Перевод телеграм-канала:

BH translate

Смотрю в окно на наш маленький задний двор и часто моргаю, сдерживая слезы. Поставив последнюю тарелку на сушилку, хватаю кухонное полотенце и быстро вытираю глаза, пряча свои чувства за фальшивой улыбкой.

Скользнув взглядом по отражению в оконном стекле, коротко киваю самой себе. Все поверят — как всегда. Я довела притворство до совершенства, хотя удивляться тут нечему. Занимаюсь этим с одиннадцати лет — с того самого дня, как застала отца с другой женщиной.

Угрозы отца о том, что он сделает с мамой, если я хоть что-нибудь ей расскажу, на долгие годы купили мое молчание и натянутые улыбки. Потом он пытался всё загладить дорогими подарками, но от них я чувствовала себя только грязнее и еще большей предательницей, чем уже была из-за своего молчания. Куда бы ни пошла, все только восхищались тем, какая я везучая и избалованная, особенно мои друзья. А я ненавидела каждую секунду этого. До крови прикусывала язык и улыбалась, пока не начинали болеть щеки.

Всё рухнуло, когда мне исполнилось шестнадцать.

Пьяный водитель убил моего отца. Если точнее, этим пьяным водителем оказался сам отец. Его беременная любовница погибла в той же машине.

Когда полиция приехала сообщить нам не только о его смерти, но и о измене, я поняла — мама знала всё с самого начала.

Почти не помню, что еще они тогда говорили. Мысли в голове спутались в один сплошной клубок.

Когда полицейские ушли, я всё-таки заговорила об этом, пока мама заваривала нам чай.

— Конечно, знала. Женщина всегда знает. К тому же я наняла частного детектива, чтобы он следил за твоим отцом и собирал доказательства на случай, если бы тот решил со мной развестись.

Потрясенно смотрю на нее, с открытым от шока ртом.

— Он шантажировал меня. Сказал, что перережет тебе тормоза или…

— Он знал, что в брачном договоре был пункт об измене, — спокойно отвечает мама и подносит чашку к губам.

Меня начинает мутить.

— Но если ты знала, что он творит, тогда почему осталась?

Не спрашиваю только об одном: почему мама осталась и заставила меня жить в одном доме с мужчиной, которого я ненавидела.

— Думаешь, другие женщины из моего круга не сталкиваются с подобным? Не говори глупостей. Такова цена за брак с богатым мужчиной. Мы лежим у бассейнов, ходим по магазинам на Пятой авеню с улыбками на лицах и носим бриллианты, купленные на деньги, пропахшие чувством вины. Пока любовницы раздвигают ноги, жены держат рот на замке, лишь бы избежать сплетен и скандалов. В нашем мире репутация — это всё. Ну и что с того, что у моего мужа была игрушка для развлечений? Я — жена. И только это имеет значение. Стоит начать возмущаться, задаваться вопросом, куда они суют свои члены, и выдвигать требования — и мужчины тут же начинают таскать своих любовниц по свету, демонстрируя в загородных клубах новую молоденькую модель, будто дорогой аксессуар. Жалкое зрелище. Всё, что мы строили, превратилось бы в руины ради чужого развлечения.

— Грязные тайны перестают быть тайнами, когда любовницы беременеют, — резко бросаю я.

— Ребенок — проблема решаемая.

Даже не пытаюсь скрыть отвращение на своем лице.

— Наверное, в этом и разница между нами. Лучше буду одна и счастлива, чем проживу жизнь, где всё фальшиво, включая любовь, которую вы должны испытывать друг к другу. Если мужчина изменит мне один раз, второго шанса у него уже не будет.

То, что мама никогда не зависела от него финансово и могла уйти в любой момент, делает всё только хуже.

— Ах, наивность юности. Сейчас ты этого не понимаешь, Лола, но однажды поймешь. Тебе придется делать выбор, о котором ты даже не думала, и пережить это поможет только уверенность в собственном решении. Нужно понять, без чего ты действительно можешь жить, а без чего — нет. Я не могу жить без денег и власти и не стыжусь этого. В конце концов, именно они и заставляют мир вращаться.

Глубоко вдыхаю и наблюдаю, как мама снова отпивает чай. В воздухе висит запах виски и лимона.

Чай с алкоголем в десять утра?

Не думаю, что смерть отца задела ее настолько сильно, как она пыталась показать.

Звонок телефона вырывает меня из воспоминаний, и, наверное, даже к лучшему. В последние годы стараюсь как можно реже думать о матери.

Мы не виделись уже много лет. Она отказалась от меня, когда я не захотела бросить Хэвока — тогда он еще был просто Джонасом, первым и единственным парнем, которого я любила.

Когда телефон наконец замолкает, снаружи раздается рев байка, над которым работает Хэвок.

Пару месяцев назад я бы устроилась на ступеньках террасы просто для того, чтобы наблюдать за ним. В байках я ничего не понимала и помочь не могла, но рядом с ним всегда что-то успокаивалось внутри. И за это я была ему благодарна.

Хэвок любил клуб всей душой. Я — нет.

Каждый раз, когда нас вызывали в клубхаус, я превращалась в комок нервов.

Мне хотелось полюбить эту жизнь. Бог свидетель, перепробовала всё, чтобы вписаться. Сменила стиль одежды, чтобы выглядеть как надо. А после нескольких брошенных в мой адрес комментариев даже сделала грудь. Я старалась стать всем, что было нужно Хэвоку. Только с каждым днем всё сильнее теряла саму себя.

А сегодня утром узнала, что беременна, и меня вдруг охватило необъяснимое желание сбежать. Все инстинкты буквально кричали: забирай ребенка и уходи. Но как уйти от мужчины, которого люблю с того самого момента, как стала достаточно взрослой, чтобы понять, что вообще такое любовь?

Вздрагиваю, когда телефон снова начинает звонить. Прижав ладонь ко всё еще плоскому животу, иду на звук и нахожу телефон Хэвока на подлокотнике дивана. Поднимаю трубку, внутри всё обрывается, когда вижу имя Хана — президента клуба Хэвока. Он никогда ничего мне не делал, но рядом с ним всегда не по себе.

И всё же отвечаю, зная, что иначе у Хэвока будут проблемы.

— Алло?

— Позови Хэвока к телефону, — рычит Хан.

— Он возится с байком отца. Сейчас я…

— У меня не весь день в запасе, девочка, — резко обрывает он.

Ничего не отвечаю и просто выхожу на улицу.

— Хэвок! — кричу я и жду, пока он обернется.

Увидев меня, он расплывается в улыбке, и внутри снова что-то ломается. Так чертовски сильно его люблю, а он даже не замечает, как я медленно угасаю прямо у него на глазах.

— Это Хан, — говорю, когда он подбегает ко мне, быстро целует в губы и забирает телефон.

Возвращаюсь в дом, зная, что Хан не захочет, чтобы я услышала хоть часть их разговора. В его глазах женщины годятся только для того, чтобы трахаться и кормить братьев клуба. При Хэвоке он такого дерьма не говорит, но я слышала, как он общается с другими. Особенно с Дриллером — братом Хэвока, одним из худших среди них.

Если кого-то я и ненавижу сильнее Хана, так это его. От одного взгляда Дриллера по коже ползут мурашки. К счастью, с Хэвоком они не особо близки. Хэвок, конечно, постоянно вытаскивает его из неприятностей, в которые Дриллер вляпывается с завидной регулярностью — в основном потому, что вести себя как взрослый человек он не способен, — но хотя бы не приходится терпеть его за своим столом.

Подойдя к кофемашине, ставлю вариться кофе, но в последний момент выбираю сорт без кофеина.

— Мне нужно в клубхаус.

Услышав голос Хэвока за спиной, оборачиваюсь через плечо.

— Не знаю, когда вернусь, так что можешь не готовить. По дороге домой что-нибудь захвачу. Или отправлю к тебе проспекта с едой, если задержусь.

Его ладони ложатся мне на бедра, и он притягивает меня к себе, уткнувшись лицом в волосы.

— Хорошо. Наверное, просто свернусь калачиком на диване и что-нибудь посмотрю.

Поворачиваюсь к нему и поднимаю взгляд. Нужно рассказать о ребенке.

— Хэвок… — голос предательски ломается.

— Что случилось?

Но прежде чем успеваю сказать хоть слово, его телефон вибрирует. Натягиваю одну из своих фальшивых улыбок — хочется закричать от того, что он снова ничего не замечает, — затем качаю головой.

Расскажу позже, когда он вернется. И еще давно пора признаться, как тяжело мне на самом деле.

— Ничего. Неважно. Люблю тебя.

— Я тебя тоже, — отвечает Хэвок, целуя меня в лоб.

Глаза начинает жечь от слез, которые я сдерживаю изо всех сил. Он берет со спинки стула клубную жилетку и надевает ее.

— Напишу тебе, когда узнаю, что происходит.

— Ладно. Пока, — тихо шепчу, наблюдая, как он уходит.

Он останавливается, я мысленно умоляю его остаться. Помочь мне починить то, что сломалось между нами. Но телефон снова издает сигнал, и в следующую секунду Хэвок уже уходит, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Развернувшись, вцепляюсь в кухонную столешницу и опускаю голову. Интересно, в какой момент это место перестало быть для меня домом? Наверное, тогда же, когда Хэвок стал всё меньше принадлежать мне и всё больше — Хану.

Тяжело вздохнув, запускаю пальцы в волосы и поднимаю голову, решив немного полежать в ванной. Беру одну из книг, которые купила сегодня в продуктовом магазине, и на следующие несколько часов растворяюсь в мире, полном драконов.

Только когда вода окончательно остывает, понимаю, как поздно стало. Тихо усмехаюсь, осознав, сколько часов потеряла за книгой, хотя бывают привычки и похуже. Выбравшись из ванны, вытираюсь полотенцем и натягиваю одну из футболок Хэвока.

Подхожу к тумбочке, где оставила телефон на зарядке, и хмурюсь, увидев, что Хэвок так и не написал.

Уже половина десятого, так что, похоже, он напрочь забыл прислать мне еду. Ну и ладно. Аппетита в последнее время всё равно почти нет.

Спускаюсь вниз, делаю пару тостов и еще одну кружку кофе, — первый так и не выпила. Свернувшись на диване, включаю канал с криминальными передачами и залипаю на выпуск Cold Cases¹. На экране муж жертвы рыдает перед камерой.

— Это сделал он, — бормочу под нос.

Пока смотрю, веки начинают тяжелеть. Стягиваю плед со спинки дивана, накрываюсь им и устраиваюсь поудобнее, а через несколько минут засыпаю.

Просыпаюсь с затекшей шеей и щурюсь от солнечного света, льющегося в окна.

Шарю рукой по столу в поисках телефона и вижу, что уже половина девятого утра. Хмурюсь, когда понимаю, что от Хэвока до сих пор нет ни сообщений, ни пропущенных звонков. От дурного предчувствия желудок болезненно сжимается, пока я поднимаюсь на ноги и иду наверх, в спальню.

Кровать пуста. И глаза лишь подтверждают то, что я и так уже знала где-то глубоко внутри — домой он не возвращался.

Тошнотворное чувство становится только сильнее. Знаю, что далека от идеальной старушки, но я правда стараюсь. Он ведь не стал бы мне изменять… правда?

Но потом вспоминаю клубных девочек. И братьев клуба, которые изменяют своим женщинам. Зажав ладонью рот, бросаюсь в ванную, где меня выворачивает.

К тому моменту, как всё заканчивается, голова уже раскалывается, и я понимаю — дальше будет только хуже. С трудом поднявшись на ноги, всё еще слегка пошатываясь, умываюсь и чищу зубы.

Когда по дому разносится громкий стук в дверь, на секунду замираю, прежде чем мозг начинает лихорадочно соображать. А что, если он не остался в клубхаусе? Что, если с ним что-то случилось и он сейчас в больнице… или еще хуже?

Бросаюсь к двери, даже не думая о том, что на мне только футболка Хэвока. Рывком распахиваю дверь и оказываюсь лицом к лицу с Дриллером.

Всё обрывается внутри.

— Скажи, что с ним всё в порядке, — выдыхаю я.

Он заталкивает меня обратно в дом и закрывает за собой дверь.

— Он в тюрьме.

— Что? Нет. Этого не может быть.

— Забавно, потому что это правда. Хэвок выйдет оттуда еще очень нескоро.

— Нет, — хватаюсь за волосы и только в этот момент замечаю, как Дриллер пялится на мои голые ноги. Делаю шаг назад. — Пойду оденусь и поеду в участок.

— Не утруждайся. Он не хочет никого видеть. Особенно тебя.

Стиснув зубы, качаю головой.

— Не верю.

Пожав плечами, он достает телефон. Несколько раз нажимает на экран, затем включает громкую связь.

— Хан? Я у Лолы. Она не верит насчет Хэвока.

Хан тяжело вздыхает.

— Это правда. Мне нужен был человек внутри, и он вызвался сам. Причем засядет надолго.

— Ничего не понимаю. Он бы не ушел, не поговорив со мной.

— Послушай, Лола. Не хотел говорить тебе это сам, но и держать в неведении тоже не собираюсь. Вчера ночью он был с Рэйзл. Похоже, вспомнил, чего ему не хватало, и решил убить сразу двух зайцев. И клубу услугу оказал, и от тебя избавился без лишней драмы. Мне жаль, что всё вышло именно так, но что есть, то есть.

Смотрю на телефон, отказываясь верить хоть единому слову. Я знаю Хэвока, несмотря на то, как собственные страхи еще совсем недавно сводили меня с ума. Он никогда не выбрал бы такой трусливый способ всё закончить. Хэвок всегда встречал проблемы лицом к лицу. Если бы он хотел, чтобы я ушла, то сказал бы лично.

— Теперь придется понять, какое место ты занимаешь здесь, Лола. Знаю, идти тебе некуда, а дом, в котором ты живешь, принадлежит Хэвоку.

— Что значит «мое место»? — шепчу, пока мысли хаотично мечутся в голове. Если поеду в участок и буду умолять позволить мне увидеться с ним, они ведь должны разрешить, правда?

— Здесь женщины делятся на две категории: клубные зайки и старушки. Ты больше не старушка, а значит, теперь ты свободная добыча, — напоминает Хан.

— Я лучше уйду. И клубной девочкой не стану. Ни за что.

— И куда ты пойдешь, а? Кто тебя примет? Никто. У тебя ничего нет и никого, кроме людей, связанных с клубом. Хэвок рассказал нам всё о твоей богатенькой семейке с завышенным самомнением и о том, как они отказались от тебя, когда ты выбрала байкера вместо них. Думаешь, теперь они примут тебя обратно? Сомневаюсь. Для них ты теперь просто мусор.

Слезы текут по щекам, а его слова режут, словно лезвие ножа.

— Может, есть способ помочь ей, Дриллер? Возьмешься? Это единственный вариант сохранить ее безопасность.

— Да, Хан. Подготовь жилет.

Связь обрывается, а я всё еще пытаюсь понять, о чем они вообще говорят. Но когда Дриллер делает шаг ко мне, я снова отступаю назад.

— Уйду в убежище для женщин.

— Нет, детка, никуда ты не уйдешь.

Он продолжает надвигаться, и прежде чем успеваю сбежать, мужчина прижимает меня к стене.

— Единственное, что ты теперь будешь делать, — греть постель в роли моей старушки.

Мотаю головой, но он хватает меня за челюсть, удерживая на месте.

— Что такое? Член моего брата тебя устраивал, а мой нет? — шипит он, брызги слюны попадают мне на щеку.

— Я принадлежу Хэвоку. И твоей никогда не стану.

Он наклоняется ближе и слизывает слезы с моей щеки, заставляя содрогнуться от отвращения.

— Хэвока больше нет. Теперь ты принадлежишь мне, сука.

Он запускает руку под край моей футболки, тело накрывает паника. Толкаю его, вырываюсь, отчаянно пытаясь сбежать.

— Нет. Я не могу быть твоей. Я беременна от Хэвока! — кричу, надеясь, что это заставит его оставить меня в покое.

Но, увидев выражение его глаз, понимаю — я совершила огромную ошибку.

— Ну, это легко исправить.

Ухмыльнувшись, он отводит руку назад и бьет меня в живот.

Вскрикиваю от боли, обхватив живот руками, пока тело словно разрывает изнутри. Он бьет снова, а потом швыряет меня на пол.

Пытаюсь отползти, но удар ногой приходится в ребра, выбивая из легких весь воздух, и я снова падаю.

Когда, задыхаясь, пытаюсь подняться, он наступает мне на поясницу, заставляя вскрикнуть еще раз. А потом грубо переворачивает меня на спину и начинает снова и снова бить в живот.

Боль становится невыносимой, но я продолжаю бороться, отчаянно пытаясь защитить своего ребенка. Но когда чувствую, как по ногам течет что-то теплое, понимаю — не смогла.

И всё равно он не останавливается. А когда разум окончательно поглощает тьма, до меня по-настоящему доходит.

Хэвока больше нет. Моего ребенка больше нет. Я осталась совсем одна.

Наедине с монстром.

Пять лет спустя.

— Ты нужна в клубхаусе. Надень что-нибудь шлюшье, — бросает Дриллер перед тем, как выйти из дома, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Не поднимаю глаз, пока не слышу рев его байка, удаляющегося прочь. Только после этого, прихрамывая, иду в ванную, чтобы привести себя в порядок. Стягиваю остатки одежды и забираюсь в душ, выкручивая воду настолько горячей, насколько вообще могу вытерпеть.

Стараясь не разрыдаться, делаю вид, будто синяков на бедрах и следов от зубов, покрывающих мое тело, не существует. Игнорирую округлившийся живот, потому что если позволю себе думать об этом — сломаюсь окончательно.

Притворяюсь, что ничего из этого не реально. Потому что иначе однажды просто вскрою вены бритвой.

Закрыв глаза, пытаюсь вообразить, что нахожусь где угодно, только не здесь. Представляю, как лежу на теплом песчаном пляже рядом с Хэвоком и смотрю, как маленькая девочка, похожая на него как две капли воды, бежит по песку и бросается ему в объятия. Если очень постараться, почти можно поверить, что я слышу его смех.

Сглатываю и открываю глаза. Наваждение рассеивается, оставляя меня лицом к лицу с жестокой реальностью. Прошло пять лет.

Пять лет я была заперта в этом аду, всё ждала, что Хэвок вернется и спасет меня, — только чтобы понять: возвращаться он никогда и не собирался.

Если слухи не врут, теперь он новый президент главного отделения мотоклуба «Души Воронов». Наверное, для него это мечта, ставшая реальностью.

А я всё это время оставалась здесь, застряв в бесконечном кошмаре. Меня держала на плаву лишь надежда, что однажды он вернется. Мысль о герое, который придет на помощь и спасет помогала пережить самые темные часы. Но оказалось, всё это время он спасал только себя.

Грудь болезненно сжимает от подступающих слез, но я не позволяю себе расплакаться. Слезы ничего не меняют. Дриллеру нравится, когда я плачу, поэтому научилась почти ничего не чувствовать. И, может быть, какая-то часть меня боится, что если всё-таки начну плакать, то уже не смогу остановиться, пока не утону или меня окончательно не смоет течением.

К счастью, сегодняшнее утро — редкость. Теперь он почти меня не трогает. Видимо, я уже приелась ему. Большую часть времени Дриллер проводит в клубхаусе, оставляя пару проспектов присматривать за мной. Знаю, они здесь, чтобы не дать мне сбежать. Но после прошлого раза я перестала пытаться.

Тогда он сломал мне ноги.

Быть полностью зависимой от него оказалось худшей пыткой из всех возможных. И, если честно, я бы предпочла побои и изнасилования тому, чтобы днями лежать в собственной моче и дерьме.

Резко отгоняя воспоминания, выхожу из душа. Вытираюсь, избегая взгляда в зеркало, потому что ненавижу женщину, которая смотрит на меня в ответ.

Захожу в спальню и надеваю чистое белье, короткую джинсовую юбку и обтягивающую черную майку с логотипом «Души Воронов» на груди. Наношу немного средства на волосы и оставляю их сохнуть естественным образом. Стоит взяться за фен как мои кудри превращаются в настоящий хаос.

Наношу плотный грим, который Дриллер купил, чтобы я могла скрывать синяки на лице и теле. Приклеиваю накладные ресницы и заканчиваю макияж ярко-красной помадой. Выгляжу точь-в-точь как размалеванная кукла, в которую превратилась.

Игнорируя стоящие у стены туфли на каблуках, выбираю черные Converse — на случай, если придется бежать. Сейчас лучше быть готовой ко всему.

Запихиваю в сумку книгу, бутылку воды, толстовку и леггинсы — одежду, в которую смогу переодеться позже, когда Дриллер снова обо мне забудет. Надеюсь, сегодня он зацепит какую-нибудь клубную девчонку, и я смогу вернуться домой и снова делать вид, что меня не существует — как и все остальные.

Глубоко вдохнув, медленно выдыхаю и кладу ладонь на живот. Осторожно поглаживаю округлившийся животик, напоминая себе, что у меня всё еще есть причина не сдаваться.

Не могу даже притвориться, что люблю этого ребенка. Во всяком случае, не сейчас. Во мне слишком много боли и травм, чтобы разобраться в собственных чувствах. Но мысль о малыше дает хоть что-то, за что можно держаться. Что-то, что не дает окончательно провалиться в отчаяние. Сейчас я могу только надеяться, что однажды сумею вытащить этого ребенка отсюда — туда, где он будет в безопасности и любим. Даже если расти ему придется вдали от меня.

Спускаясь вниз, бросаю взгляд в сторону кухни. Знаю, что должна хоть что-нибудь съесть — если не ради себя, то ради малыша. Но невозможно питаться одними бутербродами с арахисовой пастой. Когда Дриллер заявился утром, я надеялась, что он привезет продукты, но мужчина был слишком взбешен, чтобы думать о такой мелочи, как еда для меня. Вместо этого он снова использовал мое тело как боксерскую грушу, оставив после себя боль, синяки и голод.

Качаю головой, напоминая себе, что всё могло быть еще хуже.

Взгляд невольно цепляется за пол в коридоре, и меня накрывают воспоминания о том дне, когда Дриллер избил меня так, что я потеряла ребенка Хэвока. Очнулась я уже в постели, с гипсом на левой руке и еще одним на правой ноге.

До сих пор не знаю, что чувствую по поводу того, что у «Душ Воронов» есть врач, которого они могут шантажом заставить делать всё, что им нужно. Например, лечить девушку без сознания и не задавать вопросов о том, как она оказалась в таком состоянии. Какая-то часть меня тогда хотела умереть. Другая понимала, — мне повезло хотя бы получить медицинскую помощь, пока травмы заживали, пусть в итоге всё равно осталась постоянная хромота.

Тогда меня и близко не подпускали к клубхаусу. Прошли месяцы, прежде чем я хоть немного пришла в себя, а к тому времени, когда Дриллер наконец снова притащил меня туда, все уже были настроены против. После этого я перестала ждать помощи от кого-либо из них.

Со временем просто растворилась где-то на заднем плане. И, если честно, наверное, так даже лучше.

Понимая, что и так слишком рискую, выхожу из дома, запираю дверь и иду к клубхаусу длинной дорогой.

Ко мне подбегает Бандит — один из двух доберманов, охраняющих территорию. Обнюхивает ладонь, а потом тычется мордой, выпрашивая ласку.

Тихо смеюсь.

— Нас обоих из-за тебя ждут неприятности, — шепчу собаке.

Эти псы ни к кому, кроме меня, не подходят, но я знаю, что должна их игнорировать. Однажды Хан увидел, как собаки ластятся ко мне, и пригрозил избавиться от них. Ему было плевать, что я плакала и псы просто пытались меня успокоить. Для него я ничего не значила.

— Иди, Бандит. Охраняй, — говорю твердо.

Он тихо скулит и лижет мне руку, но всё-таки подчиняется.

Пробираюсь внутрь через черный ход и направляюсь к своему привычному месту в дальнем углу. Несколько человек бросают на меня взгляды, но большинство попросту игнорирует.

Ко мне подходит Рэйзл — одна из клубных девчонок. На ее лице расплывается мерзкая ухмылка.

— Слышала, Хэвок едет сюда повидаться с Ханом и Дриллером.

Я замираю. Ее слова бьют под дых. Она замечает мою реакцию и довольно улыбается.

— Может, успею еще разок попробовать его член, прежде чем он уедет.

Ничего не отвечаю. Деревянной походкой подхожу к ближайшему столу и сажусь. Уставившись вниз, быстро моргаю, пытаясь сдержать слезы. Только не здесь. Я не развалюсь на глазах у всех.

Вместо этого достаю из сумки книгу и делаю вид, что читаю, отгораживаясь от всех вокруг. Я настолько проваливаюсь в собственные больные мысли, что даже не замечаю, как меняется атмосфера вокруг, пока люди не начинают стягиваться к центру комнаты.

Нахмурившись, поднимаю голову — и резко втягиваю воздух.

Хэвок.

Он входит внутрь в окружении нескольких незнакомых братьев. Выглядит хорошо. Слишком хорошо. И совсем не так, как тот парень, в которого я когда-то влюбилась.

Он стал гораздо шире в плечах, весь покрыт новыми татуировками. В нем появилось что-то еще — жесткость. И холод в глазах, когда он окидывает взглядом комнату.

А потом его взгляд скользит мимо меня так, будто я пустое место.

Именно это равнодушие подкосило бы меня, если бы сейчас стояла на ногах.

Судорожно втянув воздух, смотрю на девушку рядом с ним.

Казалось, я уже знаю, что такое боль. Черт, за эти годы почти стала экспертом в этом. Но увидеть то, как Хэвок смотрит на нее так же, как когда-то смотрел на меня, — убивает что-то внутри.

Будто со стороны наблюдаю, как они подходят к бару. Всё внимание Хэвока приковано к миниатюрной девушке рядом. Она что-то говорит, и в его глазах вспыхивает восхищение. А в следующую секунду он уже целует ее, запустив пальцы в волосы.

Словно он пробил дыру у меня в груди и вырвал всё еще бьющееся сердце. Воздуха катастрофически не хватает. Перед глазами плывут черные пятна, комната начинает кружиться.

И всё равно не могу отвести взгляд от происходящего, даже когда к ним подходит Хан.

С губ срывается тихий всхлип вместе с единственной упрямой слезой, когда вижу, как Хэвок наклоняется и целует кончик ее носа.

Я застываю, когда он вдруг смотрит в мою сторону. Наши взгляды встречаются всего на секунду, прежде чем он снова поворачивается к Хану — так, будто я для него ничего не значу.

Резко поднимаюсь на ноги, готовая сбежать, но замечаю, что Хэвок и Хан начинают спорить. Замираю, задерживая дыхание и борясь с отчаянным желанием исчезнуть отсюда, когда слышу слова Хэвока — каждое из них словно ножом бьет прямо в сердце.

В клубхаусе становится тихо. Все наблюдают за ними. И без того ясно, что между мужчинами больше не осталось ничего хорошего. За пять лет многое может измениться. Уж я-то знаю это лучше всех.

— Ты правда хочешь играть по таким правилам, Хан? Потому что я не особо чувствую уважение, положенное мне как президенту материнского чаптера, — рычит Хэвок.

— Женские проблемы нас не касаются. Ты это знаешь.

От слов Хана я стискиваю зубы. Они становятся той самой искрой, которая окончательно выводит Хэвока из себя.

И я понимаю, что права, когда он начинает бросаться словами, специально стараясь ранить. Только целится он не в Хана. А в меня.

Не то чтобы это было сюрпризом.

— Женские проблемы? Так ты это называешь? Ты хочешь, чтобы я отправил свою старушку провести время со шлюхой, которая променяла меня на брата, пока я отбывал его срок?

К горлу подкатывает едкая тошнота, и только чудом меня не выворачивает прямо здесь. Чувствую, как все вокруг поворачиваются в мою сторону, но отвести взгляд от разворачивающейся сцены не могу.

— Эй, следи за своим, блядь, языком! — огрызается Дриллер.

Я настолько сосредоточилась на Хэвоке, что совсем забыла о Дриллере. Тут же опускаю взгляд на исцарапанную поверхность стола перед собой. Если Дриллер заметит, что смотрю на его брата, мне придется расплачиваться за это. И сейчас он защищает меня только напоказ. Дело не во мне — просто любимому братцу не нравится, как Хэвок обращается с одной из его игрушек.

— Просто говорю правду, брат. Не нравится — не моя, блядь, проблема.

Один из байкеров рядом обнимает девушку за плечи.

— Пошли, Динь-Динь. Сыграем в пул.

Дриллер фыркает.

— Теперь ты делишься, да?

Прежде чем Хэвок успевает что-то ответить, в разговор вмешивается девушка рядом с ним.

— До Хэвока я была девственницей. Он был первым мужчиной, с которым я переспала, и будет последним. Уверена, учитывая то, кто твоя старушка, эта концепция сложна для восприятия и понимания. Но не греби всех под одну гребенку.

Мне хочется закричать, что я тоже была девственницей. Но в итоге это ничего не изменило. Для этого клуба я никогда ничего не значила.

Когда Дриллер зло шипит:

— Заткнись…

Его слова резко обрываются, но я продолжаю сидеть с закрытыми глазами, представляя себя далеко отсюда, лежащей среди поля диких цветов, качающихся на ветру.

Без клуба. Без байкеров. Без чужих рук, лапающих мое тело. Окружающий мир постепенно растворяется, пока снова прячусь в собственных мыслях — единственном месте, где всё еще чувствую себя в безопасности.

И только голос Хэвока прорывается сквозь хрупкую защиту, вытаскивая меня обратно в реальность как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дриллер поднимается на ноги, потирая горло.

— Невея — моя старушка. Ты первым проявил к ней неуважение, потом Дриллер, и не один раз. У нее, как у моей старушки, есть право защищать себя. Просто жаль, что ей вообще пришлось это делать, и всё же ни капли не удивлен. Я закончил играть в хорошего парня, Хан. Хочешь поговорить — говори. У меня есть дела поважнее, чем тратить на тебя свое время.

— А теперь ты послушай меня… — начинает Хан, тыча пальцем Хэвоку в грудь.

Но договорить не успевает. Хэвок подходит ближе, нависая над ним.

— В следующий раз, когда ткнешь в меня пальцем, я оторву его и засуну тебе в задницу. Те дни, когда я принимал от тебя приказы, закончились. Я выше тебя по рангу, Хан, если ты забыл. Могу заменить тебя вот так, — Хэвок щелкает пальцами и наклоняется вперед, почти рыча Хану в лицо.

— Давай. Осмелься, блядь.

В клубхаусе повисает мертвая тишина. Все ждут, что будет дальше.

Оглядываюсь по сторонам, прикидывая, смогу ли незаметно улизнуть.

В конце концов Хан сдает назад.

— Для всех нас это было тяжелое время, — уклончиво говорит он.

И мне стоит огромных усилий не фыркнуть — столько дерьма в его словах.

— Тогда, конечно, пойдем разберемся. Крюгер, Мак, Тут, пошли, — бросает Хэвок своим людям, пока клубхаус постепенно снова наполняется голосами.

Замечаю, как Хан едва заметно кивает Дриллеру, и они направляются на собрание, а люди Хэвока идут следом. Перед тем как уйти, Хэвок в последний раз смотрит на свою старушку — так, как никогда не смотрел на меня.

Стою словно в оцепенении, пока остальные возвращаются к своим делам, будто не истекаю кровью внутри прямо у них на глазах.

Новая старушка Хэвока на секунду переводит взгляд на меня, а потом отворачивается и идет к бильярдному столу.

Понимаю — на сегодня с меня хватит. Схватив книгу, запихиваю ее обратно в сумку и направляюсь к черному ходу.

Но прежде чем успеваю дойти до двери, меня останавливает Гантер.

— Дриллер сказал, чтобы ты осталась.

— Мне плевать, чего хочет Дриллер, Гантер. Чувствую, огребу в любом случае.

Он хмурится, но я ничего не объясняю. Какой вообще смысл?

— Я не могу тебя отпустить. Он сказал, ты можешь навредить ребенку…

— И конечно же, ты ему поверил, — перебиваю, не сумев скрыть горечь в голосе.

— Слушай…

Оттолкнув Гантера, выбегаю наружу и просто… бегу. Бегу, пока ноги не подкашиваются прямо посреди двора, и я не падаю на траву. Почувствовав, что что-то не так, ко мне тут же подбегает Бандит. И впервые за долгое время у меня нет сил его оттолкнуть. Вместо этого обнимаю пса за шею и позволяю слезам впитываться в его шерсть — тем самым, которые клялась не проливать.

И оттого, что я всё-таки не смогла их сдержать, становится только хуже.

Когда слезы наконец заканчиваются, прижимаюсь губами к носу Бандита.

— Спасибо, парень. А теперь иди. Нет смысла нам обоим влипать в неприятности.

Он склоняет голову набок, будто понимает, а потом облизывает мою щеку и убегает прочь.

Поднимаюсь на ноги и вздрагиваю, заметив Гантера в дверях. Он смотрит на меня с тревогой. Глубоко вдохнув, иду обратно к клубхаусу, не сводя взгляда с двери. Нужно вернуться внутрь раньше, чем Дриллер заметит мое отсутствие. Гантер отступает в сторону и тихо зовет меня по имени, но я игнорирую его. Никому здесь не доверяю.

Всё, что я говорю или делаю, в итоге оборачивается против меня.

Снова сажусь на свое место и дрожащими руками достаю книгу, пытаясь отгородиться от всех вокруг. Смотрю на страницу, но слова расплываются перед глазами, всё равно не воспринимаю ни строчки.

Чувствую момент, когда Хэвок возвращается в клубхаус, но продолжаю смотреть вниз, сосредоточившись только на дыхании.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Когда наконец решаюсь поднять взгляд, Хэвока и его старушки уже нет, и сдавившая грудь тяжесть немного отпускает.

Правда, ненадолго. Пока не замечаю Дриллера, несущегося через весь зал с перекошенным от злости лицом.

Он хватает меня за руку и рывком поднимает со стула, таща мимо Гантера. Тот мрачно смотрит на пальцы Дриллера, впившиеся в мою руку, пока мы выходим наружу. Дриллер с грохотом захлопывает дверь за нашей спиной, а потом швыряет меня на землю.

Падая, я успеваю вывернуться так, чтобы приземлиться на бедро, а руки сами собой прикрывают живот, защищая ребенка.

— Что ты, блядь, наговорила той суке?

Понятия не имею, о чем он вообще, поэтому только качаю головой.

— Я ни с кем не разговаривала, Дриллер.

— Не пизди. Думаешь, я не почувствовал напряжение в клубхаусе? Ты точно что-то, нахрен, сделала.

Я просто существую. Эта мысль мелькает в голове прежде, чем отвечаю:

— Ничего, клянусь. Они со мной не разговаривали, и я с ними тоже.

Услышав это, он ухмыляется, расстегивает джинсы и вытаскивает член, начиная мочиться прямо передо мной. Приходится отползти назад, едва успев увернуться от струи.

— Похоже, он окончательно с тобой покончил. И каково это — видеть ту, что заняла твое место?

Его слова причиняют боль, но я этого не показываю.

— Я ничего не чувствую. Прошло пять лет.

— Врешь, детка. Хотя похер. Всё равно это уже не имеет значения. Теперь ты моя. И этот ребенок тоже мой. Так что, он захотел дом на одну ночь? Да и хрен с ним. Может, Хэвок и делает вид, будто ему плевать, но я-то знаю правду. Его это жрет изнутри. Осознание того, что теперь твоя киска принимает мой член, а не его.

Он резко подходит ко мне и хватает за волосы. Вцепившись в его запястье, с трудом поднимаюсь на ноги, пытаясь хоть немного ослабить боль.

— Надо было прямо при нем тебя трахнуть. Чтобы он смотрел, как мой член входит в твою мокрую киску. А потом я бы кончил тебе на лицо. Вот тогда бы ему точно стало не похер.

Прикусываю губу, пытаясь скрыть охвативший меня ужас.

Он с силой отталкивает меня, но на этот раз мне удается удержаться на ногах.

— В дом тебе нельзя, пока он там со своей новой игрушкой.

— Но там все мои вещи…

Я тут же отступаю назад, когда он бросает на меня тяжелый взгляд.

— Мне что, блядь, должно быть не похер? Хватит строить из себя жертву и делать вид, будто всё крутится вокруг тебя. У меня есть дела поважнее — вопросы клуба. Сама что-нибудь придумай.

Развернувшись, он уходит прочь, оставляя меня одну. Думаю о том, чтобы вернуться внутрь, но ноги будто отказываются двигаться.

Поэтому так и остаюсь стоять на месте, чувствуя тошноту и пронизывающий до костей холод.

Через несколько минут дверь открывается, и выходит Гантер. В руке он держит мою сумку.

— Одна из клубных заек слишком уж заинтересовалась твоими вещами.

Забираю сумку и тихо бормочу слова благодарности.

— Давай заведем тебя внутрь. На улице становится холодно.

— Я в порядке. Просто пока не готова возвращаться.

Он тяжело вздыхает, но всё же кивает.

— Тогда стой там, где я смогу тебя видеть.

— Я не ребенок, Гантер.

— А я просто делаю свою работу, — отвечает он, подняв руки.

— Ну да. Потому что я же могу навредить ребенку. Забавно только, что никого не волнует ребенок, когда Дриллер распускает руки.

Отворачиваюсь, не желая слушать его оправдания.

— Пройдусь немного. Не переживай, не сбегу. Да и проспекты всё равно не выпустят меня отсюда. К тому же мне уже некуда возвращаться.

— Почему ты не можешь вернуться домой?

На секунду смотрю на него, а потом отвожу взгляд.

— У меня больше нет дома.

Ухожу, делая вид, будто не слышу его резкий вдох. Направляюсь к вольеру. Добравшись туда, сажусь прямо на землю перед ограждением и запускаю пальцы в шерсть Смоки, когда пес подходит ко мне. Следом меня замечает Бандит и тоже подходит ближе. Не успеваю опомниться, как оба пса уже устроились рядом, положив головы мне на колени.

— Вы умеете заставить девушку почувствовать себя особенной, — тихо шепчу, продолжая гладить их.

Не знаю, сколько времени проходит, но в какой-то момент меня начинает трясти от холода. Повозившись с сумкой, достаю леггинсы и натягиваю их прямо здесь, невольно потревожив собак. Извинившись перед ними, снимаю юбку и запихиваю ее обратно в сумку, а потом достаю толстовку и натягиваю через голову. Поправляя одежду, бросаю взгляд в сторону клубхауса.

Окна дома залиты светом, музыка гремит так громко, что ее слышно даже здесь. До меня долетает взрывной хохот. Все продолжают жить своей жизнью, пока я будто застряла где-то между прошлым и настоящим. Знаю, что должна вернуться внутрь и попытаться найти место, где можно переночевать, но от одной мысли снова оказаться среди гадюк меня начинает мутить.

Вместо этого забираюсь в вольер — размером почти с маленький садовый домик — и сворачиваюсь клубком на одной из мягких лежанок. Собаки тут же заходят следом и прижимаются ко мне, делясь своим теплом.

Спрятав озябшие руки в рукава толстовки, подкладываю их под голову и думаю о Хэвоке.

И впервые за всё время не мечтаю о том, чтобы он пришел и спас меня. На этот раз мне хочется только одного — чтобы я никогда его не встречала.

С прошлого вечера больше не видела Дриллера — с того самого момента, как он бросил меня выкручиваться самой.

Проснулась я в вольере, укрытая стеганым одеялом, а на ногах были толстые теплые носки. Стоило мне их увидеть, как я разрыдалась — плакала так долго, что в итоге стошнило. Уже и не помню, когда в последний раз кто-то делал для меня что-то хорошее.

Не зная, что еще делать, я вернулась в клубхаус.

Осторожно пробравшись мимо спящих тел, добралась до ванной и кое-как привела себя в порядок. Смыла вчерашний макияж с лица и шеи обычным мылом для рук. Кожа сразу стала сухой и стянутой, зато хотя бы чистой.

Кроме бледнеющего синяка вдоль челюсти, остальные следы скрыты под толстовкой, так что можно не переживать, что кто-то их увидит и Дриллер взбесится. Ему нравится, когда я прячу синяки или могу быстро придумать для них какое-нибудь объяснение.

Но я не знала, что мне понадобится косметичка, так что сегодня это максимум, на что я способна.

Провожу пальцами по волосам вместо расчески и, сняв резинку с запястья, собираю их в небрежный пучок. С зубами сейчас ничего не поделаешь, но всё равно набираю в ладонь воды из-под крана и полощу рот. После этого чувствую себя немного лучше и выхожу из ванной. Надеюсь, на кухне найдется кофе без кофеина, чтобы хоть немного согреться.

Подхожу к столу, где вчера оставила часть своих вещей, и с облегчением вижу, что никто их не трогал. Собрав всё обратно в сумку, закидываю ее на плечо — не хочу, чтобы какая-нибудь клубная девчонка снова решила покопаться в моих вещах.

На кухне пусто. Бросаю взгляд на часы над плитой и понимаю, что еще очень рано. Ставлю сумку рядом и начинаю рыться в шкафчиках, но декафа так и не нахожу. Зато здесь есть пакет горячего шоколада, поэтому ставлю чайник. Пока вода закипает, завариваю целый кофейник для тех, кто скоро проснется.

Раз уж заняться всё равно нечем, решаю приготовить завтрак. Когда вода закипает, первым делом делаю себе горячий шоколад, а потом достаю всё необходимое — фарш, яйца, сыр, зеленый перец чили, лук и хашбрауны — и готовлю столько буррито на завтрак, что ими можно накормить целую толпу.

Заворачиваю их в пергамент, чтобы потом можно было разогреть, и съедаю два, запивая горячим шоколадом. После этого оставляю стикер с инструкцией, сколько по времени нужно греть. Как раз домываю кружку, когда сверху начинают доноситься звуки просыпающихся людей.

Быстро хватаю еще два буррито и прячу еду в сумку вместе с апельсином и яблоком. Понятия не имею, когда Дриллер снова вспомнит, что меня вообще нужно кормить. А с появлением Хэвока почему-то возникает ощущение, что случится это нескоро.

На мгновение думаю уйти отсюда, но идти всё равно некуда. Поэтому возвращаюсь в главный зал и начинаю убираться. Нужно хоть чем-то занять себя.

Вокруг постепенно начинают просыпаться люди, но я просто продолжаю заниматься своим делом. Перешагиваю через Рэйзл, развалившуюся на полу без сознания. Ее юбка задралась до талии, полностью открывая всем вид на ее голую киску.

Морщусь и отвожу взгляд.

Заметив клетчатую рубашку на спинке одного из стульев, хватаю ее и набрасываю на Рэйзл.

— Думал, ты уже привыкла к такому, недотрога.

От голоса Снупи я тут же напрягаюсь.

— Меня это не смущает, — тихо отвечаю. — Просто не нравится видеть другую женщину в настолько уязвимом положении.

Он фыркает и подходит ближе.

Невольно напрягаюсь, ожидая, что мужчина сейчас коснется меня. Но он этого не делает. Слава богу. Сегодня утром я и без того чувствую себя слишком уязвимой.

— Она бы ради тебя такого не сделала, сама знаешь. Скорее сфоткала бы и выложила всё в сеть.

Оглядываюсь через плечо на мужчину с шокирующе белыми волосами, несмотря на то, что ему едва за сорок.

— А ты бы ее даже не остановил. И это многое говорит не обо мне, а о тебе.

Качнув головой, поднимаю с пола две пустые бутылки и бросаю их в мусорный пакет, который таскаю с собой.

— На кухне есть буррито и кофе, если проголодался.

Он на секунду замирает.

— Спасибо, Лола.

Тяжело сглатываю, когда он уходит, и возвращаюсь к уборке. Собрав все пустые бутылки и мусор, нахожу бутылку с чистящим средством и тряпку и начинаю протирать столы.

— Что ты здесь делаешь?

Вздрагиваю, увидев перед собой Байта. Я даже не слышала, как он подошел.

— Убираюсь.

— Не это имел в виду, Лола. Я о том, почему ты здесь без Дриллера? Сама знаешь, ему не нравится, когда ты тут одна, — он говорит так, будто я только и жду шанса повиснуть на ком-нибудь из его братьев.

Мысль настолько абсурдная, что я едва не смеюсь.

— И куда, по-твоему, я должна пойти, Байт? Не видела Дриллера со вчерашнего дня, а Хэвок со своими людьми обосновался в моем доме.

— Это его дом. Тебе просто повезло, что он вообще позволял вам с Дриллером там жить. Хотя, если честно, сомневаюсь, что это продлится долго.

Вскидываю руки.

— Ладно. Его дом. Место, где я жила. Место, где остались мои чистые трусы и зубная паста.

И вот тогда он наконец смотрит на меня по-настоящему.

— Если Дриллера вчера с тобой не было, где ты ночевала?

От лицемерия этого человека хочется врезать ему между ног.

— Не переживай, Байт. Я спала с собаками.

Он прищуривается, но ничего не говорит.

— Хэвок скоро приедет сюда со своей старушкой. Будет лучше, если к их приезду тебя здесь не будет.

— Отлично. Тогда просто скажи, куда мне идти.

Он открывает рот и тут же закрывает, потому что понимает: идти мне некуда. Он прекрасно знает, что по приказу Дриллера мне запрещено покидать территорию без сопровождения. Все вокруг думают, будто это ради моей безопасности, но я-то знаю правду — он просто боится, что я сбегу.

Годами Дриллер использовал безопасность Хэвока, чтобы держать меня под контролем. Он говорил так, будто добраться до Хэвока в тюрьме проще простого — будто всё, что от меня требуется, это вести себя хорошо, и тогда Хэвока не прирежут в душевой. И это работало куда лучше всего остального. Его слова стали теми самыми наручниками, что удерживали меня в узде все эти годы.

Но теперь Хэвок не со мной, и мне больше не нужно его защищать. Может быть, если всё-таки удастся сбежать, Дриллер просто отпустит меня. В конце концов, он забрал меня только для того, чтобы тыкать этим Хэвоку в лицо. Только всё пошло не по плану. Теперь у Хэвока другая женщина, и ко мне он ничего не чувствует. И, если честно, я уже не уверена, чувствовал ли он вообще хоть что-то когда-нибудь.

— Можешь потусоваться со мной.

Обернувшись, вижу Гантера с тем самым одеялом в руках.

Быстро моргаю, сразу понимая, что именно он укрыл меня ночью. И даже не знаю, начинаю ли ненавидеть его за это сильнее или наоборот меньше.

Байт раздраженно выдыхает.

— Если Дриллер застукает тебя рядом с ней…

Гантер смеется.

— Вообще-то он сам поручил мне присматривать за ней. Вот я и присматриваю. Кто-то ведь должен ее защищать, потому что наш вице-президент, как видно, нихрена этим не занимается.

— Думай, что хочешь, но советую быть осторожным со словами. Он всё еще наш вице-президент. И если услышит, как ты о нем говоришь, взбесится к чертовой матери.

— Знаешь что, Байт? Прямо сейчас мне похуй. Но скажи-ка, где наш чудесный вице-президент и президент? А то я что-то их не вижу. И не видел с тех пор, как вчера ночью они свалили отсюда.

Он становится рядом со мной.

— Ты можешь не любить Лолу, Байт, но она — старушка. Старушка, которой прошлой ночью даже некуда было вернуться.

Он поднимает руку, не давая Байту вставить хоть слово.

— И плевать, кому принадлежит этот дом. Лола жила там, блядь, годами. А вчера ее мужик просто свалил, оставив свою беременную старушку ночевать в гребаной собачьей будке только потому, что ему было лень найти ей комнату.

От того, что Гантер вдруг встает на мою защиту, глаза начинает жечь. И оба мужчины это замечают.

— Слушай, сейчас не время для этого. Хэвок может появиться здесь в любую минуту, а мне еще нужно сообщить ему, что Хан куда-то пропал.

Гантер тихо ругается.

— Просто иди. Я присмотрю за Лолой. Узнай, когда она сможет вернуться в дом и забрать свои вещи. А если Хэвок хочет выставить ее оттуда, я найду ей комнату здесь, пока Дриллер не вернется и не разберется со всем этим.

Байт только что-то бурчит себе под нос и уходит.

— Пойдем, Лола. Надо сваливать отсюда.

Молча киваю и иду за ним.

Умно это или нет, но я точно знаю одно — не хочу быть здесь, когда приедет Хэвок. Не выдержу снова смотреть на него рядом с той девушкой. Не сейчас, когда раны еще слишком свежие.

По пути хватаю свою сумку, но тут проснувшаяся Рэйзл резко поднимается и толкает меня.

— С дороги, сука, — рычит она.

Даже не успеваю среагировать. Рука Гантера уже смыкается на ее шее, и в следующую секунду он отрывает Рэйзл от пола.

— С каких это пор клубные шлюхи разговаривают со старушками в таком тоне?

Рэйзл в панике вцепляется в его запястье, пытаясь вырваться.

— Ее здесь никто не любит. Даже собственный мужик.

Гантер наклоняется ближе.

— А вот я люблю. И мне глубоко похер, что ты там думаешь, сука. Еще раз тронешь ее или хотя бы косо посмотришь в ее сторону — вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь моргнуть.

Он швыряет ее обратно на пол.

Вокруг стоят несколько братьев и молча наблюдают за происходящим, но никто не вмешивается.

Меня пробирает дрожь. Насилие — часть клубной жизни. Уж это мне известно лучше многих. Но не значит, что я обязана к нему привыкнуть.

— Пойдем, Лола, — говорит Гантер, предлагая мне локоть.

Осторожно цепляюсь за него, позволяя вывести себя из комнаты.

Мы поднимаемся на второй этаж и идем по коридору до самого конца. Остановившись у последней двери слева, он открывает ее и пропускает меня внутрь.

Я думала, он ведет меня в пустую комнату. Но эта явно обжита. Подняв на него взгляд, вдруг понимаю, где нахожусь.

— Это моя комната.

Меня мгновенно охватывает паника, и я отступаю назад. Видимо, всё отражается у меня на лице, потому что Гантер сразу качает головой.

— Нет, это не то, о чем ты подумала. Просто хочу, чтобы ты смогла отдохнуть и была в безопасности. Здесь тебя никто не тронет. Из свободных комнат сейчас только общая спальня проспектов и игровая клубных заек. А там проходной двор и двери даже не запираются.

— Я не могу. Дриллер не…

— Дриллер не узнает, Лола. Его здесь нет. Сейчас за тобой присматриваю я. И лично считаю, что здесь тебе безопаснее всего.

Тяжело вздыхаю, чувствуя, как опускаются плечи. Ну серьезно, а какой у меня вообще есть выбор?

— Ладно, — едва слышно шепчу.

— Можешь принять душ или фильм посмотреть. Как хочешь.

Он опускает взгляд на мою сумку.

— У тебя там есть во что переодеться?

— Я не знала, что мне понадобится одежда. Дриллер просто сказал приехать в клубхаус.

— Он не предупредил тебя, что Хэвок приедет?

Я смотрю на Гантера так, будто он сошел с ума.

— Ясно. Не бери в голову. Пользуйся всем, что нужно. Под раковиной есть запасные зубные щетки, а в комоде лежат спортивные штаны, если захочешь переодеться. Я пока выясню, когда они уезжают, и узнаю, когда ты сможешь вернуться домой.

Не знаю, что на это ответить, поэтому просто молчу. Когда он понимает, что я так ничего и не скажу, тяжело вздыхает.

— И не забудь запереть дверь.

С этими словами он выходит.

Как только Гантер уходит, я сразу запираю замок и иду в ванную. Запасные зубные щетки действительно лежат под раковиной. Беру одну и начинаю чистить зубы, оглядываясь по сторонам. Насколько помню, в клубхаусе далеко не во всех комнатах есть собственная ванная. Не знаю, по какому принципу их распределяют, но сейчас просто рада возможности побыть в уединении.

Хотя я не настолько наивна, чтобы расслабляться. Этот хлипкий замок не остановит байкера, если тот действительно захочет войти. Так что душ принимать не стану, как бы сильно ни хотелось.

Вернувшись в спальню, замечаю одеяло, которое Гантер держал в руках. Теперь оно лежит у изножья кровати.

Некоторое время смотрю на черный экран телевизора напротив, но потом решаю, что мне не помешает еще немного сна. Особенно учитывая, что я понятия не имею, что ждет меня в ближайшие дни.

Сбрасываю обувь и забираюсь на аккуратно застеленную кровать, подтянув к себе одеяло.

Закутываюсь в него почти с головой, оставляя снаружи только лицо, и постепенно проваливаюсь в тревожную полудрему, прижимая ладонь к животу и гадая, что же такого я совершила в прошлой жизни, чтобы заслужить всё это.

Только заканчиваю пополнять аптечки первой помощи и запираю шкаф с медикаментами, когда слышу, как кто-то заходит в комнату.

Оборачиваюсь и вижу Серкуса, он неспешно входит внутрь, обмотав руку окровавленным полотенцем.

— Какого хрена ты натворил?

— Делал сэндвич, и нож соскользнул.

— Садись. Дай посмотреть.

Он запрыгивает на кушетку, помогая себе здоровой рукой, и разматывает полотенце.

— Ага, тут без швов не обойтись. Каждый день копаешься в байках и тачках, а в итоге тебя уделал гребаный сэндвич? — фыркаю, доставая набор для швов.

— Мейси и Кики ублажали друг друга прямо на кухонном столе. Поверь, ты бы тоже располосовал руку.

Качаю головой.

— Этим сучкам лучше быть поосторожнее. Если Эмити или Невея их застукают, мало никому не покажется.

Беру его руку и начинаю обрабатывать рану, отчего он тихо шипит от боли.

— Они никому не вредят.

— Может, и нет, но за этим столом едят девчонки. Сам бы хотел жрать там, где обкончалась куча братьев?

Он морщится.

— Вот именно. Пусть занимаются этой херней где-нибудь в другом месте.

Делаю ему местную анестезию и жду, пока она подействует, прежде чем начать накладывать швы.

— Тебе повезло, что палец не потерял, — говорю после первых нескольких стежков. — С такой рукой пока работать не сможешь.

— Всё будет нормально. Я и с похуже руками работал.

Хмыкаю, но не спорю. Это его рука — пусть, блядь, делает с ней что хочет.

— Есть новости о Хане и Дриллере?

Когда Хэвок вернулся из Огайо, созвали собрание, и он рассказал нам обо всем, что произошло. Тогда же мы узнали, что Хан и Дриллер сбежали. Хэвок отправил Серкуса и Капоне проверить, не видел ли их кто-нибудь из других отделов или наших союзников.

— Если и видел, никто не колется. Хотя я не удивлен. Они слишком давно в этой игре, у них хватает преданных людей, а Дриллер умеет втираться в доверие. Если захочет, он и презервативы продаст. К тому же у Хана наверняка есть какая-нибудь нычка вне системы как раз на случай подобной херни.

Сосредотачиваюсь на его руке, стараясь накладывать швы как можно аккуратнее.

— Эти ублюдки должны понимать, что побегом они только подтверждают свою вину.

— Не думаю, что их это волнует. Мы и так знаем, что они что-то замышляют. Видимо, уверены, что план у них железобетонный.

— Если честно, мне вообще насрать, какие у них мотивы. Дриллер всегда был бесполезным куском дерьма. А Хан… этот мужик мне никогда не нравился, но как президента я его уважал. Только сейчас он выставляет Дриллера умнее себя.

Серкус усмехается.

— Вот это уже реально пугающая мысль.

Я завязываю последний шов, обматываю его руку марлей и фиксирую всё пластырем.

— Постарайся несколько дней держать руку в чистоте и не мочить. Никаких тяжестей. И, блядь, не ковыряй швы.

— Конечно-конечно.

Закатываю глаза.

— Если подцепишь инфекцию и у тебя отвалится рука, не приходи потом ныть, что больше не можешь дрочить.

Он спрыгивает с кушетки с ухмылкой.

— Для этого и нужны зайки. Спасибо, что подлатал. Увидимся.

Не успеваю ничего ответить, как он уже вылетает за дверь.

Качнув головой, принимаюсь убирать инструменты. Закончив, стягиваю перчатки, выбрасываю их в мусор и тщательно мою руки, прежде чем направиться в салун и найти что-нибудь поесть.

Стоит выйти в коридор, как звонит телефон.

Достав его из кармана, тихо матерюсь, увидев номер соцработницы.

— Да, — отвечаю.

— Мистер Шоу?

— Да.

— Здравствуйте, это Джейн Тейлор из службы опеки. Хотела сообщить Вам новости. Сегодня утром Мелиссу перевезли домой.

Я хмурюсь.

— В смысле домой? Она же, блядь, больна.

— Она не больна, мистер Шоу. Она умирает. И хочет провести оставшееся время дома, там, где ей комфортнее всего.

— А Милли?

— Разумеется, с ней. К семье также приставили хосписную медсестру, сейчас она тоже находится в доме. Она останется с ними до конца. Я просто хотела держать Вас в курсе.

— Ага, спасибо, — бормочу, пытаясь уложить всё это в голове.

Наверное, какая-то часть меня всё еще надеялась, что она справится. Станет одним из тех медицинских чудес, о которых иногда слышишь.

— Вы уже подумали насчет…

— Мне пора, — обрываю прежде, чем девушка успевает договорить. Я и так знаю, о чем она собиралась спросить.

Сбросив звонок, направляюсь не в салун, а прямиком к байку.

Кто-то окликает меня по пути, но я не обращаю внимания. Слишком поглощен собственными мыслями, чтобы думать еще о ком-то.

Добравшись до склада, снимаю шлем с руля и надеваю его, прежде чем перекинуть ногу через сиденье. Завожу байк и, пока не успел передумать, уже выезжаю в сторону дома Мелиссы.

Дорога немного прочищает голову, но ни на один из гребаных вопросов ответа так и не дает.

Например, какого хрена она просто сдалась?

И что, по ее мнению, я должен делать с Милли?

С момента, как ей поставили диагноз, мы не разговаривали. Но она разрешила больнице и службе опеки держать меня в курсе. Значит, должна понимать, к чему всё идет. Мелисса была более чем счастлива держать Милли подальше от меня, потому что знала — так будет правильно. И то, что она умирает, не делает меня внезапно безопасным вариантом.

Останавливаюсь возле дома Мелиссы и глушу двигатель. Но слезать с байка не спешу. Просто сижу и смотрю на дом, пытаясь понять, как всё может выглядеть таким нормальным снаружи, когда внутри всё, блядь, перевернулось. Не знаю, сколько времени проходит — десять минут или час, — прежде чем входная дверь наконец открывается и на крыльцо выходит Мелисса.

Женщина, которую я помню, всегда была фигуристой, живой, с буйными рыжевато-каштановыми кудрями и широкой улыбкой.

Но эта Мелисса… От нее словно осталась лишь тень. Черт, даже после аварии она выглядела не настолько плохо.

Сейчас она худая. Слишком худая. Сгорбленная, будто из последних сил пытается не рассыпаться на части. Кажется, ее может унести даже легким порывом ветра.

На голове ярко-розовый платок, а в руке трость, на которую она опирается при ходьбе.

Когда она медленно направляется ко мне, я слезаю с байка и иду навстречу.

— Милли дома? — спрашиваю, голос звучит хрипло.

Она качает головой.

— Заставила ее пойти в школу.

Не дав ей сказать что-то еще, подхватываю женщину на руки, даже не обращая внимания на трость, падающую на землю. Несмотря на ее протесты, заношу Мелиссу в дом и осторожно усаживаю в одно из больших кресел в гостиной.

— Вообще-то у меня есть ноги, Ганнибал, — фыркает она.

Но я слышу, как сильно она запыхалась всего после нескольких шагов.

— Ага. И выглядела так, будто вот-вот рухнешь.

— Я умираю, Ганнибал. Чего ты ожидаешь?

Между нами повисает тишина, пока она наконец не вздыхает.

— Прости.

— Не извиняйся. Это ведь правда, разве нет?

В комнату заглядывает женщина, сразу переводя взгляд на Мелиссу.

— Всё в порядке?

— Да, всё нормально, Нина. Это Ганнибал — отец Милли.

— Приятно познакомиться, Ганнибал. Я Нина, медсестра Мелиссы. Если что-нибудь понадобится, я буду на кухне, готовлю обед.

Мелисса благодарит ее, когда та уходит, и в комнате снова повисает тишина.

— Не думаю, что справлюсь с этим, — признаюсь, присаживаясь на подлокотник дивана.

Она смотрит на меня, и ее глаза наполняются слезами. Но потом Мелисса глубоко вдыхает и расправляет плечи.

— Придется, — резко бросает она, и я прищуриваюсь. — Думаешь, я этого хочу? Думаешь, готова отпустить ее? Я никогда не помогу ей выбрать платье на выпускной, Ганнибал. Может, для тебя это ничего не значит, но для меня — да. Меня не будет рядом, когда ей впервые разобьют сердце и ей понадобится кто-то, кто вытрет слезы. Не увижу мужчину, который однажды посмотрит на нее в белом платье и поймет, что он самый счастливый человек на свете. Меня не будет рядом, когда у моей девочки появятся свои дети. Я пропущу все эти моменты, Ганнибал. Все до единого. А ты — нет. Потому что я отдаю их тебе. Милли была самым большим подарком, который ты когда-либо мне сделал… но теперь пришло время вернуть ее тебе.

Слезы скатываются по ее щекам.

— А если я сломаю девочке жизнь?

— Неужели ты не понимаешь? Мы все здесь сломаны. Она вот-вот потеряет мать, дом и, скорее всего, друзей, если придется сменить школу. Моя девочка уже потеряла бабушку с дедушкой и тетю. Милли видела смертей больше, чем любой ребенок должен. И это медленно убивает ее. Но если на этой чертовой земле и есть человек, способный сохранить ей жизнь и уберечь, так это ты. Ты нужен ей. И я не прошу — я говорю тебе. Ты заберешь Милли к себе. Сделаешь ее частью своей жизни. Найдешь для ребенка место в своем сердце. И будешь любить ее так, как никогда никого не любил. Она не заслуживает меньшего.

— Я никого не умею любить! — рычу, резко вскакивая на ноги.

— Тогда позволь ей научить тебя, — шепчет она, опуская голову и срываясь на рыдания.

Тяжело вздохнув, подхожу к ней, скольжу ладонью ей за затылок и осторожно притягиваю к себе, пока она не утыкается лбом мне в живот.

Я молчу. Она тоже.

Не могу сказать то, что ей нужно услышать. Не сейчас, а может, вообще никогда.

Я в жизни ничего не желал. Но сейчас отчаянно хочется только одного — еще немного времени. Времени, чтобы разобраться во всем этом дерьме. Времени для Мелиссы — чтобы она успела побыть с Милли, пока не стало слишком поздно.

Когда женщина наконец отстраняется и поднимает на меня взгляд, вижу в ее глазах мольбу.

Обхватив ладонью ее лицо, большим пальцем стираю слезу со щеки.

— Мне пора.

Ее плечи опускаются, но спорить она не пытается. Просто кивает и отворачивается к окну.

Я ухожу, жалея, что не умею быть тем мужчиной, который способен подобрать правильные слова и хоть как-то утешить. Но лгать не стану. Она знает, какой я человек.

И если начнет давить — из чистого упрямства буду давить в ответ.

И всё же, перекидывая ногу через байк и снова надевая шлем, невольно думаю о том, какой выросла Милли. Упрямая ли она, как мать? Или, может, такая же странная, как я.

От этой мысли уголки губ едва не дергаются в улыбке.

Завожу двигатель и срываюсь с места, выбирая более длинную дорогу обратно к клубхаусу. И чем дальше оказываюсь от дома Мелиссы, тем легче становится дышать.

Но ее слова всё равно не выходят из головы. Все те моменты, которые Мелисса пропустит. И готов ли сам отказаться от них?

Позволить какому-то другому мужику отпугивать ее парней или вести ее к алтарю?

А потом в голову приходит еще более хреновая мысль. Что, если у нее вообще никогда не будет шанса пережить всё это?

Что, если приемная система станет для Милли последней каплей и однажды она решит, что с нее хватит этого мира, потому что рядом больше никого не осталось?

С рыком подъезжаю к воротам и жду, пока их откроют. Как только створки расходятся, заезжаю на территорию склада и глушу двигатель. Слезаю с байка, снимаю шлем и сразу направляюсь в салун, надеясь найти ответы на дне бутылки виски. Но даже спустя несколько часов ответы так и не появляются.

Поднявшись к себе в комнату, включаю очередной слэшер и дрочу под саундтрек из леденящих душу криков, лишний раз напоминая себе, насколько я, блядь, конченый.

Резко просыпаюсь, сердце бешено колотится, взгляд мечется по темной комнате в попытке понять, что, черт возьми, меня разбудило.

Сбросив плед, поднимаюсь на ноги и оглядываю гостиную. В полумраке едва различаю столик возле дивана, где уснула, а книга, которую я читала, всё еще лежит сверху, между страниц торчит фантик от конфеты вместо закладки.

До меня доносится какой-то звук, и я замираю, задержав дыхание. Прислушиваюсь, но больше ничего не слышу.

Тогда направляюсь на кухню — туда, где лежат ножи. Не знаю, действительно ли в доме кто-то есть или это просто мозг снова играет со мной злые шутки, но в любом случае с оружием в руке буду чувствовать себя куда спокойнее.

И только переступив порог кухни, замечаю тусклый свет. Требуется секунда, чтобы понять: это свет из холодильника, кто-то оставил дверцу открытой. Даже не успеваю среагировать. Чья-то рука обхватывает меня за горло, зубы впиваются в мочку уха, заставляя вскрикнуть.

— Скучала по мне, детка? — невнятно тянет мужчина, и от густого запаха алкоголя из его рта у меня начинают слезиться глаза.

— Дриллер? — хриплю я, когда он вытаскивает меня с кухни, продолжая сжимать пальцы на шее так, что становится трудно дышать.

Обойдя меня, он с силой впечатывает меня в стену.

— А ты ждала кого-то другого? — рычит он, прижимая меня на месте.

— Нет, конечно нет. Просто тебя все искали.

— И под «все» ты, имеешь в виду своего драгоценного Хэвока?

Внезапно он бьет меня тыльной стороной ладони по лицу, костяшками попадая прямо в глаз.

Тихо всхлипываю, чувствуя, как в месте удара начинает пульсировать боль. Хорошо хоть это был не кулак. Удары кулаком раз в десять больнее.

— Тебе, блядь, напомнить, кому ты принадлежишь, Лола? Да?

Он грубо вцепляется в мою футболку и рвет ее посередине, обнажая грудь. Отворачиваю голову и закусываю губу, пытаясь сдержать и слезы, и крики о помощи, потому что они только сильнее его заводят.

Его руки скользят к моим плечам, сжимая так сильно, что уже знаю, — позже всё тело покроется синяками. Опустив голову, он втягивает мой сосок в рот и проводит по нему языком. Задерживаю дыхание, пока перед глазами не начинает темнеть, а потом он с остервенением впивается зубами в грудь, вырывая из меня крик, который не успеваю подавить.

— Вот так, детка. Только я могу заставить тебя кричать, — хрипло стонет он, вжимаясь в меня бедрами.

Его рука скользит между нами и дергает мои трусики так резко, что ткань рвется. Морщусь, прикусив язык, пока он трогает меня между ног, а потом расстегивает джинсы и вытаскивает член.

Проблема в том, что у него не стоит. Не знаю, виноват ли в этом алкоголь или я просто больше его не возбуждаю. Так или иначе, как бы он ни пытался, трахнуть меня так, как хочет, ничего не выходит. И почти уверена, что вместо этого он просто решит избить меня.

Внутри всё сжимается в ожидании удара, и я молюсь только об одном — чтобы он, как обычно, не трогал живот.

Но вместо этого Дриллер неожиданно отпихивает меня в сторону. Успеваю удержаться на ногах, вваливаюсь на кухню и поспешно отступаю, обходя островок так, чтобы он оказался между нами.

— Думаешь, Хэвоку есть до тебя хоть какое-то дело?

Он качает головой, глядя на меня почти с жалостью. Я давно перестала пытаться достучаться до него. Особенно когда дело касается Хэвока.

— Тот ублюдок, который наверху трахал свою новую шлюху в нашей постели? — он смеется жутким, мерзким смехом, от которого по моим и без того расшатанным нервам будто проходятся наждачкой.

Прекрасно знаю, чем Хэвок со своей старушкой занимались в моей постели. Потому что именно я вернулась домой и увидела следы их секса на простынях.

Остаток дня меня выворачивало наизнанку, пока я пыталась понять, как парень, которого я когда-то любила, превратился в мужчину, способного так легко причинить мне боль.

— Вот почему ты спишь на диване, да? — ухмыляется Дриллер, слегка покачиваясь.

И, конечно, он прав. Но откуда он вообще знает?

Наверное, что-то отражается у меня на лице, потому что он фыркает.

— Надо было убедиться, что ты не побежишь обратно к нему. Помни, Лола, — я всегда за тобой слежу.

— Я не сбегала, Дриллер. И не собиралась.

— Не знаю даже, делает ли это тебя умной или, блядь, полной дурой.

А вот это я знаю. Но всё равно держу рот на замке.

— Но тебе повезло. Если бы ты рванула к Хэвоку, под угрозой оказались бы и ты, и мой ребенок. У меня большие планы на Хэвока и материнский чаптер, и я, блядь, точно не собираюсь менять их из-за тебя.

Мысли вихрем проносятся в голове. Что именно он имеет в виду? Какие еще планы?

— Ты только не забивай свою хорошенькую головку деталями, детка. Просто знай… когда мы с Ханом закончим, Хэвока больше не будет, и тебе не о ком будет рыдать. Черт, если захочешь, мы даже съездим на его могилу и я трахну тебя прямо на ней. Так сказать, отметим событие, — он громко смеется и, пошатываясь, идет к дверному проему.

— Будь хорошей девочкой, Лола, — невнятно тянет он. — И, может, тогда выберешься из всего этого целой.

Подмигнув мне, он бредет дальше по коридору и уходит, с грохотом хлопнув входной дверью.

Грохот двери эхом разносится по дому, заставляя сердце бешено колотиться, пока я стою, застыв от шока. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем меня начинает трясти. Прижимая к груди разорванные остатки футболки, на дрожащих ногах подхожу к холодильнику и закрываю дверцу.

Выйдя из кухни, медленно поднимаюсь наверх, до конца не уверенная, что вообще смогу дойти до комнаты.

Переступив порог спальни, останавливаюсь, уставившись на кровать. С тех пор как перестала спать здесь, даже не закрывала шторы. Они до сих пор распахнуты, лунный свет льется в комнату, позволяя видеть всё слишком ясно.

Кровать полностью без белья. Я закинула простыни в стирку сразу, как вернулась домой, но одного взгляда на матрас всё равно хватает, чтобы к горлу подкатила тошнота.

Я ненавижу это место. Этот дом. Эти воспоминания. С каждым днем, что остаюсь здесь, внутри меня что-то умирает. И, не имея другого выбора, просто позволяю этому происходить.

Но разве я уже недостаточно настрадалась?

Вспоминаю слова Дриллера, его угрозы в адрес Хэвока, и по телу проходит дрожь.

— Не делай этого, Лола. Не подставляйся ради человека, который будет спокойно наблюдать, как тебя вздернут, — бормочу, стягивая с себя разорванную футболку и направляясь в ванную.

Выкручиваю воду настолько горячей, насколько вообще могу выдержать, и встаю под душ, яростно оттирая кожу, пока она не начинает гореть и краснеть. Закончив, выключаю воду и выбираюсь из душа. Вытираюсь полотенцем, а потом наношу антибактериальную мазь на укус на груди.

Стискиваю зубы, жжет просто адски, но последнее, что мне сейчас нужно, это инфекция. Тяжело выдохнув, вцепляюсь пальцами в край раковины и заставляю себя посмотреть в зеркало.

Область вокруг глаза уже опухла и начинает наливаться синяком, так что пару дней придется сидеть дома или замазывать всё косметикой. Толстовка с высоким воротом скроет всё остальное.

Возвращаюсь в спальню и останавливаюсь возле комода, на секунду замирая, когда взгляд невольно цепляется за окно и огромную яркую луну за ним.

— Черт. Блядь. Да чтоб тебя, — шиплю под нос.

Я идиотка, раз собираюсь это сделать. Но всё равно делаю.

Натягиваю чистые трусики и рваные джинсы с низкой посадкой, застегивая их под животом.

Лифчик даже не надеваю, — только сильнее натрет укус. Натягиваю красную майку, а сверху огромную толстовку, скрывающую живот.

Подойдя к шкафу, беру одну из бейсболок Дриллера, прячу под нее волосы и натягиваю козырек пониже. А потом достаю из глубины шкафа старую холщовую сумку через плечо с порванным ремнем — она у меня еще со школы — и несу ее в комнату, которая постепенно превращается в детскую. Я начала красить стены в желтый — что-то светлое и нейтральное, — еще до того, как узнала, что у меня будет мальчик. Теперь же всё чаще думаю перекрасить комнату в светло-зеленый или небесно-голубой, а потом добавить чего-нибудь яркого, чтобы хоть немного отвлечь внимание от этого кошмарного дома.

Качнув головой, подхожу к ящику с инструментами, оставленному у дальней стены, и достаю отвертку. Снимаю с лестницы лоток для краски и ставлю его на пол, а потом подтаскиваю стремянку к вентиляционной решетке. Осторожно забравшись наверх, откручиваю крышку вентиляции и достаю спрятанные внутри вещи. Вернув решетку на место, спускаюсь обратно. Раскладываю всё так, как было раньше, и еще раз внимательно осматриваю комнату, убеждаясь, что ничего не выглядит подозрительно. Только после этого засовываю вещи в сумку.

Торопливо спустившись вниз, беру из шкафа бутылку и наполняю ее водой, а потом хватаю пару упаковок крекеров и запихиваю их в сумку. Глубоко вдохнув, на секунду задумываюсь, не отказаться ли от этой безумной идеи. Но понимаю, если хотя бы не попытаюсь, потом никогда не смогу жить с чувством вины. И потому, отбросив сомнения, иду к двери, по пути прихватив солнцезащитные очки и кошелек. Просовываю ноги в свои потрепанные Converse, а затем медленно приоткрываю дверь.

Оглядываюсь по сторонам, убеждаясь, что поблизости никого нет, и выскальзываю наружу, направляясь к гаражу.

Когда-то там стояла главная гордость Хэвока — байк его отца. Теперь же Дриллер держит там свой раздолбанный старый пикап.

В былые времена он явно выглядел получше, но хотя бы всё еще ездит. Забравшись внутрь, бросаю сумку на пассажирское сиденье и опускаю солнцезащитный козырек. Ключи падают во вспотевшую ладонь. Вставляя их в зажигание, прекрасно понимаю, насколько катастрофично может закончиться этот идиотский план. Но всё равно велю внутреннему голосу заткнуться и продолжаю вести себя как полная идиотка.

На территорию комплекса ведут два въезда.

Главный — прямо к клубхаусу. Через него обычно все входят и выходят. Там круглосуточно дежурят двое проспектов, сменяясь день и ночь, поэтому я никогда даже не пыталась выбраться через главный вход.

Задний выезд намного меньше и в основном используется для поставок. Обычно там дежурит только один проспект. Ну и собаки.

Если Дриллер сумел незаметно пробраться сюда, то точно не через главный вход. Слишком много людей могли его увидеть.

А вот задний выезд в такое время ночи обычно почти пустует, кроме дежурного проспекта. И, будучи вице-президентом, Дриллер легко мог узнать, кто сегодня стоит на посту, а потом приказать ему отойти, вообще не выходить на смену или просто смотреть в другую сторону.

Понятия не имею, почему Хана и Дриллера здесь нет. Половину времени я просто жду, что они вот-вот войдут как ни в чем не бывало. Но я не дура. Между ними и материнским чаптером явно что-то происходит, просто все, кто что-то знает, держат рот на замке.

Но уже одно то, что они оба исчезли именно в тот момент, когда здесь были Хэвок и братья из главного отделения, говорит о многом.

И я точно не единственная, у кого появились вопросы.

Это заставляет задуматься, не замешаны ли тут каким-то образом Эсид и Наклз. Слишком уж подозрительно совпало, что именно сейчас они решили уйти в самоволку — особенно учитывая, что оба всегда были главными сторонниками Дриллера и Хана. Черт. А что, если все четверо сейчас где-то там и планируют захватить материнский чаптер? Тогда им больше никогда не придется ни перед кем отчитываться. И именно эта мысль заставляет меня продолжать.

Выезжаю из гаража задним ходом и направляюсь к заднему выезду, натянув кепку пониже на лицо. Пикап тарахтит как гребаный трактор, но ближайший дом — дом Хана, а сейчас он пустует, так что я не особо переживаю.

Подъезжая к воротам, сбрасываю скорость, но, не заметив никого на посту, продолжаю ехать. Бандит и Смоки поднимаются на лапы, но к пикапу не подходят. Их учили не выпускать чужих внутрь, а не останавливать тех, кто уезжает. Именно это — ну и датчик с этой стороны, автоматически открывающий ворота перед подъезжающими машинами, — и помогает мне выбраться наружу. Правда, как я потом вернусь обратно, понятия не имею. Но с этим буду разбираться позже.

Направляюсь в сторону города. Пустые улицы в такое время кажутся жуткими. Но есть одно место, которое пустовать точно не будет.

Когда подъезжаю к заднему входу пекарни, то вижу свет на кухне. Эл наверняка уже там — готовит хлеб и выпечку к утреннему наплыву покупателей. Для пекаря три часа ночи — почти как девять утра для обычных людей.

Припарковавшись, хватаю сумку и с трудом выбираюсь из пикапа, после чего подхожу к двери и стучу. Проходит несколько секунд, прежде чем дверь наконец открывается.

На пороге стоит Эл. На его лице сначала появляется ошарашенное выражение, но потом он будто приходит в себя и сразу притягивает меня в крепкие объятия.

— Девочка… Мы, блядь, так за тебя переживали.

— Я в порядке, — бормочу ему в грудь, вдыхая успокаивающий запах теста.

— Херня, — бросает он, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня, и тут же тихо матерится, заметив мой глаз. — Лола… — его голос срывается.

— Не надо. Я и так из последних сил держусь. Я…

Он накрывает ладонью мой рот.

— Ни слова больше. Просто скажи, что ты здесь потому, что наконец готова сбежать.

Нервно выдыхаю.

— Пока не могу. Сначала мне нужно кое-что сделать. Но потом…

— Потом?

— Потом я хотя бы должна попытаться, правда? Ради себя и сына.

— Черт возьми, да. Ты слишком долго защищала Хэвока — гораздо дольше, чем он того заслуживал. Пора начать защищать себя.

Киваю, понимая, что он прав.

— Мне нужно сделать еще кое-что. Последнее. А потом всё.

Начинаю рыться в сумке, достаю вещи из вентиляции и протягиваю их ему.

— Ты знаешь, что делать.

— Ты уверена?

Я киваю.

— Пора.

Он шумно выдыхает и снова заключает меня в объятия.

— Горжусь тобой, девочка.

Слезы снова обжигают глаза, но я быстро стряхиваю их.

— Я хотела дать тебе больше, но…

— Ты и так сделала достаточно.

Выдавливаю дрожащую улыбку.

— Мне пора. Дорога предстоит долгая, — говорю и направляюсь обратно к пикапу.

— Разве в клубе не заметят, что ты пропала? — окликает он меня.

Оборачиваюсь и качаю головой.

— Мне просто нужно придумать, как потом пробраться обратно внутрь, — отвечаю, забираясь в машину.

— Просто пообещай, что будешь осторожна, Лола.

Я лишь слабо улыбаюсь в ответ и закрываю дверь. Никаких обещаний не даю — осторожность никогда не была моей сильной стороной.

Проверив время, делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, прежде чем отправиться в долгую дорогу к материнскому отделению.

Спустя десять часов дороги и примерно полдюжины остановок в туалет я наконец подъезжаю к материнскому отделению и паркуюсь.

Сумку оставляю в машине — на случай, если придется быстро сваливать, — а сама иду к воротам, где ко мне сразу подходит проспект.

— Чем могу помочь?

Я медлю, не зная, станет ли Хэвок вообще меня слушать. Он всегда сначала реагирует, а уже потом думает.

— Я приехала к Невее.

— Она Вас ждет?

— Нет. Но мне очень нужно с ней поговорить.

Он достает телефон, многозначительно глядя на меня.

— Имя?

— Лола.

Он кивает и отходит на пару шагов, чтобы сделать звонок.

Закусываю губу, ожидая, пока он вернется, и стараюсь не думать о времени, иначе меня снова накроет паника.

Всё должно быть нормально, если только я успею вернуться раньше, чем кто-нибудь заметит мое отсутствие. Единственный, кто может понять, что меня нет, — это Гантер. Ну, не считая Дриллера. Но если сегодня он меня не увидит, то, скорее всего, просто решит, что мне снова не хочется ни с кем общаться. В жизни не поверит, что я рванула в материнский чаптер.

— Господи, что я вообще творю? — уже в миллионный раз шепчу под нос.

Если Дриллер узнает, что я уехала, меня не спасет ни одна отговорка в мире.

Проспект останавливается перед воротами, выдергивая меня из всё сильнее раскручивающейся паники. Отпирает замок и жестом показывает мне проходить.

Быстро проскальзываю внутрь и жду, пока он снова закроет ворота.

Он обходит меня вокруг, внимательно оглядывая.

— Оружие есть?

Я хмурюсь.

— Нет. Я даже сумку с собой не взяла.

Щеки вспыхивают от смущения, когда живот предательски урчит, напоминая, что крекеры — не самая нормальная еда.

Он уже открывает рот, собираясь что-то сказать, но резко оборачивается на звук шагов.

— Зачем ты пришла, Лола? Мне нечего тебе сказать.

Холодный голос Хэвока прорезает тишину.

Я вздрагиваю, ладони тут же становятся влажными, а к горлу подкатывает тошнота.

Ненавижу, что даже после всего он всё еще способен причинять мне боль. Я выворачивалась ради него наизнанку, а он просто взял и ушел.

Но сейчас не время жалеть себя. Обещала, что сделаю это в последний раз и на этом всё.

Всё, что я когда-то чувствовала к нему, давно лежит у моих ног, разбитое на осколки.

— Я приехала предупредить тебя. Хан и Дриллер что-то замышляют, — говорю, машинально проводя рукой по животу, вспоминая слова Дриллера и отчаянно желая знать больше.

— Да, но они всегда такие, верно? Кроме того, разве ты не должна быть рядом со своим стариком, чтобы подбадривать? — холодно бросает Хэвок.

Его слова бьют почти как пощечина.

Резко отшатываюсь, чувствуя, как лицо вспыхивает от унижения.

— Ты меня не знаешь, Хэвок. Никогда не знал, иначе ни за что бы не спросил меня об этом, — отвечаю дрогнувшим голосом, но взгляд не отвожу.

Мне вообще не стоило сюда приезжать. Просто какое-то идиотское чувство долга снова оказалось сильнее здравого смысла. Но преданность работает только тогда, когда она взаимна. А Хэвок уже показал мне, чего стоит его слово.

— Ты права. Я тебя не знаю. Женщина, которую я любил, оказалась гребаной лгуньей. Возвращайся домой, Лола. Ты и так навредила достаточно.

Резко втягиваю воздух. Каждый раз, когда мне начинает казаться, что сильнее он уже не ранит, Хэвок находит новый способ вставить нож глубже и провернуть лезвие.

Я даже не замечаю, что его старушка оказывается рядом, пока она не снимает с меня очки.

— Какого хрена? — рявкает Хэвок, тут же двинувшись ко мне.

Инстинктивно напрягаюсь, ожидая удара. Но его не следует. Всё внимание Хэвока приковано к распухшему фиолетовому синяку вокруг моего глаза.

— Кто это сделал?

— Как думаешь?

Между нами повисает тишина — тяжелая, трескучая, — и от нее мне хочется заорать.

— Он ударил тебя куда-то еще?

— Ты мне веришь? — слова сами срываются с губ. И почему-то, это оказывается важно.

Хэвок пожимает плечами.

— Мне всё равно, врешь ты или нет, но Дриллер никогда не умел беречь свои игрушки.

Я так резко отшатываюсь, что едва не падаю.

А он лишь смотрит на меня холодным взглядом.

— Лола, тебе нужно к врачу? — мягко спрашивает Невея.

Смотрю на Хэвока, чувствуя, как предательство душит меня изнутри, превращая всё внутри в пепел.

К черту это. И к черту его. С меня хватит.

— Лола, подумай о ребенке. Тебе нужно к врачу? — снова спрашивает Невея.

Сдерживая слезы, перевожу взгляд на нее и судорожно втягиваю воздух.

— Если я пойду в больницу, станет только хуже. Мы будем в порядке. Малыш-Наггетс шевелится, значит, с ним всё хорошо.

Это правда. Дриллер может не задумываясь причинять боль мне, но к животу он пока не прикасался. Пока. Я не наивная, прекрасно понимаю: ребенок дает ему еще больше власти надо мной. Если у него будет мой сын и он начнет угрожать малышу, я пойду на что угодно, лишь бы защитить ребенка. Даже если ради этого придется снова и снова ложиться под Дриллера. Именно поэтому, когда закончу здесь, мне нужно бежать.

Хэвок достает телефон и кому-то звонит. Как только ему отвечают, он сразу рявкает:

— Иди в клинику. Я приведу кое-кого, ее нужно осмотреть, — и отключается, даже не дав собеседнику вставить ни слова.

— Мне нужно идти, пока они не заметили, что меня нет.

Дриллера сейчас здесь нет, но он вернется. Пусть даже только затем, чтобы снова пробраться домой и напомнить мне, что я всё еще в его власти.

— У нас здесь, на территории, есть клиника, Лола. Это ненадолго. Разве ты не предпочла бы точно знать, что с ребенком всё в порядке, прежде чем уйти? — мягко говорит Невея.

Я уже открываю рот, собираясь сказать, что с ребенком всё нормально, но Хэвок перебивает:

— Хотя бы раз в своей ебанной жизни перестань быть эгоисткой и дай Ганнибалу осмотреть себя. Не волнуйся. Он выведет тебя отсюда как можно скорее.

— Хэвок, — Невея бросает на него недовольный взгляд. Потом встает перед ним и осторожно берет меня за руку, заставая врасплох.

— Слушай, я не знаю тебя. Ты не знаешь меня. История между вами — это просто история, точка. Сейчас важно только то, чтобы тебя и твоего ребенка осмотрели. Обещаю, с вами обоими ничего не случится, пока вы здесь.

На секунду закрываю глаза, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Чем дольше остаюсь здесь и спорю с ними, тем позже смогу отправиться в путь. От этой мысли плечи опускаются сами собой.

— Ладно.

— Хорошо. Сможешь идти?

— Я в порядке, — отвечаю, хотя по их лицам видно, что они мне не верят.

— Запри ворота и будь начеку, — бросает Хэвок проспекту, о котором я уже успела забыть. Невея тем временем уводит меня дальше. — Дриллер может прийти за ней, и ему будет плевать — начнет ссору.

Остальное я уже не слышу. Чем дальше мы уходим, тем сильнее голос Невеи заглушает всё вокруг. Я почти не слушаю ее — слишком занята тем, что вижу вокруг. Она проводит меня через огромный склад, заставленный байками братьев, но по-настоящему лишает меня дара речи то, что находится по ту сторону. Всё это выглядит так, будто я попала прямиком в один из старых вестернов, которые обожал смотреть дед.

Меня накрывает волной тоски. Дедушка умер, когда я училась в старшей школе. Он был единственным, кто поддержал мое решение быть с Хэвоком. Дед говорил, что когда-то сам смотрел на мою бабушку так же, как Хэвок на меня. Наверное, даже хорошо, что его больше нет. Я бы не вынесла, если бы он увидел, как та прекрасная жизнь, о которой он для меня мечтал, превратилась в пепел.

Мимо нас проходят люди. Кто-то смотрит на меня с любопытством, кто-то — с откровенной неприязнью. Видно, что многие меня узнали, хотя я сама не смогла бы назвать по имени ни одного из них. Странное чувство — когда тебя ненавидят совершенно чужие люди только потому, что поверили лжи. Истории, которую никто даже не попытался поставить под сомнение. Потому что в этом мире слово брата — закон, а верность значит всё.

Вот же, блядь, ирония.

Никто ни разу не спросил меня, что произошло на самом деле. А когда пыталась рассказать, меня затыкали кулаками и угрозами.

Когда Хэвок только стал проспектом, я сомневалась. Не то чтобы была против, нет. Просто мы собирались сначала пожить для себя — поездить по миру, увидеть что-то кроме этого города. О клубной жизни я знала разве что по сериалу «Сыны Анархии», но даже этого хватало, чтобы понимать — легко не будет.

Но я была молодой, влюбленной и искренне верила, что нашей любви хватит, чтобы удержать нас вместе. Какая же я была наивная. Дриллер очень доходчиво объяснил мне это пять лет назад, прямо в коридоре моего дома.

Все эти годы я только и делала, что надеялась: однажды Дриллер облажается и сдохнет где-нибудь в канаве. И тогда я наконец смогу вырваться из этого бесконечного кошмара и сбежать подальше от этого проклятого клуба.

— Нам сюда, — говорит Невея, указывая на здание прямо перед нами.

Обойдя меня, она открывает дверь и придерживает ее для меня.

Не знаю, что именно ожидала увидеть, но точно не настоящую клинику. Дома у нас тоже есть небольшая комнатушка, где братьев подлатывают по-быстрому, но это место больше похоже на полноценную больницу.

Замираю, когда из одного из кабинетов выходит мужчина и направляется к нам.

Всё внутри тут же напрягается, пока разглядываю его. Кажется, уже встречала его однажды — в тот единственный раз, когда ездила в Стерджис³, еще тогда, когда клубная жизнь была для меня чем-то новым, а сама еще не стала изгоем.

Тогда, в Стерджисе, этот мужчина до усрачки меня пугал. И дело было даже не в том, насколько внушительно он выглядит. Хотя да — выглядит он именно так. Высокий. Даже выше Хэвока — где-то под метр девяносто. Не такой огромный, как нынешний Хэвок, особенно после того, как тот набрал массу, но от этого Ганнибал не кажется менее опасным. Он просто суше. Но футболка, обтягивающая тело, и то, как джинсы сидят на его бедрах, ясно дают понять — под ними сплошные мышцы.

Темные волосы растрепаны в той самой небрежной, до невозможности сексуальной манере, которая почему-то так идет мужчинам — будто он только что выбрался из постели. Кончики слегка завиваются на шее.

И почему-то мне вдруг ужасно хочется коснуться их и проверить, такие ли они мягкие, как выглядят.

Разумеется, я этого не делаю. А когда его взгляд скользит по мне, вспоминаю, что именно пугало меня в Ганнибале больше всего. Его глаза.

Как бы красив он ни был, это не скрывает главного — его глаза абсолютно пустые.

У меня возникает четкое ощущение, что он с той же легкостью может перерезать мне горло, с какой способен взять за руку. И единственное, что удерживает его на поводке, — нашивка клуба у него за спиной.

— Лола, — произносит он, переводя взгляд на мой распухший глаз.

— Привет, Ганнибал, — тихо отвечаю.

Что-то мелькает у него на лице. Эмоция, очень похожая на любопытство. Но она исчезает так быстро, что не уверена, не показалось ли мне. Впрочем, неважно. Пока он не причинит вред моему ребенку, мне плевать, пусть хоть сам Антихрист стоит передо мной.

— Слышал, тебя нужно осмотреть. Хочешь, чтобы в кабинете были только мы, или Невея останется?

Невея, может, и была достаточно добра ко мне, но видеть ее рядом во время осмотра мне совсем не хочется.

— Всё нормально. Пусть будем только мы, — говорю, удивляя их обоих.

— Ты уверена? Я правда не против остаться, — предлагает Невея.

Улыбаюсь, хотя улыбка выходит натянутой до боли. Уверена, ей бы очень хотелось зайти вместе с нами, чтобы потом пересказать Хэвоку всё, что увидит и услышит. Но это мое тело, черт возьми. И мой ребенок. Прямо сейчас я не хочу, чтобы новая женщина моего бывшего находилась рядом ни с моим телом, ни с ребенком.

— Нет, всё хорошо. Но спасибо.

Невея переводит взгляд с меня на Ганнибала, потом пожимает плечами.

— Ладно.

Ганнибал кивает в сторону ближайшей открытой двери, и я прохожу внутрь, останавливаясь возле кушетки — точь-в-точь как в обычном кабинете врача. За спиной щелкает дверь, и я оборачиваюсь к Ганнибалу.

— Под толстовкой у тебя что-нибудь есть?

Я сглатываю.

— Майка.

— Сними толстовку. Майку можешь оставить.

— Слушай, это правда не обязательно.

Он игнорирует мои слова и подкатывает к кушетке какой-то аппарат. И только тогда я понимаю, что это УЗИ.

— Давай посмотрим на твоего малыша.

Я медлю, уже понимая, что дальше последуют вопросы. Дриллер не разрешает мне ходить на приемы одной, хотя сам обычно просто сидит в коридоре. Последние два визита он пропустил. А значит, и я тоже. Господи, как же мне хочется снова увидеть своего мальчика.

Сняв кепку, кладу ее на стул у двери, потом стягиваю толстовку и бросаю рядом. Глубоко вдохнув, поворачиваюсь к кушетке, пытаясь понять, как вообще на нее забраться. Почему эти штуки делают такими, мать их, высокими?

Ахаю от неожиданности, когда Ганнибал оказывается у меня за спиной, а его руки ложатся мне на бедра. Прежде чем успеваю хоть что-то сказать, он легко поднимает меня и усаживает на кушетку.

— Ложись и устраивайся поудобнее.

Я делаю, как он говорит, всё еще не до конца придя в себя. Когда его пальцы цепляют край моей майки, я сильнее вцепляюсь в кушетку.

— Просто уберу ее повыше, — тихо говорит он, подтягивая ткань под самую грудь — грудь, которую я даже не стала прикрывать лифчиком.

Отвожу взгляд, чувствуя, как начинают гореть щеки. Когда его руки опускаются к ширинке моих джинсов, машинально перехватываю его запястье, пытаясь остановить. Он смотрит на меня. И что-то в его взгляде заставляет меня разжать пальцы. Вот только свои он не убирает. Не разрывая зрительного контакта, Ганнибал расстегивает пуговицу на джинсах и медленно опускает молнию, полностью открывая мой живот.

Дыхание сбивается, а шок постепенно сменяется страхом. Не думаю, что он собирается причинить мне боль, но уже давно поняла — людей я читаю хреново.

— Сейчас будет холодно.

Поворачиваю голову, когда понимаю, что он больше меня не касается. Вместо этого Ганнибал выдавливает прямо мне на живот холодный гель, заставляя меня вздрогнуть.

Подняв датчик, он осторожно прижимает его к коже и начинает водить, размазывая гель по округлившемуся животу, а потом нажимает чуть сильнее. Взгляд тут же цепляется за экран, когда комнату заполняет ритмичный стук сердца моего малыша.

И я немного расслабляюсь. Нет на свете звука успокаивающего лучше, чем ровное сердцебиение моего малыша.

— Это не совсем моя специализация, но, насколько вижу, всё хорошо. Твой сын выглядит здоровым. Черт… не хотел ляпнуть вот так.

— Всё нормально. Я знаю, что у меня будет мальчик. Дриллер — нет. Так что, пожалуйста, ничего не говори.

Он не спрашивает почему. Просто тянется за салфеткой и вытирает гель с моего живота.

— Хочешь, чтобы я проверил что-нибудь еще?

Его взгляд скользит по синякам на моем теле, но я качаю головой.

— Нет. Просто хотела убедиться, что с моим малышом всё хорошо.

— Это займет всего пару…

— Я сказала нет. Мой сын — единственное, что имеет значение, — говорю и накрываю живот обеими ладонями.

Ганнибал на секунду замолкает. Краем глаза вижу, как внимательно он меня изучает, но сама упрямо не смотрю в его сторону.

— Дальше будет только хуже. Ты ведь это понимаешь.

Я молчу. Он думает, будто уже всё про меня понял. Но он ни черта не знает.

— Почему ты остаешься?

Этот вопрос — тот самый, от которого мне, как и любой женщине, застрявшей в насилии, хочется орать.

Поворачиваюсь к нему, чувствуя, как внутри вспыхивает злость.

— Потому что право выбора — роскошь, которой у меня нет.

Выйдя в коридор, я застаю Невею и Хэвока за поцелуем — будто двух подростков, наконец дорвавшихся друг до друга. Но щелчок двери заставляет их резко отстраниться.

— Ей стоит показаться своему гинекологу.

— Не уверен, что сейчас это возможно, — отвечает Хэвок. — Я мог бы заставить ее, но вряд ли это правильный путь.

Тяжело вздохнув, провожу ладонью по лицу.

— Вероятно, нет.

— Как она? С ребенком всё в порядке? — спрашивает Невея.

Смотрю сначала на нее, потом на Хэвока, без слов давая понять, какой он всё-таки везучий ублюдок. Она хорошая. Не так уж много женщин стали бы переживать из-за бывшей своего мужчины и его нерожденного ребенка.

И ему лучше это не проебать.

Будто прочитав мои мысли, Хэвок едва заметно кивает.

— Нам повезло, что у нас есть УЗИ.

— А почему у нас вообще есть УЗИ? — хмурится Невея.

— Один из стариков проиграл спор, и в итоге они стащили аппарат. Не спрашивай, — отвечаю, качая головой. — С ребенком всё хорошо. Акушерство — не моя специализация, но, насколько я могу судить, мальчик здоров. Разве что для своего срока немного мелковат.

— Мальчик?

— Ага. Лола, оказывается, уже знает. Но Дриллеру ничего не сказала и хочет, чтобы так и оставалось.

— А сама Лола?

Перевожу взгляд на Невею.

— Она была более чем рада, что я проверил ребенка, но не позволила провести полный осмотр. Насколько успел увидеть, у нее много синяков на руках и груди — и старых, и новых, включая след от укуса. Она отказывалась отвечать на любые вопросы, не касающиеся ребенка. Но если ты спрашиваешь, считаю ли я, что Дриллер сделал ее своей текущей грушей для битья, — да.

Хэвок проводит ладонью по лицу.

— Она приехала предупредить нас. Сказала, что Хан и Дриллер что-то замышляют.

— Ничего нового, — отвечаю я.

— Мидас спросил, не прислали ли ее сюда как шпионку.

— И что думаешь?

Он смотрит на дверь смотровой и пожимает плечами.

— Она уже делала вещи, на которые, как мне казалось, была не способна.

— Думаешь, Лола специально позволила себя избить, чтобы вызвать у нас жалость и пройти через ворота? — потрясенно выдыхает Невея.

— Уже ничему не удивлюсь. Но если это и был их план с Ханом, Дриллер в любом случае не оставил бы ей выбора, — отвечает Хэвок.

Скрещиваю руки на груди.

— Она заботится о ребенке. Очевидно, и это не притворство, — вспоминаю, как Лола держалась за живот и каким взглядом смотрела на экран. — Не думаю, что есть хоть что-то, чего она не сделает ради его защиты.

— Например, всадит нам нож в спину, — мрачно бросает Хэвок.

— Не уверена, что в ее нынешнем состоянии она вообще чувствует преданность «Душам Воронов». Но согласна с Ганнибалом — не думаю, что она станет подвергать ребенка опасности, если сможет этого избежать, — говорит Невея.

Хэвок раздраженно выдыхает.

— Она уже в опасности просто потому, что находится рядом с Дриллером.

— А он отпустил бы ее, если бы она попыталась сбежать? — тихо спрашивает Невея.

Ответа у него нет. Но когда Хэвок переводит взгляд на меня, я без слов понимаю, о чем он думает.

Господи, я правда собираюсь это сказать?

Перед глазами всплывают тонкие руки Лолы, лежащие на животе, и я тихо матерюсь себе под нос.

Да, я реально псих.

— Блядь. Ладно. Я согласен.

— Согласен на что? — Невея переводит растерянный взгляд с одного на другого.

Игнорирую ее, глядя только на Хэвока.

— Я сделаю это. Заберу ее к себе и сделаю своей старушкой. Назови это трофеем войны — мне всё равно, но она может понадобиться мне в долгую, если не смогу разобраться с Милли.

Хэвок скрещивает руки на груди и молча смотрит на меня.

— Она будет защищена от любых членов клуба, пока будет со мной.

Он ничего не отвечает. Просто продолжает смотреть, будто ждет чего-то еще. Вот только хрен знает чего именно. Тяжело выдохнув, я раздраженно вскидываю руки.

— Я не причиню ей вреда. Доволен?

— В восторге.

— Она может остаться со мной, пока всё не закончится. Прослежу, чтобы не болтала.

— Тогда сам ей и сообщишь.

Проводив их взглядом, хрущу шеей, прикидывая, как вообще начать этот разговор. Толкнув дверь, замечаю, что Лола всё еще смотрит на изображение сына на экране УЗИ. Пока она отвлечена, успеваю внимательно ее рассмотреть. Она хрупкая.

Даже несмотря на большой срок, со спины и не скажешь, что беременна.

Помню, кто-то говорил, что раньше Лола была чирлидершей. Похоже на правду. Особенно сейчас, с этими светлыми волосами и огромными голубыми глазами, из-за которых она выглядит почти как кукла. Я видел ее и в образе байкерской девчонки, но сейчас, в джинсах, толстовке и бейсболке, она выглядит так, будто ей всё еще место в старшей школе, а не рядом с психом вроде меня.

Она оборачивается и вздрагивает, заметив меня в дверях.

— Не слышала, как ты вернулся.

Когда я ничего не отвечаю, она начинает нервно теребить пальцы.

— Мне уже пора. Нужно вернуться раньше, чем кто-нибудь заметит, что меня нет. Спасибо, что проверил Наггетса.

— Наггетс?

Ее ладонь тут же ложится на живот.

— Когда я впервые увидела его на экране, медсестра сказала, что тогда он был размером с куриный наггетс. Как-то так и прижилось.

Медленно подхожу ближе и замечаю, как она замирает. Но не отступает.

— Планы изменились.

— Эм… ладно. Какие планы?

— Те, в которых ты возвращаешься к Дриллеру.

Она слегка хмурится.

— Не понимаю.

Сократив между нами последние шаги, останавливаюсь прямо перед ней.

— Всё просто. Дриллер больше не твой мужик. Теперь — я.

Жду ее реакции. Слез. Мольбы. Паники. Но вместо этого она злится.

— Я не гребаная игрушка, чтобы передавать меня от одного брата к другому.

Сняв с нее кепку, обхватываю ладонью ее челюсть, большим пальцем легко проводя по скуле.

— Вот и хорошо. Потому что я не делюсь. Беру то, что хочу. И оставляю себе.

— А когда тебе надоест?

Смотрю ей прямо в глаза.

— Тебе правда не стоит знать ответ на этот вопрос, Лола.

— Я вообще не понимаю, что здесь происходит. Это что, какая-то больная игра? Хэвок сказал, что если я позволю тебе меня осмотреть, то смогу уйти. И я ухожу.

Она пытается протиснуться мимо меня, но я перехватываю ее за запястье, останавливая.

— Попробуешь выйти за эту дверь — раздену догола и привяжу к кровати. Черт, я медик. Если понадобится, еще и катетер поставлю.

Наклонившись, едва касаюсь губами ее уха.

— Проверь меня, Лола. Рискни.

Она резко выдергивает руку, но с места не двигается. Только смотрит на меня злыми, блестящими от слез глазами.

— Из-за тебя меня убьют.

— Теперь тебя никто не тронет. Ты моя.

— Да? И кто тогда защитит меня от тебя? — огрызается она.

Не отвечаю, потому что мы оба понимаем: рано или поздно я всё равно сделаю ей больно. Так или иначе.

Запустив пальцы ей в волосы, удерживаю ее на месте и прижимаюсь губами к распухшей щеке.

— Но такого с тобой я не сделаю никогда.

— И я должна просто поверить тебе? В прошлый раз, когда я доверилась человеку, моя жизнь превратилась в персональный ад. Почему с тобой должно быть иначе?

— А иначе и не будет. Я хуже. Но на твоей машине, скорее всего, стоит трекер от Дриллера. Он узнает, что ты была здесь, и будет ждать тебя, когда вернешься.

— Я ведь никогда не стану свободной, да? — хрипло выдыхает она сломленным голосом, ее плечи бессильно опускаются.

— Нет, — честно отвечаю, — правда в том, что Дриллер и Хан связались с очень хуевыми людьми. И теперь, когда Дриллер исчез, за долгами придут именно к ним. А с их точки зрения единственное, что у него вообще есть ценного, — это ты и ваш ребенок. Если сбежишь, они начнут охоту. И не остановятся, пока не найдут тебя. Поверь, меньше всего тебе хочется попасть к ним в руки. Без Дриллера у тебя вообще нет защиты.

— Да нет у меня никакой защиты и с ним, — резко бросает она. — И не надо напоминать, что клубу плевать, что со мной будет, Ганнибал. Я и так это знаю. Они никогда особо не скрывали своего отношения ко мне.

— Это тоже изменится. С уходом Хана кто-то должен занять его место. И этим кем-то буду я.

У нее приоткрывается рот.

— Ты собираешься стать президентом?

— Ага. Почему бы и нет.

Она проводит ладонями по лицу и морщится, задев больной глаз.

— Ты себе только хуже делаешь, связываясь со мной.

— Если у клуба есть проблемы с тобой, значит, есть проблемы и со мной. Мне похуй.

— Почему именно я? И только не говори, что из-за этого, — она указывает на свой глаз. — Тебе плевать, что Дриллер меня избил. Ты, наверное, вообще считаешь, что я это заслужила.

Положив ладони ей на плечи, слегка их сжимаю.

— Разве я это говорил? Нет. Так что не вкладывай мне в рот чужие слова. Хочешь знать две причины, почему это должна быть именно ты? Во-первых, у меня есть дочь-подросток. Ее мать умирает, так что скоро она будет жить с нами. А я ни черта не смыслю в девчонках-подростках. Ты же… ну, сама когда-то была одной из них, так что, наверное, сумеешь найти с ней общий язык. А во-вторых, я хочу тебя трахнуть.

— Я не шлюха. Для этого есть клубные зайки.

— Если я захочу, чтобы ты была моей шлюхой, значит, ты будешь моей шлюхой. Если скажу тебе опуститься на колени и лаять как собака, значит, ты, блядь, опустишься на колени и будешь лаять.

На этот раз она не пытается сдерживать слезы.

— Хочешь, чтобы я лаяла? Ладно, буду лаять. Хочешь, чтобы играла роль послушной старушки? И это смогу. Только пообещай, что мой сын будет в безопасности. Ради него я сделаю всё что угодно.

— Да? — от одной мысли о ней на коленях со слезами на щеках и взглядом, поднятым на меня, — член мгновенно тяжелеет.

Но сейчас ее лицо ничего не выражает.

— Мне плевать, что будет со мной. Это больше ничего не значит. Я просто хочу, чтобы мой ребенок был в безопасности. И если ради этого мне придется встать перед тобой на колени — значит, так тому и быть.

— А если скажу тебе отсосать мне?

Прежде чем успеваю ее остановить, она с болезненной гримасой опускается на жесткий пол. И когда ее пальцы тянутся к моим джинсам, я позволяю ей — интересно, как далеко она готова зайти.

Лола запускает руку мне в боксеры и вытаскивает наружу твердый член. Наклонившись, проводит теплым влажным языком по головке. Я глухо стону.

Блядь… чертовски приятно. Но потом наконец включается мозг. Она беременна, вся в синяках, и последнее, что ей сейчас нужно, — стоять на коленях на холодном кафеле.

Наклонившись, подхватываю ее на руки и удерживаю, пока она не встает ровно на ноги, а потом отпускаю и заправляю член обратно в штаны.

Она смотрит на меня пустым взглядом. Ни страха. Ни смущения. Вообще ничего. И, блядь, от этого хочу ее только сильнее. Для человека, который не особо умеет разбираться в эмоциях, я слишком хорошо понимаю, насколько легко ими манипулировать. Особенно когда человеку кажется, что от этого зависит его жизнь.

— Некоторые здесь считают тебя шпионкой, — говорю я, медленно обходя ее по кругу.

— Тогда они идиоты.

— Тебя вообще сложно назвать образцом верности.

— А тебя — образцом здравомыслия.

Сухо усмехаюсь.

— В моем случае это правда.

— Как скажешь.

С губ срывается тихий смешок.

— Ох, Лола. Если ты думаешь, что именно тебе удастся меня исправить, тебя ждет огромное разочарование.

Из нее вдруг вырывается короткий, удивленный смех, заставляя меня замереть.

Она вообще никогда не реагирует так, как я ожидаю.

— Не хочу я тебя исправлять. Даже себя исправить не могу. И, честно говоря, если вы считаете меня шпионкой… что ж, вряд ли смогу сказать что-то, что изменит ваше мнение. Вы всё равно поверите в то, во что хотите верить, буду я клясться в своей невиновности или нет. Так какой смысл вообще что-то объяснять? Клуб сам решит, виновна я или нет, и, как обычно, правда тут никого волновать не будет.

Мне хочется надавить сильнее — чувствую, за ее словами скрывается куда больше, — но сейчас не время и не место.

— Жить будешь у меня.

— Ладно.

— И ты даже не собираешься спорить?

— А это что-то изменит?

— Нет.

— Тогда нет, спорить не буду. Уж слишком утомительно ждать, пока срастутся кости.

— Мне не нужно ломать тебе кости, чтобы добиться того, чего хочу.

Она снова накрывает живот ладонями, будто пытаясь защитить ребенка даже сейчас, и я невольно задумываюсь, как часто Дриллер держит ее под контролем именно угрозами в адрес малыша.

— Что бы ни происходило между нами, дети — под запретом. Ты никогда не будешь использовать их как разменную монету, и я тоже не стану делать из них оружие, — говорю я.

— Ты скажешь что угодно, лишь бы добиться своего.

— Нет. Я бы не стал тратить на это время. Я и так могу заставить тебя делать то, что мне нужно. И ты это знаешь.

— Тогда зачем вся эта сладкая ложь?

— Потому что это не ложь. Если ты станешь моей старушкой, то останешься ею, пока один из нас не сдохнет. Мы будем строить что-то вместе. То, чего тебе, как мне кажется, отчаянно не хватает.

Она быстро моргает, сдерживая слезы.

— И что ты вообще можешь мне дать, Ганнибал?

— Семью.

Он приводит меня в свою комнату над салуном и быстро показывает большое помещение.

— Пока ты здесь, лучше не спускайся вниз без моего разрешения.

Киваю и присаживаюсь на край кровати, ожидая, что он продолжит. Но мужчина молчит.

Подняв глаза, замечаю, что Ганнибал хмуро смотрит на меня.

Черт. Я что, не должна была садиться?

Тут же вскакиваю на ноги и становлюсь рядом с кроватью, опустив голову.

Он тяжело вздыхает, а потом его ладонь скользит мне под подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Чувствуй себя как дома. Пользуйся всем, чем захочешь. Отправлю кого-нибудь из девчонок за покупками, просто скажи, что тебе нужно.

— Не стоит.

— У тебя вообще есть с собой хоть что-то?

— В пикапе осталась сумка с документами и прочим. Но запасной одежды нет, если ты об этом.

— Тогда тебе понадобится вообще всё.

Тихо фыркаю, но прежде чем успеваю возразить, он продолжает:

— Ты моя старушка. А это значит, что я могу покупать тебе всё, что захочу.

— Я не смогу вернуть тебе деньги, пока не найду работу.

— Я просил тебя что-то возвращать?

— Нет, но…

— Я не он.

— Знаю. Поверь, не сравниваю тебя с ним. Просто у меня уже был однажды хороший парень. И мы оба знаем, чем это закончилось.

Он открывает рот, и я уже уверена, что сейчас услышу что-нибудь о том, что не оказалась бы в этой ситуации, если бы держала ноги закрытыми. К счастью, он проглатывает свои слова, спасая себя от пощечины.

— Ты даже не спорила, когда я сказал оставаться здесь. Думал, будешь сопротивляться сильнее. Та Лола, которую помню, была поязвительнее.

— Та Лола давно исчезла. И с чего мне спорить из-за того, что нужно сидеть здесь? Быть одной для меня давно уже норма.

— Хочешь рассказать почему?

— Не особо. Голова раскалывается, и я ужасно устала. Хочу просто лечь и поспать.

— Ладно. Пока не будем об этом. Дай ключи, заберу твою сумку из машины.

Достав ключи из заднего кармана, протягиваю их ему.

— Я оставила машину у дороги. Не знала, разрешат ли мне въехать внутрь.

— Найду. Поспи немного. Я запру дверь, когда выйду.

Значит, меня запрут? Наверное, позже меня это разозлит. Но сейчас просто нет сил переживать еще и об этом.

— Где твой телефон?

— У меня его нет.

— Сейчас у всех есть телефон.

— У меня нет. Больше нет. Да и звонить всё равно некому.

Он скрещивает руки на груди.

— Если ждешь другого ответа, то зря. Придется долго ждать. Мой последний телефон Дриллер разбил, а покупать новый не стала. И вообще, это роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Не будешь против, если сам проверю.

Развожу руки в стороны и расставляю ноги, делая вид, будто меня совершенно не задевает то, что он мне не верит. Подумаешь. Еще одно имя в списке.

Нужно помнить: это не история любви. Просто сделка. Он получает встроенную няньку, а я — передышку от роли груши для битья. Если, конечно, Ганнибал действительно держит слово. По моему опыту, мужчины врут так же легко, как дышат.

Резко втягиваю воздух, когда его ладони скользят от моих запястий вверх по рукам, к подмышкам, а потом медленно проходят вдоль ребер. Опустившись на колени, он проводит руками вверх по моим ногам, задерживаясь у внутренней стороны бедер, а потом его пальцы так легко скользят между моих ног, что я почти убеждаю себя, будто мне это показалось.

Через секунду он снова стоит передо мной, а его руки поднимаются к груди — наверное, чтобы проверить, есть ли на мне лифчик. Вот только лифчика на мне нет. И я точно знаю, что он в курсе, потому что в той гребаной клинике он пялился на мои сиськи.

Действует Ганнибал быстро, этого у него не отнять.

Наверное, стоило бы сейчас паниковать, но внутри всё словно онемело. В голове и без того слишком много всего, чтобы еще пытаться разбирать поступки этого мужчины.

— Когда уедем отсюда, куплю тебе телефон.

Но не раньше. Не раньше, чем он окончательно убедится, что я не шпионка Хана. От этой мысли почти хочется рассмеяться.

Если бы Хан горел, я бы достала пакет маршмеллоу и с удовольствием смотрела, как он поджаривается.

Но вслух ничего не говорю. Просто киваю и жду, когда Ганнибал уйдет. Отсутствие телефона меня совсем не беспокоит. Я не врала, когда сказала, что мне некому звонить.

Черт, интересно, хоть кто-нибудь вообще заметил, что я пропала? Дриллер говорил, что за мной следят, но обычно это означает только наблюдение за домом. Никто не станет заходить внутрь, чтобы проверить меня. Да я бы не удивилась, если единственные, кто заметил мое исчезновение, — это Смоки и Бандит. И уж точно не собираюсь звонить собакам и сообщать, что со мной всё в порядке. Господи, какая же я жалкая.

Он открывает рот, будто собираясь сказать что-то еще, но в итоге лишь качает головой и идет к двери. Не двигаюсь с места, пока он не выходит, закрывая дверь за собой. Жду, пока щелкнет замок, и только тогда делаю глубокий, дрожащий вдох. Слезы, которые я почти сумела сдержать, наконец прорываются наружу и текут по щекам, пока иду в ванную.

Судорожно выдохнув, вцепляюсь обеими руками в раковину и смотрю на свое отражение в зеркале. Оно будто насмехается надо мной.

— Какая же ты, блядь, дура, Лола. Когда уже хоть чему-то научишься?

Порывшись в шкафчиках, нахожу пару полотенец для лица, упаковку зубных щетку и огромную коробку презервативов. Проигнорировав презервативы, беру полотенца и осторожно умываюсь, стараясь не задевать синяки.

Обычно Дриллер старается оставлять синяки там, где никто не увидит или где их легко скрыть. Мне часто приходится носить откровенную одежду, даже когда совсем не хочется. Чем больше кожи открыто, тем меньше мест он может пометить, не вызывая вопросов. Конечно, тогда ему приходится изобретать другие способы причинить мне боль, но я научилась цепляться даже за такие маленькие победы. Хотя иногда Дриллера просто заносит. И тогда ему уже плевать, куда бить.

Вот после таких срывов я неделями сижу дома или замазываю всё этим ужасным гримом.

Умывшись, беру второе полотенце, смачиваю его холодной водой, тщательно отжимаю, складываю и прижимаю к глазу. Без льда завтра будет выглядеть еще хуже, но это хотя бы что-то.

Пока я здесь, пользуюсь туалетом, потом мою руки и нерешительно возвращаюсь в спальню — мою новую тюрьму на ближайшее будущее.

С опаской смотрю на кровать. Огромная часть меня хочет забраться под одеяло и уснуть — ведь только во сне я чувствую себя в безопасности. Но другая часть чувствует себя от этого ужасно уязвимой. Разве это не будет выглядеть так, будто я сама подаю себя на блюдечке?

Оглядываюсь по сторонам и закусываю губу.

Господи, это уже просто смешно. Если Ганнибал захочет меня трахнуть, кровать ничего не изменит. Он может взять меня у стены. Или на ковре. Или перегнуть через кресло в углу.

Положив влажное полотенце на комод, открываю верхний ящик. Найдя стопку боксеров, вытаскиваю одни, а потом перехожу к следующему ящику. Немного порывшись, нахожу самую мягкую футболку из всех возможных и закрываю ящик.

Косо смотрю на дверь, невольно задаваясь вопросом, не стоит ли он там сейчас. Ждет. Готовый наброситься, если я…

— Господи, я уже схожу с ума.

Сев на край кровати, стаскиваю кеды и мысленно благодарю себя за то, что не надела носки. Я не такая уж огромная, но надевать и снимать носки сейчас в десять раз сложнее, чем раньше. Похоже, скоро вообще придется от них отказаться, потому что просить Ганнибала помочь точно не стану.

Быстро стянув остальную одежду, натягиваю через голову огромную мягкую футболку.

Она доходит почти до середины бедра и полностью меня закрывает. От боксеров пока решаю отказаться и оставить их на потом, чтобы после душа было во что переодеться.

Даже если Ганнибал действительно отправит кого-нибудь купить мне вещи, всё равно понадобится что-то чистое. Да, нижнее белье можно постирать вручную, но пока оно будет сохнуть, пригодятся эти боксеры.

Откинув одеяло, забираюсь в кровать, стараясь держаться как можно ближе к краю.

Сворачиваюсь под одеялом и пытаюсь не думать о том, в какую опасность втянула и себя, и своего ребенка, приехав сюда. Если Дриллер узнает не только о том, что я здесь, но и о том, что Ганнибал объявил меня своей, он убьет меня.

Удивительно, но, несмотря на тот хаос, в который превратилась моя жизнь, засыпаю я почти сразу — видимо, всё наконец навалилось разом. Когда-то уснуть в чужой постели для меня было бы невозможно. Теперь же чувствую себя в безопасности в любой кровати, кроме собственной. И ирония этого от меня не ускользает.

Проснувшись, чувствую тяжелую руку, обвившуюся вокруг моей талии чуть выше живота. Паника мгновенно заставляет напрячься. Столько раз пыталась держать Дриллера подальше от ребенка, потому что знала — его может вывести из себя что угодно. Он собирается использовать малыша против меня, но его вспышки ярости совершенно непредсказуемы. Он сначала бьет, а уже потом думает. И хватит всего одного удара, чтобы…

Нет. Я больше не позволю этому случиться.

Когда сон окончательно отступает и возвращается реальность, я вспоминаю, что больше не дома с Дриллером. Я вообще не дома. Осторожно выбравшись из кровати, тихо иду в ванную. Мой сын, может, и маленький, но это совершенно не мешает ему использовать мой мочевой пузырь как батут.

Голова раскалывается, лицо пульсирует болью. Совсем забыла снова приложить полотенце после того, как переоделась.

Взяв другое, смачиваю его холодной водой, тщательно отжимаю и прижимаю к лицу.

Боль понемногу отступает, и с тихим вздохом возвращаюсь в спальню, замирая у кровати.

Ганнибал лежит на животе, одеяло сбилось на талии, открывая загорелую широкую спину и большую эмблему «Душ Воронов», вытатуированную прямо на коже.

Сглотнув, подхожу к креслу и осторожно опускаюсь в него, подтягивая ноги к себе.

Натягиваю футболку на колени и устраиваю голову на подлокотнике, продолжая прижимать холодное полотенце к лицу.

Уже почти снова проваливаюсь в сон, когда чьи-то руки касаются меня, заставляя резко вздрогнуть.

— Это всего лишь я, — тихо говорит Ганнибал, прежде чем подхватить меня на руки и уложить обратно в кровать.

Он натягивает одеяло на нас обоих и снова обнимает меня, прижимая к себе. Теплое дыхание щекочет шею, пока пытаюсь унять бешено колотящееся сердце и заставить себя расслабиться.

— Спи, Лола. Чувствую, ближайшие пару недель будут очень хреновыми.

Ну конечно всё будет хреново. И без него знаю. Но стоит только подумать об этом, как веки тяжелеют, и, хотя понимаю, что должна бороться со сном, всё равно позволяю себе снова провалиться в темноту.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, Ганнибала рядом уже нет. Приглушенный утренний свет, пробивающийся сквозь жалюзи, подсказывает, — наступил новый день.

Я проспала дольше, чем за последние несколько лет, но легче не стало.

Если уж на то пошло, чувствую себя только хуже. Хотя после побоев всегда так. Лицо будто отпинали ногами, а в голове словно обезьяна в истерике лупит в тарелки.

Всерьез подумываю вообще не вставать.

Под одеялом тепло и безопасно, и почти получается представить, будто я снова подросток, самая большая проблема которого — что надеть на выпускной. Но в итоге за меня решает мочевой пузырь.

Подняв ноющее тело с кровати, иду в ванную. Сделав свои дела, стягиваю футболку и забираюсь под теплый душ, стараясь держать лицо подальше от струй воды.

Иначе будет пиздец как больно.

Приняв душ, оборачиваюсь полотенцем. Взяв одну из запасных зубных щеток, чищу зубы и старательно игнорирую катастрофу в зеркале — будто подралась с Майком Тайсоном и с треском проиграла. Закончив, собираю волосы назад, заплетаю косу и перекидываю ее через плечо.

Вернувшись в спальню, надеваю найденные вчера боксеры и черную толстовку из шкафа.

Не то чтобы сейчас имело значение, как я выгляжу, если из комнаты мне всё равно нельзя выходить. Но хотя бы должно быть удобно.

Когда я узнала, что жду ребенка, то перечитала кучу всего о беременности и быстро поняла: большая часть этих советов — скорее общие рекомендации, а не строгие правила. У каждой женщины всё по-разному. То, что сводит одну с ума, другую может вообще не задеть. И в этом плане мне повезло, токсикоз был минимальный.

А вот с чем мне действительно тяжело, так это с постоянной усталостью. Надеялась, что после первого триместра станет легче, но этого так и не произошло. Не знаю, дело в бесконечном стрессе или в том, что я нормально не ем. Как бы там ни было, я превратилась в королеву дневного сна.

Если хотя бы раз за день не прилечь, начинаю бесцельно бродить по дому, как зомби в поисках мозгов. Но как бы сильно ни хотелось снова уснуть прямо сейчас, нужно попытаться избавиться от этой привычки до рождения малыша.

Оглядевшись в поисках хоть какого-нибудь занятия, замечаю свою сумку на полу у двери.

Подойдя к ней, осторожно опускаюсь вниз с тихим стоном. Порывшись внутри, улыбаюсь, когда нахожу книгу, которую читала. Заодно достаю помятую пачку крекеров и бутылку воды, уже успевшую стать противно теплой.

Вернувшись с вещами на кровать, устраиваюсь поудобнее, пока наконец не нахожу положение, в котором ничего не тянет и не ноет. После чего открываю книгу и на время просто растворяюсь в ней.

Не знаю, как долго я читаю, но история затягивает настолько, что всё вокруг просто перестает существовать. Со мной так всегда, когда по-настоящему проваливаюсь в книгу. Даже не слышу, как щелкает замок, поэтому, когда дверь внезапно распахивается, из меня вырывается такой визг, будто я банши.

Ганнибал стоит в дверях с подносом в руках и улыбается. Клянусь, на секунду кажется, что в его глазах мелькает желание. Но стоит моргнуть и оно исчезает.

— Принес тебе поесть, — говорит он, явно пытаясь не рассмеяться.

Щеки тут же начинают гореть, и я отвожу взгляд, внезапно слишком остро осознавая, насколько глупо сейчас выглядела со своим визгом.

Положив книгу рядом с собой на кровать, смотрю на поднос в тот самый момент, когда желудок предательски урчит на всю комнату.

Тихо выругавшись, он пинком закрывает за собой дверь, подходит и ставит поднос мне на колени.

— Надо было принести тебе еду раньше. Не привык заботиться о людях, — признается он.

Почти не слышу его. Всё мое внимание приковано к еде передо мной. Тарелка доверху завалена сэндвичами, рядом стоит миска фруктового салата, шоколадное печенье и кружка горячего шоколада, пахнущего просто божественно.

— Нет, всё идеально. Только не уверена, что смогу съесть всё это.

С трудом проглотив ком в горле, тянусь к виноградине и отправляю ее в рот. Стоит раскусить ее, как из груди вырывается тихий стон удовольствия.

— Ешь столько, сколько сможешь. Тебе бы не помешало немного набрать вес. По-моему, сейчас ты даже худее, чем была, когда мы впервые встретились. А тогда ты не была беременна.

— Тогда я могла покупать себе еду.

Слова вырываются раньше, чем успеваю себя остановить, тут же захлопываю рот, пока он садится на край кровати.

— То есть ты не специально морила себя голодом? — спрашивает он.

— Нет. Просто невозможно есть то, чего у тебя нет.

Он собирается что-то ответить, но в дверь стучат. Тяжело вздохнув, Ганнибал поднимается и идет к двери.

— Позже вернусь. Принесу витамины для беременных и питательный коктейль, тебе нужно набрать хоть немного веса.

Я киваю, откусывая сэндвич.

— А когда вернусь — мы поговорим, — бросает он и выходит, снова запирая дверь.

Замираю с едой во рту, чувствуя, как желудок скручивает уже совсем по другой причине.

Разговоры никогда ни к чему хорошему не приводят. Всё равно что снова и снова биться головой о кирпичную стену. Да, я в другом клубе, в постели другого байкера. Но прекрасно понимаю: здесь все уже давно решили, кто я такая.

Никто не станет меня слушать. И меньше всех — Ганнибал.

Спускаюсь вниз вместе с проспектом, который сообщил, что скоро начнется собрание клуба. По дороге останавливаюсь у бара, чтобы опрокинуть шот. Проведя ладонью по лицу, мысленно готовлюсь к тому, что сейчас начнется.

— Знаешь, о чем речь? — спрашивает Мидас, подходя ко мне.

— Возможно.

Опрокидываю шот и морщусь от жжения в горле.

— Значит, дело в Лоле, — ворчит он. — Мне это не понравится?

— Тебя в последнее время вообще ничего не нравится.

— Иди на хуй.

Усмехнувшись, прохожу в комнату для собраний и занимаю свое привычное место.

Оглядываю помещение, и внутри вдруг поднимается какое-то странное чувство.

То ли ностальгия. То ли изжога. Мне никогда не казалось, что всё это настолько важно — всегда воспринимал свое место здесь как нечто само собой разумеющееся. Получив нашивку полноправного брата, был уверен, что буду приходить в эту комнату до самой смерти или пока не окажусь за решеткой.

До сих пор не укладывается в голове, что совсем скоро меня ждет уже другое собрание. Другой клуб. Другой дом. И я буду сидеть во главе стола — на том месте, которое сейчас занимает Хэвок, обращаясь к братьям.

— Ладно, успокойтесь. Нам нужно обсудить несколько вещей. Во-первых, я решил, кто займет место Хана.

— Только бы не Дриллер, — бурчит Крейн, срывая с остальных дружные вздохи.

— Вот именно.

— Ага.

— Дриллер и собаку на поводке не удержит.

Хэвок согласно хмыкает, а потом переводит взгляд на меня.

— Вообще-то его замена сидит в этой комнате.

Джи кивает, и я понимаю, что Хэвок уже посвятил его в детали. Зато остальные выглядят совершенно ошарашенными.

— Дриллера это взбесит, — ухмыляется Крюгер.

— Ганнибал, для меня было честью состоять с тобой в одном клубе. Не терпится увидеть, что ты сделаешь в роли президента отделения в Огайо.

На секунду в комнате повисает тишина, а потом все разом начинают орать.

— Твою ж мать, Ганнибал. Ты уходишь? — потрясенно спрашивает Мидас.

Я жду, пока шум немного уляжется, и только потом поднимаюсь на ноги.

— Это решение далось мне нелегко. Когда Хэвок впервые предложил это место, если честно, не был уверен, что оно вообще для меня. Не особо умею подчиняться приказам.

Несколько братьев тихо ржут.

— Чего вы не знаете, так это того, что у меня есть дочь.

Это мгновенно всех затыкает.

— С ее матерью, Мелиссой, я познакомился, когда был дома в увольнении. Ничего серьезного между нами не было, вообще не собирался больше с ней видеться. Сами знаете, как это бывает.

Сев обратно, провожу рукой по волосам.

— Представьте мой шок, когда спустя полгода через командира передали сообщение, что она беременна от меня. Я сразу сказал ей, что роль папочки меня не интересует. Мы тогда здорово сцепились. И она очень быстро поняла, почему меня назвали в честь психа⁴. После этого Мелисса с радостью решила растить ребенка одна. С тех пор мы почти не общались. Я отправлял деньги, она присылала фотографии. Вот и всё. А потом несколько недель назад мне позвонили.

Я смотрю на Джи, и по его лицу вижу, как до него наконец доходит. Именно в тот день я кинул его — и из-за этого он вляпался в ситуацию, которая потом привела к ссоре между ним и его старушкой.

— Мелисса потеряла сознание за рулем. С ней и с моей дочерью всё было в порядке, но обследование показало неоперабельную опухоль мозга. Именно из-за нее она и отключилась. За последние несколько лет Мелисса потеряла родителей и сестру, так что, когда ее не станет… у Милли, кроме меня, никого не останется.

— Вот почему ты расспрашивал меня о приемных семьях, — тихо говорит Мидас.

— Не хочу сломать ей жизнь. Какая-то часть меня до сих пор считает, что в системе ей было бы лучше, чем с таким отцом, как я, но…

— Но в приемной системе с ней могут сделать то, чего ты никогда бы не сделал, — заканчивает за меня Мак.

Обвожу взглядом братьев и чувствую, как внутри что-то понемногу отпускает. Не знаю, какой реакции ожидал, но мысленно готовился к худшему. В конце концов, что это вообще за человек, который всерьез допускает мысль отдать собственную дочь в приемную систему?

— Так говорит человек, который знает собственные слабые места, — произносит Хэвок, словно читая мои мысли.

Тяжело выдохнув, продолжаю:

— Как бы там ни было, когда Мелиссы не станет, Милли переедет ко мне. Я забираю ее в Огайо, чтобы начать всё с чистого листа. И еще вам стоит знать, что теперь у меня есть старушка, которая поможет не угробить ребенка.

— Господи Иисусе, я тебя вообще больше не узнаю. Я-то сходил и вернулся со стриптизершей, — присвистывает Тут. — А ты вернулся уже с целой семьей.

— Стоп. Ты привел стриптизершу? — хмурится Мак, заставляя Тута закатить глаза.

— Так, сосредоточься на важном дерьме. Так кто твоя старушка? Только не говори, что ты еще и Лил у нас забираешь.

Качаю головой и тихо усмехаюсь. Лил мне нравится. Мы пару раз трахались, но даже тогда, когда мой член был внутри нее, я чувствовал, насколько сильно напрягаю ее. Если бы она хоть раз увидела, как я по-настоящему слетаю с катушек, умчалась бы без оглядки.

— Моя старушка — Лола.

— Лола? Бывшая Хэвока? — ошарашенно переспрашивает Тут.

Джи тихо шипит сквозь зубы. Да и остальные братья, судя по лицам, тоже не в восторге. Кроме Мака — тот выглядит задумчивым.

— Я понимаю, почему все взбесились. Она подставила нашего президента, но мне всегда казалось, что там всё не так просто.

Хэвок презрительно фыркает.

— Ты, блядь, вообще не понимаешь, о чем говоришь, — он переводит взгляд на меня. — Без обид, Ганнибал, но весь этот ее спектакль «я бедная несчастная» — полная херня.

Качаю головой и стискиваю зубы.

— Понимаю, что ты зол. Но теперь она моя старушка, так что будь добр держать свое мнение при себе.

Хэвок ничего не отвечает, лишь качает головой.

— Я на твоей стороне, Ганнибал, — неожиданно вмешивается Крейн. — Во всей этой истории с самого начала было что-то нечисто. И ты не видел ее лица, когда она впервые увидела тебя с Невеей.

— Она ревновала, — Хэвок тяжело выдыхает, — последствия ее собственных решений.

— Не знаю. На ревность это не было похоже. Она выглядела так, будто ты просто уничтожил ее. Даже не пытаясь.

— И что ты хочешь от меня услышать, Крейн? Она трахалась с моим братом, пока я сидел в тюрьме. Думаешь, мне не плевать?

— А ты хоть раз спросил ее почему? — вмешивается Мак.

— Нет. А зачем? Она сделала свой выбор, я — свой.

Мак качает головой.

— Ты же знаешь, что Хан и Дриллер наврали своему отделению, будто ты наотрез отказался с ними видеться. Почему ты решил, что с Лолой было иначе? — спрашивает Крейн.

— Потому что Лола знала меня лучше всех. Она должна была понять, что я бы никогда добровольно не бросил ее.

— Но ты сделал это, бросил, — обрываю его я. — Неважно почему — ты выбрал клуб, а не ее. Просто ушел, даже ничего не объяснив. И теперь бесишься, что она двинулась дальше?

Скрестив руки на груди, чувствую, как внутри закипает злость за Лолу.

Он рычит, собираясь что-то ответить, но я его перебиваю.

— Это уже не имеет значения. Я лишь говорю, что всё не так просто, как тебе кажется. То было тогда, а это — сейчас. Теперь она моя старушка, и я ожидаю, что в ее присутствии к ней будут относиться с уважением. И это не обсуждается.

Обвожу взглядом всех братьев, давая понять, что это касается каждого из них.

Крюгер тяжело вздыхает.

— Со мной у нее проблем не будет. По-моему, в последнее время ей и так досталось.

— И только ты один сказал это вслух. Вы все уверены, что в ней нет ни капли преданности, но она всё равно приехала сюда предупредить нас, что Дриллер и Хан что-то мутят. Дриллер превратил ее в свою боксерскую грушу, а она всё равно пришла, — прекрасно понимая, что, если он узнает, основной удар его ярости примут на себя она и ребенок.

Стиснув зубы, продолжаю:

— Уже жду не дождусь, когда смогу отплатить Дриллеру той же монетой.

— Я в деле, — рычит Тут. — Только конченые ублюдки поднимают руку на женщину. Тем более на беременную.

В комнате снова поднимается гвалт, пока Хэвок не рявкает на всех заткнуться нахрен.

— На данный момент Лола сидит под замком, до тех пор пока мы не убедимся, что ее не заслали сюда за информацией, — он смотрит на меня. — Ее телефон у тебя? Хочу знать, попытается ли Дриллер с ней связаться.

— Телефона нет.

— Чушь собачья.

— Я обыскал ее саму, сумку и машину. Ничего не нашел. Когда спросил про телефон, она сказала, что Дриллер разбил предыдущий, а новый она так и не купила. Да и звонить ей, по ее словам, всё равно некому.

— Всё равно присматривай за ней. Она могла где-нибудь спрятать телефон, заранее понимая, чем всё может кончиться.

Стискиваю зубы, киваю. Как ни крути, он всё еще мой президент. Но теперь Лола моя, и меня, блядь, начинает бесить, когда о ней говорят в таком тоне.

— Ладно, дальше… Джи, ты копал информацию. Есть что рассказать?

Джи кивает, явно раздраженный.

— Я работал вместе с Байтом, и нам уже удалось связать Хана с пятью пропавшими девушками. Но копать еще до хрена. Не помогает и то, что шериф нихуя нормально не расследовал эти исчезновения. Любые нормальные криминалистические улики сейчас уже бесполезны, но это не значит, что не осталось бумажного следа, по которому можно идти.

— Будто он вообще когда-нибудь дожил бы до суда. Если этот ублюдок торгует девушками, мы сами закопаем его в землю, — рявкает Серкус.

— Так и будет. Просто пока у меня не так уж много зацепок, — отвечает Джи. — Зато мы нашли дохрена денег, которые пересылались на оффшорный счет. Похоже, Хан готовил себе запасной вариант.

— Скорее он готовился к тому дню, когда придется сваливать в страну без экстрадиции.

— Этот ублюдок должен понимать, что нас это не остановит, — рычит Хэвок. — Чую, если Дриллер всё еще ошивается рядом, значит и Хан далеко не ушел. Всё-таки сила в количестве. Пока Элмо держит всё в тайне. Нам нужно собрать как можно больше информации, прежде чем мы пойдем на Хана, потому что их и без того взбесит новость о том, что новым президентом стал Ганнибал.

— Ты вообще готов к такому? — спрашивает Капоне. — Может, стоит взять с собой одного-двух братьев, пока всё немного не уляжется?

— Да мне похуй, нравится им это или нет. Но уважать меня они, блядь, будут — иначе закончат с трубкой в горле. А насчет братьев, если приволоку с собой людей отсюда, это только сильнее раскачает лодку. Не думайте, что не обращусь к вам, если понадобится, но Хэвок сказал, что там есть несколько братьев, которые будут прикрывать мне спину. Элмо — один из них. Если хочу, чтобы клуб меня уважал, придется отвечать тем же.

— Он прав, — соглашается Хэвок. — Ему нужно зайти туда сильным. Если Ганнибал притащит с собой братьев отсюда, это будет выглядеть как слабость. И доверия никому не внушит, — он поворачивается к Джи. — Продолжай копать. И проследи, чтобы Ганнибал получил копии всего, что найдешь. Сложно что-то заметить, если тебя держат в неведении.

— Уже занимаюсь.

— Пока всё. Никто больше ничего не хочет сказать?

Желающих не находится, и Хэвок ударяет молотком, заканчивая собрание.

— Президент? Ты, блядь, теперь президент. И даже ничего мне не сказал? — недовольно бросает Мидас, когда мы выходим.

— Прости, мы теперь лучшие подружки?

Мидас пожимает плечами.

— Просто не в восторге от всех этих перемен.

Я его понимаю. Мидас вырос в приемных семьях и никогда не знал ни стабильности, ни настоящей семьи. Здесь он наконец всё это обрел, а за последние пару месяцев клуб тряхнуло так, что мало не показалось.

Блейд и Конан сложили полномочия, Хэвок и Джи заняли места президента и вице-президента.

А теперь еще и я ухожу. Хлопаю Мидаса по спине.

— Ты ведешь себя так, будто я помирать собрался, а не просто перевожусь в другое отделение. Хочешь, обниму на прощание?

Он фыркает и толкает меня в дверь.

— Мудак.

— Признай уже. Будешь скучать по мне, когда свалю.

— Как по прыщу на жопе, — бурчит он, и я улыбаюсь.

Выйдя из комнаты, направляюсь к бару, где Дайс протирает стаканы.

— Дайс, два кофе. Один без кофеина.

— Сливки, сахар?

— Да хрен его знает.

— Три ложки сахара и сливки пополам с молоком, — подсказывает Хэвок, подходя ко мне сзади.

— Только в декаф, — повторяю Дайсу, когда тот уходит готовить кофе.

— И никаких сомнений? — спрашивает Хэвок.

— Сам скажи. Ты уже успел побыть президентом. Всё оказалось таким, как ты ожидал?

Он смеется.

— Да нихера подобного. Но кто-то же должен этим заниматься, верно? Так почему не я?

— Вот и я подумал так же. Обещаю не присылать тебе по кускам тех, кто будет меня бесить.

— Большинство пойдет за тобой, если дашь им повод. Хотя найдется парочка тех, кто начнет ныть о несправедливости. Если захочешь кого-нибудь расчленить — начинай с них.

— Обязательно, През.

— Привыкай. Скоро тебя самого так будут звать. И это пиздец как странно.

Ухмыляюсь.

— Моя мать всегда мечтала, чтобы я стал президентом. Не уверен, что именно это она имела в виду, но нищие не выбирают. Есть идеи, когда всё это провернется? Мне нужно разгрести кучу дерьма. Cлужба опеки дышит в затылок из-за Милли.

— Скоро. Дом есть. Лола уже давно живет там. Логично, если вы оба будете жить в нем. Спален всего две, но для начала хватит, чтобы опека на какое-то время отстала.

— Спасибо. Пока возьму его, а там посмотрю, что вообще есть, прежде чем решу — покупать что-то или строить с нуля.

— На территории клуба полно места, но живут здесь немногие. Те, у кого семьи, обычно селятся ближе к городу.

— Есть над чем подумать. Но сначала надо разобраться, что понадобится Милли. И ребенку Лолы тоже. Не знаю, что у нее уже есть, но всё улажу. Господи, такими темпами к следующему году я поседею нахрен.

— Никто и не говорил, что будет легко. Но если кто и справится, так это ты.

— Надеюсь, ты прав. Ради нас всех.

— Держи, — говорит Дайс, ставя перед нами кофе в стаканах навынос. — Твой слева. Тебе еще что-нибудь нужно, През?

— Не знаешь, где моя женщина?

— Поднялась наверх. Сказала, что собирается немного поработать над романом.

— Ладно. Спасибо, Дайс. Пойду найду свою старушку. Ей нужен перерыв.

Я ухмыляюсь.

— Да ты просто хочешь намочить член.

— Ты видел мою старушку, Ганнибал.

— Видел. Но, как выяснилось, меня больше тянет к твоей бывшей.

Прошла неделя, и я уже начинаю сходить с ума в четырех стенах.

Да, я привыкла проводить время в одиночестве, но обычно у меня всё-таки было больше пространства, чем одна спальня.

Скучаю по улице. Здесь всё будто душит меня.

Свою книгу уже перечитала дважды и посмотрела какое-то совершенно неприличное количество дневных телешоу.

Если увижу еще хоть одну мыльную оперу или тупое игровое шоу, точно рехнусь. Меня почти тянет вылезти в окно и спуститься вниз по водосточной трубе, вот только я уже далеко не настолько спортивная, как во времена чирлидинга.

Очередной пинок под ребро заставляет поморщиться. Кладу ладонь на живот, который за эту неделю, кажется, стал еще больше.

— Знаю, Наггетс. Мне тоже скучно.

Когда щелкает замок, даже не поднимаю головы. Так и сижу, наблюдая, как мой сын толкается под ладонью.

— Можно потрогать?

От слов Ганнибала у меня округляются глаза, и я вскидываю голову, глядя на него.

— Ребенка. Он шевелится, да? У тебя всегда такое лицо, когда он начинает двигаться.

— Он пинается, потому что ему скучно. Как и мне.

Ганнибал подходит ближе и забирается на кровать рядом со мной, зависнув рукой над моей ладонью. Тихо вздохнув, сама беру его руку и прижимаю к животу, где мой сын как раз тренирует футбольные навыки.

— Боевой парень, — говорит Ганнибал.

Может, мне и кажется, но в его голосе будто проскальзывает что-то похожее на восхищение.

— Такое чувство, будто ему уже тесно.

— Места ему хватает.

С явной неохотой он убирает руку и поднимает на меня взгляд.

— Глаз выглядит лучше.

Я киваю.

Отек почти сошел, а синяк перешел в ту мерзкую зелено-желтую стадию. Будь у меня косметика, я бы без проблем всё замазала.

— Сегодня мне нужно съездить за припасами, так что поеду на пикапе, а не на байке. Хочешь со мной?

Я тут же выпрямляюсь.

— Серьезно?

Он кивает.

— Нужно пополнить запасы в местной клинике и купить кое-что перед возвращением домой. У вас там есть кто-нибудь с медицинской подготовкой?

— Эм… кажется, Мад раньше работал парамедиком. Хотя, может, я его с кем-то путаю. Они с Миком появились не так давно, я почти не бываю в клубе, так что точно не знаю.

— Парамедик — уже неплохо. К нему клуб обращается, когда кому-то нужна медицинская помощь?

Качаю головой.

— Нет. У них есть врач, которому они звонят. Думаю, у клуба на него что-то есть. Не знаю что именно, но этого хватает, чтобы он напрочь забыл о врачебной этике.

— Он тебе не нравится.

— Разве ты не слышал? Я вообще никого не люблю.

— Забавно. Да, держишь людей на расстоянии, но совсем не похожа на ту бессердечную суку, какой тебя считают.

Невольно сглатываю, ненавидя саму мысль о том, что именно так обо мне говорят за спиной.

— Вот. Именно об этом я и говорю. Вот этот взгляд, — он проводит большим пальцем по моей щеке. — По-настоящему бессердечной суке было бы плевать, что о ней думают другие. А тебе не плевать, да?

— Неважно, — тихо говорю под пристальным взглядом. — Так… во сколько мы выезжаем?

— А?

— За припасами.

— Как будешь готова.

Слезаю с кровати, слишком остро осознавая, что на мне только боксеры и одна из его футболок.

Он тихо ругается, заставляя меня обернуться.

— Черт. Совсем забыл купить тебе одежду и всё остальное.

Пожимаю плечами.

— Ты был занят. Да и особо ничего не требовалось. Твои футболки и боксеры меня вполне устраивали. Хотя тебе, наверное, стоит устроить стирку — чистые уже заканчиваются. Еще я пользовалась твоим шампунем. Надеюсь, ты не против?

Он встает с кровати и идет прямо ко мне. Его руки ложатся мне на бедра, притягивая ближе, и я моментально замираю от этой слишком привычной, естественной близости.

Будто для него это обычное дело, будто я действительно принадлежу ему. Хотя это не так, и он точно не должен касаться меня таким образом.

— Почему ты ничего не сказала?

— Не хотела ныть. Ты и так был ко мне слишком добр, не хотелось испытывать судьбу и всё испортить.

— Всё испо… — он тяжело выдыхает, прижимаясь лбом к моему.

Сердце тут же пускается вскачь от этой неожиданной близости. Что вообще происходит?

— Ты бы не ныла и ничего бы не испортила. Господи, кажется, я уже всё делаю через жопу. Давай так — пока будем в городе, купим тебе всё необходимое.

— Хорошо, — шепчу, чувствуя, как тепло разливается где-то в груди.

Напоминаю себе, что он просто старается быть со мной добрым, чтобы я не доставляла проблем. Но очень трудно не реагировать на его доброту, особенно после того, когда слишком долго жила без всякой ласки.

— Одевайся, Лола. Поедем.

Он отстраняется, и отсутствие его тепла ощущается куда сильнее, чем должно бы. Что уже само по себе полный бред и достаточно, чтобы привести меня в чувство. Стокгольмский синдром вообще существует? Или это просто какая-то извращенная реакция на то, что мой похититель проявил ко мне больше заботы, чем мужчина, с которым я прожила последние пять лет? Хотя своим мужчиной Дриллера я никогда не считала.

Мужчины не заставляют женщин подчиняться.

Так делают чудовища. Есть причина, по которой невозможно заставить человека любить тебя. Зато можно, блядь, очень постараться, чтобы он возненавидел тебя всей душой.

За эти годы я перебрала в голове сотни способов убить Дриллера и избавиться от тела. А потом просто строила бы из себя дуру, пока остальные решили бы, что он сбежал с очередной шлюхой. Проблема в том, что самый простой способ — ванна, полная щелочи. Вот только у меня под рукой нет нескольких галлонов этой дряни. Как, впрочем, и самой ванны.

— Лола.

— Прости, — невольно морщусь, ожидая, что он сейчас разозлится. У меня всегда были проблемы с концентрацией. Отец любил говорить, что мои мысли улетают куда-то к феям. Не знаю насчет фей, но надолго удерживать внимание на чем-то одном и правда никогда не получалось. Именно поэтому в школе приходилось пахать вдвое больше остальных, чтобы не отставать.

— О чем задумалась?

Кусаю губу, не зная, что ответить. Что-то подсказывает: если совру, он поймет. А мне не хочется испортить то, что возникает между нами, еще до того, как оно вообще успело начаться. Поэтому говорю правду.

— Думала о том, как раньше фантазировала об убийстве Дриллера. И о том, как избавиться от тела.

С этими словами хватаю джинсы и натягиваю их на ноги. С самого приезда их не надевала. Теперь они сидят теснее, чем раньше, но ходить без штанов я всё равно не собираюсь.

Тихо застонав, дергаю их выше, извиваясь и подпрыгивая на месте, всё сильнее убеждаясь, что за эту неделю стала еще шире.

— И как бы ты его убила, если бы могла?

Тем временем откидываюсь на кровать, чтобы застегнуть джинсы, и сдуваю волосы с лица.

— Убить его — не самая сложная часть. Мне, если честно, вообще всё равно, как именно он сдохнет, главное — чтобы сдох. Хотя мне казалось, что проще всего было бы накачать его чем-нибудь до передоза. А потом, когда он уже ослабнет, оттащить в туалет, бросить в ванну со щелочью и ждать, пока он не превратится в чан с человеческим супом. Хотя план явно нужно доработать.

Порывшись у него в ящиках, вытаскиваю толстовку и натягиваю ее через голову, прежде чем замечаю, что Ганнибал вдруг притих.

Подняв глаза, встречаюсь с его взглядом — темным, опасным. О боже. Он сейчас меня убьет за то, что я угрожала брату из «Душ Воронов»? Ганнибал медленно проводит языком по губе, и его взгляд опускается к моему рту.

И тут до меня доходит, что он вовсе не злится.

Он возбужден. Твою мать. Разговоры об убийстве Дриллера его заводят. Понятия не имею, как вообще реагировать на убийство в качестве прелюдии, поэтому просто молчу.

Сажусь на край кровати и пытаюсь натянуть носки, которые стащила у него, чтобы ноги не мерзли.

В конце концов он всё-таки приходит мне на помощь: опускается на пол у моих ног и сам берется за носки.

— Щелочь — и правда отличный способ избавиться от тела, но, если покупать ее в больших количествах, это наверняка привлечет внимание.

— Я тоже об этом думала. Да и ванны у меня всё равно нет, так что это были скорее несбыточные фантазии маньяка, — бормочу, пока он натягивает носки мне на ноги, а следом и конверсы.

И как, черт возьми, меня вообще может заводить мужчина, который надевает мне носки? Он ведь не швыряет меня на кровать и не срывает одежду. Но от одного взгляда на то, как его пальцы ловко затягивают шнурки, вагина мурлычет, как кошка в течке.

Может, «убийства и носки» — это новый «Netflix and chill»⁵?

— А ты как бы это сделал? — тихо спрашиваю.

— Хм… не знаю. Никогда не был фанатом этого мужика, брат он или нет. Но, глядя на то, что он сделал с твоим лицом, хочется вырезать селезенку и сожрать ее.

Мои глаза расширяются так широко, что начинает казаться, еще немного, и они просто вывалятся из орбит. Где-то на задворках памяти всплывает смутное воспоминание о чьих-то словах: единственное, что отличает Ганнибала от серийного убийцы в камере смертников, — это то, что Ганнибала еще не поймали. Тяжело сглатываю, чувствуя, как страх спутывается внутри со всем остальным.

И всё же по-прежнему не хочется от него прятаться. Называйте меня дурой или наивной, но не думаю, что он хочет причинить мне боль. По крайней мере, не так, как это делал Дриллер.

— И как бы ты избавился от тела? Ну или хотя бы от тех частей, которые не собираешься есть? — шучу я.

Но он ухмыляется так, будто я сказала что-то действительно интересное. Ох, чувствую, это была плохая идея. Он смотрит на меня так, словно хочет вскрыть мне череп и заглянуть внутрь.

— Подумывал купить свиноферму.

Тупо моргаю, пытаясь понять, что именно пропустила.

— Свиньи отлично подъедают остатки, — он пожимает плечами.

Я могу либо устроить истерику прямо сейчас, либо просто плыть по течению. Пока он не пытается скормить меня свиньям, пожалуй, выберу второй вариант.

— На территории клуба полно пустующей земли. Места для свиней хватит.

— Мне тоже так говорили, — подмигнув, он протягивает мне руку, помогая подняться.

С опаской вкладываю ладонь в его большую и теплую, и позволяю поставить себя на ноги. К моему удивлению, он не отпускает мою руку.

Украдкой смотрю на него, пытаясь хоть как-то его понять. Ганнибал никогда не скрывал, что думает обо мне. И всё же жестоким со мной он не был. Он весь состоит из противоречий, которые я не могу разгадать. В одну минуту он меня ненавидит.

В следующую — уже явно заинтересован. Он делает меня своей старушкой, хотя, если уж честно, от меня будет больше проблем, чем пользы. Но его это будто совсем не волнует. И всё равно не могу избавиться от мысли, что всё это — часть какого-то сложного плана. Плана, в котором в лучшем случае меня унизят. А в худшем — отдадут обратно Дриллеру или тем людям, которым он задолжал деньги. И то и другое будет для меня смертным приговором.

Никак не могу избавиться от ощущения, что за всем этим скрывается что-то еще. И всё же сквозь хрупкую стену, которой я столько лет прикрывалась, медленно начинают пробиваться корни надежды. Не хочется привязываться к нему. Да и вообще ни к кому.

Но в этом мужчине есть что-то пугающе притягательное. Может, я такая же сумасшедшая, как и он.

Ганнибал выводит меня из комнаты, ведет по длинному коридору и вниз по лестнице, а потом замедляет шаг, заметив, что мне приходится почти бежать, чтобы за ним успевать. Удивительно, что по дороге мы вообще никого не встретили. Когда дверь выводит нас к уличной зоне отдыха, я понимаю: он ведет меня тем же путем, которым тайком провел сюда. Стараюсь не принимать это близко к сердцу. Хотя ощущение, будто я какая-то грязная маленькая тайна, всё равно неприятно царапает внутри.

Ганнибал проводит нас через тот самый город-призрак, по которому я сюда пришла.

На этот раз нам попадается пара человек, но они лишь скользят по нам взглядами и идут дальше. Опускаю голову, чувствуя, как начинает гореть лицо. Людям здесь приказали меня игнорировать? Или они ненавидят меня так же сильно, как дома? Теперь ведь Хэвок их президент.

За всё время пути никто так и не заговаривает с нами, и к тому моменту, как мы добираемся до пикапа, уже хочется буквально содрать с себя кожу. Стоит Ганнибалу щелкнуть замками, как я тут же тяну дверь на себя, забираюсь внутрь и захлопываю ее. Глаза предательски наполняются слезами, пока дрожащими пальцами пытаюсь справиться с ремнем безопасности. Едва сдерживаю всхлип, когда ладонь Ганнибала накрывает мою руку, а затем он сам защелкивает ремень.

В следующую секунду его пальцы уже оказываются у меня под подбородком, заставляя поднять голову. Ненавижу, когда он так делает. Потому что тогда мне невозможно спрятаться.

— Что случилось?

Голос у него грубый, будто мои слезы его раздражают.

— Ничего. Неважно.

— Да нихрена. Скажи, почему ты плачешь.

— Меня все ненавидят, — раздраженно выдыхаю.

— И что?

У меня невольно вырывается короткий смешок.

— Думала, ты скажешь, что мне это кажется.

— Я не приукрашиваю дерьмо и не собираюсь тебе врать. Ты и сама знаешь, что у людей уже сложилось мнение о тебе. Ты не можешь контролировать это, но можешь решать, как реагировать

— Наверное, ты прав.

— Хочешь, я им всем морды набью?

Ошарашенно смотрю на него.

— Я… что?

— Хочешь, я их отпизжу? Тебе от этого станет легче?

— Нельзя же избивать людей только потому, что мне грустно.

— Да? Ну так смотри внимательно. Мне не нравится видеть, как ты плачешь.

Понятия не имею, что на это ответить. Наверное, поэтому просто открываю рот, как выброшенная на берег рыба. А потом он снова меня ошарашивает — наклоняется и прижимается губами к моим. Прежде чем мозг успевает снова заработать, его язык уже скользит мне в рот. Пальцы сильнее сжимаются у меня на лице — не до боли, просто удерживая на месте, пока он показывает мне, чего я была лишена последние несколько лет.

Дриллера мое удовольствие не интересовало вообще. Ему было важно только то, что я могла сделать для него. Последним человеком, от которого мое тело по-настоящему оживало, был Хэвок. Но даже тогда всё было иначе — как бывает только с первой любовью. Он был мужчиной, которому я отдала девственность. Моим первым поцелуем. Его поцелуи были обещанием той жизни, которую он собирался мне подарить.

Жизни, которую потом уничтожил в одно мгновение. Поцелуи Дриллера всегда были наказанием за то, что любила его брата и ненавидела его самого. Он знал, что может заставить мое тело подчиняться. Но не сможет заставить мое сердце полюбить его.

А вот Ганнибал целует меня как человек, который пришел, увидел и победил. Пусть он и не первый мужчина в моей жизни, но в его поцелуе тоже есть обещание. Обещание того, что он станет последним.

Когда он отстраняется, медленно распахиваю глаза.

— Если тебя еще кто-нибудь доведет до слез, скажешь и я разберусь.

— Конечно, — шепчу я, вру как дышу.

Не побегу же я к нему ябедничать. Стукачам, как говорится, швы накладывают. Хотя, если честно, одной мысли о том, что Ганнибал может вмешаться, уже, возможно, хватит, чтобы остальные держались от меня подальше. И этого более чем достаточно.

Уголок его губ едва заметно дергается, словно он прекрасно понимает, о чем я думаю, но вслух ничего не говорит. Вместо этого пристегивается, заводит пикап и кивает проспекту, который открывает перед нами ворота.

Стоит нам покинуть территорию «Душ Воронов», как я начинаю понемногу расслабляться. С каждым оставшимся позади километром дышать становится всё легче.

Пусть позже и придется вернуться в свою тюрьму, сейчас я собираюсь наслаждаться этой свободой.

Чем больше времени провожу рядом с этой женщиной, тем сильнее к ней тянет.

Она, безусловно, охренительно красива — без вопросов, — но в плену меня держат именно ее глаза. Говорят, глаза — зеркало души. И если это правда, то более измученной души, чем у нее, я еще не встречал.

Когда мы подъезжаем к магазину медицинских товаров, паркуюсь как можно ближе ко входу, чтобы ей не пришлось далеко идти.

— Подожди, я открою дверь.

Не давая даже возможности возразить, выскакиваю из машины и обхожу ее, чтобы открыть пассажирскую дверь.

Потянувшись внутрь, отстегиваю ремень безопасности, а затем помогаю выбраться из машины.

— Готова?

Она кивает, и я беру ее за руку, ведя внутрь.

Схватив тележку, направляюсь к первому ряду, пока Лола тихо идет рядом.

— Итак, что именно тебе нужно?

— Понятия не имею, что у вас там вообще есть, так что много чего. Всё для первой помощи: марля, бинты, антисептические салфетки, перчатки. Лекарства уже заказал, так что об этом пока можно не беспокоиться. С остальным разберусь на месте, когда смогу провести инвентаризацию. Еще нужно будет найти помещение под клинику. У вас сейчас есть место, куда вызывают врача?

— В одну из комнат для перепиха.

— Звучит пиздец как стерильно. Какой идиот вообще устраивает медпункт рядом с комнатой для траха? Вот, держи. Возьми всё, что сможешь, по этому списку, — протягиваю Лоле листок, и она улыбается, явно радуясь тому, что у нее наконец появилось какое-то занятие. Невольно думаю о том, как она всё это время просидела запертой у меня в комнате. Даже понимая, что иначе нельзя, признаю: на ее месте я бы уже свихнулся. Мысленно делаю пометку купить ей книги и еще какую-нибудь ерунду, чтобы было чем заняться. Хотя, если Хэвок прав, Хан скоро сделает свой ход.

Сегодня вечером Хэвок и Невея едут на автограф-сессию неподалеку отсюда. Если за нами действительно следят, как мы предполагаем, то ударят именно тогда, когда ресурсы клуба окажутся разделены. И когда это случится, хочу, чтобы Лола была в безопасности и подальше от всего этого дерьма. Дриллер оказался слишком конченым ублюдком, чтобы понять, какая женщина ему досталась. Но, как говорится, что для одного мусор — для другого сокровище. И, будем честны, свои уроки Лола усвоила самым жестоким способом.

Я не выпускаю ее из виду, пока она собирает всё по списку, а сам тем временем выбираю более крупные вещи. У меня есть человек, который может достать специализированное оборудование, но пока не пойму, в каком помещении буду работать, смысла в этом нет.

Если смотреть на вещи трезво, мои дни в роли главного медика закончатся в ту секунду, как я надену президентскую нашивку. Помогать еще смогу, но больше не получится нестись в самое пекло, рискуя собственной шкурой. Люди клуба будут защищать меня, а значит, каждый раз под ударом окажутся и они. Как бы хреново это ни было, статус президента заставляет менять образ жизни и пересматривать риски, на которые ты готов идти. К тому же теперь у меня есть старушка и дочь, о которых нужно думать. И мальчик, который скоро появится на свет, — ему тоже нужен мужчина рядом. И этим мужчиной уж точно не станет Дриллер.

Я бы ни секунды не удивился, если бы он навредил ребенку только для того, чтобы причинить Лоле боль.

Расплатившись за всё и загрузив покупки в пикап, везу ее в торговый центр. Находиться здесь мне хочется примерно так же, как добровольно пойти на колоноскопию, но Лоле нужна одежда, соответствующая статусу моей старушки.

— Мы можем просто зайти в секонд-хенд. Скоро я всё равно в это не влезу.

— Значит, пока купим только самое необходимое, а потом возьмем остальное, когда понадобится.

— Не хочу тратить твои деньги, Ганнибал.

— Это мои деньги. Мне и решать, на что их тратить.

Она что-то недовольно бормочет себе под нос, но не спорит, когда затаскиваю ее в магазин для беременных Seraphine Maternity.

— Так. Что тебе нужно?

Она растерянно оглядывается по сторонам, явно чувствуя себя здесь не в своей тарелке.

Подходит ближе ко мне и будто вся сжимается.

— Может, в другой раз?

— Лола…

— Здравствуйте, Вам помочь?

Перевожу взгляд с Лолы на продавщицу передо мной — женщину, которая выглядит всего на пару лет старше. Она быстро скользит взглядом по Лоле, а потом замечает мою жилетку. Уже жду привычного осуждения, но она продолжает улыбаться. Похоже, здесь мои деньги ничем не хуже чужих. Надо будет запомнить это место. Обычно у людей заранее сложилось мнение о байкерах. И, если честно, большинство этих представлений, скорее всего, недалеки от правды. Но, черт возьми, приятно хоть раз встретить человека, которому просто плевать.

— Ей нужна одежда. Всё необходимое и вообще всё, что она захочет.

— Конечно. Я могу помочь, если хотите, — обращается она к Лоле, и ее взгляд заметно теплеет. — Понимаю, всё это может немного пугать, но я могу подобрать Вам несколько вариантов для примерки. Посмотрите, какой стиль Вам нравится и в чем будет удобно, а дальше уже от этого оттолкнемся.

Лола смотрит на меня и, когда я киваю, снова переводит взгляд на женщину.

— Хорошо. Было бы здорово. Спасибо.

— Без проблем. Кстати, меня зовут Клэр. Хотите что-нибудь выпить, пока ждете?

Она проводит нас к примерочным. Рядом оказывается небольшая зона ожидания — ряд диванов, поставленных спинками друг к другу.

— Мне ничего не нужно. Лола?

— Эм… может, воды?

— Сейчас принесу. Папа, присаживайтесь. А я пока сниму мерки с мамы.

Невольно дергаюсь, когда она называет меня папой, и внутри тут же поднимается странная волна собственничества и защиты. Опустив ладонь на живот Лолы, чувствую, как она замирает. Она смотрит вниз на мою большую ладонь в шрамах, лежащую у нее на животе, и улыбается, когда меня толкает маленькая ножка.

— Вы так мило смотритесь вместе, — вздыхает Клэр, заставляя меня нахмуриться.

— Меня еще никто не называл милым, — тяну я, отчего она краснеет, а Лола смеется.

И этот звук бьет прямо в член.

— Я не из тех, кто судит людей по одежде или внешности. Я смотрю на поступки. А Вы, сэр, очень заботитесь о своей женщине, так что я останусь при своем мнении. Ну всё, пойдемте, снимем мерки.

Она уводит Лолу в примерочную прямо напротив меня и закрывает за ними дверь. Слышу тихие голоса, но слов разобрать не могу. Достав телефон, начинаю бездумно листать ленту.

Клэр выходит с улыбкой на лице и возвращается в торговый зал. Перевожу взгляд на закрытую дверь примерочной.

— Ты там в порядке?

Когда ответа не следует, убираю телефон в карман, подхожу к двери и стучу.

— Лола.

До меня доносится всхлип.

— Лола, открой дверь, пока я нахрен ее не вынес.

Она что-то раздраженно бормочет, но через секунду щелкает замок. Дверь открывается, и я замираю, глядя на ее лицо, залитое слезами.

Толстовку она уже сняла, и теперь хорошо видны все бледнеющие синяки.

— Я почти забыла про них, пока Клэр не спросила, нужна ли мне помощь.

От ее слов всё внутри каменеет, но Лола продолжает:

— Я сказала ей правду. Что это сделал мой бывший. Что ты ко мне даже пальцем не притрагивался.

— Она тебе поверила?

Лола кивает.

— Сказала, что обычно хорошо чувствует такие вещи. И хотя ты, по ее мнению, пугающий как черт, она думает, что ты от меня без ума.

— Значит, инстинкты у нее и правда неплохие, — фыркаю. — Но мне всё равно не нравится, что она решила, будто это я тебя избил.

Подняв руку, стираю слезы с ее щек.

— Она хотя бы спросила. Большинство людей даже этого не делают. Никто не хочет вмешиваться. Мне кажется, если бы понадобилось, она бы встала между нами, лишь бы помочь мне выбраться. Не злись на нее за то, что она хороший человек. Просто прошло слишком много времени с тех пор, как кому-то было не всё равно. Вот меня и накрыло.

Подхожу вплотную и убираю прядь волос ей за ухо.

— Мне не всё равно, Лола.

— Правда? Или я просто удобный вариант?

— Поверь мне, куколка, в тебе нет ничего удобного. Ты — сплошная проблема, которую вообще не ожидал получить. Я много кто, но точно не идиот. Когда у меня появился шанс сделать тебя своей, я им воспользовался. И Хэвок тут ни при чем, если ты именно об этом думала. Я сам тебя захотел. Теперь ты моя. Всё просто.

Наклонившись, целую ее в лоб, и в этот момент Лола хватается пальцами за мой жилет. Несколько секунд мы просто стоим молча, впитывая друг друга, пока кто-то демонстративно не прочищает горло.

Повернув голову, замечаю насмешливую улыбку Клэр.

— Ну точно милый, — поддразнивает она, держа в одной руке целую охапку одежды, а в другой бутылку воды.

— Так, давайте уже приступим. Чем быстрее мы Вас полностью экипируем, тем быстрее Вы вернетесь домой и, возможно, получите еще и массаж ног.

Лола тихо стонет.

— Господи, массаж ног сейчас звучит просто божественно.

И от этого тона у меня тут же дергается член.

— А вот это уже мой сигнал свалить, — бормочу, отходя в сторону и плюхаясь обратно на диван раньше, чем кто-то из них замечает мой стояк.

Изо всех сил стараюсь думать о чем угодно, только не о Лоле и не о тех звуках, которые она будет издавать, когда буду трахать ее. И дело вовсе не в том, что я переживаю из-за ее реакции. Видел, как она на меня смотрит. Во взгляде есть настороженность — и вполне заслуженная, — но есть и интерес. А еще — это нравится мне больше всего — в нем нет страха. К такому я не привык. Не дебил. Не может быть, чтобы она не слышала обо мне слухи. Но если и слышала, то либо не верит им, либо ей просто плевать. И это заставляет задуматься, через что Лоле пришлось пройти, если она не боится меня. Большинство умных людей боятся.

Если не считать Лолу, мне бы очень не хотелось травмировать Клэр. До сих пор она была с нами добра, а Лоле всё это оказалось нужно куда сильнее, чем я думал. Рядом с ней я начинаю замечать кучу вещей, которых раньше не видел. Которых никто из нас не замечал. Когда всё уляжется и мы наконец обоснуемся на новом месте, хочу узнать всю историю целиком. Почему она ушла от Хэвока — человека со своими недостатками, но всё равно лучшего, чем Дриллер. И почему оставалась с Дриллером так долго. Знаю, что уйти из абьюзивных отношений куда сложнее, чем кажется со стороны, но она ведь должна была понимать, что с ребенком на руках всё станет в десять раз тяжелее. Да, ей было страшно, но ведь существуют места, где ей не только помогли бы, но и спрятали, если бы понадобилось. Так почему она этого не сделала? Уж точно не из-за любви осталась рядом с Дриллером. Может, я и не знаю, что такое любить кого-то, но знаю, как это выглядит. И, по-моему, Лола скорее согласилась бы пойти на собственные похороны, чем на свадьбу.

Дело и не в преданности, иначе она не пришла бы предупредить Хэвока о надвигающихся проблемах. Конечно, всё еще остается вероятность, что она шпионка, но с каждой минутой это кажется всё менее вероятным. Она не только не задавала никаких вопросов и не пыталась выведать информацию, но даже ни разу не попыталась выбраться из комнаты. Знаю это, потому что приставил к ней наблюдателей, — было интересно, что она станет делать. И каждый из них докладывал одно и то же: если говорить о пленниках, то Лола до чертиков скучная.

— Ну что, папочка, как Вам?

Дверь открывается, и Клэр отходит в сторону, позволяя мне увидеть Лолу.

Она делает шаг вперед, опустив голову, как делает почти всегда в последнее время. И я никак не могу понять, как женщина, настолько потрясающая, вообще может пытаться слиться с фоном.

Мой взгляд медленно скользит по ее телу, плотно обтянутому черным платьем. Тонкие бретельки, глубокий округлый вырез, открывающий соблазнительный вид на упругую грудь. Подол заканчивается чуть ниже колен — длина, в которой я, кажется, никогда раньше ее не видел. По идее, платье должно выглядеть элегантно и скромно. Но из-за того, как ткань подчеркивает каждый изгиб охуительного тела, выглядит оно почти непристойно. Ну всё. Теперь мой член точно не успокоится еще очень долго.

— Да, — рычу я, заставляя Клэр расплыться в улыбке.

Лола краснеет, но глаз так и не поднимает.

— Тебе нужно взять это платье во всех возможных цветах.

— Оно слишком сильно подчеркивает живот и грудь, — бормочет она.

— Две мои любимые вещи. Покажи, что там еще у тебя есть, — говорю, а потом перевожу взгляд на Клэр. — Это — сразу в стопку «берем». И всё остальное, похожее на него, тоже.

— Да, сэр, — усмехается Клэр и уводит Лолу обратно в примерочную.

Каждый раз, когда они выходят из примерочной, мне приходится изо всех сил бороться с желанием перегнуть Лолу через этот диван и трахнуть до беспамятства.

К тому моменту, как они заканчивают, я уже настолько заведен, что срочно нужно куда-то выплеснуть это напряжение, пока меня окончательно не переклинило.

— Раз уж Вы сняли с нее мерки, подберите тогда сразу нижнее белье и ждите нас у кассы, пока я помогу ей переодеться.

Клэр подозрительно щурится.

— Без проблем. Только, пожалуйста, не оставляйте тут беспорядок.

Ухмыляюсь ей вслед, пока она разворачивается и уходит.

— Она сейчас намекнула, что мы собираемся заняться сексом? — шепчет Лола из-за двери.

Тяну дверь на себя и захожу внутрь. На Лоле только черные хлопковые трусики и больше ничего. Она замирает ко мне спиной, не отрывая взгляда от отражения в зеркале.

— Ганнибал? — ее голос дрожит, когда я убираю волосы с ее плеча и прижимаюсь губами к коже.

— Черт возьми, куколка… ничего сексуальнее в жизни не видел.

Прижимаюсь к ее спине всем телом и скольжу руками вперед, обхватывая ее живот. Эта картина, как мы стоим здесь вдвоем, навсегда выжжена в памяти.

Медленно веду ладони выше, пока не накрываю ее грудь. Я не дурак. Всегда могу понять, когда грудь сделана. И тот, кто делал эту, заслуживает гребаную медаль.

Когда провожу большим пальцем по ее соску, Лола резко втягивает воздух.

— Чувствительные? — шепчу, ведя губами по ее плечу, вдоль шеи к уху.

Она вздрагивает и тихо стонет.

— Да. Очень. Иногда даже лифчик носить тяжело.

— Бедная малышка. Давай я сделаю им приятно.

Развернув ее к себе, прижимаю к зеркалу.

Она резко втягивает воздух, когда холодная поверхность касается кожи, но этот звук почти сразу превращается в стон, стоит мне опустить голову и втянуть в рот один из вишневых сосков. Она запускает пальцы мне в волосы, удерживая рядом, пока посасываю и слегка прикусываю ее грудь, прежде чем переключиться на вторую.

Медленно провожу пальцем по краю ее трусиков — единственное предупреждение, которое она получает, — а затем скольжу рукой под ткань и касаюсь ее между ног. Лола шире разводит ноги, когда начинаю поглаживать ее клитор. Оторвавшись от соска, свободной рукой обхватываю шею, прижимая к зеркалу. Ее зрачки расширяются, и в ту же секунду впиваюсь в ее рот поцелуем, одновременно вводя два пальца.

Она такая мокрая, что я чувствую влагу на своей руке.

— Вот так, куколка. Дай сделать тебе хорошо. Я буду ласкать эту сладкую киску, пока ты не кончишь прямо на мои пальцы.

Прикусываю ее нижнюю губу, слегка оттягивая зубами, а потом отпускаю и тут же провожу языком по месту укуса. Продолжая двигать пальцами внутри, не свожу с Лолы взгляда, словно бросая вызов отвернуться.

— Охуенно красивая. Смотри на меня, куколка. Хочу видеть, как ты распадаешься на части.

И я распадаюсь.

Не знаю, дело ли в том, что прошло слишком много времени с тех пор, как оргазм мне дарил кто-то, кроме собственной руки, или во всем виновата запретность происходящего.

Риск быть пойманными заводит только сильнее. И мне совсем не хочется признавать, что причина еще и в этом мужчине.

Ганнибал крепко удерживает меня в объятиях, пока я буквально разваливаюсь у него на руках.

Первый всхлип прорывается наружу почти сразу после того, как нахлынула волна оргазма. Но он продолжает, обнимает меня крепче, полностью игнорируя твердый член, и тихо шепчет, чтобы я не сдерживалась.

И я не сдерживаюсь. Господи, вообще не могу остановиться. Будто этот оргазм что-то во мне сломал — или, наоборот, вскрыл, заставив выпустить наружу все чувства, которые я слишком долго запирала внутри. У меня так давно не было места, где могла бы позволить себе развалиться на части, что научилась держаться даже тогда, когда внутри всё рушилось. И где-то между тем моментом, как я приехала в материнский чаптер, и сейчас, Ганнибал стал для меня именно таким местом.

Когда мне наконец удается немного успокоиться, он снова приподнимает мой подбородок привычным жестом и большими пальцами стирает оставшиеся слезы.

— Полегчало?

Киваю, чувствуя, как начинает гореть лицо.

— Мне стыдно.

— За что? По-моему, тебе нужен был повод наконец сломаться. Тебе просто нужно поверить, что я не дам тебе упасть.

— Я не могу. Хочу, просто…

— Знаю. Но у нас впереди целая жизнь, чтобы с этим разобраться.

Глубоко выдохнув, тянусь к его всё еще твердому члену, но он перехватывает мое запястье.

— Это подождет. Давай сначала тебя оденем и закончим с делами.

Удивленно поднимаю на него взгляд. По тому, как дергается его челюсть, я понимаю — он догадался, куда унеслись мои мысли.

— Я не он.

Развернувшись, начинаю молча одеваться. Не могу просто выключить мозг и сделать вид, будто Дриллера никогда не было. Будто он не переломал во мне столько всего, что теперь я сомневаюсь в каждом слове и действии. Ганнибал не уходит, как мог бы. И, похоже, мое молчание его совсем не задевает. Он просто наблюдает, как я одеваюсь, следя за каждым движением. Не буду врать — это немного нервирует. Стараюсь выбросить мысли из головы, ровно до того момента, как он снова опускается передо мной на колени, чтобы надеть носки и обувь.

— Почему ты так добр ко мне? — не выдерживаю я.

— Потому что могу. И потому что хоть кто-то должен, — отвечает он так просто, будто это самая очевидная вещь на свете.

Наверное, так и есть. Думаю о его словах, пока мы выходим из примерочной, забираем мои новые вещи и прощаемся с Клэр, которая, кажется, понимает о нас слишком много.

Быть добрым к человеку — это так просто. И всё же меня всю жизнь окружают люди, которые ведут себя так, будто это непосильный труд. Я ведь ничего им не сделала. Они просто выбрали свою сторону в какой-то дурацкой игре школьной политики, о которой я даже не подозревала, пока сама не осталась за бортом — одна, наблюдая со стороны. Это заставило меня усомниться во всем. Те немногие люди, которых я считала друзьями, не оказались настоящими. Иначе они не отвернулись бы от меня. Стыдно признавать, но за последнюю неделю, пока я была заперта днем в комнате Ганнибала и засыпала ночью в его объятиях, чувствовала себя как дома сильнее, чем когда-либо за всё время в Огайо.

— Тебе нужно что-нибудь еще?

Слова Ганнибала вырывают меня из мыслей.

— Разве что средства гигиены.

Не выпуская руки, он ведет меня в отдел с косметикой и средствами для ухода, хватая с полок куда больше, чем вообще нужно, а потом тянет дальше в соседний магазин.

Застываю прямо в дверях, скользя взглядом по полкам с детскими вещами. Ганнибал отпускает мою руку, подходит к ближайшему стеллажу и берет мягкую игрушку в виде мотоцикла. В полном ошеломлении молча наблюдаю, как он оплачивает ее, и возвращается ко мне с ухмылкой.

— Надо с самого начала приучать нашего парня к правильным вещам. Что такое? Что случилось? — спрашивает он, когда я снова начинаю плакать.

— Гормоны? — с трудом выдавливаю, пока он обнимает меня за плечи и ведет обратно к машине.

Как признаться ему, что он первый человек, который вообще заговорил о ребенке без отвращения в голосе? Не считаю тревогу Невеи за малыша, когда она увидела мои синяки. До сих пор не понимаю, это было искреннее беспокойство или ей просто казалось, что она должна его испытывать. Фух, я уже сама себе не кажусь нормальной.

Ганнибал открывает мне дверь, помогает устроиться поудобнее, потом закидывает пакеты назад, снимает жилет и бросает его на заднее сиденье, прежде чем сесть за руль.

— Есть хочешь?

— Не отказалась бы.

— Чего хочешь?

Мне даже думать не приходится.

— Бургер и молочный коктейль.

— Вот это моя женщина.

Улыбаюсь и отворачиваюсь к окну. Ровное урчание двигателя постепенно расслабляет меня, и я закрываю глаза. А в следующий момент уже чувствую себя на руках у Ганнибала, он несет меня обратно в спальню.

Глубоко вдыхаю его запах, прежде чем он осторожно укладывает меня на кровать и стягивает обувь.

Когда он поднимает взгляд и понимает, что я проснулась, тяжело выдыхает.

— Прости. Старался тебя не разбудить.

— Я скорее голодная, чем уставшая, — жалобно бормочу. Я правда хотела тот бургер.

— Сейчас отправлю проспекта разогреть еду и принести наверх. Не знал, что именно тебе взять, так что набрал понемногу всего.

— Я не привередливая.

У меня никогда не было роскоши такой быть.

— Побудешь немного одна?

Хмурюсь, глядя на него.

— Всё нормально. Я привыкла быть одной.

Мой ответ ему явно не нравится, но я не понимаю, что именно он хотел услышать. На секунду он замирает в дверях, а потом молча уходит.

Тяжело вздыхаю и смотрю в потолок. Какой же странный сегодня был день. Хороший, но странный. С плохими днями я умею справляться. Последнее время у меня только они и были. А вот что делать с хорошими — понятия не имею. Насколько это вообще жалко?

Разозлившись на себя за излишнюю драматичность, слезаю с кровати и остаюсь в одном белье. Натягиваю одну из футболок Ганнибала и его боксеры, понимая, что скоро принесут мои вещи и больше не придется носить этот комплект. И точно не собираюсь задумываться о том, почему от этой мысли вдруг становится грустно.

Сложив одежду, кладу ее на комод, когда в дверь стучат. Закусив губу, на секунду замираю, не зная, можно ли мне вообще открывать.

— Лола? Это Хупс. Ганнибал прислал меня с едой.

С облегчением выдохнув, открываю дверь и вижу проспекта с подносом, заставленным едой, и парой книг под мышкой.

— Эм… тебе помочь?

— Нет, всё нормально. Просто скажи, куда поставить.

— На кровать?

Когда он заходит внутрь, непроизвольно отступаю назад. Хупс ставит поднос на кровать, берет книги и кладет рядом.

— Ганнибал сказал, ты любишь читать и что забыл купить тебе книги, пока вы были в городе. Так что я захватил парочку из своей комнаты. Надеюсь, подойдут. Если честно, не особо знаю, что тебе нравится.

— Я читаю всё подряд. Спасибо огромное.

Подхожу ближе, любовь к книгам делает меня смелее. Обе мне знакомы. Книги очень известного автора хорроров.

— О, я их видела, но еще не читала. Не могу дождаться, когда начну.

Я даже хлопаю в ладоши, заставляя его рассмеяться.

— Если понравятся, скажи. У меня есть еще.

Наверное, мои глаза в этот момент загораются, как лампочки на Рождество, потому что он тут же прочищает горло и указывает на поднос.

— После разогрева уже не так вкусно, конечно, но еда есть еда, верно?

Смотрю на поднос и сглатываю.

— Слышала про «есть за двоих», но чтобы съесть столько, мне пришлось бы носить восьмерых.

Он смеется и направляется к двери.

— Ешь, сколько сможешь. Так Ганнибал поймет, что тебе нравится.

— Спасибо.

— Не за что, — подмигнув, он закрывает за собой дверь.

Желудок злобно урчит, требуя, чтобы я наконец обратила внимание на еду. Устроившись на краю кровати, беру чизбургер и откусываю. С губ тут же срывается стон, когда вкус взрывается на языке. Разогретый или нет — это лучший гребаный бургер, который я ела за последние годы.

Уничтожаю его и сразу тянусь за следующим.

После второго всё-таки останавливаюсь, не хочется потом мучиться от переедания. Вместо этого принимаюсь за картошку фри, с удовольствием похрустывая ею и запивая ванильным коктейлем. Не самый любимый вкус, но мне всё равно. Он сладкий, холодный и напоминает о лете.

К тому моменту, как заканчиваю, я сыта и впервые за долгое время по-настоящему довольна. Посмотрев на оставшуюся еду, переношу ее на комод. Позже с удовольствием доем всё, даже холодным. После того как Дриллер столько раз морил меня голодом, я больше никогда не смогу воспринимать еду как что-то само собой разумеющееся. Сходив в ванную умыться, забираюсь обратно на кровать и открываю первую книгу.

Никогда не задумывалась о том, что делает счастливой именно меня. Всё, что делала в жизни, было ради того, чтобы угодить кому-то другому. Сначала отцу, потом Хэвоку, а временами и Дриллеру, пусть даже только ради собственного выживания. Но сейчас, лежа здесь — сытая, спокойная, с книгой в руках, — понимаю: за такие моменты я бы, наверное, душу продала.

Не знаю, сколько времени проходит, пока я полностью растворяюсь в истории, поэтому сначала даже не понимаю, что что-то не так.

Но потом снаружи раздаются выстрелы, за которыми следуют крики. Резко соскакиваю с кровати и бросаюсь в ванную. Заперев дверь, забираюсь в ванну и сжимаюсь там как можно сильнее. Пригибаю голову и начинаю молиться, надеясь, что всё в порядке. Что с Ганнибалом всё хорошо. И только потом осознаю, что ни разу даже не подумала о Хэвоке.

Я так и остаюсь сидеть в ванной, даже когда шум постепенно стихает и комнату накрывает тишина. Не знаю, действительно ли всё закончилось или это ловушка, поэтому продолжаю сидеть, подтянув колени к груди и обхватив себя руками, защищая живот единственным доступным способом.

Потерянная и перепуганная, я, наверное, в какой-то момент просто вырубаюсь, потому что следующее, что помню, — как меня выдергивает из сна звук резко распахнувшейся двери. Вскрикиваю и сильнее вжимаюсь в ванну, пытаясь закрыть живот.

— Это я, куколка. Это я.

И в следующую секунду Ганнибал уже сидит передо мной на полу. Даже не думаю — просто бросаюсь к нему. Он отшатывается от неожиданности, но с легкостью ловит меня, убирая волосы с лица и быстро осматривая.

— Черт… блядь. Надо было прийти раньше. Сначала нужно было убедиться, что всё под контролем.

— Дриллер пришел за мной?

— О, блядь. Малышка, нет. А если когда-нибудь придет, я вспорю его от грудины до самого горла и вытащу наружу все внутренности.

С трудом подавляю приступ тошноты от картины, которую тут же рисует воображение после его слов.

Подхватив на руки, Ганнибал относит меня к кровати и усаживает на край.

— Сейчас коротко расскажу, что происходит. Справишься?

Быстро киваю. Неизвестность куда хуже. У меня слишком буйное воображение.

— Хан сделал свой ход. Мы ожидали, что он ударит по клубу, пока Хэвок будет на автограф-сессии Невеи, а заодно попытается, если получится, выкрасть саму Невею. Поэтому сегодня, пока мы ездили по магазинам, нас прикрывали проспекты. И именно поэтому мы выехали так рано.

Медленно склоняю голову набок.

— То есть я была приманкой?

Он сглатывает, но и не пытается отрицать мои слова.

Желудок тут же тяжелеет, словно внутри разливается свинец, и всё, что происходило между нами в примерочной, теперь выглядит совсем иначе — стоит только перестать смотреть на это сквозь розовые очки.

Заставляю себя проглотить боль, понимая, насколько жалко сейчас себя веду. Он обещал, что не станет меня бить. Только это и обещал. Пора перестать искать свое «долго и счастливо» там, где его никогда не было.

Ганнибал берет меня за руки и опускается передо мной на колени.

— У меня пока нет всей информации. Сюда он отправил всего пару человек. Мы ошиблись, решив, что Хан будет действовать логично.

Проведя ладонью по лицу, он тяжело выдыхает.

— Он послал группу людей на автограф-сессию. Они открыли огонь по залу, полному мирных людей.

Я потрясенно ахаю. И лучше многих знаю, каким ублюдком может быть Хан, но даже я не ожидала от него такого.

— Все живы?

— Пострадали гражданские, но на данный момент погибших нет.

— Что ты недоговариваешь?

— Одного из наших проспектов, Дайса, подстрелили. Подробностей у меня пока нет, но он сейчас на операции. Все остальные более-менее в порядке. Только Крейн словил пулю в плечо.

— Господи…

— Понимаю, это всё слишком, но тебе нужно собрать вещи. Через полчаса мы уезжаем.

— Уезжаем? Куда?

— Домой, куколка.

Выдергиваю руки из его ладоней и резко вскакиваю с кровати.

— Они меня убьют. Хан…

— Мертв. Хан мертв, Лола. Теперь я — президент отделения в Огайо, официально. Нам нужно вернуться. И срочно, потому что не уверен, что этот клуб не развалится к чертям без человека, за которым они готовы идти.

— Ну, с лидером у них тоже не особо хорошо получалось, правда?

Начинаю метаться по комнате, пытаясь успокоиться. Знала ведь, что этот момент придет, так почему сейчас меня накрывает такая паника?

— Подожди. Ты сказал, что Хан мертв. Но ничего не сказал про Дриллера.

— Дриллер сбежал, но его вышвырнули из клуба. Вечно прятаться он не сможет. А когда снова всплывет — мы его поймаем.

С трудом подавляю приступ тошноты.

— Ты даже не представляешь, на что он способен.

— Он к тебе больше не приблизится, Лола.

Тупо смотрю в окно, не видя перед собой ничего. Спокойствие, которое едва замечала всю эту неделю, улетучилось в ту секунду, когда он сказал, что мы возвращаемся домой.

— Хорошо.

— Лола?

Поворачиваюсь к нему, чувствуя, словно внутри всё медленно захлопывается и гаснет.

Может, дело не только в том, что нам придется вернуться, пока Дриллер всё еще на свободе.

Может, дело в стыде и унижении от мысли, что теперь Ганнибал увидит всё собственными глазами. Поймет, во что превратилась моя жизнь.

— Ты ведь знала, что так будет.

Быстро киваю, не доверяя собственному голосу. Сглотнув, подхожу к одежде, которую сбросила раньше. В каком-то странном оцепенении даже не думаю о том, что переодеваюсь при нем. В конце концов, он уже всё видел.

Зайдя в ванную, заново собираю волосы в небрежный пучок. Вцепившись в край раковины, закрываю глаза и напоминаю себе, что справлюсь. Если я что и умею, так это выживать.

Окинув комнату взглядом, тяжело вздыхаю, понимая, что здесь нет ничего моего. Оставляю всё как есть, не зная, нужно ли вообще что-то собирать для него. Вернувшись в спальню, замираю, обнаружив Ганнибала прямо у двери, будто он ждал меня.

— Хочешь, помогу собрать вещи?

— Я уже большой мальчик. Сам справлюсь с сумкой, а остальное проспекты упакуют позже.

Киваю и снова обвожу взглядом комнату. На комоде замечаю свою кепку, подхожу, беру ее и надеваю, протягивая пучок волос через отверстие сзади. Пока Ганнибал собирает сумку, натягиваю конверсы — уже без носков, не желая снова принимать его помощь. Всё ощущается иначе. Мы ощущаемся иначе. Единственное постоянное в моей жизни сейчас — хаос. Отчаянно хочется, чтобы мир хоть ненадолго перестал вращаться, чтобы я могла просто сойти с этой адской карусели.

Опустив взгляд на книгу, лежащую на кровати, тяжело вздыхаю. Похоже, теперь остается только гадать, чем всё закончится. Поднимаю ее и кладу на тумбочку рядом со второй. Поднос оставляю как есть, теперь от одного вида еды меня мутит. Отвожу взгляд и сажусь на край кровати, ожидая, пока Ганнибал закончит. Пытаюсь собраться с мыслями, но в голове только белый шум, заглушающий всё остальное.

— Лола.

Резко вскидываю голову, глядя на Ганнибала.

По его обеспокоенному лицу понимаю, что он, похоже, звал меня не в первый раз.

Он медленно оглядывает меня с ног до головы, потом переводит взгляд на комнату.

— Здесь совсем ничего твоего нет?

— Я ждала, пока принесут вещи, которые мы купили утром, но потом всё это случилось… — тут же замолкаю, заметив, как он мрачнеет.

Закинув рюкзак на плечо, он берет меня за руку.

— Пойдем.

Иду за ним, даже не оглядываясь назад. То чувство безопасности, которое мне дарила эта комната, исчезло — лопнуло, как мыльный пузырь, вместе с первыми выстрелами.

В ней что-то изменилось. Весь прогресс, которого мне удалось добиться, будто исчез.

Не знаю, дело ли в том, что мы возвращаемся в дом, который она делила с Дриллером, или в том, что сегодня утром мы использовали ее как приманку. Но что бы это ни было, Лола снова закрылась.

И хотя я понимаю, что сам виноват — особенно в том, как именно преподнес ей информацию, — меня это всё равно бесит.

Вывожу ее через черный ход и веду к пикапу.

— А твой пикап? — тихо спрашивает она.

— Один из братьев перегонит его вместе с остальными моими вещами.

— Трекер нашли?

— Да.

Когда она ничего не отвечает, резко разворачиваюсь к ней, заставляя Лолу вздрогнуть.

— Ты правда думала, что Хэвок позволит тебе остаться здесь? В этом всё дело?

— В смысле? — она выглядит растерянной и нервной.

Я надвигаюсь на нее, пока она не оказывается прижатой спиной к машине.

— Ты выглядишь так, будто отъезд вырывает тебе сердце, блядь. Не хочу быть мудаком, Лола, но Хэвок тебя не хочет. А вот я — хочу.

— Я вообще ни разу не думала о Хэвоке, — тихо говорит она. — Неприятно, что меня использовали как приманку, хотя понимаю зачем. И, полагаю, трекер всё еще стоит на моем пикапе, так что Дриллер знает, что я возвращаюсь домой. Вы ждете, что он придет за мной. Может, и придет, но он не настолько тупой, чтобы не заподозрить ловушку.

Стискиваю зубы.

— Это решал не я. Но тебя будут охранять. Ты не окажешься в опасности.

Она тяжело вздыхает.

— Ну да, тогда, конечно, всё просто замечательно. Слушай, я не злюсь. Не совсем. Мне просто грустно. Я была счастливее здесь, запертая в комнате всю неделю, чем дома за последние несколько лет. А теперь ты собираешься стать королем разваливающегося замка, полного людей, которые меня ненавидят. Почему вообще ожидаешь, что я должна прыгать от счастья?

— Блядь, — рычу, прижимаясь лбом к ее.

Конечно, Лола не рада возвращаться. Она была там несчастна.

— Я мудак.

— Знаю.

Ухмыляюсь и жадно целую ее. Она вцепляется пальцами мне в руки, удерживая рядом, вместо того чтобы оттолкнуть, как я ожидал.

Слава, блядь, богу.

Начинаю понимать, что мог бы взять от этой женщины всё, что захочу. Мог бы воспользоваться ее положением. Мог надавить, заставить подчиниться. Добиться того, чтобы она ползала передо мной на коленях. Но я хочу не этого. Хочу, чтобы она сама всё мне отдала. Добровольно.

Хочу, чтобы Хэвок и Дриллер остались для нее лишь воспоминанием.

Неохотно отстраняюсь, услышав, как открываются ворота, и замечаю въезжающих на территорию Блейда, Конана и Иниго. Удивившись их появлению, направляюсь обратно к байкерскому ангару и жду, пока они слезут с мотоциклов и снимут шлемы.

Первым смотрит Блейд. Его взгляд скользит мимо меня к Лоле, которая тут же чуть прячется за моей спиной. Нахмурившись, он идет к нам, а Конан и Иниго следуют за ним.

— Не ожидал увидеть вас до своего отъезда.

— Повезло тебе, — ухмыляется Блейд, но почти сразу становится серьезным.

— Есть новости о Дайсе?

— В последний раз слышал, он всё еще на операции.

— Похоже, тебя можно поздравить, мистер Президент, — Конан тянется пожать мне свободную руку, а потом переводит взгляд на Лолу. — Привет.

— Привет, — тихо отвечает она, слегка махнув рукой.

Блейд хмурится сильнее. Понимая, что он явно хочет поговорить о чем-то еще, оборачиваюсь к Лоле, вытаскиваю из кармана ключи и протягиваю ей.

— Подожди меня в пикапе. Я скоро подойду.

— Ладно. Пока, ребята.

Она снова машет рукой, выглядя при этом чертовски неловко, а потом почти сбегает.

— Пугливая какая стала, — замечает Иниго.

— Раньше такой не была, — отвечает Блейд раньше меня. — Видел ее всего пару раз, но тогда в ней была та же искра, что и у Саншайн.

— Ну, кто-то эту искру явно потушил, — мрачно говорит Конан.

— Она ведь была старушкой Дриллера. Неудивительно, — тяжело вздыхает Блейд.

— Была. Теперь она моя старушка.

— Хм. Интересно, — ухмыляется Конан.

— По-настоящему или просто способ выманить Дриллера? — Иниго скрещивает руки на груди.

— А одно другому мешает?

— Не знаю, Ганнибал. Мешает? Эта девчонка выглядит так, будто держится из последних сил. Как она вообще оказалась здесь, из всех возможных мест?

— Пришла предупредить Хэвока, что Дриллер и Хан что-то замышляют. Она не знала подробностей, просто хотела, чтобы он был настороже.

— Для девушки, которая так его подставила, это был серьезный риск — явиться сюда. Может, в этом и был смысл, — замечает Блейд, приходя к тому же выводу, что и Хэвок.

— Мы тоже допускали такой вариант. Но если это действительно был ее план, то в сборе информации она, блядь, полный ноль. За всю неделю она не задала ни единого вопроса — ни о клубе, ни о ком-то из нас. И вообще не выходила из моей комнаты. Только сегодня утром, когда вывез ее в город посмотреть, рискнет ли Дриллер сделать ход.

Он кивает, совсем не выглядя удивленным.

— Она здесь слабое звено. И во всей этой истории с переходом от Хэвока к Дриллеру всегда было что-то неправильное. Я списывал это на то, что клуб палец о палец не ударил, чтобы помешать, оставив Хэвока барахтаться в одиночку. Но, возможно, там всё куда глубже.

— О, там точно что-то есть. Я в этом уверен. Лола ненавидит Дриллера. Когда она сюда приехала, вся была в синяках, так что само по себе это неудивительно. Но я раньше сталкивался с жертвами домашнего насилия, и у большинства из них есть что-то общее — даже у тех, кто больше никогда не возвращается к своим ублюдкам. Не знаю, как объяснить… будто они таскают на плечах дополнительный груз стыда. И не потому, что остались рядом, а потому, что любили своих мучителей. Именно поэтому такие ублюдки могут творить дерьмо так долго. Насилие начинается после того, как они заставляют женщину влюбиться настолько сильно, что она больше не понимает, как выбраться. После вспышек жестокости обычно следуют красивые жесты и тонны показной любви, из-за чего жертва начинает верить, что сама во всем виновата. Что если бы она лучше слушалась… сильнее старалась…, — запускаю руку в волосы. — Полная херня, конечно. Они всё ждут, когда вернется тот мужчина, в которого они когда-то влюбились, не понимая, что его никогда не существовало. Тратят все силы, пытаясь «исправить» его, а в итоге ломаются сами.

— Пару раз видел такое своими глазами, — кивает Конан. — А потом начинается: «прости», «это случайно», «больше не повторится». Всё по методичке гребаного нарцисса.

— Но в случае Лолы я не вижу этого. В ней есть страх, злость и дохуя ненависти — вот и всё. Если она когда-то что-то чувствовала к Дриллеру, то это давно сдохло. Не вижу даже намека. Не знаю, может, ошибаюсь, но перейти от Хэвока к Дриллеру и при этом не чувствовать…

— Унижения? Стыда? — предполагает Иниго.

Я киваю.

— Да. Дриллер и Хэвок — вообще как небо и земля. Не может быть, чтобы люди не тыкали ей это в лицо, будто она сама заслужила всё, что получила. Но эта история всё равно не складывается.

— Думаешь, что-то не сходится? — Блейд переводит взгляд в сторону двери, за которой скрылась Лола.

— Думаю, там гораздо больше, чем кажется. Пока не знаю что именно, но выясню.

— И что Хэвок обо всем этом думает?

— Скажем так, любви между ними давно не осталось.

— Ну, работы у тебя будет дохрена, это точно. Новый клуб, новая старушка и тонна чужого багажа, — предупреждает меня Блейд.

— И не забудьте про детей.

— Иисусе, блядь. Ганнибал — отец. Меня каждый раз от этого выносит, — ржет Конан.

Иниго ухмыляется.

— Уже жаль того пацана, который однажды захочет пригласить дочь Ганнибала на выпускной.

Мгновенно замираю, лицо тут же перекашивает от раздражения. Прекрасно знаю, чем обычно заканчиваются выпускные у подростков.

— Только через мой труп. Или его.

Все трое ржут, ублюдки.

— Знаешь, мне почему-то кажется, что ты окажешься куда лучшим отцом, чем думаешь.

— Надеюсь, ради Милли и малыша это правда, — тяжело вздыхаю, проводя ладонью по лицу. — Мне пора. Дорога будет долгой.

— А что с твоим байком?

— Попрошу парней закинуть его в кузов и перегнать следом.

— Ладно. Берегите себя. Как только всё уляжется, приедем в гости.

Блейд хлопает меня по спине, остальные кивают на прощание.

Быстрым шагом возвращаюсь к пикапу, где меня ждет Лола, закидываю рюкзак назад и сажусь за руль.

— Готова?

Лола так сильно вцепилась в край сиденья, что костяшки пальцев побелели, взгляд прикован к воротам.

— Настолько, насколько вообще могу.

— Лола…

Она поднимает на меня взгляд, огромные глаза блестят от непролитых слез.

— Буду в порядке. Просто устала. Думаю, немного посплю, если ты не против.

— Конечно. Черт, — тут же выскакиваю из пикапа, внезапно вспомнив, что всё еще в жилете, и бросаю его на заднее сиденье.

Повернувшись к Лоле, замечаю, как она устраивается головой у окна. Стянув худи, комкаю его и снова забираюсь в машину.

— Вот, подложи под голову, а то шея затечет.

— Спасибо.

Она берет худи, пока я завожу двигатель и жестом показываю Хупсу открыть ворота.

— Мне немного грустно за тебя.

— Это еще, блядь, почему?

— Ты уезжаешь из дома. Места, где твоя семья, клиника… да почти вся твоя жизнь осталась здесь. И если бы мы не столкнулись с теми тремя по дороге, никто бы даже не вышел попрощаться. Люди, за которых ты готов убивать, и никто не пришел сказать тебе «пока»?

Прикусываю губу, неожиданно довольный тем, что она злится за меня.

— То, какой я с ними, и то, какой с тобой, — совершенно разные вещи. Я нехороший человек, Лола, и они это знают. Даже если бы сегодняшний день не полетел к чертям, устраивать мне прощальную вечеринку было бы примерно то же самое, что созывать людей на похороны. Люди боятся. И меня это полностью устраивает.

— Тогда могли бы хотя бы устроить вечеринку в честь того, что ты наконец сваливаешь, — бурчит она.

Не выдерживаю и смеюсь. И это ощущается странно. Но при этом — абсолютно искренне. Через пару минут она тихо спрашивает:

— Почему со мной ты другой?

— Потому что хочу быть другим.

На самом деле всё именно так просто. Я не стану меняться ради нее — да и не смог бы, даже если бы захотел. Но могу подстроиться. Она как заноза под кожей, с каждым днем входит всё глубже. И в каком-то извращенном смысле мне это нравится. Потому что чем глубже она во мне засела, тем труднее ей будет однажды вырвать себя обратно.

— Поспи немного. Нам предстоит долгая дорога.

Она устраивает худи между головой и стеклом, а потом тихо спрашивает:

— Можно попросить тебя кое о чем? Когда вернемся?

— Можно. Но обещать ничего не могу.

— Можно, мы просто останемся собой?

— Не понял, — коротко смотрю на нее, а потом снова перевожу взгляд на дорогу.

— Люди начнут лить яд. Они сделают всё, чтобы нас рассорить, потому что нет ничего, что радовало бы их больше, чем видеть меня несчастной. Я выдержу всё, что они в меня бросят. Привыкла к этому. Но, думаю, не переживу, если ты станешь одним из них. Может, если бы я никогда не встретила своего Ганнибала, то смогла бы… — ее голос обрывается в тот момент, когда я резко бью по тормозам.

К счастью, дорога пустая. Наклоняюсь к ней, хватаю за волосы и притягиваю так близко, что ее губы оказываются всего в паре сантиметров от моих. Ее слова — мой Ганнибал — вспыхивают в голове, пока смотрю в широко распахнутые, настороженные глаза.

— Сначала я твой. И только потом — их. Я вообще согласился на всё это лишь потому, что вместе с клубом получал и тебя. И уж что-что, а настроить меня против тебя у них не выйдет — это я обещаю. Тебе стоит понять одну вещь, Лола: мне глубоко похуй, что ты делала или не делала. Им достаточно будет всего один раз открыть рот и начать нести о тебе херню в моем присутствии. Второй раз они такой ошибки уже не совершат.

— Ты не можешь избивать каждого, кто скажет обо мне что-то плохое, Ганнибал.

— Как скажешь, куколка.

Целую ее — коротко, пока это не зашло слишком далеко, — а потом снова трогаюсь с места.

— Каждый раз, когда мне казалось, что я наконец разобралась в жизни, всё снова летело к черту. Один резкий поворот за другим. Их было так много, Ганнибал, что я слишком поздно поняла — просто хожу по кругу. Вся моя дерьмовая жизнь зациклилась, как сломанная пластинка, и конца не видно. А потом появляешься ты и всего за неделю начинаешь распутывать тот клубок, в который превратилась моя жизнь. И часть меня боится, что ты доберешься до самого центра и поймешь — там нет ничего особенного. Или, еще хуже, что я такая ужасная, как обо мне говорят.

— А другая часть?

— Другая часть боится, что ты перестанешь пытаться. Все, кто был мне дорог, в конце концов уходили. Не хочу, чтобы ты стал еще одним.

Смеюсь, но, бросив на нее взгляд, замечаю вспышку боли на ее лице.

— Плохо меня знаешь, если думаешь, что сдамся так легко. Я упертый ублюдок с довольно ебанутыми увлечениями. Меня вообще мало что цепляет и еще меньше — удерживает надолго. Но в тебе есть что-то такое, что тянет меня всё сильнее с каждым днем. Только предупреждаю сразу: мое любопытство обычно очень быстро превращается в одержимость. Для меня существует только два состояния — похуй либо помешан. Люди не просто так считают меня психом. И к тому моменту, когда ты поймешь, насколько глубоко я уже в тебя врос, и сама слегка свихнешься.

— Я справлюсь с безумием.

— Сейчас тебе так кажется…

— Ты ведь не уйдешь от меня?

— Нет. Даже если будешь умолять.

— Тогда я справлюсь с любым безумием, пока ты мой. И только мой.

Она устраивается поудобнее с моим худи под головой, а я остаюсь наедине с ее словами.

Верю ли я ей?

Думаю, Лола сама верит в то, что говорит. Но она еще не видела меня в худшие моменты.

Рано или поздно ей придется столкнуться с тем монстром, который живет внутри.

И когда это случится — она сбежит. Как сбегали все до нее. Они всегда, блядь, убегают.

Только эту я не отпущу. Не смогу. Если у здравомыслия и есть выключатель, то именно Лола держит палец на нем. Я уже слишком сильно к ней привязался. Если всего за неделю меня так переклинило, то одному черту известно, во что я превращусь через месяц. Или через год.

Остается только надеяться, что Лола действительно такая смелая, какой кажется.

Проснувшись, я понимаю, что мы больше не едем.

Подняв голову, оглядываюсь и узнаю ту самую заправку, где останавливалась по пути сюда.

Вокруг тихо. Насколько вижу, только еще одна машина стоит неподалеку.

Малыш со всей силы пинает меня в мочевой пузырь, давая понять, что выбирать не приходится. Медленно выпрямляюсь и морщусь от боли в затекшей шее, отстегиваю ремень и открываю дверь. Осторожно выбираюсь наружу и замечаю Ганнибала у задней части пикапа, он разговаривает по телефону. Захлопываю дверь, громкий звук разносится по ночной тишине, и он сразу оборачивается.

— Мне нужно в туалет, — беззвучно произношу я одними губами.

— Перезвоню, — говорит он и сбрасывает вызов. — Пойдем, провожу тебя.

Я не спорю. Даже если бы Дриллер сейчас не шлялся где-то на свободе, пустынные заправки посреди ночи — вообще не самое безопасное место для женщины. Слишком много темных углов, где может прятаться хищник. Слишком много мест, куда женщину можно утащить так, что работник за кассой даже ничего не услышит. Если повезет, у входа есть камера, на этом вся безопасность заканчивается. А плохие парни, как правило, прекрасно знают, где, блядь, стоят камеры.

— Как себя чувствуешь?

— Нормально. Сон помог. Не знаю, почему всё еще так быстро устаю. Я надеялась, что ко второму триместру станет легче.

— Питаешься правильно?

— Не особо.

— А спишь? Восемь часов набираешь?

— За неделю? Ну… наверное, да.

— А физическая активность?

— У меня на нее аллергия, к сожалению.

— Странно. Даже не представляю, в чем причина, — усмехается он.

— Умник, — бормочу, пока он ведет меня к дальнему краю здания, где находится туалет.

Когда мы доходим до туалета, Ганнибал сначала сам заходит внутрь проверить всё, и только потом разрешает мне войти. К тому моменту, как запираю дверь, единственное, что мне угрожает, — описаться прямо на месте. С облегчением выдыхаю, зависнув над сиденьем унитаза и думая о том, насколько же мужчинам проще живется. Вымыв руки, показываю язык уставшему отражению в зеркале.

Ганнибал, убирая телефон от уха, ждет меня там же, где я его оставила.

— Это был Хэвок.

— С Дайсом всё хорошо?

Я его почти не знаю, но всё равно не хочу, чтобы с парнем что-то случилось.

— Операция прошла нормально. Его уже перевели в послеоперационную палату.

— Это хорошо.

— Помимо Дайса, Хэвок считает, что нам лучше несколько дней пожить в мотеле.

— Что? Почему? Думала, тебе нужно быть там, чтобы официально занять место президента.

— Нужно. Но он хочет сам им объявить. А с учетом того, что сейчас творится, он еще пару дней не сможет уехать. И если клуб не способен продержаться неделю без присмотра, то, может, им вообще не стоит называться гребаным клубом.

— Может, теперь, когда Дриллер и Хан больше не нависают над ними, они наконец поймут, насколько те были плохими лидерами. А если всё полетит к чертям, появишься ты, весь такой герой, и всех спасешь. Это явно добавит очков.

— Мне абсолютно похуй на очки.

— Да, не сомневаюсь. Но вот в чем дело. Ты можешь править железной рукой. Можешь заставить людей склоняться перед тобой и трястись от страха. Но если не заслужишь их доверие и преданность, то при первых же неприятностях они предпочтут спасать собственную шкуру, а не твою. Не знаю, как ты, а я бы предпочла, чтобы за моей спиной стоял человек, которому доверяю и который не всадит нож между лопаток. Поверь, особенно хреново, когда удара совсем не ожидаешь.

— Из тебя вышел бы неплохой брат.

— Пас. Именно по тем причинам, которые только что назвала. Я им не доверяю.

— Совсем никому?

Я думаю о Гантере и тяжело вздыхаю.

— Есть, наверное, один-два человека, которые, хочется верить, помогли бы, если бы мне понадобилось помощь. Один особенно. И он уже помогал. Но я знаю, что ради меня они не пойдут против приказа. Так что если бы Хан или Дриллер приказали им что-то сделать со мной, они бы выполнили это без колебаний. Даже если бы пришлось причинить мне боль.

Он ничего на это не отвечает, но я вижу, как сильно его это злит. Проблема в том, что у них клуб всегда стоит на первом месте. А подчинение президенту — вообще святое правило. В конце концов, именно поэтому Хэвок и сел в тюрьму. И именно с этим я так и не смогла смириться. С тем, как легко он выбрал клуб вместо меня.

Хэвок ни на день не исчезал из моей головы.

С того самого момента, как встретила его в школьном коридоре, он полностью завладел мной. И всё же в итоге для него я оказалась всего лишь чем-то второстепенным.

— Но ведь должны же быть какие-то границы. Защита для клубных девочек, для старушек. Особенно для старушек. Понимаю, что после Хэвока у тебя всё перевернулось в голове. Правда понимаю. Но Дриллер всегда был конченым ублюдком. Ты же не могла не понимать, что делаешь и без того ужасную ситуацию в десять раз хуже.

Я спотыкаюсь и замираю на месте, машинально обхватив живот руками. Ганнибал проходит еще пару шагов, прежде чем замечает, что я больше не иду за ним. Обернувшись, он смотрит на меня с тревогой.

— Ты вообще не понимаешь, о чем говоришь.

Он открывает рот, явно собираясь что-то ответить, но в этот момент позади меня сигналит машина, заставляя вздрогнуть.

— Извините, — бросает какой-то мужчина, направляясь к автомобилю, фары которого мигают после нажатия кнопки на брелоке.

Молча возвращаюсь к пикапу, проходя мимо Ганнибала и даже не взглянув на него. Резко распахнув дверь, сама забираюсь внутрь, не дожидаясь помощи. Хотя со стороны, наверное, выгляжу при этом как пьяный слон, пытающийся вскарабкаться в кузов.

Он забирается на водительское сиденье и раздраженно выдыхает.

— Может, всё-таки расскажешь мне, что произошло, чтобы я перестал говорить вещи, которые тебя так задевают?

— Задевают? — его слова мгновенно поджигают что-то внутри меня. — Прости, если мои боль и страдания доставляют столько неудобств. В следующий раз постараюсь вести себя получше, сэр, — язвительно бросаю я, защелкивая ремень.

— Я не это имел в виду, и ты сама это знаешь. Просто говорю: если ты, блядь, начнешь говорить, то остальные…

Резко разворачиваюсь к нему.

— Ты думаешь, мне нужна их жалость после многих лет, в течение которых я терпела злость и отвращение? Я никому ничего не должна. Ни тебе, ни Хэвоку и уж точно никому из тех, кто носит жилет «Душ Воронов». Я не обязана ничего тебе рассказывать. Суть не в этом. Тебе нужна старушка, с которой можно трахаться и которая будет присматривать за твоим ребенком. И для этого мне вовсе не нужно выворачивать перед тобой душу наизнанку.

К тому моменту, как я заканчиваю, грудь тяжело ходит от дыхания. Знаю, что сорвалась и, что возможно, перегибаю. Но я годами держала всё это внутри, а он нажал именно на ту гребаную кнопку.

Он резко выруливает с заправки, шины визжат по асфальту. Пальцы так сильно сжимают руль, что костяшки белеют. И этот вид действует на меня как ведро ледяной воды. Теперь сердце колотится уже совсем по другой причине. Боже, какая же я идиотка. Я ведь прекрасно знаю, что нельзя злить мужчин.

Отворачиваюсь к окну, делая вид, будто смотрю на улицу. На самом деле просто зажмуриваюсь так сильно, что начинает пульсировать в висках. А что, если теперь он меня больше не захочет и просто вернет Дриллеру? Или отдаст тем, кому Дриллер задолжал? Или решит, что Дриллер всё делал правильно? Может, он тоже считает, что из меня можно выбить всю дурь. Именно этим Дриллер всегда и занимался. Видимо, я оказалась слишком тупой, раз у него так ничего и не вышло.

Ударяюсь лбом о стекло, пытаясь заглушить голос в голове, который снова и снова повторяет слова Дриллера, но паника только мешает сосредоточиться. Мысль о том, что Ганнибал может отвернуться от меня, пугает до смерти. И не только потому, что я знаю — он способен причинить боль. А потому что он мне нравится, а мне вообще мало кто нравится.

Снова ударяюсь головой о стекло, и из груди вырывается всхлип. В ужасе втягиваю воздух, когда пикап резко съезжает на обочину и останавливается. Не успеваю понять, что происходит, как Ганнибал уже вытаскивает меня с сиденья к себе на колени, крепко обнимая.

— Дыши со мной, Лола. Медленно… вот так. Хорошо. Мне нужно, чтобы ты успокоилась. Ты в безопасности рядом со мной. И твой малыш тоже в безопасности.

Я снова всхлипываю, уткнувшись лбом ему в ключицу, пока слезы катятся по щекам.

— Малышка, — шепчет он так, словно мои слезы причиняют боль ему самому. И, черт возьми, от этого начинаю плакать только сильнее.

— Не хотела тебя разозлить. Прости. Я буду лучше себя вести, — шепчу, заканчивая фразу судорожной икотой.

— Ты не сделала ничего плохого, Лола. Да, я зол. Но не на тебя. Меня, блядь, бесит то, что до моего появления у тебя вообще никого не было. Ни одного человека, который бы встал за тебя горой. И я не злюсь из-за того, что ты на меня накричала. Наоборот, рад.

Поднимаю голову, не уверенная, что вообще правильно его услышала. Его челюсть напрягается, пока взгляд скользит по моим мокрым от слез щекам.

— Ты не закрылась и не спряталась. В тот момент доверилась мне настолько, чтобы выплеснуть всё наружу. Это я всё испортил своей реакцией. Буду над этим работать.

Я хмурюсь. Наверное, мое замешательство слишком очевидно, потому что он просто наклоняется и целует меня в кончик носа.

— Ты права. Это не мое дело, и ты мне ничего не должна. Но я хочу стать тем человеком, к которому ты будешь приходить. Тем, кто удержит тебя на ногах, когда у самой не останется сил. Ради тебя я готов резать, убивать и закапывать трупы⁶.

Тихо смеюсь сквозь слезы.

— По-моему, это обычно звучит менее кровожадно.

— Пофиг. Серьезно. Как только доберусь до него…

— Ты убьешь его ради меня?

— О, я сделаю куда больше, чем просто убью. За каждый синяк, который он на тебе оставил, он получит свой. За каждый раз, когда ты истекала кровью…

Обрываю его поцелуем, вкладывая в него всё свое облегчение и благодарность, потому что верю ему. Нет ни малейших сомнений: в ту секунду, когда Ганнибал доберется до Дриллера, для того всё будет кончено. И тогда я наконец стану свободной. Пусть даже только от тех оков и стен, которые сама выстроила в голове, чтобы выжить.

Несколько секунд он позволяет мне вести поцелуй, а потом берет контроль на себя. Его язык медленно скользит по моему, пальцы зарываются в волосы, удерживая на месте. В этом поцелуе нет ни спешки, ни жадности. Такое чувство, будто он готов всю ночь просидеть здесь, на обочине пустой дороги, и целовать меня, если именно это мне сейчас нужно.

Снова чувствую, как к горлу подкатывают слезы, поэтому отстраняюсь первой.

— Спасибо.

— За то, что поцеловал тебя? — приподнимает он бровь.

— За то, что не злишься из-за срыва. Даже не уверена, почему меня так накрыло.

— Всё начинается, как только речь заходит о клубе. Ты сразу напрягаешься, закрываешься и начинаешь защищаться. Знаю, что возвращение будет тяжелым. Поверь, мне самому хотелось бы везти тебя куда угодно, только не домой. Но выбора у меня нет. К тому же этим ублюдкам придется ответить за всё, что они натворили.

— Дело даже не в том, что они сделали. А в том, чего не сделали.

— И это ничуть не лучше. Если бы я стоял и смотрел, как избивают Мидаса, и ничего не сделал, значит, я тоже часть проблемы. Это те же самые школьные методы травли — когда никто не дает отпор, ублюдок начинает считать, что имеет полное право так себя вести.

— А потом начинаешь думать, что, может, сама его спровоцировала. Может, сама того не понимая, флиртовала с кем-то из его братьев… Ну конечно, он ведь говорил, что хочет на ужин. Наверное, я просто забыла, — вырывается у меня прежде, чем успеваю прикусить язык.

Не дышу, ожидая его реакции. Но он лишь стискивает зубы и медленно проводит пальцами по моим волосам.

— Не могу дождаться момента, когда доберусь до него. Я разберу его на куски.

— Делай с ним что хочешь, только не тащи расчлененку домой.

Он снова целует меня, на этот раз в лоб, а потом осторожно пересаживает обратно на пассажирское сиденье.

— Пристегнись, куколка. Хочу найти мотель, чтобы мы могли немного отдохнуть.

— Не думаю, что смогу сейчас уснуть. Особенно после того, как уже поспала.

— Тогда просто позволь мне побыть рядом. Никто не сможет причинить тебе боль, не пройдя сначала через меня.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Я знал, что в этой истории есть что-то еще. Теперь, когда стены Лолы понемногу начинают рушиться, она всё чаще проговаривается, выдавая мелкие кусочки правды. Я знал, что Дриллер — конченый ублюдок. Просто не осознавал, что доставалось ей не только от него, но и от остальных тоже. Не поймите меня неправильно — догадывался, что после того, как Лола ушла от Хэвока к Дриллеру, любимицей клуба она не стала. Но, черт возьми, всякое случается, и это вообще никого не касается, кроме них самих.

Бросаю взгляд на Лолу — сидит, нервно теребя пальцами разлохмаченный край дырки на колене джинсов. Она говорит, что сама не понимает, из-за чего ее так накрыло. И хотя я сказал, что дело было в упоминании клуба, это не так. Всё началось после моей тупой фразы о том, что, связавшись с Дриллером, она только ухудшила свое положение. Не знаю, что именно там произошло, но после моих слов всё очень быстро покатилось под откос.

Снова перевожу взгляд на дорогу и в последний момент успеваю свернуть к мотелю. Он стоит в стороне от трассы, так что шум машин нам мешать не будет. Я вообще могу спать почти где угодно — армия приучила. Когда постоянно находишься в зоне боевых действий, привыкаешь дремать при любой возможности, потому что никто не гарантирует, что ночью тебе вообще удастся лечь спать.

— Надеюсь, у них есть свободные номера, — зевает Лола, когда останавливаю пикап.

— Сейчас узнаем.

Она включает свет в салоне и поворачивается ко мне.

— Сильно видно, что я плакала?

Я знал женщин, которых слезы даже украшали, но Лола точно не из таких. Глаза опухли и покраснели, да и всё лицо пошло пятнами.

— Немного.

Она сдувает с лица прядь волос и начинает что-то искать по салону.

— Что-то потеряла?

— Кепку, которая была на мне раньше.

Отстегиваю ремень, наклоняюсь к ее ногам и достаю кепку с пола у пассажирского сиденья.

— Спасибо.

Лола надевает кепку, опускает зеркало и внимательно смотрит на свое отражение.

Хмурится, потом снова захлопывает зеркало и переводит взгляд на меня.

— Ладно. Лучше уже не будет.

— А у меня претензий нет.

Выхожу из машины, обхожу пикап, открываю дверь и помогаю Лоле выбраться наружу. Заперев машину, беру ее за руку.

Вход ярко освещен, сквозь стеклянные двери замечаю женщину за стойкой регистрации. Когда мы заходим внутрь, над дверью звякает колокольчик. У меня сразу возникает желание сорвать эту хрень со стены и растоптать к чертовой матери, но я сдерживаюсь. Вместо этого натягиваю, как надеюсь, обаятельную улыбку и подхожу к стойке, за которой сидит пожилая женщина.

— Здравствуйте. У Вас найдется номер на неделю?

Хэвок говорил про пару дней, но я предпочитаю перестраховаться.

— Свободные номера есть, но на всю неделю остался только люкс для молодоженов.

— Отлично. Мы как раз недавно поженились, так что этот вариант нам идеально подходит.

Она окидывает меня взглядом, потом переводит его на Лолу и ее руки. На пальце нет кольца.

Похоже, Лола тоже это замечает, потому что тут же поднимает руку, демонстрируя пустой безымянный палец.

— Мы отдали кольцо на уменьшение, то есть, наоборот, на расширение. Из-за беременности у меня ужасно отекают пальцы и лодыжки.

— Ох, помню эти времена. Пусть прошло уже сорок лет, такое не забывается. В наше время беременность всем преподносили как какую-то диснеевскую сказку. Никто не предупреждал о другой стороне — начинаешь писаться от каждого чиха, грудь течет, а газы становятся настоящим оружием массового поражения. К концу беременности мои лодыжки были размером с бедра, а геморрой буквально вываливался из задницы. В самом прямом смысле.

Как медик, я слышал и не такое, но уж точно не во время заселения в мотель.

— Сейчас оформим бумаги и дам ключи.

— Спасибо. И еще, здесь можно где-нибудь раздобыть еды? Мы давно в дороге, а моей жене нужно поесть.

— Могу сделать вам сэндвичи. Ничего особенного, конечно.

— Сэндвичи звучат просто идеально, — вмешивается Лола, пока женщина достает бланки и кладет их передо мной. Беру ручку со стойки и заполняю данные, совсем не удивляясь тому, что это место до сих пор не перешло на электронную систему.

— Отлично. Вот ваш ключ.

Когда заканчиваю, она протягивает его мне.

— Тринадцатый номер. На верхнем этаже. Когда еда будет готова, позвоню, и Вы сможете спуститься за подносом. Колени у меня уже не те, что раньше.

— Конечно, — соглашаюсь и веду Лолу к лифту. — Подниму тебя наверх, а потом вернусь за вещами.

— Ладно. Тебе точно не нужна помощь?

— Справлюсь.

Лифт останавливается, двери разъезжаются, и мы выходим в коридор. Похоже, на этом этаже всего четыре номера, тринадцатый — в самом конце.

Отпираю дверь старомодным ключом и придерживаю ее, пропуская Лолу вперед.

Стоит зайти следом, как она ахает, а потом начинает смеяться.

— По-моему, позвонили семидесятые и требуют вернуть им мебель.

— Господи. Такое я видела разве что в порно.

Поворачиваюсь к ней как раз в тот момент, когда она краснеет.

— И какое же порно ты смотришь, жена?

Она закатывает глаза и проходит глубже в комнату.

— Я вообще-то не твоя жена, если ты забыл.

— Пока что, — бормочу себе под нос. — Спущусь за остальными вещами. А ты пока осмотрись.

— Ладно. Увидимся через минуту.

Задерживаюсь в дверях, наблюдая за ней. Она выглядит потерянной, оглядывая комнату.

И мне приходится буквально держать рот закрытым, чтобы не зарычать.

Закрываю за собой дверь и быстрым шагом иду к пикапу. Пока мы были внутри, начался дождь. Вода льется с неба сплошной стеной — под стать моему настроению. Прислоняюсь к боку машины, чувствуя, как футболка почти мгновенно промокает насквозь и липнет к коже, но это ни хрена не тушит огонь, полыхающий внутри.

Жажда охоты заставляет пальцы дергаться. Представляю Дриллера, лежащего передо мной, пока спокойно разделываю его на куски с улыбкой на лице. Начал бы с пальцев. Потом перешел к кистям, чтобы он больше никогда не смог прикоснуться к моей женщине. Следом отрезал бы ему член и затолкал прямо в глотку, наблюдая, как он давится собственной плотью. Потом пришла бы очередь глаз и ушей. Лишать человека чувств — особое удовольствие. Хотя голос я обычно оставляю напоследок. Есть что-то чертовски правильное в том, как крики постепенно слабеют, ломаются и в конце концов сходят на жалкое хриплое поскуливание. Идеальный саундтрек.

Раскат грома выдергивает меня из мыслей. Оглядываюсь по сторонам, не сразу понимая, сколько времени простоял здесь, потерявшись в собственной голове. Не хочу, чтобы Лола зря переживала, поэтому хватаю жилет и натягиваю его поверх мокрой футболки, затем закидываю рюкзак на плечо. Подхватываю пакеты из торгового центра, захлопываю дверь пикапа и бегом возвращаюсь внутрь.

Стоит мне потянуться к двери, как она распахивается сама — ее открывает женщина с ресепшена.

— Боже мой, ну и ливень же там.

Она отступает в сторону, пропуская меня внутрь, а потом закрывает дверь.

— Сэндвичи уже готовы. Давайте Вы сначала быстренько занесете вещи наверх, а я пока соберу всё остальное, и еще полотенца прихвачу.

— Благодарю, мэм.

— Ой, только без этого. Просто Сью.

— Ладно. Спасибо, Сью.

— Не за что. А теперь бегом наверх, пока не простыли. Это последнее, что Вам сейчас нужно, когда наверху Вас ждет такая красавица-жена.

Усмехаюсь, поднимаюсь на лифте и заношу пакеты наверх, оставив их у двери, прежде чем снова спуститься за едой и полотенцами.

Когда двери лифта открываются, Сью уже ждет меня. Ее взгляд скользит по жилету, и на лице появляется какая-то грустная улыбка.

— Всё в порядке?

Обычно, когда люди понимают, что я из мотоклуба, они начинают нервничать, а не смотреть так, будто им меня жаль.

— Просто вспомнила молодость. Когда-то давно я была влюблена в парня из мотоклуба. С тех пор много воды утекло — два мужа и восемь внуков, но я всё равно его не забыла. Он разбился на байке. Врезался в отбойник без шлема, — она качает головой.

— Сочувствую Вашей утрате.

Кажется, именно так говорят, когда кто-то умирает? Блядь, совершенно не секу в этом.

Обычно это я причина чьей-то смерти.

— Ладно, не обращайте внимания на старую женщину. Несите еду своей жене. И если что-нибудь понадобится — просто наберите ноль, и Вас сразу соединят с ресепшеном.

Не дав мне ничего ответить, она уходит.

Снова захожу в лифт и нажимаю кнопку нашего этажа. Добравшись до номера, отпираю дверь и отношу еду к небольшому столику у стены. Снимаю жилет и вешаю на спинку стула.

— Лола? — окликаю ее как раз в тот момент, когда она выходит из ванной. — Еда уже здесь. Начинай без меня, ладно?

Проходя мимо, подхватываю остальные пакеты и ставлю их возле кровати. Взяв одно из полотенец, начинаю вытирать волосы, одновременно разглядывая постель. Кажется, впервые в жизни вижу круглую, мать ее, кровать.

— Здесь, между прочим, есть свой шарм, да? — оборачиваюсь и вижу Лолу с сэндвичем в руке. — Даже знать не хочу, где она раздобыла фиолетовые атласные простыни на круглую кровать.

Она протягивает мне свой сэндвич, предлагая откусить, и я пользуюсь предложением.

— Знаешь, атмосфера была бы вообще идеальной, если бы ты вошел сюда топлес, с усами и спросил, не нужно ли мне прочистить трубы.

Я давлюсь куском и бросаю на нее мрачный взгляд, отчего она только громче смеется.

— Серьезно, мне начинает нравиться это место. Ты еще туалет не видел. Там огромная ванна и телевизор.

Беру еще одно полотенце, иду в ванную и фыркаю при виде авокадно-зеленой сантехники. Скидываю ботинки, стягиваю мокрую одежду и оборачиваю полотенце вокруг бедер.

— Я просто рад, что тут вообще есть кровать, — говорю, выходя обратно в комнату.

Лола сглатывает, заметив мою голую грудь, и поспешно отворачивается. Усмехнувшись, тянусь мимо нее за сэндвичем, откусываю кусок и подхожу к окну. Смотрю вниз, на ярко освещенную парковку. Ничего подозрительного не замечаю, но одного знания, что Дриллер где-то рядом, хватает, чтобы не терять бдительность. Будь у нас побольше проспектов, я бы на время одолжил одного для охраны. Но пока Дайс временно выбыл, такой роскоши у нас нет. Хотя бы моего байка снаружи нет.

— Всё нормально?

Оборачиваюсь и замечаю хмурый взгляд Лолы.

— Всё хорошо. Думаю, дождь решил притормозить, только когда уже промочил меня насквозь.

Она подходит ближе, бросает взгляд на пикап за окном, а потом снова поднимает глаза на меня.

— Думаешь, Дриллер наблюдает за нами?

Качаю головой. От нее вообще ничего не скроешь.

— Здесь слишком много свидетелей, чтобы он рискнул что-то сделать. Поешь.

Она тяжело вздыхает, но всё-таки берет еще один сэндвич.

— И сколько мы тут пробудем?

— Пару дней. Максимум неделю. Хэвоку решать.

Она кивает и садится за стол на один из двух стульев.

— И всё это время мы просто будем сидеть внутри? А как же твоя работа? Черт, я ведь даже не знаю, чем ты занимаешься.

— Мастер на все руки. Помогаю, или помогал там, где был нужен. Так было проще, если приходилось в любой момент сорваться и ехать кого-нибудь штопать, — вытираю руки салфеткой, которую Сью положила на поднос. — Вообще-то мне не нужно работать. Мои дедушка с бабушкой были очень обеспеченными людьми и всё оставили мне — единственному внуку. А после смерти родителей я унаследовал еще и их состояние, включая огромные страховые выплаты.

— Тогда почему армия?

— Быстро начинаю скучать. А когда становится скучно, люди вокруг обычно умирают, — честно признаюсь ей.

Лола замирает с сэндвичем у рта.

— Даже не знаю, как это воспринимать.

— Тебе не о чем переживать. Если кто и в безопасности рядом со мной, так это ты и наши дети.

Она медленно опускает сэндвич на стол и пару секунд просто смотрит на меня.

— А если бы Хэвок приказал тебе причинить мне боль? Или вообще убить?

— Хэвок — не Хан. И уж точно не Дриллер, — мягко напоминаю я.

— Нет. Не они. Но забавно, правда? Потому что то, что сделал Хэвок, ранило меня сильнее всего, что когда-либо делали Хан и Дриллер.

Слегка склоняю голову, пытаясь понять, что именно за этим стоит. Такое чувство, будто у меня в руках пазл из тысячи деталей, который кто-то хорошенько встряхнул и перемешал.

— Хэвок никогда не попросил бы меня сделать что-то подобное. Только если бы ты оказалась предательницей. А в мотоклубах предателей не прощают.

— В мотоклубах вообще мало кого прощают. И по поводу предательства, я всё понимаю. Наверное, в этом и есть самое безумное. Если бы я, скажем, сдала копам, где закопаны тела… ну, образно говоря, — еще до того, как открыла рот, понимала бы, что подписываю себе смертный приговор. Но меня пугает другое. Что, если кто-то скажет тебе, будто я предательница, хотя это не так? Что, если один или два брата с нашивками поклянутся на своих жилетах, что я предала клуб? Ты поверишь им, а не мне? Только потому, что они — твои братья, а я всего лишь дырка для члена? Причем легко заменимая.

Она резко поднимается со стула, но я успеваю схватить Лолу за запястье. Ее стены снова трещат. И мы опасно близко подошли к тому, за чем точно последует срыв. Сейчас любое неосторожное слово может столкнуть ее в пропасть. Часть меня понимает: Лоле нужно выплеснуть всё это наружу. Лучший вариант. Но не уверен, что в нынешнем состоянии она выдержит подобное — особенно сейчас, когда беременна. Если Лола потеряет ребенка, то во всем обвинит себя. И не думаю, что после такого она сможет собрать себя заново.

— Я не привык верить во всякое дерьмо без доказательств.

Она мягко высвобождает руку из хватки.

— Тебе только кажется, что это так, Ганнибал, — она качает головой. — Пойду приму ванну.

Отпускаю ее, понимая, что девушке нужно немного побыть одной.

Доедаю еще пару сэндвичей, а остальные накрываю салфетками, на случай, если Лола проголодается позже.

Сдернув полотенце с бедер, складываю его и добавляю к стопке чистых полотенец. Подхватив их, иду в ванную и застаю Лолу перед зеркалом с опущенной головой. Подхожу сзади и кладу полотенца на столешницу рядом с ее рукой. Она поднимает на меня влажные глаза, но слезам воли не дает.

— Я такая развалина. Годами училась держать рот на замке, а теперь, кажется, вообще не могу заткнуться.

— Потому что рядом со мной ты чувствуешь себя в безопасности. Хочешь наконец перестать всё время держать оборону. Тебе страшно, и я понимаю. Мне тоже страшно.

Она тихо фыркает.

— Тебе-то чего бояться?

— Боюсь сломать тебя так, что потом уже не смогу починить.

— Тогда не ломай. Есть еще миллион вещей, которые ты можешь сделать вместо этого. Можешь доверять. Защищать. Любить.

Последние слова звучат с такой отчаянной тоской, что у меня внутри всё болезненно сжимается.

— Я не смогу любить тебя, если сама не позволишь, — скольжу руками к краю ее футболки и осторожно тяну вверх, оголяя округлившийся живот. — Руки вверх.

Жду, пока она медленно поднимет руки, а потом стягиваю с нее толстовку и бросаю на пол. Ее взгляд скользит от собственного отражения к моему в зеркале, глаза тут же расширяются, когда она понимает, что я полностью голый. Отворачиваюсь, проверяю воду в ванне и тянусь выключить кран.

Снова встав у нее за спиной, расстегиваю лифчик и медленно стягиваю его по ее рукам, прежде чем отбросить в сторону.

Лола отводит взгляд, но меня это не останавливает. Берусь за ее джинсы и замечаю, что пуговица уже расстегнута. Опускаю молнию и медленно стягиваю джинсы вместе с трусиками вниз по ее ногам, пока они не соскальзывают на пол.

— Перешагни.

Жду, пока она выполнит мою просьбу, и отталкиваю одежду ногой в сторону. Слышу, как сбивается ее дыхание. Не знаю, от волнения или от предвкушения. Но когда прижимаюсь к ней сзади, позволяя почувствовать жар твердого члена у задницы, понимаю — румянец на ее коже вызван вовсе не нервами.

Мягко поворачиваю ее голову, заставляя посмотреть на наше отражение в зеркале.

— Почему ты всё время прячешься?

— Потому что, когда смотрю на то, во что превратилась, начинаю ненавидеть себя еще больше.

Скольжу руками вниз и обхватываю ее живот.

Она тут же напрягается, вытягиваясь как струна — материнский инстинкт срабатывает мгновенно.

— Хочешь знать, что я вижу?

Она сглатывает, но молчит. Буквально чувствую «нет» у нее на языке.

— Я вижу женщину, которая каждый раз поднималась после того, как жизнь снова сбивала ее с ног. Вижу женщину, которая рискнула собой, чтобы предупредить других и не дать им пострадать. Вижу женщину, готовую на всё ради безопасности своего ребенка — даже заключить сделку с самим дьяволом. Я вижу храбрость. Силу. Воина. Так почему ты сама этого не видишь?

Я не могу дать Ганнибалу тот ответ, которого он ждет. Это не волшебное зеркало. Его слова не способны вдруг превратить мерзкое отражение во что-то красивое. Стыд искажает то, как мы видим самих себя, даже когда понимаем, что не должны тащить чувство тяжким грузом. В этом и заключается весь ужас того, чтобы быть жертвой. Снова и снова прокручиваешь в голове один и тот же вопрос: а вдруг это была твоя вина? Может, сказала что-то не то? Или сделала? Что именно привело меня к этому? Может, на лице было слишком много косметики? Или слишком мало одежды? Я была слишком приветливой? Или, наоборот, сопротивлялась слишком сильно, превращая себя в вызов в игре, где мое согласие перестало что-либо значить? Эти вопросы разъедают изнутри. Ответы, которых у меня нет, ощущаются как оборванная спасительная нить — совсем рядом, но всё равно недосягаемая. Если не понимаю, где именно всё пошло не так, то как не допустить, чтобы это случилось снова?

Каждый раз, когда смотрю на себя, перед глазами всплывает кровь между ног и ребенок, которого, если быть честной, даже не уверена, что хотела, пока не потеряла. Если бы тогда я повела себя иначе, держала рот закрытым и просто раздвинула ноги, мой малыш был бы сейчас жив? Иногда кажется, что все эти годы рядом с Дриллером были наказанием за то, что я оказалась недостаточно сильной и не смогла защитить своего ребенка. Наверное, поэтому теперь я так отчаянно стараюсь не создавать проблем.

— Ты видишь то, что хочешь видеть. А я больше не могу позволить себе такую роскошь.

Он скользит рукой между моих ног и проводит пальцами по клитору.

— Я вижу женщину, которая так долго держала всё в себе, что уже забыла, как быть открытой и честной.

Собираюсь возразить, но в этот момент он входит в меня, с губ срывается резкий вдох — тело растягивается, привыкая к его размеру. Так сильно вцепляюсь в край раковины, что пальцы сводит судорогой.

— Господи блядь, такое чувство, будто мой член обволакивает раскаленный шелк.

Зажмурившись, медленно дышу сквозь вспышку боли, прекрасно зная, что совсем рядом притаились мрачные воспоминания, готовые подступить.

Он обхватывает ладонью мою шею и тянет назад, пока не оказываюсь прижатой спиной к его груди. Но Ганнибал не двигается. Просто остается глубоко внутри меня. И смотрит так, будто уже победил, а я — главный приз.

— Мой член создан для твоей киски.

— Ганнибал, — выдыхаю, пытаясь привыкнуть к его размеру.

— Вот она, — шепчет он, прежде чем снова наклонить меня над раковиной. — Смотри на меня. Хочу, чтобы ты видела, кто тебя трахает.

Делаю, как он просит, снова вцепляясь пальцами в край раковины, пока ладони мужчины ложатся мне на бедра. Он почти полностью выходит, оставляя внутри только головку, а потом снова входит до конца, выбивая из меня крик.

— Никогда еще не трахал такую охуенную киску, — рычит он и начинает двигаться медленно и глубоко. Каждый толчок понемногу раздвигает мои границы. На грани ощущений всё еще пульсирует легкая боль, но ее недостаточно, чтобы заглушить удовольствие, которое медленно разворачивается внутри, словно просыпающийся тигр, лениво расправляющий тело после сна. Что-то дикое оживает под кожей.

— Смотри на меня! — резко бросает он, заставляя меня вздрогнуть. Даже не заметила, как снова закрыла глаза. — Посмотри, как ты принимаешь этот член целиком. С самого начала знал, что твоя киска идеально подойдет мне.

Смотрю на наше отражение, всё еще не настолько потерявшись в происходящем, чтобы не замечать: вместе мы действительно смотримся правильно, если не пытаться заглядывать слишком глубоко под поверхность.

Его пальцы начинают кружить по клитору, и я невольно думаю: может, именно это его во мне и цепляет? Все мои темные, сломанные грани. Вряд ли могу дать ему что-то светлое и солнечное. Но, если честно, Ганнибал всё равно не знал бы, что делать с солнцем, кроме как поглотить его целиком.

Каждое движение его пальцев всё сильнее распаляет меня, превращая в дрожащий комок желания, пока не начинает трясти, как наркоманку, отчаянно нуждающуюся в дозе.

— Заставь меня кончить, куколка. Сожми своей киской покрепче. Хочу почувствовать, как ты выдоишь мой член досуха.

Делаю, как он просит, и с его губ срывается хриплый стон чистого удовольствия, прежде чем Ганнибал начинает быстрее двигать пальцами по клитору.

— Я кончу в тебя. Наполню так, что сперма будет стекать по бедрам. А потом, когда устанешь настолько, что не сможешь пошевелиться, я возьму тебя снова. И ты примешь меня.

Это не вопрос — просто констатация факта. Властные нотки в его голосе заставляют мой пульс взлететь.

Ганнибал резко входит в меня и одновременно с силой сжимает сосок. Кончаю с протяжным стоном, больше не в силах сдерживаться, чувствуя, как внутри пульсирует член, наполняя именно так, как он и обещал. И в одно идеальное мгновение я впервые за долгое время перестаю чувствовать себя пустой.

После того как мы приводим себя в порядок и забираемся в постель, Ганнибал крепко прижимает меня к себе. Удовлетворенная, быстро засыпаю в его объятиях, потому что впервые за долгое время чувствую себя в безопасности. Когда просыпаюсь, он всё еще лежит позади, прижавшись всем телом. Только теперь его член медленно скользит во мне, задевая самую чувствительную точку глубоко внутри.

Не знаю, сколько времени он уже трахает меня во сне, но чувствую, насколько влажно между ног.

Тело пульсирует от желания, умоляя о большем, но мне страшно открыть рот и разрушить этот момент. Поэтому притворяюсь спящей и позволяю ему делать со мной всё, что он хочет. Раньше никогда бы не подумала, что мне может понравиться что-то подобное — особенно после всего, через что я прошла. Но мне нравится. К тому моменту, как окончательно просыпаюсь, возбуждение настолько сильно, что не могу думать. Вместо того чтобы искать причины ненавидеть происходящее, просто отпускаю всё и позволяю себе чувствовать. Есть что-то прекрасное в возможности подчиниться, особенно после всего пережитого. Мне нравится растворяться в этом моменте. И когда кончаю снова, вместе с удовольствием приходит покой, которого я не чувствовала уже очень давно.

Мы снова засыпаем, Ганнибал так и остается внутри, словно ему важно сохранить между нами эту связь. Через несколько часов он просыпается и медленно выходит из меня.

Тихо стону и переворачиваюсь на спину, но замираю, когда он разводит мои ноги и начинает осторожно вытирать меня прохладным влажным полотенцем.

Закончив, он прижимается губами к внутренней стороне моего бедра.

— Спасибо, — тихо произносит он.

Не знаю, за что именно он благодарит, но всё равно тянусь вниз и запускаю пальцы в его волосы.

— У нас всё получится, Лола. Вот увидишь.

Пальцы на мгновение замирают в его волосах, прежде чем снова медленно перебираю пряди.

— Надеюсь, — тихо шепчу я.

Потому что если нет — мне конец.

Я наблюдаю за Лолой, пока она выходит из душа в одной из моих футболок, натянутой на округлившийся живот. Девушка старательно избегает моего взгляда, вытирая волосы полотенцем.

Во всех ее движениях сквозит осторожность, будто инстинкт выживания уже вшит ей под кожу. Лола привыкла быть тихой. Не привлекать внимания. Сжиматься, становиться меньше и незаметнее. Она даже не понимает, что это делает ее только более желанной добычей, особенно для такого хищника, как я.

Наконец она садится на край кровати, проводит пальцами по влажным волосам, а потом закручивает их и закрепляет каким-то зажимом.

— Есть хочешь?

Она вздрагивает от звука моего голоса, но всё равно поднимает взгляд.

— Не отказалась бы.

— Отлично. Потому что я умираю с голоду. Чего хочется?

— Я не привередливая. Буду то же, что и ты.

Тут же тянусь к ней, рывком притягиваю обратно к себе и опрокидываю на кровать, прижимая телом.

— Что ты хочешь съесть, Лола?

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, закусывая свою гребаную губу, и член снова наливается тяжестью. Если так пойдет и дальше, ближайшую неделю я вообще из нее не вылезу.

— Что-нибудь легкое. Может, салат? — неуверенно предлагает она.

— Есть что-то, что ты не любишь в салатах?

Она качает головой.

— Отлично. Тогда я что-нибудь придумаю. А ты устраивайся поудобнее и найди, что посмотреть.

— Хорошо.

Жадно целую Лолу потому, что ее рот, блядь, слишком близко. Она тихо шипит, когда я прикусываю ее губу, а потом тут же провожу языком по месту укуса, успокаивая жжение.

С глухим стоном заставляю себя оторваться от нее и слезаю с кровати, прекрасно понимая: если прямо сейчас не создам между нами хоть немного расстояния, то уже не смогу уйти.

Схватив телефон, выхожу из номера, с силой захлопнув за собой дверь. Спускаюсь к стойке регистрации, где вместо того прыщавого пацана с утра теперь сидит женщина, выглядящая как типичная футбольная мамочка — двое детей, муж-бухгалтер и семейный минивэн в комплекте.

— Здравствуйте, могу чем-нибудь помочь?

Сразу замечаю и обжигающий взгляд, и то, как она прикусывает губу. Забавно. Когда это делает Лола, я, блядь, готов встать перед ней на колени. А вот на эту — вообще ноль реакции.

— Здесь есть место, где можно заказать еду?

— Конечно. Чего бы Вам хотелось? — она наклоняется вперед и складывает руки на стойке, нарочно приподнимая грудь.

— Салат.

Кажется, такой ответ ее удивляет, но вслух она ничего не говорит.

— Из ближайшего могу предложить только Subway.

— Подойдет. Тут рядом?

— Примерно в миле отсюда. Нужно выехать и повернуть налево, а на перекрестке — направо. Могу показать дорогу, если хотите. Попрошу кого-нибудь подменить меня на ресепшене.

Коротко усмехаюсь.

— Всё настолько плохо, что ты готова подать себя на серебряном блюде любому проезжему байкеру?

Девушка резко отшатывается, щеки моментально вспыхивают красным. Позволяю своей маске сползти, выпуская наружу крошечную часть того демона, что сидит внутри. Ее лицо тут же бледнеет при виде льда в глазах и угрозы, исходящей от меня.

— Ты только что проявила неуважение к моей старушке, предлагая себя так, будто ты один из пунктов в меню рум-сервиса.

Разворачиваюсь и ухожу раньше, чем сделаю то, о чем она потом пожалеет. Хотя, черт знает, но я-то жалеть точно не стану. У меня никогда не было проблем с тем, чтобы поставить беспородных сук на место.

Подойдя к пикапу, забираюсь внутрь и еду в Subway, где заказываю пару салатов с двойной начинкой, сэндвичи, пакет печенья и несколько напитков. Сваливаю всё на пассажирское сиденье и еду обратно. И только выбравшись из машины, понимаю, что так и не снял жилет.

— Твою мать.

Одно из первых правил для проспектов — не светить клубный жилет в тачке⁷. Настолько привык передвигаться на байке, что вообще забыл об этом.

Тихо выругавшись, хватаю пакеты с едой, запираю машину и возвращаюсь к нашему номеру. Стучу кулаком в дверь и жду, пока Лола осторожно выглянет в окно. Убедившись, что это я, она открывает дверь, пропуская меня внутрь, а потом сразу закрывает ее обратно и запирает на замок.

— Набрал всякого в Subway. Ничего особенного, но салаты у них вполне сносные.

Раскладываю еду на столе, мысленно благодаря работника, который догадался закинуть в пакет деревянные приборы.

— Выглядит отлично. Спасибо.

— Есть всё равно надо, верно? — пожимаю плечами, протягивая ей один из салатов и вилку.

Она устраивается на краю кровати и сразу принимается за еду. Сажусь на стул, попутно разворачивая свой сэндвич с индейкой.

И замираю, когда с губ Лолы срывается тихий стон удовольствия. Поднимаю взгляд, несколько секунд просто смотрю на выражение чистого блаженства на ее лице: глаза закрыты, губы слегка приоткрыты, и девушка тут же отправляет в рот еще один кусочек.

— Господи, блядь, Иисусе.

Ее глаза тут же распахиваются, она напряженно смотрит на меня, замечая, как я вцепился в подлокотник стула.

— Что случилось?

— Ты всегда так стонешь, когда ешь? — рычу я.

Лола тут же ставит салат на кровать и опускает голову.

— Прости, — едва слышно шепчет она.

— Блядь, — резко подхожу к ней, подхватываю на руки и сажаю к себе на колени лицом ко мне. Ее ноги оказываются по обе стороны от моих бедер, и теперь она никак не может не чувствовать, насколько сильно я на нее реагирую.

— Вот поэтому и спросил. Не думаю, что меня когда-либо раньше заводило то, как кто-то ест.

Робкая улыбка касается ее губ, пока я забираю вилку и подхватываю миску с салатом.

Накалываю на вилку кусочек и подношу к ее губам. Лола мягко обхватывает губами столовый прибор и медленно тянет ее на себя. После этого мы больше не произносим ни слова. Только дыхание становится всё тяжелее с каждым кусочком, которым я кормлю ее.

К тому моменту, как салат заканчивается, она уже ерзает у меня на коленях, а член стоит так, будто сейчас, блядь, взорвется.

— Если не хочешь, чтобы я тебя трахнул, лучше слезь. Сейчас же, — хрипло приказываю я.

Она смотрит на меня из-под ресниц, и эта ее застенчивость просто нахрен убивает остатки моего самоконтроля. К удивлению нас обоих, она медленно приподнимается на коленях, оставляя между нами немного пространства, и тянется к ширинке моих джинсов. Расстегивает верхнюю пуговицу и опускает молнию, а потом пытается вытащить член наружу. Как истинный добрый самаритянин, приподнимаю бедра и стягиваю джинсы ниже, так что теперь нас разделяют только ее трусики.

Держась за мои плечи, она начинает медленно тереться об меня, распаляя нас обоих всё сильнее, пока я окончательно не теряю остатки самообладания. Тянусь вниз, сдвигаю в сторону тонкую ткань трусиков и направляю себя ко входу, а потом одним резким движением опускаю Лолу на член, насаживая до конца. С ее губ срывается короткий стон, девушка цепляется за меня так, будто от этого зависит ее жизнь, пока сжимаю ее бедра и начинаю двигать Лолу на себе.

— Оседлай меня, куколка.

Ей нравится эта поза. Понимаю сразу — по тому, как уверенно и свободно она двигается. И не нужно быть гением, чтобы догадаться почему. Сейчас именно она контролирует ситуацию. Как бы сильно мне ни хотелось перехватить власть, вижу: ей это нужно. Нам обоим.

Откидываюсь назад, сминая в кулаке простыни, и позволяю ей трахать меня в своем ритме.

Но когда ее движения начинают сбиваться, а с губ всё чаще слетает мое имя, понимаю — пора. Перевернув ее, ставлю на четвереньки и вхожу сзади. Трех резких толчков хватает, чтобы она кончила, так сильно сжимая член внутри, что я едва могу двигаться. Но когда Лола начинает сама двигаться навстречу каждому толчку, я окончательно теряю контроль.

Выругавшись под нос, срываюсь следом за ней, чувствуя, как она буквально вытягивает меня досуха.

Нависаю над Лолой и прижимаюсь губами к ее шее.

— Кто бы мог подумать, что Subway такой афродизиак, — бормочу, ухмыляясь, когда она вдруг начинает смеяться.

Мы оба тихо стонем, когда ее смех заставляет меня войти еще глубже.

— Нравится знать, что единственное, что удерживает всю мою сперму внутри тебя, — мой член.

Она фыркает.

— Тебе просто нравится, когда твоя сперма во мне.

— С этим не поспоришь. Куплю тебе пробку, наполню до краев, а потом заткну ею всё обратно и заставлю весь день ходить со спермой внутри.

Ее киска тут же судорожно сжимается вокруг меня.

— Тебе нравится эта мысль, да? — дразню, медленно выходя из нее.

Она пытается подняться, но я прижимаю ладонь к ее пояснице, вынуждая лечь грудью на кровать и оставить задницу приподнятой, чтобы не давить на ребенка. Потом подтаскиваю стул и устраиваюсь в изножье кровати между ее ног, наблюдая, как моя сперма медленно вытекает из киски.

— Какой красивый вид.

Медленно ввожу в нее палец, загоняя обратно часть спермы в жадную киску, затем добавляю второй и третий. Тесно. Настолько, что, хотя мне и хочется попробовать протолкнуть внутрь еще один палец, понимаю, что Лоле будет больно. До этого нам еще нужно дойти.

Мягко поглаживаю ее скользкий клитор, продолжая медленно кружить по нему пальцами, пока ее ноги не начинают дрожать.

— Хочешь кончить еще раз, Лола?

— Пожалуйста, — выдыхает она.

— Какая же ты хорошая девочка, — хвалю, поднимаясь на ноги.

Мой член снова твердый как камень, и я медленно вхожу в нее. На этот раз никуда не спешу. Трахаю Лолу медленно, глубоко, пока она не начинает всхлипывать от желания, насквозь влажная от возбуждения.

— Хорошие девочки получают награду, Лола. А ты сегодня была чертовски хорошей, — рычу, постепенно ускоряясь, пока не начинаю вбиваться в нее жесткими толчками. — Кончай, куколка. Сейчас.

С криком она вцепляется в простыни и распадается на части, утягивая меня за собой. Киска так сильно сжимает меня, что я кончаю следом, чувствуя, как она буквально выдаивает меня досуха.

Мне требуется несколько секунд, чтобы перевести дыхание, прежде чем выхожу из Лолы и помогаю ей устроиться поудобнее.

— Ты как? — спрашиваю, стирая слезы с ее щек.

Она кивает, но ничего не отвечает.

— Порядок?

— Я вообще не чувствую ног, но не жалуюсь, — тихо шепчет она.

Ложусь рядом, запускаю пальцы в ее волосы и удерживаю на месте, целуя жадно и глубоко, как целуют после хорошего траха. К тому моменту, как отстраняюсь, она уже судорожно хватает ртом воздух.

— Наберу тебе ванну, а сам схожу за чистым постельным бельем.

— Ладно, только тебе придется помочь мне встать. Сейчас я ощущаю себя выброшенным на берег китом.

— Ты беременная и красивая, — отвечаю, прижимаясь губами к ее животу.

Слезаю с кровати и запихиваю всё еще влажный член обратно в джинсы. Если мне снова придется столкнуться с той футбольной мамочкой с ресепшена, хочу, чтобы на мне остался запах моей женщины.

Разрешение вернуться мы получили только через четыре дня. Не желая появляться, пока все еще на взводе, мы съехали из первого мотеля и перебрались в другой — на окраине города, где и ждали приезда Хэвока.

На ресепшене нас регистрировала я. Прекрасно понимала: если администратор увидит клубный жилет Ганнибала, нас, скорее всего, выставят за дверь. На фоне последних событий напряжение между городом и клубом только возросло. Как ни крути, мотоклуб «Души Воронов» здесь не любят.

Когда молодые девушки одна за другой исчезают без следа, а клуб при этом даже не пытается помочь с поисками — особенно учитывая, что некоторых из них в последний раз видели по пути к территории клуба, — люди тут же примутся показывать пальцем именно на них..

Мотоклубы всегда балансируют на тонкой грани закона и постоянно оказываются под прицелом расследований. Но именно реакция клуба на ситуацию окончательно настроила город против. И винить в этом некого, кроме самих себя.

Проворочавшись полночи и так и не сумев убедить себя, что возвращение домой меня не беспокоит, в конце концов сдаюсь и тихо выбираюсь из постели, стараясь не разбудить Ганнибала. Привожу себя в порядок, одеваюсь и собираю волосы в простой хвост. Замираю перед зеркалом, жалея, что под рукой нет хотя бы консилера, чтобы скрыть тени под глазами. Невольно усмехаюсь, вспоминая, сколько раз, стоя перед зеркалом с косметикой в руках, клялась себе, что, если мне когда-нибудь выпадет шанс, больше никогда к ней не притронусь. А теперь жалею, что ее у меня нет. При мысли о скором возвращении в клуб вдруг чувствую себя почти беззащитной без слоя косметики. Раньше я никогда не воспринимала макияж как маску. Но сейчас, глядя на свое отражение — настоящее, ничем не прикрытое, — понимаю: за ним я прятала не только синяки. Дерьмовое чувство — осознать, что на самом деле ты далеко не такая толстокожая, как привыкла считать.

Стоит телефону Ганнибала зазвонить, как внутри всё обрывается. Наше время здесь закончилось. От внезапной тошноты сводит желудок, пока Ганнибал, всё еще сонный, отвечает на звонок.

Не слышу почти ничего из одностороннего разговора, пока не выхожу из ванной и не замечаю, как он смотрит на меня.

— Будем через час, — мужчина сбрасывает вызов и выбирается из кровати.

Абсолютно голый, с твердым как камень членом, он направляется прямо ко мне. Запускает пальцы в волосы и накрывает губы жадным поцелуем, совершенно не заботясь ни о приличиях, ни о несвежем утреннем дыхании.

— Нам пора ехать, — говорит Ганнибал, когда отстраняется.

— Знаю. Я готова, — это неправда, но не собираюсь сломаться при виде первого препятствия. Эти несколько дней вдали от клуба заставили меня многое переосмыслить.

Так долго отгораживалась от клуба и держала оборону, что в какой-то момент просто перестала пытаться что-то изменить. Они вели себя как придурки, но я сама позволяла это.

— Дай пять минут принять душ и одеться. Соберу наши вещи и заеду за завтраком по дороге. Ни за что не позволю тебе столкнуться со всем этим на голодный желудок, — он подмигивает мне и скрывается в ванной.

Молча пялюсь на его задницу, пока он не скрывается за дверью ванной, и качаю головой, пытаясь разогнать все те неприличные мысли, что лезут в голову. Не задумываясь, начинаю собирать наши вещи, параллельно разбираясь в собственных чувствах. После всего, что произошло с Дриллером, была уверена, что секс с Ганнибалом станет для меня тяжелым опытом. Может, даже травмирующим. Я ожидала страха и внутреннего сопротивления, которое придется подавить ради обязанностей старушки. Но рядом с Ганнибалом я вспыхиваю ярче фейерверка на Четвертое июля⁸. Не знаю, существует ли вообще правильный способ пережить насилие. Должна ли я вести себя определенным образом или, наоборот, прятаться от всего мира. Но прямо сейчас мной движет странное чувство решимости.

Будто пришло время вернуть себе те части себя, которые я позволила растоптать. Может, член Ганнибала и правда работает как волшебная палочка. Иначе не могу объяснить, почему моя спина вдруг выпрямляется, а плечи невольно расправляются.

Когда мы выезжаем из мотеля и берем завтрак в автокафе, чувствую себя почти нормально. Нервничаю, но внутри всё равно есть какая-то уверенность. Успеваю умять два сэндвича еще до того, как сворачиваем в сторону клуба. Но чем ближе подъезжаем, тем сильнее внутри всё сжимается, а уверенность начинает трещать по швам.

К тому моменту, как впереди появляется клубный дом, мое тело натянуто так сильно, что кажется еще немного, и кости просто не выдержат.

Похоже, Ганнибал понимает, насколько я сейчас на взводе, потому и не пытается поддерживать разговор. И я благодарна ему за это. Не уверена, что вообще смогла бы сейчас связать хоть пару слов.

Когда подъезжаем к воротам, до меня доносится рев мотоциклов. Увидев Хэвока и проспекта в пикапе материнского отделения, в кузове которого стоит байк Ганнибала, сглатываю подступившую к горлу тошноту.

Мы ждем, пока откроются ворота, и на одно короткое мгновение мне кажется, будто меня отбросило назад во времени. Снова вижу себя на заднем сиденье байка Хэвока — ветер в волосах, руки обнимают его за талию. Тогда той девчонке казалось, что она держит в руках весь мир, даже не подозревая, что однажды он рассыплется в пепел.

Когда ворота начинают открываться, я смотрю на Хэвока, проезжающего мимо нас. В моих глазах больше не сияют звезды. Та девочка, что когда-то верила в сказки, умерла во мне после пережитых кошмаров.

Теперь предпочитаю перестраховаться, а не жалеть после. Единственный способ выжить здесь — держать сердце под замком и не терять голову. Как бы Ганнибал ни пытался убедить меня в обратном, всё это — игра. Партия, в которую меня заставили играть, пока кто-то двигает мной по доске так, как ему вздумается.

Когда пикап останавливается, я медленно выдыхаю, Ганнибал поворачивается ко мне.

— Через минуту ты увидишь другую сторону меня. Не ту, к которой привыкла. Мне нужно понять, что здесь происходит и кто на чьей стороне. А для этого они должны считать тебя моим трофеем.

Значит, не так уж далеко от правды. Желудок неприятно скручивает, когда до меня наконец доходит смысл его слов. Здесь он будет другим со мной. Потому что он — президент. Наверное, я должна была понять это раньше. В конце концов, ему нужна женщина, которая будет растить его ребенка, а взамен он даст защиту моему малышу. Не стоит забывать: именно поэтому я вообще согласилась на всё это. Мои чувства к мужчине рядом — не более чем опасная слабость, о которой придется забыть, если хочу выбраться живой.

Я не смотрю на Ганнибала. Просто киваю и продолжаю разглядывать колени.

— Ты должна довериться мне, Лола. Я не позволю никому причинить тебе вред. Но мне нужно увидеть людей без привычных масок и настороженности. Только так пойму, с чем имею дело.

— Всё нормально, Ганнибал. Я понимаю.

Он подцепляет пальцами мой подбородок и поворачивает лицо к себе, не оставляя выбора, кроме как посмотреть ему в глаза.

— Нет, куколка. Не понимаешь. Но поймешь.

Он наклоняется ближе и целует меня.

Вздрагиваю, когда в окно прямо за моей головой вдруг глухо стучат кулаком. Ганнибал тяжело вздыхает, отстраняется и выходит из машины. Пока он обходит пикап и идет к моей двери, делаю несколько глубоких вдохов, заново выстраивая вокруг себя защиту.

Поглаживая живот ладонью, цепляюсь за мысль о сыне. Я просто пытаюсь выжать максимум из дерьмовой ситуации, чтобы уберечь его. И в этом нет ничего постыдного.

К тому моменту, как Ганнибал открывает дверь, я уже настолько собрана, насколько вообще возможно. Принимаю протянутую ладонь и выбираюсь наружу. Он захлопывает дверь за моей спиной, но руку не отпускает. И я не понимаю, что это — попытка поддержать или не дать сбежать.

— Давай уже покончим с этим, — бросает Хэвок.

Поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом.

— Готова?

Киваю, надеясь, что выгляжу спокойнее, чем чувствую себя на самом деле.

Хэвок направляется к массивным дверям клуба, Ганнибал мягко подталкивает меня следом за ним. Краем глаза замечаю чужие взгляды, но продолжаю смотреть только на спину Хэвока, придерживаясь детской логики: если не вижу их, значит, и они не видят меня.

Когда мы подходим ближе, Хэвок распахивает двери, засовывает пальцы в рот и громко свистит. Я тут же опускаю голову, пока помещение постепенно затихает, невольно вспоминая, как когда-то сама научила его свистеть именно так.

— У вас пять минут, чтобы собрать здесь всех. Вы знали, что я приеду, так что никаких бредовых оправданий.

Он переводит взгляд на Ганнибала, и тот выводит нас из тени Хэвока, останавливаясь рядом. Когда люди замечают меня, слышу несколько приглушенных ругательств. Но по большей части они просто игнорируют, и меня это более чем устраивает.

Ганнибал притягивает меня к себе так, что спина прижимается к его груди, — еще одно молчаливое заявление для всех вокруг.

Сердце грохочет так сильно, что шум крови отдается в ушах, а ладони начинают потеть. Сосредотачиваюсь на ровном стуке сердца Ганнибала, лишь бы не словить паническую атаку прямо здесь.

Эти пять минут тянутся как целая вечность. Но когда все наконец собираются перед нами, я уже готова отдать что угодно за еще пять минут отсрочки. Чувствую на себе взгляды каждого в комнате, и от этого кожу начинает неприятно покалывать. Если Хэвок в ближайшие пару минут не скажет, зачем мы здесь, я просто сойду с ума.

— Хан мертв, — начинает он, нарушая тяжелую тишину. — Дриллер следующий. И всех остальных, кто решил, что стрелять по гражданским — нормально, уже убрали.

Теперь я всё-таки поднимаю голову и смотрю на море лиц перед собой, пытаясь понять, знал ли хоть кто-нибудь из них, что должно было произойти. Мотоклубы постоянно воюют друг с другом, но гражданских в это не втягивают, — потому что тогда вмешивается полиция. И пусть Хан был полным психом, мне всё равно трудно поверить, что он мог приказать своим людям открыть огонь на книжной встрече и так подставить клуб. Если только именно в этом и не был его план с самого начала. Может, безумец понимал, что его время подходит к концу, и решил оставить после себя кровавый след.

— То, что Хан сделал с этим клубом, — полный пиздец, — продолжает Хэвок. — Но никто из вас будто этого не замечал. А если и замечал, то предпочитал закрывать глаза. Как всё дошло до такого, не понимаю. Но больше этого не повторится. По крайней мере, пока я у руля. Сначала вообще хотел распустить это отделение к чертовой матери. Местные вас ненавидят. И, если честно, я бы сделал им одолжение.

По комнате тут же прокатываются возмущенный гул, но Хэвок его игнорирует. Лишь слегка повернув голову, он скользит взглядом по толпе. Прослеживаю за ним и замечаю Элмо, Байта и Ферриса. Все трое смотрят на нас с абсолютно непроницаемыми лицами, в их взглядах нет ни удивления, ни злости. И если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что их заранее посвятили в то, что сейчас произойдет.

— В прошлый раз, когда я был здесь, понял одну вещь. Среди вас есть хорошие братья. Просто некоторые сбились с пути.

В помещении снова воцаряется тишина.

— Вашим новым президентом станет Ганнибал. И уверен, даже те, кто лично его не знает, наслышаны о репутации. Так что рискните, блядь, перейти ему дорогу.

Чувствую, как атмосфера в комнате меняется.

Людям явно не по себе. О репутации Ганнибала слышали все. Даже я — несмотря на то, что всегда старалась держаться в стороне от всего этого.

Его ладони на мгновение сжимают мои плечи, прежде чем Ганнибал обращается к залу:

— Я не собираюсь терпеть никакую хуйню. Если кто-то из вас не хочет снова поднять этот клуб с колен — уходите сейчас. Дверь вон там. Никто вас не держит. Второго шанса не будет. Если останетесь, значит, признаете меня своим президентом и соглашаетесь жить по моим правилам — делать всё, что потребуется, чтобы этот клуб снова стал силой, с которой считаются.

— А почему президентом ставят чужака? — раздается знакомый голос, но людей слишком много, и не могу понять, кто именно это сказал.

Хэвок складывает руки на груди, будто бросая вызов каждому в комнате.

— Потому что я считаю, что никто из вас не способен справиться с этой работой.

— А ты, значит, считаешь себя тем, кто вправе это решать? — выкрикивает кто-то другой с насмешливым смешком. Но смех быстро затихает, когда становится ясно, что никто его не поддержал.

— Мне, если честно, глубоко насрать, что думает кто-либо из вас. Но напомню только один раз. Я президент материнского отделения «Душ Воронов». Либо научитесь уважать порядок, либо я к чертям сожгу этото чаптер. Мне плевать. Я вам ничего не должен, — говорит Хэвок ледяным тоном.

— Уже то, что он вообще дает этому клубу второй шанс, — больше, чем вы заслужили, — лениво добавляет Ганнибал. — Но, конечно, можете и дальше бесить босса. Посмотрим, чем это закончится для всех вас.

Ганнибал смеется, и этот холодный, жесткий звук заставляет большинство почти одновременно отступить на шаг.

— Мы тебя услышали, Хэвок, — подает голос Элмо, выходя вперед. — Но есть много дерьма, о котором ты не знаешь. Дерьма, о котором я сам узнал совсем недавно. Позже расскажу всё. Но сейчас тебе нужно понять одно: Хан был предателем для всех. Он не заслуживал носить нашивку мотоклуба «Души Воронов». Каждое слово, вылетавшее из его рта, было ебаной ложью. Я начал копать на него после твоего прошлого приезда.

По комнате тут же прокатывается шум и удивленный ропот.

— Хан воровал деньги у клуба. Я нашел оффшорный счет на его имя — там лежало больше миллиона долларов. Еще выяснил, что он напрямую связан как минимум с половиной пропавших девушек.

— Твою мать, — выдыхает кто-то в толпе, озвучивая в точности мои мысли. Я и раньше подозревала, что Хан как-то связан со всем этим, но думала, он просто знает, кто за этим стоит, и предпочитает закрывать глаза. Теперь же некоторые женщины выглядят откровенно потрясенными. И даже не знаю, что пугает их больше — то, что Хан сделал с теми девушками или осознание, с какой легкостью на их месте могла оказаться любая из нас.

— Дриллер работал с Ханом, — продолжает Хэвок. — Не знаю, был ли он в курсе о счетах. Сомневаюсь. Иначе уже давно потребовал бы свою долю. Но Дриллера никогда не мотивировали деньги. Он просто конченый тиран и нарцисс.

Невольно вздрагиваю от его слов. Хэвок даже не представляет, насколько его брат на самом деле хуже.

— Сейчас Дриллер — проблема, которую нужно устранить. Для клуба он враг. И если кто-то из вас решит дать ему укрытие, отвечать будете перед Ганнибалом. А если после этого от вас хоть что-нибудь останется — тогда уже передо мной.

— А что насчет Лолы? Она носит его ребенка. Он вернется за ней.

От вопроса Мэнни я буквально застываю. Ганнибал снова сжимает мои плечи, но расслабиться всё равно не получается.

— Лола — моя, — голос Ганнибала разносится по комнате жестко и властно, пока его ладонь медленно опускается на мой живот. — И этот ребенок тоже мой. Если Дриллер сунется к кому-то из них, я сначала выпотрошу его как рыбу, а потом покажу, почему меня зовут Ганнибалом.

Меня совершенно не удивляет, что никто даже не пытается вступиться за Дриллера.

— Позже сам выберу, кого хочу видеть в своем кабинете. Сначала мне нужно поговорить с каждым из вас и понять, кто лучше всего подойдет на какую должность. Единственное исключение — Байт. Ты будешь моим вице-президентом. Знаешь этот клуб, братьев и город. Так что тебе достается весьма приятная работа — быть моим голосом разума, — заявляет Ганнибал.

— Если тебе это нужно, — отвечает Байт. — Я слишком долго стоял в стороне и смотрел, как Хан превращает клуб, который я любил, в нечто, что теперь едва узнаю.

Он поворачивается к собравшимся братьям.

— Если Ганнибал говорит, что способен вернуть клубу былую славу, я без колебаний встану рядом с ним.

— Отлично, — Хэвок хлопает Ганнибала по плечу, и я невольно вздрагиваю.

— Удачи, брат. И помни: я всегда на расстоянии одного звонка, — говорит он уже тише, пока за его спиной клуб начинает переговариваться между собой.

Почувствовав на себе тяжелый взгляд, поднимаю голову и смотрю в глаза человека, которого когда-то любила. Едва сдерживаю желание выцарапать их.

— Лола. Мы никогда не станем друзьями. После того, что ты сделала, это невозможно. Но я готов оставить прошлое в прошлом, если ты будешь относиться к Ганнибалу лучше, чем относилась ко мне.

Оставить прошлое в прошлом? Этот человек раз за разом причинял мне боль, и я устала позволять ему это. Глаза наполняются слезами, когда я наконец отпускаю его — точно так же, как когда-то он отпустил меня. Любовь, которую я к нему испытывала, давно увяла и погибла, как умирает всё, чем пренебрегают и втаптывают в грязь.

Хватит. С меня довольно.

— Не переживай за меня, Хэвок. Лола прекрасно знает, что я с ней сделаю, если она вздумает пойти против.

Стискиваю зубы и сжимаю руки в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Только эта боль и удерживает меня на месте.

Я сглатываю рвущийся наружу крик, желание выругаться, что-нибудь разбить. Но именно этого он и добивается. Ну и пошел он. Я больше не отдам этому человеку ни кусочка себя.

Вместе с этим принятием приходит странное облегчение. Мне стоило отпустить его еще очень давно. Потому что мужчина, который сейчас смотрит на меня так, будто я грязь у него под ногами, — уже не мой Хэвок. Мой Хэвок умер в тюрьме.

Кивнув Ганнибалу, он разворачивается и уходит. И я смотрю ему вслед, поклявшись себе, что это — в последний раз.

Лола провожает Хэвока взглядом, а я стискиваю кулаки, понимая, что она всё еще не отпустила его.

— Он никогда не уйдет от Невеи. Ни ради тебя, ни ради кого-то другого, — тихо говорю, стараясь смягчить удар хотя бы голосом. Меня бесит, что ей всё еще не всё равно. Но больше поражает другое — я даже представить не могу, каково это, когда кто-то хранит тебе такую преданность. Иронично. После всего, что произошло, я по-прежнему считаю ее верной. От этой мысли невольно вздрагиваю.

Всё, что слышал о Лоле раньше, рисовало совсем другой портрет: избалованная, ненадежная, готовая предать при первой возможности. Но женщина, с которой я провел последние две недели, не имеет с этим образом ничего общего. Почему-то уверен: она меня не предаст. Хотя знакомы мы всего ничего. Так что, черт возьми, произошло между ней, Дриллером и Хэвоком?

Не успеваю ничего сказать, как она медленно поворачивается ко мне. Лицо совершенно спокойное, ни единой эмоции. Но боль всё равно прорывается в голосе, когда она наконец говорит:

— Не переживай, Ганнибал. Прекрасно знаю свое место. Мне не дадут об этом забыть.

— Не хочу, чтобы тебе снова сделали больно.

Она фыркает и недоверчиво качает головой.

— Слишком поздно пытаться это предотвратить. Но не переживай. Больше я никому не позволю иметь надо мной такую власть.

Она отворачивается. Перехватываю ее за запястье, останавливая на полушаге, и притягиваю к себе, заметив, что слишком много любопытных глаз уже следят за нами. Обхватываю ее за бедра и прижимаю к себе, наклоняюсь и медленно провожу носом вдоль ее щеки.

— Мне не понравилось, как ты смотрела ему вслед, — признаюсь я.

— Ты перепутал тоску с отвращением. Слишком много раз я смотрела, как этот человек уходит. И каждый раз он оставлял за собой новый шрам. Для Хэвока клуб всегда был на первом месте. Всегда. Хотя в итоге он только забирал у него всё больше и больше. Я отдала ему всё. Сердце. Тело. Даже части своей души. А для него всё равно оставалась чем-то второстепенным. И даже если бы не было ни тебя, ни Невеи, ни клуба, ни Дриллера — нас с Хэвоком всё равно больше не существовало бы. Даже если бы он сейчас встал передо мной на колени и начал умолять.

Она ненадолго замолкает.

— Часть меня всегда будет любить Джонаса. Самоуверенного школьного красавчика с ямочками на щеках и вечной ухмылкой. Но в тот день, когда он надел нашивку проспекта и стал Хэвоком, он понемногу перестал быть моим, — она обводит взглядом помещение, — и стал их.

— Может, ты никогда и не должна была быть с Хэвоком. Может, всё это время ты была предназначена мне, — целую Лолу раньше, чем она успевает возразить. Несколько секунд она колеблется, а потом, как всегда, тает в моих объятиях. Вокруг нас постепенно стихает шум голосов.

Нехотя отстраняюсь, понимая, что ей не понравится лишнее внимание. Лично я без всяких проблем перегнул бы ее через бильярдный стол и трахнул прямо у всех на глазах. Правда, потом пришлось бы перебить свидетелей. А это наверняка разозлило бы Хэвока.

Задерживаю взгляд на ее раскрасневшемся лице, после чего поворачиваюсь к остальным.

Большинство благоразумно держат лица непроницаемыми и не спешат показывать, что думают на самом деле. Но находятся и такие, кто даже не пытается скрыть неприязнь. Как бы мне ни хотелось разорвать их на куски и поджечь за такое неуважение, сейчас это ни к чему. Мне не нужны люди, которые надевают маску каждый раз, когда я рядом. По крайней мере, пока не понял, кто из них чего стоит.

— Сегодня у меня дел по горло. Но завтра утром хочу видеть всех на собрании. Пройдемся по вопросам и разберемся со всем, что творится в клубе. Есть то, что не может подождать до завтра?

Поскольку желающих высказаться не находится, отпускаю всех и беру Лолу за руку.

— Пойдем. Нужно обустроиться. А потом расскажешь мне про всех.

Она удивленно моргает.

— Я?

— Да. Ты.

— Зачем? Твой вице-президент и так расскажет всё, что нужно знать.

Наклоняюсь ближе, почти касаясь губами ее уха.

— Сейчас они могут злиться на Хана. Но много лет они были преданы ему, а от такого образа мыслей не избавляются за один день. А вот ты, куколка, никогда его не любила, ведь так?

И без того понятно, что между ними никогда не было взаимной симпатии.

— Нет, — она качает головой, и уголки ее губ чуть приподнимаются в невеселой усмешке. — Знаешь, бывают книги или фильмы, где есть персонаж, который видит то, чего не замечают остальные, и все считают его сумасшедшим? Вот примерно так я себя и чувствовала рядом с Ханом. Я всегда знала, что он плохой человек. И никак не могла понять, почему этого не видит никто другой. Даже когда он включал свое обаяние, для меня всё выглядело фальшивым. Но остальные охотно на это велись. Так что довольно быстро я научилась держать язык за зубами и просто красиво улыбаться.

Я усмехаюсь.

— Почему-то кажется, ты знаешь этих людей лучше, чем их собственные друзья. Интересно послушать, что ты о них думаешь. К тому же здесь ты единственный человек, которому я доверяю.

Ее глаза округляются от удивления, а губы приоткрываются. С трудом сдерживаю улыбку и перевожу взгляд на Байта, который всё еще стоит в стороне вместе с Феррисом и Элмо.

Кивком подзываю их к нам. Но едва Лола замечает, что они направляются в нашу сторону, как вся напрягается. И улыбка мгновенно исчезает с моего лица.

— През? — окликает Байт, и мне требуется секунда, чтобы вспомнить: теперь это обращение ко мне.

— Сначала устрою Лолу, потом хочу поговорить с вами троими. Нужно, чтобы к завтрашнему собранию мы были на одной волне.

— Без проблем. Нам самим к тебе подойти или… — он осекается на полуслове, когда я перевожу взгляд на Лолу. Но она стоит, опустив голову и старательно избегая смотреть кому-либо в глаза.

— Я сам вернусь. Напишу, когда буду готов.

Обнимаю ее за плечи и увожу из клуба. Только оказавшись на улице, она наконец немного расслабляется.

— Ты как?

— Всё нормально.

Слишком хорошо знаю, что обычно означает это женское «всё нормально». Но сейчас не цепляюсь. Прежде всего мне нужно увезти Лолу отсюда. Помогаю ей забраться в пикап и захлопываю дверь, затем обхожу машину и сажусь за руль. Двигатель оживает с привычным урчанием. Развернув пикап, направляюсь в дальнюю часть территории клуба — туда, где находится дом Хэвока.

Включаю радио, чтобы тишина не давила так сильно, и на минуту позволяю мыслям течь своим чередом. Слишком многое нужно разгрести, и мне чертовски не нравится делать это без проверенных братьев за спиной. Постоянно ждать удара в спину и каждые две минуты оглядываться через плечо очень быстро надоест. Бросаю взгляд на Лолу.

Она молча смотрит в окно со своей стороны.

Вдруг ловлю себя на мысли, что, возможно, именно так она чувствует себя каждый день.

Подъехав к дому, глушу двигатель и несколько секунд сижу молча. Потом тянусь к руке Лолы. Она поворачивается ко мне, и я сразу замечаю, как сильно она побледнела.

— Господи. Ты как?

Она мотает головой, выдергивает руку и торопливо тянется к дверце. Тут же выскакиваю из машины и бегу на ее сторону.

Стоит мне открыть дверь, как она буквально вываливается наружу. Ноги подкашиваются, она опускается на колени, и в следующую секунду ее начинает рвать.

Подхватываю волосы, убирая с лица, пока Лолу выворачивает наизнанку, а другой рукой начинаю осторожно гладить по спине, надеясь хоть немного облегчить ее состояние.

Наконец всё заканчивается. Она вытирает рот тыльной стороной ладони и поднимает на меня взгляд.

Щеки пылают от смущения.

— Прости.

Не колеблясь подхватываю ее на руки.

— Тебе не за что извиняться, куколка. Беременность — штука непредсказуемая. А последние недели выдались такими, что кого угодно бы подкосило.

Она не спорит. Обнимает меня за шею и прячет лицо под подбородком. Несу ее к дому, но у самой двери выругиваюсь.

— Черт. Ключи.

— Открыто.

— В смысле — открыто?

Она пожимает плечами.

— Дриллер не разрешал мне запирать дверь. Говорил, что на территории клуба безопасно. Если со мной что-то случится, запертая дверь может решить, успеют меня спасти или нет.

В теории он прав. На территории клуба действительно должно быть безопасно. Но элементарные меры предосторожности никто не отменял.

— С этого дня, когда меня нет дома, дверь всегда будет заперта.

— У меня нет ключа. Дриллер забрал его. Если дверь была заперта, меня не пускали домой.

— Какого хрена? Это твой дом.

— Нет, Ганнибал. Не мой. Это просто дом.

Она тянется к двери, поворачивает ручку и слегка толкает ее вперед. Дверь приоткрывается. Поддеваю ее ногой и распахиваю шире. Одного взгляда на обстановку хватает, чтобы понять, что она имела в виду. Это действительно просто дом.

Не то место, которое можно назвать своим. Здесь нет ничего, что создавало бы уют или ощущение жизни.

Комната почти пустая.

Вместо того чтобы поставить ее на ноги, поднимаюсь с ней наверх и несу в спальню.

Усадив ее на край кровати, оглядываюсь по сторонам и хмурюсь. Матрас голый — постельного белья нет. По полу разбросана одежда. А возле изножья кровати валяются обломки какой-то коробки, разнесенной в щепки.

Наклоняюсь и поднимаю мужскую футболку, разорванную на лоскуты.

— Какого хуя?

— Дриллер.

— Что?

— Должно быть, он вернулся сюда после моего отъезда. Хорошо, что я приехала не одна, да? — последние слова звучат почти шепотом.

Поднявшись, она уходит в примыкающую к спальне ванную и закрывает за собой дверь.

Через несколько секунд до меня доносится звук зубной щетки, и я решаю оставить ее в покое.

Рывком открываю ящик комода и натыкаюсь на целую кучу мужской одежды. С рычанием выгребаю всё содержимое и швыряю на пол в одну кучу. Продолжаю, пока комод не остается пустым. Второй комод не трогаю, предполагая, что там вещи Лолы. Вместо этого подхожу к шкафу и вытаскиваю оттуда всю мужскую одежду. Когда заканчиваю, понимаю, что больше ничего не осталось.

Хмурюсь и смотрю на сваленную на полу кучу, пытаясь понять, не прихватил ли случайно вещи Лолы. Но среди этого барахла нет ничего, что хотя бы отдаленно выглядело женским. Подойдя к нетронутому комоду, выдвигаю ящики и действительно нахожу вещи Лолы. Вернее, то немногое, что у нее есть.

Иду в ванную и даже не утруждаю себя стуком. Толкаю дверь и смотрю на Лолу в тот момент, когда она кладет зубную щетку и вытирает рот.

— Что случилось?

— Где твои вещи?

— Какие вещи?

— Одежда. Книги. Планшет, всякие женские штуки.

Лола пожимает плечами.

— Одежда в комоде. Пара книг у меня была, но сейчас даже не знаю, где они. Косметика здесь.

— Да люди на выходные обычно берут с собой больше вещей.

Она снова, черт возьми, просто пожимает плечами, и я чувствую, как внутри закипает ярость.

Решительно шагаю к ней, по моему лицу понятно, что ничего хорошего это не предвещает. Я злюсь не на нее, но никак не могу взять себя в руки. Даже когда Лола невольно отступает назад.

Осторожно беру ее за руки и наклоняясь так, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

— Скажи мне, что у тебя есть какое-нибудь тайное место, где ты прячешь свои вещи.

— У меня есть банковская ячейка. Там хранятся документы, — отвечает она, удивленно распахнув глаза.

— Ни украшений? Ни денег? Ни гребаных семейных реликвий?

Она будто съеживается еще сильнее.

— Нет, — шепчет она.

Лола думает, что я разочарован. И это действительно так. Только совсем не по той причине, которую она себе надумала.

— Сука. Ебаный кусок дерьма. Я сдеру с него кожу живьем. Выпотрошу и поджарю внутренности. Сожру его чертово сердце и высру обратно, — рычу сквозь зубы.

— Эм… что, черт возьми, сейчас происходит?

Она всё еще говорит шепотом, но теперь в ее глазах читаются растерянность и недоумение.

Запускаю пальцы в ее волосы, не позволяя отстраниться.

— Всё, что захочешь. Всё, что тебе понадобится. Просто скажи — и я достану. Пока я дышу, ты больше никогда ни в чем не будешь нуждаться.

И, не дав ей ничего ответить, впиваюсь в ее губы, скрепляя свое обещание.

После того как он буквально зацеловывает меня до беспамятства, Ганнибал отправляет меня в душ. Я так и делаю, — всё еще слегка не в себе.

Понятия не имею, что происходит и что так его разозлило, но рада хотя бы тому, что его злость, направлена не на меня.

Когда вода начинает остывать, закрываю кран и на мгновение задумываюсь. Его вспышка агрессии всё-таки заставила меня насторожиться и невольно отступить назад. Но это была скорее привычная реакция, чем настоящий страх. Какая-то часть меня искренне верит, что Ганнибал никогда не причинит мне вреда. Это делает меня сумасшедшей? Возможно. Пока что не обидел ни разу. И с каждым днем чувствую, как лед внутри понемногу начинает таять. Тоже мне, снежная королева.

Пытаюсь снова возвести вокруг себя стены, прекрасно понимая, что мое сердце больше не выдержит новых ударов. Но несколько минут спустя Ганнибал входит в ванную с большим пушистым полотенцем, без малейшего беспокойства подхватывает меня на руки прямо из душа, совершенно не обращая внимания на то, что промочу его насквозь. И в этот момент понимаю: этот мужчина опасен совсем по другой причине.

Молча стою на месте, пока он вытирает меня полотенцем. Не спеша, будто ему не нужно встречаться с парнями и разбираться с делами клуба. Он поднимает на меня взгляд из своего положения на корточках, и между нами словно проскакивает невидимая искра.

Вдруг в этот момент малыш толкается. Легкое трепетное движение прокатывается по животу, заставляя кожу едва заметно дрогнуть. Лицо Ганнибала озаряет почти благоговейное выражение. Его грубые ладони медленно скользят по моему округлившемуся животу.

— Что, малыш, решил напомнить о себе? — рокочет он.

И когда ребенок снова толкается ему в руку, Ганнибал расплывается в улыбке.

— Ему и правда нравится твой голос.

— Это хорошо.

Он прижимается губами к моему животу. Тихо вздыхаю, и сердце вдруг наполняется теплом.

О да. Этот мужчина опасен для меня так, что я уже никогда от него не оправлюсь.

— Ганнибал?

Наверное, что-то в моем голосе выдает внутреннюю тревогу, потому что он тут же поднимает голову и серьезно смотрит на меня.

— Не делай мне больно, хорошо?

— Я же говорил, что никогда не подниму на тебя руку. И не шутил.

— Нет, я знаю. Знаю, что ты не причинишь мне боль, не физически.

Он поднимается на ноги и подходит вплотную.

Подцепив пальцами мой подбородок, заставляет запрокинуть голову, не оставляя возможности отвести взгляд.

— Я не собираюсь разбивать тебе сердце, куколка. Черт, да я сам понятия не имею, что делаю. Так что время от времени наверняка буду лажать. Но тогда ты должна мне об этом сказать.

Прикусываю губу, не зная, что ответить. А если я его разозлю? Если он выйдет из себя? Если…

Он снова целует меня, обрывая поток мыслей, а потом слегка отстраняется.

— Я знаю, потребуется время. И меня это устраивает. У нас его полно. Теперь ты от меня никуда не денешься.

— Вообще-то мне стоило бы тебя бояться. Слышала, ты любишь ломать свои игрушки.

— Но ты ведь не боишься, правда? Не только потому, что знаешь — я тебя не трону. А потому, что понимаешь: любому, кто попытается это сделать, я сверну шею.

Смотрю ему в глаза, и по позвоночнику пробегает дрожь. Он стягивает свою футболку через голову, затем надевает ее на меня и помогает просунуть руки в рукава.

— Мне нравится, когда ты в моей одежде, — глухо рычит он. И, взяв меня за руку, ведет в спальню.

Сажусь на край кровати, пока Ганнибал подходит к комоду и оглядывает устроенный им разгром.

— Что-то искал?

— Да. Частичку тебя. И, если честно, так ничего и не нашел.

Он опускается передо мной на колени и натягивает на мои ноги пушистые розовые носки для сна.

— Не понимаю, как ты жила здесь и не оставила после себя ни единого следа.

— Потому что я не жила здесь, Ганнибал, а бродила по дому как призрак. Застрявший, озлобленный призрак, который не может выбраться наружу. И то, что я снова оказалась здесь, только доказывает это.

Он кладет ладони мне на колени и поднимает взгляд.

— Мне казалось, что вернуться туда, где всё знакомо, будет хорошей идеей. Но теперь я вижу, что ошибался.

Не знаю, что на это ответить. Потому что он прав. Но я не готова вскрывать старые раны и выворачивать душу наизнанку. Возвращение сюда похоже на возвращение на место преступления. Во всем этом есть что-то болезненное и неуместное.

— Мы приведем дом Хана в порядок, обустроим его под себя и переедем туда. Здесь задержимся только на время. Сможешь потерпеть немного?

Мне хочется сказать «нет». Я бы предпочла снова спать в машине или в собачьем вольере. Но сильно сомневаюсь, что такой вариант его устроит.

— Всё будет нормально, — вру я.

Ничего не будет нормально. Почти уверена, что кошмары снова вернутся. Но несколько недель здесь — далеко не самое страшное, через что мне приходилось проходить.

Ганнибал поднимается на ноги и помогает встать мне.

— Если бы речь шла только о нас, я бы снял номер в гостинице. Но скоро приедет Милли…

Он не договаривает, но и так понимаю, к чему он клонит. Его дочери нужна собственная комната. И сейчас ее потребности важнее моих. Как ни странно, меня успокаивает то, что он ставит ребенка на первое место. Даже несмотря на то, что сама мысль о дочери пугает Ганнибала до чертиков.

— Так будет правильно. Да и для Милли всё и без того будет непросто. Не хочу усложнять ей жизнь еще сильнее, чем уже есть.

Он убирает прядь волос мне за ухо.

— Ты будешь хорошей мамой.

Сглатываю ком в горле.

— Не знаю. У меня самой не было примера, на который стоило бы равняться. Но я постараюсь.

Взяв за руку, он тянет меня за собой и выводит из комнаты.

— Сначала накормлю тебя, потом трахну, а после дам отдохнуть, пока сам поговорю с парнями.

Прикусываю губу, чувствуя, как уголки рта предательски дергаются вверх.

— Тебя это устраивает? — спрашивает он, оглядываясь через плечо.

Киваю, неожиданно смутившись. Заметив румянец на моих щеках, он тихо ругается.

— Черт меня побери, какая же ты красивая.

Когда опускаю голову, он тихо смеется и ведет меня дальше по лестнице, на этот раз на кухню.

На пороге взгляд цепляется за пустую пивную бутылку на столешнице, и я резко останавливаюсь. Сердце начинает колотиться быстрее, когда воспоминания одно за другим поднимаются из глубины памяти, грозя захлестнуть с головой. Быстро качаю головой. Нет. Я больше не собираюсь отдавать Дриллеру власть над собой. Если смогла отпустить Хэвока — человека, которого любила, — то уж точно смогу вычеркнуть из памяти того, кого ненавижу.

— Всё в порядке?

И не заметила, что Ганнибал остановился вместе со мной. Он внимательно всматривается в мое лицо, поспешно натягиваю улыбку. Не уверена, что ему удается поверить в нее, но, к счастью, он не пытается меня подловить. Вместо этого подхватывает на руки и усаживает на кухонный остров.

Вздрагиваю, когда голой кожей касаюсь холодной столешницы.

— Это вообще-то совсем негигиенично. Мог бы хотя бы дать надеть белье.

Он разводит мои ноги и становится между бедер. Пальцы медленно скользят вверх по ноге — по икре, через колено, вдоль бедра, — а затем опускаются туда, где я хочу их больше всего.

— Мне нравится, когда для меня ты без всего. Так могу играть с тобой, когда захочу.

В подтверждение своих слов он обводит большим пальцем мой клитор.

— Тебе это нравится?

Когда я не отвечаю, пальцы скользят ниже и проходят по влаге.

— О да. Тебе нравится.

Он снова касается клитора уже влажными пальцами. Вцепляюсь в край столешницы и с тихим стоном запрокидываю голову.

— Обопрись на локти.

Без колебаний выполняю его просьбу. Он разводит мои ноги еще шире и приподнимает их так, чтобы ступни легли на край столешницы.

Опустив голову, он глубоко вдыхает.

— Черт, как же вкусно ты пахнешь.

Прежде чем успеваю хоть что-то сказать или сделать, его рот накрывает мою киску. Горячий. Требовательный. Он лижет и посасывает, сводя меня с ума.

— Мне никогда не надоест твой вкус. От тебя одной можно опьянеть.

Он вводит в меня два пальца и начинает ласкать кончиком языка клитор. Безвольно мотаю головой, не в силах справиться с нахлынувшими ощущениями. Жар внутри становится всё сильнее, настойчивее, требуя освобождения.

Когда ноги начинают дрожать, он обхватывает руками мои бедра и притягивает ближе к своему рту. Изо всех сил пытаюсь удержаться, хотя уже балансирую на самой грани оргазма. Не хочу, чтобы всё заканчивалось. Хочу навсегда остаться в этом мгновении, где существуем только мы двое. Но тут он задевает мой клитор зубами. Эта сладкая, острая вспышка боли отправляет меня за грань, и с губ срывается хриплый стон удовольствия, когда я кончаю ему на язык. Тело снова и снова содрогается от отголосков оргазма, пока постепенно прихожу в себя. Эйфория медленно отступает, а он не упускает ни капли. Наконец Ганнибал поднимает голову.

— Теперь, когда я поел, давай накормим тебя.

Слишком обмякшая, чтобы спорить, позволяю ему помочь мне сесть ровнее, пока Ганнибал направляется к холодильнику. Обнаружив внутри почти пустые полки — несколько соусов да бурую массу, которая когда-то была салатом, — он с недовольным вздохом захлопывает дверцу и переходит к шкафчикам. С каждым новым открытым шкафчиком он становится всё напряженнее.

— Тебе нужно начать запирать дверь. Пока тебя не было, сюда явно кто-то заходил и хозяйничал.

Когда я ничего не отвечаю, он хмурится. А потом до него доходит.

— Здесь ведь никто не бывал, да?

— Кроме Дриллера, не могу сказать наверняка. Но сомневаюсь.

Он издает короткий смешок, но звучит совсем не весело.

— А я стоял тут и думал, какие же все мудаки, раз даже не удосужились заполнить холодильник продуктами, зная, что мы приедем. Но увидеть пустые шкафы точно не ожидал. Тут только несколько банок супа.

— Не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

Я отказываюсь испытывать неловкость из-за того, на что никак не могла повлиять.

Он разворачивается и идет обратно ко мне.

— Вот почему ты такая худая.

Это не вопрос. Констатация факта. Но я всё равно отвечаю:

— Если ты об этом, меня мой вес не беспокоит.

Он мягко проводит пальцами по моей щеке, хотя всё равно чувствую кипящую под кожей злость.

— Больше никогда, Лола. Меня, блядь, выворачивает от одной мысли, что никому не пришло в голову даже проверить, как ты тут. И не пытайся убедить меня, что это не так. Я знаю, это неправда.

Он запускает пальцы в волосы и на пару секунд задумывается. Достает из кармана телефон и протягивает его мне.

— Пароль — 6754. Найди какой-нибудь ресторан поблизости, выбери всё, что захочешь, и закажем доставку. А если составишь список покупок, отправлю одного из проспектов за всем необходимым.

Я чувствую, как глаза начинает щипать от слез. Глупо. Это всего лишь еда. Но так может говорить только человек, которому никогда не приходилось голодать. Голод причиняет не только физическую боль. Это еще и психологическая пытка. Ты думаешь только о еде. Видишь только еду. В какой-то момент тебе начинает казаться, будто ты даже чувствуешь ее запах, словно тарелка с пищей стоит прямо перед тобой.

— Чего тебе хочется?

— Неважно. Я всё съем, — ухмылка, которой он меня одаривает, невольно заставляет вспомнить все слухи, что ходят о Ганнибале. — Хочу, чтобы выбирала ты. Заказывай всё, что тебе захочется. Черт, да хоть весь ресторан, если душа пожелает. Зато останется еда на потом, если снова проголодаешься.

Прежде чем успеваю осознать, что делаю, моя рука сама ложится ему на шею. Притягиваю его к себе и целую. Я редко сама делаю первый шаг между нами. Иногда мне всё еще трудно отпустить обиду на обстоятельства, в которых я оказалась. Но потом он снова делает для меня что-нибудь хорошее, что-нибудь доброе, и каждый такой поступок понемногу разрушает стену, которую я так старательно возвела вокруг себя.

Он тут же отвечает на поцелуй. Ладони ложатся на бедра, и он притягивает меня ближе. Это движение сразу напоминает, где именно я сижу и что до сих пор стекает по внутренней стороне бедер. Неохотно отстраняюсь и вздыхаю.

— Прежде чем думать о еде, мне нужно привести кухню в порядок.

— Упрямая.

Он снимает меня со столешницы и смеется, когда я недовольно ворчу, почувствовав, как влага стекает по внутренней стороне бедер.

— Ты займись кухней, а я приведу себя в порядок, — бросаю через плечо, ковыляя в ванную под его смех.

Быстро иду в туалет, привожу себя в порядок, мою руки и возвращаюсь на кухню.

Подходя ближе, слышу голос Ганнибала и понимаю, что он разговаривает по телефону, поэтому молча останавливаюсь.

— Примерно через час. Нет, сегодня вечером пусть продолжают гулять. Но к завтрашнему дню всё должно быть приведено в порядок. Я вам не Хан.

Когда захожу на кухню, он всё еще говорит по телефону. Не хочу, чтобы ему показалось, будто я стою в коридоре и подслушиваю.

Заметив меня, он жестом подзывает ближе и притягивает под руку, продолжая разговор.

— Ну, теперь это уже не моя проблема, верно, Байт?

Он завершает звонок и снова протягивает мне телефон.

— Закажи еду.

— Любишь командовать.

— Президент, — напоминает он с подмигиванием и легким толчком выпроваживает меня из кухни.

Устраиваюсь на диване с ногами и начинаю листать варианты доставки. В итоге останавливаюсь на китайской кухне. Пиццерия поблизости готовит отвратительно, а китайская еда отлично разогревается на следующий день. Заказываю всего понемногу на нас обоих, решив, что Ганнибал наверняка захочет поесть перед уходом, после чего кладу телефон на журнальный столик.

Откинувшись на спинку дивана, слушаю, как он возится на кухне. Вытирает столешницы, наводит порядок только потому, что я об этом попросила.

Столько лет я читала книги о вымышленных мужчинах и мечтала, чтобы такие существовали на самом деле. И теперь невольно задаюсь вопросом: а вдруг мне всё-таки удалось встретить этого мифического единорога среди мужчин?

Захожу в клуб уже на взводе оттого, что вынужден быть здесь, а не с Лолой. Но я знаю, чего от меня ждут.

Убедившись, что она поела, и застелив кровать чистым бельем, всё же заставил себя уйти, оставив ее свернувшейся калачиком с книгой и довольной, сытой улыбкой на губах.

Толкнув заднюю дверь, тут же попадаю в звуковую волну громких аккордов Sweet Child O' Mine⁹. В зале полно народа, но все какие-то притихшие. И я их не виню. За короткое время произошло слишком много всего, а смена власти никогда не происходит легко.

Когда прохожу мимо братьев и клубных девчонок, мне кивают и бросают осторожные улыбки. Игнорирую всех. Всё еще зол из-за всей этой истории с Лолой, направляюсь в кабинет, который теперь принадлежит мне.

Распахнув дверь, оглядываюсь по сторонам.

Кабинет темный и неприветливый. Прямо как мой характер.

В конце концов, это всего лишь комната. Мне, блядь, плевать, как она выглядит. Окон здесь нет, но яркие потолочные светильники это компенсируют. Пересекая выцветший, потертый черный ковер, подхожу к массивному столу из темного дерева и опускаюсь в кресло, которое выглядит самой дорогой вещью здесь. У дальней стены устроен бар, заставленный всевозможными бутылками с алкоголем. Рядом стоят шесть стульев, сложенных один на другой, будто кто-то недавно убрался после внепланового совещания. Над баром висит телевизор, а на левой стене красуется абстрактная картина в серо-черных тонах, которая, вероятно, стоила несколько сотен долларов, хотя ее без труда мог бы намалевать чрезмерно увлеченный каракулями малыш.

Главный предмет мебели — сам стол. И он завален всяким хламом. Когда-нибудь придется всё это разобрать.

Раздается стук в дверь. Откинувшись на спинку кресла, закидываю ноги на стол.

— Да, — бросаю я.

Дверь открывается, и на пороге появляется Байт. Сразу за ним входят Элмо и Феррис.

— През, — Байт коротко склоняет голову.

В одной руке у него ноутбук, через плечо перекинута сумка. Элмо и Феррис берут три стула и ставят их по другую сторону стола.

Я жду, пока они рассядутся, прежде чем начать.

— Знаю, ко всему этому придется привыкать. Не только вам, но и мне тоже.

— Честно, Ганнибал, после того цирка, который устроил Хан, я рад, что ты здесь, — говорит Элмо. — Да, кому-то потребуется время, чтобы принять изменения, но они привыкнут. Особенно когда поймут, насколько, мать его, грязно он играл.

Я усмехаюсь.

— Обычно не услышишь, что люди рады меня видеть.

Феррис хохочет.

— Да ты пугаешь людей до усрачки, и все это знают. По-моему, сейчас нам именно такой человек и нужен.

— Время покажет. Ну что, введете меня в курс всего, что я мог пропустить? Джи уже рассказал кучу всякого дерьма, но в последнее время я был слегка занят, пытаясь организовать переезд сюда. Вам, кстати, кто-нибудь говорил, что у меня есть дочь?

На их лицах появляется шок, и я не могу сдержать смех.

— Я никогда особо не участвовал в ее жизни. Разве что помогал деньгами. Но ее мать умирает, и идти девочке некуда — только в приемную систему. Не буду врать, часть меня считает, что, возможно, для нее это был бы вариант получше, чем я, но… — замолкаю на полуслове. Сам до сих пор толком не могу уложить всё это в голове.

— Есть хорошие приемные семьи. Но на каждую хорошую приходится две дерьмовые, — говорит Феррис. — Сейчас по нам, может, и не скажешь, но мы крепкая семья. Мы станем для твоей девочки именно тем, что ей нужно.

— Хотелось бы в это верить. Но по тому, как здесь обращаются с Лолой, что-то не особо верится.

— Лола не ребенок, — замечает Байт.

— Нет. Но она носит ребенка под сердцем.

На это никто ничего не отвечает.

— Она моя старушка. И я не потерплю никакой херни, когда дело касается ее. Говорю это вам троим сейчас, чтобы сразу понимали расклад. Остальным же дам достаточно веревки, чтобы они сами себя на ней повесили.

Байт тяжело вздыхает.

— Ты не можешь бросаться на каждого, кто косо смотрит на Лолу.

— Еще как могу. Попробуй меня остановить. Вообще не понимаю, какого хрена все на нее взъелись, — поднимаю руку, когда он собирается снова перебить меня. — Вы все относились к Дриллеру как к последнему дерьму за то, что он трахал старушку собственного брата?

Они заметно напрягаются, но всё же отвечают.

— Он брат клуба. Был братом, — тут же поправляет себя Феррис.

— Вот именно. Такое гнилое мышление и выебало этот клуб без смазки. Если я сейчас выйду туда и отвешу одной из девчонок пощечину, вы что, просто закроете на это глаза, потому что я брат клуба? Да я теперь президент. Допустим, сделаю что-то похуже обычной пощечины. Вы будете стоять и смотреть только потому, что мы носим одну и ту же нашивку?

Качаю головой.

— Во мне хватает дерьма, но даже я отличаю правильное от неправильного. Никаких женщин. Никаких детей. Это всегда было нашим правилом. Казалось бы, после всей истории с Беаром и Снейком вы должны были это запомнить.

— Ты прав, — отвечает Элмо.

— Не утруждайся, рассказывая мне об этом.

Поднимаюсь из кресла и, уперевшись руками в стол, подаюсь вперед.

— То, что вы сделали с этой девушкой, было просто за гранью человечности. То, что позволили Дриллеру вытворять с ней? Как, по-вашему, я должен доверять вам и рассчитывать, что вы прикроете мне спину, если даже ее не прикрыли? Девчонку, беззащитную, которую превращали в жертву прямо у вас на глазах. А вы все ничего не сделали, — рычу я.

— Мы не знали. Это правда, даже если всё равно кажемся мудаками. Истина в том, что мы действительно относились к Лоле иначе, чем к Дриллеру. Мы возложили всю вину на нее, и она это приняла. Большинство предпочитало держаться от нее подальше. В клубе нет ничего важнее верности. А поскольку никто из нас не обращал на нее внимания, мы просто не заметили, что происходит, пока всё не зашло слишком далеко и Гантер не привлек к этому наше внимание.

— Чушь. Может, вы трое и не заметили. Но кто-то заметил. Когда она приехала в материнское отделение предупредить нас, что Дриллер и Хан что-то затевают, у нее под глазом уже красовался синяк. И это был далеко не единственный синяк на ее теле. Не может быть, чтобы он ударил ее тогда впервые.

Элмо смотрит мне прямо в глаза.

— Я не знал, что Дриллер ее избивает. Я почти никогда ее не видел. А когда видел, едва замечал присутствие.

— У меня так же, — неохотно вздыхает Байт.

Феррис некоторое время молчит, прежде чем ответить.

— Я не видел, чтобы он бил ее. Но сейчас прокручиваю в голове прошлое и вижу до хрена тревожных звонков, которые проигнорировал, потому что был зол из-за того, что произошло.

— Например?

— Для начала, он никогда не хранил ей верность. Да, я знаю, что некоторые братья гуляют налево, но никогда не понимал, почему Лола после отношений с Хэвоком — а он буквально боготворил ее — связалась с Дриллером. Он обращался с ней как с дерьмом, а она будто закрывала на это глаза. По крайней мере, так мне тогда казалось. А теперь думаю: может, она оставалась с ним потому, что боялась.

Он проводит ладонями по лицу.

— Она шарахается, — тихо говорит Байт.

Как и Феррис, он начинает складывать воедино всю картину происходящего. Судя по выражению его лица, то, к чему он приходит, ему совсем не нравится.

— Мне казалось, что дело в напряженной атмосфере вокруг. Никто не хотел ее здесь видеть, и мы особо не скрывали своего презрения. Думал, именно это заставляло ее нервничать. Но ведь дело было не в этом, да?

Я не отвечаю. И не должен. Когда до них постепенно доходит правда, на лицах каждого мелькает чувство вины. И это заставляет меня задуматься: может, для них еще не всё потеряно. Хотя я прекрасно знаю, что найдутся и такие, кто считает, будто Лола получила по заслугам. Уверен, почувствую то же самое, когда мои пальцы сомкнутся у них на шее.

— Какого хуя мы так облажались? — Элмо качает головой.

— Дриллер и Хан контролировали всё. Вы были злы из-за того, как всё закончилось между ней и Хэвоком, и вам нужен был виноватый. Лола идеально подошла на роль злодейки.

— И всё же, как ты сам сказал, на Дриллера мы дерьмо не лили. Хотя, если подумать, его поступок был куда хуже. Хэвок ведь его родной брат, мать вашу.

— Как ты и сказал, некоторые братья предают. Вы к этому привыкли. А вот предательство старушки — совсем другое дело. К ним всегда предъявляют куда более жесткие требования. И они прекрасно знают, что последствия могут быть очень серьезными, если их поймают, — пожимаю плечами. — Правильно или нет, но клубы строились мужчинами с весьма определенными взглядами на женщин. Серьезно думаешь, что Хан закрыл бы глаза на измену Лолы — нарушение одного из немногих правил, которые обязаны соблюдать старушки, — если бы на ее месте была любая другая женщина?

Феррис фыркает.

— Думаешь, у него к ней был какой-то особый интерес?

— Серьезно? Нет. Я думаю, он всё и устроил. Поверьте на слово: Лола терпеть не может Хана.

— То есть ты считаешь, что Хан надоумил Дриллера сделать Лолу своей старушкой? Но зачем? — спрашивает Элмо.

— Потому что тогда он мог сделать ее козлом отпущения, и ему бы ничего за это не было. Дриллер хотел Лолу. Это было видно невооруженным глазом. Он следил за ней, куда бы она ни пошла. Получить девушку, которую давно желал, для него было только в радость. Особенно если заодно можно было насолить брату, — Байт проводит рукой по лицу.

— Но почему Лола согласилась? Я тоже помню, как Дриллер на нее смотрел. Именно поэтому их отношения тогда казались хоть немного правдоподобными. Но теперь, оглядываясь назад, не могу вспомнить ни одного раза, чтобы Лола смотрела на Дриллера так же. Для нее существовал только Хэвок, — растерянно говорит Феррис.

— Он поставил ее перед выбором, да? Либо клубная девчонка, либо старушка. Семья от нее отвернулась. Работы не было. Друзей вне клуба тоже. Если бы она ушла, то осталась бы без крыши над головой. Он просто не оставил ей выбора, — говорит Элмо, не сводя с меня взгляда.

Подхожу к бару, наливаю себе порцию скотча и одним глотком опрокидываю ее в себя.

— Это лишь предположения.

Феррис резко поднимается и подходит к бару.

— Значит, они оба стояли и смотрели, как мы ее уничтожаем. Черт, даже клубные девчонки смешивали ее с грязью. А Хан держал рот на замке и не говорил ни слова.

Вместо того чтобы налить себе порцию, он хватает бутылку и делает несколько жадных глотков прямо из горлышка. Вырываю ее у него из рук и мрачно смотрю на него.

— Раскаяние на дне бутылки не найдешь. Если хочешь, чтобы тебя простили, поговори с ней.

Он тяжело вздыхает, но всё же возвращается на свое место.

— Да, През.

— Ладно. Сейчас вокруг клуба слишком много дерьма, а времени разобраться со всем катастрофически мало. Для начала хочу знать всё, что у вас есть на Хана и Дриллера. Не собираюсь идти на завтрашнее собрание вслепую.

Следующий час мы именно этим и занимаемся. Они втроем вводят меня в курс дела и рассказывают всё, что удалось выяснить.

Откидываюсь на спинку кресла.

— Итак. У нас есть косвенные зацепки, связывающие Хана с несколькими девушками. Но на Дриллера ничего нет?

— Для человека, который регулярно избивал свою старушку, он на удивление чист, — говорит Байт. — Мы нашли два оффшорных счета на имя Хана, но по Дриллеру ничего. И поверь, я копал глубоко. Проверил даже псевдонимы и счета, открытые на связанных с ним людей — Лолу, Хэвока и остальных. Ничего. Нашли несколько сообщений и одну любопытную фотографию, где Хан запечатлен с двумя пропавшими девушками, но, опять же, ничего, что связывало бы с ними Дриллера.

Байт разворачивает ко мне ноутбук, показывая снимок. На фотографии Хан находится здесь, в клубе, рядом с двумя пропавшими женщинами. Все трое смеются.

— Это доказывает только то, что они здесь бывали. Но не то, что он причастен к их исчезновению. По мнению местной полиции это всего лишь косвенная улика.

— Людей признавали виновными и на основании меньшего количества доказательств, — напоминаю я. — А что с сообщениями?

— Опять ничего особенного. Приглашения на вечеринку, предложение увидеться на следующей тусовке. Всякая такая хрень.

— То есть приглашения, но без чего-либо, что выглядело бы как роман между ними. Такие вещи сразу подняли бы его в списке подозреваемых.

— Именно.

— И где всё это время был Дриллер, пока это происходило?

— Занимался сделкой в Фарго. Он много времени проводил у мотоклуба «Гадюки Смерти». У него там до сих пор есть друзья.

— Они ведь наши союзники?

Элмо кивает.

— Союзники клуба или лично Дриллера?

— Они утверждают, что не видели его, но я ведь не могу просто заявиться туда и обыскать всё место. Интуиция подсказывает, что они скорее прикроют его, чем клуб. Именно он заключал с ними сделку. Именно у него там связи. Поэтому Хэвок в свое время и взял вину за Дриллера на себя. Они соглашались работать только с ним.

Провожу ладонью по лицу.

— Расскажи мне про сделку в Фарго. Мне нужно понять, останется ли она в силе без Дриллера и Хана у власти. И если нет, насколько сильно это ударит по нам.

— Около восьми лет назад матери Хана понадобилась пересадка почки. Ей очень повезло. Местные жители объединились, все прошли обследование. Нашелся подходящий донор, и операция прошла успешно. Проблема возникла позже. Во время восстановления она потеряла работу и медицинскую страховку. А с уже огромными счетами за лечение, ежемесячными расходами на препараты против отторжения и еще кучей необходимого, всё стало неподъемным. Она больше не могла позволить себе лекарства и в итоге перестала их принимать.

— Хан не мог за них платить?

— Хан ничего не знал. Мэри была гордой женщиной. Эта гордость ее и погубила, — говорит Байт.

Феррис подхватывает рассказ:

— Это было еще до того, как мы навели порядок в клубе. Тогда мы занимались наркотой. Но потом мотоклуб «Гадюки Смерти» заявил права на участок земли, который один из братьев получил в наследство, и это серьезно осложнило нам использование системы туннелей для перевозки товара. После истории с пересадкой Мэри «Гадюки» довольно быстро ушли в легальный бизнес. У них самих тогда хватало проблем. В том числе их шестнадцатилетняя принцесса сбежала со своим гораздо более взрослым парнем и больше ее никто не видел. Именно из-за нее они решили легализоваться. Ну и еще потому, что вокруг крутилось слишком много копов, пытавшихся их найти, но безуспешно.

Он откидывается на спинку стула и продолжает:

— Когда Хан переключился с торговли уличной наркотой на поставки медицинских товаров по сниженным ценам, «Гадюки» заинтересовались этим. Но после истории с принцессой они не доверяли ни одному мужчине, который не был полноправным членом мотоклуба. А у Дриллера еще до этого сложились более-менее нормальные отношения с одним из них, поэтому именно он казался самым логичным кандидатом на роль связного. А дальше, как говорится, уже история.

Присвистнув, снова опускаюсь в кресло.

— Логику этой сделки я вижу. Более того, она мне даже нравится. Но мы будем идиотами, если решим, что исчезновение Дриллера никак на нее не повлияет. Организую встречу с их президентом на нейтральной территории и попробую прощупать почву. Но, по-моему, держать все яйца в одной корзине слишком рискованно. Нам нужны другие способы зарабатывать деньги. Особенно сейчас. Хан угробил программу охраны, которую вы вели для местных жителей.

— У большинства из нас, если не у всех, есть обычная работа. Может, и не купаемся в деньгах, но если сделка в Фарго сорвется, мы выживем. Просто богачами не будем, — говорит Элмо.

От его слов я немного расслабляюсь.

— Хорошо. Было бы пиздец как неловко прийти сюда новым капитаном и сразу пойти ко дну вместе с кораблем.

Феррис расплывается в ухмылке.

— Надо устроить вечеринку. Что-то вроде «добро пожаловать в семью».

— Не уверен, что Лоле это понравится.

— Зато даст нам шанс всё исправить. Мы не сможем загладить свою вину, если она и дальше будет сторониться.

Задумчиво провожу ладонью по челюсти.

— Ладно. Организуйте всё. А я позабочусь, чтобы она пришла.

Подавив волнение, разглаживаю платье на округлившемся животе. Маленькая ножка толкается в ладонь, будто малыш чувствует мою тревогу.

— Мама ведет себя глупо, да? И вообще, какая разница, что они подумают?

— Лучше и не скажешь, — соглашается Ганнибал, входя в комнату, заставляя меня вздрогнуть.

Подойдя сзади, он обнимает живот, а затем целует в шею.

Мой сын пинает Ганнибала, и тот смеется.

— Надо учиться делиться, парень.

Следующий толчок ясно дает понять, что малыш думает по этому поводу.

— Ты прекрасна, куколка.

— Правда? А то кажется, что я…

Он разворачивает меня к себе и медленно скользит взглядом по моему телу. Это ощущается скорее как ласка, чем просто взгляд.

В отличие от привычного образа байкерской девчонки, сегодня на мне длинное кремовое платье из легкой воздушной ткани, приятно ласкающей кожу. Лиф плотно облегает грудь и держится на одной бретели. Ниже ткань свободно ниспадает поверх округлившегося живота и касается щиколоток, открывая простые золотистые балетки. Волосы я оставила распущенными, уложив их мягкими волнами, а золотистый ободок в тон туфлям удерживает почти все пряди, позволяя лишь нескольким тонким локонам свободно обрамлять лицо.

Что касается макияжа, сегодня его гораздо меньше, чем обычно. Впервые мне не нужно беспокоиться о том, как скрыть синяки. Ограничилась самым необходимым: добавила немного тепла коже бронзером и легкое мерцание открытым плечам и зоне декольте с помощью сияющего лосьона. Немного золотистых теней на веках, слой туши и прозрачный блеск на губах завершили образ.

Признаюсь, чувствую себя красивой, даже несмотря на увеличивающийся живот.

Вот только не уверена, что чувствую себя собой. Хотя, если честно, уже и не знаю, что это вообще значит.

В старших классах я следовала модным тенденциям. Потом приехала сюда и старалась выглядеть так же, как остальные девушки клуба. Каждый раз, когда Хэвок уделял мне особое внимание, я запоминала, во что была одета, а потом выбирала похожие вещи, когда ходила по магазинам. С Дриллером всё было куда хуже. Вся одежда должна была быть вызывающей. Если я не выставляла свое тело напоказ, он воспринимал это как личное оскорбление. Мужчина хотел, чтобы окружающие смотрели на меня как на красивую игрушку. Ему нравилось, когда меня желали. Нравилось, когда завидовали и мне, и ему — точно так же, как когда-то он сам завидовал Хэвоку.

Теперь я выбираю вещи, в которых чувствовала себя красивой, когда примеряла. Но всё равно не могу избавиться от тревоги. Вдруг я просто даю всем этим мудакам еще один повод пройтись по мне?

— Ты выглядишь как гребаная богиня. И единственное, что сделало бы этот образ еще лучше, — если бы на тебе была моя сперма.

Из меня неожиданно вырывается смех, удивляя нас обоих. Затем Ганнибал самодовольно ухмыляется.

— А знаешь, по-моему, отличная идея.

— Ганнибал…

Но договорить не успеваю. Он тянется к бретели и медленно спускает ее с моего плеча. Затем так же неспешно стягивает платье вниз, обнажая грудь и живот. Опустившись передо мной на колени, он протягивает руку.

— Вылезай.

Делаю, как он просит, крепко сжимая его руку, пока переступаю через платье. Подняв его с пола, Ганнибал аккуратно раскладывает ткань на кровати, затем берет подушку и кладет ее передо мной на пол.

Мои глаза расширяются, когда он снимает с меня бюстгальтер без бретелей и тоже бросает его на кровать. Затем берется за тонкое кружево стрингов и одним движением срывает их с тела, словно они сделаны из бумаги.

Запихнув кружево в карман джинсов, он снова протягивает мне руку.

— Встань на колени для меня, куколка.

Перевожу взгляд с него на подушку, потом вкладываю свою ладонь в его. Опираясь на него, чтобы удержать равновесие, опускаюсь коленями на подушку и поднимаю на него глаза. Я обнажена и стою перед ним на коленях. И всё же жар в его взгляде буквально обжигает кожу, заставляя чувствовать себя самым могущественным человеком в этой комнате.

Не отрывая взгляда от моих глаз, он высвобождает член из джинсов и начинает медленно водить рукой вверх и вниз по стволу.

От этого зрелища я облизываю губы и слышу глухой стон, когда пальцы сильнее сжимаются вокруг члена. Никто из нас не произносит ни слова. Комнату наполняют лишь сбившееся дыхание и размеренные движения руки. Будто на нас наложили заклятие. Всё, что находится за пределами этой комнаты, перестает существовать. Есть только он и я, и то, что происходит между нами. Общее возбуждение словно оплетает нас невидимой паутиной.

Он подходит ближе, и я приоткрываю губы. Но вместо того, чтобы воспользоваться этим, хотя мне отчаянно хочется ощутить его горячий и тяжелый член на языке, он поступает иначе. Проводит головкой члена по контуру моих губ и резко втягивает воздух сквозь зубы, когда я слизываю выступившую на кончике каплю предэякулята. Его рука начинает двигаться быстрее и жестче. Вместе с нарастающей спешкой в его движениях учащается и мое дыхание. Жар внутри всё сильнее рвется наружу, требуя выхода. Если бы я сейчас опустила руку между ног и коснулась себя, пальцы уже через пару секунд были бы мокрыми от возбуждения.

Но я этого не делаю. Сегодня всё только для него. Не знаю почему, но это важно.

Хочется хоть что-то ему дать, ничего не ожидая взамен. У меня так мало того, что я могу предложить, но это не значит, что совсем ничего нет. Выругавшись сквозь зубы, Ганнибал отступает на шаг и кончает. Первые две струи ложатся на грудь, следующие две — на живот. Остальное остается на его руке.

Если бы не стояла на коленях, одного его взгляда хватило бы, чтобы ноги подкосились.

Когда Ганнибал протягивает мне руку, крепко хватаюсь за нее. Поднявшись на ноги, несколько секунд ловлю равновесие и только потом отпускаю его. Подойдя ближе, он проводит рукой в сперме между моих ног и начинает гладить клитор влажным пальцем.

— Трахни меня! — вырывается, когда ноги начинают дрожать.

— Позже, — хрипло отвечает он. — Сейчас я хочу, чтобы ты кончила мне на руку.

Обеими руками хватаюсь за его плечи, удерживаясь, пока он ласкает меня с мастерством, которого нет даже у меня самой, хотя это мое тело. К тому моменту, когда оргазм накрывает меня и я, всхлипывая, произношу его имя, стоять самостоятельно уже почти не в состоянии.

Он размазывает рукой следы нашего общего удовольствия по моей киске и внутренней стороне бедер, затем его ладони скользят выше, втирая сперму в живот и грудь так, словно это какой-то гребаный лосьон. Скорее афродизиак. Я только что кончила, но понимание того, зачем он это делает, вновь разжигает огонь в и без того разгоряченном теле.

Он наклоняется ближе и прикусывает мочку уха, заставляя меня задрожать.

— Сегодня ночью я буду трахать тебя так жестко, что ты еще несколько дней будешь чувствовать меня внутри себя.

Отстранившись, он убирает член обратно в джинсы и подходит к кровати. Подняв платье, возвращается ко мне и надевает его через голову. Ткань мягко скользит по коже, пока он расправляет ее.

— Хочешь, чтобы под платьем я была голой? — спрашиваю, потянув за подол.

— Ты не голая. На тебе я.

По телу пробегает дрожь, и я начинаю сомневаться, что оргазм от одних только слов невозможен.

— Что бы ни случилось сегодня вечером, ты моя, а я твой. Поняла?

— Поняла.

По крайней мере, надеюсь. Изо всех сил пытаюсь обуздать чувства, которые вызывают во мне эти слова, но получается плохо. Для него это может быть лишь ролью. Но для меня реальность происходящего всё сильнее смешивается с чувствами к мужчине, к которому мне не следовало бы ничего испытывать.

Проблема в том, что попытки запретить себе влюбиться в Ганнибала напоминают посадку на «Титаник» при полном неумении плавать.

И даже понимая, что меня всё сильнее затягивает на глубину, я уже не могу изменить направление собственных чувств.

Внешне, надеюсь, выгляжу спокойно и безразлично, хотя внутри всё сжимается от нервов. Ганнибал чувствует мое волнение уже по тому, как сильно стискиваю его руку, и мне ненавистно ощущать себя рядом с ним слабой.

Люди приветствуют его с настороженным воодушевлением. Да, в воздухе еще чувствуется напряжение и местами проскальзывает недовольство, но большинство привыкает к тому, что их новым президентом стал Ганнибал. А вот отношение ко мне, похоже, почти не изменилось. Пока большинство просто игнорирует, и меня это вполне устраивает. Но понимаю, что спокойно пережить этот вечер мне не дадут.

Оторвавшись от Ганнибала, чтобы сходить в туалет, на выходе я сталкиваюсь с председателем клуба «Ненавидим Лолу».

Рэйзл стоит возле двери и явно кого-то ждет.

Она всегда с энтузиазмом соответствовала образу клубной девчонки. Короткие шорты, микроскопические юбки, расшитые стразами майки или сверкающие крошечные топы, едва удерживающие грудь на месте, — Рэйзл всегда с удовольствием играла свою роль. Но глядя на нее сейчас, не могу отделаться от мысли, что даже для нее это уже перебор.

На девушке черные кожаные шорты, которые, если честно, больше напоминают трусики. По бокам их стягивает шнуровка, такая же, как на полоске кожи, обернутой вокруг груди, изображающей топ. Та же шнуровка проходит между грудями, открывая куда больше, чем скрывая. С этого ракурса кажется, даже вижу сосок.

Завершает образ, который она явно приобрела в магазине «Всё для стриптизерши», пара черных туфель на высоких каблуках и черный чокер с металлическими заклепками. Ее светлые волосы начесаны и залиты лаком так, чтобы создавался эффект «только что оттрахали». Хотя, учитывая, что это Рэйзл, вполне возможно, что так и есть.

— Тебе что-то нужно, Рэйзл?

— Ты ведь считаешь себя такой, блядь, особенной, да? — выплевывает она, надвигаясь на меня.

Ее ладони сжаты в кулаки по бокам, словно она из последних сил пытается держать себя в руках.

Несколько секунд просто смотрю на нее, а потом качаю головой. Какого хрена я вообще делаю? Мне больше не нужно стоять здесь и выслушивать поток дерьма из ее рта. Что бы ни говорили о Ганнибале, одно знаю точно: он ни за что не позволит Рэйзл поливать меня грязью так, как это делали Хан и Дриллер. Да и Хэвок, если уж на то пошло. Поначалу я всегда давала сдачи. Но после бесконечных нравоучений о том, что мне не стоит обращать внимания, или напоминаний, что выставляю своего мужчину в дурном свете, перестала огрызаться.

А потом и реагировать. Но вместо того чтобы, черт возьми, успокоиться и жить дальше, Рэйзл продолжала оставаться двуличной, скандальной сукой, и никто ни слова ей не говорил. Более того, когда всё произошло между мной и Хэвоком и все дружно вступили в фан-клуб «Ненавидим Лолу», Рэйзл позволили совершенно безнаказанно плеваться в меня ядом.

Но Хана и Дриллера здесь больше нет. И они не могут заставить меня терпеть выходки Рэйзл.

— Да пошло оно всё.

Делаю шаг, собираясь обойти ее, но она хватает меня за руку и останавливает.

— Ганнибал, может, и повелся на твое дерьмо, но никто из нас не забыл, какая ты на самом деле. Когда он наконец прозреет, то бросит тебя. И тогда я буду греть его постель.

— Убери руки. Или я вырву тебе волосы, — холодно бросаю. Голос звучит тихо, жестко и без тени сомнения.

На мгновение она замирает, явно ошарашенная тем, что я вообще ей ответила. Затем фыркает и разражается смехом. Выдергиваю руку из ее хватки и снова собираюсь уйти, когда чувствую, как пальцы впиваются в волосы. Прежде чем она успевает дернуть, резко разворачиваюсь и бью ее кулаком в горло. С болезненным стоном Рэйзл отпускает мои волосы и хватается за шею, пытаясь вдохнуть.

— Времена, когда ты могла безнаказанно издеваться надо мной, закончились, — предупреждаю, встряхивая кулак. Проклятье, это оказалось больнее, чем я ожидала.

Восстановив дыхание, она выпрямляется во весь рост.

— Я тебя убью, — шипит она и бросается на меня. Кулак летит прямо в мой живот.

Инстинктивно прикрываю ребенка руками и резко отворачиваюсь, но удар так и не достигает цели. Услышав вопль Рэйзл, я оборачиваюсь. Элмо оттаскивает ее назад, крепко вцепившись в волосы.

— Скажи, что мне, блядь, это показалось, — рычит он.

— Она ударила меня! — вопит Рэйзл, пытаясь вырваться из его хватки.

Жду, что сейчас он набросится и скажет, что во всем виновата я. Но ничего подобного не происходит. Его взгляд скользит по мне, на мгновение задерживается на животе, а затем поднимается к моему лицу.

— Ты в порядке?

— Да… Эм… Спасибо.

Его взгляд переключается на Рэйзл, которая отчаянно пытается вырваться.

— Думаю, нам стоит найти Ганнибала. Наверняка ему интересно, почему тебя так долго нет.

Слова предназначены мне, но он не сводит глаз с Рэйзл.

— Отпусти. Ты делаешь мне больно.

— Поверь, на твоем месте я бы сейчас беспокоился совсем не об этом.

Рэйзл жалобно всхлипывает, когда Элмо подтаскивает ее ближе ко мне.

— Пойдем поищем Ганнибала, Лола. Думаю, Президенту будет очень интересно узнать, что произошло с его старушкой прямо в его собственном клубе.

Ох, черт.

Окидываю взглядом зал, пытаясь понять, куда, блядь, подевалась Лола, и наконец замечаю, как она возвращается. Уже успеваю расслабиться, а потом вижу Элмо, который за волосы тащит Рэйзл следом. С грохотом ставлю бутылку пива на бильярдный стол и направляюсь к ним. Вокруг постепенно становится тише.

Подойдя к Лоле, притягиваю ее к себе, легко целуя в губы, и отстраняюсь.

— Ты в порядке?

— Всё хорошо, правда.

Прижав Лолу к себе, перевожу взгляд на Рэйзл. Элмо швыряет ее на пол прямо к моим ногам.

— Какого хуя здесь происходит? — спрашиваю и замечаю, как вокруг начинают собираться люди.

— Застал Рэйзл в тот момент, когда она собиралась ударить Лолу. И просто уточню: метила она совсем не в лицо.

Смысл его слов доходит не сразу. А потом меня накрывает ослепляющая ярость.

Где-то рядом смутно слышу голос Лолы, зовущей меня по имени. Игнорируя звуки, наклоняюсь, обхватываю пальцами горло Рэйзл и одним движением поднимаю ее над полом. По ее лицу текут слезы, пока она судорожно цепляется за мою руку, пытаясь освободиться.

— Кем ты себя, блядь, возомнила? — встряхиваю ее, когда ответа не следует.

— Она не может говорить, когда ты ее душишь, Ганнибал, — со вздохом замечает Лола.

Медленно поворачиваю голову в ее сторону. Она не выглядит испуганной, хотя остальные уже отступили под напором моей ярости.

— Меня вообще не интересует, что она скажет. Она пыталась навредить тебе. Пыталась навредить нашему сыну.

По залу прокатывается ропот, но я не обращаю внимания, продолжая смотреть Лоле в глаза. Уловив выражение моего лица, она торопливо вмешивается:

— Она просто делала то, что ей всегда позволяли делать. Я не оправдываю ее, говорю как есть. Ей годами сходило с рук всё, что она вытворяла по отношению ко мне. Теперь она знает, что такое больше не пройдет, и не станет повторять это снова.

— Херня. Сука просто начнет лучше это скрывать.

— Она уже синеет, Ганнибал.

— МНЕ ПОХУЙ! — рычу я.

Подняв руку, она касается ладонью моей щеки и заставляет опустить голову, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— А мне не всё равно. Ты нужен мне здесь, рядом со мной, а не в тюремной камере два на три метра.

На мгновение закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки. Она нуждается во мне. Ничто другое не имеет значения.

Разжав пальцы, я отпускаю Рэйзл. Она падает на пол с пронзительным вскриком. Прижавшись лбом ко лбу Лолы, несколько секунд просто вдыхаю ее запах.

— Я хочу ее убить.

— Знаю. Но играть с едой невежливо.

Из меня вырывается удивленный смешок.

— Дерзкая задница.

Повернувшись к Элмо, который наблюдает за нами с нескрываемым любопытством, отдаю приказ.

— Лишите ее нашивки, сведите татуировку и вышвырните отсюда.

— Нет! Пожалуйста! Мне некуда идти! — кричит Рэйзл, когда Мэнни и Гантер подходят помочь Элмо.

Гантер смотрит на нее с откровенным отвращением.

— Надо было думать об этом до того, как полезла к старушке. Пора бы уже усвоить урок и знать свое место.

— Но она всегда была удобной мишенью! Хану и Дриллеру было плевать. Им это казалось смешным. Черт, чаще всего именно они меня на это и подбивали. Я всего лишь делала то, что от меня ждали.

Лола качает головой, глядя на нее.

— В клубе все только и говорят о братстве. Но между женщинами тоже должно существовать сестринство. А ты плевала на него каждый раз, когда выступала против меня. Можешь сколько угодно винить Дриллера и Хана, но мы обе знаем правду. Тебе доставляло удовольствие смотреть, как меня унижают и ломают. Но не переживай, Рэйзл, ты была не единственной, кто так думал. Просто оказалась единственной дурой, которой хватило ума делать это у всех на глазах.

Слова Лолы вызывают глухой ропот в толпе.

Оглянувшись, замечаю лица, вспыхнувшие от стыда.

— Разденьте ее.

Несколько секунд никто не двигается. Затем из толпы выходят Джолин и Джесс — две старушки клуба. Пока Гантер и Элмо удерживают Рэйзл, женщины начинают срывать с нее одежду.

Мэнни качает головой и подходит к нам. Его взгляд скользит от меня к Лоле.

— Эй, Лола, по-моему, тебе не помешает чего-нибудь выпить. Колу или что-то в этом роде?

На мгновение она выглядит удивленной тем, что он вообще к ней обратился. Когда ответа не следует, он расплывается в улыбке.

— Могу даже приготовить тебе какой-нибудь навороченный безалкогольный коктейль, если хочешь.

Это заметно оживляет ее.

— Звучит здорово.

— Отлично. Подходи к бару, когда закончишь здесь, я всё сделаю.

— Спасибо, Мэнни, — тихо отвечает она.

Перевожу взгляд с нее на остальных присутствующих. Все старательно игнорируют вопящую Рэйзл, которую куда-то уводят.

Пока остальные возвращаются к своим делам, словно ничего не произошло, к нам подходят Байт и Снупи — одни из старейших членов клуба.

— Терпеть не мог эту суку, — вместо приветствия заявляет Снупи.

— Значит, это не твою бледную задницу я видел на выходных, когда ты вколачивал ее в матрас? — лениво тянет Байт.

Лола фыркает от смеха и тут же прячет лицо у меня на плече.

— Я старый, Байт. В моем возрасте особо выбирать не приходится, а киска есть киска. О, а вот и Джерм. Этот ублюдок должен мне двадцать баксов, — он уже разворачивается, чтобы уйти, но через плечо бросает. — Увидимся, През. Лола.

— Пока, — тихо отвечает Лола.

— Ты это видел?

— Что именно?

— Люди были со мной приветливы. Элмо, Мэнни и даже Снупи… Ну, почти. Ладно, Снупи всего лишь назвал меня по имени, но он хотя бы не выплюнул его с презрением. Это ведь считается, да?

— Считается, куколка, — тихо отвечаю я, проглатывая вспышку злости.

Байт выглядит не менее мрачным. Приятно видеть, что отношение людей начинает меняться, но сам факт, что ее удивляет обычная человеческая доброта, говорит о многом.

— Хочешь сыграть со мной в бильярд, Лола? — предлагает Байт.

На мгновение ее рот приоткрывается от удивления, после чего она переводит взгляд на меня.

— Решай сама.

— Хорошо. Да, Байт, сыграю.

— Побудь с Байтом. А я схожу к Мэнни за твоим безалкогольным коктейлем или чем бы эта хрень ни была.

Она широко улыбается, и Байт уводит ее к бильярдному столу. Сверлю его взглядом, без слов давая понять, что он должен за ней присматривать.

Этот мудак отдает мне шутливый салют, а затем наклоняется к Лоле и что-то ей говорит.

— Он о ней позаботится.

Обернувшись, замечаю Репо, наблюдающего за ними.

— Еще бы.

— Ты хорошо на нее влияешь.

— Безмерно рад твоему одобрению, Репо.

Он отвешивает шутовской поклон и уходит.

— Этот клуб полон гребаных чудаков, — ворчу я, направляясь к бару и подзывая Мэнни.

— Сделай Лоле один из этих безалкогольных коктейлей.

— Дай мне пару минут, я принесу.

— Отнеси к бильярдному столу.

Мэнни смотрит в ту сторону и ухмыляется.

— Он что, пытается научить ее играть?

Бросаю взгляд через зал и недовольно щурюсь. Этот придурок стоит к ней слишком, мать его, близко.

— Похоже на то, — бурчу я.

— Сейчас ему преподадут урок.

Он смеется, и я снова поворачиваюсь к нему.

— Чего?

— Смотри внимательнее. Сейчас Лола редко появляется в клубе, но раньше Хэвок постоянно приводил ее сюда.

— И научил ее играть?

— Нет. Это она научила его.

Мэнни расплывается в ухмылке.

— Серьезно, твоя девочка — настоящая бильярдная акула.

Снова перевожу взгляд на бильярдный стол и ухмыляюсь.

— Интересно.

— Пэн! Притащи мне еще ящик «Короны»! — рявкает Мэнни проходящему мимо проспекту.

Когда тот уходит, он качает головой.

— Гребаные проспекты. Вечно с ними одна головная боль.

Пока он ворчит себе под нос, направляюсь к бильярдному столу понаблюдать за игрой.

Устраиваюсь за свободным столиком так, чтобы никому не мешать, но при этом слышать их разговор.

— Значит, черный шар я должна забивать только в самом конце, да? — спрашивает Лола.

— Верно. И только белым шаром.

— Хорошо. Звучит несложно. А как понять, какие шары нужно забивать до этого?

Вопрос звучит совершенно невинно, но я не пропускаю мимо глаз хитрое выражение на ее лице.

— Разбей пирамиду белым шаром и посмотрим, что упадет в лузы. От этого и будем отталкиваться.

— Хорошо. Сейчас?

— Давай.

Я наблюдаю, как она перекатывает кий между пальцами вперед-назад, и невольно чувствую, как напрягается член, когда воображение подсовывает совсем другую картину.

Раздается громкий треск удара. Шары разлетаются по столу во все стороны, и сразу три полосатых шара падают в лузы.

— Повезло. Значит, твои полосатые.

— Красивые, — улыбается она.

— Ага, — бормочет Байт, примериваясь к удару.

Шар едва не попадает в лузу.

— Теперь моя очередь?

Он кивает, и Лола обходит стол. Заметив меня, она наклоняется вперед, открывая мне идеальный вид на соблазнительную задницу.

— С животом неудобно.

— Не напрягайся, Лола. Это просто игра. Попробуй.

Она кивает и ударяет по белому шару. Тот врезается в красный полосатый, отправляя его прямо в лузу.

— Неплохо. Ты прирожденный игрок.

— Правда так думаешь?

Она улыбается, переходит к следующему удару и забивает еще один шар. А потом еще один. И еще. Только когда Лола подряд отправляет в лузы пять шаров, Байт подозрительно щурится.

— Может, хочешь мне кое-что рассказать, Лола?

— Ага. Это было весело.

Он тяжело вздыхает и переводит взгляд на меня.

— Черт возьми, да она акула. И ты меня даже не предупредил?

— А откуда, по-твоему, я должен был знать?

Мэнни подходит к столику и ставит передо мной яркий фруктовый коктейль, а рядом бутылку пива.

— Радуйся, что не успел поставить на кон деньги. Она никогда не проигрывает.

Он уходит как раз в тот момент, когда Лола забивает черный шар и с улыбкой протягивает Байту кий.

— Спасибо за игру. Хочешь сыграть еще раз? Никакого давления, — поддразнивает она.

Байт бормочет себе под нос, что его бессовестно развели, и уходит. Она лишь пожимает плечами и направляется к моему столику. Подтянув стул ближе, наклоняюсь к ней.

— Не могу поверить, что ты развела Байта как новичка.

— В свое оправдание скажу, что это он вел себя так, будто я вообще играть не умею.

— То, как ты его уделала, было чертовски сексуально. Уже начал думать, что он сейчас расплачется.

— Что тут скажешь? У меня много скрытых талантов.

— Это точно, куколка. Еще каких.

Элмо плюхается на стул напротив, хватает мое пиво и делает несколько больших глотков прежде, чем я успеваю возмутиться.

— С Рэйзл покончено. Татуировку свели, хотя Джесси была настолько добра, что даже перевязала ожог. Вещи собрали и вышвырнули вместе с ней. Заодно объяснили: если она еще хоть раз ступит на территорию «Душ Воронов», мы закопаем ее прямо в этой земле.

— Отлично. Сучка должна радоваться, что я ее не убил.

Элмо хмыкает, а потом переводит взгляд на Лолу.

— В бильярд играешь?

Лола и глазом не ведет.

— Ну, могу попробовать.

— Пошли, научу.

Он поднимается, а я смотрю на Лолу и начинаю смеяться.

— Заставь этого расплакаться.

На ее губах появляется невинная улыбка.

— Постараюсь.

Прикусываю губу, не зная, что и думать обо всем произошедшем и как вообще это осмыслить. Я была уверена, что меня будут сторониться. По крайней мере, пока Ганнибал не смотрит. Но всё оказалось совсем не так.

Да, поначалу было неловко, не знала, чего ожидать, и из-за этого постоянно была настороже. Люди вели себя со мной сдержанно, но я больше не чувствовала той неприязни, к которой привыкла. Наоборот, в воздухе витало странное чувство вины. И впервые это чувство принадлежала не мне.

Когда ко мне подошла Рэйзл, я была уверена, что всё снова пойдет по старому сценарию.

Но рядом сразу оказался Элмо, ясно давая понять всем присутствующим, чью сторону он занимает. Сказать, что я потеряла дар речи от удивления, — ничего не сказать.

Реакция Ганнибала удивила меня куда меньше. Знаю, какой он человек. И пусть наши отношения сложно назвать обычными, он защищает меня с таким упорством, что порой это граничит с одержимостью.

Рядом с Ганнибалом я чувствую себя принадлежащей ему так сильно, что феминистки по всему миру наверняка пришли бы в ужас. И, пожалуй, больше всего меня удивляет то, насколько мне это нравится. Да, возможно, это делает меня дурой. Но мне почему-то всё равно. Если за последние несколько лет я чему-то и научилась, так это находить светлые стороны даже в самых дерьмовых обстоятельствах.

Наблюдаю за Ганнибалом, когда он закрывает дверь и бросает ключи на небольшой столик у входа, который я специально переставила туда именно для этого.

— И что означает этот взгляд?

Вздрагиваю, понимая, что, оказывается, смотрела на него совсем не так незаметно, как мне казалось.

— Просто пытаюсь во всем разобраться.

— И в чем именно тебе нужно разобраться? — спрашивает он, направляясь ко мне.

Чисто инстинктивно отступаю назад. Спина упирается в стену. Осознав, где именно оказалась, чувствую, как сердце пропускает удар. Воспоминания обрушиваются на меня лавиной. Ганнибал прижимается ближе и начинает целовать меня в шею, не замечая, что что-то не так. Пытаюсь открыть рот и попросить его остановиться, но не могу вдохнуть. Воздух словно застрял в легких.

Внезапно кажется, что это руки Дриллера шарят по моему телу, его губы касаются моей шеи. Ожидаю удара в живот… Но его не происходит. Из горла вырывается тонкий жалобный звук, больше похожий на скулеж раненого животного. Ганнибал резко отстраняется и всматривается мне в лицо. Что бы он там ни увидел, этого хватает, чтобы он разразился потоком ругательств. В следующее мгновение он подхватывает меня на руки и несет к дивану.

Усадив к себе на колени, он берет мое лицо в ладони.

— Дыши, Лола.

Я пытаюсь. Правда пытаюсь. Но кажется, будто в легких совсем не осталось воздуха. С паникой в глазах хватаюсь за его жилет и без слов умоляю помочь. Наклонившись, он прижимается губами к моим и вдыхает воздух мне в рот. От неожиданности резко втягиваю воздух.

— Вот так, куколка. А теперь еще раз.

Делаю, как он говорит. Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Снова. И снова. Пока наконец не перестаю чувствовать, что вот-вот потеряю сознание. Всё это время Ганнибал гладит мой живот, успокаивающе разговаривая с моим сыном.

— С мамой всё хорошо, малыш. У нее есть ты и я, чтобы… — резко наклоняюсь вперед и целую его, не давая договорить мужчине, который слишком быстро крадет мое сердце.

— Спасибо, — шепчу ему в губы, чувствуя на языке солоноватый вкус собственных слез.

— Куколка, — рычит он.

От этого звука мои соски тут же твердеют. Чувствую его возбужденный член под собой, и какая-то часть меня понимает причину. Мои слезы. Как бы сильно ему ни было больно видеть, что я страдаю, он ничего не может поделать с тем, что это его заводит. Но разве я вправе осуждать его за подобные странности? Особенно если учесть, что он ни разу не отстранился, когда наружу прорывались мои собственные демоны и травмы.

— Хочу, чтобы ты трахнул меня.

Он запускает руку в мои волосы и резко запрокидывает голову, после чего слизывает дорожку слез со щеки.

— Будь абсолютно уверена, Лола. Я не буду нежным. И если ты сейчас слишком уязвима…

— Хочу, чтобы ты сломал меня, Ганнибал.

С рычанием он поднимает меня с колен и одним движением срывает одежду. Стоя перед ним обнаженной, чувствую себя уязвимой и напряженной. Но не испуганной.

Может быть, всё, через что мне пришлось пройти с Дриллером, было способом судьбы сделать меня сильнее. Или подготовить к Ганнибалу. Я умею танцевать с монстрами. Выучила все шаги и помню мелодию, когда вновь вхожу в роль, которую от меня ждут. Только на этот раз всё происходит на моих условиях.

— Какая красивая, — произносит Ганнибал.

Его голос холоден, как лед, пока внутренний монстр окончательно вырывается на свободу и берет верх. Он достает из своего жилета скальпель и проводит плоской стороной лезвия по моей коже.

— Я не раз представлял, как трахаю тебя в луже крови. Твои глаза, остекленевшие, бессмысленно смотрят в потолок, пока я двигаюсь внутри.

Тяжело сглатываю. Кровь шумит в ушах, а инстинкт требует бежать. Сжав руки в кулаки, остаюсь на месте. Он проверяет меня. Смотрит, как далеко сможет зайти, прежде чем я сломаюсь.

— Это обязательно должна быть моя кровь?

Он ухмыляется. Но в этой улыбке есть что-то неправильное, почти безумное.

— Не обязательно, если у тебя есть другая жертва на примете. Скажи, куколка, в чьей крови ты хотела бы искупаться, и я это устрою.

Не знаю, говорит он серьезно или нет. Если быть честной с собой, я склоняюсь к тому, что да. Есть только один человек, чьей крови желаю настолько сильно, что готова предоставить Ганнибалу полную свободу действий.

— Дриллер. Я бы позволила тебе трахать меня в луже крови Дриллера.

— Хм-м… — задумчиво тянет он, кладя скальпель на диванную подушку рядом со мной. Затем запускает руку в свой жилет и достает нож с черной рукоятью. Обойдя меня сзади, проводит кончиком лезвия вдоль позвоночника.

Замираю, пытаясь выровнять дыхание, но из груди вырываются лишь тихие прерывистые вдохи. Если бы у страха был запах, сейчас им была бы пропитана вся комната.

— Позволишь мне трахнуть тебя этим ножом, куколка?

Крепко зажмуриваюсь, пока лезвие скользит по изгибу моей задницы.

— Раздвинь ноги, — шепчет он мне на ухо.

В его голосе звучит угроза, обещание боли и ничего больше. И всё же я делаю то, что он велит. Должно быть, я такая же больная на голову, как и он.

Сначала слышу движение, и только потом чувствую теплое дыхание на коже. Понимаю, что он уже сидит на журнальном столике между моих ног.

— Наклонись вперед. Локти на подушки дивана.

Медленно подчиняюсь, моя задница оказывается прямо перед его лицом. Он глубоко втягивает воздух и глухо стонет. Долго удерживать такое положение я не смогу, но пока чувствую себя достаточно устойчиво, если он решит трахнуть меня.

Но у входа в мою влажную киску я ощущаю вовсе не его член. Что-то твердое. Холодное.

Я замираю. Страх сковывает, лишая возможности пошевелиться, даже несмотря на то, что возбуждение каплями скользит по внутренней стороне бедер.

— Такой красивый холст. Я буду трахать тебя рукоятью, потому что ты была хорошей девочкой. Но перейдешь дорогу — и я изрежу тебя на ленточки, девочка.

— Я не перейду тебе дорогу. Мы одна команда.

На мгновение он замирает. И это неожиданно придает мне смелости. Приятно знать, что я влияю на него ничуть не меньше, чем он на меня. И ни один из нас не имеет ни малейшего представления, что с этим делать.

— После того как трахну тебя, нарисую красивые узоры на твоей коже. Может быть, даже вырежу свое имя, — дразнит он, пока рукоять ножа медленно проникает внутрь.

Мысленно благодарю всех богов за то, что он использует охотничий нож, а не скальпель. Все мысли тут же улетучиваются, когда другой рукой он начинает ласкать мой клитор.

— Тебе нравится? Нравится быть моей маленькой куклой для траха? Ты ведь сделаешь всё, что я скажу, не так ли?

Из моего горла вырывается жалобный всхлип, когда он вытаскивает нож почти до самого конца рукояти, а затем снова толкает внутрь. Этот звук словно подстегивает его. Движения становятся резче. Быстрее. Другой рукой он то гладит мой клитор, то сжимает его пальцами, то шлепает по нему, пока не начинаю стонать от желания и умолять его о разрядке.

— Пожалуйста, Ганнибал. Пожалуйста, мне нужно кончить, — слезы текут по щекам и впитываются в диванную подушку подо мной.

— И что ты мне за это дашь?

— Всё что угодно! — выкрикиваю я.

— Тогда кончай, куколка. Кончай и позволь мне забрать свою награду.

Он сильно сжимает мой клитор, и из горла вырывается крик, когда меня накрывает оргазм. Ноги подкашиваются, но он подхватывает меня, продолжая двигаться, пока медленно опускает на пол.

Когда оргазм наконец утихает, он вытаскивает нож, а затем проводит острием вверх по моей спине. Чувствую резкий укол боли и понимаю, что он всё-таки рассек кожу.

С шипением втягиваю воздух, но не сопротивляюсь. Позволяю ему получить то, чего он хотел. Мгновение спустя его язык скользит по свежим царапинам, которые он только что оставил, и он буквально слизывает кровь с моей кожи, как тот самый чокнутый псих, которым и является.

— Черт, какая же ты вкусная, — стонет он.

И в его голосе вновь появляется тепло. Монстр постепенно отступает.

— Повернись ко мне, куколка.

Медленно разворачиваюсь и сажусь на пол, прислонившись спиной к дивану. Он внимательно изучает мое лицо. Взгляд скользит по каждой черте, словно пытаясь прочитать мысли и убедиться, что со мной всё в порядке.

— Всё нормально?

Слов у меня нет, поэтому просто киваю.

— Хорошо.

На его губах появляется удовлетворенная улыбка.

— Потому что теперь моя очередь. Ты сказала, что я могу получить всё, что захочу.

Он поднимается на ноги и начинает раздеваться. Снимает всё до последней вещи.

А затем, уже полностью обнаженный, снова надевает клубный жилет.

— Сейчас ты запрокинешь голову и возьмешь член своего президента в рот. Я буду трахать тебя в горло, пока не кончу. Так что тебе лучше надеяться, что я успею кончить раньше, чем ты потеряешь сознание. Но не переживай, если понадобится, я знаю, как привести тебя в чувство.

Моргаю, невольно задаваясь вопросом, не переоценила ли собственные возможности. Но времени передумать Ганнибал не оставляет.

Перешагнув через меня, он становится так, что мои ноги оказываются по обе стороны от его тела, и наклоняется вперед.

— Откинься назад, открой рот и впусти меня.

Его голос звучит жестко. Приказ не оставляет места для возражений.

— Да, мистер президент.

На долю секунды уголки его губ дергаются в намеке на улыбку. Открываю рот и принимаю его. Но Ганнибал не дает мне привыкнуть. Не действует постепенно. Просто вводит член настолько глубоко, насколько это возможно, и неотрывно смотрит в глаза.

— Расслабь горло и впусти меня.

Я стараюсь. Но это не так-то просто, особенно во время беременности, когда рвотный рефлекс уже совсем не тот, что раньше. Он подается вперед, заполняя горло и вызывая рвотный спазм. По щекам текут слезы, пока он остается неподвижным. Паника уже готова захлестнуть меня, когда он наконец отстраняется.

Я закашливаюсь, жадно хватая ртом воздух и вытирая лицо тыльной стороной ладони, а он уже готов продолжить.

— Глубокий вдох.

Киваю и глубоко вдыхаю, прежде чем открыть рот. Он не теряет ни секунды. Сразу входит настолько глубоко, насколько может, и, вцепившись мне в волосы, удерживает на месте. Его движения становятся быстрыми и жесткими. В этот момент мое тело существует для него лишь как средство получить желаемое.

— Охуенно хорошо, — рычит он.

Впиваюсь ногтями в его бедра, чувствуя, как начинает кружиться голова. На секунду он позволяет мне перевести дух, а затем всё начинается снова. И когда мне уже кажется, что больше я не выдержу, он резко подается вперед и замирает.

— Черт, да. Вот так, куколка. Именно так.

Меня начинает трясти от нехватки воздуха, но он удерживает меня до тех пор, пока тело не обмякает в его руках. Вытащив член, он наконец отпускает меня. Судорожно хватаю ртом воздух, и он кончает мне на грудь.

Когда мне наконец удается восстановить дыхание, поднимаю на него взгляд из-под влажных ресниц. Должно быть, выгляжу просто ужасно. Он сидит на журнальном столике и наблюдает за мной с совершенно непроницаемым выражением лица, хотя я всё же замечаю в его взгляде легкую настороженность.

Прикусив губу, я вдруг улыбаюсь. А в следующую секунду уже смеюсь — искренне, от души, так, что сгибаюсь пополам от смеха, а мой малыш недовольно ворочается в животе.

— Ты в порядке?

Я киваю, всё еще смеясь. Постепенно мне удается взять себя в руки.

— Мне полагается наклейка¹⁰?

— Что? — он смотрит на меня с явным недоумением и помогает подняться на ноги.

— Я встретилась с монстром лицом к лицу и выжила. Хочу свою чертову наклейку.

Теперь смеется уже Ганнибал, уткнувшись лицом мне в шею, крепко обнимая. Чувствую, как он постепенно расслабляется, пока мы просто стоим так, впитывая друг друга. И только когда меня начинает знобить, он наконец отстраняется.

— Пойдем. Нужно тебя вымыть и привести в порядок.

Опираюсь на него, когда он обнимает меня за плечи и ведет наверх. Проходя мимо того самого места в коридоре, даже не смотрю в ту сторону. Сейчас думаю только о том, насколько странно удовлетворенной и спокойной себя чувствую.

Он включает душ. Сняв жилет, помогает мне войти в кабинку, а затем заходит следом. Тщательно моет всё мое тело, после чего принимается за волосы. К тому времени, как он заканчивает, я уже наполовину сплю и чувствую себя совершенно разомлевшей. Завернув меня в полотенце, вытирает тело насухо и провожает до кровати. Забираюсь под одеяло, а Ганнибал, совершенно голый, спускается вниз проверить, заперт ли дом.

Когда спустя некоторое время он возвращается и ложится рядом, обнимая меня, сонно бормочу его имя. Одна его ладонь накрывает мою грудь, другая ложится на живот. Если он что-то отвечает, я этого уже не слышу.

Вообще ничего не слышу до тех пор, пока несколько часов спустя телефонный звонок резко не вырывает меня из сна.

Щурясь, смотрю на часы. Семь утра. Хотя по ощущениям гораздо раньше.

— Хорошо. Спасибо, что сообщили. Мы будем готовы.

Он завершает звонок и, подавшись вперед, опирается локтями на бедра. Голова опущена.

Мгновенно просыпаюсь, сажусь и придвигаюсь к нему сзади, осторожно кладя руку ему на плечо.

— Ганнибал?

Он накрывает мою руку своей и отвечает:

— Это была медсестра. Мелисса умерла час назад.

Сижу на диване и тереблю край юбки, ожидая приезда соцработника. Ганнибал сидит рядом. Холодный, отстраненный. Но я не принимаю это на свой счет. Знаю, что дело не во мне. Дело в том, что его дочь-подросток скоро будет жить с нами. Видела те косые взгляды, которыми люди обмениваются, узнав, что у Ганнибала есть дочь, существование которой он скрывал от клуба. И хотя я не оправдываю его поступки, понять могу причины. Иногда лучшее, что можно сделать, — уйти. Особенно если кажется, что ты представляешь для кого-то опасность. Не знаю, насколько Ганнибал изменился за последние пятнадцать лет, но его бывшая тоже считала, что ее дочери будет безопаснее без него рядом. Он мог бы без труда разорвать все связи и исчезнуть, как это делают многие никчемные отцы. Но он этого не сделал. Возможно, он не умел любить ребенка. Зато умел о нем заботиться. И судя по тому, что мне удалось узнать — в основном подслушивая чужие разговоры, — Ганнибал сделал для дочери куда больше, чем от него требовалось.

Честно говоря, не думаю, что Ганнибал тот монстр, которым его считают все вокруг, включая его самого. Уверена, у него бывают моменты, когда здравый смысл покидает чат, а демоны выходят поиграть. Но по своей сути он не злой человек. Он проявил ко мне больше доброты и заботы, чем большинство людей за всю мою жизнь. И самое удивительное — он даже не осознает, что делает это.

Ганнибал убежден, что не умеет любить. А мне кажется, он просто не может распознать любовь. Иногда невольно задумываюсь, каким было его детство и что творилось у него дома.

Услышав шум подъезжающей машины, поднимаю голову и вытираю вспотевшие ладони о юбку. Понятия не имею, почему так нервничаю. В конце концов, Милли всего лишь ребенок. Если я смогла выдержать нападки толпы байкеров-мудаков и злобных сучек, то уж с капризами подростка как-нибудь справлюсь, верно?

Когда машина останавливается и двигатель глохнет, поднимаюсь на ноги одновременно с Ганнибалом. И всё же нервничаю. Потому что слишком многое поставлено на карту. Если Милли не захочет видеть меня рядом, Ганнибал вполне может решить не усложнять себе жизнь и найти кого-нибудь другого, кто поможет ему растить дочь.

— Ты готов? — спрашиваю с напускной бодростью в голосе. Главное — делать вид, что всё под контролем, пока сама в это не поверишь, верно?

Он смотрит на меня сверху вниз. Взгляд совершенно безжизненный. Эта внутренняя пустота заставляет невольно поежиться.

Протягиваю руку и сжимаю его плечо.

— Вернись ко мне, Ганнибал. С таким взглядом серийного убийцы ты только напугаешь девочку. А мне кажется, ребенок и без того пережил достаточно.

Он моргает. И кажется, что уголки его губ едва заметно дергаются вверх. Но это длится всего секунду, похоже, просто показалось.

От делового стука в дверь тревожно сжимается желудок. Направляюсь открывать, но в тот же момент Ганнибал перехватывает мою руку своей. Свободной рукой он открывает дверь.

На пороге стоит соцработник.

— Мистер Шоу? — она протягивает ему руку.

Он отпускает мою ладонь, чтобы пожать ее, но уже через секунду снова берет мою в свою.

— Я миссис Тейлор, социальный работник Милли.

— Где Милли? — спрашивает Ганнибал низким голосом.

— Она пока в машине. По дороге сюда уснула. Последнее время у нее большие проблемы со сном, и, думаю, Вы понимаете почему. Не хотелось будить ребенка раньше необходимости. Подумала, что Вы могли бы показать мне дом, а заодно обсудим все вопросы до того, как она проснется, если Вы не против.

— Согласен, — соглашается он.

Сделав шаг назад, Ганнибал мягко тянет меня за собой, пропуская женщину внутрь.

— Если Вы не против, оставлю дверь открытой, чтобы, когда Милли проснется, сразу поняла, где нас искать.

— Конечно.

Ганнибал кивает.

— Итак, миссис Тейлор…

— Джейн, пожалуйста.

— Джейн, тогда называйте меня Ганнибалом. А это моя невеста Лола.

При слове «невеста» я едва не вздрагиваю. Но продолжаю улыбаться и не позволяю удивлению отразиться на лице.

— Очень приятно познакомиться, Лола.

Ее взгляд опускается на мой живот, а затем снова возвращается к лицу. Я вижу, что ей хочется спросить, но, в отличие от некоторых людей, она не хочет поставить меня в неловкое положение, если вдруг ошибется.

— Да, я беременна. Хотя в зависимости от одежды бывает сложно понять, ребенок это или просто вздутие живота.

Она смеется.

— У меня с Чарли было точно так же. Со спины вообще никто бы не догадался, что я беременна. После родов вышла из больницы в джинсах четвертого размера и майке, будто не носила внутри себя другого человека девять месяцев. А вот с дочерью Дианой…, — она театрально выдыхает. — Набрала почти тридцать килограммов и потом десять лет пыталась от них избавиться, — покачав головой, она слегка краснеет. — Простите, что заболталась. И поздравляю вас, кстати.

Она нервно прикусывает губу, пока я улыбаюсь ей в ответ.

— Спасибо.

— Послушайте, не буду врать и говорить, что всё пройдет легко. Милли хорошая девочка, но она только что потеряла мать. А теперь ее вынуждают жить с отцом — мужчиной, которого она никогда не знала и который, если смотреть на ситуацию с ее стороны, просто не хотел ребенка в своей жизни.

Она поднимает руку, останавливая Ганнибала прежде, чем тот успевает что-либо сказать.

— Я не осуждаю Вас. Речь сейчас не об этом. Просто предупреждаю: первое время будет непросто. Ей больно, страшно. И, думаю, она очень одинока. Кроме того, беременность Лолы вполне может стать причиной конфликтов между вами. Потому что, как бы Милли это ни воспринимала, ее Вы не захотели, а этого ребенка явно хотите.

— То есть я уже облажался? — тяжело вздыхает Ганнибал.

— Что ж, добро пожаловать в ряды родителей. Мы все… ошибаемся. Но сейчас Вы здесь. Не отвернулись от нее, хотя мы оба понимаем, что могли бы. Она будет испытывать Вас на прочность, не сомневаюсь. Но мне кажется, Вы справитесь.

Ганнибал слегка склоняет голову, внимательно наблюдая за ней.

— Вас совсем не беспокоит, что она будет расти в мотоклубе?

Прокашливаюсь, предупреждая его взглядом быть осторожнее.

Улыбка Джейн становится жестче.

— Как уже говорила, я не осуждаю. Но при этом буду внимательно следить за Милли. Буду навещать Вас, чтобы убедиться, что она адаптируется и…

— …что ребенок в безопасности, — мягко заканчиваю за нее. — Спасибо. Мы не обижаемся. Наоборот, это говорит о том, что Вам не всё равно.

Ее плечи заметно расслабляются.

— Думаю, мы все друг друга поняли. Я не собираюсь усложнять Вам жизнь. Просто хочу, чтобы Милли была счастлива и чувствовала себя на своем месте.

— Должен признать, слышал немало страшилок про опеку и социальных работников. Но, думаю, всё выглядело бы не так ужасно, если бы среди них было побольше таких людей, как Вы, — ворчит Ганнибал, а я тупо моргаю от удивления.

Он что, только что сделал ей комплимент?

Приходится сдерживать смешок, когда замечаю, что сама Джейн тоже выглядит ошарашенной.

— Спасибо. Очень приятно это слышать. Не хочу отнимать у Вас слишком много времени, но мне всё же нужно быстро осмотреть дом.

Чувствую, как лицо начинает гореть от смущения, когда она оглядывает скромно обставленную гостиную.

— Тут пока особо не на что смотреть. Это временное жилье, пока в нашем доме заканчивают ремонт. Но мне показалось, что так всё же лучше, чем жить в гостинице.

— Здесь чисто и аккуратно, а это уже половина успеха. Вопреки распространенному мнению, детям не нужны горы денег. Им нужна любовь. Если бы Вы сейчас спросили Милли, что она выберет — огромный роскошный дом или возможность вернуть маму, как думаете, что бы она ответила?

Ганнибал молча признает ее правоту легким кивком. Она даже не подозревает, насколько сильно мне нужно было услышать именно эти слова. Всё это время меня не покидало чувство, что я подвела своего ребенка всеми возможными способами. День и ночь переживала о том, смогу ли обеспечить его всем необходимым. Но слова Джейн неожиданно расставляют всё по местам и заставляют вспомнить собственное детство.

У меня было всё, и одновременно не было ничего. Всё это оказалось лишь красивой оберткой. Тех вещей, которые действительно имеют значение, у меня никогда не было. Когда-то я думала, что нашла их рядом с Хэвоком. Но, возможно, всё это время искала не там. Возможно, всё необходимое, чтобы дать моему сыну лучший старт в жизни, уже есть внутри меня.

Это осознание буквально выбивает почву из-под ног, и я почти не слышу дальнейший разговор. Ганнибал крепко держит меня за руку и ведет по дому, пока Джейн осматривает комнаты. К тому моменту, как «экскурсия» заканчивается, я понимаю, что не произнесла ни слова.

— Всё выглядит хорошо. Правда, когда новый дом будет готов, мне нужно будет его осмотреть.

— С этим проблем не возникнет, — заверяет ее Ганнибал.

— Отлично.

Она протягивает ему папку с документами.

— Здесь есть полезная информация и несколько рекомендаций. А еще мои контакты, если после моего ухода у Вас появятся вопросы.

— Спасибо, — наконец подаю голос я.

— Ладно, пойду разбужу Милли. Просто двигайтесь постепенно. И будьте собой. Дети очень быстро чувствуют, когда взрослые пытаются казаться кем-то другим.

Развернувшись, она выходит из дома, быстро спускается по ступенькам и направляется к машине.

Ганнибал тяжело вздыхает.

— Если я буду самим собой, то травмирую девочку на всю жизнь.

— Нет, не травмируешь. Просто будь собой, каким бываешь рядом со мной.

Он слегка сжимает мою руку, а затем снова переводит взгляд на автомобиль. Когда открывается задняя дверца и наружу выбирается девочка в джинсах и огромной толстовке, я чувствую, как Ганнибал вновь напрягается рядом со мной. Большим пальцем начинаю выводить круги на тыльной стороне его ладони, надеясь, что это хоть немного его успокоит.

Джейн подходит к Милли и протягивает ей сумку. Девочка берет ее, затем поднимает взгляд на дом и застывает, заметив, что мы наблюдаем за ней. Джейн мягко подталкивает ее вперед. И чем ближе Милли подходит, тем отчетливее становятся ее черты.

Святые небеса. Да она же вылитый Ганнибал.

Тот же легкий наклон головы. Та же холодная отстраненность. Тот же ледяной взгляд. Мне едва удается сдержать смешок. Что-то подсказывает — эта девочка далеко не такая хрупкая и беззащитная, как считает Ганнибал.

Ее темные волосы подпрыгивают на плечах, пока она поднимается по ступенькам и останавливается прямо у двери. Джейн подходит сзади и кладет руки ей на плечи.

— Значит, ты мой отец? — тихо спрашивает Милли, внимательно разглядывая лицо Ганнибала.

Он медленно кивает.

— Я видела тебя в больнице. Мама говорила… — она тяжело сглатывает, и ее лицо слегка бледнеет. — Говорила, что ты мой отец. Но она была под препаратами и немного не в себе. Я представляла кого-то вроде банкира или продавца машин, а не байкера.

— У тебя какие-то проблемы с байкерами?

Я так сильно сжимаю его руку.

— Думаю, нет. Просто раньше никогда их не встречала. Я хотела сказать, что у мамы обычно был определенный тип мужчин, а ты на него совсем не похож.

— Милли, — предупреждающе произносит Джейн.

Ганнибал лишь пожимает плечами.

— Вернись ко мне через пятнадцать лет и расскажи, нравится ли тебе всё то же самое, что и сейчас. Люди меняются. Даже мамы.

— А папы меняются? Потому что, если честно, до сих пор ты был так себе отцом.

— Следи за языком, Милли, — качает головой Джейн.

— Надеюсь, что меняются. Потому что теперь, девочка, я единственная семья, которая у тебя осталась.

Милли вздрагивает и обхватывает себя руками за плечи.

Отпускаю руку Ганнибала и подхожу к Милли.

— Привет. Я Лола. В таких ситуациях совершенно теряюсь, потому что никогда не знаю, что нужно говорить.

Она опускает голову и почти застенчиво заправляет прядь волос за ухо.

Я невольно улыбаюсь.

— Можно я просто скажу, что ты невероятно красивая?

Милли резко вскидывает голову и смотрит на меня так, словно не верит своим ушам.

— Что ж, тогда я оставлю Вас знакомиться дальше, — говорит Джейн с улыбкой.

Милли оборачивается к ней, и Джейн мягко похлопывает ее по спине.

— У тебя есть мой номер, милая.

— Джейн, я…

Джейн осторожно перебивает ее, на мгновение сжимая ее ладонь.

— Они ничего от тебя не требуют. Я прошу только об одном — постарайся дать этому шанс. Да, замечательные приемные семьи существуют. Но их слишком мало.

Плечи Милли опускаются.

— Знаю. Я буду хорошо себя вести.

Прикусываю губу, чтобы не сказать лишнего.

— Я провожу Вас, — предлагает Ганнибал.

Джейн кивает.

— До скорого, Милли.

— Пока, — тихо отвечает девочка.

Затем переводит взгляд на меня и словно чего-то ждет.

— Ладно, если честно, вообще не понимаю, что сейчас делаю. Просто скажи, что тебе нужно, и я постараюсь со всем разобраться. Хочешь, закажу тебе поесть? Покажу твою комнату? Или, может, ты хочешь принять душ? — тараторю я.

— Я бы хотела посмотреть свою комнату. Спасибо, — добавляет она после короткой заминки.

Жестом предлагаю ей следовать за мной по коридору к лестнице.

— Не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь, что этот дом временный? — спрашиваю, оборачиваясь к ней уже наверху.

— Больше никто не хочет меня к себе брать.

Хмурюсь и тут же понимаю, насколько неудачно выразилась.

— Черт. Прости, это прозвучало совсем не так, как хотела. Я имела в виду, что этот дом временный только потому, что мы ждем окончания ремонта в другом доме. Он тоже находится на территории клуба, просто выше по склону.

— А… Понятно.

— Ты живешь с нами, Милли. Столько, сколько сама захочешь.

Она молчит несколько секунд.

— А что будет, когда он снова меня бросит? Что будет, когда он вспомнит, что вообще-то никогда не хотел быть отцом?

— Он не бросит тебя, Милли. Но я понимаю, что вам обоим потребуется время, чтобы научиться доверять друг другу. И я не собираюсь вмешиваться. Всё это касается только тебя и твоего отца.

Делаю шаг вперед и дожидаюсь, пока она посмотрит мне прямо в глаза, чтобы увидела, насколько серьезно я говорю.

— Но я могу дать тебе свое обещание.

Вспоминаю себя и то, как отчаянно нуждалась в человеке, который был бы готов за меня бороться.

— Обещаю, что буду бороться за тебя, — тихо говорю. — И никуда не уйду. Обещаю.

И протягиваю ей мизинец. Она смотрит на него и закатывает глаза.

— А ты чудная, — фыркает она.

Но всё равно цепляет своим мизинцем мой и слегка сжимает его.

— А теперь давай устроим тебя в комнате. Когда будешь готова, составим список того, что тебе нужно или хочется, и съездим по магазинам.

— Джейн сказала, что остальные мои вещи привезут завтра. Так что тебе не обязательно вести меня за покупками.

— Не повезу, если ты сама не захочешь. Но если передумаешь — скажи.

Открываю дверь ее комнаты.

— Если захочешь, можем купить каких-то мелочей, чтобы добавить сюда немного красок.

Продолжаю улыбаться, хотя в голове всплывают часы, которые я провела здесь с наждачной бумагой и кистью в руках, подготавливая эту комнату под детскую для малыша.

Когда Ганнибал увидел, что комната так и осталась недоделанной, он просто закрасил стены оставшейся в гараже светло-кремовой краской, скрыв тот желтый цвет, который нанесла я. Не стала говорить ему, что здесь должна была быть детская. Промолчала и улыбнулась, как и должна была. Это было горько и сладко одновременно. Я потратила на эту комнату время и те жалкие гроши, которые смогла наскрести на краску, хотя сама мысль о том, что мой ребенок будет расти в этом доме, приводила в ужас.

Понятия не имею, как выглядит дом Хана. Никогда в нем не бывала. Но что бы там ни было, всё равно лучше, чем здесь. К тому же теперь я знаю, что у меня будет мальчик.

А значит, больше нет необходимости придерживаться нейтральных цветов.

— Всё нормально. Спасибо.

Отступаю в сторону, позволяя Милли пройти.

Она ставит сумку на кровать и садится рядом.

Сложив руки на коленях и уставившись в пол, она сидит молча, будто ждет, когда я уйду.

— Ладно, оставлю тебя ненадолго одну. Но я буду внизу, так что, если проголодаешься, приходи ко мне, что-нибудь приготовлю.

Она открывает рот, явно собираясь возразить, но я качаю головой.

— Это совсем не сложно. Я сама этого хочу.

Медленно отступаю к двери, чувствуя, что ей нужно немного времени, чтобы прийти в себя.

— Жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах, Милли. Но я рада, что ты здесь.

С этими словами выхожу из комнаты и тихо закрываю за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, зажмуриваюсь, пытаясь сдержать слезы, пока по ту сторону слышится ее плач.

Мы с Джейн идем к машине молча. Мысли крутятся вокруг Милли и Лолы, и я, черт возьми, понятия не имею, как должен заботиться сразу о двух женщинах, если за всю свою жизнь по-настоящему заботился только о клубе.

— Можно говорить откровенно, мистер Ганнибал?

— Просто Ганнибал. Говорите как есть. Меня не так-то легко задеть.

— В молодости я встречалась с байкером. Знаю, какая репутация тянется за мотоклубами, но мне довелось увидеть, насколько крепкой семьей они могут быть и как яростно защищают своих. Я даю Вам шанс, потому что именно это сейчас нужно Милли. Хотя признаюсь честно, у меня были сомнения. Вокруг этого клуба ходит немало слухов. И слухи, надо сказать, не самые приятные. Но, насколько известно, ни один из них так и не получил подтверждения.

— Не буду лгать. Мы тоже слышали эти слухи и провели собственную проверку.

— Мы?

— Изначально я состоял в материнском чаптере. Такие вещи мы без внимания не оставляем. Если появляются подобные обвинения, обязательно разбираемся.

— И вы нашли что-нибудь, что должно меня насторожить?

Усмехаюсь. Эта женщина определенно не из робких. Впрочем, говорить ей об этом я не собираюсь.

— Скажем так, наше расследование вывело нас совсем на другую историю. Именно поэтому у клуба теперь новый президент. Я.

— Понятно. Что ж, тогда остается надеяться, что все эти слухи очень скоро останутся в прошлом.

— Я намерен наладить отношения между мотоклубом «Души Воронов» и местными жителями. Но на это потребуется время.

— Что ж, Вам повезло, мистер Ганнибал. Я никуда не собираюсь исчезать. Удачи Вам.

Смотрю, как она садится в машину, машет мне на прощание и скрывается за поворотом, направляясь к главным воротам. Повернувшись к дому, несколько секунд смотрю на входную дверь, когда звонит телефон.

Байт. Он знает, что сегодня приезжает Милли. Значит, звонить по пустякам точно не стал бы.

Блядь.

Убедившись, что рядом никого нет, принимаю вызов.

— Что случилось?

— Пока ничего. Надеюсь. Но сегодня нам, похоже, прислали подарок.

— Подарок? Какой еще подарок?

— Такой, который может распутать всё дело с пропавшими девушками.

— Объясни.

— Нам прислали бухгалтерскую книгу. Вся информация там зашифрована, поэтому я уже отправил копию Джи. Но если задуматься, зачем вообще шифровать…

— Если нечего скрывать, — заканчиваю за него.

— Вот именно. Кто-то явно хочет, чтобы мы кое-что узнали.

— Жаль только, что мы пока не знаем ни кто именно, ни что именно нам пытаются сообщить. Разберись. Возможно, это как раз та зацепка, которую мы искали.

— Уже работаю. Ну что, ребенок приехал?

— Да.

— Отлично. Тогда удачи тебе.

Связь обрывается. Засранец.

Задумчиво смотрю на дом, пытаясь решить, что делать дальше. Оставить их наедине, дать возможность поговорить? Или вернуться в дом и попытаться понять, что вообще говорить и как себя вести?

Тяжело вздохнув, направляюсь обратно к дому, захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Прислушиваюсь. Сверху доносятся приглушенные голоса. Не желая вмешиваться, иду на кухню и начинаю рыться в недавно заполненных холодильнике и шкафчиках. Решив занять себя делом, принимаюсь готовить. Понятия не имею, что любит Милли, поэтому быстро обжариваю овощи на воке. Если ей не понравится, всегда смогу приготовить что-нибудь другое. Заметив движение краем глаза, поднимаю голову и перестаю нарезать морковь. На кухню входит Лола.

— Она в порядке?

— Немного поплакала, но я посидела у двери, пока она не успокоилась. Хотелось зайти, обнять ее или сделать хоть что-нибудь, но мне показалось, что это будет неправильно. Девочка относится к нам настороженно, но это ведь нормально, да?

— Она переехала жить к совершенно чужим людям. Да, у нас общая кровь, но меня она не знает. Я бы скорее начал беспокоиться, если бы она не держалась настороже.

Не дождавшись ответа, смотрю на Лолу и замечаю, что ее взгляд прикован к моим рукам.

— Что?

— Ты готовишь?

— Нам же нужно что-то есть, разве нет?

Она подходит ближе.

— Я сама могу приготовить ужин. Просто показывала Милли ее комнату.

— Всё в порядке. Я справлюсь.

Она устраивается за кухонным островком и наблюдает, как я дорезаю оставшиеся овощи.

— У тебя здорово получается, — замечает она, глядя на ровные ломтики, аккуратно разложенные передо мной.

— Что тут скажешь? С ножом я обращаться умею.

Она тихо фыркает от смеха.

— Кажется, ни один мужчина никогда не готовил для меня.

Я замираю.

— Дриллер — мудак, это понятно. Но неужели даже Хэвок ни разу не приготовил тебе ужин?

Ее щеки заливает румянец, и она качает головой.

— Клуб отнимал у него почти всё время.

В ее голосе слышится едва уловимая тоска, и невольно задумываюсь: не подтолкнул ли Хэвок, сам того не желая, Лолу прямо в объятия собственного брата.

— Вообще-то я, мать его, президент клуба. Так что время на готовку найду. Остальные вполне способны подождать, пока я закончу.

Она удивленно смотрит на меня, а потом опускает голову, пряча застенчивую улыбку.

На секунду я просто теряюсь. Потому что, черт возьми, эта женщина потрясающе красива, когда позволяет себе опустить щиты.

Пока готовлю, то и дело поглядываю на нее и всё сильнее хочу врезать Хэвоку по морде. Не то чтобы я считал себя большим специалистом по отношениям. Очень даже наоборот. Но в них должно быть что-то вроде взаимности. Каждый должен что-то отдавать и что-то получать взамен. А здесь, всё выглядит так, будто Лола только отдавала, а Хэвок с удовольствием принимал. Что он, блядь, дал ей взамен?

— Можно задать вопрос?

— Конечно, — она настороженно смотрит на меня, пока я высыпаю овощи на раскаленную сковороду и перемешиваю их лопаткой.

— Кем ты хотела стать, когда вырастешь?

Она прикусывает губу, раздумывая над ответом, а потом вздыхает.

— Ты решишь, что это глупо.

— В тебе нет ничего глупого, Лола.

Она сглатывает.

— Я хотела стать мамой. Хотела быть женой. У меня было столько возможностей, которых многие дети лишены. Родители без проблем оплатили бы мне учебу в колледже. Я могла работать с детьми, с животными… Или заниматься чем-нибудь еще, что приносило бы радость. И, возможно, если бы всё сложилось иначе, так бы и было.

— В каком смысле иначе? Твои родители были против учителей и ветеринаров? — усмехаюсь я.

Она невесело улыбается.

— Мама была против Хэвока. Она поставила мне ультиматум, и я выбрала его. Если бы она увидела, чем всё закончилось, была бы ужасно довольна собой.

— Судя по всему, очаровательная особа.

— Наверное, сейчас, уже став взрослой, я могу понять ее точку зрения. Представь, что однажды Милли приходит к тебе и заявляет, что влюбилась в байкера и собирается когда-нибудь выйти за него замуж.

Застываю на месте. До этой секунды мысль о том, что Милли однажды начнет встречаться с кем-то, даже не приходила мне в голову. Она же еще ребёнок, черт побери.

— Конечно, вразумить влюбленную девчонку-подростка невозможно. Хэвок был для меня всем, и уж точно я не собиралась слушать рассуждения о любви от собственной матери. Особенно учитывая, какими были отношения моих родителей. Но знай я тогда то, что знаю сейчас, я бы ее послушала. Поплакала бы ночами в подушку из-за разбитого сердца и пошла дальше, как обычно и делают подростки.

— Это слишком жестоко по отношению к вам обоим. Да, всё закончилось не так, как тебе хотелось, но ведь были и хорошие моменты, верно? К тому же сожаления сильно переоценивают, Лола. Если бы ты не любила Хэвока, то не стала бы той женщиной, которой являешься сейчас.

Она качает головой.

— Эта версия меня — сплошная катастрофа, Ганнибал. Ты не знал меня прежнюю… — она делает глубокий вдох и продолжает. — Ту, какой я была до Хэвока. А теперь я всего лишь бледная тень девушки, которой когда-то была.

Выключаю плиту и обхожу кухонный островок, направляясь к ней. Оказавшись рядом, запускаю пальцы в ее волосы и осторожно запрокидываю голову назад. Наклоняюсь так близко, что наши носы почти соприкасаются. Голос понижаю и говорю тише — помню, что мы здесь не одни.

— На ту девушку, которой ты была раньше, я бы даже не взглянул второй раз. Хотя нет, вру. Я бы с удовольствием затащил тебя на ближайшую горизонтальную поверхность и трахнул. Но на этом всё бы и закончилось. Всё, что я был бы готов тебе дать, — хороший секс и деньги на такси домой. Мне не нужна девушка со звездами в глазах. Мне нужна та, за которой тянутся собственные тени.

Наклоняюсь и мягко целую ее в губы, а потом отстраняюсь.

— Меня нелегко любить. Девушка со звездами в глазах давно бы сбежала…

Она прижимает пальцы к моим губам, заставляя замолчать.

— Нет. Она бы осталась. Пока звезды не погасли, — ее ладонь скользит по моей щеке. — Возможно, в этом и была моя судьба — стать чьей-то игрушкой. Игрушкой, с которой сначала играют, а потом втаптывают в грязь.

— А может, Хэвоку было суждено сломать тебя, чтобы потом я смог собрать тебя заново, по-своему. Подогнать под больной идеал. Мою идеально несовершенную старушку.

Снова целую ее, но на этот раз уже она запускает пальцы мне в волосы и крепко притягивает к себе. Только звук шагов на лестнице заставляет меня отстраниться.

Целую ее в кончик носа, и она улыбается.

— Ну вот, началось. Теперь нам постоянно будут обламывать секс, — ворчу я.

Обойдя островок с другой стороны, пытаюсь скрыть свой каменный стояк. Мне совсем не хочется травмировать дочь сильнее, чем ее уже успела потрепать жизнь.

Возвращаюсь к сковороде, снова включаю огонь и добавляю еще несколько ингредиентов.

— Милли, ты голодна? — спрашивает Лола.

Поднимаю голову. Взгляд встречается с глазами точь-в-точь такого же цвета, как у меня. Я смотрю на дочь, которую никогда не хотел иметь. Жду, что меня накроет какое-нибудь откровение. Что проснется отцовский инстинкт, что внутри хоть что-то щелкнет. Но я всё такой же долбанутый, каким и был пять минут назад.

— Эм… да, наверное, — тихо отвечает она.

Помедлив секунду, Милли подходит к островку и садится на один из свободных стульев, оставляя между собой и Лолой пустое место.

— Есть что-нибудь, что ты не ешь? Не хотелось бы тебя угробить сразу после знакомства, — бурчу я.

Ее глаза удивленно распахиваются. Слышу, как Лола тяжело вздыхает, но взгляда от Милли не отвожу.

— На самом деле Ганнибал пытается спросить, нет ли у тебя аллергии на какие-нибудь продукты. Хотела бы сказать, что чем дольше его знаешь, тем лучше становятся его навыки общения, но не хочу начинать знакомство со лжи.

Бросаю на Лолу недовольный взгляд.

— С моими навыками общения всё в полном порядке.

— Конечно-конечно, — сладко улыбается она.

Подозрительно щурюсь.

— Вообще-то я президент мотоклуба «Души Воронов». Нравлюсь людям. Я дружелюбный. Короче... — со стоном качаю головой. — Ладно, Лола права. Врать нехорошо. Не делай так, — говорю я Милли.

По тому, как подрагивают уголки ее губ, вижу, что она изо всех сил пытается не улыбнуться. Но стоит ей заметить мой взгляд, как лицо тут же становится серьезным.

— Я тот еще придурок, — честно признаюсь.

Теперь ей явно не по себе, но я продолжаю. Она должна знать, кто я на самом деле.

— Я держался от тебя подальше не из-за того, что ты что-то сделала. А потому что не хотел к херам испоганить тебе жизнь. Черт… Наверное, не стоит ругаться при тебе. Блин. В общем, крутым и веселым папашей я никогда не стану. И ни хрена не понимаю, что вообще делаю.

— Это заметно, — бормочет Милли себе под нос.

— Я не жду чудес. И прекрасно понимаю, что мне никогда не стать даже вполовину таким родителем, какой была твоя мама. Если бы мог вернуть ее тебе, Милли, я бы это сделал. Но жизнь — один большой чертов аттракцион, который не остановится только потому, что нам стало слишком тяжело и захотелось сойти с этой карусели. Но кое-что всё-таки могу тебе пообещать. Я буду тебя защищать. И убью любого, кто хотя бы подумает тебя тронуть.

— А если это будет парень?

— Своих слов не забираю. К тому же тебе еще рано встречаться с парнями. Разве для свиданий не нужно сначала дожить хотя бы до тридцати?

Перевожу взгляд на Лолу. Она качает головой.

— Ганнибал, мне еще нет тридцати. И я беременна.

— Вот именно. Хотя… нет, я не это имел в виду. Ты — это ты. А она…

Смотрю на Милли.

— …она — это она.

— И что это вообще должно означать? — фыркает Милли.

Выпрямляюсь и указываю на нее лопаткой.

— Это означает, что если какой-нибудь пацан полезет к тебе руками, я их отрежу ему. А если полезет чем-то другим…

— Отрежешь и это? — саркастически подсказывает она.

— Нет. Голову отрежу. Потому что любой, кто хотя бы подумает засунуть в тебя свой член, уже покойник.

Лола со стоном роняет голову на столешницу, а Милли смотрит на меня с отвисшей челюстью.

— Нельзя такое говорить. Если мой будущий парень вдруг умрет, после этого разговора всё будет выглядеть как заранее спланированное преступление, — она складывает руки на груди.

Указываю на нашивку на жилете.

— Видишь? Здесь написано, что я президент. А значит, я достаточно умен, чтобы не попасться.

— Понятно. Так и умру девственницей.

— Именно на это я и рассчитываю.

Ухмыляюсь, беру три миски и начинаю раскладывать еду.

Может, отцовство — не такая уж сложная штука, как казалось.

— Да чтоб меня, ни черта не получается! — ругается Ганнибал, выпуская мои волосы из рук и падая спиной на кровать.

Поворачиваюсь к нему и усаживаюсь верхом. Его ладони тут же ложатся мне на бедра, удерживая на месте.

— Ты целую неделю каждый день по часу смотрел видеоуроки по плетению кос, а потом тренировался на мне. Неважно, что коса получилась слишком свободной или съехала набок. Неважно, что Милли и сама умеет заплетать волосы.

— Подожди. Она умеет?

Наклонившись, целую его в губы.

— Ты потратил несколько часов, чтобы научиться заплетать косы своей дочери. Поверь, только это и имеет значение.

Он склоняет голову набок, внимательно всматриваясь в мое лицо, словно пытаясь понять, не лгу ли я.

— Правда?

— Правда.

Он вздыхает и запускает руки под мою футболку, скользя ладонями по спине. Ловким движением расстегивает бюстгальтер, а затем переворачивает нас, так что теперь я лежу на спине, а он сидит верхом на моих бедрах. Засунув руку под жилет, он достает небольшой кожаный чехол. Наблюдаю, как он раскрывает его, и нервно сглатываю, когда в его пальцах появляется изящный серебристый скальпель.

— Ганнибал? — шепчу я, даже не пытаясь скрыть тревогу.

— Доверься мне, куколка.

Киваю, но ничего не говорю — боюсь, что голос выдаст мое волнение.

Наклонившись надо мной, он поддевает пальцем ворот моей футболки и слегка оттягивает ткань от кожи, после чего проводит скальпелем сверху вниз, разрезая ее от горловины до самого низа. Раздвинув полы ткани в стороны, он тем же лезвием перерезает бретели бюстгальтера, снимает его и небрежно отбрасывает через всю комнату.

— Я ведь только недавно его купила, — выдыхаю.

— Плевать. Куплю тебе еще дюжину. Хотя ради меня можешь вообще их не носить. Прятать такую грудь под бельем — настоящее преступление, — бормочет он.

Запускаю пальцы в его волосы, пока он уделяет моей груди всё свое внимание.

Тихо шепчу его имя снова и снова, пока не превращаюсь в дрожащий, влажный, извивающийся от желания комок потребности.

— Уже мокрая для меня, куколка?

Быстро киваю.

— Да.

— Скажи, чего ты хочешь.

— Хочу, чтобы ты был внутри меня.

— Хочешь, чтобы я тебя трахнул?

— Пожалуйста, — прошу.

Он выпрямляется и задирает мою футболку выше. Скальпель легко разрезает ткань трусиков по обеим сторонам.

— Скажи: «Трахни меня, Ганнибал».

— Трахни меня, Ганнибал.

Чувствую, насколько сильно теку от возбуждения. Знаю: ему достаточно будет только войти в меня, и я кончу.

Он проводит пальцами по моим губам.

— Открой рот пошире, куколка.

Послушно открываю рот и чувствую, как он заталкивает туда мои трусики. Кружево кажется странным на языке, но не пытаюсь выплюнуть его. Более того, с неожиданной для самой себя ясностью понимаю, что мне хочется угодить ему.

— Хочу, чтобы ты доверяла мне. Буду подталкивать тебя к пределам, но никогда их не переступлю. Не подав голос ты не сможешь сказать «нет». Станешь моей маленькой игрушкой для траха — и я буду делать с тобой всё, что захочу. Буду играть с тобой до тех пор, пока больше не сможешь это выдерживать. И только тогда дам тебе то, чего ты хочешь больше всего.

Я смотрю на него, часто моргая, и мне совсем не нравится мысль о том, что не смогу сказать «нет». Ирония в том, что само слово «нет» еще никогда никого не спасало. Оно не могло сделать девственность вновь нетронутой и не останавливало пулю. Не мешало раку распространяться по телу и не заставляло сердце снова биться. «Нет» никогда не спасало меня. Так почему же сама мысль о том, чтобы лишиться возможности его произнести, заставляет чувствовать себя такой беспомощной?

И всё же… Мне не страшно. Взгляд Ганнибала удерживает мой, будто он собирает воедино все нити моего рассудка и держит меня целой тем единственным способом, который знает сам. И всё же ради него я готова рассыпаться на части. Разве влюбленность — не разновидность безумия?

Он терпеливо ждет. Когда я не возражаю, его плечи заметно расслабляются.

— Всегда знал, что из тебя получится самая величественная, мать ее, королева.

Он на мгновение прижимается своими губами к моим. Но когда снова поднимает голову и смотрит на меня, моего Ганнибала больше нет. На его месте тот самый монстр, которого все боятся.

Сердце начинает колотиться быстрее, ладони становятся влажными. Страх пытается вступить в борьбу с желанием, но я чувствую, насколько сильно возбуждена, как влага скользит по внутренней стороне бедер.

— Трусики изо рта не вынимай. Игрушки не разговаривают. И не двигаются. Я буду делать с тобой всё, что захочу, — а ты позволишь. Более того, тебе будет нравиться всё, что я с тобой делаю.

Он скользит ниже по моему телу и прижимается губами к животу.

— Его я не трону.

Хмурюсь, не сразу понимая, о чем он говорит. Лишь когда он поднимает скальпель, до меня начинает доходить. Затаив дыхание, я наблюдаю, как он медленно проводит лезвием по своему языку. На поверхности тут же выступает тонкая алая полоска. Затем он снова нависает надо мной и кончиком скальпеля очерчивает мои губы. С набитым ртом я не могу ничего — только лежать неподвижно под ним, пока он размазывает по моим губам собственную кровь.

Опираясь на руки по обе стороны от меня, он проводит плоской стороной лезвия вверх по моей руке, затем вдоль ключицы. Сердце колотится так громко, что Ганнибал наверняка слышит каждый удар. Добравшись до изгиба груди, он переворачивает скальпель лезвием вниз. Его взгляд впивается в мой. И, не отводя глаз, он оставляет на моей коже неглубокий порез.

От потрясения я на мгновение замираю. А когда приходит боль, его язык уже скользит по коже, успокаивая жжение и собирая тонкую дорожку крови. Его взгляд вновь встречается с моим, внимательно отслеживая каждую реакцию.

— Блядь, я знал, что ты идеально мне подходишь, — снова опускается ниже, проводя кончиком лезвия между грудей.

Положив скальпель на кровать, он слизывает кровь с нового пореза, а затем двумя пальцами размазывает последние алые капли по моей коже. Тяжелый взгляд медленно скользит по телу, разложенному перед ним словно жутковатое произведение искусства. Когда он подносит испачканный кровью палец ко рту и облизывает его, внутри всё болезненно сжимается.

Не знаю, что именно он читает на моем лице, но этого оказывается достаточно, чтобы оборвать последнюю нить самообладания, которая еще удерживала его. Всего мгновение — и он уже выпрямляется на коленях, резко стягивает джинсы на бедра и высвобождает член. Крепко обхватив себя рукой, он начинает двигать ладонью вверх и вниз, а я не могу отвести взгляд.

Замечаю, как его глаза на секунду опускаются к лежащему на кровати скальпелю. Будто в нем самом идет борьба — между разумом и желанием, каждый пытается взять верх.

Когда он тянется за скальпелем, невольно напрягаюсь, готовясь к его следующему шагу.

— Раздвинь ноги, куколка. Покажи мне то, что принадлежит мне.

Страх грозит накрыть меня с головой, но заставляю себя справиться с ним, вспоминая его слова о том, что он будет подталкивать меня к границам, но никогда их не переступит. Сгибаю ноги в коленях, упираясь ступнями в матрас, развожу колени в стороны, полностью открываясь перед ним.

Когда он проводит плоской стороной скальпеля по внутренней поверхности моего бедра, закрываю глаза, пытаясь отыскать спокойствие среди царящего внутри хаоса.

Вздрагиваю, почувствовав, как кончик лезвия касается кожи.

— Тише, куколка. Лежи смирно.

По телу прокатывается обжигающая вспышка боли, а затем чувствую, как он снова приходит в движение. Открыв глаза, я вижу, как он проводит раскрытой ладонью по свежему порезу, покрывая кожу собственной кровью. Затем той же рукой обхватывает член и вновь начинает ласкать себя, оставляя на коже алые следы.

Его движения становятся всё быстрее, дыхание тяжелеет, а потом взгляд вновь поднимается к моему лицу. Не отводя глаз, он устраивается между моих ног. Без предупреждения входит в меня одним резким толчком, не останавливаясь, пока не погружается до конца.

Выгибаюсь и вскрикиваю от ощущения наполненности, но времени привыкнуть он мне не дает. Он жестко вбивается в меня, пальцы впиваются в бедра с такой силой, что наверняка оставят синяки.

— Хорошая девочка. Так хорошо принимаешь мой член. Ты идеально мне подходишь, куколка.

Сжимаю простыню в кулаках, заставляя себя лежать неподвижно, как он велел. Если пошевелюсь, он может остановиться. А если это случится, я, кажется, действительно его убью.

— Если бы я умер прямо сейчас, то подох бы счастливым человеком. С твоей сладкой киской, так крепко сжимающей меня.

Внутри нарастает напряжение, словно надувающийся до предела воздушный шар. Еще немного, и я взорвусь, и уже ничто из того, что он скажет или сделает, не сможет это остановить. Я слишком близко к оргазму. Каждый толчок, каждое движение всё сильнее подталкивают к точке невозврата.

С губ срывается жалобный стон, и это вызывает у него безумную ухмылку.

— Тебе нужно кончить, да, куколка?

В ответ лишь стону и подаюсь бедрами навстречу. Хочу большего. Нет. Мне это необходимо.

Он выходит из меня и начинает двигать рукой по члену, удерживая головку у самого входа.

От внезапной пустоты на глаза наворачиваются слезы разочарования. Заметив слезы, он стонет и кончает. Первая струя выплескивается внутрь меня, прежде чем он проводит членом по клитору, покрывая меня своим семенем.

Когда последние судороги оргазма отпускают его, он заменяет член пальцами. Одной рукой умело ласкает меня, а пальцы другой, всё еще покрытые его спермой, вводит внутрь.

— Кончи для меня, куколка.

Словно его разрешение запускает какой-то скрытый механизм, меня накрывает оргазм. Такой сильный, что на мгновение забываю, как дышать, весь окружающий мир просто исчезает. В этот момент не существует ничего, кроме удовольствия. Ощущение становится еще острее оттого, что я доверилась этому мужчине целиком и полностью. Настолько, что кажется, будто оргазм длится целую вечность.

Когда наконец возвращаюсь в реальность, понимаю, что Ганнибал лежит рядом, крепко обнимая меня. По щекам текут слезы, пропитывая нас обоих, пока он осторожно запрокидывает мою голову и вытаскивает кружевные трусики изо рта.

Открываю рот, собираясь хоть что-нибудь сказать. Но вместо слов вырывается всхлип.

— Черт. Это было слишком?

Качаю головой. Мне трудно подобрать слова для того, что я сейчас чувствую. Да, был страх — не стану делать вид, будто его не было. Но вместе с тем всё произошедшее принесло какое-то странное облегчение. Я смогла отпустить себя и чувствовать всё, что хотела, не оправдывая ничьих ожиданий. Наверное, где-то глубоко внутри я знала: если мне действительно станет нужно, Ганнибал остановится. У этого мужчины пугающе редкий дар понимать меня без слов — так, как не умеет никто другой.

— Не держи в себе, куколка. Я рядом, — тихо говорит он.

И от этих слов начинаю плакать еще сильнее.

Вот что мне было нужно. Его близость успокаивает самые одинокие части моей души и впервые за долгое время заставляет снова чувствовать себя частью чего-то большего.

После стольких лет отстраненности от мира трудно осознать, что значит быть нужной. Быть желанной для кого-то. Для человека, который шаг за шагом исцеляет те части моей души, которые, как мне казалось, давно начали умирать.

Не пытаюсь анализировать причины, по которым мне понравилось то, что он сделал. Даже сейчас кожа еще помнит жжение оставленных им порезов. Пять лет назад я бы бежала от такого без оглядки. Но Ганнибал прав. Я больше не та девчонка со звездами в глазах. И мне не нужно ею быть. Стремление к совершенству едва не уничтожило меня. Теперь я могу просто быть собой — сломанной, несовершенной, изрядно потрепанной жизнью. Но с каждой новой трещиной в безупречном фасаде в окружающую тьму проникает всё больше света.

— Спасибо, — шепчу, наконец обретя голос.

— Это тебе спасибо. Спасибо за доверие. За то, что отдала мне себя. Никогда не видел, чтобы кто-то ломался так красиво.

Он мягко целует меня — полная противоположность тому мужчине, каким был еще несколько минут назад. Ганнибал не выпускает меня из объятий, пока слезы наконец не иссякают и дыхание не выравнивается.

— Что это вообще было?

— Это и есть я, — он приподнимается на локте и осторожно переворачивает меня на спину. — Как ты уже знаешь, я люблю ножи, — усмехается он. — Но скальпель — словно продолжение моей руки. Мне нравится резать. Нравится смотреть, как кровь выступает на коже маленькими рубинами.

Его взгляд скользит к моей груди.

— Это твоя темная сторона? Или есть что-то еще?

Мне нужно знать. После того как жизнь выбила из меня всю наивность, я больше никогда не стану относиться к собственной безопасности легкомысленно.

— Да, — без колебаний говорит он. — Но от тебя мне ничего большего не нужно.

Мой взгляд тут же взлетает к его лицу. Разумом я всегда понимала, что свои потребности он будет удовлетворять где-то еще. В конце концов, между нами договоренность, а не история любви. Но если скажу, что эти слова совсем меня не задели, то солгу. Даже несмотря на то, что я и сама, вероятно, не смогла бы выдержать чего-то большего.

— Нет, куколка.

Он сразу понимает, о чем я подумала.

— Кроме тебя, мой член никого больше не увидит. Когда я сказал, что мне достаточно этого, именно это и имел в виду. Мне нравится немного поиграть с кровью, но у меня нет ни малейшего желания смотреть, как ты истекаешь ей. От одной мысли причинить тебе настоящий вред у меня всё желание пропадает. Не стану отрицать, насилие возбуждает. Бывают вещи, которые я делаю и которые менее стойкого человека потом преследовали бы в кошмарах. Есть поступки, о которых я никогда тебе не расскажу. Но когда мне понадобится разрядка, я вернусь домой к тебе. И тогда кровью буду покрыт я, а не ты. Сможешь с этим жить?

— Если это будет не твоя кровь, то да. Хотя я всё же должна заметить, что есть определенные риски…

— Нет, — перебивает он меня. — Я регулярно сдаю анализы и продолжу это делать. Единственная кровь, которая когда-либо окажется внутри тебя, — моя. И даже если я приду к тебе весь в крови, мой член останется чистым.

— Не уверена, что слова «член» и «чистый» вообще должны стоять в одном предложении, — поддразниваю я.

Хотя, если честно, вся эта история про «мою кровь внутри тебя» немного выбивает из колеи. Но сейчас я предпочитаю не зацикливаться на этом. Как выяснилось, при необходимости умею быть довольно гибкой.

Звонок телефона Ганнибала разрушает повисшее между нами наваждение. Он тянется к тумбочке, берет телефон и читает сообщение.

— Проспект уже забрал Милли из школы. Они едут домой.

— Тогда мне лучше привести себя в порядок.

— Иди в душ. А потом я обработаю надрезы¹¹ мазью. Они неглубокие, так что шрамов остаться не должно. Хотя обещать ничего не стану.

Пожимаю плечами.

— Единственный человек, который когда-либо увидит меня голой, — это ты. Если тебе не нравятся шрамы, не причиняй мне боль.

— Ох, детка, — произносит он низким, хриплым голосом. — Мне нравится причинять тебе боль. Нравится вкус твоих слез на моих губах и твоей крови на моем языке. Немного страха, немного боли — и твоя кровь становится еще слаще. И, между прочим, мне нравятся твои шрамы. И старые, и новые. К тому моменту, когда мы покинем этот мир, твое тело станет картой из отметин, историю каждой из которых буду знать только я. Как тайный шифр. История нас. А когда будешь готова, сможешь вырезать нашу историю и на моей коже.

От одной этой мысли внутри всё сладко сжимается. Да уж. Похоже, мы и правда две стороны одной и той же покореженной монеты.

Я как раз смываю с тела остатки мыла, когда дверь ванной с грохотом распахивается.

Потянувшись к крану, выключаю воду и резко отдергиваю шторку. Увидев бледное как полотно лицо Лолы, тут же напрягаюсь.

— Что случилось?

Она подходит и дрожащими руками протягивает мне телефон. Взяв его, я замечаю, как она тут же разворачивается и почти выбегает обратно в спальню.

На экране высвечивается имя Хэвока, и я скриплю зубами.

— Что, блядь, ты сказал моей старушке? — рычу в трубку.

— Невею похитили. Мы отслеживаем ее, но мне не помешала бы помощь, а ты ближе всех.

— Блядь. Я выезжаю, прямо сейчас. Просто скажи, куда ехать.

— Джи пришлет тебе адрес.

Он отключается прежде, чем успеваю сказать что-либо еще.

Швыряю телефон на столешницу, хватаю полотенце с держателя и наскоро вытираюсь.

Не теряя времени, натягиваю грязную одежду, которую бросил в углу, хватаю телефон и возвращаюсь в спальню. Лола стоит возле кровати растерянная, но сейчас не до объяснений.

— Мне нужно ехать. Невею похитили.

В этот момент приходит сообщение с координатами. На ходу открывая сообщение, сбегаю вниз на кухню. Набираю Ферриса, который сегодня не на дежурстве, и снимаю жилет со спинки стула, ожидая, пока он ответит.

— През?

— Ты где? — резко бросаю в трубку.

— На байке, на парковке. Собирался съездить перекусить.

— Встречаемся там.

Не дожидаясь ответа, я отключаюсь, хватаю ключи и направляюсь к своему байку. Достав пистолет из жилета, проверяю магазин и предохранитель, затем перекидываю ногу через седло и натягиваю шлем.

Доезжаю до парковки перед клубом, где меня уже ждет Феррис. Останавливаюсь ровно настолько, чтобы объяснить, что произошло, и приказать проспекту открыть ворота.

Как только выезжаем на дорогу, включаю блютус и звоню Джи.

— Мы уже в пути. Двигаемся к вам.

— Отлично. Буду скидывать информацию по мере поступления, чтобы вы знали, куда ехать дальше. Будь на связи. И еще кое-что, Ганнибал… Проб ранен.

У меня внутри всё холодеет.

— Насколько серьезно?

— Серьезно.

— Блядь. Держи меня в курсе, — отключаюсь и выкручиваю ручку газа. Феррис держится у меня за спиной, пока мы несемся вперед настолько быстро, насколько можем, не рискуя привлечь внимание полиции.

Мы едем уже около часа, когда приходит новое сообщение. Подключенная к шлему гарнитура тут же зачитывает его вслух — очередные координаты. Следующие несколько часов проходят так же. Наконец Джи сообщает, что они добрались до дома, где держат Невею. Диктую короткий ответ, сообщая, сколько нам еще осталось до места, а затем звоню Феррису.

Жду соединения, одновременно резко сворачивая налево.

— Мы почти на месте. Не знаю, что нас там ждет, но если с Невеей что-нибудь случится, будь готов скрутить Хэвока.

— Ты хоть представляешь, что вообще там происходит?

— Ни хрена. Но я бы поставил на Дриллера. Если я хоть что-то о нем знаю, так это то, что своего брата он ненавидит. Ради максимального эффекта он причинит боль Невее прямо у него на глазах.

Феррис зло рычит, но не спорит. Сворачиваю на длинную подъездную аллею, обсаженную деревьями с обеих сторон.

— Надо было прикончить этого ублюдка еще много лет назад, — мрачно бросает он.

— Хан его прикрывал, — напоминаю я, и Феррис замолкает.

Когда впереди показывается дом, я сбрасываю вызов и сбавляю скорость. Рядом с домом стоят машина Невеи и черный Camaro. Заглушив двигатель, спрыгиваю с байка, выхватываю пистолет и направляюсь к дому. Феррис следует за мной по пятам. Шум приводит нас на кухню.

Невея стоит возле кухонного островка, застыв как статуя. Ладони прижаты ко рту, у ног валяется деревянная палка. Быстро осматриваю ее с головы до ног. На первый взгляд серьезных повреждений нет. Перевожу внимание на Хэвока, он сидит верхом на каком-то мужике и с остервенением вколачивает его в пол.

— Это не Дриллер, — замечает Феррис.

Подхожу и хватаю Хэвока за руку. Он пытается вырваться, но я лишь сильнее сжимаю хватку и наклоняюсь ближе.

— Невея нуждается в тебе, — рычу я.

Он замирает и переводит взгляд на нее. Его грудь тяжело вздымается, одежда перепачкана кровью. Отступаю назад, пока он поднимается на ноги и зовет ее по имени.

Но Невея словно не слышит. Взгляд пустой, она полностью отключилась от происходящего. На мгновение мне кажется, что у нее шок, а потом Хэвок зовет ее своим прозвищем — «Кексик», и она тут же приходит в себя и бросается к нему.

Оставляю их наедине и присаживаюсь рядом с мужиком, распростертым на полу. Из глубины дома доносится чей-то крик, и Невея с Хэвоком тут же срываются с места и выбегают из кухни. Я переглядываюсь с Феррисом. Он уже направляется к коридору, когда из-за угла внезапно вылетает еще один человек и пулей несется вверх по лестнице.

— Какого хрена? Это что, Эмброуз Деверо?

Я лишь пожимаю плечами и снова смотрю на лежащего мужчину. Сверху не слышно ни выстрелов, ни криков, так что, похоже, Хэвок держит ситуацию под контролем. Поэтому сосредотачиваюсь на окровавленном теле перед собой. Приложив пальцы к шее мужчины, пытаюсь нащупать пульс. Ничего.

— Он мертв.

Поднимаюсь на ноги и отступаю на шаг. В этот момент сверху снова раздается тяжелый топот, и в кухню врывается Хэвок.

Он с такой силой пинает лежащее на полу тело, что я невольно удивляюсь, как у того голова остается на месте.

— Хэвок?

Он медленно поворачивается к нам. Лицо искажено такой яростью, что становится не по себе.

— Наверху сестра Невеи. На ноге кандалы. А к груди пристегнут ребенок. Думаю, это ее ребенок.

— Он похитил не только Невею, но и ее сестру? — Феррис делает шаг вперед, явно ничего не понимая.

Ошеломленно смотрю на него. Разве ее не похитили еще ребенком?

— Да, Феррис. Пятнадцать лет назад.

Его лицо бледнеет, когда он смотрит на меня. Между нами без слов проходит целый разговор.

Да уж. Этой девушке придется очень тяжело. Если она вообще надеется когда-нибудь оправиться после всего пережитого, без серьезной терапии не обойтись.

— Нужно найти ключ, — рычит Хэвок, присаживаясь на корточки и начиная выворачивать карманы мертвеца.

Похлопываю по своему жилету, нащупывая набор отмычек. Достав его, показываю Хэвоку.

— Дай я. Могу взломать большинство замков.

— Только осторожно. Она в ужасе.

Киваю и поднимаюсь наверх. У двери комнаты замечаю Джи.

— Эй, Ганнибал. Спасибо, что приехал, брат.

В ответ лишь киваю и прохожу мимо него. Первое, что бросается в глаза, — девушка, которая должна была бы быть точной копией Невеи. Но вместо этого передо мной лишь ее бледная тень.

Медленно подхожу ближе. Сидя на коленях мужчины, она тихо поскуливает, словно раненый зверек.

— Эмброуз, я правильно понимаю?

— Ага, — коротко отвечает он, осторожно проводя ладонью по волосам женщины. — Это Сити. А малышку зовут Стар.

— Привет, Сити. Меня зовут Ганнибал. Я попробую снять это, хорошо?

Она быстро кивает, пока я осторожно поворачиваю ее ногу, чтобы добраться до замка. Медик во мне сразу отмечает кольцо синяков и содранную кожу вокруг кандалов. Даже не снимая, вижу, что рана уже воспалилась. Вставляю отмычку в замок и принимаюсь за работу. Не тороплюсь. Спешка в таких делах обычно заканчивается ошибками. Сити не жалуется и не просит поторопиться. Девочка у нее на руках тоже молчит, лишь наблюдает за мной широко распахнутыми любопытными глазами.

Наконец внутри что-то щелкает.

— Готово.

Осторожно снимаю кандалы с ее ноги и бросаю на пол. Металл с громким лязгом ударяется о доски. Эмброуз тут же подхватывает Сити на руки вместе с ребенком.

— Пойдем. Пора убираться отсюда, — тихо говорит он, проходя мимо меня.

В коридоре их ненадолго останавливает Хэвок, чтобы о чем-то спросить Сити, а затем Эмброуз уносит ее вниз. Остальные уходят следом. Я остаюсь один и оглядываю комнату.

Под окном стоит старая односпальная кровать. У противоположной стены — небольшой комод. И всё. Судя по размеру кровати, это должна быть детская. Но здесь нет ни игрушек, ни плюшевых зверей. Черт, здесь вообще нет ни единого яркого пятна.

Комната такая же безликая, как приемная в больнице. Как, мать вашу, ребенок вообще мог здесь нормально расти?

Спускаюсь вслед за остальными, невольно думая о Милли. Пытаюсь представить, какой могла бы стать ее жизнь, если бы я позволил отправить ее в приемную семью, и чувствую, как внутри закипает злость.

Как вообще защитить своих детей, когда вокруг столько ублюдочных чудовищ? И да, понимаю, что не мне кого-то судить, учитывая, насколько сам далек от нормальности. Но дети — это запретная территория. Так должно быть для всех.

И всё же одного взгляда на этот дом хватает, чтобы понять: для некоторых это не так. Пока другие дети ее возраста боятся монстра под кроватью, эта девочка уже знает, что настоящие монстры выглядят как обычные люди. Невозможно распознать чудовище в толпе, когда оно ничем не отличается от остальных.

Качаю головой и выхожу на улицу, мне нужен воздух.

Замечаю, что все направились за дом, и иду следом. Сзади меня догоняет Феррис.

— Всё готово, — говорит он на бегу. — Дом вспыхнет как спичка. Он стоит в такой глуши, что огонь успеет как следует разгореться, прежде чем кто-нибудь вообще что-то заметит.

Дурацкая детская песенка, которая всё утро крутилась у меня в голове, оборвалась на полуслове, когда зазвонил телефон Ганнибала.

Сложив последний крошечный бодик и положив его к остальным вещам для малыша, я машинально ответила на звонок, даже не посмотрев на экран.

— Алло?

— Лола, позови Ганнибала к телефону, сейчас же.

— Он в душе, — тихо отвечаю я.

— Мне плевать. Твой бывший ебарь только что напал на мою старушку. Ты сейчас же позовешь Ганнибала к телефону, или будешь отвечать за всё, что с ней случится, лично передо мной, — рычит он.

Глаза начинает жечь от подступающих слез.

Бросаюсь в ванную и распахиваю дверь так резко, что она с грохотом ударяется о стену.

Ганнибал выключает воду и отдергивает шторку.

— Что случилось? Что-то с ребенком?

Качаю головой и протягиваю ему телефон.

— Это Хэвок, — с трудом выдавливаю я, прежде чем выбежать из ванной.

— Что, блядь, ты сказал моей старушке? — рявкает он в трубку, когда я закрываю дверь.

Спустя несколько минут Ганнибал уже выходит из ванной и направляется к выходу.

— Мне нужно ехать. Невею похитили, — он говорит прежде, чем успеваю спросить хоть что-то.

Смахнув слезы, глубоко вдыхаю и понимаю, что плачу скорее от потрясения, чем от чего-либо еще.

Дриллер похитил Невею.

Прижимаю ладонь к груди, слишком хорошо зная, на что способен этот человек. Опускаю взгляд на стопку крошечных бодиков, и к горлу тут же подкатывает тошнота. Спешу в ванную и едва успеваю опуститься на колени перед унитазом, прежде чем меня выворачивает.

Какая-то наивная часть меня до сих пор надеется, что Дриллер убрался отсюда как можно дальше. Он вовсе не так глуп, как любит казаться. И прекрасно понимает, что, оставаясь здесь, подписывает себе смертный приговор. Если бы его вражда была направлена на кого угодно, кроме собственного брата, он бы давно исчез. Но ненависть к Хэвоку в нем гораздо сильнее инстинкта самосохранения. А раз он пошел за Невеей… Значит, смерть ему действительно не страшна.

Вытираю рот тыльной стороной ладони и поднимаюсь на ноги. Из отражения на меня смотрит слишком бледное лицо, а в голове роится десяток вопросов. Почистив зубы, пытаюсь угадать следующий шаг Дриллера, но этот человек слишком непредсказуем, чтобы его можно было просчитать.

Куда бы он повез ее? Я замираю. Нет. Он ведь не настолько идиот. Или всё-таки настолько?

Повернувшись к окну, поднимаю взгляд на дом на холме.

Дом Хана пустует с тех пор, как люди Ганнибала занялись ремонтом. И где бы «Души Воронов» искали Дриллера в последнюю очередь? В самом сердце вражеской территории. Теперь для него они враги, все до единого. И в этом он тоже обвинит Хэвока.

Проклятье. У меня просто разыгралось воображение. Не может же он незаметно пробраться сюда вместе с Невеей. Тем более среди бела дня. И всё же ощущение, что что-то не так, никак не отпускает.

К черту всё. Торопливо возвращаюсь в спальню, набрасываю кардиган поверх сарафана и надеваю кеды, после чего иду по коридору к комнате Милли.

Стучу в дверь. Не получив ответа, осторожно приоткрываю ее и заглядываю внутрь. Милли лежит на животе поперек кровати, в наушниках, с книгой в руках. Легонько касаюсь ее плеча.

Она вздрагивает, сдергивает наушники и оборачивается ко мне.

— Господи, ты меня напугала.

— Прости. Я стучала.

Она слегка склоняет голову набок. Сейчас она так похожа на своего отца, что у меня болезненно сжимается сердце при мысли обо всех годах, которые он потерял, искренне считая, что без него ей будет лучше.

— Всё в порядке?

Открываю рот, собираясь придумать какую-нибудь отговорку, но в итоге решаю, что она заслуживает правды.

— Твой папа уехал помочь людям из материнского отделения. Одну из старушек похитили, и им нужна его помощь.

Милли тут же садится на кровати. На ее лице появляется тревога.

— Но с ним ведь всё будет хорошо?

Черт. Молодец, Лола. Девочка только что потеряла одного родителя, а ты уже заставляешь ее переживать, не потеряет ли она второго.

— Поверь, за Ганнибала я не переживаю. В любой комнате именно его боятся больше всех. Никто не рискнет с ним связываться.

Она заметно расслабляется, и на ее лице появляется робкая улыбка.

— Мне просто будет спокойнее, если мы ненадолго поедем в клуб. Только пока твоего папы нет дома. Ему тоже будет легче, если не придется переживать за нас.

Милли прикусывает губу, но всё же кивает.

— Хорошо. Только соберу пару вещей и спущусь вниз.

С облегчением выдыхаю.

— Спасибо, Милли.

Она дарит мне еще одну неуверенную улыбку, слезает с кровати и тянется за сумкой. Оставив ее собираться, спускаюсь на кухню. На столе оставляю записку для Ганнибала, чтобы он знал, где нас искать. Затем достаю из холодильника пару бутылок воды, несколько злаковых батончиков и убираю их в сумку. Как раз в этот момент по лестнице сбегает Милли. На ней рваные черные джинсы, кеды Vans и огромный черный свитшот, в котором ее худенькая фигура кажется еще меньше. На груди фиолетовыми буквами выведено: «Я здесь не работаю».

Невольно усмехаюсь и киваю в сторону двери.

Закинув сумку на плечо, Милли выходит на улицу и ждет меня, пока я запираю дом.

— То есть они не будут против, если мы придем?

Пожимаю плечами.

— Против тебя — точно нет. Всем любопытно на тебя посмотреть.

Она бросает на меня взгляд.

— Мне ведь не придется поддерживать светскую беседу?

— Нет. Можешь сидеть в уголке и читать книгу. Или посмотреть фильм в кинозале. Да хоть устроить набег на кухню, если захочешь. Ты же клубная принцесса. Никто тебе слова не скажет.

Пока мы идем дальше, Милли молчит, но я буквально слышу, как у нее в голове крутятся шестеренки.

— Тебе здесь нравится? — наконец нерешительно спрашивает она.

— Не бойся меня обидеть, Милли. Если мне будет некомфортно отвечать на какой-то вопрос, я просто не стану этого делать. Не хочу, чтобы рядом со мной ты боялась быть собой, хорошо? Ну, если только ты не законченная клептоманка. Байкеры не любят, когда у них воруют, — подмигиваю я.

— Пф-ф. Клептомания уже давно не в моде. Сейчас все крутые дети занимаются поджогами, — парирует она.

Я смеюсь.

— Отлично. Тогда напомни купить тебе спички. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя обделенной.

Она тихо хихикает. Этот звук привлекает внимание Смоки, который тут же трусцой несется к нам, так яростно размахивая хвостом, что кажется, еще немного и взлетит.

Заметив его, Милли резко останавливается. Но Смоки сейчас не до нее. Всё его внимание сосредоточено на мне. Он с размаху утыкается мне в ноги, едва не лишая равновесия.

— Уф, ну и туша ты здоровенная, — ворчу, наклоняясь, чтобы потрепать его по голове. Киваю в сторону пса.

— Милли, познакомься. Это Смоки. Его брат Бандит где-то поблизости. Они у нас сторожевые псы, но вообще-то еще и мои друзья. Только никому не рассказывай, — заговорщически шепчу я.

Она осторожно протягивает руку и гладит собаку.

— У нас дома нельзя было иметь собаку. У мамы была аллергия, — проведя пальцами по густой шерсти, Милли поднимает на меня печальный взгляд. — Получается, теперь можно?

— Может, пока просто побалуешь вниманием Бандита и Смоки, — мягко отвечаю я.

Она рассеянно кивает, продолжая гладить Смоки. Внезапно его уши настораживаются, и он резко поворачивает голову в сторону. Спустя секунду пес уже несется через весь двор выяснять, что привлекло его внимание.

Поплотнее запахнув кардиган, я киваю в сторону клуба.

— Пойдем. На кухне обычно есть горячий шоколад, а мне сейчас ужасно хочется именно его.

— От горячего шоколада я бы тоже не отказалась, — соглашается Милли.

Не успеваем подойти к двери, как она распахивается. На крыльцо, громко хохоча над какой-то шуткой, буквально вываливаются две клубные девчонки. Следом выходит Снупи. Облизнувшись, он провожает взглядом их короткие юбки, которые почти ничего не скрывают.

— Сейчас это прозвучит ужасно, но некоторые вещи, которые ты здесь увидишь, лучше не пересказывать мисс Тейлор.

Милли смотрит на меня несколько секунд, а потом неожиданно для нас обеих смеется. Снупи замечает нас, хмурится и направляется в нашу сторону.

— Что происходит?

— Хэвок звонил Ганнибалу. С Невеей что-то случилось. Он поехал помочь.

Он прищуривается, явно понимая, что я недоговариваю.

— Не знаю, что именно происходит, но знаю, что без Дриллера там не обошлось. И мне показалось, что здесь нам будет безопаснее.

На его лице появляется понимание.

— Скажу ребятам, что у нас компания, чтобы не травмировать ребенка Ганнибала на всю жизнь. А потом посмотрю, чем вас накормить. Голодные?

Милли отвечает раньше, чем успеваю открыть рот.

— Всегда. Лола сказала, что у вас еще и горячий шоколад есть?

Снупи переводит взгляд на меня, и выражение его лица неожиданно смягчается. Правда, понятия не имею почему.

— По-моему, она права. Дайте мне пару минут, и проверим.

Развернувшись, он скрывается внутри клуба. Трейси и Мэй снова взрываются смехом. Оглядываюсь и замечаю, что они смотрят в нашу сторону и о чем-то оживленно шепчутся, время от времени указывая на Милли.

Прищурившись, складываю руки на груди.

— Мэй, хочешь что-то сказать?

Она фыркает.

— Это ты сейчас со мной разговариваешь? А я думала, ты слишком хороша для таких, как мы.

— С чего ты вообще это взяла? Когда я хоть раз дала тебе повод так думать?

— Ты приходишь сюда и ни с кем не разговариваешь. Игнорируешь нас или уходишь, как только мы появляемся. Всё время сидишь, уткнувшись в книгу, будто предпочла бы оказаться где угодно, только не здесь. А теперь ты еще и старушка Ганнибала, что делает тебя королевой улья. Только как можно править ульем, если ты нас всех так ненавидишь?

— Не хочу обсуждать это при Милли, — тихо отвечаю, пока Трейси пытается утащить Мэй обратно.

— Ну конечно. Как типично, — выплевывает та.

— Всё нормально, Лола. В школе я и похуже слышу.

Милли делает шаг ближе и встает рядом со мной так, словно собирается меня защищать.

Блядь. Запрокидываю голову к небу, пытаясь набраться терпения, а потом медленно выдыхаю. Ну что ж. Раз уж начала, останавливаться поздно.

— Я никого из вас не ненавижу. Ну, кроме Рэйзл. Она была той еще стервой.

Трейси фыркает, но ничего не говорит.

— А ни с кем не разговариваю, потому что никому не интересно меня слушать. Ухожу, когда в комнату входят другие, чтобы не становиться мишенью для очередных колкостей. В книги утыкаюсь потому, что, пока читаю, меня обычно оставляют в покое, — говорю честно. — Здесь меня ненавидели все. Или раньше ненавидели. Честно говоря, даже не знаю, кто и что обо мне думает. Как ты сама сказала, я держусь особняком. Но обещаю — дело не в вас. Я ведь даже толком вас не знаю.

На мгновение на ее лице появляется растерянность, но затем она переводит взгляд на Милли.

— Тебя ненавидят?

Тяжело вздыхаю и поворачиваюсь к девочке.

— Люди злились на меня из-за одного поступка. Они не понимают, что выбора у меня не было.

Она смотрит на меня растерянно и явно злится за меня.

— То есть они издевались над тобой?

— Не совсем. Во всяком случае, сейчас уже нет, — поправляю себя. — Твой папа быстро надрал бы им задницы.

— И правильно, блядь, сделал бы, — сердито заявляет она.

— Милли, язык, — одергиваю ее.

Она недовольно фыркает, но извиняться явно не собирается, лишь скрещивает руки на груди.

— Господи, дай мне сил с этими генами Шоу.

— Моя мама умерла.

Слова Милли заставляют всех нас замереть.

Боль, звучащая в них, настолько осязаема, что даже Мэй делает шаг вперед.

— Мой отец не хотел меня. И я знаю, что если бы не ты, сейчас жила бы в какой-нибудь приемной семье или интернате.

— Милли… — тянусь к ней, но она отступает назад.

— Нет, это правда. Ты единственная, кому есть до меня дело. До меня — никчемной девчонки, которую не захотел даже собственный отец. Ты знала, что мама даже не пыталась бороться? Она просто сдалась и оставила меня. У меня есть только ты, Лола. Только тебе не всё равно, буду я жить или умру. И после этого они еще смеют плохо относиться к тебе?

Бросаюсь к ней и крепко прижимаю к себе, когда она наконец разражается рыданиями.

Я и представить не могла, что она носит всё это в себе. Хотя должна была догадаться. Она всего лишь ребенок, чью жизнь в одночасье разорвало на части.

— А мне есть. — Милли замирает, услышав голос Мэй. Подняв голову, она смотрит на нее поверх моего плеча. Я тоже оборачиваюсь. И вижу, что плачут уже обе девушки.

— Мне не всё равно, будешь ты жить или умрешь. — Мэй берет Трейси за руку, и они вместе подходят к нам.

— Мы знаем, каково это — быть забытыми. Или чувствовать, что тебя бросили. Прости, что мы сделали тебе только больнее, — тихо говорит Трейси.

Смотрю на них и вдруг замечаю, какие они на самом деле молодые. Им обеим едва ли больше двадцати одного.

— Думаю, все мы знаем это чувство, — признаюсь я, и голос предательски дрожит.

Повернувшись к Милли, большими пальцами осторожно вытираю слезы с ее щек.

— Похоже, мы все здесь немного не вписываемся в окружающий мир и просто пытаемся найти свое место. Тебе может казаться, что ты одна такая, но это не так.

Она делает глубокий, прерывистый вдох, от которого дрожат плечи, а потом кивает.

— Хорошо.

Я перевожу взгляд на Трейси и Мэй.

— Хотите присоединиться к нам и выпить горячего шоколада? Не знаю, что найдется на кухне из еды, но я могу что-нибудь приготовить.

Девушки переглядываются, а потом улыбаются.

— Да. Горячий шоколад звучит просто отлично, — соглашается Мэй.

Трейси подходит к Милли и легко сжимает ее руку.

— А мне хочется печенья. Бабушка научила фирменному рецепту — лучшего печенья на свете. Только я почти никогда не пеку, потому что каждый раз получается слишком много. Поверь, этой заднице лишнее печенье точно ни к чему, — шутит она, заставляя Милли хихикнуть.

Трейси берет ее под руку и уводит за собой, оставляя нас с Мэй вдвоем. Несколько секунд она молчит. Я тоже, не имея ни малейшего понятия, что должна сказать.

— Дриллер всегда был грубым.

Невольно отшатываюсь, словно от пощечины. Настолько неожиданно звучат ее слова.

— Многие девчонки старались держаться от него подальше, если могли. Кроме Рэйзл. Но ей нравилось всё это больное дерьмо.

Обхватываю себя руками, ожидая продолжения.

— Однажды рядом никого больше не оказалось, а он был не в настроении. В подробности вдаваться не буду, но после этого я неделю приходила в себя.

Сглатываю подкатившую к горлу желчь. Дыхание становится рваным, пока отчаянно пытаюсь отогнать воспоминания, которые лучше было бы никогда не ворошить.

— Но перед уходом он кое-что сказал. Тогда мне показалось, что он просто несет какую-то чушь, но эти слова почему-то засели у меня в голове.

Я не хочу этого знать. Ничего хорошего из этого не выйдет. И всё же вопрос сам слетает с языка:

— Что именно?

— Сказал, что я хороша в постели. Но никто не ломался для него так, как ты.

Глаза начинает щипать от слез. Отворачиваюсь, чувствуя, как внутри поднимается знакомый стыд. Внезапно чья-то ладонь касается моей руки. Поднимаю взгляд, Мэй смотрит на меня, и в ее глазах читается понимание — то самое, которое слишком многие женщины узнают без слов. Оно связывает нас крепче любых объяснений.

— Значит, ты пряталась не от нас. Ты пряталась от него.

— Я пряталась от самой себя. От того, во что он меня превратил. А иногда — и от всех остальных тоже. Они поверили в ложь. И со временем стало проще позволять им верить и дальше.

Прежде чем Мэй успевает ответить, из дверей высовывается Снупи. Окинув нас взглядом, он хмурится.

— Заходить уже можно. Что тут происходит?

— Мы будем печь печенье, — объявляет Трейси и уводит Милли внутрь.

На пороге она оборачивается ко мне. В этот момент Мэй берет меня за руку.

— Да, — шепчу, с трудом сглатывая ком в горле. — Мы вчетвером будем печь печенье.

Прикосновение губ к обнаженному плечу вырывает меня из сна. Медленно открываю глаза, вдыхая знакомый успокаивающий запах геля для душа Ганнибала с легкой примесью табачного дыма.

— Ганнибал?

Переворачиваюсь на другой бок и вижу его влажные волосы и усталые глаза. Наклонившись ко мне, он целует меня.

— Привет, малышка, — он шепчет мне в губы. — Я скучал.

Отстранившись, внимательно смотрит на меня и убирает прядь волос с моего лица.

— Не ожидал найти тебя здесь.

— Я была вся на нервах. Здесь почему-то чувствовала себя спокойнее. Довольно иронично, если задуматься.

Вспомнив, что заснула здесь вместе с Милли, быстро оглядываюсь по сторонам.

— Она на кухне. Уплетает гору блинчиков вместе со Снупи и Гантером.

— Хорошо. Мне нужно поговорить с тобой о ней. Но сначала расскажи, что произошло. С Невеей всё в порядке? Вы поймали Дриллера?

— Дриллер напал на Проба, а потом подкараулил Невею.

— Боже мой…

— Он сумел загнать ее в угол. Но ее отец, — из всех возможных людей именно он, — едва не забил его камнем до смерти.

— Ничего не понимаю.

Он шумно выдыхает, и этот выдох неожиданно превращается в смешок.

— Дриллера вырубил проповедник. Честно говоря, тут поневоле поверишь во вмешательство высших сил, — усмехается он.

— То есть он мертв?

— Пока нет. Он в коме. Его охраняет полиция, так что добраться до него мы не можем. Но если он очнется, Хэвок выпотрошит его за то, что он сделал или пытался сделать с Невеей.

Тяжело сглатываю, стараясь не слушать горький голос в голове, который шепчет, что, должно быть, это прекрасно — знать, что кто-то готов так за тебя бороться.

— Но с ней всё хорошо, да? Ее отец успел вовремя?

Ганнибал на мгновение замолкает и смотрит на меня так, будто видит гораздо больше, чем показывает.

— От Дриллера она ушла, да. Но потом Невею похитил тот самый человек, который забрал ее сестру-близнеца Сити, когда им было по десять лет.

— Твою ж мать!

— Это еще не всё. Когда мы приехали, этот ублюдок уже был мертв — благодаря Хэвоку, который окончательно сорвался с цепи. Но наверху, в одной из спален, мы нашли Сити. На ноге у нее был кандалы, а к груди ремнями пристегнут ребенок. Ее ребенок.

Закрываю рот ладонями. От одной мысли о том, через что пришлось пройти этой женщине, меня начинает мутить.

— Господи… Даже не знаю, что на это сказать. Это… просто…

— Да. Всё очень плохо, — тихо отвечает Ганнибал. — Не буду рассказывать тебе подробности, но, думаю, можно с уверенностью сказать, что ей понадобится много времени и помощи, чтобы научиться жить после пережитого.

Я качаю головой. Даже представить не могу, с чего вообще начинают после такого. Но в одном уверена. Ее ребенок станет для нее спасательным кругом. Сдаться легко, когда нужно быть сильной только ради себя. Но когда от тебя зависит кто-то еще, выбора уже нет. Приходится подниматься и идти дальше.

— А как Проб? С ним всё будет хорошо?

— Когда уезжал, операция уже закончилась, и его перевели в реанимацию. Джи будет держать меня в курсе. Если что-то изменится, я сразу вернусь.

— Ты имеешь в виду, если он не выживет? — тихо спрашиваю, уже испытывая боль за человека, которого почти не знаю.

— Если кто и способен выбраться с того света, так это этот упрямый ублюдок.

— Надеюсь. Дриллер и без того искалечил слишком много жизней.

Ганнибал кивает, а потом наклоняется ближе и ласково проводит кончиком носа по моему.

— А теперь расскажи, что я пропустил. Что произошло с Милли?

Вздыхаю и пересказываю ему всё, что произошло вчера.

— Я поговорю с ней. В том гребаном доме ужасов до меня и самого кое-что дошло.

— Правда? — улыбаюсь я. — А со своей старушкой этим озарением поделиться не собираешься?

— Она чертовски умная. Наверняка уже сама всё поняла.

Я усмехаюсь.

— Всё равно расскажи.

Он перекатывается на бок, ложась рядом, и притягивает меня к себе. Устраиваюсь головой у него на груди и начинаю выводить пальцем круги на его обнаженном торсе.

— Это была детская.

Мои пальцы замирают, молча жду продолжения.

— Холодная. Пустая. Ни капли жизни вокруг. И вдруг я подумал о том, что могло случиться с Милли, если бы я тогда отказался. Куда бы она попала. К каким людям.

— Ты хотел ее, Ганнибал. Просто слишком боялся себе в этом признаться. Если бы тебе было всё равно, ты бы так не переживал.

Он ничего не отвечает.

— Ты заставлял Мелиссу сделать аборт?

— Нет.

— Почему?

Он снова замолкает. И тут до него наконец доходит.

— Черт.

— Ты всегда хотел ее, Ганнибал.

— Пиздец. Какой же я идиот.

— Это точно, — улыбаюсь. — Но ты мой идиот.

Его пальцы тут же скользят мне под ребра, и он начинает меня щекотать.

— Прекрати, а то я сейчас реально описаюсь! — взвизгиваю я.

Он смеется, но, к счастью, всё-таки останавливается.

— Спасибо, куколка.

Наклоняюсь и прижимаюсь губами к его груди.

— Рано или поздно ты бы всё равно это понял. Гораздо умнее, чем кажешься.

На несколько секунд повисает тишина. А потом Ганнибал начинает хохотать и снова принимается меня щекотать. На этот раз он щекочет так беспощадно, что я едва успеваю вывернуться, уже всерьез испугавшись за мочевой пузырь.

Вот же гад.

Окинув комнату взглядом, тяжело вздыхаю. На первое время сойдет.

Позади со скрипом открывается дверь. Тут же напрягаюсь, но услышав знакомое шарканье шагов, понимаю, кто пришел. Оставаясь на месте, краем глаза наблюдаю, как Милли подходит к креслу в углу и забирается в него с ногами, поджав их под себя.

Задумчиво потерев подбородок, подхожу к столешнице, беру лежащий там iPad и протягиваю его Милли.

— Нужно составить список. Если у кого-нибудь окажется что-то серьезнее бумажного пореза, мы влипли по уши.

Она ничего не отвечает, открывает заметки и вопросительно смотрит на меня, готовая записывать.

— Так… Начнем с самого необходимого. Перчатки, марля, бинты. Когда мы переезжали, я привез кое-какие запасы, но их явно недостаточно.

Жду, пока она внесет всё в список, и снова оглядываю помещение. Комната небольшая. Раньше здесь, похоже, была кладовка. Зато одну стену целиком занимают шкафы и выдвижные ящики от пола до потолка. Вдоль соседней тянется длинная рабочая поверхность со встроенной раковиной. И если уж говорить начистоту, это всё равно лучше, чем работать в комнате для траха.

Кушетку, которую я заказал, привезли два дня назад. Она стоит у дальней стены, оставляя мне ровно столько места, чтобы свободно передвигаться по комнате. Кресло, в котором сейчас сидит Милли, вообще появилось здесь в последний момент.

— Хотя подожди… — начинаю рыться в ящиках, пока не нахожу нужную книгу. Раскрываю ее и быстро пролистываю страницы. Найдя нужный раздел, протягиваю книгу Милли.

— Вот. Добавь в список всё отсюда. И еще мне нужны две полностью укомплектованные аптечки первой помощи. Одну будет у меня в кабинете, вторая в гараже. На всякий случай.

Она кивает и начинает печатать, переводя взгляд с книги, лежащей у нее на коленях, на планшет и обратно.

Дверь открывается, и в проеме появляется Мик.

— Крис приехал. Говорит, дом готов. Можешь посмотреть, всё ли тебя устраивает.

Перевожу взгляд на Милли. Она внимательно наблюдает за мной.

— Хочешь сходить посмотреть наш новый дом?

Она тут же поднимается с кресла, кладет планшет и книгу на сиденье и подходит ко мне.

— Конечно.

— Мик, найди кого-нибудь из проспектов, и пусть закончит список, который начала Милли. Чтобы это место вообще можно было назвать медкабинетом, сюда еще нужно завезти до хрена всего.

— Я сам могу закончить, — пожимает плечами Мик. — Всё равно собирался просто прокатиться.

— Сто пятьдесят восьмая страница. И не забудь добавить две полностью укомплектованные аптечки первой помощи, — подсказывает ему Милли.

Ухмыляюсь.

— Ну, ты слышал, женщина всё сказала. Кстати, раз уж об этом заговорили… Ты мою старушку не видел?

— Видел. В последний раз она была в комнате отдыха.

— Спасибо, брат.

Я киваю Милли.

— Ребенок, пошли. Найдем Лолу и посмотрим, захочет ли она поехать с нами.

Мы спускаемся вниз, но комната отдыха оказывается пустой.

— Есть идеи, где она может быть?

— Может, на кухне. Трейси напекла печенья, и Лола сказала, что малышу оно понравилось.

— Малышу, значит?

Милли расплывается в улыбке и тут же отводит взгляд.

Мы направляемся к кухне, но по дороге попадаются Север и Мад.

— Лолу ищешь? — спрашивает Мад.

— Ага. Не видел ее?

Он машет рукой, предлагая следовать за ним в главный зал клуба. Останавливаюсь возле бильярдного стола, и Милли с размаху врезается мне в спину, когда замечаю Лолу.

— Прости, — шепчет Милли.

Но я почти ее не слышу. Всё внимание приковано к моей женщине. Свернувшись калачиком посреди дивана, Лола крепко спит.

Ее заботливо укрыли пледом. Ноги покоятся на бедре Байта, который сидит рядом, уткнувшись в ноутбук и пытаясь расшифровать бухгалтерскую книгу. А ее голова лежит на плече Гантера.

— Жаловалась, что спина болит, — усмехается Мад. — Байт заставил ее прилечь. И буквально через минуту она уже отключилась.

— С ней всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает Милли.

— Да. Просто устала. Всё время забывает, что вообще-то выращивает внутри себя целого человека, — перевожу взгляд на дочь. — Может, дадим ей еще немного поспать и сами съездим посмотреть дом?

Милли кивает. Оборачиваюсь к Маду и Северу.

— Скажите Байту и Гантеру, куда мы поехали, если она проснется.

— Сделаем, През.

Вывожу Милли на улицу и специально замедляю шаг, чтобы идти рядом с ней.

— Вообще-то хотел с тобой поговорить.

Она мгновенно напрягается и даже на секунду замирает на месте. Слегка подталкиваю ее локтем.

— Ничего плохого, Милли. Просто до меня кое-что дошло только после разговора с Лолой. Иногда я всё-таки редкостный дебил.

Она тут же фыркает от смеха и начинает хохотать.

— Да-да, посмейся. Только запомни мои слова на будущее: когда начнешь встречаться с мальчишками, помни — они идиоты. Так что никогда сама на них не вешайся. Лучше сразу кидайся камнями.

— Думаю, советы по отношениям лучше оставить Лоле, — тихо замечает Милли.

— А еще лучше — вообще пока не думать об этом.

Она закатывает глаза, но спорить не начинает. И я решаю на этом тему закрыть.

До всего этого еще несколько лет. Девочки ведь не начинают встречаться раньше двадцати, верно?

— В общем, я пытаюсь сказать, хотя получается у меня хреново, что твоя мама пиздец как тебя любила. Перед ее смертью я ездил к ней. И она рассказывала, какая ты чертовски потрясающая девчонка. Говорила, что считает себя счастливицей, потому что ей выпала честь быть твоей мамой столько лет. И что у нее сердце разрывается от того, что приходится тебя оставить. Ты должна знать одну вещь: если бы существовал хоть какой-то способ остаться рядом с тобой, она бы осталась. Ты была для нее целым миром. И, как она сама сказала, самым невероятным подарком, который я когда-либо мог получить, — провожу рукой по волосам. — Черт, мне жаль, что ты ее потеряла, Милли. Но я очень рад, что теперь ты здесь.

Мы идем рядом молча. Пытаюсь придумать, что еще сказать, но вдохновляющие речи — вообще не по моей части. Блядь. Лучше бы я вообще не открывал рот.

Уже собираюсь ляпнуть хоть что-нибудь — абсолютно что угодно, — когда вдруг чувствую, как ладонь Милли осторожно скользит в мою руку. Я тут же захлопываю рот.

Моргнув, опускаю взгляд на наши переплетенные пальцы. Она продолжает смотреть прямо перед собой и идет как ни в чем не бывало. Но я вижу, как она напряжена.

Как ждет моей реакции.

Поэтому делаю единственное, что приходит в голову. Сжимаю ее ладонь в ответ и больше не отпускаю.

До самого дома мы идем молча. У входа нас уже ждет Крис. Стоит Милли его заметить, как она тут же высвобождает руку и прячет ее в карман толстовки. И мне тут же хочется вырубить этого мудака.

— Ганнибал, рад тебя видеть.

Он протягивает мне руку, но я демонстративно игнорирую. После того как держал Милли за руку, прикасаться к его ладони совершенно не хочется.

— Мик сказал, что вы закончили, — бурчу я.

Улыбка на мгновение соскальзывает с его лица, но он быстро берет себя в руки.

— Да. Осмотритесь, если найдете какие-то недочеты, сообщите. Я подожду снаружи.

— Ага.

Хватаюсь за ручку, распахиваю дверь и отступаю в сторону, пропуская Милли вперед

— Ничего себе…

Захожу следом и тоже оглядываюсь по сторонам.

Дом впечатляет. Почти четыре тысячи квадратных футов — более чем достаточно для нас троих и растущей семьи.

— Пять спален и четыре ванные комнаты. Наверху — большая спальня на мансардном этаже. На основном этаже еще три спальни и две ванные. И еще одна спальня с собственной ванной в цоколе.

— Разве раньше здесь жил не один человек?

— Жил.

Именно в такие моменты понимаешь, что признаки были всегда. Просто никто не захотел их замечать.

Она проходит через просторную гостиную, минует огромный камин и опускается на большой угловой диван напротив него.

— Сюда точно нужен телевизор. Я вообще никогда не встречала людей, у которых нет телевизора.

— Купим.

Она снова поднимается и идет дальше через обеденную зону с большим столом на шесть персон, затем направляется на кухню. Оглядываю кварцевые столешницы, массивный остров посреди кухни и невольно надеюсь, что Лоле здесь понравится.

— В цоколе еще есть спортзал и прачечная. Но, подозреваю, тебе сейчас гораздо интереснее увидеть свою комнату?

Она кивает. Иду впереди и поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Пройдя по коридору, останавливаюсь у третьей двери слева и распахиваю ее.

Милли входит внутрь, останавливается прямо посреди комнаты и потрясенно ахает.

— Святое дерьмо! Это правда моя комната?

— Следи за языком. И да, конечно твоя. На кой черт мне фиолетовая спальня?

Она оборачивается через плечо и смотрит на меня с осуждением.

— Не знаю. Может, чтобы расслабляться? Фиолетовый цвет очень успокаивает.

— Фиолетовый напоминает виноград. А потом начинаю хотеть есть.

— Да уж. Похоже, совет насчет камней для глупых мальчишек был действительно полезным.

— Ладно, язва. Скажи хотя бы, что тебе нравится.

Она пожимает плечами, но не может скрыть улыбку, играющую в уголках губ.

— Нормально.

— Это по-подростковому означает «потрясающе», да? Блядь, чувствую себя старым.

— Ты и есть старый.

— Спасибо, ребенок.

— Просто говорю как есть.

Наблюдаю, как она ходит по комнате, проводя пальцами по черно-фиолетовому покрывалу на большой двуспальной кровати. У дальней стены стоит белый деревянный комод, а рядом с ним, такой же письменный стол. Чуть дальше находится гардеробная, которую, уверен, они с Лолой быстро забьют вещами.

Между этой спальней и соседней находится общая ванная с дверями в обе комнаты, но поскольку соседняя комната пока пустует, ванная фактически будет полностью в распоряжении Милли. Слева от меня возвышается большой декоративный книжный шкаф, уже заставленный книгами и всякими безделушками.

— Откуда здесь столько книг?

— Все хотели чем-нибудь помочь, но никто толком не знал, что тебе нравится, кроме книг. Теперь каждый раз, когда кто-нибудь куда-нибудь едет, обязательно возвращается с новой. Такими темпами скоро их станет слишком много.

Она проводит пальцами по корешку одной из книг.

— Книг никогда не бывает слишком много. Бывает только слишком мало книжных шкафов.

— Учту на будущее, — говорю и подхожу ближе. — А теперь самое интересное.

Толкаю книжный шкаф. Тот неожиданно отъезжает в сторону, открывая потайной проход.

— Святые ублюдки… Это же офигенно!

Милли тут же заглядывает внутрь.

Провожу рукой по стене и щелкаю выключателем.

— Кажется, о существовании этих ходов знал только бывший президент клуба, но Крис нашел их на чертежах дома. Освещение нужно обновить, зато проводка в порядке. И тоннели проходят через весь дом.

Она резко оборачивается ко мне. Глаза сияют от восторга.

— Это как смесь «Таинственного сада»¹² и Нарнии¹³.

Я хмурюсь.

— Это хорошо?

— Это потрясающе. Комната просто супер, Ганнибал. Спасибо.

— Не за что, Милли. Ну что, посмотрим, сколько нашего барахла успеем перевезти до того, как Лола проснется?

Она расплывается в улыбке.

— Давай.

Достаю телефон из кармана и набираю Пэна — одного из проспектов.

— Да, През. Что нужно?

— Бери пикап и езжай к дому Лолы. И захвати с собой всех, кто сейчас свободен.

— Понял.

— Передай ребятам, что мы переезжаем в бывший дом Хана.

— Сегодня?

— Прямо сейчас, Пэн.

Сбрасываю вызов и убираю телефон обратно в карман.

— Ну что, пошли сообщим Крису, что он может катиться к черту.

Мы встречаем Пэна у дома Лолы вместе с Трейси и Мэй. Не совсем тот состав, на который я рассчитывал, но выбирать не приходится.

— Мад, Репо и Сев тоже уже едут сюда.

— Отлично. Надолго мы тут не застрянем. У нас у троих не так уж много вещей.

— Звучит как отличный повод устроить шопинг, — подмигивает Мэй Милли.

Та опускает голову и застенчиво улыбается.

— Ладно. Вы трое, поднимайтесь наверх. Сначала соберите вещи Милли, потом Лолы.

— Есть, През, — тут же откликается Трейси.

И все трое торопливо поднимаются по лестнице.

Поворачиваюсь к Пэну.

— В гараже лежат сложенные коробки. Собери их и упакуй всё, что на кухне.

Он кивает и направляется в гараж.

Когда подъезжают остальные, быстро показываю, что именно нужно грузить, а сам отхожу в сторону и наблюдаю, как они заполняют кузов пикапа.

Наблюдая, как Мад складывает книги Лолы в коробку, вдруг слышу звонок телефона. На экране высвечивается имя Хэвока.

— Только не говори, что Пробу стало хуже. Я разговаривал с ним всего пару дней назад.

— Да нормально с ним всё. Как обычно, выносит всем мозги.

— Ладно. Тогда что случилось?

— Хочу приехать.

— Сейчас? Зачем?

Сжав челюсти, ухожу в прачечную подальше от остальных.

— Дриллер очнулся?

— Нет. Всё еще в коме. И если, блядь, очнется, то ненадолго. Приеду потому, что мне нужно поговорить с Лолой.

— И о чем тебе нужно поговорить с моей старушкой?

— Это касается только меня и Лолы, Ганнибал.

Невольно сжимаю зубы.

— Вот тут ты, блядь, ошибаешься. Я понимаю, что у вас общее прошлое. Но она моя. И мне очень не нравится, когда ты ее расстраиваешь.

Он тяжело вздыхает.

— Слушай, это важно. Я не собираюсь причинять ей боль, Ганнибал. Мне просто нужно поговорить с Лолой о том, что Дриллер сказал Невее.

Я так сильно сжимаю телефон, что корпус трещит.

— Ладно. Но во время этого разговора я, блядь, буду сидеть рядом с ней.

— Отлично. Потому что Невея тоже будет рядом со мной. Мы приедем в конце следующей недели.

Он отключается, оставляя меня материться себе под нос.

Телефон снова звонит, и я отвечаю с рычанием:

— Что?

— Э-э… През, у нас, кажется, проблема, — начинает Байт, и в его голосе отчетливо слышится паника.

Поскольку Лолу я оставил именно с ним, то сразу направляюсь к выходу.

— Что случилось?

— Это Лола. Кажется… у нее начались роды.

Я так сильно сжимаю руку Гантера, что он морщится.

— Ты мне сейчас пальцы сломаешь.

— Если ты немедленно не вызовешь скорую или не отвезешь меня в больницу, я тебе член сломаю.

Игнорирую раздавшийся смех, пытаясь сосредоточиться на дыхании, пока очередная волна боли сжимает живот. Как, черт возьми, обычная ноющая боль в спине превратилась вот в это?

— Ганнибал уже едет! — кричит Байт.

— Господи, у нее схватки уже с интервалом в две минуты, — говорит Джолин — одна из старушек клуба, подходя ко мне. Она присаживается передо мной на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

Джолин лет на двадцать старше меня, но в ней есть та вневременная красота, которая напоминает актрис старого Голливуда. Я бы левую грудь отдала за такую же уверенность и грацию.

— Обычно первые роды длятся долго, но твой мальчик, похоже, очень торопится познакомиться с мамой. Пойдем, приведем тебя в порядок и подготовим к больнице.

— Наконец-то хоть кто-то здесь понимает, о чем говорит, — выдыхаю, заставляя ее рассмеяться.

Отпустив руку Гантера, хватаюсь за ладонь Джолин, когда она протягивает ее мне.

— Думала, старушки меня ненавидят, — шепчу я.

— Нам сказали, что это ты нас ненавидишь. Мы были идиотками. Забавно, что указать нам на это пришлось парочке клубных девчонок.

— Мэй и Трейси, — вздыхаю, пока она помогает мне подняться на ноги.

— Они теперь твои самые преданные защитницы. Ну, после Ганнибала и его дочери, конечно.

Услышав всплеск у своих ног, хмурюсь и опускаю взгляд вниз.

— Вот черт.

Джолин тут же берет ситуацию в свои руки.

— Так, давай сначала переоденем тебя во что-нибудь сухое, милая. Джерм! — зовет она через плечо своего старика. — Пусть Редокс или кто-нибудь из проспектов это уберет. Байт, передай Ганнибалу, чтобы шевелился быстрее.

Совершенно невозмутимый тон Джолин немного успокаивает меня. Мужчины вокруг выглядят так, словно у них коллективно отказал мозг, а она действует и говорит так, будто каждый день принимает роды посреди клуба.

Мы успеваем сделать всего пару шагов, когда по телу снова прокатывается вспышка боли.

— А-а-а…

Зажмуриваюсь и пытаюсь дышать сквозь схватку, но, Господи Иисусе, такое чувство, будто этот ребенок сейчас буквально разорвет меня пополам.

В этот момент с грохотом распахивается задняя дверь. Боль на секунду отступает на второй план. Он здесь. Стоит увидеть Ганнибала, как я тут же разражаюсь слезами.

Через мгновение он уже рядом, крепко обнимает меня, а боль тем временем становится только сильнее.

— Так и должно быть? Ей очень больно, — кажется, кто-то задает этот вопрос, но ответ Ганнибала тонет в поднявшемся хаосе.

— Схватки идут одна за другой, Ганнибал. У нее только что отошли воды, — сообщает Джолин, пока он подхватывает меня на руки и быстрым шагом несет по коридору к спальням.

— Джолин, за мной. Байт, вызывай, мать твою, скорую! — рявкает он.

Ногой распахнув дверь одной из гостевых комнат, Ганнибал заносит меня внутрь и осторожно укладывает на кровать.

— Сейчас я тебя осмотрю, куколка, потом приведем тебя в порядок. Хорошо?

— Только быстрее, — умоляю, чувствуя жгучую боль между ног.

Он запускает руку под подол моего платья, стягивает насквозь мокрые трусики, а затем разводит ноги и устраивается между ними.

У него потрясенно распахиваются глаза, и он резко поворачивается к Джолин.

— Я вижу его голову. Неси полотенца, ножницы и зажим для пакетов из-под чипсов.

Она даже не спорит и сразу выбегает из комнаты. А я смотрю на Ганнибала, чувствуя, как страх ледяной волной растекается по венам.

— Мы не успеем доехать до больницы, куколка. Наш мальчик решил появиться прямо сейчас.

— Нет. Нет, я не могу родить его здесь. А если ему понадобится помощь, Ганнибал? А вдруг он болен или…

— С ним всё будет хорошо, Лола. Но он появится на свет независимо от того, готова ты или нет. Поэтому сейчас мне нужно, чтобы ты глубоко вдохнула. А когда я скажу — тужься. Хорошо?

— Я не могу. Не справлюсь.

— Еще как, справишься, черт возьми, — отрезает он таким тоном, который не оставляет места для споров.

Я часто дышу и закрываю глаза, стараясь думать только о том, что скоро встречу своего мальчика.

Дверь резко распахивается, и я вздрагиваю.

В комнату влетает Джолин, а следом за ней Снупи. Стоит ему увидеть меня, как он тут же опускается на колени рядом с кроватью. Сжав мою руку, он широко улыбается.

— Давай, милая. Покажем им, какая ты у нас, мать их, крутая.

С трудом сглатываю рыдание как раз в тот момент, когда Ганнибал рявкает:

— Тужься, Лола!

Вцепляюсь в руку Снупи и тужусь изо всех сил.

А потом без сил падаю обратно на подушки, пока Джолин обходит кровать с другой стороны и промакивает мне лоб полотенцем.

— Ты прекрасно справляешься, Лола. Совсем скоро сможешь держать своего малыша на руках, и всё это останется просто воспоминанием.

— Вот так, куколка. Отлично. Давай еще раз как следует.

Стискиваю зубы и тужусь из последних сил. Кажется, это продолжается целую вечность.

Я уже готова разрыдаться от изнеможения, когда Ганнибал вдруг ловит мой взгляд и будто привязывает меня к себе одним только выражением глаз.

— Еще раз, малышка. Ты сможешь.

Глубоко вдохнув, я не отвожу от него глаз и тужусь из последних сил. А потом слышу это — самый прекрасный звук в мире. Слезы текут по моему лицу, пока я плачу вместе с ним.

Смотрю, как Ганнибал осторожно поднимает нашего малыша на полотенце, которое Джолин успевает подложить ему под руки.

Малыш громко кричит, пока Ганнибал быстро осматривает его, перерезает пуповину и пережимает ее зажимом.

— С ним всё хорошо?

Ганнибал заворачивает ребенка в полотенце, прижимает к груди и только потом поднимает на меня взгляд.

— Он идеален.

— Ты справилась, Лола. Черт возьми, я так тобой горжусь, — добавляет Снупи, и голос у него заметно дрожит.

— Он прекрасен, Лола, — тихо говорит Джолин, отходя в сторону. Она говорит что-то еще, но я уже не слышу. Ганнибал садится рядом со мной на кровать и осторожно укладывает сына мне на грудь. Наклонившись, целует меня в висок, а затем протягивает руку и проводит пальцем по крошечной ладошке малыша. Маленькие пальчики тут же разжимаются и цепляются за его мизинец. С трудом отрываю взгляд от этой картины, поднимаю глаза на своего мужчину и вижу, как он окончательно и бесповоротно влюбляется в нашего малыша.

— Посмотри, что ты сделала, куколка, — шепчет он. В этот момент дверь открывается, и в комнату заходят двое парамедиков.

— Похоже, самое сложное Вы уже сделали, — улыбается младшая из женщин.

Джолин и Снупи тихо выскальзывают за дверь, уступая место медикам. Те быстро осматривают малыша и меня, а Ганнибал всё это время не сводит с нас глаз.

Через несколько часов, — после того как я покормила малыша, немного поспала и снова его покормила, — Ганнибал помогает мне подняться с кровати и дойти до душа.

Пока я принимаю душ, Джолин меняет постельное белье и помогает переодеть малыша, а Ганнибал выходит сообщить всем, что с нами всё в порядке. Как раз надеваю шлепанцы, когда в дверь тихо стучат, и в проеме появляется Милли.

— Заходи, — устало улыбаюсь, увидев ее.

— Я приходила раньше, но ты спала. Как ты себя чувствуешь?

— Уставшей, но счастливой. В жизни не подумала бы, что рожать придется прямо в клубе, — шучу, заставляя ее рассмеяться.

— Ну вот, теперь всё идеально, — воркует Джолин, передавая мне малыша.

— Спасибо, Джолин. Без тебя я бы не справилась. Ты невероятная.

— Да брось, Лола. Мы, старушки, должны держаться вместе.

Она подмигивает, и я понимаю этот жест именно так, как он задуман. Как предложение начать всё сначала.

Когда Джолин выходит, сажусь на край кровати, Милли устраивается рядом.

— Ничего себе. Он такой маленький.

— Мое влагалище с тобой не согласится.

— Фу, Лола. Слишком много информации.

Я тихо смеюсь.

— Хочешь подержать его?

— А можно? Боюсь сделать ему больно.

— Не сделаешь. Вот так, обязательно придерживай головку.

Осторожно укладываю малыша Милли на руки и вижу, как ее лицо медленно озаряет улыбка.

— Привет, малыш. Я твоя старшая сестра.

Снова чувствую, как к глазам подступают слезы. Судорожно выдохнув, поднимаю голову как раз в тот момент, когда открывается дверь и в комнату входит Ганнибал. Он замирает на месте, увидев малыша на руках у Милли. Наблюдаю, как он смотрит на них обоих, а потом молча достает телефон и делает снимок.

Мои губы дрожат, пока я влюбляюсь в этого мужчину еще сильнее — в человека, который так бесцеремонно ворвался в мою жизнь и украл мое сердце именно тогда, когда я меньше всего этого ждала.

— Ему нужно имя. «Малыш»¹⁴ — это, конечно, мило, но люди начнут думать, что он рэпер, — поддразнивает Милли.

Перевожу взгляд на Ганнибала. Он не сводит с меня глаз.

— Думаю, хочу назвать ребенка в честь его отца и дедушки.

На мгновение лицо Ганнибала становится совершенно пустым.

— Добро пожаловать в этот мир, Эван Джеймс Шоу.

Кажется, всё его тело начинает дрожать.

— Ты не против? — тихо спрашиваю, немного пугаясь его реакции.

— Выходи за меня.

Ошарашенно смотрю на него.

— Что?

— Я хочу, чтобы у нас всех была одна фамилия. Выходи за меня, Лола.

— То есть только ради общей фамилии?

— Ради того, чтобы у нас было всё общее, — рычит он.

— Хорошо.

— Хорошо? — он явно не ожидал, что я соглашусь так быстро.

Я улыбаюсь, хоть губы всё еще дрожат. А в следующую секунду он уже подхватывает меня на руки и кружит по комнате, заставляя Милли рассмеяться.

— Черт возьми, спасибо!

— Ты боялся, что я скажу «нет»?

— Я не боялся.

— Да неужели?

— Именно. Другого варианта вообще не существовало.

Он жадно целует меня, пока Милли демонстративно не прочищает горло.

— Господи, только не при детях.

— Моя дочь, оказывается, умеет шутить, — фыркает Ганнибал, поворачиваясь к ней. — Хочешь, возьму его?

Она кивает.

— Боюсь уронить.

Он осторожно забирает Эвана, устраивая малыша у себя на сгибе шеи, а свободной рукой берет меня за руку.

— Милли, готова?

— Ага.

— Отлично. Потому что я ужасно хочу домой, — признаюсь.

Они оба одновременно поворачиваются ко мне с одинаково странным выражением лица.

Ганнибал ухмыляется.

— Ах, да. Кстати…

— Не могу поверить, что вы успели переехать, пока я рожала.

— Технически, когда мы начали, ты уже спала. А потом… — начинает Ганнибал, закидывая в рот попкорн. Мы вчетвером развалились на огромном угловом диване и смотрим Ninja Warrior¹⁵.

— Вообще-то это я организовала переезд, — говорит Милли. — С помощью Трейси, Мэй и пары братьев. Ганнибал всё время был с тобой. Хотя, если бы я не знала его, решила бы, что он специально всё так подстроил.

Ганнибал ухмыляется и закидывает в рот попкорн. Осторожно отнимаю Эвана от груди, устраиваю малыша у себя на плече и мягко поглаживаю по спинке.

— То есть за один день я переехала, родила ребенка и получила предложение? Может, мне еще и лотерейный билет на завтра купить?

— Если выиграешь, надо будет построить бассейн, — тут же заявляет Милли, и я качаю головой.

— Как тебе дом вообще? — спрашивает Ганнибал, приподнимаясь на диване. — Может, хочешь что-нибудь изменить?

Оглядываю комнату. Пусть вещей у нас пока немного, со временем этот дом всё равно наполнится воспоминаниями.

— Мне здесь очень нравится, — признаюсь.

Когда Ганнибал сказал, что мы больше не вернемся в мой старый дом, я расплакалась. Милли тогда запаниковала, решив, что я расстроилась. Но на самом деле испытала такое огромное облегчение от мысли, что больше никогда не придется видеть тот коридор. Каждый раз, переступая порог, я словно проваливалась обратно в прошлое.

А теперь — впервые за пять лет — кажется, что я наконец могу дышать полной грудью.

— Я пойду спать. Спокойной ночи, — говорит Милли, поднимаясь с дивана и потягиваясь.

Подойдя ко мне, она целует Эвана в макушку.

— Спокойной ночи, милая. И спасибо тебе за всё. Лучший день в моей жизни.

Она застенчиво улыбается, машет Ганнибалу и уходит наверх.

— Как ты себя чувствуешь, куколка? — спрашивает Ганнибал, забирая Эвана с моего плеча.

— Хорошо. Немного всё болит, но, учитывая обстоятельства, я в порядке. Просто не ожидала, что всё произойдет так быстро.

— Первые роды обычно так быстро не проходят. Видимо, наш мальчик оказался нетерпеливым.

В ответ Эван тихонько срыгивает, и Ганнибал тут же расплывается в улыбке. Поднявшись с дивана, он осторожно укладывает малыша в кроватку, а потом возвращается обратно и сажает меня к себе на колени.

— Это был чертовски хороший день, — он целует меня в шею, пока я уютно устраиваюсь у него на груди. — Ну, по большей части.

Поднимаю голову и смотрю на него.

— Почему? Что я пропустила?

Он проводит рукой по моим волосам и целует в кончик носа.

— Хэвок звонил. На следующей неделе они с Невеей приедут сюда.

— Ладно. А зачем?

— Он хочет поговорить с тобой.

Хмурюсь. Зачем? Этот человек меня ненавидит.

— Со мной? О чем он вообще может хотеть со мной поговорить?

— О Дриллере.

И в одно мгновение реальность снова обрушивается на меня всей своей тяжестью.

Всю неделю словно живу в уютном коконе наслаждаясь материнством — только я, Эван, Ганнибал и Милли. Да, я почти не высыпаюсь, но всё равно счастлива. С появлением Эвана что-то во мне изменилось. Теперь всё ощущается иначе.

Откинувшись назад, сижу на столе для пикника, вытянув ноги на скамью, и смотрю на лес за территорией клуба, наслаждаясь теплым солнцем на лице. Позже обещали дождь, но сейчас на небе ни облачка.

Позади раздается хруст гравия под чьими-то шагами. Я напрягаюсь, уже понимая, что мой покой вот-вот закончится. Как только Редокс сообщил по рации, что Хэвок и Невея приехали, Ганнибал сразу пошел их встречать. А я оставила Эвана и Милли с Джолин и вышла сюда.

Как бы глупо это ни звучало, мне не хочется, чтобы хаос и драма предстоящего разговора осквернили наш дом. Хэвок может сказать всё, что хочет, здесь. А потом, когда он уедет, я вернусь домой, прижму к себе сына и снова сделаю вид, что этого человека вообще не существует.

Чем ближе становятся шаги, тем сильнее внутри срабатывает знакомый инстинкт — бей или беги. Но я подавляю оба порыва и продолжаю спокойно сидеть, тщательно скрывая тревогу.

Первым до меня доносится легкий запах ванили, и лишь потом Невея садится на скамью рядом со мной. На ней короткая серая плиссированная юбка, нежно-розовая кофта и — господи боже — жемчужные бусы. Казалось бы, посреди байкерского клуба она должна смотреться совершенно неуместно. Но нет.

Невея выглядит здесь так же естественно, как и везде. Она выглядит величественно, как и подобает королеве. Еще месяц назад рядом с ней я чувствовала бы себя недостойной даже ее тени. Но не теперь.

С этой мыслью расправляю плечи и выше поднимаю голову, отказываясь и дальше уничтожать себя изнутри. Достаточно того, что я столько времени позволяла другим обращаться со мной как с дерьмом. Не хватало еще делать это самой.

— Прости.

Её слова застают меня врасплох.

— За что? Ты ничего мне не сделала.

— Разве? По-моему, это я заняла твое место.

— Ты ничего у меня не забирала. Он сам слишком легко от меня отказался.

— Он не знал, что Дриллер сделал с тобой, Лола. Он думал…

— Не надо, — слова вырываются из меня так резко, будто причиняют боль. Я догадывалась, что Дриллер всё ей рассказал. Наверняка смаковал каждую подробность, одновременно собираясь сделать с ней то же самое. Еще месяц назад я испытала бы мрачное удовлетворение от того, что правда наконец всплыла наружу. А теперь просто хочется, чтобы все, блядь, оставили меня в покое и дали спокойно наслаждаться новым счастьем.

— Не нужно оправдывать Хэвока. И не делай вид, будто на его месте ты бы не дралась до последнего, пытаясь докопаться до правды. Он никогда бы не поверил, что ты способна его предать. Да он, наверное, не поверил бы даже собственным глазам, увидев это лично. Его вера в тебя абсолютна. Знаешь, сколько раз он спросил меня, что произошло? Ни разу. Мужчина, которого я любила. Мужчина, ради которого пожертвовала всем, при первой же возможности отвернулся от меня и позволил одной нести всю вину. Хан сказал, что Хэвок мне изменил, и я сразу поняла, что он врет. Я на сто процентов доверяла своему мужчине, только вот он никогда этого не заслуживал. Всегда знала, что люблю его сильнее, чем он любит меня. И какое-то время меня это устраивало. Просто не понимала, как мало значу для него, пока не увидела, с какой легкостью он от меня отказался. И даже тогда я терпела всё, что делал со мной Дриллер. Каждый удар, каждое нежеланное прикосновение, каждое брошенное в лицо оскорбление. Потому что мое молчание защищало Хэвока. Только вот он хоть что-то сделал, чтобы защитить меня?

— Он был в тюрьме, Лола, — мягко напоминает она. — Я не говорю, что это оправдание. Просто всё было не так просто…

Поднимаюсь и разглаживаю юбку, прежде чем посмотреть ей в лицо.

— Может, в твоей истории он и герой, Невея, но в моей — злодей.

Разворачиваюсь, собираясь уйти, и замираю, увидев Хэвока. Он стоит неподвижно, стиснув кулаки по бокам, лицо искажено яростью.

Прежде чем успеваю себя остановить, делаю шаг назад и спотыкаюсь о скамью. Невея тянется ко мне, пытаясь удержать, но в следующую секунду рядом уже Хэвок и его руки смыкаются на моих плечах.

Я цепенею. Воздух застревает в легких, пока я инстинктивно жду удара.

— Я бы никогда тебя не ударил, Лола. Ты, черт возьми, это знаешь! — почти рычит он.

И прежде чем успеваю хоть что-то сделать, Хэвока резко отрывают от меня и швыряют на землю, а в следующую секунду я уже оказываюсь в объятиях Ганнибала.

— Я держу тебя, куколка. Никто тебя не тронет. Клянусь.

Из груди вырывается судорожный всхлип. Вцепляюсь пальцами в кожаный жилет Ганнибала так, словно от этого зависит моя жизнь.

— Еще раз к ней прикоснешься — и мне плевать, президент ты или нет, я тебя выпотрошу, — рычит Ганнибал.

Поднимаю на него взгляд и едва заметно качаю головой — не хочу, чтобы у него были проблемы.

— Я в порядке, — выдыхаю, судорожно хватая ртом воздух и пытаясь сдержать слезы.

— Блядь. Блядь! — ревет Хэвок, а потом с размаху бьет кулаком по столу.

Я вздрагиваю от каждого удара, пока Невея не обнимает Хэвока, и только тогда он наконец успокаивается. Взгляд, который он на меня поднимает, выворачивает всё внутри. Но в нем нет злости. Только ненависть к самому себе и беспощадное самоосуждение. Я знаю этот взгляд, потому что когда-то именно его видела в зеркале каждое утро. Не могу сказать ему, что всё нормально. Потому что это не так. Если он приехал за прощением, то ошибся адресом. Может, это мелочно с моей стороны, но пошел он к черту. Как я вообще должна его простить, если до сих пор не могу простить саму себя?

Наверное, сейчас я должна быть выше этого, да? Должна простить его. Ради себя, если не ради него. Но нахер всё. Никто не имеет права требовать моего прощения. Я бы с удовольствием вырезала его из своей жизни огромными ножницами, если бы только могла.

Несколько секунд никто не произносит ни слова. Как всегда, когда нужно сказать самое важное, слова вдруг подводят.

Он не может вернуться назад и изменить прошлое. А я не могу подарить ему прощение, которое поможет ему жить дальше. Мы застряли в каком-то изломанном тупике, где ни один из нас не способен победить.

— Прости меня, — шепчет он.

И, Господи, помоги мне, я верю ему. Только этого всё равно недостаточно.

Высвобождаюсь из объятий Ганнибала и направляюсь к дому, который когда-то был нашим. К дому, ставшему для меня адом. Резко распахнув дверь, вхожу внутрь и жду, пока остальные последуют за мной. Невея что-то тихо говорит Хэвоку, но я не разбираю слов из-за шума крови в ушах.

Останавливаюсь в коридоре, и взгляд сам собой цепляется за эту проклятую стену.

И прежде чем успеваю остановить себя, слова начинают литься наружу. Я выпускаю всю эту боль, пока она окончательно не сожрала меня заживо.

— В тот день ты ответил на звонок Хана и уехал раньше, чем я успела тебе сказать. Мне было так страшно. Я уже чувствовала, как медленно угасаю… — сглатываю, пытаясь унять дрожь в руках. — Если бы я знала, что ты уедешь в тот день и больше никогда не вернешься, возможно поступила бы иначе. Но в этом и проблема запоздалого понимания, да?

Поворачиваюсь к Хэвоку, одновременно чувствуя, как Ганнибал подходит ближе ко мне.

— Я ждала тебя. Но на следующий день пришел Дриллер. И в тот ужасный момент я подумала, что с тобой что-то случилось. Что тебя ранили, что тебя у меня отняли. А потом, когда выяснилась правда, я почти пожалела, что это оказалось не так. Раз за разом ты выбирал клуб вместо меня. Но это было уже за гранью того, к чему я была готова. Ты выбрал своего брата вместо меня…

— Я выполнял приказ…

— Чушь! Ты просто струсил. Ты мог выбрать меня. Так же, как я всегда выбирала тебя. Мы могли уйти из этой мотоклубной жизни и жить долго и счастливо. Но меня никогда не было достаточно для тебя, не так ли?

Он сглатывает, но так ничего и не отвечает. Впервые вижу, что ему нечего сказать.

— Он швырнул меня об эту стену, а потом изнасиловал прямо здесь, на полу.

Я позволяю этим словам повиснуть в воздухе, словно взорвавшейся бомбе. Игнорирую сдавленный звук, сорвавшийся с губ Хэвока, пока Ганнибал подходит ближе. Теперь он так близко, что стоит ему глубоко вдохнуть и его грудь коснется моей руки. Но он сохраняет между нами этот крошечный зазор. Наверное, уже понимая: если он сейчас дотронется до меня, я просто сломаюсь.

— После этого он насиловал меня сотни раз. Меня клеймили шлюхой, разрушительницей чужих отношений, потаскухой… кем угодно, только не жертвой. Забавно всё обернулось, да? Наверное, всё зависит от того, с какой стороны смотреть. Я потеряла тебя, и в ту же секунду все отвернулись от меня. У меня отняли право выбирать, отняли самоуважение, достоинство. Всё. И всё равно я молчала. Потому что только так могла сохранить тебе жизнь.

— Дриллер угрожал Хэвоку? — хрипло уточняет Ганнибал. Но что-то в его голосе подсказывает: он уже и сам догадался.

Я киваю.

— Сказал, что организует его убийство в тюрьме, если хоть что-нибудь расскажу. Хотя я и так не думала, что мне кто-то поверит. Особенно после того, как все так быстро отвернулись от меня. Для клуба, который помешан на верности, вы, как выяснилось, не способны проявить ее даже к своим.

Перевожу взгляд на Невею. Она бледнеет, вцепившись пальцами в руку Хэвока.

— Ты рядом с ним только потому, что я сохранила ему жизнь.

Невея, кажется, бледнеет еще сильнее, а из груди Хэвока вырывается низкое рычание. Смотрю ему прямо в глаза. В те самые глаза, в которых когда-то растворялась без остатка.

— Я всё повторяла себе, что, когда ты вернешься домой, я наконец смогу рассказать тебе всю правду. И тогда ты спасешь меня так же, как я спасала тебя, — шепчу, чувствуя, как по щекам текут слезы.

— Лола… — его голос срывается.

— Я потеряла нашего ребенка. Прямо здесь. На этом самом месте. Это была моя вина. Потому что я сказала ему, что беременна. Думала, это остановит Дриллера, а оказалось, только сильнее возбудило.

Я едва успеваю договорить, прежде чем ноги подкашиваются, а рыдания буквально разрывают меня изнутри.

Ганнибал оказывается рядом мгновенно. Подхватив меня на руки, он выносит меня из дома, подальше от моих криков и мольбы, навсегда впитавшихся в стены. Подальше от невидимой лужи крови, которая до сих пор пятнает пол, даже если вижу ее теперь только я одна.

Ганнибал садится на стол для пикника, усаживает меня к себе на колени и крепко обнимает.

— Никогда больше, Лола. Я больше никому не позволю причинить тебе боль. Сам их убью. Мне плевать, кто это будет.

Зарываюсь лицом ему в шею и жадно вдыхаю его запах.

— Прости. Не хотела вот так вываливать на тебя всё это.

— Тебе не за что извиняться, Лола. Это мы тебя подвели. Не наоборот.

Я напрягаюсь, когда где-то внутри дома раздается яростный рев Хэвока. Следом слышится грохот — что-то летит на пол, разбивается, рушится.

— Тебе лучше остановить его, пока он тут всё не разнес.

— Да пусть хоть сожжет это место дотла. Мне плевать. Я сейчас именно там, где должен быть.

Слегка отстраняюсь и смотрю на него. Наверняка выгляжу ужасно, мокрые от слез щеки, опухшие глаза.

— По слухам ты настоящий монстр. Но это неправда. Ты даже близко не такой.

Он наклоняется и прижимается губами к моему лбу. Когда он говорит, его губы едва касаются моей кожи.

— Ты даже не представляешь, каким монстром я могу быть. И если всё пойдет так, как хочу, никогда не узнаешь. Потому что рядом с тобой я не становлюсь таким.

— Но почему? Я не понимаю.

— Потому что ты заслуживаешь лучшего. Я сказал, что никому не позволю причинить тебе боль, и себя тоже имею в виду. Скорее собственную руку отрежу, чем хоть раз прикоснусь к тебе в гневе.

Протягиваю к нему руку и касаюсь его щеки, чувствуя, как щетина царапает ладонь.

— Не позволяй мне влюбиться в тебя, Ганнибал. Боюсь, я этого просто не переживу.

— Ничего подобного. Ты сильнее, чем думаешь. Я вообще не знаю никого, кто смог бы пройти через тот ад, через который прошла ты.

Он проводит руками по моему теперь уже пустому животу.

— Однажды я убью Дриллера. И тогда тебе и нашему сыну больше никогда не придется дышать с ним одним воздухом.

— Не недооценивай его.

— Я никого не недооцениваю. Да, Дриллер — чудовище. Но рядом со мной он ничто. Хотя бы потому, что охотится на женщин, а это делает его слабым. Против меня у него не было бы ни единого шанса. И к тому же у меня есть то, чего нет у него.

— Что именно?

— То, за что стоит бороться. Нет ничего сильнее, чем семья.

— Значит, мы вчетвером против всего мира? А как же твои страхи всё испортить?

— Я больше не боюсь. Потому что знаю — ты мне этого не позволишь. Меня вообще больше ничего не пугает. Кроме мысли потерять тебя. Мое здравомыслие у тебя в руках, а ты даже не понимаешь этого.

— Почему ты видишь меня совсем не так, как остальные?

Он не отвечает. Вместо этого наматывает прядь моих волос на кулак и притягивает меня к себе, накрывая губы поцелуем. Поцелуй жесткий, глубокий, почти собственнический.

Словно он пытается вдолбить мне в голову одну простую истину: теперь я принадлежу ему, а всё, что было раньше, постепенно превращается в выцветшее прошлое — как исписанные страданиями страницы старого подросткового дневника.

Он целует меня до тех пор, пока не начинает кружиться голова от нехватки воздуха. А когда наконец отстраняется, долго смотрит мне в глаза. Тьма в его взгляде больше не пугает. Теперь она похожа на невысказанные обещания.

— Эм… простите, что прерываю, — голос Невеи возвращает нас обратно в реальность.

Перевожу на нее взгляд. Глаза широко распахнуты, лицо побледнело, а руки едва заметно дрожат.

— Думаю, надо позвонить братьям из клуба. Он сейчас не в том состоянии, чтобы садиться на байк.

Ганнибал достает телефон, быстро отправляет сообщение и убирает телефон обратно в жилет.

— Иди проверь его. Со мной всё хорошо, правда.

— Я тебя не оставлю, Лола.

— Я и не прошу. Просто поверь мне, когда говорю, что со мной всё нормально. Я останусь здесь. Если понадобишься — позову, и ты услышишь.

— Я побуду с ней, — тихо предлагает Невея.

Ганнибал вопросительно смотрит на меня.

Когда я едва заметно киваю, он тяжело вздыхает, целует меня в висок и осторожно пересаживает со своих колен обратно на стол. Потом переводит взгляд на Невею.

— Не доводи ее до слез.

Невея вздыхает и забирается на стол рядом со мной.

— Я не собираюсь доводить ее до слез.

Ганнибал еще пару секунд сверлит ее взглядом, пока я тихо не произношу его имя. Только после этого он отступает.

Ганнибал уходит в дом, с силой захлопнув за собой дверь, и теперь, когда меня больше нет рядом, ярость снова полностью берет над ним верх.

— Дриллер рассказал тебе, что насиловал меня?

— Да. Рассказал. Но я не понимала, насколько всё было ужасно. И не знала про ребенка. Господи, Лола… мне так жаль.

На секунду закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов.

— Часть меня до сих пор винит себя за то, что я вообще сказала Дриллеру о беременности.

— Откуда тебе было знать, на что способен этот ублюдок?

— Знаю. Даже если бы я ничего не сказала, потом это всё равно стало бы невозможно скрывать. Я бы просто ненадолго отсрочила неизбежное. И единственное, что изменилось бы, — я успела бы еще сильнее полюбить ребенка, которому никогда не суждено было появиться на свет.

— Тогда почему ты всё еще винишь себя? Не понимаю.

— Потому что, когда узнала о беременности, не была уверена, что готова. Наша идеальная блестящая сказка к тому моменту уже начала ржаветь. Ребенок — не пластырь. Я понимала, что он не исправит то, что ломалось между нами. Поэтому и тянула с разговором. Нужно было время, чтобы разобраться в собственных мыслях. Нужно было понять, как объяснить Хэвоку, что я несчастна и больше не знаю, как справиться со всем этим в одиночку.

Невея тихо заканчивает за меня:

— А потом он исчез.

— Да. Потом он исчез.

— И после этого ты больше ни разу с ним не разговаривала. До того дня, когда он приехал сюда вместе со мной после освобождения, — она проводит рукой по лицу и тяжело выдыхает. — Честно? Сейчас мне самой хочется его придушить.

— Если боишься, что однажды он поступит с тобой так же, как со мной, не стоит. Я вижу, как он на тебя смотрит. Хэвок скорее откажется от клуба, чем потеряет тебя.

— Как ты можешь говорить это и при этом не…

— Не чувствовать, будто умираю? Всё просто. Он никогда не смотрел на меня так, как смотрит на тебя. Человека, которого я любила, больше не существует. Просто когда-то у меня в голове жил придуманный образ Хэвока, а реальность оказалась совсем другой. Думаю, он любил меня по-своему. Так, как любят первую любовь, пока чувства не увядают, освобождая место чему-то новому. Просто я была слишком ослеплена своей любовью, чтобы это заметить.

— Я даже не знаю, что сказать. И что вообще теперь должно произойти.

— Ты вернешься домой и будешь жить дальше. А я останусь здесь — с Ганнибалом и детьми — и буду делать то же самое.

Некоторое время Невея молчит, погруженная в собственные мысли.

— Я слышала, у тебя родился здоровый мальчик. Поздравляю, Лола. Я рада, что с вами обоими всё хорошо.

— Спасибо, — улыбаюсь, сразу вспоминая эффектное появление моего малыша на свет.

— Думаешь, вы с Хэвоком когда-нибудь снова сможете стать друзьями?

— Мы никогда не были друзьями. Мы были любовниками, а потом стали врагами. Но друзьями — никогда. А теперь, ради нашего общего душевного спокойствия, он просто парень, которого я когда-то знала.

Я замолкаю, когда к дому подъезжает пикап с Пэном за рулем. Через пару минут рядом тормозят еще два байка. Настороженно наблюдаю, как Крюгер и Серкус слезают с байков. Заметив Невею, они сразу направляются к нам.

— Ганнибал прислал SOS. Какого хрена тут происходит?

Взгляд Крюгера скользит по мне так, будто меня здесь вообще нет. Я складываю руки на груди, но взгляд не отвожу. Хватит с меня того, что люди ведут себя так, будто меня не существует.

— Хэвок только что узнал правду о том, что произошло между Лолой и Дриллером.

— Да твою ж мать. Почему нельзя было оставить всё как есть? Сейчас он наконец счастлив. Неужели нельзя просто порадоваться за него? — бросает Серкус.

Резко вскидываю голову и смотрю на него в упор. Невея раздраженно шипит, но сейчас моя злость куда сильнее ее.

— Ну конечно. Еще один мальчик, который делает выводы, ни хрена не зная. Именно это и привело Хэвока к тому состоянию, в котором он сейчас.

Поднимаюсь на ноги и тут же морщусь от боли, тело всё еще ноет после родов. Когда Ганнибал спрашивал, не хочу ли я перенести этот разговор, я отказалась, решив покончить со всем сразу. Теперь начинаю жалеть об этом решении.

— Лола? — встревоженно зовет Невея.

Тревога в ее голосе слышна слишком отчетливо.

— Просто уезжай домой, Невея. И забери их всех с собой. Черт, я так устала от всего этого дерьма.

Следующие секунды тянутся будто в замедленной съемке. Крюгер резко хватает меня за плечо, и я вскрикиваю, теряя равновесие. Но не успеваю даже выпрямиться, как он уже оказывается на земле, а сверху на него налетает Ганнибал. Удар. Еще один. И еще. Кулаки Ганнибала снова и снова врезаются ему в лицо, пока Хэвок и Серкус наконец не оттаскивают его.

К тому моменту лицо Крюгера уже залито кровью.

— Хватит! — ревет Хэвок.

Ганнибал резко вырывается из их хватки и сразу идет ко мне, прижимая к себе. Потом переводит взгляд на Хэвока и медленно качает головой.

— Может, ты и президент материнского чаптера. Но это мой клуб и моя старушка. Вы проявили неуважение и к ней, и ко мне. А теперь убирайтесь отсюда нахуй, пока я не сделал то, о чем вы потом пожалеете.

— Думаю, ты хотел сказать — о чем пожалеешь сам, — бросает Серкус.

Ганнибал лишь качает головой.

— Поверь, я ни о чем не пожалею.

На несколько секунд между нами повисает тяжелое молчание. Потом Невея проскальзывает Хэвоку под руку.

— Нам пора. Это дом Лолы. И она хочет, чтобы мы ушли. Будь я на ее месте, хотела бы того же.

Серкус помогает Крюгеру подняться на ноги.

Все четверо остаются стоять в нескольких шагах от нас. Напряжение между клубами становится только сильнее.

— Нам нужно поговорить, — тихо говорит Хэвок.

Качаю головой.

— Зачем?

— Мне нужно знать, что именно произошло.

— Опять? Зачем? Почему я должна снова переживать каждое проклятое воспоминание? Может, это не ты поджег спичку, но именно ты оставил меня гореть, пока сам ушел строить жизнь, о которой всегда мечтал. Поздравляю. Может быть, однажды я даже смогу искренне порадоваться за тебя, но точно не сегодня. Сегодня я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Разворачиваюсь и ухожу, оставляя Ганнибала разбираться с последствиями.

Провожаю ее взглядом, но не иду следом. Сейчас ей нужно побыть одной и переварить всё, что произошло.

Медленно поворачиваюсь к Хэвоку, Невее, Серкусу и Крюгеру, у которого всё еще течет кровь из разбитого лица.

— Может, кто-нибудь наконец объяснит мне, какого хрена здесь происходит? — рявкает Серкус.

Жду, скажет ли что-нибудь Хэвок, но тот лишь пустым взглядом смотрит себе под ноги. Сжав кулаки, поворачиваюсь к остальным.

— Может, стоит дать Хэвоку немного времени всё это осмыслить. Слишком многое навалилось разом. Знаю, Лола не хотела, но новость о ребенке стала для него полной неожиданностью. Он понятия ни о чем не имел, — тихо говорит Невея, глядя на меня так, словно просит понять ее.

Только вот моя злость сейчас слишком близко к поверхности.

— А Лолу сегодня не застали врасплох? Явились сюда меньше чем через неделю после родов и вытащили ее самые страшные воспоминания на всеобщее обозрение. Кто дал вам право решать, когда ей говорить об этом и говорить ли вообще? Вы только что снова нарушили ее границы.

Невея вздрагивает, ее глаза тут же наполняются слезами.

— Господи… Я не подумала. Просто не могла позволить Хэвоку и дальше считать ее худшим человеком на свете. Я не хотела, чтобы всё обернулось вот так.

— Знаю. Только поэтому я сейчас еще не сорвался.

Перевожу взгляд с Невеи на Хэвока. Тот поднимает голову, на его лице такое выражение, будто его преследуют призраки прошлого.

— Я не знал, что она была беременна.

— Ты потерял гораздо больше, чем просто ребенка.

— Думаешь, я сам этого не понимаю? — огрызается он.

Делаю шаг вперед. Краем глаза замечаю, как напрягаются Крюгер и Серкус, готовые в любой момент встать на защиту своего президента.

— Ты ни разу с ней не поговорил? Даже не попытался выслушать ее версию? Ни разу не задумался, насколько всё это не похоже на женщину, которую ты, по твоим словам, любил? Я знаю Лолу лишь малую часть того времени, что знаешь ее ты, и уже понимаю — она не способна на такое.

— Меня посадили, Ганнибал. Не то чтобы у меня была возможность всё проверить.

Подхожу к нему вплотную. И прежде чем он успевает моргнуть, бью его кулаком прямо в лицо.

— Тебя не посадили. Ты сам вошел в ту камеру, прекрасно зная, что оставляешь свою женщину одну и даже не удосужился ей ничего объяснить.

Когда он открывает рот, собираясь что-то сказать, поднимаю руку, заставляя его замолчать. Сейчас мне плевать, что это будет — оправдание или извинение.

— Он избивал ее, насиловал. Манипулировал ею, запугивал, отрезал от всех, кто был ей дорог. Снова и снова. До тех пор, пока единственным человеком, который хоть как-то оставался на ее стороне, не стала она сама. И не знаю, заметил ты это или нет, но себя она тоже не слишком любит. Наверняка винит во всем. Думает, что должна была кому-нибудь рассказать, даже понимая, что ей всё равно не поверят. Может, считает, что должна была бороться еще отчаяннее, хотя шансов у нее не было. Или кричать громче, когда ее всё равно никто не слышал. Но правда в том, что она сделала единственное, что могла сделать, оставшись совсем одна. Выжила.

Он сглатывает, но так ничего и не отвечает. А вот Крюгер и Серкус начинают постепенно складывать всё воедино. По тому, как они переводят взгляды с одного из нас на другого, видно: до них наконец начинает доходить, что именно произошло.

— Она не бросила Хэвока ради Дриллера, — произносит Серкус, и в его голосе звучит ужас.

— Нет. Ее туда затащили силой. Она отбивалась до последнего.

— Твою мать. Как? Неужели никто ничего не заметил?

— Если и заметили, то промолчали. А что еще хуже — ничего не сделали. И вот теперь я стою здесь. Президент клуба, который каким-то образом смотрел, как Лола медленно угасает, и никто даже не задался вопросом, что происходит. Похоже, у вас это вообще в порядке вещей, да, Хэвок? — бросаю с горьким сарказмом.

Он качает головой, плечи опущены.

— Я пойду поговорю с ней.

— Не сегодня. С нее на сегодня хватит. Если она захочет с тобой поговорить — и когда захочет — я сам тебе позвоню.

— Зачем всё это затягивать? Ничего не изменится, если…

— Ты до сих пор не понял, Хэвок. Лучше уже не будет. Никакие слова и никакие поступки не сотрут того, что произошло. Ты должен ей больше, чем способен вернуть, но расплатиться за это всё равно не сможешь.

— Он прав, — тихо говорит Невея. — Знаю, тебе больно. Знаю, ты чувствуешь себя виноватым. И как бы сильно я тебя ни любила, Хэвок, ты заслужил эти чувства. Ты облажался. Расплачивалась за это она, а теперь пришла твоя очередь нести груз. У нее отняли всякую возможность распоряжаться собственной жизнью. Мы не станем отбирать у нее еще что-то, требуя согласия или прощения.

Подойдя к Невее, обнимаю ее и целую в лоб.

— Увози его домой, Динь-Динь. Зная Лолу, долго ждать она его не заставит. Но до тех пор я не позволю никому давить на нее или вынуждать к чему бы то ни было.

Она сжимает мое предплечье.

— Позаботься о ней, ладно? — затем переводит взгляд на Хэвока. — Всё, что у меня есть, только благодаря ей. И ты прав — я никогда не смогу отплатить ей. Но это не значит, что перестану пытаться.

Отступаю назад, пока Хэвок тяжело выдыхает.

— Обычно я умею всё исправлять, Ганнибал. Но это мне не исправить. Я сломал ее, а потом продолжал топтаться по осколкам, превращая их в пыль.

— Не списывай ее со счетов, Хэвок. Она сильнее любого из нас.

Он кивает, и Невея берет его за руку.

— Поехали домой.

В ответ он что-то тихо бормочет, не сводя с меня взгляда.

— Скажи ей, что мне жаль. И что я буду ждать столько, сколько потребуется.

Киваю, пока Невея ведет его к пикапу.

— Закиньте его байк в кузов. Уверен, он вполне способен доехать сам, но не хочу, чтобы Хэвок рисковал, когда у него за спиной Невея. Не в том состоянии, в котором он сейчас находится.

— Объясни нам наконец, с чем мы имеем дело, Ганнибал. Такое чувство, что мы всё еще чего-то не знаем, — Крюгер проводит пальцем по разбитой губе.

— Между Лолой и Дриллером никогда не было отношений по обоюдному согласию. Он издевался над ней. Избивал ее, когда она была беременна ребенком Хэвока, и из-за этого она потеряла малыша. Он сделал ее пленницей в собственном доме, а все вокруг невольно стали ее тюремщиками.

Крюгер проводит ладонью по лицу.

— Тут что-то не сходится, Ганнибал.

Серкус качает головой.

Стиснув зубы, смотрю на него.

— Ты сейчас называешь ее лгуньей? Потому что если да, можешь даже не начинать. Дриллер сам признался Невее в том, что сделал.

— Я не это хотел сказать. Я про этот клуб. Не поверю ни на секунду, что никто ничего не знал.

Обдумываю его слова и медленно киваю.

— Я выясню правду так или иначе. Даже если ради этого придется перебить здесь всех к чертовой матери и начать всё с нуля.

— Если тебе интересно мое мнение, думаю, ты прав. Хэвок точно не способен ее исцелить. А вот ты — да. Сейчас ты для нее тот самый щит, который нужен Лоле. Ей нужен не просто человек, готовый за нее драться, а человек, который сможет защитить ее.

Они уходят к пикапу. Не трачу время, провожая их взглядом. Разворачиваюсь и иду искать свою женщину.

Нахожу ее возле вольеров. Она сидит на земле, а по обе стороны лежат собаки.

Заметив меня, они тут же напрягаются и глухо рычат, готовые броситься в любую секунду. Но Лола подает команду, и они успокаиваются, отходят к ограде и усаживаются на страже.

Я прекрасно понимаю: одного слова Лолы достаточно, и они без раздумий вцепятся мне в глотку.

— Мне вообще стоит спрашивать, как тебе удалось так быстро завоевать их преданность?

— Это несложно. Они как любые живые существа. Просто хотят, чтобы их любили.

Опускаюсь на траву позади нее и устраиваюсь так, чтобы ее ноги оказались между моими. Обняв Лолу за плечи, притягиваю к себе.

Какое-то время сидим молча. Первым нарушаю тишину.

— Почему ты не рассказала мне?

— А зачем? Разве сейчас это уже имеет значение?

— Еще как, черт возьми, имеет.

— Почему? Потому что теперь я грязная? Испорченная Дриллером и…

Договорить она не успевает. Мгновенно обхватываю ладонью шею и заставляю замолчать. Прижавшись губами к ее уху, тихо произношу слова, которые она должна запомнить раз и навсегда:

— Ты не испорчена, куколка. Ты — бриллиант, который слишком долго прятал свое сияние, чтобы его никто не заметил. Но с этим покончено. Больше никаких пряток. Я не позволю тебе и дальше жить в тени.

Убираю руку с ее шеи, но не отстраняюсь окончательно. Пальцы всё еще касаются кожи, ощущая под ними быстрый, сбивчивый пульс.

— Расскажи мне всё остальное. Я выслушаю каждое твое слово. Клянусь.

Она судорожно втягивает воздух и начинает говорить. Сначала медленно, но стоит прорваться плотине, и поток уже не остановить. Она говорит и говорит, пока не отключается у меня на руках от полного изнеможения. Подняв телефон, лежащий рядом на траве, выключаю запись.

Чем дольше она говорила, тем сильнее внутри разливался ледяной холод. Намеренно отгораживаюсь от эмоций, держу себя в железной узде, не позволяя ярости вырваться наружу и выпустить на волю того монстра, который живет внутри меня. Дриллер заплатит за то, что сделал с ней. А Хэвоку придется подождать своей очереди.

Убрав телефон в карман джинсов, удобнее перехватываю Лолу и поднимаю ее на руки.

Собаки тут же смотрят на меня, явно готовые идти следом. Да и хрен с ними. Сейчас нет ничего дороже и важнее, чем женщина у меня на руках.

— Парни, со мной!

Тихо свистнув, жду, пока они подойдут ближе, и только потом направляюсь к клубному дому.

Задняя дверь оказывается подперта, не останавливаясь захожу внутрь и направляюсь вверх по лестнице к спальням. Навстречу проходят несколько клубных девчонок. Они смеются, стреляют в меня глазами, но мне на это глубоко плевать. Когда прохожу мимо одной из комнат, дверь распахивается, и в коридор выходит Гантер. Увидев Лолу у меня на руках, он резко останавливается.

— Черт, с ней всё нормально?

Склонив голову набок, внимательно смотрю на него. Реакция выглядит искренней, но я еще недостаточно хорошо знаю этих людей, чтобы доверять своим выводам безоговорочно.

— Просто отключилась от усталости. День выдался длинный.

У него напрягается челюсть.

— Хэвок уехал?

Киваю.

— Хорошо. Я понимаю, что теперь он главный босс и всё такое, но его присутствие причиняет ей боль.

— Ей много что причиняет боль, Гантер. Насколько я вижу, эта женщина жила в аду годами, а ни одна сволочь даже не заметила.

Его плечи опускаются.

— Там всё чертовски запутано, но это не оправдание.

— Нет, не оправдание. Сейчас я отнесу ее наверх, а потом созову собрание. Хочу видеть там всех, Гантер. Без исключений. Так что иди и предупреди остальных.

— Сделаю, През.

Опустив взгляд, он замечает собак, терпеливо сидящих у моих ног.

— Хочешь, отведу их обратно на улицу?

— Нет. Здесь полно байкеров, способных защитить этот клуб. Но единственные, кому я готов доверить защиту Лолы, кроме себя самого, — это псы. Они остаются.

Гантер опускает взгляд.

— Я тоже не причинил бы ей вреда, Ганнибал. Клянусь.

— Забавно. Мы, мужики, всё время думаем, что больнее всего бьют кулаки. Только это не так. Больнее всего понимать, что человек кричал изо всех сил, а вокруг были лишь слепые глаза и глухие уши.

Поправив Лолу у себя на руках, поднимаюсь еще на один пролет и направляюсь в комнату, которая когда-то принадлежала Хану. Я приказал полностью ее освободить и перевезти сюда мебель из своего прежнего дома. Если не считать той ночи, когда здесь остались Лола и Милли, комнатой я почти не пользовался, предпочитая проводить ночи рядом с Лолой.

Осторожно укладываю ее на кровать, снимаю обувь и подтягиваю одеяло до плеч. Убрав прядь волос ей за ухо, несколько секунд просто смотрю на нее. Пытаюсь понять, как вообще можно посмотреть на такую женщину и захотеть причинить ей боль. Не понимаю. Я никогда не сторонился насилия, скорее наоборот. Но сама мысль о том, чтобы причинить боль Лоле, настолько отвратительна, что хочется чиркнуть спичкой и смотреть, как это место горит дотла вместе со всеми, кто в нем находится.

Наклонившись, целую ее в плечо, а затем хлопаю ладонью по кровати. Собаки сразу понимают, чего я от них хочу. Запрыгнув на постель, они устраиваются по обе стороны от Лолы. Один кладет голову ей на бедро, второй на голень.

— Охранять, — даю команду.

Достав телефон, звоню Джолин и коротко объясняю, что произошло.

— Бедная девочка, — всхлипывает она. — Не торопись, Ганнибал. Лола сцедила молоко, так что Эвану хватит. Мы с Милли наготовим еды на несколько дней вперед и обо всем позаботимся, чтобы она могла спокойно отдохнуть.

— Спасибо, Джолин.

— Всегда пожалуйста, Ганнибал.

Закончив разговор, убираю телефон.

Здесь Лола в безопасности. Собаки никого к ней не подпустят. Поэтому выхожу из комнаты и спускаюсь вниз.

На первом этаже шумно и людно. Судя по всему, собрались почти все братья. А может, и вообще все. Что ж, это только упрощает мне задачу.

Гантер замечает меня первым и подходит ближе.

— Тем, кого нет в клубе, я уже позвонил. Сказал срочно приехать на экстренное собрание. Осталось только предупредить этих.

— С этим проблем не будет.

Зная, что спальни здесь звуконепроницаемые, достаю пистолет и стреляю в пол. Музыка обрывается мгновенно. Большинство присутствующих резко разворачиваются и направляют оружие в мою сторону.

— Раз уж теперь я завладел вашим вниманием, через десять минут важное собрание. Если кто-то по какой-либо причине не явится, следующее собрание будет посещать по Zoom с больничной койки. Всем всё ясно?

Даже не пытаюсь скрыть ярость в голосе.

По залу проходит напряженная волна. На меня смотрят настороженно, но спорить никто не рискует.

Байт подходит ближе, нахмурившись.

— Что случилось? Это связано с пропавшими девушками?

— Знаешь, меня уже не удивляет, что столько женщин исчезли без следа, если вы, придурки, не смогли защитить даже тех, кто был у вас прямо перед глазами.

Развернувшись, направляюсь в сторону комнаты для собраний, оставляя его наедине с Гантером.

Распахиваю дверь, прохожу внутрь и занимаю место президента. Опираюсь локтями на стол и закрываю лицо руками. Как, блядь, они умудрились настолько всё просрать?

Пытаюсь взять себя в руки и хоть немного успокоиться до того, как начнут собираться остальные, но этот пожар внутри уже не потушить. Для этого понадобится только кровь Дриллера на моих руках и его голова на колу у ворот клуба — чтобы весь мир видел, чем заканчивается подобное дерьмо.

Поднимаю голову, когда в комнату входит Снупи. Он молча кивает мне и занимает свое место. Следом появляются Гантер и Байт. Молчу, пока не заполняются все места за столом и не закрывается дверь, отсекая от собрания всех, кто остался в клубном доме.

— Хэвок уехал? — спрашиваю у Репо.

— Да. Где-то час назад.

Киваю и достаю телефон, кладя его перед собой на стол.

— Кто-нибудь знает, зачем он приезжал сегодня?

— Я думал, из-за пропавших девушек, — подает голос Мэнни.

Качаю головой.

— Байт и Джи всё еще работают над расшифровкой бухгалтерской книги.

— Но мы уже близко, — говорит Байт.

Опираюсь предплечьями о стол и подаюсь вперед.

— Хэвок приехал поговорить с Лолой после того, как Дриллер вывалил несколько неприятных истин, когда попытался добраться до Невеи. Думаю, пришло время и вам узнать правду. Пора открыть глаза и увидеть, к чему привело ваше бездействие.

Нажимаю воспроизведение. Следующий час в комнате царит жуткая тишина. Никто не перебивает и не двигается. Все сидят словно прикованные к своим местам и слушают историю Лолы — историю изнасилований, голода, страха и нескончаемых пыток. Когда запись заканчивается, в комнате становится так тихо, что слышно, как дышат люди.

Гантер резко поднимается из-за стола и выходит. Дверь за ним с грохотом захлопывается. Снупи тут же встает, собираясь пойти следом, но я останавливаю его.

— Оставь его, — сквозь зубы бросает Феррис. — До прихода Ганнибала именно он докладывал нам обо всем, что происходило. Он понимал, что что-то не так. Видел, что Дриллер становится всё безрассуднее, и начал складывать картину по кусочкам. Но, думаю, даже он не представлял, насколько всё было плохо. Никто не представлял.

— Она, наверное, ненавидит нас всех, — хрипло произносит Мик.

Сидящий рядом Мад выглядит так, будто его сейчас вывернет наизнанку.

Элмо сжимает кулаки.

— Дайте мне десять минут наедине с этим доктором. Он знал, что происходит, и не сказал ни слова.

Перевожу взгляд на Байта.

— Подними всё, что есть на врача. Хочу знать, что именно ему известно о Лоле.

— Уже занимаюсь, — тихо отвечает он.

Поворачиваюсь к остальным.

— Сегодня с этим будет покончено. Знаю, многие из вас уже попытались наладить отношения с Лолой. А те, кто до сих пор этого не сделал, либо исправляют ситуацию прямо сейчас, либо катятся нахер. Этот клуб — ее дом. И, мать вашу, давно пора начать вести себя так, чтобы она это чувствовала.

В ответ по комнате прокатывается гул согласия. Поднявшись из-за стола, стучу костяшками по столешнице.

— Исправьте это, — говорю напоследок. — Все свободны.

Жду, пока все, кроме Байта, покинут комнату.

— Я останусь здесь и займусь доктором. Буду держать тебя в курсе. А ты иди к своей старушке.

Киваю и направляюсь к двери.

— Ганнибал?

Обернувшись, смотрю на него.

— Знаю, этого недостаточно. Но всё же, мне чертовски жаль.

Несколько секунд молча смотрю на него.

— Мне тоже, Байт. Мне тоже.

Не обращая внимания на остальных, поднимаюсь наверх к Лоле. Снимаю жилет и стягиваю ботинки, после чего ложусь рядом с ней. Стоит коснуться ее, как она тут же придвигается ближе, устраиваясь у меня под боком, и тихо, удовлетворенно вздыхает. Она еще не оправилась окончательно. Но всё к этому идет. И пусть сегодняшний день дался ей тяжело, она выдержала его с достоинством, с высоко поднятой головой.

Она понемногу исцеляется. И именно эта мысль наконец помогает мне расслабиться настолько, чтобы уснуть, крепко прижимая ее к себе.

Несколько часов спустя меня выдергивает из сна отчаянный стук в дверь. Лола шевелится рядом. Едва ее глаза начинают открываться, как стук повторяется.

— Какого черта?

Выбираюсь из кровати и направляюсь к двери. Распахиваю ее так резко, что едва не срываю с петель.

По ту сторону стоит Байт. В одной руке ноутбук, на лице смесь злости и возбуждения.

— Какого хрена, Байт?

— Я нашел.

Мгновенно выпрямляюсь.

— Нашел доктора?

— Нет. Ключ.

— Ты сейчас о чем вообще?

— В бухгалтерской книге был ключ. Когда я наконец разобрался, смог запустить программу, которую создал Джи, и расшифровать ее содержимое.

— Вот дерьмо.

Оборачиваюсь к Лоле.

— Скоро вернусь. Оставайся здесь.

Она кивает.

Закрываю за собой дверь и выхожу в коридор.

Быстро осматриваюсь по сторонам. Пусто.

— Рассказывай, — говорю Байту.

— Мы ведь были уверены, что речь идет о торговле людьми для секс-индустрии?

— Да.

— Ошибались.

— Тогда что случилось с девушками?

— Хан их продавал. Только не ради того, о чем мы думали.

— Тогда ради чего?

— На органы.

Несколько секунд просто смотрю на него, пока смысл сказанного не обрушивается на меня всей тяжестью.

— Черный рынок.

— В яблочко.

Провожу рукой по волосам.

— Пиздец…

Байт мрачно кивает.

— И это еще не самое страшное.

— Да что, блядь, может быть еще хуже, Байт?

— Помнишь, я говорил, что когда матери Хана понадобилась пересадка, проверяли на совместимость всё сообщество?

Настороженно киваю.

— В том числе и дружеские мотоклубы. Например, «Гадюки Смерти».

На мгновение цепенею. Мысли начинают складываться в одну страшную картину.

— Только не говори, что пропавшая принцесса всё-таки не сбежала со своим парнем.

— Хотел бы я это сказать. Но, насколько смог восстановить картину, девчонка оказалась подходящим донором для матери Хана. Тогда он отправил за ней Дриллера.

— Тот самый тайный взрослый бойфренд…

Байт кивает.

— У пропавших женщин забирали всё, что можно было использовать для трансплантации. Но по этой девочке я нашел только заказ на почку. Зато среди всех записей всплыл адрес магазина медицинских товаров. Я съездил туда и поговорил с владельцем. По его словам, там работает молодая женщина, очень похожая на нее по описанию.

— Думаешь, она всё еще жива?

— Думаю, она была молодой и влюбленной. А Дриллер уже доказал, что умеет добиваться своего не только угрозами, но и кулаками.

Сглатываю, невольно представляя на месте этой девушки Милли. От одной мысли об этом внутри всё леденеет.

— Мне нужно поговорить с «Гадюками Смерти».

— Да, нужно. И не только из-за девушки. Дело не ограничивается медициной. Дриллер и Хан проворачивали свои дела через их территорию.

— Они используют сделку с Фарго как прикрытие.

А значит, сами того не подозревая, «Гадюки Смерти» оказались втянуты в целую гору преступлений и стали соучастниками того, о чем даже не догадываются.

После собрания, которое Ганнибал созвал в экстренном порядке, над клубом словно нависла тень. Он рассказал мне, что им удалось выяснить, хотя самые страшные подробности, как мне кажется, всё-таки оставил при себе, за что я была ему только благодарна.

После всего, что произошло в тот день, внутри до сих пор всё саднит, а сил едва хватает, чтобы справляться с собственными эмоциями.

Ганнибал попросил Репо проводить меня домой. И пока я купалась в любви, которой щедро делились со мной Эван и Милли, никак не могла перестать думать о нем и обо всем дерьме, которое сейчас творится вокруг клуба.

Даже сейчас, неделю спустя, напряжение никуда не делось. Оно настолько ощутимо витает в воздухе, что его начали замечать даже дети. Наблюдаю, как Ганнибал берет свой жилет и набрасывает его на плечи. Выглядит смертельно уставшим.

— Мне стоит переживать, что ты уснешь прямо на байке?

Он усмехается, но качает головой.

— Бывало, спал и меньше.

— Звучит совсем не так обнадеживающе, как тебе кажется.

— Иди сюда, — он раскрывает объятия, и я без раздумий шагаю к нему.

— На то, чтобы организовать эту встречу, ушла целая неделя. До Хаззарда чертовски трудно добраться, а обсуждать такое по телефону я не хотел.

— Знаю. И понимаю, что тебе нужно ехать. Но это не значит, что не могу за тебя переживать.

— Ты не была бы Лолой, если бы не переживала, — наклонившись, он легко касается моих губ своими.

— Фу, только не опять. Эван, закрой глазки. Тебе совсем не обязательно на это смотреть.

Улыбка сама собой касается губ, пока я стою в объятиях Ганнибала. В комнату входит Милли с Эваном на руках.

— Не слушай ее, Эван, — подойдя к Милли, Ганнибал взъерошивает ей волосы. Она тут же возмущенно фыркает, а он, воспользовавшись моментом, забирает у нее малыша.

— Ты вообще никому ребенка не даешь.

— Кто бы говорил.

Она закатывает глаза и с тяжелым вздохом валится на диван.

— Как прошел визит к Джейн?

Поднимаю взгляд на Ганнибала, а потом улыбаюсь Эвану во весь рот.

— Хорошо. Дом ей очень понравился. И над Эваном наворковалась вдоволь.

— Еще бы. Он у нас красавчик.

Ганнибал целует малыша в макушку, а потом передает его мне.

— Ладно, мне пора. Если выедем слишком поздно, добираться будет еще сложнее. Не ждите меня. Понятия не имею, во сколько вернемся.

— Просто будь осторожен.

Он коротко целует меня и кричит Милли на прощание. В ответ доносится невнятное бурчание. Ганнибал уже собирается уйти, но я хватаю его за руку. От тревоги внутри всё неприятно сжимается.

— Просто вернись ко мне. Хорошо?

— Обещаю, — подмигнув, выходит за дверь.

Тяжело выдыхаю и иду к дивану, усаживаюсь рядом с Милли.

— От ваших поцелуев у меня глаза болят, — заявляет она, поворачиваясь ко мне.

— По-моему, это исключительно твоя проблема, Милли.

— Боже, невозможно жить в таких условиях.

С этими словами она демонстративно уходит.

Чтобы через несколько секунд вернуться и снова утащить моего сына к себе на руки.

— Такими темпами я скоро забуду, как выглядит мой ребенок, — говорю пустой комнате.

В этот момент в заднюю дверь начинают скрестись. Открыв, обнаруживаю двух невероятно довольных жизнью собак.

Следующие полчаса уходят на то, чтобы гладить, чесать и уделять им внимание, после чего псы снова убегают по своим делам.

Ганнибал предлагал оставить их жить у нас, но после нескольких ночей бесконечного воя стало ясно, что вольеры им нравятся куда больше. Так что теперь они просто свободно бродят по территории клуба. Приходят и уходят когда вздумается, как у себя дома.

Только едят больше и требуют столько ласки, что к концу дня у меня начинают ныть руки.

Когда они наконец исчезают, принимаюсь за невероятно увлекательные вечерние дела: стирку, приготовление ужина, купание, кормление и укладывание Эвана спать.

Байт заходит проверить, как у нас дела, и приносит пиццу. Убираю ее в холодильник, прекрасно зная, что если ее не прикончит отец Милли, то сама Милли уж точно не оставит ни кусочка.

После ухода Байта, когда Милли уже спит в своей комнате, а Эван мирно сопит в колыбельке рядом с нашей кроватью, беру книгу и пытаюсь отвлечься от тревоги за Ганнибала, растворившись в вымышленном мире. Не выходит. Прочитав одну и ту же страницу четыре раза подряд, сдаюсь. Забираюсь под одеяло и подтягиваю к себе подушку Ганнибала. Она пахнет им и от этого становится немного легче. Хотя ненамного.

Нервы натянуты до предела. От беспокойства начинает подташнивать, и я прекрасно понимаю: не отпустит, пока Ганнибал не вернется домой и не окажется рядом со мной.

Еще какое-то время ворочаюсь без сна, но позже усталость всё-таки берет свое.

Проваливаюсь в тревожную, беспокойную дрему.

Меня будит звон разбившегося стекла.

Резко сажусь на кровати и лихорадочно оглядываю комнату, пытаясь стряхнуть остатки сна.

Может, это мне приснилось?

Уже собираюсь снова лечь, когда слышу глухой стук — словно что-то упало на пол.

Замираю. Пытаюсь убедить себя, что это Милли впустила в дом собак. Или, может быть, Ганнибал вернулся раньше, чем ожидалось.

Но годы, прожитые в постоянном режиме выживания, слишком хорошо отточили мои инстинкты.

В доме кто-то есть.

Как можно тише выбираюсь из постели и спешу к колыбельке Эвана. Подхватив его на руки, по пути забираю соску. Стараясь не издать ни звука, выскальзываю из спальни и на цыпочках спускаюсь к комнате Милли.

Включив лампу у ее кровати, осторожно трогаю ее за плечо. Она резко просыпается, и я сразу прикладываю палец к губам.

— В доме кто-то есть. Мне нужно, чтобы ты взяла Эвана и спряталась в тоннелях.

Милли мгновенно вскакивает с кровати и берет малыша. Пока она прижимает его к себе, бросаюсь к книжному шкафу и осторожно отодвигаю его от стены. Схватив ее телефон с прикроватной тумбочки, кладу его Эвану на животик и подталкиваю Милли к тайному проходу.

— Что бы ты ни услышала, оставайся там. Не выходи. Позвони Ганнибалу. Скажи ему, что происходит.

— Пойдем с нами, — шепчет она, и по ее щекам текут слезы.

Обхватываю ладонью ее лицо и целую в лоб.

Собственные слезы тоже начинают жечь глаза. Наклонившись, целую Эвана в макушку.

— Иди. Позаботься за меня о брате, хорошо?

— Позабочусь. Обещаю, — всхлипывает Милли.

Осторожно подталкиваю ее глубже в проход, а затем задвигаю книжный шкаф на место. С трудом сглатываю и быстро вытираю слезы.

Выхожу из комнаты, но два успеваю сделать несколько шагов, как снова слышу скрип. На этот раз звук доносится снизу. Словно кто-то наступил на нижнюю ступеньку лестницы.

Сердце на мгновение замирает. Метнувшись в кабинет Ганнибала, выдвигаю верхний ящик стола и хватаюсь за сейф, где он хранит запасной пистолет.

Пальцы дрожат так сильно, что открыть его получается только с третьей попытки. Наконец крышка поддается. Проверяю магазин и убеждаюсь, что он заряжен. Потом снова подхожу к двери и осторожно выглядываю в коридор. Часть меня отчаянно хочет остаться здесь и спрятаться. Но я не могу допустить, чтобы кто-то начал обыскивать дом и случайно наткнулся на Милли с Эваном. Сейчас мой мальчик спокойно спит, но, если он проснется и заплачет, их найдут очень быстро.

Медленно выдыхаю, заставляя себя успокоиться. Тихо выхожу из кабинета и возвращаюсь в спальню. Забираюсь в кровать, пистолет остается в руке. Незаметно прячу его под подушкой и закрываю глаза, изображая сон. Пытаюсь выровнять дыхание, только получается гораздо хуже, чем я надеялась.

Сердце колотится так сильно, будто вот-вот проломит грудную клетку. Желудок скручивает от страха, к горлу подкатывает тошнота. И мне приходится изо всех сил бороться с желанием просто взять и вырвать.

Я знаю, кто пришел. Слишком уж это похоже на совпадение: стоило Ганнибалу уехать на одну ночь, как кто-то вломился в дом.

Всегда знала, что этот день настанет. Просто до последнего молилась, чтобы этого никогда не случилось. С самого начала понимала: одной комы недостаточно, чтобы остановить Дриллера. Он всё равно придет за мной. И самое мерзкое во всем этом то, что дело даже не во мне. Никогда не было во мне.

Я всегда была всего лишь пешкой в чужой игре, в которую никогда не хотела играть.

Страх постепенно начинает уступать место злости, но на этот раз я не останавливаю ее.

Не пытаюсь задавить. Не пытаюсь спрятать.

Позволяю ей растекаться по венам и заполнять меня целиком, пока не начинает перехватывать дыхание.

Именно тогда я слышу, как поворачивается дверная ручка. Тихий щелчок — настолько негромкий, что в другой ситуации я бы его даже не заметила. Но сейчас ловлю каждый звук, каждый скрип и шорох. Заставляю себя лежать неподвижно. Даже когда чувствую, как он подходит всё ближе к кровати.

Стоит чьей-то руке сомкнуться на моей лодыжке и резко дернуть меня вниз по кровати, как тело реагирует раньше разума.

Ганнибал никогда бы так не поступил. Тем более после всего, что знает обо мне. Этой мысли оказывается достаточно. Разворачиваюсь, уже вскидывая пистолет.

И стреляю в темную фигуру, нависшую надо мной. Грохот выстрела взрывается в комнате.

Такой оглушительный, что в ушах тут же начинает звенеть, а виски пронзает болью.

Жму на спуск снова. И снова. И снова. Стреляю, пока пистолет не щелкает вхолостую — патроны закончились.

Только тогда вспоминаю, что всё это время почти не дышала. Судорожно втягиваю воздух. Комнату уже заполняет едкий запах пороха, а в ушах стоит такой звон, что я не слышу вообще ничего. Но сквозь щель между шторами пробивается достаточно лунного света. Ровно настолько, чтобы осветить фигуру, распростертую на полу рядом с кроватью.

Сердце колотится так бешено, что я едва могу дышать. С трудом заставляю себя положить пистолет на кровать и сползаю на пол.

Медленно подхожу к неподвижному телу.

Где-то на краю сознания мелькает совершенно идиотская мысль, что сейчас он вдруг вскочит и схватит меня, как в дешевом фильме ужасов. Но ничего не происходит.

Сделав еще несколько шагов, осторожно наклоняюсь и толкаю его в плечо. Никакой реакции. Только теперь окончательно понимаю, что это мужчина. Дрожащими пальцами тянусь к его шее, пытаясь нащупать пульс. Ничего. Впрочем, меня трясет так сильно, что я бы сейчас и собственный пульс едва почувствовала.

Решив наконец сорвать маску со злодея, словно в старом мультике про Скуби-Ду, поднимаюсь на ноги и, пошатываясь, добираюсь до стены, нащупываю выключатель и щелкаю им. Комнату заливает яркий свет, и я болезненно щурюсь от неожиданности. Почти бегом возвращаюсь к телу — и застываю на месте.

Ладонь сама взлетает ко рту, крик застревает в горле. На мужчине клубная жилетка, а вокруг тела, лежащего на полу, стремительно растекается темная лужа крови.

Волосы у него темные, как у Дриллера. Но среди них заметна седина. Седина, которой у Дриллера нет. Да и телосложение совсем другое: крупное, массивное. Такое, какое бывает у мужчин, которые годами не вылезают из тренажерного зала. Дриллер не такой. До боли прикусываю губу, пытаясь не поддаться панике. Во рту появляется привкус крови.

Снова подползаю к телу и опускаюсь на колени. Это не Дриллер. Мысль взрывается в голове подобно бомбе. Это не Дриллер. Я убила человека. Брата из мотоклуба «Души Воронов». Человека, который, возможно, пришел помочь мне или предупредить.

Взгляд резко взлетает к дверному проему. И там я вижу его.

Дриллер.

Он стоит в дверях и смотрит на меня с безумной ухмылкой. Пистолет в руке направлен прямо мне в грудь.

— Теперь моя очередь? — спрашивает он.

Отшатнувшись, падаю на пол и начинаю отползать назад, пока спиной не ударяюсь о кровать.

— Ты только что застрелила невиновного человека, Лола. Поверь мне, после такого назад дороги уже нет.

Он делает шаг в комнату. На мгновение окидывает ее взглядом, но пистолет ни на секунду не опускает.

— Значит, слухи не врали. Пока я валялся в коме, ты уже прыгнула в постель к следующему подвернувшемуся брату клуба.

На его губах расползается мерзкая улыбка.

— Решила стать шлюхой, Лола? Попробовала член байкера «Душ Воронов» и теперь не можешь остановиться? Может, стоит напомнить себе, чего именно я всё это время был лишен.

Дыхание вырывается из груди рваными, хриплыми толчками, в голове царит полный хаос. Я отчаянно пытаюсь понять, что вообще происходит.

— Как?

Он склоняет голову набок.

— Как я хочу тебя трахнуть? Или как оказался здесь? — на его губах появляется жестокая усмешка, и он делает еще один шаг ко мне. — Вот что бывает, когда доверяешь психопату, идиотка. Полагаю, Ганнибал так и не рассказал тебе, что я очнулся. Забавно. Когда он навещал меня, обещал, что расскажет. Хотя, может, просто боялся, что ты тут же прибежишь обратно. Будто мне нужна такая шлюха, как ты.

— Нет. Ты врешь. Ганнибал бы мне сказал.

— И всё же я здесь. Скажи, Лола, тебе самой не надоело быть такой тупой пиздой? Нет, серьезно. С ролью справляешься великолепно. За всю жизнь не встречал никого настолько безмозглого. Единственное, что в тебе было хорошего, — твоя тугая пизда. Но теперь, когда ты родила моего ребенка, даже это испорчено. Кстати о ребенке. Где мой сын? Я заберу его с собой.

— Только через мой труп, — шиплю в ответ.

Вжимаюсь спиной в кроватную спинку, руки незаметно скользят под кровать. Дриллер тем временем опускается на корточки прямо передо мной.

Пальцы нащупывают что-то холодное, твердое. Осторожно провожу по предмету рукой и морщусь, когда острый край режет кожу.

Скальпель.

Дриллер ничего не замечает. Свободной рукой он тянется к моему лицу и так сильно сжимает челюсть, что у меня невольно вырывается вскрик.

— Это легко устроить. Хотя, знаешь, кажется, будет куда веселее посмотреть, как Ганнибалу придется собственноручно убить тебя за смерть одного из своих людей.

— Нет. Это был несчастный случай, — цежу сквозь зубы, пока он наклоняется ближе.

— И кому он поверит? Такой шлюхе, как ты?

— Мне. Он поверит мне. Потому что знает меня.

На секунду повисает тишина, а потом Дриллер разражается смехом. Его буквально сгибает от хохота.

— Какая же ты наивная. Ему нужна была только теплая дырка в постели и домашняя мышка, которая будет возиться с его выводком. Хотя его дочку я видел. Красивая. Видимо, пошла в мать. Должен признать, мне понравится быть у нее первым, — облизнув губы, он наклоняется и впивается в мои губы. Кусаю его за язык. Дриллер с яростным ревом отшатывается назад. В ту же секунду мои пальцы смыкаются на холодном металле скальпеля. Но воспользоваться им я не успеваю. Его кулак врезается мне в голову, задев висок.

Перед глазами вспыхивают искры. Следующий удар приходится в скулу, такой силы, что кажется, будто лицо сейчас просто разлетится на части. Инстинктивно выпускаю скальпель и хватаюсь за край кровати, пытаясь удержаться и не рухнуть.

Комната идет ходуном, и я изо всех сил пытаюсь удержаться на ногах, но Дриллер осыпает меня ударами, каждый из которых оказывается сильнее предыдущего, а затем хватает за волосы и волоком тащит по полу. Оседлав мою грудь, он смыкает руки на моей шее и начинает душить.

Я брыкаюсь, царапаюсь, колочу его руками и ногами. Шарю ладонями по полу в поисках скальпеля, но воздух стремительно заканчивается. Тяжесть его тела давит на грудную клетку, силы иссякают слишком быстро.

Наклонившись ко мне, Дриллер широко улыбается.

— Когда Ганнибал найдет тебя, я позабочусь о том, чтобы у него не осталось никаких сомнений насчет того, какая ты грязная маленькая шлюха.

Перед глазами начинает расползаться черная пелена. Голова раскалывается от боли, легкие горят так, будто я наглоталась огня.

По щекам текут слезы. Чувствую, как тело постепенно сдастся. Последняя связная мысль — отчаянная молитва о том, чтобы меня нашел Ганнибал, а не Милли. И тут раздается пронзительный детский плач.

Дриллер замирает. Его руки мгновенно исчезают с моей шеи. Он резко поднимается на ноги. Я захожусь кашлем, судорожно хватая ртом воздух, каждый вдох дается с трудом, грудную клетку будто сжимают тисками.

— Думала, сможешь спрятать его от меня? — рычит он сверху.

Сквозь опухшие глаза я едва различаю его силуэт. Замечаю летящий в меня удар ногой, но увернуться не успеваю. Меня отбрасывает обратно к кровати. Только боли почему-то почти нет. Хмурюсь, пытаясь понять почему.

И тут он бьет снова. На этот раз из груди всё-таки вырывается вскрик.

— Знаешь, чего не хватает этой вечеринке? Детей.

Еще один удар.

— Дети ведь обожают вечеринки, правда?

И снова удар.

Выбрасываю руку вперед, пытаясь остановить свое падение, и вдруг чувствую, как кончиков пальцев касается что-то металлическое.

Скальпель.

Мгновенно сжимаю его в кулаке. В этот самый момент Дриллер бесшумно выходит из комнаты, направляясь на плач Эвана.

И тогда до меня доходит. Он без ботинок. Вот почему пинки были болезненными, но не переломали мне ребра. Хотя теперь это уже не имеет значения. Пытаюсь подняться на ноги, но не получается. Тогда ползу. Тащу себя вперед, волоча левую ногу, которая почему-то почти не слушается, но останавливаться не собираюсь. Я не позволю Дриллеру добраться до Милли и Эвана.

К тому времени, как мне удается доползти до комнаты Милли, боль становится почти невыносимой. Дриллер уже понял, что они спрятаны за книжным шкафом. Громкий плач моего проголодавшегося малыша заглушает любые звуки, которые могла бы издавать я, пока Дриллер лихорадочно ищет механизм, открывающий проход.

— Да как открывается эта ебаная штука? — рычит он и с силой пинает книжный шкаф.

Я продолжаю ползти, сантиметр за сантиметром приближаясь к нему, пока не оказываюсь прямо за его спиной. К этому моменту руки почти отказывают, сил практически не осталось, но на последнее движение меня всё еще хватает.

Сжав скальпель, я изо всех сил полосую по его ахиллам¹⁶ — сначала по одной ноге, потом по другой. Дриллер издает дикий вопль, ноги подкашиваются, и он валится прямо на меня.

И только тогда я наконец позволяю темноте поглотить себя — но на этот раз с улыбкой на губах.

Поднимаюсь из-за стола и пожимаю Хаззарду руку. Всё могло закончиться куда хуже, не окажись он настолько здравомыслящим человеком.

— Он покойник. Ты ведь это понимаешь?

— Когда за ним охотятся сразу три президента мотоклубов, кома — далеко не самая большая проблема.

— Если мы доберемся до этого ублюдка первыми, гарантирую: легкой смерти он не увидит. Теперь, когда знаем, что именно он причастен к исчезновению Фреи, Колт захочет получить свое. Да и не только он. Этот ублюдок сидел за одним столом с нашей семьей. И даже если та девушка действительно окажется Фреей и мы вернем ее домой, она уже никогда не будет той девочкой, которую мы потеряли.

Стиснув зубы, он на мгновение замолкает, пытаясь взять себя в руки. Колт — отец Фреи.

Но далеко не единственный человек, которому она небезразлична.

— Чтобы вернуть ее домой, достаточно одного человека, — говорю я, постучав пальцем по виску. — Это может быть ее отец или ты как президент клуба. Да хоть проспект. Иногда именно они кажутся самыми безопасными и не вызывают страха. Кто знает? Но нужен всего один человек, который останется рядом, пока она будет заново собирать себя по кусочкам. Чтобы девушка знала: она не одна.

Он проводит рукой по волосам и тяжело выдыхает.

— Я умею руководить, Ганнибал. Обычно у меня есть ответ на любой вопрос. Люди приходят ко мне за решениями. Но здесь… — он качает головой. — Здесь я, мать его, понятия не имею, что делать. Не знаю, как всё исправить.

Невольно усмехаюсь. Совсем недавно я думал точно так же.

— А никак. Ты не сможешь это исправить. И никто не сможет. Но можешь сделать так, чтобы рядом с вами она чувствовала себя в безопасности. Чтобы знала, что ее защитят. А дальше, когда перестанет жить в режиме постоянного выживания, начнется исцеление. Просто на это нужно время.

— Говоришь по собственному опыту?

Провожу языком по зубам.

— Моя старушка когда-то была старушкой Дриллера.

Глаза Хаззарда удивленно распахиваются, а потом его лицо каменеет.

— Черт, ты сейчас серьезно?

— Более чем. До Дриллера она была старушкой Хэвока. Потом Хэвок сел за преступление своего брата. И Лола даже не знала, что он не вернется домой, пока на пороге не появился Дриллер и не сообщил ей об этом. Хэвок так и не узнал, что она была беременна его ребенком. Ребенком, которого Дриллер буквально выбил из нее во время первого изнасилования. Потом он шантажом заставил ее быть с ним. И всё время, пока они были вместе, избивал и насиловал ее.

— Ебать, — он резко поднимается и подходит к бару за своей спиной. Берет бутылку виски, отвинчивает крышку и делает щедрый глоток прямо из горла, после чего протягивает ее мне.

— Знаешь, что самое паршивое? Я никогда не любил этого типа. Всегда считал его самодовольным мудаком. Но за него поручился Колт, — он качает головой. — А ведь всё дело в том, какую роль он играл. Когда мы начали копать, сначала всё выводило только на Хана. На Дриллера не было вообще ничего. Теперь мне всё больше кажется, что это было частью спектакля. И Хан оказался слабым звеном, через которое всё и посыпалось.

Он продолжает смотреть куда-то в стену, погруженный в свои мысли.

— Всё это время… Как вы вообще докопались до правды? Они проворачивали свои дела через нашу территорию, а мы даже не подозревали.

— Чистое везение. Я попросил Байта проверить врача, к которому Дриллер возил Лолу после побоев. Оказалось, это тот же самый врач, которому Хан платил за извлечение органов. У него были фотографии и рентгеновские снимки всех травм, которые Дриллер оставил на Лоле. А потом Байт начал копать глубже и вышел на всё остальное.

— Ублюдок наверняка собирался когда-нибудь шантажировать их этим.

— Я пришел к тому же выводу.

— И где сейчас этот кусок дерьма?

— Мертв. В отчете сказано, что ему перерезали горло, а потом вырезали сердце.

— Поэтическое правосудие?

— Судя по заключению, он мертв уже несколько недель. Ставлю на Дриллера. Из всех участников этой истории врач оставался последним, кто мог сдать его.

— Похоже на правду.

Подхожу к двери.

— Сворачивайте сделку. Избавьтесь от всего, что может хоть как-то скомпрометировать ваш клуб. Мы оборвали все связи с Дриллером, а Хан сдох. Я хочу сохранить союз между нашими клубами, Хаззард. Но уже на наших условиях.

— Я вынесу это на обсуждение, но при нынешних раскладах всё может повернуться как угодно.

— Иного и не ожидал. Если что-то изменится, у тебя есть мой номер. И прости, что знакомиться пришлось при таких паршивых обстоятельствах.

— Тяжела, мать ее, корона, — бормочет он.

Распахиваю дверь, но останавливаюсь, когда он окликает меня по имени. Оборачиваюсь, он выглядит вымотанным.

— Твоя старушка… Она сейчас в порядке?

И впервые за весь разговор на моем лице появляется настоящая улыбка.

— Да. С ней всё хорошо. И с каждым днем становится только лучше.

Он молча кивает. Открываю дверь шире и выхожу наружу.

В коридоре тихо, лишь из общего зала доносится музыка. Направляюсь туда — нужно найти Мада и Мика. Оба сидят у барной стойки. Заметив меня, Мад толкает Мика локтем. Они сразу поднимаются и идут навстречу.

— Видели, как остальные вылетели отсюда как ошпаренные. Так что могу представить, насколько хорошо прошел разговор, — замечает Джерм, оглядываясь через плечо на нескольких оставшихся в зале людей.

Все выглядят напряженными и выбитыми из колеи.

— Нет простого способа сообщить людям, что их принцессу похитили ради органов, — развернувшись, выхожу на улицу. Мад и Мик идут рядом.

— Честно говоря, я уже ждал, что сейчас начнется самосуд, — признается Мик.

— Пока их главная забота — Фрея. Они понимают, что виноваты Хан и Дриллер. Но это не значит, что со временем у них не появится злость и на нас. Намного проще винить тех, кто еще жив, чем тех, кто уже в могиле.

— Дриллер пока еще не в могиле, — мрачно бросает Мад.

— Это вопрос времени.

— Есть идеи, когда он очнется? — спрашивает Мик.

Качаю головой. Подхожу к байку, перекидываю через него ногу и надеваю шлем.

— Сейчас вопрос стоит не «когда», а «очнется ли вообще».

— Кто знает, может, нам наконец улыбнется удача, и этот ублюдок просто возьмет и сдохнет от инфаркта, — бурчит Мад.

— Осторожнее. Такими разговорами ты начинаешь меня возбуждать.

Усмехнувшись, достаю телефон.

— Блядь. Разрядился.

Мад хохочет.

— Могу одолжить свой, если надо.

Смотрю на часы: чуть больше часа ночи.

Будить Лолу и детей не хочется, поэтому домой не звоню. Вместо этого решаю связаться с клубом и убедиться, что там всё спокойно.

Когда за барной стойкой начинает надрываться телефон, я тяжело вздыхаю. Под эту музыку его всё равно никто не услышит, так что сам не знаю, зачем продолжаю пытаться.

Набираю Байта и жду. Уже собираюсь сбросить вызов, когда он наконец отвечает.

— Как дела, Мад? Как Ганнибал?

— Тронут твоей заботой, Байт.

Он усмехается.

— Что поделать? Ты ко мне прилип, как какой-то грибок.

— Умник хренов. Ладно. Мой телефон сдох, а торчать здесь, чтобы его зарядить, совсем не хочется. Пока меня не было, ничего не произошло?

— Ничего заслуживающего внимания. Если, конечно, не считать двух клубных девчонок, устроивших кошачью драку, старушки Редокса, у которой начались роды, и одного завсегдатая, который угодил в приемный покой после того, как умудрился защемить член молнией на штанах.

— Нет, такое я за происшествие не считаю. Но хорошо, что это случилось, пока меня не было. И без того не хотелось разбираться с подобным дерьмом.

— Не могу тебя за это винить. Как всё прошло?

— Жестко. Но они справились лучше, чем я ожидал. Большая часть клуба уже разъехалась, прихватив информацию, которую мы им передали, чтобы провести собственную проверку.

— Разумно. Мы бы сделали то же самое.

— Именно. Уже выезжаем обратно. Остальное расскажу завтра. Хочу поскорее вернуться к Лоле.

— Я заезжал к ним сегодня. Завез пиццу, чтобы ей не пришлось готовить, но они уже поели.

— Съем холодной, когда доберусь домой. Чертовски голоден. Спасибо, что заглянул к ним, Байт.

— Это то, что мне следовало делать с самого начала. Мне многое нужно исправить.

Не спорю. Потому что он прав. Ему, как и многим братьям клуба, еще долго придется разгребать последствия прошлого.

— Если понадоблюсь — звони на телефон Мада. И передай придуркам в клубном доме, чтобы сделали музыку потише. Я звонил на стационарный, но никто не взял трубку, хотя я точно знаю, что сегодня за баром Мэнни.

— Сделаю. Осторожнее на дороге.

Сбрасываю вызов и возвращаю телефон Маду.

— Поехали. Не знаю, как вы, а я, блядь, мечтаю добраться до своей кровати.

— Легко говорить, босс. Тебя дома Лола ждет. А моя до сих пор на меня злится черт знает за что, так что ночевать мне на диване.

— Ой, а здоровенный суровый байкер, оказывается, боится девушку? — ухмыляется Мик.

— Еще как, мать твою. Мы сейчас о Джун говорим. О той самой женщине, которая однажды попыталась отрубить мне член тесаком за то, что я всего один раз связался с клубной девчонкой.

— Ладно, убедил. Я бы тоже предпочел иметь дело с Презом, а не с Джун, — бормочет Мик и переводит взгляд на меня.

Что-то в выражении моего лица заставляет его сглотнуть.

— Хотя… нет.

Усмехнувшись, опускаю визор шлема и завожу байк. Медленно подъезжаю к воротам, киваю проспекту, и выезжаю наружу.

Мад и Мик следуют за мной. Вскоре Мад обходит меня и занимает позицию впереди.

Немного раздражает, но я понимаю, что они просто прикрывают своего президента, поэтому не возражаю.

Дорога домой оказывается долгой. К тому моменту, когда подъезжаю к задним воротам, усталость наваливается так, что хочется просто рухнуть в кровать. Жду, когда проспект откроет нам проезд, но никто не появляется.

Глушу двигатель, слезаю с байка и направляюсь к воротам.

— Где, блядь, все? — рычу я, пока Мад достает телефон.

— На задних воротах никого нет, Байт, — он слушает ответ, кивает и убирает телефон.

— Байт уже идет.

С силой пинаю ворота и возвращаюсь к байку.

Когда из клубного дома выходят Байт, Снупи, Джерм и Север, злость во мне закипает с новой силой.

Стоит воротам открыться, как я снова сажусь на байк и еду мимо домов к клубному дому.

Заглушив двигатель, срываю с головы шлем.

— Так себе получилось с идеей сразу поехать домой, — цежу сквозь зубы, направляясь к Байту. — Кто сегодня должен был стоять на воротах?

— Вообще-то Редокс. Но он поменялся сменами с Пэном. У девушки Редокса раньше срока начались роды. Тогда Мэнни подменил его на главных воротах вместе с новеньким проспектом Петалом, — отвечает Север.

— А за баром кто, мать вашу, остался?

На секунду замолкаю и раздраженно машу рукой.

— Хотя знаешь что? Плевать. Найдите Мэнни и всех проспектов. И чем дольше вы будете их искать, тем хуже для них всё закончится.

Мик кивает и жестом показывает Маду следовать за ним.

— Клянусь, стоит мне отлучиться на несколько часов, как всё летит к чертям, — ворчу я.

— Прости, папочка. Но, эй, по крайней мере мы не спалили клубный дом, — ухмыляется Байт.

Я стону.

— Ладно, признаю, веду себя как маленькая сучка. Но при всем уважении к твоей смазливой морде, я бы сейчас предпочел быть дома с Лолой, а не разбираться с этим дерьмом.

Байт смеется и направляется внутрь.

— Пошли. Сделаю тебе кофе. И не говори потом, что я ничего для тебя не делаю.

Качаю головой и смотрю на Снупи с Джермом.

— Он сейчас серьезно? Меня дома ждет Лола, а он предлагает мне кофе?

Эти придурки только ржут и идут следом за Байтом. Пробормотав себе под ругательства, захожу внутрь за ними.

Ничуть не удивляюсь, увидев, что народу здесь хватает. Многие уверены, будто байкеры только и делают, что устраивают вечеринки. На самом деле всё проще — мы по природе своей ночные люди. Нам не нужен повод, чтобы собраться вместе и потрепаться.

Захожу в кабинет, ставлю телефон на зарядку и снова выхожу к бару. После сегодняшнего дня меньше всего на свете мне хочется торчать здесь. И всё же я здесь, блядь.

Чертыхаясь под нос, направляюсь к столику в углу, который обычно занимаю, и усаживаюсь так, чтобы за спиной была стена.

После чего окидываю взглядом зал.

Несколько братьев гоняют шары за бильярдным столом, а еще пара ждет своей очереди. За несколькими столиками от меня Репо хохочет над какой-то шуткой Ферриса, а Элмо тем временем сидит с Мэй на коленях.

В дальнем конце зала собралась еще одна компания, развлекающаяся с парой девчонок, но мне нет до них никакого дела. Не то чтобы за эти годы у меня был недостаток секса. Скорее наоборот, чего только не было. Просто, как и со многим другим, со временем это наскучило.

Откинувшись на спинку стула, закидываю ноги на соседний и скрещиваю лодыжки.

Мысли снова возвращаются к разговору с Хаззардом. Рассказать ему, что за исчезновением Фреи стоит Дриллер и почему именно она стала его целью, было рискованным шагом. Я прекрасно понимал, что это может серьезно испортить отношения между клубами. И, если честно, у них были бы на это все основания. Дриллер был одним из немногих чужаков, которым они доверяли. Не подозревая, что именно он и стал причиной большинства их проблем.

Иногда я думаю, не разумнее ли было оставить эту информацию при себе и самому заняться поисками Фреи. Если бы след оказался ложным, они бы ничего не узнали.

Но потом вспоминаю Милли и понимаю, что сам хотел бы знать правду. Неважно, вернул бы домой живую девушку, сломанную пережитым, или тело в черном мешке. Я всё равно захотел бы добраться до каждого ублюдка, причастного к ее похищению. Теперь остается только ждать и смотреть, чем всё это обернется для наших отношений с их клубом.

— Держи, — голос Байта вырывает меня из размышлений.

Подняв взгляд, вижу, как он подвигает ко мне кружку с кофе. Опускаю ноги на пол и делаю глоток. Байт занимает стул, на котором только что лежали мои ступни.

Скользнув взглядом по залу, замечаю за баром одну из клубных девчонок — она как раз наливает пиво Северу.

— Если выяснится, что Пэн свалил, чтобы потрахаться с какой-нибудь зайкой, я его…

— Блядь.

Байт резко вскакивает на ноги и смотрит на дверь. Оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мад и Мик заносят внутрь Пэна.

— Кто-нибудь, быстро принесите аптечку из моего кабинета! — рявкаю я.

В ту же секунду кто-то выключает музыку. Мы с Байтом спешим к ним, пока они осторожно укладывают Пэна на пол. Его глаза открыты, неподвижны. Под головой уже растекается лужа крови.

— Черт.

Опускаюсь рядом на колени и прижимаю пальцы к его шее в поисках пульса. Ничего.

Поднимаю взгляд на Байта, молча качаю головой.

— Он мертв.

Где-то в толпе кто-то сдавленно вскрикивает. Поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к Маду.

— Где вы его нашли?

— В кустах у ограды. В первый раз прошли мимо. Заметили только со второго раза, когда луч фонаря поймал пряжку на ботинке.

От злости, звучащей в голосе Мада, мне приходится сознательно держать свою под контролем. Сейчас им нужен хладнокровный президент. Если сорвемся все разом, толку от этого не будет.

— Мэнни и новенький?

— Ни следа, През, — отвечает Мик.

— Мэнни сегодня приехал на своей машине. Кто-нибудь заметил, она всё еще на месте или нет? — спрашивает Снупи.

Мик качает головой.

— Сейчас проверю.

С этими словами Снупи быстро выходит наружу. К нам подходят Элмо и Гантер.

Поднимаюсь на ноги.

— Закройте клуб. Никто не входит и не выходит. Найдите их.

— Есть идеи, что случилось с Пэном? — спрашивает Элмо.

Снова опускаюсь рядом с телом и осторожно поворачиваю голову Пэна, осматриваю рану.

— Тупая травма головы. Скорее всего, ударили битой или монтировкой.

— У него были с кем-нибудь проблемы?

— Нет. Пэн со всеми ладил, — отвечает Мик.

— Значит, проблема была у кого-то с ним. Пэн мертв, и…

— Новенький тоже мертв, — голос Снупи обрывает меня на полуслове.

Все резко поворачиваются к нему. Он стоит в дверях, тяжело дыша.

— Нашли его в багажнике машины Мэнни.

В помещении мгновенно становится тихо.

— Самого Мэнни нигде нет.

— Господи Иисусе… — Элмо проводит руками по волосам. — Что, блядь, вообще происходит? Ничего не складывается. Я знаю Мэнни. Да, он может быть мудаком. Да, они с Дриллером дружили. И думаю, после того как тот всех нас подставил, Мэнни чувствовал себя преданным не меньше остальных. Но чтобы хладнокровно убить двух братьев?

— Вот именно, — вмешивается Мад. — Только Мэнни никогда не считал проспектов братьями. В этом вопросе он всегда был заносчивым ублюдком. Ему было плевать, что когда-то он сам был проспектом. Он считал себя особенным.

— С чего бы? Проспект есть проспект. Всем достается дерьмовая работа, все проходят через одно и то же. И срок у всех одинаковый, если только не случается чего-то из ряда вон выходящего.

— Потому что Мэнни считает себя лучше остальных. Он из клубной династии. Его отец был братом клуба, а дед вообще входил в число основателей.

Пожимаю плечами.

— И что? Меня всегда бесило, когда люди не хотят отвечать за ошибки своих родителей, но при этом с радостью присваивают себе их заслуги. Его отец и дед сами заработали свое место в клубе. Они его заслужили. Но это не означает, что Мэнни положены какие-то привилегии. И уж точно не означает, что ему должны были открыть двери клуба просто по праву рождения. В «Душах Воронов» так не принято.

— При Блэйде, похоже, было иначе. Судя по всему, у него и Хана были совершенно разные взгляды на то, каким должен быть президент клуба, — Байт вздыхает и поворачивается к Маду и Мику

— Отнесите его в комнату для… — договорить я не успеваю. Ко мне бежит Джесси, в одной руке аптечка, в другой мой телефон. Стиснув зубы, сдерживаю гнев. Если бы Пэн еще был жив, за время ее поисков он бы уже успел умереть.

По ее раскрасневшемуся лицу понимаю, что она и сама это осознает.

— Прости. Я не могла ее найти. Вот. И телефон тоже принесла. Он звонит без умолку.

Забираю телефон, на аптечку даже не смотрю. Теперь она уже ни к чему.

Разблокировав экран, открываю список пропущенных вызовов. И в этот момент телефон снова начинает звонить.

Я замираю. На экране высвечивается имя Милли.

— Какого хрена?

Отвечаю мгновенно.

— Милли?

— В доме кто-то есть, — всхлипывает она. — Я в тоннелях с Эваном. Пожалуйста… пожалуйста, приезжай скорее.

Срываюсь с места. Бегом несусь к задней двери, бесцеремонно расталкивая людей на своем пути.

— Где Лола?! — рявкаю на ходу.

Распахнув дверь, перепрыгиваю через ступени и приземляюсь на влажную траву.

— Она всё еще в доме.

Боль. Только ее и чувствую, медленно возвращаясь в сознание. Она накрывает меня целиком, и ее почти хватает, чтобы снова затянуть в темноту. Но между Дриллером и детьми сейчас стою только я.

Глаза распухли так сильно, что вижу лишь размытые очертания вокруг. Всё равно заставляю себя их открыть. Не сразу понимаю, почему передо мной потолок. Лишь через несколько секунд доходит, что меня волокут по полу.

Голова раскалывается от боли, а кожу на голове жжет так, словно ее содрали заживо.

Поднимаю руку, которая кажется чужой и почти не слушается. Хочу нащупать шишку, но вместо этого пальцы смыкаются на чьем-то запястье.

Дриллер.

Всё мгновенно встает на свои места. Это его рука запуталась в моих волосах и тащит меня за собой. Из-за ран двигаться быстро он не может, и от этой мысли внутри вспыхивает мрачное удовлетворение. Я всё-таки достала его.

Он продвигается очень медленно: ползет вперед на несколько шагов, а потом подтягивает меня к себе. И так раз за разом.

На губах появляется злорадная улыбка. Наверное, сейчас я выгляжу ужасно, но ничего не могу с собой поделать. На этот раз ему так просто не уйти.

— Блядь! — орет он и бьет во что-то. В пол, наверное. Лишь бы не в мою голову.

На то, чтобы просто не потерять сознание, уходят почти все силы. О том, чтобы снова с ним бороться, сейчас не может быть и речи.

Но пока он занят мной, дети в безопасности.

Изо всех сил прислушиваюсь, пытаясь уловить хоть что-нибудь за его тяжелым дыханием и бессвязной руганью, но больше ничего не слышу. Наверное, Эван выплакался и снова уснул. От одной мысли, что он голоден, становится больно, но главное — он в безопасности.

Услышав какой-то шорох, пытаюсь повернуть голову. И тут в поле зрения внезапно возникает лицо Дриллера. От ярости, исказившей его черты, невольно вздрагиваю.

— Это всё, мать твою, из-за тебя! — рычит он.

Слюна капает с его губ мне на подбородок, как у бешеного пса.

Он снова хватает меня за волосы, на этот раз обеими руками. Резко дергает вверх, вырывая из меня крик, а потом с силой швыряет затылком обратно о пол. Отпустив меня, он переползает ближе.

Отворачиваюсь и меня выворачивает. Рвота стекает по щеке, затекает в волосы. Когда снова поворачиваю голову, лицо Дриллера оказывается совсем рядом. Настолько близко, что я чувствую его гнилостное дыхание.

— Ты только что подписала себе смертный…

— Так сделай это уже, — огрызаюсь, позволяя ужасу превратиться в ярость. — Ты вообще фильмы смотришь? Плохие парни всегда подыхают именно тогда, когда начинают толкать свои идиотские речи. Убей меня уже. Именно такой я тебе и нравлюсь, да? Слабой. Избитой. Не способной дать отпор. Потому что только так у тебя вообще появляется шанс победить. Особенно если против тебя раненая женщина, — смеюсь, и хотя от этого меня снова начинает мутить, ни о чем не жалею.

— Ты жалок. Когда Ганнибал доберется до тебя, — а он доберется, — надеюсь, не станет торопиться. Надеюсь, сдерет с тебя кожу до самых костей. А потом, может быть, окунет в чан с антисептиком.

Он снова бьет меня. Но на этот раз не кулаком, а ладонью. Щеку обжигает болью, однако удар получается куда слабее прежних.

Он выдыхается.

— Дерешься как девчонка, жалкий кусок дерьма. Единственное, что у тебя когда-либо получалось, — жить в тени собственного брата.

Из его груди вырывается яростный рык. Приподнявшись надо мной, он заносит руку для нового удара. И тогда я бросаюсь вперед.

С отчаянным воплем хватаю его за голову и со всей силы вдавливаю большие пальцы в глаза.

Дриллер пронзительно вопит. Хватает меня за запястья, пытаясь оторвать руки от своего лица. Но я не отпускаю, держусь из последних сил. Смех рвется из груди — уже почти истерический, и вдруг комнату сотрясает рев.

Замираю на месте. Руки бессильно падают вдоль тела. Облегчение накрывает такой мощной волной, что на секунду становится трудно дышать. Я знаю этот голос.

Ганнибал здесь.

Не успеваю додумать эту мысль до конца, как тяжесть тела Дриллера исчезает. Ганнибал буквально сметает его с меня и валит на пол.

Вокруг вспыхивает хаос, а от какофонии звуков голова грозит расколоться.

Кто-то осторожно касается моего лица, но я всё равно вздрагиваю от прикосновения.

— Всё хорошо, Лола. Ты в безопасности, — голос Гантера дрожит. А потом он резко срывается на крик: — Ганнибал, мать твою! Ты нужен Лоле!

— Господи. Лола, что этот ублюдок с тобой сделал?

Снупи. Кажется, это Снупи.

Вокруг снова начинается какое-то движение.

Потом чувствую легкое прикосновение губ ко лбу. И впервые за всё это время могу нормально вдохнуть.

— Я здесь, куколка. Я рядом.

— Дети, — едва слышно шепчу.

— Они в безопасности. Клянусь. Байт, можешь…

— Нет. Не позволяй им видеть меня такой.

На несколько секунд повисает тишина. Потом Ганнибал начинает отдавать распоряжения:

— Несите мою аптечку. И подгоните пикап к дому.

— Я захватил ее по дороге, — отвечает Гантер.

— Лола? Ты еще со мной, куколка?

— А у меня сейчас есть другие варианты?

Пытаюсь пошутить, но шутка повисает в воздухе. Никто даже не улыбается.

— Нужно отвезти тебя в больницу. Но сначала хочу тебя осмотреть и понять, с чем мы имеем дело. Чем больше информации дам врачам, тем быстрее они смогут тебе помочь.

— Хорошо, Ганнибал. Я тебе доверяю.

— Умница.

— Байт, напиши Милли с моего телефона. Скажи, чтобы пока оставалась на месте. Скажи, что с Лолой всё в порядке, чтобы она не переживала. И что ты придешь за ней, как только здесь станет безопасно.

— С Лолой всё хорошо? — тихо спрашивает Байт. Ганнибал не отвечает, и это красноречивее любых слов.

— Заберите Дриллера в яму. И поставьте охрану, — бросает он кому-то. Вокруг снова начинается какое-то движение, но от Дриллера не доносится ни звука.

— Он ведь не умер?

— Пока нет.

— Сделай так, чтобы ему было больно.

— Сделаю. Клянусь.

Позволяю глазам закрыться. Чьи-то руки осторожно касаются меня. Раздается тихий щелчок ножниц, ткань футболки расходится.

— Господи. Блядь, — кто-то ругается совсем рядом, но голоса уже словно плывут откуда-то издалека.

— К черту. Я не могу рисковать. Вдруг у нее внутреннее кровотечение. Нужно ехать прямо сейчас.

Голос Ганнибала становится холоднее — мужчина, которого я люблю, уступает место мужчине, который пытается спасти мне жизнь.

— Гантер, возьми халат, который висит на двери, и помоги мне надеть его на нее.

Из груди вырывается крик, когда меня осторожно приподнимают и усаживают. Еще один жалобный стон срывается с губ, когда мягкая ткань халата касается избитой кожи.

— Сейчас я возьму тебя на руки и отнесу в машину. Будет больно, но я постараюсь быть как можно осторожнее.

Не дожидаясь ответа, он подхватывает меня на руки и крепче прижимает к своей груди.

— Сможешь привезти детей в больницу? Мне нужно их увидеть, но я…

— Езжай, — перебивает его Байт. — Я всё беру на себя.

— Спасибо.

Ганнибал быстро выносит меня за дверь и вниз по лестнице. От тряски я вскрикиваю, но он не замедляется, пока мы не добираемся до машины.

Кто-то открывает дверь и придерживает ее, чтобы Ганнибал смог забраться внутрь и устроить меня у себя на коленях. Следом в салон забираются остальные и захлопывают дверь. Спереди открываются и закрываются еще две дверцы.

— Феррис, в больницу. Как можно быстрее.

— Уже едем, През.

Пытаюсь открыть глаза, но веки словно налились свинцом. После нескольких безуспешных попыток сдаюсь. От запаха рвоты снова подкатывает тошнота, и становится стыдно. Пытаюсь отстраниться от Ганнибала, но он лишь крепче прижимает меня к себе.

— У меня волосы грязные. Не хочу испачкать тебя, — шепчу едва слышно.

— Мне абсолютно похуй на это, Лола. Сейчас меня волнуешь только ты.

— Прости.

Чувствую, как по щекам снова текут слезы, и боже, как же я ненавижу плакать.

— Тебе не за что извиняться, Лола. Ты меня слышишь? — голос Элмо доносится откуда-то сбоку.

— Я убила одного из братьев. Он схватил меня за ногу, а я просто отреагировала. Выстрелила. Мне так жаль. Господи, так жаль.

На несколько секунд в машине становится тихо. Потом чувствую, как Элмо придвигается ближе.

— Кого ты застрелила, Лола?

— Не знаю. Я не видела его лица. А потом появился Дриллер и… — из груди вырывается судорожный всхлип. Ганнибал медленно проводит рукой по моим волосам, словно не замечая ни крови, ни рвоты.

— Тише, куколка. Хватит. Не думай сейчас об этом. Всё будет хорошо.

Борюсь из последних сил, но нужно успеть сказать ему кое-что. На всякий случай.

— Если я не…

— Даже не думай, Лола. Не смей, черт побери.

Нахожу его руку и изо всех сил сжимаю пальцы.

— Если меня не станет, люби их за нас обоих.

Ганнибал издает звук, будто ему больно, но я продолжаю.

— Я жалею о многом, Ганнибал. Но не о тебе. Никогда не пожалею, что была твоей. Ты лучшее, что случалось со мной в жизни, — шепчу, чувствуя, как немеют губы. — Я люблю тебя.

И темнота наконец поглощает меня.

Приглушенные голоса и сердитый шепот выдергиваю меня из сна. Пытаюсь перевернуться на другой бок, но тут же стону от боли. Такое чувство, будто кто-то воткнул мне в голову ледоруб. И это не единственное, что болит. Такое чувство, будто меня сбил грузовик. Болит абсолютно всё. Черт, даже волосы и ногти.

— Лола?

Пытаюсь ответить. Правда пытаюсь, но губы не слушаются, а слова так и не складываются.

В конце концов усталость снова утягивает меня в темноту.

Когда просыпаюсь в следующий раз, сознание уже немного проясняется. Голова по-прежнему раскалывается, но мысли хотя бы перестают путаться. С трудом приоткрываю глаза. Ровно настолько, чтобы понять: я в больнице. Хотя для этого даже не нужно смотреть по сторонам. Больницы везде пахнут одинаково — антисептиком, лекарствами и болезнью.

Слабо поворачиваю голову и тут же морщусь от новой вспышки боли. О, нет. Повторять этот эксперимент больше не буду.

— Лола? Ты меня слышишь? — голос Ганнибала доносится откуда-то слева.

Во рту пересохло так сильно, что язык едва ворочается.

— Ган… нибал…

Мне с трудом удается выговорить его имя — горло просто разрывается от боли. Но прежде чем успеваю сказать что-то еще, меня накрывает приступ кашля. Хватаю ртом воздух, а по щекам текут слезы.

Когда приступ кашля наконец отступает, мне удается сделать глубокий, дрожащий вдох.

— Дети?

— С ними всё хорошо. Скоро Байт привезет их сюда. А сейчас давай немного приподнимем тебя и попьем воды.

Ганнибал осторожно меняет положение кровати, потом поправляет подушки за моей спиной, устраивая поудобнее.

— Что сказал врач? Когда спадет отек вокруг глаз? Ненавижу ничего толком не видеть.

От этого мне становится не по себе — кажется, что кто-то может подкрасться незаметно. И, учитывая обстоятельства, я не могу притворяться, что мои страхи беспочвенны.

— Сначала попей, а потом расскажу всё, что знаю. Только понемногу, хорошо?

Касание соломинки к губам ощущается почти как спасение. Приоткрываю рот и делаю маленький глоток, как он просит. Прохладная вода приносит невероятное облегчение, даже несмотря на то, что каждый глоток всё еще отдается болью в горле.

Когда вода заканчивается, жду, пока Ганнибал поставит стакан на тумбочку и снова сядет рядом. Поднимаю руку с катетером на тыльной стороне ладони. Он тут же подхватывает ее своей большой рукой и переплетает наши пальцы.

— Сейчас позову врача, чтобы он еще раз тебя осмотрел. Но, учитывая всё случившееся, тебе чертовски повезло, куколка.

— Странное чувство везения. Лично я ощущаю себя так, будто попала под автобус.

Ганнибал наклоняется и осторожно убирает волосы с моего лица.

— Болеть будет еще какое-то время. Но я заставлю этого ублюдка ответить за каждый след, который он на тебе оставил.

Сжимаю его руку.

— Знаю. Расскажи остальное.

— У тебя сильное сотрясение, но остальные повреждения в основном поверхностные. Ты вся покрыта синяками с головы до ног, где-то сильнее, где-то слабее — особенно на лице и шее. Когда спадет отек, боль немного утихнет. Каким-то чудом у тебя нет ни переломов, ни трещин. Есть небольшое внутреннее кровотечение, за которым врачи наблюдают. Пока что они считают, что тебе не понадобится операция. Но в качестве меры предосторожности придется провести здесь несколько дней, чтобы они могли следить за твоим состоянием.

— Я хочу домой. Не хочу оставаться здесь без тебя.

— Если думаешь, что после всего случившегося я оставлю тебя ночевать здесь одну, то окончательно свихнулась.

От его слов внутри что-то успокаивается. Мне хочется чувствовать себя сильной, хочется верить, что после всего, что произошло, я стала сильнее. В конце концов, я не просто выжила, а дала отпор Дриллеру и сумела продержаться до помощи. Но правда в том, что сейчас я чувствую себя беззащитной, словно могу рассыпаться от одного неосторожного прикосновения. Разумом понимаю, что нахожусь в безопасности, но пока Дриллер жив, вряд ли когда-нибудь перестану оглядываться через плечо.

— Как он вообще попал в дом? И кого я всё-таки застрелила?

Осекшись на полуслове, поворачиваю голову к двери. В палату входит Гантер, в руках у него подставка с несколькими стаканами. Следом появляются Элмо и Феррис. Невольно напрягаюсь, ожидая увидеть осуждение, но в их глазах читается только облегчение. И вина.

— Ну и видок у тебя, — мягко улыбается Гантер. Передав напитки Ганнибалу, он осторожно наклоняется и обнимает меня.

— Очень кстати, что мы в больнице, Гантер, — невозмутимо замечает Ганнибал. — Когда я оторву тебе руки за то, что лапаешь мою женщину, помощь будет совсем рядом.

Гантер усмехается, но затем отстраняется и внимательно меня оглядывает, а потом его взгляд останавливается на моих глазах.

— Не буду врать, Лола. Выглядишь паршиво.

От этой неожиданной честности я невольно смеюсь. Правда, смех тут же отзывается болью. Элмо отпихивает его в сторону.

— Вот поэтому ты до сих пор один, Гантер. Женщинам не говорят, что они выглядят паршиво. Даже если это правда.

Качаю головой из-за их идиотизма и тут же стону, вспомнив, почему это была плохая идея.

— Черт, прости, Лола, — тут же говорит Элмо.

Наклонившись, он целует меня в лоб, полностью игнорируя предупреждающее рычание Ганнибала.

— Рад видеть, что ты пришла в себя, — добавляет Феррис с другого конца палаты.

Поворачиваюсь на звук его голоса и различаю, как он кивает мне.

— Есть новости? — спрашивает Ганнибал.

Все рассаживаются по местам. Только Феррис остается стоять у двери.

— Обеих собак накачали снотворным.

— Боже мой…

— С ними всё в порядке, — сразу успокаивает Феррис. — Ветеринар оставил псов на ночь под наблюдением, просто на всякий случай. Но, по его словам, никаких последствий быть не должно.

— Черт. Я даже не подумал о них, — выдыхает Ганнибал. — Надо было сразу понять, что что-то не так. Обычно они бы уже весь дом на уши подняли, пытаясь прорваться внутрь.

— Не вини себя. Сегодня и без того хватало дерьма, — говорит Феррис и переводит взгляд на меня.

— Кстати, человеком, которого ты застрелила, был Мэнни.

Резко втягиваю воздух. Не могу сказать, что когда-либо его любила. В открытую он мне не грубил, но постоянно крутился вокруг Дриллера, поэтому я старалась держаться от него подальше. Только после того, как Ганнибал стал президентом клуба, он вдруг начал вести себя приветливо.

Черт. Так и знала, что всё это было фальшью.

От него у меня всегда было то же мерзкое чувство, что и от Хана.

— Значит, Хан вызывал у тебя нехорошее предчувствие? — с интересом спрашивает Элмо.

— Проклятье. Не хотела говорить это вслух. И вообще сейчас не об этом. Мэнни…

— Вломился в твой дом, — мягко заканчивает за меня Феррис. — Он был там не для того, чтобы защитить, Лола. Он пришел вместе с Дриллером.

— А если Дриллер его заставил?

— Да не существует такой угрозы, которой этот ублюдок мог бы меня запугать настолько, чтобы я поднял на тебя руку, — мрачно бросает Гантер.

— Но не все ведь думают одинаково, правда?

— Вообще-то думают, — неожиданно говорит Элмо. — Мы облажались, Лола. Все до единого. Весь клуб. И мы это прекрасно понимаем. Поэтому и пытаемся всё исправить. Пытаемся доказать, что можем стать лучше. И даже если ты никогда нас не простишь, это не заставит перестать пытаться. А вот Мэнни, похоже, думал совсем иначе. Он до конца оставался частью компании Хана и Дриллера.

— Мэнни убил двух проспектов, — спокойно добавляет Феррис.

— Что?

— Именно так он провел Дриллера на территорию незамеченным. Не знаю, кто усыпил собак, но Пэна убил именно Мэнни, чтобы открыть путь через задние ворота. А потом расправился и с новеньким, который дежурил вместе с ним у главного входа. Думаю, дальше он бы ранил себя сам и свалил всё на Дриллера, чтобы замести следы.

Сердце болезненно сжимается при мысли о проспектах. С новеньким я почти не была знакома, но Пэн всегда был добр и улыбался.

Ганнибал обнимает меня за плечи и притягивает ближе.

— Ты добилась для них справедливости, куколка. И спасла себя. И наших детей. Ты выиграла время, пока я не приехал.

— Бедный Пэн.

Устраиваю голову на его плече, усталость наваливается с новой силой. Кажется, я могла бы проспать целую неделю.

— С тобой захотят поговорить копы. Скажешь, что в дом вломился мужчина в лыжной маске и напал на тебя. Дети ночевали в клубхаусе, чтобы ты могла немного отдохнуть. Тогда Милли не придется давать показания. Скажешь, что он напал на тебя, а потом ты потеряла сознание. А когда пришла в себя, уже была здесь. Я подтвержу, что вернулся домой, нашел тебя без сознания, а нападавший к тому времени исчез. Скорее всего, тогда они сами сообщат мне, что Дриллер пропал.

— Дриллер сказал, что ты знал, что он очнулся. Почему ты ничего мне не сказал?

Как ни стараюсь скрыть обиду, кажется, у меня не получается.

— Он солгал, Лола. Это всё, что он умеет. Скажи честно, правда думаешь, что я оставил бы тебя одну, если бы знал?

— Нет. Прости, — бормочу, чувствуя, как снова тяжелеют веки, голова словно плывет.

— Черт. Ложись, Лола. Тебе нужно еще поспать.

— Я в порядке.

— Конечно, в порядке, куколка. Но всё равно закрой глаза, — велит он, осторожно укладывая меня обратно.

— Хорошо, — шепчу и снова проваливаюсь в сон.

— Уснула.

Наклоняюсь и целую ее в кончик носа. Меня мало что способно по-настоящему выбить меня из колеи, но сегодня на несколько минут показалось, что я потеряю ее. И это до усрачки меня напугало.

Тишину нарушает Гантер.

— С ней всё будет хорошо, През. Лола чертовски сильная.

— Она сильная только потому, что ей пришлось такой стать. И меня уже заебало смотреть, как ей постоянно приходится быть сильной. Когда Лола сможет просто жить спокойно и быть счастливой?

— Она счастлива. Да, ей пришлось пройти через ад, Ганнибал. Но знаешь, чего она не сделала? Не сломалась. Спокойно уснула, пока мы все торчали в палате. А знаешь почему? Потому что доверяет тебе. Потому что знает: рядом с тобой она в безопасности.

— Вам она тоже доверяет.

— Нет. Не доверяет. Мы еще не заслужили это доверие. Но ничего. Заслужим. Сейчас есть только один человек, которому она действительно доверяет. И это ты.

Потерев ладонью подбородок, он невесело усмехается.

— Пиздец, конечно. Выходит, именно та дерьмовая жизнь, которую она прожила, в итоге ее и спасла. Она стала осторожной, подозрительной, всегда ждала подвоха. И только поэтому Мэнни сейчас мертв.

— С каких это пор Гантер вдруг стал таким мудрым? — усмехается Феррис.

— Да пошел ты. Я всегда был мудрым. Просто умело это скрывал.

— Ага. Еще как, — бормочет Феррис.

В ответ Гантер показывает ему средний палец.

Мой телефон вибрирует. Достаю его и читаю сообщение.

— Байт приехал с детьми. Нужно их увидеть.

Провожу рукой по волосам.

— Иди, — говорит Гантер. — Я останусь с Лолой. Пока я здесь, с ней ничего не случится. Больше никогда, Ганнибал. Клянусь.

На секунду задумываюсь. Либо я доверяю этим парням, либо нет. И сейчас, глядя в глаза Гантера, понимаю — он говорит серьезно. Из всех он начал сомневаться в Дриллере одним из первых. И я вижу, что теперь он будет до конца пытаться искупить свою вину, независимо от того, простит его Лола или нет.

— Ладно. Я ненадолго.

— Не переживай. Я никуда не денусь.

В знак благодарности сжимаю его плечо и направляюсь к двери. Элмо и Феррис идут следом. По пути в зал ожидания останавливаюсь у стойки медсестер и сообщаю, что Лола ненадолго пришла в себя, а потом снова уснула. Медсестра тут же начинает ворчать, что мне следовало сказать об этом раньше. В ответ лишь пожимаю плечами и продолжаю идти к лифту. Когда до него остается всего несколько шагов, раздается короткий звонок. Двери плавно разъезжаются в стороны, внутри стоят Байт, Джерм и Джолин с Эваном на руках. А перед ними — Милли. Опустив голову, сжав руки в кулаки, бледная и уставшая. Сделав шаг из лифта, она поднимает голову, наши взгляды встречаются. На мгновение Милли замирает.

— Папа? — ее голос срывается. И от одного этого слова — от того, как легко и естественно оно слетает с ее губ, — у меня что-то обрывается внутри.

Не успеваю ничего сказать — Милли бросается ко мне. Едва успеваю подхватить ее, когда она врезается в меня и крепко обнимает. Прижимаю ребенка к себе, пока она плачет, уткнувшись лицом мне в плечо.

Байт подходит ближе и кивает.

— Девчонка места себе не находила. Если бы я не привез ее сюда сейчас, она бы, наверное, сбежала и добралась до больницы самостоятельно.

— Всё нормально. Мне тоже нужно было их увидеть.

Только сейчас понимаю, насколько это правда.

Когда Милли наконец немного отстраняется и поднимает на меня глаза — такие же, как у меня, — внутри поднимается чувство, которому не могу подобрать название.

Провожу большим пальцем по ее щеке, стирая влажную дорожку от слез. Осторожно убираю за ухо выбившуюся прядь волос.

— Прости. Мне нужно было заставить ее пойти с нами в тоннель. Или остаться и помочь. Она пострадала из-за меня, потому что…

— Нет, — качаю головой, не давая ей договорить. — Ты сделала именно то, что должна была. Защитила брата. Себя. Всё сделала правильно. Если бы ты осталась, он использовал бы тебя, чтобы заставить Лолу подчиниться. А так тебя рядом не было, и она дралась как дикая кошка. Это не твоя вина. Ни капли. И даже не думай взваливать это на себя.

Милли делает глубокий, дрожащий вдох и кивает.

— Как она?

Смотрю на нее и невольно задумываюсь. Между Милли и Лолой возникла какая-то особая связь, которой я совершенно не ожидал. Не то чтобы это было плохо, просто неожиданно. Я фактически навязал Лоле роль мачехи. Да и Милли, если уж на то пошло, должна была ненавидеть ее за то, что она заняла место ее матери. Конечно, без шероховатостей не обошлось, но ни одна из них не повела себя так, как я предполагал.

Каким-то образом, среди всей этой неразберихи и неопределенности, они сумели разглядеть друг в друге что-то свое. И вместо того, чтобы это встало между ними стеной, оно сблизило их.

— Она ненадолго пришла в себя. Была в полном сознании и даже успела отчитать меня за то, что я идиот. Так что, думаю, дело идет на поправку.

Милли тихо хихикает, и этот звук словно снимает часть напряжения не только с нее, но и со всех остальных, собравшихся вокруг. Перевожу взгляд на Эвана, он крепко спит.

Обращаюсь к Джолин.

— Как он?

— Просто ангел. Накормлен, доволен и наслаждается всеобщим вниманием. Маленький парень просто вымотался.

Подойдя ближе, она слегка поворачивает Эвана, чтобы мне было лучше его видно. Провожу пальцем по его носу, ресницы едва заметно вздрагивают. Но он тут же снова погружается в сон.

— Спасибо, что привезла его.

— Понимаю. Иногда неважно, сколько раз тебе говорят, что всё хорошо. Нужно увидеть своими глазами.

Киваю, так и есть.

— Не против еще немного присмотреть за ним? — спрашиваю. — Лолу оставят здесь на несколько дней, а мне нужно разобраться со всем остальным дерьмом.

— Даже спрашивать не надо. Только можно взять его вещи?

Смотрю на Джерма, тот сразу кивает.

— Я привезу всё, что понадобится. За своего парня можешь не переживать, Ганнибал.

— Спасибо.

— А ты, Милли? Если хочешь, можешь остаться с нами.

— Я хочу остаться с Лолой. Не хочу, чтобы она проснулась и испугалась.

Притягиваю ее к себе и целую в висок. Наверное, правильнее было бы отправить ее домой вместе с Джолин. Но похер. На звание отца года я всё равно не претендую. И если сейчас ей это нужно, значит, так тому и быть.

— Можешь остаться. Но рядом постоянно будет кто-то из братьев. Из этой больницы ты не выйдешь без охраны.

— Не выйду. Обещаю.

— Вот и хорошо.

— Хорошо. Байт, посмотри, кого можно подмазать. Да хоть пожертвование от моего имени оформи, если придется. Но я хочу, чтобы Милли выделили здесь койку. И мне глубоко похуй на часы посещения.

— Предоставь это мне.

Он переводит взгляд с меня на Милли. Джолин сразу понимает намек.

— Эй, Милли, хочешь спуститься со мной в магазин внизу? Купим что-нибудь для Лолы. Заодно подскажешь, что ей может понадобиться. Соберем для нее сумку. Потому что мне страшно представить, что окажется в этой сумке, если доверить это Джерму.

Милли смотрит на меня, ожидая разрешения.

— Иди с Джолин. Когда вернешься, я буду здесь. Обещаю.

Дочь коротко кивает и уходит вместе с женщиной. Джерм направляется следом, внимательно наблюдая за всем вокруг и не выпуская их из виду.

Поворачиваюсь к Байту.

— Ты сам-то как? Честно говоря, я ожидал приехать сюда и увидеть больницу в огне.

— Я не устраиваю пожары, когда меня кто-то бесит. Я убиваю.

Он фыркает.

— Точно. Извини, мой косяк.

— Ну так что, расскажешь мне про Дриллера или нет?

— Заперт в яме. Этот ублюдок никуда не денется.

— Хорошо. Он хоть не сдохнет раньше, чем я до него доберусь?

— Не-а. Ему пиздец как больно, но, насколько могу судить, ничего смертельного. Хотя, знаешь, напомни мне никогда не злить твою старушку. Она ему ахиллы на обеих ногах вскрыла. Этот мудила теперь даже встать без посторонней помощи не может. Красота же. Мужик, который столько лет ставил ее на колени, сам оказался на коленях из-за нее. Вот это я понимаю — поэтическая справедливость.

Невольно ухмыляюсь, представив эту картину.

— Вы двое стоите друг друга.

— Еще бы, мать твою. Пошли. Хочу проверить Лолу до того, как вернется Милли.

Первым направляюсь к палате и открываю дверь. Гантер поднимает голову, увидев нас с Байтом, заметно расслабляется.

— Она просыпалась?

— Нет. Всё еще спит. И это хорошо. Сейчас ей нужен отдых. Ближайшие несколько дней Лоле будет несладко.

Несколько дней кажутся чересчур оптимистичным прогнозом, но я оставляю эту мысль при себе. Подойдя к кровати, беру Лолу за руку.

— Господи. Я видел ее раньше, но сейчас… здесь, в больничной палате, она выглядит такой маленькой. Честно, не понимаю, как она вообще выжила. Дриллер ведь далеко не мелкий мужик, — Байт тяжело вздыхает.

Напоминание о нем заставляет меня стиснуть зубы.

В этот момент звонит телефон Байта. Он достает его и отвечает, даже не взглянув на экран.

— Ладно. Передам.

Убрав телефон, он переводит взгляд на меня.

— На входе дежурит проспект. Только что сообщил, что сюда приехали копы. Они могут быть здесь и не по нашу душу, но лучше подготовиться заранее.

— Сможешь спуститься и занять чем-нибудь Милли? Не хочу, чтобы она даже близко подходила к копам.

— Сделаю. Дай знать, когда всё будет чисто.

— Договорились.

Киваю и опускаюсь на свободный стул рядом с кроватью. Замечаю на столике давно остывший кофе и тихо ругаюсь себе под нос.

Гантер смеется.

— Схожу за свежим. Заодно поищу журналы или еще что-нибудь, чтобы Лоле было чем заняться, когда проснется. Даю максимум день, прежде чем она начнет лезть на стены от скуки.

Я усмехаюсь.

— Буду удивлен, если ее хватит даже на день.

Гантер выходит из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Через пару минут в дверь стучат. Лола шевелится во сне и тихо стонет. Я стискиваю зубы. Бесит, что ее опять потревожили. Но чем быстрее мы со всем этим разберемся, тем лучше.

Думаю, это копы. Однако дверь открывается прежде, чем я успеваю что-то сказать. В палату входит врач, с серьезным выражением лица. Окинув меня взглядом, он явно не приходит в восторг от увиденного. В этот момент Лола резко втягивает воздух и открывает глаза.

— Хэй. Всё хорошо. Я здесь.

Она делает несколько неглубоких вдохов, потом наконец фокусирует взгляд на мне.

— Всё нормально, — шепчет она.

После чего ее взгляд переходит с меня на врача, стоящего у изножья кровати.

— Рад видеть, что Вы проснулись, мисс Уильямс. Как себя чувствуете?

Лола дарит ему слабую улыбку.

— Бывало и лучше.

— Если оценивать боль по шкале от одного до десяти?

— Наверное… пять или шесть.

— Значит, скорее семь или восемь, — вмешиваюсь я.

Врач делает пометку в планшете.

— Я попрошу медсестру зайти и дать Вам еще обезболивающее.

— Спасибо.

— Не за что. Не знаю, говорил ли кто-нибудь с Вами о полученных травмах…

— Ганнибал уже рассказал мне почти всё.

— Вот как? — осуждение в его голосе слышно настолько отчетливо, что Лола сразу напрягается.

— Простите. Это я попросила его рассказать. И знала, что он объяснит всё так, чтобы я поняла.

— А мистер Ганнибал у нас врач, не так ли?

В его голосе звучит явная насмешка. Прежде чем я успеваю открыть рот, Лола бросает на него сердитый взгляд. Хотя, если честно, с ее распухшими глазами грозный вид получается так себе.

— Вообще-то он был армейским медиком, так что прекрасно понимает, о чем говорит. И если Вас по какой-то причине задевает то, что он находится рядом со мной, дверь вон там. С меня хватит мужчин, которые считают себя богами.

Приходится прикусить губу, чтобы не улыбнуться. Наблюдать, как она меня защищает, — отдельное удовольствие. Это всё равно что смотреть, как маленький терьер бросается защищать ротвейлера. Впрочем, ей я этого точно не скажу.

— Прошу прощения, мисс Уильямс. Это было непрофессионально с моей стороны, — он тяжело выдыхает. — Могу я поговорить с Вами наедине?

— Всё, что хотите сказать, можете говорить при Ганнибале. Я всё равно потом ему расскажу.

— Как пожелаете.

После этого он еще раз подробно объясняет ее травмы. Практически то же самое, что уже рассказал ей я. Только добавляет информацию о восстановлении, возможных осложнениях и симптомах, за которыми нужно следить. Когда он заканчивает, в палате на мгновение повисает тишина.

— На рентгеновских снимках видно множество… старых травм, мисс Уильямс. Полагаю, экстремальными видами спорта Вы не увлекаетесь?

И только тогда до меня доходит причина его неприязни, всех этих косых взглядов и плохо скрытого осуждения. Дело вовсе не в моей жилетке и не в клубе. Он считает, что это я сделал с Лолой. В груди тут же вспыхивает злость, но почти сразу гаснет. Если посмотреть на ситуацию глазами доктора, винить его сложно. Наверняка через эти двери проходит немало женщин с травмами, полученными от домашнего насилия. Он лечит их, а потом отправляет обратно домой к тем, кто их избивает.

— Я никогда не бил ее, док. Знаю, что именно Вы увидели на снимках, но это был не я.

Лола переводит взгляд на меня, а потом снова смотрит на врача. Я вижу тот самый момент, когда до нее доходит, о чем именно он подумал. Ее щеки вспыхивают румянцем, и она опускает голову.

— Это был не Ганнибал. Он спас меня. Мой… черт, даже язык не поворачивается называть того человека бывшим. Слово «бывший» подразумевает, что между нами были отношения. А я была скорее пленницей, чем партнершей.

Врач откладывает планшет на столик у кровати и полностью сосредотачивается на ней. Если бы на его лице сейчас было что-то кроме профессионального сочувствия, я бы уже свернул ему шею.

— Не буду вдаваться в подробности и рассказывать, как именно всё происходило и почему. Теперь это уже не имеет значения. Но да, отвечая на ваш вопрос, травм было много. Некоторые заживали быстро, некоторые — нет. Наверное, поэтому я и знаю, что в этот раз всё будет хорошо.

— Потому что Вам уже приходилось восстанавливаться после куда более серьезных вещей, а переломы заживают гораздо дольше, чем синяки?

— Именно.

— Мне искренне жаль, что Вам пришлось через всё это пройти. Но я рад, что Вам удалось выбраться. Очень многим людям так и не удается.

— Просто у большинства людей нет рядом такого мужчины, как Ганнибал.

Губы врача трогает едва заметная улыбка.

— Именно. Что ж, меня ждут другие пациенты. Сейчас пришлю медсестру, а Вы пока сосредоточьтесь на отдыхе. Я…

Договорить он не успевает, в дверь стучат.

Подхватив планшет, врач идет открывать и впускает в палату двух полицейских.

Затем оборачивается к Лоле.

— Вы уже готовы поговорить с полицией? Не хочу, чтобы Вас слишком утомили.

— Всё нормально. Хочу поскорее с этим разобраться. Только не уверена, что смогу чем-то помочь.

В ответ я крепче сжимаю ее руку. Врач понимающе кивает.

— Хорошо. Тогда оставлю Вас.

Подойдя к двери, он переводит взгляд на полицейских.

— Господа офицеры, не переутомляйте мою пациентку. Ей нужен покой.

— Мы всего лишь хотим взять показания, доктор.

Врач кивает и отходит в сторону, пропуская полицейских внутрь. Выходя, он прикрывает за собой дверь, и в палате повисает тишина. Они окидывают взглядом меня и жилет, и их лица тут же становятся жестче.

Вздыхаю и откидываюсь на спинку стула.

— Офицеры.

Мое терпение на исходе. Хочется только одного — чтобы всё это наконец закончилось.

— Мисс Уильямс? Я офицер Миллс. А это офицер Эванс. Мы хотели бы поговорить с Вами о нападении.

— Не уверена, что от меня будет много пользы.

— Давайте начнем с самого начала. Расскажите, когда Вы впервые поняли, что что-то не так.

— Когда чья-то рука схватила меня за лодыжку и стащила с кровати.

— И в тот момент Вы были в постели одна?

— Да. Ганнибал был в клубхаусе, вместе с детьми.

Миллс моргает и переводит взгляд на Ганнибала.

— Вы отвезли детей в клуб?

— За ними присматривали старушки клуба. Но наш сын еще совсем маленький, поэтому я хотел быть рядом. А Лоле нужно было хоть немного поспать. Как же я, блядь, просчитался.

— Что произошло дальше? — вступает в разговор офицер Эванс, снова обращаясь ко мне.

— Всё произошло так быстро, и в то же время казалось, что это никогда не закончится, — тру виски, чувствуя, как голова пульсирует в такт невидимому барабану. — Меня стащили на пол, а потом несколько раз ударили по голове и в грудь. От ударов была дезориентирована. Потом потащили по полу за волосы в комнату дочери Ганнибала. И никогда в жизни я не была так рада, что ее там не оказалось.

Невольно прижимаю ладонь к горлу, всё еще ощущая на нем призрачную хватку пальцев Дриллера.

— Вы разглядели нападавшего? — спрашивает офицер Эванс.

— Нет. На нем была черная лыжная маска. Да и вообще, он весь был в черном, — нахмурившись, делаю вид, будто пытаюсь восстановить детали в памяти. — Но я точно поняла, что это мужчина. Он был выше меня, сильнее и гораздо крупнее. А больше я почти ничего не заметила. К тому моменту голова уже плохо соображала.

— Почему именно комната дочери? — спрашивает офицер Миллс.

— Не знаю. Сначала мне показалось, что он ищет ее. Всё-таки ее отец — президент клуба «Души Воронов». Если бы ее похитили, это могло бы стать хорошим рычагом давления. Но, когда он понял, что ее там нет, особого разочарования я не заметила. Я спросила, чего он хочет, и умоляла отпустить меня. Жалкое зрелище, знаю. Но у меня маленький сын, который нуждается во мне. И есть дочь, которая совсем недавно потеряла мать. Я не хотела, чтобы она потеряла еще и меня. И уж тем более не хотела, чтобы именно она нашла мое тело, если бы по какой-то причине вернулась домой раньше времени.

В горле начинает неприятно саднить, приходится замолчать и прокашляться. Ганнибал без слов подносит стакан к моим губам.

— Простите, — шепчу, изо всех сил стараясь не расплакаться. Да, сейчас я немного приукрашиваю правду, но сами воспоминания от этого менее реальными не становятся.

— Всё в порядке, мисс Уильямс, — мягко говорит офицер Миллс. — Не торопитесь.

Делаю дрожащий выдох.

— Не знаю, чего он хотел. Но в нем было столько ярости… Он уселся сверху и снова начал меня бить. Раз за разом. А потом схватил за горло. Я понимала, что вот-вот потеряю сознание, но он решил ускорить процесс и несколько раз ударил моей головой об пол. А потом я уже очнулась здесь.

— И Вы действительно не представляете, кто мог на Вас напасть? — спрашивает офицер Эванс.

— Единственный человек, который хочет причинить мне боль, сейчас лежит в коме.

— И кто же это?

Называю имя Дриллера. После чего коротко объясняю, кто он такой, где находится и почему вообще оказался в больнице. Полицейские переглядываются. Затем Миллс снова открывает блокнот, но теперь обращается уже к Ганнибалу.

— Мы обязательно всё проверим. А Вы были тем человеком, который нашел мисс Уильямс?

— Да. Дети были заняты, и я решил, что у нас появится хотя бы час наедине. Никак не ожидал вернуться домой и найти ее без сознания на полу. Черт, я думал, что она умерла.

Он проводит рукой по волосам, прежде чем я тянусь к нему и беру его за руку.

— Но я жива. Благодаря тебе.

Он наклоняется и целует меня в лоб.

— Ты лет на десять мне жизнь сократила, — бормочет он едва слышно. И я знаю, что эти слова предназначены только мне.

Потом Ганнибал вновь переводит взгляд на полицейских.

— Я медик. Раньше служил в армии, а потом следил за тем, чтобы все мои сертификаты оставались действующими, так что в экстренных ситуациях я неплохо справляюсь. Но признаю: когда увидел ее в таком состоянии, запаниковал. Позвал на помощь нескольких братьев, уже через пару минут мы усадили ее в машину и ехали сюда.

— И Вам не пришло в голову вызвать скорую?

— Я не хотел терять время. Особенно если у нее было внутреннее кровотечение.

— Вполне объяснимо, — кивает Эванс. — Думаю, на данный момент мы получили всё, что нам нужно. Но мы хотели бы направить на территорию следственную группу для осмотра места преступления.

— Без проблем. Хотя не уверен, что это сильно поможет. Старушки клуба уже всё там убрали. Они не хотели, чтобы дети увидели кровь и весь этот ужас.

По лицам обоих полицейских сразу становится понятно, что они этим совсем не довольны. Но что теперь могут сделать?

— Спасибо, что уделили нам время мисс Уильямс. Мы еще свяжемся с Вами.

Когда дверь за ними закрывается, я наконец позволяю себе расслабиться и облегченно выдыхаю.

— Как думаешь, у нас будут из-за них проблемы?

— Думаю, они давно точат зуб на клуб, но всё, что найдут в доме, теперь не примут в суде, а свидетелей у них нет. Когда они поймут, что Дриллер пропал, скорее всего, решат, что виноват он. Но без доказательств что они смогут сделать? Не думаю, что полиция станет тратить ресурсы на его поиски. Им может не нравиться, что клуб берет всё в свои руки, но это экономит деньги налогоплательщиков и избавляет копов от кучи бумажной волокиты.

Я тихо смеюсь и тут же морщусь от боли.

— Почему-то мне кажется, что сами они на это смотрят немного иначе.

— Скорее всего, — соглашается он. — Пойду узнаю, где застряла медсестра с твоими лекарствами. И заодно напишу ребятам, что всё чисто.

Хочется сказать, что со мной всё будет в порядке. Но правда в том, что сейчас мне больше всего хочется свернуться клубком и разреветься. Так что идея с обезболивающим звучит просто охренительно.

— Ладно. А я пока буду лежать тут и изображать красотку.

— Для меня ты всегда будешь красоткой.

Его губы легко касаются моих, а в следующую секунду он уже выходит за дверь с телефоном в руке.

От него внутри становится тепло и спокойно. Клянусь, он действует сильнее любого лекарства, которое мне здесь могут дать.

Кстати о лекарствах. В палату торопливо входит медсестра и дарит мне вежливую улыбку.

— Слышала, Вам нужно добавить обезболивающего.

— Очень хочется гордо заявить, что справлюсь. В конце концов, роды я пережила. Но, если честно, между нами девочками, кажется, в этот раз всё-таки не справляюсь.

На этот раз ее улыбка становится по-настоящему сочувственной.

— Милая, нельзя всё время быть сильной. Это ужасно выматывает. Ночь выдалась тяжелая. Вам больно, Вы устали, поэтому перестаньте требовать от себя невозможного и позвольте нам немного о Вас позаботиться.

— Хорошо.

Подмигнув мне, она протягивает маленький бумажный стаканчик с таблетками.

— Думаете, сможете это проглотить? — ее взгляд задерживается на моем горле.

— Больно, конечно. Но справлюсь.

— Отлично. Сейчас принесу воды. Держите.

Высыпаю таблетки в рот, делаю большой глоток воды и заставляю себя проглотить их.

Сразу морщусь.

— Ай… Это оказалось больнее, чем ожидалось.

— Таблетки редко бывают удовольствием даже в лучшие дни.

Посмотрев на часы, она забирает у меня пустой стаканчик и воду.

— Моя смена заканчивается через полчаса. Но если Вам что-нибудь понадобится, позже к Вам обязательно заглянет кто-то из других медсестер.

— Спасибо.

— Не за что. Постарайтесь поспать. Отдых помогает организму восстанавливаться быстрее, — она разворачивается и выходит из палаты.

Медсестра отсутствует всего пару минут, когда дверь снова открывается.

— Ты… — осекаюсь на полуслове. Потому что в дверях появляется не Ганнибал. Там стоит Милли, и смотрит на меня широко распахнутыми глазами, полными ужаса.

— Он сказал, что с тобой всё хорошо, — шепчет она. Плюшевый медведь выскальзывает из рук и падает на пол.

— Так и есть, обещаю. Просто выглядит всё намного страшнее, чем есть на самом деле.

— Правда? Потому что выглядишь ты паршиво.

— Милли, — из коридора доносится предупреждающий голос Ганнибала.

Ее голос срывается.

— Ты сказал, что с ней всё в порядке.

— Так и есть. Ей крепко досталось, но синяки пройдут, Милли. Сейчас Лоле просто нужен отдых.

— Уф. Все только это мне и говорят. С такими темпами умру от скуки раньше, чем выздоровею.

— Я буду за тобой присматривать. И не дам скучать, — Милли входит в палату и подходит ближе к кровати. Потом замирает рядом, явно не зная, что делать дальше. — Мне было так страшно, — признается она шепотом.

— Иди сюда, солнышко.

Раскрываю руки ей навстречу. Милли тут же подходит и осторожно обнимает меня. Всё тело, покрытое синяками, протестует, но я заставляю себя не морщиться.

— Ты была очень храброй. Спасибо, что позаботилась об Эване.

Она утыкается лицом мне в плечо и начинает плакать. Поднимаю взгляд и вижу, как рядом с ней останавливается Ганнибал. Байт всё это время стоит у двери, молча наблюдая за нами.

Когда она поднимает голову и смотрит на меня, вытираю ее слезы прежде, чем они вызовут мои собственные.

— Кажется, отдых нужен не только мне.

— Я останусь…

— Со мной ты можешь сидеть хоть целыми днями, каждый день, пока меня не выпишут. Но ночевать здесь нет никакого смысла. Я всё равно буду спать. Побудь лучше с братом. Мне спокойнее, когда я знаю, что его старшая сестра за ним присматривает.

— Ладно, — она нехотя соглашается.

— Спасибо.

Она делает шаг назад, и Ганнибал тут же обнимает ее за плечи, осторожно увлекая к двери. В этот момент в палату входит Джолин, а на руках у нее спит мой мальчик.

И тут я уже не могу сдержать слез. Ненавижу мысль о том, что однажды мне придется рассказать ему правду о том, кто его отец. Больше всего на свете не хочу, чтобы он хоть в чем-то чувствовал себя запятнанным. Что касается меня, Эван никогда не принадлежал Дриллеру. Он всегда был только моим.

— Подумала, что ты захочешь его увидеть.

— Да. Господи, да. Спасибо тебе. Спасибо, что присматривала за ним.

— Не за что. Я в любое время готова с ним посидеть. Он настоящее солнышко. Весь в свою сестру, — говорит она и подмигивает Милли, которая моментально краснеет.

Осторожно переложив Эвана мне на руки, Джолин придерживает его еще пару секунд, пока я устраиваю сына поудобнее. Но сегодня он кажется гораздо тяжелее обычного. Наверное, потому что сил у меня почти не осталось. Крепче прижимаю его к себе и глубоко вдыхаю детский запах. Нет ничего лучше на свете. Прикоснувшись губами к мягкому пушку на лбу, тихо шепчу, как сильно его люблю.

Постепенно веки начинают тяжелеть.

— Наверное, тебе лучше забрать его. Не хочу случайно уронить сына.

— Всё хорошо. Я его подержу, — мягко говорит она, забирая малыша. — Мы оставим тебя отдыхать. Но если будешь не против, завтра я снова привезу его к тебе.

— Обязательно.

— Тогда спокойной ночи.

Развернувшись, Джолин направляется к выходу. За дверью ее уже ждет Джерм. Он ловит мой взгляд, коротко кивает и идет следом за ней.

— Тебе тоже пора отдыхать, Милли.

Байт подходит ближе и мягко сжимает мою ступню через одеяло.

— Ты уверена, что мне нельзя остаться? — спрашивает Милли.

— Тебе правда не обязательно смотреть, как я сплю. Лучше приходи завтра с вкусняшками и колодой карт. Научу тебя играть в покер.

— Договорились.

Она улыбается во весь рот, наклоняется, чтобы осторожно меня обнять, и отступает на шаг.

— Я пропустил вечеринку? — в дверях появляется Гантер с двумя стаканчиками в руках. Заметив на полу плюшевого медведя, он наклоняется и поднимает его.

— Ой, Лола, это тебе, — Милли забирает игрушку у Гантера и кладет ее рядом со мной на кровать.

— Какой он милый. Спасибо.

Она расплывается в довольной улыбке.

— Рад, что с тобой всё хорошо, Лола, — Байт подмигивает мне, а затем театрально протягивает Милли руку. — Миледи.

Милли моментально краснеет.

— Господи, Байт, какой же ты чудак, — но она всё равно берет его за руку.

Перевожу взгляд на Ганнибала.

— Тебе тоже стоит идти.

Хотя вижу, что он хочет остаться.

— Куколка…

— Я знаю, что тебя ждет одно незаконченное дело. Иди и закончи его, пока я сплю. Мне будет спокойнее, если буду знать, что всё уже позади.

По моему намеку он сразу понимает, о чем я говорю. Мне нужно, чтобы всё наконец закончилось. Нужно знать, что Эван и Милли в безопасности. А для этого Дриллер должен умереть.

— Ладно. Но Гантер остается здесь, и это не обсуждается. Честно говоря, не уверен, что когда-нибудь снова смогу спокойно оставить тебя одну.

Я вздыхаю, но не спорю.

— Хорошо. А теперь поцелуй меня и иди делай то, что должен.

— Какая же ты командирша, — наклонившись, он мягко целует меня. Потом выпрямляется и переводит взгляд на Гантера. — Если возникнут какие-то проблемы — сразу звони мне.

— Понял.

— Пошли, Милли. Подождем твоего отца в машине.

— Пока, Лола! — кричит Милли уже от двери.

Байт берет ее под руку и выводит из палаты.

Ганнибал медлит, а потом раздраженно рычит:

— Я не хочу оставлять тебя.

— Ты не можешь остаться. Это должен сделать именно ты. Если не увижу доказательств своими глазами, то поверю только тебе, когда скажешь, что всё кончено.

— Даже после того, как я не смог тебя защитить?

— Это не твоя вина.

— И всё? Так просто?

— Конечно, так просто. Я люблю тебя, идиот.

— Блядь. Если бы ты сейчас не была ранена…

— Вообще-то я всё еще здесь, — сухо напоминает Гантер.

— Тогда перенесем?

— Даже не сомневайся.

Я жду, пока он уйдет и только когда за ним закрывается дверь, улыбка медленно исчезает с моего лица. Гантер ставит стаканчики на тумбочку, подходит к кровати, садится на край и берет меня за руку.

Он смотрит на меня печальными глазами, и в них по-прежнему читается вина.

— Мы все знаем, какая ты сильная, Лола. Но сейчас можешь отпустить это.

И этого оказывается достаточно — разрешения отпустить. Не переживать, что я напугаю Милли или спровоцирую Ганнибала на кровавую расправу. Я ломаюсь под тяжестью воспоминаний обо всем случившемся, понимая, насколько близко подошла к тому, чтобы потерять всё.

— Теперь всё будет хорошо, Лола, — тихо говорит Гантер.

— Откуда ты знаешь? — шепчу, дыхание болезненно сбивается в груди.

— Потому что Ганнибал этого не допустит. Этот мужчина любит тебя. Более того, вы подходите друг другу. Намного больше, чем с Хэвоком.

— Иногда мне кажется, что он стал моей наградой.

— Ох, милая, неужели ты до сих пор этого не поняла? Награда здесь — это ты. А Ганнибал просто тот счастливый ублюдок, которому досталась возможность быть рядом с собой.

В яму вхожу вместе с Байтом и Феррисом.

Несколько парней уже здесь. Они рассредоточились по помещению и наблюдают за происходящим с откровенным предвкушением.

Дриллер висит на цепях. Тяжелые звенья, обмотанные вокруг запястий, удерживают его в воздухе так, что носками он лишь слегка задевает пол. Плечи у него, должно быть, горят от боли. Судя по остекленевшему взгляду и поту, покрывающему лоб, болят не только они. Опускаю взгляд на небольшую лужу крови под ним. Похоже, кровотечение замедлилось. А этого мы допустить не можем.

— Ну и тупой же ты мудила.

Он тут же переводит взгляд на меня. Несколько секунд просто смотрит, а потом в глазах появляется понимание.

— Да пошел ты, Ганнибал. Ты украл мою старушку и пацана.

— Нельзя украсть то, что никогда тебе не принадлежало, — говорю с угрозой в голосе, шагнув к нему.

— Пошел ты на хуй. Это мое семя попало в ее утробу. Можешь сколько угодно делать вид, что пацан твой, но это не так. Каждый раз, когда будешь смотреть ему в лицо, будешь видеть меня. Ты вырастишь его, ненавидя за это, и я, блядь, не могу дождаться.

Хватаю его за горло и сжимаю пальцы.

— Когда я смотрю на своего сына, я вижу только Лолу. Даже если бы он был твоей точной копией, мне было бы глубоко похуй. Чтобы стать отцом, мало просто кончить.

Когда его глаза начинают закатываться, я отпускаю его. Дриллер тяжело повисает на цепях, жадно хватая ртом воздух.

Феррис выходит вперед. Подняв ногу, он со всей силы бьет его в грудь.

— Ты издевался над Лолой. Предал Хэвока. Насрал на всех нас. И ради чего?

Дриллер не отвечает. Он лишь смотрит на нас с откровенной ненавистью.

— Да что с тобой, блядь, случилось? У тебя были те же родители, что и у Хэвока, тот же клуб за спиной, те же самые возможности. И всё равно превратился в дерьмо, которое я бы соскреб с подошвы ботинка.

Феррис уходит, явно не ожидая ответа, и присоединяется к остальным братьям у стены. Байт занимает место рядом со мной. Вице-президент и президент. Начало новой эпохи.

Дриллер презрительно ухмыляется.

— Что, Байт, теперь сосешь ему? Я всегда знал, что ты метишь на мое место.

— Кто-то же должен разгребать дерьмо, которое ты после себя оставил. И ты точно не тот человек, который может рассуждать о том, кто кому отсасывает, после того как годами стоял на коленях перед Ханом и позволял ему иметь себя в задницу. Можешь строить из себя идиота, но я знаю, что ты не тупой. Все здесь считают, что Хан был мозгом операции и тащил тебя за собой, потому что ты засунул нос ему в задницу по самые уши. А я в это дерьмо не верю. Ты с самого начала знал, чем он занимается, и наверняка сам его подталкивал. Черт, да готов поспорить, что забрать Фрею вызвался именно ты. Мы все знаем, что тебе нравится насиловать девушек.

— Иди на хуй! — выплевывает Дриллер. — Лола шлюха. Ей это нравилось. Она раздвигала ноги и с радостью принимала мой член.

Делаю шаг вперед и бью его в лицо, чувствуя, как под кулаком хрустит нос и тут же начинает течь кровь.

— Лола не шлюха. Она никогда не интересовалась тобой, потому что, в отличие от остальных, раскусила твое дерьмо с самого начала. Она никогда тебя не хотела, и именно это выводило тебя из себя. Собирался отбить ее у Хэвока, чтобы потом всю жизнь тыкать его в это носом, и уж точно не позволил бы такой мелочи, как согласие, помешать твоим планам. Ты жалкий. Слабый. Недостоин носить наши цвета. Никогда не был достоин.

— Разденьте его, парни, — приказываю и отступаю, пока братья окружают его и ножами срезают с него одежду.

Он брыкается и сопротивляется, но с руками, подвешенными над головой, сделать ничего не может.

Взгляд падает на клубную эмблему у него на груди — жнеца с косой и темные перья ворона, торчащие за спиной.

— Большинство на моем месте взяли бы паяльную лампу и просто выжгли это к чертям, — говорю, доставая из кармана скальпель и проводя его кончиком по татуировке. — Нет ничего лучше запаха горелой плоти, чтобы осознать, насколько сильно ты облажался. Но я не большинство. Ты знаешь меня, Дриллер. И на что я способен.

— Так сделай это уже. Мы оба знаем, что ты всё равно меня убьешь. Потому что, если отпустишь, я всё равно вернусь.

На моих губах появляется хищная ухмылка. Вонзив лезвие в кожу чуть выше татуировки, медленно нажимаю.

— И с чего бы мне убивать тебя до того, как успею с тобой поиграть? Я пообещал Лоле, что тебе будет больно. А свои обещания не нарушаю.

— Держите его крепче, — приказываю Маду и Мику.

Они выходят вперед и крепко хватают его. Когда они надежно фиксируют Дриллера на месте, скальпелем срезаю татуировку с тела. Его крики лишь сильнее разжигают во мне жажду причинять боль. Заставлять страдать, истекать кровью. Закончив, поднимаю содранный лоскут кожи и показываю ему.

— Ты только посмотри. Я даже татуировку не повредил. Думаю, вставлю ее в рамку. Пусть Лола смотрит на нее каждый день и знает, что ты умер так же, как жил, — жалким ебаным неудачником.

Поворачиваюсь и протягиваю лоскут Снупи. Тот морщится, но всё же берет его. Снова смотрю на Дриллера. Теперь его грудь залита кровью, и мне хочется продолжить.

— Возьми его за ногу, Байт. Хочу посмотреть на работу Лолы.

Он делает, как я прошу, едва успев увернуться от удара ногой в лицо. Обхватив обеими руками колено и голень Дриллера, Байт приподнимает его ногу, чтобы я мог осмотреть. Рассматриваю порезы на задней стороне его пяток и ухмыляюсь.

— Знаешь, меня заводит мысль о том, что это сделала с тобой моя старушка. Спорю, такого ты не ожидал, а? — впиваюсь ногтями в рану, заставляя его кричать. — Что мне не нравится, так это то, что добраться до тебя она смогла только потому, что ты снял ботинки. А единственная причина, по которой ты их снял, — чтобы подкрасться к ней, как та трусливая крыса, которой и являешься. Но надо отдать Лоле должное. Сработала она отлично, да, Байт?

— Неплохо. Должно быть, больно, пиздец.

— Даже вполовину не так сильно, как будет сейчас.

Скальпелем перерезаю сухожилие, полностью рассекая его и заставляя Дриллера снова закричать.

Киваю Байту, чтобы он отпустил его ногу.

— Теперь вторую.

Мы повторяем всё сначала, хотя теперь Дриллер сопротивляется сильнее, потому что знает, чего ждать. Но это ему не помогает.

К тому моменту, как я заканчиваю, пол уже залит кровью.

— Что дальше? — постукиваю пальцем по подбородку.

— Я бы занялся глазами этого ублюдка. Лола едва может смотреть своими, так что, по-моему, всё честно, — говорит Элмо.

— Хорошая мысль.

Подхожу ближе, пока Мад и Мик перехватывают его так, чтобы надежно зафиксировать голову.

— Знаешь, я подарю ей хорошую жизнь. И столько детей, сколько она сама захочет.

Он плюет в меня, кровавая слюна попадает на свежий порез.

— Это не заменит того ребенка, которого я выбил из нее ногами.

Он ухмыляется, но страх в его глазах никуда не девается.

— Думаешь, если будешь давить сильнее, я прикончу тебя прямо сейчас? Извини, Дриллер, но для меня это настоящий кайф. Но теперь, когда ты напомнил мне, на что способен, избить тебя до слепоты уже кажется недостаточным. К тому же, не хочу портить руки. Лоле они слишком нравятся. Пожалуй, я просто вырежу тебе глаза.

— Да пошел ты! Пошли вы все нахуй! Думаете, знаете всё, но ни хрена вы не знаете. Стоите тут и строите из себя людей лучше меня. Только вы все обращались с ней как с дерьмом, и сами это знаете. Она была совсем одна, — он истерически смеется. — Она пыталась сбежать, между прочим. Так что я переломал ей ноги и оставил валяться в собственном дерьме на несколько дней, прекрасно зная, что никто из вас даже не заглянет к ней. После этого сучка больше ни разу не пыталась уйти.

Кажется, вся комната разом втягивает воздух. Я знал, что он сломал ей ноги. Она сама мне об этом рассказала. Но остального не знал. И, судя по волне враждебности, прокатившейся по комнате, остальные тоже.

— Мне это понравится, — предупреждаю, оттягивая веко, показывая скальпель. — Но должен предупредить: зрелище будет не из приятных.

Вонзаю лезвие во внешний угол глаза и веду его по кругу. Дриллер срывает голос криком и теряет сознание. А я отделяю глазное яблоко от глазницы, перерезая удерживающие его мышцы. Приходится немного повозиться, но в конце концов мне удается завести лезвие за глаз и перерезать зрительный нерв. После этого остается только извлечь его.

— Как же я, блядь, рад, что ничего не ел, — бормочет Мад.

Заметив на полу ведро, которое использовали вместо туалета, швыряю глаз туда.

— Бросок! Прямо в цель! — орет Сев, вызывая смех у остальных.

— По-моему, Сев ничем не лучше тебя, — усмехается Байт, пока я занимаюсь вторым глазом.

Смотрю на него и ухмыляюсь.

— Не-а. Таких, как я, больше нет.

— И слава, блядь, богу, — бормочет кто-то из братьев, вызывая новый взрыв смеха.

— Лови, — бросаю второй глаз Севу.

— О-о, игрушка-антистресс.

Снупи давится рвотным позывом, когда Сев сжимает глазное яблоко.

— Блядь, Сев, это отвратительно.

— Никогда не встречал настолько брезгливого брата, как ты.

Сев закатывает глаза, перекатывая глазное яблоко по ладони.

— Ты играешься с чертовым глазным яблоком.

— И что?

Снупи вскидывает руки и поспешно отходит в сторону. Перевожу взгляд на Репо, который вытаскивает мою медицинскую сумку из-под стола у стены.

— Подумал, тебе это пригодится.

— О, отлично.

Подхожу к сумке и начинаю искать то, что мне нужно. Найдя заранее подготовленный шприц, достаю его и возвращаюсь к Дриллеру. Нащупав нужное место, вонзаю иглу и нажимаю на поршень. Проходит всего несколько секунд, прежде чем его тело дергается, а из груди вырывается судорожный вдох.

— Что за хуйня происходит? — голос хриплый и дрожит от боли.

— Сам посмотри. Упс, мой косяк, — усмехается Феррис.

Хватаю Дриллера за челюсть и крепко сжимаю.

— Я забрал твои глаза. Не только за то, что ты бил Лолу, но и потому, что из-за тебя все ослепли и не замечали того, что происходило. Следом я заберу твой слух — за все те разы, когда ее крики оставались неуслышанными. А потом, когда ты уже не сможешь увидеть, откуда прилетит следующий удар, и не услышишь, как кто-то подкрадывается сзади, я отрежу тебе язык, чтобы никто не услышал, как ты будешь умолять о пощаде.

Наклоняюсь ближе, так что мои губы почти касаются его уха.

— Знаешь, почему меня называют Ганнибалом?

Он пытается вырвать голову из моей хватки, но я лишь сильнее сжимаю пальцы.

— Я вырежу тебе сердце и съем его.

Насвистывая веселую мелодию, подхожу к столу, на котором разложены инструменты. Скальпель — мой любимый, но иногда полезно разнообразить программу. Провожу пальцами по особенно зловещему на вид ледорубу. Подняв его и оценив вес, удовлетворенно киваю.

— Подойдет.

Для надежности беру еще и молоток.

После чего возвращаюсь к Дриллеру, продолжая насвистывать.

— Держите его.

Мад и Мик без лишних слов выполняют приказ, снова хватая его и надежно фиксируя на месте. Убедившись, что он не сможет дернуться, приставляю острие ледоруба к самому входу в ушной канал.

— Главное тут — не ударить слишком сильно. Не хочется, чтобы всё закончилось раньше, чем толком начнется.

— Спасибо за пояснение, доктор Смерть, — бурчит Мик.

— А мне нравится. Надо будет заказать себе табличку на стол с таким именем.

— Почему-то кажется, что он не шутит, — хмыкает Мад.

Облизываю губы и ударяю молотком по концу ледоруба. Звук, который издает Дриллер, трудно назвать человеческим. Ударяю еще раз, пока не чувствую сопротивление, а затем для верности бью чуть сильнее. Что-то внутри поддается. Я ухмыляюсь.

— А это весело. Кто-нибудь еще хочет попробовать?

— Я, — тут же вызывается Сев.

— Вот уж чего не ожидал, — бормочет Репо.

Выдернув ледоруб, я протягиваю его Севу. Следом отдаю молоток.

— Только не слишком сильно. Пока не хочу, чтобы он сдох.

Без шуток — Сев недовольно надувает губы. А я-то думал, что только у меня с головой не всё в порядке. Смотрю на то, во что превратил Дриллера. Да. Похоже, так оно и есть.

— У вас там есть маленькие хирургические щипцы?

Репо оборачивается, находит нужный инструмент и приносит его мне.

— Спасибо.

Я жду, пока Сев закончит с Дриллером и его крики немного стихнут. Затем засовываю щипцы ему в рот и захватываю язык. Вытянув его как можно дальше, одним движением скальпеля отсекаю его. Бросаю отрезанный кусок мяса в сторону ведра, но промахиваюсь. Язык падает на пол, и между Севом и Репо тут же начинается своеобразная игра в футбол.

Смотрю на часы.

— Не знаю, как вы, парни, а я успел нагулять зверский аппетит. Предлагаю сделать перерыв, перекусить и дать Дриллеру немного времени наедине с его новой реальностью.

— А мне, кажется, нужна водка. Много-много, блядь, водки, — бормочет Снупи и направляется к выходу.

— А мне надо найти Лену и хорошенько ее трахнуть, пока меня не разорвало, — заявляет Сев.

— У тебя серьезные проблемы с головой, мужик, — говорит Репо, хлопая его по спине и выходя следом из комнаты.

Я жду, пока все выйдут, кроме Байта.

— Ты как? — спрашивает он.

— Вот смотрю на него и думаю, как, блядь, он заставил столько людей поверить в свое дерьмо. Он же жалкий.

— Не думаю, что дело в том, что мы ему верили. Скорее в том, что мы не задавали вопросов. Старались держаться от него подальше, потому что большинство из нас знало: вице-президент из него херовый. Но он никогда не заходил так далеко, чтобы мы могли спросить с него напрямую. До сегодняшнего дня. Больше таких ошибок не повторим.

— Нет. Не повторите.

Я привожу себя в порядок, переодеваюсь, перехватываю что-нибудь поесть, и звоню узнать, как там дети.

Убедившись со слов Джерма, что оба давно спят и с ними всё в порядке, набираю Гантера.

— Как она?

— Сейчас спит. Минут двадцать назад заходила медсестра и дала ей еще обезболивающего. Лола едва не отключилась раньше, чем успела его принять.

— Не удивлен. После моего ухода она что-нибудь говорила?

В ответ — тишина. Отнимаю телефон от уха и смотрю на экран, проверяя, не оборвался ли звонок.

— Гантер?

— Она сломалась.

— Что?

— Как только ты ушел, она перестала держаться.

— Блядь! — запускаю руку в волосы. — Не надо было уходить.

— Нет. Ей было нужно, чтобы ты ушел. Она изо всех сил старается быть сильной для всех вокруг. Ей нужно было пространство, где можно было наконец дать волю эмоциям. Клянусь тебе, Ганнибал, с ней всё в порядке. Если бы было не так, я бы сразу тебе позвонил.

— Я могу вернуться.

— Дай ей поспать. Сделай то, что должен сделать, а завтра поезжай к ней.

Тихо выругавшись, я закрываю глаза. Мне нужно быть рядом со своей старушкой.

Но Гантер прав. Сейчас я ей не нужен. Зато нужен клубу. Пора вести себя как президент и показать всем, что происходит с теми, кто решает перейти мне дорогу.

— Мне пора. Если что-то изменится, держи меня в курсе, сразу.

Отключаюсь и вместо того, чтобы вернуться в общий зал, направляюсь к яме. Нужно кое-что закончить, но это не значит, что я собираюсь тянуть с этим. Да, мне это нравится, но желание быть рядом с Лолой гораздо сильнее.

Захожу внутрь и смотрю на Дриллера. Он всё так же висит на цепях и выглядит полным месивом. В какой-то момент он, похоже, обмочился, потому что в помещении стоит вонь. Хорошо еще, что в полу есть сливные трапы — потом всё можно будет смыть из шланга.

Он весь дрожит, а из растрескавшихся губ вырывается жалкий стон.

Подойдя к столу с инструментами, я беру мачете, охотничий нож и пару небольших полотенец для рук. Подхожу к Дриллеру и складываю всё рядом с собой на пол. Знаю, что он меня не слышит, но всё равно обращаюсь к этому куску дерьма:

— Хотел не торопиться с тобой, Дриллер. Представлял себе все способы, которыми заставлю тебя заплатить. Знаешь, что я понял? Ничего из этого не имеет значения. Ты не имеешь значения. А когда тебя не станет, останется только паршивое воспоминание в той идеальной жизни, которую Лола наконец получит.

Беру мачете в одну руку, а другой хватаю его сморщенный член и одним ударом отрубаю его у самого основания. Из него вырывается какой-то звериный звук, но я не обращаю на него внимания. Вместо этого заворачиваю отрезанный член в одно из полотенец. Затем беру охотничий нож и принимаюсь вырезать из его груди лживое ебаное сердце.

Откусив от него кусок, запихиваю его Дриллеру в рот и проталкиваю пальцами глубоко в глотку. И тогда он впервые за всю свою жизнь делает хоть что-то хорошее. Подыхает.

Вытираю рот тыльной стороной ладони и заворачиваю сердце во второе полотенце.

После чего убираю оба свертка в пластиковый пакет из медицинской сумки. Окинув взглядом помещение, невольно задумываюсь, не проще ли будет избавиться от тела, если расчленить на части. В этот момент дверь открывается. Парни начинают возвращаться внутрь, но переступив порог, они замирают.

Сначала их взгляды останавливаются на мне — крови, размазанной по лицу и одежде, а потом переходят на то, что осталось от Дриллера.

— Всё кончено, — говорю, хотя это и без того очевидно.

Байт переводит взгляд с меня на останки Дриллера.

— Думаю, теперь можно с уверенностью сказать, что никто больше не рискнет косо посмотреть на Лолу. Во всяком случае, после такого.

В его голосе слышится некоторая настороженность. Наверное, он гадает, насколько правдивы слухи о моих каннибальских наклонностях.

— Чудесно. Я был еще с ним слишком мягок. Хотел поскорее вернуться к своей девочке. Следующему ублюдку не повезет так, как Дриллеру.

Просыпаюсь с тяжелой головой, но чувствую себя гораздо лучше, чем раньше. По крайней мере, мир больше не кружится, а мысли не путаются.

Опираюсь на руку, пытаясь приподняться, и тут же натыкаюсь на тело, лежащее рядом.

Глаза всё еще опухшие, но вижу немного лучше. Впрочем, даже будь совсем слепой, всё равно узнала бы это тело.

Ганнибал открывает глаза, и в ту же секунду, как наши взгляды встречаются, его лицо расслабляется.

— Привет, куколка.

Протягиваю руку и запускаю пальцы в его волосы.

— Что ты здесь делаешь? Ты же только недавно ушел.

— Я соскучился.

Именно это в нем меня и цепляет. Мужчина, который просто говорит всё как есть и которому совершенно плевать, насколько круто он выглядит со стороны. После всего, через что мне пришлось пройти, его способность просто быть честным — наверное, лучший подарок, который он мог мне дать.

— Я люблю тебя. Во мне беспорядок во всех возможных смыслах, и меня ломали столько раз, что уже не уверена, узнала бы прежнюю себя, если бы встретила. Но рядом с тобой чувствую себя цельной. Рядом с тобой кажется, что меня достаточно, что я — подарок, в который ты сам не можешь поверить. Никогда не была из тех девушек, которые верят в сказки. Особенно после того, как однажды влюбилась в прекрасного принца, который снова и снова не оправдывал ожиданий.

Ганнибал притягивает меня к себе и целует. Язык скользит между губами, касаясь моего, прежде чем он отстраняется.

— Принцам нужны принцессы. А ты, черт возьми, королева. Проблема никогда не была в том, что тебя недостаточно, Лола. Проблема была в них. Они просто были тебя недостойны. Знаю это, потому что сам прополз бы по битому стеклу, лишь бы посидеть рядом с тобой.

По моей щеке скатывается слеза. Он произносит слова как клятву, не сводя с меня глаз, и в них нет ничего, кроме искренности.

— И чтобы между нами больше никогда не оставалось никаких сомнений… Я тоже, блядь, люблю тебя.

Тихо смеюсь и прячу лицо у него на плече.

Некоторое время мы просто лежим рядом в тишине. Наслаждаемся коротким мгновением покоя, пока где-то за пределами палаты жизнь продолжает идти своим чередом.

Но в конце концов я начинаю ерзать. Тело ноет всё сильнее, понимаю, что мне нужны обезболивающие. Только вот совсем не хочется, чтобы кто-нибудь сейчас врывался и разрушал наш момент.

Конечно, от Ганнибала ничего не ускользает. Он приподнимается на локте и убирает волосы с моего лица.

— Болит?

— Немного.

Снова ерзаю, чувствуя, как что-то упирается мне в ногу. Просунув руку между нами, ощупываю его. Когда понимаю, что передний карман подозрительно оттопырен, расплываюсь в ухмылке.

— Это член или…

В его глазах что-то вспыхивает, и выражение лица меняется, отчего я тут же замолкаю. Он совсем не выглядит довольным тем, что я его лапаю.

Убираю руку, пытаясь понять, что не так.

— Что такое?

— Ну, насчет члена ты права. В моем кармане действительно есть один. Просто он — не мой.

На несколько секунд мозг полностью отключается, пытаясь осмыслить только что услышанное. Когда до меня наконец доходит смысл его слов, отдергиваю руку так резко, что едва не вывихиваю палец.

— У тебя в кармане чужой член? Член мертвеца? У тебя в кармане член дохлого мужика? — вот уж фраза, которую точно никогда не думала произнести.

— Хотел принести тебе подарок, — мягко говорит он.

И, господи боже, я понимаю, что он серьезен. Сердце начинает бешено колотиться, потому что, к мертвым членам этим утром я была морально не готова.

И тут до меня доходит, что это значит, и замираю.

— Он мертв?

— Да, куколка. Мертв.

— И больше никогда не сможет причинить вред Милли? Никогда не придет за Эваном? — шепчу я.

Он качает головой, берет мою руку, подносит ее к лицу и целует ладонь.

— Никогда.

Прерывисто выдыхаю, по щекам снова текут слезы. На этот раз слезы приходят вместе с таким острым облегчением, что несколько секунд даже не могу нормально вдохнуть.

— Ты спас меня. Нет. Освободил. Даже не знаю, как смогу когда-нибудь отплатить тебе за это.

— Будь счастлива, куколка. Это всё, чего я хочу.

Он наклоняется и губами собирает слезы с моих щек, тихо шепча что-то успокаивающее, пока я не беру себя в руки.

— Ладно, должна спросить. Почему именно член?

Ганнибал громко смеется, отчего трясусь и я, и больничная кровать. Смех заразительный, и вскоре я уже смеюсь вместе с ним.

— Хотел подарить то, чего тебе еще никто никогда не дарил.

— Между прочим, мне еще никто никогда не дарил Lamborghini. Если вдруг нужны идеи.

— Принято к сведению, — он ухмыляется, смех постепенно стихает.

— Если серьезно, показалось, что это символично. Он причинил тебе вред. Причинил такую боль, какую ни один мужчина не должен причинять женщине. Поэтому я лишил его мужского достоинства.

Это чудовищно. И всё же не могу не оценить своеобразную карму происходящего.

— И всё равно. Ты пришел в больницу с членом мертвеца в кармане.

— Не хотел оставлять его на мотоцикле.

— Ну да. Иначе было бы странно.

— И что ты будешь с ним делать?

— Подожди. Ты серьезно собираешься отдать его мне?

— Ну да.

Тихо вздыхаю и напоминаю себе, что Ганнибал — не совсем нормальный человек.

В этом и заключается часть его очарования.

Так что мне либо стоит перестать цепляться к каждой странности, либо готовиться постоянно хвататься за голову. Почему-то кажется, что за следующие годы он еще не раз выкинет что-нибудь странное, и я могу либо спокойно к этому относиться, либо каждый раз устраивать истерику.

— Есть идеи, что мне с ним делать?

— Отдать собакам пожевать?

— Фу. Даже не думай скармливать эту штуку нашим псам. Следующий вариант.

— Можешь законсервировать. Засунуть в банку и сохранить на память.

— Ну да. Или можно засунуть эту банку в капсулу времени и посмотреть, что люди подумают о ней лет через пятьдесят.

Ганнибал задумчиво кивает. Ему определенно нравится эта идея. Конечно нравится.

— А может, не будем всё усложнять и просто… — прикусываю губу. И вдруг задумываюсь, что, возможно, в словах Ганнибала есть смысл. Может, стоит немного позаимствовать его безумия. Почему Дриллеру нельзя помучиться еще немного? Честно говоря, мне даже нравится мысль, что он будет смотреть из ада и видеть, как я наконец взяла над ним верх.

— Нам нужен новый блендер.

Ганнибал хмурится.

— Конечно. Но что не так с тем, который у нас есть?

— В нем будет «хуевый» смузи.

Его глаза загораются.

— Ты собираешься засунуть его член в блендер?!

— Простите, что? — доносится голос Гантера из двери.

Он переводит взгляд с меня на Ганнибала, потом обратно, и качает головой.

— Нет. Для этого разговора мне нужен еще кофеин, — пробормотав это под нос, он разворачивается, выходит из палаты и закрывает за собой дверь.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, а потом одновременно начинаем хохотать.

Прошло уже несколько часов. Я только сейчас заставила себя доесть завтрак, а Ганнибал как раз пересказывает события прошлой ночи — причем явно в смягченной версии — когда дверь палаты открывается и внутрь входит Милли.

— Ты серьезно забыл про свою дочь? — уперев руки в бока, она сверлит Ганнибала взглядом. Тот лишь едва заметно дергает уголком рта.

— Конечно нет. Я звонил, но мне сказали, что ты крепко спишь. Думал дождаться сообщения, что ты проснулась, и попросить кого-нибудь из братьев привезти тебя сюда.

Напряжение тут же уходит из ее плеч, так же быстро, как появилось.

— Ладно. Засчитано.

— Вижу, дерзость ты сегодня дома не забыла.

— Я подросток. На восемьдесят процентов состою из дерзости и на двадцать из сарказма.

Ганнибал открывает рот, явно собираясь возразить, но передумывает и качает головой.

— Нет. Она права, — тихо смеюсь и подзываю Милли поближе, чтобы заглянуть в огромную сумку, висящую у нее на плече.

— Скажи, что там есть нормальная еда.

Милли расплывается в улыбке.

— Неужели я когда-нибудь тебя подводила?

Закатив глаза, она садится на край кровати и устраивает сумку у меня на коленях.

Я начинаю рыться в сумке так, будто сегодня Рождество. Если честно, меня даже немного переполняют эмоции от того, что Милли так постаралась ради меня. Первым делом достаю пару книг, которые уже целую вечность собиралась прочитать.

— Ого! Не могу дождаться, когда начну их читать. Спасибо огромное.

Продолжая копаться в сумке, нахожу упаковки с пирожными, конфеты и чипсы. Скорее всего, из-за больного горла пока не смогу съесть большую часть этого добра, но зато Милли сможет угощаться, пока будет сидеть со мной. На самом дне обнаруживаются несколько сборников головоломок, колода карт и дорожная версия «Скраббла»¹⁷.

— Это всё просто потрясающе, Милли. Спасибо тебе огромное, — притягиваю ее к себе и обнимаю. Поначалу она немного напрягается. Не знаю, потому ли, что всё еще не привыкла к моим объятиям, или боится случайно сделать больно. Но через пару секунд Милли расслабляется и осторожно обнимает меня в ответ. Когда она отстраняется, Ганнибал поднимается с кровати, целует меня, а потом чмокает Милли в висок.

— Ну, раз у тебя теперь есть компания, я съезжу домой, приму душ. Джолин собрала тебе сумку, так что захвачу ее и привезу Эвана. Знаю, Джолин говорила, что сама его привезет, но так у нее и Джерма будет возможность немного передохнуть.

— Хорошо. Увидимся позже.

Провожаю его взглядом, но прежде чем дверь успевает закрыться, в палату заглядывает Элмо.

— На какое-то время меняю Гантера. Если что понадобится, я буду прямо за дверью.

— Можешь зайти. Я не против.

— И помешать вашему священному девчачьему ритуалу? Ни за что, — подмигнув Милли, он вызывает у нее смешок и закрывает дверь.

Милли поворачивается ко мне и прикусывает губу.

— Ты в порядке?

Она кивает.

— Возвращаться сюда для тебя не слишком тяжело? Если да, можем устроить наше девчачьи посиделки, когда я вернусь домой. Не хочу, чтобы ты…

Она тянется ко мне и слегка сжимает мою руку.

— Расслабься, Лола. Всё нормально. Мама долго болела. Когда мы узнали диагноз, был шок. Но когда она умерла… это уже не стало неожиданностью. Не знаю, понимаешь ли ты, о чем я.

— У тебя было время подготовиться. Хотя к такому на самом деле невозможно подготовиться.

— В последние месяцы я проводила с ней очень много времени. Часто читала вслух, мы смотрели фильмы и играли в разные игры, вроде этой.

Она поднимает коробку со «Скрабблом» и проводит пальцами по крышке, улыбаясь воспоминаниям.

— Каждый день я говорила, что люблю ее. И она говорила мне то же самое. Между нами не осталось ни обид, ни невысказанных слов. Мы успели сказать друг другу всё, что было нужно. А когда она умерла, это случилось дома, в ее постели. В конце маме было очень больно, поэтому в каком-то смысле даже стало легче, когда всё закончилось и она наконец обрела покой. Понимаешь? Так что нет — больницы меня не пугают, — опустив голову, она замолкает.

— Похоже, у тебя была замечательная мама, Милли. Я рада, что у тебя было четырнадцать лет рядом с ней.

Она снова поднимает взгляд, глаза блестят от слез.

— Я тоже. Мне очень ее не хватает, но я знаю, как мне повезло, что она у меня была. У некоторых друзей родители совсем не такие, и мне их жаль.

— Не всем везет.

Милли хмурится.

— У тебя тоже были плохие родители?

— Они не были чудовищами. И никогда не причиняли мне вреда. Скажем так, их представления о жизни сильно отличались от моих. Для них деньги и статус всегда были важнее остального. И, поверь, жить в таком мире ужасно утомительно. У каждой девочки в моей школе была кредитка, расстройство пищевого поведения и родители, которые появлялись рядом только тогда, когда намечалась удачная фотография для публики.

— Ты выросла в богатой семье?

— Деньги у меня были. Но, поверь, я была бедной. У меня было всё, чего я хотела, и ничего из того, что мне было нужно. А теперь у меня есть всё, что мне нужно: ты, Эван и твой отец. И никогда в жизни я не была счастливее.

— Даже после того, что с тобой случилось? А если тот человек вернется? Тебе не страшно, что он снова причинит боль?

— Синяки заживут. Со мной всё хорошо. И с тобой тоже. Только это и важно. И нет, мне не страшно. Потому что твой отец больше никогда не позволит, чтобы с кем-то из нас что-то случилось. Так что готовься: до конца своих дней за тобой будет ходить красавчик в клубном жилете.

— Да они не такие уж и плохие.

— Напомни мне об этом, когда начнешь встречаться с мальчиками.

Милли смеется и убирает сумку с кровати.

— Ну, что будем делать?

— Ты когда-нибудь играла в покер?

Она качает головой.

— Тогда доставай карты и пакет конфет. Будем использовать их вместо фишек. Пододвинь столик поближе, чтобы он оказался между нами, и устраивайся поудобнее. Не успеешь оглянуться, как начнешь обыгрывать парней.

Прошел месяц с тех пор, как меня выписали из больницы, и последние синяки наконец сошли.

Еще до нападения клуб начал пытаться загладить свою вину. Но, похоже, вид избитой и окровавленной меня что-то в них окончательно перевернул. Из человека, у которого не было никого, я внезапно превратилась в обладательницу нескольких десятков чрезмерно заботливых братьев. Не стану врать — иногда они сводят меня с ума, но трудно злиться, когда оказываешься в самом центре той семьи, о которой всегда мечтала.

И всё же новость о том, что Хэвок и Невея сегодня приедут из материнского чаптера, заставила всех окончательно слететь с катушек в своей гиперопеке. Поэтому я тихонько улизнула из дома, оставив детей с Джолин, чтобы хотя бы час побыть в тишине.

В это время утра в кафе-мороженом почти пусто. Когда я вошла внутрь, Эд заметил меня из-за стойки, сразу приготовил мой любимый рожок с вишней и шоколадом — Cherry Garcia — и проводил к диванчику в углу. А потом привел в действие какую-то систему телефонного оповещения, о существовании которой я даже не подозревала. И вот, спустя десять минут, меня уже окружают люди, которым непременно нужно собственными глазами убедиться, что со мной всё в порядке.

— Вообще-то я сбежала именно затем, чтобы люди перестали надо мной трястись, — закатываю глаза, когда Эл плюхается рядом на диван.

— Бедняжка. Слишком много людей о тебе заботятся. Какая трагедия.

— Умник. И вообще, я не жалуюсь. Просто пытаюсь морально подготовиться к тому, что будет позже. Все ведут себя странно из-за приезда Хэвока и его старушки. А прошлый раз, скажем так, закончился не слишком хорошо.

— Она однажды сюда заходила. Приятная такая, — говорит Джордан. — Мы передали им ту информацию, которую ты велела, если кто-нибудь из материнского отделения начнет задавать вопросы.

— Я так и думала.

— До сих пор не понимаю, почему нам нельзя было упоминать тебя.

— Они бы всё равно не поверили, если бы узнали, что информация пришла от меня. А еще хуже — могли что-нибудь ляпнуть Дриллеру или Хану.

— И они бы тебя убили, — тяжело вздыхает Эл.

— Чтобы сохранить всё это в тайне? О да. Без всяких сомнений. Правда, тогда я даже не представляла, насколько глубоко они во всё это вляпались. Думала, покрывают кого-то из братьев или, может быть, какого-нибудь номада¹⁸. Когда правда всплыла наружу, была в шоке. Такое бывает в кино, а не в реальной жизни. Узнать, чем на самом деле занимались Дриллер и Хан, оказалось потрясением для всех нас. И не потому, что они были не способны на подобные вещи, особенно Дриллер. Я прекрасно знала, на что он способен. Просто они годами умудрялись скрывать всё это от целого клуба. До сих пор не понимаю, как у них это получилось. Иногда кажется, что мы что-то упустили.

— Такое бывает, когда слишком долго зацикливаешься на чем-то одном и позволяешь этому почти полностью захватить твою жизнь. Начинаешь подвергать сомнению всё подряд. Немало вполне здравомыслящих людей в итоге сходили с ума, пытаясь найти дыры там, где их никогда не было.

Дэвид, сидящий напротив меня, закидывает ноги на журнальный столик, и тут же раздается замечание Марджори:

— Убери ноги со стола!

Это невольно вызывает смех.

— Тебе стоит сказать об этом своему мужчине. Он же теперь президент клуба, верно?

— Верно. Иногда он бывает чересчур напористым. Но Ганнибал любит меня, оберегает и делает счастливой.

— Хорошо. Ты этого заслуживаешь.

— Думаю, все мы этого заслуживаем, разве нет?

— За это стоит поднять бокалы! — выкрикивает кто-то. И в следующую секунду все поднимают свои вафельные рожки, словно бокалы.

— Рада вас всех видеть. Даже не представляете, как здорово сидеть здесь и не оглядываться через плечо каждую минуту.

— Ну, я бы не стала заходить так далеко, — вздыхает Марджори.

— В смысле?

— Потому что мне кажется, что высокий, темный и чертовски привлекательный парень явился сюда вовсе не ради меня.

Оборачиваюсь как раз в тот момент, когда открывается дверь и в кафе входит Ганнибал.

Он направляется прямо ко мне. Подойдя, наклоняется, подхватывает меня на руки и целует прямо на глазах у всех. Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, вокруг раздаются одобрительные возгласы и свист.

— Ты ушла.

— На час. За мороженым. Я же не сбежала на другой конец света.

— Надо было сказать. Я волновался.

Тихо вздохнув, тянусь к нему и целую в челюсть, прежде чем он снова ставит меня на ноги.

— Прости. Мне просто нужно было немного подышать. Все ведут себя так странно, хотя Хэвок с Невеей еще даже не приехали.

— Они переживают за тебя.

— Знаю. Только поэтому я до сих пор никого не подожгла.

На его губах появляется ухмылка.

— Скажу им немного сбавить обороты.

— Спасибо. Ладно, давай я вас познакомлю. Это Эл, Джордан, Дэвид и его замечательная жена Марджори.

Я представляю остальных одного за другим, а потом указываю в сторону стойки.

— А за стойкой у нас Эд, — не оборачиваясь, Эд машет рукой, но совершенно очевидно, что мужчина внимательно слушает разговор.

— Народ, это Ганнибал. Мой старик и президент мотоклуба «Души Воронов».

Эл поднимается со своего места и протягивает Ганнибалу руку.

— Приятно познакомиться. Надеюсь, ты справишься лучше предыдущего мудака.

— Эл, — со вздохом одергиваю его.

— И каковы Ваши намерения в отношении нашей Лолы, молодой человек? — интересуется Джордан с совершенно серьезным видом.

Я громко стону и прячу лицо на груди Ганнибала. Он целует меня в макушку, потом поддевает большим пальцем мой подбородок и заставляет поднять голову.

— Так это была ты, да?

— О чем ты?

— Это тебя они прикрывали. Ты отправила бухгалтерскую книгу.

Я тут же захлопываю рот. Совсем не хочется ему врать. Но и признавать, что я фактически предала клуб, тоже не готова.

Черт.

— Однажды ночью я стащила ее у Дриллера. Он вернулся домой настолько пьяным, что едва держался на ногах. А на следующий день даже не помнил, что вообще приходил. Не знала, что это такое, но всё было записано кодом, а значит, это должно было быть важно. Решила, что книга как-то связана с пропавшими девушками. К тому времени я уже давно пыталась что-нибудь выяснить, но почти ничего не находила, поэтому такая находка была огромной удачей. Проблема заключалась в том, что у меня не было ни одного человека, которому я могла бы доверить ее.

Собравшись с духом, продолжаю:

— В тот день, когда поехала в материнский чаптер, сначала заехала сюда, в город. Отдала книгу Элу и попросила отправить ее в клубхаус.

— Что изменилось? — спрашивает Ганнибал.

— Я. Нашла всё, что можно было найти. Осталась только ради Хэвока — чтобы защитить его. Но он больше не нуждался в моей защите. На этом всё закончилось. Я отдала Элу книгу и разрешила отправить ее.

— Ты собиралась сбежать, — догадывается Ганнибал.

— А вместо этого встретила тебя.

Он качает головой и вздыхает.

— И что мне с тобой делать?

— Любить?

— Это даже не обсуждается, — подмигнув мне, он собирается сказать что-то еще, но его прерывает демонстративное покашливание.

— Здесь вообще-то дети, — с осуждением заявляет Дэвид. Марджори тут же закатывает глаза.

— Здесь нет никаких детей. И вообще, тебе бы помолчать. Сегодня утром на кухне твоя рука была у меня под юбкой, пока в соседней комнате находились внуки.

— Женщина…

— Даже не начинай, Дэвид Морган. Еще раз скажешь мне «женщина», и следующей вещью, в которую попадет твоя рука, будет мусородробилка.

Дэвид фыркает и поворачивается к Ганнибалу.

— Поначалу они все милые и сладкие. А потом надеваешь кольцо на палец, и создается впечатление, будто выдергиваешь чеку из гранаты.

Ганнибал ухмыляется.

— Жалеешь?

— Жалею? Да мы женаты уже тридцать лет! — его взгляд скользит к Марджори и сразу смягчается. — Ни единого гребаного дня об этом не жалел.

— Когда вырасту, хочу быть как они.

— Лично я не вижу никаких проблем в том, чтобы лапать тебя на кухне.

— Ганнибал! — возмущаюсь и шлепаю его по груди.

По кафе прокатывается взрыв смеха. Все смеются, кроме Марджори, которая утыкается лицом в шею Дэвида. Сам же Дэвид выглядит довольным собой.

— Лола говорила вам, что сегодня у нас барбекю? — объявляет Ганнибал, когда шум наконец стихает.

— Упоминала, что приезд Хэвока и его старушки заставил всех носиться как ошпаренных. И знаешь, мне его женщина нравится, кажется милой. Но она не Лола.

— Нет, не Лола. Невея милая и упрямая, так что пусть эта мягкость никого не обманывает. Но Лола… Лола — это всё.

— О-о-о, — умиляется Марджори. — Почему ты больше не говоришь мне ничего такого, Дэвид?

— Потому что сегодня утром мои пальцы и без слов прекрасно всё сказали. И вообще, с моим артритом это уже не так просто. Но ради тебя оно того стоит.

Марджори смотрит на него так, будто никак не может решить, злиться ей или растаять. И я ее понимаю.

— Вам всем стоит прийти.

Я поднимаю голову на Ганнибала.

— С учетом темы разговора это можно было сформулировать и получше.

Он смеется, наклоняется и быстро целует меня, а потом поворачивается к собравшимся.

— Приходите на барбекю. Поешьте с нами. Познакомимся поближе теперь, когда Хана и Дриллера больше нет.

— А откуда нам знать, что Дриллер действительно исчез? Я не…

— Его больше нет, — Ганнибал произносит это настолько твердо и безапелляционно, что смысл его слов невозможно понять неправильно. В кафе воцаряется тишина, и я неловко ерзаю на месте.

— Я принесу торт, — доносится от стойки голос Эда. Мы все одновременно удивленно поворачиваемся к нему. В конце концов именно Эд всегда громче всех высказывался о том, как его напрягает связь с клубом.

— Подожди. Ты продаешь торты?

— Нет. Я продаю мороженое.

— Тогда откуда ты возьмешь торт?

— Испеку, блядь, конечно. Нельзя же заявиться на байкерскую тусовку без торта.

— Не обязательно приносить торт, — начинает Ганнибал.

— Вообще-то торт — отличная идея.

Эл вздыхает.

— Ладно. С тортом помогу я.

— Отлично. Друзья, сегодня закрываемся раньше. Мне надо печь. Во сколько нам быть?

— Всё начнется в два. Но приезжайте, когда будете готовы.

— Я предупрежу проспекта на воротах, чтобы вас ждали.

— О-о-о, как здорово! — хлопает в ладоши Марджори. — А что вообще надевают на байкерские вечеринки?

— Паранджу. Я уже староват для того, чтобы защищать твою честь в драках. Если кто-нибудь начнет распускать руки, просто пристрелю его.

— Никакого оружия, Дэвид! — строго говорю я.

Если честно, вероятность того, что кто-нибудь попытается приударить за Марджори, весьма велика. Возраст тут ни при чем. Она потрясающе красива, а мужчины из мотоклубов обычно куда меньше заморачиваются такими вещами, чем остальные.

— Ладно, — Дэвид вздыхает. — А ты пойдешь, Джордан?

— Конечно. Хочу посмотреть в глаза тем ублюдкам, которые обращались с Лолой как с дерьмом, и дать им понять, что она не одна. Нам больше не нужно это скрывать. Хотят изображать из себя семью? Ну так мы были ее семьей первыми. И я буду следить.

Несколько человек согласно бормочут что-то в поддержку.

— А я просто люблю торт! — выкрикивает Сара, заставляя меня улыбнуться.

Всё это время казалось, что я совсем одна. Оказывается, просто недостаточно внимательно смотрела вокруг.

Признаюсь, немного переживала, как клуб встретит городских. Но, если уж на то пошло, парни выглядели искренне довольными. И, рискну сказать, даже испытали облегчение от того, что они всё-таки приехали. Наверное, трудно существовать в маленьком городке, если вся община тебя терпеть не может. Возможно, это всё, что когда-либо будет между ними. Но этого достаточно. Не всегда нужен настоящий мост между двумя враждующими берегами. Иногда хватает одного маленького камня, чтобы сделать первый шаг.

Я заканчиваю чесать Бандита за ухом и поднимаюсь на ноги. Пес тут же уносится к Смоки, который не сводит глаз со стола с едой, словно ястреб, высматривающий добычу.

— Ты уже видела торт Эда?

Марджори буквально подлетает ко мне. Следом плетется Дэвид, на ходу поедающий хот-дог.

— Нет. Он сказал, что это сюрприз.

— О, сюрпризом он точно станет.

— Мне стоит начинать волноваться?

— Думаю, если кто и сможет оценить такой подарок, так это вы.

Облегченно выдыхаю.

— Ну тогда отлично.

— Материнский чаптер приехал! — кричит кто-то.

Я никак не реагирую. Мысль о новой встрече с Хэвоком и Невеей совершенно меня не тревожит. Возможно, понадобилось время, чтобы это понять, но теперь знаю наверняка: пусть у Джонаса и Лолы была великая история любви, судьбой Хэвока была Невея, а не я. Мое место рядом с другим мужчиной. С тем самым красивым психом, который сейчас идет ко мне, хотя вообще-то должен встречать гостей.

— Готова?

Приподнимаюсь на носочки и хватаюсь за перед его футболки. Он сразу понимает намек, наклоняется и целует меня так, будто вокруг никого больше нет.

Когда Ганнибал отстраняется, смотрю на него слегка затуманенным взглядом и улыбаюсь.

— Да. Я готова.

Он берет меня за руку и ведет к клубхаусу. По дороге замечаю Эла и едва заметно киваю ему. Он подмигивает в ответ, прекрасно понимая, чего я хочу, и исчезает в толпе.

Когда мы заходим внутрь, невольно щурюсь. Глазам требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к освещению. А потом замираю, едва различив всех собравшихся. Я ожидала увидеть Хэвока и Невею, но никак не половину материнского отделения.

— Эм… привет?

Ганнибал выпускает мою руку и обнимает за плечи. Услышав знакомый возмущенный писк, я оборачиваюсь и вижу входящего Гантера с Эваном на руках.

— Малыш проголодался, а сиськами я не обзавелся, — с этими словами он буквально вручает ребенка мне.

Смотрю на сына и провожу пальцами по его мягким волосам.

— Привет, малыш. А я как раз гадала, кто тебя на этот раз похитил.

— «Похитил» — слишком громкое слово. Предпочитаю термин «одолжил», — возмущается Гантер.

Тем временем ловко расстегиваю несколько верхних пуговиц блузки, отстегиваю чашечку бюстгальтера для кормления и устраиваю Эвана поудобнее. Ему требуется пара секунд, чтобы взять грудь, и только потом вспоминаю, что вокруг полно людей.

Пытаюсь отвернуться, чтобы никто ничего не видел, но Ганнибал тут же пресекает эту идею.

— Если у кого-то есть проблемы с тем, что ты кормишь моего сына, пусть идут нахрен.

— Поверь, лично у меня нет никаких проблем с тем, чтобы смотреть, как Лола кормит своего сына, — раздается чей-то голос.

Ганнибал предупреждающе рычит.

— Не заставляй меня убить тебя, Тут.

— А ты всё такой же обидчивый.

Тут подходит ближе и пытается обнять Ганнибала одной рукой по-братски, но тот демонстративно оставляет его с протянутой рукой.

— Какая грубость, — Тут театрально вздыхает и переводит взгляд на меня. — Не уверен, помнишь ты меня или нет. Я Тут, — он протягивает мне ладонь для рукопожатия, но обе мои руки сейчас заняты.

— Упс. Прости. Могу придержать за тебя грудь, — шутит Тут.

Ганнибал мгновенно бросается на него. Тут в последний момент ловко уходит в сторону.

Хэвок бесцеремонно дергает Тута назад.

— Ты можешь хоть пять гребаных минут вести себя нормально?

— Прости, папочка.

— Господи, убереги меня от идиотов, — бормочет Хэвок и отталкивает Тута подальше от Ганнибала, который всё еще выглядит так, будто всерьез готов его прикончить.

— Ганнибал. Лола, — приветствует нас Хэвок, когда Невея подходит и становится рядом с ним.

— Привет, ребята, — она тепло и искренне улыбается нам.

Чувствую легкий толчок локтем и опускаю взгляд. Рядом стоит Милли. В той самой защитной стойке, которую обычно принимает ее отец. Боже, как же я люблю этого ребенка.

— Хэвок, Невея и все остальные, кто стремно пялится на нас из другого конца комнаты, — это Милли. Наша дочь.

Милли вздрагивает от моих слов. Хмурюсь, не понимая причины, а потом до меня доходит. Я сказала наша дочь, а не дочь Ганнибала.

— Черт, Милли, прости. Я не хотела…

— Нет, всё нормально. Мне нравится. Думаю, моей маме тоже понравилось бы. Ты бы ей понравилась.

— Только не заставляй меня плакать. Эта тушь — не водостойкая.

— Ничего себе… — начинает Тут, не сводя глаз с Милли.

Я одариваю его тяжелым взглядом и делаю шаг вперед.

— Даже не смотри на нее своими скользкими глазенками. Ей четырнадцать, и, если хотя бы вздохнешь в ее сторону, я вырву твои легкие и отдам Ганнибалу, чтобы он их поджарил.

У Тута от шока отвисает челюсть. Парни за моей спиной смеются, но не так громко, как Ганнибал.

— Нихрена себе. Ты окончательно ее испортил, — Тут качает головой и возвращается к остальным братьям.

— Клянусь, он безобидный. Мак — его брат, — Невея указывает на другого мужчину, который немного похож на Тута, — говорит, что в детстве его несколько раз уронили головой на пол. Мы подозреваем повреждение мозга.

— Да, это заметно.

— Эй! — возмущенно орет Тут.

Оба клуба взрываются смехом.

— Чего все столпились? Пора резать торт!

Услышав, как кричит Эд, закрываю глаза и тяжело вздыхаю.

— О-о-о, у вас есть торт? — рядом с Невеей появляется потрясающе красивая девушка и улыбается мне. — Обычно питаюсь правильно, но если и сорвусь когда-нибудь, то только ради торта. Кстати, я Эмити. Старушка Джи.

— Та самая каскадерша?

— Она самая.

— Да твою же мать, Господи.

Я резко оборачиваюсь на голос Байта.

— Что случилось?

— Абсолютно, блядь, ничего.

— Кажется, пора завести банку для штрафов за мат, — вздыхаю, когда Эван отпускает грудь. Ловко приведя одежду в порядок, устраиваю сына на плече и слегка похлопываю его по спинке.

— Что происходит с Байтом? — спрашиваю у Ганнибала, но замечаю, что все начинают подтягиваться к торту.

— Понятия не имею.

Ганнибал кладет ладонь мне на поясницу и направляет к столу, который Эд установил в дальнем конце комнаты. В нескольких шагах от него я останавливаюсь как вкопанная. Рядом со мной Ганнибал уже давится от смеха, а подошедшая следом Невея тихонько хихикает.

— Это…

— Дриллер? Ага.

Признаться, даже в самых безумных фантазиях я не могла представить, что Эд испечет огромный торт в виде человека. Причем человека, подозрительно похожего на Дриллера. Но на случай, если у кого-то еще оставались сомнения, на нем даже красуется жилетка, а на груди кремом выведено его имя.

— У меня нет слов, — признаюсь я.

Рядом со мной останавливается Хэвок, поднимаю на него взгляд. Он смотрит на меня так, словно хочет что-то сказать, но понятия не имеет, с чего начать.

Я улыбаюсь.

— В конце концов всё сложилось именно так, как должно было.

Он поднимает руку и проводит пальцем по щеке Эвана.

— Я любил тебя. И никогда не хотел бы, чтобы ты думала иначе. Когда просил остаться со мной навсегда, говорил это всерьез.

— Мы именно там, где должны быть, Хэвок. Я уже смирилась с этим. И тебе тоже пора.

— Как? Как ты вообще можешь смотреть на меня и не ненавидеть?

— Какое-то время я действительно тебя ненавидела. Ненавидела тебя, Хана, Дриллера, этот клуб. Черт, но больше всех ненавидела себя. А потом поняла одну вещь. Это чертовски выматывает. Чтобы жить дальше, пришлось отпустить всё, — взгляд скользит к Ганнибалу — он стоит рядом с Милли и внимательно наблюдает за мной, ожидая хоть малейшего знака, что ему стоит вмешаться.

— Я счастлива. И теперь, когда знаю, что такое настоящее счастье, понимаю и другое: у нас всё начало рушиться задолго до того, как Дриллер вмешался и сломал жизни нам обоим. Мы уже отдалялись друг от друга.

Плечи Хэвока опускаются.

— Если это хоть что-то значит, мне очень жаль. Сильнее, чем ты когда-либо сможешь представить.

Сглатываю комок в горле. Было бы так легко сорваться на него. Да, большая часть моей злости осталась в прошлом, но это не значит, что я могу просто взять и забыть всё, что произошло. Я всё еще учусь жить дальше.

Но это нормально. Потому что знаю: однажды всё-таки приду к этому.

— Хочешь подержать своего племянника?

Его взгляд мгновенно взлетает к моему лицу.

— Серьезно?

— Ага.

— Он такой маленький. Боюсь сделать ему больно.

— Не сделаешь. Я тебе доверяю.

Он сглатывает. Хэвок далеко не глупый человек. Он понимает, что я, скорее всего, уже никогда не смогу доверять ему на сто процентов. Никакие слова и обещания этого не изменят. Но, возможно, однажды это смогут сделать его поступки. Зато в одном уверена наверняка. Я могу доверить ему Эвана. Он никогда не позволит, чтобы с ним что-то случилось. И дело вовсе не в том, что Эван его племянник. Дело в том, каким человеком является сам Хэвок.

Он осторожно берет Эвана из моих рук и устраивает у себя на плече.

— В твоих руках он кажется еще меньше.

Мой взгляд задерживается на лице Хэвока. Вижу, как одна эмоция сменяет другую, пока он смотрит на Эвана. И понимаю, что он влюбляется в этого малыша почти так же быстро, как когда-то влюбился Ганнибал.

— Господи. Байкеры и младенцы — слишком убойное сочетание для моей психики, — вздыхает Марджори, обмахиваясь рукой.

— Ты не одна такая, — бормочет Невея за спиной, заставляя меня рассмеяться.

— Так роди ему ребенка. Он всегда хотел стать отцом.

— Не за него переживаю, а за себя. Понятия не имею, как быть мамой.

— Открою тебе маленький секрет, Невея, — говорит Марджори, понижая голос. — Никто из нас этого не знает.

Я киваю.

— Она права.

— Лола, иди сюда и разрежь эту штуку, — зовет Элмо, протягивая мне нож.

Перевожу взгляд на Хэвока.

— Я подержу его, — говорит он.

— Хорошо. Только смотри, чтобы он не срыгнул на твою президентскую нашивку, — поддразниваю я, и чувствую, как между нами наконец что-то отпускает. Лучшими друзьями мы никогда не станем. Но, может быть, мой сын станет тем клеем, который удержит вместе хотя бы остатки того, что когда-то делало нас… нами. Настолько, чтобы мы смогли просто дружить.

Подхожу к Элмо и, нахмурившись, беру нож.

— Этот нож охотничий, не для торта. Вам не кажется, что это уже перебор?

— Поверь мне, — он подмигивает, в этот момент рядом появляется Эд.

— Режь! — командует он.

Закатываю глаза на этого любителя командовать. А поскольку передо мной торт в виде Дриллера, удержаться не могу и с удовольствием полосую ножом прямо по его физиономии.

Когда торт распадается на две половины, я разражаюсь смехом. Внутри оказывается красный бархатный бисквит с прослойкой клубничного джема. Теперь понятно, зачем понадобился охотничий нож. Мне буквально дали возможность заколоть этого ублюдка и заставить его истекать кровью.

Не могу сдержаться и всаживаю нож ему в глаз. По комнате прокатывается одобрительный гул. Ганнибал подходит сзади, обнимает меня за талию и притягивает к себе.

— Хм. Я тоже первым делом взялся за глаза. Великие умы мыслят одинаково.

Тихо смеюсь и качаю головой. Именно в такие моменты прекрасно понимаю, как Белль умудрилась влюбиться в Чудовище.

Вечеринка всё еще в самом разгаре, но детей уже забрали Мэй и Трейси, которые помешаны на Эване ничуть не меньше остальных. Милли они тоже обожают, поэтому Ганнибал, хоть и весьма неохотно, всё-таки соглашается отпустить ее с ними.

— Эй, пойдем со мной, — беру Ганнибала за руку и стаскиваю с выступа, на котором он сидит и о чем-то разговаривает с Джи.

— Сейчас вернусь, — говорит он Джи и без лишних вопросов идет за мной. — Куда мы идем?

— Сюрприз, — отвечаю и веду его обратно к старому дому. Мы останавливаемся возле крыльца, где нас уже ждут Хэвок и Невея.

— Что происходит? — спрашивает Ганнибал.

— Вот и мне хотелось бы знать, — отвечает Хэвок. — Лола сказала встретиться здесь.

— У меня есть подарки, — говорю и направляюсь к дому.

— Первый подарок для всех. Но в основном для нас с Невеей, — веду их на кухню. На столе уже стоит старый блендер, подготовленный к работе, а рядом лежит слегка подтаявший сверток.

— Что это? — спрашивает Невея, подходя ближе к пакету. За моей спиной Ганнибал начинает смеяться.

— Скажем так, у Ганнибала очень своеобразный талант выбирать подарки. И я решила поделиться.

Хэвок мягко отодвигает Невею в сторону и разворачивает сверток. А потом резко отступает назад.

— Какого хрена?

— Господи… Это что, пенис? — Невея в шоке прикрывает рот ладонью.

— О, это не просто какой-то пенис, Невея. Это пенис Дриллера.

На кухне воцаряется тишина, а потом Хэвок начинает хохотать так, что едва держится на ногах. Невея почти сразу присоединяется к нему. Поднимаю взгляд на Ганнибала и мягко улыбаюсь.

— Если бы он знал, что его член однажды всех нас объединит, то, наверное, перевернулся бы в гробу.

Ганнибал тихо смеется и качает головой.

— Ну так что? Будем его измельчать или нет?

— Еще как будем.

— Черт, как же я тебя люблю.

Дарю сияющую улыбку своему мужчине, после чего двумя пальцами поднимаю член мертвеца, бросаю его в блендер и нажимаю кнопку.

Дальше начинается небольшая вакханалия из беготни и воплей. Мораль этой истории? Перед тем как включать блендер, убедитесь, что крышка на месте.

Стоя возле гаража, пока Ганнибал выуживает из моих волос следы «хуевого смузи», Хэвок смотрит на меня и хмурится.

— Подарок для меня? После прошлого сюрприза даже спрашивать страшно, — с этими словами он смахивает с груди прилипший кусочек смузи, и Невею тут же передергивает.

— Тебе повезло, что это не попало в рот, — ворчит она, и я снова начинаю хихикать.

— Я уже извинилась.

— Извинения не способны стереть вкус из памяти, Лола.

Грудь Ганнибала ходит ходуном, пока он безуспешно пытается сдержать смех.

— Так, внимание, народ. У меня есть сын, который скоро потребует грудь.

— И мужчина, который тоже не отказался бы, — бормочет Ганнибал, обхватывая меня за бедра.

— Веди себя прилично.

Оборачиваюсь к Хэвоку.

— Готов?

— Нет. Абсолютно нет.

— Отлично.

Достаю из кармана ключи, которые когда-то отдала Элу, а сегодня вечером получила обратно, и нажимаю кнопку на брелоке.

Дверь гаража начинает медленно подниматься.

— Эй, Хэвок?

Он переводит взгляд на меня, пока створка продолжает ползти вверх.

— Лови, — бросаю ключи, он ловит их на лету.

Несколько секунд мужчина молча смотрит на них в своей ладони. Потом медленно поднимает голову, взгляд встречается с моим.

— Нет.

Киваю, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— Я не могла позволить, чтобы он его забрал. Опустошила все свои сбережения и попросила Эла выкупить и сохранить до твоего возвращения.

— А я так и не вернулся, — хрипло произносит он.

— Но ты здесь сейчас, — шепчу, пока по щекам скользят первые слезинки.

Он поворачивается к гаражу и тихо стонет, увидев мотоцикл отца. А в следующую секунду меня буквально выдергивают из объятий Ганнибала, и я оказываюсь в знакомых руках Хэвока.

— Спасибо. Спасибо тебе огромное.

— А теперь могу получить свою женщину обратно? — лениво протягивает Ганнибал, и я смеюсь сквозь слезы.

Хэвок возвращает меня в его объятия, а сам утаскивает Невею посмотреть на мотоцикл.

Перед тем как уйти, он оборачивается ко мне.

— Ты хорошая женщина, Лола. И благодаря тебе я стал лучшим человеком.

Приподнимаюсь на носочки и жадно целую Ганнибала. В этот момент где-то звонит мобильный телефон. Мы сразу отстраняемся друг от друга и одновременно проверяем свои телефоны — вдруг что-то случилось с Милли или связано с Эваном.

— Это у меня, — окликает нас Хэвок, прежде чем ответить на звонок. — Алло?

Его лицо мгновенно становится серьезным. А потом он поднимает взгляд к небу и начинает сыпать ругательствами.

— Ладно. Спасибо, что сообщил. Я разберусь, — он сбрасывает вызов и смотрит на Ганнибала.

— Мидаса арестовали.

— Что? За что? — ахает Невея.

Хэвок переводит на нее взгляд и качает головой.

— За преследование.

— Преследование? Кого он мог преследовать? — спрашиваю, потому что почти не знаю этого парня.

Осознание накрывает их всех почти одновременно.

— Ох, блядь, — стонет Хэвок, а Невея начинает смеяться.

— Ну, это будет весело.

[←1]

Cold Cases (с англ. «холодные дела», «висяки») — распространённое название документальных телешоу и подкастов о расследовании давних нераскрытых преступлений. В США наиболее известно шоу Cold Case Files (с 1999 г.) и игровой сериал Cold Case (2003–2010).

[←2]

Чаптер — отделение, ячейка клуба.

[←3]

Город Стерджис в Южной Дакоте, где проходит знаменитое байкерское ралли Sturgis Motorcycle Rally.

[←4]

Ганнибал Лектер — культовый персонаж из «Молчания ягнят», гениальный психиатр, серийный убийца и каннибал, ставший одним из самых известных маньяков в поп-культуре.

[←5]

Netflix and chill — англоязычный сленг: «включить Netflix» как предлог для секса/интима

[←6]

Отсылка к фразе «I'd kill for you» — «я бы убил ради тебя», которую Ганнибал интерпретировал в своей манере.

[←7]

В реальной байкерской культуре (и особенно в outlaw-клубах) действует строгий свод правил. Одно из них: проспект не имеет права «светить» нашивки в автомобиле.

Жилет нужно заслужить. Проспектам часто вообще не разрешают носить полный набор нашивок — только нижний рокер «prospect» или жилет без логотипа. Если он надел чужой жилет или временный — тем более нельзя выставлять его где попало.

Автомобиль — это «клетка». В байкерской среде презрительно относятся к машинам. Член клуба должен быть на мотоцикле, и жилетка должна демонстрироваться именно на байке, с гордостью. Светить жилет в машине — признак слабости, неуважения к клубу и его традициям.

Конспирация и безопасность. В машине жилет хорошо виден, особенно через окна. Полиция или конкурирующие клубы могут засечь, а это риск для всего клуба.

[←8]

День независимости США.

[←9]

“Sweet Child O' Mine” — это знаменитая песня группы Guns N' Roses с альбома Appetite for Destruction. Один из самых узнаваемых рок-хитов 1980-х.

[←10]

В англоязычных странах детям часто дают наклейки (stickers) в качестве поощрения за хорошее поведение, успехи в учебе, смелость или выполненное задание.

[←11]

Надрез — поверхностное, часто контролируемое повреждение кожи, не проникающее глубоко в ткани; обычно делается намеренно (как правило хирургом). Кровотечение минимальное или вовсе отсутствует, края раны ровные. Отличается от пореза — более глубокой и, как правило, случайной резаной раны.

[←12]

«Таинственный сад» — классическая детская книга Фрэнсис Бернетт про скрытый волшебный сад.

[←13]

Нарния — мир из «Хроник Нарнии» К. С. Льюиса, куда дети попадают через тайный проход.

[←14]

Lil' man / little man — распространенное в английском ласковое обращение к маленькому мальчику («малыш», «мелкий», «маленький мужичок»). Шутка Милли строится на том, что сокращение Lil часто встречается в сценических именах рэперов — например, Lil Wayne, Lil Baby, Lil Pump и др.

[←15]

Ninja Warrior — популярное спортивное телешоу с экстремальными полосами препятствий.

[←16]

Ахиллы (разг.) — ахилловы сухожилия, самые толстые и мощные сухожилия в теле человека, соединяющие икроножные мышцы с пяточной костью. Если перерезать эти сухожилия, это полностью обездвиживает ногу и лишает способности ходить.

[←17]

Scrabble — настольная игра, где из букв составляют слова (русский аналог — «Эрудит», но это зарегистрированное название другой игры).

[←18]

Номад (от англ. nomad — «кочевник») — полноправный член мотоклуба (обычно outlaw-клуба), не закреплённый за конкретным отделением (чаптером). Номады свободно перемещаются между чаптерами, часто выступая в роли связных, курьеров или элитных бойцов. В отличие от про́спектов, номады — это всегда «патч-мемберы» (полноценные члены клуба), имеющие право носить полный набор нашивок с надписью Nomad на нижнем рокере вместо названия города.