В носу у бай Димитраки защекотало, он чихнул и проснулся. Спать больше не хотелось. В большой комнате царила сонная послеполуденная тишина. В окно, выходившее на юг, светило солнце, но ситцевые занавески мешали лучам проникнуть в комнату. Только один тонкий снопик, взявшийся невесть откуда, падал на лицо бай Димитраки, заставляя его жмуриться. Он передвинул подушку и с наслаждением зевнул. «Вспотел даже…» — довольно улыбнулся он. Приятная истома охватила его огромное тело, столь ласковая и сладостная, что ему было лень шевельнуть пальцем. Он ни о чем не думал, да и не мог думать — ему было приятно просто полежать еще немного, вот так, после того как он уже выспался.

Гирьки старинных деревянных часов сдвинулись, четыре раза хрипло прокуковала кукушка. Потом наступила еще более глубокая тишина. Из углов огромной комнаты распространялся едва уловимый запах старого дерева и розовой воды. Большая муха с громким жужжанием билась в стекло. Внизу, во дворе, слуга Добри набирал из колодца воду, слышалось жалобное поскрипыванье ворота. И все эти ленивые звуки доносились откуда-то издалека — вялые, утомленные, как бы полупроснувшиеся, они трепетали в знойном воздухе.

Вдруг за другим окном, находившимся в том конце комнаты, сильно закачались ветки абрикосового дерева. Несколько крупных абрикосов с глухим стуком упали на землю. Бай Димитраки встал и не обуваясь, в одних носках пошел к окну. «Опять, небось, эти бездельники, поповские пащенки шкодничают… Совести у них ни на грош…» Непутевые сыновья соседки-попадьи были грозой их улицы. Он подошел к окну, постучал в стекло пальцем и закричал: «Эй, вы там! Ни стыда у вас, ни совести! А ну-ка, живо слезайте с дерева! Не то как возьму палку!..» Ветки закачались еще сильнее, несколько черепиц упало с крыши, внизу испуганно закудахтали куры. Бай Димитраки вернулся к постели, огорченно бормоча: «Совсем без понятия пошел нынче народ… Не люди — мародеры, да и только… Разве такими были мы в их возрасте?!» Но стоило ему усесться, как хорошее настроение вернулось опять и он заулыбался: «Хорошо, однако, я сегодня вздремнул… скоро в церкви будут звонить…» Вспомнив приятное, он повернулся в сторону лестницы, ведущей вниз, и крикнул:

— Фанка!

Никто не отозвался.

— Фанка!..

— Слышу!.. — раздался снизу грудной женский голос.

— Как там, готово?

— Молоко, что ли? А как же — готово.

— Спускаться, значит?

Сойдя вниз, он увидел жену, которая сидела на лавке под навесом из вьющегося винограда. Полная, с немного растрепавшимися от жары волосами, красивыми глазами с поволокой, она сшивала пестрые лоскутки. На ее белой гладкой шее блестели похожие на мелкий бисер капельки пота. На столе, рядом с корзинкой для рукоделья, лежала книжка издательства «Светлина». Бай Димитраки отведал простокваши, потом взял на колени большого серого кота и начал его гладить. В густой тени виноградной лозы было покойно и прохладно. Черепичная крыша напротив дрожала в знойном мареве. В траве под деревьями сада стрекотали цикады. У ворот под навесом стоял кабриолет, в конюшне Добри покрикивал на молодого жеребца.

Полулежа на лавке, бай Димитраки обводил двор спокойным, хозяйским взглядом. Его радовало, что все содержится в изрядном порядке, все прибрано, ухожено как и подобает старому зажиточному дому. Вот и день выдался на славу — чистый, тихий и светлый, и абрикосы уже поспели, желтеют сквозь листву, и под навесом выметено и полито… Сердце у него наполнялось тихой радостью. Но вдруг он что-то вспомнил, быстро встал, оделся и, наказав не запаздывать с ужином, отправился в кофейню. По этим дням прибывала газета «Папагалло» и надо было пораньше прийти в кофейню, потому что кроме него некому было перевести и растолковать ее содержание.

Солнце уже начало клониться к закату. Над городком висела знойная тишина. И когда бай Димитраки вышел из дому, из соседних дворов не долетало других звуков, кроме сонного постукивания ткацких станов да жужжанья веретен. Узкая, мощенная булыжником улица была безлюдна. Только в дальнем ее конце, у дверей бани сидел, как всегда, на корточках старый банщик. Когда бай Димитраки подошел поближе и поздоровался с ним, он, опять же как всегда, встал и почтительно ответил:

— Эвалла, эфенди![1]

На углу высится мечеть с пересохшей чешмой[2] и обрушившимся минаретом, вокруг которой буйно разрослись шелковичные деревья и кусты бузины. Дальше стоит пекарня Драгу, где вечно поют сверчки и по непроданным бубликам ползают мухи. Не спеша, не глядя по сторонам, давно привыкший ко всему окружающему, бай Димитраки шагает к кофейне Кондю, которая находится в десяти шагах от пекарни.

Бай Димитраки, по прозвищу Человек, был одним из видных людей городка. Сейчас он покоится на тихом маленьком кладбище под сенью старых черешен в живописной могиле с памятником и железной оградой. Но когда я вспоминаю его, он предстает перед моим мысленным взором именно таким — спокойным, важным, с переброшенным через левую руку легким пальто и раскрытым серым зонтом в правой руке. Дородный высокий старик с седыми бровями, остроконечной бородкой и обвисшими усами. Все в нем — безукоризненное платье, черный полуцилиндр, золотое пенсне на витом шнурке, мелкий, неспешный шаг — все указывало на спокойную врожденную солидность первого человека в городе. Жизнь его была не слишком бурной, потому что он любил порядок и комфорт, но и он внес свою лепту в великую борьбу своего времени и даже провел несколько лет в ссылке. Сын богача, он живал в Стамбуле, Афинах и Бухаресте. Но помимо любви к греческой науке, хорошей одежде и послеобеденным анекдотам ничего не вынес оттуда и не любил хвастаться своей патриотической деятельностью. Деликатный и вежливый со всеми, он даже с друзьями был на «вы», ему доставляло удовольствие, когда и другие отвечали ему тем же. И все же где-то в глубине его старческого сердца порой зарождалось тайное опасение и какая-то смутная томительная тревога. Но об этом никто не догадывался. Он подарил городской библиотеке все подшивки журнала «Читалиште», несколько старинных греческих и славянских книг, и общество провозгласило его почетным членом, повесив в зале библиотеки его увеличенный портрет. Он частенько наведывался туда и, прикидываясь равнодушным, с беспокойством тайком посматривал поверх своей газеты, в ожидании, когда какой-нибудь школьник, оторвавшись на минуту от учебников, обратит свой взгляд на его портрет, прочтет по слогам выведенную крупными буквами подпись: «Димитрий Димитров Стефанович». Он с большой нежностью всматривался в мальчонку, стараясь запомнить его черты, и покидал библиотеку растроганный, довольный, одобрительно покачивая головой: «Вот… вот… юноша… спасибо вам…»

Прозвище свое он получил из-за того, что вместо болгарского «човек» всегда говорил «человек», и любил уснащать свою речь отвлеченными понятиями, даже когда объяснял самые обычные вещи. Так, например, он говорил, что «кофе с рожью есть питие весьма полезное для человеческого желудка, сиречь для телесного здоровья»… А когда его спрашивали: «Что это вы, бай Димитраки, так скоро вернулись с мельницы?», он отвечал: «Наскучило… Знаете, каково на этот счет рассуждение Аристотелеса: человек есть зоон политикон, то бишь человек испытывает потребность в обществе, как в воздухе…»

Годы проходили тихо и незаметно. Ему перевалило за пятьдесят, когда он женился на Фанке, которой только что минуло двадцать лет. Детей у них не было, но они об этом не жалели: так жилось спокойнее, тише, налаженнее. У него имелся небольшой хутор с мельницей, бахчой, виноградником — все это содержалось в образцовом порядке. Молодая жена, родом из бедной семьи, быстро свыклась с жизнью в достатке и привязалась к старику, который обращался с ней как с большим послушным ребенком. Уважая своего пожилого супруга за его имя и богатство, Фанка со временем усвоила его привычки и вкусы, и они жили как в теплом гнезде одни в старом каменном доме со ставнями и тенистым двором. В зимнюю пору, когда в покоях гудела железная печка, он часто просил Фанку почитать ему какой-нибудь претолстый роман вроде «Сойки с мельницы», «Вечного жида» или «Красного петербургского палача». И наутро все в кофейне знали содержание еще одной главы из романа, дополненной новыми, несуществующими в книге эпизодами. Потому что самой большой слабостью старого Димитраки была неистребимая страсть рассказывать. Чаще всего он повествовал анекдотические истории — то были невероятные, фантастические импровизации, благопристойные и остроумные, о событиях, которые случились с ним самим, причем непременно в Стамбуле или Бухаресте. Рассказывал он их с невозмутимым видом, сохраняя на лице строгое выражение. К слушателям относился слегка насмешливо и пренебрежительно — так смотрит истинный аристократ на простолюдинов. Его старые друзья один за другим исчезли — кто умер, кто уехал в дальние края, осталось только двое — Маринкович, недоучившийся в Вене доктор, и Хаджи Йордан, ростовщик. Но последние несколько лет доктор жил в уединении, занимаясь гомеопатией, спиритизмом и астрономией, и редко появлялся в городе. Хаджи Йордан, дородный, апоплексический старец с обвисшей складчатой кожей, имел контору на рыночной площади. Бай Димитраки не очень жаловал Хаджи Йордана: у того был скверный характер и он был склонен «нести всякий вздор». Но они были соседями и виделись довольно часто. Когда старики возвращались по вечерам вместе домой, они напоминали два старых церковных столба, которые вдруг тронулись в путь по узкой улочке.

Перед дверями кофейни дремал привязанный к акации осел. Кондю только что вернулся с виноградника и, сняв пиджак, в вязаной фуфайке, стриг Хаджи Йордана. В теплом помещении кофейни было сумрачно и прохладно. На подоконнике красовались горшки с базиликой и левкоем, а рядом — банка с пиявками. Сноп ярких лучей падал на цветные репродукции, пришпиленные к стене. В кофейне уже собралось небольшое общество. За одним из столиков играли в нарды Илия Меняла и Пантелей Служка. Багровое лицо церковного служки заливал пот, баранья шапка еле держалась на затылке. У окна, нежась в лучах солнца, думал чахоточной часовщик бай Ангел. А над всеми ними возвышалась фигура длинного Алексия, который, засунув руки в карманы и широко улыбаясь, поддразнивал игроков. То был единственный, болезненный сын Хаджи Йордана, известный всему городку как неисправимый картежник и циник. В кофейне он изображал из себя шута, но его не любили и побаивались — из-за отца и потому, что видели в нем будущего ростовщика. Синие клубы табачного дыма поднимались к низкому потолку, в спертом воздухе слышалось лишь постукивание костяшек нардов, перемежающееся восклицаниями игроков, да пощелкивание ножниц, которыми Кондю подстригал заросшую шею Хаджи Йордана.

Когда в кофейню вошел бай Димитраки, все оживились, поприветствовав старика, освободили ему место. Все эти люди намного моложе его и относятся к нему с подобающим уважением. Бай Димитраки тщательно протер пенсне, заказал кофе, взял в руки итальянскую газету «Папагалло» и, водя пальцем по строчкам, начал объяснять. Слова он читает с трудом, переводит их как бог на душу положит, но слушатели всегда довольны. Они цокают языками, понимающие улыбаются друг другу, одобрительно качают головами — прямо у них на глазах этот испещренный мелкими буквами клочок бумаги открывает им мир международной политики, столь ясной и остроумной!.. Все небольшое общество обычно после этого чувствует к старику еще большее уважение и стремится каким-нибудь образом проявить его.

Служка, побежденный в игре в нарды, передвигает свой стул, быстро-быстро начинает перебирать четки, привезенные из святой земли, и говорит подобострастно:

— Как там мельница, бай Димитраки? Слыхал я, будто Тунджа совсем обмелела?..

Бай Димитраки не спешит с ответом. Он бросает взгляд в окно, и только после этого произносит:

— Должно быть, так оно и есть. Вчера получил я известие от мельника — тот нарочного прислал — что один жернов совсем остановился, а три еще крутятся. Посмотрим, что будет дальше… Ничего не поделаешь, атмосфера не благоприятствует, жара стоит немалая…

— Немалая, немалая… — участливо покачивают головами присутствующие.

Солнце уже почти касается вершины холма. Тени удлиняются. Наступает время тихих бесед и воспоминаний. Все знают это и ждут, когда бай Димитраки начнет рассказ, хотя все его истории им известны уже давно и во всех подробностях. Только Алексий нервно похаживает по кофейне, поддразнивая то одного, то другого из слушателей. Он давно имеет зуб на старика, которому не может простить его благоприличия, оказываемого ему уважения, а больше всего Алексия задевает то, что бай Димитраки, слушая его сальности, морщится.

Так проходили годы. День за днем таяли без следа, без счета, одинаковые, спокойные, и вся жизнь походила на долгий тихий ранний вечер, когда солнце незаметно клонится к закату.

Но однажды случилось событие, разрушившее заведенный порядок и расстроившее компанию. Из всех шуток Алексия самым большим успехом пользовались у слушателей его реплики по адресу какого-нибудь случайного прохожего, приставания к служанкам или незнакомым женщинам. В таких случаях посетители кофейни, отягченные бездельем и скукой, оживлялись, хихикали, повторяя друг другу его остроты. Один только бай Димитраки смотрел в сторону, важный, строгий и неприступный, как всегда.

И вот в один прекрасный день, когда в кофейне воцарилось молчание, Алексий, выглянув за дверь, вдруг вытаращил глаза и отпустил неприличную шутку.

Все столпились в дверях. Бай Димитраки выглянул в окно — и обмер: по улице быстро шла Фанка в новом кремовом платье, с красным зонтиком в руках, направляясь к дому своей матери. Старик почувствовал, что пол уплывает из-под ног, но тут же взял себя в руки, поднялся со стула и взглянул в сторону Алексия. У того на физиономии расплылась от уха до уха глупая, наглая ухмылка, он что-то шептал окружившим его посетителям кофейни, сотрясаясь всем своим длинным телом, гнусно хихикал. Те, смущенно улыбаясь, разошлись по своим местам. Тогда бай Димитраки схватил шляпу, подошел к Алексию, сплюнул и, задыхаясь от негодования, бросил ему в лицо: «Тьфу, бессовестный!.. Постыдился бы хоть лет своих, парень!..» Сказал и быстро, ни на кого не глядя, направился домой. От волнения он забыл в кофейне свой зонт и только вечером, вспомнив о нем, послал Добри забрать его.

В ту ночь бай Димитраки не мог заснуть до самого утра. Он ворочался в постели с боку на бок, вздыхал, закрывал глаза, но сон не шел. Что-то новое, неведомое, проснулось в нем и шевелилось в душе подобно коварному змеенышу. Рядом спала младенческим сном спокойная и улыбающаяся Фанка, из ее полуоткрытых сочных уст вылетало мерное, глубокое дыхание. В комнате царила глубокая тишина летней ночи. Только за стеной размеренно тикали старинные часы, и кукушка время от времени возвещала спящему дому наступление нового часа. Под большим иерусалимским иконостасом теплилась лампада, и старик, озаренный ее мягким светом, приподнимался на постели и долго глядел на спящую блаженным сном молодую женщину. Затем ложился снова, горло его сжималось от непонятной тоски — и он приподнимался опять. Цветущий стан молодой женщины обрисовывался под полуоткинутой простыней, и старик широко открытыми глазами смотрел на эту лежащую рядом женщину с телом одалиски. И чем дольше он смотрел, тем больше укреплялся в мысли, что, в сущности, она для него чужой, непонятный, загадочный человек и никогда-никогда не была близка. Он ясно сознавал, что это — Фанка, его жена, лицо и тело которой были знакомы ему до мельчайших подробностей, но теперь она виделась ему совершенно другой, незнакомой и далекой. И ему стало не по себе, что он лежит рядом с этой чужой женщиной, которая спит спокойным сном, а он так одинок, бесконечно одинок в этой безмолвной душной ночи. Он взглянул на свою руку — сухую, волосатую старческую руку, — приблизил ее к полному розовому плечу, выглядывавшему из кружев, и удивленно покачал головой. И вдруг его озарило — он увидел пропасть, которая уже много лет разделяла его и эту молодую женщину. Как только она могла выносить его, такого, и как он мог что-либо требовать от нее? Тысячью ужасных пиявок впилась в сердце огромная, невыразимая боль. То была не ревность — он знал, что Фанка никогда не изменяла ему, — а беспредельная тоска по прожитым годам, тем годам, что ушли навсегда и никогда уже не вернутся; жалость к своим сединам, которых никто не уважал. Да, все кончено, все! Пора ему уходить, и надо было даже уйти еще раньше, вместе с теми, кто уже ушел, потому что здесь он больше никому не нужен! И он вновь вспомнил происшествие в кофейне — это воспоминание, болезненное, жестокое, навязчивое, переполнило чашу его тоски. Да, все именно так и есть, он сам ясно сознавал теперь это, но зачем же нужно насмехаться над ним? Вот, они не постыдились смеяться в глаза, так что же они говорят у него за спиной?.. И с болезненной ясностью он в подробностях представил себе все издевки, все грязные остроты, которые отпускались в кофейне по его адресу в его отсутствие — все эти разговоры о старом Димитраки и его молодой красивой жене.

Наутро он встал похудевший, с провалившимися глазами и угасшим взором. Лицо потеряло здоровую свежесть пожилого человека, а в углах губ обозначились резкие горькие складки.

После этого случая бай Димитраки перестал ходить в кофейню. В душе у него затаилась боль, и хотя на следующий день все знакомые здоровались с ним еще более учтиво, чем всегда, а Кондю долго извинялся перед ним, он чувствовал себя оскорбленным не только придурковатым Алексием, но и всеми теми, кто присутствовал при этой сцене. Весь город уже знал о случившемся. И Бай Димитраки не мог примириться с тем, что его, человека, который был выше других и по уму, и по положению, и по происхождению, который всегда был деликатен и вежлив со всеми, который, наконец, разъяснял им науку и политику — что его осмеяли столь бесстыдно и грубо. Он поклялся, что ноги его больше не будет в кофейне.

Он стал ходить вечерами к греку Кочо, торговавшему деликатесами и дорогими напитками, у которого в зале при лавке был единственный в городе биллиард. Кочо получал одну афинскую газету, она заменила старику «Папагалло». Позади лавки был разбит красивый садик, где протекал горный ручей. В заведение Кочо ходило довольно много народа — учителя, несколько офицеров, аптекарь, — бай Димитраки, не выносивший шумных молодежных компаний, обычно садился в садике. Там, сидя под старой ветвистой смоковницей, он почитывал газету и выпивал рюмку-другую вишневой наливки. За соседним столиком потягивал разведенный спирт бородатый Зильберман, бежавший из Германии еврей, механик. Частенько заглядывал к Кочо и доктор Маринкович, ссутулившийся, совсем уже седой, в неизменном, наброшенном на плечи плаще. Он подсаживался к Димитраки и заказывал себе стакан минеральной воды. Время от времени к ним подходил Кочо и они любезно обсуждали вопрос о скором прибытии с острова Хиоса бочки анисовой водки или вспоминали стамбульские таверны. Пока велись эти беседы, наступал вечер. В садике становилось свежо. Сквозь листья смоковницы мерцала звезда-вечерница. Кочо шел в лавку, чтобы засветить большую лампу над биллиардом.

Бай Димитраки глубоко вздыхал:

— Что-то… со здоровьем у меня не в порядке, доктор… Бессонница, знаете… Дышать трудно…

— Годы, годы, Димитрий, — медленно покачивая головой, говорил доктор. — Машина работает, колесики изнашиваются… состарились мы…

Бай Димитраки, нервно ерзая на стуле, возражал:

— Нет, уж, простите доктор, не годы это… Человек от сердца стареет, не от возраста… А у меня сердце болит, значит, чувствует — не состарилось еще… Гляжу я, доктор, на нынешних людей и, знаете ли, сон меня не берет — пропадают молодые люди, ни за что гибнут… Никакого уважения к старшим… Сорок два года тому назад Неджиб-бей, старый приятель моего отца, сказал мне как-то в Стамбуле: «Эфенди, ты еще молод, послушай, что я тебе скажу, и хорошенько запомни: уважение к старшим — душеспасительное дело. Молодые не чувствуют, как бежит время, а человек должен думать о старости…» А тут вот Йорданов стервец, которого я мальцом на руках носил, перед всей кофейней меня опозорил на днях…

Доктор кутался в плащ и добродушно отвечал:

— Молодо, Димитрий, зелено… Ты им этого в вину не ставь. Мы в их годы, верно, такими же были…

— Простите, доктор, но я с вами не согласен… Другими мы были, другими… У этих совести нет, понимаете ли, совсем от рук отбились… У меня сердце болит, как посмотрю на них, а вы говорите — годы…

— Вышли мы из моды, Димитрий, — с доброй улыбкой говорил доктор. — Да ведь, может, и правы они… Пора нам и честь знать… Состарились мы, все старится — он поднимал глаза к небу, — вот, и звезды тоже старятся… А что касается одышки, так ты пришли ко мне Добри. Дам я тебе настойку, будешь пить по столовой ложке два раза в день, она и пройдет. Ну, всего хорошего…

Не спеша, все той же солидной походкой бай Димитраки возвращался домой. В базарном ряду тускло светились два-три фонаря. Кофейня была освещена ярче, и под акацией сидели, беседуя, несколько человек Но бай Димитраки проходил мимо, не глядя на них, словно то была грязная, вонючая стена. Город затихал. Бархатная ночь опускалась с неба, окутывая мраком узкие улочки.

В эти тихие вечерние часы бай Димитраки ужинал на открытом воздухе, под виноградной лозой. За накрытым столом его ждала Фанка, у нее на коленях дремал кот. Они долго, спокойно ужинали. Вокруг лампы порхала ночная бабочка, и ее огромная тень металась по стенам. В темном дворе царило безмолвие, слышно было лишь далекое бормотание ручья, да временами в конюшне стучал копытами конь. На минарет напротив поднимался ходжа и, пристроив поудобнее светильник, начинал читать вечернюю молитву. Голос его струился во мраке, точно лента, — плавный, протяжный, полный страстного томления и скорбной покорности. А сквозь листву было видно кроткое мерцание разноцветных огней мечети.

Бай Димитраки слушал, глядя на эти огни, и забывал о кофе, который стыл в круглой турецкой чашечке. «Хорошо выводит, негодяй…» — вздыхал он, расчувствовавшись, и снова весь превращался в слух. Эти огни над городом, словно сверкающее во мраке ожерелье, напоминали ему большие, близкие звезды и заставляли забывать обо всем на свете. В душе незаметно воцарялись тихая усталость, некая бесконечная доброта и чувство всепрощения, он предавался воспоминаниям. В сердце врывался порыв утренней свежести — он видел блеск далеких морей, видел иноземцев, слышал чужую речь, перед ним вставали огромные белые города, где прошли лучшие годы его молодости. В памяти воскресал тот зловещий день, когда их, восьмерых юношей, закованных в кандалы, провели на успенье сквозь толпу плачущих близких по базарной площади, чтобы сослать на медленную смерть в страшные пустыни Анатолии. Вспоминались желтые пески Диарбекира и Коньи… Как давно это было — и как ясно он все помнил! Таких, как он, было тогда много, где же они теперь — смелые юноши? Одни сложили головы на каторге, другие разъехались, пропали с поля зрения. Потом наступили новые времена — спокойные, радостные, светлые. Старое забылось, потекла ровная, тихая жизнь, изо дня в день бессменная и… пустая. Все вокруг изменилось, один за другим ушли из жизни все те, кто когда-то шел рядом… и осталось их двое-трое, похожих на старые, замшелые дубы, что высятся посреди молодого, хилого леса. Чего же он еще ждет? Пора уже, пора. Долгим, светлым и полным был его день — погожий, теплый день, который незаметно перешел в закат. Чего же он еще ждет? Все было так просто, что старик даже удивился, — как это он не понимал этого раньше? Он вспомнил все огорчения и обиды, перенесенные недавно, но теперь они не причиняли ему боли, а как-то мягко и грустно ложились на сердце. Вспомнил доктора и, просветленный, с легкой грустью и чувством примирения сказал про себя: «Верно, верно, доктор… может, они и правы… ничего… так, наверное, и должно быть…» Он понял, что нечто большое, непобедимое и мудрое непрестанно пребывает в движении, приходит и уходит, — а все остальное мелко, ничтожно. Успокоившись, углубившись в свои думы, старик еще раз вздохнул, встал, чтобы приготовиться ко сну, перекрестился на иконостас, в глазах у него светились безмолвная кротость, всепрощение и любовь…

За Айлан-Кайраком дорога начинает карабкаться по склонам горы. Через каждые километр-два можно встретить то угольщика, то крестьянку с ребенком за спиной, спешащую в село. Дальше дорога пустеет совершенно. Моря давно уже не видно. Гряда за грядой, волнистые склоны как бы спешат к нему, сбегая к далекому горизонту. Беспредельные пространства вырубленного леса простираются по обеим сторонам дороги, похожие на черные лишаи на желто-буром одеянии горы. То тут, то там можно заметить дымящие печи углежогов, дым медленно стелется над изуродованной землей. Зловещее молчанье разлито в неподвижном воздухе, древняя, исконная тишина, тяготевшая над еще неодухотворенным миром в первый день творения. И осеннее солнце роняет бледные лучи, его свет кажется отраженным, а само солнце в этом безотрадном краю пробуждает мысль о мираже.

Вот уже час, другой, третий мы поднимаемся в гору по разбитой каменистой дороге, не встречая живой души. Дорога все дальше и дальше углубляется в лес — густой, гайдуцкий дубовый лес, уже тронутый позолотой. Сквозь стволы то тут, то там проглядывают полянки, радуя глаз нежной зеленью осенней травы, овраги, доверху засыпанные палой листвой. Ни щебет птиц, ни шорох листьев, ни журчанье ручья не нарушает тишины. Слышится лишь убаюкивающий топот конских копыт да поскрипыванье телеги.

Лежа на мешках сена и ячменя, мы подскакиваем на каждом ухабе. Нас двое — я и мой возница, фельдфебель сверхсрочной службы Бургасского полка Диню Вылев, страшного вида детина с кустистыми бровями, многодневной седой щетиной на лице и кроткими карими глазами.

Изредка мы перекидываемся несколькими словами, курим, подолгу молчим. Одна вялая, полусонная мысль то и дело возникает в моем сознании. Мне думается, что мы едем так уже многие годы, я не помню, когда мы отправились в путь, и дороге не будет конца, и нет иного мира, нет ничего, кроме этого бескрайнего леса и этой дороги, которая ведет на край земли…

— Тпру-у-у, рыжая кляча!.. — Диню дергает повод лошади рыжей масти. — Чего артачишься! Будто дороги не знаешь!..

Но лошади поводят ушами. Мы приподнимаемся с мешков. Впереди, за поворотом, слышатся топот копыт и людские голоса. Вскоре показывается обоз из четырех телег. Две из них нагружены пустыми бочками, на третьей сидят четверо возчиков, а на последней лежит укутанный в тулуп крестьянин. Лицо у него желтое, как воск, он стонет.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте и вы! — отвечаем мы.

Поравнявшись с последней телегой, Диню останавливает лошадей и участливо спрашивает:

— Куда это, браток?.. В больницу, что ли?.. Ну, езжай, езжай! В добрый час!..

Телеги проезжают, стук колес затихает вдали. Лес вновь окружает нас плотным кольцом.

— Дрянная дорога, кади эфенди[3], хуже нет… — обращается ко мне Диню, поправляя лежащий на коленях карабин. — Вишь, народ-то все больше скопом ездит, в одиночку боятся… Дней двадцать тому назад вон там, возле постоялого двора, зарезали двоих. Торговцев. Они из Василико уголь в Стамбул возили, назад возвращались… Разбойничьи эти места… Здесь прежде вольница была, гайдуцкое царство…

Мы едем под сводом ветвей с пожелтевшими листьями. Воздух напоен сыростью, дорогу развезло, колеса по ступицу утопают в глубокой колее. Черные стволы со всех сторон обступают нас как бесчисленная, молча идущая в наступление армия. Затем дорога снова расширяется и идет мимо покинутого солдатского лагеря — серых землянок, похожих на огромные кротовые норы, куч золы от костров, поломанной скамейки. От этого заброшенного места веет запустеньем, и тишина становится еще более зловещей. Проезжаем мы и мимо злополучного постоялого двора. Дверь дома выломана, окна забиты досками, стена, которой обнесен двор, обвалилась. Сквозь густую сеть ветвей видно, как солнце клонится на запад, золотя древесные стволы. Над землей пролетает ветерок, срывает несколько листьев. Холодает. В воздухе разливается какая-то особая прозрачность.

— Давай-ка, кади эфенди, закурим, — говорит Диню. И продолжает: — Так ты, говоришь, из Сливена, а? Подумать только! Да ведь мы, как говорится, земляки! — Он выпускает клуб дыма и улыбается. — А я из села Дылбоки, Старозагорского округа. Слышал про такое село? Двадцать три года солдатскую лямку тяну. На сверхсрочной. После войны хотел было вернуться в село, да раздумал. Остался в батальоне, в Бургасе. Нестроевиком. Да и жена там померла. Куда было деваться… Дочка у меня есть, Яной зовут. Вот выдам ее замуж и перееду к ней… Уж как-нибудь проживем… Но, пошел!.. Но!.. Немного уж осталось… — понукает он лошадей.

Мы опять закуриваем, Диню продолжает:

— Границу, говоришь, мерить будете?.. Э-эх, исходил я, кади, всю болгарскую землю, но уж такого забытого богом края не видал!.. Горы, глухомань-пустыня! От села до села километров двадцать. Дороги — вроде этой, да эта еще куда ни шло, о других лучше не спрашивай! Бедность. То ли дело — наши поля, ровные да хлебородные, всего хватает, не обидел бог!

Уже совсем вечереет, когда мы подъезжаем к Гьоктепе. Солнце садится за дальние горы. Приютившееся на самой вершине холма сельцо состоит из нескольких беспорядочно разбросанных хибарок и постоялого двора с корчмой. Людей около домов не видно. Только у одних покосившихся ворот стоят карапуз в одной рубашонке да облезлая собака и смотрят на нас безо всякого выражения. В соседнем дворе кудахчут куры, рассаживаясь по насестам на ночлег. Эти звуки жизни после долгой пустынной дороги понемногу приобщают нас к миру.

Из дверей корчмы выглядывает хозяин постоялого двора — рыхлый мужик в бараньей шапке и рубахе. В помещении царит полумрак. В глубине корчмы стоит широкий топчан, вдоль стен расставлены скамьи, посредине — три стола со стульями. Из корчмы в кухню ведет дверь. Когда наши глаза свыкаются с сумраком, мы видим, что в корчме есть и другие проезжающие — две девушки, похожие друг на друга. На одной из них, более рослой, поношенное линялое пальто, другая в синем форменном гимназическом платье с белым воротничком. Они сидят на топчане. Рядом пристроился молодой человек в черном отглаженном костюме, с пышной шевелюрой. Молодой человек тихонько перебирает струны гитары. В углу на топчане громоздятся два ковровых баула, пара небольших чемоданов, одеяла. У старшей девушки бледное, все в желтых пятнах лицо с резковатыми чертами. Младшая — румянощекая, с живыми блестящими глазами. Они смотрят на нас с каким-то робким любопытством, готовые, кажется, извиняться неизвестно за что. Юноша бросает на нас быстрый, пренебрежительный взгляд и, явно раздосадованный тем, что мы прервали их беседу, продолжает:

— …Да, да, вы не представляете себе, какой оригинал! И вообще, так сказать, крайне индивидуалистическая личность. Сейчас он в Плевене, играет в труппе… Недавно получил от него открытку. Отличился и в мире искусства…

Девушки с мечтательным видом улыбаются. Затем младшая говорит:

— Сестрица, ты знаешь, и мы зимой представляли «Свадьбу змея»?.. Я тоже участвовала…

Снаружи слышится колокольчик: это прибыла почта из Малко-Тырново. Немного погодя в корчму входит полицейский с винтовкой в руках. Поздоровавшись, он бросает винтовку и подсумки на скамью и потягивается. Входит и почтальон с кипой пакетов. Положив их, он идет распрягать лошадей. Отводит их в стойло и возвращается в корчму. Тяжело опустившись на скамью, почтальон заказывает рюмку ракии. В низком помещении становится тесно, шумно и темно. Молодые люди, понизив голоса, осматривают новоприбывших. Корчмарь зажигает керосиновую лампу, окна сразу же чернеют. Диню, который уже успел заглянуть на кухню, берет табурет и подсаживается к девушкам. Те отодвигаются, плотнее жмутся друг к другу. Прищурив глаза в ласковой улыбке, Диню спрашивает:

— Учительствовать, дочки, едете?..

Девушки робко и вежливо отвечают:

— Да, учительницы мы…

— Сестрички, должно быть, а?

— Да, мы сестры…

— Вот и хорошо! Дружка с дружкой, значит! Молодцы!

— Только мы не в одно село едем, — говорит старшая. — Я в К. еду, а она — в С.

— Тьфу, будь оно неладно! — возмущается фельдфебель. — Да ведь от одного села до другого восемь часов езды!.. А вы сами откуда будете, дочки?.. У меня тоже дочка есть, ваших лет, оттого-то мне и любо на вас глядеть.

— Издалека мы, — с тихой, почти виноватой улыбкой отвечает старшая девушка. — Из Лома.

— Фью-ю! — присвистывает Диню и безнадежно машет рукой. — Каким же это ветром вас сюда занесло?..

— Не было других мест, — отвечает девушка. — Я в прошлом году под Берковицей работала, — указав глазами на младшую сестру, она добавляет: — Она в этом году кончила учебу, вот мы и думали вместе работать, да только…

— Э-эх, дела! — вздыхает Диню и сдвигает фуражку на затылок. — Не женское это дело — в одиночку на чужой стороне маяться!.. Да уж раз так вышло…

Он смотрит на девушек с нежностью.

— Ничего, дочки, были бы вы живы-здоровы, все обойдется… Найдете себе женихов, вот оно и наладится все… А его милость, уж не брат ли вам?.. — любопытствует Диню.

Юноша отрицательно качает головой и сухо отвечает:

— Отнюдь. Я тоже учитель. В данном населенном пункте учительствую.

— А-а! Ну, ну! Что ж, это хорошо, по-приятельски, значит… А вот мы с судьей, — информирует он собеседников, — в Малко-Тырново наладились. Судья из самой Софии прибыл. Границу мерить собирается. Дней двадцать-тридцать побудем да и назад. Служба дело такое, куда велят, туда и едешь… А ну, поглядим сейчас, чем бы таким перекусить, да и на боковую, завтра-то опять с утра в дорогу…

Ужинаем мы отдельно, двумя группами. Почтальон, полицейский, Диню и я — за одним столом. Учителя — за другим, рядом. Медленно жуем черствый хлеб с сухой брынзой, вареные вкрутую яйца и дыню, запивая все это мутным, кислым вином. Девушки развязывают приготовленный матерью узелок и выкладывают на стол нарезанный ломтями слоеный пирог, цыпленка, несколько груш, сами же почти ничего не едят.

— Нельзя же так, Дора, — тихим голосом обращается старшая к младшей, — ты совсем ничего не ешь… Ну-ка попробуй цыпленка… Ты же знаешь, что мама для тебя приготовила…

Младшая вздрагивает, с трудом глотает застрявший в горле кусок и отворачивается, пряча от сестры полные слез глаза.

В корчме становится душно от табачного дыма. В окна глядится густой, непроглядный мрак. Низкий потолок опускается, кажется, еще ниже. Беседа не клеится. Вскоре девушки укладываются в углу, рядом со своим багажом, и накрываются одеялами. Молодой человек, не снимая пальто, ложится посередине топчана. Мы с Диню размещаемся на другом конце. Почтальон и полицейский устраиваются на скамьях. Корчмарь прикручивает фитиль лампы. В полутемном помещении наступает тишина. Слышно, как за стеной, в конюшне, переступают с ноги на ногу лошади. Тянется ночь — глухая, бесконечная осенняя ночь, тишину которой нарушает лишь тяжелое дыхание да вздохи спящих людей.

…Я просыпаюсь от голоса Диню, который тихонько будит меня. Уже рассвело, хотя солнца еще не видно. По стеклам стекают мелкие капли. На дворе моросит дождь. Холодно. Все уже встали и собирают свои вещи. Почтовый возок готов тронуться в путь. Низко нависло серое, мокрое небо. Лесистые холмы тонут в тумане.

Багаж учительниц вьючат на двух лошадей. Юноша помогает, привязывает вещи, шутит. Девушки, бледные в свете сырого утра, деловитые и серьезные, снуют между корчмой и двором. В глазах у них светится невысказанная нежность друг к другу, в словах, которыми они обмениваются, слышатся сдерживаемые рыдания.

— Да вы не беспокойтесь, Манова, — говорит молодой человек старшей из сестер. — Я буду проведывать барышню Дору, это совсем недалеко отсюда…

Почтальон набрасывает на плечи плащ, полицейский надевает шинель, возок трогается под дребезжащий звон колокольчика и растаивает в тумане. Лошади девушек тоже готовы. Двое крестьян-проводников трогаются с места.

— Я провожу вас до околицы, там дорога раздваивается, — говорит учитель.

Сестры прощаются с нами одним кивком головы, берутся под руки и идут вслед за лошадьми по раскисшей дороге.

— Доброго пути, дочки! — кричит им вслед Диню, который возится с телегой.

Немного погодя трогаемся и мы. Вскоре село остается позади, в тумане. Мы встречаем учителя с поднятым воротником, идущего обратно. Он уже проводил девушек.

Телега трясется по колдобинам. Все так же монотонно моросит дождь. Леса уже не видно — одни только странные, фантастические силуэты деревьев то и дело возникают по сторонам сквозь сетку дождя. Снова тянутся часы — серые, влажные, бесконечные. Нахохлившись от холода и сырости, мы молча курим. Неподвижный туман исподволь и бесповоротно сжимает нас в своих крепких объятиях. Лошади идут шагом, мотают головами, беспокойно храпят — возможно, они чуют тайную, разбуженную жизнь в горах, чуют острый запах голодных зверей, которые бродят, ощетинившись, в этой туманной пустыне…

Как бы стыдясь собственной незначительности, городок ютится между трех ощетинившихся лесом холмов, за которыми темнеют горы. Заметить его можно, только подъехав вплотную. Есть в нем что-то общее с придорожными камнями, с высохшими пнями, вросшими в землю, с палыми листьями — он такой же безликий, заброшенный и кроткий. Полустершееся название у въезда в городок ни о чем не говорит. У него будто и вовсе нет имени.

С рассвета прошло много томительных часов. Телега долго пела свою жалобную, нескончаемую песню. Повороты сменялись поворотами, мимо проплывали ложбины и ущелья. К вечеру по сторонам дороги потянулись одни только пожухлые поля в серебряной паутине, далеко на горизонте ржавой стеной встал лес, в опаловом небе глох любой звук осеннего дня. И как-то вдруг, слева, сквозь узловатые ветви старого ореха возникли синие карнизы церкви с маковкой и крестом. Пыльная дорога перешла в узкую кривую улочку, над которой с обеих сторон нависают двухэтажные потемневшие от времени дома со ставнями, в глубине показалась покосившаяся кофейня с навесом из вьющегося винограда перед фасадом и сидящими под навесом двумя стариками. Это и был городок.

Начиная с этого часа, время останавливается. Вокруг царит тишина — прозрачная, бездонная, безбрежная, как спокойный, затопивший весь мир океан. Тишина да сон — черный и густой ночью, ленивый и лучистый днем. В радиусе тридцати километров нет другого селения, если не считать нескольких бедных хуторков. Почта приходит сюда два раза в неделю. И городок, не будучи даже центром околии, представляет собой нечто вроде столицы этого края.

Зеленовато-черные крыши нависают над улочкой, похожие на сдвинутые набекрень, позеленевшие от старости бараньи шапки. На углу улицы висит на проволоке тазик цирюльника, а в окне под ним красуются банка с пиявками и базилик в цветочном горшке. Напротив цирюльни расположена бакалейная лавка, у дверей которой громоздятся крупные куски каменной соли, ящики с гвоздями, бухты веревки, а сквозь пыльные стекла окон виднеются связки карандашей, кипы тетрадей и кусок почерневшей колбасы. Пахнет дегтем, пылью и сеном. Солнце накаляет закрытые ставни бывших шерстобитных мастерских. Когда-то в них жужжали шпульки и тарахтели чесала, мастера сучили галуны, ткали ворсовые ковры и попоны, грузили ими караваны, отправлявшиеся в Узунджово, Эдирне и Стамбул. На массивном каменном здании бывшего конака с прохладной прихожей, деревянными колоннами и буйно разросшимся садом висит полустершаяся вывеска: «…ский полиц. участок». Рядом спит утопающая в зарослях бузины и вьюнка заброшенная мечеть с обрушившимся минаретом и двумя аистовыми гнездами. Здесь улочка снова переходит в дорогу, ведущую в горы. Густой буковый лес карабкается по склонам холмов, на которых разбросаны сыроварни, бежит все выше, туда, где на склонах сырых ущелий белеют две водяные лесопильни.

В дневные часы эта дорога обычно пуста. Лишь изредка спустится по ней загорелый, запыленный лесник в царвулях из свиной сыромятной кожи с ружьем за спиной. Вечерами на ней скрипят подводы, груженые древесными стволами. Поводы останавливаются в нижнем конце городка. Каждый день после шести часов вечера на эту дорогу выходит на моцион все маленькое общество городка: директор прогимназии — низкорослый человек в очках с вечно беременной женой и свояченицей, сухой, напудренной старой девой; чернявый усатый акцизный чиновник; секретарь общинной управы — худощавый молодой человек в манишке и соломенной шляпе; и мировой судья — крупный, сутулящийся мужчина с редкими усами и усталым взглядом, в неизменном демисезонном пальто внакидку. Судья нездешний, он вдовец, угрюмый неврастеник. Он внушил себе, что болен туберкулезом, и вечно озабочен своим здоровьем. Все общество прогуливается не спеша, чинно, до тех пор, пока в городке не зажгут первый уличный фонарь. Тогда дорога моментально пустеет, как будто люди вдруг растворяются в темноте. Судья, опередив всех, спешит домой. С гор долетает легкий ветерок — свежий и прохладный, как ключевая вода. Судья надевает пальто, застегивается на все пуговицы, и, поводя плечами, быстро шагает по темной дороге. В сухих кукурузных стеблях слышится какой-то шорох, как будто кто-то невидимый крадется позади. Через дорогу бесшумно перелетает летучая мышь. По спине у судьи пробегают мурашки, он ускоряет шаги.

Час спустя городок погружается во мрак. Лежа в одиночестве в своей узкой, как гроб, комнатушке, судья долго не может заснуть. Он еще раз просматривает назначенные к слушанью дела, открывает окно и садится к столу. Пламя керосиновой лампы подрагивает и вместе с ветерком в комнату врывается глубокая, глухая, густая ночь. Судья вздрагивает и прислушивается, но до его ушей не долетает ни единого звука, ни малейшего шороха. Земля словно бы, умерла, небо исчезло, он единственное живое существо в черной немой Вселенной — он остался один на один с зияющей пустотой. И незаметно какой-то безымянный, липкий ужас овладевает всем его существом, шевелит на голове волосы, хватает за горло, сжимает сердце. Он вскакивает, закрывает окно, гасит лампу и быстро ложится. Но ужас не покидает его — еще крепче сжимает своими тисками. Ему чудится еле уловимый шорох, трепыхание крыльев, легкое царапанье о стену — видимо, в комнату, привлеченная светом, влетела бабочка, а теперь пытается вылететь на волю. И этот шорох, этот единственный звук страшнее беззвучия — он так предательски негромок, невидим, зловещ, он как бы соткан из безмолвия. Холодный пот выступает на лбу у охваченного страхом человека, тело содрогается в конвульсиях. У него едва хватило сил опять зажечь лампу — он тут же в беспамятстве повалился на постель.

Наутро улица заполнилась равномерным гулом человеческих голосов. День базарный, и в дальнем конце, на площади, крестьяне распрягают коней и волов. Перед зданием суда толпится народ. Двое прибывших из города адвокатов с портфелями и сводами законов в руках шныряют в толпе. К полудню торговля и прочие дела прекращаются, телеги одна за другой покидают город, и он снова затихает. Небо хмурится, по крышам начинает барабанить мелкий дождик. Калитка одного дома приоткрывается, и в ней показывается статная девушка, темноволосая, кареглазая, с засученными до локтей рукавами. Ее ядреному телу тесно в пестром ситцевом платье. Звеня ведрами она бежит к чешме. Из окна в доме напротив выглядывают акцизный и секретарь управы. Секретарь молча смотрит вслед девушке, удивлено приподнимает брови: «Подумать только, когда это успела вырасти Дена? Еще вчера, кажется, бегала заморышем, а теперь гляди как налилась… Будто гранат…» Взгляд у него затуманивается, по лицу расплывается мечтательная улыбка. Акцизный крутит ус, подмигивает и толкает его локтем в бок: «Скажешь тоже, тезка… Гранат-то гранат, пока не растрескается… Ты погляди на нее лет через пять, когда родит двоих-троих детей… Расползется как квашня… У бабьей красоты век короток…» — говорит он, вращая на пальце цепочку от часов. Секретарь бросает еще один взгляд в сторону чешмы. Потом оба выходят на улицу и отправляются в корчму Танаса дожидаться почты.

Событий в городке не случается. Они всегда приходят из внешнего мира. Незначительные, вялые, всегда одни и те же — но все же события. Одно из них — гулянье в день святой Петки. За несколько недель до праздника во всех домах начинают готовиться к нему. Девушки шьют себе новые наряды, детишки по вечерам считают оставшиеся дни. В этот день маленький монастырь, что лежит в десятке километров от городка, оглашается многоголосым гамом, тарахтеньем телег, конским топотом и звуками волынок. Городок пустеет уже с утра. А в монастыре во всю идут стряпня, накрываются столы, не смолкают песни, не прекращаются пляски. Под вечер телеги тарахтят обратно, набитые отяжелевшими от сытной еды и вина горожанами. В такие глухие осенние ночи зачинают будущих хозяев старинных покосившихся домов.

Другое событие — прибытие следователя. По меньшей мере два раза в год он приезжает в городок из окружного центра. Его визита ждут, хотя это зловещий визит. На рассвете в каком-нибудь из дворов поднимается гвалт, хозяйка жалобно причитает, хлопают соседские калитки, на углах собираются люди. Опять кого-то прикончили на лесопилках… Поздно вечером приезжают следователь и окружной врач. Они останавливаются у Танаса. У дверей ставят полицейского, который разгоняет глазеющую детвору. Около стола, за которым сидят приезжие, толкутся мужчины, разговаривают, расспрашивают, выносят суждения. Судья оживлен, на лице у него улыбка, он расспрашивает о новостях в городе, в министерстве… На рассвете следователь и врач отправляются верхом в горы для осмотра места преступления и вскрытия. Возвращаются они лишь под вечер. Воловья упряжка привозит труп убитого. На калитке его дома появляется лоскут черной материи с крестом посредине.

На следующий день все идет заведенным порядком. Люди расходятся на бахчи, в лес, дети идут в школу и, отсидев уроки, возвращаются домой, поднимая пыль босыми ногами. День субботний. Вечером на площади будет гулянье. Хозяйки подметают улицу перед воротами, цирюльник не успевает обслуживать клиентов, то и дело выплескивая на улицу тазики мыльной воды. Солнце садится за красноватый лес. Звонит колокол. А на площадь уже стекается народ. Вот бежит стайка девушек, одетых в полукрестьянское-полугородское платье. Подкрутив тонкие усики, спешит задержавшийся где-то холостяк, поигрывая цветком астры. Вот раздаются тонкие переливы волынки — волынщик, надув щеки, побагровев и выпучив глаза, притоптывает грубыми коваными башмаками. Цепочка пляшущих качнулась тяжеловато и неуклюже, закружилась мерно плавно, то свертываясь в тугую спираль, то вдруг развертываясь, похожая на живой, пестрый пояс. Со стороны кладбища подходят новые группки. «Что, проводили?» «Проводили, царство ему небесное!» То один, то другой из вновь пришедших разрывает на мгновение плотную цепь хоровода, крепко ухватившись за протянутые руки, лихо вскрикивает и пускается в пляс. Секретарь и акцизный стоят в сторонке, поедая глазами разрумянившихся девушек и перемигиваясь. Со стороны полей слышится мычанье возвращающегося городского стада.

Судья в такой вечер ужинает раньше обычного и отправляется на прогулку уже в одиночестве. Спать ему не хочется. И не сидится ни в корчме, ни в кофейне. Ему жарко, донимает кашель. Простыл, наверное, вчера вечером… Но хоть наговорился — за целые полгода… Дорога пуста. Все там на площади. Вот уже и стихает веселье… Какая темень! Прямо не по себе делается… Следователь, наверное, уже добрался до города. И доктор тоже. Поздно. Пора возвращаться домой…

Судья захлопывает за собой калитку, проходит через темный двор, ощупью поднимается по покосившемуся крыльцу и чиркает спичкой.

В этот час улицы миллионных городов полны движения, электрического света и людей. Под стеклянными куполами огромных вокзалов дрожат под паром локомотивы скорых поездов, пассажиры снуют по шумным перронам, рассаживаются по светлым купе, улыбаются, машут из окон платочками. Из огромных портов уходят в рейсы океанские пароходы, светясь сотнями иллюминаторов, полные лихорадочного возбуждения, музыки и смеха. Троекратно взревев, пароходы исчезают в ночи, держа курс через океан к далеким незнакомым берегам.

На маленькой станции нам долго пришлось ждать дачного поезда. Над скошенными полями дрожало марево жаркого июльского полдня. На трех пыльных, пожухлых акациях перед вокзалом не шевелился ни один листок. Под их жидкой тенью стояли вынесенные из буфета столики, облокотясь на которые дремали несколько пассажиров. Стрекотали цикады, где-то, назойливо, как во сне, стучал телеграфный аппарат, время от времени слышался скрип водяного насоса.

Мой товарищ взглянул на часы, брезгливо наморщившись, отхлебнул тепловатого розового лимонада. Мы сидели здесь уже почти час, охваченные тупым равнодушием, время от времени лениво перебрасываясь отрывочными словами. Из станционного здания вышел железнодорожный служащий, повернул ручку семафора и снова исчез. Коротко прозвенел автоматический звонок. Ждать предстояло еще долго.

В это мгновенье на наш столик упала чья-то тень, послышался бодрый голос:

— Здравствуйте, господин следователь!

Подтянутый полицейский с приятным, несколько лукавым деревенским лицом стоял, почтительно вытянувшись, отдавая честь моему товарищу, который глядел на него снизу вверх, стараясь вспомнить.

— Не припоминаете… Пешо Рангелов, младший Пешо из Н-ского управления, — проговорил полицейский. — Мы с вами на следствия ездили…

— А, это ты, Пешо! — с удивлением воскликнул мой друг. — Как же мне тебя не помнить! Только — что ты тут делаешь?..

— В командировке я, господин следователь, — широко улыбнулся Пешо, довольный, что его узнали. — Арестантов возили в В., а теперь возвращаюсь обратно… Я нынче в Софии служу. А вы, наверное, на следствие?..

— Не езжу я больше на следствия, Пешо. Бросил службу.

— Вон оно что! Значит, по личному делу. А как вы вообще… поживаете?

— Да слава богу!

Мой друг вынул пачку сигарет, они закурили, поговорили еще немного. Потом следователь подал полицейскому руку.

— Ну, всего хорошего, Пешо! Рад, что встретились. Ты давай о себе знать!

— Благодарствуем, господин следователь, — заулыбался полицейский. — Обязательно вас проведаю, а как же! Мало ли нам с вами приходилось по разным захолустным местам мотаться!.. Счастливого пути вам и до скорого свиданья!

Он щелкнул каблуками, повернулся кругом и бодро направился в зал ожидания.

Мой товарищ проводил его взглядом, нахмурился, нервно погасил в пепельнице сигарету и задумался. Прошло две-три минуты, и вдруг он заговорил — всю сонливость с него как рукой сняло.

— Гм! Удивительная вещь — человеческая память. Эта вот встреча напомнила мне о событиях, которые произошли несколько лет тому назад. Представь себе, целая полоса моей жизни — обычная, ровная, без каких-либо неожиданностей, полоса, которую я почти никогда не вспоминал, — сейчас вдруг воскресла в моем сознании, полностью захватила меня, и мне кажется, что я перенесся в те дни, в те места. Мне даже кажется, что я чувствую приятный запах чуть подгоревшего молока, который доносится из кухни моих тогдашних хозяев, вижу щербатый стакан толстого, зеленоватого стекла на тумбочке рядом с моей кроватью, слышу скрип входных дверей, голос которых менялся в зависимости от того, открывали их или закрывали… И чем больше я думаю об этом, тем больше меня захватывают воспоминания. Где это было? Сейчас расскажу.

Он пододвинулся поближе.

— Некоторое время я замещал следователя в Н. — небольшом городке, расположенном в одном из западных районов страны. Городок был пыльный, ютился среди каменистых холмов. Глушь, нищета, запустение, одним словом — настоящая болгарская провинция. В тех местах не растут ни пшеница, ни фрукты, ни овощи. Население питается кукурузой, которую называет «житом». Окрестные селеньица состоят из нескольких бедных домишек, сгрудившихся на холме в одном или двух километрах от другой такой же кучки хибар. Отупевший от бедности и тяжелой работы народ добывал пропитание бог знает как — земля, поросшая местами буком и грабом, была совершенно бесплодная. Я попал туда впервые. Участок попался большой, но работы было немного. Происшествия случались редко и сводились, в основном, к мелким кражам и дракам. Я знал, что нахожусь там временно и, вероятно, поэтому захолустная жизнь меня не особенно тяготила. Иногда она мне даже нравилась, то есть я чувствовал, что вот это и есть наша земля — моя, твоя, наша, понимаешь? И мне становилось хорошо. Я тогда еще ходил в холостяках, у меня была собака, охотничье ружье, я часто бродил по окрестным полям. Иногда, вместо того чтобы назначать следствие в городе и вызывать людей туда, я сам отправлялся на место происшествия. Начальство против этого не возражало, люди были довольны, да и мне было приятно. Вскину на плечо ружье, возьму лошадь в полицейском управлении — этот вот Пешо почти всегда меня сопровождал, — глядишь, и дело сделаю и привезу домой зайца или пару куропаток.

Особенно любил я осеннюю пору — те солнечные, безмятежные, чуть туманные дни, когда глохнет любой звук, любое движение. Сухие долы, полные опавших листьев, поля, где неубранная кукуруза шелестит как чьи-то шаги за спиной, придорожные сливовые деревья с оставшимися кое-где на ветках янтарными плодами, охотничий домик на холме из необожженного кирпича, с вьющимся над крышей голубым дымком — все это было невыразимо прекрасно. Мне казалось, что я попал в обширное, покинутое людьми царство, которое готовится отойти ко сну…

Он умолк и прикрыл глаза, затем мечтательно улыбнулся и продолжал:

— Да, хорошо там было! Поистине хорошо! Но я хотел рассказать тебе кое-что о жизни в тех местах. Тебе интересно? — он посмотрел на свои часы. — До поезда еще полчаса. Только не настраивайся на какие-нибудь необыкновенные приключения или удивительные случаи. Напротив, событие, о котором я тебе расскажу, совершенно незначительное, хотя в известном смысле характерное и представляет интерес. Одним словом, по выражению наших нынешних литераторов, типичный «бытовой реализм», сколок жизни…

Он закурил новую сигарету.

— Ну, это неважно. Однажды, помню, в конце ноября, у меня были назначены расследования в двух самых отдаленных селах моего участка, лежащих по соседству. С утра все вокруг заволокло густым, холодным туманом. Мы с Пешо тронулись в путь рано, прибыв в первое село, покончили с делами до полудня и час спустя выехали в следующее село. Я собирался, сняв допрос, переночевать там и на следующий день вернуться пораньше в Н. А дело у меня в том селе было вот такое: весной там река вышла из берегов, унесла дома, скот, смыла посевы — пострадали почти все крестьяне. Государство и кое-какие учреждения отпустили вспомоществования. Вначале их распределяли специальные комиссии, но потом эту деятельность передали общинным властям. Короче, в конце истекшего месяца на мое имя в канцелярию пришло пространное письмо, в котором, с точным указанием имен и сумм, сообщалось о злоупотреблениях в ходе распределения пособий пострадавшим со стороны старосты и налогового секретаря. Письмо было написано грамотно, немногословно, даже сухо, и излагались в нем только факты. Под ним стояла подпись сельской учительницы, имя, фамилия — полностью. Именно это меня удивило. Обычно, как ты знаешь, письма, в которых сообщается о преступлениях, пишутся анонимно. Меня заинтриговала смелость этой учительницы. Я назначил день следствия и вот ехал на место проводить его.

Дорога сначала огибала склон голого холма, затем резко поворачивала вверх. Туман рассеялся, но пошел крупный, мокрый снег, как пеленой отгородивший весь мир. Когда же мы выехали на вершину холма, поднялся такой холодный ветер, что наша одежда покрылась коркой льда и стала негнущейся, как фанера. Низкорослые лошаденки с трудом передвигали ноги в загустевшей от холода грязи, ветер хлестал их по глазам, они на каждом шагу спотыкались и фыркали. До вечера было еще далеко, но вдруг стемнело. Время от времени, когда сильный порыв ветра разрывал снежную пелену, можно было рассмотреть расстилавшуюся слева вороненую гладь незамерзшего большого болота, за которым находилось село. Одним словом, погода была премерзкая. Мы тащились уже почти два часа по этой голой, ледяной, мрачной пустыне. Хорошо еще, что расстояние было небольшое, а то, чего доброго, мы могли и вовсе замерзнуть насмерть.

Наконец мы добрались до села и подъехали к управе. Помещалась она в двухэтажном здании, нижняя часть которого представляла сарай, а в верхней помещались большая комната и веранда. Возле управы нас уже ждали люди, они стояли, прислонясь к наружной стене и под лестницей. Мы поднялись на второй этаж. В комнате гудела раскаленная докрасна печка. Первое время, разомлев от жары и спертого воздуха, я не видел и не ощущал ничего, кроме блаженства: наконец-то мы находились в тепле, под крышей. Затем я постепенно осмотрелся. Вокруг меня суетился староста — высокий, косоглазый мужик в барашковой шапке, с висящей на сгибе локтя железной тростью. Он улыбался и невразумительно что-то объяснял. За столом раскладывал бумаги коренастый, чернявый, с изрытым оспой лицом секретарь, — он же сборщик налогов, молчаливый и насупленный. И вдруг, не знаю по какой причине, я почувствовал, причем совершенно определенно, что попал в гнездо жуликов, мелких, но хитрых мошенников, тупоумных, нахальных и в то же время трусливых воров, какими бывают у нас большей частью преступники, состоящие на службе.

Пока я собирался проверять людей по списку, вошел сторож и сообщил, что все, вызванные на допрос, явились, только что прибыла и учительница. Я велел тут же впустить ее и повернулся, чтобы взять папку. От моих глаз не укрылось, что староста и секретарь у меня за спиной делают сторожу какие-то знаки. В это время раздался короткий, энергичный стук в дверь, и в комнату вошла учительница.

— Не знаю, — продолжал рассказчик после короткой паузы, — случалось ли тебе когда-нибудь, при первой же встрече с чужим, незнакомым человеком, почувствовать… нет, не почувствовать, а совершенно определенно понять, что тебе вдруг открылась вся его прежняя и будущая жизнь, что она известна тебе досконально, как никому другому, даже самому этому человеку?.. Бог знает, как это происходит, совсем исподволь, незаметно для других… то ли все дело в складочке, легкой тенью залегшей в углу рта, то ли в чуть заметной сутулости. Носок туфли, повернутый внутрь, тяжелое дыхание с хрипами — да мало ли еще что? Еле уловимый запах бензина, которым вчера чистили платье, тонкая желтоватая рука, прижимающая к груди купленный хлеб… Право, не знаю, не могу тебе объяснить. Но происходит так, что внезапно, каким-то чудом прозреваешь, все понимаешь, и с головой окунаешься в это чужое существование, которое, как по волшебству, становится вдруг каким-то прозрачным. Вот такое состояние овладело мной в ту самую минуту, когда учительница вошла в канцелярию. Это была крупная, угловатая молодая женщина с плоской грудью, одно плечо немного выше другого. Голова повязана шерстяным платком. Когда она сняла платок, на котором таяли снежинки, открылось широкое увядшее лицо, от брови до уха пересекаемое шрамом от недавно зажившей раны. Одета она была в поношенное пальто, из под которого виднелась темная юбка, промокшая, с испачканным грязью краем подола. Она стояла молча, устремив на нас серьезный, строгий, почти враждебный взгляд. И вот тогда-то, глядя на ее жалкую, измятую юбку, в горящие, злые глаза, я понял, что женщина эта из тех, кто с самого рожденья и до последнего вздоха идет по краю страшной пропасти. Не знаю, понимаешь ли ты меня. Такие люди знают всю бесполезность своих усилий, они даже с каким-то злорадством ждут каждый новый удар — и все же не хотят и не могут стать другими. В них есть нечто, заставляющее тебя чувствовать себя виноватым неизвестно почему… Я предложил ей сесть и начал дознание. Она повторила все, изложенное ею в письме, прибавив некоторые подробности. Голос учительницы соответствовал всему ее облику — он был ясный, твердый, слова она произносила отчетливо и резко. В конце она добавила, что с тех пор, как все раскрылось, люди постоянно слышат угрозы со стороны старосты и секретаря.

Эти разбойники начали возвращать людям невыплаченные деньги и увещевать каждого в отдельности ничего не говорить на следствии. Учительница рассказала еще, что они грозились ее уволить, а три дня тому назад, когда пришло сообщение о приезде следователя, кто-то швырнул в нее два камня возле чешмы, когда она брала воду, и один камень угодил ей в лицо — она показала на шрам через щеку.

Я вскочил:

— Как же так?.. Почему вы не пожаловались немедленно?

Она пожала плечами и усмехнулась:

— Жаловаться? На кого?.. Было поздно, темно. Как же я докажу, что это они бросали камни? Вы, судейские, все доказательства требуете…

Она встала и спросила, можно ли ей идти. У двери остановилась на минуту и как-то неохотно сказала:

— Здесь, в нашем селе, нет ни гостиницы, ни постоялого двора. Вряд ли вам кто-нибудь предложит место для ночлега… кроме старосты. Если хотите, можете переночевать в моей комнате. Я уйду спать к соседям.

И она вышла, притворив за собой дверь.

Я остался один в сумрачной комнате. Встал, походил по комнате, посмотрел в окно. Вечерело. Все так же продолжал идти крупный снег. По раскисшей дороге быстрыми широкими шагами шла учительница. Чуть наклонясь набок, отворачиваясь от ветра, который трепал ее юбку, она удалялась, становясь все меньше и меньше, пока совсем не пропала из виду. Мне вдруг все осточертело — и работа, и собственная жизнь, все на свете. Я чувствовал себя разбитым и подавленным, как с похмелья. В это мгновение я вспомнил о знаках, которыми обменивались у меня за спиной староста и секретарь, меня передернуло. И тут же в сознании у меня мелькнула подлая мыслишка — слава богу, что завтра я отсюда уезжаю!..

Снаружи послышались голоса, вошел сторож. Дознание продолжалось. Люди, которых злоумышленники, видимо, припугнули, отвечали на вопросы односложно, неохотно. Но вскоре все и так выяснилось. Эти головорезы — староста с секретарем — разработали целую систему вымогательств; они удерживали в свою пользу у кого четверть, у кого целую треть пособия под видом накладных расходов, причем расписки у крестьян требовали на полную сумму. Они поспешили кое-кому вернуть деньги, сказав, что произошла будто бы ошибка. Оба они, разумеется, все начисто отрицали и обвиняли учительницу в клевете и подстрекательстве крестьян против властей. Однако я тут же, на месте, привлек их к ответственности в качестве обвиняемых.

Расследование продолжалось до позднего вечера. В селе в самом деле негде было переночевать, а идти к старосте я, разумеется, не мог. Я попросил, чтобы меня отвели в дом, где жила учительница. Хозяева меня дожидались, я поужинал на скорую руку и остался один. В маленькой комнатке с беленными известью стенами и перкалевыми занавесками, освещаемой керосиновой лампой, гудела печка. Было приятно — чисто, аккуратно. На столе, застланном вышитой скатертью, — стопка школьных тетрадей, два-три учебника, несколько переводных книг, будильник. На стене в углу семейный фотографический портрет, а над ним — ветка айвы с двумя плодами. Стояла глухая, деревенская зимняя ночь. Еле держась на ногах от усталости, я лег и сразу же заснул.

Утром чуть свет Пешо постучал в дверь, и мы тронулись в обратный путь. Перед отъездом я спросил, где учительница, мне сказали, что она на занятиях в школе, в другом конце села. Так я и уехал, не попрощавшись с нею…

Где-то в поле протяжно закричал пастух. Мой товарищ умолк, рассеяно глядя перед собой и постукивая по столу спичечным коробком.

— Что же дальше?.. Или это все? — спросил я, немного подождав.

— Ты разочарован?.. Я же тебя еще в начале предупредил, что история эта ничем не примечательна…

— Ну хорошо… Только ведь должен же быть какой-то конец?

— Конец?.. Конец, конечно, есть. Но он, тоже как и весь рассказ, самый обыкновенный. Я расскажу его тебе. Вскоре меня отозвали обратно в Софию. На следующее лето, возвращаясь из Варны, где я проводил отпуск, мне вздумалось сбегать в буфет на станции Горна-Оряховица. В толпе пассажиров, запрудивших перрон, я случайно толкнул какую-то женщину. Она обернулась, и лицо ее показалось мне знакомым. В следующее мгновение я узнал ее — это была та самая сельская учительница. Я окликнул ее, и мы остановились на пару минут среди вокзальной сутолоки. Внешне она выглядела все такой же — сухо сдержанной, только сильно похудела, на скулах горели красные пятна. В одной руке она держала чемодан с переброшенным через него пестрым домашним пледом, в другой — перевязанный веревкой небольшой тюк. Под мышкой был зажат букет помятых цветов. Она ехала учительствовать в какое-то другое село, не помню уже куда именно, с прежней работы ее уволили сразу же после окончания следствия. Не знаю, почему, но я страшно смутился, услышав эту новость… Тебе ведь известно это наше профессиональное лицемерное возмущение царящей несправедливостью… Тьфу!..

— А чем же кончилось следствие? Дело замяли? — спросила она на прощанье, насмешливо прищурив глаза.

— Как это — замяли? — раздраженно ответил я. — Я, правда, не интересовался, но наверняка оно будет скоро слушаться.

— Неужели! — вызывающе сказала она, кивнула мне головой и затерялась в толпе.

Возвратившись на работу, я справился о деле. Суд был назначен на весну.

В назначенный день коридоры суда заполнились теми самыми пришибленными, задавленными вечной нуждой людьми, которых я допрашивал полтора года назад. Однако, как это обычно бывает на подобных процессах, все они смягчали свои показания или отказывались от них — ссылались на то, что плохо помнят, как было дело, что прошло много времени, что они люди темные и потому, наверное, тогда ошибались, что, вероятно, все причитающиеся деньги получены ими сполна. Обвинение явно начинало казаться беспочвенным. Я зашел в зал заседаний и остался там, ожидая, когда вызовут главного свидетеля — учительницу. Но председатель суда сообщил, что повестка, посланная этой свидетельнице, пришла обратно, что лицо, которому подлежит явиться в суд, скончалось, и поэтому будут зачитаны показания, данные ею на предварительном следствии. Однако и это не помогло. Прокурору пришлось отказаться от обвинения. Подсудимые были оправданы.

Мой друг встал, закурил сигарету, криво улыбнулся и добавил:

— Вот тебе и конец. Давай-ка лучше пройдемся до прибытия поезда.

Огни станции остались позади. Поезд утонул в черной летней ночи. Было душно. Нагревшиеся за день вагоны отдавали теперь свое тепло, и вечерняя прохлада с трудом проникала внутрь. Третий класс был заполнен обычной, одинаковой для всех стран публикой: крестьяне с мешками и торбами, мелкие торговцы, солдаты, едущие в отпуск, женщины с грудными детьми. Одни дремали, другие оживленно разговаривали, третьи разворачивали промасленную бумагу и готовились ужинать. Пахло пылью, потом, едой и крепким табаком. Время от времени струя дыма из паровозной трубы врывалась в окно и осыпала всех сажей. Новый пассажир сразу окунался в тяжелый воздух, в грохот вагонов, и ему начинало казаться, что он уже весь пропитался этим запахом, весь испачкался, что уже давно, целые годы, слушает одни и те же разговоры и нет этому конца.

В двух последних купе разместились пассажиры со значками и лентами в петлицах — делегаты какого-то съезда в столице. Все нарядно одетые, чисто выбритые, с большими, пока еще пустыми, картонными чемоданами. Они намеревались наполнить их в Софии. Каждый вез с собой небольшую оплетенную бутыль. Эти путники были разговорчивы, шумны, бесцеремонны. В двух следующих купе человек десять молодых крестьян, оборванных, с коричневыми от загара лицами, спали, привалившись друг к другу, в самых невероятных позах. Несколько мальчиков лет тринадцати — бледных, худых — не спали, то и дело выглядывали в окно и всему удивлялись.

В противоположном конце вагона показался молодой мужчина в полугородском костюме, в кожаной фуражке, какие обычно носят машинисты молотилок. Он остановился в купе, где бодрствовали подростки, положил маленький узелок на багажную полку и молча сел на короткую скамейку. Сидящий напротив торговый агент отмечал что-то в блокноте. Машинист достал сигареты, закурил и стал смотреть в открытое окно.

Поезд мчался в темноте. Время от времени за освещенным квадратом окна мелькало дерево или телеграфный столб. В вагоне слышался монотонный гул голосов и сопение спящих людей. Где-то в глубине два мужских голоса протяжно выводили:

Песню проглотил грохот колес. Промелькнули фонари какой-то станции, на которой поезд не останавливался. Мальчики сгрудились у окна.

— Смотри, еще один город!

Мужчина в кожаной фуражке повернулся и посмотрел на ребят: старая изорванная одежонка, царвули и огромные онучи, на головах какие-то странные поношенные фуражки. Двое были в шароварах, в резиновой обуви и выцветших фесках.

— Куда едете, ребята? — спросил машинист.

— В Софию.

— Что же вы будете делать в Софии?

Мальчики смутились и не сразу ответили. Один из тех, что постарше, потянулся, встал и сказал:

— Дочо, дай сюда кратуну[4], хлебну малость водицы.

— Яшар, дай кратуну!.. — крикнул тот, к которому он обратился.

Машинист повторил вопрос.

Паренек напился воды, вытер ладонью рот и ответил:

— На работу едем. Нас целая артель.

— Что? Работу будете искать в Софии? — удивился машинист и посмотрел на мальчика с жалостью.

— У нас кондрат… Вызывает предприниматель.

— А-а! Контракт! Тогда другое дело!.. Что же вы там собираетесь делать? — спросил машинист.

— Кирпич, — ответил паренек, вынул из кармана жилетки половину сигареты и нагнулся, чтобы прикурить. — Я уже в третий раз еду. А вот ребята новички.

— И они тоже? — удивился машинист.

— И они, а как же? Все. Нас пятнадцать человек из одного села. Хозяин нанял всю артель.

Мужчина в фуражке покачал голевой и снова посмотрел на ребят.

— Разве в селе нет работы, что вы едете в Софию? — немного помолчав, спросил он.

— Какая уж там работа, дружище! — махнул рукой парнишка. — В нашем селе с горем пополам, может, наберется человек двадцать земельных… Земли — кот наплакал, да и та ничего не родит… Хотели нам земли прирезать — неоткуда взять… Что же остается делать? Не сидеть же так!.. Хоть на хлеб к зиме заработаем.

— И за сколько же вы нанялись?

— Каждый по-разному. Вон тем ребятам по тысяче пятьсот левов от Петрова дня до Покрова. Они сами платят за дорогу.

Машинист безнадежно свистнул, прищурился и замолчал. Потом снова спросил:

— Ну, и сколько же часов вы работаете в день?

— Часов? Какие там часы!.. От ночи до ночи. Отдых в воскресенье…

Парнишка повернулся к одному из товарищей:

— В следующее воскресенье, Дочо, пойдем смотреть зверей, — сказал он.

Потом пояснил машинисту:

— Это мой двоюродный брат. Я взял его с собой, пусть заработает хоть на одежонку. Дядя поручил мне за ним присматривать.

Машинист опять спросил:

— А эти почему в фесках?

— Турчата. Половина нашего села турки. Они самые бедные…

— Значит, завтра, как выспятся, поведете их осматривать Софию? — сказал мужчина и ласково улыбнулся.

Парнишка покачал головой:

— Завтра? Нет, завтра не выйдет! Завтра с вокзала прямо в Подуяне[5], на кирпичный завод. Хозяин уже ждет нас. Нужно строить бараки для жилья… Отдыхать и спать будем завтра вечером. Вот такие дела, дружище.

Поезд загрохотал по железному мосту, проскочил его, колеса опять застучали глухо. Снопы искр рассыпались, будто кто-то бросил горсть светляков. Ночь томила, навевала сон. Вагон утих. Только в купе, где расположились делегаты, чей-то высокий, хриплый голос спрашивал:

— …Ты, говорю, знаешь Цоню Рачева из Габрова? Если ты из нашего полка, то как, говорю, ты о нем не слышал? Это тот, что оседлал пушку и захватил ее. Тепленькую. Так это я, я — вот он, гляди! А у меня нет креста… Тебе-то его нацепили, говорю…

Торговый агент спрятал свой блокнот, кивнул головой на перегородку и сказал:

— С тех пор как сели, все жалуется. Очень уж обидно ему, что креста не дали…

Машинист заглянул в купе. Участники съезда, небрежно развалившись, в одних носках, раскрасневшиеся и сонные, слушали коротко подстриженного человека с птичьим лицом, который размахивал руками и возмущался.

Хлопнула дверь, прошел продавец с конфетами и шоколадом. Глаза ребят впились в корзину. Машинист купил два пакетика мятных конфет и оделил ими мальчишек. Потом опять повернулся к окну.

Колеса стучали мягче, поезд мчался по равнине. Где-то далеко в темноте мелькали затерявшиеся огоньки. Время от времени в вагон проникала приятная, ободряющая прохлада. Чувствовалось, что за окном лежит свежая, безбрежная, спокойная летняя ночь, в которой бог знает куда мчатся эти тесные, душные вагоны.

Паровоз протяжно загудел. Поезд на минуту остановился на небольшой станции. Сели две старые женщины в трауре, с узлами и большой черной бутылью. Торговый агент достал кусок хлеба, жареную рыбу и стал есть. Сидевший напротив машинист смотрел на него молча, пуская кольца дыма. Потом спросил:

— Сколько таких рыбин ты можешь съесть?

Торговый агент усмехнулся и глянул на него с недоумением.

— Скажи, сколько? Одну, две, три?

— А что? Две, ну, скажем, три. Больше, пожалуй, не смогу. Почему ты спрашиваешь? — все так же недоумевая, осведомился он.

— Не осилишь, еще бы! — убежденно заявил машинист, серьезный и сосредоточенный. — Господь как устроил: у всех людей желудки примерно одинаковые. Только глаза наши, видишь? — он указал на свои глаза, — только глаза человеческие ненасытны. Все мало им кажется, все им не хватает.

Он замолчал, нахмурился и продолжил с каким-то ожесточением:

— Мы хуже собак. Собака съест кусок хлеба, насытится и больше не просит. Только человек не может остановиться. Копит, копит столько, что за всю жизнь ни ему, ни внукам его не съесть. И этим вот, как видишь, лишает других…

Он вдруг встал, облокотился на окно, потом опять сел.

— Вы куда едете? — спросил торговый агент.

— В Карлуково.

— Насчет молотилок?

— В больницу[6]. Жена у меня там. Хворает.

— А-а-а, — сочувственно покачал головой собеседник. — С чего бы это? — спросил он тихо.

— После родов. Родился у нас первенец, мальчик, да умер. Она и помешалась.

— Ай-ай-ай! — опять покачал головой торговый агент. — Не дай бог никому!

Наступило молчание. За перегородкой опять раздался хриплый голос:

— Пойми ты, друг. Не из-за награды я. Больно нужен мне серебряный крест… Но льготы, тридцать процентов скидки дают за проезд на железной дороге! А почему бы и мне не пользоваться? Вот тебе и справедливость! Где она, скажи ты мне на милость?

Паровоз загудел, заскрипели тормоза. Поезд остановился. Дверь с шумом распахнулась, и человек десять солдат строительного батальона с лопатами, топорами, кирками ввалились в вагон. Потеснили пассажиров, смеясь, переговариваясь, расселись на скамейках. Колеса снова застучали. Где-то неподалеку обрушился мост, они ехали чинить его. Молодые, загорелые, веселые, они сразу наполнили сонный вагон веселым гомоном, казалось, будто по вагону пронесся свежий ветер. Зазвучали песни, время полетело быстрее. Через час солдаты вышли так же шумно, как и вошли, и поезд вроде опустел.

Ночь близилась к концу. Небо незаметно посерело. Никто не заметил, как вышел мужчина в кожаной фуражке. Резкий утренний холод проникал в вагон. Мальчики прижавшись друг к другу, крепко спали, время от времени бормоча что-то во сне. Постепенно лучи заглянули в окна. Делегаты зашевелились, стали надевать воротнички и повязывать галстуки. Приближалась София.

Неожиданно в глубине вагона заиграла гармоника. На последней станции в поезд сел слепой, он ходил по вагонам, собирал милостыню. Торговый агент, знавший слепого, крикнул:

— Эй, Митю, иди сюда, садись!

Популярные модные песни чередовались с рученицами[7] и ариями из оперетт. Все проснулись, оживились, и когда слепой стал обходить пассажиров, в его тарелке зазвенели монеты. Участник съезда, захвативший пушку, подмигнув торговому агенту, сказал:

— Слепой, слепой, а хорошие деньги заколачивает!

— Пусть заколачивает на здоровье. Ведь без глаз человек, — с укором ответил тот.

— Конечно, на здоровье, слова нет, только я хочу сказать…

Он взглянул в окно и вдруг воскликнул:

— Стройся! София, ребята, София! Ох, эта София, вся Болгария на нее работает…

Через несколько минут поезд подошел к софийскому вокзалу. Город пробуждался — шумный, чистый, сияющий в прозрачном свете летнего утра. Звенели трамваи, катили автомобили, кричали газетчики и продавцы бубликов — новый день вступал в свои права.

На площади перед вокзалом, вокруг деревянных сундучков и тюков из домотканых одеял, сбились в кучку мальчишки. Их лица осунулись и посерели после бессонной ночи. Широко открытыми глазами они смотрели на высокие здания, большие автобусы, рельсы, бегущие прямо по улицам. Вскоре раздалась команда, мальчики закинули за плечи свои узлы, взяли под мышку сундучки и зашагали мимо станционных складов к кирпичному заводу. На повороте двое задержались: их внимание привлек звенящий трамвай, проносившийся мимо, — и тут же, свернув за угол, кинулись догонять остальных.

Я направлялся в Н. на день-два по делам службы. К небольшой н-ской станции поезд подошел в полдень. Шоссе, незаметно переходившее в улицу, вело к двум невысоким холмам на западе, у подножия которых беспорядочно столпились домишки. Это и был городок.

День стоял серый, дождливый. На земле блестели лужи, в них отражалось свинцовое пасмурное небо. Осень уже наступила, с полей тянуло холодной сыростью.

Расхлябанный фаэтон с грохотом вез меня по длинной извилистой улице. Вдоль нее тянулись первые окраинные постройки: кузницы, где подковывали волов, поваленных на землю, точно перед закланием; механическая, с железной трубой, чесальня кудели; трактиры в подвальчиках и распряженные крестьянские повозки возле них. Потом улица сузилась и стала огибать дощатые заборы, которыми были огорожены садики и побеленные домики. Мелькнула пекарня, бозаджийница[8], галантерейный магазин, в котором продавались и похоронные принадлежности. Из школы шли дети, под низкими облаками медленно кружилась пара голубей, как бы выбирая место посуше, чтобы опуститься. Неожиданно на одном из перекрестков возникло новое здание с вывеской — «Болгарский народный банк».

Наконец мы остановились на центральной площади, перед гостиницей. Здесь же находились аптека с большими витринами, несколько магазинов, а посередине площади — памятник из серого камня, изображающий солдата в шинели с приставленной к ноге винтовкой. Вереница облепленных грязью гусей, гогоча, шествовала мимо него.

В гостинице мне предоставили единственный свободный номер, окно которого выходило на задний двор.

— Есть и получше, да труппа приехала, все и заняла, — объяснил коридорный.

— Труппа? Что за труппа?

— А как же — артисты… Уже неделю у нас представляют.

Номер с высоким потолком и голыми стенами выглядел убого: кровать, вешалка, стол да стул. Деревянный умывальник до половины закрывал дверь, ведущую в соседнее помещение. Номер давно не проветривали, было холодно, как будто здесь бог знает сколько лет никто не обитал, пахло пылью и еще чем-то — то был особый запах провинциальных гостиниц. Я ненадолго открыл окно. На дощатой галерее напротив висело ватное одеяло, старик с желтым лицом, накинув на плечи тулуп, неподвижно сидел на стуле. Во дворе, у кухни ресторана, кто-то заготовлял щепу. С холма, замыкавшего всю панораму, сползал густой туман.

Пока я вынимал из чемодана вещи, где-то в другом конце коридора зазвенел электрический звонок, продолжительно, настойчиво. На секунду замолк и снова залился. Потом звон прекратился, скрипнула дверь, и по коридору прокатился высокий мужской голос, — каждое слово звучало отчетливо, как на сцене:

— Алло! Эй, мальчик!.. Алло! Есть какой-нибудь персонал в этом заведении?

Наверное, кто-то из артистов-гастролеров звал коридорного. На зов никто не явился, дверь захлопнулась, и снова стало тихо.

За окном начал моросить дождь, сделалось еще темнее, все вокруг словно бы затаилось. В это время за стеной в соседней комнате послышался легкий шум. Кто-то прошлепал босыми ногами, брякнул кувшин, раздался плеск воды, потом я услышал стук открываемых коробок и звяканье флаконов, а через некоторое время часто застучали каблучки.

Мне нужно было сойти вниз. Когда я запирал комнату, из соседнего номера выглянула молодая полуодетая женщина, испуганно ахнула, засмеялась и захлопнула дверь. По коридору распространился запах дешевого одеколона. За это короткое мгновение я успел разглядеть мою соседку: круглое, розовое, по-детски задорное лицо, темно-русые завитые пряди волос, беспорядочно спадающие на шею. Слава богу! В этой жалкой гостинице, по крайней мере, соседство будет приятным.

Площадь внизу была пуста. У памятника стояли два старых, почти разбитых автомобиля, под одним из них лежал шофер: он что-то ремонтировал. Девочка-служанка с большим зонтом в руке входила в аптеку. К тюрьме проследовала смена караула. На заборе напротив и у входа в гостиницу мокрые афиши извещали о гастролях бродячего театра, который привез разнообразнейший репертуар: «Трильби», «1001 ночь, или Носильщик из Багдада», «Големанов», «Процесс Мэри Дюган», «Белая гвардия» и т. д. «с балетом, музыкой и специальными декорациями». Сегодня для учащихся и местного гарнизона давали «Изгнанников»[9]. На афише красовались портреты всех актеров, у большинства из них были типично театральные фамилии: Светлов, Долинский, Славин… Две большие фотографии изображали «балетный ансамбль». Среди артисток я сразу узнал мою соседку по гостинице — госпожу Нелли Зорину.

Из ресторана доносился звон тарелок. У входа, на столике, накрытом афишей, лежали билеты, сидящий за ним молодой человек с острым кадыком вертел в руках красный карандаш и рассеянно смотрел на улицу. В помещении, тесном и полутемном, звучал неясный говор, пахло вареной капустой. В глубине зала виднелась стойка, над которой с потолка свисали две липкие ленты — от мух. Между ними, как в рамке, возвышалась фигура хозяина ресторана; он раскладывал хлеб, салфетки, вилки и время от времени громко выкрикивал заказы в кухонное окошко. Два столика были заняты постоянными клиентами — чиновниками. Еще за одним сидели трое местных молодых людей, хорошо одетых, упитанных, — они пили ракию[10], чокались и нахально рассматривали длинный стол напротив, за который усаживались артисты.

Они уже почти все были в сборе, их общая трапеза напоминала семейное торжество. Во главе стола сидел директор театра — седеющий брюнет с типичным, в глубоких морщинах, лицом старого актера. Надев роговые очки, он тщательно изучал меню, лицо его изображало досаду и презрение. Рядом расположилась его жена, ослепительная блондинка с темными, подведенными глазами, похожая на большую шелковую куклу с лицом Пьеро и порочной девушки. Очевидно, супруг ее был трагиком труппы, а она играла роли «роковых женщин».

Между ними сидела девочка лет четырех, должно быть дочь, с салфеткой на шее, девочка стучала ложкой по тарелке и капризно хныкала. Далее размещалась другая пара: тощий, плешивый, бесцветный мужчина с неестественно выпуклым лбом и черноглазая, уже увядшая женщина с огромным бюстом, искусственной родинкой над верхней губой и стеклянным ожерельем на шее. Это были резонер и его жена, в прошлом примадонна, занятая теперь на вторых ролях.

Директор поднял голову от меню и басом спросил:

— А где, sapristi, Жан?

— Наверху. Целый час завязывает галстук, — отозвался низенький плотный человек с мясистым лицом. Сидя на углу стола, он отщипывал кусочки хлеба и глотал их в ожидании первого блюда. Это был комик труппы. Временами он строил девочке смешные рожи, та в ответ немедленно показывала ему язык. Возле него сидела инженю — моя соседка по гостинице. Теперь я смог рассмотреть ее получше. Пухленькая, с улыбчивым лицом, зеленоватыми глазами, курносая, она, точно дитя, топала ногами, болтая, поправляла непослушные волосы и казалась пушистым, веселым котенком. Лишь голос — хрипловатый альт — да не первой свежести цвет лица выдавали преждевременно уходящую молодость. Рядом с нею устроились трое длинноногих девушек из «балетного ансамбля».

Дверь в глубине ресторана открылась, и вошел Жан — первый любовник, о котором спрашивал директор. Он остановился перед зеркалом. Это был высокий молодой человек с напомаженными волосами, узким лицом — все его лицо казалось профилем. Поправив галстук-бабочку, он повернулся к столу и пропел тоненьким голосом:

— Mahlzeit![11]

После чего, фамильярно растолкав балерин, уселся среди них, подмигнул моей соседке из гостиницы, которая ответила ему тем же. Постучав по тарелке, пискливо крикнул:

— Алло! Персонал! Один вермут! Мигом!

Затем потер руки и тоненьким голосом пропел:

— Боже! Начинается! — девушка зажала уши и топнула ногой. — Пожалуйста, дайте ему скорее что-нибудь, пусть ест, пусть пьет, — только бы замолчал!

Юноша прищурил глаза, протянул руку к артистке и пропел:

— Перестань! — притворно-сердито крикнула она. Но тот не унимался:

Жан замолк, вытаращил глаза, схватил рюмку и, выпив вермут одним махом, причмокнул губами. Потом ущипнул одну из балерин и развернул обеденную салфетку. Никто уже не обращал на него внимания, каждый был занят своей тарелкой.

Обедали неторопливо, шумно, с расчетом на эффект, возбужденные вниманием соседних столиков. Возмущались едой, вином, заказывали специальные порции, и все-таки челюсти работали без отдыха, придавая лицам подвижность. Иногда голос директора с его плотной звучностью перекрывал общий говор. Разговаривали нарочито громко — о прошедших спектаклях («Блестяще!») о столичных актерах, называя их уменьшительными именами, снисходительно и фамильярно, о кутежах в столичных ресторанах, где выбрасывались бешеные деньги на шампанское, женщин, автомобили…

Под окном на тротуаре вертелось несколько подростков-школьников, с любопытством и почтительностью заглядывая в зал.

Вошел мокрый от дождя молодой человек, на его непокрытой голове колюче топорщились волосы. Он был в легком пальто с основательно потертыми обшлагами, под мышкой держал рулон раскрашенной ткани и деревянный меч. Подойдя к директору, молодой человек стал что-то говорить ему. Он и мужчина, продававший билеты, тоже были членами труппы, оба они выполняли самые разнообразные обязанности: завхоза, художника, режиссера, а когда требовалось, и артиста.

— Ну хорошо, заканчивай скорее, а потом приходите с Орловским обедать, — распорядился директор.

Молодой человек ушел. Дождь за окном усилился, изредка вдоль стен торопливо пробегали прохожие или какой-нибудь крестьянин, набросив на голову вывороченный наизнанку тулуп, пересекал площадь.

А в зале было дымно, тепло, сонливо-шумно. Казалось, время замерло. Словно какое-то липкое, густое марево опускалось сверху и заливало все — предметы, людей, звуки. Можно было подумать, что весь окружающий мир угас, захлебнувшись дождем, и только этот тесный ресторанный зал медленно плыл, подобно затерянной в волнах лодке, невесть куда в сумраке бесконечного полудня. За общим столом болтали, размахивали руками. Перекатывались взрывы смеха. Но как раз это, более чем все остальное, и казалось призрачным, ненастоящим, бездарным вымыслом, претендующим на амплуа настоящей жизни. Эти обычные, усталые лица, дешевые наряды с претензией на шик, громкие выдуманные имена, которыми артисты называли друг друга, эти движимые неутолимым аппетитом челюсти, пережевывавшие вместе с кусками пищи имена Моисси, Дузе, Шаляпина, — все это были гримасы жестокого фарса, абсурдная игра, которая повторялась ежедневно и смысл которой невозможно было постигнуть.

Я вскочил, направился к выходу. По улице протарахтела повозка с бутылками из-под содовой. В соседней парикмахерской, надрываясь, пела канарейка. Да, денек выдался невеселый!

Городские часы пробили два пополудни, стали открываться учреждения. Я пошел по своим делам, и вскоре забыл об артистах.

К вечеру дождь прекратился. На главной улице появились гуляющие. Перед клубом-читальней зажглись лампы, представление для учащихся и гарнизона начиналось рано. Я поужинал и от нечего делать долго бродил по каменистым кривым улочкам. Прежде чем вернуться к себе, я зашел в ресторан выпить кофе и убить остаток вечера.

Спектакль уже кончился, артисты ужинали. Усталые, но еще возбужденные, с остатками грима на лицах, они были менее шумны, чем за обедом. Теперь к ним присоединились два поручика, которые тоже ужинали, заказывали напитки, сигареты. Понемногу настроение повысилось. Супруга директора загадочно улыбалась, моя соседка толкала коленом сидящего рядом офицера и кричала «экс!»[12]. «Балетный ансамбль», закинув ногу на ногу, пускал колечками дым. Поднявшись к себе, я долго еще слышал смех и звон рюмок.

Проснулся от странной, приглушенной мелодии. Сначала не мог понять, в чем дело. В комнате никого не было. Выглянул в окно — на дворе уже занялся новый, придавленный облаками день. Пение продолжалось. Я прислушался и понял: звуки доносились из-за стены, из соседней комнаты. Хрипловатый женский голос выводил негромко немудреную, однообразную, унылую песню. Соседка моя ходила по комнате, постукивая каблучками, и пела. То была популярная, безвкусно-сентиментальная песенка-шлягер, в ней звучало одиночество, которое изливало жалобы в пошлых словах и созвучиях, весьма подходивших и к гостиничной комнате, и к осеннему мокрому утру в этом городе. Временами песня прерывалась громкими вздохами. Было в разбитом, дребезжащем голосе нечто такое, от чего сумрак сгущался еще больше, а потолок, казалось, опускался и давил на голову.

Неожиданно мелодия стихла и тут же перешла в бурное, безудержное рыдание. Кровать заскрипела под тяжестью упавшего на нее тела, рыдания не прекращались, то затихая, то усиливаясь. Я вскочил. Чувствовалось, что плач исходит из самых глубин души, что каждая ее частица разрывается неистовым, опустошающим отчаянием. Стоя в растерянности посреди комнаты, я не знал, что предпринять. В сущности, я ничего не мог сделать. Но что же происходило там, за стеной?..

Вся гостиница безмолвствовала в этот ранний час. Только из коридора доносились размеренные и напевные звуки капающей в раковину воды да на улице прогромыхала телега. А здесь, за стеной, девушка задыхалась от неудержимых рыданий, как будто не желая и не имея сил остановить слезы, в которых изливалось горе — огромное, непереносимое. Не знаю, сколько времени продолжалось так. Постепенно всхлипывания сделались короткими и частыми, как спазмы, а затем перешли в тихое стенание; наконец послышался вздох — и все затихло. Через несколько минут кровать скрипнула снова, послышались шаги, уже не такие быстрые, раздался стук коробок: наверное кризис миновал. Стараясь не шуметь, я быстро вышел из комнаты и спустился вниз.

День был базарный. По грязной улице тянулись мокрые крытые телеги, возы с дровами, крестьяне гнали телят на бойню, крестьянки поспешали к площади — кто с торбой перца, кто с цыпленком под мышкой. Вся эта сельская беднота резко бросалась в глаза здесь, в городе.

Отправляясь на обед, я еще издалека заметил, что перед рестораном царит необычное оживление. Люди, толпившиеся у входа, тихо переговаривались, покачивая головами, указывали на окна гостиницы. В зале ресторана за большим столом сидели, прижавшись друг к другу, точно перепуганные зверьки, три балерины с платочками в руках. Они тихо плакали. Что-то случилось. Хозяин ресторана за стойкой, оживленный более обычного, рассказывал что-то двум любопытным. Я приблизился. Случилась беда: нынче утром отравилась маленькая артистка. По словам хозяина, она долго не выходила из комнаты. Когда пошли ее звать, наткнулись на остывший труп. На кровати обнаружили пузырек из-под какого-то лекарства. В больнице врачи констатировали смерть. Почему? Как?.. Никто ничего не знал. Женщина не оставила ни строчки. «Вечером допоздна все сидели здесь. Она была очень веселая», — рассказывал хозяин. Недоуменно пожав плечами, усмехнулся: «Что с них возьмешь — артисты…»

Коллеги умершей, ошеломленные случившимся, как будто сразу постарели; они входили, выходили, бесцельно слонялись по гостинице, то поднимались в номера, то снова появлялись в ресторане и, усевшись где придется, смотрели перед собой невидящими глазами. Директор, небритый и оттого еще более мрачный, курил одну сигарету за другой, и губы его дрожали, как у ребенка.

К вечеру женщины, заплаканные, опухшие, с букетами георгинов отправились в больницу. Каждая повязала себе на шею траурную черную ленточку. Впереди шли обе актрисы, за ними, взявшись за руки, балерины. В их облике не осталось ничего от фотографий на афишах, — теперь это была просто кучка бледных, запачканных женщин, которые несли цветы и восковые свечи для покойницы. Одна из балерин была в белых туфлях — наверное, единственной паре обуви.

За ужином большой стол пустовал. Собравшись в другом конце зала, мужчины молча пили ракию, курили. Женщины не появлялись.

Я сидел в ресторане допоздна, пока не начали гасить свет. Бог знает, удастся ли заснуть в эту ночь.

Рано утром я поехал на станцию. Холодный ветер гнал по небу тучи. На востоке сквозь их пелену тщетно пытался пробиться свет. Люди спешили на работу. Вдалеке громко заливался школьный звонок. Перед магазином галантерейных товаров и похоронных принадлежностей, подняв воротник потертого пальтишка, стоял молодой человек из театральной труппы, отвечающий за реквизит, его жесткие волосы колюче торчали в разные стороны. В руке он держал булочку — завтракал. На прислоненном к стене деревянном кресте продавец тонкой кисточкой выводил золотые буквы. За поворотом улица перешла в шоссе, дома расступились, и вдали показалось красное здание станции. Вскоре прибыл поезд и после трехминутной стоянки тронулся. За первым же поворотом городок медленно растаял в тумане.

Мы прогуливаемся с Р. по шоссе за селом. Стоит теплый апрельский вечер. Село — большое, чистое, раскинувшееся у подножия Балканских гор, утопает в зелени только что отцветших садов. Лишь кое-где, точно девушка, розовеет запоздалая яблонька. Шоссе поворачивает к небольшому ущелью. Быстрая горная речушка течет вдоль дороги к мельнице, покривившейся и поседевшей как старуха. Сверху спускается густой буковый лес, неожиданно обрывающийся прямой линией, ниже которой блестят росистые луга. Напрашивается сравнение с женской подстриженной головой на полных покатых плечах. Солнце клонится к горизонту. Тишина. В прозрачном воздухе время от времени беззвучно промчится ласточка, басом прожужжит отяжелевшая пчела. И снова все тихо.

С Р. мы встретились случайно. Я ехал из Софии, по дороге в автобус сел пожилой господин с зонтом, портфелем и переброшенным через руку плащом. Он сел рядом со мной, мы разговорились. Оказалось, что мы были студентами в одно и то же время, слышали друг о друге, но не были знакомы. Он также ехал сюда по делам. Остановившись в единственной гостинице, мы пообедали, вспомнили молодые годы. Р. был стройный мужчина, чуть начинающий седеть, энергичный, с грубоватыми чертами лица и налетом провинциализма в одежде и манерах. Бывший судья, теперь адвокат, он называл меня довольно сдержанно «коллегой», порой, однако, по его лицу скользила слабая полуулыбка, неожиданно преображавшая лицо и придававшая ему выражение доброты и мягкой горечи.

У поворота шоссе мы сошли на проселочную дорогу, которая вела к лугам.

— Чудесно, не правда ли, коллега? — сказал Р. и, остановившись на минуту, обвел глазами зеленое поле, кое-где обсаженное молодыми тополями. — Впрочем, в это время года всюду прекрасно — добавил он.

— Действительно, чудесный край, плодородный, богатый… Вы, вероятно, часто бываете здесь? Да и дела, очевидно, идут неплохо?

— Дела, говорите? — Он посмотрел на меня, улыбнулся, покачал головой. — Я почти не практикую. Табличка, правда, осталась, висит просто так, напоминает, что я член коллегии… У меня около сотни ульев да несколько коров, о них и забочусь. Слава богу, жаловаться грех. Пчелы перезимовали хорошо, весна обещает быть благодатной, только бы засухи не было. Вот посмотрите, какого меда пришлю вам в Софию летом — из сорока лекарственных трав!.. Сюда наведываюсь частенько: состою пайщиком в кооперативной маслобойне.

Справа на едва заметной тропинке показалась старушка, она спешила к кукурузному полю. Дойдя до дороги, пожилая женщина остановилась и сказала: «Добрый день», мы ответили на приветствие. Она продолжала стоять. Я не обратил на это внимание, но мой спутник встрепенулся и, повернув голову, сказал:

— Проходи, бабка. Чего ждешь?

За спиной у старухи висел тяжелый мешок, в руке она держала глиняный кувшин с молоком, покрытый белым платочком.

Она ответила, не поднимая глаз, в голосе слышалась кроткая улыбка:

— Мужчине дорогу не переходят.

Мой спутник нервно махнул рукой, легонько подтолкнул меня, и мы продолжили путь. Подождав, пока мы пройдем, старуха засеменила дальше и вскоре скрылась за поворотом.

Мы медленно продолжали подниматься в гору. Р. молчал. Он нахмурился, возле губ образовалась горькая складка. Так прошло несколько минут. Вдруг он остановился посреди дороги, повернулся ко мне и сухим, прерывающимся голосом сказал:

— Видели?.. Не переношу я этого нашего обычая, не переношу!

Я посмотрел на него с удивлением.

— Да, да! Я серьезно вам говорю, не переношу!.. Прежде и я, как вы, не обращал на такие вещи внимания, не замечал кое-что… Но вот уже много лет — стоит мне с этим столкнуться, как я испытываю, — он запнулся и опустил голову, — испытываю… стыд, такой… как вам сказать, жгучий стыд.

Он выпрямился. Глаза его лихорадочно блестели.

— Знаю, знаю, вы удивлены. Так вот, послушайте. Всякий раз это воскрешает в моей памяти случай, который произошел давным-давно, случай, о котором я не могу вспомнить без отвращения и жгучего стыда за себя и многих таких, как я…

Подумать только, прошло уже почти двадцать лет, а я все еще не могу об этом забыть. Я никому об этом не рассказывал, а между тем этот вроде бы незначительный случай перевернул всю мою жизнь. Если вы не прочь послушать… я расскажу, да и мне легче станет.

Дорога полого спускалась в широкую долину, все длиннее становились тени от диких груш. Он привычным жестом приподнял козырек большой фуражки, которая, казалось, была ему тесна и начал свой рассказ:

— Было это во время первой мировой войны, я попал на фронт младшим офицером, командовал взводом, потом ротой и однажды ночью, во время контратаки, был тяжело ранен осколком мины. Четыре месяца пролежал в различных госпиталях, а когда вышел, был направлен заместителем прокурора в Н-ский военно-полевой суд. Конечно, я был очень доволен: таким образом я спасал хоть на какое-то время свою голову. Кроме того, мне предоставлялась работа почти по специальности. Большинство сослуживцев были, как и я, офицеры запаса, побывавшие на фронте, получившие ранения, перенесшие тяжелую болезнь или по возрасту уже не годные к строевой службе. Наша жизнь текла почти как в мирное время. Некоторые из коллег, попавшие туда раньше, перевезли и семьи. Одним словом, жилось нам неплохо. Читали военные сводки, посылали ординарцев в села за мукой и свининой, вели дела и без особого нетерпения ждали конца войны. В хорошую погоду по воскресным дням выезжали в окрестности на прогулки. Тогда я узнал впервые про местный обычай — женщина не должна переходить дорогу мужчине. В то время он показался мне любопытным, патриархальным, трогательным и так далее…

Весной последнего года поползли смутные, недобрые слухи о фронте, о внутреннем положении, летучие, непроверенные, но вполне допустимые слухи о предательстве, о неповиновении, об отказе от реквизиции… Четвертый год шла война — вы знаете, как она шла! Страна была ограблена до основания, фронт и тыл голодали, и никого не удивило бы, если бы эти слухи оказались верными. Вскоре и в наших местах начались неприятности: несколько сыроварен, организованных специально для армии, оказались разбитыми и ограбленными толпой женщин. Это были известные женские бунты. Конечно, ничего хорошего из этого не вышло, через неделю волнения были подавлены, пошли аресты, следствия, суды. В конце сентября комиссия нашего суда, в которую входили я как прокурор и несколько гражданских юристов из города, выехала в одно из крупных сел, где должны были слушаться три дела. Обвиняемыми оказались около тридцати женщин. Приблизительно столько же было свидетелей. Один-единственный мужчина фигурировал во всех трех процессах — игумен ближайшего монастыря. Его обвиняли в подстрекательстве. Два дела были незначительные, а третье тяжелое.

Стояла прекрасная осенняя погода. Солнечно. Тихо. Простор пожелтевших полей и гор делал небо более высоким. Наша официальная поездка принимала характер многодневной семейно-товарищеской экскурсии. Все были радостно оживлены, это событие внесло приятное разнообразие в нашу монотонную провинциальную жизнь. С нами были и женщины. Председательствовавший, мобилизованный старый местный адвокат, взял с собой жену и дочь. Один из судей, недавно женившийся, ехал с молодой женой. До ближайшей станции мы ехали поездом, а дальше десять-двенадцать километров добирались на фаэтонах.

Местность была красивая, но выжженная солнцем, пустынная. В то лето стояла на редкость сильная засуха, и все — поля, луга, сады и огороды, и без того запущенные из-за войны, — были покрыты трещинами, как после пожара. Только село, куда мы ехали, укрывшееся в долине с полноводной, непересыхающей рекой, напоминало зеленый оазис. Поистине земля Ханаанская. А окрестные горные селения, где находились разрушенные сыроварни, в тот год набедовались. В километре от села находился монастырь.

Все село утопало в больших, тенистых сливовых садах, ветки деревьев гнулись под тяжестью плодов. На холмах раскинулись виноградники. Все здесь было сочное, буйное, чувствовалось, что труд людей был увенчан плодородием. При виде этой благодати душу охватывали умиротворение и покой. Ах, какие прекрасные места есть на нашей земле, коллега! Если вы не бывали там, когда-нибудь съездите просто так, хотя бы на час-другой…

Незаметно мы вышли в луга, постояли немного и пошли дальше. Солнце уже садилось. Ниже, шагах в двенадцати, застучал клювом аист, бродивший по болоту, в воздухе отчетливо разнесся, потом замер странный металлический звук.

— Так вот, — заговорил снова Р., — на чем мы остановились? Ах, да. В селе, куда съехались из окрестных сел обвиняемые и свидетели, для нас уже места не нашлось, и мы устроились в монастыре — чистом, убранном, с мощеным двориком и чешмой. Монахов было всего-навсего трое: игумен, обвиняющийся по нашему делу, один придурковатый послушник и повар. Кое-кто из нас устроился в селе, но питались мы все в монастыре. Как нас там кормили, я не в состоянии описать! Несчастный игумен, совсем потерявший голову от страха перед военным судом, в лепешку расшибался, чтобы ублаготворить наше чревоугодие. Отменные цыплята, шашлыки, поросята, пироги… Просто не верилось, что болгары могут быть такими кулинарами! И это, представьте себе, в голодные времена!..

Вначале я пытался намекнуть нашему председателю, что не следует нам столоваться в монастыре: как-никак игумен привлекался к суду. Но мой начальник только посмеивался:

«Ты, прокурор, занимайся своим делом! Монастырь-то — не его собственность! Боишься, что скажут: игумен подкупил? Ерунда! Будем себе есть и пить, но это не помешает нам осудить его, если он виноват. Не волнуйся! В конце концов, можно перед отъездом пожертвовать пару левов на монастырь…

Начали слушать дела. В селе не оказалось большого помещения, а так как погода стояла теплая, то решили заседать на дворе. Таким образом, гласность процесса могла быть соблюдена. Возле общины рос большой сливовый сад. Под деревьями, усыпанными зрелыми, бархатисто-синими крупными плодами, поставили столы. Напротив нас уселись защитники, за их спинами стайкой держались обвиняемые, окруженные стражей. Все женщины до начала процесса находились в доме предварительного заключения, так как не могли внести денежный залог. Только игумен оставался на свободе. Позади и по бокам обвиняемых собралась публика: наши дамы, деревенские старики и дети. В перерывах между заседаниями мы срывали сливы с нависших ветвей, а к вечеру, когда заканчивалось слушание дел, уходили на виноградники, где созрело несколько сортов десертного винограда. Я уже вам говорил, что это была великолепная поездка! Наши дамы, которым надоело «присутствовать на процессе», впали в изумление перед плодородием окружающих садов, и решили варить повидло. После первого дня они уже не появлялись. Раздобыли в селе тазы и прочую утварь. Да и как не раздобыть, скажите на милость! Село от страха притихло, онемело. Первые два дела, легкие, прослушали в первый день. Большинство обвиняемых оправдали. Начался третий процесс, самый значительный.

Подсудимые, пожилые женщины, признались во всем: «Да, так… верно… мы собрались, схватили, что оказалось под рукой, и побежали на сыроварню… да… признаем…» Свидетели тоже в основном подтверждали факты. Но, вдаваясь в подробности, подсудимые в свое оправдание говорили о том, что уже два месяца реквизируют молоко, оставляют по пол-литра на душу. «Забрали пшеницу, забрали кукурузу, угнали последнюю скотину. Только и надежды было, что молоко, и его забрали…» Видели бы вы этих болгарских матерей! Высокие, худые, повязанные черными платками, со скрещенными на груди руками, с обожженными лицами. Они рассказывали о долгих голодных месяцах, когда приходилось довольствоваться одной крапивой да пол-литром молока в день. Шел четвертый год войны!..

Р. нахмурился и нервно замотал головой.

— Конечно, в то время ни я, ни другие многого не замечали. Все это пришло позже, слишком поздно, к сожалению! Думается мне, что подобные вещи не могли бы произойти сейчас… Но бог его знает!.. А тогда, тогда вопрос нам казался ясным: совершено преступление, все доказано, установлено. В назидание должны следовать санкции. Я поддерживал обвинение, намекнул об известном снисхождении. Защита просила о смягчении наказания. Но вот дали слово подсудимым. И тут произошло то, о чем, в сущности, я и начал вам рассказывать. Женщины одна за другой просили о прощении. Игумен повторил, что считает себя невиновным и ждет оправдания. Наконец пришел черед самой старой обвиняемой, бабушки Рады, совсем седой, но еще крепкой женщины. В течение всего процесса она казалась абсолютно спокойной, но тут, взволнованная и побледневшая, сделав шаг вперед, несколько раз глотнула воздух, облизала потрескавшиеся, сухие губы и глухим, деревянным голосом сказала:

«Господа судьи! Все, что я совершила, я совершила ради вот этих сирот… — И она погладила своей старческой, узловатой рукой головенки двух малолетних ребятишек — оборванных, бледных, с огромными испуганными глазами, — крепко вцепившихся в подол ее юбки. — Уезжая на фронт, сын поручил их мне. Мать умерла четыре года тому назад. У меня на руках они росли… Если посадите в тюрьму, то сажайте и их со мной. На кого я их оставлю…» — Женщина вся затряслась, как в лихорадке.

Ах, коллега, какой черт дернул меня за язык! Какая черная магия опутала нас тогда? Я вскочил со стула и прервал ее:

«Много ты, бабка, понимаешь!»

Она повернула ко мне свое лицо, затененное черным платком, поглядела мгновение-другое, как будто хотела получше рассмотреть, и сказала:

«А что я понимаю, сынок! Одни заботы!.. Света божьего не вижу!» Не успели мы сообразить, что происходит, как старуха пошатнулась, голова ее склонилась набок, и она тяжело рухнула на землю. Наступило замешательство. Заседание прервали. Женщину отнесли в сторону, с трудом привели в чувство. Через некоторое время прочли приговор. Осудили всех…

Он снял фуражку, потер ладонью лоб и умолк. Потом, крепко взяв меня за локоть, произнес:

— «Сынок!» Вы понимаете, коллега? «Сынок!» Этот глухой, хриплый голос я никогда не смогу забыть!.. И заметьте, — он почти кричал, — все мы были мирные люди, хорошие сыновья, мужья и отцы — тыл… Как это происходит, что человек превращается в настоящего волка?..

Некоторое время мы шли молча. Начало темнеть. Стрекотали кузнечики…

— А потом?

— Потом?.. На следующий день мы уселись в фаэтоны и поехали обратно. Снова было прекрасное утро, и все были в прекрасном настроении. Только мне было не по себе. Повозки, груженные корзинами с виноградом, цыплятами, горшками с повидлом, едва тащились. Вдруг один горшок покатился, упал на середину дороги и разбился вдребезги. Мы попрыгали на землю, вынули ложки, нашли где-то пустую коробку и, охая и вздыхая, стали собирать то, что можно было собрать. Эта история отняла у нас около получаса. В это время мимо нас медленно прошла колонна осужденных женщин, сопровождаемая полицейским конвоем. Теперь вы понимаете, почему я не переношу этого нашего обычая? Вы понимаете, почему я оставил свою профессию и занимаюсь пчеловодством и скотоводством?

Совсем стемнело. В селе зажглись огоньки. Мы возвращались медленно, молча. Лес тихо шумел. Стало прохладно. Откуда-то с дороги, из темноты, доносился говор и смех. Женщины возвращались домой с огородов после долгого рабочего дня.

Они поднялись на палубу, запыхавшись от бега, с последним сигналом к отправлению.

Через мгновение сходни были убраны, и пароходик, ежечасно совершавший рейсы между Венецией и Лидо, отделился от берега. Винт весело забурлил, взбивая бледно-зеленую пену, остров с его аллеями, пестрыми балаганами, виллами и громадными отелями вдруг отодвинулся, поплыл вправо и начал уменьшаться в размерах. Залив открылся неожиданно, сверкая под лучами полуденного солнца и сливаясь на востоке с освобожденным от берегов морем.

Палуба была переполнена. Возвращавшиеся домой местные жители с корзинами и узлами, группа провинциальных школьников во главе с двумя католическими священниками, немцы-экскурсанты — мужчины в темных очках, с «кодаками» на ремешках через плечо и дамы в блузках и обуви на низких каблуках, молодые люди с реденьким пушком на губе вместо усов в пиджаках с широкими плечами, — все это была международная публика средней руки, которую можно видеть на любом известном европейском курорте в летнее время. У трубы, устроившись прямо на полу, двое итальянцев-рабочих развернули промасленную газету и готовились закусывать. Ветерок доносил ароматы моря и персиков, смешивая их с запахом дешевой колбасы.

Поднявшиеся последними мужчина и женщина огляделись. Все скамейки под тентом и вдоль бортов были заняты. Пробираясь сквозь толпу, оба вышли на нос парохода. На фоне предвечернего неба, точно огромный розовый медальон в оправе из сине-зеленой эмали, плыла Венеция. Солнце, опустившееся к горизонту, осветило стройную девическую фигуру молодой женщины, одетой в изысканно простое светлое платье и зажгло золотистым блеском ее тяжелые темно-русые волосы. Мужчина — крупный, с грубоватым, но приятным лицом, в дорожном костюме и без шляпы — смотрел куда-то вправо. Потом он обернулся к женщине, протянул руку, указывая вперед. Пароход проплывал мимо парка на берегу, в зелени которого мелькнул мраморный бюст памятника Вагнеру. Молодая женщина сняла темные очки, и ее лицо вдруг озарилось светом больших серо-зеленых глаз. Всматриваясь в убегающий берег, она сделала шаг и, почувствовав, что наступила кому-то на ногу, машинально проронила:

— О, пардон!

Мягкий, глуховатый мужской голос сразу ответил:

— Prego, signora![13]

Через мгновение тот же голос произнес с изумлением:

— Как — это вы?.. Весела? Весела Мерджанова, если не ошибаюсь?..

Со скамьи у борта стремительно поднялся мужчина с короткой трубкой в зубах и застыл в легком поклоне. Женщина наморщила лоб, с минуту пристально всматриваясь в его лицо, вздрогнула и залилась румянцем. Затем она вся просияла — казалось, ее лицо, волосы, платье излучали улыбку, но тут же овладела собой и тихо воскликнула:

— Ах!.. Значит… вы… вы здесь?

Она повернулась к своему спутнику, с недоумением наблюдавшему за этой сценой, и добавила:

— Киро, познакомьтесь… Господин Рашев, художник, мой однокурсник по академии… Мой муж, доктор Аврамов.

Мужчина с трубкой еще раз поклонился и приветливо протянул руку.

— Вот как!.. Enchanté…[14] Мне очень приятно, — кажется, так? Знаете, немного забыл родной язык…

Супруги пристально смотрели на него. Смуглое лицо, зачесанные назад черные волосы, тонкая, стройная фигура, красивая рубашка, пиджак, зажатый под мышкой. Художник улыбался, и глубокие складки в уголках его губ подрагивали иронично и нервно. Под густыми бровями, тоже очень подвижными, блестели живые черные глаза.

Доктор, сохраняя корректно-любезный вид, сдержанно молчал. Такие внезапные вторжения были ему не по душе. Хотя он и не был ревнителем порядка, но не любил, когда неожиданности расстраивают планы. А эти старые знакомства жены с людьми из чужого ему, так называемого артистического мира были ему неприятны, смущали. Ее нет, она со всеми объяснялась легко, но он не находил с ними общего языка. Однако новый знакомый обезоруживал своей непосредственностью, был подчеркнуто внимателен, и вскоре разговор потек непринужденно и просто.

— Да, наконец-то и я выбралась… — отвечала в это время женщина, но вдруг почему-то умолкла, взглянула на мужа и добавила: — В первые годы мой муж не мог оставить своих пациентов. А нынче мы решили поехать. Да… Были в Берлине, в Париже. Провели неделю в Риме, побывали во Флоренции. Здесь мы уже три дня, сегодня уезжаем в Софию. Мы страшно соскучились — дома осталась дочь…

Пароходик приближался к дебаркадеру. Лагуна дохнула запахом тины. С площади доносился монотонный, неясный говор. Пассажиры сошли на набережную и не спеша двинулись сквозь разноязычную толпу.

Смуглый мужчина говорил без умолку, был нервно оживлен, улыбался, слегка наклонялся вперед, чтобы видеть лица обоих супругов. Походка у него была небрежно-ленивая, так ходят моряки на суше. Некоторые прохожие — важные, солидные иностранцы — любезно раскланивались с ним, иные — скромно одетые местные жители — приветствовали взмахом руки:

— Ciao, Paolo!

Он почти никому не отвечал, весь охваченный радостным возбуждением.

— Послушайте… Останьтесь еще на один день. — Глаза его лукаво светились, но в уголках губ затаилась мольба. — Ну, господин доктор, решайтесь! Всего на один, день! Я столько вам покажу, ведь я знаю Венецию лучше Софии… И для меня это будет… как это?.. Да, праздник, праздник! Знаете, я столько лет уже не встречал соотечественников!

Доктор взглянул на жену.

— В конце концов, если Веса хочет…

Она опустила ресницы, помолчала, потом произнесла устало:

— Да… Что? Ах, нет, нет!.. Поедем… Нас ждет дочь. Нельзя! Поедем сегодня вечером, как решили… Чемоданы собраны, в гостинице знают о нашем отъезде…

Она перевела взгляд на море, потом повернулась к художнику и долго молча смотрела на него.

Он встретил ее взгляд тоже молча, и выражение его лица внезапно изменилось, утратив прежнюю оживленность.

— Тогда позвольте мне сегодня вечером побыть с вами… до отъезда на вокзал… У нас есть еще несколько часов, вместе поужинаем. Потом устроим маленькую прогулку на гондоле… а затем — на пароходе к вокзалу… Вы не возражаете, нет?.. В конце концов, я ведь indigène… как это сказать? Да, здешний… Вы — мои гости. Есть и еще одна причина. — Он лукаво, совсем по-детски засмеялся. — Потом скажу…

Они подошли к Кампаниле[15], он остановился и сказал:

— Я сейчас забегу на десять минут… тут недалеко. Назначил на сегодня встречу, надо предупредить. А вы, может, зайдете пока в гостиницу? Встретимся здесь, под часами.

И, размахивая шляпой в такт своей валкой походке, он смешался с толпой. Супруги не спеша бесцельно бродили по узким улочкам, где продавались дешевые сувениры, на углу задержались у статуи мадонны с лампадой, потом повернули к площади. В одной из витрин доктор увидел свежий номер медицинского журнала и вошел в магазин. Молодая женщина сделала несколько шагов и рассеянно взглянула в окно кафе напротив. Силуэт человека за стеклом показался ей знакомым. Она всмотрелась: да, она не ошиблась. Это был он, художник. Стоя спиной к окну, он разговаривал с какой-то женщиной, у нее была стройная фигура, волосы цвета платины, невыразительное, точно у куклы, лицо, искаженное сейчас злой и капризной гримасой. Художник долго объяснял ей что-то, и в его позе, в ссутулившейся спине, в беспомощно разведенных руках чувствовались смущение, приниженность, мольба. Эта мимолетная сценка пронзила сердце молодой женщины неожиданно острой жалостью. Она быстро повернулась навстречу мужу, выходившему из книжной лавки. Через несколько минут, пройдя по каким-то улицам, они встретились с художником в условленном месте.

Устроились в кафе под колоннадой. Небо потемнело и стало прозрачным. На карнизах копошились голуби, готовясь ко сну. Большой оркестр на площади играл увертюру «Кориолан». В теплом прозрачном воздухе все вокруг выглядело бесплотным. Огромный четырехугольник площади казался покрытым инкрустацией из патинированного металла. На улицах умолк грохот трамваев, автомобилей, слышались лишь шарканье ног гуляющих да голубиная возня.

Трое сидели молча, завороженные всей этой воздушностью, вечерним покоем, где не было места думам, и думали, что в этом, может быть, заключается истинное счастье. Оркестр перестал играть, и в наступившей внезапно тишине послышалась далекая сирена отплывающего парохода.

Доктор, покончив со вторым коктейлем, расчувствовался:

— Посмотри, Веса, — он неопределенно повел рукой, — прекрасно, правда?

Художник, слегка склонившись в сторону, поправил растрепавшиеся волосы и улыбнулся, не вынимая изо рта погасшую трубку.

Женщина вздрогнула, на мгновенье закрыла глаза, словно возвращаясь из какого-то дальнего странствия. Она спросила:

— Что ты сказал?

— Посмотри, говорю, как прекрасно! Это как сон…

Она взглянула на мужчин, потом перевела взгляд на площадь и беззвучно шевельнула губами.

Сон?.. Она покачала головой не отвечая. Какой же это сон, боже мой! Да все здесь наяву, все — жестокая истина! Она снова посмотрела на мужчин, как будто увидев их только сейчас. Как же это случилось, что они трое встретились в этом прекрасном, печальном городе?

Сон? А вкус пепла на губах, а диплом врача в кармане мужа, а женщина с платиновыми волосами в кафе, а поезд в одиннадцать сорок вечера?

Официант принес напитки. Художник вынул изо рта трубку, доверительно наклонился к доктору и, улыбаясь, заговорил:

— Я, знаете, господин доктор, должник вашей супруги… Да, вот уже восемь лет я должен ей двадцать левов. Поэтому сегодня вы мои гости. Сегодня я хочу вернуть долг…

Доктор вопросительно улыбнулся, молодая женщина смотрела испуганно.

— Погодите!.. Восемь лет тому назад, — продолжал художник, — мы были студентами Академии… изящных искусств в Софии. Я тогда жил… впрочем, лучше не рассказывать, как я тогда жил. Так живет большинство студентов… Родителей у меня нет, содержал себя сам… — Он коротко рассмеялся. — Однажды два дня ничего не ел и, — мне было немного стыдно, однако же я был очень голоден, vi assicuro![16] — попросил взаймы у Весы Мерджановой, вашей супруги, тогда она была барышней Мерджановой. Жила с родителями обеспеченно, на вечерних занятиях нередко угощала нас сигаретами, булочками… Она дала мне двадцать левов. В те времена для меня двадцать левов были немалые деньги: я жил на них целых три дня! Понимаете! А я… так и не вернул долг. Позвольте мне сегодня его вернуть.

Он смущенно засмеялся, лицо его светилось нежностью.

Молодая женщина вдруг вспыхнула:

— Как вам не стыдно сочинять такие небылицы!.. Ничего подобного не было, не помню! Вы, оказывается, по-прежнему… любите ставить других в неловкое положение!..

— Я правду говорю, господин доктор! Честное слово, было! А я теперь, — он повернулся к женщине, и голос его стал глухим и нетвердым, — совсем не такой, совсем не такой, сударыня! У меня теперь достаточно денег, мне отнюдь не в диковинку валюта разных стран, я свободно болтаю на разных языках…

Женщина потерла пальцами лоб и промолчала. Снова на ее лице появилось отсутствующее выражение.

Как хорошо она помнила тот давнишний случай! Она думала, что художник обо всем забыл, и на душе было спокойно. В тот далекий, холодный, сырой вечер он, съежившись в своем тоненьком пальтишке, посеревший от голода, смущенно, с напускной шутливостью попросил у нее немного денег «до завтра», на сигареты… Это осталось для нее самым дорогим воспоминанием о той поре. Он доверительно обратился к ней, только к ней… Почему же теперь он не стесняется упоминать об этом вслух?

Ужинали в ресторане, на террасе, увитой виноградом и обсаженной кустами граната. Было немноголюдно, прохладно и тихо. Городской шум доносился сюда приглушенно. Временами, как дуновение ветра, с лагуны слышался звон бубна, звуки пианино, поющие голоса: «Ямбо! Ямбо!»

Доктор, явно довольный обстановкой, встречей с этим странным, но забавным человеком, а более всего решительным отказом жены задержаться в городе еще на один день, стал вдруг чрезвычайно любезен с новым знакомым, они беседовали, словно давнишние друзья.

— Знаете, доктор, — говорил художник, касаясь пальцами докторского рукава, — какие великолепные вещи писала ваша супруга в академии!.. Какие этюды животных! Совершенство линий, экспрессия, ритм!.. Просто шедевры! Мы, мужчины, завидовали ей… Вы, конечно, еще работаете? — обратился он к женщине.

— Не надо… Расскажите лучше о себе. Вы, вы чем занимаетесь?

— Я?.. Ха! Уезжая из Болгарии, я оставил на двери комнаты записку, — знаете торговцы и адвокаты обычно пишут: «Вернусь через десять минут». Я написал: «Вернусь через десять лет». Истекло восемь. Пройдет еще восемь, но я не вернусь… Чем занимаюсь?.. Здесь я — с мая по октябрь каждый год — пишу портреты с натуры на пляжах «Эксельсиор-отеля» и «Паласа» в Лидо… Американцев, англичан, немцев… Портретист мировых магнатов в купальных костюмах… Зимой меня ждут Париж, Берлин, Лондон, портреты знакомых здешних клиентов. Не могу пожаловаться… доход неплохой… Сначала, когда приехал, я был фотографом здесь, на площади… Я и сейчас еще состою в их профсоюзе… — он засмеялся и принялся набивать трубку.

— А для себя что-нибудь пишете? — спросил доктор.

— Да! Пытаюсь, конечно… — кивнул художник. — Но все это еще не для показа… Теперь-то и надо учиться!

— Как — теперь? — воскликнула женщина. — У вас в Софии были прекрасные работы!

— Ах, оставьте, оставьте! — махнул художник рукой, он был польщен и в то же время чувствовал себя неловко. — Тут один американец-фабрикант… английские булавки производит… Я написал два его портрета… меценат… все хотел увезти меня в Штаты. Купил несколько моих последних работ, устроил там выставку на мои деньги! Писал, что выставка имела успех. Прислал даже журнал с репродукциями и отзывами… Ерунда! Все это еще apprentissage… да, обучение ремеслу, я знаю. Если вам интересно — вот у меня несколько снимков, — и он достал из кармана толстый конверт. Женщина взяла конверт, вынула фотографии и стала с жадностью их рассматривать. Но вскоре руки ее задрожали, мурашки пробежали по телу, она едва сдержалась, чтобы не закричать от душевной боли. Что это? Какой злой бог так чудовищно надсмеялся над талантом? В этих сухих линиях, в этих безжизненных образах, которые он позволял себе показывать, не осталось ни крохи от былого богатства, с которым он некогда появился в Академии, точно князь среди нищих! Беспомощные, безнадежно мертвые усилия, очевидные каждому, кроме него самого. Несчастный, несчастный!

Глаза ее наполнились слезами. Она молча протянула фотографии мужу. Художник понял ее, отвернулся, выпустил клуб дыма, сухо засмеялся.

— Да, доктор, искусство — тиран, оно требует, чтобы человек всецело отдавался ему… А мне надо зарабатывать деньги — и я это делаю неплохо. Знаете, — он поднял голову, и в глазах его снова засветилась улыбка, — у меня сын, пяти лет. Сейчас он в Тироле, в пансионе. Ради сына надо зарабатывать…

— А, значит, вы тоже свили гнездо? — тихо спросила женщина.

— Гнездо? Вот гнезда-то, — засмеялся он, — у меня и нет. Сын есть, да. Мать, когда ему исполнилось три года, сбежала с одним аргентинцем. И мы теперь вдвоем — мой мальчик и я. Но scusati, signori!..[17] Извините, я заболтался. Нам пора, если не возражаете. Иначе не останется времени для прогулки.

Прозрачный голубой туман обволакивал город и море. Луны не было видно, ее скрывал силуэт церкви Санта-Мария делла Салуте.

— Джулио! — позвал художник. От набережной отделилась гондола и стала приближаться. — Мы с ним друзья, — объяснил художник, сказал что-то по-итальянски гондольеру и пригласил своих спутников: — Прошу вас!

Гондола отчалила и мягко заскользила по каналу. От воды веяло прохладой, и женщина поежилась.

— Нужно было взять что-нибудь из одежды, — сказал доктор.

Художник тотчас вскочил и набросил свой пиджак, который он так и держал под мышкой, на плечи женщины.

— Разрешите… Я все равно не надеваю его.

Она не стала возражать и закрыла глаза. От пиджака слабо пахло табаком, этот запах смешивался с терпкими ароматами, растворенными в воздухе, и наполнял все ее существо усталостью.

Гондола плыла по Большому каналу, потом свернула в узкие поперечные каналы, темные, затаившиеся, в которых стояла тяжелая, нечистая вода; на порталах домов красовались старинные гербы, кипарисы в крохотных двориках четко вырисовывались над почерневшими оградами. Спутники молчали. Время от времени художник вполголоса говорил что-то гондольеру, затем указывал на какую-нибудь безжизненную постройку: «Здесь жил Тьеполо… В этой церкви есть фрески Веронезе…».

Потом гондола снова выплыла на Большой канал и причалила к набережной у моста Риальто возле залитого светом кафе. Официант принес в лодку мороженое, и она снова поплыла во мраке уснувших каналов. Казалось, мир исчез, и все вокруг не имело ничего общего с реальной жизнью. Пассажиры в гондоле были бесплотными тенями, вот-вот готовыми раствориться в зеленоватом сумраке.

На одном из перекрестков гондола неожиданно причалила к ступеням освещенного подъезда. Незаметно приплыли к гостинице. Художник первым пригнул на берег, помог сойти супругам и попрощался с ними смущенно улыбаясь.

— Finita… Я очень благодарен вам за этот вечер! У вас еще целый час до отхода поезда… Спасибо! Счастливого пути, господин доктор! Счастливого пути, сударыня!..

Она снова ощутила знакомое сильное пожатие его жилистой, нервной руки. Художник наклонился, прикоснулся губами к ее пальцам и произнес еще раз:

— Спасибо!

Из окна гостиницы «Централь», облокотившись на подоконник, смотрит на улицу молодая женщина. Городок окутан мокрыми октябрьскими сумерками. До вчерашнего дня стояли солнечные дни — последние погожие дни осени, тихие, теплые, прозрачные, а ночью незаметно начало моросить. Холмы, скверик на перекрестке, крыши домов — все утонуло в водяной пыли, и на земле заблестела тонкая черная пленка грязи.

По улицам тянутся тяжелые телеги, длинные запряженные волами повозки, быстрые, высокие, выкрашенные в желтый цвет кабриолеты, за лошадьми, нагруженными огромными корзинами, бредут люди в бараньих шапках. Послезавтра открывается ярмарка, большая осенняя ярмарка, и из окрестных сел стекается народ к площади на окраине города. Там уже разбивают палатки, устанавливают лотки, разгружают повозки.

Высунувшись из окна второго этажа, молодая женщина с любопытством смотрит на непрерывную шумную вереницу. Холодает. Женщина на минуту скрывается, накидывает на плечи розовую вязаную шаль и снова облокачивается на подоконник. Время от времени по ее лицу скользит едва заметная улыбка: какой-нибудь мужчина, проходя мимо, украдкой кивает ей. Это Тинка, горничная из гостиницы «Централь», ее знает почти весь город. Подстриженная русая головка, большие темные лениво-добродушные глаза, белая, чистая кожа холеной женщины, розовая шаль вырисовываются на темном фоне окна, как на цветных картинках, которые наклеивают на свой инструмент шарманщики.

Старый, забрызганный грязью автомобиль, груженный чемоданами, мешками и узлами, с ревом останавливается напротив, у автобусной станции. Из него один за другим выходят люди с измятыми лицами, снимают багаж, растерянно глядя на такую толчею, медлят. Наблюдая за ними сверху, Тинка вдруг вспоминает, как она сама два года тому назад приехала сюда. Стоял такой же дождливый день, она шла в сопровождении полицейского. Было страшно и стыдно. Потом в участке ее увидел торговый агент из Софии, забрал оттуда и отвел в гостиницу, где уже обо всем договорился. Тинке сказали, что берут ее горничной — только ради него. Условия — комната и бесплатная еда, на остальное пусть зарабатывает сама. Ее осматривали с ног до головы теми липкими, мутными взглядами, которые ей уже были так знакомы.

Позже она не раз пыталась подробнее вспомнить первый час своего приезда, но это не удавалось. На память приходили какие-то отрывки, смешивались, наплывали один на другой, как во сне. Как-то вдруг, еще в тот же вечер, когда у нее побывали сначала хозяин гостиницы, а затем агент, тревога и страх пропали. «Конечно, все как-нибудь устроится», — решила она, и в самом деле, жизнь потекла ровно, без тревог, даже приятно. Комната была отдельная, возле лестницы, узкая, темная. Тинка там жила одна. Для тяжелой работы держали мальчика, а она ведала бельем и обслуживала постояльцев. В городе тотчас узнали о новой горничной, но Тинка ценила себя высоко и принимала только достойных клиентов. Два раза в неделю к ней приходил агент, тот самый, что устроил ее сюда на работу, он продолжал ей покровительствовать. Она принимала его как близкого человека, но побаивалась и старалась угодить. И хотя это был некрасивый мужчина, развращенный, а изо рта у него дурно пахло, Тинка немного гордилась этой связью. Он был самым давним ее знакомым, и она понимала, что зависит от него. Иногда она давала ему деньги, по-дружески, и это не казалось ей странным.

— Видишь, как я тебя устроил, Тинче?.. — часто говорил он ей. — Будешь слушаться меня — не прогадаешь!

Тинка старается понять, действительно ли она не прогадала, закрывает на миг глаза и качает головой. Хм, конечно же, нет! В ее памяти возникают картины прежней жизни. Маленький домик сестры в Софии, возле кондитерской фабрики, бедность, что одолевает с каждым днем все сильнее, ателье где она вяжет вместе с другими шестью девушками. Они все уже прошли через руки хозяина — низенького толстого мужчины, она тоже отбыла свою очередь. Дальше вспомнился тот красивый слесарь, который по вечерам приглашал ее в кино, в кафе, а потом привел к себе на квартиру. И, наконец, дом в центре города, куда позвала ее подружка в один из праздников. Туда приходили незнакомые господа, угощали икрой, вермутом, пирожными и хорошо платили. Считалось, что она учится в школе домоводства. Она смогла приодеться, носила шелковые чулки, покупала шоколадки маленькой племяннице. Но однажды вечером нагрянули полицейские в форме и в гражданском, отвели всех в участок, продержали девушек два дня, а потом выслали. Именно тогда в коридоре полиции ее случайно увидел будущий покровитель, торговец родом из этого городка. Он-то и сумел устроить ее сюда. Все это теперь кажется ей далеким, хотя и не забывается. Сейчас она спокойна, жизнь идет без тревог, все устроилось к лучшему. Агент давно куда-то исчез, но Тинка уже не нуждалась в покровительстве — она хорошо узнала город, людей, и день за днем текли, похожие один на другой, сытые, ленивые, полутемные, как ее комнатушка, в которой было только одно окно, выходившее в коридор. Она повзрослела, превратилась в молодую, статную, красивую женщину с ленивой и волнующей походкой, — привлекавшей взгляды мужчин. Даже скопила немного денег, сама не зная, зачем они ей, тратила только на наряды да иногда посылала что-нибудь сестре. Но временами, это случалось, когда она оставалась ночью одна, какая-то тяжесть наваливалась на нее, неизвестно почему становилось грустно, вспоминалось ситцевое яркое платьице, в котором она ходила в мастерскую, и Тинка принималась плакать. На следующий день это забывалось, и снова дни бежали своей чередой.

В коридоре звенит звонок, слышится стук каблучков, хлопают двери. Тинка отвлекается от своих мыслей. Значит, в гостиницу прибыли новые постояльцы. Их встречает Ленче, вторая горничная, которая приезжает из соседнего города на ярмарочные дни, когда работы много. Смешная девушка эта Ленче! Черное, до колен, платье, мускулистые ноги, похожие на бутылки с узким горлышком, черные шелковые чулки. У нее тонкая талия, на большой кудрявой голове бант, выщипанные брови — этакое суетливое насекомое с удивленно-оскорбленным и в то же время задорным выражением лица. Они не мешают, не завидуют друг другу. У каждой своя сфера действий: Тинка принимает тех, кто часто останавливается здесь, и местных мужчин. Ленче — случайных посетителей и приехавших на ярмарку.

Опускаются сумерки. По-прежнему моросит, весь город пропитан сыростью. Напротив, в бозаджийнице, зажигается свет. Тинка встает, чтобы закрыть окно, и вдруг лукаво улыбается. Внизу у папиросного киоска стоит пожилой, солидный господин, украдкой посматривает вверх и делает ей тайные знаки. Это один из местных богачей — плотный, с небольшим животиком, с подстриженными усами, хорошо одетый мужчина. Тинка подмигивает ему и снова улыбается. Сегодня утром она мылась в бане, и так получилось, что к тому же крану подсели его жена с трехлетней дочкой и аптекарша. Тинка встречала обеих женщин на улице, но никогда не думала, что нагишом они так бесформенны и безобразны. Аптекарша — смуглая пожилая женщина, морщинистая, с рыжеватыми, поседевшими волосами. Жена богача — молодая, белая, с увядшей грудью и обвисшим, в складках, животом. Только ребеночек — хрупкий, розовый, как из фарфора, — походил на красивую голую куколку. Прежде чем сесть, обе дамы переглянулись, пошептались, поискали глазами, нет ли другого свободного места, и в конце концов с недовольными лицами уселись напротив. Они бросали быстрые враждебные взгляды на молодую женщину, которая это замечала, но спокойно продолжала разглядывать их с ног до головы. Она хорошо знала их мужей. Тот, что стоит сейчас внизу, всегда строгий, неразговорчивый, дышит шумно, похотливо, в одном кармане брюк у него крупные купюры, в другом — связка старых ключей. Он щедрый, обходительный, даже приятный. Аптекарь же сутул, плешив, редко улыбается. Неприятными мягкими, теплыми руками, пахнущими больницей, он отсчитывает мелкие деньги, как граммы в аптеке. Глядя на женщин, она вспоминала, как трусливо входят их мужья в ее комнатку и украдкой уходят. Она неожиданно ощутила прилив гордости. Какому мужчине могут нравиться такие пугала!.. Тинка откинула назад волосы, взглянула на свою маленькую, упругую грудь и улыбнулась сама себе. В это время девочка неожиданно поскользнулась и чуть было не упала на каменные плиты, но Тинка успела подхватить ребенка. Ее руки обняли мокрое нежное тельце и инстинктивно прижали к груди. Какое-то старое, забытое чувство захлестнуло ее, как теплая волна. Несколько лет назад она купала ребенка сестры, и в душе ее всколыхнулось что-то необычное, неясное, к горлу подступал ком.

Женщины вздрогнули, быстро взяли из ее рук девочку, и мать сухо сказала:

— Мерси…

Потом повернула голову и, криво улыбнувшись, добавила:

— Вы ведь… барышня из «Централя»?

Тинка кивнула:

— Да, сударыня… я горничная из гостиницы «Централь».

Другая женщина, изучающе, глядя на нее, сказала:

— Какая у вас чистая кожа… как у пятнадцатилетней девочки!.. — Затем, отвернувшись к аптекарше, ядовито добавила:

— Недаром вы так нравитесь мужчинам…

Тинка стояла под душем, как статуя, откинув волосы назад, выпрямив красивое, стройное тело. Она улыбнулась:

— Это не от возраста! Это от бога! — Она вызывающе засмеялась. — А красивое всем нравится — что поделаешь? Мужчинам и женщинам — всем хочется красивого!.. — Она еще раз окатила себя водой и, постукивая деревянными сандалиями, направилась к выходу.

Эту сцену Тинка вспоминает сейчас, и ей становится совсем весело. Она закрывает окно и спускается на кухню поужинать. По коридору ходят люди, вверх по лестницам тащат чемоданы, со двора доносится звон колокольчиков, телег и бричек, кто-то из темноты говорит:

— Здравствуй, Тинка! Как поживаешь?..

Через кухонное окошечко она заглядывает в ресторан, который отделен от трактира стеклянной дверью. Там все громко разговаривают, стучат тарелками и стаканами, тяжело пахнет табаком и едой. Тинка ищет глазами знакомых. Вот они, уже приехали, большинство из них коммивояжеры, самые приятные гости. У них начало сезона. Всю осень, зиму и весну они будут приезжать и уезжать со своими огромными, тяжелыми сумками, перевязанными ремнями чемоданами, со всевозможными образчиками товаров. Они почти всегда приезжают группами, как будто чуют друг друга на расстоянии, — шумные, щедрые кутилы, — и вносят разнообразие в монотонность гостиничных будней. Тинка дружит со всеми. Они простые, добрые, веселые, хорошо знают разные города, видели много людей и умеют рассказывать интересные истории.

Вон Пепе — похожий на мышку, маленький, длиннолицый, со своими пестрыми деревенскими платками и ситцами. А вот хромой Паламаров с лезвиями для бритв и целлулоидными изделиями. Приехал и Лалю Габровец, привез два чемодана кожаных дамских сумочек и портмоне… Тинка приветливо кивает им через окошечко:

— Добро пожаловать! А где же другие — Сыбчо, Каракаш?

— Едут, едут… Завтра-послезавтра и они явятся, — отвечает Паламаров. — Позавчера мы виделись с Каракашем на Старозагорском вокзале. — «До свидания, — говорит, — до ярмарки!»

Тинка берет свою тарелку, кусок хлеба и идет наверх. Лицо ее спокойно. Ее не интересуют другие, она хочет знать только о Каракаше. Завтра-послезавтра! Дай-то бог! Уже столько долгих месяцев ждет она эту осеннюю ярмарку. Тинка садится на кровать в крохотной комнатке, где пахнет духами «Парфюм д’авантюр», смотрит на развешанные по стенам открытки и не видит их. Из номеров доносится негромкий, кокетливый вскрик Ленче и приглушенный мужской голос. По стеклам окон стучат капли дождя. Внизу заводят автомобиль. Тинка сидит задумавшись, забыв о еде.

За густой листвой двух старых вязов трактир почти не виден. От иссиня-черной их тени земля кажется мокрой. Густая, раскаленная тишина висит в воздухе.

На большой дороге, ведущей в город, ни души. До вечера далеко. Субботний полдень тянется бесконечно. Все ушли в поле, и село кажется безлюдным. Не раньше, чем через час, пройдет автобус от станции в город и сделает здесь остановку.

Из улочки выходит женщина в ситцевом платье и медленно направляется через площадь к трактиру, заслоняя ладонью глаза от солнца. Высокая, узкоплечая, с большим животом, она идет расхлябанной походкой, вперевалку, как больная гусыня. За ней лениво тащится девочка лет семи с двумя русыми косичками, торчащими в разные стороны, поднимая пыль босыми ногами.

Дойдя до середины площади, женщина принимается махать цветной открыткой и кричать:

— Владко-о!.. Владко-о!..

Она останавливается, улыбается и снова кричит. Звук ее голоса растворяется и гаснет. Это жена начальника почты и его дочь, которые ежедневно приходят встречать и провожать автобус.

У побеленной известью стены трактира стоят три непокрытых столика, длинная деревянная скамейка и несколько цветущих олеандров в кадках. Никого не видно.

— Владко-о!.. — в третий раз доносится с площади.

Наконец из темного дверного проема показывается физиономия мужчины, поворачивается налево, направо, мужчина с непокрытой головой медленно выходит из двери, опускается на скамейку. Обводит взглядом давно знакомую картину: площадь, освещенная солнцем, напоминает белое большое полотно, разостланное для просушки, прямо — желтое здание общины, бетонная коробка автобусной станции, дальше — деревенские дома. Он низенький, толстый, с небритым лицом, каштановые кудрявые волосы взлохмачены со сна. Трикотажная рубашка прилипла к мясистой, выпуклой, как у женщины, груди, из коротких рукавов высовываются белые, толстые руки. На босых ногах сандалеты, каблуки которых напоминают ослиные копыта.

Жена начальника почты подходит к вязам, продолжая помахивать открыткой:

— Угадай, от кого?..

Владко встает, берет открытку, узнает почерк и весь расплывается в улыбке. Затуманенные счастьем глаза его перестают замечать окружающее. Он садится и еще раз перечитывает открытку.

Женщина грузно усаживается с ним рядом на скамью и шумно вздыхает.

— Получили со вчерашней почтой, но я хотела сама тебе принести…

Она подсаживается ближе и тоже склоняется над письмом. По ее длинному лицу с тонким носом пробегает нервная дрожь, как будто она решительно с чем-то не согласна. При каждом ее движении рыжие с проседью волосы, распущенные по моде, с завитком на лбу, щекочут висок парня. Но он ничего не замечает. Он уже прочел открытку и, перевернув ее, долго смотрит на цветное изображение, потом начинает читать сначала.

Ничто не нарушает глубокой летней тишины. Только изредка слышится стрекотание кузнечика или всплеск крыльев какой-нибудь птицы в листве да еле различимый шум зрелых хлебов.

— Ну скажи, от кого это? — игриво подталкивает парня локтем начальница и облизывает накрашенные лиловой помадой губы. — Я и прочесть не смогла… по-немецки написано.

Владко поднимает голову, смотрит на нее, улыбаясь, ничего не видящими глазами. Он не возмущается и даже не удивляется. Здесь так водится. Ни у кого нет секретов. Каждому известно, чем живет другой. Они как головастики, что кишмя кишат в луже и отираются друг о друга скользкими боками. Маленькая дочка начальника почты, усевшись между кадками с олеандрами, раскладывает разноцветные лоскуточки и разговаривает сама с собой.

Владко поворачивается к двери, заказывает своим мягким, сиплым голосом:

— Тошо, дай лимонаду малышке!

И мечтательно, тихо произносит:

— Сестренка пишет… Из Александрии… Работает в «Эдеме» у одного импресарио-итальянца… Пишет, что предовольна.

Он поворачивается к женщине и легким поклоном благодарит ее:

— Мерси, мадамчик, за приятное известие! Мерси!..

Этот спокойный, невинно-порочный взгляд его зеленых глаз, эта едва заметная улыбка лишают ее покоя. Она вспыхивает, покачивает головой, плечи ее вздрагивают, как от электрического тока.

Розовые цветы олеандра испускают густой сладкий аромат, он смешивается с запахом арбузных корок и неотступно висит в воздухе.

— «Эдем»… Белые смокинги… Эстрада из перламутра, как раковина… «Джипси-бар» в Генуе… Эх, мадамчик, мадамчик, слов нет!..

Он вздыхает, подпирает ладонью подбородок и мечтательно смотрит вдаль. Из здания общины вышел полицейский без мундира и принялся старательно начищать сапоги. Издалека сквозь знойное марево он кажется заводной игрушкой, повторяющей без конца механические движения.

За одним из столиков, не замеченный никем, уселся пожилой мужчина в измятом котелке и галстуке. У него маленькие глазки и серое, небритое лицо. Это Паскаль, бывший городской писарь, теперь пенсионер, который весь день крутится в трактире и при случае составляет прошения крестьянам.

Молодой человек, ни на кого не глядя, тихо говорит:

— Когда это случилось, — он трогает пальцами горло, — веришь ли, два месяца я был как сумасшедший. Чуть не повесился. Правду говорю!.. Какой-то мизерабельный грипп, две недели в постели… и вдруг: голосовые связки… Осложнение на голосовые связки… Настоящий катаклизм, ужас!.. Слов нет, мадамчик!..

Он дотрагивается до ее руки и тихонько постукивает по ней пальцами. Она прижимается к нему, ее глаза жадно ищут его взгляд.

— Четыре года!.. Как пролетели?.. А думал — капут! Конец всему, не смогу жить!.. Не будет городов, новых рамп… Финита «Трио Систерс Вальдемар»…

— А я… я? — говорит женщина. — Ты спроси меня, как я прожила эти восемь лет?

— Знаю… знаю… — с легкой гримасой неудовольствия отвечает он и снова похлопывает ее по руке.

Только бы она не начала опять рассказывать о том, как прошло ее детство, как ее холили и баловали. Как окончила ремесленное училище и какие богатые, достойные молодые люди просили ее руки. И как сбил ее с пути истинного («То ли господь ума лишил, то ли кто околдовал!») ничтожный почтовой чиновник, и вот теперь она заживо погребена в этом поганом селе… Как родила мертвого ребенка и с тех пор заболела нервами и как в один прекрасный день кончится ее терпение, бросит она и мужа, и дом, уедет в город и откроет там салон дамских шляп… Все это Владко уже слышал сто раз. Он сейчас совсем в ином мире, в далеком прошлом: ему четырнадцать лет, он разъезжает со своими сестрами, артистками кабаре, по необъятному миру. Они выступают в портах Востока, объезжают Румынию, останавливаются во всех городах на Дунае… Его сестры исполняют эксцентрические номера. Он вначале только аккомпанирует, а затем становится исполнителем модных песенок… Вплоть до того страшного дня, когда после болезни его голос осип, пропал… Потом?.. Потом он вернулся к бездетному старому дяде, владельцу этого трактира, который затем достался ему в наследство. С тех пор Владко владелец трактира. Он хозяйничает в «ресторане», а в «буфете» работает Тошо… Все это проходит перед его мысленным взором, но как нечто далекое, случившееся с кем-то другим.

Легкий ветерок, набежав, шумит в листве вязов, поднимает пыль на площади и утихает. Со двора доносится резкий запах цветущей бузины и виноградных выжимок. Издали доносится приближающийся стук колес. Перед общиной останавливается кабриолет, в котором сидит мужчина в новом охотничьем костюме, с ружьем, у его ног лежат две собаки.

— Смотрите, смотрите, охотники! — суетится Паскаль.

— Агроном опять заехал за старостой… Ну, держитесь, куропатки!.. — хохочет он. — Хоть бы ворону привезли…

Из двора выходит другой мужчина с двустволкой через плечо, усаживается в кабриолет. Экипаж сворачивает в переулок, который ведет к полю.

Женщина шепчет Владко:

— Мой, как только узнает, что они поехали на охоту, помчится вслед за ними… А завтра ведь воскресенье… Смотри не забудь!..

Молодой человек молчит. Его занимает только открытка. Он снова рассматривает ее, перечитывает, обмахивается ею. На лице его застыла полуулыбка. В тишине с коротким тревожным писком стрелами проносятся несколько ласточек. Опускаются легкие сумерки, и все сразу теряет цвет. Огромная туча закрыла солнце, и весь запад окрашивается в темно-свинцовые тона. А на востоке небо, все такое же ослепительно синее, какое-то ненастоящее, освещает только небольшую часть далекого поля. Внезапный порыв ветра вздымает облака пыли, большие ветви вяза тревожно качаются, скрипят и шумят. Буланый мохнатый жеребенок перебегает площадь, почти не сгибая ног, как игрушечный. Идет гроза. Небо совсем темнеет, день превращается в зловещие душные сумерки. Крупные капли дождя падают на землю, пахнет пылью, откуда-то доносится острый запах селитры.

Владко убирает стулья, рюмки, стаканчики, и все заходят в трактир. Ветер швыряет в окна пыль, песок, на миг врывается в помещение и мчится дальше. Тщедушный человечек в форме железнодорожника с сумкой в руке и траурной лентой на околыше фуражки останавливается у дверей, растерянно моргает, раздумывая, войти или нет. Паскаль, устроившийся в углу, замечает его:

— А-а, Гено! Входи, входи! Куда в такую погоду?..

Человечек, не отвечая, входит, садится возле Паскаля, кладет сумку у ног. Ему жарко, он расстегнул куртку. Загорелое лицо все в морщинах, точно высохшее яблоко. Паскаль повторяет вопрос и вдруг замечает траурную ленту.

— Эх, бедолага!.. Это по ком же ты?..

Человек, не поворачиваясь, неохотно отвечает:

— Жена умерла. Неделю тому назад…

— Ай-ай-ай!.. Как же так?.. Она у тебя, кажется, была вторая?

— Вторая. И двух лет не прожили… Дети-то мал мала меньше. Самому маленькому восемь месяцев… Еду в село, там живет сестра, вдова. Может, согласится пожить у меня, присмотреть за домом…

— Ай-ай-ай!.. Вот уж не везет тебе!.. Первая умерла, а теперь и эта… Тошо, подай два мерзавчика. Гено ставит за упокой души!

Ветер дует сильнее, размашистее, не переставая. Крупные капли дождя, точно камушки, часто стучат по черепице. Перед автостанцией с грохотом останавливается телега. Владко выглядывает наружу. С телеги торопливо соскакивают мужчина и женщина, снимают багаж, заходят в помещение, через некоторое время показываются в дверях и бегут к трактиру.

Буря свирепеет. Небо, земля, село, деревья — все смешалось в вихре, который гудит, завывает, ревет на разные голоса. Свинцовый мрак, затянувший весь мир, непрерывно лопается от ярких молний. Становится страшно еще и потому, что после молний не слышно грома. Вероятно, где-то вдали буря неистовствует еще сильнее, молнии разрывают небо, а разверзшиеся хляби и земля ревут, как в первый день сотворения мира. В краткие мгновения неожиданного затишья, слышен шум, скрип и стон вязов, словно это огромный лес сгибается и грозно шумит. Все вокруг притаилось, и снаружи и здесь, где люди чувствуют себя единственными уцелевшими существами на всем белом свете. Но вот постепенно ветер начал затихать, слабеть, и тут хлынул ливень. Он падал густой плотной завесой, сотканной из толстых нитей, которые с яростью вонзались в землю под ровный шум стекающей воды. Мрак слегка расступился, беззвучные молнии вспыхивали только где-то у горизонта.

В трактире полно народу, душно, пахнет мокрой шерстью. Несколько крестьян, застигнутых дождем, стоят под навесом крыши. Другие устроились внутри за столиками или у дверей. Паскаль и железнодорожник чокаются и разговаривают уже весьма оживленно. Помещение общее: «ресторан-буфет». Три покрытых скатертями столика, на которых стоят стаканы с букетиками настурций, — это «зал» Владко. Там, закинув ногу на ногу так, что видны голые колени, сидит начальница с зеркалом в руке и подкрашивает губы. Она изредка трясет головой, можно подумать, что она разговаривает сама с собой. Девочка вертится тут же, обрывает лепестки с цветочка и тихонько напевает какую-то песенку.

За соседним столиком сидят мужчина и женщина, недавно приехавшие на телеге. Около мужчины на полу стоит деревянный черный сундучок. Возле женщины — толстый свиток больших разноцветных листов бумаги. Она худенькая, хрупкая, почти девочка, в темном платье с короткими рукавами. Ее тонкие руки, нежные, бледные, как и лицо, покрыты пылью, неухожены. Простой пестрый платок скрывает ее русые волосы, собранные на затылке в узел. Мужчина — без шляпы, кудрявый брюнет в рубашке с открытым воротом. Его блестящие глаза так черны, что белки кажутся синеватыми. Усы тонкими шнурочками спускаются вниз, закрывая уголки рта, и придают лицу что-то восточное. Приезжие, заказав бутылку содовой воды, сидят молча. На детском личике женщины, в ее светлых пустых глазах — выражение усталости и какого-то враждебного равнодушия. Она сидит, откинувшись на спинку стула, ни на кого не обращая внимания и ничего не слыша. Через некоторое время мужчина встает, вынимает из рулона большую желтую афишу, вешает ее на гвоздь у окна и снова садится.

Дождь постепенно стихает, яснее вырисовывается площадь, похожая на большое болото. Небо светлеет. Мимо дверей пробегают крестьяне в вывернутых наизнанку полушубках.

Владко стоит перед афишей, внимательно читает, и лицо его с каждой строчкой озаряется все более широкой взволнованной улыбкой. Афиша сообщает о предстоящем «единственном в своем роде выступлении доктора Хинду, магистра тайных наук, первого болгарина-факира, прожившего двенадцать лет в Индии, спирита, укротителя гремучей змеи, и мисс Кэт, медиума-феномена, проведшей две недели в гробнице египетских фараонов…» Она обещает целый ряд чудес: чтение мыслей, гипноз и т. д. и т. п.

В следующую минуту Владко уже стоит возле гостей. Трогательно внимательный, он кланяется, улыбаясь, представляется и в двух словах излагает свою историю. Называет себя скромно «артист в отставке», хочет их угостить — мол, он здесь хозяин, а они его гости, стесняться не нужно.

Мужчина отвечает лаконично, монотонно, почти не открывая рта, лишь глаза его на миг загораются любопытством. Владко узнает, что они здесь проездом, ждут проходящего автобуса, им нужно попасть в город. Там они уже сняли зал на завтрашний вечер. Едут они из соседнего села, где на днях проходила местная ярмарка.

— Может быть, мисс Кэт покушает?

Вместо нее отвечает мужчина:

— Она ест только раз в день.

— Ах, поэтому она такая… нежная! — в восторженном умилении изрекает Владко и не может оторвать глаз от серо-синих отсутствующих глаз, от почти восковых пальцев, которые утомленно, машинально поправляют платок.

— Постойте!.. Кого она мне напоминает?.. Кого же?.. — напрягает память молодой человек, и его сипловатый голос становится почти мелодичным. — Ах, да! Постойте!.. Вспомнил! Да! Вы знаете, коллега, Вертинского?.. Романсы Вертинского помните?..

Он смотрит на собеседников и возбужденно продолжает:

— «Модель от Пакена»… Потом… Вот эта… «Бал господень»… — Он напевает мелодию.

Магистр тайных наук жует кусок мяса и только кивает головой, подливая себе вина и чокаясь с хозяином. Владко увлекся и не может остановиться:

— Несколько лет назад он гастролировал с нами в «Альгамбре» в Константинополе… Я еще был мальчишкой — но пока жив не забуду!.. Нет слов! Вот барышня Кэт очень похожа на него, как будто его сестра! — И он снова смотрит на девушку влюбленными глазами.

— Она моя жена, — невозмутимо сообщает мужчина. — Мисс Кэт — это псевдоним.

Начальница давно обеспокоена необычной оживленностью Владко. Она встает, направляется к выходу, возвращается, потом придвигает стул к столу приезжих и вмешивается в разговор.

Владко ее не представляет, бросает через плечо: «Пожалуйста, мадамчик, не прерывай маэстро!» — и поворачивается, не обращая больше на нее внимания. Некоторое время посидев за столом, она встает, пожимает плечами, бросает злой взгляд на сидящих и уходит в угол к Паскалю. Садится, подпирает рукой голову, покусывает губы.

Здесь беседуют по душам, чокаются, вдовец шумно вздыхает. Паскаль его утешает:

— Пусть земля будет пухом усопшим, а живым — жизнь да здоровье. Ты не убивайся!.. Ты имеешь право еще раз жениться! Конечно, не дай бог, но ведь можно жениться и в четвертый раз, если епископ благословит… Лишь бы живу быть!..

Между тем дождь перестал, небо посветлело, хотя по нему еще плывут дождевые облака, торопясь на восток. Люди выходят на улицу, расходятся. В трактире становится тише, но веселее. По жидкой грязи через площадь, мальчик гонит двух волов. Бежевые стены домов от дождя потемнели. В листве вязов громко чирикают птицы. С улицы тянет сыростью и холодом.

Приезжий разговорился, он пристально смотрит колючим, смущающим взглядом в глаза Владко и вздыхает с иронией.

— Э-эх, мистер Владимир…

Молодой человек застенчиво улыбается.

— …И вы кудрявый?.. Нам, кудрявым, не везет!..

Владко не понимает.

— Такая уж судьба кудрявых!.. — резко произносит собеседник и умолкает.

Владко смотрит на молодую женщину, хочет что-то сказать, но сдерживается. Потом наклоняется к мужчине, показывает глазами на черный ящик и таинственно шепчет:

— Спит?..

Тот не понимает.

— Ведь гремучая там?..

Мужчина молча кивает, потом обращается к женщине и что-то говорит ей на непонятном языке. Она вздрагивает, словно только что проснулась, поправив волосы, берет рулон афиш и намеревается встать.

Владко смотрит то на него, то на нее. В его взоре мольба, он хочет что-то сказать, но не решается. Потом, обращаясь к мужчине, пересохшим голосом произносит:

— Знаете что, коллега? Давайте организуем один спектакль здесь? В следующую субботу. А? Я буду импресарио… — умоляюще улыбается он, — бесплатно!.. Я подготовлю все: школьный зал, рекламу, все! Вы ни о чем не будете беспокоиться. О еде и жилье не беспокойтесь — будете моими гостями. А?..

Мужчина смотрит на него удивленно, но Владко не дает ему ответить.

— Село наше большое, на большой дороге… Конечно, сейчас не сезон, но сто человек придет, может, и больше… А я, если позволите, буду вашим конферансье, представлю вас публике и среди ваших номеров дам один мой. Только один!.. На губной гармонике!

Он умоляюще улыбается.

— Когда-то я прекрасно играл. Пел куплеты, а рефрен — на гармонике… Теперь остался только рефрен!..

Он помолчал и тихо добавил:

— Четыре года не выходил на сцену! Слов нет!.. Но вы не бойтесь, я вас не посрамлю!.. Ну? Решайтесь!

Мужчина хмурит брови, молчит, переводит взгляд на молодую женщину, потом, наконец, говорит:

— Можно.

Владко буквально подпрыгивает:

— Браво! Великолепно! Спасибо! От всего сердца спасибо!..

Он широко улыбается, жмет им руки, радостный, счастливый.

— Вы ни о чем не будете беспокоиться! Оставьте мне только одну афишу, и в пятницу я вас жду! Договорились? Еще раз спасибо.

С улицы доносится сигнал автобуса. Железнодорожник перебрасывает сумку через плечо, расплачивается и выходит вместе с Паскалем. Остальные тоже поднимаются и направляются к автостанции.

Небо совсем чистое, густо-синее и бездонное, только на востоке у самого горизонта лежит пласт темных облаков. Воздух прозрачный, чистый, влажный, напоенной запахом зелени. Вымытое, улыбающееся солнце, готовое зайти, освещает землю и все, что на ней. Разнообразные звуки и шумы заполняют пространство. Вся невидимая жизнь, притихшая было на время, торопится заявить о себе. Пассажиры суетятся у автобуса, берут билеты, вносят багаж, усаживаются. Владко помогает новым знакомым, подает чемоданы, просит дать им места получше. Наконец все устроились, раздается продолжительный гудок, и автобус с ревом и грохотом отъезжает.

— В добрый час! До свиданья! А бьенто!.. — Снова машет рукой Владко. Он бежит следом, повторяя: — До пятницы!.. — Снова машет рукой, улыбаясь, пока автобус не скрывается за углом.

Сразу все как-то меняется, становится тихо и пусто. Во дворе за стеной трактира хрюкает свинья, сельский колокол протяжно зовет к вечерне. Солнце садится. Золотистая неподвижность пронизывает все вокруг.

Молодой человек долго стоит, прислонившись к двери, и мечтательно смотрит вдаль. Потом быстро бежит в комнату, шлепая сандалиями, и выходит оттуда с маленькой губной гармоникой. Садится за столик, за которым недавно сидели гости, берет инструмент в ладони и легко проводит им по губам. Он закрывает глаза, и в слабо освещенном трактире слышится тихая, ритмичная, гибкая, полная экзотической страсти мелодия.

На улице под вязами усаживаются несколько крестьян и стучат по столу. Тошо несет им графинчик ракии. В дверях показывается чья-то голова.

— Сыграй, Владко!..

Дочка начальника почты стоит напротив музыканта и смотрит на него как зачарованная. Входит мать девочки, дергает ее за руку и раздраженно кричит:

— Марш домой! Чего околачиваешься?

Девочка отбегает к дверям. Вся дрожа, женщина усаживается возле Владко, подпирает лицо кулаком и молчит.

На дворе уже совсем стемнело. С полей, подоткнув подолы юбок, возвращаются женщины, босые, забрызганные грязью. У ворот мычит скотина. Тошо зажигает лампу над прилавком и идет к колонке за водой.

— Не могу больше! — кричит, задыхаясь, женщина. — Не могу! Послезавтра уезжаю! Имей в виду!.. Уезжаю к нашим и больше не вернусь. Слышишь?

Она тяжело дышит, голова ее трясется, глаза устремлены на парня. Ничего не отвечая, он прячет гармонику и смотрит на улицу. Женщина ждет минуту-две, потом повторяет, словно в трансе:

— Послезавтра, слышишь?

Он молчит, кротко улыбается и, похлопав ее по руке, говорит:

— Да брось ты, мадамчик!.. Ведь никуда ты не уедешь, знаю я… Зачем нам обманывать друг друга?.. — Машет рукой и продолжает: — Никуда уж мы — ни ты, ни я — не уедем. Брось, не надо!..

Женщина поднимается, смотрит на него с ненавистью и шипит:

— Нет, уеду! Вот увидишь!.. Уеду, будь спокоен.

Она направляется к двери, но вдруг быстро возвращается и, наклонившись к его уху, всхлипывая, шепчет:

— Сегодня ночью приходи. Мой уехал на охоту… С агрономом и старостой… Я жду… Слышишь?

У дверей она хватает дочку за руку, дает ей пощечину и тащит домой. Девочка плачет, с темной улицы доносятся ее протяжные всхлипывания.

Владко долго сидит неподвижно и смотрит на едва видимую в полумраке афишу. Мысли и чувства его далеко.

Его задумчивость нарушает шум автомобиля. Он вздрагивает. Тяжелый грузовик с одной фарой, фыркая, останавливается у дверей. Два человека в кожаных куртках входят, заказывают ужин и вино. Привычным жестом Владко зажигает в «ресторане» лампу, накрывает столик и уходит в кухню разжечь огонь.

Случилось это в те времена, когда существовал еще институт судебных заседателей. Как-то меня назначили в служебном порядке защитником по делу одного крестьянина из наших краев. Дело было трудное, запутанное — покушение на убийство с ограблением. Обвиняемый слыл отъявленным пройдохой, вором, забиякой — не приведи господь! Был он высок ростом, худ, несколько кривобок, косоглаз, с длинными руками-лопатами… Как-то ночью он забрался в келью игумена ближнего монастыря и до рассвета истязал его, требуя, чтобы тот сказал, где прячет деньги. Игумен от страха и боли чуть ума не лишился, но тайника с деньгами не выдал. Да и то сказать, сам он тоже был хорош! Щуплый такой старичок, вроде кузнечика, вечно насупленный сварливый, лютый — настоящая оса! А уж жадюга и скряга такой, каких свет не видывал! Как бы там ни было, но мой «клиент», по всей видимости, здорово его отделал. В ходе дознания и следствия монах пожаловался, что злоумышленник выщипывал ему бороду по волоску, колол шилом во всякие места и тому подобное… Только под утро, когда монастырский повар начал греметь кастрюлями на кухне, разбойник убрался, так ничего и не добившись.

Дело подсудимого, на мой взгляд, было плохо. В беседах со мной он все отрицал. «И убивать его, — говорил он, — я не собирался, и грабить тоже. Работал я на монастырском винограднике, так он мне за работу не заплатил. Обжулил. Вот я и пришел к нему требовать заработанное. Ну, повздорили… помял я его маленько — только и всего…»

А у игумена — заключение медицинской экспертизы, да и повар видел, как мужик тот выбежал из кельи; одним словом, полный набор доказательств. К тому же репутация у моего подзащитного — хуже некуда! Вот такие дела. Настает день судебного разбирательства. И тут происходит нечто непонятное. Монах, неизвестно по какой причине — не то испугался он, что злодей, отбыв наказание, отомстит ему, не то совесть у него заговорила, кто его знает, дело это темное, — вдруг смягчил свои показания. А ведь он был самым важным свидетелем — потерпевшим! Ну, я выступил в защиту обвиняемого, как мог, и судебные заседатели, в силу иногда весьма странной логики, свойственной этим «народным судьям», признали его виновным лишь в причинении легких телесных повреждений!.. Приговорили его — не помню уже, на сколько месяцев — к тюремному заключению, зачли предварительную отсидку и отпустили на свободу.

Прошло довольно много времени, я и думать забыл об этом случае. Но вот однажды заглядывает в окно моей конторы какой-то человек. Вгляделся я в него попристальней — и узнал своего «клиента» по тому делу. Минуту спустя входит он в комнату, подтянутый, улыбающийся, держа в руках большого, откормленного белого гуся. Подходит ко мне, непринужденно так здоровается, опускает гуся на пол, садится и раскрывает коробку сигарет.

— Уж вы меня простите, — говорит, — господин Н., что я тогда ничем вас не отблагодарил…

Я, конечно, отмахиваюсь.

— Знаю, знаю, что по бедности моей вы меня защищали, и уж так я вам благодарен, хотелось, конечно, по-людски, да только… Тогда, сами знаете, какое было мое положение… А сейчас вот принес вам гуся, чтоб было подо что винца выпить за свое и за мое здоровье!..

— Что ж, — говорю, — спасибо тебе, Станьо! Рад, что не забыл меня!..

Велел я мальчику на побегушках принести кофе из трактира, потолковали мы о том, о сем. Потом я ему говорю:

— А теперь скажи ты мне, как на духу, тем более, это дело то давнее и точка на нем поставлена, — скажи мне, как все было на самом деле?

Станьо сдвинул набекрень меховую шапку, нахлобучил ее на самый свой косой глаз, поглядел в окно, помолчал, а потом и говорит этак лукаво:

— Эх, господин Н., какая разница — как оно было на самом деле?.. Правды-то, почитай, и сам господь-бог не знает!..

Он снова помолчал, покачал, улыбаясь, головой, наклонился ко мне и полушепотом добавил:

— И ведь такой упрямый монах попался — страсть!.. А золотых у него куры не клюют, это я вам точно говорю! Как только я его не уламывал в ту ночь, а он выпучил глаза, стиснул зубы — и молчок! У меня прямо в глазах от злости потемнело, и не расшумись на кухне повар, я бы свернул ему цыплячью шею!.. — Он махнул рукой и добавил: — Ну да, видать, на роду ему было писано пожить еще маленько!..

Мы допили кофе, Станьо поднялся, подал мне свою широкую мозолистую руку-лапу и направился к двери. Я встал проводить его и, вдруг вспомнив про оставленного им гуся, сказал:

— Послушай, Станьо, раз уж ты не счел за труд зайти, отнеси-ка, будь добр, этого гуся ко мне домой да уж заодно и зарежь его…

Станьо остановился у порога, и лицо его вдруг изменилось, приобрело какое-то жалкое, умоляющее выражение… Прямо не тот человек! Он прижал руку к груди, сделал глотательное движение, посмотрел на птицу и, подняв на меня глаза, тихо промолвил:

— Не могу я этого, господин Н.! Не могу, и не просите!.. Я этого гуся из малого гусенка вырастил — не поднимается у меня рука зарезать его… Ей-богу, не могу!..

Он взмахнул руками, как ужаленный, повернулся и быстро вышел.

Она приехала холодным ноябрьским утром. Когда поезд с грохотом проносился через еще не проснувшиеся пригороды, она, стоя у окна вагона, с удивлением вдруг почувствовала себя бодрой и как бы помолодевшей, несмотря на утомительно долгое путешествие и на мучительные переживания последних месяцев. Ей сразу передалось лихорадочное возбуждение многомиллионного города, настроение еще больше повысилось, и она забыла, что приехала сюда в поисках покоя и отдыха. Еще при отъезде, стоило скрыться из виду перрону и вокзалу, она почувствовала какую-то странную легкость, ее охватило физическое ощущение отрешенности, к которому примешивалась приятная усталость. Позади осталась груда мертвой, ненужной шелухи — затхлая атмосфера невыносимого супружества, глубокая, роковая любовь к другому, которую приходилось скрывать годами, негромкий общественный скандал и, в конце концов, расторжение опостылевшего брака. Теперь она была свободна, и все, что ее интересовало, что было ей близко, ради чего стоило жить — все это было впереди. Они могли открыто устраивать новую жизнь. Но, чтобы не раздражать окружающих и ничем не стеснять своей свободы, решили уехать за границу. Первой уехала она, а спустя несколько дней следом за ней должен был отправиться и он.

Они выбрали этот город, который оба хорошо знали и любили. Все было обговорено до мельчайших подробностей: квартал, где она должна была поселиться, день его отъезда, час прибытия, время и место встречи на следующий день, если почему-либо («Но ведь такого не может случиться!» — сказала она, с улыбкой покачивая головой, но он все же настоял на своем), по какому-нибудь недоразумению они не увидятся еще на вокзале.

Небо было серое, ровный свет, недвижимый и холодный, заливал темные здания, асфальтированные улицы, каменные церкви и прекрасные мосты над рекой. В воздухе носился все тот же, хорошо знакомый ей, характерный для этого города легкий запах бензина, смешивающийся с ароматом свежеиспеченных булочек и мимозы. Ей казалось, что она возвратилась сюда после недолгого отсутствия. Она не любила сырой и мрачный северный климат и раньше всегда с нетерпением ждала прихода апрельских дней, нежной синевы неба и яркого весеннего солнца. Но сейчас этот тусклый свет — мягкий, успокаивающий — был для нее желанней ярких лучей зимнего солнца.

Она поселилась в недавно застроенной части известного старинного квартала, неподалеку от университетского городка, где в дощатом ресторанчике они часто сиживали в прежние годы. Комната была просторная, чистая, тихая и веселая, с выходившим в огромный парк окном, на котором висели белые тюлевые занавески и портьеры из золотистого бархата, с высоким белым потолком. Стены были оклеены бледно-желтыми шелковыми обоями, на блестящем паркетном полу перед кроватью лежала шкура какого-то зверя. Несколько чайных роз, стоявших в вазе на каминной полке, отражались в большом зеркале и распространяли еле уловимое благоухание.

Она чувствовала себя студенткой на каникулах — полноправной хозяйкой своего времени, полной бодрости и спокойного, радостного ожидания. По утрам она обходила знакомые места — университет, музеи, магазины, парки. После обеда отдыхала у себя в комнате. Войдя в свою обитель, она попадала в атмосферу свежести, чистоты и успокоения, как после только что принятой ванны. Она уже сообщила любимому свой адрес, присовокупив несколько слов нетерпения, и теперь каждый день ожидала ответа. Под вечер, когда усиливался далекий уличный шум и деревья в парке казались огромными, она выходила из дому, что-то напевая, и сразу же окуналась в стремительный плотный поток людей, огней и шума, который подхватывал и нес ее в головокружительном ритме. Войдя в какое-нибудь ярко освещенное кафе, она подолгу просиживала там за чашкой кофе или рюмкой портвейна, с удовольствием поглядывая на расположившиеся на диванах парочки и на плывущую по тротуару пеструю толпу.

Мужчины на улице оборачивались ей вслед, мужчины в кафе недвусмысленно заигрывали с ней, но все то, что прежде раздражало ее, сейчас вызывало лишь улыбку. Значит, она все еще может нравиться. Четыре года тяжелой семейной жизни не опустошили ее физически, ее тело оставалось таким же молодым, как и душа. На ходу она бросала взгляд в попадавшиеся ей на пути зеркала, видела в них отражение стройной фигуры в элегантной шубке, кокетливой шляпке над смугловатым лицом с большими карими глазами, в которых вспыхивали серебристо-зеленые искорки, и оставалась довольна собой. Высокий упрямый лоб выдавал некоторую самоуверенность, которую смягчал большой, сочный, четко очерченный рот. Оставшаяся от рождения чуть заметная складочка в левом углу рта удлиняла линию ее губ и придавала лицу какое-то совсем детское выражение.

Так она проходила в толпе, похожая на молоденькую девушку, гордая тем, что люди обращают на нее внимание, лукаво улыбающаяся. Однажды вечером ей даже пришла в голову мысль позабавиться. Она стояла перед какой-то витриной, рассматривая ее, когда вдруг почувствовала, что кто-то остановился у нее за спиной. Затем до ее слуха донеслись слова игривого комплимента. Она обернулась и взглянула прямо в лицо стоявшему позади мужчине. Тот был хорошо одет, у него было приятное, умное лицо, не похожее на лицо человека из толпы.

— Нет, мсье, — сказала она с улыбкой, отрицательно качнув головой. — Нет. Не стоит трудиться… В этом заповеднике охота запрещена.

Мужчина тоже улыбнулся, слегка поклонился и сразу же парировал удар:

— Но, мадам, ведь мы браконьеры…

Но она уже повернулась к нему спиной и уходила, повеселевшая, не интересуясь дальнейшим.

Битком набитый вагон третьего класса. Все сидячие места заняты, в проходе — не протолкнуться из-за чемоданов, сундучков, узлов, людей. В одном из открытых купе слышен оживленный разговор. Здесь все едут на ближнюю ярмарку, и потому настроение у пассажиров приподнятое.

Но вот у дверей купе останавливается дородный, статный мужчина в барашковой шапке, с пышными усами. Постояв минуту — другую, окинув взглядом купе в поисках места, он проходит дальше. Сидящие в купе не видят его и продолжают вести разговор. Двое солдат, едущие в отпуск, толкуют о своей казарменной жизни. Рядом с ними, в уголке, разодетая крестьянка, молодая, но с увядшим, тронутым желтизной лицом, расстегнув кофту, кормит грудью довольно большого мальчонку с серебряной денежкой на шапке. Напротив нее сидит ее муж, тоже приодевшийся высокий детина с кирпично-красным лицом и прямыми как солома волосами. Время от времени он похохатывает. Ближе к проходу сидит городская старушка с маленькими, как булавочные головки, глазками, прячущая руки под черной шалью. Со старушкой едет внучка лет шести-семи в тирольском наряде. Бабушка и внучка сидят на самом краешке скамьи как на иголках и молчат.

Поезд мчится, солнце пронизывает вагон широкими полосами света, солдаты сосут мятные конфеты, чтобы слышать друг друга, им приходится чуть ли не кричать. Рядом с ними сидит невысокий седой человек, небритый, со сдвинутыми на лоб очками, он держит на коленях корзинку, полную красных и синих сонников, и предлагает их компании. На самом конце скамьи примостился какой-то бесцветный человек в полудеревенской, полугородской одежде в заплатах, такой протертой по швам, что кажется, будто она вот-вот расползется и свалится с него. Он не принимает участия в разговорах, но прислушивается к ним, улыбается, шмыгает красным простуженным носом и утирает его ладонью. В ногах у него лежит выцветшая деревенская котомка.

Спустя несколько минут дородный мужчина возвращается, снова останавливается перед купе, долго без стеснения осматривает сидящих в нем пассажиров. Его громадная фигура загораживает проем двери. В зубах у него зубочистка, выстроганная из спички, под бритым мясистым подбородком сверкает новизной синяя манишка. Руки у него на редкость короткие, уродливые. Одну он засунул в горизонтальную прорезь брючного кармана, в другой держит обструганную палочку, похлопывая ею по сапогу. Сидящие в купе бегло взглядывают на него и снова отворачиваются. Мужчина хмурит брови, устремляет взгляд на примостившегося на краешке скамьи человека и неожиданно хлопает его палочкой по спине. Тот поднимает голову, смотрит на стоящую перед ним громаду, на лице у него блуждает все та же неопределенная, виноватая улыбка.

Высокий мужчина повелительно кивает головой и, указав палочкой на окно, говорит:

— Вставай!..

Сидящий не понимает, чего от него хотят. Кое-кто из пассажиров поворачивается в их сторону.

Усатый еще раз многозначительно похлопывает оробевшего пассажира по плечу и нетерпеливо повторяет:

— Ну, вставай же!..

Тот встает. Берет свою котомку, отходит к перегородке и облокачивается на нее. Усач сразу же садится на его место, подталкивает девочку к бабушке и, бесцеремонно расставив ноги, шумно выплевывает зубочистку. Все с изумлением смотрят на эту сцену. Продавец сонников делает неопределенное движение, кашляет, произносит «Кхм!» и наконец говорит:

— Послушай, друг, а где же этот человек теперь, так сказать, сядет?..

Моргнув несколько раз, он добавляет:

— Место-то ведь это, так сказать, его…

Усевшийся на чужое место здоровяк смотрит на него долгим взглядом, не удостаивая ответом. Достав потертую записную книжку из внутреннего кармана пиджака, он начинает что-то подсчитывать.

Продавец книг еще раз качает головой — «Кхм!» — и поворачивается лицом к другим пассажирам. Солдаты, ухмыляясь, перемигиваются, молодой крестьянин громко смеется. Только девочка, которую потеснил усач, смотрит на него испуганно, с ненавистью.

Поезд останавливается на полустанке и трогается дальше. Мужчина прячет в карман записную книжку, смотрит на молодого крестьянина и спрашивает:

— Ты откудова, парень? Не из Равнеца ли?..

— Не-е! Не оттудова! Мы из Кладнево…

— Ага!.. Ну и как там поросята? Цены на них какие? На живой вес?..

— Да как тебе сказать… Мы такой живности не держим…

Мужчина презрительно щурится и отворачивается. Взгляд его останавливается на бедолаге, место которого он занял. Он смотрит на него сосредоточенно, занятый какими-то своими мыслями, потом, будто только что заметив его, говорит:

— А ведь ты вроде из Равнеца? Какие там цены?..

С лица человека тут же слетает испуганное выражение, сменяясь угодливостью, готовностью услужить. Он быстро отвечает:

— Цены-то?.. Растут, растут. Что ни день скупщики наезжают…

И он пускается в подробные объяснения.

Тут в разговор вмешивается продавец сонников, за ним — солдаты и молодой крестьянин. Спустя несколько минут разговор становится общим и оживленным, как будто ничего и не случилось.

Сезон давно закончился, курорт опустел. Вершины окрестных холмов затянуло туманом, мутно-серым, как пропитанная водой вата. Туман держится уже несколько дней — неподвижный, готовый пролиться мелкой изморосью, которая будет сыпаться целыми неделями. Но в горах еще сухо, они как бы застыли в ожидании.

После полудня поднимается холодный ветер, он взметает на шоссе легкие вихри пыли, гонит обрывки бумаги и опавшие листья. Время от времени с поперечной тропы сползает на шоссе запряженная волами телега, груженная хворостом, и направляется в сторону ближнего села. Скрипнет ставень на какой-нибудь из запертых дач — и снова тишина. Все вокруг затаилось и кажется съежившимся от холода и заброшенным.

Только в двух больших гостиницах, хозяева которых живут здесь круглый год, еще теплится жизнь. Слышен негромкий говор, дымят трубы. В глубине площади, прямо напротив водолечебницы, высится обращенный верандой на юг отель «Бель-Вью». Над наполовину обезводевшим водопадом стоит гостиница «Ниагара» — трехэтажное здание с двумя десятками окон, садом и залом в первом этаже. Дворик-терраса, прилегающая к шоссе и посыпанная песком, покрыта опавшими кленовыми листьями, голые ветки акации шуршат сухими стручками; в углу дворика рябина развесила свои алые, похожие на искусственные, гроздья ягод с черными точками-зрачками. Пахнет пылью, навозом, которым удобряют грядки, и дымом. Где-то жгут мусор, и густой дым стелется до самой гостиницы.

Вечереет. Уже с утра этот воскресный ноябрьский день был похож на вечер и когда наконец в зале зажгли электричество, стало как-то легче.

В дверь, ведущую с террасы, входит невысокого роста женщина в наброшенном на плечи зимнем пальто. Садится за столик перед стойкой, надевает очки и раскрывает начатую книгу. Немного погодя напротив нее садится мальчик лет семи-восьми и раскрывает тетрадь для домашних заданий. Это семья хозяина. Ребенок худенький, светлоглазый, одет в теплый свитер. У женщины мясистое, волосатое лицо, короткие волосы. До этого она сидела на террасе в беседке, не спуская глаз с гостиницы напротив, откуда слышится топот и смех. Вот уже неделю там живет пара молодоженов, а сегодня на автомобиле прикатили с вокзала еще постояльцы и сейчас они вовсю веселятся.

У них же зал почти пуст. Заняты только два столика. За одним, в углу, с газетой в руках сидит господин в брюках-гольф и кепи, единственный постоялец со вчерашнего дня, уезжающий завтра утром. За другим столиком двое рабочих, ремонтирующих соседнюю дачу, пьют сливовицу.

За окнами уже темно. Через открытую дверь проникает вечерняя прохлада, время от времени со стороны «Бель-Вью» доносится томная мелодия. Там завели патефон и танцуют.

— Феодосий! — женщина поднимает голову от книги. — Включи радио!

Из двери, ведущей в кухню, появляется высокий пожилой мужчина с тонкой и стройной, как у юноши, фигурой. Лицо у него загорелое, обветренное, усы с проседью коротко подстрижены. Это хозяин «Ниагары». Он одет в меховую безрукавку, на ногах — высокие, до колен, сапоги со шнуровкой. У него вид путешественника, готового в любую минуту отправиться в дорогу.

— Включи радио, гости пришли! — раздраженно повторяет женщина.

Мужчина молча смотрит на нее долгим взглядом, медленно поворачивается и исчезает за кухонной дверью.

Женщина вся изгибается, со злобой смотрит ему в спину и как только он выходит вскакивает со стула. Подходит к стоящему посреди зала массивному буфету, включает радиоприемник и возвращается на место. Зал вдруг наполняется тягучими звуками опереточной арии, кажется, что их издает не деревянный ящик, а все трехэтажное деревянное здание.

Но в следующее же мгновение из-за стойки появляется хозяин, он быстро пересекает зал, выключает радио и идет обратно. Лицо у него напряжено, он на ходу задерживается перед женщиной, что-то коротко цедит сквозь зубы, видно, как у него судорожно сжимаются кулаки.

Сидящий в углу постоялец удивленно поднимает голову.

— Почему вы выключили? — спрашивает он хозяина.

Хозяин наклоняется к гостю, через силу улыбается и тихо отвечает:

— Простите… сегодня нельзя.

— Почему?

Глаза у хозяина западают еще глубже. Он с трудом делает глотательное движение и говорит еле слышно:

— Сегодня утром умерла моя мать…

— А-а! Ну, это другое дело!.. Тогда конечно… Нельзя, нельзя, разумеется…

— Извините! — еще раз кланяется хозяин и бесшумно уходит.

Обогнув стойку, он проходит во внутреннее помещение. Идет тесным, темным коридором, останавливается перед дверью напротив кухни, осторожно входит в нее. В маленькой душной комнатке царит полумрак. Посредине, на двух сдвинутых столах стоит гроб, маленький как будто детский. В гробу, теряясь в складках тяжелого праздничного деревенского платья из темной материи, лежит сухонькая старушка с повязанной платком головой и скрещенными на груди, высохшими, как у мощей, руками, в которые вставлена горящая свеча. У изголовья теплится лампада. Несколько астр, положенных в гроб, не могут прикрыть труп. Восковая свеча освещает неверным светом желтоватый лоб, охватывающий шею край ворота белой рубахи, провалившийся рот — весь ставший уже чужим спокойный облик.

Мужчина прислоняется к притолоке двери и смотрит на покойницу. Он не испытывает муки, но какие-то жгучие волны, поднимающиеся изнутри, то и дело охватывают его с ног до головы. Горло перехватило, и ему кажется, что он вот-вот не то заплачет, не то засмеется. Он испытывает неведомую ранее жалость — жалость к этому высохшему, остывшему телу и, в то же время, — бог знает, почему, — жалость к мальчику, сидящему, склонившись над тетрадкой, в зале. Они трое представляют неделимое целое! Они — и больше никто в мире.

Лампада начинает потрескивать и гаснет. Он заправляет новый фитиль, отходит к двери и снова устремляет взгляд на покойницу. Еще неделю назад она целыми днями сидела на скамье в дворике, молчаливая, кроткая, сложив руки под черной шалью. Она родила его здесь, в маленьком домике, стоявшем раньше на месте гостиницы, где было только две комнатки, одна из которых сдавалась приезжавшим на во́ды горожанам. Этот клочок земли она берегла для него все те годы, что он пропадал в Америке в поисках удачи. Потом они вместе строили гостиницу, где она была хозяйкой, пока однажды, поддавшись какому-то наваждению, он не привел сюда эту чужую женщину, которая заняла место матери, а старушка поселилась внизу, рядом с кухней, где когда-то стоял их маленький домишко. Но и сегодня все здесь было ее — и этот большой дом, и он сам, и его сын.

— Феодосий!.. Феодосий!..

Мужчина вздрагивает, не отводя глаз от гроба, пятится и на миг замирает у двери. Потом, бесшумно закрыв за собой дверь, выходит и идет в зал.

— Хватит торчать там! — шипит женщина, сжимая в руках книгу и глядя на него искоса из-под очков. — Вон, постоялец требует ужина. Да и нам пора садиться за стол… Завтра и без того предстоит тяжелый день…

Вскоре все расходятся, в зале гасят свет, гостиница сразу как-то пустеет. В черной безмолвной ночи раздается лишь приглушенный шум водопада. Напротив, в «Бель-Вью», светится одно окно. Немного погодя, гаснет и оно.

Под утро все вокруг заволакивает мокрым туманом. Холодно. Перед гостиницей стоит деревенская телега, запряженная одной лошадью. Феодосий разводит в кухне огонь, приготовляет чай для постояльца. Женщина с мальчиком тоже садятся завтракать. Она и возчик выпивают по стопке коньяку. Постоялец расплачивается и пешком направляется на вокзал. Женщина и мальчик одеваются. Двое мужчин выносят гроб и устанавливают его в телеге. Хозяин запирает дверь. Телега трогается. Дорога утопает в жидкой, липкой грязи, по обеим ее сторонам с деревьев, точно слезы, капает влага. Возчик ведет лошадь под уздцы, позади телеги идет семья. Хозяин, самый высокий из троих, одет в полушубок и кожаное кепи, женщина кутается в шаль, на ногах у нее боты, мальчик в зимнем пальто, на спине у него — школьный ранец. Дорога постепенно спускается в долину, тонущую в тумане и предрассветном полумраке. Время от времени слышно, как шумит на поворотах река, затем ее шум стихает. Впереди слышится громкий говор, но никого не видно. Вдруг из тумана появляются несколько фигур — это дровосеки с топорами за поясом. Они едят на ходу хлеб и разговаривают во весь голос. Поравнявшись с телегой, дровосеки умолкают и снимают барашковые шапки. Потом снова исчезают в тумане. Вскоре дорога спускается на равнину. Телега грохочет по мосту, катится мимо почерневших от времени деревянных домишек. Дорога переходит в грязную улицу, длинную и пустую. В нижнем ее конце виднеется сельская церковка, от сырости она кажется еще более приземистой и синей.

Шоссе было безлюдным, гладким и вилось между высоким серебристо-серым жнивьем. Солнце уже закатилось, и сумерки, синие и прозрачные, незаметно сгущались, словно само предвечернее небо опускалось на землю. Маленький двухместный автомобиль торопливо скользил по шоссе с ровным, едва слышным гудением. Мужчина, зажав во рту потухшую сигарету, спокойно держал руль и временами быстро взглядывал на свою спутницу. Она откинулась в угол с полуулыбкой, чуть прикрыв глаза. Каштановые пряди рассыпались по ее щекам. Прозрачный летний сумрак, тишина, не только не нарушаемая легким шумом мотора, а наоборот, словно становившаяся от этого еще глубже, легкий холодок, тянущий с полей, — все сливалось в чувство покоя, беспечности и придавало лицам двоих путешественников выражение счастливой уверенности.

За одним из пригорков дорога ожила: навстречу двигались люди с мотыгами и торбами, телеги, груженные сеном, стадо, окутанное облаками пыли. Машина пересекла шоссе, ведущее к городку, домики которого белели сквозь сумрак в километре или двух отсюда.

Вскоре они снова остались одни среди потемневших полей. Он включил фары, и сразу вокруг воцарилась ночь. Проехали метров двести, когда свет внезапно погас. Мужчина остановил машину и попытался снова зажечь фары, но тщетно. Тогда он вышел, засветил электрический фонарик, наскоро осмотрел мотор. Дальше ехать было нельзя. Он нахмурился, раздосадованный, обошел машину и облокотился на дверцу возле спутницы:

— Ну? Что делать? Фары не желают загораться!

Женщина посмотрела на него. Потом, поняв, в чем дело, подумала мгновение и сказала:

— Вот как! Значит, мы не сможем ехать, — она рассмеялась. — Что же делать? Придется ночевать здесь, в машине!..

Он не ответил, снисходительно потрепал ее по щеке, брови его сошлись, он закурил, соображая, что делать дальше.

— А ведь я не шучу, — продолжала женщина. — Почему бы нам не остаться здесь?.. Посмотри, как хорошо!.. А когда рассветет, поедем дальше!..

Летняя ночь поглотила пространство, и все вокруг преобразилось. Рассеянный свет бесчисленных крупных звезд смутно отделял небо от невидимой земли. Весь мир погрузился в безмолвие, шум перешептывающихся в темноте колосьев да пенье цикад были единственными таинственными звуками, казалось, рожденными где-то в глубинах бесконечности.

Через минуту мужчина решительно произнес:

— Придется переночевать в городе. Утром я найду повреждение!.. К черту!.. Тут выбирать не приходиться!..

Он снова сел за руль, зажег подфарники, осторожно сделал разворот и медленно повел автомобиль к переливающимся впереди огням городка.

Она ласково дотронулась до его руки:

— Не надо расстраиваться из-за такой ерунды… Разве это не прекрасно?.. Переночуем в незнакомом месте! — Улыбнулась, прижалась щекой к его лицу и добавила: — Я даже рада…

Через десять минут машина въехала на главную улицу, светлую от огней лавчонок и магазинов, повернула у церкви с колокольней и остановилась перед единственной в городе гостиницей. Еще по дороге они почувствовали, как их обволакивает благоуханное облако, чем быстрее машина приближалась к городу, тем более густым и пряным становилось это благоухание. Воздух был напоен ароматом — теплым, сладковатым, странно кружащим голову. Они в недоумении осмотрелись. Напротив темнел маленький весь в зелени, садик. Фонарь на дверях гостиницы освещал густые ветви деревьев, и они поняли: это старые липы, осыпанные сверху донизу цветами, изливали свой аромат с какой-то неудержимой, безумной расточительностью.

Он запер машину, взял несессер, пальто и пошел следом за мальчиком. Гостиница представляла собой старую деревянную постройку, пол которой скрипел при каждом шаге. В коридоре стояла кровать прислуги. Им отвели лучший номер. Окна смотрели прямо на садик. Две зеленые, с высокими спинками кровати, умывальник да железная печка посредине составляли всю мебель. На раскрытых окнах шевелились пожелтевшие шторы. Здесь они опять окунулись в упоительный аромат, который, не смешиваясь с запахами улицы, тек прямо в комнату: ветви высоких деревьев тянулись к стенам.

Когда они остались одни, молодая женщина подошла к мужчине, с недовольным видом оглядывавшему комнату, обняла его за плечи и засмеялась, словно расшалившийся ребенок.

— Не правда ли, какая… смешная комнатка! А липы, липы — ты чувствуешь?..

Он тоже улыбнулся, побежденный ее хорошим настроением. В сущности, что особенного? Вместо полуночи они доберутся домой завтра к середине дня. Не велика беда!..

Они наскоро умылись и вышли поужинать. Городок, за день нагретый солнцем, ожил от вечерней прохлады. По главной улице, длиной каких-нибудь метров сто, прогуливалась местная интеллигенция: молодые чиновники, гимназисты и гимназистки. Тут и там за маленькими столиками сидели мужчины и пили кофе, в помещении слышался стук костей и бильярдных шаров. Из освещенных магазинчиков, которые уже начинали закрываться, доносилась передаваемая по радио одна и та же музыка. Время от времени по мостовой проезжала тележка, запряженная парой осликов, или проносился с ревом пустой грузовик, рассекая толпу из конца в конец надвое. Запахи пыли, жареных семечек и свежего кофе наполняли улицу, но эта смесь запахов, как и ровное гудение множества голосов, тонула в плотном, сладком аромате липового цвета. Он царил над этим городком, временами усиливаясь от набежавшего легкого ветерка, и проникал в глубь существа, вызывая в душе непонятную тревогу.

Мужчина и женщина выбрались из общего потока и оказались на маленькой базарной площади с пустыми лотками для зелени и кучами мусора, потом прошли мимо кирпичного, освещенного снаружи здания городского клуба. Несколько афиш и громкоговоритель сообщали о предстоящей демонстрации фильма. Они свернули в улочку и вскоре неожиданно оказались на окраине города. Деревянный мостик над пересохшей речкой уводил в темноту полей. Уличные шумы сразу исчезли. Отсюда городок выглядел маленьким, скучившимся вокруг нескольких далеких фонарей, потерявшимся в беспредельности летней ночи, которая обняла весь мир.

Чуть позже они сидели в ресторане, на который им указали как на самый приличный. Здесь было мало народу, большинство завсегдатаев уже отужинало, их приход привлек внимание всех, кто находился в зале. Разговоры стихли, взгляды заскользили по их элегантным дорожным костюмам, серьезному, с выражением легкой досады лицу мужчины и приветливому лицу женщины с удивленными улыбчивыми глазами. Все было ново для нее, все вызывало ее любопытство. Она не знала этих маленьких городков, этих низких крыш, этого незаметного существования людей, о которых говорили «народ». Даже такие неприятные мелочи, как мухи, нечистые скатерти на столиках представлялись ей забавными: ведь это было всего на несколько часов — и так интересно!

Нахмурясь, он изучал скромное меню, где из четырех блюд два были вычеркнуты, потом молча протянул лист ей и подпер голову рукой. Все это было ему не внове, и то, что вызывало оживление его подруги, он отнюдь не находил забавным.

За длинными столиком напротив ужинала хорошенькая девушка в дешевом платьице из искусственного шелка, по виду — учительница. Около нее сидел высокий худой мужчина с длинными волосами и, театрально смеясь, время от времени ронял русские фразы. Третьим за столом был толстой щеголеватый молодой человек с плоским лицом и развязными манерами. Передавая его заказы в окошечко кухни, официант возглашал: «Специально для господина доктора!». Они толковали о новостях, почерпнутых из вечерних газет, о том, что кто-то проиграл пари и потом угощал всех мороженым, о фильме, который только сейчас показывают здесь, а доктор видел его уже два месяца назад в Софии. Потом они подсчитывали плату за ужин и записывали ее в своих блокнотах. Вошел какой-то полупарализованный придурковатый дед, оборванный, с детской колясочкой, в которой лежали пачки сигарет. Компания начала подтрунивать над стариком, пугнула его, он вздрогнул — это вызвало общий смех. У него купили сигареты и выпроводили вон.

Мужчина, сам того не желая, наблюдал, вслушивался в разговоры; он заметил, как вспыхнули глаза девушки, когда его спутница вынула из сумочки дорогую модную пудреницу. Затем бросил взгляд на распахнутую дверь, за которой темнела узкая улочка: тощая собака пересекла полосу света и исчезла, немного спустя прошлепал мимо и потонул во мраке сгорбленный турок с караваем хлеба под мышкой. Неожиданно смутная тревога сжала сердце. Он знал все это давно, всю скудость этой жизни, через которую сам когда-то прошел и из которой вырвался последним усилием утопающего. И вот прежняя жизнь возвращалась не изменившейся, все той же, вернее, она не менялась никогда — ровная, почти бессмертная в своем однообразии. Он прекрасно знал эти вечерние разговоры, игру в нарды или карты в каком-нибудь кафе, полпорции, тщательно записанные в блокнотик, постоянную жажду чего-то праздничного, удовлетворяемого только в кино, которое бывает трижды в неделю…

Когда они вышли на улицу, городок уже затих, почти заснул. Только клуб еще был освещен, через раскрытое окно резко блестел синий луч и доносилось жужжание киноаппарата.

Выше, на базарной площади, позади навесов, невидимые в темноте крестьяне разговаривали вполголоса, приготовляясь ко сну. Белели лежащие волы, их спокойное сопение напоминало вздохи.

Они шли молча. Женщина прижалась к нему, приникла головой к плечу мужчины, и он чувствовал сквозь одежду знакомый овал ее нежного, чуть скуластого лица.

— Завтра выедем рано. Здесь ничего не удастся исправить. После обеда будем в Софии, — сказал он. Добавил: — А сейчас идем спать, пора.

Она ничего не ответила, только послушно ускорила шаги. Гостиница была темная, тихая. Сегодня они единственные постояльцы. Комнатка показалась им еще более неприветливой и голой, но аромат лип, наполнявший ее, глубже проникал в сознание и вершил там какую-то скрытую от них самих работу. Уже на пороге они ощутили странное изнеможение, состояние необъяснимой раздвоенности. Притупление чувств и в то же время страшная обостренность восприятия всего окружающего незаметно, но неудержимо росли в глубине их существа. Он первым уловил это внутреннее смятение и сразу же стал искать объяснения ему — наверное, всему виной жара, усталость с дороги, неожиданная остановка…

Молодая женщина быстро разделась и легла в постель. Он наклонился к ней, как всегда, поцеловал, пожелав спокойной ночи. Она смотрела на него большими серьезными глазами, губы устало ответили на поцелуй. Он погасил свет и пошел к своей кровати. Издалека, со стороны кино, в тишине ночи металлический звенящий голос доносил какую-то опереточную арию. В окна проникал свет уличного фонаря, и на стене можно было прочесть: «Правила поведения в гостинице».

Вопреки ожиданию, он не мог заснуть. Последние несколько часов и все, что непосредственно окружало его здесь, действовали не только на чувства, но и на сознание. События и вещи менялись местами, являлись в других соотношениях, представали выпуклыми, в новом освещении, и этот неожиданно возникший мир, построенный из тех же элементов, что и прежний, и очень похожий на него, был совсем другим, единственно реальным. Он сознавал, что он сам — частица этого нового мира, и с любопытством смотрел теперь на тот, бывший, в котором, как ему думалось совсем недавно, он живет. Это было не возвращение, не взгляд, брошенный в прошлое, а просто новое видение окружающего, его сути. Не давая себе ясного отчета, всем телом, всей душой он неожиданно ощутил себя далеким от настоящего, увидел каждую мелочь прежнего своего существования. Но смотрел на это с таким спокойным удивлением, с каким бабочка взирает на куколку, из которой только что вылетела. И — странно! — не было в нем ни капли волнения, только безграничное равнодушие и еще — внезапное одиночество, которое впервые овладело им так неодолимо.

Прошумел ветерок в ветвях деревьев, на стенах заиграли тени, свежая ароматная волна прошла по комнате. Где-то на улице глухо простучала телега, запряженная волами и все стихло. Ночь была светла, спокойна, прозрачна, словно огромная бесшумная река, текущая в небесных просторах. Он приподнялся на локте, закурил сигарету. Огонек спички на мгновение осветил другую кровать. Молодая женщина лежала, повернувшись к стене, лица ее не было видно, только плечо выглядывало из-под легкого одеяла. Спала ли она? Или в ней происходила та же таинственная работа, вызванная бог знает чем в этом случайном месте без каких бы то ни было видимых причин? Узнает ли он когда-нибудь — если и она тоже в этот час лежала с открытыми глазами — обо всем, чем была полна ее маленькая головка? Он глубоко затянулся. Мог ли он рассказать ей о том, что сейчас происходило с ним? Нет, разумеется, нет! Но даже если он и скажет ей, поймет ли она? Сигарета снова замерцала в темноте. Отношения между людьми столь неуловимы, столь запутаны — сеть из тонких и толстых нитей, которые, на первый взгляд, связывают людей. Однако это лишь видимость, сеть — она лежит на поверхности, не врастает в плоть, где таится нечто неизвестное самому человеку и совсем непонятное другим.

На мгновение он остановился на этой мысли, такой ясной теперь и такой невозможной еще днем, и взгляд его снова упал на соседнюю кровать. И впрямь, что с ним происходит? Эта нежная молодая женщина, которая вот уже несколько лет была ему дороже жизни, чье тело он ощущал как часть своего собственного, чьи мысли, казалось, знал до ничтожных капризов, до самых нелогичных и смешных поворотов, — все это сейчас переместилось далеко-далеко, в иную действительность, где присутствовало лишь его отражение, а сам он, настоящий, лежал на этой вот гостиничной кровати и смотрел на все как равнодушный зритель. Разве он больше не любит ее? Он отрицательно покачал головой, и по лицу его прошла улыбка, выражавшая глубокую нежность. Нет, это совсем не то! Но как много у каждого за спиной тревог, страданий, встреч, которые в свое время казались единственными, роковыми, неповторимыми!.. Что остается от этих бесконечных и одновременно мгновенных часов, в которые человек вкладывает без остатка все свое существо, от этих часов наслаждения или отчаяния?.. Ничего… даже — пепла.

По лестнице отеля тяжело протопал человек, послышался сонный голос портье, стук отворяемых дверей, и через мгновение все снова стихло.

В комнате стало прохладнее. Ночь шла на убыль. Запах цветущих лип, казалось, стал гуще. С постели молодой женщины донесся шорох, он насторожился: значит, она тоже не спит. Через минуту она бесшумно скользнула к нему, обхватила шею голыми холодными руками, прильнула, точно искала защиты. Они молчали. Он высвободил руку и погладил ее мягкие волосы. Она спрятала лицо у него на груди, он ощутил трепетание ее беспокойных ресниц. Она пыталась осознать, что с ней происходит спастись от наваждения… Боже, какая странная ночь!.. Дивная — и тягостная. Когда она оказалась в своей постели, этот теплый, сладкий, тревожащий аромат стал душить ее. Он забивался в ноздри, в горло, растекался внутри, вливая в тело — до кончиков пальцев — какую-то необъяснимую истому и в то же время не позволяя уснуть. Она закрыла глаза, долго лежала не шевелясь, а когда снова открыла их, не смогла ничего понять: ей чудилось, что здесь, в этой комнате, куда проникал свет уличного фонаря, она бодрствует уже давно, и мимо нее, сливаясь с тихим шепотом листьев и мерцанием ночи, текут бесплотной толпой прожитые часы, месяцы, годы, а она смотрит на них со стороны. Она чувствовала, что муж тоже не спит, но ей не хотелось говорить, шевелиться.

Так необычно и прекрасно было это неразделимое состояние полной расслабленности и предельной сосредоточенности. Бесшумной чередой текли ушедшие в прошлое годы, возвращались мгновения, в которых когда-то заключался смысл ее существования, — обжигающие, яркие, чистые и греховные. Она никогда никому не рассказала бы о них — они давно угасли. Минула и та далекая ночь, тоже напоенная ароматом, — но то был аромат акаций. Летний бал в чужом городе, светлоглазый юноша, который уезжал на следующий день и с которым ей не суждено было увидеться. Она думала тогда, что после его отъезда обязательно умрет. Однако же не умерла… А потом?.. Потом выплыло другое мужское лицо — наглое, самодовольное. И воспоминание о странной радости чувствовать себя униженной. Она глубоко вздохнула: сколько всего прошло через нее — переполнило, опустошило и исчезло… И вдруг она почувствовала, что он, лежа рядом, с открытыми тревожными глазами, тоже витает где-то в чужом мире, — далекий, как никогда до сих пор. Угрызения совести и горячий прилив нежности нахлынули на нее, и тогда, не раздумывая больше, она встала и пошла к нему. В объятиях мужчины она уже ни о чем не думала, ничего не видела, ничего на помнила. Здесь все было понятно, не оставалось места для сомнений, здесь она спасалась от самой себя.

Он понял все, и рука его погладила маленькую, прикорнувшую к нему головку. «Насколько счастливее эти существа! — с горечью и какой-то смутной враждебностью подумал он. — Их последней надеждой все же остается мужчина. А мы?»…

И неожиданно, без какой бы то ни было видимой связи, словно подтверждая полный его разрыв с настоящим, в памяти всплыл забытый недостойный случай, который он вспомнил теперь во всех подробностях, с холодным безучастием исследователя. Было это давно, в другом гостиничном номере, в другом маленьком городке…

Чужая, случайная женщина, с которой они вместе ехали в поезде и оказались единственными попутчиками. От вокзала они наняли фаэтон. А вечером он оказался в ее номере. Как, почему это произошло, он никогда не мог себе объяснить. У него не было вкуса к подобным приключениям, к легким победам коммивояжеров. В Софии осталась жена, которую он любил с острой, почти что физической нежностью. Это была единственная его измена, и он долго не мог простить ее себе. Сейчас ему вспоминался тусклый зимний рассвет, когда он, словно вор, выбрался из номера, с чувством омерзения долго мылся и одевался, потом схватил бумажник, заплатил за номер многозначительно улыбавшемуся хозяину гостиницы и пешком отправился на вокзал. Каким безотрадным, промозглым показалось ему то утро! Таял снег. По низкому небу медленно ползли тяжелые тучи. С обеих сторон шоссе, обсаженного деревцами, доносился какой-то странный шум, который заставлял его непрерывно озираться, как будто кто-то невидимый крался за ним во мраке: то мокрый снег с сухим, зловещим шорохом осыпался с ветвей. Городок остался позади. Влажный холодный воздух не освежал головы. Он спешил, меся снежную кашу на дороге, словно бежал от самого себя. Таким заурядным представлялось все это теперь — и таким необъяснимым выглядело тогда! Еще не проснувшийся городок, гостиница, он сам, море одиноких, совершенно чуждых друг другу существований — каждое в своей нищете, пошлости, животных наслаждениях, — неужели из этого, по существу, соткана жизнь? А эта жадность ко всякой новой минуте (словно она действительно могла принести что-то новое!), этот первотолчок, который однажды швырнул тебя в мир? Зачем? Для чего? Если все неудержимо течет, течет, и остаются всего лишь следы тины на пальцах?

В комнате неожиданно посветлело. Наступало утро. Зашелестели громче — словно разбуженные — липы. По стенам запрыгали желтые зайчики: это взошло солнце. Под крышей засновали ласточки. Глухой утренний шум доносился с улочек.

Молодая женщина спала. Ее сочные губы побледнели и по-детски приоткрылись. Опершись на локоть, он долго смотрел на нее. Сейчас, при дневном свете, спящая, унесенная в какой-то далекий мир, она была совсем чужим человеком, жившим своей, неизвестной ему непроницаемой жизнью.

Он осторожно встал, умылся, побрился и вышел осмотреть машину. Городок уже проснулся. Небо было чистое и пронзительно синее. Все тот же густой аромат висел в холодном утреннем воздухе, но теперь он был умереннее и терпимее.

Он долго ходил по кривым, пыльным улочкам, потом съездил на заправку, а когда вернулся, молодая женщина ждала его перед гостиницей, готовая к дороге, чуть бледная после бессонной ночи, но бодрая. Она вся была как это утро — легкая, прозрачная, с гибкой фигурой, высокими округлыми плечами в широком пальто в крупную клетку.

«Она в самом деле хороша!» — подумал он, но впервые при этом не испытал ни трепета, ни восторга. Это была спокойная оценка, которая никак не задевала его чувства.

Они выпили кофе под виноградной лозой, переплетавшейся над двориком, уже подметенным и сбрызнутым водой. Городок выглядел еще более жалким, чем вечером, когда темнота и редкие огоньки скрадывали его настоящий облик. Опять начинался долгий, не отличимый от предыдущих, ненавистный ему день, похожий на вчерашнего парализованного старика, который появился вновь со своей разбитой колясочкой и сиплым, дребезжащим «Си-и-га-рре-ты!»…

Через несколько минут маленький автомобиль бесшумно тронулся с места, свернув в переулок, выехал на главную улицу. Еще раз, словно теплый воздушный водопад, их обдал густой аромат лип, пробежали низкие крыши над побеленными стенами, простучал под колесами мостик, впереди открылись поля с высокими хлебами. По тропе малыш вел привязанного за рога барашка. Дальше еле-еле тащилась по шоссе одноконная бричка.

Молодая женщина посмотрела на мужа:

— Хорошо было… Но лучше, что мы уезжаем, правда?..

И, зная, что не получит ответа, добавила:

— Отчего ты едешь так медленно?

Он посмотрел на нее, как будто не расслышал, пожав плечами, ответил:

— А куда нам спешить? Какие неотложные дела ждут нас?

Глаза его, запавшие и прищуренные, бесстрастно смотрели вперед. Вокруг был все тот же знакомый, вечный пейзаж Белая дорога тянулась без конца, и над бегущим автомобилем, надо всей землей висело огромное пустое небо.

В этом кафе почти пусто. Красные столики и стулья аккуратно расставлены под широким тентом и ждут посетителей. Официанты с салфетками под мышкой, прислонившись к дверям, оглядывают улицу. Еще рано. Накаленная солнцем площадь блестит. Воздух — точно теплая вода.

За столиком у стены сидят двое. Он — плечистый, в возрасте, но еще хорошо сохранившийся мужчина с чуть поредевшими волосами. В петлице — значок офицера запаса. Она — молодая крупная женщина в золотисто-розовом платье. Ее искусно уложенные волосы тоже отливают золотом, ноги обтянуты шелковыми чулками цвета светлого банана. Лицо ее свежо, будто она только что искупалась, и вся она похожа на большой полуочищенный банан. Лишь глаза у нее темные, и в них старательно сохраняемое серьезное и чуть меланхолическое выражение.

— Значит, ты уже давно здесь?.. Как же я до сих пор тебя не встретил? — удивляется мужчина. — Ну, в каком же театре мы теперь подвизаемся? Где пожинаем лавры и тому подобное?..

Она берет на кончик ложечки немного мороженого, держит его перед собой и печально покачивает головой:

— Никакого театра… Все в прошлом. Кончено… Не напоминайте об этом, прошу вас!..

— Вот как? Но почему? С таким дарованием и…

— К этому возврата нет… Я два года боролась с собой. Целых два года!.. Жизнь ужасна! Ужасна!.. — Она решается проглотить подтаявшее мороженое, опуская при этом ресницы.

— Да-а… Жизнь… Жизнь… — рассеянно говорит мужчина, постукивая коробкой сигарет по столу. — Но нет! Нельзя так, друг мой! Мы, публика, почитатели искусства, протестуем!..

— Ах, публика… почитатели… Сколько разочарований!.. Сколько разбитых иллюзий!.. В первые дни мне все казалось таким мрачным… — Она говорит медленно, с четкой дикцией, и вместо «мрачным» у нее получается «мратшным».

Взгляд ее блуждает где-то в пространстве, но время от времени с ласково-примирительной улыбкой она останавливает его на собеседнике.

— Я знаю, вы меня понимаете. Не правда ли? Вы тонкий человек… И лучше поставить точку… Рана еще не зажила…

Она машинально поправляет платье на плече, как будто рана находится где-то там. Его глаза прикованы к большому треугольному декольте, открывающему глубокую ложбинку.

— Не предложите сигарету? — снова отчетливо звучит «тсигарету». — У меня кончились.

— Пожалуйста, пожалуйста, прошу!..

Она закуривает, пускает колечко дыма. Потом неожиданно машет рукой и восклицает:

— Ах! Пепа! Алло, Пепа!.. Извините, — обращается она к мужчине. — Это моя приятельница.

Возле стола останавливается загорелая девушка, стройная, тоненькая, с лицом мышонка. Волосы ее взлохмачены, она в модных сандалиях на босу ногу, пестрое платье так плотно облегает фигуру, что кажется надетым прямо на голое тело… В руке у нее миниатюрный чемоданчик.

— Пепа! Даже и не смотришь!.. Познакомьтесь: — мой добрый друг — балерина из «Мелодрамы». Ты откуда, Пепи?

Пепа строит гримасу.

— Из купальни. Весь день жарилась… А сейчас тороплюсь, проголодалась…

— Пожалуйста, садитесь, барышня. Что вам заказать?

Пепа садится, ей приносят кофе с молоком, пирожок, пирожные, она ест со счастливым выражением на лице. Затем наклоняется к подруге и что-то шепчет ей, глаза ее лукаво смотрят на мужчину.

— Нет, моя девочка, я не могу, — отвечает та громко, — ты ведь знаешь, как строги наши… Не могу задерживаться вечером.

КОНСТАНТИН КОНСТАНТИНОВ (1890—1970) — болгарский писатель. Автор сборников рассказов «По земле» (1930), «Третий класс» (1936), «День за днем» (1938), «Семь часов утра» (1940), воспоминания «Путь через годы» (1959), сборника эссе «Вершины» (1968) и др.

Эвалла, эфенди! (тур.) — мое почтение, господин!

Чешма (тур.) — питьевой фонтан.

Кади эфенди (тур.) — господин судья.

Сосуд из бутылочной тыквы.

Район Софии.

В Карлуково размещалась психиатрическая лечебница.

Рученица — болгарский народный танец.

Лавка, где продается боза — безалкогольный дрожжевой напиток.

Пьеса И. Вазова.

Болгарская плодовая водка.

Приятного аппетита! (нем.).

Залпом, до дна! (нем).

Пожалуйста, сеньора! (итал.)

Очень рад… (франц.).

Колокольня на площади Св. Марка.

Уверяю вас! (итал.).

Извините, господа! (итал.).

«В твое сердце я вложила всю свою любовь…»

«Ласточка пела на моем окне…»