— Клирик Уорд, сэр! — приветствуют меня хранители, когда мои шаги эхом раздаются в коридоре дворца Лавлессов. Я киваю в ответ. Как Старший брат, я не обязан отвечать на приветствие, но всегда это делаю. Нашей касте редко оказывают подобную вежливость — да и сами мы, честно говоря, не слишком к ней склонны. Небольшие знаки уважения со стороны начальства важны для этих людей.

Двери кабинета Лавлесса распахиваются передо мной. Клирика никогда не заставляют ждать — даже тогда, когда вызывают именно нас. Напыщенная формальность, но я никогда не забываю, кем мы на самом деле являемся для Ордена: первыми, кто наносит удар, и последними, кто падает в любой войне, развязанной против них. Нас чтят не из благоговения, а по необходимости.

Когда массивное кресло разворачивается, и вместо лица ее мужа я вижу лицо Келли, я останавливаюсь.

— Ну же, Прист, — говорит она хрипловатым голосом, — хотя бы сделай вид, что рад меня видеть.

— Меня приняли в Клирики не за актерские способности, миссис Лавлесс.

Она поджимает пухлые красные губы.

— Миссис Лавлесс. Вижу, мы вернулись к протоколу. — Она смахивает невидимую ворсинку со своего красного пиджака. — Очень жаль, Клирик Уорд. Мне куда больше нравилось, когда мы были на «ты».

— При всем уважении, я очень занятой человек, так что переходите к делу. Зачем вы меня вызвали? — мой голос звучит резко. Я не дам ей еще одного шанса усадить меня и запрыгнуть к себе на колени.

— Хорошо, сразу к делу. — Она проводит рукой по волосам, небрежно взъерошивая тяжелые светлые локоны, будто какая-нибудь бедная горничная не умирала сегодня утром над их укладкой. Но в безупречной внешности Келли нет ничего естественного, и в ее манерах нет ничего доброго или непринужденного, и никто не знает этого лучше ее прислуги. Они вечно ходят как на иголках, их улыбки натянуты и перепуганы, но уйти по собственному желанию они не могут. Единственный способ покинуть службу у семьи Лавлесс — это в мешке для трупов.

Она открывает ящик и хлопает бумажной папкой по глянцевой поверхности стола.

— Я знаю, Клирик не любит бумагу, но дело деликатное.

— Все дела Ордена деликатные. И позвольте напомнить: системы Клирика невозможно взломать, и у нас работают лучшие технические умы…

— Да-да, у вас самые большие техноголовы, я знаю, все мы знаем, но это задание… оно особенное. — Она раскрывает папку и разворачивает ее так, чтобы я мог посмотреть.

Мой взгляд падает на фотографию женщины — молодой, возможно, чуть за двадцать. В ее глазах печаль, из-за которой я замедляюсь на середине просмотра. Тихая, призрачная тоска светится в больших ореховых глазах, а ее естественно розовые губы чуть приоткрыты, будто камера застала ее врасплох.

Мой член дергается в штанах, и мне стоит немалых усилий не схватиться за него. Спина мгновенно выпрямляется еще сильнее.

Что это, блядь, было?

— Кто она? — я сохраняю голос ровным, а лицо — беспристрастным, потому что умею это делать, но прошли целые вечности с тех пор, как мой хер реагировал на женщину, не говоря уже о женщине на гребаном фото. Я куда чаще грешил гордыней, чем похотью, особенно гордясь своей стойкостью перед противоположным полом, какой бы искусной ни была соблазнительница. Келли Лавлесс — живое тому доказательство.

— Ее зовут Хейли Сент-Патрик, — сообщает она, — и она ваша новая клиентка. Вернее, ее отец. — Она переворачивает страницу. Еще одна фотография. На этот раз мужчина — массивный, широкоплечий, в дорогом костюме. Густая борода, хмурое выражение лица, перебитый нос. Бывший боксер. На этом снимке он уже далеко не в своей лучшей форме, но все остальное в нем кричит о власти — дизайнерский костюм, раскинувшийся за спиной особняк, известные лица вокруг него.

— Бобби «Робстер» Сент-Патрик. Наверняка слышали о нем.

— Не припомню.

— Для бойца мирового уровня вы поразительно мало знаете о боевых искусствах, — язвит Келли.

— Я много знаю о боевых искусствах. Просто не о тех, которые делают красивых мальчиков знаменитыми.

— Ну, надеюсь, вы согласитесь со мной, что Бобби Сент-Патрик вовсе не красивый мальчик. Зато он один из самых богатых людей на свете.

Я приподнимаю бровь.

— Благодаря карьере бойца?

Она фыркает и разворачивает кресло, закидывая ногу на ногу так, чтобы я мог их видеть.

— Мы оба знаем, что виды спорта, где мужчины избивают друг друга до крови, хорошо оплачиваются, но не настолько хорошо.

— Вы бы удивились.

— Вы сколотили свое состояние не на том, что избивали людей, Прист. Вы сколотили его на том, что убивали их.

Я не спорю, потому что она не так уж неправа. Но и не совсем права.

Являюсь ли я сломленным ублюдком, который теряет голову от запаха крови? Да. Но еще я — мастер контроля. Отцы Кузницы хорошо меня выковали — каждый шрам на моей спине тому доказательство.

Но я редко убиваю. А когда убиваю, это никогда не бывает быстро. Никогда не бывает безболезненно. И, разумеется, никогда не бывает бесплатно.

— Так откуда у него деньги? — не каждый может получить доступ к защите Ордена Хранителей, и уж точно, блядь, не «цирковой пес», коими чемпионы по боям являются для богатых и власть имущих. Обычно выходцы из нищеты и насилия, эти парни начинают с мечтами о славе, уважении и, конечно, деньгах. Лучшие из них получают все это. Вторые по силе теряются в наркотиках и алкоголе и в конце концов погибают.

Но даже для лучших бойцов существует стеклянный потолок. Непробиваемый барьер, охраняющий уровень богатства и влияния, до которого такие люди никогда не доберутся, даже если им продают иллюзию, что это возможно. Этот мир просто не был создан для них. Есть только один способ пробиться туда, пройти сквозь его острые трещины — пережить настолько жестокую подготовку, что ты теряешь всю человечность и превращаешься в полезного монстра.

Такого, как я.

Ордену нужны монстры, потому что только мы можем защищать их троны.

Келли разворачивает папку и перелистывает страницы.

— Судя по всему, Бобби для Ордена на особом счету, особенно для моего дорогого Мариуса. Думаю, он оказался полезнее остальных. — Она хлопает ресницами, глядя на меня снизу вверх. Она надеется, что я обойду стол и загляну в папку через ее плечо, что позволило бы ей снова попытаться провести рукой по моей ноге, но я на десять ходов впереди. Я забираю папку со стола и поворачиваюсь к ней спиной, перелистывая страницы лицом к окну.

Мой взгляд быстро скользит по тексту, выхватывая главное.

— Значит, он влиятельный среди прочих ручных псов. Почему тогда он сам не защищает свою дочь?

— Рада, что вы спросили.

Разумеется, она рада. Это дает ей отличный повод подняться с кресла и грациозно подойти ко мне. Мне даже не нужно видеть ее отражение в стекле, чтобы знать, как она переставляет ноги в красных туфлях-лодочках, словно гадюка, готовая к броску.

— Видите ли, папина девочка вляпалась в неприятности с людьми куда опаснее него. С сыновьями Ордена.

Ситуация дерьмовая, каких поискать.

— Теперь помочь ему может только Клирик. Немного предыстории об этой девчонке: Бобби говорит, что Хейли всегда была милой, послушной девочкой, но с тех пор как он развелся с ее матерью, она слетела с катушек. Она восстала против его защиты. — Келли усмехается. — Оказалось, что она откусила слишком большой кусок реального мира и теперь не может с ним справиться.

— Развод ее родителей. — Я прижимаю нижний угол страницы, чтобы перелистнуть назад и снова взглянуть на ее фотографию. — Когда это произошло?

— Пару лет назад, кажется. Но милая Хейли подождала, пока ей исполнится двадцать один, чтобы начать устраивать хаос, вероятно, потому что раньше она просто не могла делать это законно. И первое, что она сделала? Создала аккаунт на «OnlyFans»¹, чтобы раздеваться для лузеров, которые дрочат в своих подвалах, и зарабатывать деньги, которые ее папочка отказался ей давать.

Стоит мне представить эту большеглазую девушку с растрепанными локонами, ласкающую себя на потеху множеству мужчин, как во мне просыпается что-то дикое, но я снова захлопываю крышку над этим.

— И почему Бобби перекрыл денежный кран?

— Она хотела съехать. Не поступить в колледж, разумеется, а поехать на стажировку в какую-то мутную аниме-студию в Азии. Ему это не понравилось, он списал все на ее нездоровый интерес к аниме и хентаю и сказал, что не станет это оплачивать. Она поклялась отомстить, и теперь втаптывает его имя в грязь.

Она проводит пальцем по моей лопатке.

— Эта выходка с «ОФ»² застала врасплох не только его, но и шокировала всех, кто ее знал. В школе она была до боли застенчивой, ни парня, ни пороков, никаких зависимостей, кроме ее графических романов. — Она усмехается. — Если спросишь меня, думаю, она под них и кончала. Их поколение серьезно ебанутое. Их заводят вымышленные персонажи и Hentai Hellcat³. И все же никто бы не догадался, что назревало за этой маской паиньки.

При мысли о том, как она запускает руку в трусики, поглядывая Hentai Hellcat, по моему члену пробегает разряд.

Я стискиваю челюсти, заставляя этого ублюдка угомониться.

— Суть в том, что Бобби в итоге пришлось ограничить ее свободу, чтобы уберечь. Иначе кто знает, на что бы она пошла, лишь бы добраться до той студии в Азии.

— Кажется, Бобби осведомлен о многих интимных интересах своей дочери. Графические романы, Hentai Hellcat. Но это не похоже на те отношения, где она просто делится подобным. Так откуда он знает?

— Из ее дневника.

Я бросаю на нее взгляд через плечо.

— Он читал ее дневник? Ну и мудак.

— Клирик! — Она игриво шлепает меня по плечу, изображая шок.

Пока что Хейли Сент-Патрик кажется замкнутой молодой особой с проблемами доверия. Девушкой, которая чувствовала себя так неуютно в реальном мире, что искала убежища в вымышленном. Тем, кто, вероятно, никогда не чувствовал себя по-настоящему любимой. Неуклюжей в физических проявлениях привязанности. Нескладной в отношениях с собственным телом.

Интересно, поддерживает ли она связь с матерью, и если да, то как.

— Я хочу видеть этот дневник.

Келли вздыхает.

— Я знала, что вы это скажете, Клирик, но проблема в том...

Я захлопываю папку и разворачиваюсь так быстро, что Келли вынуждена отступить.

— Проблема в том, что ваш клиент лжет. — Я прижимаю папку к ее груди. — Он не говорит нам, что на самом деле заставило девчонку начать творить всю эту херню, так что мне нужен дневник.

Келли хмурит брови.

— Неважно, почему она это делает. Важно то, что она показывает себя на онлайн-платформе для мужчин и привлекла внимание парней, связанных с Орденом. Один из этих парней пригрозил заявиться к ней домой, перебить охрану и изнасиловать ее. Он утверждает, что следит за ней постоянно. Ее отец был вынужден усилить охрану, а эта дрянь все равно сбегает при любой возможности. — Она морщит нос с мерзким выражением лица. — Такое чувство, будто она сама этого хочет.

Я смотрю на нее с отвращением, и она защитным жестом скрещивает руки на груди, так что папка болтается у нее в пальцах.

— Очевидно, девчонка недостаточно напугана, чтобы прекратить свои выходки, — говорит она, пытаясь не выглядеть куском дерьма. — Может, она просто вредничает, но она доставляет отцу достаточно хлопот, чтобы тот просил Орден о помощи и разбрасывался своими привилегиями. К тому же, если сталкер — сын Ордена, Бобби ничего не может против него предпринять, иначе начнется резня. Вот почему вы должны действовать деликатно, даже когда узнаете, кто это. Сын Ордена будет выше вас по рангу, так что вы не сможете просто сделать то, что умеете лучше всего — убить его. Вы просто доложите об этом во дворец Лавлессов.

Причина не нуждалась в объяснениях. Если сталкером окажется сын Ордена, «Клирик» не сможет прикончить его без последствий, поскольку Клирики — это, по сути, армия Ордена. Сделать это может только «Триумвират», заседающий во «дворце Лавлессов». Вопрос лишь в том — к чему такие хлопоты из-за дочери какой-то знаменитости? В мире сверхмогущественных людей она была меньше чем ничто.

— У нас уже есть круг подозреваемых, — продолжает Келли, возвращаясь к своему столу. — Парни, которые распространяли ее видео, монтировали их. Они даже сделали порнографию с помощью продвинутого ИИ — она никогда не делала ничего, кроме того, что ласкала себя для развлечения своих клиентов, но эти парни настоящие хищники. Они используют высококачественные технологии, чтобы все выглядело очень реалистично. — Она качает головой, будто сочувствуя девчонке, что выглядит нелепо, ведь она никого не обманет. Келли не способна на сострадание.

— Тогда откуда мы знаем, что те видео не настоящие? — моя челюсть напрягается. О чем, черт возьми, думала эта девчонка, выставляя себя так напоказ?

Келли пожимает плечами.

— Потому что мы точно знаем, что она девственница. Бобби привел врача после того, как видео всплыли. Пришлось приложить усилия, чтобы уговорить мерзавку, но в итоге она прошла осмотр.

— Он заставил ее провериться против ее воли?

— А вы его осуждаете?

— Не уверен. Поэтому мне и нужен ее дневник.

Келли одаривает меня улыбкой, которая не очень-то подходила ее лицу.

— Если сможешь вытащить его из сейфа Бобби, он твой. Просто помни: твоя единственная задача — установить личность сталкера. Охраняй девчонку, но не предпринимай ничего против него. И еще, не защищай никого, кроме нее. — Она подняла идеально ухоженный палец, акцентируя внимание на следующем важном моменте. — Твоя защита не должна распространяться даже на других членов семьи. Ее отец не платит за это, так что он получает лишь необходимый минимум.

Я киваю и разворачиваюсь, чтобы уйти. Нет смысла задерживаться здесь ни на секунду дольше, чем необходимо.

— Клирик, — остановила меня Келли. — Папка. На случай, если захочешь изучить ее подробнее. — Она подплывает ко мне и протягивает ее. Я смотрю вниз, не понимая, почему медлю. Я уже знаю, что она мне не нужна. Вся важная информация уже заперта у меня в голове, и есть только одно место, где я могу получить по-настоящему ценную информацию.

Дневник Хейли Сент-Патрик.

И все же я тянусь и беру картонную папку, в которой лежало первое увиденное мною фото этой девушки, прежде чем выйти за дверь, тяжелые створки которой скрежеща захлопнулись за моей спиной.

Оказывается, Хейли Сент-Патрик — та еще заноза. Мне не пришлось тащить ее из клуба силой после нашей стычки с этим заносчивым куском дерьма из Ордена: она с явным удовольствием вздернула подбородок прямо перед его лицом, пока мы проходили мимо. Но стоило нам оказаться на парковке, как она тут же сбросила мою руку.

— Я вполне способна идти сама, большое спасибо.

Я перевожу взгляд на маленькую изящную ладонь, которая только что меня ударила. А затем лишь крепче сжимаю ее предплечье. Она вздрагивает, и ее пальцы впиваются в мое запястье, инстинктивно пытаясь освободиться.

— Послушай меня, и послушай внимательно, — мой голос понижается, проникая ей под кожу, словно лезвие ножа. — У одного мерзкого человека на тебя очень мерзкие планы. Настолько скверные, что Орден задействовал Клирика, чтобы нейтрализовать его. Пока это не будет сделано, ты будешь делать все, что я скажу, и тогда, когда я скажу.

Она моргает, будто каждое мое слово — это пощечина, которая отрезвляет ее удар за ударом. Затем, не разрывая зрительного контакта, она постукивает по моим костяшкам.

— Полегче.

Я выполняю ее просьбу. Едва.

Я не выпускаю ее руку, пока открываю дверь машины. Она садится внутрь — ее движения куда более плавные, чем должны быть у человека, пившего всю ночь. Должно быть, адреналин. Когда я впервые увидел ее, она буквально вяла, опираясь на это жалкое подобие мужчины: голова опущена, глаза налиты кровью.

Но когда она посмотрела на меня, эти глаза ударили прямо в цель, как пуля. Мне пришлось тут же отвернуться, заставив себя скользнуть взглядом по ее фигуре, но я лишь замер на глубоком V-образном вырезе ее топа, который едва прикрывал задорную круглую грудь. Ее наряд не просто сексуален в стиле аниме — он намеренно распутный. Короткая плиссированная юбка позволила бы тому неудачнику с рогами Тора без труда перегнуть ее через капот машины и трахнуть ее все еще девственную киску, прижав одной рукой, а другой снимая все на видео.

Мою челюсть сводит.

Пальцы сжимаются в кулак, когда я захлопываю за ней дверь. Приди я на пару минут позже — было бы уже поздно.

— Ты мог прищемить мне ногу, — протестует она, когда я запрыгиваю на водительское сиденье и завожу мотор. Но затем ее лоб прорезает иная тревога. В конце концов, она одна в машине с опасным незнакомцем.

— Куда мы едем?

— Ты едешь домой.

Я напускаю на себя ледяное выражение лица, то самое, которое всегда обрывает любые разговоры. Хейли ерзает на сиденье в тщетной попытке натянуть подол юбки пониже, и я вижу, как перекатываются нежные мышцы на ее ногах. Все, что мне нужно сделать — это протянуть руку и провести пальцами по ее обнаженному бедру, чтобы узнать, каково оно на ощупь.

Я крепче сжимаю руль, чувствуя, как покалывают шрамы на спине. Уже давно я не пускал плеть в ход. Одна только мысль об этом должна была бы остудить мои мысли, но этого не происходит. Я все равно позволяю себе наблюдать, как эта мелкая дрянь покачивает бедрами, поднимаясь к двери уединенного заднего крыла особняка своего отца. Она достает ключи из лифчика. Странным образом меня успокаивает мысль о том, что они были между ней и тем типом в шлеме Тора еще до того, как появился я.

Я переключаю внимание на окружение, а именно на целый лес из густых, запущенных садов. Похоже, это самая старая часть здания, спрятанная в глубине впечатляющего палаццо Бобби Сент-Патрика. Подходящее место, чтобы держать кого-то в безопасности, и идеальное — чтобы держать под контролем. Место, куда ты отправишься делать что-то незаконное вдали от посторонних глаз, будь ты публичной персоной. Или серийным убийцей.

— Полагаю, ты не хочешь заходить, — говорит Хейли, и в ее голосе уже меньше враждебности.

— Я зайду, — отвечаю я, поднимаясь по ступеням и направляясь внутрь, сразу же проходя в гостиную.

Это просторное помещение с огромными окнами, хотя сквозь них мало что видно из-за диких, разросшихся розовых кустов снаружи. Мой взгляд скользит по потолку, изучая балки, арки и возможные места размещения камер.

— Чувствуй себя как дома, — приглашает Хейли. — Хочешь выпить?

Я бросаю взгляд через плечо, вскинув бровь от ее тона. Я тот самый парень, который вытащил ее из клуба, тот, чью руку она оттолкнула на парковке. С какой стати ей приглашать меня остаться? Румянец ползет по ее щекам, белые зубы впиваются в нижнюю губу. Ей явно неловко, так зачем она это делает?

Но затем она вскидывает на меня ресницы, и до меня доходит.

Я сорвал ее планы перепихнуться сегодня вечером, и она думает, что я могу «завершить работу». Возможно, за время поездки домой она решила, что я достаточно привлекателен, чтобы ее «вишенка»⁶ не была потрачена совсем уж зря.

Мой взгляд замирает на ее губах, пока я прокручиваю эту мысль, хоть она и невозможна. Представляю, как эти губы приоткрываются, принимая мой большой палец, когда я вжимаю его внутрь, заставляя ее гадать, нарушу ли я ради нее свои обеты. Она знает, что Клирики хранят целибат⁷. Заставить одного из нас пасть — это был бы серьезный повод для гордости.

Она отводит взгляд и небрежной походкой направляется к старому бару с деревянными панелями. Вытаскивает пробку из наполовину пустой бутылки вина и достает два бокала из пыльного шкафа. Я слежу за каждым ее движением, как ястреб. То, как она неправильно держит бокал — обхватив пальцами чашу, а не ножку. Едва заметное переминание с ноги на ногу. То, что она предпочла остаться в своих ботинках на платформе. Мелочи, но они говорят о многом.

Конечно, гостиная в этом поместье выглядит изысканно, хоть и запущена, да и в том, что женщина не спешит снимать нарядную обувь, нет ничего необычного. Но Хейли наверняка предпочла бы что-то более уютное. Если судить по пушистым розовым тапочкам в холле, она бы с большим удовольствием ходила босиком. Значит, она пытается казаться сексуальной. Для меня.

— Так значит, ты профи по части наблюдения за людьми, — говорит она, пытаясь растопить лед. Я храню молчание. — То, как ты только что меня изучал... — Она опирается предплечьем на барную стойку, и ее естественные локоны рассыпаются по гладким плечам. Она жестом указывает на меня бокалом вина. — Да, я это заметила. — А заметила ли ты, что до сих пор не дала мне выпить?

— Ой, черт.

Она наливает вино так быстро, что бутылка издает булькающий звук, и подходит ко мне с протянутой рукой, держа свой бокал в другой.

— Вот, держи.

— Нет, спасибо.

— Но ты же только что сказал...

— Я никогда не просил выпить. Ты предложила. Затем не довела дело до конца. Я просто указал на этот факт.

Она сужает глаза, опуская бокал с красным вином, которое уже припахивает уксусом. Хейли делает глоток из своего бокала, пытаясь успокоить нервы, но все ее лицо морщится, и она прижимает тыльную сторону ладони к губам.

— Твою мать, — выдавливает она сквозь легкий кашель. — Можно подумать, они могли бы приложить чуть больше усилий, учитывая ценник.

— Любое вино портится, если оставить его открытым на два дня, даже с пробкой. Если откупорил бутылку — пей сразу.

Она смотрит на меня поверх ладони, все еще прижатой ко рту, глаза слезятся от вкуса.

— Откуда ты знаешь, что оно было открыто два дня?

Я киваю подбородком в сторону бара, где она оставила бутылку.

— Слой пыли.

— Вау. Ты и впрямь машина по анализу данных, да? — На ее лице вспыхивает выражение искреннего изумления, и я не могу не заметить: она выглядит точь-в-точь как тот ангел, которого я воображал, когда только прибыл в монастырь. Поразительно красивая. И совершенно не осознающая этого.

— Это часть моей работы, — чеканю я. Мой тон ровный, не выдающий ни единой мысли.

Она откидывает голову назад, глядя на меня чуть смелее.

— И в чем именно заключается твоя работа, Клирик Уорд?

— У тебя должно быть какое-то представление.

— Я слышала о Клириках только мифы и легенды.

— Какие же? — Забрав оба бокала с вином из ее рук, я прохожу мимо нее к стойке.

— Я слышала, что ваша каста справляется с высокопоставленными преступниками эффективнее, чем Пентагон или Моссад. Что вас обучают самым смертоносным боевым искусствам, а новые технологии для вас — просто игрушки. — Я оборачиваюсь, ловя ее взгляд. Ее кадык дергается, но она продолжает: — Что вас вербуют еще детьми, и только самые крепкие проходят первый год обучения.

— Пока все верно.

Ее брови взлетают вверх.

— Хочешь сказать, это правда? — Она подходит ближе, будто хочет схватить эту информацию обеими руками.

Чем ближе она подходит, тем сильнее щурится, изучая мою форму. Ее взгляд замирает на воротничке.

— Значит, тебя всю жизнь учили быть убийцей, а потом посвятили в католические священники? Разве убийство — это не смертный грех или типа того?

— Это пасторский воротничок, и его могут носить священнослужители самых разных религий.

— Так если ты не католик, то кто ты?

Она заглядывает мне в глаза, и время останавливается.

В них скрыт целый мир. Безымянная безбрежность, которая обрушивается мне на грудь, словно волны, омывающие иссохшую землю, касаясь ее впервые за тысячелетия. Чувство настолько новое, настолько масштабное, что я бы пошатнулся, если бы не мой железный самоконтроль.

— Эта информация не имеет значения, — слова звучат резко.

— Нет, не закрывайся сейчас, — настаивает она и хватает меня за руку, когда я пытаюсь пройти мимо. Я опускаю взгляд на ее ладонь, и она тут же ее убирает. — Я имею в виду... — она заправляет непослушную прядь за ухо. — Ты сказал, что будешь рядом, пока тот мерзкий тип не будет нейтрализован. Это может занять время. Будет честно, если я узнаю о тебе побольше.

— Если тебе нужны гарантии, твой отец может за меня поручиться.

Ее губы вздрагивают. Это длится всего секунду, но этого достаточно, чтобы я замер на месте. Это не было реакцией капризной девчонки, злой на «папочку». Это была реакция девочки, которая папочку боится. Не знаю, сколько длится моя пауза, но ее хватает, чтобы она продолжила.

— Но ты сказал Роуэну, что тебя нанял не мой отец.

— Он меня не нанимал. У него нет для этого ни денег, ни статуса. Дворец Лавлессов нанял меня от его имени.

— «Дворец Лавлессов», — она наклоняет голову набок. — Вот об этом я никогда не слышала. Что это?

— Эта информация засекречена.

— «Засекречена», — шепчет она, изучая мое лицо сузившимися глазами. — Само твое существование засекречено, и все же ты заваливаешься в центр клуба, злишь кучку богатеньких деток на глазах у толпы, которая, возможно, уже залила все это в соцсети, а потом уволакиваешь меня. — Теперь ее глаза превратились в узкие щелочки. — Не самый логичный поступок для того, кто хочет оставаться в тени.

— Я здесь, чтобы защитить тебя от сталкера, который к тому же может оказаться убийцей, — холодно чеканю я. — Первое, что я должен был сделать — это гарантировать, что он даже не помыслит о том, чтобы к тебе прикоснуться. Поэтому я обозначил свое присутствие. Теперь ему будет не так просто донимать тебя, как раньше, но это не значит, что он отступит — не пока я его не поймаю. Так что с этого момента ты беспрекословно выполняешь мои приказы.

Она резко отстраняется.

— Боюсь, я не очень-то умею подчиняться приказам, Клирик.

Тогда в наказание ты будешь подчиняться моему члену.

Мышца на моей челюсти напрягается, когда я отгоняю эту мысль.

— Научишься. В конце концов, это ради твоей же безопасности. — Я разворачиваюсь прежде, чем она успеет возразить, но она не отстает.

— Роуэн сказал, что ты Клирик первого класса, — говорит она, следуя за мной к двери. — Это ставит тебя на самую вершину пищевой цепочки. Ваши — лучшие бойцы, которых когда-либо видел этот мир, так как же ты оказался моим телохранителем? Я даже не дочь Ордена.

Я тоже об этом думал. Копал, выискивал причины, расследовал и нашел ответ. Но я ни за что не смогу ей сказать. Ни сейчас. Никогда.

Когда я резко разворачиваюсь, она оказывается слишком близко и врезается прямо мне в грудь. Она пытается отступить, но я следую за ней, прижимая ее к стене вестибюля. Ее кадык дергается, но эти огромные, широко распахнутые глаза по-прежнему прикованы к моим.

Я никогда не был поклонником лаванды, но, черт возьми, на ее коже она пахнет потрясающе. Я вдыхаю этот аромат, гадая, куда заведет меня это чувство. Когда-то в монастыре нам давали лавандовое масло, чтобы мы могли выдерживать невыносимую боль, поэтому со временем у меня выработалось отвращение к этому запаху. Но на коже Хейли Сент-Патрик я, блядь, готов был его слизывать.

Я изучал умы преступников так же тщательно, как Священное Писание. Я понимаю каждую модель мышления, каждый импульс, каждый обман. Манипуляция для меня — не трюк, а язык, которым я владею в совершенстве. Я знаю, как использовать запахи для воздействия на человеческую психику, превращая их в оружие, но теперь это оружие применили против меня и сделала это девчонка, которая даже не осознает, что творит.

— На некоторые вопросы лучше не искать ответов, — мрачно произношу я.

— Это Бобби дергал за ниточки, чтобы заполучить тебя? — настаивает она. Если бы я не знал ее лучше, я бы сказал, что она отчаянно пытается удержать меня рядом.

— Я никак не взаимодействовал с твоим отцом, — заверяю я ее.

— Тогда его влиятельные друзья?

— Ладно, Хейли, вот кое-что, что тебе необходимо знать, — произношу я ровным тоном, заставляя свой член угомониться. — Твой сталкер — сын Ордена. А сыновья Ордена, хоть и не обучены так, как Железные Клирики, стоят гораздо выше обычных людей. Это такие люди, как Роуэн Шеффилд, а некоторые с еще более гнилым нутром, но умеющие лучше заметать следы, когда они насилуют, избивают или убивают. Так что к этой ситуации нужно подходить с предельной осторожностью. Видишь ли, — я делаю еще шаг вперед, — нельзя просто так разбрасываться трупами сыновей Ордена. Клирики поклялись служить им. Но тот, кто творит подобное и кого Орден не может легко вычислить — это обуза. Аномалия в матрице. Все, что Орден не контролирует, является бомбой замедленного действия. — Я кривлю губы. — Это может разрастись как рак. Именно поэтому, даже когда я выясню, что это за кусок дерьма, я не смогу просто выжечь его из твоей жизни. Будет запущен определенный процесс.

— Значит, дело в интересах Ордена, а не в моих, — делает она логичный вывод. Я стою так близко, что ее грудь касается моей при каждом вдохе. Я не свожу глаз с ее лица, но это не мешает мне заметить, как твердеют ее соски, проступая сквозь тонкую ткань топа. Она хочет меня трахнуть, даже когда я говорю ей такие вещи, и будь проклят мой член за то, что он стоит по стойке «смирно».

— Скажем так: ты сможешь сполна насладиться преимуществами этой ситуации. Но мне нужно, чтобы ты подчинялась и не усложняла все без необходимости.

— Усложняла для тебя или для Ордена? — Ее спина прогибается, отдаляясь от стены, что выдает ее отчаянное желание сократить и без того ничтожный зазор между нашими телами.

Мне следовало бы оставаться холодным как лед, но вместо этого я упираюсь рукой в стену рядом с ее головой, склоняясь к ней.

— Прежде всего, ты сделала бы это чертовски сложным для самой себя. Тебе нужна защита, Хейли.

— Хейли, — повторяет она приглушенным голосом, ее взгляд мечется между моими глазами, пытаясь пробиться сквозь застывшую в них сталь. — Если ты заставляешь меня называть тебя «мистер Уорд», то я попрошу тебя называть меня «мисс Сент-Патрик», большое спасибо.

Уголок моего рта слегка приподнимается.

— Это тебя заводит, Хейли? Чувствовать себя леди? Потому что все выглядело совсем иначе, когда я нашел тебя готовой упасть на колени и отсосать пьяному придурку с рогами Тора на голове.

Ее рука взлетает вверх, готовая влепить мне пощечину. Я перехватываю ее запястье в воздухе, затем зажимаю обе ее руки и пригвождаю их к стене, вжимаясь своей грудью в ее соски. Она резко втягивает воздух, бессильная в моей хватке.

Мой член каменеет, достигая предела, и мне приходится отодвинуть таз, чтобы она его не почувствовала. Она пытается сопротивляться, но воздух пропитывается запахом ее возбуждения. Все, что мне нужно сделать — это перехватить оба ее запястья одной рукой над головой (мои пальцы легко сомкнутся вокруг них) и скользнуть другой рукой под юбку, чтобы проверить, насколько она промокла, насколько она готова к тому, чтобы ее грубо взяли прямо здесь, у стены.

Это неправильно, чертовски неправильно.

— Я проясню для тебя еще одну вещь, Хейли. — Мой взгляд тяжелеет, пока я удерживаю ее в ловушке своего тела. — Я могу быть твоим телохранителем, но я не в твоем распоряжении. Это ты подчиняешься мне.

Она извивается под моим натиском, и я уже не уверен, бунт это или желание. Я стискиваю зубы, чтобы не раздвинуть ее бедра и не показать, насколько я готов насадить ее на себя — так жестко, чтобы она еще неделю чувствовала боль. Я резко отталкиваюсь от стены, чувствуя, как волна разочарования обжигает пах.

— Ты не выйдешь из этого дома, пока я не дам добро.

— Как бы не так. — Ее дыхание прерывистое, соски вызывающе проступают сквозь почти прозрачную белую ткань топа. Я вспоминаю, как тот ублюдок в рогах терся об нее, когда я их нашел, и моя челюсть превращается в камень.

— Попробуй.

С этими словами я резко разворачиваюсь и выхожу из дома.

Я стою у окна на рассвете, грея руки о кружку с кофе. Я не могу перестать прокручивать в голове прошлую ночь снова и снова, особенно тот момент, когда Клирик Уорд прижал мои запястья к стене. Жар приливает к щекам, стоит мне вспомнить тот глупый тихий стон, сорвавшийся с моих губ, и то, как мое тело выгнулось навстречу его телу, желая, чтобы он меня раздавил. Но если он и почувствовал что-то в ту секунду, его хищные глаза этого не выдали. В его лице не было ничего, кроме сосредоточенности акулы.

Я умираю от желания узнать о нем побольше, но информацию о Клириках найти непросто. Поисковики тут бесполезны, а все, что я когда-либо слышала о них от Бобби, — это то, что Железные Клирики являются военной организацией номер один в мире. Разумеется, о Старшем брате в интернете нет ни слова.

Но есть один человек, который мог бы помочь.

Поглаживая кружку, я смотрю на свой телефон, лежащий на кухонном острове; его экран поблескивает в лучах утреннего солнца. Нет, это тупая затея. Она вообще не возьмет трубку, а если и возьмет, то только для того, чтобы проорать мне в лицо: «Пошла! Ты! На хер!», что, честно говоря, я заслужила. Она пыталась быть хорошей подругой, а я от нее отгородилась. Я продолжала отталкивать ее, пока сообщения и звонки не прекратились. В свое оправдание скажу: я просто не хотела утягивать ее за собой на дно. Она бы осталась со мной до конца, но это было бы несправедливо.

И вот я здесь, выбираю ее номер вспотевшими руками, почти надеясь, что она не ответит. Но Белль Фонтейн берет трубку после первого же гудка.

— Как жизнь, незнакомка? — щебечет она.

— Привет, сестренка, — выдавливаю я, мой голос дрожит от нахлынувших чувств. Нет, зря я это сказала. Сейчас она швырнет это «сестренка» мне прямо в лицо.

Но Белль смеется, и что-то внутри меня тает.

Я, черт возьми, ее не заслуживаю — именно поэтому мой смех застревает в горле, перебиваемый слезами. Тем не менее, Белль остается собой: ей хватает пары минут, чтобы вытащить меня из моей раковины, заставив от души хохотать над ее старыми шутками «для своих». Впрочем, чего я ожидала?

Мы дружим с тех пор, как Ирма вышла за Бобби, почти двадцать лет. Мы познакомились еще в детском саду. Вопреки стереотипам о сверхбогатых людях, они избегают воспитывать детей только с нянями из-за риска социальной изоляции. Однако они хотят, чтобы их отпрыски общались исключительно с такими же богатыми детьми. Для этого существуют ультра-эксклюзивные детские сады, и Белль, как «дочь Ордена», ходила в один из них. Бобби годами тыкал мне этим в лицо, подчеркивая, как мне повезло с таким отчимом, который отправляет меня в лучшие школы к лучшим людям.

Но мы с Белль стали гораздо больше, чем просто удобными знакомыми. Она всегда давала мне почувствовать, что я — ее любимый человек, что я действительно принадлежу к ее кругу. Она — самый надежный друг, который у меня когда-либо был, и я несказанно рада, что два месяца молчания этого не разрушили. Боже, как же мне этого не хватало. Время летит незаметно, пока мы болтаем, будто между нами ничего и не менялось.

Я развалилась на диване, пока она взахлеб пересказывает свежие сплетни: что-то про Марша, Роуэна и девчонок из кампуса, которые из кожи вон лезут, чтобы привлечь их внимание. Я почти забываю, зачем вообще ей позвонила, до того момента, пока она не приглашает меня к себе, упомянув, что ее отец уезжает в Европу со специальной бригадой Железного Клирика. Она останется дома одна.

Я сажусь, поправляя наушники и поднося микрофон ближе к губам, переходя на шепот:

— Да, кстати об этом. Похоже, у меня тоже появился телохранитель-Клирик. Причем первого класса.

На другом конце линии повисает долгая тишина.

— Это как-то связано с... ну, ты понимаешь, — я почти вижу, как она нерешительно заправляет прядь каштановых волос за ухо. — С той страницей на OnlyFans? С проблемой со сталкером?

— В том-то и дело, что я не уверена. У Бобби нет такого влияния, чтобы нанять даже самого низкорангового Клирика для защиты от моего сталкера, не говоря уже о первом классе. Прошлой ночью мой новый телохранитель... — я понизила голос почти до предела, —...сказал, что кто-то влиятельный в Ордене поручил ему это дело, аргументируя это тем, что если мой сталкер — сын Ордена, то он для них «дикая карта». Тот, над кем они потеряли контроль. Но если ему нужно просто обуздать этого парня, зачем при этом защищать меня? Он мог бы просто выследить его или даже использовать меня как приманку. О, и я упоминала, что он почти размазал Роуэна Шеффилда? Кем бы ни был этот Клирик Уорд, яйца у него железные. — Я вспомнила, как он сжимал мои запястья, и по коже пробежала дрожь.

— Погоди, притормози. — Тон Белль стал настолько резким, что дрожь на моей коже буквально заледенела. — Клирик Уорд? В смысле, Прист Уорд?

— «Прист»⁸? Я не знаю, — я запнулась, мысли вернулись к его перепалке с парнями в клубе. — В смысле, кажется, они его так называли, но я думала, ну, раз он священник... — Я подалась вперед, уставившись в одну точку перед собой. — Погоди, ты хочешь сказать, что это его настоящее имя?

— Ну, он занимается этим так долго, что никто уже и не помнит его настоящего имени. Но чтобы ты понимала, с кем имеешь дело: он Старший Брат своей касты. Самый высокопоставленный член Железного Клирика, который не подчиняется никому, кроме Отцов Кузницы и Триумвирата, возглавляющего Орден.

— А как же Папа Римский? — тихо спрашиваю я.

Белль смеется.

— Присту Уорду даже не нужно просить об аудиенции, его впускают без стука. Никто и никогда не заставляет его ждать. Вот о каком уровне власти мы говорим.

— Вау.

— Вот именно. — Белль глубоко вздыхает. — Подруга, ты либо чертовски важна для кого-то из верхушки Ордена, либо у тебя есть что-то, что им нужно. Нет никакой другой причины ставить тебя под защиту Старшего Брата.

В груди становится тяжело от секрета, который я, вообще-то, храню. Но если бы Орден узнал об этом, я почти уверена — Старшего Брата здесь бы не было. Нет, Орден не мог пронюхать. Если бы они узнали, я даже думать не хочу о последствиях.

— А они хранят целибат? Клирики? — Из всех вопросов, которые я могла бы задать, я выбираю именно этот.

— Конечно. Они существуют с единственной целью — служить Ордену. Никаких отвлекающих факторов вроде семьи, чувств или денег. Хотя некоторые из них неприлично богаты. Как Прист Уорд.

Мои брови ползут вверх.

— Орден сделал его богатым?

— Нет, он разбогател уже после того, как вошел в их мир. Он оказался настолько хорош в зарабатывании денег, что даже самые крупные шишки у него учатся.

Меня не так-то просто впечатлить богатством. Возможно, дело в жизни среди обеспеченных и злобных людей. Я видела все уродство, скрытое за гламуром, но случай Уорда — особенный. Он — монах-воин со способностями, которые заставили бы Пентагон понервничать, и при этом он миллиардер, сделавший себя сам. Такое не проигнорируешь.

И к такому не стоит подкатывать.

Черт, я полная идиотка. Я заигрывала с монахом. Когда он прижал меня к стене, все мое тело, мои соски... нет, я не могу об этом думать.

— Значит, мы не знаем его настоящего имени, и поэтому все зовут его Пристом? — Я зажмуриваюсь, потирая лоб в попытке вытеснить постыдное воспоминание из головы.

— Думаю, да. Если вспомнить, однажды мы устраивали ужин, и папа рассказывал легенду о Старшем Брате. Похоже, он был сиротой, которого нашел Орден и отправил на воспитание к Отцам Кузницы⁹ в монастырь из-за проявленных им особых талантов — если это вообще можно так назвать. Но, Хейли... — Она замолкает, словно колеблясь, стоит ли произносить следующую часть вслух. — Будь осторожна. Папа описывал этого человека как оружие массового поражения — это были его точные слова.

Я ожидала, что тьма не рассеется. Ожидала, что умру. Такое чувство, будто я парю в космосе, запертая в скафандре. Я много раз представляла себе, каково это. Просто дрейфовать в темноте, не зная, где она закончится и закончится ли вообще. Люди думают, что когда заканчивается кислород, начинается паника, но мне кажется, что сначала ты просто обоссышся и обосрешься прямо внутри этого костюма.

Белль лишь рассмеялась, когда я однажды рассказала ей об этом, сказав, что мне пора вытащить голову из своих мрачных эмо-фантазий и начать жить той гламурной жизнью, которую могут купить деньги Бобби. Но я не хотела такой реальности. В той реальности Бобби нашел мой дневник. Он увидел мои рисунки. Он прокрутил мои фантазии о сексе в раздевалке, словно фильм в своей голове, и его губы скривились в чем-то, что не было похоже на отвращение, когда я застала его с моим дневником в руках и расстегнутым ремнем.

Он был готов дрочить, но в итоге сложил этот ремень вдвое и получил удовольствие куда более приятным способом. Он перегнул меня через стол, задрал юбку формы и порол ремнем до тех пор, пока я не лишилась сил кричать. Я просто лежала и принимала это, пока ягодицы горели огнем, а по лицу текли слезы. В тот день он кончил прямо в штаны, прохрипев: «Вот что ты заслуживаешь, грязная маленькая шлюха».

Я резко принимаю сидячее положение, и в череп вонзается жуткая головная боль. Комната плывет перед глазами, но я узнаю свою спальню. Ощущаю мягкое одеяло и подушки, вижу, как Даклинг прыгает с пуфика на кровать. Она принюхивается к моему лицу, пока я тру затуманенные глаза, и ее влажный розовый нос касается моей кожи.

Значит, я определенно не мертва.

И я больше не валяюсь на полу, а за окном уже не темно. Сталкер, очевидно, не изнасиловал и не убил меня. Я щурюсь на окно, прикладывая руку к пульсирующему месту на затылке. Зрение восстанавливается медленно, но слух улавливает голоса за дверью. По дому кто-то поспешно носится.

Я хватаю халат и плетусь в коридор, резко замирая в главном холле. Мой мозг сначала дает сбой, но он не может долго отрицать реальность, на клетчатом полу виднеются кровавые следы, а мужчины тащат тела в боковую комнату.

Я прижимаю ладонь к губам. Тень за моим окном прошлой ночью. Это был он.

Сталкер перестал быть плодом воображения.

Вся эта кровь — она могла быть моей. Она должна была быть моей. Почему это не так?

Мой взгляд переключается на охранников, которые суетятся вокруг того, что кажется зачисткой места преступления.

— Нет, это неправильно, — говорю я, сначала тихо, а затем бросаюсь к ним. К тому моменту, как я хватаю первого мужчину за руку, я уже кричу. — Стой! Вы не должны ничего трогать! Вы испортите место преступления!

Охранник вырывает руку из моей хватки, оставляя меня наедине с моей истерикой; я бросаюсь к другому, затем к третьему, задыхаясь от собственного отчаяния. Это кошмар. Никто меня не слушает, все ведут себя так, будто я пустое место. Обессилев, я смотрю на размазанную по полу кровь, и меня накрывает удушающая волна муки.

Здесь нет заградительных лент, нет обводок мелом на полу. Полиция и ноги не выставит в этом доме. Бобби не позволит ни одной государственной структуре совать нос в его дела, и теперь я вижу, как далеко он готов зайти, чтобы обеспечить это. Мне стоит сбежать и самой заявить на него, но тут я вижу Приста Уорда, идущего со стороны входа в мою сторону, и понимаю, что далеко мне не уйти.

Когда он приближается, я вспоминаю — словно сквозь сон — сильные руки, подхватившие меня с пола. Вспоминаю, как те же руки укрывали меня одеялом — нечеткое, смутное воспоминание. Должно быть, он сделал это после того, как обнаружил бойню.

Интересно, как он отреагировал на эту находку, потому что сейчас он выглядит невозмутимым. Боже, как кто-то настолько пленительный может быть настолько ненормальным?

Но его холодность не должна меня удивлять, учитывая, что смерть и насилие — это его ремесло. Чем ближе он подходит, тем острее я осознаю, в каком я беспорядке. Эти глаза с золотисто-зелеными крапинками, так похожие на рысьи, впиваются в меня, подмечая каждый мой изъян в грубом дневном свете. Меня утешает лишь то, что здесь никогда не бывает слишком светло из-за диких кустарников, окружающих дом, и плюща, ползущего по стенам и затеняющего окна.

Я ожидаю, что он скажет, что мне здесь не место, и уведет подальше от этого сокрытия улик, которым он руководит. Но он этого не делает. Вместо этого он протягивает руку, словно приглашая меня на жуткий танец на испачканном кровью полу. Я принимаю ее — прежде всего потому, что мне нужны ответы.

Мы идем по кровавым следам к двери, ведущей на служебную лестницу. Холл наполняет мертвая тишина, и в моем животе поселяется тревожное спокойствие. Зрелище крови, ее запах — все кажется сюрреалистичным, а может, я просто так пытаюсь справиться с шоком.

— Если хочешь знать правду о том, что здесь произошло, — начинает Прист хриплым голосом, который пробирает до костей, — она прямо за этой дверью, но берегись. То, что ты увидишь, будет преследовать тебя вечно, как болезнь, которая не убивает, но от которой нет лекарства. Помни: ты не обязана этого делать. Я всегда могу скормить тебе милую сказочку, которая тебя успокоит.

Хейли держит палочками для еды клочок бумаги, который нашли засунутым в рот мертвого охранника. Текст написан кровью, чем-то острым, скорее всего, кончиком ножа. Ее глаза бегают по строчкам туда-сюда, губы обескровлены, а на лбу выступили капельки пота.

Я использовал свои навыки, чтобы успокоить ее в спальне, но эффект рассеялся в то же мгновение, когда она увидела эти слова.

Она думает, что это послание слишком загадочно для всех присутствующих, но я подготовился.

«Ночь безрассудных» — это мероприятие, которое состоится через два дня, и на кону стоят огромные деньги. Исполнители в жанре «контента для взрослых» пускаются во все тяжкие в ролевых играх, запихивая в свои дырки огромные огурцы и вибраторы по первому требованию, исполняя прихоти того, кто предложит самую высокую цену. Это аукцион, где они продают себя в качестве онлайн-секс-рабов. Такая ночь может озолотить девушку, если она правильно разыграет свои карты, так что можно с уверенностью сказать: за внимание участников торгов будет идти нешуточная борьба. Ставки взлетят до стратосферы, а требования будут извращенными.

Аккаунт на «ОнлиФанс» никогда не был для Хейли вопросом денег, и если она и подумывала его закрыть, то теперь он использует эту резню, чтобы дать ей понять: это не вариант. А еще он перебьет ставки всех остальных.

И я не намерен вставать у него на пути. Не планирую мешать Хейли облачаться в ее шлюховатые наряды. Мне нужна «Ночь безрассудных» не меньше, чем тому куску дерьма, что написал эту записку, и позволить ему подобраться ближе по-прежнему остается частью моей стратегии.

Но то, что я почувствовал, наблюдая за реакцией Хейли на этих мертвых охранников, когда ее лицо исказилось от ужаса при виде развернувшейся перед ней кровавой сцены, — этого в моих планах не было. А теперь, когда я вижу ее беспомощной и застывшей в халате, словно потерявшегося ребенка, это что-то задевает черную дыру у меня в груди.

Впервые за много лет я что-то там чувствую.

Это точно не сердце, в этом я уверен. В монастыре его вырывают из тебя, как гангрену, пока не останется лишь пульсирующая черная пустота, изрыгающая насилие, стоит тебе перейти в боевой режим. Нас этому обучали. Они выжгли в нас каждое человеческое чувство, оставив нетронутой лишь психопатическую часть — врожденную свирепость, необходимую для нанесения увечий. Если кто и способен превратить все это в смертоносное оружие, так это Отцы Кузницы.

Они позаботились о том, чтобы мы сохранили несколько базовых эмоций — вину, стыд и инстинкт саморазрушения. Это на случай, если кто-то из нас слетит с катушек. Отцы Кузницы любят, чтобы все было чистенько, поэтому большинство Клириков погибают от собственной руки.

Так что это не мое сердце сейчас реагирует на Хейли. Это черная дыра, оставшаяся после его ампутации, та самая, что толкает меня на кровавую бойню при запахе крови. Она жаждет ее, как вампирический источник питания, и только сейчас я осознаю, насколько она была истощена. Она заставляет меня желать стать призраком в ее комнате по ночам, наблюдать, как ее колени раздвигаются под одеялом, а рука скользит между ними, слушать ее стоны, когда она достигает пика в темноте.

— Мистер Сент-Патрик! — произносит мужчина у входа. Я вскидываю взгляд и наблюдаю, как Бобби Сент-Патрик врывается внутрь, словно бульдозер, а за его спиной следует группа людей.

В жизни он меньше и шире в плечах. А еще он выглядит агрессивнее, его хмурый взгляд призван запугивать. Беглого осмотра достаточно, чтобы я сделал вывод: он — это тяжелый правый хук с взрывной мощью. Человек, который полагается на силу в решении проблем. Принуждение, запугивание, шантаж — наверняка это его любимые инструменты.

— Ни слова о записке, — шепчет Хейли человеку, который нашел клочок бумаги. В ее голосе слышна дрожь, которой он, я знаю, не подчинится, поэтому я крепко хватаю его за руку, стараясь, чтобы ему стало больно.

— Сделаешь, как она сказала, — приказываю я как раз в тот момент, когда Бобби доходит до нас в сопровождении охраны.

Мужчина тяжело сглатывает, его лицо бледнеет.

— Да, сэр.

— Хороший мальчик.

Бобби останавливается, окидывая дочь беглым взглядом, ровно настолько, чтобы убедиться, что она физически не пострадала. Затем его внимание переключается на меня. Он меряет меня взглядом с головы до ног, сморщив свой приплюснутый нос.

— Значит, ты и есть тот самый знаменитый Старший брат.

Я позволяю ему еще раз осмотреть меня тем, что он считает устрашающим взором.

— И как твое настоящее имя? — хмыкает он. — Потому что оно, черт возьми, явно не Прист.

— Не о моем имени тебе стоит беспокоиться. А о дюжине мешков для трупов на твоем заднем дворе. Твои оставшиеся люди доложат обстановку. — Я вскидываю подбородок в сторону парня, нашедшего записку. Тот в ужасе переводит взгляд с меня на Бобби, боясь попасть под перекрестный огонь.

Бобби рычит, и на его темно-карих глазах залегает еще более хмурая тень.

— Не тебе здесь отдавать гребаные приказы, Старший брат. Это я решаю, что в приоритете, а что нет.

Когда я заговариваю, мой голос звучит ровно и по делу:

— Твоя дочь проснулась сегодня утром в доме, усеянном трупами. Она наблюдала, как их уволакивают прочь, оставляя за собой кровавые следы. Я утверждаю, что именно «она» — твой приоритет, ее безопасность и ее психическое здоровье.

Бобби скрипит зубами, вынужденный проглотить свой ответ. Слишком много свидетелей, и все, что он скажет, может быть и будет передано Ордену. Перед ними он разыгрывает любящего отца и встревоженного защитника, но для девушки под его крышей реальность совсем иная. Ее плечи поникли в то же мгновение, как он появился, будто она привыкла, что он заставляет ее чувствовать себя неловко и постыдно.

Мои костяшки зудят. Я застыл неподвижно, как змея на камне, но Отцы Кузницы знатно бы развлеклись, узнав о том, что сейчас творится у меня внутри.

По неохотному сигналу Бобби один из мужчин поспешно начинает докладывать. В течение часа тот выслушивает все, осматривает мешки с телами, говорит с чистильщиками и договаривается о том, кто и как будет разбираться с семьями. На протяжении всего процесса Бобби сохраняет хладнокровие, но когда мы снова встречаемся в главном холле, Хейли срывается, она падает на пол и заходится в неистовых рыданиях.

Я смотрю на нее сверху вниз с пустым лицом, мои плечи напряжены, а руки прижаты к бокам. Ее узкие плечи дрожат вместе с копной шоколадных кудрей, и это бьет по черной дыре в моей груди. Когда она поднимает на меня свои огромные, полные слез глаза, эти удары превращаются в ножевые ранения. Мои челюсти ходят ходуном, а мозг дает сбои, как неисправный двигатель.

Мне хочется помочь ей подняться, но то, что применимо к Бобби, применимо и ко мне: обо всем, что я делаю, будет доложено Ордену, и Сент-Патрик набросится на меня при первой же возможности. Не то чтобы я боялся последствий. Отцы Кузницы вытравили из меня и это чувство. Страху нет места, когда суть твоей работы — забирать жизни. Но для Хейли это обернулось бы бедой.

И это сняло бы меня с задания — мысль, которая с каждой минутой нравится мне все меньше.

Я все еще борюсь со своим инстинктом спасителя, когда Бобби грубо хватает ее чуть выше локтя, вздергивая на ноги. Ее лицо искажается от боли, и мои пальцы сжимаются в кулаки; костяшки так и чешутся врезать этому ублюдку по лицу, вбив переносицу прямо в череп.

— Возьми себя в руки, — приказывает он сквозь зубы, холодно, как удар плети. — Ты даешь этому засранцу именно то, чего он хочет, и он вернется за добавкой.

Мы с Хейли обмениваемся быстрыми взглядами, а затем смотрим на парня, который нашел записку во рту покойника. Я бросаю на него многозначительный взгляд, напоминая, что это должно остаться между нами тремя до самой его смерти.

Но Бобби замечает этот обмен репликами, что заставляет его давить на Хейли еще сильнее, ведь она единственная, на ком он может сорваться.

— Есть что-то, о чем ты мне не говоришь? — Его хватка заставляет ее извиваться в попытке вырваться.

— Довольно. — Слова вылетают из моего рта прежде, чем я успеваю подумать. Чисто инстинктивная реакция, которую мне следовало бы подавить.

Глаза Бобби медленно поднимаются к моим.

— Никто ничего от тебя не скрывает. А если бы и скрывал, то только по моему приказу. Так что если хочешь на кого-то давить, дави на меня.

Его зубы со скрипом сжались, заставив Хейли вздрогнуть. Она привыкла к этому звуку, и он ее ужасал. Мне следовало бы разбить этому мудаку рожу, прямо здесь и сейчас.

— Я понимаю, что тут возникли проблемы с субординацией, Клирик, но спешу напомнить, что это мой дом, а Хейли — моя семья. Возможно, вы и получили назначение от Ордена, но именно я привел все в движение. К тому же, моя сладкая малышка Хейли сама спровоцировала эту ситуацию, и из-за нее погибли люди.

Его слова сочились жестокостью, и моя рука зачесалась в желании схватить хлыст. Он именно тот тип парней, на которых мне нравится его использовать.

Он дернул Хейли к себе, скаля зубы прямо перед ее лицом. Она отвела взгляд, перепуганная до смерти.

— Мистер Сент-Патрик. — Я встал между ними, заставляя его отпустить ее. Бобби уставился на меня со всей той злобой, что предназначалась ей. — Мне нужно поговорить с вами наедине.

Он в ярости, но выбора у него нет. Бросив на Хейли последний злобный взгляд, он разворачивается и топает к выходу, а его люди спешат за ним. Но я не двигаюсь с места. Не ему здесь указывать дорогу.

— Я также попрошу вас помнить, что ваша дочь прошла через ад. Неудивительно, что она глубоко потрясена. Немного больше сочувствия было бы уместно, — я прибавил голосу громкости, чтобы слышали все. — И профессиональная поддержка.

— Если мы не можем привлечь полицию, то как, по-вашему, мы можем привлечь терапевта? — огрызнулся он через плечо.

— Подойдет и друг. Уверен, Белль Фонтейн будет рада помочь.

Злобная гримаса застыла на его лице. Очевидно, Бобби пытался изолировать Хейли от друзей, и делал это систематически, на протяжении многих лет. Нетрудно догадаться о причинах, но сейчас я предпочитаю об этом не думать. Я бы оторвал ему башку, а она мне пока нужна на его плечах.

Он возобновил свой топот к выходу, словно огр, даря мне последнее мгновение наедине с Хейли. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, ее волосы копной завитков обрамляли маленькое бледное лицо. Невинное создание, одинокое в этом мире и запуганное человеком, который должен был ее защищать. Неудивительно, что она встала на путь саморазрушения. Теперь я тот, кто должен оберегать ее, и моему члену совсем не пристало реагировать на нее с такой извращенной нуждой.

Она беззвучно прошептала «спасибо», на которое я не ответил. Я лишь кивнул, развернулся на каблуках и направился к выходу, не проронив больше ни слова.

Это может показаться жестоким, но так будет правильно. Я последний человек, который заслуживает ее благодарности. И прямо сейчас мне нужно собрать в кулак весь свой самоконтроль, чтобы защитить Хейли Сент-Патрик и не добавить ее в список своих смертных грехов.

Кабинет Бобби Сент-Патрика — это боксерский зал на верхнем этаже его особняка, пространство, которое легко могло бы служить бальным залом. Высокие арочные окна открывают щедрый вид на роскошные сады вплоть до самых ворот. Это настолько величественная комната, что боксерская груша, свисающая с потолка, кажется скорее оскорблением, чем причудой.

Я подмечаю детали, пока иду к нему, и каждая из них говорит чуть больше о бывшем чемпионе, который сейчас снимает пиджак и рубашку. Он бросает их одному из своих людей, пока другой несет боксерские бинты и перчатки. Бобби разминает плечи, подчеркнуто не глядя на меня, пока готовится.

— Ты хотел поговорить, — ворчит он. — Я слушаю.

Я перевожу взгляд с него на грушу.

— Не похоже.

— Это помогает мне думать, — говорит он, бинтуя руки. — Хочешь присесть? — Он указывает своим людям на стулья, выстроенные вдоль стены. Охранник подносит один из них, предлагая мне сесть.

Я остаюсь на ногах, но в голове уже зреет план, связанный с этим стулом.

— Чтобы это сработало, мне понадобится правда, — говорю я, пока Бобби заканчивает бинтовать кулаки и натягивает перчатки. Он делает первые несколько выпадов в сторону груши, просто для разминки.

— Не уверен, что понимаю, о чем ты.

— Данные об этом деле, которые я получил из дворца Лавлессов. Половина из них — полная чушь.

Его следующий удар ложится жестко, заставляя тяжелую грушу раскачиваться. Он что-то бурчит своим людям, и один из них выходит вперед, чтобы придержать ее. В тот момент, когда парень обхватывает грушу руками, Бобби начинает вколачивать в нее серию стремительных ударов.

Я позволяю ему вымотаться, слушая удар за ударом.

Человек, держащий грушу, выглядит так, будто испытал облегчение, когда Бобби наконец замедлился. Бывший чемпион продолжает пружинить на ногах, поглядывая в мою сторону и проверяя, произвело ли это шоу впечатление.

Я явно недооценил масштабы его тупости. Это гребаный позор, что такие люди, как он, становятся настолько неприлично богатыми.

— Ты намекаешь на то, что я лгал дворцу Лавлессов? — тяжело дышит он.

— В ключевых вопросах. — Я сцепляю руки за спиной. — Вы позволили им поверить, что вы биологический отец Хейли. Это не так.

— Я об этом не лгал. — Он пожимает плечами, словно не удивлен моим знанием. Среди людей нашего круга общеизвестно: от Клирика долго секретов не утаишь, если он за них взялся. — Но какое это вообще имеет значение?

— Это имеет значение, потому что вносит вас в список подозреваемых.

Он фыркает.

— Да брось, Клирик. Мы оба знаем, что я не сталкер.

Удар-удар — кожа хлопает о кожу с каждым его попаданием.

— Разве?

Последний удар оказывается настолько сильным, что парень, держащий грушу, кряхтит от натуги.

— Я тот, кто просил Орден о помощи. С какого хера мне делать это?

— Чтобы замести следы, когда все пойдет по пизде. — Я смотрел на него сверху вниз, не моргая. — Чтобы убедиться, что Орден не посмотрит в вашу сторону, когда все неизбежно зайдет слишком далеко. Вы бы не беспокоились об этом, если бы не влиятельные друзья вашей дочери, такие как Белль Фонтейн, которая начала бы расследование, если бы Хейли окончательно исчезла с радаров. Она бы не отступила. — Я впился в него взглядом, словно рентгеном. — Так что давайте допустим вероятность того, что сталкер — это вы. Прошлой ночью погибло много людей. Высококвалифицированных бойцов. Трудно уложить их всех вот так, если только не застать врасплох. А кто справился бы с этим лучше вас? Вы были их боссом. Рядом с вами они чувствовали себя в безопасности.

Его челюсти ходили ходуном, пока он слушал, мышцы так и перекатывались от агрессии. Его терпение висело на волоске.

— Мне кажется, Старший брат, или вы уже решили, что я виновен? — Он развел руки в перчатках, выставляя грудь напоказ; пот лип к пучкам седеющих волос на его пекторальных мышцах. — Побежите во дворец Лавлессов с этой теорией?

— Это зависит.

— От чего.

— От дневника Хейли.

Он вздрогнул, будто получил пощечину. Затем фыркнул, пытаясь это скрыть:

— Вы про эти глупые фантазии школьницы?

В моих глазах вспыхнул огонь.

— Именно про них.

— Послушай, Клирик, думаю, уже всем понятно, что ты мне, блядь, не нравишься, но я знаю, что ты человек рассудительный. Иначе ты бы не занимал свое место. Этот дневник — сплошная тарабарщина, ничего серьезного. Он тебе не пригодится.

— Я настаиваю. — Я подошел ближе, расправив плечи и сцепив руки за спиной.

Он нахмурился еще сильнее.

— Там просто Хейли пускает слюни от возбуждения и расписывает все в деталях. Тебе вообще по сану положено такое видеть?

— А у тебя встал, когда ты это увидел? — Я был уже достаточно близко, чтобы он почувствовал неладное, но этот кусок дерьма был слишком занят попытками отвадить меня от дневника, чтобы что-то заметить.

— Ты намекаешь на то, что я хочу трахнуть девчонку, которую вырастил как родную дочь?

— О, я в этом уверен.

— А ты больной ублюдок. — Его губы растянулись в подобии ухмылки. — Мне это нравится. Но дневник ты не получишь.

На моем лице медленно расплылась улыбка.

— Я настаиваю, чтобы вы передумали. Там могут быть важные зацепки. В отсутствие этих зацепок мне придется остановиться на самом вероятном подозреваемом — на вас. Сомневаюсь, что мне будет трудно убедить дворец Лавлессов в своей правоте.

Мне нужно, чтобы он сорвался, поэтому я даю ему последний толчок:

— Либо ее секреты, либо ваши, Бобби. Так что выбирайте.

— Пошел нахуй, — выплюнул он.

Волна предвкушения прошила меня насквозь. Если раньше я просто хотел этот дневник, то теперь он мне необходим, и я не уйду без него, даже если мне придется разнести этот особняк по кирпичику.

— Ну что ж, ладно. — Я повернулся к нему спиной, делая последнюю ставку, и бинго.

Ублюдок сорвался.

Он схватил меня за плечо рукой в перчатке, пытаясь развернуть, но я выскользнул, блокируя его джеб и перехватывая его руку своей. Он дернулся, чтобы высвободиться, но я заблокировал его руку и переместился ему за спину, таща его назад к стулу.

Он рухнул на сиденье, вскрикнув от боли из-за острого угла, под которым оказалась заломлена рука. Это дало мне возможность схватить скакалку, ту самую, которую я приметил, как только вошел в комнату. Пока я говорил с ним, я уже рассчитал в уме все необходимые расстояния; программа работала в фоновом режиме.

К тому времени, как его охранникам удается выхватить пушки из кобур, я уже обмотал скакалку вокруг его шеи. Кое-кто успевает взвести курки, но вовремя соображает, что целиться в меня не стоит. Только один, помоложе, замирает, уставившись на меня стальными глазами. Я одариваю его отеческой улыбкой.

— Ты уверен, что хочешь это сделать, мальчик?

Он переминается с ноги на ногу, явно сомневаясь, но я не думаю, что он бы дрогнул, если бы не знал, кто я такой, или если бы остальные не были так напуганы. Полагаю, бедолага и правда рискнул бы выстрелить, а это было бы жаль. Такие яйца — редкость, и я не хочу его убивать.

Он переглядывается с остальными. Кое-кто качает головой, в их глазах читается явное предупреждение. Он понимает. Медленно опускает оружие и кладет его на пол.

Бобби сопротивляется, наваливаясь всем весом на стул в попытке сбить меня с ног; его шея раздувается, пока он отчаянно пытается ухватиться за скакалку, врезающуюся в горло. Перчатки на руках ему только мешают. Я затягиваю сильнее, прижимая его голову к своей щеке и склоняясь к самому уху.

— Осторожнее, мы же не хотим, чтобы этот стул под тобой развалился. Ножка может влететь тебе прямо в задницу.

Мой ровный тон больше нужен для моего собственного спокойствия, чем для него. Я не могу сорваться в режим зверя и все испортить.

Я быстро перехватил его руки и зафиксировал их за спинкой стула одной рукой, а другой обмотал остатки скакалки вокруг его туловища. Спустя секунды он уже был привязан к стулу, чувствуя себя таким же беспомощным, какой, должно быть, не раз чувствовала себя рядом с ним Хейли. Ему везет, что я еще не знаю всех подробностей.

— Посмотри на себя, великий чемпион мира Бобби «Робстер» Сент-Патрик, дрыгаешься и хрюкаешь, как поросенок, которого тащат на убой, — протянул я. — Ты слабак, Бобби-бой. А Орден не любит слабаков, верно?

Закрепив веревку на затылке, я разгладил форму и поправил воротник, обходя стул, чтобы встать перед ним лицом к лицу. Его люди не посмеют сделать ничего, кроме как послужить благодарной публикой. Я достал телефон и включил камеру.

— Представь, какой будет скандал, если они увидят тебя в таком виде. Какое разочарование. Какие последствия.

Бобби рванулся всем телом, отчаянно хватая ртом воздух, слишком сильно наклонил стул вбок и рухнул на пол. Некоторые из его людей сделали шаг вперед, но передумали помогать, так что он остался дрыгаться и задыхаться на полу.

— Все, что тебе нужно сделать, чтобы спасти свою жизнь, — это отдать дневник Хейли.

Он закашлялся, его шея стала опасно багрово-фиолетовой.

— О, ты хочешь что-то сказать?

Я выключаю камеру и жестом приказываю двоим охранникам подойти и помочь ему подняться. Как только петля на шее ослабевает, Бобби жадно хватает ртом воздух, а затем заходится в уродливом, надрывном кашле. Я обхватываю его лицо ладонью, впиваясь пальцами в заросшие щетиной щеки.

— Где он? — требую я.

— Развяжи гребаную веревку, — хрипит он, морщась так, будто каждое слово причиняет ему боль, — и я покажу.

— Ладно. Но если ты выкинешь какой-нибудь фокус, клянусь богом, я вывезу тебя в лес и скормлю волкам. — То, что сначала я порублю его на куски, подразумевается само собой.

Спустя несколько минут он, прихрамывая, идет по коридору к комнате, которая оказывается хранилищем. Стена из бронированного стекла, за которой выставлены пистолеты и винтовки, приковывает взгляд, но для меня настоящее сокровище спрятано за ней. Я испытываю редкий трепет при мысли о том, что наконец-то заполучу ее дневник. Бобби прикладывает палец к панели сбоку, и стена расходится в стороны с тяжелым, скрежещущим звуком, словно древнюю гробницу вскрывают впервые в истории.

— Полагаю, банкам ты не доверяешь.

Он сглатывает, прижимая руку к шее, словно девица в беде. Он начинает осознавать свое место.

Я подхожу ближе к пяти встроенным в стену треугольным сейфам — один в центре и четыре вокруг него.

— Почему ты хранишь ее дневник в титановом сейфе? — я вопросительно вскинул бровь.

Он фыркнул, но тут же снова поморщился от боли в горле.

Мне потребовалось немало самообладания, чтобы сохранить беспристрастный вид, пока он открывал сейф в верхнем левом углу, также используя отпечаток пальца. Сейф издал шипящий звук, когда тяжелый титан освободил замки. Но то, что Бобби достал оттуда, не было похоже на дневник.

Это выглядело как рукопись.

Целый том бумаги. Теперь я понимаю, почему он держит его здесь, в месте, к которому есть доступ только у него — это его порочное удовольствие, и его здесь много. Должно быть, у Хейли ушли годы, чтобы написать такое.

— Надеюсь, вам разрешено читать пошлые графические романы, Старший брат, — съязвил он, протягивая мне дневник. Мой взгляд скользнул по багровым отметинам на его шее, оставшимся после того, как я душил его скакалкой. Они выглядели чертовски утешительно. — В любом случае, после такого тебе, возможно, придется исповедаться. Ты не поверишь, какая дрянь творится в голове у подростка.

Блядь, как же мне хотелось впечатать его нос в череп. Звук хруста костей стал бы музыкой для моих ушей. Стоило огромных усилий оставаться холодным как змея, забирая фолиант и направляясь к выходу.

В подвале особняка Бобби тихо, если не считать тихого гудения оборудования, которое я установил несколько дней назад. Я сажусь с дневником Хейли, прослеживая взглядом по обложке. По пути сюда я даже не взглянул на него, дожидаясь момента, когда смогу уделить ему все свое внимание.

Похоже, Хейли потратила немало времени на оформление. Сердечки, звезды и мотивирующие цитаты заполняют нежно-розовый фон, а девочка с маленьким личиком и большими карими глазами прижимает книгу к груди, аниме-версия ее самой, держащая аниме-версию этого дневника. Но на обложке красуется надпись «Посторонним вход воспрещен», выполненная шрифтом в стиле хоррор, с которого стекает кровь.

Тот же самый шрифт, который сталкер использовал в своем послании.

Это еще больше изобличало бы Бобби. Но, по правде говоря, я никогда не верил, что сталкер — это он. Я просто использовал эту угрозу, чтобы получить от него желаемое, и заставить его страдать, что, как я теперь жалею, не записал для развлечения Хейли. Причина проста: у него не было причин преследовать ее. Хейли и так под его крышей, беспомощно предоставленная в его распоряжение. Ему не нужны были обходные пути, совсем наоборот. Кроме того, я наблюдал за ним рядом с мертвыми охранниками, видел, как он смотрел на мешки с трупами. Их смерть его выбила из колеи.

Следующие несколько страниц представляют собой собрание заметок и набросков на клочках бумаги, намек на то, что этот дневник начинался с каракулей во время уроков. Затем, судя по всему, мрачные мысли автора начали просачиваться наружу, ища выход. По мере того как я листаю дальше, рисунки наполняются смыслом, ее рука становится более опытной, а штрихи — уверенными. Талант перерастает в мастерство, вдыхая жизнь в каждую сцену.

В основном они черно-белые и изображают парней-подростков с колючими прическами и злыми взглядами, заправляющих в школьных коридорах; в облачках над персонажами раскрываются их коварные замыслы. За сюжетом легко следить, и по мере его развития становится ясен интерес героини к одному конкретному парню.

Я вспоминаю, что это дневник, и мои зубы сжимаются.

Ей нравился этот парень.

В этом дневнике-комиксе он жесток с ней и планирует унизить ее перед всей школой.

В итоге он получает желаемое.

Примерно через три главы она уже стоит на коленях, прижавшись спиной к шкафчику и лицом к нему, все еще прижимая книги к груди, пока он заталкивает свой член ей в глотку на глазах у толпы студентов. Его голова запрокинута, на лице застыл злой смех. Одна рука упирается в шкафчик за ее спиной, пальцы вплелись в ее каштановые кудри.

Мое нутро сжимается. От невозможности понять, была ли это ее фантазия или суровая реальность, голова идет кругом. Я мог бы выяснить, но хочу ли я этого на самом деле? Я бы обрушился на этого парня как гребаная кувалда.

К счастью, ответ находится через несколько страниц, когда главная героиня возвращается в свою нежно-розовую комнату и пишет о том, как бы ей хотелось, чтобы сцена в коридоре не была всего лишь сном. В реальной жизни он никогда ее не трахал, но она этого желала, и узел в моем животе превращается в огонь. Металлический привкус разливается на моих вкусовых рецепторах.

Я не был так опасно близок к жажде крови уже много лет.

Тревога пронзает мое тело, черная дыра в груди зияет, требуя насилия. Я выругался, из последних сил пытаясь вернуть контроль.

— Контроля не существует, мальчик, — звучат в моей голове голоса Отцов Кузницы. — Есть только боль. Только плеть загонит козла обратно в яму.

Кожа должна лопнуть под ударами хлыста. Слюна наполняет рот при одной мысли об этом.

Она бы позволила ему трахнуть себя в рот.

Рычание застревает в глубине горла, а зубы сжимаются так сильно, что болит челюсть. Мой член твердеет, становясь подобным граниту. Теперь я зашел слишком далеко. Пути назад нет. Мне следовало бы выпороть ублюдка, и я в ярости расстегиваю ширинку, чтобы сделать именно это, но рукав смахивает страницу со стопки, и мой взгляд падает на новую сцену.

Действие этой происходит в школьной кладовке. На Хейли полосатые гольфы до середины бедра и форменная юбка, настолько короткая, что половина ее задницы выставлена напоказ.

Я больше не в силах сдерживать свой монструозный член. Я залезаю в боксеры и сжимаю его, на кончике скапливается смазка. Блядь, я, должно быть, выгляжу как какой-то задрот-девственник в подвале. И уж точно чувствую себя так же. Прошла вечность с тех пор, как я прикасался к своему члену — достижение, которого большинство Клириков добиваются годами тренировок. Мне же потребовалось всего несколько месяцев, чтобы стать исключительно стойким, и я оставался таким, даже когда женщины вешались на меня.

Многих из них возбуждают парни с железным самоконтролем. Это особый вид понта — завести мужчину, давшего обет безбрачия. Келли Лавлесс стала одержимой именно потому, что ей не удалось пробудить во мне похоть. А теперь оказывается, что все, что потребовалось, чтобы сорвать мне крышу — это девчонка, рисующая Hentai Hellcat в своем дневнике. Она изобразила себя цепляющейся за полки, пока парень с каштановыми колючими волосами проталкивает головку своего члена между истекающими губками ее киски.

Я сжимаю член в кулаке, пытаясь сдержать бушующую в нем ярость. Я рычу, не желая ничего сильнее, чем разорвать этого парня на куски и трахнуть ее, пока я еще перепачкан его кровью. Но все, что я могу сейчас — это поставить себя на его место. Представить, что это я зажал ее в подсобке. Представить, как мой покрытый шрамами член силой прокладывает себе путь в ее розовую, влажную узкую щелку.

Сомневаюсь, что ей бы это понравилось. На всех ее рисунках изображены огромные члены, но я на совсем другом уровне. Отцы Кузницы беспокоились, что мой сексуальный аппетит будет соответствовать размеру моего достоинства, именно поэтому они связали меня и сотворили то, что сотворили.

Я бы разорвал эту ее жадную крошечную дырочку. На картинке ее брови приподняты, щеки пылают, а рот приоткрыт: она оглядывается через плечо на член, который вот-вот ее изнасилует, пока вошедший лишь головкой. Она выглядит по-настоящему напуганной.

Это заставляет меня дрочить быстрее и жестче.

Черты лица на рисунке переданы настолько реалистично, что я знаю: именно так она бы и выглядела в жизни. Еще больше смазки выступает на набухшей головке моего члена, когда я представляю, как лишаю ее девственности. На картинке ее рубашка разорвана, груди вываливаются из чашечек лифчика. Я бы прижал ее к полкам, задрав ее клочок юбки до самого верха, чтобы обнажить ее идеально круглую задницу.

Я бы отшлепал ее, и она бы вскрикнула, когда ее кожа начала бы краснеть. С каждым шлепком я бы продвигался еще на дюйм в ее крошечную дырочку. Румянец залил бы ее щеки, ее пухлые губы приоткрылись бы в чистом шоке от того, каково это — быть оскверненной огромным, покрытым шрамами членом.

Ее киска ощущалась бы восхитительно тесной, ее стенки сжимали бы меня, пока я проталкивался внутрь. Я бы схватил ее за один из хвостиков, прижимая щекой к полкам, пока вколачивался бы в нее. Весь стеллаж громыхал бы от силы ударов, даже притом что мой член не вошел бы до конца, его жилистое основание виднелось бы снаружи. Она бы закричала, но я бы заткнул ей рот пальцами, заставляя давиться, в то время как пузырек с текстом велел бы ей заткнуться нахер и принимать мой член, пока ее девственность не зальет его кровью.

В ее глазах блеснула бы влага, слезы покатились бы по щекам. Я бы наклонился и лизнул ее лицо. Мой кулак сжимается вокруг члена, имитируя ее девственную киску. Мои бедра дергаются вверх, я вколачиваюсь в собственный захват, и стул подо мной скрипит. Если бы в этом подвале были зеркала, я бы, наверное, увидел, как трахаю собственную руку, словно пес.

Я немногим лучше него.

Я — извращенец в подвале, дрочу на рисунок девушки, которую трахают в школьной подсобке. Извращенец, представляющий себя в одежде священника, с членом, измазанным кровью ее девственности. Когда я представляю, как шантажирую ее, чтобы она молчала об этом, струи спермы падают мне в кулак, я рычу и ругаюсь одновременно. Мои глаза горят, пока я не отрываюсь от рисунка, глядя на ее лицо, пока кончаю, кончаю и кончаю, пока все мое тело не развалится на части. Она будет плакать и задыхаться от моих пальцев, а я буду слизывать ее соленые слезы с щеки.

Она бы кашляла, когда я вынул бы пальцы из ее рта, а член — из ее влагалища; капли спермы шлепались бы на пол, прежде чем я поцеловал бы ее в макушку и назвал хорошей девочкой. Последнее, что я сказал бы ей перед тем, как оставить ее оседать на полках школьной кладовой в полном беспорядке, — это то, что я буду ждать ее в исповедальне. Ей понадобится отпущение грехов, в то время как я отправлюсь в ад за свои.

— Расслабься уже, а? — шепчет Белль, пододвигаясь ко мне ближе на диване. — Ты каждый раз напрягаешься так, будто сейчас, блядь, взорвешься, когда он смотрит в нашу сторону.

Я сильнее сжимаю кружку, и Белль осторожно выхватывает ее из моих рук, словно обезвреживает бомбу.

— Я бы хотела, чтобы он просто ушел и дал нам поговорить, — шепчу я в ответ, наконец отдавая кружку и поджимая ноги под себя на диване. Диван — новинка в гостиной, как и огромный телевизор и немыслимое количество мягких игрушек в стиле аниме. И все это — любезность Приста. Само собой, сначала он изучил мою медицинскую карту, убедившись, что у меня нет аллергии на пыль или чего-то подобного, прежде чем все это купить.

Это было бы мило, не будь это столь расчетливым шагом, призванным очистить это место от воспоминаний об убийствах. От прежней гнетущей помпезности мало что осталось, кроме высоких окон и шахматного пола. Для такого жесткого человека мистер Уорд на удивление хорошо понимает, что такое «мило и уютно». Атмосфера в этом крыле особняка, когда-то выполненном в стиле необарокко, теперь наполнена радостью и пушистыми пледами, от которых Даклинг в полном восторге. Все здание теперь больше напоминает шато из рождественских романтических комедий, чем поместье с привидениями на Хэллоуин, каким оно было раньше. И все благодаря человеку, который считается самым опасным на свете.

Я бросаю взгляд на него — он стоит у входа, ведущего в вестибюль, и разговаривает с другим Клириком.

— Он слышит нас не больше, чем мы его, — возражает Белль Фонтейн. — Остынь, ладно?

Я хватаю подушку, нервно теребя ее растрепанные края.

— Ты не можешь быть уверена. Он словно какой-то вездесущий, всезнающий дух. Иногда я боюсь даже пукнуть, думая, что он может быть где-то рядом.

Белль заливается смехом, и рысьи глаза Приста Уорда мгновенно впиваются в нас.

— Великолепно, — цежу я сквозь зубы. — Теперь он просто не спустит с нас глаз.

— Слушай, девочка, — мягко говорит Белль, беря меня за руку и заставляя заглянуть в ее хорошенькое личико с потрясающими скулами и кожей, похожей на тончайший фарфор. С ее блестящими черными волосами она — самое близкое к Белоснежке, что я когда-либо видела, а пухлый алый рот и глаза сказочной героини идеально завершают образ. — Вообще-то, это он помог мне сюда попасть, ясно? Если бы не он, мой отец, ну... сама понимаешь.

Да, я понимаю. Ее отец узнал об «ОФ» — как и большинство в Ордене — и не хотел, чтобы его дочь имела со мной хоть что-то общее. Я его не виню. Я и сама с собой в последнее время не хочу иметь ничего общего. И то, что Белль не приукрашивает действительность, заставляет меня любить ее еще сильнее, особенно учитывая, что она по-прежнему относится ко мне как к самому замечательному человеку на свете, даже зная, что я натворила.

— Если бы не Прист Уорд, я бы до сих пор пыталась выбраться из этого тупика, чтобы добраться до тебя. — Она наклоняется ближе, понижая голос. — Слышала бы ты, как он заткнул моего отца, когда тот начал нести про тебя всякое дерьмо, де-е-евочка.

Так, Хейли, не накручивай себя.

— Похоже, он серьезно относится к своей работе, — говорю я. — Защищает не только мою физическую неприкосновенность, но и мою незаслуженную репутацию.

В которой виновата только я сама, и он не обязан затыкать людям рты из-за меня. Но то, что он это сделал, все равно вызывает у меня порочный восторг.

— Еще бы, — соглашается Белль, едва заметно кивая в его сторону. — Я имею в виду, посмотри, какую крепость он воздвиг вокруг тебя. Он никому даже дышать рядом с тобой не позволяет.

Я оглядываюсь на него через плечо, разговаривающего с охранником, и с внезапным уколом удовлетворения осознаю, что это правда. Охранники, которых привел Прист, редко заходят в дом, в то время как сам он, кажется, всегда где-то поблизости, даже когда его не видно. Он стал постоянным присутствием, которое должно было бы меня душить. И все же этого не происходит. Напротив, это успокаивает, словно невидимое теплое одеяло, в которое я укутана круглые сутки.

Улыбка трогает уголок моего рта, пока я наблюдаю за ним.

— Это чертовски приятное чувство, понимаешь? Я чувствую себя...

Я даже не знаю, как назвать это ощущение, но это слово ближе всего:

—...защищенной?

— Он определенно чересчур опекает тебя, — говорит она.

— Тебе нужен был кто-то такой в жизни. Я имею в виду, за двадцать с лишним лет я ни разу не видела, чтобы ты...

Ее голос затихает, но я снова перевожу взгляд на нее.

— Ты знаешь, что можешь говорить мне все прямо в лицо. Всегда.

Я сжимаю ее руку.

— Ты для меня больше семья, чем родная мать. У тебя есть привилегия говорить мне правду в глаза.

— Я никогда не видела, чтобы кто-то относился к тебе с таким… не знаю… уважением? И он, кажется, балует тебя до безумия, а ты именно этого и заслуживаешь. Помнишь, когда мы были маленькими, я устраивала маме с папой настоящий ад, а они все равно клали к моим ногам весь мир, а ты…

Она улыбается, и я уверена, что в ее голове прокручиваются те же воспоминания, что и в моей.

—...ты была самым милым ребенком, о котором только можно мечтать. Всегда тихая, всегда послушная. Умела слушать и никогда особо не болтала, если честно, именно этим ты меня изначально и покорила.

Она мягко ведет плечом.

— Конечно, я была избалованной богатой девчонкой, перед которой все лебезили, но ты удерживала меня на земле и всегда была доброй.

Она нежно гладит меня по щеке, и любовь в ее глазах переполняет меня. Мне стоит огромных усилий не расплакаться.

— Все, что я получала — игрушки, одежда, сумки, экстравагантные вечеринки на дни рождения — все это было нужно лишь для того, чтобы меня приручить. Оглушить, чтобы родители могли заниматься своими делами и забыть обо мне подольше. Ты была единственной, кто на самом деле хотел быть со мной. Ты стала моим счастливым местом.

Слезы щиплют глаза.

— Ты вернула мне все это вдвойне, и даже больше.

— Нет.

Она качает головой.

— Я никогда не давала тебе достаточно. Если бы дала, ты бы никогда не ввязалась в этот «ОнлиФанс» и не пустила бы свою жизнь под откос.

— О, Белль.

Я заправляю прядь ее волос за ухо, тронутая ее наивностью.

— Ты ничего не могла сделать. Никто не смог бы спасти меня от самой себя.

— Что-то должно было послужить толчком, — мягко настаивает она. — Я думала, если дам тебе достаточно времени, ты откроешься. Но все становится только хуже. Так что случилось, Хейли? И как я могу помочь тебе это исправить?

Я ни за что не смогу рассказать ей о том, что произошло с Бобби. Ни за что и никогда. От одной мысли об этом к горлу подступает тошнота. Я лучше сама вырою себе могилу, чем когда-либо посмотрю в глаза человеку, который знает правду.

И все же, сейчас может быть идеальный момент, чтобы сказать, что мне нужна ее помощь. Лучшего шанса или подходящего случая у меня не будет.

— Вообще-то, есть кое-что, что ты можешь сделать, чтобы мне стало легче.

Она выпрямляется, и я продолжаю:

— Насчет той вечеринки, которую ты планировала, когда твои предки уедут... — тихо говорю я.

Ее брови взлетают вверх, приглашая меня договорить.

Прежде чем продолжить, я оглядываюсь через плечо на Приста. Он не должен этого слышать. Меньше всего мне нужно, чтобы он загубил этот план еще до того, как тот начнет воплощаться.

К первому Клирику присоединился второй, и оба теперь что-то докладывают Присту. Тот слушает с абсолютно холодным лицом, лишь сосредоточенно сдвинув брови. Должно быть, это что-то важное, потому что он даже не смотрит в мою сторону. Это мой шанс.

— Мне нужно, чтобы ты убедила Приста отпустить меня.

Ее брови взлетают еще выше.

— С тем же успехом ты могла бы попросить луну с неба. Он ни за что не согласится.

— Пожалуйста, Белль, я тут с ума схожу. Было достаточно плохо, когда Бобби держал меня под замком. Но он хотя бы забивал на меня. Его парни легко отвлекались, дом был заброшенным хламом, и я могла иногда ускользать. Но это? — я обвожу все вокруг жестом. — Это клетка, из которой не сбежать.

— Золотая клетка, — замечает она, а затем добавляет, бросив быстрый взгляд на Приста: — С охренительно горячим стражем, который выглядит так, будто готов сжечь весь мир ради тебя каждый раз, когда смотрит в твою сторону.

От ее слов кружится голова, но я подавляю желание обернуться и проверить, правда ли это. Действительно ли он так на меня смотрит.

— Да ладно тебе.

— Честно говоря, я вообще не понимаю, почему ты хочешь выбраться. Я же знаю, что тебе нравится его внимание. С ним ты чувствуешь себя в безопасности. Защищенной. И, насколько мне известно, это все, чего ты когда-либо хотела, — ее глаза подозрительно сужаются. — Так почему бы тебе не выложить мне всю правду?

Ладно, была не была. Я внутренне собираюсь и просто выпаливаю:

— Мне нужно встретиться со сталкером в «Параде» через три недели, и к тому времени мне нужно, чтобы надзор Клирика ослаб. Я хочу, чтобы он больше мне доверял, дал немного личного пространства, и ты можешь мне с этим помочь.

Белль замолкает. Каждая секунда отдается в груди тяжелым ударом гонга, потому что на волоске висит не только моя жизнь — ее тоже, даже если я никогда не смогу ей об этом сказать. Если сталкер исполнит свою угрозу и с ней что-нибудь случится, я не смогу с этим жить. Тогда меня не починит даже реинкарнация Фрейда.

— Если ты думаешь, — медленно произносит Белль, четко выделяя каждое слово, — что я помогу тебе подставиться прямо под удар, то ты, блядь, совсем с катушек съехала.

— Ты не понимаешь, у меня нет выбора, — я оглядываюсь на Приста, но его больше нет в вестибюле, как и двух охранников. Должно быть, ушел проверять системы безопасности — он делает это минимум дважды в день. Он скоро вернется, так что мне нужно высказаться быстро. — Послушай, мне нужно, чтобы ты мне доверилась, хорошо? Я точно знаю, что должна сделать, чтобы покончить с этим.

— Хейли, какого хера?

— Послушай, он обещал, что все прекратится, если я встречусь с ним в «Параде», и я не справлюсь без тебя. Кто знает, сколько времени уйдет у Приста, чтобы поймать его? Могут пострадать другие люди. Мне нужно напоминать тебе, что случилось с теми охранниками?

Можно было ожидать, что такая ожившая Белоснежка, как Белль, содрогнется от этих слов, но нет. На ее лице не дрогнул ни один мускул, потому что именно это значит быть дочерью Ордена. Она видела так много, что это закалило ее каким-то извращенным, сверхъестественным образом. Она ментально сильнее любого, кого я когда-либо встречала, хотя даже не проходила через те тренировки, которые приходится выносить сыновьям Ордена.

— При одном условии. Я пойду в «Параду» с тобой.

Я яростно качаю головой.

— Черта с два.

— Если ты думаешь, что я боюсь...

— Дело не в этом. Просто... Это привлечет слишком много внимания. Прист будет ждать, что я все время буду с тобой или где-то рядом. Мне нужно, чтобы ты удерживала его взгляд на себе.

Она снова бросает взгляд мне за спину, будто ожидая, что Прист появится в любую секунду, но я вижу, что она раздумывает.

— Ты ведь понимаешь, что он, возможно, уже в курсе?

— Не может быть. Сообщение самоуничтожилось.

— К черту сообщение, я говорю о твоих намерениях. Хейли, этот человек защищал самых могущественных людей мира — президентов, шейхов, гребаного Папу Римского. Ты не сможешь его одурачить. То, как ты выглядишь, как двигаешься, как ты, блядь, дышишь — все говорит ему о том, о чем ты думаешь. Он чует твои намерения. А учитывая то, как он на тебя смотрит? — она дергает подбородком в сторону вестибюля. Должно быть, он вернулся. — Он весь город дотла сожжет, чтобы найти тебя.

Я перевожу взгляд на вестибюль, и точно — он там, прислонился к стене, не сводя с меня глаз. Кровь отливает от лица.

Повернувшись к Белль, я беззвучно шепчу одними губами, пока пульс колотит в висках: «Помоги мне, пожалуйста. Мне нужно это сделать».

Я слежу за каждым мимолетным изменением в ее лице, пока она тяжело вздыхает и, наконец, кивает. Облегчение затапливает меня, и я бессильно опускаюсь на диван. Но это длится недолго. Едва вспыхнувший в конце тоннеля огонек надежды начинает гаснуть почти мгновенно.

С Пристом будет чертовски трудно справиться, а его доверие не дается легко. Трех недель может не хватить, чтобы заслужить достаточно свободы и незаметно улизнуть, особенно если правда, что он так хорошо меня читает.

До конца визита Белль я сижу к нему спиной, но кожей чувствую тяжесть его взгляда, от которого нервы натягиваются до предела. Тем более что, если верить Белль, он, возможно, уже в курсе, что я кончала, думая о нем.

Но, полагаю, решение простое — я больше никогда в жизни на него не посмотрю. Как только сталкер исчезнет, Прист тоже уйдет, и тогда, может быть, я смогу двигаться дальше, скрываясь и залечивая раны. Возможно, я даже найду способ окончательно сбежать от Бобби. Попрошу Белль о последней услуге: помочь мне исчезнуть навсегда. Наверное, это и стоило сделать с самого начала, если бы я не поддалась эгоистичному порыву причинить Бобби ответную боль, наказать его за то, что он со мной сделал. За каждое чувство стыда и никчемности, которое он впрыскивал в мою кровь каждым похотливым взглядом, каждым неуместным прикосновением, и за то, как он закрепил это, перегнув меня через стол и избивая по заднице кожаным ремнем, пока не кончил в штаны.

После того момента уже нельзя было отрицать, чего он хотел. Я выбрала единственный путь к отступлению, который видела, но мне следовало подумать о последствиях.

Странно, что я не сломалась под грузом вины за то, что случилось с теми охранниками. Может, дело в неустанной опеке Приста. В том, как он каждый божий день находит способ напомнить мне, что это не моя вина.

Но мне не стоит об этом раздумывать. Я только делаю себе хуже. Это затягивает в воронку мыслей о других женщинах, которых он защищал. О женщинах, которых он знал близко. Были ли они гораздо красивее, достойнее меня? Это напоминает мне о том, что даже в мире, где он не был бы недосягаемым священнослужителем, у меня была бы жесткая конкуренция.

Наверное, поэтому каждый раз, когда его взгляд находит меня, я не знаю, куда деться. В образе Hentai Hellcat у меня всегда была маска. Тщательно выверенный персонаж, скрытый за отредактированными видео. Но когда он изучает меня настоящую, я чувствую себя голой и беззащитной, особенно зная, что он наверняка видел каждый ролик, который я когда-либо выкладывала.

О боже, пусть земля разверзнется и поглотит меня целиком. Даже если это значит утащить меня в самые глубины ада.

Нет смысла это отрицать — я, блядь, не мог дождаться, когда снова останусь с Хейли наедине.

Правда в том, что единственное существо, которое я могу терпеть рядом с ней, — это Даклинг, и то лишь потому, что кот мне не конкурент.

Я ненавижу, когда Хейли изливает душу кому-то другому, хоть в этом и нет никакого логического смысла. Я не могу ждать, что она доверится мне, и все же меня бесит, что она этого не делает. Мне все труднее отводить от нее взгляд, я ловлю малейшие ее реакции и слишком многое в них вычитываю. Я думал, что со временем смогу взять себя в руки, но все стало только хуже.

И я честно пытался, но так и не смог подавить в памяти то, как Hentai Hellcat шлепала себя по киске на камеру, ерзая на стуле. Я не могу перестать думать о том, как наш тандем со сталкером довел ее до грани, и меня, блядь, канонизировать стоит за то, как я выдержал это испытание. Зеленоглазое чудовище бушевало внутри меня, словно гребаный ураган, а на кончике языка застыл вкус убийства. Я жаждал крови того парня на своем ноже, я хотел, чтобы куски его плоти прилипли к моей плетке.

Но кровь, которую я пролил в ту ночь, была моей собственной.

Я наказал свой член сразу после шоу. Следы от плетки уже превращаются в розовые и белые шрамы — моя плоть заживает быстро, это адаптивная функция человеческого тела, когда оно приучено ожидать ран, — но теперь этот ублюдок снова встает по стойке «смирно» каждый раз, когда я улавливаю ее запах.

Так что, полагаю, я продолжу дрочить на ее фото, видео и дневник, а потом за это попаду в ад. Я не против. Меня беспокоит другое: с каждым днем я становлюсь все опаснее для Хейли, и именно поэтому я должен покончить с этим как можно быстрее, а затем проложить между нами целую пропасть.

Я замираю в дверном проеме, не сводя взгляда с ее спины. Она напрягается на диване, чувствуя мое присутствие, как и всегда.

— Белль Фонтейн попросила своего отца позвонить мне и заступиться за тебя, — произношу я деловитым тоном. — Он предположил, что для твоего ментального здоровья было бы полезно иметь какую-то социальную жизнь за пределами этих стен. Должен признать, это весьма любопытный поворот событий.

Особенно учитывая то, как он отзывался о ней — я был в шаге от того, чтобы разбить ему рожу, плевать на правила.

Она на мгновение колеблется, затем пожимает одним плечом, так и не оборачиваясь ко мне.

— Любопытный, да. И правдивый. Здесь может стать чертовски одиноко.

Мои кулаки сжимаются по бокам, мышцы на руках перекатываются от напоминания о том, что моей защиты и убежища, которое я построил вокруг нее, ей недостаточно.

Она пролистывает список сериалов в стриминговом сервисе, иконки так и мелькают на огромном экране телевизора. Странно видеть ее ленту, забитую ромкомами и шоу вроде «Виргин Ривер». Неужели это то, что ей нравилось до того, как аниме и хентай захватили ее мир?

— Я просто подумала, понимаешь, — продолжает она, пока я храню молчание, — раз уж ты привез сюда Белль и все такое, значит, тебя на самом деле может волновать мое ментальное здоровье. Девушка может выносить одиночное заключение лишь до определенного предела.

— Твоя жизнь далека от одиночества.

— Черт возьми, Прист, хватит вести себя так, будто ты не понимаешь, о чем я, — огрызается она, бросая пульт на кофейный столик и оборачиваясь ко мне.

Наши взгляды сталкиваются, и мой мир взрывается. Она этого не видит, потому что внешне я остаюсь неизменным, но моя кровь превращается в ракетное топливо, когда я впиваюсь глазами в ее мягкие ореховые глаза. Было бы так легко подавить ее, прижать к этому дивану, сорвать трусики и вылизывать ее до тех пор, пока она не закричит мое имя, кончая мне прямо на лицо.

Мой напор обрушивается на нее, и она съеживается, карамельные локоны рассыпаются по плечам, закрывая лицо от моего пристального взгляда. Она глубже вдавливается в диван, полностью отворачиваясь от меня спиной.

— Моя жизнь превратилась в бесконечную петлю, — говорит она тихим голосом. — Мне одиноко, Прист, но в то же время у меня нет ни капли приватности. Я схожу с ума.

Я чувствую, как меняется выражение моего лица. Я бросаю взгляд на зеркало, вмонтированное в арочный узор на боковой стене, из-за чего оно кажется фальшивым проходом. После более чем двух десятилетий оттачивания контроля над мимикой, я выгляжу по-настоящему уязвленным.

Я отвожу взгляд, заставляя себя восстановить самообладание.

— Моя работа — обеспечивать твою безопасность, Хейли. Безопасность и приватность несовместимы.

— Тогда я бы предпочла поменьше безопасности, — шепчет она. Я даже не уверен, обращается ли она ко мне или к самой себе, но я знаю, что она говорит серьезно, и это бьет меня под дых, словно кулаком.

А почему? Потому что я не хочу, чтобы она просто чувствовала себя со мной в безопасности. Я хочу, чтобы она хотела моего присутствия. Я знаю ее лучше, чем кто-либо другой, хоть она этого и не осознает. Лучше, чем она знает саму себя.

Я дошел до той точки, когда понимаю Бобби, желавшего оставить ее только себе, и сталкера, который не в силах отступиться, однажды вкусив ее. Хейли Сент-Патрик не осознает, как она влияет на мужчин, потому что потеряла чувство собственного достоинства еще в детстве, но я знаю людей — плохих людей, — которые пошли бы на убийство, лишь бы заполучить ее, если бы увидели то же, что вижу я.

Те тупые пацаны из «Парады» подсели бы на нее так же крепко, если бы зашли с ней до конца. Это было божественное вмешательство, что у них ничего не вышло. И не только потому, что девственность Хейли осталась нетронутой, а потому, что я бы убил их за то, что они погрузили свои члены в ее теплую, влажную киску. За то, что прикоснулись к моей маленькой сломленной кошечке, воспользовавшись ее ранами.

Я медленно подхожу к ней. Как наемник, я ступаю легко, по-кошачьи, но Хейли чует мое приближение, словно улавливая тепло моего тела; ее плечи так напряжены, что я вижу, как мышцы перекатываются под шелковой блузкой. Я кладу руки на спинку дивана прямо за ней, мои кончики пальцев замирают всего в дюйме от ее тела. Ее аромат лаванды проникает в мое естество, пробуждая воспоминания, которым лучше бы никогда не просыпаться.

— Допустим, я соглашусь ослабить хватку, — произношу я, и мой голос ничем не выдает клубок змей, терзающих грудь. — Что ты готова дать взамен?

Она замирает еще на мгновение.

— Это переговоры?

— Это попытка понять, могу ли я тебе доверять.

Она бросает на меня взгляд через плечо, но тут же отворачивается, не давая мне ни шанса понять, о чем она думает.

Проклятье.

Мне следовало подслушать, о чем она говорила с Белль несколько дней назад, чтобы знать причину этого внезапного рвения к свободе. Я хотел дать ей хоть какое-то чувство приватности здесь, где ей ничего не угрожает, а теперь я как рыба без воды, умираю от желания узнать ее мысли. Того, что говорит мне ее тело, уже недостаточно. Мне нужно больше. Я жажду большего.

Но если она снова начнет выходить в свет с Белль Фонтейн, она будет встречать самых разных людей. И не пройдет много времени, как мне придется смотреть, как она смеется с каким-то парнем, позволяет ему касаться себя, терпит тяжесть его руки на своей талии.

А что, если она снова столкнется с Рогатым? Или с Роуэном Шеффилдом? Это лишь вопрос времени, и я не знаю, смогу ли сдержаться, если эти ублюдки снова что-то попробуют с ней провернуть. Я могу перерезать горло Рогатому прямо там, на месте, предъявив на нее свои извращенные права перед всеми — что, без сомнения, дойдет до Ордена и вызовет катастрофу среди Клириков.

— И что же это повлечет за собой? — спрашивает она прерывистым голосом.

Мои пальцы замерли так близко к ее плечам, что я нахожусь в волоске от прикосновения. Желание сделать это, запустить пальцы в ее кудри и оттянуть голову назад, склонившись к самому уху, накатывает на меня волной, но мне удается лишь наклониться и приблизить лицо к ее щеке. Я вижу ее отражение в экране телевизора — ее взгляд застыл от ужаса. Мои ноздри трепещут, впитывая ее аромат: лаванда и едва уловимый запах страха, от которого мой член дергается. Интересно, сколько пыток потребуется, чтобы заставить этого ублюдка угомониться.

— Если у тебя будет социальная жизнь, то я стану ее частью, — говорю я.

Ее губы приоткрываются, грудь вздымается, когда она судорожно втягивает воздух. Мои слова напугали ее, и она это ненавидит. Мне действительно следовало бы прижать ее к этому дивану и заставить кончить от моего языка, даже если это будет против ее воли. Дать ей понять, что теперь я часть ее реальности и я никуда не уйду. Я прочел достаточно страниц ее дневника, чтобы точно знать, что ей нравится и как именно.

Что касается Бобби, теперь я знаю, почему он его прятал — там есть главы, где Хейли описывает их общение. Темные, зловещие, тяжелые главы, и все они, судя по всему, ведут к одной конкретной сцене, которую она так и не закончила рисовать. Что он с ней сделал, до сих пор неясно, но я выясню это, даже если мне придется вырвать правду из Бобби средневековыми пытками.

— Но какой тогда смысл в свободе, если ты будешь там постоянно, как вечная тень? — бросает она мне вызов.

Один угол моего рта приподнимается, и я знаю, что она видит это в отражении на экране.

— Либо так, либо никак, кошечка.

Она сцепляет руки, ее костяшки белеют. В сети она может быть соблазнительницей, но в реальной жизни она почти что напуганный ребенок. Глубоко внутри она все еще невинна, и мне следовало бы высечь себя за то, что я хочу эту невинность, хочу осквернить ее своим покрытым шрамами членом.

«Желание может быть прощено, если оно не превращается в намерение».

Слова Отцов Кузницы эхом отдаются в моей голове. И у меня нет намерения забирать Хейли себе. Но я все еще токсичный ублюдок, и если она не достанется мне, то не достанется никому.

Эта вечеринка — именно тот хаос, которого я и ожидал. Любое подобие порядка исчезло уже после первого часа, и теперь люди роятся в особняке Фонтейнов, словно в гребаном пчелином улье.

Хейли думает, что потеряла меня в толпе, но я ни на секунду не выпускал ее из виду. Клирики процветают в людных местах. Здесь легче держаться в тени, оставаясь незамеченным. Но на этот раз я не намерен оставаться невидимкой.

Я хочу, чтобы каждый похотливый ублюдок, пялящийся на ее задницу, пока она идет мимо, видел меня. Я хочу, чтобы они ловили убийственное обещание в моем взгляде каждый раз, когда сталкиваются со мной глазами.

— О, вау, осторожнее, — выпаливает один из них своим дружкам. — Он не моргает уже гребаных две минуты. Я видел фильмы с такими, как он.

Кое-кто из парней смеется, но смех замирает на их губах, когда я просто жду, пока они освободят мне дорогу, чтобы я мог продолжать следовать за Хейли. Я также забочусь о том, чтобы они видели траекторию моего взгляда, когда они в конце концов отступают, как овцы с пути волка. Теперь они знают, что она неприкосновенна, и скоро разнесут это остальным.

Хейли застыла у камина в одном из парадных залов. Особняк Фонтейнов гораздо больше дома Бобби, поскольку ее отец — действительный член Ордена, один из самых влиятельных. Некоторые Клирики, работавшие на него, сравнивали это место с «Дворцом Лавлессов». Резиденция, достойная королей. По сравнению с этим Бобби Сент-Патрик живет в облагороженном загородном доме.

Я подхожу ближе, вжимаясь в тень колонны, и наблюдаю за ней. Уголки ее губ опущены, она опирается на мраморную каминную полку со стаканом скотча со льдом в руке.

Она выглядит сногсшибательно.

Я едва не запретил ей выходить из дома в этом платье, но у меня не было веских аргументов. На ней нет ничего вызывающего, почти никакого макияжа. Синее платье с открытыми плечами доходит до колен — скромно по любым меркам, и все же оно так облегает изгибы ее тела, что я балансирую на грани ревнивой ярости.

Вид этой стаи похотливых ублюдков, кружащих вокруг нее со стояками, заставляет жажду крови реветь в моих венах. В своей голове я выстраиваю их в ряд и прибиваю к крестам. Я бы привязал Хейли и заставил ее смотреть. Заставил бы ее осознать участь каждого мужчины, чьим интересом она посмеет упиваться.

Один из парней подходит слишком близко, с напитком в руке, задерживается рядом, ожидая, когда она обратит на него внимание. Она замечает, одаривая его застенчивой улыбкой, и мышцы на моей спине каменеют в знакомом спазме.

Она сделала это из вежливости, а не из интереса — к этому моменту я читаю язык ее тела безупречно.

Мой контроль становится скользким, как извивающаяся в руках рептилия. Края зрения размываются, застилаемые темно-красной пеленой.

Не вмешивайся. Пока нет.

Мы договорились, что я буду сопровождать ее, но позволю ей насладиться глотком свободы. Только вот язык ее тела кричит о том, что ей нужна анонимность, и я прекрасно понимаю почему.

На этой вечеринке полно богатых и знаменитых деток, среди которых есть сыновья и дочери Ордена, способные ее узнать. Когда я проверял в последний раз, Рогатый и Шеффилд были заняты алкогольной игрой у бассейна, но если они узнают, что она здесь, то мигом распустят языки.

Ради их же блага, в этот раз им лучше держаться от нее, блядь, подальше.

Парень завязывает разговор, в котором Хейли участвует лишь короткими ответами, натянутой улыбкой и закрытыми позами. Я оглядываюсь в поисках хозяйки дома, Белль Фонтейн. Все было бы гораздо проще, если бы она присоединилась к подруге, а не бросала ее здесь одну.

Я замечаю ее на террасе в окружении свиты; она играет роль дивы, совершенно не смущаясь избытка внимания. Она из тех женщин, на которых большинство мужчин мечтают когда-нибудь жениться, — классическая красавица из пятидесятых. И она не просто знает об этом, она пользуется этим как оружием.

Они с Хейли — разные стороны одной медали. Хейли пробуждает в мужчинах нечто первобытное, инстинкты, о которых они и не подозревали. Она — запретное желание, та, кого они не могут приручить. Они думают, что могут использовать ее для удовольствия и просто уйти, но если они хоть раз попробуют ее на вкус, им конец — они попадутся, как рыба на крючок.

— Твою мать, если это не судьба.

Слова прорезают шум вечеринки. А может, я слышу их только потому, что каждое мое чувство настроено на Хейли.

Я мгновенно перевожу взгляд с дивы на террасе на нее и вижу, как в ее сторону направляется Роуэн Шеффилд с пивом в руке и целой свитой подпевал за спиной.

Она выпрямляется, поджимая губы. Это почти не скрывает их глянцевую полноту — именно туда и впивается взглядом Шеффилд.

Я сжимаю кулак, чтобы не потянуться за плеткой.

Он вклинивается рядом с ней, втискиваясь в ее личное пространство и заставляя другого парня отступить. Он предстает во всем своем отвратительном блеске — рубашка расстегнута, подбородок и грудь все еще блестят от алкоголя, который он заливал в глотку, темно-русые волосы взъерошены и похожи на солому. Нахальное лицо серфера с уродливым загаром кривится в издевательской ухмылке.

— Я знал, что мы снова столкнемся, — заплетающимся языком произносит он. Он пьян, но контролирует себя.

В его досье в Ордене он значится как один из лучших стажеров. Он даже убрал пару картельных боссов в Колумбии — прежде чем набросился на приставленных к нему Клириков и едва не убил двоих из них. Почти. Ни один новичок не смог бы уложить моих людей, но однажды он, возможно, сумеет.

Я навел на него справки после той ночи, когда мы с Хейли познакомились, и теперь решаю официально признать его угрозой для Ордена.

Убрать его будет непросто, потому что его отец задействовал все связи, чтобы восстановить его после того, что случилось в Колумбии. Но он — гребаная опухоль, которую нужно вырезать, пока она не дала метастазы.

Является ли он также сталкером Хейли — это еще предстоит выяснить.

Если я смогу сдерживаться достаточно долго, чтобы это узнать.

— Отлично выглядишь, Хейли, — вставляет Рогатый из-за спины Шеффилда, не такой пьяный, но и не такой смелый. Его лицо краснеет в тот миг, когда широко распахнутые, слишком трезвые глаза Хейли переводятся с Шеффилда на него, и я уже вижу, как мой кулак проламывает ему череп.

Ублюдок в нее влюблен.

— Вижу, у тебя все хорошо, — робко говорит он, заправляя прядь волос за ухо, словно смущенная девчонка.

Я прокладываю путь через группы людей к ним, не сводя с них глаз; рука чешется схватиться за плетку, а зубы готовы впиться в их глотки. Я знаю, что Хейли нравятся такие, как он — мускулистые, но слегка массивные, — и я не хочу видеть его даже в сраной миле от нее.

— И где этот твой крутой телохранитель? — насмехается Шеффил, вытягивая шею, будто высматривая меня. — Я прямо-таки ждал, когда он доставит тебя ко мне на четвереньках, как мы и обсуждали.

К тому времени, как он наконец замечает меня, я уже слишком близко.

Его голова дергается назад, глаза с трудом пытаются сфокусироваться на моем лице.

Я наклоняю голову вбок, словно хищная птица.

— Слышал, ты меня искал.

Медленно по его лицу расползается ухмылка, будто в моем присутствии он видит какую-то возможность.

— Конечно, ты не мог быть слишком далеко.

— Разумеется. Особенно учитывая, что ты так и не выполнил тот приказ.

Напоминание об обещании, которое он дал при нашей первой встрече, стирает ухмылку с его лица. Несколько парней за его спиной хихикают, но одного его свирепого взгляда хватает, чтобы они заткнулись.

— Полагаю, я могу разобраться с этим прямо сейчас, — говорит он, впихивая свой напиток в руки Рогатому; тот пытается удержать стакан, так как все еще сжимает свой собственный.

Я спокойно наблюдаю, как Шеффилд достает телефон, набирает номер и прижимает трубку к уху. Тень улыбки мелькает на моих губах, и в груди вспыхивает искра злого удовольствия. Я выставляю его в дурном свете и собираюсь сделать только хуже.

— Тебе стоит оставить это, мистер Шеффилд. Папочка не сможет тебе помочь, поверь мне.

Я лезу под пиджак, касаюсь пальцами холодной стали и вынимаю охотничий нож. Медленно, расчетливо. Это действие идет вразрез с моим спокойным тоном.

Глаза Шеффилда темнеют, бледно-голубой цвет становится холодным и жестким, словно щит.

Не отрывая от меня взгляда, он обращается к Хейли:

— Не обольщайся на свой счет, кусок мусора. Он делает это не ради тебя.

Кончик моего охотничьего ножа вспыхивает у него под подбородком. Он застывает, но не отступает. Судя по сузившимся зрачкам, алкогольный хмель выветрился, но это лишь сделало его еще более дерзким.

— Назови ее так еще раз, и я вскрою тебя как свинью.

Воцаряется тишина. Боковым зрением я вижу, как с террасы к нам подходит Белль.

— Не смей, — отрезаю я в ее сторону.

Она останавливается.

— Ты не можешь этого сделать, и сам об этом знаешь, — шепчет Шеффилд, а затем начинает давить горлом на мой нож, пока кожа не лопается.

— Клирик, отступи, — выкрикивает кто-то из толпы, вероятно, один из моих агентов.

— Да, Прист, просто брось это, — говорит Хейли, подходя ближе и глядя на меня своими оленьими глазами. Я ненавижу то, что она вступается за него. — Он сын Ордена.

— О, вы только посмотрите, — глумится Шеффилд сквозь зубы. — Если бы я не знал правды, я бы решил, что она за тебя волнуется.

Он медленно наклоняет голову, еще сильнее прижимаясь к лезвию. Тонкая линия крови выступает на его коже. Мои ноздри трепещут, улавливая этот запах.

— И у тебя есть на то все причины, дорогуша, — говорит он, вперив в меня безумный взгляд. Ублюдок в ярости. Он безрассуден. Испытывает судьбу. — Он режет сына Ордена на глазах у десятков людей. Если я правильно помню, это может закончиться казнью, не так ли, Старший брат?

— Прист, пожалуйста, остановись, — умоляет Хейли, и ее голос прорезает жажду крови, бушующую в моей голове.

Запах железа, исходящий от крови Шеффилда, дразнит зверя внутри меня — того, кому плевать на правила и последствия.

Но он прав. Последствия будут. Тяжкие. Не только для меня, но и для Хейли.

И я не могу этого допустить.

Я чувствую мольбу в ее глазах, даже когда мой собственный взгляд прикован к Шеффилду. Его раздутое эго толкает его лезть на рожон. Сейчас ему плевать на собственную жизнь. Все, что его заботит, — это нанести удар, и он точно знает, как это сделать.

Я вижу это за секунду до того, как это происходит: мимолетный взгляд в сторону Хейли, резкий выпад, он хватает ее за запястье, намереваясь дернуть ее на себя и прикрыться ею как щитом, пока сам делает шаг назад.

Прежде чем он успевает втиснуть ее между нами, мое лезвие срывается вниз, прорезая его льняную рубашку и впиваясь в кожу. Пуговицы отлетают, с грохотом рассыпаясь по полу.

— А-а, Иисусе, блядь, — рычит он, отшатываясь.

Все случается в мгновение ока: моя рука обхватывает Хейли за талию, я разворачиваю ее и прячу за свою спину.

Сначала она ругается, потеряв равновесие. Но в тот момент, когда ее пальцы цепляются за мою клирикскую куртку, когда ее тело прижимается к моей спине, мир замирает.

Она чувствует себя со мной в безопасности. Она ищет тепла моего тела, и у меня достаточно опыта в человеческой психике, чтобы знать, что это значит — рядом со мной она чувствует себя как дома.

На мгновение моя хватка ослабевает. Совсем чуть-чуть.

В глазах Шеффилда мелькает узнавание, и он пользуется заминкой: извернувшись всем телом, он с силой бьет меня локтем в ребра.

Я глухо выдыхаю, на мгновение потеряв равновесие. Быстрый взгляд назад — Белль Фонтейн со своими телохранителями пробирается сквозь толпу. Когда они оказываются достаточно близко, я толкаю Хейли к ним и разворачиваюсь к Шеффилду.

Его кулаки обрушиваются на мой корпус, и я смеюсь.

Боль — мой старый друг.

Боль — это то, что пробуждает зверя.

Люди пятятся, освобождая место для драки. Я даю Шеффилду вымотаться, принимая каждый удар, но ему не требуется много времени, чтобы понять: никакая боль, которую он причиняет, не заставит меня дрогнуть. Его удары замедляются, дыхание становится рваным, и он бросает взгляд в сторону Хейли.

Я с силой толкаю его ладонями в грудь, отшвыривая в толпу. Он слишком устал, чтобы продолжать махать кулаками, но все еще выпячивает свою квадратную челюсть с ямочкой — ту самую, которую я бы с радостью раздробил ударом.

— Я ведь могу просто заявить на нее свои права, ты же знаешь, — произносит он достаточно громко, чтобы слышали все вокруг.

Я останавливаюсь в дюйме от него.

— Я тебя, блядь, на куски разорву, по частям.

Я готов откусить ему лицо, и я забочусь о том, чтобы он это видел.

Его лицо расслабляется. Не от страха, а потому что он чует возможность. Струйка крови, стекающая по его загорелой груди, заставляет мои нейроны бешено пульсировать.

— Ты ведь хочешь ее, правда? — шепчет он, на этот раз только для меня.

Его глаза изучают мои, словно он не может поверить собственному открытию, а затем он разражается хохотом.

— А-а, кажется, у нас тут наклевывается крупная дичь. Слушайте все! — он поворачивается ко мне спиной, вскидывая руки, чтобы привлечь внимание. — Есть кое-что, чем я хотел поделиться с вами всеми сегодня вечером. Это, блядь, унизительно, но к черту все, я больше не могу с этим жить.

Драматично ударив себя в грудь, он объявляет:

— Я влюблен. Я влюблен в Хейли Сент-Патрик и умру, если она не станет моей девушкой.

Его лицо искажается в жалкой пародии на разбитое сердце, практически умоляя меня проломить ему череп. И я бы сделал это, смеясь как маньяк. Я бы продолжал, пока он, блядь, не перестал дышать.

— Моему отцу это не понравится, учитывая, кто она такая и что натворила, но, полагаю, любовь слепа. Настоящему роману плевать на такие вещи, я прав, Старший брат?

Он шагает мимо меня, задевая плечом, и тянется к Хейли.

Я разворачиваюсь, наблюдая, ожидая и молясь ради всех нас, чтобы он не был настолько туп, чтобы действительно коснуться ее.

Она вцепилась в Белль как в спасательный круг; обе стоят с широко распахнутыми глазами, застыв и не понимая, что, черт возьми, из этого выйдет.

Я до последней секунды надеюсь, что этот ублюдок не сделает того единственного, что сделает ее недосягаемой для меня. Если она станет его девушкой, мои полномочия на ее защиту аннулируются, и любая попытка оставаться в ее жизни без его согласия будет означать посягательство на его собственность.

— Оставь меня, блядь, в покое! — кричит она, вырываясь из его рук. Белль тянет ее назад, пытаясь защитить. Я делаю шаг к ним, я в секунде от того, чтобы схватить Шеффилда за плечо. Сдерживаться — самое трудное из всего, что я, блядь, когда-либо делал.

— Отойди от нее, — говорю я ему, сохраняя беспристрастное лицо.

Он бросает на меня взгляд через плечо, приподняв бровь.

— Ты бросаешь мне вызов в этом вопросе, Клирик? — громко спрашивает он.

— Моя клиентка явно не заинтересована.

— Твоя клиентка, — говорит он, полностью разворачиваясь ко мне, и уголок его рта самодовольно приподнимается, будто он поймал меня именно там, где хотел. — Она действительно для тебя всего лишь клиентка? Или ты ее потрахиваешь, Клирик? — Он вплотную приближается к моему лицу, бросая открытый вызов. — Скажи нам правду, Старший брат. Ты совал свой член в бабу, которую хочу я?

По толпе проносится приглушенный гул. Предположение о том, что Клирик может вступить в физическую близость с женщиной, — это не просто неуместность, это, блядь, взрыв бомбы.

Мои брови сдвигаются, в радужке глаз проступает жажда насилия. Рука крепче сжимает охотничий нож, но тон остается ровным.

— Клирик соблюдает целибат.

— Да, я в курсе. Все в курсе, — я начинаю думать, что у этого ублюдка суицидальные наклонности. — Но ты ведешь себя странно, и все здесь это видят, верно? — Он поворачивается к толпе за поддержкой, разводя руками и призывая к подтверждению. Кое-кто согласно шепчется, но одного моего взгляда достаточно, чтобы они заткнулись. Пока что. Рано или поздно это дойдет до Ордена.

Моя подготовка велит уладить конфликт, но инстинкты толкают на убийство.

— Я никогда раньше не видел, чтобы Клирик с таким упрямством удерживал клиента, — продолжает давить Шеффилд, и его голос сочится провокацией. — Любой на твоем месте развернулся бы и ушел. Так в чем дело, Клирик?

Его лицо теперь почти прижато к моему, подталкивая нас обоих к точке невозврата.

— Давай же, скажи мне, или я побегу в Орден со своими собственными теориями.

Он вскидывает бровь, теперь уже совершенно трезвый, наслаждаясь каждой секундой. Наше маленькое противостояние, кажется, одновременно ужасает и возбуждает его.

— Разве тебя это не беспокоит?

— А тебя не беспокоит, что я могу вогнать нож тебе в шею? — шиплю я. Его взгляд падает на мою руку, и до него доходит. Осознание того, что я готов нарушить правила прямо, блядь, сейчас.

— Это было бы самоубийством, — спорит этот кусок дерьма, понимая, что достаточно одного движения моей кисти. Сами боги войны не спасли бы его, реши я пролить его кровь. Он тяжело сглатывает, мышцы на его шее напрягаются.

— Даже если ты уберешь меня с дороги, придут другие. Вспомни «Ночь безрассудных» и всех тех парней, что смотрели, как она ублажает себя. Все они хотят кусочек этой задницы. Некоторые из них даже более прожорливы, чем я.

А этот ублюдок хорош. Я знал, что он наблюдал за ней в ту ночь, как и по меньшей мере дюжина парней здесь, но я предпочел об этом не думать, чтобы пережить ночь и не перерезать им, блядь, глотки. Хейли действительно раздвинула свои границы в «Ночь безрассудных», и я помог ей в этом. Я был рядом на каждом этапе, фиксировал каждый комментарий, каждую просьбу, каждый токен, терпеливо дожидаясь окончания всего этого конфетти, выгадывая время и выслеживая сталкера.

Пока сам не встал у себя на пути.

Я запорол всю миссию, потому что не смог довести начатое до конца. Потому что не смог следовать собственному гребаному плану.

И теперь я стою на краю пропасти, готовый сжечь к чертям весь этот мир.

Яремная вена бешено пульсирует, мой римский воротник давит на нее. Кровь стекает по груди ублюдка, и мои ноздри слишком отчетливо ее чуют. Напряжение бьет в виски, края зрения багровеют, сужаясь до дорожки красной жидкости.

Я беглым взглядом оцениваю приближающихся телохранителей, просчитывая кратчайший путь, чтобы вскрыть его как свинью, прежде чем перекинуть Хейли через плечо и унести отсюда. Это будет катастрофа во всех смыслах, но с этим я разберусь позже. Сейчас важно лишь вытащить ее из этого змеиного гнезда и найти место, где она будет в безопасности.

Место, где Бобби никогда до нее не доберется, где ни один из этих хищников не сможет ее коснуться и где она будет вне досягаемости Ордена. Место, где я привяжу ее к стулу, сковав руки за спиной и разведя ноги, и буду шлепать эту киску за то, как она предлагала ее другим мужикам в сети. Шлепать до тех пор, пока она не кончит мне на руку, пульсируя и пылая. А потом я буду пировать на ней, словно наступил, блядь, Судный день, заставляя ее кончить снова, прежде чем вогнать два, а потом и три пальца, и…

Только этому не бывать. Я — Старший брат, и я чудовище. Если я спасу Хейли только для того, чтобы оставить себе, значит, я вовсе ее не спас, не говоря уже о том, что разверзнется ад с Отцами Кузницы, Орденом, Папой и всем, блядь, миром.

— Ты никак не сможешь ее спасти, Прист, — говорит Шеффилд. — Если подумать, уступить ее мне — лучшее, что ты можешь для нее сделать. Ты не будешь в ее жизни вечно, это и так ясно. — Он обходит меня кругом, пока говорит, выверяя каждый шаг. — Кто о ней позаботится?

— У нее есть собственная воля, ты, гребаный заносчивый ублюдок! — выкрикивает Хейли, вырываясь от Белль.

Она стоит перед Шеффилдом, расправив плечи, и ее обычно мечтательные глаза полыхают. Мои брови ползут вверх, пока я разглядываю эту потрясающую сторону ее натуры — сторону, которую я видел только в ее рисунках, в дневнике, который мне не следовало читать, и в видео, которые мне не следовало смотреть.

Он ухмыляется ей, и по его лицу разливается жестокость. Я стискиваю зубы.

— Вы только посмотрите, она думает, что ей дали слово.

— Ты что, имбецил? — она бросает это ему прямо в лицо. — Мы не в сраном Средневековье живем. Каким бы влиянием ты ни обладал, ты не можешь помыкать людьми как рабами. — Ненависть пылает в ее глазах. — У нас есть выбор. И я бы никогда не выбрала тебя.

— О, еще как выбрала бы, — произносит он подозрительно спокойно, и в его тоне звучит угроза. — Если понимаешь, что для тебя лучше.

Я делаю шаг к ним, но Хейли стреляет в меня взглядом, который заставляет меня замереть на месте. Гнев пятнами проступает на ее щеках, руки и ноги дрожат.

Она хочет разобраться с этим сама.

— Ты не можешь заставить меня что-либо делать, Роуэн. Ты жестокий ублюдок, и все здесь это знают, даже если мы все притворялись, что это не так.

Он смотрит на нее волком, но она продолжает, скорее разъяренная, чем запуганная. А может, она просто сломалась под давлением.

Мои пальцы сжимаются на рукояти охотничьего ножа, и Шеффилд резко вскидывает голову, глядя на меня.

— Осторожнее, Клирик. Один шаг, и начнется война.

Проходит секунда, затем вторая и третья. Его слышали все, включая Хейли. Мои непроизнесенные слова нависают над залом дамокловым мечом, и именно поэтому все замерли. Глаза Хейли дикие, будто она потеряла управление автомобилем и теперь несется в пропасть. Саморазрушение неизбежно и неминуемо. Мне следовало бы нажать на тормоза вместо нее, но если мы все отправимся в ад, Шеффилд пойдет первым.

— Значит, будет война, — равнодушно отвечаю я.

Толпа зашевелилась и зашуршала, пока Шеффилд пялился на меня в недоумении. Его рот искривился в косой ухмылке, будто мои слова лишены всякого смысла.

— Твою мать, это даже хуже, чем я думал.

— То, что он делает, — это защищает интересы вашего руководства.

Я оборачиваюсь, и точно — это он. Зейн Торнгрен шествует к нам, ведя под руку свою жену, Сиренну.

По толпе, по мере их приближения, пробегает шепот.

Никакие наркотики или выпивка не вштырили бы сегодняшних гостей так, как хаос последних тридцати минут: война, едва не вспыхнувшая у них на глазах, и теперь — «крупный калибр» Ордена, явившийся, чтобы обезвредить ядерные заряды.

— Старший брат так непреклонен в защите мисс Сент-Патрик потому, что я ему это приказал.

Шеффилд переводит взгляд с меня на Зейна, его рот несколько раз открывается, прежде чем ему удается прохрипеть:

— Но почему?

Рука Сиренны сжимает мощный бицепс мужа, ее красные ногти впиваются в его белую рубашку.

— Потому что меня заинтриговало присутствие Hentai Hellcat в сети, — отвечает Зейн так, будто это самая естественная вещь в мире.

Мне следовало бы замереть, но вместо этого я расправляю плечи и хрущу шеей.

— Вообще-то, ее обнаружила моя жена, Сиренна. Она предположила, что девушка может стать находкой для телевидения, — говорит он, глядя на Сиренну. В тот миг, когда его глаза останавливаются на ее лице, вся жестокость исчезает из них, словно разогнанные по небу тучи. Очевидно, страсть между ними все еще кипит, как расплавленная магма. Я видел это и раньше, но на этот раз смотрю на них другими глазами.

— Я попросил нашего лучшего бойца позаботиться о ней, пока мы не закрепим ее как актив для «HQ Entertainment» — у моей жены там есть акции.

С этими словами он переводит взгляд на меня.

Шеффилд подозрительно хмурится, а Сиренна смотрит на него с уничтожающим презрением.

— При всем уважении, я не понимаю, — протестует Шеффилд, но под взглядом Зейна слова замирают на его губах.

Внутренне я улыбаюсь. Предоставьте Зейну Торнгрену душить любые веские аргументы еще до того, как они увидят свет. Шеффилд не может подвергать сомнению или оспаривать его авторитет, поэтому он вынужден заткнуться.

Хейли, вероятно, стала бы спорить и задавать вопросы, но она считывает мои безмолвные знаки этого не делать. Я молча говорю ей доверять мне, и по выражению ее лица видно, что она понимает.

У Шеффилда нет иного выбора, кроме как отступить, просто потому, что фармацевтический магнат Зейн Торнгрен стоит выше него по рангу.

— Вам и не нужно понимать, мистер Шеффилд, — произносит Зейн, фиксируя этот факт. — Все, что вам нужно сделать, это выбросить Hentai Hellcat из головы. Она в любом случае вам не по зубам.

Как по команде, Сиренна протягивает руку. Похоже, безмолвная связь между мной и Хейли работает даже лучше, чем я думал, потому что она без колебаний обходит Шеффилда и подходит к ней, хотя на самом деле не берет Сиренну за руку. Вместо этого она встает рядом с женщиной и изучает ее с ног до головы, словно инопланетянку.

— А если я откажусь? — настаивает Шеффилд. Вызов горит на его лице и на открытой части груди, пот выступает на волосках на его загорелой коже.

— Тогда я сделаю вывод, что твоя ненависть к Клирику Уорду ослепляет тебя, и подниму этот вопрос перед Орденом. Я добьюсь того, чтобы тебя признали непригодным для службы в наших элитных подразделениях, когда придет время, и твоя полезность для нас будет... скажем так, поставлена под сомнение.

Последнее слово он заряжает ядовитым спокойствием гадюки.

Мы все знаем, что это значит. Шеффилда сочтут обузой и ликвидируют.

Его глаза мечутся от Зейна ко мне, полные ярости. Ему потребуется вечность, чтобы пережить то, что случилось сегодня. К сожалению, он не настолько глуп, чтобы рисковать жизнью ради спасения своего эго, поэтому в итоге он это проглатывает.

Но жажда мести буквально исходит от него. Уже во второй раз он вынужден отойти в сторону и позволить другому мужчине уйти вместе с Хейли Сент-Патрик, и он далеко не готов с этим смириться.

Как и в первый раз, Хейли проходит мимо него с высоко поднятым подбородком.

— Шлюха, — выплевывает он ей в спину.

Моя рука движется быстрее, чем я успеваю подумать, смыкаясь на его шее. Он начинает задыхаться.

— Клирик, — предостерегает Зейн.

Я должен был бы отпустить его, но тут Хейли встает рядом со мной и не спеша осматривает этот кусок дерьма с ног до головы. Ей это нравится, и я не стану лишать ее этого удовольствия.

— Может, я и шлюха, Роуэн, — говорит она, и ее голос звучит почти как песня. — Но никогда не буду твоей.

Так рождается новый кинк — быть оружием Хейли Сент-Патрик. Ее машиной для убийства. Я отпускаю горло Шеффилда только тогда, когда она кивает мне, оставляя его кашлять и изрыгать проклятия под нос, а затем наблюдаю, как она уходит отсюда с высоко поднятой головой, покачивая бедрами. На ходу она берет свою подругу Белль за руку и целует ее, прежде чем беззвучно шепнуть: «Поговорим позже».

Белль кивает, провожая нас взглядом.

Я задерживаю взгляд на Рогатом, проходя мимо него, окончательно закрепляя для него сообщение — Хейли никогда не будет его. Пока я жив и дышу, она не будет принадлежать никому.

Я не спеша любуюсь ею, пока мы идем. Боже, она выглядит потрясающе. Она источает вызов, и люди тоже смотрят на нее иначе. Они сутулятся и поднимают глаза так, как смотрят снизу вверх на королеву.

Тем не менее к тому времени, как парковщик подает машину Зейна, большая часть адреналина покидает ее тело. Она снова переминается с ноги на ногу, неуверенно переводя взгляд с Зейна на Сиренну. Она подыграла этому спектаклю, потому что доверяет мне, и, конечно, она знает Сиренну по стриминговым каналам, но они с Зейном для нее все еще совершенно чужие люди.

Когда парковщик придерживает заднюю дверь открытой, она колеблется. И только когда я сменяю его, она наконец садится в салон, но полностью расслабляется лишь тогда, когда я присоединяюсь к ней на заднем сиденье. Блядь, мне слишком нравится, что она мне доверяет, что ищет у меня ответы, что верит в правильность моих решений.

Если бы она только знала, что я всего этого не заслуживаю. Конечно, я бы убил ради нее, но в этом-то и проблема. Участь Шеффилда? Она окончательно предрешена. Прежде чем он покинет этот мир, я поставлю его на колени, заставлю молить Хейли о прощении, а затем медленно и жестоко полосну лезвием по его горлу, чтобы она могла хорошенько рассмотреть его раскаяние перед смертью. А потом я позволю ему истечь кровью у ее ног, и она получит от этого удовольствие.

Она то скрещивает, то разводит ноги рядом со мной, натягивая подол платья, чтобы прикрыть бедра, но внутри нее сидит чертовски крутая доминантка, и теперь, когда я увидел ее мельком, я никогда этого не забуду.

Я не удивлен, когда мы подкатываем к одному из отелей Сиренны.

Это часть уютной сети бутик-отелей, получивших пять звезд за безупречную интимную атмосферу в сочетании с роскошью. В гостиной трещит огонь, отбрасывая пляшущие тени на мягкие бархатные кресла. Это то самое место, где хочется утонуть в тепле и забыть о внешнем мире. Место, где я мог бы делать с Хейли все, что пожелаю, и никто бы об этом не узнал.

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю я в лоб.

— Очевидно, присматриваю за вами, — отвечает Зейн, придерживая дверь, чтобы его жена вошла в залитый мягким светом вестибюль, где мы скрыты от глаз персонала. Хейли идет следом, затем он и я. — Мистер Фонтейн попросил меня приглядеть за молодежью, раз уж сам он в Париже по делам.

Я прищуриваюсь, мне хватает доли секунды, чтобы распознать ложь.

— Черта с два. Это Мариус Лавлесс послал тебя следить за мной.

Его глаза встречаются с моими, когда он идет разливать напитки — пронзительная синева сталкивается с убийственным золотом. Краем глаза я замечаю, как Сиренна приглашает Хейли присесть у огня. Хейли напряжена, она потирает плечи, все еще дрожа от адреналина.

— И почему тебя это удивляет? Они заставляли тебя следить за мной годами.

Он наливает две порции и идет мимо меня к девушкам с хрустальными бокалами в руках. От меня не укрывается тот факт, что он знает, что предпочитает каждая из них.

— Я здесь потому, что беспокоюсь о тебе, Прист, — говорит он, задевая своим плечом мое, когда возвращается, раздав напитки.

— Как все изменилось, — парирую я, бросив взгляд на Сиренну.

— Орден всегда следит за тобой, — произносит он. — И сегодня они делали это глазами детей Ордена, телохранителей, официантов и парковщиков. Они практически в прямом эфире наблюдали, как ты готовился прикончить сына Ордена.

— Это не объясняет, почему ты там был.

Зейн переходит к приготовлению наших напитков, выкладывая все напрямую.

— Бобби Сент-Патрик ищет способы тебя убить. Он собирает союзников внутри Ордена, людей, которым ты перешел дорогу, и мы оба знаем, что их немало. — Он подходит и протягивает мне бокал. Я беру его. — Я прикрываю твою спину с тех пор, как услышал об этом. — Он косится на Хейли. — Увидел тебя с девчонкой. Начал понимать, что происходит.

Я хрущу шеей. Я, блядь, ненавижу, когда мужчина хотя бы просто смотрит на нее.

— Если бы ты избил этого мальчишку Шеффилда, ты бы попал под трибунал, — говорит он, благоразумно переводя внимание обратно на меня. — Но тебе было плевать, верно?

Гнев искажает его лицо, и во мне шевелится укол вины. Зейн — единственный живой человек, которого я мог бы назвать другом, и я знаю, что он чувствует то же самое.

Нас завербовали вместе много лет назад, и потребовалось почти два десятилетия, чтобы добраться туда, где мы сейчас. Орден оставил его себе, а меня отправили на обучение к Отцам Кузницы, но нас ставили в пару на каждую аттестационную миссию. Если со мной что-то случится, это станет и его потерей тоже.

— Что ж, если ты не дорожишь собой достаточно, чтобы контролировать свои импульсы, то сделай это ради нее. Если ты облажаешься, они в итоге убьют ее просто для того, чтобы преподать тебе урок.

И чтобы подать пример. Чтобы показать миру, что происходит, когда Клирик вступает в эмоциональную связь с клиентом.

Я перевожу взгляд на Хейли, сидящую рядом с Сиренной. Она опустила защитный барьер — больше не обнимает себя руками — и теперь греет ладони у огня. Пламя пляшет на ее лице, из-за чего щеки кажутся впалыми и изможденными. Это всего лишь игра света, на самом деле она выглядит иначе, и все же это отражает то, что она, я знаю, чувствует: она в ловушке, истощена, напугана, загнана в угол. Мое сердце затапливает нечто, похожее на печаль. Хейли Сент-Патрик поселилась внутри моего тела, как вирус, вызывая симптомы, которых я никогда раньше не испытывал.

— Даже статус Старшего брата ее не спасет, — продолжает Зейн, пока я не свожу с нее глаз. — Фигуры пришли в движение, Прист, твои враги объединяют силы, и каждый, кому ты когда-либо перешел дорогу, теперь ищет возможность нанести удар. — Он останавливается рядом со мной, прослеживая направление моего взгляда. — Каждым своим шагом с ней на публике ты подставляешь свое единственное уязвимое место. Они это видят.

— И что ты предлагаешь мне делать? — спрашиваю я вполголоса. Зейн глубоко вздыхает и потирает лоб, принимая тот факт, что это максимум, на что я готов в плане признания своих чувств к Хейли.

— Работай на опережение, — говорит он, опускаясь в ближайшее кресло с бокалом в руке. — Я понимаю, почему ей нужно выходить в свет. Теперь вы вне того дома. Можете оставаться здесь, в отеле, сколько захотите, пока все будут думать, что мы готовим ее для шоу на «HQ». Я подниму шум внутри Ордена, буду вовсю трубить о том, что ты защищал мой актив.

Я выгибаю бровь.

— И это должно обмануть Орден? Ты, из всех людей, проталкиваешь модель из «ОнлиФанс» в мейнстримные медиа как звезду? Только потому, что твоя жена — акционер этого канала?

— О, для Ордена это будет иметь идеальный смысл. Они знают толк в хорошем бизнесе, — с ухмылкой произносит Зейн.

— Возможно, для таких игр уже слишком поздно, — говорю я, наблюдая за тем, как Хейли вежливо слушает Сиренну. Ее плечи немного расслабились — знак того, что ей становится комфортнее, что не должно меня удивлять, учитывая умение Сиренны ладить с людьми. — Если они что-то заподозрят, то она уже под прицелом.

Он ставит бокал на столик.

— На данный момент они не знают наверняка, что у тебя нездоровая фиксация на ней. Что бы они ни услышали дальше, мое сегодняшнее вмешательство все равно даст тебе право на презумпцию невиновности.

— У меня нет никакой фиксации...

— Ты не можешь перестать на нее смотреть, — обрывает он меня, и я резко перевожу на него взгляд. — Даже сейчас ты пялился на нее, как голодный волк.

Я сажусь — это единственный знак того, что я обдумываю его идеи, но мой взгляд остается прикованным к Хейли, притягиваемый к ней словно магнитом. Я чувствую на себе взгляд Зейна, но к черту все. Я помог ему, когда Келли пыталась убить Сиренну, так что вполне могу позволить ему ответить услугой на услугу.

— Шеффилд довольно скоро побежит с докладом во Дворец Лавлессов, — говорю я. — Возможно, он уже в пути, пока мы тут разговариваем. Что же касается твоего вмешательства, Келли поймет, что в нем есть какой-то подвох.

— Это правда, я не успел продумать план «Б», когда влез, — говорит он с самодовольной ухмылкой. — Но сейчас у меня есть пара идей.

— Я слушаю.

Зейн переводит взгляд на жену, будто это помогает ему лучше сосредоточиться.

— Когда Шеффилд попытался заявить на нее права, полностью выведя ее из-под твоего контроля, он поставил под удар твою миссию. Окажись она в его распоряжении... — Он осторожно подбирает это слово рядом со мной, словно размахивает красной тряпкой перед быком. — Все твои зацепки по сталкеру, а это сейчас главная угроза для Ордена, были бы обрублены. Так что тебе пришлось противостоять Шеффилду и помешать ему по собственной тупости просрать дела Ордена. Потому что этот придурок слишком туп для своего же блага и чуть не устроил кровавую баню, пока я не вмешался и не разрядил обстановку.

— Значит, они подумают, что я чуть не пришил этого ублюдка исключительно ради блага Ордена, — заключаю я.

— Именно. Все ради миссии. Я могу попросить аудиенцию завтра первым же делом и изложить им эту версию. Меня примут незамедлительно. — Конечно, примут. Он же Зейн Торнгрен. — Я скажу, что я единственный, кто понимает твои истинные планы, потому что я единственный человек, которому ты доверяешь, и... — его губы кривятся в ухмылке, —...потому что я твой лучший друг. Или, скорее, единственный.

Я смотрю прямо перед собой, планируя следующие шаги.

— Ты не собираешься это оспаривать? — спрашивает он, склонив голову набок.

— Какой смысл? Ты все равно будешь держаться за это до последнего.

— Что есть чистая правда, брат, — он хлопает меня по спине. — В смысле, Старший брат.

Эти слова призваны вернуть нас к очевидному факту, о котором все молчат: я — Железный Клирик высшего ранга. Я обязан соблюдать целибат и выбивать из себя похоть плетью, когда она задирает свою уродливую голову. Резать кожу на своем члене, если он хоть раз затвердеет из-за женщины.

Я расправляю плечи, чувствуя, как они затекли под тяжестью моих обетов. Целибат. Дисциплина. Преданность делу. Я выжег эти обеты на своей плоти, словно священное писание, а теперь Хейли Сент-Патрик угрожает пошатнуть сам их фундамент.

Зейн пристально наблюдает за мной, читая тишину так, как он делал это всегда. Затем он откидывается в кресле с видом умудренного опытом человека.

— Ты планируешь полностью оборвать с ней связь, когда все закончится, и переждать собственные чувства. Но я был на твоем месте, брат, и мне жаль разрушать твои иллюзии, но это не сработает. Жар не утихнет. Станет только хуже. Это отравит твою кровь до такой степени, что одна лишь мысль о ней с другим мужчиной будет вызывать у тебя тошноту. И самое паршивое?

Он поднимает бокал и салютует им в мою сторону.

— Она пойдет дальше. — Затем он делает глоток.

Желвак на моей челюсти дергается.

— Хватит.

Но ублюдок, конечно же, не затыкается.

— Она исцелится, — продолжает он своим вкрадчивым и смертоносным голосом. — А ты будешь притворяться, что это тебя не уничтожает. Будешь твердить себе, что у тебя и прав-то на нее никогда не было, но... — он взбалтывает напиток, и эта короткая пауза так же мучительна, как и его слова. — Не успеешь оглянуться, как твоим любимым занятием станут фантазии о том, как бы прикончить каждого бедолагу, которому доведется ее коснуться. И сколько бы ты ни порол себя, сколько бы ни кромсал собственную плоть, в итоге ты станешь серийным убийцей. Тем, кто проводит ночи, наблюдая за женщиной через скрытые камеры, которые он расставил по всему ее дому, не спит и не ест из-за всепоглощающего голода.

Змея в моей груди извивается. Я уже это чувствую.

Я вскидываю взгляд на Зейна, резкий и смертоносный.

— К чему ты клонишь?

Он подается вперед, упираясь локтями в колени.

— К тому, что на отрицание времени нет. Нравится тебе это или нет, Прист, но тебе нужно запустить процесс и сложить полномочия Старшего брата.

Я смотрю на него как на сумасшедшего, а затем разражаюсь смехом — достаточно тихим, чтобы он не долетел до девушек.

— Клирик не может просто так уйти в отставку, Зейн, ты сам это знаешь. Нас посвящают на всю жизнь. Мы живем, чтобы служить Отцам Кузницы и их самым эксклюзивным клиентам — в данном случае Ордену. — Я бросаю взгляд на Хейли. — И даже если бы это было возможно, это лишь поставило бы ее под удар. Как моя женщина, она никогда не будет в безопасности. Кто-то всегда будет наблюдать, выжидая подходящего момента, чтобы... — Я проглатываю конец фразы. Я даже произнести это, блядь, не могу. Я качаю головой, чувствуя, как все, что стоит между нами, тяжелым грузом ложится на плечи. — Это невозможно. Гребаный тупик. — Я ослабляю воротничок, словно пытаюсь освободиться от оков.

Зейн проводит рукой по волосам, озираясь по сторонам, будто у стен могут быть уши.

— На самом деле, способ есть.

Он говорит это так тихо, что я не уверен, правильно ли расслышал.

— Триумвират Ордена, — поясняет он. — Трое высших руководителей имеют власть освобождать Клириков, если они запрашивают их для службы внутри самого Ордена.

Я готов врезать этому ублюдку по лицу.

— Думаешь, я этого не знаю? Таков закон, но на практике это никогда не применялось. К тому же, соответствующий Клирик должен совершить нечто грандиозное, а мы совершаем великие дела ежедневно. Выделиться невозможно. Я мог бы принести им головы самых могущественных мировых лидеров, и этого было бы недостаточно.

— Или, — произносит Зейн, и в его ярко-голубых глазах вспыхивает хитрость, — мы могли бы шантажировать одного из них.

Ладно, эту идею я готов рассмотреть.

Шантажировать члена Триумвирата — Клайва Фаррана, Джулиано Санпьетро или Мариуса Лавлесса. Безопаснее было бы прогуляться по зоне боевых действий голым и без оружия, и все же это мой единственный шанс на... на что?

Не то чтобы Хейли выбрала бы быть со мной, представься ей такая возможность. Хочет ли она трахнуться со мной? Конечно, она бы швырнула мне свою девственность, как фейерверк на Четвертое июля. Она бы позволила моему огромному члену истерзать ее узкую киску, но строить со мной настоящие отношения? Да она скорее сбежит с этой гребаной планеты, особенно если узнает, что я натворил.

Если она узнает ту единственную тайну, которую я никогда не смогу ей открыть.

Кроме того, даже если бы я смог сделать свои извращения приемлемыми для нее, это значило бы превратить ее в нечто столь же гнусное, как я сам. Но еще до того, как это случится, я буду токсичным до мозга костей. Я замучаю ее расспросами о парнях, которых она рисовала в своем дневнике, о членах, которые она видела, о том, не списан ли вибратор, которым она пользовалась в «Ночь безрассудных», с достоинства ее любимого порноактера.

И даже если бы она по какой-то абсурдной случайности влюбилась в меня, стать моей было бы для нее пожизненным приговором. Хейли с ее мечтательными глазами просто чахла бы рядом со сломленным ублюдком, чье тело покрыто шрамами и который держал бы ее под замком точно так же, как Бобби.

Я бы поглотил ее. Погубил.

Нет, Хейли не место в моем извращенном мире на цепи. Она должна быть там, снаружи, наслаждаясь тем, чего жаждет больше всего — свободой. И все же мысль о том, что она покинет мою орбиту, кажется хуже, чем быть запоротым до смерти.

Зейн наблюдает за мной, видя мою тишину насквозь. Он знает, что гниет у меня внутри, потому что когда-то это гнило и в нем самом. По крайней мере, ему удалось превратить это в нечто полезное и для него, и для Сиренны.

— Ты думаешь, что ей будет лучше без тебя. — Конечно, этот подонок прочитал мои мысли.

Я ничего не отвечаю.

Зейн качает головой.

— Ты так и не врубился, да? Ты уже увяз по уши. — Он подается вперед, понижая голос еще сильнее. — Она уже твоя, Прист. Знает она об этом или нет. Шеффилд это понял. Именно поэтому он попытался заявить на нее свои права. Но даже если тебе удастся спасти ее от всего этого и ты ее отпустишь, когда-нибудь она будет принадлежать кому-то другому. И ты не вынесешь, если это будет кто-то, кроме тебя.

Я потираю ладони, пытаясь сдержать бушующую во мне жажду насилия.

— Давай сделаем это, — настаивает Зейн. — Ты же знаешь, я прикрою тебя на каждом шагу. Что ты теряешь?

— Ее.

И не только ее тело. Не только мечту сломить ее так, чтобы только я мог собрать ее заново.

Я потеряю ее доверие. То самое доверие, что светилось в ее глазах, когда она садилась сегодня в твою машину; доверие, с которым она встречает меня каждый раз, когда я вхожу в гостиную в доме. И, возможно, я потеряю тот крошечный шанс, что она когда-нибудь меня полюбит, даже если из этого ничего и не могло бы выйти.

Зейн лениво постукивает пальцами по бокалу, прежде чем снова заговорить.

— Ты думаешь, что предопределил бы ее судьбу, но ты уже сделал это. В тот самый миг, когда вошел в ее жизнь.

Я свирепо смотрю на него:

— Мне не нужно, чтобы ты указывал на это, Зейн. Я прекрасно это осознаю.

— Нет, но тебе нужен гребаный план.

Я запускаю пятерню в волосы. В моей голове — зона боевых действий, мысли сталкиваются друг с другом, как танки.

Шантажировать Триумвират? Безумие. Оборвать связь с Хейли и уйти? Смертный приговор. Заставить ее навсегда принять меня в своей жизни?

Я наблюдаю, как отблески огня пляшут на ее коже, как двигаются ее руки, пока она разговаривает с Сиренной.

Как я вообще мог подумать, что смогу ей противостоять?

— Нет такого сценария, в котором ты ее отпускаешь, Прист, смирись с этим, — говорит Зейн, и я ненавижу его за то, что он прав.

Я ее не отпущу. Никогда бы не смог.

— Ты, должно быть, шутишь! — вскрикиваю я, как только дверь гостиничного номера за нами захлопывается.

— Мы остаемся здесь, пока проблема с Шеффилдом не будет решена, — ровным тоном заявляет Прист.

— И сколько, по-твоему, это займет? — хриплю я, задыхаясь от отчаяния. У меня осталось чуть больше недели до встречи со сталкером в «Параде». План состоял в том, чтобы заставить Приста доверять мне достаточно, чтобы я могла спокойно вести социальную жизнь до этого момента, а не в том, чтобы он еще сильнее затянул удавку охраны вокруг меня. Из своего тщательно охраняемого дома я, возможно, еще нашла бы способ выбраться, но отсюда? Из этой пятизвездочной тюрьмы, принадлежащей жене его лучшего друга?

Конечно, Сиренна — профи в том, как заставить девушку чувствовать себя непринужденно. Ее обаяние окутало меня мягче и теплее, чем огонь в уютном холле, соблазняя довериться ей. Даже открыться. Всего за несколько часов она дала мне почувствовать, что я могу рассказать ей что угодно, но я достаточно видела мир Ордена, чтобы опасаться таких людей, как она. Если в Сиренне Торнгрен что-то и очевидно, так это то, что она чертовски крутая бизнес-леди. Она была такой еще до встречи с Зейном, а на ее место не попадают, не умея перерезать глотку, когда того требует ситуация.

— А как же Даклинг? — в панике протестую я. — Я не могу оставить ее одну на несколько дней. Сталкер... если он подумает, что я пытаюсь его кинуть, он убьет ее.

Прист резко разворачивается, и его золотистые глаза впиваются в мое лицо. Мне стоит огромных усилий не зажать себе рот рукой. Черт.

— Что ты только что сказала? — спрашивает он размеренно, и его голос звучит как шелковая ловушка.

В горле пересыхает. Я плотно сжимаю губы, но уже слишком поздно.

Его золотистые глаза вспыхивают чем-то более темным, чем просто подозрение. Прист не просто слушает — он препарирует. И я только что сама вручила ему нож.

— Ты не знаешь, какой становится Даклинг, если меня нет рядом дольше нескольких часов, — быстро говорю я. — Она раздерет тот новенький красивый диван, который ты купил, перевернет миску с едой, как капризная дива в истерике, и назло нассыт мне на подушку.

Это почти правда. Даклинг — та еще маленькая зараза, но мое паническое объяснение не вводит Приста в заблуждение.

Он молчит. Просто продолжает сверлить меня своим убийственным взглядом.

— Тебе ведь не хочется снова менять этот симпатичный диван, верно? — Моя щека дергается, отчего улыбка на лице становится дрожащей. Черт, если и был момент, когда мне стоило выпустить наружу свою «крутую» сторону, то это сейчас, но я не могу. В нынешнем спокойствии Приста есть что-то от крадущегося хищника, и жизни тех, кого я люблю, зависят от того, как я сейчас разыграю свои карты.

Я заставляю себя небрежно вздохнуть:

— Пожалуйста, давай просто поедем домой.

— Нет. — Он делает шаг ближе, и я инстинктивно пячусь, пока не упираюсь подколеньями в кровать.

— Ты не можешь снова это провернуть, — настаиваю я, не в силах скрыть нотки отчаяния в голосе. — Ты не можешь меня запереть. Ты знаешь, как сильно мне нужно…

— Я тебя не запираю.

Он замирает, нависая надо мной, словно окончательный приговор. Я смотрю на него снизу вверх, в эти уникальные золотые глаза с вкраплениями жестокой зелени, и мое дыхание прерывается. Порочная мысль проскальзывает в сознание: «Слава богу, что он соблюдает целибат, что он недосягаем для всех, а не только для меня». Я сжимаю простыни за спиной, моля всех святых, чтобы мои мысли не отразились на лице, которое, я чувствую, вспыхивает с каждой секундой.

— Поспи, — приказывает он, и его взгляд скользит по моей фигуре; веки полуприкрыты, будто он устал или пытается что-то скрыть. — День был долгим, тебе нужен отдых. Завтра важный день.

С этими словами он разворачивается, но я хватаю его за руку, не давая увеличиться дистанции между нами.

— Почему? Что завтра?

Он останавливается, но не поворачивается ко мне лицом.

— Это сюрприз.

— Сюрприз? С каких это пор мой телохранитель готовит мне сюрпризы?

Между нами повисает тишина, но затем его ладонь ложится на мою, и мое сердце совершает прыжок. Проклятье, это происходит каждый раз, когда он хотя бы задевает меня.

— Завтра, — в его голосе звучит стальной контроль. Его большой палец проводит по моим костяшкам, затем слегка надавливает — знак, чтобы я его отпустила. Перехватывает дыхание, и я просто не могу этого сделать.

— Ты не можешь сейчас уйти, — спорю я. — Нам столько всего нужно обсудить. Вечеринка Белль, то, что ты сделал с Шеффилдом, почему Зейн на самом деле вмешался.

Он глубоко вздыхает, и его спина кажется еще шире. Боже, этот мужчина огромен. Внутри меня пробуждается нечто — болезненная жажда быть истерзанной и захваченной им. Я плотно зажмуриваюсь, чтобы перекрыть поток своей энергии, направленный на него. Может, он не уходит, потому что чувствует каждую мою грязную мыслишку и ему любопытно, как далеко они зайдут?

Клянусь, разжать пальцы и отступить — самое трудное, что я когда-либо делала. Фрустрация ощущается почти физически, и я с силой впиваюсь зубами в нижнюю губу — достаточно больно, чтобы перестать цепляться. С меня хватит и того, что он видел мои видео и рисунки. Не нужно становиться еще более жалкой.

Он наполовину оборачивается, его глаза находят мои, и в них проскальзывает то, чего я никогда раньше не видела — мягкость. Мой взгляд замирает на нем. Я забываю о сталкере, об Ордене, обо всем, что я от него скрываю.

— Хейли? — Даже в звуке моего имени чувствуется мед, но когда он произносит следующую фразу, жестокая реальность возвращается, подобно пощечине. — Постарайся не придавать этому слишком большого значения. Всему этому.

С тем же успехом он мог бы вылить мне на голову ведро ледяной воды. Но самой пугающей мыслью после того, как за ним закрылась дверь моего гостиничного номера, стало осознание: он в точности знал, что происходило в моей голове, в моем теле. Именно поэтому он решил меня отрезвить.

Я собираюсь с духом и иду в душ, бормоча под нос проклятия. Остановившись перед зеркалом, я пристально вглядываюсь в свое отражение.

— Он Старший брат Железных Клириков. Он соблюдает целибат, он машина для убийства и психопат. — Я повторяю эти слова несколько раз бледной версии себя, смотрящей из зеркала усталым лицом. Эта ночь была запредельно изматывающей, и, вероятно, поэтому боль унижения ощущается не так остро. Никогда еще я не была так благодарна за эмоциональное истощение, как сейчас, когда я погружаюсь в горячую ванну и закрываю глаза, а за моими веками начинает обретать форму новая сцена для моего дневника.

Я стараюсь выглядеть максимально эффектно, когда Прист стучит в дверь моей спальни около полудня. Вскинув подбородок, я расправляю плечи, надеясь, что выгляжу такой же собранной, как выглядела бы Сиренна в этом кремово-белом костюме-двойке, который я одолжила из ее гардероба.

Она уступила мне люкс, предназначенный для нее и Зейна. Лишь ограниченному числу сотрудников было дозволено обслуживать нас, но я не сомневаюсь, что шепчущиеся горничные, которых я встретила утром, разнесли сплетни далеко за пределы своего узкого круга. К этому моменту весь отель, должно быть, гудит от историй о телохранителе-Клирике и его клиентке.

Его глаза сканируют мою фигуру.

— Ты готова. — Это констатация факта, а не вопрос.

Я задираю подбородок еще выше, вспоминая, как касалась его прошлой ночью — и как мне нужно сохранить лицо сегодня.

Несмотря ни на что, я должна скрывать свои чувства.

Прист Уорд никогда не должен узнать, что он во мне пробуждает. Каково это было — наблюдать за ним, когда он был готов разорвать Шеффилда ради меня. Видеть, как он оценивает рыскающих вокруг телохранителей, словно машина для убийства, до белизны в костяшках сжимая рукоять охотничьего ножа. Смотреть, как его лицо, красивое, будто у звезды блокбастера, каменеет с той решимостью, которая означает перерезанные глотки.

Это не должно было возбуждать меня так сильно, но, видит бог, я не могла с собой совладать.

Он выглядел так, будто готов начать войну ради меня, и этот образ не давал мне покоя. Из-за него я ворочалась всю ночь. Как сумасшедшая, я перерыла все ящики в поисках ручки и бумаги, а когда наконец нашла то, что нужно, я перенесла его лицо на лист... а потом довела себя до оргазма, глядя на этот рисунок.

Прямо сейчас он спрятан под матрасом.

Я прочищаю горло, запирая эту мысль там, где она не заставит мои щеки вспыхнуть. Если это случится, он прочтет все по моему лицу, и я просто захочу умереть.

— Итак, — начинаю я снова, стараясь не вытирать вспотевшие ладони о юбку-карандаш, — я наконец узнаю что-нибудь об этом сюрпризе?

— Могу сказать лишь то, что ты почувствуешь себя слишком нарядной, — он переводит взгляд на тугой пучок, который я закрепила на макушке, чтобы волосы выглядели гладкими и безупречными. — И слишком причесанной.

— Ну, раз ты отказываешься мне говорить...

Он отступает от дверного проема прежде, чем я успеваю закончить фразу, пропуская одну из утренних горничных. Она семенит мимо, неся в руках стопку сложенной одежды и едва смея взглянуть на Приста, когда торопливо проходит мимо него.

Да, Прист действительно так действует на людей.

И дело не только в его внешности, хотя, видит бог, она играет огромную роль. В том, как он стоит, есть нечто свирепо контролируемое. Прист не просто присутствует в комнате — он доминирует в ней.

Горничная кладет одежду на кровать; ее движения мелкие, осторожные, избегающие, будто она боится занимать слишком много места в его присутствии.

Не могу сказать, что я ее не понимаю.

Я перевожу взгляд на одежду, которую она раскладывает на кровати: стильно порванные черные легинсы, безразмерный свитер с розоволосой аниме-тян и низкие кеды, которые Сиренна ни за что бы не надела, не сгорев со стыда. Эта женщина создана для шпилек и залов заседаний, так что это наверняка то, что Прист купил сам или заказал для меня. У меня мурашки бегут по коже от мысли, как много он обо мне знает и каким деталям уделяет внимание.

— Я не понимаю, — говорю я, глядя на одежду, а не на него. — Зачем здесь...

— Просто надень это. Поверь, там, куда мы направляемся, тебе будет гораздо удобнее.

Лучше, когда надежда умирает в зародыше, не успев разрастись в опухоль.

Прошло уже несколько дней, но мое сердце все еще болезненно отзывается на каждое движение Приста. Однако я усвоила: имитировать уверенность гораздо проще, когда я на него не смотрю. Не придавать значения тому, как он наблюдает за мной в студии, та еще задачка. Каждый раз, когда я бросаю взгляд в его сторону, он уже смотрит на меня. Но нет. Это ничего не значит.

Он просто выполняет свою работу — следит за мной, защищает меня. Именно это я твержу и Кире, когда она в очередной раз принимается указывать на его неусыпное внимание.

Другие стажеры хихикают, поглядывая на нас через весь лаундж; они вовсе не так скрытны в своих сплетнях, как им кажется.

— Тебе стоит попробовать поговорить с ними, — подбадривает меня Кира. — Они твои ровесники, студенты. Могли бы, знаешь, затусить где-нибудь. Мы, аниматоры, люди неловкие. Единственный способ для нас по-настоящему выпустить пар — это быть среди своих.

Неловкие люди. Аминь. Аминь и на неуклюжие попытки Киры спровоцировать ревность Приста, чтобы доказать свою правоту.

— Они и на пушечный выстрел ко мне не подойдут, — возражаю я. — Помнишь, там было что-то про моего телохранителя, который прожигает взглядом дыры в черепах?

Она косится на Приста через стеклянные двери. Он стоит с парой руководителей между стеклянной лестницей и голограммой строящегося анимированного орка. Мужчины то и дело подсовывают ему под нос свои планшеты, а их ассистенты суетятся вокруг, отвечая на звонки. Я прищуриваюсь, глядя на эту сцену и гадая, почему они ведут себя так, будто идет крупная сделка или важное слияние, и все зависит от Приста. Но тут его взгляд перелетает на меня, и он снова ловит меня на том, что я пялюсь.

Я резко отворачиваюсь, подставляя ему спину. Вот так. Пусть любуется — в конце концов, это все, что ему положено видеть. Я перебрасываю волосы через плечо и выше задираю подбородок.

Нет никаких причин, по которым он мог бы хоть на секунду заподозрить, что каждый раз, когда я ложусь спать, устроив Даклинг на подушке рядом с собой, я касаюсь своих губ. Я засыпаю, вспоминая наш поцелуй и то, как на следующий день он привез Даклинг в отель — его способ извиниться за то, что он натворил. Но с каждым днем его вкус тускнеет, оставляя после себя жажду, которая только растет, ненасытная, как черная дыра.

— Так, этот новый раскадровщик, о котором ты говорила, — обращаюсь я к Кире, пытаясь переключить внимание на наши планшеты.

— Успеем еще наболтаться об этом чертовом раскадровщике после обеда. — Она снова кивает в его сторону с заговорщицким видом. — Я наблюдала за тем, как он наблюдает за тобой.

— Можешь быть уверена, твое внимание не осталось им незамеченным, — парирую я, и мои пальцы так и летают по планшету, пролистывая новые эскизы раскадровки. Я отказываюсь в это втягиваться. Не дам заманить себя даже малейшему проблеску надежды. Что бы Кира там ни увидела, он хотел, чтобы она это увидела.

— Он уже убедился, что я не представляю для тебя опасности, так что вряд ли он тратит на меня хоть одну лишнюю мысль. Но все эти мужчины здесь... каждый раз, когда какой-нибудь парень смотрит на тебя так, будто может что-то предпринять, все его тело меняет положение. Это едва заметно, но это есть. Словно хищник, просчитывающий траекторию.

Я притворяюсь, что полностью поглощена панелями раскадровки.

— Я уже говорила и скажу еще раз: это буквально прописано в его должностной инструкции.

— Угу, полагаю, именно поэтому он каждый раз дергается так, будто из него выпускают кишки, когда ты от него отворачиваешься.

Прежде чем я успеваю ответить, со стороны руководства доносится какой-то шум. Громкие голоса, резкие и тревожные. Поза Приста изменилась — в его фигуре появилось такое натяжение, что у меня внутри все сжалось. Один из ассистентов лихорадочно что-то печатает в телефоне, его лицо смертельно бледно.

Кира прослеживает за моим взглядом.

— Что там происходит?

— Я не...

Взгляд Приста находит мой через всю комнату. В его глазах есть нечто такое, от чего у меня холодеет кровь. Он направляется к нам решительным шагом, уже что-то говоря в свою гарнитуру.

И в этот момент все экраны в студии гаснут.

Тьма длится всего несколько секунд, прежде чем вспыхивают огни аварийного освещения, заливая все вокруг жутким синим сиянием. Голограмма орка застывает на полуслове, его пиксели рассыпаются и мерцают.

Сердце колотится в груди, когда Прист добирается до нас и хватает меня за локоть.

— Нужно уходить. Живо.

Его голос звучит тихо, но в нем появилась резкость, которой я никогда раньше не слышала.

— Что происходит? — Я пытаюсь схватить свой планшет, но он тянет меня вверх, заставляя оставить его на столе.

— Здание заблокировано. — Он встает между мной и панорамными окнами, сканируя комнату, пока среди сотрудников ползут панические шепотки. — Система безопасности взломана.

Кира тоже вскакивает, ее глаза полны тревоги.

— Но это невозможно. Наши файерволы...

— Были именно тем, по чему они ударили в первую очередь. — Хватка Приста усиливается, он прослеживает движение у лестницы. Группа людей в костюмах спешит мимо с мрачными лицами. — Но не волнуйся, студия — не их конечная цель. — Его взгляд скользит по моему лицу, и слова больше не нужны.

— Сталкер? — шепчу я, но Прист едва заметно качает головой. Учитывая наш уговор, это не мог быть он. Это не имело бы смысла.

Где-то в темноте звонит телефон — обычный рингтон, заставляющий сразу несколько человек полезть в карманы. Вскоре комнату наполняет какофония звонков и вибраций.

— Боже правый... — чей-то голос дрожит в другом конце лаунджа.

Тут мой телефон вибрирует, и я, не раздумывая, лезу в задний карман узких джинсов и хватаю его. Провожу пальцем по экрану, и мое лицо бледнеет. На дисплее — фотография того самого окна, у которого я стою прямо сейчас.

— Все на пол! — командует Прист.

Люди бросаются на землю, но я мало что успеваю увидеть: Прист хватает меня за запястья и резко разворачивает, так что я врезаюсь спиной в его грудь.

В окно за нашими спинами впиваются бесчисленные глухие удары — звук напоминает падение тяжелых капель дождя.

Но этот дождь может убить.

С приглушенным звуком стекло за нами трескается. Я вижу это в отражении стеклянной стены перед нами: трещины медленно расползаются, словно паутина. К счастью, стекло пуленепробиваемое, но это не значит, что оно выдержит вечно.

Будучи прижатой к его телу, я чувствую каждое его движение за секунду до того, как он его совершает, и мое собственное тело послушно следует за ним. Но это ощущение длится лишь до тех пор, пока мы не достигаем двери. Там он снова разворачивает меня, и в следующий миг мы уже стремительно несемся вниз по лестнице. Его рука крепко обхватывает мои плечи, прикрывая меня собой сбоку.

Мы спускаемся всего на несколько пролетов, когда навстречу нам с нижних уровней вылетает целая армия Клириков. Мне и раньше доводилось слышать, как начальники охраны выкрикивают приказы, но слышать, как это делает Прист — совсем другой опыт. Его голос звучит так же эффективно и смертоносно, как и он сам; под его командованием отряд выстраивается в боевой порядок, словно идеально отлаженный механизм. К тому моменту, когда мы выбираемся на подземную парковку, они окружают меня плотным кольцом, как живая крепость: каждое движение выверено, каждый шаг просчитан. Но именно хватка Приста — стальная и оберегающая — говорит мне яснее любых слов: через него не пройдет никто.

Вокруг одновременно происходит уйма головокружительных вещей, и мне остается только бежать в этом потоке, прокручивая в голове случившееся: Прист Уорд, не колеблясь ни секунды, защитил меня своим телом. Он никак не мог знать наверняка, что стекло выдержит. Он предпочел мою жизнь своей собственной, и теперь чертовски трудно «не придавать этому значения».

Мы влетаем на подземную парковку и мчимся к машине, на которой приехали. Часть людей рассредоточивается к своим автомобилям; слышится шуршание кожи, они достают оружие, чтобы зачистить периметр. Прист тоже выхватывает пистолет, с летальной точностью меняя точки прицела, пока осматривает окружение. К тому моменту, как я запрыгиваю на пассажирское сиденье, сердце колотится как безумное.

Если это не дело рук сталкера, значит, кто-то другой пытается меня убить. Но кто? Может, один из тех извращенцев, что смотрят Hentai Hellcat? Должно быть, я озвучила этот вопрос вслух, потому что Прист отвечает на него, пока мы на полной скорости вылетаем из-под земли на ослепительный дневной свет.

— Исключено, — говорит он.

— Откуда такая уверенность?! — вскрикиваю я.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять: он знает, о чем говорит.

— Потому что я держу всех твоих обожателей на поводке, — произносит он, буквально выплевывая последнее слово. — Я знаю, что они едят, где они срут, где они, блядь, дрочат, и у каждого из них пушка нацелена прямо на яйца в режиме двадцать четыре на семь.

Кровь отхлынула от моей головы; меня вжимает в сиденье, когда он еще сильнее давит на газ.

— Это невозможно, — выдыхаю я. — Речь о тысячах людей.

— Потенциально опасны лишь сто из них. — Он одаряет меня оскалом, который больше похож на предупреждение, чем на улыбку. — А это легко решаемая задача для Клирика. Но для верности я проверил биографию каждого из них.

— Тогда кто это делает? — Я оглядываюсь через заднее стекло. Никто не пытается в нас стрелять — или, возможно, люди Приста их остановили.

— Кто бы это ни был, дело не в тебе. Это было предупреждение мне. И они использовали тебя, чтобы я его точно услышал.

Ее губы замерли в миллиметре от моих; одна ее рука дрожит в моей хватке, а другая опустилась к моему прессу под действием адреналина, бушующего в ее теле. Она даже не осознает этого. Она думает, что хозяйничает здесь, совершенно не понимая, какой уязвимой выглядит в этой тонкой белой сорочке, с затвердевшими сосками, просвечивающими сквозь ткань, с распущенными кудрями и этими мечтательными огромными глазами, устремленными на меня. Как эта хрупкость заводит меня, какие темные стороны моей души она пробуждает.

Эта женщина открыла во мне ту часть, которая должна была сгореть в аду. Мои чувства к ней — нужда, пропитанная желанием и чем-то, что я боюсь называть, — лишь доказывают, что я монстр. Она здесь, растворяется в моей боли, в то время как все, о чем я могу думать, — это как осквернить ее невинность и посягнуть на ее девственность.

Все мое тело напрягается, когда я решаюсь на последнее усилие, на которое еще способен.

— Мы должны остановиться, Хейли.

Она иронично вскидывает бровь.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась?

— То, чего хочу я, не имеет значения. Важно лишь то, чтобы ты спаслась. — Я закрываю глаза, надеясь, что если я не буду ее видеть, мне будет легче оттолкнуть ее. Но ее аромат лавандового масла воскрешает воспоминания об исцелении, об угасающей боли и растущей тоске. В тот миг, когда она прижимается всем телом ко мне, мы оба потеряны.

— Если ты боишься проклятия, тогда пусть это будет моим грехом.

С этими словами ее пальцы скользят под пояс моих спортивных штанов, и мои глаза распахиваются.

— Хейли, — ее имя звучит как мольба, мой голос сорван, но это лишь вызывает порочную улыбку на ее губах. Ее рука ныряет глубже, пальцы касаются набухшей головки моего члена.

Это ощущение — чистый огонь. Я едва сдерживаю стон наслаждения, стиснув зубы. Но когда она опускается ниже, обхватывая рукой основание, одного выражения ее лица почти достаточно, чтобы я кончил.

— Господи Иисусе, — шепчет она, пока я, как псих, смотрю на нее, не мигая.

Она ведет рукой вверх по всей длине — слишком порывисто, слишком сухо, исследуя мои размеры, но это она, и ничто в мире не ощущалось лучше. Тот факт, что это, очевидно, первый настоящий член, к которому она прикоснулась в жизни, добавляет остроты этому интимному опыту. То, что он оказался огромным, меня не удивляет. Меня и раньше называли «уродством». Мой член считали той частью тела, которая идеально соответствует моей чудовищной личности.

Медленно взгляд Хейли скользит вниз, туда, где ее маленькая ладонь обхватывает меня сквозь ткань. Она цепляет свободную руку за пояс и толкает штаны вниз, обнажая мою испещренную шрамами эрекцию. Ее рот приоткрывается от изумления.

Если другие части моего тела можно назвать красивыми, то мой член — нет. Даже в своем первозданном виде он никогда не был гладким; он был жилистым, толстым и диким на вид. Тонкие, едва заметные шрамы пересекают ствол — напоминание о наказании Отцов Кузницы за желание, которое я никогда не должен был испытывать. С каждым надрезом на коже дисциплина вплавлялась в мою сексуальную природу, не зная колебаний до того самого дня, пока мои глаза не упали на снимок Хейли Сент-Патрик.

— Боже мой, что они с тобой сделали? — ее голос надламывается, но боль, сочащаяся из этого надлома, становится бальзамом для всех моих израненных мест.

Я откидываюсь на пятки, позволяя ей спустить штаны до самых яичек, не отвечая на вопрос, а позволяя шрамам самим рассказать свою историю. Ее реакция — смесь негодования и страха — удовлетворяет окончательно пробудившегося во мне монстра. Я сжимаю плеть в руке, повинуясь другому вбитому в меня импульсу: наказать тело прежде, чем наслаждение возьмет верх. Сохранить контроль любой ценой.

Но контроль потерян окончательно, когда Хейли наклоняется — быстро, словно боясь упустить шанс, — и обхватывает своим горячим маленьким ртом головку, плотно смыкая губы на рельефе под венцом.

— Хейли. — Я судорожно втягиваю воздух, ошеломленный ощущениями. Мой взгляд метнулся к деревянному кресту над кроватью, но то, что я вижу, — это не Господь. Это Отцы Кузницы, взирающие на нас с осуждающим хмурым выражением лиц.

В этот раз они не производят прежнего эффекта. Ради этой женщины я бы самого Люцифера прибили к кресту. Я смотрю вниз на эту копну густых карамельных кудрей; она начинает ритмично двигаться вверх-вниз, преодолевая небольшие расстояния и едва заглатывая половину, прежде чем начинает задыхаться.

Хейли бесконечно далека от мастерства в минете, но она делает это с чистейшим восторгом. Одной маленькой ладонью она обхватывает мои яйца, другой крепко держит основание ствола, а ее язык медленно водит вокруг венца. На разных заданиях я позволял другим женщинам делать это — некоторые из них были настолько искусны, что манипулировали самыми могущественными людьми на Земле, но никогда еще я не чувствовал себя настолько искренне обожаемым.

Видя, что она не может вобрать его целиком и смочить всю длину ртом, она выпускает его и одним долгим движением облизывает основание. На втором лизке она поднимает на меня взгляд, и мне — конец.

Очевидно, что она не сможет полностью проглотить мой член в ближайшее время, но я уже знаю, что не стану сопротивляться. Я загоню его до самого ее горла и залью все своей спермой.

Но не прямо сейчас.

Сначала я смакую момент, наблюдая, как она неумело забавляется с ним, вспоминая тот огромный вибратор, с которым она играла в «Ночь безрассудства». Я такой же крупный, и вскоре она тоже начинает замечать это сходство. После того как она заканчивает вылизывать каждый мой шрам, будто пытаясь их исцелить, она обхватывает ладонью основание ствола и начинает работать над ним так, как делала бы это для публики, используя влагу, оставленную языком.

Эффект для моего тела сокрушителен. Все мои мышцы напрягаются, и я даже не пытаюсь бороться. Мои яйца сжимаются, пока я смотрю сверху вниз на то, как Хейли ублажает меня своим маленьким ртом. Она перебрасывает волосы через плечо, подставляя мне лицо так, чтобы я видел, как головка моего члена упирается в ее щеку изнутри.

У нее нулевая техника, но это женщина, которой я был одержим с первого дня, и ничто не сравнится с тем, чтобы видеть, как она сосет мой член. Порочные мысли начинают сгущаться в моей голове, подобно грозовым тучам, и я еще раз бросаю взгляд на крест.

На этот раз я хочу, чтобы они видели. Я представляю их, Отцов Кузницы, смотрящих, как я беру эту женщину в рот, пока кровь из моих ран от плети стекает по телу, заливая священные тексты, вытатуированные на коже.

Я хватаю горсть кудрей Хейли, наматывая их на кулак, пока она не вскрикивает и не выпускает мой член. Я приподнимаю ее лицо, заставляя ее внимательно смотреть на меня, и приближаю свои губы к ее губам на расстояние вдоха.

— Прости меня за это.

С этими словами я накрываю ее рот своим, вдыхая собственный вкус в ее дыхании. Ее губы такие мягкие, что мне хочется их поглотить. Я втягиваю их, но мне нужно глубже. Она стонет в поцелуй — знак того, что я слишком сильно сжал ее волосы, но мне нужно зафиксировать ее на месте, пока мой язык вторгается в ее рот. Ее тело сдается моему, она полностью теряет волю, и это становится самым дурманящим переживанием в моей жизни.

Когда я отстраняюсь от этих розовых, манящих, непреодолимых губ, я почти теряю сознание от усилий.

— Прости меня, — повторяю я, не сводя глаз с этого рта, который будто создан для того, чтобы задыхаться от меня. Желание сделать эту женщину своей граничит с безумием. Ничто, кроме полного обладания, меня не устроит.

Я поднимаюсь на ноги, продолжая удерживать ее за волосы на коленях. Прежде чем она успевает осознать происходящее, я перехватываю себя у основания и вонзаю член ей в рот, проталкиваясь прямиком к задней стенке горла, не давая ей времени приспособиться.

Слезы наворачиваются на ее глаза; она смотрит на меня снизу вверх, словно умоляя, вцепляясь в мои напряженные бедра так, будто от этого зависит ее жизнь — и это только сильнее сводит меня с ума. Я отстраняюсь на длину, которая ей привычна, лишь для того, чтобы снова толкнуться до упора, вбивая его до конца. Она давится моим членом, и мне это, черт возьми, нравится. Я слышу, как Отцы Кузницы вопят: «Мерзость!», и эти слова эхом отскакивают от стен, пока наслаждение затапливает мой член так, как не случалось... никогда.

— Я сейчас кончу тебе в рот, Хейли, — рычу я, словно извращенец, оскверняющий весталку¹¹.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, но не останавливает. Она молча бросает мне вызов — сделать с ней самое худшее.

Мои яйца сжимаются, и я больше не могу сдерживаться. Наслаждение взрывается в моем члене — настолько яростное и обильное, что сперма стекает по уголкам рта Хейли, пока я все еще забиваю его до отказа. Ее глаза закатываются, а руки на моих бедрах обмякают — признак того, что для нее это было слишком: слишком глубоко, слишком неистово.

Но то плотское блаженство, которое она мне подарила, — это безумие, это наркотик, это высшая точка моего существования. Я ни за что не откажусь от новой дозы.

Отцы Кузницы еще ничего не видели. То, что я хочу сделать с этой женщиной теперь, — вот истинная мерзость. Но, похоже, силы покидают ее, и я не собираюсь рисковать ее самочувствием, как бы сильно ни бесновались мои инстинкты. Видимо, десятилетия воздержания творят с телом жуткие вещи, и те ручные ласки, которыми я баловал себя, думая о ней, мало помогли сбросить это давление.

Я выхожу из ее рта, морщась от боли, которую причиняет необходимость отделиться от нее. Она оседает на пол, упираясь в него руками, задыхаясь и кашляя; моя сперма капает на деревянные половицы. Она тяжело дышит, стоя на четвереньках, и это зрелище бьет меня под дых.

Я сделал это с ней. Ради одного лишь собственного удовольствия.

Натянув штаны, я подхватываю ее с пола и несу к кровати. Опустившись коленом на матрас, я укладываю ее, сканируя взглядом на наличие признаков того, что мог причинить ей вред, сам того не заметив. Если это так, я заставлю себя истечь кровью на церковном алтаре.

К счастью, ей требуется всего пара минут, чтобы прийти в себя. Когда она открывает глаза, я уже лежу рядом, убирая кудри с ее лба и пытаясь по ее лицу понять, что она чувствует.

— Ты жалеешь об этом? — Я произношу эти слова, но не уверен, что хочу слышать ответ.

Однако Хейли не смотрит на меня с тем отвращением, которого я ожидал. Напротив, она улыбается, и ее глаза изучают мое лицо с теплотой человека, который влюблен. Когтистый кулак сжимает тьму в моей груди.

Хейли смотрит на меня так, будто я только что объявил ей, что она — тайная королева Англии, хотя всю жизнь она провела в трущобах.

— Что ты сделал? — выдыхает она.

Я медленно веду пальцем от ее горла к вырезу ночной сорочки. Там я останавливаюсь, но мои предательские глаза опускаются на едва заметные очертания сосков под полупрозрачной тканью.

— Ты так прекрасна, — шепчу я.

У Хейли отвисает челюсть, вероятно, она ожидала услышать это так же мало, как я ожидал это произнести. В сочетании с новостью о студии, для нее это, должно быть, чересчур.

— Это правда. — Я снова поднимаю взгляд на ее лицо, на этот раз даже не пытаясь обуздать свой голод. Тихий вздох срывается с ее губ, она сглатывает, словно пытаясь справиться с весом моих слов.

Я провожу большим пальцем по ее ключице. Эта женщина, все то, чего я не должен желать, и красть эти мгновения — ошибка. Они будут преследовать меня вечно, вымащивая мне дорогу в ад. Настанет день, когда я просто брошу оружие и позволю врагу прикончить меня, лишь бы избавиться от сердца, бьющегося в груди, — оказывается, с черной дырой внутри мне было куда уютнее. Однажды мне придется отпустить ее, хотя бы для того, чтобы она не оказалась в клетке, и это сломает меня. Но если я буду упорствовать и удерживать ее рядом, я стану ничем не лучше Бобби.

Я начинаю понимать, как этот старый ублюдок потерял голову — не то чтобы я испытывал к нему хоть каплю сочувствия.

Я зажимаю между пальцами прядь ее непослушных волос и наклоняюсь, вдыхая их аромат.

— Я купил студию, потому что мог себе это позволить.

— Это не причина, и ты сам это знаешь.

Я погружаюсь в каждый вдох между нами, впитывая ее, запечатлевая в памяти каждую черту. Все: от крошечной родинки над верхней губой до изгиба шеи и завитков ее ресниц.

— Это был единственный способ гарантировать, что ты получишь все, чего хотела, даже когда эта миссия закончится. — И меня больше не будет в твоей жизни. — Чтобы не было преград. Чтобы тебе не пришлось просить об одолжениях. Чтобы никто не стоял у тебя на пути. Ты думаешь, я бы доверил нечто подобное случаю?

— Почему тебя заботит мое будущее за пределами твоего присутствия в нем? — Ее голос срывается на шепот, он интимен, ее тело открывается моим прикосновениям.

Это вопрос, на который у меня нет готового ответа.

Ее взгляд перемещается с моего лица на мои руки; в ее глазах проскальзывает жажда с каждой татуировкой, которую она пытается прочесть, с каждой струйкой крови, по которой она проводит пальцем. Она делает это нежно, ее прикосновение легче перышка, но с осторожностью медсестры, прощупывающей раны. Очевидно, что, несмотря на то очарование, которое мое тело оказывает на нее, она не стремится меня завести. Она хочет изучить мою боль, исследовать мое прошлое.

Но моя предательская плоть оживает от возбуждения. Я резко вдыхаю, почти вскрикиваю, задаваясь вопросом: не это ли чувствует мертвец, если воздух снова наполняет его легкие после долгих лет в земле?

— Пожалуйста, Хейли, прекрати, — молю я, но голос звучит гортанно. — Ты слишком близко к огню.

Ее соски торчат сквозь белую сорочку. Потребность овладеть ею накрывает меня с головой, разжигая инстинкты, словно запах крови. Я хочу причинить ей боль, но лишь настолько, чтобы она подчинилась моей власти.

Чтобы почувствовать уверенность, что она никогда тебя не покинет.

Мои челюсти сжимаются, заглушая эти голоса. Если бы Отцы Кузницы знали, что я чувствую к этой женщине, они бы заставили меня убить ее собственными руками.

— Я уже давно в огне, Прист, — размышляет она. — Ты просто отказываешься признать, что горишь вместе со мной.

— Отказываюсь? — повторяю я, растягивая слово в тоне, который заставляет ее осечься.

Медленно, намеренно я обхватываю ее горло, поддевая большим пальцем подбородок, чтобы заставить ее поднять лицо. До этого момента она стояла на коленях на кровати, пока я лежал на боку, подставив окровавленную спину окну, но теперь я сажусь. Она смотрит на меня так, будто не может поверить, что я способен так быстро двигаться при такой боли, но она не видела и половины того, что я творил с собой, и тем более того, что я способен вынести.

— То, что мы делали раньше, — выдавливаю я сквозь зубы, — разве это было похоже на отказ?

Моя рука сжимается на ее горле ровно настолько, чтобы она не могла отвести взгляд, пока я приближаю свое лицо к ее. Ее глаза расширяются, и я оскаливаюсь. Мне говорили, что мои черты меняются, когда хищник под моей кожей прорывается наружу. Когда поводок, на котором я держу свои инстинкты, перетирается.

Она подается вперед, навстречу моей хватке; ее пульс под моими пальцами бьется ровно.

— Нет, — шепчет она. — Ты не отказывался.

Ее голос звучит уверенно, но горло под моей рукой вздрагивает — она сглатывает остатки колебаний. Ее пальцы приходят в движение, такие легкие и дразнящие, они скользят вверх по моему предплечью, по сухожилиям, натянутым под кожей.

— Но сейчас ты это делаешь, — продолжает она. — Хотя мы оба знаем, что ты этого не хочешь.

— Остановись, Хейли, — хриплю я. — Пока еще есть шанс, что мир вернется в прежнее русло.

Если я возьму ее сегодня ночью, завтра все станет иным, таким, как она даже не в силах себе представить.

— А что, если я не хочу, чтобы мир возвращался в прежнее русло? — говорит она, эта безрассудная девчонка. — Что, если я хочу, чтобы он сгорел?

— Ты сама не понимаешь, о чем просишь, — мрачно бормочу я.

— Похоже, это у тебя проблемы с пониманием, так что я скажу по буквам. Я прошу тебя забрать мою девственность, Прист Уорд, потому что у меня нет сомнений: ты — тот самый.

Гортанный звук вырывается из моего горла; ее слова сотрясают сами основы, на которых Отцы Кузницы выстроили мою личность. Я уже не спасусь, и теперь, когда я удерживаю ее на месте, приближая свои губы к ее губам, она тоже обречена. Есть множество способов, которыми секс со мной сломал бы ее, дай я себе полную волю, и именно поэтому я замираю в волоске от ее рта.

— Хейли, — предупреждаю я. — Я не умею быть нежным. Я на это не способен. И как бы я ни гордился своим умением сохранять самообладание, с тобой контроля нет.

— Я и не хочу, чтобы ты был мягким. Это мой первый раз, и я хочу почувствовать тебя таким, какой ты есть — настоящим.

— В моем мире это смертный грех, — бормочу я ей в губы; мой контроль висит на волоске.

— Тогда давай разделим его и расплатимся за него вместе. — Ее яремная вена пульсирует в моей ладони. Она следит за своими пальцами, которые скользят вниз по моей щеке, оставляя за собой кровавые дорожки. Ее глаза вспыхивают, будто это зрелище ее заводит, и на этом все.

Последние остатки моей решимости рассыпаются в прах.

С тихим рыком я накрываю ее губы своими.

Она издает звук — полувздох, полустон — и я проглатываю его, углубляя поцелуй до тех пор, пока не чувствую вкус ее капитуляции. Моя свободная рука запутывается в ее волосах, удерживая ее на месте, пока годы отрицания и сдержанности рассыпаются в прах. Я знаю с костным чувством уверенности: пути назад нет. Отцы Кузницы были правы, когда боялись такого желания — оно пылает жарче любого пламени, которое они когда-либо надеялись обуздать.

Только голод по остальным частям ее тела позволяет мне оторваться от ее губ и перейти к челюсти, к шее, все еще удерживая этот хрупкий изгиб в своей руке. Мне требуется титаническое усилие, чтобы поцелуи оставались мягкими, пытаясь дать ей всю ту «ваниль», на которую я способен, хотя этого будет немного.

— Ах, Прист, — бормочет она, ее руки скользят под моими подмышками к спине, пальцы ложатся на кровавые дорожки, ухитряясь не касаться самих ран от плети. Будто шестое чувство ведет ее, хотя, возможно, это то самое, существование чего я боялся признать уже какое-то время — подсознательная нить между нами, связь, которую больше невозможно разорвать.

Я рычу от ощущения ее рук на себе, желая, чтобы она просто сделала это — просто провела пальцами по ранам. Я хочу, чтобы она причинила мне боль в обмен на то наслаждение, которое я собираюсь забрать у нее. Это было бы все равно что вкушать сладчайший грех и одновременно нести за него кару.

Что касается ситуации в моих штанах, она становится невыносимой. На мне нет белья — я был фактически одет ко сну, когда она вошла, — поэтому ничто не сдерживает мой член, вновь раздувающийся до полных размеров. Она ахает, когда чувствует его между нами; это неизбежно, учитывая, как она выгибается навстречу мне, отчаянно жаждая контакта.

— Пожалуйста, не двигайся, — шепчу я ей на ухо, прежде чем слегка прикусить мочку. — Если ты продолжишь, я не смогу долго оставаться нежным и обходительным.

— Я же сказала тебе, Прист, мне не нужна нежность, — ее голос прерывается на дрожащем выдохе. — Я хочу, чтобы ты обрушился на меня, как мучение.

— Ах, кошечка, — шепчу я, покрывая медленными поцелуями ее ключицы и спускаясь к груди, укладывая ее на кровать прямо под деревянным крестом, господствующим на стене. Это комната, которую Сиренна годами держала для меня в этом отеле, отсюда и спартанский декор, и крест — символ Железного Клирика. На нем нет распятого Иисуса, потому что для Клирика Он где-то там, воин, как и мы, но кажется, будто сами Отцы Кузницы сочатся из этого дерева.

И все же, даже воспоминания об их ножах, кромсающих кожу на моем эрегированном члене, пока я был прикован к стене, на этот раз не в силах усмирить мою яростную эрекцию. Хейли сильнее любого воспоминания. Ее аромат лаванды действует на меня опьяняюще.

Моя рука соскальзывает с ее горла, змеей спускаясь по груди, пока я прокладываю поцелуями путь ниже, подбородком оттягивая ворот ее свободной сорочки. Когда ткань перестает поддаваться, я просовываю другую руку внутрь, обхватывая ее грудь и обнажая ее, чтобы воздух поцеловал ее за мгновение до того, как это сделаю я.

— Господи Иисусе, — вскрикивает она, когда мой рот смыкается на ее розовом, затвердевшем соске. Ее спина выгибается над кроватью, но я тут же снова хватаю ее за горло, пригвождая к подушке.

Она мечется под моими ласками, жаждая еще больше того наслаждения, что дарит ей мой рот, и я забочусь о том, чтобы она его получила. Мой язык кружит вокруг соска, мой голод растет, пока я не разрываю ее сорочку — треск ткани прорезает тишину комнаты. Она судорожно втягивает воздух, вздрагивая и инстинктивно пытаясь сжаться, но я не позволяю. Животное внутри меня поднимает голову. Началось. Зверь выходит на поверхность, и она вот-вот встретится с ним лицом к лицу.

— Зачем ты пытаешься прикрыться? — говорю я низким голосом охотящегося хищника, и мои губы растягиваются в созвучном оскале. — Ты сама об этом просила. Ты передумала?

Розовый румянец заливает ее грудь и шею, дыхание становится поверхностным.

— А ты бы остановился, если бы я передумала? — В ее тоне сквозит соблазн, который лишь подстегивает меня, и она это знает.

— Твой шанс был раньше, — рычу я. — Это точка невозврата.

Она облизывает губы, ее щеки пылают, а в глазах к желанию примешивается порочность. Это глаза Hentai Hellcat, смотрящие на меня из-под тени этих изогнутых темных ресниц. Ее кинки просыпаются, и я готов этому потворствовать.

— Ну, если ты хочешь, чтобы это случилось, — дразнит она соблазнительным голосом, — тебе придется меня заставить.

Это все, что мне нужно было услышать.

Я снова сжимаю ее горло, сбивая ее с толку на несколько секунд, пока тянусь в сторону. Моя плеть лежит на полу, там, где я только что яростно брал ее рот, но я достаю новую — из зазора между матрасом и каркасом кровати. Комната может казаться пустой, но она до отказа набита смертоносными инструментами в самых неожиданных местах.

— Только Клирик способен доставать оружие прямо из воздуха, — замечает Хейли с томным видом.

— Слишком дерзко для девственницы, — бросаю я опасно, принимая ее правила игры. — Кое-кто может почувствовать искушение применить исправительные меры.

— Почему бы тебе не сделать этого... Отче? — Она чуть заносчиво вскидывает подбородок, как сущая дерзкая девчонка, в то время как ее руки все еще прикрывают грудь, а ноги под моим весом беспокойно сжимаются. Я упираюсь коленями по обе стороны от ее бедер, но уже через мгновение я буду прямо между ними.

Я убираю руку с ее горла лишь для того, чтобы перехватить ее запястья там, где они скрещены на груди, и рывком вскидываю ее руки вверх. Она ахает, становясь совершенно беспомощной, пока я обнажаю ее грудь. Я притягиваю ее руки к изголовью кровати кожаными ремешками плети и умело затягиваю узлы вокруг ее запястий.

— Похоже, ты делал это раньше, — в ее голосе звучит ревность, и мне, черт возьми, это нравится.

— Не в таком контексте, уверяю тебя.

— О. — На ее лице снова появляется эта хитрая, самодовольная улыбка. — Тогда для тебя это тоже впервые.

— В каком-то смысле — да. Но не в тех, которые имеют значение.

Я решаю не уточнять, что она в руках опытного человека. Я спал с женщинами раньше, но исключительно ради миссии и полностью контролируя себя. Никогда — из желания, и уж тем более не с лавиной эмоций, извергающейся из черной дыры, которая давным-давно заменила мне сердце. Так давно, что я совсем забыл, каково это — чувствовать, пока она не ворвалась в мою жизнь и не разнесла в щепки все, что выстроили Отцы Кузницы.

Или, может быть, не все.

Мой хищный взгляд опускается к ее груди; я провожу языком по губе, считая секунды до того момента, когда она будет содрогаться подо мной, пока я буду входить в ее девственную щелочку. Я спускаюсь с кровати, и матрас пружинит вверх, освободившись от моего веса.

— Что ты делаешь? — протестует Хейли. Я усмехаюсь, слыша легкое отчаяние в ее голосе, но продолжаю стоять к ней спиной, моей окровавленной спиной, которая, я уверен, ее заводит.

Я позволяю действиям говорить за себя: поднимаю плеть с того места, где она застала меня за самобичеванием, и возвращаюсь, не сводя глаз с ее лица. Очертания ее идеального тела, словно сошедшего со страниц хентая, сейчас слишком невыносимы для меня, поэтому я пока избегаю смотреть на него в упор — просто чтобы продлить эту сладкую пытку, которой станет ее прелюдия. Я снова забираюсь на кровать, на этот раз устраиваясь между ее ног и раздвигая их коленями.

— На твоих руках моя кровь, — тяну я. — Как насчет того, чтобы я окропил ею все твое тело?

Я поднимаю плеть; кожаные ремни зажаты в моем кулаке у самой рукояти. Любая другая женщина была бы смертельно напугана, но на ее лице я вижу лишь любопытство и ожидание. Доверие.

Я касаюсь плетью ее груди, прямо под горлом, а затем позволяю окровавленным ремням упасть, ворохом ложась на ее кожу. Она резко вдыхает от холода кожи и влажной жидкости, прилипшей к ремням, пока я медленно веду ими вниз по ее телу, наблюдая, как они оставляют на ней бледные следы. Она выглядит как подношение вечно голодному богу войны, перед которым преклоняются Отцы Кузницы, — прямо здесь, под их крестом.

Она дрожит под кожаными ремнями, извивается, пытаясь свести свои молочно-белые бедра, но мои ноги не дают ей этого сделать. Ее тонкие руки напрягаются, она тянет путы, но все безрезультатно. Хотя я позаботился о том, чтобы не причинить ей боли, она могла бы биться так всю ночь, ей не развязать мои узлы.

Единственное, что стоит между мной и ее сладкой щелочкой — это крошечный лоскуток ткани, ее трусики. Мой член настолько тверд, что головка упирается в пояс штанов, готовая вот-вот вырваться наружу, но я заставляю себя сдерживать зверя, хотя каждая секунда ожидания хуже удара плетью.

Я веду плетью ниже, наблюдая, как кожа впитывает жар ее тела, прокладывая путь по животу. Ее дыхание перехватывает, когда я замираю чуть выше этой жалкой пародии на белье — последнего барьера между мной и ее влажной, нетронутой киской. Я увожу плеть в сторону, размазывая свою кровь по внутренней стороне ее бедра, помечая ее так, что она не сможет отмыться — по крайней мере, какое-то время.

— Скажи мне, кошечка, — хрипло произношу я, голос низкий и напряженный, — тебе нравилось ласкать себя на глазах у всех этих мужчин?

Ее дыхание сбивается. Я смотрю на нее из-под бровей и вижу, как ее щеки пылают, словно спелый персик, а в глазах появляется страх. Уголок моих губ приподнимается в улыбке. Теперь она начинает ощущать жестокую сторону желания.

— Давай же, Хейли, — рычу я. — Ты должна была знать, что я смотрел. Я всегда смотрю. Нет ничего, что бы ты сделала, ни единого твоего движения, которое бы укрылось от моего взора.

— Но как... — она качает головой, словно пытаясь перекроить реальность. — Ты видел все?

О, если бы она только знала. Мои секреты начинают закипать внутри, но я с силой захлопываю крышку. Ей нельзя знать. Ни сейчас, ни когда-либо. И сейчас речь не об этом.

— Ты бы довела себя до оргазма на глазах у всех, если бы они тебе позволили? — спрашиваю я, снова поднимая плеть, чтобы начать новый ласкающий путь по ее великолепному телу. На этот раз ничто не может отвлечь меня от того, насколько она прекрасна, и мой член чертовски болит.

— Я... я не могу...

— Не можешь сказать мне? — произношу я с опасным спокойствием, наблюдая, как она извивается в попытке снова прикрыться. Теперь она чувствует себя еще более беззащитной, и это чувство становится угрожающим. Она учится бояться меня.

Хорошо.

— Не волнуйся, — продолжаю я обманчиво спокойно. — Я заставлю тебя.

Я складываю ремни вдвое, образуя петли, и крепко прижимаю концы к рукояти. Это смягчает удар, когда я опускаю их на самую развилку ее бедер, прямо поверх трусиков.

Она вскрикивает, ее мышцы напрягаются в попытке сомкнуть ноги, но мои колени блокируют их. Я расставил их широко, так что она почти полностью открыта передо мной. Все, что мне нужно сделать, — это зацепить пальцами клочок ткани и сорвать его, но я не спешу, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Я опускаю плеть еще несколько раз; сложенные ремни и ткань белья гасят силу удара. Каждый раз она пытается закрыться, но в последний раз она лишь выгибает спину над кроватью, пока ее руки остаются крепко привязанными к изголовью.

Именно в таком положении я и хотел ее видеть.

— Вот моя хорошая девочка, — бормочу я, прежде чем окончательно сорвать с нее остатки белья.

Она вздрагивает. Я крепче сжимаю плеть в одной руке и обрывки ее трусиков в другой, глядя сверху вниз на ее нежную розовую щелочку. Она влажная и припухшая; аккуратный треугольник волос прямо над этим восхитительным разрезом лишь подчеркивает ее девственный, сводящий с ума вид. Запах ее возбуждения наполняет воздух, и она, должно быть, тоже его чувствует, потому что начинает беспокойно ерзать.

Но все, чего я хочу — это попробовать ее на вкус. Низкий рокот в груди выдает меня. Я отбрасываю ее разорванное белье, чтобы перехватить свой налившийся член сквозь спортивные штаны. Головка уже наполовину высунулась из-за пояса, и она это видит.

Мой взгляд скользит вверх по ее обнаженному телу, задерживаясь на мазках моей крови, оставленных на коже, на ее связанных руках, которые натягивают путы, удерживающие запястья у изголовья.

Я смотрю ей прямо в лицо, когда освобождаю член и с силой вхожу одним пальцем в ее влажное, пульсирующее лоно. Она ахает, ее глаза расширяются, а стенки внутри судорожно сжимаются.

— Ох, черт, — шиплю я и резко отстраняюсь.

— Нет, пожалуйста, — протестует она, в отчаянии откидывая голову на подушку. — Проклятье, Прист!

— Не произноси имя Господа всуе. — Я опускаю плеть на ее киску.

— О Боже! — вскрикивает она, когда кожа наказывает ее розовые, жаждущие складки. Ее тело корчится, она будто хочет сбежать и одновременно жаждет большего, хотя в ее глазах промелькнула тень тревоги.

Ей, конечно же, не о чем беспокоиться. Я бы никогда не причинил ей настоящего вреда, и не только потому, что было бы кощунством испортить ее идеальное тело, созданное для того, чтобы сводить любого мужчину с ума неконтролируемой жаждой, но и потому, что монстр, который, как я ожидал, потребует ее боли, внезапно отступает. Да, вид крови на ее коже возбуждает меня, но только потому, что это моя кровь. Страдание моего тела как плата за то наслаждение, которое я получу от ее плоти.

Я снова позволяю кожаным ремням коснуться ее киски, наблюдая, как она пульсирует и становится еще влажнее.

— Прист, ради всего святого... — я бью ее снова, и она всхлипывает. Когда жгучее ощущение затихает, она вонзает зубы в нижнюю губу, чтобы не сказать больше ничего, что могло бы спровоцировать новый удар.

— Хорошо, — рычу я. — Ты учишься.

Ее веки трепещут, руки напрягаются.

— А теперь скажи мне, — продолжаю я низким, опасным тоном. — О чем ты думала, пока делала это? Пока ласкала себя на глазах у всех этих извращенцев в сети? — Я сжимаю плеть крепче, кожа скрипит от силы моего хвата. — И даже не вздумай лгать.

— Ч-что ты хочешь, чтобы я сказала?

Я приподнимаю плеть лишь для того, чтобы плавно провести ею по ее щелочке. Ее

бедра приподнимаются, брови сдвигаются.

— Скажи правду.

— Я просто делала то, что от меня требовали.

Шлепок.

— О, Госпо… — она осекается прежде, чем святое имя снова слетит с ее губ, и проглатывает проклятие.

— Правду... — я медлю, сомневаясь в своем решении, но все же иду до конца, —...кошечка.

Она вскидывает голову, глядя на меня так, будто я только что сбросил на нее бомбу. Она не могла забыть, кто называл ее так раньше, поэтому ей не требуется больше секунды, чтобы все осознать.

— Ты, — шепчет она. — Это ты заставлял меня делать все это перед теми людьми?

— Я.

Она пытается снова закрыться, но я опускаю плеть, пресекая ее движение.

— Даже не смей, — приказываю я. — Я выиграл тот аукцион. Я заставил тебя прекратить делать это на глазах у всех, но я все равно заслужил право обладать тобой единолично.

— Купил это право, — огрызается она.

Зловещая усмешка кривит уголок моего рта.

— Купил твою девственность. — Я позволяю своему взгляду бесстыдно скользить вверх и вниз по ее телу, даже не пытаясь сдерживать голод. — И все же я бы не взял ее, если бы ты сама не предложила. Но когда ты дала согласие, я предупредил: теперь дозволено все. — Мои глаза встречаются с ее глазами. — Вопрос в другом: доверяешь ли ты мне в этом? — Я погружаю два пальца свободной руки в ее лоно, влажное от возбуждения и горячее от ударов плети. — Доверяешь ли ты мне свою боль?

Ее дыхание сбивается; ей явно трудно сосредоточиться на главной проблеме — сталкере. Она открывает рот, чтобы спросить — я вижу это по глазам, — но вместо этого срывается на стон, когда я погружаю пальцы глубже, но все же недостаточно глубоко.

— Я доверяю тебе, — бормочет она, подаваясь бедрами навстречу моей руке, и мне приходится немного отстраниться, чтобы не войти слишком глубоко. Ее глаза жадно блуждают по моему телу, останавливаясь там, где венец моего члена выглядывает из-за пояса штанов.

— Но если ты — HornyDog, тогда тот другой парень, IronScissors... Он и есть... — она проглатывает последнее слово, и ее затуманенные глаза резко распахиваются.

— Сталкер, — заканчиваю я за нее.

— Так ты все-таки выследил его?

Я качаю головой.

— Я остановил тебя прежде, чем мы успели выследить его до конца. Но мы доберемся до него, не волнуйся, — заверяю я ее, и в моем голосе звучит тень угрозы. Моя ревность иррациональна, ведь она не выбирала привлекать его внимание, и ее нельзя винить в том, что натворил этот кусок дерьма. Но сама мысль об этом ублюдке приводит меня в бешенство. Мне нужно выкинуть его из головы, вместе с Шеффилдом, Тор-Хорнсом и всеми остальными, кто пускал слюни на нее на мероприятии Белль Фонтейн, если я хочу удержать зверя внутри под контролем.

Я не смог выследить его дальше Манхэттена только потому, что больше не мог выносить, как другие мужчины видят ее обнаженной. Я совершил самое немыслимое в моей профессии, прикрыл все дело до того, как достиг цели. Но сейчас я близок к тому, чтобы найти его. Мне нужно лишь немного времени. Я принесу ей его голову на золотом блюде. Преданный рыцарь, мстящий за свою оскорбленную королеву.

— Если бы ты продолжал следить за ним той ночью, — говорит она, — ты бы выследил его окончательно. — Она хмурится, осознавая вывод. — Но это значило бы позволить мне пойти до конца в «Ночь Безрассудства». Делать все это для него онлайн. —

Затем тише:

— Отдать ему мою девственность.

Мой взгляд блуждает по ее телу, впитывая ее наготу; я осознаю, что моя кровь на ней — это форма обладания. Эмоции хлещут из черной дыры в моей груди. Потребность сделать это обладанием не только тела, но и души. Я хочу пробраться под эту кожу, почувствовать, каково это — течь в ее жилах.

— Ты саботировал собственную миссию, — она погружается все глубже. — Перебил ставку собственной цели за мою девственность. А... — она замолкает, начиная понимать, что это влечет за собой. — Орден знает об этом? — выдыхает она. — Твое начальство в Железном Клирике?

— У меня нет начальников внутри Железного Клирика, — отвечаю я, и мой голос звучит натянуто и грубо. — Я не отчитываюсь перед ними, и лишь в исключительных случаях — перед Отцами Кузницы. Но я держу ответ перед Орденом.

— Значит, они не знают, — заключает она. Медленно ее глаза опускаются по моему телу, словно пытаясь извлечь больше ответов из священных текстов, вытатуированных на мне.

Я осторожно массирую пальцами скользкую влагу ее лона; мой член пульсирует от нужды.

— Тогда давай сделаем твою жертву не напрасной. — Томность возвращается в ее голос, когда она слегка приподнимает бедра, приглашая меня войти глубже. Я стискиваю зубы. — Обрушь на меня эту плеть, Прист. Наказывай меня за то, что я сделала, пока я не кончу.

— О, у меня на тебя планы получше, кошечка.

С этими словами кожаные ремни хлещут прямо по ее обнаженному клитору, заставляя ее зашипеть, дернуться всем телом и откинуть голову на подушку.

За все те годы, что я владею плетью, я довел искусство удара до уровней, доступных лишь профессиональным палачам. Существуют способы привнести наслаждение в боль еще до того, как мозг успеет адаптироваться, и размыть грань между этими двумя ощущениями так, чтобы субъект не лишился рассудка.

Так что я точно знаю, как истязать капризную маленькую жемчужинку Хейли, удар за ударом наблюдая, как ее розовая щелочка краснеет, становясь на вид еще более невинной и манящей. Мысль о том, что этот огромный фальшивый член мог первым войти в нее, доводит меня до грани безумия; мой налившийся ствол требует пронзить ее. Он жаждет всех ее отверстий, приближая меня к мысли, что я могу полностью овладеть ею, подчинить и заставить ее прелестную задницу готовиться к этому.

Я вынимаю пальцы из ее лона и перевожу их к ее аппетитной попке.

Темный смешок рокочет в моей груди, когда я обвожу пальцем тугое кольцо, чувствуя, как все ее тело напрягается от этого прикосновения. Ожидание. Смесь трепета и желания. Она знает, что за этим последует, и все же ее спина едва заметно выгибается, подставляя ее моей жестокости, той порочности, которой она так жаждет.

— Какая грязная девчонка, — шепчу я, надавливая ровно настолько, чтобы она ахнула. — Ты даже не представляешь, сколькими способами я тебя испорчу.

— Я умираю от желания это выяснить, Прист, — шепчет она дрожащим голосом. — Возьми меня. Используй меня.

Низкий рык вырывается у меня, когда я погружаю палец в ее тесный анус, одновременно обрушивая плеть на ее киску снова и снова. Она извивается и выгибается, издавая восхитительные звуки, которые, я знаю, абсолютно искренни. Просмотрев столько ее контента в сети, я научился отличать фальшь от подлинности, и это — определенно второе.

Эти пылающие щеки, эта упругая грудь с порочно возбужденными сосками сводят меня с ума с каждым ударом плети; ее клитор раздулся и пульсирует.

Лихорадка туманит мой разум, и последние крохи рациональных мыслей покидают меня. Я бросаю плеть и наклоняюсь, накрывая ртом этот восхитительный бугорок. Она подбрасывает бедра на кровати, но путы мгновенно возвращают ее на место.

— Блядь, — ругается она, и мне безумно нравится слышать это из ее невинного на вид рта. Одно воспоминание о том, как я осквернил его, заставляет мой член исходить предтопом. Я вожу языком вокруг ее клитора, все более настойчиво надавливая на вход в ее анус. Когда я проникаю слишком глубоко, она вздрагивает.

— Ты примешь его, кошечка, — обещаю я, проталкивая палец сквозь тугое сопротивление и стон от того, как она сжимается. — Каждый дюйм. Любым способом, каким я захочу.

Ее тело дрожит, пока я растягиваю ее, медленно, методично, готовя ее именно так, как я и говорил. Ее подчинение — мой наркотик, ее боль — симфония, а ее наслаждение — дар, который я намерен вырывать из нее снова и снова.

Она неистово содрогается подо мной, зажатая между укусами боли и всепоглощающей тягой удовольствия. Я чувствую момент, когда она сдается окончательно — когда последние остатки сопротивления растворяются в простынях, и ее мышцы больше не борются с моими пальцами, а приветствуют их.

— Вот так, — хвалю я, и мой голос, похожий на низкий рык, проникает ей в самую душу. — Отпусти себя. Позволь мне забрать тебя именно туда, куда тебе нужно.

Всхлип вырывается из ее груди; она отчаянно выгибается, словно тянется к чему-то, что находится за пределами ее досягаемости. К чему-то, что я не позволю ей получить так просто.

Я снова провожу языком по ее припухшему клитору, дразня медленными, точными мазками, пока мои пальцы продолжают свою неумолимую работу, заставляя ее раскрыться. Она вдребезги, ее дыхание прерывистое, а бедра неистово дрожат, прижатые к моим плечам.

— Ч-черт, Прист... — ее голос обрывается задушенным криком, когда я выскальзываю, беру еще больше смазки из ее возбуждения, а затем дразню ее дырочку двумя пальцами, подталкивая ее дальше.

— Чувствуешь это, кошечка? — шепчу я в ее жар, касаясь губами мокрой киски, отчего тепло моего дыхания заставляет ее дрожать еще сильнее. — То, как ты ломаешься ради меня?

Она неистово кивает, но этого недостаточно.

— Словами.

Ее стон беспомощен, голос настолько сорван, что превращается в едва различимый шепот. — Да. Да. Я не могу... это слишком...

— Нет, — рычу я, слегка прикусывая ее мягкую плоть, отчего она вздрагивает. — Это не слишком. Ты можешь это вынести. Ты это вынесешь.

И затем я толкаю ее через край.

Я работаю над ней с безжалостной точностью, лижу, сосу — затягивая ее все глубже туда, где наслаждение беспощадно. Ее крики становятся рваными, отчаянными, пока каждая мышца не каменеет, а спина не выгибается дугой, когда оргазм обрушивается на нее так яростно, что я чувствую эту ударную волну всем своим телом.

Она разлетается на части.

Разрушительно.

Звук, который она издает, — грешный, надломленный и такой чертовски прекрасный, что он почти разрывает меня на части. Ее тело содрогается под моим, бедра дрожат, дыхание неровное, пока волна за волной утягивают ее на дно.

Я не останавливаюсь, еще нет. Я упиваюсь видом ее — совершенно изнуренной, основательно использованной, полностью моей. Только когда ее тело обмякает, становясь безвольным, я, наконец, ослабляю хватку. Я слизываю каждую последнюю каплю ее оргазма с ее хорошенькой киски, а затем прижимаюсь ртом к ее дрожащей внутренней стороне бедра, оставляя там медленный поцелуй. Когда я поднимаю голову, мой взгляд встречается с ее взглядом.

Я вижу, что она смотрит на меня: глаза затуманены, губы приоткрыты, грудь вздымается. И затем, сквозь последствия этого разрушения, она требует:

— Еще, — шепчет она.

Темный смешок рокочет в моей груди. Она действительно не представляет, что ее ждет.

— О, кошечка. Я еще даже не начинал.

Долгое мгновение я не могу пошевелиться. В голове все плывет, я не в силах осознать произошедшее. Мы с Пристом лежим обнаженные в постели, над нами висит деревянный крест, источающий осуждение, в то время как его, кажется, заботит лишь то, что я привязана к его изголовью.

Я извиваюсь под его блуждающим по мне взглядом и всхлипываю от удовлетворения, видя, как он на меня смотрит. Эти рысьи глаза, всегда под контролем, чья глубина всегда непостижима, наконец-то жадно изучают меня. Это ощущается почти так же хорошо, как его прикосновения.

Мы голы друг перед другом — это единственная рациональная мысль, которая умудряется сформироваться в моей голове. Ну, почти — он не полностью раздет. Эти греховные, заставляющие киску мокнуть серые спортивные штаны все еще между нами, мужской эквивалент кружевного белья. И все же, он так тверд, так мучительно возбужден, что толстая головка его члена высунулась из-за пояса, бросая откровенный вызов всему, за что стоят его священные обеты.

Я облизываю губы, в мыслях прокручивая то, как этот массивный член сегодня входил в мою глотку. И теперь он, наконец, лишит меня девственности. Мое дыхание прерывается, когда он движется, медленно и намеренно, спуская штаны дюйм за дюймом, обнажая шедевр, который вот-вот меня погубит.

Мое тело — дрожащее месиво, разум парит где-то между реальностью и головокружительным послевкусием удовольствия. Его жар все еще задерживается на моей коже, каждое нервное окончание сверхчувствительно, пульсируя отголосками того, что он только что со мной сделал.

Я едва фиксирую перемену в воздухе, прежде чем его руки снова оказываются на мне. Его ладони скользят по моим бедрам, очерчивая следы его крови. Властность в его прикосновении посылает новую волну нужды, сворачивающуюся внизу живота. Голова идет кругом от того, насколько неумолимы и остатки удовольствия, и эта нужда, переплетаясь так, что я не знаю, где заканчивается одно и начинается другое.

— Ты дрожишь, — шепчет Прист, его голос низкий и бархатистый, окутывает мои чувства подобно дыму. Он касается губами внутренней стороны моего бедра, и эта нежность резко контрастирует с тем порочным мучением, которому он меня уже подверг. — У тебя есть возможность остановить меня, если ты не готова, маленькая кошечка. Твой самый последний шанс сказать мне «нет». — Его большой палец скользит по чувствительной коже.

— Я хочу тебя внутри себя, Прист, — заявляю я, мой голос охрип от желания. — Я хочу, чтобы ты был первым мужчиной, завладевшим мной. — Затем, с надеждой на провокационную улыбку, я добавляю: — К тому же, ты заслужил это право. Ты выиграл мою девственность на аукционе. Ты заплатил за нее умопомрачительную сумму, так что она твоя, хочу я того или нет.

Но моя попытка соблазнительного искушения дает обратный эффект. Его челюсть сжимается, выражение лица меняется.

— Я бы отказался от этого права, если бы ты меня попросила.

Улыбка исчезает с моих губ.

— Что ж, я прошу тебя взять меня именно так, как ты этого хочешь.

Его хватка мгновенно ужесточается.

— Я зверь, Хейли, — густо произносит он.

— Хватит предупреждений. — Я дергаю бедрами вверх; моя киска пульсирует от кожаных плетей, а задница жаждет принудительного проникновения его пальцев. Я снова взмокла от нужды, настолько всепоглощающей, что готова на все, лишь бы почувствовать, как его член врезается в меня. — Я шлюха, искушающая тебя нарушить обеты. Накажи меня за это.

Дрожь проходит по моему телу, когда его рука обхватывает мое горло — не сдавливая, но заявляя права. Дыхание перехватывает, когда его большой палец прижимается к пульсу, чувствуя, как он частит под его прикосновением.

Без лишних слов он устраивается между моих ног, обхватывает свой член у основания и просовывает толстую головку между складок моей киски. Я пытаюсь вдохнуть, но его хватка усиливается. Из-за этого дышать становится трудно, мои глаза широко распахиваются, а чувства обостряются, когда он водит членом по моей стремительно намокающей щели, используя влагу как естественную смазку. Он смотрит мне в лицо своими рысьими глазами, и я клянусь, что моя чувствительность обострилась настолько, что между нашими телами больше нет кожного барьера.

Он пытает меня, проталкивая головку внутрь лишь для того, чтобы вытащить ее и дразнить меня своей длиной дальше, давая в полной мере осознать, как он может превратить ее в оружие.

— Тебе будет непросто принять меня целиком, маленькая кошечка, — хрипит он. Я открываю рот, но мне нужна вся свобода, которую он оставляет для вдоха, поэтому я не могу вымолвить ни слова. Когда он заговаривает снова, я понимаю, что он этого и не хочет.

— Но грязные маленькие шлюхи, которые искушают священнослужителей, не получают нежного обращения. — На этот раз его голос превращается в рык, катящийся по моей коже. — Их грубо берут и беспощадно используют. — Он толкается внутрь, по дюйму на каждое слово. Он делает это медленно, но это чистая пытка из-за его невероятной толщины. Из-за его покрытой шрамами толщины, от которой мои глаза лезут на лоб, чем глубже он проходит.

Обжигающее давление разрывает меня изнутри, но я настолько порочно возбуждена, что мое тело вырабатывает греховное количество смазки, обволакивающей его член, словно мое тело было создано специально для него. Мое возбуждение, кажется, удивляет и Приста. Несмотря на то что я потребовала от него включить режим зверя, он сдерживался. До этого момента. Пока не понял, как сильно мое тело жаждет его.

Он отстраняется, а затем его член снова пронзает меня, заставляя вцепиться в кожаные путы. Он ускоряется, рыча, когда мои стенки сжимают его, и я готова к этому. Я готова к этой невыносимой полноте, которая растягивает меня за пределы того, что, как мне казалось, я способна выдержать. Мои стенки спазмируют вокруг него в отчаянной попытке подстроиться, что, кажется, только сильнее сводит его с ума. Удерживая одну руку на моем горле, другую он просовывает между моим телом и матрасом, скользя к моей заднице через оставленную им влагу.

Затем, как раз когда его член наполняет меня до такой степени, что кажется, я сейчас лопну, он вгоняет палец в мой анус, а нижняя часть его твердого как бетон живота скользит по смазке, покрывающей мой клитор. Это сводит меня с ума. Удовольствие нарастает, смешиваясь с восхитительным давлением, пока он заполняет оба моих отверстия. Очередной неминуемый оргазм скапливается в моем теле, и я поднимаю на него глаза, жаждая увидеть выражение его лица, когда он берет меня.

Ощущение того, как он заполняет меня, кажется порочным и абсолютным. Горло все еще саднит от его безжалостных толчков, пока он берет мои другие отверстия, а наслаждение неумолимо нарастает в теле. Я хочу закричать, но из-за его хватки на моем горле это невозможно. Не имея выхода, я осознаю каждое прикосновение еще острее, доходя до бреда, пока он рычит и истекает кровью прямо на меня, словно первобытный человек, только что вернувшийся с войны.

Дикарь с глазами, светящимися золотом и зеленью в темноте; изголовье кровати с грохотом бьется о стену. Сквозь застилающий разум туман я чувствую, как кровь скользит из меня на его член. Я не вижу этого, но знаю, что она там, и это до того доводит его до исступления, что его мышцы вздрагивают и напрягаются. Это бередит раны от плети, и тонкие струйки ползут по его нечестивому телу. Кажется, они заполняют вытатуированные на его коже узоры, активируя своего рода магические руны. Я понимаю, что это лишь плод моего выходящего из-под контроля разума, когда пузырь наслаждения лопается, растекаясь по всему телу, словно неудержимая лихорадка.

— Вот так, кончи для меня, маленькая кошка, — рычит он. — Дай мне то, за что я заплатил.

Боже, эти слова, этот дьявольски соблазнительный голос. Я выгибаюсь навстречу его руке на моем горле, мое тело распадается на части, признавая его власть.

— Посмотри на себя, — хрипит он. — Разваливаешься на моем члене, истекаешь кровью ради меня, ломаешься ради меня. — Он отпускает руку, чтобы я могла вдохнуть, жадно глотая воздух, и его большой палец касается пульса, бьющегося в моем горле. — Ты чувствуешь это, маленькая кошка? То, как твое тело изучает меня — подстраивается под меня?

Я не могу ответить. Мой рот приоткрыт, но слова не идут. Только судорожные, отчаянные вдохи; мое тело спазмирует под ним, беспомощное перед заданным им ритмом. Его бедра снова резко толкаются вперед, и я клянусь, что вижу звезды.

— Ты никогда этого не забудешь, — рычит он, наблюдая за выражением моего лица. — Никто и никогда не будет так трахать тебя, так разрушать тебя. И знаешь почему? Потому что ты моя. Полностью и навеки моя, даже если весь мир ополчится против нас.

Его темп становится жестоким, каждый толчок — беспощадным, будто он клеймит меня изнутри. И, возможно, так оно и есть. Потому что я знаю без тени сомнения: даже если я уйду отсюда, я вечно буду нести на себе его метку.

— Скажи это, — требует он, и его голос опускается до порочного, смертоносного тона. — Скажи мне, кто владеет тобой, маленькая кошка.

— Ты, Прист, — удается мне выдохнуть, пока мои глаза закатываются от прилива кислорода к голове.

— Ах, Хейли, — рычит он, толкаясь сильнее, а затем, войдя почти полностью, замирает. Эйфория разливается по мне, как удар тяжелого наркотика. Видеть, как он теряет голову из-за меня — это чистое блаженство.

Он содрогается с моим именем на губах; первобытный звук вырывается из его груди, когда он изливается внутрь меня. Его внушительные размеры позволяют мне чувствовать каждую пульсацию и то, как его горячее семя бьет мне в матку — яростный выброс, посылающий финальную ударную волну через все мое тело. Тихая, непроизнесенная клятва. Он прижимается лбом к моему лбу, наши тела скованы воедино, содрогаясь вместе.

Дыша друг для друга. Истекая кровью друг для друга.

Сталкер.

IronScissors.

Человек, которого Прист перебил по цене во время «Ночи безрассудства», спасая мою девственность от него и его извращенных требований; тот самый, с которым я должна встретиться завтра вечером в «Параде».

Текст короткий.

«Даже не думай об этом».

Следом идет видео.

Мой палец зависает над кнопкой воспроизведения, пульс колотит по наковальне. Миниатюра размыта, но я могу разобрать очертания человека — женщины, привязанной к стулу, с кляпом во рту.

Дыхание перехватывает.

Это она. Моя мать.

Видео проигрывается как в замедленной съемке, или, может, это просто мое тело цепенеет, разум буксует, а конечности сводит судорогой. Ее глаза широко распахнуты — дикие, отчаянные. Ее припухлые губы — вероятно, от филлеров — растянуты вокруг кляпа. Она борется.

Она умоляет.

Тысяча эмоций детонирует в моей груди, сталкиваясь в войне, в которой я не знаю, как сражаться.

Боль — острая и безжалостная.

Ярость — ядовитая и обжигающая из-за того, как она бросила меня на произвол судьбы, оставив один на один с безумным хищником. Хищником, от чьего насилия мне удалось ускользнуть, лишь бросившись на гибельный путь, превратившись в игрушку для извращенцев в сети, потому что они, по крайней мере, не могли до меня дотронуться. Я использовала свою дурную славу как щит. Прожектор, направленный на меня, означал прожектор, направленный на него и его бесчинства.

Но затем просыпается инстинкт спасителя.

Она бросила меня. Она оставила меня ему — человеку, который превратил меня в нечто изломанное и порочное, и она не заслуживает моей помощи. Но она моя мать.

Те же слова, что и в прошлый раз, всплывают поверх кадров, мигая, словно отсчет до конца света: «Это сообщение самоликвидируется через три... два... один...» И пуф. Экран очищается. Текст исчезает. Все улики стерты.

В этот момент двери лифта разъезжаются.

Я резко вскидываю голову, сердце колотится о ребра, и встречаю светлую, ничего не подозревающую улыбку Киры.

— А вот и ты, — говорит она, стоя прямо перед недавно замененным окном — тем самым, в котором еще неделю назад зияли пулевые отверстия.

Контраст между ее искренним теплом и ледяными когтями, сжимающими мое горло, вызывает головокружение. Сталкер вонзил зубы в мою жизнь.

Не так, как Прист — его контроль абсолютен, от него не скрыться. Контроль сталкера более коварен, более призрачен. Он знает мои перемещения. Он слышит мои разговоры. Вероятно, не через мой собственный телефон, а через устройства вокруг меня, например, принадлежащие людям в кафетерии, или через чужие глаза и уши.

Лифт был единственным безопасным местом, чтобы отправить этот текст. Единственным местом, где то, что появляется на экране моего телефона, не отображается одновременно и у Приста. К тому моменту, как двери открылись, сообщение сталкера уже исчезло, став, вероятно, единственной вещью, которую я могу скрыть от Приста.

— Хочешь спуститься с нами в кафетерий за тыквенным латте со специями? — спрашивает Кира.

Парень-стажер рядом с ней морщится.

— Не знаю, Кира, с этим ее сверхревнивым парнем...

Я не могу винить его за такую реакцию. В прошлый раз, когда он только осмелился на меня посмотреть, Прист к концу дня перевел его в другой отдел; его стол был пуст еще до того, как он вернулся с обеда.

Без объяснений. Без предупреждений.

И когда я заговорила с ним об этом, спросив, что произошло, Присту было достаточно обхватить ладонью мою шею сзади, заставить встретиться с ним взглядом и произнести тем низким, размеренным тоном, от которого по спине бегут мурашки:

— Это то, чего ты хочешь, малышка? Увидеть, как далеко я зайду?

Я едва успела выдохнуть ответ, как он притянул меня к себе, сжав пальцы ровно настолько, чтобы напомнить мне, кому именно я принадлежу.

Я даже представлять не хочу, что он сделает, если узнает, что я все это время планировала завтрашнюю встречу со сталкером.

Я вообще не знаю, что делать.

Знаю только, что мои руки заметно дрожат. Я сжимаю их в кулаки и прячу в карманы пальто.

— Извините, ребята, не сегодня. Я уже отдохнула, а мне еще нужно закончить ту раскадровку, которую сдавать в понедельник.

Кира кивает, потому что прекрасно понимает, о чем я. Я специально напросилась на один из срочных проектов, чтобы иметь повод быть здесь в выходные и иметь возможность ускользнуть в «Параду».

Я направляюсь к своему рабочему месту, но когда сажусь, мои пальцы дрожат над экраном. Каждый штрих получается неуверенным, зазубренным. В голове то и дело всплывает образ матери — связанной и умоляющей. Я даже не замечаю, как летит время, пока не слышу приближающиеся шаги и низкий, властный голос, разрезающий воздух.

— Хейли. В мой кабинет. Живо.

Я поворачиваю голову, сердце пропускает удар.

Прист стоит в дверном проеме, излучая темное превосходство, которое высасывает кислород из комнаты. Я тяжело сглатываю, гадая, знает ли он. Но если бы знал, уверена, он бы вел себя иначе, поэтому я призываю на помощь все свое самообладание, чтобы не расклеиться.

— Да, конечно, я… сейчас. Я просто… — Я заправляю прядь волос за ухо. — Мне просто нужно закончить это, ну, ты понимаешь, дедлайн. Понедельник, и мы не сможем продлить... — Боже, я просто разваливаюсь на части.

Прист кладет свою большую ладонь на мою — ту, в которой я держу стилус.

— Сейчас, — повторяет он низким, не терпящим возражений голосом.

Я встаю, и он отступает, пропуская меня вперед, как джентльмен. К тому моменту, как я переступаю порог тяжелых двойных дверей его кабинета в конце коридора, пульс молотит у меня в ушах.

— Твой кабинет... впечатляет. — Хоть мы и приходим, и уходим вместе каждый день, я впервые вижу это место. Именно здесь он вел переговоры с советом директоров ради меня, и, судя по голографическим схемам, парящим над гладким черным столом, он все еще занимается процедурой поглощения. Схемы сменяются финансовыми отчетами в реальном времени, оценками акций и архитектурой проприетарного программного обеспечения — если я правильно интерпретирую увиденное.

Это не просто впечатляет. Это пугает.

— Это не мой кабинет. Это твой. Я лишь забочусь о том, чтобы все было настроено и работало, когда ты будешь готова взять управление на себя.

Он проходит мимо меня с непринужденной и опасной грацией, будто он уже переписал правила этого мира под себя. Я осознаю, насколько огромен его опыт не только в боевых искусствах, но и в корпоративном и высокотехнологичном мирах; осознание того, что этот человек — гений, бьет по мне еще сильнее. Сердце замирает, когда я в очередной раз задаюсь вопросом: что я сделала, чтобы заслужить его непоколебимое внимание? Он расстегивает пиджак и опускается в кожаное кресло за столом со стеклянной поверхностью, вводя несколько команд в голографический интерфейс.

Оживает 3D-модель системы безопасности компании: светящиеся линии очерчивают точки доступа, биометрическое сканирование, зоны ограниченного входа. Его имя. Мое имя. Единственные двое, авторизованные на высшем уровне.

Я тяжело сглатываю.

Он не просто покупает компании. Он перепрошивает их, перековывает, подчиняет своей воле. Он не просто занимается поглощением. Он интегрирует себя в каждую систему. И он останется там еще долго после того, как компания полностью перейдет ко мне — будет незримо присутствовать, защищать.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, но его взгляд ловит мой.

— Что случилось, Хейли?

— О чем ты?

Его глаза сужаются.

— Ты просидела за тем столом полчаса и почти не прикоснулась стилусом к экрану. Твои руки дрожали. А теперь дрожит и твой голос. Так в чем дело? — Затем мягче: — Ты же знаешь, ты можешь сказать мне все что угодно.

И при обычных обстоятельствах я бы так и сделала, особенно когда он говорит со мной этим тоном, в котором я чувствую себя так пугающе защищенной.

Но теперь мне нужно найти какое-то безумное решение, чтобы увести его от истины. Судя по запредельным технологиям, которые у него здесь есть, это просто чудо, что сталкеру вообще удалось переслать мне это сообщение. И слава богу, что он это сделал, иначе я бы все рассказала Присту, и этот ублюдок убил бы мою мать, когда мы завтра вместе появились бы в «Параде» или он попал бы в засаду как-то иначе.

Впрочем, мне, наверное, не стоит удивляться тому, что он нашел способ связаться со мной. В конце концов, он тоже связан с Орденом. Мы уже выяснили, что он один из их обученных бойцов, так что у него тоже сумасшедший уровень власти и влияния. Вероятно, он не так могущественен, как Прист, но для моей матери он — смертный приговор.

Отчаяние сдавливает горло. Не в силах его сглотнуть, я нервно почесываюсь, что вызывает еще одну порцию бритвенно-острого анализа со стороны Приста.

— Я должна быть очень зла на тебя, — говорю я ему, следуя первому же инстинкту, переключить его внимание.

Он вскидывает бровь, и я проклинаю себя за то, каким сексуальным нахожу этот рассекающий ее шрам. Сердце сжимается, когда я вспоминаю историю его появления. О том, как, когда ему было пятнадцать, Отцы Кузницы решили, что он слишком великолепен, и ему нужно стать менее красивым, чтобы остаться неподкупным и не возгордиться. Я? Я просто думаю, что эти злобные ублюдки завидовали; они хотели уничтожить и искалечить его — за его красоту, за его несокрушимый характер, за его мозги, за все то, чем он был и чем они никогда не смогут стать.

— Зла? — повторяет он.

— Ты следишь за всем, что я делаю, за каждым моим шагом. Это слишком. Ты повсюду. Ты знаешь каждое мое действие, каждый мой вдох. От тебя ничто не ускользает.

Он теперь так близко, что возвышается надо мной; его глаза прикованы к моему лицу, он даже не моргает, будто не хочет упустить ни единого дрожания моей щеки.

Он поднимает руку, едва касаясь меня кончиками пальцев. Мои губы приоткрываются, и я теряю себя в ощущениях, когда эти пальцы скользят вниз по моей щеке.

— Я же говорил тебе, Хейли, мы достигли точки невозврата. Эта потребность быть рядом с тобой постоянно, быть частью твоей крови, это... — он тяжело сглатывает, и, кажется, я вижу это впервые. — Это единственный способ сделать жизнь сносной. Единственный способ, которым я могу функционировать. Если я не знаю, где ты и с кем, я не могу сосредоточиться, а для Клирика это серьезная и опасная вещь.

Я все еще нахожусь под впечатлением от вчерашнего признания Приста, расхаживая по полупустой студии как пьяная. Сегодня мне нужно сосредоточиться на том, чтобы выбраться отсюда, но я не могу перестать думать о прошлой ночи.

— Я никогда раньше не чувствовала, что меня так «видят», — сказала я ему, лежа обнаженной в его объятиях в отеле и обводя пальцами строки Писания, бегущие от его пресса к ребрам. — Что я настолько важна для кого-то.

В тот момент его глаза потемнели, завеса опустилась на эти созвездия неизведанных эмоций. Я приподняла голову с его бицепса, всматриваясь в его взгляд, не желая лишаться этой близости.

— Что не так?

— Есть вещи, которые определенно заставили бы «тебя» отвернуться от меня.

— Нет, Прист. — Я покачала головой, отчаянно желая, чтобы он мне поверил. — Ничто и никогда...

— Ты на самом деле не знаешь меня, Хейли, — перебил он. — То, что я совершал...

— Мне плевать, что ты совершал. — Я обхватила его челюсть ладонью. — Я вижу тебя. Так же, как ты видишь меня.

— Хейли. — Его голос прозвучал так болезненно, что мне перекрыло кислород. — Я много раз спускался в ад, и каждый раз, возвращаясь, я забирал частичку его с собой. Нельзя совершать то, что совершал я, и не стать частью этого. — Тьма в его глазах сгустилась. — Зло в моей крови, и все мои инстинкты взывают к нему.

— Не сейчас, — тихо возразила я. — Не тогда, когда ты держишь меня в своих объятиях.

Его руки опасно обвились вокруг меня, прижимая так сильно, что я едва могла дышать. От выражения его глаз по спине пробежал холодок.

— Хейли, ты даже не представляешь, на что я способен. Вещи, которые я... — он замолчал, и как бы я ни настаивала, он не закончил фразу. На самом деле, после этого он почти не разговаривал, но тень в его глазах осталась, словно занавес между моментами, которые мы делили, и адом, который он запер внутри себя.

Я всем своим существом хотела стать частью этого ада, если это означало быть с ним, но он закрылся. Тем не менее, то, как его руки ласкали мое тело, говорило о многом. Мы растворялись друг в друге, кожа к коже, и когда я проснулась сегодня утром, мне стало почти неловко от того, как хорошо я спала. Лучше, чем за последние годы, а может, и за всю жизнь. И в нем тоже что-то изменилось, пока я наблюдала за ним во время завтрака. Но одну вещь я заметила особо — «римский воротник».

— Я впервые вижу тебя без него, — заметила я, размешивая сахар в кофе. Завтрак был роскошным — золотистая выпечка, свежие ягоды, яйца пашот и тонкие ломтики прошутто, но я не могла ни к чему прикоснуться. Не тогда, когда мой разум был занят планами побега, а чувство вины за обман грызло меня изнутри.

Его рукава были закатаны ровно настолько, чтобы открыть замысловатые письмена, вытатуированные на предплечьях; смертоносные жилы перекатывались под кожей, когда он поднял графин со свежевыжатым апельсиновым соком и начал наливать мне.

— Я больше не достоин его носить. — Он произнес это так, будто это ничего не значило, но это не могло быть правдой.

— Но ты ведь не можешь покинуть Клириков, когда тебе вздумается, — сказала я. — Верно?

Я затаила дыхание в ожидании ответа, когда тихий стук нарушил тишину. Даклинг запрыгнула на пустой стул рядом со мной, деликатно прижимая маленькие белые лапки к подушке. Она издала протяжное, выжидающее мяуканье, переводя взгляд своих зеленых глаз с меня на Приста, словно считывая напряжение в воздухе.

Я отщипнула кусочек круассана и положила его на край тарелки. Даклинг понюхала его и изящно взяла, шевеля усами, пока жевала.

Прист так и не ответил, потому что хорошего ответа не существовало. Я не сводила глаз с Даклинг, почесывая ее за пушистыми ушками и борясь с тяжелым чувством вины, давящим на грудь. Он никогда не простит мне того, что я собираюсь сделать.

— Если ты связан с Клириками пожизненно, что это значит для нас? Мы ведь не можем так вечно.

— Мы будем делать это до тех пор, пока я дышу.

— Это пугает меня, потому что звучит так, будто ты не планируешь жить долго.

— Я же говорил тебе, Хейли, — мрачно произнес он, — ты и понятия не имеешь, на что я способен ради тебя. — Он потянулся через стол, взял приборы и начал накладывать порезанные фрукты мне в тарелку.

От всего этого по коже бежали мурашки, и если бы не Даклинг, которая выгнула спинку и ткнулась в мою руку, будто чувствуя мое беспокойство, я бы окончательно провалилась в пучину паники.

Но сейчас ее здесь нет, и мои ноги дрожат, пока я иду по студии к лифтам. Я не сбегаю через прореху в системе безопасности Приста, потому что их нет. Вместо этого мне придется использовать нечто более мощное.

Его доверие.

Под его контролем анимационная студия стала одним из самых безопасных мест в городе. Охранники на выходах — его люди. Здесь нет слепых зон, нет права на ошибку. Если я попытаюсь совершить безрассудный рывок, я не пройду даже дальше второго этажа.

Поэтому я этого не делаю.

Вместо этого я опираюсь на иллюзию покорности, играю роль, в которую, по его мнению, я вжилась. Я направляюсь к лифтам; все мое существо излучает спокойную решимость, скрывая войну в голове — поразительно, как хорошо я научилась этому всего за несколько месяцев.

В студии несколько уровней, частные конференц-залы и просторная крыша, которую иногда используют для деловых встреч. Это экосистема, которой управляет Прист, но она также требует функционирования. Перемещений. Графиков. Предсказуемости. Даже по субботам и воскресеньям, и я изучила все это.

Я захожу в лифт с двумя другими сотрудниками, сохраняя ровное дыхание, пока двери закрываются. Моя цель — зона погрузки, куда я войду так, будто мне там и место. Безопасность Приста безупречна, но так же безупречна и его способность заставлять людей верить, что его мир неизбежен. И эта вера распространяется и на меня.

Поэтому я ею воспользуюсь.

Я двигаюсь решительно, расправив плечи и выпрямив спину. Лифт везет меня вниз, на этаж приемки грузов, где аниматоры часто забирают новое оборудование и реквизит. Здесь всегда кипит жизнь — тщательно контролируемый хаос, но это не то место, которое вызывает подозрения, по крайней мере, в отношении тех, кто «покидает» здание. Только тех, кто входит. В той крайне маловероятной ситуации, если бы враг смог прорвать оборону Приста, у него не было бы ни единого шанса выбраться живым, так что об этом можно не беспокоиться.

Я держу голову ровно настолько опущенной, чтобы избежать нежелательных разговоров, но не настолько, чтобы выглядеть подозрительно. Охранники видят то, что ожидают увидеть — женщину Приста, которая вольна перемещаться как ей угодно, пока она находится под постоянной защитой.

Я пробираюсь по заднему коридору к погрузочной платформе, где выстроились фургоны службы доставки студии. Мимо проходит один из руководителей отдела логистики с планшетом в руках, проверяя поступивший инвентарь. Я подгадываю момент и пристраиваюсь рядом с ним, будто тоже иду по поручению, радуясь, что он полностью поглощен списками в своем устройстве. Он служит мне идеальным прикрытием ровно столько времени, сколько мне нужно.

Доли секунды достаточно, чтобы проскользнуть мимо него в открытый отсек, где один из фургонов заканчивает разгрузку. Водитель болтает с рабочим дока; задние двери все еще открыты после того, как большая часть товара была выгружена, а остальной груз сложен по бокам и в глубине, ожидая доставки в другое место.

Тревога сжимает сердце, но места для колебаний нет. Я забираюсь внутрь.

Всего лишь глубокий вдох и секунда неподвижности перед тем, как я забиваюсь в угол, прижимаясь к сложенным коробкам. Не в силах сдержать гипервентиляцию, я вжимаю ладонь в рот, чтобы не выдать себя, когда из горла готов вырваться стон, и двери фургона с грохотом закрываются.

Затем рокочет двигатель, и фургон трогается, вливаясь в поток машин. Моя тревога растет по мере того, как ко мне приходит осознание: я вне досягаемости Приста. И вдали от его защиты.

Я прислоняюсь головой к стенке фургона и пытаюсь успокоиться, медленно вдыхая и выдыхая воздух.

«Ты справишься, Хейли. Ты уже делала это раньше, сможешь и сейчас».

Чем медленнее я дышу, закрыв глаза, тем больше сил нахожу в себе. Все те годы с Бобби, с того самого момента, как его рука опустилась на мою задницу во время съемки того чертова семейного фото, я была сама по себе. Я могу о себе позаботиться. Облажалась ли я по-крупному со всем этим дерьмом в сети? Да. Особенно с тем единственным поступком, о котором Прист никогда не должен узнать…

Нет, мне нельзя об этом думать, иначе я не справлюсь. Это конец для нас с Пристом, но у нас все равно нет будущего. Рано или поздно он бы меня отпустил. Он первоклассный Клирик, Старший брат. Что бы он ни чувствовал ко мне сейчас, это, блядь, точно не продлится вечно. Уж лучше я покончу с этим сейчас, чем потом буду жить с кровью собственной матери на руках.

Капля влаги скатывается по моей щеке. Я вытираю ее, сглатывая ком в горле. Я не могу поддаться разъедающей вине. Если все то время, что я защищалась от Бобби и всевозможных извращенцев в сети, уничтожило ту счастливую девочку, которой я когда-то была, оно также породило монстра. Возможно, мне предстоит столкнуться с жирной акулой, которая, скорее всего, испоганила жизни многим девушкам вроде меня, но я не безоружна. И мне не занимать беспощадности. Я уничтожу его или, клянусь богом, умру, пытаясь это сделать.

Когда фургон тормозит на следующей остановке, я уже наготове. Я выглядываю из-за коробок в задней части; к водителю присоединяется парень из персонала в футболке с надписью «Форнекс Интертеймент». Они хватают пару тяжелых коробок, и, поскольку им требуется время, чтобы развернуться и поставить их на платформу, я выскальзываю наружу. Слава богу за мышечную память или что там еще помогает моему телу помнить, как я сбегала от охранников Бобби — будто это было только вчера.

Их смерть тоже кажется вчерашней.

Я стискиваю зубы и ускоряюсь, лавируя между припаркованными фургонами и снующими рабочими в месте, которое кажется студией, расположенной в промышленной зоне города. Я расстегиваю свой тренч, рывком снимаю его и выворачиваю наизнанку: ткань меняет цвет с классического черного на приглушенный грифельно-серый. Маленькая, но важная деталь.

Снова набросив его на плечи, я туго затягиваю пояс на талии, расправляю плечи и сворачиваю за угол. Теперь никто и не подумает обо мне дважды. Женщина в черном тренче исчезла. Под пальто на мне наряд — просчитанный риск, который сегодня едва прошел проверку Приста. Облегающее черное боди с прозрачными сетчатыми вставками по бокам в сочетании с плиссированной микро-юбкой, которая облегает бедра ровно настолько, чтобы выглядеть опасно. Тот тип одежды, который днем кричит «главная героиня аниме», а ночью — «Барби из подземелья "Парады"».

Несмотря на то что я должна скрываться, с каждым шагом по разбитому асфальту в сторону высоких блестящих зданий, возвышающихся вдали за промзоной, я держу голову выше, а плечи — прямее. Я не взяла с собой телефон по очевидной причине — Прист может меня выследить, но, полагаю, я могу спросить время у кого-то из пялящихся на меня парней. Достаточно одного простого вопроса и улыбки, и вот я уже прошу этого милого малого еще и вызвать мне такси.

Кучка других парней принимается шарить по карманам в поисках телефонов, и в животе оседает странное чувство. Я в промзоне, окружена озабоченными курьерами и одета как звезда аниме. Все могло бы принять скверный оборот, и случись это всего месяц назад, я бы, наверное, обосралась от страха. Сейчас же я одариваю их ленивой улыбкой, чувствуя себя так же уверенно, как в сети в образе Hentai Hellcat. Наряд не меняет человека, но он пробуждает в нем другую сторону. Или вовсе иную личность. В детстве я была веселой и игривой. Как Hentai Hellcat — дерзкой, смелой, а порой и стервозной. Но какая я сама по себе? Особенно в подростковые годы? Я была застенчивой и тихой, вечно прижимала к груди свои наброски или дневник и всегда сидела, косолапя носками внутрь. В своих скетчах я мечтала о том, чтобы мои школьные возлюбленные использовали меня и подчиняли себе. Но теперь, одетая как один из персонажей, которых я создаю для проекта «Фантастические охотники», я чувствую силу. Несокрушимость.

Или, может, я просто чувствую себя крутой в грифельно-сером и черном.

— «Lyft»¹² уже в пути, — говорит один из молодых парней, расталкивая остальных и пробираясь ко мне. — Придется немного подождать, но мы с радостью составим тебе компанию. Так что такая красавица делает одна в этой части города в такое время?

Я посмеиваюсь над его попыткой звучать опасно. Оказывается, во всем том дерьме, через которое я прошла, был серьезный плюс — меня стало чертовски трудно запугать.

— Ищу кровь девственников, — отвечаю я, включая своего «внутреннего Приста». — У меня сегодня еженедельная ночь кормления. Так скажи мне — у тебя уже была девушка? — Я в упор смотрю на парня, отчего тот делает шаг назад с округлившимися глазами.

Ухмылка на моем лице и твердый взгляд говорят ему, что со мной лучше не связываться, и что моя шутка про кровь девственника может закончиться тем, что прольется его собственная.

Мой взгляд падает на карман его комбинезона, куда он сунул телефон после того, как сделал вид, что звонит.

— Так что там с «Lyft»?

— Я вызвал, — подает голос парень позади него, вполне приличный на вид. — Скоро будет.

Остальные ворчат, но открытого протеста не выражают. Я благодарю второго парня кивком и медленно отхожу, не сводя с них глаз; они делают вид, что заняты делом, хотя явно следят за мной.

Через несколько минут «Lyft» притормаживает рядом. Я сажусь, с облегчением откидываясь на заднее сиденье, но это чувство длится лишь до тех пор, пока в поле зрения не появляется «Парада».

Я наблюдаю, как вывеска над входом надвигается на нас, пока машина причаливает к обочине, и мой пульс учащается. Облегчение и легкое самодовольство после стычки с курьерами-докерами полностью испаряются, сменяясь растущим ужасом.

К тому моменту, как я выхожу из машины и за мной захлопывается дверь, я дрожу как цыпленок перед забоем. Еще рано, но это самый эксклюзивный клуб в городе, место для сверхбогатых и супермогущественных, так что здесь никогда не бывает затишья. Люди уже понемногу просачиваются внутрь, но их немного, и вышибала может меня узнать. Единственный способ избежать этого — отвлечь его от моего лица моим телом, поэтому я распахиваю тренч, демонстрируя наряд, и пристраиваюсь к паре хихикающих девиц. Вышибала облизывает губы, пялясь на то, как боди обтягивает мою грудь, делая ее высокой и упругой. Я выпячиваю ее еще сильнее, чтобы его глаза точно не поднялись к моему лицу. За последние месяцы я усвоила одно: лучше всего прятаться на самом виду.

И сейчас именно такой момент.

Оказавшись внутри клуба, я выдыхаю с облегчением, но тут же вспоминаю о Присте и о том, как мы здесь встретились.

Прист.

Одна мысль о нем отзывается уколом в сердце. Он наверняка уже заметил мое исчезновение и, должно быть, в ярости. Рано или поздно он выследит меня здесь, я только надеюсь, что к тому времени мне хватит времени спасти мать.

Он наверняка уже просмотрел записи с камер наблюдения, и совсем скоро вычислит точки разгрузки фургона, восстановит сцену с курьерами, отследит «Lyft». Прист действует быстро, так что мне нужно быть еще быстрее, чтобы найти IronScissors — или надеяться, что он найдет меня первым.

Он должен понимать, что связаться со мной по телефону невозможно. Я вытащила аккумулятор и швырнула устройство в унитаз перед тем, как спуститься на лифте к платформе, чтобы Прист не добрался до данных. По крайней мере, не в ближайшее время.

Ночь еще только начинается, но заведение уже вибрирует от приглушенных басов электронной музыки. Пространство огромное, но погружено в полумрак, а неоновые огни лишь создают гипнотическую смесь таинственных цветов. Под их обманчивым руководством можно видеть только то, что находится в непосредственной близости, и лишь догадываться, что происходит дальше на танцполе или в глубине клуба, где расположены зоны со столиками и VIP-залы.

Я сажусь на один из барных стульев, поднимая руку, чтобы привлечь внимание бармена. В этот раз я возьму моктейль¹³, никакого алкоголя. Мне нужно, чтобы все мои чувства были предельно обострены, и это включает в себя отказ от мыслей о той ночи, когда Прист нашел меня пьяной, виснущей на каком-то парне в рогах Тора. Ночь нашего знакомства. Его первое впечатление обо мне.

Прогнав унизительное воспоминание, я зажимаю соломинку губами и оглядываюсь по сторонам, сканируя пространство. IronScissors может быть кем угодно и где угодно: от темных кабинок в глубине до прилегающих подсобных помещений.

Тусовщиков становится все больше, пока они не превращаются в сплошной поток. Скоро клуб будет забит до отказа. Здесь уже шумно, а воздух тяжелеет от парфюма и тепла тел. Бархатные драпировки на стенах разбавляют строгий индустриальный дизайн чем-то более роскошным, под стать эксцентричным посетителям. Я узнаю некоторые лица — все те же завсегдатаи. Я держу соломинку во рту, даже когда не пью, стараясь скрыть лицо, но с каждой минутой тревога растет. Что если IronScissors решил, что встреча здесь — слишком большой риск? Что если он решил просто казнить мою мать и покончить со всем этим?

Я даже не уверена, чего боюсь больше — сталкера или того, что Прист найдет меня раньше него.

Но тут мое внимание привлекает движение справа. Обычно я бы не заметила фигуру в длинном черном кожаном плаще с капюшоном, проскользнувшую мимо официантки и сунувшую ей что-то в руку, но, похоже, я переняла от Приста больше, чем думала. Кивнув ему, девушка целенаправленно направляется в мою сторону, держа поднос в одной руке, а предмет, который он ей дал — в другой.

Она кладет сложенную салфетку на барную стойку прямо у меня под носом. Спокойно, неприметно. Будто она либо привыкла к подобным вещам, либо она его человек. Одного взгляда в ее глаза достаточно, чтобы понять — второе. Она смотрит на меня тем же застывшим, хищным взглядом, который я видела у торговцев таблетками, скрывающихся в темных переулках вокруг таких клубов. Я все еще удерживаю ее взгляд, когда беру салфетку и с притворным спокойствием разворачиваю ее. Затем медленно опускаю глаза. Слово внутри напечатано и выглядит скорее как анонимная угроза, чем как личная записка.

«Кабинка 6».

Вот и все. Именно там меня будет ждать человек в длинном кожаном плаще с черным капюшоном. Тревога сжимает горло, заставляя мысли идти по спирали, но я отказываюсь давать повод для радости девице, которая все еще наблюдает за мной, как жаждущий крови вампир. Она ищет признаки ужаса. Я знаю, что у Адской Кошечки Хентая есть зрительницы, и все они подписываются по причинам, в которые большинство людей не поверило бы; возможно, она одна из них. Может, именно поэтому она здесь — посмотреть, как меня будут использовать и унижать в прямом эфире. В этом-то и штука с просмотром порно или полупорно в интернете — твои желания становятся все более и более больными.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Спасибо, — сладко говорю я, прежде чем обхватить соломинку губами и допить остатки напитка. Затем я ставлю бокал, спрыгиваю с барного стула и подмигиваю ей.

Удовлетворение от того, как у нее отвисла челюсть перед тем, как я развернулась, делает мою улыбку искренней. Но триумф угасает с каждым шагом в сторону темных закоулков клуба. Шаги замедляются, когда я осознаю, что шестая кабинка, последняя в конце длинного коридора. Воздух здесь прохладнее, с привкусом застоявшегося дыма. В пульсирующих неоновых лампах трещит электричество, грозя в любую секунду погрузить все это место в полную тьму.

В разгар ночи немногие отваживаются заходить в эту зону, потому что она зарезервирована для мерзких закрытых кружков вроде того, что у Роуэна Шеффилда, где он заставляет девушек стоять на коленях и обслуживать столько членов, сколько возможно за десять минут, пока десятки парней делают ставки. Обычно это всего две или три девушки и больше двадцати парней. Я однажды была свидетельницей такого зрелища, и меня потом стошнило. Мне довелось увидеть, как эти парни кончали, и кончали они быстро, обрекая тех девушек принимать до пяти членов одновременно. Наблюдать за тем, как они давились, пока куча мужиков наматывала их волосы на кулаки и дрочила им на лица, было чистым блаженством для этих ублюдков.

Не такой ли план подготовил для меня IronScissors?

Я замираю перед шестой кабинкой, и к черту все. Мне следовало выпить еще один бокал. Я вся дрожу, и одна-единственная мысль доминирует в голове — убираться отсюда, просто бежать, просто уходить, даже не оглядываясь.

Но воспоминание о губах матери, растянутых вокруг кляпа, о размазанном макияже вокруг ее усталых, полных ужаса глаз, заставляет мое сердце болезненно сжиматься. Это чистая пытка. Я не могу заставить себя открыть дверь, но и уйти не могу.

И вот я стою здесь, глядя на нее. Черная краска облупилась, и, возможно, изнутри дверь тоже исцарапана. Прямо как в кабинке Роуэна в ту ночь — исцарапана когтями девушек, отчаянно пытавшихся выбраться из кошмарной ситуации. Те подонки вытрахали из них всю выпивку и наркотики, и к тому моменту, когда они закончили, девушки вернулись в ужасающую реальность.

Реальность, с которой мне предстоит столкнуться сейчас.

Пара хихикающих девчонок, спотыкающихся друг о друга и явно заблудившихся в поисках туалета, напоминают мне о том, как мало у меня на самом деле времени. Прист наверняка уже висит у меня на хвосте, и если это не сработает, IronScissors не сдержит свою часть сделки, и моя мама будет...

Я хватаюсь за дверную ручку, поворачиваю, толкаю и вхожу внутрь.

Густой воздух бьет в ноздри. Ощущение, будто входишь в очень натопленную комнату, вот только в ней не жарко. Это все то, что происходило здесь в прошлом. Эта кабинка — практически обитая бархатом камера, где бесчисленные девушки встретили свой конец, и я собираюсь стать следующей.

Я различаю его силуэт на фоне задней стены — человека в черном кожаном плаще. В этой одежде он кажется ниже, чем, вероятно, есть на самом деле, а на лицо нахлобучен капюшон, хотя в тусклом свете я бы все равно его не разглядела. Я уверена, что он принял все меры предосторожности, чтобы его личность нельзя было раскрыть.

— Закрой дверь, — командует он глубоким голосом, который трещит, как электричество.

Он использует голосовой модулятор.

— Не заставляй меня повторять.

Я делаю так, как сказано, потому что по его тону чувствуется: он только и ждет повода меня заставить.

Дверь захлопывается.

Я наедине с ним. Наедине с человеком, который убил охранников Бобби. Который оставил их детей сиротами, а жен — вдовами. Наедине с ним в тесном пространстве, где между нами нет ничего, кроме матраса, лежащего у его ног.

— Садись, — приказывает он.

Холодный пот выступает на ладонях. Я смотрю вниз, на это убожество. Красный свет падает на матрас, высвечивая пятна, похожие на засохшую сперму.

Мои губы кривятся, будто я съела что-то кислое, и этот ублюдок замечает это, потому что издает смешок.

— Они были изрядно потрепаны, когда выползали отсюда, — говорит он. — На четвереньках. Было довольно грязно. — Я слышу удовольствие в его голосе даже через модулятор. — Но не трать жалость на тех девчонок. Она тебе самой скоро очень понадобится.

Даже не видя его лица, я кожей чувствую его ухмылку и злорадство. Странное чувство поднимается из желудка — какая-то узнаваемость, от которой меня подташнивает. Постепенно до меня начинает доходить, кто он такой, и от этого становится только хуже.

— Если мне придется еще раз просить тебя сесть, я прикажу своим ребятам отрезать ей мизинец.

Я заметно вздрагиваю и начинаю двигаться; ноги кажутся свинцовыми.

— Должен признаться, я обижен, Кошечка, — говорит он, пока я обхожу мат, чтобы встать к нему лицом; этот бесплотный голос заставляет кожу покрываться мурашками. — То, что ты отдала свою невинность священнику, в то время как я тосковал по тебе годами...

— Я... — я сглатываю ком в горле, остановившись в нескольких футах от него. — Я тебя знаю?

Он смеется, и из-за модулятора это звучит особенно жутко.

— Разве сталкеры не всегда оказываются кем-то из ближайшего окружения своих жертв?

— Часто. Но не всегда.

— И то верно. — Он делает резкий шаг вперед, и я отступаю. Мои пятки упираются в матрас, и я плюхаюсь на него, приземляясь на задницу.

Он садится на корточки передо мной, приближая свое темное лицо, уверенный, что, как бы близко он ни подошел, его маскировка отточена до совершенства и я не смогу разглядеть черты.

— Мне потребовалось много времени, но я узнал твой секрет, Кошечка. — Он выдерживает паузу, давая мне прочувствовать этот тяжелый взгляд, и я клянусь, что сейчас покроюсь крапивницей от нервов. — Ты умна, это я признаю. Ты обвела вокруг пальца больших и опасных парней, даже своего любовника Приста. Но не волнуйся, сегодня ты узнаешь свое место. Я заткну твой рот так, что ты лишишься голоса, а твою щелку сурово накажу за то, что позволила красавчику помыкать тобой. Я буду смотреть, как ты принимаешь этот монструозный вибратор, одновременно посасывая член и яйца. Я продам тебя с аукциона тем извращенцам, которых ты любишь дразнить в сети, и заставлю их покрыть тебя своей спермой прямо здесь, на этом грязном матрасе.

Я тихо ругаюсь, отчего этот ублюдок лишь посмеивается.

— Но это не единственный способ, которым я уничтожу тебя сегодня, Адская Кошечка. К концу ночи ты будешь ползать на четвереньках, умоляя меня остановиться. — Он лезет в карман, достает телефон, открывает приложение и заносит большой палец в перчатке над символом микрофона.

— Ты отправишь своему ненаглядному голосовое сообщение и раскроешь свой секрет. Тот самый, который ты надеялась никогда ему не рассказывать. — Он наклоняется ближе, плащ шуршит, запах кожи становится резким. — Ты скажешь ему, кто был «самым первым» сталкером.

Я тяжело сглатываю, страх сковывает горло. Если Прист узнает, он никогда меня не простит, и этот ублюдок это знает.

— Я не буду. — Мой голос звучит сдавленно.

— Ты до сих пор не поняла, да, Хейли? Ты не в том положении, чтобы торговаться. Жизнь твоей матери-суки все еще в моих руках, — и затем, со злобным восторгом: — как и целостность всех ее пальцев.

Он хватает меня за затылок, удерживая на месте, и прижимает телефон к моим губам. Его зубы издают резкий звук, будто он сдерживается, чтобы не применить еще больше силы.

— У меня там человек, который одной рукой держит ее палец, а другой — ножницы. Так что говори ему. Говори, кто был тем самым первым сталкером, до того как у меня начали появляться идеи.

— Хорошо, — выдавливаю я, и тьма под его капюшоном, кажется, разделяется ухмылкой. Его большой палец проводит вверх по значку микрофона — запись пошла.

Я не отрываю взгляда от темноты, пока говорю, чувствуя, как жизнь вытекает из меня. Это конец. Я не только потеряю его, он будет ненавидеть меня до конца своих дней.

— Прист, прости меня. — Мой голос дрожит от слез, подступающих к горлу. — За все. Прости, что я не была с тобой честна. Должна была быть. — Я закрываю глаза и облизываю губы, борясь за то, чтобы не развалиться на части. — Я...

— Ближе к делу, черт возьми, — нетерпеливо понукает IronScissors, встряхивая меня.

— Помнишь, ты говорил, что против нас два врага? Это правда. Потому что сталкер, тот самый, первый... он... — Я зажмуриваюсь, слезы грозят хлынуть лавиной. В груди бушует смесь стыда, потери и страха. — Он был моим творением. На самом деле его не существовало. Я выдумала его, создала видимость, будто он преследует меня повсюду, чтобы Бобби отвязался. — Я опускаю голову под грузом невыносимой вины и позора, и IronScissors позволяет мне это, смакуя зрелище. — Похоже, все, что я делала, вдохновило этого парня, и все стало реальностью.

Я качаю головой, пытаясь хоть как-то совладать с этим. Все это похоже на извращенную, губительную исповедь.

— Это по моей вине те люди погибли. По моей вине...

— На этом я тебя остановлю, — произносит IronScissors, прерывая голосовое сообщение и нажимая «отправить». Нет смысла надеяться, что след от сообщения приведет Приста к нам. Несомненно, этот ублюдок принял все возможные меры, и если бы они не были надежными, он не вел бы себя так расслабленно.

— Но ты убил тех людей из-за меня! — вырываюсь я, брызгая слюной; ненависть сочится из каждой моей поры.

То, как он выдерживает паузу, пугает еще больше, чем все, что было до этого. Будто он наслаждается мгновениями перед тем, как нанести последний удар.

— Я не убивал тех людей, Хейли, — произносит он мучительно медленно.

Я не уверена, что расслышала правильно.

— Прости?

Он качает головой.

— Это был не я.

Я моргаю, словно пытаясь прояснить зрение, чтобы прояснилось и в голове. Это не имеет никакого смысла.

— Но тогда, — выдавливаю я остатками голоса, — кто же их убил?

— Я.

На мгновение мне кажется, что в комнате только что ударила молния. Эта заминка заставляет и IronScissors отпрянуть — он вскакивает на ноги. Слишком ошеломленная, чтобы даже подняться с матраса, я оборачиваюсь в поисках источника этого голоса. И когда я вижу Приста, выходящего из складок малинового бархата, драпирующего стены, у меня отвисает челюсть.

Он кажется таким спокойным, будто этот сценарий ничуть его не удивляет. Будто все произошедшее было планом, просчитанным им до мельчайших деталей. Мой взгляд скользит вверх по его фигуре, пока он приближается — плавно, уверенный в своей добыче. Его руки даже заведены за спину. Тусклый красноватый свет окрашивает его лицо смесью теней и кровавых оттенков, отчего резкие линии скул кажутся еще суровее, а челюсть — шедевром брутальной элегантности. В его шагах нет колебаний, только жуткая грация того, кто делал это уже слишком много раз, чтобы сосчитать. Мастерство этого человека безумно, и IronScissors не следовало его недооценивать.

Мне не следовало переоценивать себя. Я должна была знать, что он на десять шагов впереди меня. У меня никогда не было шанса.

— Ты был здесь? — шепчу я. — Все это время?

— Поверь мне, Хейли, — говорит он, не сводя глаз с IronScissors, будто может пригвоздить его к стене взглядом. — Наблюдать за тем, что происходило в этой комнате, не выходя и не разрывая этот кусок дерьма в клочья прямо на твоих глазах, было самым трудным делом в моей жизни. Я бы предпочел, чтобы меня растоптало стадо лошадей.

Я хочу закричать ему, что мне не нужно, чтобы он крошил кого-то на куски ради моего блага, но ничего не выходит. Шок ударил по мне слишком сильно, и, кажется, я потеряла голос.

— Ты, гребаный ублюдок. — При любых других обстоятельствах мне было бы приятно услышать, как этот подонок звучит словно напуганная девчонка, даже через модулятор. Но теперь, зная, что человек, в которого я безумно влюбилась, — это тот самый, кто хладнокровно убил моих охранников, это невозможно.

— Как ты мог? — Даже мой шепот едва ли громче призрака. — Все эти невинные люди.

Он резко поворачивает голову ко мне.

— Они не были невинными, Хейли. — Лампы отбрасывают красноватый отсвет на его глаза, и на секунду он кажется самим дьяволом. Обманчиво красивым. Коварным. Оставившим всех в дураках.

— Они делали ставки на то, кто и как трахнет тебя первым, — настойчиво произносит он, вбивая это знание мне в голову. — И на то, изобьют ли тебя после того, как оттрахают. Ты думаешь, ты ускользала от них все те ночи? Думаешь, ты действительно сбегала тайком? Нет, Хейли. Они позволяли тебе уйти. Они знали, что твой жалкий папаша презирает тебя и всех женщин слишком сильно, чтобы устроить им взбучку за то, что они тебя не уберегли. А когда Клирик выбыл из игры, они планировали похитить тебя и продать в проституцию, потому что считали, что ты этого заслуживаешь. А что касается того клочка бумаги, который мы нашли во рту мертвого охранника? — Он снова смотрит на IronScissors. — Этот ублюдок подложил его туда, когда дело уже было сделано. Именно тогда он и стал настоящим сталкером.

Я дрожу так сильно, что боюсь — плоть просто сползет с моих костей.

— Как ты, несомненно, понимаешь, с такими мыслями о тебе я не мог просто оставить этих людей в живых, — заключает он. Его голос подобен горькому шоколаду с ядом, он сеет сомнения в моей голове.

Он совершил нечто злое, нечто мерзкое — это точно. Но он сделал это, чтобы защитить меня. Чтобы отомстить за меня. Разве это не делает его поступок... правильным?

Похоже, я не окончательно потеряла свой моральный компас, потому что вся вселенная кричит внутри моего черепа: «Да черта с два это что-то оправдывает!» Но эта заминка дала IronScissors время прийти в себя. Теперь говорит он, и в этот раз его голос звучит увереннее.

— Ладно, влюбленный мальчик, ты высказался. Но подумай вот о чем. Я работаю не один. Если ты хоть пальцем меня тронешь, другие займут мое место, а нас теперь много. Ты можешь быть самым беспощадным убийцей из когда-либо живших, но даже тебе не выстоять против такого натиска. Даже если ты притащишь сюда своих солдат и выберешься отсюда живым, ты нажил слишком много врагов, пытаясь защитить эту маленькую шлюху. Могущественных врагов.

Он кладет руку в перчатке на свою бочкообразную грудь.

— Не я стрелял по окнам твоей студии, подумай об этом. В Ордене уже обсуждают, как странно ты ведешь эту миссию. Они знают, что что-то не так, и рано или поздно выяснят, в чем дело. — Я почти уверена, что он смотрит на меня, когда произносит это. — Стены вокруг тебя сжимаются, Старший брат. — Он медленно опускает руку. — Подумай. Стоит ли она всей этой возни? Не лучше ли нам договориться? Может, даже попользоваться ею вместе?

— Даже если бы я не поклялся защищать Хейли Сент-Патрик до самой смерти, — выдавливает Прист сквозь зубы, — ты думаешь, я бы объединился с тобой... — он указывает на него тем, что я теперь узнаю: своей плеткой, ремни которой сложены у рукояти в его руке, —...против беззащитной девушки? — Он цокает языком. — Боюсь, это не в моем вкусе. Это даже не в стиле мужчин. Это путь личинок, грязи, низших существ, которым нужно уничтожать тех, кто лучше них, просто чтобы почувствовать себя хоть чем-то значимым.

— Я не значим? — модулированный голос IronScissors срывается от возмущения. — Мальчик, я один из богатейших людей в этой стране!

— И то, как ты им стал, лишь подтверждает мои слова. А теперь, как насчет того, чтобы извиниться перед Хейли за все, через что ты ее провел? За то, что ты заставлял ее делать в прямом эфире перед камерой, за угрозы ее матери, за то, что ты вообще, блядь, дышишь в ее присутствии?

Моя мать. Отчаяние за ее безопасность сдавливает горло еще сильнее, и так как говорить невозможно, я тянусь вперед, словно пытаясь схватить IronScissors. Кажется, Присту не нужно, чтобы я произносила это вслух — он и так точно знает, чего я хочу.

— Первое, что ты сделаешь — возьмешь этот телефон и прикажешь своим людям отпустить Ирму Сент-Патрик.

IronScissors колеблется, пытаясь выторговать преимущество. — А что мне с этого будет?

Прист улыбается с пугающим терпением. — Твоя жизнь.

IronScissors разражается принужденным смехом, но тут же свистит плеть Приста. Она движется так быстро, что я не успеваю заметить сам удар. Я осознаю, что он достиг цели, только когда вижу, как маска, рубашка и часть штанины IronScissors опадают на пол. Плеть срезала их с него чисто, как бритва.

— Следующий удар будет болезненным.

Мужчина качается, будто не понимая, что его поразило, но когда Прист отводит плеть в сторону, словно палач, готовый нанести новый удар, тот начинает лихорадочно шарить по карманам в поисках телефона.

— Ее освобождение должно транслироваться в прямом эфире, — требует Прист, отчего IronScissors снова переминается с ноги на ногу, явно не желая этого делать. Но он все равно проводит пальцем по экрану, и его руки дрожат, когда он открывает прямую трансляцию.

В тот момент, когда изображение становится четким, у меня подкатывает к горлу. Моя мать сидит в центре тускло освещенного склада, привязанная к стулу; ее запястья покраснели от пут, дизайнерское платье измято, но цело. Позади нее высится мужчина, и верхний свет бликует на сверкающей стали ножниц в его руке. Он наклоняет их, лезвия со щелчком смыкаются и размыкаются, замирая прямо над ее ухоженными пальцами, будто он смакует момент.

— Как раз вовремя, — приветствует он, и его голос сочится издевкой. — Какой выберем, босс?

— Отпусти ее, — выдавливает IronScissors.

Следует пауза, затем неохотный кивок мужчины на экране. Ножницы опускаются, и появляется другая фигура, перерезая веревки на запястьях и лодыжках моей матери. Как только она оказывается на свободе, она срывает кляп со рта, выплевывая поток яростных проклятий и пошатывается, когда встает на ноги. Двое мужчин тут же подхватывают ее под руки, ведя к дверям склада. Последнее, что я вижу перед тем, как трансляция прерывается — как она спотыкается на выходе из здания, потеряв одну туфлю, и ее щиколотки подгибаются.

— Дальше мои люди позаботятся о ней, — говорит Прист, и между нами воцаряется молчаливая уверенность. — Твоя мать в безопасности. А люди, которые ее похитили — нет.

— Но ты сказал...

— Ты сделал то, что нужно, — обрывает его Прист, — но мы еще не закончили. У нас все еще не решен вопрос с извинениями.

Спина IronScissors резко выпрямляется, будто он твердо решил больше не идти на уступки. — Я сделал достаточно из того, что ты просил. Как насчет того, чтобы ты...

Плеть Приста щелкает снова, и еще одна полоса его одежды разлетается в клочья, но на этот раз она оставляет за собой багровую полосу на коже, будто от хлесткой пощечины. IronScissors издает странный звук — не то вскрик, не то скулящий стон, искаженный модулятором. Его руки в перчатках бросаются к обожженным местам, и он съеживается.

— Ты не в том положении, чтобы вести переговоры, — напоминает ему Прист.

— Ты, блядь, сумасшедший! — визжит ублюдок. — Я же сказал, я не один. И это не только мои люди. У тебя есть враги. Ты не выйдешь отсюда живым, а уж тем более со своей шлюхой, если не отпустишь меня.

Но его слова ничуть не смущают Приста.

— Просто послушай, — говорит он, склонив голову набок. — Слышишь, как тихо стало снаружи?

Когда реальность начинает доходить до IronScissors, он бессильно прислоняется к стене.

— Мои люди уже перехватили твоих, — объявляет Прист. — Они очистили клуб и оцепили здание. И если ты рассчитывал на Роуэна Шеффилда, он тоже не придет тебе на помощь. Он решил, что ты ему бесполезен. Ты не можешь помочь ему устранить меня, поэтому он отправился искать союзников подороже, пока не растратил все ресурсы и не нанес удар слишком рано.

— А теперь, как насчет того, чтобы дать Хейли увидеть лицо, стоящее за всеми ее бедами? — продолжает Прист, снова читая мои мысли. Он взмахивает плетью с изящнейшим изгибом руки, срезая еще больше ткани с кожи. IronScissors кричит, потому что на этот раз удар рассекает плоть.

Уровень мастерства Приста просто запредельный, он меняет само представление о реальности.

— Проси у нее прощения.

— Твою мать, ты, извращенный ублюдок, просто прекрати, блядь!

Но Прист лишь наносит новый удар, срезая с него одежду и оставляя все более глубокие раны, с каждым взмахом сдирая с него маскировку. Я вижу это в тот миг, когда капюшон спадает, пока он пытается защититься от атак Приста, которые в клочья разрывают маску на его лице.

Бобби.

Тот самый, кого все считали вне подозрений, ведь именно он первым призвал Клирика на помощь. Или, по крайней мере, просил о вмешательстве Ордена. Он не мог навлечь это на себя, но, с другой стороны, он ведь и не был «первым» сталкером. Тот был моим творением. Бобби решил провернуть это уже после убийств, которые числятся в списке грехов Приста, но я создала видимость, будто настоящий преследователь появился в моей жизни гораздо раньше.

Бобби падает на колени, одежда висит на нем лохмотьями, кожа покраснела и покрыта порезами. В этот момент я слышу щелчок. Я резко поворачиваю голову к Присту и вижу, что в свободной руке он держит пистолет, направленный на Бобби.

— Если останешься на коленях — моли ее о прощении. Если нет — вставай, или я вышибу тебе мозги, — угрожает он голосом настолько спокойным, что это звучит безумно.

Сжав челюсти, Бобби смотрит на меня со всей ненавистью, которую еще способен собрать, используя ее как топливо, чтобы подняться на ноги.

Прист атакует еще яростнее. Удары дождем сыплются на него, кожаные ремни свистят в воздухе, хлопая по телу, пока кожа не лопается. Бобби вскрикивает.

— Пожалуйста, ради всего святого, остановись!

— Это не то, что я хочу услышать. — Спокойно. Холодно. Будто в происходящем нет ничего необычного, даже когда удар приходится Бобби по горлу, рассекая кожу так широко, что наружу выплескивается пугающее количество крови. Руки Бобби взлетают вверх, пытаясь остановить поток; его глаза расширены, в них плещется отчаяние — он явно уверен, что сейчас умрет. Он снова валится на колени, и на этот раз я уверена: даже страх перед пулей не заставит его подняться.

— Не волнуйся, — произносит Прист почти ласковым голосом. — Это тебя не убьет. Но следующий удар убьет, если ты не покаешься перед ней. Сейчас же.

Его удары настолько точны, и Бобби, кажется, наконец это понимает.

Он ползет ко мне на одной руке, другой зажимая рану на горле.

— Хейли, — хрипит он; модулятор слетел, потерянный в ходе жестокой порки. — Прости меня, Хейли. Клянусь богом, мне так жаль. Так жаль. — Он опускает голову, пытаясь подтянуться ближе.

— Достаточно, — предостерегает Прист, и это первый раз, когда в его тоне проскальзывает эмоция. Тревога. Напряжение.

Бобби замирает, но он уже достаточно близко, чтобы, когда он поднимает взгляд, мы оказались глаза в глаза. И когда он говорит, он почти кажется искренним.

— Прости за то, что я сделал с тобой в своем кабинете. Но поверь мне, я был сам не свой. Твое присутствие, оно просто... — Он всматривается в мое лицо, словно пытаясь что-то понять. — Оно творит с мужчинами странные вещи. Посмотри, что оно сделало с этим бедолагой. — Он едва заметно кивает в сторону Приста. — О его неподкупности ходят легенды. Посмотри на него сейчас. — Затем тяжелее, смертельно серьезно: — И попомни мои слова, Хейли. Ты еще не видела его самой уродливой стороны. Будет. Только. Хуже.

Я знала Бобби Сент-Патрика достаточно долго, чтобы читать его лицо лучше, чем кто-либо другой. Даже мать не знала его так, как я, — вероятно, потому что мне нужно было защищаться от него, и я рано научилась распознавать знаки.

Вот почему я знаю: он сказал бы больше, если бы мог. Он знает о Присте что-то, чего не знаю я, и он унесет это с собой в могилу, если Прист прикончит его сегодня. Поэтому, когда тот снова заносит плеть, я хватаю его за ногу.

— Пожалуйста, — шепчу я, поднимая глаза к его прекрасному, беспощадному лицу и встречаясь с ним взглядом. Дыхание перехватывает. Его зрачки поглощают свет, как черные дыры, жаждущие заполнить бездонную пустоту. — Я сделаю все, что захочешь. Только оставь его в живых.

Я не спасала Бобби по доброте душевной. В тот момент мне было плевать на его судьбу, особенно после того, как он приставил двух громил к пальцам моей матери. Моей матери — женщины, на которой он когда-то был женат.

Но я не хотела, чтобы его кровь была на моих руках. Не после того, как Прист убил ради меня дюжину охранников, и не теперь, когда я начинаю понимать, что на самом деле означает это скопление Клириков в саду, за живой изгородью, подобно армии наемников в рясах — еще больше смерти, еще больше жестокости.

Я наблюдаю из самого высокого окна в роскошном поместье Бобби; мраморный подоконник холодит мои ладони. Внизу фигуры в черном движутся с пугающей точностью, меняя построение и стягивая кольцо охраны вокруг того, что теперь стало моим особняком и тюрьмой Бобби.

Прист объявил Ордену, что, основываясь на его последних открытиях, след, ведущий к «изменнику», оказался длиннее и запутаннее, чем предполагалось изначально, а затем заставил Бобби подтвердить это, прежде чем запереть его в собственном подвале. Таким образом он укрепил свои позиции и приковал меня к себе без малейшего шанса на побег. Всего за несколько дней я увидела не только то, каким хладнокровным может быть Прист Уорд, но и то, насколько он дьявольски хитер. Он обвел вокруг пальца весь Орден, выигрывая время для наращивания власти вне своей касты.

Причина? Я. Желание держать меня под контролем. И теперь, когда его доверие ко мне разбито вдребезги, побег перестал быть вариантом. Проблема в том, что и воли к нему почти не осталось. Мне стоит огромных усилий сохранять холодную голову, напоминать себе, что он — лживый убийца, в то время как ему не составляет труда помнить, что я его предала.

Воздух позади меня меняется, наполняясь его присутствием. Со времен «Парады» он был спокоен и молчалив, но я знаю его лучше. Он ждет. Готовится. Его месть близка, и когда она обрушится на меня, это будет больно.

Я медленно выдыхаю, заставляя свой голос звучать ровно.

— Когда ты наблюдал за Бобби и мной в «Параде», — произношу я сдавленно. — Ты позволил ему зайти очень далеко. Ты почти позволил ему... — я сглатываю слова. — Почему?

Он теперь совсем близко, его тепло окутывает мою спину. Рука скользит по моему горлу сзади.

— Потому что мне нужно было страдать. Мне была необходима эта агония.

— Ты испытывал меня, — бросаю я вызов.

— Нет. Я наказывал себя чем-то похуже порки. Мне нужно очиститься от своих грехов, прежде чем отправить человека к его создателю.

Я поворачиваю голову, ровно настолько, чтобы поймать его взгляд краем глаза.

— То, что я видела в твоих глазах в ту ночь... — Мое горло сжимается под его ладонью. — Ты не хотел его отпускать. Ты действительно хотел...

— Я хотел, чтобы он истек кровью у твоих ног. — Его голос — это бархат и насилие. — Это то, что он заслужил.

Дрожь прошивает мой позвоночник. Его хватка слегка ослабевает, большой палец медленным, дразнящим движением прижимается к моему пульсу.

— Я прикажу переделать его поместье в твоем вкусе, — шепчет он, и его тон соблазнителен, как обещание Люцифера. — Его состояние, его влияние, его власть — теперь они принадлежат тебе, как и та анимационная студия, и я осыплю тебя гораздо большим. Но ты? — Его губы едва касаются линии моей челюсти — медленная, расчетливая пытка. — Ты принадлежишь мне.

Все внутри меня кричит: «Сопротивляйся, спорь!», но я молчу. И когда его губы накрывают мои, забирая их в порочном, глубоком поцелуе, я теряю себя. К тому моменту, как наши губы размыкаются, мой взгляд затуманен, а дыхание становится тяжелым от нужды. Он мучает меня этим уже несколько дней, и я знаю, что дальше будет только хуже. Дьявол заставит меня корчиться в собственных желаниях, презирая себя за это, но все равно умоляя о его прикосновении.

— Нет, Прист, — шепчу я остатками воли. — Я никогда не смогу простить тебя. Я никогда не оправдаю того, что ты сделал. Ты хладнокровный убийца.

— Я никогда этого не отрицал. Я даже напоминал тебе об этом, когда ты настаивала, что в глубине души я хороший. — Он смеется, будто это была всего лишь глупая маленькая игра, в которую мы оба заигрались. — Ты моя. — Его слова обвиваются вокруг меня, как цепи. — Я мог бы сказать тебе, что тебе следовало держаться от меня подальше. Что тебе не стоило сосать мне в ту ночь, когда ты нашла меня на коленях и в крови. Но это было бы несправедливо, потому что правда в том, что ты никогда и не была свободна, Хейли. И никогда не будешь.

Его рука соскальзывает с меня, он отступает назад, и его глаза — это темное обещание.

Обещание, в котором, я знаю, таится ужасная тайна.

Потому что, что бы я ни воображала, что узнала о Присте Уорде, это ничто по сравнению с тем, что я увидела в глазах Бобби. С тем, что он хотел мне сказать, но теперь никогда не осмелится. Я знаю Приста достаточно хорошо, чтобы понимать: его истинное «я» не просто сломает меня.

Оно превратит меня в нечто, чем ни одна женщина никогда не должна становиться.