
— Нет, у меня потом пересменка была, но это точно она. У меня вчера день рождения был, так она мельком как-то услышала и спела «Хэппи Бездей». Голос у нее красивый.
— Это точно…
Если что-то спела, точно моя.
Рука с телефоном падает, а на плечи опускается тяжесть.
Хаос вокруг продолжает множиться, а внутри все замирает. Мы с Литвиновым стоим на расстоянии не меньше двадцати метров, но как-то находим друг друга глазами.
Давид кивает вопросительно, а я в ответ — утвердительно и наблюдаю, как он стискивает голову кулаками.
Сирены и посторонние звуки неожиданно глохнут, а по спине ползет леденящий ужас, не дающий сойти с места. Ни шагу влево, ни шагу вправо сделать не удается.
Полная парализация чувств.
Чувства — это всегда про слабость и неспособность контролировать ситуацию.
Когда-то я обещал себе, что больше не буду слабым, но жизнь всегда окунает нас в незакрытые гештальты, как в краску, поэтому, пока виски сковывает металлический обруч, а тело бросает то в жар, то в холод, пытаюсь собрать воедино все элементы.
Итак, Эмилия все же здесь была и отдыхала на втором этаже, который через несколько часов снесло от взрыва.
Как правило, я реалист, но в эту минуту нестерпимо хочется быть оптимистом. Превозмогая боль, почти на негнущихся ногах иду к микроавтобусу.
Литвинов тоже забирается внутрь.
— Ренат Булатович, я сделал то, что вы просили, — передает мне распечатки Айк.
Отмахнувшись, убираю их в карман, а затем снимаю галстук, который в последний час ощущается не иначе как удавка.
— Что думаешь? — спрашивает Давид.
— Айк, я давал тебе номер телефона сегодня. Он выключен. Мне нужно его местоположение. Это срочно.
— Без проблем, — уже через несколько минут напряженного ожидания, выдает результат: — Вот. Кажется, это ваш дом, Ренат Булатович?..
Я рассматриваю мигающий значок на карте и утвердительно киваю. В душе появляется слабая надежда, что все это какое-то недоразумение.
Мы с Литвиновым переглядываемся и, не сговариваясь, командуем:
— Поехали. Быстро.
Микроавтобус трогается с места, а я наконец-то прикрываю глаза, все еще ничего не чувствуя. Дорога проходит в полном молчании.
— Если она спокойно спит, вот получит у меня, — недовольно говорит Давид, по всей видимости, приходит в себя.
— Ничего ты ей не сделаешь, — отвечаю в потолок. — Просто порадуйся, блядь. И обними ее.
Молчит.
Когда останавливаемся во дворе, замечаю, что на улице уже светло. Захватив небрежно сброшенный на кресло пиджак, выхожу и направляюсь к подъезду. Литвинов хрипло дышит мне в спину, но неожиданно нас останавливает голос Айка:
— Вы идете не туда.
— Что это значит? — оборачиваюсь.
— Местоположение с другого конца дома.
Поглядываю на первый подъезд.
Знаю, что Эмилия общается со спортсменом из третьей квартиры. Кажется, Стас, и он с того же факультета, пару раз подвозил ее с утра на пары, когда я был на службе. Парня я не пробивал лишь потому, что хорошо знал его отца, нашего бывшего коллегу.
— Что случилось? — интересуется полуодетый боксер, сонно прикрывая один глаз и удерживая входную дверь.
— Мы случились, — тут же сдвигаю его с места и замечаю знакомые туфли у порога.
— Где она? — рявкаю.
— Я здесь, — слышу знакомый мягкий, но немного напуганный голос.
Эмилия выходит из комнаты, на ходу натягивая пальто. Тоже сонная, смущенная и… живая.
Только в этот самый момент выдыхаю.
Главное, что живая!..
Снова и снова осматриваю ее с ног до головы.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю.
Получается грубовато.
Парень нагловато хмыкает, а Эмилия, кажется, только понимает двусмысленность происходящего и к тому же замечает отца.
Идеальный полумрак прохладной комнаты нарушает полоска яркого света. Вообще, за окном полдень, но шторы плотно сдвинуты, а вставать никуда не хочется.
— Милая, хочешь чай? — зовет Искра.
— Нет, — укрываюсь с головой легким пледом.
Рассчитываю, что она все поймет: я просто хочу побыть одна, но взамен желанной тишины слышу скрип продавленного дивана, подруга ложится рядом.
— Как ты?
— Нормально… Прости… Настроения нет.
Чувствую себя неблагодарной. В конце концов, это дом Искры и ее бабушки, они могут здесь свободно передвигаться и делать, что захочется.
— Эмилия, — подруга медленно гладит меня по спине. — Может, хотя бы поешь? Бака там столько всего наготовила, чтобы ты голодная здесь не лежала. Суп с клецками. Закачаешься. Ты же хотела попробовать? Помнишь?
— В следующий раз. Спасибо вам обеим, но мне сейчас кусок в горло не полезет. Тошнит от самой себя.
— Расскажи мне, что у тебя произошло в тот вечер? Три дня ты только лежишь и плачешь. Откуда только слезы берутся…
Настраиваюсь, чтобы начать говорить, а потом, улегшись на спину, смотрю в потолок.
— Ренат уехал на работу, пока я спала, а мне позвонил Даня. Это мой однокурсник. Они всей гурьбой собрались в «Правду» и попросили меня приехать ненадолго: мне как старосте выдали проходки в профкоме. Даже подумать не успела, по-быстрому собралась и выскочила из квартиры, заказала такси, сразу решив, что дольше, чем на час задерживаться не стану.
Я замолкаю, а Искра протяжно вздыхает и ждет.
— А как твой паспорт оказался у этой девчонки? Ты сказала, что отец и Ренат подумали, будто ты была внутри, когда произошел взрыв.
— Да, отец сказал, что очень испугался и… в общем… он переживал.
На самом деле, я была шокирована тем, как вели себя Ренат и папа. Они будто поменялись. И если в родительских глазах я увидела беспокойство и, пожалуй, сожаление, то глаза Аскерова не выражали ни-че-го. Искрящийся пепел исчез будто бы безвозвратно, а между нами неожиданно возникла невидимая стена.
И эта разительная перемена напугала меня больше всего.
Три дня телефон Рената недоступен.
Три дня я жду хоть чего-то, потому что узнать мое местоположение для него не проблема.
Три дня — пугающая своей постоянностью тишина.
— Так что там с паспортом? — напоминает Искра.
— Мы, как обычно, разделись в гардеробе и сразу пошли на второй этаж, в випки. Там был забронирован стол. Один из старшекурсников не поверил, что мы практически полные тезки, пришлось доставать документы. Видимо, он просто их перепутал, когда возвращал.
— Господи, как жалко ее…
— Да, — всхлипываю и зажмуриваюсь. — Я там недолго была, потому что знала: Ренату это не понравится.
— А как ты оказалась у соседа?
— Я встретила Стаса у выхода. Он хотел остаться повеселиться, но, раз я решила ехать домой, предложил подвезти.
— Он тебя, наверное, сейчас благодарит. Ты ведь ему жизнь спасла, Эмилия!..
— Не знаю… Мм… В тот день мы с Ренатом поругались, и я со злости выкинула ключи от его квартиры в первую попавшуюся урну. Правда, вспомнила об этом, уже подъезжая к дому. Стас предложил переночевать у него… Мы с ним давно знакомы, он не из тех, кто будет приставать или что-то такое, а в подъезде было бы холодно. К отцу тоже ехать не хотелось.
— Надо было к нам приехать, — говорит Искра пылко и меня обнимает. — Ты же знаешь, в любое время дня и ночи!..
— Спасибо, но я тогда не подумала… Как и не могла подумать, что такое может произойти…
— Да уж… Столько жертв… По телевизору с утра до ночи только об этом и говорят. Фотографии показывают, взрыв прогремел на втором этаже, там, наверное, много ваших было…
— Не знаю, — мотаю головой. — Я не могу это смотреть!.. Не могу!
— И виновных по горячим следам нашли. Я чуть чаем не подавилась, когда увидела. Там же твои парни из группы, эти поляки… Как их вообще угораздило в такое ввязаться?..
— Не знаю…
Прикусываю дрожащую нижнюю губу, отворачиваюсь и остекленевшим взглядом пялюсь в стену. Кровь начинает пульсировать под кожей до мутнеющего сознания, а ступни будто иглами обкалывают.
Вот она — причина того, что три дня я предпочитаю отсиживаться в темноте.
Я… боюсь.
Боюсь, что вот-вот постучат в дверь и придут за мной, потому что, вероятно, Петр ввязал всех нас в какую-то авантюру и вовсе не устраивался работать в курьерскую компанию. Не знаю, были ли в курсе происходящего Кензо и Баха, но я точно ничего не знала.
«Незнание закона не освобождает от ответственности», — любит повторять отец, но самое страшное не правосудие, а разочарование в глазах Рената, которого не избежать, если мое имя всплывет в этом деле.
А как оно может не всплыть, если банки фиксируют все платежи?..
И почему до сих пор никто не вызвал меня на допрос?..
И как мне жить дальше, раз я причастна к такому?..
В общем, вопросов масса, а ответов я до жути боюсь и нахожусь в каком-то невыносимом, обреченном состоянии.
— И что твой Ренат? Сильно на тебя обиделся, что ты у друга своего переночевала?
— Не знаю… Он не злился. Во всяком случае, вида не подал, почти сразу уехал, а отец мне сказал, что ближайшие дни они будут заняты и чтобы я ехала домой… Просить ключи у Рената я не стала…
— Ясно…
Некоторое время мы лежим молча, а потом Искра зовет:
— Эмилия?
— Да…
— А почему ты не позвонила Ренату? У тебя же был телефон.
— Я его отключила…
Да, проснувшись, я обнаружила больше двадцати переводов, которые поступили на мой счет, и огромный список от Петра, кому нужно отправить деньги. Он просил срочно, начал звонить, но я… не знаю, что-то почувствовала. Во-первых, мы так не договаривались — слишком уж большие суммы, во-вторых, некоторые имена «курьеров» показались мне странными.
В общем, я решила разобраться с этим утром или посоветоваться с Ренатом, уже понимая, что отхвачу от него по первое число за свою доверчивость.
Мелодия телефонного звонка доносится из-под подушки, поэтому я подскакиваю и разочарованно вздыхаю, когда вижу имя абонента.
— Да.
— Моя девочка, ну как ты там? — спрашивает Амина Алиевна.
— Плохо…
— Ох, я уже поняла… У нас здесь… новое поступление. Не хочешь приехать?
— Хочу, — тут же поднимаюсь и отбрасываю плед.
Почему-то хочется срочно отправиться в ЦУМ и поговорить с этой невероятной женщиной. Единственной ниточкой, которая соединяет меня с Аскеровым кроме отца.
Мы договариваемся, что я приеду через час, и оперативно собираюсь. Завязываю волосы в тугой хвост, надеваю джинсы, черную водолазку, приталенный пиджак, обуваю туфли на плоской подошве — это все, что было на мне, когда я приехала сюда. В сумке нахожу темные очки на пол-лица. Ни о каком макияже не может быть и речи. Мне вообще все равно, как я выгляжу, ведь пока я еду в такси, чувствую себя самой настоящей преступницей. Щеки горят, глаза постоянно наливаются слезами.
Моя жизнь снова встала с ног на голову, только на этот раз перемены слишком серьезные и печальные.
В ЦУМе совсем немного людей, я привычно здороваюсь с охранником и сразу поднимаюсь в кабинет Амины Алиевны.
Она встречает меня мягкой, но грустной улыбкой. Выглядит, как всегда, безупречно. Платье, прическа, макияж — все соответствует статусу.
— Пойдем, — говорит и берет меня за руку.
— Можно мы ничего не будем смотреть? — Сняв очки, кладу их на стол. — Пожалуйста… Я вовсе не за этим приехала. Можно… я задам вам вопрос?
— Конечно, — она не показывает удивления и тут же распоряжается, чтобы принесли зеленый чай, а затем приглашает меня на небольшой резной диванчик, обитый китайским шелком.
Я набираюсь смелости и выпаливаю:
— Амина Алиевна…
— Я слушаю.
— Пожалуйста, если вы хоть немного хорошо ко мне относитесь…
По ее взгляду понимаю, что она уже догадывается.
— Расскажите мне о его прошлом… — всхлипываю.
— Эмилия…
— Пожалуйста, — настаиваю и сжимаю ее теплые руки. — Пожалуйста. Может быть… так я лучше начну его понимать. Я все время думаю, думаю, думаю. Почему он такой? Почему до него нельзя достучаться? Ведь что-то должно было произойти… И эти его приступы…
— Какие приступы? — хмурится она.
Я мотаю головой. Никогда и никому об этом не буду рассказывать.
Подсознательно чувствую: о том, что Ренат Аскеров бывает слабым, никто на этом свете даже не догадывается. И пусть будет так.
— Пожалуйста, — прошу еще раз. — Я сохраню это в тайне. Обещаю.
— Эмилия…
— Я знаю, что вы относитесь ко мне как к дочери!.. Я должна обо всем узнать, мне сейчас очень плохо…
Идеальные брови взлетают кверху, а Амина Алиевна отрицательно качает головой, трогает шею и снимает крупные серьги, будто они ей мешают.
— Хорошо, — неожиданно соглашается. — Я все тебе расскажу, Эмилия, но это должно остаться между нами.
Мои руки дрожат, но в горле настолько пересыхает, что я осторожно поднимаю чашку и, не сразу замечаю, что обожглась. Вкуса чая не чувствую, как и высокой температуры фарфора.
— Мы с Ренатом знакомы с детства… Росли на одной улице. Знаешь, этот махачкалинский жилой массив, где все друг с другом знакомы, а семьи живут минимум тремя поколениями под одной крышей. Дети, старики — все вместе.
— Я такого никогда не видела, — мотаю головой, одновременно предвкушая разгадку тайны и боясь ее.
Боясь, что она меня убьет так же, как когда-то убила его…
— Когда Аскерову было лет… шестнадцать… они с отцом переехали в Москву. Он как раз занимался спортивной борьбой, к тому же собирался поступать в МГУ… Планов было много, новая жизнь, перспективы. Булат Аскеров работал в полиции, что-то связанное с незаконным оборотом оружия, хорошо проявил себя на родине, поэтому его повысили и забрали федералы…
Амина Алиевна прерывается и так жадно пьет горячий чай, что я начинаю осознавать степень ее волнения.
— По кавказским обычаям мальчику нужно было жениться. Ренат поначалу воспротивился, хотел спокойно доучиться, но взрослое поколение, оставшееся на родине, возмущалось, и он пошел у них на поводу. Быстро нашли чистую девочку. Сообразительную, хорошенькую Сабрину Гафарову. Дочку нашего местного бизнесмена. Познакомили молодых, Ренат согласился жениться. Он всегда был послушным сыном. Любимчиком. Самым старшим…
— У него есть сестры и братья?
— Были… — она утирает набегающие слезы и часто кивает.
Тишину кабинета разрывают короткие, глухие всхлипы. За окном кипит столичный город, а здесь наверху жизнь останавливается. Моя так точно.
— Произошло что-то страшное? Да? — шепчу, придерживая подбородок.
— В разгар свадебного застолья в ресторан ворвались какие-то люди в масках с оружием… — помотав головой, она словно отказывается говорить дальше, но мне этого и не надо, потому что я уже реву навзрыд.
Казалось, что за три дня все слезы иссохли, но я нахожу еще один источник.
Для любимого…
— В тот вечер в больших разновозрастных семействах Аскеровых и Гафаровых волей судьбы в живых остался всего-навсего один человек!.. На две семьи — всего один.
— Ре-нат, — всхлипываю и прикрываю глаза ладонями. — Боже… Пожалуйста, нет…
— Ему было девятнадцать, Эмилия. Так же… как и тебе сейчас.
— Это так ужасно и несправедливо, Амина Алиевна…
— Согласна, моя девочка, — промокнув салфеткой нижние веки, она поднимается. — Ужасная несправедливость и невероятный груз, который Аллах возложил на совсем юного мужчину. С тех пор Ренат ни в кого не верит и никогда не заводит новых отношений: ни дружеских, ни тем более с женщинами… Служба — это то, что помогает ему справиться и как-то… жить.
— А виновные? Они наказаны?
— Насколько я знаю — нет. Мы никогда не разговаривали об этом. Вернее, я не находила в себе сил спросить у него… Сама понимаешь, Эмилия, тема неприятная…
— Понимаю.
Тело вибрирует как сдавленная пружина. Сутулюсь, чтобы проглотить накатывающиеся рыдания, и прижимаю кулак к губам.
Осмыслить то, что я только что узнала, невозможно. Представить себе состояние Рената — страшно и тяжело. Я вдруг отчетливо в мыслях воображаю, каким он был тогда.
Студент МГУ. Уверена, один из лучших на курсе.
Спортсмен.
А потом думаю, как и чем он живет эти пятнадцать лет? Как смертник, которым его называет мой отец?
Человек, у которого ничего нет.
Ничего и никого.
Сколько раз за это время он думал, что лучше бы в тот день его тоже не стало? Как часто задавался вопросом, зачем ему этот опыт?
За что?
И… сколько раз был сильным? Несметное количество раз. Каждый день.
Он… в любом случае, мой герой.
Мой самый сильный, нерушимый мужчина. Но под гранитной броней его рваное сердце кровоточит, я еще больше в этом убеждаюсь.
И дело вовсе не в том, что я ревную…
Нет. Я вообще об этом не думаю.
Я чувствую, как моя эгоистичная, еще детская любовь прямо сейчас перерождается во что-то большее, и это ощущение гораздо сильнее и объемнее, чем просто женская любовь к красивому взрослому мужчине, потому что мне удается заглянуть к нему в душу. Под корку. Пусть и таким варварским, нечестным способом. Сам бы он мне ни за что не рассказал.
— Ты обещала, что не выдашь меня, Эмилия, — говорит Амина Алиевна, когда я окончательно успокаиваюсь. Берет меня за руки и смотрит в глаза. — Что бы ни случилось. Сдержи это обещание. Заклинаю.
— Конечно. Я ни за что не выдам. Обещаю вам…
После ЦУМа я наконец-то решаюсь и еду туда, где была так счастлива все эти месяцы.
Делаю это наобум — ключей от квартиры Рената у меня нет, а в том, что он находится дома, я совершенно не уверена.
Знакомой машины на стоянке нет, но я упрямо иду к подъезду, вспоминая, как попала сюда в первый раз, изображая из себя искушенную сексуальную особу. Сейчас понимаю, что другого пути у нас никогда не было. Только так.
Постучавшись несколько раз, выжидаю какое-то время, а потом слышу глухие шаги.
Сердце обрывается, когда я вижу Рената. Такого родного и… такого непривычного.
Во-первых, изменилась стрижка — она короткая и без челки. Во-вторых, на нем слишком отличающаяся от его гардероба одежда: светло-голубые джинсы, футболка и удлиненная черная куртка, замок которой он застегивает.
— Привет, — говорю тихо.
— Привет, Эмилия, — он отвечает, но не отступает, чтобы впустить меня внутрь.
Это ожидаемо ранит, но я мысленно возвращаюсь в кабинет Амины Алиевны и заново проживаю тот ужас, что когда-то довелось испытать Ренату.
— У меня не так много времени… Я собирался тебе позвонить, чуть позже… — коротко на меня смотрит.
Я сглатываю слезы.
— Ты уезжаешь?
— Да.
— Понятно.
Часто киваю и сжимаю ладони до острой боли — ногти впиваются в кожу.
— Можно нам поговорить? — спрашиваю жалобно и вижу, как его кадык дергается.
— Эмилия…
Ренат отрицательно качает головой, но происходит чудо, словно его напряженное тело и не собиралось слушаться, потому что ноги делают шаг в сторону…
— Хочу, чтобы ты знал, я тебя не предавала, — говорю, оказавшись в наполненной светом гостиной. Глаза режет, но я держусь. — У меня со Стасом никогда и ничего не было… И не будет…
Ренат отвечает прямо, ровным, спокойным голосом:
— Я знаю, Эмилия. Другого о тебе и не подумал бы.
— Спасибо! — робко киваю и прикусываю нижнюю губу.
Не знаю почему, но мне важно, чтобы он это понимал, потому что ни разу за эти четыре месяца я не представляла рядом с собой другого мужчину.
Ни мыслями, ни сердцем.
Везде только он.
Несмотря на юный возраст и большое количество окружающих меня парней в университете, Ренат Аскеров — мой безоговорочный фаворит. И сейчас мне очень плохо, но я всячески сдерживаюсь, потому что хочу быть такой же, как он. Соответствовать. Быть ему под стать.
Сильной. Очень-очень сильной.
Терять, но при этом жить.
Жить, черт возьми, пока… пока не знаю как.
Потом разберусь.
— Я очень тороплюсь, — говорит он, и я замечаю раскрытую дорожную сумку на подоконнике. — Если хочешь, можешь подождать здесь, — кивает на диван.
Я сажусь на краешек и выпрямляю спину, вытягиваясь тонкой звенящей струной. Наблюдаю, как Ренат складывает вещи. Берет с собой немного. Небольшой запас белья и одежды, бритву, пару книг и документы, включая заграничный паспорт, которого у него никогда не было.
От макушки до пят проходит озноб. Жаркая волна, сменяющаяся арктическим холодом.
Просто от осознания, что это не рядовая командировка, а нечто большее.
А еще я улавливаю неловкое, почти липкое чувство… Когда мужчина, с которым на этом диване я занималась самым отвязным сексом, вдруг кажется мне чужим.
Это как-то слишком резко происходит. Враз.
Если меньше недели назад я могла спокойно подойти и обнять Рената, поцеловать, то сейчас это представляется невозможным. Даже кощунственным. Будто и правда между нами возникла толстая стена. Закаленное стекло, границы которого я должна уважать.
И я уважаю.
Даже умудряюсь улыбаться, а когда он отворачивается или уходит в другую комнату, сразу ловлю костяшками больших пальцев жгучие слезы. Они такие крупные и соленые, что разъедают кожу. Все нутро мне разъедают. Ну разве так можно?..
— Я оставлю ключи Давиду, — говорит Ренат, закрывая сумку. — Он заберет твои вещи.
— Спасибо. Здесь почти все, что ты покупал, поэтому я не претендую.
— Дурочка, — он чуть резко, но по-доброму усмехается и скользит внимательным взглядом по мне. — Я же все это делал для тебя!..
— Я знаю… — смеюсь. Неловко, неестественно. — Прости. Я тебе очень благодарна. За все.
Боже…
— Ты в аэропорт поедешь? — тихо интересуюсь.
— Нет, на вокзал.
— Можно… можно, я тебя провожу. Пожалуйста…
Ренат замолкает.
— Только если не будешь плакать, — говорит хрипло.
— Я не буду, — болезненно широко улыбаюсь. — Не буду. Ты чего?.. Я же ногу ломала и ни одной слезинки не пролила. Ты разве забыл?
— Я все про тебя помню, Эмилия, — сдавленно и нежно произносит он и, прежде чем выйти из комнаты, выключает свет. — Поехали. Правда, опаздываю.
Пока мы быстрым шагом идем к метро, он собственническим жестом ловит мою руку и тесно сплетает наши пальцы, не отпуская до самого железнодорожного перрона.
Этот долгий и ненавистный путь: и осенняя Москва, и прохладное метро, все еще пахнущее старинным креозотом, и здание Белорусского вокзала — все теперь ассоциируется с болью и с человеком, который изменил мою жизнь раз и навсегда, а я, надеюсь, хоть немного украсила его жизнь.
Хотя бы на время.
Вежливая проводница проверяет документы Аскерова, а я переминаюсь с ноги на ногу. Чувствую себя нормально, пока не наступает время прощаться.
— Я должна тебе кое в чем признаться, — говорю, вспоминая о поляках.
— Не стоит, Эмилия, — останавливает он и стреляет короткими взглядами по сторонам.
— Но… это важно…
— Все в порядке, — чуть громче произносит прищуриваясь. — Не нужно это здесь обсуждать.
Я вдруг понимаю, что он все знает.
Откуда? Как?
Вопросов миллион, но задать их не решаюсь.
— Спасибо, — сдавленно благодарю.
Он смотрит на меня сверху вниз. Пристально и немного грустно.
— Самое главное, больше ни во что не ввязывайся. Хорошо, что вовремя остановилась. Все могло быть хуже… намного хуже… Для всех нас…
— Я тебя буду ждать, — пылко обещаю.
— Не стоит, девочка. Живи и радуйся этой жизни, как ты умеешь.
Все мои установки рушатся. Я делаю шаг вперед, а Ренат отшатывается.
— Я не хочу никого обнимать, кроме тебя…
— Ну-ну, ты обещала… — вздыхает через нос. — Обязательно сдай на права и начни использовать по назначению подарок отца, закончи университет. Не вздумай бросать из-за всего этого…
— Я не буду бросать. Лишь бы Алена Владимировна…
— Она теперь работает в другом месте.
— Ясно…
— В твоей сумке конверт. В нем наличка. Этого хватит, чтобы заниматься творчеством, но про учебу не забывай. Помни, ты мне обещала.
Бросаю взгляд на сумку. Когда он успел?
— Я все равно буду тебя ждать, — растерянно произношу. — Всегда буду ждать.
Жестко выругавшись, он тянет меня за локоть и крепко обнимает, но я все равно ничего не ощущаю. Закаленное стекло между нами становится жидким. Обволакивает и не дает почувствовать.
— Послушай меня, — быстро и четко говорит на ухо. — Я офицер, который всегда будет исполнять приказ, как сейчас. Я уеду. Надолго. За границу. Буду легализовываться и жить обычной жизнью. Годы, возможно, десятилетия, как обычный человек. С… с семьей.
Я невидяще мотаю головой. С семьей? Что он такое говорит?
— Не надо меня ждать, Эмилия. Я тебе приказываю не ждать. Приказываю найти себе… кого ты захочешь, но, главное, чтобы он был достойным. Другого не подпускай.
— Я не смогу… Никогда не смогу ни с кем, кроме тебя… Пожалуйста…
Ренат соединяет наши лбы и смотрит в глаза.
— Просто запомни. Запомни, что я тебе скажу: не каждый, кто умеет обнимать, достоин того, чтобы обнимать именно тебя. Это важно. Прости.
— И ты меня прости.
— Будь счастлива, моя девочка!..
Ледяные безжизненные губы касаются моего горячего лба, заражая своим холодом.
— Прощай.
— Прощай… — Я кутаюсь в тонкий пиджак и смотрю, как Ренат заходит в вагон.
Не обращая внимания на искреннюю жалость в глазах проводницы, слежу, как высокая фигура мелькает в приоткрытых купе. Следую за ней, а потом смотрю, как Аскеров находит свое место.
Его попутчица — молодая девушка с высоким строгим пучком. Они здороваются и перебрасываются парой фраз.
А потом поезд трогается, и я срываюсь за ним…
Бегу до самого конца перрона, не замечая пронизывающего ветра и что Ренат даже не повернулся. Он, как статуя, все это время сидел прямо.
И, прижав к груди сумку, понуро бреду обратно.
Слез больше нет.
Ветер унес их с собой.
— Ну ничего… Ничего, — твержу, сама себя подбадривая. — Москва слезам не верит, и я им не верю. Слезы для слабых, а мы с моей Москвой сильные…
Мои дорогие!
История серьезного мужчины Рената Булатовича и молодой девушки Эмилии Литвиновой логически завершена, но на сайте уже появилась новинка.
Они обязательно встретятся.
Они будут другими и обстоятельства тоже.
И у этих героев обязательно будет логичный, сладкий ХЭ.
Жду вас в новинке «Заберу твою боль»
Автомобиль. Здесь и далее — прим. авт.
Флажок — пометка, сигнализирующая о выходе (входе) объекта из помещения.
Служба собственной безопасности. —
цикл из шести оркестровых произведений И.С. Баха, каждое из которых признано совершенным выражением баховского оркестрового стиля.
Проблесковый маячок
Сотрудники патрульно-постовой службы
Фрагмент песни «Нас бьют, мы летаем», стихи — Джахан Поплыева, музыка — Андрей Ктитарев