BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЭКСТРЕМАЛЬНОЕ СОДЕРЖАНИЕ. НЕ ДЛЯ ТЕХ, КТО ВПЕЧАТЛИТЕЛЬНЫЙ.

Это очень шокирующая, жестокая и садистская история, которую должен читать только опытный читатель экстремальных ужасов. Это не какой-то фальшивый отказ от ответственности, чтобы привлечь читателей. Если вас легко шокировать или оскорбить, пожалуйста, выберите другую книгу для чтения.

Эта книга посвящается всем, у кого были нездоровые мысли, и кто превратил их в то, что им нравится. Всем, кто был очарован тревожащим и дьявольским и испытывал страсть к внушению ужаса.

А также Кэти. Я написала эту книгу рядом с тобой. Спасибо тебе за то, что поддержала меня и подтолкнула к публикации моей работы. Я бесконечно люблю тебя.

И, наконец, Кристоферу Джеймсу Снодграссу, поскольку одно из событий в его жизни положило начало концепции этой книги. Я позволю вам догадаться, какое именно.

Человеку следует бояться не смерти, а того, что он так и не начнет жить.

- Марк Аврелий

Брут вытер грязной салфеткой ручьи пота со лба и швырнул ее на консоль. На улице было почти сто двадцать градусов, но ощущалось как сто пятьдесят[1]. Дряхлый белый фургон, видавший лучшие дни, давно отжил свое, проржавевшая ось визгливо скрипела на каждом повороте. Кузов был в щербинах, как лицо боксера после боя, а потускневшая красная надпись на боковых дверях гласила: "Коронер округа Марикопа".

Убогая колымага тащилась вперед, с трудом взбираясь по крутому, раскаленному битумному подъему, пока палящее солнце пронзало лобовое стекло ослепительными лучами, будто лазерными лезвиями. Бруту становилось все труднее держать дорогу - слепящий жар мешал обзору.

Он поднял руку, пытаясь заслониться, но затмить центр вселенной - задача не из легких. Для него этот свет уж точно не был центром вселенной... он превратился в очередную мороку, стал еще одной назойливой помехой.

Фантастические мысли начали вытеснять реальность. Колеса крутились медленно, а он все глубже, словно в зыбучий песок, проваливался в собственные грезы. Грандиозные фантазии были не в диковинку. При такой мерзкой работе, как у Брута, он часто цеплялся за любой способ сбежать от действительности.

Он видел себя мускулистым бородачом. Телосложение, которое казалось недосягаемым для пузатого мужика за сорок с вечной щетиной, покрывающей все лицо. В этом крутом, более подтянутом облике он был облачен в нечто вроде тоги - точно древнегреческий бог. Он представлял, как с раздраженным видом отшвыривает от себя пустынные планеты, расчищая путь, чтобы задуть солнце одним выдохом, словно свечу на именинном пироге.

Это был один из тех эгоистичных моментов, когда его сиюминутный комфорт - пусть даже всего на пару часов - легко перевешивал благополучие всей планеты. Его бы не слишком мучила совесть, если бы он стер эти мерзкие усмешки с лиц большей части человечества. Горький, пропитанный тоской опыт убедил Брута, что он живет на планете, кишащей уродами и чудиками.

- Уроды... - пробормотал Брут.

- Чего? - переспросил Томми, нашаривая ручку кондиционера.

- Брось, ты же знаешь, эта херня сломана.

- Да ладно? Что за нах, чувак, до сих пор? Этот козлина обещал же, что починит!

- Давно бы уже пора привыкнуть, парень. Все повторяется без конца – снова, и снова, и снова...

- Как он может посылать нас в такую жару без кондера? Эта гребаный кожзам плавит мне кожу. Надо позвонить в Общество защиты прав потребителей, или что-то вроде того...

- Общество защиты прав потребителей - для жалоб покупателей...

- Да, ну ты понял.

- Лично я предпочел бы просто не обсуждать это.

- Ладно, хрен с тобой, - Томми потянулся к ручке радио, чтобы настроить волну.

- Тоже не фурычит.

Томми выдохнул с такой интонацией, что стало ясно - его раздражает не только это. Что-то другое явно грызло его, накаляя непривычную вспыльчивость.

- Ты когда-нибудь думал о детях? - спросил Томми.

- Я не создан для такой жизни, ты знаешь, - ответил Брут, глядя на него так, будто тот должен был знать ответ давно.

Томми от природы был болтуном, ничего не мог с собой поделать – рот не закрывался ни на минуту, слова сами лились рекой. Но болтуном беззлобным, из тех жизнерадостных парней, к которым люди сами тянутся и с удовольствием готовы трепаться часами. Его высокая подтянутая фигура, аккуратная внешность и приветливый характер действовали на окружающих как магнит, и мало кто мог устоять перед его обаянием.

Ему не обязательно было быть душой компании, но он запросто мог ею стать, не перетягивая при этом все внимание на себя. В глазах большинства он был тем, кому не откажешь в симпатии и расположении.

Брут, напротив, был досуха прожарен годами одиночества. Его угрюмая отчужденность не была направлена лично против Томми. По большей части парень ему нравился. Но все, что он чувствовал рядом с Томми, было пропитано глухой завистью. Те простые житейские радости, которые Томми получал без усилий, для Брута были уже недосягаемы.

Долгое общение с одним человеком не прошло даром: Брут изучил Томми вдоль и поперек, а заодно, сам того не желая, применил похожий дотошный анализ и к самому себе. И то, что он раскопал, обрушилось на него с беспощадной трезвостью - такое отрезвление пробивало даже самую густую похмельную пелену.

Видеть и слышать, как любовь его напарника расцветает так прекрасно и беззаботно, было для Брута непрекращающимся молотом депрессии. Этот бесконечный барабанный бой постоянно напоминал о веренице прошлых возможностей, канувших в Лету.

Но винить ему было некого, кроме себя и своих вечно подстерегающих, вечно голодных демонов. Он всегда чувствовал их зловещее присутствие - они грызли его, высасывали черные соки его провалов и того хоровода мерзостей, который он варил в себе.

Он выбирал бутылку вместо тех немногих женщин, что видели в нем потенциал. Тех, кто верил в него и ценил ту нежность и почтение, которыми он их одаривал. Того освежающего юмора и порядочности, что он мог им предложить, когда был трезв.

Некоторые из них были так очарованы, что, возможно, остались бы даже в самые тяжелые времена его разгула, но он понимал, что это нечестно. Когда он пил, все могло стать уродливым, а иногда и опасным. Его единственным достоинством перед лицом беды была самоотверженность. Если дело доходило до того, что он становился угрозой для любимой, он рвал отношения, избавляя ее от бремени.

Слишком часто он просыпался, не помня, что было накануне. Это оставляло в нем тревожное чувство вины. Порой он чувствовал себя почти злом. У него не было желания проявлять жестокость, но, выходя из беспамятства, он обнаруживал перевернутую мебель, разбитые тарелки, выломанные двери и дыры в стенах. Цепочка из тревожных поступков перевешивала всю его доброжелательность.

По неизвестным причинам женщины из его прошлого никогда не упоминали его действий во время этих беспамятных приступов ярости. Они просто избегали этой темы, что было почти еще более неловко, чем разговор. Может, все они испытывали к нему какое-то всеобщее сожаление.

Заделывать дыры в облезлых стенах своей квартиры, замазывая старую штукатурку, в которую когда-то давно замешали конский волос и закрашивать их каждый раз после таких инцидентов было унизительно. Взгляды свидетелей, осуждающих его, наблюдающих, как он пытается скрыть свои жалкие слабости с помощью материалов, которые большинство использует для улучшения жилья. В его мире эти материалы символизировали совсем другое.

Хотя он больше не вступал в отношения с женщинами, запах свежей краски до сих пор вызывал у него тошноту. Это была машина времени для травм, возвращающая его в те ужасные утра. В то место, которое он не хотел помнить - где было много хороших воспоминаний, но большинство - слишком опасных, чтобы с ними шутить.

Брут иногда задавался вопросом, зачем он пьет. Был ли когда-нибудь хороший повод? Утра без провалов в памяти были совсем другой породой. Он просыпался опустошенным, с обрывками воспоминаний о своем коварном двойнике, бродящими в голове. Любой вариант был нежизнеспособен, ядовит на ощупь, но только так он умел жить.

Он так и не мог решить для себя: этот демон - наследственное проклятие или он вырастил его сам? И какой из ответов принес бы хоть какое-то облегчение, Брут не знал. Он уже не был уверен, что это хоть что-то меняет.

Вспоминался отец - губка, впитывающая жидкость до предела. Но не любую, а непомерное количество яда, почти без перерыва. Он пил так, будто не тратил на это деньги, а ему за это платили. Но нет – платил он – и, что еще печальнее, платили все вокруг.

После смерти матери Бруту пришлось взрослеть стремительно. Она была той самой связующей нитью - держала отца, не давала ему развалиться, сколько себя помнил. У них все было хорошо, пока она была рядом. Но стоило матери умереть - и трезвость отца умерла вместе с ней.

Бесконечные пьянки тянулись день за днем, пока Брут взрослел. Он помнил все эти изматывающие бесполезные разговоры, бесконечные ночи. Бред не прекращался, и утихомирить его было невозможно. Отцу всегда требовалось немного времени, чтобы найти повод для злости. Он был рожден сеять хаос, а не растить сына.

Может, именно это породило ненависть к самому себе, его личное отвращение: оказаться на дне бутылки, когда поклялся себе, что никогда не станет таким, как отец. Теперь каждый раз, глядя в зеркало, он это видел. Старик цеплялся к нему, как обезьяна на спине. Он видел это ясно как день - тот же тусклый, изношенный взгляд, что всегда был у отца, теперь проступил и на его лице. Мерзкая хворь пропитала собой старые, выцветшие рубцы - следы отцовских кулаков, - и они стали одним целым.

Глубокая, нетронутая ненависть, зревшая внутри, со временем начала прорастать идеями куда более зловещего свойства. Вскоре та невинная и скромная философия, с которой Брут вступал в юность, помутнела. Он знал: если не уйти тогда и не обернуться, он способен на нечто неразумное, на нечто, что изменит всю жизнь.

Все это стало суммой бесчисленных извращенных граней, которыми была пропитана его связь с отцом. Именно поэтому они больше не разговаривали ни разу, как только Брут накопил достаточно, чтобы переехать в город. И все же он гадал, сколько еще пройдет времени, прежде чем раздастся тот самый звонок.

В его работе от таких мыслей не уйти. То, что для многих было финишной чертой, для Брута - лишь начало. Пойдет ли он на похороны или так и будет цепляться за обиду? И еще более ироничный и жуткий вопрос: не его ли вызовут, чтобы забрать старика?

- Меня это давление достало, - пробормотал Томми, прерывая его размышления. - Дейдра только и говорит о своих биологических часах. Я слышу это воображаемое тиканье в голове, и уже не уверен, что оно воображаемое. Я боюсь возвращаться домой по вечерам - она буквально набрасывается на меня, как только я переступаю порог. Не успеваю и слова сказать, а мои штаны уже у щиколоток.

- Не похоже на самую страшную проблему, - парировал Брут.

Он усмехнулся про себя, чувствуя что-то вроде брезгливости.

- Но она не меня хочет на самом деле, ей плевать на меня. У нее корыстный мотив. Она делает это не для меня, ей просто нужно мое семя. Она только и говорит о детях. Мы каждый день видим столько дерьма, столько всякой гребаной херни, что было бы неплохо хоть раз прийти домой и чтоб меня не прессовали, хоть один вечер.

- На твоем месте я бы кайфовал. Пользовался моментом. "Киска" не для всех в очереди стоит. Надо благодарить за это судьбу. Расслабься и получай удовольствие, потому что вечно это не продлится.

- Да, но я хочу наслаждаться и другими вещами, например, моей "Камаро". "Камаро" - не самая семейная машина. Что, мне теперь менять ее на минивэн? Я точно не смогу позволить себе и то и другое при том, что платит нам этот гребаный скряга. Так что я буду весь день в этом фургоне на работе, а потом в том, где ребенок? Я буду в фургоне двадцать четыре на семь! Это что, моя судьба - быть фургонным человеком? Это не мой стиль. Все это как принцип домино - свалишь одну костяшку, и за ней падают пятьдесят.

- Не знаю, что ты хочешь услышать. И, честно говоря, мне плевать. Я одинокий, замкнутый мужик под пятьдесят. Даже собаки нет. Не представляю, какой проникновенной мудрости ты от меня сейчас ожидаешь.

- Ты ведь когда-то был на моем месте, да? Хотя бы в молодости?

Брут поднял взгляд на себя в зеркале заднего вида, перебирая мысли, и в них сочилась тихая боль. Заново пережитые мрачные события, разбитое сердце, стыд.

- Если попалась хорошая баба - держись за нее. Иногда надо встать на ее место. Важнее понять, что она чувствует, чем то, что внутри тебя. Иногда, если любишь, надо поступиться собой ради команды. Дейдра - хорошая, ты и сам это знаешь. Может, сделать что-то для нее раз в день - не самая страшная вещь на свете.

- Но дело не только в ней, Брю. Дело в нас обоих. Я не знаю, готов ли я к этому.

- Я сказал все, что мог. Для этого дерьма слишком жарко. Давай просто останемся каждый при своем мнении и насладимся этим жалким ветерком.

Странная парочка на секунду встретилась взглядами, потом каждый медленно отвел глаза в молчании. Томми сдался, и они сидели, не говоря ни слова, слушая дребезжащий звук, похожий на бряканье болтающегося катализатора.

Дребезжание старого металла обогнуло поворот, возвещая о приближении потрепанного фургона к дому. Брут и Томми мгновенно увидели до боли знакомую картину. Несколько полицейских топтались снаружи, огораживая место преступления стандартной желто-черной лентой. Они поддерживали порядок, отгоняя назойливых репортеров и кучки любопытных соседей.

Пока толпа зевак стрекотала челюстями, как щипцы для орехов на Рождество, сочные слухи разлетались со скоростью пожара. Они просачивались сквозь собравшихся почти так же быстро, как тревога. Любопытство достигло пика. Каждый из прохожих жаждал любой крупицы информации - что за переполох мог вызвать такое скопление полиции. Без сомнения что-то мерзкое, это они могли предположить наверняка.

К этому моменту Брут и Томми уже хорошо знали: в человеческой душе сидит тяга к тьме. Они уже сто раз перетирали эту тему. Когда кто-то женится или у ребенка выпускной - эти светлые моменты нежно лелеют. Их мусолили до тошноты, как заезженную пластинку. Все эти блаженные события - то, чего, по словам нормальных людей, они ждут, или хотя бы пытаются так показать окружающим. Но внутри - совсем другая история. Внутри живет инстинкт куда более порочный, о котором мало кто готов признаться вслух. Под этими глубокими слоями таится жажда ужаса, одержимость хаосом и необъяснимым. Потребность понять, почему люди делают те мерзкие вещи, которые неизбежно делают.

Тема для разговоров у кулера. Люди, на которых можно указать пальцем - они больнее и развратнее, чем ты сам. Так общество чувствует себя чуточку лучше из-за собственных мерзостей - по крайней мере, в сравнении с остальными. Победа мелкая, но все же победа.

Как-то Томми привел Бруту два примера и спросил, что кажется ему более занимательным:

1. Ты присутствуешь на свадьбе троюродной сестры, и из выбора - курица или рыба - ты берешь атлантическую треску.

2. Ты узнаешь, что после более чем десяти лет внешне обычного поведения, твой сосед Фрэнк выяснил, что жена ему изменяла. В отместку он выдрал каждый из ее ногтей по отдельности и отпилил ей голову. Тело оставлено растворяться в ванне с кислотой, а отрубленная голова насажена на кол во дворе, чтобы соседские дети кидали в нее камни...

Когда Томми изложил оба варианта, он хмыкнул:

- Ну что, круче этого уже не придумаешь, правда?

Брут знал, что ответ - удручающий, но напарник был прав. Еще более отрезвляющим, чем итог этой маленькой моралистской игры в выбор, стало признание Томми: каждый из вариантов был взят прямиком из событий его собственной жизни. Зло всегда слишком близко, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Идея болезненного любопытства давно стала настолько чужой для этой парочки - они и так видели все, что только можно. Целая человеческая жизнь со всеми ее ужасами - для них была обычным днем в офисе. Самые кошмарные жизненные события случайных незнакомцев выжимались досуха, из них извлекали жуткие и отвратительные детали и упаковывали в ежедневные дозы. И им обоим приходилось глотать эту пилюлю каждый день, когда они надевали форму.

Теперь это казалось обыденным, как прогулка до магазина на углу квартала. Только они ходили не за продуктами и сигаретами, как нормальные люди. Они собирали страх, шок и отвращение. Когда они приближались к хаотичной сцене, они ничего не чувствовали. Фургон остановился, и пока Брут парковался, они молчали, пока Томми, как всегда, не развязал узел.

- Похоже, это здесь, Брю.

Брут загнал старую развалюху на парковку и толкнул дверцу. Томми всегда любил повторять то, что и так до боли очевидно. Эта черта характера была ему неведома. Его бесконечное извержение абсолютно бесполезной информации бесило Брута до зубного скрежета. Он много раз объяснял, что это его выводит из себя, и теперь единственное, на что хватало сил, - закатить глаза.

Вряд ли он делал это специально, но все равно раздражало. Максимум, что Брут мог, - игнорировать Томми ради сохранения приличий. Они могли препираться как муж с женой, спорить буквально из-за ничего. Так и бывает, когда ты заперт в неудобном тесном пространстве с другим мужиком, а на улице жара, как в печи. Хотя Бруту и не хотелось, он сдерживался.

Томми был неплохим парнем, но, скажем так, не самой яркой лампочкой на этой гребаной взлетной полосе. Со временем Брут стал воспринимать его личность как ядовитый плющ. Надоедливый, нудный, от него не отделаться. Несмотря на недостатки, парень был еще ничего, и это помогало Бруту терпеть, хоть и скрепя зубами ради общего блага.

Они вышли из машины и направились к дому. По пути услышали, как репортерша разговаривает с мужчиной из соседнего дома. Стройная, ухоженная молодая профессионалка держала свой пузатый микрофон на пару дюймов ниже подбородка и говорила с воодушевлением.

- И как долго вы ее знали? - спросила стильная блондинка, переворачивая микрофон к двадцатилетнему мускулистому латиносу в невероятно длинных шортах и майке-алкоголичке.

- Не знаю. Два, может, три года? Ну, она была хорошая женщина, никогда никаких проблем. Ну знаете... она из тех, кого можно маме показать, - сказал он на ломаном английском, когда в кадр за его спиной влез какой-то мужик, махая рукой и беззвучно говоря: "Привет, мама!"

- Однажды мой сын, Педро, врезался на велосипеде в... как это называется... ну, как сказать... водяной насос?

Женщина вставляет:

- В гидрант!

- Si, correcto. Да, гидрант, а она... она забрала его внутрь, помочь ему. Хорошая она, очень хорошая женщина. Должно быть, есть причина, почему она это сделала. Может, кто-то хотел ей навредить, - заметил мужчина, защищая соседку.

Брут отвел взгляд от этого человека - он слышал это уже тысячу раз. "Она была самой доброй. Не могу представить, чтобы она так поступила", или "он казался безобидным, мухи не обидит".

Все это было чушью. Он теперь точно знал: глубоко внутри это есть у каждого. Человеческий потенциал к насилию, способность к разрушению. От маленькой старушки в конце улицы до подростка-металлиста. Они могут зарезать, застрелить, отравить, задушить или столкнуть с лестницы. Способ зависит от человека, неважно - слабый он или сильный. Он видел это постоянно - люди находят способ.

Это может быть кто-то, кого вы знали годами, или тот, кого вы вообще не знали. А в некоторых случаях человек расправляется сам с собой. Все зависит от того, что послужит толчком. В любой момент зло может показать свою уродливую морду. Многие не могут представить, насколько уродливым оно может стать вблизи, но наступает момент, когда кое-кому из менее удачливых приходится это узнать.

Томми закрыл задние двери фургона и пошел следом. Он вытер капли пота со лба и снял дешевые солнечные очки, зацепив их за ворот биокостюма. Длинный черный мешок был сложен пополам на каталке, которую он толкал по сухому гравию. Маленькое облачко пыли тянулось за ними, пока они приближались к дому.

Брут кивнул и показал удостоверение полицейскому, стоявшему у входной двери. Тот моча, избегая разговоров, сделал маленький шаг в сторону, освобождая им проход. Когда они толкнули дверь, по нутру приложило, будто кувалдой. Тошнотворная, удушающая жара.

Внутри дома было как в гребаной печи. Печи, где неделями томилось протухшее мясо. Завтрак в желудке забурлил. Должно быть, это выглядело как фонтан из полупереваренной яичницы и молотого фарша, который кипит и пузырится без остановки. Они одновременно зажали рты и носы.

- Господи Иисусе, почему у них, блядь, нет кондиционера? Как можно выжить в такой жаре без него?! Это безумие, просто безумие, - выдавил Томми сквозь ладонь.

- Настоящий Aд, - согласился Брут.

Они давно привыкли и почти не чувствовали запаха смерти и разложения, но сейчас ситуация была беспрецедентной. Оба замерли, стараясь удержать содержимое своих желудков внутри. Брут освободил руку и протянул ее к Томми, раскрыв ладонь.

- Дай "Викс", - потребовал Брут. Он надеялся растереть немного мази под носом, чтобы заглушить запах.

- Я думаю, он э-э... - замялся Томми, вяло шаря по карманам костюма.

- Где, мать твою, этот "Викс"?! - простонал Брут, теряя терпение.

- Я забыл его в лаборатории, - признался Томми.

Брут встретился с ним взглядом - простейший способ выразить ярость. Он хотел что-то сказать, но злость парализовала.

- Я даю тебе одно гребаное задание, буквально одно, а ты умудряешься его провалить.

- Ну брось, Брю, когда мы вообще это дерьмо используем? Откуда мне было знать, что оно понадобится именно сейчас?

- Не каждый же день сто двадцать гребаных градусов на улице! Что, по-твоему, нужно было здесь ожидать?! - рявкнул Брут сквозь ладонь.

- Не знаю, мужик. Я думал, у них есть кондиционер, о'кей? Я представить не мог, что эти люди идиоты. Сам знаешь, здесь без него нельзя жить...

- Заткнись. Если сам хочешь жить, послушай меня, хотя бы раз, - перебил Брут.

Он дождался, пока Томми подчинится, и наконец отвернулся. Они быстро двинулись дальше в дом и подошли к полицейскому в маске на кухне.

- Прошу прощения, сэр, где находится умерший? - спросил Брут.

- В задней спальне, - ответил потный офицер, указывая им направление.

- У вас случайно нет лишней маски? - полицейский посмотрел на Брута как на идиота, не желая удостаивать вопрос ответом. - Я так и думал...

Когда они отошли на пару ярдов, Томми прикрыл рот ладонью и обратился к Бруту:

- Эти уебки сегодня прямо очаровательны, да?

- Если ты ожидаешь, что кто-то будет любезен в этом Aду, ты просто спятил. Могли бы вообще обойтись без формальностей, если бы ты просто делал свою работу, - парировал Брут, защищая полицейских, но все еще кипя из-за оплошности Томми.

Потная парочка направилась по коридору, пока не дошла до небесно-голубой двери с облупившейся краской и проржавевшей ручкой. Брут проводил взглядом крупного крылатого таракана, юркнувшего в старинную замочную скважину прямо перед тем, как он взялся за ручку двери и медленно повернул ее. Проржавевшие петли протяжно, почти зловеще взвизгнули, придавая моменту неумышленный эффект театральности.

Дверь со скрипом отворилась, открывая грязную и темную комнату отдыха. В этом помещении висела особая хмарь, странная серость, которая невидимым грузом оседала на плечи, стоило переступить порог. Депрессия, годами томившаяся здесь, чувствовалась естественным образом, без помощи органов чувств.

Ощущение чего-то паранормального проникло в напарников глубже, чем они могли осознать, еще до того как жуткое зрелище и самые зловонные ароматы ворвались в ноздри. Запах стал еще невыносимее.

Первое, что бросалось в глаза, - кровать. Даже если отбросить кровавые пятна и куски мозгового вещества, размазанные по простыням и покрывалу, можно было заметить грязь, которая была там и до этого ужаса. Когда ты имеешь дело со смертью на регулярной основе уже более десяти лет, в глаза первым делом бросаются уже не кровь и беспорядок. Поражают мелочи. Разные причуды и странности жизни людей, которые по-прежнему отзываются в тебе.

Брута поразило, что ни один из них не удосужился позаботиться ни о себе, ни о другом, чтобы хотя бы постель содержать в порядке. И что особо резануло его – он мог их понять, потому что сам жил также.

Взгляд скользнул дальше - на поваленный рядом с сервантом телевизор с паутиной трещин на экране. Кровавый след на грязном ковре тянулся мимо разбитого стекла и к открытому окну.

Голый и патологически тучный мужчина средних лет сидел, съехав по стене, с искаженной гримасой на лице. Голова была неестественно большой и растянутой до такого уровня искажения, что казалось, будто это галлюцинация. Но они могли бы только мечтать, чтобы происходящее было миражом.

Пекло превратило ужасную картину в еще более зловонную. Бурая кровянистая субстанция просочилась из его носовой полости и стекла по грудине. Эта слизь смешалась с зеленоватой жижей, засохшей вокруг рта и подбородка. Под действием гравитации ручей обогнул выпирающий живот и спустился к паху.

Мухи нашли свое пристанище - устроили огромный личиночный алтарь прямо в его ранах. На его лице застыла такая откровенная жестокость последних мгновений, что это было почти так же омерзительно, как и само бесчинство вокруг. Такое окно в чьи-то последние минуты не должно было существовать.

От этого кошмара не было спасения. Слишком жутко - закрытый гроб был бы единственным жестом уважения к тем, кто еще дышит. Это вам не игра "Картофельная голова"[2]... Даже самому талантливому пластическому хирургу нечего было делать с этим здоровяком. Слишком много проблем, не перечесть.

Сухой ветер шевельнул занавеску, и она затрепетала над обнаженными размозженными мозгами, венчавшими череп покойника. Взметнулся целый рой мух, который тут же смерчем ринулся к ним. Оба попятились, прикрываясь руками.

- Это что-то новенькое. Ты такое когда-нибудь видел? - спросил Томми.

- Да, - коротко ответил Брут, без капли гордости.

- Господа, и я использую это слово очень условно, у нас тут труп для транспортировки, - раздался резкий голос у них за спиной.

Мужчины обернулись и увидели Алестера, стоящего прямо в дверном проеме, с озорной ухмылкой на лице. Его жидкие вьющиеся волосы были влажными от пота и вились вокруг среднеразмерных бифокальных очков в коричневой оправе. На нем была белая рубашка с коротким рукавом, поверх которой висел дымчато-серый галстук с изображением слюнявого волка.

- Где вы, парни, пропадали? Толстяка хотели вывезти больше часа назад. Пришлось спуститься и посмотреть, в чем там заминка. В такую жару у нас тут может получиться настоящий супчик...

- На сороковой пробки были жуткие, босс. От этой жары все с ума сходят, - ответил Томми, пока Алестер подошел к отвратительному трупу и присел на корточки, не опускаясь на колени.

- Видать, никто не предупредил его, что в такую жару сдохнуть можно. Но до него, как видите, не дошло! - рассмеялся Алестер.

- Знаете, я ставлю на то, что если бы он просто вложился в нормальный кондиционер, всей этой катавасии можно было бы избежать. Так жарко, что я свою задницу оставил на сиденье, пока добирался сюда. Это гребаное пекло любого может довести. Да, именно поэтому у нас в доме стоит кондиционер на двадцать тысяч БТЕ[3]. В этом деле я не рискую. Если бы Линетт проснулась, а градусник зашкаливал, и у нее еще были бы эти дни... ну, в общем, я хочу сказать, что любой из нас мог бы оказаться на месте этого бедолаги, если не быть осторожными... - разглагольствовал Алестер.

Томми ухмыльнулся, а Брут оставался бесстрастным, как всегда. Алестер заметил, как маленькие капельки пота падают с кончика его носа и смешиваются с ворсинками грязного ковра.

- Ты в порядке? - спросил Алестер, заметив его мрачный вид.

- Да, нормально.

- Ну а чего такую кислую мину сквасил?

- Мне это не смешно. Человек умер, сидит тут гниет. Думаю, надо проявить уважение, вот и все.

- Он просто не может понять, потому что у него нет женщины в жизни, - подколол Томми.

- Это правда, Брю? - спросил Алестер, поднимаясь на ноги и приближаясь к нему.

- Да это же просто нелепость. Такой обаятельный парень, как ты, должен отбиваться от них палкой! Я, кстати, знаю одну девушку в нашей конторе - она просто мечтает встретить такого, как ты! - Алестер и Томми залились дружным смехом.

- Но ты поосторожнее, я слышал, она настоящая холодная стерва! - продолжал Алестер.

Для него не существовало неуместных слов.

- Ладно-ладно, давайте уже закончим с этим дерьмом, - спокойно, но твердо потребовал Брут.

Алестер успокоился и направился обратно к выходу.

- Хорошо, я оставлю вас, парни, приступайте, - Алестер поднял руку и взглянул на золотые часы. - Я должен быть в лаборатории через пару часов, этого вам должно хватить, чтобы перевезти нашего друга.

- Пока, - сказал Томми.

Когда Алестер исчез, Томми посмотрел на Брута. Пот все еще лился из его пор, и выглядел он как хот-дог с вертела в "Севен-Илевен"[4]. Брут достал еще одну салфетку из заднего кармана костюма и вытерся, пока Томми раскладывал и расстегивал мешок для трупа.

- Я беру ноги, а ты руки, идет? - спросил Томми.

- Как скажешь, - ответил Брут с нескрываемым недовольством.

- Слушай, я просто пошутил насчет девушки.

- Да плевать.

- Иногда я задумываюсь, стоит ли это вообще того, - вслух размышлял Томми. Переключившись на имитацию голоса Дейдры, он затараторил: - Ну, у меня нет времени тебя ждать. Надо пробовать сейчас. У меня, как у женщины, есть потребности, и ты мне обещал. А мне нужен ребенок. Орущий маленький мешок дерьма, который лишит нас всех радостей жизни. Бла-бла-бла, - продолжал он, возвращаясь к своему обычному тону. - Так что, может, ты прав, может, ты у нас умный, - признал он.

- Я просто хочу закончить это и свалить отсюда нахер. Давай, тяни его за ноги, - приказал Брут, проигнорировав тираду напарника.

Томми схватил здоровяка за лодыжки и медленно потянул к себе, пока его скрюченное тело не сложилось и не рухнуло горизонтально на заляпанный ковер.

Небрежный и ленивый прием привел к тому, что разбитый череп мужчины с глухим ударом встретился с полом, вызвав новый шквал мух, вылетевших из него, из дыры вывалился кусок мозгового вещества размером с отбивную. Брут подошел и взял его за запястья.

- Так, на счет "три" мы поднимаем этого большого ублюдка и кладем в мешок. Готов? - oн дождался кивка Томми и глубоко вдохнул через рот. - Так, раз... два... три!

Одним слаженным движением, как они делали уже много раз, напарники подняли тело, сгибая колени. Но в этот раз, когда они приподняли его примерно на фут, кожа на затылке, которая тянулась вдоль позвоночника к анусу, не выдержала.

Резкий, тошнотворный, неестественный звук разрыва ворвался в уши, когда склизкая махина выскользнула из своей оболочки. Она вывалилась на пол, и цунами жирных белых тканей растеклось по дряблым, практически неиспользовавшимся мышцам. Освободившийся жир огибал все мокрые разветвления кровеносных сосудов в отвратительном танце.

Натяжение и вес тела, вкупе с окружающей атмосферой, создали идеальный шторм. Тот, что полностью содрал кожу со всего тела, оставив Брута и Томми держать влажный растянутый кожный мешок. Это зрелище было похоже на то, что выдернули из жестокого кошмара садиста - если бы кто-то это увидел, ему пришлось бы ущипнуть себя.

Внезапное освобождение от веса застало их врасплох и заставило обоих подняться быстрее, чем они ожидали. Томми сделал короткий неловкий шаг назад, и подошва его ноги приземлилась прямо на отвалившийся кусок лобной доли.

Он кубарем полетел головой вперед в мертвое тело, и его лицо впечаталось в липкую, белую, жирную массу, колыхавшуюся на животе мужчины. По чисто физиологическому рефлексу, Томми сначала попытался вдохнуть. Не имея выбора, его рот и нос засосали эту жирную гниющую плоть. Несколько соленых глотков пронеслись по горлу как на американских горках. Он чувствовал, как эта неописуемо мерзкая влага просачивается в каждое отверстие - в нос, в рот.

Глаза закрылись слишком поздно, когда он уже пытался уберечь их от месива. Ощущение липкой, но одновременно зернистой текстуры, вдавливающейся в его сетчатку, - это все, что он мог сейчас чувствовать. И еще удушье - он продолжал давиться, хватая воздух, словно только что вынырнул из бездонного пруда.

Он быстро выдернул голову из жировой лужи и издал рев, который тут же захлебнулся фонтаном рвоты, извергнувшейся прямо на живот тучного мужчины. Содержимое одного человека обволокло внешность другого. Эта перевернутая картина была достаточно омерзительна, чтобы испортить аппетит кому угодно.

Брут явно мог подтвердить это лично: он перегнулся через мусорное ведро у комода и тоже начал извергать содержимое своего желудка. Молочно-белые густые комки разлетелись по краю ведра и стенке комода. Он закрыл рот и прижал кулак к губам, словно пытаясь запихнуть остатки обратно... тщетно.

Вторая волна была еще более обильной, но, к счастью, более точной - она приземлилась прямо в мусор и немного уменьшила общую высоту кучи. Томми пытался вытереть жир с лица между приступами, но большая часть все еще оставалась.

Ни один из них не мог остановиться, они обменивались "лучшими ударами", как в каком-то соревновании булимиков[5], и легковесы становились все легче. На самом деле они настолько обессилели, что теперь только сухо давились, даже после того как желудки очистились от всей желчи.

Кислая зеленовато-желтая жидкость текла из дрожащих губ Брута на его двойной подбородок. Он вытер эту мерзкую "козлиную бородку" манжетой рукава и посмотрел на Томми.

- Бля-а-а-адь. Валим отсюда.

Алестер сидел за столом, перебирая коробку, полную целой радуги цветных карандашей. Все еще раздумывая, он перекатывал их пальцами, пока не задержался на арктическом лайме. Рука зависла прямо над ним, как НЛО, решающее, достоин ли потенциальный похищаемый. Пальцы опустились и скользнули по глянцевой деревянной палочке, которую он присмотрел. Он ущипнул ее за корпус и извлек из груды остальных, как приз в автомате с клешней.

Перед ним лежала раскрытая толстая книга-раскраска для взрослых с частично заполненным рисунком. Картинка, которую доктор выбрал для раскрашивания, изображала кентавра с копытами, отдыхающего рядом с группой пышногрудых дам с гипертрофированными формами. Они кормили его целыми гроздьями винограда, пока он возлежал в неге. Алестер аккуратно выводил линии внутри контуров фруктов, равномерно распределяя арктический лайм по ягодам.

- Да, правильно... корми этого зверя. А то он откроет в себе другого рода голод... - пробормотал Алестер себе под нос.

Дверь внезапно распахнулась, и в комнату вошел Брут, направляясь к столу:

- Тело на столе. Я ухожу.

- Подожди! Секунду... перед уходом позволь задать тебе один вопрос, - Алестер придержал его дружелюбным, но не терпящим возражений тоном, не отрывая при этом взгляда от винограда.

Брут закатил глаза и коротко выдохнул:

- Что еще?

- Моя коллекция карандашей имеет много общего с этим мегаполисом, в котором мы живем. Здесь столько разнообразия. Смотри, в этой коробке - почти бесконечные возможности. Комбинация за комбинацией, как в нашем прекрасном городе - уйма разных цветов и историй. Возможно, это не совсем точно отражает мою коллекцию, но очень близко. Но даже при том, что все цвета разные, они все равно остаются карандашами. Так же как мы все остаемся людьми.

Голос Алестера сочился искренностью, будто он провозглашал какую-то грандиозную концепцию. Он снова поднял свой инструмент и посмотрел на Брута. Уперев большие пальцы в центр карандаша, он указательными пальцами начал давить на оба конца, сгибая его. Древесина сначала жалобно затрещала, а затем с резким хрустом переломилась пополам.

- И вот так - они все могут сломаться. Очень похоже на людей. Что важнее, в отличие от этих инструментов, внутри мы все одинаковы. Ну, кроме того странного горбатого ублюдка, которого вы притащили в прошлом месяце... но это уже совсем другое дело. Тем не менее! Как бы мы ни выглядели снаружи, внутри мы гораздо более похожи, чем это принято считать.

Алестер закончил и повернул раскраску в сторону Брута.

- И посмотри только, как красиво все может быть, когда мы действуем сообща.

- Ты закончил? - взмолился Брут.

- И зачем я вообще с тобой разговариваю? Тебе наплевать на социальные науки. Где Томми? Он чуть более открыт для разговора, чем вы... сэр.

- Ему пришлось уйти домой. Его стошнило.

- В каком смысле - стошнило? Что с ним случилось?

- Ничего особенного, он просто... увидел кое-что, что его расстроило. Ты поймешь, когда увидишь тело.

- Ну, ему лучше быстро взять себя в руки, я не могу позволить никому из вас сейчас пропускать работу. Ты же знаешь, первый месяц лета - это сезон самоубийств. Все думают, что это зима, во всех исследованиях так пишут, но мы-то с тобой знаем - это чушь. Все как по часам. Если бы в Вегасе принимали ставки на это, мы с тобой могли бы озолотиться, - хихикнул он лукаво, потянувшись к открытой папке на столе.

Он взглянул на бумаги и ткнул пальцем в одну из строк.

- Ричард Слендер[6]... Как иронично. Не очень-то подходит для такого толстяка, правда?

Брут открыл еще одну бутылку виски, пока местные ведущие новостей без умолку тараторили на заднем плане. Он поднес бутылку к губам и дал оставшейся половине глотка соскользнуть по пищеводу. Прикончить чуть больше полбутылки "Дикого Индюка" было, наверное, не лучшей его идеей за последнее время, но выглядело вполне разумно. К тому же в его планах все равно не было ничего более стоящего.

Гораздо важнее было найти способ вытравить из памяти образ содранной кожи толстяка. Он продолжал слышать этот звук, как заевшую пластинку - гнилая кожистая оболочка рвется сверху донизу, не говоря уже о том, что последовало за этим. Все это гнилое белое нутро, вытекающее наружу сплошным потоком, как прорванный водопровод.

Что-то отличало этот случай от всех остальных. Он всегда спокойно воспринимал самую отвратительную мерзость и умел отсекать любые эмоциональные привязки, но этот случай был другим. Не только потому, что это был самый зловонный (граничащий с нечеловеческим) запах, который Брут когда-либо вдыхал, но и потому, что ему пришлось наблюдать, как Томми нырнул головой в кишки мертвеца и искупался в его жире.

Он никогда не видел ничего подобного. Он знал, что Томми - в жутком состоянии... иначе и быть не могло. Он давился и блевал всю дорогу домой. Даже спустя почти час после того, как они покинули место происшествия, он все еще дрожал и его тошнило. Брут спорил с ним, предлагал отвезти его в больницу, но Томми между приступами решительно отверг это предложение.

Они не были лучшими друзьями, но бесспорно заботились друг о друге. Когда у Брута не было места, где провести праздники, Томми и Дейдра всегда настаивали, чтобы он приходил к ним. У них всегда был накрыт стол со всеми приправами, чтобы согреть его желудок. Они были самым близким к тому, что он мог бы назвать "семьей".

Обычно даже дарили ему подарки на день рождения. Каким бы назойливым ни был Томми порой, Бруту было ужасно стыдно за то, что с ним случилось. Он не планировал просто высаживать его в таком состоянии. Наверное, это шокировало Дейдру до глубины души - увидеть его в таком состоянии, но он должен был уважать желание Томми.

Чем больше он пил, тем глубже эти мысли зарывались в его надломленную психику. В отчаянной попытке привлечь внимание он прибавил громкость на пульте. Сделал еще несколько огромных глотков и выдохнул. Тщетная попытка уйти от мыслей не удалась, и он с горечью осознал: желанное отвлечение, похоже, никогда не придет.

На его стареньком телевизоре появилась та самая стройная репортерша с места убийства на Палм-авеню. Такую девушку было нелегко забыть. Ее чувственные полные губы были покрыты помадой уникального оттенка варенья, возможно, ежевичного. Может быть, это наконец начало действовать?

Она выдавала всевозможные подробности в своем репортаже, но Брута завораживало только то, как ее гипнотические губы двигались вверх и вниз. Она могла бы говорить на китайском, - подумал он, - потому что суть не имела значения.

Ох, зачем он подумал про китайское? Это то, что он ел поздно ночью, и, скорее всего, выблевал все на завтрак рядом с жирным мертвецом. Сколько времени нужно, чтобы пища полностью переварилась? Влияет ли на это то, что ты сразу ложишься спать? О губах он уже не думал.

- Жена жертвы очень откровенна в своих показаниях. Ее адвокаты заявили о невиновности, указав, что миссис Слендер никогда не проявляла агрессии, не употребляла наркотики и не имела проблем с полицией. И, по данным наших источников, это соответствует действительности, Джин, - сообщила сногсшибательная блондинка.

- Тогда возникает вопрос: что могло заставить ее так взбеситься? - спросил ведущий.

- На данный момент все свидетельства указывают на то, что она придерживается своего первоначального заявления о самообороне. Она объяснила властям, что проснулась утром и обнаружила, что жертва, Ричард Слендер, пытается ее задушить. Она сказала, что его руки сжали ее горло, перекрывая дыхание, пока она почти не потеряла сознание.

- А что известно о мистере Слендере? Были ли у него мотивы причинить вред жене? Были ли у него какие-либо психологические проблемы и проводилась ли оценка его психического здоровья?

- Это один из самых странных аспектов этого необычного дела, Джин. По словам его ближайших родственников, его медицинская карта безупречна, и, кроме того, их отношения вызывали восхищение у тех, кто знал их лучше всех. Хотя обе стороны семьи не во всем согласны, в этом они сходятся. Все это указывает на единственное отклонение в этой трагедии, на которое пока ссылается миссис Слендер - "сдвиг" в поведении ее мужа. Нашему каналу WBRN удалось получить эксклюзивные комментарии, и хотя она не стала вдаваться в подробности о том, в чем именно заключалось странное поведение ее мужа, она отметила, что изменение его отношения совпало по времени с его переводом на новый проект на работе. Ричард Слендер работал в корпорации "Брайнмакс", которая, как мы сообщали ранее, не понаслышке знакома со скандалами. Ее увезли с места происшествия, поэтому мы не смогли получить дополнительной информации о самом проекте или подробностей о том, как и почему произошла эта трагедия.

- И как "Брайнмакс" отреагировал на эти обвинения?

- Они предпочли не комментировать обвинения, но выпустили заявление, в котором говорится: "Мы опечалены, узнав, что один из наших самых опытных и ценных сотрудников погиб при таких ужасных обстоятельствах. Мы искренне надеемся, что наша судебная система обеспечит справедливое наказание для виновного. Мы выражаем глубочайшие соболезнования семье жертвы и надеемся, что они найдут в себе силы в это трудное время, а также нашим коллегам, которые сейчас убиты горем от этой печальной новости". Но я также должна отметить один важный момент: учитывая, что только недавно завершились судебные разбирательства по иску о неправомерной смерти бывшего сотрудника "Брайнмакс" Кеннета Мэндла, похоже, что спорная компания по производству альтернативной медицины снова может оказаться втянутой в очередной скандал.

- Ого, это просто невероятно, и я хочу сказать, что мое сердце обливается кровью за эту бедную семью.

Пульт выпал из ослабевшей руки Брута как раз в тот момент, когда бутылка с виски опрокинулась, и содержимое вылилось на уже испорченный ковер. Храп разнесся по комнате, когда он завалился на бок и отключился.

Алестер в прозрачных пластиковых очках и мешковатых синих хирургических штанах стоял над жирным ублюдком. Резиновый фартук в кровавых разводах довершал его обмундирование. Плоть трупа от паха до ключиц разошлась, как Красное море перед Моисеем. Алестер зловеще навис над ним с реберными кусачками, наполовину подсунув их под гигантскую кость.

- Господи Иисусе! Это вам не куриная ножка! - проворчал Алестер.

Он собрал остатки сил, прежде чем грудная кость наконец треснула, и громоподобный хруст разнесся по просторному помещению. Немного вымотанный, он бросил перепачканные слизью кусачки на поднос и выдохнул с облегчением. Его пальцы в белом латексе скользнули между ребрами трупа, сжимая грудную пластину. Он дернул ее и откинул вверх, как капот машины.

- Бинго!

Брут толкнул холодную металлическую дверь с круглым прозрачным окошком и вошел в секционный зал.

- Тот, кого я хотел видеть, - сказал Алестер с хитрой улыбкой, откладывая окровавленные кости. - Помнишь, я буквально вчера говорил тебе, что сейчас сезон самоубийств? Так вот, у нас новый клиент.

- Бля, что за ситуация? - спросил Брут.

- Мужчина средних лет заглотил ствол ружья. Наверное, отсюда и пошло выражение "вкусить пулю"... только сейчас до меня дошло. Странно, я ведь видел кучу оторванных голов. Может, я старею?

- Похоже на очередную рок-звезду, босс, - вставил Томми, медленно проталкиваясь в двери.

Томми выглядел не совсем обычно. Оттенок его кожи стал светлее, почти персиковым, в отличие от привычного легкого бронзового тона. Волосы были неестественно жирными и растрепанными, под глазами нависали мешки, похожие на гамаки. Темно-фиолетовые синяки вокруг его опухших глаз выглядели болезненно. К тому же одежда сидела на нем чуть теснее, чем обычно

- Какой адрес? - спросил Брут, все еще разглядывая Томми краем глаза.

- Ха-ха, да, Томми. Настоящая рок-звезда, очередной Курт Кобейн, - согласился Алестер, явно развлекаясь.

Алестер засунул одну руку в грудную полость толстяка, повернулся и погрузил вторую, сжимающую хромированный скальпель.

- Какой, к черту, адрес, Алестер? - повторил Брут, уже жестче.

- На пробковой доске в коридоре, как всегда, - огрызнулся Алестер.

- Погнали, Томми, - скомандовал Брут, направляясь к двери.

Томми кивнул и последовал за ним; они быстро вышли под звук скальпеля Алестера, врезающегося в некротическую ткань. Он погружался все глубже в грудную полость с нарастающей агрессией.

Алестер поднял взгляд от изуродованного тела и увидел, что оба мужчины исчезли, и быстро переключил внимание обратно на труп. Закончив рассечение, он убрал руку со скальпелем и отложил инструмент на поднос.

Вторая рука тоже поднялась из полости, держа то, что напоминало сердце. Только оно было гораздо крупнее стандартных человеческих размеров, и из розового квартета клапанов сочился поток отвратительной зеленоватой жидкости.

Неоновые морские реки, казалось, извергали больше жидкости, чем могло вместить сердце. Алестер с изумлением смотрел на эту откровенную нелепость - а может, с волнением. Затем он опустил залитую слизью перчатку на ручку крана и повернул ее, пуская воду.

Они подъехали к самому неприглядному дому на и без того неблагополучной улице. Здесь, по крайней мере, было тише, чем на прошлом вызове - может, соседи оказались не такими дружелюбными и разговорчивыми. Внешний вид дома сразу давал понять, что его обитатели - люди замкнутые. Растительность, плотным кольцом окружавшая участок, создавала впечатление полной изоляции и душила дом снизу доверху.

Огромные листы изумрудного плюща, трепетавшие на ветру, закрывали большую часть окон, и темный односемейный дом от этого казался живым. Пульс едва теплился, но жизнь все же была. На всех окнах висели шторы, скрывавшие обитателей от внешнего мира, но, скорее, их истинное предназначение было скрыть то, что творилось внутри.

Брут заглушил двигатель и взглянул на Томми. В его глазах он заметил усталость, смешанную со странным удовлетворением. Беспокойство за психическое состояние Томми после вчерашнего еще не прошло, но его блаженная аура делала эти тревоги не такими важными.

Обычно Брут не любил душевные разговоры. Он был из тех, кого никогда не видели плачущим над чужими проблемами. Он принадлежал к тому поколению, где мужчины были просто машинами с каменными лицами, чье единственное предназначение - ходить на работу и обеспечивать себя или семью.

Дело не в том, что ему было все равно, просто он не был оснащен инструментами для решения таких проблем, поэтому предпочитал просто о них не знать. Но из каждого правила есть исключения.

- Как ты, Томми? - спросил он, но ответа не получил. Томми сидел в каком-то автопилотном, отстраненном состоянии. - Все нормально было прошлой ночью? Я, честно говоря, немного волновался за тебя, - выдал Брут редкое признание.

- Все отлично, не беспокойся, - ответил Томми.

- А как Дейдра? - продолжал Брут, прилагая усилия.

- Дейдра... - Томми сказал это сам себе, уставившись в никуда.

- Она нормально отреагировала, когда увидела тебя в таком состоянии? - вопросы становились все более неловкими с каждой секундой молчания напарника. - Мне просто было стыдно высаживать тебя, когда ты еще чувствовал себя плох...

- Я же сказал, что я, блядь, в порядке, - отрезал Томми с новой для него холодностью.

Его тон удивил Брута. Томми из них двоих всегда был более общительным. Обычно, если Брут хотел сказать хоть слово, Томми был готов выдать тридцать подробных точек зрения. Как бы Брут ни радовался тому, что его рот наконец закрылся, он не мог отделаться от ощущения, что что-то не так.

- Я счастлив, как свинья в дерьме. Мне просто нужно залезть в это дерьмо. Понимаешь, о чем я? - сказал он, теперь с более теплой интонацией.

Внезапно Томми прижал обе ладони к голове, сильно надавив. Глаза закрылись, и из него вырвались крики. Голова странно дергалась, пока он с силой сжимал виски, а дикие стоны продолжали вырываться наружу.

- Томми, что за херня с тобой творится? - выдавил Брут, ошарашенный.

Томми начал затихать, пока не успокоился до состояния тлеющего гнева. Он убрал руки от головы, и на лице застыло растерянное выражение.

- Все нормально. Просто голова сильно разболелась... - ответил он, открывая дверцу и вываливаясь наружу.

Брут задержался на мгновение, все еще озадаченный той странной гаммой эмоций, которую Томми так безразлично демонстрировал. Он видел новую сторону Томми, которую не замечал за все годы знакомства. В нем появилась какая-то необъяснимая жутковатость.

Брут не знал, что не так, но было очевидно, что возникла новая проблема. Поведение Томми резко изменилось. Брут считал себя несчастным ублюдком, так что, может, Томми просто устал от его дерьма. Он готов был списать все на это, но в глубине души знал, что дело не в нем. Брут залез в фургон за мешком для трупов и вышел.

Обычно Томми управлялся с каталкой, но почему-то сегодня он пренебрег этой обязанностью. Брут решил не делать ему замечание, учитывая недавнее напряжение между ними. Он подошел к задней части фургона и сам выкатил каталку. Как только колеса коснулись земли, потный полицейский коснулся его плеча.

- Вы не протащите эту штуку внутрь, - объяснил он с брезгливым выражением лица.

- В смысле?

- Скажем так, даже Марте Стюарт[7]не под силу спасти это гребаное место.

- Господи, похоже день с самого начала не задался, - пожаловался Брут.

- Как и у меня, - согласился коп и отошел в сторону.

Брут двинулся дальше, приняв его предупреждение близко к сердцу. Они дошли до входа и толкнули дверь, но она открылась только наполовину, застряв. Брут пару раз навалился плечом, но понял, что полностью открыть ее не получится. Придется работать с тем, что есть.

Запах плесени, гнилой еды и фекалий ударил в нос, когда они протиснулись в щель. Когда их ботинки коснулись пола внутри, они с трудом сохраняли равновесие на кочках и ямах из мусора, неравномерно разбросанного по всей гостиной.

Это было нагромождение бесполезных вещей - предметов, не имевших ни ценности, ни практического применения. Кресло-качалка и диванчик превратились в айсберги: они были почти полностью завалены хламом до самых подголовников.

Все это было погребено под горой грязной одежды, пустых коробок, старых журналов и прогнивших бумажных тарелок с остатками засохшей еды.

- Давай побыстрее, - проворчал Брут.

- Ага, - вяло согласился Томми.

Они побрели через море отвратительных вещей, пока полицейский, упаковывавший в пакеты для улик найденные пузырьки с таблетками, не направил их на кухню. Кухня была самым грязным местом, которое они когда-либо видели. Все пространство было завалено мешками с мусором, перемешанными с разбросанным хламом. Ни малейшего просвета среди этого бардака.

Гнилые овощи соседствовали с засохшим мясом, покрытым личинками, а рядом стояли пустые и полупустые бутылки с жидкостями самых странных цветов. Коробки с постельным бельем и безделушками перемешивались с посудой, кастрюлями и сковородками - хватило бы накормить целую армию.

Тут так много всего накопилось, что вокруг всей столовой образовалась гора мусора. Чтобы добраться до маленькой впадины с другой стороны, где, по словам полицейских, находился труп, им нужно было взобраться на эту вершину из отбросов.

Они осторожно пробирались вперед, перелезая через сырые вонючие кучи, как пара опытных альпинистов.

- Гребаный сраный барахольщик, - злобно бросил Томми.

Приблизившись к вершине, они смогли заглянуть в углубление и увидеть верхнюю часть холодильника и плиту. Воодушевленные успехом, они с удвоенной силой начали пробиваться сквозь грязь, зная, что скоро достигнут пика.

Через несколько минут они перебрались через вершину мусорной горы и уселись на ее гребне. С этой высоты открывался вид на все помещение, и они могли лучше оценить масштаб бедствия.

Стул, залитый кровью, стоял возле плиты, покрытой слоем жира. На плите лежали пепельница, полная окурков, и листок - судя по всему, последнее послание умершего.

Тело лежало, прислонившись к стулу, холодильник был наклонен набок. Кусочки красных тканей и верхняя часть черепа были разбросаны по холодильнику, создавая узор, похожий на плохую абстрактную картину. Несколько зубов с такой силой отлетели в дверцу, что вонзились в сталь.

Лицо мертвеца было неузнаваемо. От кадыка и выше - просто месиво из мышц, плазмы и костей, свисающих лоскутами, как старая рваная тряпка. Теперь это была неразрешимая головоломка из крови и грязи.

Томми скатился с горы и протянул руку к стойке, где лежала пачка сигарет с торчащей зажигалкой "Бик". Он медленно вытащил одну длинную сигарету из пачки, одновременно схватив зажигалку. Пламя зажгло сигарету, и он глубоко затянулся, наполняя легкие до предела. Брут спустился за ним, пока не оказался на небольшом пятачке.

- Что за цирк, - проворчал Брут, расстилая мешок для трупа.

Томми смотрел на коричневый стул, покрытый засохшей коркой крови. Он взял записку с пропитанной кровью спинки сиденья.

- Эй, что ты делаешь? - спросил Брут, когда Томми развернул бумагу и поднес ее к глазам.

- Нельзя просто так трогать улики. И курить здесь тоже не стоит, это место преступления, - мягко настаивал Брут.

- Да ладно, думаю, полиция забрала бы это, если бы считала, что это место преступления... К тому же, тебе не интересно, почему он это сделал? - спросил Томми.

- Это не наше дело.

Томми снова посмотрел на письмо и прочистил горло, как будто собирался выступать на Бродвее.

- Гм. "Мне потребовалось много времени, чтобы набраться смелости и сбежать. Сбежать из этого ужасного места, где никто не хранит верность. Где не найти любви, а вместо этого каждый человек переполнен похотью и убежден, что трава у соседа зеленее. Я могу сказать, что это не так. Всегда кажется, что это так, но когда копнешь глубже, под слоем почвы, то поймешь, что это просто очередной газон с гнилым, кишащим личинками трупом зверя, зарытым под ним. Какие обманчивые, привлекательные фасады мы все выставляем напоказ. Мы все просто пища для насекомых, и я готов, стать местом пиршества мух. Мне нечего предложить, ни одна женщина не захочет меня. Я сломлен. Я бракованный. Знаю, что не одинок в этом, но не могу избавиться от чувства, что я отрезан от общества. Я на краю дороги, и в конце пути меня ждет свет. Но мне не дано знать - горит он или уже погас. Прости меня, Диана, прости. Люблю, Натан".

Томми щелкнул окурком в искалеченное тело и усмехнулся:

- Какой же долбоеб.

- Ладно, ты нас обоих уже до депрессии довел, доволен? - спросил Брут с раздражением.

Томми продолжал смотреть на письмо с пустым взглядом, будто ему открылась какая-то безграничная истина. Брут протянул руку и щелкнул пальцами перед лицом Томми, уже устав от его закидонов.

- Эй, Томми! Очнись, блядь! Нам надо ехать, у меня нет времени сидеть здесь и ждать, пока ты уставишься в прос...

Рука Томми взметнулась вверх, прервав Брута на полуслове. Его грязная ладонь вцепилась в пухлое запястье партнера, проявив внезапную и ошеломляющую силу. Брут остолбенел - за все время, что он знал Томми, тот никогда не проявлял такой агрессии или мощи. Все менялось, и его единственный друг, казалось, с каждой секундой становился все более чокнутым. Это был тот самый парень, который даже двадцати отжиманий сделать не мог, а теперь он каким-то образом держал Брута и полностью контролировал его доминирующую руку.

- Убери свою гребаную руку от моего лица! Мы останемся здесь столько, сколько я, блядь, захочу, и ты ничего не сможешь с этим сделать, понял?! - заорал Томми.

- Отпусти меня! - приказал Брут, пытаясь вырваться из его мертвой хватки.

- Или что?!

- Не заставляй меня...

Спор прервал слабый звук, похожий на голос, доносящийся с расстояния в несколько ярдов. Мужчины постепенно разжали руки, удивленные тем, что услышали.

Брут массировал запястье и повернулся в сторону, откуда донесся звук. Томми уже направился туда...

Он обошел большой стоячий шкаф, окруженный мусором выше человеческого роста. Там был маленький закуток с постельными принадлежностями - кучами одеял, наваленных друг на друга.

- Что там? - спросил Брут.

Томми откинул одеяла, открыв крошечную девочку не старше четырех-пяти месяцев. Она сплевывала на себя кремовую слюну. Малышка была покрыта красными, гнойными прыщами, некоторые из них уже лопнули и сочились кровью. Зрелище, которое могло вызвать тошноту у самого бывалого работника морга. Но когда Томми посмотрел на нее, он не почувствовал ничего.

Дюжины клопов нашли на ней приют, гнездясь на ее нежной бледной коже - дети, питающиеся детьми. Она подняла взгляд на Томми, в ее глазах закипала нужда, вытекающая слезами. Она умоляла его.

Его лицо оставалось пустым, но затем исказилось в презрении. Его прежние стандарты, казалось, были подавлены, а мораль созрела до злобы.

Она открыла рот, собираясь завыть снова, но прежде чем звук успел вырваться, Томми быстро схватил комок мокрого мусора из кучи рядом с ее лежанкой.

- Ну что там, черт возьми? - спросил Брут.

Томми запихал комок глубоко в крошечное горло девочки, заставив ее замолчать. Затем набросил одеяла обратно и схватил из "кроватки" грязную куклу. Он вышел из-за шкафа и, выставив куклу перед Брутом, дернув за короткую веревочку, торчащую у нее из спины.

- Я вырасту и буду как мой папочка, - похвасталась кукла.

Томми посмотрел на смятую кучу человеческих останков у холодильника и зло рассмеялся. Затем перевел взгляд на Брута, и его лицо снова стало таким же спокойным:

- Кажется, мы нашли виновного.

Бруту Томми уже осточертел до предела. Он схватил труп за запястья и ждал. Томми понял намек и медленно подойдя, взялся за ноги. Они молча опустили тело в мешок и начали обратный путь через мусор.

Брут ворвался в квартиру и рванул прямиком к двери ванной. Сэндвич с пастрами[8], проглоченный на обед, теперь тяжелым грузом лежал в желудке - прямо соленое мясное бремя. Он смазал жиром пищеварительный тракт и явно задержался дольше положенного. Едва переступив порог, Брут понял, что уютный фарфоровый трон отчаянно нуждается в чистке. Даже по его заниженным стандартам это было уже чересчур. Он вышел из ванной с конкретной целью и вернулся с двумя бумажными полотенцами.

Он протер ободок, счищая легкий налет волос и засохшую желтую кайму со своего трона. Брут быстро опустил сиденье и принялся расстегивать ширинку. Напряженные стоны боли смешались с тяжелым дыханием, пока его анус пульсировал и медленно раскрывался, как распускающийся цветок.

Внезапно в гостиной зазвонил телефон. Пронзительный звук врезался в его сознание. Конечно, в единственный момент, когда я остался один, - простонал Брут, ничуть не удивленный очередной помехой. Телефон прозвонил еще пять раз, окончательно разрушив его концентрацию на облегчение, прежде чем включился автоответчик.

- Здравствуйте, вы дозвонились до Брута Пасконе. Меня сейчас нет дома, но если вы оставите сообщение, я вам перезвоню, - произнесла запись безжизненным, усталым голосом.

Взволнованный женский голос, рыдающий - он сразу узнал Дейдру - затараторил, привлекая его внимание. Когда он услышал ее голос, полный горя - сердце камнем ухнуло вниз. Оно провалилось так глубоко в кишки, что он, возможно, высрал бы его, если бы еще мог сосредоточиться. Брут понял, что дело серьезное. Какого черта Томми натворил теперь?

- Брут, это Дейдра. Извини, что звоню так поздно и так неожиданно... просто... Томми последнее время ведет себя очень странно. Вот и сейчас, уже почти одиннадцать, а его все нет. Мы женаты шесть лет, и... он никогда не пропускал ужин, ни разу. И он... он выглядит каким-то опухшим, что ли. Он не ранен? Он все время держится за голову, но мне ничего не говорит. Прошлой ночью он говорил вещи, которые просто... просто не имели смысла. А когда я спросила, что он имеет в виду, он разозлился. По-настоящему страшно разозлился. Не хочу вдаваться в подробности, но я никогда не видела его таким, он никогда не заставлял меня чувствовать себя в опасности. Это просто... это не он, что-то не так. Я не знаю... я не знаю, зачем я вообще звоню... - голос прервался. - Кажется, он пришел. Забудь, что я говорила... Мне пора.

Он услышал щелчок трубки, и сообщение закончилось. Брут не мог не почувствовать к ней жалости. Может, Томми получил психологическую травму после той истории с толстяком. Не только Дейдре он казался изменившимся.

Брут тоже не мог выкинуть из головы образы того происшествия. Он знал, что Томми стал раздражительнее, чем когда-либо. Его терпение иссякло, он стал более агрессивным, но в то же время Брут не мог просто взять и выложить Дейдре все кровавые подробности. Может, Томми пытается справиться по-своему? Кто он такой, чтобы разглашать абсурдную историю, которую они пережили вдвоем?

Пока он заканчивал свою мысль, увесистый каравай наконец оторвался и скользнул вниз по стенке овальной чаши. Плотный удар перенес его с одного края воды на другой - как краткий пересказ легендарного путешествия Христофора Колумба.

Наконец-то наступило облегчение, тяжесть отпустила. Брут улыбнулся и потянулся за туалетной бумагой. Рука нащупала лишь жесткий картонный остов - то, что остается после тысячи листов. И вот тут его накрыло осознание настоящей катастрофы.

Густой черный воздух сочился влажной сыростью, окутывающей гниющие ночные тени, вырезанные старой оградой. Томми безучастно смотрел на приоткрытую калитку, которая со скрипом раскачивалась туда-сюда, словно одержимая, подчиняясь теплым порывам ветра. С утра его голова распухла еще примерно на полдюйма, и из ушей сочилась мутная зеленоватая жидкость. Он чувствовал, как она постоянно вытекает, но его разум не задавался этим вопросом. Капли стекали вниз, оставляя пятна на плечах футболки. Дом выглядел как пациент на аппарате жизнеобеспечения, обмотанный лентой, как бинтами, с окнами – провалами в бездну.

Томми небрежно протащился, протиснувшись через калитку, по пустынной дорожке. Он, шатаясь, добрался до двери и уткнулся предплечьем в дверной косяк, используя старое дерево как опору. Он поднял левую руку, крепко сжимая орудие насилия. Лунный свет отражался от чистых участков огромного лезвия, прежде чем гравитация стащила вниз кусок окровавленной плоти, болтавшийся на кончике. Он неторопливо скользнул по лезвию, пока не достиг пальцев, покрыв большую часть стали багровым.

Томми начал снизу двери и продвигался вверх, разрезая и разматывая полицейскую ленту. Повернув ручку, он почувствовал сопротивление - упор, почти такой же острый, как лезвие его ножа. Его охватила новая волна ярости, когда он понял, что замок пытается помешать ему войти. Почти мгновенно он врезался своим распухшим плечом в дубовую дверь. Сначала она не поддалась, но после серии ударов плечом его звериные стоны смешались с громким треском. Почувствовав, что старая, но крепкая дверь сдается, Томми отступил на шаг и прицелился ботинком в ручку. Он ударил со сверхчеловеческой силой. Дверь распахнулась, врезавшись в стену мусора за ней.

Он переступил порог, глубоко втягивая зловонный воздух. Дикость его состояния была понятна даже слепому. Томми вытер изумрудную слюну с губ, обнажив улыбку, словно сорванную с лица Болотной Твари. Прислушался. Задержался в прихожей, затем направился на кухню. Он прислушался еще на мгновение, пытаясь сохранить самообладание, которое казалось далеким воспоминанием, когда услышал это. Слабый надрывный кашель и хрип, словно крошечная голодная собака давится костью.

Томми быстро вернулся в реальность и полез вверх на кучу. Взобравшись, он съехал вниз по другой стороне. Он снова оказался в крошечном закутке у холодильника и задумался. Глядя на мозги и зубы, все еще прилипшие к дверце, он перечитал в памяти отрывки из предсмертной записки. "Какие обманчивые, привлекательные фасады мы все выставляем напоказ..."

Его мысли снова прервал тихий звук удушья. Сменив направление, Томми обошел старый ржавый шкаф. Взгляд упал на то место, где в памяти возникал образ грязной кроватки. Глаза привыкали к темноте, пробиваясь сквозь мрак. Бледное белое одеяло колыхалось, создавая иллюзию, будто в мусоре застрял крошечный призрак. Томми снял одеяло и отбросил его в сторону, обнажая все еще живого младенца, который изо всех сил пытался не стать той иллюзией, которую изображал мгновения назад.

- Диана, - прорычал Томми.

Он обхватил своими распухшими пальцами истощенного ребенка, похожего на голодающего из третьего мира, и поднял его. Клопы посыпались обратно в кроватку, опьяненные обилием пищи. Он обхватил рукой туловище девочки и сильно стиснул, прижав к груди. Мертвая хватка сдавила хрупкое тельце, из-за чего несколько крупных белых прыщей лопнули. Густой бледный гной брызнул на него и вокруг, одновременно выбив изо рта тот мусор, который Томми засунул туда ранее.

То, что должно было стать последним леденящим кровь воплем, было прервано, когда Томми положил другую руку на голову девочки и легко повернул ее на сто восемьдесят градусов. Голова оказалась в положении, несовместимом с жизнью, и смерть стала неизбежной. Она выглядела как сломанная кукла, когда он поднес покрытое кровью лезвие к тому месту, где обычно находится затылок. Вместо этого лезвие вошло в рот, растягивая его, пока он аккуратно водил им взад-вперед. Кровь, которую насекомые не успели выпить, хлынула горячим потоком; мокрый водопад полился по его руке на пол. Он остановился, сделав несколько надрезов в области ствола мозга, и вытащил нож, застрявший между костями и плотью.

Томми перевернул девочку, увидев, что ее лицо, искаженное самым извращенным образом, покоится прямо над ее ягодицами. Ее рот растянулся до абсурдных размеров. Он нежно успокаивающе покачивал ее в руках, возможно, как это делал бы отец, и наблюдал, как верхняя часть головы откидывается назад и вперед. Создавалась иллюзия, будто она разговаривает с ним. На глаза навернулись слезы.

- Ты идеальна. Ты самая красивая девочка. Моя, - прошептал он.

Синеватое мерцание экрана играло на стенах и на распростертом теле старого потрепанного ублюдка. Он лежал на боку, вытянувшись во всю длину дивана, неподвижный и противно храпящий.

Мужская коллекция бутылок и закусок в пакетах окружала место его отдыха, в довершение украшенная парой липких журналов для мужиков. Он был старой закалки. К черту интернет, ему нужна была просто картинка, чтобы включить воображение, и тогда он мог придумать пару сценариев, которым позавидовали бы короли онлайн-порно.

Брут разразился громким, хриплым кашлем, который невольно разбудил его. Он оглядел комнату, прикрывая глаза от свечения телевизора. Когда он переменил позу, его кишки изогнулись и сжались. Пивной живот дернулся, а затем он испустил газы так, что казалось, внутренности выскочат наружу.

Этот звук сопровождался таким зловонием, будто он сам себя хотел выкурить из дома. Брут даже проверил свои трусы. Возвращение ко сну в ближайшие пару минут было невозможно, и, не желая себя мучить, он решил выпить.

Сухость во рту растянулась от языка до неба. Это пьяное, полупохмельное ощущение пустыни во рту было ему до боли знакомо.

Брут поднялся на ноги, сморщив нос, и направился к тусклому ночнику на кухне. Протянул руку, схватил ручку холодильника и потянул на себя. Пронзительный внутренний свет прорвался сквозь щель, распространяясь по комнате по мере того, как он открывал дверцу. Он прищурился, фокусируя взгляд, и увидел невозможное.

Отрубленная голова Дейдры стояла перед ним, глядя на него закатившимися глазами. Ее язык свисал наружу, не успевшая застыть кровь все еще сочилась из раны. Она залила пакет с яблоками, стоящий снизу, образуя небольшую лужицу на решетчатых полках. Удивление было настолько сильным, что Брут почувствовал, будто трупное окоченение настигло его еще при жизни.

Брут отшатнулся назад, с открытым и дрожащим ртом. В другом конце комнаты легкий ветерок у открытого окна колыхал шторы. Звук из холодильника заставил его вздрогнуть, отвлекая внимание от того, что, скорее всего, было местом проникновения.

То, что происходило, можно было назвать лишь жутким чудом: рот Дейдры пришел в движение, исказился, и дрожащее бормотание сложилось в слова.

- Посмотрим, как тебе это понравится, - наконец выплюнула голова с полным ртом крови.

Внезапно возникший из ниоткуда за спиной Брута прозрачный пластиковый пакет плотно обхватил его голову. Он боролся за воздух, когда окровавленный нож взметнулся над ним и стремительно опустился, пробив грудину.

Когда лезвие пробило кости и плоть, оно продолжило свой путь к внутренним органам. Рука раскачивала массивный клинок взад-вперед с усилием, и алая жидкость начала заполнять пластиковый пакет, прилипая к его губам и ноздрям.

Глядя сквозь залитый кровью пластик, Брут чувствовал себя запертым в темной комнате. Он наблюдал, как голова Дейдры начала смеяться над ним, бешено раскачивая холодильник.

Брут распахнул глаза и вскочил с дивана. Он обнаружил, что стоит, и быстро обернулся. Капли пота струились из его пор, лицо было мокрым, и он вытер его предплечьем.

- Господи, блядь, - простонал он вслух.

Брут тяжело сел обратно на диван, пытаясь успокоить дыхание. Облегчение наконец нахлынуло на него успокаивающей волной. Он не привык к таким экстремальным ночным кошмарам. Обычно он запоминал не больше одного-двух снов за месяц, так что эта активность была для него совершенно нетипичной.

- Все казалось таким реальным, - прошептал он, поворачивая голову.

В комнате было темно, только мерцала красная цифра "1" на автоответчике. Брут уже слышал это сообщение, но все равно не мог избавиться от тревоги за Дейдру. Еще до кошмара ему показалось странным, что она позвонила. На самом деле он никогда не получал от нее звонков. Настойчивое чувство долга - даже вины - не оставляло ему выбора. Он снял часы с журнального столика и бросил взгляд на циферблат.

1:32 ночи - казалось абсурдным временем для звонка чужой жене по какой-либо причине. Брут считал это необходимым, учитывая ситуацию, но все еще был полон опасений.

Может, потому что он все еще был пьян, а может, ежедневное созерцание чужой смерти наконец-то научило его заботиться о живых чуть больше, чем это делают другие. Вероятно, он просто излишне перестраховывался, но что, если нет?

Никогда не отличавшийся решительностью в этом деле, он поднял телефон горчичного цвета, распутывая скрученный шнур, и поднес его к уху. Набрал номер и прислушался. После трех длинных гудков на том конце сняли трубку. Он слышал дыхание и немного статических помех, ожидая голоса.

- Алло? - наконец начал Брут. - Дейдра? У вас все в порядке?

Звонок внезапно прервался. Последнее, что он услышал, - громкий удар трубки о рычаг.

- Где он, мать твою? - рявкнул Алестер, стоя в своем кабинете и перебирая папки с бумагами.

- Не знаю. Я же говорил тебе, он в последнее время сам не свой, он даже выглядит иначе, - ответил Брут.

- Так, иначе, болен, мертв - мне плевать. У нас на Ист-Сайде тройное смертельное ДТП, и мне нужно заняться этим прямо сейчас. Если я застряну здесь на выходных, нам придется отменить бронь в Ла-Холье, и Линетт оторвет мне яйца.

Брут пожал плечами, отключившись от Алестера, и взглянул на телевизор на заднем плане. Сногсшибательная блондинка-репортерша снова вернулась к своей странной истории.

На экране была фотография толстяка, только на снимке он не выглядел таким уж толстым. Должно быть, снимок старый, - решил он. Но эта теория рухнула, когда он стал вслушиваться внимательнее.

- Жена заявила о своей невиновности, снова ссылаясь на стремительный набор веса мужем как на фактор, повлиявший на необычное изменение его поведения, - сообщила блондинка.

- А еще мне нужно уведомить ближайших родственников самоубийцы, - продолжил Алестер.

Брут слушал вполуха, сосредоточившись на репортаже. Он не мог не заметить жуткого сходства с поведением Томми. Может, соседи были правы. Может, жена и была тихоней, которая и мухи не обидит. Может, она невиновна? И если да, то что это значит для Томми?

- И ко дню убийства он был неузнаваем - как физически, так и морально.

- Но, Лора, согласитесь, многие сомневаются в том, насколько оправдана была такая жестокость по отношению к убитому? - спросил ведущий в студии.

- Да, Джин, в случаях самообороны обычно убивают не настолько зверски, но миссис Слендер утверждает, что она била его много раз, а он не падал. Она описала его силу как... нечеловеческую, - подтвердила блондинка.

- К черту, мы с тобой сами сделаем это сейчас, - приказал Алестер.

- Сделаем что? - спросил Брут.

- Время забирать тела.

Юное лицо девочки запоминалось надолго - красивое, полное надежд и нераскрытого потенциала. Ее красота завораживала. Наверное, сотня девчонок в школе поменялась бы с ней местами, даже не задумываясь. Она была одета скромно и по-домашнему, как и подобает четырнадцатилетней.

На ней была белая футболка с мультяшным чизбургером спереди, короткие синие джинсы и пепельно-серые кроссовки. От нее исходило особое сияние, которое делало ее еще привлекательнее и, без сомнения, радовало родителей. Очки-кошачий глаз идеально оттеняли ее невинность. Она была создана для комплиментов - с ее открытой и приветливой осанкой.

Солнце снова пекло нещадно. Новости с утра твердили об озоновом предупреждении[9]и небывалой жаре. А пот уже скопился под мышками и в сгибах колен, вызывая раздражение.

Девочка продолжала идти через кустарник, пока не остановилась у двух деревьев, стоящих примерно в семи футах друг от друга. Задумавшись, она серьезно уставилась в землю. Постояв мгновение, сняла рюкзак и положила его у корней дерева.

Девочка села на землю, стянула кроссовки и носки и аккуратно положила их рядом с рюкзаком. Расстегнув боковой карман, достала кусачки для ногтей и методично подстригла ногти на ногах. Затем взялась за руки.

Собрав небольшую кучку отмерших клеток, она встала и достала из крошечного кармана телефон. Засунула его между развилкой ствола другого дерева, стоящего в нескольких футах.

Место было достаточно уединенным. Яркий солнечный свет пробивался сквозь листву, но девочка была в основном защищена от лучей. Там стояла особенная, умиротворяющая тишина, которая редко встречается в шумном городе, где она выросла.

Она облизнула губы и включила прямую трансляцию на телефоне. Поток был направлен на дерево перед ней, где лежали ее вещи.

Девочка развернулась, подошла к рюкзаку и порылась в нем, пока не нашла маленькую стеклянную баночку с электрически-оранжевым лаком для ногтей. Она начала аккуратно красить ногти, пока каждый не был покрыт с безупречной точностью. Затем несколько раз на них подула.

Когда лак высох, она снова повернулась к рюкзаку. На этот раз достала довольно длинную, грубую проволочную веревку. Попыталась перекинуть ее через ветку, но ей не хватило силы и точности.

Веревка упала обратно и шлепнулась ей на голову, а затем на землю. Девочка подняла ее и со второй попытки успешно перекинула через ветку. Завязала скользящий узел и подтянула его, надежно закрепив на дереве.

Она осторожно залезла на дерево и уселась среди ветвей, все еще оставаясь в кадре широкоугольной камеры. Достав из кармана маркер, она прикинула нужную длину. На глаз отметила нужное место на веревке. В течение нескольких минут, сверяясь с маленьким карманным справочником, она изготовила практически совершенную петлю с пугающей аккуратностью. Жестокое приспособление, которое ни одна юная душа не должна бы уметь создавать так уверенно.

Девочка спустилась с дерева и изо всех сил дернула веревку, проверяя надежность крепления. Размер был точным - конец веревки висел примерно в шести футах от земли, что, как зрители, наверное, к этому моменту уже поняли, было именно тем, что ей нужно.

Когда все было готово, она спрыгнула на землю. Грязь вокруг нее взметнулась облачком в воздух, а она посмотрела прямо в камеру. Прямые блестящие волосы почти полностью скрывали ее лицо от зрителей.

Девочка стояла лицом к камере и начала раздеваться. Она снимала каждую вещь и аккуратно складывала рядом с кроссовками. Она стояла уверенно - обнаженная, как в день своего рождения. Руки были опущены вдоль бедер, пока она не откинула волосы с лица, позволяя своим глазам встретиться с камерой.

- Простите. Простите, что я не могла быть лучше, - сказала девочка, выдержав небольшую паузу. - Простите, что я не смогла стать той, кем вы хотели. Я никогда не буду достаточно хорошей, так что это единственный выход. Увидимся, - произнесла она низким, монотонным голосом.

Затем проворно, словно паук, вскарабкалась по стволу, цепляясь за каждую ветку, пока не оказалась сидящей в нескольких дюймах от веревки, привязанной к дереву. Она медленно подтянула веревку, наматывая ее на руку. Затем, не колеблясь, затянула петлю на шее и выпрямилась. По ее хрупкому телу пробежала судорожная дрожь.

Когда девочка шагнула с ветки, в последний момент на лице промелькнуло сомнение, и ее босая нога соскользнула в сторону. Головой она с силой ударилась о толстую ветку. Ее тело резко качнулось в другую сторону - толчок жестоко дернул ее фигуру, но не убил.

Из раны над бровью потекла кровь, глаза под разбитыми очками налились кровью. Звук был похож на сдувающийся спасательный плот, когда оставшийся воздух мучительно выходил наружу. Она была всего в одном мгновении от того, чтобы погаснуть навсегда. Восьмидесятифунтового[10]совершенства больше не существовало.

Брут затащил последнее тело на металлический стол, хватая ртом воздух. Он не молодел, а трупы не становились легче. Влажность выматывала его, а одежда насквозь пропиталась потом. Он чувствовал обезвоживание и усталость, но в голове были вопросы поважнее жажды.

Алестер лихорадочно чистил инструменты в раковине у стены - тщетная, почти отчаянная попытка наверстать упущенное время.

- Так что там с тем здоровяком? - крикнул ему Брут.

- Не знаю, мы только что их привезли. Я не экстрасенс, - самодовольно ответил Алестер.

- Да не с ними. С тем толстяком, что пару дней назад. Который кожу потерял...

- Думаю, тут все очевидно. Его забили до смерти. Ты видел то же, что и я.

- Ты ничего странного не заметил?

- Странно только то, что он не сдох от ожирения раньше, чем его прикончила жена. Я бы скорее заподозрил полковника Сандерса[11].

- Ну да. Но ты слышал, что говорят? Неделю назад он вообще не был толстым. Как можно так быстро раздуться? Это же бессмыслица.

- Может, проблема с щитовидкой вдруг вылезла. Не знаю. Мы здесь не исследуем обмен веществ, Брут, только то, от чего они умерли.

- По новостям говорят, что это может быть связано с той фармацевтической компанией, где он работал. У них там несколько центров альтернативной медицины в городе.

- О, по новостям говорят! Прости, тогда закрываем дело.

- А та зеленая дрянь, что была у него на рту? Это тоже нормально, я так понимаю?

- Скорее всего, желчь.

- Я не видел никакой рвоты.

- Дам тебе маленький совет. Мой дед как-то сказал: верь только половине того, что слышишь по радио, половине того, что читаешь в газетах, и половине того, что видишь по телевизору.

Алестер повернулся к Бруту, нахмурив брови. Прежде чем он успел продолжить свою проповедь, на столе зажужжал мобильный. Он вытер руки и ответил.

- Да... Господи, где? Хорошо, - oн быстро закончил разговор и поднял глаза на Брута. - Ты меня возненавидишь.

Брут подогнал фургон к полицейским машинам и припарковался. Он выскочил с мешком, не настроенный терять время. Подойдя к офицеру в паре шагов от машины, он осушил бутылку воды. Попытка защититься от беспощадной жары и утолить жажду казалась тщетной.

- Где она? - спросил Брут.

Офицер указал в сторону леса:

- Примерно в полумиле, - ответил он, доставая из кармана жвачку.

- Полмили? Туда машиной не проехать?

- Боюсь, что нет. Если бы можно было, мы бы уже ее вынесли, приятель.

Разочарование было ожидаемым, но от этого легче не стало. Брут вернулся к фургону и открыл задние двери. Он медленно выкатил каталку, обильно обливаясь потом.

Он побрел вперед, углубляясь в лес, и путь показался ему вечностью. Добравшись до дерева, он заметил, что веревка еще висит - разрезанная, она мерно раскачивалась на теплом, ленивом ветерке.

Обнаженное тело девочки лежало на земле, и на ее лице застыл бездонный ужас. Неудивительно, что она испытала эту эмоцию, ныряя с головой в пучину неизвестности.

Брут потел так обильно, что мысли путались. Мозг был настолько пережарен и переполнен стрессом, что от мысли о смерти ребенка почти ничего в нем не дрогнуло. Ему было мерзко от этой мысли, но он обрадовался, что тело будет легким.

Умственное и физическое истощение боролись за первое место, но гонка давно закончилась. Брут расстелил мешок и осторожно уложил девочку внутрь. Застегнув молнию, он поднял тело на каталку и пристегнул ремнями.

Восторг охватил его, когда в поле зрения наконец появился фургон. Брут быстро загрузил тело и уехал, не оглядываясь. Он жал на газ чуть сильнее, чем обычно, стремясь поскорее оказаться в месте с контролируемой температурой.

По пути он то и дело поглядывал в боковые зеркала. Какая-то машина сидела у него на хвосте слишком навязчиво. Брут повернул направо - она повернула направо... поехал прямо - она поехала прямо. Может, совпадение, но, как показывал горький опыт Брута, в таких делах совпадений не бывает. Просто есть те самые плохие вещи, которые поджидают за каждым углом.

Брут решил, что ему плевать, и продолжил путь, зная, что до лаборатории осталось всего несколько кварталов. Когда он свернул на последнем повороте, заметил, что машина все еще следует за ним. Преследователи въехали на парковку и припарковались в нескольких футах от него.

Брут вышел из фургона и украдкой взглянул на машину, стараясь не встретиться взглядом с водителем. За рулем сидел мужчина средних лет, явно убитый горем. Глаза женщины на пассажирском сиденье были красными от слез, мокрые щеки пылали от напряжения.

Она высморкалась в комок использованной салфетки и приоткрыла дверцу. Брут как ни в чем не бывало направился к задней части фургона, делая вид, что их нет. Прежде чем он успел взяться за ручку, пара налетела на него. Дрожащим голосом, пытаясь совладать с истерикой, женщина обратилась к нему:

- Простите, сэр, это вы тот, кто забрал мою... мою... дочь? - с трудом выговорила она.

Брут застыл в оцепенении, не зная, как ответить. Он понимал, что нужно действовать осторожно. Его обычные грубые приемы для такого разговора не годились. Впервые он пожалел, что Алестера нет рядом.

Будучи немногословным человеком с минимальным опытом в деликатных ситуациях, он не знал, что делать. Он даже с зубным врачом не мог перекинуться парой слов без неловкости, не говоря уже о скорбящих родителях. Брут молился, чтобы это была последняя карта в той тяжелой колоде, которую ему сдали на этой неделе.

- Она все еще там, в фургоне, да? - продолжала женщина сквозь рыдания, указывая на квадратные окна машины.

- Я... мне жаль. Я просто везу ее к эксперту, - ответил Брут, не зная, что еще сказать.

- Зачем, чтобы этот ублюдок вскрыл ее?! - закричала она, внезапно переходя в ярость.

Глаза Брута расширились от неожиданности, лицо залилось краской.

- Нам нужно увидеть ее! Нам нужно увидеть ее еще раз! Дай мне увидеть ее еще раз, прежде чем ты ее изуродуешь! - она в ярости шагнула к нему.

Ее муж, похоже, был знаком с этой темной стороной жены. Он сам был в ужасном состоянии - слезы текли по его щекам не переставая. Но, несмотря на всхлипывания, он держался тверже жены. Он протянул руку и мягко взял ее за локоть.

- Дорогая, пожалуйста, он просто делает свою работ...

Женщина перебила его криком:

- Арнольд, мне плевать! - она вырвала руку из его хватки, переходя на бешеный визг. - Я должна увидеть ее! Я хочу ее видеть!

- Эй-эй-эй, что за шум? - раздался голос из-за фургона.

Томми вышел из-за угла, его волосы слиплись от жира. Он выглядел так, будто не мылся неделями, но при этом ел как за троих. Уродливо распухший, он остановился рядом с Брутом. Жир был не плотным, а рыхлым, растягивающим кожу. Его лицо выглядело так, будто он провел на ринге двенадцать раундов и проиграл с разгромным счетом.

Женщина подняла на него взгляд, обессиленная и, вероятно, обезвоженная от слез. Ее голос заметно ослаб, когда она снова попыталась говорить.

- Я должна увидеть свою дочь, - сказала она почти смиренно.

- Думаю, мы можем это устроить, - согласился Томми, открывая фургон.

- Томми, нельзя, - твердо сказал Брут.

- Еще как можно, - рявкнул Томми, глядя на него с враждебным прищуром.

Он выкатил каталку и остановился на полпути. Тело лежало под углом, но ремни держали его.

- Это незаконно, - прошептал Брут, пытаясь вразумить его в последний раз.

Томми не обратил внимания и отстегнул первый из четырех ремней, фиксировавших тело. Родители наклонились ближе, предчувствуя ужас - они знали, что родителям не положено увидеть то, что они собирались увидеть.

Томми расстегнул молнию до второго замка, который находился чуть ниже груди девочки. Его рука скользнула по ее соску, когда он намеренно задел его по пути обратно к шее.

Кожа ее была мертвенно-бледной, особенно контрастируя с высохшей красной струйкой, стекавшей со лба. Глаза все еще выпячивались в мультяшной гримасе, налитые кровью. Но первое, что бросилось в глаза, - это жуткие кровоподтеки и разорванная плоть вокруг шеи.

Старая веревка сделала свое дело. Глубокие слои плоти были разорваны вперемешку с внешними слоями кожи, как перевернутая земля после свежей вспашки.

- Ого, это ваша дочь? - Томми обернулся к паре.

Он сжал пальцы вокруг ее шеи в удушающем жесте и приподнял ее тело с каталки к себе, продолжая осматривать.

- У вас красивая девочка. Я бы даже сказал, прекрасная, - продолжал он, в то время как рыдания женщины усилились до неконтролируемого визга.

Томми все еще сжимал ее шею, когда приподнял голову девочки, словно давая ей возможность взглянуть на родителей. Голова безжизненно моталась из стороны в сторону, пока он с трудом не зафиксировал ее, несмотря на сломанные шейные позвонки.

Поскольку трупное окоченение еще не наступило, Томми заметил, что она похожа на марионетку. Он покачал ее головой вверх-вниз несколько раз и заговорил, сжав губы, как чревовещатель:

- Я люблю свою мамочку и скучаю по ней. Мой папочка тоже хороший. Как мило с их стороны навестить меня перед тем, как я отправлюсь в Aд, - сказал он с дружелюбной улыбкой.

Женщина закричала, глаза ее расширились от шока и отвращения. Она достигла предела - казалось, ее душа покинула тело, когда она упала в обморок. Ее безвольное тело рухнуло назад, прямо на рыдающего мужа.

Он успел подхватить ее до того, как она упала на раскаленный асфальт. Брут подошел, тоже ошеломленный, и попытался помочь мужчине поднять ее на ноги.

- Отвали от нее! Будь ты проклят! Держись от нас подальше! - закричал мужчина, прежде чем подхватить безжизненное тело жены на руки.

Он отнес ее обратно к машине и усадил на пассажирское сиденье. Отвращение переполняло его до предела. Его лицо исказила гримаса, когда он повернулся от жены. Щеки дважды раздулись, прежде чем он сдержался - или, возможно, проглотил - рвотный позыв. Затем он захлопнул дверь и с визгом покрышек вылетел с парковки. Словно он не знал, что еще делать, кроме как бежать со всех ног.

Брут смотрел на Томми, не веря своим глазам, пытаясь осознать, что произошло на самом деле. Томми некоторое время молча смотрел на девочку, затем повернулся к Бруту.

- Эта девочка... очень похожа на Дейдру. Ты не находишь? - спросил Томми.

Алестер сидел, развалившись в кресле, и старательно заполнял свидетельство о смерти. Почерк у него был изумительный - в мире, захлебнувшемся печатным текстом, такое редко кто замечает и ценит.

Когда он ставил последний штрих, дверь с грохотом распахнулась и ударилась о косяк. От неожиданности он вздрогнул, страх кольнул его. Ручка дрогнула, и черные чернила размазались, испортив безупречную работу. Брут ворвался внутрь с такой поспешностью, словно его подгонял ужас.

- Да что, нахрен, с тобой такое?! Ты стучаться не умеешь?! - закричал он на Брута в приступе ярости.

- Томми только что показывал тело той девчонки ее гребаным родителям на парковке! Я тебе говорю, он не в себе! Он совсем слетел с катушек! - выпалил Брут.

- Что?! Ты о чем? Зачем он это сделал? - спросил Алестер.

- Семья попросила меня показать тело. Я сказал, что нельзя, а он просто взял и появился. Расстегнул молнию и разговаривал с родителями ее голосом.

- Бля. Нам только судебного иска не хватало. Где он?

- Он в прозекторской, готовит тело.

- Отлично, мне все равно понадобится помощь, чтобы закончить с этим до выходных. Извини, что вынужден просить тебя в последний момент, но ты тоже должен остаться сегодня, чтобы мы все доделали.

- ТЫ ЧТО, ГЛУХОЙ, БЛЯТЬ?! Ты не слышал, что я сказал? Он не в себе! Он раздулся как урод из балагана с тех пор, как мы забрали того жирного ублюдка, с которым, по твоим словам, все было нормально! Он ведет себя как псих! Ты врешь, Алестер, ты гребаный лжец!

- Хватит всей этой конспирологии, Брут! Мне сейчас это дерьмо не нужно! Надо закончить с трупами! Если у Томми небольшой ПТСР, ему придется с ним справиться! Впрочем, как и тебе!

- Пошел ты, сам справишься, - сказал Брут, повернувшись к нему спиной.

За дверью кабинета Алестера тяжесть навалилась на него с новой силой, нарастая и достигая невыносимого предела. Оказавшись на парковке, он запрыгнул обратно в фургон и повернул ключ зажигания.

Единственные слова, которые продолжали звучать в его голове: Эта девочка... очень похожа на Дейдру. Ты не находишь? Он нажал на газ до упора, сдал назад и вылетел с парковки, едва не врезавшись в сверкающий черный "Линкольн Континенталь" 2017 года.

Ирен находилась в своем просторном шестиугольном стеклянном кабинете, залитом теплым солнечным светом на двадцать третьем этаже в центре города. Она сидела за массивным Г-образным столом из красного дерева, скрестив ноги, и крутила в пальцах шариковую ручку "Монблан". Одна эта ручка стоила больше, чем месячный бюджет целой семьи. Она быстро записала что-то в блокнот.

- Да, мистер Стоун. Я выезжаю немедленно, - ответила она и положила трубку стационарного телефона.

Затем достала маленький ключ из сумочки "Барберри" и вставила его в нижний ящик стола. Открыв замок, она извлекла толстый желтый конверт и положила его во внутренний карман делового костюма "Джорджо Армани".

От нее исходила аура аристократизма и безупречного профессионализма. Ирен поднялась из-за стола, быстро заперла ящик и взяла записку. Подошла к настенному зеркалу в полный рост и окинула себя взглядом с ног до головы.

Ее грязно-белокурый хвост был туго затянут и безупречно уложен. Ее перфекционизм не позволял ни единому волоску выбиться из прически. Она поправила черные очки в черепаховой оправе, которые сползли на кончик носа, и вышла из кабинета.

Каблуки цокали по бетону, когда Ирен направлялась к черному "Линкольну Континенталю" в передней части парковки. Номера машины сильно отличались от обычных солнечных аризонских номеров, которые можно было увидеть у большинства жителей города. Черные пластины были окаймлены тонкой золотой окантовкой, придававшей им по-королевски важный вид. Она села в машину и ввела адрес из записки в навигатор. Когда маршрут отобразился и зафиксировался, она убрала сложенную записку обратно в сумочку.

Петляя по унылым пробкам, Ирен добралась до места назначения, которое оказалось справа. Она включила поворотник и въехала на парковку.

Едва она выровняла машину, как огромный белый фургон, вылетевший откуда-то, едва не врезался в нее лоб в лоб. Ирен вдавила тормоз, резко вывернула руль вправо и нажала на клаксон в знак недовольства.

- Ты что, с ума сошел?! - выругалась она, остановившись на парковке, в то время как фургон вылетел на улицу, проигнорировав ее претензии.

- Что за идиоты кругом? - пробормотала она под нос.

Открыв историю навигатора, Ирен стерла все записи и выключила систему. Затем перепарковала машину - подальше, в нескольких рядах от входа в...

Алестер вышел из кабинета и быстро направился в прозекторскую. Проходя по коридору, он краем глаза заметил в вестибюле какого-то странного мужика. Синяя рабочая рубашка и штаны выглядели поношенными и нестираными. Мужик распахнул стеклянную дверцу торгового автомата и копался внутри.

- Эй! - крикнул Алестер, быстро приближаясь к нему.

Мужик медленно обернулся. Взгляд - бессмысленный, застывший, будто у рыбы на прилавке. Алестер прищурился, разглядывая его бейдж, и обратился к нему:

- Э-э-э, Стэнли, да? Слушай, Стэнли, не знаю, следишь ли ты за спросом, но ты должен заметить, что в этом автомате никогда не хватает "Reese's". Может, положишь чуть больше, раз уж это самый популярный товар?

Тот уставился на Алестера, будто к нему только что обратился сам Господь. Замялся, не зная, что ответить:

- М-мистер Кэмпбелл велел мне раскладывать конфеты по всем автоматам, сэр.

- Я тебе говорю: мы тут не жрем эти гребаные "Paydays" и "M&Ms" с арахисом. Они тут никому нахер не нужны. Неужели нельзя просто... - Алестер осекся, поняв, что все, что он говорит, пролетает мимо этого болвана.

С таким же успехом можно было с самим автоматом поговорить.

Он плюнул на разговор - если это можно было так назвать - и направился в прозекторскую. Внутри он заметил Томми, стоящего над пустым столом. Вид у него был больной. Физически - и, возможно, психически тоже, подумал Алестер. Он окинул его взглядом, отмечая неряшливый, заплывший жиром облик.

- Я думал, ты готовишь тело. Где она? - спросил он.

- Все в морге, - ответил Томми.

Озадаченный, Алестер подошел к раковине, где лежал его инструментарий.

- Почему она в морге? У нас нет времени на проволочки, Томми.

Он включил воду и взял испачканное долото для черепа. Затем схватил щетку и намылил ее. Почистив инструмент, он ополоснул его в раковине и насухо вытер маленьким хлопковым полотенцем.

- Знаешь, то, что ты выкинул с той семьей на парковке, - это незаконно. Это может стоить нам иска.

Томми смотрел в пустоту, не двигаясь с места.

- Все в порядке? Я понимаю, ты, наверное, хотел помочь этим людям, но в нашей профессии существуют определенные...

Сверху у двери запищал динамик, перекрывая его голос. Алестер бросил долото на стол и направился к выходу.

- Я сейчас вернусь. Чтобы тело было готово, когда я приду, - приказал он, выходя в главный вестибюль.

Перед стойкой стояла хорошо одетая женщина с волосами, стянутыми в тугой хвост.

- Секретарши нет? - спросила она.

- Ну, у нас нечасто бывают посетители. А те, что приходят, и пальцем пошевелить не могут. Так что я сам занимаюсь делами, - oн улыбнулся, и она ответила ему тем же. - И чем я могу помочь такой эффектной женщине, как вы?

- Я по поручению мистера Стоуна. Меня зовут Ирен Граймс.

Алестер взглянул на бейдж у ее пояса. Пластиковая карточка с ее модельной внешностью, черный шрифт с золотой окантовкой: "Корпорация "Брайнмакс"

- А, конечно! - воскликнул он, протягивая ладонь для рукопожатия.

Она нерешительно пожала его, принимая приветствие.

- Алестер Шульц. Я не знал, что он кого-то пришлет. Прошу прощения. Давайте пройдем в мой кабинет, - oн отпустил ее руку и жестом указал в сторону коридора. - Сюда, пожалуйста.

Он провел ее по коридору к деревянной двери со стеклянным окошком, на котором была выгравирована его фамилия, и открыл перед ней.

- Садитесь, пожалуйста, - любезно предложил он.

Затем запер за ними дверь и плюхнулся в свое коричневое кожаное кресло.

- Итак, чему обязан визитом, мисс Граймс?

Ирен залезла в карман делового костюма за конвертом. Сняла резинку и начала раскрывать его.

- Мистер Стоун передает вам очередной платеж. За вашу последнюю работу.

Алестер потянулся к ней, ухмыляясь во весь рот. Но как только рука почти коснулась конверта, она резко отдернула его.

- Но сначала мне нужно услышать ваш анализ.

Улыбка сползла с лица Алестера, он стал серьезнее.

- Что ж, разумеется, мисс Граймс. Этот покойник имеет некоторые сходства с Кеннетом Мэндлом. Уровень глицерина и жирных кислот продолжал удваиваться каждый день после контакта. Странно, но в этот раз добавка, судя по всему, повлияла еще и на внутренние органы. Они выросли до невиданных размеров. Сердце мужчины было почти вдвое больше, чем у нормального человека.

- Что именно вы хотите этим сказать?

- Я говорю, что ваша чудо-диетическая добавка дает обратный эффект. Она не сжигает килограммы, она их умножает - и с бешеной скоростью, я бы добавил. Органы создают вам новую проблему. И я предполагаю, что раз все остальные органы увеличились, то и мозг, скорее всего, тоже.

- Почему вы не проверили его?

- Потому что жена мистера Слендера размозжила ему череп! Вы не смотрите местные новости, мисс Граймс? Похоже, ваш продукт в последнее время дает сбои.

- Понятно.

- Тогда вы должны понимать, что этот человек буквально вырос из собственного черепа. Вот это я понимаю - "башковитый парень", - хихикнул он.

- Продолжайте.

- Его ткани достигли такой точки роста, когда сдавили друг друга, пытаясь вылезти из черепа. Это, скорее всего, объясняет его неадекватное поведение, по крайней мере, частично. Бессвязная речь, попытка убить жену, и так далее...

- Вам нужно включить это в свой отчет для мистера Стоуна.

- Мне написать, что тот, кто дал добро на ваш последний эксперимент, сидит на горячем стуле? - пошутил он. Ирен быстро пересчитала деньги, не разделяя его веселья. - Ну у вас что, чувства юмора нет? Знаете, в нашей профессии без этого вообще никак. Иначе можно просто с ума сойти, - сказал он, сведя глаза к переносице и высунув кончик языка.

Он заметил, как она подняла на него взгляд и выдавила из себя крошечную улыбку.

- О, есть еще кое-что, чего я не упомянул, - сказал Алестер, словно только что вспомнив. - В вашей лаборатории заявили, что эта мерзкая болезнь не передается, но один из моих сотрудников начинает проявлять симптомы.

- Это невозможно, мистер Шульц, - твердо ответила Ирен.

- Вы уверены? - спросил Алестер, открывая ящик стола и доставая небольшой револьвер. Он положил руку обратно в ящик, достал коробку с патронами и поставил ее перед собой. - Вы бы не стали мне врать на этот счет, правда?

Он демонстративно зарядил револьвер, вставляя патроны один за другим.

- Лаборатория уже проанализировала все возможные варианты передачи воздушно-капельным путем. Мы потратили десятки тысяч на тестирование.

- Тогда почему у меня есть сотрудник, который начинает выглядеть как гребаный зефирный человечек, мисс Граймс?! - закричал Алестер, с грохотом захлопывая барабан револьвера.

Глаза Ирен наполнились ужасом - она поняла, что недооценила его непредсказуемость.

- Е-единственный способ заражения... это если проглотить его. Так что если он не...

- Я не дам себя нагибать каким-то гребаным корпоративным пидорам! - заорал он, направляя на нее пистолет. - Какое-то дерьмовое высокомерное руководство, которое боится делать грязную работу! Я слишком много вложил в это дело, вы меня слышите?! - Ирен закивала, соглашаясь на все, лишь бы прекратить его истерику.

- Если я потеряю сотрудника, в следующий раз вы мне заплатите вдвое! Вы поняли?! - завопил он, брызгая слюной ей в лицо.

- Да! Мистер Шульц, я обещаю, честное слово, - заикаясь, проговорила она дрожащим голосом.

- Потому что, знаете, мисс Граймс, хорошие помощники нынче такая редкость, - объяснил он с ухмылкой, успокаиваясь на глазах. - Вам когда-нибудь приходилось проводить собеседования? Судя по вашему виду, думаю, да. Это много работы и, хм, оценки характера с самого начала, а я, честно говоря... я просто не создан для этого. Видите ли, я человек доверия. То есть, если я доверяю вам, то доверяю окончательно. Но если вы меня предадите... ну, вы кажетесь умной женщиной.

Алестер грубо выхватил деньги из ее рук и положил оружие обратно в ящик.

- Насилия больше не понадобится. Мне кажется, вы теперь лучше понимаете наши договоренности, - сказал он, подходя к двери и отпирая ее, прежде чем обернуться к ней. - Вы свободны.

Ирен осторожно поднялась со стула, не сводя глаз с Алестера. Когда она приблизилась, он открыл перед ней дверь.

- Рыцарство еще не умерло, - Алестер жестом пригласил ее выйти первой.

Дверь открылась, и перед ней выросла огромная, заплывшая жиром фигура. В свете из вестибюля человек выглядел как тень. Его пустые белые глаза будто парили в воздухе. Искаженное безумие было смутно прорисовано на его отекшей роже. Зеленоватая жидкость - та самая, которую Алестер так любил называть желчью, - теперь сочилась из всех его видимых отверстий. Безумие вернулось - и, возможно, достигло своей кульминации.

Диагноз Алестера теперь подтвердился воочию. Голова пульсировала и трещала, кровь стекала по бокам черепа. Увеличенные доли мозга, без сомнения, были корнем растущего давления, раскалывающего череп.

Нападение произошло так быстро, что она даже не успела приготовиться. Его скорость была феноменальной, подтверждая отчеты, - почти нечеловеческой. Рука, сжимавшая нож-пилу взметнулась вверх и обрушилась вниз.

Клинок вошел в заднюю часть правой глазницы, зацепившись за зрительный нерв. Резко рванув по диагонали, он выбил глазное яблоко и перерезал губы, остановившись у края челюсти.

Затем он быстро схватил ее за хвост и притянул лицо к пиле, а второй рукой ударил снизу вверх. Жестокий рывок и тупая сила превратились в чудовищную комбинацию. Зубчатое лезвие пронзило кожу, разделив лицо надвое.

Ирен рухнула на пол за столом Алестера, слишком ошеломленная и изувеченная, чтобы кричать.

- Я же говорил, мать твою! Он заразился! - заорал Алестер на Ирен.

Он рванул к ней, но был тут же остановлен. Рука Томми, раздутая до невероятных размеров, обрушилась на него, как у разъяренной гориллы, потревоженной во время кормления.

Удар был такой силы, что от адамова яблока Алестера, на которое он пришелся, раздался громкий хруст раздробленного щитовидного хряща. Пачка стодолларовых купюр разлетелась по всей комнате, кружась в воздухе, как в клипах гангста-рэперов.

Алестер рухнул на пол, задыхаясь, с каждым вдохом чувствуя, как осколки хряща впиваются в голосовые связки. Он схватился за горло, пытаясь нащупать голосовой аппарат и открыть дыхательные пути. Но попытка оказалась тщетной - рукоятка ножа Томми обрушилась ему в висок, и он отключился.

Томми на мгновение замер, изучая безжизненное тело начальника. Затем его чудовищные пальцы сомкнулись вокруг лодыжки Алестера. Он приподнял ее, поднося ахиллово сухожилие к лезвию пилы, и начал резать. Дойдя до середины лодыжки, он отпустил ногу и вытащил пилу. Затем взялся за вторую ногу, погружая пилу все глубже. Кровь брызгала на стены кабинета и на деньги. Багровые пятна на грязных купюрах делали выражение "кровавые деньги" слишком буквальным.

За его спиной прогремел оглушительный выстрел, и картина упала со стены. Осколки стекла окружили валяющееся фото Алестера, где он застенчиво улыбался рядом со своей красивой, строгой женой на солнечной пристани.

Разбитое изображение на мгновение привлекло внимание безумного Томми. Второй выстрел пробил дыру размером со сливу в стене рядом с его головой; он разжал хватку и обернулся.

Ирен держалась за стол, целясь в него дымящимся револьвером. Ее глаз, выпавший из орбиты, болтался, как красная вишня на дереве, источая неестественный блеск. Деловой костюм теперь стал темно-бордовым от крови, стекавшей из ран на лице. Пули перекатываясь перед ней, рассыпавшись по столу.

Отчаяние и слезы наполнили ее единственный целый глаз, когда она пыталась прицелиться, в то время как Томми приближался. Она нажала на курок и наконец попала ему в плечо. Пуля, войдя в плоть, круто ушла вверх к ключице и вышла наружу. Томми издал хрип - он все еще чувствовал боль, - и пила выпала у него из рук. Изо рта хлынула зеленоватая жидкость.

Ирен получила прилив адреналина после первого попадания, что подстегнуло ее сделать еще два выстрела на поражение. Первая пуля угодила в масляную картину за Томми, пока он продолжал приближаться. Вторая вылетела случайно, почти сразу после взведения курка, и ушла вниз, в позвоночник Алестера, который все еще лежал без сознания.

Ничуть не смутившись, она собрала последние силы, направляя револьвер на уровень его глаз. Пуля прорвала воздух, чиркнула по щеке Томми и снесла больше половины уха.

Он снова издал хрип, но это не остановило его. Шаги его были неторопливы - как у зверя, который не сомневается, что жертва никуда не денется.

Томми шагнул вперед, и Ирен направила пистолет прямо ему в голову. Он навис над ней, и на его опухшей роже расплылась поистине дьявольская усмешка. Она приготовилась отнять человеческую жизнь - то, чего никто не должен делать. Мышцы напряглись, она зажмурилась и нажала на спуск.

Но на этот раз все было иначе. Вместо выстрела - лишь тихий щелчок пустого барабана и стук сердца Ирен, участившегося до предела. Она превратилась в живое воплощение ужаса.

Ирен сдалась, закрывая единственный глаз, когда грязные руки Томми приблизились. Большой палец левой руки с чудовищной силой вдавился в ее глазницу, и глаз исчез за потоком крови. Он вытащил палец, оставив после себя влажную кровавую кашицу, и вторая рука сомкнулась на ее горле.

Одним быстрым движением Томми приподнял ее над землей и швырнул сквозь стеклянную дверь кабинета Алестера. Ирен влетела головой в острые осколки, а затем ее горло нанизалось на зазубренные края. Рука скользнула по стеклу. Она лежала неподвижно, перегнувшись через дверную раму, кровь заливала дерево и собиралась в лужицу на полу.

Томми, все еще тяжело дыша, посмотрел на Алестера - искалеченного, едва живого. Его состояние ухудшалось, изуродованное тело выглядело безнадежным.

- Ну что, босс? Ты готов? Знаешь, нам ведь предстоит еще много работы, правда?

Брут заехал прямо на грязную подъездную дорожку Томми, заблокировав машину Дейдры. Он подбежал к входной двери и трижды грубо стукнул в промежуток между матовыми стеклами.

- Дейдра? - крикнул Брут, останавливаясь и прислушиваясь.

Никакого ответа. Жара истощала его терпение, и он инстинктивно схватился за ручку двери. Повернул, осторожно толкнул, удивленный тем, что она не заперта.

- Дейдра? Есть кто? Все в порядке?

Переступив порог, он почувствовал, как сердце ухнуло вниз. На него обрушился слишком знакомый запах. Запах, который он не должен был чувствовать вне работы.

- Дейдра, это Брут, - умолял он об ответе, которого - подсказывали его же чувства - уже не дождется.

Тело начало дрожать. Страх неизвестности бешеными кругами носился в голове. Он прошел через прихожую, мимо пары обуви и зонта, и поднялся ко второй двери. По прошлым визитам и праздничным ужинам Брут знал, что за ней - гостиная. Он гадал, как изменится его жизнь, когда он снова переступит порог этой комнаты. Тревога, от которой холодело внутри, сотрясала его до основания.

Брут представлял, каковы будут последствия, если он найдет то, что боялся? Чем заканчивается такое зло? Тревога не утихала, но все его вопросы скоро получат ответы.

Озаренный злом, он теперь знал: есть зрелища настолько извращенные, что их невозможно вообразить или случайно встретить даже в кошмаре. Эта картина была самой жуткой и нелепой из всего, что он когда-либо видел - на работе, в жизни или в воображении.

Дейдра сидела в центре дивана, и единственным ее одеянием было насилие. Порез на ее рту начинался у одного уха и тянулся до другого, уходя глубоко в мозговой ствол. Груди были жуткого темно-рубинового цвета - словно два огненных шара из плоти. Ноги были разведены, как у гимнастки, - до самых подлокотников дивана. Тело вывернуто самым неестественным образом, так, что бедра должны были быть вывихнуты, как ножка у жареной курицы, - хоть и держались еще каким-то чудом.

Ее промежность была разорвана до размера шара для боулинга, и оттуда свисали две крошечные грязные ножки и испачканный подгузник - без малейшего движения.

Насекомые, ползавшие по ребенку, теперь перебрались на Дейдру. Ее кожа была покрыта сыпью и прожорливыми ртами этих мерзких тварей. Мысль о том, что они ползают и внутри, судя по положению младенца, заставила Брута содрогнуться.

Все было иначе, чем раньше. Он и счесть не мог, сколько мест преступлений он вычистил за свою карьеру. Но знать человека, разговаривать с ним совсем недавно - это превращало происходящее в сюрреалистический кошмар. Никогда ничто не ранило его так глубоко. По крайней мере, он на это надеялся.

Жуткая конечная точка земного пути Дейдры, развернувшаяся перед ним, была не тем, чего она заслуживала. Она накопила слишком много хорошей кармы, чтобы ее финалом стала эта омерзительная картина. Когда фотограф с места преступления щелкнет затвором, люди запомнят именно это зверство.

Брут попытался выкинуть трагедию из головы хотя бы на миг и подумать о том, что дальше - о том самом "эффекте домино", как любил называть это Томми. Он быстро снял трубку и набрал Алестера. После двух гудков и включившегося автоответчика он понял: нужно ехать в офис. Немедленно.

Когда Брут подошел к кабинету Алестера, он сразу понял - Томми здесь уже был. Ирен все еще висела, изрезанная в клочья, перегнувшись через дверной проем, как Томми ее и оставил. Он посмотрел вниз, в лужу крови под ее изуродованным телом, и заметил промокший бейдж "Брайнмакс". Этот бросающийся в глаза черно-золотой шрифт всегда притягивал взгляд.

Он заглянул в кабинет поверх тела и увидел, что кровь размазана повсюду - по стенам, по полу и даже по потолку. Бесчисленные стодолларовые купюры, покрытые ошметками влажной плоти и кровью. У Брута был только аттестат о среднем образовании, но, чтобы сложить два и два, не нужно быть гением.

- Сукин сын, - пробормотал Брут, чувствуя, как поднимается адреналин.

Где он? - подумал он, осторожно ступая. Посмотрел в конец темного коридора, уже зная ответ.

Блестящие серебряные двери прозекторской манили его. Он знал, что бы ни скрывалось за ними, это будет ужасно, но он должен был встретиться с этим лицом к лицу. Он должен был положить конец алчности и безумию, которые без конца кружили вокруг него. Брут должен был завершить свою чудовищную одиссею.

Алестер очнулся под слепящим теплым светом, лившимся сверху. Это что, Pай? - подумал он. - Должно быть, какая-то ошибка. Он знал: те темные дела, с которыми было связано его имя при жизни, не могли привести его во что-то светлое и приятное после смерти.

Его это устраивало; он знал правила. Он сознательно выбрал и принял свой эгоистичный путь - предпочел кровожадную, беспощадную стезю тихой и скромной доброте. Да и кто знает, правда ли все это?

Зачем тратить всю жизнь на добрые дела ради сомнительной награды, когда можно быть полным говном и жить на широкую ногу? Риск казался неоправданным, а удовольствие от безнравственности манило его куда сильнее. Странная смесь счастья и замешательства кружилась в его голове. Неужели контроль качества все-таки пропустил брак?

Он открыл рот и попытался воззвать к Богу, но из горла вырвался лишь приглушенный хрип. Острая боль в горле вернула его к суровой реальности - он не умер.

Алестер попытался пошевелиться, но ноги не слушались. Руки еще более-менее работали, но были пристегнуты ремнями. Его тело было настолько ослаблено, что даже без помех он вряд ли смог бы подняться.

Свет сверху сдвинулся, перестав слепить. Над ним нависло знакомое, искаженное лицо с ухмылкой, залитой слюной.

Это зрелище было равносильно тому, если бы тебе объявили приговор на завтрак, а казнили еще до обеда. Ему хотелось закричать, но он не мог - горло лишь сжималось, а глаза наполнились болью.

Алестер опустил взгляд на грудь, куда теперь был направлен свет. Влажное, сырое мясо покрывало весь живот до самой грудины. Кожа была откинута и разложена в стороны, как только что разбитая туристическая палатка.

Ошеломленный, он лежал и смотрел, как его собственные склизкие мышцы блестят в белом свете. Алестер не мог не заинтересоваться видом собственных внутренностей. Он видел их у многих, но никогда не думал о том, что будет рассматривать свои.

Странное спокойствие и принятие нахлынули на него, когда он осознал, что видит то, что большинству никогда не увидеть. Но это спокойствие мгновенно сменилось ужасом, когда он услышал, как включилась вибрирующая пила.

Грязные руки Томми сжали металлическую ручку, и зазубренный полумесяц закрутился с такой скоростью, что превратился в полный круг. Вращающаяся сталь приблизилась к его телу, подбираясь все ближе, создавая адское напряжение.

Ужас достиг пика, когда лезвие вонзилось в него. Из губ вырвался булькающий звук. Алая кровь брызнула на неандертальское лицо Томми, и он радостно хихикнул. Казалось, он и сам не понимал, почему ему весело - просто весело, и все.

Пила прошла сквозь плоть так же легко, как это было задумано. Когда он сделал надрез над животом, равный по длине лезвию, он развернул пилу и вдавил ее внутрь.

Томми засунул ее так глубоко, что устройство начало заикаться и застревать, как миксер в сохнущем цементе. Через мгновение он дал безумию улечься и наблюдал, как судорожные подергивания проходят по изувеченному телу Алестера.

Томми отложил пилу и взял свежеотполированные реберные кусачки. Раздвинув их челюсти, он потянулся, пока зубья не коснулись нижнего ребра. Его раздутые, дряблые руки сжали рукояти, и хруст кости садистским эхом разнесся в ответ на мольбы Алестера.

Голова Томми пульсировала все сильнее, пока он сдавливал следующее ребро. Его деформированный череп сильно отклонился от нормальной человеческой физиологии. Он превратился в жуткий, изрезанный рельеф насилия. Казалось, его злобные мысли переполняя сознание воплощались в физическую форму. Дьявол был внутри него, но не по его вине. Он был жертвой редкого несчастья.

Одержимость была вызвана непостижимыми силами и позволена материалистом, лежавшим перед ним. Та крошечная часть, что еще оставалась Томми, в этот раз согласилась с тьмой... и этой паре было не до пощады.

Веки Алестера дрожали в агонии. Он понимал, что шансов выжить почти нет, поэтому молил о более быстрой смерти. Слезы бежали по вискам, пока Томми смыкал кусачки на втором ребре.

- Хватит, - раздался твердый голос за спиной.

Кровавая вакханалия на мгновение прекратилась. Томми резко обернулся. Он вгляделся в темную секционную, но она была пуста. Он снова повернулся к Алестеру, готовый продолжать олимпийские игры боли.

- Твоя девушка мертва, Томми. Ты уничтожил ее, - продолжал голос.

Томми отложил кусачки и шагнул к выходу. Металлическая дверь стояла неподвижно, в овальных окнах никого не было видно.

- Это не твоя вина, но это должно прекратиться. Ты болен. Ты, блядь, болен, парень, - продолжал голос.

Томми уставился на маленький динамик над двойными дверями. Было видно, что голос выбил его из колеи - он начал неконтролируемо дрожать. Жир на руках колыхался, как танцующий студень.

- Это не твоя вина... но ты должен умереть, Томми.

Динамик зашипел, послышался треск, и Томми с яростью поднял кусачки. Он обрушил удар на овальное стекло, разбив его и распахнув дверь. Он ринулся по коридору назад, к учиненному им погрому в кабинете Алестера.

С силой толкнул дверь, сбросив безжизненное тело Ирен на пол. На столе, одинокий и брошенный, лежал телефонный динамик.

Он вышел в коридор и посмотрел в другую сторону - в сторону морга. Дверь была приоткрыта, из нее струился холодный пар. В том как эта комната смерти манила его было что-то поэтичное.

Войдя в морг, Томми увидел пять тел, накрытых простынями на ледяных металлических столах. Сквозь холодную дымку он заметил, что один из десятка стальных шкафов на левой стене открыт, и из него торчат ноги с биркой на пальце.

Томми неторопливо подошел к первому телу, схватил чистую белую простыню и стянул ее. Перед ним был мужчина средних лет с лицом, расколотым надвое, обе половины смотрели в разные стороны. Он перешел к следующему телу, сдернув простыню уже менее терпеливо - мальчик лет семи с проваленной грудной клеткой. Третья простыня полетела в сторону - та самая девочка-подросток, что повесилась в Мун-Вэлли.

Он решительно поднял кусачки и развернулся к четвертому телу, с огромной силой вонзив их в то место, где должна быть грудь. Тело не шелохнулось.

Пятая простыня внезапно взметнулась вверх, словно приведенная в движение призраком. Правая рука и туловище приподнялись одновременно, сжимая окровавленный револьвер. Простыня соскользнула, и перед Томми предстал Брут с лицом, искаженным яростью и стальной решимостью.

Прежде чем Томми успел вытащить кусачки, Брут выстрелил. Пуля вошла в левую щеку и вылетела через правую верхнюю часть, раздробив задний коренной зуб. Жуткая выходная рана разнесла его челюсть, оставив ее болтаться из стороны в сторону, как у коровы, жующей траву.

Сила выстрела отбросила Томми назад, и он пошатнулся у открытой холодильной камеры. Не удержавшись, упал рядом с торчащей ногой с биркой. Застывшие пальцы ноги уткнулись в лужу крови, где только что был его подбородок.

Воспользовавшись моментом, Брут бросился к тяжелой металлической двери, откинул ее назад и со всей силы толкнул вперед. Она врезалась в череп Томми, зажав его между стальной рамой и безжалостным металлом. Голова вспухла еще сильнее, кровь хлынула ручьем, и сознание покинуло его.

Брут, истощенный морально и физически, собрал последние силы. Он снова оттянул дверь и ударил еще сильнее. На этот раз череп раскололся, и куски разлетелись с такой силой, что прилипли к потолку.

Когда он снова открыл дверь, потребовалось дополнительное усилие. Голова Томми вмялась в нее так, что Бруту пришлось отдирать его лицо, прежде чем приготовиться к новому удару.

Томми поднял на него взгляд и протянул руку. Он попытался что-то сказать, но безо рта это было непросто. Язык бился, как рыба на суше. Брут смотрел на него, думая, что вид языка без губ и зубов - зрелище довольно жуткое.

- Бббббббббббббббббрююююююююю! - простонал Томми.

- Нужно заканчивать, Томми, - ответил Брут, снова ударив дверью.

Череп взорвался мозгами, кровью и костями - как пиньята, которую запатентовал бы Эд Гейн. Месиво разлетелось в разные стороны, и тело Томми обмякло. Оно безжизненно повисло, а голова все еще оставалась зажатой в дверном проеме.

Брут отступил от учиненного им разгрома и почувствовал, как подкатывает новая волна тошноты. Головокружение сдавило его, и он пошатнулся, пытаясь не упасть в обморок. Он споткнулся и подошел к мертвому мальчику, неподвижно лежавшему на холодном серебряном столе.

Брут пытался сдержать рвоту, но водянистый кислый фонтан все равно вырвался наружу. Мощная струя наполнила половину груди мальчишки, прежде чем Брут сумел остановиться. Он поднял глаза на лицо мертвеца и встретился взглядом с его пустыми, потерянными глазами.

- Ну извини, - выдавил он из последних сил.

Он вытащил себя из морга и побрел обратно по коридору.

Войдя в секционную, он увидел, что Алестер все еще пристегнут и извивается, как червь. Он взглянул на Брута, как женщина, которой только что сделали предложение. Слезы счастья хлынули из его глаз, пока он пытался что-то сказать, но издавал только булькающие звуки.

Брут стоял неподвижно, с явным выражением раздумья на лице - как будто прислушивался к спору в своей голове. Радость Алестра начала угасать, его жалкая, похожая на оскал хорька улыбка угасла.

Прошло несколько секунд, и он, прожигая в Бруте дыру взглядом, выкрикивал неслышные приказы. Бруту не нужно было слышать, чтобы понять, что тот говорит. Он слышал это неоднократно, но на этот раз все было иначе. Он принял решение.

- Эй, я просто зашел сказать, что это мой последний день, - объяснил Брут, наблюдая, как боль и облегчение Алестра превращаются в бешенство.

Изувеченное тело его прогнившей души начало беспомощно биться в конвульсиях.

- И Томми... Томми мертв. Так что, возможно, тебе придется нанять кого-то еще, если хочешь успеть в свою поездку на выходные.

Брут повернулся к металлическим дверям, через которые проходил столько раз за эти годы, в то время как Алестер изрыгал на него неразборчивые проклятия.

- Думаю, я пойду выпью пива.

Когда Брут вышел из здания, он почувствовал, как с него свалился темный груз. Солнце светило ярче, чем раньше. Он вытер кровь и рвотные массы с подбородка и посмотрел в желтое жаркое небо.

- Уебок сраный.

Линетт сидела у бассейна, наслаждаясь последними лучами уходящего дня. Ее стройная фигура отливала кремовым загаром - любой гетеросексуальный мужчина слюной бы изошел, стоило ему бросить взгляд в ее сторону. Все на своих местах, и именно там, где нужно.

На столике завибрировал телефон. Она приподняла огромные солнечные очки и глянула на определитель номера. На широком экране высветилось: Маркус.

- Привет, - сказала она.

- Почему тебя еще нет? Ты же знаешь, я хочу тебя видеть, - послышался недовольный голос.

Она переложила трубку к другому уху и обернулась к застекленной веранде:

- Нужно дождаться, пока медсестра закончит с ним. Долго не задержусь, - прошептала она.

- Не понимаю, почему ты все еще с ним. Без него нам было бы куда веселее.

- Я и не жду, что ты поймешь. В конце концов, я тебя выбрала не за ум. Мы это уже обсуждали - ты знаешь, что скоро его дело будет рассматриваться в суде. С учетом того, что ему пришлось пережить, выплаты будут баснословными. Это деньги, которые мы оба сможем потратить. Уверена, ты еще поблагодаришь себя за то, что придержал ревность, когда мы будем валяться на пляже в Арубе.

- Ну просто это как-то странно.

- Чего ты боишься? Господи, у него даже член не работает.

Она заметила, что медсестра выходит с веранды и направляется к ней.

- Мне пора. Позвоню позже.

Линетт быстро сбросила вызов и поднялась с удобного пляжного кресла.

- Миссис Шульц, мы закончили. Все идет отлично, заживление проходит по графику. Я только что опорожнила калоприемник, так что его хватит надолго. Если ничего больше не нужно, я поеду.

- Замечательно! - воскликнула Линетт с плохо скрываемой, фальшивой радостью. - Спасибо, Анна. Скоро увидимся! Счастливого пути!

Медсестра вышла через боковую калитку в задней части участка, а Линетт направилась обратно на веранду. Войдя в гостиную, она бегло огляделась и опустилась на диван. Вытянувшись на софе, она расправила свои гладкие, блестящие ноги.

- Алестер? Ты где? - позвала она, прислушиваясь в надежде услышать ответ.

Внезапно раздался слабый гул, похожий на жужжание холодильного автомата. Он нарастал, приближаясь, пока не оказался прямо за ней.

Из-за угла в гостиную выехало громоздкое высокотехнологичное кресло-коляска. Искалеченное тело Алестера лежало, согнувшись, на роскошных подушках, а его рука шарила по клавиатуре. Он выглядел как сломанный человек - потому что так оно и было.

Горло его было замотано белыми бинтами, лицо застыло в мучительной гримасе. Обе ноги безжизненно покоились на подставках, тело иссохло от неподвижности.

Он посмотрел на жену, поднял тощую руку и начал набирать текст мизинцем. После нескольких нажатий механический, безжизненный голос раздался из динамика, встроенного в подлокотник:

- ГДЕ ТЫ БЫЛА?

- На улице, у бассейна. Загорала.

- НЕ ЛЮБЛЮ, КОГДА ТЫ ОСТАВЛЯЕШЬ МЕНЯ С НЕЙ.

- Ну вот, осмотр закончен, мы знаем, что ты в порядке, так что я съезжу в магазин. Ненадолго.

- В КАКОЙ МАГАЗИН? Я НЕ В ПОРЯДКЕ, Я ПОЛНАЯ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ ПОРЯДКУ.

- Как обычно, в "DSW"[12].

- ТЕБЕ НЕ НУЖНО БОЛЬШЕ ГРEБАНЫХ ТУФЕЛЬ. ТЫ ПОКУПАЕШЬ ТУФЛИ ЧЕРЕЗ ДЕНЬ. Я ХОЧУ ЕСТЬ.

Монотонный голос звучал безжизненно, но внутри Алестер хотел иметь возможность кричать на людей.

Линетт встала, набросила поверх купальника платье, которое лежало на пуфе. Не ответив, надела сандалии и взяла сумочку.

Схватив пульт, включила телевизор. Подойдя к Алестеру, она положила пульт рядом с его рукой и легонько поцеловала его в лоб - как целуют особенного ребенка.

- Я скоро вернусь, принесу тебе что-нибудь поесть, - ласково пообещала она.

- Я ХОЧУ ЕСТЬ СЕЙЧАС, ЧEРТ ВОЗЬМИ.

Открыв дверь, она оглянулась на мгновение:

- Не волнуйся, я ненадолго.

Линетт вышла и направилась к своему "БМВ". Когда она выезжала с подъездной дорожки, проехала мимо черного "Линкольнa Континенталя" 2017 года, припаркованного у обочины. У машины был знакомый черный номерной знак с золотой окантовкой.

Алестер переключал каналы, пока не остановился на TBS. После рекламы арахиса "Плантерс" начался фильм "Жажда смерти 3". Бронсон только что застрелил грабителя с дальнего расстояния - он будет первым из многих, разумеется. Лучи заката отражались в экране, когда он вдруг увидел за своей спиной силуэт человека в костюме.

Алестер резко развернулся на коляске. Огромный мужчина, ростом около двух метров, слишком хорошо одетый для аризонской жары. Он неторопливо натянул черные кожаные перчатки, не проронил ни слова. Кожа тихо поскрипывала. На его бесстрастном лице застыл холод.

- КТО ТЫ?! ЗАЧЕМ ТЫ ПРИШEЛ?! - взмолился Алестер.

Мужчина вырвал шнур, ведущий к динамику его искусственного голосового аппарата. Алестер продолжал издавать звуки и умолять о пощаде, но этот человек не походил на того, кто идет на компромиссы. Это стало очевидно, когда он залез в карман пиджака и достал длинный отрезок стальной фортепианной струны, который начал наматывать на пальцы.