Поднос был покрыт лаком цвета корицы.

Тёмный в центре, ближе к краям лак светлел. Создавалось впечатление, что на столе лежит не поднос, а вечерний пруд в тени деревьев. Впечатление усиливалось ещё и тем, что из пруда местами выныривали чешуйчатые изгибы длинного и могучего тела. Ага, вот и голова с парой рогов, и блики света играют на клыках в разинутой пасти.

Дракон, точно, дракон.

Рядом с драконьими кольцами беспечно резвились декоративные карпы, ничуть не боясь опасного соседства. Таких карпов называют кохаку — снежно-белых, с красными или оранжевыми пятнами. Их присутствие добавляло пруду глубины и величия.

Чайник из пористой глины и маленькая чашка на три глотка, изготовленная в стиле «шёлковой радуги», казались лодками, вольно качающимися на воде.

— Налей чаю для господина, — сказал кто-то.

Человек, отдавший приказ, виден не был. Кроме подноса, чайника и чашки был виден — и то частично! — лишь крепкий, простоватого вида парень, одетый в дорогой и яркий наряд. Чувствовалось, что парню в этом наряде не по себе. Так бывает, когда ты привык к одежде неброской, поношенной с годами.

Всё, открывшееся взору, ясно говорило, что наблюдатель прячется за ширмой и подглядывает в щель между рамами, не дающую широкого обзора.

— Налей! — с нажимом повторил кто-то. Голос был мужским, хриплым.

Парень подчинился. Чайник он брал с неуклюжей осторожностью, боясь уронить и разбить драгоценную вещь. Чай он наливал точно так же, с видимой опаской, стараясь, чтобы струя не брызгала, падая в чашку, а содержимое чашки не перелилось через край.

Глядя на действия парня, можно было предположить, что его опоили каким-то зельем, притупляющим восприятие окружающей действительности. Но по зрелому размышлению делалось ясно, что зелье ни при чём. Так роют себе могилу, понимая, что выбора нет, и смирившись с прискорбной участью.

— Ты знаешь, что делать дальше? — спросил кто-то.

По идее, хозяин голоса должен был велеть парню поднести чай господину, кем бы ни был этот господин. Но он не захотел отдать такой приказ, перекладывая всю ответственность на плечи парня — широкие, сильные, поникшие плечи.

— Я знаю, — еле слышно откликнулся парень. И добавил:

— Выпейте чаю, господин.

Взяв чашку, он протянул её вперёд.

В узкой щели, через которую велось наблюдение, появились руки — старческие, жилистые, помеченные пятнами возраста. Цветом пятна неприятно напоминали лак на подносе, — там, где он светлел по краям. Рукава синего шёлка, расшитого красными и золотыми нитями, сползли к локтям, открывая всю неприглядность старости, а может, ещё и болезни. Сухие пальцы приняли чашку у парня и унесли её за пределы обзора — видимо, ко рту господина.

Раздались звуки, обычно сопровождающие процесс питья. Судя по ним, старик выпил чай не в три глотка, как полагалось на чайной церемонии, а залпом, в один присест, как если бы куда-то спешил или чего-то боялся. Руки, покрытые пятнами, снова протянулись вперёд, неся чашку к подносу. Вероятно, старик хотел поставить чашку на прежнее место или попросить, чтобы её наполнили ещё раз, но этого не случилось.

Пальцы разжались, чашка выпала.

Она покатилась по рукотворному пруду, смочив голову дракона жалкими остатками чая. Карпы оживились, устроили охоту за чаинками — нет, это был обман зрения, созданный бликами света и движением чашки. Руки старика бессильно упали, не задев стола. После недолгой паузы раздался слабый задушенный хрип и очередной звук, который было трудно спутать с чем-нибудь другим: падение мёртвого тела на циновки.

Если ты не раз слышал, как на бок валится труп, ещё недавно бывший живым человеком, тем, кто сидел на подушках, протягивал руки и пил чай, — даже не глядя, ты сразу понимаешь, что да, упало тело, лишённое души.

Парень вздрогнул.

Глаза его широко раскрылись, взгляд утратил осмысленность.

— Господин Лю? — спросил кто-то. — Вы слышите меня?

— Да, — пробормотал парень.

— Вы видите меня?

Парень молчал. Кусал губы.

— Вы видите меня, господин Лю? — с нажимом повторил кто-то.

— Да, — во взгляде парня блеснуло узнавание. — Я вижу вас.

— Как вы себя чувствуете?

— Не знаю. Ещё не знаю.

— Лучше, чем раньше?

— Да. Лучше.

— Вам не следует сразу возвращаться домой. Всё подготовлено, вы это знаете не хуже моего. Но я бы посоветовал вам ещё на некоторое время воспользоваться моим гостеприимством. Дня три-четыре, не больше.

— Да, я понимаю.

Губы парня шевелились с болезненной вялостью, язык туго ворочался во рту. Впору было поверить, что он заново учится разговаривать.

— Лучше, — вдруг произнёс он. — Гораздо лучше.

— Я рад, — кто-то засмеялся. — Слуга проводит вас в ваши покои. Вы сможете самостоятельно выйти из комнаты?

— Попробую.

— Если не получится, я вам помогу.

С третьей попытки парень встал. Бросил взгляд на поднос, затем — туда, где лежало тело старика, невидимое для наблюдателя за ширмами. Шаг, другой, и парень тоже стал невидим для наблюдателя.

Стало слышно, как дверь открылась, а потом закрылась.

— Его лицо, — сказали за ширмами. — Ты видел его лицо?

Голос был женский.

— Лицо? — удивился кто-то. — При чём тут его лицо?

— Мне показалось, что у него не всё в порядке с лицом. И румянец пропал.

— Показалось, — уверенно откликнулся кто-то. — Всё в порядке. Ему следует отдохнуть и пообвыкнуть. Это как новый наряд: поначалу тесно, и под мышками режет.

— Тело надо сжечь, — сказала женщина. — Я распоряжусь.

— Втайне, — согласился кто-то. — Так, чтобы никаких следов.

— Разумеется. Мои люди умеют держать язык за зубами.

— Люди твоего мужа, — уточнил кто-то. Женщина не ответила.

— Слишком просто, — сказал кто-то. — Я не люблю, когда дела делаются слишком просто. Это не к добру.

Женщина засмеялась:

— А что мы делаем к добру? Сложно или просто, мы всё делаем ради выгоды.

Дракон на подносе сверкал острозубой ухмылкой.

— Я вынужден сообщить вам, — сказал господин Сэки, — пренеприятнейшее известие.

Я смотрел на начальство, словно видел его впервые. Господин Сэки восседал на походном стуле, словно полководец во время сражения. На нём — в смысле, не на стуле, а на господине Сэки! — было тёмно-синее кимоно с золотым узором. Голову венчала чёрная шапка чиновника. В руке старший дознаватель держал расписной веер, которым время от времени обмахивался.

За его спиной на стене, в брызгах и пене, метался в волнах упрямый карп. Презирал трудности, плыл в драконы. Интересно, подумал я, сколько карпов не доплывают до вожделенной цели? Теряют силы, идут на дно?

Пожалуй, лучше не знать.

— Торюмон Рэйден, — после долгой паузы произнёс господин Сэки. — Вы больше не служите в этой управе под моим началом.

Сперва я не понял. Потом решил, что ослышался. Потом я умер.

— Но почему? — шевельнулись мёртвые губы. А мёртвый язык добавил:

— В чём я провинился?

Мёртвый разум тем временем перебирал все проступки, какие я мог бы совершить за шесть месяцев, минувших после моего возвращения с Окинавы, и не находил ни одного, достойного столь суровой кары.

Да что там! Мёртвый разум не находил вообще ни одной провинности. Я словно хватал воздух, пытаясь спастись от падения.

Дел было мало, и все, что называется, на один укус. Нелепые случайности, допрос, вывод, грамота. Краткие описания ложились в пыль архива, чтобы утонуть в забвении.

Что ещё?

Дважды приезжал инспектор Куросава. Уединялся со мной в кабинете господина Сэки, но без господина Сэки, вежливо попросив начальство позволить нам остаться наедине. Это можно счесть виной, достойной наистрашнейшей из кар? Нет, пожалуй, нельзя. Я же не мог возразить инспектору или отказаться от беседы с глазу на глаз! Мог ли старший дознаватель затаить обиду за то, что его выгнали из собственного кабинета? Ну, допустим, мог. Затаить обиду и, не имея возможности выместить злобу на инспекторе всесильного тайного надзора, отплатить за унижение беззащитному Торюмону Рэйдену…

Если он это сделал, значит, я совершенно не знаю господина Сэки.

Что ещё?

Инспектор расспрашивал меня о моём визите на Окинаву. Заставлял повторять одно и то же, уточнял мелочи и подробности. Я ограничивался голыми фактами, ни словом не обмолвившись о догадках и подозрениях, какие не сумел бы доказать. Было ясно, что моя бездарная пьеса, обронённая в конюшне, получила ход, но обвинять кого бы то ни было вслух я поостерёгся. Второй визит Куросавы прошёл точно так же: он спрашивал, я рассказывал, повторял, пересказывал, и оба мы прекрасно понимали, о чём я умалчиваю — и по какой причине.

Судя по инспектору, он был доволен. Впрочем, его улыбка ничего не значила, он всегда улыбался. Прощаясь, он передавал мне приветы из Эдо, но не говорил, от кого эти приветы. Он не говорил, я не уточнял.

Это можно счесть провинностью? Перед старшим дознавателем?

Мёртвый разум ели черви сомнений.

— Что же я натворил? — выкрикнул я, словно ребёнок, стоящий на коленях перед суровым отцом. — Скажите, что?!

— Натворили? — удивился господин Сэки. Густые брови его поползли на лоб, как две снеговые тучи ползут на небо, грозя метелью. — Ничего. Во всяком случае, ничего сверх обычного.

— Тогда за что вы меня наказываете?

— Наказываю? Вас?!

Его удивление превратилось в изумление.

— Вы гоните меня со службы! Разве это не наказание?

— Гоню со службы? — Сэки Осаму с раздражением взмахнул веером, будто плетью. — Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость! С чего вы взяли, несчастный, что вас гонят со службы?

— Но вы же сами сказали…

Он встал со стула:

— Я сказал, что вы больше не служите в этой управе. Не служите под моим началом. Разве это значит, что вас гонят со службы?

— А что же это значит?!

Я решительно отказывался что бы то ни было понимать.

— Это значит, — наставительно сообщил старший дознаватель, — что господин Симадзу Цунатака, князь Сацума, принял решение. И, замечу, вполне благоразумное решение, исходя из сложившихся обстоятельств. После этого он связался с первым министром Танидзаки, и первый министр одобрил решение князя. Также решение было одобрено святым Кэнсё, главой столичной службы Карпа-и-Дракона. Ну как, вы уже догадались?

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Мне стыдно за вас, Рэйден-сан, — господин Сэки сокрушённо вздохнул. — Даже младший писец из нашей канцелярии, взятый на работу три дня назад, уже сообразил бы, что на острове Окинава впервые за всю историю острова открывается управа службы Карпа-и-Дракона.

— Открывается, — глупо повторил я. — Впервые.

— И вы назначены старшим дознавателем этой управы, — добил он меня. — Поэтому вы больше не служите здесь, и уж тем более под моим началом. Поздравляю, Рэйден-сан, поздравляю от всей души!

— Позвольте мне вспороть себе живот! — попросил я.

— Нет уж! — Сэки Осаму расхохотался. — Ваш живот останется целёхонек! Я мучился, теперь помучьтесь вы!

Он шагнул с помоста ко мне:

— Карп стал драконом? Вот и чудесно! А вы что, думали, у драконов жизнь — сладкий мёд?

Рыба на стене ударила хвостом. С хвоста слетели капли воды — и обожгли мне щёки. Я машинально утёр лицо ладонью.

— Вы плачете от радости? — спросил господин Сэки. — Не стыдитесь, радость — прекрасный повод разрыдаться для самурая. Это так возвышенно! И не забудьте, что с вас саке для сослуживцев. Но саке потом, сперва я должен ввести вас в курс дела.

— Вы отплываете через три дня.

— Слушаюсь, Сэки-сан!

— Так отвечать не следует. Я более не начальник, вы не подчинённый. Мы равны по положению.

— Как вы можете? Вы всегда останетесь для меня…

— Хватит! Иначе мы потратим всё оставшееся время на признания в любви. Три дня односторонних безнадёжных признаний, поскольку я вам в любви объясняться не собираюсь. В дальнейшем отвечайте так: «Я понял, Сэки-сан». Или: «Я принял к сведению, Сэки-сан».

— Я понял, Сэки-сан.

— Вы делаете успехи. Итак, отплытие через три дня.

— Я плыву один?

— Разумеется, нет. Надо быть жестоким и бессердечным людоедом, чтобы разлучить молодого самурая с его семьёй. Вы вольны взять с собой жену и ребёнка. Захотите взять ещё кого-то, возражений не будет. Это говорю не я, это говорит князь Сацума.

— Я рад. Передайте князю мою нижайшую благодарность.

— Это вы сейчас радуетесь. О наивность молодости! Как бы вскоре вам не выяснить, что самураю куда легче высылать семье деньги из далёких краёв, чем держать родных под боком! Кстати, о деньгах. Мы равны по положению, то есть ваше жалованье теперь равно моему.

— Будда Амида, будь милостив к нам!

— По-моему, он милостив к вам сверх всякой меры. Я бы на его месте был бы куда как строже. Двойное увеличение жалованья, дарованное нам высочайшей волей сёгуна в Эдо, сохранится. Также сохранятся четырнадцать процентов надбавки, дарованных вам торговым домом Исиба после дела о попрыгунчике. Господин Исиба уведомил меня, что уже более десяти лет ведёт дела с торговыми домами Окинавы — и с попутным кораблём передал своим партнёрам извещение о начислении вам положенной доли.

— Девять процентов.

— Что?

— Исиба дал мне девять процентов.

— А мне четырнадцать. Теперь он и вам даёт четырнадцать. Я забыл упомянуть об этом? Господин Исиба — предусмотрительный человек. Заполучив полезное знакомство, он не теряет его — и хорошо понимает разницу между дознавателем и старшим дознавателем. Вы довольны?

— У меня нет слов.

— Прекрасная новость! Таким образом я смогу добавить ещё кое-что, а вы не будете меня перебивать. Ко всему вышеперечисленному клан Симадзу выделяет вам два подарка в год. Ещё один подарок вам выделяет клан Коноэ.

— Коноэ? Кто это?

— Знатный род на Кюсю, главные союзники Симадзу при дворе императора. Симадзу с давних времён отдают своих дочерей в семью Коноэ. Тира-вторая, приёмная дочь князя, также была выдана за Коноэ Сидахиро, высшего императорского советника. Выписав грамоту о фуккацу, вы устроили неплохую судьбу бывшему княжичу Мунэнобу.

— Надеюсь, он счастлив в браке.

— Вероятно. Говорят, советник обожает охоту. На кабана с ножом не ходит, но в остальном — чудесная пара для Тиры-второй. Далее: с вами на Окинаву плывёт Широно.

— В качестве моего помощника?

— У старших дознавателей не бывает помощников. Широно плывёт в чине дознавателя. В управе не может служить только старший дознаватель, вы же понимаете? Остальных служащих вы наберёте сами, на ваше усмотрение.

— Где я их наберу? На Окинаве?

— А где ещё? Если вы попытаетесь сманить кого-нибудь из Акаямы, я сделаю так, что вы проклянёте тот час, когда вам в голову пришла эта сумасбродная идея.

— На Окинаве будет трудно найти подходящих людей. Там ни у кого нет ни опыта, ни самого простого представления о фуккацу.

— Разве вы не любите головоломных задач?

— Не люблю.

— Странно. У меня сложилось обратное впечатление. Так или иначе, но ваши будущие служащие живут на Окинаве. Они только и ждут, когда вы обратите на них своё благосклонное внимание.

— Я принял к сведению, Сэки-сан. Я теперь вассал клана Симадзу?

— Немыслимая глупость! Впрочем, как обычно. Вы по-прежнему прямой вассал сёгуна в ранге гокэнин. В этом смысле для вас ничего не изменилось.

— К немыслимой глупости я осмелюсь добавить неслыханную дерзость. Окинава — владения Симадзу. Там они царят безраздельно, да простит мне правительство и великий сёгун эти дерзкие слова. При всех щедротах, какими меня осыпал князь Сацума…

— Продолжайте.

— При всей благосклонности князя я остаюсь прямым вассалом сёгуна, — как и сам князь, несмотря на разницу в положении между ним-великим и мной-ничтожным. Вы не усматриваете здесь замысла, суть которого для меня туманна?

— Замысел? Я ничего не могу добавить по этому поводу. Разве что ещё раз напомню, что предложение князя Сацумы об учреждении управы Карпа-и-Дракона на Окинаве было одобрено первым министром.

— Значит ли это, что на Окинаве мне придётся выполнять ещё какие-то обязанности и поручения, помимо служебных?

— Не знаю. А вы станете их выполнять? Так, как вам будет велено, и никак иначе?! Мне хорошо известны ваши строптивость и упрямство, Рэйден-сан. Уверен, кое-кому тоже суждено с ними познакомиться.

— Я понял, Сэки-сан.

Обычно истории моей жизни заканчивались театром. В этот раз история с театра началась. Не знаю, существует ли где-нибудь такой театр — ни актёров, ни декораций, лишь два голоса в гулкой чёрной пустоте.

Не знаю, будет ли он существовать когда-нибудь.

Знаю другое. Меня возвышали, осыпали золотом. Кормили с руки сладкими пирожками. Одевали в новый наряд из чистого шёлка. Дарили милостями и разрешениями. Отсылали на край света, туда, где Чистая Земля соседствует с нечистыми землями, да так тесно, что и не понять, где начинается одно — и где заканчивается другое.

Всё это следовало хорошенько обдумать.

Отказаться я не мог. Но обдумать — о, это всегда было в моём распоряжении. И вот ещё о чём следовало помнить, не забывая ни на миг. На Окинаве меня могли убить безнаказанно. У Нагусику это не получилось бы, но на острове — слуге двух господ! — без труда нашёлся бы кто-то, скорый на расправу, кто не так глубоко пропитался духом Чистой Земли. Он мог найтись, а мог бы и приплыть на Окинаву, проскользнув мимо блокады хитрыми торговыми путями, о которых я сейчас знал больше, чем хотелось бы.

Убить безнаказанно могли не только меня.

Широно? Этот способен сам о себе позаботиться. Речь о другом: «Надо быть бессердечным людоедом, чтобы разлучить молодого самурая с его семьёй. Вы вольны взять с собой жену и ребёнка. Захотите взять ещё кого-то, возражений не будет…»

Дозволения такого рода — приказ, который не подразумевает ослушания. Выбор без выбора.

Жизнь научила меня читать между строк и слышать между слов.

Ран и Момико плывут со мной.

— Я вынужден сообщить вам, — сказал я, — пренеприятнейшее известие.

— Да? — без особого интереса спросил Широно. — Я весь внимание.

И выловил из суповой чашки гроздь лапши.

Я смотрел на него, стараясь запомнить, каков он сейчас, до мельчайших подробностей. Когда же память впитала облик Широно, как сухой песок впитывает воду, я продолжил:

— Вы более не являетесь моим помощником.

Широно не изменился в лице. Он отложил палочки в сторону, шумно всосал лапшу и утёр рот платком, достав платок из рукава. После этого Широно встал из-за стола и, не обращая внимания на посетителей лапшичной, заинтересованных его необычным поведением, опустился на колени. Склонившись вперёд, он коснулся лбом пола.

— В чём я провинился? — спросил Широно.

Его спокойствие. Его мёртвое спокойствие. В деревянном мече, который Широно достал из-за пояса, прежде чем приступить к еде, и прислонил к краю столешницы, было больше чувств, чем в хозяине меча. Поведение моего помощника — бывшего помощника! — ясно говорило, что Широно потрясён до глубины души. Не знаю, как выглядел я в начале нашего разговора с господином Сэки. Если так же, можно гордиться. Но вряд ли так же, не будем лгать себе.

Продолжать я не спешил.

«Вы слишком молоды для такой должности, — сказал мне Сэки Осаму перед тем, как мы расстались. — Решение о вашем назначении было принято из соображений политики, а не в интересах службы в целом и вас лично. Я возглавил управу, когда был на двенадцать лет старше, чем вы сейчас. Рэйден-сан, вам доведётся принимать сложные решения, и не все они будут касаться дел о фуккацу. Не позволяйте вашей молодости ввести вас в заблуждение горячкой страстей. Расчёт, холодный расчёт, даже если он покажется вам родным братом подлости и лицемерия. Вы уже начали учиться этому искусству; продолжайте обучение со всем упорством, свойственным вам. Если встанете перед выбором, скажите себе: "Молодость прошла!" Даже если это случится через месяц, и ваш возраст не слишком изменится, вспомните мои слова: "Молодость прошла!" Не благодарите, это не тот совет, за который благодарят».

Старший дознаватель испугал меня, чтобы вскоре вознаградить. Зачем? Я испугал Широно, прежде чем объявить о повышении, с единственной целью: понять причины поступка Сэки Осаму. Если я теперь старший дознаватель, глава управы, я обязан понимать мотивы, движущие господином Сэки.

Время учиться не проходит никогда.

Удовольствие от вида чужого испуга? От того, что твои слова способны низвергнуть в пропасть и вознести к небу? Признаюсь, я испытал это коварное удовольствие. Власть опьяняет сильней, чем саке — и даже авамори, крепкий напиток Окинавы. Но вряд ли старший дознаватель ставил своей целью удовольствие. Я уловил его, отметил, и оно прошло, сгинуло без следа. Думаю, у господина Сэки оно исчезало гораздо быстрее, в силу многолетней привычки. Что ещё?

Сейчас я объявлю Широно о сияющих перспективах. Возможно, он обрадуется, даже наверняка. Но пережитый испуг останется с ним навсегда. Он будет помнить, что возвышение идёт рука об руку с низвержением, счастье с бедой, удача с неприятностями. И не забудет об осторожности на тех вершинах, где у любого закружится голова.

Вы же этого хотели от меня, Сэки-сан?

Если да, то для Широно с его отчаянной храбростью, какой позавидовал бы и демон, с его насмешкой над опасностью этот урок окажется вдвое полезнее, нежели для трусоватого Торюмона Рэйдена. Жестокий урок? Разумеется. Я теперь глава управы, а ответственность идёт рука об руку с жестокостью.

Желал бы я родиться в лучшем мире!

— Вы ни в чём не провинились, Широно-сан, — сказал я. — Напротив, вы заслужили повышение. Отныне вы дознаватель, поздравляю.

Он выпрямился, сел на пятки.

— Младший дознаватель? — уточнил Широно.

— Дознаватель, — улыбнулся я. — Быть младшим вам не пристало.

— Хорошая новость, — он вернулся на лавку. — Значит, должная быть и плохая. Какая?

Я развёл руками:

— Мы плывём на Окинаву. Там учредили службу Карпа-и-Дракона, вы будете служить под моим началом.

— Ужасно, — буркнул Широно, отпивая суп из чашки. — Хуже некуда.

Я не стал уточнять, что именно так огорчило его — отбытие на Окинаву или служба под моим началом. Нет, не стал уточнять. Ни за что!

— Широно-сан, что вы имеете в виду?

Не удержался. Всё-таки мне ещё далеко до господина Сэки!

— А вы только представьте, — покончив с супом, Широно ткнул палочками куда-то вдаль, должно быть, в сторону Окинавы. — Приходит наш корабль в порт. Мы такие красивые, в одеждах с журавлём, спускаемся на берег. И кто нас встречает? Дзайбан Кабаяма собственной хитроумной персоной! «Приветствую вас во владениях клана Симадзу!» Да у меня меч чешется при одной мысли о старом мерзавце!

— Он нас не встретит, — успокоил я новоиспечённого дознавателя. — Можете быть спокойны. Кто угодно, только не он!

— Умер? — радостно предположил Широно. — Подавился злобой?

— Жив, — разочаровал я его. — Но господин Кабаяма более не дзайбан. Его место занял другой чиновник, а Кабаяму князь отозвал назад, в замок Кагосима. У господина Сэки младший сын служит князю в качестве инспектора по строительству, он и сообщил отцу об участи бывшего дзайбана.

— Небось, другую должность дали, — не сдавался Широно. — Рисовую!

— Не дали. Господин Кабаяма сидит без должности. Формально он не в опале, дабы не плодить сплетни, но фактически… Всё семейство Кабаяма — они есть, но их как бы нет. Князь велел им удалиться в загородное имение и не покидать его до особого распоряжения. Сын господина Сэки сказал, к ним даже гости опасаются заезжать.

— Ваша бездарная пьеса, — медленно произнёс Широно, вертя палочки в пальцах, — имела определённый успех. Примите мои поздравления.

И заорал во всю глотку:

— Дядюшка Ючи! Ещё саке!

Хозяин лапшичной метнулся туда-сюда, и вскоре выпивка уже стояла на нашем столе. Узкогорлые кувшинчики, белые с синим узором, были такие красивые, что ими хотелось закусить после первого же глотка. Но мы оставили бутылки в покое и заказали копчёного угря.

— Завтра утром, — предупредил я Широно, — зайдите в управу. Спуститесь в подвал, Кента наколет вам на спину служебную татуировку дознавателя. Полностью делать не надо, там работы на месяц, а нам через три дня отплывать. Пусть Кента сделает общий контур и отдельно нарисует на бумаге «чёрного карпа», выпрыгивающего из воды. Закончим татуировку на Окинаве.

— Там есть опытные татуировщики? — усомнился Широно. — В этой-то дыре?

— Должны быть, — вздохнул я. — Нам в управу понадобится не только татуировщик. Куча народу, страшно и подумать.

И вспомнил, когда саке было выпито, а угорь съеден:

— В подвал завтра пойдём вместе. Мне тоже надо перебить моего «чёрного карпа» на превращение в дракона с радужной чешуёй. Кента говорил, это труднее всего. Чешуя, значит, на солнце светится, а из головы рог растёт. Что успеем, сделаем, остальное потом, по эскизам.

— Радужная чешуя? — мечтательно спросил Широно, жмурясь.

— Да.

— Рог?

— Да, рог.

— Красиво. Есть к чему стремиться.

— Меня переполняет гордость, — сказал отец, двумя руками протягивая вперёд чашку саке в знак тоста. — Рэйден, мальчик мой! Ты прославил нашу семью. Теперь я могу спокойно умереть.

Этого мне ещё не хватало, подумал я.

— Кампай! До дна!

Матушка заплакала.

— Это от радости, — объяснила она.

За вечер она плакала четвёртый, нет, пятый раз. Все слёзы она объясняла одинаково. В маминой радости можно было утонуть. О-Сузу, к счастью, задремала в углу после первого глотка хмельного, — возраст брал своё! — иначе мы бы точно уже плавали от стены к стене.

Ран молчала, улыбалась.

Она улыбалась с того момента, как выяснила, что плывёт на Окинаву вместе с дочкой, ружьём и мужем (да, именно в таком порядке!), а не остаётся в Акаяме ждать от мужа денег и надеяться на редкие визиты в свободное от службы время. До этого решающего выяснения Ран напоминала глиняный горшок с порохом, запечатанный наглухо, и огонь, шипя разъярённой гадюкой, уже ползёт по вставленному в дырку фитилю.

Момико тихо спала в соседней комнате, не мешая семье праздновать.

Горели два бумажных фонаря. Тени бродили по комнате, ложились на низкий столик с закусками. По дороге домой мы с Широно скупили половину лавки с деликатесами: пирожки с грибами мацутакэ, чёрный квашеный арбуз с Хоккайдо, ломтики тунца, срезанные с брюха возле головы, тигровые креветки, жареные на листе железа, рисовые шарики с крохотными осьминогами… Делая покупки, мне всё время хотелось опомниться, отказаться, сунуть деньги обратно в рукав. Я ещё не привык к мысли, что могу не скряжничать, что моё новое жалованье со всеми надбавками и подарками позволяет мне с лёгкостью накрыть подобающий стол для родственников в честь отъезда.

Это было удивительно и, признаюсь, страшновато.

— Я никогда… — внезапно пробормотала Каори.

— Что? — не понял я.

— Никогда…

И названая сестрёнка замолчала.

Её молчание объяснило мне больше, чем непроизнесённые слова. Вот сейчас я уеду вместе с Ран и Момико, и девочка, за эти годы вставшая на пороге девичества, утратит всякую надежду. «Ты увидишь дворец?! — спросила она, когда я уезжал в Эдо. — И сёгуна?! Вот бы хоть одним глазком на дворец посмотреть!» Может, ещё посмотришь, ответил я тогда.

Я соврал.

Каори, ты ничего не посмотришь. Ничего, кроме нашего дома и улочек Акаямы, где тебя спустя несколько лет выдадут замуж, подобрав достойную партию из числа молодых сослуживцев отца, и всё повторится снова: дом, улицы, знакомые до последней колдобины, рынок, лавки с продуктами и одеждой, и так до самой смерти. Судьба, какую многие женщины сочли бы пределом счастья; многие, но не ты, моя непоседливая киотская юла[1].

После нищеты, в которой ты жила, нищеты и унижений, дом семьи Торюмон стал для тебя раем, вечной землёй Токоё-но куни, средоточием изобилия и сокровищ. Прошло время, и он стал клеткой. Тебя кормят, ты щебечешь, но тебе не вылететь за прутья.

Я посмотрел на Ран. Та кивнула.

Наверное, вспомнила, как при первой нашей встрече дралась со мной, а потом пыталась зарезать Широно.

Я посмотрел на отца. После недолгой паузы кивнул и он.

Наверное, вспомнил, как был девчонкой, бился всем, что подворачивалось под руку в отцовском додзё, и мечтал стать мужчиной, чтобы унаследовать семейную школу воинских искусств. Школу та шальная девчонка не унаследовала, уступив место лучшему ученику отца, но мужчиной в конце концов стала, чему вряд ли обрадовалась.

— Матушка поможет тебе собраться, — сказал я, обращаясь к Каори. — Ты плывёшь с нами. И не рассчитывай, что будешь бездельничать. Ран на новом месте потребуется помощь с Момико, а на тебя ещё лягут домашние хлопоты. Ты будешь много работать и мало спать.

Не стану описывать, как изменилось лицо Каори. Иначе я разрыдаюсь.

— Я! — выпалила она. — Я вообще не буду спать!

Ну да, конечно.

Опасность, подумал я. Опасность для жизни, какой нет в Акаяме, но какая может подстерегать сопутствующих мне женщин на Окинаве. Я — ладно, но они?! С другой стороны, умирают и в Чистой Земле. Умирают и убивают, я это знаю лучше других. Кому на далёком острове пограничья, где торговая прибыль — один свет в окне, придёт в голову поднять руку на жену старшего дознавателя, дочь старшего дознавателя, сестру старшего дознавателя службы Карпа-и-Дракона? Зачем, из-за чего?

А тому, кто поднимет руку на Широно, я заранее не завидую.

Корабль был тот, да не тот.

— Эй, бездельники! — заорал капитан, едва завидев нас на пристани. — А ну живо! Пошевеливайтесь, недоумки!

Я был уверен, что его вопль адресован нам. И ошибся, — услыхав голос капитана, на причал ринулись матросы. Сотня поклонов, две сотни приветствий, и наши пожитки были подхвачены сильными руками, унесены на корабль, после чего матросы цепочкой трудолюбивых муравьёв исчезли в глубинах трюма. Ран с трудом отбила у матросов счастливую Момико, — всякий хотел обласкать милое дитя, развлечь его прогулкой по палубе и дать отдых прелестной матери.

Скажи мне кто, что в прошлый раз они готовы были избить нас до полусмерти инструментами и обрезками канатов, — я бы не поверил этому лгуну.

— Добро пожаловать на борт! — гаркнул капитан. — Моё судно к вашим услугам, господа! Только скажите, в чём вы нуждаетесь, и всё будет предоставлено без промедления!

Я смотрел на него во все глаза. Может, другой человек? Нет, тот же самый: тысяча морщин, глаза-иглы. Неужели с капитаном случилось фуккацу? Тело прежнее, личность новая? Или корабль всё-таки другой? Нет, знакомый двухмачтовый торговец. Может, это я изменился? Слышу не то, что говорят, вижу не то, что показывают?!

— Если вы чем-то недовольны, — затянул, кланяясь, капитан, едва мы взошли на борт, — так я, сами понимаете…

— Недоволен, — прервал его я. — Недоволен вашим поведением.

— Что?!

— Я хочу знать, в чём причина вашей внезапной вежливости.

— Так прямо и хотите?

— Не хочу. Требую.

— Ладно, — бросил капитан с кривой ухмылкой. — Желание господина — закон. Владелец корабля предупредил меня, что при малейшем неудовольствии с вашей стороны эту палубу на следующий день будет топтать другой капитан. Вот вам прямой и честный ответ. Вы довольны?

— Недоволен, — вмешался Широно. — Я недоволен.

— Чем именно, господин?

— Тебе, значит, пригрозили. И ты, коно-яро, мерзкий дристливый кусотарэ[2] решил, что потерять лицо для тебя — сущий пустяк? Ради места на палубе ты готов лизать нам задницу?! Пить нашу мочу вместо саке?!

— Тэмаэ! — рассвирепел капитан. — Поганый тикусёмо!

— Бу-ккоросу[3] — не остался в долгу Широно.

Тут он, конечно, преувеличил. Какое бу-ккоросу, если закон будды Амиды?

— Лезь в трюм, придурок! — бесновался капитан. — Иначе скину в воду!

Ран хохотала. Каори хлопала в ладоши.

Глядя на смеющуюся мать, заулыбалась и Момико.

Матросы делали вид что они — части такелажа.

— Отлично! — подвёл итог Широно. — Совсем другое дело. А то я уже испугался, что с вежливым капитаном мы сразу пойдём ко дну. Теперь можно и в трюм, почему нет? Теперь я уже ничего не боюсь.

Трюм, кстати, тоже был тот, да не тот. Треть, если не половину трюма отгородили бамбуковыми ширмами, и она пустовала. Ну как пустовала! — туда занесли наши вещи. Помимо багажа на полу лежали три больших тюфяка и пара тюфячков поменьше. На одном из тюфяков высилась стопка одеял. Я прикинул, сколько сюда могли бы загрузить товара, если бы не выделили эту часть для нас, и понял, что владельцу судна мы причинили изрядный убыток.

Нет, не причинили. Уверен, в Кагосиме, или где там корабль загружался, владелец в накладе не остался. Князь Сацума богаче сёгуна и правительства; опять же семьсот семьдесят тысяч коку риса годового дохода только с княжества. Похоже, князь разными способами демонстрирует мне своё высочайшее расположение и рассчитывает на ответную преданность.

Покупает? Нет, от товара преданности не жди. Да и подчиняюсь я теперь, как старший дознаватель, святому Кэнсё в столице, а как вассал, — великому сёгуну. Князь — умный человек, иные не возглавляют клан Симадзу. Он выказывает расположение, ничего не требуя взамен.

Он и потом ничего не потребует. Просто я буду помнить, что он расположен ко мне, и стану действовать соответственно. Стану ли я так действовать? Поглядим.

Это были лучшие пять дней моей жизни.

Почему пять? Ну, три дня мы простояли в укромной бухте острова Окино-Эрабу, к северу от Окинавы. Со встречной джонки нам крикнули, что следует опасаться шторма, движущегося в нашу сторону, и капитан решил не рисковать кораблём, переждав непогоду.

— Тайфун? — боязливо спросил я.

— Сезон тайфунов, — капитан с презрением плюнул за борт, — начинается летом и заканчивается вместе с осенью. Сейчас конец весны. Пустяки, жалкая буря, и всё.

Жалкая буря? Не могу сказать, что он меня успокоил.

Забегая вперёд, скажу, что непогоды не было, — как позже выяснилось, шторм прошёл стороной, мимо острова Минами-Дайто, двигаясь на юго-запад и вместо ураганного ветра и ливня, обещанного местными предсказателями, нас накрыло обычным дождём, длившимся не более часа, вот и всё.

Дождь мы переждали в гостинице, куда перебрались сразу по прибытии в бухту. Хозяин, непрерывно кланяясь, выделил нам две просторных комнаты на втором этаже — одну для мужчин, другую для женщин. При гостинице имелась вполне приличная харчевня, так что идти в близлежащий городок нам не пришлось.

К вечеру первого дня в гостиницу галопом прискакал чиновник по надзору над береговой охраной, назначенный на Окино-Эрабу князем Сацумой. Не знаю, кого, а главное, от кого он здесь охранял, но предусмотрительность его была на высоте. Он привёз нам уйму подарков, по большей части одежду, украшенной знаком журавля. Также в его поклаже лежала дюжина эмблем с журавлём, которые мы вольны были нашить куда угодно по своему разумению.

Выяснилось, что без журавля нельзя ступать не только на землю Окинавы, но и на любой обитаемый остров королевства Рюкю. Впрочем, я предполагал это ещё в Акаяме.

— Премного благодарен, — сказал я, кланяясь, пока женщины в своей комнате, охая и ахая от восторга, примеряли обновки. — Не стоило беспокоиться.

— Стоило! — заверил чиновник.

— Мы с дознавателем Широно сохранили «журавлиные» одежды со времени нашего первого визита. Вот, видите? Кроме этого, перед отъездом я зашёл в швейную лавку и заказал два десятка соответствующих эмблем. Швеи точно скопировали образец, какой я им оставил. Одежды моей жены, дочери и сестры вполне соответствуют здешним законам, иначе мы не сошли бы на берег.

— О, господин старший дознаватель! О-о-о! Да ваша семья — это же просто клин перелётных журавлей!

Восхитившись моей предусмотрительностью, чиновник решительно заявил, что скорее покончит с собой, нежели заберёт подарки обратно. Когда он уехал, выяснилось, что он оплатил наше пребывание в гостинице, а также посещения харчевни, до самого отплытия с острова, когда бы оно ни состоялось.

Ран смотрела на меня так, словно увидела впервые. Каори беспрестанно восхищалась своим братом, приписывая мне все подвиги, совершённые от сотворения Равнины Высоких небес. Даже Момико, и та всё время пыталась забраться ко мне на руки.

Я испытывал смущение и тревогу.

Ещё при гостинице имелся игорный притон, который скрасил скуку Широно. Как и предполагалось, запрет на азартные игры здесь соблюдался примерно так же, как и везде, то есть не соблюдался вообще. Хмурые здоровяки с татуировками на спине и плечах, сидевшие по обе стороны от бросальщика костей, оценили Широно по достоинству — и решили не ссориться с человеком, чья татуировка не уступала их собственным рисункам в оригинальности, даже если этот человек выигрывает чаще обычного.

Здоровяки были в одних набедренных повязках, а Широно — голый по пояс, сообразно здешней жаре.

То, что служебная татуировка Широно была едва намечена и нуждалась в доработке, лишь усилило уважение здоровяков. Они даже предложили Широно-аники, «старшему благородному брату»[4], услуги знакомого мастера, и Широно согласился, уединяясь с татуировщиком два дня подряд и предоставляя ему возможность работать по эскизу, сделанному Кента.

Всё остальное время Широно жаловался, что спина зудит невыносимо.

Брал мастер вполне сносно. Я прикидывал так и этак, и всё же решил отложить своего радужного дракона на потом. Не хватало ещё явиться на Окинаву, страдая от зуда! Но к мастеру заглянул на часок, и он сделал мне рог на драконьей голове.

— С вами работал истинный знаток, — сказал он напоследок.

Я кивнул.

— Умоляю простить мою дерзость, господин, но позвольте мне удовлетворить профессиональное любопытство! Что значит ваш чёрный карп, перебитый в дракона? Игры? Разбой? Поборы с торговцев? У вашего спутника чёрный карп только намечен, как и дракон у вас. Это тоже что-то значит?

— Убийства, — честно ответил я. — Насильственная смерть.

— О, начальник! — татуировщик пал ниц. — Знакомство с вами — высокая честь для меня.

Да, мне следовало привыкать к местным понятиям. Служба Карпа-и-Дракона для них пока что ничего не значила.

Время взбрыкнуло норовистым жеребцом.

Меня понесло галопом, чтобы в конце концов вышибить из седла, сбросить на полгода назад, в прошлое. Тот же самый восход: снежные росчерки облаков, розовые лепестки осыпающихся пионов в подбрюшье. Жемчужное сияние на пол-горизонта. Под лучами солнца море вспыхивает пожаром — пурпур и золото, ай, сгорим! Редеет, истончается туман. Из него проступает остров с двумя именами и двойным подданством — великий перекрёсток торговли всех со всеми, место, где пути закона будды Амиды темны и извилисты.

Тот самый остров. Тот самый порт.

Та самая гавань кишит теми самыми кораблями.

— Это китайская джонка, — с видом знатока пояснил я в ответ на изумлённый возглас Каори, глазевшей на непривычное судно, что шло навстречу.

И затылком ощутил ехидную улыбку Широно. Даже если лицо моего бывшего слуги оставалось невозмутимым, про себя этот шельмец точно ухмылялся! Похоже, от тэнгу в нём осталось больше, чем я предполагал.

С джонки нам помахали рукой, я помахал в ответ. И Каори тоже. И Широно. Ран воздержалась. У неё на руках спала Момико, убаюканная пологой зыбью и утренним бризом.

— А это?!

— Корабль южных варваров.

— А как он называется?

— Гайреон. Ну, как-то так.

— Какой большой!

— Эти варварские названия — ни произнести, ни запомнить!

— Сюда приплывают китайцы?

— Да.

— И южные варвары?! Вот бы их увидеть!

— Может, и увидишь. Китайцев — наверняка.

И причал тот же самый. Вопреки всему у меня возникла уверенность: на причале нас встретят дзайбан Кабаяма Кюэмон и угрюмые братья Ногути. И что вы думаете?! На причале нас встречали трое. Братья Ногути — неприветливые, суровые, какими я их помнил по первой встрече, — и представительный чиновник: наряд цвета тёмной киновари, золотое шитьё, «воронья шапка»…

Я выдохнул. Чиновнику в «вороньей шапке» было лет сорок. Его смоляные волосы цветом не отличались от шапки. И лицо незнакомое.

— Приветствую вас во владениях клана Симадзу! Я дзайбан Уваи Таданага. Со мной мои помощники Ногути Сэтору и Ногути Масаши.

— Тысяча благодарностей за радушный приём! Это великая честь! Я — Торюмон Рэйден, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона. Со мной дознаватель Барудзироку Широно. Позвольте также представить вам мою жену Ран с нашей дочерью и мою сестру Каори.

Цепкий взгляд мазнул по нам лучом потайного фонаря. Наличие эмблем с журавлями дзайбана удовлетворило.

— Вижу, вы знаток здешних правил. Превосходно! Он взмахнул рукой:

— Прошу на берег. Носильщики и лошади ждут вас.

Со стуком упали сходни. Со всем возможным уважением нас пропустили вперёд; следом матросы принялись таскать на причал нашу поклажу. Дзайбан снова взмахнул рукой — и причал заполонили носильщики, только и ждавшие его знака. Четверо несли пузатый паланкин, похожий на плетёную корзину с боковой дверцей и окошками, прикрытыми темно-синими шторками.

На шторках, как на волнах, бежали завитки белой пены.

Каори не сдержала возглас восхищения: она впервые ездила в паланкине. Ран осталась равнодушной. Моя бдительная супруга не отрывала взгляда от носильщиков, разбиравших багаж, и вид при этом Ран имела столь суровый, что братья Ногути обзавидовались. Лишь убедившись, что её драгоценное ружьё, тщательно завёрнутое в два покрывала и перевязанное витыми шнурами, надёжно прикреплено к шесту для переноски, и ружью ничто не угрожает, Ран соизволила занять место в паланкине.

Следом за ней внутрь юркнула Каори. Крепкие парни в полотняных безрукавках и штанах, подкатанных до колен, легко подняли свою ношу.

Ну да, женщина, девочка и дитя — для них это не вес.

Честно говоря, я думал, Ран и ружьё в паланкин заберёт. Нет, доверила носильщикам. Чудо из чудес!

Должно быть, не захотела вызывать досужих слухов и домыслов.

Шторка на окошке отдёрнулась — и закрылась снова. Ага, Ран велела Каори вернуть шторку на место: достойным женщинам не подобает глазеть по сторонам. Впрочем, шторка задёрнулась не до конца. В щели блестел любопытный глаз.

Открыто глазеть — неприлично. А если незаметно, в щёлочку — тогда ничего.

Порт. Толчея. Люди поспешно уступают дорогу. Переулки, чисто подметённый тупичок. Лошади у коновязи. И конюх в пёстром. Кунайо, кто б сомневался!

Мой тайный союзник?

На сей счёт я не обольщался. Кунайо — мэцукэ, соглядатай из инспекции тайного надзора. Да, в прошлый раз он сообщил куда следует о прегрешениях дзайбана Кабаямы. Но стоит оступиться бедолаге Торюмону Рэйдену, и в правительственную инспекцию немедля уйдёт доклад уже о моих прегрешениях.

Служба есть служба.

Новый дзайбан не стал учинять мне испытаний на предмет заносчивости. Хотелось бы думать — это из-за того, что мой ранг повысился. Формально я был теперь лишь на одну ступеньку ниже самого дзайбана, а фактически никоим образом не подчинялся господину Уваи. Но, скорее всего, господин Уваи по складу характера не был склонен к подобным развлечениям. То, как он организовал встречу, избавив нас от малейших неудобств, говорило само за себя.

Дело вместо тысячи слов и сотни улыбок.

Хотя и с ним стоит держать ухо востро.

Жеребчик подо мной вёл себя смирно. «Хэй-хо! Хэй-хо!», — кричали носильщики, задавая ритм. Поля радовали глаз пышной зеленью, пальмовые рощи на холмах разрослись ещё гуще, черепица на крышах деревенских домов уже не вызывала удивления, как и стена перед проёмом ворот на въезде. Ураганы, тайфуны — помню.

Собственно, мы приехали.

Все спешились. Ран с Каори выбрались из паланкина.

— Жилища для вас готовы. Прошу за мной.

Надо же! Господин Уваи решил лично проводить гостей. Невиданная честь! Он сказал: жилища? Во множественном числе?!

Мы обогнули центральное здание. Вот и гостевой дом, где мы с Широно жили в прошлый раз. Сюда? Дзайбан прошёл мимо, не замедлив шага.

— Ваш дом, Рэйден-сан. Ваш и вашей семьи.

— Вот это да! — охнула Каори.

Я сам чуть не охнул. Дом был — загляденье. В полтора раза больше нашего жилья в Акаяме, уже после перестройки. Черепичная крыша с загнутыми коньками. Крепкие — сразу видно — стены. Неужто каменные?! Понизу — точно, камень! Окна забраны бамбуковыми шторами. Ещё есть деревянные ставни на случай непогоды — сейчас они были открыты.

Веранда шириной в добрых пять сяку[5].

— Сто тысяч благодарностей!

— Не спешите благодарить. Зайдите внутрь, осмотритесь. Убедитесь, всё ли вас устраивает. А Масаши покажет господину Барудзироку его дом.

Отдельный дом для Широно? Ну да, он теперь дознаватель, а не помощник, ему положено отдельное жилище. Широно не возражал бы остаться с нами, — вон какой домина, места всем хватит! — но не отказываться же?!

Он и Масаши смерили друг друга взглядами, как мечи скрестили. Мне даже послышался сухой стук дерева о дерево. Наконец Масаши кивнул и мотнул головой: за мной, мол. Широно углядел носильщика, который нёс его вещи, и жестом велел тому следовать за ним.

Ступени веранды едва слышно скрипнули. С тихим шелестом отъехала в сторону входная дверь. Стойка для оружия. Циновка для обуви. Коридор уходит вправо и влево. Три двери. Три комнаты? На бумаге дверных решёток — рисунки: корабль в море, пруд с осокой, лотосами и лягушками, и цветущая ветка сакуры.

«Вы, Рэйден-сан, — вспомнил я слова инспектора Куросавы, — напоминаете мне этот корабль». Моя комната? А ветка сакуры — для женщин? Тогда пруд — гостиная?

Я угадал. Беглый осмотр показал: в доме есть всё, что может понадобиться его обитателям. Передвижные шкафчики танзу, стеллажи. Низкие столики с углублением в центре. Фонари заправлены маслом. Посуда — хватит на целую армию. Подушки и футоны («Ух ты, какой мягкий!»). Сотня разных мелочей, о которых сразу и не вспомнишь.

Даже средство от комаров. Пахнет сосновой хвоей и мандариновыми корками.

— Тысяча благодарностей, господин Уваи! Боюсь, я недостоин такого дома.

— Шутите? Глава управы Карпа-и-Дракона не должен ни в чём нуждаться. Иначе вместо службы он будет отвлекаться на бытовые пустяки. Кухня общая, это вы уже знаете?

— Имел счастье убедиться. Стряпуха у вас — истинная мастерица!

— У нас, — поправил меня дзайбан.

И одарил едва заметным намёком на улыбку.

— Да, разумеется! Умоляю простить мою неудачную оговорку.

— Пустое, не стоит извинений. На кухне можно брать готовые блюда, или заказывать, что пожелаете. Я распоряжусь, чтобы вам прислали служанку.

Я покосился на Ран. Они с Каори опустились на колени, склонив головы в знак признательности и почтения. Моя жена, как всегда, оказалась права.

Прежде чем мы вышли из дома наружу, она шепнула мне на ухо: «Если предложат служанку, откажись. Нам и себя-то нечем будет занять! Я не доверю ребёнка незнакомой женщине! И ещё спроси у него…»

— Премного благодарен, но в служанке нет нужды.

— Как знаете. Но если всё же понадобится помощь — кликните любого свободного слугу.

— Вы очень добры! Позволите вопрос?

— Сколько угодно.

Выслушав мой вопрос — скорее, просьбу — дзайбан остался невозмутим, не изменившись в лице.

— Да, подходящее место найдётся. Я распоряжусь, чтобы его показали вашей жене сегодня же. Если потребуется обустройство, сообщите отдельно. А теперь вы, наверное, желаете помыться с дороги?

— Несомненно. Я знаю, где у нас находится баня.

— Очень хорошо. Жду вас через час у ворот верхом. Мы приглашены на банкет в замке Сюри.

— Банкет?

— В честь вашего прибытия и вступления в должность.

— И как вам королевское гостеприимство, Рэйден-сан?

Вопрос был с подковыркой. Мне даже почудилось, что рядом со мной с банкета едет не нынешний дзайбан, а хитроумный господин Кабаяма. Вернее, это я еду рядом с ним, с его милостивого дозволения.

— Увы, мне не с чем сравнить. Я никогда не бывал на подобных встречах. В замке нас приняли воистину по-королевски, даже с избытком.

— С избытком?

— Я имею виду количество блюд. Лишь одному человеку, которого я знаю, было бы под силу справиться со всем угощением!

«На банкетах в замке Сюри его угощали по этикету принцев крови, — вспомнился мне рассказ Кабаямы, — одно мясное блюдо, три супа, одна закуска, одно блюдо из овощей, одно блюдо сладостей. Выпивки, впрочем, разрешалось без счёта».

Так в замке чествовали сына князя. Ровно так же угощали и нас. Ну дзайбан-то ладно, он — доверенное лицо князя Сацумы, фактического правителя Окинавы. Но я?!

— И кому же такое под силу, если не секрет? Господин Уваи был искренне заинтересован. Я прикинул и решил, что нет, не секрет.

— Я говорю о Хигаси Куросава, столичном инспекторе службы надзора. Воистину, человек-гора!

— Слыхал о нём. Интересные у вас знакомства!

— Инспектор Куросава курировал пару дознаний нашей службы. Кстати, о службе, — поспешил я свернуть со скользкой темы. — Мне показалось, принц-регент и советники так и не поняли, что за службу я возглавил, и зачем она нужна.

Король на банкете не присутствовал. Его заменял принц-регент с зубодробительным именем Чятан Тёай. Также за столом расположилась четвёрка высших советников-андзи. Великая честь! Была бы величайшая, но все присутствовавшие являлись вассалами князя Сацумы, я же — прямой вассал сёгуна, который в свою очередь господин князя. Рангами принц и советники были куда как выше меня, но их ранги местные, окинавские, а мой…

В общем, всё сложно.

— Вам не показалось. Их ввели в курс дела лишь в самых общих чертах. Думаю, у них сложилось впечатление, что служба Карпа-и-Дракона — нечто ритуальное, символическое. На Окинаве весьма уважают символы и ритуалы.

О да, подумал я. Тут даже банкет — ритуал. Места за столом, сервировка, последовательность и состав блюд оглашение здравиц… Особенно меня впечатлила закуска рафутэ, которую подали перед сладким. Нежнейшие кусочки свинины, тушёной в рыбном бульоне, с васаби и соевым соусом, таяли во рту.

Блюдо, достойное небесных пиров моего покровителя, громовержца Рэйдена! Надо будет заказать рафутэ нашей стряпухе. И пусть готовит побольше, для всей семьи.

— Благодарю за пояснения. И понимаю причину: на Окинаве до сих пор не сталкивались с фуккацу. Однако Карп-и-Дракон занимается не символами, а реальными делами. Для реальных дел мне понадобятся служащие.

Господин Уваи чуть приподнял бровь, обозначая удивление.

— К чему вы клоните? Служащих вы можете набрать сами, на ваше усмотрение. Список должностей ждёт вас в здании управы. Ознакомитесь, внесёте изменения, необходимые на ваш взгляд, — и приступайте к найму.

— Дело в том, что я хотел бы иметь в своём распоряжении одного конкретного служащего. Он сейчас не здесь, он в Чистой Земле, и является вассалом князя Сацумы. Не соблаговолите ли передать мою нижайшую просьбу князю прислать этого человека в моё распоряжение?

Выслушав меня, дзайбан ненадолго задумался.

— Хорошо. Я передам вашу просьбу князю.

— Премного благодарен! Поверьте, я ценю ваше содействие!

— Это мой долг. Если вам нужен конкретный человек, вы его получите.

Опомнившись, господин Уваи быстро добавил:

— Если, конечно, на то будет воля князя.

В город мы въехали знакомым путём.

Однако господин Уваи направил свою лошадь не в порт, а в объезд. Далее ехать по узким улочкам бок о бок с дзайбаном не было никакой возможности. Пришлось отстать, придержав коня и прервав нашу беседу. За мной на вороной кобыле следовал Широно. Он всё это время за нами следовал, — просто молчал, не вмешиваясь в разговор.

Я не сомневался, что он всё прекрасно слышал.

В порту, который мы огибали, оглушительно грохнуло — видимо, растяпы-грузчики уронили что-то тяжёлое. Штабель досок? Вспомнилось сегодняшнее пробуждение, которое не было для меня чем-то необычным, скорее, наоборот. Ибо проснулся я от грохота ружейного выстрела, как привык просыпаться в Акаяме.

Моя дорогая жена не изменила своим привычкам. Под стрельбище Ран выделили пустующий участок возле забора, установив там пяток соломенных чучел в качестве мишеней. Я не сомневался, что очень скоро чучела потребуют замены, а вот забору ничего не грозит: стреляла Ран без промаха.

К счастью, на банкете я не слишком налегал на авамори, так что встал вполне бодрым. Едва успел умыться и позавтракать, как явился слуга с сообщением: дзайбан ждёт господ дознавателей, чтобы ехать в город. Я даже не успел толком разобрать и рассмотреть подарки, вручённые мне вчера в замке.

Ничего, ещё будет время полюбоваться.

Улица, по которой мы ехали, закончилась, выведя нас на площадь. Впереди уходила влево и вправо каменная стена высотой в полтора человеческих роста. Кладка добротная, старая: под сотню лет, наверное! Перед нами располагались ворота: надвратная крыша, проём без створок, известняковая стенка, которую следовало объезжать, чтобы попасть внутрь. Эта, меньшая стена, в отличие от ограды, была тщательно оштукатурена, и на ней красовались два герба клана Симадзу, а между ними — взлетающий журавль в круге.

Я поравнялся с господином Уваи.

— Здесь, — с внезапной торжественностью произнёс дзайбан, — вершатся судьбы Окинавы и всего королевства Рюкю. Добро пожаловать в дзайбан-бугё, господин старший дознаватель!

И знаете что? Я проникся!

Двое привратников пали на колени при нашем появлении и дружно гаркнули приветствие. Мы проехали мимо, и моим глазам открылся целый квартал. Город в городе!

— Наша главная управа.

Дзайбан указал на двухэтажное здание под черепичной крышей цвета запёкшейся крови. Здание впечатляло. Судя по ширине фасада и рядам окон, тут трудилось десятка четыре служащих. В двери входили и выходили люди — как уроженцы Чистой Земли с журавлями на одежде, так и местные.

— Управа по делам внешней торговли.

Ещё одно двухэтажное здание. Крыша цвета морской волны. Символично, однако: торговля-то через море идёт.

— Управа внутренней торговли.

Здание поскромнее: один этаж, крыша цвета сосновой хвои.

— Управа надзора за портами.

Снова два этажа. Черепица цвета корицы.

— Налоговая управа…

— Земельная управа…

Некоторые управы имели собственные огороженные дворы с воротами. Те, что поменьше, обходились без дворов.

— Простите моё скудоумие, Таданага-сан, но как все служащие дзайбан-бугё умещаются в загородной усадьбе? Я имею в виду, когда доводится туда переезжать? Тут ведь их — уйма!

Дзайбан улыбнулся, что случалось с ним нечасто.

— Здесь служат не только наши соотечественники. Большинство низших должностей и часть должностей средних рангов занимают уроженцы Окинавы. Разумеется, тщательно отобранные и заслужившие доверие клана Симадзу.

Немыслимая глупость! Стыдитесь, господин старший дознаватель! Мог бы и сам догадаться. Мне ведь тоже предстоит нанимать местных.

— Благодарю за пояснения!

— А вот и ваша управа.

Каменная ограда. Ворота без створок.

Над воротами — герб службы Карпа-и-Дракона.

На миг я уверился, что каким-то чудом перенёсся обратно в Акаяму! Одноэтажное здание под красной черепичной крышей. Центральный вход, два крыла. Ведущие ко входу ступени. Высокие двери тёмного дерева. Бронзовые кольца сияют на солнце…

— Мы сегодня въехали в парадные ворота, — предупредил дзайбан. — Они по большей части для красоты. Не беспокойтесь, вам не придётся всякий раз заезжать с главного входа и тащиться через всю администрацию. Стражников на эти ворота тоже можно не ставить. Для ваших служащих, а также для посетителей, если такие явятся по делам фуккацу, есть отдельные ворота. Они со стороны порта, вернее, портовых складов. Улочка там тихая, безлюдная, никто не побеспокоит. Я потом покажу. Или спросите кого-нибудь, тут все знают, где это.

— Да, спасибо.

Я моргнул. Здание управы никуда не делось, но отчего-то сделалось меньше. Нет, не сделалось, — это я запоздало оценил его размеры. Точная копия нашей управы в Акаяме, только уменьшенная копия. Крылья здания короче, ступеней меньше… Ага, и нижняя треть стен — каменная, как и везде тут.

— Теперь я вас покину, Рэйден-сан. Осматривайтесь, обживайтесь. Не мне вас учить, что делать. Конюшня — вон там. Видите? В городе тоже есть общественные конюшни, но лошадей лучше оставлять здесь.

— Я понял.

— И последнее. Кроме жилья в загородной усадьбе, вам и дознавателю Барудзироку в постоянное владение выделен дом в городе, недалеко отсюда. Вам не следует всякий раз тратить время на поездки туда-обратно.

Два дома? У меня теперь два своих дома?!

— Тысяча благодарностей! — выдохнул Широно, опередив меня.

— Десять тысяч благодарностей!

— Сто тысяч! Хвала князю Сацуме!

Я пожалел, что не сказал того же. А повторять за своим подчинённым было неудобно.

— Как я уже говорил, — дзайбан был серьёзен, — служащие дзайбан-бугё должны ни в чём не нуждаться для успешного выполнения своих обязанностей. Это один из принципов клана Симадзу, а значит, и мой принцип. Позже зайдите в главную управу, спросите Миякэ Акихиро, распорядителя зданий. Он выделит вам сопровождающего, чтобы показать ваше городское жильё. За домами присматривает прислуга, они в полном порядке.

— Не сомневаемся!

— Если ваша жена, Рэйден-сан, будет выезжать в город за покупками, она при необходимости тоже может заночевать в городском доме. Но жить там постоянно я бы ей не рекомендовал.

— Я вас понял.

— Очень хорошо. Удачного начала службы!

Здание управы отличалось от того, что в Акаяме, не только размерами. Строители — настоящие мастера! — очень старались скрыть эту разницу, и у них неплохо получилось. Дерево дверей было тёмным от природы, — специально подбирали! — а не от времени. Бронзовые кольца тщательно начистили, вот только отполировали их не тысячи ладоней, а суконка наёмного работника.

Справа от входа — кабинет секретаря. Двери раздвинуты, на столе видны письменные принадлежности и стопка рисовой бумаги. Идеальный порядок. Так и кажется, что из кабинета сейчас выглянет секретарь Окада.

Никто не выглянул.

Пусто, тихо. Лишь наши с Широно шаги гулко разносятся по зданию, эхом затихая в отдалении. За кабинетом секретаря — приёмная. Лакированные доски пола, циновки для посетителей. Потолок разделён балками, выкрашенными в чёрный цвет, на белые прямоугольники. Две стены украшены росписью — бамбук весной и листва осенью, друг напротив друга. Две другие — чистая штукатурка, ожидающая прихода своих времён года: птиц над летней рекой и снежных шапок на зимних утёсах. Четыре двери: направо — в крыло дознаний, налево — в архив. Через третью дверь вошли мы с Широно. Четвёртая, в дальнем конце приёмной, ведёт в личные апартаменты старшего дознавателя Сэки…

Нет!

В личные апартаменты старшего дознавателя Рэйдена.

Тишина такая, будто я оглох. От этой звенящей тишины Широно, похоже, сделалось неуютно. Нарочито громко топая, он с решимостью истинного героя двинулся к двери, ведущей в крыло дознаний. Заглянул в коридор, не спеша зайти. Я бы тоже заглянул, но широкая спина Широно перекрыла мне весь обзор.

— Пять дверей, — сообщила спина. — Пять кабинетов.

И уточнила, не пойми зачем:

— Если считать по обе стороны.

Дома в крыле дознаний кабинетов было одиннадцать. Ну да, зачем здесь столько? Здесь и пяти-то много!

— Я займу крайний, — уведомил меня Широно. И затопал прочь по коридору.

Можно было не сомневаться, что он займёт дальний кабинет по левой стороне. Именно там в Акаяме располагался мой собственный кабинет. Получив повышение, Широно занимает кабинет своего бывшего начальника? Хотя почему это бывшего? Я по-прежнему его начальник! И я тоже займу кабинет своего бывшего начальника.

Преемственность, как она есть.

Я развернулся к двери, что вела в приёмную главы управы. И замер на пороге. Ещё один зал — чуть поменьше общей приёмной. В дальней части — помост. Доски покрыты лаком, по краю — чёрная кайма. На помосте — раскладной походный стул. В углу — сложенная ширма. Картина на стене. Она в точности повторяла изображение в приёмной господина Сэки: радужный карп в брызгах и пене упрямо стремился против течения.

Без сомнения, Сэки Осаму потратил уйму времени, консультируя распорядителя строительства и художника, чтобы управа в целом, и кабинет начальства в частности, выглядели в точности как в Акаяме. Стоило ли так стараться ради меня, недостойного?

Господин Сэки считал, что стоило. Кто я такой, чтобы оспаривать его мнение?

К горлу подкатил комок. Понадобилось усилие, чтобы его проглотить. Я глубоко вдохнул, выдохнул. «Торюмон Рэйден! — услышал я, как наяву, сварливый голос Сэки Осаму. — Вы кто? Вы глава службы Карпа-и-Дракона на Окинаве. Нет, во всём королевстве Рюкю! Извольте, чтоб вас, соответствовать!»

Я поднялся на помост.

Я пересёк его.

Я открыл дверь в свой кабинет.

Когда-то скромный кабинет младшего дознавателя в конце коридора казался мне пределом мечтаний. Что же говорить о кабинете старшего дознавателя?!

Просторно, чисто, строго. Приятный запах свежего дерева. Стол, подушки для меня, циновка для посетителей. Шкафчики и полки для документов и письменных принадлежностей. Письменные принадлежности наличествовали, документов пока не было.

Всё необходимое, ничего лишнего.

Хотя нет, насчёт документов я ошибся. На столе лежал сложенный веер — прямо хочется заплакать от умиления! — и стопка бумаг. Три бамбуковых футляра со свитками.

Что тут у нас?

Общее уложение об организации и устройстве государственных служб.

Внутреннее уложение по организации службы Карпа-и-Дракона.

Наставление по проведению дознаний.

Наставление по должному оформлению материалов дознаний.

Образцы ведомостей по учёту: служащих управы, зарегистрированных и раскрытых дел, выписанных грамот о фуккацу, получаемого жалования, выдачи служебной одежды, иных предметов и материалов…

Иные предметы и материалы? Ладно, успею разобраться.

Кроме наставлений и уложений, на столе обнаружилась копии рисунков служебных татуировок — от младшего дознавателя до старшего. Писцам, стражникам и татуировщику управы татуировки не полагались, а секретарь и архивариус имели ранг, приравненный к дознавателям.

Рисунки были лишними: перед нашим отплытием Кента успел вручить мне все необходимые эскизы с подробными комментариями и наставлениями. Но это было не важно. Касаясь рисунков и документов, я ощущал тепло и заботу своих сослуживцев и начальства. Острые на язык, скупые на похвалу, замкнутые в себе, поглощённые делами, — акаямские карпы и дракон сумели проявить своё подлинное отношение ко мне, недостойному. Ценю. Честно.

Что такое «иные служебные предметы и материалы», мы с Широно вскоре выяснили. В кладовой обнаружились три десятка гербов Карпа-и-Дракона, вышитых на круглых кусках плотной ткани. Но больше всего меня растрогало то, что обнаружилось в помещении архива, куда мы заглянули в последнюю очередь. Что можно найти в архиве управы, которая даже не приступила к работе? Столы? Пустые полки и шкафы?

Как же я ошибался!

Не меньше трети полок архива заполняли аккуратно разложенные и тщательно рассортированные документы. Копии десятков — нет, сотен дел из Акаямы! Я вспомнил, как архивариус Фудо зачитывал — или цитировал на память! — материалы дознаний, посвящая меня в тонкости будущей службы, пока Кента наносил мне на спину мою первую служебную татуировку. Без сомнения, это писцы под началом Шиничи подготовили по поручению Фудо копии дел для обучения молодых дознавателей. Можно было не сомневаться: тут найдутся как наиболее типичные, так и самые заковыристые дела, какие доводилось расследовать нашей службе в Акаяме.

В том числе и с моим участием.

Я отчаянно моргал, стараясь не расплакаться от полноты чувств. Это было бы недостойно старшего дознавателя. И всё-таки слёзы текли по моим щекам.

Я стоял у дома семейства Нагусику, перед воротами, перекрытыми известняковой стеной от тайфуна, что так удивили меня при первом посещении; стоял и ничего не предпринимал.

Забор обветшал. Было видно, что его чинили на скорую руку, пользуясь теми материалами, какие можно взять бесплатно прямо в лесу. Обветшала и крыша дома, хорошо видимая отсюда. Часть черепицы обвалилась, пустые места забили бамбуковой дранкой. Сухой раствор вокруг таких латок выкрошился, лежал кучками белёсой трухи, словно перхоть на волосах неопрятного бродяги.

— Окликнуть его, господин? — заискивающе спросил стражник Тиба. — Я могу зайти во двор.

Он встал на шаг позади меня, держа под уздцы мою лошадь — рыжего одноглазого мерина, чьи великие достоинства я сумел оценить в первый приезд. Сам Тиба от лошади отказался и всю дорогу бежал развалистой рысцой рядом со мной.

— Не надо, — возразил я. — Я сам.

Пешую дорогу в деревню через лес я помнил. Другую дорогу, по которой ездили верхом, мне в загородной усадьбе описали так подробно, что я бы тоже не заблудился. Короче, в сопровождении я не нуждался, но когда узнал, что сопутствовать мне рвётся тот самый стражник Тиба, который участвовал в допросе Мунэнобу, а после сбежал от нас с Широно по приказу прежнего дзайбана…

О, конечно же, я согласился.

По пути Тиба пытался завести со мной незамысловатую беседу. Тысячекратно просил прощения, клялся в верности; заверял, что не мог ослушаться повеления господина Кабаямы, ибо долг самурая — повиновение господину, и посему теперь он, Тода Тиба, даже в пасти тигра ни за что не ослушается моего веления. Я отвечал ему молчанием, изредка — односложными, ничего не значащими восклицаниями. Тибу бросало в пот — надеюсь, в холодный! — и он начинал всё заново.

Не то чтобы мне были нужны извинения стражника. И уж конечно я не собирался мстить ему за былые прегрешения. Тиба был прав: приказ есть приказ, даже если второе имя приказу — подлость. Но я теперь кто? Я теперь старший дознаватель. А у старших дознавателей и развлечения свои, соответственные.

И дорогу скрасили, и Тиба теперь для меня, если что, в лепёшку расшибётся.

— Стой тут, — велел я. — Жди. Без стука я зашёл во двор.

— Тинэн-сан! Вы дома?

Он выглянул не сразу. За это время я успел отметить, что пучки лекарственных трав больше не висят под карнизами веранды. Вместо них ближе к краям висели три-четыре связки мелкой рыбы, заботливо укутанные от насекомых дешёвой тканью. От рыбы шёл солёный дух, щекочущий ноздри, как бывает при сушке. Вряд ли обитатели дома купили эту рыбу, скорее изловили самостоятельно.

Судя по всему, те люди, кто больше года поставлял хозяину дома лекарства, поддерживая легенду о торговце снадобьями, перестали это делать со времени нашего отъезда.

За вкопанной доской, об которую ранее чесал кулаки сын хозяина дома, объявились две внушительные поленницы. Поверх них тоже была брошена рваная дерюга. Рядом стояла колода, из неё торчал топор на длинной ручке.

— Господин Торюмон? Это честь для меня.

Нагусику вышел на веранду. За прошедшее время он изменился. Я бы сказал, изменился, как дом и забор, то есть обветшал. Дело было не в одежде, которую не раз латали и зашивали грубые мужские руки. И не в волосах, заколотых, как и раньше, парой шпилек, — серебряных, но без прежнего золочения. Широкие плечи Нагусику поникли, он сутулился, а глаза утратили былой суровый блеск.

Эта черепица упала с крыши, потеряла смысл жизни.

В любом случае, он больше не делал вид, будто не понимает языка Чистой Земли, на котором я обратился к нему.

— Ваши сыновья дома? — спросил я. Он не удивился вопросу:

— Нет, они уплыли на Кэраму за лесом. Как видите, мы торгуем дровами, а тут много не нарубишь. Опять же дрова с Кэрамы твёрдых пород, их быстрее разбирают. Платят гроши, но жить как-то надо?

— Это хорошо, — кивнул я.

— Что именно? Что дрова с Кэрамы разбирают быстрее?

— Хорошо, что вы один в доме. Я бы хотел переговорить с вами без свидетелей.

— Прошу, господин старший дознаватель, — он жестом пригласил меня войти. — Я поднесу вам чаю.

Ага, уже знает. Тем лучше.

В доме было темно и пусто. Ни мебели, ни тюфяков с подушками. Комната, куда мы вошли, могла похвалиться лишь низким столиком, старой железной жаровней да двумя жёсткими циновками. Нагусику вскипятил над жаровней котелок с водой и принялся заваривать чай.

Посуда, кстати, тоже знавала лучшие времена.

Я впервые видел, чтобы так готовили чай. Нагусику смешал два сорта — один жасминовый, судя по аромату, — и, пока чай настаивался, взбил бамбуковым венчиком отвар жареного, опять же судя по запаху, риса. Разлив чай по чашкам, он увенчал его получившейся пеной и присыпал пудрой раку-ка-сей[6], достав её из полотняного, завязанного шнурком мешочка.

Это заняло время, но я не торопил его, не мешал ни словом, ни действием. Мой внезапный визит был для Нагусику событием скорее пугающим, чем радостным. Следовало дать ему возможность привыкнуть к моему присутствию и собраться с мыслями.

— Вот, прошу вас.

— Превосходный напиток, — восхитился я, сделав первый глоток. — Как он называется?

— Буку-буку, «чай с пузырями».

— Вы мастер.

— Нет, мастером был мой отец. Его для чайных церемоний приглашали к королю. Я пошёл другим путём. Отцу никогда не нравилась моя страсть к оружию, он считал её вульгарной. Сыновья удались в меня, хотя мне сейчас кажется, что лучше бы они походили на своего деда.

Он разговорчив, отметил я. Зла, похоже, не держит.

— Тинэн-сан, вы позволите мне говорить со всей прямотой?

— Да, — просто ответил он.

— Я вижу, что о вас забыли, и забыли осознанно. Вас не вернули на прежнюю службу, потому что после истории с вашей дочерью и княжичем Мунэнобу вы слишком мозолили бы глаза, находясь в королевском замке. Я прав?

После недолгой паузы он кивнул.

— Вас не наказали, потому что наказание привлекло бы к вам внимание, а этого никто не хотел. Более того, вас не за что было наказывать. Вы в точности выполнили порученное вам, а остальное — не ваша вина. Похоронить в глуши и вас, и память о провалившемся преступном замысле — наилучшее решение, спору нет.

Он засмеялся.

— Не моя вина, — повторил Нагусику. — Кого это интересует? Виноват всегда тот, кто выполняет приказ, а не тот, кто отдаёт.

Я правильно сделал, что захотел встретиться с ним наедине. В присутствии сыновей он бы не был столь откровенным. По той же причине я не взял с собой Широно, а стражника оставил на улице.

Поединок.

То, что сейчас происходило между нами, можно было назвать одним словом — поединок. Его откровенность обезоруживала, подпускала поближе, на рискованную дистанцию. Впрочем, у меня тоже имелись свои способы совладать с его мастерством. Я пришёл не для дружеской беседы.

Я сказал, что в доме было темно? Дверь в комнату осталась открытой, из внешнего коридора проникало достаточно света, чтобы мы не нуждались в фонарях. Лицо Нагусику словно вырубили из камня, это было не лицо, а известняковая стена, какую на Окинаве ставят перед воротами для защиты от ураганных ветров. Следовало сломать эту стену, снести до основания — и только потом зайти в открытые ворота, ступая по обломкам.

Во благо, да.

Но как же трудно достичь этого блага!

Тогда, в лесу, я не победил Нагусику с сыновьями. Ни я, ни Широно, хоть мы и держались неплохо. Его победил Кабаяма-младший, прибежав к нам вопреки приказу деда. Сегодня победа должна остаться за мной, и Нагусику обязан это запомнить, запомнить надолго, — если, конечно, я хочу добиться от него подчинения.

— Я собираюсь отдавать вам приказы, — сказал я.

— Я собираюсь отдавать вам приказы.

— Вы?

Он выпрямился:

— На каком основании, позвольте спросить?

— На том основании, что я намерен предложить вам службу.

Клянусь, он едва не выронил чашку.

— Службу?!

— Да. Вы уже знаете, что в Нахе учреждена управа Карпа-и-Дракона?

Разумеется, он знал. Он назвал меня старшим дознавателем. Но я давал ему время привыкнуть к мысли о службе, сжиться с ней.

— Вам нужны дознаватели? — он поднёс чашку к лицу, вдохнул терпкий пар. — Вряд ли я подхожу для такого дела. Я ничего не смыслю в фуккацу.

Расстояние между нами стало приемлемым. Настала пора действовать.

— Мне не нужны дознаватели, — я тоже понюхал чай. — Вернее, нужны, но вы не тот человек, какой подходит для такой работы. Мне нужен архивариус.

И снова он чуть не выронил чашку. Отлично, похвалил я себя. Нагусику пропустил два удара подряд, это большое достижение.

— Архивариус?!

— Вы оскорблены? Уверяю вас, это нелёгкая и ответственная работа.

— Архивариус, — с невыразимым презрением произнёс он. — Ну да, на что я ещё гожусь теперь?

Перебирать бумажки — это была мечта всей моей жизни.

И тогда я нанёс третий удар.

— В Акаяме, — я наклонился вперёд, — там, где я служил раньше, архивариусом служит некий господин Фудо. Случись вам сойтись с ним в рукопашной схватке, я бы поставил на Фудо. На плетях или палках — то же самое.

Нагусику долго молчал.

— Я согласен, — хрипло бросил он, словно боялся, что ещё миг, и он откажется. — Мои сыновья справятся с дровами и без меня.

— Для ваших сыновей у меня тоже есть предложение. На воротах, ведущих в управу, должна стоять стража. Ваши сыновья отлично подойдут для этой работы.

— Стража?

Нагусику расхохотался:

— Кому на Окинаве взбредёт в голову напасть на управу Карпа-и-Дракона?

— Никому. Но это традиция. Если к воротам является посетитель, стража выясняет, кто он и зачем пришёл. Далее стража решает, пропустить его дальше или задержать, надо ли доложить о нём секретарю, пока посетитель ждёт у ворот — или пусть идёт в управу и сообщает о себе сам. Также дознаватели и секретарь управы дают страже разные поручения, мелкие и не очень. Ваши сыновья справятся с такими обязанностями?

— Полагаю, что да.

— Ваше жалованье, ваше и сыновей…

— Это не имеет значения, — перебил он меня. — Сейчас мы согласны на любое, что бы вы ни предложили.

Да, он сильно изменился. Я надеялся, что прежний Нагусику ещё живёт в этом усталом, измученном опалой и бедностью человеке, и мне удастся вернуть его назад, под свет солнца.

— Вы грамотны?

— Разумеется.

— На двух языках?

— На трёх.

— Я обязан был спросить. Вам придётся изучить должностные уложения, чтобы в будущем вводить в курс дела младших дознавателей. В архиве есть копии разнообразных дел. Их вы также изучите самым подробным образом, чтобы понимать нюансы фуккацу. Когда происходит необычный случай, старший дознаватель вместе с архивариусом и секретарём собираются на совет. Обсуждают сложившуюся ситуацию, ищут выход из положения.

Он оживал на глазах. Даже глаза заблестели!

— Вы шутите, господин старший дознаватель? Откуда в местном архиве возьмутся копии дел? Уложения — это я понимаю, но дела? Дело моей дочери было первым на Окинаве!

— Я вам говорил про архивариуса Фудо?

Я тихо засмеялся. Это было для Нагусику неожиданностью, он напрягся, ожидая продолжения. Если противник напряжён, говаривал сенсей Ясухиро, это уже половина вашей победы.

— Так вот, — продолжил я, улыбаясь, — вчера, будучи в Нахе, я заглянул в архив моей управы. Там лежат копии дел, уверяю вас! Копии дел, случившихся в Акаяме лет за десять, а может, больше. Архивариус Фудо очень предусмотрительный человек, и я рассчитываю, что вы не уступите ему ни в чём.

— Ну хорошо, копии архива вам прислали из Акаямы…

Он был сильный человек. Он ещё сопротивлялся, пытаясь найти брешь в моей обороне. На должность архивариуса Нагусику уже согласился, но пытался уличить меня хоть в чём-то, что принесло бы ему удовлетворение, как удачный удар, попавший в цель.

— Младших дознавателей, — он ударил кулаком в ладонь, — вам тоже пришлют из Акаямы? Из Эдо? Киото?!

Я подмигнул ему:

— Об этом не беспокойтесь. Главное, изучите архив, а младшего дознавателя я вам обеспечу. Он начнёт в должности помощника, а там видно будет. Кстати, однажды, насколько я знаю, вы отказали ему в обучении. Надеюсь, теперь отказа не будет?

Нагусику понял не сразу. А когда понял, сдался.

— Хотите ещё чаю? — спросил он. — И скажите, как мне следует обращаться к вам?

Я поразмыслил.

— Когда мы наедине, или с нами кто-то из наших сослуживцев, называйте меня по имени. Поступайте точно так же в присутствии членов моей или вашей семьи. При посторонних, высших или низших, в особенности если мы разговариваем о делах, я для вас господин старший дознаватель. Вы меня поняли, Тинэн-сан?

Он кивнул:

— Я вас понял, Рэйден-сан. Только и я теперь для вас больше не Нагусику. Хорошо?

— Почему? — удивился я.

— Моя фамилия Нагусику на языке Чистой Земли звучит как Мияги. Если я служу Карпу-и-Дракону, я — Мияги Тинэн. Так будет правильно, да?

— Так будет правильно, господин Мияги, — согласился я.

Он набрал в котелок чистой воды, подвесил его над жаровней.

— Я договорюсь, — сказал я, ожидая, пока вода закипит, — чтобы вам выделили жильё в Нахе. Когда служащие управы покидают Наху и обитают в загородной усадьбе, вы можете жить здесь, в деревне, или в доме, куда поселили Широно.

— Он не будет против? — поинтересовался Нагусику.

Нет, Мияги. Мне следовало привыкать.

— Не будет, Тинэн-сан. Напротив, он обрадуется. Дом большой, Широно там будет скучно одному. Но когда мы будем заниматься делами в Нахе, вы не сможете каждый день ездить из деревни в город и обратно. Это займёт слишком много времени.

И тут ударил он.

— У меня есть дом в городе, — Мияги сыпанул в чайник горсть заварки двух сортов. — Он расположен в Сюри, рядом с королевским замком. Сюри считается отдельным городом, но по факту это просто район Нахи. Если наша управа…

Наша управа, отметил я.

— …если наша управа расположена в пределах дзайбан-бугё, до моего дома там недалеко. Но, к сожалению, я не могу вернуться домой.

— Почему?!

Проклятье! Я должен был догадаться. У королевского телохранителя должно быть жильё рядом с замком. И, замечу, неплохое жильё. Но почему он не может там поселиться снова?

— Мне запретили возвращаться домой, — Мияги развёл руками. — Вы сказали, что обо мне забыли? Забыть много проще, если объект забытья не мозолит глаза высоким чинам, проезжающим из замка в порт. Да и среди горожан нашлись бы такие, кто удивился бы моему затворничеству. Раньше я бóльшую часть времени проводил в замке, понимаете?

— Я добьюсь для вас разрешения, — сказал я. — Никто не удивится, если вы вернётесь домой и станете ездить не в замок, а в управу Карпа-и-Дракона. Смену места службы легко спишут на высочайший приказ.

— Добьётесь?

— Можете не сомневаться. Князь Сацума — умный человек, и в замке Сюри тоже сидят не глупцы. Если кто-то там, — я ткнул пальцем вверх, имея в виду вовсе не потолок комнаты, — хочет утопить в речном иле опасную память о прошлом, то ваша должность архивариуса послужит этой задаче куда лучше вашей опалы. Господин Нагусику забыт, встречайте господина Мияги!

Я полез в рукав и достал несколько эмблем со служебными гербами. Бросил их на столик, поверх добавил эмблемы с журавлём, привезённые из Акаямы.

— Вот, возьмите. И поделитесь с сыновьями! Нашейте их на одежду, теперь это необходимо. Что там чай, уже готов?

Когда вторая порция «чая с пузырями» была нами выпита, я спросил, далеко ли отсюда деревня Кумэмура, назвав Кунинду на языке Чистой Земли. Выяснилось, что недалеко: мне следовало спуститься к порту Нисимура, хорошо видимому с холма, но в порт не заезжать, а двинуться вдоль берега моря на восток, до Больших ворот, отделявших городские кварталы окраины Нахи от собственно Кумэмуры.

— Вас сопроводить? — предложил Мияги.

Я представил, как он со стражником Тиба бегут наперегонки рядом с моим мерином. Тиба, значит, со стороны зрячего конского глаза, а Мияги — со стороны слепого. Стражник — ладно, но архивариус моей управы, бывший телохранитель короля!

— Спасибо, не стоит беспокоиться, — отказался я.

На пути к Кумэмуре росли густые бамбуковые рощи.

Я миновал их, разглядывая деревню с высоты седла — и пригорка, с какого спускался вниз. Судя по тому, что я видел, деревня была зажиточная, вполне способная претендовать на звание отдельного города. Двускатные крыши здесь крыли синей, а не красной черепицей, как везде, где я успел побывать, а карнизы ставились прямые, а не загнутые вверх.

На воде залива качалась длинная лодка с крытым сооружением посередине — вероятно, хранилищем товара, заготовленного для перевозки. Толстый старик курил на корме, тощий старик стоял на носу, спиной к берегу, и пристально всматривался в морскую зыбь.

Что он там видел, осталось для меня загадкой.

Край набережной выложили тёсаными камнями. В одном месте, раздвинув камни, рос удивительно кривой можжевельник, который по-хорошему следовало бы срубить, да, видимо, ни у кого не поднялась рука.

Когда я въехал в деревню и пустил мерина шагом вдоль набережной, то заметил, что и заборы вокруг домов здесь тоже каменные. Богато живут, однако! Остановившись у лавки, где возле входа был вкопан чёрный флаг с надписью на неизвестном мне языке, я подождал, пока меня догонит Тиба.

Ещё возле дома Мияги я велел ему возвращаться в усадьбу. Тиба отказался наотрез, заявив, что скорее умрёт, чем оставит господина в одиночестве. Я не стал упорствовать, позволив ему тащиться следом. Если в результате он сочтёт, что я его простил, — пускай, мне не жалко.

— Зайди в лавку, — приказал я. — Спроси у приказчика, где живёт господин Рюсэн.

Услуги Тибы не понадобились. Приказчик сам сломя голову вылетел из лавки, прямо под копыта мерина.

— Господин! — кричал он, багровый от усердия. — Чего изволите, господин? Есть трубки для курения, превосходный табак! С утра привезли отличный авамори, хотите попробовать? Первая чарка бесплатно, за счёт заведения!

Притворяться, будто не знает доступный мне язык, приказчик не стал. Говорил он чисто, без труда, разве что с лёгким кошачьим мяуканьем.

— Спасибо, не надо, — отказался я. — Лучше скажи мне, где найти господина Рюсэна. Если я правильно помню, он занимается сбытом бумаги и чернил. Ещё он отвечает за официальную переписку…

— Уважаемый тягуси Лю Синь? — перебил меня приказчик. — Ну конечно же! Эй, Лао! Бездельник, проводи господина в дом семейства Лю! Лао, подлец, кому сказано?

С двора лавки на гребень каменного забора птицей вспорхнул мальчишка лет семи, в одних холщовых штанах до колен. Взлетел — и спрыгнул вниз, дробно ударив пятками оземь. Я обеспокоился, что он испугает мерина, — не хватало вылететь из седла под хохот случайных зрителей! — но нет, одноглазый гнедой отнёсся к мальчишке с величайшим равнодушием.

— Да, господин! — пискнул Лао. — Следуйте за мной!

Бежал он так, что мерин едва поспевал за ним, не говоря уже о запыхавшемся Тибе. Вскоре мы остановились у ворот, украшенных резной кровлей, напоминавшей выгнутую спину дракона, покрытую вздыбленной чешуёй. Лао что-то крикнул, из ворот к нам вышла женщина лет пятидесяти в темно-синих одеждах. Правый рукав женщины был перехвачен белой повязкой.

Лао что-то пискнул, женщина внимательно посмотрела на нас.

— Извольте обождать, почтенный господин, — сказал она, обращаясь ко мне. — Я доложу о вашем прибытии.

Женщина ушла и не вернулась. Вместо неё явился сам Рюсэн собственной персоной. Он тоже был в темно-синем, только уже не в халате, а в длиннополой, ниже колен, шёлковой блузе с многочисленными застёжками поперёк груди и живота. Шапка на его голове была цвета грозового неба, а на правой руке белела повязка.

За шесть месяцев, прошедшие с нашей встречи, он не изменился, но меж бровями залегла глубокая складка, а на лице лежала тень, ясно заметная даже для невнимательного наблюдателя. Рюсэн был ещё не стар, но тень показывала, каким он станет в старости.

— Рэйден-сан!

Выставив вперёд сцепленные руки, — кулак правой в ладони левой — он кланялся на ходу.

— Вот нечаянная радость! Заходите, мой дом всегда открыт для вас.

Я спешился, бросил Тибе поводья, а мальчишке Лао — монетку в десять мои, после чего ответил Рюсэну почтительным поклоном, уперев ладони в бёдра.

— Простите, что отвлекаю, — произнёс я извиняющимся тоном. — Но у меня к вам дело, не терпящее отлагательств. Надеюсь, от этого дела мы оба будем в прибыли.

— Прибыль, — улыбнулся он, — верховный бог Окинавы. Услужим же ему!

Идя по двору, я заметил, что большинство людей, встреченных мною, были в синем, а белые повязки носили решительно все. Из флигеля, который мы миновали по пути к главному строению, нёсся стук колотушки и распевные молитвы на неизвестном мне языке.

— Я не вовремя? — спросил я. — Вижу, вы в трауре.

Уже было ясно, что я не вовремя. Но я сам загнал себя в тупик, из которого нельзя выбраться просто так, только через соблюдение определённых приличий.

— Мы готовимся к похоронам, — без обиняков ответил Рюсэн.

Я встал, как вкопанный:

— Примите мои глубочайшие соболезнования. Пожалуй, мне лучше заехать в другой раз. Сочувствую вашему горю…

— Нет-нет!

Он деликатно коснулся моего плеча:

— Ни в коем случае! Похороны назначены только через три дня, кроме того…

Рюсэн замялся:

— Умер мой дядя Лю Фань. Он служил в администрации Кумэмуры, как составитель и толкователь календарей. Вы не поверите, но это почётная и хорошо оплачиваемая должность. Сказать по правде, это его дом. Дядя не имел детей, меня он записал в качестве наследника. Но мы не вполне уверены в факте его смерти. Точнее, мы не знаем, как он умер и где.

— Это произошло за морем?

Я снова вспомнил историю китайского попрыгунчика. Похоже, она преследовала меня, стоило мне встретиться с Рюсэном.

— Нет, это произошло здесь. Около месяца назад дядя поехал в Томари, по делам, и не вернулся домой. В Томари его тоже не видели. Лошадь пришла в Кумэмуру без всадника. Я говорил ему, что ехать не следует, что он стар и болен для дальних поездок верхом. Предлагал вызвать паланкин и носильщиков… Знали бы вы, каким упрямцем был мой дядя! Проще голыми руками вырвать из земли сосну, чем переубедить этого человека. Женщина, встретившая вас у ворот — его жена и моя тётя Минчжу.

— Вы искали вашего дядю?

— Ещё бы! Прочесали все дороги, спускались к берегу. Опросили возможных свидетелей: ни следа!

— Разбойники? — предположил я.

— Думаете?

— Случается, головорезы прячут тело после ограбления и убийства, чтобы запутать следствие. У меня нет опыта в подобных делах: в Чистой Земле разбойники грабят, но не убивают. Но я слышал, что подобное бывает в землях, где не властен закон будды Амиды.

Передо мной стоял не Нагусику, ныне Мияги, насквозь пропитанный духом Чистой Земли. Дядю Рюсэна, чьё настоящее имя я не смог бы произнести без ошибки, уроженца Утины, происхождение которого корнями уходило за море, в почву империи Тюгоку, вполне могли прикончить без фуккацу.

Рюсэн пожал плечами:

— Разбойники встречаются везде, наши края — не исключение. Допускаю, что вы правы. Также я допускаю, что с дядей случился кратковременный обморок, какие терзали его в последнее время. Он выпал из седла, скатился с обрыва к морю — и истерзанный труп унесло приливом. Поиски длились две недели, после чего мы решили, что пора смириться. Похороним гроб, набитый освящённой травой, на том всё и кончится.

Он что-то приказал, обернувшись через плечо, и пояснил, видя вопрос, написанный на моём лице:

— Я велел накормить вашего спутника и позаботиться о лошади. Это меньшее, чем я могу расплатиться за свою постыдную ошибку.

— Ошибку?

— При первой нашей встрече я принял вас за инспектора тайного надзора, о чём и поспешил заявить вам со свойственной мне самоуверенностью. Сейчас, господин старший дознаватель, стыд ест меня поедом. Ага, и он уже знает, отметил я.

— Мне остаётся лишь надеяться, — продолжил Рюсэн с лёгкой улыбкой, — что я всё-таки был прав. Управа Карпа-и-Дракона на Утине, даже после единственного фуккацу, будет выполнять скорее декоративные задачи. Она должна была появиться, она появилась. Если бы я хотел заслать сюда глаза и уши тайного надзора, я бы сделал это под видом старшего дознавателя. Как вам такой вариант?

— Управа? — переспросил я. — Почему не конюшня?

— Конюшня?

— Тайный надзор на то и тайный, чтобы быть незаметным. Конюх не привлечёт к себе внимания, не так ли? А старший дознаватель всегда на виду.

Я вспомнил инспектора Куросаву, чей облик и поведение полностью опровергали мои рассуждения о незаметности, — и зарёкся делать глубокомысленные выводы.

— Нет, конюх не годится, — возразил Рюсэн. — Конюх не вхож в высокие круги. Что он услышит, что увидит в своей конюшне?

— Пьесу, — вздохнул я. — Бездарную рукопись. Было видно, что Рюсэн меня не понял, но переспрашивать не захотел.

— Пойдёмте в дом, — сказал он. — Что же мы, право, торчим во дворе? Мой стыд уже выше гор, ещё немного, и я сгорю в его пламени.

Гостиная была обставлена непривычно.

Пол не застелен циновками, а покрыт паркетом — местами деревянным, местами бамбуковым. Шкафы, а также открытые полки, какими были увешаны стены, ломились от книг и свитков. Высокие окна давали достаточно света, чтобы днём не было нужды в светильниках, но между полками тут и там крепились бумажные фонари. Посредине гостиной лежал красный ковёр с узором из неизвестных мне иероглифов, а на ковре стоял высокий стол, инкрустированный перламутром, и стулья без подлокотников, со спинками, копировавшими форму крепления навесных фонарей.

— Садитесь, — пригласил Рюсэн.

Сидеть было неудобно, вернее, непривычно. Виду я не подал, но проницательный Рюсэн принёс из угла подушку. Я положил её на свой стул, потом снова сел: да, так гораздо лучше.

— На таком стуле, — заметил он, — я сделал жене нашу первую дочь. И без подушки, заметьте!

— Вы герой, — восхищённо ответил я.

— Нет, просто мы очень торопились, — Рюсэн засмеялся. — У вас есть дети?

Я кивнул:

— Дочь шести месяцев от роду.

— Как её сделали вы? Вернее, где?

— На полу, лёжа на тюфяке. Перед этим я показывал жене кагато-дзимэ.

— Что вы ей показывали?!

— Способ удушения путём давления голени на горло.

— Мой стул тускнеет, — вздохнул Рюсэн. — Вас не превзойти.

В гостиную, кланяясь, мелкими шажками вошли две служанки. Поставив на стол поднос с чайником, чашками и сладостями, они удалились неслышно, как привидения. Рюсэн поднял крышку чайника и с наслаждением вдохнул аромат чая. Я тоже принюхался: пахло дымом, сосновой смолой и вяленой сливой. В последний момент улавливались также нотки корицы.

— Возможно, — спросил Рюсэн, — вы предпочитаете более привычные сорта?

— Нет-нет, я люблю пробовать новое.

— Только скажите, и вам заварят что угодно!

— Ваше гостеприимство выше всяческих похвал.

— И всё-таки, какой сорт чая вам больше по душе? Я надменно вздёрнул подбородок:

— Буку-буку.

— Вы знаток, — огорчился Рюсэн. — Вряд ли у меня в доме найдётся кто-нибудь, способный правильно подать «чай с пузырями». Мне нечем вас удивить, признаю своё поражение.

Он разлил чай по чашкам. Мы сделали по глотку. Копчёный чай был необычным, но мне он уже начал нравиться.

— Вы голодны? — спросил Рюсэн. — Желаете отобедать?

— Спасибо, я сыт. Если позволите, я перейду к делу.

— Вы приехали по делу? Признаюсь, я удивлён.

— Я приехал просить о помощи.

— Чем же я могу вам помочь? Я наклонился вперёд:

— Мне в управу нужен секретарь. Это ответственная должность, и жалованье хорошее. Я надеялся, вы подскажете мне подходящую кандидатуру.

Он не спешил отвечать. Взгляд Рюсэна сделался острым, цепким. Передо мной сидел не радушный хозяин, а чиновник с большим опытом и деловой хваткой. За что он там несёт ответственность? За официальную переписку с Поднебесной и вассальную торговлю? Через эти руки прошло немало секретов, этот рот о многом умолчал.

— Почему вы не привезли секретаря с собой? — наконец поинтересовался Рюсэн. — Я имею в виду, на корабле? Там, откуда вы приплыли, никто бы вам не отказал — и никто бы не отказался.

Да, опыт и хватка, и знание тонкостей. Он понимал разницу между словами. Власти не отказали бы мне, предложи я в секретари своего кандидата, — и избранный кандидат не отказался бы, предложи я ему должность.

Следовало идти напрямик, без околичностей.

— Я хочу местного, — сказал я.

— Разумно, — согласился Рюсэн. — С секретарём советуются, а приезжий ничего не сумел бы вам подсказать в непривычной ситуации. Кроме того, у местного имеются связи здесь, а не там, где вы жили раньше. И наконец, пристроив в управу друга или родственника, я буду вам должен. Это тоже кое-что значит, правда?

Чиновник исчез, вернулся радушный хозяин:

— Вам повезло, Рэйден-сан. У меня есть для вас подходящий человек.

Он хлопнул в ладоши, вбежал слуга. Приказа я не понял, но слуга вылетел из гостиной, словно пуля из ружья Ран. Мы успели сделать ещё по глотку, я положил в рот крошечное пирожное с кремовой начинкой, и в дверь вошёл молодой человек, одетый точно так же, как Рюсэн, только полы его блузы были существенно короче. Шапки он не носил, зато укладывал волосы в сложную причёску, закалывая её парой бронзовых шпилек.

Отметив сходство вошедшего с хозяином дома, — и не только в одежде! — я понял, что в молодости Рюсэн тоже был ослепительным красавцем.

— Мой племянник Лю Хо, — представил гостя Рюсэн.

— Рюхо, — повторил я.

— Хо, это Торюмон Рэйден, — Рюсэн указал в мою сторону. — Старший дознаватель управы Карпа-и-Дракона. Поприветствуй его, как подобает.

— Знакомство с вами, — Рюхо низко поклонился мне, — высокая честь для меня. Мои дети и внуки будут гордиться этим.

— Хо, как и я, — уведомил меня Рюсэн, — проходил стажировку в Гоцзыцзянь и Кагосиме. С языками у него ещё лучше, чем у меня. Чиновничий ранг тоцудзи — старший переводчик. Когда я начинаю считать языки, какими он владеет, я сбиваюсь со счёта. Не соблаговолите ли озвучить, что входит в обязанности секретаря вашей управы?

— Жалованье, — начал я с главного. — Секретарь получает на казённом складе жалованье на всю управу, три раза в год. Составляет ведомости на выплату…

— …вывозит с казённого склада на склады перекупщиков, — подхватил Рюхо. — Получает деньги и векселя, составляет ведомости на выплату, выдаёт служащим монеты и бумаги сообразно доле каждого, а также рис, если кто-то хочет взять часть рисом. В то же время секретарь следит за ценами на рынке, чтобы не продешевить. Я прав, господин Торюмон?

— Что ещё? — посмеиваясь, спросил Рюсэн.

— Секретарь встречает посетителей, — продолжил я. — Опрашивает, выясняет причину, которая привела их в управу. Составляет заявления о подозрении на фуккацу, а также иные заявления, направляет посетителя к соответствующему дознавателю. Собирает протоколы допросов, оформляет дела, привлекая при необходимости архивариуса.

— Руководит писцами, — деликатно добавил Рюхо.

— Вы служили секретарём?

— Да, господин Торюмон.

— У кого?

— В канцелярии кокайси, господин Торюмон.

— Что это?

— Гильдия преподавателей общественных и естественных наук.

— Больше не служите?

— Нет, господин Торюмон.

— Почему?

— Выгнали, — с нескрываемым удовольствием вмешался Рюсэн. — Хо — позор нашей семьи, вот я и хочу пристроить его к вам, с глаз долой.

— За что выгнали?

Рюхо молчал.

— За красоту, — объяснил Рюсэн. — О, это сущая беда! У главы гильдии есть дочь, едва вошедшая в расцвет молодости. Вы меня понимаете, Рэйден-сан?

— Дочь не беременна? — спросил я.

— Нет, — ужаснулся Рюхо. — Что вы, я был осторожен!

— У меня тоже есть дочь, — уведомил я. — Ещё у меня есть жена и сестра.

— Господин Торюмон! — Рюхо готов был разрыдаться. Глаза его покраснели, губы дрожали. — Я выучил этот урок на всю жизнь! Да я к женщинам отныне и близко не подойду!

— Зря, — я жестом предложил ему сесть. — К женщинам подходить можно, только делать это надо с умом. Моей дочери шесть месяцев, а жена отлично стреляет из ружья. Убить не убьёт, но кое-что отстрелит с корнем. Итак, продолжим?

Кажется, я нашёл секретаря.

— Сколько человек проживает в Кумэмуре? — спросил я Рюхо.

— Одна тысяча шестьсот девяносто девять, — без запинки откликнулся он. — Госпожа Сяо на днях родит. Если роды пройдут удачно, число округлится до тысячи семисот.

— Мальчик или девочка?

— Лекари утверждают, что мальчик. Да, я не ошибся.

— А если всё-таки убьёт? — вдруг спросил Рюхо. — Что тогда, господин Торюмон?

— Кто убьёт? Кого убьёт?

— Ну, ваша жена. Ружьё — опасная штука, раз, и я уже труп.

— Тогда я выпишу вам грамоту, — я взял второе пирожное. — Станете Ран-второй, моей законной женой, со всеми вытекающими обязанностями. Правда, о должности секретаря тогда придётся забыть.

Ужас во взгляде Рюхо позабавил меня. В чине старшего дознавателя есть свои преимущества, да. Господин Сэки, я быстро учусь? Помнится, в своё время вы тоже недурно развлеклись за мой счёт.

Назад мы оба ехали верхом.

Несчастному Тибе оседлали лошадь из конюшни Рюсэна. Я супил брови, делая вид, что очень недоволен таким несвоевременным милосердием; Рюсэн заверял, что аренда лошади его ничуть не обеспокоит, а лошадь позже заберёт кто-нибудь из его слуг или многочисленной родни; Тиба же заверял, что в лошади не нуждается, что он полон сил и готов бежать за моим мерином хоть на край света.

Короче, все получили свою порцию удовольствий.

В загородной усадьбе, сдав животных на попечение конюха Кунайо, как всегда, пёстрого и болтливого, я заглянул в отведённый мне дом. Ран с Каори ещё вчера успели превратить его в уютное гнёздышко, распаковав наш багаж и разложив вещи, а также переставив мебель в невероятно сложном, только им ведомом порядке. Момико забралась ко мне на руки, щебеча на птичьем языке о каких-то очень важных событиях детской жизни, и мне очень не хотелось говорить то, что я всё-таки сказал.

— Завтра я поеду в город, — сказал я, — займусь обустройством управы. Широно возьму с собой. Мы заночуем в городском доме.

— Надолго? — спросила понятливая Ран.

— Не знаю, как получится. Если выпадет свободный день, вернусь сюда. Приезжать ко мне не надо, это вызовет лишние пересуды. Сама видишь, тут один я с семьёй, остальные — сами по себе. Возможно, потом ты и станешь наезжать в город, жить там какое-то время, но не сейчас, не сразу. Сиди тут на всём готовом, так будет лучше.

— Почему? — пискнула Каори. — Почему они без жён? Без детей?

— Раз в три года служащие меняются, — объяснил я. — Возвращаются домой, в Кагосиму или откуда они приплыли, к своим семьям. Так заведено господином Симадзу, которому они служат. А я служу великому сёгуну, мне смена не положена.

— А почему они меняются? — не сдавалась Каори. — Почему раз в три года?

— Чтобы не привыкали к воровству, — мрачно заметила Ран.

Говорю же, она у меня понятливая.

Подтверждать её слова историей прошлого дзайбана, который, отсидев на должности три срока, решил, что может себе позволить всё, что угодно, я не стал. Каори слишком мала для таких историй, да и Ран не следует посвящать в преступные дела, способные породить далеко идущие последствия.

— А вот я, кажется, уже привыкла к воровству, — задумчиво протянула Каори, забирая у меня Момико.

— Ну, не к воровству, а к этому…

Свободной рукой она махнула куда-то в сторону, очевидно, подразумевая окружающий её рай со слугами, стряпухами и конюхами:

— Хорошо, что нам смены нет. Всех пусть сменяют, а нас не надо.

Прости меня, Каори. В какой-то миг мне почудился за твоей спиной призрак господина Кабаямы — хитроумного, предприимчивого, ласкового господина Кабаямы, желающего постоянства для себя, а значит, других ждут самые ужасающие перемены во имя этого постоянства. Наверное, призрак господина Кабаямы встаёт за каждым из нас, едва мы хотим удержать мимолётную удачу. Вцепляемся в неё двумя руками, сохраняем любой ценой, платим сперва деньгами, потом достоинством, далее честью, семьёй, долгом, верностью…

Ладно. Устал я сегодня, вот меня и понесло.

Ужинали мы дома.

Суп был вкусный, но непривычный — из свинины, с корицей и имбирём, щедро заправленный густым соевым соусом. Вылавливая палочками лапшу и кусочки мяса, я запивал их жирным бульоном — и отвечал на вопросы женщин, интересовавшихся, как я провёл день. Да, обзавёлся секретарём. Да, ещё архивариусом. И стражниками, куда без них! Ну, Широно — это понятно. Можно приступать к работе. Нет, дела о фуккацу пока что отсутствуют.

Появятся ли? Не знаю, видно будет.

Когда будет видно? Не знаю, Каори. Может, завтра, может, через год.

Может, через десять лет, мрачно подумал я, не желая огорчать девочку. Или через восемьдесят. Я к тому времени упокоюсь на здешнем кладбище, оставив по себе великую славу, как старший дознаватель без дел. Бездельник, то есть. Декоративная управа, на радость князю Сацуме, у которого теперь всё, как у людей, можно не беспокоиться о сохранении лица. Декоративные служащие, на радость сёгуну, верней, первому министру, потому что есть события, которые следует похоронить в забвении, и люди, кого следует наградить сверх всякой меры, отправив на край света.

С одной стороны, это хорошо. Нет фуккацу, значит, нет убийств, радоваться надо. С другой стороны…

Я так ясно увидел своё надгробье, поросшее мхом и лишайником, поставленное в конце долгой, счастливой, бессмысленной жизни, что суп показался мне прокисшим.

— Кто готовил суп? — спросил я.

Мне было неважно, кто готовил суп. Я спросил просто так, лишь бы отвлечься от невесёлых мыслей.

— Стряпуха, — ответила Ран. — Я смотрела и запоминала.

— Я помогала, — обиделась Каори. — Я тёрла имбирь на тёрке и процеживала бульон. Стряпуха сказала, что без меня бы не справилась! Я ещё клала в котелок кусочек тофу…

— Ты молодец, — сказал я.

Мне приснился странный сон.

Я стоял на сцене, а служитель в чёрном, словно тень, мелькнул передо мной, дробно стуча подставками деревянных сандалий, и отдёрнул полосатый занавес. Свет фонарей облил меня с ног до головы. Я чувствовал, что лицо моё разукрашено гримом. Не видя самого себя, я знал, что эти линии и пятна двух цветов: бэни, ярко-красный символ справедливости и силы, и цути-гумо, темно-коричневая печать «земляного паука», каким обозначают безжалостного призрака, явившегося за жертвой.

Никогда не предполагал, что эти цвета могут сойтись в одном персонаже.

На моих одеждах красовались гербы службы Карпа-и-Дракона, а спину кимоно покрыли вышивкой, изображавшей мою татуировку на спине: радужный дракон-единорог. Только на моей настоящей спине татуировка ещё нуждалась в завершении, а швея вполне справилась со своей работой по ткани.

Я не знал, что это значит.

В зале на плоских подушках, набитых пухом растений, сидели зрители. Множество зрителей, все, с кем я имел дела, касающиеся фуккацу, за эти годы. Я и представить не мог, что их так много. Мой отец, почему-то одетый как женщина, госпожа Йоко с нагинатой, уложенной поперёк бёдер, мельник Тэнси, пророк кириситан из Фукугахамы; Мигеру с лицом, вернувшимся к нему после смерти, убийца Кояма Мичайо, жертва ревности; мстительный дух Кояма Имори, монах-двоедушец Нобу, великий сёгун с мечом в руках, Тира-вторая в кабаньей маске, вечно голодная матушка Котонэ, людоед Кимифуса; ещё, ещё, мужчины, женщины, дети, и у каждого на одежде красовались эмблемы с гербами, которые я не мог разглядеть, как ни старался. Знак Карпа-и-Дракона?

В руках зрителей, противореча правилам театрального представления, загорелись масляные лампадки. Огоньки, трепеща на концах фитилей, покрыли лица светлым лаком, сгладили черты, углубили глазницы. Живая плоть превратилась в маски театра Но. Гербы на нарядах! Да, теперь ясно вижу, это вовсе не гербы. Это ценники, как на товаре, выставленном на продажу: кто-то стоил десять рё, кто-то — сотню золотых, великий сёгун — полторы тысячи.

Аукцион, понял я. Это не театр — аукцион, вроде рыбного рынка в Акаяме, когда перекупщики выставляют на всеобщее обозрение тунцов-полосатиков, предлагая любителям поспорить за редкую добычу, а я — распорядитель, и сейчас я открою распродажу, продав каждого зрителя за указанную цену, или за большую, если цену повысят в ходе торговли. Но почему я не вижу покупателей?

Лампады погасли. Погасли и фонари.

Дальше я спал без сновидений, словно мой разум превратился в служителя, одетого во всё чёрное — задёрнул занавес, стуча подставками гэта, и скрылся в кулисах.

— Мияги Дадзай, к вашим услугам!

Первый стражник пал на колени, склонил голову:

— Рад служить, господин! Благодарю за доверие!

— Мияги Сикура, к вашим услугам! — подхватил второй.

И тоже пал на колени:

— Благодарю за доверие, господин!

Я смотрел на них, сыновей Нагусику, отныне Мияги, когда-то сгоравших от желания убить меня вместе с Широно. Похоже, отец провёл с детьми воспитательную беседу, прежде чем отослать к воротам управы. Одежда бедная, но чистая, после тщательной стирки. Эмблемы с журавлями и гербы Карпа-и-Дракона нашиты, как следует. За поясами уже не стальные мечи с остро заточенными лезвиями, а плети, как полагается самураям Чистой Земли. И пара буковых шестов чуть выше человеческого роста, прислонённых к воротным столбам.

Глаза красные. Похоже, парни дежурят тут с ночи. Что меня смущает? Ага, вот это.

— Почему вы встали на одно колено?

А ведь действительно! Встали только на левое колено, упёршись ладонями в землю, согнули спины, опустили головы, но лбом в землю не ткнулись. Что за новшество?

— Поднимитесь и объяснитесь! Поднялись. Переглядываются.

— Отец учил, — начал Дадзай, — что телохранителям знатных людей во время исполнения своих обязанностей настоятельно рекомендуется…

— …вставать не на два колена, — подхватил Сикура, — а на одно. Это не является дерзостью, господин, или нарушением ритуала.

— С какой целью это делается?

— С одного колена, — Дадзай выпятил грудь, — легче и быстрее кинуться вперёд в случае опасности и закрыть собой господина. Опять же, так сподручнее выхватить оружие и пресечь нападение злоумышленников.

— Готовы защищать, господин!

— Не извольте гневаться!

Я прямо влюбился в них, в обоих сразу. Готовы защищать, ишь ты! Вот здесь, у ворот моей управы, на тихой безлюдной улочке. О, теперь я могу быть спокойным за свою безопасность!

— Хвалю, — милостиво уведомил я стражников. — Я не ошибся в вас. Продолжайте стоять в карауле. В дальнейшем при встрече со мной ограничьтесь поклоном, большего я не требую.

— Не смеем! — возразил Дадзай.

— Это приказ. Опять же, стоя на двух ногах, вам будет ещё легче пресекать покушения злоумышленников на мою беззащитную особу. Пусть один из вас отведёт мою лошадь в конюшню дзайбан-бугё, а потом вернётся к месту службы.

И я прошёл, нет, прошествовал вперёд. Широно со мной не было. Он выехал раньше, на рассвете, и сейчас, наверное, уже находился в здании управы. Да, я не ошибся — бывший тэнгу обнаружился в архиве, вместе с бывшим королевским телохранителем.

— Доброе утро, Рэйден-сан! — приветствовали они меня.

— Тинэн-сан, — обратился я к архивариусу. — Скажите сыновьям, что в ночных дежурствах нет нужды. Во-первых, дежуря круглые сутки напролёт, они вскоре умрут от истощения. Во-вторых, дзайбан уведомил меня, что после заката на всей территории ведомства, включая нашу управу, ходит ночной караул. Держать отдельную стражу у нас нет необходимости.

Мияги кивнул:

— Разумное и предусмотрительное решение. Опять же, квартальные ворота закрываются на ночь, там стоят городские стражники.

— Вот ещё, — я повернулся к Широно. — Нам понадобятся писцы. Нужно составить письмо в замок Сюри, в котором я прошу… э-э… кого я там прошу, Тинэн-сан?

— Вы имеете в виду прошение о разрешении, — Мияги понял меня с полуслова, — мне с сыновьями вернуться в наш городской дом?

— Да.

— Прошение следует доставить в управление Сасунсуба, ведающее делами города Нахи и деревни Кумэмура. Не думаю, что этим пустяком стоит беспокоить министров Сансикан.

— Кстати, о писцах…

В архив быстрым шагом вошёл Рюхо, мой новый секретарь. Широно с Мияги не удивились его появлению, из чего я сделал вывод, что они уже успели познакомиться. Сегодня секретарь сменил привычную ему блузу на кимоно из полосатой ткани, со всеми полагающимися эмблемами.

— Рэйден-сан, неподалёку от управы есть книжная лавка. Её хозяева держат трёх переписчиков, которые чаще бездельничают, чем трудятся. Я договорился с хозяевами, что один из переписчиков будет всегда находиться здесь, в управе. Его жалованье, равное половине казённого, мы станем перечислять хозяевам лавки.

— Им хватит половины? — удивился я. — Они даже не торговались?

— Хватит, — вмешался Широно. — Я ходил в лавку вместе с Рюхо. Если бы я пробыл там дольше, они согласились бы и на треть.

— Не думаю, — Рюхо сдержанно улыбнулся, — что в ближайшее время нам понадобится второй писец.

— А если понадобится? — спросил я.

— Тогда явится ещё один переписчик, но уже на полном жалованье. Всех трёх нам не отдадут, но я обратился в гильдию писцов, и мне пообещали составить список всех безработных грамотеев, всем сердцем желающих услужить Карпу-и-Дракону. В дальнейшем мы станем пользоваться услугами переписчиков из лавки, что выйдет дешевле, или наймём своих собственных писцов, что будет престижнее, но дороже. Тут уже вам решать, господин.

— А что вы скажете о посыльных? Таких, чтобы знали город?

— Рядом с нами, — буркнул Широно, уязвлённый моим недоверием, — находится управа по контролю за соблюдением распоряжений и приказов княжества Сацума. Я заглянул к ним, и они любезно согласились предоставить своих посыльных в наше распоряжение. Отдельной платы они не требуют, разве что в отчётах по деятельности нам следует упомянуть их любезность.

— Упомянем, — Рюхо сделал себе пометку. — С благодарностью.

— Превосходно! — восхитился я.

И тайком подумал, что с такими служащими управа вполне может обойтись без старшего дознавателя. Эта шайка прекрасно спелась, зачем им я? Вот, скажем, в Акаяме, — сумели бы мы обойтись без?..

Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость!

Значит, и здесь не обойдутся. Нанимал-то их на службу кто? А тот, кто нанял, всегда может и уволить со службы, а то и приказать совершить сэппуку.

— Ну, вроде всё сделано, — я обвёл взглядом архив, собираясь отправиться в свой кабинет. — Рюхо-сан, вы слышали о прошении?

— О жилье архивариуса? Да, Рэйден-сан.

Красавчик называл меня то по имени, то просто «господин», колеблясь в выборе правильного обращения и ожидая подсказки от меня. Нет, я не собирался облегчать ему жизнь.

— Проследите, чтобы прошение было составлено и отправлено куда следует. В остальном… Служащие, писцы, посыльные. Осталось последнее, но на это я даже не рассчитываю.

— На что? — выдохнули все трое.

— Широно-сан, — я повернулся к новоиспечённому дознавателю, — нам с вами полагаются слуги. Вы должны это помнить ещё с тех пор, когда были моим слугой.

Рюхо и Мияги уставились на Широно.

— Помню, — вздохнул Широно. — Я тогда ещё летал.

Рюхо и Мияги сочли его слова шуткой. А может, не сочли, потому что рты обоих открылись самым неприличным образом.

— Мне полагается слуга-каонай, — объяснил я им. — То есть безликий. Нет, к Широно это не относится, он был тэнгу. И не надо мне переглядываться, я не сошёл с ума! Широно — исключение, а про безликих вы, небось, и слыхом не слыхивали, и видом не видывали.

Я вспомнил день, когда впервые увидел лицо Мигеру, — то, что служило ему лицом — и содрогнулся.

— И не надо вам их видеть, — закончил я, утирая пот со лба. — Ничего хорошего в этом нет. И вообще, где их тут найдёшь, на Окинаве?

— В управе, — сказал Широно.

— Где?

— В нашей управе.

Мой собственный рот открылся самым неприличным образом.

— За задним двором есть жилище, — продолжил Широно как ни в чём не бывало, — для тех, кто желает пойти в услужение. Как в Акаяме, только поменьше. Там живёт один каонай. Дзайбан Уваи предупредил меня о нём, пока вы ездили по деревням. Сказал, этот безликий там, наверное, уже недели три сидит, не меньше. Велено его кормить и не трогать.

Широно засмеялся:

— Он в ведомство явился, просил помощи. Так они не знали, куда его девать! В смысле, чем помочь. Вот и поселили в управе, ждать вашего приезда. Расспрашивать не стали, решили, что пусть лучше вы.

Да, конечно. Пусть лучше я.

А я-то, дурень, боялся заскучать!

— Дзайбан очень радовался, — добавил Широно с подозрительным блеском в глазах. — Просто танцевал от счастья. Сказал, ему в Сацума велели, чтобы мы ни в чём, значит, не нуждались. Он всё устроил в лучшем виде, а безликих в услужение не нашёл. Думал с Кюсю завезти, несмотря на омерзение, а тут такая нечаянная удача…

— Удача, — тупо повторил я. — Нечаянная.

— Примите наши поздравления, — без особой уверенности произнёс Рюхо, кланяясь. — Я правильно говорю, господин?

— Вы стажировались в Кагосиме, — вспомнил я, повернувшись к секретарю. — Вы что, не видели там каонай?

— Не видел, — честно ответил он.

— Ни одного?

— Ни единого. Я всё время посвящал учёбе.

Всё повторялось.

Всё было как в первый раз, много лет назад. Не так уж и много? Ну, не знаю. Я бы эти годы считал один за три.

Покинув двор управы, мы свернули налево. Потянулись заборы, глухие и высокие заборы: сюда выходили зады канцелярий дзайбан-бугё. В Акаяме над заборами возвышались сосны, клёны и лиственницы, на Окинаве их сменили лавр, миндаль и неизвестное мне дерево, чьи крупные темно-зеленые листья, похожие на лопасть весла, были покрыты мелкими волосками.

Издалека слабым гулом доносился гомон порта.

Дойдя до квартальной стены, я, как и предполагалось, увидел калитку, закрашенную извёсткой, — так, чтобы она сливалась с забором, сделавшись незаметной. Сперва я думал постучать, но Широно, обогнав меня, просто толкнул дверь, стянутую железными полосами, и она открылась.

Привратника не было.

Ага, двор: пустой квадрат. Мелкий гравий на земле. Темно-серый гравий; снежно-белый домик в глубине двора. Каждый наш шаг сопровождался неприятным хрустом, взгляды не отрывались от жилища.

— Эй! — крикнул Широно. — Ты там?

— Вы его уже видели? — спросил я. Широно пожал плечами:

— Нет. Что там видеть? Будто я не знаю, какие они…

В таком здании, бок о бок с безликими, он провёл немалое время, ожидая, пока ему не назначат хозяина. Да, он знает. Мало кто так знает, как он.

— Вы же сказали: дзайбан уведомил…

— Уведомил. Но сюда не водил. Эй, выходи! И Широно грубо добавил:

— Иначе за шкирку выволоку!

Ещё некоторое время никто не выходил. Похоже, безликий боялся показаться нам на глаза. Потом двери открылись, и во двор вышел Мигеру.

Ростом с меня, в плечах шире. Мешковатый балахон, накидка из грубой пеньковой холстины. Верёвка вместо пояса. Под низко надвинутым капюшоном — серая тряпка с прорезями для глаз и безгубого рта, тоже похожего на прорезь.

Нет, не Мигеру. Похож, и всё.

Но пока я это понял и принял, сердце ударило в галоп.

Безликий остановился. Я мог приказать ему подойти поближе, но вместо этого подошёл сам. Мои подчинённые гуськом потянулись следом: Широно уступал мне первенство, Рюхо с Мияги утратили смелость, не зная, что делать и как себя вести.

— Рюхо-сан, — сказал я секретарю, не спеша обратиться к каонай, — сделайте себе пометку. Нам понадобятся маски.

— Маски, господин? Какие?

— В виде головы карпа. Лёгкие, прочные, удобные. Такие, чтобы их можно было носить длительное время. Слуга-каонай на людях носит маску, это его отличительный знак. Так все понимают, что он под защитой службы Карпа-и-Дракона — и его нельзя убивать.

— Будет сделано, — откликнулся Рюхо.

— А меня можно убивать? — хрипло спросил безликий.

Я посмотрел на него:

— Да, можно.

— Без этого… Без фуккацу?

— Да. Ты не знал.

— Не знал. Разве я теперь не чистоземелец?

— Когда обращаешься ко мне или к кому-то из нас, добавляй «господин». Иначе будешь сурово наказан.

— Да, господин. Конечно, господин.

— Ты не чистоземелец. Ты каонай. Никто.

— Понял, господин.

— С тобой можно делать всё, что угодно. Например, я знал самурая, который пробовал на таких, как ты, остроту меча.

Он шумно сглотнул.

— С другой стороны, — утешил я его, — у меня был слуга, похожий на тебя. Пока ты служишь, тебя не тронут.

— Что случилось с вашим слугой, господин? Вы сказали: был.

— Он умер, вернув себе лицо.

— Он сперва вернул лицо, а потом умер? Или наоборот?

— Он сперва умер. Позднее я расскажу тебе, в чём тут дело.

— Я могу отказаться от службы, господин? Я сделал шаг к нему:

— Можешь. Убирайся со двора, тебя никто не держит.

Некоторое время безликий молчал.

— Я буду служить, господин, — наконец произнёс он. — Кому я буду служить? Всем вам?

Во время разговора его взгляд, утонувший в тряпках, неизменно обращался к Рюхо. Каонай не мог не понимать, кто тут главный, но секретарь, похоже, беспокоил его больше, чем старший дознаватель. Я тоже сделал себе мысленную пометку на этот счёт.

— Ты будешь служить мне, — уведомил я безликого. — Если кто-то из служащих управы прикажет тебе что-то, ты выполнишь это, если приказ не войдёт в противоречие с моими приказами — или твоей занятостью у меня на службе. Ты грамотный?

— Да, господин.

— Очень хорошо.

— Почему это хорошо, господин?

— Слуга ведёт протоколы допросов. А то, что ты болтлив и задаёшь много вопросов, — это плохо, очень плохо. Я понимаю, ты испуган и не знаешь, что тебя ждёт. Так знай: первый мой допрос коснётся тебя самого. Готовься отвечать, не скрывая ничего.

— Отвечать и вести протокол, господин? Он не язвил, нет. Он спрашивал серьёзно.

— Протокол буду вести я, — бросил Широно. — И я же побью тебя палкой, если ты не прикусишь язык.

— Твоё имя?

— Ху Цзя, господин.

— Место рождения?

— Фуцзянь, город Сямынь.

— Род занятий?

— Мебель, господин. У меня три магазина в Сямыни и два в Шаньтоу. Ещё я владею цехами по производству ширм, письменных столов и кроватей. Мои изделия из кедра и красного дерева заслужили добрую славу.

— Это всё?

— Ещё у меня есть доля в судовладельческой компании, зарегистрированной в порту Сямыня.

За моей спиной со стены летели брызги пены. Карп стремился в драконы — против течения, через пороги! — и даже не представлял, дурачина, что его ждёт в конце изнурительного пути. По левую руку от меня шелестел кисточкой Широно, время от времени макая её в тушь.

Надо найти татуировщика, вспомнил я. Закончить служебную наколку.

Всё было как обычно. И в то же время я не мог избавиться от ощущения, что угодил в кошмарный сон, и если предпринять чудовищное усилие, то можно будет проснуться, забыть, не знать.

— Ты богат?

— Да.

— Знатного рода?

— Я бы сказал, из хорошей семьи.

— Давно переехал на Окинаву?

— Примерно месяц назад.

— Законно?

— Нет, господин.

— Каким образом добрался?

— Один из моих кораблей, перевозящий груз кроватей с балдахинами, сперва приплыл на Тайвань, а оттуда — на Утину. Я был на этом корабле, прятался в трюме.

Рюхо и Мияги смотрели на безликого во все глаза. Кажется, они до сих пор не могли поверить, что это существо вообще обладает даром речи. Безликий тоже бросал быстрые взгляды на секретаря. Архивариус его интересовал меньше, вернее, совсем не интересовал.

Любитель мужчин, подумал я. Увидел нашего красавца и забыл, кто он сейчас.

— Ты назвал Окинаву местным названием. Знаешь здешний язык?

— Знаю, господин.

— Язык Чистой Земли, как я вижу, ты тоже знаешь.

— Да, господин.

— Откуда такие познания?

— Торговля, господин. Торговец с каждым должен говорить на его языке.

— Встречался с уроженцами Чистой Земли? Имел с ними дело?

— Нет, господин. Ваши земляки не плавают в Фуцзянь. Блокада, господин!

— Мне известно про блокаду. Продолжай.

— Уроженцы Утины знают язык Чистой Земли наряду со своим родным и наречиями моей родины: путунхуа и юэ. В деловых переговорах они часто перескакивают с одного на другое, не замечая этого.

— Ты хотел соответствовать?

— Да, господин. Это полезно в деловом отношении.

— Сними тряпки.

— Я бы не советовал…

— Живо!

— Слушаюсь, господин.

Пока он разматывал тряпки, скрывавшие его новый безобразный облик, я повернулся к Мияги и Рюхо:

— Смотрите. Смотрите внимательно и не отворачивайтесь!

Тряпки легли на колени каонай. Мияги окаменел, стараясь не отвернуть голову в сторону, хрипло задышал. На шее Рюхо задёргался кадык, секретарь боролся с тошнотой.

— Достаточно, — велел я. — Верни тряпки на место.

И бросил, обращаясь к Мияги:

— Вот что грозило вашей дочери, если бы затея с охотой на кабана удалась. Я не могу гарантировать, что всё бы вышло именно так. Кто даст гарантии, как бы это оценил будда Амида? Но фуккацу, совершённое с корыстными целями, приводит к утрате лица.

— В наших действиях не было корысти, — выдохнул Мияги. — Мы выполняли приказ.

— Знаю. Потому и говорю, что всё могло закончиться так — или как-то иначе. Сейчас это уже неважно. Но как служащие управы Карпа-и-Дракона, вы должны ясно понимать последствия фуккацу, где была замешана выгода.

И снова обратился к безликому:

— Фудзи, с какой целью ты прибыл сюда?

— Фудзи? — удивился он.

— Я не в силах выговорить твоё имя. Теперь ты будешь зваться Фудзи — это самое близкое, что мне доступно.

Фудзи, подумал я. Бессмертие. Забавное имя для каонай.

— Итак, твоя цель?

— Я намеревался приобрести ценный товар.

— Какой именно?

— Новое тело, господин. Здоровое и молодое.

— Ты был стар? Болен?

— Болен, господин. Тяжело болен.

— И ничего не знал о безликих? О корыстных фуккацу?

— Я знал, что убитый возрождается в теле убийцы. Это всё, господин.

— Кто предложил тебе фуккацу?

— Представитель торгового дома, с которым я имел дела. Он сказал, что на Утине есть люди, способные предложить мне новую жизнь. За деньги, сказал он, такие люди сделают всё. Купят в Чистой Земле добровольца, обеспечив взамен его семью, доставят на Утину, велят ему убить меня, убить быстро и безболезненно, — и я снова стану здоровым.

Мигеру, мысленно произнёс я. Где бы ты ни был, ты слышишь это, Мигеру?

Всё повторяется.

Только ты действовал без посредников.

— Как ты собирался вернуться домой?

— Я оставил жене все необходимые бумаги, господин. Это был документ об усыновлении на имя, которое я вписал бы по возвращении. Документ о моей смерти был составлен заранее и подписан знакомым лекарем. Документ о моём захоронении на семейном кладбище также был оформлен должным образом. При необходимости могила появилась бы в течение дня. Приёмному сыну я завещал всё моё имущество, движимое и недвижимое, включая денежные сбережения…

Бедный дуралей, думал я, слушая его. Ну хорошо, богатый дуралей. Тебя поманили сказкой, и ты поверил, из процветающего торговца превратившись в наивного ребёнка, очарованного призраком бессмертия. На краю могилы во что только не поверишь! Ладно, там, откуда ты родом, Чистая Земля с её фуккацу за сто лет превратилась в легенду. Подробности стёрлись, правила остались невыученными.

То, что ты вёл дела с Окинавой, которая тоже, как ни крути, отчасти Чистая Земля, ничего не меняло. Здесь мало что знают о фуккацу — и о том, что делает корысть с перерожденцами. Остров торгашей? Нашлись умники, надумали учредить торговлю запретным. До их чутких ушей дошли слухи о первом перерождении, случившемся на Окинаве за всё время существования острова; умники почесали в затылках — и решили, что этот товар не хуже, а то и лучше любого другого.

Почему нет?!

Могу представить выражение их лиц, когда дело было сделано, — и они вдруг увидели твоё лицо, несчастный Фудзи, верней, то, что с ним произошло.

А я? Моё собственное лицо? Что выражает оно сейчас?! Торюмон Рэйден, тебя забросили не на край света, и даже не на границу двух миров. Тебя отправили в глубокое прошлое, на сто лет назад, когда закон будды Амиды ещё только делал первые шаги по островам в море, и последствия каждого шага не были детально описаны в архивных свитках и уложениях. Нет, они оставались загадкой, пока не становились реальностью, и проверялись на ощупь, вприглядку, на горьком, позорном, убийственном опыте.

— Хорошо, ты подготовился к возвращению, — прервал я безликого. — Потом случилось фуккацу… Кстати, как тебя убили?

— Отравили, господин.

— Быстро и безболезненно?

— Да, господин. Они сдержали обещание.

— Кто они? Как выглядели?

— Не знаю, господин. Из порта меня доставили в чей-то дом: в закрытом паланкине, чтобы я не запомнил дороги. Во время отравления я видел парня, чьё тело сейчас занимаю, и ещё одного человека. Толстый, лысый, лет пятидесяти. Больше он мне ничем не запомнился.

— И всё?

— Ещё двое слуг или подручных, сложением похожих на борцов. Они встретили меня в порту. Позже они охраняли меня в дальних покоях. Следили, чтобы я не сбежал. Моё лицо начало меняться к вечеру первого дня после отравления. Точнее, к вечеру изменения стали хорошо заметны. Лысый толстяк очень испугался, велел запереть меня и охранять.

— Да, мне это известно. Изменения начались в первый день и закончились на третий.

Я сказал это для Рюхо и Мияги. Пусть знают.

— Вам известно, что произошло со мной? — каонай вскочил. — Так почему же…

— Сядь! — приказал я. — Ты не первый безликий, с кем я имею дело. Что-нибудь ещё запомнил?

Он сел:

— На спине и плечах слуг были цветные татуировки. Охраняя меня, они часто дежурили раздетыми. Было жарко, господин.

— Татуировки?

— Дракон, тигры. Огненная птица. Волны моря. Каонай задумался, вспоминая:

— Распустившийся пион. Какая-то рыба… Широно не удержался, хихикнул, подлец.

— Ты заплатил им вперёд? — спросил я.

— Задаток, господин. Остальное они должны были получить у капитана моего корабля, когда судно вновь прибудет в порт Нисимура, а меня доставят на причал.

— Капитан был в курсе намеченного фуккацу?

— Нет, господин. Он ждал не меня, а моего приёмного сына, которого не знал в лицо. Не знал…

Безликий зарыдал, прижав тряпки к лицу.

— Что случилось после третьего дня? — я не дал ему выплакаться всласть. — Когда твой толстяк понял, что его замысел провалился? Тебя хотели убить?

— Хотели, господин, — рыдания душили его, речь была нечёткой, сбивчивой. — Хотели, но побоялись.

— Чего?

— Фуккацу, господин.

Они не знали, понял я. Не знали, что безликого можно убить безнаказанно. Этому мебельщику повезло. Хотя смерть, возможно, была бы для него наилучшим выходом.

— Они решили отвезти меня на остров Сотопанари, — он поднял голову. Взгляд безвеких глаз упёрся в меня. — Я слышал, как они говорили об этом.

— Сотопанари?

Я посмотрел на Рюхо.

— Необитаемый островок, — пояснил секретарь.

— К западу от острова Ириомоте. Сплошной лес по склонам горы, и кромка берега. Если там и есть чем питаться, так это яйцами черепах, лягушками и лесными крысами. Думаю, его намеревались уморить голодом. Даже рыбацкие лодки заплывают туда раз в десять лет.

— На Сотопанари множество гремучих змей хабу, — мрачно добавил Мияги. — Из таких делают настойку на авамори с мёдом и травами. Настойка полезна для мужской силы. Я пил хабусю, когда решил обзавестись сыновьями.

Я содрогнулся.

— Укус змеи, — закончил архивариус, щёлкнув пальцами, — очень опасен. Если сразу не принять меры…

— Говорю же, хотели его смерти, — закончил Рюхо. — Вы позволите, Рэйден-сан?

Я кивнул.

Рюхо быстро заговорил — запел, замяукал! — с каонай. Я ничего не понимал, но следил за их беседой с интересом. Лица Фудзи я, к превеликому счастью, не видел, но по позе и жестам безликого ясно читалось, что тот в недоумении, — не понимает, о чём его спрашивают, а может, не знает, зачем его об этом спрашивают.

Мияги и Широно тоже слушали: первый — внимательно, второй — равнодушно, прекратив делать записи.

— И что это было? — спросил я, когда Рюхо удовлетворился допросом.

— Я приказал ему повторить всё, что он сказал про Сямынь, мебель и судовладельческую компанию, — объяснил секретарь. — Он не врёт, он действительно свободно говорит на путунхуа и юэ.

Мияги движением руки подтвердил слова секретаря.

— Вы делаете успехи, — похвалил я Рюхо. И махнул Фудзи:

— Продолжай. Итак, тебя хотели выслать на необитаемый остров. Что было дальше?

— Я сбежал, — просто объяснил каонай.

— Из дома, где тебя держали?

— Нет, по дороге. Меня снова посадили в закрытый паланкин. Нанять носильщиков не решились, паланкин несли двое слуг, о которых я уже говорил. Дойдя до укромной бухты, где их внизу ждала лодка, они не захотели спускаться вниз с грузом на плечах. Мне велели выйти и спускаться самостоятельно.

— И ты?..

— Я вышел, поднял камень и ударил слугу, стоявшего ближе ко мне, по голове. Потом я побежал. Это очень хорошее тело, господин! Если надо бить камнем и бежать, лучшего тела не сыскать. Вот с лицом беда, это правда…

Он печально засмеялся:

— Второй слуга кинулся к первому. У того из головы текла кровь, он стоял на коленях и охал. Когда они опомнились, я был далеко.

— И ты явился сюда, в управу?

— Не сразу, господин. Сперва я украл в каком-то дворе старую одежду и порвал её на тряпки. Замотал лицо, а уже потом явился в управу, но не сюда, а в центральное здание дзайбан-бугё. Про эту управу я ничего не слышал. Я подумал: где и знают про фуккацу, если не там?

— В дзайбан-бугё поняли, что с тобой?

— Сразу, господин. Их едва не стошнило при виде меня. Меня немного побили плетями, а после доложили дзайбану. Он велел отвести меня в тот дом, где я ждал вашего прибытия. Меня кормили, больше не били. Мне не на что жаловаться, господин!

— Не на что, кроме собственной глупости?

— Я хотел жить, господин, — объяснил Фудзи. — Очень хотел.

Я приказал Мияги сопроводить безликого туда, где он жил всё это время, а Фудзи отдал приказ ждать, когда будет изготовлена маска для него. После этого он сможет покинуть временное жилище и сопровождать меня в качестве слуги.

— Как ты уже говорил, ты грамотный, — сказал я ему при расставании. — Это хорошо. Потому что, как уже говорил я, тебе придётся вести протоколы. Пишешь на языке Чистой Земли?

— Да, господин.

— Быстро?

— Думаю, что да, господин. А это обязательно?

— Что, протоколы?

— Нет, я о другом. Быть вашим слугой — это обязательно? Я улыбнулся:

— Разумеется, нет. У тебя есть выбор.

— Какой, господин?

— И про это я уже говорил. Ты можешь сию минуту покинуть управу и отправиться, куда тебе будет угодно. Никто не станет тебе препятствовать.

— В маске?

— Нет, маска полагается только моему слуге. Но ты можешь замотать голову тряпками. У тебя уже есть опыт в такой маскировке. Если эти тряпки сносились, я подарю тебе новые.

Думал он недолго.

— Я буду честно служить, господин, — сказал Фудзи.

— Превосходная работа! — произнёс за моей спиной грубый голос. — Великолепно, начальник!

И другие грубые голоса подхватили:

— Да!

— Потрясающе!

— Красота неописуемая!

— А как он держится! Как терпит!

— Истинный образец для подражания!

— Просим прощения, — торопливо добавил первый грубый голос, — если помешали. Мы без приглашения, но ради благого дела!

— Да!

— Ради благого!

— Умоляем простить!

Я и головы не повернул. Во-первых, поворачивать голову было больно. Не хватало только, чтобы у меня слёзы брызнули из глаз! Во-вторых, такое опрометчивое движение могло испортить мою служебную татуировку, над которой прямо сейчас, вооружившись игольчатыми щётками из бамбука и набором едко пахнущих красок, трудился старенький, похожий на сверчка хориси[7] — мастер-резчик.

Кстати, о нём.

Резчика мне порекомендовал в главной управе распорядитель зданий Миякэ Акихиро, и даже не он сам, а выделенный им сопровождающий. Когда я обратился к Миякэ с просьбой дать адрес дома, отведённого нам для проживания, я заодно спросил, не знает ли распорядитель, где в Нахе можно найти хорошего, опытного, не слишком дорогого татуировщика для служебных надобностей.

Миякэ сказал, что краем уха слыхал о таком — и начал усердно чесать в затылке, вспоминая, где обитает резчик. К счастью, сопровождающий, ловкий парнишка в штанах до колен и безрукавке на голое тело, завопил во всё горло, что мастер Гадзёко — это ж всем известно! — живёт возле рыбного рынка Макиси, и вообще, чего мы ждём, идём скорее, а лучше бежим, пока мастер не помер!

— Может, сперва домой? — спросил я.

— Домой всегда успеем! — отмахнулся парнишка.

— За мной, господин!

Когда я увидел мастера и по достоинству оценил его возраст, а также хрупкую внешность, я согласился с мнением сопровождающего: надо спешить, пока патриарх ещё жив. Когда же мастер с восторгом, изобличающим знатока, принялся за мою многострадальную спину, время от времени сверяясь с эскизом Кента и прославляя талант громилы из Акаямы, я уверился, что этот мучитель ещё нас всех переживёт.

Запах рыбного рынка проникал даже сюда, в дом. Резчика это не смущало, я терпел. Я много чего терпел, запах был не самым тяжёлым испытанием.

Вскоре и зазвучали грубые голоса.

— Дракон! — восхитился первый. — Власть и мудрость!

— Карп! — вмешался второй. — Отвага и стойкость!

— О-о! — простонал третий. — Какой глубокомысленный переход!

— Отвага принесла власть, а стойкость — мудрость!

Резчик не обращал на комментарии внимания, словно оглох. Появление обладателей грубых голосов в своём доме он воспринял с полнейшим равнодушием, достойным монаха школы дзен, из чего я сделал вывод, что эти люди мастеру знакомы, бывали здесь не раз и опасности не представляют.

— Что вам надо? — спросил я без особой вежливости. — Кто вы такие?

— Начальник! — льстиво откликнулся первый. — Мы принесли подарки!

— От кого?

— От начальника Канасуку! Все знают начальника Канасуку!

— Я не знаю, — сказал я.

И пожал бы плечами, если бы мог.

— Игорные дома, — уведомил меня резчик, причиняя особенно острую боль между лопатками. — В Нахе, частично в Сюри, а также на ближайших почтовых станциях. Мальчики господина Канасуку — мои постоянные клиенты.

Со мной мастер говорил на языке Чистой Земли с той минуты, как я обратился к нему на этом языке. Мальчики начальника Канасуку поступили точно так же, хотя я к ним не обращался. Вне сомнений, они отлично знали, кто я и откуда. Одежду, украшенную журавлём, я снял и аккуратно сложил на лаковый столик в углу комнаты, но это не помешало мальчикам верно оценить ситуацию.

В журавлях они не нуждались.

— Начальник Канасуку приглашает вас в гости, — объявил первый грубый. — Соблаговолите посетить! Почему нет, подумал я.

В Акаяме, да и по всей Чистой Земле игорные дома были запрещены отдельным распоряжением правительства — и процветали во множестве. Закрывали их только в том случае, если начальники, ведавшие азартными играми, забывали делиться с местными властями. Иногда власти даже не утруждали себя закрытием — просто новый, менее жадный начальник сменял старого, отправленного в ссылку вместе со всей семьёй, и дело вновь процветало.

Братство, которое открывало повсеместно такие дома, а также поставляло туда бросальщиков костей и охрану, называлось бакуто. Это были бродячие игроки, чаще всего ронины, лишённые хозяина, а значит, и средств к существованию. Они быстро поняли, что к чему, сбились в стаю — и помимо прибыли, какую давала организация игр, занялись ростовщичеством и выбиванием денег из должников.

Их цветные татуировки имели дурную славу. Такая слава лишь усиливалась новым названием братства, мало-помалу вытеснявшим прежнее: якудза, то есть «бесполезная вещь». Это был вызов, плевок в лицо всей возможной благопристойности. Слово означало комбинацию «восемь-девять-три», в сумме двадцать, — самую проигрышную в игре ойтё-кабу. Изгои называли себя бесполезными, гордясь презрением к законам общества, и эта надменная гордость рождала в окружающих страх.

Правительственные чиновники не ограничивались взятками от бакуто. При необходимости они не гнушались обращаться к ним за помощью. Так, строительные инспектора в Эдо, испытав нехватку рабочих рук во время прокладки дорог и ремонта каменных стен замка, предложили самураю Бандзуйину Тёбэю, одному из главарей бакуто, заняться наймом строителей. Тёбэй, не долго думая, согнал на стройки всех должников, проигравшихся в пух и прах, а их жалованье инспекция передавала тому же Тёбэю в погашение долга и процентов по нему.

Отработав долг, вчерашний должник мог продолжить работать — жалованье теперь доставалось ему, за вычетом пятой части, уходившей Тёбэю за услуги по трудоустройству. Позднее Тёбэя, заманив его к себе в гости, прикончил главарь конкурирующей банды Мидзуно Дзюродзаэмон — сперва хорошенько ошпарил в ванне кипятком, а затем велел подручным сперва изрубить Тёбея стальными мечами, но не убивать до конца, и в финале пронзил копьём сердце несчастного.

Да, прикончил. У каждого свои странности, и бандиты — не исключение.

В итоге душа Дзюродзаэмона сошла в ад, удовлетворённая свершённым насилием, а Бандзуйин Тёбэй воскрес в теле своего убийцы. Он доложил, куда следует, о фуккацу, получил грамоту столичной службы Карпа-и-Дракона на имя Дзюродзаэмона-второго, объединил две банды в одну, подписал новые контракты с правительством и процветал на стезе организованной преступности до глубокой старости, умерев в окружении рыдающих правнуков и хозяев игорных домов. Если верить популярной пьесе театра Кабуки, Дзюродзаэмон-второй часто говаривал про того, чьё тело носил:

«Да он изрубил меня, словно карпа на разделочной доске!»

Образ изрубленного карпа, скажем прямо, не улучшил моего настроения. С другой стороны, вряд ли начальник Канасуку приглашал меня в гости ради жестокого убийства. Как уроженец Окинавы, он, вероятно, мог бы это сделать без фуккацу, но зачем? Самый бездарный — ну хорошо, самый оригинальный драматург не рискнул бы на такой неожиданный поворот сюжета.

Если я и был карпом на разделочной доске, то в поварах ходил старый резчик Гадзёко.

— Обождите, пока Гадзёко-сан не закончит, — велел я. — Потом отведёте меня к господину Канасуку.

— Я сегодня не закончу, — резчик вонзил мне в плечо щётку, изготовленную из чистого адова пламени. — Тут ещё пять-шесть сеансов. Вернётесь домой, снимете повязку и сразу помойтесь тёплой водой.

— Бочка, — пообещал первый грубый голос. — В доме начальника Канасуку вас будет ждать целая бочка тёплой воды.

— Бочку не надо, — осадил его резчик. — Господин…

— Торюмон Рэйден, — напомнил я.

— Господин Торюмон, промокните мою работу мягкой влажной тканью. Только осторожно, тереть нельзя! Я дам вам мазь, пусть кто-нибудь смажет вам спину.

— Две шкатулки с мазью, — заверил первый грубый. — Три! В доме начальника Канасуку вас ждёт гора мази и нежные усердные служанки, готовые промокать и мазать, сколько понадобится.

— Мы знаем! — подпел второй грубый. — Мы тоже ходим к мастеру Гадзёко!

— Если появятся отёки, — продолжил резчик, — а они появятся…

— Мазь! — вскричали сразу трое. — Дважды в день ваша драгоценная мазь, мастер! И корки не сдирать, мы помним!

— Не сдирать и не расчёсывать!

— Вот я как-то содрал, дурень…

— Я тоже помню, — прервал я их, слыша, что и мой голос огрубел. — Не первый раз делаю. Перестаньте орать у меня над ухом!

— Не первый, — подтвердил старик. — Третий, что ли?

И сверчок застрекотал, зашёлся мелким дробным смешком.

— Ждите на улице, — повторил я. — Потом проводите…

И замолчал. Странная мысль посетила меня.

— Дракон — власть и мудрость, — вслух повторил я. — Карп — отвага и стойкость! А что значит тигр?

— Бесстрашие, начальник! — отозвался первый грубый.

— А пион? Распустившийся пион?

— Богатство, начальник!

— Богатство и успех! — поправил резчик. — Вот же дурачьё!

— Начальник, смотрите!

Первый грубый голос выбежал вперёд и превратился в кряжистого здоровилу, одетого в полосатое кимоно. Впрочем, кимоно слетело с его плеч, как листья, подхваченные ветром, слетают осенью с дерева, — и верхнее, в полоску, и нижнее, однотонно-коричневое — обнажив мускулистый торс борца. Здоровила выпятил грудь, но его грудь меня не интересовала.

Меня интересовало другое: на левой груди мужчины скалился тигр, на правой распускался тёмно-розовый цветок пиона. Всё это происходило на фоне орнамента, выполненного в виде чередования завитков морских волн.

Из моря, выполненного чёрной, синей и белой тушью, выглядывали чешуйчатые драконьи кольца. Морды дракона я не видел — полагаю, она была на спине.

«Дракон, тигры, — сказал безликий Фудзи, вспоминая татуировки тех, кто держал его в плену. — Волны моря. Распустившийся пион…»

— А вот ещё, начальник! Свеженькая!

Второй здоровила был точной копией первого. Его пион, тигр и волны ничем не отличались от изображений, какие я уже успел увидеть. И кольца дракона такие же.

«Двое слуг или подручных, — сказал безликий Фудзи, — сложением похожих на борцов. Они следили, чтобы я не сбежал…»

— А вот ещё, начальник! У меня посмотрите!

Третий здоровила. Тигр, пион, волны. Чешуйчатые кольца.

— И у меня!

Четвёртый здоровила. Пятый.

— Придурки, — мрачно заметил мастер Гадзёко, заканчивая мучить меня на сегодня. — Тупые придурки. Никакого воображения! Один сделал, и все хотят точно такую же! Нет, чтобы змею, как защиту от бед! Или решительность в виде хризантемы… Богатство, бесстрашие и слабоумие!

— А что накалывают себе люди других начальников? — спросил я.

Резчик вздохнул с такой невыносимой печалью, что в другом ответе я не нуждался. След, на который я встал с великой надеждой, немедля завёл меня в тупик.

— Ждите на улице! — велел я тиграм и пионам. — Скоро буду!

И вновь обратился к резчику:

— Гадзёко-сан, мне в управу нужен мастер татуировок. Не согласитесь ли вы на эту должность?

Резчик молчал. Думал.

— Жалованье вам положат недурное, заверяю вас! Опять же, всё время сидеть в управе вам не понадобится. Если что, я могу направлять моих служащих сюда, в ваш дом.

Резчик думал. Молчал.

— Нас не слишком много, Гадзёко-сан. И вряд ли в ближайшее время станет сильно больше…

— Я в годах, — медленно произнёс старик. — Сейчас я работаю только над теми заказами, какие вызывают у меня интерес. Их мало, очень мало. Но и сил у меня мало! Простите, но я вынужден отказаться.

— Жаль, — огорчился я. — Очень жаль.

— Но я предложу вам выход из тупика. У меня есть внук. Татуировки, которые вы видели на этих безмозглых тупицах, — его работа. Внук полностью перенял моё искусство. К сожалению, у него помимо достоинств есть один недостаток.

— Какой?

— Он — внучка.

— Не понял?

— Внучка, говорю. Ну, девушка, что тут понимать! Не все хотят, чтобы наколку им делала девица. Мне стоило превеликого труда доказать людям начальника Канасуку, а также людям других начальников, что их мужская гордость не пострадает от подобного расклада.

Он ещё раз вздохнул:

— Внучке тоже пришлось потрудиться. За это время у неё сильно испортился характер. Не думаю, что кто-нибудь возьмёт её замуж.

— Я не собираюсь брать её замуж, — прервал я старика. — Я предлагаю ей работу. Что до характера… Резчик управы, где я служил до приезда на Окинаву, был ночным кошмаром в сравнении с мальчиками начальника Канасуку. Видели бы вы его шрамы!

— Шрамы? — заинтересовался мастер. — И на лице?

— Через левую глазницу. Глаз вытек, там всё заросло диким мясом.

— Я бы с ним поработал, — внезапно заявил старик. Взгляд его сверкнул, как у молодого. — Шрам через глазницу, дикое мясо? Там можно наколоть чудесный рисунок!

Дом начальника Канасуку располагался в центре города, в квартале Цубойя, где каждая вторая лавка была посудной, а каждая первая мастерская — гончарной. По дороге я узнал, что это самый уважаемый квартал в городе, а вот это самая уважаемая улица, а это самый уважаемый дом — ну, разве что кроме королевского замка Сюри.

— Доказательства? — спросил я.

— В этом доме живёт начальник Канасуку!

— Доказательства убедительны, — согласился я. Здоровилы громогласно восхитились моим острым умом.

В дом они не пошли, оставив меня на пороге. Я постучал, услышал любезное приглашение войти, вошёл, разулся — и замер, поскольку дорогу мне преграждала коленопреклонённая служанка в темно-розовом кимоно: юная красавица, похожая на…

Ага, на цветок пиона. Богатство, значит, и успех.

— Счастлива видеть господина, — прощебетала она. — Прошу следовать за мной.

И поднялась без малейших усилий, словно восстав из воды, потекла, поплыла, заструилась по коридору. Оставив плети на стойке для оружия, я двинулся за ней.

Если снаружи было видно, что дом выстроен из камня, — к чему я до сих пор не привык на Окинаве! — то внутри меня окружало знакомое с детства дерево. Кипарис и криптомерия стенных панелей, бамбуковые решётки внутренних стен и раздвижных дверей, и конечно же, рисовая, слегка просвечивающая бумага на этих решётках. Я ожидал, что меня проведут в гостиную, но нет, служанка миновала закрытую комнату, которую я опрометчиво счёл гостиной, и свернула направо.

— Сюда, господин. Дверь отъехала в сторону.

Первым, что я увидел, была бочка с водой. Бочка стояла в углу, над водой поднимался слабый пар. Вторую служанку я увидел не сразу — он припала к полу, награждая меня земным поклоном.

— Рада видеть господина, — спела она. — Сегодня у нас счастливый день.

— Поднимитесь, прошу вас.

— Не смею.

— Поднимитесь, я смущён.

— Только с вашего разрешения.

— Я его уже дал.

Второй служанке было лет тридцать, может, больше. Впрочем, она сохранила приятные очертания тела и миловидность лица. Глубокий синий цвет её кимоно, обшитого по краям белой каймой, сразу вызывал в памяти орнамент в виде морских волн.

На языке Чистой Земли она говорила без труда, с местной напевностью. Я уже понял, что изменение высоты звука для тех, кто чаще пользуется мяукающей речью империи Тюгоку, значит больше, чем для меня, и порой и вовсе меняет смысл сказанного.

Понять-то понял, но не привык.

— Раздевайтесь, господин.

— Что?!

— До пояса. После посещения мастера Гадзёко вам следует умягчить кожу. Так корок будет гораздо меньше.

— Я…

— Садитесь сюда, пожалуйста.

— Нет, я…

— Позвольте, я помогу.

Будда Амида, оглянись! Меня взяли в плен. Дверь закрылась сама собой. Я стоял, а вот я уже сижу на плоской подушке, и кимоно падает с моих плеч, удерживаемое лишь поясом, шуршащим облаком опускается на колени и бёдра, частью ложится на пол. За ним следует и второе, нижнее кимоно. Голый по пояс, я сижу, а женщины хлопочут вокруг, восхищаясь моим телосложением и работой множества мастеров, украсивших мою тело истинными произведениями искусства. Влажная, мягкая, тёплая ткань со всей возможной деликатностью касается плоти, уязвлённой иглами и раздражённой от краски; ткань ныряет в бочку, стряхивает излишек воды обратно — и вновь приникает ко мне без малейшего трения. Пахнет корой табу-но-ки и алойным деревом шаму, хотя я не вижу, где стоят благовонные палочки. Откидывается крышка шкатулки, украшенной перламутром, в ароматы вплетается резкий запах мази — я знаю этот запах, такую мазь дал мне напоследок резчик Гадзёко! — и нежные пальчики втирают снадобье в многострадальную кожу старшего дознавателя, радующегося, что ему больше никогда не придётся менять старую татуировку на новую, надо лишь немного потерпеть, и теперь это уже навеки; боль уходит, стихает, цветок пиона благоухает с одной стороны, морские волны пенятся с другой стороны, а между ними блаженствует тигр, символ бесстрашия, разомлевший тигр, кто ещё, если не тигр…

— Вы позволите вопрос?

Это говорят не они. Это говорю я. Знали бы вы, как трудно мне было заговорить! Гору поднять, и то было бы легче!

— Всё, что угодно, господин!

— А где хозяин дома? Начальник Канасуку присоединится к нам?

— Увы, — старшая служанка опускает глаза, трепеща длинными ресницами. — Господин Канасуку в отъезде.

— Как? Где? Почему?!

— Скоро начнётся сезон дождей, — объясняют морские волны. — Господин Канасуку страдает сухотами, влажный климат в Нахе и без того вреден для него, а в сезон дождей вреден вдвойне.

— При болезни кеккаку[8], — подхватывает пион, — лекари советуют больным в конце весны перебираться в горы, если есть такая возможность. Господин Канасуку сейчас пребывает на горе Дайсэкирин…

— …в храме богини Кикоэ-огими. Это на севере острова…

— Он вернётся через полтора месяца и сочтёт честью лично…

— …оказать вам уважение.

— Вы давно служите у начальника Канасуку?

— Давно ли? — морские волны задумываются, замедляют движение. — Вот уже двенадцать лет я верно служу господину Канасуку в качестве его жены.

Мне хочется утопиться в бочке. Очень хочется.

— А я дочь господина Канасуку, — объявляет пион. И уточняет, смеясь:

— Не удивляйтесь, господин Торюмон! Я дочь от первого брака.

Да. Утопиться. Немедленно.

— Умоляю меня простить…

— Это мы умоляем простить нас…

— Нет, это я нижайше прошу…

— Нет, это мы… А за что вас прощать, господин Торюмон?

— За недостаток внимательности. За постыдную рассеянность.

— И в чём же она проявилась?

— Да, в чём?!

— Я должен был понять, госпожа Ифа. Понять с первой минуты, не допуская…

— Ах, что же вы допустили? Как по нам, вы были само достоинство.

— Я… А вас-то за что прощать?

— За недостаток гостеприимства, господин Торюмон. За позорную забывчивость.

— Да что вы такое говорите! О чём вы забыли?

— Мы должны были подать саке прямо к бочке с водой.

— Саке? О чём вы, госпожа Тэра? Вот же оно, саке!

— Мужчинам нужно саке сразу после татуировки. А мы забыли…

— Но мастер Гадзёко, а до того мастер Кента предупреждали, что после татуировки нельзя пить саке!

— Конечно же, мастера правы!

— Но их предупреждения относятся не к вам, господин Торюмон!

— А к кому же?

— К тем, кто неумерен в выпивке.

— Кто пьёт саке жбанами!

— А вы совсем не такой, господин Торюмон!

— Мы же видим!

— Вы образец умеренности!

— Две-три чашечки саке вам совсем не повредят.

— Даже пойдут на пользу!

— Поверьте, мы знаем!

— Разве могли мы предложить вам то, что вам повредит?!

Вот же! И кому теперь верить?

— Но мы подали саке только сейчас!

— Простите нас!

— Нет, это вы простите меня…

И всё начиналось сначала.

Мы уже перешли в гостиную. Здесь всё было устроено, как в Акаяме, да и везде в Чистой Земле, — никакого тебе высокого стола и стульев, только подушки поверх плотных татами и приземистый лаковый столик, уставленный подносами, чашками и мисочками.

Да, и бутылочками.

Даже стенная ниша, как у нас. И резные статуэтки в нише. Нет, не будда Амида, и не милосердная Каннон, а пара гривастых собак, похожих на львов. Они неприятно напомнили мне вредную пустолайку Кома-ину из истории про китайского попрыгунчика, но вскоре я уже смотрел на них без чёрных мыслей.

«И всё равно мне не избавиться от мысли, что она убийца, — сказал про собаку святой Иссэн. — Я не мог больше смотреть на неё и сохранять спокойствие духа».

А я вот смотрю, и ничего.

— Сиса, — объяснили мне женщины, поймав мой косой взгляд. — Священные звери-покровители, отгоняют зло. У нас они везде, даже на крышах и воротных столбах.

— У нас тоже встречаются, — согласился я. — Правда, не на крышах.

Женщины сидели напротив меня — чинно, выпрямив спины и сложив руки на коленях. Я тоже поначалу сидел чинно, как на приёме у начальства, но вскоре меня в два нежных голоса уговорили чувствовать себя как дома, и я позволил себе сесть свободно, скрестив ноги.

Да что там ноги! Доев кусочки свинины, тушёные с фиолетовым картофелем, морковью и горькой дыней, я в три глотка допил подливу. Не знаю, было здесь принято такое поведение или нет, но удержаться я не сумел.

Сопротивляться этим двоим было решительно невозможно. Я тонул в их обходительности, как в открытом море, без надежды на спасение. Мне предложили чувствовать себя как дома, и знаете что? Простите меня, матушка с отцом, прости и ты, Ран! — я чувствовал себя здесь, в жилище отсутствующего начальника Канасуку, свободнее, чем дома.

Почему так? Понятия не имею.

Это пугало. Надо было что-то делать, и я сделал.

Я спросил:

— Извините меня за прямоту, но я в недоумении.

— Как же так? — воскликнула госпожа Ифа, жена начальника.

И всплеснула руками.

— Не может быть! — воскликнула госпожа Тара, дочь начальника.

И тоже всплеснула руками.

— Говорите же, мы слушаем! — воскликнули обе.

— Зачем вы меня пригласили? — спросил я.

И сел, как подобает при серьёзном разговоре.

— Прямота за прямоту, — ни на миг не задумавшись, ответила госпожа Ифа. — Извините, если я перейду границы приличия. Вы знаете, что вы — достопримечательность?

— Я?!

Хорошо, что в этот момент я ничего не ел и не пил. Иначе подавился бы, клянусь!

— Достопримечательность, — подтвердила госпожа Тэра. И не удержалась, хихикнула. — Вы, Рэйден-сан, то, чего у нас никогда не было. А посему тот, кто первым пригласит вас в гости, получит чуть больше уважения, чем те, кто это сделают после него.

— Уважение — товар, — поддержала госпожа Ифа.

— У кого больше уважения, у того больше возможностей для торговли. Когда вы сделали свой первый визит в дом начальника Канасуку, вы тем самым оказали нам неоценимую услугу.

— Прямота за прямоту, — помолчав, повторил я её слова. — Благодарю.

Достопримечательность? Так меня ещё не называли.

— Кроме того, — продолжила госпожа Ифа, подкладывая мне салата с креветками, водорослями и кунжутным маслом, — вы привезли ещё один товар, помимо уважения. Редкий товар, замечу!

— Какой же?

Я взял палочками одну креветку, но класть её в рот не спешил.

— Фуккацу, — объяснила госпожа Тэра.

— Фуккацу?

Креветка упала обратно в миску.

— Фуккацу, по-вашему, это товар?

— Всё в мире — товар, — госпожа Ифа пожала плечами, отчего её грудь приятно колыхнулась. — Всё-всё, будьте уверены. И ваше фуккацу — не исключение. Происшествие, случившееся во время вашего первого появления на острове, уже стало добычей слухов. Понимаю, в слухах есть место домыслам, да и сведения о случившемся были очень уж скупыми…

Очень осторожна, вскользь отметил я. Ни одного имени, ни единого факта, ни даже упоминания о конкретном месте, где умер княжич Мунэнобу. Никаких конкретных обстоятельств. Происшествие, появление, слухи. Ни к чему не придерёшься.

Такой женой можно гордиться.

— Итак, вы привезли товар, — продолжила госпожа Тэра речь мачехи. — Тот, кто первый подружится с вами, будет иметь преимущество в торговле. В качестве аванса помните: если у вас возникнет нехватка средств, зайдите в любой игорный дом, какой есть в Нахе или на окрестных почтовых станциях. Зайдите и сыграйте в кости!

— Уверена, вы обязательно выиграете, — госпожа Ифа сверкнула белоснежной улыбкой. Зубы здесь не чернили, как в Чистой Земле. — Я вижу на вашем лбу отблески удачи.

— Выигрыш будет за вами, господин Торюмон!

— Не сомневайтесь!

Я ответил улыбкой, хотя и кривой:

— Значит, фуккацу — это товар?

— Разумеется!

— И как же мы станем его продавать? Кому?!

— Неужели будет мало желающих переселиться из старого и больного тела в молодое и здоровое? За такой подарок заплатят любые деньги!

— К нам выстроится нескончаемая очередь!

— Вы станете богаче короля!

Красивые, умные, опытные женщины, подумал я. Должно быть, жестокие, если понадобится. Те, кому подчиняются мальчики начальника Канасуку в отсутствие своего господина. И бесконечно, безгранично наивные! На Окинаве ничего не знают про фуккацу. Слухи о княжиче Мунэнобу, ставшем Тирой-второй, лишь подогрели страстное желание наживы.

Редкий товар, ценный товар!

Отчего бы не выложить его на прилавок?

Пион и волны, вы не первые, кому пришла в голову такая идея. Лысый толстяк, кем бы он ни был, опередил вас, и безликий Фудзи, скучающий в управе, тому живое свидетельство.

— Такая торговля — смертный приговор, — сказал я. — Нет, хуже, чем смертный. Того, кто продаст корыстное фуккацу, сошлют на Остров Девяти Смертей. Впрочем, на Окинаве его просто казнят, у вас это вполне возможный приговор. Тот же, кто купит корыстное фуккацу, потеряет лицо. И проклянёт день, когда пошёл на сделку.

— Потеряет лицо? — равнодушно повторила госпожа Ифа.

— Что значит утратить толику чужого уважения, — смеясь, спросила госпожа Тэра, — в сравнении с продлением жизни? Уважение можно приобрести снова, а жизнь — ни за что!

— Это не потеря уважения, — вздохнул я. — Говорю же, это хуже, гораздо хуже.

И, прихлёбывая саке, рассказал им про каонай. Всё, что в Чистой Земле известно даже сопливым мальчишкам. Всё-всё, до последней крупинки знаний.

Они слушали, не перебивая.

— Какой ужас! — воскликнула госпожа Ифа, когда я замолчал.

— Какой ужас! — подхватила госпожа Тэра. — Что это за товар, который не продать? И потом, убьёшь такого — и переродишься в жутком безликом теле! Ничего себе!

Ага, об этом я забыл упомянуть.

— Каонай можно убивать безнаказанно, — возразил я. — Без фуккацу.

— Господин Торюмон, вы уверены?

— Тэра, ты забываешься!

Мачеха погрозила падчерице пальцем:

— Ты помнишь, с кем говоришь?

— Уверен, — остудил их я. — Я даже знал человека, который убивал безликих просто так, для проверки остроты клинка.

— Какой ужас! — воскликнули женщины хором. Память вернула меня на заснеженные улицы Акаямы. Ледяной ветер хлещет наотмашь. Вздрагивает, качается фонарь. Два меча в руках Камбуна, два острых меча. «Вам нравится жить без руки? — спрашивает убийца. — Какую вам оставить, правую или левую?»

— О да, — согласился я. — Ужас, не спорю.

Львиные собаки в нише уставились на меня круглыми глазами. Гривы их стояли дыбом. Должно быть, сисы, или как их там, обалдели от услышанного.

— Хорошо, что у нас не водится этих гадких каонай!

— Зачем они нужны, правда?

— Например, в услужение, — объяснил я. — Дознавателям вроде меня полагается безликий слуга.

— Это вас так наказывают? — ахнула госпожа Тэра. — За что?!

— Нет, это их так поощряют. Если безликий будет верно служить, в награду он сможет вернуть себе лицо.

Я рассказывал общеизвестное. Никаких тайн, служебных или иных.

— Господин Торюмон, вы привезли слугу с собой? Из Чистой Земли? Вот бы хоть одним глазком…

— Тэра, опомнись! Что ты говоришь!

— Ну интересно же!

— Постыдись! Что о тебе подумает господин Торюмон?

— Нет, я возьму слугу здесь, — разочаровал я госпожу Тэру, чьи разрумянившиеся щёчки сейчас и впрямь были похожи на два цветка пиона. — Это удивительно, но один-единственный каонай нашёлся и у вас на острове. Он ждёт в управе, в отдельном жилище на задах, за квартальной стеной, и вскоре станет сопровождать меня повсюду.

— А можно…

— Он будет в маске. Того, что под маской, не увидит никто.

— А можно…

— Увы, нельзя. Я не прикажу ему снять маску в вашем присутствии.

— Значит, в этой комнате всего один товар, — подвела итог госпожа Ифа. — Это вы, господин Торюмон, вернее, то уважение, которое вы оказали нам. Про второй товар лучше забыть и не вспоминать. Хотите ещё саке?

— С удовольствием, — ответил я.

— Господин старший дознаватель!

Крик сопровождался громким стуком.

— Господин старший…

— Вот я сейчас встану, — в темноте спальни заворочались. — Вот я разберусь. И если это не новое явление будды Амиды…

Тон Широно не обещал ночному визитёру пирожков со сладкой начинкой.

Сегодня мы заночевали в городском доме. Могли лечь и в разных комнатах, благо дом позволял, но по привычке совместных путешествий, где нас не баловали отдельными покоями, легли в одной. Перед сном мы даже толком не переговорили: обоим до смерти хотелось спать.

Успеется, решил я, падая на футон. Завтра, всё завтра.

Не горит.

Оказалось, горит.

Только, понимаете, успел сомкнуть глаза — и вот, пожалуйста: «Господин старший дознаватель!» Если Широно накостыляет горлопану по шее, я ничего не буду иметь против. Ещё и от себя добавлю.

— Говори, что у тебя?! — долетел от дверей хриплый рык.

— Господин старший дознаватель?

— Я за него!

— Мне велено…

— Я дознаватель Барудзироку Широно! Говори!

— Мне приказано…

— Да говори же, чтоб тебя демоны сожрали!

— Я… мне… Управа Карпа-и-Дракона!

— Что управа?!

— Нападение…

— Что-о-о-о?!

— Нападение на управу! Есть задержанный! Срочно зовут господина старшего дознавателя! И вас тоже, господин просто дознаватель!

Уверен, последнее посыльный — или кто там был — добавил уже от себя. Надо сказать, он угадал: на такой вызов мы поспешим вместе. Нападение на управу Карпа-и-Дракона?! Как такое вообще возможно? Кто посмел?! И главное — с какой целью?! Украсть свитки из архива?! Эмблемы со служебными гербами?!

Есть задержанный? Очень хорошо!

Он у меня заговорит, он у меня песни петь станет!

— Считай, повезло тебе, — буркнул Широно тоном ниже. — Дай сюда фонарь!

— Я…

— Жди здесь. Мы быстро.

При свете конфискованного фонаря мы оделись с такой скоростью, что если бы проводились состязания — кто быстрее облачится спросонья! — мы бы заняли первые места. У входа в дом нас ожидал перепуганный посыльный: смуглый, явно местный коротышка в полотняной куртке, чьи полы он заткнул за пояс, и без штанов.

Широно вернул ему фонарь:

— Веди.

До дзайбан-бугё было недалеко, однако мы плохо ориентировались в мешанине улочек и переулков Нахи, особенно ночью. Проводник был не лишним.

— Слушаюсь!

На языке Чистой Земли посыльный говорил с гортанным акцентом. И где только его нашли посреди ночи?!

— Поторопись!

— Да, господин!

Посыльный прибавил ходу. Всё уже произошло, твердил я себе. Нападение отбито, иначе и быть не может! Есть задержанный, он никуда не денется. Спешка ни к чему…

Что, если я ошибаюсь?

Хотелось расспросить посыльного, но я сдержался. На месте всё узнáю из первых рук. Сам посыльный тоже помалкивал от греха подальше, памятуя, с каким радушием встретил его Широно.

В памяти всплыли картины ночной резни в Фукугахаме. Пылает храм кириситан, тени мечутся в отсветах пламени. Крики ярости и боли, звон стали, хрипы умирающих, горячая кровь брызжет в лицо…

Здесь Окинава, напомнил я себе.

Здесь, откликнулся здравый смысл, как и в Фукугахаме, могут убивать без фуккацу. Не все и не всех, но могут. Что, если в дзайбан-бугё мы застанем изрезанные трупы? Горящие развалины на месте новенькой управы?!

Я отчаянно замотал головой, будто лошадь, отгоняющая слепней, пытаясь высмотреть зарево пожара — и боясь действительно его увидеть. Нет, кроме редких уличных фонарей и фонаря в руках посыльного никаких других огней видно не было. Улицы дышали спокойствием и долгожданной ночной прохладой. Тени и свет луны мягко перетекали друг в друга, размывали силуэты и контуры, смешиваясь в причудливых сочетаниях. Не таили опасности, звали окунуться, слиться…

Что за поэтическая чушь?! Просыпайтесь, старший дознаватель Рэйден! Немедленно! Случилось небывалое и возмутительное, и кто виноват в этом, если не вы?

Задыхаясь, я клял себя за преступное небрежение. Это ведь я, я сам приказал Мияги снять сыновей с ночного дежурства на воротах нашей управы. Сказал, что по территории ведомства ходит ночной караул, что держать отдельную стражу нет необходимости…

Считай, я открыл двери для дерзких налётчиков!

— Господин старший дознаватель! Господин дознаватель!

Стражники в главных воротах узнали нас. Посыльный, умный малый, ещё на подходе поднял фонарь повыше на бамбуковом шесте.

— Вас ждут в караульном помещении.

— Где задержанный?

— Он тоже там.

Караулка располагалась рядом. Нас ждали не внутри — снаружи.

— Дадзай? Сикура?

Мой голос сел от изумления:

— Что вы здесь делаете?!

Вид сыновья Мияги имели потрёпанный, но гордый. Левое плечо Сикуры было перетянуто свежим бинтом. Сквозь ткань проступило чёрное в свете фонарей пятно: кровь. И штанина разорвана, нет, распорота. Нога, кажется, цела. Одежда Дадзая представляла из себя сплошные лохмотья, местами тоже в брызгах крови. Правый глаз бедолаги стремительно заплывал, ниже красовался здоровенный синяк.

— Несём службу, господин!

— Исполняем свой долг!

— Честно!

— Со всем рвением!

Сверкнули две ослепительные улыбки, не оставив сомнений: выполняют, и наилучшим образом! Главное, оба живы. Оба здесь.

— Мы с братом…

— Исполняют они, — ехидно заметили из темноты. — Несут они… Пара слепых ворон! Тут пол-управы вынесли бы, пока вы…

— Кто там?! Покажись!

Я не желал более слушать поношения в адрес моих доблестных стражей.

— Я там. И не там, а тут.

И после сухого, похожего на кашель хихиканья:

— Глаза разуй, начальник.

Тень от столба, что поддерживал нависавшую над входом кровлю караулки, раздвоилась. Вторая тень была тоненькой, нескладной. Кто бы это ни был, такой за держаком метлы спрячется!

Такой? Такая!

— Что ты здесь делаешь?! Назовись!

— Это Манци, господин, — сообщил Сикура так, словно это всё объясняло.

В голосе его мне почудилась некоторая опаска.

— Да, Манци, — согласилась девица. — А делаю я то же, что и все. Служу я здесь, у тебя. Ты же меня и нанял, начальник.

И добавила, словно одолжение сделала:

— Ну, господин.

— Нанял? Тебя?!

Клянусь, я впервые её видел!

Пигалица с мордочкой хорька, для смеха облачённого в человеческую одежду. Ростом мне до плеча, наряд висит, как на пугале. Птичьи запястья торчат из рукавов; птичьи щиколотки — из штанин.

Это, значит, я её нанял — и о ней забыл?!

— Я на такие дела не подряжалась, — буркнула Манци. — Требую надбавку!

Жестом я осадил Широно, уже сделавшего шаг к мелкой нахалке.

— Говори! — приказал я девице.

Широно огорчился: ему, вне сомнений, хотелось взять Манци за шиворот. Обиделись и сыновья Мияги: как по ним, докладывать должны были истинные герои, а не это недоразумение.

— Говори! — повторил я.

Я правильно поступил, господин Сэки? Старший дознаватель не обязан объяснять подчинённым свои решения, какими бы странными они ни казались.

По дороге к дому деда Манци встретилась удивительная процессия: отряд мальчиков начальника Канасуку едва не лопаясь от важности своей миссии, сопровождал куда-то молодого яматонтю, как называли на Утине уроженцев Ямато — Чистой Земли.

Яматонтю привлёк внимание Манци по трём причинам. Во-первых, он был красавчик. Во-вторых, судя по одежде и осанке, — какая-то шишка, и немалая. А в-третьих, кроме знака журавля, у него на кимоно были нашиты забавные гербы.

Карп и дракон? Клан? Служба?

Что-то вертелось у Манци в голове, связанное с карпом и драконом, но поймать за хвосты ускользающую парочку ей не удавалось. А рисунок хорош! Надо запомнить, пригодится.

На Манци ни яматонтю, ни мальчики Канасуку внимания не обратили. Девушка давно привыкла, что её не замечают, пока не взглянут в упор, или пока она не заговорит. А в толпе на улице — вообще никаких шансов.

Тоже мне, достопримечательность!

Замечают, подсказала очень злая Манци. Когда хотят посмеяться над тобой, так отлично замечают, и даже издали. Манци всегда была злой, она и родилась, должно быть, полной злости. Но когда наружу вылезала не просто злая, а очень злая Манци, происходило всякое разное, о чём потом не хотелось вспоминать.

Ну и ладно. Чего там вспоминать?

Манци даже имя своё, данное от рождения, забыла. Все забыли, и дед в том числе. Люди с самого детства звали её Манци, оправдывая колючий характер и дерзкий язык, и она привыкла, можно сказать, гордилась[9].

— О, легка на помине! — обрадовался дед, заваривая чай. — А я тебе работу нашёл. Даже лучше!

— Лучше, чем что?

— Лучше, чем просто работа. Служба!

— Вот ещё! — фыркнула Манци.

Но всё же поинтересовалась — и чтобы деда не обижать, и из природного любопытства:

— Что за служба?

— Резчик в управе.

— Шутишь, да? Нет такой службы — резчик.

Чтобы стать резчиком, и не просто резчиком, а тем, к кому ходят клиенты, Манци и её деду, мастеру Гадзёко, пришлось преодолеть, как говорится, девять порогов и три водопада. А тут — шутка ли? — служба!

— У наших — нет. А у яматонтю — есть.

— Где?

— В управе Карпа-и-Дракона.

— Что, правда?!

Вспомнился молодой яматонтю с гербами на кимоно. Точно, он!

— Ну ты даёшь, дедуля! На нашей улице все от зависти сдохнут! «Не женское дело, не женское дело!» А вот вам всем!

И, выспросив у старика все подробности, Манци помчалась в дзайбан-бугё.

— Куда? — остановила её стража в главных воротах. — По какому вопросу?

— В управу Карпа-и-Дракона!

— Зачем?

— Служить!

— Иди ты!

— Сам иди! Меня старший дознаватель нанял! Лично!

— Как зовут?

— Манци.

— Не тебя, дура! Его как зовут?

— Торюмон Рэйден!

На память Манци не жаловалась, легко удерживая в голове линии сложнейших рисунков. А уж запомнить со слов деда имя и должность нанимателя — тут вообще говорить не о чём. Оттарабанила, как по писаному, и вид при этом имела уверенный и деловитый.

Стражники лишь плечами пожали: «Может, свидетельница? Ладно, не наше дело».

Ещё одна пара стражников — братья Дадзай и Сикура — встретила её на входе в управу.

— К кому? По какому вопросу?

— На службу!

— Так ты, небось, новый старший дознаватель?

Лица братьев расплылись в ухмылках. Намечалась потеха.

— Резчик я.

— Резчица?

— Резчик! Будешь лыбиться, болван, больно сделаю.

— Ты? Мне?

— Вам служебные татуировки положены? Положены, я знаю. Воткну тебе щётку в задницу, не обрадуешься! Давай, показывай, где мастерская!

— Мы тебе что, мальчики на побегушках?

— Будете ворота подпирать? То-то начальник обрадуется, когда вернётся!

— Чему обрадуется? — тупо переспросил Сикура. Такого напора от наглой мелочи он не ожидал.

— Тому, что ворота не упали! Зато мастерская в упадке, всё, что надо, не куплено, резчик зря штаны просиживает — это ничего, так и надо! Главное — ворота на месте!

— Ты и вправду резчик?

До Дадзая начало понемногу доходить, что веселье отменяется. А если продолжится, так за их счёт.

— Нет, богиня Бэндзайтэн!

Стражники были местные, утинантю, несмотря на журавлей и служебные гербы. Скажи Манци, что она — внучка старого Гадзёко, и все вопросы отпали бы. Но это — на крайний случай. При всей любви к деду — не важно, кто твой учитель.

Важно, кто ты сам!

Сама справится. Как всегда.

На шум из управы вышел незнакомый яматонтю с деревянным мечом за поясом. Выяснив, в чём дело, он заржал жеребцом, хлопая себя по бёдрам, а потом соизволил-таки проводить Манци в подвал, в смысле, в мастерскую. Неплохо, оценила Манци рабочее место. Одна беда: понадобится много света. Три фонаря, лучше четыре. А это масло, фитили, расходы…

— Вот тебе четыре фонаря. Хватит?

И точно: один фонарь яматонтю, который представился как дознаватель Барудзироку Широно, зажёг для осмотра подвала, а три других рядком стояли в углу.

— За масло не беспокойся: управа оплачивает.

— Будут нужны иглы, щётки, краски, — принялась перечислять Манци.

Не за свои же покупать?

— И вот такая штука!

Она ткнула пальцем в герб на груди дознавателя.

— Может, тебе ещё и татуировку набить? — ухмыльнулся Широно. — Самую главную, а? Только куда ж тебе набивать? Не девка, одни кости!

— Сам колоть будешь? Или обезьян с ворот позовём?

Манци подступила к яматонтю:

— Раздевайся, живо!

— Зачем? — опешил Широно.

— Показывай свою!

Широно хмыкнул — и обнажился по пояс.

— Ой, тут работы… Всю кровь из тебя выпущу, пока сделаю. Контур вижу — ладно, сойдёт. По цветам раскладка есть?

— Эскизы есть. С пояснениями мастера.

— Откуда у вас в Чистой Земле мастера? Так, недоделки, стыд один. Всё, я пошла.

— Куда?!

— На закупки. Деньги давай!

Манци почесала в затылке:

— И герб с карпом и драконом не забудь. Я на службе, мне положено!

Нашив герб себе на одежду, — и пусть стража больше не пристаёт! — Манци умчалась в город. Приобретя в знакомой лавке всё самое лучшее, она вернулась в управу, затребовала эскизы и засела их изучать, периодически выбираясь из подвала, чтобы отыскать Широно и ещё раз свериться с наброском на его широкой спине.

Замечательная, кстати, спина! По такой работать — одно удовольствие. И у архивариуса спина ничего себе. Узнав, что архивариусу тоже придётся бить карпа, Манци и его спину заранее изучила, прямо в архиве. Спина чистая, заканчивать чужой набросок не придётся. Эскизы, будем честными, хороши, а пояснения — через одно. Вот тут можно сделать не одиночными иглами, а наборной щёткой. А тут — наоборот.

Выйдет дольше, зато изящнее.

Над эскизами Манци засиделась до ночи. А когда опомнилась и выглянула наружу, вдалеке уже перекликалась ночная стража. Над городом висела луна с отгрызенным краешком. Насмехалась: эй, как теперь домой доберёшься? Квартальные ворота-то заперты.

— А никак, — Манци показала луне язык. — Тут заночую.

Ещё бы отхожее место отыскать — и завалиться спать до утра.

Поиски затянулись. Во дворе управы ничего подходящего не обнаружилось. Выскочив со двора, Манци бегом кинулась вдоль глухих заборов, — сюда выходили зады канцелярий. Шелест листьев над заборами чудился ей форменным издевательством.

В квартальной стене нашлась калитка, замазанная извёсткой, — Манци с разбегу проскочила бы мимо, да налетела на калитку плечом, та и открылась.

Ещё один двор, усыпанный мелким гравием.

Здание без окон.

На отхожее место оно никаким боком не походило. Манци огляделась по сторонам, подумывая, не облегчиться ли в углу, пока никто не видит, — и тут, спрыгнув с гребня стены, к зданию скользнули три тени.

Облегчения, увы, не предвиделось.

Во время дежурства на воротах развлечений мало.

Сперва явился злобный тайфун по имени Манци. А следом за ним объявились зеркальные близнецы Дадзая и Сикуры — Хаято и Ракудзяку, тоже стражники и, представьте себе, тоже братья! С ними братья Мияги уже успели свести знакомство.

— Ночной караул? — переспросил Дадзай, выслушав просьбу Хаято.

— Ага!

— Подменить на одну ночь?

— Всего на одну! И мы вас подменим, если нужно будет!

— Ну, это понятно, — важно заявил Сикура. — Услуга за услугу.

Дадзай колебался. День на воротах, ночь обхода территории дзайбан-бугё, завтра снова день на воротах — не многовато ли будет? К тому же он был не уверен, что старший дознаватель обрадуется появлению в воротах управы незнакомых стражей, когда придёт время возвращать долг дежурством.

— Да разве это труд? — убеждал Хаято. — Гуляй не хочу! Прошлись туда-сюда, вернулись в караулку — сидите, чай пьёте. Можете даже поспать часок, если по очереди.

— Тут отродясь ничего не случалось! — поддержал брата Ракудзяку. — Сюда даже вороны не суются!

— А вам-то чего приспичило? — всё ещё не сдавался Дадзай.

— Девочки, — вздохнул Хаято. — такие, понимаешь, девочки! Мы и задаток за «чайный домик» заплатили, чтобы на всю ночь. А тут бац — дежурство!

— Задаток нам не вернут.

— Нет, не вернут…

— И в другой раз откажут…

— Что за мужчина, если слово не держит!

Братья Мияги переглянулись. Девочки, значит. В последнее время братьям было не до девочек. Зато теперь, на службе и при жалованьи…

— Адреском поделитесь? Именами?

— Ну!

— Впечатлениями?

— Во всех подробностях!

— Ладно, уговорили. В беде надо выручать друг друга!

— Тысяча благодарностей! За нами не пропадёт! Будьте у караулки в начале Часа Собаки[10], мы вас старшему представим. Он на ночь не останется, вы не думайте. Двое на главных воротах, а вы на территории. Да, ещё посыльный, на всякий случай.

Всё так и вышло. Старший караула придирчиво оглядел братьев и кивнул: приступайте. Показал караульное помещение, ткнул пальцем в рисунок на стене: маршрут обхода. Дадзай сразу приметил стол, жаровню и чайник с чашками. В углу на циновке дремал посыльный.

— А это что за решётка?

И впрямь, дальнюю часть караулки от пола до потолка перегораживала решётка из толстых дубовых брусьев. Сбоку была дверь — такая низкая, что не согнёшься, не войдёшь. Снаружи дверь запиралась на засов со здоровенным висячим замком.

— Клетка для задержанных.

— И многих задерживаете?

— Ни одного не было.

— Так зачем клетка?

— Положено иметь!

Первый обход прошёл без происшествий. Ущербная луна светила на совесть, между многочисленными управами дзайбан-бугё были проложены аккуратные дорожки — и впрямь, гуляй не хочу!

Вернувшись в караулку, братья заварили чаю. Отнесли по чашке стражникам на главных воротах, поболтали о пустяках.

— На второй заход?

— Идём.

Пронзительный вопль застал их возле налоговой управы. Оба подскочили на месте, завертели головами: кто?! что?! откуда?!

— Воры!!!

— Бандиты!!!

И миг спустя:

— Пожар!!!

— Стража!!!

Вопли неслись со стороны управы Карпа-и-Дракона. Женский голос показался Дадзаю знакомым. Братья рванули что есть ног, не разбирая дороги.

— На помощь!!!

— Убивают!!!

Здание управы. Пустое, тёмное. Движение? Никакого движения. Двери плотно закрыты.

— Караул!!!

— Да где ж вы, бездельники?!!

Зады канцелярий. Квартальная стена. Калитка.

Заперта? Незаперта!

Во дворе, под дикий хруст гравия, с хриплой руганью метались тени. Одна рванула к братьям, братья рванули плети из-за пояса.

— Стража! Стоять!

— Это я, болваны!

Вовремя завопила: братья чуть не угостили Манци плетями. Девица проворно юркнула за их спины, и уже оттуда, громко пыхтя, сообщила:

— Бандиты!

— Сколько?!

— Трое! Дверь ломают!

И указала рукой в сторону приземистого строения без окон. Там, как уже знали братья, обитал безликий урод — каонай.

— Ночная стража!

— Эй, вы!

— Стоять на месте!

— Шли бы вы, откуда пришли, — грубо ответили братьям.

От стены шагнул двуногий бык в короткой куртке. Кроме этой куртки, да ещё набедренной повязки, на быке ничего не было. Он тоже пытался отдышаться: погоня за вёрткой Манци далась ему нелегко.

— Мы вас не видели, — поддержали быка из темноты, — вы нас не видели.

— Разойдёмся по-хорошему, да?

Ещё двое, увидел Дадзай. Стараясь не шуметь, что в данной ситуации утратило всякий смысл, они всё ещё пытались взломать дверь в пристанище каонай.

— Не будет по-вашему! — грозно воскликнул Сикура. — Сдавайтесь!

И взял обе плети на изготовку.

— Плётки?! — расхохотался бык. — Серьёзно?!

Он сунул руку за спину.

В лунном свете мертвенно блеснуло лезвие мясницкого тесака.

— Убью!!!

И, размахивая тесаком, в вихре бликов он налетел на братьев.

Нет, не налетел. Не долетел.

Длинные плети Дадзая и Сикуры хлестнули быка одновременно: крест-накрест по морде, с оттяжкой. Несчастный заорал, выронил тесак. По инерции он пробежал ещё два шага — и малые плети не замедлили вступить в дело. Одна удавкой захлестнула горло, другая обвилась вокруг ноги. Рывок, и вот злодей, хрипя, лежит на земле, а братья навалились, крутят руки назад.

Ох и бычара, однако!

— Берегись!!!

Это Манци. Очень вовремя. Ну, почти.

Взломщики спешили на помощь товарищу. Вот теперь да: налетели, прорвались. Братья отступали, отбивались рукоятями плетей, а на них наседали двое громил с малайскими крисами. Волнистые клинки порхали вспугнутыми птицами, клевали, норовили оставить зарубку на память. От таких раны плохие: гноятся, не заживают. Хорошо хоть Дадзай, прежде чем сцепиться со взломщиками, успел огреть лежащего быка рукоятью по затылку. Его нам только не хватало!

Острое лезвие вспороло одежду, рассекло кожу. Брызги горячей слюны обожгли щёку. Чужой крик; нет, не чужой — это Сикура, ему больно. Крик брата придал Дадзаю ярости и сил. Сбив крис в сторону, он пнул мерзавца в колено, добавил торцом рукояти в скулу. Что-то хрустнуло: рукоять или скула, не разобрать. Бросив плеть в лицо противнику, Дадзай ударил кулаком — как бил во дворе по макиваре, как учил отец.

Ага, лёг, красавчик. Встаёт?

Не встаёт.

— Сикура!

Из плеча Сикуры хлестала кровь. К счастью, громила, что бился с братом, решил не испытывать судьбу — и пустился наутёк, птицей взлетев на стену и спрыгнув на другую сторону.

Гнаться за ним Дадзай не стал. Первым делом он туго перетянул поясом плечо Сикуры выше раны, убедился, что кровь больше не течёт, и лишь тогда позволил себе оглядеться. Из буйной троицы остался один, — тот, который так славно хрустел. Умника и след простыл; бык тоже очухался и взял стену приступом, сбежав самым позорным образом.

Что ж, один пленник лучше, чем ни одного.

Дадзай позаимствовал у бесчувственного налётчика пояс, прикинул, как лучше вязать. Обернулся: что там Сикура? На миг обернулся, на какой-то жалкий, ничтожный миг…

— А-а-а!

Разворачиваясь по-волчьи, всем телом, Дадзай увидел, как песчинкой, подхваченной ветром, отлетает прочь щуплая Манци. Налётчик выронил крис, который успел тайком подобрать, снова потянулся к оружию, и Дадзай с силой опустил ногу на запястье громилы.

Сегодня был день хруста. Вернее, ночь.

Пленник замычал, заскрипел зубами.

— Будешь дёргаться, — пинком Дадзай отбросил крис подальше, — вторую сломаю.

Он шагнул к Манци, помог ей встать.

— Цела?

— За собой следи! — огрызнулась злючка.

— Ты ему на руку наступила?

— Нет, ты!

— Так ты ж первая, да?

— Лёгкая я… Он рукой дёрнул, я и улетела.

И прежним, оскорбительным тоном:

— Была б жирной, как ты, тебя бы и не понадобилось!

Вот ведь, растерянно подумал Дадзай. Когда б не ты, заноза…

Он хотел поблагодарить Манци, но та уже куда-то сбежала.

— Выходит, они ломились именно в тот в дом, где поселили каонай?

Я оглядел моё побитое, но бравое воинство:

— Больше никуда не лезли?

— Больше никуда, — подтвердила Манци. Братья Мияги кивнули.

— Может, думали, — предположил Сикура, — там ценности, раз заперто?

— Точно, ценности, — я одарил его кривой ухмылкой. — Где сейчас каонай?

— Мы отвели его в подвал.

— В мою мастерскую!

— Велели закрыться изнутри…

— Там крепкая дверь и дубовый засов.

— Хорошо, — оценил я старания подчинённых. — Где задержанный?

— Сидит в клетке, господин.

— В клетке?

— Прошу за мной.

Фонари в руках Дадзая и Манци осветили караулку изнутри. Я увидел решётку из дубовых брусьев, дверцу в половину человеческого роста, запертую на засов и навесной замок. В клетке кто-то сидел, но задержанного не удавалось толком рассмотреть.

— Тащите его сюда!

— Да, господин!

— Сейчас, господин! Лязгнул замок. Отъехал засов.

— Эй, ты! Вылезай, живо!

Живо не получилось. Руки пленника были накрепко примотаны к туловищу дюжиной витков прочной верёвки. В итоге Дадзаю пришлось ухватить задержанного, согнувшегося в три погибели, за плечи и буквально выволочь из клетки. Пленник не удержался на ногах, растянулся на полу и хрипло застонал.

— Поднимите его.

Бандит был обнажён по пояс. Ага, татуировки: тигр, пион, волны. А это что-то новенькое! Огненная птица? Фудзи упоминал её, когда описывал своих стражей. Ниже было набито что-то ещё, но рисунок скрывала верёвка.

Развязать? Нет, успеется.

— Манци, взгляни.

Девушка шагнула ближе, подняла фонарь над головой.

— Что это за птица?

— Это хидама.

— Кто такая?

— Демон. Вредоносный блуждающий огонь. Прячется на кухне, за горшком для тушения углей. А уж если вылетает, всё вокруг сжигает.

— Твоя работа?

— Моя, — без колебаний подтвердила Манци.

— Узнаёшь этого мерзавца? Кто таков? Кому служит?

— Понятия не имею! — окрысилась девица. — Они мне все на одно лицо. Я их стольких переколола! И птиц целую стаю набила. Имён не спрашиваю: меньше знаешь, крепче спишь.

— Что означает хидама?

— Хитрость, скрытность, уничтожение, — отбарабанила Манци.

— Ясно.

Ничего мне не было ясно. Но это дело поправимое.

— Эй, ты, повернись! Твоё имя? Громила замычал.

— Отвечай!

Пленник скривился, будто я у него не ответа требовал, а зуб клещами рвал. Я отобрал у Манци фонарь, поднял повыше. Челюсть громилы с левой стороны вспухла дыней с багрово-фиолетовой кожурой.

— Кому служишь? — попробовал я ещё раз.

В ответ — сдавленное мычание и гримаса боли.

— У него челюсть сломана, — грустно доложил Дадзай.

И стал ждать порицания.

Я не винил Дадзая: он сражался за свою жизнь. Брата спас, преступника задержал. За что его винить? Его наградить следует! Только мне что прикажете делать? Какой прок от задержанного, если он немой? Может, он хотя бы грамотный?

Позже, решил я. Успеется.

— Заприте его. Как рассветёт, пошлите за лекарем.

— А я ещё перед сном думал, — мрачно заметил Широно, — что мне везёт. Удача, думал я. Вот она, удача! Врагам моим такую удачу…

— С чего вы так думали? — удивился я.

— В кости выиграл. Зашёл в игорный дом… Дальнейший рассказ Широно я слушал с неослабевающим интересом. Оказывается, вчера вечером, перед тем как прийти со службы домой, господин дознаватель нашёл ближайший игорный дом — восточный выход из порта Нисимура, за складами с шёлком и пряностями — и решил заглянуть, развеяться. Встретили его с распростёртыми объятиями, выделили лучшее место, напротив бросальщика костей, угостили саке.

За счёт заведения, между прочим!

Раз угостили, два угостили, три угостили.

— Тут мне удача и попёрла. Ставлю на чёт, выпадает чёт! Ставлю на нечет, выпадает нечет. Монета за монетой, десять рё выиграл! А бросальщик мне и говорит: «Вы, господин хороший, заканчивайте играть. Лимит удачи выбран, шли бы вы домой!» Я спрашиваю: «А если не пойду?» Думал, он охрану кликнет, подерёмся напоследок. Нет, не кликнул. Глянул на меня с укоризной и пальцем погрозил: «Приличные люди так не поступают. Если к вам со всей душой, так надо и меру знать. Идите домой, прошу вас!»

— А вы что? — спросил я.

— А что я? Пошёл домой. Приличные люди, надо же!

«Если у вас возникнет нехватка средств, — вспомнил я слова госпожи Тэру, — зайдите в любой игорный дом, какой есть в Нахе или на окрестных почтовых станциях, и сыграйте в кости!» А госпожа Ифа добавила: «Уверена, вы обязательно выиграете. Я вижу на вашем лбу отблески удачи».

Видимо, не только мой лоб блестел от удачи.

— Больше не играйте, — строго велел я Широно. — Только если очень нужны деньги. Если же не можете удержаться, играйте по маленькой, и уходите. Десять рё? Чтобы это было в последний раз!

— Но почему? — изумился Широно. Я вздохнул:

— Позже объясню. Сейчас не до того…

— Ну, знаете! Это уже чересчур!

— Чересчур, — согласился я, думая вовсе не о игральных домах, а обо всём, что успело произойти вокруг моей новенькой управы, где я боялся помереть со скуки. — Вы правы, это уже ни в какие ворота не лезет…

— Ещё как лезет, — бросил Широно, отворачиваясь. — Один за другим! Словно им тут мёдом намазано! Врагам моим такие ворота…

— Доброе утро!

В мой кабинет, где мы приходили в себя после бурных событий, вошёл секретарь Рюхо. За плечами он нёс объёмистый, но, судя по всему, не слишком тяжёлый мешок из рогожи.

— Что у нас стряслось?

— Утро, — Широно поджал губы. — Врагам моим такое утро…

Сегодня бывший тенгу много чего желал своим врагам.

— Утро? — удивился я. — Уже утро?

— Рассвело, — подтвердил секретарь. — Так что у нас?

— Налёт, — кратко объяснил я. — Погром.

— А почему на воротах никого нет?

— Лечатся. Пострадали.

— А налетал-то кто? Зачем?

— Злодеи. Фудзи выкрасть хотели.

— Надо же! — огорчился Рюхо. — А я всё пропустил!

— Завидую, — буркнул я. — Что в мешке?

— Маски, господин.

— Какие ещё маски?

— Карпов. Я три штуки принёс, на всякий случай. Вот же! Совсем забыл с этими налётами.

— Показывайте, Рюхо-сан.

Секретарь развязал мешок и достал верхнюю маску. Карп был — загляденье! Куда как лучше наших, акаямских. Рот приоткрыт, глаза выпучены. Усы свисают на ладонь, не меньше. Таких карпов называют уцуримоно — чёрных с разноцветными пятнами.

Хоть сейчас в драконы!

— Дайте-ка сюда.

Маска оказалась лёгкой и прочной. Я её чуть было не надел для пробы, но вовремя вспомнил, кто я, и для кого предназначены эти маски. Позору не оберёшься!

— Что, успели сделать? Так быстро?

— У мастера лежали заготовки для львов. Он сразу сказал: забирайте вечером. В смысле, вчера вечером.

Для львов? С другой стороны, если карп может стать драконом, почему бы льву не сделаться карпом?

— Из чего они?

— Каркас из бамбуковой щепы и лиан, — принялся объяснять Рюхо. — В отдельных местах укреплены дощечками из дерева кири[11]. Обшивка из ткани, покрытой лаком. Усы — вощёные шерстяные шнуры.

— Моим врагам такие усы, — эхом откликнулся Широно.

— Это хорошо, — думая о своём, заметил я. Секретарь шагнул ближе:

— Что хорошо? Что усы из шерсти?

— Моим врагам такое хорошо, — добавил Широно.

— Что маски готовы, — бросил я. — Очень даже хорошо.

И ничего не стал уточнять, несмотря на вопросительные взгляды сослуживцев.

— Господин старший дознаватель!

В кабинет вихрем влетел посыльный — тот самый, что разбудил нас ночью.

— Скорее! — он рухнул на колени, ткнулся лбом в пол. — Вас зовут!

— Что случилось?

— Кошмар! Тихий ужас!

— Моим врагам такие кошмары, — выругался я. — Каждую ночь!

Широно кивнул.

В караулке нас и впрямь ждал тихий ужас.

Сквозь решётку, отделявшую основную часть помещения от клетки для заключённых, было ясно видно, что наш пленник уже не сидит, прижавшись спиной к стене, а стоит, повернувшись к стене лицом. Руки его по-прежнему были примотаны к голому торсу дюжиной витков верёвки, иначе они давно бы безвольно повисли вдоль тела. Колени пленника обмякли, согнулись, ноги не выглядели достаточной опорой, способной удержать этого громилу.

Почему он ещё стоит?

Я подошёл ближе, заглянул сбоку.

Из стены торчал железный, загнутый на конце крюк. Вернее, крюк одним концом торчал в стене, а другим — в горле пленника, уходя под подбородок. Острый край крюка выглядывал из затылка, слегка раздвинув густые волосы мертвеца. Часть волос слиплась от крови в неприятный колтун.

На грудь кровь тоже натекла, и в больших количествах, добавив красок и пиону, и огненной птице. Птица давно взлетела бы из этой липкой лужи, если бы могла.

Когда б не крюк, пленник давно бы упал.

— Что за крюк? — спросил я. — Зачем он здесь?

— Фонарь вешали, — дрожа от страха, откликнулся стражник, чьего имени я не знал. — Раньше вешали, потом перестали. А крюк остался…

Двое стражников, каких подменяли ночью братья Мияги, примчались к главным воротам только что. буквально вместе с нами. Бежали они сломя голову, вне сомнений, ожидая неминуемой кары. Ладно, не моё дело.

— Почему не выдернули?

— Виноваты, господин! Умоляю простить!

Я хотел обозвать стражника последними словами, но вспомнил, что и сам не обратил внимания на злополучный крюк, когда пленника запирали в клетке, и промолчал.

Что теперь кричать, что гневаться?

Поздно.

— Снимите его, — приказал я.

— Вынести прочь, господин? Мертвяка, а? Вышвырнуть за ворота?

— Пока пусть лежит здесь.

— Вонять начнёт, господин…

— Ничего, потерпишь!

— Да, господин.

— И никому ни слова! Пленник жив-живехонек, сидит под охраной. Поняли?

— Да, господин!

— Этот уже не заговорит, — пробормотал Широно, мрачней тучи. — Цела у него челюсть или сломана, он замолчал навсегда.

— Пустое, — возразил я. — Обойдёмся. И указал рукой за пределы караулки:

— Главное, чтобы там думали, будто он говорит. Надо, чтобы они боялись.

— Где — там, Рэйден-сан? Кто — они?

— Собирай наших, — вместо ответа приказал я. — Кто там ещё стоит на ногах? Всех собирай, каждый человек на счету.

— Манци брать? — деловито осведомился Широно.

— Нет! Пусть сидит в управе.

Выходя из караулки, я бросил последний взгляд на мертвеца. Решётка скрадывала часть увиденного, и казалось, что пленник просто встал лицом к стене, размышляя о каких-то будничных вещах.

Мне тоже нужно было всё хорошенько обдумать. Только мои мысли были не очень-то будничными.

Расстались мы у ворот квартала Цубойя.

Выслушав надлежащие указания, все врассыпную двинулись вперёд, делая вид, что незнакомы друг с другом, и вскоре скрылись из виду. Последней мимо меня шмыгнула Манци, — пока мы шли по городу, от порта к центру, она тише мыши кралась за нами, стараясь быть незаметной, как шпион синобу[12] Она так сильно старалась, что мои спутники демонстративно не смотрели в её сторону, вздыхали, хмыкали — и время от времени поглядывали на меня, ожидая распоряжений.

А что я? Я её не замечал.

Вот как сейчас.

У ворот я задержался, зайдя в лавку с амулетами. Приобретя то, на что рассчитывал с самого начала, я велел завернуть покупку в дорогущую рисовую бумагу, украшенную изображениями целой клумбы цветущих пионов, — богатство и успех! — после чего продолжил свой путь.

Вскоре я уже стоял у дома начальника Канасуку.

И стоял не один: за моей спиной переминался с ноги на ногу безликий Фудзи в новеньком, хотя и дешёвом кимоно, также купленном по дороге, и верёвочных сандалиях. Маску карпа он нацепил ещё в управе — и в пути время от времени спотыкался: не привык смотреть через рыбий рот и другие, предназначенные для этого отверстия. Фудзи вообще плохо понимал, что ему следует делать и как себя ввести. К счастью, мне и не нужно было, чтобы он что-нибудь понимал. Сопровождает, и ладно.

— Твой хозяин ещё не вернулся? — спросил я выбежавшую служанку.

— Нет, господин. Да вы, небось, и сами знаете!

— А хозяйки дома?

— Да, господин.

— Спроси, не соблаговолят ли они меня принять?

— Да, господин!

Вернулась она, сияя полной луной:

— Хозяйки нижайше просят вас пройти в дом. Они счастливы, что вы почтили наше скромное жилище своим присутствием! Им очень стыдно, что вам пришлось так долго ждать у входа. Ваш актёр пройдёт вместе с вами?

— Это не актёр, — я громко рассмеялся. — Это мой слуга.

— Простите мою оплошность, господин!

— Ничего, пустяки. Он обождёт у дверей.

Шагая по коридору, я изо всех сил боролся с желанием пройти в ту комнату, где вчера меня ждала бочка с горячей водой. После бурных событий этой ночи это казалось истинным раем.

Пристойность победила, я зашёл в гостиную.

— Рэйден-сан!

— Как мы рады!

— Рэйден-сан, вы чудесно выглядите!

— Чем мы можем вам услужить?

— Я чудесно выгляжу, — согласился я, чем вверг женщин в некоторое изумление. — Бессонница идёт мне на пользу. Был бы здесь мой начальник из Акаямы, он бы подтвердил! Что же до услуг, так всё наоборот: это я принёс вам подарок. Примите, умоляю!

И выставил на стол небольшой свёрток.

— Ой, что же это?

— Вы нас балуете!

— Нет, мы не смеем!

— Мы одним глазком…

Женщины кинулись разворачивать свёрток. Вскоре нашим глазам явились две львиных собаки, — сисы, или как их там! — искусно вырезанные из красноватого, сладко пахнущего сандала. Во всяком случае, в лавке меня клятвенно заверили, что это настоящий сандал, а не жалкая подделка.

— Какая прелесть!

— Восхитительно!

— Рэйден-сан, у вас тонкий вкус!

— Вы подлинный ценитель!

— Снаружи у дверей ждёт мой слуга, — спохватился я. — Это безликий Фудзи, как я вам уже говорил. Нельзя ли его накормить? Надеюсь, это не слишком дерзкая просьба?

— Безликий! — ахнула госпожа Тэра.

— Разумеется, он получит еду, — заверила госпожа Ифа. — Эй, кто там!

Вбежала уже знакомая мне служанка.

— Он должен есть в одиночестве, — предупредил я. — Для приёма пищи ему придётся снять маску. Никому не следует видеть то, что у него вместо лица. Поверьте, это невыносимо.

— В задней части дома есть кладовка, — после некоторого размышления объявила госпожа Ифа. — Его отведут туда. Туда же принесут и еду, после чего вашего слугу оставят в полном одиночестве. Вы сказали, его зовут Фудзи? Странное имя для слуги, не находите?

Я пожал плечами:

— Это имя дал ему я.

— А как его звали раньше? Он вам не сказал?

— Сказал. Но я не в состоянии произнести его прежнее имя. Он много чего сказал, о чём мне следует умолчать. Служба, понимаете?

Женщины переглянулись.

— Я лично распоряжусь, — сказал госпожа Ифа. И вышла.

Пока её не было, мы с госпожой Тэрой любовались собаками.

Театр, думал я. Мой вечный театр. Даже сейчас.

Явление первое

Тэра (смех её похож на журчанье ручья):

Вы не представляете, как я счастлива видеть вас.

Весь город уже знает, что творилось ночью в вашей управе.

Налёт, да?

Надеюсь, вы не пострадали?

Рэйден:

Да, налёт.

Нет, я не пострадал. (делает шаг назад, кланяется).

Благодарю за беспокойство.

Я глубоко тронут вашим вниманием.

Тэра (она всё не может успокоиться):

Мерзкие злоумышленники!

Кто же решился на такое преступление?

Пленники уже признались в своих гнусных,

своих чёрных замыслах?

Рэйден берёт одну собаку, вертит в пальцах. Пауза затягивается.

Рэйден:

Знаете, Тэра-сан,

под арестом люди меняются,

их начинает мучить совесть.

Совесть — она ведь похожа на огненную птицу.

Обычно она прячется на кухне за горшком для тушения углей,

как невинный, безобидный,

давно угасший уголёк.

Но стоит человеку попасть за решётку,

узнать, что ему грозят пытки…

О, тогда совесть расправляет крылья,

взлетает стрелой и устраивает настоящий пожар.

Тэра:

Пожар?

Что за пожар?

Почему, из-за чего?!

Рэйден:

Арестованный торопится,

спешит признаться в чём угодно.

Он выплёвывает слово за словом,

словно ему поджаривают пятки,

или суют факел подмышками.

Спроси его, не готовил ли он покушение на будду Амиду,

и он воскликнет: «Да!»

Тэра:

Какой ужас!

Я сейчас лишусь чувств!

Рэйден:

Умоляю о прощении.

С такой службой, как у меня,

черствеешь сердцем.

Я забыл, что говорю с хрупкой лилией,

а не с суковатыми чурбанами.

Ещё раз прошу простить меня.

Возвращает собачку на стол.

Поставьте их на видное место (его тон более походит на приказ).

Вы сказали, что они отгоняют зло?

Полагаю, здесь найдётся достаточно зла,

которое следовало бы отогнать.

В этом доме было две сисы с выпученными глазами,

с мужскими гривами львов.

Теперь будет четыре.

Тэра (изумившись):

Что вы имеете в виду?

Ифа (возмутившись):

Что за намёк?

Коридор опоясывал дом, в точности как в центральном здании загородного дзайбан-бугё. Женщины спешили и очень старались не показывать этого. Кто другой, наблюдай он за госпожой Ифой и госпожой Тэрой, решил бы, что им просто любопытно.

И впрямь, что за шум во дворе? Почему бы и не взглянуть? Тем более что слабых женщин сопровождает никто иной, как господин старший дознаватель, который в случае чего защитит бедняжек от орды демонов!

Впрочем, о чём это мы? Какие демоны в доме начальника Канасуку, средь бела дня? Так, мелкое недоразумение. Старший дознаватель желает выяснить, что там? Кто мы такие, чтобы ему перечить?

И да, нам тоже интересно!

Раздвижные двери вели на веранду, веранда же выходила на задний двор. В правой части двора буйная зелень намеренно запущенного сада соседствовала с хозяйственными пристройками и сараями, скрадывая их очертания. Я впервые видел подобное: смесь дикой, природной красоты и деловитой людской рачительности.

Левая часть двора представляла собой ровную, примыкавшую к забору площадку для въезда и выезда повозок, паланкинов и верховых. Ага, вот и паланкин, похожий на пузатую корзину с жердями-ручками. От собратьев его отличало отсутствие окошек и наружный засов на дверце, во избежание недоразумений. А вот и недоразумения: целых два, и не мелких. Их что, из одной формы отливают?

Госпожа Ифа охнула и зажала рот ладошкой.

Госпожа Тэра ахнула и зажала рот ладошкой.

Двое угрюмых громил — братья-близнецы нашего самоубийцы — прижались спинами к забору. Один скособочился, держась за то место, где у обычных людей находится печень, — не знаю, что там находилось у него, но громила боялся, что оно вот-вот вывалится. Второй, согнувшись в три погибели, обеими руками держался за другое место, о котором неловко говорить в женском присутствии, — если, конечно, мы имеем дело не с дешёвыми каси дзеро, шлюхами с набережной.

Оба были при оружии. Обнажить мечи — боевые, стальные! — громилы не пытались. Попыток отклеиться от забора они также не предпринимали, поскольку путь им загораживал архивариус Мияги со знакомым веслом в руках.

Я прямо залюбовался!

За спиной архивариуса воздвиглись его сыновья: раненые, перебинтованные, но преисполненные возвышенной бодрости, с плетями на изготовку. Чуть в стороне стоял Широно, — достать из-за пояса боккэн он не соизволил, так стоял, — а у паланкина в некоторой растерянности топтался секретарь Рюхо с бамбуковой палкой в руках. В палку секретарь вцепился, как утопающий в спасительный обломок доски, явно не зная, что ему делать.

Рядом с Рюхо приплясывала возбуждённая Манци.

— Нижайше прошу прощения! — Широно указал на девицу, пытаясь напустить на себя виноватый вид, в чём не слишком преуспел. — Разве ж её удержишь?!

— Это ж стихийное бедствие!

— Она сказала, что знает короткий путь!

— На зады…

— Говорит, бывала тут…

— По вызову…

Мне вспомнились неоднократные разносы в кабинете господина Сэки, когда некий Торюмон Рэйден в очередной раз проявлял своеволие, идя наперекор распоряжениям начальства.

И вот карма догнала меня!

Возле паланкина зашевелилась груда тряпья. Ага, вот и Фудзи, а то я уж начал беспокоиться. Руки каонай были связаны за спиной.

Ничего, потерпит.

Фудзи замычал. Ему что, тоже челюсть сломали? Под маской не видно. Ладно, выясним. Главное, что живой.

Я грозно нахмурил брови:

— Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость!

Все демонстративно задрожали.

— У меня с вами будет отдельный разговор!

И с приятной улыбкой я обернулся к женщинам:

— Не извольте беспокоиться, это всё мои люди. А та парочка у забора, надо понимать, ваши? Если так, волноваться не о чём, опасности нет.

— Это…

— Это совсем не то…

— Не то, что вы думаете…

— Ах да, конечно! Это люди начальника Канасуку!

Как я мог забыть?

— Вы…

— Мы…

— Уверен, всему найдётся объяснение! Я ведь старший дознаватель, помните? Распутывать загадки и изобличать преступников — мой долг. Но для начала я хочу удовлетворить любопытство госпожи Тэры.

— Моё любопытство?

Дочь начальника отступила назад.

— Разве не вы изъявляли желание увидеть каонай без маски? Я сегодня добр. Только для вас, один раз!

Театральным жестом я сдёрнул с Фудзи маску карпа.

— Смотрите! И не вздумайте отвернуться!

Госпожа Ифа содрогнулась.

Госпожа Тэра судорожно сглотнула. Обе качнулись, но устояли.

Да, то, что у каонай вместо лица — зрелище не из лучших, особенно с непривычки. Вернуть маску на место я не спешил. Урок должен быть усвоен.

— Вот что бывает, когда некто пытается торговать запретным. Преступная сделка? Желание использовать закон будды Амиды в корыстных целях? Справедливое воздаяние выглядит именно так.

Я и сам глянул на безликого. С челюстью у Фудзи всё было в порядке, насколько вообще что-то может быть в порядке с лицевой плотью каонай. Просто рот ему плотно заткнули тряпичным кляпом, который удерживала верёвка, туго затянутая вокруг головы.

Мне бы сказали, что ты сбежал, молча произнёс я, обращаясь к Фудзи. Сбежал из дома, оставшись один в кладовке; сгинул без следа, по неизвестной причине, — кто поймёт мотивы каонай?! — и они сокрушены этим печальным известием.

Да, они сказали бы именно так.

Если бы их затея удалась, ты стал бы для всех беглецом, а для себя — покойником. Лодка отплывает от берега, нож в сердце, труп за борт, и ты идёшь на корм рыбам.

— Развяжите ему руки, — распорядился я, возвращая маску на место. — Кляп он сам вытащит.

— А с этими что делать?

Широно указал на громил.

«Поколотить? Связать? Препроводить в тюрьму? — явственно читалось на лице бывшего тенгу. — Только прикажите, мы с радостью!»

— Гоните их взашей!

Широно был разочарован.

— Вы двое! — я обернулся к громилам. — Отныне и до особого распоряжения вам запрещено покидать город Наху и менять место жительства внутри города. Стража на выездах и в порту будет предупреждена. В любой момент вы можете быть вызваны для допроса. Вам ясно?!

— Ясно, начальник…

— Ясно…

Вызывать их я не собирался. Говорил я это для женщин, пусть слышат.

— Если ослушаетесь, пострадают ваши семьи! А вас всё равно поймают, и наказание будет стократ суровей! Эй, Фудзи!

— Да, господин!

Каонай успел освободиться от кляпа.

— Тебя покормили?

— Нет, господин.

— Вот беда, — сокрушённо вздохнул я. — Беда, и всё тут!

И обернулся к женщинам.

— Я могу быть уверен, что мой слуга на этот раз не останется голодным?

— Вы нас арестуете?

— Посадите в тюрьму?

— Отдадите под суд?

— За что? — удивился я. — За попытку корыстного фуккацу? У меня нет доказательств, что это устроили именно вы. Фудзи вас и словом не упомянул. Кроме того, за такое карает будда Амида, а не власти. Я пугал вас в прошлый раз, когда говорил про наказание.

— Нет, за…

— За ночной налёт на управу? Пленный налётчик покончил с собой, не сказав ни слова. Двое других сбежали, и вряд ли я их найду. А даже если найду? Что я предъявлю суду против вас? Как докажу, что налётчиками были именно эти люди? Ваши люди?

— Нет, за…

— За попытку похищения моего слуги? Да, тут у меня есть и факты, и свидетели. С другой стороны, вы всегда можете сказать, что вышло досадное недоразумение.

— Какое тут может быть недоразумение?!

— К примеру, в доме не нашлось еды. Или вы не захотели кормить гнусного каонай в своём доме. Вот и поручили слугам тихо-мирно отнести его в безлюдное местечко, где и накормить до отвала. А мои служащие не поняли ваших благородных намерений, вот и вышел скандал.

— Он издевается, — сказала госпожа Ифа, обращаясь к госпоже Тэре. — Они все такие: издеваются, чтобы получить удовольствие. Яматонтю ещё хуже наших, местных. Я хорошо знаю их породу.

Похоже, прошлое жены начальника было своеобразным.

Мы сидели в гостиной. Пили чай. Я и мачеха с падчерицей. Больше никого. Две львиные собачки, забытые на столе, пучили на нас глаза. Подарок, да. Поглядеть со стороны, так…

Да, помню. Я уже говорил.

Не на что тут глядеть со стороны.

— Я не стану вас преследовать, — сказал я самым скучным голосом, на какой был способен. — Могу, но не стану. Всё, что произошло, уже произошло, ничего не поправишь. Во второй раз вы триста раз подумаете, прежде чем решитесь продать кому-нибудь подобный товар. Я прав?

— Вы правы, — тихо откликнулась госпожа Тэра.

— Я хочу, чтобы вы оставались на свободе.

— И молчали, — добавила госпожа Ифа.

— Почему же? — удивился я. — Напротив, я хочу, чтобы вы говорили. Твердили направо и налево, пока не сотрёте языки до корня. Рассказывали всем знакомым и незнакомым, что бывает, когда хочешь торговать фуккацу. Там, откуда я родом, в этом нет нужды, а здесь… Я хочу, чтобы пошли слухи. Пошли? — побежали, понеслись стрелой!

В глазах женщин вспыхнул огонёк понимания.

— У вас были сообщники, — продолжил я, довольный результатом. — Не отпирайтесь, я знаю! Меня не интересуют их имена. Сообщников предупредите первыми. Если что, я их из-под земли достану. На Окинаве возможны казни? Отлично, мне это нравится. Мне всегда нравилось то, что в новинку.

Пион и волны, вспомнил я нашу первую встречу. Сейчас жена и дочь начальника Канасуку были одеты иначе, но да, пион и волны. После всего, что было, пион увял, а волны улеглись.

— Если мы станем рассказывать, что мы сделали, — начала было госпожа Ифа, — на нас рано или поздно донесут. Вам же и донесут…

— Рассказывайте не о себе, — перебил я её. — Ссылайтесь на меня, на моих служащих. На кого угодно! Пусть об этом говорят все бросальщики костей в игорных домах, все охранники, все о-цути[13], кто выбивает деньги из проигравшихся должников. Прикажите им! Если понадобятся страшные подробности, загляните в архив моей управы. У архивариуса Мияги есть копии давних дел, в том числе и о корыстных фуккацу. Я разрешу ему поделиться этим с вами.

В горле запершило. Я залпом допил остывший чай.

— Сплетни — тоже товар. Продавайте без счёта! Указывайте на моего слугу, как на ужасный пример. Вам ясно?

— Ещё чаю? — спросила госпожа Тэра.

— Пожалуй, — согласился я.

С лёгким скрипом отъехала дверь. В гостиную на коленях, непрерывно кланяясь, вползла служанка. Судя по её виду, она бы с большей радостью вползла в клетку с тигром.

— Рис с креветками, — прошептала она. — Две порции мимига. Сладкий картофель с печёной тыквой. Нидзин сири-сири…

— Что? — не понял я.

— Ломтики свиных ушей с соевым соусом, — пояснила служанка. — Две порции. И тёртая морковь с яйцом.

— При чём здесь свиные уши?!

— Ваш слуга, господин. Он всё съел.

— Фудзи?

— Он уже не голоден, уверяю вас.

— Мимига, — задумчиво повторил я. — Нидзин сири-сири.

Я хотел добавить, что, пожалуй, тоже не отказался бы от порции свиных ушей, но этого не понадобилось. Меня и так отлично поняли.

— Господин старший дознаватель! Разрешите войти?

— Кто там? Назовитесь!

— Кабаяма Хисатака! Прибыл согласно вашему распоряжению!

— Входите. Дверь открылась.

Внук опального дзайбана опустился на колени, подполз ко мне и с усердием ткнулся лбом в пол. Я бы сказал, с чрезмерным усердием: уши резанул отчётливый стук. Если он будет и дальше так стараться, лоб себе расшибёт.

Во всех смыслах.

Князь Сацума пошёл навстречу моему пожеланию. Когда гонец, присланный с Окинавы, доложил князю, что я хотел бы видеть среди моих служащих юного отпрыска семьи Кабаяма, о чём и умоляю его светлость со всем надлежащим почтением, — князь не стал наказывать внука за провинности деда. А может, решил, что служба Карпу-и-Дракону под началом Торюмона Рэйдена — вполне достаточное наказание.

Парень прибыл на Окинаву два дня назад, с попутным кораблём. В загородную управу он ворвался галопом, едва не затоптав насмерть всех, кого встретил по дороге. Ко мне домой он тоже ворвался галопом, правда, уже на своих двоих, испугав Каори и разбудив мирно спящую Момико. В отместку за переполох я заставил его более часа просидеть на веранде, в дальнем углу, держа рот на замке, а руки на привязи, а потом сказал, что приму его послезавтра, в Нахе, в моём кабинете.

И до того пусть не показывается на глаза!

В королевском замке Сюри гостили очередные послы из Поднебесной. В связи с этим мы все перебрались за город в ожидании отъезда китайцев. Завтра они собирались отплыть, мы же послезавтра, прямо сутра, возвращались в дзайбан-бугё.

Вот, вернулись.

— Поздравляю с повышением по службе, Рэйден-сан!

— Благодарю.

— Для меня это великая честь! Величайшая!

— Вы о моём повышении?

— Нет, я…

— Ах, вы о себе! Как я сразу не понял! Позвольте узнать, что именно вы считаете для себя великой честью?

С чувством глубокого удовлетворения я отметил, что в моём голосе начали прорезаться брюзгливые интонации господина Сэки. Или это я себе льщу? Зато скучное лицо мне удалось изобразить наилучшим образом, судя по растерянности Хисатаки.

— Ваш вызов, Рэйден-сан… Господин старший дознаватель! Ваш личный вызов на Окинаву — великая честь для меня!

— Тогда, полагаю, вы знаете, с какой целью я вас вызвал?

Он догадывался. Не догадывался, так надеялся. К чести Хисатаки, которую мы только что обсудили, свои догадки он оставил при себе.

— Мне этого не сообщили.

— В таком случае изложите мне ход ваших мыслей.

Хисатака замялся. Я ждал, с наслаждением обмахиваясь веером.

— Думаю, вы и князь Сацума желаете, дабы я примерной службой восстановил доброе имя моей семьи!

— Примерной службой? У вас богатое воображение.

Я указал веером на парня:

— И что же это за примерная служба?

— Я буду служить Карпу-и-Дракону под вашим доблестным началом!

— Немыслимая глупость! Под моим началом?

— Ну, я…

— И в качестве кого же?

— В качестве младшего дознавателя!

В глазах Хисатаки вспыхнула такая безумная надежда, что на миг мне даже захотелось прекратить этот спектакль. Но я подавил неуместное желание. Подчинённые должны трепетать, вот пусть и трепещет.

— Младший дознаватель?! Неслыханная дерзость!

— Я…

Сейчас он скажет, что готов вспороть живот по первому моему требованию. Нет, я не дам ему этого сделать. В смысле, не дам сказать.

— У вас есть хоть капля опыта ведения дознаний?

— Нет, господин…

— Знакомы ли вы с должностными уложениями?

— Изучу! Самым тщательным образом!

— Готовы ли вы честно и со всем усердием исполнять свои служебные обязанности?

— Готов!

— В чём бы они ни заключались?

— Да, господин старший дознаватель!

— Ну, хотя бы один положительный ответ…

Я выдержал паузу.

— Должен вас уведомить, что вы не будете служить под моим началом.

Сказанное тяжёлой глыбой упало в пруд по имени Хисатака. Во все стороны разбежались круги отчаяния.

— Вы не будете служить младшим дознавателем.

На него было больно смотреть.

Всё. Достаточно.

— Вы будете служить под началом дознавателя Барудзироку Широно. В качестве его помощника.

— Да, господин старший дознаватель! Благодарю, господин старший дознаватель! Готов приступить к службе немедленно!

Истинное удовольствие — наблюдать за такими сменами настроения. Так солнце врывается в прореху меж тучами, преображая своим сиянием унылый пейзаж.

— Только не думайте, что служба Карпу-и-Дракону — увлекательное приключение. Головоломные загадки? Изощрённые допросы? Хитроумные ловушки? Засады, погони, битвы с преступниками? Ничего подобного!

Я врал, не краснея.

— Наша работа — это в первую очередь скучная рутина. Протоколы, отчёты, грамоты о фуккацу. Тщательная и подробная фиксация очевидного. И лишь изредка, если повезёт, вернее, если не повезёт…

А вот это правда. По большей части.

— Я готов!

— Бывает, что наша служба — это страдание и боль.

— Я готов!

— Очень хорошо. Идите за мной.

Ему хотелось спросить: «Куда?» Он не спросил.

На протяжении всего разговора передо мной на столике лежали эмблемы со служебными гербами, разбросанные в изящном беспорядке. Да, я видел, каким жадным взором пожирает их юный Хисатака. Нет, я не дал ему эмблему.

Позже дам. Успеется.

Я всё правильно делаю, господин Сэки? И клянусь, мне почудилось, как из дальнего далека донёсся голос моего былого начальства: «А когда вы что-то делали правильно, Рэйден-сан? Не припомню, как ни стараюсь…»

Манци, потирая руки, ждала свою жертву в подвале. Увидев стол с ремнями для привязи, Хисатака заметно побледнел.

— Раздевайся. Ложись сюда, — принялась командовать Манци. — Лицом вниз!

Ощутив, что его привязывают, парень невольно вздрогнул. Вывернул шею, с ужасом уставился на Манци одним глазом. Так, наверное, смотрят на ожившую бамбуковую щётку для татуировок, если она вдруг вздумала тебя преследовать средь бела дня.

— Не дёргайся! Вот же беда…

— Где беда? Что за беда?!

— Твоя спина, дурень! Это ж треска сушёная, а не спина!

С момента нашей последней встречи Хисатака, ранее пухлый и румяный как пончик, исхудал и вытянулся. Одни уши торчали по-прежнему. Должно быть, сказались тревоги и волнения, связанные с опалой семьи. А может, просто время подошло: помню, у меня тоже так было.

— С чем тут работать, скажите на милость?

На самом деле Манци кипела энтузиазмом, хоть и старалась этого не показать. Татуировка «на вырост»? На спине парня, который ещё растёт? Надо рисунок плотнее бить, позже он сам растянется… Карп, значит? Как для младшего дознавателя, только ещё младше? Эскиз есть? Нет? Никто такого раньше не делал? Я буду первой? Спасибо за доверие, начальник! С прицелом на то, что со временем придётся перебивать?

На что?

Ага, понятненько.

В мастерстве Манци я не сомневался, но Хисатаке заранее сочувствовал.

Когда Манци взялась за инструменты, из дальнего угла выступил на свет архивариус Мияги и развернул свиток со служебными уложениями: зачитывать вслух.

Копии дел ждали своего часа.

— Завтра явитесь в управу в Час Зайца[14].

— Да, господин старший дознаватель!

— Манци продолжит работу.

— Да, господин.

— Как следует себя вести, чтобы труд мастера не пошёл прахом?

— Не пить саке. Не ходить голым под солнцем. Тёплая ванна по вечерам. Тёплая, а не горячая! Промокать влажной тканью; промокать, а не тереть! Да, ещё мазь…

— Будете приходить каждый день, пока Манци с вами не закончит.

— Да, Рэйден-сан.

«Как долго это продлится?» — вопрос был написан у Хисатаки на лице. Задаст? Нет, сдержался. И наглеет прямо на глазах. Начал с господина старшего дознавателя, перешёл просто к господину, а теперь я уже снова Рэйден-сан, как при первой нашей встрече.

Молодец.

При случае задам ему трёпку.

— Месяц. Может, полтора.

— Вы читаете мои мысли?

— Читал бы, будь у вас мысли. О, вы ещё сто раз пожалеете, что подрядились на эту службу! Вам всё ясно, помощник дознавателя?

— Да, Рэйден-сан! Благодарю, Рэйден-сан!

И привычное:

— Это честь для меня!

Мечты сбываются. Правда, не совсем так, как нам хотелось бы.

Но это выясняется позже.

— Архивариус Мияги за это время сообщит вам множество полезных сведений. Или вы надеялись, что будете месяц прохлаждаться в подвале?

— Ни в коем случае!

— Внимательно слушайте его. По окончании занятий я приму у вас экзамен. И вытрясу из вас всё, что вы знаете и чего не знаете!

— Я оправдаю ваше доверие!

— Не сомневаюсь. И не ёрзайте! Без зеркала вы всё равно не увидите, что у вас на спине. Тем более, там лишь контурный набросок. Желаете взглянуть, как будет выглядеть ваша спина лет через тридцать?

Я встал. Сбросил с плеч верхнее кимоно. Спустил нижнее.

— Любуйтесь!

Я повернулся спиной к Хисатаке:

— И стремитесь всей душой, ясно? Достигнуть не достигнете, но стремление — это уже награда.

Вчера мастер Гадзёко закончил работать со мной. Уже трижды — ну, хорошо, пять раз! — я любовался моей новенькой татуировкой с помощью зеркала. Переливаясь всеми цветами радуги, могучий карп поднимался против течения, — от поясницы к затылку — превращаясь в дракона. Хвост удлинялся, плавники становились лапами, на голове вырастал рог…

— Ух ты!

Я сделал вид, что не услышал, и без спешки оделся.

— Дозволено ли мне задать вопрос?

— Задавайте.

— Эти две женщины… И все, кто выполнял их приказы…

— Я слушаю.

— Они так и не понесут наказания?

Когда и успел разузнать?

Впрочем, это полезное умение. А вот кое-кому следовало бы держать язык за зубами!

— О каких женщинах идёт речь?

— О торговках перерождениями! Я не знаю их имён.

Уже легче. Некто, напросившийся на головомойку, проявил достаточную осмотрительность. Головомойка усохла до размеров разъяснительной беседы.

— В определённой степени они уже наказаны. Когда же вернётся их муж и отец и обо всём узнает, — а он узнает! — их ждёт ещё немало неприятных моментов. К тому же доказать их вину в суде было бы сложно. Учитывая связи этой семьи…

— Сделка?

Я в нём не ошибся. Схватывает на лету.

— Окинава — остров торговцев. Да, я заключил сделку. Но на своих условиях, а не на тех, что мне подсовывали в яркой упаковке.

— Неслыханная предусмотрительность! Невиданная мудрость!

И он вздохнул:

— Жаль только…

— О чём же вы жалеете?

Хисатака уже понял, что сболтнул лишнего, но отступать было поздно.

— Жаль, что всё уже закончилось! — выпалил парень. — Без меня…

Мы ещё не знали, что всё только начинается.

Окинавский пастушок скакал по перилам веранды.

Красный клюв. Красные ноги. Рябенькое тельце.

Это был очень маленький пастушок, весом не более двух третей кин[15]. Время от времени, пытаясь сохранить равновесие, он дёргал куцым хвостом и забавно взмахивал коротенькими округлыми крылышками. Пастушок водил родство со знатным, можно сказать, княжеским родом журавлей, но несмотря на благородное происхождение он практически утратил способность летать — с такими-то крыльями?!

Поэтому большую часть времени пастушок проводил на земле, собирая с леса Ямбару, а случалось, что и с мелководья близ мыса Хэдо, щедрую дань, — улиток, ящериц, саранчу, мальков. Впрочем, к вечеру он собирался с духом, вспоминал, что он крылат, а на земле царит не только радость наесться до отвала, но и шанс быть съеденным самому, — и вспархивал ночевать на низкие деревья.

Безопасность прежде всего!

В траве у горного, утонувшего в лиственных зарослях храма — хвала богине Кикоэ-огими! — водилось множество улиток и вполне съедобных слизняков. Окраска последних была скромной, не пугающе-яркой, и шустрый пастушок не брезговал слизнями, особенно зимой. Кроме того, паломники, оставаясь на ночь в гостевых домиках при храме, баловали пастушка остатками своей скудной пищи.

У паломника, который вот уже третий месяц в одиночку занимал целый домик, пища была не такой уж скудной. Пастушок имел возможность это оценить, вот и повадился сюда.

— Ваш чай, господин, — сказал слуга. И поправился:

— Начальник. Ваш чай, начальник.

Начальник Канасуку улыбнулся. Это стоило труда и терпения — приучить храмового слугу звать его начальником. Большого значения это не имело, вернее, не имело вообще никакого значения. Но надо же чем-то развлекаться долгими днями и вечерами, доверху наполненными бездельем?

Безделья начальник Канасуку терпеть не мог. Его деятельная натура всячески противилась бессмысленному убийству времени. Ах, если бы не болезнь!

— Спасибо, Катацумури.

Чай остыл. Провинности слуги в том не было. Лекари не рекомендовали Канасуку пить чай горячим, в особенности летом. Да и чай был не чай, а отвар хвощей и багульника, плюс сок лопуха, а также густая настойка из личинок восковой моли.

Когда начальник узнал про моль впервые, его чуть не стошнило.

— Поедешь со мной? — спросил Канасуку.

— В город? — переспросил слуга.

Уже в третий раз Канасуку спрашивал слугу, поедет ли он с ним в Наху, и третий раз слуга переспрашивал, прежде чем отказать.

— Да. Поедешь?

— Извините, начальник.

— Мне нужен такой человек, как ты.

— Умоляю меня простить. Премного благодарен.

— Это значит: нет?

Канасуку закашлялся. Тяжело дыша, вытер рот платком. На ткани остались пятна: красные, как ноги и клюв пастушка. Свернув платок, Канасуку сунул его в рукав. Завтра поеду домой, подумал начальник. Завтра, да. Сезон дождей давно кончился, пора. Не всё ли равно, где харкать кровью: здесь или в Нахе?

Слуга терпеливо ждал, пока кашель отпустит начальника. Лишь теперь Катацумури позволил себе ответить на вопрос:

— Я боюсь города. Не могу там жить.

— Что страшного в городе?

— Люди, начальник.

Пастушок проскакал по перилам поближе. После приступов, случалось, начальника Канасуку охватывал беспричинный гнев. Тогда он хватал миску или плошку с едой, запускал ею в ограду веранды — и пастушку доставалось много вкусной поживы, разбросанной по траве. К сожалению, сейчас гнев прошёл стороной, да и миски поблизости не наблюдалось.

— Здесь тоже люди, — сказал Канасуку. — Жрицы, паломники. Лекари.

Он хрипло засмеялся:

— Я, наконец.

— В городе их много, — вздохнул слуга. — Слишком много. Не столько, как здесь. Я не поеду с вами, простите.

Всё время, которое Канасуку проводил в горном храме Кикоэ-огими, выполняя предписания лекарей, Катацумури прислуживал ему. Хорошо, не всё время — начальник ездил сюда уже пятый год, а Катацумури прибился к храму месяцев девять-десять назад. До него начальника обихаживал сын одной из жриц — мальчишка, чьего имени Канасуку не запомнил, глуповатый и нерасторопный увалень.

Никакого сравнения с Катацумури!

Старшая жрица знала о Катацумури мало. Пришёл, упал в ноги. Умирал от голода. Ноги босые, сбитые в кровь. Одежда — лохмотья. На все вопросы о себе отвечал одно: «Бродяга». Семья? Без роду-племени. Местный язык знал плохо, китайского не знал вовсе. Говорил на языке яматонтю. Хватался за любую работу, вёл себя скромно. Паломники были довольны его стараниями, жрицы тоже.

Крышу над головой и еду в животе Катацумури отрабатывал полностью. Ну и милосердие — оно всегда кстати.

— Я могу увезти тебя силой.

— Не надо, господин. Я сбегу.

— Почему? Мои слуги ни в чём не нуждаются.

— Город, господин.

— Начальник!

— Город, начальник. Люди. Я буду служить вам здесь.

Катацумури встал с колен:

— Я принесу вам ваше лекарство. Вам пора дышать паром.

Пока он ходил за лекарством, Канасуку размышлял о том, что грубая сила не всегда даёт нужный результат. Третий раз он угрожал Катацумури тем, что увезёт его из храма в Наху силой, и третий раз знал, что не станет этого делать. Парень сбежит, нет сомнений. Его придётся охранять. Кому нужен такой слуга? Да и вся доброжелательная расторопность Катацумури исчезнет, рассеется, как утренний туман, принудь его начальник служить под палкой и надзором.

Опять же, жрицы. Им не понравится, если бродягу, пригретого в храме, увезут насильно. Надо быть последним болваном, чтобы из-за такого пустяка поссориться с жрицами Кикоэ-огими. Особенно если ты собираешься приехать сюда ещё раз — и если ты знаешь, что жизнь твоя подходит к концу.

Я сюда больше не приеду, подумал Канасуку. Я лучше умру дома, умру раньше, чем это могло бы произойти, но я уйду из жизни как начальник, и прятаться от смерти больше не буду.

Всё, хватит.

— Кио! — громко закричал пастушок.

— Куи-куи! — откликнулась из леса самка.

— Кио-кио!

— Куи-куи!

И пастушки во всём Ямбару подхватили хором:

— Кио-кио! Куи-куи!

Вот, подумал Канасуку. Даже птицы со мной согласны.

— Уже несу! Вот, начальник!

Из дома выскочил Катацумури с бамбуковым подносом в руках. На подносе исходил паром медный котелок. Запах целебных трав чувствовался даже на расстоянии.

— Садитесь поудобнее…

Слуга опустил поднос на столик перед Канасуку. Начальник наклонился вперёд так, чтобы лицо оказалось над котелком. Катацумури с заботой накрыл котелок и голову Канасуку полотняной накидкой, чтобы драгоценный пар не пропадал зря, рассеиваясь в пространстве.

Про состав отвара Канасуку лекарей не спрашивал. Хватило известий о восковой моли.

— Дышите, начальник, дышите. На здоровье…

За время, проведённое в храме, Канасуку всей душой возненавидел и котелок, и терпкий травяной пар, и себя самого, вынужденного бороться за жизнь не с врагами, а с болезнью. Но после вдыхания пара ему на какое-то время и впрямь становилось легче.

— Дышите, начальник… Вдох. Выдох. Вдох.

Канасуку захрипел. Изо рта его в котелок хлынула кровь. Обмякнув, словно тряпичная кукла, начальник повалился вперёд, лицом в обжигающий отвар. Тело дёрнулось, но это была уже неосознанная судорога, — то ли от ожога, то ли от булькающего выдоха, последнего в бурной жизни начальника Канасуку.

Он так и замер — под накидкой, лицом в котелке.

Слуга, не двигаясь, смотрел на труп.

— Гу-гу-гугуу! — завопили пастушки в лесу. И вдруг завизжали, словно поросята. Это были очень шумные птицы.

— Смерть, — глубокомысленно заметил капитан, приканчивая вторую порцию пшеничной лапши, — это всегда головная боль.

Он ударил кулаком по столу:

— Всегда!

— Ну, не знаю, — Широно почесал в затылке. — Как по мне, умер, и плевать. Лежишь себе холодненький, и в ус не дуешь. Пусть у других голова болит…

— Я про других и говорю, пустая ты башка! — вызверился на него капитан. — Про себя говорю! Тебе-то что, а у меня матрос умер. Время к отплытию, а я не знаю, сколько ещё в порту проторчу!

— Такой ценный матрос? — удивился я. — Без него не отплыть?

И разлил остатки саке по чашечкам.

Эту лапшичную присмотрел Широно. Вы будете смеяться, но хозяина звали Ючи, и даже дядюшка Ючи, как в Акаяме. И лапша здесь была отличная, только по большей части со свининой, чего в Акаяме днём с огнём не сыщешь.

Когда корабль, на котором мы прибыли на Окинаву, вновь и вновь приходил в порт Нисимура, — с товаром или пустой, готовый к загрузке — Широно с капитаном встречались в лапшичной дядюшки Ючи-второго за чашкой саке, как закадычные Друзья.

Время от времени я составлял им компанию.

— Дерьмо-матрос, — капитан уныло махнул рукой.

— Я бы и плюнул, да не могу. Вернусь в Кагосиму, с меня отчёт спросят.

И в три глотка выхлебал жирный бульон, оставшийся после того, как лапша была съедена. В бороде капитана застряли лохмотья водорослей и зелёного лука.

— Отчёт?

— За каждого нашего, умершего на Окинаве, надо отчитаться. Лучше, конечно, привезти тело и предъявить чиновнику по торговле. Да как его довезёшь, по такой жарище? Завоняет мне весь корабль…

Капитан залпом допил саке.

— Соли закупи, придурок, — предложил Широно. — Княжеского сына в соли хранили. Подпортился сильно, врать не стану, но для опознания сошло.

— Сам придурок! — огрызнулся капитан. — На соль деньги нужны. Я свои выкладывать не стану, а казённых — не положено. Разве что сунуть в бочку с морской водой? Сказать по правде, если мне в дзайбан-бугё не выпишут бумагу о смерти, так повезу, куда я денусь?

Сегодня капитан разоделся, как на праздник. Длинное, ниже колен, верхнее кимоно — темно-синее в светлую полоску; из-под него видны края нижнего кимоно цвета сухого песка. Штаны широкие, с завязками на щиколотках, — не самурайские хакама, но что-то похожее. И даже платок на голове завязан так, что смахивает на чиновничью шапку не пойми какого ранга.

Я всё ломал голову, с чего бы такая красота. Теперь понял — он за смертной грамотой собрался, в управу, вот и вырядился. Небось, и взятка позвякивает в рукаве: столбик монет, завёрнутый в бумагу. А что пьяный придёт, так это правильно — увидели бы трезвого, заподозрили бы неладное. Без взятки долго тянуть будут.

— Убили матроса? — спросил я. — Фуккацу?

И с опозданием понял, какую глупость я только что ляпнул. Служебный интерес, как чрезмерно горячий наездник, вскочил на мой язык и погнал галопом по бездорожью. Случись фуккацу, капитан собрался бы не просто в дзайбан-бугё, а ко мне лично, за грамотой, и не в лапшичную, а в управу.

Широно провёл бы допрос, всё чин чином…

— Животом он маялся, — капитан сделал вид, что не заметил моей оплошности. — Два дня кровавый понос, и всё, отмучился. Я боялся, что команда заразу подхватит. Хвала милосердной Каннон, обошлось…

— Хорошо, что обошлось, — глубокомысленно заметил я.

Два месяца, представляете? Два месяца, нет, даже больше двух месяцев прошло с того фуккацу, какое подарило мне слугу Фудзи, и всё это время я маялся бездельем. Лето близилось к концу, мы пережили один тайфун, подкравшийся с востока от острова Минамидайто, — шторм, ливень и ураганный ветер, после чего я по достоинству оценил каменные дома и черепичные крыши, и даже известняковые стенки, затрудняющие въезд в ворота, стали казаться мне чуть ли не родными! — а так, кроме тайфуна, и вспомнить нечего. Ран зачастила в город за покупками, скрашивая скуку поездками в паланкине, Широно через день таскался в игорные дома, — играл по маленькой, заранее предупреждая бросальщика костей, что пришёл не за деньгами, а за удовольствием! — а я дошёл до того, что сидел сиднем рядом с архивариусом Мияги, когда он зачитывал юному Хисатаке уложения и сведения из дел минувших дней, и слушал с таким вниманием, словно опять стал младшим дознавателем. Позор!

Только скучать одному в кабинете было ещё тоскливее.

— С другой стороны, — заметил капитан вдвое глубокомысленней, чем тогда, когда он говорил о смерти, — побег ещё хуже. Это уже не просто головная боль, но ещё и шишка в заднице. Кровью просрёшься, пока разберёшься.

— Побег? — удивился я.

— Какой ещё побег? — подхватил Широно. — Откуда?

Ход мыслей капитана был для нас загадкой.

— Умер — ладно, — пояснил капитан, жестом показывая дядюшке Ючи-второму, что желает третью порцию лапши. — А если сбежал? Тело в управу не предъявишь, грамоту не спросишь…

— Да кто же сбежал?!

— Матрос.

— Какой матрос? Который умер?

— Тупицы, — грустно заметил капитан. — Чурбаны дубовые, сучковатые. Если он умер, куда он теперь сбежит? В преисподнюю?! Совсем помешались со своим долбаным фуккацу! В прошлом году у меня матрос сбежал, зимой, прямо с корабля. Здесь, в Нахе, и смылся, гадёныш…

Мы ждали продолжения.

— Тела у меня нет, — развивал мысль капитан. — Грамоты о смерти нет. Напиши я в отчёте о побеге, с меня в Кагосиме голову снимут и к пояснице пришьют, лицом назад. Не досмотрел! Не любят чинуши, чтобы наш брат чистоземелец своей волей по Окинаве шастал, без особого дозволения. Он, сукин сын, сбежал, а мне куда бежать? Что делать?!

— Причина побега? — деловито спросил я. Плевать я хотел на причину. Просто хотелось чем-нибудь разум занять.

— Любили его очень…

Капитан подмигнул нам обоим по очереди: мне — левым глазом, Широно — правым. Вышло жутковато.

— Прямо на корабле и любили, с самого начала. Сперва в трюме, а потом и на палубе, не таясь. Он уж и не хотел, и вырывался, а матросня лезла.

Слово «любили» в устах капитана прозвучало, как наигрубейший его вариант, употребляемый в дёшёвых борделях, где разрешается всё, недозволенное в иных местах, — анадараке нисуру, «покрывать дырами».

— Я и бранился, и бил их смертным боем, и грозил. А они… Только отвернусь, тут уже и любовь в полный рост.

Он ударил кулаком по столу. Посуда с грохотом подскочила.

— Ржали, жеребцы: «У нас сюдо[16] мы тоже самураи, только морские! Женщина мужчину размягчает, а сюдо благотворно! Оно учит чести, достоинству и чувству прекрасного!»

— А ты что? — спросил Широно. — В сторону глядел?

Лицо его было каменным, страшным.

— А что я? — капитан оскалился по-волчьи. — Мне команду распустить, что ли? Где я новую наберу? Как я судовладельцу простой объясню?! Чинушам по торговле?! И то поди знай, может, новая команда тоже захочет поучить матросика чувству прекрасного? Короче, доучились, сволочи. На третьем рейсе парень и сбежал.

— Любой бы сбежал, — буркнул Широно.

По гримасе бывшего тенгу было видно, что не любой. Он бы не сбежал! А капитан в первом же рейсе остался бы без команды.

— И как дело решилось? — спросил я. Капитан ухмыльнулся:

— Купил я труп. Тут это запросто, если знать, к кому обратиться. Свежий трупак, а что на беглеца рожей не слишком похож… Отплыли мы, я велел к трупаку канат привязать и в море с кормы бросить. Мы за рифы вышли, там акул нет, нормально. Два дня он за нами волокся. Погода хорошая, не оторвался. Я матросов к нему на вахту приставил, следить. Если всё-таки акула, пусть вытаскивают. А если мелкие рыбы объедают, так пускай. Лишь бы в целом сохранился…

Принесли лапшу. Капитан зачмокал, втягивая жирные полоски теста. Рассказ о беглеце и трупе не мешал ему наслаждаться пищей.

— В Кагосиме сдал трупака в управу. Объеденного, вымоченного, какой был. Сказал, что молодой матрос по неосторожности упал за борт. Задохся, от рыб пострадал, всё такое. Еле, значит, выловили и довезли, согласно правилам. Проверяйте! Чинуша нос платком закрыл, отвернулся — и велел сжечь покойника, чтобы не вонял тут. Ну, сожгли, тем дело и кончилось.

— Ты, я вижу, удалец, — Широно сунул руку под кимоно, почесал грудь. — Из пекла с подарками выскочишь!

Я молчал.

Я видел, как корабль идёт по спокойной воде, а за кормой волочится задёшево купленный труп. Где-то там носится в бегах несчастный, замученный похотливыми матросами парень, — мокнет под ливнями, живёт подачками, а всё счастливей, чем в трюме или на палубе, будь они прокляты. И закрывает нос платком брезгливый чиновник, которому без разницы, — того сожгли, этого, лишь бы в отчёте графа сошлась с графой.

— Мне пора, — сказал я. — У меня ещё дела.

Это было правдой.

Но это было ещё и отличным поводом отвлечься от капитанских россказней.

Фудзи ждал меня на улице.

Он не сразу заметил, что я уже вышел, поскольку маска затрудняла боковой обзор. Я не торопил его, с интересом — и определённым раздражением! — наблюдая за происходящим. Уверен, Фудзи был первым безликим во всей Чистой Земле, да и просто первым слугой, если честно, который ожидал возвращения господина так, что ему можно было позавидовать, — и не меньше, чем самому господину.

Есть в лапшичной он не мог по понятным причинам. Да и я бы такого не позволил! Поэтому дядюшка Ючи выносил ему на улицу, к порогу заведения, складной матерчатый табурет, позволяя сидеть сбоку от входа, под фонарём и вывеской. Следом дядюшка выносил миску с разными кушаньями — за счёт заведения! — и специальные палочки для еды, в полтора раза длиннее обычных.

Фудзи, не торопясь, подхватывал этими палочками кусочки свинины, угря или маринованных овощей — и отправлял в круглый, разинутый рот карпа, в смысле, внутрь маски, и дальше, в свой собственный безгубый рот, невидимый для зевак.

Если Фудзи хотел пить, он пил через соломинку. Соломинка также помогала ему справляться с супами и бульонами.

Зеваки радовались, хлопали в ладоши. Время от времени дядюшка Ючи обходил толпу, держа в руках поднос с горячими пирожками, и десяток-другой пирожков всегда обретал новую судьбу, а проворный хозяин лапшичной уносил в рукаве горсть медяков.

Я слышал, как он тайком просил Фудзи не спешить и есть помедленнее, чтобы все могли как следует насладиться невиданным зрелищем.

Сейчас Фудзи уже насытился. Сейчас он курил.

Да, курил, подлец.

Трубку ему в начале лета подарили мальчики начальника Канасуку. Длинный бамбуковый чубук с мундштуком из латуни был удобен для курения в маске, а в крошечную, тоже латунную чашу вмещалась «горошина» табака. Табаком, кстати, моего слугу снабжали те же мальчики, и каким табаком! — отменным, мелко нарезанным, едва ли не тоньше человеческого волоса.

Денег за зелье они не брали. Да и не было у Фудзи денег! А я бы не стал платить, это уж точно.

Дым, выходя изо рта карпа, неизменно приводил зевак в восторг. Каждая струйка, каждое сизое колечко вызывало взрыв радостных воплей и требований повторить. Я как-то спросил Фудзи, не слезятся ли у него глаза, когда дым на выдохе наполняет маску. Слуга ответил, что приспособился выдыхать дым так, что он почти весь движется через искусственный рот наружу, не доставляя курильщику неудобств. Он даже предложил снять маску и показать, как он это делает, да я не захотел.

Вот и сейчас Фудзи дымил, зеваки глазели, а двое здоровенных мальчиков начальника Канасуку, встав по обе стороны моего слуги, покрикивали на особо нахальных:

— А ну отошёл! Кому велено!

— Не приближаться!

— Сдай назад! Оттуда смотри!

— Оплеуху захотел?

По большей части они кричали на языке, какого я не знал, — кроме отдельных слов, которых нахватался за это время — но интонации и жесты говорили сами за себя. Мимика и жестикуляция здешних обитателей была гораздо выразительней, чем то, что считалось допустимым в Акаяме.

Признаюсь, поначалу я вообще не мог понять, что происходит. Стоило мне куда-то выйти в сопровождении Фудзи, как неподалёку тут же объявлялась парочка, а то и троица татуированных здоровяков. В первые дни они старались быть незаметными, передвигаясь на полусогнутых, смиряя лужёные глотки и вжимая головы в могучие плечи. Но вскоре бросили тщетные попытки стать невидимками — и шатались за нами просто так, не скрываясь.

Когда я был рядом со слугой, они близко не подходили, лишь приветствовали с почтительного расстояния:

«Доброго здравия, начальник!»

Но стоило мне зайти в лавку, управу или харчевню, как мальчики мигом оказывались рядом со скучающим Фудзи, заговаривали с ним о пустяках — и зорко поглядывали по сторонам, отгоняя любопытных, рискнувших подойти слишком близко.

Если честно, это лишь увеличивало количество любопытных. Они толпились в отдалении, тоже пытались заговорить с Фудзи, случалось, что кидали ему под ноги мелкие монеты, пачки табака и рисовые колобки, завёрнутые в промасленную бумагу, как уличному фокуснику во время удачного выступления, и горланили всякую чепуху.

В Акаяме такое поведение горожан было бы решительно невозможно.

Загадку я решил не сразу, но всё-таки решил. В Чистой Земле каонай были презреннейшими из презренных, и это длилось уже сотню лет. Брезгливость и омерзение, а случалось, что и жгучая, не имеющая разумного объяснения ненависть по отношению к безликим впитывались с детства, пускали корни, врастали в разум и сердце — и отравляли любой взгляд, брошенный в сторону существ без лица. Так или иначе, мы время от времени сталкивались с каонай и знали, кто они и за что наказаны высшим промыслом.

Здесь же, на Окинаве, как и во всём королевстве Рюкю, мой безликий Фудзи был не одним из многих, а первым и единственным. Всё, что представляет из себя немыслимую редкость, привлекает внимание и вызывает уважение. Презрение к каонай не успело как следует укорениться в душах местного населения, — да что там! Оно ещё и не родилось-то как следует! — и его место сейчас занимал интерес, подпитываемый природным любопытством.

«Вот кто у нас есть! — думали окинавцы, глазея на Фудзи в маске и мечтая увидеть его без маски, чтобы потом поделиться с соседями заветным ужасом. — Никогда такого не было, а теперь есть! Мы теперь ого-го! Вот счастья привалило! И хозяин у него никто иной, как глава службы… ну, этой, как её?! Ага, Тунца-и-Демона! Нет, Сардины-и-Тигра! А, вон же эмблема на одежде, рядом с журавлём! Карп-и-Дракон, как мы могли забыть…»

Если верить женщинам семьи Канасуку, я был местной достопримечательностью, чем-то вроде замка Сюри или «Храма-над-волнами», и сделал то же самое с Фудзи. А может, и наоборот, не знаю.

Кстати, о женщинах семьи Канасуку.

— Иди за мной! — приказал я слуге.

И мы двинулись по улице в сопровождении редеющей толпы.

Жарища стояла адская.

Я весь взмок, пока добрался до нужного мне дома. Решимость моя, впрочем, лишь крепла с каждой каплей пота, сочившейся из пор. Фудзи тащился следом, отстав на шаг; за ним, отстав на два шага, тащились мальчики начальника Канасуку. Они беспокоились, быстро сообразив, куда мы идём, но догнать меня и задать вопрос, в чём дело, не решились.

Зеваки отстали, найдя себе иные забавы.

— Твоя госпожа дома? — спросил я служанку, что выбежала навстречу.

— Обе, господин.

Служанка поняла меня правильно.

— У них гости, — добавила она, кланяясь.

— Может, мне зайти в другой раз?

Я произнёс это таким тоном, что служанка бегом исчезла в доме — и вернулась, сияя улыбкой.

— Госпожа Ифа ждёт вас, господин!

— А гости?

— Гости тоже ждут вас, господин! Очень ждут!

Я не понял, что это значит, но решил не уточнять.

Следуя за служанкой по коридору, я вспоминал своё первое появление в этом доме. Зуд от свежей татуировки, бочка с тёплой водой, две лже-служанки, их переливчатый смех… Я с лихвой расплатился потом за этот розыгрыш. И всё же…

— Рэйден-сан!

— Господин Торюмон!

— Какая честь! Входите же…

Госпожа Ифа была рада. Госпожа Тэра была рада.

А уж как были рады гости!

Первая гостья пила чай. Прекрасная чашечка: стенки из заморского фарфора тоньше цветочных лепестков. Задень такую ногтем, и по комнате разольётся чистый, мелодичный звук, который оборвётся не сразу, а станет затихать томительно долго. Прекрасный чай, даже от дверей ясно по лёгкому, чуть травянистому, изысканному запаху. Прекрасная женщина — Ран, моя драгоценная жена, в новеньком, темно-сиреневом кимоно, затканном по подолу кружевами серебристой паутины. Из-под кимоно игриво выглядывал край сменного ворота нижней рубахи, украшенный тем же орнаментом, что и подол верхней одежды.

Причёску Ран заколола лаковым гребнем из самшита и парой серебряных шпилек-трезубцев. Ну прямо тебе знатная дама на званом приёме!

Вторая гостья ела сладости. И не просто сладости, а жареные в масле пончики сата-андаги с хрустящей корочкой и мягчайшей, словно пух, сердцевиной! С виду пончики напоминали треснувший, готовый распуститься бутон цветка. При одном взгляде на них у меня во рту всё слиплось, будто я от души наелся подогретого тростникового сахара. Но если в моём случае это была игра воображения, то Каори, моя названая сестра, управлялась с пончиками в самой что ни на есть реальности, испытывая несомненное удовольствие.

Судя по тому, что Каори усердно макала пончики в чёрный дымчатый сироп, сладости были для неё недостаточно сладкими. Не дама, нет, не дама. И губы измазала, и подбородок, и на одежду капнула.

— Где Момико? — тупо спросил я. — Вы оставили ребёнка без присмотра?

— Спит, — безмятежно откликнулась Ран.

— В соседней комнате, — уточнила Каори, хватая очередной пончик. — Наигралась, и спит.

— С ней две няньки, — успокоила меня госпожа Ифа.

— Девочку покормили, — подхватила госпожа Тэра. — Не беспокойтесь.

— Суп из каракатицы с перетёртым бататом и корнем таро.

— И красный рис.

— Это полезно, Рэйден-сан. Меня в детстве кормили точно так же.

— Мы уже собирались домой, — добавила Ран. — За носильщиками послали, паланкин вот-вот будет.

Как будто это что-то меняло!

Женщины приветливо смотрели на меня, я смотрел на женщин, — надеюсь, что приветливо, я старался изо всех сил! — и складывал, как говорится, два и два. Всё это выглядело — по меньшей мере, в моём мятущемся разуме — как очередная пьеса, нет, как протокол допроса свидетеля фуккацу или иного преступления, записанный быстрой кистью слуги.

Дознаватель:

— Когда они познакомились?

Свидетель:

— Полагаю, что в начале лета. Видно, что знакомы не первый день.

Дознаватель:

— Где это случилось впервые?

Свидетель:

— В городе. Не в усадьбе же, право слово!

Дознаватель:

— Каким образом?

Свидетель:

— Ран с Каори зашли в лавку, где продаются веера. Там случайно оказались госпожа Ифа с госпожой Тэрой…

Дознаватель:

— Случайно?

Свидетель:

— Разумеется!

Дознаватель (в сторону):

— Доказать, что они наведались туда со злым умыслом, — почему, кстати, со злым? — я не смогу. (свидетелю)

— Как они вошли в доверие?

Свидетель:

— Помогли выбрать веер подходящей расцветки. Представились, как подобает. Вскользь заметили, что знают и вас, господин Торюмон: принимали у себя в доме, — опустив подробности вашей пылкой дружбы. Добились у продавца внушительной скидки. Любой скинет с цены, если просят жена и дочь начальника Канасуку! А если они ещё и добавили, что покупательницы — жена и сестра…

Дознаватель:

— И дочь! С ними была Момико!

Свидетель:

— Приношу свои извинения. Конечно же, дочь! Добавили, что покупательницы — жена, сестра и дочь того самого… Ну, вы меня понимаете! Того, который достопримечательность и большой человек.

Дознаватель:

— Продолжайте.

Свидетель:

— Встретились ещё раз, позднее, и ещё, и снова. Сегодня в лапшичной вы отмечали, что Ран зачастила в город за покупками, скрашивая скуку поездками в паланкине. Порекомендовали носильщиков, которые берут в полтора раза меньше тех обдирал, каких вызывала ваша жена в загородную усадьбу…

Дознаватель:

— А ведь и правда, берут меньше. Ран хвасталась мне, что нашла бескорыстных и быстроногих, и несут так, что не укачивает. Если заранее предупредить, в какой день ты собралась в город и в какое время, они прибывают в усадьбу, не опоздав ни на миг.

Свидетель:

— Взятка?

Дознаватель:

— Доказать, что женщины дома Канасуку тайком доплачивают носильщикам, чтобы цена выглядела привлекательной для моей жены, я тоже не смогу. Да и не стану тратить время на пустые бессмысленные доказательства.

Слуга, ведущий запись:

— Нельзя ли повторить? Я не успеваю.

Дознаватель (с раздражением):

— Я не стану тратить время на пустые бессмысленные доказательства! Записал, бездельник?

Слуга, ведущий запись:

— Да, господин.

Дознаватель (свидетелю):

— Продолжайте!

Свидетель:

— Пригласили в гости. Щебетали о пустяках. Делились женскими секретами, баловали Момико. Пригласили ещё раз, и опять, и снова.

Дознаватель (вскакивает):

— Проклятье! Почему я во всём, даже самом безобидном, вижу чёрную подкладку?! Господин Сэки, это не вы случаем прокляли меня? (поворачивается к женщинам)

Нам надо поговорить, Ифа-сан.

Госпожа Ифа (с жадным интересом):

— Наедине?

Дознаватель (спохватываясь):

— Стоп, хватит! Это уже не для протокола. (слуге, ведущему запись)

— Вычеркни последние слова.

Конец допроса. Протокол отправляется в архив.

— Прошу прощения, — сказал я самым любезным тоном, на какой был способен. — Меньше всего я хотел прерывать вашу приятную встречу. Мужчины — грубые существа, знаете ли!

Они ждали продолжения. Видимо, в тоне всё-таки не хватало любезности. Вдобавок я забыл оставить плети у входа, на стойке для оружия. Так и вошёл с плетями в гостиную, к четырём женщинам, словно хотел отхлестать их, как адский демон — закоренелых грешниц.

Что обо мне подумают?

Вид мой ясно говорил, что мне плевать, что обо мне подумают, и плети я оставил за поясом не просто так.

— Нам надо поговорить, Ифа-сан, — закончил я.

— Наедине? — уточнила госпожа Ифа.

С глазу на глаз? Нет, пусть и Ран слышит.

— Можно и здесь, при всех.

Госпожа Тэра захлопала ресницами:

— Неужели это не тайна?! Пустяк, да? Как жаль!

— Это не пустяк. Но это и не тайна.

Каори просияла. При ней будут говорить о важном!

Ран помрачнела. За прошедшие годы она неплохо изучила меня.

— Вот уже два месяца этот, как вы изволили выразиться, пустяк видит весь город, — продолжил я. — Хорошенькая тайна! Ваши громилы изо дня в день таскаются за мной по улицам Нахи. Куда я ни пойду, там и они! Пристрастили моего слугу к курению; кричат на зевак, отчего зевак становится ещё больше. И так уже третий месяц! Госпожа Ифа потупила взор:

— Мы просили их быть незаметными.

— Они старались, — добавила госпожа Тэра. — Уверяю вас, они очень старались.

Я театрально всплеснул руками:

— Если это называется «быть незаметными», тогда я и не знаю, что такое «настырность»! Я иду по делам, служебным или частным, и всегда — в сопровождении двух-трех громил, а вскоре и целой толпы. Ваши мальчики, гори они огнём! Да они у меня в печёнках сидят, ваши мальчики!

— Действительно, — задумчиво протянула моя жена. — Удивительная настойчивость! Неужели это угроза? Какой-то непозволительный намёк?

Ничего не изменилось. Ран по-прежнему вдыхала аромат чая, хотя чай остыл и запах стал неуловим для самого острого обоняния. Но взгляд её упёрся в госпожу Ифу, и Ран прищурила левый глаз, будто целилась в хозяйку дома из ружья.

— Как вы могли подумать! — воскликнула госпожа Ифа.

— Да, это угроза, — произнесла госпожа Тэра. Очевидное противоречие со словами мачехи потребовало от неё продолжения:

— Угроза нам, Рэйден-сан. Мы, слабые женщины, пытаемся обезопасить себя в бурном море житейских неурядиц. Простите, если доставили вам неудобства!

— Обезопасить себя?

Я поднял бровь.

Нет, не так: сперва я представил, как брови мои стремительно седеют, превращаясь в грозящие бураном снеговые тучи, — и лишь потом позволил левой брови всплыть на лоб. Я знавал одного человека, у кого эта гримаса получалось наилучшим образом, и надеялся, что не посрамил сейчас своего учителя.

— Не гневайтесь! — вскричала госпожа Ифа.

— О, не гневайтесь! — подхватила госпожа Тэра.

И обе ткнулись лбами в пол. Каори тоже ткнулась, на всякий случай.

Ран сидела, как сидела.

— Вы послали громил, чтобы они тайком охраняли меня? — показал я женщинам путь к спасению. — Если так, благодарю, но я не нуждаюсь в такой защите.

— Вас? — удивились женщины. — Нет, Рэйден-сан, вовсе не вас!

Путь к спасению закончился, не начавшись.

— Но кого же?

— Вашего слугу, — объяснила госпожа Ифа.

— Фудзи, — подтвердила госпожа Тэра. — Парни охраняют безликого.

— Фудзи?

Я чуть не подавился воплем удивления:

— Но зачем?!

Уверен, злосчастный Фудзи был первым каонай в Чистой Земле, к которому приставили персональную охрану. Чудо из чудес!

— Однажды мы провинились перед вами, — продолжила госпожа Ифа, не поднимая головы. — Мы непозволительно дерзко вели себя по отношению к вам и вашему слуге. Вы же помните?

Взгляд Ран, брошенный на меня, ясно говорил, что эту историю она выжмет из своего молчаливого супруга до последней капли. А я-то надеялся, что похищение и освобождение Фудзи останется служебной тайной!

— Помню, — буркнул я. — И что?

— Если с вашим слугой что-нибудь случится, — госпожа Ифа выпрямилась, всем видом показывая, что готова в любой момент вновь припасть к полу, — кого вы обвините в первую очередь? Нас, одиноких и беззащитных женщин! А если его, не приведи будда Амида, убьют?

— Ведь каонай можно убивать? — подхватила госпожа Тэра. — Не так ли?

— Вы, Рэйден-сан, сочтёте это нашими происками. И тогда уже вы не будете столь милосердны, как в первый раз, правильно? Поэтому мы решили, что охрана для Фудзи — лучший залог нашей собственной безопасности.

Сказать по правде, я растерялся. Я ждал чего угодно, но не этого. Надеюсь, растерянность не слишком проявилась в моём облике.

Выручила меня служанка.

— Нижайше прошу прощения, — она опустилась на колени прямо в коридоре, но так, чтобы её видели из гостиной. — Паланкин для госпожи Ран ждёт на улице.

— Я вас услышал, — сказал я хозяйкам дома. — Оправдания приняты. Отзовите ваших громил, в них нет нужды. Что бы ни случилось с Фудзи, я не стану вас винить.

Я подумал. Уточнил:

— Не стану вас винить без особых на то обстоятельств. Ран, Каори, я подожду снаружи. Будете выносить Момико, постарайтесь её не разбудить. Со сна она капризничает, а у вас впереди дорога.

И вышел в коридор, задвинув за собой дверь.

Следовало дать женщинам попрощаться без мужского обременительного присутствия, как бы это прощание ни выглядело после моего визита.

Когда я был уже рядом с выходом из дома, в проёме комнаты по левую руку от меня внезапно встал молодой мужчина.

Да, внезапно.

Он шагнул вперёд из сумрака на свет так быстро, что я резко остановился, отступил к стене и положил руку на плеть. Вряд ли в жилище семьи Канасуку мне грозила какая-то опасность, но телу не прикажешь, — наука сенсея Ясухиро въелась в плоть и кровь, опережая разум и доводы здравого смысла.

— Умоляю о прощении, — сказал мужчина. — Я вас напугал?

— Да, — спокойно ответил я.

Ещё год назад я никогда бы не признался в этом. Сейчас всё было иначе, и мне хотелось посмотреть, как этот человек примет мой ответ.

— Господин Торюмон? — Да.

— Тысяча извинений! Я всего лишь хотел выразить вам своё почтение. Я не учёл, что в комнате темно, и двигался слишком быстро. Боялся, что опоздаю — и мне придётся догонять вас на улице. Это было бы слишком неловко, правда?

— А сейчас ловко? Он поклонился:

— И сейчас неловко. Но я не мог упустить такой момент. Я сожалел бы о нём всю мою жизнь. Вы верите мне?

Незнакомец был хорошо одет: домашний, и тем не менее изысканный наряд песочного цвета, шёлковый пояс с кистями. За поясом — кривой нож в резных деревянных ножнах; скорее предмет домашнего обихода, нежели оружие. Гребень волос, поднятых с затылка, заколот шпильками из черепахового панциря. В верхушках шпилек блестят тщательно отшлифованные самоцветы: крапчатая яшма и оранжевые сердолики. Было в облике этого человека некое противоречие, которое я сперва не мог уловить, назвать по имени. Ага, понял: он хорош собой, — не такой красавчик, как Рюхо, но вполне миловиден! — светлая кожа без родинок, характерных для окинавцев, мягкие черты лица, рот вялый, малоподвижный, и в то же время взгляд, да, взгляд — неприятно цепкий, знаете ли.

Внимательный, настойчивый, требовательный.

Казалось, в глазницах прячутся два рыболовных крючка, которые только и ждут, когда собеседник клюнет на наживку.

Мой ровесник; может, на пару-тройку лет младше. Он и впрямь спешил выразить мне своё почтение? Или хотел посмотреть, как я восприму внезапное появление чужого мужчины так близко, практически вплотную?

— Вижу, вы знаете меня, — сказал я, уклонившись от ответа про веру. — Не представитесь ли сами?

Он ещё раз поклонился:

— Меня зовут Катацумури. Моё имя ничем не примечательно. Что же до вас, господин Торюмон, так кто вас здесь не знает? Спроси любого, и получишь долгий восторженный рассказ о ваших подвигах.

— Катацумури?

— Да.

Улитка, подумал я. Скромная судьба, домик на спине[17].

— Просто имя? И всё?

Катацумури прекрасно понял, о чём я.

— Сейчас просто Катацумури, — он деликатно засмеялся: так, чтобы я не счёл его смех вульгарностью или неподобающей наглостью. — Ползу по тропинке, всего боюсь. Через три дня — Канасуку Катацумури. Я — жених госпожи Тэры, скоро наша свадьба. После бракосочетания я приму фамилию семьи моей жены. Так было оговорено заранее.

— Мои поздравления!

— Премного благодарен! Вы очень любезны.

— Начальник Канасуку приедет на свадьбу дочери? Я слышал, он должен вскоре вернуться с северных гор. Сезон дождей кончился, стоит относительно сухая погода. Как кстати, его здоровье?

— Господин Канасуку не приедет, — спокойно ответил Катацумури, не изменившись в лице. — Господин Канасуку скончался двенадцать дней назад.

— Что?!

— Чахотка, господин Торюмон. Эта болезнь беспощадна. С поднятым мечом она стоит на вашем пороге, и никто не в силах помешать ей войти, когда вздумается. Несчастного господина Канасуку похоронили в храме Кикоэ-огими, на тамошнем кладбище, со всеми необходимыми обрядами. Я приехал с севера, чтобы сообщить семье о смерти господина.

Он называл покойного Канасуку господином, не начальником. Он был не из числа мальчиков семьи. Впрочем, это было видно и по тому, как он себя вёл. Полагаю, если раздеть Катацумури, на его теле не нашлось бы татуировок.

Друг семьи? Доверенное лицо?

Госпожа Ифа с госпожой Тэрой ничего не сказали мне про смерть мужа и отца. Траур они тоже не очень-то соблюдали, судя по визиту Ран с Каори. Чай, сладости, задушевная беседа — во всяком случае, до моего появления. Двенадцать дней назад? Маловато времени, чтобы забыть о случившейся беде и вернуться к привычному образу жизни.

С другой стороны…

«Кого вы обвините в первую очередь? — заявили они, объясняя охрану, приставленную к Фудзи. — Нас, одиноких и беззащитных женщин!» Одиноких, значит, и беззащитных. Намёк, который я должен был понять, но не понял? Ну да, поэтому они так спешат со свадьбой. В семьях, подобных этой, с делами, какие ведут здесь, во главе клана должен стоять мужчина, хотя бы формально.

Если нет сыновей, дело наследует зять.

— Примите мои соболезнования, — сказал я.

— Премного благодарен, — повторил Катацумури. — Вы очень любезны.

Лицо его внезапно обмякло. Взгляд утратил цепкость, стал мутным, рассеянным. Так бывает, когда человек впадает в глубокую задумчивость. О моём существовании Катацумури забыл, глядел на меня — и не видел. Жевал губами, как это делают старики, только губы его были пухлыми, яркими, а не сухими и бесцветными, как у людей в преклонном возрасте. Из уголка рта на подбородок стекла ниточка липкой слюны.

Всё. Прошло, улетучилось.

И глаза прежние.

— Господин Торюмон? О чём мы с вами говорили?

— Вы спешили приветствовать меня, — пояснил я, не желая вдаваться в подробности. — Отметили, что вам сейчас неловко.

— Правда? — удивился он. — Почему?

— Не знаю, Катацумури-сан. Вероятно, вы очень щепетильны.

И я вышел на улицу.

Фудзи ждал меня на улице, курил.

Рядом с ним торчали двое громил, перекидываясь с моим слугой репликами, — как осуждающими, так и восторженными. Речь шла о поединках борцов сумо, состоявшихся пять дней тому на площади возле храма Гококу-дзи. Здешнее сумо отличалось от того, что было принято в остальной Чистой Земле, — разрешались захваты за ноги, удары не только ладонями, круг для поединков был меньше, да и дрались борцы одетыми, а не голыми, в одной набедренной повязке, — короче, при таком разнообразии приёмов зрители всегда находили, о чём поговорить.

Неподалёку на земле стоял паланкин. Возле него приплясывали возбуждённые носильщики, время от времени принимая в беседе самое живое участие. Двое даже начали демонстрировать эпизод какой-то схватки, упали на землю и вывалялись в пыли под общий хохот.

— Эй, Фудзи!

Слуга торопливо выколотил трубку, сунул её за пазуху и подбежал ко мне.

— Ты знаешь, что начальник Канасуку умер?

— Знаю, господин, — с удивлением откликнулся Фудзи.

Он ждал любого вопроса, но не этого.

— И давно знаешь?

— Дней пять уже, господин. Может, шесть.

— От кого узнал?

— От Гудзи, — он указал на одного из громил. — А что, нельзя было?

Гудзи ухмылялся во весь щербатый рот. Громиле нравилось, что его упоминают в разговоре. Видимо, это случалось реже, чем ему хотелось бы.

— Можно, — буркнул я. — А мне почему не доложил?

— Не знал, что вам это интересно, господин, — Фудзи почесал в затылке, забыв, что на нём маска. — Умер и умер, что тут особенного? Чахоточные все умирают, лечи, не лечи…

Он на всякий случай поклонился:

— Надо было доложить, да? Обо всём докладывать, что эти говорят?

— Обо всём не надо. Только о важном.

— А как я узнаю, что для вас важно, господин?

Я сойду с ума, если он станет пересказывать мне ежедневную болтовню мальчиков начальника Канасуку. Но действительно, как ему понять, что для меня важно, а что нет? Опять же, я потребовал, чтобы сопровождения больше не было. Если мой приказ будет выполнен, значит, и разговоры прекратятся, и передавать станет нечего.

— Про жениха госпожи Тэры ты тоже знаешь?

— Знаю, господин.

— И я знаю, — крикнул Гудзи. — Он меня побил!

— Жених? — заинтересовался я.

— Ага, — Гудзи подошёл ближе. — Он с севера приехал. В дом без приглашения зашёл! Я ему говорю: «Ты, дурная башка!» Я ж ещё не знал, что он жених… А он мне сразу в морду: раз, два! И ногой по яйцам. Я ему хотел…

— Хотел он! — заржал второй громила. — Удалец! Ты на жопе сидишь, сопли пузырём. А он плюнул и к госпоже Ифе идёт, как так и надо! Вот станет Улитка начальником, припомнит тебе дурную башку…

— Припомнит? Он моё имя запомнить не может!

— Врёшь!

— Зыркнет исподлобья: «Ты кто? Как тебя зовут?» Я ему: Гудзи! Он: «Ага, точно…» А назавтра опять: «Как тебя зовут?»

— Очень ему нужно твоё имя! Было б что помнить!

— А вот и нужно! Меня и покойный начальник привечал!

— Ага, привечал! Как и новый, кулаком в морду…

— Они так всё время, — тихо бросил мне Фудзи. — Зацепятся на пустом месте, и давай браниться… Потом стыдятся меня, табак несут, пирожки.

Маска слуги была сделана на совесть, куда лучше, чем делали в Акаяме. Речь Фудзи, даже когда он изъяснялся шёпотом, звучала разборчиво и не так глухо, как у Мигеру или Широно в сходных случаях. Я для памяти отметил, что надо бы сообщить об этом в Акаяму, господину Сэки, или даже в Эдо, главе столичной службы. Наладим производство и сбыт, меня поощрят за предприимчивость; стану посредником…

Ой, что-то и я здесь превращаюсь в торговца!

— Идите в дом! — велел я болтливым телохранителям Фудзи.

— Не смеем! — хором откликнулись они.

— Живо!

— Не дозволено!

— Мы больше не нуждаемся в вашем сопровождении. Идите в дом, там вам всё объяснят! Ещё раз увижу, как вы или ваши приятели тащатся за нами…

Носильщики любовались перепалкой. Хихикали, без стеснения указывали пальцами. Жилистые тела блестели от пота, а глаза — от любопытства. Ну да, это было интереснее, а главное, гораздо легче, нежели бегать с паланкином по ухабистым дорогам.

На моё счастье, из дома вышли Ран с Каори. Следом нянька несла на руках спящую Момико, вполголоса напевая девочке колыбельную:

Я отозвал Ран в сторону:

— Ты знала про свадьбу?

— Тэры и Катацумури? Да, знала.

— А почему мне не сказала?

— Не знала, что тебе это интересно, — вне сомнений, Ран была рада, что я спрашиваю о пустяках, не браня её за тесное знакомство с хозяйками дома. — Свадьба и свадьба, что тут особенного?

— А про смерть Канасуку?

— Знала.

— А мне почему…

— Да зачем тебе это? Умер и умер, с чахоточными бывает.

Моя жена слово в слово повторяла ответы Фудзи.

Каори к этому времени чуть ли не бегом забралась в паланкин, приняла от няньки зевающую Момико — и опустила вниз плетёную дверцу-занавеску. Думаю, после того, чему она стала свидетельницей в гостиной, Каори чуточку опасалась меня.

Или не чуточку.

Хотя следует отметить, что страх не мешал Каори светиться от счастья. Её мечта сбылась вдвойне: она стала причастна не только к далёким путешествиям и новым местам, но и к ужасным, таинственным, — потрясающим! — историям.

— Они мне рассказали про тебя, — внезапно добавила Ран. — Ну, про то, из-за чего они тебя боятся. Пока я собиралась, они не умолкали. Не всё, наверное, рассказали, но мне хватило. Раньше-то молчали, хитрюги! Я к ним больше ни ногой…

— Это лишнее, — я улыбнулся. — Заходи к ним в гости, и почаще.

Ран уставилась на меня. И вдруг тоже улыбнулась:

— Да, конечно. Я буду к ним заходить. И, уже шагая к паланкину:

— Я не обидчивая.

Знать бы ещё, кому это предназначалось!

В паланкине захныкали: проснулась Момико. Моя жена ускорила шаг.

Глядя, как носильщики убегают прочь, держа на плечах жерди паланкина, а мальчики начальника Канасуку удаляются в дом с самым унылым видом, я вдруг вспомнил, как они все обсуждали поединки борцов сумо. Святой Иссэн однажды рассказывал мне, что в древности схватки борцов были ритуалом, поклонением богам. Вокруг помоста торчали острые бамбуковые колья, и когда проигравший борец вылетал за пределы помоста, — колья пронзали его тело. Фонтаны крови били до небес, а боги радовались, принимая жертву.

Сейчас такое вряд ли понравилось бы и богам, и зрителям. Фонтан крови, фуккацу, и проигравший борец, перебравшись в тело победителя, принимает поздравления и подарки.

Хотя что я знаю о богах? Может, им бы и понравилось.

— Ты сможешь долго идти пешком?

— Долго — это сколько, господин?

— Два-три дня. Часть дороги — в гору.

Фудзи задумался. Даже шаг замедлил, но тут же спохватился и догнал меня.

— Это хорошее тело, господин! Молодое, крепкое. В его голосе не было уверенности.

— Сможешь или нет?

— Я смогу!

— Достойный ответ, хвалю. Сегодня же обратись к секретарю Рюхо. Скажи, что я велел выдать тебе всё, что нужно в дорогу. Бери только самое необходимое: понесёшь на себе.

— Да, господин! Но…

— Что ещё?

— Можно ведь поехать на лошади!

— Мне — можно. Тебе — нет. Каонай запрещено ездить верхом. Может, тебе ещё и паланкин заказать?

— Нет, господин…

Судя по всему, он бы не отказался.

— Завтра утром отправляемся.

Кажется, Фудзи хотел спросить: «Куда?» Я ждал, но он промолчал. Это правильно, пусть учится вести себя сообразно нынешнему положению.

— Письменные принадлежности не забудь.

— Да, господин! Я не забуду.

В управе нас встретил форменный кавардак: шум, гам, толчея. Не управа, а городской базар в полдень!

Стоит начальству ненадолго отлучиться…

— Что за беспорядок?!

Мой окрик сыграл роль топора, одним ударом обрубив шум, словно трухлявый сук дерева. Воцарилась тишина, все квадратными глазами воззрились на меня. Широно, юный Хисатака, секретарь Рюхо, архивариус Мияги, резчица — резчик! — Манци. Ну, эта всегда тут как тут, если что случилось.

Все служащие были здесь, кроме Дадзая и Сикуры, — те стояли на воротах.

Ещё в управе обнаружился мой старый знакомец Рюсэн и смутно знакомая женщина лет пятидесяти. Где я её видел? А, в доме Рюсэна. Тогда она была в темно-синих одеждах и с белой траурной повязкой на рукаве. Сегодня она сменила траурные одежды на длинный халат цвета сосновой хвои — и с «хвойным» рисунком, едва намеченным черно-серебристыми штрихами. В тот раз женщина выглядела строгой и печальной, а не испуганной и растерянной, как сейчас.

Тётя Рюсэна. Как её зовут? Минчжу? Нет, язык сломаю.

Пусть будет Минчу.

— Рюсэн-сан? Госпожа Минчу?

Когда я назвал женщину по имени, она вздрогнула и спряталась за спину племянника.

— Рад вас видеть. Что вас сюда привело?

Это я зря. Надо было сразу потребовать, чтобы отвечал кто-то один. И рукой указать, кто именно, для верности. Потому что на месте сука, отрубленного топором, мигом распустились с полдюжины свежих побегов, напористых и неудержимых.

Хоть уши затыкай!

— Заявление!

— Фуккацу!

— Она принесла!

— Они принесли!

— Мне!

— Для вас!

— Он пропал!

— Не важно! Главное…

— Фуккацу!

— А ну, тихо!!!

Топор работал исправно. Упала тишина.

— Они принесли заявление о фуккацу?

— Да!

— Да, господин!

Я поднял руку, упредив очередной взрыв голосов.

— И из-за этого вы подняли такой шум? Стыдитесь!

С запозданием я сообразил: это для меня фуккацу — привычное дело. Ну, ещё для Широно, так он и не участвовал в общем гвалте. А для всех остальных это впервые! Историческое событие: первое заявление о фуккацу, поданное в управу Карпа-и-Дракона на Окинаве.

Моих подчинённых можно было понять.

— Госпожа Минчу, это вы принесли заявление о фуккацу?

Не нужно быть великим мудрецом, чтобы прийти к такому выводу. Но мне требовалось официальное подтверждение из уст заявительницы.

У госпожи Минчу свело горло. Она сумела лишь судорожно кивнуть.

— Да, она, — хором подтвердили Рюхо и Рюсэн.

Я нахмурил брови и строго поглядел на обоих: только попробуйте снова начать говорить наперебой!

— С вами случилось фуккацу?

— Нет! — хором возопили все присутствующие, кроме Минчу.

— Я обращаюсь к вам, госпожа Минчу. Прошу вас ответить. Всем остальным — молчать!

Женщина несколько раз открыла и закрыла рот, как выброшенная на берег рыба. После немалого усилия она разразилась мяукающей фразой. Я, разумеется, ничего не понял. Минчу осеклась и умолкла на полуслове.

— Моя тётушка говорит, — пришёл на помощь Рюсэн, опередив секретаря Рюхо, который уже был готов к пояснениям, — что да, она принесла заявление о фуккацу. Оно касается её мужа, почтенного Лю Фаня, моего дяди.

— Но его же похоронили! Я ничего не путаю?

— Вы ничего не путаете.

— И почему ваша почтенная тётушка отвечает по-китайски? Я ведь помню: она прекрасно знает язык Чистой Земли!

— Нижайше просим прощения, — Рюсэн и Минчу поклонились так низко, как только смогли. — Это у тётушки от волнения. А похоронили мы гроб, наполненный травами, поскольку дядю так и не нашли, ни живым, ни мёртвым.

— А теперь нашли?

— Нет. Но выяснились новые обстоятельства, и они указывают на то, что, весьма вероятно, имело место фуккацу.

— Новые обстоятельства?

— Да, господин старший дознаватель! Мы готовы их изложить.

Рюсэн набрал в грудь побольше воздуху, собираясь начать рассказ, но я жестом остановил его.

— Мне необходимы свидетельства заявителя, а не ваши, Рюсэн-сан. Таков порядок. Если вы, госпожа Минчу, от волнения забыли язык Чистой Земли, — можете говорить как вам угодно, а ваш племянник будет переводить. Пройдёмте в мой кабинет.

Я рассчитывал, что в кабинете мы останемся втроём: я, Минчу и Рюсэн. Ну ладно, вчетвером, если считать Фудзи, который станет вести протокол. Куда там! Даже не спрашивая дозволения, мои подчинённые гурьбой повалили следом! Никакого трепета перед начальством — да что там трепета, хотя бы обычного почтения!

Попробовал бы кто-нибудь так ввалиться в кабинет господина Сэки…

Я свёл брови к переносице, — надеюсь, в этот момент я походил на своего небесного покровителя, бога-громовержца Рэйдена — намереваясь обрушить громы и молнии начальственного гнева на головы непочтительных. И в последний миг передумал.

Пусть слушают, набираются опыта. Пригодится.

— В кабинет старшего дознавателя входят по одному, испросив разрешения и получив его, — уведомил я присутствующих. — На первый раз прощаю, но если подобное повторится…

Управа затрепетала, доставив мне несказанное удовольствие.

— На нарушителя регламента будет наложено строгое взыскание! Садитесь под стенкой — на пол, на пол, какие ещё подушки?! — и слушайте. Молча слушайте, ясно?

Я указал Рюсэну и Минчу на циновки напротив меня. Оглянулся на слугу — отлично, Фудзи уже занял положенное ему место и готов записывать. Наскоро проглядел заявление, которое вручил мне секретарь Рюхо, и передал документ Фудзи, — чтобы присовокупил к материалам дознания.

— Итак, приступим.

— …предложение продолжить жизнь в молодом и здоровом теле?

— Да, господин! Именно так.

— От кого исходило предложение?

Минчу запела по-китайски. Сбилась. Запнулась. Умолкла. Опустила взгляд, сцепив пальцы рук так, что те побелели от напряжения. Женщине было страшно. Её впервые допрашивали — и делал это чужак-яматонтю высокого ранга в стенах загадочной и зловещей управы, что ведает смертями и воскрешениями. Было от чего запаниковать, даже если ты ни в чём не виноват! Втайне я ей сочувствовал, но мне были нужны ответы на вопросы.

— Господин Лю Фань не называл имён, — перевёл Рюсэн.

Этого следовало ожидать.

— За свою услугу преступники потребовали оплату?

Минчу судорожно кивнула.

— Прошу вас сказать это вслух.

Женщина с трудом выдавила из себя пару слов.

— Да, потребовали, — перевёл Рюсэн.

— Какую именно сумму? Ещё пара слов.

— Господин Лю Фань не сообщил жене, о какой сумме идёт речь…

Я покосился на Фудзи. Каонай с похвальным усердием фиксировал показания на языке Чистой Земли. Похоже, он начинал писать, не дожидаясь, когда Рюсэн приступит к переводу. Ну да, китайский для него родной!

Повезло мне со слугой.

— …насколько моя тётушка поняла, сумма была значительная. Господин Лю Фань был состоятельным человеком, он мог себе такое позволить, — в особенности, если речь идёт о продлении жизни.

Без сомнения, переводя, Рюсэн многое добавлял от себя. Минчу отвечала короче и проще. С этим я ничего не мог поделать. Уверен, перед приходом в управу Минчу рассказала всё племяннику куда более подробно и связно, чем пыталась изложить сейчас.

Вот он и восполнял пробелы — с её же слов.

Оставалось надеяться, что Рюсэн не добавляет к рассказу ничего лишнего, чего тётя ранее ему не говорила.

— Как всё должно было произойти? Муж вам об этом говорил?

На сей раз госпожа Минчу говорила дольше и почти не запинаясь. Кажется, она смогла отчасти взять себя в руки. Рюсэн ёрзал на циновке, не в силах дождаться, когда можно будет приступить к переводу. Фудзи вовсю шуршал кисточкой по листу рисовой бумаги, и вдруг с его стороны до меня долетел странный звук. В первый миг я даже не понял, что это.

Всхлипывания? Мой слуга плачет?!

— О полученном предложении и своём согласии господин Лю Фань сообщил своей супруге, госпоже Минчжу, около четырёх месяцев назад. Также он сообщил, что половину требуемой суммы передал в виде задатка, а вторую половину должен был передать после успешного завершения… э-э… предприятия. Также он оставил жене своё завещание и прочие сопутствующие бумаги, по которым всё имущество и состояние господина Лю Фаня переходило к человеку, чьё имя он самолично впишет в эти документы по возвращению в новом теле, — то есть, к нему самому после перерождения…

Снова всхлип. Я покосился на слугу. Вне сомнений, Фудзи тихо плакал под маской, продолжая тем не менее вести протокол. Он старался унять дрожь в пальцах, но иероглифы из-под кисти выходили сбивчивые, дёрганые.

Не страшно. Разобрать можно, и ладно. Потом перепишет начисто.

История дяди Рюсэна почти в точности повторяла историю самого Фудзи, который, польстившись на новую жизнь в молодом теле, оставил жене все нужные бумаги и отправился через море за вожделенным телом, ничего не зная о последствиях корыстных фуккацу и не ведая, что это путешествие в один конец.

Было от чего расплакаться.

— …договорились об условной фразе, а также вопросах, которые госпожа Минчжу должна задать человеку, который явится к ней, — чтобы убедиться, что это её муж в новом теле. Ответы на вопросы знали только они двое. Ещё господин Лю Фань взял с жены обещание, что она задаст ему три дополнительных вопроса, о которых он не будет знать заранее, и ответы на которые также известны только им двоим. Это на случай, если какой-нибудь злоумышленник угрозами и пытками дознается у господина Лю Фаня ответы на заранее оговорённые вопросы и попытается выдать себя за него…

— Предусмотрительно! Крайне предусмотрительно!

Кто это не удержался? Ага, архивариус Мияги. Вот уж от кого не ожидал! Скорее от юного Хисатаки или бесцеремонной Манци. Нет, помощник дознавателя и девица-резчик внимали молча, подавшись вперёд и боясь пропустить хоть слово.

Я изобразил лицом грозовую тучу. Мияги умолк, поспешив ткнуться лбом в пол: простите, виноват, больше не повторится!

— …около трёх месяцев назад господин Лю Фань отправился в путешествие за новым телом. Он не вернулся.

— Он не сказал, куда направляется?

— Он уведомил всех, что отправляется в Томари по делам. Но куда он едет на самом деле, не сказал никому, даже супруге. Позднее его лошадь вернулась без всадника. Все решили, что с дядей в дороге случилось несчастье…

Да, помню. Мы с Рюсэном перебирали возможные версии случившегося. Разбойники, обморок, падение с обрыва в море… Разбойников и падение с обрыва, кстати, никто не отменял. Такое вполне могло произойти независимо от того, куда и зачем направлялся бедолага.

Но в свете новых сведений вариант с фуккацу выглядел более вероятным.

— И всё это время вы, госпожа Минчу, молчали о преступном сговоре. Однако сегодня решили всё рассказать. Почему? Случилось нечто, что подтолкнуло вас к такому решению?

Минчу подняла на меня взгляд — и вдруг заговорила: торопясь, взахлёб. В глазах её блестели слёзы: она с трудом сдерживалась, чтоб не разрыдаться.

— Госпожа Минчжу ждала мужа. Очень ждала! Надеялась, боялась, но ждала. Даже после того, как похоронили пустой гроб без тела. Она хранила тайну, боясь навредить мужу, если он всё-таки вернётся. На днях, выдержав подобающий срок, я поинтересовался у тётушки завещанием дяди. Оставил ли он его, и если да, то не пора ли его огласить? Госпожа Минчжу пообещала дать ответ в ближайшие дни, а сегодня утром попросила меня о беседе наедине — и рассказала всё.

— Рюсэн-сан, это вы убедили госпожу Минчу обратиться в службу Карпа-и-Дракона?

— Я настоятельно посоветовал тётушке немедленно подать официальное заявление. Мне не пришлось её долго убеждать.

Пришлось, уверился я. Ещё как пришлось!

— Госпожа Минчжу сказала, что ей страшно. Что она ничего не смыслит в том, что связано с делами службы Карпа-и-Дракона. Но она в отчаянии, её надежда угасла, и она готова обратиться к вам. Если тётушка в чём-то виновата, она готова понести наказание согласно закону. Я лишь смиренно молю вас, господин старший дознаватель, не наказывать её слишком строго.

В целом, если как следует порыться в бесчисленных законах, указах и уложениях, которые противоречат друг другу (рылся, знаю!), можно откопать документ, где предусмотрено наказание за недонесение о преступлении. С другой стороны, там имеется добрый десяток оговорок и особых обстоятельств, когда наказание не предусмотрено. С третьей стороны, госпожа Минчу всё же подала заявление…

Главное, она не преступница, в отличии от женщин семьи Канасуку. Если я их не привлёк к ответственности — по ряду соображений! — то наказывать тётю Рюсэна и подавно не стоит.

Не слишком ли я мягок и милосерден?

— В данный момент, госпожа Минчу, я не вижу причин подвергать вас какому-либо наказанию.

Женщина подняла на меня благодарный взгляд — и поспешила ткнуться лбом в пол.

— Надеюсь, в ходе дознания по делу не вскроются новые обстоятельства, которые заставят меня изменить своё мнение. А пока прошу вас вспомнить: не говорил ли ваш муж что-либо, что помогло бы выйти на след преступников, предложивших вашему мужу незаконное фуккацу? Он не называл имена, но, возможно, он упоминал сословие злоумышленников? Род занятий? Место жительства? Особые приметы? Что-то ещё? Ваша помощь дознанию будет учтена. Вспоминайте!

Женщина села, как раньше. На лицо её снизошло отсутствующее выражение. Оно напомнило мне выражение лица Катацумури, когда тот вдруг впал в прострацию и перестал меня слышать.

Госпожа Минчу моргнула.

— Я нижайше прошу прощения! Мой муж называл их «надёжными людьми». Это всё, что я могу вспомнить.

На сей раз она говорила на языке Чистой Земли. Перевод не потребовался.

Крайне предусмотрительно, как выразился архивариус Мияги. Но надёжные люди оказались в итоге не слишком надёжными. Чем это поможет дознанию? Без сомнения, надёжные люди были прекрасно осведомлены о возрасте и болезни своего клиента, и о его богатстве, и о желании избежать смерти. Да и сам дядя Рюсэна вряд ли доверился бы подозрительным незнакомцам, судя по всему, что я успел о нём узнать. Значит, он знал этих людей, как и они его, и знал не первый день.

Это сужает круг поисков. Намного ли?

На то, что Лю Фань жив и сумеет ответить на эти вопросы, шансов меньше, чем отыскать иголку на дне моря. Идея заработать на незаконном фуккацу явно посетила не только госпожу Ифу с госпожой Тэрой. И результат без сомнения вышел тот же: клиент стал мерзким каонай. Останься он после этого в живых — сам объявился бы, подобно Фудзи, или о нём пошли бы слухи. Постоянно скрывать лицо и не вызвать к себе нездорового интереса? Это невозможно. Разве что сбежал в горы, ведёт жизнь отшельника, питаясь подножным кормом…

Нет, вряд ли.

Думаю, ему повезло меньше, чем Фудзи. Камень к ногам — и концы в воду. Море большое, места на всех хватит. В лучшем случае его отвезли на необитаемый островок, как собирались это сделать с Фудзи. И что, мне теперь обшаривать все бесчисленные островки архипелага?

— Госпожа Минчу, ваши показания приняты. По делу об исчезновении и возможном фуккацу вашего мужа я, Торюмон Рэйден, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона, назначаю официальное дознание. Вести его я поручаю дознавателю Барудзироку Широно. Также хочу напомнить всем присутствующим: всё сказанное здесь является служебной тайной и не подлежит разглашению. Болтунов ждёт суровое наказание! Все услышали? Все поняли?

В Акаяме такое напоминание было бы излишним, но здесь Окинава. Для моих подчинённых всё это внове. Следует регулярно напоминать им о правилах службы и ответственности за нарушение.

Я встал, давая понять, что спектакль, в смысле допрос, окончен. Служащие потянулись к выходу.

— Простите мою дерзость, господин старший дознаватель…

— Я вас слушаю, Рюсэн-сан.

— Ещё раз прошу меня извинить, но я очень надеялся, что вы лично возьмётесь за дознание…

Мне и самому было неловко поручать Широно дознание, которое, можно не сомневаться, зайдёт в глухой тупик. Ни одной зацепки! При других обстоятельствах я бы сам взялся за расследование, чтобы Широно не начинал свою карьеру в новой должности с позорной неудачи. Я-то ладно, стерплю как-нибудь…

Увы, сейчас всё обстояло иначе.

— Я вас понимаю, Рюсэн-сан. Мы знакомы, вы обо мне наслышаны, навели справки… Не отпирайтесь, в этом нет ничего предосудительного! Короче, вы мне доверяете, за что я вам искренне признателен. Но прошу вас не оскорблять своим недоверием дознавателя Барудзироку. Я ему полностью доверяю, — надеюсь, это для вас что-нибудь значит?

— О да, разумеется! Я и в мыслях не имел намерения оскорбить уважаемого дознавателя Барудзироку! Поймите меня правильно…

Конечно же, он обиделся. Ладно.

— Я понял, — перебил я его. — Но глава службы Карпа-и-Дракона в королевстве Рюкю не может лично вести все дознания. У главы службы имеются свои обязанности и другие важные дела, требующие внимания и времени. Они не позволяют мне заняться дознанием по делу вашего дяди. Дознаватель Барудзироку справится со всем, с чем справился бы я. Обещаю, что буду лично следить за этим делом. Если потребуется помощь — я её окажу.

— Тысяча благодарностей, господин старший дознаватель! На большее я не мог и рассчитывать…

Мог, ещё как мог! И рассчитывал. Но большего я ему дать не в силах. Надеюсь, мне всё же удалось хоть отчасти сгладить ситуацию. Не слишком ли я перед ним распинаюсь?

Как бы повёл себя в такой ситуации Сэки Осаму?

Возможно, не совсем так, как я. Но уж точно господин Сэки не стал бы ссориться с приятным в общении, а главное — полезным человеком. Хотя наверняка он выразился бы короче и сдержанней.

Учтём на будущее.

Я ни словом не соврал Рюсэну. У меня действительно образовалось важное дело, которое не позволяло мне заняться новым дознанием. Это дело объявилось прямо сегодня, каких-то пару часов назад. Из-за него я собирался на несколько дней покинуть Наху.

Главное, не забыть отдать надлежащие распоряжения на время моего отсутствия.

Утоптанная и накатанная до твёрдости камня дорога вилась меж живописных холмов. На склонах и вершинах буйствовала зелень всех возможных — и невозможных! — оттенков. Тут и там сквозь неё прорывались вспышки цветов: охра, кармин, бирюза, лимонная желтизна. Да, я начинал понимать, отчего на Окинаве так любят всё яркое, кричащее.

Безумство красок и запахов. Резкие смены погоды. Солнце, безмятежная синь над головой, ни ветерка; и вот уже в небе толпятся грозовые тучи. Ливень падает стеной, ураганный ветер валит с ног. А вот снова солнце, мёртвый штиль, в вышине тают остатки облаков. Лишь сорванные бурей ветки да лужи, исходящие паром, напоминают о разгуле стихии.

В Акаяме такое тоже случается, но для нас это скорее редкость.

Припозднившиеся крестьяне везли в Наху урожай на продажу. Они дивились на нас с Фудзи, раскрыв рты, и спешили уступить дорогу. Пополудни я остановился пообедать в придорожной харчевне. Фудзи я предусмотрительно оставил на улице под покосившимся навесом, чтобы на него не пялились, как на диковинку. В итоге хозяин харчевни, служанка и немногочисленные посетители вытаращились на меня. На языке Чистой Земли хозяин изъяснялся, спотыкаясь через слово, как хромая лошадь на каменистой дороге. Служанка, стараясь не выказывать интереса, — это у неё не особо получалось — то и дело украдкой бросала на меня любопытные взгляды. Когда с заказом еды было покончено, хозяин, помявшись, отважился спросить:

— Просить прощаться господин! Вы есть начальник новый управа? Извинить, извинить, если дерзость! Сто раз извинить!

Надо же! Впрочем, слухи несутся быстрее стрел и добираются туда, куда не всякая птица долетит. Опознать меня несложно: одежда с эмблемами и гербами говорит сама за себя.

— Да, я глава управы Карпа-и-Дракона.

— Честь! Честь! Великий честь!

— Накормите моего слугу. Он будет есть на улице.

— Да, господин! Будет сделать, господин!

Кроме меня, в харчевне сидели трое крестьян — их повозки со сладким бататом, запряжённые низкорослыми жилистыми быками, ждали неподалёку — и пара лохматых здоровяков в потрёпанной одежде. Один — с косым шрамом через всё лицо. Рядом с ними, прислонённые к стене, стояли два топора внушительных размеров. Лесорубы, должно быть. Крестьяне старательно не смотрели на меня, лишь перешёптывались за едой. Могли бы и в голос говорить — я всё равно бы ничего не понял. На сегодняшний день я выучил на местном языке два десятка слов. Лесорубы, кстати, болтали громко и глазели на меня, не скрываясь.

Их дурные манеры меня мало волновали.

Принесли мясной суп и тушёные овощи: без изысков, сытно и дёшево. Выпивку я заказывать не стал — впереди долгий путь, разморит по жаре.

Спросил воды с лимоном и мятой. Хозяин растерялся, — похоже, я был первый с подобным заказом — однако в итоге не оплошал. Теперь, небось, будет предлагать клиентам, надуваясь от важности: «Только в моей харчевне! Любимый напиток главы управы Карпа-и-Дракона! Рецепт получен лично от господина старшего дознавателя!»

Вернулась служанка, горячо зашептала что-то на ухо хозяину, вздымая брови на лоб и делая круглые глаза. Ясно, Фудзи увидела. К чести хозяина, он не поддался искушению и не поспешил на улицу поглазеть на ещё одну диковинку.

После обеда мы вновь двинулись в путь. Фудзи то и дело отставал, хотя мой рыжий мерин плёлся шагом, как и прежде. Сказывались жара и сытная трапеза, — меня и самого клонило в сон. Но не потакать же лентяю-каонай?!

— Не спать!

— А? Что?! Простите, господин!

— Будешь отставать, подстегну плетью.

— Да, господин! Я понял, господин!

Кажется, он не поверил. Решил, что это я так, для острастки. До сих пор я ни разу не вразумлял Фудзи плетью, но когда после третьего окрика и очередных извинений слуга снова отстал, на ходу клюя носом, моё терпение иссякло. В конце концов я ему не милосердный будда Амида!

От удара плетью по плечу Фудзи с криком вскинулся и отшатнулся. Его лицевую плоть скрывала маска, но видеть эту серую мерзость мне и не требовалось. Слуга был ошарашен, не мог поверить в случившееся. Может, ему почудилось?

Что ж, для убедительности я добавил ещё раз, по другому плечу. Не слишком сильно, но с громким хлопком, выбив из одежды Фудзи облачко пыли.

— Ай! Не надо!

— Ты мне ещё и указывать будешь?!

— Нет-нет, господин! Простите!

— Я тебя предупреждал?

— Предупреждали, господин…

Фудзи поник, ссутулился, растирая пострадавшие плечи.

— Теперь не жалуйся! И запомни: я всегда держу своё слово.

— Я запомнил, господин!

— Ещё раз отстанешь, и эти удары покажутся тебе милыми ласками.

— Я больше не отстану, господин!

Он тоже сдержал слово. Пару раз начинал дремать на ходу, но тут же вскидывался и спешил догнать меня, следуя у стремени или на шаг позади. Правду говорят, что добрым словом и плетью можно добиться куда большего, чем одним только добрым словом.

Солнце клонилось к закату. Дорога забирала в гору, нас обступил лес. Деревья местами нависали, смыкались над головой. Зелёный полог наискось пронизывали стрелы солнечных лучей. Наконец-то тень и прохлада! Даже Фудзи приободрился, несмотря на усталость.

Скоро начнёт темнеть. Я припомнил карту, которую нарисовал для меня архивариус Мияги, — как выяснилось, он неплохо знал здешние места. Карта лежала в седельной сумке, но мне не было нужды с ней сверяться: рисунок Мияги стоял перед глазами, а слова архивариуса звучали в ушах. Скоро будет крутой поворот направо. За ним, примерно через дюжину тё[18], я найду постоялый двор с харчевней при нём.

Вот и поворот.

За поворотом меня ждали.

Их было четверо.

Уже знакомые мне здоровяки с топорами, которых я принял за лесорубов. Когда и обогнать успели? Ну да, знали короткий путь. Крайним слева стоял долговязый и сухой, как жердь, мужчина в безрукавке на голое тело и коротких, до колен, штанах. Лицо его скрывала соломенная шляпа амигаса, видно было лишь узкий подбородок, тонкие губы и длинные, свисавшие чуть ли не на грудь усы. За поясом у долговязого вызывающе торчал меч в потёртых ножнах. Судя по расслабленной позе, пускать меч в ход было для мужчины делом привычным.

Четвёртый же вид имел щегольской и совершенно неуместный на лесной дороге в подобной компании. Длиннополое кимоно алого шёлка, расшитое изумрудными листьями папоротника. Широкий пояс цвета грозового неба с тяжёлыми золочёными кистями. Бордовые широченные штаны с завязками на щиколотках. Щёголь единственный не был босиком, на ногах его красовались дзори из крашеной соломы. Довершала наряд головная повязка хатимаки цвета киновари, на которой скалились морды демонов.

И два тесака за поясом, широких и коротких, в лаковых деревянных ножнах. Как я мог забыть про тесаки?

Осторожно скосив взгляд влево-вправо, — так, чтобы не выпускать из виду перекрывшую путь четвёрку — я обнаружил то, что ожидал. В кустах по обе стороны дороги прятались ещё двое. Прятались они неумело — или нарочно позволяли себя увидеть. Вполне возможно, позади притаились ещё люди, готовые отсечь мне путь к бегству. Я собираюсь бежать?

Сражение с ними я проиграю. Фудзи — не боец. Был бы со мной Мигеру или Широно… Сдаться? Отдать всё, что потребуют? Тогда не убьют. Здесь не Чистая Земля, здесь окинавец может убить чистоземельца без всякого фуккацу. А рассчитывать на то, что убийца окажется большим поклонником Чистой Земли и ревностным последователем будды Амиды — нет, на такое везение я не рассчитывал.

Поступиться честью. Претерпеть позор.

Сохранить жизнь?

Я тронул пятками бока гнедого, едва заметно потянул за уздечку. Мерин переступил с ноги на ногу, сместившись на шаг вправо, — словно сам по себе, без всякого принуждения. Теперь я оказался точно напротив выступившего вперёд главаря-щёголя. «Лесоруб» со шрамом стоял сейчас позади него. За их спинами открывалась ровная дорога, уходящая в гору.

Лучшей позиции мне не занять.

Сражаться? Сдаться? Бежать? Имелся и четвёртый вариант: прорваться, не вступая в бой. Я скверный наездник, но за эти месяцы мы с гнедым подружились. Брошу мерина с места в галоп, он грудью и копытами расшвыряет, собьёт с ног главаря и «лесоруба»…

Второй «лесоруб» опоздает. Должен опоздать!

Улыбка Гуры сделалась хищной.

— Что за скидка?

— Мы тут пошлину собираем. Для паломников — скидка.

— И сколько же выйдет за двоих?

Я развёл ноги в стременах, готовясь ударом пяток бросить мерина в галоп. Покрепче взялся за уздечку, поднёс руку к поясу, — как бы за кошельком, а на самом деле к плетям.

— Что вы такое удумали, господин старший дознаватель! Не надо нас конём топтать! Оно и вам, и нам дороже выйдет. Итак, за двоих со скидкой — бесплатно! И королевский ужин за наш счёт. Покорнейше прошу, не оскорбляйте нас отказом!

Я решил, что сошёл с ума. И ответил, как сумасшедший:

— Благодарю за приглашение. Не откажусь.

— Правду о вас говорили: глава управы Карпа-и-Дракона — человек смелый, но разумный, не из отчаянных. Езжайте с нами, мы вас проводим до постоялого двора. Вот-вот ливень хлынет, надо бы поспешить.

Гура подмигнул:

— Вы же не хотите промокнуть?

Пока он сделает шаг или два, пока размахнётся топором… Если повезёт, он вообще шарахнется прочь от неожиданности. Остаётся долговязый. Длинные руки, длинный меч. Этот точно не шарахнется. У меня будет только один удар плетью. На скаку. Плеть его не остановит, но хотя бы задержит. Прорвусь!

Слишком долго думаю. Надо действовать! Фудзи.

Что будет с Фудзи? Поколотят с досады и отпустят — на что он им сдался? Убьют, вымещая злость? Что мне слуга, презренный каонай? Он для меня никто…

Почему я ещё не ринулся на прорыв?

— Эй, господин хороший! Далеко направляетесь? На языке Чистой Земли щёголь говорил без малейшего акцента.

— Кто спрашивает? Назовись!

— Я Гура-Уголёк! А это мои люди.

— Включая тех, кто прячется в кустах?

Гура весело расхохотался. «Лесорубы» одарили меня кривыми ухмылками. Долговязый не поддержал общего веселья, оставаясь настороже.

Сейчас! Пока смеются.

— Так куда же вы собрались?

Что меня удерживает от броска? Мысль о Фудзи? Нет, не только.

— В храм Кикоэ-огими.

Нет смысла делать тайну из цели моего путешествия.

— Так вы паломник? Тогда вам скидка!

— Это ловушка, господин! — забормотал Фудзи, догнав меня. — Нас заманивают! Ограбят и убьют! Надо бежать! Это тело быстро бегает, господин! Не волнуйтесь за меня, я убегу от них! Спасайтесь!

Что он о себе возомнил?! Это я, значит, за него волнуюсь?

За никчёмного каонай?!

Позади жеребцами заржали «лесорубы». Со слухом у них было всё в порядке.

— Если бы нас хотели убить и ограбить, уже бы всё кончилось. Для этого нас не надо никуда вести.

— Вы хотите сказать, что они не врут?

— Они не врут.

— Это же разбойники! Им нельзя верить, господин!

Ну да, один раз те, кому Фудзи доверился, уже пытались отправить его на необитаемый остров, на голодную смерть. После такого поверить разбойникам?

Заржали все шестеро: двое из кустов присоединились к процессии. Путь к бегству позади нас никто не загораживал.

— Не смей никуда бежать! Следуй за мной.

— Да, господин, — пролепетал Фудзи упавшим голосом.

Быстро темнело. Виной тому были не столько подступающие сумерки, сколько стремительный бег грозовых туч. Я уже говорил о переменчивости здешней погоды? Порывы ветра трепали кроны деревьев, швыряли под ноги сорванные листья и ветки. Сквозняки зябкими змейками забирались под одежду. Кто бы мог подумать, что я буду с тоской вспоминать о дневном пекле?

Ливень висел над головами, готовый обрушиться в любой момент. По крайней мере насчёт этого Гура не соврал.

Насчёт постоялого двора — тоже. Впереди затеплился жёлтый огонёк, и вскоре хозяин уже принимал у меня гнедого, чтобы отвести в конюшню, расседлать и задать корму. Едва я переступил порог харчевни, мой небесный покровитель возвестил о прибытии Торюмона Рэйдена оглушительным ударом грома. Миг спустя упал ливень, но нас отсекли от него черепичная крыша и крепкие стены.

Гуру-Уголька тут хорошо знали.

Хозяин обращался к главарю с уважением, сдобренным приятельской фамильярностью. Не удивлюсь, если он в доле, даёт разбойникам кров и втихаря сбывает награбленное. Ладно, грабежи на большой дороге — не моя забота. Тем более, что местным властям про шайку Уголька наверняка известно. Делятся с кем надо? Не наглеют лишнего?

Значит, на их промысел закрывают глаза.

Отчасти поэтому я не опасался ловушки. Уголёк знал, кто я. Нападение на главу управы Карпа-и-Дракона — такое шайке с рук бы не сошло. Из-под земли достали бы и в землю упрятали! А Гура отнюдь не дурак, как я успел заметить.

Засада — спектакль. В моей жизни было много разных спектаклей на любой вкус. Почему бы не быть и такому? Лесной удалец захотел испытать приезжего чиновника — из какого теста тот слеплен? Испытание я прошёл в тот момент, когда главарь уверился, что чиновник готов броситься на прорыв. С одной стороны, хорошо, что Гура вовремя понял мой замысел, иначе наломал бы я дров! А с другой стороны, следует лучше прятать от чужих глаз свои намерения.

Честно говоря, я до сих пор не знал: поскакал бы я прочь или нет? И самому в этом не разобраться. Как же мне вас не хватает, святой Иссэн!

— Клянусь, такого гостя у тебя ещё не было! Гордись! И поприветствуй как подобает главу службы Карпа-и-Дракона, старшего дознавателя Торюмона Рэйдена из Чистой Земли!

Вообще-то глава службы у нас святой Кэнсё. Я лишь возглавляю управу в Нахе. Ладно, проехали. В конце концов, моя управа — единственная в королевстве Рюкю, так что в каком-то смысле я действительно глава службы.

Харчевня была куда вместительней, чем та, где я обедал. Людей собралось немало и вели они себя не сказать, чтоб тихо. Но после слов Уголька в зале упала мёртвая тишина.

— Честь! Огромная честь для меня, господин! Падать на колени хозяин не стал, но поклонился так низко, что едва не коснулся лбом пола. На языке Чистой Земли он говорил не хуже Гуры.

— Вы не пожалеете, что посетили моё скромное заведение! Всё лучшее — к вашим услугам!

— У тебя тут всё — лучшее! — заорал кто-то из дальнего угла. Его поддержали:

— Лучшее!

— Лучший!

— Мисаки — лучший!

— Покажем наше гостеприимство!

— Не посрамим!..

Иные кричали на местном наречии. Слов я не понимал, но общий смысл был явно тот же: «Не посрамим!».

Крики утихли, харчевню наполнил прежний гомон и бряканье посуды. Вряд ли про меня забыли, — просто предоставили заботам хозяина и Уголька.

— Вы не против, если я сделаю заказ? — церемонно поинтересовался Гура. — Я отлично знаю кухню Мисаки. Вы не будете разочарованы!

— Полностью вам доверяю, — улыбнулся я.

Гура едва не зарделся угольком, оправдывая прозвище, и быстро заговорил с хозяином на окинавском. Судя по длине монолога, заказал он столько, что и король со свитой объелись бы до полусмерти!

— У дверей сидит человек в маске карпа, — обратился я к хозяину, когда Гура закончил. — Это мой слуга. У вас найдётся каморка с отдельным выходом, чтобы разместить его на ночлег?

Мисаки был удивлён, но виду не подал.

— Конечно, найдётся.

— Очень хорошо. Пусть его отведут туда — и туда же принесут его еду. Мой слуга не станет есть в общем зале.

— Как прикажете, господин! Дозволено ли мне спросить: почему?

— Моему слуге запрещено снимать маску в присутствии других людей. Он ест в уединении.

— Понял, господин! Всё будет сделано, как вы хотите!

Вряд ли он действительно понял, но переспрашивать не стал, опасаясь показаться назойливым. У высокого положения есть много преимуществ. Одно из них: к тебе не лезут с лишними вопросами.

— Это тот самый безликий слуга, о котором ходят слухи? — поинтересовался Гура, когда хозяин отошёл.

— Да.

— Хотелось бы узнать о нём поподробнее. О нём, и о некоторых… м-м-м… особенностях вашей службы.

Ну вот, сглазил! И высокое положение не всегда спасает.

— Но только не на пустой желудок, господин Торюмон! Сперва — ужин!

— …как вам рафутэ, Рэйден-сан?

После второй перемены блюд и третьего (пятого?) тоста Гура стал обращаться ко мне по имени. Для главаря шайки это была изрядная вольность, но я не стал возражать.

Мне всё равно, а Гуре приятно.

— Превосходно! — возвестил я, ничуть не покривив душой. — Здешний рафутэ ничуть не уступает тому, которым меня угощали в замке Сюри.

— Уголёк держит слово! А кухня у Мисаки — лучшая во всей округе! Ещё авамори? Или саке?

— Налейте саке. Мне завтра в путь.

— Как скажете. Вот, попробуйте соба[19] — она сегодня удалась!

— Непременно! Надеюсь, моего слугу уже накормили?

По большому счёту спрашивать об этом стоило у хозяина. Но от меня не укрылось, как Мисаки несколько раз подходил к моему собеседнику, советуясь с ним на местном языке. Я не сомневался, что Гура в курсе всего, что творится на постоялом дворе.

— Ему отнесли три блюда, включая рафутэ.

— Не стоило так баловать каонай.

— Не думаю, что у него много радостей в жизни. Пусть будет хоть эта. Я наслышан о вашем слуге. Но слухи — ненадёжный источник, согласитесь, в отличие от старшего дознавателя. Кто компетентнее вас в таких вопросах? Наша встреча — большая удача. Расскажете, как человек превращается в каонай?

Безликие — неподходящая тема для застольной беседы. В Чистой Земле это знают все, от простолюдина до сёгуна. Но здесь — не вполне Чистая Земля, в чём я имел возможность неоднократно убедиться. Поговорить о каонай? Что тут такого? Разве это что-то неприличное? Неподобающее? Правда?! Почему?!

— Охотно расскажу, — ответил я вместо долгих объяснений.

И начал рассказ.

— О, какие подробности! Крайне полезные сведения! Я так понимаю, это не служебная тайна?

— Ни в коей мере! Я заинтересован в том, чтобы и в королевстве Рюкю об этом узнало как можно больше людей. Лучше сразу пресечь преступные соблазны, как неосуществимые, чем потом разбираться с последствиями незнания.

— Крайне, крайне разумно! Я бы даже сказал, мудро. А можно ли взглянуть на лицо вашего слуги? Мне хотелось бы увидеть, как выглядит каонай без маски.

— Вам не понравится.

— И всё же…

— У каонай нет лица. В прямом смысле слова. Если вы когда-нибудь увидите подобное, вы точно это ни с чем не перепутаете.

— И всё-таки…

— Каонай на службе Карпа-и-Дракона запрещено снимать маску на людях.

— Ладно, как скажете! — Гура шутливо поднял руки, признавая своё поражение. — А что до обычных фуккацу? Насколько я знаю, житель Рюкю может убить яматонтю без всякого фуккацу. Зато если чистоземелец убьёт утинантю, душа убийцы отправится в ад, а душа убитого вселится в его тело. Это так?

— В целом, да. Но…

Гура-Уголёк смотрел на меня с жадным интересом. Ждал продолжения. Передо мной сидел не обычный разбойник. Хорошо образован: правильная речь, вежливое обхождение. В совершенстве знает по меньшей мере два языка, легко и к месту употребляет слова и обороты, неведомые простолюдинам. Дорогая одежда, актёрский талант, толика ироничности, — одно представление на дороге чего стоит!

Местный пэйтин, как здесь называют самураев. Не самого низкого ранга. У нас ронины тоже, случается, возглавляют шайки.

Только вот его интересуют вопросы, которые обычному разбойнику не пришли бы в голову. И спрашивает не из праздного любопытства. Уверен, всё, что связано с фуккацу и каонай, интересует Гуру с практической точки зрения. Уголёк предусмотрителен, не хочет нарваться на неприятные неожиданности.

Что ж, я сказал, что знал. Не раскрывая имён и служебных тайн, разумеется. Быть может, это в итоге спасёт кому-нибудь жизнь или предотвратит фуккацу.

Мне же меньше работы.

— …известен случай, когда рюкюсец убил чистоземельца, и произошло фуккацу.

— Ух ты! И как же такое случилось?

— У меня нет точного ответа. Но есть предположения.

— Вы ими поделитесь? Был бы крайне признателен, Рэйден-сан!

К этому моменту наши сотрапезники потеряли к нам всякий интерес, горячо о чём-то заспорив между собой. И меня, и Гуру это вполне устраивало.

— Есть основания полагать, что убийца чрезмерно увлекался всем, что связано с Чистой Землёй. Язык, одежда, обычаи. Боевые искусства, учение будды Амиды…

— И так увлёкся, что не заметил, как стал чистоземельцем? Нарвался на фуккацу?!

Гура всё схватывал на лету.

— Говорю же, это мои предположения. Могло сыграть роль что-то ещё, что мне неизвестно.

— Сколько фуккацу произошло на Окинаве за последние полгода? Год?

Он меня проверяет? Не раскрою ли я служебную тайну? Нет, не раскрою. Любой, у кого есть глаза, уши и мозги, при желании легко это выяснит.

— Известно о трёх случаях. Не исключаю, что их было больше.

— Четыре? Пять?

— Возможно.

— Пусть три. А за предыдущие годы — ни одного! Я прав?

— Вы правы.

— Влияние Чистой Земли, — задумчиво произнёс Гура. — Язык, одежда, обычаи. Учение будды Амиды…

Ваши люди очень стараются, чтобы всё это не ширилось Окинавой. Запрет на язык, запрет на одежду, запрет на строительство дополнительных храмов… Вы затыкаете пальцами дыры в плотине. Рано или поздно пальцев не хватит, Рэйден-сан. Вода потечёт струйкой, ручейком, потоком, — и плотина рухнет.

Он помолчал и подвёл итог:

— Боюсь, нас ждёт наводнение. И я хочу быть к нему готовым.

— Я хочу попросить у вас прощения, господин. Фудзи догнал меня и пошёл у стремени.

— Отрадно это слышать. За что же ты просишь прощения?

— Я вам вчера не поверил. Я боялся, что разбойники нас обманут. А вы были правы! Нам предоставили ночлег и вкусно накормили. Мы живы, наше имущество при нас, и мы без препятствий продолжаем путь. Умоляю меня простить!

Нас накормили не только ужином, но и завтраком. Кстати, Уголёк предлагал мне деньги — за ценные сведения и как залог взаимопонимания. От денег я отказался: не хотел оказаться в долгу у главаря шайки. Ужин, беседа, ночлег и завтрак — более чем достаточно.

Так я ему и сказал.

Гура не настаивал: он вообще был понятливый. Прощаясь, намекнул, что я могу к нему обращаться в случае надобности. Мало ли какие услуги понадобятся господину старшему дознавателю? Возражать я не стал — и впрямь, всякое может статься. От провожатых вежливо отказался, и мы расстались если не друзьями, то вполне довольные друг другом.

— В другой раз будешь больше доверять своему господину.

— Да, господин! Непременно! А вы…

Фудзи выдержал паузу, убедился, что я не гневаюсь, и продолжил:

— Вы уже тогда знали, что так и случится?

— Предполагал.

— Но почему, господин?! Они же разбойники…

— Потому что я — старший дознаватель! И хватит вопросов!

— Да, господин! Простите, господин…

И, отстав на два шага, он глухо пробормотал:

— Я теперь всегда буду верить разбойникам! Честные люди!

Разубеждать Фудзи я не стал.

Дорога всё круче забирала в гору. Лес отступал, редел, сменившись I отдельными рощами и зарослями разнотравья. Из земли выпирали серые обломки скал в пятнах лишайника, напоминая выкрошенные зубы погребённого великана.

До последнего постоялого двора на пути к храму Кикоэ-огими мы добрались уже затемно.

— Это храм?

— Не знаю, господин. Я здесь никогда не был. Тропа вывела нас на широкое плато. Меч исполина в незапамятные времена начисто срезал верхушку горы, и за прошедшие столетия на срезе в изобилии выросли кусты и деревья. А затем пришли люди и решили: отличное место для храма!

Наверняка отличное, только где же храм? Ни ограды, ни ворот, хотя бы символических. Тем не менее, признаки человеческой деятельности имелись. Впереди в полусотне шагов стоял домик из грубо тёсаного камня, с черепичной крышей. Полностью каменные дома — редкость даже для Окинавы. Или тут, на вершине, такие ветры гуляют, что всё, что не из камня, просто унесёт?

Ага, дальше ещё один дом, и ещё. Слева за деревьями смутно угадывалось строение побольше. Я хотел было направиться к нему, но из ближнего домика вышел человек в грубой одежде и двинулся к нам.

Привратник?

Привратник без ворот?

Человек никуда не спешил. Он был на своей территории, а посетители могут и подождать. Смуглое плоское лицо, смоляные волосы на макушке стянуты в тугой узел, скреплённый парой деревянных шпилек. Штаны подпоясаны верёвкой, безрукавка — из некрашеного полотна.

Босиком.

Никакого оружия, даже бамбуковой палки. Похоже, святость места служила храму лучшей защитой.

Пока я разглядывал привратника, тот без малейшего стеснения изучал нас с Фудзи. Удовлетворившись осмотром, он что-то спросил.

— Ты говоришь на языке Чистой Земли? — поинтересовался я.

Привратник не ответил.

— Фудзи, переведи.

— Он спрашивает, паломники ли мы?

— Ответь, что нет. Скажи ему, кто я. Скажи, что я прибыл сюда в интересах дознания. Пусть отведёт меня… Кто здесь старший?

— Главная жрица.

— Вот к ней пусть и отведёт.

Фудзи затараторил по-местному. Привратник слушал, и лицо его постепенно принимало озадаченное выражение. Похоже, с подобными посетителями он сталкивался впервые и не знал, как себя вести.

Выслушав Фудзи, он надолго задумался, даже впал в прострацию, живо напомнив мне молодого Катацумури. Может, храм на всех так действует? Надо бы поберечься.

— Ты ему всё перевёл?

— Да, господин.

— Сказал, что я хочу видеть главную жрицу?

— Да, господин.

— Повтори ещё раз. Кажется, до него не дошло. Фудзи повторил. На сей раз привратник откликнулся короткой фразой.

— Он говорит, что богини сейчас нет в храме.

А в другое время, выходит, богиня лично гостит тут?

— Скажи ему, что я говорю не о богине, а о главной жрице.

— Прошу прощения господин, но вы, похоже, не знаете: богиня и главная жрица — одна и та же персона.

— Это как?! Она — живая бодисаттва, что ли?!

— Кикоэ-огими — Внимающая и Ведающая Великая Госпожа — является главной жрицей всего королевства. Она — сестра-богиня короля.

— То есть, она человек, раз сестра короля?

— И да, и нет. Она человек, и она богиня.

— И главная жрица?

— И главная жрица.

— Она что, молится самой себе?!

— Ну…

Привратник внимательно слушал. Когда слышал знакомые слова, вроде Кикоэ-огими, согласно кивал.

— Ладно, оставим богинь в покое.

Известно: «Пока бога не тронешь, он не проклянёт». Как раз наш случай.

— Спроси у него, кто старший из жрецов, кроме Кикоэ-огими?

— Из жриц, господин.

— Из жриц! Спрашивай!

— Он говорит, есть старшая жрица, святая Канаса. Есть её помощница, святая Чура.

— Пусть отведёт нас к святой Канасе!

В ответ привратник взмахом руки пригласил нас следовать за собой.

— Что он там бурчит себе под нос?

— Он недоволен. Говорит: «Так бы сразу и сказали!»

— Я приветствую старшую жрицу! Надеюсь, святая Канаса не откажет мне в помощи.

За домиком-сторожкой обнаружилась конюшня на три стойла, где я и оставил гнедого. На территорию храма, границу которой обозначал ряд замшелых камней, прятавшихся в траве, входить полагалось пешком. Жрица встретила меня на ступенях каменного здания побольше, такого же древнего и замшелого, как и всё здесь. На крыше привольно разрослась трава и даже вымахал изрядный куст, покрытый россыпью лилово-розовых цветов. Когда мы подошли, жрица уже ждала нас. Наверняка кто-то ещё нас видел и оповестил её.

Привратник низко поклонился женщине, и та жестом отпустила его.

На вид жрице было за пятьдесят. Она не белила лицо, не выщипывала брови и не чернила зубы. Высокая причёска с вплетёнными в волосы цветами и листьями походила на шедевр мастера икэбаны[20]. Простые белые одежды без рисунка, с непомерно широкими рукавами. Из украшений — ожерелье из перемежающихся красных и чёрных камней.

Да, ещё татуировки на руках. Крест на тыльной стороне левой ладони и многолучевая звезда (знак солнца?) на правой. Маленькие крестики на костяшках пальцев. Что-то вроде двойных наконечников стрел или ласточкиных хвостов — на самих пальцах. Что означали эти символы, я выяснять не собирался.

Не за тем ехал.

— Святая Канаса приветствует вас, господин. Она спрашивает, о какой помощи идёт речь? Она готова помочь, если это в её силах. На языке Чистой Земли святая Канаса не говорит. Я у неё спросил.

Я мысленно похвалил Фудзи за инициативу.

— Некоторое время назад в вашем храме умер некий господин Канасуку из города Нахи. Я бы хотел узнать всё, что связано с обстоятельствами его смерти.

До сих пор лицо жрицы оставалось вежливо-безразличным. Но после того, как Фудзи перевёл мою просьбу, по лицу Канасы скользнула лёгкая тень удивления.

— Господин Канасуку долго болел кеккаку и умер, когда у него горлом пошла кровь. Это не было неожиданностью.

— И всё же я хотел бы узнать подробности, если не возражаете. Как долго господин Канасуку болел?

Не дожидаясь моего приказания, Фудзи расположился прямо на земле, достал письменные принадлежности и прилежно записывал, успевая при этом переводить мои вопросы и ответы жрицы. Вот что делают два своевременных удара плетью и счастливое избавление из рук разбойников!

Жрица задумалась.

— Около пяти лет, — озвучил Фудзи нескорый ответ, — насколько ей известно. По крайней мере, в течение пяти лет он каждый год приезжал в храм на три-четыре месяца.

— Кроме сухого климата и горного воздуха, получал ли Канасуку ещё какое-либо лечение?

— Лекарь Магудзи составлял для него снадобья. Если вас интересует их состав, вы можете узнать это у самого Магудзи.

— Благодарю, я так и сделаю. Кто прислуживал Канасуку? Менял постель, приносил еду, чай, лекарства?

— Храмовый прислужник. Когда господин Канасуку умер, его люди уговорили прислужника уехать с ними в Наху.

— Уговорили? Он не хотел ехать?

— Поначалу не хотел.

— А…

— Если вас интересует прислужник, вам следует поговорить с сестрой Чурой.

Старшая жрица повернула голову. Я проследил за её взглядом и обнаружил стоящую на ступенях женщину лет двадцати пяти — в таких же одеждах, как у святой Канасы, и с похожими татуировками на руках. Когда она успела подойти? Как узнала, что мы в ней нуждаемся?

Подслушивала за дверями, а потом незаметно вышла?

— Приветствую святую Чуру. Надеюсь, вы не откажетесь ответить на мои вопросы?

Чура улыбнулась и опередила Фудзи:

— Не следует звать меня святой, господин. Это лишнее. Я мало что знаю о службе Карпа-и-Дракона, обозначенной на ваших гербах, но вижу, что вы приехали сюда не из праздного интереса. Я постараюсь помочь, чем смогу.

Всё это она произнесла на моём родном языке.

— Здесь всё и произошло.

Гостевой домик для паломников был заметно новее других строений. Каменное основание, стены из крепких досок выкрашены в цвет неба, выгоревшего от солнца. Или это краска выгорела от солнца? Черепичная крыша с непременными мхом и травой. На удивление широкая веранда с перилами из толстенного дубового бруса.

Ну да, ураганы.

На перилах сидела рябая птичка с ярко-красными лапками и клювом. С любопытством косилась на нас то одним, то другим глазом, смешно подёргивая куцым хвостом.

— Окинавский пастушок, — шепнул Фудзи, приметив мой интерес.

Интересно, пастушок и тогда сидел на перилах? Глядел, вертя головкой, как умирает начальник Канасуку…

Допросить бы его!

— Господин Канасуку лежал лицом на столе. Нет, это не пастушок обрёл дар речи. Это Чура.

— Стол был в крови. Котелок с целебным отваром опрокинут. В нём тоже была кровь. И на полу. И на тряпке, которой он накрывал голову.

Жрица рассказывала спокойно, обстоятельно, словно речь шла не о трупе в луже крови, а о случайно перевёрнутой миске похлёбки. Фудзи не замедлил устроиться на ступенях веранды и вёл записи.

— Накрывал голову тряпкой? Зачем?

— Он дышал парами целебного отвара, как прописал ему лекарь Магудзи.

— Это должно было облегчить дыхание и унять кашель?

— Именно так.

— И в итоге он умер, вдыхая целебный пар?

— Видимо, так.

Уверен, Чура прекрасно поняла, куда я клоню. Или не поняла? Ведь если ей верить, она мало что знает о службе Карпа-и-Дракона.

А я ей верю?

— Источник кровотечения выявили?

— Лекарь Магудзи провёл осмотр. Я присутствовала. Лёгочное кровотечение, какое бывает при болезни кеккаку. У господина Канасуку пошла горлом кровь, и он умер.

— Кто первым обнаружил тело?

— Я.

— Вы?

— Слуги Катацумури долго не было. Он ушёл прислуживать господину Канасуку и не явился на ужин. Я отправилась его искать — и нашла мёртвого господина Канасуку.

Вот и формальное подтверждение. Я был уверен, что новоявленный жених госпожи Тэры и есть бывший храмовый служка Катацумури. Это как бы подразумевалось, этого никто не скрывал, но и не заявлял прямо.

Сейчас это впервые прозвучало вслух.

— Почему вы не послали за Катацумури кого-нибудь?

— Кроме Катацумури, у нас всего двое слуг и привратник. Слуги были заняты, а звать привратника — быстрее самой сходить. Я была уверена, что Катацумури с господином Канасуку.

— И он действительно там был?

— Да.

— То есть, тело всё-таки первым обнаружил он, а не вы?

Чура на миг задумалась — похоже, эта мысль раньше не приходила ей в голову — и обескураженно улыбнулась. В отличие от холодно-отстранённой старшей жрицы, она вела себя совершенно непосредственно. И была хороша собой, особенно когда улыбалась.

— И так, и не так. Он там был. Но нашла их я. Их обоих.

— Что вы имеете в виду?

— Катацумури был… Как будто не здесь, не в себе. Стоял в углу веранды, смотрел на мёртвого господина Канасуку, плакал. Когда я с ним заговорила, он не ответил. Еле удалось его увести.

Вспомнились оплывшие черты лица, пустой взгляд, устремлённый в неведомую даль, ниточка слюны из уголка рта. Похоже, Чура застала Катацумури в том же состоянии, свидетелем которому стал я. Разве что в доме начальника Канасуку бывший храмовый служка не плакал.

Это выражение лица. Этот взгляд.

«Господин Торюмон? О чём мы с вами говорили?»

Подобные признаки душевного расстройства проявлялись в первые день-два после фуккацу, или, напротив, когда фуккацу долго не регистрировалось в нашей службе.

По этой причине я и отправился в храм Кикоэ-огими, желая выяснить на месте, что здесь на самом деле произошло, своей ли смертью умер начальник Канасуку. Почему? Ну, дело не только в служебном рвении. Очень уж эта история напоминала мою собственную, вернее, историю моих отца и бабушки. Ошибка в рецептуре снадобья, лекарство, поданное заботливым сыном больной матери, и как результат — фуккацу.

Воспоминания о тех днях, когда жизнь юного Рэйдена перевернулась вверх тормашками, были моей личной чахоткой. Кровоточили, не унимались.

Начальник Канасуку умер, вдыхая целебный пар, который, по идее, должен был принести ему облегчение. Такой ли уж этот пар был целебный? Не случилось ли с Канасуку то же, что и с бабушкой Мизуки? Снадобье подал храмовый служка. Если мои предположения верны, то сейчас душа начальника Канасуку обретается в теле Катацумури, что косвенно подтверждают виденные мной симптомы душевного расстройства.

Почему он не заявил о фуккацу? Если уж моя бабушка опасалась, что её не признают мужчиной и лишат должности сына, а семью — средств к существованию, что тогда говорить об окинавцах?

«О фуккацу все знают! Но если никого ненароком не убить, меня оно не коснётся. И люди вокруг — тоже не безмозглые глупцы. То есть, глупцы, конечно, но не настолько, чтобы убить кого-нибудь! Меня, например. Кому охота в ад, верно? То-то же! Так к чему учить все эти хитромудрые законы и правила? Они мне всё равно никогда не пригодятся!»

Так думают в Чистой Земле. Большинство людей редко сталкиваются с фуккацу, — куда реже, чем с кражами, грабежами или мошенничеством. Многие — ни разу за всю жизнь, если не считать сплетен и баек. Законы и уложения, касающиеся перерождений, мало кому интересны.

Моя семья — тому пример.

На Окинаве же фуккацу — заморская диковинка, а служба Карпа-и-Дракона — повод для сплетен. Какие законы и уложения?! Вы над нами смеётесь, господин старший дознаватель? Возродившись в новом теле, начальник Канасуку скорее всего просто не знал, что о фуккацу положено заявить в нашу службу.

Он мог также не пожелать заявить о фуккацу по своим соображениям, как и моя бабушка.

И наконец, храмовый слуга Катацумури мог ни о чём не заявить, потому что заявлять было не о чём. Никакого фуккацу, Канасуку умер своей смертью, от чахотки. Такой вариант тоже нельзя сбрасывать со счетов.

— …он всё-таки трогал тело?

— Он признался в этом позже. Да, он трогал тело. Сначала он стал звать господина Канасуку. Когда тот не ответил, подошёл пощупать пульс. Он надеялся, что господин Канасуку ещё жив. От его прикосновения тело сдвинулось, и котелок перевернулся. А пульса Катацумури не обнаружил и заплакал. Дальше ничего не помнит.

— Он не сказал, почему смерть Канасуку так его потрясла?

— А что тут говорить? За то время, что Катацумури прислуживал господину Канасуку, они сблизились. Сдружились? Насколько я знаю, у господина Канасуку не было сыновей. Катацумури ему нравился, он относился к нему, как к сыну, хоть и старался этого не показывать. Катацумури это вряд ли понимал, но чуял душой.

Как к сыну, а совсем не то, о чём я сразу подумал. Иногда люди ещё умеют приятно удивлять.

— Когда Катацумури у вас появился? Откуда? Кто он?

Чура задумалась, припоминая.

— Месяцев девять или десять назад. Пришёл грязный, в лохмотьях, едва живой от голода. Попросил приюта, сказал, что готов выполнять любую работу. Поначалу его чуть не прогнали…

— Почему?

— Его никто не понимал. Он не говорил на нашем языке, разве что несколько слов. И на китайском не говорил. Хорошо, что подошла я. Язык Чистой Земли тут никто не знает, кроме меня.

— Катацумури — уроженец Чистой Земли?!

— Он этого не говорил. Но и не отрицал.

Откуда на Окинаве взялся голодный бродяга из Чистой Земли? Прибытие чистоземельцев на Окинаву строго контролируется кланом Сацума. Моряки, торговцы, чиновники дзайбан-бугё, и не кто попало, а тщательно отобранные и проверенные люди.

Хотя взятки и контрабандистов никто не отменял. Контрабандисты вездесущи, они найдут лазейку в любой преграде, как её не возводи. Если некто, бегущий, к примеру, от правосудия, решил укрыться на Окинаве, он вполне мог сюда добраться, несмотря на все запреты и контроль.

А потом деньги кончились, языка не знает, чуть не помер с голоду, прибился к храму…

Но главное — не это.

Катацумури — уроженец Чистой Земли!

Значит, фуккацу становится куда более вероятным. До сих пор это было самое слабое место в моих рассуждениях. Да, одно фуккацу с участием утинантю уже случилось. Но вряд ли подобное может происходить регулярно, по крайней мере, в ближайшее время, — что бы ни говорил Гура о наводнении.

Уроженец Чистой Земли — совсем другое дело.

— Катацумури раньше, до смерти господина Канасуку, вёл себя странно? Бывал задумчивым? Отрешённым? Ушедшим в себя?

— Не замечала за ним такого. Возможно, когда я его не видела…

— С кем он общался?

— Особо ни с кем, кроме господина Канасуку. Пока он служил в обители, он подучил наш язык, но всё ещё говорил плохо. Думаю, он опасался людей. Он многое пережил, прежде чем прийти к нам. Многое плохое, я имею в виду.

— Он что-нибудь рассказывал о себе?

— Нет. Работал хорошо, все были им довольны — и ни о чём не расспрашивали.

К храмам прибиваются бродяги. Большинство из них немногословны. Ничего необычного.

— Святая Канаса говорила, что после похорон Катацумури стали уговаривать уехать в Наху. Он поначалу отказывался?

— Да, отказывался. Господин Канасуку, пока был жив, тоже предлагал ему уехать с ним. Спрашивал у сестры Канасы, не будет ли она против. Сестра Канаса сказала: пусть решает Катацумури. А Катацумури не хотел покидать храм.

— Но в итоге его всё-таки уговорили?

— Да.

— Каким образом? Почему люди господина Канасуку так хотели забрать его с собой?

— Они сказали, что господин Канасуку оставил завещание. Распорядился устроить судьбу Катацумури, который пришёлся ему по сердцу. Кажется, даже хотел выдать за него свою дочь. Когда Катацумури узнал, что такова последняя воля господина Канасуку, он согласился ехать в Наху.

Это плохо вписывалось в мои, до того стройные, умозаключения. Если произошло фуккацу — к чему Канасуку в новом теле упираться? А вдруг бы его люди оказались не столь настойчивыми и отступились? Некоторые из них и сами имели виды на госпожу Тэру, если верить рассказам Фудзи. Хотел достоверно сыграть роль слуги и не выдать себя? Подобная предусмотрительность, ясность мысли и холодный расчёт не слишком вязались с оплывшим лицом и устремлённым в пустоту отрешённым взглядом. А также с человеком, что несколько часов стоял, рыдая, над (собственным?) мёртвым телом.

Тут или душевное расстройство, вызванное фуккацу, — или ясный ум и трезвый расчёт. Может ли одно состояние сменять другое? Может, но душевный разлад в итоге пустит пеплом по ветру все тщательно выстроенные планы.

Или не пустит?

— Благодарю вас, вы мне очень помогли. Теперь я хотел бы поговорить с лекарем Магудзи. И с теми людьми, кто хоть немного знал Катацумури.

— Я пошлю за лекарем. Думаю, Магудзи явится завтра сутра.

— Ещё раз благодарю.

— А из тех, кто знал Катацумури, вы не говорили только с привратником Такако и с Уси — это наш старый слуга. Новый, Томи, его не застал. Ах да, есть паломник Гакуто. Он живёт тут уже четвёртый месяц. Но вряд ли они вам много расскажут.

— Тем не менее, я поговорю с ними.

— Вы заночуете у нас?

— Если вы и святая Канаса не будете против.

— Не будем, — улыбнулась Чура. — Можете остановиться здесь.

Домик, на веранде которого скончался начальник Канасуку, выглядел вполне прилично. Наверняка тут всё тщательно убрали и начисто вымыли. Ночевать в доме, где умер больной чахоткой?

— А другого гостевого дома у вас не найдётся?

— Найдётся. Но он совсем маленький…

— Меня это вполне устроит! У вас принимают пожертвования на храм?

— Всяческого здоровья вам, господин! Вы хотели меня видеть?

— Ты лекарь Магудзи?

— Да, это я.

Лет сорока пяти, среднего роста, сухощавый и загорелый, лекарь был облачён в обычное для Окинавы кимоно с короткими широкими рукавами — его здесь называли бингата. Рисунок на бингата представлял собой ярко-голубое небо с ослепительно-белыми облаками. Тёмно-синие штаны до колен — море под небом. Короткая ухоженная бородка, острый взгляд из-под кустистых бровей; в волосах — чёрных, с проблесками серебра — две резные черепаховые шпильки. Слишком длинные, шпильки торчали рогами наискось, делая Магудзи похожим на мелкого, не особо опасного демона.

На боку — холщовая сумка с травами и снадобьями. На ногах — соломенные дзори.

— Я Торюмон Рэйден, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона. Поднимайся на веранду: выпьем чаю и поговорим.

Минутой ранее слуга принёс мне чай. Кормили тут, кстати, превосходно: на завтрак подали рис с овощами, жареные пирожки с бобовой пастой и имбирным соусом, а также местный фрукт, кисло-сладкий и сочный, названия которого я не запомнил.

Подозреваю, трапеза обычных паломников была куда скромнее. Моё щедрое пожертвование на храм приняли во внимание.

— Тысяча благодарностей! Это честь для меня!

На языке Чистой Земли лекарь говорил с заметным акцентом, но вполне уверенно. Отказываться от приглашения, чтобы согласиться на третий раз, он не стал. Магудзи явился по моему вызову, в данном случае церемонии были излишними. Наливая чай нам обоим, я вспомнил, как это делал Ясухиро-сенсей, угощая моего отца.

Мелодия чая, льющегося в чашку. Невесомое облачко ароматного пара. Изгиб свисающего рукава.

Повторить всё это в точности у меня не получилось, но вышло более или менее сносно. С почтительным поклоном Магудзи двумя руками принял чашку, дождался, пока я сделаю первый глоток, — и лишь тогда пригубил.

Чай был скверный: перестоянный, горький, и заметно отдавал соломой.

Кажется, Магудзи сперва хотел провозгласить мне комплимент, но, попробовав чай, сдержался. Это он правильно. И чай — не мечта знатока, и я — не мастер чайной церемонии. А начинать беседу с дознавателем с фальшивой лести — не лучшая идея.

Он неглуп, этот лекарь.

Я никуда не спешил. Пил чай, разглядывал пейзаж за спиной Магудзи. Лекарь тоже молчал, почтительно ожидая, когда я заговорю. Над рощей на краю храмового плато разгорался сияющий золотой ореол. Лучи солнца, ещё невидимого с веранды, пронизывали кроны деревьев. Светлела небесная синь, приобретая поразительную схожесть с рисунком на кимоно Магудзи.

А в проёме раздвинутых дверей сидел Фудзи с письменными принадлежностями на изготовку.

Поднимаясь на веранду, лекарь не мог его не заметить. Наверняка ему хотелось спросить, что это за странный человек в маске, что он собрался писать и зачем? Присутствие Фудзи, да ещё и за спиной, беспокоило лекаря. Но задать вопрос он не решался. Понимал, что вопросы здесь задаёт старший дознаватель, а не он.

Нервничает? Теряется в догадках?

Очень хорошо.

Если кому и есть что скрывать и чего опасаться, так это лекарю. Чем больше он будет нервничать, тем скорее допустит ошибку и проговорится.

Вчера за остаток дня я успел опросить всех, кто был знаком с Катацумури: привратника Такако, старого слугу Уси и задержавшегося в храме паломника Гакуто. Как и предполагала Чура, ничего интересного ни о Катацумури, ни о смерти начальника Канасуку они не сообщили. Разве что Гакуто рассказал, что пару раз видел, как Катацумури замирал столбом и глядел куда-то вдаль. Оба раза это было на закате. Да, до того, как начальник Канасуку умер. Любовался заходящим солнцем? Возможно. Впадал в прострацию? Может быть. Как выглядело при этом его лицо? Увы, лица паломник не видел: оба раза он наблюдал Катацумури со спины. Если человек задумался, к чему ему мешать?

Это был мелкий камешек на чашку весов, где лежали доводы против версии с фуккацу. Доводы «за» пока что перевешивали, но с не таким уж большим преимуществом. Оставалось надеяться на допрос лекаря.

— Ты изменил состав снадобья.

Я специально произнёс это так, чтобы мои слова прозвучали, как утверждение.

Магудзи дёрнулся, будто над его ухом щёлкнул кнут:

— Я ничего не менял, господин!

— Откуда ты знаешь, о каком снадобье я говорю?

— Что тут знать? Вы говорите о снадобье для начальника Канасуку. Жрица Чура сказала мне, что вы хотите знать подробности его смерти.

Ладно, выкрутился.

— Как долго ты лечил начальника Канасуку? Он на миг задумался.

— Пять лет.

— Ты давал ему только одно лекарство?

— Поначалу пять. Потом четыре.

— Почему так? Ты плохо знаешь своё ремесло?

— Одно на него не действовало. Вернее, поначалу действовало, а потом стало мешать другим. Тут никто не может знать заранее: лекарства на людей действуют по-разному, господин. А уж их сочетания — и подавно!

Испуган. Но, похоже, не врёт.

— Я давал ему сок лопуха, — продолжал лекарь, — влитый в отвар хвощей и багульника в смеси с настойкой из личинок восковой моли. Кроме этого, я пользовал больного сочетанием хины, моцуяку и сёнё[21], спасая от гнилостности внутренних соков. Ещё целебный пар, там сложный состав. Когда же он маялся бессоницей или страдал от боли, я предлагал ему опиум.

— Как давно ты перестал давать Канасуку пятое лекарство?

— Три года назад.

— И с тех пор давал только четыре?

— Да, господин. Два для питья, третье — целебный пар. И опиум — чаще он пил настойку, изредка же курил трубку.

— Ты ни разу за это время не менял состав лекарств?

— Ни разу! Это фамильные рецепты нашей семьи. Снадобья действовали, господин! Начальник Канасуку испытывал облегчение.

— И в итоге умер.

— Да, умер.

Магудзи понурился, но тут же вскинулся:

— Его невозможно было вылечить! Никто бы не смог! Можно было лишь облегчить его страдания и немного продлить жизнь. Я сделал всё, что мог! Он в любом случае умер бы: болезнь кеккаку беспощадна. Моё лечение и так подарило ему больше года жизни!

Любой лекарь на его месте сказал бы то же самое.

— Выпей чаю, — я вновь наполнил чашки. — Я тебя ни в чём не обвиняю. Просто хочу установить истину.

Пока не обвиняю.

— Да, господин.

— Ты был удивлён, узнав о смерти Канасуку?

— Нет, господин. За четыре дня до того у начальника Канасуку был тяжёлый приступ. Он мог умереть в любой момент. Днём раньше, днём позже… В лучшем случае, он прожил бы месяц-два. Три, если боги позволили бы. Нет, я не был удивлён.

— Что показал осмотр тела?

— То, что я знал заранее. У начальника Канасуку открылось лёгочное кровотечение. Кровь пошла горлом, и он умер. Рано или поздно это должно было случиться.

— Ты заранее был уверен в результатах осмотра?

— Да, господин. Я лечил начальника Канасуку целых пять лет!

— Никогда нельзя быть заранее в чём-то уверенным, — я придал своему голосу наставительные интонации. — Иначе будешь неосознанно подгонять увиденное под то, в чём уверен. И можешь пропустить важные детали. В особенности если они не вписываются в картину, которую ты себе уже нарисовал. Ты абсолютно уверен, что Канасуку умер от болезни?

— Да, господин! От чего же ещё?

— Это ты должен мне сказать. Как насчёт отравления?

— Что вы такое говорите! Кому бы понадобилось убивать начальника Канасуку? Он бы и так не сегодня-завтра умер. Если кто-то желал ему смерти, мог бы просто подождать.

— Причин может быть множество. Месть. Желание убить врага своими руками. Невозможность ждать… Мог ли Канасуку быть отравлен?

Магудзи задумался.

— Если бы его отравили, тело выглядело бы иначе.

— При его состоянии много яда не понадобилось бы. Яд мог вызвать приступ — и всё выглядело бы так, словно Канасуку умер от кеккаку. Такое возможно?

— Вы лекарь?!

— Я видел много странных смертей. Отвечай на вопрос!

— Да, возможно, — помявшись, признал Магудзи.

— Изменение состава лекарства могло вызвать приступ?

— Я не менял состав, клянусь!

— Ты не менял. А кто-то другой? Он мог ошибиться, изменить состав или подмешать в лекарство яд? Твой помощник? Член твоей семьи?

— У меня нет помощника! У меня нет семьи! Он уже кричал.

— Я живу один! Я никого не допускаю к изготовлению снадобий!

Признаться, на такой ответ я не рассчитывал.

— А ты сам мог случайно ошибиться, когда готовил лекарство?

— Это невозможно! Я готовлю снадобья много лет, я ни разу не ошибался. Спросите кого хотите! Я всё делаю очень тщательно! Ошибка — позор для меня! Не говоря уже про опасность для жизни больного…

Магудзи побагровел, как после быстрого бега, лоб его покрыла испарина. Он забыл, с кем разговаривает. В его профессиональной репутации усомнились! Этого лекарь снести не мог.

Или он втайне допускает, что мог ошибиться, и из кожи вон лезет, чтобы доказать мне — и самому себе! — обратное?

В любом случае, он не признáет ошибку, а доказательств у меня нет.

Тупик.

— Ты знал храмового слугу по имени Катацумури? От неожиданной смены темы Магудзи вздрогнул и затряс головой, словно пытаясь сбросить наваждение.

— Да, конечно. В последние месяцы он прислуживал начальнику Канасуку.

— Он давал Канасуку твои лекарства?

— Да. Я дал ему самые подробные указания. Проверял несколько раз! Он всё делал правильно. Начальник Канасуку был им доволен.

— Катацумури имел возможность что-нибудь подсыпать в лекарства Канасуку?

Это и так было очевидно. Вопрос я задал, желая посмотреть на реакцию лекаря.

— Он бы ни за что не стал этого делать! Начальник Канасуку очень хорошо к нему относился. Я видел! Катацумури это ценил. Он бы не стал вредить начальнику Канасуку!

— Он мог и не хотеть причинить ему вред. К примеру, кто-нибудь сказал ему, что твои снадобья можно улучшить…

— Ни в коем случае! — Магудзи вновь разгорячился. — Катацумури всё делал строго по моим указаниям! Он превосходный слуга! Если что, он непременно спросил бы у меня!

— Ты уверен?

— Да!!!

Надо же, как он защищает слугу. Не хуже, чем свою лекарскую честь. Видимо, Катацумури и впрямь хорош. Не удивительно, что начальник Канасуку решил устроить судьбу парня. Допускаю, что начальник увидел в нём нечто большее, чем честного, расторопного и исполнительного слугу. Если Катацумури и впрямь бежал на Окинаву от правосудия, Канасуку мог углядеть в нём нужные склонности и хватку для продолжения семейного дела, а то и родственную душу.

— Ты видел Катацумури после смерти Канасуку?

— Один раз.

— Не заметил ничего странного?

— Он выглядел печальным. Из-за смерти начальника Канасуку.

— Что-то ещё?

— Больше ничего, господин. В остальном он вёл себя так же, как всегда.

— Что ж, мы закончили. Не стану больше тебя задерживать. Допивай чай, и можешь идти.

— Благодарю, господин. Только давайте в следующий раз я сам заварю вам чай. Дурак Уси совершенно не умеет его заваривать.

Я усмехнулся:

— Тут я с тобой соглашусь.

Изрекая мудрые советы и поучения, не забывай в первую очередь следовать им сам.

«Никогда нельзя быть заранее в чём-то уверенным. Иначе будешь неосознанно подгонять увиденное под то, в чём уверен», — сказал я Магудзи. Неслыханная точность, невиданная мудрость — сам себе дивлюсь!

Откуда у меня — и мудрость?

Я ехал сюда, заранее уверенный, что в храме произошло фуккацу. Убедил себя, что в теле Катацумури сейчас пребывает душа начальника Канасуку. Оплывшее лицо, отсутствующий взгляд, провалы в памяти… Знакомо? А тут ещё и выясняется, что Катацумури — уроженец Чистой Земли!

И что с того?

Само по себе это ничего не доказывает. А что доказывает?

Словно в ответ на этот вопрос у меня перед глазами возникла театральная сцена. Дробно зарокотали барабаны, служитель, отбивая контрапункт деревянными гэта, шустро побежал, отдёргивая трёхцветный занавес. На сцене обнаружились двое: я и тоже я, но как бы и не совсем я.

О да, я непременно учту это на будущее. Правда, у меня оставалась ещё одна возможность проверить свои не подтвердившиеся догадки. Язык Окинавы — родной для начальника Канасуку. В отличие от Катацумури, который с трудом мог связать на нём несколько слов. По возвращении стоит отправить в дом семьи Канасуку секретаря Рюхо, дабы выяснить, насколько хорошо жених госпожи Тэры говорит на окинавском. И заодно — на китайском.

Стану ли я это делать?

Вернусь — тогда и решу.

Наутро мы с Фудзи отправились в обратный путь. Я ехал, наслаждаясь прекрасной погодой, и не знал, какие новости ждут меня в Нахе.

— Господин старший дознаватель!

— Рады вас приветствовать!

— Надеемся, ваша поездка прошла удачно!

— А у нас тут столько новостей! С ума можно сойти!

— Молчать!

Тишина воцарилась не мгновенно, но достаточно быстро. Да, следовало сперва заехать домой, увидеть жену, сестру и дочку, помыться, переодеться — и лишь потом являться на службу. Но самый короткий путь в загородную резиденцию пролегал через город, и как раз мимо дзайбан-бугё. Как было не заглянуть?

Вот, заглянул на свою голову.

— Во-первых, рад всех вас видеть.

Я был и правда рад. Даже не ожидал, что за эти дни успею соскучиться не только по семье, но и по сослуживцам.

— Во-вторых, всем запомнить на будущее: новости мне сообщает секретарь. Это его прямая обязанность. Дознаватели докладывают только о проводимых ими дознаниях. Остальные могут обращаться ко мне по вопросам, какие напрямую касаются их службы, — если эти вопросы нельзя решить без моего участия.

Я выдержал паузу, убедился, что все внимают, и веско закончил, как печать поставил:

— Нечего устраивать базар в управе!

В дверях кабинета я задержался, обернулся через плечо:

— Рюхо-сан! Зайдите ко мне. Расположившись за столом, поднял взгляд на секретаря:

— Итак, что за новости? Докладывайте по порядку.

— Да, господин старший дознаватель! По порядку — это по времени поступления новостей? Тогда первая новость: госпожа Тэра вышла замуж.

Новость, конечно. Но какое отношение она имеет к нашей службе? Делать Рюхо замечание я не стал, напротив, уточнил:

— Замуж за Катацумури?

— Совершенно верно. Он теперь Канасуку Катацумури. Свадьба состоялась через два дня после вашего отъезда. Вас хотели пригласить, приходили в управу, но вы уже уехали.

— Я передам им свои поздравления и подарки.

— Нижайше прошу прощения, но с этим стоит повременить.

— Почему?

— Через день после свадьбы Канасуку Катацумури сошёл с ума.

— Даже так?! Вы уверены?

— Полностью! Сам я его не видел, а семья Канасуку всеми силами старалась это скрыть. Но до меня дошли слухи…

— Стоит ли доверять слухам?

— Их подтвердила госпожа Ифа.

— Каким же образом?

— Вчера она ворвалась в нашу управу с просьбой о помощи. Хотела видеть вас, причём немедленно.

— Меня?! Я не лечу безумцев! И я не выдержал, сорвался:

— Невиданная дерзость! Неслыханная глупость!

— Простите, господин, но госпожа Ифа другого мнения. Она уверена, что только вы в силах помочь несчастному Катацумури! По её словам, речь идёт о…

— Фуккацу!

В дверях стояла госпожа Ифа. Шёлковое кимоно перламутрового цвета с узором из нежно-розовых листьев, высокая причёска в лёгком беспорядке, лицо разрумянилось от волнения — в тон узору. Я бы, наверное, залюбовался, не будь я так возмущён и разгневан её неподобающим появлением.

— Как вы смеете?!

Госпожа Ифа упала на колени. Ткнулась лбом в пол.

— Врываться без разрешения?! — буйствовал я. — Перебивать доклад секретаря?!

— Мне нет прощения! Виновата, тысячу раз виновата! Накажите меня, как я того заслуживаю! Только выслушайте, умоляю!

В её голосе было столько неподдельного отчаяния, что гнев мой улетучился.

— Говорите.

— Фуккацу! С мужем Тэры случилось фуккацу!

— Вы уверены, что произошло фуккацу?

— Да, господин! Это свело его с ума!

— Это случилось уже после свадьбы? Катацумури кого-то убил?

— Нет, господин! Это случилось до свадьбы!

— Когда же?

— Когда в храме Кикоэ-огими умер мой муж.

Неужели мои подозрения оказались верными? А последующие выводы — ошибочными?!

— Поднимитесь и рассказывайте. Фудзи!

— Я здесь, господин!

Из-за дверей боязливо выглянула маска карпа.

— Займи своё место и веди протокол.

— Да, господин!

— …Воля начальника Канасуку — закон для нас, слабых женщин. Мой муж и господин распорядился, чтобы Тэру выдали замуж за человека по имени Катацумури из храма Кикоэ-огими. Разве могли мы с Тэрой ослушаться?

— За слугу из храма Кикоэ-огими.

— Да, господин!

— Вам не показалось это странным?

— Немного, господин. В своём распоряжении… В завещании мой муж упомянул, что Катацумури — достойный человек, оказал ему важные услуги, и он желает устроить его судьбу.

— Допустим. Что было дальше?

— Катацумури привезли в Наху. Он поначалу не хотел ехать, но его уговорили. И мне, и Тэре он неожиданно понравился. Умный, всё схватывает на лету, и притом с характером!

— Молодой и хорош собой?

— Это тоже сыграло свою роль. Когда я его узнала получше, я перестала удивляться распоряжению начальника Канасуку. Лучшего мужа для Тэры просто не найти! Вот только…

Госпоже Ифе не хватило воздуха, а может, горло свело от волнения. Я выждал, пока она успокоится, и велел:

— Продолжайте.

— Благодарю, господин! Но Катацумури вёл себя странно.

— Как именно?

— Забывал имена мальчиков. Забывал, о чём с ним только что говорили. Посреди разговора замолкал и смотрел в стену, будто уходил в медитацию. И взгляд у него был пустой. И лицо… Не лицо, оплывший воск.

Помню. Видел.

— Вас это насторожило?

— Да. Но мы с Тэрой думали — это из-за того, что на него свалилось. Жил при храме, в тишине, покое, а тут большой город, незнакомые люди, свадьба! Есть от чего голове кругом пойти… Мы надеялись, это пройдёт со временем.

— Не прошло?

— Увы. На свадьбе он выпил лишнего и пытался сбежать.

— Сбежать?!

— Никого не узнавал, кричал, чтоб его оставили в покое…

Я вспомнил, что собирался выяснить.

— На каком языке он кричал?

— На чистоземельском.

— А до того на каком языке вы с ним говорили?

— По-разному. Когда на вашем, когда на нашем. Бывало, что и на китайском.

— Он хорошо знал все языки?

— Здешний и ваш — очень хорошо. Китайский ¬хуже.

— Итак, он пытался убежать со свадьбы?

— Такой позор! Наша семья едва не потеряла лицо. Хорошо, что мальчики его скрутили и увели по-тихому. Он дрался как лев, они еле справились! Мы сказали гостям, что жених перебрал, что ему надо отдохнуть. Тоже позор, но меньший. Церемония к тому времени закончилась, гости тоже были пьяны, им было не до жениха с невестой…

— Что дальше? Катацумури пришёл в себя?

— Пришёл. Он с трудом вспомнил свадьбу, и то лишь когда увидел Тэру, свою жену! О попытке побега и драке он вообще не помнил. Я уверена, он не притворялся!

Госпожа Ифа перевела дух.

— А утром на него опять нашло!

Я видел, что женщина с трудом сдерживает рыдания, и не торопил её. Сама пришла, — прибежала, ворвалась! — сама всё и расскажет.

— Он опять пытался сбежать. Мальчики были настороже, не выпустили. Тогда он принялся всё крушить в комнате, где его заперли…

Я вспомнил, каковы двери в доме Канасуку. Лёгкая бамбуковая рама с натянутой на неё плотной бумагой.

— Что значит — заперли? Он же мог легко выломать двери!

— Я и сама удивилась, господин. Он разгромил всё внутри комнаты, но двери не тронул. Он был безумен даже в этом! Когда он затих, мы с Тэрой хотели войти, посмотреть, что с ним. Но услышали, что он бродит по комнате и бормочет себе под нос…

— Что именно? На каком языке?

— На языке Окинавы. Сейчас, сейчас…

Госпожа Ифа воздела взгляд к потолку, словно там была написана подсказка, глубоко вздохнула и заговорила:

— «Я дома, дома, дома… Всё хорошо, хорошо, хорошо… Соберись! Я дома, я здоров… Здоров! Кеккаку больше нет! Нет! Хорошее тело… Новое, молодое… Здоровое! Я дома… Моя жена… дочь? Дочь? Жена? Кто я, где?! Дома-дома-дома… Всё хорошо…» И так по кругу, раз за разом!

Госпожа Ифа перевела дух и хрипло подвела итог:

— Это фуккацу, господин! В теле Катацумури — душа моего покойного мужа!

— Господин! Нижайше прошу прощения! Дозвольте войти!

Голос Дадзая я узнал сразу. Судя по всему, случилось нечто существенное, иначе стражник не стал бы голосить под дверью, зная, что у меня посетитель.

— Дозволяю.

Войдя, Дадзай сразу бухнулся на колени и ткнулся лбом в пол.

— Что случилось?

— Они принесли паланкин, господин! Требуют встречи с вами! Сикура стережёт ворота и не пускает, а я — бегом к вам, доложить!

— Кто — они? Что за паланкин?

— Мальчики начальника Канасуку! А в паланкине — сам начальник Канасуку. Так они говорят. Но он ведь умер!

Дадзай покосился на госпожу Ифу, словно ожидая от неё пояснений. Госпожа Ифа не замедлила ударить лбом в пол ещё быстрее, чем стражник.

— Виновата! Мне нет прощения!

— Короче!

— Когда я узнала, что вы вернулись, я велела мальчикам принести начальника Канасуку… то есть Катацумури… Принести его в управу! А сама поспешила вперёд — всё вам рассказать. Только вы знаете, что делать, господин! Только вы можете его спасти! Умоляю, накажите меня, но спасите моего мужа!

— Мужа вашей падчерицы Тэры, — машинально поправил я.

Глаза у Дадзая сделались квадратными.

Винить и наказывать женщину было не за что. Разве что за дерзость и неподобающее поведение? Ладно, с этим я разберусь позже. И, возможно, не только с этим — у меня уже возникли скверные догадки.

Позже, всё позже.

— Идём, — махнул я рукой Дадзаю. — А вы ждите в приёмной.

— Слушаюсь, господин!

У ворот четверо мальчиков начальника Канасуку препирались с Сикурой, требуя немедленно их пропустить. К счастью, рук они не распускали: понимали, куда пришли. Сикура держал оборону, встав скалой на пути шумной четвёрки, а за его спиной, второй линией обороны, воздвиглась ещё одна скала в лице архивариуса Мияги: на всякий случай.

Отцовская поддержка добавляла Сикуре уверенности.

Перед воротами на земле стоял знакомый паланкин: пузатая корзина с жердями-ручками для переноски, без окошек и с дверцей, запертой снаружи на засов. Паланкин сотрясался, из него неслось сдавленное мычание: так пытаются кричать люди с кляпом во рту.

На крыльце управы расположилась Манци: уселась на верхней ступеньке, вертя в пальцах наборную щётку для наколок, и с интересом наблюдала за происходящим. Когда я быстрым шагом прошёл мимо неё, девица даже не подумала встать. Никакого почтения к начальству! Боюсь, её уже не переделать.

Широно и Хисатака отсутствовали. Наверняка рыщут по городу, ищут зацепки по порученному делу. Интересно, нашли хоть что-нибудь, пока меня не было?

Когда я подошёл, мальчики прикусили языки.

— Кого принесли? — поинтересовался я, не дожидаясь приветствия.

— Начальника Канасуку, господин!

— Катацумури!

— Канасуку Катацумури, господин!

— Мужа госпожи Тэры!

— И госпожи Ифы! Вот ведь! И правда…

— Он что, связан?

— Да, господин!

— Буянил!

— Сбежать хотел!

— Драться лез!

— Мне глаз подбил. Видали, господин?

— И рот кляпом заткнули?

— Да, господин!

— Он орал!

— Ругался!

— Кусался! Мне чуть палец не откусил, видали?..

— Молодцы! — не удержавшись, похвалил я.

И вправду молодцы. Паланкин со всех сторон закрытый, а мычание в уличном гаме вряд ли кто расслышит. Ну, паланкин. Ну, несут куда-то. Эка невидаль! Говорить не о чём. Даже если слухи и пойдут, никто ничего доподлинно знать не будет. А для госпожи Ифы важно сохранить всё в тайне. Да и мне лишние сплетни ни к чему. Когда разберусь с этим делом, я сам решу, что стоит знать жителям Нахи, а что нет.

— Спасибо, начальник!

— Благодарим, господин!

— Рады стараться!

— Несите его в управу. Я покажу, куда.

— Да, начальник!

Приободрившись, мальчики подхватили паланкин и затопали за мной.

— Вы двое — выйдите и ждите снаружи. А вы двое останьтесь.

На первый взгляд мальчики начальника Канасуку были одинаковые, как бобы из одного стручка, но всё же между ними имелись различия. Я оставил самого толкового — и самого бестолкового. Первого — чтобы мог внятно отвечать и задавать вопросы; второго — чтобы говорил правду: соврать у него соображения не хватит.

Я нуждался в свидетелях.

— Ифа-сан, займите своё место. Да, вот здесь. Посылать за госпожой Тэрой я передумал. Обе женщины всё равно станут говорить в один голос, только разными словами. Трёх свидетелей вполне достаточно.

— Я Торюмон Рэйден, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона. Дознание по делу о предполагаемом фуккацу Канасуку Катацумури объявляю открытым.

Канасуку Катацумури усадили напротив меня. Ноги ему развязали, чтобы мог нормально сидеть; кляп изо рта вынули. Руки оставили примотанными к телу двумя дюжинами витков крепкой верёвки. Предполагаемый перерожденец вёл себя смирно. Поначалу дёргался и вырывался, выкрикивая что-то на окинавском языке, — скорее всего, ругательства. Но когда мальчики силой усадили его на циновку, внезапно успокоился. Теперь он осматривался с явным интересом. Взгляд его периодически задерживался на мне, а затем вновь начинал блуждать по кабинету, — растерянный, но вполне осмысленный. Вот только долго удерживать взгляд на чём-то или ком-то у Канасуку не получалось.

Подобное мне уже доводилось видеть.

Справа и слева, вплотную к перерожденцу, сидели мальчики-свидетели, готовые угомонить Канасуку, если начнёт буянить. Госпожа Ифа по моему указанию расположилась в трёх шагах левее — так, чтобы Канасуку мог её видеть, не выворачивая шею сверх меры.

— Сейчас я буду задавать вопросы предполагаемому перерожденцу. Потом вопросы зададут свидетели. Внимательно слушайте ответы! Если кто-то из присутствующих сочтёт, что ответ не соответствует истине, он должен заявить об этом вслух.

Кроме меня, перерожденца, свидетелей и Фудзи, в кабинете присутствовал секретарь Рюхо. Мне мог понадобиться переводчик, который сможет определить, насколько хорошо перерожденец владеет окинавским и китайским. Использовать для этого каонай я не хотел.

— Перерожденец, назовите себя. Допрашиваемый моргнул: раз, другой. Его лицо неуловимо изменилось: словно собралось в единое целое из плохо пригнанных отдельных частей. Взгляд сделался цепким, в нём проступило узнавание.

— Господин Торюмон Рэйден? Старший дознаватель?

— Да, это я. Вы слышали мой вопрос?

Он ненадолго задумался.

— Да, слышал.

— Отвечайте.

— Я Канасуку Хироко… Нет, простите. Наверное, я теперь Канасуку Катацумури?

— Кем вы себя ощущаете? Что говорит ваша память? Ваша душа?

— Я Канасуку Хироко… Пожалуй, так.

Хироко — это было имя начальника Канасуку до его смерти. Я узнал имя у госпожи Ифы перед началом допроса. А то всё «начальник Канасуку, начальник Канасуку»… Для протокола дознания «начальник» никак не годился.

— Вы не уверены в том, кто вы?

— Вроде, Хироко… А вроде, и не совсем. Со мной что-то неладно?

— Это мы и намерены выяснить. Просто отвечайте на мои вопросы.

— Да, господин.

— Узнаёте ли вы присутствующих здесь людей?

— Вы — старший дознаватель Торюмон Рэйден. За вами сидит человек в маске. Это ваш слуга? Я о нём слышал, но не помню, чтобы раньше видел. Этого человека, — Канасуку мотнул подбородком в сторону секретаря Рюхо, — я, кажется, где-то встречал. Но не помню, кто это.

— Рюхо-сан, вы знакомы с допрашиваемым?

— Нет, господин старший дознаватель. Но мы могли мельком видеться.

— Могли или виделись?

— Не припомню, извините.

И кого тут, спрашивается, подводит память?! — но перерожденца не выпустил. Уверен, начальник Канасуку держал его как раз для подобных случаев. Вот и пригодился!

Уже сидя, удерживаемый обоими мальчиками, Канасуку продолжал вырываться, яростно сыпля проклятиями — а чем же ещё? — на окинавском языке… Точно не на китайском: я не знал ни того, ни другого, но на слух их уже различал.

Тем не менее, я счёл нужным получить подтверждение для протокола:

— Рюхо-сан, на каком языке кричит допрашиваемый?

— Он кричит на окинавском, господин старший дознаватель.

— Что именно?

— Простите, я не решаюсь повторить.

— Я приказываю: переводите!

— Заранее нижайше прошу прощения, господин! Он кричит: «Дети собаки и свиньи! Я всех вас убью! Разрежу на кусочки и скормлю крабам! Мерзкие отродья! Куда вы дели мою дочь?!. Мою жену! Дочь! Жену… Дочь-жену! Если хоть волос упадёт с её головы, я изнасилую вас всех самым противоестественным образом…»

— Достаточно. Как вы считаете, человек, который так ругается, хорошо знает язык?

— Он прекрасно знает наш язык! Даже лучше, чем я. Некоторые выражения я слышу впервые.

— Он говорит… в смысле, кричит без акцента?

— Без малейшего!

— Из этого можно заключить, что окинавский — его родной язык?

— Продолжайте. Что скажете об остальных присутствующих?

— Эти двое, справа и слева — мои люди.

— Как их зовут?

Канасуку покосился на правого мальчика, затем на левого.

— Не помню.

— Он моё имя вечно забывает! — радостно сообщил бестолковый.

— Свидетель! Будешь говорить, когда я дам тебе слово!

— Да, господин! Простите, господин…

— Постарайтесь вспомнить имена своих людей.

— Нет, не помню.

— Кто эта женщина?

— Это моя жена Ифа… Или не жена? Жена?.. Дочь! Где моя дочь? Она теперь жена?! Где она?! Где?!!

Лицо перерожденца превратилось в искажённую яростью маску адского демона. Изо рта исторгся звериный рык вместе с горячими брызгами слюны. С неожиданным проворством Канасуку вскочил на ноги…

Вернее, попытался вскочить.

Толковый мальчик повис у него на плечах. Перерожденец встряхнулся мокрым псом — и едва не высвободился. Но тут бестолковый пришёл на помощь толковому, и вдвоём они с немалым трудом сумели усадить перерожденца на место. Да, безумцы бывают удивительно сильными, доводилось видеть. В процессе борьбы бестолковый чувствительно получил головой в подбородок, крякнул, заскрипев зубами, — не уверен, что все они остались в целости!

— У меня в этом нет ни малейших сомнений! Или же у него два родных языка, и окинавский — один из них. Такое не редкость на нашем острове.

— Благодарю за консультацию, Рюхо-сан.

Я бросил короткий взгляд в сторону Фудзи — и удостоверился, что каонай всё старательно записывает.

— Рад помочь дознанию, господин старший дознаватель!

Под конец нашей высокоучёной языковедческой беседы Канасуку утих и перестал вырываться. Маска демона с неохотой уступила место нормальному человеческому лицу.

Перерожденец моргнул:

— Вы говорили обо мне?

В голосе его звучала растерянность. Говорил он вновь на моём родном языке — чисто, но с лёгким акцентом, как и до того. Вряд ли Катацумури, родившийся в Чистой Земле, говорил бы с акцентом. А будь акцент был притворный, показной — я бы это заметил.

— О вас, — подтвердил я.

— Что я натворил? Ругался?

— Ругались. Дрались. Вас еле утихомирили. Перерожденец помотал головой.

— Ничего не помню! В любом случае, приношу свои извинения.

— Извинения принимаются. Продолжим.

— Свидетель Юи! Задай подследственному три вопроса, ответы на которые может знать только Канасуку Хироко.

— Это я, значит? Задавать вопросы?

— Да.

— Ему? Начальник Канасуку умер, господин! Как он сможет ответить?

Кажется, он ещё тупее, чем я предполагал.

— Это мы и хотим выяснить: умер начальник Канасуку, или переродился в теле человека, что сидит рядом с тобой. Ясно?

— А-а-а, в этом смысле… Ясно!

— Задавай вопрос.

Юи в упор уставился на перерожденца, словно впервые его увидел. На широком, словно вырубленном топором лице мальчика отразилась столь напряжённая работа мысли, что я явственно услышал скрежет камней, трущихся друг о друга.

— Скажите, зачем вы меня ударили?

Я мысленно взвыл и пожалел о своём выборе. Хотя формально на вопрос Юи и впрямь мог ответить только начальник Канасуку, — если его душа обреталась сейчас в теле Катацумури. Правду говорят: на вопросы дурака и десять мудрецов ответить не смогут!

— А я тебя ударил?

— Да! Головой!

— Не знаю, — несмотря на примотанные к туловищу руки, перерожденцу удалось картинно пожать плечами. — Наверное, я вырваться хотел, а ты мешал.

— Точно! Так и было! — просиял Юи. — Он всё правильно ответил!

— Задавай второй вопрос. Но не про то, что было здесь…

— А про что?

— Сам придумай! Про что-то, что случилось, когда начальник Канасуку был ещё жив.

— Так он всё-таки умер? Вы ж сами говорили… Выражение моего лица заставило Юи умолкнуть на полуслове.

— Да-да, я понял! Я сейчас придумаю! Сейчас, сейчас…

И он вскинулся с просветлённым лицом:

— Придумал! В прошлом году меня позвали в заведение дядюшки Чичару. Драчунов разнять. Ну, я разнял. А потом начальник Канасуку меня побил! За что он меня побил?

Неплохой вопрос! Может, оказывается, если пригрозить!

— За что? — возмутился перерожденец. — Кто опоздал? Кто явился пьяный в доску? Кто, пока разнимал, пол-заведения разнёс? Кто дядюшке Чичару, не разобравшись, нос сломал? Болван, придурок! Вот за всё это сразу ты и получил!

Юи часто-часто моргал.

— Свидетель!

— А? Что?

— Начальник Канасуку побил вас за это?

— Я не знаю, господин! Только начальник Канасуку знает! Вот я и спросил. Очень хотел узнать!

— Ты тогда действительно опоздал?

— Когда? А!.. Ну да, опоздал. Юи виновато понурился.

— Заведение разнёс?

— Было дело. Они разниматься не хотели!

— Дядюшке Чичару нос сломал?

— Я случайно!

— Достаточно. Свидетель Айано! Три вопроса подследственному.

— А мой третий?..

— Достаточно, я сказал!

— Понял, господин…

Айано, вне сомнений, подготовил вопросы заранее:

— Какое любимое блюдо начальника Канасуку?

— Вымоченная в авамори свинина, тушёная с ананасами, бобами и побегами папоротника, под имбирно-медовым соусом.

У меня заурчало в животе, а рот наполнился слюной.

— Да! Именно так! Как давно начальник Канасуку заболел кеккаку?

— Как давно?

Лицо перерожденца начало оплывать подобно плавящемуся воску. Взгляд упёрся в стену, сделался пустым. Шевельнулись губы:

— Шесть лет. Шесть лет… — с трудом расслышал я.

Шесть лет! В храм Кикоэ-огими начальник Канасуку начал приезжать пять лет назад. А Катацумури объявился там сравнительно недавно и никак не мог знать про шесть лет болезни.

Если только сам Канасуку ему не рассказал.

— Шесть лет, — продолжал бормотать перерожденец. — Шесть проклятых лет… Я умер, умер! Пар… лекарство… лекарство?! Дышать! Надо дышать! Отрава! Я умер, умер!.. Нет, я жив! Здоров! Где я? Где?..

Он бормотал на смеси трёх языков, — окинавского, китайского и Чистой Земли — а секретарь Рюхо шёпотом переводил. Я искренне надеялся, что это ненадолго, и скоро перерожденец вновь придёт в себя. Процедуру допроса следовало довести до конца. Ладно, Юи не в счёт, но у Айано оставался ещё один вопрос, а потом свои вопросы должна будет задать госпожа Ифа. Всё пройдёт согласно правилам.

Хотя я уже не сомневался, кто сидит передо мной.

— …Я, Торюмон Рэйден, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона, объявляю, что факт произошедшего фуккацу достоверно установлен и подтверждён показаниями перерожденца и его ответами на вопросы свидетелей. Мною было установлено, что в результате фуккацу в тело Катацумури, слуги из храма Кикоэ-огими, переселился дух Канасуку Хироко, известного также как начальник Канасуку из города Нахи. Означенный Катацумури отныне будет именоваться Катацумури-второй, получив к имени приставку «футари-мэ», что значит «второй человек», или Канасуку Катацумури, о чём немедленно будет составлена грамота, заверенная моей подписью и печатью службы Карпа-и-Дракона.

Кажется, госпожа Ифа хотела что-то сказать, но увидев, что я не закончил, не решилась перебивать.

— Однако поскольку имел место факт сокрытия фуккацу, что является серьёзным наказуемым преступлением, дознание по делу будет продолжено для выяснения всех сопутствующих обстоятельств. В связи с этим Катацумури-второму, а также госпоже Ифе и госпоже Тэре предписано под страхом сурового наказания не покидать пределы города Нахи до завершения дознания. Всем всё ясно?

— Да, господин! Мы не станем покидать город! Но я надеялась, вы сможете помочь господину Канасуку! Вы же видите его состояние! Уверена, вы знаете, что делать!

— Разумеется, знаю. Этим я и собираюсь заняться прямо сейчас.

— О, благодарю вас, благодарю! Тысяча благодарностей! Вся наша семья будет перед вами в неоплатном долгу! Я нижайше прошу прощения, но вы можете сказать, как именно вы намерены спасти начальника Канасуку?

— Выписав ему грамоту о фуккацу. Как раз собирался этим заняться, а вы меня отвлекаете.

— Грамоту?!

Признаюсь, изумление и растерянность, отразившись на лице госпожи Ифы, доставили мне немалое удовольствие.

— Да будет вам известно: человек, переживший фуккацу, обязан в течение трёх дней заявить об этом в службу Карпа-и-Дракона. И получить официальную грамоту о случившемся фуккацу, с подтверждением личности. В противном случае он не только совершает серьёзное преступление, но и рискует превратиться в безумца, — как вы сами можете убедиться на примере Канасуку Катацумури.

— О боги! Я не знала! — ахнула госпожа Ифа.

Она невольно отползла назад, бледнея и прикрывая рот ладошкой.

— Разумеется, не знали. Вы меня об этом не спрашивали, а сам я не удосужился вам рассказать, занятый более важными делами.

— Начальник Канасуку тоже не знал!

— Не сомневаюсь. Но незнание закона не освобождает от последствий. И от наказания! Более не докучайте мне: я намерен заняться составлением грамоты.

Уверен, женитьба сыграла немалую роль в помрачении рассудка Катацумури-второго. Если до того он ещё как-то держался, то свидетельство о свадьбе, официально закреплявшее его в новом статусе мужа Тэры и члена семьи Канасуку, оказалось последней каплей. Человек после фуккацу, без официальной грамоты, подтверждающей личность, зависает на грани между собой-прежним и собой-нынешним, между собой и не-собой, между твердыней здравого рассудка и бездной безумия. А когда он обретает новый статус без подтверждения уже имеющегося, он с громким плеском рушится в указанную бездну.

О бюрократия! Тебя, могучую, чтут не только в Чистой Земле, но и в адских чертогах, и в Небесном Хэрае будды Амиды.

Сможет ли грамота вернуть перерожденцу рассудок?

Не знаю. Но надеюсь.

— Кто это придумал?

Над колыбелью Момико раскачивался яркий цветастый шарик из плотной бумаги, подвешенный на длинном шнурке. Хотя был уже поздний вечер, Момико ещё не спала. Она заворожённо наблюдала за движением шарика, а когда тот начинал замедляться, тянулась к нему, желая подтолкнуть. Чтобы дотянуться, ей приходилось садиться. Садиться Момико не нравилось, она обиженно кряхтела, но шарик манил, и малышка в итоге принимала-таки сидячее положение и толкала игрушку ладошкой что есть силы. Как только шарик вновь принимался раскачиваться, девочка падала обратно на подушки совершенно счастливая.

Итог: Момико занята и никого не беспокоит. Момико долго сосредоточена на чём-то одном. Я не знаток маленьких детей, но полагаю, в её возрасте это настоящий подвиг! Момико вынуждена раз за разом садиться в колыбели, тянуться к игрушке, толкать её, падать обратно, — мышцам и связкам ребёнка это безусловно на пользу.

И Момико счастлива! Всё благодаря шарику на шнурке. Вернее, благодаря тому, кто это придумал.

— Это она, — ответила Ран.

— Это я! — одновременно с ней ответила Каори.

— По-моему, отличная идея!

Каори просияла. Для неё всегда была важна моя похвала, а после того, как в доме семьи Канасуку ей довелось увидеть меня в грозной служебной ипостаси, — в особенности. Робость и страх давно прошли, но я не сомневался: в тенях за спиной любимого старшего брата для моей сестры теперь вечно будет маячить призрак сурового старшего дознавателя.

С этим я ничего не мог поделать.

До загородной резиденции дзайбан-бугё я добрался в сумерках. Дома меня ждали, — похоже, своя служба оповещения имелась не только у женщин семьи Канасуку. Радостный визг сестры, бросившейся навстречу, сдержанное приветствие Ран… Мы соскучились друг по другу, оба это знали, но держали чувства на привязи, не выпуская наружу.

Приличия, гори они огнём. По крайне мере до момента ночного уединения, которое мы уже предвкушали.

Баня, чистая одежда — домашняя, удобная.

Семейный ужин.

Узнав о моём возвращении, Ран не стала прибегать к услугам стряпухи. Они с Каори сами приготовили тунца, жареного в масле, с маринованным дайконом, васаби и имбирём. К рыбе — рис на пару и креветки, очищенные заранее, сваренные в воде, подкислённой лимонным соком. Как же славно макать их в плошку с густым соевым соусом и отправлять в рот, запивая глоточками саке!

Уж порадовали, так порадовали.

Родная кухня Чистой Земли! В духе лучших семейных застолий дома в Акаяме.

— Ваше любимое блюдо?

— Тунец, жареный в масле.

— Это всё?

— Тунец с маринованным дайконом, васаби и имбирём.

Так старший дознаватель Сэки Осаму начал дознание по делу моего отца. Дознание, которое я дерзнул самовольно продолжить — и в итоге стал младшим дознавателем службы Карпа-и-Дракона. Мама, отец, как вы там? Всё ли у вас хорошо? Может быть, вы тоже устроили маленький праздник — не важно, по какому поводу! Едите жареного в масле тунца?

Сегодня на допросе Канасуку Катацумури вопрос о любимом блюде тоже прозвучал. Типичный вопрос, его часто задают. Это ничего не значит.

Если бы не ложное снадобье — яд? — поданное больному, фуккацу и его сокрытие…

Не слишком ли много совпадений? Не загоняю ли я себя снова на неверный путь, слепо следуя за совпадениями там, когда следует пошире раскрыть глаза и искать отличия?

— Тебя что-то беспокоит?

Единственная вольность, которую Ран позволяла себе со мной наедине или в присутствии Каори — обратиться к мужу на «ты». Я обнаружил, что сижу, уставясь в стену невидящим взглядом, с креветкой, зажатой палочками, в одной руке и чашкой саке в другой. Точь-в-точь Катацумури во время беседы, после которой я принял решение посетить храм Кикоэ-огими!

Мысль о таком сходстве неприятно меня резанула.

— Да, — признался я. — Моё новое дознание. В этом деле есть странности, с которыми я ещё не разобрался.

Каори навострила уши, перестав жевать, чтобы не пропустить ни словечка. Сейчас старший брат, он же старший дознаватель, расскажет интересное!

— Это служебная тайна?

У Ран имелось куда больше опыта в подобных делах.

— Да. Иначе я бы уже рассказал.

Каори вздохнула с разочарованием и поспешила заесть не оправдавшиеся надежды кусочком тунца.

— Я справлюсь.

— Не сомневалась.

— Мне надо как следует подумать… Я подмигнул Ран краешком глаза.

— Но — завтра. Всё — завтра!

Поездка в одиночестве по малолюдной загородной дороге как нельзя лучше располагала к размышлениям, которые я отложил на завтра. То есть, уже на сегодня.

Самое время.

Вчера в спальне, едва загасив фонарь, мы с Ран буквально набросились друг на друга. Что называется — изголодались! Верное слово пришло мне в голову утром, за завтраком, — в спальне нам было не до слов. Едва ли не до рассвета мы навёрстывали упущенное. После чего я блаженно провалился в сон без сновидений, и никакие подозрительные фуккацу и безумные начальники Канасуку с чадами и домочадцами мне не докучали.

…Ну, проспал. Бывает.

Хорошо, что я теперь глава управы. Могу сам себе объявить взыскание.

Итак, что мы имеем? Фуккацу подтверждено, мои первоначальные подозрения целиком подтвердились. Урок на будущее: больше доверять себе. А также наблюдениям и фактам, пусть даже на первый взгляд несущественным и неоднозначным.

Едем дальше.

Смерть начальника Канасуку и последующее фуккацу могли быть случайностью — лекарь, со всем его опытом, всё-таки ошибся, когда готовил снадобье. Даже обезьяна иногда падает с дерева. Слишком похоже на трагический случай в моей семье?

И что с того?

Совпадения тоже случаются.

Но что, если убийство было всё-таки подстроено умышленно? Так, чтобы в итоге больной, умирающий начальник Канасуку возродился в новом здоровом теле? Корыстное фуккацу? Почему же тогда Канасуку не стал мерзким каонай?! Возможно ли такое?

Если да, то каким образом?

Фуккацу в моей семье. Отец не знал, что даёт бабушке неправильное лекарство, которое её убьёт. В итоге — фуккацу, и никаких каонай.

Катацумури тоже не знал, что даёт начальнику Канасуку яд. Это можно считать доказанным, судя по результату. Знал ли начальник Канасуку, что ему собираются устроить перерождение? Видимо, нет. Иначе стал бы безликим. Хорошо, допустим, он и впрямь не знал. А кто знал? Тот, кто тайком подсыпал яд в лекарство? Мог знать, а мог и не знать. Ему могли сказать, что лекарь упорствует и лечит Канасуку фамильным снадобьем, которое на самом деле только вредит. Из профессиональной гордости он ни за что не даст больному другое, лучшее лекарство. А оно существует! Надо тайком подменить снадобье — и начальник Канасуку пойдёт на поправку!

Всё из лучших побуждений! Никакого преступного умысла, никакой личной выгоды в случае фуккацу.

На самом деле, знал ли человек, подменивший лекарство, что он делает, не имело особого значения. Убийца тот, кто дал снадобье, а не кто его приготовил. Но на месте главного злоумышленника — вернее, благодетеля! — я был бы предельно осторожен, понимая, к чему приведёт малейшая ошибка. Действовал бы через третьи, четвёртые руки, не посвящая исполнителей в свои замыслы — для верности.

А ещё чтобы они при всём желании не смогли меня выдать, если что-то пойдёт не так, и кто-то из них попадёт в руки закона.

В руки старшего дознавателя Торюмона Рэйдена.

Слишком сложный замысел? Слишком громоздкий? Много звеньев в цепочке, и любое может порваться из-за досадной случайности? Не без того. Но даже сложные планы срабатывают, если они хорошо продуманы и исполнение их тщательно организовано.

Допустим, у нас именно такой случай.

Тогда тот, кто всё это осуществил, должен был:

— Страстно желать подарить начальнику Канасуку новую жизнь в молодом здоровом теле.

— Знать целый ряд нюансов, касающихся фуккацу, которые неизвестны абсолютному большинству людей в королевстве Рюкю. Да что там — практически всем за редкими исключениями!

— Знать, в частности, как и из-за чего становятся каонай, а это здесь известно вообще единицам.

— Иметь возможность осуществить задуманное. Это деньги, доверенные исполнители, знаток лекарств и ядов — и средства убеждения или принуждения.

Кто?

Две женщины сейчас ехали со мною в одном седле, — две предприимчивых красавицы, пион и волны — только удовольствия я от этого, уж поверьте, не испытывал. Я даже не имел возможности выбросить их из седла.

Госпожа Ифа и госпожа Тэра.

Ифа — в первую очередь.

Она действительно любит своего мужа. Пусть он теперь и муж её падчерицы — не важно! Примчалась в управу, презрев регламенты и приличия, пала в ноги, готова была понести любое наказание, — лишь бы я вернул здравый рассудок переродившемуся муженьку.

Ради него она пошла бы на что угодно, на любое преступление.

О нюансах фуккацу, о том, как становятся каонай, я сам же и рассказал женщинам семьи Канасуку во всех подробностях.

Все детали складывались воедино. Но что-то выпирало, мешало, — камешек в сандалии, соринка в глазу! — не давая окончательно насладиться гармонией цельной картины.

Я ещё раз мысленно прошёлся по известным мне фактам.

Вот оно!

Распоряжение, оно же завещание начальника Канасуку. В нём он велел устроить судьбу Катацумури и выдать за него замуж свою дочь Тэру. Если Канасуку заранее позаботился о судьбе будущего вместилища своей души, — он знал о замысле жены и дочери! В то, что он искренне проникся великой симпатией к храмовому слуге и решил облагодетельствовать его, сделав членом свой семьи, мне верилось всё меньше.

Но если так, если Канасуку обо всём знал и согласился с предложенным планом, — почему он в итоге не стал каонай?! Ведь в таком случае корыстный умысел налицо!

А существовало ли завещание на самом деле?

Я его не видел, и даже не попытался с ним ознакомиться, а зря. Госпожа Ифа и госпожа Тэра не смогли бы мне отказать. Впрочем, ещё не поздно. Я могу затребовать документ для ознакомления хоть сегодня. Если же мне откажут, под каким угодно благовидным предлогом, я буду знать, что это означает.

Завещания не было. И всё окончательно встанет на свои места.

Но, скорее всего, оно было. И сейчас хранится в доме семьи Канасуку. Что-то же нужно было предъявить мальчикам, которых отправили в храм за безвестным слугой? Иначе после смерти главы клана мальчики могли и заартачиться, а то и взбунтоваться. Особенно те из них, кто имел виды на госпожу Тэру. Ещё наверняка имеются родственники, которых, мягко говоря, удивило бы подобное решение…

Завещание начальника Канасуку одним махом решало все эти проблемы. Те, кто придумал и воплотил столь хитроумный план, наверняка это учли. Вот только завещание написал отнюдь не начальник Канасуку. Его желание забрать толкового слугу с собой в Наху, о чём мне рассказали в храме, — это одно. А отдать за него дочь и сделать своим наследником, — совсем другое.

Но если в теле слуги будет обитать душа начальника — это всё меняет.

Уверен, женщины обо всём позаботились. Умелый каллиграф за хорошую плату легко подделает чужой почерк. Допускаю также, что верная жена и сама способна на хорошую подделку. Распознать обман будет непросто. Да и кто станет этим заниматься?!

Так-таки никто?

Возможно, я стану. Правда, шансов на успех немного. Почерк у перерожденцев часто меняется, а найти для сравнения документы или письма, написанные собственноручно начальником Канасуку до его смерти, может оказаться проблемой.

Ладно, всё по порядку. Сначала нужно убедиться, что завещание действительно существует.

И последний штрих: Фудзи. Если я прав, история с фуккацу моего слуги — это была не попытка заработать на новом невиданном «товаре». В первую очередь женщины семьи Канасуку желали удостовериться, что трюк с перерождением работает, — перед тем, как проделать подобное с умирающим начальником. А когда потерпели неудачу и узнали от меня, почему, — разработали новый план, с учётом ценных сведений, полученных от доверчивого Торюмона Рэйдена.

Мне и в страшном сне не могло прийти в голову, что потерпев неудачу и чудом, вернее, моей милостью избежав суда, приговора и наказания, они попробуют ещё раз! А они попробовали, — отчаянно рискуя, без дополнительной проверки и подтверждения, опасаясь вновь привлечь моё внимание…

Признаюсь, я недооценил этих женщин.

Только они не знали, что перерожденец обязан заявить о фуккацу в службу Карпа-и-Дракона и получить соответствующую грамоту. Если бы не это, я до сих пор пребывал бы в уверенности, что никакого фуккацу не было, начальник Канасуку умер своей смертью от болезни, и его женщинам всё сошло бы с рук.

— Доброе утречко, начальник!

Встать с крыльца, чтобы поприветствовать начальство подобающим образом, Манци и не подумала — как обычно, когда рядом не было посторонних. При посетителях она себе такого не позволяла. Несмотря на дерзость и своеволие, Манци нутром чуяла грань, которую не следует переходить.

Девица прекрасно знала, как ко мне следует обращаться. С памятью у неё всё было в порядке. Тем не менее через раз она называла меня «начальником». Проверяла, когда я сделаю ей выволочку? Развлекалась? Ничего не могла — да и не хотела поделать со своим вредным характером?

Я уже выяснил, что значит на китайском «манци». Заноза и есть! Обращение «начальник» было самым невинным из её развлечений, его я спускал девице с рук. Не наказывать же её по пять раз на дню за такую мелочь?! Тем более, что это всё равно ничего не даст.

— Доброе утро, Манци.

— Все на месте, только вас и ждут!

Вроде как доложила. А на самом деле толсто намекнула: «Опаздываешь, начальник!» Опаздываю. Сам знаю.

— И зачем же меня ждать? — в тон ей поинтересовался я.

Когда я бывал в хорошем настроении и имел толику свободного времени, беседы с Манци меня забавляли.

— Без начальства никто не знает, чем заняться? Бездельничаете?

— Бездельничаю, — без малейшего стеснения подтвердила Манци. — Стаю карпов набила, больше работы нет. А про остальных не скажу. Проверяй, начальник!

— Возвращайся в дедову мастерскую. Если появится работа, я за тобой пришлю.

— А там тоже делать нечего. Городские мальчики, дурни пустоголовые, всё решить не могут: иметь со мной дело, или нет?

— Это ещё почему?

— Я ж на службе. На власти работаю. Вот и думают: бить у меня наколки — не зазорно ли? Месяц думают, полтора. Будто у них есть, чем думать!

Признаться, мне и в голову не могло прийти, что служба в управе создаст Манци подобные проблемы.

— Не бери в голову, начальник! — заноза беззаботно махнула рукой. — Объявятся, я их знаю. А я тут посижу, не засохну. Жалование, опять же, капает. Да, кстати, там к тебе этот перерожденец рвётся. Как в отхожее место, когда приспичит.

Как всегда, главное Манци приберегла напоследок.

— Доброе утро, господин.

Вчера, выписав грамоту о перерождении, я распорядился оставить Катацумури-второго в управе. До утра, а там видно будет. Грамота не действует мгновенно, это вам не будда Амида! Да и душевный разлад перерожденца мог зайти слишком далеко, когда уже никакой грамотой не поможешь. Следовало убедиться, что Канасуку Катацумури в своём уме, прежде чем отпускать его домой, — чтоб не натворил дел.

На задах управы имелся сарай для задержанных, сбитый из крепких досок, с надёжной дверью, что запиралась снаружи на засов. Туда я и распорядился поместить перерожденца. Велел кормить, поить, наружу выпускать только по нужде, и под строгим конвоем. Как доложил секретарь Рюхо, с перерожденцем проблем не было. Не буянил, не кричал, сбежать не пытался. В еде не привередничал. Попросил выпивку, получив отказ, возмущаться не стал. А с утра настоятельно попросил о встрече с мной.

Вот, явился в кабинет.

Позвать охрану? Ладно, если что, сам справлюсь. Наверное.

— Хочу вас нижайше поблагодарить, господин.

— За что?

— За то, что вернули мне рассудок! Я перед вами в долгу.

Он ткнулся лбом в пол, после чего с достоинством выпрямился, сидя на пятках. Я не стал ему говорить, что исполнял служебный долг. Пусть считает себя моим должником — не повредит.

— Вы уверены, что рассудок вернулся к вам полностью?

— Уверен!

— Вы помните, как вели себя вчера в этом кабинете?

— Что-то помню хорошо. Что-то как в тумане. Мне очень стыдно! Я вёл себя неподобающе. Прошу принять мои глубочайшие извинения.

На языке Чистой Земли Катацумури-второй говорил правильно, с уже знакомым мне акцентом.

— Вы помните, как зовут ваших людей, которые вчера выступали свидетелями?

«Он моё имя всё время забывает!»

— Юи и Айано. Юи — редкий дурак, господин старший дознаватель! Я держу его исключительно за силу и исполнительность. Хотя, бывает, по глупости такого наворотит…

— Ещё за честность, наверное? Катацумури-второй задумался — и вдруг сверкнул белозубой улыбкой.

— Пожалуй, вы правы. Он если и захочет соврать — не сумеет! Да он и не пытался никогда.

— Сейчас вы полностью осознаёте себя?

— Полностью. Я Канасуку Хироко из Нахи. После фуккацу я стал Катацумури-вторым. Или Канасуку Катацумури, потому что на днях женился на Тэре и принял фамилию семьи. Женился на собственной дочери! Вот же!..

От избытка чувств он звонко хлопнул себя ладонями по коленям.

— И как вы теперь будете с этим разбираться? Жена, она же дочь; бывшая жена, она же ваша вдова…

Это было не моё дело. Оно не имело отношения к дознанию. Но вы бы смогли удержаться на моём месте?

— Уж как-нибудь разберусь, не сомневайтесь! — Катацумури-второй ухмыльнулся и подмигнул мне, как мужчина мужчине. — Это отличное тело! Молодое, сильное. Уверен, женщины моей семьи останутся довольны!

Честное слово, я ему даже позавидовал. Вот ведь повезло человеку! Правда, для такого счастья ему довелось умереть.

Сильный человек. Очень сильный человек, что неудивительно при его образе жизни. Могу представить, как он поднимался к статусу начальника. Грамота грамотой, но чтобы так быстро прийти в себя после помешательства, надо быть крепче камня.

— Я вижу, что вы в своём уме. Готов отпустить вас домой. Вы помните, что до окончания дознания вы не должны покидать город?

— Помню. Даю слово.

— Очень хорошо.

— Если я не покину город… В этом случае я избегну наказания?

— Не избегнете, — разочаровал я его. — Сокрытие фуккацу — серьёзное преступление. Но если вы будете выполнять все предписания и не станете чинить препятствий, это будет учтено как смягчающее обстоятельство при вынесении приговора.

— Смягчающее обстоятельство? А их может быть несколько?

— Вполне.

— То, что я не знал, что о фуккацу следует заявить вам, считается?

От меня не укрылось это деликатное «вам» вместо «в службу Карпа-и-Дракона». Намёк? Однозначно.

— Считается. Но полностью от наказания вас это не освобождает.

— У меня есть уже два смягчающих обстоятельства?

— Да.

— А если их найдётся больше? Я хорошо усвоил урок! Если со мной снова случится фуккацу я немедленно заявлю об этом лично вам!

— Не сомневаюсь. Но обойтись без наказания вряд ли получится.

— Возможно, мы всё же смогли бы решить этот вопрос? Нельзя ли наказание свести к штрафу? К солидному штрафу, я имею в виду! Вы будете приятно удивлены его размером.

— Я подумаю над этим.

— Уверен, такой человек, как вы, сумеет найти выход. Буду с нетерпением ждать вашего решения.

— Сейчас я вручу вам грамоту о фуккацу, которая удостоверяет вашу личность, и вы отправитесь домой. Ждите моего решения в кругу семьи.

Грамота до сего момента хранилась у меня в кабинете. Не стоило вручать её перерожденцу, пока я не убедился, что он вменяем и не изорвёт грамоту в клочья во время нового приступа.

— Благодарю вас, господин старший дознаватель.

— Вот письменные принадлежности. Напишите расписку в том, что грамота передана вам в руки. Я продиктую, что писать.

— Да, конечно.

В расписке не было нужды. Она не была предусмотрена уложениями службы. К счастью, Катацумури-второй об этом не знал. Как вы уже догадались, мне требовался образец его почерка. Да, после перерождения почерк меняется, но не слишком сильно, как подсказывал мой опыт. Характерные особенности остаются.

— Я могу идти?

— Можете. Вот ваша грамота. Берегите её!

Когда Катацумури-второй раздвинул двери кабинета, его догнали мои слова:

— Да, чуть не забыл. Перед фуккацу вы оставили семье завещание на случай вашей смерти?

Он замер. Медленно обернулся.

— Оставил. Скорее не завещание — распоряжения…

— Это важный документ. Он должен быть приобщён к материалам дознания. Пришлите его мне с посыльным, как только придёте домой.

Катацумури-второй замялся.

— Я смогу потом получить его обратно?

— По завершении дознания. С документа будет снята копия для архива, а оригинал вернут вам.

— Хорошо, господин старший дознаватель. Я пришлю его вам.

— Господин!

— Что ещё?

— К вам дознаватель Барудзироку Широно и его помощник Кабаяма Хисатака.

— Пусть войдут.

Секретарь Рюхо исчез, на его месте в дверях возник Широно. Из-за спины Широно выглядывал взъерошенный Хисатака, старательно делая вид, что он вовсе не выглядывает, а просто следует за своим начальником.

— Входите, располагайтесь.

Я указал на циновки для посетителей напротив моего стола.

— Есть новости по вашему дознанию, Широно-сан?

— Скудные, господин старший дознаватель…

В присутствии подчинённых Широно обращался ко мне исключительно по регламенту. Это правильно, ценю. Юному Хисатаке, судя по тому, как он облизывал языком губы, очень хотелось что-то добавить, но он не рискнул. С Широно не забалуешь!

— Я вас слушаю.

— Мы с помощником опросили соседей, знакомых и друзей пропавшего. Проклятье! Половину деревни Кумэмура, не меньше! Никто не видел каких-либо незнакомцев, входивших в его дом.

«Мы с помощником», отметил я. Широно грубоват и прямолинеен, но, как оказалось, может, когда надо, замолвить словечко за подопечного, упомянуть его заслуги — пусть и вскользь, между делом. Уверен, знание Хисатакой языков пригодилось при опросе жителей Кумэмуры.

Умение ненавязчиво упомянуть заслуги подчинённого — ценное качество. Раньше я за Широно такого не замечал. Впрочем, раньше у него и не было подчинённых.

— Мы также постарались разузнать, куда ездил пропавший незадолго до своего исчезновения. Его несколько раз видели верхом на дороге, ведущей в Наху…

— А совсем не в Томари, — не выдержал Хисатака, — куда он, по его словам, собирался отправиться!

Широно сверкнул грозным взглядом из-под насупленных бровей, живо напомнив того бешеного тэнгу, каким он не так давно был. Даже я невольно поёжился и сделал успокаивающий жест рукой: всё в порядке, продолжайте.

— На этой дороге, не доезжая Нахи, есть придорожная харчевня. Хозяин подтвердил, что пропавший у них останавливался.

— Зачем ему было заезжать в харчевню? — удивился я. — Там езды всего-ничего! Он бы не успел проголодаться!

— Мы допросили прислугу и хозяина харчевни.

— Они сначала молчали, но господин Барудзироку надавил на них…

— Разве ж это надавил? — криво ухмыльнулся Широно. — Так, поговорил по душам. Выяснилось: пропавший дважды встречался там с какими-то людьми.

— Перед тем, как пропал! А вот это уже интересно.

— С какими именно людьми?

— Выясняем. В харчевне есть стол для особых клиентов. Его отгораживают ширмой, и сбоку имеется отдельный вход.

— Хозяин лично обслуживает особых клиентов? Это было лишь моё предположение. Но оказалось, я попал в точку.

— Вы совершенно правы! Пришлось вразумить хозяина, и он всё рассказал. Увы, он не знает этих людей. Не слышал, о чём они говорили с пропавшим. Видел только, что они приезжали со стороны Нахи. Обратно уезжали туда же. Ещё они плохо ездят на лошадях.

— Есть описание?

— Их было трое. Двое по описанию похожи на мальчиков. Ну, вы поняли.

— На мальчиков начальника Канасуку. Или любого другого начальника в Нахе.

— Именно так.

— Татуировки? Шрамы? Особые приметы?

— Шрамов хозяин не заметил. На руках татуировок не было. А по пояс они не обнажались.

— Что насчёт третьего?

— Третьего хозяин не смог рассмотреть. Тот всё время кутался в накидку с капюшоном, прятал лицо, отворачивался. В присутствии хозяина молчал. Но хозяин уверен: он не такой мускулистый, как остальные двое. Можно сказать, худосочный. Это всё, что нам удалось узнать.

Без сомнения, третий и есть главарь.

— Стража в городских воротах могла запомнить эту троицу. Возможно, стражники сообщат что-то полезное.

Шансов на это было немного, но попытаться стоило.

— Да, господин!

— Мы этим уже занимаемся!

— Подали запрос начальнику городской стражи. Завтра нам передадут список всех, кто дежурит на воротах, ведущих в сторону Кумэмуры. Мы намерены их опросить.

— Продолжайте дознание. Узнáете что-нибудь существенное — сразу докладывайте мне.

— Да, господин!

— Слушаемся, господин!

Когда Хисатака первым, низко поклонившись, покинул кабинет, Широно задержался и задвинул за ним дверь.

— Эти женщины, Рэйден-сан. Ну, из семьи Канасуку. Когда они пришли, — да что там, примчались в управу! — Рюхо предложил им всё изложить мне. Отказались наотрез! Хотели, чтобы их дело вели вы, и только вы. Думаю, вам стоит это знать.

Вот же! И Рюсэн, и госпожа Ифа с госпожой Тэрой, — все хотят иметь дело только со мной. Уважают? Доверяют? Или рассчитывают на мою доброту и снисхождение?

Хорошо же я успел себя зарекомендовать, если так! Надо срочно исправлять ситуацию.

— Я понял. Приму к сведению.

Судя по всему, Широно был только рад избавиться от ещё одного дела. С женщинами требовались опыт и деликатность, а у Широно имелся недостаток первого и полное отсутствие второго. Когда женщины отказались, он наверняка вздохнул с облегчением.

Я его нисколько за это не винил.

Я бы и сам отказался, имей я такую возможность.

— Господин, к вам начальник Канасуку… Пауза.

— В смысле, Канасуку Катацумури-второй!

Вот даже как? Любопытно, с чем он пожаловал? Снова будет намекать на «решение вопроса» с его наказанием?

— Пусть войдёт.

Чем дольше я размышлял над сложившейся ситуацией, тем чётче передо мной проступали всё новые мотивы и нюансы, дополняя друг друга. Спасти начальника Канасуку и подарить ему новую жизнь — это было далеко не всё, к чему стремились госпожа Ифа с госпожой Тэрой, разрабатывая свой хитроумный преступный план.

Дело в том, что клан Канасуку стоял на грани краха.

Не сейчас, так через месяц-другой Канасуку скончался бы от кеккаку — и что тогда? Сыновей у него нет — только дочь, которая не может наследовать семейное дело. В таких случаях наследником становится зять, заранее введённый в курс дел. Но Канасуку не успел подыскать для своей дочери подходящего мужа, не говоря уже о том, чтобы наставить его в делах.

Что остаётся?

Если госпожа Тэра срочно не выйдет замуж, существовал серьёзный риск, что в клане начнутся раздоры. Наиболее ретивые из мальчиков попытаются прибрать дело к рукам, схлестнувшись между собой. А конкурентам из других семей только того и надо! Пошатнувшийся клан, раздираемый изнутри, разорвут на части. Все харчевни с тайными услугами, игорные дома, чайные домики с девочками, — всё это отберут и поделят между собой другие начальники.

Клан Канасуку прекратит существование.

Выдать Тэру за одного из мальчиков, что служат семье? Думаю, глава семьи рассматривал такой вариант — и признал его никуда не годным. Любой из них, даже самый толковый, вскоре развалил бы дело, которое годами выстраивал Канасуку Хироко.

Отдать Тэру за человека со стороны? За наследника другого клана?

Это тоже не устраивало Канасуку и его женщин. Жених быстро установит свои порядки, и его клан в итоге поглотит клан Канасуку.

И тут — благословение богов, или, скорее, подарок демонов ада! — подворачивается замечательный вариант. Жених, в теле которого обитает душа начальника Канасуку! Идеальный наследник, муж для госпожи Тэры, зять (и любовник?) для госпожи Ифы. Тот, кто удержит в узде мальчиков, сохранит и приумножит влияние клана, а при необходимости даст жёсткий отпор конкурентам. Как говорится, одним камнем — двух птиц.

Целую стаю!

Затея стоила усилий и риска.

И как мне теперь поступить? По закону Катацумури-второй должен понести наказание за сокрытие фуккацу — доказательства налицо, хоть сейчас передавай дело в суд. Но его женщины виновны в куда большей степени: организация двух убийств с последующими фуккацу (не забываем про Фудзи!) тянет на смертный приговор — благо на Окинаве с этим проблем нет.

Правда, тут с доказательствами уже проблема. Мои замечательные умозаключения к делу не пришьёшь. Женщины будут всё отрицать, мальчики превратятся в глухонемых болванов (тут им даже стараться не придётся!) — и что прикажете делать? Ни улик, ни свидетелей, в суд с таким не пойдёшь.

Разве что подвергнуть женщин пыткам, чтобы получить признание?

— Доброго вам дня, господин старший дознаватель.

Я моргнул. Сколько же я просидел, задумавшись? А Катацумури-второй всё это время стоял передо мной и терпеливо ждал, когда глава управы обратит на него внимание.

— Присаживайтесь, — холодно бросил я. — Что вновь привело вас ко мне?

Прежде чем ответить, он уселся поудобнее, оправил складки одежды, сдул невидимую пылинку с широкого рукава кимоно — серо-стального, с блестящим отливом и тонким золотым рисунком-орнаментом. Маленькая месть за вынужденное ожидание, не иначе.

И посмотрел мне в глаза.

Знакомый по первой нашей встрече взгляд: внимательный, цепкий, живое противоречие возрасту его нынешнего тела.

— Уверен, вы подозреваете моих женщин. Уж чего-чего, а этого я не ожидал.

— В чём именно?

— Мы с вами оба прекрасно знаем, в чём. В организации корыстного фуккацу, чтобы я переродился в этом теле и жил дальше.

Из речи Катацумури-второго исчезли паузы. Окончательно пришёл в себя? По-видимому.

— А это не так?

— Это не так. Ифа с Тэрой пали мне в ноги и всё рассказали. Умоляли простить их.

— За что?

— За то, что узнав, к чему приводит корыстное фуккацу, они прекратили попытки спасти меня от скорой смерти. Замысел провалился, они не знали, как ещё мне помочь. К тому же вы недвусмысленно предупредили их, господин старший дознаватель. В итоге они отступились.

— И вы их простили?

— А в чём мне их винить?! Они пытались, у них не вышло. Кто смог бы сделать больше?!

Неужели я вновь ошибся?!

Или этот опасный деляга просто выгораживает своих женщин?

— Что же произошло на самом деле?

— Меня убили.

— Кто?! Зачем?! — оторопел я.

— Понимаю, звучит странно: я бы и так скоро умер от кеккаку. Но он не мог ждать. Он был уверен, что стоит промедлить, — и он останется не у дел. Неблагодарная собака!

Лицо Канасуку исказилось от гнева, превратившись в памятную мне маску яростного демона. Приступ гнева накатил — и схлынул волной прибоя.

— Вы спросили, кто он? Помните мальчика, что был свидетелем на допросе? Сообразительного?

— Айано?

— Он был любовником моей дочери… Ну, какое-то время. Тэра созналась.

— Какое-то время?

— Он ей быстро надоел, и она с ним порвала. Мерзавец был уверен, что это я принудил дочь к разрыву отношений! И после моей смерти Тэра бегом выскочит за него замуж. В чём-то прохвост был прав: любой другой выбор был бы ещё хуже. Женщины это понимали.

— И что же ему помешало спокойно дождаться вашей смерти?

— Пошли слухи, что я нашёл для Тэры жениха.

— А вы его действительно нашли?

— Да. Я очень надеялся, что он согласится.

— И кто же это?

Я мог и не спрашивать.

Начальник Канасуку хлопнул себя ладонью по груди:

— Катацумури.

— Храмовый слуга? Почему он?

— Рассудительный. Исполнительный. Честный. Нелюдимый, правда. Но ко мне привязался. Уверен, когда б он узнал, что жениться на моей дочери и стать моим наследником — это моя последняя воля, он бы согласился. Моё желание, пока я жив, — это одно. А последняя воля умирающего — совсем другое.

— И всё же: вручить свою дочь и судьбу клана постороннему человеку? Пусть даже он оказывал вам услуги и был симпатичен?

— Он бы справился. Ифа всему бы его научила, а Тэра поддержала. В любом случае, он годился больше любого из мальчиков! Эти бы точно всё развалили. Про женихов из других кланов и говорить нечего…

Канасуку скривился, будто раскусил клопа.

— Нет, тут нужен был человек со стороны. Катацумури подходил. В любом случае, лучшего кандидата у меня не было, а времени оставалось немного. Я знал, что скоро умру. Хотя и не предполагал, что так скоро.

Он невесело усмехнулся.

Вчера ближе к вечеру посыльный доставил мне завещание начальника Канасуку. Я немедля прочёл его — дважды! — и не преминул сравнить почерк с распиской, которую оставил мне Катацумури-второй. Среди прочего Канасуку действительно завещал выдать свою дочь за Катацумури из храма Кикоэ-огими «ввиду его выдающихся заслуг». Что же до почерка… Некоторое сходство я усмотрел — но я, увы, не знаток каллиграфии. Требовалось заключение настоящего каллиграфа. А ещё — образец почерка начальника Канасуку до его перерождения.

В конце разговора надо будет затребовать у Катацумури-второго такой образец. Но пока я хотел выяснить кое-что другое.

— И как же Айано об этом узнал?

— Наверно, я сам виноват: обмолвился кому-то из моих людей, когда меня навещали. Может, самому Айано и обмолвился. Не помню. Потерял хватку, признаю. Шесть лет болезни, смерть топчется на пороге…

Он умолк. Я тоже молчал, осмысливая услышанное.

— Этот паскудник опасался, что я успею вернуться домой и объявлю о своём выборе. Тогда для него всё будет кончено.

— Почему он не попытался избавиться от жениха?

— Он не знал, кто жених. Не настолько же я хватку утратил! А догадаться — ума не хватило. Даром что был один из самых толковых у меня.

«Был».

Я хорошо понимал, что это означает в устах начальника Канасуку.

— И как же Айано вас убил? Подсыпал яд в снадобье лекаря?

— Айано? — Канасуку презрительно фыркнул. — Да он в ядах смыслил меньше, чем лошадь в шляпах! Он просто подкупил лекаря. Сам же Магудзи отраву и подсыпал. Уж он-то хорошо знал, что к чему, змей сушёный!

— Откуда вам это известно?

— Айано рассказал.

— Когда?

— Прежде чем отправился ловить рыбу.

Рыбу, значит, ловит. Ну да, море большое — кто отыщет, где подлец Айано на дне рыбу ловит?

— Как вы узнали, что это был именно Айано?

— Какой бы из меня был начальник, если б я не узнал?! На мою дочь не только он виды имел. Сучьему выкидышу нужна была поддержка. Чтоб другие мальчики за него встали, когда он Тэре предложение сделает. Он им, понятно, наобещал всякого… Когда я вчера собрал их да спросил, как следует, — они сразу на него указали. Ну я с ним и поговорил отдельно. Очень убедительно, знаете ли, поговорил. Не сомневаюсь, у вас тоже так умеют.

— Умеют, — подтвердил я.

— Тогда вы меня понимаете.

Его улыбка была жёсткой и тонкой, как бритвенный порез. В глазах блестела сталь. Не хотел бы я оказаться на месте Айано! Уверен, прежде чем отправиться ловить рыбу, ему довелось вынести немало боли.

Жалости к убийце я не испытывал.

— У него могло бы получиться, — Канасуку задумчиво теребил в пальцах тяжёлую кисть пояса. — Если бы Катацумури не оказался уроженцем Чистой Земли! Вы лучше меня знаете, фуккацу на Окинаве в новинку. Вот он и не подумал. Я и сам бы не подумал, пока не оказался в этом теле!

Он вновь хлопнул себя по груди и рассмеялся — весело и беззлобно.

— Хвала будде Амиде за новую жизнь! И вам — за то, что вернули мне рассудок. Вот только законов ваших я не знал, потому и скрыл фуккацу. Теперь понимаю, что зря. Ну да сделанного не вернёшь, отвечу по закону.

Он глядел на меня с хитрым прищуром.

— Ваши женщины знали, что в этом теле — ваша душа?

— Поначалу не знали. Потом заподозрили, но виду не подавали. А уж когда на свадьбе я вразнос пошёл… Ифа, умница, всё поняла. И сразу к вам!

— Итак, ваши женщины ни при чём.

— Да.

— А Айано отправился ловить рыбу.

— Отправился.

— И вряд ли вернётся с уловом?

— Пожалуй, что так.

Канасуку говорил об этом без стеснения, нисколько не опасаясь. А что он такого мне сказал? Айано ловит рыбу, бывает. Мог он при этом утонуть? Сам по себе, без посторонней помощи? Мог. Если я сообщу обо всём полиции, которой Канасуку платит, и полиция возьмётся за это дело, — они ничего не докажут. Трупа нет, Канасуку и его мальчики будут всё отрицать.

Куда делся Айано? Понятия не имеем! Разве мы ему сторожа?

— Что насчёт лекаря Магудзи?

— Думаю, он отвратительный лекарь!

— Не могу не согласиться.

А я ж ему тогда поверил! Так, понимаете ли, пёкся о своей репутации, за слугу заступался…

— Пока что он жив-здоров, насколько я знаю. Но ведь на то и закон кармы, верно? Вдруг он тоже любит рыбную ловлю? Не удивлюсь, если храму Кикоэ-огими вскоре понадобится новый лекарь.

— Не слишком ли много несчастных случаев на рыбалке?

В ответ Катацумури-второй лишь пожал плечами.

— Что ж, я вас услышал.

— Тогда буду ждать вашего решения. Город не покидаю, как вы и велели. Вы знаете, где меня найти.

Оставшись один, я вспомнил, что не затребовал у него какой-нибудь документ с его прежним почерком. Ладно, успеется. В любом случае, мне есть о чём подумать.

И мысли мои, скажем честно, не радостные.

Базар в Нахе похож на все базары, какие мне довелось повидать.

И в то же время другой.

Больше красок, больше запахов, больше шума. А уж толчея! Не будь я в служебном кимоно с журавлями и гербами, унесла бы меня толпа к óни[22] на рога, как щепку прилив! К счастью, люди, пусть запоздало и с неохотой, расступались передо мной, давая дорогу.

Зато кто чувствовал себя здесь как рыбы в воде, так это Ран с Каори. Скользили и лавировали меж торговцев и покупателей, с отвагой ныряли в крикливые водовороты и непринуждённо выныривали у прилавка напротив. Когда же мне удавалось расчистить фарватер, — без промедления пользовались этим, пристраиваясь сзади и не забывая направлять меня в нужную сторону.

А что я? Я безропотно выполнял все указания.

Ага, пришли.

Что тут у нас? Лавка с пряностями?

Выбор — дух захватывает! Порошки, семена, орешки, коренья, травки; куркума, сисо, кудзу, зелёный перец, полынь… Густую смесь ароматов можно было резать ножом. В носу засвербило, я чихнул. И ещё чихнул, и ещё, вытирая слезящиеся глаза. Ран и Каори пожали плечами, утратили ко мне интерес и с азартом ринулись выбирать: нюхали, растирали в пальцах, пробовали на вкус, а главное, отчаянно торговались.

И лавочник, и женщины получали от этого несказанное удовольствие.

На каком, спросите, языке шла торговля? На окинавском! У Каори обнаружились природные способности к языкам: за минувшие месяцы так поднаторела, что болтала с местными, как заправская сплетница. Днями похвасталась: мол, учит китайский. Ран до неё было далеко, но и Ран старалась изо всех сил, — правда, не всегда могла понять, что ей отвечают.

Надо бы и мне подзаняться. Мы тут надолго, если не навсегда. Не пользоваться же до скончания лет услугами переводчика?

В загородной усадьбе дзайбан-бугё мои женщины свели самое тесное знакомство со стряпухой. Учились, запоминали, записывали, а сегодня решили побаловать меня — и себя заодно! — чем-то особенным. Чем именно? Не говорили, молчали, как закоренелые преступницы на допросе.

Даже от лавки на пять шагов отогнали, чтобы я не видел, что они берут.

Момико осталась в усадьбе под присмотром служанок. Единственный ребёнок в резиденции, да ещё и девочка! Служанки в очередь выстраивались, лишь бы за ней поухаживать. Впрочем, Ран нечасто оставляла Момико на их попечение, объяснив мне такую сдержанность кратко и доходчиво:

«Закормят. Избалуют».

— Тунец! Жареный тунец!

— Креветки! Не креветки, драконы!

— Попробуйте, прошу вас!

— Пирожки! Горячие пирожки!

— Копчёный угорь!

Продавцы и зазывалы вопили на трёх языках. Как ни странно, я большую часть разбирал. Объясниться на местном не смог бы, но более или менее понимал. У Ран всё обстояло в точности наоборот. Ну да, я уже говорил.

— Пирожки! Со свининой, с бобами, с осьминогом…

— Ананасы, папайя! Манго, сикваса!..

— Кальмары! Кому кальмарчиков?!

— Свинина! Тушёная!

— Печёная!

— Варёная!

— Свежая!

— Бататы! Берите бататы!

— Маттай, морской карась, сардина!

— Тофуё[23]! Выдержанный!

— Мисо! Мисо!

— Гоя[24]! Лучшие гоя!..

— Камабоко! На любой вкус!

А это у нас кто? Надо же! Давно не виделись… Нет, я не про товар.

Сегодня Канасуку Катацумури-второй был облачён в бингата малинового цвета с рисунком из изумрудно-зелёных стеблей и листьев. Начальника сопровождали четверо бдительных мальчиков. Ни госпожи Ифы, ни госпожи Тэры рядом видно не было. В отличие от меня, Канасуку выбрался на базар без своих женщин.

Он словно почувствовал устремлённый на него взгляд. Резко обернулся, и мы встретились глазами. Нас разделяло шагов двадцать, но толпа странным образом поредела, мы прекрасно видели друг друга. Губы Канасуку сложились в тонкую улыбку, он церемонно поклонился мне, придав лицу самое приятное выражение. Сделал многозначительный жест: «Я в городе, как и обещал. Не скрываюсь, не бегу. Жду вашего решения…». Я кивнул в ответ.

Канасуку ещё раз улыбнулся и отвернулся к лотку со свежей рыбой.

«Он отправился ловить рыбу».

Расплата настигла предателя Айяно. Лекарь-отравитель вскоре последует за ним, если уже не последовал. Противозаконно, но справедливо. Впрочем, на справедливость Канасуку плевать.

Он жаждал мести!

Убийство предателя, о котором мне прозрачно намекнули, косвенно подтверждало правдивость рассказа. Вряд ли Канасуку стал бы убивать Айяно только ради того, чтобы придать своему рассказу убедительности!

Я корил себя за очередную ошибку. Обычное убийство — подкуп лекаря, отрава в лекарстве, безо всякого расчёта на фуккацу — выглядело куда правдоподобнее, чем сложнейший хитроумный план, который я выстроил в своей голове.

Простое объяснение — самое верное. Помни об этом, дурачина.

Женщин Канасуку можно с чистой совестью оставить в покое. Что насчёт самого начальника? Передать дело в суд, пусть судья решает? За сокрытие фуккацу его не казнят. Отправят в ссылку лет на пять-семь, на какой-нибудь удалённый островок. Нет, не на Остров Смерти, — на такой, где можно обеспечить себя пропитанием.

На остров будут регулярно наведываться мальчики, а то и женщины. Привозить гостинцы и новости, увозить тайные распоряжения.

Будет ли среди распоряжений то, которое меня тревожит?

Если на справедливость начальник плевал, то жестокости и решительности ему не занимать. В случае чего он не колеблясь прикажет «отправить на рыбалку» любого, кого сочтёт своим врагом.

Даже если врагом окажется старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона? Тот, кто отказался полюбовно «решить вопрос»?

Вряд ли.

Мой чин слишком высок, особенно здесь, чтобы моё исчезновение тихо замяли. Опять же, подозрение сразу падёт на ссыльного Канасуку, а пытки развяжут языки кому угодно. Начальник неглуп, должен понимать.

Но у старшего дознавателя есть семья: жена, сестра, дочь… И тут в случае чего подозрение вряд ли падёт на ссыльного начальника, что бы там ни заявлял потерявший рассудок от ярости и горя старший дознаватель.

Я слишком плохо думаю о начальнике Канасуку? Возможно. Но я не хочу подвергать опасности свою семью, даже если опасность всего лишь предполагаемая. Благоразумие это, или трусость?

Жар стыда ударил в лицо.

Однажды мне уже довелось выбирать между долгом самурая и семейным долгом. Тогда я выбрал долг самурая. Сейчас я снова стою перед выбором — и мне ничуть не легче, чем в первый раз.

Ты стерпишь стыд, Торюмон Рэйден. Семья важнее.

Ты плохой самурай?

Ничего, переживёшь.

Я уже говорил, что у меня слишком живое воображение? Дикие картины несчастий, что могут случиться с Ран и Каори, а того хуже, с маленькой Момико мелькали у меня перед глазами. И видение Ран, когда она в запале вышибает из ружья мозги напавшему на неё бандиту, — о ужас, фуккацу! — было среди них не самым худшим.

Хватит!

Я помурыжу Канасуку ожиданием. Назначу ему большой штраф — очень большой! — и приму его под роспись, при свидетелях, для передачи в казну. Так, чтобы у начальника не осталось никаких сомнений в моей честности. Я также предупрежу Канасуку — письменно, тоже под роспись!

Сделка?

Да, сделка. С Канасуку, с долгом, с совестью. Окинава — остров торгашей и сделок. Учись быть торгашом, Торюмон Рэйден. Всем будет лучше, если начальник Канасуку останется на свободе, с обязательствами и в долгу перед тобой.

Это разумно и дальновидно?

Да.

Чрезмерная щепетильность граничит с глупостью? Да.

Я должен позаботиться о своей семье? Да.

В будущем я сумею извлечь из этого выгоду? Да, да, тысячу раз да!

Торюмон Рэйден, большой начальник, средоточие мудрости и осторожности, — почему же твоё лицо и уши пылают огнём, словно тебя окунули головой прямиком в пекло?

— Кого я вижу! Это же моя улиточка!

Из прохода меж лотками вывалила компания пьяных матросов — моих земляков. Все в хлопковых куртках с журавлями, в куцых штанах выше колен, — лишь головные повязки радовали глаз разнообразием красок. Первым топал лохматый верзила, которого я смутно помнил по кораблю, что доставил нас из Чистой Земли на Окинаву.

— Вот где ты прячешься, Улиточка! Вот где твой домик на спиночке!

Да, именно так: не улиточка, а Улиточка. Значение имени Катацумури.

Откуда матрос его знает?!

Тот же вопрос возник и у Катацумури-второго. На первый возглас он просто не обратил внимания, — мало ли что орут матросы, когда зальют зенки крепким авамори? Но тут верзила, ускорив шаг, направился к своей Улиточке, и начальник Канасуку развернулся к наглецу.

— Я по тебе скучал, красавчик!

— Что тебе надо, болван? — ледяным тоном поинтересовался Канасуку.

Мальчики придвинулись к начальнику, желая загородить его от чужака и уже предвкушая хорошую драку, но Канасуку жестом остановил их.

Ни тон, ни мальчики не произвели на верзилу впечатления.

— Ещё как надо! — он расплылся он в похабной ухмылке. — Аж не могу, как надо! Сплю и вижу тебя, моя Улиточка!

Толпа раздалась в стороны, притихла.

«В прошлом году у меня матрос сбежал, зимой, прямо с корабля. Здесь, в Нахе, и смылся, гадёныш… — зазвучал у меня в голове голос капитана. — Любили его очень. Прямо на корабле и любили. Сперва в трюме, а потом и на палубе, не таясь. Он уж и не хотел, и вырывался, а матросня лезла…»

Это ты, Катацумури, уроженец Чистой Земли?! Это ты, не выдержав насилия, сбежал с корабля? Бродяжничал, прибился к храму, приглянулся начальнику Канасуку — и в итоге стал его невольным убийцей, подарив Канасуку своё тело?!

Следовало вмешаться, осадить матросов…

Я ничего не успел.

Верзила облапил Катацумури-второго, верней, попытался это сделать. К его удивлению, начальник легко выскользнул, уйдя нырком вправо, и обеими ладонями даже не ударил — всего лишь толкнул верзилу в бок. Матроса, словно подхваченного ветром, унесло на пару шагов. Он споткнулся, теряя равновесие, врезался в лоток с живой рыбой и грохнулся наземь. На голову его обрушился водопад воды из опрокинутых корыт и посыпались трепыхающиеся рыбины.

Мальчики начальника Канасуку заржали буйным табуном. Матросы взревели стаей тигров. И те, и другие были не дураки подраться. Кто ж пропустит такую потеху — особенно когда повод есть?!

И какой повод!

Замелькали кулаки, с молодецким хаканьем врезаясь в животы, тычась под рёбра, сворачивая скулы. За ногами дерущихся было непросто уследить: короткие, очень быстрые шажки, пинки по коленям, в пах — носком, ребром стопы, пяткой. Очень интересно! Неплохо бы кое-что перенять-Хрустнул чей-то нос, брызнула кровь. Это лишь больше раззадорило драчунов. Драки в королевстве Рюкю запрещены специальным уложением, но об этом никто, разумеется, и не вспомнил. Полиция тоже не спешила объявиться. Хозяин разгромленного лотка крыл бездельников на чём свет стоит. Покупатели любовались зрелищем, азартно комментировали — и, кажется, уже делали ставки на победителей.

Пока что побеждали мальчики Канасуку, но без подавляющего преимущества. Сам же Канасуку, отойдя в сторону, с показной скукой смотрел на потасовку. Не дело начальника — вмешиваться. Особенно когда твои люди и без того теснят зарвавшихся чужаков.

Мокрый, как после хорошего ливня, верзила, ругаясь так, что хозяин лотка бледнел от зависти, пытался встать. В первый раз ему под ноги попалось корыто, и матрос шлёпнулся обратно, едва успев выставить руки. Во второй раз он наступил на скользкую рыбину и грохнулся на спину, приложившись оземь затылком. Ага, наконец встал.

Начальник Канасуку не глядел его в сторону, и зря. В два шага оказавшись рядом, верзила с размаху засадил начальнику кулаком в ухо. В последний момент, краем глаза уловив движение, Канасуку отшатнулся, и кулак лишь вскользь проехался по его щеке. Ответный удар под дых заставил матроса согнуться в три погибели. Хрипя, верзила внезапно ринулся вперёд, обхватил обидчика могучими ручищами, приподнял, оторвав от земли, — и, не имея возможности сделать что-то ещё, Канасуку запрокинул голову назад и плюнул матросу в глаза.

В ответ, пользуясь преимуществом в росте, матрос ударил начальника лбом в лицо.

Брызнула кровь.

Канасуку зашипел разъярённой гадюкой. Не скажу точно, по какой причине матрос ослабил медвежью хватку, — кажется, колено начальника угодило туда, где у верзилы чесалось средоточие тоски по молодому морячку Улиточке. Но едва окровавленный Канасуку высвободился, рука его молнией метнулась к поясу, и я осознал, что бессилен помешать тому, что уже падало с небес на добычу. О, я знал, что сейчас произойдёт, словно будда Амида наделил меня даром предвиденья, всё знал, понимал, предвидел, и ничего не мог с этим поделать.

Блеснул, покидая ножны, кривой нож. И блеск угас, когда клинок по рукоять вошёл в грудь верзилы-матроса. Между рёбер, слева.

Там, где сердце.

Матрос задохнулся. Застыл, разинув рот в безмолвном крике. Начальник Канасуку без особой спешки отступил на шаг, оставив нож в груди противника. Полагаю, он не в первый раз убивал кого-то ножом. В толпе ахнули. Подавился воплем торговец рыбой. Команда корабля и мальчики прекратили драку, оторопело глядя на своих предводителей.

Матрос пошатнулся. Захрипел, мешком осел на землю. Вздрогнул всем телом, замер. Начальник Канасуку обернулся к мальчикам, собираясь отправить их домой, пока не явилась полиция, — и вдруг тоже замер. Взгляд его сделался пустым, лицо расслабилось, оплыло свечным воском…

— Фуккацу, — невозмутимо подвели итогу меня за плечом.

Знакомый голос. Женский.

Я обернулся. Ран и Каори были тут как тут — завершив покупки в лавке, они уже некоторое время наблюдали за дракой. Ран выглядела спокойной, Каори была несколько возбуждена, не более того.

— Конец, — вздохнул я.

— Кому конец? — не поняла жена. — Этому?

— Конец моего выходного дня, — я развёл руками. — Нести покупки домой вам придётся без меня. Наймите паланкин, я постараюсь вернуться к ужину.

— Вот ведь дерьмо! — в сердцах рявкнул капитан. И опрокинул в рот чашку крепчайшего авамори. Авторитетное заявление капитана относилось не к напитку, так что я молча согласился: дерьмо и есть. Просто для каждого из нас создавшаяся ситуация выглядела паскудной по-своему.

— Не было печали, так опять матрос сдох! Я скоро вообще без команды останусь!

— Чего скулишь? — поддел его Широно. — Поди на луну повой!

И разлил по-новой.

Пузатый кувшинчик был цвета киновари. Ровно такой же цвет имел и сам напиток: казалось, будто кувшин плавится и стекает в чашки. Или это я уже выпил лишнего?

— А что мне, от радости плясать?! — ощерился капитан.

— Тело у тебя есть?

— Есть!

— Предъявишь — и всех проблем, дурья башка!

— И выписка от властей есть, — поддержал я. — Причина смерти, обстоятельства… Всё честь по чести!

— Вы-ы-ыписка! — издевательски взвыл капитан. — В задницу мне засунуть эту выписку, что ли?!

— Ну, если кто-то привык совать себе в задницу что ни попадя…

— Башка дубовая! Ты видел, что в этой выписке написано?!

— Я видел, — снова встрял я. Вообще-то я её и составлял.

— Там же не просто про убийство! Там про фуккацу написано!

— И что?

— Имя, волной вас об камень! Там стоит имя! Катацумури, чтоб его каппы на дно утащили! Я ж его труп властям сдал! И что теперь делать?!

Я с некоторым трудом припомнил наш прошлый разговор:

«Купил я труп. Тут это запросто. Велел к трупаку канат привязать и в море с кормы бросить. Два дня он за нами волокся. В Кагосиме сдал трупака в управу. Объеденного, вымоченного, какой был. Сказал, матрос за борт упал. Задохся, от рыб пострадал, всё такое. Еле, значит, выловили и довезли, согласно правилам…»

Разумеется, сдавая труп, капитан сообщил имя погибшего — на самом деле сбежавшего — матроса. И вот на тебе! Теперь покойник фигурирует в деле о фуккацу и смерти другого члена команды.

Да, капитану не позавидуешь.

Я, как никто, понимал капитана. Стараешься, из кожи вон лезешь; всё сошлось, никаких претензий… И тут судьба решает дело переиграть! Так и у меня: ведёшь дознание, опрашиваешь свидетелей… Вроде сложилось, и тут — ба-бах! — гром с ясного неба, всё переворачивается с ног на голову! Ладно, признаёшь свои ошибки, смиряешься, мечешься меж двух огней, принимаешь новое решение… И злодейка-судьба снова отвешивает тебе подзатыльник.

Иди, Рэйден-сан, пиши новую грамоту.

Проблему капитана, замечу, решить было несложно. Следовало переписать выданный документ, опустив имя убийцы. Матроса убил в драке некий Канасуку. Имя не упоминаем, уточнений не делаем. Убийца наказан, его душа в аду. Матрос возродился в теле убийцы, — значит, по закону он больше не матрос, и у капитана на него нет никаких прав.

Печать, подпись.

Капитан сдаст выписку чиновнику — и пойдёт искать замену в команду.

Мог, конечно, возникнуть вопрос: почему случилось фуккацу, если убийство произошло не в Чистой Земле? Кто такой этот Канасуку? Но я искренне надеялся, что чиновник, который примет бумаги от капитана, не будет похож на меня и не станет создавать себе головную боль на пустом месте. Тело есть? Документ есть? Обстоятельства смерти известны? Подтверждены? Вины капитана нет?

Всё, дело закрыто.

— Налей ещё! — бросил я Широно.

Он с радостью послушался.

— Господин! Вам подарки принесли!

Из порта, куда я ходил, чтобы вручить капитану переписанный документ, я вернулся после полудня. Хотел передать бумагу лично в руки, без свидетелей. Излишние предосторожности? Может быть. Но так мне было спокойнее.

— Подарки? От кого?

— От начальника Канасуку.

— Что-о-о?!

В качестве свидетелей фуккацу — там, на базаре — я выбрал двух мальчиков, включая знакомого мне Юи, и пару матросов с корабля. Перерожденец смиренно шёл, куда его вели, поддерживаемый мальчиками с двух сторон. Драчуны присмирели, и дорогой матросы просвещали недавних врагов насчёт деятельности нашей службы.

Мальчики охали и восхищались.

Дело было ясным, как безоблачное утро. Катацумури, уроженец Чистой Земли — что подтверждала выписанная мною грамота! — убил другого уроженца Чистой Земли, матроса Такахиро, чьё имя я сразу выяснил. То, что Катацумури был Катацумури-вторым, значения не имело. Хоть десятым! Имели значение тело и грамота, удостоверяющая личность.

В управе главным свидетелем выступил я сам, благо видел всё от начала до конца. Фудзи старательно записывал. Затем и мальчики, и матросы подтвердили мой рассказ, добавив с десяток несущественных деталей. К этому времени на лицо перерожденца снизошло более или менее осмысленное выражение.

— Перерожденец, назовите себя.

— Это я — перерожденец?

— Ты. Как тебя зовут?

— Такахиро.

— Род занятий?

— Матрос.

— Название корабля? Имя капитана? Узнаёшь людей в этой комнате?..

Сперва перерожденец отвечал с заминками. Взгляд его то и дело начинал блуждать, доводилось прикрикнуть на него, чтобы он сосредоточился. Но вскоре дело пошло на лад: паузы стали короче, ответы — уверенней.

— Подтверждаю!

— Свидетель, вам слово. Задайте три вопроса перерожденцу…

Вскоре с формальностями было покончено.

— Я, Торюмон Рэйден, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона, объявляю, что факт фуккацу достоверно установлен и подтверждён показаниями свидетелей и ответами перерожденца. В тело Канасуку Катацумури-второго, известного также как начальник Канасуку из города Нахи, переселился дух матроса Такахиро. Означенный Канасуку Катацумури-второй отныне будет именоваться Канасуку Катацумури-третий, о чём будет составлена грамота, заверенная моей подписью и печатью службы. Дознание по делу объявляю закрытым.

— Я теперь что, начальник? — подал голос перерожденец.

— Это ты решишь со своей семьёй.

— У меня есть семья?!

— Есть. Жена, тёща…

— Дети?

— Детей нет.

— Жена? — Катацумури-третий расплылся в счастливой улыбке. — Жена — это хорошо! Жена — это очень хорошо! Когда я её увижу?

— Скоро. Вот выпишу тебе грамоту — и вали отсюда к семье, чтоб мои глаза тебя не видели.

— Куда же мне идти?

— Они проводят, — я указал на мальчиков.

— Они?

— Проводим! — заверил Юи.

Выписывая грамоту, я слышал, как Катацумури-третий гулким шёпотом интересуется у Юи:

— А моя семья богатая? Ух ты! Чем владеет? Да ты что?! Не врёшь? Пусть капитан теперь идёт в задницу, вместе со своим вонючим кораблём!..

Я не сомневался, что госпожа Ифа и госпожа Тэра быстро сориентируются и пристроят нового мужа и зятя к делу. С такими женщинами, да при наличии формального мужчины во главе клан Канасуку не пропадёт.

Впрочем, будущее клана Канасуку интересовало меня в последнюю очередь.

Коробки, корзины. Жбаны, бутылки. Кувшинчики, свёртки. Они заполнили всю мою приёмную. От ароматов рот мой наполнился слюной, а в животе заурчало. Сверху лежала записка: каллиграфический почерк, изящный и строгий. Явно не матрос писал.

«Прошу господина старшего дознавателя принять сей скромный дар в знак моей несомненной признательности. Я у вас в долгу. Если от меня потребуются какие-либо услуги, обращайтесь без стеснения.

С искренним уважением и благодарностью,

Канасуку Катацумури-третий».

Ага, тут ещё приписка. Как собака лапой возила!

«Я как в раю! Бабы, выпивка, жрачка! Делами ворочаю! Если что надо — заходи, порешаем. За мной не пропадёт!»

Я спрятал в рукав послание. Окинул взглядом гору подарков.

— Это просто праздник какой-то, — мрачно заявил я. — Несите посуду! Раз праздник, будем праздновать. Всей управой!

Служащие с завидным энтузиазмом бросились исполнять распоряжение начальства. Когда всё было готово, я поднял чашку и дождался тишины.

— Мы можем предполагать и действовать, надеяться и рассчитывать. Но в итоге всё случится так, как должно случиться. Это может стать для нас неожиданностью, приятной или нет. Ну и гори оно огнём, а нам поменьше такого добра! Кампай!

Сомневаюсь, что меня поняли. Я и сам-то себя не очень понимал.

Но выпили дружно, до дна.

Доводилось ли вам бывать в деревне Кунинде?

Да-да, в Кунинде, она же Кумэмура, да ещё и в базарный день? Жемчужина Окинавы на окраине портового города Нахи, она триста лет славится своими учёными мужами, просвещёнными чиновниками, знаменитой школой, единственной в своём роде на всё королевство Рюкю, а также давними связями с Поднебесной империей. Позвольте, а как иначе, если каждая семья в деревне имеет китайские корни с того дня, как тридцать шесть кланов прибыли сюда из провинции Фуцзянь и обрели земельные наделы, не облагаемые налогами, — и до сих пор не порвала с материком, несмотря на ряд деликатных обстоятельств!

Ах, не бывали? Ни в базарный, ни в какой другой день?

Зря, уважаемые, очень даже зря! Всячески рекомендуем посетить. Ибо учёные мужи и просвещённые чиновники, а также члены их семей, чтоб они у нас были здоровы и благополучны, ценят удобство, изысканность и красоту. Эти дары им с готовностью предоставляют искушённые торговцы, чьи лавки, шатры и лотки открываются с рассветом. Тут вам не безвкусица для невежд, дешёвка для бедноты или помпезная роскошь для свежеиспечённых богатеев! Если кто привык иметь дело с обитателями Кунинды, так он способен удовлетворить самый взыскательный вкус и самые необычные запросы. Даже столичные аристократы-кидзоку, случается, посещают деревню, не считая это для себя зазорным.

Вот, полюбуйтесь сами.

Сезон тайфунов миновал, но ночью прошёл дождь.

Он прибил пыль и омыл тёмную зимнюю зелень, придав ей праздничного глянца. С раннего утра Большая Торговая улица и площадь Трёх Флагов запестрели шатрами и палатками: бирюза и охра, кармин и аквамарин; с росписью и без.

От многоцветья у непривычного зрителя кружилась голова. Но посетители ярмарки были людьми с опытом, таких непросто сбить с толку, а яркая окраска палаток служила им надёжными ориентирами. Последнему дурню ясно, что бингата рюкюсской выделки следует искать в синей, расписанной белыми барашками волн палатке, — или, на худой конец, в лавке господина Мэня через дорогу. А тёплые стёганые халаты из Гуанчжоу? Они найдутся в лиловом шатре с тонкой золотой каймой, но если подешевле, так в лавке господина Цая, дальше по улице. Главное, не перепутайте: солидная традиция — у Цая, а если желаете халат по последней китайской моде — вам в шатёр.

Ищете тушь и кисти? Рисовую бумагу шусюань для каллиграфии? «Четыре сокровища кабинета», какие и королю не стыдно в руки взять?

Добро пожаловать в лавку Лю Синя!

Нет-нет, в других местах даже не ищите: у Лю Синя товар лучший, с ним никто не пытается конкурировать. Хозяина, как зайдёте, не спрашивайте, — Лю Синь сам в лавке не торгует, у него есть кому стоять за прилавком.

И, понятное дело, не стоит интересоваться благовониями, хоть местными, хоть заморскими, в багряном, расписанном драконами шатре. Здесь вы сможете подобрать себе амулет, оберег или скромный домашний алтарь, — впрочем, за алтарём лучше заглянуть в храмовую лавку. А благовония — они вон там, за углом. Чуете волну ароматов? И это в двадцати шагах!

Внутри с непривычки вообще с ног валит.

Зазывать покупателей, громогласно нахваливать свой товар, — такое здесь не принято. Как-никак, средоточие культуры, а не рыбный рынок в Нахе. Покупатели разоделись, словно на званый приём. Ишь, шествуют, раскланиваются со знакомыми — и степенно продолжают путь.

Косые лучи солнца расчертили улицу длинными тенями. По мере того, как тени укорачивались, народ прибывал: приезжали верхом, в повозках, в паланкинах. Кое-кто шёл пешком из Нахи, — благо, недалеко. Наиболее предусмотрительные, явившись с утра пораньше и завершив покупки, обосновались на открытых верандах харчевен. Наблюдать за людским морем, потягивая подогретое вино, — занятие приятное и в чём-то даже познавательное.

Что, говорите? Зима?

Похоже, вы совсем не знаете Утину. Здешняя зима — это вам не северные острова Ямато, где проще сдохнуть, чем выжить. Видите, склон жёлтым дымом затянуло? Это цувабуки цветёт. А в низине кусты будто снегом припорошило. Откуда снег на Окинаве? Это локва распустилась. Короче, на веранде не замёрзнете. Кимоно на вате? Плащ с подбивкой? Да вы шутник, почтеннейший! Нижняя одежда из хлопка, поверх — халат из шёлка или накидка из того же хлопка, разве что поплотнее…

Сиди, глазей. Эй, кто там идёт?

За женщиной в летах, одетой в длинный, до земли, наряд из темно-лилового шёлка, следовала молодая служанка с увесистым тючком на плечах. Они вошли в лавку господина Ли: в правую её часть, где служанка распаковала тючок, а приказчик за прилавком взялся перебирать и рассматривать обнаружившуюся в тючке одежду. Одежда была не новая, но и не старьё, заношенное до дыр. Такая ещё послужит. Похоже, приказчик пришёл к тому же выводу. Он заулыбался, поклонился и проворно выписал госпоже некую бумагу, поставив на неё печать синей тушью.

Получив бумагу, госпожа отправилась в левую часть лавки, откуда вскоре вышла с покупками. В аккуратно запакованном свёртке, который теперь несла служанка, вещи были новые, а бумага с синей печатью пошла в счёт части оплаты. Судя по всему, женщина не впервой посещала эту лавку. Вряд ли она нуждалась в средствах и не могла купить, что требуется, по полной цене, — просто была хозяйственной и экономной.

За время, что женщины пробыли в лавке, народу снаружи прибавилось. В какой-то момент служанка потеряла госпожу из виду, — меж ними вклинилась шумная семейная процессия. Когда же семья ушла вперёд, служанка увидела: госпожа стоит, как вкопанная. Ждёт её, улитку неуклюжую? Высматривает просвет в толпе?

Хозяйка пошатнулась. Еле слышно охнула.

И кулём осела на землю.

— Лекаря! Скорее!

Над толпой взвился отчаянный вопль. Уронив покупки наземь, служанка припала ухом к груди госпожи, пытаясь уловить биение сердца. Дышит? Не дышит?

Жива ли?

— Господин старший дознаватель!

— Говори.

— Умоляю снизойти к моей дерзкой просьбе… Когда Рюхо вошёл, он сразу опустился на колени и принял самую церемонную позу, на какую был способен. Сейчас же, объявив о просьбе, он медленно наклонился вперёд — так, что грудь практически коснулась пола — и низко опустил голову, явив моему взгляду безукоризненно уложенные волосы на макушке и затылке.

В исполнении нашего красавца даже обыкновенный поклон выглядел как изысканное театральное представление. Полагаю, многие любители чувственных утех платили бы большие деньги, лишь бы Рюхо им так кланялся, да почаще.

Разрешить ему выпрямиться? Выслушать просьбу? О, с этим я не спешил. Молчал, смотрел, хмурился. Таким манерам ничтожный Торюмон Рэйден обучился у великого мастера суровости, чьё искусство приводить подчинённых в трепет было и оставалось непревзойдённым — у Сэки Осаму, моего былого начальника. Пускай я — лишь жалкое подобие господина Сэки, но Рюхо и этого хватило с лихвой.

Ага, задрожал. По спине видно.

О чём он хочет просить? Повысить ему жалованье? Разрешить поменяться должностями с архивариусом Мияги? Дать позволение жениться на Манци? В первых двух просьбах, какими бы безумными они ни были, я бы отказал, на третью, ещё более безумную, ответил бы согласием, — хотя бы для того, чтобы полюбоваться зрелищем, куда более изысканным, чем поклоны секретаря. Жаль, что эта мечта несбыточна.

— Говори, — повторил я, насладившись паузой.

— Нижайше молю отпустить меня сегодня со службы!

Вот чего я не ожидал, так это банальной просьбы о кратковременном отпуске. В целом, я мог без хлопот отпустить его и на день, и на два. Почему нет? Если явятся посетители, архивариус с лёгкостью подменит секретаря, а не он, так юный Хисатака.

Но наука господина Сэки стучала в моё сердце.

— Причина?

Брюзгливый тон ясно говорил, что причина должна быть веской. И Рюхо меня не разочаровал.

— Утром скончалась моя достопочтенная тан-гу.

— Кто?

Меня объял ужас.

Тэнгу, услышал я. После общения с Широно, когда наш забияка ещё был краснолицым и длинноносым слугой, а в особенности после пренеприятнейшего знакомства с Карасу, убийственным Вороном, который сломал мне ногу одним нажимом когтей, я с предубеждением относился ко всему, связанному с тэнгу. Узнать, что у моего секретаря в родне — а где ж ещё?! — имеются эти зловредные существа…

— Прошу прощения, — спохватился Рюхо, испуганный моей внезапной бледностью. — Тан-гу — это моя двоюродная бабушка по материнской линии. Посыльный из Кумэмуры уведомил меня об этом трагическом событии.

Мы говорили на моём родном языке. Поэтому Рюхо назвал деревню, где родился, Кумэмурой, а не Куниндой, как делал это с детства.

Он развёл руками:

— Я должен быть с семьёй. Вы — благородный человек, вы меня поймёте. Служебный долг превыше всего, поэтому одного дня мне хватит для подобающего прощания. Если же позднее вы отпустите меня на похороны, я буду благодарен сверх всякой…

Бабушка, значит. Двоюродная. Ну, это лучше, чем тэнгу.

Бабушка?!

— Госпожа Минчу? — мои глаза полезли на лоб.

— Да, Рэйден-сан.

Видя изумление начальства, ещё недавно грозного и сурового, Рюхо позволил себе вернуть некую вольность поведения.

— Умерла?

— Да, Рэйден-сан.

Боюсь, в эту минуту я был похож на умалишённого. Не так давно госпожа Минчу посещала управу в сопровождении своего племянника Рюсэна. Во время визита она была насмерть перепугана, но насмерть — это фигура речи, а так женщина выглядела вполне здоровой и бодрой.

И не настолько старой, чтобы вскорости угаснуть.

Я молчал, переваривая дурную новость. Рюхо тоже молчал, кусал губы. Воцарившееся молчание пугало его, он плохо понимал, чего ждать от переменчивого начальства. Это хорошо. Нет, это плохо, очень плохо, — у секретаря внезапно умерла бабушка, пусть даже и двоюродная. Что тут хорошего?

— От чего она умерла?

— Сердце, должно быть. Бабушке стало плохо во время посещения рынка. Домой её принесли уже мёртвой.

Что, подумал я, если возвышенные истории, какие ложатся в основу пьес Тикамацу Мондзаэмона, Кандзэ Кодзиро Нобумицу и других прославленных драматургов, случаются в повседневной жизни чаще, чем это можно предположить? Муж госпожи Минчу, с которым она прожила множество лет, опора всей её жизни, решился на опасную авантюру, пропал без вести, затем был признан мёртвым, погребён, так сказать, в пустом гробу с травой, далее госпожа Минчу в страхе созналась, что знает о мужнином замысле — корыстном фуккацу; в её присутствии великим и ужасным старшим дознавателем было открыто дело о преступлении (глухое и безнадёжное, это я вам говорю, как великий и ужасный!), и, наверное, вернувшись домой, женщина ела себя поедом в три раза усерднее, нежели раньше…

Будь её сердце камнем, и то могло бы не выдержать.

Подушка подо мной стала жёсткой. Брызги пены с изображения на стене попали мне за шиворот. Озноб пробежал по хребту — вниз, до самой поясницы.

— Найди Широно, — велел я. — Пусть возьмёт на конюшне трёх лошадей.

— Зачем? — не понял Рюхо.

— Мы едем с тобой.

— Но зачем же?!

— Принести свои соболезнования, болван! — гаркнул я.

Теперь уже не я, а Рюхо был похож на умалишённого. Меньше всего он ожидал, что начальство, столь уютно обосновавшееся в своём просторном кабинете, вздумает его сопровождать.

— Ага, — тупо произнёс он. — Покорнейше благодарю.

Я махнул рукой, отпуская его.

Дорогою мы молчали.

Вопреки служебному положению я приказал Рюхо ехать первым. Мы с Широно двинулись следом. Поначалу секретарь ёрзал в седле и поминутно озирался, всем видом показывая, что недостоин чести возглавить процессию, но вскоре оправился и прекратил страдать напоказ.

Голову Рюхо повязал белой траурной повязкой — широкой, во весь лоб, с надписью, какую я не мог прочитать, поскольку иероглифы были незнакомыми. Что там читать? Траур и есть траур. Я и сам заготовил точно такую же повязку, разве что надписал её на родном языке, но по здравому размышлению спрятал повязку в рукав. Надеть её я собирался уже по приезду, когда Рюсэн, как глава семьи, пригласит нас в дом, — истинная скорбь требует удачно выбрать момент для проявления.

Глядя на меня, Широно тоже подготовил повязку — и сунул за пазуху.

Последним, всё больше отставая, тащился Фудзи. В кабинете, выслушивая просьбу Рюхо, я совсем забыл о нём. Слуга забился в угол, где и сидел тише мыши, а когда секретарь вышел вон, Фудзи подполз к помосту на коленях.

— Умоляю снизойти к моей дерзкой просьбе…

— У тебя тоже умерла бабушка? — буркнул я.

То, что Фудзи слово в слово повторил сказанное секретарём, почему-то вызвало у меня прилив беспричинного раздражения.

— Нет, господин. Я всего лишь прошу позволить мне не сопровождать вас в Кумэмуру, а остаться здесь, в управе. Ещё лучше, если вы разрешите мне вернуться домой…

— С какой стати?

— Думаю, я заболел, господин. Я еле держусь на ногах, поверьте.

Болеют ли каонай? Сказать по правде, я не имел об этом ни малейшего понятия. Мигеру никогда не жаловался на здоровье, а состоянием других безликих я не интересовался.

— Утром ты был здоровей быка. Ел за двоих, выкурил трубку, пока ждал меня на улице. В управу шёл вприпрыжку, я сам видел!

— Утром я бодрился, господин. Думал, быстро оправлюсь.

— И что?

— Не оправился, господин. Простите слабосильного!

Врёт, уверился я. Лентяй. Неохота брести пешком в далёкую деревню, вот и решил отсидеться здесь, за чашкой чая, а то и дома, в тишине и покое. Разбаловал я тебя, милейший Фудзи, вот и пожинаю горькие плоды.

— Ты пойдёшь со мной.

— Господин…

— И слышать не хочу! Собирайся.

— Да, господин.

В пути я сто раз пожалел, что взял Фудзи с собой. Врал он или говорил правду о своём скверном самочувствии, но этот негодяй всё время отставал. Плёлся нога за ногу, после очередного окрика спохватывался, нагонял нас, заверял, что это больше не повторится, а потом опять начинал отставать. Я сперва решил было угостить его ударом плети, но вскоре отказался от этой идеи, — не хотелось бить слугу при Широно и Рюхо. Да и вообще не хотелось.

По лицу человека зачастую можно понять, действительно он болен или притворяется. Бледность или, наоборот, нездоровая краснота, пот на лбу, губы, обмётанные лихорадкой… Увы, даже вели я Фудзи снять маску, что станет ясным при взгляде на ту дрянь, какая заменяет ему лицо? Лишь одно — в данном случае имело место корыстное фуккацу, кара свершилась, вот и всё.

Отправить его назад, в город?

Тоже нехорошо выйдет — ни слуга, ни подчинённые не должны видеть, что господин меняет решения при виде чьей-то слабости, настоящей или притворной. Ладно, до деревни он как-нибудь доплетётся. Отдышится, отсидится в тенёчке, а там, собираясь в обратный путь, я одолжу у Рюсэна мула. Безликие не ездят верхом, но один раз можно сделать исключение.

Это не умалит моего достоинства.

Небо зябко куталось в сплошной покров облаков. Зря, конечно, — погоды стояли тёплые, я бы сказал, приятно тёплые, сменив влажную жару, от которой я порой изнемогал. При желании даже в море можно было искупаться голышом, не испытывая неудобств. Временами, правда, без предупреждения налетал сильный ветер, словно разбойник, когда тот выскакивает из-за дерева перед путником. опрометчиво забредшим в чащу. Его порывы ладонями били в спину, чтобы тут же стихнуть, как не бывало.

Впрочем, когда я вспоминал, что творилось зимой на родине, в Акаяме, где небо куталось не в пуховые облака, а в клубящуюся метель, и без жаровни в доме, насквозь продуваемом ледяными сквозняками, можно было околеть, — да и с жаровней, если честно, тоже приходилось не сладко! — меня сразу прошибал пот, как при лютом зное, и я доставал платок, торопясь промокнуть вспотевшую грудь.

На Окинаве скорее околеешь с жаровней, честное слово.

О, сакура цветёт! Ага, на холме: гроздья темно-розовых колокольчиков, непривычных моему взгляду, свисают с ветвей. Юный Хисатака ещё осенью рассказывал, что сакура здесь зацветает в месяце ичигацу[25] — и цветёт до конца холодного сезона. Я ему не поверил, и напрасно.

— Фудзи?

— Да, господин…

— Пошевеливайся, бездельник!

— Да, господин. Не надо меня бить…

Вот же мерзавец, а? Я даже за плеть не взялся, а он сразу: бить меня, мол, не надо! Словно я только и делаю, что луплю его смертным боем. Рюхо оглянулся через плечо, смотрит на меня, как на людоеда, и Широно ухмыляется втихомолку.

Ладно, вон уже и въезд в Кумэмуру.

Двускатные крыши, синяя черепица. Лодка на воде залива. Два старика в лодке: один курит, второй глядит вдаль. Тёсаный камень набережной. Кривой можжевельник тянет ветви к небу. Чёрный флаг у табачной лавки.

Всё как и в первый мой визит.

Всё, да не всё.

У ворот дома Рюсэна мы спешились.

Я кликнул пару мальчишек, благо их тут вертелось великое множество, кинул им медяк-другой — и велел присматривать за лошадьми. Мальчишки предложили отвести животных в казённую конюшню, но я воспротивился, — у Рюсэна мы наверняка задержимся, а если так, то лошадей заведут в конюшню хозяина дома.

Мальчишки огорчились, поскольку за дополнительные услуги ожидали дополнительную плату, а мы, также приняв скорбный вид, соответствующий цели визита, вошли во двор.

К счастью, ворота были не заперты.

С лошадьми я оставил и Фудзи. Обрадованные столь исключительным соседством, маленькие конюхи мигом притащили ему дощатый табурет, и вовремя — ноги у моего слуги подкашивались.

Во дворе на нас сперва не обратили внимания. Нет, не так — на нас сразу обратили внимание, но усердно делали вид, что мы не гости, а призраки-невидимки. Метельщики, опустив взгляды долу, подметали двор, и без того чистый, хоть ешь прямо с земли; туда-сюда носилась челядь, таская связки бумажных денег, предназначенных для сожжения, гирлянды медных колокольчиков, издававших дребезжащий звон, и корзины с мелко нарезанной красной бумагой, назначение которой осталось для меня загадкой. Челядь также носила белые повязки, но не на головах, а на руках, поверх рукавов одежды.

Сегодня здесь не было никого, кто надел бы безрукавку на голое тело.

Из дальней части дома неслись заунывные песнопения на языке, какого я не понимал. Разобрать удалось только часто повторяющееся имя Амитабха, — здесь тоже чтили будду Амиду, только в иноземном произношении.

Я собрался позвать кого-нибудь, чтобы он доложил о нашем прибытии, но тут на крыльцо вышел Рюсэн. Судя по всему, его предупредили без моего вмешательства. Сегодня Рюсэн облачился в темно-синий, довольно узкий халат до пят, из-за чего глава семьи двигался с величественной медлительностью.

Белую повязку он носил на голове.

— Только родственники, — шепнул мне Рюхо.

— Что?

— Только родственники повязывают голову траурной повязкой. Остальные носят на руке.

Я кивнул, показывая, что оценил наблюдательность и услужливость секретаря. Это он вовремя, да и я не оплошал, спрятав повязки до поры. Хороши бы мы были, демонстрируя траур так, будто набиваемся в родню!

— Рюсэн-сан, — сказал я, подходя к крыльцу и кланяясь. — Примите наши искренние соболезнования!

— Да, — невпопад откликнулся Рюсэн. — Конечно. И, помолчав, добавил:

— Благодарю.

Сойти с крыльца он и не подумал. Для разговора с ним мне приходилось задирать голову. Так говорят низшие с высшими.

— Мы скорбим вместе с вами, Рюсэн-сан. Я счёл необходимым лично…

— Да, — перебил меня Рюсэн. — Я тронут.

Он смотрел на меня — нет, он смотрел мимо меня, старательно избегая встречаться со мной взглядами. Лицо его утратило всё обаяние, всю привлекательность: непроницаемая маска, не имеющая ничего общего с привычным улыбчивым обликом. Губы плотно сжаты. На скулах играют желваки. Складка меж бровями.

И напряжение в позе.

Он словно ждал, что я сейчас кинусь напролом, желая силой прорваться в дом, и надо сделать всё возможное, чтобы остановить меня. Что происходит? Неужели его так потрясла смерть тётушки?!

— Благодарю, — повторил Рюсэн. — Вы оторвались от важнейших служебных дел, чтобы присоединиться к нам в день печали. Я ценю это. И не смею далее злоупотреблять вашей добротой.

Звать нас в дом он и не подумал. Напротив, он гнал нас прочь. Понять его слова иначе было невозможно. Поведение Рюсэна граничило с оскорблением. И он прекрасно знал, что здесь и сейчас, в день траура, при челяди и членах семьи, я не смогу ответить ему, как подобает.

Я помнил приятного собеседника. Помнил чиновника. Помнил делового человека. Но такого Рюсэна я не знал.

— Вы правы, — холодно ответил я, с трудом сдерживая ярость. — Нас ждёт служба. Ещё раз соболезную вам в вашей утрате.

И повернулся к крыльцу спиной, намереваясь уйти.

— Дело, — бросил он мне вслед.

— Что?

— Дело, открытое по заявлению моей покойной тёти. Убедительно прошу вас закрыть это дело.

— Почему?

— Заявительница скончалась. Её муж, подозреваемый в фуккацу, так и не найден. Скорее всего, он тоже скончался. В любом случае, на семейном кладбище есть его могила. Дело следует закрыть, это бессмысленная трата времени и сил.

Настал мой черёд молчать, а его — ждать ответа.

— В управе Карпа-и-Дракона, — после долгой паузы ответил я, — делам дают ход согласно действующим законам и распоряжению старшего дознавателя. Точно так же и закрывают дела. Никто не может говорить мне, что дело следует открыть или закрыть.

— Тем не менее… — перебил меня Рюсэн.

— Повторяю: никто. Дело, открытое по заявлению покойной госпожи Минчу, будет рассмотрено должным образом. Дознание завершится, когда я сочту, что это надо сделать.

— Но я… Моя тётушка упокоилась!..

— Мне от всей души жаль несчастную госпожу Минчу. Она не заслужила такой участи. Но к делу это отношения не имеет.

— Со своей стороны замечу… И тут вмешался Рюхо.

— Умерла моя бабушка, — во всеуслышанье объявил он. — Никто не имеет права помешать моему прощанию с ней! Небеса, будьте мне свидетелями!

И Рюхо взбежал на крыльцо.

Рюсэн загораживал ему дорогу, но Рюхо не сбавил шага, и его надменный дядюшка отошёл, нет, отскочил в сторону самым позорным образом. Мне показалось, что взбешённый Рюсэн велит челяди схватить наглеца, задать ему трёпку и выбросить за ворота, — челядь глазела на происходящее, раскрыв рты, а Широно нахмурился, собираясь вступиться за сослуживца! — но, к счастью, хозяин дома понял, что потеряет лицо, устроив семейный скандал в такой день.

Он всего лишь пожал плечами и остался недвижим.

— Мы обождём за воротами, — уведомил я его. — Да, ещё: Рюсэн-сан, у меня к вам просьба!

— Просьба? — не понял он.

— Снаружи ждёт мой слуга. Он болен, и я боюсь, что пешком он не дойдёт до управы. Не позволите ли вы мне взять для него мула из вашей конюшни? Уверяю, что верну мула в целости и сохранности. Как будет лучше, оставить его в городской конюшне, чтобы вы забрали при случае, или отправить сюда с посыльным?

И я не удержался от шпильки:

— Разумеется, я оплачу аренду животного. Перед тем как выйти со двора на улицу, я задержался у ворот, достал из рукава белую повязку и не торопясь, чтобы все видели и уяснили, что я делаю, повязал её на левую руку. Траур, значит траур, как бы ни вёл себя племянник усопшей — и чего бы он, не имея на это ни малейшего права, ни требовал от людей, пришедших с соболезнованиями. Глядя на меня, Широно поступил также.

Возвращались мы в тягостном молчании.

Это было очень кстати, потому что в том состоянии, в каком я находился, я мог взорваться в ответ на любое неосторожное слово — и потом горько пожалел бы об этом.

У ворот я весь извёлся. Рюхо не шёл и не шёл, Фудзи обмяк на табурете, как если бы в любую секунду мог брякнуться в обморок, и хрипло дышал под маской, временами срываясь то ли на стон, то ли на всхлип; мы с Широно переминались с ноги на ногу, глядя на забор, друг на друга, куда угодно, лишь бы чем-нибудь занять себя, а мальчишки глазели на нас, приплясывая от возбуждения. Со двора время от времени на улицу выскакивал кто-нибудь из челяди, якобы по делу, и бежал мимо нас, чтобы сразу же вернуться, а на самом деле просто желая ещё разок полюбоваться большими шишками из Нахи, кому господин Рюсэн устроил такой неласковый приём.

Привели осёдланного мула, а Рюхо ещё не вернулся.

Он что, до завтра прощаться будет?!

Когда же секретарь наконец вышел из ворот, я готов был убить его на месте. Но даже самая простая выволочка на людях лишь усугубила бы позор, и я мотнул головой, веля всем занять места в сёдлах, после чего возглавил процессию.

По дороге желание сорвать злость на Рюхо угасло. Человек прощался с бабушкой, пусть даже двоюродной, за что его бранить? Торопливость в подобных ситуациях — признак ничтожных умов и остывших сердец.

Хорошо, что и я в свою очередь не поспешил ответить Рюсэну грубостью на грубость!

Воображение, богатое и пылкое, мигом нарисовало картину, как слово за слово, и мы с Рюсэном, забыв, кто мы и где мы, вступаем в драку. Я берусь за плети, нет, хуже, — я прыгаю на крыльцо, мы схватываемся, падаем, катаемся, по очереди громоздясь друг на друга и размахивая кулаками, и никто не спешит нас разнять, напротив, каждая сторона возгласами подбадривает своего бойца…

Такой была бы наша драка или иной, но при одной мысли о том, что это могло случиться на самом деле, меня прошиб холодный пот. Впрочем, мысли мои быстро приняли другой оборот.

Почему Рюсэн так принял меня?

Сейчас, когда я немного остыл, ответ напрашивался сам собой. Рюсэн — как и я, узнав от секретаря о смерти госпожи Минчу — пришёл к выводу, что его тётушка свела себя в могилу страхами, которые лишь усилились после того, как Рюсэн привёл её в управу и заставил сделать заявление. Втайне он винит самого себя, полагая, что не должен был принуждать тётю к визиту в управу, но винить себя — дело болезненное и неблагодарное, а значит, надо найти кого-то, кого можно обвинить в десять раз больше.

Кто же этот подлец?

Старший дознаватель Торюмон, принимая заявление, испугал пожилую, и без того напуганную женщину. Старший дознаватель Торюмон и пальцем не шевельнул, чтобы по-настоящему раскрыть дело, сбросив его абы кому, желая похоронить навеки в пыли архивов. Старший дознаватель Торюмон преступно тянул время, занимаясь чем угодно, только не исчезновением мужа госпожи Минчу, позволяя страхам несчастной и дальше разъедать её измученное сердце. Он и есть подлинный убийца тётушки, этот зловредный старший дознаватель Торюмон, и его внезапное появление в доме усопшей — настоящее оскорбление её памяти, плевок в лицо семье!

Да, всё складывалось именно так.

Я оглянулся через плечо. Фудзи, кажется, полегчало, — на муле он сидел более-менее уверенно. Широно с Рюхо на всякий случай ехали по бокам безликого, готовые подхватить его, если Фудзи взбредёт в голову вывалиться из седла.

Напрасно я потащил его в Кумэмуру. Вот, мула пришлось выпрашивать…

— Фудзи! Эй, Фудзи!

— Да, господин!

Голос под маской звучал глуше обычного.

— Вернёмся в управу, я отправлю тебя домой. Велю посыльному сопроводить…

— Ни за что, господин!

— Что? Как ты смеешь?!

— Слуга должен сопровождать своего господина. Я останусь с вами.

— Ну, должен — это да. Это понятно…

— Вдруг господину понадобятся мои услуги? Я не брошу вас!

— Похвальное рвение. Хорошо, будь при мне.

Откуда в Фудзи такой добродетельный порыв? Прямо урождённый самурай, герой древности. Помнится, воин-монах Бэнкэй, когда его господин Ёсицунэ решил совершить сэппуку, в одиночку сдерживал врагов на мосту, дабы они не помешали господину вспороть живот как подобает, и даже мёртвый стоял, опершись на алебарду и преграждая путь противнику. Фудзи, разумеется, не Бэнкэй, но вот поди ж ты!

Хотелось бы верить, что это моё присутствие рядом с ним оказало такое положительное действие. Ну, ещё Широно немножко…

Ладно, пусть остаётся. Дальше видно будет.

В управе я уединился — если не считать Фудзи, забившегося в угол — для размышлений, какими пока что делиться не хочу, а потом вызвал в кабинет юного Хисатаку.

Тот примчался, словно его демоны подгоняли, и упал на колени перед помостом. Под мышкой Хисатака держал растрёпанную, явно много раз читанную книгу. Завидя мой интерес, парень зарделся летним пионом и быстро сунул книгу в рукав.

— Уложения изучаешь? — ободрил его я. — Молодец, хвалю.

Щёки Хисатаки приобрели багровый оттенок.

— Ну-ка, дай сюда!

Дрожа всем телом, он подчинился.

Это были не уложения. На обложке значилось имя — Тикамацу Мондзаэмон. Правей, иероглифами покрупнее, читателя завлекало название: «Гонец в преисподнюю».

— Сборник пьес? Любопытное чтение на службе.

— Господин старший дознаватель! Умоляю позволить мне…

— Не позволяю.

— Так вы ещё не знаете, чего я попрошу!

— Отлично знаю. Ты собрался вспороть себе живот прямо здесь, испачкав кровью лакированные доски пола. Ещё и потроха, небось, вывалятся! Мне жалко пола, вот и запрещаю.

На парня было больно смотреть. Я не стал говорить ему, сколько раз я сам изъявлял желание покончить с собой на глазах у господина Сэки. Вместо этого я, вспомнив наставления актёра Кохэку, закатил глаза и воскликнул с придыханием:

— О, Тикамацу Мондзаэмон! Я видел репетицию великого Кохэку, когда он играл роль Коман, служанки из придорожной харчевни. Это было восхитительно!

— О, господин старший дознаватель! — в тон мне восхитился Хисатака, падая ниц. — Да вы знаток! Я перед вами — сущее ничтожество!

Он пополз к помосту:

— И я ещё смел притащить сюда эту книжонку? Думать, что я знаток театра? Умоляю…

— Никаких сэппуку! — напомнил я. Парень сник.

— Беги, позови сюда Широно. И секретаря с архивариусом зови тоже.

— Стражников? — предложил услужливый Хисатака. — Манци? Она у деда в мастерской, но я сбегаю, если надо.

— Не надо. Тех, кого я назвал, достаточно.

Я мог бы вызвать и стражников. Ещё в начале здешней службы я нанял для караула на воротах двух крепких парней из местных обедневших пейтинов, способных при случае дать достойный отпор. Сыновья Мияги получили долгожданную смену — и некоторую толику свободного времени. Но к чему звать крепкие мышцы, если нуждаешься в здравых размышлениях?

— Бегу! Одна нога здесь…

— Нет, стой!

— Стою!

— Сперва принеси чай.

— Господин желает чаю? Я мигом…

— Чай не для меня. Чай для Фудзи.

Поначалу я думал вызвать для слуги лекаря. Но быстро отказался от этой идеи — вряд ли лекарь захочет лечить каонай, даже если я буду настаивать. А если и захочет, так пойдут слухи, что к безликому вызвали настоящего лекаря, и вызывал не кто-нибудь, а сам господин безликого, — короче, статус Фудзи в Наха взлетит до небес.

— Не надо чаю, господин! — донеслось из угла. — Я не заслуживаю…

— Молчи! — оборвал я слугу.

— Вы слишком добры…

— Молчи! Принесут чай, сиди и пей.

— Мне бы полежать, и всё. Я тут, в уголочке…

— Закрой рот! А принесут чай, так пей хоть сидя, хоть лёжа.

— Я…

— Всё, спор окончен. Станешь пить чай, сними маску и повернись лицом к стене. В смысле, не лицом, а сам знаешь, чем!

— Это наказание, господин?

— При чём тут наказание? Не хватало ещё, чтобы все только и делали, что на тебя пялились! Я-то насмотрелся, и Широно тоже, он вообще жил вместе с такими, как ты. Зато остальные… Эй, помощник дознавателя, нам долго ждать?

Хисатака исчез, вернулся с чаем и опять исчез. Вскоре все, кто был мне нужен, сидели перед помостом на плоских подушках.

Эту традицию я завёл с недавних пор.

Когда требовалось обсудить важный или удивительный вопрос, я собирал в кабинете всю свою малочисленную управу, даже если присутствия кого-то и не требовалось. Так я получал возможность использовать таланты и своеобразные знания каждого на благо дела. Никогда не знаешь заранее, что может пригодиться, а самому быть знатоком во всех областях — «О, Тикамацу Мондзаэмон!» — невозможно, в особенности, если ты оказался в чужой местности, где мелочи и пустяки, обычные для здешних жителей, тебе неизвестны.

Кроме этого, так служащие учились у меня — и друг у друга! — сообща работать над дознаниями, приобретая опыт, в котором остро нуждались. И наконец, так все узнавали, к кому и по какому поводу лучше обратиться за помощью, не докучая начальству без особой надобности.

Во время общих встреч я был суровей обычного, — деспот и тиран! — и собравшиеся быстро научились не перебивать друг друга, говорить кратко и о главном, не затевая пустые споры. Я даже втайне завидовал им — сам я учился этому искусству дольше и труднее.

На подобные обсуждения всегда пролезала и Манци. Сперва я подумывал гнать её, но когда выяснилось, что Заноза — чудо из чудес! — молчит, слушает и никому не мешает, я передумал. Тогда же я представил себе господина Сэки, сидящего рядом со мной, — и понял, что у былого начальства при виде наших совещаний глаза бы полезли на лоб.

О, я даже ненадолго вывалился в воображаемый театр!

— Дело по заявлению Минчу мёртвое? — спросил я у Широно.

Бывший тэнгу потупился.

— Да, — еле слышно ответил он.

— Мы делаем всё возможное! — взялся было защищать его Хисатака. — Широно-сан очень старается…

Жестом я велел парню заткнуться.

— Если Рюсэн настаивает, чтобы дело закрыли, то он в сущности прав? Мы в тупике?

Широно уныло кивнул.

— Закрыть дело? — спросил он.

— Ни в коем случае! — рявкнул я.

И добавил тоном, знакомым мне по сотне выволочек:

— Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость!

— Так ведь дело-то мёртвое, — широкие плечи Широно поникли. — А тут ещё и заявительница умерла…

— Бабушка Минчжу не умерла, — внезапно возразил Рюхо.

— Что?!

Мне сразу вспомнились все мои дела, так или иначе связанные с мстительными духами. Неужели Рюсэн настаивал на закрытии дела, пытаясь уберечь всех нас от мести разгневанной тётушки?

— Бабушка Минчжу не просто умерла, — поправился Рюхо.

Он сидел бледный, как полотно, прямой, как столб. Голова Рюхо до сих пор была повязана белой траурной лентой, по которой бежали чёрные насекомые иероглифов. Казалось, они сейчас сбегут с повязки вниз, ринутся на лицо, доберутся до рта — и превратятся в слова.

Мы притихли, готовясь услышать рассказ секретаря.

— Умерла моя бабушка. Никто не имеет права помешать моему прощанию с ней! Небеса, будьте мне свидетелями!

Оказавшись в доме, где родился и вырос, Рюхо — вернее, Лю Хо, как звала его семья — не сразу отправился в покои, где лежало тело его двоюродной бабушки. Сперва он поймал за ушко пробегавшую мимо служанку и поинтересовался, здесь ли ещё лекарь Фань.

Служанка зарделась, как поступали все женщины, кого красавец Лю Хо ловил за ушко, и шёпотом поведала, что да, лекарь Фань ещё здесь, но скоро уйдёт. Он успел завершить все дела, ради которых приходил в дом семейства Лю, и сейчас собирает вещи в отведённой ему комнате.

Служанка была вознаграждена улыбкой и отпущена.

Фань Чжунхуэй, как его отец и дед, числился семейным лекарем в клане Лю. Его заботам вверялись все члены клана в случае болезни, а также в случае смерти, поскольку Фань был превосходным бальзамировщиком и гримёром, способным превратить мертвеца в просто спящего человека, каким мёртвый был при жизни.

Застав Фаня в указанной комнате, Лю Хо и его взял за ушко.

— Больно, — заметил Фань. Потомственный лекарь, он знал толк в боли.

— Как умерла бабушка Минчжу? — напрямик спросил ЛюХо. Лекарь замялся.

— Как она умерла? — повторил Лю Хо. И выкрутил лекарю ухо.

— Мне велели молчать! — простонал тот. Лю Хо потянулся ко второму уху.

— Ваш дядюшка! Он убьёт меня, если я проболтаюсь!

Вместо того, чтобы заняться вторым ухом, Лю Хо постучал пальцем по эмблеме Карпа-и-Дракона, нашитой на груди. Я тебе не только внучатый племянник умершей, говорил этот жест. Я секретарь управы, ведающей убийствами и возрождениями, я — должностное лицо, и если что, ты дважды ответишь передо мной, — как лгун и как пособник преступления.

Тут Фань и не выдержал.

— Шило, — севшим голосом произнёс Рюхо. — Может, потайной нож айкути с узким клинком, но лекарь склоняется к простому шилу. Удар в спину между четвёртым и пятым рёбрами. Кто-то в базарной толчее всадил бабушке шило в спину, когда она возвращалась из лавки, и скрылся незамеченным. Бабушка не умерла, она была убита.

За моей спиной раздался звук бьющейся посуды: это Фудзи уронил чашку с чаем. «Простите, — еле слышно забормотал он. — Простите, господин, я такой неуклюжий. Я всё приберу, не гневайтесь…» Я лишь отмахнулся, веля слуге оставаться на месте.

Разлитый чай меня сейчас интересовал меньше всего.

— Коготь демона, — заметил архивариус Мияги. Видя моё недоумение, он пояснил:

— Мастерский удар, не каждый так умеет. Наружного кровотечения нет, рана закупоривается. Никто не понимает, что произошло, включая пострадавшего. А когда понимают…

— То уже поздно, — завершил Широно.

— Коготь демона, — с ноткой зависти повторил Хисатака. — Мастер бил.

Я слушал их, мальчишку и взрослого опытного бойца, и сам завидовал этим двоим. Они куда быстрее меня привыкли к тому, что на Окинаве можно убить человека — в честном бою или подло, в спину! — и преспокойно уйти без последствий, продолжив свою дрянную жизнь: прежнее тело, прежняя грязная душонка.

Ладно, Хисатака с детства здесь. Окинава ему роднёй, чем Кюсю. Но Широно-то приплыл вместе со мной, и нате! — ни малейшего удивления, как так и надо.

Пора и мне привыкать. Не хочется, а что поделаешь?

— Мой дядя не хотел огласки, — продолжил Рюхо.

— Он велел лекарю держать язык за зубами, а сам объявил про естественную причину смерти от сердечной болезни. Убийство вызвало бы толки, а это привело бы к расследованию, опасным хлопотам — и повредило бы репутации семьи.

Верно, отметил я. Сперва хоронят пустой гроб, затем подаётся заявление о корыстном фуккацу, после заявительницу убивают… Людям рты не зашьёшь. Немудрено догадаться, почему Рюсэн так настаивал на закрытии дела, рискуя всерьёз поссориться со мной.

Концы в воду, со временем всё забудется. Опять же, где-то бродит убийца.

К чему его злить?

— Вы были правы, — сказал Широно, в упор глядя на меня.

Такой взгляд противоречил отношениям начальника и подчинённого, но уважение, читавшееся в этом взгляде, сглаживало все возможные нарушения. Я бы возгордился, не знай я, сколько раз в этой быстротекущей жизни я оказывался неправ.

— Вы были правы, Рэйден-сан. Дело нельзя закрывать. Похоже, мы с Хисатакой нашли что-то, чему не придали значения. Вместо нас это сделал убийца, сведя в могилу заявительницу и вынудив её племянника настаивать на закрытии дела.

— Может, и так, — согласился я. — А может, мы ещё ничего не нашли, но убийца считает, что нашли. Или предполагает, что способны найти, потому и рубит концы. Что вы там читали сегодня, Хисатака-сан?

Парень снова покраснел:

— «Гонца в преисподнюю», сборник пьес. Умоляю простить меня, неразумного!

Я отмахнулся, прервав поток извинений:

— Бросьте, я не гневаюсь. О, Тикамацу Мондзаэмон!

— Да вы знаток! — восхитился Рюхо.

Похоже, он был неплохо знаком с нашей драматургией.

— Да, я знаток. Думаю, что открыв это дело, мы отправили своего гонца в преисподнюю. В итоге демоны гурьбой полезли наружу, и нам следует быть готовыми к встрече с ними. В пьесе есть демоны, Хисатака-сан?

Я прикусил язык. Только что я невольно выдал своё слабое знакомство с творчеством великого Мондзаэмона. К счастью, никто не обратил внимания на мой промах.

— Демонов нет, — признался юный Хисатака, радуясь возможности услужить. — Есть работник почтовой конторы. Я долго размышлял над странностью названия и пришёл к выводу, что это художественный образ. Каждый умерший — это гонец в преисподнюю. Мертвец, вернее, его дух является на суд к князю Эмме, докладывает о прибытии, об обстоятельствах своей смерти…

— Прямо-таки к князю? — ухмыльнулся Широно. Хисатака смутился:

— Так говорят.

— Ты часто видел князей, служащих судьями? Да ещё при таком наплыве посетителей?!

— К чиновнику адской канцелярии, — исправился Хисатака. — Кается в грехах, вспоминает добродетели…

— Откуда у всякой швали добродетели?!

— Почтовый работник? — перебил я спорщиков. — Чем он занят в пьесе?

— Ну, он влюбляется в девицу для утех, крадёт деньги, чтобы выкупить её…

— Девицу?

— Да, Рэйден-сан.

— Спасибо за подсказку, я как раз собрался навестить двух девиц.

— Для утех? — охнул Хисатака.

Такая откровенность была для него внове.

— Да, — согласился я. — Для моих личных, весьма своеобразных утех. Полагаю, нам следует вернуться к началу этой истории, к самому истоку. Вероятно, я пропустил какую-то утеху, мне следует наверстать упущенное.

— Фудзи, — вдруг произнёс Широно, привстав. — Рэйден-сан, вы только посмотрите на Фудзи!

Я обернулся. Мой безликий слуга лежал на боку, рядом с подносом, где были сиротливо разбросаны осколки разбитой чашки и высыхала лужица разлитого чая. Судя по позе, Фудзи лишился чувств.

К счастью, он лежал лицом — ну, вы поняли! — к стене. Изображённый там карп, стремящийся в драконы, выглядел форменным издевательством над безликим в обмороке.

— Бодрился, — Широно вздохнул с плохо скрываемым сочувствием. — Не хотел никому докучать. Я ещё по пути в Кумэмуру видел, что ему не по себе.

Прозвучало, как упрёк.

— Рэйден-сан, отнести его куда-нибудь? Например, в мой кабинет…

Ранее за Широно не замечалось склонности к заботе о ближнем. Прямо-таки живой будда! Или этот кремень-мужчина вспомнил, как сам был слугой?

Я пожал плечами:

— Пусть лежит здесь. Кому он мешает? Хисатака-сан, посидите с ним, проследите, чтобы не стало хуже. Как придёт в себя, отведите Фудзи домой. И не забудьте надеть на него маску! Вечером проверим: если не полегчает, вызовем лекаря.

— Лекаря? — усомнился Широно. — Какой лекарь возьмётся лечить каонай?

— Здесь, на Окинаве? Я криво ухмыльнулся:

— Да любой возьмётся! Бегом побежит! Ещё и хвалиться потом будет, что лечил такую исключительную редкость, как наш Фудзи… От клиентов отбою не будет!

«У них что-то случилось».

А что ещё я должен был подумать, обнаружив на подходах к дому семьи Канасуку с полдюжины мальчиков самого мрачного вида, вооружённых до зубов?

Двое подпирали ворота снаружи, с подозрением и угрозой вглядываясь в каждого прохожего, если тот осмеливался подойти к ограде ближе, чем на пять шагов. Несчастные предпочитали не испытывать судьбу и спешили перейти на другую сторону улицы. Ещё четверо мальчиков маячили во дворе, и я не сомневался, что на задах дома дежурят их приятели. Оружие они не прятали, напротив, всячески выставляли напоказ: парные тесаки, железная палица с шипастым навершием, стальные мечи за поясами. В ножнах, понятное дело, но уж боевой меч от деревянного я как-нибудь отличу.

На плече у старого знакомца Юи покоился здоровенный топор. Ну да, дрова рубить собрался: зима как-никак.

Согласно указам, ношение оружия в королевстве Рюкю запрещалось всем, кроме королевской семьи, её телохранителей и узкого круга военной знати. Только плевать хотел клан Канасуку на все указы разом. Полицейских поблизости, разумеется, не наблюдалось: у них мгновенно обнаружились куда более важные и срочные дела. А если какой-нибудь страж порядка и оказался бы рядом, — уверен, он в упор не заметил бы ничего незаконного.

«Оружие? Где? У кого?!» «Да вот же!»

«Вам показалось, господин…»

Мальчики у ворот шагнули мне навстречу:

— Господин старший дознаватель?

— Ваш визит — честь для нас!

— Просим, проходите…

В их голосах мне почудилось облегчение. Даже так? С чего бы это?

Служанка выглядела перепуганной насмерть. При виде меня она сжалась в комок, пролепетала невнятное приветствие и, глядя в пол, поспешила проводить нежданного гостя в комнату для приёмов. Госпожа Ифа в комнате отсутствовала. Дважды перерождённый глава семейства — тоже. Навстречу мне поднялась младшая госпожа Тэра: опомнилась, упала на колени, ткнулась лбом в пол.

Её одежда и причёска, всегда безукоризненные, сейчас пребывали в лёгком беспорядке.

— Приношу свои извинения за визит без приглашения. Встаньте, прошу вас. Это лишнее, я всего лишь хочу задать несколько вопросов.

— Вы уже знаете?!

Госпожа Тэра была взволнована. Нет, она была в смятении! Иначе у неё ни за что не вырвались бы подобные слова. О чём же я знаю, хотелось бы знать?!

— Надеюсь услышать от вас подробности.

— Моя мачеха, госпожа Ифа…

— Да-да, продолжайте.

— Ох, простите мою неучтивость! Прошу вас, присаживайтесь. Чаю?

— Не откажусь.

Из-за дверей долетел едва слышный шелест одежды. Прозвучали удаляющиеся шаги.

— А пока служанка заваривает чай, — я подождал, пока шаги стихнут, — вы можете начать свой рассказ. Я слушаю со всем вниманием.

На миг госпожа Тэра растерялась: похоже, не знала, с чего начать.

— Он пришёл за ней ночью.

— Кто?

— Убийца!

— За госпожой Ифой приходил убийца?

Я задохнулся. Наличие мальчиков вокруг дома начало обретать смысл.

— Да! Хвала нашему господину! Если бы не господин Канасуку, моей мачехи уже не было бы в живых.

Госпожа Тэра замолчала, переводя дух. На её щеках, лишённых белил, проступил румянец.

— Где всё произошло?

— В спальне госпожи Ифы.

— А что там делал ваш муж, если не секрет? Госпожа Тэра зарделась вдвое сильнее:

— От вас у нашей семьи нет секретов. Господин Канасуку пришёл разделить ложе с госпожой Ифой. И застал в её спальне убийцу!

— Вас устраивает такое поведение мужа? — не удержался я.

— Полностью!

Госпожа Тэра нашла в себе силы улыбнуться, и вполне искренне.

— Было бы куда хуже, принимай моя мачеха в спальне кого-то из мальчиков — или любовника со стороны. Вы ведь понимаете: ложе госпожи Ифы, помноженное на её знание семейных дел, может подарить неоправданные надежды на господство над кланом. Начнутся раздоры, интриги, борьба за первенство…

Меня одарили ещё одной приятной улыбкой:

— А если вдову предыдущего главы клана посещает нынешний глава клана, то дурные мысли ни у кого не возникают. Что же до мужской силы господина Канасуку-третьего, то, как по мне, этого добра у него даже с избытком. Её хватает…

— Ого-го! — раздалось от дверей. — Ещё как хватает! И на падчерицу, и на мачеху, и на прислугу остаётся! Я такой!

Канасуку Катацумури-третий вид имел помятый, но бравый. Бывший матрос был облачён в китайский халат из бордового шёлка, расшитый чешуйчатыми драконами. Голова его была забинтована, под глазом набухал чёрно-фиолетовый синяк: грозовая туча на склоне заснеженной вершины. В левой руке Катацумури держал пузатый кувшинчик, в правой — чашку. Судя по всему, это был не первый кувшинчик, к какому он сегодня успел приложиться.

— Рад встрече, капитан!

— Я не капитан, — возразил я.

— Капитан! — упорствовал Катацумури-третий. — Для меня кто большая шишка, тот и капитан. Выпьем?

Он встряхнул посудину. Внутри призывно булькнуло.

— Благодарю, но я на службе.

— И что? Я на корабле пил, не просыхая!

— Сейчас мне принесут чай. Ваша жена как раз говорила мне…

— Да что она знает, дурёха пустоголовая?! Что она может рассказать?

— А кто знает?

— Я! Я этому уроду так вломил! Жаль, сбежал, трус вонючий!

— Тогда жду вашего рассказа.

— О чём?

— О событиях сегодняшней ночи.

— Ха! Точно, совсем забыл. Сейчас, только налью себе…

Катацумури-третий тяжко плюхнулся на подушки. Скривился от боли: вне сомнений, ночью ему досталось. Густая, похожая на кровь жидкость забулькала из кувшинчика в чашку.

— Слушай, капитан. Дело было так…

Госпожа Ифа проснулась от шороха.

Она ненадолго задремала в ожидании визита Катацумури-третьего — и вот он уже в её спальне. Обычно новый глава клана являлся к госпоже Ифе за полночь, когда утомлённая его страстями молодая жена засыпала, а ненасытный любовник жаждал продолжения. О да, с новым начальником им с Тэрой повезло, причём во всех смыслах. Разумеется, госпожа Ифа предпочла бы, чтобы в теле Катацумури находилась душа её бывшего мужа, человека утончённого даже в пытках и убийствах, а не дух какого-то вульгарного матроса, но увы, с судьбой не поспоришь.

Могло быть хуже, много хуже! Опасно гневить богов напрасными сетованиями.

Что до управления кланом, так жестокости и решительности новому начальнику было не занимать, а в тонкости семейного дела его посвящали женщины, и вполне успешно. После недавних гроз и потрясений клан Канасуку вновь уверенно встал на ноги. Во время наставлений госпожу Ифу, не вслух будь сказано, раздражали неотёсанная грубость и отсутствие хороших манер у подопечного, но это, если взяться с умом, дело наживное.

Научим, отшлифуем, наведём глянец, — станет не хуже прежнего.

Дайте только время!

— Я тебя заждалась, — промурлыкала госпожа Ифа, приподнимаясь на футоне и откидывая покрывало в знак приглашения. — Иди ко мне, мой герой-Мужчина — тёмная фигура среди ночных теней — шагнул ближе.

— Кто ты?!

Из горла женщины вырвался крик. Нет, не вырвался. Стальные пальцы-когти впились ей в горло; миг, и шею захлестнул витой шёлковый шнурок.

Вдова начальника отбивалась, как волчица в логове. Вонзила ногти в запястья убийцы, тщетно пытаясь разорвать мёртвую хватку; хрипела, выгибалась дугой, силясь сбросить душителя, — тот внезапно оказался сзади и опрокинул женщину на себя, обхватив её ногами для верности. О да, со стороны это и впрямь могло показаться соитием двух возлюбленных, давно пребывавших в разлуке! Рывок, оба откатились в угол; с треском упала тумбочка, стоявшая у стены. Убийца захрапел, словно душили его, на миг ослабил хватку, и госпожа Ифа сумела сделать вдох. Увы, это была её единственная победа, — маленькая, слишком маленькая, чтобы остаться в живых.

Шнурок сдавил горло с новой силой. Женщина затрепыхалась, будто рыба, выброшенная на прибрежный песок. Перед глазами поплыли огненные круги.

— Тикусё[26]!

Ругательство, которое госпожа Ифа, случалось, слышала от мужа падчерицы в яркие моменты страсти, прозвучало глухо, как сквозь вату.

— Иди-ка сюда, бакаяро[27]!

Катацумури-третьего разбудили требовательные позывы мочевого пузыря. В комнате царила непроглядная темень. Рядом чуть слышно посапывала Тэра, утомлённая любовными утехами. Катацумури довольно осклабился, хмыкнул:

«Я в этом деле хорош! Я превосходен, хо-хо! А жена стократ лучше, чем задница смазливого матросика! Жена, тёща, да кто угодно в этом благословенном доме…»

Низ живота свело. С пузырём не поспоришь!

Наскоро натянув нижние штаны, он поспешил по коридору к задней двери, ведущей на двор. Катацумури уже хорошо ориентировался в своём новом жилище, а то поначалу забредал куда попало: это ж не дом, а дворец! Никакого сравнения с убогой хибарой, где он в детстве жил с родителями и братьями.

В детстве? В другой жизни!

Теперь у него новая жизнь: богатая, роскошная! Он теперь большой человек!

Начальник!

Облегчившись в отхожем месте, большой начальник ощутил желание. Вернее, сразу два желания: хотелось женщину и добрый глоток крепкого авамори. Эй, друг любезный! Ни в чём себе не отказывай! Исполнение желаний ждало Катацумури в спальне тёщи. Вот ведь, и с тёщей повезло! В постели хоть куда, в три раза сообразительней жены, и кувшинчик всегда найдётся для любимого — во всех смыслах! — зятя.

Чем не рай?!

Он был уже в двух шагах от цели, когда в спальне Ифы что-то с треском упало. Послышался задушенный хрип…

Катацамури ворвался внутрь, словно ураган. Тусклого отблеска лунного света, упавшего через открытую дверь, хватило, чтобы увидеть неслыханное: его драгоценную тёщу и наставницу в делах клана насиловал какой-то мерзавец.

И как насиловал, негодяй! У Катацумури-третьего не хватило бы на такое фантазии.

— Тикусё! Иди-ка сюда, бакаяро!

Не дожидаясь, пока насильник исполнит приказ, Катацумури бросился на него и с размаху заехал кулаком по роже. Нет, не заехал. Кулак и рожа разминулись, тикусёмо[28] оказался на диво проворным. Выпустив тёщу, он отпрянул и в свою очередь молниеносно засадил хозяину дома в глаз. Бывший матрос взревел от ярости, — в жизни его били и посильнее! — ринулся напролом, бешено молотя кулаками куда попало, и в голове Катацумури-третьего взорвался фейерверк.

Мир померк.

— …Прыткий, подлец. Крепыш. Я ему по рёбрам засадил, а ему всё равно, что лошади сутры читать! Вырубил меня, паскуда!

— Что с госпожой Ифой? Она жива?

— Жива, — обрадовала меня госпожа Тэра. — У неё сейчас лекарь.

— Я могу с ней поговорить?

— Нижайше просим прощения, но в другой раз. Удавка повредила моей мачехе горло. Она не может говорить.

— Что обещает лекарь? Она поправится? Заговорит?

Вспомнился архивариус Фудо из управы в Акаяме. Ему тоже в своё время повредили горло, после этого он говорил только сиплым шёпотом. А когда пытался повысить голос, срывался на мышиный писк или звук флейты.

— Лекарь надеется, что госпожа Ифа выживет. Он не знает, вернётся ли к ней голос. Поверьте, это очень хороший лекарь. Если кто-то и в силах помочь в данном случае, так это он.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Но пока госпожа Ифа не в состоянии говорить, возможно, она смогла бы ответить на мои вопросы письменно?

— Ещё раз просим прощения! Госпожа Ифа всё время в забытьи. Лекарь напоил её маковым отваром. Он настаивает, что пострадавшей необходим покой и лечение.

Правда? Нет? Следуют рекомендациям лекаря — или прячут женщину от меня?!

— Что ж, не стану её беспокоить. Надеюсь, вы сообщите мне, когда ваша мачеха будет в состоянии отвечать на вопросы?

— Разумеется! Незамедлительно!

— Начальник Канасуку, вы сумели бы опознать человека, с которым дрались?

Катацумури-третий с сожалением замотал головой:

— Не-а, темно было. Этот коно-яро[29] ещё и рожу тряпками замотал! Как грёбаный каонай, да!

— По лицу вы ему попадали, пока дрались?

— Не попал, — ответ сопроводил сокрушённый вздох. — По рёбрам только. Рожу с синяками искать без толку.

— Что-то ещё можете о нём сказать?

Катацумури на миг задумался.

— Худой. Жилистый. Крепкий.

И злым выдохом:

— Дерётся, как демон! Быстрый, зар-раза…

— Господин! Господин, подождите!

— В чём дело?

Меня окликнули у входа на территорию дзайбан-бугё.

— Господин Торюмон! Это же вы?

— Это же я, — неприветливо буркнул я. — Что тебе надо?

Человек, отвлёкший меня от невесёлых размышлений, был похож на самого обыкновенного лавочника, каким вскоре и оказался.

— Господин, я насчёт заказа!

— Я ничего у тебя не заказывал.

— О, конечно! Заказ сделала ваша досточтимая супруга. Шесть мотков ниток для вышивки по шёлку. Я держу нитяную лавку напротив лапшичной, куда вы, случается, заходите. Вы меня не помните? Я тоже там бываю…

— Не помню. Говори короче, я спешу.

— Моя жена учит госпожу Ран китайской вышивке школы «су-сюй». Госпожа Ран — талантливая ученица, моя жена в восхищении от её способностей…

— Короче!

Стражники, скучавшие у главных ворот, ухмылялись, даже не пытаясь это скрыть. Ещё бы, такое зрелище! — старший дознаватель Карпа-и-Дракона в скверном расположении духа и шесть мотков ниток. Отличное название для комической пьесы, только слишком длинное.

— Вы не знаете, госпожа Ран заберёт заказ? Я ждал, но она не пришла. Обещала в первой половине дня…

Лавочник начал мелко-мелко кланяться:

— Вы не подумайте, я придержу нитки, — руки он сложил самым почтительным образом, но казалось, что он просто закрывает руками пах, ожидая пинка. — Я просто решил, что будет уместным отдать заказ вам — или отправить с посыльным за город, в усадьбу дзайбан-бугё. Доставка за мой счёт, не извольте беспокоиться…

— Ран собиралась зайти в твою лавку?

— Да, господин.

— Сегодня в первой половине дня?

— Да, господин.

— И не зашла?

Ну, не зашла, подумал я. Нет, это подумал кто-то, куда спокойней и рассудительней меня. Бывает. Сделала заказ и не зашла за ним. Что тут такого? На то может быть тысяча причин. Завтра зайдёт. Послезавтра. Пришлёт кого-нибудь. Попросит меня забрать. Шесть мотков ниток. Шесть мотков. Шесть ничтожных мотков.

Не о чём говорить. Не о чём беспокоиться.

Всё напряжение сегодняшнего дня, все его тревоги и опасения выплеснулись обжигающей волной. Стало трудно дышать. Трудно стоять. Оставаться на месте и ничего не делать — трудно, невыносимо, решительно невозможно.

Шесть мотков ниток. Китайская вышивка.

Школа сусюй, или как там её.

— Да, господин! Не сочтите меня настырным грубияном, но дело близится к вечеру. Если отправлять посыльного за город, так прямо сейчас, а лучше завтра с утра. Если же вы заберёте нитки, так я немедленно отошлю заказ к вам домой — здесь, в Нахе…

Я уже не слушал его. Я кинулся в ворота так, словно за мной гнались все демоны преисподней. Стражники попятились, расступились; лавочник, испуганный моим порывом, кричал в спину:

— Так что с заказом, господин?

— Оставь в лавке, — крикнул я через плечо. — Я пришлю деньги…

— Заказ оплачен… — взлетело позади. Отстало, стихло.

Всё размазалось перед моим взором, как пейзаж, написанный тушью, плывёт под дождём. Подступающие сумерки здесь были ни при чём. Люди, здания, управы, — внешняя торговля, внутренняя, надзор за портами, земельная, налоговая — смешались, растеклись, утратили значение, кроме одного-единственного строения под красной черепичной крышей, где тускло блестели бронзовые кольца на высоких дверях тёмного дерева.

Туда-то я и ворвался, как вихрь.

Они сидели в моём кабинете. Фудзи не было, его уже отвели домой, зато прибавилась Манци. Сидели в кабинете начальства, как так и надо, и у меня не было ни сил, ни желания бранить их за то, что отлынивают от дел.

— Хисатака!

Парень вскочил, нет, вспорхнул птицей из кустов:

— Да, господин!

— Бери лошадь, скачи в загородную усадьбу.

— Да, господин!

— Не перебивай! Скоро стемнеет, возьми фонарь. В усадьбе проверь, дома ли моя жена. Если дома её нет, выясни: может, она где-то ещё. И поторопись! Как всё разузнаешь, стрелой лети обратно.

— Слушаюсь, Рэйден-сан!

Молодец парень. Назвал по имени — видит, что дело личное, не служебное. А казённое «слушаюсь» — так дело может оказаться и служебным. Я в его годы был куда прямолинейней.

— Возвращайся через наши ворота, — бросил ему архивариус Мияги. — Главные к тому времени запрут. На наших в ночь заступят мои сыновья, они пустят без помех.

— Бегу!

— В усадьбе возьми свежую лошадь, — вспомнил я. — Найдёшь конюха Кунайо, он даст лучшую.

— Бегу! Лечу!

Был парень, и нет. И вопросов задавать не стал. Молодец два раза.

— Широно!

— Да, Рэйден-сан!

— Найди посыльного, отправь к нам домой. Пусть проверит, не там ли Ран. И сразу бежит сюда с докладом, ясно?

— Зачем посыльный? — вмешалась Манци. — Что за дурость!

И сходу, прежде чем я успел на неё окрыситься:

— Посыльного ещё искать надо! Я смотаюсь, быстрее выйдет…

Была Заноза, и нет, как выдернули. Вот ведь, не ожидал.

— Я дворами… — донеслось из коридора.

Они старались. Они спешили. Проклятье! Они из штанов выпрыгивали, желая услужить мне, а я стремительно терял лицо. Да, терял, ещё и в присутствии подчинённых. Вскоре Манци вернётся, доложит, что Ран действительно собиралась зайти в лавку за нитками, не успела, закрутилась, решила заночевать в городе, а нитки заберёт завтра с утра. Как я тогда буду выглядеть перед всеми, в особенности перед Хисатакой, когда он на взмыленном коне, да и сам взмыленный не хуже коня, вернётся в управу? А если Манци не встретит Ран дома, но Хисатака привезёт от неё весточку из усадьбы, как я тогда буду выглядеть перед всеми, в особенности перед запыхавшейся Манци, а позже и перед Ран, испуганной поздним визитом Хисатаки, внезапным, как удар молнии средь ясного неба…

Шесть мотков ниток. Шесть мотков позора.

— Что-то случилось в доме Канасуку? — спросил догадливый Широно.

Про то, не случилось ли что-нибудь с Ран, он деликатно спрашивать не стал. Знал: захочу, откроюсь без расспросов.

— Случилось.

— Что, если не секрет?

— Покушение на госпожу Ифу.

— Она мертва? — ахнул секретарь Рюхо. — Как моя тётушка?

Широно всем телом, по-волчьи, повернулся к секретарю. Будь она мертва, читалось в его глазах, блеском напомнивших мне кольца на дверях управы, начальство сказало бы: произошло убийство. Если же начальство сказало «покушение», значит, попытка не увенчалась успехом.

«Спасибо за науку», — прочёл я в ответном взгляде Рюхо.

Я поднялся на помост. Некоторое время стоял спиной к собравшимся, глядя на стену, где могучий карп боролся с течением. Эй, карп, может, ты вовсе не стремишься в драконы? Может, просто там, за порогами, у тебя есть семья, иначе зачем бы ты шёл на нерест? Карп, что для тебя важнее: долг или семья?

Будь ты самураем, я бы знал ответ. Вот, скажем, я самурай…

Нет. Не хочу. Не стану отвечать.

Какие только глупости не лезут в голову, когда ты вынужден ждать, всего лишь ждать, сгорая от нетерпения!

Я опустился на подушку:

— Времени у нас предостаточно. Слушайте.

Подушка показалась непривычно жёсткой. Что Ж, какая есть.

К концу рассказа о переполохе в доме Канасуку вернулась Манци. В нашем городском жилище Ран не оказалось.

— Как там Фудзи? — спросил я.

— А что ему сделается? — отмахнулась Манци. — Сидел, маску чинил. У неё ус отклеился. Ох, и рожа у вашего Фудзи! Меня чуть не стошнило…

Ага, значит, о слуге можно не беспокоиться.

— Это не случайное совпадение, — задумчиво произнёс Широно. — Кто-то убрал заявительницу, чтобы её племянник испугался, скрыл факт убийства и потребовал от нас закрыть дело. Кто-то пытался убить госпожу Ифу, — раньше я полагал, что она не связана с моим делом. Как я ошибался! Теперь я уверен в обратном.

— Женщины, — вслух подумал я. — В обоих случаях покушались на женщин. И вот — Ран…

— Ваша жена, Рэйден-сан, тут ни при чём, за неё я бы не стал тревожиться. Уверен, Хисатака привезёт добрые вести.

Манци плюхнулась рядом с Рюхо, и секретарь склонился к уху девицы, — вне сомнений, пересказывал шёпотом историю покушения, услышанную от меня. Со стороны, правда, учитывая внешность Рюхо и гримасы Занозы, это больше походило на любовные заигрывания.

— Коготь демона, — заметил архивариус Мияги. — Шнурок. Краткая схватка в тесном помещении, в результате которой лишился чувств такой крепкий парень, как Канасуку-третий. А ведь и тело молодое, сильное, и матрос, живущий в нём, был в своё время не дурак подраться! Я всё больше убеждаюсь, что убийца — человек с незаурядным опытом.

Широно кивнул, соглашаясь.

Я встал, прошёл к резной стойке с оружием, расположенной в правом углу помоста, в стенной нише, взял с нижних «рогов» плети, поразмыслил — и положил обратно на стойку. Затем снова протянул руку, взял боккэн из чёрного граба, мирно дремавший на верхних «рогах», инкрустированных серебром и перламутром, и сунул его за пояс.

Боккэн мне делали на заказ, под мой рост и длину рук. Для большей плотности и веса мастер пропитал его древесной смолой. Ещё и с Широно успел поругаться всласть: бывший тэнгу настаивал, что пропитка лаком — лучшая, а мастер лак презирал всей душой.

Упражняться с деревянным мечом я начал вскоре после переезда на Окинаву. Во дворе городского дома с лихвой хватало места, чтобы обустроить импровизированное додзё. Задний дворик управы тоже годился для таких целей, когда выпадало свободное время.

Не знаю, что меня побудило изменить плетям.

Оба моих наставника, Мияги и Широно, во время наших совместных занятий утрачивали к господину старшему дознавателю всякое уважение. Вот ведь мерзавцы! Я не стану повторять слова, какие слышал в свой адрес. Вспоминать удары, какими они награждали меня, тоже не стану, — больно, стыдно, и вообще это никого не касается.

Поэтому я настоял, чтобы мы упражнялись по возможности без посторонних глаз и ушей. Фудзи не в счёт, не о нём речь.

Вначале между моими сенсеями возникло существенное противоречие. Мияги был мастер убивать стальным мечом, Широно был мастер не убивать мечом деревянным. После двух-трёх оглушительных скандалов сенсеи пришли к разумному соглашению: всё, что мне показывал Мияги, подвергалось тщательной оценке и корректировке со стороны Широно.

— Вот, — говорил Мияги, подтверждая слова делом, — приём «поцелуй развязной девицы». Делаешь так, так, потом шаг вперёд и рубишь наискось по шее.

— Отлично, — соглашался Широно, копируя действия архивариуса, но не в точности. — Делаешь так, так, потом шаг вперёд, но шаг короче, чем тебе показали.

— Это ещё почему? — удивлялся Мияги.

— Потому что рубить он будет, — Широно указывал своим боккэном на меня, — без прорезания, не острым лезвием, а концом клинка, тупого и тяжёлого. И не по шее, а вдоль нижней челюсти к подбородку.

— Ага, — глубокомысленно отмечал Мияги.

— «Поцелуй развязной девицы»? — Широно, ухмыляясь, чмокал губами. — В наших краях это зовётся «взмах ласточкиного крыла». Он ломает челюсть, желательно в двух-трёх местах, и противник благополучно живёт дальше, не обременяя тебя дурным фуккацу. Ест он, правда, теперь жидкую кашицу, а о поцелуях девиц можно забыть навсегда…

— Разве ж это жизнь? — вздыхал Мияги. — А если он позже умрёт от голода? Зачахнет на кашице?!

— И на здоровье, — радовался Широно. — От голода — это нас не касается, это уже естественная смерть. А если шею перерубить…

— Сломать, — напоминал Мияги. — Клинок-то тупой!

— А если шею сломать — тут будда Амида тебя и слушать не станет!

Я старательно повторял указанные действия, мысленно ужасаясь последствиям. Архивариус упражнялся вместе со мной — в сложившихся обстоятельствах наука Широно шла на пользу и бывшему королевскому телохранителю.

Хисатака вернулся в полночь.

Барабан в главной управе отбил девять ударов, возвещая час Крысы. Я сердцем почуял, что Хисатака здесь, раньше, чем его торопливые шаги прозвучали в коридоре. Открыв дверь, парень сразу упал на колени.

— Госпожи Ран в загородной усадьбе нет, — доложил он без долгого вступления. — Утром они вместе с Каори и Момико-тян уехали в город. За ними прибыл паланкин, он был заказан заранее. С тех пор в усадьбе их не видели.

Парень понурил голову: гонец, принёсший дурную весть.

Я же ощутил спокойствие. Невообразимое, безбрежное, всеобъемлющее, ледяное спокойствие, — его, наверное, следовало бы звать как-то иначе, только я не знал, как. Всё страшное уже произошло. Ожидание было хуже. Неизвестность была хуже.

Двойственность — хуже.

«Пресеки свою двойственность, и пусть один меч сам стоит спокойно против неба!» — говаривал святой Иссэн, цитируя уж не знаю кого.

Сейчас всё было так плохо, что даже хорошо. Я принял это, осознал, впустил в себя. Что теперь? Страдать? Мучиться ужасными картинами? Воображать последствия, перебирать кошмар за кошмаром, словно бусины чёток? Пить свою кровь, выедать костный мозг?! В этом не было ни капли смысла, ни песчинки пользы. Убийственный жар, вскипев в моей душе при словах Хисатаки, угас без остатка; я остыл, закоченел, словно мертвец. И не тот мертвец, что без движения лежит в могиле, равнодушный ко всему, а мертвец деятельный, предприимчивый, беспощадный.

Торюмон Рэйден, ты водил знакомство с подобными мертвецами. Всё, что ими двигало, побуждая прах к поступкам, называлось жаждой мести. Посмотри в зеркало, — не узнаешь ли ты одного из них?!

— Гонец в преисподнюю, — с улыбкой, заставившей Хисатаку задрожать, произнёс я. — Ещё недавно я думал, что это мы стали гонцами, открыв дело по заявлению покойной госпожи Минчу. Мы открыли дело, считал я, и демоны гурьбой полезли наружу. Как я ошибался! Преисподняя здесь, в этом кабинете, и ты, Кабаяма Хисатака, — гонец из внешнего мира. Ты только что распахнул дверь настежь.

Я встал на краю помоста:

— Демонам пора на выход, нас ждут.

…отпустил всех до утра.

Ну как отпустил — выгнал из кабинета, иначе они бы не ушли.

Стояла глухая ночь. Ворота в городе давно были заперты — и наши, на территории дзайбан-бугё, и квартальные. Наши — ладно, сыновья Мияги открыли бы без лишних вопросов, и квартальные — ладно, Рюхо мог бы выписать пропуска. Но он этого не предложил, и никто не попросил. В итоге все просто разбрелись по управе — кабинеты, архив, канцелярия.

Спали или нет, — не знаю.

Сам я спал или нет, — не знаю.

Сидел на помосте, бродил по помосту, лежал на помосте, выяснил, что мне давит в бок, ну да, конечно, забыл вытащить боккэн из-за пояса; вытащил, положил рядом, снова сел, — зачем тогда вытаскивал? — не думал о Ран, не думал о Момико, не думал о Каори, совсем о них не думал, намечал какие-то пути, принимал какие-то решения, отвергал, принимал другие; так, наверное, созревает плод, не осознавая, что зреет.

Когда рассвело, я покинул управу, велев Широно и Мияги сопровождать меня.

Крытый, выгнутый дугой мост через Кокубу — реку, что текла по городу и впадала в гавань, — ещё издалека привлекал внимание. И перила, и кровля моста, выложенная бамбуковой дранкой, были выкрашены в цвет крови.

Здесь кучковались носильщики в ожидании заказов.

Вернее, у входа на мост носильщиков, судя по россказням старожилов, уже давно не было. Шумные, назойливые, случалось, что и под хмельком, они своими приставаниями мешали прохожим и устраивали драки, ссорясь из-за клиента. В итоге особым распоряжением властей их вынудили спуститься на берег.

Наверху, под присмотром гурьбы мальчишек, стояли только пустые паланкины и дежурил распорядитель — старик с реденькой бородкой. Выслушав клиента, он громким криком вызывал наверх тех носильщиков, что были первыми в очереди на работу, — или провозглашал имена тех, с кем клиент был знаком лично и хотел именно их — после чего отправлял паланкин к дому, где следовало принять пассажиров.

— Один паланкин, господа? — кинулся он к нам. — Два? Три?

Мы молчали.

Ещё в управе я велел моей свите не открывать рта без приказа.

— Где прикажете забрать пассажиров? Куда нести?

Мы молчали.

От реки воняло — воды Кокубы цвели круглый год.

Распорядитель забеспокоился. Пальцы его начали дрожать. На тощей шее загулял туда-сюда хрящеватый кадык.

Мы молчали.

— Заказ, — наконец произнёс я, сдвигая брови к переносице. — Вчерашний заказ из загородной усадьбы дзайбан-бугё. Женщина, девочка и ребёнок. Кто исполнял этот заказ?

— Никто, господин!

— Если ты врёшь… — начал было я.

— Я бы не осмелился! — старик упал на колени. — Никто, господин.

— Но такой заказ был?

— Был, господин. Это постоянный заказ, я знаю! Обычно за город бегают Хига и Ёхэку. Им доплачивают в доме начальника Канасуку, чтобы они меньше брали с женщин в усадьбе. Ой!

Он ладонью закрыл рот:

— Это ничего, что я проговорился? За такое не наказывают?

— Наказывают за ложь, — я шагнул к распорядителю. — И поверь, наказывают сурово. Значит, Хига и Ёхэку вчера не выполнили заказ?

— Да, господин! Они простояли весь день без работы. Пили саке, много саке! Уж не знаю, откуда у них деньги…

— Хига и Ёхэку на берегу?

— Да, господин! Кликнуть их?

— Сейчас мы спустимся вниз, — предупредил я. — Ты останешься здесь. Если я услышу, что ты окликаешь Хигу и Ёхэку, или пытаешься иным способом предупредить их о нашем визите, ты горько об этом пожалеешь. Понял?

Утратив дар речи, он только кивал.

Вниз вела довольно широкая тропа, утоптанная десятками крепких босых ног. Пока мы спускались, носильщики, задрав головы, глазели на нас. Видимо, прикидывали, кто из них знаком с почтенными, явно не бедными господами — и кому достанется выгодная работёнка. Мы шли не торопясь, позволяя рассмотреть себя в подробностях.

Выпячивали грудь — так, чтобы хорошо были видны эмблемы Карпа-и-Дракона. С недавних пор, благодаря многочисленным сплетням, эти эмблемы стали в Нахе темой для пересудов. Хига и Ёхэку, которых я не знал в лицо, также должны были увидеть эмблемы. Увидеть и сообразить, кто идёт к ним после того, как вчера они пили много саке, потратив уйму незаработанных денег.

Как они поступят, заприметив нас?

Ага, вон они. Ниже по течению с берега наверх вела ещё одна тропинка, куда более узкая и крутая, чем эта. По ней сейчас на четвереньках карабкались двое, издали напоминая пару бездомных собак.

Очень хорошо. Пусть бегут.

— Возвращаемся, — скомандовал я.

Мы вернулись ко входу на мост и вразвалочку пошли вдоль берега, к началу узкой тропинки. Времени это заняло немного. Когда мы добрались до цели, Хига и Ёхэку уже стояли там. Своей волей они не стояли бы, но выбора им не оставили. Носильщиков держали за шивороты безрукавок сыновья Мияги, Дадзай и Сикура, время от времени давая каждому пинка или затрещину.

С утра парни сменились у ворот — и с превеликой радостью, чтоб не сказать, гордостью отправились сопровождать нас. Про запасную тропинку, ведущую с берега наверх, я поведал им заранее, дав соответствующие распоряжения.

Собственно, мне было важно выяснить: побегут носильщики, которых подкармливал дом Канасуку, узнав, что к ним идёт муж их постоянных заказчиц, или не побегут?

Побежали. Испугались.

Значит, нам есть о чём поговорить.

— Господин! Мы ни в чём не виноваты! — заорал тот носильщик, что был повыше. — Мы честные люди!

— Знаешь, что такое «взмах ласточкиного крыла»? — спросил я.

— Птичка летит? — предположил носильщик пониже.

Кажется, он ждал любой вопрос, кроме этого.

— Вот эта штука летит, — я тронул деревянный меч за поясом. — Летит и прилетает. Ломает челюсть в трёх местах, и ты с тех пор пьёшь жидкую кашицу, и всё. Нравится?

— Вам нельзя убивать! — воскликнул высокий. — У вас журавль!

— Нельзя, — согласился я. — Поэтому мы что?

— Что? — тупо повторил низкий.

— Мы отлично умеем мучить, не убивая. Солжёшь мне — и будешь жить долго и несчастливо. Итак, вы должны были вчера забрать моих женщин из усадьбы?

Высокий понурился:

— Мы, господин.

— И не забрали?

— Нет, господин.

— Почему?

— Нам запретили, господин.

— Кто?

— Не можем сказать, господин, — вмешался низкий. — Простите, не можем.

— «Взмах ласточкиного крыла», — напомнил я.

— Лучше кашица, — вздохнул высокий. — Жить долго и несчастливо — это ведь всё равно жить? Так ведь, господин? Опасные люди запретили: скажу, кто, и не буду жить. Да и не видел я их, опасных: мальчишка прибежал, записку принёс. А теперь бейте, мучьте, ваша воля.

— Ваша воля, — повторил низкий.

— Избить их? — услужливо предложил Дадзай. — До полусмерти?

— Посадить за решётку? — подхватил Сикура. — У нас в управе? А потом, конечно, избить?

— Записка при тебе? — спросил я высокого.

— Да, — кивнул тот. — За подкладкой. Дозвольте, я вытащу?

Я кивнул Дадзаю: ослабь хватку.

Получив немного свободы, высокий дёрнул тёплую подкладку безрукавки — слева, где сердце. Лопнули нитки: похоже, в этом месте подкладка была пришита на скорую нитку и держалась на честном слове.

— Вот, господин.

Я взял обрывок дешёвой бумаги. Иероглифы были мне незнакомы.

— Мияги-сан, что здесь написано?

— «Никуда сегодня не ходите, — прочёл Мияги, взяв у меня записку. — Ослушаетесь, хуже будет. Лучше напейтесь, вот деньги». Опасные, значит, люди: угрожают, письма пишут, ещё и денег дают…

— Избить их? — вспомнил Дадзай, глядя на отца.

— Бросить за решётку? — подхватил Сикура. — А потом, конечно…

— Не надо, — отмахнулся я. — Пусть идут, не держите их.

Носильщики упали на колени, рассыпая тысячи благодарностей моему милосердию, превышающему милосердие будды в тысячу раз. Они не знали, что милосердие тут ни при чём: всё, что носильщики знали, они уже рассказали, а обвинить их я не мог. Не выполнить заказ, напиться в хлам вместо этого, — какое тут преступление?

Куда больше меня интересовал полученный клочок бумаги. Записка, чем ты написана? Не тушью, это я вижу. Столбик иероглифов напоминал скромные, нарочито простые пейзажи, которые в минуты досуга рисовал святой Иссэн. Что же он брал для работы? Нет, не кисть, это я помню.

Отложив выводы на потом, я сунул бумагу в рукав.

Господин Уваи ждал нас за воротами дзайбан-бугё, возле караулки. Строгое одеяние из тёмного шёлка — грозовое небо с контурами туч, легко намеченными серебряным шитьём. Непременная «воронья» шапка. Сумрачная тень на лице.

Он уже знает, уверился я.

Вряд ли дзайбан ждал у караулки долго: без сомнения, его известили о нашем приближении. Но сам факт ожидания говорил о многом.

— Рад вас видеть, Уваи-сан. Мы дружно поклонились.

— Рад встрече, господа.

Ответный поклон дзайбана был выверен до единого бу[30]: достоинство старшего по рангу, уважение к собеседникам и сообразность ситуации.

— Рэйден-сан, у меня к вам разговор. Не соблаговолите ли сопроводить меня в главную управу?

— Почту за честь.

Я обернулся к моим спутникам:

— Ждите меня у нас.

И последовал за дзайбаном.

Приёмная была, как водится, на первом этаже: возвышение с низким столиком чёрного дерева и складным стулом. Письменные принадлежности разложены в идеальном порядке, перед возвышением — полукруг циновок для посетителей. На стенных панелях цвета корицы — две картины, справа и слева: журавль взлетает из зарослей тростника и закат над горой Фудзи.

Обе картины, как по мне, писал истинный мастер. Впрочем, я не знаток живописи.

Личный кабинет господина Уваи, который располагался за приёмной, оказался на удивление скромным. Если приёмная была раза в полтора больше моей, то кабинет — в полтора раза меньше. Светло-кремовые стены, одна-единственная картина в простой рамке без резьбы и позолоты: зимний пейзаж.

Я вгляделся.

Пожилой, бедно одетый мужчина и две женщины (жена? дочь?) брели по горной дороге. Над людьми нависли голые ветви деревьев — руки старца, прошитые чёрными узловатыми жилами. Шапки снега гнули ветви к земле: вот-вот они с треском обломятся, рухнут на путников. Знаток я или не знаток, но клянусь, я ощутил морозное дыхание настоящей зимы, расслышал скрип снега под ногами и треск ветвей, готовых сломаться под непосильным грузом.

— Это настоящий шедевр! — выдохнул я.

— Рад, что вы оценили.

— Как зовут художника?

— Это последняя работа Снежной Лодки[31]. Картине более ста пятидесяти лет. «Разбрызганная тушь» — этой технике мастер обучался в Чжунго. Разумеется, ещё до карантина.

Не оттиск. Не копия. Оригинал. Стоимость такой драгоценности я и представить не мог. Дело, конечно, не в деньгах. Вернее, не только и не столько в деньгах. «Разбрызганная тушь»? Манера Снежной Лодки напомнила мне пейзажи святого Иссэна, хотя, конечно, старый настоятель не обладал столь могучим талантом. Пейзажи — и записку, присланную носильщикам опасными людьми. Какие странные мысли приходят в голову!

— Восхитительно! Картина просто дышит тревожным ожиданием.

Тревожное ожидание. Его я испытывал сейчас. Захоти художник, умерший полтораста лет назад, изобразить моё нынешнее состояние — ничего лучше он бы не сделал.

— Тонко подмечено, Рэйден-сан.

Я с трудом оторвал взгляд от картины. Хотелось провалиться туда, в холод и ветер, и брести, брести вдаль вместе с путниками к неведомой цели — в надежде, что ветви выдержат и не размозжат нам головы, а дорога приведёт к теплу домашнего очага.

О да, надежда.

Её отзвук — тень? дуновение? — тоже присутствовала в картине.

— Прошу вас, присаживайтесь.

— Нижайше благодарю.

Я опустился на гостевую циновку, дзайбан же уселся за низкий стол напротив меня. Столешница представляла собой тонкую плиту из полированного серого гранита. Тушечница — сгусток глянцевитого мрака, чёрный камень, отшлифованный до блеска — покоилась на специальном коврике. Она имела неправильную форму и выглядела настолько естественной, что сложно было даже предположить, сколько труда вложил в неё мастер. Стопка лучшей рисовой бумаги шусюань. Два стаканчика — с кистями и водой — из редкостной пейзажной яшмы.

Курильница из ноздреватой керамики. Простая и незамысловатая. На неё ушла бы треть моего квартального жалования.

Всё. Больше в кабинете ничего не было.

Нет, было.

Однотонная штора без рисунка сливалась со стенами, я не сразу её заметил. Уверен, за ней скрывались полки с документами. Господин Уваи не желал демонстрировать их посетителям.

— Мне уже донесли, что вашу семью похитили. Жену, сестру, дочь. Примите моё глубочайшее сочувствие.

— Благодарю, Уваи-сан.

— Это неслыханно! Возмутительное преступление! Кто бы за этим ни стоял, он трижды пожалеет об своём поступке! Похитители не связывались с вами?

— Ещё нет.

— Надеюсь, ваши родные живы, а похитители скоро дадут о себе знать. Как только это произойдёт, немедленно сообщите мне. Впрочем, о чём это я? Вы — не только глава семьи, вы старший дознаватель! Поступайте по своему усмотрению. Кто лучше вас знает, что следует предпринять?

Хотел бы я, чтобы так оно и было.

— Когда похитители затребуют выкуп, Рэйден-сан, сразу же обращайтесь ко мне. Я найду средства. Любые средства! Столько, сколько понадобится.

— И снова благодарю вас.

Я поклонился, коснувшись лбом пола, и опять сел прямо.

— Все ресурсы клана Симадзу в вашем распоряжении! Я говорю не только о финансах. Да, это преступление против вас и вашей семьи. Но это и вызов, брошенный князю Сацума, вызов порядку и власти, установленным нами. Что бы вам ни потребовалось — люди, влияние, связи, любые сведения…

— Ещё раз нижайше благодарю, Уваи-сан. Это величайшая честь для меня.

— Я с радостью выслушаю слова вашей благодарности, когда вы вернёте свою семью, а преступники будут наказаны. Что-то требуется прямо сейчас?

— Как только потребуется, я немедленно вас извещу.

— Обращайтесь без всякого стеснения! В любое время дня и ночи. Это дело наипервейшей важности!

Я ещё раз поклонился.

Люди. Деньги. Связи. Влияние. Всё могущество княжества Сацума. Думал ли ты, Торюмон Рэйден, сын стражника из Акаямы, что подобная мощь когда-нибудь окажется в твоём распоряжении?

И думал ли ты, какую цену придётся заплатить за всё это?!

Я сидел в своём кабинете, размышляя над обстоятельствами дела, новыми и старыми, однозначными и сомнительными, и с трудом подавлял желание действовать, — не зная, как и зачем, как угодно, лишь бы что-то делать, плыть в брызгах и пене, борясь с течением! — когда услышал голос Рюхо:

— Кто такой? Зачем?

— К господину старшему дознавателю! Должно быть, посетитель показал секретарю некую бумагу, потому что других вопросов не последовало.

Вскоре дверь отъехала в сторону.

— Господин! Господин!

В кабинет на коленях впорхнула мелкая птица в пёстром оперении:

— Скверный мальчишка! Говорил я ему… Конюх Кунайо бил поклон за поклоном:

— Господин, я верну лошадь в конюшню! Не извольте беспокоиться!

Лошадь, значит. Та лошадь, на которой юный Хисатака прискакал ночью в управу, везя дурные вести, давно стояла в казённой конюшне дзайбан-бугё. Являться в город лично, чтобы забрать животное, не было ни малейшей необходимости. Кто-нибудь из администрации собрался бы за город, в усадьбу, ему оседлали бы эту лошадь, или какую-нибудь другую…

Но если нужен повод для визита, то сойдёт и лошадь.

— Рад вас видеть, Кунайо-сан, — ответил я. — Хотите чаю?

Я обратился к нему, как к равному, уважаемому собеседнику. Глава управы не говорит так с конюхами. Но после бездарной пьески, что я забыл в конюшне во время драматичного перерождения княжича Мунэнобу, а конюх подобрал — случайно, конечно же, случайно! — а также после не менее драматичных последствий этого случая между мной и Кунайо исчезла потребность в театре.

По меньшей мере, если мы наедине.

— Спасибо, Рэйден-сан. Извините, спешу, не до чая.

Конюх выпрямился, сел как следует. Сгинула, улетела пёстрая птичка. Передо мной сидел инспектор тайного надзора. И не просто инспектор — оммицу, «тёмная тайна»; человек, скрывающий свою принадлежность к службе, занятой выявлениями нарушений интересов сёгуна: лучший из лучших, опаснейший из опасных.

Сегодня в числе интересов сёгуна был некий Торюмон Рэйден, личный вассал владыки Чистой Земли. В иной ситуации мне бы это польстило.

— Умоляю простить меня, Рэйден-сан. Это моя вина.

— О чём вы?

— Я видел этих носильщиков. Мельком, но видел. Они явились в усадьбу впервые, раньше приходили другие. Простите, я ничего не заподозрил.

Этих носильщиков. Замену тем, кого я допрашивал на берегу.

Он их видел.

Кунайо открылся ещё больше, — чудо из чудес! — и я увидел, как он, «тёмная тайна», огорчён и безутешен. Такое доверие стоило дороже тысячи золотых.

— Я должен был обратить внимание! Должен! Всегда приходили двое, а в этот раз — четверо. Что там нести четверым? Женщину, девочку, младенца? А они пришли вчетвером, и в паланкине было две жерди, а не одна… Мне нет прощения!

— Как они выглядят? Эта четвёрка?

— Я мало чем порадую вас. Двое — крепкие парни, вроде лесорубов. Лохмы торчат, век не причёсывались. Третий — тощий, как жердь, усы ниже подбородка. Четвёртого, каюсь, не запомнил. И это ещё не всё.

Лохматые лесорубы. Жердь с усами. Туман начал рассеиваться. В нём проступили смутные фигуры.

— Не всё? Был пятый?

— Нет, я о другом. Рэйден-сан, ваш дом ограбили.

— Что-о-о?

— Ну как ограбили? Деньги на месте, одежда, посуда. Разные вещи…

— Посуда? Деньги?! О чём вы говорите?!

— Так, почитай, ничего и не взяли, только ружьё.

— Ружьё?!

Наверное, я сошёл с ума. Должно быть, Кунайо сказал что-то другое, а я услышал про ружьё.

— Ружьё вашей супруги. Оно пропало. Ещё порох и мешочек с пулями.

Кунайо вздохнул:

— Не знаю, был ли в доме запас фитилей, но их тоже нет. Всё остальное на месте, легко убедиться. Ищем, Рэйден-сан, поверьте, ищем. Сделаем всё, что в наших силах.

В наших силах, сказал он. Не в моих, то бишь, его, — в наших. Я понимал, что это значит. Мелкие, неприметные, шустрые людишки сейчас землю носом роют, переворачивают Окинаву вверх дном. И ищут они не ружьё, не порох, — женщин семьи Торюмон.

Вся мощь княжества Сацума у меня за спиной. Всё мастерство тайного надзора — со мной. Поможет ли это? Спасёт ли Ран, Каори, Момико? Не знаю.

Неужели в финале пьесы останется лишь это, последняя реплика под занавес: сделано всё, что было в наших силах?

— Благодарю, Кунайо-сан. Я поклонился конюху:

— Примите мою самую искреннюю благодарность, я этого не забуду. Вы случайно не знакомы с инспектором Куросавой?

— Великий человек! — скороговоркой затарахтел Кунайо, становясь прежним. — О, величайший, спору нет! Не всякая лошадь такого выдержит…

Ближе к вечеру я отправился домой.

Сидеть в управе до утра, как это было прошлой ночью, не имело ни малейшего смысла. Если что-то случится или выяснится, ко мне пришлют посыльного. А две бессонные ночи подряд, на жёстком служебном помосте, в обществе страхов, сомнений и упрямого карпа, одолевающего пороги, — вряд ли это пойдёт на пользу Торюмону Рэйдену, даже будь он сильнее легендарного монаха-воина Бэнкэя.

Память сразу же подсказала, что ещё в детстве Бэнкэй одолел гигантского карпа-людоеда, который сожрал мать Бэнкэя. Нет уж, карпы решительно не оставляют меня в покое.

Домой, немедленно домой!

Широно с Мияги вызвались проводить меня. Мало ли что? Я отказался, заявив, что не нуждаюсь в охране. Да и охота, судя по всему, идёт на женщин, а я мужчина.

— Почему сразу в охране? — удивились эти двое. — Просто сопроводим, как служащие — начальство. По дороге будем отвлекать от тяжёлых мыслей незамысловатыми историями.

— Никаких историй, — сказал я. — Запрещаю. Тогда Широно объявил, что пойдёт в игорный дом, тот, что за рынком. Сыграет по маленькой, для укрепления духа. Если будет нужен, пусть его ищут там. Пользоваться льготами от дома Канасуку он не станет, — запомнил, выучил назубок.

Дорога в игорный дом лежала мимо нашего общего жилища. Вот хитрец!

— Я тоже домой, — сказал Мияги. — Последую вашему примеру, Рэйден-сан.

— Надеюсь, не ко мне? — хмурясь, буркнул я. — У нас тесно.

Он не ответил.

Сыновья архивариуса вызвались проводить меня. Мало ли что? Я отказался, заявив, что не нуждаюсь в охране.

— Почему сразу в охране? — удивились Дадзай с Сикурой. — Просто сопроводим, как слуги — господина. По дороге будем немы, как рыбы.

Как карпы, подумал я. Проклятье!

— Никаких рыб! Я пойду один.

Юный Хисатака с Манци вызвались проводить меня. Мало ли что?

— Делайте, что хотите! — взорвался я. — Только чтобы я вас не видел, ясно?!

По пути домой я их не видел. Ну, если не оглядывался. А если оглядывался, то скрипел зубами и шёл дальше. Вот Манци я и вправду не видел, куда бы ни смотрел, но нутром чуял, что Заноза где-то рядом.

Просто город знает лучше других.

Когда я свернул с улицы Ятимун, где торговали всевозможной керамикой, мимо меня вихрем пронёсся босоногий мальчишка лет шести. Не задерживаясь, он что-то сунул мне в руку — и умчался вдвое быстрее, чем бежал раньше. Вероятно, он бы остановился, желая отдать мне то, что передал на ходу, но заприметил мою свиту — и побоялся, что его задержат. Что же это? Ага, записка.

Я развернул клочок бумаги, смятый в потной ладошке мальца. В отличие от иероглифов записки, переданной носильщикам паланкина, этот текст был на моём родном языке.

«Ничего не предпринимайте. Ждите. С вами свяжутся».

Выкуп, подумал я. Так пишут, когда собираются получить выкуп за похищенных. Первая добрая весточка за всё время, — если, конечно, в происходящем можно отыскать крупицу добра.

Ран, Каори, Момико, — вы живы.

Я снова вгляделся в записку. Вечернего света хватило, чтобы увидеть: эти иероглифы тоже начертаны не тушью. Чем же? Столбик знаков напомнил мне часть пейзажа в стиле «горы и воды»; вместе с этим память воссоздала святого Иссэна, склонившегося над бумагой с бамбуковым углём в руке.

Бамбуковый уголь!

Записку писали углём. И носильщики сразу поняли, что писал опасный человек. Впрочем, и я уже кое-что понимал.

Вскоре я выбрался в переулок, в конце которого стоял наш дом.

И остолбенел, словно в меня ударила молния.

У ворот дома стояли лошади в пышной сбруе, трое самураев, то есть представителей сословия фудай, урождённых воинов, разодетых ещё пышнее, чем лошади, — и растерянный Фудзи в маске карпа.

— Да вон же он! — услышал я голос слуги. — Зачем ждать его во дворе, если он уже идёт! Захочет господин, сам вас во двор пригласит…

Судя по поведению, Фудзи был взволнован, но бодр.

Пока я шёл к незваным гостям, за моей спиной образовалось целое воинство, готовое к любым вызовам. «Мало ли что? — слышалось в их грозном сопении. — А если всё в порядке, так мы даже рады!» Сказать по правде, я тоже обрадовался упрямству моих подчинённых. Если у ворот враги, так отряд мне не помешает, а если представители местных властей, с какими бы намерениями они ни явились, так с целой свитой Карпов-и-Драконов я выгляжу куда представительней, чем в одиночку.

Старший фудай быстрым шагом направился к нам.

— Моё имя Гима-сатунуси-пейтин Уруга, — громогласно представился он таким тоном, словно собрался вызвать меня на поединок. — Торюмон Рэйден — это вы?

И, словно невзначай, коснулся рукой своей фиолетовой шляпы, похожей на тюрбан. Наверно, цвет шляпы что-то значил, но на меня, слабо осведомлённого в обычаях воинского сословия Рюкю, это не произвело впечатления.

— Да, — согласился я. — Торюмон Рэйден, к вашим услугам. Чем могу быть полезен, господин Уруга?

Выговорить его имя со всеми приставками я не рискнул.

Уруга подкрутил усы:

— Я счастлив передать вам приглашение в гости.

— Приглашение на завтра? Послезавтра?

— Сегодня. Лошадь для вас я привёл.

— Какая спешка! Я в недоумении!

Уруга промолчал. Кажется, он тоже был в недоумении. По мнению доблестного воина, я должен был подвязать штаны и бегом побежать, куда скажут, едва заслышу о приглашении.

— И кто же хочет видеть мою скромную особу? Или это тайна?

— Вас приглашает высокий господин Сай Ханэдзи!

За спиной охнул архивариус Мияги. Стало ясно, что высокий господин ему знаком не понаслышке. Я же, не имея возможности задать архивариусу вопрос, — и выказать свой позорный пробел в знаниях! — просто стоял, как так и надо, и смотрел на усатого.

— Высокий господин Сай Ханэдзи, — исправился Уруга, позволяя мне сохранить лицо, — первый министр Сансикан. Ужин с господином министром — большая честь.

Сансикан, вспомнил я. Ну да, конечно. Волей небес — и прошлого принца-регента Сё Дзёкэна — триумвират высших министров королевства Рюкю. Ранее я уже имел дело с первыми министрами, и ни к чему хорошему это не приводило. Интриги, резня, отрубленные головы…

Надеюсь, это осталось в прошлом.

Один из здешних вельмож желает повидаться со мной? Небось, хочет выразить свои соболезнования по поводу похищения моей семьи и заверить, что власти прилагают усилия, делают всё возможное и так далее.

Пустая трата времени. Но отказа он не примет.

— Лошадь смирная? — спросил я. — К сожалению, я скверный наездник.

И приятно улыбнулся.

Иногда выказать вслух свою слабость — демонстрация силы.

Лошадь оказалась послушной и смирной.

То ли в Сансикан знали обо мне больше, чем я мог предполагать, то ли просто счастье привалило. Мои верные карпы-и-драконы остались за спиной и, к счастью, не предприняли попыток следовать за нами, явно или скрытно. Выказать недоверие к первому министру и его людям?

Только этого не хватало!

Впрочем, насчёт Манци я не был так уверен. Вот уж из кого получился бы образцовый шпион. Хоть в тайный надзор её рекомендуй! А что на язык не сдержана, так на вредную занозу тем более никто не подумает. Попросить, что ли, конюха Кунайо передать мою рекомендацию инспектору Куросаве?

Разумеется, ничего подобного я предпринимать не собирался. Просто дорогой занимал себя досужими мыслями, лишь бы не думать о семье. Помочь я им сейчас всё равно ничем не мог, хотя и знал уже, кто похитители.

Лохматые здоровяки. Жердь с усами.

Как же, помню.

И записки, начертанные углём.

Именная подпись, хорошо известная настоящим носильщикам — тем, кому доводится носить клиентов не только по городу, но и по окрестным дорогам, где, вот ведь беда, встречаются разбойники.

Опасные люди.

В частности, старый знакомец Гура-Уголёк.

И что теперь? Взять у дзайбана обещанных людей, в помощь моим подчинённым, подняться в горы и устроить облаву? Вломиться в харчевню, где Уголёк угощал меня ужином? Если разбойников там не окажется, — а их там не окажется! — прижать хозяина и вытрясти из него, где находится логово Гуры и его шайки?

Место, где по всей видимости удерживают пленниц.

Хозяин станет всё отрицать: «Знать не знаю, не ведаю! Гуру знаю, его людей — тоже. Наведываются, пьют-едят, ночуют, платят исправно. Это всё, клянусь богиней Кикоэ-огими! Про логово понятия не имею!»

Под пытками он во всём признается. Но за это время неприметный человечек тихо выскользнет из таверны, — он выскользнет ещё при нашем приближении — и что духу помчится к Гуре: предупредить об облаве.

Когда мы заявимся в логово, там будет пусто. Только записка углём на видном месте: «Я вас предупреждал, господин Торюмон. Вы сами виноваты, что не послушались. Что желаете получить в подарок: ухо вашей супруги или палец сестры? Дочку пока не тронем, но в дальнейшем всё будет зависеть от вас. Ждите. С вами свяжутся».

«Боюсь, нас ждёт наводнение, — сказал мне Гура при первой встрече. — И я хочу быть к нему готовым». Видимо, готовность к наводнению включала для Уголька выкуп, и немалый, за семью доверчивого старшего дознавателя.

Дружба дружбой, понимаете ли, а саке каждый пьёт своё.

Прав был господин Уваи: «В первую очередь нужно вернуть вашу семью». Получу следующее послание, заплачу выкуп, увижу своих женщин живыми и здоровыми, — и вот тогда-то и займусь похитителями.

Вся мощь клана Симадзу. Вся моя злопамятность.

На их головы.

Сопровождающие хранили молчание, за что я был им благодарен.

На город валилась ночь. Фиолетовое небо, цветом схожее со шляпой Уруги, наливалось густой чернотой. Кое-где тьму уже прожгли далёкие угольки звёзд. Уличные фонарщики дарили свет бумажным пузырям, украшенным рекламой лавок и магазинов. Квартальные ворота должны были вот-вот запереть. Я не сомневался, что Уруга имеет разрешение для проезда в ночную пору, но оно не понадобилось: мы успели вовремя.

Тяжёлые дубовые створки, стерегущие проход в квартал под замком Сюри, с натужным скрипом закрылись за нашими спинами.

Лязгнул засов.

Территорию вокруг собственно замка опоясывала ещё одна каменная стена высотой в два человеческих роста. Стражники без всяких вопросов открыли следующие ворота — моих провожатых тут знали. За стеной громоздились каменные дома: они стояли так близко друг к другу, что на дворы почти не оставалось места.

Теснота, зато и почёт.

Здесь располагались личные резиденции министров Сансикан, советников короля и высшей придворной знати. Мы подъехали к третьему с краю дому, где на въезде горел жёлтый фонарь с орнаментом из красных рыб и морских волн. Из-за неестественного цвета и волны, и рыбы казались окровавленными.

Мы спешились.

— Высокий господин Сай Ханэдзи ждёт вас, — сообщил Уруга.

В дом меня проводил молчаливый слуга в длинном, до пят, халате цвета старого серебра и круглой чёрной шапочке. Внутри царила откровенная роскошь. Приглушённый свет масляных лампад под матовыми колпаками. Стены обиты узорчатым шёлком. Доски пола покрыты тёмным лаком. Пригнаны друг к другу они были идеально, — не прогибались ни на волос и не издавали ни малейшего скрипа, когда я ступал по ним. Слуга раздвинул двери, сверху донизу расписанные тигровыми лилиями, и с низким поклоном пропустил меня в комнату, сам оставшись снаружи.

Двери закрылись с едва слышным шелестом.

От приоткрытого окна ко мне обернулся толстяк в бордовом халате, расшитом золотыми лотосами, и шляпе-тюрбане — такой же, как у Уруги, только небесно-голубого цвета. Это, вне сомнений, означало куда более высокий ранг.

— Господин Торюмон?

— Высокий господин Сай Ханэдзи?

— Рад, что вы откликнулись на моё приглашение.

— Как я мог не откликнуться? Это честь для меня!

Лицо смутно знакомое. Широкое, гладкое, улыбчивое. Нос приплюснут, бровей нет. Кажется, я видел его на банкете в замке, куда меня пригласили по приезду.

— Зовите меня просто Ханэдзи-сан. У вас ведь так принято?

Просвещать первого министра на тему известных мне тонкостей обращения и именования я счёл излишним.

— Тогда и меня убедительно прошу звать по имени.

Он улыбнулся:

— Уверены?

— Иначе мне будет неловко.

— Прекрасно! По рукам, Рэйден-сан. У нас остров торговли, у нас всегда бьют по рукам, заключая сделку.

Руки он не подал, просто повёл ею:

— Присаживайтесь, прошу вас. Желаете чаю? Чего-нибудь покрепче?

— Благодарю вас. Чаю вполне достаточно.

— Понимаю: не всё сразу. Чай сейчас принесут. Удаляющихся по коридору шагов я не расслышал, но был уверен: слуга ждал указаний за дверью и уже спешит выполнить желание господина.

Мы расположились на шёлковых подушках за низким столиком красного дерева с серебряной вязью по краю. В комнате горели четыре масляных светильника, — таких же, как в коридоре — давая возможность рассматривать внутреннее убранство, что я и делал, не скрываясь. Стены обиты тиснёным шёлком — цвет весенней травы, с лёгким серебристым отливом, словно траву на холодном рассвете побил иней. Вдоль стен — строй полочек, тумбочек, шкафчиков из драгоценных древесных пород; большинство — с серебряной вязью, как и столик. В местах, чудом оставшихся свободными, — вазы, курильницы, статуэтки, иные безделушки. В двух самых больших напольных вазах благоухали изысканные букеты свежих цветов.

Полная противоположность кабинету господина Уваи. Впрочем, это не кабинет, а гостиная. Хотя можно не сомневаться, что кабинет первого министра отличается от кабинета дзайбана не менее разительно.

— Я пригласил вас, Рэйден-сан, чтобы выразить своё сочувствие и поддержку. В Сансикан, который я имею честь представлять, уже известно об ужасном преступлении, жертвой которой стала ваша семья.

— Надеюсь, всё не настолько ужасно.

— Есть новости? Говорите же скорей!

— У меня есть все основания полагать, что мои жена, дочь и сестра живы.

— О да, без сомнения! — с энтузиазмом воскликнул министр. — То есть, я хотел сказать, что тоже на это искренне надеюсь! Более того, я уверен в этом!

Открыв двери, в комнату на коленях вполз слуга. Низко поклонившись, он водрузил на стол лаковый поднос с керамическим чайником в виде горы, покрытой снегом, и парой чашек из полированного чёрного камня, после чего безмолвно удалился.

Первый министр на правах хозяина разлил по чашкам чай: непривычно тёмного, красноватого цвета. Приняв чашку обеими руками, я потянул носом и уловил пряный и отчасти дымный аромат, — непохожий на ароматы известных мне сортов чая, но более чем приятный.

И вкус такой же: деликатный и тонкий.

— Прекрасный чай, Ханэдзи-сан. Окинава не перестаёт меня удивлять!

— О, Рэйден-сан, это не местный сорт! Это поставки из Поднебесной. Рад, что вы оценили. Искренне надеюсь, что в дальнейшем наш остров будет удивлять вас лишь новыми вкусами и ароматами, а не возмутительными и неслыханными преступлениями!

— Благодарю вас. Пусть так и будет.

— Заверяю вас, власти королевства Рюкю и я лично не останемся в стороне. Мы сделаем всё возможное, чтобы спасти вашу семью и покарать преступников.

Мечты сбываются с горкой. В придачу ко всей мощи княжества Сацума мне предлагают ещё и всю мощь королевства Рюкю. Собрать всё это разом и… И что? Объявить войну Поднебесной? Стране Утренней Свежести[32]? Южным варварам, как мечтал покойный сёгун? Разве что. Поскольку в моём деле эта превеликая мощь вряд ли поможет. Хотя, если первый министр сведёт меня с нужными людьми из местных служб, — людьми, которым куда лучше чужаков известно всё, что происходит на Окинаве, нет, на Утине, кто имеет опытных осведомителей и шпионов…

Порыв холодного ветра ворвался в комнату, качнул бамбуковую штору. Несмотря на тёплый климат, зимними вечерами — и особенно ночью! — здесь становилось зябко. Огоньки в светильниках испуганно затрепетали, хоть и были защищены колпаками.

— Мой недосмотр, — вздохнул первый министр, вставая с явной неохотой. — Сидите, Рэйден-сан, вы мой гость. Я сам закрою.

Когда он уже протянул руку закрыть окно, новый порыв ветра бросил бамбуковую штору ему в лицо. Министр невольно отшатнулся, но штора всё-таки зацепила его, сорвав шляпу с головы.

Сай Ханэдзи оказался лыс, как колено.

Лысый толстяк, отметил я. И почувствовал, ещё не понимая, что это значит, как по спине побежали колючие мурашки, — предвестницы важных событий. Так уже бывало со мной, и чаще всего это ни к чему хорошему не приводило.

Недовольно сопя, первый министр подобрал шляпу, водрузил на прежнее место, закрыл окно и вернулся за стол.

— Продолжим нашу беседу за ужином, Рэйден-сан. У меня прекрасный повар! Такого гоя-тямпуру[33] не подают и королю…

— Тысячу раз благодарю! Нисколько не сомневаюсь, что искусство вашего повара превосходит все мои ожидания. Увы, с величайшим сожалением…

— На десерт — тинсуко[34] «девятихвостой кошки». Девять разных вкусов! И по чарочке авамори, выдержанного более трёх лет…

— …вынужден вас покинуть. Могу ли я наслаждаться лакомствами при мыслях о страданиях моих близких? Да у меня кусок в горло не полезет! Не смею более злоупотреблять вашим великодушием…

— …в глиняных сосудах. Подобный напиток у нас зовётся кусу…

— …и портить вам настроение моим скорбным видом…

— Готов биться об заклад вы не пожалеете!

— Нижайше прошу меня извинить.

— И всё же я настаиваю…

Он гневается? Нет, скорее обескуражен. Гость отказывается от приглашения? Почёта и уважения? Быть не может! Торюмон Рэйден просто хочет соблюсти приличия. В итоге он даст себя уговорить!

Всё это читалось на широком и круглом, как луна, лице первого министра.

— Ещё раз приношу свои глубочайшие извинения. И прошу выдать мне грамоту на проход между кварталами. Не хотелось бы смущать стражников моими особыми полномочиями.

Насчёт особых полномочий я слегка преувеличил. Но высокому господину Ханэдзи это было невдомёк: истинных полномочий чиновника моего ранга, действующего от имени сёгуна и клана Симадзу разом, он не знал.

— Обещаю не обременять вас излишествами! — упорствовал он. — Мы соблюдём умеренность, памятуя о постигшем вас несчастье. Скромный ужин, не более того!

— Надеюсь воспользоваться вашей любезностью в следующий раз — как только моя семья окажется в безопасности, и ничто не будет омрачать нашу приятную во всех отношениях трапезу.

Третий, нет, шестой отказ. Он понял: я не останусь.

— Воля ваша, Рэйден-сан. Не смею задерживать. Буду рад выпить с вами по чарке после благополучного завершения этого неприятного дела.

— Взаимно, Ханэдзи-сан.

— Если — когда! — похитители затребуют выкуп, без промедления обращайтесь ко мне. В любое время дня и ночи! Я изыщу нужные средства, о какой бы сумме ни шла речь.

— Моя благодарность не имеет границ! Вы будете первым, к кому я обращусь.

Ночь. Улицы. Фонари.

Квартальные ворота распахиваются передо мной, как по мановению волшебного жезла. Грамота, выписанная секретарём первого министра, творит чудеса. Завидев печать, ещё даже не читая, что написано в той грамоте, стражники из грубиянов и задир превращаются в услужливых подхалимов.

Мой личный пропуск тоже открыл бы ворота, но, пожалуй, без подобного волшебства.

Еду шагом, покачиваюсь в седле. Лошадь подо мной та же, что привезла меня к высокому господину Саю Ханэдзи. Само послушание и покладистость, отдохнув в конюшне и наевшись ячменя, или чем там её кормили в моё отсутствие, лошадь и вовсе засыпает на ходу. Шаг ровный, неторопливый; я мог бы подгонять эту черепаху, но не делаю этого.

Размышляю.

Нет, не размышляю, — готовлюсь.

Дома меня ждёт разговор. Он назрел уже давно, просто я не знал об этом, даже не подозревал, а теперь он перезрел, словно мягкая, забродившая прямо на ветке слива, — и вот-вот упадёт, разобьётся о твёрдую землю, превратится в дурно пахнущую кашицу.

Такую дрянь не подают на стол первого министра.

Почему Ханэдзи так хотел, чтобы я остался на ужин? Шесть отказов вместо традиционных трёх — это перебор. Гостеприимство? Желание похвастаться поваром? Добросердечность? Стремление хоть чем-то утешить человека, чью семью похитили?

Намерение что-то выведать у страдающего, утомлённого, размягчённого обильной едой и крепкой выпивкой гостя?! Чиновника, присланного на Окинаву ведать делами фуккацу?!

Несостоявшийся застольный разговор с первым министром — тайна для меня. Зато я уже знаю содержание другого разговора, который ждёт меня дома. Я не знаю главного: как мне станут отвечать? Доброй волей? По принуждению? Или ответы придётся выбивать силой, вырубать киркой, словно фрагменты золотой жилы из крепкой скалы?

Этого я не знаю.

Ничего. Скоро узнаю.

Гонец в преисподнюю, думаю я. Гонцы в преисподнюю. Нет, пожалуй, не каждый мертвец — гонец. Гонец приносит весть от кого-то важного, имеющего вес и влияние, а не от себя самого. Покаяться в собственных грехах, похвалиться добродетелями, — это не обязанности гонца. Настоящие гонцы — люди, пережившие фуккацу или связанные с ним: родня, друзья и подруги, сослуживцы перерожденца.

Или убийцы.

Убийца своим приходом говорит князю Эмме и всей адской канцелярии: фуккацу свершилось, закон будды Амиды действует. Я наказан, вот что говорит он. Перерожденец, когда он проживёт отпущенный ему срок и сойдёт в могилу, тоже говорит чиновнику преисподней: мне была дарована новая жизнь в чужом теле. Фуккацу свершилось, закон будды Амиды действует.

Я спасён, вот что говорит он.

И каждый, кто был хоть краем связан с фуккацу, знаком с перерожденцем или убийцей, вспоминая этот эпизод своей жизни, говорит потустороннему миру, как гонец: закон будды Амиды действует, я жил в Чистой Земле.

Гонец за гонцом. Возможно, закон всё ещё действует, и мы живём в Чистой Земле, потому что гонцы подтверждают это, выйдя за границы обыденного плотского существования.

Луна светит в спину.

Тень всадника опережает меня. Она торопится, я не тороплюсь.

Фыркает лошадь. В небе с оглушительным карканьем пролетает стая ворон. Ветер нападает, исчезает, шутит шутки. Зябко. Я плотнее запахиваю верхнее кимоно. Секретарь министра предлагал мне тёплый плащ. Я отказался, и зря. Сопровождение мне тоже предложили, я и от него отказался.

Въезжаю в переулок, где стоит мой дом. Тянутся заборы.

Слышу крик.

И не сразу понимаю, что кричит Фудзи. Кричит от боли.

От страха и боли.

Лошадь вскидывает голову. Я вскидываюсь в седле. Что происходит?! Фудзи кричит снова, крик мечется по двору, как потерянный, эхом врывается в дом, и следом кричит уже совсем другой человек.

— Ах ты негодяй!

Это Широно. Его голос. Кто негодяй? Фудзи? Почему негодяй? Безликий совершил что-то непотребное? Широно бьёт Фудзи?! Моего слугу в моё отсутствие?!

Я не понимаю, что происходит. Не успеваю сообразить, прийти к каким-то выводам, просто ударить лошадь пятками или ладонью по крупу, — вместо плетей у меня за поясом тяжёлый боккэн, таким лошадей не бьют! Ничего я не понимаю, не успеваю, ошеломлённый воплями, а ещё потому, что с забора мне на голову прыгает, — падает, валится, орёт благим матом, не ожидая поздней ночью встретить всадника, да ещё и прямо под собой! — какой-то человек.

Вылетаю из седла. Мы оба вылетаем из седла.

Лошадь ржёт. Лошадь галопом уносится прочь.

Чудом вскакиваю на ноги. Падение вышибло из меня дух, внезапность стычки ударила в голову дубиной, обмотанной тряпьём. И всё-таки я уже стою. В руке — меч. Деревянный меч.

Когда и выхватил?

Напротив — некто. Тощий, жилистый. Тоже вскочил, приплясывает на месте. Я слышу песню; нет, не слышу, — песня, отзвук прошлого, сама всплывает в памяти:

Лица не вижу. Лицо обмотано тряпками, как у каонай. Безликий? Ещё один безликий на Окинаве, помимо Фудзи?! Почему бы нет?

Я помню самурая, который пробовал клинок, убивая каонай в зимней мгле. Возможен ли каонай, убивающий обычных людей, женщин и мужчин? Каонай, пробующий если не клинок, то что-то другое, сокрытое от меня?!

В руке безликого, или кто там он есть, — нож.

Острый стальной нож.

— Фудзи! — кричит в доме Широно. — Зажми рану!

Я делаю шаг вперёд.

Я делаю второй шаг вперёд.

— Зажми! — кричит Широно. — Вот полотенце!

Третьего, решающего шага я не делаю, потому что из темноты между домами прилетает камень. Он бьёт безликого в голову, между скулой и виском. Рвёт тряпки; кажется, срывает лоскут кожи.

Миг, и безликий убийца бежит прочь. Он несётся с такой скоростью, что догнать его без лошади, — а даже верхом, если это лошадь, какую мне выдали в конюшне первого министра! — пустая затея.

Я остаюсь на месте.

Смотрю во тьму между домами; ничего не вижу.

— Спасибо, Манци, — говорю я. — Премного благодарен.

Тьма не отвечает. Тьма еле слышно хихикает. Нет, померещилось.

— Будет жить, — сказал Широно. И ухмыльнулся.

— Умираю, — простонал Фудзи. — Ой, как больно…

— Чепуха, — возразил Широно. — Рана чистая, неглубокая. Ты всех нас переживёшь, бездельник! Утром сможешь задницу самостоятельно подтереть, уверяю тебя.

Голый по пояс, Фудзи сидел на тюфяке, привалившись спиной к стене. Плечо его было забинтовано, на полосах ткани — ещё недавно они были полотенцем! — подсыхала кровь. Новых, свежих пятен я не видел, кровотечение остановилось.

Фудзи был без маски, она лежала рядом, на полу. Отвратительная лицевая плоть моего слуги не производила на меня особого впечатления, а на Широно — так вообще никакого. Сказать по правде, я даже с интересом следил за тем, что служило Фудзи лицом, пытаясь угадать отражавшиеся на нём чувства.

— Рассказывай, — велел я.

— Приспичило, господин, — простонал Фудзи. — Посреди ночи так приспичило, что спасу нет! Ну, я и пошёл в отхожее место. Господин Широно спал, так я тихо шёл, чтобы его не разбудить. И маску надел, а то, думаю, увидит он меня спросонья, испугается…

— Напугает он меня голой рожей! — бросил Широно. — Как же!

— Облегчился? — спросил я.

— Да, господин, только неудачно.

— В смысле?

— Ну, я присел над дыркой, тут на меня и напали.

Я представил эту картину и согнулся от смеха в три погибели. Ситуация меньше всего располагала к веселью, но я хохотал и хохотал, взахлёб, до судорог в груди и колик в животе. Наверное, так выходило наружу долго копившееся напряжение.

— А мне вот было не до смеху, — обиженно продолжил Фудзи, когда я успокоился. — Он мне ножом в горло целил. Из меня всё непотребное и вылетело, словно фейерверк… Целил он в горло, так я ж в маске! Он не рассчитал, угодил в плечо.

Фудзи выставил пострадавшее плечо, как несокрушимый довод.

— Я, господин, заорал. А кто бы не заорал? И бегом наружу, даже штаны не подтянул. Ой, извиняюсь, я без штанов был, в одной куртке… Забежал в дом, он, подлец, за мной. А тут Широно-сан…

Горел единственный фонарь — большой, круглый, с синими осьминогами по белому фону. Его мне подарили в рыбной лавке, куда я осенью зачастил, пристрастившись к копчёному окуню. Второй фонарь, меньших размеров, погиб безвозвратно. Его Фудзи взял с собой на двор и в панике уронил, куда не следует. Тени бродили по комнате, ложились нам на лица, превращая людей в актёров Кабуки.

Фудзи тени дарили подобие черт лица.

Раненым занимался Широно. Принёс воды, подогрел на жаровне, промыл рану; порвал полотенце на бинты, перевязал плечо, выказав внезапную сноровку. Я не вмешивался: стоял напротив, смотрел, молчал. Думал о своём.

Кажется, моё молчание пугало Фудзи.

— Кстати, — вспомнил я. — Широно-сан, а вы-то почему были дома? Вы, насколько я помню, собирались в игорный дом! Неужели так быстро вернулись? Проигрались, да?

— Сел я играть, — Широно отмахнулся, показывая, что речь зашла о незначительном. — Кинули кости, мне раз — две четвёрки, другой раз — две четвёрки. Всякий знает, что четвёрка — к несчастью! А тут сразу две и дважды… Я и решил не испытывать судьбу. Допил саке и домой отправился, спать…

Он подбоченился:

— И правильно сделал, как сердцем почуял! Не будь меня здесь, зарезали бы тебя, Фудзи, как свинью. Точно подмечено, четвёрки — к несчастью!

— Почему сразу как свинью? — обиделся Фудзи. — Просто зарезали бы…

Что было дальше, я мог не спрашивать. Широно кинулся на убийцу, с оружием или без, неважно; тот бросил Фудзи, решив не связываться с двумя, выскочил во двор, взлетел на забор, — и вот он я, Торюмон Рэйден, прямой участник дальнейших событий.

— Дерётся, как демон! — вздохнул Широно, дословно повторив слова Катацумури-третьего. — Быстрый, зар-раза… Ничего, я тоже не сплоховал! О, Рэйден-сан, что мы всё о себе? Как прошёл ваш визит к министру?

Не спеша ответить, я сел напротив Фудзи, подложив подушку, и скрестил ноги. Отвечая Широно, я пристально разглядывал раненого. Можно было подумать, что добрый господин очень печётся о здоровье преданного слуги.

Фудзи ёрзал на месте. Понимал, что это не так.

— Отлично прошёл визит, — после долгой паузы произнёс я. — Превосходно прошёл. Высокий господин Сай Хандзи, этот лысый толстяк…

Последние слова я выделил интонацией.

— …этот лысый толстяк был чрезвычайно гостеприимен. Меня шесть раз приглашали остаться на ужин, а потом, вероятно, и заночевать. Шесть раз вместо трёх обычных! Согласись я, и пропустил бы знаменитую пьесу Тикамацу Мондзаэмона «Нападение убийцы в отхожем месте». А ты, Широно, не выпади тебе две благословенные четвёрки, задержался бы в игорном доме, — и тоже, может, до утра.

Жестом я подвёл итог, как отрубил:

— Фудзи, ты был бы дома один.

— Да, господин, — тихо откликнулся он.

— Тебя убили бы, понимаешь?

— Меня бы убили, господин.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? Ну, помимо того, что из тебя вылетело фейерверком в поганую яму. Я дарю тебе последнюю возможность. В дальнейшем я уже не буду столь добр.

Я наклонился вперёд. Его лицевая плоть была сейчас так близко, что кого угодно стошнило бы; кого угодно, кроме меня. Разговор назрел и перезрел, как забродившая слива; он уже летел с ветки вниз, чтобы разбиться в кашу.

— И вот ещё что, Фудзи. Если сейчас ты снова скажешь мне, что ты Фуця, или Хуця, чьё имя я до сих пор не могу выговорить правильно…

Он дрожал всем телом. Пытался вжаться в стену.

— …и ты родился на материке, в Сямыни, где у тебя три мебельных магазина и доля в судовладельческой компании, а затем приплыл на Окинаву в поисках новой жизни… Тогда, мой верный, мой честный Фудзи, я вспомню, что каонай можно убивать безнаказанно — и закончу то, что не доделал ночной убийца с острым ножом. Впрочем, он бы это сделал быстро, а я, уж поверь моему слову, получу полное и окончательное удовольствие.

И я возвысил голос:

— Хватит мне трупов! Хватит похищений! Говори!

Я солгал вам, господин.

Мне нет прощения. Смерть — мельчайшее из наказаний, каких я достоин.

При первой встрече я сказал вам, что я — Ху Цзя из Сямыни, мебельщик и судовладелец, который незаконно приплыл с материка на Окинаву, намереваясь совершить преступное фуккацу.

Из всего этого правда — только намерение.

Моё имя — Лю Фань, я составитель и толкователь календарей. Я родился и прожил долгую жизнь здесь, на этом острове, в деревне Кунинде, которую вы зовёте Кумэмурой, служа в деревенской управе. Лю Синь, производитель бумаги и чернил, кого вы, господин, зовёте Рюсэном, — мой племянник. Лю Хо, ваш секретарь, — мой внучатый племянник.

Покойная Минчжу, убитая в базарный день, — моя несчастная жена.

Вместо меня родственники похоронили гроб, полный травы. О, лучше бы моё тело лежало в этом гробу, стократ лучше! Тогда я не испытывал бы таких страданий.

На допросе я испугался сказать вам всё это, открыть душу. Клянусь, я боялся не за себя, — мне уже было нечего терять. Я опасался за семью, полагал, что узнав о моём преступлении, вы начнёте преследовать их всей мощью закона Чистой Земли. Позднее, узнав, что ваши законы не трогают членов семьи человека, решившегося на корыстное фуккацу, я решил было открыться вам, но снова испугался, сильней прежнего.

Вы спросите, чего я боялся?

Презрение соседей, какое непременно бы обрушилось на семью Лю, как только люди прознали бы о случившемся, — страшная кара. Жизнь в Кунинде превратилась бы в мучение для моих близких. Они были бы вынуждены переехать на другой остров Рюкю, где их никто не знал бы, или даже в Поднебесную, утратив уважение окружающих и бросив всё, что нажили поколениями.

Страшная участь, и всё из-за меня, глупца!

Да и как я мог после честного признания предстать перед женой в этом ужасном облике? Это убило бы её верней шила, вонзившегося меж рёбрами.

Когда я узнал о смерти Минчжу, моё сердце облилось кровью. Вы, должно быть, видели, господин, что со мной творилось, как я лгал, что болен, желая остаться в управе. Оказавшись дома, пусть даже у ворот, я едва не упал без чувств. Каждый миг был пыткой, каждый вздох разрывал грудь на части.

Когда же я узнал, что мою жену убили, — вне сомнений, из-за меня! — моё сердце сгорело в костре ненависти к самому себе. Я сказал вам, что заболел? Болезнь — пустяк, пылинка в сравнении с той лавиной, что обрушилась на меня. Да я тысячу раз умирал заживо, желая последовать за Минчжу, и не мог умереть!

Лучше бы убийца зарезал меня этой ночью. Лучше бы я бездыханным упал на дно выгребной ямы, а душа моя отправилась в ад грязи и нечистот.

Стократ лучше! Тогда бы мне не пришлось каяться перед вами, задыхаясь от стыда.

Простите, господин. Сейчас я продолжу.

Благодарю вас, господин Широно. Чашка с водой — то, что сейчас просто необходимо. Вы очень добры ко мне, недостойному.

Высокий господин Сай Ханэдзи — он и есть лысый толстяк, которого я упомянул в показаниях на допросе. У меня не хватило сообразительности изменить его внешность. Позже я надеялся, что вы никогда не встретитесь с первым министром, и моя обмолвка никому не навредит. Да и мало ли в Нахе лысых толстяков? Но именно с ним я договаривался о преступном фуккацу.

Мы знакомы. Во время одной из деловых встреч, точнее, на званом ужине после встречи я выпил лишнего — и признался ему, что дорого заплатил бы волшебнику, который позволил бы мне заснуть в старом, больном, изношенном теле, а проснуться уже в молодом и полном сил.

Полагаю, министр запомнил мои слова. Вскоре он предложил себя на роль доброго волшебника. Я понимал, что кроме платы, — она и вправду оказалась немалой! — я, как незаконный перерожденец, всегда буду в кулаке у высокого господина Ханэдзи. К моему стыду, колебался я недолго. Зависимость от первого министра — это же рай в сравнении со смертью?

Рай оказался преисподней.

На допросе, господин, я упомянул лысого толстяка, не назвав его по имени, затем парня, чьё тело сейчас ношу, и двух татуированных слуг, похожих на борцов. К сожалению, я промолчал о том, что в кабинете, где случилось моё злосчастное перерождение, стояла ширма, а за ширмой кто-то сидел и наблюдал за происходящим. Я не видел человека за ширмой, но глубоко убеждён, что там находилась госпожа Ифа, жена — с недавних пор вдова! — начальника Канасуку.

Это её мальчики притворились слугами, а позднее охраняли меня и намеревались убить.

Я всё рассказал, господин. Во всём признался.

Делайте теперь со мной, что хотите.

Хуже, чем есть, уже не будет.

— Вы это знали? — спросил Широно.

Он стоял у стены, рядом с фонарём. Тень за ним была бесформенным чёрным пятном, входом в преисподнюю, а Широно походил на гонца, готового в любой миг сорваться с места и отправиться во тьму с докладом.

— По возвращении от министра? — я пожал плечами. — Да, знал.

— Всё?

— Главное, но не всё.

— Тогда зачем вы позволили ему так долго говорить?

Я снова пожал плечами:

— Хотел услышать, соврёт он или скажет правду.

— И что бы случилось, если бы он соврал?

— Я бы убил его.

— Прямо здесь?

— Прямо здесь, Широно-сан. Не промедлив ни мгновения.

Фудзи задохнулся, отполз в угол. Поверил. И правильно сделал, потому что я и сам в это свято верил. Вторая ложь — и рука бы не дрогнула.

Каонай можно убивать.

— Накажите меня! — внезапно воскликнул Фудзи, припадая к полу в низком поклоне. — Покарайте меня, господин! Иначе я сам наложу на себя руки!

Он застонал: поклон отозвался сильной болью.

— Запрещаю, — холодно ответил я. — Живи.

— Накажите меня за ложь!

— Ты уже наказан. Ты так наказан, что любые другие кары, и даже смерть, будут для тебя милосердием и облегчением. Живи, служи, и однажды — если я разрешу! — к тебе вернётся лицо.

— Это правда? — Фудзи задохнулся. — Это возможно?!

— Да. Но я не скажу тебе, каким образом это произойдёт. Таково твоё наказание: жить, верить и терзаться сомнениями. Но одним этим ты не отделаешься. Под расписку о неразглашении я поведаю Рюсэну, твоему племяннику и нынешнему главе семьи, кто ты есть на самом деле. Вряд ли вы будете часто встречаться. Но при каждой встрече с тобой он будет знать, кого видит под маской, и ты будешь это знать, страдать и мучиться.

Я шагнул вперёд:

— Понял?

— Да, господин.

— Хорошо понял?

— Да, господин. Спасибо, господин.

А ещё, мысленно произнёс я, глядя сверху вниз на затылок и перевязанное плечо Фудзи, Рюсэн на меня не обижаться станет, а молиться, — за то, что я его дядю пригрел, спас от смерти и никому не докладываю о вашем семейном позоре.

Я тоже умею торговать тем, что подворачивается под руку.

Стук в дверь дома прервал нас.

Все вздрогнули, даже Широно. Неужели внезапные визиты ещё не закончились? Вряд ли новый убийца решил предварить свой приход деликатным стуком, но чего хорошего можно ждать от незваного ночного гостя?

— Рэйден-сан, — прозвучал снаружи знакомый голос. — Откройте, прошу вас. Откройте, я же вижу, что вы не спите!

И следом, с нескрываемой насмешкой:

— Не бойтесь.

Сказанного было достаточно, чтобы Широно взялся за меч.

Беглянка-лошадь обнаружилась снаружи, привязанная к воротному кольцу. Кобыла глядит на меня то ли виновато, то ли с укоризной, и тихонько фыркает. Какое, однако, верное и преданное животное! Само вернулось, само себя к воротам привязало, чтобы вновь не убежать с перепугу.

Мало ли что тут у вас ещё случится?

Вскоре я уже еду верхом в известном мне направлении. Да, именно так: направление мне известно, а реальный путь через город я знаю лишь на словах. Вы когда-нибудь ездили по ночным улицам Нахи, плохо зная город? То-то же! Даже если улица выбрана удачно и ведёт примерно туда, куда нужно, можно не сомневаться: в самый неподходящий момент она свернёт туда, куда совсем не нужно.

Без знания конкретных ориентиров пропадёшь.

Ориентиры я запомнил. Но поди-ка распознай их в темноте! Фонари? Поначалу они выручают меня. По мере приближения к окраине фонари попадаются всё реже, а там и вовсе пропадают. Спасает луна — её монету лишь слегка надкусил, проверяя на подлинность, недоверчивый демон-меняла — и россыпи тускнеющих звёзд. Впрочем, когда я добираюсь до ветхого горбатого моста через маловодную речушку — предпоследний ориентир! — небо начинает сереть в предчувствии скорого рассвета.

Последние хибары остаются позади.

Копыта выстукивают на досках тревожный ритм. Доски отчаянно скрипят, мост шатается, лошадь в испуге всхрапывает. Мне стоит немалого труда удерживать её в повиновении. Свалиться в реку я не боюсь — как ни шаток мост, им, вне сомнений, пользуются. И перила имеются, это хорошо. Куда больше меня беспокоит производимый шум: оповещать заранее о своём прибытии не входит в мои планы.

Мост заканчивается, кобыла успокаивается.

Теперь копыта тихо ступают по влажной глинистой почве. Ага, помню: наискосок пересечь пустырь, справа — заброшенный храм. Есть храм? Есть, вижу смутные очертания — последний ориентир. Слева под зябкими порывами ветра шелестит бамбуковая роща.

Теплится надежда, что шелест заглушит звуки моего приближения.

У края рощи растёт старая ива. Я спешиваюсь, привязываю лошадь к кряжистому стволу. Тропинка? Есть тропинка. Полтора десятка шагов, и она разделяется: правая тропа ведёт к храму, левая — вглубь рощи.

Я сворачиваю налево.

Голоса? Да, слышу голоса.

Прокравшись вперёд, я встаю возле зарослей, удостоверившись, что остаюсь в их тени.

— …заставляет нас ждать. Это возмутительно! Высокий господин Сай Ханэдзи злится. Высокий господин кипит от возмущения.

— Что он о себе возомнил?!

Пусть злится. Предмет его чувств — не я.

Высокий господин явился на встречу не один. На поляне, дальний край которой тонет в предрассветной мгле, присутствуют ещё трое. Двоих я знаю: Гима-сатунуси-пейтин Уруга — надо же, запомнил! — и один из его молчаливых спутников, что сопровождали меня к первому министру. Разодеты они так же, как при нашей первой встрече, в отличие от высокого господина, который сменил наряд на более скромный, тёмных тонов.

Тень от широкополой соломенной шляпы, заменившей голубой тюрбан, скрывает лицо Ханэдзи. Не скажу, что это делает его неузнаваемым.

А вот и третий спутник. Как там говорил Катацумури-третий?

«Худой. Жилистый. Крепкий».

Все три слова полностью подходят этому человеку. Вспоминается также описание таинственного незнакомца, который встречался в харчевне с Фудзи, чтобы договориться о преступном фуккацу:

«…Кутался в накидку с капюшоном, прятал лицо. В присутствии хозяина молчал. Не такой мускулистый, как остальные двое. Можно сказать, худосочный…»

И это описание ему подходит. Накидка с капюшоном в наличии. Лицо он, правда, сейчас не прячет — здесь все свои. Включая того, кто опаздывает на встречу.

«Дерётся, как демон! Быстрый, зар-раза…»

Может, и демон; может, и быстрый. Но от камня, прилетевшего из темноты, не увернулся. Свежая повязка скрывает отметину на скуле, оставленную броском Манци.

Ты, убийца. Ты воткнул шило в сердце несчастной госпожи Минчу. Ты пытался задушить госпожу Ифу — и задушил бы, если б не явление её похотливого зятя. Ты ударил ножом Фудзи — и лишь по воле случая потерпел неудачу…

Глаза мои привыкли ко мгле, или небо посветлело, — так или иначе, выясняется, что на поляне присутствуют ещё люди. Они не прячутся, просто стоят поодаль, переминаясь с ноги на ногу, сливаясь с шелестящей стеной бамбука и ранними тенями.

Четверо носильщиков.

Рядом с ними виднеются очертания стоящего на земле паланкина. Ну да, не пешком же сюда пришёл высокий господин Сай Ханэдзи? И не верхом прискакал. Носильщики, думаю, личные, доверенные — не наёмные из-под моста через Кокубу.

Меняет это что-нибудь?

Нет, не меняет.

— …и где же этот!..

— …Уважаемый человек, хотели вы сказать?

— Что?!

— Я здесь, господин Ханэдзи.

От неожиданности толстяк подскакивает, как ужаленный.

— Я же предупреждал! — шипит он. — Без имён!

Гура-Уголёк в ответ лишь пожимает плечами. «А что тут такого? — говорит его жест. — Тут все свои, верно?»

Надо отдать должное главарю разбойников: его появление проморгал не только я.

— Опоздания недопустимы!

Гура молчит.

— Ты должен в точности выполнять мои указания! Всё делать вовремя, если хочешь получить свою награду. Тебе ясно?

Гура молчит. Слушает.

Его молчание раздражает высокого господина Ханэдзи. Но пререкаться с главарём разбойников и требовать от него подтверждения первый министр не хочет: так и лицо недолго потерять. Ясно ведь, что Гура его услышал. Ясно, что награда ему нужна. Какому разбойнику не нужна награда?

Он всё сделает как надо. Может ли быть иначе?

— Завтра же… Вернее, уже сегодня до полудня передай Торюмону Рэйдену послание. Напиши: если он хочет увидеть своих женщин живыми, он должен закрыть дело об исчезновении Лю Фаня. Закрыть и не вспоминать о нём до конца жизни!

— Выкуп, — напоминает Гура.

— Да, и выкуп. Выкуп требуй побольше! Не смущайся, деньги для старшего дознавателя я обеспечу. Это и будет твоя награда. Куда принести выкуп и как передать, — сам решай, меня не впутывай. И не тяни с этим! Сегодня до полудня, ты понял?

Гура улыбается одними уголками губ. Это не просто возмущает — это приводит первого министра в бешенство.

Что ж, достаточно. Мой выход.

— Доброе утро, Ханэдзи-сан.

— Что?! Кто?!

— Боюсь, не для всех оно доброе. Но у меня для вас хорошая новость: в ваших деньгах я не нуждаюсь. Радуйтесь, вы можете сэкономить.

Величайшее потрясение на лице высокого господина Ханэдзи, глаза, вылезшие из орбит, — о, мало какой театр доставил бы мне такое удовольствие! Ни предутренняя мгла, ни тень от шляпы не могут этого скрыть. Толстяк пятится, словно призрака увидел! Уруга и второй телохранитель спешат закрыть господина собой. Третий, тощий убийца, не двигается с места, сверля меня оценивающим взглядом.

Насколько ты опасен, спрашивает его взгляд.

А ты, говорит мой ответный взгляд.

Отдадим должное первому министру: от потрясения он оправляется быстро. И так же быстро принимает решение:

— Убей его!

Приказ отдан Угольку. Для верности Ханэдзи даже рукой указывает: на Гуру и следом на меня, — чтобы главарь разбойников не усомнился, к кому обращается высокий господин, и кого следует убить.

Гура не двигается с места и не притрагивается к оружию. Лишь улыбка на губах Уголька проступает явственней.

Ветер раскачивает бамбук. Стволы сталкиваются, бьются друг о друга, выстукивая прихотливый ритм. Кажется, что служитель в деревянных сандалиях бежит по краю сцены, отдёргивая занавес.

— Что ты стоишь? Убей его, я приказываю!

Гура изображает статую. Весьма строптивую статую, надо сказать.

— Убей!

Тень от листьев и стволов падает на лицо высокого господина Ханэдзи. Искажает, комкает черты, красит серым, превращает в отвратительную лицевую плоть каонай, жертвы корыстного перерождения.

— Чего ты ждёшь? А-а, деньги! Тебе заплатят, не беспокойся!

Улыбка Гуры делается явственней.

— Ну что ещё? Ты опасаешься фуккацу? Глупости! Ты рождён здесь, на Утине. Ты можешь убить чистоземельца без всякого фуккацу! Рэйден-сан не даст соврать.

Первый министр подмигивает мне с тонкой издёвкой:

— Я верно говорю, господин старший дознаватель?

— Совершенно верно, — подтверждаю я самым вежливым тоном.

На Уголька, как и следовало ожидать, это не производит никакого впечатления.

— Почему вы улыбаетесь?! — от волнения голос Ханэдзи срывается на визг. — Вы, оба?! Сговорились, да?! Против меня?!!

Поздно до него доходит. Как и стал-то первым министром?

— Генсей, убей его!

Ну вот, а требовал, чтобы без имён.

Рука тощего убийцы змеёй скользит под накидку и возвращается со стальным клыком — узким, бритвенно-острым. Уруга и его напарник берутся за мечи. Берутся — и столбенеют, забыв вытащить клинки из ножен. Бледнеют так, что заметно и в предутреннем сумраке.

Две статуи. Куда там Гуре!

— Они меня знают, — говорит архивариус Мияги. Бывший королевский телохранитель выходит из зарослей, становится по правую руку от меня. В руках его весло. Я уже осведомлён, что это за весло.

— Они меня хорошо знают. У нас был общий наставник.

— А меня сейчас узнают!

Широно встаёт слева от меня. Веслу он предпочитает меч из белого дуба.

Сыновья Мияги, а также юный Хисатака ничего не говорят. Просто выходят гуськом, будто актёры на сцену, и встают плечом к плечу за моей спиной. Сопят так, что и демоны в аду обзавидовались бы. Манци не видно, но я уверен, — Заноза не из тех, кто пропустит увлекательное приключение. Прячется, небось, и греет в ладони подходящий камень.

А то и не один. Чтобы на всех хватило.

В моей душе вспыхивает надежда, что всё закончится без кровопролития. Перевес на нашей стороне. В сопротивлении нет смысла. Сейчас они это поймут, сдадутся, и мы мирно препроводим злоумышленников в дзайбан-бугё.

Надежда, яркая звезда во тьме, — ты расчерчиваешь небо сияющей дугой, падаешь и гаснешь. Если всё, что происходит, так похоже на театральную сцену, то какой же спектакль без кульминации? Сразу развязка и выход на поклон?

Нет, так нельзя. Зрители засмеют.

Я едва успеваю заметить движение Генсея. Предпринять что-либо в ответ — нет. Серая мгла смазывает взмах руки: короткий, резкий. Не знаю, почему, но передо мной возникает весло Мияги, перекрывая обзор. С сухим стуком нож убийцы ударяется в весло, отлетает прочь и падает на землю. Когда весло маятником уходит обратно, открывая путь, я перестаю думать, словно мне выжгли рассудок калёным железом, и без пустых размышлений делаю шаг вперёд.

Первый шаг.

Второй шаг.

Третий, короче предыдущих.

На первом шаге я выхватываю из-за пояса боккэн. На втором шаге я заношу оружие над плечом. На третьем шаге, не задерживаясь ни на миг, я бью.

Ласточка машет крылом.

Был стук. Теперь слышится хруст.

У моих ног корчится человек. Стонет, мычит. Его нижнюю челюсть перекосило самым противоестественным образом. Меж зубов сочится кровь. Впервые такое вижу. Что я чувствую? Ничего я не чувствую.

Нет, что-то чувствую. Грудь жжёт.

Только сейчас я замечаю, что Генсей сжимает в пальцах второй нож. Наступаю ему на руку, пинком отшвыриваю выпавший нож подальше. Скашиваю взгляд: кимоно на моей груди распорото. Из рассечённой надвое служебной эмблемы Карпа-и-Дракона сочится кровь.

Крови немного.

Пустяки. Порез? Бывало и хуже.

— Превосходно, — радуется за моей спиной архивариус Мияги. — Я в восторге!

— Вы преувеличиваете, Мияги-сан, — откликается Широно. — Я бы сказал: приемлемо. С доворотом туловища он перестарался…

Если бы я не перестарался, второй клинок вошёл бы мне в сердце. А так — лишь вспорол одежду и порезал кожу. Но спорить с Широно я не собираюсь. Во всяком случае, не сейчас.

Я смотрю на телохранителей первого министра. На тех, кто пока что цел и невредим. Они не двигаются с места.

Я молчу и смотрю.

Уруга и его спутник опускаются на колени. Кладут на землю мечи, склоняют головы. Понизу стелется туман, люди тонут в нём. Высокий господин Сай Ханэдзи беззвучно открывает и закрывает рот, не в силах выдавить ни слова.

Носильщики стоят возле паланкина.

Жестами показывают: «Мы никто! Вообще никто! Принеси-унеси, и всё — ничего не знаем, никуда не лезем!». Сбежать они тоже не пытаются. Возможно, это ещё и потому, что за спинами носильщиков скучают, поигрывая топорами, два лохматых «лесоруба».

Гура-Уголёк — человек предусмотрительный. Я не раз имел возможность в этом убедиться.

— Ханэдзи-сан, — церемонно обращаюсь я к первому министру. — Соблаговолите пройти в паланкин.

Он вздрагивает, словно разбуженный невпопад.

— Что вы себе позволяете? Я требую доставить меня…

— В дзайбан-бугё, — перебиваю я. — Именно туда, в мою управу. Поверьте, у нас есть прекрасное помещение для задержанных. В нём хватит места и вам, и вашим людям. Тинсуко «девятихвостой кошки» не обещаю, но если проголодаетесь, вас накормят.

Мои слова воспринимаются правильно: как руководство к действию. Служащие Карпа-и-Дракона подбирают мечи телохранителей, вяжут задержанным руки. Широно стремится вправить храпящему Генсею челюсть; Мияги уверяет, что так будет только хуже.

Никто больше не сопротивляется.

— Широно-сан! Доставьте их, заприте и охраняйте.

— Слушаюсь!

— Ждите меня. Я скоро буду.

— Куда вы, Рэйден-сан?

— Я обязан доложить обо всём дзайбану.

Семья подождёт. Долг — прежде всего. К тому же если дзайбану с утра сообщат, что глава Карпа-и-Дракона арестовал первого министра королевства, а сам без объяснений уехал в неизвестном направлении…

Боюсь даже представить, чем это может закончиться.

— Я хочу попросить у вас прощения, — говорит Мияги, увязавшись за мной. — Когда вы только брали меня на службу, вы рассказывали о бурной жизни архивариуса Фудо, что служит в Акаяме. Мне стыдно признаться, Рэйден-сан, но тогда я вам не поверил. Работу в архиве я представлял себе несколько иначе.

— А сейчас верите? — интересуюсь я.

— Сейчас верю. Более того, я подозреваю, что вы о многом умолчали, повествуя о приключениях господина Фудо. Если представится возможность, я с удовольствием выскажу ему своё почтение.

У ивы, где я привязал лошадь, мы расстаёмся.

Путники брели по горной тропе.

Мужчина и две женщины проходили под шапками снега, грозившими сломать чёрные ветви деревьев. Вероятно, это был единственный снег, какой можно отыскать на Окинаве. Получив бессмертие на картине Снежной Лодки, трое измученных людей только что выслушали длинный рассказ об ужасных преступлениях, подтвердившихся догадках и опасных выводах.

Они, да ещё господин Уваи, дзайбан представительства князя Сацума.

Мы сидели в его кабинете, где царила скромность, стоившая дороже роскоши. Пили чай — не хуже того, каким угощал меня первый министр. У дзайбана тоже имелись свои поставщики.

Чай мы пили из простых, даже примитивных чашек грязно-зеленого цвета. Вне сомнений, они делались вручную, без гончарного круга. Пористая глина, высокие стенки разной толщины, сетка трещин. Местами — признаки оплавления, неаккуратно растёкшаяся глазурь. У меня дрожали руки. Во-первых, я очень, очень устал. А во-вторых, разобью такую чашку — вовек не расплачусь.

В углу шуршал кистью секретарь господина Уваи. Это был на редкость незаметный человек — едва он присел к столику и взялся за кисть, как я забыл о его существовании. Внешность, и та мигом вылетела из памяти. Даже шуршание не напоминало о секретаре, если я не заставлял себя, как сейчас, вспомнить о нём.

Уверен, он записал всё в точности. Тем более что дзайбан просил меня повторить некоторые, особо интересующие его эпизоды дважды и трижды.

Когда я замолчал и развёл руками, показывая, что поделился всем без остатка, господин Уваи поначалу не произнёс ни слова. Хмурился, размышлял.

— Значит, Ханэдзи, — наконец сказал он. Ханэдзи, отметил я. Не высокий господин, не первый министр. Просто Ханэдзи. Такое обращение говорило о многом.

— Рэйден-сан, примите моё восхищение. Вы столько пережили, что мне страшно об этом даже подумать. Я бы не вынес таких злоключений, клянусь!

— Вы слишком добры ко мне, Уваи-сан.

Хвалит. Восхищается. Унижает себя в сравнении со мной. Значит, сейчас о чём-то попросит. Прикажет? Нет, формально я ему не подчиняюсь. Хотя, конечно, конфликт между дзайбаном и главой управы Карпа-и-Дракона, — это последнее, чего бы я хотел.

Слуга внёс поднос со свежезаваренным чаем. Жестом дзайбан велел слуге удалиться — и сам налил нам обоим.

— Подготовьте арестантов, — он поднял чашку обеими руками на уровень лица, словно вознамерился произнести тост. — Пусть ваши люди не препятствуют.

— Подготовке арестантов? — не понял я. — Чему тут препятствовать? К Генсею уже вызвали лекаря, вправлять челюсть…

— Я забираю их, Рэйден-сан.

— Забираете у меня?

— Забираю у вас. С вашего позволения, разумеется.

Последнее было добавлено из вежливости.

— Позвольте поинтересоваться, Уваи-сан…

Я сделал первый глоток. Пауза, отведённая на глоток, прозвучала, как вызов. Если, конечно, о паузе можно сказать: прозвучала.

— Что вы намерены делать с задержанными?

— Я отвезу их в замок Сюри, — спокойно ответил господин Уваи. — Передам под стражу и сообщу о случившемся принцу-регенту.

Сообщу, сказал он. Не доложу. Важный нюанс.

— Мне не кажется это разумным, — я сделал второй глоток. — Более того, мне это кажется опрометчивым. Прошу прощения за прямоту.

— Почему же, Рэйден-сан?

— Я могу быть откровенным?

— Я настаиваю на этом.

— У меня есть веская причина задержать арестантов в моей управе, — я сделал третий глоток, и чашка опустела. — Я не доверяю местному правосудию. В особенности по отношению к первому министру. У меня есть опыт общения с первыми министрами, я знаю, что говорю.

Я опустил взгляд. Когда я вновь посмотрел на дзайбана, передо мной сидел другой человек. Я даже вздрогнул: таким доброжелательным он был по отношению ко мне — и таким опасным и беспощадным по отношению к любому, кто встал бы на его пути.

— Я обещал вам, — с лёгким стуком господин Уваи поставил чашку на поднос, — все ресурсы клана Симадзу. Я сказал тогда, что это преступление против вас и вашей семьи, но это ещё и вызов, брошенный князю Сацума. Вызов порядку и власти, установленным нами. Боюсь, вы тогда не поняли меня…

Он был прав. Озабоченный похищением семьи, я тогда понял его не до конца. Понимать я начал лишь сейчас.

— Рэйден-сан, ответьте мне: какое значение имеет местное правосудие, если княжество Сацума принимает вызов? Вы личный вассал сёгуна? Правительство бакуфу и великий полководец, ваш господин, принимают вызов. Вы старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона? Святой Кэнсё в Эдо, ваш прямой начальник, принимает вызов.

Дзайбан засмеялся: сухо, страшно.

— Сегодня же я отправлю гонцов на Кюсю. Хотя уверен, что кое-кто уже отправился туда с докладом без моего приказа. Я не хуже вас, Рэйден-сан, осведомлён о службе тайного надзора. Местное правосудие? О, это последнее, что меня беспокоит! Преступление совершено и наказание неотвратимо.

Господин Уваи сел поудобнее:

— Хотите ещё чаю? Вам не повредит лишняя бодрость.

— Я бы с удовольствием, — откликнулся я, всё ещё под впечатлением от его речи. — Но мне предстоит долгий путь. Чем раньше я выеду, тем быстрее вернусь. Все необходимые распоряжения я отдам, не беспокойтесь.

Дзайбан снова засмеялся, совсем иначе, чем в первый раз.

— Беспокоиться? Рэйден-сан, если за дело берётесь вы, у меня нет причин для беспокойства!

Считайте меня умалишённым, но я отчётливо услышал, как семья на картине Снежной Лодки насмешливо хмыкнула — и продолжила свой путь.

— Мы с вами, Рэйден-сан, как Инь и Ян, — задумчиво уведомил меня Гура-Уголёк, когда мы добрались до места, где впервые встретились с ним. — Единство и борьба противоположностей. Мы дополняем друг друга, более того, в каждом есть зерно другого.

Зимний день едва перевалил за полдень. Мы были верхом, меня не сопровождал медлительный пешеход Фудзи; мы не останавливались, чтобы отдохнуть и перекусить. Посему и продвигались мы куда быстрее, чем я во время первой моей поездки в горы, хоть особо и не гнали лошадей.

Опять же, зима — не лето. В меру прохладно; даже приятно. Воздух пропитан смесью ароматов: свежесть и прель, грибы и цветы. Его можно пить, как изысканный китайский чай. Говорят, такой продлевает жизнь до ста пятидесяти лет и лечит сорок семь хворей.

Нас никто не сопровождал — ни мои люди, ни люди Уголька. С момента, когда дорога нырнула в лес и пошла в гору, нам также никто не встречался. Только я да Гура — Инь и Ян.

— Вы имеете в виду, что мы находимся по разные стороны закона?

Гура улыбнулся:

— Не только это. К примеру, ваша сила — в знании. Вы устанавливаете истину, проясняете тайное. Когда вам это удаётся, вы достигаете успеха.

Я был вынужден согласиться.

— Моя же сила — в незнании. В чужом незнании, я имею в виду. Путники не должны знать, где и когда их ждёт засада, иначе они избегнут нежелательной встречи, а мои парни останутся ни с чем. Чиновник, которому я исправно плачу долю, не должен знать обо всех наших делах и размере добычи, иначе его аппетит возрастёт сверх меры. Первый министр не должен был знать, где ваша семья, это было залогом их безопасности. И никто не должен знать, где я разбил лагерь, — по понятным причинам.

Гура умолк. Я ждал продолжения.

— Из последнего правила, Рэйден-сан, я намерен сделать исключение. И был бы крайне признателен, если бы вы сохранили в тайне месторасположение лагеря, куда мы вскоре прибудем. Очень, знаете ли, не хотелось бы переезжать: мне нравится это место.

Беседу о высоких материях Гура, как обычно, свёл к практическим вопросам. Полезное умение, надо освоить. Что же до тайны лагеря… Грабежи и разбой — не по моей части. Тем более, Гура только что подтвердил мои догадки: о деятельности его шайки прекрасно знают — и получают от Уголька отступное. Вмешиваться в подобные отношения себе дороже.

К тому же Гура оказал мне серьёзную услугу. Похить мою семью кто-либо другой, всё могло бы обернуться гораздо хуже.

— Я сохраню тайну, Гура-сан. Но при одном условии: если только вы и ваши люди не окажетесь замешаны в преступлении, связанном с фуккацу. В этом случае я заберу моё обещание назад.

Гура кивнул с пониманием:

— Служебный долг прежде всего. Избегать фуккацу в моих же интересах. Я же говорил: Инь и Ян. При всех различиях мы отлично дополняем друг друга.

Харчевня Мисаки осталась позади. Заглянуть туда Гура не предложил. Вскоре мы свернули на неприметную тропинку, что уводила вправо от основной дороги. Тропинка ничем не отличалась от десятков ей подобных, мимо которых мы успели проехать. Особых примет или ориентиров я не заметил. Ехали шагом, то и дело отводя руками ветки деревьев, нависавшие над тропой…

Ишь ты! Под копытами лошадей уже не тропинка — тропа. Сколько мы успели проехать? Шагов двести? И вид утоптанный, можно сказать, обжитой. И ветки больше отводить не надо. А вот уже и не тропа — скромная дорога, которой регулярно пользуются.

Дорога пошла под уклон. Вильнула раз, другой, — и перед нами открылась широкая луговина на склоне горы.

Приехали.

В лагере разбойников кипела жизнь. Местами в прямом смысле слова: на кострах булькали закопчённые котлы с похлёбкой. Жарилось мясо на железном листе, скворча и стреляя каплями раскалённого жира. Над мясом колдовал, переворачивая зарумянившиеся куски деревянной лопаткой, старый знакомец: жердь с усами ниже подбородка.

От запаха свело живот. За время пути я успел проголодаться.

Взгляд мой рыскал по лагерю: шатры, землянки, шалаши из прутьев, крытые выдубленными шкурами; люди — народа в лагере оказалось больше, чем я мог предположить. Мужчины, женщины, дети… Да, и дети тоже!

Гура, да у тебя не просто шайка — целый клан!

На краю луговины стояли два чучела. Одно в кимоно, синем в белую клетку, другое — в длинном халате с вышивкой в виде ветвей ивы. Широкие пояса, штаны подвязаны, из-под верхней одежды выглядывает нижняя. На груди чучела в кимоно я разглядел эмблему с журавлём. Ага, земляк, значит.

У чучела в халате эмблема отсутствовала.

Оба рукотворных красавчика были обвешаны десятками медных колокольчиков. Для чего? Птиц отпугивать? Так ни поля, ни огорода рядом нет.

Вокруг чучел крутилась пара маленьких разбойниц. Одна, явно главная, что-то втолковывала подруге; та кивала. Наставница прошлась мимо чучела в кимоно, как бы случайно задела чучело плечом — ой, простите, господин, я не нарочно! — и вприпрыжку заторопилась прочь.

Ни один колокольчик при этом не звякнул.

Оставив чучело в покое, наставница продемонстрировала подруге добычу: столбик монет, завёрнутых в тряпицу. Такие узелки носят в складках пояса. Ловко! Когда и вытащить успела?

Вернув добычу на место, разбойница велела:

— Теперь ты.

Подруга старательно повторила все действия. Прошлась мимо чучела, не глядя на него, оступилась, задела плечом… До моего слуха долетел звон.

— Растяпа! Ты попалась!

— И ничего я не попалась! Это ветер! Гляди!

Она показала наставнице тряпицу с монетами.

— Какой ещё ветер? Ты, косорукая!

— И ничего я не косорукая!

— Докажи! Давай ещё раз.

— И докажу! Запросто!

— Каори?! — охнул я. Неудачливая воровка обернулась.

— Братик! Мой братик приехал!

И, радостно взвизгнув, Каори со всех ног бросилась мне навстречу.

— Рэйден! Ты приехал! Я так соскучилась!

Клянусь, едва успел спешиться. Каори вихрем налетела на меня и давай обниматься!

— Я тоже за вами соскучился.

— Почему раньше не приезжал?

— Не мог. Разбирался с важным делом.

— Важнее нас?!

— Служебный долг… — начал было я. И передумал. — Дело вас касалось. Иначе вы не смогли бы спокойно вернуться.

— А теперь уже можно?

— Можно!

Особой радости на лице Каори я не обнаружил. Видеть любимого брата — это да, но возвращение в Наху её не слишком воодушевляло.

— У вас тут всё в порядке? — поинтересовался я, желая сменить тему. — Никто не обижает?

— Ха! Кто нас обидит, тому Гура живо голову оторвёт! Ты знаешь, что здесь можно запросто голову оторвать, и никакого фуккацу?

— Знаю, — вздохнул я.

— Нас все любят! Кормят вкусно! И вообще… Видел, чему я научилась?

— Научилась она, — мрачно буркнула маленькая разбойница, наставлявшая Каори в сомнительных подвигах. За время нашего разговора она успела подойти ближе. — Было бы чем хвастаться! Не позорься перед братом.

— Это я-то позорюсь?! — возмутилась Каори. — Видела?!

И моя сестра помахала в воздухе увесистым кожаным мешочком. Очень, знаете ли, знакомым мешочком. Ещё недавно он покоился у меня за поясом.

— Это тебе не чучело! Это по-настоящему!

— Брат не считается, — наставница была неумолима. — Он тебя к себе подпустил, доверяет. Ты пойди у Ран что-нибудь стащи!

— У Ран не получится, — погрустнела Каори. И сразу воспряла:

— У Ран даже у тебя не получилось!

Наставница поджала губы:

— У нас ещё полдня есть, поняла? А то уедешь — и останешься дурой навсегда. Хоть вы ей скажите, что ли! Ишь, воображала! Влипнет в беду — спасай её…

— Скажу, — я с трудом сдержал улыбку. — Ты слышала, Каори? Опасно переоценивать свои умения. За три дня мало чему научишься.

— А за пять? — Каори вернула мне мешочек с деньгами. — Тут мне ещё показали: если сзади схватят, надо сделать вот так…

— Сейчас и проверим!

Одним движением я развернул Каори спиной к себе. Крепко ухватил за плечи.

— …И тебя сразу отпустят!

Да, отпустил я её сразу, врать не буду. Можно сказать, поспешно отпустил. Ещё и шаг назад сделал, спасая деликатное место.

— Ты по-честному меня отпустил? Не поддавался?!

— По-честному. Только бить надо резче.

— Вот! А я что говорила?!

Маленькая разбойница сияла: взрослый мужчина подтвердил её правоту.

— Где Ран и Момико?

— Там!

Каори махнула рукой вглубь лагеря.

— Пойду, найду их.

— Ага! А можно, мы тут ещё останемся? Хоть на пару дней?!

— До завтра, — отрезал я. — На ночь глядя никто никуда не поедет.

Подошёл улыбающийся Гура:

— Я вас ненадолго оставлю, Рэйден-сан. К чему мешать встрече с семьёй? Чувствуйте себя как дома. Через час жду вас на обед.

— Благодарю.

Я двинулся по лагерю, всматриваясь в людей. У второго или третьего костра женщины кормили ребёнка рисовым колобком. Дитя перемазалось с ног до головы, женщины громко смеялись.

— Момико?

— Момико, Момико! — откликнулись женщины. — Солнышко, помаши папе ручкой!

Говорили они на языке Окинавы, но я, как ни странно, всё понял. Момико послушно махнула мне рукой и быстро утратила к папе интерес: сладкий колобок полностью завладел её вниманием.

Я хотел спросить у женщин…

Ба-бах!

Я аж присел от неожиданности. И снова: ба-бах! ба-бах!

Из-за пригорка в небо ползли клочья белого дыма.

Три ряда чучел-мишеней.

Первый — шагов за пятьдесят от стрелков. Второй — за сто, третий — за добрых двести. По шесть чучел в каждом. Ряды сдвинуты, ближние мишени не перекрывают дальние. Позади позиций — навес на случай дождя, чтобы не промочить порох.

На позициях пятёрка разбойников перезаряжали ружья после выстрела. А моя драгоценная жена бдительно следила за ними, время от времени покрикивая:

— Куда на глаз сыпешь?! У тебя мерка есть!

— Плотней, плотней запыжовывай! Лентяй!

— Поднял ствол, быстро! Направляй или в мишень, или в небо. Убить кого-нибудь решил?!

Столько огнестрельного оружия я в жизни не видел. Ружья длинные и короткие, с гнутой рукоятью, как у Ран, — и с прямым деревянным прикладом, какие мне доводилось видеть на старых гравюрах. Среди них имелись ровесники хинава-дзю моей жены: потёртые ложи и сотни раз чищенные, давно утратившие былой блеск стволы говорили сами за себя. Была и пара экземпляров поновее, а одно ружьё вообще выглядело так, будто лишь вчера вышло из рук мастера.

Блокада. Полный запрет огнестрела: как на его продажу — со стороны южных варваров, так и на его ношение либо хранение жителями Рюкю, — на сей раз со стороны сёгуна и клана Симадзу. Но Окинава — остров торговцев. А где торговля, там и контрабанда. Если что-то можно с выгодой продать, оно будет добыто, доставлено и продано вопреки любым запретам. Что же до владельцев незаконных ружей, так они — разбойники. Им что один закон нарушить, что десять, — без разницы.

Сам я в ружьях не разбираюсь. Это Ран мне рассказала о стволах и калибрах, пулях и порохе, о ружейных замках, — в том числе новейших, заморских, кремнёвых…

Даже картинки показывала. Где и раздобыла?

И вот я — стыдитесь, господин Торюмон! — с огромным интересом, какого сам от себя не ожидал, глядел не на обожаемую жену, с которой не виделся целых пять дней, а на диковинное ружьё в руках бородатого детины. Блестящее, с длинным стволом — явно меньшего калибра, чем у Ран. Где фитиль? Нет фитиля. Неужели это и есть кремнёвый замок, о котором Ран мне уши прожужжала?

— Все зарядили? Целься!

Разбойники опёрли ружья на рогатины.

— Эй, ты!

— Я?

— Ну не я же?! Куда во второй ряд целишься?

— Я…

— Сначала в первый попади!

— Да, госпожа. Простите…

— Не болтать! Огонь!

Над стрельбищем раскатился дробный грохот. Словно лавина в горах сошла, подняв тучу пыли. В смысле, порохового дыма.

— Стволы вверх! Всем стоять на местах! Проверяю мишени.

Сквозь клочья редеющей дымовой завесы я разглядел, как Ран направляется к ближнему ряду мишеней.

— Первый! Попадание в туловище. Сойдёт.

— Благодарю, госпожа.

— В другой раз выше прицел бери.

— Понял, госпожа!

— Второй! Попадание в голову. Молодец!

— Благодарю, госпожа!

— Следующий выстрел — по второму ряду.

— Да, госпожа!

— Третий! Зацепил правое плечо. Бери поправку влево.

— Да, госпожа!

— Четвёртый! Промах.

— Как же так?!

— Вот и я удивляюсь!

Всем телом, по-волчьи, Ран развернулась к бородатому детине.

— Такое оружие, как у тебя, само попадать должно! А ты…

И вдруг замолчала. Я знал, почему.

— Мой господин!

Жена поспешила ко мне. Остановилась в двух шагах, низко поклонилась.

— Рада видеть вас, господин. Благодарю, что приехали за нами в такую глушь.

Стоит. Скромно потупилась, ждёт моего ответа. Образцовая супруга.

Никто не придерётся, комар носа не подточит.

— Я тоже рад тебя видеть, — принял я предложенный тон. — Как я мог не приехать за вами? А ещё я рад, что даже в глуши ты нашла себе занятие по душе.

— Жене самурая не годится сидеть без дела, господин.

— Вижу, тебе попался нерадивый ученик?

— Нерадивый? Что вы! Он просто бездарен. Такое случается.

— Это у него кремнёвое ружьё?

— О, господин! Вы истинный знаток!

И глазом не моргнёт. Само послушание и скромность.

— Так покажи ему, как надо стрелять из такого сокровища!

— Могу ли я ослушаться моего господина?

Вскоре прогремел выстрел: навскидку, без упора.

Из головы мишени в дальнем ряду полетели клочья соломы.

— Говорю же, само попадает, — с удовлетворением сообщила Ран, возвращая ружьё владельцу. — Господин мой, может, задержимся здесь на пару дней?

— Рэйден-сан! Вам письма и посылка!

— Несите сюда.

Рюхо вошёл в мой кабинет. В руках он нёс свиток, накрученный на лакированную палочку, небольшой конверт и коробку из плотной бумаги. Вид у секретаря был обиженный, вернее, укоряющий. Пять дней прошло с того момента, как я вернулся из разбойничьего лагеря, доставив домой мою семью, и всё это время Рюхо всем своим поведением обвинял меня в том, что я не позвал его в бамбуковую рощу, на арест первого министра.

Всех позвал, а его нет!

Пренебрёг, значит.

Знал, что у меня не было ни времени, ни возможности послать тогда ещё и за ним, — и всё равно ходил надутый, как плащ хоро[37]. Даже его привлекательная внешность, и та выглядела упрёком, хоть я и не понимаю, как он этого добивался.

— От кого послания?

— Свиток от дзайбана, коробка от него же. Конверт из канцелярии принца-регента.

— Кто у нас принц-регент?

— Его высочество Чятан Тёай.

— Хорошо, спасибо. Посыльные что-нибудь передавали на словах?

— Ничего.

— Оставь всё на столе.

— Да, Рэйден-сан.

С чего начать? Я взял свиток.

Я перечитал письмо от дзайбана дважды, затем в третий раз, останавливаясь на избранных местах. Возвращаясь к началу, я словно возвращался назад во времени, в свой первый приезд на Окинаву. Перерождение княжича Мунэнобу? Кабанья маска, охотничий нож; дочь Мияги, тогда ещё Нагусику, моего нынешнего архивариуса, преуспевшая больше братьев в изучении всего связанного с кланом Симадзу?

Выходит, высокий господин Сай Ханэдзи имел отношение и к этому делу? Лысый толстяк незримой тенью присутствовал рядом со мной с самого начала.

Осознавать это было неприятно.

А ещё хотелось верить, что даже если новые обстоятельства усугубят опалу Кабаямы-старшего, это никак не скажется на его внуке, юном Хисатаке.

Да, коробка. Что же у нас там?

В коробке обнаружились две чашки — точная копия той посуды, из какой мы с дзайбаном пили чай. И записка: «Рэйден-сан, примите мой скромный дар в память о нашей недавней встрече! Надеюсь, вы не побрезгуете изредка пользоваться этими неприхотливыми чашками, даже если нальёте в них простую воду».

Побрезгую? Да я умру от страха, если рискну ими пользоваться! Неровен час, разобью такое сокровище, — и тогда уж точно со стыда вспорю себе живот.

Ладно, хватит. Что нам пишут из канцелярии? На конверте — герб королевства: водоворот и защита от огня. Официальное письмо, что бы там ни было.

Я вскрыл конверт.

Я перечитал письмо дважды. Трижды. И снова, снова.

Коротенькое письмо, фактически записку. Там и читать-то было нечего, но взгляд скользил по иероглифам от начала к концу, и опять к началу, не в силах оторваться от написанного секретарём. Меня приглашают присутствовать при казни. Отказ не примут. Меня приглашают…

Казнь.

Это не укладывалось в уме.

Вся моя прошлая жизнь отрицала понятие казни. Ссылка на Остров Девяти Смертей, — в какой-то степени отсроченная казнь! — это я понимал и принимал. Но сама идея того, что один человек может на глазах у собравшихся отрубить голову другому человеку, или пронзить его копьём, или сварить живьём в кипящем масле, не опасаясь неизбежного фуккацу…

Надо идти. Отказ не примут.

Мои руки дрожали. Хорошо, что я успел спрятать драгоценные чашки обратно в коробку. Разбил бы, точно говорю.

Двор был посыпан белым песком.

Это был не внешний двор замка Сюри, куда вело четверо ворот, и не внутренний, где ворот было вдвое больше. На территории внутреннего двора размещался главный дворец Сэйден, а также правительственные здания, и значит, там было неподходящее место для площадки для казней.

На площадку меня провели окольными путями: сперва по серой каменной лестнице из выветренных плит, где по бокам высились могучие стены укреплений, затем в двухэтажное деревянное здание, сверху донизу выкрашенное в темно-красный цвет, с окнами, забранными прочными решётками, и лишь потом уже — в укромный дворик, какой я упомянул вначале.

С одной стороны этого белоснежного квадрата, похожего на окно в настоящую зиму, находился выход из красного здания. По правую и левую руку на низких, покрытых коврами помостах лежали подушки для зрителей. Справа они уже были заняты десятком высокопоставленных, судя по нарядам, особ. Там же, впереди всех, на складном табурете, как полководец перед битвой, сидел принц-регент Чятан Тёай, — я помнил его по банкету.

Слева лежали две подушки. На одной сидел дзайбан, господин Уваи. Вторая подушка пустовала.

— Вам туда, господин, — шепнул сопровождавший меня чиновник.

Поклонившись регенту, я проследовал, куда сказано. Сев рядом с дзайбаном, я задумался над тем, почему нам двоим выделили отдельный помост, и пришёл к выводу, что мы представляем сёгуна и князя Сацума, чьим вассалом является король Рюкю, и сидеть отдельно от местных властей, — скорее честь, чем пренебрежение.

А может, регент и его гости хотели полюбоваться не только казнью, но и «журавлями» Чистой Земли, чьими стараниями пришёл к смерти и позору первый министр Сансикан.

Когда я сел, слуги вынесли из здания тростниковую циновку и расстелили её в центре двора. Вслед за слугами появился палач, — рябой, голый по пояс детина. На плече он нёс длинный и широкий меч с закруглённым концом. Палач встал на колени, отвесил нижайший поклон сперва зрителям правой стороны, затем нам с дзайбаном, — и, поднявшись, замер подле циновки.

Слуги к тому времени удалились.

Принц-регент сделал вялый жест рукой. Где-то забили барабаны: глубокий, низкий звук наполнил двор, заставил сердце биться чаще. Из здания в сопровождении суровой стражи потянулись смертники: первым шёл, точнее, висел на руках сопровождающих его силачей Сай Ханэдзи. За ним плелись Уруга, второй телохранитель и тощий Генсей. Последнего было трудно узнать — нижняя часть лица Генсея представляла собой сложное сооружение из бинтов и бамбуковых реечек.

Похоже, в тюрьме над ним трудились не только палачи и дознаватели, но и лекари.

Генсей ожёг меня взглядом. Будь взгляды способны убивать, я бы уже переместился в тело Генсея, и даже пожаловаться не смог бы, по причине сломанной челюсти.

Стража бросила смертников на колени за три шага до циновки. Несчастные были одеты в богатые наряды, памятные мне по рассвету в бамбуковой роще, но за время, проведённое в тюрьме, роскошь превратилась в лохмотья. Дорогая ткань с вышивкой лишь подчёркивала убожество, каким стала одежда приговорённых.

Окажись на моём месте святой Иссэн или какой-нибудь другой мудрец, он нашёл бы в происходящем глубокий смысл, символ зыбкости земной славы. Я же просто пытался сдержать дрожь и всей душой желал, чтобы всё это закончилось как можно быстрее.

Не хватало только упасть в обморок при принце-регенте!

Регент снова повёл рукой.

Первым на циновку втащили Сая Ханэдзи. Толстяк трясся всем телом, как бывает во время приступов лихорадки, и дико вращал глазами, озираясь, словно в поисках спасения. Даже на коленях ему было трудно стоять. В конце концов он упал вперёд и упёрся руками в землю.

Палача это не смутило. Встав над приговорённым, он занёс меч.

Меня тоже начало трясти, как если бы это я стоял на циновке в ожидании смерти. Кажется, господин Уваи испытывал те же чувства. Казнь была для дзайбана таким же немыслимым событием, как и для меня.

Меч опустился. Голова Ханэдзи откатилась в сторону.

Тело упало на залитую кровью циновку.

Какое-то время палач стоял без движения. Ждал следующего приказа? Давал возможность ещё живым смертникам ужаснуться, а зрителям — полюбоваться свершившимся правосудием?

Не знаю.

Затем палач повернулся в нашу сторону.

Плоское, невыразительное лицо его исказила гримаса, похожая на судорогу. Это быстро прошло, лицо палача стало ещё более тупым, чем раньше. Рябая кожа посерела, отдалённо напомнив ступени каменной лестницы, по которой я поднимался сюда.

— Господин Торюмон? — спросил палач, дико вращая глазами. — Как же так, господин Торюмон? Что же это такое?

И затрясся, словно в приступе лихорадки.

— Перерожденец, назовите себя.

— Сай Ханэдзи.

— Ваша должность и ранг до перерождения?

— Первый министр Сансикан. Вернее, я был первым министром, пока…

— Пока — что?

— Пока не совершил ряд тяжких преступлений.

— Вы узнаёте меня?

— Вы Торюмон Рэйден, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона в королевстве Рюкю.

— Ваше любимое блюдо?

— Тинсуко «девятихвостой кошки»…

Это я остановил дальнейшую казнь. Закричал, приказал, и меня послушались. Я не имел права кричать на принца-регента, и уж тем более приказывать ему, но учитывая произошедшее, мне простили грубейшее нарушение этикета, простили и забыли.

Как ни крути, я действительно был старшим дознавателем службы Карпа-и-Дракона в королевстве Рюкю. Я первым понял, что стряслось. Взгляд палача, его лицо, — я уже видел такие взгляды, такие лица.

Описывать панику, охватившую зрителей правой стороны двора, когда они поняли, о чём я им кричу, и поверили моим словам, я не стану. Никогда не видел, чтобы люди так бежали: спотыкаясь, отпихивая друг друга, падая и вскакивая. Словно демона узрели, честное слово! Бежали стражники, бежали приговорённые, плохо соображая, кто из них кто. Казалось, останься они на месте, и каждого постигнет внезапное фуккацу, соверши он убийство или нет, будь он убит или останься в живых.

Двор опустел в единое мгновение.

К чести регента, он остался на месте. Когда все, кто хотел спастись бегством, исчезли в красном здании, принц-регент встал с табурета, подошёл к краю помоста и некоторое время разглядывал палача — остолбеневшего, безмолвного! — и труп у его ног.

«Господин Торюмон, — наконец произнёс Чятан Тёай, делая уже знакомый мне вялый жест рукой. — Прошу вас, исполняйте свои обязанности. Я вам полностью доверяю!»

А я что? Я начал исполнять.

— В чём вы признались на допросах, перерожденец?

— Я подготовил корыстное фуккацу для Лю Фаня, составителя и толкователя календарей из Кунинды. Я пытался избавиться от Лю Фаня, когда он стал безликим.

— Продолжайте.

— Я велел убить жену Лю Фаня и его самого, желая избавиться от свидетелей. Я организовал похищение женщин вашей семьи, господин Торюмон. Ещё раньше, вступив в преступный сговор с прошлым дзайбаном, я…

— Достаточно. Это лишнее.

— Да, господин Торюмон. Я сделал всё по правилам.

Задал необходимые вопросы, получил ответы.

Привлёк трёх свидетелей, знавших Сая Ханэдзи в его прошлой жизни, велел им спрашивать, а Ханэдзи отвечать. Фудзи старательно вёл протокол. Даже узнав истинное имя слуги, я по-прежнему звал его Фудзи — так было проще.

Принц-регент сперва хотел присутствовать при допросе, но вскоре передумал. Лишь прислал записку, где вновь повторил, что полностью мне доверяет. Отдельно я получил сообщение из канцелярии принца, что остальные злоумышленники сидят в тюрьме и ждут результатов моих действий. Казнить их не собираются, во избежание повторения известного нам события, но есть много способов сделать жизнь невыносимой и без смертной казни.

Способы сделать жизнь невыносимой? Без непосредственного убийства? О, я знал об этом куда лучше секретаря канцелярии регента. В конце концов, я родился в Чистой Земле!

«…я, Торюмон Рэйден, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона, объявляю, что факт произошедшего фуккацу достоверно установлен и подтверждён показаниями перерожденца и его ответами на вопросы свидетелей. Мною было установлено, что в результате фуккацу в тело Хиги Кунигами, палача в замке Сюри, переселился дух Сая Ханэдзи, в прошлом первого министра Сансикан, а ныне преступника, осуждённого на смерть. Означенный Хига Кунигами отныне будет именоваться Хига-второй, получив к имени приставку "футари-мэу", что значит "второй человек", о чём немедленно будет составлена грамота, заверенная моей подписью и печатью службы Карпа-и-Дракона…»

Отдельно я составил письмо на имя регента, где запрашивал указаний насчёт дальнейшей судьбы означенного Хиги-второго. Освободить бывшего первого министра или препроводить под конвоем в замковую тюрьму — нет, на такое я самостоятельно не решился. Проще было содержать его под стражей в нашей управе, переложив дальнейшую ответственность на чужие плечи.

Помимо этого я рекомендовал регенту в срочном порядке отменить все казни, назначенные судом, заменить их на соответствующие наказания с сохранением жизни приговорённых — и так поступать в дальнейшем. Я настоятельно советовал отправить гонцов по всей Окинаве, а также на иные острова королевства, и пусть они повсюду самым подробным образом рассказывают о фуккацу, его истоке и последствиях, дабы население всячески избегало лишать кого бы то ни было жизни. Убийства, разумеется, и без того запрещены властями Рюкю и князем Сацума, но лишнее предупреждение не повредит.

Люди забывчивы.

Ещё я отправил послание Гуре-Угольку, где призвал его к осторожности.

Регент ответил быстрее, чем я ожидал. После восхищения моими служебными талантами Чятан Тёай предложил мне отправить Хигу-второго в замок, где тот вернётся к своим прежним обязанностям палача. Лучшего наказания, писал регент, для хитрозадого мерзавца — клянусь, он так и написал: «хитрозадый мерзавец»! — не сыскать во всех законах и уложениях.

Что ж, приговор показался мне в высшей степени справедливым.

— И всё-таки почему? — спросила Ран.

Мы лежали в постели, усталые после супружеских утех.

Утехи были законными и разнообразными. Ран даже позволила себе мелкие вольности, которых я до сих пор не знал. Вольности пришлись мне по нраву. Похоже, женщины из шайки Гуры не только Каори обучали разным штучкам из своего обширного арсенала.

Лишь одно огорчало меня: кажется, я устал больше, чем жена. Старею, должно быть. Последние годы каждый месяц моей жизни, вернее, службы легко можно было засчитать за два, если не за три.

— Ты о Ханэдзи? О фуккацу, случившемся с ним?

— Да.

Я пожал плечами, стараясь не скинуть одеяло. В спальне было тепло, но при упоминании о недавнем перерождении, какому я к великому моему сожалению оказался свидетелем, мне почудились зябкие сквозняки, дующие из всех щелей.

— Дорогая, у меня есть двадцать восемь утомительных предположений, одно безумнее другого. И знаешь, что? Я склоняюсь к двадцать девятому, самому безумному из всех.

Ран теснее прижалась ко мне:

— Я бы хотела его услышать. Безумие всегда вдохновляло меня.

— Гонцы в преисподнюю, — сказал я.

— Гонцы?

Я уже поделился с женой размышлениями о гонцах, что преследовали меня в течение всей истории убийств и похищений. Она слушала внимательно, но думаю, рассказ не произвёл на Ран большого впечатления.

По-настоящему она заинтересовалась только сейчас.

— Гонцы, — напомнил я ей. — Убийца, сошедший после злодеяния в ад. Перерожденец, кто пережил фуккацу и через много лет умер. Люди, связанные с ними: родня, друзья, сослуживцы. После смерти они самим своим появлением докладывают в адской канцелярии: фуккацу свершилось, закон будды Амиды действует. Мы все участники, свидетели, гонцы.

— Мы жили не где-нибудь, — вспомнила Ран мои слова. — Мы жили в Чистой Земле.

— Да, жили в Чистой Земле. Гонец за гонцом. Но кто способен точно сказать, сколько гонцов нужно, чтобы ад и рай окончательно уверились в этом? Сказали в свою очередь: да, там, откуда явились эти люди, воистину Чистая Земля! Двое гонцов? Трое? Десять?

Я замолчал, размышляя. Жена не торопила меня.

— Княжич Мунэнобу в теле девицы Тиры. Фудзи в теле неизвестного парня, доставленного из наших краёв. Начальник Канасуку в теле бродяги Катацумури. Матрос Такахиро в теле Катацумури-второго. Возможно, этого числа гонцов было достаточно? И как итог — министр Ханэдзи в теле палача Хиги. Окинавец, возродившийся в теле другого окинавца. Возможно, закон будды Амиды распространился на Окинаву, потому что все они, а также свидетели произошедшего с ними, те, кто успел умереть за это время, подтвердили это в аду? И преисподняя отправила посыльного с докладом к будде?!

Я невесело засмеялся:

— Если фуккацу происходят одно за другим, если в королевстве Рюкю учреждена управа Карпа-и-Дракона, если гонцы подтверждают действие закона, а король Рюкю — вассал князя Сацума, пусть даже иногда он притворяется, что это не так… Что тогда? Разве здесь не самая настоящая Чистая Земля? Когда-то это должно было случиться. Так почему не сейчас?

— И что же нам делать? — прошептала Ран.

Я обнял жену. Я уже отдохнул в достаточной степени.

— Нам следует повторить то, что мы делали этой ночью. А если удастся, повторить снова и снова. Потому что чует моё сердце: в ближайшее время у меня будет столько работы, что я совсем выбьюсь из сил.

И я добавил, уже приступая к обозначенному занятию:

— Гура сказал, нас ждёт наводнение. Оно не ждёт, оно началось.

Ущербная монета луны висела над холмами. Притворяясь дятлом, лесным чиновником в темно-красной шапочке с полосками цвета корицы, ветер стучал в решётчатые рамы окон. Дятлы спят по ночам, забравшись в дупла деревьев, но ветру было плевать на правила и уложения.

Казалось, что далеко в горах бьют в барабаны, празднуя невесть что, и эхо долетает сюда.