Посвящение

Зима 1941 года

Удушающая вонь мочи, фекалий, рвоты и смерти висит в ледяном воздухе, словно сама Смерть с косой, забирающая жизни тех, кто находится в товарном вагоне. Люди жмутся друг к другу, отчаянно ища тепла и утешения, даже если некоторые безжизненные тела уже не могут их дать. Я думаю о маман и папа́. Слышали ли они об облаве? Знают ли, что меня арестовали? Дома они, должно быть, в ужасе. Я бы молилась за их безопасность, если бы во мне ещё оставалась хоть капля веры.

Когда я только зашла в этот некогда пустой вагон, я решила сесть в углу. Сначала мне показалось, что там будет удобно. Кто ж знал, что после очередных остановок нас набьют сюда больше сотни. Когда я впервые вошла и увидела загаженное ведро в углу, мне захотелось забиться как можно дальше от него. Но это почти не имело значения. Когда приходил час, мне всё равно приходилось жалко перелезать через других и справлять нужду на глазах у всех. Стыд длился недолго. После нескольких дней голода и почти без капли воды извергать из себя особо нечего.

Три дня.

Три дня, как я ничего не ела. По крайней мере, мне так кажется. Поскольку в вагоне нет окон и не видно рассвета, толком не поймёшь. Я должна бы умирать от голода, но жажда пересиливает. Я, как-никак, танцовщица, меня и так держали на строгой диете, так что недоедание всегда было частью дисциплины. Но сейчас я чувствую рёбра сильнее обычного, а руки кажутся какими-то хилыми. Я почти рада, что у меня нет зеркала, — и так вижу, что скулы выпирают сильнее. Больше всего я переживаю, чтобы мышцы на ногах не усохли. Годы дисциплины и тренировок пожираются голодом. Когда они пришли за нами в театр, при мне был только тот скудный обед, который мне позволяли по карточкам и балетмейстер Адриен. На большее, чем на пару часов, его бы не хватило. Просто кусок хлеба, тонкие ломтики сыра, яблоко и, чудом, целая плитка настоящего шоколада. Адриен умудрился достать такие плитки на чёрном рынке, чтобы поддерживать боевой дух труппы. Когда нас держали в тюрьме в Дранси, я еле растянула свой жалкий обед на пару дней, но всё равно этого было мало. К тому моменту, как меня загрузили в поезд, при мне осталась только плитка шоколада, спрятанная в подкладке пальто. Я нащупываю её и со вздохом облегчения чувствую пальцами твёрдые края. Я думаю отломить кусочек — но это было бы жестоко. Даже запах привлёк бы ненужное внимание, поэтому я не трогаю её. Нас везут в другую тюрьму — возможно, шоколад сгодится как козырь в торге. Мы все знали: эти поезда не везут людей в хорошие места. Мы все слышали в Париже слухи о том, куда отправляют наших соседей. Я до сих пор не могу поверить, что это происходит.

Мы — балерины, а не преступницы. Я прячу голову под пальто и пытаюсь дыханием согреть сердце. Толку почти никакого, наверное, мне просто слишком холодно. Думая о своей труппе, я вспоминаю свои конфискованные пуанты. Эти туфельки были для меня как вторая кожа. Я бы всё отдала, чтобы просто ощутить их в руках. Хотя бы на миг.

Скорость вагона в конце концов падает, но каждая остановка означает, что внутрь запихивают всё новых людей. Поезд тормозит, наш вагон на миг дёргается, а потом снова замирает. Лишь некоторые из нас поднимают головы, вглядываясь в тусклом, отражённом свете. Шум на каждой остановке одинаковый. Лающие собаки, злые боши, выкрикивающие приказы, и испуганное перешёптывание внутри вагона. Теперь к этому прибавляется звук отпираемых и с грохотом открываемых дверей по всей длине состава. Неистовые крики, вопли и детский плач эхом разносятся вдоль поезда. Спящих соседи расталкивают, чтобы они тоже услышали шум. Панические вздохи и рыдания только добавляют к какофонии снаружи. Слышно, как ботинки хрустят по гравию — они уже рядом с нашим вагоном. Внезапно на нашу дверь с грохотом падает трап. Нас ослепляет, когда двери распахиваются. Внутрь врывается промёрзший порыв свежего воздуха. Холод обжигает ноздри и лёгкие, мы ахаем и на мгновение прикрываем рты. Внезапный дневной свет, отражающийся от снега, бьёт по уставшим глазам. Одна за другой все отнимают руки ото рта, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Это облегчение, но лишь на миг. Охранник с дубинкой в руке взбегает по трапу. Видимо, мы выходим недостаточно быстро, потому что он орёт на языке, непонятном тем, кто не говорит по-немецки: «RAUS, RAUS!» [ «Вон, Вон!» (нем.)]. Те, кто понимает, торопливо помогают другим подняться с пола и выбраться наружу. Я медленно встаю. Мышцы ноют от того, что так долго пробыли в неудобной позе, зажатые в углу. Каждый шаг даётся с тугим напряжением, пока я осторожно пробираюсь к выходу. Мне совсем не хочется быть первой в очереди. Но охранник начинает избивать тех, кто двигается недостаточно живо, и я ускоряюсь. Я аккуратно переступаю через застывшие конечности тех, кто не выжил.

Мы выходим по трапу на землю, в холодный снег. Охранники быстро и умело сеют панику и путают всех. Собаки кусают нас за щиколотки, пока нас ведут через ворота в наш новый Ад. Вокруг такая хаотичная круговерть, что невозможно ничего осознать. Я не могу разобрать лиц тех, кто отдаёт приказы, и тех, на кого эти приказы кричат. Я оказалась в море кричащих и рыдающих женщин. Некоторые пытаются вырваться назад, чтобы забрать своих детей, но охранники бьют их дубинками, пока те не возвращаются в строй. Я не смею оглянуться через плечо — вдруг те матери не послушаются. Окидывая взглядом толпу, пытаюсь узнать кого-то из моей труппы. В Дранси мы были вместе, но на депортацию нас рассадили по разным вагонам. Видела ли я… Это её волосы… Пожалуйста, обернись…

Нас ведут в менее безумную часть, выстраивать в очередь перед мужчинами в полосатой одежде и кепках за крошечными деревянными столами. Охранники прохаживаются вдоль очереди, разглядывая нас на каждом шагу и по своему усмотрению грубо выдёргивая некоторых. Взрослые дочери цепляются за пожилых матерей, пока их не отгоняют ударами. Двадцатилетних женщин, которые выглядят до боли больными, уводят вместе со старухами. Я задерживаю дыхание, когда очередной охранник проходит мимо меня. Я и так невысокая и худая, а ещё несколько дней голода… Уверена, это не добавляет мне здорового вида. Он идёт дальше, и я выдыхаю, хотя особого облегчения нет. Я смотрю, как отобранных женщин тут же ведут в лагерь, минуя регистрацию. Пользуясь случаем, я оглядываюсь по сторонам. Свежий снег укрывает весь лагерь. Вдоль одной стороны тянутся высокие колючие заборы, а другой забор тихо гудит уже внутри лагеря. Сторожевые вышки нависают почти над каждой удобной точкой. Солнце бликует на оружии охранников, когда те двигаются. За воротами рядами тянутся аккуратные бараки. Дальше видно более крупное здание с огромной дымовой трубой, сейчас бездействующей под ясным небом. По ту сторону заборов бредут заключённые в сине-белых полосатых робах — подавляющее большинство из них женщины. Это истощённые, грязные, унылые тени того, чем когда-то были прекрасные человеческие существа, теперь превратившиеся в скелеты. Их головы покрыты одинаковыми платками, мужчины носят кепки. У каждого на робе есть ещё какие-то отметины. Вот для чего я стою в очереди — чтобы получить такую же форму, такую же отметину и в конце концов чахнуть на глазах у всех за то, что мы сделали.

Когда моё тело постепенно приходит в себя на новом месте, я понимаю, что пальцы ног ледяные. Снег тает и пропитывает мои стоптанные туфельки. Я нетерпеливо притопываю, пытаясь их согреть, но без нормальной еды внутри я вряд ли смогу что-то сделать. Я обхватываю своё щуплое тело под пальто и растираю грудь и руки, чтобы согреться. От этого резкого движения мой организм вспоминает, что ему нечем подпитываться, и начинает вопить. В голове мутится, как под водой. Надеюсь, я не упаду в обморок. Живот скручивает и выворачивает в поисках хоть чего-то, что поможет мне устоять на ногах. Пока мы плетёмся, у меня возникает тянущая боль в области грудной клетки и под левой грудью. А следом — чувство сдавленности, когда я пытаюсь сделать глубокий вдох. Такое ощущение, будто в грудь вонзают нож, лезвие скребёт и царапает грудину. Я медленно выдыхаю, едва заметно морщась. Это чувство чужеродное и незнакомое. Глубоко дышать больно, но я проглатываю боль, стараясь не привлекать внимания охранника. Слишком опасно. Может, это изжога от того, что желудочный сок поднимается? Я снова думаю о шоколаде в пальто. Если бы я съела чуточку, мне бы не было так плохо. Даже если я управлюсь с половиной, на вторую половину ещё можно будет торговаться. Мне нужно что-то, что обострит чувства и утихомирит эту тошноту. Мы снова с трудом продвигаемся вперёд на дюйм. Женщины передо мной, должно быть, в истерике. Мимо снова непринуждённо проходит охранник — наверняка выискивает подозрительное поведение. Как только он оказывается впереди, я запускаю руку в подкладку и ощупываю обёртку шоколадки. Я изо всех сил стараюсь приглушить звук, пока дрожащими пальцами медленно разрываю бумагу. Никто не двигается и ничего не говорит, поэтому я кашляю, чтобы скрыть хруст отламываемого кусочка, а потом снова прикрываю рот рукой и быстро засовываю его в рот. Я молчу, пока жалкий кусочек тает на языке и стекает по пересохшему горлу. Глотать больно, но этот маленький кусочек посылает по телу слабую искорку тепла.

После того, что кажется вечностью, я почти у стола регистрации. Меня охватывает странное чувство. За мной следят. Нет, не следят — меня высматривают. Держа голову опущенной, я поднимаю взгляд и озираюсь, пытаясь понять, чьи глаза на мне остановились. Пара опасных глаз впивается в мои, подтверждая мои подозрения. Они пронзительно-голубые, почти светящиеся, и принадлежат ещё более опасному лицу другого офицера. Судя по его выправке, шинели и фуражке, он должно быть, комендант этого лагеря. Комендант буравит меня пристальным взглядом, изучает, разглядывает, словно тигр свою добычу. Хуже всего то, что я знаю это лицо. Или, по крайней мере, эти глаза. От них не скрыться. Я пытаюсь отвести взгляд, но когда снова поднимаю глаза, он всё ещё смотрит на меня, не отпуская. Он наклоняется к мужчине рядом с собой и беззвучно произносит что-то. Тот кивает и уходит. Наблюдательный комендант напоследок одаривает меня взглядом и уходит вместе с ним. Словно моему телу было мало холода — этот человек превращает мой позвоночник в лёд.

— Имя? — ко мне обращается заключённый за столом. Он говорит крайне нетерпеливо. Наверное, он уже окликал меня, пока я была под гипнотическим взглядом врага. Я делаю шаг вперёд, глядя на его измождённое лицо и искалеченные розовые руки.

— Жюльенна Оклер.

Меня передёргивает. Я на секунду не узнаю свой голос. Я что — закричала? Звучит немного нервно и визгливо. Мужчина смотрит в журнал регистрации, что-то пишет на клочке бумаги и протягивает его мне.

— Возьми это и иди за остальными в ворота. Не потеряй.

Он почти не смотрит мне в глаза, когда говорит. Хотя он говорит на немецком, я поняла его, но мне нужно быть осторожнее с тем, кто об этом знает.

— Quoi? [ «Что?» (фр.)] — переспрашиваю я.

Мне кажется, он не мог выглядеть ещё более недовольным — наверняка он не говорит по-французски. Он нетерпеливо выгоняет меня из очереди, указывая на других женщин, которые идут к воротам. Сравнявшись с ними, я бросаю взгляд на бумажку в руке. На ней написан ряд цифр и немецкое слово «Schutzhäftlinge» — «защитный арест». Что значит «защитный арест»? Я что — особый случай, или в их глазах я опаснее из-за какого-то маленького протеста?

Когда женщины передо мной заходят в маленький барак, я замечаю, что они выходят с другой стороны уже без своей одежды. Теперь на них такая же сине-полосатая форма, и они завязывают волосы в платки. Моё сердце останавливается. В этом Аду я навечно потеряю отцовское пальто, свою одежду и последние крохи своей личности. Смогу ли я спрятать шоколад в бюстгальтере, или его тоже отберут? Если я начну слишком возиться, точно привлеку внимание. Охранников здесь меньше, чем на регистрации, но мне тоже не нужно, чтобы кто-то увидел, как я что-то прячу. Но попытка не пытка. Я просовываю руку в рукав пальто, залезая под одежду, и тянусь к шоколадке. И в тот же миг тот самый человек, с которым говорил комендант, подходит к нашей очереди и останавливается прямо передо мной.

— Papiere? [ «Документы?» (нем.)]

А вот это немецкое слово нам знакомо. Несколько женщин вокруг инстинктивно поворачиваются, чтобы полезть в карманы, прежде чем понимают, что он обращается ко мне. Я киваю и протягиваю ему свои удостоверения личности. Он бегло их просматривает, затем смотрит на меня. Вблизи его лицо такое молодое, почти по-детски невинное. Но в глазах такая тьма, которая предупреждает: не доверяй ему ни в коем случае.

— Komm mit mir. [ «Иди со мной» (нем.)]

Я смотрю на него отсутствующим взглядом, не выдавая, что понимаю. Он не тратит время на повторение и просто хватает меня за руку, силой увлекая за собой. Я пытаюсь вцепиться каблуками в землю. Те женщины, которых отобрали раньше, не выходили уже в форме. Они вообще не дошли до этого этапа. Он уводит меня с ними? Мои попытки протеста ничего не дают — его сила и нормальное питание берут верх. Я оглядываюсь на очередь, но их усталые глаза устремлены вниз, на промокшие туфли. Он ведёт меня к чёрной машине, крылья которой забрызганы снегом и грязью. Словно истинный джентльмен, он открывает передо мной дверцу, и меня «бережно» забрасывают на заднее сиденье. Дверца захлопывается, как только я успеваю втянуть ноги. Он садится за руль и выезжает по дорожке прочь от этого мрачного и зловещего места. Я сажусь ровнее, поправляюсь и неловко засовываю руку обратно в рукав. Давление в груди усиливается. Я сую руку под пальто, чтобы помассировать её. Как бы мне ни было страшно, тепло внутри машины ощущается куда лучше, чем стоять на снегу. Я благодарна за то, что снова чувствую кончики пальцев.

Пока он отъезжает от лагеря, у меня появляется возможность разглядеть новые окрестности. Я смотрю на высокие сосны, увенчанные шапками снега поверх их неизменной хвои. Кое-где виднеются заборы, обозначающие небольшую ферму — сейчас она укрыта на зиму. Появляется ещё одно длинное здание. Это целый комплекс шале. Они добротные, снаружи ухоженные, снег расчищен. Ряды дымоходов хвастаются теплом внутри — в небо поднимаются клубы дыма. Посреди маленькой площади между зданиями застыл небольшой фонтан, отключённый на зиму. Другие нацисты в щегольской форме стоят снаружи и смотрят, как дети играют в снегу. Дети? Здесь? Рядом с ними — женщины. Жёны? Всё это рисует красивую картинку. Если бы я не видела лагерь внизу, я бы подумала, что мы приехали в новый город. Мужчина едет дальше, мимо площади, и поднимается на холм к частному дому. Это высокий, фахверковый дом — я однажды видела такой во время поездки в Берлин. Промежутки между деревянными балками выкрашены в ярко-белый цвет. Я прижимаюсь виском к стеклу и замечаю две трубы, которые дарят владельцу этого дома тепло с избытком. На окнах — железные коробки, где весной, наверное, стоят цветочные горшки. Голые, спящие розовые кусты обрамляют ступени у входа. Может быть, весной букеты цветов выглядели бы здесь не так уныло, как это монохромное великолепие. Когда мы паркуемся, я понимаю, что все эти отвлекающие манёвры не успокаивают моё ноющее сердце. Во мне начинает грызть какое-то маниакальное чувство. Я не могу сосредоточиться на чём-то одном. Вдруг что-то встаёт в горле, и мне хочется ударить этого водителя, если он посмеет ещё раз прикоснуться ко мне. Когда он выходит из машины, он рывком открывает заднюю дверь и без лишних слов хватает меня за руку, чтобы вытащить наружу.

— Сюда, — говорит он.

Я поддаюсь маниакальному желанию и начинаю брыкаться и вырываться из его хватки. Каблуки волочатся по асфальту, но не помогают мне удержаться на месте — он сильнее, чем я когда-либо смогу быть сейчас. Меня уводят в чей-то частный дом. Это совсем нехорошо. Охранник что-то бормочет, без усилий втаскивая меня через парадную дверь.

— Прекрати, если хочешь жить, — угрожает он.

Но я пытаюсь извернуться и расцарапать ему лицо. Все сигналы в моём мозгу срабатывают разом. Я в опасности. Жгучую боль разливается в груди. Она то поднимается, то опускается быстрее, чем я успеваю перевести дух. Моё сердце вот-вот пробьёт грудную клетку. Жалкие, звериные вопли вырываются из моего горла, пока он, не жалея сил, тащит меня наверх. Я всем телом бросаюсь на него, когда он поднимается по лестнице. Он на секунду теряет равновесие, я застаю его врасплох. Я делаю это снова. Я готова рискнуть свернуть себе шею вместе с его шеей, лишь бы меня силой не затащили туда, куда я не хочу. Но он слишком быстр — он уже ожидал, что я попытаюсь сбить его с ног во второй раз.

— Позовите доктора! — кричит он, перекрывая мой визг.

Я едва замечаю, как какая-то маленькая женщина молча наблюдает за разворачивающейся сценой. Она убегает в другую комнату, а он продолжает тащить меня наверх. Его кожаные перчатки до боли сжимают мои руки, пока он силой заталкивает меня в маленькую спальню. Я извиваюсь всем телом, когда он швыряет меня на кровать. В дверях внезапно появляется другой мужчина в белом халате. Он достаёт из карманов шприц и пузырёк. Горло жжёт. Глаза болят от того, что вылезают из орбит. В горле скапливается слюна от того, что меня уложили на спину. Я собираю её и плюю мужчине в лицо, чтобы не захлебнуться.

— Да твою мать, быстрее давай!

Он щурится — у него нет свободной руки, чтобы вытереться, пока он пытается одновременно прижать меня и закрыть мне рот. Я вцепляюсь зубами в его перчатку. Он сильнее надавливает на моё лицо, почти задушив кожей перчатки.

— Ты хочешь, чтобы она умерла от эмболии (Прим.: Эмболия — это острое патологическое состояние, при котором кровеносный сосуд закупоривается каким-либо агентом (эмболом), который не встречается в норме.)? — Доктор не спеша готовит шприц.

Я не свожу глаз с мужчины, который сидит на мне сверху. Но шаги доктора становятся ближе и замирают у кровати. Я перевожу взгляд на доктора, моля глазами о помощи. Он пытается успокоить меня тихим: «Тсс-с». Он освобождает мою руку и закатывает рукав пальто. Солнечный свет из окна поблёскивает на стекле шприца.

— Легче, Mädchen... [ «девочка» (нем.)] Это просто маленький укольчик. Скоро ты сможешь отдохнуть.

На меня находит паралич. Все мои попытки сопротивления и крики прекращаются. Я чувствую только, как слежу глазами за иглой, приближающейся к моей коже. Когда игла входит в сгиб локтя, проходит совсем немного времени, прежде чем прозрачная жидкость начинает растекаться по венам. Нежное тепло окутывает меня, мышцы расслабляются. Я чувствую, как моё тело сдаётся. Двое мужчин в поле зрения становятся расплывчатыми, а затем всё сужается до чёрной точки и гаснет.

В труппе стояла приглушённая тишина, пока мы готовились к выходу на сцену. Нацисты, силой сделавшие Париж своим новым домом, теперь принудили нас выступать для них. Мы взялись за руки, и Адриен прочёл молитву о том, что нам предстоит сделать. Он напомнил нам, что этот спектакль — для народа Франции, а не для нашей публики. Нас попросили исполнить «Творения Прометея» Бетховена. Это невероятно старая вещь, к тому же единственный балет, который он когда-либо написал. Адриену посчастливилось найти музыку через свои связи, и он смог восстановить хореографию, основываясь на собственном знании постановки. Это был удивительный и ироничный выбор. Нацисты видели в Гитлере Прометея. Народы Европы были той глиной, которую они хотели наполнить своей ненавистнической идеологией. Адриен был Прометеем, а я и танцовщик-мужчина — глиняными изваяниями. Адриен посмотрел на меня своими зелёными глазами. За эти годы его борода стала куда более седой, чем тогда, когда мы только встретились. Он мягко поцеловал меня в лоб.

— Merde, Chérie. [ «Ни пуха, дорогая» (фр.), дословно «дерьмо» — традиционное пожелание удачи перед спектаклем во французском театре]

Он знал, что это выступление, скорее всего, будет нашим последним. Хотя Адриен согласился играть для них, он попытался создать собственный балет в знак протеста. Однако наложенные одна на другую репетиции разрушили этот план. Вместо этого у Адриена родилась другая идея.

Публике наше выступление понравилось, и они оставались почтительно заворожёнными в своём восхищении. Адриен был прав. Хотя наш собственный протестный спектакль был бы приятнее для души, они бы ушли раньше и прервали балет сразу же. Нам было нужно, чтобы они пробыли там достаточно долго для нашего финального акта. Во втором акте, во время моего соло, где глиняная статуя начинает пробуждаться эмоционально — от неуклюжей походки по-детски невежественной до расцветающего творения Человека, — я перешла к действию. Я грациозно припала к полу, провела кончиками пальцев по сцене, а затем, выпрямляясь в пируэте, выхватила плакат из-за бутафорского камня и развернулась лицом к залу. Я развернула транспарант высоко над головой.

VIVE LA FRANCE — VIVE DE GAULLE [ «Да здравствует Франция — да здравствует де Голль» (фр.)]

Музыка оборвалась. Музыканты, танцоры, танцовщицы, наши жалкие единицы сценических рабочих и Адриен присоединились ко мне на сцене. Мы все начали петь «Марсельезу» во всё горло. Толпа нацистов с их жёнами или подстилками-коллаборационистками молчала. На глаза навернулись слёзы, но я отказалась позволить им упасть. Я вызывающе смотрела в толпу. Я поднялась на пуантах так высоко, как только могла, крепко держась за свой плакат. Адриен подхватил меня на плечо, чтобы нас могли увидеть те, кто сидел на балконах. Сквозь затемнённые лица я заметила пару пронзительно-голубых глаз — словно два уголька, готовых сжечь театр дотла. Они смотрели прямо на меня. Я не обратила на них внимания, пока наш гимн приближался к последним нотам. Мы все отступили назад, за линию занавеса. Когда мы взяли последнюю ноту, занавес с глухим стуком упал, скрыв нас всех за собой.

Я с трудом открываю сухие глаза. Дневной свет просачивается сквозь безупречно белые льняные занавески на окне надо мной, освещая маленькую комнату. Такое чувство, будто мне в глаз и через мозг вонзили спицу. Я морщусь и прячу голову под одеяло. Как долго я спала? Моё свинцовое тело медленно возвращается к жизни. Я даю глазам привыкнуть под одеялом, а затем постепенно отодвигаю его, чтобы встретиться лицом с остальной освещённой комнатой. На тумбочке рядом со мной стоит кувшин с водой, стакан и тазик для умывания. Ощущение ватной сухости во рту становится невыносимым, когда я вижу воду. Я осторожно сажусь в кровати, боясь, что из-за тяжести в голове меня опрокинет набок, поэтому двигаюсь аккуратно, наливая себе стакан. Я делаю медленный, смакующий глоток. Вода прохладная и чистая и бьёт во все нужные точки после того, как я не пила её Господь знает сколько. Живот сводит судорогой, и я заставляю себя пока прекратить пить, отставляя стакан в сторону. От питья становится заметнее, как царапает и саднит горло — последствие вчерашнего крика. Или это было не только вчера? Всё возвращается ко мне. Я помню двоих мужчин: один держал меня, другой вкалывал наркотик. Волосы на затылке встают дыбом, я опускаю взгляд и понимаю, что моя одежда всё ещё на мне. Я стыдливо тянусь рукой между ног, готовясь к худшему, но понимаю, что ничто не указывает на то, что надо мной надругались, пока я была без сознания. Слегка облегчённо выдохнув, я оглядываюсь по сторонам. Я болезненно моргаю, глаза увлажняются, и всё постепенно обретает чёткость. Здесь есть комод, небольшой письменный столик, придвинутый к изножью моей односпальной кровати и стене, которая слегка выступает, образуя чулан за маленькой закрытой дверью.

Тяжёлые шаги внизу, без сомнения, принадлежат мужским ботинкам. К ним присоединяются другие шаги — изящное цоканье каблучков по полу. Цоканье поднимается по лестнице и направляется к двери. Я замираю. Сердце трепещет, и я оглядываюсь в поисках хоть чего-нибудь для самозащиты. Я допиваю воду и снова зарываюсь под одеяло, сжимая пустой стакан в дрожащей руке. Если кто-нибудь попытается мне навредить, стакан может стать хорошим оружием. Так ведь? Или, по крайней мере, я смогу ударить их им, а потом ещё раз — более тяжёлым кувшином. Это лучше, чем ничего. Раздаётся стук в дверь, и она со скрипом открывается. Цоканье приближается к кровати. Я чувствую запах еды. Я не хочу, чтобы они уходили, но я не знаю, что будет, если они поймут, что я не сплю. Слышен звук волочения металла, и перед кроватью что-то устанавливают. Шаги удаляются от кровати. Дверь щёлкает, закрываясь, и я жду минуту, прежде чем снова откинуть одеяло от глаз. Передо мной стоит поднос с едой. Мой желудок одобрительно урчит, когда аромат доносится до носа. Тарелка простая. Несколько варёных яиц, маленькие ломтики вяленой свинины, нарезанные яблоки и несколько кусочков тёмного хлеба с джемом. Рядом с этим — дымящаяся чашка эрзац-кофе. Желудок становится ещё нетерпеливее, когда горячая желчь подступает к горлу. Я медленно сажусь. На миг я опасаюсь, что это отравлено. Но зачем им было привозить меня сюда, чтобы просто отравить? Я намазываю джем на тёмный хлеб и медленно откусываю. Я чуть не стону, когда ягоды проходятся по языку, а по мозгу разлетаются сигналы блаженства. После пары кусочков тоста я тянусь к кофе, готовясь к тому, что за пойло они там состряпали. Как только я делаю глоток, вкусный, обжаренный вкус кофейных зёрен покрывает язык и согревает горло. Мои глаза расширяются. Я отстраняюсь в изумлении и смотрю в кружку. Это настоящий кофе. Кто, чёрт возьми, имеет доступ к настоящему кофе? Рядом стоит маленький фарфоровый кувшинчик со сливками. Я наливаю себе немного в чашку и делаю ещё один медленный глоток. Он окутывает меня уютным объятием, которое в этот миг успокаивает мои взвинченные нервы. Я тянусь за ещё одним кусочком тоста, когда новый стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Притворяться спящей теперь точно не получится. Я беру с подноса нож для масла, слизываю с него остатки джема и прячу его в рукав. Дверь медленно открывается, и я готовлюсь к приходу гостя. Внутрь заглядывает пожилая женщина с седым пучком и добрыми голубыми глазами. Её улыбка такая же приветливая. Она медленно входит и закрывает за собой дверь. Мышцы шеи напрягаются, и меня охватывает печаль. Она напоминает мне мою маман.

— Guten Morgen, [ «Доброе утро» (нем.)] — мягко говорит она. Её голос тёплый. Она держится со мной осторожно, будто я дикий зверь в их капкане. Возможно, она слышала, как я отбивалась. Она невысокая, её седые с проседью волосы аккуратно убраны в пучок, морщины выдают возраст и стресс последних нескольких лет. И всё равно мне нужно быть осторожной. Когда я не отвечаю по-немецки, она на миг задумчиво мычит.

— Bonjour? [ «Здравствуйте» (фр.)]

Я колеблюсь.

— Bonjour.

Я морщусь, слыша хрипоту в своём голосе — ещё один побочный эффект того, что орёшь во всю голову.

Её глаза скользят по тарелке с надкушенным тостом и возвращаются ко мне. Она снова улыбается.

— Пожалуйста, заканчивайте завтрак. Месье Вольф хочет, чтобы вы были в состоянии пройти осмотр у… — она задумчиво смотрит в потолок, подыскивая нужное слово. Быстрая улыбка, когда она его находит: — …у доктора.

Подозреваю, что она не уйдёт, пока я не откушу ещё кусочек. Я отрезаю край варёного яйца краем вилки и отправляю в рот. Запах немного тошнотворный, но я всё равно ем, чтобы дать организму столь необходимые питательные вещества. Я запиваю яйцо ещё одним кусочком тоста, чтобы скрыть лёгкий привкус варёного яйца. Джем уже стал моим любимым. Я запиваю еду глотком тёплого кофе, чтобы успокоить горло, и она кивает одобрительно.

— Хорошо. Я скоро вернусь, дорогая. Вам нужно что-нибудь ещё?

Было бы грубо попросить весь оставшийся кофейник? Я качаю головой: нет. Она выходит из комнаты, вежливо притворяя за собой дверь.

Напряжение в желудке наконец спадает после того, как я дала ему что-то пожевать, кроме самого себя. Я решаю, что на сегодня сыта, не хочу спровоцировать тошноту, поев слишком быстро, и отодвигаю поднос. Я вынимаю нож из рукава обратно на поднос — решив, что экономка пока не угроза. Я сижу неподвижно, наслаждаясь жаром керамической кружки в руках и тёплой жидкостью, оседающей в желудке. Стимуляция и питание начинают разгонять туман в голове. Пульс учащается. Мурашки бегут по позвоночнику и вниз по рукам, будто невидимые кончики пальцев скользят по коже. Став более осознающей своё окружение и положение, я понимаю, что, должно быть, являю собой весьма жалкое зрелище. Пожилая горничная достаточно добра, чтобы не реагировать на то, как я выгляжу. Если этот доктор собирается меня осматривать, нужно выглядеть презентабельно и здоровой.

Я медленно вылезаю из кровати. Сначала я спотыкаюсь — я толком не ходила с тех пор, как сюда попала. Я подхожу к зеркалу над невысоким комодом и заставляю себя посмотреть на себя как следует. Синяки под моими сухими зелёными глазами отлично справляются со своей задачей — подчёркивают, насколько я измождена. Мой бледный цвет лица только добавляет темноты этим теням. Скулы тоже стали более впалыми. Я грязная, мои мышино-каштановые волосы жирные и спутанные. Тот минимум макияжа, который я себе позволяла, тоже полностью сошёл. Я наливаю немного воды из кувшина в тазик и беру льняную салфетку, которую не использовала. Я смачиваю её и отжимаю, чтобы умыть лицо. Рядом с тазиком лежит крошечный кусочек мыла, я намыливаю его между ладонями, пока они не становятся скользкими от пены. Я умываю лицо до ощущения новизны. Мыло пахнет довольно дорого и великолепно. В самой возможности умыть лицо есть что-то успокаивающее. Хотелось бы мне принять ванну. На комоде лежит розовый бакелитовый гребень. Я провожу им по спутанным волосам, морщась, когда по прядям размазывается жир. Я аккуратно зачёсываю их назад, за уши. Затем я щипаю себя за щёки, чтобы вернуть лицу немного цвета.

Шаги горничной снова раздаются за дверью — и следом ещё одна тяжёлая пара. Это и есть тот месье Вольф, о котором она говорила? Дверь открывается после очередного стука, и горничная улыбается, увидев, что я встала с кровати. Я краснею. Наверное, я выгляжу ещё хуже: грязная одежда, жирные волосы. За её спиной — тот самый доктор, который усыпил меня, когда меня прижимали к кровати. Я делаю шаг назад, к подносу, присматриваясь к ножу. Сердце тревожно трепещет, когда он приближается. Я разглядываю его получше. Он не внушает доверия. Лицо напоминает мне хорька — узкое, маленькое, с чёрными глазками-бусинками. Не удивлюсь, если у него ещё и зубы гнилые. Горничная подходит ко мне и берёт меня за руку, мягко поглаживая. Она помогает мне снять пальто и пока вешает его на спинку стула. Я не свожу глаз с доктора, пока он ставит свой саквояж рядом с нами. Я снова смотрю на нож, и горничная, должно быть, замечает мой взгляд.

— Всё будет хорошо. Я останусь с вами, — шепчет она.

Доктор начинает говорить с ней по-немецки. Я продолжаю притворяться непонимающей и перевожу взгляд с неё на него.

— Ему нужно, чтобы вы разделись, — переводит она.

— Нет.

Мне это не по душе, даже если экономка останется в комнате.

Доктор поднимает бровь и смотрит на неё, снова что-то говорит.

— Я не могу провести тщательный осмотр, пока она одета. Скажи ей слушаться, Хильда.

Значит, её зовут Хильда. Хильда кивает, снова берёт меня за руку и смотрит на меня.

— Всё в порядке, дорогая. Ему нужно тщательно осмотреть вас, чтобы убедиться, что вы здоровы. Месье Вольф тоже хочет убедиться, что вы здоровы. Я не уйду, хорошо?

Я снова смотрю на них обоих, моё паникующее сердце не унимается. Если я буду сопротивляться, он только вернётся и попробует снова. Или они могут выкинуть меня обратно в лагерь. Шипение радиатора подталкивает к послушанию. Тёплая спальня стоит того, чтобы послушаться доктора. Я медленно вдыхаю и выдыхаю, а затем с неохотой стягиваю с себя грязную одежду. Жар стыда заливает щёки, пока я снимаю заношенное нижнее бельё, в котором просидела несколько дней. Хильда забирает каждую вещь и аккуратно откладывает их в сторону, хотя я предпочла бы, чтобы их сожгли. Светло-зелёные и коричневые синяки пятнами покрывают мои руки — следы борьбы с бошем на днях. Маленькая фиолетовая точка от укола выделяется в локтевом сгибе. Мои соски твердеют, по всему телу бегут мурашки. Впервые в жизни мне неуютно в собственной шкуре. Я не мылась и не брилась несколько дней. Кожа обтягивает рёбра и позвоночник. Я не знаю, что этот доктор считает здоровьем, но я выгляжу точно не здоровой. Я прикрываю лобок руками — волосы спутаны и нечёсаны. Я пытаюсь представить себя на сцене, танцующей и чувствующей, как музыка движет мной. Когда руки доктора начинают осмотр, я стараюсь думать о том, как руки Адриена ведут меня через новую хореографию. Но иллюзия длится недолго — я слышу, как он говорит.

— Слишком худая, — заявляет он.

— Она и так миниатюрная. Уверена, голодовка по дороге сюда не помогла, — защищает меня экономка.

Тем не менее доктор осуждающе цокает, продолжая осмотр. Сначала он просматривает мои волосы. Я морщусь, чувствуя, как его ногти в резиновых перчатках скребут по коже головы. Должно быть, проверяет на вши. Меня пробирает дрожь от одной мысли. Он надавливает на мою челюсть, ощупывает под ушами, затем нажимает большими пальцами на подбородок, чтобы открыть рот и запрокинуть голову для осмотра. Я такая хрупкая в его сильной хватке, особенно за шею. Я чувствую вкус своего застоявшегося кофейного дыхания, что только добавляет унижения. Хотелось бы мне почистить зубы. Он отпускает мою челюсть и возвращается к саквояжу за другим инструментом. Я шиплю, когда холодный стетоскоп прижимается к грудине. Он молчит, затем хватает меня за запястье и, глядя на часы, щупает пульс. Его руки ощупывают живот и спину. По ходу осмотра он задаёт вопросы, которые Хильда переводит. Возраст? Двадцать шесть. Больно ли мне, когда он нажимает в некоторых местах? Нет. Когда я последний раз была у врача? Не помню. Когда были последние месячные, принимаю ли я лекарства, есть ли какие-либо болезни в анамнезе? Ничего, никаких болезней, месячные нерегулярные. Я снова пытаюсь мысленно перенестись в театр, когда он осматривает мои лобковые волосы, вульву и внутреннюю поверхность бёдер. Жар приливает к шее и лицу. Я зажмуриваюсь в безмолвной молитве, чтобы он не злоупотребил своим положением. Слава Богу, он этого не делает. И слава Богу ещё раз, когда доктор заканчивает. Он снимает резиновые перчатки и бросает их в мусорную корзину. Наконец-то я могу дышать. Он забирает свои вещи, кивает Хильде и молча уходит, даже не взглянув на меня. Хильда укутывает меня в халат, который достаёт из шкафа, и закрывает дверь в мою комнату, чтобы я могла побыть наедине.

— Давайте приведём вас в порядок. Да? — Она осторожно подбирает мою грязную одежду, быстро сворачивая её в узел, чтобы я не видела нижнее бельё. Перед уходом она поворачивается ко мне, чтобы представиться как следует. — Меня зовут Хильда, дорогая. Как мне вас называть?

Я колеблюсь, даже не зная, стоит ли ей говорить. Назвать своё имя — значит сделать что-то необратимым. Ты перестаёшь быть тем анонимным человеком, с которым перекидываешься парой фраз в поезде, или той женщиной из цветочного магазина, которую навещаешь в отпуске в чужом городе. Сказать ей своё имя означает признать, что я здесь застряла. Реалистично говоря, я здесь застряла. По крайней мере, на данный момент. Чтобы пауза не затянулась и она не усомнилась, понимаю ли я французский, я должна ответить. Я мягко вздыхаю и улыбаюсь ей в ответ.

— Жюльенна.

— Что ж, Жюльенна, приятно познакомиться. Я вернусь за вами, когда ванна будет готова.

Она закрывает за собой дверь, и щёлкает замок. Я снова сажусь на кровать, беру ещё один кусок тоста и решаю доесть его, пока жду. Когда Хильда возвращается, она даёт мне пару тапочек. Они чудесно мягкие. Я шевелю пальцами внутри, чувствуя подкладку. Хильда проводит меня из комнаты — впервые с тех пор, как я здесь. Хотя мне страшно, обещание горячей ванны — отличный мотиватор.

В тот день, в ярости и панике, я толком не разглядела окружение. Меня ведут по коридору, полному закрытых дверей. Деревянные стены — тёмно-вишнёвого цвета, через каждые пару футов висят электрические бра. Мы останавливаемся перед открытой дверью, и она проводит меня в пахнущую паром ванную с блестящей белой плиткой. Пол выложен небесно-голубой плиткой. На корзине для белья в углу лежит стопка одежды. Корзинка с туалетными принадлежностями стоит на раковине. Ванна на львиных лапах манит меня завитками пара. Хильда закрывает дверь, снимает с меня халат и вешает его на вешалку позади себя. Она подводит меня к ванне и помогает опуститься в воду. Я не помню, когда последний раз я так роскошно нежилась в горячей воде. Дома мы экономно расходовали дрова. Вода не оставалась тёплой долго, мы мылись быстро — едва успевали намылиться и выскочить. Эта ванна невероятно расслабляет, её тепло удерживает меня на месте, а со всех сторон окутывает успокаивающий запах лавандового масла.

Хильда придвигает табурет за мной, окунает маленький ковшик в воду, запрокидывает мою голову назад и поливает волосы. Её пальцы нежно и глубоко массируют кожу головы, пока она вмывает то, что пахнет и ощущается как очень дорогой шампунь. Её движения такие тёплые и материнские, но меня охватывает тревога. Часто ли этот месье Вольф приводит сюда девушек? Такова ли работа Хильды — успокаивать их, потому что она знает, что произойдёт? Кто такой этот Вольф? Это тот человек, который удерживал меня в первый день? Или тот внушительный мужчина у ворот? Мой желудок снова скручивает. Она снова льёт тёплую воду мне на голову, смывая мыло. Я смотрю, как мыльная пена собирается вокруг груди. Она оборачивает мои волосы полотенцем и оставляет меня с мочалкой, чтобы я могла помыться наедине. Уходя, я замечаю, как её пальцы поворачивают задвижку изнутри, прежде чем дверь закрывается. Впервые я не остаюсь запертой — они оказываются по ту сторону. Я намыливаюсь ещё более дорогим мылом, встаю, чтобы помыть пах, ноги и ступни. Как бы ни было восхитительно снова стать чистой после столь долгого времени, трепет в желудке становится всё хуже. Я боюсь, что мой вкусный кофе попросится наружу. Вместе с калориями и кофеином, пробуждающими мой мозг, вся тяжесть пережитого резко обрушивается на передний план сознания. Наш театр разгромили. Адриен, возможно, мёртв. Нас согнали в лагерь, потом в поезд — в другой, больший лагерь. Я ехала без нормальной еды и воды несколько дней среди больных и мёртвых. Меня против воли затащили в этот дом, усыпили и… что теперь?

Пока я прокручиваю события в голове, я выполняю остальные действия на автомате. Я обнаруживаю себя сухой, в свежей одежде, в чистых туфлях почти по размеру и втирающую масло камелии по волосам. Слив ванны булькает, унося остатки воды. Я смотрю в зеркало на призрака с моим лицом. Её глаза смотрят в ответ — широко распахнутые от страха и затуманенные. Спустя секунду слёзы градом катятся по лицу. Я падаю на пол, сотрясаясь от рыданий, и сворачиваюсь клубком. У меня отняли всё, что я когда-либо любила. Мой дом, моего любимого, мою семью, а теперь и мою свободу. Под этим роскошным домом — лагерь, пропитанный отчаянием и смертью. Где моя труппа? Их тоже выдернули из очереди? Почему нацисты крушили мою сцену топорами?

Маленькие шаги раздаются за дверью ванной. Я должна взять себя в руки. Я поднимаюсь с пола и плещу холодной водой в лицо. Тихий стук в дверь, и следом тихое: «Мадам?» заставляют меня поторопиться. Я вытираю лицо и открываю дверь Хильде. Увидев меня в порядке, она гордо сияет. Это сходство заставляет меня скучать по маман и почти снова отправляет в пропасть. Она разворачивается, чтобы вести меня по коридору. Я делаю дрожащий выдох и следую за ней. Что, чёрт возьми, мне теперь делать? Я бросаю взгляд в сторону своей спальни и замечаю окно. Достаточно ли оно большое, чтобы пролезть? Смогу ли я сбежать глубокой ночью? Но как только я сворачиваю к двери в свою комнату, Хильда трогает меня за плечо.

— Идите за мной, дорогая, — зовёт она.

Я провожаю её взглядом: она поворачивает направо, к лестнице, и начинает спускаться. Я смотрю на комнату, в которой внезапно почувствовала себя в наибольшей безопасности, а затем снова на её седой пучок, подпрыгивающий на ступеньках. Её шаги замирают — она, наверное, гадает, где я. Ужас сжимает сердце. Я снова вся дрожу. А я вообще переставала? В нерешительности я делаю два шага назад, к спальне. Хильда вернулась за мной и стоит, протянув руку.

— Идёмте же, — ласково уговаривает она, словно испуганного ребёнка. — Здесь никого нет, только мы.

Я ещё раз оглядываюсь через плечо, а затем заставляю себя сделать первый шаг к ней. Потом ещё один, и ещё — пока наконец не оказываюсь у перил. Я вцепляюсь в них пальцами. Глядя на Хильду, я замечаю, что зрение затуманивается. Я медленно дышу носом, чтобы успокоиться и не рухнуть с лестницы. Часть меня верит, что это было бы неплохо. Хильда снова улыбается, поднимаясь на несколько ступенек навстречу. Я сжимаю губы в неуверенной улыбке. Мне ничего не остаётся, кроме как слушаться. Моя нога нерешительно отрывается от края лестницы. Когда она опускается на следующую ступеньку, это — официальный первый шаг в мой таинственный новый дом. И в мою новую тюрьму.

Мой бешеный пульс отдаётся в висках в такт цоканью наших каблуков по лестнице. Хильда достигает площадки. Я медленно нагоняю её, не торопясь и разглядывая фойе и коридор внизу. Стены покрыты яично-белой штукатуркой. На них аккуратно развешаны различные масляные картины с пейзажами и охотничьими сценами. Дверь, через которую меня втащили силой, — слева от меня, а справа — коридор, ведущий вглубь дома. Вход в фойе украшен витражным окном, сквозь которое льётся свет с улицы. Он освещает и разбрасывает цвета от цветочных узоров прямо на пол у порога. Я подумываю выбежать через парадную дверь, рискнув и встретившись лицом к лицу с тем, что снаружи. Я знаю дорогу, которая ведёт в лагерь, но, кажется, я видела другую дорогу — к другой стороне дома. Но если меня поймают, будет ли мой хозяин настолько любезен, чтобы вернуть меня обратно? Еда и ванна, которые вернули моё тело к жизни, уже должны подсказывать ответ. Хильда, должно быть, читает мои мысли, потому что направляется ко мне. Она похлопывает меня по тыльной стороне ладони — я всё ещё вцепилась в перила. Её прикосновение вырывает меня из раздумий. Мой взгляд устремляется к её глазам.

— Я бы не советовала, будь я на вашем месте, дорогая, — предупреждает она. В тоне Хильды нет угрозы. Он скорее по-матерински назидательный — как мать, предупреждающая ребёнка не трогать горячее.

Я тихо вздыхаю, признавая поражение, и отхожу от площадки, когда она ведёт меня к порогу уютной гостиной. Справа от меня — огромный камин с топкой, занимающий почти всю стену. В комнате тепло: пламя в топке пожирает дрова с треском и шипением. Комната залита тусклым оранжевым светом, только небольшой лучик солнца пробивается сквозь штофные шторы на окнах, удерживая тепло внутри.

Хильда щёлкает выключателем, зажигая небольшую люстру, чтобы я могла лучше разглядеть обстановку.

— Прошу прощения, уверена, немного света не помешает. Это гостиная, — говорит она, начиная экскурсию. — Месье Вольф иногда любит выпить здесь бренди — либо когда принимает гостей. Всё просто, в общем-то. Мы просто закатываем сюда столик на колёсиках и предоставляем их самим себе. Если только он не в кабинете — тогда мы относим поднос с напитками ему и его гостям и оставляем их в покое.

Хильда, должно быть, читает по моему лицу, пока я оглядываюсь. Два дивана стоят лицом друг к другу, между ними — журнальный столик. В стороне — граммофон, а с другой стороны — золотистый столик-бар с разнообразными спиртными напитками и бокалами наготове.

— Нам тоже разрешено тут бывать. Не пугайтесь. Этот дом будет вашим домом не меньше, чем нашим, — за исключением, конечно, кабинета месье Вольфа.

— Разумеется.

Мне ничего не остаётся, кроме как согласиться. Хильда продолжает экскурсию. Не хочется признавать, но я бы всё отдала, чтобы жить в таком роскошном доме в Париже. Впрочем, что угодно было бы роскошнее моей обветшалой квартирки над старой танцевальной студией, которая была слишком мала даже для меня и Адриена вдвоём. Мы идём по коридору вдоль лестницы, мимо гардеробной. Хильда жестом указывает на столовую, а затем заводит меня внутрь и щёлкает ещё одним выключателем. Внутри — длинный обеденный стол на двенадцать персон: по одному стулу во главе и в ногах, и ещё по пять стульев с каждой стороны. Обои тянутся высоко от плинтусов до потолка. Это нежно-кремовый цвет с мягкими завитками бежевых листьев-лоз. Комната выглядит куда более светлой и оживлённой по сравнению с уютным приглушённым освещением гостиной.

— Это столовая. Уверена, это и так очевидно. Вы знакомы с сервировкой, Жюльенна? — осведомляется Хильда.

Я колеблюсь, затем качаю головой. Моя маман кое-чему меня учила, но мы никогда не устраивали больших приёмов — только для себя и, возможно, моих бабушки с дедушкой.

— Нет.

Хильда неодобрительно цокает. Я могла бы сказать ей, что никогда не стремилась стать горничной, но решаю промолчать — вдруг это поймут неправильно. Вместо этого я пытаюсь подарить ей немного надежды.

— Но я могу научиться. Уверена, вы прекрасная учительница.

Она награждает меня улыбкой.

— Что ж, тогда. Уверена, вам предстоит многое узнать. Но да, я буду более чем рада вас научить. Я ведь и правда была учительницей.

Её тон затихает, становится торжественным. Я вижу, как её глаза дрожат и тускнеют, фокусируясь на каком-то воспоминании. Но она быстро приходит в себя.

— Наверное, война всё изменила для всех. Правда?

Ещё как изменила.

— Чему вы обучали?

Хильда сдерживает смех — из вежливости на мой вопрос.

— Französisch. Французскому, дорогая. Разве не заметно? Разговор с вами стал для меня настоящей гимнастикой для ума. Я много лет его не преподавала. И вот я разговариваю с вами.

Вот оно что. Должна признать, она очень хорошо говорит. Я смеюсь искренним смехом вместе с ней. Но теперь она — экономка у нациста и, кажется, более чем готова выполнять его приказы.

— Можно спросить… как вы оказались здесь?

Хильда замирает, прежде чем толкнуть распашную дверь, встроенную в стену столовой. В её глазах вспыхивает блеск. Плохое воспоминание? Дорогое сердцу? Наконец она отвечает:

— Полагаю, это разговор для другого дня, Жюльенна.

Я киваю, но любопытство всё ещё гложет меня.

Мы проходим через распашную дверь и попадаем на кухню размером со столовую. По центру — рабочий островок, в углу — подвешенные медные кастрюли и сковородки возле четырёхконфорочной плиты, большая фермерская раковина в центре столешницы, которая тянется от плиты до другого угла комнаты, и маленький белый ледник в торце. Шкафчики висят по обе стороны окна над раковиной. Справа от ледника — небольшой закуток с круглым столом на четыре места и стульями. Слева от меня — ещё одна витиеватая стеклянная дверь, на этот раз с птицами вместо цветов. В воздухе висят запахи завтрака и сваренного кофе.

— Мы принимаем пищу здесь, разумеется. После каждого приёма пищи кухню отскребают дочиста, чтобы подготовить к следующему. Вон за этой дверью, — она подводит нас к двустворчатой двери и открывает её, показывая задний двор, — сад и зона отдыха на улице. В тёплую погоду мы здесь же сушим одежду на улице. Пока пользуемся духовкой и верёвкой в прачечной. Комната там маленькая, но достаточно хорошо прогревается, чтобы всё высохло.

Теперь неудивительно, что Хильда предупредила меня не выбегать через парадную дверь. За садом дом окружает глубокий и зловещий лес. Должно быть, он тянется на мили. Снег глубокий и нетронутый — я уверена, он будет мне по колено. Мне понадобятся нормальные ботинки, если я вообще захочу рискнуть и сбежать. В моей простой одежде обморожение схватит меня слишком быстро. Вытоптанные следы на снегу тоже станут явной уликой. Я скрываю разочарование улыбкой и снова настраиваюсь на экскурсию Хильды.

— Сад на зиму укрыт, но весной там будет полно цветов. Летними вечерами здесь особенно хорошо, — говорит она о месте так, будто не живёт над концентрационным лагерем. Не знаю, что страшнее: её, казалось бы, пренебрежительное отношение к реальности или её принятие. Хильда закрывает дверь, и мы продолжаем обход остального дома. К прачечной примыкает крошечная туалетная комната, которая немногим больше. Хильда объясняет, что мы стираем почти всё сами, за исключением особых вещей, которые носит месье Вольф. Оттуда мы обогнули заднюю часть лестницы и подошли к маленькой спальне, которую, по словам Хильды, занимает она, если мне что-нибудь понадобится, я могу заходить без стеснения.

После того как первый этаж осмотрен, мы поднимаемся наверх. Я заглядываю в свою комнату, мечтая снова забраться в кровать и надеяться, что этот сон кончится. Продолжая путь по коридору, мы проходим мимо двери в ванную справа и поворачиваем к ближайшей слева. Хильда ведёт меня внутрь, и по своим размерам это явно хозяйская спальня. Судя по планировке, мы находимся над гостиной и столовой. В центре стены между двумя окнами стоит большая кровать с балдахином. Огромные штофные шторы раздвинуты, заливая комнату дневным светом. Тёмно-синие обои тянутся вверх до высокого потолка и витиеватого карниза. Кровать аккуратно застелена, комната не загромождена, всё на своих местах. Я чувствую: если бы в воздухе появилась хоть одна пылинка, Хильда уже держала бы наготове перо, чтобы её смахнуть. Безупречно. В углу комнаты — небольшая зона отдыха: потрёпанный диванчик, кресло и пуфик в тон. Мебель приютилась вокруг маленького камина, который тихо потрескивает, давая лишь самую малую толику тепла. Такое впечатление, что я в музее. Я не смею ничего трогать, пока Хильда проводит меня через комнату к дальней двери. Она открывает другую дверь, показывая частную ванную. Плитка здесь такая же белая, как в другой ванной. Там стоит ещё одна ванна на львиных лапах, простой унитаз, раковина и туалетный столик. Этот человек педантичен: раковина сухая и опрятная. Можно подумать, что здесь никто не пользуется помещением, если бы не остаточные следы его одеколона в воздухе. Янтарь и кедровое дерево. У меня покалывает в носу.

— О его комнате можете не волноваться, — щебечет Хильда. Именно это я только что и подумала.

Хильда выводит меня из его комнаты в коридор и закрывает за собой дверь. Она смотрит на свои крошечные часики с лёгким удивлением, но улыбается.

— Уже почти обед. Не приготовить ли вам что-нибудь? Не хочу перегружать вас в первый же день, но я могу показать вам немного того, чем мы занимаемся.

Неудивительно, что я снова начинаю чувствовать голод. Я всё ещё предпочла бы залезть обратно в кровать, но её гостеприимство — и ещё один приём пищи — заставляют меня снова последовать за ней на кухню. Мы заходим на кухню, где она знакомит меня с расположением шкафчиков и тем, где найти всё необходимое для приготовления еды. Она достаёт из ледника мясо, завёрнутое в мясницкую бумагу и бечёвку, и мы делаем маленькие бутерброды с ветчиной и едим вместе. Не много ли будет попросить ещё чашку кофе? Хильда, должно быть, читает мои мысли, потому что берёт кофейник, ставит обратно на плиту и включает конфорку, чтобы подогреть.

Ещё один приём пищи и чашка этого божественного напитка спустя Хильда соглашается, что мне лучше отдохнуть до ужина. Я благодарна за возможность передохнуть. Экскурсия была простой, но одновременно казалась ошеломляющей. Я застилаю постель и на мгновение ложусь на мягкое стёганое одеяло. Закрываю глаза, чтобы отдохнуть. Кофеин, бурлящий в венах, не даёт мне погрузиться в глубокий сон. Но лёгкая дрёма вполне подходит.

Я просыпаюсь, чувствуя себя немного лучше, чем раньше. Выглядываю в окно на задний двор. Густой лес и высокий снег делают побег практически невозможным. Я открываю окно и смотрю вниз — и понимаю, что там крутой обрыв, а спуститься не по чему. Почувствовав внезапную и болезненную потребность облегчиться — наконец-то после еды и питья, — я отправляюсь обратно в ванную.

Пока я сижу, я обдумываю другие варианты. Если я отвечаю за еду, могу ли я просто отравить этого Вольфа? Но я не могу отравить только его — придётся отравить и Хильду. Одна мысль об убийстве вызывает у меня тошноту. И даже если так, из-за такого глубокого снега побег снова невозможен. Я могла бы дождаться весны, не оставить следов и получить фору до того, как тела найдут. Новая волна тошноты накатывает на меня, и мне ничего не остаётся, кроме как отклонить эту идею. Если бы я могла вычислить их расписание и придумать настоящий план, возможно, у меня был бы шанс. Пока я мою руки, Хильда своим материнским голосом зовёт меня вниз.

— Жюльенна, спуститесь, пожалуйста. Месье Вольф дома.

Мой желудок подскакивает к рёбрам. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, чтобы вернуть его на место. В памяти всплывает воспоминание о моём первом выступлении: все взгляды устремлены на меня, горячие софиты и сетка безопасности репетиций в студии — теперь живое выступление перед ожидающей публикой. Ужас. Ничто не сидело как надо. Я боялась, что мои руки и ноги будут нелепо дёргаться, а я сразу забуду все движения. После молитвы с моим другом и глубочайшего выдоха мы вылетели на сцену и дали потрясающее выступление. Ещё один дрожащий выдох возвращает меня в настоящее, и мне снова ничего не остаётся, кроме как прыгнуть. Теперь моя сцена — этот дом, мои зрители — Хильда и этот загадочный мужчина. Моё выступление зависит только от одного — выживания.

Я справлюсь. Я справлюсь. Я справлюсь.

Я продолжаю повторять эту мантру, пока грациозно движусь к лестнице и спускаюсь. В глубине сознания я слышу угрожающее крещендо: за стеклянной дверью появляется высокая тень. Напряжение нарастает в лопатках с каждым осторожным шагом вниз. Когда дверь открывается, я почти теряю всё самообладание на нижней ступеньке и хватаюсь за перила, чтобы удержаться на ногах. Месье Вольф — тот самый внушительный мужчина в фуражке, которого я видела в первый день. Тот, чьё лицо хранится глубоко в памяти — но я не могу вспомнить откуда. Вблизи он кажется куда более устрашающим. Хильда помогает ему снять пальто, усыпанное тающими снежинками. Она стряхивает снег в фойе и вешает пальто. Он протягивает ей свою фуражку, и она аккуратно забирает её, прижимая под мышкой. Они говорят друг с другом по-немецки, и я пытаюсь замедлить своё колотящееся сердце, прислушиваясь. Его голос ровный и глубокий. Он говорит с такой чёткостью, что я сомневаюсь, что он хоть раз в жизни запинался или подыскивал слово.

— Жюльенна, позвольте представить вам Obersturmführer (Прим.: Оберштурмфюрер — офицерское звание) Райнера Вольфа, — наконец представляет нас Хильда.

Челюсть Райнера жёсткая, резко очерченная, с лёгкой тенью щетины, уже пробившейся после утреннего бритья. Его волосы зачёсаны назад — коротко выбритые по бокам и длинные сверху, аккуратные, с едва заметными серебряными нитями в медовой копне. Он проводит рукой по голове, поправляя выбившиеся пряди — после того, как снял фуражку. Щёки и острый нос раскраснелись от холода. Когда он улыбается Хильде и мне, вокруг глаз появляются мягкие морщинки. Он чертовски красив. И в моей голове вдруг вспыхивает мысль: а каково это — почувствовать его полные губы на своих?

— Она достаточно отдохнула, чтобы приступить к работе? — словно я всё ещё стою на лестнице, обращается он к Хильде.

— Спросите её сами.

В её немецком слышны жёсткие нотки — она даёт понять, что он ведёт себя невежливо. Сомневаюсь, что многие другие могут так с ним разговаривать. Райнер поворачивается ко мне, и наконец я вижу его лицом к лицу.

Не могу поверить, что не узнала их в то утро, когда прибыла. Его глаза. Те самые пронзительные ледяные голубые глаза, которые я впервые увидела, когда пела со своей труппой.

— Райнер, позво… — начинает Хильда.

— Жюльенна Оклер, — заканчивает он.

Райнер произносит моё имя с прекрасным урчанием, смешивая французское произношение со своим немецким акцентом.

Моё сердце падает, когда он приближается, и я осознаю его истинный рост вблизи. Я смотрю на него снизу вверх, широко раскрыв глаза. Я — замурзанная мышь под лапой холёного домашнего кота. Моя голова едва достигает верха его широких плеч. Когда Райнер берёт меня за руку, его шершавые кончики пальцев царапают мою нежную кожу, когда они ложатся в мою ладонь. Дрожь проходится по моему запястью, когда его холодные пальцы вдавливаются в мою плоть. Ногти моей свободной руки глубоко впиваются в перила. Я уверена, что оставила в дереве полулунные углубления. Хотя его присутствие вблизи пугает, в его прикосновении есть что-то знакомое и успокаивающее. Его хватка сильна, когда он подносит мою руку к губам для поцелуя.

— Enchantée [Очень приятно (фр.)], — его французский безупречен. Но пока он говорит на моём родном, любимом языке, его глаза танцуют с опасным намерением.

— О, я вижу, вы уже познакомились? — голос Хильды вырывает меня из оцепенения.

— Да, мы уже знакомы, — говорит Райнер, нехотя отпуская мою руку. Моё бешено колотящееся сердце наконец замедляется, когда он отстраняется. Знакомы? Возможно, он имеет в виду, что просто видел меня в балете. Я наконец спускаюсь с лестницы и присоединяюсь к Хильде, остановившись на шаг позади неё. Чувствую, как расслабляются плечи, когда между нами появляется расстояние. Его глаза всё ещё следят за мной, и дрожь, которую я ощутила раньше, пробегает по позвоночнику. Клыки Райнера блестят, когда он снова улыбается мне, выбирая французский, чтобы говорить с нами обеими. — Я имел удовольствие видеть выступление мадемуазель Оклер, когда был в Париже. Она весьма талантливая танцовщица для столь юного возраста. Вы танцевали всю жизнь?

— Oui, monsieur. [ «Да, месье» (фр.)] — С тех пор как научилась ходить. И хотя его лицо умоляет меня рассказать больше, я предпочитаю промолчать.

Райнер улыбается Хильде, прежде чем снова переключиться на немецкий.

— Такая застенчивая Spatzi. [ «Пташка, воробушек» (нем.) — уменьшительно-ласкательное]

Маленький воробушек? Как бы мне это ни не нравилось, я не могу реагировать на прозвище и выдавать, что понимаю. Хильда тихо смеётся. Он переключает внимание обратно на меня, небрежно возвращаясь к французскому.

— Я слышал, вы устроили чертовски хорошую потасовку по дороге сюда.

Я сохраняю самообладание, хотя в груди слегка сжимается — я вспоминаю панику того дня.

— Возможно, маленький воробушек не так уж и застенчив, каким хочет казаться. — Он ухмыляется, оборачиваясь к Хильде. — Что ж, научите её всему, что знаете. Я буду наверху, пока вы не будете готовы.

Хильда кивает, смотрит на меня и жестом велит следовать за ней на кухню — готовить ужин.

— Месье Вольф сегодня в хорошем настроении.

Я вежливо улыбаюсь, не зная, как ответить. Хильда берёт несколько картофелин, выкладывает их на рабочий стол и даёт мне нож и разделочную доску.

— Очистите и нарежьте их.

В детстве меня никогда не готовили к домашнему хозяйству. Хильде это очень быстро станет очевидно. Я проводила так много времени за танцами, что у меня не было времени ничему другому научиться. Да, я умею шить, ухаживать за пуантами и чинить потрёпанную одежду, но готовка всегда была делом моей маман. А потом — обязанностью Адриена, поскольку я сидела на диете под его надзором.

Хильда смотрит на меня недоверчиво, читая моё растерянное выражение лица.

— Жюльенна, вам многому предстоит научиться, если вы собираетесь здесь выжить.

Интересный выбор слов — «выжить».

Она берёт нож и картофелину и начинает показывать, как держать нож и куда положить большой палец на картофелину, пока лезвие скользит по кожице. К её облегчению, я быстро схватываю и принимаюсь чистить остальные картофелины. Подсмотрев, как она держит нож для лука, я режу картошку на куски, как было велено, и бросаю в миску с маслом и травами. Я следую за Хильдой, очень серьёзно впитывая её инструкции, — если умение готовить означает разницу между жизнью здесь или там, внизу.

Это немецкая еда: сосиски, картофель, капуста и лук. Хильда подходит к закутку для завтрака и тянет за тонкую верёвку. Я слышу слабый звон колокольчика сверху.

— Иногда он допоздна засиживается за работой, так что я звоню в этот колокольчик, чтобы дать ему знать, что всё готово.

Она возвращается к столу, нарезает несколько кусков из большой буханки заквасочного хлеба и тонким слоем намазывает масло. Хильда показывает мне, как сервировать стол. Я отношу блюда с едой к столу и ставлю в центр. Надо мной эхом разносятся уверенные шаги Райнера — его легко отследить. Он выходит из кабинета, дверь запирается с щелчком, и теперь лестница выдаёт его. Райнер заходит в столовую в ту же секунду, как мы заканчиваем накрывать на стол — как по часам. Теперь он одет удобно: брюки на подтяжках и шерстяная нижняя рубашка с длинным рукавом. Его мускулистая фигура отчётливо видна сквозь рубашку, и очертания грудных мышц и бицепсов заставляют мой взгляд задерживаться слишком долго.

Наблюдая за Хильдой в её стихии, я вижу, что она движется в идеальном ритме. С того момента, как мы начали готовить, когда Вольф удалился наверх, и до того, как еда попадает на стол. У неё невероятная точность, которой я восхищаюсь и понимаю, что легко смогу научиться. Новая хореография. Как только я выучу её движения, я уверена, что преуспею на своей новой сцене.

Райнер отодвигает стул Хильды, предлагая ей сесть. Она садится, благодарит и начинает накладывать себе еду. Я касаюсь спинки своего стула, но рука Райнера накрывает мою сверху. Я замираю от внезапного прикосновения. Он приближается ко мне, вежливо улыбаясь, и отодвигает мой стул таким же жестом.

— Леди вперед, мадемуазель, — любезно говорит он.

Я нерешительно сажусь, хотя часть меня хочет назло взять другой стул и сесть на него. Лучше оставаться вежливой.

— Спасибо, — шепчу я, слегка охрипнув.

Хильда ахает и поворачивается ко мне.

— Wasser [ «Вода» (нем.)], дорогая. Не могли бы вы наполнить кувшин и принести на стол?

— Ах, да, конечно.

Я собираюсь встать, но Райнер поднимает руку, жестом приказывая мне оставаться на месте.

— Пожалуйста, не двигайтесь. Я всё равно ещё стою, — говорит он и сам идёт за кувшином.

Когда Райнер начинает накладывать себе еду, Хильда подталкивает меня — мол, наполните бокалы. Я делаю, как она сказала, наливая воду, не поднимая бокал со стола.

Губы Хильды сжимаются в нитку. Райнер разворачивает газету, засунутую под мышку, и начинает читать, пока ест. Она наклоняется ко мне и шепчет:

— В следующий раз поднимайте бокал, подальше от гостей. Не хотите же вы пролить на них.

— Хорошо, простите, — говорю я, извиняясь за то, что неправильно налила воду.

— Ничего страшного. Вы явно раньше не подавали на стол. И не готовили…

Впервые её лицо искажается осуждением. Она бросает взгляд на Райнера, который слишком поглощён газетой, чтобы вмешиваться, а затем снова на меня. Она шепчет:

— Насколько хорошо вы вообще знаете домашнюю работу?

— Я жила в танцевальной школе с четырнадцати лет. Не было войны, и тогда я готовилась к сцене, а не к дому. Так что не особо много, — Адриен обещал, что я пальцем не шевельну, когда моя карьера взлетит. Если бы не война, я могла бы каждый вечер ужинать парижской кухней и иметь собственную экономку, которая занималась бы всем остальным.

— Schade, [ «Жаль» (нем.)] — шепчет Хильда разочарованно. Возвращаясь к французскому: — Что ж, тогда нам многому предстоит научиться. Не так ли, дорогая?

Она похлопывает меня по руке, прежде чем сосредоточиться на ужине.

Я смотрю на них обоих и внезапно понимаю, что мне буквально нужно преломить хлеб с моим врагом. Райнер поднимает голову от газеты. Они оба такие же весёлые, как старые друзья, ведущие лёгкую беседу. Я — посторонняя. Стыд ползёт по затылку. Возможно, мне было бы спокойнее есть в одиночестве. Но когда я отодвигаю стул назад, Хильда замечает, что я так и не откусила ни кусочка.

— Дорогая моя, вы, должно быть, голодная. Пожалуйста, ешьте, — убеждает она. Я открываю рот, чтобы вежливо отговориться тем, что поем позже, но Хильда уже начинает накладывать мне на тарелку.

Я была уверена, что желудок воспротивится жирным сосискам. Напротив, кажется, моему организму нужно было больше калорий, чем я думала. Я приятно удивлена, что ужин не вызвал у меня тошноты. Когда я закончила свою единственную порцию (а Райнер взял вторую), Хильда ведёт меня по кухне, чтобы прибраться. Мы отмываем плиту и столешницу. Я помогаю ей вытирать ножи, которые мы использовали, и убираю их обратно в подставку. Она наполняет чайник, ставит его на конфорку и зажигает огонь. Хильда открывает кладовую и достаёт роскошный пирог под стеклянным колпаком. Увидев этот роскошный пирог, я радуюсь, что оставила ужин лёгким. У меня текут слюнки при одном взгляде. Он покрыт слоем золотистого жареного миндаля. Отсутствующий кусок открывает пористую внутренность со слоем заварного крема в центре.

— Bienenstich Kuchen, [ «Пирог Пчелиный укус» (нем.)] мой любимый, — объявляет Хильда.

Пирог «Пчелиный укус». Адриен иногда позволял нам побаловать себя, чтобы мы не срывались с диеты. Торты и пирожные — моя слабость. Хильда нарезает три куска и раскладывает по тарелкам. Она передаёт мне два куска, а свой несёт к столу. Она убирает пустую тарелку Райнера одной рукой и одновременно пододвигает ему кусок пирога другой. Не могу представить, куда мужчина его телосложения вмещает эту вкуснятину — он такой подтянутый. Я ставлю два куска и поворачиваюсь, чтобы продолжить помогать. Но Хильда уже опередила меня: в одной руке у неё три кружки, пальцы обхватывают каждую ручку. Они тихо звенят, когда она возвращается к нам, а в другой руке у неё дымящийся чайник. Он свистел, или она просто так точно рассчитала время?

— Tee? [ «Чай?» (нем.)] — спрашивает Хильда, глядя на Райнера и меня.

— Danke, [ «Спасибо» (нем.)] — отвечает Райнер.

Я тоже киваю. Запомнив, где что лежит, я быстро приношу чайные пакетики к столу. Она разливает кипяток по чашкам. Мы выбираем по пакетику и опускаем в кипяток. Райнер и Хильда обмениваются новостями, а я занимаюсь своим делом и наконец откусываю первый кусок пирога. Я напоминаю себе есть медленно, что и к лучшему — так я могу насладиться каждым декадентским, насыщенным кусочком. Хильда улыбается, глядя на моё выражение лица.

— Думаю, ей понравилось, — смеётся она. Губы Райнера изгибаются в лёгкой улыбке.

Я краснею, чувствуя на себе взгляд Райнера. Запиваю остатки глотком чая.

— Очень вкусно. Спасибо.

Райнер заканчивает раньше нас и уходит со своей газетой. Пока Хильда убирает со стола, она просит меня пойти за ним и спросить, не нужно ли ему чего-нибудь ещё, прежде чем она закроет кухню до конца ночи. Я подчиняюсь и с неохотой выхожу из кухни, направляясь по коридору к гостиной.

Райнер стоит на коленях перед камином, тыкая в поленья кочергой, чтобы дать огню воздух. Он начинает вырывать из газеты разные страницы и бросать их в огонь, чтобы разжечь его посильнее. Крошечные искры взмывают в дымоход, пока пламя пожирает сухую бумагу. Оранжевый свет танцует на спокойном лице Райнера. Я тихонько стучу по косяку двери, чтобы не спугнуть ни дикого зверя, ни кочергу в его руке.

— Monsieur Wolfe? [ «Месье Вольф» (фр.)]

Когда он оборачивается, тени в комнате превращают его улыбку в зловещую.

— Monsieur, — слово вылетает из его рта с задумчивым урчанием.

Райнер медленно приближается ко мне, по спине снова бегут мурашки. Я погружаюсь в самые тёмные глубины океана. Тёплое уютное спокойствие от еды и Хильдиной доброты почти испаряется. В глубине сознания я слышу пронзительный писк: «Беги, Жюльенна, беги!» Его голос заглушает его, когда он наконец говорит — его французский звучит как успокаивающее воркование.

— Вы говорите на allemande? [ «немецком» (фр.)]

Да.

— Non, monsieur. [ «Нет, месье» (фр.)]

Выражение лица Райнера слегка морщится, но быстро возвращается к нормальному.

— Что ж, вот ваше первое слово. Обращайтесь ко мне как «Herr* [ «Господин» (нем.)]». Мне так больше нравится. «Monsieur» мне не идёт.

Я изо всех сил стараюсь замешкаться с произношением:

— H-h-err Вольф.

— Так гораздо лучше. Если вы будете хорошей девочкой, уверен, позже я смогу научить вас ещё многим словам.

Его губы изгибаются в самодовольной усмешке. Стыдливость заливает мои щёки, и ноги инстинктивно отступают от него. Я наблюдаю, как он осторожно прислоняет кочергу к журнальному столику, но это ничуть меня не успокаивает.

— А теперь, что вы хотели спросить, Fräulein? [ «Барышня» (нем.)]

Смешение его французского и немецкого щекочет мой мозг странно и завораживающе. Я изо всех сил стараюсь говорить медленно, чтобы сдержать нервное заикание.

— Вам что-нибудь ещё нужно на вечер, герр Вольф?

Сомнений нет — я вижу дьявольскую вспышку в его пронзительных глазах при этом вопросе. Моё лицо покрывается мурашками, пока он сканирует меня снизу вверх. Его челюсть сжимается — я могу лишь предположить, что это нечистые мысли о том, как бы «опробовать» новую экономку. Я наблюдаю за пульсирующей веной на его шее и в ответ хватаюсь за свою. Райнер наклоняется ко мне. Он нежно проводит шершавым кончиком пальца по моему подбородку, заставляя меня поднять голову, и я встречаю его взгляд. Я задерживаю дыхание, пытаясь успокоить сердце. Моя свободная рука ищет косяк двери, чтобы удержаться на ногах. Райнер изучает моё лицо, обдумывая ответ. Низкое урчащее мычание вибрирует в его горле и пронзает мою грудь изнутри. Возможно, он отложил свои грязные мысли в сторону на потом.

— Nein, [ «Нет» (нем.)] Жюльенна.

Моё имя слетает с его губ хриплым шёпотом, который отдаётся в моём животе.

— Отдыхайте. У вас был насыщенный первый день, я уверен. Bonne nuit. [ «Спокойной ночи» (фр.)]

— С-спокойной ночи.

Я наконец выдыхаю, отворачиваясь от его парализующего взгляда.

Я возвращаюсь к Хильде. Кухонная дверь распахивается, и она поворачивает голову. Она смотрит на меня из кладовой, держа в руке блокнот.

— Мы закончили. Гер… месье Вольфу ничего не нужно.

Я понимаю, что, должно быть, прозвучала безумно, потому что выражение лица Хильды становится обеспокоенным.

— Очень хорошо. Вы… вы в порядке? Он что-то сказал?

Я качаю головой. Не хочу создавать проблемы, пока я здесь застряла. Она на мгновение поднимает бровь и, должно быть, решает не переспрашивать.

— Я составляю список для кладовой. Мы пройдёмся по нему завтра, когда я покажу вам, как мы заказываем продукты. А так… вы сегодня хорошо справились. Спокойной ночи, Жюльенна.

Я улыбаюсь, волна облегчения проходится по мне.

— Спасибо. И спокойной ночи, Хильда.

Выходя из кухни, я изо всех сил стараюсь быстро пройти мимо гостиной, чтобы снова не привлекать внимания Райнера. Я предпочитала, когда он игнорировал меня за едой и газетой. Чудом я добираюсь до своей комнаты незамеченной и закрываю дверь. Я иду повернуть замок и понимаю, что с внутренней стороны его нет. Я ищу, и в конце концов прихожу к выводу, что стул — мой единственный вариант преградить путь к двери, или хотя бы предупредить меня, если кто-то ворвётся. Я переодеваюсь из платья в ночную рубашку, которую Хильда оставила для меня на кровати. Когда я скольжу под уютное одеяло, я поворачиваюсь спиной к стене и не спускаю глаз с двери. Мой первый сознательный день здесь оставляет меня не более чем с вопросами и тревогами. Самый главный: как мне отсюда выбраться? И второй по важности: смогу ли я удержать Райнера на расстоянии?

В то утро я немного опаздывала на репетицию «Золушки». Адриен хотел посвятить спектакль тем парижанам и их детям, кто остался в городе — по собственной воле или волей обстоятельств. В первую очередь — детям. Идея была прекрасной: отдать долг тем, кто нас поддерживал, и хоть немного поднять им настроение в это мрачное время. Когда я вошла в театр, что-то было ужасно не так. С тех пор как несколько недель назад мы устроили протест против нацистской публики, меня не покидало гнетущее чувство, что должно случиться что-то ужасное. Но каждый день, когда мы приходили на репетиции, ничего плохого не происходило. Но сегодня всё было иначе, и я твёрдо намеревалась сказать об этом Адриену.

Я прошла через главный вход в театр и увидела Адриена в оркестровой яме и танцовщиц, разминающихся на сцене. Собравшись с духом, я направилась к сцене. Без предупреждения парадные двери распахнулись с громким стуком, эхо которого разнеслось по пустому залу и рядам кресел. Я обернулась и увидела, как ко мне приближается толпа нацистов с пистолетами и дубинками наизготовку. Меня схватили первой — под руки меня взял безэмоциональный мужчина с пеной в уголках рта. Ещё больше нацистов ворвалось в театр через чёрный вход и направилось к сцене. Адриен застыл, увидев вторжение. Танцовщиц на сцене окружили, на их лицах застыл чистый ужас, какого я никогда не видела. Адриен опустил метлу и поднял руки. Мой похититель удерживал меня на месте, я не могла пошевелиться или хоть чем-то им помочь. Грудь сдавило. Мерзкое отвращение заползло в желудок и сердце, когда я испугалась за их безопасность. Я бы не удивилась, если бы они казнили нас на месте, учитывая все истории, которые мы слышали об их любви к насилию. Солдат спрыгнул со сцены и подошёл к Адриену. Напряжённая неподвижность взорвалась хаосом. Адриен внезапно схватил тяжёлую пюпитр и замахнулся на солдата. Тот потерял равновесие и рухнул на пол. Я закричала, зовя Адриена, когда он бросился к музыкантской двери в яме. Я рванулась вперёд, но меня с силой припечатали обратно к твёрдому торсу моего похитителя. Ещё несколько солдат спрыгнули со сцены и последовали за Адриеном в яму и под сцену. Танцовщики воспользовались хаосом и попытались отбить оставшихся солдат на сцене, пока балерины пытались помочь друг другу сбежать. Солдаты позади меня бросились на сцену, чтобы окружить их, несколько остались охранять дверь. Все их храбрые усилия были напрасны — их скрутили и провели по проходу мимо меня на улицу. Главарь облавы приказал уничтожить нашу сцену — после того как всех оттуда вывели. Появились люди с топорами и начали крушить мою сцену жестокими ударами. Это было последнее, что я видела, прежде чем меня выволокли из театра.

Нас всех побросали в кузов грузовика — разбитых и поверженных. Мы с девушками прижимались друг к другу в поисках утешения, кто-то плакал, кто-то кипел от ярости. У танцовщиков, которые сражались за нас, были разбиты носы, опухшие глаза и рваная одежда. Но Адриена нигде не было видно.

Пронзительные звонки будильника вырывают меня из сна.

Всё случилось так быстро. Хуже всего то, что я до сих пор не знаю, что случилось с Адриеном. Он так и не оказался в Дранси вместе с нами. Его забрали в другую тюрьму? Он мёртв?

Меня передёргивает от одной мысли. Сейчас слишком рано начинать плакать. Я просто надеюсь, что, где бы он ни был, он узнает, где я, и попытается помочь мне. Помочь нам. Я нажимаю на кнопку будильника и смотрю на часы. Полпятого утра. Я решаю встать пораньше, чтобы успеть проснуться и размяться перед полным днём работы. Мой папа был военнопленным во время Великой войны. Он говорил мне, что лучшее, что он делал в заточении, — это ежедневно занимался физкультурой. Это было полезно для него морально и поддерживало силы. Я решаю, что это будет полезно и для меня. Если я хочу выбраться отсюда живой, лучше оставаться в форме и с острой головой.

Я включаю лампу и потягиваюсь, подняв руки высоко над головой, со вздохом облегчения, когда мои кости и мышцы просыпаются вместе с мозгом. Усталость от вчерашней дозы наркотиков наконец прошла, хотя мои нервы всё ещё на пределе от тревоги. Наверное, этого и следует ожидать от заключённой, какой бы удобной ни была тюремная камера. Когда я вылезаю из кровати и начинаю разминаться, я морщусь от того, как затекли бёдра. Прошла уже, наверное, неделя с момента облавы, как я нормально занималась. Дни, проведённые в углу товарного вагона, голодная и обезвоженная, тоже не помогают. Я чувствую, как желудок скручивает от недавних воспоминаний. Если я собираюсь здесь выжить, мне нужно быть храброй. Вместо того чтобы последовать за мрачным воспоминанием обратно под одеяло, я продолжаю. Я поднимаю руки над головой и потягиваюсь за запястья и предплечья. Я вращаю головой, меняя направление, делая круги от больших к маленьким, а потом от маленьких к большим, пока напряжение в шее не спадает. Я несу стул от двери к комоду и ставлю перед ним. Это не балетный станок, но спинка стула достаточно высокая, чтобы положить на неё щиколотки и вытянуть ноги. Я заворачиваю ночную рубашку выше бёдер и завязываю её грубым узлом, чтобы освободить ноги. Я продавливаю напряжение в мышцах, стараясь не перегружать их и не делать больно. Тридцать минут спустя я заканчиваю на полу упражнениями «бабочка» и опускаю голову между ступнями. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю, прежде чем решить, что наконец пришло время встретить новый день. Я поднимаюсь с пола, отчаянно желая, чтобы мои пуанты были при мне. Я могла бы хотя бы сохранять гибкость пальцев ног и практиковаться в подъёме на полупальцы, балансируя так высоко, насколько позволяют пальцы. Когда я снова чувствую уверенность в пальцах, я делаю арабеск, держась за спинку стула и поднимая левую ногу высоко назад, затем меняю на правую. Эти движения вызывают у меня слёзы на глазах — передо мной мгновенно проносятся воспоминания о моей студии, театре и доме. Я чувствую запах натёртых паркетных полов, запах других танцовщиц, запах Адриена и ароматных горшков с лавандой за окнами студии, который проникал внутрь в более тёплые дни. Я позволяю себе быстро сделать пируэт перед окончанием упражнений.

Я смотрю на часы. 5:15 утра. Я слышу, как внизу звонит будильник Хильды и как она тихо возится, готовясь к новому дню. Шаркающие звуки кажутся нерешительными, трудными. Молю Бога, чтобы я в её возрасте оставалась такой же подвижной, а не позволила времени взять надо мной верх. Где-то щёлкает дверь, и более тяжёлые шаги проходят мимо моей двери без единого слова, прежде чем направиться вниз. Я со вздохом облегчения выдыхаю — он не постучал в мою дверь. Я не помню, чтобы слышала будильник из его спальни. Я слышу, как дверь фойе открывается, а затем с глухим стуком закрывается. Думаю, из комнаты можно выходить. Я тянусь к двери, прежде чем понимаю, что моя ночная рубашка всё ещё завязана узлом на поясе. Я закатываю глаза на себя и расправляю её обратно до голеней, разглаживая морщины. Я накидываю домашний халат, который Хильда любезно одолжила мне, но остаюсь босиком, чтобы не привлекать её внимания. Я поднимаюсь на цыпочках и крадучись иду по коридору к комнате Райнера. В его комнате довольно тепло, и я завидую его камину. Я замечаю его аккуратно застеленную кровать и понимаю, что у меня нет реального оправдания здесь находиться, если меня поймают. Но любопытство берёт своё, и я продолжаю красться по его комнате, стараясь ничего не нарушить. Мне интересно, что за окном, поэтому я подхожу к высокой штофной блэкаут-шторе и осторожно отодвигаю её в сторону, чтобы выглянуть в окно. За деревьями над кронами поднимаются заснеженные горные вершины. Они выглядят огромными, даже находясь далеко. Могу только представить, насколько они велики вблизи. На улице едва рассветает. Я замечаю дорожку, по которой меня провёл шофёр, и другую отдельную дорожку слева, которая пересекается с территорией. Позволят ли мне исследовать эту другую дорожку? Хруст снега и гравия привлекает моё внимание, и я смотрю вниз — и вижу Райнера. На нём снова его шерстяная рубашка и простые брюки, он выполняет серию гимнастических упражнений: прыжки с разведением рук и ног, отжимания, планки, скручивания на пресс и растяжки. Каждый горячий выдох окутывает облачком прохладный воздух перед ним. Он наклоняется, чтобы ещё несколько раз коснуться пальцев ног, а затем срывается с места и бодрой трусцой бежит по подъездной дорожке. Иней и конденсат на оконных стёклах обещают холодное утро. В Париже всегда было холодно, но он находится не так высоко над уровнем моря. Внезапно я понимаю, что задержалась в комнате Райнера слишком надолго. Хильда, должно быть, гадает, где я — особенно в мой первый день официальных обязанностей. Я выскальзываю из его комнаты и тихо закрываю дверь. Я быстро на цыпочках возвращаюсь в свою комнату и закрываю дверь.

Переодевшись из ночной рубашки в свежее бельё и одежду, я на мгновение замираю. Приятное ощущение мягкой, свежей ткани под кончиками пальцев напоминает мне, чтобы я никогда больше не принимала их как должное. Я вешаю ночную рубашку в шкаф. Там же я замечаю, что Хильда оставила записку, приколотую к чёрному платью с полосатым передником: платье только для особых случаев. Я выбираю тёмно-синее платье с кружевом по краям воротника и манжетам. Поверх него я повязываю простой белый передник. «От кутюр», — усмехаюсь я про себя. Одевшись, я привожу в порядок волосы и укладываю их в аккуратный низкий пучок на затылке, закрепляя невидимками. Рядом стоит ролик с духами, поэтому я позволяю себе нанести по капельке на запястья и немного за уши. Я благодарна Хильде за то, что она укомплектовала туалетный столик для меня.

Я встречаю Хильду внизу, на кухне. Она улыбается. Запах горячего кофе заставляет мой рот наполниться слюной. Я решаю сначала налить себе стакан свежей воды — для пересохшего горла. Пока я пью, это ещё одно напоминание о том, что я никогда больше не буду принимать как должность.

— Guten Morgen, Жюльен… — Хильда осекается и виновато улыбается. — Моя ошибка. Bonjour.

— Bonjour, — отвечаю я с улыбкой. Возможно, Хильда сделает это положение более сносным. Даже если это просто светские беседы за едой и общие дела по дому. Я наблюдаю, как она двигается по кухне, готовя завтрак.

— Что ж, возможно, мне придётся попробовать, дорогая. Покажете мне?

Мне не нужно показывать ей, как мазать хлеб маслом и ветчиной. Но добрые усилия Хильды успокоить меня помогают ослабить растущий узел в желудке. Я соглашаюсь и откусываю ещё кусочек бутерброда. Съев ещё немного, я чувствую себя немного лучше. Я тянусь к кофе и делаю глоток, всё ещё восхищаясь вкусом. Я до сих пор не могу понять, как, чёрт возьми, у них есть доступ к настоящему кофе, а не к варёным жёлудям и цикорию.

— Можно вас кое о чём спросить? — Я думаю о невидимках в своих волосах и о том, как хорошо укомплектован мой туалетный столик. О том, что у Хильды есть целый шкаф одежды для меня. Возможно, это вопрос, на который я лучше не буду знать ответа. Вместо этого я выбираю другой жгучий вопрос.

Хильда замирает с вилкой у рта, чтобы ответить:

— Конечно.

Я наклоняюсь к Хильде поближе, словно в стенах прячутся подслушивающие.

— Как, чёрт возьми, у вас есть доступ к настоящему кофе?

Без предупреждения дверь на кухню распахивается — к нам присоединяется Райнер.

— Guten Tag*, [ «Добрый день» (нем.)] — приветствует он своё появление любезно, и Хильда отвечает ему с равным энтузиазмом. Райнер вежливо поворачивается ко мне. Он слегка кланяется. — И bonjour вам, Жюльенна.

Я нервно киваю. Хильда встаёт, чтобы поприветствовать его. Они переговариваются между собой на их общем языке. Я рада, что она может отвлечь его внимание от меня, хотя бы на секунду. Она протягивает ему небольшой свёрток из ледника — без сомнения, его обед. Райнер в той же форме, которая была разложена на его кровати. Его серо-зелёный служебный китель свободно висит на груди, а рубашка плотно облегает шею. Волосы зачёсаны назад, и под нос мне подплывает знакомый запах одеколона, который я учуяла накануне. Его ботинки чистые и начищенные, без следов грязи, которая облепляла их прошлым вечером. Возможно, я задержала бы взгляд немного дольше, если бы не была его пленницей. Прежде чем я успеваю отвернуться, Райнер, должно быть, чувствует мой взгляд на себе, и он одаривает меня красивой улыбкой. Его глаза всё ещё сверкают той же зловещей искрой, и это ничуть меня не успокаивает. Райнер делает себе небольшую тарелку и ест довольно быстро, стоя. Хильда шлёпает его по руке в воспитательном жесте — мол, не хочет ли он к нам присоединиться — прежде чем снова сесть рядом со мной.

— Жюльенна, кажется, вы спрашивали Хильду о кофе? — снова говорит он, попутно наливая себе чашку. У этого человека отличный слух, и я мгновенно вздрагиваю.

Чашка подносится к его опускающимся губам, и он поднимает её в мою сторону, словно провозглашая тост.

— У меня есть свои связи. Это всё, что вам нужно знать. Даже моя любимая старшая экономка не знает. — Он подмигивает Хильде, хотя она, кажется, этого не замечает. Он продолжает: — Вы узнаете, Spatzi [ «Воробушек» (нем.)], что я всегда получаю то, что хочу.

Он снова подносит кружку к губам, чтобы отпить.

— Райнер определённо преуспел с таким образом мыслей, я вам скажу, — добавляет Хильда.

Мышцы моих глаз начинают болеть от того, как отчаянно я пытаюсь не закатить их.

— Да, определённо преуспел.

Я больше не обращаю внимания, пока они продолжают переговариваться между собой по-немецки. К счастью, я могу спокойно закончить завтрак. Они оба заканчивают, и Райнер уходит с кухни, а я встаю, чтобы помочь Хильде с посудой.

— Я сама приберу. Иди помоги ему с пальто.

Я колеблюсь, желая вместо этого предложить свои услуги Хильде. Быть рядом с Райнером, наедине, даже просто в коридоре — это слишком напрягает меня. Как бы я ни надеялась избегать Райнера насколько возможно, нечестно ожидать, что Хильда будет постоянно рядом со мной, чтобы держать его на расстоянии. Она не оборачивается, чтобы передумать — вопрос решён, и я выхожу с кухни, чтобы встретить Райнера у двери. Он уже застегнул китель и поправляет пуговицы перед зеркалом. Я беру его шинель, он поворачивается ко мне, и мальчишеское удивление на его лице говорит мне, что он ожидал Хильду, а не меня. Он одаривает меня ещё одной красивой, зубастой улыбкой.

— Ах, schatzi. [ «Сокровище, дорогая» (нем.)] Спасибо.

Его улыбка и это ласковое обращение заставляют мой желудок перевернуться. Хотя, возможно, это я могу приписать очередному полноценному завтраку и кофе. Я помогаю ему надеть пальто. Когда я приближаюсь к нему, нельзя отрицать, как восхитительно он пахнет. Я должна напомнить себе, кто он и чем занимается, и не превращаться в краснеющую школьницу. Следом — его фуражка, и слава богу, что мне не нужно надевать её ему на голову, как его слуге. Он застёгивает пальто и достаёт из кармана кожаные перчатки.

— Я полагаю, вы будете хорошо себя вести, пока остаётесь под моей опекой? Я всё знаю о том, как вы усложнили жизнь *Untersturmführer* [унтерштурмфюреру] Мейеру.

Его очаровательная улыбка слегка меркнет.

Я вздрагиваю, вспоминая чистый ужас, который испытала, когда меня силой тащили в этот дом. Бурлящая паника — мысли только об изнасиловании и жестокости. Горячая кровь приливает к рукам и бицепсам, заставляя их непроизвольно напрячься. Мне хочется ударить его по его самодовольной физиономии. Его бровь поднимается — гнев на моём лице, должно быть, очевиден.

— Поэтому меня усыпили? — вопрос вылетает из моего рта с таким презрением и так быстро, что я не успеваю поправить тон.

Если он зол, он этого не показывает. Вместо этого он отвечает спокойно:

— Я не хотел, чтобы вы пострадали. Это был лишь лёгкий транквилизатор. Курт сказал, что вы едва не сбросили его и себя с лестницы спиной вперёд. Кстати, оставили ему пару хороших синяков.

И я бы сделала это снова.

— Мне было страшно. Думаю, вы можете это понять, — на этот раз я исправляю тон.

— Поэтому я сказал ему забыть об этом. Несколько синяков — это ожидаемо от испуганного маленького воробушка, — отвечает он ещё более ласково, проводя кожаным кончиком пальца у меня под подбородком. — Теперь вы в безопасности. Просто хорошо себя ведите, выполняйте указания, и мы прекрасно поладим. Да?

Хорошо себя вести. Хорошее поведение вознаграждается горячей едой, тёплой постелью и теперь уже безопасностью со стороны человека, считающегося моим врагом. Но если бы он не заметил меня, я бы носила деревянные башмаки и мешок из-под картошки, стоя по щиколотку в снегу. А если бы его вообще не существовало, меня бы здесь не было в первую очередь. Никого из нас бы здесь не было. Он выжидающе смотрит на меня, а я всё ещё медлю с ответом. Я не хочу говорить «да». Я хочу кричать и ударить его. Я хочу украсть ключи от его машины, научиться водить и сбежать обратно во Францию. Но ни одно из этих действий не поможет мне выжить. Я даже не знаю, где нахожусь. Я изо всех сил стараюсь унять пульсирующую боль в груди. Я сглатываю и смотрю в его ожидающие глаза как покорная домработница, которой я поклялась стать. Я медленно киваю и наконец отвечаю просто:

— Да, герр Вольф.

Почти полдень. Сегодня Хильда проводит для меня более детальную экскурсию по кладовой — как мы заказываем продукты, её политику «первым пришёл — первым ушёл» и как долго обычно всё хранится, прежде чем нужно снова заказывать. Продукты мы получаем почти ежедневно, в зависимости от того, что нам нужно и что доступно в городе или что привозят для других охранников в казармы. Пока мы ходим по дому, я понимаю, как легко здесь убирать — Хильда уже содержит его в безупречном состоянии.

— Немного наводить порядок каждый день — и всё будет выглядеть презентабельно, — Хильда с гордостью показывает мне свои методы. Дом без детей, без животных и с хозяином, который редко бывает дома, — это лёгкая работа.

— А сегодня понедельник, так что у нас день сбора белья. Парадные сюртуки Райнера отдают в химчистку, у них есть специальная технология для шерстяных вещей, кителей и брюк. Идёмте за мной.

Мы начинаем наверху, собирая вещи из его корзины для белья. Хильда показывает мне большой мешок с инициалами Райнера и адресом, и мы складываем всё внутрь. Внезапный стук слегка пугает нас, мы обе смеёмся, и она проводит меня вниз.

— Должно быть, прачка.

Её рука замирает на дверной ручке, и она с беспокойством смотрит на меня. Голос Хильды — приглушённый шёпот:

— Просто приготовьтесь. Некоторые из работников, которых вы увидите, — заключённые. Я… — Она колеблется, обдумывая следующие слова (или снова переводит их в голове). Она продолжает: — Вам может быть тяжело их видеть. И мы не можем делать ничего, что сочтут помощью. Хорошо? Никому нельзя заходить внутрь, мы не можем давать им еду… и просто… не привязывайтесь.

Холодный пот выступает из моих пор и стекает по затылку, пока слова Хильды доходят до моего сознания. Реальность того, от чего Райнер меня спас, будет стоять на моём пороге каждый день. Тревога извивается в моём животе, когда Хильда распахивает дверь.

Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы не закричать. Передо мной стоит она с дрожащим в розовых руках планшетом — одна из моих танцовщиц. Люсетта. За ней — работающий грузовик, рядом стоит охранник. Её глаза расширяются, когда она видит меня. Я быстро жестом показываю из-за спины Хильды, чтобы она молчала, и качаю головой. Она быстро понимает и пытается расслабить лицо.

— Э-э… гу-гу-гутен… — Люсетта мучительно выдавливает из себя немецкие слова, которые ей, видимо, только что объяснили. Хильда вежливо останавливает её поднятой рукой.

— Français? [ «Французский?» (фр.)] — улыбается Хильда.

Люсетта вздыхает с облегчением, быстро кивает и продолжает на французском:

— Доброе утро, мадам. Я забираю стирку?

— Разумеется. Вы безупречно вовремя. Мы только что закончили. Вы новенькая?

— Да-да, мадам. Я только вчера начала.

— Так держать. Здесь пунктуальность очень важна. Уверена, у вас всё получится. Жюльенна, передайте ей, пожалуйста, мешок.

Мне нужно думать быстро. Возможно, я смогу передать Люсетте записку. Это уже начало.

— Хильда, можно я отдам ей и своё пальто? После того, как я была… в поезде…

Хильда не нужно, чтобы я заканчивала мысль. Её губы сжимаются в тонкую линию, но она соглашается.

— Да, но быстро. Вы увидите, что здесь у всех есть свой график.

Я киваю и быстро бегу наверх, в свою комнату. Я беру пальто и достаю из кармана шоколадку. Я отрываю от обёртки кусочек, достаю из кармана передника карандаш и быстро пишу: «Je t'aime. Всё будет хорошо». Это лучшее, что я могу придумать. Я заворачиваю записку вокруг кусочка шоколада и засовываю обратно в карман пальто, прежде чем вернуться вниз. Хильда выглядит слегка нетерпеливой, и я извиняюсь за то, что так долго, прежде чем передать пальто Люсетте.

— Простите, что заставила ждать. Спасибо, что заберёте пальто. Я проверила карманы, но, пожалуйста, просмотрите ещё раз как следует.

Я делаю шаг вперёд и смотрю в дрожащие голубые глаза Люсетты. Её свет уже тускнеет. Должно быть, она уже повидала ужасные вещи. При ближайшем рассмотрении я замечаю, что платок на её голове завязан чуть выше лба, открывая грубо выбритую голову. Её прекрасные медные кудри исчезли. Я жалею, что не могла держать её за руку, когда это делали с обеими нами. Теперь я пользуюсь плодами её принудительного труда. Она выглядит слабой, и цвет её лица бледнеет. Когда я передаю ей вещи, я быстро сжимаю её руку. Я не могу ничего сказать, чтобы не вызвать подозрений Хильды. Глаза Люсетты наполняются слезами. Я пытаюсь передать ей более глубокий послание взглядом. «Ты справишься. Всё будет хорошо». Мы не задерживаемся, я быстро отделяюсь и отступаю обратно за Хильду.

Люсетта перехватывает свёрток поудобнее, прижимая к боку, и быстро кивает, взглянув на планшет.

— Я верну всё обратно до пяти.

— Хорошо, дорогая. Спасибо.

Хильда улыбается и закрывает дверь.

Хотя видеть Люсетту живой — огромное облегчение, это не совсем та встреча, на которую я надеялась. Увидев её впервые со времён Парижа, облавы и всех связанных с этим страданий, я чувствую непреодолимое головокружение. Я прижимаюсь к дверному косяку гостиной, сосредоточившись на сучке в деревянном полу под ногами, чтобы обрести равновесие. Хильда поворачивается ко мне.

— Вы в порядке, дорогая?

Я колеблюсь, чувствуя озноб и ломоту в плечах и шее.

— Мне нужно прилечь. Это можно?

— О, конечно. Помочь дойти до комнаты?

Она приближается, но я протягиваю руку, делая первый шаг к лестнице и хватаясь за перила.

— Я сама справлюсь. Но спасибо.

И я справляюсь — но только на какое-то время. Я добираюсь до спальни, скольжу под одеяло и сворачиваюсь клубочком, уткнувшись головой в колени. Всё вдруг становится невыносимым: Люсетта в тюремной робе, солдат у грузовика — всё это наваливается разом. Я сползаю на бок и закрываю глаза от солнца, которое вдруг назойливо светит в окно и начинает вызывать мигрень. Через несколько минут тишины и попыток успокоить дыхание я проваливаюсь в сон.

После столь необходимой передышки я просыпаюсь в вечерних сумерках. Я волнуюсь, что Хильда расстроена, поэтому быстро встаю с кровати и спускаюсь вниз. Аромат розмарина и курицы ударяет в нос, как только я открываю дверь. Ужин в процессе приготовления. Я подхожу к Хильде, чтобы извиниться за то, что убежала в свою комнату, но, когда я открываю рот, парадная дверь снова подаёт голос — к нам пришли. Люсетта. Хильда просит меня открыть дверь, пока она достаёт что-то из духовки, и я подчиняюсь. Открывая дверь, я понимаю, что здесь темнеет быстро. Небо расплывается полосами пурпурного и оранжевого, солнце садится за далёкими горами. Люсетта стоит с нашим чистым бельём. Она ярко сияет мне, но, должно быть, вспоминает, что Хильда может появиться в любую минуту, и сдерживает эмоции.

Я улыбаюсь.

— Здравствуйте. Точно вовремя, я смотрю.

— Да… — она колеблется, явно порываясь назвать меня по имени. Видимо, тоже старается быть осторожной. Протягивая мне свёрток, она сжимает мою руку в ответ на то утреннее пожатие. — И я тщательно проверила карманы, как вы просили.

— Спасибо. В то же время на следующей неделе? — я ярко улыбаюсь.

— Да, мисс. Хорошего вам вечера.

Она быстро уходит в сумерки — ей, без сомнения, холодно, так как солнце почти полностью село. Я закрываю дверь и ищу Хильду для следующих инструкций. Она ведёт меня наверх, показывает шкаф Райнера и куда вешать его вещи. Оставшись одна в своей комнате, я вешаю пальто в шкаф и снова запускаю руку в тот же карман, куда положила записку для Люсетты. Кончик пальца задевает бумажку, и я поспешно выхватываю её. Это крошечная свёрнутая записка, прицепленная к концу невидимки. Впечатляюще. Нужно будет запомнить этот способ. Я закалываю невидимку в волосы и иду в ванную — чтобы побыть наедине. Заперев за собой дверь, я разворачиваю крошечную бумажку и подношу к лампе, чтобы прочитать.

«Je t'aime. Pas de deux?» [ «Люблю тебя. Дуэт?» (фр.)]

К горлу подступает комок, я с трудом сдерживаю слёзы. «Pas de deux». Она просит дуэта. Умный ход — предложить работать вместе на языке, который боши вряд ли поймут. Присутствие Люсетты и её смелость передать записку обратно даёт мне заряд той силы, которая мне нужна, чтобы сохранять свою роль. Я спускаю записку в унитаз и возвращаюсь к раковине мыть руки. Если Люсетта хочет работать вместе над чем-то — над чем угодно, — то, возможно, всё не так безнадёжно.

— Пожалуйста, Адриен. Ты знаешь, как я ненавижу, когда ты уходишь.

В тот вечер луна ярко светила сквозь открытый люк в нашей мансарде над танцевальной студией. По рукам побежали мурашки от свежего ветерка, проникавшего сквозь волосяные трещины в стенах. Я сидела на краю нашей кровати, сжимая в кулаке у самого сердца комок простыней. Глаза наполнились слезами.

Адриен поправил воротник перед зеркалом и повернулся ко мне. Он подошёл своей обычной длинной походкой и опустился на колени, чтобы сравняться со мной взглядом. Он поднял мой подбородок, заставляя посмотреть в его глаза.

— Ma chérie. [ «Дорогая моя» (фр.)]

Слёзы потекли, как всегда, в эти ночи.

— Я люблю тебя. Но мы же договорились, помнишь? Пока мы возвращаемся друг к другу.

Адриен целует её в макушку. Единственная проблема с нашим договором была в том, что я никогда ни с кем не выходила. У меня не лежало сердце к открытым отношениям. Эта схема никогда не должна была измениться. Я плакала, он напоминал мне об уговоре, он уходил, я лежала в кровати и плакала, пока он не возвращался и не прижимал меня к себе. В некоторые ночи я уже спала. В другие я слышала его возвращение, быструю остановку в ванной, а затем он присоединялся ко мне в постели, пока я притворялась спящей. И до следующего его свидания я снова была его единственной девушкой. Особенные вечера в ресторанах, маленькие сюрпризы, долгие ночи любви и вина. Чувство вины за то, как Адриен помогал моей карьере, всегда тяготило меня. Он сделал меня прима-балериной. Звездой. Он любил меня с первого дня. Я была ему должна. Ведь правда? И куда бы я пошла? Мы жили вместе годами. Разрушил бы он мою карьеру, если бы я ушла?

Но после вторжения в Париж, хотя эти особенные ночи в ресторанах резко прекратились, его собственные ночные выходы стали чаще. С кем, чёрт возьми, он мог встречаться, когда нацисты ввели комендантский час и кишмя кишели в каждом уголке Парижа? Я начала думать, что, возможно, мне придётся бежать из Парижа, если я больше не смогу выступать в своём театре. Это также означало оставить Адриена. До того дня, когда к нему обратились с особым предложением организовать спектакль.

С момента облавы прошёл почти месяц. Я предполагаю, что нахожусь здесь уже около двух недель с тех пор, как сошла с поезда. Я не перестаю думать об Адриене и о том, где он. И о том, как он эгоистично решил бросить всю свою труппу в грубые руки нацистов. Если бы дело было в его собственной выгоде, я бы не удивилась. Адриен эгоистичен — до такой степени, что преувеличивает свою плохую близорукость, чтобы не идти защищать свою страну на войну.

— Я лучше буду сражаться искусством, чем пистолетами, — говорил он.

Он также использовал свой театр, чтобы создать гарем из женщин. Но это моя собственная дурацкая вина, что я осталась.

Делая утреннюю растяжку, я размышляю о воспоминаниях о нашей первой встрече много лет назад. Когда меня только зачислили в настоящую танцевальную академию, там действовало строгое правило, что учёба всегда должна быть в приоритете. Сначала проблем не было, пока мой преподаватель Адриен не увидел мой истинный потенциал. Он был героем в моих глазах. Он был харизматичным и умел так владеть аудиторией или студией, что у тебя не было выбора, кроме как слушать. Каким-то образом он уговорил моих родителей позволить мне жить с ним и его лучшими ученицами, чтобы я могла сосредоточить всё своё внимание на танцах. Он обещал им, что, когда я закончу, он сможет вывести меня на профессиональную сцену в течение года, и я буду на пути к тому, чтобы стать прима-балериной. Сначала нерешительная, моя маман поняла, что её дочь теперь может осуществить свою мечту. Папа тоже скептически относился. Но после того, как он увидел наше первое выступление, он понял, что Адриен не просто пускает пыль в глаза.

Когда я начала жить с ним и девушками, мы стали той труппой, которую я знаю сегодня. Адриен научил меня очень многому. Я могла двигаться так же легко, как пёрышко, подхваченное мягким ветерком. Я научилась использовать каждый дюйм своего тела — от кончиков пальцев ног до кончиков пальцев рук — чтобы рассказывать историю. После того, как мы так интимно двигались вместе на уроках и в студиях, он впервые научил меня истинному значению «la petite mort» («маленькая смерть» — французская метафора оргазма). Мне сказали, что если я не испытала настоящей страсти как женщина, то не смогу должным образом передать её зрителю. Эти… внеклассные уроки превратили наши отношения «учитель-ученица» в страстные. Тогда я не думала о его возрасте. Когда привлекательный мужчина хвалит тебя, относится по-особенному и обещает славу, легко поддаться всему этому вниманию. Особенно когда эти же привлекательные мужские руки ощупывают тебя во время урока. Касаются твоей талии, бёдер, внутренней поверхности ног… Твои гормоны, вся эта похвала и обожание, которое ты получаешь, пересиливают логику и заставляют сделать очень-очень глупую вещь. Когда обещания выпуститься из учениц в кордебалет, затем в дублёрши и наконец стать прима-балериной к семнадцати годам и имя которой будет у всех на устах — сбываются, тебе хочется любить его в ответ за всё, что он для тебя сделал. Оглядываясь на это сейчас, десять лет спустя, я жалею, что не могу защитить ту маленькую девочку, которой я когда-то была, и уберечь её от глупой ошибки с мужчиной, который в конце концов разобьёт ей сердце.

Дом просыпается, вырывая меня из моих размышлений. Райнер молча проходит мимо моей двери и спускается вниз. Хильда возится, выключив будильник. Я заканчиваю свои плие и решаю, что пора освежиться перед новым днём. Сегодня суббота в доме Вольфа. Я довольно быстро освоилась с распорядком. Суббота ничем не отличается от остальных дней недели. У нас с Хильдой по-прежнему есть свои обязанности, а Райнер приводит себя в порядок и готовится к новому дню.

— Guten Morgen. Bonjour, [ «Доброе утро» (нем.), «Здравствуйте» (фр.)] — приветствует он нас обоих, взяв яблоко.

Он замечает планшет с кладовой рядом с моей тарелкой и снова смотрит на Хильду.

— Ага. Пожалуйста, добавьте к сегодняшней доставке побольше. Я принимаю сегодня вечером сослуживцев. Сделайте жаркое, если сможете — курицу или свинину, что угодно. И научите Жюльенну, что полагается.

Я сосредоточенно намазываю джем на круассан, пока мой мозг переводит. Я оживляюсь, только когда слышу своё имя. Райнер встречается со мной взглядом, прежде чем переключить внимание обратно на Хильду, которая явно расстроена.

— Райнер! Ты же знаешь, как я ненавижу, когда ты не предупреждаешь о вечеринках заранее! — Она выхватывает список покупок и начинает яростно его переделывать. — Сколько человек?

— Всего трое офицеров с их спутницами плюс мы трое. Ничего грандиозного, моя дорогая. Если я знаю тебя так, как знаю, то знаю, что ты справишься. К тому же это хороший урок для Жюльенны — как готовиться к неожиданностям.

Я прикусываю язык, почти буквально. Ужин в последнюю минуту — вот это неожиданность. Я почти забыла о своих собственных неожиданных проблемах в Париже: очереди за едой, карточки, постоянная угроза нацистов и продажные полицейские, готовые доказать что угодно своим новым хозяевам.

— Жюльенна? — зовёт Райнер, приближаясь к входной двери.

Я вскакиваю — слишком погрузилась в свои горькие мысли и забылась. Я как обычно помогаю Райнеру с пальто, перчатками и фуражкой.

— Не позволяй Хильде тебя пугать. Она ненавидит сюрпризы в последнюю минуту, но, думаю, в стрессовой ситуации она расцветает.

Он подмигивает. Не Хильда меня пугает. Это ты и то, как по-дьявольски французский мурлычет из твоего рта. Я пытаюсь изобразить улыбку и лёгкий смех, но это выглядит неестественно и совершенно неубедительно. Райнер тоже это замечает. Его рука без перчатки тянется ко мне, пальцы нежно убирают прядь выбившихся волос за ухо. Это знакомое движение вызывает у меня одновременно желание закричать и растаять.

— Ты в порядке?

Его сладкий тон и беспокойство — это слишком много, я чувствую, что вот-вот развалюсь на части. Нет! Нет, ты, идиот, я не в порядке! — хочется мне закричать. Мне хочется толкнуть его и выбежать за дверь. Но бесполезно. Поэтому я пытаюсь солгать.

— Да… просто устала. Боюсь, я плохо спала.

Выражение беспокойства на лице Райнера слишком доброе. Мне даже становится стыдно, что я ему лгу.

— Мой милый воробушек, — он наклоняется ближе, его голос — мягкий, утешающий шёпот, — тебе не о чем беспокоиться. Теперь ты в безопасности. Здесь с тобой ничего плохого не случится.

Безопасность. Чувство, которое было утрачено для меня с мая прошлого года, когда нацисты захватили мою страну. Теперь я в доме одного из них. Но его утешительные слова, добрые жесты и гостеприимный дом возвращают мне все те хорошие ощущения, которые даёт безопасность. Я должна быть осторожной. Хотя всё это хорошо, это не меняет моих обстоятельств. Райнер остаётся тем, кто он есть, а я остаюсь его пленницей.

— À bientôt, [ «До скорого» (фр.)] — он приподнимает фуражку в мою сторону перед уходом.

Хильда на кухне ведёт целый спор сама с собой. Я подхожу помочь убрать со стола после завтрака.

— Что-то случилось? — спрашиваю я.

Хильда берёт себя в руки, но ненадолго.

— Райнер принимает сегодня вечером гостей, дорогая. Меня это просто бесит, потому что он почти никогда не предупреждает, а мы только что вместе составили список. Он не понимает, как тщательно я должна планировать запасы еды на всю неделю, а потом он вставляет палку в колесо.

Я впервые вижу, чтобы она жаловалась на него.

— Просто я люблю всё подготовить, вот и всё. А тут ещё нужно научить вас принимать гостей вдобавок к организации всего в последнюю минуту.

— Я быстро учусь, Хильда. Вы же знаете, я помогу вам на всех этапах.

Я понимаю её разочарование. Спонтанные дела или идеи Адриена всегда бросали меня в водоворот, если у меня были планы на другое. Помогать Хильде — не худшее, что я обнаружила за это время. Она может быть немного дотошной, но зато она знает, как поддерживать дом в порядке. Если мне придётся сделать немного больше, чтобы облегчить ей день, я знаю, она это оценит.

— Спасибо, Жюльенна. Я знаю, что поможете. Должна признаться, я немного волновалась, когда вы сказали, что не знакомы с домашним хозяйством. Но с вами приятно работать. У вас отлично получается.

Хильда сжимает мою руку и дарит мне добрую, искреннюю улыбку. Я отвечаю тем же, чувствуя себя с ней намного комфортнее, чем когда мы только встретились.

К нам приходит другой заключённый, чтобы забрать наш список покупок. Это невысокий мужчина, смирный и худой, но с добротой в глазах, которую лагерь у него не отнял. Я суну ему потом булочку, когда он принесёт доставку, а если Хильда спросит — пусть винит меня. Хильда поручает мне вымыть дом сверху донизу — переделать то, что мы делали всю остальную неделю. Ей так проще придумать меню в последнюю минуту, не переводя всё для меня на французский. Когда она заканчивает, она сосредотачивается на чистке кухни и столовой. Она открывает сервант, чтобы достать набор лучших тарелок, чашек и деревянную коробку со столовыми приборами. Гравировка на крышке тёмной коробки говорит о многом: «Christofle». Тонкое французское серебро. Вид этой коробки заставляет мою кровь закипеть, а сердце — сжаться. Ещё одно французское имя там, где ему не место. Украли ли эту коробку у французской пары во время облавы? Был ли это подарок Райнеру за то, что он отличный мерзавец? В руках напрягается неконтролируемое желание швырнуть коробку об стену. Я медленно выдыхаю, успокаиваясь. Раньше я никогда не считала себя злым человеком. Боюсь, что, если не буду осторожна, это место изменит мою душу.

Дом Вольфа выглядит так великолепно, что ни за что не скажешь, будто вечеринку собрали в последнюю минуту. В столовой мерцают свечи рядом с потрясающей центральной композицией, которую Хильда соорудила из еловых веточек, падуба, шишек и лент. Камин в гостиной оживает потрескивающим, тёплым огнём, который я заранее разожгла для гостей. Запах жареной свинины и гвоздики наполняет кухню вместе с картофелем и морковью. Небесный аромат свежеиспечённого яблочного пирога Хильды добавляет очарования ранней зимней атмосфере. Если бы не нацисты, это было бы похоже на праздничный ужин дома с моей семьёй.

Мы обе освежились и переоделись в нашу парадную форму. То самое чёрное платье и белый передник в тонкую полоску, которые Хильда оставила для такого случая. Я укладываю волосы в балетный пучок. Хильда впечатлена тем, насколько тугим и аккуратным он у меня получается. Годы практики, говорю я ей со смехом.

Я встречаю Райнера у двери, когда он возвращается с работы раньше обычного, чтобы снять его пальто и фуражку. Он улыбается, глядя на всё — включая меня, его взгляд задерживается чуть дольше, чем мне хотелось бы. Я забираю его вещи, и он быстрым шагом направляется к лестнице, чтобы приготовиться к приёму гостей.

— Ах, Жюльенна! — зовёт меня Хильда.

Я оборачиваюсь из фойе, вешая пальто Райнера. Она достаёт из кармана передника маленький свёрток.

— Свежие бритвенные лезвия. Он предпочитает их обычным казённым. Я совсем забыла положить их в его ванную. Не могла бы ты отнести их ему? Мне нужно проверить жаркое.

— Конечно.

Я беру свёрток и поднимаюсь наверх, в комнату Райнера. С каждым шагом моя тревога нарастает. Наедине с Райнером, в его комнате. Не самый идеальный сценарий. Я буду быстрой. Дверь приоткрыта, но я слегка стучу. Он сразу не отвечает, и я думаю бросить свёрток на кровать и уйти.

— Ja? [ «Да?» (нем.)] — его голос звучит отдалённо.

Чёрт. Должно быть, он в ванной. Я осторожно вхожу в его комнату. Это ощущается слишком интимно. Его камин потрескивает, на краю маленького огня стоит чугунный чайник. Дверь ванной распахивается. Райнер стоит без рубашки, его брюки и подтяжки свободно висят на талии. Жар ползёт по моей шее к лицу, потому что я не могу не разглядывать каждый дюйм его впечатляющей фигуры. Должна признать, я никогда не видела ничего подобного. Адриен и танцовщики, с которыми я работала, были поджарыми, стройными и подвижными. Способными поднимать балерин, перебрасывать друг другу, но при этом легко и грациозно прыгать по сцене. Но Райнер сложен иначе. Его плечи сильные, ключицы слегка проглядывают под ними. У него сильные, рельефные бицепсы, которые напрягаются при каждом его движении, когда он тянется за полотенцем. Торс широкий, с чёткими мышцами, кубиками пресса и косыми мышцами живота. Грудные мышцы идеально очерчены и сильны. Должно быть, он плавает, когда теплее, — предполагаю я. Пока я разглядываю его грудь, мне внезапно хочется провести пальцами по небольшой полоске песочных волос и слегка потянуть их в кулаке. У меня всё переворачивается внутри, когда он поворачивается ко мне, и его пресс глубоко врезается в паховую область, создавая глубокую ложбинку над брюками. Мой язык касается кончика клыка, когда чувства желания и влечения, забытые мной со времён Парижа, пробираются обратно в мой мозг. Но чувства тоски, вины и опасности напоминают мне, кто он и где я. Хуже всего то, что я не знаю, каким чувствам хочу подчиниться.

Райнер одаривает меня полуулыбкой, приближаясь. Его пшеничная вечерняя щетина делает всё ещё хуже. По утрам он всегда чисто выбрит. Почти жаль, что он сейчас всё это сбреет.

— Жюльенна, какой сюрприз.

Сюрприз, и правда. Я сглатываю, чтобы смочить пересохшее горло.

— Хильда попросила меня передать вам лезвия.

Я приближаюсь осторожно, но сохраняю дистанцию. Я стараюсь игнорировать его большую кровать на периферии.

Но Райнер не понимает намёка — он подходит на ненужно близкое расстояние. Он снова нанёс немного одеколона, но я всё равно слышу под ним его естественный запах. Я нахожусь на уровне его ключиц. Мне приходится запрокидывать голову, чтобы не сводить с него глаз. Но его глаза отрываются от моих, он окидывает меня взглядом снизу вверх. Я понимаю, что он впервые видит меня готовой к вечеринке — с аккуратно уложенными волосами и в платье, предназначенном для особого случая, пусть это и платье прислуги.

— Ты очень хорошо выглядишь, Жюльенна.

Его глаза на моих губах. Должно быть, он заметил пыльно-розовый оттенок помады, которую Хильда одолжила мне.

Мои щёки заливаются румянцем, и я не могу сдержать улыбку.

— С-спасибо, герр Вольф.

Он наконец забирает свёрток из моей дрожащей руки и подходит к камину. Пока он наклоняется, чтобы взять чайник полотенцем, я смотрю, как напрягаются мышцы его спины, когда он нагибается и выпрямляется. Я пытаюсь стереть из головы эту картину и быстро разворачиваюсь на каблуках, чтобы выйти из его комнаты.

Мои пальцы едва касаются дверной ручки, как вдруг кто-то крепко хватает меня за затылок. Райнер разворачивает меня лицом к себе, напрочь забыв о личном пространстве. Дверь захлопывается, когда он прижимает меня спиной к ней. Я едва успеваю ахнуть, как его губы врезаются в мои. Мои глаза бешено мечутся в поисках хоть чего-то, чем можно его ударить, но поблизости ничего нет. Я отчаянно бью его по груди и пытаюсь оттолкнуть, но я — пёрышко, ударяющееся о бетонную плиту. Райнер не двигается с места. Его губы изгибаются в улыбке на моих губах. Его пшеничная щетина щекочет мой подбородок. Его твёрдая, горячая грудь под моими ладонями вызывает воспоминания о бесчисленных ночах, когда я сжимала грудь Адриена, пока он занимался со мной любовью. Но это не любовь. Это грубая, злая страсть. Такая страсть, о которой я только читала в тайных любовных романах, которые воровала у маман. Воспоминания хотят, чтобы я подчинилась, а инстинкты кричат мне, чтобы я бежала. Этот мужчина — враг, и он руководит невыразимыми вещами.

Я пытаюсь оторвать лицо, но его рука грубо сжимает мой подбородок, удерживая его на месте. Райнер едва создаёт, между нами, расстояние, когда отрывается от моего рта. Его дыхание — грубое и низкое. Его зрачки расширены от возбуждения, пока его взгляд скользит по моему лицу. Они останавливаются на моём дрожащем рте.

— Поцелуй меня, — шепчет он хриплым дыханием.

Я тревожно ищу взглядом путь к бегству. Я боюсь открыть рот, но мне удаётся прошептать:

— Нет… я не могу.

Его ноздри раздуваются от досады, он выдыхает. Райнер неодобрительно качает головой. Хватка на моём подбородке становится крепче.

— Со временем ты поймёшь, что когда я говорю тебе что-то сделать — это не просьба. Это приказ.

Его большой палец гладит мою нижнюю губу, пока его глаза скользят по моему лицу.

— Мне нужно попробовать тебя на вкус, Жюльенна.

Я пытаюсь сбежать, но он прижимает руку к двери, создавая барьер своей сильной рукой. Слева от меня стена, справа — дверь. Он зажимает меня между ними, прижимаясь всем телом. Моя кожа пылает от интимных воспоминаний, когда моё сердце колотится в груди. Я открываю рот, чтобы снова отказать, и он опять прижимается ко мне требовательным поцелуем. Его полные губы давят на мои, он большим пальцем тянет мой подбородок вниз, разжимая губы и углубляя поцелуй. Что-то глубоко внутри меня сдвигается с места, и я сдаюсь. Я отвечаю на поцелуй — сначала лишь робко, на его грубое требование. Язык Райнера скользит по моей нижней губе, проникает в мой рот и находит мой. Они нежно переплетаются. Он слегка замедляется, чтобы как следует почувствовать мой вкус. Я отвечаю на движение, напряжение в шее и плечах начинает таять. Кончик его языка щекочет мой, прежде чем он отстраняется. Отрываясь от поцелуя, он покусывает и тянет мою нижнюю губу зубами.

Райнер добился своего. Его сильные руки скользят по моей спине, крепко прижимая меня к его твёрдой груди. Я встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до его лица, и он наклоняется, чтобы снова поцеловать меня крепче, с удовлетворённым рычанием. Теперь я уже ни о чём не могу рассуждать. Я не хочу, чтобы он останавливался. Напряжение, тревога и одиночество тают, превращаясь в чистое вожделение, которое стекает по внутренней стороне бёдер. Его руки скользят к моим ягодицам. Он легко поднимает меня, и я обхватываю его ногами за бёдра. Я кладу руки ему на шею для опоры, пока он идёт к кровати. Я чувствую, как его член твердеет сквозь брюки и прижимается к моим трусикам. С каждым его шагом моё лоно ударяется о него, и из моего горла вырываются маленькие всхлипы. Он становится ещё твёрже, слыша их, а мои внутренности сжимаются от желания.

Когда он укладывает меня на кровать, мои ноги всё ещё обвивают его талию, он прерывает поцелуй и голодно смотрит на меня.

— Я долго этого ждал, — шепчет он по-немецки.

Он приподнимается и начинает задирать моё платье. Мой разум в огне, я не могу расшифровать, что он имеет в виду. Я больше не могу сопротивляться. Прилив адреналина и пульсирующая в венах кровь напоминают мне, что я человек. Живая. Полная желания и растущего любопытства, которое мне нужно удовлетворить. Адриен был медленным любовником с поцелуями нежными, как прикосновение носа котёнка к твоей щеке. Но Райнер… Его требовательный рот, цепкие хватка и низкое рычание, вибрирующее сквозь мою душу, пробудили во мне что-то новое. Райнер задирает мою юбку выше талии, его руки грубо сжимают мои бёдра. Я постанываю, когда он впивается пальцами в мою нежную плоть. Его взгляд полон порока, пока он смотрит на мои влажные трусики. Он хватается за свои брюки, чтобы обнажиться, как вдруг громкий стук в дверь останавливает его — его член остаётся сжатым под тканью.

Хильда.

— Райнер, твои гости здесь. Что так долго? Где Жюльенна?

Лицо Райнера темнеет от гнева и разочарования. Если бы не Хильда, он бы с удовольствием трахнул меня грубо и счастливо спустился вниз, зная, что все всё слышали.

— Блядь, — шипит он, глядя на меня внизу — растрёпанную, смущённую.

Райнер кричит в ответ Хильде:

— Скажи им, что я иду!

Это почти рык. Я слышу крошечный вздох Хильды из-за двери.

Я бы тоже хотела кончить. Застигнутая на месте преступления, я чувствую, как нарастающее желание схлопывается в одно мгновение — как воздушный шарик, который сдувается с комичным, почти издевательским звуком. Райнер отстраняется, помогая мне встать. Вставая, я понимаю, что, возможно, Хильда — это спасительная благодать, предотвратившая огромную ошибку.

Но когда я думаю, что я в безопасности, Райнер притягивает меня для ещё одного поцелуя. Он прижимается губами к моему уху, горячее дыхание трепещет по моей шее, пока он шепчет:

— Это не конец, Spatzi. Ты споёшь для меня.

Меня пронизывает дрожь, когда он отпускает меня. Райнер заходит в свою ванную и захлопывает дверь.

Мне нужна минута, чтобы поправить платье, бросив взгляд на кровать — пульсирующее желание медленно отступает. Когда я открываю дверь спальни, холодный взгляд Хильды пугающе похож на взгляд Райнера, и стыд заливает моё лицо. Она прочищает горло, прежде чем заговорить, слова чеканятся, голос полон раздражения.

— Жюльенна, предлагаю тебе посетить ванную и привести себя в порядок. Да?

Я быстро киваю и делаю именно это. Я убираю смазавшуюся помаду с губ и наношу заново. Я поправляю пучок, приглаживая выбившиеся волосы на место. Между ног всё ещё гудит томление, когда я внезапно вспоминаю, как его щетина щекотала мой подбородок. Я ахаю, понимая, что мои трусики всё ещё влажные. Но слышу нетерпеливый стук ноги Хильды за дверью ванной. Мне придётся ходить с чувством вины, прилипшей к моей плоти. Заметит ли кто-нибудь? Я должна как-то справляться и молиться, чтобы трусики быстро высохли.

Спускаясь по лестнице к ожидающим внизу гостям, я не могу перестать думать о том, как быстро мои чувства взяли верх. Некоторых девушек в Париже, которые открыто встречались с нацистами, высмеивали и называли «collaboratrices». Коллаборационистками. И с ними обращались очень недоброжелательно. И справедливо, на наш взгляд. Как они могли встречаться с врагом, который убивал их братьев или даже мужей на полях сражений? Они говорили, что это ради выживания. Но я называла это ложью, когда их «выживание» сопровождалось такими бонусами, как возможность открыто обедать в ресторанах, куда другим хода нет, и получать в подарок награбленное имущество. Теперь, с мокрым пятном на трусах и вкусом нациста во рту, я могла только презирать и судить себя. Хуже всего то, что если бы не война и если бы он был каким-нибудь другим джентльменом, посещающим Париж, у меня не было бы проблем исследовать открытые отношения, которые Адриен так поощрял, с Райнером.

Просто выживай, Жюльенна.

Да. И хотя выживание — это то, чего я хочу, растущая во мне потребность в Райнере — вот чего я хочу ещё больше.

Ужин проходит гладко, к большому удовольствию Хильды. В списке гостей — Курт с женой, у которой такое же младенческое лицо, как у него, но выглядит так, будто она закатит истерику, если ей что-то не понравится. Ещё двое мужчин, которые, как я поняла, по званию ниже Курта, и их невероятно молодые жёны. Им лет двадцать с небольшим, а их мужьям — за тридцать. Вышли ли они замуж за их статус? Женились ли эти мужчины на их молодости, чтобы успешно наплодить ещё нацистов для их движения?

Мы с Хильдой скользим туда-сюда из кухни с тарелками и кувшинами, убирая, меняя приборы и доливая напитки. Самое полезное, что можно вынести из этого ужина, — разговоры между мужчинами. Текущее состояние войны, новости с фронта. Это невероятная сокровищница знаний для того, кто полностью отрезан от мира. Их спутницы обсуждают музыку и искусство — темы, которые в моей прошлой жизни я бы с удовольствием поддержала. Теперь же я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы офицеры больше говорили о том, что происходит за пределами лагеря. Видимо, это не светский разговор за ужином, или информация, которую они могут обсуждать открыто. Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица, сдерживая своё возбуждение, и сосредотачиваюсь на работе. Делаю мысленные заметки обо всём полезном, что можно будет записать позже. Женщины выглядят смертельно скучающими, запертыми между мужьями, обсуждающими политику, так что в середине ужина они меняются местами, чтобы сидеть вместе. Мы с Хильдой в основном игнорируемся, если только кому-то не нужно долить, — за что я благодарна.

Единственное тревожное обстоятельство этого вечера — Райнер. Пока он не взаимодействует с гостями, он не сводит с меня взгляда. Судя по огненному блеску его глаз, он, должно быть, думает о том, что бы он со мной сделал, если бы нас не прервали. Я изо всех сил пытаюсь вытеснить недавнее воспоминание из головы, чтобы сохранить спокойствие.

Легче сказать, чем сделать.

К моему огорчению, ещё один мужчина тоже не сводит с меня своих тревожных глаз. Даже со своей женой рядом. Человек по имени Диттер. Когда в их разговоре о войне наступает пауза, он быстро меняет тему.

— Райнер, где ты взял новенькую?

— Она довольно мила, — вступается жена Диттера, Мике.

— Слишком мила для простой домработницы, — тонкая губа Диттера изгибается в мерзкой самодовольной усмешке, разрезая глубокую складку на его пухлой щеке, похожую на шрам. — Полагаю, ты уже опробовал её.

— Райнер, ты просто пёс, — вступается третий бошь.

Пока Диттер переключает внимание на еду, я вижу, как маска Райнера сползает. Это пугает. Его полуприкрытый, обворожительный взгляд сменяется опасным волчьим оскалом, обращённым к его другу, который увлечённо набивает рот. Ему не нравится, что этот мужчина говорит обо мне, а не то что смотрит на меня. Диттер поворачивает лицо обратно к Райнеру, всё ещё с этой ухмылкой, теперь испачканной едой на губах. За долю секунды Райнер снова надевает маску гостеприимного хозяина. Он не потакает своему другу хвастливой ложью о покорении своей домработницы, хотя всего несколько часов назад был в секунде от этого. Он просто потягивает вино, наблюдая, как разворачивается балаган его гостей.

Судя по её тону, жену Курта не забавляют их комментарии.

— Она Жюльенна Оклер. Прима-балерина из Парижа. Мы видели её на сцене не так давно.

Я стараюсь не вздрагивать, слыша своё имя.

Женщины ахают. Мике снова заговаривает, ударив Диттера по руке.

— Я всегда хотела увидеть её танец! Как, чёрт возьми, она оказалась здесь?

— Спектакль был хорош, пока они не прервали его протестом против нашего присутствия в Париже. Поэтому их всех арестовали, — отвечает Курт деловито.

Жена Курта теперь переключает внимание на Райнера.

— И ты доверяешь ей жить под своей крышей? Она случайно не еврейка? — её лицо искажается от отвращения. Мне хочется сбить это выражение пощёчиной.

Райнер спокойно отвечает:

— Нет, не еврейка. И да, доверяю. Она не говорит по-немецки.

Он не отвечает с тем же презрением к моей национальности, как его гостья.

Наступает очередь Курта раздражённо заметить:

— Она знает, когда вы говорите о ней.

— О, пожалуйста. Все собаки знают свою кличку, когда о них говорят, — вступает третья бошка с лицом, похожим на сморщенную сливу, смеясь над своей шуткой.

Что бы я отдала, чтобы вылить кувшин с вином ей на платье.

— Ты бы знала, Грета, — парирует Хильда.

За столом наступает пауза, прежде чем взорваться хохотом уже над Гретой. Райнер усмехается, допивая вино. Я поворачиваюсь спиной, чтобы скрыть своё веселье, но мне хочется поблагодарить Хильду за то, что вступилась за меня.

После ужина дамы пьют десерт в гостиной, а их кавалеры вместе с Райнером удаляются наверх. Хильда предлагает подать дамам вместо меня, так как они не говорят по-французски, и я её благодарю. По крайней мере, пока Райнер наверху, подавать напитки будет легче. Хильда говорит, что всё, что мне нужно, — это войти и выйти. Многого другого они не попросят. Я убираю со стола, пока Хильда готовит поднос с чаем и кусочками пирога для дам. Она помогает мне с подносом для мужчин, который состоит из крошечных стопок Underberg (прим.: это немецкий травяной биттер, который традиционно пьют после еды как дижестив) — дижестива, пахнущего сильным лакричником и гвоздикой. Я осторожно несу поднос наверх и следую за раскатистым смехом по коридору в кабинет Райнера. Я осторожно приближаюсь к двери, пытаясь подслушать их разговор. Вглядываюсь в толстые стены. Удаётся уловить лишь несколько слов: «железные дороги», «лагеря», «транспортировка», «депортации». Скрип половицы под моими ногами выдаёт меня, и они на мгновение замолкают. Я быстро стучусь в дверь, и Курт встречает меня своим обычным жизнерадостным выражением.

— Это девушка, — говорит он через плечо, безучастно.

— Впусти её, — равнодушно отвечает Райнер.

Я протискиваюсь мимо Курта в то минимальное пространство, которое он мне предоставляет. Протягиваю ему напиток первым — в качестве спасибо, забавляясь улыбкой, чтобы противостоять его раздражению.

Когда я вхожу в кабинет, волоски на затылке встают дыбом — их взгляды впиваются в меня. Я осторожно иду к столу Райнера. Иронично, но единственный человек в комнате, которому я доверяю, — это Курт. Его отвращение и недоверие ко мне не льстят, но это означает, что он будет держаться от меня подальше. Я успокаиваю нервы, рассматривая комнату. Вдоль стены позади меня — огромный книжный шкаф на всю стену. Он забит до отказа книгами, без сомнения, принадлежавшими предыдущим владельцам. Читает ли Райнер что-нибудь в свободное время? Комната освещена теми же масляными лампами-бра, что и в коридоре. Перед столом стоят потёртые кресла, а у окна, выходящего на лес за домом, — кушетка. Плюшевая обивка бледно-бордового цвета — от долгих лет воздействия солнца. Стол Райнера большой, из тёмного ореха, а на стене за ним — прекрасная картина маслом с заснеженными вершинами гор и соснами. Это те самые горы, которые видно из окна спальни Райнера.

Жизнь здесь — это скорее заглядывание в жизнь предыдущего владельца, чем самого немецкого оккупанта. Нацисты выгнали их из дома? В безопасности ли они? Живы ли они…

Я встряхиваюсь, проглатывая подступившую к горлу горечь. Подхожу к Райнеру — теперь его очередь. То самое голодное выражение, которое он не снимал с меня весь ужин, не исчезает с его лица, пока он осторожно берёт крошечную ножку между своими шершавыми пальцами. Я вежливо улыбаюсь и бросаю быстрый, случайный взгляд на карту на его столе, прежде чем повернуться, чтобы подать другим мужчинам. Его кабинет, должно быть, просто сокровищница информации. На столе лежит связка маленьких ключей — без сомнения, в том числе и те, которыми отпирается стол.

Полезно знать.

Я поворачиваюсь и понимаю, что следующий — Диттер. Я беру себя в руки, приближаясь к нему. Его глаза — хищные, лисьи — когда он рассматривает меня поближе. Моя спина напрягается, будто его ногти скребут по моему позвоночнику, волосы на шее встают дыбом. От него исходит опасность. Я хочу как можно быстрее прервать зрительный контакт. Он улыбается, и это почему-то ещё больше нервирует.

— Жюльенна, — напевает он моё имя, слегка растягивая его. Диттер слегка наклоняется, чтобы заговорить. Его тон легкомысленный, игривый. Это обманчиво для того, кто не может понять по его грязному рту, что он просто похотливый козёл. — Посмотрим-ка, что у тебя под этим миленьким платьицем. Бьюсь об заклад, у тебя самая прелестная маленькая киска.

Его рука тянется к первой пуговице моего платья. Мне требуется вся моя сила, чтобы оставаться спокойной. Я не должна его понимать. Хотя мне страшно, я должна улыбаться и притворяться глупой и вежливой.

Райнер громко прочищает горло. Я оборачиваюсь и вижу, что он уже поднимается с места. Его губы сжаты в тонкую линию, лоб напряжён от раздражения.

Диттер смотрит на него.

— Что? Это несправедливо. Ты не сказал мне, что в последней партии отбросов оказалась такая милашка. Ты же знаешь, мне тоже нужна домработница. — Он поворачивается ко мне с зубастой ухмылкой. — И, кроме того, она же меня не понимает. Я обожаю бестолковых француженок. Им можно сказать что угодно, и они просто улыбнутся. Так ведь, Mädchen? [ «Девочка» (нем.)]

Диттер внезапно опускает твёрдый шлепок на мою задницу, когда я уже отвернулась. Я чуть не расплёскиваю последний напиток на последнего нациста справа от него. Я реагирую быстрее, чем успеваю подумать, моментально разворачиваюсь и отвешиваю пощёчину по его отвратительной физиономии.

Комната взрывается хохотом. Даже Курт умудряется широко улыбнуться. Лицо Диттера заливается краской, делая ещё ярче отпечаток моей ладони на щеке. Похотливый взгляд в его глазах сменяется яростью. Кровь приливает к кончикам пальцев рук и ног. Моя хватка на краю подноса усиливается. Мне хочется огреть его этим подносом по лицу — до крови. Но гнев замирает. Реальность того, что я сделала, проступает сквозь слепую ярость. Я ударила нацистского солдата. В Париже за это хватило бы, чтобы оказаться в тюремной камере. Только теперь я живу на пороге концентрационного лагеря. Я смотрю, как Райнер, всё ещё смеясь, проходит между нами и хлопает своего товарища по плечу.

— Что ж, видимо, немецкий ей не понадобился, чтобы послать тебя подальше. А?

Диттер всё ещё хмурится, как ребёнок, пока Райнер ведёт меня к двери, придерживая за талию. Этот нежный жест едва меня успокаивает. Выведя меня на порог, я уже готовлюсь к выговору. Я сразу поворачиваюсь к Райнеру, чтобы извиниться, но он самодовольно ухмыляется.

— Отличная работа. Но в следующий раз предоставь это мне. Я не могу позволить прислуге шлепать гостей. Даже если они заслужили, — его голос суров, но он подмигивает мне ободряюще. Я не могу сдержать смех, смесь облегчения и нервной реакции.

Дверь с грохотом захлопывается прямо перед моим носом. Мне нужно время, чтобы успокоиться. Я медленно вдыхаю и выдыхаю носом. Из-за двери доносятся повышающиеся голоса, крики по-немецки. Диттер в ярости, что Райнер позволяет недочеловеку, ударить его. Райнер отвечает: ему так и надо.

Наконец-то я свободна от логова волков. А поскольку Хильда прислуживает в гостиной, это мой единственный шанс найти клочок бумаги и быстро записать то, что мне удалось запомнить из подслушанного за ужином. Я бегу вниз на цыпочках, чтобы не привлекать ненужного внимания стуком каблуков по ступенькам. Скользя по лунному свету по полу кухни, я ставлю поднос на рабочий стол и на секунду задумываюсь. Кладовая. Я открываю дверь кладовой, хватаю блокнот и осторожно отрываю листок с конца, стараясь сделать ровный разрыв. Быстро писая, я пытаюсь вспомнить как можно больше информации.

Вот что я знаю. Я в Фельдберге. В каком-то месте под названием Шварцвальд (Чёрный Лес). Если я правильно помню карты моего папы, мы прямо на границе с Францией. До Парижа, конечно, ещё далеко, но достаточно близко, чтобы я сохраняла надежду. Немцы терпят неудачу в России. Что-то под названием «Барбаросса». Неужели война уже закончится? Остаётся только молиться, чтобы я не задержалась здесь надолго. Я складываю бумажку в самый маленький квадратик, какой могу, достаю из волос невидимку и прикрепляю записку к лямке своей комбинации под воротником. Там она будет в безопасности, если Райнер продержит руки при себе до конца ночи.

Захватив маленький пакет сушёных фруктов на случай, если Хильда застукает меня в кладовой, я выхожу обратно на кухню и бесшумно закрываю за собой дверь.

— Ах! — взвизгиваю я, когда какая-то фигура отбрасывает тень на тёмную кухню. Мои нервы трещат, электризуясь от испуга.

— Mädchen, — зловещий голос окликает меня из тени.

Мерде [ «Дерьмо» (фр.)]. Это Диттер.

Диттер медленно приближается ко мне. Его нервирующий взгляд становится всё отчётливее, когда он выходит на лунный свет. Его мечущиеся глаза скользят по моей фигуре. Я осторожно отступаю от двери кладовой и направляюсь к проходу слева, думая обогнуть стойку, чтобы не оказаться прижатой к стене второй раз за ночь. Однако Диттер опережает меня. Он вытягивает руку, удерживая меня на месте.

— Так быстро уходишь?

Я пытаюсь улыбнуться сквозь стиснутые зубы — пульс стучит в ушах. Нас всегда учили быть вежливыми, даже когда нам угрожает опасность. Я не хочу улыбаться. Но это почти инстинкт. С ужасом я понимаю, что моя спина прижата к двери, и я застыла на месте. Он подходит близко. Я чувствую запах спиртного из его горячего дыхания, когда оно скользит по моей щеке. Я пытаюсь улучить момент, чтобы использовать что-нибудь против него, но у меня только пакет сухофруктов, дрожащий в моей руке. Диттер глубоко вдыхает, выдыхает со вздохом. Он так доволен собой. Он проводит тыльной стороной пальцев по моей щеке. Я тут же отшатываюсь от его прикосновения. Он усмехается в ответ. Я смотрю через его плечо, молясь, чтобы кто-нибудь вошёл.

— Ты невероятно пахнешь, — снова выдыхает он мне в лицо. — Такая мягкая. — Он продолжает гладить мою кожу. Его бедра опасно приближаются, в то время как другая рука тянется к подолу моей юбки.

— Пожалуйста, — бессмысленно шепчу я по-французски.

Ухмылка искажает его отвратительные губы. Что-то подсказывает мне, что это не первая французская мольба от женщины, которую он слышит. Его пальцы скользят в мои волосы и сжимают их крепко. Диттер не даст мне забыть о той пощёчине. Его нежное прикосновение превращается в гнев, и я вскрикиваю, когда он дёргает меня за волосы, оттягивая кожу головы. Мне нужно убираться к чёрту отсюда. Я должна позвать Хильду, Райнера или кого угодно. Я открываю рот, чтобы закричать, но горло онемело. Сухость. Мои глаза мечутся за его плечо, молясь, чтобы кто-нибудь вошёл и остановил это, пока не зашло слишком далеко.

— Жюльенна? — голос Райнера — словно ответ на молитву. Я слышу его шаги за дверью кухни.

— Г-г-герр Вольф! — услышав его голос, я нахожу свой собственный.

На кухне зажигается свет. Диттер медленно поворачивается и видит Райнера. Райнер подходит к Диттеру с властностью. Его глаза — узкие щёлочки, мечущие кинжалы прямо в сердце товарища. Диттер, который, должно быть, чувствовал себя таким большим, прижимая добычу, мгновенно сдастся. Он быстро отступает от меня, изображая спокойствие — улыбается, проводит пальцами по волосам. Я замечаю, как он поправляет себя в штанах, и мой желудок сжимается.

— Вечеринка там, Диттер, — в тоне Райнера — хорошо сдерживаемая ярость. — Что здесь происходит? Ты ничему не научился раньше? Она не хочет, чтобы ты её трогал.

— Мы просто разговаривали, — говорит он с пьяным хихиканьем. Он сам не верит в свою ложь.

Райнер окидывает меня взглядом снизу вверх. Он видит страх в моих глазах и пот на лбу. В одно мгновение он хватает Диттера и прижимает его обратно к двери кладовой с глухим ударом, прижав предплечье к его горлу.

— Было бы мудро с твоей стороны помнить, кто твой хозяин, Soldat. [ «Солдат» (нем.)]

— Расслабься, Райнер. Тебе-то какая разница? — Диттер не знает, когда остановиться, или когда заткнуться.

Райнер рычит, его острые клыки блестят на свету.

— Я не люблю, когда пьяные животные трогают мои вещи.

Обычно я бы протестовала против того, чтобы нацист называл меня своей собственностью. Но то, как Райнер это говорит, в этот момент что-то двигает внутри меня. Внезапно появляется Хильда и бросается ко мне. Она обнимает меня за плечи, чтобы увести от стены. Я прижимаюсь к ней, к её утешению, не задумываясь.

— Ты в порядке, дорогая? — шепчет она.

Я быстро киваю. Я не свожу глаз с Райнера, пока он держит Диттера подальше от меня.

Диттер теряет всю свою самоуверенность. Его лицо искажается в дурацком выражении вины.

— Ахх… Прости, Райнер. Ты же знаешь, какой я иногда…

— Извинись перед ней. Не передо мной.

Райнер отпускает Диттера и поправляет свой китель.

Диттера тошнит от этого.

— Ты серьёзно? — недоверчиво спрашивает он.

Райнер делает шаг к нему, кулак сжимается на боку. Это меняет настрой Диттера, и он поворачивается ко мне.

— Es tut mir leid. [ «Мне жаль, извините» (нем.)]

Ему не жаль. Только жаль, что его поймали.

Райнер поворачивается ко мне, чтобы сказать.

— Диттер извиняется, что побеспокоил тебя, Жюльенна.

Я бросаю быстрый взгляд на Диттера, признавая его, но перевожу взгляд обратно на Райнера. Его челюсть всё ещё сжата, мышца на щеке трепещет. Я надеюсь, Диттер не забудет эту ночь. Я — точно не забуду. Видеть, как Райнер схватил Диттера и так жестоко прижал к стене. Своего же товарища. Я понимаю, что Адриен никогда не сделал бы для меня такого. Сражался бы за меня. И именно в этот момент я наконец вспоминаю, где впервые встретила Райнера.

Берлин, 1934

Мощёные улицы Берлина блестели под фонарями после послеобеденного ливня, когда мы с Адриеном гуляли по городу. В Германии происходили сильные политические брожения. И хотя мы не решались ехать, было желание сохранить хорошие отношения с нашими восточными соседями. К тому же это был шанс выступить в легендарном оперном театре, ранее известном как Theater des Westens, а теперь называвшемся Volksoper. Адриен подбадривал нас мыслью, что чем больше у нас будет известности, тем больше шансов на успех у нашей труппы.

Был поздний субботний вечер в середине лета. После выступления и расслабляющего массажа ног мы с Адриеном вышли на прогулку — вдохнуть прохладный воздух и ощутить под ногами новый город. Город был полон жизни, но в воздухе чувствовалось напряжение, которого не было в Париже. Антисемитизм был почти повсеместным. На витринах магазинов красовалась Звезда Давида, а на окнах и дверях грубо намалёвано слово «JUDE» [ «Еврей», нем]. Магазины были либо закрыты, либо навсегда прекратили работу. То, что когда-то, я уверена, было оживлённым бизнесом, теперь стояло без витрин. Ни одетых манекенов в окнах, ни рекламы цветов или книг. Мы не знали, что новая политика Германии включает настолько ужасную дискриминацию. Одна из наших девушек была еврейкой, как и несколько музыкантов, приехавших с нами. Опасаясь за наших друзей, мы решили, что лучше всего вернуться в отель и подготовиться к отъезду из города рано утром.

По дороге назад мы проходили мимо ресторана, и Адриен ненадолго остановил нас. Он сказал, что увидел внутри кого-то из знакомых.

— Пойдём со мной, ему будет приятно познакомиться с тобой, — настаивал он.

Мне не хотелось снова улыбаться через силу во время очередной светской беседы. Я сказала, что подожду снаружи, если он пообещает быть недолго. К тому же стоять неловко у чьего-то столика в шумном переполненном ресторане — не моё представление о веселье. Вечерний ветерок приятно овевал плечи, остужая кожу после софитов. Я прислонилась к стене ресторана, пока Адриен заходил внутрь, и достала из клатча сигарету, чтобы убить время. Уличный фонарь ярко светил на булыжники, отражая воду в трещинах и изломах мостовой. Я огляделась — парочки шли вместе по домам. В остальном прекрасная архитектура была испорчена пропагандистскими плакатами и кроваво-красными флагами со свастикой. Я взглянула в окно ресторана и увидела, что Адриен смеётся с другом. Я отвернулась и закатила глаза.

— Вытащи меня отсюда, — пробормотала я.

Именно в тот момент, когда я чувствовала себя максимально раздражённой и напряжённой, ко мне начала приближаться тень. Она вытянулась по земле передо мной, и я обернулась, чтобы увидеть, кому она принадлежит. Очень высокий господин следовал за своей тенью, одетый в свой лучший костюм от Hugo Boss. Серый китель, фуражка зажата под мышкой. Его светлые волосы блестели в свете фонарей, а ледяные голубые кинжалы пристально смотрели на меня, пока его полные губы расплывались в широкой улыбке. Когда он приблизился, я почувствовала запах его одеколона с кедровым деревом. Тени на его лице делали его взгляд ещё более напряжённым — чётко очерченная челюсть, точеный подбородок, высокие скулы. Не было сомнений, что этот мужчина был желанным. Ему, должно быть, было чуть за тридцать.

— Entschuldigung, es gibt kein Rauchen, [ «Извините, курить здесь запрещено» (нем.)] — сказал он.

Его голос был тёплым, несмотря на резкий диалект немецкой речи. Я поняла его слова, но решила прикинуться дурочкой. Всегда лучше держать карты при себе. Я посмотрела на сигарету, потом на него. Он указал на сигарету и покачал головой. Я всё равно взяла её в рот и улыбнулась.

— Всего одну? — ответила я по-французски, хлопая ресницами.

— Нет, моя дорогая. Это запрещено, — ответил он по-французски с лукавой улыбкой, что застало меня врасплох.

Я слегка рассмеялась, убрала сигарету обратно в сумочку.

— Что ж, тогда не хотелось бы влипнуть в неприятности из-за моей маленькой вредной привычки.

Его глаза жадно скользнули по моей фигуре, без сомнения, оценивая мои формы в облегающем атласном платье с глубоким вырезом. Я внезапно почувствовала себя застенчиво из-за своего открытого декольте и маленькой груди.

И только когда он наконец прошептал низким хриплым голосом, я поняла, как близко он ко мне наклонился.

— У меня тоже есть вредные привычки, мадемуазель.

Его палец приподнял мой подбородок, разворачивая лицом к нему, и его прикосновение мгновенно парализовало меня. О Господи. Адриен всегда поощрял меня флиртовать с другими мужчинами. Пусть проявят ко мне интерес. Но это был не дом. Это был незнакомец в чужой стране. Стране, которая становилась опасной, и незнакомец, который начинал мне очень сильно нравиться.

— Вы здесь одна?

Я быстро покачала головой и сглотнула, чтобы смочить пересохшее горло.

— Мой парень внутри ресторана. Он увидел своего друга.

Мужчина наклонил голову, заглядывая в окно, потом снова посмотрел на меня.

— Небезопасно оставлять свою хорошенькую девушку одну на улице. Мужчины могут подумать, что… ну… что вы подрабатываете.

Я ахнула. Мне не пришло в голову, что это могло так выглядеть. Мои глаза сузились.

— Вы так и подумали? Поэтому вы ко мне подошли?

Он усмехнулся, его острые клыки блеснули.

— Нет, просто убеждался, что одинокая женщина не в беде. Или не собирается в неё влипнуть из-за курения.

— Что ж, как благородно, — заметила я.

— Но ваш парень — дурак, — продолжал он. — Я бы не хотел думать о том, что могло бы случиться, если бы подошёл кто-то не тот. — Его пальцы убрали прядь волос за моё ухо. Я всё ещё не могла протестовать против его прикосновений. Он снова улыбнулся. — Итак, если вы не ночная бабочка и не немка, что привело вас в наш прекрасный город?

Я сдержала насмешку. Уверена, когда-то город был прекрасным. Теперь всё становилось уродливым очень быстро. Но всё же лучше было оставаться вежливой.

— Я балерина. Мы только что закончили выступление в…

— Volksoper (прим.: это Народная опера, один из крупнейших оперных театров Вены)! — вдруг воскликнул он, застав меня врасплох. Он виновато улыбнулся своему внезапному порыву. — Прошу прощения. Я знал, что ваше лицо мне знакомо. Я был там сегодня вечером. Мы видели ваше выступление. Другие офицеры и я. Вы замечательная танцовщица.

— Спасибо. Всегда приятно слышать отклик от зрителей.

Он сиял от радости, видя меня вживую.

— Ваш парень тоже танцор?

— Да. Он балетмейстер нашей труппы.

Мне стало немного спокойнее говорить об Адриене и напоминать, что я не продаюсь.

— Значит… для такого прославленного человека меня ничуть не удивляет, что вы так хорошо говорите по-французски. А балет? — Я игриво приподняла бровь, давая ему возможность соединить точки моей поддразнивающей интонации. Он усмехнулся. Это было довольно сексуально.

— Моя мать позаботилась о том, чтобы я был разносторонне развит.

— Ах, конечно. Хорошее качество для джентльмена.

— И как скоро ваш джентльмен придёт, чтобы вырвать вас из моих рук? Возможно, мне придётся проводить вас до вашего отеля в такой поздний час.

Идея проводить меня до отеля была соблазнительной. Я начинала замерзать в своём тонком платье, злиться на Адриена и всё больше подпадать под чары этого мужчины. Что-то подсказывало мне, что это не будет быстрым прощанием в вестибюле. Или у моей двери. У меня нет привычки водить домой незнакомых мужчин. Но номер в отеле не считается домом, правда? Я улыбнулась, решившись в погоню за новым острым ощущением — таким, что уносит весь здравый смысл и разум в своей эффервесценции и уносит с ветром.

— Я ценю предложение. Но я даже не знаю вашего имени, — сказала я. Мужчина опустил глаза. Я посмотрела на него из-под полуопущенных век и промурлыкала: — Так как же вас зовут?

Он снова поднял на меня взгляд с широкой улыбкой. Как раз в тот момент, когда он собрался ответить, из ресторана вышел Адриен с коробочкой в руке. Адриен объявил о своём присутствии, прервав моего нового друга.

— Я заказал нам десерт в номер, моя дорогая. Ах. Я вижу, у тебя компания.

— Он как раз уходил, — солгала я, заметив мелькнувшее разочарование в глазах мужчины. Я попыталась отодвинуться от стены, но всё ещё чувствовала себя прикованной к месту присутствием этого мужчины.

— О, я могу зайти обратно, если вы хотите договорить.

Мужчина посмотрел на Адриена с изумлённым выражением лица, брови высоко взлетели на лоб. Он перевёл взгляд с одного на другую, сфокусировался на мне.

— Он вот так просто предложит вас незнакомцу?

Наша поза была больше, чем просто разговор двух знакомых. Я была практически прижата к стене ресторана, его рука вытянута над моим плечом, позволяя ему склониться ко мне вплотную. Достаточно близко, чтобы пониженными голосами говорить о постельных обещаниях. Неудивительно, что он был так шокирован тем, что Адриен не пришёл на защиту своей девушки. Моя шея залилась краской стыда. Мне не хотелось объяснять все сложности моих отношений с ним. Я взглянула на Адриена, который решил дать нам уединиться, читая меню на двери ресторана. Потом снова на мужчину, чьи глаза пылали желанием. Я открыла рот, чтобы извиниться, но он прижал палец к моим губам, останавливая меня.

Затем он покачал головой и нежно взял мою руку в свою.

— Мадемуазель, если бы вы были моей, ни один мужчина никогда не осмелился бы на вас даже смотреть. Если бы они посмели прикоснуться к вам, это было бы последним, что они сделали в своей жизни.

Он поцеловал тыльную сторону моей ладони — этот жест, обычно вежливый, вдруг показался невероятно интимным. Меня пробрала дрожь, когда он заговорил со мной. Это был воздух? Это был он? Мои соски затвердели под платьем. Его французский был с безупречным акцентом, когда он шептал слова, которые, как мне казалось, все женщины жаждут от своих возлюбленных. Чувствовать себя защищённой. В безопасности. Желанной. Его порочные глаза взглянули на меня, и он наклонился к моему уху. Его губы коснулись моего уха, пока он накладывал на меня свои чары.

— Я бы проводил ночи глубоко внутри тебя, чтобы напоминать тебе, что ты моя. Больше ничья.

Мои внутренности скрутились от его горячего дыхания, пробежавшего по шее. Внутри стало жарко от желания исполнить это невероятно прямое обещание. Он отстранился от меня с улыбкой, отпуская мою руку.

— Au revoir. — До нашей новой встречи.

Скорее всего, мне больше не выпадет такого удовольствия.

Он пошёл к Адриену, приподняв на ходу фуражку. Адриен рассмеялся и покачал головой, приближаясь ко мне. Он взял меня под руку.

— Ну, он был хорош, — засмеялся он. — Посмотри на себя, ты красная как пион.

Обычный мужчина подошёл бы к немцу и оттащил бы его от меня, защищая. Обычный мужчина отбил бы того, кто стоял так близко к его девушке, кто поцеловал её руку без приглашения, кто шептал о том, как будет трахать её, прямо в ухо. Адриен предлагал меня на блюдечке. Он всегда предлагал меня мужчинам, которые проявляли ко мне хоть малейший интерес. Я выдернула свою руку из его. Возбуждение в моей системе быстро сменилось нарастающим раздражением.

— Давай просто вернёмся во Францию, — процедила я.

Я хотела покончить с этой ночью. Я хотела покинуть этот город как можно раньше. И я хотела поскорее забыть мужчину, который посеял семена сомнения в моих отношениях глубоко в моём мозгу. Незнакомец в своей опасной форме каким-то образом заставил меня чувствовать себя в безопасности на улице одной больше, чем Адриен когда-либо. Если я знаю, что для меня лучше, я должна выбросить его из головы раз и навсегда.

После инцидента с Диттером Райнер согласился, что мне лучше удалиться в свою комнату до конца вечера. Удалились ли Диттер с женой сами, я не знаю. Но я не удивлюсь, если Райнер немедленно попросил их уйти.

Хильда разрешила мне сегодня утром поспать подольше после вечеринки. Но я всё равно просыпаюсь в обычное время ради своей зарядки. Внезапно меня накрывает воспоминание — наша первая встреча с Райнером много лет назад. Семь лет — не такой уж большой срок, чтобы забыть человека. Но с моей сосредоточенностью на танцевальной карьере, а затем на более насущной задаче выживания при оккупации — вполне можно отправить в дальний ящик такие приятные воспоминания, как случайные встречи с красивым солдатом. Красивым солдатом, который в итоге оказался врагом. При этой мысли я почти теряю равновесие. Неудивительно, что я не хотела вспоминать тот вечер. Но ощущение тёплого рта Райнера на моём, то, как он растворяет мою тревогу и заставляет меня чувствовать себя в безопасности… Если бы его товарищ зашёл вчера вечером дальше, я думаю, Райнер, судя по взгляду, убил бы его.

Осторожнее, — напоминаю я себе. — Это всё ложные чувства из-за изоляции и страха. Он — враг, а я — его пленница. Моя цель должна быть сосредоточена исключительно на том, как отсюда выбраться.

Я одеваюсь и, как обычно, присоединяюсь к Хильде и Райнеру внизу за завтраком. Они тоже не стали спать дольше. Сегодня воскресенье, день отдыха. Хотя они не посещают церковь, Хильда сообщает мне, что раз в месяц она встречается с компанией дам за картами, чаем и сплетнями. Судя по выражению её лица, понимая, что я останусь одна на день, она хочет пригласить меня. Но она также предупредила меня, что люди в городе весьма патриотично настроены по отношению к Гитлеру. И это логично: стирка, еда и беспрекословное согласие на существование лагеря на холме. Кроме того, сомневаюсь, что она вообще могла бы пригласить меня. Но возможность управляться с домом в одиночестве даёт мне шанс наконец исследовать всё и, возможно, придумать план побега.

Хильда наклоняется ко мне, когда Райнер поворачивается спиной, чтобы выйти из-за стола.

— Думаю, Райнер не будет против, если ты выпьешь немного шнапса. Я не скажу, — шепчет она озорно и подмигивает мне.

Услышав, как машина Райнера отъезжает, я стою в пустом фойе и прислушиваюсь к тишине вокруг. Камин в гостиной тихо потрескивает, нарушая безмолвие. Именно в этот момент я по-настоящему осознаю, насколько одинока и изолирована я в доме Вольфа. В Германии. Моя труппа в заточении. Я не могу просто подойти к двери Люсетты и выпить чаю с пирогом. Передача записок с Люсеттой пока тоже не очень продуктивна. Трудно, когда нужно быть краткой и говорить почти шифром. Видела ли она в лагере кого-нибудь ещё, интересно? Я чувствую, как мой разум начинает нестись. Сомнения и одиночество подкрадываются. Я решаю, что лучшее средство от блуждающего ума — занять себя чем-нибудь.

Я стираю постельное бельё после вчерашнего вечера, обрабатывая пятна от еды и напитков так, как показывала Хильда, и закладываю всё в стиральную машину. Я очень благодарна, что предыдущие владельцы, похоже, были достаточно богаты, чтобы позволить себе роскошь, которой у других не было. Я натягиваю выдвижную верёвку в прачечной и разжигаю маленькую керамическую дровяную печь, чтобы достаточно нагрелось для сушки. Уходит некоторое время, чтобы разжечь небольшой огонь, но я справляюсь и захлопываю железную дверцу. После того как цикл стирки заканчивается, я аккуратно отжимаю лишнюю воду и развешиваю всё близко к нагревателю. Я подкладываю в печь ещё дров и закрываю за собой дверь, чтобы тепло задержалось внутри.

Следующей убирается кухня. Я ловлю себя на том, что смотрю на то самое место, где меня прижимали прошлой ночью, и пытаюсь отогнать слишком свежее воспоминание и нервное ощущение в животе, сосредоточиваясь на том, чтобы оставаться занятой. Я беру ножницы и иду в свою комнату. Достаю сложенную записку со вчерашнего вечера и разрезаю каждую строчку на отдельную полоску бумаги. Я накручиваю каждую полоску на невидимки — чтобы были наготове. Я тщательно обдумываю, куда их спрятать. Постукивая указательным пальцем по нижней губе, я оглядываю комнату, рассматривая каждый уголок. Взяв ножницы, я наклоняюсь над дальней стороной кровати, где матрас прилегает к стене. Откинув простыни, я делаю небольшой надрез в матрасе. Я засовываю невидимки внутрь надреза и натягиваю простыню обратно. Я сама стираю своё бельё, так что это самый безопасный вариант — никто там не будет рыться.

Кстати, о рыться — пора мне самой кое-что поискать, пока Хильда не вернулась. Выходя из спальни, я инстинктивно смотрю направо, в конец коридора. Кабинет Райнера. Смогу ли я войти? Если меня поймают, я могу сказать, что забирала пустые бокалы после вчерашнего. Я всё равно иду на цыпочках к двери кабинета. Я бросаю взгляд на дверь спальни Райнера и краснею. Хотя я думаю, что Хильда спасла меня от самой большой ошибки в моей жизни, моё тело всё ещё горит от любопытства — каков он был бы. Я трясу головой и иду дальше — к его кабинету. Второму его убежищу. Дверная ручка не поддаётся. Неудивительно, что он держит её запертой.

Взломай замок.

Я фыркаю, закатывая глаза на собственный безумный внутренний монолог. Ладно, Жюльенна, ты не имеешь ни малейшего понятия о взломе замков. Я уверена, что Райнер всегда носит ключ с собой. Мельком взглянув на часы в коридоре, я понимаю, что до его возвращения ещё достаточно времени. Я вспоминаю его связку ключей, но ведь должен же быть запасной. Я решаю сначала проверить его спальню. Когда я вхожу, мою спину пронзает боль — она помнит ощущение, когда меня прижимали к двери. Меня пробирает дрожь, и я медленно выдыхаю, пытаясь избавиться от воспоминания. Осторожно приближаюсь к его кровати. Я заставляю себя вспомнить: под одеялом никого нет. Он не выскочит и не повалит меня снова. Я проверяю ящики прикроватной тумбочки. Там ничего, кроме нескольких книг. Я вытряхиваю книги на всякий случай. Я смотрю на его высокий комод. Даже заглядывать в эти ящики кажется слишком интимным. Я решаю, что, если не найду ключ нигде больше, они будут последним местом. Затем я направляюсь к гардеробной, делаю два шага вперёд, и вдруг громкий звук закрывающейся внизу входной двери заставляет меня подпрыгнуть. Буквально выпрыгнуть из собственной шкуры.

— Жюльенна? — зовёт Райнер.

Я молча проглатываю ругательство. Выбегаю из его спальни и закрываю за собой дверь. Когда я достигаю верха лестничного пролёта, мои взгляды встречаются с ним внизу. Райнер смотрит на меня снизу вверх — сияющий, живой. Совсем не тот взгляд, которого я ожидала от человека, который только что меня застал. Мне становится чуть легче.

— Короткий день? — наконец улыбаюсь я, спрашивая любезно. Я начинаю спускаться к нему, но он начинает подниматься по лестнице.

— День выдался коротким, — отвечает он, не предлагая никаких объяснений.

Он редко возвращается домой на обед. К тому же сомневаюсь, что хозяин дома чувствует необходимость объяснять, почему он рано вернулся к себе домой. Он останавливает меня, прежде чем я успеваю достичь середины лестницы. Райнер обхватывает рукой мою талию, притягивая меня к себе вплотную.

— Кроме того, сейчас время обеда, и я очень голоден, — шепчет он мне в щёку.

Я краснею и нервно смеюсь, пытаясь отстраниться. Не успеваю я сбежать, как он ведёт меня наверх, к своей спальне. Райнер закрывает за собой дверь. Я поворачиваюсь к нему лицом, не в силах смотреть в сторону его кровати. Он снимает китель и вешает его на вешалку у двери. Спокойное выражение лица Райнера нервирует меня, в то время как моё сердце снова начинает бешено колотиться. Он расстёгивает манжеты рукавов, закатывая их до предплечий. Я смотрю, как напрягаются его мышцы. Он слегка наклоняет голову, ослабляя галстук, и я отвожу взгляд.

Я больше не выдерживаю тишины.

— Я не… не поблагодарила вас за прошлую ночь. Ну, знаете, с, э-э, герром… э-э…

— Мюллером, — безучастным тоном подсказывает он. Я вижу, как его выражение лица слегка темнеет.

— Да, герр Мюллер. — Я тревожно сглатываю. Я нахожу в себе силы продолжить. — Спасибо вам, герр Вольф.

Райнер приближается ко мне быстрыми, уверенными шагами, сокращая расстояние, между нами. Его сильные руки хватают меня за талию, притягивая ближе. Я снова начинаю таять. Его голос — приглушённый шёпот.

— Как я и сказал тебе много лет назад, я никому не позволю наложить на тебя руки.

Я ахаю, глядя на него снизу вверх широко раскрытыми глазами. Райнер одаривает меня своей драгоценной улыбкой.

— Неужели ты правда думала, что я забуду первый вечер, когда мы встретились, Жюльенна?

Я краснею, закусывая губу. Конечно, он не забыл. Ему легко говорить. Райнер притягивает меня к себе в таком же требовательном поцелуе, как и прошлой ночью. Искушение борется с чувством вины, и я отвечаю на него. Все вчерашние чувства всплывают на поверхность, похоть поднимается из глубин моего отчаяния и изоляции, под которыми была погребена. Я едва успеваю перевести дыхание, когда он отстраняется, чтобы вдохнуть. И хотя я начинаю снова чувствовать себя живой, я не могу позволить себе поддаться, как многие девушки до меня. Те самые предательницы, которых публично позорят и избивают на улицах, от которых отворачиваются друзья и семья. Пользуясь моментом, я отталкиваюсь от него, поворачиваясь к нему спиной. Он преграждает путь к двери, поэтому я создаю больше пространства, подходя к камину.

— Жюльенна.

То, как он произносит моё имя, посылает мурашки по позвоночнику. Я изо всех сил борюсь с желанием броситься обратно в его объятия.

— Я не могу, — отвечаю я покорно.

Мои руки нервно сжимаются, я опускаю взгляд и вижу свои необработанные ногти. Что бы я только не отдала сейчас за простые житейские радости. Отодвигаю кутикулы, не в силах подобрать слова и набраться смелости. В комнате почти тихо, если не считать нежного потрескивания воздуха в камине. Я смотрю на крошечные угольки. Светящиеся оранжевые точки медленно умирают под обугленным чёрным поленом.

— Это неправильно, Рай… герр Вольф. С девушками вроде меня на родине обращаются ужасно за то, что они спят с врагом. Я буду ничем не лучше их.

Половицы скрипят, когда он приближается ко мне сзади. Мои плечи напрягаются, когда я чувствую тепло, исходящее от него. Он не даёт мне ни единого шанса на побег. Его тепло излучается на моих плечах. Я чувствую его тёплое ровное дыхание сквозь волосы. Становится всё труднее даже говорить. Сопротивляться. Я нахожу крошечную крупицу силы, проглатываю ком и продолжаю:

— Я продолжу быть вашей служанкой, но… я… я не могу б…

Я ахаю на полуслове, когда Райнер обхватывает меня руками за живот. Он притягивает меня к себе, сильно. Я постанываю, когда моя спина упирается в его грудь. Его руки продолжают скользить вверх и вниз по моим рёбрам и животу. Его дыхание конденсируется на моей шее, и он нежно целует её. Кончик его носа скользит вверх по шее к уху, и он целует его, его мягкие выдохи заставляют меня краснеть.

Губы Райнера касаются моей кожи, пока он шепчет низким баритоном, вибрирующим глубоко в моей груди.

— Не можешь быть кем? — Райнер расстёгивает пуговицы на моём платье. Его пальцы проскальзывают внутрь и сжимают мою маленькую грудь. Его большой палец гладит мой твердеющий сосок. — Человеком? Живой?

Я снова постанываю, вздыхая от его стимуляции. Электричество покалывает от соска, по животу и прямо до клитора. Маленькая протестующая патриотка во мне замолкает, и я издаю тихий стон.

— Зачем же отказывать себе в том, чего ты явно хочешь, meine Schatz? [ «моё сокровище» (нем.)]

Его зубы покусывают мочку уха, и он сильно сжимает мою грудь. Его другая рука скользит по бедру и опускается под платье. Кончики пальцев Райнера гладят моё внутреннее бедро, прежде чем подняться обратно и обвести растущее влажное пятно на моих трусиках. Я чувствую, как его губы изгибаются в улыбку на моей щеке.

— Ты откажешь своей жаждущей киске?

Меня поражает его вульгарный подход, но мои внутренности пульсируют от этого, жаждая больше грязных слов из его горячего рта. Я больше не выдерживаю. Я жажду прикосновений. Я абсолютно обделена лаской. Чем больше он меня трогает, тем больше я осознаю, насколько одинокой была, и как хочу погасить это в одну ночь — сдавшись. Я сжимаю его руки и прижимаюсь к нему. Рука Райнера скользит в мои трусики, и без колебаний три его пальца находят меня — средний гладит моё влагалище, а два других раздвигают меня с боков. Основание его ладони давит на клитор, и я немедленно выгибаюсь навстречу, издавая жалобные звуки в холодный воздух.

Райнер медленно проталкивает свой палец внутрь меня. Я сильно закусываю губу, откидывая голову ему на плечо. Он продолжает оставлять поцелуи на моей щеке и шее, в то время как другой рукой сжимает и покручивает мой сосок. Второй палец присоединяется, и он грубо вколачивает их в мою киску. Он использует свои изящные пальцы, чтобы тщательно играть со мной, раздвигая и сжимая мои стенки, пока я извиваюсь и задыхаюсь.

— Ты чувствуешься потрясающе, — шепчет он, когда сводит пальцы вместе, вытаскивает их и вонзает снова вверх и внутрь. Мои бёдра медленно покачиваются, двигаясь навстречу его руке. Я дарю своему пульсирующему клитору то влажное трение, от которого я так страдаю. Когда я двигаю бёдрами, я чувствую, как его член твердеет с моей стороны, и он в ответ рычит мне в ухо. Я крепко сжимаю его руки, впиваясь ногтями в кожу. Я раздвигаю ноги, чтобы насаживаться на его руку, пока мои моральные принципы медленно тают, а экстаз бежит по венам и стекает по бёдрам. Моё возбуждение нарастает, и он знает это — мои хныканья переходят в низкие стоны. Я балансирую на цыпочках, извиваясь на его ладони в поисках чего-то большего. Мои внутренности скручиваются всё туже и туже, по мере того как оргазм нарастает глубоко во мне. Райнер слегка приподнимает меня своей искусной рукой — я отрываюсь от земли и оказываюсь прижатой к его груди. Его рука давит на мои рёбра, когда он поднимает меня, заставляя задыхаться и ловить воздух, чтобы закричать. Он проникает пальцами быстрее. Мои болтающиеся ноги извиваются от мышечных спазмов. Чувство пустоты сменяется животной похотью — желанием ощутить его глубоко внутри себя. Пальцы могут сделать лишь так много, но мои бёдра не перестают требовать от его руки большего.

— Mon Dieu, [ «Боже мой» (фр.)] — задыхаясь, обращаюсь я к Богу, хотя о прощении придётся молиться позже.

Я моргаю, прогоняя звёздочки и туннельное зрение. Комната качается вокруг. Я вот-вот упаду, но Райнер крепко держит меня, прижав к себе, наклоняя, чтобы соответствовать моим движениям. Его тёплые, сильные руки удерживают меня перед собой плотно, прижимая к земле.

— Mein gutes Mädchen, [ «Моя хорошая девочка» (нем.)] — шепчет он мне в щёку.

Адриен никогда меня не хвалил, и то, что Райнер назвал меня своей хорошей девочкой, окончательно меня добивает. Моё дыхание сбивается, и я сильно откидываю голову назад, на его плечо. Поднимающаяся в моём животе волна наконец достигает пика и обрушивается — первый оргазм за целую вечность. Я вскрикиваю в воздух, вою в ухо Райнеру, пока моя голова лежит на его плече. Мои колени подкашиваются, я падаю на него. Но Райнер держит меня крепко, не давая упасть. Он медленно убирает руку из моих внутренностей. Нехотя выскальзывая мокрыми пальцами из моего текущего влагалища, кончиками пальцев ощущая каждый дюйм моих дрожащих внутренностей. Он опускает меня обратно на ноги. Его рука оставляет мою грудь, скользит по шее, поворачивает мою голову, чтобы требовательно поцеловать. Его язык находит мой. Я провожу им по его рту, пробуя его в ответ. Райнер прерывает поцелуй, чтобы развернуть меня. Нет сомнений в страстном блеске его глаз, и я положительно искрю от переполняющего волнения.

Мы идём к его кровати, не размыкая губ в безумном поцелуе. Райнер хватает за ворот моего расстёгнутого платья и яростно стягивает его до пояса. Я снимаю с него галстук и быстро расстёгиваю рубашку. Он вырывается из рукавов, когда я стягиваю её с плеч. Мы отстраняемся, чтобы перевести дух. Я смотрю на него. Он сияет в дымке похоти, застилающей мой взгляд.

— Герр Вольф… — еле шепчу я, проводя пальцами по его волосам.

Он наклоняется и покусывает мою нижнюю губу, рыча на меня.

— Комендант. Ты поняла?

Я киваю в ответ. Райнер приподнимает бровь.

— Да, комендант.

Райнер с широкой улыбкой толкает меня назад, на покрывало. Он хватает платье на талии и стягивает его без церемоний. Он снимает ремень и брюки. Стягивая трусики, я снова окидываю взглядом его фигуру. Это сильное, крепкое тело, твёрдая грудь, на которой мне хочется выцарапать своё имя. Его эрекция грозит прорвать его боксеры. Я откидываюсь на его кровати. Он выскальзывает из последнего предмета одежды. Член Райнера набухший и твёрдый, как доска. Он гладит себя влажной ладонью, вздыхая и шипя сквозь зубы. Я наклоняю голову, задумчиво глядя на его член, пока он мастурбирует. Не чудовищных размеров, конечно, но достаточно, чтобы заставить француженку забыть обо всём на свете. Его твердая кожа поблёскивает от моих выделений на его руке. Кончик моего языка касается внутренней стороны нижней губы, когда я думаю о нём внутри себя. Я провожу пальцами вверх-вниз по груди и животу, глядя на него снизу вверх теми же глазами, которыми когда-то хлопала перед своим возлюбленным. Ледяной взгляд из-под его тяжёлых век скользит по моему телу, прежде чем Райнер нависает надо мной. Я раздвигаю ноги, когда он нависает между моих бёдер. Он опирается на предплечья, пальцы переплетаются с моими волосами. Губы Райнера снова находят изгиб моей шеи, он целует её, посасывая мою нежную, покрытую мурашками плоть. Оргазм снял накопившееся за последние недели напряжение. Мои плечи расслаблены. Тупая боль за глазами исчезла. Впервые в жизни я думаю только о том, чтобы поддаться абсолютному наслаждению. Я запускаю пальцы в его волосы и слегка тяну. Он в ответ тянет кожу на моей шее и медленно проводит языком по шее, по челюсти и до рта, одаривая меня ещё одним жёстким поцелуем. Он перераспределяет вес и дразняще проводит кончиком члена по моей пульсирующей киске. Райнер на секунду встречается со мной взглядом, прежде чем медленно скользнуть внутрь.

Я закатываю глаза с тихим мурлыканьем, когда мои внутренности растягиваются, принимая его внушительный член.

— Блядь, — выдыхает он неровно мне в щёку.

Я довольно напеваю от его начального ритма. Райнер гордо сияет, глядя на меня сверху. Мне нравится его улыбка. Мне нравится, как его глаза смягчаются в этот нежный момент, когда он смотрит на меня. Я улыбаюсь, постанывая сквозь губы. Я закрываю глаза и двигаюсь вверх-вниз, подстраиваясь под его ритм, чувствуя себя великолепно и красиво впервые за целую вечность. Он скользит внутрь и наружу длинными, томными штрихами, задерживаясь внутри, сочась из меня, прежде чем снова и снова наполнять. Я провожу руками по его груди, исполняя своё желание ощутить под пальцами его твёрдую грудь и нежную россыпь песочных волосков. Я слегка тяну волоски и усмехаюсь, когда он в ответ целует меня. Райнер берёт мою руку, целует ладонь и слегка покусывает большой палец.

— Хочешь урок немецкого, Жюльенна? — Он снова целует мою ладонь.

Я задумчиво смотрю на него из-под полуприкрытых век.

— Да, комендант.

Райнер сужает глаза и улыбается.

Райнер садится на колени, приподнимая мои бёдра и шире раздвигая мои ноги. Он наклоняет себя, чтобы толкнуть глубже внутрь. Я взвизгиваю от неожиданных движений, пока он всё ещё внутри.

— Когда ты захочешь, чтобы я был глубже — вот так… — Он демонстрирует, толкаясь глубоко внутрь, заставляя меня задыхаться и икать, когда чувствую, как он достигает и растягивает каждую частичку меня. Он делает паузу, чтобы перевести дыхание, стонет. — Ты говоришь tiefer. А когда захочешь сильнее… — Райнер не показывает «сильнее», должно быть, читает шок на моём лице. Что-то подсказывает мне, что если бы он это сделал, то не смог бы остановиться. — Скажи härter, — продолжает он.

Адриен никогда не был… грубым. Это всегда было занятием любовью. Нежным, страстным. Мой живот тревожно трепещет, но моя киска сжимается вокруг него от любопытства, заставляя его снова зашипеть. Кажется, она хочет этого так же сильно, как и я. Сейчас не время думать о любовнике, который меня бросил. Сейчас время думать о мужчине внутри меня и о том, как он обещает подарить мне лучший трах в моей жизни.

Райнер продолжает свой медленный, сдержанный ритм. Его тихие удовлетворённые вздохи посылают искры в мой мозг. Он так много говорит. Каждый маленький вздох и рык сообщает, как сильно ему нравятся мои внутренности.

— Ты прекрасна, Жюльенна… — вздыхает он, толкаясь. — Ты чувствуешься невероятно.

Мне льстит его похвала. Он смотрит на моё лицо и на наши соединённые бёдра. Он любуется своим призом: румянцем на моих щеках, моей смазкой, хлынувшей из меня при каждом толчке, орошающей его член, и тем, как моё дыхание сбивается, когда он заставляет меня забыть обо всём.

Я хочу угодить ему и его урокам. Я выгибаюсь, постанывая между стонами:

— Комендант…

В его глазах не скрывается волнение, когда я произношу его титул. Райнер наклоняется — угол, под которым он меня прижимает, и его вес ошеломляют, и я стону. Он деликатно покусывает изгиб моей груди, проводя языком по коже, чтобы добраться до соска.

— Ja, Mädchen? [ «Да, девочка?» (нем.)]

Он втягивает сосок, затем кусает его и сильно тянет зубами. Я вскрикиваю, вонзая пальцы в его плечи. Он хочет жёстко. Напряжение в его теле, медленный контроль его толчков, опасный блеск в глазах, когда он наблюдает за мной, ожидая моих следующих слов. Я наконец перевожу дыхание.

— Härter, комендант… Пожалуйста… [ «Жёстче» (нем.)]

— Bitte, — поправляет он. [ «Пожалуйста» (нем.)]

Но ему не нужно просить дважды — он ускоряется, его бёдра начинают грубо врезаться в мои. Мои глаза расширяются от силы. Мгновение я понятия не имею, как согласовывать свои движения с его. Я замолкаю в спёртом воздухе, а затем прижимаю ладони ко рту, когда мой голос эхом отражается от его стен.

Райнер внезапно наклоняется и с гневным взглядом убирает мои руки.

— Никогда больше так не делай, — выговаривает он, скаля зубы. Его хватка на моих запястьях становится крепче. Мне это нравится. — Я хочу слышать, как ты кричишь, Жюльенна.

Я послушно киваю, губы снова размыкаются, и из горла вырывается очередной крик. Райнер крепко сжимает мою талию. Он приподнимается надо мной, удерживая меня на месте, пока его член силой вбивается в меня. Сильная, грубая рука скользит по моему бедру и нещадно шлёпает по нему. Я вскрикиваю от удара и жалко пытаюсь дотянуться до его рук, чтобы ослабить хватку, но мне слишком далеко. Ногти Райнера глубоко впиваются в мою плоть, когда он скользит ладонями по бёдрам, поднимая мои ноги вверх. Сначала я дёргаюсь, но он держит меня крепко, приподняв бёдра, и продолжает вколачиваться в меня сверху. Он разводит мои ноги шире, крепко удерживая меня за икры. Я чувствую, как мои выделения стекают вниз по направлению к животу. Я не могу перевести дыхание, я кричу, беспомощная перед его опытом. Мои руки отчаянно хватаются и тянут покрывало. Мне хочется впиться зубами в плюшевую ткань и заорать. Мои внутренности скручиваются и извиваются, тяжелое и тугое давление нарастает внизу живота — начинает формироваться ещё один оргазм. Я жажду большего от него. Я хочу всего его внутри себя. Я покачиваюсь и двигаюсь с ним в такт, взглянув вверх в греховном угаре, наблюдая, как его скользкий член трахает меня снова и снова. Его бёдра вколачиваются всё сильнее. Я чувствую, как его яйца ударяются о мою влажную задницу при столкновении. Ошеломляющий экстаз протекает по моим венам и по всей его длине, когда я полностью подчиняюсь его плотским потребностям.

— Tiefer… tiefer… Ох, черт — ох черт, — Ком… — Райнер смеётся, трахая меня до беспамятства. Я едва могу говорить. Пульс стучит в моём мозгу и шее. Моё зрение слегка сужается, и всё, что я вижу, — это Райнер. Я сжимаюсь вокруг него, и он рычит, скаля на меня зубы. — Tiefer… tiefer… — наконец удаётся мне взмолиться. [ «Глубже» (нем.)]

Теперь он прижимается своим тазом к моему, входя до самого основания — так глубоко, что кажется, будто он у меня в горле. Он продолжает вколачиваться в мою набухшую плоть с неутомимой, опытной жестокостью, заходя так глубоко, как только возможно. Я слышу крик и вздрагиваю, пока не понимаю, что это мой собственный. Он достигает таких мест внутри меня, о существовании которых я и не знала. Он неистово стучит в мою ноющую утробу.

— Да… — выдыхает он, прикусывая губу. Весь его торс напряжён, перекатываются мышцы от усилий. Он блестит от пота. Я прослеживаю вены на его предплечьях, наблюдая, как его руки напрягаются, пока мои ноги беспомощно в его хватке. — Пой, mein kleiner Spatz. [ «Мой маленький Воробушек»] Как долго я ждал, чтобы услышать, как ты поёшь. А теперь насаживайся на мой член, твою мать.

Слёзы текут по моим вискам, когда я зажмуриваюсь. Райнер закидывает мои ноги себе на плечи и наклоняется надо мной, запрокидывая мои бёдра ещё дальше назад, мои колени почти касаются плеч. Может ли он трахать меня ещё глубже и интенсивнее? Я на грани взрыва, моя киска ноет от потребности в разрядке. Почти там. Почти там. Ох… ох, блядь… Собственнические слова Райнера, агрессия и его полный размер. Я не знаю, сколько ещё смогу выдержать. Он бросает мне вызов, когда его лоно прижимается к моему пульсирующему клитору. Я извиваюсь и бьюсь под ним, отчаянно нуждаясь в трении, отчаянно нуждаясь в освобождении. Я тянусь к себе, но он грубо отшвыривает мою руку, вместо этого нажимая своими пальцами на мой клитор. Искры вспыхивают у меня перед глазами, когда он быстро натирает мой мокрый клитор. Я впадаю в истерику. Мои крики становятся всё отчаяннее. Я не могу дышать достаточно быстро, чтобы успевать за каждым вздохом. Я беспомощно извиваюсь на кровати. Оргазм Райнера нарастает — его рычание и пыхтение становятся всё злее и глубже из горла. Я ловлю его взгляд. Его идеально выбритые виски теперь растрёпаны, волосы падают на глаза. Тот мягкий взгляд сменился неистовой, безудержной похотью. Внезапно я не могу думать ни о чём другом — моё тело резко застывает. Впервые он неукротим, нечёсан, дикий зверь — и это, блядь, заводит меня. Я леденею на месте. Крик — единственное, что двигается во всём моём теле, когда я кончаю на Райнера. Мои внутренности стискивают его мёртвой хваткой, и его глаза расширяются. Он рычит с последними крушащими таз толчками, кончая глубоко внутри меня. Его горячая сперма попадает глубоко внутрь, и он продолжает удерживать меня под наклоном, чтобы наполнить меня до последней капли. Райнер делает ещё несколько толчков, любуясь своей работой, когда его сперма вытекает из меня. Я пытаюсь отдышаться, пока моё тело осторожно разжимается после оргазма, сковавшего меня.

Райнер наконец опускает мои бёдра, но вместо того, чтобы выйти, он ложится сверху, оставаясь внутри. Я принимаю его успокаивающий вес и горячее тело, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим. Я обвиваю руками его спину, прижимая к себе. Я закрываю глаза и утыкаюсь лицом в его плечо. Райнер лижет и нежно целует мою шею, слегка покусывая, пока мы вместе приходим в себя. Спустя несколько мгновений я открываю глаза и смотрю в его потолок — мягкое свечение сумерек начинает пробиваться между шторами. Здесь всегда так быстро темнеет. Райнер нехотя отстраняется от меня и крепко целует. Я отвечаю. Он встаёт, заходит в ванную и возвращается с двумя влажными полотенцами — для нас обоих. После того как он моет свой пах, он натягивает брюки и надевает китель. В комнате снова становится холодно. Наши тела остывают, огонь в камине быстро затухает, оставленный без внимания. Я вытираюсь, но краснею, чувствуя, как его сперма теперь просачивается между бёдер и на его одеяло. Я позабочусь о том, чтобы почистить его, прежде чем Хильда увидит, что мы натворили. Я виновато смотрю на него.

— Эм, можно мне воспользоваться… ммм… — я бросаю взгляд на его ванную, и он кивает.

Я быстро хватаю свою одежду с пола и, сжимая дрожащие бёдра, торопливо прохожу в его ванную, закрывая за собой дверь.

Я моюсь в его раковине, удивляясь количеству семени, которое он во мне оставил. Адриен всегда пользовался защитой. Он никогда не хотел, чтобы его звездная танцовщица забеременела. Когда я узнала о его похождениях, я настояла, чтобы он продолжал пользоваться — так я не рисковала заболеть. Это был мой первый раз, когда я почувствовала, как другой мужчина кончает внутри меня. И этим мужчиной был Райнер. Не Адриен — любовник, который бросил меня ради других свиданий и сбежал, пока меня арестовывали. Райнер — мужчина, который вытащил меня из очереди, защитил от одного из своих же людей и заставил почувствовать себя живой впервые за несколько недель. Я ловлю своё отражение в его зеркале. Моё лицо не такое осунувшееся, как когда я только приехала. Я уже не так сильно чувствую свой позвоночник. Цвет вернулся к моей коже — особенно сейчас. Он согревает меня. Кормит. Защищает. И теперь я понимаю, что с ним я могу забыть обо всём и чувствовать себя в безопасности. Райнер не просто кончил внутрь меня. Райнер заявил на меня права. Хуже всего то, что мне это чертовски нравится.

Одеваясь, я чуть не падаю — вибрации всё ещё пульсируют в моих ногах. Но я не могу обо всём забыть. Не могу. Это война, он враг. Если бы не он и его люди, меня бы здесь не было — в доме над лагерем, которым он управляет. Этому больше не следует повторяться. Я выхожу из ванной полностью одетая и освежённая. Райнер уже убрал одеяло и заменил его чистым. Я краснею, пытаясь забыть, как комфортно мне было всего мгновение назад, когда я лежала под ним, переводя дыхание. В комнате становится теплее — должно быть, Райнер снова разжёг огонь. Он налил два бокала бренди и подходит ко мне, протягивая один. Его лицо выглядит иначе на этот раз. Напряжение ушло с его лба и челюсти. Глаза стали менее интенсивными, почти сонными. Этот Райнер напоминает мне того, которого я впервые встретила в Париже. Другое время, другая жизнь… Я принимаю его предложение и делаю глоток, чтобы успокоить нервы и замешательство. Жжение в горле прерывает мои мысли. Я кашляю, стараясь проглотить, чтобы скрыть жжение. Тишина между нами кажется неловкой. По крайней мере, для меня. Но я не знаю, что сказать. Спасибо за потрясающий оргазм, но я всё равно должна помнить, что ненавижу тебя? Я больше не могу этого делать, но, пожалуйста, не отправляй меня в лагерь. Идиотка.

Райнер берет меня за подбородок и притягивает для ещё одного мягкого поцелуя. Его губы горят от его собственных глотков спиртного. Я вежливо отвечаю на поцелуй и отстраняюсь, ища оправдание, чтобы не свернуться с ним у камина и не наслаждаться тёплыми послекотусными объятиями. Одеяло.

— Мне, наверное, стоит его почистить.

Он усмехается моему жалкому оправданию, но не спорит. Он пытается подвести меня к огню, но я даю ему свой едва тронутый бокал вместо своей руки. Я бросаюсь собирать одеяло с пола. И как только я открываю дверь спальни, мой спаситель объявляет о себе.

— Жюльенна? — зовёт Хильда.

— Иду! — Я беспокоюсь, что это прозвучало слишком пронзительно. Я бросаю взгляд на Райнера, который спокойно потягивает свой напиток. Я не могу прочитать его лицо, и это меня смущает. Обычно он носит свои эмоции открыто, но на этот раз я не могу понять, о чём он думает. Разочарован ли он, что я не спустилась? Мне нужно перестать об этом думать. Я уже наделала ошибок с одним мужчиной, переспав с ним. Я не могу позволить себе ошибиться снова. Особенно если самая большая ошибка — это впустить Райнера внутрь себя: в своё сердце, свой разум и своё тело.

Я не могу перестать думать о вчерашнем дне. Будильник звенит, и когда я вылезаю из кровати, чтобы начать растяжку, мои бёдра и бока тут же протестуют. Даже обжигающая ванна, в которой я отмокала прошлым вечером, не облегчила последствий вчерашних… упражнений. Я уговариваю себя, что сегодня можно дать себе передышку, и снова скольжу под ещё тёплое одеяло. Я смотрю в серый потолок. Остаточное ощущение проникновения Райнера извивается в моём мозгу и внутренностях. Я снова жажду его жара. Я была так уверена, что смогу отмахнуться от этого как от разового случая, но теперь я не так уверена. Просыпаться в одинокой постели ничего не значит для меня, когда его тепло манит меня к себе. Было бы так предосудительно свернуться калачиком у того камина с ним, прижаться к изгибу его тела под его рукой, пока бренди согревает горло? Чувствовать себя в безопасности? Я так долго не чувствовала себя в безопасности. Мои внутренности сжимаются при мысли о нём. Я опускаю руку под резинку трусиков, позволяя ладони лечь на лобок. Это не безопасность. Это одиночество. Мы просто два человека, потянувшихся друг к другу в отчаянный момент — но я нуждаюсь в нём куда больше, чем он во мне. Вместо того чтобы остаться в постели, я заставляю себя встать и одеться, двигаясь, прежде чем волна печали или тоски накроет меня с головой.

Когда я захожу на кухню, Хильда заканчивает готовить завтрак, и я не заметила, как долго я прохлаждалась. Если её и беспокоит, что я опоздала, она этого не показывает. Мы молча едим вместе, пока Райнер не возвращается с пробежки и не набирает себе порцию. Он бросает на меня лукавый взгляд через плечо. Я краснею и снова смотрю на свой тост, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме очевидного жара между нами. Хильда ничего не замечает, и я очень благодарна.

Хильда и Райнер заканчивают. Я предлагаю убрать со стола, раз уж она готовила, и она соглашается. Хильда выходит с кухни в коридор, и я собираю тарелки и начинаю мыть. Проходит не так много времени, как внезапный крик заставляет меня вздрогнуть. Я роняю тарелку на пол, едва слыша, как она разбивается, сквозь пронзительный крик. Хильда. Я бегу в коридор навстречу ей, Райнер сбегает по лестнице к ней. Она едва держится на ногах, рыдая, сжимая в дрожащем кулаке письмо.

— Что случилось? — шепчу я, хватая её за руку. Я осторожно веду её в гостиную и сажусь с ней на диван. Райнер следует за мной по пятам.

Хильда игнорирует меня. Она смотрит на Райнера, который опускается перед ней на колени. Она едва может говорить, но наконец находит в себе силы вытолкнуть из горла предложение:

— Эрих мёртв. Я не могу… я не могу… — Её снова прерывает новый приступ рыданий. Она отчаянно машет письмом перед Райнером.

— Что? Эрих? — Райнер хмурится, забирая письмо из дрожащей руки Хильды. Он снова смотрит на неё — безэмоциональный и холодный. Я молчу, пока они говорят на своём общем языке.

— Его убили. Эти дикари… — продолжает она. Райнер протягивает ей носовой платок, и она вытирает покрасневшее, влажное лицо. — Я видела, как он рос… Мой племянник…

Райнер притягивает её к себе в объятия, когда её снова накрывают слёзы.

Это очень странный момент для меня. Хотя смерть любого человека ужасна, я чувствую себя ужасно раздираемой противоречиями. Это солдат, который сражался, чтобы удерживать Францию и другие страны под контролем нацистов. Мы обращали внимание только тогда, когда в войне умирали наши соотечественники, сражаясь за Францию. Никто и не думал о враге. Теперь, когда я воочию вижу горе тёти, потерявшей на фронте молодого племянника, мне совсем не радостно. Было бы неуместно радоваться горю Хильды. Особенно после того, как она была так добра ко мне. Ко мне. Которая тоже считается врагом. Но разве немцам было дело, когда французские тёти оплакивали своих молодых племянников, убитых в бою? Или в этом мире всё же осталось немного человечности, которую мы не видим из-за того, насколько ужасными были события?

— О, Райнер. Твоя тётя вне себя от горя. Мне нужно побыть с ней. Помочь ей спланировать… о, я даже не могу выговорить это. Твоя бедная кузина…

Райнер мельком смотрит на меня. Я воспринимаю это как сигнал уйти. Я исчезаю, но, притворяя дверь гостиной, задерживаюсь снаружи на мгновение. Если Хильда уедет, куда я денусь? Страх порхает в моей груди. Райнер заставит меня пойти в лагерь, чтобы присматривать за мной? Я хватаюсь за шею и заставляю себя сглотнуть и дышать. Я прижимаюсь к дверному косяку и пытаюсь слушать в щёлочку.

— Ты знаешь, насколько это опасно для тебя — уезжать, — наконец говорит Райнер. — Если тебя остановят… если кто-то узнает…

— У меня есть документы, которые ты мне дал. Со мной всё будет в порядке. Я не брошу свою сестру одну с похоронами её мёртвого сына, — вызывающе отвечает Хильда.

Короткая пауза. Райнер наконец вздыхает, признавая поражение. Я могу представить, как он проводит рукой по волосам.

— Я не могу оставить её здесь одну.

— Делай что должен. Я должна быть рядом с Эммой. Ты это знаешь. Ты приедешь на… — очередное рыдание, прежде чем Хильда высмаркивается, но Райнеру не нужно, чтобы она заканчивала.

— Я ничего не могу обещать. Ты же знаешь это, Mutter. — Мать?

— Конечно, не можешь! — отрывисто бросает она. Райнер молчит. — Ты предпочтёшь остаться здесь, чем быть с семьёй в трудную минуту. Заниматься своим ужасным лагерем и своей новой игрушкой.

Её оскорбление жалит. Но если бы не недавние события, я бы с гордостью возразила.

— Мы говорим не о дневной поездке туда и обратно. Будь благоразумна. Двенадцать часов поездом до Берлина. Как минимум. И это если не будет задержек или проблем.

Он не обращает внимания на её другой комментарий.

— Конечно, отговорки.

Она высмаркивается. Скрип половицы предупреждает меня, что нужно уходить. Я спешу на кухню, чтобы поставить чайник для чая.

То, что Хильда — его мать, объясняет всё. Её гордая преданность ему. Французский язык. Но почему его мать не отправили в более безопасное место, чем это? Она настояла, чтобы остаться поблизости, или это было его предложением? Пока чайник закипает, я собираю осколки разбитой тарелки и выбрасываю их. Райнер входит — наконец-то. Он начинает говорить, но останавливается, увидев чайник на плите. Он вздыхает, выглядя благодарным.

— У Хильды племянник погиб в бою. Спасибо за чай.

Его голос тихий, сдержанный. Брови сведены домиком. И хотя его взгляд устремлён на меня, он очень отстранённый.

Даже если кажется, что в мире больше нет человечности, я решаю сохранить свою. Я сжимаю губы и опускаю взгляд, выражая соболезнования.

— Мне жаль это слышать.

Чайник начинает свистеть, я иду к плите за ним. Свист затихает, когда я разливаю кипяток по кружкам и достаю пакетики с чаем. Райнер ставит маленькую сахарницу на поднос между кружками. Я возвращаюсь к нему с чайными пакетиками в руке.

— Ей нужно будет уехать отсюда на некоторое время. Организовать похороны. Быть рядом с сестрой. А поскольку скоро Рождество, она, возможно, останется до нового года, чтобы сестра не осталась одна.

Уже почти Рождество? Я забыла, что уже декабрь. По лицу Райнера видно, что ему нужно сказать мне больше, поэтому я не перебиваю жгучими вопросами. Судя по всему, она уедет как минимум на месяц.

— Боюсь, ты останешься здесь одна, и… это заставляет меня сомневаться.

Он не хочет оставлять меня одну. Он не доверяет мне — боится, что я попытаюсь сбежать. И он прав. Хуже всего то, что если он мне не доверяет, он может просто отправить меня в лагерь и держать под надзором — там, где мне самое место.

— Сомневаться, герр Вольф? — я поднимаю на него глаза, делая вид, что не читаю его мысли. Хотя мне хочется верить, что после нашей близости прошлой ночью он не избавится от меня так легко, он всё ещё мой похититель. Я опускаю чайные пакетики в дымящиеся кружки, приближаясь к нему. Моя рука слегка касается его. Я вдыхаю его запах, его знакомый аромат успокаивает.

Райнер напрягается от моего прикосновения, но не отодвигается. Он слегка поворачивает голову, тоже вдыхая мой запах. Мы оба молчим, прежде чем он наконец заговаривает.

— Позволь мне обдумать план, хорошо? Мне нужно сейчас уйти. Проследи, чтобы она сегодня отдохнула.

Я быстро киваю. Он поднимается наверх, в свою комнату, а я несу поднос с чаем в гостиную.

Мы с Хильдой некоторое время сидим в тишине. Нежное позвякивание ложек о керамические кружки отдаётся в моих ушах, пока мы размешиваем сахар. Хильда держит кружку обеими руками — для тепла и утешения — и осторожно отпивает. Она заговорит, когда будет готова, поэтому я не настаиваю и использую тишину, чтобы поразмышлять о том, как одиночество пойдёт мне на пользу.

Сбежать будет трудно. Снег за домом нетронутый и глубиной не меньше двух футов. Это оставит неоспоримые следы. Спереди обычно грязно или скользко, а идти пешком по тропинке в город будет сложно без ботинок. Хильдины, вероятно, будут слишком малы, а если украсть пару Райнера, они будут слишком велики. Мне также нужно украсть машину или найти способ выбраться из города — ещё одна проблема. Хильда сказала мне, что город полон сочувствующих нацистам. Схватят ли меня при виде или я смогу слиться с толпой? В конце концов, на мне нет тюремной одежды или знаков. Но оставаться в городе на какое-то время — не вариант.

Хильда прочищает горло — она уже что-то сказала мне однажды, а я не поняла. Она выжидающе поднимает брови, ожидая ответа. Я виновато улыбаюсь.

— Простите. Что вы сказали?

— Я сказала: очень мило с твоей стороны принести мне чай и посидеть со мной, — повторяет она. — Уверена, для тебя радостно слышать о смерти ещё одного немца. — Её тон горький.

Я качаю головой, выражая соболезнования в самой простой форме.

— Нет, Хильда. Мне жаль вашу потерю.

Должно быть, она принимает это, потому что кивает и похлопывает меня по руке. В конечном счёте, я решаю, что лучше вести себя с состраданием.

— Ты добрая девочка, — шепчет она и снова отпивает чай. — Уверена, Райнер сказал тебе, что я уеду на некоторое время. Но, надеюсь, к этому моменту ты уже хорошо освоилась с делами здесь. Я только молюсь, чтобы он позволил тебе остаться. Ты ему нужна.

Я слегка краснею.

— Нужна? — спрашиваю я, не успев остановиться.

Уверена, она просто имеет в виду, что ему нужен кто-то, кто будет поддерживать порядок. Вторая часть её фразы ощущается как тяжесть петли на моей шее. Я просто жду, пока стул выбьют у меня из-под ног. Новая волна паники подступает к горлу. Грудь сжимается. Я медленно глубоко вдыхаю и выдыхаю, глядя на пар из кружки, которая вздымается от моего дыхания. Это едва снимает напряжение.

Хильда отпивает чай и смотрит на меня, краснея.

— Прости, дорогая. Это просто ощущение. Не то чтобы он что-то говорил. Ты хорошо вписалась. Ты его уравновешиваешь. Без тебя он почти не улыбался. А теперь? Думаю, он с большей радостью смотрит на каждый новый день.

Она говорит как мать — всегда видит в сыне лучшее. Наверное, я не зря хорошо о себе думала. Надеюсь, она права.

Шаги Райнера быстро гремят по лестнице, и он уже пересекает фойе. Хлопок входной двери заставляет нас обеих подпрыгнуть. Хильда порывается встать, но откидывается обратно со вздохом поражения, прижимая кружку к груди.

— Отдохните сегодня. Я всё сделаю. Он хочет, чтобы вы отдохнули, — предлагаю я.

— Не могу! — внезапно отрезает она, а затем снова начинает плакать. Я забираю у неё кружку и ставлю на журнальный столик, пока она прячет лицо в платке. — Прости… я не хочу об этом думать… Мне нужно быть занятой… — Она замолкает, зная, что должна отдохнуть.

Я не в том положении, чтобы указывать ей, что делать, но я согласна с Райнером: ей нужно отдыхать.

— Отдохните сейчас, пожалуйста? Вам предстоит много трудного. — Она молча соглашается, снова берёт чай. Я похлопываю её по руке и мягко улыбаюсь. — Я оставлю вас наедине.

Хильда слегка улыбается, когда я встаю с дивана. Я выхожу из гостиной, чтобы начать свой день. Заботиться о Хильде — странное чувство. Я думаю о своей маман и о том горе, которое она, должно быть, испытывает, зная, что меня нет. Должно быть, она думает, что я мертва. Давление в груди усиливается. Я потираю грудину, хотя знаю, что это бесполезно. Я не могу всё время думать о том, что сделает Райнер. Я должна держать себя в руках и быть занятой. Как и Хильда хочет быть занятой. Да, занять себя, чтобы отвлечься от мыслей о том, что моя жизнь в руках Райнера.

Я искренне удивлена тем, как гладко прошёл остаток дня. Хильда была хорошей наставницей, и теперь, когда я впервые беру бразды правления в свои руки, я понимаю, как хорошо я научилась под её руководством. Хильда позволила себе отдохнуть — к моему большому облегчению и, уверена, к облегчению Райнера. Я видела её ещё несколько раз в течение дня, пока выполняла свои обязанности — мы проходили мимо, пока она готовилась к отъезду. Я даже удивила себя, когда самостоятельно приготовила еду в первый раз без наблюдения. Рецепты на немецком с переводом на французский, которые мы с Хильдой переводили вместе, отлично сработали, и мне удалось приготовить вкусную запечённую курицу с картофелем. Хильда ест мало, но после пары кусочков дарит мне лёгкую, одобрительную улыбку. Я и на том спасибо скажу. Райнер возвращается домой поздно вечером, и, судя по виду, у него тоже был неудачный день. Он почти не разговаривает с нами, унося ужин в свой кабинет. Хильда виновато выходит из-за стола, оставив почти полную тарелку. Дверь её спальни закрывается. Я стою в тишине тёплой кухни. Маленький момент радости, который я испытала, приготовив ужин и справившись с обязанностями, гаснет в моём одиночестве. Я вздыхаю, ещё не подав себе, и решаю доесть тарелку Хильды. Остатки упаковываю для ланча Райнера и убираю в ледник.

На следующее утро суматохи больше обычного. Я на цыпочках подхожу к своей двери, приоткрываю её, чтобы послушать. Райнер и Хильда уже внизу, тихо разговаривают между собой, но слишком тихо, чтобы разобрать. Дверь фойе щёлкает. Я быстро пересекаю комнату Райнера, чтобы украдкой выглянуть на улицу перед домом. Хильда садится в уже заведённую машину, а Райнер загружает её сумки в багажник. Там есть третий, чьё лицо я не могу разобрать. Могу только предположить, что это Курт. Машина отъезжает, Райнер стоит в сером свете зимнего рассвета. Когда машина скрывается из виду, он разворачивается и идёт обратно в дом. Я быстро и бесшумно возвращаюсь в свою спальню, чтобы одеться. Я слышу его шаги на лестнице. Моё сердце останавливается, когда его шаги замирают перед моей дверью. Я задерживаю дыхание, мышцы напрягаются, когда я перестаю застёгивать платье. Не знаю, почему мне так страшно, но сама мысль о нём в моём последнем личном пространстве пугает меня. Должно быть, он думает, что я всё ещё сплю, и возвращается в свою спальню. Когда его дверь закрывается, я медленно выдыхаю, и сердце снова начинает биться. Я не тороплюсь, собираясь, пока не решаю, что пора идти на работу.

После завтрака я провожу инвентаризацию в кладовой, оставляя Райнеру маленькую тарелку «Franzbrötchen» (его любимых коричных булочек) с сыром и нарезанными яблоками. Одевшись для работы, он заходит на кухню и молча берёт одну булочку. Я жду, что он скажет хоть что-то о том, что между нами происходит. Я улыбаюсь ему и желаю доброго утра. Я наливаю ему чашку кофе, он молча отпивает, погружённый в свои мысли. Внезапно это становится невыносимым, и я больше не могу этого выносить. Я должна нарушить тишину.

— Полагаю, Хильда уехала? — Он только кивает. Я внутренне кричу от того, что он больше ничего не говорит. Я беру свою кружку и отпиваю тёплый напиток, морщась. Это не успокаивает растущее грызущее чувство в желудке. Я поворачиваюсь к чайнику, чтобы подогреть кружку. Я сосредотачиваюсь, когда наливаю воду, пытаясь остановить дрожь в руках. Мне хочется закричать. Скажи же что-нибудь, пожалуйста!

— Жюльенна, — начинает он.

Тепло заливает мои щёки, как всегда, когда он называет меня по имени. Я медленно поворачиваюсь, сжимая кружку, кожа на костяшках пальцев натягивается. Возможно, слишком сильно. Вот оно.

— Я должен доверять тебе, — наконец заканчивает он свою мысль.

— Простите?

Глаза Райнера резко фокусируются на моём лице, вспыхивая раздражением. Любые следы усталости от раннего подъёма исчезают, сменяясь интенсивностью, которую я почти полюбила.

— Если я оставляю тебя здесь, я должен доверять тебе.

Он приподнимается с опертых на стойку локтей и переходит ко мне. Моя спина прижата к столешнице, он прижимается ко мне, глядя сверху вниз. Тепло на моих щеках спускается к шее, свежий пар от моей кружки конденсируется на моей шее. Он забирает у меня кружку и ставит рядом, хватая меня за руки.

— Мне нравится наше время вместе, Жюльенна. Мне нравится, что ты здесь. И я должен быть уверен, что ты не сделаешь ничего, чтобы это разрушить.

— И что же я должна сделать?

— Не прикидывайся глупой. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. — Его нежный тон переходит в рычание. Хватка на моих руках становится крепче. — Если ты попытаешься что-то сделать — что угодно, — это быстро обернётся против тебя.

Он прижимается сильнее, подносит мои руки к губам и целует костяшки пальцев. Я извиваюсь, пытаясь высвободиться, но его бёдра плотно блокируют меня. Я больше не могу смотреть в его глаза, когда он сурово смотрит на меня сверху вниз. Райнер сжимает мой подбородок, пытаясь удержать меня на месте. Я пытаюсь уклониться от его поцелуя. Его рука соскальзывает с подбородка в мои волосы, грубо хватая пучок, чтобы удержать меня — я вскрикиваю. Я высвобождаю одну руку из его хватки и пытаюсь дотянуться до своей кружки, чтобы плеснуть горячей водой ему в лицо или разбить кружку о него в целях самообороны, но он перехватывает меня и прижимает мою руку к столешнице. Его пальцы сплетаются с моими в тугом комке. Моя грудь сжимается, но мой низ живота реагирует иначе. Это не может меня заводить. Я поднимаю свободную руку, искушая себя дать ему пощёчину. Вместо этого я провожу пальцами по его аккуратно зачёсанным волосам. Они мягкие, с лёгким прикосновением помады, чтобы держать форму. Хочется сжать их в кулак и дёрнуть. Представляю, как потяну за них, когда он будет меня терзать. Нежный кончик его носа скользит по моей щеке, он целует её, прежде чем приблизиться к моему уху. Я издаю неровный вздох, сдерживая желание прижаться губами к его шее. Хриплый выдох развевает мои волосы и спускается по шее, и я чувствую, как он твердеет, прижимаясь к моему бедру.

— Здесь тебе безопаснее, и я хочу, чтобы так и оставалось.

Он целует мою мочку, слегка тянет её, прежде чем отстраниться от щеки. Он держит своё лицо близко к моему. Глаза Райнера с такого расстояния, несомненно, прекрасны. Крошечные серые крапинки смешиваются с острым синим, напоминая мне о чистом зимнем небе. Они блестят от возбуждения, пока он смотрит в мои дрожащие глаза. Его губы касаются моих, когда он снова шепчет:

— Klar? [ «Ясно?» (нем.)] Ясно?

Всё, что я могу, — это дрожать и выдавить сдавленное:

— Да.

Безопасно. Здесь безопаснее, чем в оккупированном Париже. Безопаснее под его бдительным оком, чем в лагере с другими солдатами, которые не были бы такими добрыми. В тёплом доме с едой в желудке в обмен на работу по дому и готовку. Спать с ним тоже не было частью договора. Теперь это начинает ощущаться как привилегия. Он глубоко целует меня, скользя языком по моему. Всё во мне покалывает, я таю в его руках. Он хватает меня за талию, поднимает на столешницу и раздвигает мои ноги у себя на бёдрах. Я чувствую, как он прижимается ко мне между ног. Я постанываю ему в рот. Он прижимается к моим трусикам, и я отвечаю тем же. Райнер отстраняется с рычанием, его руки под моим платьем скользят по бёдрам. Он зацепляет большими пальцами мои трусики, но бросает взгляд на часы через плечо, а затем снова на меня. Райнер неохотно отступает из между моих ног, застёгивая пуговицы и поправляя китель.

— Мне нужно идти, Mädchen. [ «Девочка» (нем.)] — Его голос напряжён, пока он приводит себя в порядок.

Я ещё не свела ноги вместе и смотрю, как его взгляд скользит по мне сверху вниз, прежде чем снова остановиться на моём лице. Я слизываю с губ вкус его поцелуя, и он сверлит меня взглядом за то, что я искушаю его остаться.

— Я жду тебя на этой столешнице, когда вернусь.

Он поворачивается, чтобы идти в фойе, и я послушно следую за ним. Как бы я ни хотела сопротивляться — из-за того, кто он есть, — он сам не даёт мне для этого ни малейшего повода. Я собираю его перчатки и фуражку, пока он накидывает шинель и повязывает шарф вокруг шеи. Пока он натягивает перчатки, я смотрю на эмблему с мёртвой головой на его фуражке. Она смотрит на меня в ответ, без сомнения, с той же неприязнью, что и я к ней. Я пытаюсь отбросить неприязнь, пока моё тело всё ещё покалывает от похоти, но не могу. Райнер замечает смену моего выражения лица раньше, чем я сама, и забирает фуражку, спокойно надевая её на голову. Он слегка стучит по моему подбородку, заставляя посмотреть на него, и я смотрю, даря ему улыбку. Он лишь слегка улыбается в ответ, поворачивается и уходит, закрывая за собой дверь.

Час спустя раздаётся дверной звонок. Это бакалейщик за списком покупок. Открываю дверь и застываю — на пороге стоит Люсетта. Я не могу сдержать визга от удивления. Она тоже широко улыбается, но изо всех сил старается сохранять спокойствие. Мужчина за рулём грузовика позади неё смотрит на меня, и я беру себя в руки — это солдат. Он отворачивается, потеряв к нам интерес, а я заключаю Люсетту в объятия, крепко обнимая. Она вздрагивает, и я ослабляю хватку вокруг её крошечного тела, но она обнимает меня в ответ с силой, большей, чем я ожидала.

— Что ты делаешь, Люсетта? Сегодня не день стирки.

Я не могу отпустить её кукольные белые руки, когда мы отстраняемся от объятий.

— Меня повысили, — отвечает она почти робко. Её взгляд уходит в сторону, обдумывая слова, а затем возвращается ко мне. — Ну… если развозить продукты здесь можно назвать повышением. У меня больше времени на улице, и я могу каждый день ездить в город.

Я не решаюсь спросить, что случилось с тем бакалейщиком, которому я тайком давала еду. Я сделаю то же самое для Люсетты. А теперь, без Хильды, я могу легко поболтать с подругой.

Я смотрю поверх её плеча на солдата и возвращаюсь к ней.

— Как думаешь, он пустит тебя внутрь, если ты скажешь, что тебе нужно в туалет? Мне столько нужно тебе рассказать!

В её глазах вспыхивает страх, и она делает шаг назад, вырываясь. Я не отпускаю её.

— Не могу, Жюльенна. Даже если мы будем так долго разговаривать, у меня могут быть неприятности. Мне нужно забирать списки и оставлять продукты. Всё.

Я задумчиво кусаю губу.

— Твой водитель говорит по-французски?

Она широко улыбается и быстро качает головой. Я улыбаюсь в ответ.

— Отлично. Старшая экономка уехала — она тоже не поймёт, о чём мы говорим. Так что слушай. — Я наконец достаю из кармана передника список покупок и карандаш и делаю вид, что пишу, пока продолжаю. — Мы в Фельдберге. И, судя по всему, боши проигрывают войну. Если они проигрывают, то, вероятно, мы не задержимся здесь надолго.

Я отрываю список от блокнота и протягиваю ей, но не отпускаю, когда она берётся за него.

Люсетта смотрит на меня с изумлением.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Я подслушала мужчин на ужине у герр Вольфа. Многое можно узнать, когда в них попало немного алкоголя.

— Герр Вольф? — глаза Люсетты расширяются, паника расползается по её замёрзшему лицу. — Ты имеешь в виду… коменданта Вольфа? Mon Dieu. Жюльенна? С тобой все в порядке?

— Конечно. — Мне не хочется слишком много рассказывать, чтобы не хвастаться перед своей страдающей подругой. — А что?

— Жюльенна, Вольф ужасен. Ты не знаешь, что там происходит внизу. Он… я видела… — Она замолкает, её взгляд тускнеет — должно быть, вспоминает ужасную историю. Она снова фокусируется на мне. — Мы все его боимся.

Люсетта начинает нервно оглядываться на охранника, а затем снова на меня. Хотя я доверяю своей подруге, часть меня не может поверить в то, что она говорит. Хотя моя камера — полная противоположность Люсеттиной, я всё ещё пленница Райнера.

— Люсетта… — начинаю я и замолкаю. Решаю, что лучше не спорить с подругой.

Глаза Люсетты сужаются, её хватка в моих руках становится крепче. Её голос дрожит — возможно, она тоже не хочет спорить.

— Ты ведь не собиралась его защищать, правда?

Я опускаю руки, виновато поглаживая своё предплечье. Я смотрю на нитку на её потрёпанной, истончённой шали. Должно быть, это говорит ей о многом, потому что она громко выдыхает через нос. Я едва нахожу в себе смелость снова посмотреть на неё, но у меня нет выбора. Серьёзный взгляд встречает мою трусость.

— Жюльенна…

— Мы поговорим об этом позже. Твой водитель нервничает.

Я не собираюсь стоять на холоде под взглядом людей Райнера и объяснять свою сложную ситуацию. Выражение лица Люсетты меняется. На мгновение я боюсь, что обидела её, так резко отмахнувшись. Я открываю рот, чтобы извиниться, но она говорит первой.

— Возможно, из этого можно извлечь выгоду, — шепчет она, наклоняясь ближе и просматривая список. Как будто рассказывая мне о доступных продуктах. Солдат в грузовике снова оглядывается. Мои ладони покрываются холодным потом. Пожалуйста, поторопись. — Если ты живёшь с комендантом лагеря, ты можешь узнавать имена людей, которые сюда прибывают.

Теперь моя очередь смотреть на неё в изумлении. Она продолжает:

— Мы можем передавать эти имена обратно во Францию. Возможно, даже помочь им сбежать, прежде чем их посадят в поезд. Развозка продуктов познакомила меня с крошечной группкой людей в городе, у которых есть связи во Франции. Связи с Сопротивлением, — шепчет она на последних словах. — Нам просто нужно быть очень осторожными. Вольф не глуп. Уверена, ты это знаешь.

Моё сердце трепещет от волнения. У нас наконец может появиться настоящий план. Список имён. У Райнера наверняка есть такой журнал. Тот самый журнал, на который мы все смотрели, когда регистрировались у ворот. Один человек, не попавший сюда, будет настоящим чудом. И чем больше людей дома будет знать, где их близкие или куда их везут, тем больше шансов на спасение. Если мы сможем помочь людям, моё время здесь будет не напрасным. Меня могут спасти и вернуть домой. Тогда я смогу сесть на корабль с родителями и навсегда оставить Германию и нацистов по ту сторону океана. Райнер сказал не делать ничего глупого. Легко подчиняться, когда чувствуешь, что у тебя нет другого выхода. Как тогда в Париже. Теперь, когда моя решимость и надежда восстановлены, я сделаю всё, что угодно, если это наконец означает быть свободной.

Дверца грузовика внезапно открывается. Люсетта мгновенно разворачивается, прежде чем солдат подходит к нам, с нетерпением сверля взглядом. Она приносит свои лучшие извинения, забираясь на пассажирское сиденье. Солдат не говорит ни слова, закрывая свою дверцу. Она оглядывается на меня с улыбкой и ободряющим кивком. Я растираю руки от холода и озноба возбуждения, бегущего по венам. Наше «дуэт» наконец начинается.

Первый шаг нашего плана — выяснить, где находится этот журнал с именами. Райнер весь день работает в лагере. Держит ли он его там? Или хранит здесь, в своём кабинете? Я помню связку ключей на его столе в тот вечер, когда подавала напитки. Неужели они только для того, чтобы отпирать дверь? Позже в тот же день Люсетта привезла продукты, и я сунула ей булочку с корицей, которую она быстро спрятала в рукав пальто.

Когда Райнер вернулся домой в тот вечер, у него не было настроения выполнять своё обещание. Я, признаться, была благодарна. Предупреждение Люсетты всё ещё крутится в моей голове. У меня нет права сомневаться в настоящей заключённой в этой ситуации. Но хотя Люсетта — моя замечательная подруга, её склонность всё преувеличивать всегда была одним из моих раздражающих факторов. Стоит ли мне верить, что она действительно нашла связи с Сопротивлением в затерянном в горах городке далеко от Парижа? Стоит ли рисковать своей жизнью и её, если я сомневаюсь, что она права? Когда семена сомнения пускают корни, я начинаю задаваться вопросом: не лучше ли прислушаться к предупреждению Райнера?

И всё же…

Смогу ли я жить с собой, если Люсетта окажется права, а я ничего не сделаю?

Я снова замечаю, что смотрю на запертую дверь кабинета. Я мало что знаю о вскрытии замков, кроме того, что читала в книгах. Я катаю пару невидимок между большим и указательным пальцами, наслаждаясь тем, как бороздки ощущаются на коже. Я пытаюсь придумать причину, по которой я могу там оказаться, если Райнер снова вернётся рано. Оставленные тарелки и чашки от его предыдущих трапез наверху? Заменить Хильду? Вдруг это она обычно убирает у него в кабинете? Поступить против его воли и сделать что-то невероятно глупое? Я вздыхаю и смотрю в коридор в сторону лестницы. Метроном напольных часов эхом разносится по коридору. Райнер ушёл на работу часы назад, и у него не было привычки возвращаться домой среди дня. Не с того воскресенья. Или сейчас, или никогда, Жюльенна. Я перестаю тянуть время и опускаюсь на колени перед дверью. Я сгибаю невидимку и просовываю её в нижнюю часть замочной скважины. Беру вторую согнутую шпильку бороздками вверх, вставляю её рядом и начинаю шевелить. Сначала чувствуется сопротивление. На линии роста волос выступает испарина. Нет никаких шансов, что это сработает. Я продолжаю давить, кручу и трясу шпильку, пока не чувствую, что сопротивление ослабевает. Я ахаю — что-то сработало. Я пробую повернуть ручку, но дверь всё ещё заперта. Я продолжаю давить, вожусь и кручу, преодолевая оставшееся сопротивление, пока не слышу щелчок. О, putain de merde! [ «Блядское дерьмо» (фр.) очень грубое ругательство)] У меня получилось.

Я вынимаю шпильки и прячу их в карман передника, прежде чем протиснуться внутрь кабинета. Как только я захожу, я быстро запираю дверь изнутри на случай, если нужно будет быстро уйти. Здесь уже не так пугающе, как в прошлый раз. Мой взгляд обращается к огромному книжному шкафу у стены. В идеальном мире я бы взяла книгу и лежала на кушетке, читая и время от времени поглядывая на потрясающий вид. Я подхожу к его столу. Ни тарелок, ни чашек. Не должно удивлять. Стол безупречен — к моему большому огорчению. Ни книг, ни журналов, ни бумаг, только маленький пустой календарь. Я поворачиваюсь к ящикам стола. Если они заперты, значит, не судьба. И нам понадобится новый план. Я опускаюсь на колени за столом. Замочные скважины меньше, чем у двери. Смогу ли я вообще их вскрыть? С надеждой вздохнув, я берусь за ящик и тяну. Он плавно открывается, и я ахаю. Внутри ящика лежит перевязанный блокнот в кожаном переплёте и немного писчей бумаги. Я осторожно закрываю ящик и перехожу к следующему, ниже. Он глубже, и я надеюсь, что там то, что мне нужно. И действительно, он тоже плавно открывается. Я подавляю вздох радости. Внутри лежит большая книга. Я достаю её и осторожно кладу на стол. Та пелена голода и истощения, которую я ощущала в день регистрации, не позволила мне запомнить журнал. Но когда я открываю обложку, я сразу понимаю, что это. Аккуратным наклонным курсивом написано название лагеря: «Херцогенхорн». И строки заключённых с указанием причин их ареста. Подавляющее большинство — такие же, как у меня: Schutzhäftlinge, тот же «защитный арест», который дали и мне. Хотя теперь я уверена, что это просто общий термин, потому что больше никто не живёт здесь со мной. За каждой записью следуют нетвёрдые подписи заключённых, которые их регистрировали.

Листая дальше, я понимаю, что каждая алфавитная группа основана на датах прибытия. Подписи показывают, что заключённые прошли регистрацию, но несколько имён помечены как Vermisst — пропал без вести, или Tot — мёртв. Эта книга, к сожалению, за 1939 год. Все заключённые уже отмечены, и я понимаю, что не найду здесь никого из списка Люсетты. Я уже хочу закрыть книгу, как вдруг одно имя привлекает моё внимание.

1. Вольф, Хильда М.

«Защитный арест»

Я читаю имя три раза в шоке. Шокирует не то, что Хильду вообще арестовали и привезли сюда, а то, что Райнер пометил её как мёртвую. У неё та же классификация, что и у меня. Она тоже протестовала против нацистов? Это потрясающая новость. Я не могу представить, что Хильда могла сделать в знак протеста против нацистов. И, учитывая, кто её сын, я удивлена, что она вообще на это пошла. Это объясняет нежелание Райнера отпускать её. И то, что она имела в виду под «документами, которые он ей дал». Он дал ей поддельные, чтобы её не остановили и не арестовали снова? Неужели в Райнере есть нечто большее, чем я могла предположить? Он рискует своей карьерой, защищая мать. Но разве не поступил бы так любой? Я закрываю книгу и беру вторую. Она более поздняя, 1941 года, и через несколько страниц я нахожу страницу со своим именем.

1. Оклер, Жюльенна

«Защитный арест»

— Оклер — Й. Хюдель

Мой желудок скручивает при воспоминании о тщедушном человеке, который регистрировал меня. Мои колени подкашиваются, я цепенею. Пальцы крепко сжимают бумагу, когда под носом проносится запах того удушливого вагона, который въелся в мою одежду в тот день. Горячая желчь подступает к горлу. Тихий голос напоминает мне, что я здесь, чтобы попытаться спасти кого-то от той же участи, и сердце немного расслабляется. Дав себе минуту, я продолжаю листать страницы, пока не вижу свежий, чистый лист. Между страницами журнала лежит стопка бумаг с напечатанными именами. На страницах перечислены все лагеря в Париже и его окрестностях: Дранси, Левитан, Бассоно, Компьень, Питивье, Бон-ла-Роланд и Аустерлиц. Следующая запланированная дата — 12 декабря. Я смотрю на маленький календарь на столе Райнера. Сегодня 6 декабря. Будет ли шести дней достаточно, чтобы кого-то предупредить? Я достаю из передника блокнот и начинаю записывать как можно больше имён. Мой почерк страдает от нервов. Я не смогу переписать все эти имена за один день, не рискуя быть пойманной Райнером. А передать Люсетте большой список тоже будет не слишком незаметно. Мне удаётся записать около тридцати имён — по несколько из каждого списка. Я переписываю их второй раз для себя, чтобы потом проверить, сработал ли план вообще. Свой список я могу спрятать в тайнике, который вырезала в матрасе.

Я почти выпрыгиваю из собственной кожи, слыша, как напольные часы в коридоре бьют час. Мои нервы сейчас выдержат только определённую нагрузку. Я и так провела здесь слишком много времени, лучше уйти сейчас и быстро. Я осторожно кладу всё на место в ящик и задвигаю его. Мне нужно дважды проверить, что всё выглядит нетронутым, прежде чем я удовлетворяюсь. Я выхожу из кабинета Райнера и закрываю дверь, хорошенько дёргаю её, чтобы убедиться, что она заперта. Я сжимаю невидимки в переднике для уверенности. Спускаясь по лестнице, я чувствую, как узел сомнения завязывается в моём желудке. Я иду в гостиную, когда стук в дверь прерывает меня. Люсетта.

Когда я открываю дверь, она пружинит на пятках, желая услышать новости. Продукты лежат на земле, между нами. Я не тороплюсь заносить их в дом, чтобы водитель не следил за нами. Я поднимаю на неё глаза.

— 12 декабря следующая… — я подыскиваю слово, не желая говорить «отправка». — Депортация. Это место называется Лагерь «Херцогенхорн», лагерь для людей, протестовавших против нацистов и Гитлера. У всех у них то же обозначение, что и у нас с тобой.

Я достаю из передника список, сложенный крошечным квадратиком, и смешиваю его с рейхсмарками в качестве оплаты.

— Вот твоя плата. Надеюсь, тридцати пока хватит?

Люсетта широко улыбается, глядя на монеты, и быстро выхватывает крошечный квадратик, пряча его в подгиб рукава.

— Вполне.

Осталось два мешка из четырёх. Я выпрямляюсь, перекидываю холщёвую ручку через плечо, открываю мешок и делаю вид, что проверяю содержимое. Я снова смотрю на Люсетту, когда меня осеняет.

— Люсетта… если эти имена есть в этих списках, их уже арестовали. Mon Dieu. Я такая глупая. Я рисковала, взламывая его кабинет, и не подумала об этом до сих пор. Как мы вообще могли думать, что это сработает? — Я тру лоб, пытаясь держаться.

— Ты бы предпочла попытаться и узнать, или позволить им приехать сюда и умереть, как остальным из нас? — Зловещий тон Люсетты пробирает меня до дрожи. Её карие глаза дрожат. Проведя недели в комфорте дома Райнера, я забыла, какие ужасы Люсетта может переживать изо дня в день. Я вспоминаю заключённых в их униформе в первый день — какими хрупкими и грязными они были.

Но моя паника почти непреодолима, она кричит мне, чтобы я отказалась от этой затеи, вырвала список из её рук и проглотила. Я не могу потерять самообладание, поглядывая на ожидающий грузовик и солдата внутри. Я осторожно подбираю следующее предложение.

— Я просто боюсь, что мы подвергнем риску себя и других. Их могут арестовать. Нас могут убить.

«Ты предпочитаешь трахаться со своим нацистским любовником и набивать брюхо его едой, чем помогать своим соотечественникам». Это написано на её лице. Лицо Люсетты всегда выдаёт её мысли. Я смотрю, как она дышит и тщательно подбирает следующие слова, рискуя нашей дружбой. Наконец она останавливается на чём-то.

— Жюльенна, которую я знаю, не коллаборационистка, предпочитающая спать с врагом, чтобы выжить. Настоящая Жюльенна использовала бы своё положение, чтобы добывать жизненно важную информацию для помощи людям. Несмотря ни на что.

Я опускаю взгляд, чувствуя, как стыд сжимает сердце. Правда в том, что Жюльенна, которая не думала, что у неё есть реальный шанс на спасение или возможность кому-то помочь, вполне могла бы стать коллаборационисткой. Меня уже арестовали. Я не умоляла его помочь мне в обмен на моё тело. Он выбрал меня. Держит меня в безопасности, в тёплом доме, с едой… общением. Он запомнил меня с нашей первой встречи и уже тогда я ему нравилась. Мне больно даже признавать, что внимание Райнера заставляет меня чувствовать себя хорошо, почти комфортно рядом с ним. Большинство подумало бы, что это было невежество — держать голову опущенной и пытаться продолжать свою жизнь без конфликтов дома. На самом деле это был страх. Страх привлечь нежелательное внимание коррумпированной полиции и нацистских солдат. Страх, что если я заговорю с неправильными соседями, меня сочтут врагом нового порядка. Страх, что если я скажу что-то против них, на меня направят огромный прожектор, и я столкнусь с ужасными последствиями. Эти страхи защищали меня. Пока Адриен не убедил всех нас, что это наш шанс дать им отпор — ведь они уже сидели в нашем театре и смотрели балет, который мы исполняли с благословения самого Гитлера. Теперь этот страх снова пробирается в мой разум. Я не понимаю, почему Люсетта думает, что я такая храбрая героиня. Если нас обеих поймают, нам конец.

Я смотрю через её плечо на водителя, который, к счастью, не обращает на нас внимания. Наконец я встречаю ожидающие и суровые глаза Люсетты.

— Я не герой, Люсетта. Я не такая храбрая, как ты. Мной всю жизнь управляли другие. Моя маман… как бы я ни любила танцы, возможно, это был не мой путь в жизни. Адриен… — я морщусь, когда воспоминания о моей юности, проведённой с ним, проступают отчётливее, прежде чем я трясу головой, чтобы вытрясти их из больного мозга. — Я просто хотела танцевать, и посмотри, к чему это привело. Адриен пользовался мной. И если бы я выступила против него в вопросе протеста, никого из нас здесь бы даже не было. — Мой голос дрожит, горло сжимается. Я делаю паузу, чтобы перевести дыхание, прежде чем продолжить. — Мне страшно, Люсетта. Если он поймает меня на взломе его кабинета или на том, что я смотрю его вещи, мне конец. Тебе конец. Тем людям там, внизу, которые нам помогают… — Клубок в горле не даёт мне продолжать. Моё лицо внезапно мокрое. На глаза наворачиваются слёзы, и я понимаю, что у неё тоже.

Голос Люсетты борется мгновение, прежде чем она заговорить — сдержанно и тихо.

— Ты сообщишь мне, что случится 13 декабря. А дальше будем действовать.

Она берёт мои руки и крепко сжимает, и я отвечаю тем же. Она целует мои холодные костяшки пальцев, и, будь что будет с солдатом, она бросается мне на шею и крепко обнимает. Я обнимаю её в ответ, чувствуя её крошечное тело, и почти начинаю рыдать ей в волосы. Она целует меня в щёку, отстраняясь, её руки в моих волосах.

— Я знаю, что тебе страшно. Всем нам страшно. И сдаться легче, чем бороться. Но ты должна быть храброй, у тебя нет выбора. Мы сможем это сделать. Ты сильнее, чем думаешь.

Слова Люсетты, её объятия и утешение придают мне смелости. Это самое храброе, что я чувствовала с момента прибытия. Я вытираю слёзы с глаз и быстро киваю, целуя её в ответ в щёку. Люсетта — ангел. Я не могу быть более благодарной за то, что она появилась на пороге Райнера.

— 13 декабря, — наконец говорю я.

— 13 декабря, — повторяет она, и мы расходимся.

9 декабря.

Осталось четыре дня до того, как я смогу передать новости Люсетте. Каждый раз при нашей встрече по моим венам пробегает волна ужаса и возбуждения. Я вспоминаю, как мы держались за руки за кулисами перед спектаклем. Мы всегда читали молитву за крепость наших щиколоток, и чтобы танцовщики случайно нас не уронили. Теперь мы молимся молча, разделяя крошечные моменты нежности, когда нежно касаемся кончиками пальцев при обмене деньгами. За последние пару дней наши разговоры были краткими. Но она сообщила мне, что закладка со списком была сделана и уже на пути во Францию. Мне почти стыдно, что я сомневалась в Люсетте, когда она впервые всё рассказала. Насколько можно судить о маленьких чудесах, солдат в грузовике тоже никогда ничего не говорил Райнеру о том, что мы слишком долго разговариваем. Раз Райнер никогда не упоминал мне об этом, можно ли предположить, что мы в безопасности? Суеверие течёт в моей крови как у танцовщицы, поэтому лучше оставаться осторожной и не произносить ничего вслух, чтобы удача была на нашей стороне.

Райнер всё ещё на взводе из-за того, что Хильда вернулась в Берлин. После того как я обнаружила, что он подделал собственные записи, я теперь понимаю почему. Меня также интересует текущее состояние войны. Он вообще не обсуждает это со мной. Мне хочется спросить, но сомневаюсь, что он мне расскажет. Хорошо бы он иногда оставлял газету, чтобы быть хоть немного в курсе событий.

Я открываю все окна в доме. Это ежедневная практика, которой меня научила Хильда. Она называет это lüften [ «проветривание» (нем.)]. Сначала я думала, что это безумие — открывать окна и впускать ледяной холодный воздух. Теперь мне это нравится. Я прижимаю свой большой вязаный свитер к телу, пока морозный воздух создаёт сквозняк во всём доме. Аромат свежей сосны и земли проносится мимо носа. От холода покалывает. Удивительно, насколько декабрь холоднее. Но это заставляет дом пахнуть свежестью. Пыль не оседает так легко, пока я хожу по комнатам с пером для вытирания пыли. И если я что-то случайно прижигаю, запах тоже не задерживается. Не остаётся ни в волосах, ни на одежде. Кстати, о запахе гари — дерьмо. Я бегу к плите, быстро перемешиваю суп, чтобы мясо и овощи не пригорали ко дну. Я достаю маленькую сковороду из духовки и переворачиваю ломтики хлеба, чтобы подрумянить их с другой стороны. Я смотрю на часы. Хлебу осталось ещё несколько минут, и суп будет готов как раз к возвращению Райнера. Обучение у Хильды научило меня идеально рассчитывать время ужина, и почти каждый вечер, когда Райнера не задерживают на работе, ужин готов вовремя. Я стала настолько домохозяйкой, что меня саму почти тошнит от себя. Кто эта версия Жюльенны? Хотя я тоскую по старым временам, когда моими единственными обязанностями было учить хореографию, помогать Адриену с музыкой или ужинать в нашем любимом бистро, домашняя версия Жюльенны тоже наслаждается своими домашними делами. Я испытываю гордость от того, что могу готовить себе еду — полноценную еду, а не просто джем на тосте и чай. Я умею выводить пятна, а мои навыки шитья отлично переносятся на постельное бельё или вещи покрупнее, чем пуанты. Я никогда не знала, что значит быть настоящей женой. Моя маман никогда не переставала заниматься танцами, и я каждый день была рядом с ней. Дом, конечно, содержался в порядке, но в нём была богемная нотка. Этот образ жизни не изменился, когда я переехала к Адриену. Райнер, с другой стороны, требует чистоты, порядка, чтобы всё было на своих местах, и распорядка, который приносит комфорт в конце долгого дня. Как будто я учу новую хореографию. Я двигаюсь по дому, попадая в каждый такт каждый день. Поэтому ли я тоже так взволнована планом Люсетты? Она добавила несколько движений в распорядок, к которому я теперь привыкла.

После ужина Райнер удаляется в свой кабинет, а я продолжаю выполнять оставшиеся вечерние обязанности. Окна наконец закрыты, и моя мелкая дрожь наконец прекращается. Я бросаю последний взгляд на всё перед тем, как подняться наверх, в свою спальню. Я снимаю передник и распускаю волосы из рабочего пучка. По спине пробегает холодок — воздух после проветривания всё ещё ледяной. Мне хочется принять горячую ванну или обнять резиновую грелку, чтобы согреть кости.

— Жюльенна? — голос Райнера доносится из коридора в мою спальню. Это слышать досадно, в каком-то смысле. Идея с грелкой начинала казаться очень хорошей, и моя кровать выглядела всё более заманчивой. Я выхожу из спальни и осторожно пересекаю порог комнаты Райнера, где он сидит на кушетке перед потрескивающим, манящим камином. Его комната куда удобнее моей. Мой маленький обогреватель — ничего, но большую часть тепла я получаю от слоёв одеял, в которые закутываюсь. Толстые штофные блэкаут-шторы сводят зимние сквозняки к минимуму. Привлечённая огнём, я подхожу к нему. Лучистое тепло начинает растворять холод в моих костях. Райнер мягко улыбается поверх бренди, но ничего не говорит, когда я протягиваю пальцы к пламени. Я слегка поворачиваюсь к нему, не желая так быстро терять тепло на лице.

— Вам что-то нужно?

Он жестом приглашает меня сесть рядом. Я подчиняюсь, не желая так внезапно уходить от огня. Райнер протягивает мне второй стакан с алкоголем с журнального столика рядом с ним. Я смотрю на янтарную жидкость, встряхиваю её, прежде чем снова посмотреть на него. На столике лежит маленький свёрток, но я смотрю на Райнера.

— За что мы пьём?

Райнеру нужно время подумать. Он знает, что я никогда не стану пить за Рейх. Вместо этого он протягивает свой бокал ко мне.

— Как насчёт… за уютный камин и хорошую компанию?

Я улыбаюсь, думая, что предпочла бы выпить за освобождение Франции, но киваю, и мы чокаемся.

Подушки сдвигаются, когда Райнер наклоняется, чтобы взять свёрток со столика. Он слегка поворачивается и протягивает его мне.

— Тебе, — гордо говорит он.

Я ставлю свой напиток и нерешительно беру свёрток. Стоит ли мне принимать это? — спрашиваю я себя. Должно быть, я слишком долго думаю об этом.

— Пожалуйста, открой, — снова говорит Райнер.

Я отрываю обёртку и вижу аккуратно сложенный набор книг. Колетт. Дюрас. Бодлер. Флобер. Все на французском. Нацисты ясно дали понять, что книги должны быть на немецком. Всё, что не на немецком, противоречило бы их идеологии. Книги новые, не подержанные. Он снова говорит, и я почти не слышу его, сосредоточившись на том, чтобы моё сердце не выпорхнуло из груди.

— Я заметил, как ты смотрела на мой книжный шкаф в кабинете, и подумал, что тебе бы понравилось почитать что-нибудь на твоём языке.

Голос Райнера всё ещё гордый. Я улыбаюсь, этот жест слишком много значит. Хотя мне и бывает скучно, я заполняю время чтением переведённых рецептов, упражнениями или уборкой одного и того же места дважды. Часть меня всё ещё гложет, что не стоит их принимать.

Я не хочу казаться неблагодарной, но мне будет не по себе, если я не спрошу.

— Они не были… конфискованы, правда?

Райнер усмехается — его щетинистая щека дергается в кривой улыбке.

— Нет, дорогая, их не конфисковывали. Как и с кофе, у меня есть свои методы добывать необходимое. А теперь, пожалуйста, примешь ли ты их?

Небольшое облегчение от того, что они не были конфискованы у заключённого. Умение Райнера совмещать службу и тёмные делишки завораживает. Я наконец опускаю голову.

— Спасибо. Да, я приму. Я очень ценю это.

Я кладу книги на столик перед собой, беру свой бокал и поднимаю его, предлагая ещё один тост.

— За хорошую литературу, — говорю я.

Мы чокаемся и отпиваем за то, с чем оба можем согласиться.

Я наблюдаю, как свет камина мерцает на его чертах лица. Он всегда выглядит таким напряжённым, что когда он расслаблен, это очень заметно. Мне нравится, как он выглядит таким. Особенно в простой одежде. На нём бежевая термо-рубашка с длинным рукавом и брюки на подтяжках. Его ноги слегка раздвинуты, а свободная рука лежит в изгибе между бедром и тазом. Я отвожу взгляд к камину и делаю ещё один небольшой глоток алкоголя, теперь приветствуя знакомое жжение. Оно согревает мои внутренности, когда я глотаю. На периферии я вижу, как он поворачивает голову ко мне.

— Если бы ты могла иметь что угодно в этом мире, чтобы это было? — внезапно спрашивает он.

Мой ответ автоматический, я даже не успеваю его сдержать.

— Мою свободу и свободу Франции.

Райнер поворачивается ко мне, озадаченно глядя.

— Я не могу просто так дать тебе это.

Он вполне мог бы найти какой-нибудь способ освободить меня. Он подделал записи Хильды и отпустил её по фальшивым документам. Я задумчиво кусаю губу, прежде чем повернуться к нему.

— Наше выступление стоило того, чтобы отправлять сюда мою труппу? Никто не умер.

— Вы совершили преступление против Рейха, Воробушек. Это надо было сделать.

Он отворачивается, делая ещё один глоток. Моя хватка на бокале крепнет, когда в животе начинается нервная дрожь. Это предупреждение закончить разговор? В конце концов, он сам его начал.

— Что бы ты хотел?

— Мм? — он смотрит, приподнимая бровь.

— Если бы ты мог иметь что угодно в этом мире, — напоминаю я о его вопросе.

Райнер собирается с мыслями, сделав ещё один глоток. Я смотрю, как его челюсть и шея напрягаются, когда он глотает. Дрожь в моём животе расходится ниже. Молюсь, чтобы мой румянец был скрыт отсветом камина.

Наконец он находит ответ.

— Я думаю, у меня все есть.

Его глаза скользят по моей фигуре.

Я делаю ещё один глоток и закатываю глаза, фыркнув. Райнер удивлённо поднимает брови.

— Это вряд ли ответ. Ничего после войны? До войны?

Что, чёрт возьми, я делаю? Мои волосы покалывают, алкоголь придаёт мне смелости, но не направления, пока я пытаюсь заставить своего врага открыться, как он пытался со мной.

Райнер выпрямляется, но не теряет самообладания.

— Я всегда хотел быть солдатом, как мой отец до меня и его отец до него. Война позвала — я ответил. После? Что ж, я хотел бы найти настоящий дом, жену и все роскошные атрибуты домашней жизни, которые с этим приходят.

Его взгляд скользит к остаткам жидкости в бокале, прежде чем он опрокидывает её. Он ставит бокал и поворачивается ко мне. На его губах появляется кривая улыбка, безразличие покидает его голос, когда он продолжает.

— И, как я уже сказал, ты уже есть у меня.

К его удивлению, я смеюсь — почти фыркаю от неверия. Теперь я чувствую себя слишком уверенно, бросая его же ответ ему в лицо.

— Ты не владеешь мной, Вольф. — Я выплёвываю его фамилию.

Когда я отказываюсь от формальности, его выражение из игривого становится суровым. Райнер придвигается ко мне вплотную, не оставляя мне ни дышать, ни вывернуться от него на маленькой кушетке. Он забирает у меня из рук бокал и отставляет его — правильно делает, раз не доверяет мне, что я не выплесну его ему в лицо. Та же рука ложится на моё бедро, большой палец гладит внутреннюю сторону, в то время как он сжимает мою нежную плоть. Его вторая рука ложится мне на плечо, пальцы вжимаются в яремную ямку. Он разворачивает меня к себе, придерживая за плечо. Его глаза не отрываются от моего лица, а мои мечутся между его полными губами и его взглядом. Его власть надо мной поразительна, лишает меня дыхания, я задыхаюсь от его прикосновения. Дрожь, опустившаяся в живот, оседает у меня в промежности. Я сжимаю бёдра как могу, чтобы не допустить даже малейшей капли моего возбуждения на трусики и не доставить ему удовольствия. Он чувствует это своей рукой, и его улыбка становится шире.

Наконец Райнер нарушает тишину урчащим шёпотом из глубины горла.

— Напротив, Жюльенна, я владею тобой.

Его тёплый выдох развевает волосы на моей шее, когда он наклоняется ближе, прижимаясь ко мне. Его рука скользит выше по бедру, пальцы находят край моих трусиков. Я больше не могу поддерживать притворство — моя хватка на бёдрах и промежности слабеет. Райнер целует меня под мочкой уха, когда двигается, проводя щетиной по моей щеке.

— Не… — пытаюсь возразить я, но совершенно бесполезно. Я хочу быть его, хочу полностью отдаться ему. Моему тайному любовнику.

Я усаживаюсь удобнее на кушетке, прижимаясь грудью к нему, когда он притягивает меня для властного поцелуя. Я постанываю на его мягких влажных губах, пока он довольно урчит. Его язык находит мой, и мы жадно пробуем друг друга.

— Нет? — он едва отрывается от моего рта, чтобы говорить, пока я ловлю дыхание. — Потому что, когда я кончал глубоко внутри твоей дрожащей киски в прошлый раз, я, кажется, дал тебе это понять более чем ясно.

Я чувствую, как его кончики пальцев постукивают по влажной ткани, прилипшей к моей плоти. Мои ноги инстинктивно раздвигаются. Я краснею, вспоминая нашу первую близость — и то, как он чувствовался, когда погружался в меня до самого конца. Пот выступает на линии роста волос. Мне хочется поцелуя холодного воздуха, чтобы успокоить горящую плоть.

— Не согласишься?

Я выгибаюсь, когда кончик пальца легонько проводит по тонкой ткани, касаясь клитора. Я хватаю его за плечи, тяну за рубашку, пока он вызывает электричество, которое бежит по моим венам и в мозг. Он засовывает руку в мои трусики и сразу же вводит два пальца внутрь. Я вздыхаю, запрокидывая голову, приподнимаю бёдра и нахожу ритм, чтобы двигаться на его руке, пока он двигает пальцами вперёд и назад. Я трусь клитором о скользкую ладонь, задыхаясь в воздухе.

Мышцы сжимаются вокруг него. Его похотливый взгляд вернулся, он наблюдает, как я схожу с ума в его руках.

— Gutes Mädchen, [ «Хорошая девочка» (нем.)] — урча хвалит он.

Я кусаю губу, знакомая похвала разжигает оргазм, нарастающий в мышцах.

Райнер медленно вынимает руку из моих трусиков, и я распахиваю глаза. Сверлю его взглядом, желая отругать за такую внезапную остановку. Вместо этого я игриво поскуливаю и надуваю губы.

— Почему вы остановились, Комендант?

Я хлопаю ресницами, поскуливая и называя его по титулу. Райнер трёт пальцы друг о друга, любуясь моими выделениями, которые блестят в свете огня. Он подносит пальцы ко рту и медленно облизывает их, пробуя меня на вкус. Мои щёки горят, пока я смотрю, как он дегустирует меня, словно тающее джелато. Райнер обдумывает мой вкус с очередным урчанием в горле. Он смотрит на меня голодным взглядом. Если у него и оставалось приличие, он его отбрасывает, внезапно подхватывая меня под дрожащие ноги и спину и перенося на кровать.

— Ты никогда не говорила, какая ты восхитительная, Жюльенна, — шепчет он, и в его тоне зарождается любопытство.

— Я и не знала, — робко отвечаю я, когда он откидывает меня на кровать.

Его руки блуждают по моим ногам, находят трусики и стягивают их с меня.

Райнер самодовольно улыбается. Уверена, он уже считал себя лучшим любовником, чем Адриен, после нашей первой близости, но теперь он, должно быть, в этом убеждён. Он никогда не упомянет его, я уверена. Он просто будет напоминать мне об этом каждый раз, когда прикасается ко мне так, как я никогда не чувствовала.

— Никогда?

Я только качаю головой — голова всё ещё кружится от близкого пика, а горячая плоть между ног остывает на воздухе. Райнер задирает моё платье выше талии. Я стягиваю его через голову и бросаю на пол. Мои соски встают, пока я провожу кончиками пальцев по своей плоти, глядя на заинтригованного Райнера. Я прикусываю нижнюю губу клыком, замечая выпуклость в его штанах. Мои внутренности сжимаются. Чего он ждёт? Райнер широко раздвигает мои ноги, опускаясь на уровень глаз с моей киской. Удивившись, я слегка приподнимаюсь, чтобы посмотреть вниз. Он прижимается ртом к моему входу, целуя его. Мой мозг гудит от возбуждения. Он снова целует меня — мягкие маленькие поцелуи по всей моей дрожащей плоти. Он размыкает губы, горячее дыхание нагревает мои горящие внутренности. Моя голова откидывается на матрас, когда его язык внезапно соединяется с моим клитором долгими, целенаправленными движениями. Моё дыхание перехватывает. Я превращаюсь в задыхающийся, скулящий комок, разрушаясь от простейшего ощущения. Я на мгновение ловлю дыхание и смотрю на него. Его глаза устремлены на мои — голодные, игривые, порочные. Я слегка смеюсь, снова запрокидываю голову и покачиваю бёдрами, пока его язык исследует остальную часть моей киски. Он ввинчивает его внутрь. Я прижимаюсь ближе к его рту, чтобы впустить его как можно глубже. Его рука лежит на моём бедре, большой палец теперь трётся о мой пульсирующий клитор, пока он водит языком внутри меня. Я громко вскрикиваю и в шоке прикрываю рот. Он внезапно отстраняется и поднимает лицо. Мне хочется пнуть его.

— Что я говорил о том, чтобы прикрывать рот, когда ты поёшь? — Он тянется к моим трусикам на полу, наклоняется и перехватывает мои руки.

Его влажный рот и подбородок заставляют меня хихикать. Я — взболтанная бутылка шампанского, полная покалывающих пузырьков, готовая выстрелить пробкой, но я хихикаю. У него забавное выражение лица, когда он стягивает мои запястья и крепко связывает их моими же трусиками. Мои хихиканья прекращаются, когда он закручивает ткань в последний раз, заставляя мои запястья быть плотно зафиксированными. Я морщусь, пытаясь пошевелить руками, чтобы стало удобнее, но бесполезно.

— Простите, Комендант, — шепчу я, игриво хлопая ресницами.

С плотно связанными запястьями и задранной в воздух киской уязвимость и стыд угрожают моему хорошему времяпрепровождению. Я протягиваю к нему руки с лёгким, надутым губками, надеясь, что это сработает.

— Пожалуйста, развяжите меня? Я больше так не буду, обещаю.

Райнер внезапно шлёпает меня по бедру, и я взвизгиваю. Он смеётся, качая подбородком.

— Нет, дорогая. Так на чём я остановился?

Райнер возвращается на свой пост, внезапно засовывая язык обратно, чтобы прикончить меня. Он обхватывает пальцами импровизированные наручники из трусиков, прижимая мои руки к талии. Его большой палец возвращается к моему влажному клитору, и я двигаю бёдрами вверх-вниз по его лицу. Мои глаза закатываются, я с трудом дышу между криками. Мои ноги лежат на его спине, я скрещиваю их и тяну его сильнее коленями. Его шершавый подбородок и челюсть щекочут мою нежную плоть, пока я двигаюсь. Он рычит, но не сопротивляется. Я смеюсь, заставляя свою киску целовать его в ответ. Я странно вспоминаю сцену, прочитанную в эротическом романе, где женщина сидит на лицах мужчин. Раньше я думала, что он задохнётся, и не понимала, в чём кайф. Теперь я хочу, чтобы он утонул в моей киске. Нарастающее напряжение наконец лопается последним криком, мышцы сводит, и я достигаю пика. Райнер отстраняется и торопливо нависает надо мной, накрывая мой рот мокрым поцелуем. Я чувствую его вкус и свой, бешено краснея от самого действия и смеси нас на моём языке. Когда он отстраняется, между нами остаётся не больше дюйма. Я медленно облизываю губы, показывая ему свою признательность. Его губы изгибаются, пальцы скользят под мой подбородок и вдоль челюсти.

— Какая хорошая девочка, — хвалит он. — Какая вкусная маленькая киска.

Всё моё тело снова пульсирует, мозг кричит о большем. Он отстраняется, чтобы избавиться от одежды. Я смотрю поверх своих связанных запястий на его напряжённый член, затем снова на него. Он вытирает остатки жидкости с лица и использует её, чтобы смазать себя, пока наклоняется надо мной.

И как раз в этот момент я подношу свои руки к его груди, между нами.

— Bitte, Kommandant? [ «Пожалуйста, комендант» (нем.)] — вежливо прошу я.

Его глаза вспыхивают, как у дикого зверя, который загнал добычу куда хотел.

Райнер перехватывает мои запястья одной рукой, целуя костяшки пальцев.

— Нет, мой воробушек. Мне нравится так.

Я чувствую, как его твердый член скользит по моему внутреннему бедру, кончик уже влажный от предвкушения, оставляя след на моей коже. Его губы скользят по моей груди, он слегка прикусывает, и я постанываю, зарываясь лицом в его волосы. Я умудряюсь провести ногтями по его глупым идеальным зачёсанным назад волосам. Я сжимаю их пальцами, когда он входит в меня. Я задыхаюсь в воздухе, когда он растягивает меня. Мои внутренности гудят от возбуждения и напряжения, пока он начинает ритмично двигаться. Он целует и стонет мне в шею, когда мои мышцы сжимаются вокруг его твёрдой толщины и длины. Я не могу не сжать его немного сильнее, и он ахает, покусывая моё плечо.

— Легче, дорогая. Дай мне наслаждаться тобой столько, сколько смогу.

Он наклоняется, чтобы посмотреть на меня строгим взглядом. Я ослабляю хватку, и он входит глубже. Его дыхание содрогается, когда он двигается.

— Блядь, какая же ты мокрая для меня, Жюльенна. Твоя маленькая киска невероятна.

Я продолжаю покачивать бёдрами. Его грубые слова делают каждый толчок острее предыдущего. Он продолжает — размеренно, без сбоев. Я смотрю на пространство между нами и вижу, как его скользкий член двигается взад-вперёд внутри меня. Я запрокидываю голову с криком. Эротичное зрелище возбуждает меня ещё больше. Я раздвигаю ноги шире, чтобы пригласить его глубже.

— Ты умеешь просить, Жюльенна… — голос Райнера низкий. — Используй слова.

— Tiefer, [ «Глубже» (нем.)] — вздыхаю я, отчаянно желая всю его длину внутри.

Мой разум начинает плыть, когда внутри снова нарастает оргазм. Он сразу же выполняет мою просьбу — резкий толчок, и я вскрикиваю от внезапного вторжения. Я стону сквозь закушенную губу и трусь о его скользкий таз в ответ, пока он продолжает двигаться коротко и медленно. Пресс Райнера напрягается. Думаю, он больше не может сдерживаться — он ускоряется. Он медленно вытаскивает себя из меня, и я скулю от пустоты внутри. Ненадолго — он начинает быстро двигать бёдрами взад-вперёд, быстрее, его таз хлопает о мой. Его шершавые кончики пальцев гладят мою грудь, проходят по рёбрам, прежде чем сильные руки хватают меня за бёдра, удерживая на месте. Я слегка извиваюсь от крепкой хватки, но он не ослабляет.

— Р-Райнер… — выдыхаю я.

Мои глаза закатываются, я смотрю в потолок. Я запрокидываю голову, выгибая спину, теряя контроль над телом, когда каждый нерв и мышца напрягаются, грозясь столкнуть меня за край.

Райнер снова рычит, убирая руку, чтобы шлёпнуть по бедру и вцепиться ногтями в мою нежную плоть. Я задыхаюсь и кричу, когда он шлёпает снова.

— Комендант, — строго поправляет он.

Он полностью выходит из меня. Я смотрю на его скользкий член и облизываю губы. Мне хочется попробовать его и себя вперемешку на его плоти, но у него другие планы. Райнер переворачивает меня на живот и раздвигает колени. Он поднимает мою ногу, прижимая колено к талии, прежде чем снова войти глубоко внутрь с жестоким внезапным толчком. Я кричу и вцепляюсь в покрывало под собой, вгрызаясь в ткань зубами. Он ложится на мою спину, яростно вколачиваясь по яйца в мою распухшую киску. Его рука скользит под мой живот и грудь, прежде чем он захватывает моё горло. Он заставляет меня поднять голову от покрывала, и мои зубы теряют хватку. Он целует меня в ухо, одновременно яростно трахая мои ноющие внутренности. Я не могу мыслить здраво — мой взгляд устремлён к потолку, на периферии появляются звёзды и пятна.

— Скажи это, Жюльенна… чей член заставляет твою маленькую киску чувствовать себя так хорошо?

— Т-т-ты… твой… ах… К-К… ахх!

Я не могу мыслить здраво, пока он безостановочно трахает. Он кусает меня за плечо, его пальцы давят на нежную плоть моего горла. Тошнотворное чувство опасности смешивается с эйфорией, пока он держит свою хватку одновременно нежной и твёрдой.

— Комендант! — наконец выкрикиваю я, когда очередной удар сотрясает мои внутренности.

Райнер усмехается мне в шею, тыкаясь носом в мои волосы. Он вдыхает запах моей солёной кожи и содрогается горячим выдохом на моей щеке. Я чувствую, как мои ногти рвут ткань, которую так яростно сжимают пальцы, пока я беспомощно взываю в воздух, полностью сдаваясь жестокому и изысканному способу, которым он завоёвывает моё тело.

— Кому ты принадлежишь, Жюльенна? — его голос хриплый, когда он шепчет мне в щёку.

Я не колеблюсь — мои внутренности вот-вот снова разорвутся.

— Тебе… тебе, Комендант…

— Что мне? — властный рык срывается с его губ.

Его свободная рука приподнимает мои ягодицы. Теперь его толчки направлены вниз. Мои глаза закатываются, я не могу дышать. Райнер скулит и рычит, приближаясь к своему оргазму.

— Давай же, Жюльенна. Скажи уже! — кричит он, стонет в воздух.

— Ты… ты владеешь мной… Блядь…

Задыхаясь. Плача. Слёзы выступают на глазах, я сильно зажмуриваюсь. Его пальцы сжимаются на моём горле, и непреодолимое головокружение в сочетании с напряжением внутри меня внезапно становится невыносимым. Я кончу от того, что он душит меня, заявляет на меня права, и я люблю каждую грёбаную секунду этого. Сказать, что он владеет мной — всё равно что подлить масла в разгорающийся внутри огонь. Я наконец взрываюсь.

— Да… Ты владеешь мной, Комендант!

Я вскрикиваю — громко, отчаянно. Тело выгибается и застывает, превращая меня в задыхающееся животное. Я сжимаю его член, кончая на него и себе на живот. Пальцы ног поджимаются, бёдра трясутся. Райнер тяжело дышит и задыхается неровно, когда его оргазм наступает почти сразу после моего — от того, что я сжалась вокруг него, и от звука моих криков подчинения ему. Он заливает мои внутренности, сперма вытекает обратно из меня, пока он наносит последние сокрушительные удары.

Мы лежим, задыхаясь и крепко прижимаясь друг к другу. Райнер убирает руку с моего горла и медленно гладит меня по волосам. Я чувствую, как моё тело медленно расслабляется, а мозг гудит от опьянения. Он целует меня в плечо — туда, где укусил, — и наконец выходит из меня. Я натягиваю край одеяла, пока он возвращается из ванной с тряпками. Я тянусь за своей, но он качает головой и приводит в порядок меня сам. Я не возражаю. Он нежно убирает за собой и бросает тряпки в корзину. Развязывает мои запястья, возвращает мне свою терморубашку и трусики. Я кое-как привожу их в порядок и натягиваю. Начинаю вылезать из кровати, но его рука хватает меня за запястье — и тянет обратно.

— Останься со мной, — шепчет он.

Я колеблюсь, удивлённая просьбой. Но нежный взгляд в его глазах и сонная улыбка убеждают меня подчиниться. Мы забираемся под одеяло вместе. Райнер притягивает меня ближе и глубоко целует. Я отвечаю с той же силой, без сдержек. Его нежный взгляд и мягкие поцелуи успокаивают огонь, пылавший в моём теле всего мгновение назад. Он — полная противоположность рычащему зверю, который заявлял на меня права. Он сияет в моём уставшем взгляде, пока я смотрю на него, в его глазах поселяется безмятежность.

Райнер зарывается лицом в мою шею, расслабляясь рядом со мной. Лёжа под теплом и тяжестью его объятий, я закрываю глаза в покорности. Моя рука машинально скользит по его бицепсу, слегка сжимая. Райнер в ответ напрягает мышцу. Я прижимаюсь к его волосам, вдыхая запах его пота и выцветшего одеколона. Меня осеняет, и я шепчу:

— Ты спросил меня, если бы я могла иметь что угодно, что бы это было?

Райнер отвечает сонным мычанием и нежным кивком в мою шею. Я не знаю, что влечёт меня к ответу. Возможно, расслабление вытаскивает мою тоску по прошлой жизни на передний план. Бесчисленные вечера во Франции в объятиях любовника после любви, чувство безопасности, покалывание от поцелуев и вина, пока город за окном уплывает. Момент, который, как я думала, потеряла навсегда после ареста. Осязаемый момент двоих, обвивших друг друга и отгородившихся от внешнего мира.

Я продолжаю тихим шёпотом, когда сон начинает забирать меня.

— Мои пуанты. Я хочу вернуть свои пуанты.

Я прижимаюсь к Райнеру. Ритм его тихого дыхания убаюкивает меня до спокойного сна.

Я просыпаюсь медленно, руки и ноги тяжёлые после первого спокойного сна за долгое время. Я сажусь, выгибаюсь и потягиваюсь, шумно зевнув. Внезапно замолкаю, оглядывая пустую комнату. Райнера нет, его сторона кровати холодная, китель исчез с вешалки. Я почти паникую, что проспала и не приготовила ему завтрак. Но он всё сделал сам — я замечаю поднос с едой у изножья кровати. Я улыбаюсь, осторожно ставя его на колени. Сначала я пью воду — совершенно пересохла после прошлой ночи. Потом кофе, и когда мой желудок наконец просыпается, беру ломтик свинины на тосте. Когда комната проясняется, проясняется и моя память о прошлой ночи. Вернее, чувства, которые отдаются болью в сердце, когда я о них думаю. Книги, алкоголь, неистовый секс — всего этого достаточно, чтобы любая благоразумная девушка забылась. Но, учитывая мою историю, возможно, я никогда и не была такой уж благоразумной. Предупреждение Люсетты и моя собственная совесть без промедления напоминают мне, какова моя реальность. Но сейчас, в этом мимолётном мгновении, я решаю их заблокировать. Вместо этого я предпочитаю наслаждаться завтраком в постели, читая Бодлера и попивая настоящий кофе.

Следующие несколько дней и ночей проходят в том же духе. Каждый вечер Райнер бросается ко мне — отчаянный, голодный. Холод едва успевает покинуть его губы и кончики пальцев, как он целует меня и проводит руками по моему телу, загораясь от моей согревающейся плоти. Я запомнила ощущение его губ на своей коже, на шее и ключицах. Я больше не могу мыслить ясно, опьянённая его вкусом, его прерывистым дыханием на моей шее и плечах и тем, как моё тело отвечает в идеальном ритме на его. Он наслаждается каждым моим криком. Мне больше не нужно сдерживаться — он извлекает из моего горла звуки, которых я никогда прежде не слышала. Жадность блестит в его глазах, когда он овладевает мной снова и снова, ночь за ночью. А после он тает рядом со мной, кроткий, как ягнёнок, и мы проваливаемся в сон. Моё сердце ноет. Знакомые чувства — влюблённость в Адриена — шевелятся внутри меня. Я не могу. Он не… не хороший. Но всё же. Когда я просыпаюсь утром, он заботится обо мне — завтрак в постель, мне даже пальцем не нужно пошевелить. Мы обмениваемся игривыми прикосновениями за обеденным столом, обсуждая мои новые книги. Я вспоминаю, как он говорил, что его мать позаботилась о том, чтобы он был разносторонне развитым, и это видно. Узнавать Райнера на этом уровне — завораживает. Это тот мужчина, которого я встретила в Берлине, тот, кто очаровал меня и заставил чувствовать себя особенной. Я рассказала ему о своей танцевальной истории с маман — о том, что отказалась рассказывать при первой встрече. Он рассказал мне, что военная карьера у них в семье традиция, и что оба наших отца были на Великой войне. Но при всём, чем он делится, он всё равно не даёт мне понять, почему он ходячее противоречие власти и бунтарства. Райнер по-прежнему не рассказывает мне о войне снаружи, и впервые я не хочу, чтобы он это делал.

Голос Люсетты становится моей совестью, говоря, что я слишком сближаюсь. Я вижу разочарование в её глазах. Но его легко заглушить вкусом его рта и ощущением его твёрдого тела на моём. Всё это кажется таким домашним, нормальным. Общество Райнера не даёт мне утонуть, когда волна одиночества угрожает поглотить меня. Впервые я для кого-то значу всё. Даже Адриен не мог дать мне этого. Впервые я вижу проблеск нормальной жизни — с кем-то рядом.

Но в этом и заключается проблема. Это не нормальная жизнь.

Это фантазия.

А фантазии имеют свойство рассыпаться у нас под ногами.

Сегодня утром я как обычно отношу поднос вниз. Дом поскрипывает от зимнего порыва, радиаторы шипят, мои шаги эхом разносятся в пустом пространстве. Больше всего я теперь ненавижу утра. Особенно те, что начинаются в тишине и одиночестве, — я всё чаще мечтаю о тепле рядом с кем-то. Моя посуду, я почти забываю, какой сегодня день, пока не слышу. Громкий, гулкий гул поезда, вибрирующий через деревню внизу. Эхо от его механизмов. Ритмичное пыхтение, когда он движется по рельсам. Каждый его выдох выбрасывает чёрное облако дыма, которое поднимается вверх по холму и разбивается серой дымкой, лениво плывущей мимо окна.

Сегодня 12-е.

Моё сердце колотится в ушах. Я не могу дышать. Содержимое желудка подступает к горлу. Я вспоминаю зловоние, въевшееся в мои волосы и одежду всего месяц назад. Я вспоминаю мёртвых, разбросанных по тесному вагону в застывшем окоченении, их глаза, беспомощно смотрящие в никуда. Мои пальцы сжимают мокрую тарелку сильнее, чем я осознаю, и я случайно выбрасываю её из рук обратно в раковину. Глухой стук возвращает меня в настоящее. Я опускаюсь на корточки и сворачиваюсь клубком, чувствуя, как рыдание вырывается из груди.

Ты идиотка. Глупая девчонка.

Моя маска и щит опущены — я впустила Райнера в своё сердце. Он знал, как проникнуть внутрь меня и обрушить всё. Реальность, которой я должна бояться, находится прямо за порогом дома человека, который позволяет всему этому происходить. Я была слепа. Как и Адриен ослепил меня и воспользовался мной. Я снова попалась на это. Гнев бежит по моим венам, руки напрягаются, бицепсы наливаются, и я начинаю бить кулаками в пол. Снова и снова, я не могу остановиться, пока не вскрикиваю от боли в запястьях и костяшках. Наконец я прекращаю, сжимая ноющие костяшки.

Потому что я хотела видеть в нём хорошее.

Я хотела верить, что всё доброе, что он сделал для меня и даже для своей матери, — это доказательство того, что он может быть хорошим человеком. Каждое очаровательное слово. Каждый его шаг по моей защите. Каждый вечер, проведённый в его тёплых и удобных объятиях, когда он утыкался мне в шею. Что он не монстр в мундире с украшениями. Что он не монстр, способный позволять плохим вещам просто… случаться. Что он человек. Но когда поезд снова въезжает в город. Когда доступ к дополнительной еде и свободам, которые он поддерживает, подавляя их для других с каждым днём, становится всё очевиднее… я понимаю, что была смертельно неправа. Он ничего не делает, чтобы это остановить. Он устраивает вечеринки, наполняет животы своих товарищей и смеётся над украденными хрустальными бокалами и тонким фарфором.

Как я могла быть такой глупой? И как я могу надеяться спасти других, если не могу спасти даже себя?

Проплакав в передник, казалось, целый час, с пульсирующей головой и ноющей от горя грудью, я наконец заставляю себя поднять взгляд на окружающее. Мне нужно успокоиться, пока я не выбежала с воплями в тундру и не умерла от переохлаждения. Хотя сейчас это кажется очень неплохим вариантом. Я могла бы распахнуть заднюю дверь и броситься прочь. Лучше умереть от собственной руки, чем дать ему шанс сделать это самому. Спокойно, Жюльенна. Дыши. Я прислушиваюсь к себе, медленно моргаю и начинаю осознавать, где нахожусь. Я на кухне Райнера. Почти 9 утра. Я шевелю пальцами ног в подкладке туфель, регулируя дыхание. Хорошо, продолжай. Я в Фельдберге. И Люсетта работает со мной, чтобы помогать людям. Люсетта. Боже мой. Я должна взять себя в руки. Чтобы этот план сработал, я должна быть здесь. Если всё пойдёт по плану, в поезде может быть на тридцать душ меньше. Всего один день. Мне нужно было подождать всего один день, чтобы всё узнать.

Пока Райнера нет, я пробираюсь в его кабинет и возвращаюсь к столу. Тот самый журнал, в который я заглядывала, исчез. Меня ничуть не облегчает видеть его исчезновение. Это мрачное напоминание о том, почему его нет, и кто за него отвечает. Я мрачно смотрю на широко распахнутое окно. Остатки угольного выдоха поезда зловеще проплывают мимо выцветшей серой полосой. Я подхожу к подоконнику и смотрю вниз, на сугробы замёрзшего снега и бескрайние просторы сосен. Этот зловещий дом, эта нависшая угроза, монстр, который держит меня в плену. Всё это пожирает ту самую девушку, которую я когда-то считала очень счастливой. Остаться в живых. Теперь это значит для меня больше, чем когда-либо. Если я брошусь вниз, это будет лишь эгоизм, это никому не поможет, особенно Люсетте.

Впервые я не искала Райнера, когда он вернулся домой. Я очень благодарна, что он, похоже, был в том же настроении. Я также благодарна, потому что мне не пришлось бы объяснять покрасневшие костяшки пальцев. Он только взял себе сыра и хлеба и исчез в кабинете. Я впервые не встретила его, как заботливая девушка, не сняла его пальто и фуражку, как учила Хильда. Я искала уюта в своей кровати в гостевой комнате и слоях одеял для тепла. Хотя это далеко от комфорта нежного веса, слегка продавливающего матрас, и звука неглубокого дыхания у моей шеи, это было правильное решение.

На следующее утро я склоняюсь над его столом, глядя на только что обновлённый журнал, сравнивая имена, написанные тёмными чернилами, с теми, которые моими каракулями записаны в моём блокноте.

Тридцать имён — пропали.

Это сработало.

В дверь стучат. Люсетта сияет, когда я открываю и передаю хорошие новости.

— Это чудесно. Мы действительно что-то сделали. И у меня тоже есть хорошие новости. — Она осторожно наклоняется, указывая на мой список, и шепчет: — Мне сообщили, что есть ещё люди, желающие нам помочь дома. Если всё пойдёт хорошо, есть возможность, что они организуют… — она делает паузу, оглядываясь на работающий грузовик, затем снова поворачивается ко мне, чтобы продолжить: — …налёт на поезд.

— Налёт? — я стараюсь не вытаращиваться, пока её шофёр-солдат внимательно наблюдает в зеркало, прежде чем снова решает, что мы неинтересны.

Моё сердце почти останавливается. Для налёта на поезд нужно больше, чем несколько желающих горожан. И им понадобится больше огневой мощи, чем у охранников, которые сопровождают поезд. Если налёт провалится, никто не выживет. А если удастся, всё равно могут погибнуть невинные.

— Ты знаешь, когда следующее прибытие? — Люсетта прерывает мои мысли.

Я нерешительно киваю. Моя шея напрягается, пальцы теребят нитку на переднике.

— 5 января, — отвечаю я, затем осторожно продолжаю: — Они и правда собираются сделать это в следующем месяце?

— Боже упаси, может потребоваться время на организацию. Но если мы сможем продолжать давать им информацию, они смогут вычислить закономерность в расписании. А пока мы можем продолжать работать медленно и собирать больше имён.

Меня это едва облегчает. Я никогда раньше не видела свою подругу такой. В Париже мы говорили о пируэтах и моде от Мадлен Вьонне. Теперь она говорит о саботаже железнодорожных линий и работе в Сопротивлении. Настойчивость и оптимизм Люсетты вызывают у меня укол зависти — чтобы у меня была хотя бы половина её воли. Я даже не замечаю, что она всё ещё говорит, пока снова не настраиваюсь на её голос.

— Узнай всё, что сможешь, до 5-го. Хорошо? И когда появится следующий список, передай мне информацию как можно быстрее.

Я смотрю, как её глаза смотрят на мои руки, а затем снова на меня. Она усмехается.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты ударила его?

Я краснею, но её вопрос заставляет меня слегка улыбнуться.

— Нет, просто… пришла в себя.

Люсетте не нужно, чтобы я вдавалась в подробности. Я сама видела, как она лупила вещи, когда злилась.

— Люсетта? — окликаю я её, когда она поворачивается.

Её взгляд нервно мечется к грузовику, но возвращается ко мне в ожидании.

— Ты видела кого-нибудь ещё из нашей труппы? Я давно хотела спросить.

Я смотрю, как меняется выражение её лица.

— Когда нас разлучили в Дранси, я сидела только с несколькими девушками. Селеста, Жанна, Анна… но и всё. — Люсетта понижает голос, в её глазах растёт печаль. — Но я слышала шепотки, что всех еврейских девушек, которые были с нами в Дранси, отправили дальше на восток, в другой лагерь.

Мы слышали слухи о других лагерях на востоке — о тех, откуда не возвращаются. Лагеря были для нас просто слухами в первые дни войны и оккупации. Теперь мы знаем печальную правду. Кожа на моих озябших руках болит в знак протеста, и я понимаю, что больно сжимаю их, и останавливаюсь. Мы прощаемся, она возвращается к грузовику и забирается внутрь. Внутри дома я прислоняюсь к двери для опоры. Налёт на поезд. Всё больше вовлечённых сторон. Эта маленькая афера разрастается как снежный ком, и быстро. Однако единственный способ, которым я могу жить с самой собой, находясь в доме Райнера, — это использовать это как средство помогать другим, а не только себе. Если сеть союзников существует, смелых и готовых помогать нам и сражаться, то я должна быть такой же смелой.

Сегодня первый по-настоящему солнечный день с тех пор, как я приехала в Фельдберг. Я не могу покинуть территорию, но я доказываю, что улица — всё ещё часть территории, и выйти на свежий воздух и солнце не преступление. Солнце изо всех сил пытается подсушить слякоть, и я осторожно обхожу лужи, разглядывая новые окрестности. Стоя спиной к дому, я вижу тропинку, ведущую в город, и вторую, ведущую в лагерь. Их разделяет большая лесополоса, которая мягко колышется, когда холодный ветер пронизывает моё пальто. Я оборачиваюсь и наконец рассматриваю роскошную тюрьму, в которой провела последний месяц. Дом величественно высок, и я никогда не замечала, что у него есть ещё и чердак. Хильда никогда о нём не упоминала. Я смотрю на крыльцо, где мы с Люсеттой обмениваемся секретами. Затем моё внимание привлекает окно спальни Райнера. Шторы шевельнулись? По спине пробегает холодок — ощущение, что за мной следят, покалывает шею. Я возвращаюсь в дом, решая, что без нормальных ботинок лучше зайти во двор через заднюю дверь на кухне. Я переступаю через лужу на ступеньках и выхожу на расчищенное место во дворе. Тающий снег блестит и постукивает, стекая по всем закоулкам заднего двора. Ветка ближайшего дерева сбрасывает с себя снежную ношу и снова выпрямляется. Если бы не знать, что скоро Рождество, можно было бы подумать, что наступает ранняя весна. Но сейчас только декабрь, и впереди — ещё долгие месяцы зимы.

Сейчас время ужина. Райнер заходит в дверь — как всегда, после работы. Я поднимаю взгляд от кухонного стола, отправляя в рот ложку горячего супа. Уже несколько дней я не ищу Райнера, и сначала он, казалось, не обращал внимания. Теперь, судя по решительным шагам, направляющимся ко мне, я чувствую, что он собирается это изменить. Он садится напротив меня, кладя на стол перед собой свёрток, зажатый под мышкой. Он расстёгивает китель.

— Жюльенна, — наконец говорит он.

Я откладываю ложку в миску и откидываюсь на спинку стула. Я беру себя в руки, пока моё сердце тревожно колотится. Ужин скользит по горлу, как твёрдый камень.

— Герр Вольф, — отвечаю я.

Мы уже выше этого, мне кажется, но он не говорил мне обращаться иначе.

— Ты внезапно стала очень холодна ко мне. Могу я спросить, почему?

Раздражение сменяет его обычный очаровательный тон. Это тревожит, но я сохраняю спокойствие, пытаясь придумать ответ, который не поставит под угрозу мою безопасность. «Потому что ты монстр. Ублюдочный нацист, который заслуживает расплаты за свои преступления, а не живёт как король в безопасности своего ворованного дома». Райнер выскальзывает из кителя и ослабляет галстук. Раздражённый отсутствием моего быстрого ответа, он заполняет тишину, прочистив горло, чтобы говорить.

— С этим ничего нельзя поделать, Жюльенна. Тебе просто придётся с этим мириться, пока ты живёшь здесь. Я не собираюсь извиняться за то, кто я есть и что я делаю.

Когда он говорит, его брови сходятся, и в глазах разгорается такой огонь, что, кажется, он готов растопить тот лёд, который я вижу в своих снах.

— Я слишком много работал годами, чтобы подняться по служебной лестнице, и я не скажу, что сожалею об этом. Уверен, тебе это понятно.

К горлу подкатывает кислота, а ярость выворачивает желудок вместе с ужином. Кто я есть и что я делаю. И он смеет сравнивать свою карьеру с моей. Я создаю искусство, а он и его люди подвергают его цензуре и называют прогрессом. В этот момент я понимаю, что у меня есть два варианта. Я могу сказать ему, что он заставляет меня чувствовать, как я глупо перепутала свою зависимость от него, ослепившую мой рассудок, и стать сокамерницей Люсетты. И хотя было бы приятно и честно сказать ему эти вещи, это больше не даст мне возможности помогать другим вместе с Люсеттой. Нет. Я должна сыграть правильно. Мне нужно быть доступной для любой информации, которая может помочь ей, подчиняться Райнеру, будучи его милым домашним питомцем, и остро осознавать, как отчаяние и зависимость сделали меня слабой, чтобы я больше не пала. Райнер выжидающе приподнимает бровь, раздражённый.

— Тебе есть что сказать?

Мои глаза наполняются слезами, когда я делаю свой выбор, входя в роль так же, как входила в своё трико и пуанты перед поднятием занавеса.

— Простите, герр Вольф… — Я шмыгаю носом, промокая уголки глаз. Я снова поднимаю на него взгляд. — Я скучаю по дому. Я скучаю по своей семье. Вы должны понимать, как это трудно и для меня. Поезд… он… он…

Теперь я плачу в салфетку, стирая границы между своим спектаклем и правдой. Райнер отбрасывает все свои приёмы и сразу же подходит ко мне, обнимая за плечи. Меня тошнит от того, насколько утешительным кажется это прикосновение, но я всё равно прижимаюсь к нему.

— Mein Spatz… [ «Мой воробушек» (нем.)] — воркует он в мои волосы.

Я ожесточаюсь против его нежного шёпота и тёплых прикосновений.

— Я не подумал. Ты права. Ты прибыла сюда не при самых лучших обстоятельствах, и я уверен, что звук поезда напугал тебя.

Райнер берёт мою руку, нежно целуя её тыльную сторону. Его глаза с любопытством смотрят на неё, затем он хватает мою вторую руку, чтобы рассмотреть костяшки, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Что, чёрт возьми, случилось?

— Я поскользнулась.

Это была лучшая ложь, которую я могла придумать. Как можно приземлиться на костяшки пальцев?

— На чём?

— Я больше не могла этого выносить и вышла на улицу. Просто перед домом, и поскользнулась на крыльце. Мне нужен был свежий воздух.

Я смущённо отворачиваюсь, теперь играя на его слабости. Его глаза становятся нежными от беспокойства, и он снова целует мои костяшки. Каждая получает крошечный поцелуй привязанности. Я смотрю на его губы.

— В следующий раз будь осторожнее. Возможно, держись заднего двора. Переднее крыльцо может быть скользким.

Он больше не задаёт вопросов, и я благодарна. Я проглатываю комок в горле. Мой взгляд падает на свёрток на столе, и он прослеживает за ним.

— Я почти забыл. Это тебе. Только что прибыло сегодня.

— Мне? — Я вытираю лицо и кладу салфетку на колени.

Райнер пододвигает ко мне свёрток. Я не хочу ничего от него принимать на данный момент. Но если мне нужно играть роль, я должна принять.

— По какому поводу?

— Нельзя мне сделать тебе приятное? — Он усмехается. — Только не слишком радуйся. Они слегка подержанные, но, думаю, они тебе очень понравятся.

Я освобождаю бечёвку и начинаю разворачивать. Появляется воспоминание о моём папе, который всегда восклицал: «Это коробка!» — когда мы открывали подарки. Слёзы снова наворачиваются, и я прикрываю рыдание смешком. Но когда я откидываю крышку, рыдание побеждает. Внутри, в нежном гнезде из папиросной бумаги, лежат пуанты. Мои пуанты. Та самая пара для репетиций, которую у меня конфисковали при аресте в Дранси. Я достаю одну пуанту для дальнейшего осмотра. Я вижу свою строчку, свою форму и всю ту любовную изношенность, которую они приобрели за годы. Они действительно мои. Он действительно нашёл их.

— Но… но как?

— У меня есть свои ресурсы… — Он небрежно пропускает слова, почти скучая от своего типичного ответа, словно я уже должна была догадаться и не спрашивать.

Я должна была догадаться. Райнер встаёт на колени рядом со мной, разворачивая меня лицом к себе. Его рука скользит по моей ноге, и я вздрагиваю. Он осторожно забирает пуанту из моей руки и другой рукой снимает мою обувь. Аккуратно он вставляет мою ногу в пуанту. Она обнимает мой подъём со всем комфортом воспоминания. Воспоминания о лучшем времени, когда моими самыми большими страхами были идеальное исполнение итальянских фуэте. Райнер аккуратно завязывает ленту вокруг моей нижней части икры и проводит кончиками пальцев обратно вверх по ноге, наклоняясь, чтобы поцеловать моё колено. Мне хочется пнуть его в грудь. Когда он надевает вторую пуанту, он повторяет те же движения. Его руки скользят вверх по моим бёдрам, большие пальцы опасно близко к моим трусикам. Райнер наклоняется для ещё одного поцелуя, целуя моё внутреннее бедро. Мои внутренности горят, но я больше не могу уступать ему. Я осторожно смыкаю ноги, но он смотрит на меня, голодный.

— Не сегодня, пожалуйста? — Я наклеиваю печальную улыбку, и он наклоняется, целуя меня в лоб.

— Хорошо, Воробушек. Одно одолжение? — Он встаёт, берёт меня за руки и поднимает на ноги. — Может, станцуешь? Совсем чуть-чуть.

— Герр Вольф… я…

— Я не прошу ничего грандиозного. Ты так долго не танцевала. Разве ты не скучаешь?

Очень сильно. Настолько, что я подчиняюсь и подхожу к островку. Используя столешницу как станок, я разминаюсь и разогреваюсь мягкими плие и махами ног. Внезапно я впадаю в транс, когда включается мышечная память. Кухня Райнера, кажется, тает вокруг меня, пока я напеваю знакомый мотив, чтобы держать ритм. Я грациозно вывожу руки и выполняю знакомое упражнение, которому Адриен учил нас, чтобы разбудить тело. Заканчиваю маленьким па-де-бурре на пуантах, подпрыгивая на пальцах вверх-вниз, прежде чем закружиться в маленьком пируэте и закончить изящным поклоном. Пространство было слишком мало для более крупных движений. Я наконец становлюсь собой. Я не та робкая, зависимая скромница, в которую превратилась, когда впервые сюда попала. Я уверенная в себе звезда-танцовщица, которой была в Париже. Даже в этот короткий миг, когда ощущение муслина и шёлка и плавных движений вернулось ко мне, моя тоска кратко ослепляется сияющей радостью. Когда я поднимаю взгляд от поклона, Райнер сияет мне и я улыбаюсь — искренне. Кончики пальцев покалывают, кровь бежит быстрее, и на лбу выступает испарина. Он аплодирует, подходит и обнимает меня за талию.

— Разве тебе не стало лучше?

Стало, но отсутствие личного пространства постепенно начинает разрушать мой момент. Я пытаюсь высвободиться из его рук, но он притягивает меня ближе, пытаясь наклониться для поцелуя. Я кладу руки ему на грудь, создавая пространство.

— Пожалуйста, не надо…

«Не испорти всё, Жюльенна», — предупреждает голос в затылке.

Райнер смотрит на меня, недоумение морщит его лоб.

— Не надо чего?

— Я больше не могу этого делать, — отвечаю я, заставляя себя оставаться сосредоточенной на нём.

Я отступаю от своего первоначального плана. Но я не могу быть собой, если буду продолжать лгать.

— Я согласна быть вашей горничной, как и сказала, но всё остальное… я просто не могу.

Если я буду уклоняться от правды, я рискую снова упасть в то же состояние подчинения ему.

Райнер, однако, не воспринимает меня всерьёз и почти ухмыляется, острый клык блестит, когда его губы слегка приоткрываются.

— Не можешь чего?

— Этого! — Я вырываю руки и толкаю его в грудь. Он спотыкается, но лишь на мгновение — пятки на месте, руки по-прежнему на моей пояснице. Закатываю глаза от собственной слабости. И чувствую, как внутри просыпается та робкая девчонка.

— Я не могу… я больше не могу этого терпеть. Я не могу любить вас или быть с вами таким образом.

— Прости? — Райнер завершает формирование ухмылки и чуть не смеётся мне в лицо.

Я ненавижу это. Мои нервы начинают трещать внутри, и я почти беру назад всё, что только что сказала. Его глаза читают тревогу, нарастающую на моём лице, когда его рука начинает играть с выбившейся прядью моих волос, прежде чем убрать её за ухо. Прекрати. Я пытаюсь создать, между нами, пространство, но это лишь заставляет его сжать меня крепче.

Моё сердце колотится.

— Вы… и… а я… — Я не могу мыслить ясно, голова кружится.

Это то, что чувствуешь, когда сопротивляешься кому-то? Это расставание, если вы никогда не были вместе? Как закончить незаконную интрижку?

— Я не могу любить вас.

Райнер наконец выпускает смех, копившийся в горле. Я вздрагиваю, снова пытаясь отстраниться. Он притягивает меня поближе, проводя большим пальцем по моему подбородку.

— Жюльенна, ты просто драгоценность. Я никогда тебя не любил.

Моё ноющее сердце горит в груди. Даже отвергая его ухаживания, услышать, что он никогда меня не любил, — болезненный удар в грудь. Я хочу ответить ему, но теперь моё разбитое сердце хочет ответов, игнорируя вопящую логику моего разума.

— Если ты меня не любишь, тогда почему ты…

— Спас тебя? — Райнер перебивает меня. — Привёз в свой дом? Я ждал годами, чтобы ты была в моём распоряжении.

«Моём распоряжении». Эти слова отскакивают в моём сознании, эхом. Я едва слышу, как он продолжает, я внезапно падаю в чёрную дыру.

— С нашей первой встречи в Берлине я всегда хотел тебя.

Ужас удерживает меня на месте. Его деловой тон не отражает ни малейшего раскаяния. Я — объект, аксессуар для его постели.

— Я годами следил за твоей труппой, только чтобы увидеть тебя. Твоё последнее выступление… что ж, должен сказать, твой маленький протест был идеальной возможностью наконец нанести удар. Плюс арест жалких остатков твоей труппы… ты была приятным бонусом. Я всё устроил так, чтобы тебя отправили сюда. И вот ты здесь.

По позвоночнику пробегает холод. Кровь кипит, мышцы напряжены — я хочу бежать, бежать в снег и кричать. Но я не могу. Тело готово, а я прикована к месту.

Райнер продолжает, его голос теперь посылает ужас прямо в моё сердце. Он наклоняется ближе, его губы касаются моего уха, а голос смягчается до угрожающего шёпота.

— Забавно, Жюльенна, если бы не эта война, у тебя бы не было проблем со мной. Ты хочешь меня, Жюльенна. У меня явно есть на тебя влияние. Я видел это в твоих глазах в Берлине, когда предложил проводить тебя до отеля. Ты была полна возбуждения, пока не появился твой глупый парень.

Он замолкает, и его губы касаются моего уха — почти невесомо. Я застыла, и он это чувствует.

— Хотя, судя по его виду, уверен, он бы с радостью попытался присоединиться к нам. Но не думай, что я не заметил, как ты смотрела на меня… — Его руки скользнули к моей талии, и он силой прижимает мой таз к своему. — Это тот же взгляд в твоих глазах, когда я выбиваю из тебя всё дерьмо…

Это слишком, чтобы вынести. Я возвращаю себе мужество и отвешиваю ему звонкую пощёчину. Пока его хватка ослаблена, мне удаётся вывернуться от него. Мои пуанты скользят по начищенному полу, затрудняя поспешное отступление. Я не знаю, почему я это сделала. Из-за его грубой манеры выражаться? Или я испугалась, что он почти прав? У меня нет времени думать об этом сейчас — я смотрю, как глаза Райнера загораются. Его первоначальный шок перерастает в ярость, прежде чем он стремительно приближается ко мне. Время замедляется, когда я вижу его протянутую руку, занесённую для удара. Я даже не вижу момента, когда она наконец обрушивается на мою щёку. Моя голова дёргается в сторону, и, прежде чем я успеваю повернуться к нему лицом, он с жестокостью прижимает меня к стене. Я вскрикиваю, когда моя спина ударяется о настенный поручень. Я отчаянно колочу кулаками по его груди, но каждый удар бесполезен. Только когда он сжимает моё горло, я прекращаю, цепенея. Слёзы текут по моему лицу и жгут саднящую щёку. Его глаза — тёмные щёлочки, когда он смотрит на меня, обдумывая варианты. Он ударит меня снова? Задушит до смерти? Я молюсь, чтобы он выбрал последнее, чтобы я наконец избавилась от него и этого дома. Его пощёчина выбила уверенную звезду из виду, вернув на сцену окаменевшую скромницу. Она хочет извиниться, всё исправить, забрать пощёчину обратно и делать всё, что он скажет, чтобы снова быть в безопасности. Райнер проводит большим пальцем под моей челюстью. Из горла вырывается слабый всхлип — я пытаюсь вздохнуть полной грудью, но не могу. Мой пульс колотится о его горячую ладонь. В его глазах вспыхивает искра, которую я узнаю, и меня тошнит. Ему это нравится.

Райнер наклоняется, его губы щекочут мои, когда шёпот урчит из его горла.

— Что бы ни случилось, Жюльенна, ты моя. Можешь ненавидеть меня сколько хочешь, но я знаю тебя вдоль и поперёк. Я тебе нужен.

Его ярость врезается в мой широко раскрытый взгляд — глаза болят от напряжения, но я не могу отвести их.

— Ты знаешь, что глубоко внутри ты умрёшь без меня.

Моё сердце разбивается с каждой секундой. Он никогда меня не любил. Он только хотел меня — как вещь, как игрушку для своей похоти. Все его жесты, которые я принимала за заботу: завтрак в постель, защита от других мужчин, книги, пуанты, — всё это было игрой. Игрой, чтобы я оставалась достаточно заинтересованной и зависимой, чтобы снова и снова возвращаться к нему. Теперь, когда маска сброшена, а на щеке горит отпечаток его ладони, он доказал мне то, что я всё это время отказывалась видеть. Животное. Волк. Хищник, который не остановится ни перед чем, чтобы удержать меня в своей ловушке. Какой бы жестокой она ни была. Райнер убирает руку с моего горла, и я хватаю ртом воздух.

Его это не трогает. Он обхватывает пальцами мои волосы, крепко сжимая, дёргает мою голову вверх, заставляя встретить его взгляд, и я резко морщусь. Мой мочевой пузырь сводит судорогой, желание обмочиться становится всё острее. Моя дрожь усиливается. Я не могу говорить, только выдыхаю неровно, пока его хищные глаза рассматривают меня. Маленький воробушек, которого он так ласково прозвал, теперь его добыча. Райнер целует меня в губы, отстраняясь с укусом за нижнюю губу. Я не двигаюсь. Меня тошнит. Страх колышется глубоко внутри, угрожая извергнуть всё наружу. Я смотрю через его плечо, фокусируясь на понтильной метке на окне.

— Сопротивляйся сколько хочешь, моя дорогая. Просто помни, что я всегда получаю то, что хочу.

Всё изменилось после той ночи. Хотя я намеревалась сохранять самообладание ради миссии Люсетты и моей собственной, план развалился после одной пощёчины.

Дни после этого я была слишком напугана, чтобы приближаться к нему. Я носила шарф, который нашла в комнате Хильды, когда встречала Люсетту для доставок. Мне было стыдно — она ведь всё это время предупреждала меня, что от него не стоит ждать ничего хорошего. Я не слушала её. Моя ближайшая подруга знала всё время. Я просто обманывала себя, думая, что она, которая видит его в лагере каждый день, ошибается. Когда я впервые увидела её через несколько дней, я сказала, что синяк под глазом — просто случайность: ударилась обо что-то во время уборки. Её бесстрастное, мрачное выражение лица сказало мне, что она не поверила, но настаивать не стала. «Я же тебе говорила» было бы заслужено, хотя она никогда не станет судить подругу, когда той и так плохо. Райнер тоже держался от меня на расстоянии. Глупая часть меня думала, что это из-за чувства вины. Quelle idiote. [ «Какая идиотка» (фр.)] Он никогда не извинится. Он никогда не извинится. Он никогда не признает, что был неправ. Просто его домработница вела себя плохо — и получила по заслугам. Я всё ещё выполняла свои обязанности по дому, чтобы быть занятой и казаться ему хоть сколько-нибудь полезной, пока Хильды не было. Заменит ли он меня, когда она вернётся? Мы ели отдельно. Я никогда не помогала ему с пальто. И он больше никогда не звал меня по вечерам. Спать в те дни тоже было непросто. Я слишком боялась, что он ворвётся в мою комнату, чтобы выполнить своё обещание получить желаемое. Я украла нож с кухни и спрятала в дыру, которую прорезала в матрасе, приберегая для такого случая, но молча молясь, чтобы он мне никогда не понадобился.

Рождество пришло и прошло довольно без событий. Нацисты не празднуют традиционное Рождество. Они предпочитают нацистскую версию Рождества, которой можно оскорбить чью угодно веру. Ёлка, которую Курт и Райнер поставили в гостиной, была украшена руной вместо звезды. О Христе тоже не упоминалось. Мне разбивало сердце думать о моём первом Рождестве при таких обстоятельствах. Одна, в плену, с растущей с каждым днём ямой страха и тревоги в желудке. То, что должно было быть радостным событием — выпечкой и колядками с семьёй — теперь прошло в одиночестве и тишине. Мои родители были одни, без сомнения, в отчаянии, не зная, где я. Я написала им письмо. Я никогда не отправлю его — вместо этого я крепко прижимала его к сердцу, сидя перед камином. Я описала всё, что пережила в Германии с Райнером. Написала маман, как надеюсь, что она в безопасности в Париже, и как мечтаю о её рождественском полене. Но о Люсетте и о том, что мы затеяли, я не решилась написать ни слова. Мысль сжечь письмо приходила мне в голову, но сохранение письма могло бы дать мне мотивацию думать о побеге. Новый год был не за горами, а это означало новые возможности.

**Январь 1942 года**

Прибыло следующее пополнение заключённых, и это ещё один положительный знак того, что наша информация доходит до нужных людей. На этот раз почти на пятьдесят душ меньше. Я передала Люсетте списки лагерей в Париже и его окрестностях, а когда у Райнера появлялись имена, я переписывала столько, сколько могла, как и в прошлый раз. Тех, кого не было в моём списке, не оказалось среди прибывших. Я могла только надеяться, что их предупредили заранее и они покинули город до ареста. Однако у Люсетты не было времени это подтвердить. Охранник, который водит грузовик с доставкой, теперь стоит неподалёку снаружи и наблюдает за нами. Райнер, насколько мне известно, всё ещё не в курсе, но это лишь вопрос времени, когда нас поймают. Он держит свой стол незапертым, а журнал — легко доступным. Взламывать замок стало для меня второй натурой, и я могу проскальзывать в кабинет и выходить из него как призрак. С возвращением Хильды это может помешать моим планам. Я уверена, что смогу найти способ обойти её.

Райнер по-прежнему проявляет ко мне мало интереса, даже спустя долгое время после того, как мои синяки исчезли. Раньше он вёл себя то горячо, то холодно, но теперь мне плевать на его проблемы. Мог бы хоть застрелиться — бинта бы от меня не дождался. Так я должна была думать с самого первого дня, но он умудрился втереться в доверие в самые слабые моменты. Теперь я справляюсь с одиночеством через танец. Я чуть не выбросила пуанты, когда он их вернул, — но они не его собственность. После того как дела сделаны, я освобождаю место в гостиной, сворачиваю ковёр и создаю пространство для себя. Я посыпаю пол мукой — всё равно потом буду убирать, так что это чтобы не скользить. И по счастливой случайности, выбор музыки Райнера для граммофона — классика, подходящая для моего репертуара. Возможность снова чувствовать музыку, даже в маленькой гостиной, — это то, что мне было нужно всё это время. Каждое движение рук и ног заново переживает воспоминания о студии, о каждом такте, который я знала наизусть. Танцы — это то, кто я есть. Не коллаборационистка, не шпионка, не пленница, не нацистская игрушка и уж точно не влюблённая дурочка Адриена. Уберите все остальные элементы из картины — и я Жюльенна Оклер, *Danseuse étoile*. Звезда-танцовщица.

— Хильда возвращается домой сегодня, — говорит Райнер за завтраком.

Я чуть не подпрыгиваю на месте, кофе выплёскивается из кружки на мою тарелку. Это первый раз, когда он что-то говорит мне после… той ночи. Это также наша первая совместная трапеза в одной комнате. Боязнь проходит по моему телу. Я держу дистанцию, между нами, выбрав место у островка подальше от него, пока он сидит за столом. С тревогой я смотрю на него, его движения заставляют меня оглянуться. Он складывает газету и встаёт, забирая свою тарелку. Напряжение натягивает мою спину, спазмируя в основании шеи, когда он приближается. Он ставит свою посуду в раковину позади меня. Хотя он выглядит облегчённым, я не утруждаю себя ни каплей сочувствия. Вместо этого я пытаюсь создать больше пространства, между нами, когда он подходит ближе.

— Это хорошая новость, — отвечаю я.

Это лучшее, что я могу придумать, пытаясь сохранять спокойствие. И это действительно хорошая новость. Хильда — хороший буфер между мной и Райнером.

Моё единственное желание сейчас — чтобы он поскорее ушёл. Обычно его уже нет к тому времени, когда я решаю позавтракать, чтобы избежать его.

— Она скоро приедет, поэтому я ещё не ушёл, — Райнер читает мои мысли, поворачиваясь, чтобы взглянуть на часы.

Я не отвечаю.

Все попытки создать, между нами, пространство провалились — Райнер закрывает разделяющую нас пропасть. Он прижимает мои бёдра к стойке, удерживая меня на месте. Я замираю. Мне хочется наступить ему на ногу, ударить коленом туда, где больнее. Но я помню последствия удара — его руку на моём горле, и я колеблюсь, желая уйти. Моё сердце ноет, точка в грудине снова становится острой, когда он прикасается ко мне.

Райнер медленно гладит мои руки, наклоняясь к моим волосам, вдыхая мой запах.

— Я бы не стал так долго ждать, чтобы возобновить нашу интрижку…

Я пытаюсь оттолкнуть его, но он сильнее прижимает мою поясницу к стойке. Я морщусь, когда моя плоть оказывается зажатой.

— Скажи мне, Жюльенна… ты всё ещё ненавидишь меня?

Он ухмыляется, уже зная ответ.

— Каждой клеткой своего существа, — шиплю я.

Нет смысла лгать сейчас. Я снова пытаюсь оттолкнуть его. Он только смеётся, берёт мои руки в свои и целует их тыльную сторону. Я пытаюсь вырвать их обратно, и он сжимает мои пальцы крепче. Ненависть течёт по моим венам. Райнер — не мой любовник и не мой друг. Он нацистский ублюдок, который организует страдания и смерти невинных людей.

Райнер наклоняется ближе, его губы изгибаются в усмешке у моего уха.

— Отлично. Рад это слышать. Это только сделает то, как я тебя трахну, ещё приятнее.

— Va chier! [ «Иди в жопу» (фр.)] — кричу я, высвобождая руку, чтобы ударить его по лицу, будь что будет.

Он ловит моё запястье, выкручивая руку за спину, отчего я взвизгиваю.

— Отпусти!

— Такая вульгарная речь для такой утончённой женщины.

Он цокает и качает головой. Я пытаюсь вырвать другую руку, пока он подносит её для очередного поцелуя.

— Я никогда не отпущу, Жюльенна. Ты моя, помнишь? Я не могу отпустить тебя. Не сейчас. Просто прими это, хорошо?

— Я лучше умру, чем снова лягу с тобой, Вольф, — рявкаю я яростно.

Райнер внезапно разворачивает меня и с силой прижимает животом к стойке. Я выдыхаю от удара, кричу, когда он хватает мою бьющуюся свободную руку и прижимает её вместе с другим запястьем одной сильной рукой. Мои ноги в воздухе — я пытаюсь пнуть его назад, но ему всё равно, он прижимается бёдрами к моей заднице. Райнер наклоняется поверх меня, его почти полный вес сдавливает мою грудь о холодный мрамор. Я с трудом ловлю воздух, охваченная паникой. Он спокойно целует меня в висок, пробуя на вкус солёную слезу, сорвавшуюся с уголка моего глаза. Он зарывается носом в мои волосы, пока губы не находят мочку уха. Он тянет её зубами. Я чувствую его горячее дыхание на своей коже, когда он шепчет:

— Не искушай меня.

Меня тошнит. Мой желудок переворачивается, холодный пот заливает меня. Я застываю, дыхание становится неровным, я задыхаюсь и подскакиваю под сокрушительным весом его и его нападения. Его свободная рука скользит по моему бедру, задирая юбку выше талии. Его пряжка ремня впивается мне в ягодицы. Стыд жжёт моё лицо, когда мои трусики оказываются на виду. Я чувствую, как он твердеет, прижимаясь к моему бедру. Я зажмуриваюсь, чтобы комната перестала кружиться, загоняя желчь обратно в горло. Может быть, если меня вырвет, он отступит. Слёзы катятся по щекам. Как раз в тот момент, когда я чувствую, как его пальцы скользят мне под резинку трусиков, громкий хлопок останавливает его. Хильда. Dieu merci! [ «Слава богу» (фр.)]

Райнер отстраняется, тратя время на то, чтобы поправить одежду и небрежно выйти с кухни, чтобы поприветствовать мать. Так же небрежно, как закончить еду, а не секунды назад собираться изнасиловать свою горничную. Мне нужно время, чтобы успокоиться, я всё ещё лежу на стойке. Моё дыхание едва успокаивается, но комната постепенно возвращается в фокус. Я соскальзываю на ноги и поправляю одежду. Я медленно иду к раковине, боясь, что если буду двигаться слишком быстро, то упаду в обморок. Дрожащая рука открывает кран, и я даю воде течь дольше, чтобы остыла. Я наливаю стакан и двумя руками подношу дрожащий стакан к губам, делая медленный глоток. Мои бицепсы напрягаются, когда страх перерастает в кипящую ярость в крови. Мне хочется разбить стакан о стену и закричать во весь голос. Мне хочется поднять осколок стекла и перерезать Райнеру горло. Мне хочется свернуться в рыдающий клубок и оплакивать потерю той девушки, которой я была, которая никогда не знала этих чувств ярости и боли.

Вместо этого я допиваю стакан воды, пытаясь успокоить снова бешено колотящееся сердце. Посреди всей этой вражды я должна продолжать играть роль. Поверит ли мне Хильда, если я расскажу о том, что только что случилось? Станет ли она защищать своего сына, сына, который спас ей жизнь? Я для неё чужая, как бы хорошо мы ни ладили. Нет. Лучше вернуться к самой трудной роли, которую я когда-либо играла, и продолжать работать с моей настоящей подругой, чтобы спасти наши жизни и выбраться отсюда.

Накинув пальто, я выхожу на улицу и присоединяюсь к Райнеру, массируя запястья, и прикрываю рукава формирующиеся синяки. Райнер достаёт сумки Хильды из багажника. Курт забирает их и относит к порогу, даже не удостоив меня взглядом. Он возвращается к Райнеру, чтобы доложить о поездке. Я подхожу к Хильде поприветствовать, и она улыбается мне. Приятно видеть её добрую улыбку, признаю.

— Поездка прошла безопасно?

Она кивает. Я помогаю ей с сумочкой, которую она пытается перекинуть через плечо поверх слоёв тёплой одежды.

— Здесь всё было в порядке? Как ты справлялась?

«Здесь не было порядка. Твой сын был в секунде от того, чтобы изнасиловать меня на твоей кухне, прежде чем услышал о твоем приезде», — хочется мне сказать. «Твой сын ударил меня и пытался задушить», — хочется признаться. Я борюсь с желанием заплакать, сглатывая, чтобы облегчить напряжение в горле. Вместо этого я решаю рассказать ей, как я готовила, не спалив дом. Но как только я открываю рот, гул и гудение двухмоторного самолёта эхом разносится над нами с неба. За всё время моего пребывания над этой местностью не пролетало ни одного самолёта. Судя по лицам немцев, это не их. Я смотрю в небо, прикрывая глаза от солнца ладонью. Самолёт парит высоко в небе, но солнце выдаёт его, бликуя на крыльях. И тут я вижу это. Неоспоримая красно-бело-синяя кокарда на нижней части крыла, и я сдерживаю вздох. Это французский самолёт. Я не специалист по опознаванию, но я знаю наши символы, когда их вижу. Самолёт исчезает за облаком, и я опускаю взгляд, сдерживая крик. Рыдание. Объявление чего-то обнадёживающего.

Когда я оборачиваюсь, я вижу, как немцы переглядываются с мрачными лицами. Моё возбуждение гаснет. Если нас заметили, значит… мы раскрыты.

Мы с Хильдой возобновляем общение с того места, где остановились. Она рассказывает мне о своей сестре в Берлине. Зная, что её визит был связан с неблагоприятными обстоятельствами, я не задаю слишком много вопросов. Хильда также озлоблена тем, что Райнер не появился на похоронах своего кузена. Она напоминает ему об этом ежедневно. Райнер отмахивается от неё с теми же отговорками — что он не может присутствовать на каждых похоронах каждого, кто погиб в бою. Но Хильда не покупается на это.

Я сразу иду открывать дверь на стук — вдруг это Люсетта. Мне нужно быстро сказать ей, что Хильда здесь, и любые наши разговоры должны снова касаться только еды. Когда я открываю дверь, на пороге стоит Курт.

— О, здравствуйте. — Я быстро исправляю выражение лица, когда Курт поднимает бровь.

— Коменданту Вольфу нужно видеть вас в его кабинете. Идёмте.

Его тон груб. Он даже не пытается говорить по-французски.

— Хильда? — зову я.

Хильда высовывает голову из туалетной комнаты.

— Иди. Райнер сказал мне, что ты сегодня будешь в его кабинете.

Курт снова жестикулирует. Я снимаю передник и вешаю его в фойе. Я беру пальто и выхожу вслед за Куртом в машину. Старое чувство страха начинает просачиваться внутрь, когда я вспоминаю смятение и бред, которые испытала в первый раз на его заднем сиденье. Он везёт нас через маленький район обратно вниз по холму в лагерь. Я не хочу смотреть, но заставляю себя выглянуть в окно на бедные души, бредущие по грязи и снегу в одежде тонкой как бумага.

Мы подъезжаем к заставе, где стоит на страже ещё больше бошей. Заключённые, худые как щепки, движутся за электрическим забором, а другие охранники идут рядом с ними по дорожке патруля. Всё моё тело снова начинает трястись. Это от пронизывающего холода или от запаха смерти вокруг? Курт открывает заднюю дверь, и я быстро выхожу, прежде чем он нетерпеливо схватит меня. Меня ведут через наружный коридор. Между мной и гулящим электрическим забором внутри самой тюрьмы ещё один забор. Я пытаюсь разглядеть лица других членов моей труппы. Хотя прошло уже несколько месяцев, и я удивлюсь, если кого-то узнаю. Когда мои глаза ищут, пара знакомых находит меня. Люсетта. Она смотрит с открытым ртом, делая нерешительный шаг вперёд от рытья траншеи. Я подношу палец к губам, качаю головой. Она опускает голову незаметно и возобновляет работу. Курт ведёт меня внутрь здания, которое не очень просторно. Дрожь не прекращается, пока я прохожу мимо мужчин. Я окружена. Здесь может случиться что угодно.

Мы входим в кабинет, и Курт велит мне сесть, закрывая за собой дверь. Кроваво-красный флаг и потрёпанная свастика гордо стоят в углу. На стене за столом — карта Франции, Германии и Польши. Любопытство берёт надо мной верх, и я подхожу к карте, понимая, что это железнодорожная карта с маленькими чёрными квадратиками повсюду.

Лагеря.

Эта операция больше, чем я могла себе представить. Это даже маленькое чудо, что нам с Люсеттой вообще удалось помочь горстке людей. Но видеть истинный масштаб немецкой операции обескураживает. Что значит горстка имён по сравнению с огромными размерами и количеством лагерей, которые существуют на самом деле? Мы с Люсеттой всего лишь играем в шпионов. Мы ничего не делали, кроме как подвергали ещё большей опасности жизни других.

Райнер входит в кабинет, а следом за ним — тот самый доктор, который осматривал меня, когда я сюда только попала. Райнер улыбается мне, в то время как лицо доктора остаётся бесстрастным. Он предлагает мне сесть перед своим столом, и когда я сажусь, доктор присоединяется ко мне. Без колебаний доктор берёт мою ближайшую к нему руку и поворачивает её ладонью вверх на подлокотнике кресла.

— Что происходит? — я вздрагиваю и пытаюсь отстраниться. Хватка доктора слишком сильна, и он удерживает меня на месте. Он бормочет.

Райнер говорит:

— Похоже, когда ты только прибыла, я забыл провести надлежащий допрос о твоём аресте. Доктор Шпигель здесь, чтобы помочь мне. Он мой детектор лжи. В девяти случаях из десяти он попадает в точку.

Должно быть, он читает тревогу на моём лице.

— Не о чем беспокоиться, это просто протокол. Я поставлю заднюю дату для записей. Это не займёт много времени.

И всё же мысль о том, что этот доктор с лицом хорька снова будет ко мне прикасаться, ничуть меня не успокаивает. Может ли доктор определить, если человек просто нервничает? У меня нет причин доверять этим людям. Они построили эти лагеря, чтобы убивать в больших масштабах. Теперь у них есть свои собственные методы выявления лжецов. Кого угодно можно посчитать лжецом просто за то, что он не так посмотрел. А теперь, после того как Райнер заметил французский самолёт над своим лагерем, я — подозреваемая номер один. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Я надеюсь, замедлить свои бешено несущиеся мысли до того, как это вообще начнётся. Указательный и средний пальцы доктора нажимают на сгиб моего запястья, пока он не чувствует пульс, и он кивает Райнеру.

— Сначала задайте ей простые вопросы, чтобы я зафиксировал базовый пульс, — просит доктор.

Райнер кивает и переводит свой ледяной взгляд на меня.

— Ты готова начать?

Он достаёт из стола папку и открывает её. Я вижу свои удостоверения, приколотые к папке, и он раскрывает их вместе с бумагой, которую я не вижу.

— Да.

Чем скорее мы начнём, тем скорее закончим.

— Как тебя зовут?

— Вы знаете моё имя.

Райнер сверлит взглядом, и я вздрагиваю.

— Ответь на вопрос.

— Жюльенна Оклер.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— Дата рождения?

— 22 июня 1915 года.

— Где ты родилась?

— В Париже.

Райнер ненадолго останавливается и смотрит на доктора. Доктор делал заметки, поглядывая на часы. Простые вопросы полезны. На них легко отвечать, и они помогают мне сосредоточиться на расслаблении. Возможно, я смогу выйти отсюда живой. Он кивает Райнеру, чтобы тот продолжал.

— Deine Mutter kommt aus Luxembourg. Sprichst du Deutsch? — [ «Твоя мать из Люксембурга. Ты говоришь по-немецки?» (нем.)]

Умно. Вовлечь меня в привычку быстро отвечать, а затем бросить кручёный мяч, чтобы сбить с толку. Теперь, когда у него есть свой детектор лжи, ему нужно убедиться. Но после нескольких месяцев напоминания себе, что я не говорю по-немецки, я не вздрагиваю. Вместо этого я поднимаю бровь и морщу нос в замешательстве.

— Что?

Райнер переводит взгляд на доктора, затем снова на меня. И снова переключается на французский.

— Твоя мать из Люксембурга. Ты говоришь по-немецки?

— О. Нет, совсем нет.

— Из какой она части?

— Бове.

— Она говорит по-немецки?

— Нет.

— Какова твоя связь с Адриеном Лораном?

Тепло заливает моё лицо и шею, пульс учащается. Лицо Райнера остаётся бесстрастным. Он знает это, думаю я. После того как меня уже одёрнули, лучше просто ответить на вопрос. Я стараюсь говорить спокойно и ровно.

— Он мой преподаватель танцев и балетмейстер в нашем театре. Я училась у него много лет.

— Когда вы встретились?

— Когда мои родители зачислили меня в продвинутую балетную программу в 1929 году.

— Как она держится? — спрашивает Райнер доктора по-немецки.

— Она не врёт. Пока.

— Тебе известно о его действиях в подпольной группе сопротивления?

Вопрос совершенно неожиданно застаёт меня врасплох, и моё сердце трепещет в груди. Группа сопротивления? Доктор поднимает взгляд на Райнера.

— …Н-нет.

— Потому что во время рейда в твоём театре мы нашли доказательства того, что люди жили под сценой. У нас есть основания полагать, что он прятал врагов государства под твоей сценой. На той самой сцене, где ты так откровенно выразила своё отвращение к Рейху.

Райнер оставляет тон непринуждённой беседы и переходит на строгий, почти сдерживаемый гнев. Холодок ползёт по моему позвоночнику. Адриен упоминал, что ему нужно выходить на встречи с друзьями — или на свидания, которые я так презирала. Но никогда ничего о группе сопротивления или переправке людей. Я никогда никого не видела под нашей сценой, кроме рабочих сцены. Я понятия не имела, что он был замешан в чём-то более серьёзном, чем наше выступление той ночью. Мой желудок сжимается. Слёзы наворачиваются на глаза. Я пытаюсь выровнять дыхание.

— Ты уверена, что он никогда ничего тебе не говорил? Конечно, что-то должно было быть сказано. Вы жили вместе и работали вместе. Любовники всегда делятся всем, не так ли? — Райнер настаивает, его глаза сужаются, но изгиб губ выдаёт, что он думает, будто бы поймал меня.

Я краснею от одного упоминания о нас как о любовниках.

— Я уверена, герр Вольф. Никогда. Я понятия не имела. Честно. Мы говорили только о театре, нашей хореографии, репетициях и просто… ну… выживании.

Райнер усмехается. Я не обращалась к нему так правильно уже некоторое время.

— И твоё маленькое выступление той ночью. Это была твоя идея или его?

— Его.

Это действительно была его идея, и тогда мы все думали, что это отличная идея. Но если бы я знала, что он работает с группой сопротивления или использует наш театр для укрытия людей, я бы никогда не согласилась.

— Ты знаешь, где сейчас Адриен Лоран, или знаешь какие-нибудь явки, куда он мог сбежать?

Он всё ещё жив. Должно быть, так, раз Райнер о нём спрашивает. Если бы эти вопросы были месяцы назад — да, но если он спрашивает меня сейчас, Адриен должно быть жив. Больно то, что меня с ним нет.

— Нет, я ничего не знаю.

— И ты осознаёшь, что если ты скрываешь какую-либо информацию, которая могла бы быть нам полезна, то твой приговор как политической заключённой будет означать смерть?

Приговор. Как будто был суд.

— Да, герр Вольф.

Играй на его слабости.

— Клянусь, я ничего не знаю.

— Спасибо, доктор Шпигель. Это всё.

Райнер переключается обратно на немецкий с такой лёгкостью. Доктор встаёт и передаёт Райнеру свои результаты. Райнер просматривает их, прежде чем доктор уходит. Райнер выходит из-за стола и подходит ко мне.

— Пойдём, — говорит он, протягивая руку.

Когда я отказываюсь, его глаза слегка сужаются.

— Я не прошу тебя.

Я нерешительно беру его за руку и встаю. Моя рука влажная, холодная, на его тёплой ладони. Прикосновение к нему вызывает у меня тошноту после того дня. Хотелось бы мне, чтобы мы не были одни в его кабинете, его настоящем кабинете. Даже со всей охраной и оружием в этом месте, у меня нет защиты от человека, который когда-то защищал меня. Райнер подводит нас к единственному окну в его кабинете, веля мне встать перед ним.

Постоянный сквозняк горького ледяного ветра пронзает непрочное окно, и меня бросает в дрожь. Снаружи я вижу усталые бредущие массы заключённых, оглядывающихся через плечо в поисках Смерти с косой, которая спасла бы их. Один заключённый с пепельным лицом толкает тачку с истощёнными телами мимо нашего окна. Вид заставляет меня взвизгнуть, и когда я пытаюсь отвернуться, Райнер силой хватает меня за плечи, пригвождая на месте. Его кончики пальцев впиваются в мои ключицы. Мой желудок скручивает от тошноты, когда моя дрожь снова начинается. Я крепко зажмуриваюсь, и слёзы, застилавшие глаза, наконец падают. Я чувствую, как Райнер наклоняется к моему уху. Запах его пряного одеколона просачивается под нос.

— Ты уверена, что хочешь и дальше его защищать, Жюльенна? — говорит он, и я вздрагиваю. — Твой любовник сбежал, а ты расплачиваешься за его грехи. Я спас тебя от этого, — говорит Райнер низким баритоном, его горячее дыхание трепещет на моей щеке, ловя прядь выбившихся волос, которая залетает в мое дрожащее поле зрения. — Я спас тебя, а ты платишь мне ложью и неповиновением.

Моё тело трясётся, я плачу, рыдание рвётся из горла.

— Мы так хорошо ладили, дорогая. И, возможно, ты говоришь правду, и этот болван-любовник просто не посвящал тебя во всё, чтобы уберечь. Но в следующий раз, когда французский самолёт пролетит над моим лагерем — всё. Конец.

Кровь отливает от моего лица, зрение сужается.

— Я… я не… я не…

Райнер отпускает хватку, разворачивая меня лицом к себе. Я хочу оттолкнуть его и бежать, но бежать некуда. Я — испуганный ребёнок. Его ладонь в кожаной перчатке ложится на мою щёку, запрокидывая мою голову к нему, большой палец вытирает слезу. В остальном утешительный жест ничуть меня не успокаивает. Он наклоняется вплотную, глубоко заглядывая в мои глаза угрожающим взглядом.

— Думаешь, я какой-то идиот, Жюльенна? Ты появляешься, и теперь Potez 630 ведёт разведку над моим лагерем? Если я узнаю, что ты за этим стоишь, я позабочусь, чтобы ты оказалась там, с остальными Untermenschen [ «Недочеловек» (нем.)]. Ты понимаешь?

Его французский теперь такой же угрожающий, как и его немецкий.

— Да… Да, герр Вольф… я… я понимаю.

— Хорошо.

Быстрый стук в дверь, и в комнату входит Курт. Я пытаюсь взять себя в руки. Райнер протягивает мне носовой платок, я беру его, чтобы вытереть глаза и лицо от слёз.

— Она остаётся здесь, сэр? — спрашивает Курт.

— Нет. Отвези её домой. Что-то подсказывает мне, что она будет лучше себя вести.

Райнер подводит меня к Курту, его тёплая рука ведёт меня за поясницу. Курт удивлён, когда берёт меня под руку, — без сомнения, ожидал, что Райнер меня отбросит.

Когда я сижу на заднем сиденье машины, мой желудок бурлит, и кислота жжёт в горле. Холодный пот выступает на шее. Райнер знает. Я должна предупредить Люсетту. Нам нужно всё прекратить. Это лишь вопрос времени, когда Райнер допросит водителя, который останавливается у его дома. Допросит Люсетту. Я не могу представить, что она выдаст нас обеих — это поставит под удар слишком многих других. Но Люсетта не домашний питомец Райнера, и я сомневаюсь, что она выдержит его допрос. Я сама едва выдержала. Страх переполнил мои чувства, и я не помню, как переступила порог дома Райнера. Я сразу направляюсь вверх по лестнице в ванную и извергаю в унитаз наполовину переваренный завтрак и кофе.

Я не выходила из своей комнаты три дня после того, как Райнер допрашивал меня. Я сказала Хильде, что больна, и, честно говоря, так оно и есть. Связи во Франции зашли слишком далеко, подвергая всех нас риску. Неужели они не понимали, что их пролёт над нами подвергнет нас опасности? Я должна всё прекратить. Масштабы немецкой операции слишком велики, чтобы две заключённые балерины могли с ней справиться. Люди умрут, включая нас самих.

Я поворачиваюсь на стук в дверь и вижу, как Хильда входит с подносом свежего рагу. Желудок всё ещё скручивает, но запах еды, обещающий тепло и уют, немного ослабляет напряжение. В конце концов, можно хотя бы бульон попить. Я сажусь, когда она ставит поднос рядом со мной.

— Как вы сегодня, дорогая?

— Всё ещё немного подташнивает, — отвечаю я, потирая живот.

Мне скоро нужно будет встать с кровати. Если болезнь затянется, я окажусь под осмотром доктора Шпигеля в лагере.

— Возможно, небольшая хворь, которую я могла привезть из своего путешествия. Все эти люди, запертые в поезде. Полагаю, в следующий раз моя очередь. — Я лишь киваю, протягивая руку за кусочком хлеба.

Если бы она только знала иронию своих слов.

— Ваша подруга, та девушка с продуктами…

Я чуть не подпрыгиваю на месте.

— Что с ней?

Сохраняй спокойствие, Жюльенна…

— Передаёт привет. Вы были знакомы во Франции?

Чёрт возьми, Люсетта. Я могу только надеяться, что если она видела, как Хильда открыла дверь, то подумала, что что-то не так.

— Нет… мы просто стали приятельницами за последние несколько недель. Но она очень дружелюбная.

Хильда садится на край кровати. Я замечаю, что между её пальцев зажат клочок бумаги. Она вздыхает и поворачивается, чтобы устало улыбнуться мне.

— Ты знаешь, почему я здесь, Жюльенна?

— Нет… вы никогда не говорили.

Я откусываю корочку хлеба, чтобы успокоить желудок.

— Как я уже говорила, я всю жизнь была учительницей. Я преподавала французский, разумеется. Но также я учила чтению и письму. Я преподавала эти предметы годами, формировала многие юные умы. Я была так горда, когда они переходили в старшие школы.

Я смотрю, как глаза Хильды становятся влажными. А затем — яростными.

— Но потом пришёл Гитлер и… — она бросает взгляд на закрытую дверь и снова на меня, чтобы продолжить: — …он пришёл, и всё изменилось. Я больше не могла преподавать по своей программе. Истории и басни, которые так любили мои предыдущие классы, — всё изменилось. Изменилась лексика. Французский больше не был допустимым предметом, нужно было преподавать только немецкий и только о Германии.

— Это ужасно, — искренне отвечаю я.

— Стало хуже. Мне сказали, что я больше не могу учить еврейских учеников. И если у меня есть еврейские ученики, я должна доложить о них и удалить их из моих классов. Но преподавание — это моя жизнь, мой дар ученикам. Я верю, что каждый ребёнок имеет право учиться. Каждый ребёнок. Неважно, какая у него фамилия или происхождение.

Теперь я наклоняюсь ближе к Хильде, когда она понижает голос до шёпота.

— Я учила их. Тайно. Я ни на кого не донесла. Ни один из моих учеников не покинул мой класс. Я составила фальшивую программу, которую всегда утверждал какой-нибудь солдат из другого конца города, но продолжала преподавать свои уроки, чтобы у этих детей был настоящий шанс на образование.

Я смотрю на неё с открытым ртом, а она улыбается.

— Не смотри так удивлённо, дорогая.

— Я не могу поверить, что вы бросили вызов своей стране.

— Я бросила вызов правительству, дорогая. Можно любить свою страну и при этом полностью не соглашаться с правительством, которое ею управляет.

Я понимаю это. Я люблю Францию, но правительство Виши — не моё правительство. Хильда продолжает:

— Но на этом всё не остановилось.

— Пожалуйста, продолжайте.

Это самый настоящий разговор по душам, который у меня когда-либо был с этой женщиной.

— Что ж, — она устраивается поудобнее, чтобы лучше видеть меня, — меня уволили и арестовали на месте. Если бы не Райнер, меня бы здесь не было, чтобы рассказывать тебе эту историю. Он забрал меня домой, и я получила строгий выговор.

Её глаза сверкают той же порочностью, что и у Райнера. Я понимаю, откуда это у него.

— Но я не могла просто позволить этим детям страдать. Они же дети. Я решила, что буду давать им частные уроки — тем запрещённым ученикам. И не только я. Несколько моих коллег решили сделать то же самое. Мы навещали учеников на дому и давали им лучшее образование, какое могли. Некоторые матери были открыты к этой идее, другие не доверяли нам в своих домах. Я не могла их винить. И, к сожалению, меня арестовали во второй раз.

Она начинает смеяться и качать головой, не веря в собственное упрямство. Это не упрямство, она вызывает восхищение.

— Второй арест за неповиновение Рейху, — передразнивает она официальный тон с насмешкой, — основание для депортации. Однако Райнер перехватил меня и решил, что лучшее место для меня — у него под носом. Он подделал мою смерть по прибытии, чтобы меня оставили в покое. Я должна была пообещать ему хорошо себя вести.

Она усмехается этому.

— Я смогла уехать только чтобы повидать сестру по фальшивым документам, но должна была быстро вернуться. Должно быть, он был кошмаром, пока меня не было. Уверена, он волновался всё это время.

Ты даже не представляешь насколько.

— Почему он позволяет вам ездить в город?

— Он не «позволяет» мне, как ты выразилась. Я выторговала это условие. Я не могу вечно сидеть взаперти в этом доме, когда в городе есть женщины моего возраста, которые держатся особняком и любят карты и чай. Если я буду держать голову опущенной, никто не обратит внимания на маленькую старушку.

— Почему Райнер? Из всех людей?

Я знаю ответ, но Райнер никогда бы в нём не признался.

— Он мой сын, дорогая. Разве он тебе не сказал?

Я качаю головой.

— Типично. Он такой гордый, как и его отец. И я уверена, он никогда не признается, что, спасая меня дважды, он нарушил правила своего драгоценного правительства.

— Вам, должно быть, было страшно.

Я внезапно сжимаюсь. Сын Хильды — высокопоставленный солдат, а она всё равно нарушала правила. Я не могла заставить себя взглянуть на журналы Райнера без холодного пота.

Хильда похлопывает меня по руке, наклоняясь ближе.

— Мне было страшно, дорогая. Пусть моя храбрость не убеждает тебя, что я не боялась. Но когда ты делаешь то, что считаешь правильным, страх перестаёт быть вариантом.

Когда рука Хильды отпускает мою, между моими пальцами оказывается крошечный клочок бумаги.

Люсетта.

Я сжимаю пальцы, чтобы спрятать его.

— Простите. Это Люсетта… она…

Хильда знает. И после того, как она рассказала мне свою смелую историю, я задаюсь вопросом, одобряет ли она это.

Хильда подносит палец к губам, прося тишины.

— Это не моё дело, Жюльенна. Тебе не нужно ничего объяснять. Просто помни, что я тебе сказала, хорошо?

Я быстро киваю и улыбаюсь. Узлы в моём желудке ослабевают, и я думаю, что наконец смогу съесть немного рагу. Аромат наполнил комнату, и я чувствую голод впервые за три дня. Хильда оставляет меня, закрывая мою дверь. Я не могла представить, на какую записку Люсетта рискнула бы передать через Хильду после всех наших недель осторожности. Я могла только надеяться, что она на нашем коде. Если её допрашивали, она может решить, что пора завязывать. Если она видела, что дверь открыла Хильда, она может волноваться за меня. Когда я чувствую, что я в безопасности, я разворачиваю крошечный клочок бумаги и подношу поближе, щурясь на почерк Люсетты.

Finale? [ «Финал?» (фр.)]

— Я не могу, Люсетта. Теперь это слишком опасно.

Я стою на крыльце, сильно трясясь под двумя пальто. Январь более суров, чем когда-либо. Моя кожа кричит, краснея от каждого порыва ледяных частиц, которые её царапают. Люсетта тоже дрожит. Я хочу отдать ей своё второе пальто, но новый водитель внимательно наблюдает за нами.

— Жюльенна, пожалуйста. Я не могу много говорить, но, кажется, они готовят что-то большое. Если ты сможешь достать ещё один журнал, или… или расписание… или что-нибудь, — шепчет она взволнованно.

Я почти передумала. Теперь меня мучает мысль, что её охранник понимает по-французски. Протягиваю ей список и передаю свёрток с мясом — я достала его из рагу и завернула в салфетку.

— Нас тоже могли бы спасти, — говорит она и быстро прячет свёрток в рукав.

— Как?

Люсетта опускает взгляд.

— Точнее мне не сказали.

Раздражение вспыхивает в моей груди. Теперь мы рискуем жизнями почти без всякой информации? После допроса Райнера, самолёта, пролетевшего над головой, и теперь отсутствия доказательств, подтверждающих её слова, я хочу всё отменить. Я хочу сказать ей, что всё кончено. Она возложила такую веру в мою близость с Райнером, а я хотела бы, чтобы это было взаимно. Мои глаза расширяются, но я сразу же возвращаю своё выражение в норму.

— Ты серьёзно? Ты не знаешь?

Люсетта быстро кивает.

— Они не могут передавать слишком много — иначе весь план раскроют. Но они просто вид… — охранник прочищает горло, и она замолкает.

Её охранник прочищает горло, мгновенно заставляя её замолчать.

Люсетта быстро разворачивается и идёт обратно к грузовику. Я забегаю в дом и закрываю дверь, отгораживаясь от холода. Топаю ногами, чтобы вернуть чувствительность пальцам. Кто эти люди? И как им удалось организоваться в такую крупную сеть? Я не могу представить, чтобы они пытались проникнуть в поезда. И что потом? Попытаться штурмовать вооружённую крепость лагеря? Это нехорошо. Идея о том, что бойцы придут и попытаются уничтожить охранников, в то время как невинные люди окажутся под угрозой, пугает. Я растираю руки, пытаясь согреться, и вспоминаю историю Хильды — риск, на который она пошла сама, и риск, которому подвергла своих учеников. И всё же она поступила правильно. Хотя её обстоятельства не были столь отчаянными, как мои. Но когда я вспоминаю детей, которых разлучили с матерями, когда мы все прибыли, моё сердце разрывается. Кажется неправильным отказывать Люсетте в шансе. Разве эти безликие борцы уже не помогали нам? У меня есть время до возвращения Люсетты, чтобы, возможно, снова пробраться в кабинет Райнера.

Я слышу, как Хильда идёт ко мне по коридору с кухни. Райнер уже ушёл на день. Закроет ли Хильда глаза на то, что я зайду в кабинет Райнера?

— Всё в порядке, дорогая? — Я слишком долго стояла и смотрела в одну точку, пока думала, и киваю.

— Да. На улице холодно. Если выйдете, одевайтесь теплее.

— Если так, я остаюсь в помещении. Если мы быстро закончим сегодня, можем посидеть вместе у камина и послушать музыку. Я снова взялась за вышивку. Могу показать тебе, если хочешь.

— Конечно, я бы очень хотела.

Она улыбается и достаёт перо для вытирания пыли из передника. Я делаю то же самое.

— Мне начать наверху?

— Давай, и потом встретимся в гостиной за чаем. Как тебе такой план?

— Прекрасно.

Я улыбаюсь, и это чувствуется искренне. Я только жалею, что не могла встретиться с Хильдой при других обстоятельствах. Женщина, которую я когда-то считала гордой нацистской матерью, приветствующей свастику с тем же воодушевлением, с которым я хлопаю себя по предплечью и сжимаю другую руку в кулак, поднятый против неё, — та же самая женщина, с которой я могу представить себе выпивку в Париже или Берлине после спектаклей, чтобы обсуждать искусство и литературу. Это ещё одна фантазия, которую мне придётся полностью стереть.

Я поднимаюсь наверх и сначала захожу в комнату Райнера. Запах его одеколона всё ещё витает в воздухе. Я дрожу, когда он щекочет нос и вызывает недавние воспоминания о том, как я чувствовала этот запах на собственной коже. Хотя он всегда содержит всё в чистоте, я всё равно прибираю в его ванной, вытираю пыль и привожу в порядок картины и декор в его комнате. Уверена, что весной его шторам не помешает хорошая выколотка на улице. Однако зловещее чувство предупреждает меня не быть такой надеющейся на новый сезон. Я выхожу из его комнаты, с мягким щелчком закрывая дверь, и прислушиваюсь к Хильде внизу. Судя по её шагам, она всё ещё работает на кухне. Сегодня она хочет помыть полы, так что у меня может быть достаточно времени, чтобы пробраться в кабинет Райнера в последний раз. Я иду по коридору, вытирая пыль с маленьких картин на стенах и настенных бра по пути. Я запускаю руку в передник за невидимками, чувствуя бороздки под кончиками пальцев.

Перед дверью я снова прислушиваюсь к Хильде. Кран включён, я слышу лёгкое позвякивание ведра, когда она опускает его в раковину. Пока её отвлекает шум, я пользуюсь моментом и взламываю замок двери кабинета. Я быстрыми шагами подхожу к его столу и нахожу журнал там, где он всегда. Я заглядываю внутрь и вижу ещё один напечатанный список, который ещё нужно доработать. Я быстро записываю в свой блокнот даты и имена, кладу всё на место и осторожно закрываю ящик. Я поспешно покидаю кабинет, запирая за собой дверь, и прячу шпильку обратно в передник. Я слышу, как Хильда начала переворачивать стулья на стол, и спускаюсь по коридору, чтобы позвать её с балюстрады.

— Вам помочь?

— Нет, Жюльенна, но спасибо!

Я выпрямляюсь и возвращаюсь к делам — доделываю коридор, потом свою комнату. В своей комнате я кладу блокнот на место, предварительно вырвав из него свой список и спрятав его в рукав. С возвращением Хильды я не хочу больше рисковать. Спускаясь по лестнице, я протираю перила и бра на стенах. Недолго осталось до того, как Люсетта вернётся с нашей доставкой, и я смогу передать ей информацию в последний раз.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как я передала последнюю записку Люсетте — она была полна надежд, но держалась настороже. Мы не обменялись ни словом во время нашей передачи благодаря её новому охраннику. И хотя отсутствие новостей обычно хорошая новость, грызущее чувство в животе подсказывает мне, что что-то пошло ужасно не так. Добавляет к растущей тревоге то расстояние, которое Райнер держал, между нами, после допроса и возвращения Хильды. Когда-то я была довольна тем, чтобы сидеть и смотреть, как разворачиваются события войны, а теперь меня внезапно поглотили мысли о том, как эти бойцы Сопротивления попытаются помешать нацистской машине смерти. Если нам с Люсеттой удавалось передавать информацию под присмотром, кто знает, на что на самом деле способна более организованная группа людей. Я смотрю в потолок, представляя серое небо и тяжёлые снежные облака, свободно дрейфующие в воздухе.

Когда я была маленькой, бабушка — ма Меме — водила меня в церковь по воскресеньям. Я была слишком мала, чтобы понимать службы, и вместо этого расчёсывала волосы своей кукле, пока она пела и молилась. После службы, пока мы ели бутерброды и пили чай, она объясняла мне на моём уровне, о чём говорил священник. Когда она умерла, это стало тем, чем я больше никогда не занималась. Я верю в Бога, но не думаю, что мои отношения с Ним когда-либо были близкими. Когда танец поглотил каждую клетку моего существа, единственными молитвами были те, которые произносились в труппе перед выступлением. Я моргаю, отгоняя зарождающиеся слёзы при воспоминании о ма Меме, и опускаюсь на колени у кровати, сжимая руки вместе и поднося к ним губы. Я начинаю молить Бога о прощении за моё благодушие и за то, что я не сделала больше для своих соседей, когда началась война. Я молю о прощении за моё сотрудничество с Райнером и за то, что почти позволила себе уплыть в фантазию, где любой мир с ним был приемлем. Я прочитала молитву за всех жертв не только здесь, но и во всех других лагерях по соседним странам. Я прошу Его присматривать за ними и хранить их в безопасности. Я слышу, как Адриен хотел бы поспорить с логикой: «Если бы Бог действительно существовал, почему Он вообще допустил бы всё это?» И я думаю, маман сказала бы: «Возможно, сейчас в мире так много зла, что Он не успевает, и Он может только делать всё возможное. Это ответ, который мы получим только тогда, когда встретимся с Ним лицом к лицу в загробной жизни». Наконец, я произношу молитву за Люсетту и этих безликих людей — чтобы то, что они замышляют, сработало и наконец мы стали в безопасности.

Стук в дверь заставляет меня чуть не подпрыгнуть на месте. Внезапно я чувствую себя виноватой, хотя ничего плохого не сделала, когда иду открывать. Это Райнер. Ужас мгновенно накрывает меня. Я заставляю себя улыбнуться, хотя он внушает страх.

— Жюльенна, — наконец говорит он.

— Да, герр Вольф? — Где же Хильда, когда она нужна?

Райнер вынимает руку, спрятанную за спиной, и протягивает мне изящную, роскошную коробку прусско-синего цвета с белой лентой, завязанной по диагонали спереди.

— В последнее время между нами всё изменилось. Особенно после допроса. Мысль о том, что ты можешь быть причастна к чему-то незаконному, что подвергло бы опасности не только меня, но и тебя, заставила меня… — он задумчиво смотрит в потолок, подбирая слово, — …недоумевать.

Нашёл. Я не знаю, как это будет по-немецки, но если ему пришлось так долго искать — вряд ли там есть прямой аналог.

— Мысль о том, что я могу потерять тебя, очень меня расстраивает.

Райнер берёт мою руку, и я не сопротивляюсь, целуя её тыльную сторону. Простое прикосновение его губ заставляет мой позвоночник покалывать по всей спине.

— Пожалуйста, прими это как знак моей признательности. Их было очень трудно достать — сама увидишь почему. Цветы были бы слишком простым жестом.

Он отпускает мою руку и вместо этого вкладывает в неё коробку. Любопытство берёт надо мной верх, и я отодвигаю шёлковую ленту в сторону, откидывая крышку. Дюжина роскошных шоколадных конфет покоится в крошечных бумажных капсулах, и я любуюсь ими. Шоколад — это нечто запредельно дефицитное, если только вы не знаете кого-то на чёрном рынке. Я разделила свой последний шоколад между собой и Люсеттой, когда она всё ещё забирала наше бельё.

— Герр Вольф, — наконец отвечаю я, пытаясь взять себя в руки.

Это не было настоящим извинением, он никогда не извинится. Просто знак его признательности. Мужчины и их признательность.

— Я буду скучать по твоему «герр Вольф», но теперь называй меня Райнер. Хорошо?

— Да, Райнер. Спасибо. Но как, чёрт возьми, вы — ты это достал?

Улыбку Райнера теперь легче принять, когда я правильно произношу его имя.

— Мой секрет. Но если будешь хорошей, возможно, я смогу достать тебе ещё.

«Если буду хорошей», — говорит он. Но если меня можно подкупить шоколадом и самим человеком, который держит мою судьбу в своих руках, лучше принять и подчиниться. По крайней мере, на данный момент.

— Спасибо ещё раз, герр… Райнер.

Райнер берёт кусочек белого шоколада с полоской тёмной шоколадной глазури и подносит к моим губам.

— Открой.

Глаза Райнера впиваются в мои, и я подчиняюсь, удерживая его взгляд, медленно раздвигая губы. Он подносит кончик квадратного кусочка шоколада ко мне, и я осторожно вытягиваю язык. Когда он кладёт его сверху, его кончики пальцев касаются моего языка и нижней губы, прежде чем он отстраняется. Я закрываю рот, позволяя сливкам и сахару роскошно растаять на языке, прежде чем даже начать жевать. Райнер пробует на вкус свои кончики пальцев, пока напряжённо наблюдает за моим ртом. Я тихо стону от удовольствия. Его губы едва заметно шевелятся — будто он тоже пробует мой вкус. Райнер наклоняется в дверном проёме. Он берёт меня за подбородок и нежно целует. Я отвечаю на поцелуй с той же осторожностью, как будто нас здесь раньше не было. Его язык скользит между моими губами и пробует мой, и я позволяю ему, дразня его в ответ. Райнер отстраняется от моего лица с довольным видом. Он смотрит на меня с опасным намерением.

— Когда я вернусь домой, я хочу снова почувствовать твои губы, дорогая. Это было слишком долго, и я думаю, это то, с чем мы оба можем согласиться.

Райнер медленно отстраняется и спускается вниз по лестнице. Огонь горит внутри меня, и я чувствую, как моя хватка на коробке в руках усиливается. Жар, который когда-то был притяжением, теперь превратился в слепую ярость, бегущую по моим венам. Улыбка, которую я заставила себя надеть, тает, когда растаявший шоколад начинает казаться желчью в горле. Я ставлю коробку на комод, прежде чем разбить её и шоколад об пол. Играть роль, когда тебе страшно, легко. Но когда краснеешь от ярости и презрения, это становится всё труднее.

Я встряхиваю руками, чтобы сбросить нарастающее напряжение, и спускаюсь вниз — к Хильде и сегодняшним делам. На данный момент я согласна даже на уборку снега на заднем дворе, если это будет означать, что я буду слишком уставшей, чтобы видеть Райнера позже. Мы с Хильдой расходимся по своим обязанностям. После того как мы сблизились за чаем и вышивкой на днях, мы решаем прерваться на обед и музыку позже в гостиной. Я рада, что она потеплела ко мне, и жалею, что не могла видеть в ней подругу, когда мы только встретились, вместо очередной нацистки. Я уже собираюсь идти наверх с ведром и щёткой, когда стук прерывает меня. Люсетта? Сегодня не наш обычный день доставки. Я ставлю свои вещи и бросаюсь в фойе, чтобы надеть много слоёв одежды и поприветствовать её. Когда я открываю дверь, мир уходит у меня из-под ног, и я собираюсь провалиться сквозь землю. Мой позвоночник напрягается, когда я смотрю на того, кого меньше всего ожидала увидеть.

Курт.

— Герр Майер, — осторожно приветствую я его. Моя хватка на дверной ручке крепнет, я готовлюсь захлопнуть дверь перед его лицом. Нет смысла гадать, зачем он здесь. Я надеюсь, он не думает, что я пойду с лёгкостью. Почти поэтично, что тот же человек, который привёз меня сюда, теперь тот, кто меня увозит.

— Идёмте со мной, — говорит он спокойно.

Я поднимаю бровь и качаю головой, показывая, что не понимаю. Он не играет в игры. Курт быстро хватает меня за руку и вытаскивает с порога из дома Райнера.

— Эй! — Я вырываюсь и пытаюсь высвободиться. — Хильда! — кричу я через плечо в дверной проём.

Неужели она не слышит? Может, она в подвале? Курт тащит меня к машине, и пока я упираюсь ногами, в туфли набивается мокрый снег, пока я волочу ноги по земле. Я могу сопротивляться ему сильнее, чем когда мы впервые проделывали этот танец. Месяцы еды и отдыха сделали меня сильнее, чем при нашей первой встрече. Я застаю его врасплох, когда выскальзываю. Свобода длится недолго — он хватает меня за талию и закидывает к знакомой чёрной машине. Я пинаю его по голени, прежде чем он швыряет меня на заднее сиденье автомобиля.

— ХИЛ… — Мой крик обрывается, когда он захлопывает дверь перед моим лицом.

Рядом со мной на заднем сиденье — ещё один нацист в сером. Он достаёт из кармана пальто маленький чёрный пистолет и наставляет на меня, чтобы обеспечить безопасность Курта, пока тот быстро уезжает от дома Райнера. Я медленно инстинктивно поднимаю руки, замирая. Но я не перестаю бороться мысленно, пытаясь придумать, как выбраться из этой ситуации. Когда охранник не смотрит, я пробую дверную ручку рядом со мной, но она не поддаётся. Должно быть, они её сломали или исправили, чтобы удерживать меня на месте. Я думаю о том, чтобы ударить охранника локтем в лицо, забрать пистолет и использовать его на Курте. Сама мысль о том, что я могу использовать пистолет, пугает меня, но я больше не та Жюльенна, которой была в Париже. Мужчина рядом со мной читает мои мысли и свободной рукой берёт меня за руку, крепко прижимая к себе. Ублюдок. Я морщусь от его прикосновения. Возможно, если Курт отвезёт меня в кабинет Райнера, я смогу обратиться к нему. Я знаю, что заставляет его краснеть, и, возможно, смогу договориться. Хлопать ресницами, позволить ему делать что хочет, просто держать меня в безопасности ещё немного. Пока не прибудет та помощь, о которой говорила Люсетта.

Возможно, это всё недоразумение, и мы сможем посмеяться над этим позже. Однако Курт не заезжает в знакомые ворота лагеря, а сворачивает на другую дорогу, которой я раньше не видела. Последние иллюзии о том, что я смогу взывать к Райнеру, угасают. Я начинаю смеяться. Смеюсь ли я? Икота и всхлипы вырываются из горла болезненными клубками воздуха. Я понимаю, что рыдаю. Моя грудь вздымается. Я пытаюсь вытереть лицо грубой шерстью рукава свитера. Оба мужчины с каменными лицами смотрят сквозь ветровое стекло, закаляясь против знакомых рыданий своей перепуганной заключённой. Нет никаких недоразумений и никаких договорённостей.

Сегодня я умру.

Мы подъезжаем к открытому полю, и передо мной предстаёт зрелище. Нужно немного времени, чтобы понять, что происходит. Я чувствую, как в горле зарождается крик. Курт выходит из машины и сразу хватает меня за обе руки, вытаскивая с заднего сиденья. Другой охранник выскальзывает позади меня, прижимая пистолет к моему позвоночнику. Они ведут меня к месту, где я вижу, как Райнер, рыча и лая, кричит на дрожащих заключённых, которые выкапывают неглубокую могилу из мёрзлой, замёрзшей земли. Когда он поворачивается, его ледяные глаза способны убить меня на месте. Я бы хотела, чтобы они это сделали. Райнер стремительно подходит, кивая Курту. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Райнер с силой опускает тыльную сторону руки в перчатке на моё лицо. Я вскрикиваю, голова откидывается в сторону. Должно быть, я прикусила язык, потому что вкус железа разливается по языку. Курт отпускает мои руки, но Райнер хватает меня за волосы и тащит почти на весу, приближая моё лицо в сантиметрах от своего.

— Глупая маленькая сука. Ты правда думала, что я не узнаю?! — Он плюёт мне в лицо, его рот пенится от ярости. Глаза Райнера бешено блуждают по моему виноватому лицу. — Ты, блядь, предала меня после всего, что я для тебя сделал?!

Я скулю, когда его хватка тянет волосы на коже головы. Я тянусь, чтобы просунуть пальцы в его руку и ослабить хватку, но он не уступает. Его свободная рука наносит ещё одну пощёчину по моей опухшей щеке, и я снова вскрикиваю, беспомощно извиваясь, как пойманный кролик.

— Я рисковал своей грёбаной головой, рисковал всем ради тебя…

Я зажмуриваюсь. Я не могу вынести яростного огня в его глазах. Слёзы текут по щекам, я проглатываю слюну и кровь во рту.

— Я даю тебе тепло, еду, уютный дом, а ты платишь мне тем, что вламываешься в мой кабинет и воруешь информацию?

Я беззвучно плачу, и он снова бьёт меня.

— Говори, блядь!

«Ты использовал меня. Хотел только трахать. Играл с моими чувствами, а когда я наконец дала отпор — ударил и начал душить». Слова мечутся в моём сознании, ища выхода. Но паника, разливающаяся в груди, и боль, пульсирующая в черепе, не дают моему языку и рту вытолкнуть эти мысли наружу. Наконец я выкрикиваю единственное, что умею говорить, когда паникую:

— Простите меня!!

Райнер насмехается и дёргает меня за воротник, чтобы я не упала в рыдающую кучу.

— Тебе жаль только из-за того, что тебя поймали, Жюльенна.

Он окидывает меня взглядом, мне нечего сказать. Он смотрит через плечо, а затем снова на меня с отвратительной усмешкой.

— У меня для тебя сюрприз. Иди.

У меня нет выбора — он тащит меня за воротник к душераздирающей сцене передо мной.

На коленях в снегу, с руками за головой, стоят Люсетта, Адриен, несколько безымянных горожан и, судя по форме, трое полицейских из Виши. Истощение в глазах Адриена сменяется паникой, когда он видит меня. Он нечёсаный и грязный с нашей последней встречи, далёкий от того Адриена, которым был в Париже. Худее. Слёзы Люсетты выглядят замёрзшими на её грязных щеках. Кончики её носа и ушей покраснели от холода. Райнер бросает меня на землю перед Адриеном, и я сразу заключаю его в объятия, крепко прижимая к себе.

Адриен в ответ хватается за меня с неистовством.

— Жюльенна, Боже мой, я так виноват. Пожалуйста, прости меня. Я сначала не знал, где ты. Я пытался… Мне так жаль.

Я вдыхаю его знакомый запах, который всё ещё держится сквозь вонь его грязной, изорванной одежды. Один этот аромат заставляет моё сердце трепетать, и я крепко обнимаю его. Я рыдаю ему в плечо, а он — в моё. Несмотря на всю ту вражду, что я испытывала к нему после того, как он меня бросил, он всё ещё чувствуется как дом. Он целует меня в шею и бормочет в изгиб плеча:

— Я люблю тебя, Жюльенна, я так сильно тебя люблю.

— Разве это не трогательно? — Голос Райнера насмехается над нами, он опускается на колени рядом со мной. Он хватает меня и оттаскивает от тепла Адриена.

— Я… я… — всхлипываю, не могу вдохнуть. Как будто тону, и кто-то держит меня на дне. Пытаюсь говорить, хватая ртом воздух. — Я… люблю…

Райнер снова дёргает меня за волосы, и я вскрикиваю.

— Заткнись на хрен.

Он поворачивается к Адриену, отвратительно вежливый.

— Месье Лоран, как же я рад наконец познакомиться. Жюльенна здесь была в хороших руках после того, как вы сбежали и бросили её. Я позаботился о ней для вас.

— Отпусти её. Она не имеет к этому никакого отношения, — рычит Адриен, стиснув зубы на Райнера.

Это самый храбрый поступок, который я от него когда-либо видела. При ближайшем рассмотрении я замечаю, что у него вырисовывается фингал под глазом и запёкшаяся кровь в носу. На запястьях синяки. Его избивали?

— О, но, месье, ваша драгоценная танцовщица имеет к этому самое прямое отношение. Не так ли, дорогая?

Взгляд Адриена переключается на меня, и я киваю. Я изо всех сил пытаюсь контролировать паническое дыхание. Я начинаю чувствовать слабость.

— Что?

— Пожалуйста… Райнер… просто отпусти их. Это всё была моя идея. Только не причиняй им вреда, пожалуйста, — отчаянно молю я, шипя от того, что каждая прядь волос натягивает кожу головы.

— Жюльенна была очень непослушной девочкой. Она и её шлюха-подруга здесь воровали информацию из моего запертого кабинета и передавали её вам и этим… — Райнер умолкает, чтобы нахмуриться на полицейских, и поворачивает голову обратно, — …продажным ублюдкам, чтобы освобождать врагов государства. Хорошо, что тот самолёт пролетел. Иначе кто знает, какой ущерб мог бы быть нанесён.

Он снова дёргает меня за волосы и наклоняется к моему уху.

— Хорошо ещё, что я подменил журналы. Ты передавала ложную информацию — и заманила всех прямиком в мою ловушку. Они освобождали моих людей, которых я подсадил как шпионов, чтобы вытащить вас на свет.

— Жюльенна… я… зачем тебе рисковать своей жизнью? Я собирался прийти за тобой, — Адриен дышит неровно, каждый вдох сопровождается гримасой. У него тоже сломаны рёбра?

Слёзы не перестают течь по моему лицу, когда тяжесть происходящего обрушивается на всех нас.

— Она думала, что ты бросил её. Она была в отчаянии, — голос Райнера насмешлив, он проводит рукой по моей не тронутой синяками щеке. Он поворачивает мою голову к себе. — Она была так ужасно одинока и с разбитым сердцем. Настолько с разбитым сердцем, что предала своего любовника и свою страну, принимая меня каждым дюймом, как хорошая французская шлюха.

Райнер грубо целует меня, кусая нижнюю губу. Я пытаюсь ударить его головой, но он откидывает мою голову назад со смехом. Я отвешиваю пощёчину по его самодовольному лицу, он бьёт меня в ответ, отбрасывая на землю. Я морщусь, ударяясь о ледяную землю, и пытаюсь подняться на колени.

— Эта жалкая сучка думала, что я люблю её. Как будто я когда-нибудь поддамся её женским чарам и выброшу всё, чего достиг, из-за какой-то Fotze [ «Пизды» (нем.)].

Сломленное лицо Адриена и его окровавленный нос разрывают меня изнутри.

— Жюльенна, ты не…

— Прости меня, я так… так виновата.

Я не могу придумать, что ещё сказать. Я сгораю от стыда, когда Райнер раскрывает нашу связь. Последними воспоминаниями Адриена перед тем, как нас всех убьют, будут воспоминания о том, что я предала его. Предала свою страну. Мне хочется скатиться в неглубокую могилу и ждать своей участи. Люсетта плачет громче, и я подползаю к ней, чтобы обнять её в последний раз.

— Пожалуйста, не плачь, Люсетта… Пожалуйста…

— Это всё моя вина. Ты меня предупреждала. Я не слушала.

Её рыдания звучат по-детски. Мои внутренности разрываются на части. Я качаю её, рыдая в её грязные волосы.

Снег хрустит позади меня — это Райнер расхаживает. Я слышу металлический щелчок зажигалки и шипение сигареты, когда он делает глубокую затяжку, чтобы согреть лёгкие дымом. Молчаливые заключённые продолжают копать неглубокую могилу, и каждый медленный скрежет металла о землю — это обратный отсчёт до нашей участи.

— Я люблю тебя, Люсетта… Пожалуйста, прости меня. Я знала о рисках. Я всё равно пошла на них.

Я смотрю на горожан, которые тоже были замешаны, и на полицейских, которые рисковали, играя роль двойных агентов в нашей схеме.

— Простите…

— Хватит этой херни, — прерывает Райнер. Он выбрасывает уже наполовину выкуренную сигарету в снег. Райнер хватает меня. Я кричу во всё горло, когда он пытается оттащить меня от Люсетты. Люсетта хватает меня за руки, пытаясь отвоевать меня у него. Мои рёбра болят, когда Райнер сдавливает их, оттаскивая меня. Солдат позади Люсетты вмешивается, с болью распутывая наши руки — его грубые перчатки скребут нашу кожу. Адриен пытается на коленях броситься на солдата, но охранник сзади берёт его за воротник, удерживая на месте. Когда меня наконец отпускают от вопящей Люсетты, Райнер прижимает мою спину к своей груди, обхватывая рукой за талию, а другой прижимая мою голову на месте. Он целует меня в ухо. Я вырываюсь, пытаясь наступить ему на ноги своими уставшими каблуками.

— Следующая часть тебе понравится. Обещаю, — шепчет он.

Без предупреждения громкий треск винтовочного выстрела разрывает холодный, напряжённый воздух. В одно мгновение тело Адриена резко дёргается, когда передняя часть его головы взрывается, разбрызгивая багровые ошмётки, кости и мозг, и он падает в снег. Крик вырывается из моего горла, уши всё ещё звенят от первого выстрела, и я даже не слышу второго, когда падает Люсетта. Следом — горожане, за ними — полицейские, солдаты, слишком нетерпеливые, чтобы вернуться в тепло своих казарм, без церемоний и без заботы расправляются с ними. За считанные секунды белый снег впитывает их тёплую кровь, снег тает под ними. Это происходит так быстро, что я не успеваю закрыть глаза. Теперь я смотрю на их раскроенные затылки, от которых поднимается пар на морозе, — и не могу отвести взгляд. Хватка Райнера не ослабевает, когда я наклоняюсь вперёд и меня вырывает на наши ботинки. Я больше не могу держаться на ногах. Я хочу умереть вместе с ними. Моя голова раскалывается, зубы ноют и болят от крика. Я слышу свой пульс и звон в ушах от громких выстрелов. Я падаю в хватке Райнера, но он удерживает меня в вертикальном положении, гладя меня по волосам той рукой, которой удерживал мою голову, чтобы я смотрела.

— Т-с-с… — успокаивает он, его успокаивающий шёпот пропитан яростью. — Прибереги слёзы, дорогая. У тебя будет целая жизнь, чтобы пролить их в тюрьме. Не трать их все сейчас.

— Убей меня… — хрипло шепчу я.

Я едва слышу себя, когда мои уши начинают перенастраиваться на тишину морозного воздуха. Я чувствую новый спазм в животе, меня выворачивает — но остаётся только кашель и сплёвывание остатков из желудка. Кислота жжёт в носу, смешиваясь с запахом железа от горячей крови в воздухе. Я нахожу силы говорить снова, но едва-едва.

— Пожалуйста, просто убей меня. Я… я не могу больше. Ты победил. Ты поймал меня. Просто… пожалуйста… убей меня.

— Вздор, Жюльенна. — Райнер разворачивает моё обмякшее тело и запрокидывает мою голову, чтобы видеть моё лицо.

Я смотрю на него снизу вверх больными глазами. Я не выношу, когда смотрю на него. Я ничего сейчас не выношу. Я не пытаюсь бороться, когда он прикасается ко мне. Я ничего не чувствую после того, как увидела, как всё, что мне было дорого, было уничтожено без промедления.

— Зачем убивать тебя, если жить с этим на совести до конца своей жизни — гораздо лучшее наказание?

Его слова вызывают ещё больше паники в моём ноющем сердце. Райнер небрежно кладёт руку мне на плечо и ведёт меня обратно к Курту.

— Я позабочусь о том, чтобы вся твоя оставшаяся грёбаная жизнь была настолько жалкой, насколько это возможно. Начиная с твоего старого знакомого, герр Мюллера. Он умирает от желания снова увидеться с тобой. Особенно после того, как я рассказал ему, какая у тебя тугая маленькая дырочка.

Я даже не вздрагиваю. До меня даже не доходит смысл его слов. Райнер подводит меня к Курту, я едва поднимаю на него взгляд, ожидая от него примерно столько же сочувствия, сколько проявил Райнер. Я не могу сказать — то ли это туман от всего происходящего, то ли у меня заплывает глаз, но лицо Курта странное. Пепельное. Курт и сам выглядит так, будто вот-вот заболеет, но берёт себя в руки, как только Райнер подходит ближе. Райнер швыряет меня к нему так грубо, что я почти падаю, но Курт успевает подхватить меня.

— Проследи, чтобы она попала в казармы к Мюллеру, ясно?

Выражение лица Курта снова меняется. Это точно не обман зрения.

— Но комендант, вы же сказали, потом отвезти её в лагерь.

Райнер поворачивается с убийственным взглядом, окидывая Курта взглядом с головы до ног.

— Ты тоже перебежчик, герр Майер?

Курт только качает головой.

— Хорошо. Тогда не задавай вопросов и отвези её к Мюллеру, как я сказал. Я верну остальных заключённых, когда они закончат.

Райнер поворачивается и идёт обратно к могиле. Он начинает приказывать заключённым выбраться из ямы и начать скидывать туда тела.

Курт смотрит на моё опухшее, залитое слезами лицо, затем снова на Райнера, прежде чем проводить меня обратно к машине. Горе и вина тяжелят каждый мой шаг, когда мы идём. Я не сопротивляюсь хватке Курта, как раньше. Я заслуживаю того, чтобы меня наказали за убийство моих друзей и невинных людей. Если бы я просто молчала. Если бы я просто сказала Люсетте, что мы не можем, и отпустила эту идею, война могла бы быть выиграна, и мы были бы свободны. Я дура. Если бы я просто осталась послушной с Райнером и держала его счастливым. А теперь посмотрите, к чему это привело. Погружённая в свои мысли, я даже не замечаю, что Курт и я идём не к его машине, а к какому-то лесу. Я уже хочу поправить его, но Курт хватает меня за плечи и наклоняется к моему лицу.

— Если я дам тебе фору, хватит у тебя ума просто побежать? — шепчет он, хмуря брови от беспокойства.

Я слишком опустошена, чтобы даже пытаться притворяться, что не поняла его.

— Что ты имеешь в виду?

Курт закатывает глаза.

— Я, блядь, знал, что ты нас понимаешь, — рычит он. Нетерпеливо он спрашивает снова: — Если я дам тебе фору, ты, блядь, побежишь?

— Бежать ради чего? В любом случае, я заключённая. — Мои глаза опускаются вниз, я протягиваю Курту запястья в знак покорности.

— Ты предпочла бы быть выебаной до смерти Мюллером? Потому что именно это случится, если я отвезу тебя в его казармы. Он… он животное.

Голос Курта становится тише, его глаза отворачиваются в стыде, словно он видел слишком многое. Он снова смотрит на меня.

— Я сам найду тебя, я знаю кое-кого, кто может помочь. Просто беги и найди место, чтобы спрятаться.

Крошечная искра загорается внутри меня. Какая-то часть меня хочет жить, даже если остальная часть меня ещё этого не осознала. Но горечь в глазах Курта и его нерешительность даже задать вопрос Райнеру — всё это достаточные причины, чтобы воспользоваться возможностью, которую он предоставляет. Я чувствую, как мои мышцы напрягаются и сокращаются в ногах, моё тело готовится к бегству. Я даже не спрашиваю, почему Курт хочет мне помочь после всех этих месяцев, когда он не проявлял ко мне никакой заботы. Но если я буду задавать ему ещё вопросы, я боюсь, что он передумает. Я медленно киваю и почти срываюсь с места, но Курт останавливает меня.

— Подожди. Я не могу позволить, чтобы это выглядело так, будто я просто отпустил тебя. Ударь меня.

Нет времени на новые вопросы — моё тело реагирует на его требование. Сила, которую я внезапно обретаю, находит мощь, когда каждый комок сдерживаемых эмоций и ярости устремляется наружу. Я наношу самый сильный удар, который могу, прямо ему в нос. Моя рука сразу же отдёргивается, костяшки болят от удара по его лицу. Я пытаюсь успокоить её другой. Я стою достаточно долго, чтобы увидеть, как кровь начинает заливать его изогнутые губы. Выражение его лица — одновременно удивление от того, что я ударила сильнее, чем он ожидал, и предупреждение, чтобы я уходила, пока он не передумал. Я беззвучно шепчу «спасибо» и бросаюсь к лесу позади.

Проходит совсем немного времени, прежде чем я слышу свисток позади себя. Курт даёт мне фору больше, чем я ожидаю. Слышна какофония неразборчивых криков, эхом несущихся в мою сторону. Мои лёгкие горят от холодного воздуха, когда я бегу, вонзая каблуки в твёрдую землю. Я выбегаю на поляну. И вдруг — сзади, вдалеке — сухие, рваные хлопки винтовочных выстрелов.

ВЖУХ ВЖУХ ВЖУХ.

Пули вонзаются в деревья, кора разлетается в воздух. Я перемещаюсь в участок с более густыми деревьями, чтобы укрыться, пока вокруг меня раздаются новые трески разлетающейся коры и удары пуль о стволы. Ещё один треск — и меня внезапно бросает на землю, в подлесок. Жгучая боль пронзает ногу и позвоночник. Я кричу, но сразу же зажимаю рот рукавом пальто, чтобы заглушить крик. Я изо всех сил пытаюсь заползти глубже в густой кустарник. Когда я чувствую, что нахожусь в более надёжном укрытии, я задираю платье выше ноги и смотрю, как кровь бьёт из разорванной икры. В памяти всплывает воспоминание о том, как папа рассказывал, как он накладывал повязки в спешке. Я помню, как тренировалась на своих ногах в детстве, когда падала — даже если это была всего пара ссадин на коленке. Я отрываю ткань от платья и перевязываю рану. Когда я туго затягиваю узел, я впиваюсь зубами в воротник свитера, чтобы заглушить очередной крик.

Я замираю в кустах. Голоса становятся всё ближе — они идут по главной тропе, той, что я обошла. Я медленно сворачиваюсь в клубок, надеясь, что тускло-серый цвет моего свитера сольётся с тенями заснеженных кустов. Их голоса снова затихают, когда они продолжают идти по тропе и проходят мимо меня. Я наконец перевожу дыхание на холодной земле и зарываю лицо в одежду, чтобы согреться своим неровным дыханием. Недолго осталось до того, как они развернутся и начнут проверять кусты вокруг. Я не знаю, сколько я здесь пролежала. Может быть, несколько минут, а может, часов — но я не двигаюсь. Мне холодно и все онемело. Жгучая агония в икре теперь стала тупой болью, которая обостряется, когда я переворачиваюсь со спины на бок. Слёзы снова наворачиваются, желудок урчит, тошнотворная слабость почти переполняет меня — меня снова выворачивает. Я чувствую, как живот напрягается, но внутри ничего не осталось. Я смотрю сквозь просвет в огромный полог деревьев — солнечный свет танцует сквозь высокие ветви и сосновые иголки, которые тянутся и гнутся к свету. Когда я смотрю, как лучи света мерцают перед глазами, я представляю лица Адриена и Люсетты до того, как всё это случилось. Я вспоминаю гордый, сияющий взгляд Адриена, когда я осваивала новое танцевальное движение. Ангельскую, сияющую глазами улыбку Люсетты, когда мы пудрили лица в гримёрной. Я вижу свою маман, держащую меня за руку, когда я маленькой тянулась к станку для своих крошечных плие. Я постепенно начинаю чувствовать себя спокойнее, когда воспоминания проходят передо мной. Я пытаюсь протянуть руку, как будто могу схватить их и удержать навсегда, но моя рука не двигается. Вместо этого всё вокруг меня медленно исчезает в черноте.

Париж, 1946 год

Четыре года спустя

Прохладный ветерок ранней весны откидывает волосы с моих щёк, пока я сижу на берегу Сены. Вода рябит на поверхности от очередного лёгкого дуновения. Она шелестит листьями, пробуждающимися в деревьях и кустах вокруг меня при первом же тепле, которое они почувствовали с начала весны. Париж тоже пытается проснуться. Прошло больше года с момента освобождения от нацистов, и почти год с окончания войны в Европе. Париж, Франция и её народ всё ещё чувствуют последствия всего этого. Нехватка продовольствия, пропавшие без вести или погибшие близкие, разрушенные здания и дома. Мой театр был одним из зданий, разрушенных во время бомбардировки. Когда я вернулась в свой город, единственным местом, куда я хотела вернуться, был мой родительский дом. Я хотела обнять свою маман и папа. Я не хотела отпускать их, и теперь никогда не отпущу. Меня пугала сама мысль о том, что они остались в своём доме, не желая, чтобы их выгнали нацисты, пока остальной город страдал вместе с ними. Но когда они открыли входную дверь в тот вечер, это было самым счастливым моментом за долгое время.

— Жюльенна, ты дома… — выдохнула маман мне в шею, её хрупкая рука крепко обняла меня. Папа подошёл и прижался к моему боку. Он обхватил руками нас обеих. Мы рухнули на пол в дверях. Я безостановочно рыдала ей в шею. Всё, что я могла делать, — это издавать звуки рыданий из своего ноющего горла. Я слышала их рыдания в промежутках между своими и знала в тот момент, что никогда больше не смогу их покинуть. Знакомый запах дома — цветы из маман сада, который она отказывалась перестать выращивать, запах папиного табака по карточкам на его одежде.

— Что случилось?

Я рассказала им всю историю. Об облаве, о своём заточении, о любовной интрижке и о храброй Люсетте, которая пыталась использовать мою ситуацию как возможность помочь другим. И, конечно, о том, как всё пошло не так. Я рассказала им, как меня подстрелили во время побега и как я свернулась калачиком, как животное, ожидая смерти. Я заметила грустную улыбку папы, когда я сказала ему, что вспомнила его уроки.

Когда я лежала в кустарнике, ко мне подошёл пёс коричнево-белого окраса, который снова и снова обнюхивал меня. Я не могла пошевелиться — или не хотела, когда надо мной появилась ещё одна фигура. Мои глаза снова закрылись. Я очнулась в тёплом домике — через несколько часов, а может, и через день. Точно сказать не могу. Человек, который меня нашёл, оказался охотником, жившим с женой. Я испугалась ещё одного мужчины-немца, но они заверили меня, что не хотят иметь ничего общего с совершавшимися зверствами. Он был ветераном Великой войны и сказал мне, что на его век достаточно кровопролития. Его звали Генрих. Он тоже был военным медиком. Генрих заметил, как я перевязала ногу, но я не упомянула, где научилась этому, и слишком боялась рассказать ему, откуда знаю. Генрих извлёк пулю из задней части моей голени, удивившись, что пуля не прошла навылет. Он сказал мне, что слышал всю стрельбу и шум в лесу. Он нервничал, потому что солдаты никогда не заходили к нему. Когда он вышел посмотреть, что происходит, он увидел группу мужчин, стоящих и выкрикивающих что-то вроде: «Куда она пошла?», «Она не могла далеко уйти». Генрих затаился в кустарнике. И тут он заметил человека с разбитым носом — тот направлялся к месту, где лежала я. Мужчина опустился на колени, но затем встал и сказал: «Она мертва». Другой свирепого вида мужчина с бешеными голубыми глазами пришёл в ярость: «Оставьте её здесь гнить». Когда солдаты ушли, Генрих ждал, пока стало безопасно приближаться. Он сказал, что его охотничья собака Фриц начала скулить и не отходила от меня. Тогда он почувствовал, что что-то не так, и сам присмотрелся ко мне. Он знал, что я жива. Ава, его жена, выходила меня своими тёплыми супами и домашним хлебом. Но горе по-прежнему тяжело лежало в моей груди. Я не могла думать ни о чём, кроме того, что видела в тот день.

Когда опухоль спала и швы начали затягиваться, Генрих сказал, что мне пора вставать на ноги. Но я не могла заставить себя даже попытаться встать с кровати. Я слишком боялась рассказать им, что случилось. То ли за себя, то ли за них — я не была уверена. Однако я, должно быть, говорила во сне во время кошмаров, потому что Ава приходила и утешала меня, пока я снова не засыпала. Приближалась весна, и я больше не могла оставаться там. Когда меня сочли мёртвой, никто не пришёл меня искать. Но я всё равно боялась, что если останусь, то навлеку ещё больше беды на невинных людей. Я сказала им, что мне нужно вернуться во Францию, чтобы проведать родителей.

Генрих поставлял меха во Францию из добычи, которую отлавливал и на которую охотился. Он согласился взять меня с собой в следующий раз, когда поедет по маршруту доставки через Париж. В кузове его грузовика было двойное дно — достаточно большое для одного человека, но он поклялся, что оно для запасных инструментов и оборудования, с лукавым блеском в глазах. Я путешествовала в его тайном отделении, лёжа на слоях меха, которые не пропускали холодный воздух и обеспечивали мне комфорт. Я задерживала дыхание на каждом контрольно-пропускном пункте, когда слышала немцев. Но почти все знали Генриха и его маршрут, поэтому его никогда не задерживали надолго. Он знал людей по пути, которые разрешали нам обоим остаться на ночь и отдохнуть в обмен на меха или солёное мясо, которое он брал с собой. Когда он высадил меня на улице, где жили мои родители, я спросила, что я могу сделать, чтобы отблагодарить его за его храбрость. Он ответил просто: «Тебя спас кто-то выше меня. Я был только посредником. Ты должна была быть здесь». Это звучало как религиозная чушь в то время, когда я думала, что Бога не существует. Но когда я увидела родителей, я поняла, что Генрих был прав.

В оставшиеся годы войны я оставалась дома. Я слишком боялась выходить на улицу, чтобы меня увидели нацисты. Я не хотела рисковать тем, что Райнер заметит меня, особенно если он когда-нибудь вернётся в город. Работать было трудно, поэтому я оставалась безработной. Я только помогала в саду, когда маман продавала цветы. Это было лучшее, что я могла придумать в то время. Моё сердце и разум были тяжелее всего. Я не могла заставить себя заняться социальной работой или какой-либо серьёзной карьерой. Изучать новые навыки я была не готова — по крайней мере, тогда. Мой папа перезаключил контракт и работал в армии, обучая молодых медиков перед их отправкой. Он считался слишком старым для боёв, но всё равно хотел внести свой вклад и поделиться опытом, полученным на Великой войне. Мы сводили концы с концами на продуктовые карточки, его зарплату и отсутствие у меня аппетита.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, медленно выдыхая через нос, чтобы успокоить нервное трепетание в животе. Когда я открываю их, я напоминаю себе, что это не Париж четырёхлетней давности. И я уже не та Жюльенна, какой была четыре года назад. Я наслаждаюсь прекрасным весенним днём у реки и наблюдаю, как люди пытаются вернуться к какой-то нормальной жизни. Парочки гуляют вместе, художник с мольбертом и принадлежностями, поэт, наблюдающий за ними. Я собираюсь с духом для того, зачем пришла сюда, и смотрю на коричневый свёрток у себя на коленях. Он пришёл ещё в начале года, но я не смогла его открыть. Я не хотела. Кончики пальцев скользят по бечёвке и направляются к имени в углу бумаги. Х.В. Я вздрагиваю, наконец решаясь развязать бечёвку и упаковку. Поверх какой-то папиросной бумаги лежит письмо. Мне следовало бы выбросить этот свёрток в Сену, а не ковырять раны, которые медленно заживали последние четыре года. Но маман говорит, что это может принести мне исцеление. Наверное, это то, чего у меня никогда не было. Я осторожно разворачиваю письмо и делаю ещё один успокаивающий вдох, прежде чем начать читать.

Жюльенна,

С того дня, как тебя забрали, я не переставала молиться и думать о тебе. Если бы я знала, что тебя заберут, я бы попыталась сделать всё, чтобы помочь тебе сбежать. Мне ужасно жаль всего, что случилось, включая гибель твоих друзей.

Пожалуйста, знай, что их смерть не была напрасной. Вскоре после того, как ты исчезла, пути, по которым ходили поезда в лагерь, были разрушены. Один поезд был пущен под откос, и солдаты были арестованы. В тот же день твоя армия освободила заключённых на борту. Вскоре после этого лагерь был освобождён, а Райнер арестован. Именно благодаря тебе нас вообще обнаружили, спрятанных в этих горах.

Теперь, когда война окончена, моего никчёмного сына будут судить в Нюрнберге за военные преступления. То, что он сделал, было непростительно. Тогда я не могла много сказать, но теперь могу. Я могу только молиться, чтобы Бог простил меня за то, что я не сделала больше.

Я не теряла надежды найти тебя и написать тебе. Мне сказали, что ты мертва. Но технически я тоже мертва, помнишь? Я искала повсюду, даже обращалась за помощью к американцам. Так что, если это письмо дойдёт до тебя, я молюсь, чтобы у тебя всё было хорошо. Надеюсь, ты сможешь меня простить. А если в твоём сердце нет места прощению, просто знай, что мне жаль всего.

Искренне твоя,

Хильда

P.S. Я нашла это и подумала, что ты, возможно, захочешь их вернуть.

Слёзы катятся по моим щекам, когда я заканчиваю читать письмо Хильды. Мы изменили ситуацию. Адриен, Люсетта и храбрые незнакомцы, рискнувшие всем ради других, — их жертвы действительно изменили ситуацию. Знание этого даёт мне то исцеление, которое мне было нужно, и которое маман обещала, что принесёт этот свёрток. Я наконец откладываю письмо в сторону и начинаю отодвигать папиросную бумагу от подарка внутри. Мои пуанты. Я поднимаю их и крепко прижимаю к груди, сжимая изо всех сил. Это единственный остаток того, кем я была до войны. Мечтательница, юная девушка с целым миром впереди, чтобы сделать себе имя. Теперь, с тяжестью на сердце — нет театра или труппы, чтобы вернуться, и с изменённой походкой из-за травмы, — я боюсь, что никогда больше не смогу танцевать. И всё же самих их ощущений в руках достаточно. Моё горло сжимается, ещё больше слёз льётся по щекам. Я тихо оплакиваю прошлое, пока мир вокруг меня движется вперёд. Райнер был прав. У меня будет целая жизнь, чтобы проливать слёзы. Я просто благодарна, что теперь он будет в тюрьме, а не я.

Я чувствую прикосновение к плечу и поднимаю глаза. Я тянусь за носовым платком, чтобы промокнуть глаза, смущённая. Молодой человек с чисто выбритым лицом и обеспокоенными зелёными глазами смотрит на меня. Я оглядываю его. Он американец, судя по его тёмно-зелёному кителю и соответствующим брюкам. Американцы помогают нам с момента освобождения и всё ещё здесь, чтобы помочь нам встать на ноги. Я вижу у него в руке маленькую книжечку. Он пролистывает её, находит какую-то страницу, затем снова смотрит на меня.

— Вы в порядке? — Его собственный акцент просачивается сквозь его попытку говорить по-французски.

Я нахожу это очаровательным, хотя не могу его определить.

— Вам нужна помощь, мисс?

Я улыбаюсь и качаю головой.

— Спасибо, — наконец отвечаю я. — Мне не нужна помощь.

Он выглядит облегчённым оттого, что я не ругаю его за произношение. Беспокойство, которое он, должно быть, испытывал, теперь исчезает с его лица, сменяясь расслабленной и симпатичной улыбкой.

— Хотите, я составлю вам компанию?

Полагаю, женщина, которая сидит одна на скамейке и плачет, — достаточно ясный знак того, что ей нужна помощь. Я не виню его за предложение. Я улыбаюсь шире, думая о том, насколько абсурдно я, должно быть, выгляжу, и слегка смеюсь.

— Нет, но спасибо ещё раз. Со мной всё будет в порядке.

— Ну ладно, — снова заглядывает в свою книжечку, потом снова смотрит на меня. — Что ж.

Это точно не французский. Я снова улыбаюсь ему.

— Хорошего вам дня.

Я вежливо киваю, он приподнимает шляпу и уходит.

Впервые за долгое время я произношу это. Я не верю своим ушам, когда слышу свой собственный тихий голос, говорящий это. Просто чтобы убедить себя, что я это услышала, я повторяю снова:

— Со мной всё будет в порядке.