Мальчишку привезли в четыре утра, и я сразу увидел, что он не жилец, — а он всё-таки выжил, в отличие от меня.

Каталку внесли с улицы вместе с ночным холодом. Я перехватил поручень у самых дверей, развернул её носом в смотровую. Левое колесо визжало на каждом повороте третьи сутки подряд, заявку на него я писал дважды.

— Виктор Николаевич, шестнадцать лет, мотоцикл под борт грузовика, — фельдшер шёл рядом, задрав флакон повыше. — Восемьдесят на сорок. В машине было сто.

Куртку на мальчишке распустили ножницами до пояса, майка под ней темнела и липла. Дышал он часто и мелко, по-собачьи, на каждом вдохе ходили одни ключицы. Вены на шее стояли толстыми верёвками, потому что правая половина груди не работала вовсе.

Долго везли? Сколько он потерял по дороге, пока его вырезали из-под борта?

— На вторую. Иглу мне и катетер, четырнадцатый. Кровь закажите, четыре дозы, — пальцы шли по рёбрам сами, без меня, отыскивая промежуток под ключицей.

Кожа поддалась, потом коротко хрустнуло. Воздух пошёл наружу с долгим свистом, как из камеры, когда отпустишь ниппель. Грудь опала. Мальчишка втянул воздух глубоко, до самого низа, закашлялся мокро и зло — лучший звук за всю смену.

— Сто на шестьдесят, — сказала сестра от монитора.

— Как его доставали?

— Мужики с трассы вытянули. Он под бортом лежал, мы его на щит и повезли, — фельдшер говорил быстро, глядя мимо меня, на флакон. — Шлем на нём был.

— И где шлем?

— Развалился.

Шлем развалился... значит, всё, что положено было принять голове, досталось ему. Голова у мальчишки и правда была цела, а вот грудь и живот шлемов не носят.

Живот у него был твёрдый и руку глубже пальца не пускал. Левый бок он берёг даже в полусне: отводил бедро, подтягивал колено, отворачивался. Селезёнка? Похоже, что селезёнка, и разорвана она была не полчаса назад. Сколько уже натекло внутрь? Литр? Больше литра, если судить по тому, как он серел на глазах...

— Обе руки на катетеры, тёплый раствор, потом кровь. Наверх звоните, пусть разворачивают.

— Мать вызвали? — спросил я, не поднимая головы.

— Едет откуда-то с посёлка, — отозвалась сестра. — Плачет в трубку, ничего не разобрать.

— Пусть плачет. Внизу её посадите, а наверх не пускайте.

Вену на левой я нашёл сам, с третьего захода: она уходила из-под пальца, спадалась, пряталась. Молодой фельдшер стоял рядом с флаконом. Руки у него подрагивали, и холод тут был ни при чём: синева под глазами, сухие губы, а смена у него шла, судя по всему, тоже не первая. Я не стал ему мешать. Кому в четыре утра приятно услышать про себя правду?

Мальчишка открыл глаза. Зрачки ровные, взгляд плавал, но за лицом моим он потянулся.

— Больно...

— Знаю, что больно. Слушай сюда. У тебя в животе кровь, её надо убрать, иначе никак. Тебя сейчас увезут наверх и заштопают, пока ты будешь спать. Ничего не почувствуешь. Мать дома?

— С братом... маленький он...

— Ничего, потерпит твой маленький. Лежи ровно, не крутись, я тебя держу.

Кровь пошла тёмной струёй. Мальчишка порозовел — не сразу, сначала уши, потом скулы. Цвет полз снизу вверх, от ушей к лицу... другой награды в приёмном покое не выдают.

Я держал его до самого лифта, а дальше он стал не мой. Оперировала его дежурная бригада, судя по всему, неплохо: часа через полтора сверху передали, что селезёнку убрали и что давление держится.

Я мыл руки долго, до локтей, по кругу, как учили тридцать лет назад и как давно уже никто в приёмнике не мыл. Кому это нужно в пять утра, кроме меня одного? Вода шла еле тёплая. За спиной санитарка возила шваброй у входа, разгибалась медленно и придерживала себя справа, под рёбрами. Поясница тут была ни при чём... желчный. Сказать ей об этом я собирался третий месяц.

Приёмник к пяти утра затих. Скамейки пустые, стёкла в дверях мутные от дыхания, свет ровный и белый, как всегда. Смена была третья подряд, потому что напарник ушёл в июне и никого на его место не взяли.

Я сел на кушетку дописывать бумаги.

Между лопатками стало горячо. Горячее переползло вперёд, под грудину, село там чужой тяжёлой ладонью. Ладонь надавила так, что отдало в челюсть слева, потом в локоть. Рубашка вымокла разом, будто её вылили на меня из ведра.

Ну вот... не изжога.

Тридцать лет я объяснял людям в этой самой комнате, что такое давит и почему нельзя ждать до утра. Объяснять теперь было решительно некому.

Позвать? Сестра ушла в перевязочную, до неё через весь коридор, а ладонь давила так, что дышать выходило одним верхом.

Что в таких случаях делают? То же, что я велел бы делать любому: лечь, не шевелиться, звать. Лягу на минуту, решил я. Полежу — и позову...

Кушетка была жёсткая, клеёнка холодная. Потолок надо мной, весь в бурых разводах от прошлогодней течи, я тоже собирался кому-нибудь показать.

Свет остался ровным. Ничего с ним не случилось.

Смена кончилась.

Трясло.

Доска била снизу вверх, под самые лопатки. На зубах скрипела пыль — сухая, горячая, со вкусом дороги. Свет резал сквозь закрытые веки. Первое, что я сделал, — прислушался к груди. Не давило. Челюсть и локоть молчали оба. Воздух заходил до самого низа и выходил обратно весь, без остановки на середине вдоха. Такого со мной не случалось лет, наверное, пятнадцать.

Я открыл глаза осторожно, потому что не знал, что сейчас увижу.

Небо шло над бортом белое от жары. Борт был дощатый, серый, с потёками смолы. Напротив меня сидели чужие колени в кирзовых сапогах, а выше — подол и женская рука, придерживающая мешок за горловину. Кузов мотало на колдобинах, мотор впереди работал натужно, с придыханием.

Руки, что лежали у меня на коленях, были не мои.

Крупные, костистые, с обкусанными ногтями. Кожа на тыле гладкая, без единого старческого пятна, вены под ней не выступали вовсе. Шрама на левом указательном не было — того косого, от чужого скальпеля, заработанного на третьем году работы. Я согнул пальцы, разогнул, свёл кончики. Сила была, а сходились они неловко, как в толстых перчатках. Такими руками я бы себе шить не доверил.

На носу сидели очки, круглые и лёгкие. Снял — мир отъехал и размазался, борт слился с небом. Минус два, вряд ли больше, так что надел обратно.

Полагалось, наверное, испугаться. На тряской доске пугаться неудобно, да я и не выучился за тридцать лет: когда привозят разом четверых, страшно бывает потом, дома, если к тому времени остаются силы. Здесь же надо было понять простое. Где я? Кто эти люди рядом? Куда меня везут и в каком качестве?

Между сапог стоял фанерный чемодан с обитыми жестью углами, стянутый ремнём. Ремень я держал сам — рука лежала на нём и не отпускала даже на ухабах. Под ремнём торчала картонная папка с завязками.

Бумага в ней оказалась одна, с лиловой печатью и подписью наискось.

«Направляется в распоряжение районного отдела здравоохранения... участковая больница села Волчьи Броды... Кораблёв Виктор Ильич, 1950 года рождения. 12 августа 1974 года. Двадцать четыре года. Значит, институт он кончил в этом июне, и на руках у меня — свежий диплом, который я сам же и выдавал.»

Кораблёвых в стране много. Я сложил бумагу вчетверо и сунул обратно за ремень.

Женщина напротив дремала сидя, роняя голову. Шея у неё была толстая спереди, ровно и мягко налитая, при глотке под платком ходило вверх-вниз. Зоб, и не первый год. Отвернуться я не сумел — за тридцать лет так и не научился смотреть на людей просто так.

Полуторка захлебнулась на подъёме и встала. Из кабины вылез шофёр, обошёл машину, поднял с одной стороны капот. Оттуда пошёл белый пар.

— Закипела, — сообщил он кузову, не оборачиваясь. — Постоим.

Он вытер ладони о штаны и поглядел на меня снизу, с земли, щурясь от солнца. Лицо у него было тёмное, в мелких морщинах, с белыми полосками у глаз. Сколько ему лет? Шестьдесят? Такое лицо выдубливает ветер за десяток лет, тут можно ошибиться на двадцать лет в любую сторону.

— Ты, что ль, доктор новый?

— Врач. — Голос вышел чужой, высокий, и я его немедленно сбавил. — Далеко ещё?

— Двенадцать до села. А до района — все сорок, если грейдер не размыло.. А не размыло, дождя не было с Ильина дня. — Он подтянул штаны, оперся о крыло. — Гриша я. Осокин. Тебя от станции велено доставить, вот и доставляю.

Спрашивать полагалось не то, чего мне хотелось. А чего мне хотелось? Узнать, какой нынче год. Только как задают такой вопрос чужому человеку на пыльной дороге? И что он на это ответит, кроме одного: парень-то, кажется, головой ударился...

— Больница большая?

— Больница-то? — Гриша подумал. — Дом хороший, кирпичный снизу. Народу мало. Фельдшер есть, старый совсем. Акушерка есть, эта всех нас переживёт и закопает. Сестрички. А врача с весны нету, потому как уехал. До него тоже был, тоже уехал.

— Деревень сколько?

— Четыре на тебе. И лесопункт в Гари, там что ни неделя, то кого-нибудь придавит.

— Село большое?

— Тысячи полторы. Школа, сельпо, клуб, правление колхозное. А больница твоя ещё с земских времён стоит, при царе её ставили, — Гриша похлопал по крылу так, будто похвала причиталась ему самому. — Стоит ведь до сих пор, ничего ей не делается.

— Машина при больнице?

Гриша крепко выразился в сторону лесопункта и добавил уже спокойнее:

— Лошадь есть. Я при ней и состою.

— Зимой дорога какая?

— Зимой-то? Зимой лучше, чем весной. — Гриша поставил флягу на подножку. — Весной её развозит начисто, апрель весь и половина мая. Скит вообще отрезает, туда ни конному, ни пешему. А привезут кого — привезут к тебе, потому как больше некуда.

— Жить где буду?

— В больнице и будешь. Кабинет там докторский, диван в нём, печка своя. Прежний так и жил, пока не уехал.

Сказал он это без всякого нажима, будто про погоду. Уезжали отсюда, стало быть, все, и это тут в порядке вещей... А кто бы, интересно, остался?

— Много народу на участке?

— Тысячи три с лишком на четыре деревни. — Гриша сплюнул под колесо. — Ты, доктор, главное, к председателю в ноги не падай сразу. Он сам приедет смотреть. Они все приезжают смотреть.

Он захлопнул капот, полил на радиатор из фляги, влез в кабину. Мотор взялся не сразу.

Дальше поехали медленнее. Я сидел, положив ладони на колени, и смотрел через борт, как уходит назад стерня.

Поле было сжато недавно, соломенные ряды лежали ровно, над ними стояла та самая августовская дрожь воздуха, которую в городе не увидишь. Речка блеснула в ольхе и пропала. Коршун висел над логом неподвижно, а потом всё же шевельнулся. Дорога поднималась, опускалась, пыль шла за нами длинным рыжим хвостом, оседая на лопухах у обочины.

Умер я, стало быть, на кушетке в приёмном покое, дописывая бумаги, и приличнее места, если разобраться, мне было не выбрать при всём желании.

А теперь меня везли работать.

Спорить тут было не с кем и не о чем, значит, следовало прикинуть, с чем я приеду. Резать я умел. Тянуть тяжёлого умел, объяснять бабушкам про их грыжи умел тем более. Руки вот подвели: они знали, как надо, а делать пока не умели. Ставить их придётся заново, по живому.

А чего я не умел? Детей я лечил ровно настолько, насколько их привозят ночью в приёмный покой, то есть плохо. Роды принимал редко, и все не там, где положено. Всякий раз рядом стоял человек, понимавший в этом деле больше меня. Про хронику и говорить нечего: дежурант видит человека один вечер, а тут его придётся видеть всю жизнь.

Ну и ладно. Про остальное я решил думать по мере поступления — так, как думал всю жизнь.

Полуторка пошла под уклон и сбавила ход.

— Вон она, — сказал Гриша в окошко кабины. — Приехали, доктор.

Полуторка сползла с бугра и стала у ворот, мотор поработал вхолостую и заглох.

Ворота стояли открытые, одна створка висела на нижней петле и в землю уже врылась, так что закрыть её не пробовали, похоже, давно. На столбе висела табличка, крашенная синим: Волчебродская участковая больница.

Значит, вот куда. Сколько тут коек? Кто оперирует, если привезут с лесопункта? Есть ли вообще чем оперировать?..

Я слезал через борт и приземлился хуже, чем рассчитывал: ноги оказались длиннее, чем помнило меня самого, колени спружинили не там, где надо, чемодан перевесил. Устоял всё-таки. Пыль из-под сапог поднялась и села обратно, потому что ветра не было вовсе.

Полуторка отъехала, оставив меня в тишине, в какой я не стоял, наверное, никогда.

Солнце садилось за дальний лес, красное и большое. В этом свете дом за оградой выглядел тёплым. Низ кирпичный, старой кладки, верх бревенчатый, потемневший до черноты. Крыльцо под навесом, окна по фасаду в ряд, наличники резные и облупленные. Дом я оглядел так, как осматриваю больного, — и он мне не понравился: водосточная труба отошла от стены и лила все дожди под угол, отчего кирпич снизу цвёл зелёным. Правая сторона крыльца просела.

Крыша, впрочем, была свежая, из нового шифера. Значит, кто-то тут ещё воевал за этот дом, пока не уехал.

Во дворе стояла телега.

Лошадь в ней была мокрая по шею, бока ходили часто, и на губах у неё висела пена — гнали не жалея. Пила ли роженица хоть раз за дорогу? Кто ей даст напиться, если муж не догадался? У телеги топтался мужик в пиджаке поверх майки, здоровый, красный. Рук своих он девать не умел: положит на грядку, потом возьмётся за вожжи, потом сунет в карман. На меня он глянул и отвернулся.

Из дома долетел крик.

Женский, длинный, на одной ноте. Оборвался он разом, будто его втянули обратно. Ни испуг, ни резь в животе такого крика не дают. Так кричат на потуге.

Дверь стукнула, на крыльцо выскочила девчонка в халате не по росту, с белым узелком косынки на затылке. Закричала она во двор, ни к кому:

— Воды горячей! И лампу несите, света опять нету!

Мужик дёрнулся к ней, от неё ко мне, потом снова к телеге.

Я поставил чемодан на землю и тут же поднял обратно, потому что ставить его тут было решительно некуда.

— Твоя? — спросил я мужика.

— Моя. Марья. — Он сглотнул. — Мы это... мы из Полежаевки.

— Которые роды?

— Вторые.

— Когда воды отошли?

Мужик уставился на меня. Стало ясно, что слова эти для него пустые. Понимал он другое.

— С обеда мучается, — сказал он. — С обеда, доктор. Мы бы раньше, да за лошадью бегали.

— Кровь была?

— Не видал я крови. Не было вроде.

— Фельдшера звали?

— Бегали к нему. Дома нету его. — Мужик вытер лицо всей пятернёй, сверху вниз. — Вы правда доктор, да? Нам сказали, тут врача с весны нету, я и повёз сюда наобум, потому как в район дальше...

— Правда.

Слово это далось мне тяжелее, чем всё остальное за день.

Девять километров по грейдеру на телеге, если ехать шагом. И с обеда.

Ступеньки прогибались под ногой, а правая, просевшая, ушла вниз с сухим стуком. Девчонка в халате стояла в дверях и не двигалась, пока я не поднялся вплотную.

— Врач я, — сказал я ей. — Приехал сегодня.

Она открыла рот и отступила в сторону боком, не сводя с меня глаз. Лет ей было восемнадцать, много девятнадцать. Что она успела повидать в свои годы? Судя по тому, как у неё дрожал подбородок, ничего похожего на нынешний вечер она не видела.

В сенях было темно, в коридоре ещё темнее. Пахло карболкой и мокрым деревом. За это полагалась бы хорошая отметка кому-то из них: пол тут мыли, и мыли сегодня. Крашеная половица, скамья вдоль стены, шкаф с облезшей белой краской. Свет из окна лежал на полу красной полосой и до дальних дверей не доставал.

Крик поднялся снова, ближе. На этот раз я разобрал, чем он кончается: работой, на выдохе, сквозь стиснутые зубы. Паники в этом крике не было. Она тужилась, и тужилась не первый час.

Почему её держат здесь, а не везут в район? До района полдня по грейдеру, машины при больнице нет, лошадь во дворе стоит загнанная — вот и весь ответ, за ним не пришлось далеко ходить...

Дверь в конце коридора, откуда и шёл этот крик, стояла приоткрытой.

Комната там была маленькая, в две койки, с ширмой, отодвинутой к стене. На тумбочке горела керосиновая лампа, стекло у неё закоптилось с одного боку, отчего половина комнаты жила, а другая уходила в темноту. Свет шёл снизу вверх, как в театре, и тени от него получались длинные и неправильные.

На дальней койке лежала женщина, совсем молодая. Волосы прилипли ко лбу, губа была прокушена и запеклась. Простыня под ней сбилась в жгут, который она держала обеими руками.

Над ней сидела старуха.

Белая косынка, белый халат в желтизну, спина прямая, как у молодой, хотя лет ей было хорошо за шестьдесят. В руках она держала деревянную трубку и слушала живот, наклонив голову к плечу. Из дверей мне видны были только её руки — широкие, с распухшими суставами. Лежали они на чужом животе по-хозяйски, будто на своём.

Что я вижу? Кожа у роженицы бледная, но без синевы. Дышит она ровно, пока отпустило. Значит, кровит несильно и время пока есть... а вот сколько его, знал тут не я. Давно она тужится — час, два? Головка стоит низко или гуляет ещё высоко? Сердце у ребёнка бьётся как? На все эти вопросы отвечала сейчас старуха с деревянной трубкой, причём себе одной.

Я принимал роды в приёмнике, на кушетке, когда до родильного отделения не успевали докатить. Все они шли сами, а моё дело было не мешать и вовремя подставить руки. Здесь же само не шло ничего, и не шло с обеда.

За себя я в этот день отбоялся до конца, лёжа на клеёнке под потолком в разводах... на второй раз меня уже не хватило бы. Теперь страх был другого рода. Страшно стало за неё, за эту девочку с прокушенной губой, которую везли шагом девять километров, потому что бегали за лошадью.

И всё-таки — как мне это объяснить? — внутри поднималось не одно только это.

Меня ждала работа. Моя вся целиком, до конца, без сменщика у лифта, которому я передам её и пойду мыть руки. Тридцать лет я тянул смену за сменой и под конец приходил на работу, как приходят отбывать, а тут стоял в чужом теле, в чужой стране, в темноте, — и хотел войти в эту дверь.

Женщина на койке начала тужиться снова, так что сетка под ней заскрипела.

Чемодан я так и не поставил — некогда было, — и пошёл на крик прямо с ним, через всю комнату, к свету керосиновой лампы.

Старуха выпрямилась и повернула голову.

— Куда лезешь, мальчишка. Стой, где стоишь. Чемодан вон туда, руки мыть в тазу за ширмой, халат на гвозде, — она снова наклонилась к трубке. — И не вздумай мне тут падать, я тебя ловить не стану.

Мыть так мыть.

За ширмой стоял на табурете эмалированный таз. Воду в него наливали ещё засветло: по стенке осела серая полоска. Сколько рук прошло через неё с утра? Повесив пиджак на гвоздь рядом с обмылком, закатал рукава.

Всё равно мне не было.

— Воды кипячёной, — сказал я через ширму. — Таз другой и полотенце, если найдётся сухое.

— Ей не до полотенец, — отозвалась старуха от койки.

— Ей — нет. Мне — да.

В коридоре звякнуло, зашуршало, упала крышка... и в проём боком втиснулась та девчонка в халате, обеими руками прижимая к животу чайник.

— Я... он тёплый только, простите, я его с плиты сняла... — Она набрала воздуху, как перед прыжком в воду. — Я налью, да?

— Лей на руки. Сверху, тонкой струйкой, в таз не надо.

Мыло попалось хозяйственное, с песком — пенилось скупо, зато драло кожу как наждак.

— Звать тебя как?

— Валя. Валентина Симакова, я тут медсестра, с осени прошлой. — Она сглотнула и стала лить ровнее. — Клавдия Матвеевна велели вас не пускать, пока они сами не...

Обтёрся я подвернувшимся полотенцем, серым от стирки. Халат на гвозде висел чужой, велик в плечах и короток в рукавах; завязывал я его вслепую, уже выходя.

Старуха отодвинулась к изголовью, а деревянную трубку держала в опущенной руке, как держат молоток, когда работа не кончена. Останавливать меня она не стала, но с моей дороги и не сошла.

Женщина на койке обмякла между схватками. За такую передышку я в приёмнике всегда хватался обеими руками. Пальцы я положил ей на запястье, не думая. Пульс частил, но шёл наполненно, без провалов; губы бледные, а ногтевые ложа — розовые. Много ли она потеряла? Немного... а вот сколько у нас времени, запястье мне не сказало.

— Мария. — Я наклонился, чтобы ей не пришлось поднимать голову. — Виктор Ильич меня зовут. Врач я, сегодня приехал.

Она открыла глаза и долго меня разглядывала, будто разбирала на части и не могла собрать обратно.

— Молодой какой, — сказала она.

— Какой есть. Пить давали?

— Не давали, — ответила за неё старуха. — Рвало её.

— Мочилась когда?

— Днём ещё... до телеги.

— Плохо. — Я разогнулся. — Валя, сделай ей воды с вареньем, ложку на кружку, и пусть пьёт глотками, пока я не начал смотреть.

— А это... а какого варенья?

— Любого, какое в тумбочке стоит.

Валя ушла. Каблуки её простучали по коридору быстрее, чем она ходила при мне. От трусости? Скорее ей требовалось, чтобы наконец сказали, что делать.

Одеяло я откинул сам. Рубаха на Марии задралась, и я положил на живот обе ладони плашмя, широко, как кладут на стол.

Живот был не такой.

Как объяснить это человеку, который не щупал беременных? К концу срока живот стоит торчком, дно матки уходит под грудину, а внизу, над лобком, лежит тяжёлая круглая головка. Здесь дно было низкое, живот расплылся вширь, а над лобком под пальцами — пусто. Зато слева, у бока, каталось твёрдое ядро с гладкими скатами.

Показалось? Я подержал руки ещё. Ядро качнулось между пальцами и встало на место.

— Поперёк лежит, — сказал я.

— Косо, — поправила старуха. — К обеду было косо, головка вон там стояла. К вечеру развернулся совсем.

— Вы правили?

— Правила. — Она перехватила трубку в другую руку. — Наружным. Он сперва пошёл, а потом воды хлынули, и всё, стал колом. Часа три тому.

Три часа... Пока воды свежие, плод сидит рыхло и развернуть его рукой ещё можно; чем дольше без вод, тем плотнее матка садится на ребёнка и тем ближе край, за которым она рвётся. А схватки у Марии сильные, я слышал их ещё с крыльца. Куда денется эта работа? Матка будет давить, пока не порвётся...

Сколько у нас времени? Час? Два?

— Сердце слушали давно?

— Слушаю всё время. — Старуха наклонила голову. — Сто сорок. Было сто тридцать.

Растёт... Значит, ребёнку тесно и страшно, и пока это хорошая новость: плохая начинается, когда сердце падает.

Везти в район? Сорок километров грейдера, телега да загнанная лошадь во дворе: она умрёт по дороге, и умирать будет долго. Резать? Живот я вскрою и матку зашью. Только под нож нужен свет и наркоз, а ещё руки, которые подадут зажим... Из всего этого у меня имелась Валя с чайником.

Оставалось третье, тоже моё, только не по годам.

— Открытие полное?

— Полное, — сказала старуха. — С девяти полное.

— Ручка не выпала?

— Нету ручки. Стоит плечо.

— Тогда поворот на ножку. Другого я тут не вижу.

Она молчала долго. Что она там взвешивала — меня? Керосинка коптила, и по потолку ползла жирная тень.

— Видишь ты, — сказала она наконец. — А делать чем будешь?

— Руками.

— Руками. — Она поставила трубку на тумбочку донышком вниз, аккуратно, и подняла свои. — Гляди.

Их я разглядел ещё с порога: широкие крестьянские кисти, суставы у основания пальцев вздуты в шишки. Разогнуть такую руку до конца она уже не могла. Видно было по тому, как она берёт трубку.

— В сорок третьем я такой поворот делала за ночь дважды, — сказала она ровно. — А теперь я в неё рукой не войду. Войду — порву.

Вот, значит, зачем она держалась у койки весь вечер. Сторожила её от меня? Она ждала кого-нибудь с руками...

Дверь толкнули, вошла Валя с кружкой и керосиновым фонарём, какие вешают в конюшне.

— Клавдия Матвеевна, я свет пробовала, — выпалила она. — Не горит. Я на щиток бегала, там...

— Подстанцию с восьми гасят, — не оборачиваясь, сказала старуха. — До шести утра. Так каждый день: привыкай, мальчишка.

Клавдия Матвеевна, стало быть. И что же, моя больница каждую ночь сидит на керосине?

— Валя, неси всё, что есть на роды. Бикс, перчатки, эфир с маской, кипятку.

— Эфир под замком.

— У кого ключ?

— У них. — Валя стрельнула глазами на Клавдию Матвеевну и тут же уставилась в пол.

Ключ вышел из-под передника, на суровой нитке, и отдала она его Вале. Кто же вручает шкаф чужому человеку в первый вечер?

Пока они собирали, я стоял за ширмой и мыл руки.

Мыл долго. Щётка ходила от кончиков пальцев к локтю и только в эту сторону, потому что обратно с локтя течёт всё, что я уже снял. Валя поливала, вода уходила в таз серая, потом светлее, а под конец сбегала чистой.

— Хватит с тебя, — сказала от койки Клавдия Матвеевна. — Она рожает, а он купается.

— Ещё немного.

— Тридцать лет мыли в тазу и рожали.

— И умирали в тазу. — Вышло резко и не по адресу, да объяснять надо было сейчас. — Клавдия Матвеевна, я войду в неё рукой по локоть. Что на мне осталось, то я занесу ей внутрь, и обратно оно не выйдет. Через три дня у неё поднимется температура, и вот тогда я ей ничем не помогу.

Ответа не было. Только когда я домылся и стоял, держа руки на весу, за спиной у меня плеснула вода.

Она мыла руки тоже. Молча и со злостью... на меня или на себя?

Перчатки нашлись одни, латаные на левой ладони. Я их примерил — и снял: этими подушечками мне предстояло отличать пятку от ладошки.

— Наркоз давала когда-нибудь? — спросил я Валю.

— Нет. Я видела только. Простите, я...

— Слушай сюда. — Я поймал её взгляд. Держал, пока она не перестала моргать. — Маска на лицо, марля в четыре слоя, капаешь по капле и редко. Смотришь на неё, на меня не смотришь совсем, что бы тут ни делалось. Задышала часто или захрапела — маску убрала.

— А как... а сколько капать-то?

— Пока она не перестанет тебе отвечать. Я буду её спрашивать: замолчала — значит, довольно.

К Марии я нагнулся ещё раз: человеку надо говорить, что с ним будут делать.

— Мария, слушай. Ребёнок лежит поперёк, и таким боком он не выйдет никогда, хоть до утра тужься. Я заведу руку и разверну его ногами вниз. Больно будет, да ты будешь спать.

— Помру я, — сказала она спокойно, будто про погоду.

— Не помрёшь. Ты мне ещё варенье своё покажешь, которое в тумбочке.

Клавдия Матвеевна подтянула её к краю койки одним движением, до того коротким, что я его и не разобрал. Подложила клеёнку, поставила фонарь сбоку и снизу: бестеневую лампу здесь, выходит, заменяет старуха.

— Капай.

Запахло приторно и остро, Мария повела головой, задышала глубже. Я спросил, сколько лет старшему, — сказала, что два. На следующий мой вопрос она уже промолчала.

Правой, голой, я вошёл.

Внутри было горячо и тесно, живые упругие стенки шли навстречу... а потом накатила схватка, и матка сжала мне руку так, что кисть онемела до запястья. Тянуть на схватке нельзя. Оставалось замереть и ждать, как ждут в темноте, пока пройдёт поезд.

Отпустило.

Пальцы упёрлись в плечо: круглое, с острым краем лопатки за ним. Выше лежала шея, стало быть, головка слева, а ноги надо искать ниже и справа. По рёбрам, мелким, как у птицы, я повёл руку и нащупал кисть — она сама поймала мой палец.

— Ручка.

— Брось. Ручку не тронь, — отозвалась сверху Клавдия Матвеевна. — По спинке иди вниз, до ягодицы, а от неё на бедро.

Пот тёк мне в глаза, очки съехали к кончику носа, а поправить их было нечем — левая рука лежала на животе, правая работала внутри. Я мотнул головой, и стало хуже. Чужая ладонь взяла дужку и вернула очки к переносице.

Спинка нашлась — тёплая, гладкая, выгнутая дугой. Я вёл по ней вниз, как по перилам в темноте. И всё гадал, чем это кончится... Кончилось округлым и мягким, а за ним лёг под пальцами тонкий валик бедра. И колено — оно гнулось не туда, куда гнётся локоть.

И пятка. Её не спутаешь ни с чем: твёрдая голая кость, а пальцы на ноге у ребёнка короткие, ровным рядком.

— Есть ножка.

— Которая? — Голос у неё стал жёсткий. — Нижнюю щупай. Верхнюю возьмёшь — перекрутишь его пополам.

Вторая лежала рядом и чуть выше, спутать их было уже нельзя. Взяв нижнюю, зажал голеностоп в развилку между пальцами и потянул на себя — медленно, на выдохе, не сильнее, чем тянут нитку из шва.

— Головку веду, — сказала старуха, и её ладони легли снаружи на дно матки.

Ребёнок повернулся — весь, разом, как поворачивается в проруби бревно. Ножка пошла на меня, в свете фонаря показалась мокрая синеватая стопа, и я вывел её до колена.

— Пошёл, — выдохнула Клавдия Матвеевна.

Дальше спешить было нельзя, хотя всё во мне орало рвануть быстрее. Между волнами я держал бедро в кулаке и ждал, а на волне подавал книзу и на себя, так что за каждую выходило по ладони. Выпала вторая ножка. Показался живот, а на нём петля пуповины, натянутая струной; я подцепил её мизинцем и спустил слабину: пережать её сейчас — всё равно что накинуть удавку.

Плечи застряли, как они тут встают всегда. Я завёл палец. Довёл до локтя и обмёл ручку через грудь, сперва одну, потом другую. И тут у меня в предплечье пошла судорога, снизу вверх, тугая, как жгут.

— Тело на руку клади, — сказала старуха. — Личиком вниз.

Я и так уже укладывал. Скользкой тяжестью ребёнок лёг мне на предплечье животом, голова осталась внутри. Указательным пальцем я нашёл открытый рот и подпёр подбородок, а двумя пальцами левой лёг ему на плечи вилкой. Стоило Клавдии Матвеевне нажать сверху на дно матки, как головка согнулась и пошла.

Она вышла вся, сразу, и в комнате стало пусто оттого, что никто не закричал.

Девочка — синяя до фиолетового, тряпичная, руки висят вдоль тела. И не дышит.

— Дай сюда. — Клавдия Матвеевна уже протягивала обе ладони. — За ножки давай, вниз головой, да по спинке...

— Нет.

Спорить было некогда, так что я повернулся к ней спиной. У стены стоял стол с пелёнкой, туда я девочку и положил, набок, подпихнув под лопатки свёрнутый край. Баллоном отсосал изо рта, потом из носа: слизи вышло немного, но вышла. Растёр спину, жёстко, от поясницы к затылку.

Дёрнув плечом, она снова обмякла...

— Марлю. Валя, марлю мне, в один слой!

Марля легла ей на лицо. Накрыв губами нос и рот разом, дунул одними щеками, сколько за щеками помещается: лёгкое у новорождённого с грецкий орех, взрослый вдох порвёт его в клочья. Грудка приподнялась. Опала. Я дунул ещё и ещё, чаще, чем дышу сам, а свободные пальцы держал на пуповине, где сердце отдаёт толчком.

Толчки шли. Редкие, но шли. Сколько она ещё вытерпит без воздуха?

За спиной молчали. Я знал, чем набито это молчание: две пары глаз смотрели, как приезжий мальчишка целует мёртвого ребёнка в лицо.

И где-то на середине девочка поперхнулась и закашлялась мне в рот.

Я отнял марлю. Лицо у неё пошло красными пятнами ото лба вниз, и она заорала — тонко, зло, с обидой на весь свет за то, что её разбудили.

— Ох, — сказала Валя. — Ох, господи.

— Пуповину, — сказал я и услышал, что голос у меня сел. — Клавдия Матвеевна, послед. Живот держите, кровить будет.

Послед вышел сам, целиком, и Клавдия Матвеевна расправила его на клеёнке, разглядывая на просвет так, что стало ясно: вот этого она не доверит никому. Крови пошло больше, чем мне хотелось, но пузырь со льдом лёг куда надо, укол она сделала сама, и вскоре дно матки поднялось под ладонью плотным шаром.

— Шейку смотреть надо. После такого поворота она рвётся почти всегда.

— Знаю, что рвётся. — Зеркала она уже подавала.

Разрыв был один, слева, неглубокий. Шил я его кетгутом при свете конюшенного фонаря, и вот тут мне стало стыдно за эти руки. Игла шла косо, узел уползал из пальцев, петля ложилась не так, как я видел её внутри головы. Знал я каждое движение назубок — и что с того, если пальцы его не берут?

Клавдия Матвеевна держала зеркало и молчала.

Мария застонала и повела головой, выбираясь из эфира. Маску Валя убрала давно и теперь сидела у изголовья, держа роженицу за руку обеими своими.

— Мария, слышишь меня? — Я нагнулся через изголовье. — Всё. Родила ты.

— Живой? — спросила она, ещё не открывая глаз.

— Живая. Девка. — Клавдия Матвеевна сказала это раньше меня и громко, чтобы дошло. — Три двести с малым. Орёт как пожарная.

Дальше было то, ради чего вообще стоит работать в больнице, а описать это я не умею. Мария заплакала. Обмытый и завёрнутый ребёнок лёг ей на грудь, и она сразу перестала быть той девочкой с прокушенной губой, которую везли шагом девять километров.

Я отошёл к окну, потому что ноги вдруг сделались чужие.

За стеклом стояла чернота без единого огня: ни лампы в избе, ни искры на дороге. Я держался за подоконник и глядел в это стекло, где отражались керосинка и старуха в белой косынке.

Старуха в стекле смотрела на меня.

— Где ты это видел? — спросила Клавдия Матвеевна, когда я обернулся.

— Что именно?

— Не юли. — Она вытирала руки о полотенце, палец за пальцем, и с каждым словом всё медленнее. — Поворот я и сама делала. Я про рот твой спрашиваю. Ты дитё ртом дышал, щеками, и пальцами на пуповине сердце ловил. Так у нас нигде не делают. И ты не думал, как это делается, — ты пошёл и сделал.

Врать я никогда не умел, а тут пришлось.

— В реферативном журнале читал. Переводная статья, ещё в институте.

— Ага, — сказала она. — В журнале.

Больше она не спрашивала. Повесила полотенце, взяла мою правую кисть, ту голую, которой я работал, повернула ладонью кверху и подержала под фонарём, как держат на базаре подкову.

— В двадцать четыре года руки так не ставят, — сказала Клавдия Матвеевна и вернула мою руку хозяину.

Домывал я их уже в коридоре, из рукомойника, и вода в нём кончилась на середине.

Валя сидела на скамье под окном, уткнув лицо в ладони. Плакала она молча и старательно, будто стыдилась и этих слёз, а я стоял с мокрыми руками и соображал, что тут полагается делать. Обнять? Не мои годы и не то время. Уйти и сделать вид, что не заметил?

Я сел рядом.

— Я думала, я её убью, — сказала она в ладони. — Капаю, а она дышать перестала совсем, и я не знала, убирать или... а на вас смотреть нельзя было. Простите меня: я плохая медсестра, я в город уеду.

— Валя.

— Я правда уеду, я на год всего...

— Валя. Ты держала наркоз первый раз в жизни, и она проснулась вовремя и с головой. — Говорил я в стену напротив: девчонке легче, когда её не разглядывают. — Знаешь, сколько мужиков передержали бы эфир? Почти все.

Она подняла лицо. Мокрое, красное, глупое, замечательное.

— Правда?

— Правда. И вот ещё: завтра, часов в девять, покажешь мне, где у вас что лежит, шкаф за шкафом. А маску я тебя научу держать по-человечески.

В сенях на приступке сидел мужик и мял кепку. Услышав шаги, он встал так резко, что чуть не приложился о притолоку.

— Живы обе, — сказал я сразу, потому что тянуть тут — чистая пытка. — Дочь у тебя. Мария крови потеряла много, недели полторы пролежит у нас, и не спорь, а то будет хуже.

Открыв рот, он постоял... Потом сел обратно на приступку, мимо, боком, и стал искать кепку, которую держал в руке.

— Сурин моя фамилия, — сказал он зачем-то.

— Виктор Ильич. Иди лошадь распряги, она у тебя вторые сутки в хомуте.

Во дворе было черно и звёздно, лошадь переступила и вздохнула по-человечески. Пахло сеном и остывающей пылью — тем августом, какого в прежней моей жизни не случалось: видел я его из окна ординаторской.

Клавдия Матвеевна догнала меня в коридоре.

— Иди спать. Тут я до утра. Кабинет твой вторая дверь, там прежнего доктора диван.

— Разбудите, если матка расслабится или температура пойдёт.

— Разбужу, мальчишка. Не учи.

Кабинет оказался узкой комнатой в одно окно: стол со шкафом, пара стульев, а у стены — тот самый диван, продавленный посередине. Керосинку я нести не стал. Без неё вышло только лучше: темнота стояла ровная и мягкая, безо всякой больничной работы внутри.

Халат снять я забыл. Лёг как был, поверх покрывала, подложил под голову свёрнутый пиджак, а руки положил на грудь ладонями вверх: кожа на них горела от щётки. Когда я спал по-человечески в последний раз? Позавчера, в другом веке, перед сменой...

И вот тогда меня начало трясти.

Страх кончился ещё в ту секунду, когда ножка пошла на меня. Трясло оттого, что всё сошлось разом: поперечное положение, керосин вместо лампы, руки, которые я знал как свои и которые оказались чужими... а ведь сделали же. Двадцать лет я мечтал о пенсии и дотягивал смену до пересменки. Мог ли я вообразить, что буду лежать на чужом диване и глупо радоваться?

Меня снова хватило. Вот, оказывается, чего мне не хватало все эти годы.

За окном серело. Небо над забором из чёрного делалось сизым. В полосе этой уже угадывался край крыши. Больницу-то мне так и не показали: приехал я вечером, вошёл в темноте и всю ночь просидел в комнате на две койки... А какая она при солнце? Целы ли у неё окна?

Часов в шесть дадут свет. Тогда и посмотрим.

Разбудило меня ведро.

Тащили его по коридору, не отрывая от пола. Дужка звякала о край при каждом шаге. Сел я рывком, по дежурантской привычке, а потом ещё полминуты соображал, где нахожусь и отчего на мне халат. Кабинет. Диван прежнего доктора, продавленный посередине... Волчьи Броды, август семьдесят четвёртого. Который теперь час и сколько я вообще проспал? Судя по свету — часа три, из них половину с открытыми глазами.

Лампочка под потолком горела вполнакала и совершенно зря: за окном стояло белое от пыли утро, а по стеклу ползала муха и никак не могла найти форточку.

В родильную я вошёл, на ходу застёгивая халат.

Мария лежала под серым одеялом, подтянув его к самому подбородку. Бледная была до синевы под глазами, как и положено после ночной кровопотери, зато глаза следили за мной от самой двери. Это мне понравилось больше любых слов.

— Чай пила в шесть, полкружки, — доложила Валя от окна и тут же заторопилась. — Я записывала, вот, только, может, неправильно... Температуру в пять мерила: тридцать семь и две.

Тетрадку она держала обеими руками, как держат приговор. Кто её так напугал за этот год?..

Пульс у Марии частил, но шёл ровно. Живот мягкий, матка стояла плотная и там, где ей положено, промокало умеренно. Тридцать семь и две — это ещё вчерашняя работа или уже начало чего-то? Пока вчерашняя. Я подтянул одеяло обратно.

— Мочилась?

— Два раза за ночь. Доктор, а она...

— Дочь твоя орёт как положено, её Клавдия Матвеевна обмыла и запеленала. Голова кружится, когда садишься?

— Не садилась я.

— Сядешь. К обеду.

Валя за спиной дёрнулась, словно хотела поймать меня за рукав, да раздумала на полдороге.

— Виктор Ильич, простите, я... им же лежать. Им десять дней лежать положено, у нас все лежат.

— Оттого и лежат потом по месяцу, что ноги не держат. Кровь в лежачей ноге стоит, как вода в канаве. Что делает стоячая вода?

— Загнивает, — сказала Валя после паузы, очень тихо, будто её вызвали к доске.

— Сгусток. Оторвётся и уйдёт в лёгкие, и тогда всё будет быстро. К обеду посадишь её, свесив ноги, минут на десять. Завтра доведёшь до окна и назад, под руку.

Записывала она это в свою тетрадку долго, шевеля губами. Что она там пишет, интересно, — мои слова или уже приговор себе за то, что не знала? Спорить со мной ей и в голову не пришло, а зря: спорили бы — быстрее бы выучилась.

За стеной кто-то надсадно кашлял, по-стариковски, с сипением на выдохе. В коридоре опять поехало ведро.

— Клавдия Матвеевна где?

— Ушла в семь, потому что корова. К десяти придёт, она всегда к десяти.

— Ключи с собой унесла?

Валя посмотрела на меня, как на человека, спросившего, зачем зимой снег.

— Ну а как же. Ключи всегда при ней.

Ладно. Это подождёт до десяти... Я толкнул дверь и пошёл первым.

— Ты вчера обещала показать, где у вас что лежит. Шкаф за шкафом. Веди туда, где кипятите.

Коридор оказался длинный, во весь дом. Пол в нём был крашен охрой, вытертой посередине до серого дерева. На стене висел плакат про сыпной тиф: вошь размером с телёнка, крестьянин с граблями. Из мужской палаты тянуло махоркой, оттуда же и кашляли. Больница просыпалась по-деревенски неторопливо, и никому из её обитателей не было до меня особого дела.

Кипятили в комнатке окном во двор. Всей обстановки — стол, электрический стерилизатор да четыре бикса: два на полу, два на подоконнике, рядом с геранью.

Ближний бикс я взял за дужку и повернул к свету. Когда его тут в последний раз перебирали по-настоящему? И перебирали ли вообще хоть однажды?

Круглый барабан, крашенный белым поверх серого, а по боку — пояс с дырками, который сдвигают, чтобы пар зашёл внутрь, и задвигают обратно, когда вынули из автоклава. Пояс на этом стоял открытым. Я подцепил его ногтем и повёл: он прошёл полпути и встал, потому что край когда-то смяли, ещё, наверное, при живом Сталине. А может, и раньше, кто ж теперь разберёт.

— Этот когда стерилизовали?

— В пятницу. — Валя подумала и добавила честно: — Или в четверг. Пётр Северьянович гоняет автоклав, когда набирается.

Крышка села с первого раза, но прижала неплотно: резиновая прокладка по ободу ссохлась и потрескалась, палец входил в щель до половины ногтя... Хороша стерильность. Значит, что бы там ни лежало внутри, оно преспокойно дышало этой комнатой с самой пятницы. Заодно и геранью.

Внутри лежали салфетки. Уложены были насмерть, я надавил кулаком и не продавил: набивали, пока лезло.

— Валя, а пар сквозь такую укладку как пройдёт?

— Так он же... под давлением?

— Он под давлением, да не под таким, чтобы кирпич насквозь. Клади рыхло, ребром, чтобы рука проходила. Плотно набитый бикс греется снаружи, а в середине у тебя сухо и тепло. Знаешь, что в тепле и сухости лучше всего живёт?

Она мотнула головой.

— Спора. Столбняк, например.

Про столбняк она слушала, приоткрыв рот. Вот тут я и поймал себя на неприятном. Я ждал от себя жалости: бедно живут, чем богаты, тем и рады. А поднялось совсем другое, злое, — то самое чувство, с каким подписывают акт проверки. Здесь ведь дело не в одной бедности. Бедность — это когда бикса нет вовсе. А если он стоит на подоконнике, да пояс у него заклинен, да про пробирку с порошком тут слыхом не слыхивали...

— Чем стерильность проверяете? Индикатор в бикс кладёте?

— А это... а как?

— Пробирку с порошком. Он плавится при своих градусах, и если ты вынула, а порошок сплавился в столбик, значит, температура была. Если порошок как был, значит, автоклав тебя обманул.

— У нас нет такого, — сказала Валя виновато, будто сама их и не завезла. — Мы по времени. Сорок минут — и всё.

Сорок минут чего? Вот в чём вопрос был, а ответ на него ждал меня в закутке за операционной.

Автоклав стоял там на кирпичах, обжитой, как самовар в чужой семье: круглое пузо, откидная крышка на барашках, манометр в латунной оправе. Под манометровым штуцером на кирпич была подложена тряпка. Мокрая. Я вынул её двумя пальцами и отжал. На резьбе оказался зелёный налёт, натёкший давно и слоями, будто у него годовые кольца.

— Он всегда так, — сказала Валя из-за плеча. — Пётр Северьянович тряпочку меняет.

— Часто меняет?

— Ну... как гоняет, так и меняет.

Стрелка манометра лежала на нуле, отдыхала. Если он травит по резьбе, давление в котле до нужного не дойдёт никогда, сколько его ни грей и сколько тряпок ни подкладывай. Сорок минут, значит. Сорок минут тёплого влажного воздуха и полная уверенность, что всё чисто... И где мне искать прокладку под этот штуцер — в сельпо, где торгуют калошами да хомутами? Мне даже смешно стало, невесело так: я тут ночью руки щёткой драл до крови, а инструмент, которым я работал, до того парился в этой поилке.

В операционной было светлее и просторнее, чем помнилось с ночи. Пол крашеный, со щелями в палец. Стол посередине, над ним — бестеневая лампа в четыре плафона. Я, дурак, машинально щёлкнул выключателем на стене. Ничего.

— Она не горит, — сказала Валя. — Она давно не горит. Мы рефлектором.

Рефлектор стоял в углу на штативе, здоровый, с помятым жестяным зонтом. С ним я и куковал ночью... точнее, куковала Клавдия Матвеевна, потому что держать эту дуру и одновременно работать невозможно.

На подоконнике жил микроскоп. Латунный, тяжёлый, старой ещё выделки, с зеркальцем внизу. Я нагнулся, глянул в окуляр и не увидел ничего, кроме собственной темноты, а когда развернул тубус — понял. Гнездо объектива пустовало.

— А линзу куда дели?

— Разбили, — Валя произнесла это шёпотом, как чужую тайну. — До меня ещё, при Соловьёве. Он писал в район, ему сказали, что пришлют.

— Когда писал?

— Так уехал он в позапрошлом году.

Кровь, значит, я смотреть не могу: ни мазка, ни лейкоцитов. Чем же я буду ставить мальчишке аппендицит — пальцами? Совестью? Как земский доктор при керосинке... Впрочем, я и есть теперь земский доктор при керосинке, чего уж.

Перевязочная жила за той же дверью, что и операционная, — то есть отдельной её у них не завелось вовсе. Стол один, и таз один на всё. А на кушетке у стены спал человек.

Спал он на спине, натянув халат до подбородка, а сапоги стояли рядом ровно, носками к стене. Седая щётка на щеках, руки поверх халата — и руки я разглядел прежде лица, привычка. Широкие, с короткими пальцами, ногти обрезаны под корень и чистые. От кушетки тянуло вчерашним, но негусто, будто выпито было умеренно и по давнему обыкновению.

— Пётр Северьянович, — позвала Валя от двери, и голос у неё сел. — Пётр Северьянович, доктор пришёл.

Фельдшер открыл глаза. Оглядел меня снизу вверх, спокойно, поморгал — и остался лежать.

— Пришёл, — согласился он. — Ты, стало быть, Кораблёв.

— Виктор Ильич.

— Слыхал ночью, как ты Сурину крутил. — Он почесал щёку тыльной стороной кисти. — Оно, конечно, я бы сам встал, да меня Матвеевна не позвала. Она меня не зовёт.

Сесть он и не подумал. Лежал, глядел на меня из-под век. И до меня вдруг дошло, что это он меня тут изучает, причём куда внимательнее, чем я его. Что он про меня решил за эту ночь, пока Матвеевна светила мне керосинкой?

Ссориться на второе утро — последнее дело, поэтому я отошёл к столу и занял руки. Лежал там бинт, скатанный вручную туго и ровно, как заводской, а рядом в лотке ждал своего часа корнцанг с бурым пятном у замка.

— Гнойных где перевязываете?

— Тут.

— А чистых?

— И чистых тут, — сказал он, будто я спросил, где у них тут пол. — Стол один, доктор. Ты сам видишь, что один.

— Порядок какой? Кто первый пришёл?

— Кто первый пришёл, того и кладём. Люди-то ждать не будут, у них покос.

Вот оно. Тридцать один год на участке, руки золотые, а между дедом с гнойной культёй и вчерашним швом у него стоит один и тот же таз... Я поставил корнцанг обратно в лоток и потёр переносицу, чтобы не сказать сгоряча.

— С сегодняшнего дня иначе. С утра — чистые: швы, ожоги, всё свежее. Гнойные после обеда, последними. Стол между ними мою я или вы, при мне.

Петрович помолчал. Потом всё-таки сел, спустил ноги и стал не спеша натягивать сапог. В этой оттяжке было больше несогласия, чем в ином крике.

— Оно, конечно, можно и так, — сказал он в сапог. — Мы тридцать лет этак перевязывали, и все живы.

— Не все, Пётр Северьянович.

Сапог замер на середине.

— Ну... это да, — произнёс он наконец. — Это ты правильно.

Второй сапог он натянул уже молча, встал, и оказалось, что он мне по плечо, зато вдвое шире. Халат, что служил ему одеялом, он отряхнул и надел, а пуговицы застегнул все, до горла. Пить он бросил ещё вчера вечером, судя по рукам: пальцы держали пуговицу твёрдо, тремора не было. Или бросил на сегодняшнее утро — тут я загадывать не стал.

— Кто у нас лежит?

— Лежат-то? — оживился он и заговорил сразу иначе, по-рабочему. — Мужиков четверо, из них двое приходящие, только числятся. Захар Гурин из Полежаевки, десять дней как из района, ему там слепую кишку резали. Шов у него мокнет. Бабы: Прасковья с ногой, у неё рожа, третий день колем пенициллин, да Сурина твоя со вчерашнего. Детских трое.

Он перечислял и загибал пальцы, а я слушал и понимал: вот он, весь мой рентген и вся моя картотека... Стоит передо мной в сапогах, застёгнутый до горла и не выспавшийся.

— Захара покажешь?

— Отчего не показать. — Петрович снял с гвоздя связку ключей, и я невольно проводил её взглядом, но нет: ключи были от палат, обычные, стёртые. — Только он не любит, когда трогают. Он и в район ехать не хотел, его председатель силой отправил.

Детская была первой по коридору, так что мимо неё я пройти не смог.

Четыре кровати, три занятых. Пахло тут иначе, чем во всей больнице: молоком и разогретой на солнце краской. У окна сидела на одеяле девочка лет девяти, коротко стриженная после болезни. Заплетала кукле волосы из распущенного бинта.

— Здравствуйте, — сказала она первой и вежливо, как учили.

— Здравствуй. Тебя как зовут?

— Тоня.

— Тоня, а что у тебя болит?

Она подумала над этим всерьёз, потому что вопрос ей, судя по лицу, задавали впервые.

— Тут, — и показала на шею слева, под ухом.

Шея у неё была припухшая. Под пальцами лежал плотный узел с грецкий орех, подвижный, но с кожей уже спаянный. Горячего в нём не было и болезненного тоже почти. Такой узел наспех не вскроешь: сперва погляди на него под микроскопом, а мой стоял на подоконнике с пустым гнездом. И что я скажу её матери, если это то самое? Кто мне это подтвердит, я сам?

— Давно?

— С Пасхи, — сказала Тоня. — Мамка мазала.

— Золотуха у них родовая, — вставил Петрович от двери. — У отца её было, и у деда её было. Мы её тёплым компрессом греем.

Греет он. Компрессом. Если это то, о чём я думаю, каждый его компресс работает во вред, и сказать наверняка я не могу — я не фтизиатр, такие узлы я и в лучшие свои годы отдавал в чужие руки.

— Компрессы отставить, — сказал я. — Тоня, ты сегодня домой поедешь, а через недельку тебя мама отвезёт в район, в детскую консультацию, и там дядя-доктор посмотрит на твою шею специальным стеклом. Я тебе бумагу напишу.

— А укол?

— Уколов не будет.

Вот тут она мне и поверила окончательно, а заодно и всей моей медицине.

На второй кровати лежал пацан лет пяти с забинтованной кистью, держал её на весу и глядел на меня исподлобья, готовый зареветь заранее. Ошпарился кипятком, сказал Петрович: опрокинул на себя чугунок с картошкой, третьи сутки как лежит.

— Разбинтуем сейчас или после обеда? — спросил я у мальчишки, через голову фельдшера.

Пацан замотал головой обеими сторонами сразу.

— Значит, после обеда. Только уговор: реветь можно, руку дёргать нельзя. Дёрнешь — я промахнусь, и будет дольше.

Он поразмыслил и согласился, потому что условия ему предложили честные. Бинт у него по краю был серый, а ложиться этой обваренной руке предстояло на тот самый стол, с которого перед ней разматывают чужой гной...

Третий, у стены, гипсовую руку свесил и болтал ею, изображая маятник. Здоровый лоб, лет двенадцати, щёки красные, скучающий до отчаяния.

— А этот у нас с какого времени?

— С позапрошлого воскресенья, — сказал Петрович. — С лошади упал. Предплечье, обе кости. Гипс держит.

— Ходит?

— Куда ж мы его пустим? Лежит.

Мальчишка при этих словах покосился на меня с такой надеждой, что мне стало неловко за всю нашу отрасль сразу.

— Тебя как звать?

— Колька.

— Колька, вставай. Одевайся и иди домой. Руку носи на косынке, пальцами шевели каждый час, вот так, будто солишь. Гипс месяц: через неделю придёшь, покажешь. Купаться нельзя, на лошадь тоже, а бегать сколько влезет.

Он слетел с кровати раньше, чем я договорил про лошадь. Хоть кому-то тут сегодня повезло...

— Оно, конечно, странно, — Петрович посторонился, пропуская вылетевшего Кольку. — А ну как срастётся криво?

— От лежания в постели кости не срастаются, Пётр Северьянович. Их лечит время и гипс. А койку он у нас занимает живую.

Две. Две живые койки я освободил за пять минут, и ни одному из этих детей больница уже сегодня была не нужна... Отчего же тогда у меня было чувство, будто я их попросту вычеркнул из бумаги?

Захар Гурин лежал в мужской палате у самой стенки, на боку, подтянув колено к животу. На скрип двери даже головы не повернул. Лицо у него было терпящее, серое от щетины, а это лицо я знаю хорошо: такой скажет «нормально» и с перитонитом.

— Ел сегодня?

— Ел.

— Что ел?

— Кашу дали.

— Всю съел?

Он помолчал, соображая, к чему клонит мальчишка в халате.

— Ложки три.

— Стул был?

— Был. Вчерась.

Одеяло я откинул, не дожидаясь разрешения. Ждать его тут можно до вечера. Рубаху он задрал уже сам, нехотя, и справа внизу открылся шов: узловые, шёлком, стежок к стежку. В районе поработали чисто, это я оценил сразу. А вот кожа вокруг третьего снизу узелка вспухла и лоснилась, натянутая, и краснота от неё расходилась вбок нечётким пятном. Я положил ладонь на живот: тёплое. Тёплое не по-хорошему.

— Больно, когда кашляешь?

— Дёргает.

Двумя пальцами я нажал рядом со швом, идя от края к середине, — и из-под нитки выкатилась мутная капля.

— Так. Гурин, слушай сюда, буду говорить как есть. Резали тебя правильно, кишку убрали, всё на месте. А в шве под кожей набралось, и выхода этому нет, потому оно там и сидит десятый день и жжёт тебя изнутри, покуда не выпустим. Я сейчас сниму две нитки и разведу край. Больно будет коротко, потом полегчает сразу.

— Резать опять? — Он смотрел уже на меня, а не в стену.

— Резать не буду. Нитки вытяну, там и без ножа откроется.

Гнойных я велел с утра не класть. И первым же собственное правило нарушил... куда денешься. Я застелил стол в перевязочной свежей клеёнкой, а после, при Петровиче и не торопясь, вымыл его дважды и рядом положил тряпку, чтобы её видели. Он глядел на это молча.

Ниток я снял три, потому что двух не хватило. Края разошлись сами, и оттуда пошло — густо, сливками, с той характерной желтизной, от которой у хирурга внутри делается спокойно: вот оно, вот где сидело. Захар крякнул сквозь зубы и разом обмяк на столе.

— Отпустило?

— Как нарыв проколол, — сказал он с изумлением. — Ей-богу.

Полоску от старой перчатки я завёл под кожу неглубоко, чтобы не слиплось до завтра, прикрыл салфеткой и наложил повязку. Сколько бы он ещё пролежал так, отвечая «нормально»? До самых холодов? Пока крутил бинт, спросил в потолок, будто между делом:

— Повязки ему кто менял?

— Я и менял, — отозвался Петрович. — Через день, как положено.

— Чем?

— Корнцангом. Он у нас один.

Тем самым. С бурым пятном у замка, из лотка, где он лежал под мухами всю неделю... Я закончил узел и промолчал, потому что человек, который через день ходил к чужому деду и честно менял ему повязку, ни в чём себя виноватым не считал и по совести своей был прав.

Прасковья лежала в женской, у окна, держа ногу поверх одеяла на подушке. Голень ниже колена была багровая, лаковая, и краснота обрывалась резко, будто её обвели по линейке, а по краю шёл валик — приподнятый, горячий даже на расстоянии ладони. Тут и смотреть было нечего: рожистое, во всей своей красе, третьи сутки.

— Колем чем?

— Пенициллин, — сказала Валя. — Утром и вечером.

— Сколько за раз?

— Двести тысяч.

Я постоял, разглядывая эту ногу и соображая, как бы это сказать помягче.

— Четыреста тысяч. Четыре раза в сутки, каждые шесть часов, ночью тоже. Так его и надо колоть, иначе мы стрептококка не убиваем, а тренируем.

Валя посмотрела на Прасковью, потом на дверь, и такого затравленного лица я у неё не видел даже ночью, над маской.

— Виктор Ильич, а... а его столько нет.

За тонкой стенкой, в родильной, лежала со вчерашней кровопотерей Мария. Ходила к обеим одна и та же девчонка, в одном и том же халате, с одним и тем же тазом. Меня продрало по хребту холодом раньше, чем я успел додумать. Родильная и рожа через стену.

— Пойдём, — сказал я. — Показывай, где у вас аптека.

Аптека помещалась в бывшей кладовке между кабинетом и процедурной: стол под клеёнкой да шкаф со стеклянными дверцами, за которыми висела зелёная занавеска. Что у него внутри — полки с лекарствами или полки с пылью? На дверцах сидел накладной замок, сарайный, с картофельной кладовки, а занавеску изнутри задёрнули наглухо, так что даже поглядеть, чем я располагаю, мне не дали.

Дужку я подёргал: держала. И что теперь, ломать её при всём честном народе?

Клавдия Матвеевна пришла в десять, как и было обещано, — я услышал её раньше, чем увидел, по голосу из сеней, которым она отчитывала кого-то за незакрытую дверь. Вошла она в платке, сдвинутом на затылок, с брезентовой сумкой через плечо. Несло от неё улицей и коровой. Ночью, при керосинке, она казалась мне выше, а тут макушка приходилась вровень с моим плечом... И как она ухитрялась так меня строить?

— Сурина сидела?

— Ещё нет. К обеду посадим.

— Посадим, — повторила она, будто пробуя слово на зуб, и поставила сумку на стол. — Ну, посадим.

— Клавдия Матвеевна, мне нужен ключ от шкафа.

Вот теперь она на меня и поглядела как следует, впервые за утро. Злости в этом не было ни капли. Смотрела она на меня, как на телёнка, вылезшего на дорогу: сам виноват, а всё равно жалко.

— Ключ при мне.

— Я вижу, что при вас. Мне нужен второй или этот.

— Второго нет.

— Тогда этот.

Она отвязала от пояса связку, выбрала нужный ключ, вставила его в замок и открыла шкаф сама. Вот так, молча, и я даже не сразу сообразил, что мне ответили.

— Что надо?

— Пенициллин. Прасковье четыреста тысяч, и колоть каждые шесть часов, а не утром-вечером.

Флаконы коричневого стекла стояли во втором ряду, под алюминиевыми колпачками. Она выставила их на клеёнку по одному и отошла в сторону, чтобы я видел, — и я увидел. Пять штук. На всю больницу, на четыре деревни, и на донышке шестого присохло с прошлого раза.

— Это всё?

— Это всё. Разнарядку возят в район раз в месяц, привезут двадцатого.

Двадцатого. А на дворе начало августа... Если я начну колоть Прасковью по-человечески, к завтрашнему вечеру шкаф опустеет. И тогда любой мужик с распоротой пилой ногой останется у меня без прикрытия. А если колоть по двести тысяч утром и вечером, как колют третьи сутки, я не вылечу и Прасковью, зато растяну удовольствие до двадцатого.

Выбор был из двух плохих, и оба я знал наизусть ещё по прежней жизни, только там за спиной стояла аптека с ночным окошком.

— Колем четыреста, — сказал я. — Каждые шесть часов. Валя, ночные тоже.

Клавдия Матвеевна промолчала. Достала журнал на верёвочке, обмакнула перо — тут писали именно пером, при чернильнице-непроливайке, — и записала выдачу крупным своим почерком. Пока она писала, я успел оглядеть остальные полки.

Строфантин: две ампулы. Кордиамин нашёлся, новокаина хватало. Сульфаниламиды лежали россыпью в бумажных пакетах, а вот с эфиром вышло смешно: баллон стоял почти полный, потому что наркоз тут давали дважды в год. Гипс отсырел и взялся комками ещё, судя по всему, при Соловьёве.

Спирт держали в нижнем отделении, за отдельной дверцей, в стеклянной бутыли с притёртой пробкой. Налито было чуть ниже плечиков. Журнал лежал раскрытый, и последняя запись за прошлую неделю списывала на перевязки куда больше, чем их тут делают за месяц.

Я перевёл глаза на полку с бинтами и ничего не сказал. Спросить сейчас? Нет уж, не сегодня и не с порога.

— Клавдия Матвеевна, а ночью как? Привезут мне человека с сердцем в два часа, строфантин где брать?

— Меня разбудишь.

— Вы живёте где?

— За мостом.

— Это километр?

— Полтора, — сказала она с достоинством.

— Полтора километра туда и полтора обратно. Ему за это время помирать или подождёт?

Она заткнула чернильницу и повернулась ко мне всем корпусом. Ростом была мне по грудь, а стоять под этим взглядом оказалось неуютно.

— За шкаф отвечаю я. С сорок третьего года. Через меня тут шестеро докторов прошло, все молодые, все с бумагами. Один спирт списал на два года вперёд и уехал в Кострому, а отвечала я. Мальчишка ты хороший, руки у тебя, я видела, какие. Только ключ у меня.

— А если вы в Полежаевке на родах, а мне сюда привезут ребёнка с судорогами?

— Петровича кликнешь, у него от процедурной есть.

— От процедурной. Не от аптеки.

— Не от аптеки, — согласилась она спокойно. — У нас так заведено.

Крикнуть на неё было можно. И что дальше, много ли толку от крика на дождь?.. Я потёр переносицу и сказал, что понял. И ведь понял же: с её стороны всё было правильно, и шестеро уехавших докторов стояли у неё за спиной живым доводом, против которого мои полтора километра ничего не весили.

Она заперла шкаф и подёргала дужку — так же, как я четверть часа назад.

— Что ещё надо?

— Прокладку к автоклаву. Он травит по штуцеру, и мы стерилизуем тёплым паром вместо горячего. И объектив к микроскопу.

— Пиши заявку.

— Куда писать?

— В район, Гурееву. — Она подняла сумку. — Заявки собирают в ноябре на будущий год. Пиши, мальчишка, чего уж.

Вечером я сидел в кабинете, отодвинув на угол стола чужую чернильницу, и писал список карандашом на обороте телефонограммы, найденной в ящике. Заявка подождёт до ноября. Список того, что чинить первым.

Прокладка к автоклаву и пробирки с порошком, чтобы знать наверняка. Объектив. Второй таз и вторая клеёнка, чтобы гнойное с чистым не встречалось на одном столе. Отдельный халат для той стены, где лежит родильница. Пенициллин, которого нет и до двадцатого не будет.

Перечитал. Красивого мало, лёгкого и вовсе ничего, зато вся эта роскошь целиком стоила дешевле колхозного поросёнка. А вот поди достань. И с чего начинать? С автоклава, потому что без него всё прочее — самообман.

За стеной Валя гремела биксом: она перекладывала салфетки рыхло, ребром, как я показал, и делала это, судя по звуку, уже второй час.

В дверь заглянул Петрович, застёгнутый по-прежнему до горла.

— Ты бы поел, доктор. Нюра щи оставила. — Он потоптался и добавил: — Завтра среда. Приёмный день у нас.

— С которого часа?

— Так с семи и сидят. Кто с покоса, кто из Полежаевки. Оно, конечно, посмотрят на тебя завтра всем участком.

Дверь он прикрыл, а я остался сидеть над карандашной своей бумажкой. Тоски внутри, странное дело, не было ни на грош. Автоклав травит, микроскоп слепой. Ключ от шкафа с пятью флаконами носит на поясе женщина, помнящая войну. Чем не положение?

Зато завтра с семи утра сюда придут люди. Сами придут, ногами, через грейдер и по жаре.

Значит, надо выспаться.

— Доктор принимать будет али как? Мы с пяти сидим!

Кричали в коридоре, и кричали куда-то в потолок, мимо меня лично, будто подавали голос на очередь, на погоду, на всё казённое устройство мира сразу. Я домывал руки уже под этот крик. Полотенце попалось сырое со вчерашнего. Меняют их тут вообще? Ладно, потом.

Скамья вдоль стены была занята вся, ещё двое подпирали косяк. Пахло сеном и махоркой: половина пришла с покоса. Бабка в чёрном платке держала на коленях узелок, парень рядом баюкал руку в домашней тряпице, а молодуха сидела очень прямо и бледно, брезгливо поджав губы. Утренняя дурнота третьего месяца, о котором сама она пока и не подозревает.

У окна, боком к свету, сидел мужик лет сорока пяти — подавшись вперёд, ладонями кверху на коленях. Дышал часто и мелко. Под ложечкой у меня потянуло холодком раньше, чем я разобрался, что мне в нём не нравится. Что именно? Цвет. Потели в духоте все, но пот у этого шёл по серому, а губы стояли сухие, с корками.

— Пётр Северьянович, сколько их у нас?

— Семеро, — Петрович вышел из перевязочной, застёгнутый до горла. — Немного, страда. Оно, конечно, к обеду ещё подойдут.

— Тот, у окна, давно сидит?

— Мохов? С шести. — Он глянул туда мельком. — Он с Полежаевки. Ему в район резали, ещё до вас.

Я прошёл вдоль скамьи и присел перед ним на корточки. Запястье он дал безропотно, что мне тоже не понравилось. Здоровый разве не спросит сперва, зачем? Пульс частил мелко и вязко, как вода из неплотного крана.

— Тебя как звать?

— Степан Кондратьич.

— Степан Кондратьич, ты сейчас встанешь и пойдёшь вон в ту дверь, ляжешь на кушетку. Очередь тебя простит.

— Да мне не к спеху, — сказал он с натугой. — Люди вон с пяти.

— Валя! — Она вылетела из процедурной, прижимая к груди тетрадку. — Уложи его в приёмном, померь температуру и запиши время. Не отпускай.

Очередь загудела, бабка в платке высказалась про порядок и куда катится свет. А что ей возразишь? Нечего... Я пообещал управиться с прочими скоро — и управился.

У парня под тряпицей оказался палец, раздутый до сизого блеска, с белой точкой у ногтя. Такое зреет четыре дня и лопается на пятый. Новокаин в основание, поперечный разрез. Вышло оттуда столько, что он крякнул и сел на пол.

— Ты чего сел-то?

— Легчает, — объяснил он снизу, удивлённо. — Прям сразу.

Бабке с узелком нужны были капли и, по совести, разговор: сердце у неё частило от жары и оттого, что сын третий год не пишет. Мужику с поясницей Петрович велел греться на печи и мешков не поднимать, после чего тот ушёл довольный.

Молодуха созналась, что мутит её с середины июля и что думала она на колодезную воду.

— Замужем?

— С Покрова.

— Вода тут ни при чём. Придёшь через две недели, погляжу тебя как следует, а тяжёлое пока не таскай.

Дошло до неё в дверях: обернулась, хотела спросить. Передумала и вышла с таким лицом, что бабка на скамье осенила её вслед.

С шестой я сел в лужу: ей нужна была справка для дочки в лагерь, а я не знал ни бланка, ни где на нём печать. Петрович достал книжицу, макнул перо и заполнил всё сам.

— Учитесь, доктор. Бумага тут покрепче ланцета.

— Вижу.

Валя мяла тетрадку в дверях приёмного с таким видом, будто собралась извиняться за градусник.

— Виктор Ильич... тридцать девять и восемь. Я два раза мерила, думала — неправильно. И он весь мокрый, а его трясёт.

Мохов лежал поверх одеяла, подтянув правое колено. Отвечал охотно, только с задержкой, будто каждое слово искал в темноте. Давно он так плывёт? Резали его в районе восемнадцать дней назад: грыжа ущемилась на покосе. Дома неделю было ничего, потом рану «потекло», потом подсохло, а с воскресенья стало ломать по вечерам и трясти по ночам так, что зубы стучали. К утру отпускало, так что он шёл на работу.

— Мочился сегодня?

— С вечера, что ли... Мало, — он подумал. — Тёмное.

Я снимал повязку долго: марля присохла и отходила с кожей. Шов над пахом разошёлся в нижней трети, края были бурые с прозеленью, кожа вокруг стояла натянутая и блестящая, а от раны вниз, на бедро, уходила плотная полоса шириной в ладонь. Я нажал снизу — выдавилось мутное, серое, и пошло столько, что стало ясно: под апоневрозом пустота, и большая.

Язык сухой, обложенный, склеры отдают в желтизну. Пульс сто тридцать и мягкий, давление девяносто на шестьдесят при такой температуре, а должно бы держаться выше. До вечера дотянет? Вот тебе и «ничего, доктор, я хожу»... Он ходил и работал, пока его травило изнутри. Никто, включая меня вчерашнего, не догадался развернуть.

— Пётр Северьянович. Кто ему повязки менял?

— Живёт он в Полежаевке. Раз в неделю приезжал, я и менял. — Петрович помолчал, глядя на рану, и добавил тише: — Оно, конечно, гноилось. Так у всех гноится, доктор, после ножа-то. Завсегда гноилось. Помажешь — и подсохнет.

— Это не гноится. Это его доедает.

Петрович смолчал.

Клавдия Матвеевна явилась в десять и застала меня у запертого шкафа второй раз за двое суток. Ключ она вынула сама, не дожидаясь просьбы: значит, Валя её упредила.

— Сколько надо.

— Всё, что есть. Пять флаконов.

Она повернула ключ и остановилась. За стеклом стояли эти самые пять. Больше в Волчьих Бродах лечить заражение крови было нечем.

— А если завтра ребёнка привезут?

— Тогда завтра я буду думать про ребёнка. А сегодня у меня Мохов, и без них он до утра не дотянет.

— Пиши в книгу. Каждый флакон: час и кто колол. — Она сама составила их на поднос и подтолкнула ко мне. — И стрептомицин возьми, коли начал. Он с сорок девятого лежит, всё одно пропадёт.

Готовился я спорить, а не пришлось. С чего бы вдруг? Стало неловко, будто занял у неё денег...

Петрович перехватил меня в коридоре и завёл издалека: до района сорок вёрст, Лапин даёт подводу. Да и резали-то его там, им и отвечать.

— Он не доедет, Пётр Северьянович. Его на телеге вытрясет, а давление и так на нуле. Тут вопрос не в том, где лучше. Тут вопрос, где успеем.

— Оно, конечно... — Он потоптался, глядя мимо меня в окно. — А чем резать думаете? Он же наркоза не выдержит.

— Полным и не дам. Обколю новокаином, а эфиру Валя капнет, только чтобы вход перетерпел.

Тут до меня дошло то, мимо чего я ходил с утра. Он был трезвый. Трезвый по-настоящему, крепко и с утра. Чистый воротник, побритая шея, и тем сладковатым духом от него больше не тянуло. Пальцы, когда он взялся за ручку двери, лежали ровно.

Он видел эту рану и знал, что это такое. Иначе с чего бы ему бриться в среду?

Операционную готовили до полудня. Бестеневая лампа висела над столом мёртвая с прошлой зимы, так что свет ставили от окна и добавили рефлектор. Автоклав травил по штуцеру, поэтому я велел держать биксы втрое дольше срока, а после щупал ладонью: бикс горячий по-настоящему — значит, там хоть что-то произошло.

Тазов я потребовал два. Второй Нюра принесла из кухни; на боку я вывел химическим карандашом слово «гнойный», а Валя глядела на надпись, как на приговор посуде.

— Виктор Ильич, а он же кухонный...

— Теперь операционный. Кипятить отдельно, ставить вот сюда, на кухню больше не носить. Скажешь Нюре — я велел.

Руки я мыл щёткой, от локтя к пальцам, как привык; вода уходила серая. Петрович мылся рядом молча. Вчерашней нотации про таз я не повторил, а он её помнил: тереть между пальцами стал старательнее, чем нужно.

На стол его подняли в первом часу. Лёгкий-то какой, не по плечам... За восемнадцать дней из мужика выело чуть не полпуда.

— Степан Кондратьич, слушай. Внутри у тебя мешок с гноем, и он больше, чем кажется снаружи. Пока он там, ты будешь гореть и слабеть, покуда не сгоришь. Открою и выпущу. Зашивать не стану: рана останется открытой, с трубками, и заживать ей долго. Зато будешь жив.

Он шевельнул сухими губами.

— Косить-то к сентябрю встану?

— К сентябрю встанешь.

Врал я легко. А что ему сказать? Человеку на столе нужен срок, за который держаться... Сентябрь так сентябрь.

Новокаин пошёл по краям, ромбом; шприц Валя подавала твёрдо, а маску с эфиром взяла так, будто ей вручили гранату.

— Виктор Ильич, я... я не давала никогда. Учили меня, а сама ни разу.

— И не надо. Держи маску над лицом на два пальца и капай, когда скажу. Скажу «хватит» — убираешь совсем. Гляди ему на грудь: задышал глубоко и ровно — сразу убирай.

Стоило снять первую нитку, как края разошлись сами, без ножа. Дальше пришлось резать: на всю длину рубца и ещё ниже, за границу красноты, потому что идти надо в здоровое, иначе весь труд насмарку. Апоневроз под пальцем прогнулся, как подмокший картон. Стоило развести его зажимами, как оттуда пошло.

Валя отвернулась к стене и задышала в плечо. Пошло густо, серым, с той сладковатой гнилью, которая остаётся в памяти на всю жизнь. Стекало это в таз, всё никак не кончаясь, так что с размером кухонной посудины мы, выходит, угадали.

— Держи крючок. Сильнее. Мне надо видеть дно.

Дна не было. Палец ушёл вбок и вниз под мышцу, свободно, на всю длину, потому что в глубине было мягко и просторно, а полость тянулась дальше, на бедро. Я вынул руку и повёл ладонью по ноге: под кожей перекатывалось.

Вот оно что. Давно ли гной идёт вниз — дней пять? А мы тут рассуждали, что «завсегда гноилось»... Из одного разреза этого не вымыть: сверху зальёшь, внизу останется, и через неделю он поедет мимо меня на кладбище.

— Пётр Северьянович, руку сюда, на бедро. Чувствуете?

Он надавил ладонью и переменился в лице.

— Ходит.

— Значит, режем второй раз, внизу. Проведу дренаж насквозь, чтобы промывалось сверху вниз и не запиралось. Новокаин.

Шприц он подал раньше, чем я договорил, ручкой ко мне, как надо. С этого места мы перестали спорить до вечера. Разрез на бедре лёг ниже на ладонь от границы черноты; оттуда пошло тоже, только жиже. Клетчатка расползалась под ножницами серой паклей, так что убирал я её кусками, пока не показалась ткань, которая кровит. Кровит — значит живая. А чем ещё мне было мерить? Другого честного признака в тот день не нашлось...

Рефлектором пекло в затылок, пот заливал очки, а Валя утирала мне лоб марлей. Мохов под маской то стонал, то обмякал опять. Молодые мои чужие пальцы к получасу свело от зажимов, отчего узел на сосуде я завязал со второго раза. Стыдно, доктор: тридцать лет за плечами, а руки как у студента.

— Доктор. — Петрович сказал это ровно, не отпуская крючка. — Плохой он стал.

Я поднял глаза от раны. Губы у Мохова сделались серые, с синевой по кайме, грудь ходила мелко-мелко, а когда я взял его за запястье, под пальцами не оказалось ничего. Пусто. Совсем? На шее пульс ещё был, ниточкой, отчего по спине у меня прошло знакомым холодком: сейчас всё и решится.

— Эфир убрать. Валя, совсем убрать, маску на стол. Ноги ему поднять и держать.

Она вцепилась в его щиколотки и держала, глядя на меня круглыми глазами, пока я вязал жгут. Строфантин стоял в лотке, две ампулы. Потянулся я за ним по старой памяти... Стоп. Куда, доктор? Сердце у него работает, только гнать ему нечего: за две недели из мужика вытекло что могло, а остальное мы слили в таз. Сердечное тут ни при чём. Ему надо налить.

— Флакон физраствора. Оба флакона.

Вену Петрович нашёл с первого раза: я ещё жгут не затянул как следует, а игла уже стояла. Тридцать один год, руки золотые. Пустили струёй, во весь просвет иглы, я добавил подкожно кордиамина с кофеином. Потом минут пять в операционной было слышно один рефлектор.

Потом на шее ниточка стала толще. Потом нащупалось и на запястье: плохонькое, частое, а всё-таки было.

— Ходит, — сказал Петрович во второй раз за день, и я услышал, как у него самого голос сел.

Дальше работали быстро: второго такого он бы уже не пережил. Я вымыл полости перекисью до розовой пены. Через оба разреза провёл полосу от старой перчатки, чтобы шло насквозь, заложил тампоны с крепкой солью и прикрыл. Зашивать не стал вовсе, хотя руки просили. Начали в первом часу, кончили в четвёртом.

Пенициллин Валя развела и уколола прямо на столе, а час записала. Стрептомицин пошёл следом, в здоровое бедро.

Класть его в общую мужскую я запретил. За родильной пустовала клетушка со старьём. Хлам вынесли, койку внесли, так что лёг он один, со своим тазом и своим корнцангом. Тесно и незаконно по любой инструкции. А кто их тут читает? Вот и я не читал...

Валю потом вырвало во дворе, после чего она долго извинялась, стоя ко мне спиной.

— Ты сегодня хорошо работала. Маску держала как надо и ноги подняла быстро.

— Я испугалась.

— Я тоже. Иди умойся и поешь, а через час придёшь его смотреть.

Петрович стоял в дверях и глядел на пустой стол, где Нюра уже мыла клеёнку. Халат он снял, а руки так и висели вдоль тела, красные от щётки, будто чужие. О чём он думал? Не спросишь...

К восьми вечера у Мохова стало тридцать девять и четыре, меньше утреннего. Радоваться было нечему, а меня всё-таки отпустило. Повязку я сменил сам, промыл через верхний разрез, после чего снизу пошло жидкое и мутное, без прежней серой густоты. В одиннадцатом часу Валя прибежала ко мне в кабинет, сияя:

— Виктор Ильич, он попросил пить! И помочился! Я записала, вот, полбанки почти!

Полбанки. Я стоял посреди кабинета в носках, с полотенцем на шее, разглядывая банку так, как в другой жизни изучал бы бланк хорошего анализа. Почки работают. Значит, налили не зря и до утра он дотянет. А дальше? Дальше видно будет...

За окном стрекотали кузнечики, в кочегарке гремели заслонкой. Сидел я у Мохова до полуночи, слушал, как он дышит, думал такое, от чего спать расхотелось вовсе.

Вчера — Гурин со своим швом. Сегодня — этот, с бедром, набитым до колена. Резали обоих в районе, причём чисто, к работе не придерёшься. А потом обоих возили сюда на перевязки, и делал их хороший фельдшер честными руками, одним и тем же корнцангом из лотка под мухами... Разве это невезение? Один раз сошёл бы за случай. Два подряд — уже заведённый порядок, который работает исправно, как мельница, а молоть будет дальше, покуда не переменят. Да и родильница, которую я вчера щупал руками, вымытыми в общем тазу.

От этой мысли делалось нехорошо. А кто её крутит? Я и кручу, вторые сутки как приехал...

Скрипнула дверь, вошёл Петрович — с чайником и двумя кружками, а сахар нёс сверху, на блюдце. Поставил всё на подоконник, налил, подвинул мне одну и сел, тяжело, по-стариковски.

Заварка вышла бледная, зато кипяток настоящий. Где он сахар-то раздобыл? От Петровича по-прежнему ничем не тянуло, так что заговаривать об этом я не стал ни сегодня, ни после.

— Он выкарабкается? — спросил Петрович, глядя на койку.

— Не знаю. Если завтра к вечеру температура пойдёт вниз и он станет мочиться, то да. Если нет — придётся открывать ещё, искать выше.

— Тридцать один год я перевязываю, доктор, — сказал он вдруг совсем другим голосом. — Тем корнцангом. Который один. Выходит, я их и...

— Вас так учили. И до вас так делали, и никто вам не показал иначе, потому что учить тут было некому. Это не ваша вина, Пётр Северьянович. Ваша была бы, если б вы завтра продолжили.

Он подержал кружку у губ и поставил, не отпив.

Сказать это я собирался Гурееву — в кабинете, на бумаге, с цифрами. Только Гуреева тут не было. Сидел напротив старик с чайником, вымывший руки щёткой оттого, что испугался за мужика из Полежаевки. Кому ещё?

— Мне тут нужно четыре вещи, — сказал я. — И ни одна из них дорого не стоит.

Он молчал и не мешал.

— Первое. Чтобы операционная была чистой по-настоящему. Прокладка к автоклаву и второй набор инструмента. И порядок, при котором гнойное с чистым не сходится нигде. Это я почти сам сделаю, мне нужна одна железка на восемь рублей.

Чай остывал. За стеной Мохов заворочался и застонал во сне, так что мы замолчали, пока он не затих.

— Вода. Мыть руки надо тем, чем не отравишься, а у нас колодец во дворе, и выше по склону ферма, и что оттуда стекает, вы знаете лучше меня. Пока в ведре такое, тереться щёткой можно хоть до кости, толку выйдет мало.

— Оно, конечно, колодец давно бы почистить, — начал он и остановился сам.

— Дальше мне нужны глаза. Сейчас я слепой, Пётр Северьянович: микроскоп без объектива, крови глянуть нечем, рентгена нет ближе района. Я вчера Кольку загипсовал наугад, и, может, там смещение, которого мне до самой осени не увидеть.

— А четвёртое? — спросил он, помолчав.

— Дорога. До района сорок вёрст, в Малый Скит по весне вообще не пройти, а часть больных везти туда придётся, потому что я тут не всё вытяну. Только по здешней колее тяжёлого повезёшь — всё равно что добьёшь. Сегодня я на это не решился.

Больше я ничего не сказал. Он не ответил. Молчал долго, разглядывая своё отражение в остывшем чае. Пустая пауза? Куда там: внутри у человека ворочалось и никак не ложилось на место. Спорить нам обоим было бы легче. Потом он собрал посуду и остановился в дверях.

— Идите спать, доктор. Я до трёх посижу, а в три Валю подниму.

Он и посидел. Всю ночь, что ли? Утром на подоконнике лежал лист из ученической тетради. Карандашом, крупно: часы и цифры, а внизу — «мочился в половине второго». Почерк был старательный, с завитушками, как учили писать ещё до войны.

Тридцать девять и один в полночь. Тридцать восемь и шесть в три часа. Ползёт вниз? Ползёт.

Мохов лежал с открытыми глазами и попросил хлеба. Хлеба ему было нельзя, я дал воды с сахаром, а кружку он выпил сам, без моей руки под затылком. Живой. Жёлтый, с раной, которую промывать ещё три недели, и совершенно живой.

Дед Гриша подъехал в восьмом часу и долго хлопал себя по карманам, покуда не выудил сложенную вчетверо бумажку.

— С правления. Телефонограмма тебе. А? Из района, говорю, велено передать под расписку, а расписку я забыл взять.

Бумага была казённая, синим по серому, а живая строчка стояла одна: явиться в райбольницу к главному врачу товарищу Гурееву.

— Соловьёва тоже вызывали, — сообщил дед Гриша, наматывая вожжи. — Съездил, а после и уехал вовсе. А? Нет, я так, к слову.

— Дедушка Гриша, лошадь мне на завтра готовь.

Он ушёл, ворча про овёс. Я сунул бумажку в карман, а оттуда же вынул вчерашний список на обороте старой телефонограммы — про прокладку к автоклаву и про объектив. Про второй таз там тоже стояло. Он, между прочим, у меня уже был: оцинкованный, с надписью химическим карандашом.

Значит, поеду и повезу бумажку. Пусть смотрит.

Спирт не горел. Точнее, горел, да не так: ватный шарик на корнцанге зашипел, пустил бурый дымок и стал тлеть с краю, как отсыревшая пакля. Короткого синего огня, что вспыхивает и опадает сам, я так и не увидел.

Внутри похолодело раньше, чем мысль дошла до конца. Разбавлен?

Я перебирал стерилизационную с вечера, и порядок тут был ни при чём: завтра в район, а главврачу везут списки, жалобы там ни к чему. Бутыль стояла за биксами: литр, тёмное стекло, притёртая пробка, на боку химическим карандашом — спирт этиловый.

От горлышка тянуло слабо, сладковато, а больше сыростью, как от тряпки в ведре. Тут дышалось легко, хотя настоящий девяностошестиградусный дерёт в носу сразу... Не слишком ли легко для того, что написано на боку? Капля на кисти сохла долго и грела, вместо того чтобы холодить, — вот тогда я и взял вату.

Рядом, в склянке с притёртой крышкой, мокли в мутноватой водичке мотки шёлка. Этим шёлком я зашивал вчера. И позавчера. И тем же шили до меня тут тридцать лет подряд. Сколько он в этой склянке мокнет — месяц? Два?

Гурин, у которого шов развалился на пятые сутки. Мохов, у которого бедро набило гноем до колена. Я списал обоих на корнцанг из общего лотка да на руки, мытые в том же тазу, и был прав, только неполно. А чем стерильна нитка, сутки пролежавшая в разведённой воде? Ничем: она мокрая, и только.

Злость поднялась ровная, нехорошая, молчаливая доверху... Я подержался за край стола, покуда не отпустило, и стал думать головой.

В тетради, где Валиным почерком расписан расход по дням, всё сходилось. Хуже и не придумаешь: по бумаге больница честно израсходовала своё за август, а уровень стоял где положено. Значит, доливают, потому что иначе уровень бы падал: водой из чайника, из ведра, хоть из бочки в коридоре. А кто хватится, если сходится?

Кто? Ключ от аптечного шкафа Клавдия Матвеевна носит на поясе и не отдаёт даже мне, а рабочая бутыль стоит открыто, потому что за смену её берут раз десять.

Первым, конечно, подумалось про Петровича, потому что пьющий фельдшер при казённом спирте — готовый ответ. Только пьющий берёт и пьёт, ему возиться с воронкой да мерить недосуг. Он ли? Непохоже...

Я поймал Валю в коридоре, когда она несла ведро в палату.

— Из этой бутыли кто наливает?

Ведро она поставила резко, так что плеснуло на пол. Чего испугалась?

— Я... я, Виктор Ильич. И Пётр Северьянович. Простите, я записываю каждый день... Я что-то не так сделала?

— Тетрадь у тебя хорошая. Спирт у нас слабый, лечить им нечего, вот я и ищу, где течёт.

— Так... Нюра ещё наливает, — сказала Валя и заморгала. — Полы протирает и ручки, ей надо. Она и щеколду просила не запирать: приходит в шесть, топит, а нас нет...

Вот и всё расследование: приходит первой, уходит последней, и ключей у санитарки больше, чем у главного врача. Чему я удивляюсь?

Ночью я всё равно оставался с Моховым, раз перевязка в час, а после температура. Мужик спал плохо, просил пить, а я между делом переписывал список для Гуреева при лампе, прикрученной до нитки. Спать? Какое там...

К третьему часу ночи, когда я уже плыл над списком, скрипнула половица у стерилизационной. Померещилось? Стекло стукнуло о стекло, коротко, воровато. Красться я не стал, просто встал и пошёл, как хожу.

Стояла она спиной к двери, так что меня не видела. Керосинка на полу, фитиль подкручен вниз. В жёлтом пятне — воронка в горлышке поллитровки да наша бутыль.

Она закаменела так, что пальцы разжались, и бутыль пошла набок, а поймал я её у края стола.

— Разольёте, — сказал я, ставя бутыль на место. — Свет прикрутите, коптит.

Всё во мне сжалось: сейчас надо орать, писать акт, звать понятых, а язык не поворачивался, потому что видел я спину человека, который ждёт удара и знает, за что. Орать на кого?

— Ну взяла, — сказала она наконец и повернулась. — Взяла, да. Четверо у меня, доктор, так что сажайте.

Баба она была крупная, костистая, в платке, повязанном по-рабочему, назад. Лицо сухое, ни слезинки, а руки — распаренные докрасна, с трещинами у ногтей от двадцати лет полосканья тряпья в холодной воде.

Я поставил напротив второй табурет, чтобы разговаривать сидя.

— Сядьте, Анна... Как вас по отчеству?

— Тимофеевна я. — Она села на край, будто на минутку. — Чего это вы?

— Разговаривать буду. Стоя неудобно.

Говорила она отрывисто, будто подгоняла сама себя. Возит на Гарь: там лесопункт, мужики при деньгах, а в тамошнем сельпо из горячительного один одеколон, так что пол-литра казённого идут по хорошей цене. Передаёт с молоковозкой, шофёру доля натурой. Началось зимой, когда старшая доносила валенки...

— Что берёте взамен?

— Мясо беру. Крупу. Сахар, когда есть. — Она глянула исподлобья, с вызовом. — Деньгами не беру. Деньгами — это уже совсем.

— Воду доливаете какую?

— Кипячёную, остывшую. Я ж понимаю, что в больницу. — И тут её качнуло, потому что она увидела моё лицо. — Чего? Чистая вода, доктор. Из чайника.

— Анна Тимофеевна, у нас в спирте лежит нитка, которой я зашиваю. Он в ней всё живое убивает, оттого она и чистая. А в вашей воде она за сутки станет мокрой ниткой из избы. Такой я зашил Гурину бок, и на пятый день у него разошлось.

Сидела она и смотрела на мои руки.

— И Мохова я вчера вскрывал. Вы его видели: полтора литра гноя из ноги.

— Господи, — выговорила она другим совсем голосом, куда тише прежнего «сажайте». — Господи, доктор, я ж думала, вам руки протирать...

Карать было нечем: она сама себя наказала крепче, чем я умею. И ведь честно не знала — откуда, если объяснить было некому? Я вылил поллитровку обратно, а бутыль убрал в шкаф...

— Дети здоровы?

Она ответила раньше, чем сообразила, стоит ли:

— Да здоровы. Младший чешется только. Ночами скребётся, спать никому не даёт, я его дёгтем мазала, мылом дегтярным мыла — не берёт.

— Давно?

— С Петрова дня, поди... Больше.

— В семь я к вам приду. Дом покажете.

Она поднялась, взялась за платок:

— Вы бы уж лучше кричали.

Кричать я не стал ни тогда, ни утром.

Утро вышло белое от тумана, и во дворе меня караулил дед Гриша: лошадь запряжена, вожжи на руке, а сам он в пиджаке поверх рубахи, при поездке в район это, видимо, полагалось...

— Дедушка Гриша, распрягай. Сегодня не поедем.

— А? — Он повернулся здоровым ухом. — Как не поедем? Тебя же главный вызывал, бумага была!

— Была. Завтра свезёшь.

Он пожевал губами, поглядел на лошадь, будто извиняясь перед ней за меня:

— Соловьёв, тот сразу поехал, как вызвали... А? Нет, я так. Овса-то ей давать или как?

Изба Нюры стояла на нижнем конце, третья от колодца. Крыша крыта дранкой, один скат просел горбом и подпёрт жердиной, что сказало о доме больше хозяйки. Три года без мужика — кто подопрёт?

В сенях у стены стояли мешки картошки, зашитые суровой ниткой. Мимо них я и прошёл, а глядеть пришлось: вон она, цена вопроса. Много ли за пол-литра дают на Гари — мешок?

Комната оказалась одна. Печь, стол под окном, а вдоль стены кровать, одна на всех. Над ней на гвозде висела фотокарточка: мужик в кепке при мотоцикле, уголок заложен чёрной лентой.

— Тонька, воды доктору полей, — сказала Нюра от порога. — Тонька!

Старшая, лет четырнадцати, тощая, с материнскими скулами, вышла из-за печи с ковшом и стала разглядывать меня в упор, без застенчивости. Следом высунулись ещё двое: мальчишка в отцовской майке до колен и девчонка с косичками.

— Пашка, Нинка, брысь! — Мать махнула на них полотенцем. — Ванюшку неси.

Ванюшку принесли на руках, хотя было ему года четыре. Он обхватил сестру за шею и уставился на меня одним глазом, вторым вжавшись ей в плечо.

Я вымыл руки под ковшом, с мылом, долго, до локтей, покуда старшая не стала коситься. Потом сел на лавку, чтобы стать ниже его ростом. С чего начинать, чтобы не заревел?

— Тебя как звать?

Молчание.

— Меня Виктор Ильич. Резать я ничего не буду, у меня и ножа с собой нет. Руки показать не хочешь?

Он подумал, разжал кулак и протянул ладошку, расчёсанную до мяса.

Между пальцами, в складках, сидели парные точки. От каждой уходила серенькая ниточка, будто иглой процарапали под кожей. На запястьях то же, а поверх — корочки и свежие следы ногтей. Повернув его к свету, я приподнял рубаху: живот, поясница — всё то же, только гуще, а по краю расчёсов уже пошли жёлтые гнойнички. Сколько ночей он так не спит?

— Ночью хуже? — спросил я, глядя на мать.

— Ночью беда. Крутится, воет, всех подымает, а к утру уснёт...

— Тоня, руки покажи.

Девчонка спрятала кисти за спину, и этого хватило. Я повернул ладонь вверх: там сидело то же, только помельче. У Пашки нашлось на локтях, у Нинки чисто, а Нюра руки протянула сама, и на красных её кистях я разглядел старые ходы поверх трещин.

— Чесотка у вас. Вся изба.

— Да какая чесотка, мы ж моемся! — Она вскинулась, покраснела пятнами. — В баню каждую субботу, я их щёлоком...

— Чесотка не от грязи, Анна Тимофеевна. Она от человека к человеку, через руки да общее одеяло, а у вас четверо спят в одну кучу. Клещ это. Живёт под кожей, ходы роет, вон они, серенькие. Ночью в тепле работает, оттого и чешется к ночи.

Тонька глядела на братову ладонь с ужасом, а Пашка объявил из-за печи, что у него, стало быть, тоже...

— Дёготь ваш не поможет, — сказал я, покуда мать не начала оправдываться. — И мыло тоже: мылом его не достанешь. Мазь нужна серная, она в больнице есть. Мазать будете всех, и того, кто чешется, и того, кто пока нет. Пять вечеров подряд, перед сном, всю кожу от шеи до пяток, кроме лица.

— Всех? И Нинку?

— Всех. Иначе через неделю начнёте сначала.

Дальше пошло бельё, за которое деревня и не любит докторов. Всё, что на кроватях и на людях, — в бак и кипятить, а после утюгом. Одеяло с подушками — на неделю в мешок и в сени, потому что без человека этот зверь столько не живёт.

Слушала она и вдруг села на лавку, как подрубленная.

— Пять вечеров... А стирку я когда?

— Какую стирку?

Вместо ответа она мотнула головой на окно. Во дворе, на верёвке между черёмухой и сараем, висели простыни. Много. И на угловой синел штамп нашей больницы.

Выйдя на крыльцо, я поглядел на них, отчего мне сделалось нехорошо совсем по-другому, чем ночью. Под кого мы это стелем?

Больничное бельё стирала санитарка. Дома, в корыте, руками, на которых сидела чесотка. А потом привозила обратно, чистое на вид, и мы стелили его под роженицу и под Мохова. Прачки в штате нет? Значит, стирает санитарка, у которой не хватило духу сказать «не положено»...

— За стирку платят?

— Чего? — Она вышла следом, вытирая ладони о подол. — Кто ж за это платит, доктор... Мне за санитарку шестьдесят два рубля идут да за Гришу пенсия на ребят, только там слёзы.

И правда, чем тут возмущаться? Одна кровать, четверо детей, мешки в сенях, добытые за то, что она носила на Гарь мою же стерильность в поллитровках.

— Мазь я принесу сегодня, — сказал я. — И бак под бельё найду в больнице, чтоб вы дома не корячились.

Она глянула на меня быстро и остро, снизу вверх:

— А после-то что со мной будет? Вы уж скажите сразу, я не из пугливых.

Вот тут бы мне и ответить. Только что я ей отвечу? Ответа в то утро у меня ещё не было. Было голое понимание: уволить её нельзя, оставить как есть тоже не выйдет, а середины между этим никакая инструкция не предусматривает.

— К вечеру скажу, — ответил я и пошёл в правление.

Правление стояло напротив клуба: длинный дом под шифером, у перил коза. В сенях трещал коммутатор, один телефон на четыре деревни, и девушка кричала в него про солому.

Председателя я нашёл в угловой комнате, над картой полей, придавленной чернильницей. Плотный, стриженный коротко, лет под пятьдесят, пиджак на спинке стула, рубаха потемнела на спине, хотя утро было холодное.

— Доктор! А я к тебе собирался: ты чего Мохова в район не отдал?

— Не довёз бы. Теперь выкарабкается.

— Ну гляди. Он у меня на пилораме, садись.

На свой стул он опустился тяжело, с выдохом. Лицо багровое до ушей, на скулах сеточка лопнувших сосудиков. Дышал он так, будто ему уже говорили, а он не поверил. Кто говорил — фельдшер?

— Голова по утрам болит, Семён Игнатьевич?

— С похмелья только. — Он усмехнулся. — Ты по делу или лечить меня пришёл?

— По делу. У меня в больнице нет прачки.

— И у меня в бригаде нет тракториста. Дальше?

Дальше я полез напролом, как всегда, когда не знаю здешних правил: нужна ставка, шестьдесят рублей, а человек есть, стирает задаром, в корыте.

Он выслушал и объяснил мне, как ребёнку.

— Больница твоя чья? Райздрава. Штат тебе кто утверждает? Райздрав. А я, доктор, колхоз: своя касса, свой фонд, и ставки прачки в нём нету и не было. Пообещать могу, а приедет ревизия — мне же руки и открутит.

За три дня меня второй раз отбило о стенку, которой я не видел: сперва бумага из района, теперь фонды. В моём веке я снял бы трубку и её бы не заметил. А тут куда звонить?

— Тогда подскажите. Мне результат нужен, а не форма: кто в селе стирает много?

Он поглядел на меня, будто впервые.

— Баня, — сказал он наконец. — При бане прачечная — котёл да бак, воды хоть залейся. Дрова мои. Там ставка есть, полставки, тридцать восемь рублей, а бабы оттуда бегут: работа мокрая, кому охота.

— Возьмите Анну Тимофеевну. И пусть при ней стирается больничное.

Он покатал карандаш.

— Нюрку, что ли? — Он заговорил ровно и скучно. — А Нюрку тебе зачем? Спирт тянет — так гони её, чего ты за неё...

За стеной всё кричали про солому.

Обида поднялась дурацкая, детская: я ловил ночью, подбирал слова, а это знают и в правлении, и у колодца...

— Давно знаете?

— Да с зимы. Шофёр наш возит, Никитин, у него язык на два аршина. Соловьёв знал и не лез, и правильно делал. Посадишь бабу — деревня вовек не простит, будешь сидеть тут один со своим градусником. А не посадишь — завтра всякий понесёт, чего плохо лежит.

— Не посажу. И брать она больше не будет.

— Это чем же ты её удержишь, совестью? Совесть детей не кормит, доктор, я насмотрелся.

— Тридцатью восемью рублями и баком с горячей водой.

Он засмеялся коротко и посерьёзнел.

— А мне это зачем?

Вот теперь разговор пошёл нормальный, потому что до сих пор я просил, а надо было предлагать. У него на ферме в Полежаевке сорок баб, до больницы девять километров грейдера, и приходят они, когда работать уже не могут. По вторникам я стану ездить туда сам, приём с утра в конторе. Что ещё я мог ему дать?

— По вторникам, — повторил он. — А лошадь чья?

— Ваша. Дед Гриша у меня один, и он мне нужен на участке.

Лапин крепко выразился насчёт того, что доктора нынче пошли с понятием, и придвинул чернильницу.

— Ставку дам. И бельё пусть у бани полощет, воды не жалко... И запомни, доктор: ты мне словами говорил, а слова к делу не подошьёшь. Ты бумагу напиши: санитарное состояние, стирка белья по домам недопустима, требую. Тогда я её подошью и сделаю, и с меня ревизия не спросит.

Я написал бумагу тут же, на подоконнике. Слово «требую» вывел с непривычным удовольствием. Про спирт там не было ни строчки, про Нюру тоже: стояло, что больнице нужна прачечная при бане с постоянной работницей. Схитрил? Схитрил.

Наказать её так и не вышло. Ни выговора, ни акта: из правления я вышел так, будто поймал вора и вместо суда выписал ему прибавку. Годится ли так? В своём веке я сказал бы, что никуда... А в этом она мыла больницу за шестьдесят два рубля, стирала задаром, и спирт стоял у неё под рукой открыто.

Клавдия Матвеевна перехватила меня у аптечного шкафа, куда я и шёл сам.

— Мазь серная. Банку.

— Сколько человек.

— Пятеро. Изба одна, кровать одна.

Она отцепила ключ от пояса, выставила две банки вместо одной, а третью, поменьше, дала отдельно...

— Эта Ванюшке. Слабая, детская, покрепче нельзя. — И, запирая: — Мазать не тебе. Мать намажет, ты покажи один раз.

Показывать пришлось Тоньке, потому что мать в тот час возилась у бани. Девчонка встала посреди перевязочной прямо, как солдат. Я водил её ладонью по своей руке, покуда она не повторила сама.

— Пять вечеров. Пропустите один — начнём сначала.

— Не пропустим. — Она поправила сумку. — Дядь доктор, а правда, у Ванюшки под кожей зверь живой?

— Правда. Только мелкий, глазом не разглядишь, и мази он не переносит.

Замок на шкаф ввинчивал Петрович. Явился с амбарным замком и пробоем, наметил шилом и стал ковырять отвёрткой, не глядя на меня.

— Оно, конечно, замок, — сказал он в дерево. — Мы и без замка тридцать лет...

— Тридцать лет вы и шили ниткой из этой склянки, Пётр Северьянович.

Отвёртка у него дрогнула, но шуруп он довернул и замок повесил сам. Ключей вышло два: один себе, другой Вале. Спасёт ли замок? Половину, а остальное спасёт тетрадь, где пишется теперь не только расход, но и кто брал.

Нюру я нашёл у бани, где она вываливала бельё из корзины в бак. Сказал коротко: полставки прачки, тридцать восемь рублей, бумага у председателя, а санитаркой она остаётся тут же, при больнице.

Выслушав, она вытерла руки о фартук и спросила только, с какого числа выходить. Потом сказала в бак:

— Спирта я больше не трону, доктор. Хоть открытым ставьте.

— Он под замком будет. Не от вас — от всех.

К вечеру село знало всё. Про бумагу никто не слыхал, зато знали, что Нюрку берут в баню и сажать её не станут. Дед Гриша донёс это с крыльца, наматывая вожжи: в сельпо о том рассуждали две очереди.

— И говорят: сам, мол, ходил детей глядеть. Соловьёв ни к кому не ходил... А? Нет, я так. Овса я кобыле дал, завтра, значит, в район.

На подоконнике к ночи объявилась банка молока под тряпицей и яйца в кульке. Кто принёс, Валя не разглядела. От Нюры? Вряд ли, у неё самой пятеро ртов.

А бутыль я перед сном достал заново — другую, из-под замка, из запаса Клавдии Матвеевны. Плеснул в мензурку, смочил вату и, зажав корнцангом, поднёс спичку.

Огонь вышел синий, короткий, почти невидимый, и опал сам, как положено. Такое уже ничем не разбавишь.

Держа остывающий корнцанг, я подумал про мешки в тех сенях. Ладно... Никуда они не делись, зато нитка чистая.

Список для Гуреева лежал переписанный набело, и последней строкой стоял бак для белья, двадцативедёрный. Завтра ехать сорок вёрст и выпрашивать железку на восемь рублей у человека, у которого таких больниц, как моя, одиннадцать. Даст ли? Поглядим.

Спать я лёг рано, чего со мной в этом веке ещё не случалось.

Телегу подбросило на переезде так, что список едва не ушёл под колесо. Бумагу я перехватил у самой земли и сунул за пазуху, потому что карман у пиджака разошёлся по шву ещё в среду, а на этих двух листках стояло всё, ради чего меня трясло сорок вёрст с четырёх утра.

— Кобыла рельсу не любит, — сообщил дед Гриша, не оборачиваясь. — Она их с войны не любит, её под Сухим Логом бомбой на переезде накрыло... А? Нет, я так, к слову.

Заозёрск начался с водокачки и с забора, за которым визжала пилорама. Дальше пошли двухэтажные дома со ставнями по низу и вывеска «Промтовары» с очередью под ней. А на углу лежал асфальт. Чёрный, латаный, в трещинах по краю, но асфальт. И подумал я, глядя на него, вовсе не про город. По такому больного довезут живым хоть в апреле, хоть в октябре. А у нас что? Колея до Полежаевки да брод.

Больница стояла на бугре за низкой оградой — три корпуса, кирпич, крашеные рамы, а во дворе под навесом торчала санитарная машина с крестом на боку. Шофёр в кепке протирал ей ветровое стекло от нечего делать, потому что машина была на ходу и никуда сию минуту не ехала.

Гриша ссадил меня у ворот и объявил, что станет ждать у чайной.

Дверь мне придержала нянечка с ведром. В вестибюле шибануло хлоркой, свежей, разведённой сегодня с утра, от которой сразу защипало в носу. Кафель по стене доходил до пояса, белый с синей полосой. Под потолком гудели лампы дневного света. Гардеробщица в окошке выдала мне номерок и велела не топтать мокрое — полы у них тут моют среди дня.

Топтать мокрое я и не собирался. Стоял и смотрел в глубину коридора, где ходили люди в халатах. Их было много. Сколько же народу кормится при одной больнице? У нас в Волчьих Бродах халат надет на четверых, и один из них к обеду обычно спит.

Мимо провезли каталку. Колёса у неё шли ровно. Дверь слева стояла открытой — девчонка в косынке сидела у микроскопа, крутила винт и выкладывала стёкла в штатив рядком, а на подоконнике сохли отмытые пробирки. Микроскоп у неё работал. А мой, с треснувшим объективом, стоял на шкафу и годился разве что бумаги придавливать... Много ли я в него нагляжу?

Дальше по коридору шипело. Из-за двери с надписью «Автоклавная» тянуло горячим. Две сестры вынимали биксы из барабана и писали мелом дату на боку. Пар шёл густой, злой, как ему и положено идти, — стало быть, манометр не врал и прокладка держала. Вот так оно и выглядит, когда железка на восемь рублей стоит на месте...

Я задержался там дольше, чем следовало чужому человеку в чужом коридоре. Завидовать железу — занятие для дураков... А что мне ещё оставалось? Зато теперь я знал, как оно бывает, когда всё исправно.

Над дверью рентгеновского кабинета горела красная лампочка. Значит, работал. А у нас снимок делается так: погрузить человека на телегу и везти сюда четыре часа... А в распутицу? В распутицу никак.

Кабинет главного врача нашёлся на втором этаже, где ковровую дорожку держали медные прутья. В приёмной женщина с высокой причёской стучала на машинке.

— Кораблёв? Волчьи Броды? — Она пробежала список в журнале карандашом, не переставая печатать левой рукой. — Аркадий Львович на операции. Сидите, вызовут.

Лавка у окна оказалась куда удобнее моей приёмной скамьи. Через два места от меня ждала баба лет пятидесяти, в платке, с сумкой на коленях. Дышала она часто и неглубоко, губы держала приоткрытыми, а отёк на кистях был такой, что обручальное кольцо утонуло в пальце до половины. Давно ли она так дышит?

Сердце, подумал я. Сколько лет тянет — три, пять? И ведь вместо «солите поменьше» она услышит от кого-нибудь «попейте, бабушка, боярышника»...

Я отвернулся к окну намеренно, потому что читать чужих больных в чужом доме — самый верный способ влезть куда не просят. Только читалось оно само, без спроса, и куда я это дену?

Дверь операционного блока хлопнула в конце коридора минут через сорок.

Вышел человек в мятой пижаме, с маской, спущенной на грудь, и колпак снял уже на ходу, вытирая им лоб. Крупный, тяжёлый, лет за пятьдесят. Он прошёл мимо, не глядя ни на меня, ни на бабу с сумкой, так что я успел разглядеть его руки: красные до локтя, разъеденные щёткой, с кожей, высушенной и облезшей от восьми мытий на дню. Ногти острижены под край.

Главврач района. Одиннадцать учреждений, планёрки, фонды. И он только что стоял у стола — руки такими сами по себе не делаются. Зачем ему это? Мог бы и не стоять...

— Заходите, коллега, — бросил он от своей двери, не оборачиваясь. — Раз уж ехали.

Кабинет оказался тесноват для своего хозяина. Стол стоял поперёк окна, вдоль стены тянулся шкаф с папками в одинаковых корешках, а на простенке висела карта района, где кружками были обведены посёлки, и от каждого кружка тянулась чернильная нитка к Заозёрску. Я нашёл на ней Волчьи Броды раньше, чем сел. Наши стояли с краю, у самого сгиба. Нитку к нам провели карандашом, будто её дочерчивали в последнюю очередь и уже не тем пером, что остальные. Или мне так увиделось?

Хозяин кабинета скинул колпак в угол дивана, натянул поверх пижамы халат и налил себе воды из графина. Пил он долго, двумя приёмами, как человек, простоявший три часа под лампой.

— Гуреев, Аркадий Львович. Садитесь ближе, я вас плохо слышу с того конца, у меня слева хуже. — Он поставил стакан и придвинул к себе тонкую папку. — Кораблёв Виктор Ильич, пятидесятого года, распределение с августа. Успели уже пожить?

— Три недели.

— И как вам соловьёвское наследство?

— Диван продавленный. В остальном терпимо.

Он усмехнулся углом рта, а глаза остались рабочими. Стало ясно, что разговор пойдёт всерьёз.

— У меня к вам два вопроса, коллега, и оба неприятные. — Гуреев разложил на столе бумаги веером, придержав их ладонью. — Мохов, Полежаевка, тридцать девять лет. Флегмона бедра. Почему вы его не отправили в район?

Я ответил сразу, потому что готовился к этому вопросу всю дорогу и ещё две ночи до неё.

— Потому что везти сорок вёрст. Гриша едет четыре часа, если сухо. У Мохова к тому часу было под сорок и нога набита от паха до колена, а гной, Аркадий Львович, ждать не умеет. Я вскрыл в тот же вечер, разрезом по наружной поверхности, с контрапертурой. Стоит дренаж, температура упала на вторые сутки.

— Кто давал наркоз?

— Никто. Местная. Фельдшер придерживал ногу.

Гуреев помолчал, катая карандаш по столу большим пальцем, и молчание это я вытерпел спокойно — он примерял тот мой вечер на себя. Что бы он сам сделал с такой ногой за сорок вёрст от стола?

— Правильно вскрыли, — сказал он наконец. — Хотя по бумагам вы влезли не в свою компетенцию, и случись у вас сепсис — с меня спросили бы за то, что я держу на участке мальчишку без категории. Это первый вопрос, и я его закрываю. Второй хуже.

Он вытянул из веера листок и повернул ко мне. Почерк был знакомый до последней запятой: моё «требую», выведенное на подоконнике в правлении.

— Председатель ваш подшил, а копию, как положено, прислал в район. — Гуреев положил карандаш и стал разглядывать меня в упор. — Три недели на участке, и вы уже требуете от колхоза прачечную. От колхоза, коллега. Не от меня.

Про то, что копия уйдёт в район, я и не подумал. Ни секунды, когда выводил на подоконнике это дурацкое слово, а теперь оно лежало передо мной чужой уликой. В моём веке бумага никуда не ходила сама... Тут, выходит, ходит, да ещё отращивает по дороге ноги. Кто бы мне сказал об этом заранее?..

— Бельё у меня стирала санитарка. Дома, в корыте, руками, на которых сидела чесотка, — сказал я. — А потом я это бельё стелил под роженицу. Другого способа получить прачку у меня не было.

— Способ был. — Гуреев отодвинул листок и придавил его пресс-папье. — Способ называется: написать мне, я пишу в райздрав, райздрав пишет в облздрав, и через полгода вам, может быть, дают полставки. Ваш способ быстрее, спорить не стану. Только запомните накрепко, коллега: всё, что вы пишете, кто-нибудь однажды подошьёт. Хорошо, что подшил Лапин, он мужик умный. А теперь давайте, что у вас там за пазухой мнётся, я же вижу.

Список я развернул и положил перед ним сам, разгладив ладонью по сгибу. Он читал его карандашом, ведя грифелем сверху вниз. С каждой строкой лицо у него делалось скучнее.

— Прокладка резиновая к штуцеру автоклава. Восемь рублей. — Карандаш встал. — Медицинское оборудование, коллега. Фонды на него расписаны до декабря, все до копейки, ещё в прошлом ноябре. Заявку на следующий год подаёте до пятнадцатого числа, а дальше она пойдёт в область...

— Аркадий Львович, там резинка. Кольцо. Оно в тракторной мастерской валяется горстями.

— В тракторной и берите, я вам этого не говорил. — Он повёл карандашом дальше. — Объектив к микроскопу. Оптика идёт через облздрав, срок — год, и это если микроскоп у вас на балансе, а он, я почти уверен, не стоит нигде с пятьдесят шестого. Второй набор инструмента — нет. Бак двадцативедёрный — хозинвентарь, это в райпотребсоюз, и там вам скажут: фондируемое, наряд, разнарядка. Пенициллин...

Тут он положил карандаш и заговорил медленнее, отчего мне сразу стало ясно — вот на этой строке и будет главный отказ.

— Пенициллин делится по району на развёрнутые койки. У вас по бумаге пятьдесят, а развёрнуто тридцать две, и лимит вы получаете на тридцать две. Прибавить вам я могу только у кого-нибудь отняв, потому что мешок с пенициллином в области один и он не растёт. Да и незачем вкладываться в дом девятьсот третьего года: укрупнение всё равно идёт, часть участковых через год-другой сведут в номерные больницы, линия такая по области. Так вот.

— И договорю уж прямо, чтобы вы не ездили ко мне с этим списком каждый месяц. У меня одиннадцать учреждений, коллега. Ваше — двенадцатое по счёту и последнее по значению. Я говорю это не чтобы вас обидеть, а чтобы вы понимали, из какой очереди я буду доставать вам пенициллин. Впереди вас районная хирургия и роддом. Это арифметика. Мне она тоже не нравится.

Спорить с арифметикой глупо, потому что она права. Только у арифметики нет запаха. У меня в перевязочной он был, и в носу у меня стояло бедро Мохова, вскрытое до фасции. Как это сложить в койко-дни?

— За три недели у меня разошлись два шва, — сказал я. — Оба у людей, которых резали чистыми руками в грязной комнате. Мохов пролежит у меня три недели вместо восьми дней. Три недели койки, перевязки, ваш же пенициллин. Аркадий Львович, это дороже восьми рублей. Восемь рублей за резинку — и я вам верну эти койко-дни в первый же месяц.

Гуреев слушал, подперев щёку кулаком, и ни разу меня не перебил. А когда я договорил, встал, прошёл к окну и постоял там, глядя во двор... Дослушал ли? По спине не разберёшь.

— Что вы сегодня видели в коридоре? — спросил он оттуда.

— Автоклавную видел. Пар нормальный, биксы датированы.

— И вам захотелось.

— Захотелось.

Он вернулся к столу и оперся о спинку стула. Я снова увидел его локти, обваренные щёткой.

— Я сегодня делал резекцию желудка. Три часа. — Гуреев произнёс это буднично. — Я оперирую раз в месяц. Не потому, что мне некому поручить, у меня двое ординаторов и заведующий отделением, а потому, что рука забывает быстрее, чем голова. Год не постоишь — и ты уже не хирург, ты человек с дипломом хирурга... Вот к этому я и веду, Виктор Ильич.

Он назвал меня по имени-отчеству впервые. Я насторожился раньше, чем сообразил зачем. С чего бы вдруг?

— Прокладку я вам не дам, взять её мне негде. Дам другое. С первого октября у меня освобождается ставка ординатора в хирургическом отделении. Комната в доме за больницей, восемьдесят рублей до аттестации. Операционная — вон она, за той стеной. Стол каждый день, наркозная сестра. Кровь из района привозят за двадцать минут. Через три года вы оперирующий хирург с категорией. А сегодня вы мальчик, который вскрывает флегмоны при керосиновой лампе и пишет бумаги председателю колхоза.

В горле у меня сделалось сухо, и я потянулся было к графину, но удержался.

— Распределение, — выговорил я.

— Распределение переоформляется в райздраве за неделю, если главный врач района просит. Главный врач района просит. — Гуреев наконец сел и придвинул к себе чистый бланк. — Вам двадцать четыре года, коллега. Вам там не место. Вы хирург.

Соглашаться хотелось так, что заломило под ложечкой.

Я ведь стоял у стола тридцать лет, и руки знали всё. А достались мне чужие — длинные, с необученными пальцами, которые на третьем узле начинают путаться. Шов я вижу раньше, чем беру иглу, и всё равно кладу его криво, как студент. Год у нормального стола — и эти пальцы выучились бы... А где мне их учить теперь? На флегмоне раз в две недели, при лампе, с фельдшером, который дышит на меня вчерашним?

До графина я всё-таки дотянулся, налил и выпил, чтобы выгадать себе несколько секунд.

Во дворе засмеялись, потом свистнула машина. У нас в этот час только и слышно, как хлопает дверь в кочегарке... Разве это жизнь для хирурга?

— Кто в Волчьих Бродах будет принимать роды сегодня ночью? — спросил я.

Гуреев поднял на меня глаза от бланка.

— Акушерка у вас есть. Ерохина, старая гвардия, я её знаю двадцать лет.

— Ей шестьдесят семь, и она одна на четыре деревни. В первую же мою ночь было поперечное положение с выпавшей ручкой, и мы еле вытащили бабу вдвоём: там требовались две пары рук сразу... Фельдшер мой к десяти вечера не годится ни на что, а медсестре девятнадцать лет, и она белеет от вида крови.

— Пришлют другого врача.

— Когда?

Он не ответил, только повертел карандаш и положил обратно. Мне и этого хватило — распределение будет летом, да и то надо, чтобы нашёлся охотник ехать в дом девятьсот третьего года. А до лета кто?

— То-то и оно, — сказал я. — Значит, с октября врача там нет вовсе. А Мохов с дренажом, а дед со своей грыжей, которую он тридцать лет носит... Я не благородный, Аркадий Львович. Я знаю, что делается с участком, где полгода некому принять.

Гуреев молчал и разглядывал бланк.

— Мне не нужна ординатура, — договорил я. — Мне нужна прокладка к автоклаву и пенициллин. Остальное я сделаю сам.

Гуреев дёрнул щекой, будто у него заныл зуб, и отодвинул бланк на середину стола.

— Жалко, — сказал он. — Жалость я в себе давно вывел как вредную для дела, а тут вот... Ладно. Где вы научились так разговаривать? На шестом курсе про койко-дни не рассуждают, там просят автоклав и обижаются.

— В реферативном журнале прочёл, — ответил я, и вышло это глупо, потому что он хмыкнул и переспрашивать не стал.

Из папки он вынул лист, отпечатанный на машинке, с пустым местом под фамилию. Отпечатали его загодя, на всех сразу, и мне стало смешно: он вёл меня к этому листу через операционную и через комнату в доме за больницей, а лист всё это время лежал в папке. Он что же, обоих ответов ждал?..

— Тогда подписывайте. Врачебный участок, четыре деревни, три тысячи четыреста человек. Всё, что там случится, будет ваше, Виктор Ильич, и спрашивать станут с вас. Травма с лесопункта, ребёнок, которого не довезли до утра. Понимаете, что подписываете?

Понимал я хорошо. Ручку взял не сразу, сперва вытер о халат мокрую ладонь. Я подписывал себе три года без второго врача и без права уехать... И ведь никто меня, между прочим, за язык не тянул. Дурак? Может, и дурак.

Перо цепляло бумагу и брызгало — казённое, с надломленным кончиком. Фамилию я вывел твёрдо, а дату он проставил сам.

— Вот и всё, — Гуреев промокнул подпись, и лист ушёл обратно в папку. — Теперь слушайте внимательно, дважды я этого не скажу. Делайте у себя что хотите. Мойтесь по-своему, потрошите тракторную мастерскую на резинки. Только тихо. Никаких бумаг мимо меня и ни слова про новшества в квартальном отчёте, потому что новшество в отчёте участковой больницы читается в райздраве как непорядок.

— А если у меня получится?

— Если получится, я узнаю по цифрам нагноений, и тогда мы с вами поговорим иначе. — Он придвинул блокнот и стал писать, крупно, врачебным почерком. — Держите. Ваших больных на рентген и в лабораторию берут вне очереди по этой записке. Направления не надо, скажете — от меня. Мне это ничего не стоит, а вам сбережёт месяц на каждом.

Бумажка ещё хранила тепло его руки, первое за три недели, что мне дали, ни разу не сказав «не положено».

У двери он тронул меня за плечо, коротко и неловко.

— И последнее. Когда почувствуете, что рука начала забывать, — приезжайте. Поставлю вторым к столу. Раз в месяц я выдержу.

Я спускался медленно, потому что ноги сделались чужими. Внизу катили каталку к машине, шофёр уже завёл мотор. Весь этот дом прекрасно обходился без меня. А Мохову в час дня будет менять повязку Валя, потому что больше некому.

Я пересёк двор вдоль забора, мимо длинного дощатого сарая с провисшей крышей. Под стеной его мокли ржавая кровать и ящики, распухшие от дождя. Богатое хозяйство, и барахло богатое... Куда они его девают?

Гриша ждал у чайной и успел там перезнакомиться со всеми.

— Ну? — Он подобрал вожжи. — Дали железку-то?

— Не дали.

— А? — Он повернулся здоровым ухом. — Не дали? Ну так и Соловьёв к ним ездил, и ему не давали. Он потом и мотаться перестал, а какой смысл, если всё одно откажут...

Кобыла пошла шагом, телега застучала по асфальту, а за околицей стало мягче. Записку Гуреева я перечитал ещё раз и убрал во внутренний карман, тот, который целый. Много ли она стоит? Смотря сколько раз я решусь ею воспользоваться.

— Свояк-то мой на складе ихнем работает, — сообщил Гриша ни с того ни с сего, когда мы выехали за переезд. — Кладовщиком. Он говорит, у них в сарае аппарат здоровенный стоит, рентген который. С зимы под брезентом. Новый им привезли, а этот списали и в сарай. Свояк ругается: место занимает, а трогать не велят.

Никакой такой мысли он в свои слова не вкладывал. Я сел прямее и переспросил, стараясь, чтобы вышло лениво:

— Списанный — это чей теперь?

— А ничей. Списанный — он и есть списанный, кто ж его возьмёт... А? Да гниёт, я говорю. Крыша там худая.

Дорога пошла под уклон, к речке. Прокладку я добуду в тракторной мастерской, тут думать нечего. А вот про сарай... Как бы это спросить у Аркадия Львовича, чтобы он смог ответить «берите» и при этом ничего мне не разрешить?

Участок был мой, подписанный. Обратно я ехал уже к себе.

Гайка не шла.

Ключ я выпросил у деда Гриши в конюшне — разводной, с разбитыми до люфта губками, — и он проворачивался по граням, как ложка в киселе. Костяшку ободрал о кирпич с первого рывка. Хорошее начало для человека, взявшегося чинить единственный на четыре деревни источник чистоты...

Дальше я не спешил. Куда торопиться? Сорву грани — останусь вовсе без штуцера, а тогда и чинить будет нечего.

Закуток за операционной был шириной в две вытянутые руки: кирпичная кладка с топкой под котлом да полка с биксами над головой. Из окошка под потолком падала косая полоса света. Пузо автоклава отсвечивало матово, белое поверх серого, а сбоку сидел манометр в латунной оправе. Под ним на резьбе слоями лежала та самая зелень. Давно ли она копится? Судя по толщине, с прошлого доктора, а то и с позапрошлого...

Резьбу я смочил керосином из лампы и сел на корточки ждать. Возьмётся за пять минут? Скорее уж за десять.

— Оно, конечно, можно и молотком, — сказали за спиной. — Постучать по гайке кругом, она и отпустит.

Пётр Северьянович занял дверь целиком и держался за косяк, потому что ему так удобнее было разговаривать. Со вчерашнего от него ещё несло, зато сегодня он побрился.

— Постучим, — согласился я. — Пусть керосин сперва сядет.

— Керосин. — Он хмыкнул в усы. — Мы тридцать лет тряпку подкладывали, и ничего. Намотаешь мокрую, она набухнет и держит.

— Держит она пар в комнате, Пётр Северьянович, а в котле нет. Оттого мы и парим биксы тёплым воздухом.

— Так ведь не помирал никто от нашего воздуха.

Ответить хотелось резко, потому что помирали, а знал он это лучше меня. Только кричать на человека, который тридцать один год тянул тут один, — последнее дело, да и что толку?

— Родильная горячка бывала? — спросил я, не разгибаясь.

Он помолчал дольше, чем нужно.

— Бывала.

— Вот и я про то.

Молоток лежал тут же, на кирпичах. Я пошёл по гайке кругом короткими злыми ударами, обходя грань за гранью, пока она не дрогнула. Потом двинулась — с хрустом, будто ей ломали корку.

Манометр свернулся целиком, вместе с трубкой, а после лёг на подоконник рядом с чьей-то геранью. Штуцер вышел следом. Что там под ним?

В гнезде сидело кольцо. Точнее, то, что от него осталось: чёрная корка, твёрдая, как ноготь, по краю рассыпающаяся в труху. Я выковырял её проволочкой на ладонь. Вот во что превращается резина, если варить её десять лет в пару... А глубже, на дне, сидели волокна — пакля, которую подматывали поверх, уже отчаявшись.

— Пакля, — показал я. — Красиво живём.

— Соловьёв подматывал. — Петрович нагнулся, поглядел без интереса. — Он и лён пробовал, и сурик. Всё одно травит.

— А почему травит, он смотрел?

— Оно, конечно, смотрел. Да где ж возьмёт-то? Тут не возьмёшь, доктор, тут разве что выпросишь.

Валя вошла с пустыми биксами, увидела автоклав, разложенный по кирпичам, да так и встала в дверях, будто застала покойника.

— Виктор Ильич, а... а как же среда? У нас же грыжа записана, дед Афанасий Кузьмич, он с утра придёт, он уже всем сказал...

— В среду и будет грыжа. — Штуцер я держал против света. — Подойди-ка. Видишь ниточку, блестит? Резьба живая, её не съело. Была бы съедена — я бы сейчас чемодан складывал. А так у нас с тобой беда вот эта.

Валя поглядела на чёрную труху в моей ладони, потом на меня, а на лице у неё было написано ровно то, что она думала: восьми рублей на такое дело в природе не бывает.

— Кольцо, — сказал я. — Резинка под торец, чтоб пар не уходил по резьбе. Восемь рублей, и в них упирается вся чистота больницы.

— А если... — Валя запнулась и договорила шёпотом: — А если в аптеке? У них резиновые бывают, для клизм.

Петрович заржал, а я — нет: мысль дурная, зато своя. Много ли я слышал от неё, кроме извинений?

— Не выйдет, там пар под давлением, мягкая расползётся. Зато соображаешь в правильную сторону. Держи бумагу, помогать будешь.

Я выдрал лист из тетради и поставил на него штуцер торцом. Карандаш обвёл железку снаружи, потом изнутри, так что вышел бублик, нарисованный ребёнком. Глубину гнезда померил спичкой, придавив ногтем. Штангенциркуля-то у нас нет... А чем ещё мерить?

Пока пальцы возились с железкой, в голове раскладывалось само. Так у меня всегда было: сядешь думать нарочно — ничего, а как возьмёшься чинить кран, посреди работы вдруг понимаешь, что делать с больным, которого не придумал вчера.

Разложилось вот что. Колец нужно два, потому что второй раз я эту гайку скручу с мясом. Резину под пар брать нельзя, она уже спеклась в уголь у меня на глазах, стало быть, нужен материал потерпеливее. А какой? Тут я пас: хирург, в железе разбираюсь на грош. Зато знаю, где сидят люди, которые в этом понимают.

Я собрал всё обратно насухую, без кольца, чтобы в трубку не летела пыль. Потом пошёл мыть руки.

— Виктор Ильич! — Валя догнала меня у крана. — Там из района приехали. Женщина с портфелем, и портфель толстый. Клавдия Матвеевна её чаем поит, а она про вас спрашивала два раза.

Портфель — слово нехорошее. Чего ждать от женщины с портфелем? Хотя, если по совести, плохого мне от таких пока не перепало. Хорошего, впрочем, тоже ровно ничего...

Я домывал руки на ходу, локтем отжимая дверь.

Женщина сидела в сестринской спиной к двери, так что первым делом мне бросилась в глаза шея: полная, с испариной, а воротник крепдешинового платья врезался в неё до борозды. Клавдия Матвеевна подливала ей чаю, а на столе лежали две пачки печенья, привезённые, судя по всему, гостьей: у нас такого не водилось.

— Виктор Ильич? — Она стала подниматься, упираясь ладонями в стол, долго, в два приёма, с той короткой одышкой, что берётся от сердца. — Ох... Роза Ивановна, из района, по снабжению и учёту. Сидите, я сама.

Рука у неё была мягкая и горячая. Лет под шестьдесят, а лицо оставалось приветливым, как у женщины, которой все улыбаются, потому что она всем всё выписывает. Давно ли она так ходит?

— Я ведь к вам, — сказала она, усаживаясь. — По учреждениям езжу, до пятнадцатого собираю заявки на будущий год. Аркадий Львович предупредил, что врач тут теперь молодой. Вы уж не обижайтесь, я к вам и с проверкой заодно, у меня по два дела в одну поездку.

— Не обижаюсь. — Бумажку с обведённым кольцом я выложил на стол сразу. — Роза Ивановна, вот. Мне нужна одна вещь, и нужна она позавчера.

Клавдия Матвеевна поставила чайник и вышла молча: она редко тратила слова на то, что можно сделать дверью.

Роза Ивановна взяла листок и стала разглядывать мой бублик всерьёз, наклонив голову.

— Это что же у нас, прокладка?

— Кольцо уплотнительное под манометровый штуцер автоклава. — Слова я подбирал казённые нарочно, чтоб ей было куда их положить. — Диаметры обведены, толщина отчёркнута.

— Ах, деловой какой. — Она обрадовалась, честное слово. — Обычно ведь как пишут? «Отпустите чего-нибудь для стерилизации». А тут обвели... Поищем.

Портфель раскрылся у неё на коленях с обстоятельностью сундука, брошюра, разбухшая от закладок вдвое, легла на скатерть, после чего палец пошёл по столбцам.

— Автоклав горизонтальный, паровой... вот он, голубчик. Всё как положено: наименование, цена.

— И сколько он стоит?

— Семьсот двадцать. — Она подняла на меня глаза поверх очков. — С копейками.

— А кольцо к нему?

Палец дошёл до конца страницы, вернулся, прошёл всё заново помедленнее. Роза Ивановна поискала на обороте, полистала к закладкам, а посреди этой работы внутри у меня сделалось холодно и весело разом. Неужели там вовсе нет такой строки?

— Нету, — сказала Роза Ивановна с искренним огорчением. — Миленький, нет такой строки. Есть автоклав в сборе, есть запасные части комплектом, только комплект отпускают с новым аппаратом. Отдельно кольца не идут.

— То есть купить целый автоклав можно, а резинку к нему нельзя.

— Выходит, нельзя. — Она подумала и добавила справедливости ради: — Да и аппарат целиком вам распишут на семьдесят шестой. У нас три родильных по району, и все просят.

За окном дед Гриша заводил кобылу в оглобли, а та упиралась и мотала башкой. Мир жил себе без моего кольца, и что ему сделается?

— Роза Ивановна, а если не по номенклатуре? Просто дать заявку на текущий квартал: восемь рублей, резина, штука две.

— Так заявка же на квартал, миленький. — Сказано это было мягко, как ребёнку про зиму: зима будет, да не сегодня. — Подаётся за месяц до начала, а на этот всё разошлось ещё в июне. Напишу вам на январь и первой строкой поставлю. Хотите, три штуки? Пишешь три — иногда дают одну.

Тут бы мне и озвереть. В среду придёт дед Афанасий Кузьмич с грыжей, которую он таскал тридцать лет, а резать я его лягу инструментом, пропаренным в тёплой сырости. Январь же мне отпустят по строке первой... Только на кого тут звереть? Женщина передо мной сидела честная, доброжелательная и совершенно бессильная, она бы мне это кольцо из своей сумки достала, лежи оно там.

— Пишите на январь, — сказал я. — Три.

— Вот и умница. — Роза Ивановна достала бланк, папиросно-тонкий, в два слоя с копиркой, и стала писать карандашом, чтобы после обвести чернилами. — Наименование... «Кольцо резиновое уплотнительное»... Ох, а по какой же графе мне вас пустить? По медицинскому оборудованию не пройдёт, там номенклатура. Это же резина техническая, Виктор Ильич, она и не наша вовсе, она идёт по снабжению совсем другому.

— А по какому?

— По хозяйственному, обыкновенному. Такие вещи в колхозе горстями лежат, у них свой снабженец и свои фонды, а что валяется в мастерской, райздраву знать не положено. — Она обвела чернилами последнее слово. — Порядок дурацкий, я вам как женщина говорю, а не как учётчица. Только придумала его не я, и ломать не мне, у меня до пенсии два года.

Я записал это себе крупными буквами, как записывают адрес. Ай да Роза Ивановна... За полчаса она втолковала мне то, чего я не понял за три недели. Разве мне отказывают из жадности? У порядка нет для моей резинки графы, вот и всё, а в чужой двери разведут руками, хоть бейся головой о косяк.

— Распишитесь вот тут, что заявка принята. — Тетрадь в клеёнке легла передо мной. — И тут число.

Я расписался за три кольца, которых не будет до января... Много ли стоит такая подпись? Зато почерк вышел твёрдый.

Со стула она поднималась опять в два приёма, так что тонометр я принёс раньше, чем она успела возразить. Что услышу? Да всё было написано на ней снаружи, от крыльца до щиколоток над ремешком.

— Сто восемьдесят на сто. Голова по утрам болит? Затылком?

— Так у всех болит...

— У всех от того же и болит. Сердце ваше круглые сутки гонит кровь против ветра, оттого и устаёт, а после бывает удар. Дойдите до терапевта на этой неделе, таблетки копеечные.

— Дойду. — Она комкала тесёмку портфеля. — Вы, Виктор Ильич, не по годам разговариваете.

Шофёр помог ей влезть в кабину молоковоза, портфель поехал следом, а вместе с ним уехал от меня официальный путь целиком, до последней строчки. Ждать теперь января? Нет уж. Зато остался адрес. Деда Гришу я перехватил, пока он не распряг.

Мастерские стояли за околицей, у силосных ям. Вёз он меня туда молча, чем удивил больше всего.

— Я тут постою, кобыла станков не любит, — объявил он, натягивая вожжи. — А? Не любит, говорю. Иди, Кузьму спроси.

Двор был вытоптан до чёрного блеска, в лужах радужно расплывалось, а рядом с разутым трактором темнела смотровая яма под горбылём. Пахло соляркой и калёным железом. За распахнутыми воротами оказалось полутемно и просторно: верстак вдоль стены, ящики с болтами, а в дальнем углу токарный станок с ремённой передачей. У наждака парнишка лет семнадцати точил зубило.

— Кузьму где найти?

Парнишка мотнул головой вглубь, откуда из-за станка и вышел мужик. Первой я разглядел походку: шёл он мелко, приставляя ногу к ноге, корпус нёс перекошенным влево, а правой ладонью подпирал поясницу, как носят на сносях живот. И голову держал отдельно от плеч, будто её нельзя тряхнуть.

Годы в приёмном покое отучили меня глядеть на человека без разбора. Да и как тут не прочесть?

— Ну я Кузьма. — Он встал в трёх шагах, потому что поворачиваться ему было дорого. — А ты доктор новый? Мне бабы говорили.

— Виктор Ильич. — Я сунул бумажку обратно в карман. — Когда схватило?

Он крепко выразился в адрес мироздания вообще.

— В понедельник. Поддон снимал, он на весу пошёл, я подхватил, и как вступило... Третий день на печи, баба гусиным салом мажет да собачьим поясом обвязывает. Утром приполз, потому что уборочная, а сеялку кроме меня никто не соберёт.

— Собачий пояс — вещь, — сказал я. — А в больницу чего не пришёл?

— А чего мне там? — Он усмехнулся в бороду половиной лица. — Соловьёв мне такое же порошками лечил. Пять дён порошки, а прошло само.

— Может, и само пройдёт. А может, у тебя камень в почке пошёл, и тогда порошки твои — как об стену горох. Ложись на верстак.

Он поглядел на ключи и стружку, разложенные по доскам, отчего мне стало ясно: этот скорее умрёт стоя, чем при подручном ляжет животом на стол. Гордость? Скорее уж привычка держать лицо перед своими...

— Стружку смахни и телогрейку постели, — велел я парнишке. — А после в больницу, найди Валю: доктор велел выездную сумку и новокаин. Бегом.

Ложился Кузьма долго и с приговором, а на середине дела всё-таки крякнул. Рубаху задрал сам.

Поясница у него была бледная, домашняя, с красной полосой от пояса, а справа вдоль хребта стоял валом жгут — от лопаточного угла и вниз. Слева мягко, справа доска. Я положил ладонь плашмя, чтобы он привык к чужой руке.

— Дышать не забывай. Мочился сегодня? Цветом какая?

— Да обыкновенная, доктор, — фыркнул он. — Пиво пивом.

— Знобило? Ночью потел?

— Нет.

Ребро ладони я поставил ему на бок и стукнул сверху кулаком, несильно. Он даже не дёрнулся, с другой стороны вышло то же... Почки, стало быть, живы. А что тогда?

— Ногу подниму, а ты говори, где отдаёт.

Я поднял её прямой, придерживая под пяткой: пошла свободно, выше половины, в икру ничего не стрельнуло, пальцами он шевелил всеми, стало быть, и корешок цел. По-хорошему сюда бы снимок. Только где его взять? Рентген у нас один на район, да и тот лежит под брезентом в чужом сарае...

— Слушай сюда. Ни камня у тебя, ни ущемления. Мышцу свело судорогой, и держит она тебя, как хомут. Ты её бережёшь, оттого она и не отпускает. Змея свой хвост кусает.

— И чего? — Он говорил в верстак, потому что головы не поворачивал. — Само отойдёт?

— Я тебе её сейчас уговорю.

Валю я услышал во дворе раньше, чем увидел: она пререкалась с дедом Гришей. Прибежала запыхавшаяся, с полосой сажи на щеке, сумку принесла правильную, вот только шприц лежал в биксе из недопаренных. Чем же тут работать? Значит, кипятить. Спиртовку и лоток я велел ставить прямо на верстак, между тисками и маслёнкой.

— Виктор Ильич, а это... а как же тут? Тут же грязно.

— Грязно. Поэтому кипяти как следует, а руки мой вон под тем краном, с мылом, до локтя. Поле обработаю сам.

Пока вода в лотке доходила, я расспрашивал Кузьму про сеялку, отчего злая струна у него в спине понемногу слабла: за своей сеялкой он забывал держать оборону. Потом набрал новокаин и показал Вале флакон.

— Читай вслух, что написано. Всегда читай вслух, даже когда уверена.

— Новокаин, полпроцента... А вы куда колоть будете?

— Вдоль хребта, сбоку, в самую мышцу. Смотри и запоминай, на будущей неделе делать станешь ты.

Блокаду я поставил с двух точек вдоль остистых отростков — иглой до кости и чуть назад, потянув поршень перед каждым вводом. На первом уколе Кузьма крепко выразился в потолок, на втором смолчал.

— Лежи теперь и ничего не делай. С четверть часа.

Он полежал, поворчал, а после стал слезать с верстака боком, держась за тиски. Постоял. И разогнулся.

— Ты гляди... — Плечи он повёл осторожно, потом глубже. — Отпустило. Доктор, а чего ты мне вкатил?

— Новокаин. Мышцу обманули, она и разжалась. Дальше слушай, это укола важнее. На печь не ложись.

— Как не ложись? Спину греть надо.

— Грей на здоровье, а лежать пластом не смей, оттого она и держит. Ходи по двору каждый час, тяжёлого неделю не подымай. А стрельнёт в ногу или ступня занемеет — бросай всё и ко мне.

Бумажку с бубликом он развернул одной рукой, поднёс к свету и хмыкнул.

— Резину тебе нельзя, она в пару за месяц сопреет, ты её раз уже выкинул. Паронит нужен, от головки блока, лист у меня есть.

— А выдержит?

— Он и не такое держит. — К станку Кузьма шёл уже ровно. — Вырублю два. И медное кольцо выточу, на всякий: медь мягкая, сядет по резьбе и не потечёт.

Патрон взвыл, ремень под потолком заходил ходуном, от резца потянулась стружка, тонкая и синяя. Мерил Кузьма штангенциркулем — тем самым, о котором я утром мечтал над спичкой...

— На Гарь ездил в феврале, к лесопункту, мотор перебирал, — сообщил он между делом. — Порядки там известные... Ну, это я к слову.

Кольца легли мне в ладонь ещё тёплыми. Восемь рублей? Да ни копейки.

— Сколько с меня?

— Ты сдурел? — Он вытер руки ветошью. — Поставишь, и квиты.

— Спирта не дам, — предупредил я сразу. — Он у меня считанный, на операции идёт.

— Да я тебе разве про спирт говорил?

Поллитровку я взял в сельпо и оставил у него на верстаке, придавив ключом, чтоб не спорил. Дожил: хирург покупает водку среди рабочего дня и считает день удачным...

Кочегар растопил после обеда. Кольцо село как влитое, гайку я дотянул через ветошь, после чего над манометром мы встали втроём, как над роженицей. Дойдёт ли стрелка? Дрогнула, поползла, дошла — и осталась стоять. Под крышкой засвистело.

— Виктор Ильич, а он свистит!

— Он и должен, Валя. Клапан лишнее сбрасывает, а раз завелось лишнее, значит, там наконец-то настоящий пар.

Бикс через сорок минут жёг ладонь по-честному, а Валя вывела на нём мелом дату — старательно, как в тетради. Петрович потянулся пощупать рукой, которой держался за косяк. Я перехватил его запястье в воздухе.

— Мыть, Пётр Северьянович.

— Оно, конечно... — Он поглядел на свою ладонь с искренним недоумением, будто она была чужая. — Да я ж только сверху гляну.

Вот тут до меня и дошло, что железка была лёгкой частью. Кольцо мне выточили за полчаса, а руки этих людей? С ними возиться и возиться... Ничего. Со среды и начнём.

Стол упёрся ножкой в щель между половиц и завизжал на весь коридор.

Толкал я его один: в половине седьмого тут не найдёшь никого, кроме кочегара, а будить Валю ради мебели совестно. Тяжёлый ли? Довоенный, с чугунными лапами, по крашеным доскам шёл как по песку... Зато стало видно, сколько лет он простоял на месте: под лапами остались четыре светлых пятна невыгоревшей краски.

Куда его? К окну, торцом. Тогда свет ляжет с левой руки, а от двери до клеёнки получится проход, чтобы идти, никого не задевая локтем.

Тридцать лет здесь ходили иначе. В перевязочной стоял шкаф с историями болезни, стул с чьим-то ватником на спинке, а посреди комнаты — вот эта клеёнка, к которой подступались со всех сторон разом. Сюда заходили покурить у форточки, тут же обедали, тут же клали гнойное бедро. Комната была общая. Чему тут удивляться, если общими у них были и тазы, и руки?

Шкаф я выволок враскачку, ободрав ему угол о косяк, ватник унёс в тамбур вместе с вешалкой, а стул оставил один — для больного, у самой двери, чтобы человек садился и дальше не шёл.

Оставалось самое важное. Дорого ли оно стоило? Дешевле всего на свете... Два эмалированных таза встали на табурет у входа, банка со щётками — рядом, а мыло я разрезал ножом на бруски, чтобы никто не тянулся к общему обмылку мокрой рукой. Полотенца с вечера прогладил утюгом сам, потому что здесь их отродясь не гладили. Сушили у кочегарки, где сажа.

— Виктор Ильич?..

Валя стояла в дверях в пальто внакидку, с косынкой в кулаке. На пустую комнату она смотрела так, будто у неё из-под ног унесли пол.

— Заходи. Только руки сперва.

— А... а шкаф? Там же истории, они всегда там...

— В коридоре они будут стоять, у сестринской. Валя, бумага чистой не бывает. Её лапают все, кому не лень, а лежит она в двух шагах от раны.

Кивнула она осторожно, на всякий случай, лишь бы не спорить, после чего полезла в карман за косынкой.

Петрович явился к восьми, побритый со вчерашнего. Встал он в дверях ровно там же, где Валя, только глядел на тазы.

— Оно, конечно, тазы. — Он тронул один пальцем, послушал звук. — Стирать в них хорошо.

— Руки в них будут мыть, Пётр Северьянович. Вымойте, как вы всегда моете, а я погляжу.

Мыл он честно, как понимал это дело: сунул ладони под кран, потёр, а после вытер о полу халата — движением, которого сам за собой лет двадцать уже не замечает. Виноват ли он? Других рук он попросту не видел...

Я нарезал марлю заранее, белыми квадратами. Один смочил спиртом, взял корнцангом и провёл фельдшеру по подушечкам и под ногтями.

— Гляньте.

Марля вышла серой, с рыжеватым по краю, будто её протащили по столу. Петрович держал её перед собой, отставив руку, потому что вблизи он видел плохо.

— Ну... руки рабочие. У всякого так.

— У всякого. Теперь моё.

Я взял щётку из банки, намылил и пошёл от кончиков пальцев вверх, до середины предплечья: каждый палец со всех сторон, потом ногтевые ложа, потом всё заново. Долго ли? Дольше, чем тут привыкли... Тёплая вода в баке кончилась на середине, так что домывался я холодной и шипел про себя нехорошее.

Второй квадрат достался Вале.

— Три мне руки. Крепко.

Она затёрла, зажмурившись. Квадрат подняла на свет. Белый.

Обе я положил на подоконник рядом, придавив пузырьком, чтоб не сдуло. Говорить тут нечего: глаз работает быстрее любых моих слов, а спорить с подоконником Петрович не станет.

— Пять минут, — сказал он наконец. — Это ж я, доктор, пять минут буду мыться перед каждой бабкиной болячкой?

— Перед каждой раной. Болячки принимайте в приёмном, туда я вас не гоню.

Я выдавал правила по одному, привязывая каждое к делу. Халат для перевязочной висит на гвозде за дверью, здесь надевается, здесь и остаётся. Чистые перевязки — до обеда, гнойные — после. Наоборот не бывает никогда: порядок тут вроде течения в реке, вверх оно не идёт. Ручки гнойным корнцангам Валя обмотала зелёной ниткой, чтоб их было видно издали. Открытый бикс к вечеру закрывается насовсем, а дату пишут мелом.

— А ежели ночью привезут? — Петрович уже сидел на стуле для больных, вытянув ноги. — Ночью я тоже пять минут мыться стану, покуда он кровью изойдёт?

— Ночью с кровотечением — жгут, зажим, руки под кран сколько успеете: кровь остановить важнее. А вот когда он уже лежит и не помирает — тогда мыться полностью, и тут я вас торопить не буду.

Дед Афанасий Кузьмич ждал на крыльце с семи, в чистой рубахе, застёгнутой под горло, с узелком между колен, а рядом лежала свёрнутая скатка, из чего я и понял, что он собрался ложиться всерьёз и надолго.

— Ну, доктор. — Он встал, огладил рубаху и посмотрел на меня снизу вверх с весёлой отчаянностью, будто лез с мостков в холодную воду. — Режь.

Грыжу свою, паховую, с кулак, он таскал тридцать лет, подвязывая полотенцем, а согласился только в понедельник, когда я объяснил, чем это кончается, если однажды не вправится. И вот теперь мне надо было ему отказать.

— Через неделю, Афанасий Кузьмич. В следующую среду, с утра, и место за вами.

Улыбка у него сползала медленно, отчего смотреть на это было хуже, чем на иную рану.

— Это как же... Я ж и бабе сказал, и сыну в Гарь написал. — Узелок он взял под мышку. — Аль стар я тебе?

— Автоклав заработал вчера, а вчера тут ещё гнойных перевязывали. Вас я стану резать здоровым, дед. Здоровому человеку рану сделаю своей рукой, и заживать она должна первым натяжением, иначе мне за такую работу браться незачем. Дайте комнате неделю выстояться.

— Слыхал я эти недели... — сказал он в конец коридора, где Валя тащила биксы.

Ушёл он ровно, не сутулясь. Обернуться даже не подумал. Правильно ли я сделал? По уму — правильно... А по-человечески только что своими руками отодвинул единственного за неделю больного, который пришёл ко мне сам, добровольно, под плановый разрез.

Нюра встретила меня у бельевой с полной корзиной и высказала своё, не дожидаясь вопроса.

— Халаты теперь ещё. Их же кажный день, а бак один, а бельё с родильной я в тот же бак не кину, вы ж сами не велите... Мне что, два бака? Так их нету.

— Второй у кочегара стоит порожний, я договорился. И дрова он даст.

— Договорился он... — Она перехватила корзину на бедро. — Ну, глядите, милый. Я-то постираю.

— А Соловьёв полотенце одно на всех держал, и никто не помер, — сообщил с крыльца дед Гриша, наматывая вожжи на кулак. — А? Нет, я так, к слову. Ты только халат мне свой не вешай, я в конюшню в халате не пойду, засмеют.

Второй гвоздь я забивал уже в родильной, у самой двери. Там меня и застали.

— Гвоздь вынь.

Клавдия Матвеевна стояла посреди родильной, уперев кулаки в бока. Была она мне ровно по плечо, отчего сверху хорошо виднелась прямая для шестидесяти семи лет спина. Молоток в моей руке сделался вдруг мальчишеским.

— Халат тут будет висеть, Клавдия Матвеевна. Для родильной отдельный.

— Отдельный. — Она повторила это так, будто пробовала слово на зуб и оно оказалось трухлявым. — У меня в родильной чище, чем у тебя во рту. Я тут пол щёлоком мою.

— Пол мойте. Дело не в поле. — Молоток я положил на подоконник, потому что разговаривать с человеком, держа в руке железо, невежливо. — Из мужской палаты сюда ходить нельзя. Ни вам, ни мне. Там Мохов с дренажом, а тут через стену родят, и между ними должен стоять таз с мылом.

— Я хожу, где мне надо.

— Знаю.

Тазы стояли в углу — один в другом. Верхний я узнал: вчера в нём отмачивали повязки Мохова, а сегодня он ждал тут своей очереди, чистенький, вымытый Нюрой в общем корыте. Тыкать в него пальцем я не стал. Что толку? Она бы ответила, что моет с содой. И была бы права: сода — всё, что у неё осталось с сорок первого года.

— Мальчишка. — Сказано было спокойно, почти без сердца, как называют вещь своим именем. — Ты у меня в родильной без году неделя. Я тут при немцах рожала баб на этом столе. При лучине, воду грели на буржуйке, а руки я мыла снегом, когда воды не было вовсе. И вставали бабы. И дети их ходят живые, вон, полсела, ты им лбы щупаешь.

Спорить хотелось так, что зачесались ладони. Про баб, которые не встали, она знала лучше меня, только правда эта была её собственная, выстраданная руками. Сдвинет ли её моя правильная лекция? Разве что загонит в оборону, откуда потом не выковыряешь и тремя проверками...

— Понял, — сказал я. — Гвоздь пока постоит без халата.

Я забрал молоток и вышел, чувствуя спиной, как она ждёт моего последнего слова. Дождётся? Не сегодня...

Петрович нашёлся в дровянике, где сидел на чурбаке и курил в кулак, разложив рядом поленья крест-накрест, будто собирался их сейчас пилить.

— Пётр Северьянович. Вы вчера сказали — родильная горячка бывала. Когда последний раз?

Папироса у него дошла до пальцев, отчего он бросил её и придавил сапогом.

— Оно, конечно, давно... Зимой пятьдесят четвёртого.

— Сколько?

— Три за месяц. — Он смотрел в поленницу. — Врача тогда не было вовсе, Тимохин в район уехал в январе и не вернулся. Она одна тут была, доктор. Одна на всю больницу, и рожали в ту зиму густо.

— А в мужской кто лежал?

Петрович помолчал, потому что понял, куда я веду, раньше, чем я договорил.

— Ефим лежал. С Гари привезли, ногу пилой распустил до кости, там у них на лесопункте это дело обычное. Нога шла чёрным, а держали его до весны. — Он поднял на меня совершенно трезвые глаза. — Она с той зимы руки в двух водах моет. Сама, безо всяких приказов. И не говорит про то. И ты не поминай.

Не поминать было нельзя. Чего стоит правда, которая лежит у меня в кармане? Ровным счётом ничего, покуда её не приняла она.

Клавдия Матвеевна перестилала вторую койку. Простыня ложилась у неё ровно с первого взмаха. Тысячу зим подряд эти руки делали ту же самую работу.

— Зима пятьдесят четвёртого, — сказал я от двери.

Простыня повисла у неё в руках. Она не обернулась. Стала расправлять угол, которого не было.

— Трое за месяц. Врача не было, вы одна на весь дом... И в мужской лежал Ефим с распущенной ногой, и вы к нему заходили, потому что кроме вас некому. Оттуда сюда и переехало. На руках, на тазу, на переднике. Не на вас одной бы переехало, Клавдия Матвеевна, — на любых руках, хоть на моих.

— Их четверо было, — сказала она в простыню. — Не трое. Четвёртая с Малого Скита, Петька её не помнит, её домой увезли, там и померла... Ты откуда знаешь, что оттуда?

Вот тут я и полез в свою обычную яму. В журнале читал? В переводной статье? Врать ей я не смог совсем, потому что она смотрела на меня в упор, будто на градусник.

— Оно живое, — сказал я. — Мелкое, глазом не увидишь, вроде того зверя, что у Ванюшки под кожей от чесотки сидит. С гнилой ноги оно на руках переходит куда угодно, а в свежей ране родильницы ему теплее всего. Вымыл руки со щёткой — снял. Не вымыл — принёс.

Она села на койку, которую только что застелила, положила ладони на колени и стала разглядывать их с обеих сторон. Руки у неё были коричневые, с широкими ногтями.

— Мыть где.

— В перевязочной таз. И тут поставлю второй, чтобы вам не бегать.

Мыла она долго, злее, чем требовалось, гоняя щётку до локтя. Я дождался, пока она сполоснёт.

— Ещё раз.

Она глянула на меня снизу — и вымыла ещё раз, молча, а после вытерла руки поданным полотенцем.

— В родильную ты один не войдёшь. Хоть в халате, хоть в трёх. Меня позовёшь. — Ключи она перебрала на поясе, отцепила один. — Нашатырный у меня в шкафу, четыре склянки. Бери весь.

Я унёс склянки в перевязочную сам, а после обеда у меня стояли гнойные. Первым по списку шёл Мохов.

Привёл его Петрович под руку, хотя вёл скорее для порядка: мужик шёл сам, приволакивая правую ногу, в больничных подштанниках и накинутом пиджаке. Похудел он за две недели страшно, скулы вышли наружу, зато глаза сделались человеческие.

— Виктор Ильич, я это... домой бы, — начал он с порога, потому что готовил эту речь, судя по всему, со вчерашнего. — У меня картошка не копана, баба одна. Я и дома мазаться могу, чего тут лежать.

— Ночью ломало?

— Не... В воскресенье последний раз потрясло чуток, и всё.

— Ел?

— Ем. Много ем, — сказал он даже с обидой. — Хлеба просил, не дают, кашей пичкают.

Я смотрел ему на ногу и на то, как он на неё встал. Лицо меня не занимало. Берёг ли он её? Нисколько: опирался на всю ступню, коленом не подламывался. Повязка на бедре сидела сухая, ни одного проступившего пятна. Под ложечкой у меня отпустило раньше, чем я успел себе это разрешить.

Валя вымыла руки первой, со щёткой, проговаривая себе под нос каждый палец: я велел ей говорить вслух, чтобы не сбивалась. Бикс вскрыли тот, что она пометила мелом вчера. Марля внутри лежала сухая, слежавшаяся ровными слоями. Старую повязку она снимала пинцетом и клала сразу в таз с раствором, минуя подоконник, на который тут сваливали всё подряд.

— Не отдирай. Присохло — лей, пока само не отойдёт. Нам грануляцию рвать нельзя, она у него молодая.

— А это... а это оно и есть? — Валя нагнулась ближе, забыв испугаться. — Розовое такое, зёрнышками?

— Оно самое. Мясо новое растёт. Пока оно розовое и мелкое — рана живая, всё идёт как надо. Станет серым и вялым — зови меня хоть ночью.

Рана в паху затянулась почти до полосы, из нижней шло чуть-чуть и светлое, без прежней густоты. Я подтянул корнцангом полоску из перчатки и обрезал, раз канал за ней сомкнулся: держать резину дольше нужного — значит самому себе делать свищ.

— Тампоны с солью отменяем. Промыть, полоску сменить, сухая повязка.

— Доктор, а чего это у вас всё переставлено? Я вчера тут лежал, шкаф стоял.

— Порядок навожу.

— А-а. — Он подумал. — Порядок — это хорошо. У нас в Полежаевке на ферме тоже наводили, по весне.

Валя фыркнула в маску, тут же сделав строгое лицо. Нижнюю повязку я дал класть ей самой, а сам держал руки на весу и лез только голосом: марлю разворачивай на всю, не комкай, узел веди вбок, чтоб он не сидел на ране. С третьей попытки у неё вышло.

— Всё. Обувайся, пойдём.

— Куда?! — Мохов дёрнулся так, что стул под ним поехал. — Мне лежать велено!

— В районе тебя резали, а выхаживаю тут я. Кровь у лежачего стоит, как вода в бочаге, и от неё потом отрывается тромб... Пойдёшь по коридору до окна и обратно, держась за стену. Сегодня раз, завтра три.

— Оно, конечно... — начал Петрович и осёкся, потому что я на него взглянул. — Сходи, Мохов. Он у нас теперь строгий.

До окна Мохов добирался долго, обратно пошёл быстрее, а у самой двери отпустил стену. Разрешал я ему? Ни в коем случае. Так и стоял посреди коридора, держась за поясницу, весь мокрый. И улыбался в пол.

Вот ради этого вся моя возня и заведена. Много ли это — одна рана без гноя? Две недели в неё не лазила ни одна лишняя рука, оттого и обошлось...

До вечера я ходил довольный. А как оно всё живёт без меня? Пошёл смотреть.

Дверь перевязочной стояла настежь, подпёртая ведром. Бикс, вскрытый в час дня, торчал с откинутой крышкой — мел рядом нетронутый. Корнцанг с зелёной ниткой обнаружился в чистом лотке: кинули не глядя, потому что лоток ближе. А халат мой висел в коридоре на гвозде, где ему висеть запрещено. Поверх него дед Гриша пристроил уздечку.

В дверях меня и накрыло совершенно детской обидой. Один день... Даже не день, полдня.

Кричать? Гаркнешь — они выпрямятся, скажут «слушаюсь», а завтра положат корнцанг туда же, только оглянутся сперва. От крика толку никакого, одно удовольствие крикуну...

Бикс я закрыл и понёс к автоклаву весь, целиком. На что теперь годна эта марля? Разве что на компрессы. Кочегар растапливал вторично за день и высказался так, что в отчёт не подошьёшь. Пар пошёл к десяти вечера.

Наутро к двери я прибил фанерку — печатными буквами, химическим карандашом, четыре строки, самые короткие, какие сумел выжать. А про то, кто вчера что нарушил? Ни слова.

— Валя. Ключ от перевязочной у тебя. Она твоя, с сегодняшнего.

— Моя?.. — Косынка у неё съехала на глаза. — Виктор Ильич, я же... я Петра Северьяновича как не пущу? Он же старше, он тридцать лет...

— Так и не пускай. Скажешь: доктор велел. Меня самого не пускай, если я без халата влезу. Особенно меня.

— А если он всё равно войдёт?

— Тогда зови Клавдию Матвеевну.

Клавдия Матвеевна слушала это с порога сестринской и в разговор не полезла. Когда Валя убежала, сказала мне в спину:

— Не удержит девка. Мягкая.

— Знаю. Подержите вы.

— Подержу.

Неделя пошла ровная и на редкость скучная. Плохо ли это? Скука в больнице и есть та самая награда, ради которой всё затевается. Петрович обиделся и три дня говорил со мной казённо, через «Виктор Ильич», после чего отошёл сам. Нюра дважды протирала пол в перевязочной коридорной тряпкой, оба раза Валя гоняла её перемывать. Про новые порядки Нюра высказалась на весь двор, зато тряпка завелась отдельная, с меткой...

К понедельнику ни одна рана в больнице не дала гноя. Ни шов у парня, распоровшего ладонь о косу, ни бровь, зашитая в субботу. Мохов ходил уже без стены и просился на крыльцо. Мало? В городской больнице моего века за такое не похвалили бы. А тут я сидел вечером над журналом перевязок и перечитывал строчки, как хорошее письмо.

Дед Афанасий Кузьмич за неделю прошёл мимо больницы дважды и не зашёл ни разу.

Бумажку привёз дед Гриша во вторник из правления. Вёз он её, судя по виду, в шапке.

— Тебе телефонограмма. С району передавали, Нинка записывала, она тебя Караблёвым вывела, через «а». — Четвертушку в клетку он подал двумя руками, торжественно. — Я говорю: он Кораблёв. А она: как передали, так и пишу... А? Нет, я так, к слову.

Строчек было три, чужой рукой, школьной прописью. В четверг прибудет комиссия: санитарное состояние и расход медикаментов.

Первое, что во мне поднялось, я узнал сразу, — старую больничную тоску, знакомую мне по моему веку: придут и станут мерить то, что умеют. Журналы у меня велись как попало? Как попало. Я и штатного расписания не видел ни разу...

А следом пришло другое, от чего мне сделалось весело.

Пусть смотрят. Пусть заглянут в любой бикс и проведут пальцем по столу... А в перевязочную их без халата не пустит Валя, с неё станется: она теперь и меня не пускает. Впервые с приезда мне было что показать, кроме собственного лица.

Марлевые квадраты, серый и белый, так и лежали на подоконнике под пузырьком. Убрать их? Успею. Пусть до четверга полежат.

— Едут!

Валя влетела в кабинет боком, придерживая косынку, и «едут» у неё вышло на верхней ноте, тонкой от давнего, с молодости, страха перед начальством.

Я повесил полотенце на гвоздь и вышел в коридор. За окном сестринской по пыли катил колхозный газик, забирая от правления к нам. А почему не автобусом? Автобус приходит в полдень, значит, ехали с ночёвки в Полежаевке, значит, у них тут не одно дело...

Валя дышала мне в плечо и переступала с ноги на ногу. Чего ей-то бояться? С неё и спросить нечего...

— Виктор Ильич, а мне-то что делать?

— Ключ от перевязочной у тебя? Тогда ничего и не делай. Стой да не пускай, как договорились.

Газик стал у крыльца, дверца хлопнула, первым выпрыгнул шофёр в кепке. Потом долго, в два приёма, упираясь ладонью в сиденье, выбиралась Роза Ивановна: портфель она подала шофёру раньше, чем спустила ногу.

Я услышал одышку прежде, чем разобрал слова. Та же, что в прошлый раз: короткая, на два такта, сердечная. Уляжется она когда-нибудь на койку? Ходить ей по учреждениям до самой пенсии, вот и весь разговор.

— Виктор Ильич, миленький! — Она обрадовалась мне искренне, и от этого сделалось только хуже. — Ох и дорога у вас... Вы уж не сердитесь, я в четверг обещалась и в четверг приехала.

— Здравствуйте, Роза Ивановна. А комиссия где?

— Так вот она. — Портфель поднялся и опустился. — Я и есть комиссия, миленький. Двоих обещали из санэпидстанции, да у них корь в Ольховке. Так что смотреть буду я одна, а подписывать за троих.

Крыльцо у нас в три ступени, а одолела она их, держась за перила и за мой локоть разом. Двор жил как ни в чём не бывало: дед Гриша скрёб под навесом, за дровяником орал петух. И весело мне сделалось совершенно мальчишеским весельем. А пусть смотрит...

Я начал показывать сразу, с порога, и, кажется, слишком быстро. Куда я гнал? Будто невесту на смотринах выводил перед роднёй...

— Вот, Роза Ивановна. Раньше был один вход на всех, теперь два: чистые перевязки идут сюда, гнойные после обеда и вот в эту дверь. Тазы у входа, мыло резаное, а не общий обмылок.

— Ай, хорошо-то как. Побелено?

— В понедельник.

На двери висела моя фанерка, четыре строки химическим карандашом. Роза Ивановна поглядела на неё поверх очков и улыбнулась ей, точно детскому рисунку, приклеенному над кроватью.

— А это у нас что?

— Правила входа. Кто без халата, тот не входит.

— Славно, славно... — Портфель она перехватила поудобнее. — А журнальчики ваши где, Виктор Ильич? Пойдёмте, я лучше с них начну.

Вот тут меня и кольнуло. С журнальчиков?

Стол в кабинете я освободил ещё во вторник, и напрасно: она заняла его весь. Из портфеля вышли бланк акта с копиркой и мягкая тряпочка — её Роза Ивановна подстелила под локоть, оттого что клеёнка у нас потрескалась.

— Книгу записи амбулаторных давайте. И журнал по спирту.

Книгу принёс Петрович, а журнал я подал сам — с тем нехорошим холодком под ложечкой, какой берётся, когда знаешь: там всё честно и там всё плохо.

Палец у неё пошёл по столбцам ровно, как в прошлый раз по номенклатуре.

— Июль... сто двадцать граммов. Июль прошлого года — сто десять. А август у нас, миленький... — Палец остановился, вернулся, прошёл заново помедленнее. — Триста восемьдесят.

— Триста восемьдесят четыре.

— Ох. — Она сняла очки и стала протирать их тряпочкой, той самой, из-под локтя. — А норма-то на койку какая?

— Не знаю.

— Вот и я вам скажу: маленькая она, норма. — Очки вернулись на место. — Куда же вы его дели, Виктор Ильич?

Тут бы мне сказать три слова и замолчать. Вместо этого я встал.

— Пойдёмте покажу.

В перевязочной Валя стояла над тазами, как часовой, и халат гостье подала раньше, чем я успел попросить. Роза Ивановна влезла в него, крякнув. А на подоконнике у меня с воскресенья лежали под пузырьком два марлевых квадрата — серый и белый.

— Вот этим я мыл руки в первый свой день. — Серый лёг ей на ладонь. — Смыв с пальцев после воды с обмылком. А это — после щётки и спирта. Белым можно закрывать рану, серым и пол вытирать грех.

Она подержала оба, поднесла к свету, поглядела с искренним интересом — и вернула мне.

— Красиво как. Это вы сами придумали?

— Это придумали до меня, лет сто назад. Я только повторил. Роза Ивановна, у меня за август ни одного нагноения. Ни одного. В июле их было четыре, я по книге смотрел.

— И слава богу, миленький.

— Так вот на это и ушёл спирт! На руки. По триста граммов в месяц — против четырёх нагноений, из которых одно чуть не кончилось похоронами.

Я всё-таки повысил голос. Заметил я это по Вале: она сжалась у тазов и стала смотреть в пол.

Роза Ивановна сложила руки на животе и переждала меня, как пережидала бы дождь под навесом.

— Виктор Ильич, я вам верю. Только я приехала не верить, я приехала записывать. — Она обвела перевязочную глазами, добрыми и совершенно посторонними, как у пассажира в чужом окне. — По какой графе мне ваши руки провести? Есть спирт на медицинские цели по норме, есть сверх нормы, с обоснованием. А обоснование — это бумага, миленький, и бумаги вашей у меня нету.

— Так возьмите эту марлю и подшейте.

— Марлю?

Мы постояли друг против друга, пока до меня доходило, до чего я глуп.

Дальше пошло ещё веселее. В расписании палец нашёл Анну Тимофеевну, санитарку, а полощет она с двадцатого числа бельё у бани и получает за это от колхоза. Совмещение где оформлено? Нигде. Перевязочная закреплена за медсестрой Симаковой, а фельдшер входит туда по разрешению — приказ есть? Приказа нет, есть фанерка...

Петрович стоял в дверях, курил в кулак и молчал так громко, что я его слышал. Злорадствовал? Скорее уж жалел...

— Виктор Ильич, — сказала Роза Ивановна тем мягким голосом, каким объясняют ребёнку про зиму, — вы хороший врач. Я по больницам езжу с войны и вижу, где мыто, а где замазано. Только дурного вы не сделали ничего, а всё у вас вышло не так, как положено, и спросят за это с меня.

Письмо она вынула последним, виновато, двумя пальцами, как вынимают из кармана чужую вещь.

— Тут ещё вот... Поступило к нам в понедельник. Я обязана вам огласить.

Половина тетрадного листа, в косую линейку. Почерк — крупный, старательный, с нажимом. Заявление о самоуправстве заведующего: топить котёл заставляют вне распорядка, дрова жгутся сверх квартального, а старого фельдшера не допускают до его же кабинета.

Я не стал разбирать подписи, потому что и так знал, чья рука. Кто у нас в понедельник растапливал вторично и высказался на весь двор словами, которые в отчёт не подшивают?

Злость поднялась ровная и горячая, от воротника вверх. Заставлял я его? Две недели таскал воду сам, пока он не сжалился...

Петрович в дверях уронил папиросу и затаптывал её долго, чрезвычайно тщательно.

— Он не со зла, — сказал я наконец. — С него за дрова спросят, вот он и оправдался вперёд.

— Конечно, не со зла, миленький. Он себя выгораживал, а вышло — вас. — Роза Ивановна пододвинула ко мне чистый лист. — Пишите объяснительную. Без неё я акт увезти не могу.

Писал я её на подоконнике, стоя, минут за десять. Вышло коротко и чрезвычайно ясно. Что спирт ушёл на обработку рук, потому что до меня тут оперировали немытыми и получали гной. Что фельдшер входит в перевязочную вымытым, как вхожу туда и я. Что дрова сожжены на повторную стерилизацию, испорченную незакрытым биксом. И что порядок этот я отменять не намерен.

Роза Ивановна прочла, положила листок на стол и накрыла ладонью. Долго ли она над ним сидела? Там и десяти строк не набралось.

— Ох, Виктор Ильич. Вы себе тут приговор написали, а думаете, что оправдались.

Акт она дописывала до сумерек, обводя чернилами намеченное карандашом. Замечаний вышло три, все три были правдой. Автобус на Заозёрск уходит утром, так что ночевать Роза Ивановна осталась у нас, в сестринской, куда Клавдия Матвеевна снесла подушку и молча накрыла стол.

Я вышел на крыльцо остыть.

У перил, спиной ко мне, стоял человек в пиджаке и разглядывал кочегарку. Откуда он взялся? Приехал, надо думать, вместе с газиком, а я его за целый день не приметил вовсе... Вот тебе и глаз, вот тебе и целая жизнь в приёмном покое.

— Тесля, Ким Гаврилович. Партком колхоза. — Он обернулся сам и первым протянул руку. — Пойдёмте пройдёмся, Виктор Ильич. Тут пять минут ходу, а разговора на десять.

Шли мы вдоль больничного забора, к дровянику и обратно, потому что дальше по улице в этот час гнали стадо. Пыль стояла до плетней, розовая от заката, и бабы стучали в ней хворостиной по коровьим бокам. От клуба доносило движок — налаживали кино.

Лет ему было под сорок, ходил он ровно, руки держал за спиной. Одышки нет, шаг лёгкий, а рубашка в такую жару застёгнута под горло — этот себя бережёт и любит порядок в мелочах. Что ему от меня надо?

— Кочегар мой, — сказал Тесля. — Больница ваша, а топит её колхозный человек, и дрова колхозные. Ему в среду за перерасход выговорили, он и написал. Дурак, но дурак понятный.

— Я его не заставлял.

— Разумеется, не заставляли. Он бы и сам не написал, если бы ему не пригрозили. — Пачку папирос он достал и стал вертеть в пальцах, так и не закурив. — Вашу объяснительную мне Роза Ивановна пересказала во дворе, в трёх словах. Хотите, повторю, что я услышал? Тут все до вас работали неправильно, вы один правильно и продолжать намерены, что бы там район ни решил.

— Так это и есть правда.

— Правда. — Он остановился и глянул на меня скорее с любопытством, чем свысока. — Вы правы, Виктор Ильич. Целиком, по всем трём пунктам. Только напишите это по-другому.

Стадо прошло, пыль осела, за огородами хлопнула калитка. Я долго молчал, потому что впервые за месяц мне сказали такое, чего я не понял вовсе...

— Как — по-другому?

— Теми же словами о том же деле, но так, чтобы бумагу можно было подшить. — Тесля вернул папиросы в карман, будто решил, что курить всё-таки не станет. — Смотрите. Вашу объяснительную повезут в район и положат на стол человеку, у которого таких бумаг за неделю сорок. Он не врач, в вашу марлю глядеть ему некогда, а забота у него одна: принимать меры или не принимать. Вы ему дали выбор?

— Я ему дал факты.

— Вы ему написали, что не намерены подчиняться. После такого он обязан принять меры, иначе меры примут к нему. — Тесля пожал плечами почти виновато. — Вы, простите, сами себя заперли. И его заперли заодно.

Тут мне бы вспыхнуть, а внутри вместо злости сделалось пусто и внимательно. Сколько раз за месяц я лез напролом? Ключ от шкафа, фонды, Гуреев, теперь вот это... И каждый раз меня било сбоку, откуда я и не ждал. По медицине-то попасть в меня трудно.

— А как надо?

— Надо оставить ему дверь, — сказал Тесля. — Вместо «я ввёл и отменять не буду» пишите «прошу утвердить». Про то, как у вас гноилось до августа, вычеркните вовсе, оставьте, что в августе гноя нет. За перерасход не оправдывайтесь, а ходатайствуйте о норме, раз старая мала. И ни слова о том, кто виноват. Виноватых в бумаге быть не должно, Виктор Ильич, там должны стоять мероприятия.

Слово «мероприятия» он произнёс с той же спокойной точностью, с какой хирург говорит «дренаж».

— Это не хитрость?

— Это язык. — Он двинулся дальше, и я пошёл рядом. — Вы ведь бабке в приёмной говорите про кишку, которая лопнет, а про перитонит молчите. Почему? Чтобы поняла. Вот и с районом извольте на их языке. Факты останутся ваши, до последней цифры, вы только слова переставите.

У меня будто вправили сустав: что-то стало на место с отчётливым щелчком.

— Ким Гаврилович, а вам это зачем?

— Мне не нужно письмо из моего колхоза в район. — Сказано это было спокойно, как про погоду. — И больница мне нужна работающая: моих людей возить в Заозёрск не на чем. Своего интереса я не прячу, так проще. Бумагу перепишете сегодня, она уедет в семь утра.

Я зажёг лампу в кабинете в десятом часу, когда больница улеглась и слышно стало, как в мужской палате кашляет Мохов. Спать? Какое там...

Первый лист испортил сразу. Писал я всё то же давешнее, и к середине фразы всякий раз вылезало моё «до меня тут» и моё «не намерен», после чего лист уходил в сторону. На третьем я отложил ручку и стал думать про того человека в районе, у которого сорок бумаг за неделю. Чего он хочет? Чтобы к его столу больше не возвращались, вот чего...

Дальше пошло легче.

Про спирт вышло так: расход августа связан с введённой в больнице обработкой рук и операционного поля, а гнойных осложнений за тот же месяц в стационаре не зарегистрировано. Ни упрёка, ни единой прежней истории. Внизу ходатайство — утвердить норму в четыреста граммов на месяц, старая считана без учёта хирургической работы участка.

Про перевязочную получилось смешнее всего. Днём-то я писал, что фельдшер входит вымытым, как всякий. Теперь легло иначе: «перевязочный кабинет закреплён приказом по больнице за медицинской сестрой Симаковой, на неё возложена ответственность за режим и учёт стерильного материала». А про то, кого туда не пускают, ни слова. Приказ я тут же и написал, отдельным листком, задним числом от понедельника. Дрогнула рука? Один раз дрогнула...

Дрова заняли две строки — повторная стерилизация перевязочного материала и ходатайство перед правлением о лимите.

Я перечитал всё это дважды. Мерзко ли мне было? Ничуть, что удивило меня больше всего прочего. Цифры стояли те же самые, нигде я не соврал ни на грамм. Бумага из обвинительной сделалась деловой, будто её перевели с языка на язык и ничего не потеряли по дороге.

В коридоре скрипнула половица — Клавдия Матвеевна шла к родильной со свечой. Поглядела на мою полосу света под дверью, а говорить ничего не стала.

Роза Ивановна вышла ко мне в халате поверх ночной рубашки, с косой на ночь. И я всё-таки отметил, что отёков на щиколотках у неё к вечеру прибавилось. Листки она читала у окна, где лампа ближе, — долго, шевеля губами.

— Ох ты господи, — сказала она наконец. — А днём-то вы мне что подсунули?

— Днём я был дурак.

— Днём вы были сердитый. — Она пригладила листок ладонью совершенно домашним движением, будто скатерть на столе. — Вот теперь я это подошью, миленький. Теперь у меня в акте пойдут мероприятия, проводимые заведующим, и графа для них есть. Норму вашу, может, и утвердят, а может, и нет. Только спрашивать с вас станут уже по ней.

Плечи у меня отпустило разом. До чего же я их держал весь день, оказывается...

— А по спирту?

— А по спирту будет выговор. — Сказано это было мягко и совершенно твёрдо. — Перерасход был? Был. Я его записала днём, при вас, и вычёркивать не стану, потому что тогда спросят меня. Придёт вам недели через две, в личное дело. Вы уж не пугайтесь, миленький, первый выговор все получают.

За прежнюю жизнь выговоров у меня набралось столько, что я и лиц не всех помню. А этого, ещё не полученного, мне почему-то было совсем не жаль.

— Роза Ивановна, а порядки мои останутся?

— Порядки ваши в акте, за моей подписью. — Она сложила листки вчетверо и убрала их за отворот халата, к сердцу, как деньги. — Так что теперь их не вы завели, а комиссия одобрила. Соображаете разницу?

Газик увёз её в семь, а я стоял на крыльце с полотенцем через плечо и глядел, как оседает за ним пыль. Разницу я сообразил. Только радость выходила боком: месяц я лечил людей, а выиграл вчера перестановкой слов. Легко мне было? И легко, и неловко разом, будто мне засчитали чужой гол...

Пыль ещё висела, когда из-за ледника вывернул дед в чистой рубахе и с сумкой. Кого это несёт в такую рань?

К крыльцу он подходил по дуге, как к чужой собаке во дворе. Правую ладонь держал у пояса, чуть пониже, будто нёс там что-то бьющееся, и по одной этой походке я его узнал бы из окна за версту. Афанасий Кузьмич собственной персоной... Мимо больницы за неделю дважды прошёл, а на третий раз всё-таки завернул.

— Доктор, я тебе мёду принёс. — Банка легла на перила, литровая, тёмная, обвязанная марлей. — Гречишного нет, липа с разнотравьем. Ты бери, бери, у меня четыре улья.

— Спасибо. Заходите, Афанасий Кузьмич.

— Да я на минуту. — Он остался стоять и глядел в сторону конюшни. — Слыхал, проверка у тебя была. С району. Всё пишут, пишут...

Деревня знает всё раньше меня и лучше меня. Ну и что тут ответить? Что я до полуночи учил новое слово?

— Была. Уехала.

— Стало быть, не сняли тебя?

Вот оно. Значит, всю неделю он ходил мимо и примеривался: стоит ли ложиться под доктора, которого завтра, может, и не будет. А нож тут был вовсе ни при чём.

— Не сняли. Я тут надолго. — Полотенце я снял с плеча и повесил на перила рядом с банкой. — Садитесь-ка вон на лавку, к свету. Рубаху не снимайте, поднимите только.

Он покряхтел, но послушался. Под ладонью оказалось ровно то, чего я ждал: тугой узел в паху, с кулак, а стоило деду вытянуться вдоль лавки, как всё это ушло внутрь само. Кожа чистая, живот мягкий. Больно? Ничуть. Стало быть, время у нас есть и гнать его в затылок незачем...

— Давно носите?

— Дак с Финской... — Он натягивал рубаху и говорил в сторону. — Она ж не болит, доктор. Тянет и тянет. Я и грыжник ношу, лямку вот.

— Лямку снимете. Толку с неё воробьиный нос, а под ней преет. — Пуговицу на вороте я застегнул ему сам: пальцы у деда не слушались от волнения. — Афанасий Кузьмич, слушайте. Кишка выходит в дырку в животе и обратно заходит. Пока заходит, вы живёте. А защемит её там, как палец дверью, она за сутки помрёт, и вы следом. Хирург вам и тогда понадобится, только резать будут уже весь живот, ночью, наспех.

Дед пожевал губами. Из кочегарки потянуло первым дымом, дед Гриша выводил кобылу, и вся утренняя возня шла себе своим чередом, пока один старик решал у меня на крыльце главное дело своих последних лет.

— А резать когда?

— Во вторник. Придёте в понедельник вечером, ляжете, побреетесь, я вас посмотрю на трезвую голову — и вашу, и свою.

— На трезвую-то оно конечно... — Он взял банку с перил, подумал и поставил обратно, придвинув ко мне поближе. — Ну, стало быть, во вторник. Ты, доктор, только сам режь. Не давай меня Северьянычу.

Ушёл он той же дугой, а мёд остался на перилах, где солнце сквозь банку било на доски рыжим пятном. Я велел кочегару растапливать с понедельника, чтобы к вечеру всё было парено дважды. Кетгут у меня лежал в шкафу, копирка акта — в столе, и стояли в том акте три замечания и мои порядки, одобренные комиссией.

А выговор пусть себе едет. За такую неделю и два не жалко.

Бритву Афанасий Кузьмич отобрал у Вали сам.

— Ты, девка, не умеешь. Ты меня порежешь, а мне завтра под нож.

Мыло в тазике осело серой пеной, пока они препирались у окна, а Валя держала таз обеими руками, точно кошку, готовую вырваться. А что тут отнимешь? Завтра дед отдаст себя чужим рукам, а нынче он покуда сам себе хозяин.

Проверять пришлось трижды. Каково ему было? Ниже пупка дед работал вслепую, с кряхтением и остановками на поговорку.

— Выше берите, Афанасий Кузьмич. До самых рёбер.

— Куда до рёбер, ты ж в паху резать станешь.

— В паху. А брить надо шире, потому что грязь любит соседство.

Кожа под пальцами оказалась дублёная сверху и неожиданно нежная в складке, где тридцать пять лет тёрла лямка грыжника. Я нашёл там опрелость ещё в субботу и мазал цинковой; теперь она подсохла и облезала чешуёй... Годится. Резать по мокрому — как ещё вернее заработать нагноение в первой своей плановой?

— Доктор. — Он оттянул кожу на животе и разглядывал её, будто прикидывал чужой мешок на рынке. — А может, оно после Покрова? Мне картошку копать.

— Картошку вам теперь не копать ни до, ни после. Год не копать.

— Как год?!

Бритву я забрал у него из пальцев, потому что от такого известия дед резанул по себе всерьёз и даже не заметил.

— Тяжёлое таскать нельзя, пока внутри не срастётся. Копать вы будете руками, а тянуть-то станете животом, тем самым местом, где я вас зашью. Порвёте — второй раз так красиво не выйдет, там пойдут рубцы.

— Три месяца, — сказал дед в потолок. — Дай три.

— Полгода.

— Четыре.

Торговался он всерьёз, с расстановкой, как торгуются за тёлку, и мне пришлось отвернуться к окну, чтобы не заржать. На «полгода» я и рассчитывал: скинет до четырёх — выдержит три, а три мне и надо. Стыдно? Ничуть. Честная цифра никого не держит, а выторгованная держит крепко.

— Четыре, — согласился я. — Только уговор: мешки на мельницу до Нового года не носить. Ни свои, ни соседкины.

— У Матрёны мешок с ведро, — немедленно уточнил дед.

— Значит, Матрёне носить ведро.

Валя за спиной фыркнула в кулак и тут же испугалась. Дед покосился на неё с достоинством человека, отстоявшего два месяца, после чего полез в узелок под кроватью.

— Ты, доктор, скажи прямо: сколько с меня. Мёд не в счёт, мёд — за смотрины. Могу поросёнка по осени, могу и двух, они у меня в апреле опоросились.

— Нисколько.

— Даром не лечат.

— Лечат. Жалованье мне в кассе идёт своим чередом, хоть я нынче оперирую, хоть бумажки пишу. — Из узелка глядело сало в тряпице, и я запихнул его обратно. — Уберите. Через месяц придёте на приём — тогда несите что хотите, я не гордый. А сегодня возьму — и завтра пойду резать человека, которому задолжал.

Он поглядел на меня снизу вверх. Базарная бойкость сошла с его лица разом, а под ней обнаружился испуганный старик, которому назавтра к восьми.

— Доктор... а ежели не проснусь?

К этому вопросу я готовился с субботы и всё равно не придумал лучше правды.

— Можете. Такое бывает, и врать вам я не стану. Только рассудите: кишка у вас ходит в дырку туда-сюда тридцать пять лет, а дырка со временем разнашивается. Однажды она выйдет и назад не пойдёт. Случится это ночью, в распутицу, повезут вас за сорок вёрст по грязи, и резать станут весь живот, наспех, чужие люди. Вот тогда я за вас не поручусь совсем. А сегодня вы пришли ногами, натощак, и я вас смотрел на трезвую голову.

— На трезвую-то оно конечно, — пробормотал он.

В дверях палаты возникла Клавдия Матвеевна — как всегда, ровно в ту минуту, когда разговор дошёл до места, где нужен приказ, а не уговоры.

— Ужина ему нет, — сообщила она деду поверх моей головы. — Воды с полуночи тоже. Судно под кроватью, ночью не вставай, а то в темноте загремишь.

— Клавдия Матвеевна, дак чаю хоть...

— Чаю нет.

Спорить с ней Афанасий Кузьмич даже не попробовал. А со мной торговался четверть часа, каково? Она принимала его самого сорок с лишним лет назад — что против такого стажа мой диплом?

Я перебирал инструмент за полночь, с открытой дверью в коридор, чтобы слышать палату. Иглодержатель с расшатанной осью отложил: игла в нём проворачивалась и уводила стежок, а мне завтра шить связку. Куда я с таким? Бельё кочегар парил дважды; от биксов до сих пор шло тёплое.

Потом, накинув нитку на спинку стула, я вязал узел одной рукой в глубине, вслепую, как на дне раны, и скоро поймал себя на том, что выходит медленно и криво. Пальцы у этого тела были длинные, сильные и совершенно чужие: голова знала, как надо, сухожилия — нет. И чем тут поможешь за ночь? А про сетку я подумал дважды, хотя до полипропиленовой заплатки тут ещё лет двадцать. Значит, старым способом — тем, что держал сто лет. Чем он плох?

К шести я задремал на диване в кабинете, не раздеваясь... Разбудило шарканье за стеной: дед в подштанниках и накинутом пиджаке отмерял коридор от двери до окна и обратно.

— Не спится, доктор.

— И мне.

— Тебе-то чего? Ты ж не ложишься под нож.

А что я мог ответить? Нечего было. Я пошёл мыться.

Тазы стояли у входа в операционную с семи: нашатырный, полпроцента, две смены по три минуты, потом спирт. Порядок этот я завёл две недели назад и слушал с тех пор, что раньше мыли иначе и все живы. Нынче никто ничего не сказал. Проняло, что ли? Петрович закатал рукава выше локтя и полез в таз первым, а щёткой работал так, что мне осталось завидовать.

— Оно, конечно, вода, — сообщил он всё-таки в таз. — Только вы, Виктор Ильич, зря деда на эфир кладёте. Мы его завсегда местной. Полстакана новокаина по Вишневскому, и режь себе.

— Тридцать пять лет, Пётр Северьянович. Там спайки, и я не знаю, на сколько застряну.

— Дак и что?

— А то, что на местной он через час устанет терпеть и начнёт тужиться. — Щётка у меня ходила по предплечью, и мыло щипало ссадину с автоклава. — А когда он тужится, мне в рану лезет кишка и рвётся шов, только что положенный на связку. Одного раза хватит, чтобы потерять всё сделанное.

Петрович подумал над этим, вытирая руки. Промолчал. А своя правда у него была: где он видел плановые грыжи? Ущемлённые видел, ночные, где режут быстро и не до тонкостей.

У изголовья ждала Клавдия Матвеевна, капельница с эфиром стояла у неё под правой рукой, а маска лежала на груди у деда, накрытая марлей в восемь слоёв. Наркоз в этом доме давала она, потому что с сорок пятого года эфир тут не давал больше никто, и читалось это у неё в лице ясней всякого возраста.

— Клавдия Матвеевна, я вас прошу об одном. Смотрите на зрачок и на грудь, а на меня не смотрите совсем. Начнёт зрачок расширяться — говорите вслух, не дожидаясь, пока я спрошу.

— Учи учёного, — отозвалась она.

— Учу. Мне с вами сегодня в одной упряжке ходить, а я вашей руки ещё ни разу не видел в деле.

Она хмыкнула коротко, без обиды, скорее как на дерзость щенка, и накрыла деду лицо.

Первые капли пошли редко, по одной, и я не сразу разобрал за марлей тот сладкий дух, от которого немеет корень языка, а потом он встал в комнате целиком. Афанасий Кузьмич честно дышал и бубнил под маской цифры, сбился, начал сызнова — и посреди второго захода в нём проснулся другой человек.

— Пусти! — заорал дед в маску так, что Валя выронила корнцанг. — Пусти, говорю, я тебе не...

Дальше он высказал, что думает обо мне и о больнице, а после запел про хасбулата удалого — громко, мимо мотива и пытаясь при этом сесть, упираясь пятками в стол.

— Держите таз и плечо, — велел я Петровичу. — Не давите, просто держите.

Стадия эта обычная, её проходят все, и всё равно поганое дело — слушать, как взрослый мужик кричит и рвётся, покуда ты ждёшь. Валя побелела и вцепилась в край стола.

— Валя. Он спит уже. Это эфир его гоняет, не он сам.

Клавдия капала как ни в чём не бывало, с той самой скоростью, какую я бы и сам поставил. Дед допел куплет, споткнулся на слове и обмяк, дыхание у него выровнялось и пошло глубоко, зрачок сузился до булавки.

— Спит, — сказала она.

— Живот мягкий, — согласился я, положив ладонь. — Идём.

Я взял кожу в складку и рассадил одним движением, косо, над самой связкой. Много ли крови? Меньше, чем я боялся: два зажима на подкожные веточки, а завязал их Петрович раньше, чем я успел попросить. Апоневроз показался белым и глянцевым, будто ему не шестьдесят три года.

А дальше начались тридцать пять лет.

Едва я вскрыл канал, как под ножницами вместо опрятного мешка оказался ком: стенка толстая, кожистая, сросшаяся с оболочками канатика в одну плоть, и глазом было не разобрать, где она кончается и начинается семявыносящий проток. Вот чем оборачивается «она не болит, тянет и тянет»... Прихватывало её когда-то намертво, а после отпускало само, и рубец сварил там всё в одно.

— Ущемлялась она у него, — сказал я вслух.

— Дак было дело, — отозвался Петрович от крючков. — В пятьдесят втором, в сенокос. Три дня в бане отлёживал, бабка ему живот парила. Отпустило.

Тридцать один год человек ходит по этим деревням и держит в голове, у кого что было в сенокос пятьдесят второго. Мне бы такую картотеку...

Разделять сросшееся вслепую я не стал. Тонкой иглой, по капле, между стенкой мешка и оболочками пошёл слабый новокаин, и ткани раздвинулись сами, показав границу, которой глаз не видел. Дальше кончиками ножниц, по этой подушке, отжимая пальцем то, что должно остаться. Вот здесь и стало по-настоящему неудобно...

Пальцы врали мне. Голова говорила: возьми на два миллиметра левее и веди на себя, — а инструмент уходил вправо и вниз, потому что кисть у этого тела была длиннее прежней и равновесие у ножниц ложилось не туда, где я его всю жизнь держал. Пот покатился из-под шапочки к брови. Валя промокнула мне лоб раньше, чем я попросил. Расцеловать её был готов прямо через маску.

— Помедленнее, доктор, — сказал Петрович, чуть отводя крючок. — Спешить-то некуда, он спит.

Прав он был кругом, да и канатик держал на тесёмке ровно как нужно. Куда мне спешить? Я сбавил ход. Медленно сразу вышло лучше.

Мешок открылся не скоро. Что внутри? Прядь сальника, приросшая ко дну намертво, жёлтая, отёчная, в тяжах старого рубца. Отделить её целиком было нельзя. Что ж, часть уходит...

— Кетгут потолще. Иглу большую.

Я прошил основание пряди в двух местах, перевязал, отсёк — и одна лигатура соскочила. Кровь пошла полем, залив всё, что я только что видел. В прежней жизни я бы тут выругался, а здесь хватило ума протянуть руку.

— Зажим.

Валя вложила его в ладонь браншами, как надо. Взял вслепую, по памяти о том, где было, придавил, приподнял — и кровь встала. Отсосал бы... отсоса нет, есть салфетка да Петрович, молча подложивший её мне. Перевязал вторично, потуже, подержал пальцем, пока не убедился, что держит.

— Виктор Ильич, — сказала от изголовья Клавдия. — Живот твердеет.

Заметила она раньше меня, хотя ладонь моя уже слышала, как брюшина перестала быть тряпкой и стала доской, и в рану полезла петля кишки, которой там делать нечего.

— Чаще капайте.

— Он старый.

— Знаю, что старый. Чаще, Клавдия Матвеевна, я вам скажу когда хватит.

Молчала она недолго и капнула чаще. Кишка ушла обратно сама, живот опал, брюшина обмякла. И только тогда я обнаружил, что стою, упершись ладонью в стол, а рубаха под халатом мокрая насквозь.

Дальше пошло почти скучно, а скучно в хирургии — это лучшее, что бывает. Я выделил шейку мешка до самой брюшины, до жёлтого жирка, прошил её там, наверху, перевязал двумя нитями и отсёк лишнее. Культя ушла внутрь и пропала. Теперь дырка стала пустой дыркой, и оставалось закрыть её так, чтобы больше не открылась. А чем закрывать?

Задняя стенка у него никуда не годилась: мышцы над связкой лежали дряблой тряпочкой, растянутые тем самым мешком, и класть их поверх канатика внахлёст, как учат при обычной косой грыже, значило латать гнилое гнилым.

— Шёлк. И крючок мне подержи выше, Пётр Северьянович, тут глубоко.

Швы на связку ложились туго. Игла шла в плотное, и затягивать приходилось в глубине двумя пальцами, вслепую, той самой рукой, что ночью на спинке стула вязала криво. Первый узел лёг с перекосом, я его распустил и переложил, и никто мне слова не сказал: Петрович держал, Валя подавала, Клавдия капала. Второй сел ровно. Дальше пальцы будто вспомнили, уже совсем свои собственные, и последние стежки упали куда надо сами.

Канатик я уложил на новую стенку и подшил над ним апоневроз редкими стежками, чтобы не удавить. Кожу — шёлком, узловыми. В нижний угол резиновый выпускник, потому что старику шестьдесят три и лимфа у него потечёт обязательно.

— Всё, — сказал я. — Клавдия Матвеевна, снимайте.

Часы над дверью показывали без двадцати десять. Полтора часа на грыжу, которую в прежней моей больнице делали за сорок минут... И что с того? Зато она была моя, сделанная в комнате, где я две недели назад сам отдирал от пола присохшую марлю, а нынче всё было парено, все руки мыты и кровь на полу лежала одна, дедова.

Маску сняли. Дед задышал воздухом, порозовел, замычал. Веко на щекотку дрогнуло; мутный глаз приоткрылся.

— Афанасий Кузьмич. Слышите меня? Всё сделано.

— Дак... больно ж, — сообщил он с обидой.

— Значит, живой. Сейчас укол сделаю.

Валя опустилась на табурет у стены и заплакала — сердито, злясь на себя и сдирая маску. От чего плакать-то? От того, что кончилось... Петрович снял перчатки, оглядел свои ладони, потом мои.

— Оно, конечно, долго вы, — сказал он. — Только чисто. Я, Виктор Ильич, такого не видел, чтоб под ним сухо было к концу.

Похвалы я от него не ждал и чуть не выронил иглодержатель.

Перекладывали деда вчетвером, на простыне, и в палате он сразу потребовал пить, а получил марлю на губы и глубоко оскорбился. Я расписал промедол по часам, наперёд, чтобы боль не успевала подняться, — и тут Клавдия Матвеевна подняла бровь, потому что в этом доме кололи, когда человек уже стонал.

К вечеру он у меня дул в бутылку. Поллитровка с водой да трубка от старой клизмы: дуешь — булькает, лёгкие расправляются. Дед сперва решил, что над ним издеваются, потом вошёл во вкус и бульками извёл палату до отбоя, а сосед, тракторист с фурункулом, попросил такую же.

Ночь прошла спокойно: повязка сухая, живот мягкий, температура к утру тридцать семь и два... Чего ещё желать? На вторые сутки после завтрака я взял полотенце и пошёл поднимать.

В дверях палаты стояла Клавдия Матвеевна.

— Куда.

— Поднимать. Он двое суток лежит.

— Он двое суток как резаный. — Она не сдвинулась ни на вершок, и белая косынка приходилась мне ровно под подбородок. — У нас после чрева лежат десять дней. Сорок лет лежали.

Вот оно и началось. Ждал ли я его? Со вчерашнего дня ждал, только надеялся, что не в дверях и не при больных.

— Клавдия Матвеевна, выйдем в коридор.

— Тут скажи.

Ну, тут так тут. За её спиной приподнялись на локтях все шесть коек, и разговор я вёл теперь со всем селом разом, потому что к вечеру он уйдёт отсюда в пересказе на четыре деревни.

— Скажите мне вот что. За сорок лет вы много стариков схоронили после операции?

— Хватало.

— На какой день?

Молчала она долго и глядела мимо меня, в стену. Спорила? Скорее перебирала лица.

— На девятый, — сказала она наконец. — Кто на восьмой. Воспаление лёгких у них делалось, у стариков-то. И которые синеют вдруг, разом... Те к обеду.

— Правильно. И я такие видел. — Я перекинул полотенце через плечо, чтобы руки были свободны. — Только грыжа тут ни при чём. Лежит человек неделю на спине, дышит одними верхушками, потому что глубоко больно, и низ лёгких у него слипается и киснет. Оттуда и воспаление. А в ногах, покуда они лежат мёртвые, кровь стоит, как вода в бочке, и заводится в ней сгусток. На восьмой день человек садится на судно, тужится, сгусток отрывается и доходит до сердца, и вот вам ваши, которые синеют разом. Не операция их валила, Клавдия Матвеевна, а неделя на спине.

— Складно говоришь, мальчишка, — сказала она. — А шов у него разойдётся, и что я тогда людям скажу?

— Шов держится на нитках, покой ему ничего не прибавит. Я его глядел вчера и глядел нынче утром. Разойдётся — зашью при вас, и будете вы мне это поминать до самой пенсии.

С койки у окна раздалось кряхтение: Афанасий Кузьмич уже сидел, спустив одну ногу, бледный от собственной решимости и держась обеими руками за живот.

— Клавдия Матвеевна, дак ведь доктор велел...

— Лежи! — рявкнули мы с ней одновременно, и это, кажется, решило дело лучше всех моих лёгких и бочек.

Поднимали мы его вместе. Сперва сесть, через бок, помогая локтем, пока не пройдут круги перед глазами, потом свесить ноги и поймать ступнями пол. Полотенце я сложил вдвое и подвязал ему поперёк живота, поверх повязки: старику так спокойнее, держит и не тянет.

— Кашлять будете — прижимайте ладонью вот сюда. Давите смело, там крепко.

Встал он с третьей попытки: два раза его уводило вбок и садило обратно, а на третий выпрямился — серый, мокрый, вцепившийся мне в предплечье так, что назавтра остались синяки. Клавдия Матвеевна взяла его под другую руку. Молча, глядя в пол...

До окна и назад. Вся палата глядела, как шестидесятитрёхлетний дед на вторые сутки после чревосечения идёт по крашеным доскам, шаркая пятками и выражаясь сквозь зубы. Ругался он по делу, а я не одёргивал...

— Ну и что? — спросил он, добравшись до кровати. — Ну и ничего.

— Ничего, — согласился я. — Вечером ещё раз.

Вечером она подняла его сама, без меня. Доложила об этом Валя — шёпотом и с круглыми глазами, будто выдавала военную тайну.

Я снял швы на восьмой день, через один. Домой Афанасий Кузьмич отправился в четверг своими ногами, с узелком, где ехало обратно всё его сало, и до поворота у сельпо шёл прямо, зная, что из окон глядят. Дальше он, полагаю, согнулся и держался за забор. Ну и что с того? До поворота дошёл красиво.

Молва обогнала его ещё в понедельник. В среду на приём вместо обычной дюжины набилось человек двадцать пять, очередь сидела с восьми утра, а Нюра дважды бегала в кладовку за скамьёй. С чем шли? Да с чем попало: с поясницей, с глазом, с камнем в почке, который у бабки был ещё при царе. По правде, шли поглядеть на доктора, который старика зарезал, а старик после того пошёл.

Вымыв руки, я вышел в коридор к этой очереди, и первым мне подумалось: господи, а ведь их теперь всех принимать.

Вторым — что за тридцать лет я такого счастливого «господи» ни разу не думал.

Гнали меня из больницы в четыре руки.

— Идите, идите, Виктор Ильич. — Валя загораживала дверь кабинета, держа мой же халат за плечики, и глядела в сторону: смелость у неё была заёмная, взятая на полчаса у Нюры. — Я подежурю, мне не в тягость. Я всё равно тут ночую.

— Он тебе, милая, сейчас скажет, что у него бумаги. — Нюра выжала тряпку в ведро и распрямилась, уперев кулак в поясницу. — Доктор, вас в этом селе месяц как видят в одном халате. Иные думают, вы в нём и родились.

Сговорились они заранее, ещё за обедом. Что тут возразишь? Да я и не рвался: за окном стоял субботний вечер, тёплый и рыжий, лежало у нас шесть человек, и все шесть ходячие и объевшиеся домашним салом. Что со мной сделается за два часа?

Пиджак нашёлся в шкафу — синий, в полоску, коротковатый в рукавах. Улица к вечеру остыла, а вдоль плетней тянуло горьким дымом — жгли ботву, копка шла третью неделю. Клуб стоял за правлением — рубленый дом в пять окон, с афишей, писанной от руки плакатным пером. У крыльца лузгали семечки и стояли кучками, парни к парням, девки к девкам, и держалось между ними саженей пять деревенского расстояния.

Заметили меня сразу, отчего разговор у крыльца пошёл тише и о другом... Месяц село ходило глядеть на доктора в приёмный покой, а теперь он сам явился в клуб.

— Двадцать копеек, — сказали мне из окошечка сбоку от двери.

— А детский сколько?

— Пять. — Девушка в окошечке подняла голову и, узнав меня, отчего-то смутилась. — Вам-то зачем детский?

— Про запас. Мне ещё три года тут жить.

Внутри стоял дух извёстки и разогретого лака. Скамьи в четыре ряда, дальше стулья вразнобой, а вместо экрана на стене простыня со швом посередине. На подоконниках висели пацаны. Место мне очистили демонстративно, так что отказаться было нельзя.

Я сел и поймал себя на том, что читаю зал. Оно ведь само делается. Председатель Лапин через проход: сидит боком, воротник расстёгнут, лицо к вечеру набрякло тёмным, и это у него вовсе не от бани. Девка у окна беременна, месяце на четвёртом, и дома об этом ещё не объявлено... Хватит. Выходной у меня или нет? Я протёр очки подкладкой пиджака и стал смотреть на экран.

Свет погас, движок за стеной прибавил обороты, по простыне поехали титры. Показывали «Иван Васильевич меняет профессию» — для здешних мест картину свежую. Зал знал её наизусть и всё равно хохотал в голос.

Смеялся и я. Отпускало у меня под рёбрами то, что стояло там сжатым с августа. Месяц я разговаривал с людьми исключительно про их внутренности. А тут сиди себе в тёплом зале среди чужого смеха, и никому от тебя ничего не нужно. Когда со мной такое случалось в последний раз? Не вспомню...

На второй части плёнка встала. Изображение дёрнулось, поплыло, простыня побелела. В будке за нашими спинами зашуршало.

— Тоня, крути! — крикнули с подоконника весело.

— Порвалась! Сидите, две минуты!

Зажгли свет, зал загудел, мужики потянулись курить на крыльцо, а я пошёл на голос — из чистого любопытства, какое в прежней жизни давно из меня вытравили.

Будка помещалась в чуланчике под лестницей. Аппарат стоял на тумбе горячий, с откинутой крышкой, а та самая девушка из окошечка, с косой вокруг головы, склеивала ленту на весу, прижав её к колену куском стекла. Пальцы шли быстро, а глядела она мимо них... Знакомая, между прочим, штука.

— Ацетоном воняет, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы бы вышли.

— Дышу. Часто рвётся?

— Эта — на каждом сеансе. Копия по району двенадцатый год ходит, вся в клею. — Она свела концы, придавила, подышала на стык. — Антонина я. Лапшина. Клубом заведую.

— Виктор Ильич.

— Да знаю я, — фыркнула она. — Мамка моя третьего дня в очереди у вас четыре часа отсидела, с ногой.

Вот тут меня и потянуло спросить, что у мамки с ногой. Удержался. И оказалось это неожиданно трудно, будто у самого себя отнимаешь привычное.

— Двенадцатый год... А новые копии вам когда дают?

Дальше пошёл разговор, какого у меня не случалось с того дня, как я тут очнулся: про кинопрокат в Заозёрске, где картины делят по клубам, а до Волчьих Бродов они доходят последними. Говорила она быстро, посмеиваясь над собой, и духами от неё тянуло явно не из нашего сельпо.

— А вы-то из города. Там, поди, кино каждый день новое.

— Город как город, — ответил я и сам услышал, до чего пусто это вышло. А что я ей расскажу? Она, впрочем, не заметила: досклеила и захлопнула крышку.

Вторую часть досмотрели без приключений, а после скамьи сдвинули к стенам и поставили на тумбу радиолу. Сперва пустили марш, под который топталась одна отчаянная пара, а там пошло медленное. Я стоял у стены и глядел, как парни через весь пол идут звать девок — с такими лицами, будто их ведут сдаваться в плен.

Под ноги мне влетел пацан лет семи, стриженный под ноль, в майке до колен.

— Митька! — крикнула от радиолы Антонина. — Домой иди, полдесятого!

— Не пойду-у, — сказал Митька мне, как единственному тут разумному человеку, и утёк под локтями в толпу.

— Брат мой, младший, — объяснила она, подойдя. — Мать его тут ремнём не достанет, а я подавно.

Позвал я её сам. Зачем? Придумать я не успел, само вышло.

Танцевать я не умел никогда, а тело мне досталось хоть и молодое, но такое же деревянное. Мы с Антониной ходили квадратом под «Ромашки спрятались», глядя друг другу поверх плеча. Из угла присвистнули, на свистуна шикнули.

А со мной делалось вот что.

Сердце шло ровно, дыхания хватало с избытком, а спина, которая в той жизни выла после двух часов у стола, о себе вообще не напоминала. Мне двадцать четыре года. Я стою в клубе, с девушкой, под радиолу, завтра у меня выходной, и нигде у меня не болит: ни поясница, ни то место под ребром, о котором я знал и молчал последние свои полгода.

Странно мне сделалось до головокружения. И хорошо так, что я перестал ждать подвоха.

Когда пластинка кончилась, мы разошлись на полшага, а Антонина заправила выбившуюся прядь за ухо.

— Виктор Ильич, а я вас спросить хотела... — Она замялась и сразу махнула рукой. — Да ерунда, наверно. Я в среду в Полежаевке крутила, в клубе ихнем. Ребятни половины нет. Я бабам говорю: где мелкие? А они мне — третий день животами маются. Троих к знахарке носили.

— Третий день, — повторил я.

— Ну. Может, объелись зелёного, яблоки у них поспели. — Она уже жалела, что начала. — Я ж говорю, ерунда.

— Может, и ерунда, — сказал я и услышал, до чего неубедительно это прозвучало.

Домой я шёл в первом часу вдоль тёмных плетней и держал в голове сразу две вещи: какая сухая и шершавая от плёнки у неё была ладонь и что в Полежаевку я езжу по вторникам, а нынче суббота. Двое суток... Много это или мало для трёхлетнего, которого третий день несёт?

Уснуть мне дали до четверти третьего.

Разбудил меня свет, стука я и не слышал. Валя вошла с керосинкой, потому что электричество в селе на ночь глушат вместе с движком.

— Виктор Ильич, там... там двое. С Гари. — Она держала лампу обеими руками и старалась не частить. — Один весь в крови, а второй его ведёт и поёт.

— Поёт — уже неплохо, — сказал я, нашаривая брюки. — Значит, дышит.

В приёмном горело две лампы, отчего тени по стенам ходили в две стороны. На скамье сидел парень в разорванной по вороту рубахе, запрокинув голову. Лицо у него было залито от брови до подбородка. Второй придерживал товарища за плечо и вправду мурлыкал под нос. У двери переминался третий, трезвый, в замасленной телогрейке.

Кровь на лице всегда выглядит вдесятеро страшнее, чем есть. Пугалась пусть Валя, а моё дело было смотреть, что под ней. Много ли он потерял? Судя по тому, как сидит, пустяки...

— Свет ближе. Голову не задирай, опусти прямо. Как звать?

— Сашка, — сказал залитый и попытался улыбнуться той половиной, которая слушалась. — Доктор, ты не боись. Это не он меня. Я сам об косяк.

— Об косяк, — подтвердил второй сверху. — Он падал, а там косяк.

Я снял марлей верхний слой, полил из чайника кипячёной водой и развёл края. Бровь была рассечена вдоль, от середины к виску, а кость под ней стояла целая: я прошёл по краю пальцем и надавил, глядя, как он морщится. Не задета ли голова? Глаз ходил во все стороны, зрачки были одинаковые, и на вопрос, какой нынче день, Сашка ответил, что суббота, хотя воскресенье уже началось. Ну, в его положении это простительно.

— Жить будешь. Шить придётся, тут само не срастётся.

— А без этого никак?

— Никак. Разъедется, и останется у тебя над глазом канава.

Пока Валя катала стерильный столик, в дверях объявился Петрович, в сапогах на босу ногу и всклокоченный, но трезвый настолько, что говорил ровно.

— Разбудили, — доложил он мрачно. — У меня окно на дорогу, а они шли и пели. — Он поглядел на скамью, потом на меня, и, не дожидаясь ни слова, свернул к раковине и полез за щёткой. — Оно, конечно, я в такое время рук по пять минут не тёр отродясь... Ну да ладно. Раз завёл — терпи.

Ради одной этой фразы стоило чинить автоклав. Кто бы мне сказал такое в августе?

Новокаин Валя набирала сама. Руки у неё подрагивали, зато шприц она держала как положено и на кровь больше не косилась. Я обкалывал по краю тонкой иглой и приговаривал Сашке, что сейчас пожжёт, что через минуту отпустит, что дёргаться теперь опасно разве что для моей репутации.

Шёлк лёг четырьмя стежками. Я работал медленно: узлы у молодых моих пальцев выходят пока не те, к каким я привык, и торопить их — только портить. Петрович подавал с той стороны, не подсказывая, а на третьем узле буркнул, что стежки частые.

— Частые, Пётр Северьянович. Ему с этим лицом жениться.

— Дак ему и с косым сойдёт, — подал голос его товарищ. — Кто на него глядеть будет.

Тут я и разглядел наконец его руку.

Правую он держал на отлёте, чуть подогнув, и с мизинцевой стороны кулака сидела ранка: короткая, косая, не длиннее спичечной головки. Кровь из неё почти не шла.

— Николай, — представился он, поймав мой взгляд, и протянул кулак с гордостью. — Это об его зубы.

— Об мои зубы, — подтвердил Сашка снизу, лёжа.

Вот это уже интереснее. За свои годы в приёмном покое я насмотрелся на такие дырочки на костяшке и знаю, чем они кончаются через двое суток. Человеческий рот грязнее любой лужи, а под кожей тут сразу сустав... Такой палец потом остаётся согнутым на всю жизнь.

— Кулак разожми. Так... теперь пальцы врозь. Больно?

— Да ерунда, доктор. Ты мне её зашей, и я пошёл.

— Не зашью.

Николай обиделся всерьёз и даже отступил на шаг, разглядывая меня по-пьяному обиженно, будто я отказал ему в законном. Как ему объяснить, чтобы дошло сквозь бражку?

— Ему зашил, а мне не зашьёшь? Мне что, хуже?

— Тебе хуже, — сказал я и повернул его кулак к лампе. — Гляди сюда. У него бровь об дерево, дерево чистое. А у тебя дырка от чужого зуба, и в ней сидит вся его вчерашняя закуска. Зашью — запру эту гадость внутри, и через три дня рука у тебя станет как рукавица, а через неделю поедем в район, где тебе будут резать ладонь вдоль. Оно тебе надо?

Он подумал. Соображал Николай туго, зато проняло его насквозь и, похоже, скорее, чем пронимает трезвого.

Я промывал эту дырку долго и вредно, гоняя струю из шприца насквозь, а он шипел и терпел, потому что при товарище отступать некуда. Я развёл края и оставил их открытыми, а руку с повязкой уложил на косынку.

— Ляжете оба. До утра.

— Нам в пять грузиться, — подал голос от двери третий, трезвый. — У нас лесовоз внизу, я их и привёз. Мастер с меня спросит, если к семи лес не тронется. На Гари, доктор, порядок такой: хлысты по плану, а люди уж как получится.

— Мастеру своему скажешь, что доктор велел. Захочет спорить — пусть едет, я ему покажу дырку.

Возражать он не стал: кому охота спорить в четыре утра? Уложили обоих в мужскую, где их встретили пятеро выспавшихся стариков, и разговор пошёл такой оживлённый, что я прикрыл дверь плотнее.

Оставалось последнее, чего я как раз сделать и не мог.

Пенициллин Николаю был нужен с утра, а лучше бы сейчас. Шкаф с зелёной занавеской стоял в бывшей кладовке, замок висел на месте, а ключ от него, как и в первый мой день, ночевал на поясе у женщины в другом конце села. Будить её ради четырёх часов? Рана открыта и промыта, до утра он дотерпит...

Я лёг в половине пятого, а в семь Валя доложила, что оба проснулись и оба просят поправиться. Вместо того я велел дать им сладкого чаю, и это было воспринято как произвол.

Клавдия Матвеевна пришла в восемь, хотя воскресенье и рожать никто не собирался. Ходит она сюда сорок лет, потому что дома ей, подозреваю, нечего делать. Белая косынка, серая кофта, руки за спиной — встала в дверях процедурной и оглядела мой ночной улов.

— Двое.

— Двое. Один шитый, второй кусаный. — Ключ висел у неё на поясе, на суровой нитке, и просить пришлось мне — как в первый день и потом ещё дважды. — Клавдия Матвеевна, отоприте шкаф. Мне пенициллин, кусаному.

Спорить я разучился ещё в августе, когда дошла до меня простая вещь: в этом селе с бою не берут ничего. Дают, когда сочтут нужным, и правота моя этого срока не сдвинет. Что мне, ломать замок при санитарке?

Она отвязала ключ от пояса, открыла шкаф и выставила на клеёнку четыре флакона. Потом задёрнула зелёную занавеску, навесила замок и подёргала дужку, как при мне месяц назад.

— Спасибо.

Ответа не было. А чего я ждал, «пожалуйста»?

Колола Валя: разводила сама, набирала сама, а я стоял рядом, руки в карманах, чтобы не отобрать шприц. Из всей моей науки это давалось мне тяжелее всего. Николай глядел на иглу с большим недоверием, чем ночью на мои слова.

— Сестрица, ты полегче.

— Я полегче... я стараюсь... — Игла вошла. — Ой. Вошла же!

— Вошла, — согласился я. — Через шесть часов повторишь. И повязку ему сменишь при мне.

Обход в воскресенье идёт неспешно — торопиться некуда, а больным скучно. На койке Афанасия Кузьмича лежал теперь дед из Малого Скита с поясницей, и старики второй день выясняли, чей случай тяжелее. Сашка к утру протрезвел, разглядел себя в оконном стекле и остался бровью доволен: шов шёл наискось и, по его мнению, придавал лицу серьёзности.

— Доктор, а справку дашь? Мастер без бумажки не поверит.

Справку я написал. Раньше вышла бы из неё жалоба: что за порядки на лесопункте, где людей возят на танцы за двадцать вёрст на гружёном лесовозе, а к семи утра требуют обратно к хлыстам? Нынче вышло иначе: рвано-ушибленная рана надбровной области, наложены швы, освобождён от работы на трое суток, явка на перевязку в понедельник. Ни одного лишнего слова, ни одного виноватого... Этому меня научил человек из района, а наука та стоила трёх бессонных ночей.

К полудню больница затихла так, что стало слышно, как во дворе шаркает метлой дед Гриша. Нюра домывала коридор в третий раз. Петрович домой после ночи не ушёл: сидел на крыльце с папиросой и рассказывал старикам, как в пятьдесят шестом возил роженицу через разлив на лодке. И был он, что важнее всего, трезв, хотя воскресенье для того и придумано, чтобы этому не быть. Надолго ли?.. Загадывать я не стал.

Я делал Николаю перевязку в четвёртом часу, при открытой двери в коридор. Рука за ночь порозовела по краю, но припухлости под кожей не прибавилось. Палец он сгибал хоть и с матерком, зато до конца. Опять он спрашивал, когда же зашьют.

— Не зашьют вовсе. Само стянется, дней за десять.

— А красиво будет?

— Красоту наводить меня не учили. У меня один вопрос: сгибается или нет.

В дверях кто-то стоял. Оборачиваться я не стал, потому что руки были заняты бинтом, а по тому, как молчали в коридоре, догадаться было нетрудно.

— Кусаный, — сказала Клавдия Матвеевна оттуда.

— Кусаный.

— Наши такие руки завсегда зашивали. И гнили они у нас потом до Покрова. — Помолчала. — Гляди-ка ты.

Больше она ничего не сказала и ушла в родильную перекладывать бельё, переложенное, готов поклясться, ещё вчера.

Электричество дали к семи, но керосинку я зажёг раньше, сел за стол и открыл журнал: двое ночных, расход новокаина, четыре флакона пенициллина... Буквы у меня в этом теле выходили круглые, ученические, так что свою руку я в них до сих пор не узнаю.

За дверью протяжно скрипнула половица, прогнувшись под тяжёлым шагом всей ступнёй.

Клавдия Матвеевна вошла без стука, постояла у порога, разглядывая мою керосинку, потом сделала три шага к столу, после чего рука её пошла к поясу. Суровую нитку она поднесла ко рту и перегрызла. Развязывать не стала.

Ключ лёг на стол рядом с чернильницей — длинный, с бородкой в два зуба, тёплый от её пояса и вытертый до блеска там, где его сорок лет подряд брали пальцами.

Дверь она прикрыла за собой плотно, как прикрывают в палате.

Ни слова, ни «смотри у меня» — ничего из того, к чему я приготовился ещё в августе и обдумал в двух десятках вариантов.

Я сидел и глядел на него, покуда керосинка не начала коптить. За что? За бровь? За кулак, который я отказался зашивать?.. Или за всё разом, что копилось с той августовской ночи, когда мы с ней вдвоём вытягивали Марью Сурину и она звала меня мальчишкой. Наверное, она весь этот месяц про меня решала, а нынче решила.

Ключ я взял. Он оказался тяжелее, чем выглядел, и в кулаке улёгся сразу — как ложится вещь, у которой одно назначение.

Аптека помещалась через стенку. Замок открылся туго, с хрустом, а зелёную занавеску, за которой мне месяц не давали разглядеть, чем я располагаю, я отцепил с гвоздиков вовсе. Что за ней? Стрептомицин в двух картонках да ампулы строфантина в вате. Кордиамин. Банка касторового масла с довоенной, кажется, этикеткой... Небогато. Зато отныне я знаю, чем воюю, и в четыре утра мне за этим уже не бежать в другой конец села.

Я навесил замок, повернул ключ и подёргал дужку — теми же двумя движениями, что и она.

И вот тут оно меня достало. Месяц я прожил в этом доме постояльцем в гостинице: чинил, ругался, спал на чужом диване под чужим одеялом. А сейчас, стоя в тёмной кладовке с ключом в кармане, я подумал про больницу «моя» — и не поправился.

Керосинку я задул поздно. Завтра понедельник, приём с девяти. А послезавтра вторник, мой день на ферме в Полежаевке — девять километров грейдера, сорок баб в конторе... И ребятня, которая третий день мается животами, а лечат её у знахарки. Объелись зелёного? Может, и объелись. А если нет?

Два дня. Успею ли за них выспаться? Похоже, что нет, — и, признаться, я к этому не особенно стремился.

Чемоданчик я укладывал дважды.

Сперва сложил как привык: жгут, шприцы в стерилизаторе, новокаин, шёлк, ампулы кордиамина. Защёлкнул и тут же открыл обратно. Чем поить ребёнка, который пить уже не может? А всё для взрослого мужика тут годилось мало.

Ключ от аптеки со вчерашнего вечера лежал у меня в кармане. Я всё ещё трогал его сквозь ткань, как чужую вещь. Богатств за зелёной занавеской не обнаружилось. Две склянки глюкозы, флакон физиологического, одна-единственная капельница — резиновая трубка со стеклянным окошком посередине, чтобы видеть, как падает капля. Иглы. Самая тонкая из них была с гвоздик от сапога. Глянув на неё, я подумал про детские вены нехорошее…

Я взял ещё и кружку из сестринской, эмалированную, с обколотым краем. Зачем? Решил додумать в дороге.

Во дворе фыркнула лошадь.

— Доктор! Запрягли!

Дед Гриша ждал у крыльца в брезентовом плаще, хотя небо с ночи вычистило до звёзд: надевался он у деда по случаю выезда, до погоды ему дела было мало. Сено в телеге было умято в два гнезда, одно ему, одно мне.

— Садись боком да держись за грядку, — велел он, подтыкая под меня охапку. — До поворота ямы, а за поворотом одна яма, зато большая. Соловьёв на ней язык прикусил, кровищи было.

Выехали в шестом часу. Село проводило нас лаем, а дальше осталась дорога: серая, в сухих гребнях, накатанная лесовозами до костяной твёрдости. Слева копали картошку — бабы стояли в поле рядком, спинами вверх, и по низине шёл железный звук лопат. Туман лежал в ложбинах полосами. Я по сентябрьскому времени убрал кисти рук в рукава.

— Зинаида Карповна, — сказал я в правое ухо. — Что она за человек?

— А?

— Знахарка ваша. Полежаевская.

— А, ну да. — Дед пожевал губами, будто выбирал из большого запаса. — Она бабка ничего. Она мне поясницу вправляла в шестьдесят восьмом, я после неё две недели на сенокосе не разгибался, а всё одно ведь вправила. Она без злобы, ты не думай, тебя и не видала ни разу.

— А кто её любит?

— Дак все. — Он огрел вожжой воздух над кобылой, и та сделала вид, что заторопилась. — У Марфы Игнатьевой нога горела, красная вся, лаковая, и Соловьёв ей мазал, и до Соловьёва мазали, а Карповна пошептала, обвязала — и сошло. С той поры в Полежаевке к докторам ходят вторым заходом.

Рожа, подумал я. Она и сама уходит недели за полторы, если человека не залечить, так что последнее слово всегда остаётся за тем, кто стоял рядом в день, когда оно прошло. Тридцать лет назад мне бы от этого свело челюсти, а нынче я только прикидывал. Сколько у меня уйдёт времени, чтобы сделаться вторым заходом хотя бы для половины?

— Дети чьи болеют, знаешь?

— Как не знать. Лапшиных мальчонка, Митька. Мокеевых девка, махонькая совсем, третий годок ей... нет, второй. Да Тимофеевых двое, братья они, погодки. Да у Сурихи внучка. Пятеро выходит, коли к субботе никого не прибавилось. — Он повернулся ко мне здоровым ухом, всем корпусом. — А это, доктор, у нас каждый год. Как жара станет спадать, так их и мает животами. Отпоят — и бегают.

— Всех отпаивают?

— Дак... — Дед Гриша подумал. — Ну, у Тимофеевых до этих двоих был третий. Он в позапрошлом годе помер, летом ещё. Тоже животом.

Сказано это было ровно тем же голосом, что и про поясницу. Паршивее всего звучало именно это. Погода, да и только… Каждый год мает, кого-то отпоят, кого-то нет, а после Покрова отпустит.

— А ты чего затемно поднялся? — спросил дед Гриша, помолчав. — Соловьёв, тот к девяти выезжал, аккурат ко второй дойке. И до него который был, Гвоздёв, тот и вовсе фельдшера посылал. А?

Отвечать пришлось громко: дескать, дети животами третьи сутки, а ждать я не любитель. Дед подумал над этим километра полтора:

— Ну гляди. Только ты не больно-то там гоношись, доктор. Они народ тихий, а упрутся — не своротишь.

За поворотом открылась Полежаевка: длинная в одну улицу, серая от шифера и дранки, с фермой на выселках. У колодца в начале улицы сруб был свежий и ворот новый, а тропинка к нему заросла лебедой по колено.

— Не берут отсюда?

— Далеко им. У фермы свой, при коровнике, туда всё одно за молоком ходить. — Дед натянул вожжу. — Тпру, милая. Приехали, доктор. Тебя в конторе с семи ждут, а бабы, они ждать не любят.

Контора фермы стояла на бугре. Пахло возле неё навозом, силосом и парным сентябрьским духом. Внутри было жарко от печки, топленной с пяти утра: стол, две лавки, плакат про надои, ведомость на гвозде. На лавках сидели бабы после дойки, в халатах поверх телогреек. Разговор при мне съехал на полтона тише.

Полотенце у рукомойника подала мне женщина лет пятидесяти, широкая, с руками, каких у мужиков не встретишь.

— Дарья Фоминична я, бригадир. Ты покороче, доктор, в девять вторая дойка.

Покороче и вышло: трещины на пальцах у трёх из четырёх, ячмень на веке у молодой, а у самой бригадирши лицо красное вовсе не от печки. Тонометр показал сто девяносто на сто.

— Голова с весны болит? Она и будет, пока давление не собьём. Резерпин в сельпо есть, пить каждый день, а не когда прижмёт.

— От него спится.

— Значит, спите. Хуже, когда не просыпаются.

Бумажку она убрала за пазуху, а я спросил про детей.

Комната сделалась осторожной, как лицо человека, которого спросили про давний долг.

— А чего дети. Животом мучаются, дело обычное. Их Карповна отпаивает, она травку знает.

Молодая с ячменём заговорила в сторону окна, будто оправдываясь не передо мной:

— Вы не серчайте, доктор. Просто у нас Карповна лечит. Она всегда лечила, от неё все выхаживались.

Все, кроме тимофеевского мальчика позапрошлым летом… Только мёртвым ребёнком в споре не козыряют. Да и о чём тут спорить, если ключи от домов лежали не в конторе?

Дворы показывал дед Гриша, называя их по хозяевам. У Тимофеевых на стук вышла старуха и встала в проёме плечом к косяку, накрест руки.

— Не надо нам. Спят они, Карповна вечор была, поила. Ступай, милый.

Сказала она это мирно и устало, будто я предлагал ей купить швейную машинку. Дверь прикрылась до щелчка. Ломиться? Права такого у меня нет. А толку от осмотра, на который мать глядит как на насилие? Ровно ноль.

У Суриных повезло больше: тамошняя внучка выбежала на крыльцо сама, босая. Щипок на её ладошке разошёлся сразу, как ему и положено. Бабке я велел поить помногу ещё три дня и голодом девчонку не морить, а на улице подумал, что мы с Карповной сходимся, выходит, в двух пунктах из трёх. Значит, трава тут ни при чём, а спорить придётся о другом. О чём именно? Понять бы это прежде, чем открывать рот.

— А Мокеевы у Карповны, — сказал дед Гриша, стоя ко мне глухим ухом и потому громко. — Она махоньких к себе берёт, ей ночью поить сподручнее.

Изба знахарки стояла в конце улицы: пятистенок под шифером, новые наличники. У калитки топталась молодая баба в платке до бровей и, увидев меня, отступила за столб.

Внутри было жарко, чисто и полутемно от занавесок, а под матицей рядами висели пучки. Я против воли принялся их разбирать: ромашка, зверобой, кора. На лавке у печи лежала девочка года полутора, и над ней сидела старуха с ложкой в руке.

— Заходи, коли пришёл. Зинаида Карповна я. Дверь прикрой, у меня дитё.

Я притворил её и глядел от порога, пока привыкали глаза: подходить без спроса нельзя нигде, а здесь и подавно.

Личико у девочки заострилось, как заостряется у взрослого за трое суток болезни. Глаза запали, веки не смыкались до конца, и между ними белела полоска, какую у здорового спящего ребёнка не увидишь. На щеке подсыхал старый след от слезы, а свежих слёз не было, хотя плакала она, я слышал с улицы, совсем недавно…

— Можно?

Разрешение мне дала баба в платке, вошедшая следом. Карповна только отодвинулась на край лавки и мотнула головой сверху вниз, коротко, как мотают, когда сказать вслух боятся.

Кожа у ребёнка под ладонью была прохладная, а лоб горячий, и это сочетание нравится мне меньше всего на свете. Пульс на запястье не ловился, пришлось искать на шее: частый, мягкий, из-под пальцев будто утекал… Я оттянул кожу на животе щипком.

Складка постояла.

Держалась она две секунды, и три, и опадала после медленно, как опадает перестоявшее тесто. Губы были в серых корках, язык сухой и шершавый, а когда я тронул пальцем уголок рта, девочка повернула голову и приоткрыла рот. Пить она хотела отчаянно.

— Мочилась когда?

— С ночи не мочилась, — ответила Карповна, потому что баба у притолоки только открыла рот и закрыла. — Я пелёнку меняла в третьем часу, была сухая.

— Поите чем?

— Отваром. Ромашка да кора, слабенько. По ложечке даю, помалу, чтоб не рвало. И на голоде держу второй день: как есть станет, тогда и живот станет.

Отвечала она собственной сорокалетней правоте, меня тут будто и не было. И была та не пустая: ромашка не повредит, кора вяжет, а мелкими порциями вправду поят, когда рвёт. Ошибалась Карповна в количестве, зато насмерть.

Из ребёнка за трое суток вылилось столько, что в крови воды не осталось, а Карповна доливает по ложке в час да ещё морит голодом, чтобы «живот стал». Живот-то станет, только доживёт ли до этого девочка? Почки у неё встали, о чём и говорит сухая пелёнка в третьем часу ночи.

— Зинаида Карповна. Её надо в больницу. Нынче же, я довезу на телеге за час.

Ложка легла на край кружки. Карповна выпрямилась. Стало видно, что она вовсе не так стара, как показалась в полутьме: лет семидесяти, сухая, с прямым и незлым лицом.

— Не дам.

— Почему?

— А ты первый доктор, который спрашивает почему. Соловьёв приходил и кричал, и до него кричали. — Она сложила руки на коленях. — А не дам оттого, что ты уедешь. Три года — и в город, все уезжают. Я-то остаюсь. И ежели я тебе нынче дитё отдам, а оно у тебя кончится, мне тут жить, милый, и мне больше ни одного не принесут. Ни одного. Понимаешь ли, чем я плачу?

Понимал я хорошо: у меня в кармане лежал ключ, положенный вчера вечером на стол другой старухой, тоже привыкшей, что доктора приходят и уходят…

Спорить было незачем. Я сел на лавку в ногах у ребёнка.

— Тогда так. Отвар оставьте, он не мешает, а поить будете иначе: по глотку каждые пять минут, и всю ночь. И глядите не на неё, а на пелёнку: покуда пелёнка сухая, вы её не напоили.

— Рвать станет.

— Часть вырвет, часть останется. Из неё уходит понемногу и часто, вот и заливать надо так же. Кашу дайте жидкую: у неё сил нет, а вы отняли последние.

Карповна глядела долго и всё на девочку, мимо меня.

— Про глоток каждые пять минут — это тебя где учили?

— В переводной статье читал.

Я соврал скверно, как всегда. Она это услышала, а переспрашивать не стала. Отчего бы? Своя причина не допытываться у неё имелась.

— Про остальных скажите. Тимофеевы, Лапшины.

— Тимофеевские братья поправляются, вечор оба пили и оба мочились. А Лапшиных мальчонка со вчерашнего не пьёт. Спит и спит, я его в обед смотрела. Нынче не пойду.

— Отчего же?

— Оттого, что я к Лапшиным тридцать лет не хожу. И они ко мне. — Она впервые глянула мне прямо в глаза, и в них стояла усмешка. — В деревне живёшь, доктор, а спрашиваешь, как из газеты. Иди сам. Двор третий от колодца, с зелёными наличниками. Одного возьмёшь — с тебя и хватит.

Зелёные наличники я нашёл сразу, а вот стучать пришлось трижды: отворили только после того, как дед Гриша крикнул от калитки хозяйку по имени. Была она молодая, с мокрыми до локтя руками. Увидев чемоданчик, заслонила собою проход.

— Не звали мы.

— Знаю. Гляну и уйду. Скажете уходить — уйду сразу, честное слово.

Пропустила она меня молча. В избе было душно, окна закрыты наглухо, на печи сушился лук. Мальчик лет семи лежал на кровати у стены поверх покрывала. Тут у меня оборвалось внутри и пошло холодом от затылка вниз, потому что дыхание его я услышал раньше, чем разглядел лицо. Дышал он глубоко и шумно, большими ровными вдохами, будто бежал в гору. Этим дыханием выдувают из себя кислоту, когда её накопилось столько, что деваться некуда. В приёмнике я это узнавал от дверей.

— Митя. Митя, слышишь меня?

Он приоткрыл глаза, повёл ими мимо моего лица и закрыл обратно. Дальше я работал молча, а мать стояла за плечом и дышала мне в шею.

Глаза запали так, что легли тенями. В трещинах на губах запеклось бурым, кожа на руке взялась щипком и осталась стоять складкой, а сердце под стетоскопом частило дробно и мелко. Ноги от колена были холодные и пятнистые. Тридцать восемь и два: при таком раскладе это даже утешает, хуже было бы, если бы он остыл совсем.

— Пил он? Мочился?

— Вчерась утром поила. Он отворачиваться стал, я в рот лью, а оно назад течёт. — Голос у неё сел. — А на двор бегал вчера днём. Больше нет.

Сутки без мочи, складка стоит, а сознание уходит поплавком: то всплывёт, то нет. Из мальчишки вылилось чуть не десятая часть его самого, так что счёт тут пошёл уже на часы…

Я расстегнул воротник, чтобы легче было дышать самому. Спокойно. Дети не мой профиль, я вёл их мало и всегда с педиатром за спиной, а вену такому надо ловить пальцами, которые в этом теле и взрослую находят с третьего раза. И что это меняет? Ничего. Кроме меня, тут никого нет, а до утра он не доживёт…

— Как вас зовут?

— Шура. Александра Лапшина.

— Сядьте, Александра. Мне надо вам сказать, а стоя это плохо слушается.

Она села на самый краешек лавки и держала руки на коленях ладонями вверх, будто не знала, куда их деть.

— Понос из него льёт третьи сутки, и каждый раз уходит вода. Не простая вода, а с солью, какая в человеке должна быть, чтобы сердце шло. Вы в него вливаете чашку, а вытекает три. Вот и вся его нынешняя болезнь: воды в нём осталось на донышке.

— Дак я поила...

— Знаю, и не в укор говорю. — Кружку с водой со стола я подвинул к ней, чтоб было на что смотреть. — Пока он глотал, вы его держали. Вчера он глотать перестал, и с того часа всё, что вы льёте, течёт назад. А если из чугуна выкипятить воду досуха, он треснет. Митя ваш на этом самом месте: ноги вон холодные, до них кровь уже не достаёт, почки встали, оттого он и сутки не мочится.

— Помрёт? — спросила она очень тихо, и спросила меня о чём-то впервые за весь разговор.

Соврать тут было бы легче лёгкого… В этом веке за это ещё и похвалили бы.

— Если оставим как есть, до утра он не дотянет. Пугать я вас не хочу, а врать не буду: говорю, что вижу.

— А в больнице чего с ним сделают? — Она сгорбилась и стала маленькой.

— Поставлю тонкую иглу в жилу на руке и стану лить туда воду с солью, минуя рот, по капле, всю ночь. Резать его никто не будет, больно один раз, когда войдёт игла. — Я замолчал, потому что дальше шло самое важное. — Если пойдёт как надо, к утру он у вас запросит есть. Что поправится, обещать не могу, этого никто не может. Другое обещаю: будете при нём безотлучно, койку поставим рядом, а захотите забрать домой — заберёте, держать не стану.

За окном дед Гриша перекладывал сено. Звук был до того обыкновенный, до того из другой жизни, что мне захотелось на улицу…

— Мужик мой в Гари до субботы, свекровь у золовки в Скиту. — Она подняла голову. — Мне и спроситься не у кого.

— Не у кого, — согласился я. — Значит, вам и решать, а одной такое тянуть паршиво, я знаю. Только времени у нас до вечера.

— Карповна не велела в больницу.

— Карповна к вам не ходит.

Вышло резче, чем я хотел. Шура вскинула глаза — я уж приготовился, что меня выставят за дверь. А она усмехнулась одной половиной рта, устало и по-бабьи.

— Не ходит, верно. А мать моя, покойница, у ней в подружках была... Ладно. Что взять-то, доктор?

Вынес я его сам, завернув в одеяло вместе с руками. Весил Митька Лапшин меньше, чем положено семилетнему. Голова у него лежала на моём плече, как у спящего. Только он проваливался куда-то, и со сном это имело мало общего… Сено дед Гриша умял заранее и постелил поверх свой брезентовый плащ, чем окончательно и доказал, что вещь эта у него выездная и до дождя ей дела нет.

Карповну я увидел, пока разворачивались: она стояла у поленницы, руки под фартуком, ближе не подходя.

— Одного! — сказала она громко, чтобы слышала половина Полежаевки. — Одного берёшь, доктор. Своих я тебе не отдам, у меня они и так выхожаются.

— Пелёнку глядите! — крикнул я в ответ. — Завтра к вечеру вернусь!

Отвернулась она к дровам, а в избу не ушла, покуда телега не съехала с улицы.

Обратно дед Гриша вёл кобылу шагом, обочиной, а Шура подхватывала сына под спину на каждом ухабе. Пальцы я держал у Митьки на шее: пульс был мелкий и частый, а всё-таки был.

Дальше пошло быстро и без разговоров: детская палата, вторая койка от окна, флакон в тазу с горячей водой, потому что холодное в такого лить нельзя.

Вену я взял со второго раза. Первая игла прошла мимо, потому что вена спалась и катить её под сухой кожей было всё равно что ловить нитку в мешке, а рука у меня после этого затряслась так, что пришлось положить обе ладони на одеяло и переждать. Второй раз вошло. В стеклянном окошке набухла капля, оторвалась и пошла вниз.

Сколько лить? Спросил у Клавдии Матвеевны, потому что детей она видела в разы больше моего, а гордость в таких случаях обходится дороже, чем стоит. Она сказала, за какое время влить первую склянку и когда начинать поить через рот.

В десятом часу вечера Шура позвала меня из палаты шёпотом, испуганно. Я решил было, что всё…

Пелёнка под Митькой была мокрая.

Стоял я над ней с керосинкой в руке, будто над телеграммой с хорошей вестью. За весь месяц ничего лучше со мной не случилось.

Я досидел ночь на табурете в детской. Было время подумать. Склянки глюкозы ушли обе под этого мальчика, а трубка для вливания у меня и вовсе одна. На что класть следующего такого ребёнка? Капельниц на всех не хватит и не будет — ни в этом месяце, ни в следующем, сколько бы я ни ездил в район. А детей в Полежаевке пятеро, и мается ими деревня, если верить деду Грише, каждый год с конца лета.

На подоконнике стояла моя кружка с обколотым краем, та самая, которую я зачем-то снял утром с полки в сестринской. Соль. Сахар. Кипячёная вода. Всё это есть в любом деревенском доме на полке над лавкой и стоит дешевле спичек, а потому в такое лечение не поверит ни одна живая душа, пока не увидит своими глазами…

Значит, надо, чтоб увидели. Завтра к вечеру я в Полежаевке, и на этот раз мне будет что им показать.

Пузырь под пластырем я нащупал в третьем часу ночи.

Пальцы шли по детской руке от локтя вниз, без всякой мысли, — и на середине предплечья кожа поддалась мягко, как тесто под ладонью. Я подвинул керосинку ближе. Капля в стеклянном окошке стояла на месте, а под пластырем набухло, побелело и на ощупь оказалось холодным. Вена ушла: всё, что я влил за последний час, легло под кожу, впустую.

— Валя, — позвал я вполголоса, чтобы не поднять Шуру, задремавшую в платке и сапогах на соседней койке. — Свет ближе. И жгут подайте.

Иглу я вытянул, прижал ваткой, размотал вторую руку и повёл пальцами по сгибу и дальше к кисти... Под сухой кожей вены лежали пустыми нитками. Поднять их не удавалось ни теплом, ни жгутом. У обезвоженного ребёнка сосуды спадаются первыми: тело отдаёт руки-ноги, лишь бы дотянуть сердце и голову. Оно право, а мне от его правоты не легче.

Со второго прокола игла прошла вену насквозь, а на третьем я остановился сам: пальцы у этого молодого тела ходили ходуном, так что от четвёртой попытки ребёнку вышла бы одна беда.

— Виктор Ильич, а склянка-то ещё на треть полная. — Валя держала флакон обеими руками, боясь уронить. — Может, в ножку? У нас Соловьёв колол, я видала.

— В ножку у него то же самое, что в руке. Пустая труба.

Я отпер аптеку своим ключом. В этом и вышла вся приятность той ночи. Керосинка высветила полки: стрептомицин в двух картонках, строфантин в вате, а дальше бинты да хозяйственная мелочь. Физраствора нет. Глюкозы нет — обе склянки я сегодня же и вылил в этого мальчика.

Стоял я перед этими полками, покуда не начало резать глаза от копоти. Ехать в район? До ЦРБ сорок с лишним километров по темноте, коммутатор в правлении глухой после одиннадцати, а дед Гриша с кобылой обернётся к полудню, и то если не завязнет. Привезёт две склянки... А детей в Полежаевке ещё пятеро. На чём я их всех буду вытаскивать, на одной трубке по очереди?

Я навесил замок обратно и повернул ключ теми же двумя движениями, что и Клавдия Матвеевна.

В детской Шура уже сидела, спустив ноги на пол: проснулась она давно и всё слышала.

— Иглу вынули, — сказала она. Сказала утвердительно, как о деле, которое уже кончилось.

— Вынул. Больше её ставить некуда, вены у него сели.

— Стало быть, всё?

— Стало быть, будем поить.

Слово это упало нехорошо. Я услышал его со стороны. Мать трое суток поила сына из чашки, привезла его сюда за иглой, за наукой, за тем, чего дома нет. А доктор походил у полок и вышел с чашкой.

— Дак я поила, — сказала Шура ровно то, что и должна была сказать. — Три дня поила. Вытекает же.

— Простой водой — вытекает, тут вы правы. — Кружку с обколотым краем я снял с подоконника и поставил на табурет между нами. — Такой мы и не дадим. Дадим ту, какую его кишка пропустит в кровь. Мне нужны соль, сахар и кипячёная вода. И Нюра. Разбудите её, Валя, она в бельевой.

Нюра пришла через минуту, в накинутой на плечи кофте и уже с сердитым лицом, потому что будят её обычно к худому.

— Чего? — И сразу, не дослушав: — Помирает?

— Живой. Мне нужен ведёрный чайник кипятку и литровая банка. Банку выварите, чайник не снимайте с плиты до утра, кипяток мне будет нужен всю ночь.

— Кипяток-то на что?

— На лекарство.

Уходя, она задержалась в дверях и покривила рот, решив про себя, что доктор с устатку заговаривается, а спорить будут утром. До утра не дотерпели: возражения начались, едва Валя принесла из кухни соль в бумажном фунтике.

Я взял половину чайной ложки соли, без верха, и растёр щепоть между пальцами, потому что дома человек сыплет на глаз, а тут мерка должна быть одна на всех. Сахару — шесть ложек с горкой поменьше, соды на кончике ножа. Литр кипячёной и остуженной воды лил я медленно, размешивая черенком, покуда песчинки на дне не разошлись все до одной.

Потом я эту воду попробовал.

Вкус вышел ровно тот, какой должен: чуть солонее слезы и еле сладкий, скорее противный. Узнать его по памяти я и не мог: тридцать лет мне такое привозили в готовых пакетиках. Разводил я, не думая, что там внутри.

— Валя, попробуйте.

Она отхлебнула с ложки, сморщилась и глянула на меня виновато, будто испортила.

— Солёная...

— Правильно. Слаще делать нельзя: сладкая потянет воду обратно в кишку, и его пронесёт ещё пуще. Солонее тоже нельзя. Как слеза — вот наша мерка, её всякая баба у себя на кухне повторит. Запоминайте, Валя, разводить придётся часто.

Нюра стояла в дверях с чайником и слушала всё это с лицом бабы, которой соседка объясняет заговор от ячменя.

— Доктор. — Чайник она поставила на пол, чтобы освободить руки. — Это ж вода.

— Вода.

— С солью.

— С солью и с сахаром.

— Милый мой, у меня четверо, и всех четверых я этой водой поила, когда их несло. — Голос у неё был усталый, и оттого задело меня сильнее, чем от крика. — За тем ли она его через девять вёрст на телеге везла, чтоб ей тут солёной воды налили?

Ответить на это по существу было нечем, а врать — незачем. Я и не стал.

— Вы ей соли клали?

— Соли?.. Нет. Кипятку с сахаром.

— В том и разница. Порознь они не работают, а вдвоём проходят сквозь кишку и тянут за собой воду. — Я повернул чайную ложку так, чтобы на выпуклой стороне поймался огонёк керосинки: Нюре нужен был предмет, за который можно взяться глазами. — Вот наша игла. По ложке в рот, за щёку, каждые пять минут. Не залпом: залпом его вырвет, и мы всё потеряем.

— А если вырвет?

— Переждём десять минут и начнём снова, с половины ложки. Рвота тут не приговор, приговор — если бросим.

Петрович пришёл в четвёртом часу, разбуженный, надо думать, хождением по коридору. Встал за спиной у Нюры, придерживаясь за косяк. Смотрел он долго — на банку и на Валю, севшую к Митьке.

— Оно, конечно, поить, — сказал он наконец. — Мы и поили. Вот с Гари в позапрошлом году девчонку возили — поили, поили... Оно, конечно, дело хорошее.

— Пётр Северьянович, встаньте с половины пятого до восьми, смените Валю.

Он пожевал губами. Отказа я, по совести говоря, ждал.

— Я и с четырёх встану, — буркнул он. — Ложка-то у вас одна?

Всю ночь потом эта ложка ходила по палате из рук в руки. Звук от неё шёл мелкий и дробный: банку задевала. Валя поила первой, подкладывая Митьке ладонь под затылок; подносила к нижней губе, ждала, пока шевельнётся язык, и вливала за щёку тонкой струйкой, а после каждой поглядывала на меня, будто сдавала зачёт.

— Реже дышите ему в лицо, — сказал я. — И не торопите. Он глотает медленнее, чем вам хочется.

Мальчишка глотал. Первые ложки шли туго, половина стекала по подбородку, Шура утирала ему рот углом платка, а к пятому разу он завозился и потянулся губами сам. Тут у меня отпустило между лопатками, где ныло с полуночи: глотает — значит, кишка ещё берёт, значит, дверью я не ошибся.

Часа в четыре его всё-таки вырвало — немного, слизью. Валя дёрнулась и чуть не заплакала.

— Простите, я... я слишком быстро, да?

— Вы всё сделали верно, так и должно быть. — Банку я забрал, чтобы ей стало нечего сжимать в кулаках. — Десять минут отдыхаем, потом с половины ложки.

Она ушла умыться, а вернулась с сухими глазами и села обратно.

К пяти утра Нюра принесла третий чайник, поставила в ногах койки, потопталась и вдруг сама протянула руку за ложкой. Она отодвинула Валю плечом, беззлобно, как отодвигают от печи.

— Иди поспи, девка. Я умею.

Досидел я до света на том же табурете, вставая только затем, чтобы потрогать ему ноги и лоб. Теплели они медленно, снизу вверх, будто по ним поднималась вода в половодье. В шестом часу он открыл глаза, обвёл потолок и снова закрыл, а перед тем облизал губы. Сам.

Пелёнку сменили дважды. Оба раза мокрой её сделала моча. Лучшей новости за эти сутки мне не приносили.

Рассвело в детской раньше, чем в остальном доме: окна её глядят на восток. И первым при сером свете я разобрал лицо мальчишки: губы у него перестали походить на трещины в глине.

Клавдия Матвеевна пришла в восемь, как ходит сорок лет. Встала в дверях, оглядела банку на табурете, мятую Валю в углу и меня, небритого, с керосинкой, которую я забыл задуть при солнце.

— Игла где? — спросила она.

— Вынул в третьем часу. Вена ушла, других нет.

— Чем ночь держали?

Ответить я не успел, потому что с койки раздалось то, чего в этой палате не слышали трое суток.

— Ма-ам, — сказал Митька. И, помолчав, обиженно, как говорят дома, когда завтрак опаздывает: — Есть хочу.

Ложка выпала у Нюры из пальцев и покатилась по полу до самого порога, где её остановил ботинок Клавдии Матвеевны. Никто за ней не нагнулся. Шура сидела, вцепившись в спинку кровати, открывала рот, а звука не выходило; в коридоре Петрович крепко выразился вполголоса и тут же кашлянул, чтобы это заглушить.

Стоял и я. Тридцать лет я слышал, как люди просят есть. Никогда мне не хотелось от этого сесть на пол.

— Сейчас, милый, сейчас. — Нюра опомнилась первой и полезла было к печи, но я перехватил её за локоть.

— Рисового отвара. Жидкого, чуть подсоленного. Хлеб и молоко пока отставьте. Понемногу и часто, так же, как поили.

— Отвару-то с вечера полкастрюли стоит, — сказала она уже от двери. — Я на нём воду и разводить буду, чего добру пропадать.

Уходя, она перекрестила косяк — быстро, некрасиво, будто отмахнулась от мухи, — и я сделал вид, что не заметил.

Митьку я осмотрел заново, при дневном свете и не торопясь. Кожа на животе, взятая в складку, расправлялась теперь сразу, хотя вчера стояла гребнем. Пульс под пальцем шёл полнее. Глаза перестали быть провалившимися, родничок... родничка у семилетнего давно нет, а я его искал, как ищут у грудного. Вот тебе и не педиатр.

— Митя, тебя как звать? — спросил я.

— Дак Митька.

— А меня?

— Дядька в очках, — сказал он и отвернулся к матери.

Тут-то Шура и заплакала, наконец, — тихо, в платок, отвернувшись к стенке, чтобы сын не видел.

Клавдия Матвеевна вышла в коридор и мотнула мне головой: за мной. В сестринской она, не спрашивая, налила две кружки чаю и села напротив, положив на стол большие красные ладони.

— Теперь говори, — сказала она. — Что ты в него лил.

— Воду. Кипячёную, остуженную. На литр — половина ложки соли, шесть сахару, сода на кончике ножа.

— Это я видала. Я спрашиваю: почему оно работает.

Впервые за месяц она спросила меня о том, на что своего ответа у неё не было. Стоило это дороже ключа от шкафа. Я обхватил кружку ладонями и стал подбирать слова попроще — такие, какие она потом перескажет бабам, ничего не переврав.

— В кишке есть ворота, через которые вода уходит в кровь. Когда человека несёт, они как заперты: лей в него хоть ведро простой воды, она пройдёт насквозь и вытечет, вы это сами видели. А хитрость вот какая. Соль с сахаром кишка пропускает только вдвоём, под руку, и, проходя, эта пара тащит за собой воду, потому что вода всегда тянется за солью и никогда наоборот. Сахар отпирает — вода идёт следом.

Клавдия Матвеевна молчала, пока не остыл чай.

— Сорок лет, — выговорила она. — Сорок лет я их вижу, как они сохнут. И ни один доктор мне такого не сказал.

— Не сказали, потому что этому пять лет от роду. Читал я в реферативном журнале, в переводе: холера в Индии, лагеря беженцев, больных десятки тысяч, а капельниц на всех нет и не будет. Там от отчаяния стали поить, а вышло, что оно и лучше: через рот, своей рукой, и никакого заражения от иглы.

Она подняла на меня глаза. Я приготовился к «а ты откуда взял, мальчишка».

— Пять лет, — сказала она вместо этого. — А у нас про то и не слыхали.

— В районе, может, и слыхали. До нас доходит долго.

Ответила она не сразу и говорила в окно, за которым Валя тащила через двор мокрое бельё.

— Ты соль-то с сахаром на бумажку выпиши. Крупно. Я неграмотных сама научу, у меня выучатся.

Бумажек я выписал столько, сколько нашлось в кабинете чистых листов из-под старых направлений.

Писал я печатными буквами, крупно, как на плакате: мерка соли, мерка сахара, сода на кончике ножа, литр кипячёной воды, а внизу — по ложке каждые пять минут, днём и ночью, покуда не запросит есть. Валя переписала под диктовку ещё пять и, дойдя до соды, спросила, можно ли без неё, если в доме нет.

— Можно. Без соды хуже, но живут. Без соли — никак.

— А если она... если баба ложку с верхом наберёт? От жадности, чтоб покрепче?

Вопрос был толковый.

— Значит, показывать будем руками. Насыпали, размешали, дали матери попробовать. Солонее слезы — вылить и развести заново. Учить будете вы, Валя. Не я.

Испугалась она так, что уронила перо. Клякса расплылась поперёк слова «сахар».

Петрович, стоявший всё это время у притолоки со стаканом чаю, забрал у неё листок, отнёс к окну и долго читал на свету, шевеля губами.

— Оно, конечно, грамотно, — сказал он. — Мы, помню, чай с солью давали, с малиновым листом. Только чтоб по ложке да по часам — этого не бывало. Не выстоит баба ночь над ребёнком.

— Эта выстояла.

— Дак эта у вас тут, на глазах, при керосинке. А дома у ней корова, свекровь и ещё двое по лавкам.

Возразить было нечего, потому что людей этих знал он, а я — только их кишки.

— Стало быть, будем ходить.

Разговор оборвался, потому что Митька потребовал отвару второй раз. А во мне уже сидело и грызло то, ради чего я, кажется, всю ночь и просидел на табурете.

Мальчика мы вытащили. Одного. За ночь, вшестером, на банке солёной воды и одной ложке — и второго такого же, если привезут завтра, вытянем тоже. А третьего? А если их разом четверо, из четырёх домов, и все на разных концах Полежаевки? Телегу я сюда гоняю по полдня, а осенью, когда дороги раскиснут, до Малого Скита будет и вовсе не добраться...

Вот тут во мне и повернулось. Весь месяц я работал так, как привык за тридцать лет: привезли — принял, зашил, отпустил. Приёмный покой на то и стоит, чтобы подбирать уже случившееся, смену за сменой. Большего с тебя никто не спрашивает.

А здесь спросить некому. Здесь я и есть весь райздрав в радиусе двадцати вёрст.

Клавдию Матвеевну и Петровича я поймал в коридоре обоих сразу, пока они не разошлись по своим углам.

— Митьку я больше не лечу, — сказал я. — Он выздоровеет и без меня, мать теперь выпоит. Лечить я буду воду. Есть в Полежаевке место, откуда они все её в себя набирают, и стоит оно там не первый год.

Петрович поставил стакан на подоконник.

— Колодец, что ль?

— А что там пьют?

— Дак у фермы копанка. — Он потёр щёку, и по лицу прошла досада. — Раньше-то на ключ ходили, под угор, а как ферму поставили, им ближе стало.

— С которого года ближе?

— Дак... с шестьдесят восьмого, что ли. Как коровник сдали, так и вырыли.

Клавдия Матвеевна слушала, сложив руки под грудью. Смотрела при этом на меня.

— Каждый год с конца лета, — сказала она. — Каждый год, доктор. Я думала, от жары.

Выехали мы после полудня, когда я убедился, что Митька съел полкружки отвара и удержал его в себе.

Дед Гриша запряг молча, зато на грейдере разошёлся и говорил всю дорогу, поворачиваясь ко мне здоровым ухом.

— А до тебя тут Соловьёв был, — сообщил он, обмахнув кобылу вожжой. — Тоже молодой. Он в Полежаевку ездил раза три за год, не боле. А? Нет, я так, к слову... Ты чего к колодцу-то надумал? Вода как вода. Мы её отродясь пьём.

— Затем и надумал, что пьёте.

— А?

— Затем, говорю, что пьёте! — сказал я громче, и он остался доволен.

Дорога шла под уклон, в серой мягкой пыли, а по левую руку скирдовали солому. Один из мужиков махнул нам с воза — деду Грише, конечно. Хомут поскрипывал под шаг кобылы. И я, трясясь с чемоданчиком на коленях, ловил себя на неуместном довольстве: спал я за двое суток часа три, борода лезла клочьями, а внутри было легко оттого, что я наконец знал, чего хочу.

У околицы нас перехватили бабы. Стояли они там, кажется, с утра.

— Доктор! Митька-то?..

— Митька Лапшин с утра просит есть, — сказал я с воза, и по тому, как это пошло по улице, стало ясно: к вечеру будет знать вся Полежаевка. — Мать при нём. Завтра, может, домой отпущу.

Я раздал листки тут же, с телеги, и объяснил про ложку, про пять минут, про пробу на вкус. Брали охотно, спрашивали, зачем сода, а одна, помоложе, стала читать остальным по складам, отчего вышло даже лучше, чем если бы читал я. Карповна стояла на крыльце своей избы, руки под фартуком, и слушала оттуда. Не подошла, и я не звал.

Колодец у фермы я нашёл сам, без провожатых, потому что к нему ведёт самая натоптанная тропа в деревне.

Стоял он под угором. Сруб низкий, дерево чёрное и мягкое на палец, а крышки не было вовсе: поперёк положили две доски. На них сидел, свесив ноги, чей-то мальчишка. Ведро общее, на цепи; ставят его прямо на землю, по которой сюда идут от коровника в сапогах. Выше по склону раскинулся скотный двор, а от ворот его вниз промыло в глине овражек. По дну его тянулась тёмная жирная полоса, над которой объяснять уже ничего не требовалось.

Мальчишку я согнал с досок и заглянул внутрь.

Вода была светлая. Далеко внизу дрожал кружок неба, в нём отражалась моя очкастая физиономия, а по стенкам висели мокрые бороды мха. Ведро дед Гриша опустил и поднял ловко, с оборотом на руку. Стояло в нём прозрачное и холодное, чистое на вид до последней капли. Карповна, глянув на такое ведро, спросила бы: чего доктору надо?

В том и штука. Того, что убивает здешних детей с конца лета, глазом не увидишь, а лаборатории у меня нет и микроскоп не работает. Зато есть овражек и сруб под ним. А куда после дождя бежит вода с этого угора, доскажет и дед Гриша.

Я выплеснул воду обратно на землю и оглядел склон уже по-хозяйски, прикидывая, что тут надо: крышку да глиняный замок вокруг сруба, а выше по угору — отводную канаву. Дерево на это пойдёт колхозное, глина колхозная, и руки тоже, а все руки сейчас на соломе.

— Дед Гриша, — позвал я, забираясь на телегу. — Утром к председателю поедем.

— А? К Семёну Игнатьичу? — Он разобрал вожжи и зачем-то поглядел на небо. — Он тебя пошлёт, доктор. У него страда.

— Пошлёт, — согласился я. — Только говорить я с ним буду про навоз, а про детей ему и без меня всю неделю говорят.

Дед Гриша обдумывал это до самого поворота и крякнул наконец так, что вышло у него одобрительно.

Мух в то утро было столько, что Петрович шёл по улице, не отнимая руки от лица.

Меня они нашли тоже: садились на шею, лезли под очки. Отмахивался я, пока не понял, до чего это глупо: мухи и были тем, за чем я поднялся затемно и вытряхнул фельдшера из-под тулупа. Раз их столько, то где им кормиться? А раз кормятся, то и носят на лапках с одного места на другое.

— Оно, конечно, мухи, — сказал Петрович, поймав мой взгляд. — Они каждый год такие. Жара стоит, вот и лютуют. Дождь пойдёт — сойдут.

— Дождь мне их не уберёт. Дождь мне их смоет вниз, вместе со всем прочим.

Он пожевал губами и промолчал, а я порадовался, что фельдшер всё-таки поехал: мне тут знакомы тропа к колодцу да изба Лапшиных, а ему — всякий двор с того года, когда его ставили. Верхних домов на угоре набралось три: Митрохины, Гущины и вдовья изба Пелагеи.

Я обошёл задворки у всех троих. Что тут было выяснять дальше? За огородом стояла будка из горбыля, а под ней была вырыта яма. Ни сруба, ни глиняной обмазки в ней отродясь не бывало — земля и земля. Мухи висели над ямами столбом, сытые и ленивые, а тропинка от будки шла обратно к дому, мимо грядок и ведра с водой у сеней…

Овраг рядом с последней избой обрывался в глину. Срез его читался, как выписка: сверху глина в ладонь толщиной, а под ней песок, светлый и промытый. Песок для воды — дорога: по такому она бежит, куда её пустят. Чем ей тут очищаться?

— А колодец, Пётр Северьянович, где против этих ям стоит?

— Дак под угором.

— Ниже. Ниже всех трёх и ниже фермы, а всё, что тут льют в землю, идёт вниз.

Он поглядел на будку, потом на меня. Во взгляде впервые за утро проступила работа мысли: тридцать один год человек тут ходит, а никто ему ни разу не сказал, что уклон — это тоже медицина.

— Оно, конечно, вниз. Только вода-то в колодце светлая, я сам оттуда пил.

— Красивая вода, — согласился я.

К ферме мы спустились задами, по коровьей тропе. Там объяснять уже ничего не понадобилось. Из-под ворот скотного двора текло — густо, медленно, чёрным по глине. Промоина уходила в тот самый овражек, а тот упирался в сруб. Навозохранилища тут не завели вовсе: под тыном лежала куча, сваленная с весны, от неё по склону тянулись потёки.

— Навоз когда вывозят?

— Дак осенью, под зябь, как трактор освободится. А куда ему до осени деваться? — Петрович развёл руками, и в жесте этом была вся здешняя правда за тридцать лет. — Двор поставили, а про яму никто и не думал. Оно, конечно, надо бы...

Дальше мы шли молча, потому что во мне поднималось то тяжёлое ровное бешенство, которое приходит вместо жалости, когда видишь весь ход целиком. Восемь детей за две недели, двое почти покойники. И лежит это всё на виду, у самой тропы… Какая тут лаборатория? Довольно, чтобы один человек прошёл от ямы до сруба и поглядел, под гору он идёт или в гору.

У колодца нас уже ждали. Шура Лапшина — та самая мать, которая двое суток назад отдавала мне Митьку так, будто хоронила, — стояла с коромыслом и улыбалась во всё лицо. Меня это царапнуло: рано ей ещё улыбаться у этого сруба…

— Доктор! А я вам творогу собрала...

— Митьке снесите. Ему теперь можно.

Ведро на цепи она пустила вниз одним махом, с хрустом ворота, и, подняв, поставила на землю — на ту самую, по которой сюда ходят от коровника в сапогах. Мухи сели на дужку сразу. Одну я согнал ладонью, а она перелетела на край ведра, повозилась и полезла внутрь, к воде.

— Шура, — сказал я, — а вода в колодце после дождя какая?

— Дак мутная. — Она пожала плечом, удивляясь вопросу. — День постоит, два — и опять светлая. Она всегда так.

— И вы её эти два дня пьёте.

— Дак а какую нам? Отстоится — и ладно.

Вот на этом всё и сошлось. О чём тут было спорить? Откуда взяться мути, если вода поднимается в колодец из глубины? Значит, приходит она сверху, с дождём, по песку и по щелям вдоль брёвен. А что у нас выше по склону?

— Пётр Северьянович, — позвал я, — идите сюда. Смотрите не на воду, смотрите на угор.

Он подошёл. Я повёл его взглядом снизу вверх, как ведут пальцем по строчке: сруб, промоина, ворота коровника, куча под тыном, а выше и правее — огороды и будки из горбыля. Всё на одной линии, всё выше воды. И глина между ними такая, что любой дождь пробивает её за час: дырок в ней наделали и корни, и мыши, и сама же вода за шесть лет.

— Шура, изба ваша выше колодца стоит или ниже?

Она поглядела на угор, пошевелила губами и вдруг перестала улыбаться. Женщина неграмотная, а неглупая. Дошло до неё быстрее, чем до фельдшера с дипломом.

— Ниже мы... Митрохины выше. — Голос у неё сел. — Доктор, вы что же... вы хотите сказать, мы этим самым...

— Я хочу сказать, что колодец копали не там, — сказал я как мог ровнее, потому что пугать её было незачем, а работать с ней придётся. — Вода идёт в него и снизу, и сверху, со двора и с задворков. На вид чистая. А то, от чего ваш Митька чуть не помер, глазами не видать вовсе.

Она смотрела на своё полное ведро. Лицо у неё сделалось такое, что я поспешил добавить про кипячение: кипятить — и никакой беды. Слушала она плохо. Ей показывали то, что она видела тридцать лет и ни разу не разглядела…

Ключ мы искали до полудня, потому что помнил про него один Петрович, да и тот приблизительно, а нашли за поскотиной, в ольшанике: старый сруб в три венца, заплывший илом по края.

Я сбросил пиджак и выбрал оттуда ведром ил и слежавшиеся листья. Потом со дна пошло: сперва муть, а через полчаса в срубе стояла вода, от которой заломило пальцы. Я зачерпнул горстью и попробовал, хоть и знал, что не следует: жёсткая, холодная, отдаёт камнем.

— Вот, — сказал я, вытирая руки о штаны, как последний мальчишка. — Вот же он, целый. Двадцать минут работы.

— Оно, конечно, ключ, — Петрович смотрел в сруб с сомнением. — Только до него, доктор, версты полторы в гору с коромыслом. Бабы не пойдут.

— Бабы и не пойдут. Бочка поедет.

Обратно дед Гриша вёз нас по жаре. Всю дорогу я прикидывал: чего просить у председателя? Выходило немного: доски, глина, мужики на воскресенье, бочка с лошадью да трактор на день. Ни рубля из района, ни одной фондовой железки, которую надо выбивать у Гуреева. Зато всё это до последней доски лежало в руках у человека, которого я видел раз в жизни и который меня тогда, кажется, даже не запомнил…

В правление я попал к семи вечера, когда солнце уже легло на крыши и жара стала не такой злой.

Контора занимала пятистенок бывшего кулака: сени, канцелярия со счетоводом и большая комната с длинным столом, крашенным в тот же грязно-зелёный цвет, что и вся мебель этого года. На стене висела сводка по надою, разграфлённая от руки. В графе «Полежаевка» кто-то подтирал цифру, да не один раз. В углу стоял коммутатор с наушниками на гвозде — та самая связь с миром, которая глохнет после одиннадцати. Курили махорку; слои её ходили под лампой, как вода в мутном стакане.

Меня посадили на скамью у двери и оставили ждать: вопрос доктора шёл последним, а до него были солома, силос и молоковоз с полетевшим задним мостом.

Председателя я изучал битый час. Против собственной воли, надо сказать.

Не хотел. Сидел, слушал про мост, а глаза сами делали свою тридцатилетнюю работу: снимали с человека мерку. Семён Игнатьевич Лапин, плотный тяжёлый мужик в кителе без погон, сидел с тем ровным кирпичным лицом, которое в деревне считают за признак здоровья. Воротник расстёгнут, шея переливается через край. Платок он держал в кулаке и то и дело промокал им затылок — именно затылок, заметьте, там, где давит и ломит. От лампы он отворачивался и щурил левый глаз, а в правом, ближе к переносице, стояло свежее красное пятно кровоизлияния. Вставая говорить, он опирался о стол и на секунду задерживался — пережидал.

Ложилось это само, помимо всякого моего желания, и складывалось в такую понятную картинку, что мне сделалось неуютно. Ты сюда за колодцем пришёл, сказал я себе. Не лезь.

— Ну, доктор. — Лапин повернулся ко мне и наконец-то посмотрел прямо. — Говори, чего у тебя. Только короче, люди с трёх часов ночи на ногах.

Я встал и сказал коротко, как умел.

— В Полежаевке за две недели заболели восемь детей. Двое чуть не умерли, одного мы вытащили позавчера. Все они пьют из одного колодца — того, что у фермы. Его надо закрыть. Совсем, не на время. А воду возить бочкой, пока не поставим сруб на старом ключе под угором.

В комнате сделалось так, что стал слышен коммутатор, гудевший в углу сам себе. Потом кто-то в задних рядах хмыкнул. Лапин положил свой платок на стол.

— Колодец закрыть? Доктор, ты в уме? А бабы куда пойдут, за три версты с коромыслом? Ты им сам воду носить будешь?

— Я сказал: бочкой.

— Бочка у меня одна, и та с водовозкой на стану, у механизаторов. — Он махнул рукой, будто ему самому надоело объяснять очевидное. — Ты по улице шёл, видел, кто в деревне остался? Старухи да ребятня, прочие на полях. А ты мне: лошадь, бочку, мужиков на воскресенье, трактор на день... Трактор у меня, доктор, один живой из трёх, и он с четырёх утра под скирдой.

Я отвечал по порядку и выложил всё то же, что утром объяснял фельдшеру: про уклон, про песок под глиной, про мутную воду после дождя. Меня слушали. Хуже того, поняли сразу и до конца, потому что мужики эти всю жизнь копают и знают свою землю лучше, чем я узнаю её за десять лет. Полежаевский бригадир, костистый и сивый, даже покивал в такт, когда я дошёл до промоины от ворот коровника.

А потом он же меня и убил, одной фразой, без всякого зла.

— Дак оно, может, и так, доктор. Только у нас каждый год с августа ребятня животом мается, и в прошлом мучилась, и в позапрошлом. И проходит. Похолодает — и проходит.

Вот тут я и попал. Как объяснишь человеку, что «проходит» — это конец мушиного сезона, а деревня как болела, так и болеет? Я начал было про то, что позапрошлым летом тут двоих схоронили, и осёкся: имён этих детей я не знал, а в комнате знали все. Вышло бы, что я торгую чужими покойниками ради своей правоты…

— Семён Игнатьевич, — сказал я, — я не прошу денег. Ни рубля. Доски, глина, руки на одно воскресенье.

— Руки. — Лапин наклонился вперёд, упершись кулаками в стол, и китель на плечах натянулся. — Руки у меня в поле, доктор. Хлеб не подождёт, он осыпется. Ты человек новый, тебе простительно... Вот что. Бумага у тебя есть?

— Какая бумага?

— Ну, из района. Из этой вашей... санитарной станции. Заключение, что колодец негодный, с печатью.

И вот здесь я проиграл, а понял это раньше, чем он договорил.

Бумаги не было. Никакой… Шёл я сюда, дурак, с уклоном и мухами: разве человеку не довольно показать, откуда у него в деревне берётся зараза? А человеку нужно другое: чтобы ответственность за закрытый колодец легла не на него. Он сидит на четырёх деревнях, у него план по молоку и подтёртая цифра на стене. И если он послушает мальчишку в очках и остановит работу, отвечать будет один. А будет бумага с печатью — колодец закроют в тот же день, потому что решать станет уже не он.

Простая вещь, и до того очевидная, что мне стало жарко от своей глупости.

— Заключение будет через месяц, — сказал я. — Если приедут. У них район, а я у них двенадцатый в очереди.

— Ну вот и подождём месяц.

— Дети ждать не станут.

Лапин смотрел на меня долго. Во взгляде его я, к своему неудовольствию, увидел одну усталость. Какое уж тут самодурство?

— Доктор, у меня в шестьдесят третьем в Гари два дома сгорело вместе с людьми, — сказал он тише. — И я знаю, чего ты сейчас чувствуешь. Только вода в этом колодце не первый год стоит, и никто с него до сих пор не помер. После уборки соберёмся и решим. Вопрос ясен?

У печки задвигали скамьёй, кто-то потянулся к дверям за куревом, и стало окончательно понятно, что вопрос ясен всем, кроме меня. Я сел. В горле было сухо, ладони мокрые. Больше всего мне хотелось сказать этой комнате такое, за что потом три года стыдно…

Сдержался я, впрочем, по одному расчёту: накричи я на людей, у которых страда, и Полежаевка закроется для меня навсегда.

Лапин объявил заседание закрытым, поднялся из-за стола, опершись на кулаки, — и снова эта секундная задержка, и снова платок к затылку. Уже в дверях, пропуская бригадира, он вдруг взялся рукой за косяк и постоял, глядя в пол, будто вспоминал, куда шёл…

Никто на это внимания не обратил. Мужик устал, дело к ночи, чего тут смотреть?

Я дождался его во дворе, у коновязи, куда он вышел покурить перед тем, как ехать к себе.

В жёлтом квадрате света из окна конторы он стоял спиной ко мне и разминал папиросу. Подходить было глупо: своё «после уборки» он сказал при всех, а я при них же сел на скамью. Зато со мной был чемоданчик, а в нём тонометр. С тонометром в руках человек делается смелее, чем есть.

— Семён Игнатьевич. Кровь носом на этой неделе шла?

Спичка у него в пальцах остановилась. Обернулся он уже без начальственного терпения, со злостью человека, которого застигли врасплох.

— Тебе-то что?

— Значит, шла. И, судя по глазу, дважды, второй раз недавно... Вы садитесь на приступок и рукав закатайте. Левый.

— Доктор, ты часом не заговариваться начал?

— Начал, — согласился я. — С самого утра, ещё у колодца. Рукав.

Он крепко выразился в мой адрес и в адрес всей медицины разом, а всё-таки сел и закатал рукав, и подставил локоть так привычно, что мне сразу сделалось ясно: мерили ему и раньше. Знает он и то, что там будет…

Я накачал манжету в темноте, на ощупь. Столбик пошёл вниз. Первый удар стукнул мне в перепонку так высоко, что я подкачал и промерил снова, уже не веря себе.

— Двести двадцать на сто двадцать, — сказал я. — Когда мерили в последний раз?

— В марте. В район ездил, они тоже чего-то намеряли...

— И что сказали?

— Сказали лечиться. — Он прикурил наконец, и огонёк высветил ему тяжёлые налитые щёки. — А как я тебе буду лечиться, доктор? У меня уборка, потом зябь, потом ферму крыть до снега. Порошки эти я два дня попил, меня с них в сон повело, я на планёрке носом клевал. Бросил.

Вот тут и стало ясно, зачем я сюда шёл. Куда яснее всякого колодца.

— Про гипертоническую болезнь я вам говорить не стану, вы это слово и без меня слышали, — манжету я сматывал, глядя на свои руки, потому что в лицо такое сказать нельзя. — Скажу проще. Кровь у вас в голове идёт под таким напором, что жилы того гляди не выдержат. Лопнет одна — либо ляжете разом, либо останетесь с рукой, которая не работает, и с языком, который не говорит. Случается это обычно за столом, посреди слова. А кровь носом и залитый глаз — оно самое и есть, стучится вам заранее.

Он молчал и курил. За конторой брехала собака, ей отзывались по всей улице лениво, вразнобой.

— Порошки подберу другие, чтобы в сон не валило, — сказал я. — Мерить будем дважды в неделю. Соль убрать, и вот это вам не понравится больше всего. И полчаса в день лежать, хоть в конторе на диване.

— Полчаса лежать? — Он усмехнулся. — Ты меня, доктор, в барина не рядь.

— Полчаса в день или четыре месяца в райцентре с параличом. Выбор небогатый, зато честный.

Папиросу он раздавил каблуком тщательно, будто это и было главным делом вечера.

— Что ты за это хочешь? — спросил он.

Спрошено было по-хозяйски: ты мне — я тебе, и никаких благодарностей на воздухе. Ответить я мог, что лечить его стану в любом случае, за это мне и платят сто пять рублей, — только правда эта осталась бы при мне, а колодец при нём.

— Колодец, — сказал я. — Закрыть завтра, воду возить бочкой от ключа. В воскресенье мужиков: вынести ямы за огороды, ниже деревни. И трактор на полдня, выкопать у фермы яму под навоз.

Думал он долго, покуда я укладывал тонометр. По лицу было видно, что торгуется он всё это время не со мной.

— Колодец закрою. Бочку дам. Мужиков наберу после полудня, до обеда они солому возят, и не спорь. Трактор в среду... раньше не выйдет, там мост чинят.

— Годится.

— Теперь моё. — Он шагнул ближе, и залитый кровью глаз оказался у меня перед лицом. — Про то, что ты мне намерил, не знает никто: ни в конторе, ни дома, ни в районе. Бумаги на меня не заводи, лечи хоть травой, но чтоб нигде ни строчки. Меня по здоровью снимут за неделю, а колхоз кому? Кузнецову? Он у меня в шестьдесят девятом телятник заморозил.

Вот она и вышла, цена. Мне предлагали спрятать больного от медицины, и предлагал это он сам, а я понимал, что соглашусь. Карточки на него в больнице не заведётся. Если он ляжет в поле, чужой врач не будет знать ни цифр, ни того, чем я его поил… Выторговал это я, и никто другой.

— Записывать буду, — сказал я. — Дома, в тетрадь, не в карточку. И если станет хуже — вы поедете в район, и это не обсуждается.

Он подумал и хмыкнул.

— Беспокойный ты, доктор. — Он взялся за вожжи и обернулся. — Мне про тебя уже поминали, и в райздраве поминали, ещё по спирту. Имей в виду: закрою колодец — бабы напишут. Они у меня писать любят.

— Пусть пишут, — сказал я. — Лишь бы дети не помирали.

Колодец забили в четверг.

Дед Гриша привёз меня к тому часу, когда мужики уже клали поверх сруба щит из горбыля и заколачивали крест-накрест доски. Ведро с цепи сняли. Бабы держались поодаль и говорили про меня всё, что думают, — негромко, но чтобы я слышал, а одна, помоложе, крикнула через улицу, что теперь пускай доктор им сам стирку носит. Шура Лапшина к ним не пошла: она стояла у бочки, куда мужик с водовозки цедил ключевую, и первой подставила ведро.

Ямы вынесли в воскресенье, копали с полудня до темна, ругаясь на меня, на председателя и на страду, а Петрович ходил с лопатой и командовал, где брать глину, с таким видом, будто всё это придумал сам. Пусть придумал, мне не жалко. Трактор пришёл в среду, как и было сказано.

А в конце сентября, когда зарядили дожди и грейдер развезло, я сообразил, что из Полежаевки третью неделю не привозят ни одного ребёнка с поносом. Сообразил, признаться, с подсказки. Клавдия Матвеевна остановилась в коридоре с биксом в руках и сказала мне в спину, утвердительно, как она всегда говорит:

— Полежаевские не едут.

— Не едут, — согласился я.

— Знаешь, отчего? — И, не дожидаясь ответа, пошла дальше. — Я-то поняла. И бабы поняли, доктор. Они на той неделе в сельпо про тебя говорили.

Сахар в больнице кончился в четверг. Обиднее этого за всю неделю ничего не случилось.

Соли у нас хоть засыпься, соль дармовая, а сахар уходил теперь мимо чая: в детской с полежаевской недели держали трёхлитровую банку с раствором. Пустела она быстрее, чем я успевал соображать. По фондам такого расхода нет и не бывало. Ни в одной ведомости не записано, чтобы больница поила ребятишек подслащённой водой, а попадись такая заявка Розе Ивановне — вернулась бы она ко мне с ласковой пометкой на полях. Стало быть, покупать... За свои, и не в первый раз.

Идти выпало самому. Нюра мыла детскую, Валя сидела над карточками, а деда Гришу с утра забрал Петрович — уехали на Гарь, к вальщику, который сунул руку куда не следовало.

Дождь шёл третьи сутки, мелкий и упорный, который сеется часами напролёт: улица сделалась одного цвета с небом. Сапоги в этой каше держало плотно, будто кто снизу придерживал за подошву. Плащ у меня был больничный, брезентовый, чужой по плечам. Отчего-то в эту погоду меня прохватывало насквозь, чего в прежние мои годы и не случалось. Или я забыл, каково оно — мёрзнуть по-настоящему, не из окна ординаторской?

Сельпо стояло за поворотом, в бывшем купеческом лабазе. Крыльцо там широкое, под навесом. Пережидали под ним двое мужиков в брезенте, с папиросами в горсти. Оба поздоровались первыми. С чего бы вдруг? В августе меня на этом самом крыльце разглядывали молча.

Внутри тянуло керосином и селёдкой из бочки. Лабаз делил надвое прилавок, где стояли весы с медными гирями и счёты, за спиной у продавщицы висели хомуты, калоши и штука синего ситца, а под самым потолком была прибита фанера с надписью про культурную торговлю. Очередь стояла бабья, до самой двери. Куда мне соваться с моим сахаром в такой хвост?

Читать людей я себе не приказываю, оно само. У третьей от прилавка шея была толще, чем положено. Подбородок сидел на ней без перехода — зоб, и не первый год. С такой шеей ей полагалась бы городская больница ещё прошлой зимой, не очередь за керосином. Да только кто её туда повезёт — муж, у которого картошка?

Разговор осёкся, когда за мной хлопнула дверь.

Осёкся не сразу и не весь, как гаснет костёр, если на него набросить сырое: сперва провалилась середина, потом смолкли у прилавка. На меня оборачивались и не отводили глаз, а это в деревне значит больше, чем поклон. Что я им сделал за две недели? Колодец забил да заставил выносить ямы за огороды, отчего перессорилась половина Полежаевки. Мне бы стоять тише воды...

— А вот и он, — сказала женщина у весов, обернувшись всем корпусом. — Доктор наш. Который колодцы забивает.

— Я, — согласился я и стал в хвост, за спину бабе в клеёнчатом капоре.

— Ты, доктор, воду-то нам закрыл, а полоскать я в чём буду? — Голос у неё сел на ту особую высоту, на какой говорят не с собеседником, а с очередью. — На ключ ходить — верста туда, верста назад, и всё с коромыслом. У меня свекровь лежачая да ребят трое.

— Бочку председатель дал. Она у правления стоит, полная, возить обещали через день.

— Бочка одна, а нас улица!

Спорить было нечем. Она говорила правду, только правда эта была не моя, и что я ей отвечу? Что до ключа версту тащить бельё легче, чем до кладбища нести ребёнка? Мне бы сейчас объяснить про фекальное загрязнение и путь передачи... Слова эти в лабазе с калошами прозвучали бы ровно так, как звучит латынь на базаре. Я уже открыл рот, чтобы сказать хоть про мух, но меня опередили.

— Дарья. — От двери, из самого хвоста, где я её и не приметил, шагнула вперёд Клавдия Матвеевна: в мужском плаще с чужого плеча, с кошёлкой на локте, и вода с плаща капала ей на калоши. — Ты полежаевская. Ты сюда за ситцем приехала. Вот и бери ситец.

— Матвевна, да я же...

— Доктор дело говорит. Кто не понял — тот дурак.

Сказано было негромко, в сторону прилавка, будто она справлялась о цене на крупу. Лабаз замер весь, до последнего мужика на крыльце, потому что слова эти в Волчьих Бродах весят иначе, чем моя подпись под направлением. И я понимал это не хуже прочих. Меня она за всё это время даже не оглядела. А зачем? Слово было сказано не мне.

— В том колодце этим летом двое чуть не померли, — сказала Клавдия Матвеевна, переложив кошёлку с локтя в руку. — Лапшиных Митька да Мокеевых девка. Митька бегает. Я в этой деревне сорок первый год принимаю и покойников носила больше, чем ты, Дарья, белья перестирала. Мне спорить некогда.

Дарья открыла рот, поискала в нём слова... и закрыла. Что тут скажешь? Одно дело мальчишка в очках, приехавший в августе и наделавший делов, а совсем другое Матвеевна, которая половину этой очереди на свет вынимала.

А дальше вышло то, к чему я оказался не готов вовсе.

Вместо того чтобы рассосаться и заговорить о своём, очередь развернулась ко мне вся разом. Первой отозвалась та самая, с зобом, — придвинулась боком, стесняясь и напирая одновременно:

— Доктор, а мне вот... У меня тут набухло, ещё с зимы. Глотать не мешает, а платок завязать не могу, душит.

Пальцы у неё влажно блестели. Держала она их у горла, готовая закрыться ладонью в любую секунду. Щитовидка ходила под кожей плотно и безболезненно.

— Руки протяните. Ладонями вниз, вот так. — Дрожи в пальцах не было, и меня это порадовало больше, чем её. — Сердце частит? Ночью потеете? Похудели за лето?

— Дак кто ж летом полнеет.

— Приходите завтра с утра, посмотрю по-человечески и взвешу. Я вам тут ничего не вырежу, у нас и лаборатории нет, а вот в район вас снарядить надо. С бумагой поможем.

— В район... — Она вздохнула так, будто я послал её за море. — Ну ладно. Приду.

За ней придвинулась баба в клеёнчатом капоре, следом мужик с крыльца, у которого «стреляло в ухе». Лабаз загудел на разные голоса, покуда продавщица не стукнула гирей, требуя порядка. Обрадоваться бы... А я стоял, слушал и прикидывал другое: если они выговорятся сегодня тут, между хомутами и селёдкой, дойдёт ли до меня завтра хоть один? Деревня ведь лечится скопом: покуда не соберётся, никто и не пойдёт.

— Товарищи, — сказал я по возможности сухо. — Я здесь за сахаром. Приём с восьми, в больнице, и там я вас хотя бы раздену.

Смех вышел общий и облегчённый, а Клавдия Матвеевна, стоя ко мне спиной, кивнула прилавку.

Сахару продавщица отвесила три кило и полезла под прилавок за початым мешком, хотя я просил два.

— Бери, доктор. У меня с задов ещё есть, а тебе, слыхать, на ребятишек. — Гири она сняла и подкинула на ладони. — Керосину-то нести?

Керосин я взял тоже и обратно шёл, перевесившись на левый бок: бидон тянул, а кулёк с сахаром прижимал локтем к плащу, чтоб не намок. У правления меня остановил мужик с рассказом про тёщу, у школы — учительница, про мальчика, которого рвёт перед уроками. Обоих отправил на завтра, к восьми. К больничному крыльцу подошёл мокрый насквозь, с онемевшей рукой. Пока отдирал от голенищ глину, поймал себя на том, что улыбаюсь в темноту, как дурак. С чего бы, спрашивается? Сахару купил да керосину, вот и всё моё торжество.

Зря я радовался керосину. Слово Матвеевны в деревне поняли по-своему.

Народ сидел на крыльце с шести.

Под навесом было не протолкнуться. Те, кому места не хватило, стояли внизу под дождём, накрывшись мешками. Из окна кабинета видно было половину, остальные заворачивали за угол, к дровянику. У коновязи стояли две чужие подводы, и на дальней, под брезентом, сидела женщина с ребёнком на коленях.

Я умывался холодной водой и прикидывал, чего мы сегодня не потянем. Приёмный покой у нас один, перевязочная одна, и она же операционная, а бланков в коробке оставалось на донышке — бумага в этом веке добывается тяжелее пенициллина. Кто будет писать карточки, если Валя весь день простоит на уколах?

— Виктор Ильич, — Валя протиснулась в дверь боком, прижимая к груди свою вечную тетрадку, и глаза у неё были круглые. — Их там... там очень много. Простите, я не знаю, кого первым. Они все говорят, что первые.

— Клавдию Матвеевну попросите. Очередь она вам поставит в минуту.

И поставила, коротко и внятно: детей со стариками под навес, прочих вдоль стены, а бабу, полезшую вперёд с узелком, вернула на место одним движением подбородка. Как у неё это выходит? Я так не умею и в пятьдесят четыре не умел. Петрович вернулся с Гари в седьмом часу, мокрый и злой, но, увидев крыльцо, оживился и полез в шкаф за фартуком. Работу он брал любую... страшило его другое.

— Ну, доктор, — сказал он, застёгиваясь. — Дожили. Я такого с шестьдесят восьмого года не помню, с оспенных прививок.

— Берите себе перевязки и мелочь, Пётр Северьянович. Ко мне — кого не поймёте.

— Оно, конечно. — Он подумал и добавил, отвернувшись: — Ко мне-то они пойдут ли?

Пошли. Ещё как пошли, потому что руки у него и вправду золотые, а деревня это различает лучше всякого диплома.

Первым в приёмный я взял деда с пальцем. Палец он держал отставленным, на весу, а сам шёл за ним следом, будто его вели на верёвке, как козу. Указательный на правой раздуло от ногтя до сустава, кожа лоснилась, натянутая до блеска, а ноготь по краю подтекал белым.

— Давно?

— Дак... с воскресенья. Занозу вынал, самую малую, с волос. Она и вышла. — Дед покосился на палец с обидой, как на скотину, которая подвела. — А оно вон чего.

— Ночью спали?

— Какое там. Я его в холодную воду опускал, полегчает малость, а как вынешь — оно опять дёргает.

Что тут гадать? Ночь без сна на этой стадии решает всё: раз палец дёргает и не пускает в сон, значит, гной сидит под давлением и сам наружу не выйдет, а рассасывается такое разве что в присказках. Я разложил на столике нужное и стал греть новокаин в ладони.

— Резать будем, — сказал я. — Не палец, не пугайтесь. Кожу над ногтем, чтобы выпустить. Больно будет, пока колю, потом перестанет.

— А может, само?

— Само оно дойдёт до кости, и тогда я вам этот палец сниму по сустав. Выбирайте.

Выбрал он быстро. Я поставил блокаду по основанию не спеша, дал ей время взяться, а когда дед перестал отдёргивать руку от простого прикосновения, вошёл скальпелем сбоку от валика. Гной пошёл сразу, густой, под давлением. Дед вздрогнул всем телом.

— Ох ты... Отпустило.

— Ещё промоем. Резинку оставлю на сутки, завтра придёте, послезавтра тоже. Руку держать вверх, хоть на печи, хоть за пазухой. И вот что: как заноза — сразу йодом, а не в холодную воду.

Ушёл он, неся палец перед собой уже гордо. В коридоре объяснял очереди, что доктор выпустил ему стакан, не меньше.

Дальше пошло потоком, и я перестал следить за часами. Баба с зобом пришла, как обещала, — с ней я провозился долго, писал направление в район и объяснял ей и её мужу отдельно, потому что ехать её отпустят только с его слова. Учительского мальчика рвало по утрам от арифметики, так что лечить его следовало не мне. Женщину с подводы внесли на руках: рожистое, вторые сутки, нога багровая до колена, — эту я оставил в палате, радуясь, что доехала она сама и на вторые сутки.

В середине дня в дверь просунулся Афанасий Кузьмич.

— Ты, Ильич, не смотри, я здоровый, — заявил он с порога и тут же, никем не прошенный, задрал рубаху. — Я показать. Вон, гляди, полоска одна. Мне в очереди не верят.

Шов у него лежал ровно, розовый и мягкий, без единой шишки. Мужику шестьдесят три, тридцать лет он таскал грыжу в мешочке, а теперь ходил по деревне и предъявлял живот вместо справки. Пусть предъявляет, мне не жалко: больнице от такой молвы пользы больше, чем от плаката про мытьё рук.

— Мешки не поднимаешь?

— Не-е. — Он застегнулся, отводя глаза. — Ну, разве маленькие.

Шуру с Митькой я взял вне череды, и в коридоре никто не пикнул: полежаевскую историю тут знали уже все. Мальчишка стоял на весах, вцепившись в ростомер, и щурился на меня победно: он-то точно знал, что был героем и остался жив. Прибавил он с прошлого раза почти килограмм... Мать за две недели тоже переменилась: спрашивала по делу, стоя посреди кабинета — что варить, когда можно на улицу и правда ли, что сахар с солью надо мешать всякий раз заново.

Мария Сурина принесла дочку взвесить и высидела свою череду на скамье, хотя её пропускали дважды. Ребёнок спал, прибавка вышла хорошая, и говорить нам, в сущности, было не о чем. Первый, кого я принял в этом мире, весил теперь сколько положено... много ли врачу надо?

К вечеру бланки карточек кончились. Валя дописывала на тетрадных листах, расчерчивая их под столбцы карандашом по краю бикса, и делала это молча, без единого «простите», отчего я и понял, до какой степени она за день устала.

Последнего я выпроводил уже в темноте, при керосиновой лампе: свет в селе моргнул дважды и сел до утра, обычное дело, стоит на подстанции чихнуть. Нюра гремела ведром в коридоре и шваброй подгоняла меня поднять ноги. Я не стал ужинать — какой ужин, если в горле сухо от разговоров? — и ушёл к себе.

В кабинете было холодно. Топить? Кочегарку мы разжигаем с ноября, а сентябрь дотягиваем как придётся. От окна несло сыростью так, что на подоконнике стояла роса. Я накинул на плечи одеяло с дивана и слушал, как дождь берётся за крышу всерьёз. Ну и до чего я дожил? Заведующий больницей сидит под одеялом на казённом диване и мёрзнет, как студент в общежитии.

Про свитер я вспомнил не сразу.

Лежал он в чемодане, а тот стоял под диваном с августа, задвинутый в первый же вечер и с тех пор ни разу не тронутый. Всё нужное я вынимал сверху: две рубашки, бельё, бритву. Дальше рука не шла, и, если начистоту, не хотелось. Чужие вещи... хозяйские.

Я вытянул его за угол — фанерный, обитый по рёбрам жестью, стянутый поверх ремнём, — расстегнул пряжку и откинул крышку.

Нафталином оттуда дохнуло сразу... и ещё чем-то домашним, лежалым. Сверху шли рубашки, сложенные слишком ровно, по-женски, с подвёрнутыми рукавами, как складывают, когда собирают сына в дорогу. Кто ему их складывал? Под рубашками нашёлся свитер, серый, грубой вязки, с заштопанным локтем: штопали шерстью не в цвет, зато старательно. Я натянул его через голову. Сел он как влитой — тело-то его, — отчего меня передёрнуло сильнее, чем от холода.

А на дне лежало вот что.

Мыльница жестяная, в ней обмылок и помазок. Учебник Стручкова, общая хирургия, с корешком, подклеенным лентой. Три общие тетради в клеёнчатых обложках, все исписанные до последнего листа. Одну я открыл наугад: конспект по хирургическим болезням, разделы подчёркнуты красным, на полях дозировки. Почерк крупный, наклонный, с петлями. Тот самый, которым я теперь пишу в карточках. Рука моя выводит эти петли сама, как ни держи её ровнее.

Что я вообще про него знаю? Двадцать четыре года, институт да распределение, а к ним чемодан материнской укладки. Учился честно и без блеска: отмечено красным ровно то, что и в моей студенческой тетради когда-то лежало под чертой. Потом он приехал в августе на полуторке, полез через борт... а на землю встал уже я. Куда он девался, я себе не отвечаю с первого дня: ответа нет, а вопрос никуда не денется.

Фотография лежала между страницами учебника, там, где про гнойную хирургию.

Карточка была небольшая, с зубчатым краем и сильно потёртая по сгибу: её возили и вынимали не раз. Я поднёс её к лампе, повернув так, чтобы не бликовало стекло.

Снимали летом, у крыльца с резными наличниками. Мужчина стоял справа, в гимнастёрке без погон, руки по швам, и глядел в объектив с окаменелой серьёзностью своего поколения. Женщина рядом держала руки на животе поверх фартука и щурилась от солнца. Ступенькой ниже сидела старуха в тёмном платке, вся сложенная в себя, маленькая. Мальчишка лет двенадцати, в очках, стоял с краю боком, будто его туда поставили силой, а девочка лет пяти сидела у старухи в ногах и вертела головой, отчего лицо вышло смазанным.

Мальчишку я узнал: уши. Такие уши я вижу теперь каждое утро, когда бреюсь над тазом.

А остальные кто? Никого не узнал, а глаза отвести не выходило: люди вроде чужие, только смотреть на них хотелось ещё и ещё, будто вертелось на языке слово, которого не поймать. Дождь долбил по крыше, лампа коптила с одного бока, а я всё сидел и разбирал их по очереди, будто собрался ставить диагноз. Чего я там искал? Родни себе — точно нет: моя осталась в другом веке и, если по-честному, ещё даже не родилась.

Карточку я перевернул. На обороте, наискось, карандашом, детской рукой с нажимом: «Илья, Настя, Витя, Тоня». И ниже, другим почерком, взрослым: «июль 1962».

Я смотрел на эти имена долго. Потом заложил карточку обратно между страниц, уложил учебник на дно и задвинул чемодан под диван ногой.

И только застёгивая ремень, сообразил, что старуху в платке ни в каких именах не помянули, а я про себя всё это время называл её бабой Полей.

Стучали в дверь долго. Кого несёт в такой дождь на ночь глядя? Я и услышал-то не сразу...

— Спишь? — Дед Гриша сунулся в кабинет, не снимая мокрого картуза, и с него натекло на порог. — А я гляжу — свет. Тебе с району передавали, я под навесом схоронил, чтоб не размокло.

Четвертушку в клетку он подал двумя руками, как подают повестку. Телефонограмма из райздрава, записанная всё тем же круглым Нинкиным почерком: в отдел поступила жалоба граждан села Полежаевка на действия заведующего Волчебродской участковой больницей — самовольное закрытие общественного колодца и понуждение колхозников к земляным работам. Заведующему предлагается представить объяснение.

— Написали-таки, — сказал я.

— А? — Дед Гриша повернулся здоровым ухом.

— Написали, говорю.

— Дак а как же. — Он обстучал картуз о колено, роняя воду на чистый Нюрин пол, и меня это отчего-то развеселило. — У нас пишут. До тебя тут Соловьёв был, на него тоже писали, за то, что справок не давал. Год пожил и уехал. И до него был, за того баба одна писала... А? Нет, я так, к слову.

Слово к слову, а бумага к бумаге. Их жалоба пошла по инстанциям и ходить там будет долго, зато сегодня в лабазе с калошами Клавдия Матвеевна при всех сказала своё — а этого в район не подошьёшь ни одной строчкой.

Объяснение сяду писать завтра, после приёма, и уж точно не так, как в сентябре. Чего хочет человек за тем столом в районе? Чтобы к моей фамилии не возвращаться. Вот под это я бумагу и подгоню, благо Тесля тогда поучил меня хорошо.

А приём у меня теперь с восьми. Судя по сегодняшнему крыльцу, сидеть они там начнут с шести.

Я испортил бумагу ещё до завтрака. Уже третий лист за два дня.

Начиналось гладко: «В ответ на телефонограмму сообщаю, что колодец у фермы в селе Полежаевка закрыт по моему настоянию»... а дальше рука сама лезла объяснять про уклон, про ямы на угоре, про мутную после дождя воду. К середине страницы опять выходило, что во всей округе один я понимаю, откуда берётся зараза. Кому такое понравится?

Против чего я, собственно, оправдываюсь? В телефонограмме стояли четыре строки: жалоба граждан Полежаевки, самовольное закрытие, понуждение к земляным работам, представить объяснение. Отвечать на бумагу, которой ты не читал, — всё равно что резать через простыню, не глянув, где разрез.

Я закончил приём в первом часу и пошёл в конюшню, где дед Гриша чинил хомут.

— В Полежаевку? — Он повернулся ко мне здоровым ухом. — Дак развезло же. До ключа дотянем, а дальше кобыла станет и правильно сделает.

За околицей, где кончился старый земский камень, начался грейдер. Телега пошла боком, переваливаясь с одного колеса на другое, так что я упёрся сапогами в передок. Октябрь тут делает с землёй что хочет: в эту пору больного из Малого Скита не привезти вовсе, а двадцать две версты до Гари идут за сотню. Кобыла встала, не доходя до ключа, сама, и оглянулась на нас с укором, после чего полторы версты мы одолевали пешком.

Полежаевка встретила пустой улицей. Бочка стояла у правления, полная, а баба возле неё молчала и глядела на меня, покуда я не поравнялся, что было хуже всякого крика. Колодец у фермы виднелся отсюда потемневшим щитом из горбыля... держится, стало быть. Которая же из них писала?

Сельский Совет помещался в третьей избе от правления. Внутри натоплено было жарко и накурено до сизого: стол под зелёным сукном, счёты, шкаф с ведомостями, печать в коробочке под замком. Кто же тут у них пишет бумаги? За столом, подперев щёку кулаком, сидел человек лет пятидесяти.

Поднял он голову — и я всё понял раньше, чем он открыл рот. Лицо серое, с той землистой матовостью, какая берётся от долгой боли и держится сквозь любую баню; сидел он, завалившись вперёд и влево, будто прижимая живот к краю стола. А рядом с чернильницей лежал кулёк из тетрадного листа, и по краю белело сухое. Сода. Давно ли он так живёт?

— Кораблёв, из Волчьих Бродов. Мне нужна ваша жалоба, Егор Данилович.

— Ковригин я, председатель. — Он всё-таки встал и подал руку через стол. — Садись. А бумага тебе зачем? В районе и без тебя разберут.

— Разберут по тому, что там написано. А я не читал ни строчки и оправдываюсь наугад.

Он порылся в ящике, вынул сложенный вчетверо лист и сунул его, отвернувшись к окну... лишь бы не видеть, как берут.

Черновик был написан аккуратно, с двумя вымаранными строками. Граждане села Полежаевка сообщали, что заведующий больницей Кораблёв В. И. самовольно, без заключения санитарной службы, закрыл единственный на селе колодец и оставил людей без воды в уборку; понуждал колхозников к земляным работам в выходной; а также применяет к детям неутверждённые способы лечения. Подписи внизу стояли разные, а писано всё одной рукой — той же, что и бумага на столе.

Дочитывал я с любопытством. Складно ведь, куда ладнее трёх моих испорченных листов... И что я отвечу? Что колодец был хорош, только дети от него помирали? Про соль вышло особенно ловко, а ведь бабы так и говорят: солью поит.

— Егор Данилович, а вам за колодец влетело сильно?

Вот тут его и достало. Он полез за папиросами, помял одну в пальцах и вернул в пачку, а я по этому движению понял про его желудок больше, чем по соде.

— На той неделе вызывали. Спросили, почему у меня единственный источник забит, а население возит воду бочкой в уборку. Поставили на вид. — Костяшка на счётах стукнула и остановилась. — А колодец тот я копал, доктор. В шестьдесят девятом, и место сам выбирал: бабы просили ближе к жилью. Меня за него в район на совещание возили... Выходит, я их этой водой три года поил. Митьку Лапшина, стало быть, тоже.

Понимал я хорошо. Что тут скажешь человеку? Что он не виноват? Виноват, и сам это знает, а утешать его — только злить.

— Место вы выбрали там же, где его выбирали сто лет до вас: у жилья, чтобы бабам ближе. Вода испортилась позже, когда на угоре прибавилось дворов и ям. Вы копали колодец, а не могилу.

За стеной мычала корова, требуя дойки, — долго, обиженно, на одной ноте.

— Написал-то я потому, что мне отвечать, — сказал он наконец. — Ты через три года уедешь, как все ездят, а мне тут жить.

Про то, что все уезжают, мне толкуют с августа. Я не стал возражать: доказывается такое зимами, а до первой моей зимы тут ещё дожить надо.

— Под утро берёт? — спросил я вместо этого. — Под ложечкой. И отпускает, если молока попить?

Ковригин поглядел на кулёк с содой, потом на меня, и лицо у него сделалось детское от растерянности.

— Часа в четыре, — сказал он тихо. — Это у меня с шестьдесят восьмого. Курить натощак нельзя, а я курю.

— Содой вы её кормите: полегчает на час, а назавтра ест сильнее. Приезжайте в среду натощак, погляжу как следует.

— Мне к тебе теперь ездить... — Он усмехнулся криво. — Неловко, доктор.

— Жалобу вашу разберут и без нас с вами. А желудок ваш, кроме меня, тут поглядеть некому.

Черновик он отдал совсем, сунул в руки уже на крыльце. Обратно шли в темноте... И как это выходит, что жалоба на меня писана рукой человека, которого я в среду буду смотреть натощак?

Четвёртый лист лёг в ту же ночь — и, как мне тогда показалось, хорошо лёг: ни слова о том, кто виноват, ни строчки про август. Прошу утвердить мероприятия по водоснабжению. Ходатайствую о заключении санитарной службы и о новом срубе на ключе. Виноватых в бумаге не было вовсе, одни мероприятия, и, ставя точку, я посидел над листом с тем тихим удовольствием, с каким смотришь на ровно наложенный шов.

Ответ пришёл через восемь дней: заведующему больницей надлежит явиться в райздравотдел к десяти часам для рассмотрения жалобы. Лично. Стало быть, объяснение прочли, а исчерпывающим не сочли... иначе к чему везти меня за сорок вёрст?

До тракта молоковозку тащило юзом, а в автобусе на Заозёрск пахло мокрой овчиной. Отдел занимал второй этаж над сберкассой. Я домывал сапоги в луже у крыльца, как школьник, а в коридоре весело и вразнобой стучала машинка, будто за дверью шла жизнь своя и благополучная. Позвали меня в двадцать минут одиннадцатого.

Стол в кабинете стоял буквой «Т», под чёрным сатином, а на стене висела карта района с флажками, и в нашем углу их не было. За коротким столом сидел хозяин: лет под шестьдесят, лысый, с широким крестьянским лицом. Слева боком устроилась Роза Ивановна, разложив три папки веером, точно инструмент перед операцией. Справа, вытянув ноги в проход, сидел Гуреев.

Вот его я тут не ждал вовсе. Он-то зачем?

— Дробышев, Леонид Саввич, заведующий отделом. — Он показал очками на стул. — Садитесь. Разбираем мы вас не от безделья, а потому, что жалоба зарегистрирована и ответ уйдёт за моей подписью. Роза Ивановна, читайте.

Читала она стоя, тем домашним голосом, каким в августе объясняла мне про номенклатуру, отчего выходило только хуже. Пункт первый: колодец забит наглухо по устному распоряжению заведующего больницей, заключения санитарной станции нет, проба не отбиралась, решения исполкома нет. Пункт второй: питьё с поваренной солью и сахаром, каковое в утверждённых схемах не значится. Пункт третий, из сентябрьского акта, — перерасход спирта.

— Виктор Ильич, миленький, вы такого права не имеете. — Она подняла глаза поверх очков. — Источник закрывает санитарная служба заключением либо исполком решением. Врач ходатайствует.

— Пробу отбирать было нечем и некуда везти. А детей везли ко мне.

— Записываю: пробу не отбирал. — Дробышев протирал очки полой пиджака. — Спирт-то идёт по-прежнему?

— Идёт. Руки мы моем.

Вот тут бы мне и придержать язык — да только я и в пятьдесят четыре этого не умел. Кто меня тянул?

— Леонид Саввич, по колодцу: за две недели сентября в Полежаевке заболело восемь детей до трёх лет, одного я вытаскивал двое суток. Уклон от выгребных ям к срубу, вода после дождя мутнеет — это видит всякий, кто пройдёт по угору. Колодец забили двадцать шестого, и с той поры оттуда никого не привозили.

— Стало быть, вы поставили диагноз колодцу, — сказал Дробышев без насмешки, и я вдруг услышал, что человек он усталый и говорит то, что думает. — Без анализа. По уклону.

— По детям.

— По детям... — Он надел наконец очки и поглядел на меня уже через них. — У меня в районе одиннадцать сельсоветов, и в каждом свой колодец и свой беспокойный человек. Оставлю вашу историю без мер — мне через месяц закроют что-нибудь ещё, и вовсе не из-за воды, а из-за того, что доктору показалось. Вы это понимаете?

Понимал я отлично, и в том была вся беда. Что я мог ему возразить? Он говорил своё, а правота его была той же породы, что и моя, отчего спор наш стоял на месте.

Стул справа скрипнул: Гуреев подобрал ноги и развернулся к столу левым плечом, тем, которым слышал хуже, — стало быть, сел говорить, слушать он не собирался. Начал он с того, что коллега Кораблёв виноват по всем трём пунктам и защищать его он не намерен, ибо просил об одном: чтобы ни одна бумага из Волчьих Бродов не шла мимо него. Первая же пошла мимо.

По мне будто наждаком провели... Жалобу писал Ковригин, а вышло именно так, как он предсказывал в августе.

— Теперь по существу. — Гуреев повернул голову к Розе Ивановне. — Отпаивание солёно-сладкой водой — это не метод лечения, это питьё. Больному дают пить. Запишем в решении, что поить детей в участковых больницах не положено, — и мне рассылать бумагу о том, чем их поить взамен, а взамен у меня ничего нет. Вы такую пошлёте за своей подписью?

Дробышев подумал... долго.

— Не пошлю.

— И я не пошлю. Дальше про колодец, и это уже не про воду. — Гуреев вынул из кармана листок и разгладил его ребром ладони. — Годовой отчёт я подписываю в январе, и строка о детской смертности от кишечных стоит в нём третьей сверху. Прошлый год дал по району девять детей до трёх лет, нынешний на сегодня четыре, и ни один не с волчебродского участка: вспышка в Полежаевке погашена в сентябре. А чем её погасили, колодцем или солью, я не знаю. Знаю одно: портить единственную приличную строку в моём отчёте я никому не дам.

Дробышев поглядел на карту с флажками, потом на графин, будто советовался с ним, придвинул бланк — и продиктовал себе решение вслух: жалобу признать обоснованной в части порядка, мер к товарищу Кораблёву не принимать, ограничиться указанием, колодец оставить закрытым.

— Роза Ивановна, когда станция сможет туда доехать?

— По этой дороге, Леонид Саввич? — Она даже руками развела. — Весной, миленький, не раньше. Их «газик» до Полежаевки и в августе полдня идёт.

— Весной. — Он записал, обвёл написанное и поднял на меня глаза. — Стало быть, до весны колодец висит на мне, а я на что сошлюсь? Объяснение ваше читал: складно, мероприятия перечислены, только спрашивают-то меня на каком основании закрыт источник. Вот и напишите основание: почему нельзя было ждать. К пятнадцатому.

— Напишу.

— И ещё одно, раз уж вы тут. — Он вдруг потёр лицо ладонями, устало, по-домашнему. — Область в ноябре собирает справку по кишечным заболеваниям на селе. Полежаевку вашу я туда поставлю, потому что мне больше нечего: у прочих в графе прочерк. Фамилию вашу назовут.

Роза Ивановна завязывала тесёмки на папках. На этих самых словах руки у неё остановились. Поглядела она на меня поверх очков долго и промолчала. Что это у неё значит?

— Это хорошо или плохо?

— Это область, — сказал Дробышев. — Идите, товарищ Кораблёв. Норму спирта вам Роза Ивановна пересчитает по фактическому расходу, заявку подадите на квартал.

Гуреев нагнал меня у лестницы, надевая на ходу пальто и попадая в рукав со второго раза.

— Вы, я вижу, довольны, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я жив, и колодец забит. Чем не повод?

— Вас сегодня не оправдали, коллега, вас заметили. Разница примерно такая же, как между «выписан» и «выписан под наблюдение». — На площадке он остановился и стал застёгиваться, каждую пуговицу отдельно. — В области до вашего колодца дела нет, а до справки есть, и раз в ней стоит фамилия, к ней однажды приедут... А бумагу Дробышеву напишите такую, чтоб он мог за неё спрятаться. Он ведь не за себя боится, Виктор Ильич, а за строчку в отчёте.

Домой я попал за полночь и спал плохо, хотя обиды во мне не было никакой. Всё вертелось одно: почему нельзя было ждать до весны? Вертелось и не складывалось, оттого что ответ казался очевидным до того, что и записывать нечего.

Наутро, отпустив приём, я пошёл в правление узнать, во что колхозу станет сруб на ключе, и у самых дверей меня перехватил Тесля. В парткомовской комнате топили через день, оттого было холодно... Он усадил меня к столу, придвинул свой недопитый чай и выслушал всё, ни разу не перебив.

— К пятнадцатому, стало быть. — Папиросы он достал и стал вертеть в пальцах, так и не закурив. — И вы уже знаете, что напишете.

— Знаю. Уклон, ямы на угоре, восемь детей, три недели без единого случая.

— То есть опять то же самое. — Сказано это было с сожалением, как говорят студенту, срезавшемуся на одном вопросе вторично. — Вы им второй раз описываете, что вы сделали. А их это не занимает вовсе.

— Что же их занимает?

— Чего не случилось. — Он положил папиросу на край стола и придавил пальцем, чтоб не катилась. — Дробышев отвечает не за ваших детей, а за меры, которые он принял или прозевал, и, пока вы расписываете, как хорошо поработали, он ищет, чем прикрыться весной. Значит, пишите не что вы сделали, а какой вышел бы ущерб без вас. И считайте в рублях и в койках: дети — это у вас, у него графы.

Я сидел и молчал, и было мне ровно так же, как в сентябре у больничного забора, когда мне вправили сустав со щелчком. И что тут было понимать три недели? В той жизни я тридцать лет писал объяснительные по каждому осложнению, и все они доказывали, что сделал я всё правильно, — оттого их и читали через строчку.

— А если ущерб не докажешь? Он же не случился.

— По району случился, в прошлом году и позапрошлом, и цифры эти вам Гуреев сам назвал. — Тесля наконец закурил, приоткрыв форточку. — Берите и стройте. А писать за вас я не стану.

Я писал два вечера. Первый ушёл впустую: рука тянула на медицину — путь передачи, сроки, загрязнение... Всё верно, и всё мимо человека с очками в руке. На второй вечер я отодвинул лампу, достал больничный журнал за сентябрь и стал выписывать оттуда дни вместо диагнозов.

Восемь детей до трёх лет, двое тяжёлых, на всех вместе сорок с лишним койко-дней в палате, где кроватей четыре. Койко-день стоит району два рубля с копейками, и это без глюкозы, которую я на тех двоих извёл до последней склянки. А малышей до трёх лет в Полежаевке тридцать четыре: цифру дала Клавдия Матвеевна по своей тетради, не заглядывая. Много это или мало? Заболела четверть.

Дальше пошло легко, потому что писал я уже про чужое: про то, что при прежнем темпе к ноябрю через больницу прошло бы вчетверо больше детей при четырёх койках; про девять умерших по району за минувший год; про то, что сруб на ключе обойдётся колхозу в полтораста рублей и три плотницких дня, а это вдвое дешевле сорока койко-дней. Последний абзац я переписывал трижды и оставил самый сухой:

«Открытие колодца до весны недопустимо потому, что именно в паводок поверхностные воды поступают в сруб обильнее всего. Заключение санитарной службы, полученное весной, ляжет на стол после повторной вспышки, когда толку от него уже нет».

Уже отложив ручку, я вспомнил Розино «врач ходатайствует» — и приписал внизу, что прошу считать закрытие временной мерой и оформить решением исполкома Полежаевского сельского Совета. Своей властью колодец я запереть не мог... а кто мог? Кто может, того и попросим.

В среду Ковригин ко мне так и не приехал. Стыд его держал, что ли? Зато явился четырнадцатого, на водовозке, с пустым животом и с лицом человека, который всю дорогу репетировал первую фразу.

— Мне в район передали, — сказал он с порога, комкая картуз. — Что разобрали и мер не приняли.

— Не приняли. Раздевайтесь и ложитесь.

Живот у него был мягкий, впалый, а под ложечкой, чуть правее, палец находил ту тугую точку, от которой человек невольно поджимает колени. Пока он одевался, я выписал направление на снимок с барием и рецепт в районную аптеку... в нашем шкафу викалина отродясь не водилось.

— Снимок сделают, как встанет дорога. До того молоко, кисель, шесть раз в день понемногу. И курить натощак бросьте: это не совет, это лечение.

Тут я и подвинул к нему через стол свою бумагу. Читал Ковригин долго, водя пальцем по строчкам, как читают документ, и место про сруб и полтораста рублей перечёл дважды. Что он там ищет? Себя, надо думать.

— Складно, — сказал он. — Только про меня тут ничего нет.

— И не будет. Виноватых в бумаге быть не должно, Егор Данилович, там стоят мероприятия. Мне нужно решение исполкома: колодец закрыть до заключения станции, воду возить от ключа, новый сруб включить в план на весну. Подпись ваша, печать ваша.

— Так ведь получится, что колодец закрыл я.

— Получится, что закрыли вы. И сруб поставите вы, и в район напишете сами. — Отвечал я спокойно, потому что торговаться было нечем: он всё понял до меня. — А про шестьдесят девятый, кроме нас двоих, никому в голову не придёт.

Молчал он с полминуты, глядя в окно на мокрый дровяник.

— Заседание у меня в понедельник, — сказал Ковригин. — Проведу.

Пятнадцатого утром обоснование ушло в район с молоковозкой, а с ним и заявка на норму спирта по фактическому расходу. Много ли выторговано? По здешним меркам — целая зима.

Ночью подморозило впервые. Колея стояла прихваченная, с ледком по краям луж, и под сапогом отзывалась жёстко и звонко, а из-под навеса тянуло дымом: Нюра растапливала титан. Дед Гриша, запрягая, сообщил, что ждать недолго — недели три, много четыре, — а как встанет санный путь, тогда хоть на Гарь: по санному тут всякий доедет.

Вот этого я и ждал. До санного пути мы тут сами по себе, зато и колея держит не одного меня: разве доберётся по такой дороге хоть область, хоть чужая справка с моей фамилией? А как встанет — поеду наконец в Малый Скит, где меня до сих пор не видели в глаза.

Разбудил меня стук в стекло — костяшками, коротко и часто, будто стучавший боялся поднять весь дом.

Диван в кабинете стоял под самым окном. Спросонок я решил, что это ветка бьёт по раме... какая ветка, если её там отродясь не росло? Спать оставалось часа три, шею я отлежал, и первой поднялась во мне тупая досада, тревога уже после: ночь опять вышла короче обещанной. Очки нашлись на стуле, сапоги под столом. Откинув шпингалет, я толкнул раму наружу.

В лицо потянуло сырым и тёплым. Такое хуже любого известия. Оттепель? Мороз, что с середины ноября держал колею твёрдой, за ночь сдал: с крыши текло, у крыльца стояла чёрная вода, и пахло разрытой землёй. Дед Гриша третью неделю обещал санный путь... а вышла вторая распутица за осень.

Под окном стоял парень, держа в поводу лошадь, заляпанную грязью по самую холку. Сам он выглядел не лучше: полушубок в глине, картуз мокрый, с подола капало. Дышал он часто и мелко. Такое дыхание даёт долгий страх. Сколько же он ехал? Пока он открывал рот, я уже разглядел, что вести плохие.

— Доктор? — Голос сорвался и сел. — Вы доктор?

— Я. Заходи с крыльца, дверь не заперта.

— Мне назад надо, дядя доктор. — С места он не двинулся, только перехватил повод другой рукой. — Я из Малого Скита. Батя у меня помирает.

Малый Скит... Четырнадцать вёрст, из них девять по низине. Меня там до сих пор не видели в глаза. С чего бы им вдруг за мной посылать?

— Как звать?

— Прохором.

— Слушай, Прохор, и отвечай коротко, — сказал я, влезая в рукав халата. — Когда заболело?

— Вчера, к обеду. — Он сглотнул. — Дрова на дворе колол и вдруг встал, как в него ткнули. И сел.

— Прямо там сел?

— Прямо там. Мы его вдвоём в избу волокли, а он всё колени поджимает и разогнуться не даёт.

Вот и всё, собственно. Дальше можно было не спрашивать... но кто откажется от подтверждения, когда ошибка стоит четырнадцати вёрст?

— Рвало?

— Раз только, желчью. И то с утра.

— Мочился?

Парень посмотрел на меня так, будто я спросил, какого цвета у отца душа.

— Не знаю я. Не глядел.

— Не беда, ты и не должен. — Раму я придержал, чтобы не хлопнула на всю больницу. — Живот у него какой на ощупь? Мягкий или как доска?

— Как доска, — сказал Прохор с готовностью человека, у которого наконец спросили то, что он знает. — Твёрдый весь. Дед его щупал и говорит: остудил нутро.

Дед щупал. Значит, старший в дому имеется. Он там власть, а раз так, за мной поехали в обход него. Иначе зачем парню лететь ночью, если утром можно послать нарочного по-людски?

— Тебя послали или сам поехал?

Он опустил голову и стал возить сапогом по грязи.

— Мамка сказала — езжай. Дед не велел.

Ну хоть не соврал... Я закрыл окно и пошёл будить больницу.

В коридоре под лампочкой вполнакала сидела у стола дежурной Валя, спрятав руки в рукава. На мои шаги она вскочила так, что табурет проехал по половице. Спала, конечно. А кто в третьем часу не спит?

— Простите, я... я не спала, я журнал писала.

— И хорошо. Неси ключи от шкафа, оба. — Объяснять на ходу было некогда. — Малый Скит, мужчина за пятьдесят, живот со вчерашнего полудня.

Она бежала следом, путаясь в халате, и успела спросить главное:

— А это... а это что у него?

— Прободная язва. Дыра в желудке. — Укладку я открыл и стал набивать, называя вслух, чтобы она запоминала порядок: — Зонд желудочный толстый, воронку, шприцы, промедол, кордиамин, физиологический два флакона, трубки. Спирт, йод, вату. И одеяло из бельевой, ватное.

— А грелку?

— Грелку — никогда. На такой живот тепло класть нельзя, от него всё пойдёт вдвое быстрее. — Промедол лежал в отдельном ящике под своим ключом, и против ампулы полагалась подпись в журнале; со сна я вывел фамилию криво. — Запомнила? Тепло нет, питьё нет, слабительное упаси бог.

Валя закивала. Я понял, что взяла она половину... а вторую переспросит потом, и это правильно. Пока язык говорил, руки складывали всё в том порядке, в каком придётся доставать это в темноте, на чужом полу, при лампе. Сверху лёг фонарь, в карман — карандаш: чернила на морозе дуреют.

— Теперь про нас. — Я застегнул укладку. — Топи титан, воду держите горячей с четырёх. Бельё в автоклав с пяти. Петровича будить в шесть, за Клавдией Матвеевной сходишь в семь.

— А если вы... — Она осеклась и договорила шёпотом: — А если вы не привезёте?

— Тогда всё это выкипит зря, и мне будет стыдно перед Нюрой за дрова.

Смеяться она не стала, зато плечи опустились. Много ли ей надо, чтоб отпустило?

Дед Гриша возился в конюшне — стало быть, Прохор достучался не только до меня. Когда успел? Фонарь стоял на перевёрнутом ведре. В жёлтом круге ходили лошадиная спина и руки, знавшие сбрую наизусть.

— На телеге поедешь, доктор, — сказал он, не оборачиваясь и не спрашивая. — А? По низине не пройдём, обойдём по угору: крюку версты три, зато твёрдо.

— Это лишний час.

— А по низине лишние сутки, и телега там ляжет набок. — Он затянул супонь, упершись коленом в хомут, и добавил мягче: — Не серчай. Мы приедем.

Спорить с человеком, который возит по этой дороге сорок лет, я не стал, хоть внутри всё и торопило. Что толку гнать туда, откуда потом придётся везти?

Выехали в начале четвёртого. Прохор ускакал вперёд налегке, чтобы дома знали, а мы потянулись следом со скоростью пешехода... и быстрее уже не пошли.

Фонарь мотался на грядке телеги, отчего свет ходил по колее туда-сюда, выхватывая то блеск воды, то глину, вывернутую трактором ещё в октябре и застывшую гребнями. Лошадь шла, отваливаясь на постромки всем весом, а на подъёмах мы слезали и брели рядом: смотреть, как животное тащит тебя по такому, стыдно даже в полчетвёртого утра. Грязь брала сапог целиком и отпускала с чмоканьем, от которого начинало мутить. И это по угору, по твёрдому — что же тогда в низине?

— Скит-то он Скит, а вера у них старая, — сказал дед Гриша из темноты, когда мы одолели угор и снова влезли в телегу. — Живут отдельно, хоронят по-своему, а к нам в больницу не ходят: у них своя лечейка, бабка Секлетея.

— И как она лечит?

— А? — Он повернулся ко мне здоровым ухом. — Лечит. Кому травы, кому слово. От живота глину даёт пить.

Глину... Стоило представить её в прободном желудке, и мне сделалось холодно отдельно от погоды.

— Ты не думай, народ они ладный, — продолжал старик, приняв моё молчание за обиду. — Просто был у них случай в пятьдесят восьмом: увезли девку в район с горлом, а вернули в ящике. С тех пор и порешили: помирать — так дома. — Дед Гриша чмокнул на лошадь и добавил без перехода: — Ты ешь, я хлеба взял. Тебе на голодное брюхо резать нельзя.

Я взял хлеб и жевал, не чувствуя вкуса, а думал про часы. Заболело у него вчера в полдень, сейчас пятый час утра: войду я в избу к семнадцатому часу от прободения, а довезу когда? Через сутки, да и то в лучшем случае. Сутки означают разлитой перитонит, причём наверняка, безо всяких «может быть».

Небо к семи стало сереть. На сером проступил Малый Скит на бугре над излучиной: тёмные высокие избы, поставленные тесно, глухими стенами к дороге... Даже издали видно было, что дома здесь строят надолго и не для гостей. У крайних ворот нас ждали: Прохор держал под уздцы заляпанную лошадь, а рядом стояла женщина в тёмном платке, повязанном до самых бровей. Давно ли она тут вцепилась в столб? Уж всяко не десять минут.

В избе было жарко натоплено и очень чисто: половики по крашеному полу ровными полосами, в переднем углу лампада перед медным складнем. Стол накрыли белым полотенцем... в самый раз под гроб. Доканчивать эту мысль я себе запретил.

Больной лежал на лавке под окном, поверх тулупа, головой к печи. Ещё от порога, не сняв пальто, я увидел всё, что требовалось: лежит на боку, подтянув колени к животу; лицо у него то самое, что я в приёмнике узнавал через стекло: заострившийся нос и серая кожа с блеском испарины. Дышал он верхушками, часто и коротко, живот оставался неподвижен.

Внутри у меня осело холодным и тяжёлым. Осело оттого, что поздно, и страх тут был ни при чём.

— Здравствуйте. Я врач из Волчьих Бродов, Кораблёв Виктор Ильич. — Пальто я уже сбрасывал на руки Прохору. — Воды горячей, мыло и чистое полотенце. Быстро.

От печи поднялся старик, высокий и прямой, с белой бородой во всю грудь. Здороваться он не стал и с места не сдвинулся.

— Мы за тобой не посылали.

— Я знаю. — Женщина в платке уже несла кувшин и стала лить мне на ладони над лоханью, молча и ровно, сколько я их держал под струёй. — Онисим Захарович?

— Захарович. — Он глянул на невестку, и та не подняла глаз. — Гордей мне сын. И порядок в дому мой.

— Порядок ваш. Больной мой. Через десять минут вы мне скажете, что делать дальше, а сейчас дайте посмотреть.

Со стариками это работает всегда. Онисиму Захаровичу важно было одно, чтобы его тут не отменили. Он отступил на полшага к печи и остался там, глядя мне в затылок.

Гордей меня не узнал, да и не мог: он весь был внутри своей боли. Слышит ли он вообще? Кожа под пальцами была сухая и горячая, пульс шёл частый и мелкий, будто нитку тянули. Язык, который он с трудом высунул, был обложен и сух, как подошва.

— Гордей Онисимович, я вас трогать буду. Терпите, я быстро.

Живот я не столько ощупал, сколько подтвердил ладонью: доска. Ровная, во всю ширину, и на давление мышцы отвечали упором. Отнял руку — он вскрикнул сильнее, чем когда я давил. Потом я перкутировал по правому подреберью, где у всякого живого человека печень отзывается глухо и тупо.

Отозвалось звонко. Пусто.

Вот и приговор: под диафрагмой стоял газ. Откуда бы ему взяться, кроме как из желудка?

— Что делали ему? — спросил я, не оборачиваясь.

— Секлетея приходила, — сказала Устинья быстро, пока не запретили. — Опоясала, наговорила. И глины давала на воде.

— Много выпил?

— Полкружки. Его вырвало сразу.

— И на том спасибо.

Я разогнулся и повернулся к старику. Стоял он всё там же, сложив руки под бородой... и лицо у него окаменело, как у человека, который уже похоронил и ждёт только, когда чужие уйдут.

— Онисим Захарович, скажу простыми словами, а вы поправите, если совру. Он вчера в полдень не остудил нутро. У него в желудке сидела язва, ранка такая, старая, и она проела стенку насквозь. Теперь там дыра.

Старик молчал.

— Через эту дыру всё, что было в желудке, вылилось внутрь, — продолжал я медленно, потому что быстро тут не слышат. — Брюхо у человека изнутри как чистая горница, а туда плеснули помоев. Оно уже загнило, оттого и доска, оттого он и лежит крючком. Само это не зарастает — ни глиной, ни словом. Дыру надо зашить иглой, а помои вымыть.

— И ты зашьёшь.

— Зашью. У себя, на столе, под наркозом, при свете. Здесь — нет: здесь я его убью и себя ославлю.

Дед перевёл взгляд на сына. Я успел заметить, как у него дёрнулось веко.

— В пятьдесят восьмом мы Аграфену свезли в район. — Сказал он это ровно, будто зачитывал. — Живую свезли. Мёртвую привезли.

— Про Аграфену я ничего не знаю и врать про неё не стану. — Мне очень хотелось сесть, и я устоял. — Я знаю про Гордея. Останется тут — умрёт завтра к вечеру, и это верно. Увезу — может умереть в дороге, может на столе, а может к Рождеству дрова колоть. Вот и весь выбор, какой я вам привёз, Онисим Захарович.

Устинья заплакала в кулак, отвернувшись к печи. Прохор стоял в дверях с моим пальто в охапке и глядел на деда, как мужик глядит на небо перед сенокосом.

Старик подошёл к лавке, наклонился и положил ладонь сыну на лоб. Постоял. Потом выпрямился и сказал, глядя в окно:

— Везите. Прошка поедет с вами. И вот что, доктор: помрёт — я тебя не прокляну. Ты приехал.

Легче мне от этого не стало, зато руки развязались. Я взялся за дело.

Первым делом промедол: сутки пролежавший крючком человек дороги без него не выдержит. А что мне портить? Диагноз стоял. Игла вошла, Гордей моргнул и через минуту разжал колени на палец. Потом зонд: Устинья держала таз, Прохор — голову отца, а я вводил тёплую резиновую кишку через рот и приговаривал ему, что осталось потерпеть чуть-чуть. Через воронку пошло мутное, кислое, с бурыми хлопьями: чем меньше его останется наверху, тем меньше выльется вниз по дороге.

Я подвесил флакон на гвоздь, вбитый в косяк для рушника. Устинья потом до самых ворот несла его в поднятой руке, как несут икону. Иглу в локтевую вену я поймал со второго раза, что меня и разозлило: прежде такие брались вслепую. Молодые пальцы, старая голова... когда они уже поладят?

Во дворе тем временем стучали топором: дед Гриша вышел раньше меня и вернулся с готовым решением — телегу оставить.

— Не довезём на колёсах, доктор: оно режет и садится, тут ему по спицы. — Он вытер руки о полу. — Волокушу свяжем, две жердины да поперечины, сена набьём. Она поверху пойдёт, и трясти его не станет.

Тащить человека четырнадцать вёрст волоком по глине мне не доводилось... доедет ли он? Но между тряской и ровным ходом выбор был ясен даже мне.

Уложили его в девятом часу, укрыв поверх тулупа одеялами и обвязав верёвкой, чтобы не сползал. Я примотал флакон к жерди у изголовья, а сам шёл рядом, держась за верёвку и щупая его запястье всякий раз, как позволяла дорога.

Обратный путь занял шесть часов с малым. Что про него рассказывать? Та же глина, то же небо, только теперь светло и видно, докуда она тянется. Волокуша шла поверху, как дед и обещал, а Прохор брёл с другой стороны и молчал от самых ворот.

Пульс к полудню сделался чаще и мягче, губы почернели по краям. На имя он уже не отзывался, только мычал, когда волокушу вело на кочке. Дважды я останавливал всех и подгонял капли; второй флакон кончился под Полежаевкой. Одна мысль ходила во мне туда-сюда, как тот фонарь на грядке. Сутки... Ему уже сутки, а до операционной оставалось ещё три версты, по такой дороге целый час.

Ворота больницы показались в третьем часу дня. Над кочегаркой стоял дым столбом, из перевязочной форточки валил пар, а на крыльце в накинутом ватнике ждала Клавдия Матвеевна и смотрела мимо меня, на волокушу — как везут.

— Живой?

— Живой. Двадцать шесть часов.

— Мыть, — сказала она и пошла открывать двери.

Дальше всё пошло ровными кусками, как всегда, когда начинается работа. Петрович ждал в операционной, побритый и в свежем халате. Не тянуло от него ничем, кроме карболки; спрашивать я не стал, а про себя порадовался. Валя выставила биксы и стояла у стерильного стола, прижав локти, как учили. Наркоз взяла Клавдия Матвеевна: маску и капельницу эфира она держала с войны и лучше, чем я сумел бы объяснить.

Давление у Гордея не поднималось выше восьмидесяти, так что первые двадцать минут мы его наливали: полиглюкин, глюкоза, кордиамин. Резать при таком плохо. А ждать? Ещё хуже: само оно не поднимется, пока в животе течёт.

Разрез я вёл от мечевидного вниз. Едва брюшина разошлась, из-под неё с тем самым звуком вышел газ, а следом пошло мутное, с хлопьями. Петрович перехватил край салфеткой раньше, чем я успел сказать.

— Оно, конечно, я такого не видел лет пять, — проговорил он куда-то в сторону лампы. — И слава богу.

Отверстие сидело на передней стенке, у малой кривизны, с горошину, с омозолелыми краями: старая язва, которую он носил годами и никому не показывал. Ушивал я поперёк, в два ряда. На первом же узле мне напомнили, каких лет эти руки: пальцы вязали в глубине неловко, узел пришлось перекладывать. Голова знала всё, кисти ничего, а учить их приходилось прямо на живом человеке.

Сверху я прикрыл шов прядью сальника и подшил её отдельно, чтобы держало наверняка. Потом мы долго промывали брюшную полость тёплым физиологическим, вычерпывая из-под печени и из таза, пока вода не пошла чистой. Два резиновых дренажа, и всё. Когда я разогнулся от стола, поясница отозвалась так, будто мне вернули прежние пятьдесят четыре.

— Дышит, — сказала Клавдия Матвеевна, снимая маску. — Мальчишка, ты бы сел.

Я и сел... прямо на табурет у стены, в халате, залитом по животу. Гордея увезли в мужскую палату, за окном темнело второй раз за эти сутки, а я слушал, как Валя гремит биксами, и не мог сообразить, ел ли я сегодня.

Ночь я просидел возле него сам, потому что отдавать такого больного Вале было рано. К вечеру вторых суток он открыл глаза и спросил, где топор. На четвёртые я поднял его садиться. Петрович, глядя на это, крепко выразился насчёт нынешней науки, но подушку под спину подоткнул сам.

Радость была полная, настоящая, из тех, ради которых всё и делается. И под ней, как вода под половицей, стояло другое.

Кому повезло-то? Ему одному. Язва села на переднюю стенку, желудок был с вечера пуст, а Прохор не стал ждать утра и оседлал лошадь ночью, не спрашивая деда. Убери любое — и я привёз бы мёртвого. Дорога сожрала сутки там, где хватило бы шести часов. В этот раз обошлось. А в другом дому? Там сын послушается отца, или весной из низины не выберется вообще никто, потому что там к тому времени стоит вода. И приеду я в самый раз, чтобы закрыть человеку глаза.

Я перехватил Лапина в правлении в конце недели и заходить издалека не стал.

— Семён Игнатьевич, низину надо отсыпать. Девять вёрст, хоть камнем, хоть шлаком с лесопункта.

— А щебень я тебе где возьму, доктор? — Он даже головы от бумаг не поднял. — Из чего насыпать? Из моего честного слова?

— На Гари отвал горелый лежит с войны, я видел. И тракторов у вас три.

— Три, и все в ремонте до февраля. — Тут он наконец поднял голову и оглядел меня с тем усталым интересом, с каким смотрят на человека, сказавшего глупость по делу. — Ты пойми: зима встанет — и езди хоть в Гарь. Дорога сама сделается, бесплатно.

— Встанет. А в апреле она сама и растает.

Он подышал в кулак и сказал, что дело не его одного: дорожный участок сидит в райисполкоме, и решают такое зимой, пока техника стоит. На отказ это не походило, на обещание тоже. Уже в дверях я услышал, как он велит бухгалтеру выписать, сколько кубов ушло на плотину в шестьдесят восьмом.

А бумага пришла в тот же день, к вечеру: телефонограмма из райздрава, принятая через коммутатор в правлении и переписанная Валиным круглым почерком. Лежала она на столе под стаканом. Прочёл я её дважды, сперва на ходу, потом сидя.

Вызывали меня в район.

Я снял очки и потёр переносицу. Вот и славно: раз уж всё равно ехать, будет случай сказать про низину там, где у людей за словом лежит щебень.

Когда сани выкатили из-за поворота у сельпо, в больнице горели окна — все разом, снизу доверху.

Меня повело вперёд раньше, чем я сообразил, чего испугался. Десятый час, кому у нас гореть по всему дому? Свет в такой час значит либо тяжёлого привезли, либо в кочегарке прорвало трубу. Дед Гриша тоже приподнялся на облучке и подобрал губы.

— Ишь ты. Гуляют, что ли, — сказал он в воздух. — А? Я говорю, керосин нынче дармовой стал.

Четыре часа мы тащились из района по первому снегу; всю дорогу я обдумывал, что скажу завтра про эту поездку. Сказать было нечего: в дорожном участке сухой мужчина в нарукавниках записал слово «Полежаевка» с ошибкой и объяснил, что низину включат в заявку на будущий год, а по какой графе она пойдёт, решают не здесь. Девять вёрст глины как были, так и остались. Обидно? Ещё как. Только обиду в колею не подсыплешь...

Ворота стояли распахнутыми настежь, хотя закрывать их с вечера я просил всех и каждого. Кто их так бросил?

В коридоре пахло мокрой тряпкой и подгоревшей кашей. Валя сидела на скамье приёмного покоя, в пальто поверх халата, будто собралась уходить да передумала на полдороге. На коленях у неё лежала бумажка, сложенная вчетверо. Веки набрякли, а нос она вытирала тылом кисти, как ребёнок.

— Валентина. Кто?

Спросил я так, потому что решил: умер больной. В голове сами собой прошли все, кто лежал у нас на койках, а хуже этого гадания в потёмках коридора нет ничего.

— Никто, — выговорила она и протянула бумажку, держа за самый угол. — Это... это из району. Нинка записывала, а я как раз за бланками ходила. Простите, я прочитала по дороге, оно само в глаза.

Четвертушка в клетку, круглый Нинкин почерк, чернила лиловые. «Телефонограмма из райздравотдела». Ниже, без единой лишней запятой, сообщалось, что в порядке дальнейшего укрупнения лечебной сети Волчебродская участковая больница с первого июля тысяча девятьсот семьдесят пятого года реорганизуется в фельдшерско-акушерский пункт, коечный фонд и штатные единицы отходят району, а заведующему надлежит до конца года представить сведения об имуществе и о занятых койках.

Я прочёл это стоя, у самой лампы, потом сел рядом с Валей и пробежал ещё раз, медленно, как разбирают чужую историю болезни: там ищут прежде всего то, чего в ней нет.

Слово там стояло одно: «реорганизуется». Ватное слово, об него мысль скользит и не цепляется... А по-человечески выходило вот что: тридцать две развёрнутые койки становятся ноль коек, операционная — комнатой для вёдер, а на четыре деревни остаются фельдшер с акушеркой, чтобы мерить давление да возить рожениц за сорок два километра. Гордея с прободной такой пункт не примет. Его повезут в ЦРБ — доедет, если дорога позволит. А в апреле она не пускает никого.

Валя всхлипнула рядом, коротко, будто икнула, зажала рот ладонью.

— А меня куда денут? Я же на будущий год собиралась... — Тут она заплакала уже в открытую, некрасиво, с подвыванием. — Я же сама хотела уехать. Весь прошлый год хотела, а теперь мне так, будто из дому гонят.

Что ей скажешь? Что перевод в район для неё повышение: чистые полы, ординаторская, свет по коридору всю ночь? Правды в этом много, а толку никакого. Я снял очки и потёр переносицу, поймав себя на дурацкой привычке искать утешительные слова там, где надо просто побыть рядом молча.

— Умойся холодной, Валентина. И поставь чаю на всех, покрепче.

Дверь перевязочной скрипнула, когда я ещё сидел на скамье. Петрович вышел, вытирая руки полотенцем, глянул на Валю, на меня, на четвертушку в моих пальцах — и по лицу его стало понятно, что знает он уже часа два, а то и дольше... Читал он, отставив руку и щурясь, шевеля губами на слове «фельдшерско-акушерский».

— Оно, конечно, — сказал он, возвращая бумажку. — Я вам ещё в августе говорил: у нас тут ничего надолго не заводят.

— Погодите, Пётр Северьянович. Сядьте. Утром я позвоню в район.

— А чего звонить-то. — Полотенце он повесил на гвоздь ровно, расправив углы, и это задело меня сильнее его слов. — Тридцать один год я тут. И что я теперь, фельдшерский пункт?

Ватник он снял с вешалки, шапку надел уже в дверях. Догонять я не стал: знал, куда он идёт, а остановить его сейчас можно было разве что силой. Вернулся он в третьем часу. Через стену было слышно, как он долго не попадал в рукав, а после сел на топчан и затих до утра.

Нюра поймала меня у кочегарки. Ведро она несла полное, но поставила на пол: значит, разговор приготовила заранее.

— Доктор, ты мне прямо скажи, я не барыня. В том пункте санитарка положена?

— Одна на полставки, если по норме. Анна Тимофеевна, ничего ещё не...

— Полставки. — Она не дослушала, стала загибать пальцы, поминая своих: старшая в восьмом, второй в пятом, младшие двое. — Мне в райцентр не наездиться, у меня Колька один утром не встанет. В колхоз обратно возьмут, дояркам в четыре вставать. Я не жалуюсь, доктор. Я прикидываю.

Вот тут у меня не нашлось вообще ничего. Стояла передо мной женщина сорока одного года, вслух прикидывала свою жизнь на четверых и ждала правды. Правды я не знал. Да и кто её тогда знал? Я понимал только, что «всё обойдётся» годится тут примерно как сахарная вода при кровотечении.

— Окончательно ещё ничего не решено, — выговорил я и сам услышал, как это звучит. — Поднимите ведро, Анна Тимофеевна, вода стынет.

Утром я отпустил приём раньше обычного, надел пальто и пошёл в правление, потому что коммутатор оживает к девяти, а до района через него дозваниваются иногда с третьего раза, иногда с седьмого.

Снег за ночь подсох и скрипел под сапогами по-зимнему, у клуба мальчишки укатали горку до синего блеска, а от фермы тянуло тёплым навозным духом. Всё это шло мимо меня стороной. В голове с третьего часа ночи стояло одно: я не понимал, кому вообще возражают, когда приходит такая бумага. В той жизни я бы знал, куда идти и с кем разговаривать, а тут у меня не было даже названия того места, где решают.

В сенях правления, как всегда, трещало и пахло махоркой. Нинка сидела боком к аппарату, прижав наушник плечом, втолковывала кому-то невидимому про наряды на вывозку, а увидев меня, показала подбородком на табурет: садись, мол, жди своей очереди.

— Виктор Ильич, вам ЦРБ? — Она воткнула штекер, покрутила ручку. — Занято у них. Аркадий Львович у себя, я утром бухгалтерии его давала... Сидите, я через пять минут ещё раз дёрну.

Я сидел больше получаса. Мимо прошли счетовод с подшивкой, две доярки в резине до колена. Здоровался со мной каждый второй, осторожно и вполголоса, будто у меня в доме лежал покойник. Известие обогнало меня на полдеревни. И откуда у него такая прыть? К вечеру его будут знать в Полежаевке, к завтрашнему — на Гари, а вот про то, что больницу можно отстоять, никто не скажет ни слова, потому что здесь такого отродясь не бывало.

— Даю! — крикнула Нинка и сунула мне трубку эбонитовую, тяжёлую, тёплую от её уха.

Гуреев отозвался сразу, будто держал руку на аппарате.

— Слушаю, Волчьи Броды. Телефонограмму получили?

— Получил. Аркадий Львович, объясните мне её, пожалуйста. Своими словами.

В трубке зашуршало, скрипнуло креслом. Он заговорил ровно, как читают по бумаге, выученной наизусть.

— Объясняю. Идёт укрупнение сети, коллега, и не у нас одних, а по всей области, второй год. Мелкие маломощные учреждения сворачивают, коечный фонд собирают в районное звено. У нас достраивается корпус на шестьдесят коек, там будет и рентген, и лаборатория, а хирург станет дежурить круглые сутки. А ваши тридцать две стоят там, где нет ни снимка, ни второго врача, у которого можно спросить. Содержание одной вашей койки в год обходится району дороже, чем моей, а лечит она хуже. Вот и весь документ.

— У меня участок — три с половиной тысячи человек и четыре деревни. До вас сорок два километра, и в апреле их нет.

— Знаю, что нет. — Он помолчал, и в паузе этой усталости было больше, чем досады. — Виктор Ильич, вы, кажется, решили, что это я вас закрываю. Успокойтесь, я тут никто. Решение готовит райисполком по представлению райздравотдела, а от меня взяли справку о работе учреждений района: занятость койки и обеспеченность кадрами. Справку я дал честную, другой у меня и не было. Это не я, коллега. Это арифметика: у вас тридцать две койки и один врач.

Арифметика... Я прижал трубку плечом и уставился в стену, где висел выцветший плакат про сдачу молока. Что тут возразишь? Ведь он прав со своей стороны: справка честная, корпус на шестьдесят коек — вещь хорошая. Только в его арифметике нет строки, куда положить мужика, у которого дырка в желудке в четырнадцати верстах от нас, за низиной.

— Аркадий Львович, на прошлой неделе я привёз с Гари прободную язву на волокуше. Двадцать шесть часов от начала. Он у меня сидит и просит щей. А по вашей арифметике его надо было везти к вам, и вы получили бы его на вскрытие.

— Получил бы. — Возразить он даже не попробовал, и от этого стало холоднее, чем от спора. — И такое случается, и не в первый раз. Вы мне сейчас расскажете про сентябрьских детей и про то, что дорога встаёт дважды в год. Я всё это знаю и без вас, я тут двадцать лет сижу. А теперь послушайте, чего вы не знаете. Врачей в области нет. Совсем. Мне на район не хватает шести человек, и, пока вы у себя один тянете на четыре деревни, у меня в отделении на тридцать коек полторы ставки. С вашей больницей я получаю ещё одного хирурга. Что я, по-вашему, должен написать в область: оставьте мальчишке тридцать две койки, он справляется?

— Мальчишка справляется.

— Справляется, — сказал он неожиданно тихо. — Потому и разговариваю с вами четверть часа, вместо того чтобы положить трубку.

Где-то у него хлопнула дверь, женский голос спросил про биксы, и Гуреев ответил в сторону, прикрыв мембрану ладонью: сейчас, две минуты. Мне это отозвалось знакомым до тоски. У человека с одиннадцатью учреждениями и планёрками по вторникам сегодня операционный день. Стола своего он не отдал.

— Резекция?

— Желудок. Раз в месяц беру себе стол, иначе руки забудут. — В голосе у него что-то дрогнуло и тут же выправилось. — Вам это к делу не относится.

— Относится, Аркадий Львович. Кому мне писать?

— Никому. — Он снова сделался главврачом, легко, в полслова. — Мне писать бесполезно, я не решаю. Жалобами такие вещи не отменяются, а слёзными письмами тем более: их подшивают. Работайте до июля спокойно, а весной я вас переведу к себе в отделение, и это не утешение. Второй хирург мне нужен как воздух.

Трубку я положил, а рука осталась на аппарате, будто ждала ещё чего-то. Нинка выдернула штекер, записала в тетрадку время разговора и подняла на меня глаза, полные того самого деревенского сочувствия, от которого хочется выйти на воздух.

— Виктор Ильич, а правда, что больницу нашу закрывают? Мамка спрашивает, ей в феврале ложиться.

— Правда, что бумага такая пришла. — Пуговицу на пальто я застёгивал долго, потому что пальцы плохо слушались. — А ложиться пусть приходит. Мы работаем.

День после этого разговора прошёл сам собой, как проходит всякий день там, где лежат больные. Приём, перевязки, гипс мальчишке, слетевшему с горки... Руки делали своё, а голова стояла на месте, будто её заклинило.

Под конец приёма явилась Шура Лапшина с Митькой — с тем самым, что в сентябре лежал у нас пластом. Пришли они за справкой в школу, и мальчишка всё время, пока я писал, крутился у стеклянного шкафа да дышал на дверцу, оставляя пятна. Здоров, щёки обветрило, отъелся... А ведь я нёс его на руках, замотанного в одеяло по самую макушку. Куда бы я понёс такого из фельдшерского пункта? В район, четыре часа по грязи, с банкой на верёвочке?

— Доктор, а верно люди говорят? — Справку Шура держала обеими руками, будто та могла отмениться сама собой. — Вы уж не уезжайте.

Уезжать я и не собирался. Только объяснить ей, что дело тут вовсе не во мне, у меня язык не повернулся.

Клавдия Матвеевна про телефонограмму не сказала ни слова. Ни утром, ни за обедом. Только вечером, уже в дверях, она обернулась с биксом на бедре и обронила:

— Шестерых докторов пережила. А больницу хоронить не стану.

И ушла, не дожидаясь ответа, как всегда. Что тут отвечать? У неё за спиной война и половина села, принятая на её руки. На сочувствие это походило мало: мне выдали задание, а как я его выполню, её не касается. Или всё-таки касается?

Я делал обход поздно, после отбоя, начиная с мужской. Гордей лежал высоко на подушках, повернув голову к окну, где в стекле отражалась лампа из коридора. Он не спал. Ждал, пока мимо пройдут.

— Не спится?

— Живот тянет, как сшито. — Он поскрёб бороду и покосился на дренажную банку под койкой, будто на живое существо. — Доктор, а к весне-то я на делянку встану?

— К весне встанете. На делянку не пущу до осени, а плотничать будете.

Потом я стоял в коридоре у окна и глядел на снег во дворе, синий от лунного света. Дровяник, за ним тёмная кочегарка... И как это — здесь ничего не будет? Стены останутся, койки составят в угол, на операционную повесят замок, а в бумаге напротив села встанет прочерк. Ведь ничего страшнее прочерка для такого места и не придумаешь.

Отчаяния во мне, странное дело, не было совсем. Я его ждал — за тридцать лет привык, что после такого удара накатывает муть и хочется лечь лицом к стене. А тут внутри стояла злая ясность, как перед тяжёлой операцией, когда уже видно, что резать, и остаётся вымыть руки. Что это со мной сделалось, а?

В том, старом веке я такие бумаги видел не раз, только назывались они по-другому... а как? Да не всё ли равно, суть одна: койки сводят, отделения сливают, район прирастает центром. И всякий раз решалось это где-то наверху, а мы узнавали последними и сдавали ключи. Ну и что я тогда сделал? Ничего. Отдежурил свою смену, потом ещё одну.

Значит, надо доказать, что мы нужны. Сложилось это во мне сразу, будто давно лежало готовым. От простоты такой стало легче дышать. Больница стоит с трёх года, семьдесят с лишним лет. Автоклав у нас держит пар, в операционной четвёртую неделю ни одного нагноения... Кому и чем это доказывать?

Я подкрутил лампу в кабинете повыше, достал лист и написал сверху: «В районный отдел здравоохранения». Дальше рука пошла сама. Вышло у неё вот что: прошу пересмотреть решение о реорганизации, больница обслуживает три с половиной тысячи человек, население нуждается, дорога отсутствует... К середине страницы я уже слышал, как это читают. Мальчишка просит оставить ему койки. Подошьют и не поморщатся... а Гуреев ещё и защитит меня перед райздравом, чтобы не портить человеку начало.

Лист я скомкал и бросил в печку, где он развернулся в огне и почернел с угла.

Чем вообще спорят с такой бумагой? Не людьми же: люди у меня есть, все четыре деревни, а в райисполкоме до них дела нет... Кричать? Ехать? Стучать кулаком по столу в кабинете, где сидит человек, который меня и в лицо не знает?

И вот тут во мне повернулось. Ведь убила-то нас справка, никакая не злая воля. Аркадий Львович так и сказал: у него взяли справку, он дал честную, где про наши тридцать две койки написано ровно то, что видно из района. Занятость койки, кадры. А чего в той справке нет? Нет в ней ни двадцати шести часов Гордея, ни апрельской низины, через которую его к Гурееву не провезёшь никаким способом. Бумага сказала своё слово. Значит, и отвечать ей надо бумагой, другой, но такой же — с цифрами, с графами, годной, чтобы лечь на тот же стол.

Просидел я так до третьих петухов, а на душе, врать не буду, было почти весело.

А что я, собственно, умею? Резать умею. Написать заключение о состоянии больного — умею. А кто в районе решает, что кому оставить, и чего этот человек хочет от справки на своём столе... тут я был пуст, как студент на первом обходе. Осенью меня уже носом ткнули в это самое: сочинял я правильные слова про уклон и про мух, а надо было писать про рубли и койко-дни. Кто мне тогда объяснил? Тесля.

Утром Петрович гремел в перевязочной раньше меня. Лицо у него было серое, руки подрагивали, но халат надел свежий — стало быть, тоже всю ночь думал.

— Оно, конечно, дело ваше, — сказал он, не оборачиваясь и раскладывая корнцанги. — Только вы всё-таки напишите куда-нибудь, Виктор Ильич. Хуже-то не станет. Я тридцать один год не писал, и вон оно как вышло.

Партком помещался в правлении, за третьей дверью по коридору, где топили через день. Тесля сидел у окна в пальто внакидку, с тетрадью и с холодным чаем. Когда я вошёл без стука, он поднял голову так, будто ждал меня со вчерашнего вечера.

— Знаю уже, — сказал он и подвинул табурет. — Садитесь, Виктор Ильич. Плакать будете или работать?

— Ким Гаврилович, научите меня написать одну бумагу. Такую, чтобы её положили на стол в райисполкоме и почесали в затылке.

Тесля отставил стакан, накрыл ладонью свою тетрадь и посмотрел на меня долгим взглядом человека, который прикидывает, стоит ли начинать разговор, если собеседник сбежит на третьей минуте. Потом он потянулся к печке и подбросил дров. Занялись они не сразу — сырые.

До июля оставалось семь месяцев. Много это или мало? Смотря для чего: язва прободная убивает за сутки, роды идут за ночь, а за семь месяцев в хирургии сросшуюся не так кость ломают заново и складывают правильно.

Тетрадь свою Тесля так и не убрал, повернул ко мне чистой стороной и подвинул чернильницу, будто мы уже уселись за дело. Только писать я был не готов. От печки шло пока одно шипение, парок изо рта стоял в воздухе и не расходился. Пальто хозяин с плеч так и не спустил.

— Плакать не стану, Ким Гаврилович. Работать не умею. — Табурет подо мной качнулся на короткой ножке, пришлось пересесть боком. — За всю жизнь ни одной бумаги не выиграл.

— Это честно. — Он подышал на ладони и потёр их одну о другую. — Тогда начнём с азов, потому что вы до сих пор полагаете, будто вашу больницу закрывают.

— А что с ней делают?

— Переводят.

За стеной, в бухгалтерии, щёлкали костяшками и вполголоса бранились из-за нарядов на вывозку. Тесля переждал, пока там утихнет.

— Есть план по укрупнению сети. Утверждён областью, разослан по районам, у нашего в нём своя строка: столько-то маломощных участковых больниц перевести в фельдшерские пункты до конца пятилетки. Ваша туда попала не оттого, что плоха. Оттого, что подошла по размеру.

— По какому размеру?

— Койки, занятость, кадры. Тридцать две развёрнутых при пятидесяти по штату, врач один. Дальше и глядеть никто не станет.

Внутри у меня сделалось холодно и пусто, как бывает, когда войдёшь иглой мимо и понимаешь это по одному сопротивлению. Всю ночь я собирал доводы. Гордей, которого довезли за двадцать шесть часов; апрельская низина, где вязнет и подвода, и трактор. Только доводы мои ложились куда угодно, кроме тех граф, по которым нас мерили... И куда их теперь, эти доводы? Туда же, в печку, вслед за первым листом?

— Жалоба, стало быть, не работает?

— Жалоб я вам напишу три штуки до обеда, все три подошьют. — Тесля кашлянул в кулак, коротко и сухо, тем кашлем, что заводится у курящих годам к сорока и живёт потом сам по себе. — Вы поймите одну вещь. Отменить пункт плана — значит расписаться, что он составлен дурно. Ради ваших тридцати двух коек этого не сделает никто: подписей под ним больше, чем дворов в Полежаевке.

— Что же тогда делают с пунктом плана?

— Меняют на другой. — Тетрадь он наконец раскрыл на середине, где шли столбцы, писанные мелко и вкось, и повёл по ним пальцем, ничего оттуда не читая. — На такой, который району нужнее. Проситель стоит в очереди последним, Виктор Ильич, а вот если вами можно закрыть дыру в чьём-то отчёте, тогда с вами сядут разговаривать.

Я слушал и ловил себя на том, что меня мутит. Больница — Гордей, косящий глазом на дренажную банку под койкой. И Валя, что режет мыло на четыре куска, потому что я велел. А мне предлагают всё это живое перевести в графу... Хотя чем меня убили-то? Справкой. Стало быть, и лечить надо тем же, а брезгливость оставлю в сенях с валенками.

— Ладно. Показывайте товар. — Стакан с холодным чаем он отодвинул на угол стола. — Что у вас есть такого, чего фельдшерский пункт не даст?

Товар мой кончился быстро. Койки? Занятость ниже районной стоит у них первой строкой, и это мой минус, им же и ответят. Операционная, наркоз, тридцать с небольшим операций с августа? Гуреев столько делает дней за десять и ещё жалуется, что стол простаивает... Каждый мой козырь Тесля брал двумя пальцами и клал обратно рубашкой вверх, а папиросу всё катал по столешнице.

— Врач, — сказал я, уже не надеясь. — Живой врач на четыре деревни, каждый день и круглый год.

— Врач один. Один для плана всё равно что ни одного: слегли вы, уехали — и участок сидит с фельдшером. Это вам и напишут в первом же ответе, причём напишут по делу.

Возразить я не сумел, оттого что думал так же ещё в четыре утра, когда жёг у печки свой первый лист. Один врач... Свалит меня грипп на неделю — и что тогда? Останется Петрович на три с половиной тысячи душ, а Петрович хорош ровно до той минуты, пока не понадобится вскрыть живот.

— Значит, ищите дальше, — сказал Тесля. — Мне от вас нужна такая работа, которую в районе, кроме вас, делать некому, и которая району самому позарез. Найдёте — сядем писать.

— А если не найду?

— Тогда сочиним ходатайство от правления и от сельсовета, соберём подписи, и вам вежливо ответят, что решение принято с учётом мнения трудящихся. — Сказано это было без всякого яда, как говорят про октябрьскую погоду. — Подписи кладут довеском, когда на весах уже что-то лежит.

Довесок... А что кладут первым? Медицину мою? Так её в районе и мерить-то некому.

— И два срока держите в голове, — продолжал Тесля. Поправки в план на будущий год принимают до конца февраля, а позже вам ответят, что поздно. А второе письмо по одному и тому же делу читают уже как склоку. Стало быть, пишем один раз.

Один раз... Как режут: примерился, вошёл, а назад уже не переиграешь.

Дрова наконец взялись, загудело в поддувале, по ногам потянуло теплом. Тесля расстегнул пальто, будто только этого и дожидался всё утро.

— Идите работать. Над листом такое не придумывается, а на людях само выходит.

Во дворе правления мужики заводили трактор с толкача и лаялись на него, как на живого. Снег под валенками скрипел по-сухому, до больницы отсюда ходу минут пятнадцать. Всю дорогу у меня в голове вертелось одно: чего у фельдшерского пункта быть не может? Фельдшер работает руками да ухом, а руки у Петровича, честно говоря, получше моих. Стало быть, нужна вещь, которую ни руками, ни ухом не заменишь... А какая?

Приём начался позже обычного. Очередь на скамье успела разговориться. Нюра носила из кочегарки горячую воду, а у самой двери, боком к стене, сидел мужик в ватнике, распахнутом на груди, — при таком морозе в распахнутом.

Вот на нём я и остановился раньше, чем он попал в кабинет. Сидел он на краешке, упираясь ладонью в колено, а дышал часто и мелко, короткими порциями: полный вдох достаётся ему болью. Говорил с соседом односложно, потому что длинной фразы ему на одном дыхании не хватало. Давно он так ходит?

Я велел Вале пустить его вне очереди.

Бабка с давлением поворчала для порядка, но подвинулась. В кабинете он садился долго, в два приёма, придерживая себя под левой рукой.

— Пятков Егор Данилыч, — представился он и сразу выложил на стол свёрнутую бумажку. — Мне бы справку на лёгкую работу до конца месяца. Мастер сказал: без бумаги на облегчённую не поставлю.

— Справку выпишем, если заслужите. Что случилось?

— Да на эстакаде оно... — Он поморщился, добирая воздуха. — Хлыст сорвался с коника, меня прижало к стойке. Аккурат в бок.

— Когда?

— В прошлый четверг.

Восемь дней. Восемь дней он валил лес и спал на здоровом боку, а пришёл за бумажкой на облегчённую. Чего ждал? Того же, чего ждут все на Гари: что само пройдёт... А до района четыре часа по грязи, да и мастер не пустит.

— Раздевайтесь до пояса. Медленно, руками не размахивайте.

Ватник он снял сам, рубаху ему стянула Валя. Слева, от подмышки вниз, лежал синяк недельной давности, пожелтевший по краям, с длинной ссадиной от коры. Грудь при вдохе поднималась неровно, оттого что левая половина отставала, будто ей мешали изнутри.

Я положил ладонь на рёбра плашмя и повёл вниз. Под пальцами тонко заскрипело, будто я наступил на слежавшийся снег: сломанные концы ходили друг о друга.

На «больно?» он ответил, что терпимо, и пришлось растолковать: геройство мне тут ни к чему, мне нужно место. Отчего они все так? Придавило хлыстом, восемь дней ходит боком, а признаваться совестно.

Я постучал по спине, спускаясь от лопатки. Сверху отзывалось звонко, как положено лёгкому, а с середины пошло тупо и коротко, будто под кожей лежала мокрая подушка. Приложил трубку: снизу дыхание не проводилось вовсе. Температуру Валя намерила тридцать семь и восемь... Восемь дней, и уже температура.

Ну вот. Рёбра сломаны, это ясно и так, а под ними неделю стоит жидкость, по всему судя — кровь. Свежая не страшна, рассосётся. Только семь дней в тепле, восемь смен на морозе с потом под ватником... Загноилась она уже или ещё нет? Сколько её там — стакан или полтора литра? Свернулась ли в сгустки, каких ничем не откачаешь?

Вот тут мне и захотелось выть. В той жизни я бы сказал: «На снимок», — и через двадцать минут держал бы плёнку на просвет, где всё нарисовано: и уровень, и есть ли воздух над жидкостью. Двадцать минут — и весь разговор. А тут я стоял над мужиком и угадывал ладонью да ухом, как это делали до Рентгена, царствие ему небесное.

Петрович пришёл на стук в стену, глянул на больного от порога и подобрался, как собака у знакомого куста.

— С Гари? Пятков. Данилы сын, порода кряжистая. — Он обошёл стул, тронул синяк двумя пальцами и цокнул языком. — Рёбра. Три штуки, а то и четыре. Виктор Ильич, дозвольте, я его перебинтую потуже, полотенцем через грудь, — так деды делали, недели через две и забудет.

— Не дозволю. Затянете грудь — он этой стороной вовсе дышать перестанет, а ему сейчас как раз надо.

— Оно, конечно... — Петрович пожевал губами. — Тридцать лет бинтовали.

— И сколько из них потом кашляли до Покрова?

Отвечать он не стал, потому что ответ мы оба знали. Тугая повязка на грудь всем понятна и всеми испытана, а по сути вредна: под ней лёгкое поджимается, мокрота стоит, и вместо сломанных рёбер человек получает воспаление. Словами из учебника Петровича не проймёшь. Оставалось показать.

— Смотрите сюда, Пётр Северьянович. Постучите ему под лопаткой.

Он постучал — сначала небрежно, потом медленнее. Брови у него сошлись.

— Глухо. От середины и вниз глухо.

— Вот. Там неделю стоит кровь, и её надо убрать, пока она не превратилась в гной. Готовьте длинную иглу и шприц на двадцать. И таз.

Валя побледнела, однако клеёнку стелить стала: руки у неё дрожали меньше, чем в сентябре. Егора Данилыча посадили верхом на стул, велели обнять спинку и не шевелиться. Кожу я обработал дважды, новокаин ввёл щедро, по верхнему краю ребра, где не проходят сосуды.

— Егор Данилыч, сейчас будет давить и потянет изнутри. Кричать можно, дёргаться нельзя.

— Так я потерплю.

Игла шла туго через мышцу, потом упор пропал. В шприце показалась кровь: тёмная, с бурыми хлопьями. Старая... Неделя своё сделала: протяни я ещё дней пять, пошёл бы настоящий гной, и разговор был бы уже про дренаж и про то, довезём ли.

Я откачивал медленно, переставляя шприц через зажим, а Петрович держал таз и приговаривал под нос, будто торговался. Вышло больше литра. К середине дела мужик перестал цепляться за спинку и вдруг сказал в стену удивлённо:

— Слышь, доктор... а воздух-то пошёл.

— Пошёл. Он и раньше туда просился, места ему не было.

Дальше я велел ему дышать. Глубоко, до самой боли, каждый час, и надувать резиновую перчатку, которую Валя принесла из перевязочной. В той жизни этому учат на второй день, а здесь оно выглядело чистым чудачеством: больного уложили и тут же заставили работать... Что тут поймёшь со стороны? Ничего, кроме того, что доктор блажит.

Про справку он вспомнил уже с койки в мужской. А как иначе? За бумажкой он и ехал, лечиться никто не собирался. Мастеру я пообещал написать отдельно, а ему объявил, что на лёгкую работу он выйдет не раньше января, а до Нового года будет лежать у меня и дуть в перчатку.

Пенициллин ему кололи четырежды в сутки, обезболивающее ставили по часам, не дожидаясь, пока взвоет. К вечеру температура сползла до тридцати семи и двух, а сам он сел на койке и потребовал курить... По этой примете я и понял, что дело пошло.

Я мыл руки долго, дольше нужного, потому что под водой хорошо думается. Петрович рядом скручивал стиранные бинты в тугие рулончики и складывал их в бикс, а из коридора доносило, как Нюра воюет с ведром.

— Пётр Северьянович, помогите подумать. Чем мы можем быть району полезны так, чтобы фельдшерский пункт этого не смог?

Роды, ответил он не задумываясь. Только роды отпадали: Клавдия Матвеевна одна, ей шестьдесят семь, а рожениц у нас стало вчетверо меньше прежнего, так что всех свезут в район. Стариков класть? Так койку нам и посчитали, ею же и ответят... Он домотал рулончик, прижал его большим пальцем, а я стоял над раковиной с мокрыми руками и понимал, что мы ходим по вчерашнему кругу.

— Оно, конечно... Тут ведь как: они на нас глядят и видят то же самое, что у себя, только поменьше и похуже. — Проговорил это Петрович ровно, нисколько не обижаясь: тридцать лет опыта за плечами. — Надо, стало быть, чего-нибудь такого, чего у них тоже нет.

Вот на этой фразе у меня в голове и повернулось. Такого, чего у них тоже нет... того, за чем к нам поедут сами.

— А в тридцать девятом сюда передвижка ходила, — вдруг сказал он в бикс. — Всех насквозь просвечивали, и меня тоже. Стоял я перед ней в подштанниках, а фельдшер тогдашний в трубу глядел... С войны её и не видали.

— Как не видали? А осмотры?

— Флюоростанция в Броды приезжает через год на третий, если дорога стоит. — Бикс он захлопнул и щёлкнул замком. — До Скита с Гарью ей вовек не добраться: на низине сядет по самые оси.

Я держал полотенце в руках и не вытирался. Малый Скит да Гарь с её лесопунктом — двенадцать сотен человек, которых на грудную клетку не смотрели с довоенных времён. А район по этой графе отчитывается наверх каждый год, и каждый год у него там прореха, потому что забило её грязью на четырнадцатом километре. Чем он её закрывает? Да ничем.

Егор Данилыч лежал в мужской и дул в перчатку, а кровь его я искал пальцами, как знахарка воду лозой. Афанасия Кузьмича в сентябре я резал вслепую — и просто повезло. Каждого мужика с Гари, у которого хрустит нога, мы трясём за сорок вёрст на подводе ради одной минуты под трубкой. Чего у нас нет? Глаз — вот чего.

— Рентген, — сказал я вслух, и слово это в перевязочной прозвучало как ругательство. — Пётр Северьянович, нам нужен свой аппарат и свой кабинет. Снимать имеет право врач, фельдшеру такого не положено. Значит, покуда у нас тут стоит труба, никакого фельдшерского пункта здесь быть не может.

Петрович поглядел на меня из-под бровей долгим взглядом человека, которому только что предложили лететь на Луну.

— Так его ж не дадут.

— Не дадут, — согласился я. — Просить и не станем. Мы им предложим.

Газик из района въехал во двор наутро, в самую метель, и стал у крыльца. Портфель шофёру подали раньше, чем спустили с подножки ногу, — по одному этому движению я и узнал гостью.

Роза Ивановна поднималась по ступеням в два приёма, с короткой сердечной одышкой на каждой, а отёки на щиколотках за осень прибавились. В кабинете она села и выложила на стол бланк описи.

— Основные средства, Виктор Ильич. Инвентарь, мягкий и твёрдый, с указанием года и износа. — Пальцы её разглаживали бумагу, будто мятую. — Такой порядок: до передачи всё описывают, чтобы после не искали виноватых.

— Ясно. Валя вам поможет перебрать простыни, а я мешать не стану: у меня своё дело.

Тут я и положил перед ней два листа, исписанных со вчерашнего вечера. Читала она долго, шевеля губами, и один раз сняла очки протереть... О чём она думала эти пять минут?

— Миленький, — сказала она наконец с искренним огорчением. — Кто же так пишет? У вас тут «прошу оставить больницу». Оставить — значит отменить решение, а отменять его некому.

Про то же самое мне вчера толковал Тесля, и я ей это пересказал.

— И правильно толковал. — Очки она надела и подтянула к себе чистый лист. — Пишите заголовком: «О включении в план развития сети на тысяча девятьсот семьдесят пятый год организации рентгенологического кабинета». И ни слова о закрытии.

А что кабинет в фельдшерском пункте не открывают, читающий сообразит и сам — на то он в районе и сидит. Я смотрел на неё и не понимал одного: зачем ей это? Бланк-то на столе лежит.

— Роза Ивановна, а вам не влетит?

— За правильно оформленный документ мне не влетало ни разу с сорок пятого года, — ответила она, не поднимая головы, и карандаш её пошёл по бумаге. — Больница ваша мне по душе, а решение — нет. Только жаловаться я не умею, милый мой. Я умею писать заявки.

Тесля пришёл к обеду, стряхнул снег с шапки и разложил на подоконнике тетрадь. Дальше работали втроём, и выходило, как на хорошей операции, где никто не лезет под чужие руки. Роза Ивановна ставила графы и вычёркивала всё, что называла лирикой. Тесля дал население по деревням и охват профилактическими осмотрами за три года — цифру, от которой у меня зачесались ладони. Мне досталась медицинская часть: сколько человек за год отправлено в ЦРБ ради одного снимка и во что это встало району в койко-днях да в бензине.

Последний абзац я переписывал трижды, пока Роза Ивановна не одобрила самый сухой:

«Организация рентгенологического кабинета в Волчебродской участковой больнице позволит охватить профилактическими осмотрами население четырёх населённых пунктов, в том числе Малого Скита и Гари, куда передвижная флюорографическая станция не имеет доступа по состоянию дорог».

— Вот теперь это бумага, — сказала Роза Ивановна и завязала тесёмки на папке.

Тесля закурил у форточки.

— Только вы, Виктор Ильич, не радуйтесь раньше сроку. Аргумент у вас один, и он тонкий.

— Чем же он тонкий?

— Одна больница, один врач. — Он выпустил дым в щель. — Сляжете вы — и кабинет ваш встанет, а плёнку сторож проявлять не будет. Так вам и напишут, и справедливо.

— Напишут, — подтвердила от стола Роза Ивановна. — И ещё напишут, что аппаратура по фондам на будущий год распределена вся до последнего рубля.

Что я мог на это возразить? Ничего... Правы они были оба, и от их правоты дуло сильнее, чем от окна.

Заявку Роза Ивановна увезла вечером, пообещав зарегистрировать её своей рукой, чтобы не потерялась между столами. Опись она так и не начала: сказала, что январь длинный, успеется. Газик развернулся, посветил фарами в снег и ушёл на грейдер.

Я стоял на крыльце без шапки, пока не заломило уши. Заявка ушла. Впервые с той телефонограммы мне было чем заняться, кроме как ждать... Одна беда: прочтут они её, почешут в затылке — а аппарата нам взять всё равно неоткуда. Рентгеновские трубки по деревням не валяются.

А в дверях за спиной кашлянул Петрович, вышедший покурить.

— Оно, конечно, не моё дело... — Он потоптался. — Только у Гуреева на складе, за котельной, лежит под брезентом старый аппарат. Списанный, годов пять как. Я его в шестьдесят девятом сам помогал заносить.

Ехал я в район с пустым портфелем, взятым для одного только виду.

Смех смехом, а устроено тут именно так: без портфеля ты проситель, с портфелем — командированный. Полгода мне понадобилось, чтобы усвоить эту нехитрую механику.

Дед Гриша дотащил меня санями до тракта и повернул обратно шагом, жалея кобылу. Грейдер прошёл третьего дня, снег укатали до костяной твёрдости, так что автобус подобрал меня у поворота и к десяти утра выплюнул на площадь райцентра. Портфель под мышкой был лёгок до неприличия: общая тетрадь с вчерашними каракулями да Нюрин кусок сала в газете.

В вестибюле центральной районной несло мокрой известью: мыли пол, а тётка в ватнике гоняла тряпку от стены к стене, огрызаясь на каждого, кто ступал на её половину. Гардеробщица приняла тулуп молча, а на лестничной площадке кто-то заботливо протирал листья фикуса в кадке.

Мимо рентгеновского кабинета я прошёл нарочно медленно. Под дверью сидело человек десять в накинутых поверх больничных рубах пальто — свои, лежачие. А с краю жались двое одетых: мать с парнишкой лет тринадцати, из Полежаевки. Я же их в декабре сюда и направил.

Сколько же они добирались? Автобус от Полежаевки ходит через день, а не пошёл — дальше как знаешь: попуткой, пешком до тракта, с молоковозом... И где они ночевали? У родни? На вокзальной скамейке?

А очередь эту, между прочим, удлиняю я. Мысль неприятная, зато полезная: с ней и надо заходить в кабинет.

В приёмной стучала машинка. Секретарша, сухая женщина в вязаной кофте поверх халата, добила строчку, прежде чем поднять на меня глаза.

— Аркадий Львович в операционной. С девяти.

— Подожду.

— Ждите, — согласилась она таким тоном, каким разрешают дышать, и вернула каретку.

Я сел у стены, положил портфель на колени и стал ждать. За полчаса в приёмную заглянул завхоз с накладной, потом толстая старшая сестра, потом шофёр за путёвкой. А в коридоре за стеной кашлял мужчина — долго, нехорошо, с той сухой добавкой в конце, от какой у меня всякий раз чешутся руки послушать грудь. Давно ли он так? И смотрел его кто-нибудь, кроме терапевта на приёме?

Что я ему скажу? Просить нельзя: просителю отказывают легко, почти не глядя, и после себя за это не корят. Значит, предложить. Разница-то вся в том, кому после разговора будет неудобно...

Хлопнула дверь в конце коридора: Гуреев шёл к себе, на ходу стягивая с головы белую шапочку.

Секретарша дала ему четыре минуты и кивнула мне на дверь.

Кабинет был длинный, в два окна, с сейфом в углу и расчерченным от руки графиком коек на стене. Гуреев сидел за столом в халате, шапочку он бросил рядом с чернильным прибором. Ладони у него лежали на сукне кверху, распаренные и белые после целого часа в резине; на запястье краснела полоса от манжеты, под ногтями держался йод. Правую руку он изредка сжимал и разжимал, будто она засыпала.

— Волчьи Броды, — сказал он вместо приветствия. — Садитесь. Двадцать минут, потом планёрка. Заявку вашу мне читали вслух по телефону, и одно это уже событие: обычно бумаги из участковых лежат у меня до весны. Кто вам её писал? Сами вы так не напишете, у вас в декабре была докладная, где половина про совесть.

— Роза Ивановна поправила.

— Узнаю почерк. — Он придвинул стакан с холодным чаем, отпил и поморщился. — Отвечу сразу, чтобы вы не тратили двадцать минут на подходы. Заявку я подпишу. Толку с неё будет как всегда: фонды на семьдесят пятый расписаны до последней позиции ещё в октябре, ваш кабинет встанет в план на семьдесят шестой, а до него доживёт не всякий план.

Вот тут я и полез напролом, потому что подходов у меня и правда не было.

— Аркадий Львович, я к вам не за новым аппаратом. У вас на складе за котельной лежит старый, списанный. Под брезентом, с шестьдесят девятого года. Отдайте его мне.

Стакан он поставил. Смотрел на меня не мигая, а лицо у него делалось всё скучнее, как у человека, которому опять объяснять азбуку.

— Списанного оборудования не существует, — произнёс он. — Это не фигура речи. Комиссия составила акт, серебро с деталей сдали, инвентарный номер погашен. Чего нет в описи, того нельзя ни выдать, ни поставить на баланс. Понимаете? Мне нечего вам передавать. Не «жалко», а нечего.

— Он там лежит. Мой фельдшер его туда заносил своими руками.

— Прекрасно. Выходит, у меня за котельной лежит куча железа, которой по документам нет на свете, и вы предлагаете выдать её вам по накладной.

— Я предлагаю вам от неё избавиться.

Уголком рта он всё-таки дёрнул. Пальцы правой руки опять сжались и разошлись.

— Допустим, — сказал Гуреев. — Допустим на минуту, что бумажную сторону я беру на себя: она моя и решается в этом кабинете. Тогда начинается физика, а с ней ни я, ни райздрав ничего не сделаем. Аппарату нужен не свет в лампочке, ему нужна сеть. Пока идёт снимок, он берёт с линии столько, сколько ваша деревня тратит вечером вся разом. Что у вас на вводе?

Знал бы я, что у нас на вводе... Кто вообще тянул эту проводку и в каком году? Про неё мне было известно ровно то, что видно глазом.

— Столбы от колхозной подстанции. Вечером, когда на ферме доят, лампы у нас садятся до красноты.

— Вот вам и весь разговор. Нажмёте кнопку — погаснет операционная, а на плёнке выйдет туман вместо кости. Станете снимать по ночам, когда ферма спит? Так перелом, коллега, случается днём.

Возразить мне было нечем. Он это прекрасно видел...

За окном по карнизу топотали голуби, отчего в кабинете стоял звук, как от дождя по ведру. Гуреев послушал, потом отодвинул от себя папку.

— И главное, ради чего всё это? Виктор Ильич, вашу больницу в список внёс я. Своей рукой, в сентябре, безо всякой подсказки из области. И до сих пор считаю, что взвесил верно: тридцать две койки, один врач, кубатура, дрова, ставки. Арифметика, которая мне нравится не больше вашего. Только вы каждым приездом делаете её всё неудобнее носить. Это не попрёк. Это я объясняю, откуда у меня к вам такое неровное отношение.

Он ждал, что я начну про совесть. Оно бы и вышло: говорить об этом я умею долго, тридцать лет практики. И он дослушал бы меня до конца, глядя в свой график коек на стене...

Поэтому я вынул из портфеля тетрадь.

— Я сегодня прошёл мимо вашего рентгена. Под дверью десять человек, двое из них мои: мать и мальчишка из Полежаевки, я их направил в декабре. За прошлый год я послал к вам на снимок сорок три человека. И каждого вы кладёте к себе на сутки, потому что обратно в тот же день ему не уехать: автобус один, и тот утренний.

— Сорок три, — повторил Гуреев.

— Сорок три койко-места, вам их никто не оплатит. И сорок три очереди, созданные мною же. Отдайте мне железо — и они сядут у меня.

Молчал он долго. Взял карандаш, повертел, поставил на папке короткую птичку и прикинул в уме — губы стоят, а глаза уходят чуть вбок и вниз. Сколько таких птичек он ставит за день?

А правая рука его под краем стола опять сжалась и разжалась. И тут до меня дошло то, что глаз отметил ещё в дверях.

— Аркадий Львович, вы сегодня оперировали сами.

— Резекция желудка, — сказал он, не поднимая головы. — С девяти до половины двенадцатого. А вам зачем?

— Незачем. Просто у главврача района на такое обычно не находится времени.

Карандаш он положил поперёк папки и поглядел на меня по-настоящему, впервые за весь разговор: будто до этой минуты напротив сидело двенадцатое по счёту учреждение, а тут вдруг оказался человек.

— Раз в месяц, — сказал Гуреев. — Одну любую, хоть грыжу. Знание никуда не девается, его и через десять лет откроешь и прочтёшь. А рука уходит молча: сегодня дольше ищешь слой, завтра вяжешь узел вторым движением вместо первого, через год ты подпись на бумаге про хирургию. Я себе это запретил и держусь, покуда хватает.

Что я мог ему сказать? Что у меня своя половина той же беды: голова полная, а пальцы чужие, дурные, двадцатичетырёхлетние, и каждое утро я учу их заново тому, чего они не умели никогда... Про такое вслух не говорят.

— Понимаю, — сказал я.

— Вряд ли, — отозвался он и встал. — Одевайтесь. Пойдём, поглядите на свою кучу железа. Заодно и я взгляну, а то, признаться, ни разу её не видел.

На дворе стоял сухой январский мороз. Снег под валенком взвизгивал на каждом шагу. Гуреев накинул поверх халата чёрное драповое пальто, шапку брать не стал и пошёл вперёд по тропе в сугробах, мимо котельной и угольной кучи, присыпанной шлаком. Кочегар курил у дверей, увидел главврача и спрятал папиросу в кулак.

Кладовая оказалась кирпичным сараем в одно окошко, с железной дверью и амбарным замком, продетым в две проушины. Завхоз, тот самый, что утром носил накладную, возился с ключами долго, дышал на бородку замка и оправдывался в пространство.

— Аркадий Львович, я который год пишу: сдать в утиль. Мне же за него по акту отвечать, а его будто и нет. Ни туда ни сюда.

Замок наконец поддался. Внутри было холоднее, чем на дворе: в нежилом кирпиче мороз копится с ноября и уходить ему незачем. Свет из окошка лёг на цемент косым столбом, полным неподвижной пыли. Лампочка под потолком не горела, так что завхоз сходил за переноской и кинул провод через порог.

Брезент был серый от пыли и заскорузлый. Я взялся за угол и потянул — полотнище переломилось по сгибу, как фанера. Из-под него горохом посыпался мышиный помёт, а следом вывалилось свитое из ветоши гнездо. Хозяева его к этому времени переселились — иначе они бы уже верещали.

И вот тогда я увидел аппарат.

Лежал он разобранным. Колонна штатива с противовесом была привинчена к деревянному поддону, экран для просвечивания стоял у стены лицом внутрь, а пульт глядел на меня чёрной эбонитовой панелью со стрелочными приборами под матовыми стёклами и ручкой переключателя, обточенной чужими пальцами до блеска. В углу, на просевших брусках, сидел бак высоковольтного трансформатора, весь в потёках; под ним на цементе темнело старое пятно.

Сколько же он тут пролежал без дела — пять зим, шесть? Ничему я так не радовался с самого августа... Хотя вру: когда автоклав дал первый пар, было сильнее.

— Ну вот, — сказал Гуреев за спиной. — Любуйтесь.

Я снял пальто и повесил его на гвоздь.

Дальше пошёл час, о котором я мало что могу рассказать связно: от холода и азарта время идёт рывками. Я начал с бака. Не набралось ли в него воды за столько зим? Обстучал, отвернул пробку заливного отверстия, помакал туда щепку и вынес её на свет. Масло сошло со щепки медленно, тёмное, но чистое, без белёсой мути. Воды в нём не было. Выходит, все эти годы бак был закупорен и никто в него не лазил? Пятно на полу оказалось старым, чёрным, схватившимся: текло когда-то давно, а с тех пор высохло.

Высоковольтные кабели лежали кольцами на верхнем ярусе стеллажа, и вот с ними мыши поработали всерьёз. Резина у одного изгрызена на локоть, лохмотьями, до самой оплётки. Второй уцелел: его прикрыла доска.

— Один под замену, — сказал я вслух, больше для себя.

А где такие берут? В сельпо за ними не сходишь...

Наконечники я всё-таки прощупал оба. Гнёзда сухие, латунь потемнела, но резьба ходила.

Трубку я нашёл последней. Честно сказать, до этой минуты я её искать побаивался. Лежала она отдельно, в дощатом ящике, в опилках, замотанная в промасленную бумагу; когда я размотал её и поднял стекло к окошку, у меня свело пальцы — то ли от мороза, то ли от того, о чём думать было рано. Колба целая. Ни трещины по горлу, ни белого налёта внутри. Зеркальце анода тусклое, серое, отработавшее своё, зато без раковин и черноты.

— Целая? — спросил Гуреев.

Он подошёл ближе и держал переноску на весу, подавая свет то слева, то сверху, будто крючок в ране. Оперировать он себе запретил, а помогать руки помнят. Кажется, он и не заметил, что делает.

— Стекло без трещин, — ответил я, поворачивая колбу. — А жива ли она, сказать не могу. Я хирург, Аркадий Львович, не инженер. Вижу, что не разбито и мыши не добрались. Что там с вакуумом, покажет только техник и только под нагрузкой.

— Разумно, — сказал он. — Обычно на этом месте мне обещают, что всё заработает.

Потом пошла механика, где я был куда увереннее. Колонну обстучал, снял кожух, вычистил из направляющих слежавшуюся смазку с трухой. Тросик противовеса ходил в блоке с закусыванием, прядь на нём надорвана — беда невелика, такой найдётся и в мастерской у Лапина. Штурвал подъёма провернулся туго, со второго оборота отпустило, а к пятому ходил уже свободно. Я поймал себя на том, что кручу его безо всякой надобности, как мальчишка.

К тому времени я уже не чувствовал пальцев и грел их по очереди под мышками, а завхоз топтался в дверях и ворчал, что кладовую выстудили.

С экраном вышло хуже. Я развернул его к свету: покрытие по краям пожелтело и пошло пятнами, а посередине протёрлось до серого. Просвечивать через такой — гадать по грязному стеклу. Где я возьму новый? И делают ли их ещё, такие?

Кассет не было вовсе...

— Кассеты в кабинете работают, — сказал завхоз с явным облегчением человека, у кого хоть что-то в порядке. — Их не списывали, они на учёте.

Так и вышло, что я стоял посреди чужого выстуженного сарая, в пыли и мышином горохе, с рукавами по локоть в старой смазке, и был счастлив до неприличия.

Обратно шли молча. У лестницы Гуреев свернул к раковине в нише и стал мыть руки — от кончиков пальцев вверх, обходя каждый ноготь, потом запястья, — в том порядке, который здесь считают блажью, а мне снится по ночам. Полотенце висело сырое, общее. Он вытерся и поглядел на него с досадой человека, который знает, что так неправильно и что менять некому.

В кабинете он остался стоять у окна, спиной к свету.

— Слушайте условия. Аппарата у меня нет, я вам это объяснил. По накладной к вам поедет лом чёрного и цветного металла, отпущенный подведомственному учреждению на хозяйственные надобности. Что вы из этого лома соберёте у себя за печкой, меня не касается. И разговора этого на планёрке не было.

Смешно, а обрадовался я не сразу: сперва полез искать подвох. Не бывает же, чтобы вот так взяли да и отдали...

Подвох был. Он начался со второго слова.

— Вывоз ваш. Бак трансформатора — под триста килограммов, колонна немногим легче, и всё это надо снять с поддонов, вынести в одну дверь и довезти по зимнику, ничего не уронив. Машину не дам: у меня две, и обе в разгоне.

— Найду подводу.

— Найдёте трактор с санями, подвода колонну не потянет. Дальше. Ток ваш: ввод, линия, всё, что скажет сельэлектро. И трансформатор ваш — тот, что в кладовой, идёт от аппарата, а для сети нужен другой.

Какой ещё другой? Масляный бак под брезентом — он же и есть трансформатор, куда аппарату второй?

— По лицу вижу, что не понимаете, — сказал он почти доброжелательно. — Вот этого я в вас и опасаюсь: беретесь за дело раньше, чем узнаете, из чего оно состоит. В формуляре написано, какая сеть аппарату нужна. Прочтёте — поймёте. И на этом месте ко мне не приходите: подстанций у меня нет.

— Понял.

— Третье: помещение. Стены с защитой, дверь, тёмная комната под проявку. Четвёртое, и оно главное: пустить его в работу разрешу вам не я. Разрешение даёт санэпидстанция, а перед ней ещё областной рентгенолог, и он приедет смотреть сам. Доза-то идёт не только больному, но и вам.

Об этом я не думал ни разу, отчего мне и стало нехорошо. Сколько же там ещё дверей, о которых я не подозреваю? Каждый раз одно и то же: вижу больного, вижу решение — и не вижу трёх инстанций между ними...

— И последнее. Техник у меня один на район и ездит по плану. Он приедет, когда всё уже будет стоять под током. Скажет, что трубка мертва, — значит, возили железо зря, и утешать я вас не стану.

Я слушал его стоя. С каждым пунктом делалось всё веселее — той нехорошей весёлостью, с какой смотришь на длинную грязную рану, понимая, что шить её тебе до утра. А кто мне его повезёт? Дед Гриша на кобыле?..

— Согласен.

— Вы даже не подумали.

— Я думал всю дорогу сюда. Другого аппарата у меня не будет ни в семьдесят пятом, ни в семьдесят шестом, вы мне это сами объяснили в первые четыре минуты.

Он помолчал, глядя на жестянку из-под монпансье с окурками, хотя при мне ни разу не закурил.

— Если больницу вашу всё-таки свернут, я приеду и заберу его обратно, — сказал он наконец. — Слышать это вам лучше от меня сейчас, чем потом вычитывать в бумаге.

— Не свернут.

— Дай-то бог. — Слово в его устах прозвучало так буднично, что я даже не удивился. — А по совести мне проще, чтобы он у вас работал, чем кормил мышей за котельной. Я его сам когда-то и заказывал, в пятьдесят восьмом, для второй хирургии.

Такого взгляда назад я от него не ждал. И почему-то именно тут мне сделалось его жалко: человек раз в месяц ворует у себя же три часа, чтобы остаться собой.

Формуляр отыскался у завхоза в папке с завязками, засаленной по углам до черноты.

— Читайте в автобусе, — сказал Гуреев. — Там всё написано, и написано давно.

В автобусе я и читал. Стекло затянуло, так что пришлось протереть варежкой пятачок и держать папку к нему, ловя серый свет. Чернила выцвели до рыжины, а чья-то рука в пятьдесят восьмом вписала туда дату получения.

Я нашёл нужную таблицу ближе к концу.

Аппарату полагалась отдельная линия помимо общей, с сопротивлением, которое называлось «не более» и дальше цифрой. Про напряжение было сказано коротко: колебания сверх десяти процентов недопустимы. Тут я и вспомнил наши вечерние лампы, красные, как угли... Сколько же больница берёт от колхозной подстанции? И мерил ли это хоть кто-нибудь за все годы?

Значит, железо — половина дела... Даже треть. Нужен свой трансформатор на столбе у больничного забора, провод от него и человек, который скажет, какой именно: сам я этого не знаю, а врать себе смысла нет.

А трансформаторы в райздраве не выдают. Они числятся за сельэлектро и достаются через хозяйство, где найдётся своя бригада со столбами.

Автобус качнуло, папка съехала с колен, и я поймал её обеими руками, как ловят падающий инструмент. За стеклом темнело, а впереди тянулись огни фермы — те самые, из-за которых у нас краснеют лампы.

К Лапину, стало быть. Завтра же, пока держит зимник.

И весь остаток дороги я примерял, с чего начинать разговор с человеком, который на любую просьбу отвечает вопросом.

— Трансформатор, — повторил Лапин и оглядел меня с головы до ног, будто я попросил вертолёт. — А трактор тебе не нужен? С трактористом?

Я подкараулил его в правлении к восьми, пока он не разъехался по фермам. Натоплено было до одури, окна забрало наледью до половины, а под картой полей стоял несгораемый шкаф, служивший заодно подставкой для чайника. Лицо у председателя держало ровный кирпичный цвет. В приёмном покое я считаю такой здоровым ровно до того утра, когда человека привозят. Воротник он расстегнул, едва сел, и затылок потёр ладонью, уже второй раз при мне. Давно у него так? И мерил ему кто-нибудь давление хоть однажды?..

— Трактор пока не нужен, — сказал я. — Мне нужен столб у больничного забора и железо на нём.

— А мне это зачем?

Полгода назад я бы тут и завяз: начал бы про снимки, про то, что человека с плохой грудью незачем возить за сорок километров. Говорить такое я умею долго и складно. А толку? У него отёл, наряды, план по молоку — куда мне сюда со своими рёбрами...

— У вас за зиму сгорело два мотора, — сказал я вместо этого.

— Три. Третий на водокачке, перед Новым годом. — Карандаш в его пальцах остановился. — Ты откуда взял?

— Вашего электрика вчера поймал у мастерской. Он говорит: линия к вечеру садится ниже некуда, а мотор на низком напряжении греется и горит. Сам я в этом не смыслю, Семён Игнатьевич, передаю его слова.

— А мне он чего не сказал?

— Говорил, надо думать. Вы его слушали как своего электрика.

Лапин выразился коротко и веско — сперва про электрика, потом про сельэлектро вообще, — после чего вытащил из стола папку с растрёпанными завязками. Заявка на усиление, поданная в позапрошлом году: полторы страницы круглым счетоводским почерком, ни единой цифры до самого низа, зато в конце «в противном случае вынуждены будем поставить вопрос».

Дверь человеку забрали и заложили кирпичом... Ровно так я и сам сочинял в сентябре, за что и получил жалобу на свою голову. Так в очереди ли дело? Бумага и есть очередь: как написал, так тебя и поставили...

Уходя, я всё-таки заставил его дать руку, потому что другого случая ждать пришлось бы до весны. Стукнуло высоко, а нижнее вышло того хуже.

— В четверг натощак ко мне. Затылок ведь тяжелеет к вечеру?

— У всех тяжелеет, кто с четырёх на ногах, — сказал Лапин, опуская рукав.

Партком помещался в том же коридоре, за третьей дверью, где топили по-прежнему через день.

Тесля выслушал меня, не перебивая, потом сходил в бухгалтерию за чернилами, раз уж своя у него высохла до дна.

— Пишите, — сказал он, подвигая тетрадь.

— Я уже.

Черновик лежал у меня в кармане со вчерашнего вечера, сложенный вчетверо: я сочинял его после приёма, при керосинке, вычёркивая по три строки на каждую написанную. Тесля развернул листок, разгладил его ребром ладони и стал читать, покашливая в кулак. Раза два возвращался к началу. Плохо? Или, наоборот, слишком гладко?..

— Заявитель — колхоз, — произнёс он наконец. — Не больница. Сами додумались?

— Больнице сельэлектро ничего не должно. А хозяйству, у которого своя линия, — должно.

— Верно. — Он поглядел на меня почти с сожалением. — В сентябре вы бы начали с совести, Виктор Ильич.

— В сентябре я с неё и начал. Помню, чем кончилось.

Дальше он взял карандаш. Тут я и узнал, чем моя грамотность отличается от его. Правил Тесля мало, зато в тех местах, где я и не подозревал беды. Первым делом больница уехала из третьей строки в самый низ, в перечень потребителей, между мастерской и клубом.

— Как же так? — не выдержал я. — Из-за неё всё и затевается.

— Из-за неё, — согласился он. — Пока она наверху, это просьба больницы, и пойдёт по строке «прочее». А снизу она делается доводом: вот, мол, у них там ещё и лечебное учреждение на той же линии. Просить должен колхоз. Больница пусть существует.

Слово «просим» он вычеркнул тоже, а взамен вписал, что правление ходатайствует о включении в план мероприятий по усилению сети, и подчеркнул «мероприятий» дважды: мероприятие человеку положено выполнять, просьбу же можно и не удовлетворить, за это никому ничего не бывает.

Одно слово взамен другого — и бумага меняет породу. Сколько же таких слов я до сих пор не знаю?

Последним ушёл мой хвост про горящие моторы, писанный с особенной гордостью: вот он, главный довод...

— Горят, значит, плохо берегут, — сказал Тесля. — Так вам и ответят, а виноватым выйдет ваш председатель. Виноватых в бумаге быть не должно. Пишите иначе: нагрузка выросла против расчётной. И цифры приложите.

Цифры дала Роза Ивановна: дворы, ферма, мастерская, две линии, брошенные в шестьдесят восьмом без всякого пересчёта. Лирикой она по-прежнему звала всякое слово, которое длиннее пяти букв.

Когда к обеду заявку переписали набело, Лапин подписал её, не спросив ни о чём, только хмыкнул, увидев больницу в самом низу.

Ответ пришёл через одиннадцать дней, чему я до сих пор удивляюсь. Трансформатор на двадцать пять киловольт-ампер выделяли из резерва, с проводом и изоляторами, монтаж брала на себя бригада сельэлектро. Земляные работы и столбы — силами хозяйства, доставка своя.

— Вот тебе и фокус, доктор, — сказал Лапин, дочитав. — Железо дают они, копать буду я. Ты землю нынче видел?

Землю я представлял: до Покрова её били дожди, потом прихватило, так что на полтора метра вглубь она стояла как бетон...

— Воскресник, — сказал Тесля от печки, не оборачиваясь. — Двадцать третьего. Столбы у вас в мастерской с осени лежат, я справлялся.

— Субботник в воскресенье, — проворчал Лапин. — Ладно. Объявляй.

В то воскресенье с утра держало под двадцать, так что снег скрипел сухо и зло, а над трубами стояли ровные столбы дыма. Народу пришло больше, чем я смел ждать: кто ради праздника, кто ради отметки в тетрадке у Тесли, а бабы — поглядеть, чего затевает доктор у своего забора.

Ямы начали с костров, запалённых ещё в темноте: часа два вся работа состояла в том, чтобы подкидывать да ждать. Потом угли отгребли, взялись за ломы, и земля пошла пластами, чёрными, мокрыми, шипящими на морозе. Про свои руки я в то утро узнал много нового: иглу они выучились держать сносно, а лом сидел в них как чужой. Долго ли им ещё меня учить?.. Я всё-таки сорвал ладонь под варежкой, после чего Петрович отобрал у меня инструмент и сунул багор: придерживать, докторам ломом работать не по чину.

Столб ставили трактором. Пока гусеничник полз задом, натягивая трос, лиственничный комель вставал сперва рывками, потом разом, будто его выдернули за макушку, после чего сел в яму с глухим стуком. Дальше подсыпали, били трамбовкой, лили воду из ведра, чтобы к утру схватилось намертво.

Монтёр из сельэлектро приехал к полудню, в брезенте и с когтями через плечо. Услыхав, что подстанция больничная, он оглядел мою сорванную ладонь, бабью очередь с чайником у костра и дальше работал так, будто ставил её себе во двор. Бак подняли лебёдкой втроём: круглый, ребристый, в потёках сурика.

Свет включили в четыре, когда уже темнело.

Я стоял в операционной, у выключателя, и делал вид, что мне всё равно. Валя жалась рядом, прижав к груди биксы, про которые уже забыла, куда несла.

Щёлкнул рубильник. Лампа под потолком взяла в полную силу сразу, без обычной своей красноты, и повисела так, ровно и покойно, будто всю жизнь горела только этак. А на ферме в это самое время доили.

— Виктор Ильич, — сказала Валя шёпотом, — она белая.

Белая. Я включил рефлектор, следом лампу в перевязочной, потом послал Валю щёлкнуть в детской: горело всё, ничего не садилось. За полгода я привык оперировать в сумерках, приноровился, перестал замечать. Сколько же я не разглядел под красной лампой? Сколько раз шил на ощупь, полагая, что так оно и положено?..

Ток есть. Оставалась малость: помещение под аппарат. Вот с ним-то дело и обстояло скверно.

Комната в торце северного крыла стояла запертой с моего приезда: замок амбарный, а ключ Клавдия Матвеевна выдала мне на третий день с таким видом, будто передавала сарай с покойниками. Я заглядывал туда дважды и оба раза закрывал обратно: куда это всё девать? кто мне позволит выбросить казённое?..

Зато под рентген во всей больнице годилась она одна. Стены в полторы кирпичины: земский подрядчик в девятьсот третьем клал низ на совесть. Окно единственное, узкое, давно заколоченное горбылём. И главное — за глухой стенкой начинался чулан без окна вовсе, бывший ход к леднику, куда лет тридцать сваливали пустые бутыли. Тёмная комната под проявку, готовая, только вычисти.

Взялись мы за неё в понедельник, всей больницей, как только отпустили утренний приём.

— Больных на сегодня — только острых, — объявил я в коридоре. — Остальным сказать: завтра с восьми.

Возражений не последовало. Возражения начались, когда сняли замок.

От порога до потолка комната была забита тем, что сюда тридцать лет носили, потому что выбросить жалко: панцирные койки без сеток, шкафы с выбитыми стёклами, конторские книги в мышином горохе, вёдра, бутыли в плетёнках, зачем-то целый мешок пробок. Пыль поднялась до самого коридора, так что Валя расчихалась и убежала за марлей на всех.

Дед Гриша подогнал телегу на полозьях прямо к торцевому крыльцу.

— А? На двор? — переспросил он. — Ты гляди, чтоб не на двор. Тут железа на две сдачи, а сдают его в марте.

Сдают в марте... А на эти деньги — доски на новую дверь?

Работали цепочкой: Петрович с Нюрой подавали от завала, я принимал в дверях, Валя разбирала в коридоре на три кучи, дед Гриша возил. Клавдия Матвеевна распоряжалась с табурета, потому что колени у неё с осени просят покоя, а язык — нисколько.

— Книги в кочегарку, — командовала она. — Бутыли мыть. Койки не трожь, койки я четвёртый год ищу.

— Их же без сеток.

— Сетки сплетут. Найдите мне бабу, которая сетку не сплетёт.

Часа через полтора, когда спины перестали разгибаться у всех, открылся наконец пол, крашенный когда-то охрой, а теперь серый до древесины. И вот тут пошли находки.

Первым Петрович вытянул из-под шкафа плоский ящик красного дерева с медной пластинкой на крышке. Замочек отскочил сам, едва я его тронул.

Внутри, в гнёздах вишнёвого бархата, вылинявшего до розового, лежал набор: ампутационный нож с костяной ручкой, длинный и тяжёлый; пила с крупным разводом; крючки; ложка Фолькмана. Двух предметов не хватало, прочим вреда не сделалось: сталь потемнела, кое-где села рыжина, только лезвия были целы.

Нож я взял в руку прежде, чем подумал.

Баланс у него оказался такой, какого я в этой жизни не держал: центр тяжести ушёл к самой рукояти, и в ладони нож лежал покойно, как хорошая ложка. Немцы делали. Или наши, да по немецкой выучке. Пробовать кромку при людях было незачем, однако ногтем я по ней всё-таки провёл. Кто его сюда сунул и почему не забрал?

— Резали таким? — спросил я.

— Такими и резали. — Петрович глядел на ящик без всякого умиления, как смотрят на старую упряжь. — Только он не для нас с вами. Им бедро берут, в один мах, с оттяжкой. Кто нынче так умеет?

Кто умеет? Да никто, и слава богу... Век этих ножей кончился вместе с той хирургией, где всё решала одна скорость: покуда больной терпит боль, успей отнять.

Ящик я велел отнести в кабинет и вымыть. Полки для него найдутся.

За ним пошли склянки — целый ящик из-под макарон: пузатые, тёмного стекла, с притёртыми пробками под сургучом, с ярлыками, писанными от руки в завитушках. Латынь выцвела до рыжины и читалась через слово, порошки внутри слежались в камень.

— Не нюхайте, — сказал я, и Валя, уже поднёсшая одну к лицу, отдёрнула руки, как от горячего.

Я разбирал их сам, у окна в коридоре. Что тут вообще может быть живого через семьдесят лет? Магнезия. Сода... Потом пошло серьёзнее: две склянки сулемы, полные больше чем наполовину. Её в девятьсот десятом лили на руки и в раны, ею же морили клопов, она же сводила в могилу, если её путали с солью.

— Это куда? — спросила Нюра, протянув ладонь.

— Никуда. Это я сам.

Я закопал их вечером за дровяником, разбив стекло на дне ямы, и никому не сказал где. Не хватало, чтобы какая-нибудь бабка нашла банку с красивым порошком...

Митька Лапшин прибился к нам в обед: там, где взрослые ломают, деревенский мальчишка заводится сам собой. Прогнать его было можно, а нужно ли? В сентябре мать принесла его ко мне сухого и серого, я отпаивал его солью с сахаром двое суток — а нынче этот же ребёнок волок ведро вдвое тяжелее себя и обижался, что не дают ещё больше.

Вывеску нашли последней, у самой дальней стены, за штабелем горбыля.

Сделали её из кровельного железа на деревянной подложке, в рост человека, тёмно-зелёную, с облупившимися до ржавчины буквами. Тащили вдвоём с Петровичем, в дверь развернули с трудом. Поставили в коридоре к стене, отёрли ладонями пыль, и все, кто был, замолчали разом, потому что читалось всё:

ВОЛЧЕБРОДСКАЯ ЗЕМСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА

И ниже, помельче: «Пріёмъ ежедневно, кромѣ праздниковъ, съ 9 час.»

Дед Гриша подошёл, наклонился к самым буквам, потом снял шапку — ухо освободить, будто вывеска собиралась ему сказать своё.

— А? Она, — сказал он. — Она у крыльца висела, на двух крюках. Я под ней сидел, меня мамка сюда с глазом водила, мне годов пять было. Тут доктор был. Худой такой, в очках, борода клинушком. Вершинин. Не то Дмитрий, не то Митрофан... А? Нет, я так, к слову.

— И долго он тут?

— Долго. Всю германскую, и после ещё. Потом уехал куда-то, а куда — не скажу. — Дед Гриша надел шапку. — Он мне тогда бельмо солью присыпал, до сих пор вижу.

Клавдия Матвеевна велела вывеску вынести на двор. Я запретил, хотя и сам не знал, куда её девать. Сообразил только к вечеру: поставили в коридоре у приёмного покоя, ржавчиной к стене. Пусть стоит.

К четырём комната опустела. Нюра с Валей вымыли пол в три воды, после чего он оказался местами гнилым насквозь: под окном доска треснула у меня под каблуком. Ну и ладно, доски найдутся.

Мы меряли вдвоём с Петровичем, рулеткой, которую он принёс из мастерской. Колонна встанет у глухой стены, стол — от неё в двух с половиной метрах, пульт уйдёт за угол, в чулан, чтобы между мной и трубкой была кирпичная кладка. Дверь нужна новая, плотная, и обить её изнутри. Чем обивают? Свинцом, просвинцованной резиной? И где её брать в феврале?.. Спрошу у областного рентгенолога, когда приедет смотреть.

Места хватало с запасом.

— Ну вот, — сказал Петрович, сматывая рулетку. — Пустая комната. Полгода я вам говорил, что тут ничего нет, а вы всё лезли.

— Пустая комната, Пётр Северьянович, — согласился я, — это и есть самое дорогое, что в больнице бывает.

Обшивку мы содрали на другой день.

Шла она по кирпичу от пола до подоконника, тёсом в четверть по брускам: подрядчик так отбивал от кирпича сырость. Мне она была ни к чему: рентгенолог, чего доброго, велит показать стену голой, да и гниль за семьдесят лет непременно завелась. Петрович поддел гвоздодёром вторую доску от угла, она пошла со стоном, и прямо мне под ноги вывалилось из щели что-то плоское, серое от пыли.

Свёрток. Клеёнка, потемневшая до черноты, перехваченная крест-накрест бечёвкой.

— Деньги, что ли? — сказал Петрович без всякого любопытства. — В семнадцатом тут много чего попрятали.

Прятали, да. Только кто станет прятать деньги в докторской кладовой?

Бечёвка рассыпалась под пальцами сама. Внутри лежала общая тетрадь в чёрном коленкоре, разбухшая от закладок и совершенно сухая: за столько лет к ней не добралась ни одна капля.

Развернуть её при людях я почему-то не смог. Чего испугался-то?.. Сунул за пазуху и вернулся к доскам. Весь остаток дня, пока мы выносили труху да мыли пол по второму разу, она лежала у меня под халатом тёплая, как грелка.

Я сел за неё ночью, после обхода, под новой лампой. Вот где белый свет пригодился: чернила выцвели до бурого, почерк мелкий, с росчерками да с ятями, при керосинке я бы такое разбирал до рассвета.

На первой странице стояло:

«Тетрадь для записей по Волчебродскому врачебному участку. Врачъ Д. А. Вершининъ. Заведена сентября 14 дня 1903 года».

Дальше шёл приём дел.

Дом принят от подрядчика недостроенным: печи дымят обе, полы в палатах не крашены, ледник не вырыт. Инструмента по описи двадцать девять предметов, годных к употреблению — половина. Фельдшер, писал Вершинин, человек знающий и рукастый, однако третий день нетрезв, а заменить его некем да и незачем.

Тут я перевернул страницу быстрее, чем следовало. А зачем, спрашивается? Кто кого тут стыдится — я его или он меня?..

Обход участка он расписал столбиком. Полежаевка — девять вёрст, дорога грейдерная. Малый Скит — четырнадцать, весной сообщения нет вовсе, а жители по вере лечатся у своей старухи. Гарь — двадцать две версты, лесная дача, увечья от валки и от топора, пьянство.

Четыре деревни. Те же четыре...

Ниже он выписал дворы, откуда были больные за первый месяц. Осокины. Лапшины. Сурины, двое. Я читал эти фамилии и слышал, как их выкликают у меня в коридоре по вторникам...

На следующем развороте оказался чертёж: кружки с мелкими подписями, от каждого стрелка к реке. Колодцы. Пятнадцать штук, с пометками, какая в котором вода на вкус.

А в конце, отдельной строкой, без связи с предыдущим:

«Управа даёт тому, кто написал понятно. Нужду она в расчёт не берёт. Три года я сего не разумел».

Тетрадь я закрыл и посидел ещё немного, глядя на лампу...

Потом убрал её в шкаф, под стопку историй болезни, и лёг. Спалось скверно. Страшного в тетради не нашлось ни строчки, а вот поди ж ты: сидел человек за этим самым столом и писал ровно те же слова, что пишу я...

Утром пришёл Лапин. Натощак и в четверг, как было велено: первая его уступка мне за полгода.

Давление померил, порошки выписал, про соль поговорили. А на пороге он обернулся.

— Трактор с санями даю в понедельник. И двоих мужиков в помощь. — Он натянул шапку. — Только вези аккуратно, доктор. Второй раз я тебе людей на это дело не дам.

Понедельник. Стало быть, послезавтра...

Всё воскресенье я обивал войлоком изнутри ящик под трубку и думал ровно об одном: как её везти — у себя на коленях или всё-таки в опилках?

Слеги хрустнули, когда бак сполз по ним до середины.

Стоял я внизу, у саней, придерживал доску плечом — и хруст этот дошёл до меня через кость раньше, чем через ухо. Триста килограммов масла в железной рубашке едут медленно и останавливаться не умеют. Прыснули мы в стороны кто куда, бак ударил углом в утоптанный снег, качнулся на ребре да и осел набок, а по сурику выкатилась и повисла тёмная капля.

— Целы? — крикнул сверху Николай, тракторист.

— Все, — отозвался Петрович из-за угла кладовой, куда успел раньше прочих, несмотря на свои пятьдесят восемь.

Сначала я ощупал бак, а уж потом себя. Стыдно ли мне было? Ничуть. Пробка сидела плотно, шов был сухой, капля же оказалась давней, ещё кладовой: её просто стряхнуло с ребра. Вот тут меня и отпустило, да так, что пришлось сесть на ту самую слегу.

Грузились мы с восьми утра. Завхоз вынес накладную и подал её мне на весу, как подают что-то не совсем приличное: лом чёрного и цветного металла, отпущенный подведомственному учреждению на хозяйственные надобности. Я расписался в ней с наслаждением. За полгода первая бумага, которая мне понравилась...

Колонну штатива несли вчетвером, боком, обмотав тряпьём, потому что голое железо на морозе липнет к рукам. Пульт я тащил сам, прижав к животу. Экран Петрович вёз на коленях, как икону, — сказал, что стекло у него дороже самой трубки, а той хоть ящик достался.

А вопрос, который мучил меня всё воскресенье, решился сам собой: и в опилках, и на коленях. Ящик с трубкой я поставил себе на колени поверх опилок, обхватил обеими руками и просидел так все сорок километров, отчего к вечеру не чувствовал ни ног, ни поясницы.

Зимник шёл ходко. Гусеничник тянул сани ровно, дым от него сносило нам в лицо, а позади, отстав на полверсты, ползла подвода деда Гриши с мелочью: кабели да кассеты. Мелочь эту он караулил свирепо и на каждой остановке перебирал по описи вслух, чего я слушать не мог и уходил вперёд по колее.

— А до тебя тут Соловьёв был, — сообщил он мне на второй остановке. — Тоже чего-то возил. Стулья, что ли... А? Нет, я так, к слову.

Понесло нас у моста через Талицу.

Спуск там короткий, с горбом, и накатан до синевы. Трактор пошёл под уклон, сани нагнали его и вильнули кормой, после чего колонна, привязанная, как я думал, намертво, тронулась по настилу да и приложилась комлем о копыл. Звук вышел негромкий. От него мне сделалось хуже, чем от давешнего хруста: что там погнулось, а что уже треснуло?.. Тихо ломается как раз тонкое.

Разбирали мы завал на льду, при свете фары. Тросик противовеса соскочил с блока, планка под экран согнулась винтом, а нижняя направляющая приняла удар на себя и ушла из плоскости на палец, может, полтора. Петрович водил по ней варежкой и молчал так выразительно, что лучше бы ругался.

— Выправим, — сказал я. — Железо, Пётр Северьянович, тем и хорошо, что гнётся в обе стороны.

— Оно, конечно, в обе... Только я вам вот что скажу, доктор: возить надо было ночью и по одному. Днём люди смотрят, а когда смотрят — торопятся.

И ведь не поспоришь...

У больничного забора нас ждали.

Кто же в феврале упустит такое зрелище? Стояли бабы с ведром, на дровянике торчали мальчишки, а от сельпо шли ещё двое, доедая на ходу. Откуда они все узнали? Нюра развела костёр прямо у крыльца, поставила на него вёдра с водой и командовала оттуда всеми, включая трактор.

И тут выяснилось, что в дверь колонна не проходит.

Не хватало ей вершка, ну от силы двух. Проём-то я мерил? Комнату мерил, а про дверь и не подумал... Мужик от сельпо предложил распилить колонну пополам, а после сварить, — на что Петрович ответил ему длинно, тихо и без единого повторения.

— Косяк вынимайте, — сказала Клавдия Матвеевна с крыльца. Пришла она посмотреть и уходить не собиралась. — Дом старый. Коробку ставили после, я помню, при Соловьёве меняли. Вынете и назад поставите.

Коробку вынули за полчаса, вместе с наличником. Колонна прошла в голый проём с запасом, чего никто уже и не заметил: всё внимание переехало на бак, который волокли по доскам лебёдкой, зацепленной за печной столб, под советы с обеих сторон.

Кузнец в мастерской у Лапина выправил планку на другой день, за пятнадцать минут и без разговоров. Направляющую он греть отказался наотрез: сталь калёная, отпустишь — сядет мягкая, и штатив пойдёт гулять под нагрузкой. Правил он её холодной, на плите, ударами через медную оправку и примеряя к стальному угольнику, пока в щели не пропал свет.

Собирали мы всё в четыре руки, по формуляру. Книжечка эта, в дерматине, с прошитыми уголками, оказалась дороже всего остального железа: в ней было написано и как ставить, и в каком порядке крутить, и какая сеть аппарату нужна. Читал вслух Петрович, потому что мне было не оторваться от гаек, а Валя записывала за нами номера, чтобы не перепутать концы.

К субботе аппарат стоял. Колонна у глухой стены, стол в двух с половиной метрах от неё, пульт за углом, в чулане, откуда я его и не видел вовсе.

Оставалась малость: узнать, живо ли всё это.

Химию я добывал дольше, чем аппарат.

По накладной из ЦРБ нам отпустили плёнку — двадцать листов в чёрных конвертах, из тех, что лежали с позапрошлого года, — и банку гипосульфита, отсыпанную завхозом на глазок. Проявителя не дали вовсе: его в районе разводили сами, из сухой химии, а она шла по своей строке, которой у нас не было и быть не могло. Где же её берут люди?..

Метол с гидрохиноном нашлись у школьного учителя физики, в жестянках из-под монпансье, подписанных химическим карандашом. Он держал фотокружок и торговаться отказался: отдал обе жестянки, а взамен попросил пустить мальчишек посмотреть, как проявляют. Пришлось объяснять, что в тёмной комнате смотреть нечего, — на том он и настоял.

Сульфит выпросили на маслозаводе. Соду и бромистый калий взяли в сельпо, куда за ними ходила Клавдия Матвеевна, потому что мне бы не отпустили. Весы дала она же, аптечные, с разновесами в бархатном гнезде. Кто бы мне их выдал в сентябре?..

За неделю у нас набралось на два бачка проявителя и ведро фиксажа. По здешним меркам я держал в руках золото. Банки убрал в шкаф под ключ, а ключ повесил себе на шею рядом с автоклавным...

Машина из области пришла в четверг, к обеду.

Техник оказался немолодой, в ватнике поверх халата, с деревянным чемоданчиком, — Виталий Павлович, фамилию я разобрал только в акте. Второй приехал в пальто и в шляпе. Областной рентгенолог. Он обошёл комнату по стенке, простучал кирпич костяшкой. Потом заглянул в чулан, где стоял пульт, и вынул из портфеля прибор с круглой головкой на шнуре.

Виталий Павлович тем временем разложился на столе и первым делом снял изгрызенный кабель.

— Мыши, — сказал он с удовлетворением человека, чья догадка подтвердилась. — Я вам привёз конец от такого же. Списали в позапрошлом году в Тимофеевке, я его тогда и прибрал. Наконечник перезаделаю, дело получаса.

Смотреть на его руки было наслаждением. Резину он резал по спирали, длинной юбкой, а жилы разводил веером — не глядя, попутно рассказывая, как в Малом Ските у него в шестьдесят восьмом сгорел выпрямитель. Где таких делают?.. Вот кому бы я отдал Валю в науку на месяц, будь моя воля.

Он проверил масло, долил из бидона, потом посадил трубку в гнездо и затянул хомут.

— Отойдите за угол, доктор. И девушку заберите.

Накал он дал первым. Из-под кожуха потянуло тёплой пылью, стрелка вольтметра поднялась и стала. Потом пошли ступени, и на третьей внутри бака низко загудело, ровно и сыто, как гудит трансформатор, которому дали работу.

— Считайте, живая, — сказал техник в чулан. — Ток идёт. Теперь глядите на экран, только недолго.

Я развернул экран и придержал за раму. Виталий Павлович положил на столик гаечный ключ, тронул педаль — и по мутному, протёртому посередине стеклу поплыло зелёное свечение, а в нём чёрным, отчётливо, до последней грани, лежал ключ.

Стоял я с этой рамой в руках и ничего умного не думал. Как я работал без этого полгода? Слушал ухом да стучал пальцем, угадывая, что там внутри у человека, — а тут просто взяли и показали.

— Насмотрелись? — Педаль он отпустил, свечение сошло. — Через экран, доктор, вы дозу возьмёте и себе, и больному. Ваше дело — снимок. Просветил, посмотрел, забыл.

Они подписали акт в тот же вечер, а замечаний рентгенолог оставил на полторы страницы: дверь обить, фартук просвинцованный завести до лета — а где я его возьму?.. — да журнал вести на каждого больного. Отдельной строкой шло: кассету при снимке не придерживать руками никому и никогда. Заключение своё он обещал отослать в санэпидстанцию наутро, а сколько ждать ответа, сказать не взялся. Неделю? Месяц? Пришла бумага через девять дней. Всё это время я ходил мимо запертой комнаты, как мимо накрытого стола перед гостями.

Аким Гущин приехал в среду, попуткой с лесовозом.

Он сел на скамью в приёмном покое тяжело, с передышкой. Первым делом расстегнул телогрейку до пояса, хотя натоплено у нас в тот день было слабо. Сорок четыре года, вальщик с Гари. Кашлял он, пока раздевался, — коротко, в кулак, придерживая себя под правой ключицей.

— С зимы, доктор. С самого Рождества, как есть. Бабы говорят, застудил на верхнем складе.

— Ночами потеешь?

— Ну... бывает. Рубаху меняю.

— Рубаху каждую ночь или через одну?

Он подумал, и вышло, что каждую. Штаны на нём держались на затянутом до последней дырки ремне, и ремень этот сказал мне больше, чем сам Аким: пояс он менял уже дважды за зиму, а работа у него такая, что от неё худеют разве что покойники. Сколько же он спустил за зиму, пуд?.. Я постучал ему грудь сверху вниз, от ключицы к лопатке. Справа под ключицей звук пошёл короче, суше, а дыхание в этом месте сделалось жёстким, с редким потрескиванием на вдохе.

Полгода назад на этом я бы и остановился. Написал бы «бронхит», назначил банки да сульфадимезин — и отпустил бы человека обратно в барак, где на нарах спят двенадцать душ...

— Раздевайся до пояса совсем, — сказал я. — Пойдём, тебя снимут.

Укладку я вспоминал вслух. Грудью к кассете, локти вперёд и внутрь, плечи опустить — чтобы лопатки ушли с полей. Я поднял трубку штурвалом, выставил расстояние, поймал центр между лопаток. Валя стояла с картонкой у стены и записывала, сколько поставлено на пульте.

— Вдохни. Ещё. Держи и не дыши.

Щелчок из-за угла вышел совсем не торжественный, будто в соседней комнате уронили полено.

Валю с кассетой я проводил до тёмной двери и остался снаружи. Из-за двери долго ничего не доносилось, потом плеснуло. Что там у неё?.. Аким тем временем оделся и рассказывал Петровичу про верхний склад: как хлысты таскают лебёдкой через ложок, а трос ходит над головой в рост человека.

Вышла Валя минут через пятнадцать, с мокрым листом на весу, и вид у неё был такой, будто она уронила ребёнка.

— Простите, я... я передержала. Он в проявителе стоял, а я боялась вынуть рано, вот и...

— Тёмный?

— Как уголь. — Она глотнула воздух и вдруг перестала мяться. — Плёнку я перепроявила. Переделаю. Через двадцать минут будет.

Двадцать минут я просидел в кабинете, ничего не делая, — редкий случай, когда мне было решительно нечем себя занять.

Второй лист она вынесла сухим краем вперёд, держа за уголки, как учили. Я поднёс его к лампе.

И увидел.

Справа, под ключицей, в верхушке, лежала белесая клякса величиной с грецкий орех, с размытым краем, а от неё к корню тянулась узкая дорожка. Внутри кляксы темнело просветление с неровными стенками. Ниже и правее сидели два мелких отсева, каких пальцем не нащупаешь и ухом не выслушаешь никогда в жизни.

Вот оно. То самое, что я слышал под ключицей и чего доказать не мог...

Я смотрел на плёнку долго. Радости во мне было ровно столько же, сколько тоски. Полгода этот человек валил лес, ел из общего котла и спал на нарах в двенадцать душ. Кто из них уже кашляет?..

— Виталий Павлович уехал, а мы всё-таки успели, — сказала за плечом Валя. — Виктор Ильич, а что это у него?

— Это не бронхит.

Фтизиатр я такой же, как балерина, и ставить точку в этом деле мне не по чину. Зато распорядиться я мог: мокроту на палочку три дня подряд да направление в тубдиспансер, с плёнкой на руки. А на лесопункт ушла бумага о контактных по бараку.

Сушился снимок на бечёвке в чулане, прихваченный за угол бельевой прищепкой, и до самой ночи туда ходили смотреть.

Первым пришёл Петрович. Постоял, заложив руки за спину, потом достал очки, которых при мне ещё ни разу не носил, и придвинулся к лампе вплотную. Он молчал долго. О чём тут спрашивать? Я и не спрашивал.

— Я его в январе слушал, — сказал он наконец. — Приезжал он с рукой, палец расшиб. Кашлял. Хрипы были жёсткие, я ему банки и написал.

— И я бы написал, Пётр Северьянович.

— Оно, конечно, написали бы... — Очки он снял и стал протирать полой. — Только вы бы его на плёнку положили. А я тридцать лет кладу на слово.

Ушёл он, не дожидаясь ответа, и правильно сделал: что я мог ему на это сказать?

Клавдия Матвеевна явилась после ужина, в накинутом на плечи платке. Плёнку взяла сама, поднесла к лампе на вытянутой руке, поглядела и вернула на бечёвку, ничего не сказав про белое пятно под ключицей.

— Завтра пришлю троих, — сообщила она от двери. — Настасья с ноги хромает с осени, да Лапшиным матери надо. Пусть снимаются.

— Клавдия Матвеевна, снимок — это не леденец. Каждому подряд нельзя.

— Кому нельзя, того завернёшь.

И ушла. А плёнки у меня сколько? Двадцать листов минус два... Спорить с ней об учёте плёнки — всё равно что объяснять реке про берега... А ведь она мне сейчас, между прочим, привела трёх больных, до которых я полгода не мог достучаться. Настасья эта хромает с осени и в больницу не шла ни разу.

Журнал я завёл в тот же вечер: кого сняли, что сняли, сколько поставлено на пульте. Первая строка — Гущин Аким Прокопьевич, вальщик, Гарь. Вторым экземпляром пошло заключение в район, и вот его я писал особенно тщательно, потому что читать его будут в двух местах.

Гуреев ведь мне что сказал в январе? Сляжете вы — и кабинет ваш встанет, а плёнку сторож проявлять не будет. Крыть тогда было нечем. Теперь у меня был снимок с очагом в верхушке, найденным у мужика, которого дважды отпускали домой с бронхитом, и плёнку эту можно подшить к бумаге. Много ли в райздраве бумаг с приложением? Пусть теперь скажут, что участковой больнице глаза без надобности.

Валя мыла кюветы в тёмной комнате при своём красном фонаре.

В дверях я задержался и глядел, как она ополаскивает их в третьей воде и ставит на ребро сохнуть. А кто её этому учил? Полгода назад она роняла биксы и извинялась через слово, а теперь у неё в тёмной комнате свой порядок, в который меня, кажется, и не пустят...

— Виктор Ильич, а термометр нужен другой, — сказала она, не оборачиваясь. — Наш до восемнадцати мелко разбит, а дальше через два градуса. Я по нему не поймаю.

— Достанем.

Она поставила бачок и всё-таки обернулась.

— Мне в августе год выходит. Мама пишет, чтобы домой, в Кинешму, там в поликлинике место держат до осени. — Пальцы у неё нашли завязку фартука и стали её крутить. — Я ей ещё в ноябре ответила, что приеду.

Вот оно. И ведь я знал, что этот разговор будет, только думал — весной...

— Валя, я тебя держать не стану.

— Так я не про то! — Она сказала это громко и сама испугалась. — Я останусь. Я вчера письмо переписала, второе. Виктор Ильич, вы меня на курсы пошлите, на рентгенолаборанта. Виталий Павлович говорил, в области зимой набирают, на три месяца... Я боюсь, что без бумаги мне не дадут проявлять, а я уже умею.

Умеет она, надо же. Один лист в уголь, второй в дело — и уже умеет...

— Пошлю, — сказал я. — Только с одним условием: перед курсами испортишь мне ещё листов десять. На кошках и на валенках. Учиться надо на своей плёнке, а не на чужой груди.

Тетрадь я достал из-под историй болезни во втором часу.

Я читал её с закладки, поставленной ещё в феврале. Шло у Вершинина лето девятьсот четвёртого: жара, страда, вода в колодцах низкая. С Петрова дня по деревням пошёл детский понос. Двор за двором, столбиком, с возрастом и с исходом. Исходов было много. Чем он их лечил, что у него вообще было под рукой?..

А на следующей странице почерк вдруг сделался крупнее и торопливее, будто человек писал стоя:

«Малых, коих несётъ, поить непрерывно, малыми глотками, не давая уснуть жаждущимъ. На штофъ кипячёной воды — соли поваренной ложку чайную безъ верха и сахару шесть таковыхъ же. Вливать по ложке кажную минуту, хотя бы и рвало. Способъ сей узналъ не отсюда».

Лампа гудела. За стеной кто-то повернулся на койке, отчего сетка отозвалась.

Тетрадь я закрыл, положил ладонь на коленкор и остался сидеть...

Не знаю, сколько я так просидел. В стекло било сухой крупой, в кочегарке шуровали, лампа над столом горела белым и ровным светом, за который мы полгода бились... Сидел я, глядел на неё и ни одной мысли додумать до конца не мог.

Стук в дверь пришёл вместе с холодом из коридора.

— Виктор Ильич! — Нюра держалась за косяк, в шали поверх халата, дышала часто. — Из правления бегали. Телефонограмма с лесопункта, с Гари.

Я встал раньше, чем она договорила.

— Читай.

— Так я неграмотно... — Бумажка в её руке была сложена вчетверо и мокрая от снега. — На верхнем складе трос оборвало. Людей побило, доктор. Много.

Сапоги я натягивал уже в коридоре.

— Петровича буди. Валю тоже, пусть греет воду и катает бинты. Дед Гриша где ночует?

— У себя, за конюшней.

— Пусть запрягает и едет к Лапину: нужен трактор с санями и люди. Сама беги в правление и держи коммутатор, пока не дадут Гарь.

Хлопнула дверь, и в кабинете сделалось тихо. Застёгиваясь, я думал одно: везти их будут сюда, ко мне, часа три по зимнику... Кому первому на стол, кто подождёт? До сих пор я решал бы это ладонью и ухом.

А теперь у меня есть глаза.

Коммутатор дал Гарь в начале второго.

Я стоял в правлении у крашеного стола, в шапке и нараспашку, грел в ладони трубку, из которой шло одно шипение. Дежурный, старик в валенках на босу ногу, крутил ручку и упрашивал аппарат вполголоса, точно лошадь на подъёме. Что у них там стряслось на самом деле? Под «трос оборвало, людей побило» подходит и десяток синяков, и вдавленная грудная клетка, а гадать по мокрой бумажке можно хоть до рассвета...

Шипение оборвалось разом.

— Больница? Шалагин говорит, мастер верхнего склада.

— Кораблёв, врач. Сколько человек?

— Восемь.

Ладонь у меня сама легла на столешницу, будто я собрался на неё опереться. Восемь — это уже не «побило». Столько бывает, когда пачку сорвало с чокеров и она пошла по площадке низом, забирая всех, кто стоял. Много ли из них доедет ко мне живыми?..

— Шалагин, отвечайте коротко. Кто из восьми не встаёт?

— Двое.

— Кто заговаривается? Путает, переспрашивает одно и то же?

— Есть такой, Ерёмин. Приложило затылком о комель, шапка насквозь мокрая.

— У кого кровь идёт сейчас? Не шла — идёт.

— У Славки из бедра. Ремнём перетянули выше.

Говорил мастер ровно, до деревянности, а держалась эта ровность на одном упрямстве: такие голоса я в приёмнике слышал не раз. Держится это, пока человек на ногах... Потом он садится на скамью в коридоре, вот тогда с ним и надо побыть рядом.

— Пишите время на клочке и суньте под ремень, — сказал я. — Через час ослабьте на минуту и затяните снова, иначе ногу вы мне привезёте мёртвую. Дальше. Никого не поить, даже кто просит и ругается: у кого повреждён живот, тому вода поперёк горла. Кости оставьте как лежат. Торчит из раны железо или сук — пусть торчит, прикройте чистым.

— Понял.

— Сани настелите досками. Лежачих кладите вдоль, головой к трактору, того, что заговаривается, — на бок и лицом наружу, чтобы, если вырвет, не захлебнулся. Кто на ногах — те пешком рядом или сверху, мне всё равно. Везите всех одним рейсом.

Трубка помолчала.

— Доктор, тут три часа зимником, — сказал Шалагин. — А в райцентр от вас дорога какая?

Вот об этом я подумал ещё в кабинете, натягивая сапоги. Оттепель стояла третью неделю, днём с крыш текло по-настоящему, ночами прихватывало, так что грейдер на район превратился в кашу с ледяной коркой поверху: сверху держит, под колесом проваливается. Лесная колея до Гари ещё жила морозом. А те сорок километров до ЦРБ не взял бы сейчас и танк, тем более «санитарка», которой у меня всё равно нет.

— Никакая, — ответил я. — До райцентра мы никого не повезём. Всё будет здесь.

— Тогда... — Он опять от кого-то отвернулся, трубка проехала по щетине. — Тогда мы поехали.

Пикнуло дважды, после чего связь ушла.

Дежурный смотрел на меня поверх очков, забыв опустить ручку аппарата.

— Восьмерых? Куда ж ты их денешь-то?

— Разложу, — сказал я и взялся за шапку. — Ты до утра от аппарата не отходи, отец. Позвоню — снимай сам.

До больницы мы дошли с Нюрой молча, а окна её было видно от самого правления — светились все, вплоть до кладовой, где у меня стоял аппарат.

Значит, Петрович поднял людей, пока я висел на телефоне. Кто ему сказал — дед Гриша?.. С этой минуты у меня было часа три. Во что их вложить? Второго раза не будет: как разложу, так и приму.

В коридоре пахло карболкой и мокрым деревом. Валя тащила из автоклавной бикс, прижав его к животу, как таскают ведро с водой, боком; Петрович выкатывал из перевязочной каталку и по дороге пробовал колесо ногой.

— Восемь, — сказал я, стягивая полушубок. — Приедут часа через три. Двое лежачих, один с головой, у одного жгут на бедре с первого часа.

Петрович выпрямился и сделался вдруг очень собранным, будто с него сдёрнули покрывало.

— Восемь на пятьдесят коек, — сказал он. — Оно, конечно, страшно звучит, а положить их есть куда. Женскую освобожу, там три бабы и все ходячие.

— Освобождайте под тех, кого будем оперировать: она к операционной ближе всех. Баб к родильной, за ширму. И печь там гоните вовсю, Пётр Северьянович, потому что человека, которого три часа везли на санях, надо сперва согреть, а уже после резать. Холодный не свернётся.

Я разложил порядок на обороте старого бланка, огрызком карандаша, прямо на подоконнике. Приёмный покой вымести дочиста, оставить кушетку да свет над ней: там я стану смотреть каждого и решать. Коридор — под ходячих. Женская — под тех, кого повезём на стол. Кладовая с аппаратом греется всю ночь.

Ключ от аптечного шкафа звякнул у меня над плечом раньше, чем я дописал.

— Открыто, — сказала Клавдия Матвеевна. Пришла она в валенках и в шали поверх халата, на разговоры настроена не была. — Гляди, чего у тебя нет.

Глядеть было быстро. Эфира — четыре склянки, из них одна початая. Новокаина много, спасибо январской накладной. Кетгута две катушки, шёлк есть, иглы есть, гипса хватит. Кордиамин, строфантин, морфий по журналу под её подпись. Полиглюкина шесть флаконов — вот и вся моя кровь на восьмерых, потому что настоящей крови в участковой больнице не бывает и быть не может. Много это или мало на такую ночь?..

Четыре склянки эфира. Четыре наркоза, если давать грамотно и не лить в воздух.

— Мало, — сказала Клавдия Матвеевна, глядя на ту же полку.

— Мало, — согласился я. — Поэтому давать будете вы, а не Валя. У вас рука экономная.

Она поглядела на меня искоса, но спорить не стала, а это у неё означает больше, чем «хорошо».

Инструмент кипятили в две смены, потому что полный набор у меня один, а второй сборный, из того, что нашлось по ящикам.

— Валя, — сказал я в тёмную дверь, за которой горел красный фонарь. — Проявитель развела свежий?

— Развела! — отозвалась она оттуда. — И четыре кассеты зарядила. Виктор Ильич, а мне снимать или помогать?

— Снимать. Ты у меня одна умеешь.

Ответа не было секунды три, а потом за дверью с грохотом упало ведро и было поднято. Обрадовалась она или испугалась?..

Кочегар на дворе кидал в тачку берёзу, о чём я его не просил: новости в Волчьих Бродах ходят быстрее телефонограмм. Воды горячей сколько дадите, сказал я ему, да пар в батареях до утра. Он покатил тачку, буркнув, что спать всё равно не собирался.

Дед Гриша вернулся от председателя весь в пару и доложил, стоя ко мне глухим ухом: трактор пойдёт навстречу до Талицы, а сам Лапин будет к шести и приведёт баб с фермы. Просить дважды не пришлось за всю ночь ни разу. Чем я это заслужил?..

Потом стало нечего делать, а эти полчаса дались тяжелее всего остального.

Я ходил по вымытому коридору мимо застеленных коек, трогал спинки, зачем-то переставил бикс с подоконника на стол. Руки просили работы, только взяться было не за что... Всё, что я вытягивал из района полгода, стояло теперь вокруг наготове: автоклав, который тёк и перестал; лампа, дающая свет прямо в рану; девчонка, умеющая проявить плёнку. Хватит ли этого на восьмерых?..

Гул я услышал раньше, чем свет.

Шёл он со стороны выгона, низкий и ровный, а вместе с ним потянуло гарью солярки, потому что ветер был оттуда. Потом по потолку приёмного покоя проехало жёлтое пятно фары.

— Пошли, — сказал я Петровичу. — Двери настежь и держите створку, а то ветром хлопнет по носилкам.

Сани стали посреди двора, трактор заглох.

От него ещё шло тепло, а над санями поднимался пар — от полушубков и от мокрого сена. Из саней донёсся спокойный разговор: двое сверху спорили, кому слезать, потому что один боялся наступить на другого. Эти доехали хорошо. А остальные шестеро?..

С лампой в руке я полез на полоз, а Петрович подсветил мне снизу второй.

Смотреть человека в санях неудобно до злости, зато выигрываешь то, чего потом не купишь: пока их не растащили по койкам, они лежат передо мной разом... Кто держит голову? У кого лицо цвета сырой замазки? Тридцать лет меня учили, что в первые минуты всё решает порядок. Назвать болезнь я успею после...

— Никого не носить, пока не скажу! — крикнул я в темноту, где уже собрались мужики помогать. — Стойте у саней и берите по одному, как назову.

Дальше я двинулся по саням от заднего края, Петрович шёл следом с лампой.

Первый сидел, привалясь к грядке, держал руку в рукавице, набухшей до синевы: кисть ему зажало между хлыстом и стойкой. Больно ему было так, что он раскачивался, а говорил со мной разборчиво и в глаза смотрел прямо.

— В коридор. Рукавицу не срезайте до меня.

Второй и третий как раз и спорили наверху. У одного разорвана голень до мяса, крови на штанине натекло много, но текла она из мышцы, тёмная, без толчков. У второго торчало под курткой плечо неправильным углом — ключица.

— Оба в коридор. Разденьте по пояс и дайте им пить, сколько попросят.

Четвёртый лежал на боку лицом наружу, как я и велел, только шапки на нём уже не было. Затылок ему рассадило до кости, повязка сползла, а зрачки на свет отвечали оба и одинаково.

— Ерёмин? — спросил я. — Как тебя звать?

— Гошка... — Он поглядел на меня и обрадовался. — Доктор, а мы куда едем?

— В больницу едем, Гоша. Приехали уже.

— А мы куда едем?

Один и тот же вопрос по третьему разу. Череп — штука терпеливая. К утру он либо отпустит, либо начнёт давить, а как мне понять, что из двух, без снимка?..

— В женскую, к дверям. Головой повыше, на бок. Валя, этого снимем первым, как освободишься.

Пятый закричал раньше, чем я до него дотянулся.

Тронуть я его ещё и не успел: качнулись сани, когда мужики полезли снимать соседа, — парню хватило. Ремень на бедре сидел высоко, бумажка под него была подсунута, время выведено химическим карандашом. Из разрыва на штанине белело.

— Славка это, — сказал сверху голос, который я узнал по телефону. — Шалагин Вячеслав. Мой.

Мастер стоял у саней с той стороны, куда не доставал свет.

Невысокий, в брезентовом плаще поверх ватника, он держал руки по швам, будто вызвали его в кабинет к начальству. Глядеть на сына он себе позволял недолго, отводил глаза, потом опять не выдерживал. Сколько он так простоит?..

— Ремень оставьте, пока не подниму на стол, — сказал я Петровичу. — Шину из двух досок, обе от подмышки до пятки, и промедол. В коридор его, к самой двери операционной.

Шестого я чуть не пропустил.

Лежал он с краю, укрытый чужим полушубком, молчал. Молчал так, что я сперва принял его за уснувшего. Лицо у него было цвета старой газеты, губы серые, лоб мокрый на морозе. Кто у нас потеет на морозе, кроме как от большой кровопотери?..

— Земляк. Открой глаза.

Открыл. Дышал часто и мелко, верхушками, живот же под моей ладонью стоял, как доска: я нажал у пупка, отчего он весь подобрался и поймал меня за запястье.

— Не дави...

— Больно куда отдаёт? В плечо?

— В левое... — Он поглядел на меня с надеждой, отчего мне и стало совсем нехорошо. — Доктор, у меня цело всё. Меня комлем по животу шаркнуло, я и встал сам. Славку смотри.

Пульс у него был частый и мягкий, из тех, что уходят из-под пальца... Крови этот человек потерял немало, только вся она осталась при нём, под рёбрами, потому что вытечь ей некуда, кроме как внутрь. Селезёнка? Печень? Разберусь на столе. Сколько у меня времени — час, полтора?..

— Как звать?

— Пантелеев. Егор.

— Егор, слушай сюда. Тебя понесут первым и сразу на стол.

Мужики взялись за края полушубка прежде, чем я договорил, потому что деревенские в таких делах понимают с полуслова. А вот мастер шагнул мне навстречу и загородил дорогу.

— Доктор. — Голос у него держался всё на том же упрямстве. — У Егора живот цел, он сам шёл. У моего кость наружу торчит.

— Вижу.

— Так почему вы его вперёд берёте?

Спорить в такую минуту — терять её же. И всё-таки я остановился: этому человеку предстояло просидеть под моей дверью до утра, а врагом он мне там был совсем ни к чему.

— Шалагин, я вам не начальник и объясню по-простому. У вашего Славки я течь вижу глазами и уже заткнул её ремнём: он час подождёт, да и второй подождёт, только больно ему будет и страшно. А у Егора течёт внутрь. Такое затыкают на столе, больше нигде. Ждать он не может.

— Да он же говорит!

— Пока говорит, — сказал я. — Такие и говорят, и курить просят, а потом уходят разом, так что понять никто не успевает. Вы меня спросили — я ответил. Теперь пустите.

Мастер отступил в сторону и снял шапку, чего я от него ждал меньше всего. Что мне с этой шапкой было делать?..

Седьмой сидел у гусеницы сам и курил.

Ватник он держал распахнутым, дышал бережно, короткими глотками, а на вопрос ответил, что его-то и везти было незачем.

— В боку колет, доктор. Справа. Я домой пойду, у меня корова непоеная.

Я постучал ему по спине под лопаткой: звук вышел глухой, будто по мешку с мокрым песком. С другой стороны стучало звонко. Полгода назад я усадил бы такого в коридор, дал бы горчичники да пообещал поглядеть утром. И чем бы я себя поправил? Ухом?..

— Валя! Этого под трубку. Грудь, правая половина, снимай сидя, лёжа не клади.

Восьмой пострадавший эти сани сам и вёз. Порвал ватник и рассадил бровь, а после носил соседей, помогал грузить и всю дорогу орал на трактор.

Плёнку Валя принесла мокрую, держа за уголки. Мы подняли её к лампе в коридоре, где разбирать было нечего даже мне: справа тень стояла до угла лопатки ровным этажом, а выше лёгкое поджалось кверху.

— Кровь, — сказал Петрович у меня из-под руки. — Батюшки.

Я сделал ему пункцию тут же, в приёмном, на табурете, под новокаином: вошёл по верхнему краю ребра в седьмом промежутке, после чего в шприц пошло тёмное, не сворачиваясь. Литровую банку с лишком мы у него взяли, после чего поставили трубку в водяной затвор, а мужик всё порывался объяснить, что корова непоеная. Дышать ему стало легче прямо на моих глазах: губы порозовели, плечи опустились...

Восемь человек лежали и сидели по местам, всякий знал, чего ему ждать. Держалось это уже не на мне одном, отчего мне и стало слегка не по себе...

Я мыл руки долго, до локтей, щёткой, под тёплой струёй из бака — тем самым мытьём, над которым здесь смеялись в августе. Дверь операционной была приоткрыта, оттуда тянуло эфиром.

— Егора занесли! — крикнула Нюра из коридора. — Виктор Ильич, занесли!

Под лампой Егор Пантелеев был совсем плох.

Кожа у него на скулах натянулась и заблестела, дышал он поверху. Пока Петрович обкладывал живот простынями, я поставил иглу в локтевую и подвесил полиглюкин на штативе от капельницы, который мы весной выпрямляли молотком. Флакон пошёл струёй. Ждать, пока поднимется давление, я не собирался: расти ему не с чего, покуда кровь уходит внутрь...

Клавдия Матвеевна села в головах и взяла маску так, как берут вожжи, — сверху, всей ладонью.

— Вслух докладывать? — спросила она.

— Вслух. И скажите, когда зрачок станет узкий.

Капала она скупо, по капле, голос держала ровным до самого конца, а меня занимало в те минуты одно: успею ли я войти прежде, чем он уйдёт под наркозом? Шестьдесят семь лет женщине. Кто её этому учил, в каком году, на какой войне?..

— Пошёл, — сказала она. — Зрачок узкий, роговичный вялый. Режь.

Я повёл разрез от мечевидного вниз, обходя пупок слева.

Брюшина под скальпелем вспучилась синим. Едва я её надсёк, кровь пошла в рану сразу, толчком, тёплая, через край. Петрович подставил лоток и не сказал ни слова. Отсоса у меня нет, тампоны Нюра носит из кипятильника через коридор, а руки мои двадцатичетырёхлетние работают медленнее, чем помнит голова, — и всё-таки ладонь ушла под левое подреберье сама, потому что за тридцать лет она этот путь выучила лучше меня.

Селезёнка лопнула по нижнему полюсу, поперёк, держалась она на одних связках...

Я взял ножку в два зажима вслепую, на ощупь, прижав орган к позвоночнику. Только когда кровь из-под пальцев перестала прибывать, позволил себе выдохнуть. Тампон. Ещё тампон. Петрович отжимал их в таз, наполнявшийся быстрее, чем мне хотелось бы.

— Крючок держите крепче, Пётр Северьянович, и не бойтесь тянуть, я вам скажу, если больно будет ему, а не вам.

— Оно, конечно, тянуть... — Он подналёг, и в ране стало видно.

Дальше пошла работа, знакомая мне до последнего движения, только делал я её всегда при отсосе да при крови в холодильнике. Сегодня у меня была лампа над столом и две пары чужих рук. Хватило, как ни странно...

Ножку я перевязал в два приёма, кетгутом, потом снимал зажимы по одному, ожидая после каждого подвоха. Подвоха не случилось. Печень была цела, кишка тоже, сальник надорван по краю и уже не кровил, так что оставалось просушить, поставить трубку в левое подреберье и зашить послойно, чего мои руки за эти месяцы выучились делать без моего участия.

— Розовеет, — сказала Клавдия Матвеевна из-за простыни. — Виктор Ильич, он розовеет.

Пульс под моим пальцем на шее стоял чаще, чем хотелось бы, зато наполнился и держался. Дотянет до утра?..

Из операционной я вышел в халате, мокром на спине насквозь, а в коридоре меня качнуло от жары: кочегар натопил на совесть, как и обещал.

А больница за эти полтора часа сделалась чужой и незнакомой. Тоня Лапшина увела ребятишек в красный уголок и, судя по звукам за дверью, заняла их там чем-то шумным. У окна разливала из чайника Зинаида Карповна, приехавшая из Полежаевки на своей подводе, а бабы разбирали кружки послушно, будто им раздавали лекарство. Кому она этой ночью нужнее — им или мне?.. Спорить с ней о траве я собирался с сентября, а нынче она поила мою родню кипятком, чего никто в Волчьих Бродах не умел лучше неё.

Шалагин сидел у самой операционной двери и встал, едва она хлопнула.

— Живой ваш Егор, — сказал я. — Селезёнку вынул, до утра поглядим. Сейчас возьмём вашего.

Мастер открыл рот, да так и сел обратно на скамью, потому что ноги его не удержали. Вот теперь он и сел, а стоял ровно столько, сколько был нужен своим людям...

Валя ждала меня у автоклава с бумажкой в руке, от которой радости не прибавилось.

— Эфира две склянки, — сказала она. — Виктор Ильич, я посмотрела: одна початая ушла вся и от второй половина. А резать ещё троих...

Значит, на два наркоза... Славку под эфиром, а дальше новокаином, послойно, и пусть человек всё слышит... А четвёртого чем?..

Свет фар прошёл по потолку коридора, так что я оглянулся раньше, чем сообразил: взяться ему во дворе неоткуда.

— Уазик, — сказала Валя, стоя у окна. — Из района. Виктор Ильич, там на дверце крест.

Дверь мне открыли снаружи раньше, чем я до неё дошёл.

Из сеней потянуло морозом, по стене до самого автоклава проехал свет фар, а через порог шагнул человек без шапки, в пальто поверх больничного халата, с мокрой от снега головой. В руке он держал фанерный ящик с верёвочной ручкой. Такой же стоял у него в кабинете на подоконнике в феврале. Картошка, решил я тогда. Что в нём нынче?

— Кораблёв, — сказал Гуреев. — Кто у вас на столе?

— Сняли уже. Разрыв селезёнки, удалил час назад. Живой пока.

Ящик он опустил на скамью и стал расстёгиваться, а глаза у него пошли по коридору сами: каталка у операционной двери, на ней серое лицо парня поверх одеяла. Начальство глядит иначе, оно ищет глазами людей. А он что искал?

— Мне позвонили в половине второго, из леспромхоза, — сказал он. — Диспетчер сообщил в райком, райком поднял меня. Из ЦРБ я выехал в два. Сорок километров мы шли четыре часа: от Талицы шофёр вёл по обочине, а последние три версты нас тащил трактор вашего председателя. Развязывайте ящик. Четыре склянки эфира и две банки крови, кровь нулевая, консервирована девятого числа, документы внутри.

Верёвку я рванул, вместо того чтобы развязать.

Банки стояли в опилках, обе целые. Одну я поднял к лампе: столбик плазмы над осевшими эритроцитами был чистый, без мути и без хлопьев по стенке. Настоящая кровь, которой в участковой больнице не бывает и быть не может... За полгода я выдрал у этого человека прокладки к автоклаву, лампу над столом и рентгеновскую трубку, притом всякий раз через бой. А нынче привёз сам, и просить не пришлось. С чего бы?..

— Спасибо, Аркадий Львович.

— После, — сказал Гуреев и повесил пальто прямо на бикс. — Докладывайте. Коротко.

Докладывал я на ходу, пока мы шли по коридору к раковине.

Восемь человек с лесосеки. Пантелеев без селезёнки лежит в женской, давление держит, полиглюкин в вене. Мужик с раздавленным гемотораксом сидит под трубкой в водяном затворе и просится домой к корове. Ключица и рассечённая бровь подождут до утра, голень с ними заодно. Кисть в рукавице, снимать её я оставил на свет. Славка Шалагин — открытый перелом бедра, ремень на нём с первого часа. Ерёмин Гоша — затылок рассечён, заговаривается, снимок мутный.

— Снимок покажете, — сказал Гуреев. — Мыло у вас где?

Мыло лежало в эмалированной кружке над раковиной, которая в феврале ещё не работала.

Он завернул рукава выше локтя и встал под струю, а я поймал себя на том, что гляжу ему на руки. Руки у него были в мелких белых рубцах поперёк пальцев, какие остаются от иглы за много лет. Мыл он их по-хирургически, вдумчиво, как человек, у которого это по расписанию раз в месяц. Осенью он обмолвился об этом сам, поверх ведомости по койко-дням. Хвастал?.. Держится, скорее...

— Аркадий Львович, вам бы поспать хоть час. Вы четыре часа в дороге.

— А вам?

Ответа у меня не нашлось, а он его и не ждал: щётка ходила у него по ногтям сама собой, а лицо при этом было отсутствующее, как у человека за баранкой.

— Шалагина берём, — сказал Гуреев в раковину. — Кто первый хирург?

Вот тут я и запнулся, стоя рядом с ним с мокрыми руками.

Двадцать лет стажа, районная больница за спиной — а спрашивает он всерьёз, потому что старшинство у стола решается до того, как дверь закрылась. Осенью он говорил мне, что моя больница у него двенадцатая и последняя по значению. Что же переменилось за четыре часа дороги?..

— Аркадий Львович, я его смотрел. Я и пойду первым.

— Логично, — сказал он и подставил локти под струю. — Тогда командуете вы. Сестра у вас которая?

— Валя. Она же и снимает.

— Значит, инструмент подаю я, пока она в тёмной.

Славку внесли на простыне вчетвером, потому что перекладывать его с шиной иначе было нельзя.

Лицо у парня стало за этот час совсем детское, зубы стучали о край кружки, из которой Нюра поила его перед дверью. Я разрешил ему пить: живот мягкий, а ждал он дольше всех. Клавдия Матвеевна села в головах, поставила эфир на табурет и накрыла парню лицо маской раньше, чем он успел её испугаться. Много ли в нём осталось крови — половина?..

— Кровь вешаем сразу, — сказал я. — Ремень снимем после того, как войдёт первая банка. Пётр Северьянович, держите бедро на весу и не давайте ему завалиться внутрь.

— Оно, конечно, на весу... — Петрович подлез под голень плечом.

Игла в вену вошла с первого раза, чего в эту ночь со мной случалось редко.

Тёмная струя пошла по трубке. Над флаконом я простоял дольше, чем следовало: в моей больнице человеку вливали кровь. Полгода назад Валя грела тут физраствор на плитке и называла его лекарством. Кто бы мне тогда поверил?..

— Давление? — спросил Гуреев из-за стола.

— Восемьдесят на сорок, — сказала Клавдия Матвеевна. — Наркоз даю.

Я распустил ремень медленно, по нитке, пережав бедро выше рукой.

Из раны сразу пошло тёмным, широко, отчего Петрович охнул, а я нащупал большим пальцем то место, где артерия ложится на кость, и прижал. Кровь унялась. Значит, ствол цел, а течёт из мышц да из кости. Лучшего в эту ночь я и не ждал... Сколько же он потерял, пока ехал?

— Обкладываем, — сказал я. — Промываем всё это дело перекисью, потом фурацилином, и не жалейте раствора: у него там хвоя и грязь с волока.

Осколок торчал наружу белым, обломанный косо, с надорванной надкостницей по краю.

Я отмывал его долго, ровнял зубчатые края кусачками, срезал размозжённые мышцы там, где они уже не отвечали на пинцет. Гуреев подавал инструмент раньше, чем я успевал назвать, — сперва это меня сбило, а потом я перестал говорить вслух совсем, потому что смысла в словах не осталось. Он видел рану так же, как я. Откуда ему знать, что мне понадобится следующим?

— Кусачки. Крючок ставлю сам, — сказал он. — Виктор Ильич, у вас сухожилие в поле, левее.

— Вижу. Обходим.

Кость мы поставили в четыре руки. Тяжелее этой минуты за всю операцию не выпало.

Тянул Петрович за голень по моей команде, Гуреев отводил мышцы, а я подводил один обломок под другой, пока концы не сошлись со звуком, который слышишь ладонью, а ухом никогда. Я оставил рану открытой в нижнем углу, под резиновый выпускник: зашивать наглухо то, что три часа ехало по волоку в грязи, — это заказать нагноение на третьи сутки и потом удивляться.

Гипс наложили лонгетой от рёбер до стопы, с окном над раной.

— Пульс на стопе есть, — сказала Клавдия Матвеевна, потрогав парню пальцы поверх простыни. — Тёплая нога.

Тёплая — а какая она будет через неделю?..

Мастер за дверью встал, едва мы вышли, и опять снял шапку. Научусь ли я это принимать?..

— Нога при нём, — сказал я. — Кость поставили, кровь влили. Через час можно посидеть рядом, только молча.

Мы срезали рукавицу с раздавленной кисти уже под лампой. Лучше бы я этого не видел на голодный желудок.

Пястные кости хрустели под пальцами по всей ширине, кожа держалась лоскутом, мизинец и безымянный висели на сухожилии, серые и холодные, как воск. А большой палец сохранился весь. Лучевая сторона под ним оставалась розовой.

— Снимайте по запястью, — сказал Гуреев. — Кисти тут нет, коллега. Мешок с осколками да шесть часов ишемии. Через сутки у него пойдёт вверх, и вы будете снимать по локоть, только уже на фоне сепсиса.

Спорить с ним хотелось меньше всего на свете.

Он был прав по всем правилам, какие писались в этой стране и в моё время тоже, и любой разбор потом встал бы на его сторону... Только этот мужик валит лес. Культя с большим пальцем — это ещё рука: ей и черенок удержишь, и ложку возьмёшь. Культя без пальца — полено. И жить ему с этим поленом лет тридцать. Кто из нас двоих окажется прав через год?..

— Аркадий Львович, два луча я отниму, спорить не стану. А первый палец с пястной оставим, если найду там кровоток. Гляньте сами.

Гуреев взял кисть в свои ладони и повернул её к свету, как поворачивают вещь, которую собираются купить.

Ноготь он придавил и отпустил. Вернётся?.. Вернулось, хоть и медленно...

— Наполняется, — сказал он и помолчал. — Хорошо. Оставляем луч. Отнимать буду я, у вас руки к утру дрогнут раньше моих, а я поспал в машине два часа. Ассистируйте.

Так я и встал вторым у собственного стола: подавал кусачки, держал крючки. Где он растерял такие руки — в кабинете?..

Голень мы зашили быстро, ключицу стянули восьмёркой, а тракторист на свою бровь всё-таки согласился, когда ему сказали, что иначе невеста засмеёт. Невесте его было под пятьдесят, и заржал он первый.

К четырём часам в коридоре стало пусто, будто ночь кончилась.

Кружки собрали, бабы разошлись по домам доить, а Зинаида Карповна уснула сидя, подперев щёку кулаком. Впервые с полуночи мне стало некуда спешить, отчего и потянуло в сон так, что заломило переносицу под очками...

— Виктор Ильич! — Валя высунулась из женской и держалась за косяк. — Ерёмин. Он молчит и его вырвало.

Я спал на ходу секунду назад, а к двери шёл уже проснувшимся.

Гоша лежал на боку, как я велел, только теперь эта поза ничего не решала: он не отвечал ни на имя, ни на щипок, дышал глубоко и редко, с длинными провалами между вдохами. Я развёл веки большими пальцами. Правый зрачок был обычный. Левый стоял широкий во всю радужку и на свет лампы отозвался лениво, будто через силу.

Пульс под челюстью шёл медленно, тяжёлым толчком. От кровопотери такой бывает?.. Никогда...

Вот оно и началось. Часа три назад мальчишка спрашивал, куда мы едем, и радовался человеку в белом... За эти три часа под костью у него натекло ровно столько, чтобы мозгу стало тесно.

— Снимок, — сказал я. — Валя, тот, первый, мокрый ещё.

Плёнку мы держали вдвоём у лампы, только разобрать на ней я сумел немногое: тонкую волосяную линию слева, наискось через теменную кость, уходящую вниз, к виску, где кость тоньше бумаги, а под ней лежит артерия. Сколько же там натекло, ложка или стакан?..

Гуреев вышел из автоклавной, вытирая руки, и встал у меня за плечом.

— Височная область, — сказал он. — Светлый промежуток был?

— Был. Он разговаривал, спрашивал одно и то же, потом затих. Я думал, уснул.

— Он и уснул. — Гуреев отдал полотенце Вале, глядя на плёнку. — Фрезевое отверстие вы накладывали?

— Видел дважды. Сам нет.

Врать ему сейчас было бы дороже всего. Правду мою он принял, даже не дрогнув лицом.

— Я накладывал. В пятьдесят девятом, в райцентре, и тот человек умер. — Он сказал это так, как говорят про инструмент. — Коловорот у вас есть?

— Есть трепан в наборе. Коробка ржавая, фрезы целые, я их проверял в декабре.

— Кипятите. Клавдия Матвеевна, эфир не давайте, ему хватит новокаина в кожу.

Голову ему обрили насухо, безопасной бритвой, а волосы Нюра сметала ладонью в газету — бережно, будто их ещё вернут.

Разрез мы повели подковой над левым ухом, отвернули лоскут вместе с надкостницей, после чего под распатором открылась кость с той самой трещиной, разгляданной час назад на мокрой плёнке. Гуреев взял трепан в правую и упёр в кость, а левой лёг сверху, чтобы вести без нажима.

Скрип пошёл сухой, короткими заходами, с остановками. Костная мука ложилась вокруг фрезы белым.

— Лоскут держите и не тяните, — сказал он мне. — Мыло у вас щелочное, кожу ест. Четвёртый раз моюсь за ночь.

Он говорил ровно то, что говорят у стола, лишь бы не молчать над мальчишкой.

Кость под фрезой просела разом. Поддев элеватором, Гуреев снял её пластинкой. В отверстие тут же полезло тёмное, плотное, комками — сгустки, набитые под давлением так, что они выходили сами, без пинцета. Кровь тёплая, чёрная, и вслед за ней плоское, синеватое. Мозг под нею дышал слабо, отставая от нашего дыхания. Успели?..

Выпустили мы её всю, промыли тёплым физраствором из шприца, а сосуд на твёрдой оболочке нашли под самым краем окна и прошили.

— Зрачок? — спросил Гуреев.

Клавдия Матвеевна подняла веко и подержала лампу.

— Такой же.

Мы ждали ещё минут двадцать, потому что зрачок иногда садится не сразу, — и всё это время я стоял, положив пальцы парню на сонную, ловя каждую перемену в толчке. Толчок делался всё реже. Дыхание разбилось на волны: сперва часто и мелко, потом длинный провал, потом опять...

В пять часов сорок минут я убрал руку и сказал время вслух, чтобы Валя записала.

Никто в операционной не двинулся с места. Клавдия Матвеевна закрыла флакон эфира крышкой и завернула её до упора, Петрович стянул с себя маску, а Гуреев отошёл к раковине и там встал, упершись в её край обеими руками.

Плакать мне не хотелось, и виноватым я себя тоже не чувствовал, отчего сделалось совестно... За тридцать лет таких у меня набралось столько, что каждого поимённо мне уже не поднять. Понял я про Гошу три часа назад, у саней. Понял и решил, что череп подождёт, потому что живот и бедро ждать не могли, — и решил бы так же сегодня, дай мне хоть вторую лампу, хоть третью пару рук. Легче ли мне от этого?..

— На дороге мы его потеряли, — сказал Гуреев в раковину. — Не здесь. Ему нужен был человек с трепаном через час после удара, а не через семь.

— Знаю.

— Знаете, — повторил он и повернулся ко мне.

— Пойдёмте покурим, Виктор Ильич. Через десять минут, когда вы доделаете тут своё.

Своего оставалось на четверть часа, вот только сделать его я должен был сам.

Гошу мы обмыли с Нюрой вдвоём и лоскут на голове зашили ровным швом, потому что мать будет глядеть именно туда. Я запретил нести его в ледник: класть парня на лёд — не по-людски. Положили в кладовой у окна, накрыли простынёй, и Нюра, уходя, поправила край, хотя поправлять было нечего.

Шалагин ждал в коридоре, стоя, как простоял всю ночь.

Он всё понял по двери и по моим рукам, а выговорить вопрос себя заставил, потому что мастеру полагается спрашивать первым.

— Ерёмин?

— Ерёмин. В пять сорок. Голова, кровь под костью, мы её выпустили поздно.

Мастер сел на скамью, положил шапку на колени и стал разглядывать её изнутри. Молчал он долго, так что мне это стало понятнее любых слов: он вёз восьмерых, а довёз семерых.

— У него мать в Гари одна. Отца в шестьдесят восьмом деревом убило.

— Езжайте за ней сами, — сказал я. — И скажите ей, что он спал. Это правда, а не утешение.

Я сделал обход прежде, чем идти на крыльцо, потому что иначе не смог бы стоять и разговаривать.

Егор Пантелеев спал на спине, а пульс под пальцем шёл у него полный, ровный: вечером за такой я отдал бы многое. Славка глядел в потолок ясными глазами и спрашивал, скоро ли встанет. Мужик под трубкой опять требовал корову. Тракторист храпел на скамейке, обняв ватник.

Семеро... Из восьми.

Радости от этой цифры во мне не было, зато поднялось другое, тяжёлое и спокойное: полгода назад восьмерых с Гари сюда не повезли бы вовсе. Их положили бы в клубе на полу дожидаться дороги, и дожили бы до света четверо, а может, и трое... Кому это скажешь вслух?

Валя догнала меня уже в сенях, с журналом под мышкой.

— Виктор Ильич, я всё записала. Время... и как вы сказали, слово в слово. — Голос у неё сорвался на середине. — А я на него плёнку испортила. Первую. Мутная вышла, я вторую делала, время потеряла...

— Плёнка была читаемая, Валя. Трещину я на ней увидел. — Тут я взял у неё журнал и подписал, не читая. — Иди спать. С восьми на тебе перевязки, и с этим никто, кроме тебя, не справится.

Дверь на крыльцо примёрзла за ночь, так что открывать её пришлось плечом.

На крыльце было светло, чего я никак не ждал. Сколько же я пробыл там, внутри?..

Ночь я оставил внутри, а тут уже стоял серо-розовый рассвет, снег на дворе лежал сизый, прихваченный коркой, и по нему от конюшни к воротам тянулась строчка следов деда Гриши. Мороз прихватил лужу у крыльца. В ней стояло отражение фронтона со стёршейся датой.

Гуреев сидел на верхней ступеньке в своём пальто нараспашку и держал папиросу в кулаке, по-солдатски.

— Держите, — сказал он и протянул пачку. — Беломор. Я знаю, вы не курите.

Я бросил курить в девяносто восьмом. Лёгкие у меня теперь были чужие, двадцатичетырёхлетние, ни разу не тронутые. А взял всё-таки: разве он папиросу предлагал?..

Первая же затяжка драла горло так, что я закашлялся до слёз, отчего Гуреев впервые за ночь усмехнулся.

— Пантелеева вы взяли верно, — сказал он, глядя во двор. — А на разборе в райздраве вам это ещё припомнят: человека без наружного кровотечения вперёд открытого перелома, и мальчишку с головой, пролежавшего в палате семь часов. Бумага таких тонкостей не различает, коллега. Ей подавай время и подпись.

Спорить я не стал. Он ведь просто проговаривал вслух то, что мне предстоит услышать от людей похуже. И что я им отвечу?..

Он затянулся и стряхнул пепел себе под сапог, в снег.

— Вы мне вот что скажите. У саней, в темноте, вы за минуту решили, кого возьмёте первым и кого положите ждать. И фельдшера ни разу не переспросили. Так решают в третий раз, а не в первый.

— В приёмнике всякое видишь, Аркадий Львович.

— В приёмнике. За полгода. — Гуреев повернул голову и поглядел на меня прямо. — Виктор Ильич, вы рассуждаете как человек, который уже хоронил своих больных. У вас их пока не было.

Ответить мне было нечего.

Тридцать лет городской больницы и все они, кого я не вытянул, стояли у меня за спиной так плотно, что, обернись я, толкнул бы плечом... Сказать ему? Что я похоронил их больше, чем он видел за всю практику, и что имена помню только у первых пяти? Он ведь утверждал это как решённое. Человеку, который всю ночь простоял со мной у стола, я мог бы соврать про реферативный журнал, и он бы это проглотил: так ему и самому спокойнее.

Промолчал я оттого, что горло стянуло от папиросы и от прочего, а никакой хитрости тут не было.

Гуреев подождал ровно столько, чтобы стало ясно: ответа не будет. Потом кивнул своим мыслям и поднялся, отряхивая пальто.

— Ну и не отвечайте.

Шофёр его уже прогревал мотор, так что от выхлопа во дворе стелилось белое.

— Банки из-под крови вернёте с оказией, они у меня по журналу, — сказал Гуреев с последней ступеньки. — Эфир спишу на район. И насчёт той бумаги, что вам прислали осенью... Обещать вам я ничего не стану, вы меня знаете. Попробую.

Уазик развернулся у ворот и пошёл к выгону, оседая на левый бок в разбитой колее.

Я стоял на крыльце, пока он не скрылся, а папироса догорела у меня в пальцах до самого мундштука.

— Пить дайте! — крикнули из окна женской палаты сердитым голосом. — Есть тут кто живой?

Живые были. Семеро.

На крыльцо Славка Шалагин выбрался сам, на костылях: порог он взял в три приёма, а после встал и задрал лицо к солнцу, будто грелся впрок. Гипс на нём мужская палата за май расписала химическим карандашом кто во что горазд, температура третью неделю ровная, край повязки над бедром сухой... стало быть, под скорлупой срослось так, как я просил у бога, в которого не верю.

— Виктор Ильич, а к Петрову дню косить смогу?

— Косить будешь в августе. И то стоя, а не внаклонку. — Костыль под ним поехал по сырой доске, так что я подхватил парня под локоть. — Ставь шире. И не жалей его, он казённый.

Во дворе дед Гриша конопатил телегу, выговаривая ей вполголоса, как родне, а за дровяником крутило тополиный пух.

Я услышал газик раньше, чем увидел: мотор шёл на второй по низине, где грейдер расквасило после субботнего дождя. Кого это несёт в среду с утра? Гуреев ездит быстрее, а больше из района к нам просто так не катаются...

Портфель Роза Ивановна отдала шофёру раньше, чем ступила на землю. Ходу до крыльца всего ничего, а посреди двора она отдыхала дважды. Та же одышка, что и в августе... лечит её хоть кто-нибудь?

— Дорога у вас не дорога вовсе, миленький. Меня на ней трижды подкинуло.

— Низину надо отсыпать. Девять вёрст.

Она поглядела на меня поверх очков и промолчала, отчего внутри у меня стало нехорошо и весело разом: с чем же её прислали? Роза Ивановна дурных вестей на крыльце не скажет, она их довезёт до стола.

В кабинете она пристроила локоть на мягкую тряпочку, подложенную под клеёнку: трещина в столе за год так и не заросла.

— Вы сядьте, — сказала она. — Стоя такое слушать неудобно.

Сел я напротив, на табурет для больных, руки положив на колени как школьник. Что тут ещё оставалось? За окном дед Гриша всё стучал молотком по конопатке, размеренно, будто отсчитывал.

Бумаг вышло из портфеля три, сколотых булавкой, папиросных, со слепой копией. Верхнюю Роза Ивановна развернула и повела по строчкам пальцем.

— «...из плана дальнейшего укрупнения лечебной сети исключить Волчебродскую участковую больницу Заозёрского района». Вот. Это первое.

Ничего в мире не переменилось. Слова я слышал по отдельности, а в смысл они не складывались. Отменили? Так ведь не бывает: такие решения доводят до конца, потому что отменить — значит признать, что писали зря...

— А это точно про нас, Роза Ивановна?

— Про вас, миленький. — Она уже разворачивала вторую. — Вот это поважнее будет: «за больницей закрепить рентгеновский кабинет с обслуживанием Волчебродского участка и посёлка Талица». Знаете, что это значит? Что теперь вас закрывать нельзя. Фельдшер снимков не делает, ему не положено, а Талицу с её пилорамой за сорок вёрст никто возить не станет.

— А третья?

— А третья вам не понравится. Коечный фонд утверждён в тридцать коек. Было пятьдесят.

Пятьдесят у нас стояло на бумаге с довоенных времён, а развёрнуто было тридцать две. Что же у нас забрали? То, чего отродясь не было, зато оставшееся назвали своим именем. И ведь тридцать коек — это штат под тридцать коек: полторы ставки сестры вместо одной... а я-то настроился горевать.

— Да это же прекрасно, — сказал я.

— Ох. Вы за год научились читать бумагу, Виктор Ильич. Раньше вы её только сердились. — Булавку она выдернула и положила на край стола. — И там ещё должность есть, по кабинету: рентгенолаборант, одна единица. Только свидетельство нужно, а без курсов его не дают.

Я подавал заявку в январе, а такие бумаги за полгода сами не ходят: ног у них нет. Чья же работа?

— Аркадий Львович в область ездил, — сказала она, глядя в сторону. — В марте и после Первомая. Второй раз — с вашими снимками под мышкой, я их сама ему в конверт клала. Он вам не скажет, так вы уж не спрашивайте.

Людей я собирать не стал: они собрались сами, потому что в деревне газик у ворот стоит четверть часа, а знают о нём уже все.

Петрович вошёл боком, с полотенцем через плечо. Бумагу он взял двумя пальцами, отставил на длину руки и читал дольше, чем читают три строки. Что он там вычитывал? Полотенце в кулаке смял до белых костяшек.

— Оно, конечно, бумага, — сказал он наконец. — Бумагу и переписать могут.

— Могут, Пётр Северьянович. Только переписывать её теперь придётся вместе с рентгеновским кабинетом, а его из стены не вынешь.

— Ну... это да. Это вы правильно.

В коридоре он объявил мужской палате скучным голосом, что больницу оставили и чтоб не орали, тут больные лежат. Ответили ему так, что зазвенело стекло.

Клавдия Матвеевна читать не стала вовсе: глянула на подпись, на печать — и повернулась к плите.

— Валя. Самовар.

Про должность отдельной строкой я сказал Вале сам и, покуда она соображала, успел устыдиться. Разве она виновата, что не понимает своего счастья?

— Осенью набирают, — сказала она наконец, и голос у неё не дрогнул ни разу, чего я за ней раньше не замечал. — В области, на три месяца. Я и в феврале узнавала, и в апреле.

Нюра ворвалась с ведром и молча протянула руку за четвертушкой в клетку — за той телефонограммой, что с ноября лежала у меня под стеклом на столе.

— В печку, — сказал я. — С утра растопите.

— Ага, в печку. — Нюра свернула четвертушку вчетверо и сунула за пазуху. — Я её на стенку приколю, доктор. Детям покажу, когда вырастут: вот, скажу, чего у нас чуть не отняли.

Деду Грише пересказывать пришлось мне, наклонившись к здоровому уху; с третьего раза он опустил конопатку на колено.

— А? Не закрыли, стало быть. А до тебя тут Соловьёв был. Тоже молодой... А? Нет, я так. Я к тому, что телегу-то всё одно чинить надо. Хоть при больнице, хоть при пункте.

Вот тут меня и достало... с чего бы вдруг? Бумагу с печатью я разглядывал спокойно, а от старика, которому в его семьдесят два всё равно, как называется место, куда он каждое утро приходит запрягать, у меня враз защипало в глазах.

Уехала гостья в первом часу, увозя мою расписку и Нюрин кусок сала в газете. Уже с подножки она наклонилась ко мне.

— Аркадий Львович нынче в Талице, на сессии. Обещал заехать под вечер. Вы его, миленький, вслух не благодарите, он этого не любит.

Я домучил приём к пяти. Последним зашёл Афанасий Кузьмич — с косой, отбить. Рубаху он задрал сам: рубец белел ровно, живот под ладонью ходил мягко.

— Тридцать лет грыжу носил, а нынче мешок с комбикормом таскаю, — сказал он. — Это разве тяжесть?

А думал я весь приём про заказ плёнки на год вперёд. Куда это годится, товарищ Кораблёв?

Гуреевский газик пришёл во двор, когда солнце село за дровяник. Глушить мотор Гуреев не велел, а вышел в костюме и при галстуке, чего я за ним ни разу не видел: он и оперировать приезжал в пальто поверх халата.

— Показывайте кабинет, — сказал он вместо приветствия. — Я его в бумаге видел, а живьём нет.

Кабинет мы устроили в бывшей кладовой: стены выбелили, свинец достали через лесопункт, а дверь навесили железную, с ледника. Гуреев встал посреди и оглядел всё это молча, поворачиваясь корпусом: шея у него к вечеру, видно, уже не гнулась.

Трубку он потрогал, провода проследил глазами до щита, а после заглянул за ширму, потянул воздух над проявителем и поморщился.

— Вытяжку сделайте до августа, — сказал он. — Девчонка у вас тут дышит этим по часу.

— Сделаем. Аркадий Львович, посмотрите вот это.

Я держал снимок Славкиного бедра наготове с утра. Зачем — я и сам не знал... Теперь понял. Гуреев взял мокрую плёнку за уголки, поднял к лампочке — и лицо у него сразу переменилось: пропал усталый человек в галстуке, а встал тот, который двадцать лет резал.

— Апрельский есть?

Я подал. Он наложил плёнки одну на другую и повёл к свету.

— Мозоль пошла по всей окружности, — сказал он плёнке, поверх меня. — Как вы его вели?

— Вытяжением на шине четыре недели, потом кокситная повязка. Вправлял под эфиром, стоя на табурете.

— На табурете. — Гуреев положил снимки и потёр глаза ладонью. — Вы понимаете, что этого парня полагалось везти ко мне и что довезли бы вы его, скорее всего, с жировой эмболией? Вы пошли против инструкции и вышли правы. Такое сходит с рук раз, ну два.

— Дорога стояла, Аркадий Львович. У меня был он и была шина.

— Знаю. — Он постучал костяшкой по железной двери, проверяя на слух. — Садитесь, разговор длинный, а я в машине сидеть больше не могу.

Сели мы у меня. Он занял стул для больных, повернув его спинкой к себе, а я устроился за столом, под стеклом которого с утра было пусто.

— В хирургическом отделении у меня две ставки, — начал он ровно, как читают с листа. — Одна свободна с марта: Немцов ушёл в область. Дом на четыре квартиры сдают в октябре, и одну из них отдать врачу могу я.

Я слушал его и глядел на свои руки. Крупные, молодые, с ногтем, обломанным вчера о крышку бикса. Отчего у меня всё внутри опустилось-то? Он ведь главного ещё не сказал...

— Операционная у меня с двумя столами и с бестеневой лампой, которая работает, — продолжал Гуреев. — Анестезистка со стажем, кровь по заявке за сутки. Через три года вам дадут категорию, через пять я устрою вам специализацию в институте. Я предлагаю вам перевод. С первого сентября.

За окном Валя сняла последнюю плёнку, отчего опустевшая верёвка качнулась. Вот на неё я и глядел, пока в горле разжималось.

Хотелось-то мне, если по совести, страшно. Квартира с категорией тут сбоку: тянуло меня к лампе, которая горит, и ко второму врачу за стеной, чтобы можно было хоть однажды за ночь спросить у живого человека — а ты как считаешь? Тридцать лет я работал в больнице, где всё это стояло на своих местах и никого не удивляло. Разве я знал тогда, чего оно стоит?

— Вы молчите, — заметил Гуреев.

— Думаю, чем вам за это платить.

— Ничем. — Он сказал это без нажима, как говорят очевидное. — Я вас не покупаю, Виктор Ильич, да и незачем: больницу вашу я уже отстоял. Я вас зову работать. Мне пятьдесят один, руку я теряю по три часа в месяц, а оставить отделение на Веретенникова не могу: хороший человек с плохими руками.

Второй раз за вечер он помянул свои три часа. Оперирует он раз в месяц, по субботам, и в эти дни его в кабинете нет ни для кого. Много ли надо человеку, чтобы остаться собой?..

— А сюда кого? — спросил я.

— Пришлют выпускника, — сказал он, глядя прямо. — Такого же мальчишку, каким вы приехали в августе. Год он будет мучиться, а к третьему привыкнет и уедет.

— Или не уедет.

— Один из шести не уезжает, — согласился Гуреев. — У меня по району такая арифметика, и мне она тоже не нравится.

Тут в окно ударило так, что я вздрогнул.

Митька Лапшин стоял по ту сторону стекла на цыпочках, вцепившись пальцами в раму, и показывал мне обеими руками нечто торжественное. Чего ему? Таскается он сюда с весны: носит воду, кормится у Нюры на кухне. Прогнать его я пробовал дважды, и оба раза он возвращался с другой стороны двора.

Я поднял ему палец: погоди. Он присел под окном на корточки, готовый ждать хоть до ночи.

— Ваш? — спросил Гуреев.

— Полежаевский. В сентябре я его отпаивал солью с сахаром, двое суток. — Стекло за спиной скрипнуло: Митька приложился к нему носом. — Аркадий Львович, мне низину надо отсыпать. Девять вёрст. Я это у Лапина с ноября выпрашиваю, и он уже спрашивает про щебень всерьёз, без смеха.

— Дорогу отсыплют и без вас.

— Не отсыплют. — Отвечать надо было ровно, поэтому я положил ладони на стол. — Её отсыпят, если у Лапина каждый месяц будет сидеть в кабинете человек, который меряет ему давление и говорит про эту низину. Меня он уже пускает без стука. А нового мальчишку он пустит года через два.

Гуреев слушал, глядя в угол.

— Это довод, — сказал он. — Плохой, но довод. Вы мне сейчас объясняете, что держат вас тут знакомства.

— Здесь это одно и то же. В городе я был бы хирург, а тут я ещё и человек, которого пускают без стука. Вторым я стал позже и дороже.

— Красиво говорите.

— Некрасиво, зато правда. — Сидеть неподвижно стало невмоготу. Я потёр ладонью колено. — И потом... кто им будет отпаивать детей летом? Вспышка была в сентябре, а вода в колодцах низкая бывает каждый год.

Он молчал долго. Что он там взвешивал? Под подоконником возился и сопел Митька, скребя по извёстке, — рисует, стало быть, и завтра Нюра будет ругаться.

Тут до меня вдруг дошло то, чего я не понимал всю зиму, покуда бился за трубку и за трансформатор: я ведь не хочу отсюда. Три года распределения давно перестали быть сроком, они просто идут. Меня здесь хватает на всё — впервые за много лет, до самого дна, и это оказалось единственным, что мне вообще нужно.

— Я отказываюсь, — сказал я. — Спасибо вам, Аркадий Львович. Я остаюсь.

Гуреев поднялся, одёрнул пиджак, а стул вернул спинкой к столу аккуратно, как ставят на место чужую вещь.

— Вы дурак, — сказал он спокойно. — Но дураком вы будете лет пять, а после я приеду и увижу тут больницу. Пойдёмте, мне ещё сорок километров.

На крыльце нас и перехватили.

Митька выскочил из-под окна первым и загремел вниз по ступеням, а у нижней стояла молодая баба в платке, сбитом на затылок, с ребёнком на левой руке. Платье на ней было выходное, ситцевое, зато сапоги кирзовые, в глине до верха. Девять вёрст по грейдеру после дождя, с дитём на руке... А корова у неё в семь вечера кем доена?

— Мария, — сказал я, спускаясь. — Здравствуйте. С чем?

— Дак ни с чем, Виктор Ильич. — Она перехватила ребёнка повыше и покраснела так, что стало видно в сумерках. — У нас в Полежаевке к обеду сказали, что больницу вашу не закроют. Я и пошла. Мне бабка: куда ты на ночь глядя, а я ей — дойду.

Тут девчонка проснулась окончательно, повела мутными спросонок глазами, увидела мои очки — и потянулась к ним всем корпусом, так что мать её едва удержала.

— Танюшка, — сказала Мария виновато. — Она к блестящему тянется, у ней это с весны.

Взял я её не думая: руки сложились корытцем сами, раньше головы, под её живой вес. Тяжёлая, тёплая сквозь ситец — села на предплечье и держалась уже сама, вцепившись в ворот халата. Очки она с меня стянула первым делом и потащила в рот.

Мир при этом сделался мутным по краям. Кто в такую минуту хочет видеть ясно?

В августе, в четвёртом часу утра, я вынимал её из матери при керосинке — синюю, не дышавшую, — а после отсасывал ей нос баллоном и дышал в неё рот в рот, потому что больше ничего у меня в той комнате не имелось. Клавдия Матвеевна тогда светила и звала меня мальчишкой... Теперь эта девка грызла мою оправу двумя зубами и весила как хороший чугунок.

Когда я в последний раз вспоминал ту, другую жизнь? Ту, где я умер?

Не вспомнил ни разу. Зимой, когда мы шли санями на Гарь и я отморозил себе ухо, было не до того; весной, когда с потолка в палате потекло, тем более. Отвалилась та жизнь от меня, как отваливается присохшая повязка: сама, за один раз, а больно уже не было.

— Виктор Ильич, вы её не уроните? — забеспокоилась Мария.

— Не уроню. Я её, Мария, один раз уже держал.

Забирать её Мария не спешила, так что стояли мы у нижней ступеньки долго, а Митька подпрыгивал сбоку, силясь разглядеть, чего это она грызёт.

Гуреев всё это время стоял на верхней ступеньке и не встревал.

Я обернулся на него уже с ребёнком на руках: по лицу главврача было ясно, что он видел всю сцену от первого слова. Хирург в нём при этом никуда не делся: глядел он на девчонкины ноги, на то, как она упирается пяткой мне в живот. Проверяет, крепко ли держит... иначе он и не умеет.

— Ваша работа? — спросил он.

— Первая ночь, август. Дистоция плечиков, дома у них не пошло, довезли шагом. — Танюшка выпустила очки и нашла на халате пуговицу. — Дышать не хотела. Откачали.

— Понятно.

Он сошёл по ступеням, придерживаясь за перила, постоял внизу, разминая поясницу. Шофёр дал газу, подгоняя.

— Подумайте до сентября, — сказал Гуреев. — Ставку я подержу сколько смогу: мне надо кем-то закрывать субботы.

— Я не передумаю.

— Знаю. Мне важно, чтобы вы отказались дважды: один раз человек отказывается сгоряча. — Он взялся за дверцу, потом обернулся, и в свете фар лицо у него было домашнее, усталое. — И вот ещё что. Не хотите в район — район сам к вам приедет.

— Это как понимать?

— Как сказано. — Дверца хлопнула. — До свидания, коллега. Вытяжку до августа.

Уазик развернулся у ворот, поймал фарами Митьку с разинутым ртом и ушёл к выгону, оседая на левый бок в той же колее. Я стоял с чужим ребёнком на руках и думал: как оно в одном человеке помещается? Всю зиму отбирал у меня койки, нынче выпросил мне кабинет в области, позвал к себе — и уехал в ночь, не дождавшись спасибо.

Мария забрала Танюшку и стала заматывать её обратно в платок.

— Ночевать останетесь, — сказал я. — В родильной койка пустая, а утром дед Гриша завезёт вас с молоком в Полежаевку.

Спорила она недолго, из приличия.

Я сделал обход в двенадцатом часу, когда по палатам уже улеглись.

Славка спал на спине, задрав загипсованную ногу на скатку из одеяла: сам так придумал ещё в мае, и, между прочим, правильно. В детской у окна посапывал с присвистом мальчишка; постоял я над ним, покуда не убедился, что свистит нос, а не грудь.

В кабинете горела моя лампа, та самая, за которую мы дрались всю зиму.

Я держал тетрадь под историями болезни, в нижнем ящике. Читал её с осени по порядку, а в конец не забегал ни разу: жалко было.

Нынче я взял её и открыл с конца.

Девятьсот шестой год Вершинин исписал тифом, двор за двором, и почерк к весне сделался мельче, будто человек экономил бумагу. Дальше пошло сухое. Прошение об отпуске отклонено. Фельдшер помер в январе, нового не прислали... как он тут тянул один?

А последняя запись стояла отдельно, через полстраницы. Чернила на ней были другие, жиже.

«Іюня 30-го дня 1907 года. Больницу велѣно закрыть съ 1-го іюля, койки передать въ уѣздъ. Писалъ въ управу трижды, ѣздилъ дважды, толку нѣтъ. Кто сiе читаетъ, стало быть, не закрыли».

Дальше шли чистые страницы...

Сколько же я так просидел? Не знаю... Лампа гудела, за стенкой в родильной завозилась Танюшка, на которую Мария зашикала спросонок. В окно тянуло ночным холодом с реки, а на выгоне кричал коростель — голосом ржавой калитки.

До первого июля оставалось десять дней. Приём в тот день с девяти, а после обеда ферма в Полежаевке; и надо поймать Лапина, пока он не уехал на сенокос, потому что щебень со шпалозавода дают до августа.

Перо я обмакнул и на чистом листе, под чужим выцветшим почерком, вывел число.