Голод может сломить человека, но порой, если он достаточно стоек, это может превратить его в монстра. За такими стойкими монстрами мы и охотимся, словно алчные старатели за золотом, и я только что напал на богатую жилу.

Я потираю руки в ожидании, когда преподобный Плутарх проявит хоть какое-то подобие энтузиазма. Хоть бы он шевелился, мать его, капельку быстрее. Но, конечно, преподобный отец никуда, черт возьми, не торопится.

— Находка века, говорите, — размышляет он вслух, глядя на видео и изо всех сил стараясь казаться невозмутимым, чтобы не пришлось меня вознаграждать.

— Из двенадцати методов, которые мы используем для поиска талантов, этот никогда не подводит, — говорю я, будто ему нужно напоминание. — А Лот Двадцать Семь, Ваше Превосходительство, — настоящий бриллиант.

Выражение лица Плутарха остается непроницаемым, скрытым за густой бородой и кустистыми бровями. Я знаю, что он не назвал бы это «талантом», но это лучшее определение, и, просматривая запись, он не может этого отрицать. Я вижу лишь заднюю панель планшета, который ему вручил, но скрежет железа и испуганное хныканье подсказывают мне, что он на том моменте, где решетка захлопывается над ямой с мальчишками. Вскоре после этого в кадре появляются псы, низко рыча в глотках.

Затем появляется нечто иное.

Обычный человек, у которого есть сердце, вздрагивал бы от каждого рыка, но не Плутарх. И только когда из устройства доносится звук плоти, сдираемой с костей, его пальцы сжимают планшет так, что белеют ногти. Когда действие прекращается, дети все еще хнычут. Псы? Они не дышат. И не потому, что мертвы, — а потому, что узнали пса покрупнее. Причина ошеломляет, и я чертовски уверен, что преподобный отец шокирован впервые за много-много лет.

Я-то уж точно был шокирован.

Он еще долго держит планшет после того, как видео закончилось. Затем медленно опускает его на гладкую поверхность стола с ледяным спокойствием.

Пошел он на хрен. Он никого не обманет.

Он думал, что видел уже все зверства мира. В конце концов, он управляет самым жестоким лагерем по подготовке убийц из всех когда-либо существовавших: Кузницей, или «монастырем», как называют его простые люди, не знающие, что происходит за стенами аббатства. Прежде чем стать директором, он сам тренировал мальчишек. До того как тренировать их, он работал оперативником, будучи Железным Клириком высшего ранга. А еще раньше он был одним из этих мальчишек. Никто не знает, что он совершил, чтобы его завербовали еще ребенком, но я чертовски уверен, что там не было ничего подобного.

— Лот Двадцать Семь, — произносит он. — Какое его настоящее имя?

— У него его нет. — Я слегка кланяюсь, как положено время от времени при разговоре с преподобным отцом. — Но я знаю, что ему двенадцать лет, он из Мемфиса. Орден завербовал его сам и прислал сюда на обучение.

— Что заставило их его завербовать? — То, что Орден присылает новобранцев, не является чем-то неслыханным, но это все же крайне необычно. Обычно они оставляют вербовку нам.

Я переступаю с ноги на ногу, моя роба шуршит по каменной плитке, и высокие темные готические стены усиливают этот звук.

— Кое-что, что он натворил в гетто. И то, что сотрудники кофейни обнаружили утром за мусорными баками.

Черное кресло скрипит, когда преподобный Плутарх откидывается на его массивную спинку.

— Что же они нашли?

— Мертвецов. Людей, которых не смог уложить даже спецназ.

Тишина в готическом кабинете затягивается, приглашая меня продолжить. Я откашливаюсь, и эхо разносится по комнате.

— Следователи быстро нашли виновника: мальчишку, — объясняю я. — Он оказался изобретательным убийцей, но не сумел грамотно замести следы. Его преступление было свирепым и «чудовищно гениальным», как назвала его пресса, но он был всего лишь двенадцатилетним пацаном.

— Пресса?

— Его преступление попало в заголовки, но лишь на короткое время, так что он не представляет угрозы. Орден быстро перекрыл новости. — Я поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом. — И они забрали мальчика из-под стражи.

— Насчет этого изобретательного убийства, — произносит он с негласным вопросом.

Я излагаю подробности. Его брови постепенно ползут вверх, пока я говорю, и, когда я заканчиваю, он хранит молчание целые минуты.

— Не думаю, что полиция поймала мальчишку, Секстус, — наконец произносит он, выпрямляясь во весь рост и принимаясь мерить комнату шагами; его длинная роба тянется за ним, словно плащ вампира.

— Ваше Превосходительство?

— Он явно гений. Он бы знал, как замести следы. Он просто решил этого не делать.

— Вы предполагаете, он хотел, чтобы его поймали? Но зачем?

— Вы сами сказали — он убил больших, опасных людей. За ним бы охотился весь преступный мир. Ему нужна была защита, поэтому он позволил копам легко себя найти.

— Злой гений, — произношу я, прокручивая эту мысль в голове. Мелкий засранец оказался еще крепче, чем я думал.

— Не обязательно злой. — Плутарх поворачивается ко мне у залитого лунным светом окна, похожий на какого-то восставшего из мертвых Понтифика. — Озлобленный — да. По природе своей жестокий — возможно. Но то, что он сделал там? — Он указывает на планшет на своем столе. — Он сделал это не только для себя. Он сделал это и для других мальчишек. В конечном счете, он сделал это и для псов тоже.

Я склоняю голову еще ниже.

— Я позабочусь о том, чтобы выжечь из него этот альтруизм.

— Уж позаботьтесь.

— Мне попросить Орден прислать вам полный отчет о том, что произошло в Мемфисе? — Поскольку они держали это в секрете, мне позволили ознакомиться с отчетом только при передаче мальчика из-под их стражи под нашу, но копию оставить не разрешили.

Плутарх топорщит бороду. Мы все знаем, как он ненавидит служить Ордену, и любая просьба к ним унижает нас еще сильнее. Мало кому из нас это по душе, если честно. Они избалованные ублюдки, и хотя они хорошо обучены, крайне эффективны и сверхъестественно умеют делать деньги, членам Ордена не хватает дисциплины и высшей цели Железного Клирика. В представлении Плутарха — это позор, что истинная элита мира, мы, вынуждена служить их низшему сорту. Что он, человек более могущественный, чем сам Папа Римский, должен отчитываться перед Клайвом Ферраном. Из всего Триумвирата Плутарх презирает его больше всех.

— Нам нужны полные сведения о мальчишке. — Он возвращается к столу и снова усаживается в кресло. — От остальных избавься.

Я низко кланяюсь, подставляя его взгляду свою бритую макушку с вытатуированным символом вечной верности, который он сам на ней выжег.

Спустя несколько часов после того, как я покинул Эбеновый Зал, отчет Ордена уже лежал в руках преподобного Плутарха, а я получил свою награду, а именно — свободу тренировать мальчишку и ломать его любыми способами, какими только пожелаю.

Маленький психопат сверлит меня взглядом, полным жажды крови, пока я держу хлыст. Наверное, представляет, как бы он меня убил.

Оказывается, он подбирает методы расправы в зависимости от того, что, по его мнению, заслуживает жертва. Те ублюдки за мусорными баками? Он использовал весьма специфический коктейль из наркотиков, чтобы заставить их сначала трахать друг друга, как сучек в течке, а затем кромсать друг друга, словно бешеные волки. Сотрудники кофейни рассказывали, что размозженная рука одного из мужчин все еще дергалась, когда его нашли.

Как Лот Двадцать Семь сумел провернуть все это всего в двенадцать лет?

Городские наркобароны уже несколько лет использовали его как «мальчика на побегушках», и все это время он тенью крутился возле каждой важной встречи. Он наблюдал, как дилеры играют в покер в тайных подвалах, и вычислял местоположение их подпольных лабораторий. Он втерся в доверие к их химикам, большинство из которых работали под дулом пистолета. В основном это были нелегалы, которых заманили в страну обещаниями научной и исследовательской работы, а затем заставили пахать на картели.

Вскоре Лот Двадцать Семь научился смешивать различные виды галлюциногенов. Ему тогда не было и десяти, и он даже говорить толком не умел. Именно нелегалы научили его читать и писать, потому что он никогда не ходил в школу. С моей стороны было бы глупо даже пытаться отрицать его незаурядный интеллект, но я могу напомнить ему, откуда он взялся.

— Твои мозги — это то, как твоя генетика справилась с зависимостью твоей матери, подсевшей на крэк. Верь или нет, но ты выиграл в жизненную лотерею. Ты мог родиться мертвым, наркоманом или с повреждением мозга. — Я волочу хлыст по черному каменному полу, очерчивая вокруг него круг из его собственной крови. Несмотря на боль, он смотрит на меня так, будто один этот взгляд может заставить меня упасть замертво.

Я приседаю перед ним, демонстрируя, насколько я жив.

— Скажи мне, какой смертью ты бы наградил меня? — Я скалюсь своей черной улыбкой, которая обычно приводит мальчишек в ужас, но на Лота Двадцать Семь она явно не производит должного впечатления. — Устроил бы мне передоз за мусорным баком, как тем придуркам? — Я наклоняюсь ближе, балансируя на голых подушечках стоп. — Или сделал бы со мной то же, что и с той тварью в яме?

Блеск в его глазах — единственный ответ, который мне нужен.

— А-а. — Я выпрямляюсь. — Конечно. Куда более впечатляющий подвиг, тут я отдаю тебе должное. — Я несколько мгновений изучаю его. — И куда более приятный, я прав?

Вместо того чтобы встретить мой взгляд, он смотрит прямо перед собой, как настоящий психопат.

— А ты и впрямь особенный, знаешь ли, — говорю я. — Ты заставляешь даже смертный грех выглядеть красиво. — Затем тише, вгоняя страх ему под кожу: — Красиво, но все равно непростительно. Если, конечно, ты не покаешься.

Я захожу ему за спину и замахиваюсь хлыстом. Его тело напрягается, и я замираю. Я опускаю хлыст и осторожно провожу им между двумя бороздами, «которые я уже оставил на его коже.

— Скажи мне — ты смотрел, как они набрасываются друг на друга?

Молчание.

Кожа хлыста рассекает воздух. Удар приходится точно в цель, разрезая кожу.

Все в нем сжимается, вплоть до тонких мышц между выпирающими ребрами.

— Говори, иначе следующий удар переломает тебе кости.

— Да, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы.

Наконец-то какой-то прогресс.

— И тебе это понравилось?

Он не отвечает, поэтому я обрушиваю хлыст снова; удар рассекает воздух и его кожу.

— Яма мне понравилась больше, — выпаливает он.

— Не сомневаюсь. Но давай вернемся к твоему первому преступлению. Какая часть доставила тебе наибольшее удовольствие? Оргия? — Я приседаю позади него, чтобы прошептать это прямо в ухо. — Четверо взрослых мужиков, трахающих друг друга в зад между помойками? Или то, как они в животном исступлении калечили друг другу руки и члены потом, когда поняли, что натворили?

Он делает глубокий вдох, его грудная клетка расширяется. В следующий миг его тело расслабляется, и кажется, будто во всей комнате меркнет свет. Освещения здесь и так почти нет, голые стены, в пространстве, похожем на пещеру разносится скрежет решеток, которые волочат и захлопывают.

Я выпрямляюсь и отступаю на шаг, чтобы окинуть взглядом его позвоночник, выпирающий, словно костистые шипы эмбриона динозавра, его тощие ребра и полосы крови, уже сворачивающейся на ранах от плети.

— Трах длился недолго.

— Повтори? — Этого не может быть. Он не должен был заговорить так, будто его дух отделился от всего, что я мог сотворить с его плотью, — во всяком случае, не так скоро. В его голосе должна звучать боль.

Тихий смешок сотрясает его костлявую, окровавленную грудную клетку. Ему явно больно, но, похоже, ему плевать.

— Узнаешь кое-что о людях, когда они избивают тебя ради забавы. Потребности и влечения, которые не проявляются в их глазах, пока они не окажутся в одной комнате с кем-то послабее. — Он замолкает, его позвоночник приподнимается вместе с дыханием, а тишина словно вытекает из-под него, как черная кровь.

Какое зрелище. Я мог бы потерять счет времени, наслаждаясь уникальным страданием, просачивающимся в энергетическое поле между нами.

— Скоро учишься вычислять таких людей даже при свете дня. Еще быстрее учишься тому, как пробуждать их инстинкт убийцы, и обычно это происходит через трах.

— Хорошо, дитя мое, — подбадриваю я его тихим голосом, разносящимся по комнате. — Исповедь — это врата к искуплению. Пройди через них, и ты наполовину спасен.

Его тело дрожит. Я не уверен, смеется он или плачет, даже когда он заговаривает.

— Если такие люди, как они, могут получить искупление, то мне оно не нужно.

— Не такие люди, как они. Но такие мальчики, как ты.

Он смеется.

— Если ваш Бог может простить меня, значит, он тоже монстр.

Мой тон становится еще мягче, хлыст свисает из моей руки, как виноватый пережиток прошлого, в то время как его раны блестят в темноте.

— В страдании всегда есть урок, — размышляю я, медленно приседая позади него и кладя хлыст на пол. — Мы приходим в этот мир, чтобы познать весь спектр человеческого бытия. Боль — огромная его часть.

— Значит, большая, — произносит он, и голос его теперь звучит тише. Я осторожно поднимаю руку и касаюсь его влажных волос.

— Ты умный парень, ты это знаешь?

— Недостаточно умный, чтобы увидеть урок. — Он поворачивает голову, совсем чуть-чуть, прижимаясь к моей руке. Я обхватываю его голову ладонью и мягко поглаживаю висок большим пальцем. Кожа холодная и влажная, пульс едва ощутим.

— В чем заключается урок? — спрашивает он призрачным голосом. — Вы мне скажете? — Когда он поворачивает лицо, я вижу в его глазах не доверие, а искренний поиск мудрости.

— Когда ты научился вычислять плохих людей, ты также научился защищать себя от них.

Он качает головой, не сводя с меня глаз.

— Никакой защиты не существует.

— Даже умение замечать их издалека — хороший способ обезопасить себя.

Я убираю выбившиеся пряди волос с его лица и заправляю их ему за ухо, чтобы лучше его рассмотреть. Наклоняюсь ближе, пытаясь изучить его глаза. Слабая улыбка кривит уголок его рта, словно приглашение. Я приближаюсь еще сильнее, и он набрасывается.

Этот звереныш быстр как дьявол.

Я прижимаю ладонь к уху и через секунду чувствую, как теплая жидкость струится между пальцами. Затем накрывает боль.

— Ах ты мелкий засранец! — Черт возьми, мой голос звучит как вопль придушенной ведьмы. Я вскакиваю на ноги, но спотыкаюсь о собственные пятки и шлепаюсь обратно на задницу, запутавшись в поле робы.

— О-о, сука, мелкий ты ублюдок! — Я, мать вашу, Отец Кузницы из Железных Клириков, со мной так не поступают, даже величайшие мерзавцы, не говоря уже о мальчишках.

Я рывком подхватываю хлыст с пола, выпрямляясь так резко, что теряю равновесие. На мгновение мне кажется, что это от потери крови, но нельзя потерять так много из-за уха, которое отгрыз какой-то малолетний псих.

Я смотрю на него сверху вниз, раздумывая, не бросить ли хлыст и не заколоть ли его к чертям. Двадцать семь раз.

Каким жалким он должен был бы выглядеть, свернувшись калачиком на полу, обхватив колени, с тощей, исполосованной ударами спиной, виднеющейся в разрывах рубахи.

Вот только он таким не выглядит.

Он — демоническое маленькое существо с этими оскаленными окровавленными зубами и лицом, бледным от истощения, которому мы его подвергли, и от потери крови; и я боюсь, что если убью его, станет только хуже.

Будто он может вернуться и преследовать меня.

Боюсь.

Это слово застревает в голове.

Не помню, когда мне в последний раз было страшно. Я убил множество людей, и ни один из них не вернулся, чтобы преследовать меня. Все они клялись сделать это, неистовствуя от отчаяния, брызгая слюной, но ничего так и не произошло. Никто никогда не возвращался с того света.

И все же что-то подсказывает мне, что этот — вполне может. В нем есть нечто такое, будто его гравитация достаточно сильна, чтобы менять саму реальность.

Боль становится невыносимо острой, когда рот этого мелкого засранца растягивается в усмешке, а между его окровавленными зубами торчит кусок моего уха. Он сплевывает его, и плоть со шлепком падает на каменный пол. А затем он просто продолжает пялиться на меня с чертовым желанием сдохнуть.

Блядь, как же я хочу причинить ему боль. Я сжимаю рукоять хлыста, готовый обрушить его на него в порыве мести.

Но стоит мне замахнуться, как врывается Лавиний, его роба в беспорядке. Он опирается на железную дверную раму, пытаясь отдышаться. Судорожно заглатывая воздух, он бросает на меня дикий взгляд.

— Секстус, осторожно! — Его глазки-бусинки мечутся от меня к мальчишке и обратно. — Это… это не может… Все не может пойти прахом.

Прахом.

Так же, как все шло прахом раньше.

Так же, как я обнаружил, что никто никогда не возвращается, чтобы преследовать живых, и почему Плутарх изначально не хотел поручать мне этого паршивца, но в итоге был вынужден, потому что именно я своими методами обнаружил его особый талант после того, как Орден прислал его сюда.

Остальные думают, что я не знаю, но идиоты болтают даже в монастыре: среди всех Отцов Кузницы я — непредсказуемый элемент. Мои методы не раз были на повестке дня во время собраний Понтификов.

Я продолжаю сжимать хлыст в руке, глядя Лавинию в глаза. В них читается предостережение и, конечно, мучительный страх, что я все равно нанесу удар.

И он не ошибается.

Сам Плутарх не смог бы помешать мне проучить это мелкое дерьмо. Лот Двадцать Семь мог быть псом покрупнее в той яме, но не здесь. В пустотных пещерах подземелья под монастырем я — и укротитель, и палач. Плутарх может быть преподобным отцом — должность, которую он отвоевал, поставив меня на колени на тренировочном ринге десятилетия назад и вырезав клирический символ у меня на запястье раскаленным клинком, — но это было лишь везение. Питий подсыпал яд в мою овсянку накануне вечером, чтобы ослабить меня и получить шанс, а Плутарх этим воспользовался.

Но все они прекрасно знают, что из нас семерых я всегда был самым сильным. Тем, кто всегда готов — и способен — сделать то, что требуется, чтобы разобраться с такими маленькими демонами во плоти, как этот.

Последнее я произношу вслух, чтобы дать Лавинию понять, что не намерен отступать, но он качает головой, не сводя с меня глаз.

— Не в этот раз, Секстус. Орден…

— Орден, — перебил я его, — прислал его сюда. Они прекрасно осведомлены, что как только они это делают, они теряют всякое влияние на формирование...

— Этот — особенный.

— Все их рекруты такие. Каждый раз, когда они кого-то присылают, это что-то да значит, но это не обязывает нас оставлять их у себя. — Во всяком случае, живыми.

— Это потому, что Орден доверяет нашему суждению. — Его глаза снова метнулись к мальчишке. Нужно приложить немало усилий, чтобы Орден счел кого-то достойным стать Железным Клириком, и они крайне редко присылают «таланты». Тем не менее, мы оставляем за собой право «отсеивать» рекрутов по нашему усмотрению.

— Но с этим все иначе, — настаивал Лавиний, сменив тон на ту низкую, умиротворяющую частоту, которую используют при общении с неуравновешенными психопатами. — Преподобный отец сообщил им о тесте голодом, которому ты его подверг, и о его результатах.

Я вскинул подбородок.

— О, неужели? Как интересно. Учитывая, как он не одобряет мои методы и с какой неохотой раздает награды.

Лавиний посмотрел на меня особенным образом.

— Мы оба знаем, почему он так поступает.

— И мы оба знаем, что ты с ним согласен.

— Мы все с ним согласны. — Он снова посмотрел на мальчика, который тихо слушал, сохраняя полную неподвижность. Похоже, он уже понимает язык, на котором мы говорим между собой, и, пожалуй, это не должно меня удивлять. Для такого острого ума, как у него, это сущие пустяки.

— Но дело не в преподобном отце и не в остальных, — продолжил Лавиний. — Дело в мальчике. Орден уже решил, что он должен стать Клириком. Это не просьба, это навязанное условие. Они не допустят, чтобы он покинул это место так же... — еще один быстрый взгляд на мальчишку. В этом весь Лавиний: он слишком печется об их чувствах. —...как это сделали остальные.

Мои губы разошлись в усмешке.

— Как те другие мальчики из ямы.

Лот Двадцать Семь шевельнулся. Миссия выполнена. Я посмотрел на него сверху вниз, и хотя он не ответил мне тем же, я видел, как ходит желваком его выступающая бледная челюсть.

Внезапно кровь, стекающая с моего уха на шею, показалась мне оправданной потерей. Подумать только: за десятилетия службы никто не достал меня вот так, даже самые искусные ассасины. Действительно, талант. Орден определенно что-то нащупал. Жаль только, что он, кажется, разделяет слабость Лавиния — ему не наплевать на других. Это так легко использовать. Посмотрите на меня: я эксплуатирую это прямо сейчас, причиняя ему боль так, как не смог бы ни один хлыст.

Я неохотно вернул внимание к Лавинию.

— Почему? — потребовал я. Объяснение — это меньшее, чего я заслуживаю.

Лавиний заколебался.

Раздраженный в край, я щелкнул хлыстом, и кожа вгрызлась в спину Лота Двадцать Семь. Его грудь рванулась вперед, кожа натянулась на скелетоподобных ребрах.

Я громко рассмеялся, вызывая Лавиния на то, чтобы он потребовал прекратить. Интересно, как далеко он зайдет? Бросится ли мне в ноги с мольбой? Ведь если один из нас перейдет черту и пойдет против указаний Ордена, пострадает не только виновник. Пострадаем мы все, включая его самого, Пития, Моргона, Лавра и даже Плутарха.

Но он лишь выдавил тихое, хоть и заряженное напряжением предупреждение.

— Секстус...

Я снова щелкаю хлыстом, и на этот раз плоть расходится до самой кости. Это вырывает крик у маленького дьявола, но он успевает подавить его, стиснув зубы.

Крепкий мелкий ублюдок.

— Прекрати, — Лавиний выносит второе предупреждение, и я срываюсь.

— А то что? Что они могут нам сделать, Лавиний? Мы создаем их гребаное оружие. Мы создаем Железных Клириков! Людей, перед которыми склоняется Папа Римский и трепещут мировые лидеры. Людей более влиятельных, чем целые армии, смертоносных, как гребаные живые ядерные бомбы. А что до нас, — я тычу пальцем себе в грудь, — то мы их куем! Мы самые крутые ублюдки из всех, что когда-либо существовали. Орден бы, блядь, не существовал без нас.

— В том-то и дело. Они сыты по горло зависимостью от Отцов Кузницы и переходят на новый уровень. — Он указывает на мальчика. — Посмотри на этого маленького зверя. Порка, физические пытки? Это не формирует его, как остальных, и уж тем более не наказывает. Напротив, это заземляет его в собственном теле. — Он снова ловит мой взгляд. — Сдерживая то, на что он способен.

Рука, в которой я сжимаю хлыст, начинает слабеть, когда до меня доходит суть.

— Они вербуют солдатов другого сорта, — заключаю я, и мой голос затихает.

Мы все слышали слухи, но я никогда не думал, что они могут быть правдой. Даже Орден не зашел бы так далеко.

Лавиний выдерживает мой взгляд, и, наконец, я вижу, что он испытывал к Лоту Двадцать Семь вовсе не жалость. Это был подлинный, чистый страх перед ним.

Наши дни

Вот уж ирония. Свой первый глоток свободы за последние недели я получаю по пути к матери, в пятизвездочный отель, где она отсиживается с тех пор, как Прист спас ее от громил Бобби.

Это место — райский курорт с бассейнами разных размеров, извивающимися между колонн, барами, ресторанами и сценами, где проходят всевозможные представления. Снаружи, может, и середина осени, но здесь — гребаные Гавайи.

Мы находим маму в баре у бассейна; с бокалом игристого в руке она наблюдает за двумя танцорами в кожаных штанах, развлекающими дам. Я глубоко вздыхаю, цепляясь за свое дзен-состояние. Это будет нелегко.

Прист взмахивает рукой, и мгновение спустя сотрудники отеля направляются к маме, встают по бокам и что-то шепчут ей на ухо. Пока они говорят, ее глаза находят нас, и я инстинктивно выпрямляюсь.

В последний раз я видела ее на экране, когда она, пошатываясь, уходила со склада, где ее держали люди Бобби. Сейчас она выглядит так, будто этого никогда не было.

— Травматичное событие, ага, как же, — шиплю я сквозь зубы.

Прист откашливается, словно отчитывая меня за мой язык.

— Я имею в виду, посмотри на нее, — объясняю я. — Наслаждается жизнью, пуская слюни на парней вдвое моложе нее, после того как десятилетиями твердила зрелым мужчинам, что предпочитает их, потому что они такие мудрые и интересные. — Если бы вы поискали в словаре «охотницу за наживой», фотография моей матери красовалась бы прямо рядом с этим определением.

Она хватает новый бокал игристого с подноса официанта и поднимается со стула у бассейна. Она выходит из воды, и персонал накидывает халат ей на плечи, подставляя тапочки. Она обувается и направляется к нам, на удивление твердо для такого времени суток.

В то время как большинство моих подруг, включая Белль, — вылитые матери, у нас с мамой мало общего. Конечно, сразу видно, что мы родственницы, но она сделала кучу пластических операций, и из-за накачанных губ ее первоначальные черты почти не узнать. Она красива той вычурной красотой для «Инстаграма», выглядит как минимум на десять лет моложе своего возраста и смотрит на Приста так, что у меня шерсть на загривке встает дыбом.

Я вполне понимаю, какой эффект он производит, но все же. То, как она сосредотачивает на нем свое внимание, выглядит откровенно похотливо и окончательно доказывает, что наши отношения матери и дочери не подлежат восстановлению.

— Хейли, мистер Уорд, — приветствует она. — Какой сюрприз. Чему обязана удовольствием?

— Откуда она знает твое имя? — моя первая, пускай и бесцветная, реакция.

Мама останавливается перед нами, встречаясь со мной взглядом.

— Он заботился обо мне, разумеется, — отвечает она за него. — Кто, по-твоему, поселил меня в этот чудесный отель?

— Заботился о тебе, — повторяю я. — А я-то думала, что Старший брат будет слишком занят для такого. — Я поворачиваюсь к нему, но выражение его лица нечитаемо.

— Пойдемте поговорим в приватной обстановке, — монотонно произносит он.

— Мы всегда можем подняться в мой люкс, — отвечает она, косясь на него. — Горничные уже были там утром, нам никто не помешает.

Он кивает, и она широко улыбается, словно это победа.

Я не могу не заметить, что она гораздо больше сосредоточена на нем, чем на мне. То есть, конечно, этот мужчина — магнит для внимания, заставляющий оборачиваться всех, мимо кого мы проходим по террасам, вестибюлям и коридорам, но все же я ее дочь, и она не видела меня толком несколько лет.

Еще одно доказательство того, что моя мать — патологическая нарциссистка. Я всегда это подозревала, так что это не бьет так уж сильно, но бесит просто запредельно. То, что она зациклена на Присте, полностью игнорируя меня, ничуть не улучшает ситуацию.

Это один из тех редких случаев, когда Прист не в форме, и это сущая пытка — не пялиться на него в этой белой рубашке, облегающей его массивное, покрытое татуировками тело. Ни один из его шрамов не виден, что странным образом успокаивает, ведь это значит, что я по-прежнему единственная женщина, посвященная в эту сторону его жизни.

Он не просто выглядит стильно. Он выглядит опасным. У него лицо модели, тело бога и резкое золото в глазах, способное внушить страх матерому убийце. Но самое притягательное в нем — это качество за пределами внешности. То самое, что разглядел Орден, когда вербовал его, и что заставляет мою мать вести себя как глупая девчонка. Некое неуловимое, неоспоримое «нечто».

Она предлагает ему сесть рядом с ней за круглый стол на ее частной террасе. Отсюда открывается вид на ухоженные сады комплекса вплоть до поля для гольфа. Официант с белой льняной салфеткой на предплечье подает нам напитки. Я сажусь рядом с Пристом, не дожидаясь приглашения, настраиваясь на тяжелый разговор с матерью, когда замечаю мужчину, пересекающего лужайку между террасой мамы и террасой соседнего люкса. Эта сторона отеля построена в форме широкого полумесяца; у каждого люкса свой садик и приличное расстояние между ними, но приватности на удивление мало, что на руку маминому эксгибиционизму. Скорее всего, именно так этот человек нас и увидел. Что касается Ирмы, она, похоже, его знает. В нем есть что-то жуткое, даже отталкивающее.

Чем ближе он подходит, тем яснее становится причина этой жути. У мужчины нет ресниц, нет волос на голове, кожа странно бледная, а темные глаза смотрят не мигая. Он выглядит как психопат по любым меркам, но к психопатам мне не привыкать. Я натерпелась от них достаточно с тех пор, как создала «Hentai Hellcat», но никогда еще не видела их одетыми как гребаные средневековые аббаты. На нем черная сутана в ватиканском стиле, а его римский воротничок — глубокого пурпурного цвета.

— Отец, — приветствует его Прист.

— Старший брат, — произносит мужчина, его лишенный волос лоб хмурится в суровом выражении. Держа руки в рукавах друг друга, он останавливается у стула и смотрит на него с безмолвным требованием, чтобы кто-то — вероятно, Прист — отодвинул его для него.

Но Прист не спешит, что я расцениваю как тихое неповиновение, позволяя молодому официанту выполнить эту обязанность. Когда отец наконец садится, мама неловко ерзает. По какой-то загадочной причине она, может, и привыкла к его присутствию, но оно ей явно не по душе.

Отвернувшись вполоборота от старшего мужчины, она закидывает ногу на ногу, позволяя халату соскользнуть с бедра так, чтобы это видел только Прист. Мои челюсти сжимаются. Ирма, может, и переборщила с пластикой на лице, перекачав щеки и губы так, что даже говорить ей трудно, но за своим телом она всегда следила безупречно. Многие мужчины предпочли бы ее мне, и я знаю, что это приводит ее в восторг.

Я просто надеюсь, что Прист не из их числа. В конце концов, я была первой женщиной, которая заставила его жаждать секса, хотя многие до Ирмы пытались это сделать. Конечно, у него и раньше были женщины, но всегда ради миссии и никогда из-за потери контроля.

С другой стороны, он ни разу не терял контроля со мной с той ночи, когда я его предала. Все изменилось, когда я бросилась навстречу Бобби, чтобы спасти свою мать-нарциссистку, движимая непонятным инстинктом, который вспыхнул, как оголенный провод. Я понимаю, почему он потерял интерес, но это все равно меня задевает.

Это правда: я подпитывала собственный гнев против него, чтобы не погрязнуть в страданиях. Мой разум продолжает ходить кругами вокруг того, как он убил моих охранников, и слов Бобби.

Будет. Только. Хуже.

Его слова возвращаются ко мне каждую божью ночь. Мороз по коже от мысли, что Прист, мужчина, в которого я влюбилась без памяти, способен на еще более жуткие вещи, чем те, что я уже видела. Сопротивление ему — это вопрос морали. И прямо сейчас, когда моя мать бесстыдно демонстрирует ему свои ноги, кажется, что морали у меня нет вовсе.

Я жду, когда Прист растопит лед и прервет это напряжение, но он просто сидит, совершенно не смущаясь тишины и позволяя ей висеть в воздухе, пытая нас. Я уже готова сорваться, когда мама делает это первой, стреляя в меня взглядом.

— Мне было интересно, когда я снова тебя увижу, — ядовито произносит она. — Я пролежала в больнице целую неделю после того, как мистер Уорд спас меня с того склада, а ты не соизволила навестить меня ни разу.

Конечно, она подставит меня под удар, просто чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

— Вижу, ты совсем не изменилась, мам. По-прежнему превращаешь любое общение в повод для чувства вины.

Она приподнимает идеально подведенную бровь.

— Ты и виновата, Хейли. Твоя мать была в больнице с тяжелым тревожным расстройством. Бандиты взяли меня в заложницы и угрожали отрезать мне кончики пальцев. Они по нескольку дней держали это над моей головой, смеясь и глядя, как я дрожу, словно агнец на заклании.

Я закатываю глаза. Позвольте моей матери играть роль жертвы как никому другому. Драма, которую она выжимает из своих неприятностей, — это просто новый уровень.

Она наклоняется вперед, намереваясь окончательно меня прижать.

— Из уважения к присутствующему здесь отцу я не стану рассказывать тебе о вещах, которые они грозились засунуть мне в задницу.

— Не помешало бы немного благодарности, — перебивает ее Прист. — Хейли — единственная причина, по которой вы сейчас живы.

Ирма вздергивает подбородок в его сторону. Она дожидается, пока официант поставит перед ней бокал «Апероль Шприц», прежде чем заговорить.

— А я-то думала, что должна благодарить за это вас, мистер Уорд. Ведь это вы отправили своих людей меня спасать.

— Старший брат, — холодно поправляет Прист, словно представляется впервые. — И это вмешательство не состоялось бы, если бы не Хейли.

— Вот как. — Она поворачивается к пожилому клирику. — Похоже, ваш лучший солдат проникся некой лояльностью к моей дочери. Это обычное дело для мужчин его ранга, Отец Кузницы?

Я медленно поворачиваю голову к мужчине, видя его в совершенно новом свете.

Отец Кузницы. Это заставляет взглянуть на почтительность и непокорность Приста под совершенно иным углом.

Священнослужитель игнорирует вопрос Ирмы. Он сохраняет такую неподвижность, что становится страшно; эти лишенные ресниц глаза придают ему застывшее спокойствие аллигатора. Единственная причина, по которой я не сжимаюсь в комок, — это мой отказ пасовать перед матерью. Особенно сейчас, когда я киплю от негодования из-за того, как легко она готова перешагнуть через меня, лишь бы впечатлить мужика.

Я продолжаю разглядывать Отца Кузницы, словно образец в банке, пока он не сводит внимания с Приста. Что-то подсказывает мне: он пытается запугать Старшего брата одним своим присутствием.

— Это неважно, — говорит Ирма, поднимая свой бокал «Апероля». — Но вы могли бы сказать девушке, что спасли ее ради нее самой, мистер Уорд, просто чтобы сделать ее счастливой. Некоторые сочтут это элементарным социальным навыком, особенно когда вам что-то нужно от упомянутой девушки.

— Он священнослужитель, — говорю я прежде, чем Прист успевает ответить. — Делать девиц счастливыми — не его работа. А ты уже взрослая женщина.

Это стирает улыбку с лица мамы.

— Боюсь, мне придется лишить вас утешения белой ложью, — поддерживает меня Прист.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не заулыбаться. Выражение лица мамы приносит мне удовлетворение, но вскоре начинает подкрадываться чувство вины. Мне не следовало бы так поступать с ней, по крайней мере, не с таким злорадством.

— Ладно, тогда сразу к делу, — говорит она. — Зачем вы здесь? Чего вы хотите?

Вопрос на миллион долларов.

Учитывая, как обстоят дела между мной и Пристом, у нас не было возможности это отрепетировать. Он знает, что мы с мамой никогда толком не говорили о моем отце и что она пресекала любые мои вопросы, стоило мне копнуть слишком глубоко. В последний раз, когда я спросила, она ударила меня по лицу. Мне было тринадцать. Я больше не пыталась.

И хотя я почти уверена, что сейчас она не рискнет меня ударить на глазах у моего телохранителя и высокопоставленного клирика, ее взгляд с каждой секундой становится все холоднее. Проявляется истинная Ирма Брейкуотер. Я заставляю себя перестать заламывать пальцы на коленях, но для этого мне приходится напрячься, как тетива перед рывком.

Я расправляю плечи.

— Мне нужно знать, кто мой отец.

В ушах гудит от последовавшей тишины. Я концентрируюсь на пульсе, стараясь сохранять нейтральное выражение лица. Взгляд матери становится еще ледянее, постепенно превращаясь в тот самый, которым она одарила меня, когда я рассказала ей о прикосновениях Бобби. В груди тяжесть, как от валуна, но я заставляю себя выдерживать ее взгляд. Я поклялась себе, что больше никогда не позволю ей издеваться надо мной.

— Ты бросила меня на произвол судьбы после того, как кучка бандитов грозилась меня искалечить, — упрекает она сквозь стиснутые губы. — И когда ты наконец соизволила прийти, ты спрашиваешь об этом?

— Я считаю, что четкий ответ давно назрел, — произносит Прист.

Это немного снимает напряжение в моих плечах, и я чувствую, как они слегка расслабляются, но тяжесть этого холодного взгляда не становится легче.

— Прежде всего, это решать не вам, клирик Уорд, — колко отвечает мама. — Я сама решаю, когда буду готова ворошить это.

— И почему эта привилегия перевешивает право вашей дочери знать правду? — парирует Прист, и его голос звучит как бархатная ловушка. Он не придвинулся ближе, но его присутствие кажется масштабнее, теплее, оно словно окутывает меня защитным крылом.

— Дело не в привилегиях. Дело в болезненных воспоминаниях. — Мама прикладывает руку к груди, и ее голос становится жалобным. — Тогда я была другим человеком. Я прошла через множество травм и унижений, и да, я совершала ошибки. — Она качает головой, затем смотрит вниз, будто вот-вот расплачется. — Когда я забеременела Хейли, я не была готова. Я была слишком молода, мне едва исполнилось двадцать. Я имею в виду, посмотри на себя... — Она машет рукой в мою сторону. — Когда я была в твоем возрасте, у меня уже был двухлетний ребенок. — Затем Присту: — Но если вы настаиваете, чтобы я рассказала о своем прошлом, приготовьтесь к истории, в которой нет ничего, кроме страданий.

Прист удобнее устраивается на стуле, скрестив руки на груди.

— Просто не забудьте включить туда и страдания Хейли тоже.

Мама замирает, будто он только что отвесил ей пощечину. Отец Кузницы не ведет ни единым мускулом, явно привыкший к непримиримости Приста.

— Если вы хотите услышать мою историю, Старший брат, вы могли бы проявить ко мне хоть каплю сочувствия. — Голос Ирмы смягчается, в нем звучат нотки жертвенности, но это не сбивает Приста с курса.

— Такое же сочувствие, какое вы проявили к собственному ребенку, держа ее в неведении всю жизнь? — Он наклоняется вперед, достаточно, чтобы я видела его лицо в профиль. Его брови нахмурены, зелено-золотистые искры в глазах жестоко поблескивают. — Отказываясь раскрыть личность ее родного отца?

— Называть того человека отцом — это сильное преувеличение, вам не кажется? — парирует мама.

— Все равно это не повод лишать Хейли информации.

Настала очередь мамы наклониться вперед; она держит бокал в стороне, следя за тем, чтобы лацканы ее халата разошлись достаточно широко, открывая щедрый обзор.

— И откуда такой особый интерес к ее родословной, Старший брат?

— Оттуда, что ее защищает Клирик самого высокого ранга, и я должен знать почему.

Наступившая тишина кажется оглушительной. Даже старый священнослужитель моргает и на мгновение выглядит растерянным. В ушах я слышу стук собственного сердца, пока смех Ирмы не разрывает безмолвие. Она откидывает голову назад, хлопая себя по обнаженному бедру, будто никогда не слышала шутки лучше; напиток выплескивается через край бокала, опасно близко к отцу.

— Ну надо же, вы ведь не думаете на самом деле... — Она замолкает, глядя на Приста, и когда он отвечает ей тем же смертельно серьезным взглядом, заходится в еще более сильном приступе смеха.

Сначала мне кажется, что она притворяется, но она уже задыхается и все не может остановиться. Ирма Брейкуотер никогда бы не стала выставлять себя дурой нарочно.

— Простите, клирик Уорд, — произносит она наконец, сумев взять себя в руки, — но, похоже, вы плохо подготовились. Позвольте мне сказать прямо: я раньше напивалась в хлам и трахалась с музыкантами и отребьем на рок-концертах. Поскольку я была чертовски хороша и покладиста в постели, группа в итоге стала брать меня с собой в туры. Я сосала у них у всех за кулисами. Они пускали меня по кругу, а я по большей части была слишком под кайфом, чтобы меня это волновало.

Она делает паузу, чтобы отхлебнуть изрядную порцию напитка. Мой взгляд падает на то, как ходит ее горло, пока она глотает; я замечаю, что она больше не заботится о том, чтобы выглядеть эффектно. Допив бокал, она откидывается на спинку стула, бесцеремонно вытирая рот тыльной стороной ладони.

Черт, ее это действительно задело. Может, я и впрямь была эгоисткой. Стоило подумать об этом получше. В конце концов, она тоже всего лишь человек.

Она опускается на стул, глядя Присту в глаза, словно бросая ему вызов осудить ее. Но он ждет — и он, и священник холодны как статуи. Даже солнце, кажется, тускнеет за плывущими облаками. Мама подается грудью вперед, провокационно, но на этот раз не в сексуальном плане.

— Так что видите, Старший брат, для любого высокопоставленного члена Ордена — да и для любого мужчины с зачатками самоуважения, если честно — было практически невозможно использовать меня как подстилку для спермы. — Она поднимает пустой бокал, жестом требуя добавки. — Теперь, если вы хотите знать, кто из этих торчков-рок-звезд заделал Хейли, вам нужно просто провести элементарные тесты ДНК. Только придется выкопать некоторых из этих придурков из могил, потому что они загнулись от передоза много лет назад. У остальных времени тоже может быть в обрез, учитывая, с какой скоростью они дырявят себе вены, так что поспешите.

— Она не лжет, — произносит пожилой священнослужитель, и от этого звука мои зубы сводит судорогой. Он царапает мозг, как тормоза поезда на ржавых рельсах, почти как голос призрака.

— Я знаю, что не лжет, — говорит Прист, не сводя глаз с Ирмы. Она выдерживает его взгляд, и на ее лице отражается такая борьба эмоций, какой я никогда раньше не видела. Боль, вызов. Значит, она не окончательный айсберг, хоть и законченная эгоистка.

— Вы правы, мисс Брейкуотер, — говорит он. — Тесты на отцовство — это база. Именно поэтому я приказал эксгумировать тела и провести тесты в тот самый день, когда вас освободили со склада. Оказалось, что ни один из тех мужчин не был отцом Хейли.

— Что? — Я резко поворачиваюсь к нему. Секунду спустя в ушах у меня тоже начинает звенеть.

Прист не отвечает, глядя Ирме прямо в глаза и продолжая:

— Вот почему я спрашиваю вас снова — вы уверены, что нет больше никого, о ком стоило бы упомянуть?

Ирма выглядит потрясенной, и я почти уверена, что это искренне.

— Когда я не была в туре с группой, я трахалась с другими мужчинами. Но уверяю вас, никто из тех подонков не был джентльменом. Большинство были дальнобойщиками. — Пауза. Затем тише, но с вызовом: — И платили они очень хорошо.

Она подносит к губам вновь наполненный бокал, и я невольно наблюдаю за ее движениями с замиранием сердца. Моя мать — женщина дорогая до мозга костей. Слышать, как она так грубо говорит о своем прошлом, — словно наложение двух параллельных вселенных. Я не могу представить мир, где она продавала свое тело дальнобойщикам.

Я никогда не видела эту сторону своей матери. Никогда не слышала этой уродливой предыстории, которая так... не вяжется с ее образом. Моя мать — трофейная жена. Ее целевой аудиторией всегда были богатые мужчины, и она привлекала их так естественно, что я воображала, будто так было всегда.

— К тому времени, как я попала в приличное общество, она у меня уже была. — Она кивает головой в мою сторону, но отказывается смотреть на меня.

— Насколько вероятно, что какой-то очень влиятельный человек пришел к тебе инкогнито? — спрашиваю я, понимая, что это лишь слабая надежда, но попытаться стоит. Она фыркает и качает головой, но на меня по-прежнему не смотрит.

Она избегает и взгляда Приста тоже. Готова поспорить, она не думала, что все закончится именно так, когда выпалила свое признание. Я не могу избавиться от чувства, что оно предназначалось скорее мне, чем этим двоим священнослужителям, но, конечно, это всего лишь принятие желаемого за действительное. Я никогда в жизни не влияла на нее так сильно, с чего бы сейчас?

— Это невозможно, — отвечает Прист вместо нее, наконец разрывая зрительный контакт, будто он получил то, что хотел, и на этом закончил.

— Тогда почему кто-то из верхушки Ордена хочет, чтобы Хейли Сент-Патрик охранял сам Старший брат? — хрипит старый отец. Его голос, по-прежнему скрежещущий и монотонный, говорит мне о том, что он тоже об этом думал. Вероятно, наводил справки. Может, поэтому он и пришел сюда.

Я впервые тянусь к своему напитку, нуждаясь в нем как в воздухе. Не верится, что я действительно допускала мысль, будто моим отцом может быть член Триумвирата.

Я опрокидываю коктейль, словно это текила, позволяя ему обжечь путь до самого желудка.

Эта идея все еще витает в воздухе, как призрак, но нет. Я не стану копать глубже. Желание верить в свою особенность — вот что заставляет нас, людей, страдать больше всего. Я выжила в этом гребаном мире сверхмогущественных людей лишь благодаря тому, что приняла свою анонимность: я девчонка, которая не была нужна даже собственной матери. Я приняла то, что я сама по себе, и некому меня защитить, кроме меня самой.

Я снова смотрю на маму, наконец видя ее такой, какая она есть: маска, подражательница, щит; ребенок, который был никому не нужен и который выгрызал себе путь из грязи и нищеты к лучшей жизни. Диссоциация, чтобы делать то, что должно. Вероятно, чтобы выносить сексуальное насилие в слишком юном возрасте. Так почему же она не понимала меня лучше?

— Когда я впервые рассказала тебе, что Бобби со мной делал, — говорю я, — как он начал меня трогать, почему ты назвала меня лгуньей?

Я смотрю прямо на нее, решив на этот раз увидеть правду на ее лице. Но Ирма отворачивается к зелени между ее террасой и соседней, принадлежащей жуткому отцу. Судя по тому, как быстро двигаются ее глаза, она либо сдерживает слезы, либо ищет способ закончить этот разговор.

— Ты не можешь сказать мне, кто мой отец, — настаиваю я. — Ладно, я поняла. Честно говоря, после стольких лет мне уже плевать. — Я выплевываю это с большей желчью, чем когда-либо осмеливалась на нее направить. — Но мне не плевать, почему ты смешала меня с грязью, хотя в глубине души прекрасно знала, что я говорю правду.

— Откуда ты можешь быть так уверена, что я знала? — произносит она, не глядя на меня.

— Не строй из себя жертву, — огрызаюсь я. — С твоим-то опытом? Конечно, ты знала. — Я подаюсь вперед, вонзая следующее слово, как клинок. — Готова поспорить, ты даже видела, что это произойдет, еще до того, как все случилось. И ты просто позволила этому случиться.

И Прист, и старший отец остаются пугающе неподвижными. Я понимаю, что Прист впервые видит меня жестокой. У меня такое чувство, что он заберет это воспоминание с собой и рассмотрит его под микроскопом.

— Конечно, видела. — Ирма резко поворачивает голову ко мне. Ее глаза тверды, но они не такие, как в тот день. В них есть глубина. Боль. Мудрость. — Умение справляться с таким дерьмом было твоим единственным шансом на выживание. Я сумела вытащить нас из гребаных трущоб, заполучила одного из самых богатых и знаменитых мужчин в стране. Ты хоть на каплю понимаешь, каких усилий это стоило? У нас был дом, безопасность, деньги, уважение. И ты хотела, чтобы мы все это выбросили — ради чего? Ради борьбы с чем-то, что рано или поздно все равно сделал бы с тобой какой-нибудь другой мужчина?

Я не могу поверить в происходящее. Моя мать не просто знала, что я сказала правду в тот день, — она сознательно пропускала меня через мясорубку.

— И каким был бы следующий шаг? — бросаю я вызов сквозь стиснутые губы. — Он бы нагнул меня над своим столом, чтобы трахнуть, пока ты смотрела бы в другую сторону?

Ее голова дергается в сторону, она пытается отогнать этот образ. Я тянусь через стол и хватаю ее за запястье.

— Нет, не смей, — рычу я. Это пугает ее настолько, что она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Скажи мне, мама, почему ты так сильно меня ненавидишь? За то, что я дочь ничтожества, торчка? За то, что испортила тебе все с Бобби? Или какое еще преступление я совершила самим фактом своего существования?

Только когда я чувствую руку Приста на своем бедре, я вспоминаю, что не одна с ней в этой тюрьме нашего прошлого. Моя голова идет кругом от гнева, но его прикосновение успокаивает меня достаточно, чтобы часть ярости улетучилась, уступив место удивлению. Он придвигается ко мне, как защитная тень, слишком близко — настолько, что старый отец ерзает в кресле.

— Ты не совершала никаких преступлений, — отвечает Ирма тише, чем я ожидала, но сейчас я слишком зла, чтобы отступать.

— Как ты могла оставить меня здесь с ним? — шиплю я, вонзая пальцы в ее запястье. Она даже не пытается вырваться.

— Верь или нет, но на тот момент это было самое безопасное место для тебя. Я понятия не имела, что будет со мной. Я могла закончить там же, где начинала. — Она не отводит глаз, и я вижу в них правду. — Меньше всего я хотела тащить тебя обратно в ту грязь вместе со мной.

Я усмехаюсь.

— Так ты меня спасала, вот оно что?

Она переводит взгляд с меня на Приста.

— Я бы советовала тебе посмотреть на того, кто сейчас сидит рядом с тобой. Это явно не та защита, которую могла бы обеспечить я.

— Если бы не то, что ты натворила, мне бы не понадобилась такая защита, — огрызаюсь я.

Прист слегка сжимает мое бедро, возвращая меня к реальности и напоминая, что оправдания Ирмы не имеют значения. Важно лишь то, что мы вернулись в исходную точку, а значит, скоро придется сделать следующий, более опасный шаг — к Мариусу Лавлессу.

Его лицо непроницаемо, но сосредоточено; он внимательно изучает меня прищуренными глазами. Кажется, его больше волнует мое состояние, чем постигшая нас неудача.

— Если бы ты знала, кто мой биологический отец, — я снова поворачиваюсь к Ирме, — ты бы нам сказала?

— Да, — отвечает она без колебаний, и я достаточно долго ее знаю, чтобы видеть: она говорит правду.

— И нет вообще никаких шансов, что моим отцом мог быть... ну, не знаю... кто-то другой?

Она качает головой в безмолвном «извини».

— Тогда, думаю, мы здесь закончили, — говорит Прист, отодвигая стул и поднимаясь на ноги. Интересно, неужели он так спешит поскорее дистанцироваться от нас, моей матери и этого старого отца?

Одно можно сказать наверняка: высокопоставленному клирику это не по душе. Вся его аура словно темнеет.

Он смотрит на Приста снизу вверх, будто бросая ему вызов уйти до того, как им представится возможность поговорить. Тяжесть его взгляда кажется достаточной, чтобы раздавить меня, но на Приста она, похоже, не действует. Он придерживает мой стул, с ледяным терпением ожидая, пока я попрощаюсь с матерью.

Ирма не произносит ни слова, но и глаз с меня не сводит. Кажется, она пытается выразить нежность, но мне этого не понять. Не то чтобы я видела нежность от нее раньше, так что мне просто не с чем сравнивать.

— Мама, — это мое единственное прощание перед тем, как я поворачиваюсь к ней спиной.

Я не подам вида, но отсутствие эмоций в груди пугает меня. Как ребенок может быть настолько холоден к собственной матери? Несколько недель назад, когда она была в опасности, мой защитный инстинкт вспыхнул, как фейерверк. Я бы сделала что угодно, чтобы спасти ее.

Но теперь, когда я увидела ее снова в суровом дневном свете, я чувствую, как эти инстинкты засыпают. Значит ли это, что я ужасный человек?

Пока я ухожу, кровь стынет в жилах, а вина давит на плечи. Я и не осознавала, насколько дисфункциональными были наши отношения, до этого самого момента. Сердце кажется тяжелым камнем в груди, но затем я чувствую Приста за спиной, и тяжесть уходит.

Насколько же это ненормально? То, как я наслаждаюсь этим, просто тошнотворно. Может, я ничуть не лучше Ирмы, раз отбрасываю все свои моральные принципы ради мужчины. Может...

— Ты чувствуешь вину, а не должна, — Прист прерывает мои мысли. Его голос глубокий, спокойный, настолько точно настроенный на мои потребности, что это даже пугает. — Она держала тебя на крючке с самого детства. Она не заслуживает твоего сочувствия.

— Ты не понимаешь, — шепчу я, слишком потрясенная собственной реакцией, чтобы говорить громче. — Со мной было трудно. Я была... я была плохим ребенком.

Прист останавливается и осторожно разворачивает меня к себе.

— Плохих детей не бывает.

Я подхожу ближе, понизив голос:

— Я ничего к ней не чувствую, Прист. Это ненормально. Она творила со мной всякое дерьмо, но ничего неописуемого.

— Ничего неописуемого? Например, бросить тебя с педофилом, спасая собственную шкуру?

— Ты не понимаешь. Ирма была права — это был мой лучший шанс на выживание.

Он наклоняет голову.

— Вот как?

— Женщины веками были жертвами в этом мире, и никакой уровень цивилизации не смог этого изменить. — Я усмехаюсь. Ладно, скажу как есть. — Цивилизация сама по себе — ложь.

— Чья ложь?

— Общества.

— Значит, согласно этой логике, если бы Бобби не издевался над тобой, это сделал бы кто-то другой, верно?

Мы направляемся к вестибюлю, его рука слегка обхватывает мой локоть.

— Рано или поздно какой-нибудь мужчина сделал бы это, да. Через это в той или иной форме приходится проходить каждой женщине.

— И откуда тебе знать, что это случается с каждой женщиной?

— Ирма приводила мне массу примеров, когда я была маленькой.

— Кто-то мог бы возразить, что твоя мать запрограммировала тебя так думать. Что она вдолбила эти идеи тебе в голову.

Мы входим в вестибюль, кишащий носильщиками с тележками для багажа.

— Я же сказала, ты не поймешь.

— Тогда скажи мне вот что. — Он снова заставляет меня остановиться. — С Белль Фонтейн когда-нибудь случалось то же самое, что у тебя с Бобби?

Я фыркаю.

— Нельзя сравнивать Белль со мной. Она — дочь Ордена. У нее всегда была особая защита, она всю жизнь прожила в золотой клетке.

— А как насчет Киры Вонг? Она не из семьи с «наследным» богатством.

Я открываю рот, чтобы ответить, но понимаю, что мне нечего возразить. Я ничего не знаю о насилии, через которое Кира могла пройти в детстве. То есть, она рассказывала мне всякие гадкие истории, но в них участвовали мальчишки ее возраста, а не сальные взрослые мужики.

Прист приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. Его прикосновение теплое, но его тень нависает надо мной. В его взгляде есть пугающая непоколебимость, и теперь я понимаю, что это роднит его с Отцом Кузницы.

— Большинство женщин сталкивались с какой-то формой сексуального насилия в юном возрасте, но то, через что прошла ты, встречается редко. Не думаю, что Ирма искренне верила, будто делает тебе одолжение, фактически бросая тебя в кишащие акулами воды. Она сделала это, потому что это был путь наименьшего сопротивления. Я знаю женщин, которые травили или даже закалывали своих мужей, когда те поднимали руку на их дочерей.

Да, я тоже слышала такие истории. Сердце сжимается от того, как сильно я хотела бы, чтобы моя мать была одной из них.

Едва сдерживая слезы, я тянусь, чтобы коснуться лица Приста. Такой красивый мужчина и в то же время смертоносный, как гадюка в высокой траве. Я обвожу шрам на его скуле — новый, который он принес домой вскоре после той ночи с Бобби. Это воскрешает в памяти образы следов от хлыста на его теле. Интересно, сколько из них нанес человек, сидевший сегодня рядом с моей матерью, прежде чем они приучили его делать это с собой самому.

— Но если плохих детей не бывает, почему ты так суров к самому себе?

— Дело не во мне. — Он отстраняется, беря мою ладонь в свою и убирая ее от своего лица. — Дело в твоей матери, которая помыкает тобой даже сейчас, и делает она это не потому, что ты была плохим ребенком, вовсе нет. Ты не была настолько трудной, чтобы заставить ее действительно заниматься твоим воспитанием, а именно это она и должна была делать. Сегодня ты была с ней жестче, чем когда-либо раньше, и это ее встряхнуло. Но скоро она придет в себя и снова попытается сыграть на твоем добром сердце.

Я усмехаюсь.

— Доброе сердце. Ты, кажется, забываешь, почему тебе вообще пришлось меня защищать.

— Мне пришлось защищать тебя, потому что твой отчим был куском дерьма и насильником. Вот почему ты сбилась с пути.

На парадной лестнице отеля Прист поворачивается, чтобы переговорить с портье. Парень убегает за нашей машиной.

— Я делала хентай-косплей для дрочеров в сети, — говорю я, когда внимание Приста возвращается ко мне. — И хотя ты можешь возразить, что в мире есть вещи и похуже, человек с добрым сердцем никогда бы не опустился до такого. Пользоваться извращенцами онлайн. — Не говоря уже о том, чтобы находить в этом удовольствие. Я смотрю на свои ботинки в стиле аниме-персонажа, в очередной раз понимая, какой я фрик.

Прист мягко кладет руки мне на плечи. С тех пор как мы вышли из люкса моей матери, он был со мной предельно нежен.

— Люди делают это и похуже, когда отчаянно пытаются выжить рядом с хищником.

— Нам всем рано или поздно приходится иметь дело с хищником в жизни. Это не оправдание для нашего выбора. Нас всех определяют наши поступки, нравится нам это или нет.

— Только то, что мы делаем с теми, кто слабее нас. Ирма была твоей матерью, у нее была власть. Она должна была оберегать тебя и направлять. Но она была монстром. — Его темный баритон затягивает меня, как зыбучие пески. Этот человек убил дюжину людей в твоем доме, не смей, блядь, об этом забывать.

— Ты снова это делаешь? Разговорный гипноз? — Я вскидываю подбородок, цепляясь за воспоминание. Напоминая себе, что он — коварный, хитрый, идеально натренированный хищник. То, что он заставляет меня чувствовать себя в безопасности и понятой, — не более чем оружие; так же было и в ту ночь, когда он убил тех охранников, а потом утешал меня, пока я смотрела на их изуродованные трупы.

Слова Бобби эхом отдаются в голове: Будет. Только. Хуже.

Я выпрямляю спину, заставляя свое тело сопротивляться всему, что он может со мной делать. Пытаясь разглядеть то, что скрыто за выражением его лица. В горле встает ком, мышцы спины напрягаются.

Вот он. Монстр. Его золотистый взгляд — не что иное, как зловещая бездна, в глубине которой затаилось убийство. Когда-то я видела в этих глазах далекие миры, я мельком видела галактики, и они, без сомнения, все еще там. Но чтобы добраться до них, нужно пробраться через пустошь, усеянную трупами.

И все же единственное, о чем я могу думать, — это о том, как сильно я хочу коснуться его.

— Кое-что я уже приняла в своей матери, — говорю я ему, когда он просто продолжает изучать мое лицо. — Она никогда не любила меня так, как мать должна любить ребенка. Но это не значит, что я должна провести жизнь, косяча на каждом шагу и обвиняя ее. — Затем, сделав глубокий вдох и набравшись смелости: — Я возьму на себя полную ответственность за то, что совершила.

Наша машина подкатывает к обочине, и я поворачиваюсь к портье, который спешит по ступеням с ключами, протянув руку и широко раскрыв глаза в ожидании одобрительного кивка от человека, стоящего передо мной. То, какой эффект он производит на людей, не перестает меня поражать: как все инстинктивно хотят впечатлить его или угодить ему.

— Хватит обо мне, — говорю я, когда портье передает ключи, и мы спускаемся по ступеням к машине. — В конце концов, мое детство не было и вполовину таким интересным, как твое. Почему бы тебе лучше не рассказать мне о старом отце? Зачем он здесь? Сомневаюсь, что он приехал, чтобы нянчиться с Ирмой.

— Нет, — произносит он, придерживая дверцу машины, чтобы я могла сесть; при упоминании высокопоставленного клирика его взгляд омрачается. Словно его присутствие — дурной знак. — Он здесь, чтобы проверить меня. И выяснить, почему ты так важна для Ордена.

— Значит, нас уже трое, — отвечаю я, проскальзывая в салон.

Двери открываются, и Келли Лавлесс вплывает внутрь походкой подиумной королевы.

Я расправляю плечи, пока она идет ко мне на своих красных шпильках с сияющей улыбкой на лице.

— Клирик Уорд, — произносит она, раскинув руки, когда доходит до подножия лестницы, где я ее жду. — Не передать, как я была счастлива получить ваше приглашение.

Она обхватывает меня руками, прижимаясь к моей груди.

Я замираю как статуя, не двигаясь ни на дюйм. К несчастью, это всегда лишь заводило ее, а не заставляло отступить.

— Ой, да брось, Прист. — Она отклоняется назад, чтобы заглянуть мне в лицо. — Столько самообладания — это уже перебор. Я же не истекаю кровью или типа того.

Она ухмыляется еще шире, намекая на мою слабость к крови, о которой знают все, но которую никто не понимает. Уголок моего рта приподнимается в подобии улыбки.

— Конечно нет. Но вы же знаете, как это бывает... — Я бросаю взгляд на верхние ярусы. — У стен есть глаза и уши. Мы ведь не хотим, чтобы слухи дошли до вашего мужа, верно?

— Что касается моего мужа, то для него вы храните обет безбрачия, Клирик, — говорит она. — Вы знамениты своим иммунитетом к женским чарам. Мариус убежден, что со мной вы в безопасности.

Я разворачиваюсь на каблуках, направляясь к лифту.

— Но с другой стороны, — продолжает она, следуя за мной, — раз уж пошли слухи о вас и вашей протеже, ему, вероятно, не стоит быть таким уверенным.

Я оглядываюсь на нее через плечо.

— Я до сих пор помню тот день, когда вы вводили меня в курс дела относительно Хейли.

— Неужели? — произносит она, пока я придерживаю дверь лифта, похожего на золотую птичью клетку. Она заходит, я следую за ней и нажимаю кнопку верхнего этажа.

— Раз уж я сомневаюсь, что вы воплотите мои фантазии и прижмете меня к решетке, сжимая горло, почему бы вам уже не выложить мне всю подноготную? — Она наклоняется ближе, переходя на шепот. — Хоть что-то из этого правда?

— Смотря что вы слышали.

Она приподнимается на цыпочки, ее губы теперь у моего уха.

— О, я слышала всякое. Например, что вы трахнули эту ее девственную киску во время вашего пребывания в отеле Сиренны Торнгрен.

— Слышали? Или вообразили?

— Персонал болтал.

— Нет, не болтал. Если только вы их не заставили.

Она надувает губы, становясь похожей на обиженную куклу Барби.

— И как же, по-вашему, я могла это сделать?

— Я думаю о средневековых методах пыток, чтобы заставить людей признаться в преступлениях, которых они не совершали.

Она замолкает, и лишь гул лифта наполняет пространство, пока железные узоры проносятся мимо нас во время подъема.

— Интересно, что заставит вас сломаться и во всем признаться?

Внутренне я усмехаюсь. Конечно, она фантазирует о том, как будет пороть и трахать меня одновременно.

— Я человек в сане, миссис Лавлесс. Я поклялся всегда говорить правду — или хранить ее любой ценой.

Медленно она проводит рукой по моей спине.

Мои мышцы каменеют.

— Расслабьтесь, Клирик? — воркует она. — Я не собираюсь вас насиловать, если вы об этом подумали.

— Ну, вы неподобающим образом прикасаетесь к монаху, — парирую я, когда лифт со скрежетом останавливается. Затем, выходя в круглый полированный коридор: — Что касается того, что на самом деле произошло в отеле, мы остановились там, потому что Сиренна готовила Хейли к шоу в штаб-квартире. Она вряд ли смогла бы сделать это под крышей Бобби Сент-Патрика. Все, что этот дом когда-либо давал Хейли, — это страдания и «Hentai Hellcat».

— И все же шоу в штаб-квартире так и не состоялось.

— Это из-за недавних событий.

— Или потому что вы отвлеклись на покупку анимационной студии, а затем заперли ее в этом доме, — поддевает она, замедляя шаг, когда я открываю двери в то, что раньше было комнатой для медитаций Бобби.

Это единственное место в особняке, где не проложены электрические цепи, а значит, нет технологий, способных шпионить за нашим разговором. Я распорядился защитить все помещения от спутникового наблюдения. Учитывая отсутствие проводки и экранирование, то, что происходит в этой комнате, должно остаться в ней; если только на Келли нет прослушки, в чем я сомневаюсь. Она бы не упустила такую возможность остаться со мной наедине, она ясно давала это понять при каждой нашей встрече.

Я отхожу в сторону, позволяя ей войти в туманный свет, фильтрующийся сквозь прозрачные шелковые шторы. Она замедляет шаг, ее глаза осматривают ниши для свечей, встроенные в стены, глубокую небесную синеву арок и сводчатого потолка.

— Весьма неземная атмосфера.

— Не чета роскошным залам дворца Лавлессов, но это обеспечивает нам приватность. — Я мягко подчеркиваю последнее слово.

— Приватность с вами. — Она доходит до середины центрального возвышения, затем поворачивается ко мне лицом, когда я присоединяюсь к ней.

Курильницы для благовоний окружают помост, но сегодня в них нет ладана. Они, наряду со свечами, источают нечто иное, что даст и Келли, и мне то, чего мы хотим.

Я двигаюсь медленно, но не останавливаюсь там, где она ожидает. В этот раз — впервые — я вхожу в ее личное пространство. Она пытается скрыть вспышку удивления, но когда она заговаривает, ее голос теряет остроту.

— Так скажите мне, Клирик. Зачем анимационная студия? Зачем этот особняк? Я слышала, даже некоторые из ее друзей переезжают сюда, например... — она делает вид, что на секунду ищет имя в памяти. — Ах да. Кира Вонг.

— Хейли просто хочет, чтобы ее друзья были в безопасности и комфорте. Она чувствует, что жизнь преподнесла ей много даров, и хочет отплатить тем же.

— Жизнь не дарила ей подарков, Клирик, это сделали вы. — Она склоняет голову набок, будто пытаясь разгадать мои мотивы. — Интересно, кстати, что по этому поводу думают Отцы Кузницы. В конце концов, вы, по сути, играете в семью с девчонкой. — Она выгибает бровь. — Я слышала, приезжал один из высокопоставленных клириков. Он остановился в отеле ее матери.

— Значит, именно ее он и приехал навестить, — невозмутимо отвечаю я.

— Да бросьте, Клирик. — Она закатывает глаза. — Мы оба знаем, что он остановился там потому, что вы превратили это место в чертову крепость и никого не подпускаете к своим делам; или к Хейли, раз уж на то пошло. — Она начинает оглядываться, подчеркивая свои слова. — Где, кстати, Бобби Сент-Патрик? И даже не пытайтесь скормить мне историю о том, что он просто взял и оставил вам все свое имущество.

— Он ничего мне не оставлял, — говорю я ей. — Он переписал все на Хейли.

Келли смотрит на меня с недоверием.

— И как же вы заставили его это сделать?

— Пригрозив разоблачить его как преследователя и насильника собственной дочери, а затем убить. После этого я на некоторое время запер его в подвале.

— Но вы сказали, что он помог вам выследить того беглого сына Ордена, Роуэна Шеффилда.

— Так и было. Он привел меня к парню, потому что они работали сообща.

— И почему же Мариус ничего об этом не знает? — Она расправляет плечи так, будто ей задолжали объяснение.

Уголок моего рта дергается в полуухмылке.

— Потому что я не видел Мариуса уже очень давно. Собственно, еще до начала миссии. Он не стал инструктировать меня лично, а поручил это вам. — Я прищелкиваю языком. — В то время я не придал этому значения, но это странно, вам не кажется?

Келли фыркает, явно задетая.

— У меня в Ордене не меньше влияния, чем у Мариуса, и вы это знаете. — Затем, выпрямляясь: — Я жена Мариуса Лавлесса и дочь Клайва Феррана.

— Все это действительно делает вас могущественной, но не равной Триумвирату. Без печати Мариуса вы не смогли бы вызвать меня. — Я делаю шаг так близко, что мой ботинок оказывается между ее шпильками, и когда она пытается отпрянуть, моя рука обвивается вокруг нее. Она ударяется о мою грудь, ахнув.

— Так что, к сожалению, некоторая информация предназначена только для ушей вашего мужа. Знаю, это архаично, но таковы правила Ордена, а не мои.

— Но вы нарушаете правила Ордена прямо сейчас, Клирик, — говорит она, впиваясь взглядом в мои глаза. — Вы обнимаете жену члена Триумвирата.

— Именно. — Мой голос становится низким, а рука сильнее прижимает ее ко мне. Аромат из курильниц и свечей дополняет эффект.

Ее ладони скользят по моим предплечьям, она осматривает меня с ног до головы, словно не может поверить, что это наконец происходит.

У меня никогда не было проблем с тем, чтобы прикасаться к женщинам, когда того требовала нужда, но в этот раз все внутри меня восстает. И когда Келли прижимается телом к моему и не обнаруживает эрекции, улыбка исчезает с ее губ.

— Скажите мне кое-что, Клирик. — Ее тон становится желчным. — Вы пытаетесь мной манипулировать?

— Всегда, — признаюсь я, и мои глаза темнеют от злобы.

Как и ожидалось, сопротивление в ее теле тает. Это как раз то, на что она западает, чего всегда от меня хотела. Она жаждет испытать на себе мою «особую породу жестокости», как она однажды это назвала.

— Так вы привели меня сюда, чтобы воспользоваться мной? — подразнивает она.

— Весьма грязным и беспощадным способом, — отвечаю я.

— То, чего я отчаянно хочу, — воркует она, прижимая ладони к моей груди и сокращая дистанцию до предела. — Скажите тогда, если бы мы трахнулись прямо здесь и сейчас, на этом помосте, вы бы думали о ней? — Она приподнимается на носках, приближая рот к моему. Ее губы проносятся в опасной близости от моих, пока она говорит. — О вашей протеже, этой хентай-девчонке? Вы бы представляли ее в кошачьих ушках и с невинным макияжем, как она запускает руку в трусики на глазах у всех этих извращенцев в сети?

Ярость вскипает во мне с убийственной силой. Я убираю руки от Келли, чтобы ненароком не переломать ей кости, но она вцепляется в меня. Ароматические свечи делают свое дело — снимают с Келли Лавлесс все слои и преграды, заставляя ее расслабиться и стать той, кто она есть на самом деле, открыться своим истинным, самым честным желаниям.

— Ну надо же, — бормочет она, и ее лицо меняется от озарения. — У вас действительно есть чувства к этой девчонке. Вот почему вы едва не убили Шеффилда на вечеринке Сиренны Торнгрен, где он притворялся ее парнем.

— И все же я его не убил, — напоминаю я ей. — И вмешался я только из-за интереса Зейна Торнгрена к ней. Опять же, его жена — мажоритарный акционер «HQ Entertainment». В обычной иерархии Шеффилд был бы моим начальником, но Зейн стоит гораздо выше по рангу.

Ее пальцы впиваются в мои руки, как когти.

— Я прекрасно осведомлена о положении Зейна в Ордене. Но мы оба знаем, что твоя история — полная чушь. Зейн — единственный, кто был тебе хоть немного похож на друга. Он заявил права на хентай-девчонку только потому, что знал: если он этого не сделает, ты развяжешь из-за нее войну.

— Вы строите догадки.

— И вы звучите спокойнее, чем чувствуете себя на самом деле, Клирик. — В ее глазах скопилась проницательность, и не самого доброго толка. — Догадки это или нет, я всегда могу снова поднять вопрос о ситуации с Шеффилдом перед Орденом, поставив и вас, и Зейна в щекотливое положение. — Она подмигивает. — У меня к нему в любом случае есть свои счеты, как вы, я уверена, помните.

Мне не нужно рыться в памяти в поисках этого эпизода — Зейн обвел ее вокруг пальца, чтобы выбраться и спасти Сиренну из заброшенного приюта в Детройте, а я помог ему в этом. Именно тогда моя безраздельная преданность Ордену дала трещину, и единственная причина, по которой они об этом до сих пор не знают, заключается в том, что я «нравлюсь» Келли, как она любит выражаться.

Ее руки скользят от моей груди вниз к прессу, ее глаза следуют за ними. Она сканирует меня, словно хищная птица. Уединенность этой комнаты вместе с испарениями от свечей и курильниц задевает ее самые потаенные струны, искушая переступить границы, которые она не осмелилась бы перейти, будь она в полном рассудке.

— Вы мастерски раскрываете чужие секреты, — произношу я. Сила аромата нарастает, мне остается лишь удерживать ее на расстоянии, пока эффект не станет полным. — Представьте, какие тайны должны хранить такие влиятельные люди, как ваш муж. — Я склоняю голову, мой рот у ее уха. — Скелеты в шкафу. Гниющие, смердящие трупы.

Она откидывает голову назад, ее внимание обостряется.

— Вы пытаетесь мне что-то сказать, Клирик?

Я решаю дожать ее.

— Неужели вы ни разу не задумывались, зачем вашему мужу понадобилось, чтобы Клирик самого высокого ранга защищал кого-то вроде Хейли Сент-Патрик? Она должна быть совершенно ничтожной фигурой для Ордена, не говоря уже о ком-то его уровня. Ладно, им был нужен этот беглый сын Ордена, потому что он был непредсказуем. Теперь мы знаем, что это Шеффилд, пусть он и залег на дно. Они могут бросить в погоню за ним целые армии. Им больше не нужна Хейли, так зачем оставлять меня на этом задании?

Глаза Келли сужаются, в них борются похоть и рассудок.

— Но это они удерживают вас там? — возражает она. — Или же вы сами решили остаться? Потому что именно об этом шепчутся в коридорах дворца Лавлессов.

В этом месте опасное количество шепотков, поэтому мне нужно ускориться.

— Даже если бы это был мой выбор, вы можете себе представить, чтобы Триумвират это позволил? — Я даю ей несколько мгновений на раздумья, после чего заключаю: — Что-то здесь не так. И если вы не знаете что, значит, ваш муж хранит секреты от вас. И от всего Ордена.

Она кусает губу, ее взгляд становится расфокусированным. Инстинкты начинают брать верх над рассудком.

— Старший брат, если бы я не знала вас лучше, я бы сказала, что вы обвиняете члена Триумвирата в предательстве.

— Представьте, каким уровнем доверия к вам я должен обладать, чтобы открыться. — Затем, с двуличной улыбкой: — И почему мне понадобится некий рычаг давления, если мы собираемся продолжить этот разговор.

— Рычаг?

Ее похотливый тон и то, как ее руки теперь лихорадочно блуждают по моему телу, говорят мне о том, что пары просочились достаточно глубоко в ее организм, делая ее полностью восприимчивой к моим внушениям.

Пора наносить удар.

Я прижимаю ее к себе, несмотря на то, как мое тело восстает против этого.

— Если вы хотите, чтобы я был предельно честен и выложил вам всю подноготную на вашего мужа, мне понадобится что-то взамен.

— Например? — Она откидывает голову назад, подставляя мне свои накрашенные красным губы.

Я понижаю голос до дурманящей частоты.

— Знак доверия.

— Какой именно? — произносит она сладострастно, вжимаясь грудью в мою грудную клетку. Мое тело превращается в стену, отчаянно жаждущую дистанции, но я стою на своем.

— Я открыт для предложений. Что вы готовы обменять?

— Ну, — начинает она, игриво потираясь о меня грудью. Такое чувство, будто под кожей ползают черви. Я стискиваю зубы, лишь бы не оттолкнуть ее. — Полагаю, я тоже могла бы поставить себя в щекотливое положение. Например, ну, понимаете, раздеться и позволить вам сделать фото? Или, может, выступить перед аудиторией, как Хейли. Как вам такое? — Она приподнимается на кончиках шпилек, чтобы потереться носом о мой нос. Я не склоняю голову ни на дюйм, так что ей это едва удается, но это все сопротивление, которое я могу себе позволить, если хочу довести дело до конца.

— Скажите мне правду, Клирик. То, как Хейли раздвигала свою киску и ласкала себя пальчиками для платных извращенцев в сети, это ведь завело вас, не так ли? — Она тянется, чтобы обхватить мой член и проверить эрекцию, но я реагирую молниеносно, перехватывая ее запястье прежде, чем она успевает коснуться меня.

— Мы могли бы сосредоточиться на воплощении одной из ваших самых смелых фантазий, и я бы все равно принял это как знак вашей доброй воли, — предлагаю я, едва прикрывая манипуляцию в голосе.

— У меня есть только одна смелая фантазия. — Освободив запястье, она хватает мои ладони и кладет их себе на грудь. Под мягкой тканью ее лацканов — красных, ее «цвет власти» — они ощущаются как большие пластиковые шары.

Когда она отпускает мои руки, давая мне возможность размять их, я позволяю ладоням скользнуть к ее талии, а затем к бедрам. Она выгибается вперед, инстинктивно откидывая голову, чтобы подставить мне горло. От ее кожи веет слишком резким парфюмом от «Dior».

На этот раз это не просто оскорбляет мое чрезмерно развитое обоняние. Это вызывает чистое отвращение, потому что это не запах Хейли. Обычно я бы зашел так далеко, как требуется, но я замираю, мои руки соскальзывают с нее. Глаза Келли расширяются, а затем ее брови хмурятся.

— Что-то не так? Я думала, вы этого хотите.

Я заставляю себя склонить голову, мои губы замирают над ее губами.

— Моя сдержанность — лишь часть прелюдии. Вам нравится мой контроль. Именно поэтому вы так долго до смерти хотели меня трахнуть.

Ее веки трепещут, будто сама близость опьяняет ее, и мой разум снова улетает к Хейли. Прошли недели с тех пор, как я видел, чтобы она так реагировала на меня. Три недели и шесть дней с тех пор, как я входил в нее своим огромным, покрытым шрамами членом.

Это никогда не повторится.

Мои кулаки сжимаются по бокам, костяшки готовы прорвать кожу.

Годами я думал, что монстр во мне невосприимчив ко всему, что может предложить гражданский мир, но Хейли активировала нечто, чего никогда раньше не касались. Она сокрушила древнюю стену и пролила свет на самую раннюю, самую необузданную версию меня.

Я годами не чувствовал себя в такой степени Лотом Двадцать Семь. Опасным, смертоносным, изменчивым, лишенным дисциплины Старшего брата. Адский пейзаж, представляющий собой мой внутренний мир, схлопнулся вокруг нее, и теперь он пытается удержать ее, нуждаясь в том, чтобы кормиться ею, поглощать ее.

Может, мне стоит трахнуть Келли, попытаться вытравить Хейли из своей системы. Только я знаю, что это не сработает, и даже если бы сработало, мой член не откликнется. Как бы я ни был сосредоточен на текущей задаче, она присутствует в каждой моей мысли, в моих планах, в моих действиях, словно затянувшийся призрак. Это терзает меня, но я не могу перестать думать о том, как она предала меня, когда пошла на встречу с Бобби, добавив зазубренный край паранойи в коктейль Молотова из чувств, которые она пробудила. Я не могу перестать задаваться вопросом: сделает ли она это снова? При каких обстоятельствах?

Все эти мысли не отпускают меня, хотя я ее понимаю. Чего я не понимаю, так это как Бобби был достаточно глуп, чтобы подумать, будто сможет использовать технологии, чтобы обойти меня. Ему следовало знать лучше.

Но, опять же, ей тоже следовало. Ей следовало прийти ко мне, довериться мне. Вместо этого она пошла туда, готовая позволить ему трахнуть себя только ради того, чтобы спасти своего монстра-мать с манией величия.

Мои кулаки сжимаются еще крепче.

Она бы позволила этому куску дерьма трахнуть ее. Она бы нагнулась и раздвинула ягодицы, чтобы он вонзил в нее свой член.

Я стискиваю зубы. Мне нужно, черт возьми, прийти в себя. Я не могу сорваться в пике, не сейчас, не когда Келли здесь. Ее взгляд блуждает по моему телу, пальцы скользят вниз.

— Я хочу видеть тебя голым, Прист, — заявляет она, и ее голос дрожит от обуревающей ее похоти. — Я хочу чувствовать этого монстра всем телом. Я устала ждать.

Я перехватываю ее руки.

— Я понимаю, — произношу я мрачно, именно так, как ей нравится. — Вы хотите ощущений во всем теле, и вы их получите.

Она испускает прерывистый, нетерпеливый вздох, что совсем не в стиле Келли Лавлесс.

— Не верится, что это наконец происходит. — Ее голова слегка покачивается, она пьяна от особых испарений. Я прикладываю палец к ее губам.

— Но если вы действительно хотите видеть меня во всей красе, вы должны знать: сначала я люблю наблюдать. Ничто так не заводит меня, как это.

На ее лице расцветает улыбка. Жар ползет по ее шее, и так как испарения от свечей вытягивают из нее правду и преувеличивают ее естественные желания, я знаю, что она искренне в восторге от этой идеи. Аромат с примесью токсинов никогда не подводит. В отличие от наркотиков, которые подонки подсыпают в напитки, этот конкретный состав — рецепт из монастыря, и его можно обнаружить только при посмертной экспертизе. Но поскольку Келли не умрет, до этого не дойдет. К тому же, когда туман рассеется, она будет слишком отчаянно пытаться замести следы, что даст мне именно то, чего я хочу.

— Наблюдать, конечно. — В ее голосе вспыхивает азарт. Глаза блестят в предвкушении нарушения запретов. Я подбрасываю дров в огонь.

— Я сделаю так, чтобы это того стоило. — Затем, тише: — И ожидание будет по-настоящему приятным.

Она заинтригованно приподнимает бровь.

— И как именно вы собираетесь это сделать? Ведь вы никогда не утруждали себя изучением моих желаний, а они весьма специфичны.

— О, я с ними знаком.

Ее бровь взлетает вверх, образуя складку на ее обычно идеально гладком лбу.

— А я-то была уверена, что вы никогда не удостаивали меня и мимолетной мысли.

Я провожу костяшками пальцев по ее лицу. Медленно, намеренно, почти угрожающе. Она подается навстречу со стоном.

— Какой мужчина мог бы не думать о вас, Келли? — говорю я ей голосом терпеливого палача. Ее веки тяжелеют. Она доходит до кондиции, именно туда, где она мне нужна. — Мы можем притворяться, что не замечаем сияния вашей кожи, ваших сочных губ, чувственности в ваших глазах, — продолжаю я, и мой голос пропитан ложью. — Мы можем бороться с влечением, отрицать его и клеймить позором, бежать от него. Но в глубине души мы только и хотим, что поддаться ему.

Это окончательно толкает ее за край.

— И сегодня тот день, когда вы перестанете бороться со своими желаниями? — Ее голос дрожит от нужды, и тело предает ее: она потеет и ерзает, ища избавления от напряжения. Она хочет этого слишком сильно, рациональная часть ее мозга отключается. На данном этапе она примет все, что я предложу, с жадностью.

Мне уже даже не нужно ничего делать. Она хватает меня за пиджак, вжимаясь в мое тело, притираясь грудью.

— Расскажи, что бы ты со мной сделал, Клирик? О чем ты фантазировал все это время?

— О том, как я кончаю, — роняю я низким, грубым тоном, — наблюдая за тем, как ты используешь своих охранников. Демонстрируешь свою власть. Причиняешь им боль, когда они приходят к финишу слишком рано.

Такой сценарий удивляет ее настолько, что на лице проскальзывает тень недоверия, и я перехватываю ее за талию — достаточно сильно, чтобы у нее перехватило дыхание.

— После всего, через что вы меня заставили пройти, миссис Лавлесс, это меньшее, что вы можете мне дать, не согласны?

— Позволить тебе смотреть, как меня трахают другие мужчины?

Проницательна, несмотря на затуманенные чувства, но я слышу скрытое возбуждение в ее словах. Скоро ее система самоконтроля отключится, и настоящая Келли Лавлесс возьмет бразды правления в свои руки, проявляя свое истинное «я». Я изучил ее, взломал файлы ее терапевта, разобрал ее по косточкам. Тогда целью было заставить ее отстать от меня. Кто бы мог подумать, что это пригодится в совершенно иных обстоятельствах?

Благодаря этому я знаю, что сексуальные потребности Келли полностью отделены от любви. Секс и нежность для нее находятся на противоположных концах галактики. И мысль о том, что я — ее давняя запретная фиксация — буду удовлетворять себя рукой, пока она обеспечивает «порно», заставляя мужчин кончать против их воли (в том числе трахая их в зад вибраторами, пока они на ней скачут), — это лакомство, которое она ни за что на свете не упустит. Она сейчас как сучка в течке с огромной сочной костью, о которую может тереть свою истекающую пизду.

Ее глаза словно плавятся от похоти, когда она смотрит на меня снизу вверх. Если она собирается отбросить осторожность и пойти на это, ей явно нужно больше подтверждений. Но она уже балансирует над пропастью, в дюйме от свободного падения.

Поэтому я дожимаю.

— Я хочу видеть тебя с теми охранниками, что сопровождали тебя сюда. — Мой голос источает соблазн. Я бы прижал ее к своему члену, будь у меня эрекция, но я просто не могу его поднять.

Церковь вытравила из меня сексуальную страсть много лет назад, но они также превратили мои инстинкты в оружие и подготовили меня к «войне соблазнения», так что я всегда оставался функциональным. Но Хейли пробудила мое желание заново, монополизировала его и сделала меня, черт возьми, бесполезным для других женщин.

Поэтому сейчас мне придется импровизировать. Возможно, думать о ней, пока Келли будет выдавать порнографию. Вот только воображение Хейли, которую берут сразу несколько мужчин, ввергнет меня в убийственную ярость, а я не могу так рисковать.

— Ты хочешь, чтобы я использовала тех самых охранников, что привезли меня сюда? — переспрашивает Келли с некоторой долей недоверия. — Эти люди ценят доверие Мариуса превыше всего.

— О, я уверен, они увидят выгоду и в том, чтобы ублажить Старшего брата. Есть вещи, которые я могу им предложить, понимаешь? Например, их жизни. — В словах клокочет яростное намерение, что вызывает широкую ухмылку на лице Келли. В конце концов, не только я изучал ее. Она тоже изучала меня — одержимо. Она знает, что у меня есть рычаги давления, с которыми не справятся даже гвардейцы члена Триумвирата — особенно после того, как они по очереди трахнут его жену.

Двадцать минут спустя Келли Лавлесс сидит на кровати с задранной юбкой и широко раздвинутыми ногами; на ней красные шпильки, а ее пизда настолько мокрая, что я чувствую ее запах из другого конца комнаты.

Я пытаюсь сосредоточиться на этом запахе, представляя, как Келли насаживается на ствол пистолета, одновременно посасывая два члена, просто чтобы возбудиться, но ничего не происходит. Все, что я знаю — она не Хейли. Я стискиваю зубы, понимая, что скоро мне придется удовлетворять себя рукой, если я хочу, чтобы она продолжила — пока скрытые камеры записывают ее.

Двери открываются, и входят двое охранников с недоумением на лицах. Они одеты в черные костюмы, которые едва не трещат по швам на их натренированных мускулах — как раз в ее вкусе.

— Наденьте очки, — командует Келли прежде, чем я успеваю вставить хоть слово.

Мужчины лихорадочно лезут в карманы пиджаков, чтобы подчиниться. Мои люди проинструктировали их перед входом, но они явно все еще чертовски сбиты с толку. Не каждый день Железный Клирик приказывает тебе трахнуть жену твоего босса под присмотром Старшего брата. Если это когда-нибудь всплывет, последствия будут адскими, но как они могли сказать «нет»? Особенно когда их госпожа ждет их с разверзнутой, истекающей соком пиздой.

Она еще сильнее откидывается на руки, раздвигая ноги шире; ее возбуждение заметно поблескивает сквозь треугольник кудрявых темно-русых лобковых волос. Влага проступает сквозь щелку, и ее запах становится сильнее. Обычно это сводит с ума любого мужчину: лощеная блондинка с идеальным лицом куклы Барби и длинными ногами выставляет свою жаждущую пизду на растерзание, в то время как сама все еще облачена в красный костюм — вся такая статусная, но при этом молящая о поругании.

— Сюда, — томно приказывает она им, медленно вращая бедрами на кровати, пропитывая шелк.

Для охранников это чересчур: их члены уже выпирают сквозь брюки. Я усмехаюсь, прекрасно понимая, как это ее заводит.

— Вперед, — подбадриваю я их, пока двери с глухим стуком закрываются.

Келли вращается быстрее, и к тому времени, как они добираются до кровати, очертания их органов непристойно отчетливо видны сквозь ткань.

— Станьте по бокам от нее, — командую я бесцветным тоном. Они повинуются.

— Ничего не снимайте, даже очки, — добавляет Келли с похотью в голосе, ее кожа раскраснелась. Она откидывает голову назад, подставляя влажный изгиб шеи, тщательно уложенные волны волос рассыпаются по покрывалу. — И делайте все, что скажет Старший брат.

Она уже обезумела от нужды, готовая к тому, что они заполнят ее дыры.

Челюсти мужчин сжаты, очки скрывают замешательство, которое, я уверен, все еще читается в их глазах.

— Джентльмены, надеюсь, вам нравится роль неодушевленных предметов, — говорю я им. Мой персонал наверняка ввел их в курс дела, но я не хочу, чтобы кто-то делал это по принуждению. Что касается их лихорадочной эрекции, я лучше кого бы то ни было знаю: возбуждение не всегда означает согласие. — Я бы спросил ваши имена, но в этом раунде они нам все равно не понадобятся.

Один из них поворачивается ко мне, его квадратная челюсть напряжена.

— Мы — двое взрослых мужчин с твердыми членами и ноющими яйцами, — произносит он едва контролируемым, злым голосом, который вырывает стон у Келли, пока она ведет рукой вниз по шее, затем по груди к своей пизде. Он точно в ее вкусе — разумеется, мои люди отобрали лучших из той полудюжины охранников, с которыми она сюда приехала. — Но ее муж оторвет нам яйца, если мы к ней прикоснемся. Нам не нужно подписывать соглашение о согласии на это, но мы бы хотели, чтобы это сделала она.

Келли раздвигает плоть пальцами, выставляя напоказ промокшие складки и клитор. Это притягивает взгляды обоих мужчин как магнит.

— Мне не нужны гребаные прелюдии, нежности в постели или ебаные соглашения. Я хочу двух больших, твердых мужиков, которые используют эту пизду как спермосборник. — Ее бедра дергаются вверх, подчеркивая сказанное, и один из мужчин ломается — тот, чей взгляд был прикован к Келли с момента входа в комнату. Я вижу, что он пожирал ее глазами из-за стекол очков, поэтому буду звать его Любовничком. Другого я назову Мистер Зло из-за этой постоянной нотки ярости в голосе.

Я улыбаюсь, глядя, как они достают члены. Любовничек наклоняется, опершись одной рукой о кровать, а другой обхватив свой орган, и слизывает пот с шеи Келли до самой челюсти.

Очевидно, что для него она прекрасна. Должно быть, он давно этого хотел, возможно, был тайно влюблен. Для него это сбывшаяся мечта, но, к сожалению, чувство не взаимно. Ее черты искажаются, когда его язык касается нежного места под ухом, и она резко отталкивает его ногой в красной туфле, впиваясь острым каблуком ему в бедро.

— Мне не нужна гребаная нежность! — шипит она. — Мне нужно, чтобы вы использовали меня, чтобы разрядиться, или... — Ее взгляд падает на его расстегнутый ремень. Она хватает его за край, одним быстрым движением вырывает из шлевок брюк, и кожа рассекает воздух. Рот мужчины приоткрывается, но это единственный признак удивления, который он успевает проявить, прежде чем другой парень целенаправленно хватает Келли за бедра, заставляя ее упасть на спину. Он грубо тянет ее к себе, приседает, чтобы найти нужный угол, и вгоняет свой член в нее до упора.

Она испускает долгий стон, полный восторга и боли, пока все ее тело выгибается дугой. Я не дал им времени надеть презервативы, а Келли была слишком не в себе, чтобы об этом думать. Поскольку опасности для здоровья нет — персонал дворца Лавлессов проходит регулярные обследования — я фактически оставил возможность беременности открытой. Я не изучал ее медицинскую карту настолько подробно, чтобы знать время овуляции, но было бы приятным бонусом увидеть, как этот ганг-бэнг произведет на свет первого наследника Мариуса Лавлесса.

Любовничек стонет, фрустрированный тем, что остался не у дел, и дико возбужденный одновременно. Он сжимает свой член у основания, глядя, как коллега вдалбливает свой орган в Келли, слишком разгоряченный, чтобы думать о том, как делиться.

— Полегче, — говорю я, поднимаясь с места. Я подхожу к кровати, получая отличный обзор сцены с нескольких ракурсов, особенно тех, где скрыто расположены камеры.

Мистер Зло замедляется, и теперь Келли пытается впиться в него ногтями, как в бреду, желая, чтобы он снова забивал ее пизду; жар заливает ее шею и щеки. Мистер Зло, хоть и выглядит парнем не промах, тоже едва сопротивляется собственным первобытным инстинктам. Он грубо прижимает ее обратно и хватает за бедра, вырывая у нее крик, когда погружается в ее нутро по самые яйца долгим, медленным толчком, призванным причинить боль.

— Не забывай, кто здесь босс, плейбой, — напоминаю я ему, и угроза низко рокочет в моем горле. Его челюсть сжимается, когда он заставляет себя замереть. Я чувствую, как его взгляд жжет из-за очков. Зловещая ухмылка кривит уголок моего рта. — Ты здесь для того, чтобы обеспечивать развлечение, а не для того, чтобы нажираться чужой плотью, как гребаная свинья.

— Делай, что говорит Старший брат, — приказывает Келли. — В конце концов, это делается и ради его удовольствия тоже.

— Вы будете по очереди входить в нее, — говорю я обоим мужчинам, а затем прислоняюсь плечом к стене у изголовья кровати. — Расположитесь так, чтобы я видел каждый дюйм этого процесса.

Мистер Зло медленно выходит из Келли; она недовольно ворчит, но не сопротивляется, потому что жаждет моего одобрения. Судя по напряжению на его лице, он не привык к нежности, или не хочет проявлять ее с ней. В отличие от Любовничка, который вибрирует от жалкого рвения, этот, я бы сказал, ее просто ненавидит. Он трахает ее с ненавистью.

Я касаюсь головы Келли, вставая так, будто собираюсь трахнуть ее в рот. Она ахает и раскрывает накрашенные красным губы в мою сторону; ее лихорадочно блестящие глаза прикованы к моим, в них застыло предвкушение. Она вызывающе облизывает губы, прежде чем произнести: «Вставь свой огромный член мне в рот. Я хочу, чтобы ты трахал его, пока мои губы не закровят». Она извивается, как червяк на крючке, пока двое мужчин хватают ее за ноги, и Любовничек с готовностью пристраивается рядом с коллегой.

— О да, черт возьми, — выкрикивает она, обезумев от похоти. — Твою мать, я хочу этого. И этого...

Она тянется к моему паху, но я уклоняюсь. Даже если бы я захотел ее отыметь, мой член не реагирует. Мне пришлось бы подумать о Хейли, чтобы он встал, но это значило бы запятнать ее этим сценарием, представить ее в такой ситуации, что стало бы смертным приговором для двух охранников Келли.

— Ты ведь в какой-то момент присоединишься, верно? — настаивает она. Ее брови хмурятся с легкой угрозой. Даже в дурмане она беспокоится, что может не получить того, ради чего оказалась в этой позе. Но она тут же забывает об этом, когда я выпрямляюсь во весь рост, положив руку ей на голову, словно священник, принимающий исповедь.

— Когда придет время.

Она закатывает глаза, выгибаясь на кровати навстречу рукам мужчин. Любовничек жадно хватает ее за грудь, срывая рубашку, пока тот, злой, вгоняет два пальца в ее пизду только для того, чтобы, воспользовавшись смазкой, пропихнуть один в задницу. Келли реагирует на это как банши под кайфом: ее голос становится хриплым, взгляд затуманивается.

— Продолжай говорить со мной, Клирик, — требует она. — Я хочу слышать твой глубокий демонический голос, говорящий мне мерзости.

— Тогда позволь мне увидеть, как тебя трахают два члена. — Затем мужчинам: — Раздвиньте ей ноги пошире и входите по очереди.

Мне открывается лучший вид: я стою у края кровати, за спиной огромное окно, заливающее комнату дневным светом — идеальное освещение для камеры, спрятанной под этим углом. Теперь я знаю, какой ракурс использовать чаще всего при монтаже.

— О, если нужна гибкость — приготовься к шоу, Клирик. — Келли раздвигает свои длинные модельные ноги еще шире. Оба охранника трутся членами о ее внутреннюю сторону бедер; Любовничек сминает в ладонях ее грудь поверх красного кружевного пуш-апа, а ненавистник орудует пальцем в ее заднице с широкой белозубой ухмылкой, в которой отражается солнечный свет. Это не служение боссу. Это — способ дать сучке то, чего она заслуживает.

Так или иначе, Келли это только в радость.

Схватив ремень, брошенный на кровати, она наматывает петлю на свой ухоженный кулак пряжкой внутрь и наносит удар.

Кожа прилетает прямо по лицу Мистера Зло, разбивая его очки.

— Я хочу член в свою пизду, бесполезные вы ублюдки, — выплевывает она властно и зло, что окончательно сводит Любовничка с ума. — Вставьте в меня, или я сделаю так, что будет по-настоящему больно.

— Ты звучишь как настоящий тиран, — произношу я тем самым тоном, который она обожает. Затем ее «мальчикам по вызову»: — Штаны вниз. До щиколоток.

Мистер Зло колеблется, но Любовничек не теряет ни секунды. Он подчиняется мгновенно, и Мистер Зло следует его примеру.

— Хорошо, — говорю я с коварной усмешкой, которую, как мне кажется, последний считывает идеально.

Я сохраняю на лице выражение легкой забавы, зная, что эта насмешка только сильнее вводит Келли в неистовство. В записях ее терапевта говорилось, что ей нравится, когда над ней смеются, когда на нее плюют и стыдят. «Это моя любимая фантазия, когда я хочу кончить по-настоящему жестко», — признавалась она своему мозгоправу.

Теперь, пока она воплощает свои фантазии, мои камеры фиксируют чертовски качественное порно со всех ракурсов: спереди, сбоку и сзади. Обнаженные зады мужчин мерно двигаются, вбивая члены в ее нутро; один трется о внутреннюю сторону бедра, пока другой толкается — раз, два, три.

Когда наступает нужный момент, я плавно достаю коммуникатор из кармана формы и совершаю беззвучный вызов. Минуту спустя двери снова открываются, и входит клирик, которого я недавно назначил своим помощником. Он замирает в нескольких шагах, заложив руки за спину. Короткого кивка достаточно, чтобы он освободил дорогу еще двоим — с хлыстами в руках.

Мистер Зло оглядывается через плечо, пока Любовничек в забытьи вколачивается в Келли, содрогаясь, как кобель на течной суке. Поняв, что сейчас произойдет, Мистер Зло дергается, инстинктивно пытаясь нащупать пистолет во внутреннем кармане пиджака, забыв, что мои люди изъяли его перед входом. Он пытается защищаться кулаками, но мои люди перехватывают его, заламывают руку и обездвиживают быстрее, чем он успевает вытолкнуть сквозь зубы протяжное «Бля-я-ядь».

— Лучше не сопротивляйся, — спокойно говорю я ему, пока мои люди его скручивают. — Ты не ровня клирику, сам это знаешь. — С разбитыми очками на лице и багровой полосой от удара ремнем Келли, он яростно рычит. — Вот так. Выплесни все это на свою хозяйку, она здесь именно для этого.

Любовничек косится на коллегу, борющегося с моими людьми, но не перестает толкаться в Келли.

— Продолжай, — бросаю я ему, пока один из клириков достает ножницы. На лице парня вспыхивает паника, но я развеиваю его страхи прежде, чем его член упадет. — Расслабься. Он просто срежет с тебя одежду. Потом ты продолжишь терзать ее пизду, а твой друг устроит ей глубокий минет. Если кто-то из вас кончит раньше команды или если мы заметим, что вы близки к этому, мои люди нанесут удар. Если у вас упадет — опять же, они ударят.

Они занимают позиции, теперь совершенно нагие, с твердыми членами. Мистер Зло стоит на коленях на кровати прямо за головой Келли, а она охотно вжимается лицом в матрас, провокационно открывая рот для глубокого горлового минета, пока другой парень получает полный обзор.

— Ох, бля, — выплевывает Любовничек, погружаясь в ее пизду. Вскоре оба качают вовсю, Мистер Зло вдалбливается ей в глотку, трахая ее в лицо так, будто ненавидит ее.

— В следующий раз, — хрипит он, полный злобы, — я трахну тебя в зад, а потом кончу в твою гребаную глотку. — Его яйца опасно сжимаются, подтянутые так высоко, что корень члена касается ее губ.

Одного взгляда достаточно, и ближайший клирик наносит удар. Когда хлыст впивается в кожу, Мистер Зло откидывает голову, его позвоночник выгибается дугой.

Он начинает двигаться еще яростнее, так сильно, что она впивается в него ногтями, пытаясь удержаться.

Я не свожу с них глаз, усмехаясь.

Фантазии Келли сбываются. Она давится его членом, заглатывая его глубже, пока другой парень молотит ее истекающую плоть.

Мистер Зло кончает через несколько минут, содрогаясь и рыча: «Смотри на себя, грязная шлюха, сосешь как сучка». Это все, что он успевает вымолвить, прежде чем слова рассыпаются в долгих стонах, полных невообразимого удовольствия и агрессии, в то время как Келли сжимает простыни, кончая на члене другого парня.

— О, черт, — ругается Любовничек, прежде чем его тоже начинает трясти. Он вгоняет все до последнего дюйма, его ягодицы каменеют, рот широко открывается. В отличие от Мистера Зло, он кончает беззвучно, лишь лицо выражает безумный экстаз.

Комната наполнена тяжелым запахом секса, все трое участников истощены, мужчины мелко подергиваются. Все идет по плану. Келли получила тот интенсивный опыт, которого всегда втайне желала, а двое мужчин через несколько минут заплатят за свои грехи. Как знают Отцы Кузницы, я могу быть жестоким ублюдком, но никогда не бываю жестоким ради самой жестокости. За каждым моим действием стоит цель.

Как только токсины выветрятся из организма Келли, она проснется в кошмаре. Осознает истинную причину, по которой я втянул ее и этих двоих в эту ситуацию. Почему ее глотка и пизда полны спермы, и почему Любовничка и Мистера Зло теперь заставляют стоять на четвереньках перед кроватью под свист хлыстов, разрывающих их плоть. Их крики наполняют комнату, пока они корчатся, не находя спасения от ударов.

Грубо использованная и ошеломленная, она ухитряется приподняться на локтях, чтобы видеть происходящее. Я мерно вышагиваю вдоль кровати, не сводя глаз с ее лица. Она все еще широко раскинута, колени разведены в стороны, сперма стекает с ее плоти на простыни.

Но я с ней еще не закончил.

— Хотела бы ты, чтобы большой член трахнул тебя, пока ты смотришь, как их избивают? — спрашиваю я тем самым низким, демоническим голосом, который ей так нравится, до максимума увеличивая шансы на утвердительный ответ.

Она поворачивает лицо ко мне; губы и веки припухли. Мистер Зло знатно ее отделал.

— Боже, я, должно быть, выгляжу как полная катастрофа, — говорит она, насмешливо поправляя волосы. На ее лице читается болезненное удовлетворение, а также надежда на то, что большой член, который вот-вот ее трахнет, принадлежит мне.

— Я имею в виду, посмотри на меня, — продолжает она, опуская подбородок и стреляя томным взглядом. — Вся в сперме. — Затем она переключает внимание на собственное тело, подчеркивая то, как она развалилась на кровати с задранной юбкой и на шпильках, в разорванной рубашке, выставляющей напоказ грудь в красном кружевном пуш-апе, с лицом, которое явно «оттрахали». Похоже, она была так увлечена, что проглотила каждую каплю излияния Мистера Зло.

Я замираю у изножья кровати, глядя прямо на ее использованную пизду, на сперму, прилипшую к лобковым волосам. Ее припухшие губы растягиваются в улыбке — она уверена, что неотразимо провокационна для такого извращенного ублюдка, как я.

И все же, все, что я представляю — это мою собственную сперму, капающую из сладкой, узкой киски Хейли, истерзанной и припухшей после безумного траха. А вокруг нас — куча мертвых мужчин, тех самых, что раньше пялились на ее контент в сети. С перерезанным горлом, с лицами, искаженными ужасом последних мгновений, которые я бы постарался превратить в идеальное предвкушение ада. Я бы заставил Хейли смотреть на них, пока трахаю ее, давая понять раз и навсегда: такова судьба любого мужчины, которому она позволит увидеть себя голой.

Без тени колебания я активирую связь, и двери открываются, впуская моего помощника.

Когда он подходит, я спрашиваю, не отрывая взгляда от Келли:

— Он у нас?

— Да, Старший брат, — отвечает он, заложив руки за спину. — Здоровенный, как конь.

— Хорошо. Вводите его.

Глаз Келли дергается, будто она чувствует, что тучи сгущаются, но она все еще слишком не в себе от токсинов и пережитого опыта, чтобы беспокоиться. К тому же, когда я отхожу в сторону, вид двоих ее мужчин, которых секут хлыстами, полностью захватывает ее внимание.

— Ах, — ахает она в восторге, присаживаясь, чтобы лучше видеть, хотя ноги оставляет раздвинутыми. Готовая к тому, что я для нее приготовил.

Входит мужчина, полностью одетый, лишь массивный член выставлен из ширинки.

Он огромен. Он собирается растерзать пизду Келли даже после того, как ее разворотили два предыдущих члена. Она наблюдает за его приближением широкими, заинтересованными глазами, позволяя ему схватить себя и сдвинуть на край кровати, где он сможет вдалбливаться в нее, пока она смотрит, как пороли тех двоих. Их покаяние почти окончено, когда она выкрикивает лихорадочным голосом:

— Еще десять ударов!

Хейли стоит передо мной, ее глаза пылают. У нее на лице все написано — она знает. Или думает, что знает, потому что она бросается на меня, осыпая мою грудь ударами кулаков. Я смотрю на нее сверху вниз, вижу ее, слышу звуки, но не в силах среагировать.

Я парализован болью в этих ореховых глазах; ее брови сдвинуты в мольбе о том, чтобы это не было правдой, слезы дрожат на длинных ресницах.

— Ах ты, сукин сын, — кричит она на меня, или, по крайней мере, это первая фраза, которую я фиксирую. — Ты трахнул ее! Ты трахнул ее с кучей других парней, ты, мерзкий, паршивый кусок... — она захлебывается рыданием, ее кулаки бессильно прижимаются ко мне, волны карамельных волос спадают на лицо. Она качает головой, будто больше не может на меня смотреть.

Я перехватываю ее запястья, намереваясь опустить их и мягко оттолкнуть ее, но не делаю этого. Я просто держу их, вдыхая аромат ее волос и не желая ничего сильнее, чем запустить в них руки.

Но я сдерживаюсь. Мое тело одеревенело, оно непоколебимо, потому что внутри меня бушует шторм, и я понятия не имею, как с ним справиться. Малейшее движение может стать шагом за край.

— Ублюдок, — выплевывает она сквозь рыдания. — Проклятый монстр. Я любила тебя! Я, черт возьми, любила тебя! — Ее сокрушенный крик ломает меня.

Она любила меня.

Эти слова просачиваются в мой мозг, как яд, заставляя жаждать добавки, пока смерть разливается по всему телу.

Похоти я от нее ожидал. Очарования — да, неспособности перестать хотеть меня, хотя видит бог, она пыталась. Но любовь?

Это меняет, черт возьми, все.

Все это время, пока я держал дистанцию, я не только наказывал ее. Я пытался привыкнуть к разлуке и, возможно, когда-нибудь — к ее безразличию. Я готовился оставить ее, как только моя миссия будет выполнена. Какая-то часть меня хотела, чтобы она меня ненавидела, но теперь я понимаю, что лгал самому себе.

Она утверждала, что ненавидит меня за убийство тех охранников, и я верил ей. Даже если они не были невинными мужьями и отцами, какими она их считала, и имели на нее гнусные планы, я действительно убил их с особой жестокостью.

Потому что я убийца.

Серийный убийца.

Тот, кто был вскормлен в аду горгульями и самыми злыми душами в истории, как любил говорить отец Секст.

Но втайне, извращенно, я находил утешение в знании того, что она все еще хочет меня. Она держалась стойко, но глубокой ночью жаждала меня. Я знал это, потому что был там, прятался в тенях, когда она запускала руку в свои трусики, выгибаясь в оргазме и шепотом выкрикивая мое имя. Я сжимал свой член в темноте, двигаясь в такт ее наслаждению. Было легче сопротивляться ей, когда я знал, что она тоскует по мне. Теперь же, видя, как любовь вытекает из нее, уступая место чистой ненависти, я понимаю, что не готов ее потерять.

Снаружи я остаюсь холодным как лед. Внутри мой мозг ведет расчеты с головокружительной скоростью. К тому моменту, когда она вырывает запястья из моей хватки, я уже принял решение.

— Я помогу тебе выяснить, зачем тебя прислали защищать меня, — заявляет она с непреклонностью, которой я не позволю продлиться. — Я помогу тебе найти того, кто стрелял по окнам «Студиос», и остановить пожар внутри Ордена, пока он не разошелся. Но на этом все, мы закончили. — Она усмехается. — О чем я вообще говорю, конечно, мы закончили. Между нами все кончено с той ночи, когда я пошла на встречу с Бобби в «Параду», а ты почти смотрел, как я отсасываю ему.

Воспоминание вонзает нож мне в нутро. Моя щека дергается. Хейли обычно замечает эти мелкие красноречивые знаки, но сейчас она ослеплена яростью и болью, или, может, ей просто уже плевать.

Отчаяние разливается в яме моего желудка, и мне стоит огромных усилий не схватить ее. Мой самоконтроль висит на гребаном волоске.

Я смотрю, как она уходит, ее шаги резки и полны решимости, кулаки сжаты по бокам.

Сделав несколько шагов, она резко разворачивается.

— Я надеялась, Прист! Я надеялась, что если то, что между нами было, ушло навсегда, если мы ранили друг друга так, что уже не исправить, то, может, мы сможем хотя бы удержать призрак нас самих. Даже Бог не осудил бы нас за это. В конце концов, разве Бог не дает убийцам и шлюхам шанс на искупление? — Она разводит руками, а затем в поражении хлопает ладонями по бедрам. — Я была в бреду, но я начинаю видеть этот гребаный свет.

Клирики и персонал спешат мимо, и все делают вид, будто ничего не видят. Хейли отворачивается, но лишь для того, чтобы крутануться еще раз, тыча в меня пальцем.

— Помяни мои слова, Прист, однажды я буду свободна от тебя! Даже если я никогда больше не покину этот особняк, даже если ты запрешь меня в подвале и посадишь на цепь, в своих мыслях я буду свободна. — Она вскидывает подбородок в безрассудном вызове. На ее лице написаны боль и ярость, и это выворачивает меня наизнанку. — Я буду ласкать себя и фантазировать о ком-то другом, — она проворачивает лезвие. — О какой-нибудь чертовой знаменитости. — Затем она оглядывается по сторонам в поисках чего-то, что нанесет еще больший урон. — Или, может быть, даже о ком-то из твоих собственных Клириков.

Этого достаточно. Я настигаю ее так быстро, что она не успевает сообразить, что произошло, когда я притягиваю ее к себе и хватаю за волосы. Я удерживаю ее на месте, заставляя задрать лицо ко мне.

В ее глазах столько боли, что она кажется безумной, и я впитываю это все, желая, чтобы я мог чувствовать это вместо нее. Мой член неуправляемо раздувается.

— Кто тебе сказал? — ровно требую я. — Назови мне имя, или я начну пытать людей, чтобы выяснить это. — Ей следовало бы знать, что сейчас не стоит мне перечить.

Ее глаза блестят от слез.

— Какая разница? Это правда, не так ли? Или ты отрицаешь?

— Зависит от того, в чем меня обвиняют.

— В участии в гребаной групповухе с Келли!

— Я не участвовал.

— Ты был в той комнате с ней, — выдавливает она, пытаясь оттолкнуть меня. Я не сдвигаюсь ни на дюйм, мои руки — клетка вокруг нее.

— Я. Ее. Не. Трахал, — процеживаю я. — И тебе стоит перестать пытаться оттолкнуть меня, ради нас обоих, — предупреждаю я ее. Я вижу, что она решила разорвать нашу связь, и это приводит меня в гребаное бешенство.

— Ты был в бывшей спальне Бобби с ней, Прист, ты и куча других мужчин. Что вы там делали? — требует она, при этом вздрагивая, словно боится ответа.

— Смотрели.

— Смотрели, — повторяет она, замирая лишь на мгновение, прежде чем снова начать борьбу, пытаясь вырваться. Я держу ее крепче. — Ах ты подонок, сын чертовой... — она осекается, не успев назвать мою мать сукой, хотя та ею и была.

— Хватит дергаться, — холодно говорю я, хотя внутри я — чертова печь. — Тебе это не поможет. — Затем тише, и угроза вибрирует в моей груди: — Тебе от меня не сбежать.

Я чувствую, как тьма застилает мои глаза, мои руки блуждают по ее телу, удерживая ее в плену. Голод растет, отчаянная потребность заявить на нее права и напомнить ей, кому именно она принадлежит.

— Отпусти меня, черт тебя подери, — вскрикивает она, борясь с захватом моих рук, пока я прижимаю ее вплотную к себе. Она в ярости, но на самом деле ей должно быть страшно. Монстр срывается с поводка, в животе урчит от пустого, грызущего голода. Мой член каменный, и это, сука, больно.

Она толкает меня изо всех сил, показывая, как отчаянно хочет оказаться подальше. Я опускаю руки, но не потому, что отпускаю ее. Черта с два.

— Больше никогда не смей распускать руки, Прист Уорд. — Ее глаза яростно впиваются в мои. — Я была идиоткой, раз верила, что я единственная женщина, которую ты хочешь. Ты, блядь, поимел меня, и Келли, и бог знает сколько баб до нас. — С каждым словом она делает еще шаг назад. — Ты гнусный мудак, и тебе это нравится. Ты как дома в собственной больной башке. Ты, сука, купаешься в своих травмах, а я, как последняя тупая идиотка, надеялась, что смогу спасти гребаное чудовище.

Она замолкает, смотрит мне через плечо и горько смеется. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять: Келли вышла из хозяйской спальни позади меня.

— Больше никогда, Прист, — клянется она, и в ее голосе сквозит предательство. — Я больше никогда не куплюсь на твои игры.

Она разворачивается на каблуках и уходит, но на этот раз я следую за ней по пятам. Я иду следом, и мне плевать на Келли, смотрящую нам в спины, и на персонал, который замирает, пытаясь осмыслить эту сцену.

Мне плевать. Пусть весь мир катится к черту.

Я сокращаю дистанцию в считанные секунды, но пока не хватаю ее. Она чувствует меня сзади, как тень, от которой не сбежать, и просто прибавляет шагу, пытаясь увеличить расстояние между нами. Я сокращаю его каждый раз, даже когда она хватается за перила, чтобы использовать их как рычаг, увернуться и броситься вниз по лестнице. Она несется по ступеням мимо лифта-клетки, пока не достигает первого этажа, вот только отсюда бежать некуда.

Она останавливается и оглядывается: охрана у дверей, патрулирующие Клирики, персонал, снующий по огромным залам от приемной до библиотеки и столовой.

— Твою мать, — процеживает она сквозь зубы, чувствуя меня за спиной и ища выход.

— Можешь проклинать сколько угодно, — говорю я близко, слишком близко. Ближе, чем она ожидала, потому что ее спина деревенеет. — Это тебя не спасет, — добавляю я тихим голосом, который, я знаю, пугает ее больше крика.

— Ты не посмеешь этого сделать. — Я слышу это в ее голосе: она точно знает, что ее ждет.

— Я лишь возьму то, что и так мое. — Я спускаюсь на ступеньку ниже, теперь так близко, что мои бедра касаются ее ягодиц, но я все еще не тянусь к ней. Я просто жду.

Она тоже ждет. Персонал пробегает мимо, а Клирики повинуются моей безмолвной команде: они очищают пространство, уводя за собой охрану. Через несколько секунд мы остаемся одни, в огромных залах воцаряется тишина. Хейли дышит чаще, все еще стоя ко мне спиной, ее пальцы побелели, вцепившись в деревянные перила.

— Тебе от меня не сбежать, Хейли, — подначиваю я с порочной усмешкой, наблюдая за ней как ястреб и вдыхая ее запах. Он все так же дурманит, как и все в ней, ударяя прямо в член. — Скрыться негде.

Теперь она дрожит, но не думаю, что это от страха или бессилия из-за того, что не может вырваться.

— Жаль, что я не могу тебя ненавидеть, — шепчет она. — За то, что ты лживый ублюдок, убийца, интриган, психопат, который кайфует в этой кровавой бане, за... — она разражается рыданиями, громкими, тяжелыми, будто плотину прорвало.

— Я виновен во всем этом, но я никогда тебе не лгал, — говорю я, не прикасаясь к ней, хотя меня ломает от желания притянуть ее к себе, пока она содрогается от плача.

— Нет, ты просто предпочел не говорить правду, — выплевывает она.

— Это не одно и то же.

— Еще как одно и то же! И знаешь, что хуже всего? — Она медленно оборачивается, словно пытаясь сохранить контроль, когда наши глаза встречаются. В ее взгляде мерцает обида, а слезы катятся по лицу, задерживаясь на подбородке.

Мне, сука, хочется высечь самого себя за то, что я сделал ей больно. Ее ногти впиваются в лакированное дерево, и я гадаю, не мечтает ли она, чтобы это было мое лицо.

— Хуже всего то, что я даже не хочу сопротивляться твоим играм. Насколько же все паршиво, если мне понадобилось чудовище, чтобы меня наконец увидели, приняли и захотели такой, какая я есть? Я всю жизнь была одинока, и все же ты каким-то образом заполняешь ее целиком, ты как призрак в каждом моем воспоминании. Даже с Ирмой — то, как ты заступился за меня... я тогда впервые почувствовала себя защищенной. — Она качает головой, и это выражение сокрушенности на ее лице вонзается мне в грудь тысячей ножей. — Мне страшно от того, что я к тебе чувствую. Ты затягиваешь меня, как злобная черная воронка, и при этом мне никогда не было так хорошо. Мне нужно убраться от тебя подальше, от этого, блядь, зависит мой рассудок.

Она пытается отвернуться, но я перехватываю ее за руку.

— Я и есть злобная черная воронка, — заявляю я, и мой голос так же темен, как и слова. — И ты — все, чего я жажду.

По ее телу пробегает дрожь, а последовавший за ней вздох говорит мне, что это не отвращение. Напротив, она слегка прижимается спиной ко мне, словно ища тепла моего тела, но тут же вырывается.

— Нет, я не позволю тебе так со мной поступать, — цедит она, прежде чем пуститься бегом.

Я смотрю, как она вылетает через парадные двери, давая ей щедрую фору, прежде чем неспешно отправиться следом. Теперь, когда я точно знаю, что она все еще хочет меня и ведет проигрышную битву со своими чувствами, меня не остановить.

Я иду за ней в темное пространство садов, прекрасно понимая, что должен просто позволить этому случиться. Отпустить ее, бросить миссию и вернуться к своим обязанностям Старшего брата подальше отсюда.

В моей голове прокручивается возможный сценарий, пока гравий хрустит под моими сапогами — я выслеживаю ее в садовом лабиринте медленно, методично. Я бы завершил операцию, оставив ей этот особняк, студии, всю империю Бобби Сент-Патрика и ее сбывшиеся мечты. Я бы увидел ее свободной и счастливой, смеющейся на солнце, прежде чем навсегда исчезнуть из ее жизни, забрав с собой всю смерть и гниль. Но затем, стоит мне уйти, в кадре появляется мужчина, и свет гаснет. Небо покрывается багровыми пятнами, воздух леденеет. Мои кулаки сжимаются, ревность и насилие закипают в жилах.

Я бы вернулся, чтобы вогнать раскаленное железо ему в глотку. И заставил бы ее смотреть. Я бы разорвал его на куски, а потом трахнул бы ее, все еще будучи в его крови, напоминая ей, кому она принадлежит. Она бы смотрела на меня с ужасом, а я бы просто продолжал ее трахать, потому что у меня не было бы иного способа справиться с этим безумием. Разъяренный монстр оказался бы без поводка, и я бы никогда больше не обрел контроль.

Слева шуршит живая изгородь, и я резко поворачиваю голову. Я приближаюсь медленно, прислушиваясь, каждым шагом приминая траву. Заросли снова шевелятся, оттуда доносится тихий звук. Уголок моего рта приподнимается, зрение сужается до точки. Мои ноздри трепещут, улавливая ее запах: страх, но в нем есть и толика возбуждения.

Она хочет, чтобы это случилось, и это играет против нее.

— Беги, маленькая кошечка, — произношу я гортанным голосом, созданным для того, чтобы волоски на шее встали дыбом. — Потому что, если я поймаю тебя... — я замираю на месте, втягивая воздух, ища ее след. — Я тебя трахну.

Из зарослей доносится вскрик, пробуждая все мои инстинкты хищника. Пульс учащается от предвкушения охоты — она вылетает из кустов, несется по узкой тропинке, отбиваясь от веток, и сворачивает влево в лабиринт. Она понятия не имеет, что у меня в голове карта всего сада, и даже если бы ее не было, я в любой момент точно знаю, где нахожусь.

Забавно, что она думает, будто у нее есть шанс.

Я выслеживаю ее в уединенной части сада, почти у самого леса на краю поместья. Это место находится далеко от особняка, и садовники его запустили. Здесь ветви деревьев выгибаются над головой, словно корявые черные руки, а кустарник зазубренный и колючий, торчит так, будто хочет пустить кровь. Здесь нет мягкой листвы, которая могла бы смягчить падение для нежной кожи Хейли. Я бы не хотел, чтобы она бродила здесь одна, особенно сейчас, когда серый дневной свет сменяется тьмой. Один за другим загораются несколько фонарей, испуская рассеянное сияние, похожее на маленькие луны.

Под моей ногой хрустит ветка, заставляя Хейли выскочить из-за дерева, за которым она пряталась на корточках. Моя ухмылка становится шире, потому что это все. Она бросается к деревьям на опушке леса, но не успевает до них добраться. В зарослях спрятана колючая проволока — новое дополнение, о котором она не знает.

Я хватаю ее за плечи, чтобы она не влетела в нее, но она выскальзывает из моих рук и едва не заваливается в колючий кустарник. Единственный способ эффективно и вовремя остановить ее — схватить за волосы и дернуть назад. Она врезается в мою грудь, как в бетон.

— Какого хера, Прист? — вскрикивает она.

Я обхватываю ее рукой, крепко прижимая к себе, зарывшись ладонью в ее густые шелковистые волосы. Мои глаза на мгновение прикрываются, пока я вдыхаю цветочную терпкость ее волос, смешанную с уникальным запахом ее тела. Я бы узнал аромат этой женщины повсюду, я бы выследил ее в любой среде.

— Я же сказал тебе, маленькая кошечка, — произношу я хрипло, пока моя рука начинает задирать ее юбку. — Поймаю — трахну.

Она борется со мной, но у нее нет ни единого шанса, поэтому она экономит силы.

— А что, если я скажу «нет»? — цедит она сквозь зубы.

Моя рука замирает на полпути, сжимая в кулаке ткань ее юбки.

— Ты говоришь «нет»?

Я жду ее ответа, и с каждой секундой в моей голове набирает вес один вопрос: что я сделаю, если она откажет мне в согласии? Я хочу уважать ее истинные желания, но смогу ли? Ревнивые мысли кружат в мозгу, как стервятники: для кого она надела этот наряд школьницы? Клетчатая юбка, рубашка с галстучком, гольфы? Она перестала заплетать хвостики, говоря, что в ее возрасте это выглядит кринжово, но от этого ее аниме-косплей становится только более возбуждающим. Я зажмуриваюсь, сражаясь с черной воронкой внутри себя. Какого хера я творю?

Она тяжело дышит, все еще не говоря ни «да», ни «нет».

— Я не буду ждать вечно, — рокочу я.

— И что будет, когда ты перестанешь ждать? — спрашивает она приглушенным голосом. Ее тело дрожит в моих руках, и я не думаю, что это от страха. И все же мне нужно быть уверенным, что она этого хочет, хотя я не знаю, что сделаю в случае отказа. Поэтому я открываю рот и произношу слова, которые клялся никогда не говорить. С каждым словом монстр внутри поднимается, словно тень.

— Я пытался держаться от тебя подальше, Хейли, — заявляю я, пока моя рука скользит под ее юбку. — Но ты делаешь это чертовски трудным. Ты дышишь — и я хочу тебя. Ты просто находишься рядом — и мне хочется сорвать с тебя одежду.

Сопротивление покидает ее, и она раздвигает бедра чуть шире — уступает мне? Она не борется, но, возможно, мне это просто кажется.

Мои пальцы находят ее трусики, цепляя край кружева. Больше не соображая здраво, я проскальзываю под них, прямо между ее складок, и обнаруживаю, что она насквозь промокла.

— Блядь, как же я скучал по этому, — шиплю я, и все мое тело вибрирует.

Фонари разгораются, как луны, пока темнота поглощает последние следы дневного света, а по земле стелется низкий туман. Воздух холодает, но кожа Хейли горит огнем.

— И что вы собираетесь делать, Старший брат? — Ее дыхание становится все более поверхностным. — Возьмете силой непослушную студентку прямо в саду?

— Только если она этого хочет.

— А если нет?

— В этом и заключается главный вопрос. Мое тело напрягается и каменеет, требуя, чтобы я вогнал два, а затем и три пальца в ее киску, без жалости и изящества, напоминая ей, кто ее хозяин. Монстр рычит, приказывая мне сделать это. Его нужда ненасытна, его желания больны, и он захватывает территорию.

Мне требуется нечеловеческое усилие, чтобы удержать зверя; все мое тело превращается в статую. Я крепко держу Хейли, чтобы она не могла пошевелиться, потому что ее тело, прижатое к моему, — это, мать его, главный босс всех искушений. Я стискиваю челюсти, рыча сквозь зубы.

— Если она не захочет, я не стану принуждать. Но я продержу ее под замком до конца ее дней. — И видит бог, я отвечаю за каждое свое слово. — Ты больше никогда не покинешь этот особняк. Ты едва будешь видеть даже сады, и не потому, что я хочу тебя наказать. — А потому, что я повсюду вижу опасность: мужчин, которые хотят трахнуть ее, которые жаждут забрать ее у меня. — Я выколю глаза каждому парню, который хотя бы посмотрит на тебя, гребаной отверткой. Если я почувствую, что ты принимаешь их внимание, я сделаю это прямо у тебя на глазах. Весь мир будет у твоих ног, но ты никогда не сможешь им насладиться. Я никогда не коснусь тебя против твоей воли, но и никто другой тоже. Никаких вибраторов. Если ты воспользуешься им, когда меня нет рядом, это будет считаться чужим членом. Тебе придется ограничиваться пальцами. — Я из всех сил стараюсь сдержаться, но не могу. — Ты будешь бродить по залам своего роскошного особняка по ночам, сходя с ума от заточения, но все, что ты найдешь, — это тени, и все они будут шептать обо мне. Я буду единственным, что окружает тебя, маленькая кошечка. Я стану самой твоей средой обитания, я буду владеть тобой, не касаясь тебя, я...

— А что, если она говорит «нет», но хочет, чтобы ты взял ее силой?

Я замираю. Не уверен, что расслышал правильно, но она раздвигает бедра чуть шире, подтверждая сказанное. Мои пальцы не двигаются, но она сама насаживается на них, заставляя их скользнуть между складок.

— Что такое, Прист, — шепчет она, поднимаясь на цыпочки и притираясь своей сочной маленькой задницей ко мне, ища мой член. — Я знаю, ты все еще хочешь мести. Когда я сбежала от тебя на встречу с Бобби в «Параду», я предала тебя, какими бы ни были причины. Ты собираешься спустить это на тормозах?

— Нет. — Я ввожу пальцы глубже в нее.

— Ах... — ее дыхание сбивается на рваный стон, когда она трется своей влагой о мои костяшки.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать картину: студентка колледжа, прижатая спиной к груди священника в ночном саду, его пальцы погружены в ее мокрую киску, и она умоляет его использовать ее. Взять силой.

В памяти вспыхивает самая первая фантазия, которая у меня возникла о ней. Я читал ее дневник, где она нарисовала себя в стиле аниме — как ее грубо трахают в шкафу. Я заменил парня, которого она нарисовала, собой и дрочил как гребаный пес. Это воспоминание вновь разжигает ревность, муку от незнания — был ли тот парень ее настоящим увлечением или нет.

Воспоминание снова подстегивает меня, объединяясь с мыслями о Бобби и «Параде». Она бы позволила ему использовать каждую дырочку в ее теле. Блядь, я так сурово накажу ее за это.

Я вхожу двумя пальцами в ее киску и приподнимаю ее над землей. Она вскрикивает, болтая ногами в воздухе. Она хотела грубого проникновения — она его получит.

— Я собираюсь использовать тебя, маленькая кошечка, — рычу я ей на ухо. — Я буду творить с тобой мерзкие вещи и заставлю тебя захлебываться моей кончой.

— Ах, да, пожалуйста, — вскрикивает она, когда я тащу ее за собой назад, на небольшую поляну между живыми изгородями. Это место напоминает естественный альков в жутком лабиринте.

— Можешь кричать сколько угодно, никто тебя не услышит. А если и услышат, то не посмеют прийти и спасти тебя. Они не осмелятся. К тому же, мне нравится, когда ты кричишь.

— Поклянись мне, — выдавливает она, тяжело дыша, когда я опускаю ее на ноги и начинаю яростно трахать ее киску пальцами. — Поклянись, что не трахал Келли. Поклянись своей жизнью.

— Я клянусь, что не трахал и не касался ее. У меня даже не встал, несмотря на все то шоу, что она устроила, принимая сразу несколько членов. Но ты... — Моя рука замирает, пальцы глубоко погружены в нее, я прижимаю ее зад к своему члену. Юбка задралась выше ягодиц, обнажая их нижнюю часть, так что между нами остались только мои брюки. — Посмотри, что ты со мной делаешь.

— Ты такой монстр, — тяжело дышит она.

— О, маленькая кошка, ты даже не представляешь, насколько.

Если до этого момента она руками держалась за мою стальную руку, пытаясь освободиться, то теперь она ищет равновесие, упираясь одной ногой в поросший мхом камень сбоку.

— Мне нужно забыть тебя, — бормочет она, качая головой. — Мне нужно выкинуть тебя из головы ради собственного рассудка.

Мои челюсти сжимаются еще сильнее.

— Ну, вот этого я точно не могу допустить.

— Я тебя не понимаю. — Она снова пытается вырваться. — Ты был так холоден со мной после того, как я тебя предала.

— В этом ты права — ты меня предала. — Я медленно вывожу пальцы из нее, чувствуя, как она обмякает в моих руках, после чего отодвигаю ее трусики в сторону, вскидываю край юбки и наношу удар ладонью прямо по ее киске. Я не сдерживаюсь. Шлепок выходит громким и резким, заставляя ее вздрогнуть и вскрикнуть. — И за это я тебя накажу.

— Ах, блядь, Прист, — скулит она, и мой налившийся член дергается, упираясь в ее ягодицы.

Я заправляю подол ее юбки за пояс. Теперь ее пульсирующая киска открыта воздуху, пока я просовываю руку между нами, чтобы освободить член; вторая рука все так же крепко сжимает ее волосы. Мои пальцы скользят по ее голой заднице, чувствуя, как кожа покрывается мурашками под моим прикосновением. Она тяжело дышит, все еще не отойдя от шока после первого шлепка.

— Я знаю, что ты хочешь еще, — говорю я тоном, призванным усилить ее тревогу. — И ты получишь еще. И это будет больно.

Она понимает, что именно я имею в виду, когда я пристраиваю головку своего члена между ее ягодиц, нацеливаясь на анус. Ее тело дергается вперед, но я дергаю ее назад за волосы.

— Прист, пожалуйста, — вскрикивает она. Теперь, когда она избежала проникновения в зад, я провожу своей длиной по ложбинке между ее ягодицами, давая ей почувствовать мой размер, который сам по себе является угрозой. Она вся покрывается потом.

— Что такое, маленькая кошечка? Передумала насчет того, чтобы тебя взяли силой?

— Н-нет, — бормочет она.

— А стоило бы.

Ее горло судорожно дергается, голова откинута назад. Блядь, как же я хочу укусить ее, сосать ее кожу, оставить на ней метки. Я жажду оставить похотливые синяки, которые будут ныть днями напролет, напоминая ей, что от меня не сбежать.

Она закусывает нижнюю губу, сдерживая то, что хотела сказать. Но мне не нужно, чтобы она говорила — я и так знаю, что она сомневается. И ей следует сомневаться. Ситуация пугающая, а я — крайне опасный тип. Тот, чья одержимость ею приняла нездоровый оборот.

— Хмм, — мурлычу я ей на ухо, наблюдая, как по ее коже бегут мурашки. — А что, если этого станет слишком много? — В своей жизни я мало чего боялся, а те немногие вещи, что когда-то пугали меня, я едва помню. Но мысль о потере контроля в тот момент, когда я буду вгонять в нее свой покрытый шрамами член, пугает меня до чертиков.

— Не станет, — шепчет она, хотя это явно противоречит здравому смыслу. Все ее тело вибрирует от пьянящей смеси желания и тревоги, но именно этот коктейль толкает ее на глупые решения.

Я должен быть тем, кто остановит это, но контроль ускользает из моих рук. Ощущение ее теплой плоти у моего члена, ее запах, ударяющий в голову, сам факт того, что это она — все это может стать моей гибелью. Десятки убийц пытались прикончить меня и потерпели неудачу, но ее отказ стал бы смертельным ударом.

— Нам нужно установить стоп-слово, — говорю я ей, мой самоконтроль висит на волоске.

— Нам оно не нужно, Прист, ты это знаешь. Никогда не было нужно. — Затем, после некоторого колебания, вероятно, потому что она все еще злится на меня: — Я доверяю тебе.

Ей не следовало бы, но я не могу заставить себя произнести это. Мне это слишком нужно. Я устал ждать, поэтому сам выбираю слово.

— Ересь, — произношу я, потому что это так точно описывает то, что между нами происходит.

Я отступаю на шаг, мой член на свободе, и разворачиваю ее к себе за волосы. Она спотыкается, и когда ее глаза, полные грязных желаний, наконец встречаются с моими, я пропал. — Это будет твое стоп-слово. — Затем я приближаю свое лицо к ее лицу так близко, что она почти может почувствовать мой вкус. — Используй его, когда больше не сможешь выносить, что тебя трахает убийца твоих охранников.

Я даю ей мгновение, чтобы оттолкнуть меня. Чтобы использовать это чертово слово еще до того, как мы начали. Но даже если в ее прелестных глазах вспыхивает ярость, ее губы все равно не открываются, чтобы произнести его.

Уголок моего рта приподнимается в скверной ухмылке.

— Вот мы и здесь, маленькая кошечка, ты и я, отбросившие все приличия. Ты никогда не перестанешь хотеть меня, сколько бы людей я ни убил.

Жар заливает ее лицо в лунном свете фонарей, выдавая одновременно и гнев, и похоть. Она хватает меня за рубашку, ее маленькие кулачки дрожат от того, как сильно она вцепилась, но она не может заставить себя оттолкнуть меня. Она сжимает губы, ее щеки краснеют, на глазах наворачиваются слезы.

Блядь, я бы позволил этой женщине убить себя и, сука, кончил бы в штаны в процессе.

Еще пять секунд. Это все, что она получает, прежде чем мой рот впивается в ее губы.

Вместо того чтобы бороться со мной, она тает в поцелуе, поддаваясь своему голоду. Ее губы раскрываются навстречу мне, когда мой язык врывается внутрь; ее кулаки притягивают меня к себе, желая, чтобы мы стали еще ближе.

Сад исчезает, пока я сливаюсь с ней, и яростный поток нужды и обладания затапливает меня. Я кусаю ее нижнюю губу так сильно, что едва успеваю остановиться, прежде чем почувствую вкус ее крови во рту. Страх перед тем, что это может спровоцировать, заставляет меня разорвать поцелуй, но она цепляется за меня, ее глаза закрыты, а губы жаждут продолжения. Я отрываю ее от своего тела, крепко держа за волосы и наклоняя ее голову так, чтобы она была вынуждена смотреть мне в глаза.

— Сначала я оттрахаю твое личико, — обещаю я, заставляя ее опуститься на колени, не выпуская ее волос. — Просто чтобы прояснить: это не ты сосешь у священника в кустах. Это я использую твой ротик как свалку для своей кончи. Сегодня я сделаю тебя своей подстилкой.

Она дрожит от предвкушения. Вместо того чтобы отбиваться руками, она хватается за края своей рубашки и разрывает ее, обнажая грудь в бюстгальтере пуш-ап; маленький черный галстук небрежно свисает прямо между ними.

Я резко втягиваю воздух, обхватив свой большой шрамированный член у основания прямо перед ее лицом. Я смотрю вниз на него, вздувшийся от вен и готовый залить это красивое лицо струями спермы, помечая ее как свою. Она облизывает губы, глядя на него жадными, тоскующими глазами.

— Черт, Прист, как же я по этому скучала.

Она обхватывает рукой мой ствол, сразу над моей рукой. Наши ладони соприкасаются, а кончик все еще торчит наружу. Она высовывает язык и похотливо проводит им вокруг головки, прикрыв глаза. Она издает восхитительный звук, будто пробует мороженое, а не лижет член.

Я медленно дышу через нос, чтобы сдержать порывы. Предполагалось, что здесь не будет никакой инициативы с ее стороны, но ничто не сравнится со зрелищем того, как Хейли наслаждается мной, боготворит мое тело, потому что она действительно этого жаждет.

Она открывает рот, готовая принять меня. Я останавливаю ее.

— Нет, маленькая кошечка. Все будет не так.

Удерживая ее за волосы, я отстраняюсь ровно настолько, чтобы держать член наготове в нескольких дюймах от ее рта.

— Открой, — приказываю я.

Она повинуется, глядя на меня снизу вверх с неистовым вожделением в глазах. Желание быть использованной ради удовольствия извращенца. Но мне нужно, чтобы это зашло глубже.

— Пока это будет происходить, я хочу, чтобы ты думала о нашем прошлом. — Держа член у основания, я медленно толкаю его в ее рот, наблюдая, как эти прекрасные губы натягиваются, а рот растягивается на чем-то слишком большом для нее. С каждым дюймом, который она проглатывает, я продолжаю говорить: — Человек, который трахает тебя в рот, — это тот самый, кто вырезал твоих охранников и раскидал их трупы по всему дому. Тот, кто содрал кожу с твоего отчима заживо прямо у тебя на глазах. Монстр, которого ты предала, но который тебя не отпустит.

Я отстраняюсь только для того, чтобы снова с силой вогнать член ей в рот, заставляя ее давиться. Я толкаюсь глубоко в ее глотку, переходя грань комфорта, и наблюдаю, как в ее глазах вскипает влага.

— Теперь тот же самый человек использует тебя как подстилку в темном саду.

В ее глазах что-то вспыхивает, когда я это произношу. Она пытается сосать, несмотря на дискомфорт, разминая собственную грудь руками. Я рычу, ненавидя то, что у нее есть свобода распоряжаться ими по своему усмотрению. Мне нужно лишить ее воли, подчинить своей власти целиком и полностью.

Я смотрю на нее сверху вниз: в клетчатой юбке, на коленях в грязи, выставившую мне свои титьки, пока я вонзаю свой большой шрамированный член ей в горло. Животный звук вырывается из моей груди, когда я вынимаю его у нее изо рта. Она жадно втягивает воздух, но лишь для того, чтобы закашляться от лишней слюны; я наблюдаю за ее милым личиком, раскрасневшимся и возбужденным. Она бросает свою грудь и тянется руками к моему члену, как к любимой игрушке.

— Нет, — рычу я, отталкивая ее руки и хватаясь за галстук, который свободно болтается у нее на шее. Я опускаю чашечки ее лифчика, высвобождая эти сладкие упругие груди. Она выгибается навстречу мне, ее губы приоткрываются в стоне.

Мне стоит огромных усилий не схватить их, заставить себя просто смотреть, как они колышутся, ища контакта, но задевая лишь воздух.

— Пожалуйста, Прист, — скулит она, умоляя всем своим разгоряченным телом.

Я смотрю на нее как бог, у которого ищут милости, а затем наклоняюсь, чтобы сорвать галстук с ее шеи. Я хватаю ее за запястья и с привычной легкостью связываю их, затягивая тугой узел.

— Будь хорошей девочкой, и, может быть, я позволю тебе подрочить этому монстру. — Я обхватываю себя за яйца, держа член прямо перед ее лицом.

Она облизывает губы с такой жадностью, что мои яйца сжимаются. Я чертовски близок к тому, чтобы выстрелить струями спермы ей в лицо, но я не могу отпустить ее так просто.

— Трахни меня в лицо, Старший брат, трахни жестко, — понукает она, и, клянусь, если я продержусь еще хоть немного, у меня начнется дикая боль в яйцах. Я напрягаюсь, не шевелясь, пытаясь вернуть самообладание, но маленькая искусительница высовывает язык, приглашая провести по нему членом.

Я усмехаюсь, глядя на нее сверху вниз, и качаю головой.

Она издает короткий недовольный звук и дергается ко мне с высунутым языком. Посмотрите-ка на нее. Я только что грубо запихивал ей в глотку, а она умирает от желания получить еще. Я знаю, что этот глубокий минет причинил ей боль, заставил давиться, и все же она жаждет этого.

— Сначала ублажи меня, и тогда получишь желаемое.

— Все что угодно, — обещает она с лихорадкой в голосе. — Я сделаю все, что захочешь.

Я удовлетворенно хмыкаю — ее покорность достигает самых извращенных уголков моей души. Я хочу уничтожить ее достоинство, но Бог или кто там правит этой гребаной вселенной знает, что это не для того, чтобы причинить ей вред.

Я люблю эту женщину. Я мог бы кричать об этом с самой верхушки монастыря. Я бы, сука, сжег весь мир ради нее, а потом с радостью отправился за это в ад. Но уровень доминирования, который мне необходим, чтобы верить, что она принадлежит мне, — это бездонная пропасть, требующая ее полного уничижения, обнажения ее до самой сути. Именно это движет мной, когда я отдаю следующий приказ.

— Встань и раскрой свою киску пальцами. — Мой голос становится низким, как расплавленная яма из преисподней. — Предложи мне свою щель.

Улыбка дрожит на ее губах, но она закусывает нижнюю, чтобы не дать ей расплыться. Порочная нужда мерцает в ее глазах, когда она поднимается. Мне трудно удержаться и не помочь ей, но сейчас речь идет о том, что она сама отдается мне как шлюха.

Ей удается встать на ноги, слегка их расставив; на коленях грязь, связанные запястья перед собой. Она немного покачивается, пока не находит равновесие, подол ее юбки все еще заправлен за пояс. Без трусиков, с ее мокрой и блестящей в свете фонарей щелью, она выглядит как само воплощение порока. Жар ползет по ее голой груди с этими твердыми, как камешки, сосками. Ее бедра подаются вперед, колени подгибаются, чтобы показать мне свою киску, словно распутница, предлагающая свою грязь в темном средневековом переулке.

Моя выдержка висит на волоске, когда ее связанные руки тянутся к киске, и два пальца скользят между складок, раздвигая их для меня.

Мой кулак сжимается вокруг члена, яйца натянуты так, что я готов войти в нее по самые гланды.

Ей это нравится, маленькой сирене. Ее блаженная ухмылка говорит об этом, пока она раскрывается передо мной.

— Этого ты хочешь, отец? — поддразнивает она, приглашая меня окончательно потерять рассудок. — Это мое наказание за то, что я погрязла в грехе? То, что я должна доставлять себе удовольствие на твоих глазах? — Ее веки опускаются, затеняя глаза. Она водит пальцами между складок, и, блядь, эти влажные звуки, когда она начинает ритмично себя ласкать.

Она подается бедрами вперед, чтобы мне открылся четкий, порнографический вид. Мышцы ее бедер над гольфами напрягаются, а когда они начинают подрагивать, я понимаю, что ее бьет дрожь от удовольствия и от самого факта того, что я смотрю.

Мне стоит огромных усилий не упасть на колени и не прильнуть языком к этому жаждущему, промокшему клитору. Я до смерти хочу попробовать ее на вкус, хочу, чтобы она терлась киской о мое лицо, пока не кончит прямо на него, владея им, используя его, но сейчас речь не об этом.

Речь о том, что ее используют как мою личную маленькую шлюху.

Поэтому я приближаюсь медленно, с членом в руке. Хейли замедляется, откидывая голову назад, ее губы приоткрываются в стоне. Ей нравится, что я подошел ближе. Она продолжает мастурбировать, но теперь ее движения стали длиннее — очевидно, она наслаждается ими сполна.

— Боже, как ты смотришь на меня, Прист, — произносит она в лихорадке. — Не отводи глаз.

Контроль, должно быть, окончательно покинул меня, и теперь я пялюсь на нее как голодный монстр. Я хочу опуститься и вылизать ее киску сильнее, чем хочу сделать следующий вдох, но вместо этого я протягиваю руку между ее ног и вонзаю три пальца в ее щель — глубоко, грубо и внезапно. Этот жест призван причинить боль и подчинить, а не доставить удовольствие.

Хейли втягивает воздух со свистом, из-за чего приподнимается на носочках, ее колени непроизвольно сводятся внутрь.

— Не смей, — приказываю я, и мой голос падает до резкого, смертоносного баса. Монстр полностью проснулся и взял бразды правления. — Держи их расставленными, или я прямо здесь разворочу тебе задницу. — Я заслоняю ей обзор своей длиной, будто собираюсь снова заставить ее захлебываться.

Ее взгляд приковывается к нему, глаза расширяются от лихорадочной смеси страха и возбуждения. Она знает, что я на самом деле не сломаю ее, и она изголодалась по той контролируемой боли, которую я собираюсь ей причинить. Она кончит от этой жестокости и попросит еще. Блядь, какой голод она пробуждает во мне, когда сама насаживается на мои пальцы. Она принимает меня в себя по самые костяшки, ее связанные руки вцепляются в мое запястье, чтобы удержать меня.

— Кончи для меня, отец, — искушает она, ее голос звучит хрипло и в то же время насмешливо. — Покажи, как сильно ты меня хочешь.

Мои губы искривляются в темной ухмылке.

— Ты не в том положении, чтобы выдвигать требования, маленькая грешница.

Прежде чем она успевает сообразить, я разворачиваю ее, все еще удерживая за киску. Ее спина впечатывается в мою грудь, что дает мне возможность притереться всей длиной члена прямо к ее ягодицам. Она настолько промокла, что влага уже попала туда, смазывая трение, но она все еще далеко не готова к приему меня самого.

В ближайшее время я это исправлю.

— Давно я не владел твоими дырочками, — ворчу я ей на ухо, как извращенец, обхватывая ее тело рукой, чтобы прижать к члену, пока пальцы глубоко сидят в ее щели. У нее перехватывает дыхание, она пытается вырваться, но она зажата между моими пальцами и моим стволом, ее ноги болтаются над землей.

— Ты полностью в моей власти, — говорю я ей. — Я мог бы просто использовать твое тело, чтобы кончить самому. Тебе бы это понравилось?

Она кивает. Она слепо трется о мои пальцы, пытаясь твердо встать ногами на землю. Я крепче обхватываю ее рукой поперек тела, отклоняясь назад, чтобы ее вес пришелся на меня, и делаю несколько необходимых шагов к камню, который она уже использовала для равновесия.

— Ногу на него, — командую я. Она немедленно подчиняется; сначала ее стопа соскальзывает, но ей удается закрепиться, когда она сильнее опирается на мое тело — тем самым облегчая задачу себе и полностью отдавая себя в мою власть.

Используя появившуюся опору, я начинаю качать ее щель; ее таз подается вперед, хотя для нее это все еще слишком. И все же с каждым толчком из нее выделяется еще больше смазки, и эти влажные звуки сводят меня с ума. Ее стенки сжимаются вокруг моих пальцев, пытаясь выдоить из меня то, что может дать только мой напряженный член. Я медленно провожу своей длиной между ее ягодиц, едва сдерживая потребность.

— Видела бы ты себя сейчас, — говорю я ей. — Жаждущая маленькая шлюха во власти грязного священника. Позволяет ему трахать свою киску пальцами.

Она стонет.

— Да, о да, трахай меня сильнее, — выдыхает она похотливым голоском.

Я хватаю ее за волосы, грубо заставляя нагнуться. Она вскрикивает, почти заваливаясь вперед, но я удерживаю ее, не вынимая руки из ее щели.

Я смотрю вниз на ее обнаженный зад, ягодицы которого раздвинуты по обе стороны от моего члена. Я выпускаю ее спутанную гриву, чтобы схватить одну ягодицу и оттянуть ее от другой; мои пальцы кажутся железными на фоне ее молочно-белой кожи. Теперь ее анус открыт, поблескивая от возбуждения, которое стекало туда из киски.

— Посмотри на себя, как же ты возбуждена от мысли, что тебя трахнут в задницу, — рокочу я, и мои яйца ноют от потребности разрядиться.

— Ах, Прист, трахни эту шлюшью задницу, — выкрикивает она, настолько лихорадочно желая этого, что кажется, будто она находится на грани транса.

Я бью ее по заднице, и звук удара уносится в лес. Она дергается вперед, ее связанные руки готовы упереться в землю, чтобы не упасть, но я держу ее, даже когда ее нога соскальзывает с камня.

— Поставь ее обратно, — приказываю я, и она подчиняется, вверяя мне свое равновесие — доверяя мне. Само по себе это чертов афродизиак, и я едва не стону. Но сейчас не время проявлять слабость. Моего твердого как камень члена достаточно для разоблачения.

— Хочешь этот член монстра себе в задницу? — Мой голос груб от желания, но в нем звучит властность.

— Да, да, — вскрикивает она, извиваясь под моими руками.

— Тогда умоляй.

— Ах, пожалуйста, Прист, я умоляю тебя, сделай это, — скулит она, и мне так чертовски нравится этот звук, что это наверняка смертный грех. — Войди мне в задницу, накажи меня за то, что я грязная маленькая шлюха. — Затем, задыхаясь: — Твоя шлюха, которая хочет, чтобы ее трахнули в каждую дырочку, использовали как помойку для спермы, а потом бросили в позоре на виду у всех.

И на этом мне конец. Лихорадка в ее голосе, эта жажда — коктейль, который добивается того, что не удавалось целым армиям: он ломает меня.

Разводя одну из ее ягодиц рукой, я обнажаю отверстие и плюю на него.

— Ах, да, блядь, плюй на нее, — выкрикивает она, притираясь ко мне, умоляя о продолжении каждым дюймом своего тела.

Я делаю это снова, а затем начинаю погружать палец в ее кольцо. Она сходит с ума, извиваясь как неистовая банши в своем наряде студентки, пока мои пальцы заполняют ее киску и задницу.

— Пожалуйста, дай мне свой член, — молит она, но я знаю, что она его не примет. Сначала я должен ее подготовить.

Я медленно вывожу пальцы из ее киски, несмотря на то что она протестует, извиваясь в поисках полноты, и переношу больше влаги на ее ложбинку. Я снова плюю ей на анус, что доводит ее до исступления, заставляя умолять и выкручиваться. Я погружаю палец глубже, прежде чем мне удается добавить второй, пользуясь ее запредельным возбуждением. Она бьется в моих руках, насколько позволяют связанные запястья, и когда я наконец приставляю головку члена к ее анусу, она вскрикивает так, словно обрела спасение.

Но как только я надавливаю, ее бедра сжимаются.

— Ох, блядь, — вскрикивает она, наконец осознав, что это может быть чересчур.

Я усмехаюсь про себя.

— Принимай его, — командую я. — Ты знаешь, что заслужила это за то, что ты грязная маленькая шлюха, насаживающая свой зад на член священника.

Она вся деревенеет, когда я толкаюсь глубже. Я мог бы помочь ей расслабиться, чтобы она приняла меня больше, но я все равно в итоге причинил бы ей боль, а я скорее сдеру с себя каждый дюйм кожи, чем подвергну ее такому.

Моя цель — лишь подпитывать ее страх перед тем, что ее сейчас жестоко трахнут в задницу.

Поэтому, когда я обхватываю ее бедра, чтобы войти глубже, невыносимо медленно смакуя каждый дюйм, я издаю животный рык, от которого по ее телу бегут мурашки, заставляя ее чувствовать себя добычей волка в лунном лесу.

Ее нога соскальзывает с камня, и колени подгибаются от страха. На этот раз я позволяю ей упасть на колени в грязь. Я следую за ней, не вынимая члена из ее зада.

— Прист, подожди, я не думаю...

Я бью ее по заднице, продолжая оставаться внутри.

— Ты сама об этом просила, — рычу я. — Ты хотела, чтобы я сделал твою задницу свалкой для моей кончи.

Она напрягается, пытаясь это вынести, но я толкаюсь вперед, и инстинкт побега берет верх.

Я использую это как рычаг.

Она тянется вперед, впиваясь ногтями в землю, пытаясь отползти; ее пальцы погружаются в грязь, словно молочные грабли. Я позволяю ей растянуться на земле в отчаянной попытке уползти, но держу член в ее дырочке, заставляя ее чувствовать меня глубоко внутри.

Я хватаю ее за спутанные волосы.

— Кричи для меня, порочная маленькая шлюха, — жестоко приказываю я, просовывая вторую руку между ней и землей и лаская ее внутри пальцами, в то время как другой рукой тяну ее голову назад за волосы.

Это вызывает у нее такой сокрушительный оргазм, что одной его силы хватило бы, чтобы открыть врата ада лично для меня. Она испускает долгий крик, разносящийся по лесу, крик, заявляющий, что страх и удовольствие достигли нечеловеческих высот. Мой член пульсирует в ее заднице, яйца ноют от нестерпимой нужды в разрядке. Она хотела, чтобы я использовал ее, но я хочу большего.

Поэтому я выхожу в последний момент, выпуская ее волосы и хватаясь за свой ствол. Я дрожу и хриплю как зверь, когда струи спермы ложатся на ее задницу, покрывая молочную кожу и пачкая клетчатую юбку. Секунды растягиваются в минуты ноющей радости; сама разрядка и это зрелище вызывают у меня головокружение, как от самого крепкого наркотика. Это так чертовски сбивает с толку, что я даже не узнаю эти первобытные мужские звуки, принимая их за свои собственные, — будто животное в объятиях смертельного экстаза.

Я даже не знаю, сколько прошло времени, когда моя голова наконец проясняется, и я все еще думаю — что, черт возьми, сейчас произошло?

Эта женщина сама по себе — опыт, сокрушающий основы, и причина, по которой я пообещал, что она никогда не будет свободна от меня, вспыхивает в моей голове ясно как день. Это потому, что я сам никогда не смогу освободиться от ее влияния на меня.

Я упиваюсь зрелищем Хейли, лежащей на земле; она тяжело дышит, слишком разбитая, чтобы даже попытаться встать. Медленно я поднимаюсь на ноги, мой член все еще снаружи, слишком толстый и покрытый шрамами для девушки, растянувшейся у моих ног. Я смотрю на нее: одно колено подтянуто, гольфы и волосы испачканы в грязи, кожа и одежда залиты спермой.

Достав телефон, я фотографирую ее — использованную и грязную на опушке леса. В ночи вспыхивает камера. Затем я делаю еще несколько снимков с разных ракурсов, чтобы ей было под что кончать, когда меня не будет рядом.

Не будет рядом.

Не с ней.

Буду ли я мертв или просто уеду из особняка — сама мысль о том, что она будет свободна от меня хотя бы на час, ощущается как гребаная кислота на моей коже. Вместо того чтобы ослабить напряжение между нами, близость лишь раздула мою потребность обладать ею. Интенсивность чувств возвращается с удвоенной силой, а порочный и извращенный характер того, что только что произошло, лишь укрепляет их значимость. По крайней мере, для меня, потому что я — извращенный ублюдок.

Но Хейли? Я не должен был подвергать ее этому, как бы сильно она об этом ни умоляла. Что бы она ни думала о себе, она находится под моим темным, пагубным влиянием. Под чарами монстра с красивым лицом. Да, она тайно ласкала себя для извращенцев в сети и кончала при этом как маленькая суккуб, но это была диссоциация, чистая и неприкрытая. Механизм, позволяющий справиться с тем, что ее в юном возрасте сексуализировал этот мерзавец-отчим. Hentai Hellcat была для Хейли способом отделить то, что она считала грязной, виновной и презренной частью себя, от самого ядра своего существа. Как отсечение гангрены, пока она не распространилась дальше.

И именно Hentai Hellcat жаждет проживать со мной эти шлюшьи сценарии в отчаянной попытке воссоединиться со своим стержнем, снова стать цельной. Сделать эту часть себя нормальной, воплощая свои самые грязные кинки с мужчиной, в которого, как она верит, она влюблена.

И я пользуюсь этим заблуждением, этим сломанным механизмом. Из всех гнусных вещей, что я совершил, эта — та самая, за которую я бы сам пришел в ад и сдался.

Убрав телефон, а затем и член обратно, я опускаюсь на колени рядом с Хейли. Ее дыхание выравнивается, но руки сильно дрожат, когда она пытается и не может приподняться. Просунув руки ей под мышки, я осторожно поднимаю ее, давая ей удержать равновесие на ногах не дольше секунды, прежде чем подхватить на руки. Ее волосы рассыпаны по лицу. Я бы убрал их, будь у меня свободная рука, но и так вижу ее прекрасное лицо между прядями: губы ярко-розовые и приоткрыты, взгляд все еще расфокусирован, будто она застряла в состоянии блаженства.

— Вот что ты получаешь за то, что поворачиваешься ко мне спиной, маленькая кошечка, — говорю я ей, когда мы выходим на ухоженные гравийные дорожки, петляющие через сад к особняку. — Тебе лучше привыкнуть к этому, потому что я больше не намерен сдерживаться. Попробуй сбежать от меня снова, и я оттрахаю тебя так сильно, что у тебя все будет болеть неделями. — И уж точно ты не сможешь бегать.

Ее голова покачивается, взгляд фокусируется — она приходит в себя. К тому времени как она убирает волосы с лица и успевает оглядеться, румянец снова заливает ее щеки. После сокрушительного оргазма она начинает осознавать реальность произошедшего, и в ее голове, вероятно, прокручиваются кадры: как она впивается ногтями в землю, пытаясь уползти от меня, пока я придавливаю ее своим членом в заднице.

И все станет еще хуже. Гораздо хуже. Теперь, когда она отдала себя монстру, я ее не отпущу. Она моя, сейчас и навсегда, даже если это будет означать, что разверзнется ад.

Я помню, как Прист вел меня обратно в особняк словно сквозь туман. Только когда в поле зрения показались огни поместья, я начала осознавать, что между нами произошло.

То, что я сама умоляла его со мной сделать.

То, как я унизилась перед ним, позволив ему растоптать мое достоинство. И все это сразу после того, как он признался, что смотрел, как Келли долбит толпа мужиков.

Он поймал кайф, глядя на нее. На другую женщину. Может, у него и встал на нее, чтобы он там ни говорил, и я, блядь, не могу жить с этим кино, крутящимся в моей голове на повторе, поэтому я и меряю комнату шагами, как львица в клетке.

— Ты можешь, блядь, остановиться? У меня голова кружится, меня сейчас стошнит, — вскрикивает Белль, швыряя в меня подушку. Я ловлю ее в воздухе и кидаю обратно. Она падает у ее колен.

Даклинг мяукает, проскальзывая у меня между ног, ее пушистый белый хвост задевает мои икры. Я подхватываю ее и передаю Кире, которая уютно устроилась в угловом кресле — там, где я раньше представляла себе Приста, сидящего и наблюдающего за мной по ночам. Фантазии о том, как он пялится на меня спящую... это было какое-то гребаное дерьмо в стиле «Сумерек».

Я фыркаю.

— В бреду, — выплевываю я под нос. — Гребаная дура, идиотка.

— Я не понимаю, я думала, ты с ним покончила, — говорит Белль. — Как ты умудрилась снова оказаться на его члене?

В ее голосе нет осуждения, но это потому, что я рассказала им, что произошло, отчаянно нуждаясь в том, чтобы облегчить душу, но не уточнила, как именно и где. Мне слишком стыдно делиться этим, а это о чем-то да говорит, учитывая, что раньше я ласкала себя на камеру для мужиков, даже не особо пытаясь скрыть лицо.

Кира фыркает при одном только звуке голоса Белль. Для Киры моя старейшая подруга — избалованная девчонка, не имеющая ни малейшего представления о реальном мире и не способная выжить в нем самостоятельно. Конечно, я никогда не говорила ей, что Белль Фонтейн — нечто максимально близкое к принцессе мафии, одна из самых высокопоставленных дочерей самого крутого тайного общества в мире. Кира знает об Ордене и почти обо всем, что происходит в этом доме и в моей личной жизни, но не более того.

Официальная причина недоверия Белль к Кире заключается в том, что мы с ней сблизились слишком быстро. В конце концов, мы знакомы всего около двух месяцев, скажет она. С другой стороны, Кира утверждает, что Белль просто ревнует, потому что у нас с ней так много общего, что мы слились в дружбе со скоростью света, и теперь Белль чувствует себя лишней. Все это заставляет меня сводить такие посиделки втроем к минимуму, но сегодня был экстренный случай. Мне нужны они обе.

— Я с ним покончила, — говорю я, не в силах перестать ходить по комнате. — Во всяком случае, до этой гребаной Келли вчера вечером...

Внимание Киры в ту же секунду переключается с Даклинг на меня, Белль следует ее примеру.

Блядь, сорвалось, и все только из-за того, что напряжение между этими двумя истрепало мне все нервы.

Визит Келли был строжайшей тайной. Прист ясно дал это понять перед тем, как покинуть мою комнату вчера вечером, но я была слишком зла и пристыжена, чтобы даже смотреть на него, не говоря уже о том, чтобы обдумать его слова.

— Эта информация не должна покинуть пределы комнаты. — Я указываю пальцем на Белль, а затем на Киру, чтобы они поняли серьезность ситуации. — Я не уверена, зачем она была здесь и что происходило за закрытыми дверями. — По крайней мере, не знаю в точности. — Знаю только, что ее муж не должен об этом проведать.

Губы Белль приоткрываются, словно на нее снизошло озарение.

— Так вот почему Келли вдруг устраивает бал во Дворце Лавлесс, — говорит она. — Мне показалось странным, когда сегодня утром пришло электронное приглашение. Она не давала балов уже... сколько, год? Больше? Обычно она готовит такие мероприятия задолго, рассылает официальные приглашения с золотыми печатями. А сейчас дала всего неделю срока и прислала гребаные онлайн-приглашения.

Действительно, неслыханно.

Даже я знаю, что во Дворце Лавлесс никогда не устраивают вечеринки просто так, а ведь я даже не «дочь Ордена». На самом деле, я даже не слышала о Дворце Лавлесс до встречи с Пристом, хотя и бывала там раньше. Но я была молода и просто решила, что это мега-роскошная площадка для мероприятий, напоминающая дворец Шенбрунн в Вене, с огромными садами, кучей флигелей и прилегающих зданий.

Бобби редко получал приглашения на такие события, поскольку они еще более эксклюзивны, чем тусовки айтишников-миллиардеров, но он всегда следил за ними, каждый год надеясь попасть в список.

Иногда попадал.

Он взял меня с собой лишь однажды, и это действительно было самое роскошное мероприятие, которое я когда-либо видела — хоть в СМИ, хоть в интернете, хоть в кино. У меня челюсть отвисла в ту секунду, когда я вышла из машины, и не закрывалась еще несколько дней. Сказать, что это был незабываемый опыт — значит ничего не сказать. Речь об огромных светильниках, похожих на драгоценные камни, слепяще-богатых платьях, фонтанах шампанского, знаменитостях и монарших особах на каждом шагу.

И каждый раз Бобби возвращался, изрыгая проклятия и громы, потому что его приглашение никогда не обходилось без условий. Элита всегда чего-то от него хотела. И всегда это «что-то» было почти невыполнимым, незаконным и ставило его жизнь под угрозу.

А это значит...

— Если Прист заставил Келли сделать это, значит, он что-то замышляет.

Почему-то в голову приходит мысль о том, что он собирается прикончить Триумвират; сердце ускоряется от тревоги, хотя теоретически он просто хочет знать, почему я так важна для Ордена, раз они приставили его ко мне в качестве охраны.

Нет, зачем ему это делать?

Затем прокрадывается истинная причина...

Если еще вчера Прист Уорд подумывал о том, чтобы отойти в сторону после завершения миссии, оставив меня навсегда, то теперь он об этом даже не думает. Он хочет держать меня мертвой хваткой, хотя бы для того, чтобы наказывать или минимизировать ущерб, который я могу нанести, вернув себе свободу. В конце концов, я слишком много знаю. Но единственный способ захватить такую власть — это избавиться от могущественных людей, управляющих миром и Железным Клириком.

Единственных людей, перед которыми он в ответе.

Так что кровавая баня вполне вероятна.

Должно быть, что-то из этого я произнесла вслух, потому что Белль качает головой, и ее блестящие черные волосы красиво контрастируют с фарфоровой белизной лица. Я замечаю зависть Киры, когда та прищуривается, запуская пальцы в безупречный пух Даклинг, хотя моей беспринципной кошке все равно. Напротив, она выгибает спину навстречу пальцам Киры еще сильнее.

— Нет, — говорит Белль. — Мы говорим о Старшем брате. Он не настолько глуп, чтобы пытаться убрать Триумвират в публичном месте, в гребаной толпе.

— Да, по крайней мере, не в одиночку, — вставляет Кира, но Белль не упускает шанса ее осадить.

— Убрать их не было бы проблемой. — В ее голосе звучат нотки высокомерия, нацеленные в Киру, словно отравленная стрела. — Он самый смертоносный солдат Железного Клира. Его учили сражаться в невозможных условиях, проникать в высокотехнологичные крепости и в самые суровые картели. — Затем, снова поворачиваясь ко мне: — Он может убить Триумвират, но из рядов Ордена в мгновение ока поднимутся новые члены, и они выследят его. Я почти уверена, что ему это не нужно.

Кира фыркает.

— Да ладно тебе. Прист Уорд может быть Терминатором в реальной жизни и все такое, но он никак не сможет в одиночку уложить десятки профессиональных бойцов — я имею в виду охрану.

— Старший брат полагается не только на мускулы, — растягивая слова, произносит Белль с гримасой. — Он силен и в мозгах, в стратегии. Он миллиардер, сделавший себя сам, помнишь?

— Как я могла забыть? Он купил весь гребаный «Gekko» и перевез его сюда, — огрызается Кира, снова сосредоточившись на поглаживании Даклинг, к вящему восторгу мурлыкающей злодейки.

— Нет, бал нужен ему для чего-то другого, — возобновляет Белль, теперь, когда она победила Киру в споре. — Итак, давай подытожим то, что мы знаем на данный момент. Первое: он ищет твое истинное происхождение, — она жестом указывает на меня, — и причину, по которой его назначили охранять тебя.

— Да, но он вряд ли сможет получить эту информацию во время многолюдной вечеринки во Дворце Лавлесс, — говорю я, опускаясь на кресло-мешок у окна и морщась, когда поджимаю под себя ноги. После вчерашней ночи у меня все болит, и я ненавижу то, как чертовски приятно это ощущение.

— Что он назвал следующим шагом, когда разговор с Ирмой ничего не дал? — Глаза Белль блестят, пока она ищет зацепку.

— Мариус, — отвечаю я. — Он сказал, что нам нужно поговорить с Мариусом Лавлессом.

— И почему именно Мариус?

— Потому что это он поручил ему возиться со мной, — продолжаю я. — Но при этом он избегал личного разговора с Пристом по этому поводу и вообще старался не попадаться ему на глаза.

— И теперь Прист использовал Келли, чтобы подобраться к Мариусу и заставить его поговорить.

— Но зачем Мариусу лезть из кожи вон, чтобы избегать Приста? — вступает Кира. — Я имею в виду, разве он, как член Триумвирата, не гораздо могущественнее Приста? Чего ему вообще бояться?

— Мариус не боится, — отрезает Белль. — Ты не заберешься так высоко в Ордене, если ты трус. На самом деле, эти люди...

— Самые отъявленные ублюдки на свете, я поняла, — перебивает ее Кира. Белль прищуривается, словно не может поверить в такую дерзость. — И все же он явно избегает Приста. С чего бы ему это делать, если только он не наложил в штаны от страха?

— Погодите, — выдыхаю я, когда мой мечущийся мозг замирает и фокусируется на чем-то, что Сиренна Торнгрен говорила мне когда-то давно. — Триумвират — единственные люди, обладающие достаточной властью, чтобы освободить Приста от его обязанностей Старшего брата. Может быть...

Мои глаза встречаются с глазами Белль, когда до меня доходит суть.

— Он не собирается никого убивать. Он собирается захватить Мариуса, и не только ради ответов, — ахает она. — Он собирается заставить члена Триумвирата отпустить его, чтобы он мог уйти из Железного Клира. Чтобы он мог вести мирскую жизнь. С мирской женщиной. — Ее голос затихает, а глаза расширяются. — Чтобы он мог заявить на тебя права официально.

Ее слова эхом отдаются у меня в голове. В комнате никто даже не дышит, кроме Даклинг, которая мурлычет, свернувшись пушистым клубком на коленях у Киры, будто у нее нет ни единой заботы в мире. В моей голове проносятся варианты, и когда они наконец укладываются, тревога сдавливает мне горло.

— Он же погубит себя. — В моем голосе звучит отчаяние. — Попытка захватить Мариуса — это безумие. Даже если у него есть навыки, средства, даже если он добьется успеха, наказание будет жестоким. Он заходит слишком далеко.

Я хватаюсь за волосы обеими руками, молясь, чтобы это оказалось неправдой, но я знаю, что так оно и есть, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить его.

— Он сделает это, чокнутый ублюдок, — шепчет Белль. — Он собирается похитить Мариуса.

— Блядь, — шипит Кира.

Я подаюсь вперед и хватаю Белль за руки.

— Мне нужно быть там, — настойчиво говорю я ей. — Пожалуйста, ты должна что-то придумать и провести меня внутрь. Я обязана быть на этом балу. — Единственный способ помешать Присту совершить самую безрассудную вещь в жизни — это встать между ним и Мариусом. Это единственный путь. Что бы я ему ни сказала, он не послушает. На самом деле, он может запереть меня в комнате, чтобы я не путалась под ногами, и тогда я точно не смогу его остановить.

Она кладет свои ладони поверх моих, чтобы успокоить меня, но качает головой.

— Ты знаешь, какой там уровень безопасности, — говорит она. — Во Дворец Лавлесс невозможно попасть, если тебя нет в списке гостей.

— Ты наверняка можешь что-то сделать, — настаиваю я.

— Не могу, — отвечает Белль. — Но даже если бы могла, зачем тебе туда идти? Твоя цель ведь в том, чтобы, ну знаешь... — Она чешет затылок, подбирая слова с предельной осторожностью, будто это самая деликатная тема в мире. —...чтобы избавиться от него, разве нет?

Это падает на меня как бомба.

Это такой шок, что я даже не знаю, что ответить. Я пялюсь на нее, словно она вдруг стала кем-то другим, затем перевожу взгляд на Киру, на чьем лице отражается такое же удивление. Ну конечно. Никто из нас не может до конца осознать, что она на самом деле предлагает.

Просто позволить Присту погибнуть, потому что это, мать его, верное самоубийство.

— Как ты можешь такое говорить? — выдыхает Кира. — Я имею в виду, Прист — опасный психопат, да, но ты же знаешь, что он для нее значит, и он любит ее всеми способами, на которые только способен.

— Да, я все это знаю, и это ничего не меняет, — говорит Белль, становясь еще более суровой, ее хорошенькие глаза твердеют, когда они встречаются с моими. Дочь Ордена до мозга костей. — Ты влюблена в него, а у него к тебе извращенные чувства, которые делают его смертельно опасным для любого мужчины, который просто дышит рядом с тобой. Это факт. — Ее тон понижается. Она говорит это не просто так. — Вы привязались друг к другу на глубоком и больном уровне. Ты подобралась к самой сути Старшего брата и к его слабостям ближе, чем кто-либо когда-либо. Ты видела его в моменты величайшей уязвимости, ты...

Мое сердце рассыпается с каждым ее словом, поэтому я обрываю ее резче, чем намеревалась.

— Я поняла, ладно? Не нужно, блядь, проворачивать нож в ране.

— Нет, нужно, — настаивает Белль. — Я клоню вот к чему: он убил твоих охранников, а потом свалил это на твоего преследователя. Он содрал кожу с человека прямо у тебя на глазах, а потом бросил его в подвал. Он до сих пор держит там Бобби как животное, его раны едва обработаны, ровно настолько, чтобы он не сдох, и не спрашивай, откуда я это знаю. Вот в какого человека ты влюблена. Вот что делает с ним потребность обладать тобой.

Мне не нужно спрашивать, откуда она знает. Я слышала истории о том, что случилось с Бобби, хотя сама никогда не спускалась в подвал, чтобы увидеть это своими глазами, потому что подвал, разумеется, под запретом.

— Список преступлений, совершенных Пристом, можно продолжать, но нет смысла мучить тебя ими. Ты и так все знаешь. Тебе просто нужен был небольшой толчок, чтобы вспомнить, какова твоя ситуация на самом деле. Ты пленница, Хейли, и все станет только хуже.

Слова Бобби из той ночи в «Параде» снова эхом отдаются в моей голове.

Будет. Только. Хуже.

В памяти всплывает та ночь, когда Прист заставил его корчиться у моих ног, моля о прощении. Я бесчисленное количество раз фантазировала о раскаянии Бобби, но не в таком виде. Я умоляла Приста сохранить ему жизнь, но в глубине души я чувствовала себя отомщенной за то, что Прист с ним сделал. Каким человеком это меня делает?

— И что ты предлагаешь? — давит Кира. — Чтобы она просто ничего не делала и ждала известий о его смерти?

Этот образ врезается в мою голову, как гребаный кирпич. Сотня лезвий пронзает мое сердце, и истина поражает меня как озарение — если он умрет, жизнь, мир, все мое существование потеряет для меня смысл.

— Я не хочу быть в мире, где нет его. — Мой голос звучит так, будто кто-то сдавливает мне горло.

— Я знаю, это ощущается так, будто ты сдираешь с себя кожу, — говорит Белль, бросая на Киру неприязненный взгляд, словно это та делает ситуацию невыносимой для меня. — Но он злодей, Хейли, и он держит тебя под замком. Он будет только сильнее сжимать хватку, пока не выжмет весь воздух из твоих легких.

— Ты говоришь, что понимаешь, но это не так. — Мой голос срывается из-за слез, подступивших к горлу. — Я люблю его.

Вот она, правда, даже если его предательство ранит до глубины души. Я знаю, что он не солгал, когда сказал, что не трахал Келли, но я не могу перестать представлять, как он дрочит, глядя, как ее пускают по кругу. Бросила бы я его за то, что он сделал, будь это нормальные отношения? Да. Позволила бы я ему умереть? Абсолютно, блядь, нет.

— Я знаю, что это трудно принять, — говорит Белль, — но чувства Приста к тебе превращают его в опухоль для окружающего нас мира. Да, если он похитит Мариуса, велик шанс, что он погибнет. Но он опытен, искушен, гениален, и он устроит чертовски жестокий бой, который уничтожит всех вокруг. Он рухнет как гребаный метеорит, оставив после себя огромный кратер.

Эта реальность расстилается передо мной, как тень смерти над полем распускающихся цветов.

Прист бросил империю Бобби к моим ногам, но она не совсем в моих руках. Правда, я сама отказалась от контроля, потому что у меня не было опыта, необходимого для управления даже бутиком, не говоря уже о национальном предприятии. И все же это означало передачу контроля над всеми этими деньгами в руки Приста, пока я сосредоточилась на «Gekko», тихо работая над новым аниме-сериалом с Кирой и командой блестящих творческих людей. Занималась своими увлечениями, была почти... счастлива.

Придется признать, что, как избалованная девчонка, я фокусировалась только на том, что любила, предоставляя большую игру большим мальчикам — позор мне за это. Измениться — огромная задача, и я не знаю, справлюсь ли я, но Прист уверен, что да.

В этом плане он не станет чинить мне препятствий. Он предельно ясно дал понять, что готов научить меня управлять целым континентом, а не только бизнесом. Он готов отдать бразды правления империей Бобби в мои руки, но одно он оставит себе — контроль надо мной.

Я не смогу покидать этот особняк одна, потому что он будет видеть опасность за каждым углом. Он будет становиться все более параноидальным и, как следствие, жестоким. Он будет убивать каждого охранника, которому не доверяет, пока убийства не станут беспорядочными. Люди у власти попытаются загнать его в угол, и он будет устранять их, пока не сотрет с лица земли целые фракции.

Мое дыхание учащается, я заглатываю воздух, пока Белль не выводит меня из этого состояния. Она садится рядом, обнимая меня за плечи, помогая пережить приступ паники.

Я прихожу в себя с ясной головой: я не могу жить без Приста и не могу позволить ему умереть, но я также не могу смотреть, как мир горит по его вине. Я жажду его обладания, его неуверенность мне льстит, и мне нравятся те мерзкие способы, которыми он трахает меня, потому что это единственный путь, который он знает, чтобы сблизиться. Отцы Кузницы сломали его, а затем собрали по кусочкам, используя насилие в качестве клея. Каждая единица тренировки была насилием над его телом и духом. Они сломали мальчика, но выпустили монстра, и теперь я должна остановить его, прежде чем он выжжет землю и саморазрушится.

Из всего этого хаоса рождается идея.

— Они не впустят меня как гостя, но, возможно, впустят как артистку.

Белль хмурится.

— Я не понимаю.

— О чем ты говоришь? — Кира подается вперед.

— Этот бал организован в кратчайшие сроки, верно? Они разослали онлайн-приглашения, потому что у них не было времени подготовить все по правилам. А Орден всегда все делает по правилам, не так ли? — Я не жду ответа Белль. — Так что логично предположить, что они не приняли должных мер почти во всем, кроме, конечно, безопасности. Это не обсуждается и всегда организовано безупречно. Но развлекательная программа... например, танцовщицы? — Я помню, что в первый и последний раз, когда я была во Дворце Лавлесс, там были танцовщицы живота.

Белль хмурится еще сильнее, но брови Киры взлетают вверх.

— Гениально, — говорит она.

— Я надену вуаль на лицо, и даже если они проверят мою личность на входе...

— Я могу сделать тебя совершенно неузнаваемой с помощью одного макияжа, — добавляет Кира. Боже, она как глоток свежего воздуха по сравнению с Белль, которая качает головой: нет, это не сработает.

— На входе проверят удостоверение личности, не говоря уже о том, что они, должно быть, уже наняли артистов. У них есть целый отдел, занимающийся этим, так что к концу сегодняшнего дня у них будет список...

— Мы сделаем так, чтобы одна из девушек не смогла прийти, и я буду заменой в последнюю минуту, — возражаю я, глядя ей прямо в глаза. — Я не приму отказа, Белль.

Она долго смотрит на меня, сжав губы в напряженную линию.

— Тебе понадобится поддельное удостоверение. Допустим, я смогу сделать так, чтобы девушка отказалась в последний момент, но я не могу помочь с фальшивыми документами.

— И не нужно. У меня есть как раз подходящий для этого человек.

Это та часть, которую обе они возненавидят. Когда я говорю им об этом, они начинают перебивать друг друга, отчаянно пытаясь меня отговорить.

Но ставки слишком высоки, решение принято, и я не отступлю.

Спуск в подвал — это пугающее путешествие. Я стараюсь не издавать ни звука, но слышу собственное прерывистое дыхание, которое в сырости у голых стен превращается в облачка пара перед моим лицом.

Изнанка особняка Бобби — чудовищно огромное место. У него был винный погреб и несколько игровых комнат, обставленных на его вкус, но особняк был слишком велик, чтобы заполнить чем-то каждый из лабиринтов подвальных сводов. Фундамент достаточно прочен, чтобы выдержать катастрофические землетрясения, которых Бобби панически боялся, но поскольку он был так уверен в надежности этих «внутренностей», он забросил эти части дома, пока Прист не превратил их в подобие тюрьмы. Именно поэтому здесь все кажется таким запущенным.

Когда я достигаю начала темного коридора, где, по словам Райана, должна быть его камера, я делаю глубокий вдох и в итоге закашливаюсь. Воздух здесь тяжелый от плесени. Черно-зеленый грибок ползет по стенам, с массивных труб над головой капает вода. Наконец я различаю очертания решетки в конце коридора и замедляюсь. Щурюсь, пытаясь разглядеть, что за ней, сердце бешено колотится. Я знаю, что Бобби там, но в каком состоянии я его найду?

Большая бледная тень выступает из темноты. Я отпрядываю, будто это какое-то чудовище.

Что-то ударяется о решетку, разнося по пространству пугающее эхо, но мне удается устоять на месте. Я не могу тратить время на страх. Кира и Райан не смогут долго отвлекать охрану, так что мне нужно ценить каждую минуту.

— Вот и ты, кошечка. — Его голос звучит странно, будто какое-то существо скребется по стенам где-то во тьме.

Мой мозг пытается найти причину, почему Бобби звучит именно так. Может, потому что он долго не пользовался голосом. Но когда его лицо становится полностью видно, мой желудок протестует. К горлу подступает тошнота, и я с трудом сдерживаюсь.

— Наконец-то ты пришла навестить своего старого доброго папочку. — Бледные руки хватаются за прутья; его пальцы такие сморщенные и восковые, что он напоминает труп или что-то вроде мумии. Что-то в его горле шевелится, и то, что я приняла за длинных червей с ошметками кожи, оказывается его обнаженными голосовыми связками, вокруг которых заживает плоть.

Мои мышцы деревенеют, и я трижды пытаюсь заговорить, прежде чем мне это удается.

— В тебе нет ничего доброго, Бобби.

— Хрррммм, — дребезжат его связки. Как он вообще еще может говорить? Единственное объяснение, которое приходит на ум: его пытали какое-то время назад, и теперь он исцелился — или почти исцелился. — Было время, когда ты думала иначе.

— Я была ребенком. — После короткой паузы: — Я была в заблуждении.

На мгновение кажется, что он хочет сказать что-то еще, но он молчит. Может, не может. Может, он потратил все силы на эти первые несколько фраз. И все же его глаза прикованы ко мне, будто он жаждет этого зрелища. Или будто он давно не видел человека, что вполне логично, если вдуматься. Я не встретила ни души с тех пор, как мне удалось пройти мимо охраны с помощью Киры и ее помощника, Райана.

— Тебе не следует здесь находиться, — говорит он. — Если он еще не знает, он узнает. — Страх пропитывает слово «он» каждый раз, когда он его произносит. Я мало что вижу за решеткой, но по лицу понятно, что он сильно похудел. Затем он придвигается ближе, и я вижу остальное.

Его некогда плотное телосложение спало, словно мышечная масса просто растаяла. Складки кожи свисают с него так, что я не понимаю, где лохмотья, а где плоть.

Когда я подхожу ближе, до меня начинает доходить, и рвотный рефлекс срабатывает снова. Я прикрываю половину лица предплечьем, пытаясь отгородиться от вони, которая становится только сильнее.

— Черт возьми, Бобби, что он с тобой сделал? — мой голос звучит глухо из-за того, что я зажимаю нос и рот. Но ему не нужно отвечать. Теперь все ясно, и от этого кровь стынет в жилах.

Прист содрал с Бобби еще больше кожи, в том числе на горле. Похоже, после этого Бобби оказали медицинскую помощь, потому что большинство ран затянулось. Лохмотья, в которые он одет, чистые, а под ними, если присмотреться, видны бинты.

— Он каждый раз приводит врачей, — объясняет он. — Они заботятся о моих ранах. Используют лучшие антисептики, лучшие лекарства, лучшие бинты, чтобы я заживал быстрее, лучше. Единственное, чего они никогда мне не дают, — это обезболивающие. — Он с силой бьется лбом о прутья, словно хочет просочиться сквозь них. Металлический лязг разносится по катакомбам. Я замираю, предельно сосредоточившись. Кажется, боль его не волнует. Напротив, он ухмыляется, еще сильнее притираясь к железу, будто может перерезать его собственными костями. Плен, должно быть, свел его с ума. Он бы отрезал части себя, если бы это помогло выбраться.

— Тебе не стоит так прислоняться к ржавчине с этими ранами, — говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Не волнуйся, он не даст мне умереть от инфекции. Или от чего бы то ни было. Он велит лечить меня только для того, чтобы продолжать пытать. — С его оскала капает слюна, глаза блестят из-под бровей, как бусины. — И знаешь, что самое больное? — Он выставляет подбородок так, что прутья впиваются ему в щеки, и я отчетливо вижу, как шевелится его рот. — Я жду его визитов, и этот ублюдок об этом знает. Он — единственное живое существо, которое я вижу раз в несколько дней. Ну, он и медики, но те всегда в масках и им запрещено разговаривать, так что они не в счет. — Его рот расплющивается, растянутый прутьями. Когда он говорит, его губы едва соприкасаются. — Сам этот факт — отдельная форма пытки. Как и видеть тебя сейчас. — Он высовывает язык, будто хочет лизнуть меня.

Я морщусь, не убирая руку от носа, что только вызывает у него смех. Он смеется так, будто ему нравится, насколько он мне противен.

— Я знаю тебя с детства, Хейли. Ты не можешь скрыть от меня то, что чувствуешь. Или то, о чем думаешь.

Это мой шанс перейти к делу. У меня мало времени, даже на то, чтобы решить, пугает он меня до сих пор или нет. Зная, что действует на Бобби, я начинаю с предложения.

— Что, если я смогу вытащить тебя отсюда?

Бобби замирает, прижавшись лицом к решетке, уголки его рта натянуты. Он либо не уверен, что расслышал правильно, либо не знает, как реагировать. Поэтому я повторяю.

— Допустим, я могла бы. Был бы ты в состоянии... — я опускаю руку и указываю на него, на то, в каком он виде. — Смог бы ты справиться? Тебе, возможно, придется бежать.

Он смотрит на меня как на сумасшедшую, а затем разражается смехом. Он смеется и смеется, все громче и громче, пока мне не становится страшно, что нас кто-нибудь услышит. Я падаю на колени перед решеткой. Эффект неожиданности срабатывает, заставляя Бобби замолчать.

— Слушай, я знаю, это звучит безумно, — шепчу я, хватаясь за прутья прямо под его руками. Мы слегка соприкасаемся, но мне удается не отпустить их, хотя все внутри кричит о том, чтобы я отпрянула. — Мне нужно уложиться в пару минут, пока он меня здесь не нашел.

Его глаза бегают по сторонам, будто он ожидает, что Прист материализуется из теней. Я делаю глубокий вдох, превозмогая вонь, и хватаю его за руки, чтобы заставить сосредоточиться. Его взгляд приковывается ко мне — он явно не верит, что я только что коснулась его по собственной воле.

— Не бойся, его здесь нет. Белль — я уверена, ты ее помнишь, да? Помнишь Белль? Ты очень хотел, чтобы я с ней дружила, потому что она дочь Ордена и все такое, верно? — Когда он кивает, я лезу во внутренний карман безразмерной куртки, которая на мне надета, и достаю телефон-рацию размером с кирпич — самое надежное аналоговое устройство, которое смогла достать Белль. Преимущества статуса дочери Ордена.

— Она следит за Пристом, — продолжаю я. — Если она потеряет его из виду или он направится к нам, она даст знать. — Я смотрю на узкий прямоугольный темно-зеленый экран. — Он вибрирует достаточно сильно, так что мы точно услышим, но он не зазвонит, так что звук никого не привлечет.

— Я впечатлен, — говорит Бобби тем самым голосом, от которого раньше у меня бежали бы мурашки, но теперь этого нет. У меня есть задача, и мне нужна ясная голова. — Но у него могут быть другие люди...

Я качаю головой. Мне нужно развеять его опасения, чтобы мы могли закончить.

— Нет. В отличие от «Парады», это место я знаю вдоль и поперек. Я знаю, где стоят его люди, и сейчас они отвлечены. — Обычно Прист выставил бы куда более серьезную охрану вокруг такого пленника, как Бобби, но это поместье полностью под его контролем. У него повсюду камеры и дроны, лазеры и электронные шпионы, но я выучила большинство их схем. Я могу передвигаться скрытно, если захочу, пусть и на ограниченное время.

— Но они не будут отвлечены долго, так что слушай. — Я кладу телефон-кирпич на пол и снова хватаюсь за решетку, глядя Бобби прямо в лицо. — Мне нужно, чтобы ты достал мне поддельное удостоверение личности, и быстро. Мы можем использовать этот телефон, чтобы ты сделал все нужные звонки. Белль заберет его для меня. — Я излагаю детали, чтобы показать, что у нас есть четкий план. Когда логистикой занимается дочь Ордена — это самое близкое к «безопасной операции», что только можно получить. Если у кого и есть шанс обойти бдительное око Приста, так это у кого-то вроде нее.

Но Бобби прищуривается, его восковые, сморщенные пальцы крепко вцепляются в прутья. Боже, как он изменился всего за несколько недель. Я не могу представить, через что Прист заставил его пройти, чтобы довести до такой степени физической деградации.

— Он узнает, что ты задумала, Хейли. — В его тоне звучит предостережение, прутья впиваются в кожу на его лбу. — Если ты думаешь, что смогла его обхитрить, то, скорее всего, только потому, что он сам этого захотел.

— Нет, не в этот раз. При такой охране вокруг я никак не смогу сбежать, и это все, что его волнует. Он не отслеживает каждый мой шаг внутри дома или на территории. — Хотя я часто чувствовала, как он наблюдает за мной, но, возможно, это были лишь плоды моего воображения.

Бобби фыркает.

— Ты думаешь, что так хорошо его знаешь. Кошечка, ты еще даже поверхность не поскребла. — Он пытливо склоняет голову. — Ты никогда не задумывалась, почему он выставил так мало охраны между тобой и мной? Всего несколько человек? Он знал, что рано или поздно ты захочешь меня навестить. И он ведь запретил тебе это делать, не так ли?

— Нет, — спокойно отвечаю я. — Вообще-то, не запрещал, по крайней мере, прямо. Вероятно, потому что он хотел, чтобы я спустилась сюда и увидела тебя в таком виде. Он намеренно хотел, чтобы я посмотрела на то, что он с тобой сделал.

Лицо Бобби обмякает, будто до него тоже только сейчас начало доходить.

— И он хотел, чтобы ты знала: это сделал именно он. За решеткой я не могу быть для тебя угрозой. Только развлечением.

— Что меня удивляет, — говорю я, пользуясь моментом, — так это то, что он не побоялся, что ты можешь мне о нем рассказать, если представится случай. Ну, ты понимаешь... ту часть про «будет только хуже»?

Хриплый смех вырывается из груди Бобби.

— Он знает, что я не заговорю. Думаю, это одна из тех вещей, которые его забавляют. Он убьет меня, так что я буду держать рот на замке в любом случае. Ты могла бы махать свободой у меня перед носом, как костью перед голодным псом, и я все равно бы, сука, не заговорил.

И все же я давлю.

— Разве это могло бы быть намного хуже того, что он уже с тобой сотворил?

— Ты даже вообразить не можешь. То, что ты видишь здесь — ничто. Капля в море. Он может сделать гораздо хуже. У него на это фантазии хватает, и ему это, блядь, нравится.

Волоски у меня на теле встают дыбом, потому что в его пустом, зловещем голосе звучит правда, и это меня ужасает.

Он наклоняет голову в сторону, всматриваясь мне за спину в коридор, а затем придвигается ближе.

— Допустим, я заинтересован, — шепчет он. — В конце концов, если подумать, ты права. Я имею в виду, он определенно может сделать хуже, но я покончу с собой раньше, чем это случится. Сейчас я в его власти, он может пытать меня самыми извращенными способами. Он измотает меня, а потом будет смотреть, как я умираю долгой и мучительной смертью. Если я выберусь отсюда, он начнет на меня охоту, но так у меня хотя бы появится шанс.

Я чувствую, как мое лицо светлеет, но когда я открываю рот, чтобы поблагодарить его, он меня обрывает.

— Но сначала расскажи, как ты собираешься меня отсюда вытащить. Мне нужен план, в который я смогу поверить.

— Он у меня есть.

— Выкладывай, шаг за шагом.

Я наклоняюсь к нему и шепотом излагаю детали.

— В ночь бала Райан перекусит решетку специальными щипцами — он работает на Киру и очень хочет ей угодить, так что сделает все, что она скажет. Прист будет во Дворце Лавлесс вместе со своими лучшими людьми. Они понадобятся ему, чтобы противостоять охране дворца и Триумвирата. Он будет полностью сосредоточен на миссии. Тюрьма Бобби будет последним, о чем он вспомнит.

Что касается меня, я уже разработала план, как выбраться в ту ночь с помощью Белль и Киры. Кира останется внутри и прикинется мной. Люди Приста будут охранять двойника, все их внимание будет приковано к ней. А я выберусь вместе с Белль под видом Киры.

Бобби обдумывает это, и как раз в тот момент, когда мне кажется, что он готов ответить, телефон между нами вибрирует. Наши взгляды мгновенно падают на него.

— Бобби, мне нужен ответ прямо сейчас, — настаиваю я, подбирая устройство.

Но он лишь смотрит на меня немигающим взглядом. Он колеблется, и я не могу его винить. План хорош, но не идеален. Я нажимаю на массивную кнопку и прижимаю трубку к уху, не сводя глаз с Бобби.

— Мы потеряли его, Хейли, — выпаливает Белль, ее панический голос пробивается сквозь помехи. — Он может направляться к тебе прямо сейчас, и я без понятия, что... — Мне не нужно слушать дальше, я сбрасываю вызов, но не выпускаю телефон из рук. Кира и Райан тоже могут подать сигнал в любую секунду.

— Послушай, Бобби, я знаю, что это непростое решение. — Я стараюсь, чтобы голос не дрожал. — Если нас поймают, обоим несдобровать, но тебе придется хуже, чем мне, я это понимаю. Если бы я была единственной, кто здесь в выигрыше, я бы умоляла. Я бы сказала, что если ты хоть раз чувствовал ко мне что-то отдаленно отцовское тогда, когда спотыкался о мои игрушки в главном холле или когда возил меня в Диснейленд, то, пожалуйста, сделай это ради меня. Вот только ты делаешь это не для меня. Ты делаешь это для...

— Я помню Диснейленд, — говорит он. — Знаешь, я не всегда был козлом. Я помню доверие в твоих глазах, когда ты смотрела на меня — пухлые щечки и блестящие карие глаза. — На мгновение я пугаюсь, что он ударится в сентиментальность, и внутренне напрягаюсь. Но момент проходит, и тоска исчезает из его голоса.

— Но прости, Хейли, я никогда не любил тебя как отец. Хотел, даже пытался немного. Не вышло. А когда я перестал хотеть трахать Ирму, исчезли даже те крохи желания. — Даже со сломленным телом он все еще находит удовольствие в том, чтобы быть злым.

Хорошо. Так будет проще.

— Все нормально, Бобби, — холодно отвечаю я. — Мне плевать, любил ты меня когда-нибудь или нет, и даже на то, что ты дрочил на «Hentai Hellcat». Больше нет. Можешь продолжать делать это на старые ролики, когда выберешься отсюда, мне без разницы. Но я спрашиваю в последний раз, ты поможешь мне с документами или нет?

Он раздумывает, затем кивает и указывает подбородком на телефон.

— Давай его сюда.

Я не теряю ни секунды. Передаю трубку, чтобы он мог набрать номер, и он прижимает аппарат к уху между прутьями.

Когда на том конце поднимают трубку, Бобби смеется и заводит светскую беседу, будто ведет роскошную жизнь где-то на яхте. Кажется, он полностью абстрагировался от человека, заточенного в собственном подвале со снятой кожей на голосовых связках. Несмотря на хриплый голос, в нем звучат те самые интонации, по которым собеседник на другом конце линии его узнает. Должно быть, он чертовски отчаялся выбраться отсюда, раз так мастерски играет роль даже в таких обстоятельствах.

Следующие две минуты я хожу взад-вперед, кусая ногти, грудь распирает от тревоги. Каждую секунду я жду, что из теней появится Прист, и держусь только потому, что Кира и Райан еще не звонили. Значит, они все еще следят за охраной.

Бобби завершает звонок, и я выпускаю долгий вздох, который, как оказалось, задерживала. Я не трачу время на вопросы о том, как он помнит номер наизусть. Я часто слышала от него, что забивать голову полезными номерами — это «спасительная привычка».

— Сделано, — говорит он и переходит к деталям. Я сосредоточенно запоминаю каждое слово, так как не могу рисковать и записывать. Я не должна оставлять следов, бумажных или каких-либо еще.

Когда он заканчивает, он бросает короткое «спасибо», после чего я поспешно засовываю устройство обратно в куртку и разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Подожди, — окликает он. — Как именно ты собираешься вывезти меня с территории? Потому что даже если лучшие Клирики уедут, и ты сможешь дурачить охрану снаружи несколько минут или полчаса, нам не удастся покинуть поместье. В конце концов они нас поймают.

— Нет, не поймают. Райан позаботится о логистике. — Я снова направляюсь к выходу.

— И откуда мне знать, что ты не оставишь меня здесь гнить, как только получишь это удостоверение? — визжит он.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него в последний раз.

— Тебе придется мне довериться.

Мне пора убираться отсюда к чертовой матери, но, стоя здесь и глядя на него, я понимаю, что есть еще одна вещь, которую мне нужно спросить. Когда я заговариваю, мой тон меняется, а ладони потеют, потому что я боюсь ответа.

— Бобби, кто мой настоящий отец?

Судя по тому, как он смотрит на меня в ответ, он не понимает. Конечно, вопрос возник из ниоткуда. Предполагалось, что для меня все и так ясно. И тут я осознаю, что он действительно не знает. Он что-то бормочет, пытаясь изобразить осведомленность, чтобы выторговать гарантии своего побега, но я знаю его достаточно долго. У него ничего нет. Я уже на середине лестницы, когда его мучительные мольбы начинают затихать. Я даже подумываю о том, чтобы не выполнять свою часть сделки. В конце концов, зачем рисковать? Он прав — я могла бы просто оставить его гнить там, и я бы ничего не потеряла.

Но в глубине души я знаю, что сдержу обещание. Мы живем в гребаном мире, но если я и усвоила о нем хоть что-то, так это то, что никому ничего не сходит с рук. Бобби — живое доказательство того, что карма — та еще сука, и мне лучше не портить с ней отношения.

Дворец Лавлесс показывается в поле зрения, и по моему позвоночнику пробегает озноб. Я сижу в фургоне с девятью другими девушками, которые, кажется, в восторге от происходящего. От того, что их, как скот, гонят развлекать богачей. Это не просто сюрреализм, это какая-то антиутопия.

В такие моменты я понимаю, что моя жизнь, при всех ее бедах, была жизнью привилегированной — по крайней мере, до того, как Бобби начал меня лапать. Эти девушки рады тому, что ими торгуют как товаром для развлечения, потому что это хорошо оплачивается. Мне никогда не приходилось беспокоиться о счетах или аренде так, как Мириам, девушке, сидящей передо мной. Эта подработка позволит ей оплатить жилье и обучение за два месяца, говорит она, и выглядит при этом на седьмом небе от счастья. Я спрашиваю ее специальность; она отвечает — искусство, и Сильвия, сидящая рядом с ней, разражается смехом.

— Кто, блядь, в наше время еще учится на искусствоведа? — замечает она. — Ты никогда не сможешь заработать на жизнь без нужных связей. А с нужными связями тебе и диплом не нужен.

Она не ошибается, и если бы мы как раз в этот момент не подкатили к самому Дворцу, я бы, наверное, тоже вставила свои пять копеек. Но сейчас все, о чем я могу думать, — это о том, насколько пугающе выглядит это имперское архитектурное сооружение, возвышающееся на ухоженном холме. Я провожу ладонями по бедрам, ощущая прозрачный красный тюль поверх голой кожи. На большинстве девушек перчатки из той же ткани, но разных цветов, длиной выше локтя. Разрезы платья расходятся по обеим сторонам моих ног, обнажая бедра, а верх — это, по сути, просто густо украшенный лифчик с вшитыми рядами камней, благодаря чему моя грудь кажется значительно больше, чем есть на самом деле. Эффект пуш-ап тоже помогает. Обычно девушки надевают под низ телесную основу из лайкры, которая утягивает тело и закрывает кожу, но сегодня это было запрещено.

Для сегодняшнего мероприятия Дворец Лавлесс требовал только самые молодые и подтянутые тела, и они хотели видеть кожу. Я всегда была худой благодаря бешеному метаболизму — или «аномальному уровню подросткового стресса», как выразился школьный психолог, — так что я легко преодолела этот барьер. Но даже будучи добавленной в команду в последний момент, мне пришлось пройти проверку на соответствие типу внешности.

— Клянусь богом, тут одни «Ламбо», «Порше» и «Макларены», — щебечет Сильвия, притворно обмахиваясь рукой, пока остальные девушки толпятся у окна, словно рой пчел, в ожидании нашей очереди подъехать к парадному входу и выйти.

Жаль, что я не могу уже сейчас накинуть вуаль на нижнюю часть лица, но на входе у меня проверят документы, так что лучше не рисковать и не размазать мастерский макияж Киры, который делает меня очень похожей на нее. Этот грим должен был убить двух зайцев сразу: помочь мне выбраться из особняка под видом ее двойника и пройти через охрану во Дворце Лавлесс. Однако мы не могли рискнуть использовать ее настоящее удостоверение, потому что ее имя могло быть в одном из черных списков Приста. Это должен был быть кто-то совершенно другой, поэтому мы остановились на полностью вымышленном персонаже, но если бы вы проверили ее номер социального страхования, то нашли бы его — специально для сегодняшнего дня.

Фургон останавливается. Водитель и парень, сидящий рядом с ним, выпрыгивают наружу и откатывают двери, выпуская нас. Когда наступает моя очередь, один из них хватает меня за руку и толкает вперед безо всякой видимой причины. Я спотыкаюсь, но, к счастью, на нас кроссовки — танцевать мы должны босиком, так что для самого выступления на щиколотках будут только звенящие декоративные цепочки. А пока на нас обувь, и именно поэтому я не приземляюсь лицом в пол, как случилось бы на каблуках.

Я оглядываюсь на парня и вижу сальную ухмыляющуюся физиономию, напоминающую сутенера. Он массивный, с толстой шеей, во рту блестит золотой зуб. На нем очки и кожаная куртка, надетая нараспашку, под которой видна черная футболка с надписью «Boss», выведенной золотом на груди.

Что-то вскипает во мне. Случись это несколько месяцев назад, до «Gekko», до встречи с Пристом, до всего, что произошло, я бы, наверное, просто сжалась и пошла дальше.

Но не теперь. На этот раз я решаю заставить этого ублюдка страдать, как только буду меньше ограничена во времени. Таким мудакам нужны программы по перековке, и я бы с удовольствием одну из них разработала.

Я перевожу взгляд вперед, пока мы поднимаемся по лестнице к парадным дверям или, точнее, к целому ряду открытых стеклянных дверей террасы. Ступени словно подсвечены изнутри, и лица людей сияют. Неудивительно, что эти девушки чувствуют себя так, словно попали в сказку.

Замок выглядит еще более огромным и впечатляющим, чем в мой прошлый визит несколько лет назад. Мне было шестнадцать, и мероприятие было таким же масштабным: стены, дышащие историей, широкая терраса, кишащая влиятельными людьми и эксклюзивными привилегиями. Я оглядываюсь в поисках кого-то, кого могла бы знать или кто мог бы узнать меня, но, к счастью, никого не вижу.

Как только парень передо мной проверит мое удостоверение, я натяну вуаль на нижнюю часть лица; мои глаза тоже замаскированы макияжем в египетском стиле, который делает взгляд соблазнительным, кошачьим и слегка экзотическим.

Еще три девушки передо мной, и настанет мой черед. Я сдерживаюсь, чтобы не закусить нижнюю губу, хотя все внутри кричит о необходимости как-то сбросить напряжение. Я хватаюсь за края своей блестящей бледно-красной юбки, сминая ткань в кулаках, ногти впиваются в кожу. Стараюсь не смотреть в глаза вышибале. Он высокий, весь в черном и чертовски пугающий. Его взгляд мечется от моего удостоверения к моему лицу, будто это пограничный патруль, а я выгляжу крайне подозрительно. И он не один. За его спиной женщина и мужчина, тоже из охраны, прогоняют удостоверения через сканер, и данные всплывают на плоском компьютерном мониторе.

Блядь, есть столько способов, как все это может пойти прахом. Когда вышибала наконец собирается передать мое удостоверение женщине, я чувствую, что вот-вот сломаюсь. Фальшивомонетчик Бобби хорош, но неужели настолько? Белль сказала, что человек, забиравший документы, описал его как старика, так сказать, из аналоговой эпохи.

Подделка могла не пройти эти современные цифровые проверки, напрямую связанные с собственными спутниками Ордена.

— А вот и вы, — прощибетал чей-то голос, быстро приближаясь. Мое сердце подпрыгнуло, и я резко обернулась, увидев Белль, остановившуюся прямо рядом с вышибалой.

Боже, она потрясающая. Я имею в виду, она всегда была красива от природы с ее сияющими черными волосами, похожими на чистейшее эбеновое дерево, кожей, как нетронутый снег, и этими огромными глазами с идеально изогнутыми бровями. Но сейчас это струящееся шелковое платье, словно сделанное из жемчуга, облегало ее тело так, что любой мужчина потерял бы рассудок. Когда вышибала повернулся к ней, даже он на мгновение лишился дара речи, а ведь он наверняка уже привык к гламуру.

Но Белль Фонтейн действительно была чем-то особенным. Платье подчеркивало ее крошечную талию, контрастируя с широкими женственными бедрами и пышным бюстом. Плечи и грудь были обнажены, лишь изящное жемчужное ожерелье украшало шею. Макияж был неброским, но достаточным, чтобы она выглядела как Белоснежка, ставшая королевой. Ей большего и не требовалось. До меня дошло, что моя старая подруга может быть одной из самых желанных женщин в Ордене. Большинство девушек Ордена красивы, потому что у них есть деньги, чтобы обеспечить это, но их красота часто пластиковая и взаимозаменяемая — типаж «модель из Дубая».

Только не Белль. Она — сокровище из сокровищ.

Розовый оттенок проступил на ее щеках, как будто она либо торопилась, либо сильно нервничала, но затем она расправила маленькие круглые плечи и идеально это скрыла.

— Нам нужно двигать их быстрее, — сказала она вышибале, который моргал, словно не понимал, что на него нашло.

— Мисс, мы должны провести проверку... — Он указал большим пальцем через плечо; мое фальшивое удостоверение все еще было в его другой руке, не дойдя до женщины. Я смотрела на него широко раскрытыми, неподвижными глазами. Последствия того, что он обнаружит подделку, закружились в моей голове, как карусель. Он поднимет по тревоге весь отдел безопасности, меня запрут, а Прист погибнет из-за того, что он там задумал сделать с Мариусом.

Прист погибнет.

— Миссис Лавлесс ждет нас уже около получаса, мы и так опаздываем, — выпалила я. Белль взглянула на меня с испугом, но я знала, что только я могу это заметить в ее глазах. Для тех, кто не знает ее так хорошо, она выглядела невозмутимой.

— Она права, поэтому я здесь, — вставила она, выхватив его удостоверение и прихватив мое. Она схватила меня за запястье, уже увлекая за собой и бросив вышибале: — Я ручаюсь за них, впускайте всех.

Затем она потащила меня сквозь толпу. Вышибала потерял нас из виду прежде, чем успел осознать, что произошло.

Мы остановились за широкой колонной. Стены украшали изысканные бра, люстры были тяжелы от десятков лампочек, имитирующих свечи, отбрасывая на толпу теплое сияние, которое, я знала, позже декадентски смешается с эффектом выпивки. Дайте этому празднику несколько часов, и он разгорится в самом порочном виде.

— Ты чертовски гениальна, ты это знаешь? — сказала я Белль, забирая из ее рук удостоверение.

Она пожала плечами. — Я просто была в отчаянии.

— Тогда фантастические инстинкты. — Я улыбнулась. — Дочь Ордена до мозга костей.

— Да, слушай. — Она взяла мои руки, слегка сжав их, чтобы я полностью сосредоточилась на ней. — Нас нельзя видеть вместе слишком долго. За мной постоянно следят глаза Приста. Еще пять минут, и они поймут, что ты не просто какая-то случайная танцовщица на вечеринке, так что вот что у меня есть для тебя. — Она огляделась в поисках еще более укрытого места и, наконец, затащила меня за тяжелые шторы, стянутые посередине толстыми лентами. Они открывались в нишу с большими французскими окнами, залитую золотистым светом с террасы.

— Мариус обычно заказывает танцовщиц живота для развлечения своих частных гостей. Он использует их, чтобы напоить мужчин не только выпивкой, понимаешь, о чем я?

— О, еще как.

Она подняла бровь. — Ты готова к этому?

Я фыркнула.

— Сама знаешь. Спроси она меня об этом год назад, я бы сжалась, прячась в своем дневнике и мечтах. Стараясь изо всех сил не влипать в неприятности. Не сегодня. Не после всего, что случилось.

— Это будет нелегко. Тебя будут хватать, лапать, пытаться трахнуть во время приватного танца. Но это единственный способ подобраться к Мариусу и его банде, я проверила.

— Меня беспокоит только то, что Мариус может уйти в какой-то момент, и тогда...

— В том-то и дело, что он не может. Ему нужно держать все под контролем, а эти богатые титулованные ублюдки не рискнут сбросить маски и творить свои худшие дела, если только он не поставит свою голову на ту же плаху, по крайней мере, внешне. Мариус это знает. Он давно и умело играет в эту игру. Он настолько в ней наловчился, что каждый раз ловит этих мерзавцев на одну и ту же удочку. И почему-то они всегда возвращаются за добавкой.

— Девушки — часть его игры, — заключаю я. — Он каждый раз использует одних и тех же. Я слышала, как они болтали в фургоне по дороге сюда. Большинство из них занимаются этим не впервые и предвкушают жирный куш.

Белль кивает, ее лицо становится серьезным.

— Хейли, даже если ты чувствуешь, что готова... — она прикусывает глянцевую нижнюю губу, — будь предельно осторожна. У нас нет плана «Б», чтобы вытащить тебя оттуда, если все пойдет прахом.

А оно пойдет.

Я вся покрываюсь потом, но не могу этого показать.

— Если Мариус все это время будет там, то у Приста не останется выбора, кроме как ловить его на месте. Если он хочет его захватить, он сделает это именно там. — Я оглядываюсь, выглядывая из ниши. — Ты его видела, кстати?

— Нет. Мы, гости, редко его видим. Но он точно здесь, и все важные люди об этом знают.

Я вижу, как остальные девушки собираются у центрального бара, который установлен в виде светящегося диска посреди второго зала. Люди уже начали стекаться к нему, привлеченные эффектно поднимающимися вишневыми занавесями, за которыми открывается сверкающая колонна, словно инкрустированная бриллиантами. Она уходит высоко вверх, к купольному потолку. Если бы не дрожь, сотрясающая мое тело, я бы, наверное, стояла, разинув рот.

Бутылки со спиртным выстроены вдоль сверкающей трубы до самых верхних этажей — тысячи и тысячи бутылок, настолько блестящих, что галереи за трубой освещены их отблесками. Я заставляю себя выйти из ниши и покинуть безопасное присутствие Белль, направляясь к бару. По мере приближения я понимаю, что полки украшают не только бутылки с эксклюзивным вином, шампанским и скотчем. Там стоят банки со странными растениями, травкой, таблетками и жидкими веществами. У стойки красивая модель в платье с открытой спиной склонилась над столешницей: одной рукой она зажала ноздрю, а другой вдыхает кокаин.

Моим первым инстинктом было вскрикнуть «какого хера», но я сдержалась.

Затем я поняла: если меня шокирует то, что во «Дворце Лавлесс» предлагают бесплатные наркотики, значит, я несерьезно настроена довести дело до конца.

Я дохожу до остальных девушек; все они принимают соблазнительные позы, пока водитель фургона осматривает их в ряд с миной гребаного менеджера по продукту. В шеренге хихикают только двое, привлекая мое внимание. Я смотрю на них как раз в тот момент, когда парень в футболке с надписью «Boss» — тот самый, что толкнул меня при выходе из машины, — кладет маленькую белую таблетку на язык Мириам, а затем Сильвии. После этого он засовывает маленький желтый пузырек в карман куртки, похлопав Сильвию по голове.

— Там, откуда это взялось, еще полно, — говорит он ей, и она смеется.

Мне следовало бы отвернуться, но я не могу. Не могу притвориться, что не видела этого. Я отказываюсь это делать, даже когда его взгляд падает на меня.

Это не первый раз, когда какой-то мудак пытается запугать меня одним взглядом. Долгое время это срабатывало. Но сейчас гнев слишком силен. Возмущение. Вместо того чтобы сжаться и встать в строй, я иду прямо к нему с расправленными плечами и высоко поднятым подбородком. Его брови хмурятся, лицо темнеет к тому моменту, когда я приближаюсь. Я останавливаюсь вплотную, действительно близко — настолько, что заставляю его отступить на шаг, просто чтобы он мог сфокусировать взгляд на моем лице.

— Слушай меня, вонючий кусок дерьма, — говорю я вполголоса, медленно и с отвращением оглядывая его с ног до головы. — Мне плевать на твой комплекс бога. Увижу еще раз, как ты подсовываешь девчонке наркоту, и я сделаю так, что один из этих могущественных богатых ублюдков сдерет с тебя кожу заживо ради моего удовольствия. Ты здесь не первый раз и, уверена, знаешь, насколько они чокнутые. — Я вскидываю бровь. — Я ясно выразилась?

Его губа кривится, обнажая золотой зуб.

— Все, что ты сделаешь, это узнаешь свое место, сука. — Он хватает меня за руку и бьет наотмашь по лицу тыльной стороной ладони.

Клянусь, у меня в ушах зазвенело так сильно, что я на мгновение забыла, где нахожусь. Я слышу, как охнули некоторые девушки, и уверена, что другие тоже это видели, включая ту модель с кокаином. Поскольку он крепко держал меня за руку, моему телу некуда было податься, и лицу пришлось принять весь удар на себя.

Я, блядь, понятия не имею, что творю. Пытаюсь смешаться с девушками, чтобы не привлекать лишнего внимания, но на всех нас костюмы разных цветов, так что каждую легко выделить по отдельности. Пытаться имитировать движения девчонок и одновременно рассматривать лица мужчин, развалившихся на диванах, — задача невыполнимая, не говоря уже о том, что щека все еще пульсирует. Я не чувствую на ней влаги, и когда мне удается быстро провести по ней пальцами под вуалью, крови на них не оказывается.

К счастью, Босс-дерьмо ударил меня только костяшками. Повреждение не будет вечным, но оно достаточно серьезное. Глаз заплывает, поэтому я спешу осмотреть мужчин, подсчитывая их количество и позиции. Голова идет кругом от того, что приходится делать это в танце, среди кружения и вихря струящихся разноцветных платьев, музыки и мягкого сияния ламп, выбранных специально для создания обволакивающей атмосферы.

Я насчитываю пятерых мужчин, не считая татуированного охранника. Нас — десять девушек. Сначала я думаю, что если дойдет до секса, то будет по одному на двоих, и я полагаю, что смогу справиться с этим, используя весь свой опыт Hentai Hellcat, но затем из задней комнаты к тому большому татуированному парню, которого я видела во время перепалки с Боссом, присоединяются еще телохранители. Они посмеиваются, сбиваясь в группы, будто они не на службе или вроде того. Все это выглядит неформально, но похотливые выражения на их лицах заставляют звенеть колокольчики тревоги. Один из них уже расстегивает ремень.

Все станет скверно, и быстро.

Двое парней, развалившихся по разным концам одного дивана, хватают двух девушек за запястья, притягивая их к себе на колени. Они делают это без разбору. Им плевать, кто им достанется. Они раздвигают ноги, и хихикающие девчонки начинают расстегивать им рубашки; стояки отчетливо видны сквозь брюки.

— Налейте девочкам чего-нибудь выпить, вы, неандертальцы, — приказывает обслуживающему персоналу мужчина, вальяжно входя в комнату с бокалом в руке. Двое официантов спешат исполнить приказ.

— Мариус, мальчик мой! — восклицает парень, развалившийся на софе, пока одна из девушек уже стоит перед ним на коленях, возясь с его ширинкой. Я и не заметила, когда это произошло. — Наконец-то ты присоединился к нашему моральному разложению. Тебе нравится заставлять нас ждать каждый божий раз, ты, смазливый ублюдок.

Услышав имя, я во все глаза уставляюсь на парня с бокалом: шелковый халат небрежно накинут на плечи, рукава свисают с рук.

Одно становится ясно в первое же мгновение — Мариус Лавлесс мне точно не биологический отец.

Ему должно быть около тридцати, и тот парень не зря назвал его смазливым. Его лицо опасно притягательно, волосы темными кольцами обрамляют точеные черты, которые любому напомнили бы принца из Диснея. Трудно поверить, что я на самом деле смотрю на одного из самых влиятельных — и порочных — людей в мире. Я понимаю, он родился с золотой ложкой во рту, но статус члена Триумвирата можно только заслужить, причем способами, очень похожими на те, что ведут к званию Старшего брата, если верить изысканиям Белль, а им верить стоит.

Мариус элегантно устраивается на диване, раскинув руки по спинке, словно ленивый принц. На первый взгляд мне показалось, что под распахнутым халатом на нем затейливая рубашка, но теперь я вижу, что это карта из переплетающихся татуировок, покрывающих все его тело от шеи до пояса. Он не похож на Приста с его горой мышц, шрамами от плетей и вытатуированными текстами писания; он скорее поджарый, с жесткими жилами и резкими линиями. С этими татуировками он выглядит смертоносно, как ассасин Якудзы — легкий на подъем, способный одним взмахом руки свалить Геракла прямо из тени. Выражение его лица только подтверждает это: расслабленный, словно неприкасаемый, с ленивой, но хитрой ухмылкой.

— Патрик, ты, богатый ублюдок, тебе никогда не надоест красивая жизнь. — Его голос — легкий баритон, который только подчеркивает его молодость.

— Ага, засуди меня, — отзывается парень по имени Патрик, его пузо подпрыгивает от смеха. — Но я все равно всегда буду возвращаться за тем, что можешь предложить только ты.

Мариус одаривает его многозначительной ухмылкой, и я вижу, каким обаятельным он может быть. Понимаю, почему девушки вокруг вздыхают, но когда та, что стоит на коленях перед Патриком, снимает с него ремень, складывает его вдвое и ударяет его, моя спина выпрямляется как струна.

Мужчина шипит, его грудь выгибается, плоть вздрагивает. Кожаный ремень оставил на его теле яростно-красную полосу, прямо через волосатую грудь и живот. Я внутренне готовлюсь к моменту, когда он вырвет у нее ремень и хлестнет ее по лицу, но на его губах играет улыбка.

Когда она ударяет его снова, эта улыбка превращается в одурманенный оскал. Он закрывает глаза и откидывает голову назад, позволяя ей делать с собой все, что она хочет. И она бьет его все сильнее и сильнее. Кожа разрезает воздух, шлепая по телу, часто в одно и то же место, усиливая красноту до такой степени, что я боюсь — кожа вот-вот лопнет. Но Патрик лишь шипит от удовольствия, подставляясь под удары еще больше.

— Да, давай, мамочка, он был таким плохим мальчиком, — выкрикивает один из парней, прежде чем начать хрипеть, будто его душат. Я узнаю в нем одного из тех двоих на диване, что первыми затащили к себе девушек.

Ширинка у него расстегнута, девушка извивается на нем сверху, ее стеклянные бусины пощелкивают. Она трахает его так, будто сама этого хочет, и я задаюсь вопросом, не одна ли это из тех накачанных наркотой девчонок, Мириам или Сильвия. Я беру себя в руки, начиная позвякивать своими кристаллами и танцуя так, чтобы занять позицию, с которой смогу увидеть ее лицо.

Это ни та, ни другая. На самом деле это Одетта, одна из самых тихих. Всего через несколько часов после того, как я видела ее в штаб-квартире — она заламывала руки и кусала губы, слишком стеснительная, чтобы даже ответить на мое приветствие, — она вовсю скачет на жирном ублюдке, одновременно придушивая его шнуром. Мое тело продолжает двигаться само по себе в такт ударам барабана; я держусь на безопасном расстоянии от диванов, зная, что именно это дает мне время для наблюдения, но я даже не могу толком осознать увиденное.

Вскоре Сильвия тоже начинает прыгать на другом парне, притягивая к себе за ремень одного из охранников и глядя на него томными глазами. Звуки, доносящиеся из-под ее юбки, становятся все более влажными — это говорит мне о том, что перспектива сосать у огромного татуированного громилы, одновременно трахаясь с богатым боровом, который за это платит, заводит ее не по-детски.

Все превращается в оргию, но совсем не в ту, которую я ожидала. Это девушки избивают и унижают мужчин, пока Мариус наблюдает за этим. Он продолжает потягивать шампанское, наблюдая за шоу со смесью удовлетворения и отвращения. Некоторые девушки пытаются приблизиться к нему, но когда они тянутся, чтобы прикоснуться, он отмахивается от них. Только Мириам отказывается отвалить после того, как закончила трахаться с другим парнем, и он медленно переводит на нее взгляд.

Клянусь, на эти темные глаза трудно даже смотреть, не то что в них заглядывать. В них есть что-то нечеловеческое, вероятно, потому что этот человек не моргает. В них застыла чернота, которая питается зрелищем того, как другие люди унижают себя.

— Задери юбку, — приказывает он Мириам. — Дай мне посмотреть, как из тебя вытекает сперма этого богатого ублюдка.

Таблетка, должно быть, отключила все тормоза Мириам, потому что она улыбается и подчиняется: поднимает шифоновую юбку и выгибает бедра, показывая ему свою киску. Почти так же, как я делала с Пристом в саду. Это воспоминание заставляет мои щеки пылать, но также дико меня возбуждает.

Или, может, дело во всем, что здесь происходит.

Мариус с ленивым видом подзывает охранника.

— Трахни ее в щель и залей в нее еще больше. Сделай это сзади, чтобы я видел, как из нее течет по твоему члену.

Девушка с большими зелеными глазами ползет на четвереньках к Мариусу, соревнуясь за его внимание; ее рот плотно сжат, будто она что-то в нем держит. Когда она останавливается и открывает его, оттуда вытекает сперма, и член Мариуса дергается в штанах.

Я резко отвожу глаза. Мариус — красивый мужчина, но какой-то тревожной красотой, и почему-то я совсем не хочу видеть, как он занимается сексом. Что-то внутри меня протестует, и это странно до чертиков. У меня никогда раньше не было подобных барьеров.

Я лишь краем сознания фиксирую то, что происходит на заднем плане: Мариус трахает зеленоглазую девушку в рот так яростно, что это похоже на наказание за саму попытку приблизиться к нему. Я слышу, как она давится, в то время как охранник, которому он велел трахнуть Мириам — все еще в своей кожаной куртке, но с приспущенными штанами, — вонзает свой член в Мириам сзади. Он обхватывает ее за бедра, чтобы приподнять над полом и отклонить назад, обеспечивая Мариусу четкий обзор того, как его огромный член входит в ее полную спермы киску. Она пытается найти опору, поставив ногу на подлокотник дивана, что делает зрелище еще более грязным. В такой позе они едва могут двигаться, но Мариус получает свою порно-картинку, и это, кажется, единственное, что имеет значение.

В штаб-квартире, где нас собирали, холеная женщина в костюме проинструктировала нас, что все анализы крови сданы, что у всех участников бала нет ЗППП, поэтому презервативы использовать не будут. У многих из этих мужчин, должно быть, фетиш на «спермоприемники», и нам пришлось заранее принять противозачаточные, чтобы предотвратить нежелательную беременность. Как замену в последнюю минуту, мне разрешили предоставить результаты анализов в самый последний момент — это было сущим адом для связного Бобби, но он справился.

Теперь я понимаю, что мы должны были быть готовы принимать литры спермы от множества мужчин.

— Ах, грязная шлюха, — рычит в углу парень с лицом корпоративного менеджера, содрогаясь в оргазме. Он упирается рукой в стену, нависнув над головой девушки. Он по самые яйца у нее во рту, пока она стоит в наклонку с задранной юбкой, руками раздвигая свои ягодицы, чтобы ее трахнул охранник. Сейчас он в ее киске, но он плюет ей на анус, вынимает член и перехватывает его у основания, прежде чем пристроиться между ее половинками.

«Корпорат» содрогается, словно в припадке, но по рычанию я понимаю, что он просто кончает и кончает, удерживая ее за волосы так сильно, что это наверняка причиняет дикую боль. Ее глаза зажмурены, лицо пунцовое, но она все равно продолжает раздвигать ягодицы; член охранника наполовину в ее заднице, пока тот продолжает плевать на нее и хохотать. Смеется над ней, унижает ее, а я наблюдаю за этим, и между ног у меня становится мокро.

Что, черт возьми, со мной не так? Не то чтобы я хотела переспать с кем-то из этих мужчин, но я хочу этого — всего этого — с Пристом. Я вспоминаю нашу ночь в саду и хочу повторения, но с элементами того, что вижу сегодня. Я хочу, чтобы он плюнул мне на анус и заставил принять его член, называя своей грязной шлюхой.

И я хочу создать хентай-сериал, основанный на всем, что здесь происходит.

Изнуренный собственным оргазмом, «корпорат» опускается на низкое мягкое сиденье, его брюки сбились у щиколоток. Его глаза закрываются, член обмякает, но если он закончил с оргией, то оргия с ним еще не закончила. К нему подскакивает девушка, позвякивая хрустальными колокольчиками на лодыжках. Она задирает юбку и усаживается ему на лицо. Сперма капает прямо на него, заставляя его вздрогнуть, но прежде чем он успевает что-то сказать, она опускается ниже и прижимает киску к его рту.

— Лижи как следует, кусок дерьма, — приказывает она, прежде чем подозвать охранника. У того член уже наготове. Интересно, это он только что разрядился в нее? Но на этот раз охранник, вместо того чтобы заняться женщиной, смеется и срывает с парня брюки. Ноги мужчины дрожат, он что-то бормочет, вероятно, протестуя, но охраннику плевать. Он опускается на колени, силой раздвигает ноги парня и достает из кармана куртки тюбик со смазкой.

Сначала я пугаюсь, что «корпората» сейчас изнасилуют в задницу, но нет.

До меня доходит, что здесь никого — ни девушек, ни охранников — не заставляют делать что-то против воли. Четыре девушки все еще просто танцуют, отбивая руки мужчин, когда те тянутся к ним. Затем, игриво, они качают пальцем — «нет». Мужчины бросают опасливый взгляд на Мариуса и больше не пытаются, что говорит мне о строжайших правилах. Мариус не потерпит принуждения, и, судя по уважению (или страху) в глазах этих людей, даже при том, насколько они пьяны или под кайфом, наказание за насилие над девушкой — или кем бы то ни было — будет зверским.

А значит, этот «корпорат» получает именно то, за чем пришел. Он мог бы легко столкнуть женщину с себя, но его сопротивление слабое, наигранное, пока охранник втирает обильную смазку в его предусмотрительно выбритый анус, время от времени трахая его пальцем и одновременно поглаживая свой член другой рукой. Нет, «корпорат» отыгрывает роль — его используют для удовольствия женщина и мужчина одновременно.

Это объясняет, какие рычаги влияния имеет Мариус на этих людей. Вероятно, это персоны на ключевых постах в правительствах, корпорациях или техгигантах. Люди, которые не отклоняют приглашение Мариуса не только потому, что дружба с членом Триумвирата — это статус, но и потому, что, даже если Мариус использует все это для шантажа, «Дворец Лавлесс» — самое безопасное место для реализации их кинков.

Грязных кинков. Совсем как мои собственные.

Если смотреть правде в глаза, эти люди вполне могут оказаться «моей» публикой.

Интересно, начали ли они открывать в себе эти кинки по мере того, как сталкивались с ними? Развратили ли их, привив эти вкусы? Я помню, как впервые мельком увидела хентай. Дверь в комнату охраны в особняке была приоткрыта. Ночью делать было особо нечего, дом казался вымершим, и охранник чувствовал себя в безопасности, дроча на хентай, запущенный на ноутбуке. Той ночью я была с Белль в торговом центре и возвращалась на цыпочках, неся туфли в руках, чтобы не попасться. Бобби уже начал затягивать поводок, и ему не нравилось, когда я задерживалась. Именно тогда я услышала стоны и увидела свет из щели в двери.

Всего несколько секунд подглядывания, и я поняла, что хочу это нарисовать.

Час спустя я уже искала хентай в сети в режиме инкогнито.

На следующий день я делала наброски в блокноте.

Вопрос в том — было ли это заложено во мне изначально, и та ночь стала лишь открытием, или же меня «испортили»?

Я все еще размышляю над этой дилеммой, когда грубая рука хватает меня за горло. Я мгновенно начинаю задыхаться, глаза лезут из орбит. Я отчетливо вижу нападавшего даже сквозь заплывшее веко. Босс-дерьмо оскалил зубы в гримасе, которая одновременно и ухмылка, и угроза.

— Ты ленивая танцовщица, — обвиняет он, толкая меня назад, пока я не спотыкаюсь о чьи-то колени и не падаю на колени какому-то парню. — Если не хочешь трахаться, ты должна развлекать. Мы не любим тех, кто только берет и ничего не дает. Это мошенничество, и оно наказуемо.

Он срывает вуаль с моего лица и хватает меня за челюсть, намеренно причиняя боль.

— Хочу видеть эту опухшую рожу, пока тебя будут трахать в рот.

Я слышу, как Мариус тяжело стонет. Я не могу посмотреть в его сторону, но он, должно быть, кончил той девушке в глотку. Если бы я только смогла поймать его взгляд хоть на мгновение, я знаю, он бы это прекратил. Босс-дерьмо тоже это знает, поэтому он жестко фиксирует мою голову, когда я пытаюсь пошевелиться.

— Нет, спасения не будет, — шипит он. — Тебя будут иметь в лицо всей толпой, пока ты не выучишь свое место. — Его дыхание обжигает мою щеку, когда он добавляет: — Посмей только пожаловаться кому-нибудь, и я сделаю так, что тебя будут насиловать снова и снова, слышишь? Ты никогда не будешь знать, когда это случится, но будешь уверена, что это произойдет.

Я судорожно дышу носом, плотно сжав губы, чтобы никто не мог в меня ворваться. Он трясет мою голову так сильно, что мысли путаются.

— Кивни, если поняла, — рявкает он.

Я киваю, решив про себя, что заставлю его заплатить. Лично. Плотью. Так, что он будет помнить этот момент и то, что он со мной сделал, до конца своих дней.

Пока парень, на чьих коленях я оказалась, шарит по моей груди, пытаясь вывалить ее из лифчика, Босс-дерьмо поворачивает мое лицо в сторону, где ухмыляющийся тип уже держит член наготове. Он блестит, вероятно, от смазки другой девчонки, а его глаза искрятся злобной радостью при виде моего избитого лица.

— Не знал, что Мариус теперь разрешает такие кинки, — хмыкает он, поглаживая член до самого основания и хлопая им меня по лицу, прямо по опухшей щеке. Даже если бы я могла закричать, я бы не стала. Я никогда не доставлю этим ублюдкам такого удовольствия.

— Да, он никогда не разрешает их бить, но мы можем сделать это для тебя заранее, — говорит Босс-дерьмо, и я знаю, что он лжет. Возможно, он думает, что может так со мной поступать, потому что я новенькая, замена, а не постоянная работница, и я не смогу ни до кого достучаться во «Дворце Лавлесс» без него, не говоря уже о Мариусе.

Он начинает тянуть меня за челюсть.

— Давай, открывайся и прими этот член до самых гланд.

Парень подо мной окончательно теряет голову: оставив мой расшитый лифчик в покое, он задирает юбку по моим бедрам, чтобы пристроить свой член куда угодно. Босс-дерьмо наваливается на меня всем весом, зажимая меня между собой и типом на диване, который кряхтит от лишней нагрузки. Мне нечем дышать, но, по крайней мере, это делает невозможным для них обоих действительно насадить меня на свои члены.

Босс-дерьмо принимается тереться об меня.

— Сначала я посмотрю, как ты будешь принимать член за членом в этот свой умный, высокомерный рот, — его тон низок, переполнен больной похотью. — А потом, на складе, я свяжу тебя и буду вколачивать свой член в твою щель, отвешивая пощечины. Я позову кучу уличных гангстеров, чтобы они дрочили на тебя, заливая твой рот струями спермы. Ты будешь такой грязной, такой изнасилованной, что больше не посмеешь раскрыть при мне пасть. Ты будешь помнить каждый дешевенький член, который в тебе побывал, каждую каплю спермы, и это будет напоминать тебе, что ты всего лишь шлюха.

— Да, вдолби этой давалке, — поддакивает парень с членом наготове, снова шлепая меня им, так как никак не может поймать нужный угол, чтобы засунуть его мне в рот. Помехой служит сам Босс-дерьмо: он двигает меня вверх-вниз, притираясь ко мне своим стояком. Мои ноги разведены над коленями другого парня, ступни болтаются над полом — по сути, меня держат в беспомощном, раскрытом состоянии. Краем глаза я вижу на лице Босса-дерьма такое дикое выражение, что уверена: он готов кончить в штаны от одного только этого процесса.

— Да подержи ты ее смирно, а, — ворчит стоящий парень, теряя терпение с ноющим членом в руке.

Я уверена: это конец. Тот самый момент, когда жизнь окончательно меня ломает, когда меня изнасилуют трое парней, для которых я — абсолютное ничто. Они кончат во все мои дырки, а в конце еще и оплюют, отбросив меня в сторону и застегивая ширинки.

Для Босса-дерьма, по крайней мере, это личное. Он — женоненавистник, и он хочет видеть меня на коленях, растоптанную и опозоренную. Он хочет преподать мне урок, и, зная таких типов, он наверняка станет одержимым в процессе. Превращение кого-то в жертву вызывает зависимость. Он будет возвращаться за добавкой снова и снова, пока не впадет в токсичную влюбленность, истязаемый собственным извращенным желанием делить меня с другими мужчинами — ведь это единственный способ для него кончить. Такие мизогинные уроды подобны людям с ампутацией: от них нельзя требовать широкого эмоционального диапазона, потому что у них отсутствует конечность; по сути, это люди с ограниченными возможностями.

Оказывается, у меня нет никаких моральных преград против чистки мира от таких, как он. И я полна решимости ее осуществить.

Но для остальных я — никто. Просто кусок теплой плоти, в который можно разрядиться, использовать как общественный туалет. Босс-дерьмо окончательно теряет голову и тянется к моей киске, другой рукой продолжая удерживать мой рот открытым. Он и стоящий парень почти одновременно входят в меня, когда парень подо мной с неожиданной силой отталкивает нас всех.

— Какого хера?! — вскрикивает он.

Что-то напугало его до усрачки, раз в нем проснулась такая мощь и такой фальцет.

Я не успеваю сообразить, что произошло. Просто приземляюсь на четвереньки, челюсть свободна, членов на горизонте нет. Я кашляю при каждой попытке вдохнуть воздух, грудь ходит ходуном. Чувство облегчения накатывает мгновенно, тело словно пытается очиститься, но тут срабатывает новый инстинкт — бежать. Я не смогу спастись, если они набросятся снова.

Я заставляю себя подняться на ноги, и в мыслях всплывает Прист. Я не смогу помочь ему, если буду зажата между тремя мужиками, а он не узнает моего лица, если его будут яростно трахать.

Но когда я поднимаю глаза в поисках ближайшего и самого чистого выхода, я вижу шокирующую картину.

Прист стоит прямо за спиной Мариуса, приставив нож к его горлу. Я моргаю и смотрю снова, чтобы убедиться, что мне не чудится. Он выглядит так, будто материализовался прямо там: весь в черном, лицо жесткое и смертоносное. Словно он только что вышел из теней, и я невольно задаюсь вопросом: как долго он был в комнате вместе с нами, наблюдая?

Нет, это невозможно. Даже при тусклом освещении и царящем здесь разврате, мы не могли пропустить его присутствие — не все же сразу. Я знаю, что он профи, но не настолько же. Никто не настолько хорош.

Я перевожу взгляд на Мариуса, чтобы понять, знал ли он хоть в какой-то мере, что Старший брат будет здесь. В нем самом чувствуется не меньшая опасность, так что, возможно, он знал. Должен был знать.

Он определенно выглядит более расслабленным, чем следовало бы: все так же сидит, развалясь на диване, как декадентский принц. Он выглядит удивленным, но как-то почти радостно. Его ленивая улыбка стала живой, словно все это было скукой — включая минет, который только что сделала ему ползающая девица, — и вот, наконец, происходит что-то по-настоящему интересное.

Лезвие Приста находится так близко к его коже, что достаточно одного резкого движения, чтобы один из самых могущественных людей в мире просто перестал существовать. Мариус смеется, будто именно это его и заводит.

— Старший брат, вау, — восклицает он, весело откидывая голову назад. — Из всех закрытых вечеринок, на которые я тебя приглашал, ты решил посетить именно эту? Не совсем уровень для человека твоего калибра, но, во всяком случае, чувствуй себя как дома. Не ожидаю, что ты захочешь воспользоваться кем-то из девочек. Или мальчиков. Но здесь полно выпивки и серьезного живого порно, так что если ты из тех, кто любит только смотреть...

— Нет, спасибо, — сухо чеканит Прист. — Я не пью. И не смотрю. — Он произносит это, не поведя ни единым мускулом на лице, ни на йоту не теряя концентрации.

Почему Мариус даже не пытается вырваться? Прист держит нож у его горла, черт возьми! Я не смею отвести от них глаз, чтобы посмотреть, что делают остальные, но кажется, будто мир застыл на месте; только глаза некоторых охранников мечутся от одного к другому — они в полном замешательстве. Они понятия не имеют, как на это реагировать. Ситуация застала их в прямом смысле со спущенными штанами.

Но если бы Прист пробыл здесь дольше пары минут, он бы меня узнал. Грим может скрывать мои черты лишь до поры до времени, даже с заплывшим глазом и вуалью на лице, тем более что тело спрятать трудно. Я почти уверена, что Прист узнал бы меня из тысячи женщин. Конечно, сейчас он максимально сосредоточен на Мариусе, его взгляд полон жестокости, когда он смотрит сверху вниз в лицо этого человека.

Несмотря на лезвие у горла, Мариус поворачивает голову так, чтобы иметь возможность смотреть на Приста снизу вверх, фактически заставляя Приста самого заботиться о том, чтобы не порезать его — если только тот не уверен, что действительно хочет это сделать. Огонь в его глазах, когда он выдерживает взгляд Приста, подтверждает эту теорию.

— Ты уверен в этом? Насчет «посмотреть», я имею в виду, — говорит он. — Потому что ходят слухи, знаешь ли, и мне было любопытно, есть ли в них доля правды. — Он дает Присту время спросить, что за слухи, но тот лишь вскидывает бровь и ждет продолжения. Судя по всему, Мариуса это не смущает, и он продолжает заговорщицким тоном, будто в комнате только они вдвоем и они — старые закадычные друзья.

— Насчет девчонки, понимаешь? Хейли. Говорят, тебе нравится тайком смотреть ее онлайн-шоу. Или это было исключительно в «исследовательских целях»? Потому что если так, я бы тебя понял.

Прист одаривает его очередным пустым взглядом, после чего бесстрастно произносит:

— Встань и заправь свой член. Мы уходим.

Я даже не смотрела на пах Мариуса, чтобы заметить, что его член все еще снаружи, а ему, кажется, глубоко плевать, что люди видят его в таком виде. Но в его горле рождается смешок, в котором слышится тихая, но серьезная угроза.

— Не думаю, что у тебя это выгорит, Старший брат. Видишь ли, ты угрожаешь члену Триумвирата ножом. Отсюда не выходят живыми после такого. Так что почему бы тебе просто не бросить его прямо сейчас, и мы притворимся, что ничего этого не было. — По его тону ясно, что это не вопрос. Это приказ.

Тень улыбки появляется в уголке рта Приста. Он сосредоточен, но не напряжен. Словно его не волнует, сработает это или нет.

— Позволь мне сэкономить наше время и прояснить ситуацию. У тебя есть два варианта. Ты идешь со мной, и на выходе из «Дворца Лавлесс» ты приказываешь всем отступить и ждать твоих распоряжений. Ты также велишь им исполнять все, что я потребую в ближайшие дни. — Он делает паузу, позволяя Мариусу спросить о втором варианте. Тот вскидывает бровь. Улыбка Приста становится отчетливее, но злее.

— Или мы оба умрем здесь, сегодня ночью, — говорит он.

Мариус просто смотрит на него, будто не может поверить, что это все, что Прист может сказать о втором варианте, а я просто застыла. Я отчаянно хочу что-то предпринять, но если я вмешаюсь слишком рано, то сделаю только хуже. Я не могу рисковать концентрацией Приста.

Обреченность кажется неизбежной. Я мало что знаю о Мариусе, но он не мог подняться в Триумвирате, будучи слабаком. И вот он сидит, улыбаясь в ответ с непреклонной решимостью.

— Значит, придется выбрать второй вариант, Старший брат. — С этими словами он расслабленно откидывается на диван, раскинув руки по спинке. — Взять его, — приказывает он охране.

Мое сердце срывается на бешеный ритм. Боковым зрением я вижу, что некоторые люди уже начали движение. Возможно, их и застали врасплох, но они — обученные профессионалы; они сильны и чертовски быстры. Один из них уже выхватил пистолет и направил его прямо в голову Присту.

— Нет! — Я бросаюсь на линию огня, заслоняя собой Приста.

Такое чувство, будто я покинула собственное тело. Разум просто отключился, оставив меня здесь с широко расставленными руками, лицом к дулу и спиной к Присту.

— Если он вам нужен, сначала придется убить меня.

Охранник взводит курок и наклоняет голову набок, глядя на Мариуса в ожидании одобрения. Он сделает это. Я вижу это в его глазах. Он пустит мне пулю прямо между глаз.

— Как романтично, — произносит Мариус с ленивой насмешкой в голосе. А затем он просто отдает приказ, как нечто само собой разумеющееся. — Пристрели ее.

Звук выстрела все еще звенит в моих ушах, пока я смотрю прямо в дуло пистолета.

Я не могу закрыть глаза и не могу отвернуться, пораженная тем, как легко и быстро все произошло.

Это уже случилось? Или пуля каким-то чудом пролетела мимо?

Я медленно осматриваю свое тело. Мои руки все еще разведены в стороны, у меня даже не было времени сгруппироваться или прижать ладонь к ране.

Но раны нет. Ни дыры в животе, ни в груди, а может, она в голове? Но тогда как я все еще могу видеть? Как внутри меня все еще остается некая сущность, кто-то, кто осознает происходящее?

Где-то на фоне раздается глухой удар, и пол под моими ногами слегка вздрагивает.

Я перевожу взгляд на человека, который в меня стрелял. Человека, который был так готов отнять мою жизнь, ничего обо мне не зная, просто потому что так велел богатый и властный ублюдок.

Его там больше нет. По крайней мере, он больше не стоит. Тот удар, что я слышала раньше? Это был он, рухнувший на пол. Он растянулся у моих ног в позе, которую я часто видела в криминальных фильмах, обведенную мелом. Сначала я смотрю на него, мало что понимая: на нем кожаная куртка, ремень расстегнут — он не успел застегнуть его перед тем, как войти. Судя по серебристой рукояти ножа, торчащей из его горла, он погиб от клинка.

Кто-то метнул в него нож, вогнав его прямо в середину шеи, откуда теперь густыми струями течет кровь. Начиная осознавать, что произошло, я оборачиваюсь.

Первое, что я вижу — это Мариус; он все еще сидит, небрежно раскинув руки по спинке дивана, словно на отдыхе. Он смотрит на труп со скучающей гримасой отвращения. Прист стоит позади него, не сводя с меня глаз. Взгляд его пристальный и смертоносный, как пули.

Он действительно не знал, что я здесь. И он перенаправил клинок, предназначавшийся Мариусу, в человека, угрожавшего моей жизни, прежде чем тот успел нажать на курок.

— Ого, а ты быстрый, Клирик, — Мариус нарушает тишину. Только сейчас я начинаю чувствовать давление в ушах и слышать приглушенные всхлипы и стоны вокруг. Какая-то девушка забилась в угол, а парень на ближайшем диване пытается прижаться к груди Сильвии, как младенец, ищущий защиты. Она гладит его по голове — вероятно, потому что под кайфом и не совсем понимает, что происходит вокруг.

Все в этой картине кажется искаженным, гротескным, за исключением присутствия Приста. По его взгляду я вижу, что он лихорадочно просчитывает, как нам выбраться отсюда.

— Я имею в виду, я знал о твоих навыках — мы все знаем, — продолжает Мариус, — но увидеть их применение из первого ряда — это совсем другое дело. — Он наклоняет голову набок, словно изучая диковинку. — На самом деле, я хотел бы увидеть больше. — Он указывает в сторону нескольких охранников и приказывает: — Вы, наставьте на нее пушки.

Некоторые суетливо тянутся к оружию, но только трое выхватывают пистолеты на месте. Они недостаточно быстры. Прист достает свой ствол первым, молниеносно. Один, два, три выстрела звучат с пневматическим шипением, и трое мужчин валятся на пол прежде, чем я успеваю, блядь, моргнуть.

Твою мать, я никогда не видела, чтобы кто-то или что-то двигалось так быстро. Мариус напрягается еще сильнее, его брови хмурятся, и, кажется, он крепче вцепляется руками в спинку дивана.

— И впрямь машина для убийства, Клирик. — Его голос звучит глубже, серьезнее, угрожающе. — Но не забывай — это Лавлесс-Палас. Здесь сотни охранников и десятки подразделений спецназа даже в самый ленивый день. Отсюда никто не выйдет живым, если я так не решу, даже лучший боец, который когда-либо был у Железного Клирика. Как ни крути, их сотни, а ты один.

Он нажимает кнопку на своих часах, и земля под моими ногами начинает дрожать. В считанные секунды десятки охранников наводняют зал из двух доступных входов, держа оружие наготове. Я ожидала, что они направят его на Приста, но вместо этого по мановению пальца Мариуса дула поворачиваются ко мне.

Черная стена преграждает мне обзор.

Я моргаю несколько раз, пока не понимаю, что это Прист — он добрался до меня так быстро, что я не заметила его движения. Вряд ли кто-то заметил, вероятно, потому что он сорвался с места в тот самый миг, когда Мариус только потянулся к кнопке. Теперь он закрывает меня от линии огня.

— Ты готов умереть за нее? — слышу я голос Мариуса с какой-то теневой эмоцией, которую не могу распознать. — Это романтично, но боюсь, ей это не поможет. Мы можем просто уложить тебя, а потом убить и ее. Я имею в виду, посмотри вокруг. Нас десятки, а ты один. Каким бы быстрым ты ни был, ты не сможешь увернуться от десятков пуль одновременно. — Это звучит скорее как вызов, чем как констатация факта.

— Отпусти ее, — говорит Прист. Затем, после короткой паузы: — Я сделаю что угодно. — Хотя его тон не меняется, мне кажется, это самый уязвимый голос, какой я только слышала у него — не считая тех ночей, что мы провели вместе.

— Ты говоришь это так бесстрастно, но смысл твоих слов выдает тебя. — Когда Мариус заговаривает снова, кажется, что он подошел ближе, словно склонился к нам. — Я думал, ты виновен лишь в грехе похоти, но нет. Ты не просто вожделеешь ее. Ты влюблен. Искренне, чисто влюблен. Поразительно. Я не думал, что такая ищейка, как ты, вообще на это способна. Я имею в виду, ты, блядь, и не должен быть способен — вас именно так и вербуют.

Эти последние слова пробуждают во мне что-то, что я изо всех сил пыталась подавить все это время. Я хватаюсь за куртку Приста, притягивая себя ближе к нему. Прежде чем заговорить, я вдыхаю его аромат осенних ночей и опасного мужчины, возможно, в последний раз. Меня захлестывает чувство вины.

— Просто отпусти это, — шепчу я. — Я пойду добровольно. Я с радостью умру, если это понадобится, чтобы спасти твою жизнь. Только прости меня, если сможешь. Я пришла сюда, пытаясь спасти тебя, но я все запорола, и я сделаю что угодно, чтобы все исправить. Мне так жаль, пожалуйста, видит Бог, я надеюсь, ты мне веришь.

Его мускулы под курткой натягиваются. Я запечатлеваю поцелуй прямо посреди его спины, а затем делаю долгий, прерывистый вдох, впитывая его запах. Собрав все свое мужество, я выхожу из-за его спины, и он не пытается меня остановить. Он лишь поворачивает голову в сторону, чтобы посмотреть на меня сверху вниз.

Мои глаза горят от вины, когда встречаются с его взглядом. Эти прекрасные золотистые, похожие на рысьи глаза, в которых я чувствую себя такой понятой; эта душераздирающая глубина и лицо такой брутальной красоты. Вечно присутствующая, но приглушенная жестокость исчезла, сменившись чем-то, что я не могу прочесть, но отчетливо ощущаю — тихим, но напряженным.

— Прости меня, — повторяю я со слезами на глазах. Я пожираю его взглядом, понимая, что он знает. Он видел меня зажатой между теми тремя парнями, и если бы мы выжили в эту ночь, мы были бы сломлены навсегда.

По крайней мере, я не заберу это бремя с собой в могилу — эту ложь, которую я никогда не произносила, но в которой жила. Если после смерти все еще любят, то я, по крайней мере, буду любить его без ограничений и болезненного гнета тайн.

Я поворачиваюсь к Мариусу, сжимая кулаки. Я встаю перед Пристом, заслоняя своим телом как можно большую часть его фигуры.

— Давай, командуй своему расстрельному отряду, — говорю я Мариусу. — Если это то, что нужно, чтобы удовлетворить твою жажду боли и страданий.

Мариус окидывает меня взглядом, словно все еще взвешивает решение. Я усмехаюсь, желая, чтобы он поскорее с этим покончил.

— Ну же, ты ведь уже сделал выбор, — говорю я. — Ты уже заставил одного парня нажать на курок. Что же теперь тянешь?

Мариус просто поднимает глаза, будто ответ стоит у меня за спиной.

Прист, должно быть, что-то сделал.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, как он целится из пистолета прямо в Мариуса поверх моей головы. Лощеное, черное, эффективное с виду оружие.

— Ты сдохнешь раньше, чем любой из твоих лакеев коснется своего пистолета, — заявляет он с таким спокойствием в голосе, которое могло бы вскрыть череп.

— И ты быстро отправишься следом, — парирует Мариус.

— Я бы не был так уверен. — Затем, обращаясь к людям: — Если кто-то из вас нажмет на курок, Зейн Торнгрен прикажет убить вас всех, как только вы выйдете из этого зала.

Мариус хранит молчание, покусывая щеку изнутри, его взгляд ожесточается.

— Смело со стороны Торнгрена — объединиться с тобой против члена Триумвирата. Смело, но не неожиданно. Вот почему я обзавелся собственными союзниками. — По его сигналу люди, толпившиеся у одного из входов, расступаются, освобождая дорогу самому неожиданному человеку.

Совершенно лысая голова с этими жутко неподвижными глазами, каждая рука спрятана в противоположный рукав рясы — это сразу бьет по мне. Он устремляет на меня взгляд, от которого бросает в дрожь, словно он — само воплощение зла. Я прижимаюсь ближе к Присту, под его все еще вытянутые руки с пистолетом, словно могу защитить его от чистой злобы, исходящей от этого человека. От подобия улыбки, что порхает на его бледных губах.

— Похоже, вы были правы, Отец Кузницы, — говорит Мариус. — Старший брат и впрямь сорвался с катушек. Мне жаль, что ваши надежды вернуть его на путь истинный рухнули. — Затем, обращаясь к Присту: — До Отцов Кузницы дошли слухи, и доказательства, — что ты пошел против системы. Обоснованные обвинения обычно влекут за собой немедленное расследование в трибунале, но он настоял, что его присутствия будет достаточно, чтобы обуздать тебя. Сказал, что ты слишком умен, чтобы продолжать путь к проклятию, когда увидишь его здесь. — Он поворачивается к Отцу, изображая сострадание. Рискнув бросить взгляд на его пах, я вижу, что он успел привести себя в порядок, и его ремень теперь плотно застегнут.

— Кто бы мог подумать? — продолжает он. — Старший брат, надо же, лучший из Клириков. Ваша главная звезда, ваш неподкупный Терминатор, ваше лучшее и самое жестокое творение. Он — человек-легенда. Правда ли, что в яме его боялись даже бойцовые псы?

Отец Кузницы кивает, не сводя глаз с Приста, который смотрит прямо на Мариуса, наставив на него пистолет. Ничто не может отвлечь его от цели.

— И что именно их пугало? В конце концов, он был всего лишь мальчишкой, вашим новейшим рекрутом, — настаивает Мариус с притворным любопытством. Это шоу не для него. Он хочет, чтобы я это услышала.

— Лот Двадцать Семь не был нашим рекрутом, — подает голос Отец Кузницы; его скрипучий голос звучит тихо, словно призрак, притаившийся в стенах. — Его прислал Орден, приказав нам обучить его. Такие требования в то время были редкостью, обычно Орден оставлял поиск талантов нам, Отцам Кузницы. Прошли годы, прежде чем мы узнали, как Лот Двадцать Семь был связан с Триумвиратом.

Он делает паузу, явно не ради Мариуса. Оба мужчины следят за реакцией Приста. Мой взгляд мечется между ними тремя, я пытаюсь осмыслить услышанное, но мозг отказывается работать. Ясно одно — Прист не знал, что его вербовка связана с Триумвиратом. Эта информация призвана дестабилизировать его.

— Тем не менее, нам позволили проверять его так, как мы сочтем нужным. Первое испытание — всегда яма. Рекрутов морят голодом почти до смерти, затем бросают внутрь, и решетки захлопываются. Туда же запускают полдюжины голодных бойцовых псов. А затем человека. Раненого, истекающего кровью. Псы голодны, дети тоже, а раненый человек готов на все, чтобы спастись. Так получается яростная схватка между существами в режиме выживания, и так выявляются достойнейшие.

Я чувствую, к чему все идет, словно в фильме ужасов, который я бы предпочла не смотреть. Но в то же время мне нужно знать. Мне нужно знать, откуда взялся Прист.

— Это не та битва, в которой мальчишки могут победить, и мы этого от них не ждем, — продолжает Отец. — Мы лишь ждем, что они выживут. В этом и заключается испытание. Обычно в итоге одному или двоим удается спастись. У раненого — всегда Клирика-предателя — достаточно навыков, чтобы натравить псов на детей или перебить собак. Их обычная стратегия — натравить псов на детей и, используя это замешательство, прикончить животных по одному. Люди обычно слишком слабы для чего-то большего — мы хотим, чтобы у детей и животных были равные шансы, а это возможно лишь потому, что Клирик тяжело ранен. Это также одно из испытаний, через которые должен пройти Клирик-предатель, чтобы получить еще один шанс. — Здесь он делает паузу, передавая остальное молчанием — они никогда не справляются. Но речь не о Клириках, а о рекрутах и о Присте. — Однако в ту ночь, когда Лота Двадцать Семь бросили в яму, все пошло иначе.

Мерзкий ублюдок не спешит продолжать, что приводит в восторг Мариуса, пристально наблюдающего за лицом Приста.

— Лот Двадцать Семь убил Клирика. Жестоко. Но, прежде всего, искусно. Он медленно кружил вокруг мужчины, как маленькая тощая обезьянка на четвереньках, но его глаза... его глаза были полны чего-то, чего мы раньше не видели. Странное упрямство, ненормальное, особенно для детей его возраста.

— Думая, что мальчик — легкая мишень, Клирик бросился на него, и в тот же миг на него кинулась одна из собак. Мальчик отпрыгнул в сторону в последний момент, позволив им столкнуться. Когда это повторилось, мы поняли, что он все просчитывает. Он точно знал, как заманить их обоих к себе под нужным углом. Он знал, как использовать окружение, чтобы устранить охотников. Он делал это раньше.

— Вероятно, потому что ему приходилось выживать с самого юного возраста, — вставляет Мариус, не сводя глаз с Приста. Но Отец Кузницы качает головой.

— Нет. Все рекруты были искушены в уличной жизни. Они выживали вопреки всему, и именно поэтому мы их выбирали. Но Лот Двадцать Семь был не просто мастером выживания. Он был рожден смертоносным. С талантом к убийству, с выдержкой и жаждой крови, чтобы совершать его.

— Что возвращает нас к его связям с Триумвиратом, — добавляет Мариус. — И к тому, что делает с ним запах крови. — Его взгляд скользит вниз, на мертвого охранника позади нас, затем снова вверх. — Посмотрите на него сейчас, он едва сдерживает свои порывы.

Я прослеживаю за его взглядом и смотрю на лицо Приста. Он сосредоточен, как машина для убийства, но его ноздри и впрямь раздуваются. Яремная вена лихорадочно пульсирует, мышцы напряжены. Я бы списала это на стресс, ведь воздух здесь такой тяжелый, что мог бы раздавить динозавра, но, судя по всему, причина не в этом.

— Его желание защитить девчонку пересиливает даже жажду крови, — продолжает Мариус. — Что вы думаете об этом, Отец Кузницы?

— Обеспокоен.

— И это все? Разве это предательство не делает его менее ценным активом и для Клириков, и для Ордена? Наверняка у вас на уме есть какое-то наказание. Я знаю, что вы не занимаетесь простым исправлением.

Отец Кузницы продолжает сверлить нас взглядом, и я смотрю на него в ответ, каждой клеточкой тела осознавая, что жизнь Приста зависит от него. Единственная выразительная часть его лица — это жадные глаза, и они ясно дают понять: он жаждет вовсе не смерти Приста. Это что-то другое, от чего у меня по коже ползут мурашки.

— Никакое другое наказание, кроме смерти, вас не удовлетворит? — спрашивает он Мариуса.

— Он приставил нож к моему горлу, когда я кончал в глотку женщине. Это государственная измена, и она дает мне право приказать убить его на месте. — За напускным самообладанием Мариуса скрывается ярость, но, что удивительно, не ненависть. Это заставляет меня ухватиться за возможность.

— Я сделаю все, что попросите, — выкрикиваю я. — Все что угодно, только не убивайте его.

Воздух внезапно становится еще тяжелее. В комнате, набитой хнычущими девчонками и полуголыми мужчинами, кишащей охранниками, мы с Пристом — главное шоу.

Жуткий Отец ничего не говорит, но мне кажется, это лишь потому, что он хочет увидеть, как далеко я зайду. Сколько именно он сможет из меня вытянуть. Но Мариус улыбается шире, в его глазах вспыхивает восторг. Он ждал этого.

— Все что угодно, вот как, — говорит он. — Ты ясно дала это понять, когда предложила свою жизнь в обмен на его. Но с другой стороны, он предложил свою в обмен на твою, когда заслонил тебя собой. Если попытка убийства была изменой Ордену, то это измена Клирику и монастырю. Это смертный приговор, как ни крути. И даже если бы мы смогли его простить, какой сигнал это подало бы остальной части нашего заведения? — Он качает головой и цокает языком, будто хочет мне помочь, но не может, ебаный ублюдок. — Лучшее, что я могу для вас сделать, — это позаботиться о том, чтобы вас похоронили вместе.

— Мы могли бы оставить девчонку в живых, — вставляет Отец, привлекая всеобщее внимание. Прист прищуривается, глядя на него. — Я должен ее матери услугу, — поясняет старик, когда Мариус вскидывает брови в безмолвном требовании объяснений. — Но за это придется заплатить.

— Называй цену, — обрывает его Прист.

Хитрая ухмылка кривит бескровные губы старшего клирика.

— Мы увидим и запечатлеем всю глубину твоей порочности, — говорит он своим призрачным, скрежещущим голосом. Ближайшие к нему охранники морщатся, словно его голос излучает волны, разрушающие мозг. Его взгляд скользит по моему телу, теперь уже наполненный зловещим сладострастием. — Ты возьмешь ее здесь, на глазах у всех нас, и это не будет нежно или с любовью. Это будет так грязно и жестоко, как только способен твой поганый член.

Меня прошибает пот. Из всего, что я ожидала услышать из уст этого человека, это было последним. Прист за моей спиной не двигается ни на дюйм, его пистолет все еще направлен на Мариуса, но это не могло не ударить его наотмашь. Если только...

— Ты уже не в первый раз подвергаешь его сексуальному насилию, — шепчу я, начиная понимать.

Мариус взрывается смехом.

— Ну и ночка откровений. — Он хлопает себя по бедрам, словно только что заключил выгодную сделку. — По рукам. Он жестко трахнет ее для вашего развлечения, а потом она сможет уйти. Но при одном условии. — Он поднимает палец. — Я убью его, когда вы закончите снимать его монструозный хер в деле.

У меня кожа дыбом встает. Уровень зла, на который способны эти люди, заставляет ад казаться уютной альтернативой.

— Нет, — возражает Отец. — Прист Уорд — создание монастыря. Он будет лишен титула, привилегий и прав и снова станет Лотом Двадцать Семь. А затем я сделаю с ним то, что сочту нужным.

Мариус хмурится.

— Хммм. Понятно. Наконец-то ты до него доберешься, я знаю, ты этого очень давно хотел.

Это подтверждает мои худшие опасения, и ярость сдавливает мне горло.

Священнослужитель медленно переводит взгляд на Мариуса. Его взор тяжелый и проницательный, но Мариус отвечает на него так, будто сказанное им — самая естественная вещь в мире.

— Вы считаете себя вправе покончить с ним из-за государственной измены, а я, возможно, жажду его в ином смысле, — говорит он со смертельным спокойствием, — но давайте не забывать о чужих инвестициях. О чужом проекте. Почему бы нам не позволить ему решать судьбу Лота Двадцать Семь?

Я прижимаюсь ближе к Присту, замечая, что он опустил пистолет, но его тело остается напряженным. Я бы взглянула на него, чтобы понять, что не так, но боюсь отвести глаза от этих двух кусков дерьма, решающих его участь.

Мариус поджимает губы.

— Знаете что, вы правы. С этим мы разберемся позже, — говорит он. Затем поворачивается к Присту: — Итак, вывод прост. Ты демонстрируешь всю глубину своей порочности, как выразился Отец, чтобы удовлетворить своего старого доброго хозяина, и девчонка живет. Если кто-то из зрителей захочет подрочить во время шоу, они вольны это сделать. — Он поднимает палец. — Попробуешь убить их в порыве ярости — и сделка аннулируется.

Прист мечет в него искры глазами. Я уверена, что если бы взгляды могли убивать, Мариус просто упал бы замертво.

— Если это поможет, и на случай, если ты пропустил, — продолжает он, наслаждаясь пыткой Приста, — знай, что прямо перед тем, как ты приставил нож к моему горлу, она была зажата между двумя парнями, открыв рот для третьего члена.

Я резко оборачиваюсь, хватая Приста за куртку.

— Это неправда! То есть все было не так, как казалось!

Но я даже не могу заставить себя посмотреть ему в лицо. Мои глаза наполняются слезами. Это то, с чем он не может справиться: его черты искажаются в выражении предательства, которое сокрушает мое сердце, как кувалда. Какими бы ни были причины, меня фактически трахали на этом диване, когда он вошел, и этого не изменить.

— Я знала, что ты собираешься похитить Мариуса, рискуя жизнью, рискуя всем. — Я вцепляюсь в его куртку, прижимаясь к нему, всем телом умоляя его понять. — Я хотела вмешаться, остановить тебя, прежде чем ты совершишь безрассудство, но только сделала все хуже. За это мне горько, до глубины души жаль, но ты должен мне верить, я никогда не изменяла тебе.

— Изменяла тебе, — повторяет Мариус. Не думаю, что за всю ночь что-то заставляло его чувствовать себя таким живым, как этот наш обмен репликами, за исключением, возможно, момента, когда Прист держал нож у его горла и его жизнь висела на волоске. Это явно привело его в восторг. — Значит, между вами все действительно было серьезно. Вы состояли в официальных, пусть и тайных, отношениях.

Я подавляю все остальное, что хочу сказать, потому что этот ублюдок использует каждое слово против нас. Даже сейчас я продолжаю все усугублять, поэтому я использую только глаза, чтобы говорить, чтобы умолять.

Прист проводит по распухшей части моего лица тыльной стороной пальцев, напоминая мне о пощечине Босса-дерьма.

— Она позволила бы трем парням трахнуть себя, даже тому, кто ее избил, — добавляет Мариус. Впервые в жизни мне кажется, что я могла бы ударить кого-то ножом двадцать семь раз.

Ноздри Приста раздуваются, его рысьи глаза опускаются к моим губам. Только сейчас, не чувствуя давления его прямого взгляда, я замечаю его расширенные зрачки. Это странное расширение, не совсем похожее на наркотическое, но и не на похоть.

Его рука нежна, когда он берет меня за челюсть, но стоит мне оказаться в его хватке, как она становится жесткой. Он старается не задеть ушибленную щеку, но прикладывает достаточно силы, чтобы заставить подчиниться. Он опускает меня на колени, и его радужки наполняются тихой яростью.

— Ты бы продалась кучке мужчин, чтобы спасти меня? — Его голос больше не звучит ровно. Это тихая, едва скрытая угроза. — С тем же успехом ты могла бы вонзить нож мне в живот голыми руками. — Он сжимает сильнее. — Кто это был?

Если я хотя бы поведу ресницами в их сторону, он их убьет. В этом нет сомнений. Я не уверена, что хочу это делать, но Мариус, конечно же, хочет шоу.

— Приведите их сюда, — приказывает он охранникам. Через несколько секунд троих мужчин толкают на колени прямо рядом со мной, лицом к Присту и его пистолету. Босс-дерьмо справа от меня дрожит как жаба на холоде; парень, который любит трахать избитых девчонок в рот, слева от меня что-то громко и непрестанно лепечет. Третий падает рядом с Боссом-дерьмом и тут же бросается к ногам Приста, рыдая как младенец. Он хватает его за лодыжку, умоляя, причитая, что его втянули в это прежде, чем он вообще понял, что происходит.

Он умирает первым. И не от пули или клинка. Прист просто убирает пистолет в кобуру за спиной, наклоняется, словно хочет помочь парню подняться на ноги, а затем одним резким движением рук ломает ему шею. Я все еще нахожусь под впечатлением от этого тошнотворного звука, когда он оттаскивает тело в сторону, бросая его поверх первого мертвого охранника. Затем он снова выхватывает пистолет, направляя его прямо в лицо Боссу-дерьму.

— Нет, пожалуйста! — ублюдок заливается слезами, но при этом отклоняется от Приста, а не придвигается к нему, пытаясь избежать участи другого несчастного. Жалость обычно сжала бы мое сердце, как это было несколько месяцев назад, когда я увидела тех мертвых охранников, но не сегодня. — Я не знал, что она с тобой. Я не знал, что она важна.

— Каждая женщина для кого-то важна, — говорит Прист, держа палец на спусковом крючке. — У них в груди бьется сердце, а в жилах течет кровь, так же как и у тебя.

Босс-дерьмо вскидывает руки.

— Подожди! Она сказала, что хочет убить меня сама. После всего, что я с ней сделал. Это я разукрасил ей лицо, это был я. Она должна получить это удовлетворение. Она должна быть той, кто прикончит меня, пожалуйста. Лорд Лавлесс позаботится о том, чтобы она получила свой приз, когда вы закончите с ней, верно? Ведь верно? — Он оглядывается на Мариуса, который, как я подозреваю, кивает в знак одобрения, потому что Босс-дерьмо чувствует уверенность и продолжает отстаивать свое предложение.

Взгляд Приста переметнулся на меня.

— Ты хочешь его жизни?

— Хочу. Но я не верю, что эти подонки позволят мне ее забрать. Так что, если ты все еще готов убивать ради меня — он твой. — В моем голосе звучит жестокость, которую я в себе не узнаю. Что-то вроде бархата поверх скальной породы, словно новая личность, о существовании которой внутри себя я и не подозревала. Как Hentai Hellcat.

— Это уже второй раз, когда ты почти продала себя ради того, кого любишь. — Голос Приста звучит тихо. — Но это ничего не меняет. Я всегда буду готов убивать ради тебя. Я — твое оружие. Палач, которым ты командуешь.

— Что? Подождите, пожалуйста, — пытается вставить Босс-дерьмо, но Прист сбивает его с ног ударом и придавливает ступней к груди. Дуло его пистолета поблескивает над торговцем женщинами, как смертный приговор. — Я не знал, что она настолько важна, чувак, правда, мне жаль, — отчаянно кричит он.

— Тебе следовало относиться к каждой встречной женщине так, будто она важна. Никогда не знаешь, какой психопат может ее любить.

Босс-дерьмо поворачивается ко мне с мольбой во взгляде, но я лишь улыбаюсь ему.

— Я же говорила тебе, что в конце концов убью тебя. — Я касаюсь пальцем своих губ. — Этим умным, дерзким ртом. — С этими словами я киваю Присту.

Он нажимает на курок, и голова Босса-дерьма раскалывается под силой выстрела. Я резко отворачиваюсь в ту секунду, когда его мозги разлетаются в стороны, и через мгновение распространяется тяжелый запах.

Прист переходит к казни другого парня, а я чувствую себя так, словно покинула собственное тело.

Я только что заказала смерть человека. Жизнь была отнята из-за меня, и я не могу найти в своем сердце ни капли печали, не говоря уже о вине. Только не в этом случае. У меня не только отсутствуют сожаление и совесть — я бы проделала это снова ради нескольких мужчин в этой комнате. И это лишь часть всех тех гнусных вещей, на которые я бы пошла. Отрицать нечего — моя связь с Пристом вытащила на поверхность все самое худшее во мне; отточила это, отполировала.

Мариус и мерзкий Отец решают, что хотят, чтобы Прист трахнул меня тем самым стволом, из которого он только что убивал ради меня. Я слышу на заднем плане, как они этого требуют. Что ж, я устрою им чертовски крутое шоу, и когда Прист смотрит на меня, я вижу, что он намерен сделать ровно то же самое, но по другим причинам. Он хочет наказать меня за то, что я «продавала себя».

Он достает черный бархатистый лоскут из внутреннего кармана своей клирикальной куртки и начинает полировать ствол; каждое движение и поворот — изящное, но яростное обещание.

— Разве это не прекрасный случай превращения хорошей девочки в плохую, — говорит Мариус, поднимаясь во весь рост; вокруг него собирается группа охранников, когда он готовится уйти.

— Подожди, — говорит Прист.

Он и Мариус сцепляются взглядами — смертоносный Клирик и порочный принц. От энергии между ними становится трудно дышать.

— Почему, — требует он ответа. — Из всех Клириков, которые могли бы защищать Хейли и выследить ее преследователя, почему именно я? И почему ты избегал встречи со мной даже для инструктажа?

Улыбка кривит рот Мариуса.

— Ответ на вопрос о моем избегании прост, если ты просто хорошенько посмотришь на меня, — говорит он. — Особенно если ты хорошенько посмотришь на нее после этого.

Прист прищуривается, глядя на него. Даже старший клирик выказывает легкое любопытство, переводя взгляд с Мариуса на меня. Медленно взор Приста начинает проясняться, и его губы приоткрываются, будто он наконец увидел нечто, во что не мог поверить, хотя оно все время было перед глазами.

— Если ты уже знаешь или хотя бы подозреваешь, сходство поразительное, не так ли? — произносит Мариус вкрадчивым, но ядовитым голосом. — Многовато для сводных брата и сестры.

— Сводные брат и сестра? — выдыхаю я.

Я поднимаюсь на ноги и, сощурившись, делаю несколько шагов к нему. Даже если есть сходство, это невозможно. Должно быть, это одна из его игр. И все же... Его волосы, то, как кудри обрамляют его лицо — более угловатое, чем мое, но это может быть лишь следствием тестостерона, придавшего костям более мощную структуру. Его глаза гораздо темнее моих, но форма, ресницы...

— Этого не может быть, — бормочет Прист. — Я бы узнал.

— Не кори себя, Клирик. Я умею хранить свои секреты от самых коварных офицеров разведки в мире, включая тебя. Эта информация не должна была всплыть — до этого момента. — Он обводит руками вокруг. — Перед всеми. Да, у нас с Хейли Сент-Патрик один отец. — Эта порочная улыбка достигает его глаз. — И это даже не самое интересное.

Хейли уставилась на Мариуса так, будто у него только что выросла вторая голова. Секстус слишком сдержан, чтобы позволить себе подобное, но я знаю, что ему хочется. Такая информация могла ускользнуть от оперативника вроде меня, но никак не от главы вроде него. Он должен был знать. Это была его работа — знать.

Губы Хейли шевелятся, хотя не думаю, что она это осознает. Она едва слышно шепчет: «Но, но», не в силах закончить фразу. Мариус, блядь, тянет время, давая ей помучиться вопросом, но я уже все просчитал. Он черта с два отпрыск какого-то басиста рок-группы.

— Не знаю, слышала ли ты это обо мне, милая сестренка, но я человек, сделавший себя сам. Теоретически, по крайней мере, потому что практически я — внебрачный сын старейшего члена Триумвирата, Клайва Феррана. И я пустил свое происхождение в дело.

У всех присутствующих в комнате отвисают челюсти, но у Хейли это заметнее всего.

— Да, да. Видишь ли, Клайв сейчас — аномально разжиревший, больной кусок дерьма, который больше не покидает своих покоев, но когда-то он был жестоким, весьма активным ублюдком, который любил накачивать женщин наркотиками до беспамятства и трахать их до полусмерти. Именно это он сделал с моей матерью. И с твоей. Моя все запомнила, несмотря на наркотики, и сбежала. Она годами бежала от него, пряталась, избегала хорошей работы и жила в нищете, потому что знала: если он нас найдет, то убьет обоих. В конце концов он нашел и приказал поджечь наш дом. Моя мать погибла там.

Я чувствую, как сжимается сердце в груди Хейли. Она действительно сопереживает этому подонку, даже когда он буднично излагает факты, делая вид, что ему наплевать.

— Я навещаю его каждый день. Как самый доверенный парень Ордена, я забочусь о том, чтобы наверху, в его покоях, за ним хорошо присматривали, вот почему никто не может спасти его от моего особого вида пыток. Он не знал, кто я такой, пока несколько месяцев назад я не предъявил ему тест ДНК, и не признавал этого, пока я не швырнул еще один на кровать между его распухшими ногами с изъеденными грибком ногтями. Он пытался кричать, но лекарства, на которых он сидит, не позволили ему. Он пытался сползти с кровати, но он слишком тяжелый. Ублюдок думал, что убил нас всех, чтобы никто, кроме его законной дочери, не смог унаследовать его власть, но вот он я.

Он не торопясь смотрит на Хейли, внимательно изучая ее лицо.

— Он был уверен, что у него больше нет бастардов, но я рассудил так: если я ускользнул из его рук, то, возможно, кто-то еще тоже смог. Поэтому я отследил столько его грязных интрижек и связей на одну ночь, сколько смог. Нашел среди них Ирму, которую доставили ему накачанной наркотиками и без сознания в VIP-комнату за кулисами. Снабжать его женщинами в отключке было лишь одним из грязных злодеяний, на которые шли те торчки ради его покровительства. Без этого они бы не стали знаменитыми, они были дерьмом.

Хейли слишком ошеломлена, чтобы задавать вопросы, хотя я уверен, что у нее их тысячи.

— Вот почему Ирма не могла сказать тебе, кто твой биологический отец, — продолжает Мариус. — Она понятия не имела. Конечно, на следующее утро она проснулась вся в синяках и избитая, может, сильнее обычного, но так она просыпалась почти каждое утро. Она не придала этому значения. Ты родилась через девять месяцев, так что данные сошлись. Разумеется, для большей части расследования я использовал технологии и алгоритмы, и когда они указали на тебя, я подобрался поближе и проверил твою ДНК. — Он усмехается. — И вот она ты.

— Н-но почему? — выдавливает Хейли сдавленным голосом. — Если ты хотел убрать меня с дороги, почему не избавился от меня сразу? Зачем заставил Приста защищать меня?

Мариус смеется.

— Потому что я не идиот. Сначала я хотел посмотреть, смогу ли я тебя использовать и каким именно образом. Кроме того, мне нужно было избавиться от всех конкурентов, так что пришлось собрать их всех в одном месте.

— Что? — хрипит она.

— Ты все правильно поняла, сестренка. Мы с тобой не единственные плоды порочности Клайва Феррана.

Кровь стынет в моих жилах, напоминая о том, что такое настоящий страх.

— Нет, — процеживаю я, и все мои мышцы напрягаются до предела.

Мариус взрывается смехом.

— Не волнуйся, Прист. Он не приходится тебе отцом так же, как мне или Хейли. И даже не так, как Келли.

— Келли? — вскрикивает Хейли. — Твоя жена?

— Расслабься, милая сестра. Биологически связаны только мы с тобой. Келли — плод интрижки покойной жены Клайва с чистильщиком бассейнов, дешевого романа, о котором он узнал только от меня. Какая ирония, не правда ли? Та самая единственная дочь, которую он любил и прочил в наследницы, даже не его.

— И ты знал об этом до того, как женился на ней? — настаивает Хейли.

— Разумеется. Но я бы вошел в его семью, даже если бы мы с Келли были родными братом и сестрой. Я бы нашел способ никогда не трахать ее. Власть, которую мужчина может получить через брак, незаменима. К тому же, это бесконечно приблизило меня к моим целям, сделало все намного проще.

— Ты болен, — говорю я. Он поворачивается ко мне с выражением лица «кто бы говорил», прежде чем продолжить, на этот раз обращаясь ко мне.

— Это значит, что ты тоже был мне нужен поблизости. Проблемы моей младшей сестренки показались идеальной возможностью. То, что ты запал на нее, стало неожиданным, но очень приятным бонусом. — Он снова смотрит на Хейли. — Я до глубины души ненавижу этого уродливого хрена Клайва, но власть, кажется, течет в его гребаной ДНК, как молоко и мед. Ты — живое тому доказательство. Ты не только умудрилась просочиться на эту вечеринку так, что ни я, ни Прист об этом не пронюхали, но и заставила Старшего брата влюбиться в тебя.

Он не ошибается. И как бы мне ни было горько это признавать, он и сам — живое доказательство мощи ДНК Феррана.

Мариус Лавлесс обвел вокруг пальца весь Орден и двух членов Триумвирата, которые, как и он, в свое время взобрались на вершину, потому что были самыми острыми, жестокими и эффективными людьми в мире. Он перехитрил их обоих.

Я слышал, что здоровье Клайва Феррана стремительно ухудшается. Это продолжается уже несколько лет, и он передавал все больше власти в руки Мариуса, который вошел к нему в доверие. Старик и не подозревал, что Мариус, заслуживший доверие Клайва благодаря тому, что не уступал ему в жестокости и компетентности, был тем самым незаконнорожденным ребенком, которого он пытался сжечь заживо десятилетия назад.

— Ухудшение здоровья Клайва, — говорю я. — Это твоих рук дело.

— Конечно моих. — Он выглядит почти оскорбленным самим сомнением. — Так же, как я «сделал» вас с Хейли. Но теперь-то вы наверняка понимаете, почему я не могу остаться и смотреть, как ты трахаешь мою младшую сестру. Я бы очень хотел, чтобы Отец Кузницы на этом не настаивал, но имеем то, что имеем.

Пожав плечами, он разворачивается, чтобы уйти.

— Ты чертов монстр, — выкрикивает ему вслед Хейли. Боль в ее голосе разрывает мне грудь, и я всерьез подумываю о том, чтобы просто прикончить ублюдка, но это приведет к ответной гибели ее самой. На данном этапе мы с Мариусом находимся в состоянии гарантированного взаимного уничтожения.

— Мы все монстры, дорогая сестра, — сладко парирует он. — Жизнь поимела нас всех. Если не веришь мне, посмотри, что ты заставила своего любовника сделать с теми кусками дерьма, когда жизнь поимела тебя саму достаточно сильно. — Он жестом указывает на мертвецов на полу.

— Он ведь так же сложил горой охранников у тебя дома пару месяцев назад, не так ли? — Он пожимает плечами. — Наши травмы, полагаю. Делают из нас жестоких ебаных ублюдков. Не знаю, началось ли это для меня с поджога, в котором погибла моя мать, или с той ночи, когда Клайв велел своим людям держать меня силой и вырезать все это на моем теле, просто чтобы инициировать меня в свою фракцию Ордена. — Он указывает на татуировки, покрывающие его торс. Понадобился бы более тщательный осмотр, но я знаю, что они набиты поверх карты шрамов.

— Значит, у тебя есть слезливая история, — сухо говорю я. — Добро пожаловать в клуб, она есть у каждого из нас. У Клириков, у Отцов, даже у твоих охранников. Это не дает тебе права калечить невинных людей.

— В самом деле, — говорит он. — Потому что это единственное, чего ты никогда не делал. Никогда — невинных людей. Но значит ли это, что ты не воплощение зла, Старший брат? Может быть, почтенный Отец здесь захочет рассказать нам побольше о той ночи, когда ты наблюдал за тем, как кучка мужчин трахает друг друга, а затем разрывает друг друга на части за какими-то помойками — и все это благодаря наркотикам, которые дал им ты. Или о том, как ты натравил тех собак, чтобы они растерзали раненого в яме. — Он кривит губы в притворной жалости. — Ой, погодите. Ты ведь сделал это, чтобы спасти невинных, конечно. Тех других мальчишек. Но с другой стороны, к концу испытания даже собаки шарахались от тебя. Они инстинктивно боялись тебя, маленького мальчика. Напомни мне, Отец, почему так вышло? Уж точно не потому, что они почуяли его добрую натуру, верно?

— Нет. Запах крови пробудил в Лоте Двадцать Семь те самые инстинкты, которые и привлекли внимание Ордена при его вербовке. Он бросился на раненого парня и начал поедать его вместе с собаками, пока тот был еще жив и кричал изо всех сил.

Я даже не смотрю на Хейли. Должно быть, она в ужасе, и это оправданно, но я не останавливаю его. Ей нужно знать правду. Всю. Потому что она — моя криптонитовая слабость. Я слишком слаб, чтобы просто уйти от нее, но я также не могу позволить ей больше любить фантазию. Ей нужно наконец увидеть монстра за маской.

— Пес зарычал на него, разинув пасть, чтобы откусить ему голову целиком, — продолжает Секстус. — Я до сих пор вижу слюну, капающую с его клыков. Некоторые собаки были бешеными, но мы не знали, какие именно. Нам было плевать. Ни один ребенок не заходил так далеко; целью было, чтобы они нашли хитроумные способы выжить, а не сражаться. Но пес не успел укусить Лота Двадцать Семь, потому что тот оседлал его и задушил до смерти, оскалив зубы, с решимостью из чистого железа.

Уголок моего рта дергается. В голосе этого подонка нет восхищения. Он на такое не способен. Но похоть никогда не покидала его. Он использовал ее против меня годами в монастыре, и я чертовски уверен, что его уродливый член стоит по стойке «смирно» под этой широкой рясой, пока он все это пересказывает.

— Вот вам и ответ, — с удовлетворением говорит Мариус, обращаясь к Хейли. — Полагаю, во всех нас, отпрысках Клайва, заложена определенная тьма, которая только и ждала момента, чтобы пробудиться. Чтобы ее отполировали, заточили и использовали как грозное оружие.

Хейли выглядит так, будто ее сейчас вырвет; она обхватила себя руками. Мне хочется коснуться ее, притянуть к себе, но что, если я теперь вызываю у нее отвращение? Все, что я сделал, то, чем я являюсь, — как только она это осознает, она больше не захочет иметь со мной ничего общего.

С другой стороны, я не могу не задаваться вопросом — что, если бы она была моей сестрой? Было бы этого достаточно, чтобы я держался от нее подальше? Или же, раз инцест уже совершен, я бы просто пошел до конца, и пусть весь мир идет к черту? В одном я уверен точно — это та самая ситуация, в которой я бы немедленно отступил, если бы она меня попросила. Я бы даже не пытался напомнить ей о той безумной страсти, что когда-то была между нами. Или о том густом чувстве, что наполняет мою грудь, занимая место черной дыры, царившей там прежде.

— Разве это не прекрасно, сестренка? — продолжает Мариус. — Мы четверо связаны друг с другом вот так. Ты и я — биологические дети Клайва, которых он сжег бы заживо в колыбели, если бы узнал о них. Келли — девушка, которую он считал своей дочерью, но которая на самом деле от чистильщика бассейнов — о чем я рассказал ему всего пару недель назад. Я также сказал ему, что позволяю пускать ее по кругу как кусок мусора, коим она и является; это мучает его, потому что он привязался к ней. Он любит ее. Полагаю, все было бы иначе, будь она мальчиком. И, наконец, Прист. — Он указывает на меня. Пауза. Позволяет вопросительному знаку тяжело повиснуть в воздухе. — Наш дорогой брат от другого отца.

— От другого отца? — повторяет Хейли, пытаясь осознать услышанное.

— Как я и сказал, ты не трахалась со своим биологическим братом, даже я не настолько больной, чтобы позволить такому случиться. И когда я приказал тому охраннику выстрелить в тебя, я на самом деле не хотел твоей смерти, просто чтобы ты знала. Я знал, что Прист окажется намного быстрее со своим клинком. Что касается того ублюдка, он это заслужил. Он избивал девчонок, думая, что я не узнаю.

— Какое благородство, — шиплю я, вновь привлекая внимание Мариуса к теме. Он ухмыляется.

— И если вы думаете, что слышали все о пределах жестокости нашего отца, вы ошибаетесь, и Прист здесь — живое тому доказательство. Клайв контролировал наркотики на улицах. Он использовал уязвимых людей для крайне опасных экспериментов. Большинство женщин, которым он вводил эти экспериментальные препараты, умирали, и мать Приста едва не разделила их участь. Ее мозг был настолько выжжен ими, что она даже не смогла дать имя своему ребенку. Но, очевидно, младенец родился с особыми способностями.

Все забыли, как дышать, включая Секстуса.

— Он пытался воспроизвести этот результат, но я не смог найти другого такого, как ты, брат — я ведь могу тебя так называть? В конце концов, мы родственники, пусть и не совсем обычным образом.

— Это касается и твоей жены тоже, — процеживаю я.

— Безусловно, именно поэтому у меня, блядь, не может на нее встать. Я пытался, правда. Потом я понял: дело не в том, что я воспринимаю ее как кровную родственницу. Дело в том, что Клайв так ебано сильно ее любит, даже зная, что она не его. Меня от этого тошнит. — Я почти физически ощущаю исходящее от него отвращение.

Пока он говорит, в моей голове начинает формироваться стратегия отхода. Я медленно оцениваю количество охранников вокруг, мои ноздри раздуваются, втягивая запах крови.

Секстус на самом деле не понимает, как она на меня действует. Только Плутарх понимает, потому что он вел меня через это испытание. Это одна из худших вещей, которые могут случиться со мной и всеми окружающими, но ситуация того требует. Жажда крови — единственный выход.

— В любом случае, уверен, вы понимаете, почему я не могу заставить себя смотреть, как вы двое кувыркаетесь, — говорит Мариус, направляясь к выходу. — Все, что я могу гарантировать, это свободу младшей сестренки после всего, но только если Отец Кузницы здесь останется полностью удовлетворен. Так что я уверен, мы с ней еще увидимся. Что же касается нас двоих... — Перед самым выходом он насмешливо кривит губы. — Боюсь, на этом все. Но я рад, что ты нашел любовь, брат. Это сделало тебя лучше как человека. Дало тебе шанс на рай.

— Для таких, как мы, рая нет, — отвечаю я ему, и блеск в его глазах говорит о том, что он согласен.

Мариус Лавлесс готов ко многому, и он способен на большее зло, чем можно предположить по его внешности. Но даже он не предвидит мой следующий шаг — последний шаг, который я когда-либо совершу.

Я не знаю, что мне делать, пока я смотрю вслед уходящему Мариусу. Даже став свидетелем его склонности к чистому злу, я все еще не могу поверить, что он оставляет нас здесь, на милость коррумпированного клирика и десятков вооруженных охранников, на потеху хнычущим голым мужчинам и возбужденным танцовщицам.

Таким, как Сильвия. Под чем бы она ни была, ничто из произошедшего не вызвало у нее ни единой реакции. Убийства, тайны, драки и ебля для нее — просто очередной вторник.

Охранники Мариуса еще не успели выйти следом за ним, когда она отталкивает парня, с которым обнималась, и прислоняется к стене, прикусив губу. Раздвинув ноги, она хватается за юбку и медленно задирает ее, ткань скользит по бедрам. Я вижу это только потому, что она находится в поле моего зрения, а ее глаза похотливо устремлены на Приста.

Мне хочется сильно ударить ее, когда в поле зрения появляется ее истерзанная пизда, но ни Прист, ни Отец Кузницы даже не замечают ни ее, ни других девушек вокруг, которые начинают ласкать себя пальцами. К ним потянулись охранники, заговаривая с ними, явно подначивая — исполняя приказ Мариуса о том, что зрители могут ублажать себя или друг друга во время шоу, которое мы вот-вот устроим для этого жуткого священника.

Он смотрит на Приста так, словно уже вытворял с ним всякое раньше. Его лицо меняется прямо у меня на глазах, с каждой секундой становясь все более живым и выразительным. К тому времени, как Мариус уходит и вдали бухают закрывшиеся двери, я вижу перед собой новую версию человека, который выковал Старшего брата, и наверняка сделал с ним вещи куда похуже. Мое сердце наполняется такой ненавистью, какой я никогда прежде не знала.

Издалека доносится шум — оттуда, где вышли Мариус и его люди.

— Зейн, — шепчу я, вспоминая слова Приста: если они убьют нас, люди Зейна перебьют всех охранников.

— С мистером Торнгреном все будет в порядке, — говорит священник, жаждущий, чтобы все наше внимание было приковано только к нему.

— Вы ничего ему не сделаете? — шиплю я.

— Меньше, чем хотелось бы. Он еще не предпринял активных действий против Триумвирата. Чего нельзя сказать о Лоте Двадцать Семь.

— У него есть имя, — выплевываю я, делая шаг к нему. Я очень хочу причинить ему боль, хотя и не знаю как.

Священник ухмыляется, обнажая зубы, похожие на выветрившийся камень.

— Нет, не совсем. Видишь ли, он был двадцать седьмым рекрутом, присланным нам Орденом за те двести с лишним лет, что мы работали вместе, и в отсутствие настоящего имени мы так его и называли. Единственное, что у нас было — это фамилия его матери, Уорд. За первые несколько лет в монастыре другие мальчишки начали называть его Пристом, потому что он был таким тихим, что дети в итоге поверяли ему свои тайны по ночам. Шептались в общей спальне.

Я представляю себе эту комнату, заставленную рядами двухъярусных кроватей.

Его ухмылка извращается во что-то еще более уродливое.

— Позже, когда ему исполнилось пятнадцать, зрелые женщины полюбили делать то же самое в те немногие дни, когда туристам разрешалось посещать горное аббатство.

Я встаю перед Пристом, словно это может защитить его от больной похоти этого ублюдка.

— Так вот как ты стал одержим его членом? — Я не могу забыть, как он говорил об этом раньше.

Прист отвез меня не в основной особняк, а в старое крыло дома — туда, где меня раньше держал Бобби и куда вход был запрещен с тех пор, как Прист запер его в подвале. Оно кажется крепостью. Той самой, которую, как я теперь понимаю, Прист выстроил специально для отражения атак Ордена на случай, если дело примет крутой оборот или его планы с Триумвиратом провалятся так, как это и случилось.

Бобби выбрался, но Прист вернул его достаточно быстро. Мне пришлось умолять его не наказывать Райана за помощь, взяв всю вину на себя, — вот почему я теперь привязана к стулу на чердаке. В воздухе висит странный, горьковато-сладкий запах, а сам чердак тянется во всю длину этажа, так что его дальняя часть окутана мраком. Чутье подсказывает мне, что там, за грудами покрытых паутиной стульев и коробок, что-то есть. Их я тоже не вижу отчетливо, лишь различаю очертания.

Сердце подпрыгивает, когда дверь открывается и входит Прист. Даже не взглянув на меня, он направляется к окну. Свинцовое стекло настолько старое, что искажает залитую лунным светом территорию внизу, отчего мир снаружи кажется раздробленным.

— Так теперь все и будет? — спрашиваю я, глядя ему в спину. — Ты высматриваешь угрозы, а я сижу связанная, наказанная за малейшие проступки?

— Ты бы назвала свои проступки именно так? — произносит он с тем самым пугающим спокойствием, не шелохнувшись. — Малейшими?

Я тяжело сглатываю — не потому, что чувствую вину, а потому, что не уверена, какая именно из моих многочисленных провинностей задела его сильнее всего. В конце концов, он не запирал меня на чердаке, пока не поймал Бобби.

Напротив, весь путь назад он защищал меня своим телом, прижимая к себе так крепко, что я едва могла дышать. Оказавшись в особняке, он приготовил мне горячую ванну в большой мраморной купели. Мое тело погрузилось в горы белоснежной пены, когда он, не говоря ни слова, засучил рукава, взял мягкую губку и принялся мыть меня. Сначала руки, спину, затем ноги и ступни. Потом он перешел к волосам, массируя кожу головы так упоительно, что я застонала, отдаваясь его невероятным прикосновениям.

Уму непостижимо, сколько удовольствия могли доставить эти руки, созданные для разрушения. Я хотела, чтобы его пальцы скользнули по моей шее, затем ниже, в воду, и сжали мою грудь под пеной. Я чувствовала, что он тоже этого хочет. Но я также чувствовала, как в нем закипает глухая ярость, подпитывающая его боль, ревность и стремление наказать меня и заявить на меня права. Он заговорил со мной, только когда склонился к моему уху сзади, все еще перебирая мои волосы.

— Ты ведь никогда не перестанешь убегать от меня, верно?

Все, что я могла, — это вздохнуть на звук его голоса. Я была совсем чокнутой, раз мне это так нравилось, раз я хотела, чтобы он плохо со мной обращался, пока это исходит из правильного побуждения: искренней потребности обладать мной, словно он не может без меня жить. Да, я была ненормальной и, возможно, слегка психованной. Но с меня хватит борьбы. Решение принято.

После той ванны он дал мне проспать двадцать часов, и за это время, похоже, сам принял еще ряд решений. Все они были опасными. Все они были окончательными. Когда я проснулась, он принес мне завтрак в постель: тосты, мед, арбуз. Я хотела, чтобы он просто остался и поел со мной, как тогда в отеле у Сиренны, но он почти не смотрел на меня, когда ставил поднос.

— Мы поймали Бобби, — это все, что он сказал. — Мы вернули его в подвал, но на этот раз я дал ему средство все закончить, если он того пожелает. — Он выпрямился, окинул меня взглядом, затем повернулся к двери. Уже там он бросил через плечо: — Он повесился.

Дверь за ним захлопнулась, оставив меня здесь просто смотреть на еду, едва ощущая ее аромат.

Все казалось сюрреалистичным. Мой отчим был мертв, и я не была уверена, больно ли мне хотя бы немного. Я пыталась оправдать это отсутствие чувств, пыталась найти в нем смысл.

Бобби Сент-Патрик был злым человеком. Годами я жила в страхе, что он может принудить меня к близости. Теперь я понимаю, что одной из граней нашей связи с Пристом была эта симметрия: он испытывал те же опасения в отношении Секстуса. Или, если страх в нем был уже ампутирован, то он, должно быть, жил в состоянии постоянной бдительности. Так или иначе, он нашел успешные способы справляться с этим, потому что во дворце Лавлесса он не выглядел испытывающим отвращение к Секстусу. Он лишь искренне, нутром жаждал его крови.

Я не чувствовала того же по отношению к Бобби, но не думаю, что когда-либо по-настоящему его ненавидела. Должно быть, потому что когда-то я его любила. Сделала из него истинную фигуру отца, а заодно и шаблон для своих «папочкиных проблем». Он попрал все это, осквернил своими плотскими поползновениями в мой адрес. Воспоминание о том, как он порол меня ремнем по заднице над своим столом, кончая в штаны, всплыло в памяти, но, поскольку Прист вытрахал это из моей системы еще тогда, в офисе генерального директора «Gekko», мне больше не было больно. Теперь я могла вспоминать об этом ясно и безмятежно. И все же какая-то часть меня почувствовала себя отмщенной при известии о его смерти.

Я гадала, мучило ли его чувство вины за то, что он со мной сделал, внесло ли оно хоть малейший вклад в его решение покончить со своими страданиями. Но затем я вспомнила, что именно я предложила ему способ выбраться из подвальной тюрьмы, так что я в какой-то мере была ответственна за его смерть.

Или нет? Был ли он, в конечном счете, ответственен за мой выбор запустить Hentai Hellcat на «ОнлиФанс»? Действительно ли он виноват во всем, что последовало за тем решением? В том, что меня карающе трахали на диване во дворце Лавлесса с кожаным кляпом во рту, пока несколько мужчин удерживали меня?

Я все еще размышляю об этом здесь, в этом кресле на чердаке. Мои запястья туго стянуты веревкой, плечи отведены назад. Мышцы рук перенапряжены, ноги все еще ноют после ночи во дворце Лавлесса, а пизда все еще горит. Я жажду продолжения этого унизительного траха, наблюдая за Пристом, стоящим у окна; каменный переплет отбрасывает на пол скелетообразную тень.

Ему было бы так легко просто подойти и сделать со мной все, что он захочет. Когда он ворвался в хозяйскую спальню с двумя своими людьми, я только что застегнула красный бюстгальтер пуш-ап, натянула экстремально короткий кроп-топ и надела короткую юбку в складку. Я затягивала тонкие кожаные ремешки вокруг бедер в тот момент, когда дверь ударилась о стену. Я сразу поняла, что он догадался, чем я занята. Он понял, что я примеряю свои старые вещи, связываясь с Hentai Hellcat и той девушкой, которой я была до нее, когда делала первые наброски в своем дневнике. Должно быть, в моей комнате установили камеры, но это не должно было меня удивлять, ведь он превратил этот особняк в неприступную крепость безопасности.

Он поворачивается ко мне, наконец-то задерживая на мне взгляд дольше, чем на пару секунд. Стоя там, заложив руки за спину, он осматривает меня с головы до ног.

— Почему ты выбрала эту одежду? — спрашивает он, но я слишком хорошо его знаю, чтобы думать, будто это просто светская беседа.

— Это тоже было проступком? — выдавливаю я, и мой голос звучит тише, чем мне хотелось бы. Вообще-то я обещала себе, что буду больше ему противостоять.

— Она вызывающе сексуальна. Вроде того, что ты носила, когда занималась Hentai Hellcat.

Я поджимаю губы, потому что это правда. Всего сорок восемь часов назад я приказала убить человека, а затем испытала оргазм, как секс-демоница, прямо рядом с тем местом, где пролилась кровь. Мне нужно было интегрировать все это в себя, а для этого — воссоединиться с той версией меня, которая все это начала — Hentai Hellcat.

Но напряжение, исходящее от Приста, говорит мне о том, что он, возможно, не готов это понять. Его ранит то, что я захотела вернуться к этому образу, а у Приста от боли до гнева — всего один шаг. Гнев, который он проявляет, беря меня самыми грязными способами, и я уже мокрая от одной мысли об этом. Мы оба по-своему ненормальные.

— Ну и что? Я же не собиралась запускать прямую трансляцию.

Он подходит ко мне, руки за спиной, но его спокойствие лишь подчеркивает опасность, которую он собой представляет.

— Нет. Но тебе бы хотелось?

Он останавливается передо мной, и его глаза требуют правды. Я вскидываю подбородок, чтобы ответить ему, раз уж обещала полную честность и себе, и ему. Но тут я понимаю, что правда оказывается не такой, какой я ее ожидала. Я медлю, перенастраиваясь, а затем решаюсь.

— Та ночь, когда вы с Бобби перебивали ставки друг друга из-за меня, — так странно произносить его имя вслух, зная, что он мертв, — она что-то со мной сделала. Ты видел это из первого ряда. — Его челюсть сжимается, и я знаю, что ступаю по тонкому льду, но правда есть правда. — Мне нравилось работать этим гигантским вибратором для тех извращенцев, хоть я и боялась лишиться с ним девственности. Я думала, что проблема во мне, что у меня гнилые, странные кинки. Но со временем, когда я поняла, что HornyDog — это ты, я... — я выдерживаю его взгляд, — я осознала, что меня заводило не количество мужчин. Это был ты. Твои специфические требования возбуждали меня, унижая и одновременно заставляя чувствовать себя на миллион долларов. А потом... мне понравилось, как другие мужчины наблюдали за тем, что ты со мной делал. — Я прикусываю губу, вспоминая дворец Лавлесса. Травматично, но в то же время целительно.

Прист прищуривается, словно пытаясь разглядеть за моими словами любую притворство.

— Вчера в ванной я кое-что у тебя спросил. — Его взгляд становится тяжелым. — Ты собираешься и дальше убегать от меня?

— Я не уверена. Я не хочу убегать от тебя. Но и жить как пленница я тоже не могу.

— Значит, у нас конфликт интересов, — говорит он, медленно поднимая руку, чтобы расстегнуть свой клирикальный пиджак, начиная со второй пуговицы и оставляя нетронутым римский воротник. — Потому что сделать тебя своей пленницей — единственный способ удержать тебя.

Показывается его грудь: мощные грудные мышцы и твердый как камень пресс с картой шрамов и вытатуированными священными текстами. У меня вырывается вздох, мои глаза жадно блуждают по его телу. Руки напрягаются против пут, когда желание коснуться его захлестывает меня. Мне хочется просто протянуть руку и провести пальцами по этим кубикам пресса, и этот ублюдок это знает. Вот почему он сейчас стоит ближе. Будь он проклят за тот голод, который он пробуждает во мне вопреки — а может быть, именно потому, — что он привязал меня к стулу на чердаке.

— Но ты не будешь пленницей долго.

Его тон заставляет меня замереть. Он обычно так не говорит. Мой взгляд перемещается с его тела обратно на лицо.

— Что ты имеешь в виду?

— Я натворил слишком много, Хейли. Орден, монастырь, Отцы Кузницы охотятся за мной. Это лишь вопрос времени, когда они настроят против меня и Клириков. Они не будут признавать меня своим лидером долго. Скоро это буду я один против всего мира.

— Ты звучишь так, будто ты... — я сглатываю слова, потому что не хочу произносить их вслух, но мне нужно знать. Мне нужно, чтобы он сказал, что я ошиблась, — будто ты подписал себе смертный приговор и теперь ждешь казни.

— Не совсем жду ее. Им будет нелегко уложить меня, обещаю тебе. Они это знают, поэтому придут подготовленными. Но это значит, что тебе нужно быть готовой стать свидетелем еще одной кровавой бани. Одной из худших, что ты видела прежде. В любом случае, в конечном счете они победят. Я могу лишь затянуть битву.

— Нет. — Я качаю головой, отказываясь в это верить. — Ты сможешь это пережить. Ты сражался и выживал в невозможных условиях, ты справишься и с этими ублюдками. — Произнося это, я понимаю, как глупо это звучит. Да, он идеально отточенная машина войны, но он один человек, и без поддержки Клириков...

— Ненадолго. — Он осторожно убирает прядь волос с моего лица, чтобы лучше рассмотреть меня. — У нас могут быть дни, а могут быть часы.

— Часы? — вскрикиваю я.

— Тебе стоит радоваться. Ты получишь свою свободу — единственное, чего я бы никогда тебе не дал. — Затем тише: — Не потому, что не хочу, а потому, что не могу. Наконец-то я понимаю, почему нас учили быть невосприимчивыми к чувствам, почему из нас вытравливали любые положительные эмоции в самом начале. Ни один человек из Клириков не должен желать кого-то так, не должен быть так зациклен на ком-то. То, как я хочу тебя, — это за пределами этого мира, маленькая кошечка, и время, и даже близость не делают ситуацию лучше. Этого никогда не будет достаточно. Я совершал чудовищные вещи с тех пор, как встретил тебя, Хейли, и совершу еще худшие, все потому, что я никогда не смогу обладать тобой достаточно глубоко.

Он придерживает мой подбородок пальцами, чтобы видеть меня, мягко проводя большим пальцем по моей щеке. Он так невероятно нежен, его глаза полны тоски, которая причиняет боль. Это сотрясает меня до мозга костей.

— Я — причина того, что это происходит. — Слезы наворачиваются мне на глаза. — Ты угрожал Мариусу и убил Секстуса из-за меня. Это за мной они должны прийти.

— Они сдохнут прежде, чем успеют не так на тебя посмотреть, и они это знают. Они не предпримут ничего подобного, потому что не пойдут на самоубийство. Но даже если бы все было иначе, Хейли, они должны меня убрать. Несмотря ни на что. Я слетел с катушек и буду только ухудшать ситуацию. Посмотри на всю ту смерть и разрушение, которые я посеял вокруг нас.

— Мы наворотили дел, но мы все еще можем это спасти, — отчаянно говорю я, подаваясь вперед настолько, насколько позволяют связанные руки. — Может быть, Зейн что-то может сделать, или другие друзья и союзники, должно же быть в Ордене больше людей, которые...

Он прикладывает палец к моим губам, заставляя меня замолчать.

— Есть кое-что, что ты могла бы сделать. — Его тон теперь стал мрачнее, но в том чувственном, гипнотическом ключе.

— Я сделаю что угодно, — шепчу я из-под его пальцев.

— Я хочу, чтобы ты использовала меня, маленькая кошечка. Сделай меня своим секс-рабом. Таково мое последнее желание. И, пожалуйста, не спорь, не пытайся убедить меня, что все будет хорошо. Не будет. — Затем тише, искренне: — И я не хочу умирать, пока не познаю тебя таким способом.

Я моргаю, глядя на него, мое сердце разрывается в груди.

— Н-но... ты же доминант до мозга костей.

Я была готова ко многому, но не к ощущению металла на пальце. Я понимаю, что это кольцо; его дыхание касается моей ушной раковины, когда он произносит слова:

— Все это время, когда я пробирался в твою комнату по ночам, чтобы смотреть, как ты спишь, я представлял, кем бы мы могли быть. Если бы я не был священнослужителем. Если бы мое прошлое убийцы на службе у элиты не стояло между нами. Если бы вся та смерть, которую я принес в твою жизнь словно чуму, не сожгла все мосты к твоему истинному прощению. Я представлял, как у твоей матери отвиснет челюсть, когда мы войдем в ее отель, чтобы сказать, что обручены, и наши пальцы переплетутся на белой скатерти.

Виток за витком ослабевают, и веревка спадает с моих запястий. Я вытягиваю руки вперед, разминая пальцы. Плечи ноют, запястья пульсируют, но все это отходит на задний план, когда я замечаю бриллиантовое кольцо, мерцающее в лунном свете. Крупный камень, идеально гладкий золотой ободок, отбрасывающий на пол зазубренные осколки голубовато-белого света. Красиво. И почему-то от этого только хуже — из-за контраста между кольцом и следами от веревок, еще свежими на моей коже.

Возможность замужества за Пристом Уордом проносится перед моими глазами, словно жизнь, которой я никогда не жила. Мы с ним сообщаем маме в ее шикарном отеле, а она смотрит на нас широко раскрытыми глазами с бокалом в руке. Я решаю, что никогда не расскажу ей о Клайве. То, чего она не знает, не сможет ее уничтожить.

Мы с ним переезжаем в хозяйскую спальню основного дома; завтракаем вместе у пруда у всех на виду. Ходим по магазинам, посещаем мероприятия, премьеру следующего хита «Gekko». Занимаемся любовью, запутываясь в простынях, и рыки удовольствия Приста сотрясают стены, а нам плевать, кто может нас услышать. Двойные свидания с Зейном и Сиренной, пижамные вечеринки с Белль и Кирой, пока Прист проводит время с Зейном и, возможно, другими друзьями; может, мои две лучшие подруги в итоге понравятся друг другу. Но затем тени начинают подкрадываться с краев, пожирая эту реальность словно грызуны.

Прист — священнослужитель. Он убийца. И прямо сейчас, пока мы говорим, на нас ополчились самые могущественные силы в мире.

— Я хочу этого, — шепчу я. — Так сильно. Сильнее, чем когда-либо хотела чего-либо, даже анимации. — И затем, осознавая шокирующую правду: — Сильнее, чем свободы.

Я разворачиваюсь на стуле, встречаясь глазами с его прекрасным лицом, полным безымянной, болезненной тоски. Мне приходит в голову идея.

— Ты — человек церкви, — говорю я, словно наткнувшись на золотую жилу. — Может быть, ты мог бы как-нибудь сам обвенчать нас? Втайне, чтобы никто никогда не узнал?

Улыбка приподнимает уголок его губ, которые мне отчаянно хочется поцеловать.

— Клирик не может жениться, а значит, не может и провести собственный обряд венчания. По крайней мере, такого еще никогда не делали.

Я улыбаюсь в ответ.

— Тем более. Это будет наш секрет, единственное, что мы сможем забрать с собой... — я вздыхаю, прежде чем договорить, — даже за могильную черту.

Прист берет меня за руку, поглаживая кольцо большим пальцем, а затем выпрямляется во весь рост, не выпуская моей ладони.

Боже, когда он дает мне это тело... Я облизываю губы, поднимая свободную руку, чтобы провести ею по татуировке креста на его груди, а затем позволяю пальцам скользнуть ниже, по кубикам пресса.

— Первое, что я сделала бы в нашу брачную ночь, — это прочитала бы каждую строчку, вытатуированную на твоей коже. — В моем голосе звучит не просто похоть. Это более глубокое желание, потребность в слиянии. Его тело отвечает мне, я чувствую, как оно вибрирует под моими пальцами.

— Ты можешь делать со мной все, что захочешь, Хейли.

Я чувствую, как он предлагает себя мне, измученный солдат, жаждущий чувствовать мои руки, получать от них удовольствие и подчиняться их командам. Мои глаза жадно блуждают по его телу. Я выпускаю его ладонь и осторожно веду рукой вниз к его брюкам, к ремню.

— Я не могу думать о твоем ремне как о кляпе у меня во рту, чтобы не потечь как сука, — говорю я ему.

— Это в Хентай Хеллкэт проснулся азарт? — поддразнивает он.

— Она вцепилась в возможность воплотить в жизнь свои самые заброшенные фантазии, — игриво отвечаю я, но внутри меня все пылает.

— Пока я жив и дышу, твои фантазии никогда не останутся без внимания. Используй меня как тебе угодно.

Схватив его за бедра, я направляю его так, чтобы он встал прямо передо мной, туда, где лунный свет красиво падает на его тело.

— Ты произведение искусства, — шепчу я, ведя пальцем по линии пресса вниз к ремню. Не в силах сдержаться, я подаюсь вперед и запечатлеваю поцелуй прямо над ним. Его тело напрягается еще сильнее от ощущения моих губ на коже. Мои руки блуждают по изгибу его талии, ногти медленно скребут путь обратно к животу.

Он шипит, подаваясь бедрами вперед, его огромный член отчетливо прорисовывается сквозь ткань брюк. Я облизываю губы, у меня буквально текут слюни от желания отсосать ему, но я хочу, чтобы он помучился от жажды по мне. Я цепляюсь пальцами за его ремень и притягиваю ближе, так что его член оказывается зажат между моими грудями, прямо в ложбинке над красным бюстгальтером.

— Я разделаюсь с этим членом по-своему, — заявляю я, полная желания и лишенная всякого стыда. — Но ты не кончишь, пока я не разрешу. Это понятно?

— Да, госпожа.

Я медленно расстегиваю его ремень и ширинку, наблюдая, как он хмурится, глядя на меня сверху вниз и изнывая от вожделения. Спуская его брюки до середины бедер, я провожу руками по тугим, мощным мышцам его ног.

— Ты, черт возьми, идеален, — говорю я ему, прежде чем обхватить ладонью выступающий контур его члена через боксеры.

Он резко вдыхает, подаваясь навстречу моему прикосновению, и я усиливаю нажим, другой рукой хватая его за задницу. Она твердая как камень, словно я касаюсь статуи.

— Я хочу тебя всего и сразу, — признаюсь я воспаленным голосом. Он никак не может не заметить жар моего желания.

— Ты ненасытна, моя госпожа, — рокочет он, — позволь мне служить тебе.

Он начинает опускаться вниз, но я сжимаю его член крепче, заставляя остаться на месте.

— Ты будешь делать то, что я скажу и когда я скажу. А теперь достань свой член для меня.

Я хватаюсь за края сиденья стула, откидываясь назад, чтобы посмотреть, как он это сделает.

Я поднимаю колено, ставя ногу на стул; кожаные ремешки впиваются в кожу — так, как ему нравится, я знаю. Прист пожирает меня взглядом, стягивая боксеры, и его член вырывается на свободу, крупный и покрытый шрамами, с поблескивающей капелькой предэякулята на головке. Я облизываю губы, все мое тело в огне. Мне нужно, чтобы сперма из этого члена залила меня прямо сейчас, матерь божья.

— Засунь его мне в глотку, — говорю я ему, и мой голос хрипнет от нужды. Когда он медлит, я просто вызывающе смотрю на него снизу вверх, слегка отставляя колено и открывая ему вид на свои тонкие трусики под слишком короткой юбкой в складку. Я не разрываю зрительный контакт, просовывая палец под шелк и проводя подушечкой по уже набухшему клитору. Я шиплю от того, как там мокро, наслаждаясь каждым движением.

Кулак Приста сжимается вокруг члена так, что белеют костяшки, и я только этого и жду.

— Это должно было быть ради твоего удовольствия, моя госпожа. — Его голос звучит густо от с трудом сдерживаемого самообладания.

— Так и есть. А теперь делай, что я велю, игрушка.

Это срабатывает. Шагнув вплотную, он тянется, чтобы схватить меня за волосы.

— Не смей, — останавливаю я его. — Ты просто трахаешь мой рот. Это все, что ты делаешь. Касаться могу только я.

Его губы сжимаются, золото в глазах в лунном свете кажется красноватым, а может, это просто ярость в его взгляде. Он подносит член к моему рту, пока я тянусь между его ног, собственнически растопырив пальцы на его заднице. Она напрягается, когда мои губы обхватывают набухшую, жаждущую головку, а затем скользят вниз к основанию; мои щеки раздуваются от его толщины.

— Блядь, Хейли, — рычит он. Его рука сжимается на члене, фактически преграждая мне путь к основанию. Я бы все равно не смогла принять его целиком, но он делает это, чтобы контролировать удовольствие. Я не хочу, чтобы у него это получалось, поэтому сильнее сжимаю его задницу и погружаю палец в свою пизду. Он шипит, дергая бедрами вперед и вталкиваясь мне в рот. Он убирает руку, позволяя мне забрать больше, но когда он касается моих волос, я сбрасываю его ладонь.

Я сосу его член, лаская себя пальцами на стуле, моя грудь выгибается вверх, словно я хочу, чтобы он кончил мне на соски. Они выпирают между красным лифом и краем экстремально короткого кроп-топа, превращая меня в похотливую аниме-студентку, мечтающую, чтобы ее испачкали.

— Хейли, это просто невыносимо, — рокочет он, и в его голосе слышно запредельное напряжение. Его член яростно пульсирует у меня во рту, вены вздуваются. Моя челюсть мучительно напряжена, он отчаянно хочет кончить, и я знаю, что запрет на это — чистая пытка. Я принимаю его в себя, пока не чувствую, как глотка расширяется от его крупной головки.

Я втягиваю щеки, сильно посасывая и откидывая голову назад, и в этот момент он больше не может сдерживаться. Он рычит, как животное в течке, и густая сперма брызжет мне в горло; но когда я отклоняюсь еще сильнее, чтобы вытолкнуть его изо рта и подставить грудь под струи, я ударяюсь спиной о спинку стула. Прист пользуется моментом: не касаясь меня руками, он подается бедрами вперед, намертво застревая в моей глотке и заставляя меня глотать, принимать все до последней капли.

Этого слишком много, я чувствую, как глаза наполняются слезами, но Прист не останавливается. Он доводит дело до конца, пока не опустошается полностью, и все же, когда он выходит, его член остается полуэрегированным. Он несколько мгновений опирается на спинку моего стула, фактически ловя меня в ловушку, пока переводит дыхание, и этих мгновений ему хватает, чтобы снова полностью встать.

— Ты ненасытен, — шепчу я, прежде чем облизать губы и вытереть уголки рта пальцами, просто чтобы подчеркнуть, как грязно это было. Мой клитор перестимулирован, и я возбуждена до безумия. — Но я не говорила, что ты можешь кончить. Плохой мальчик. Теперь мне придется тебя наказать.

Он одаривает меня неотразимой дерзкой ухмылкой, и на мгновение он выглядит таким беззаботным, что мое сердце тает. Это дает мне возможность мельком увидеть, каким счастливым молодым человеком он мог бы быть без ужасов своего детства. С этими прядями темных волос, спадающими на лоб, он кажется свободным и нахальным. Я собираюсь взъерошить эти волосы и придать им вид «меня только что трахнули в лицо».

В его глазах вспыхивает что-то игривое. Если бы моя челюсть не была так напряжена, что мне приходится ее массировать, она бы отвисла. Я никогда не видела его таким — это словно тучи разошлись, позволяя солнцу проглянуть впервые в жизни.

— Я бы дал тебе плеть, но я не прихватил ее с собой, — говорит он с мальчишеской улыбкой, от которой я не могу оторвать глаз. — Похоже, ты исцелила меня от плети, моя госпожа. — Он тянется коснуться моего подбородка, но тут же вспоминает, что ему не положено прикасаться.

— Рада это слышать, — отвечаю я, и мой голос пропитывается любовью. Эти слова освещают его лицо, но я откашливаюсь, возвращаясь к роли. — Но это ничего. У меня есть способ заставить тебя заплатить.

Я поднимаю второе колено, теперь обе мои ступни стоят на краю стула, и раздвигаю ноги. Медленно я отодвигаю трусики от своей киски, являя ему вид на нее, мокрую и жаждущую.

— Будь хорошим мальчиком и встань на колени, — приказываю я.

Его взгляд темнеет, когда он опускается вниз, не разрывая зрительного контакта. Я буквально вижу, как возвращается опасность, но уже в ином качестве. В том, что идет ему на пользу, становясь руслом для его чувств, которое его исцеляет.

Его колени ударяются об пол, и он хватает меня за ягодицы, желая притянуть вперед.

Я вцепляюсь ему в волосы.

— Нет. — Я качаю головой. — Все будет не так. Не ты меня лижешь, а я трахаю твой рот.

Его губы скрываются у меня между ног, но улыбка отражается в глазах. Когда его рот накрывает мой клитор, мои ягодицы сжимаются, а пальцы на ногах поджимаются.

— Боже! — Я бы откинула голову назад, но слишком сильно хочу видеть его, хочу воочию наблюдать, как он служит мне своим ртом. Я думаю о римском воротнике на его шее, в то время как остальные пуговицы расстегнуты, и жалею, что не могу коснуться его тела, почувствовать эти шрамы и татуировки, но нет. Я погружаю обе ладони в его волосы, удерживая его на месте, пока втираюсь киской в его рот.

— Да, будь хорошим мальчиком и принимай это, — тяжело дышу я, пока он лижет и сосет, мастерски рассчитывая давление, чтобы довести ощущения до запредельных, не причиняя ни малейшего дискомфорта. Он знает меня слишком хорошо, чувствуя именно тот момент, когда нужно вонзить язык в мою пизду, заставляя меня шипеть от волны, разбегающейся по всему телу.

Он трахает меня языком, стимулируя всю чувствительную зону, и отстраняется как раз тогда, когда нарастающее напряжение грозит бросить меня в конвульсии. В эти мгновения он присасывается к моему клитору, снова и снова доводя меня до края, пока я не теряю силы терпеть.

Я запрокидываю голову, вонзая пальцы, словно когти, в его волосы, и кричу от неистовства, извиваясь на его лице. Мне нужно, чтобы он дал мне этот оргазм прямо сейчас, но как только я открываю рот, чтобы приказать ему, он вонзает язык лишь для того, чтобы проложить путь наверх к клитору, словно не может мною насытиться. Он продолжает лакать, будто умирает от голода, и я взрываюсь на этих великолепных губах, поджимая пальцы ног.

На этом этапе я трахаю его рот, как сучка в течке, выкрикивая его имя. Он держит ритм, позволяя мне нестись по волнам экстаза одну за другой, пока мое тело не обмякает в изнеможении.

Мои колени расходятся в стороны, бедра дрожат, и я опускаю ноги, ища опору. Они натыкаются на твердые мышцы его бедер, пока мое тело покоится на спинке стула, а пальцы медленно выпутываются из его волос.

— Вижу, вы вполне удовлетворены, госпожа, — говорит он, когда его лицо снова появляется из-под моих ног; на губах играет самодовольная ухмылка. Опасный, но свободный. Счастливый. Черт, как же я люблю видеть его таким.

— И я с тобой еще не закончила.

— Я здесь, чтобы служить.

Я перешагиваю через его бедра, соскальзывая руками с его волос на его крепкие плечи, чтобы удержать равновесие.

— Займи мое место на стуле, — велю я, и мой голос все еще сочится похотью.

Сохраняя эту ухмылку, он подхватывает меня под колени и за спину, когда я падаю в его объятия. В следующее мгновение он уже опускается на стул, фактически укладывая меня к себе на колени. Хотя моим намерением было сохранить контроль, мои ноги не касаются пола, так что я мало что могу сделать, чтобы защититься, когда его член оказывается прямо между губ моей киски, а трусики уже превратились в лишний мокрый валик, сбитый в сторону. Впрочем, Прист берет на себя смелость их разорвать.

— Трахни меня так грязно, как только пожелаешь, госпожа, — произносит он хриплым, жаждущим тоном, его глаза полны расплавленного желания. Он действительно отдает себя в мое распоряжение, чтобы я получала от него удовольствие так, как сочту нужным.

— Что случилось с маленькой кошечкой? — требую я ответа, начиная водить своей насквозь промокшей пиздой по толстому стволу его члена.

Его ресницы полуопущены, и я чувствую, как по нему пробегает дрожь.

— Ты моя госпожа, маленькая кошечка. Я сделаю для тебя что угодно. Я буду убивать ради тебя, я пойду против Отцов Кузницы и против самого дьявола ради тебя.

Я люблю эти слова опасной любовью.

— Тогда пронзи меня своим членом, солдат, — приказываю я, не в силах найти опору по обе стороны стула, но не желая признавать, что мне нужна его помощь.

Присту только это и нужно было услышать. Он хватает меня за бедра, приподнимая, чтобы я могла направить головку его члена точно туда, куда нужно. Затем он медленно опускает меня на него. Он заполняет меня сказочным образом, вырывая у меня протяжный стон. Он так хорошо растягивает меня, и когда становится больно, я продыхиваю это, потому что боль лишь добавляет удовольствия, даже когда оно зашкаливает.

Насаживаться на него тяжело без нормальной опоры для ног, не говоря уже о том, насколько огромным он кажется внутри. Но ведь доминирую здесь я, так что нельзя давать слабину. Я обхватываю его за шею и хватаюсь за спинку стула позади него. По крайней мере, с этого ракурса, когда я смотрю вниз, мне открывается вид на его красивое лицо и римский воротник; остальная часть рубашки распахнута, представляя собой пиршество для моих глаз.

Мышцы на моих руках напрягаются, когда я крепко упираюсь в спинку стула, чтобы иметь возможность вращаться на нем, принимая его в себя дюйм за дюймом, в то время как первобытная нужда в его глазах посылает разряды по всему моему телу.

— Посмотри на себя: твоя госпожа использует тебя как мальчика для траха, — говорю я ему голосом, полным возбуждения. Он стонет, его губы приоткрываются, словно я только что влила в них сладчайший яд. Это завораживает.

Я целую его в губы, отчаянно желая почувствовать вкус его страсти.

— Я твой мальчик для траха, а ты вся моя, госпожа, — произносит он мне в губы, пока я целую его снова и снова.

Мой язык скользит между его губ, жаждая большего, и он отвечает тем же, хватая меня за волосы и запутывая в них пальцы.

— Я мог бы днями напролет просто целовать твое тело, — заявляет он, пока я извиваюсь на нем, пока он не входит почти по самые яйца. Я пытаюсь немного отстраниться, чтобы посмотреть на него сверху вниз — на самого смертоносного Клирика, который подставил мне свой член, чтобы я кончила на нем, как похотливая матрона. И когда он с рыком теряет контроль, притягивая меня обратно за волосы и жадно припадая губами к моей груди, я больше не могу сдерживаться.

Я кончаю, вскрикивая, пока он кусает мой сосок через лифчик, слишком нетерпеливый, чтобы даже сорвать его с меня. Он одновременно наполняет меня своей спермой, растягивая до такой степени, что я не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Ноющая боль перетекает в удовольствие, а удовольствие — снова в боль. Только спустя несколько минут, когда я уже обмякла на нем, положив голову ему на плечо, я осознаю, что мой зад скользит по его бедрам. Там так скользко. Я поднимаю голову в замешательстве, и когда шевелюсь... что-о-о? Когда мои глаза вскидываются на него, он смотрит на меня с издевательской ухмылкой.

— Ч-что, черт возьми, произошло? — лепечу я, пытаясь сменить позу и снова соскальзывая. Он подхватывает меня своими сильными руками, и, боже, это кажется правильным, так правильно.

— Могу ошибаться, но, полагаю, ты только что испытала сквирт.

Моя челюсть отвисает.

Сквирт.

— Я слышала, что женщины так делают, но никогда не думала... вау.

Он берет меня под мышки и медленно поднимает, заставляя прочувствовать, как он дюйм за дюймом выходит из меня. Все проходит гладко, но я все равно вздрагиваю, когда он выходит полностью; потеря его ощущается болезненно, даже когда я пытаюсь нащупать ногами пол. Мне наконец это удается, но постоять я успеваю всего несколько секунд — ровно столько, чтобы он успел скинуть туфли, вылезти из брюк и боксеров и сорвать с себя рубашку. В следующий миг он уже стоит передо мной совершенно голый, весь в татуировках и шрамах.

— Перестанешь ли ты когда-нибудь быть самым впечатляющим созданием, которое я видела? — шепчу я, впитывая взглядом его великолепное тело и полуэрекцию, которая все еще при нем. Эта самодовольная ухмылка появляется снова, отчего по коже пробегают мурашки. Похоже, это его новая фишка, и она с ним надолго.

— Возможно, нет, — говорит он игриво. — Так же, как ты никогда не перестанешь быть самой сводящей с ума сексуальной женщиной. Вид этого готового к делу члена вызывает у меня восторг и приятный страх одновременно.

Я не успеваю отстраниться. Он подхватывает меня под колени, отрывая от пола.

Спустя несколько мгновений Прист выносит меня с чердака и спускает по лестнице в будущее, которое, как мы оба знаем, будет мрачным, и от которого ни один из нас не готов отказаться. Пока я лежу головой на его плече, я чувствую, как наши сердца бьются в одном ритме, осознавая одну и ту же неизбежность. Мы оба знаем, что за стенами особняка собираются враждебные силы, смыкая ряды, пока не придет время выступить против нас. У Приста все еще есть преданный ему отряд, но большая часть Клириков подчинится Отцам Кузницы, как только те лишат его статуса Старшего брата.

Возможно, у нас осталось не так много времени. Но за тот срок, что нам отведен, я сделаю его самым счастливым человеком на свете или умру, пытаясь.

Если мои расчеты верны — а это так, — нам с Хейли остался всего один день. У меня есть разведданные, планы и средства, чтобы выдерживать осаду Ордена неделями, но в этом нет смысла. Нет нужды продлевать эту сладкую пытку. К тому же, чем скорее Хейли освободится от меня, тем лучше.

И не потому, что я ей не нужен. Видит бог, она хочет меня, даже если это сулит ей гибель. Днями напролет мы только и делали, что самозабвенно и глубоко занимались любовью; ее тело настолько привыкло к моему, что сегодня утром она приняла меня почти до самого основания. Я никогда не стану для нее впору, как бы сильно она ни текла, но эта близость приносит такое удовлетворение, что наши стоны сотрясают стены каждый раз, когда мы кончаем.

Я отбросил всякую осторожность. В конце концов, мне недолго осталось быть Старшим братом, и нет смысла поддерживать видимость перед моими людьми. Они и так знают, что я потерял из-за нее голову, утратил контроль, убивал ради нее. Я бы пошел на войну ради нее, и они знают, что лучше не вставать у меня на пути.

Теперь, когда она лежит в моих объятиях, обнаженная и запутавшаяся в простынях, слова срываются с моих губ с безмерной благодарностью.

— Ты исцелила меня, маленькая кошечка. Под конец всего этого я наконец узнал, что такое счастье, и обязан этим только тебе. — Я приподнимаю ее подбородок, чтобы заглянуть ей в глаза.

Ее губы сжимаются в жесткую линию.

— Ты никуда не уйдешь, слышишь меня? — В ее голосе дрожат слезы.

В мою улыбку закрадывается грусть, но это спокойная, сладкая грусть. Я должен подготовить ее к приближающемуся финалу, даже если ей будет мучительно трудно его принять.

— Я должен встретить это лицо к лицу, Хейли. Другого пути нет.

— Если ты пойдешь им навстречу, это будет последнее, что ты сделаешь, мы оба это знаем. — Ее пальцы впиваются в мою грудь, в глазах дикий блеск. Даклинг мяукает и скребется в дверь из соседней комнаты, куда мы ее поместили. У нее там уютные подушки, игрушки и полно еды, чтобы компенсировать изоляцию, но она не перестает требовать внимания.

— Давай сбежим. — Голос Хейли звучит как заговорщический, отчаянный шепот. — Ты не можешь сражаться с их армиями, но ты можешь их перехитрить. — Она смотрит на мое тело, разжимая пальцы на моей груди и проводя ими вниз по животу. Мой пресс напрягается от ощущения ее пальцев, скользящих по коже. — Если я и верю во что-то большее, чем в силу этих мышц, так это в силу твоего разума.

— Это хорошая идея, — говорю я ей тоном, призванным успокоить ее нервную систему. — Но что это будет за жизнь для тебя? Постоянно в бегах, постоянно скрываясь? Больше не будет «Gekko Studios», никакого доступа к твоему состоянию, все твои мечты и проекты исчезнут. Ты потеряешь свою независимость и станешь полностью зависимой от меня, что с моей точки зрения не проблема. Я могу и хочу подарить тебе весь мир. Но я знаю тебя, Хейли. Ты не будешь счастлива, по крайней мере, в долгосрочной перспективе.

Она смотрит на меня с упреком в глазах.

— Ты снова это делаешь, да? Речевой гипноз. Иначе я не была бы так спокойна, пока ты читаешь мне нотации о том, что сделает меня счастливой, а что нет.

— Это было бы еще и опасно, маленькая кошечка. Это никогда бы не закончилось. Они бы ни на миг не прекращали охоту. Это не стало бы временным решением, нам пришлось бы так жить всегда. — Даклинг снова мяукает, желая вступить в разговор. Эта избалованная кошка считает, что имеет право голоса во всех решениях Хейли, и на этот раз я, пожалуй, поощрю такое поведение. Она могла бы напомнить Хейли, что у той много причин жить и за пределами нашей трагической истории любви. — Ты хочешь такой жизни для Даклинг? — Затем уже серьезнее: — А что, если ты забеременеешь? С моей болезненной тягой к тебе, — я подталкиваю ее своим членом, который в ее присутствии всегда в боевой готовности, — ты можешь представить, каково это — привести ребенка в этот хаос? Нашего ребенка?

Аргументы в пользу того, чтобы покончить с этим сейчас, а не позже, могли бы литься и дальше, но здесь я останавливаюсь.

В ее глазах стоят слезы, голос сорван:

— Но это значит, что ты умрешь раньше.

— Хейли, если я останусь в живых, я принесу лишь новые разрушения. Посмотри на тюрьму, которую я выстроил вокруг тебя, на горы трупов. — Я обхватываю ее руками и приподнимаю, чтобы накрыть ее губы своими.

Медленно. Полностью. Когда я снова открываю глаза, ее прекрасное лицо купается в солнечном свете, словно у ангела.

— Мне никогда не будет достаточно твоих поцелуев, — говорю я ей тихо и интимно, только для нас двоих. Мы одни в хозяйской спальне, но раз Даклинг за дверью смежной комнаты, уединение здесь относительное. У этой маленькой банши ушки вечно на макушке, она ловит больше, чем радиоприемник, и понимает больше, чем показывает. Одна из немногих здравых вещей, которым нас научили в монастыре, — это то, что животные — личности. И, как и у людей, у них есть свои интересы, даже хобби, они умеют судить, любить и плести интриги, чтобы вытеснить других существ и стать частью жизни своего человека. Не то чтобы Даклинг хотела вытеснить меня.

— Я не могу смотреть на тебя и не хотеть тебя, Хейли, — продолжаю я, и мой голос грубеет от нарастающего желания. — Ты стала осью моего мира. Но пока я существую, моя любовь будет эгоистичной, и она будет расти как опухоль. Ты никогда не будешь счастлива.

Она кладет мягкую ладонь мне на щеку.

— Все счастье, которого я хочу, — прямо здесь. В твоем лице, когда ты смотришь на меня. Не знаю как, но во дворце Лавлесса и на том чердаке мы во всем разобрались. Я чувствую, как тьма отступает.

Я улыбаюсь, в голове уже формируются новые способы убедить ее бросить эту затею, но резкий свист снаружи прорезает солнечное утро. Хейли морщится и тут же прижимает ладони к ушам.

Эти частоты беспокоят и меня, но я стискиваю зубы, терпя это. Нас тренировали выдерживать такие звуковые волны. Даклинг в соседней комнате затихла. Кошачьи менее уязвимы к этому, но все равно встревожены. Прямо сейчас они с Хейли нужны друг другу, поэтому я пересаживаю Хейли с себя, укутывая ее в одеяло, прежде чем направиться в вестибюль апартаментов и впустить Даклинг в спальню. Кошка влетает внутрь, направляясь прямиком к Хейли, и запрыгивает на кровать.

Глаза Хейли находят меня, в них застыло множество вопросов. Она пока не может отнять рук от ушей.

«Я скоро вернусь», — произношу я одними губами, но надолго задерживаюсь на пороге, впитывая ее образ до капли. Небо затянуло тучами, закрыв солнце, но она все равно остается самым близким к ангелу существом, что я когда-либо видел. Теперь в сером дневном свете ее сияние притухло, глаза полны страха, кожа бледна, и именно я должен вернуть свет в ее жизнь.

Я не могу оставаться в ее жизни ни секундой дольше.

Это требует от меня всей внутренней силы; я так крепко сжимаю дверную ручку, что она ломается. Я позволяю ей упасть на пушистый ковер — звук выходит приглушенным — и в последний раз поворачиваюсь к ней спиной.

Все во мне жаждет обернуться, крепко поцеловать ее и велеть помнить меня, но я продыхиваю этот порыв, сосредоточившись на том, чтобы в последний раз облачиться в свою клирикальную форму. Я все еще едва улавливаю частоты, поправляя римский воротник перед зеркалом и расправляя плечи. Мой взгляд падает на вышивку на боку приталенной рубашки. Неброский, но четкий знак моего ранга. Хейли говорит, что они лишат меня его. Не лишат. Они убьют меня в нем и похоронят как Старшего брата. А потом будут слагать обо мне трагические легенды, которые веками будут впрыскивать ледяной страх в вены моих преемников, гарантируя, что те и не помыслят о том, чтобы бросить вызов системе. Не говоря уже о том, что они пойдут еще дальше в плане физической и эмоциональной дрессировки. Вероятно, больше не рискнут оставить в них ничего человеческого.

Сосредоточившись на задаче, я выхожу в холл, затем в лифт — мою золотую клетку. Как только металлическая дверь со скрежетом открывается в главном холле, входные двери распахиваются и внутрь марширует Клирикальная гвардия Отцов Кузницы. Я наблюдаю, как они выстраиваются вдоль стен, за считанные секунды образуя идеальный строй. Их шаги эхом отдаются по всему холлу.

Я жду, расправив плечи, мои руки наготове. Я разминаю пальцы, готовясь метнуть несколько лезвий разом, но сколько бы бросков я ни успел сделать, у меня при себе недостаточно ножей или звезд. Пистолеты здесь бесполезны. Мои глаза все еще сканируют Клирикальную гвардию, просчитывая и перестраивая стратегии в голове, когда, наконец, входят Отцы Кузницы.

Обычно они приближаются в установленном порядке, облаченные в длинные мантии, словно вестники смерти: трое справа, трое слева, один посередине — Плутарх, преподобный отец. Странно видеть их в таком беспорядке. Смерть Секстуса не только предрешила мою судьбу, но и навсегда изменила их структуру. Поскольку они всегда должны находиться в гармоничном единстве, Плутарх больше не может руководить в одиночку. Лавиний идет лишь на шаг позади, в то время как четверо других Отцов замыкают фланги, по двое с каждой стороны.

Я хмурюсь, готовясь к удару.

Глаза Плутарха встречаются с моими — решительно. Несмотря на преклонный возраст, он все еще может нанести больше урона, чем некоторые из самых могущественных людей на свете. Я внутренне подбираюсь, но затем его взгляд смещается мне за спину.

В этот момент я все осознаю. В ту секунду, когда они подошли к дому, частоты отключили, и Хейли выбежала сюда в одной лишь красной, почти прозрачной ночной сорочке. Ее босые ноги шлепают по последним ступеням, прежде чем она буквально бросается к нам. Я подхватываю ее на руки, подставляя Отцам Кузницы спину. Это самый смертоносный маневр, который я мог совершить, но мое тело — единственный щит, который есть у Хейли. Она — мое единственное уязвимое место, моя Ахиллесова пята. Самый эффективный способ ранить меня — это ударить ее.

— Нет! — выкрикивает она, и я уверен, что это конец. Они уже метнули в меня лезвие, и я крепко прижимаю ее к себе, желая почувствовать ее в последний раз. Я молю любого бога, какой только есть, превратить мое тело в каменную клетку, которая сомкнется вокруг нее и защитит даже после того, как я уйду.

Но она продолжает кричать через мое плечо, крепко обхватив мою шею руками и прижавшись мягкой грудью к моей груди.

— Не трогайте его! Это была я, это все я. Я обманула его! Я выдумала сталкера, у меня были личные счеты с Роуэном Шеффилдом, я хотела смерти отчима, я подставила его перед Мариусом Лавлессом, это я, я, я! В чем бы его ни обвиняли, виновата я одна. — Ее голос срывается на всхлипы и рыдания. Отчаяние взяло над ней верх.

Я обхватываю ее голову ладонями, слегка сжимая, успокаивая ее.

— Все хорошо, маленькая кошечка. — Я снова и снова целую ее висок и слезы на щеке, наполняя свой голос тем спокойствием, которое ей сейчас необходимо. Единственное, что имеет значение, — это увести ее подальше от опасности.

— Нет, не хорошо, — говорит она, вцепляясь в меня так сильно, что едва может дышать. — Я не смогу жить без тебя, Прист, и не буду.

— И что же ты готова отдать взамен за его жизнь? — раздается за моей спиной голос Плутарха.

— Что угодно, — Хейли хватается за этот шанс, порываясь к нему через мое плечо, словно так она сможет лучше договориться. Она продолжает говорить, а он продолжает слушать, и я не совсем понимаю, что происходит.

Осторожно я отстраняюсь от нее и поворачиваюсь, заслоняя ее собой, хотя она все пытается заговорить с Плутархом из-под моей руки.

После того вопроса он больше ничего не сказал, но в этом и нет нужды.

Его глаза встречаются с моими, и в комнате воцаряется тишина. Хейли тяжело дышит, обессиленная, она прильнула к преграде моей руки, обхватив ее своей. Я — ее тихая гавань.

— Рад снова видеть тебя, сын мой. — Плутарх всегда был суров в речах и редко использовал это слово.

Сказать, что он был мне как отец, было бы преувеличением, но временами он действительно старался. Не из сострадания, потому что его из него тоже вытравили давным-давно. Но, в отличие от Секстуса, Плутарх не злой ублюдок. Он человек, который делает то, что необходимо для его организации. И именно он вел меня через самые суровые испытания, особенно через ту жажду крови.

— Клайв Ферран мертв, — наконец объявляет он. Затем, к моему удивлению, следует объяснение: — Но перед смертью он вызвал меня через своих доверенных лиц — не через Мариуса, — и я смог навестить его у смертного одра. Он попросил меня об одном, и я здесь, чтобы исполнить его последнюю волю.

Я внутренне подбираюсь, Хейли тоже. Я прижимаю ее ближе, успокаивая всем своим телом. Плутарх вскидывает подбородок — так он делает всегда, когда выносит решение о назначении нового офицера разведки или о чьей-то смерти.

— Старший брат, за все твои деяния в рядах Ордена...

Вокруг нас щелкают затворы, и мое тело деревенеет, рука отодвигает Хейли еще дальше мне за спину.

— За все годы твоей службы его членам и Триумвирату, настоящим я объявляю тебя... — Он вскидывает ладони, и холл наполняется его властью, —...освобожденным от должности Старшего брата. Освобожденным от касты Железных Клириков. С этого момента ты свободный человек и займешь свое место в Ордене в качестве старшего гражданского опекуна.

Я слышу слова, но не осознаю их смысл. Шансы на то, что такое могло произойти, были ничтожно малы. Это кажется неправильным, какой-то аномалией. Позади меня Хейли тоже замерла; мы оба наблюдаем за тенями, движущимися за спинами Отцов. Когда они подходят ближе, я узнаю Зейна и Сиренну — они обходят Отцов и направляются к нам так, словно все это время ждали сигнала.

Словно они все это время были с ними заодно.

Лицо Зейна сурово, черты застыли, но в голубых глазах сверкает победа. Сиренна напряжена, сосредоточена, ее лицо осунулось; она быстро присоединяется к Хейли за моей спиной. Мой кулак сжимается, когда Зейн подходит ко мне, но он кладет руку мне на плечо — ободряющий жест.

— Ты сделал это, Прист. Член Триумвирата даровал тебе свободу.

В памяти всплывает день нашей первой встречи: день, когда мы стали напарниками — он как оперативник Ордена, я как надзиратель от Клириков. Мы должны были уравновешивать и контролировать друг друга. Жизнь изрядно нас потрепала, так что друзьями мы стали не сразу. Это пришло постепенно. И все же мы всегда знали, что можем положиться друг на друга. Теперь я знаю, что это до самой смерти.

Плутарх подходит ближе, глядя на меня странно, словно хочет запомнить мой облик. В его взгляде читается почти привязанность.

— Вряд ли мы встретимся снова, Прист. — В его голосе слышится теплота, которой я никогда прежде не слышал. Я хмурюсь, пытаясь уложить это в голове. — Поэтому я скажу это сейчас, так как другого шанса не будет: для меня было честью обучать и воспитывать тебя. Клайв Ферран был дьявольским человеком, но он достиг величия, когда создал тебя. Знаю, звучит грубо, но так оно и есть. Он создал тебя. Ты был лабораторным проектом, но теперь ты — человек, который добился невероятного успеха.

Я все еще гадаю, с кем именно это происходит, когда Плутарх сжимает мои плечи, глядя на меня с гордостью. За его спиной приближается Лавиний с той самой доброй улыбкой и кроткими глазами, которые когда-то утешали меня после самых жестоких побоев Секстуса.

— Ты свободный человек, Прист. Иди и свершай те великие дела, для которых был рожден. — Он слегка склоняет голову набок, чтобы разглядеть Хейли. Он улыбается, и его взгляд становится еще мягче. — Дивны пути судьбы, — бормочет он тихо, про себя. — Величайшее достижение Клайва Феррана и его внебрачная дочь нашли друг друга и полюбили. Поразительно. — Поскольку Хейли лишь ошеломленно смотрит на него, он снова переключает внимание на меня. — Твое сердце сделало верный выбор. Ее любовь настоящая.

Крепко держа руки на моих плечах, он еще раз осматривает меня, одобрительно кивая.

— Каким легендарным человеком ты в итоге стал, — говорит он, прежде чем убрать руки. — Ту легенду, которую я увидел в тебе в самый первый твой день. Я рад, что все закончилось именно так, мальчик мой. Твое пребывание в Клириках было пустой тратой таланта. Твое место в мире. Живи. Люби. — Он делает глубокий вдох, выглядя странно воодушевленным. — Покоряй. — Его голос затихает, он сглатывает.

За мгновение до того, как он поворачивается ко мне спиной, я вижу в его глазах слезы. Лавиний задерживается еще на несколько мгновений с выражением чистейшей доброты на лице, а затем следует за Плутархом к выходу, пока я провожаю их взглядом.

Я контролирую свои реакции, но не могу скрыть замешательства — разве они пришли не убить меня? Разве не для того они использовали частоты, чтобы ослабить моих людей на случай, если те решат сохранить верность мне? Многие из них проявляли такие наклонности, причем больше, чем я ожидал.

Что касается остальных четырех Отцов, я все это время чувствовал, как они нервно топчутся за спинами Плутарха и Лавиния. Ни один из них не был так жесток, как Секстус, но им бы этого хотелось; они ни разу не воспротивились его методам за все те годы, что я провел в монастыре. Видеть меня свободным им не по себе, ведь я, по сути, могу прийти за ними. Теперь я не просто освобожден от своей должности, я член Ордена, что теоретически ставит меня выше их. Я не могу причинить им вред напрямую, но могу ими командовать.

Но все это улетучивается из моей головы, когда Зейн с торжествующей ухмылкой хлопает меня по спине, пока Клирикальная гвардия покидает особняк. Я все еще, блядь, не могу в это поверить. Я не просто выжил, я получил свободу — вместе с Хейли.

— Твою мать, чувак, ну и давление было. — Он притягивает меня к себе и крепко обнимает, смеясь так, будто мы все только что избежали виселицы.

Так оно и было.

Он отпускает меня, и я тут же тянусь к Хейли, которая бросается ко мне так быстро, что врезается мне в грудь. Я обхватываю ее руками, придерживая ладонью за затылок.

— Боже правый, мы живы, — плачет она у меня на груди. — Мы живы, — продолжает она повторять, словно все еще не может в это поверить.

— Ты в безопасности, — говорю я ей, целуя в макушку. — Клянусь, я никогда не позволю ничему случиться с тобой, но ты должна меня слушать, ладно? Ты не можешь бежать прямо на линию огня. Никогда больше так не делай, никогда.

— Я бы вошел раньше, но они вывели нас из строя этим звуком, — говорит Зейн.

Он высококвалифицированный, могучий и крутой оперативник Ордена, но он не Клирик. У него не было подготовки, позволяющей выдерживать такое.

— Я купил соседнее поместье и начал собирать там свои силы, когда мы услышали, что они идут за тобой. Деклан и Джакс тоже согласились помочь, они сейчас в пути, так что лучше мне дать им знать, что все обернулось... — Он изумленно усмехается, прежде чем договорить: — чертовски хорошо.

— Я сделаю это, — вставляет Сиренна, доставая телефон из кармана. — А ты расскажи им остальные новости. — Она уходит с улыбкой, прижимая трубку к уху. Я поворачиваюсь к Зейну с поднятой бровью, и он одаривает меня той самой скверной ухмылочкой, которая появляется у него каждый раз, когда он наблюдает карму в действии.

— Мариус разводится с Келли.

— Что?

— Что? — тоже переспрашивает Хейли, поворачивая голову к Зейну, но не отрывая щеки от моей груди.

Зейн пожимает плечами, засовывая руки в карманы брюк.

— Он не может просто так унаследовать место ее отца, так что теперь она для него бесполезна. Но ты же знаешь, как это бывает: бойся разгневанной женщины. Она поклялась отомстить, и я уверен, она сдержит слово.

— Она попытается. Но она для этого недостаточно хороша. — Я смотрю на Хейли. — Ты же знаешь, что она меня никогда не интересовала, верно? Я никогда не прикасался к ней, по крайней мере, в сексуальном плане, а то, что я наблюдал...

Она прикладывает палец к моим губам и улыбается, словно она просто счастлива, что я здесь, живой, дышу с ней одним воздухом.

— Я знаю, — шепчет она.

Зейн откашливается и направляется в сторону бального зала, который днем служит гостиной, хотя в последнее время только мои люди использовали его для совещаний. Теперь, когда мой ранг аннулирован, они скоро покинут особняк, и мне придется нанимать частную охрану. Это обещает быть интересным.

— Клайв Ферран долго ждал шанса подгадить Мариусу, натерпевшись от его прихотей. Он ждал, когда тот ослабит бдительность. Что-то должно было выбить Мариуса из колеи в ту ночь во дворце, потому что он несколько дней не уделял отцу прежнего внимания, ну и, что ж, старик наверняка ухватился за возможность нанести финальный удар — освободить Старшего брата и сделать его членом Ордена, а это значит, что все твои грехи перед ними отпущены. — Он смеется, опускаясь в величественное кресло. — Амнистия и привилегии. Легендарно.

Хейли все еще дрожит в моих руках, поэтому мы не садимся, но она слушает Зейна, постепенно приходя в себя. Я продолжаю защитно обнимать ее, поглаживая по волосам и время от времени целуя в лоб, в виски, в губы, даже слушая Зейна.

Он даже не утруждает себя тем, чтобы подкалывать меня. Он сам через это прошел и в какой-то мере чувствует себя отомщенным теперь, когда я наконец понял, каково это — терять голову из-за женщины. Если на то пошло, его взгляды иногда говорят: «Я же тебе советовал», но он быстро уходит от этой темы. В основном он тактичен и просто продолжает говорить.

То, что Клайв Ферран был гением, хоть и злым, — новость не свежая. Но я не ожидал такого блестящего хода. С бывшим оперативником Клириков внутри Ордена — тем, кто теперь знает его схемы, его секреты, его цели и его уязвимости, — Мариусу пиздец. Вот почему он ушел из поля зрения общественности и сейчас наверняка зализывает раны за пределами дворца Лавлесса.

— Он вернется в полную силу, — говорю я, когда Зейн замолкает. — Он вложил слишком много в эту цель. Джулиано сейчас тоже наверняка страхуется от него. Даже если его нельзя сместить с поста члена Триумвирата, он не является неприкосновенным.

— И не будет, особенно теперь, когда ты в Ордене, а одно кресло в Триумвирате пустует.

Мои губы растягиваются в улыбке, мысли несут в себе привычное коварство.

— За это кресло начнется кровавая баня.

— Не слишком-то радуйся, — парирует он, когда я наконец усаживаюсь с Хейли на уютный диван напротив него; в этот момент подбегает горничная с горячим чаем, а за ней идет Сиренна. — Я в списке кандидатов, а это открывает целую новую гребаную сагу.

— Огромное спасибо, Мария! — говорит Хейли, забирая чашку с блюдцем.

— Осторожно, горячо, — вставляю я, придерживая ее руки, пока не убеждаюсь, что она держит чашку крепко. Затем я дую на жидкость, чтобы остудить ее для нее.

Когда я перевожу взгляд на Зейна, тот смотрит на меня с отвисшей челюстью. Я приподнимаю бровь, безмолвно вызывая его на комментарий, но я сам видел, как этот ублюдок закрывал Сиренну от шальных теннисных мячей, так что он воздерживается.

— Как я и говорил, — продолжает он, пока его жена усаживается на подлокотник дивана, поглаживая Хейли по спине, — конкуренция выйдет на совершенно новый уровень.

— Ты так и не сказал мне, интересует тебя это кресло или нет, — вставляет Сиренна.

Она ждет ответа.

Я жду.

Зейн молчит.

— Ты сделаешь это, сумасшедший ублюдок, — заключаю я.

— А ты меня поддержишь, — говорит он.

Разумеется, я поддержу. Я бы сделал это, даже если бы он не рисковал собой ради нас с Хейли во всем, что произошло. Я киваю, он кивает — нашему прошлому не нужны слова.

— Погодите, а моего мнения никто не спрашивает? — Сиренна порывается встать, но Хейли кладет руку ей на бедро с теплотой в глазах.

— Он должен это сделать. Из всего, чему Белль учила меня годами, следует, что верхушка Ордена — это действительно очень, очень плохие люди. Наличие в этом кресле кого-то вроде Зейна может стать единственным шансом для таких, как я и Прист.

— Власть Ордена велика, — поясняю я. — И она растет, их методы с каждым днем становятся все более жестокими, не говоря уже о том, что в последнее время они фактически душат средний класс. — Зейн качает головой, будто не хочет этого делать, но это долг, от которого он просто не может отвернуться.

Сиренна глубоко вдыхает и зажмуривается, словно готова придушить его прямо сейчас, но пытается успокоиться.

— Я буду поддерживать его на каждом шагу, — заверяю я ее, пока Хейли делает то же самое, слегка сжимая ее бедро и тепло улыбаясь. — У него есть связи внутри Ордена, а теперь они есть и у меня.

— Многие уважают Старшего брата больше, чем Папу Римского, — добавляет Зейн. — Люди сплотятся вокруг него, через несколько месяцев у него будет мощное ядро. Многие Клирики тоже планируют остаться с ним. Вместе мы поднимем наше влияние на высший уровень.

Пока мы продолжаем обсуждение, на лицо Хейли ложится печать изнеможения.

Люди Зейна оцепляют особняк на день и на всю ближайшую неделю, пока не будут улажены все формальности с моим выходом из клирикальной касты и вступлением в Орден.

— Мы с тем же успехом можем начать создавать здесь центр силы, — говорит Хейли, когда после ужина я провожаю ее в хозяйскую спальню.

Она смертельно устала, и я обещаю себе, что не трону ее сегодня, даже если она будет настаивать. У меня встает от одного вида того, как она раздевается в гардеробной, но я твердо решаю воздержаться. И все же, когда ее лифчик падает на пол, я не могу удержаться: распахиваю дверь настежь и обхватываю ее руками.

— Скоро я буду голым, чувствуя твою кожу своей кожей, — шепчу я ей на ухо тем самым вкрадчивым голосом, который ей так нравится.

Она довольно мычит, прислонившись головой к моей груди с закрытыми глазами и умиротворенным лицом. Она переплетает свои руки с моими, прижимая меня к себе.

— Не могу поверить в то, что произошло, — говорит она сонным голосом. Напряжение встречи с Плутархом было настолько изматывающим для нее, что теперь ее система обрушила на нее шквал природных седативных средств. — Не могу поверить, что мы свободны. Свободны быть вместе, свободны...

— Чтобы пожениться? — Я касаюсь бриллианта, который надел ей на палец — того самого, которым Сиренна восхищалась за ужином, поздравляя ее. Хотя Сиренна обычно не показывает чувств, на этот раз она была явно взволнована. Не верится, что мне действительно начинает нравиться идея дружить с ними парами.

Хейли склоняет голову набок, подставляя мне свой сладкий розовый рот. Я, блядь, не могу перед ней устоять. Я впиваюсь в него с голодом, который никогда не смогу утолить, и мой член твердеет так сильно, что хочется выть на луну.

Я никогда не нарушал обещаний, данных самому себе, — до появления Хейли. Сегодня я нарушаю еще одно. Я трахаю ее как безумец прямо здесь, в гардеробной. Глядя на то, как она выгибается, как колышется ее грудь и искажаются черты лица, я заставляю ее повторять это снова и снова:

— Да, Прист, я согласна. Я стану твоей женой.

— Моя, — рычу я, глядя в зеркало глазами ненасытного демона. — Всегда моя, навеки моя.

— Навеки, — выкрикивает она, когда я изливаюсь внутри нее, рокоча о том, как безумно и глубоко я ее люблю.

Белль принесла новости об истерике Келли Лавлесс, когда та узнала о нашей с Пристом предстоящей свадьбе в июне. У нас еще есть время, но Белль не терпелось начать подготовку уже сейчас, и она эффектно появилась, нагруженная дюжиной пакетов с дизайнерскими свадебными вещами. Она бросила команду одному из клириков, который поспешил отнести пакеты в хозяйскую спальню, где мы сможем распаковать их «в секрете», как она выразилась.

— Можно было подумать, что после Великого Исхода у нас будет больше приватности, — говорит Кира, присоединяясь к нам и закрывая за собой дверь. Белль закатывает глаза на этот каламбур. — Оказывается, они все еще повсюду.

Многие из клириков, работавших под началом Приста во время его миссии, решили остаться. Обычно им следовало бы вернуться на базу, так как он больше не имеет над ними власти. Но они подали прошение преподобному отцу, который даровал им освобождение, позволив остаться на службе у Приста, уже в качестве частных наемников. Белль знает об этом, но не утруждает себя объяснениями Кире. Вместо этого она опускается в уютное кресло с круглой спинкой на террасе нашей спальни, закидывает ногу на ногу и выуживает из сумочки солнцезащитный крем для лица. Она открывает рот, чтобы что-то мне сказать, нанося крем, но решает подождать, пока клирик расставит все ее пакеты на банкетке в изножье кровати и уйдет.

— Боюсь, жених Хейли настолько богат, что мог бы купить Эверест из чистого золота, — говорит она. — В Ордене все языки чешут, каждый хочет втереться к нему в доверие. — Затем она бросает осуждающий взгляд на Киру, которая устраивается в другом кресле со своим органическим салатом. — Так что, боюсь, охраны здесь меньше не станет, потому что он может позволить себе нанимать самых дорогих специалистов.

— Ну что ж, тогда, может, я просто пойду и найду среди них кого-нибудь, кого можно развратить, — говорит та, пожимая плечами и ковыряя вилкой в салате. — Может, и у меня будет своя сказка. — Она отправляет порцию салата в рот.

Белль фыркает, но затем хмурится, словно обдумывая это.

— Вообще-то, это не такая уж плохая идея. На самом деле, мне и самой скоро может понадобиться тайный любовник.

Я как раз собиралась подойти и помочь Марии с подносом напитков, который она несла в спальню, но это замечание заставило меня замереть. Я уставилась на нее сверху вниз.

— В смысле?

— Мой отец поговаривает об организации моего брака, так что вот. — Она проводит пальцем по крему и наносит еще немного на лицо.

Информация повисла в воздухе. Я опускаюсь в первое попавшееся кресло, подвигая его ближе к столу, и жду, пока Мария расставит напитки и снова уйдет. Мне хочется залезть Белль в голову, и Кира тоже подается вперед.