<p>Арно Штробель</p><p>Заговор братства</p>

Этот человек уже несколько часов лежал на животе на крыше. Он увидел, как кардинал-протодьякон[1] появился на балконе Ватиканской базилики, и на лбу лежащего выступила испарина. Легкий сентябрьский ветерок показался ему прохладным. Мужчина выдохнул и на минуту закрыл глаза.

— Пожалуйста, Господи, не допусти, чтобы это был он! Только не он!

Взывающий к небу открыл глаза, и приятная темнота, как занавес, стала раздвигаться в стороны. Одна, две секунды — все тонуло в серых и белых тонах, затем взгляд снова стал ясным. На глаза навернулись слезы, но он их не почувствовал. Мужчина еще раз глубоко вдохнул и выдохнул. Это помогло — он взял себя в руки.

Человек прижал приклад оптической винтовки к плечу, и, подобно персту указующему, ее прицел двинулся вниз — за целью. Снайпер не слышал ничего, он словно был один во всем мире. Шум Вечного города, к которому он успел привыкнуть за несколько часов напряженного ожидания, куда-то пропал. Он не знал, то ли люди действительно замолчали, то ли просто звуки перестали быть слышимыми. Ему это было безразлично.

Мысли были четкими. «Дистанция между плечом и опорой, чтобы оружие могло поворачиваться, правильная. Ошибка возможна, если двинется плечо… У меня координация в крови и в плоти. Твои лакеи сумели меня хорошо научить, ты будешь гордиться мною».

В перекрестье оптического прицела попало что-то белое — это сильно увеличенный вырез внешней стены базилики. Он видел трещины, которые ее покрывали. Снайпер передвигал оружие вправо медленно, но у него было чувство, что здание мчится мимо его глаз со скоростью света. Потом он увидел того, кого ждал. Изображение сначала слегка задрожало и почти сразу стало спокойным. Мышцы медленно расслабились. Винтовка при этом не двигалась ни на миллиметр ни влево, ни вправо.

Одну ужасную секунду ему казалось, что он смотрит прямо в глаза кардинала. Когда высокопреосвященный сделал шаг к микрофону, его голова приподнялась под перекрестьем прицела. Снайпер тут же скорректировал движение. Как сквозь колебание защитного колпака, будто накрывшего его, он услышал голос старого человека, который, казалось, гремел над площадью Святого Петра:

— Я объявляю вам о большой радости. У нас есть папа.

— Имя! — кричала толпа.

— Скажи имя, — прошептал и он.

Мысли мелькали мимо, мимо, мимо — как вагоны длинного поезда, не проникая в сознание. Наконец, он услышал имя. Имя нового папы.

Чувства захлестнули. Еще минута, и он бы прыгнул вниз и закричал на весь мир:

«Вы безумцы! Вы даже не подозреваете, что сделали!»

Но это ничего бы не изменило. Результат оказался бы столь же малым, как в прошлом.

И снова мысли. «Ты, наверное, сидишь дома перед телевизором. Смотришь на цель своих мечтаний. Ваших мечтаний. Еще не на цель, но вскоре она появится. А я…»

Толпа ликовала.

Лицо, которое он хорошо помнил, показалось рядом с кардиналом-протодьяконом. Времени не оставалось.

Наступил момент истины. Усилием воли он освободил свой разум от всех не имеющих значения мыслей. Полный достоинства, новый папа улыбался у микрофона и готовился дать народу свое апостольское благословение. Перекрестие оптического прицела уперлось прямо в морщины на лбу. Указательный палец лег на спуск. Снайпер задержал дыхание.

Одна жизнь ради жизни миллионов. Господи, прости меня! Его правое плечо слегка дернулось от отдачи при выстреле. Одетый в белое мужчина в ложе рухнул, как марионетка, нитки которой обрезали. Несколько секунд над площадью Святого Петра висела абсолютная тишина, а потом над ней пронесся крик ужаса.

Он положил винтовку, но сам остался в той же позе, что был, — на животе.

Мужчина попал и ни секунды не сомневался в том, что выстрел был смертельным. Он медленно приподнял голову и положил ее на локоть. Его тело свела сильная судорога.

Снайпер сидел с опущенной головой, прислонившись спиной к каменному столбику, и ждал. Они пришли очень быстро. Когда первые из них влезли на крышу колоннады, он тотчас поднял руки. Нечеловеческим усилием воли подавил свои эмоции и сконцентрировался исключительно на настоящем. Застрелить его карабинеры не могли, он нужен был только живым. Причем нужен многим. Они остановились в двух метрах, не решаясь подойти ближе. На него направили по меньшей мере десять автоматов. И все, кто их держали, были в простой форме без знаков различия.

«Специальный корпус полиции», — услужливо подсказала его память. Да, память была профессиональная.

Один из мужчин — маленький, мускулистый, с ледяными голубыми глазами — повелительно махнул рукой. Под высоко засученными рукавами его рубашки были видны вздувшиеся вены. Тотчас все затихло.

Голубоглазый что-то резко сказал по-итальянски. Снайпер пожал плечами и покачал головой в знак того, что он не понимает.

Не выпуская из рук оружие, человек с ледяными глазами указал им на место перед собой. Он понял — лег на живот, широко раскинув ноги, а руки прижав к голове. Его обыскали — со знанием дела. Снайпер снова закрыл глаза.

И снова мысли. «Они не могут меня застрелить. Я им нужен живой».

Послышались быстро приближавшиеся шаги. Его укрытие обнаружили и другие «специалисты». Да, собственно, укрытием то место, откуда он стрелял, назвать было нельзя. «Скоро на крыше негде будет повернуться», — пришло ему в голову. Его схватили и рывком поставили на ноги. Лица стоявших вокруг должны были бы оставаться бесстрастными, все-таки профессионалы, а они горели ненавистью. Казалось, полицейские не совладают с собой и бросятся на него. Бросятся и разорвут на части.

«Вы ненавидите меня и при этом не подозреваете, от чего я вас спас, — думал он. — Да и что вы можете подозревать…»

Голубоглазый, который явно был командиром, что-то снова прорычал, хотя знал, что снайпер его не понимает. Наконец двое полицейских надели на него наручники и потащили за собой.

* * *

— Кто вы? Почему вы это сделали? Да говорите же наконец!

Он сидел в маленькой комнатушке. Обстановка в ней была спартанская — кроме того стула, на который швырнули его, еще один простенький стул за письменным столом и низкая коричневая металлическая этажерка у стены рядом с дверью. Через единственное маленькое окошечко в помещение проникало очень мало солнца, а неоновые лампы у потолка освещали его холодным отталкивающим светом.

Сначала комната была переполнена взволнованными, говорившими друг с другом мужчинами, по большей части в форме итальянской полиции. Его еще раз обыскали и не отказали себе в удовольствии — несколько раз ударили. Потом все ушли, и в комнате остались только четверо карабинеров и мужчина в сером костюме. Он очень хорошо говорил по-немецки, итальянский акцент был едва уловим. Снайпер слышал, как один из полицейских назвал этого знатока языка Шиллера по имени — Росси.

На вид Росси было около пятидесяти. Квадратное лицо, черные вьющиеся волосы, слегка тронутые сединой. Взгляд суровый и безжалостный. Росси так низко наклонился к нему, что их лица оказались всего лишь на расстоянии нескольких сантиметров одно от другого, так что рассмотреть была возможность. От него исходил горький холодный запах сигарет.

— Мне сначала нужно поговорить с епископом Корсетти. — Это все, что он мог сейчас сказать Росси. — Потом я расскажу то, что вы захотите узнать.

Ответом был удар в лицо. Из нижней губы потекла кровь. Покачав головой, Росси отвернулся и что-то сказал одному из карабинеров — толстому, форменная рубашка обтянула живот и чуть не лопалась. Тот какое-то время постоял в задумчивости, а затем так же задумчиво вышел из комнаты. Лицо Росси снова приблизилось к нему.

— Больше всего мне хочется вытащить вас на площадь Святого Петра и отдать толпе, — прошипел знаток немецкого языка. — Вы представляете, что сделали бы с вами люди? Вы понимаете, что натворили, безумец?

— Он мертв?

Снова удар. Теперь по носу, да с такой яростью, что он вместе со стулом опрокинулся назад. Падая, снайпер подумал, что Росси сломал ему нос. Он ударился затылком о деревянный пол, и на секунду перед глазами замельтешили черные точки. Он максимально сконцентрировался, чтобы не потерять сознание. В это время кто-то схватил его за волосы и дернул голову вверх. Ну что значит кто-то? Снова Росси, и опять его лицо совсем рядом.

— Да! Папа Григорий Семнадцатый убит. — Крупные, правильные черты Росси исказились от ярости. — Застрелен безумцем. Он пробыл папой меньше часа.

Внезапно чужая рука резко оттолкнула его голову, и она снова сильно стукнулась об пол. Теперь черных точек на выбеленном потолке затанцевало без счета. Только не потерять сознание, заклинал он себя, пытаясь сосредоточиться на чем-то, найти нечто, что могло помочь удержать ясность мыслей, и он не провалился бы в темноту.

С правой стороны мигали неоновые лампы. Резкий свет бил в глаза. Когда он попытался отвернуться, его мозг буквально пронзила молния. Любое движение было мучением. Он снова закрыл глаза. Да, он убийца, причем жертва его не кто-нибудь, а новый папа. Но главное не в этом. Главное в том, что он освободился от груза, бесконечно долго давившего на него.

Мир стоял у края пропасти и не подозревал об этом. Он не знал, будет ли того, что он сделал, достаточно, чтобы избежать несчастья, но сделал все возможное. Однако какой ценой?

Его больше не трогали, и снайпер продолжал лежать на полу с закрытыми глазами. Весть подал слух — он услышал, что двери открылись и кто-то вошел в комнату. Кровь из разбитого носа попала в уши, и он слышал неясно, но голосов было несколько. Двое карабинеров рывком подняли его, подняли и стул. Толстый карабинер вернулся в комнату и тихо разговаривал с Росси, но при этом смотрел прямо на арестованного. Росси прошипел что-то по-итальянски и покачал головой, как будто не мог поверить в то, что только что услышал. Затем обернулся и тоже вперил в него взгляд — в глазах можно было прочесть многое, и не последнее слово в этом списке было «отвращение».

— Его преосвященство епископ Корсетти готов выслушать вас, — сказал он. — Он будет здесь через несколько минут. Если бы речь шла обо мне…

— Я должен говорить с ним наедине, — не дал ему договорить снайпер. И так ясно, что было бы, если бы речь шла о нем…

Руку, снова поднявшуюся для удара, удержал сзади молодой карабинер. Росси резко обернулся и с бешенством посмотрел на него. Карабинер побледнел. Он понял, что такое вмешательство принесет ему много неприятностей, и тем не менее выдержал взгляд. Росси опустил кулак.

Снайпер с интересом и даже с благодарностью посмотрел на молодого полицейского, но тот предпочел не заметить его взгляд. Видимо, его чувства к человеку, который только что убил папу, тоже были далеки от приязненных. Просто он умел владеть собой.

Больше Росси не смотрел на него. Он повернулся спиной и сел на край письменного стола. Взгляд его был устремлен на противоположную стену. Закурил. Над его головой плыл синий дым, поднимался выше и достигал неоновых ламп, а потом растворялся.

В комнату вошли другие карабинеры. Он смотрел на новые лица и на каждом видел одинаковую смесь печали и гнева. Появился пожилой человек в форме, лысый. Подошел к нему и плюнул под ноги. Да, с эмоциями они не справляются… При этом лысый прошептал несколько слов по-итальянски, но он их, конечно, не понял. Было похоже на то, что этот человек проклинал его. Может, попросить Росси перевести?

Послышались торопливые шаги, и в комнату вошел высокий священнослужитель — епископ Леонардо Корсетти. Увидев, кто сидит на стуле, он застыл как вкопанный. На какое-то мгновение он не совладал с мимикой. Но это было действительно мгновение, может быть секунда. Епископ повернулся к Росси и сказал ему по-немецки:

— Этого человека били. Очевидно, это сделали вы. Не будете ли вы так добры вытереть ему лицо?

Росси что-то прошипел своим подчиненным — по-итальянски. И ему вытерли мокрой тряпкой кровь с лица, причем полицейский — толстяк в тесной форме — не преминул надавить на разбитый нос. Боль опять отдавалась вспышками молнии в голове, но он перенес ее молча. Его посадили. Он смотрел прямо в глаза церковного иерарха. Сел и епископ, причем стул для него поставили так, что они располагались на расстоянии приблизительно двух метров друг от друга.

— Сын мой, ты хотел говорить со мной, — мягко сказал церковнослужитель. — Почему именно со мной?

Легкая дрожь в его голосе позволяла чувствовать, что для него значило сидеть лицом к лицу с убийцей папы.

— Ваше преосвященство, я должен говорить с вами наедине. Это действительно важно. Жизненно важно.

— Ни в коем случае, — вмешался Росси.

Епископ умиротворяюще поднял руку. «Странно, — подумал снайпер. — Его взгляд, несмотря на большую боль — это видно, — нельзя назвать злым».

— Почему ты хочешь говорить со мной наедине?

Он минуту помолчал, а потом сказал:

— Я хочу исповедоваться!

Корсетти кивнул:

— Это не возбраняется.

— Ваше преосвященство, я не позволяю, — взорвался Росси. Он уже не мог стоять на одном месте. Но комнатушка была слишком мала, и его передвижения в ней больше всего напоминали метания разъяренного тигра в клетке. — Этот человек безумен.

Епископ встал.

— Если Божие дитя хочет спасти свою душу, я помогу ему. Этого не может мне запретить никто. Оставьте нас.

У Росси побелели губы, и он сжал их так крепко, что они разделили его лицо, подобно тонкому мазку, на две неравные части. Он сказал что-то одному из полицейских. Тот, достав из внутреннего кармана формы несколько специальных ремней, подошел к арестованному и крепко привязал его к стулу.

Ремни врезались в руки и ноги, и он подумал, что кровообращение может нарушиться, но разве это сейчас что-нибудь значило?

Удостоверившись, что он лишен возможности двигаться и уж конечно не встанет, карабинеры вышли. Росси еще раз обернулся, мрачно посмотрел на снайпера и сказал, обращаясь к епископу:

— Я буду за дверью.

Потом ушел и он. Едва дверь закрылась, привязанный к стулу человек заговорил.

— Ваше преосвященство, пожалуйста, посмотрите на меня, — сказал он заклинающе. — Вы меня знаете. Вы меня помните?

С лица епископа исчезли все краски. Он приложил руку ко рту и в ужасе уставился на того, кто был перед ним.

— Боже милостивый! Ты…

Священнослужитель рухнул на стул. Он помотал головой, как простой смертный. Теперь и его мозг пронзила молния.

— Пожалуйста, не задавайте сейчас никаких вопросов. Просто выслушайте меня. Они не могут даже представить, насколько это важно. Вы бывали на Виа дель Фалько вблизи площади Святого Петра?

Епископ кивнул.

— Хорошо. На перекрестке Виа дель Фалько и Борго Витторио есть маленький продуктовый магазинчик, он принадлежит одному старому синьору. Там я оставил для вас ящик, — снайпер говорил быстро, опасаясь, что Росси может появиться в любой момент. — Пожалуйста, возьмите этот ящик и просмотрите его содержимое. Один вы можете решить, что с ним делать. Но торопитесь. Пропажу скоро заметят и не остановятся ни перед чем, чтобы вернуть содержимое этого ящика. Поверьте, это чрезвычайно важно и позаботьтесь о том, чтобы с вами был автомобиль. Ящик тяжелый. Да, я пообещал хозяину вознаграждение, если оставленное на хранение заберут. Вы это сделаете, ваше преосвященство?

Епископ долго смотрел на него. Этот взгляд было сложно истолковать.

— Почему ты сделал то, что сделал?

— Заберите ящик. Вы получите точный ответ на этот вопрос. Сделаете?

Странный взгляд не менялся.

— Ты хотел исповедоваться, сын мой.

* * *

Когда епископ Корсетти, оповестив о себе звоном колокольчика, как и любой другой покупатель, вошел в маленький магазинчик, ему понадобилось несколько минут, чтобы глаза привыкли к слабому освещению.

Свет поступал в лавку только через деревянные жалюзи, и его могло бы быть побольше.

Джузеппе Лазетти — хозяин — стоял за прилавком и явно был погружен в свои мысли. Но старик быстро очнулся и с интересом посмотрел на церковнослужителя с густыми седыми волосами. Эти высокопоставленные синьоры из Ватикана никогда еще не заходили в его маленький магазинчик. Что им здесь делать? Вот этот, скажем, зачем пришел? Может быть, это как-то связано со вчерашним покушением на папу, ставшим фатальным?

Все только об этом и говорят. Но он-то, Джузеппе, что может сказать? Он старый греховодник — последний раз был в церкви двадцать лет назад. Но ленивые мысли хозяина лавочки перешли в деловитые хлопоты, как только епископ спросил его об ящике, оставленном на хранение. Да, ящик есть. Сейчас он его вынесет. Джузеппе зашел за полки и через низкую дверь прошел на жилую половину.

Пока звуки, раздающиеся оттуда, говорили о том, что в комнате что-то двигают, Корсетти оглядел лавку. Старые, забитые пакетами с пастой и консервами деревянные полки, за которыми в некоторых местах были видны выцветшие обои… Вообще, магазинчик выглядел так, словно время здесь остановилось. И епископ вдруг вспомнил, как он был священником в маленькой деревне на Сицилии и главными его заботами были мысли о своей пастве. Почему незамужняя Джульетта Корино не хочет назвать имя отца своего ребенка? Как убедить Паоло Веретто, что есть лучшие аргументы в споре с женой, чем поставленный ей под глазом синяк?

Боже, когда все это было? Прошло много лет. А вот после убийства святого отца миновали всего сутки, и сейчас он, Корсетти, получит ключ, который откроет тайну этого покушения.

Его мысли прервало оханье старика. Джузеппе втащил в лавку картонную коробку размером с маленький чемодан.

— Вот ящик, ваше преосвященство. Тот самый, который молодой немец оставил здесь пару дней назад. Я его хранил, как зеницу ока.

В ожидании вознаграждения Джузеппе беспрестанно кивал и потирал руки.

Епископ со смешанным чувством посмотрел на широкую черную клейкую ленту, которой была перетянута коробка. Найдет ли он ответ на вопрос, который со вчерашнего дня задает весь мир, когда отклеит ее и откроет ящик? А может быть, там ответы даже на вопросы, мучающие его в последние годы?

— Большое спасибо за ваше старание. Я смогу его нести?

— Конечно, ваше преосвященство. Он тяжелый только для такого старого больного человека, как я. Ревматизм, скажу я вам, это такая пакость. У меня нет денег, чтобы оплатить дорогие лекарства… Вам что-либо говорили о маленьком э… О маленьком вознаграждении за мои труды?

Корсетти кивнул. При этом он думал: «Убит его святейшество, а мир людей продолжает крутиться и дальше вокруг их маленьких забот».

Епископ вложил старику в руку несколько купюр. Джузеппе их сразу пересчитал. Его глаза расширились, он засиял.

— О, ваше преосвященство, будьте благословенны. Я помолюсь за вас вечером и за умершего святого отца тоже, — в подтверждение своих слов он перекрестился.

Несколько раз поклонившись, Лазетти забежал вперед и открыл епископу дверь. Опять звякнул колокольчик. Ящик был тяжелым, но несколько метров до ожидавшего такси с ним можно было пройти.

Корсетти вышел под лучи яркого послеобеденного солнца. На мгновение оно ослепило епископа, и он закрыл глаза.

* * *

Парализующий ужас казался всеобщим. Тем не менее в Ватикане уже должны были начаться приготовления к траурной церемонии. Члены курии[2] не могли прийти в себя, они пребывали в отчаянии. Необычные происшествия, случившиеся в недавнем прошлом, были черными тучами, собравшимися над Ватиканом, а убийство только что выбранного папы — ударом грома из этих туч. Кажется, Господь подверг своих чад суровому испытанию.

Тысячи соболезнований поступали в Ватикан со всего мира. Газеты были переполнены сообщениями из разных источников — хорошо информированных и не информированных вовсе. И вопросы, вопросы, вопросы… Есть ли связь между убийством главы церкви и таинственными событиями, происходившими с его предшественником? Принадлежал ли немец, совершивший покушение, к объединению фанатиков? Одна газета заявила, что он принял ислам и это был удар по неверным. Бундесканцлер собрал рабочую группу — своего рода кризисный штаб, так как Германия посчитала нужным обозначить свою позицию. Немцы предложили оказать помощь при расследовании этого страшного преступления. В Рим вылетели сотрудники особого подразделения полиции и служащие федерального криминального департамента.

Епископ Корсетти шел по узким улицам Ватикана. Везде стояли небольшие группы священнослужителей, которые тихо беседовали друг с другом. Они замолкали, когда его преосвященство подходил к ним близко и сдержанно их приветствовал. Безутешными выглядели не только люди, но и здания; казалось, им тоже передались отчаяние и печаль. Жизнь в Ватикане словно замерла перед лицом полного непонимания случившегося.

Вероятно, он скоро сможет что-то понять. Так думал Корсетти по дороге к своему дому. Там находится таинственный ящик.

Епископ вошел в свою маленькую квартиру и остановился в прихожей, прислонясь спиной к двери. Это было как бы знаком того, что за ним никто не последовал. Он один.

Ящик стоял на письменном столе. В квартире была хорошая звукоизоляция, и стояла такая тишина, что собственное дыхание показалось епископу очень громким. Пугающе громким. Какое-то давящее чувство, его трудно было назвать интуицией, говорило епископу, что содержимое этого ящика раскроет ему не только причины убийства папы.

Корсетти почувствовал, что, когда он оторвался наконец от двери и пошел к своему письменному столу, его сердце стало биться сильнее. Он взял серебряный нож для бумаги и, немного помедлив, разрезал черный скотч.

Епископ медленно снял крышку и бросил первый взгляд на содержимое. Там лежали четыре толстые книги в красном бархате. Формат обычного фотоальбома, однако несколько толще. На обложке верхней золотыми буквами было вытиснено «Проект С». Нет, книг было не четыре, а пять — в самом низу лежала еще одна, черная.

Руки его преосвященства слегка дрожали. Корсетти взял верхнюю книгу, открыл и на первой странице прочитал выведенное крупным почерком — «Проект Симон III 74–78».

Цифра 78 была зачеркнута карандашом.

Симон!

Он задумчиво смотрел на страницу. На ней друг за другом были написаны ряды колонок цифр. Их было больше сотни, а за ними, в отдельном разделе, кто-то дописал еще цифры. Цифры были от единицы до пятерки, причем двойка и тройка встречались чаще всего. В конце было дописано: 74 / актив. Корсетти листал дальше. На следующей странице — она была озаглавлена 74/X — епископ снова увидел колонки цифр, но без приписок.

Корсетти открыл книгу посередине. Эти страницы были исписаны убористым почерком. Перед началом цифр стояла дата. Казалось, что здесь речь шла о чем-то вроде дневника.

Напрягшись, он пробежал первые строчки.

2 октября 1979 года

ОБЩЕЕ — разговор с полковником К., предпосылки для новых приобретений его компании хорошие. Посоветовал К. быть осторожным. Случай Хельги С. еще слишком свеж в памяти.

Симон — успех при посвящении. Должен быть посвящен, в епископы. Проблема с Кинслером обостряется. Больше непереносимо. Поручение X. на завтрашнем заседании.

Налог Симона в сентябре: 645 345,65 немецких марок.

20 октября 1979 года

ОБЩЕЕ — к. б. В.

Симон — поручение X. касательно Кинслера принято с одним голосом против, поручение дано.

С 6 на время промахнулся.

Корсетти захлопнул книгу и задумался. Он ничего не понимал. Вероятно, что-то сможет объяснить другая книга. Епископ положил просмотренный том на стол и стал доставать из ящика оставшиеся. Он вытащил еще три красных фолианта и оцепенел. На черной кожаной обложке последней книги блестела металлическая свастика. Его преосвященство взял том в кожаном переплете. Медленно встал, не выпуская книгу из рук. Он не мог оторвать взгляд от блестящего металлического символа, на который падали лучи заходившего солнца.

В этом было что-то странное.

Когда его глаза пробежали по линиям, он понял, что ему мешало. В каждом углу там, где они образовывали прямой угол, стояли черные круги. Это не крылья свастики. Если смотреть на эти добавленные кружочки, получался крест.

Взгляд епископа был прикован к обложке книги. Он медленно подошел к удобному креслу в углу рядом с торшером. Сел. Мысли вихрем пронеслись в его голове, однако это были, пожалуй, не мысли, а их обрывки — ни одна из них не образовывала достаточно крупного фрагмента для того, чтобы его преосвященство мог сосредоточиться и что-либо понять.

Епископ Корсетти положил книгу на колени и, смежив веки, откинулся на спинку кресла.

— Господи, что ты взваливаешь на меня? Что бы я ни нашел здесь, дай мне мудрость и силу понять это и использовать Тебе на благо.

Он открыл глаза и распахнул книгу. И в ней на первой странице было написано «Проект Симон», но на этот раз никаких добавок не оказалось.

Колонки с цифрами на следующих страницах отсутствовали. Сразу начинались записи.

Кимберли, понедельник, 21 января 1949 года. Сегодня великий день. Начало новой эры…

…Южноафриканское солнце не знало жалости ни к людям, ни к животным, ни к природе. Нынешним летом оно, видимо, твердо решило высушить в этой части земли влагу до последней капли. Уже несколько дней солнце демонстрировало всю свою силу. Оно, казалось, выискивало малейший признак любого облака, чтобы тут же уничтожить его до того, как мог пролиться дарящий жизнь дождь.

Пятьдесят мальчиков сидели, обливаясь потом, на простых деревянных стульях в большой комнате. Четыре вентилятора пытались бороться с горячим воздухом, но толку от них было немного. Стулья стояли двумя блоками, по пять в каждом ряду, друг за другом. Между ними был широкий проход.

Мальчики ждали человека, который должен был рассказать им об их будущем. От родителей они знали только то, что им оказана большая честь и что здесь, в Южной Африке, будет заложен фундамент их фантастически успешного будущего. Расставаться с домом и родиной было нелегко, но перспектива отправиться за приключениями в далекую страну — прямо в Африку! — оказалась очень заманчивой.

В комнате были и взрослые. Они группой стояли около белой стены и время от времени призывали мальчиков к тишине. Успеха эти призывы не имели. Отовсюду слышались возбужденные голоса и смех. И действительно, не могут же дети сидеть замерев.

Их глаза то и дело обращались к очень большому, почти двухметровому металлическому символу, прикрепленному на светлых досках передней стороны комнаты. Мальчишки шепотом высказывали предположение, что могут означать круги в углах черной свастики.

Двустворчатая дверь открылась неожиданно. В комнату вошел мужчина в белом льняном костюме. На вид ему было лет пятьдесят. Разговоры и смех мгновенно стихли. Пятьдесят пар глаз сошлись на высокой фигуре. Человек размеренным шагом прошел между рядами и занял позицию; с которой был виден всем. А вентиляторы все гудели, продолжая свою бессмысленную работу…

Несколько секунд он внимательно смотрел на сидевших перед ним. Взгляд у него был совсем другой, не похожий на взгляд тех, кто стоял у стены. Оценивающий и любопытный, властный и вместе с тем не неприятный. Мужчина кивнул. То, что он увидел, казалось, понравилось ему.

— Доброе утро, мои юные господа, — сказал он. — Надеюсь, что вы не очень утомились и ваше путешествие было приятным. Я приветствую вас и желаю, чтобы, несмотря на жару, вы чувствовали себя здесь хорошо.

Официальное начало речи заставило мальчиков, одного за другим, смущенно улыбнуться. Мужчина обращался к ним, как к настоящим взрослым.

— В ваших взглядах я вижу нетерпение. Вы хотите наконец узнать, почему вы здесь. Не стану тянуть с объяснениями. — Он улыбнулся, и улыбка была искренней и доброжелательной. — Меня зовут Герман фон Зетлер. Больше обо мне вы узнаете, вероятно, чуть позже.

Улыбка пропала, и голос стал предельно серьезным:

— Вас выбрали из тысяч молодых людей, и сделано это потому, что нам нужны лишь лучшие. Вы все немцы. Все католики. Вам всем тринадцать-четырнадцать лет. Вы дети достойных родителей. Вы обладаете особыми чертами характера и далеко превосходящими средний уровень умственными способностями. Вы оказались здесь, вдали от родины и друзей, и ничего не знаете о том, какое будущее вам уготовано. Я расскажу вам о том, что вас ждет.

Фон Зетлер снова улыбнулся, но взгляд у него оставался очень внимательным.

— Сегодня и завтра я побеседую с каждым из вас. После этого вы сможете еще раз подумать, а потом скажете мне, правильным или неправильным было решение ваше и ваших родителей. Если у вас сложится мнение, что вы не сумеете в будущем сделать то, для чего мы вас выбрали, вы сможете тотчас уехать и обо всем забыть. Если же вы решите в пользу нашего дела и возьмете на себя ответственность за него перед всем миром, это будет необратимо. Вы ведь знаете историю? Рассматривайте это как клятву, которые дают братья, вступающие в орден.

Он обменялся взглядами со стоявшими у стены, откашлялся и засунул руки глубоко в карманы своих льняных брюк.

— Вы получите уникальное образование. Вас ждет ответственное задание, такое, какое мало кому выпадает на долю. У вас будут большие деньги. Вы можете спасти мир. Есть ли на данный момент кто-то среди вас, кто хотел бы уйти отсюда?

Большинство мальчишек, конечно, были смущены тем, что происходило, но руку не поднял никто.

Герман фон Зетлер довольно улыбнулся.

— Тогда, пожалуйста, сейчас скажите все: я готов.

Послышалось нестройное бормотание, и фон Зетлер удивленно поднял брови.

— Я ожидал ответа полсотни молодых людей. То, что слышу сейчас, это писк из классной комнаты пансионата для девочек. Прошу встать!

Голос его внезапно стал резким, и комната тотчас наполнилась шумом отодвигаемых стульев.

— А сейчас я хотел бы услышать из пятидесяти глоток, что вы готовы.

— Я готов!

Получилось не синхронно, но очень громко.

Фон Зетлер улыбнулся и сказал:

— Садитесь. — Он дождался тишины и продолжил: — Несколько влиятельных людей около года назад основали братство Симона. Я тоже являюсь его членом. Имя Симон, ставшее нашим названием, восходит к библейскому Симону, который хотел получить от Петра божественный дар за плату. Потом это понятие стало обозначать продажу духовного поста, церемонии или священного предмета. Как и название братства, мой титул, как и титул всех будущих руководителей братства Симона, напоминает о библейском Симоне. Сегодня такого человека назвали бы волшебником — магом. — Он сделал паузу, чтобы и имя, и информация запомнились. — На стене вы видите наш символ. Он напоминает свастику. Она — символ действий человека, который был неразрывно связан с нашим братством и безоговорочно разделял нашу идеологию.

Фон Зетлер с интересом наблюдал за реакцией молодых людей при упоминании Адольфа Гитлера. Он делал выводы. Потом продолжил:

— Если вы присмотритесь, то поймете, что отдельные линии прерываются, и от этого символ в целом становится другим. Точно так же, господа, наш путь не тот, по которому шел фюрер, и результат его будет совсем не таким. Наша цель — объединить все народы мира, черных и белых, богатых и бедных, потому что это единственная возможность жить в мире друг с другом и избежать еще одной мировой войны. И руководить этим должны мы.

Мальчики казались растерянными. Руководить? Разве попытка руководить миром не закончилась недавно самым жалким образом? Неужели снова война? Смерть и бедствия? Голод? Ночи в бомбоубежище? Страх, пронизывающий до мозга костей? И неизвестно, будешь ли ты жив через несколько минут. А когда выходишь из бомбоубежища, мир каждый раз меняется, и все время к худшему.

Герман фон Зетлер, кажется, понял чувства мальчишек. Он успокаивающе поднял руку и спокойно произнес:

— Позвольте мне дать небольшое объяснение, чтобы вы поняли, о чем идет речь. Вы все пережили ужасы войны и постыдное поражение нашей страны. Я сам сражался за родину. Я служил в войсках СС. Когда большая часть нашей старой гвардии пала на Восточном фронте, высокие требования для приема в это элитное подразделение изменились. Дорога была открыта практически каждому. В тысяча девятьсот сорок четвертом году нас было шестьсот тысяч. Однако кое-что нужно учесть.

Он вытащил из кармана записную книжку, полистал и прочитал:

— В СС служили голландцы, британцы, швейцарцы, норвежцы, датчане, финны, шведы, французы, латыши, эстонцы, украинцы, хорваты, фламандцы, валлийцы, боснийцы, итальянцы, албанцы, татары, азербайджанцы, румыны, болгары, русские, венгры и даже несколько индийцев. Но, конечно, высшее руководство всегда было и оставалось немецким.

Записная книжка снова отправилась в карман.

— Что я этим хотел сказать? Умные головы, а к таковым я причисляю всех находящихся здесь, могут сделать выводы из прошлого. Во-первых, вполне возможно объединить очень много народов, может быть, даже все, под одним руководством. Во-вторых, и это главное, война — самая плохая возможность для этого.

После этих слов все молодые люди облегченно вздохнули и стали переглядываться.

— Господа, первоначальные мысли фюрера были гениальны, но в конечном счете он так и остался всего лишь ефрейтором. У него была прекрасная цель, он располагал большими силами, но, к сожалению, у него не хватило ума распознать, что самый короткий путь очень редко бывает самым лучшим. Есть другой путь, идя по которому нельзя достичь цели за несколько лет, зато он обещает безусловный успех.

Фон Зетлер обернулся и посмотрел на символ братства. Он стоял спиной к мальчикам, неподвижно, как будто молился изображению, похожему на свастику. Тишина накрыла комнату, даже вентиляторы как будто поняли значимость происходящего. Через минуту он обернулся и продолжил громко говорить. Это было так неожиданно, что некоторые мальчики испуганно вздрогнули.

— С этого момента в игру вошла церковь. Почему церковь, спросите вы? Объясняю.

Черчилль, Гитлер и, как их там всех зовут, остальные великие люди могут бесконечно долго болтать, но едва они совершают фатальную ошибку, их забывают, и они вместе со своей политикой уходят в небытие. А вот члены папской курии, господа с золотыми крестами на груди, десятилетиями остаются на своих местах. Их избрание нельзя отменить, их нельзя лишить власти, для них не представляет опасности никакой государственный переворот. Только по достижении определенного возраста их заменяют более молодые, но они выходят из тех же рядов. Они столетиями продолжают вести одну и ту же политику. Они правят трехстами шестьюдесятью миллионами католиков во всех уголках земли. Их владения, разбросанные по всему миру, стоят огромных денег. Господа, прошлое ясно доказало, что книга истории пишется не войнами, а также не деньгами и не экономическими законами, но верой.

По-настоящему могущественные люди мира не марионетки, которых называют президентами или главами правительств. Действительную, реальную власть удерживают в своих руках старики, одетые в шелковые сутаны. При их появлении люди падают на колени, причем добровольно, даже не рассуждая. Они даруют верующим прощение их маленьких грехов, а сами делают большую политику.

Фон Зетлер снова сделал короткую паузу. Скользнул взглядом по мальчикам, сидевшим неподвижно. Они слушали. Внимательно.

— Церковь давно нажила огромные деньги, еще торгуя индульгенциями и реликвиями, и с тех пор она постоянно увеличивает свое состояние. Мы позаботимся о том, чтобы это состояние и, как результат, его экономическая и политическая власть применялись с умом.

Если вы останетесь здесь, то со следующей недели будете посещать занятия в основанном специально для вас немецком интернате. Там вас будут готовить к выполнению великой миссии. Потом ваши пути разойдутся, но цель у всех останется одна. Вы будете изучать в разных университетах теологию и готовиться получить сан священника. Это часть вашего задания.

Мальчики слушали, затаив дыхание.

— В течение всего этого времени рядом с вами постоянно будут находиться люди, к которым вы днем и ночью сможете обратиться с любыми вопросами и проблемами.

Получив отличное образование и такую поддержку, вы будете готовы к блестящей карьере в церковных организациях, и ничто больше не будет стоять у вас на пути.

С нашей помощью некоторые из вас достигнут высших ступеней в римской курии. Вы избраны для того, чтобы однажды получить эту власть в свои руки.

Потом вы используете ее для того, чтобы реформировать церковь по нашему разумению. С властью и деньгами католической церкви мы объединим верующих всего мира в единую нацию. Под нашим руководством.

Фон Зетлер сделал красноречивую паузу.

— С вами во главе.

И снова пауза. Длинная.

Когда он продолжил, голос стал тише, в нем послышалась новая нотка — почтение:

— Вы будете править миром!

Как по неведомо кем отданной команде сразу после этих слов дверь распахнулась. Вошли мужчины, много, одеты все одинаково. Сколько их? На этот вопрос ответ последовал незамедлительно:

— У каждого из вас будет спутник, который отправится с вами и отныне станет помогать вам во всем.

Голос фон Зетлера стал громче.

— Напоминаю, что я встречусь и буду разговаривать с каждым из вас. Я хочу в этой беседе наедине услышать ваше искреннее мнение, а не результат групповой дискуссии. Ваше решение слишком важно, поэтому его должны принять вы сами. Никто не должен влиять на вас. И вот еще что. Если кто-то захочет выпить пива или выкурить сигарету, обратитесь к своему спутнику, и вы все получите.

Мальчики не верили услышанному. Пиво? Сигареты? Если бы их матери дома застали их с этим… А если бы отцы…

Чуть позже над большой посыпанной песком площадкой главного здания, построенного в форме буквы U, поднялись маленькие облачка голубого сигаретного дыма.

* * *

Разговоры с мальчиками протекали по одному образцу. Спросив имя, фон Зетлер задавал общие вопросы о том, чем они занимались в свободное время, какую профессию хотели получить, и об их отношениях с родителями. После шли другие вопросы — он хотел узнать, что они думают о бесславно закончившейся войне, национал-социализме, его вожде и о церкви. Во время разговора он делал пометки в маленькой коричневой книжке.

Минут через пятнадцать он задавал заключительный вопрос:

— Петер Федершпиль, вы готовы бесповоротно и окончательно принять решение и служить нашему делу?

— Да.

— Тогда встаньте, поднимите правую руку и повторяйте за мной. Я, Петер Федершпиль, клянусь, что все время верно и искренне буду служить делу симонитов. Я стану послушным учеником и в любое время готов буду отдать, согласно клятве, свою жизнь за дело симонитов.

После того как присяга была принесена и подготовленный документ с тем же текстом подписан, по вызову фон Зетлера в комнату входил спутник мальчика и уводил его. Так повторилось и десять раз, и двадцать…

Был уже вечер. Светловолосый мальчик, тихо сидевший на деревянном стуле, был предпоследним в этот первый день.

Как и каждый раз до этого, фон Зетлер сначала несколько секунд изучал сидевшего перед ним. Большинство мальчиков при этом глядели в пол или с интересом оглядывали мебель в уютно обставленном кабинете. Этот был другим. Он упрямо выдержал испытующий взгляд холодных серых глаз.

— Как вас зовут? — спросил его фон Зетлер.

Мальчик бросил быстрый взгляд на письменный стол, на котором лежала желтая папка. На обложке было написано его имя. Он указал глазами на папку:

— Фридрих фон Кайпен.

Фон Зетлер оценил маленькую провокацию.

— Фон Кайпен, верно. Ваш отец уважаемый человек.

— Он стар и еще не понял, чем закончилась для Германии война, — сказал Фридрих очень твердо.

Глаза фон Зетлера превратились в щелки.

— Что вы имеете в виду, фон Кайпен?

— Он живет в мире идей национал-социализма и не хочет воспринимать то, что Третий рейх ушел в прошлое.

— Это суровые слова! Вы так не любите отца?

— Нет, я его люблю, но не уважаю.

— А каким он должен быть, чтобы заслужить ваше уважение?

— У вас есть сын?

Фон Зетлер удивленно поднял брови.

— У меня нет детей. Не было времени создать семью. Война и дело, которому я служу, потребовали меня целиком. Но что общего это имеет с моим вопросом?

— Он, безусловно, уважал бы вас.

— Это интересно! Что же во мне есть такого, что заставило вас за короткое время прийти к такому выводу?

— Я считаю, что вы человек слова. И дела.

— Значит ли это, что вы готовы служить моему делу?

— Да, — ответ Фридриха был решительным.

— Какие причины, кроме этого, подвигают вас на шаг, который окончательно изменит вашу жизнь? — хотел знать фон Зетлер.

— Она уже изменилась, когда я прибыл сюда.

— Что вы имеете в виду?

Перед тем как ответить, Фридрих минуту подумал:

— Я хочу остаться в живых.

Фон Зетлер рассмеялся:

— Как это понимать? Какая связь между тем, останетесь вы живы или нет, и тем, решите вы присоединиться к нам или нет?

Мальчик опустил глаза. Но всего на секунду, и тут же пристально взглянул на сидевшего напротив него человека. Его голос, когда он ответил, был абсолютно спокойным.

— То, что вы рассказали нам сегодня, может действовать только в том случае, если ни одно слово не просочится во внешний мир. Если дело братства так серьезно, как вы говорили, вы не можете рисковать, отпустив четырнадцатилетнего мальчика, который все это слышал, домой.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, как будто желая проверить, кто из них дольше выдержит взгляд другого.

— Фридрих, вы интересный молодой человек. Это, конечно, не означает, что ваши теории верны. Мы, в конце концов, не детоубийцы.

Он открыл желтую папку. Листая, он держал ее так, чтобы Фридрих не мог видеть того, что в ней было.

— Ваши учителя в Германии характеризуют вас как чрезвычайно умного молодого человека. Далее я читаю здесь, что у вас нелегкий характер, вы замкнуты, у вас нет друзей. Вы уверены, что ваше место здесь, с нами?

Мальчик кивнул. Ни единый мускул не дрогнул на его лице.

— Я иду с вами. Нужно что-нибудь подписать?

Фон Зетлер несколько секунд молчал. Потом он кивнул и положил папку с делом фон Кайпена на стол.

— Поднимите правую руку и повторяйте за мной…

* * *

Когда чуть позже в кабинет вошел спутник Фридриха, фон Зетлер сказал:

— На сегодня все. Продолжим завтра в восемь утра.

После того как дверь за обоими захлопнулась, он открыл в своей коричневой книжке новую страницу, крупно написал посередине «Фридрих фон Кайпен» и поставил три восклицательных знака. Закрыл книжечку, откинулся на стуле и посмотрел прямо перед собой.

— Это ты, Фридрих фон Кайпен. Я точно это чувствую!

Он весело улыбнулся, встал и вышел из комнаты.

Один из прибывших мальчиков, с которыми он беседовал на следующий день, сказал, что хочет вернуться домой к родителям. Он мечтает стать ветеринаром. Фон Зетлер внимательно выслушал и пообещал тотчас позаботиться о возвращении молодого человека в Германию.

А вечером этого дня в уцелевшую при воздушных налетах виллу полковника в отставке Иоганнеса Гербера в предместьях Кельна позвонили из Южной Африки. Для полковника есть трагическая новость, сказали по телефону, — его сын погиб.

* * *

Утро в среду мальчики провели, осматривая громадное имение.

От своего спутника Фридрих узнал, что фон Зетлеры нажили состояние на торговле алмазами. Дед Германа приехал из Германии в Кимберли вместе с женой и ребенком — отцу будущего офицера войск СС было всего четыре года — в 1872 году. Именно тогда стало известно о первых месторождениях алмазов.

Подобно тысячам переселенцев из разных частей света, Вильгельм фон Зетлер хотел ухватить свой кусок удачи. Но в отличие от большинства авантюристов он не копался в пыльной земле в надежде обнаружить месторождение.

Он наметил себе другую дорогу. Как только кому-либо везло и человек находил алмазы, Вильгельм был тут как тут. Он покупал их. Многие приехавшие бродяги не имели представления о том, насколько в действительности была ценна их находка. Таким образом, он скупал алмазы по невероятно низким ценам и перепродавал их дальше дороже. Через несколько месяцев Вильгельм заработал больше, чем любой из тех, кто копал землю по шестнадцать часов в сутки. Этим он заложил основу состояния, которое фон Зетлеры с тех пор постоянно увеличивали.

Мать Германа умерла родами. Служащие фирмы, в основном это были южноафриканцы, полагали, что отец считал сына виноватым в смерти жены. В детстве он не видел ни любви, ни ласки, а в 1909 году его послали в Германию к дяде — брату матери. В семнадцать лет он окончил привилегированное учебное заведение и пошел служить в армию. Началась первая мировая война.

Герман воевал хорошо, дослужился до капитана и в 1918 году вернулся к гражданской жизни. Он поступил в университет в Берлине. Что фон Зетлер там изучал, точно не знал никто, но его учеба имела какое-то отношение к политике.

В 1922 году его отец умер от сердечного приступа. Ему было 54 года.

Герман вернулся в Южную Африку и сразу же взял на себя управление семёйным предприятием. Он руководил фирмой жестко, служащие его боялись, но ему это было только на руку.

Во время общего экономического кризиса в двадцатые годы цена на необработанные алмазы на мировом рынке упала. К тому же были открыты месторождения в Австралии, Индии и Канаде. Но состояние, которое сколотил старый фон Зетлер, росло, несмотря ни на что.

Когда в Германии на политическую сцену вышла национал-социалистическая партия, Герман передал руководство семейным предприятием старшей сестре Хедвиг и вернулся на землю предков. Он стал национал-социалистом.

В Кимберли он вернулся только в 1945 году. После того как Германия была разгромлена. С ним приехали восемь человек — с виду все люди очень непростые.

Хедвиг за несколько недель до этого умерла от воспаления легких. Это произошло в лагере для интернированных вблизи Претории, куда ее поместили вместе со многими другими соотечественниками после того, как в 1939 году южноафриканский парламент незначительным большинством голосов проголосовал против нейтралитета страны и участия в войне на стороне Великобритании.

Предприятие фон Зетлеров было уже не таким блестящим, как раньше, но благодаря хорошим отношениям семьи с высокопоставленными экономическими и политическими деятелями Южной Африки все было сохранено за ними.

В течение нескольких месяцев Герман набрал на работу около тридцати молодых людей немецкого происхождения. Никто из старых служащих фирмы не знал, что это была за работа. Они носили форму цвета хаки, и их целыми днями не было в имении. Возвращались эти люди вечером, грязные и уставшие. Со временем остальные служащие привыкли к этим «работникам», больше похожим на призраков. И таких призраков становилось все больше. За несколько месяцев до прибытия пятидесяти мальчиков из Германии они стали проводить в имении весь день, оборудовали в бывшем доме для персонала дополнительные комнаты и построили рядом с главным зданием еще одно — новое, в котором было что-то вроде зала. Именно здесь мальчишки слушали речь фон Зетлера.

Они быстро познакомились друг с другом. Проявились симпатии, и тут же образовались отдельные группы, члены которых проводили время вместе. К этим группам автоматически присоединялись призраки — постоянные спутники молодых немцев. Вели они себя подчеркнуто свободно, по-юношески, и выполняли все просьбы своих подопечных.

Тем не менее, едва услышав вопросы о братстве, они становились замкнутыми. Ответ был стереотипным:

— Вы скоро узнаете от своих учителей все, что должны знать.

Время от времени один из призраков встречался с Германом фон Зетлером и докладывал ему обо всем, что происходит в имении.

Фридрих фон Кайпен единственный не принадлежал ни к одной из групп. Совсем не потому, что никто не хотел общаться с ним, наоборот, почти все мальчики подходили к нему с предложениями сделать вместе то или другое.

За несколько дней за ним закрепилась репутация таинственного одиночки.

Он проводил время большей частью с Гансом — своим призраком. Этот человек, как и большинство его коллег, когда-то служил под командованием фон Зетлера. Мальчик и его спутник часами сидели в скудной тени одинокого дерева и беседовали о Германии и прошедшей войне, причем четырнадцатилетнему Фридриху очень скоро стало ясно, что он далеко превосходит своего собеседника в умственном плане. Ловко задавая косвенные вопросы, мальчику удавалось получать все больше информации во время этих разговоров.

Вот, например, когда ранним вечером в пятницу они сидели на ступеньках главного дома со стаканами домашнего лимонада в руках, он задумчиво проговорил:

— Если бы кто-то рассказал мне, что я сдам экзамены на аттестат зрелости, чтобы после этого изучать теологию, я бы наверняка решил, что он сумасшедший. Ну разве это не безумие — думать, что горстки молодых людей, хорошо окончивших школу и, вероятно, даже получивших отличное образование в области богословия, будет достаточно для того, чтобы влиять на деятельность католической церкви? Ведь нас мало.

Ганс улыбнулся.

— Речь идет не о горстке молодых людей, вас сорок девять, и через полгода прибудут следующие пятьдесят, потом через полгода еще пятьдесят…

Он осекся, поняв, что сказал лишнее, и строго посмотрел на Фридриха.

— Ты этого не слышал, — предупредил он, — если господин фон Зетлер узнает, что я…

Фридрих сделал вид, что и не понял, как важно то, о чем проговорился Ганс.

— Конечно. А здорово, что нас много! Итак, мы будем целой армией?

— Совершенно верно. Вы, любопытный молодой человек, станете частью целой армии. Армии симонитов.

Сзади раздался голос, и Фридрих тотчас узнал фон Зетлера.

Ганс вскочил на ноги и, смутившись, попытался оправдаться:

— Господин фон Зетлер, я не хотел, я имею в виду…

— Все хорошо, Ганс. Я сам поговорю с фон Кайпеном. Может быть, я смогу удовлетворить его жажду знаний.

Ганс по-военному вытянулся.

— Слушаюсь, господин фон Зетлер.

Призрак повернулся и пошел в дом.

Фон Зетлер сел на лестнице рядом с Фридрихом, который спокойно отпил глоток из своего стакана, и бросил взгляд на широкую площадку перед ними.

Оранжево-красный шар солнца так быстро подвигался к горизонту, что, казалось, оно просто-напросто падает. Лучи уже потеряли большую часть своей силы, и за ним можно было наблюдать спокойно. Казалось, что светило падает в какой-то невидимый водопад, который прикрывается равномерным красным туманом.

Не отрывая взгляда от заходящего солнца, фон Зетлер сказал:

— Мое детство прошло так давно, что я и не помню, может ли такой молодой человек чувствовать красоту природы.

Фридрих искоса посмотрел на него.

— Мое детство тоже давно прошло, господин фон Зетлер.

Взгляд мужчины оторвался от горизонта, его глаза встретились с глазами Фридриха. Они долго молча смотрели друг на друга, затем фон Зетлер кивнул.

— Фридрих, ты позволишь, чтобы я тебя так называл?

Мальчик пожал плечами.

— Спасибо. У меня такое чувство, что мы проведем вместе еще много времени и станем хорошими друзьями.

Если Герман фон Зетлер надеялся на какую-либо реакцию, он обманулся. Ее не последовало. Фридрих продолжал смотреть на него совершенно бесстрастно.

— Завтра утром вы познакомитесь с учителями. Это люди, которые точно так же, как я, не смогли жить в поверженной Германии и зависеть от благосклонности союзников и Советов. Они подготовят вас к экзаменам за курс школы и одновременно познакомят с нашими идеалами. Вы узнаете глубокий смысл того, что мы делаем здесь.

Как Ганс уже рассказал тебе, через шесть месяцев прибудут новые классы. Наша цель за последующие пять лет, то есть к тому времени, когда вы будете готовы, увеличить число учеников до трехсот.

Фридрих слегка задумался. Цифры не сходились.

— Пятьдесят каждые полгода. Тогда за пять лет будет пятьсот? — спросил он в явном недоумении.

Фон Зетлер покачал головой.

— Мы не можем исходить из этих цифр. Сейчас, после войны, число тех, кто посылает к нам своих сыновей, еще велико. Потом ситуация изменится. Старые идеалы и стыд за проигранную войну забудутся. Если через три-четыре года мы будем набирать двадцать новых учеников каждые полгода, то можем быть довольны.

Фридрих задумчиво смотрел на стакан, который держал обеими руками.

— Новая школа, учителя, команда наших сопровождающих… Все это стоит огромных денег! У вас их так много?

Теперь пришел черед задуматься фон Зетлеру.

Как много я мог бы уже тебе сказать, мой мальчик?

— Это очень непростой вопрос, — ответил он наконец, — но я хочу ответить. Я, безусловно, не беден, но у братства есть покровители в Германии и других странах, которые поддерживают нас финансами. Ты скоро узнаешь об этом. Сейчас еще рано.

— Вы хотите подождать, чтобы посмотреть, как я буду вести себя, и выяснить, можно ли мне доверять, — деловито заключил Фридрих.

Фон Зетлер кивнул.

— Да, это верно.

Он потрепал мальчика по светлым волосам, а затем встал и пошел в дом.

Фридрих встряхнул стакан с остатками лимонада и улыбнулся.

* * *

Было раннее субботнее утро, и гнетущая жара еще не давила на имение. Сорок девять мальчиков снова сидели в зале. Они ждали своих будущих учителей, но Фридриха между тем занимали практические вопросы.

Если учителя придут к ним так рано, где они провели ночь? Вчера вечером никто не видел никаких незнакомцев. Зачем эта таинственность? Он очнулся от размышлений, когда группа мужчин и женщин вошла в помещение.

Трое мужчин и три женщины. Все, за исключением бледного коренастого мужчины в маленьких очках в металлической оправе, казались молодыми и производили приятное впечатление. Коренастый напомнил Фридриху парней в черных кожаных пальто, которые пару лет назад были в Германии повсюду.

Фон Зетлер два раза хлопнул в ладоши, призывая мальчиков к тишине.

— Господа, я представлю вам ваших учителей. Начнем с дам.

Он кивком подозвал к себе молодую женщину, при одном виде которой сердце Фридриха чуть не выпрыгнуло из груди.

Совсем недавно он считал девчонок никчемным хламом, потому что все, что доставляло людям настоящее удовольствие, было для них слишком грязным или слишком глупым. Да и смотреть не на что. Теперь он с удивлением открыл, что у представительниц прекрасного пола есть то, что может взволновать. Эта молодая женщина была само совершенство. Каштановые локоны до плеч обрамляли узкое лицо. Мягкие карие глаза лучились. Стройная фигура, округлости под белой блузкой…

Фридрих фон Кайпен покраснел и вообще чувствовал себя очень неловко.

— Самая молодая из учителей — фрейлейн Эвелина Гаймерс, — представил женщину Герман фон Зетлер. — Ей двадцать три года. Она будет преподавать вам немецкий язык, искусство и музыку.

Фрейлейн Гаймерс сердечно улыбнулась мальчикам. Фридриха при виде этой улыбки накрыла теплая волна.

«Какая красивая, — подумал он. — Невероятно красивая».

Эвелина Гаймерс отступила на несколько шагов, чтобы дать место свой коллеге Хильдегард Мюллер. Полная светловолосая учительница географии с круглыми, румяными щечками выглядела совсем по-матерински. Фридрих, пока фон Зетлер представлял следующую учительницу, не сводил глаз с Эвелины Гаймерс.

Хельга Петерс, которой, как и фрау Мюллер, было двадцать девять лет, отвечает за преподавание им английского языка. Латынь и религию будет преподавать Дитер Кюнсвальд, теолог, которому накануне исполнилось тридцать восемь лет. У него на затылке уже наметилась довольно большая круглая лысина.

Несимпатичному мужчине в металлических очках было тридцать пять лет, его звали Иозеф Гильмайер, и он должен был, а как же могло быть иначе, преподавать им математику и политику. Последним был представлен учитель физики и экономики двадцатишестилетний Герберт фон Бальтенштайн — самый молодой представитель сильного пола из учителей. Юношеское лицо и длинные пряди темно-русых волос, свисавших на лоб, делали его еще моложе.

Фон Зетлер бросил довольный взгляд на шестерых учителей и снова обратился к мальчикам:

— Директором новой школы будет господин Гильмайер, — пояснил он. — Он получил от меня указания, чтобы вас обучали и воспитывали с большой заботой и необходимой строгостью. Хочу, чтобы вы поняли, что я не потерплю никакой небрежности. Вы должны уважать учителей и слушаться их. Любое непослушание будет наказано.

Выражение его лица убедило мальчиков, что именно так и будет.

— Я не пугаю вас и не угрожаю, но успех или провал нашего великого дела зависит большей частью от вас, поэтому необходима очень строгая дисциплина. Вы меня поняли?

Мальчики уже знали, какого ответа ожидает фон Зетлер на свой вопрос. Они почти в то же время прокричали:

— Слушаемся!

Он гордо повернулся к учителям.

— Разве это не великолепные ребята? Немецкая элита по уму и характеру! Сделайте из них мужчин в духе нашего братства, дамы и господа. Прошу, господин Гильмайер!

Новый директор вышел вперед. В круглых стеклышках его очков отражался свет ламп, поэтому маленькие глазки можно было скорее угадать, чем увидеть.

— Присоединяюсь к словам господина фон Зетлера, — сказал он тоненьким голосом, который был слишком высок для мужчины. — Я ожидаю от вас уважения, дисциплины, прилежания и абсолютного послушания. Если у вас возникнут какие-либо проблемы, приходите ко мне. Я найду решение, положитесь в этом на меня. Может быть, кому-то оно не понравится, но в любом случае мое решение будет действенным.

Он минуту помолчал и спросил:

— Вопросы есть?

Мальчики переглянулись. Все молчали. Гильмайер довольно кивнул и хотел уже повернуться, когда из рядов его новых учеников раздался насмешливый голос:

— Да это же как в вермахте.

С быстротой, которую у него на первый взгляд нельзя было заподозрить, он развернулся на каблуках и шагнул к мальчикам.

— Кто это сказал?

— Я.

Этот мальчик сидел прямо перед Фридрихом. Он был высокого роста и походил на шестнадцатилетнего, хотя ему было только четырнадцать лет.

Директор подошел к нему.

— Как вас зовут?

— Юрген Денгельман.

— Встаньте, когда я с вами разговариваю.

Денгельман лениво поднялся и с ухмылкой посмотрел по сторонам. Гильмайер терпеливо подождал, пока тот встанет смирно, а потом влепил ему такую оплеуху, от которой голова мальчика дернулась. Отпечаток руки на щеке тотчас стал пламенным.

Гильмайер посмотрел на Денгельмана и сказал, спокойно и тихо:

— У вас есть в запасе еще какие-либо веселые замечания, молодой человек?

Юрген глядел в пол.

— Нет, господин Гильмайер.

— Прекрасно. Я рад, что мы поняли друг друга.

Мизинцем левой руки Гильмайер поправил очки и пошел к другим учителям. На вопросительный взгляд, который директор бросил на Германа фон Зетлера, когда проходил мимо него, он получил одобрительный кивок.

Фридрих уже в тот момент, когда Гильмайер шел к Юргену, смог предположить, что последует за этим, и в отличие от большинства своих одноклассников не особенно удивился оплеухе. Когда учителя вместе с фон Зетлером вышли, Фридрих потерял и к ним, и к Юргену какой бы то ни было интерес. Он думал об Эвелине Гаймерс.

В ее движениях было что-то особенное. Округлости, которые обрисовывались сзади под узкой юбкой, заставляли его сердце буквально биться о ребра.

«Какая она красивая», — без конца повторял про себя Фридрих.

Когда кто-то пихнул его в грудь, он вздрогнул и увидел прямо перед собой Юргена Денгельмана. Щека его горела.

— Что ты об этом скажешь, фон Кайпен?

— Что? О чем?

— Ну о том, чтобы мы как-нибудь прижали это дерьмо. Он заплатит мне за эту оплеуху, попомни мое слово.

— Ты сам на нее напросился, — обрезал Фридрих. — Чему ты теперь удивляешься?

Он встал и вышел на улицу — за учителями. Когда за ним закрылись двери, Юрген с яростью отбросил со лба прядь своих черных волос, а затем оглядел комнату.

— Что случилось с этим фон Кайпеном? Подхалим, хочет втереться в доверие к учителям.

Раздались одобрительные восклицания, и Денгельман продолжил:

— Он с самого начала показался мне придурком.

* * *

Ровно в восемь часов утра в понедельник мальчики, перешептываясь, и, кстати, в первый раз без своих постоянных спутников, стояли в большом холле школы. Здание было удалено от главного дома на два километра, но также находилось во владениях фон Зетлера.

После завтрака несколько призраков двадцать минут вели их пешком по пыльной высохшей земле. Издалека эту процессию можно было принять за стадо, которое двигается по своему привычному пути. Люди в форме оставили мальчиков у интерната и тотчас отправились в обратный путь. Багаж учеников позднее должны были доставить на грузовике и сложить в их новых комнатах.

Интернат состоял из трех очень больших домов, которые, подобно главному зданию в имении Зетлера, были выстроены в форме буквы U. Эти здания не были оборудованы заново, их лишь слегка подновили. Раньше дома принадлежали бывшему соседу фон Зетлера. Пару лет назад он продал свой хозяйский дом, а также дом для персонала Герману и вернулся в Голландию, откуда происходила его семья.

Холл, в котором стояли, тихо разговаривая, мальчики, был, конечно же, перестроен, но без роскоши. Стены побелили, но не повесили на них ни картин, ни каких-либо панно, которые бы хоть немного оживили общий вид.

В холл вошел Йозеф Гильмайер, и ученики мгновенно смолкли. Он встал на ступеньку широкой каменной лестницы, которая вела на второй этаж, и поправил мизинцем очки. Его высокий голос, когда он начал свою речь, показался всем ужасно неприятным.

— От имени всех учителей приветствую вас в вашем новом доме. Конечно, я могу сказать, что рад видеть вас здесь, но пока это не соответствует действительности. Я вижу перед собой группу недисциплинированных детей, неподготовленных и недостаточно образованных. — Директор скривился. — Пока радоваться нечему, но мы приложим все свои силы, чтобы сделать из вас настоящих немцев. Если нам это удастся, а нам это безусловно удастся, тогда для меня будет радостью приветствовать вас.

Как будто отдельно от Гильмайера, его рука через короткие промежутки времени поднималась, мизинец отгибался, и он подвигал очки вверх.

— Вашим главным занятием здесь станут учеба, — продолжил директор. — Дополнениями станут спортивные и другие занятия в свободное время. В любом случае получать удовольствие от них смогут только те, успехами кого я буду доволен. Я придерживаюсь точки зрения, что право на удовольствие надо заслужить.

Казалось, ему доставляет радость демонстрировать мальчикам свою власть над ними.

— Полагаю, вы уже ненавидите меня, но будьте уверены, ваши чувства мне абсолютно безразличны. Я думаю, вы меня поняли.

— Здесь ты попал в точку. Еще как ненавидим…

Денгельман стоял в нескольких метрах от фон Кайпена, но Фридрих услышал слова, которые он сказал вполголоса. Гильмайер на минуту замер и направил взгляд на группу, в которой стоял Денгельман. При этом он несколько раз поправил очки. Казалось, директор не был уверен, что понял, кто именно прокомментировал его выступление. К удивлению Фридриха, он сделал вид, что ничего не услышал, и продолжил:

— Вас разделили на три класса. Это сделано для того, чтобы учителя могли обратить внимание на каждого и позаботиться о каждом, — пояснил он.

После этого они обошли весь интернат. Осмотрели здание школы, в нем было семь вновь оборудованных классных комнат на первом этаже и столько же на втором, и все безликие, как холл, а потом через внутренний двор отправились к левому из трех домов, составлявших этот комплекс. И конечно, все это под руководством Гильмайера.

В прежнем здании для персонала теперь оборудовали комнаты для учеников. Фридрих прикинул, что места здесь хватит максимум для ста пятидесяти человек. «Ну и где фон Зетлер хочет разместить триста мальчиков?» — спросил он себя. Надо будет задать этот вопрос, если представится удобный случай.

В каждой комнате стояли четыре кровати и четыре скромных деревянных шкафа с двойными дверями. Было и четыре столика с лампами. Мебель новая. Пустые шкафы и незастеленные кровати делали все помещения крайне неуютными, казенными. Все это изменится, когда мальчики разложат здесь свои личные вещи.

На каждом этаже туалет, душ и все остальное, что нужно цивилизованному человеку.

Столовая и кухня располагались на правой половине дома. Квартиры преподавателей находились в отдельном отсеке. Доступ в эту часть был ученикам строго воспрещен. Гильмайер сказал об этом целых три раза. Оказывается, преподаватели находились здесь уже два месяца и успели обжиться. Вот и ответ на вопрос, почему никто не видел, как они приехали.

Когда закончилась эта экскурсия, мальчиков разделили и отвели в классы на первом этаже школьного здания. Три класса.

Классными руководителями им назначили господина фон Бальтенштайна, фрау Мюллер и фрау Петерс. Они и раздали учебные планы на первое полугодие. Как правило, с восьми часов утра у мальчиков было по три пары уроков, которые прерывались двумя десятиминутными переменами. Потом обед, а после обеда они два часа занимались или спортом, или актуальной политикой, или практической религией по программе.

В классе Фридриха один из учеников спросил, что это такое — практическая религия? Фон Бальтенштайн ответил так:

— В первую очередь вы должны молиться, молиться, молиться, чтобы привыкнуть к этому. Кроме того, вы познакомитесь с организацией и работой католической церкви и узнаете о том, как идут дела внутри Ватикана. Мы имеем в виду не ту версию, которая изучается в обычных школах. Господин Кюнсвальд познакомит вас с римской курией очень подробно и объяснит, как она функционирует на самом деле. Вы увидите, что это имеет мало общего с официальными представлениями.

Мальчики отправились в столовую, а когда вернулись, их пожитки уже прибыли. Вещи разнесли по комнатам. Соседи Фридриха Ханно фон Керлинг и Зигфрид Пауш были спокойными, немногословными подростками. Четвертый обитатель комнаты — Кристиан Гампе — первым делом поставил на свой столик фотографию. На ней была изображена приятная пара, вероятно его родители, вместе с ним и маленькой девочкой. Кристиан нежно погладил фото, и Фридрих резко отвернулся. «Неженка», — подумал он.

7 мая 1951 года

Фон Зетлер освободил Фридриха от послеобеденных занятий спортом и вызвал его к себе.

Кайпен отправился в поместье сразу после обеда. Он шел по обезвоженной местности, поддевая при каждом шаге сухой песок, и впервые за долгое время думал о Германии и о своей семье.

Фридрих горько усмехнулся. Семья! Если бы женщину, которую он называл матерью, сын назвал тетей, она бы не обратила на это внимания.

После того как полковник вермахта Петер фон Кайпен незадолго до начала войны взял к себе старшего сына и тот погиб в Польше в первые же дни ее оккупации, шнапс довел его жену до состояния, когда она месяцами жила, не обремененная сознанием. Отца Фридрих видел дома лишь как гостя во время отпуска. В то короткое время, когда они бывали вместе, полковник сажал его на колени и рассказывал, что это очень почетно — сражаться за родину, и младший сын, как только подрастет, тоже будет носить форму вермахта. Конечно, тогда снова давно будет мир, и Германия станет невероятно сильной страной. Самой сильной. И самой большой.

Когда наступил мир и Германия оказалась разделенной на две части, полковник фон Кайпен не мог уже воспринимать в реальности не только войну, но и то, что вокруг него происходило.

В то время как его жена жила в туманном мире, горизонт которого застилали пары спиртного, и что-то бесконечно бормотала, представляя, что разговаривает со своим погибшим первенцем, полковник проводил жизнь в подвале дома. Там, одетый в форму, с железным крестом на шее, он разрабатывал планы возрождения Третьего рейха. А со стороны все выглядело вполне пристойно. Семья как семья.

Он рад был уехать. Дом! Что могло значить это слово для других мальчиков его возраста? Для Фридриха это было лишь нечто болезненное, то, что он оставил позади. С тех пор, как он был в Южной Африке, он не получил от родителей ни одного письма и сам не сделал ни попытки вступить с ними в контакт.

Фридрих подошел к кустарнику, через который вела узкая тропа. Когда они в первый раз проходили мимо этого места, один из их спутников сказал, что в кустах могут быть опасные клещи — они передают людям какое-то тяжелое заболевание, поэтому мальчик старался не задевать свисавшие над тропинкой ветви. Клещей он не боялся, однако обрадовался, когда миновал кусты.

Фридрих был где-то в середине стометровой тропинки, когда с другой стороны появился Юрген Денгельман. Он шел, широко ухмыляясь. Мальчики остановились друг напротив друга. Юрген был на полголовы выше Фридриха и гораздо более крепкого телосложения.

— Привет, Кайпен, — сказал он, и ухмылка его стала шире некуда. — Ну и случай — встретить здесь именно тебя. Папа фон Зетлер тоже позвал к себе?

Фридрих спокойно кивнул.

— Да, господин фон Зетлер велел мне явиться. Однако, если у него был и ты, речь не может идти о чем-либо серьезном.

Юрген напрягся и прошипел:

— Придержи язык, Кайпен. Ты чертовски много болтаешь. Или, может быть, хочешь заработать синяк?

Фридрих небрежно покачал головой.

— Я об этом подумаю, Юрген.

Он хотел пройти мимо, но Денгельман грубо схватил его за локоть.

— А не разрешить ли нам наши вопросы прямо сейчас? — спросил он, и прозвучало это достаточно серьезно.

Фридрих посмотрел сначала на большую руку, которая его держала, затем прямо в глаза Денгельмана и ответил все так же спокойно:

— Если бы в твоей голове было хоть наполовину от того, что есть в руках, ты избежал бы многих неприятностей. Что, ты думаешь, сделают с нами, если мы подеремся? Ты уже имел несколько раз дело с Гильмайером, но, кажется, не умеешь делать выводы. А теперь отпусти меня.

Последние слова он сказал совсем тихо. По лицу Денгельмана пробежала тень мысли, затем он снова ухмыльнулся.

— Боишься, Кайпен? Я тебе сейчас как следует врежу, чтобы ты знал, что мне безразлично, что сделает Гильмайер. Я давно ждал такого случая.

Он отпустил Фридриха, отступил на шаг и принял боевую стойку.

— Ну, вперед.

Фридрих, казалось, не обратил внимания на его угрожающие движения. Он безразлично смотрел на Юргена, а затем твердо сказал:

— Если ты еще раз заденешь меня, Денгельман, сейчас или когда-нибудь в будущем, то будешь жалеть об этом всю свою жизнь.

И снова на широком лице промелькнула тень мысли. На этот раз она исчезла не так быстро.

— Что ты хочешь сделать, Кайпен? Пожалуешься фон Зетлеру или Гильмайеру? — спросил он, но в голосе уже не слышалось былого высокомерия.

— Нет, — ответил Фридрих и продолжал твердо смотреть ему в глаза.

Он наблюдал за борьбой, которая происходила внутри Юргена, и при этом понимал, каким будет ее исход. В этом у Фридриха фон Кайпена не было ни малейшего сомнения.

Прошло несколько секунд. Денгельман опустил руки и попытался снова ухмыльнуться, только теперь его ухмылка больше походила на гримасу.

— Дело в том, — сказал он, — что ты не стоишь того, чтобы я марал о тебя руки, Кайпен.

Он обошел Фридриха и двинулся к интернату.

Фридрих повернулся и смотрел ему вслед до тех пор, пока Юрген не скрылся за поворотом. Тот не обернулся.

* * *

Он стоял перед письменным столом фон Зетлера в своей немного запылившейся школьной форме. Форма — короткие брюки цвета хаки, рубашка с погончиками и двумя карманами на груди очень походила на форму их воспитателей — призраков. Большинство мальчиков уже получили второй комплект, потому что из первого выросли. О стычке с Юргеном Денгельманом Фридрих уже позабыл.

— Мы давно с тобой не разговаривали, — начал беседу Герман фон Зетлер. — Я некоторое время наблюдал за тобой, и, хотя мы редко видимся, знаю о тебе все до мельчайших деталей. Ты стал одним из лучших учеников в своем классе. В твоем свидетельстве стояли бы только единицы[3], и ты был бы первым во всей школе, а в ней, напомню, уже почти двести учеников, если бы у тебя не было одной четверки. Денгельман из класса С1 имеет двойку по математике и по физике, но в его свидетельстве нет ни одной тройки и ни одной четверки, поэтому по средним результатам он стал лучшим. Почему именно с теологией твои дела обстоят так плохо? Ты знаешь, насколько важна оценка именно по этому предмету. В чем дело?

Фридрих смотрел ему прямо в глаза.

— В следующем году у меня будет по теологии единица, господин фон Зетлер.

— Ни секунды не сомневаюсь в том, что ты можешь ее получить. Но почему только в следующем году?

— Потому что меня не интересует предмет, — ответил Фридрих.

Фон Зетлер тяжело вздохнул. В его взгляде было разочарование.

— Это трудно назвать уважительной причиной, если учесть тот факт, что ты должен изучать теологию, — констатировал фон Зетлер.

— Да, конечно. Я исправлю оценку. Вы позволите говорить с вами откровенно?

Руководитель братства кивнул.

— Религия как таковая меня не интересует. То, что господин Кюнсвальд рассказывает нам о Ватикане, крайне познавательно. Политические и экономические ходы римской курии просто невероятны. Когда я представляю себе, что некоторые из нас достигнут самого верха, то возможности кажутся неисчерпаемыми, поэтому я твердо убежден в том, что план братства будет действовать. Только я не верю в то, что буду одним из тех, кто доберется до верха. Я ненавижу молитвы. Руководящие принципы католической церкви и ее заповеди я нахожу смехотворными. Я просто не могу себя с ней идентифицировать. Мне очень жаль, но все это так. Вы разочарованы?

Герман фон Зетлер несколько секунд смотрел на серьезное лицо молодого человека. Он взрослеет, и черты становятся все более суровыми.

Руководитель братства резко выпрямился.

— Я рад, что ты честен со мной, Фридрих. Я сделаю тебе сейчас предложение. Только один раз. Ты примешь решение и, независимо от того, что решишь, не скажешь об этом ни единому человеку. Гансу тоже. Дай мне честное слово.

Фридрих посмотрел на обветренное, изрезанное морщинами лицо человека, который часто занимал его мысли, и кивнул.

— Даю честное слово.

— Хорошо. Я доверяю тебе и знаю, что ты меня не разочаруешь.

Хотя тон фон Зетлера был дружелюбным, в нем слышались и угрожающие нотки.

— Полагаю, тебе больше не следует заниматься по программе.

Выражение лица Фридриха осталось невозмутимым.

— Со мной произойдет несчастный случай, как полтора года назад с тем парнем из Кельна или полгода назад с братьями из Мюнхена? Я был честен с вами. Было бы вам лучше, если бы я наплел, что люблю занятия религией, но был просто очень занят другими предметами? Или если бы я сказал, что уверен в том, что стану кардиналом курии или папой римским и подчиню управление католической церковью нашей цели? Нужно было соврать? Неужели такая ложь принесла бы пользу нашему великому делу?

С тех пор, как я здесь, я много узнал об идеалах, идеях и целях братства. Я готов служить ему. В этом причина того, что я честно рассказал вам о том, что думаю. Я хотел бы внести свой вклад в то, чтобы объединить мир под руководством симонитов, но желаю предостеречь вас от того, чтобы вы слепо надеялись на меня, вот и все. Я могу идти или меня кто-то сейчас заберет?

Во время этой невероятно длинной речи тон его стал очень резким. Еще никто из мальчиков не разговаривал так с фон Зетлером. Он стукнул по столу кулаком.

— Довольно, фон Кайпен! Закрой рот и выслушай то, что скажу я. Если я говорю, что ты не будешь заниматься по программе, то имею в виду занятия теологией. Ты вместе с остальными подготовишься к экзаменам, а после этого будешь заниматься лично со мной. До окончательного успеха нашего дела я вряд ли доживу… Сына, который может наследовать мне в братстве, у меня нет.

Фон Зетлер сделал паузу, и его взгляд, казалось, пронзил Фридриха. Потом он немного наклонился вперед и сказал:

— Я хочу сделать тебя своим преемником. Что скажешь на это?

Фридрих ответил мгновенно:

— Я согласен.

Герман фон Зетлер смутился. Он рассчитывал увидеть самые разные эмоции. Удивление, радость, скепсис, однако этот молниеносный ответ, без единой секунды на размышление и без выражения какого бы то ни было чувства, привел его в замешательство. Молчание, во время которого только тиканье больших часов на стене позади Фридриха напоминало о том, что время не остановилось, казалось, длилось бесконечно. Внезапно глаза фон Зетлера сузились, буквально превратились в щелки.

— Ты это знал. Я прав? Больше того — ты это планировал.

Ответа он не получил.

— Вот причина того, почему именно по теологии у тебя такая плохая оценка. Ты хотел подтолкнуть меня к решению, хотел заставить понять, что ты именно тот, кто мне нужен, но вопрос об изучении теологии в твоем случае даже не встает. Скажи мне, я прав, Фридрих фон Кайпен?

Мальчик, нет — юноша, чуть наклонил голову.

— Разве предвидение не является важнейшей чертой характера, необходимой для руководства братством?

Фон Зетлер тихо сказал, как бы в раздумье:

— Ты опасный человек, Фридрих. — Затем его лицо расплылось в широкой улыбке. — Я сделал правильный выбор.

12 февраля 1954 года

Солнце лежало на горизонте подобно громадному пылающему огненному шару и распространяло оттуда невероятный красный свет, который, как освещение гигантской сцены, озарял унылый ландшафт. Тысячи кузнечиков сопровождали на своих скрипочках финальную оду кончающегося дня. Еще несколько минут, и темнота принесет приятную прохладу. Люди и животные смогут вздохнуть. Фридрих сидел под узловатым старым деревом. Он приходил на это место, на несколько километров удаленное от интерната, если хотел побыть один. Сегодня фон Кайпен впервые нарушил это правило.

Он ждал Эвелину. А пока, прислонившись спиной к твердому стволу, наблюдал за игрой природы. Фридрих думал о предстоящем разговоре. С тех пор, как он увидел Эвелину Гаймерс в первый раз, прошло пять лет, и все эти годы он точно знал, что она будет женщиной его жизни. Тогда он не мог сформулировать эту мысль, но понимал это всегда. Он терпеливо дожидался, когда наступит момент и она больше не будет его учительницей. Фридрих никогда не говорил об этом ни с одним человеком. И вот сейчас, когда его обучение в школе закончилось, пришло время выяснить отношения. Он улыбнулся.

Время обучения в школе закончилось.

Как быстро, если оглядываться назад, прошли эти годы! Он отлично сдал все экзамены и этим показал всем, насколько превосходит, например, Денгельмана.

Юрген Денгельман был честолюбив. Это знали все. Он все время очень упорно работал, чтобы получить хорошие, оценки. Денгельман окончил школу как второй ученик.

Фридрих фон Кайпен почти никогда не должен был делать уроки. Все, что он прочитал, неизменно сохранялось в его памяти и всплывало каждый раз, когда ему это было нужно. Этот дар позволил ему пережить школьное время как своего рода развлечение. Он был образцовым учеником. Его достижения учителя, в том числе Эвелина, всегда приводили в пример другим.

Сегодня вечером первый ученик школы расскажет бывшей учительнице о своих чувствах и спланирует с ней их совместную жизнь. При этом он ни секунду не рассматривал возможность, что она может ему отказать. Почему это? Девять лет разницы в возрасте? Для него это настолько неважно, что он их не удостаивал ни единой мыслью. Он умен и вскоре станет богатым и могущественным. Они выбрали в жизни одну и ту же идеологию и имеют общую великую цель. Кроме того, он когда-либо примет на себя руководство братством. Чего лучшего могла ожидать Эвелина Гаймерс?

Движение справа вывело его из раздумий. Эвелина, нагнувшись, пробралась под низко висевшей веткой и остановилась, приветливо улыбаясь ему.

— Здравствуйте, Фридрих. Вот и я. Точна и очень любопытна. Что такого важного вы хотите мне рассказать?

Фридрих вскочил и указал на ствол дерева.

— Присаживайтесь, фрейлейн Гаймерс. Сидя лучше разговаривать.

Все еще улыбаясь, она чуть пожала плечами и села, прислонившись спиной к стволу дерева. Фридрих опустился прямо перед ней на землю и посмотрел на нее.

Эвелина чуть склонила голову набок.

— Ну, господин фон Кайпен, я вся внимание.

Фридрих глубоко вздохнул.

— Завтра мы празднуем окончание школы. Потом останемся здесь еще на пару дней, а после этого многие вернутся в Европу. Каждый отправится к своему будущему месту учебы.

Эвелина пожала плечами и вопросительно посмотрела на него.

— Но я все это уже знаю, Фридрих.

Юноша улыбнулся и бросил на нее снисходительный взгляд.

— Фрейлейн Гаймерс, пожалуйста, постарайтесь забыть, что вы учительница. Я больше не ваш ученик, которому можно сказать на уроке, что он должен делать то-то и то-то. Я хочу поговорить с вами о том, что не имеет ничего общего со школой, и прошу позволить мне самому решить, как я подойду к теме. Хорошо?

Красивое лицо Эвелины выразило удивление. Она внимательно смотрела на Фридриха. Он продолжил:

— Да, все отсюда уедут. Все, кроме меня. Я останусь, и не на пару дней или недель. Я останусь навсегда.

Она удивилась еще больше.

— А как же ваше образование? Вы ведь должны были поехать в Мюнхен, не так ли?

Фридрих кивнул и задумчиво погладил пальцами маленький сучок, который лежал рядом с ним на земле.

— Правильно. Так думают все, но завтра во время празднества господин фон Зетлер официально объявит, что я остаюсь здесь как его ассистент. А позже я стану его преемником в братстве.

Минуту она раздумывала, затем кивнула, уже менее удивленно, чем он ожидал.

— В этом есть смысл. Теперь мне ясно, почему господин фон Зетлер осведомлялся о вас гораздо чаще, чем о других. Я думаю, он сделал хороший выбор. Вряд ли здесь есть другой ученик, который с таким старанием и так горячо стоит за дело братства.

Фридрих следил за муравьем, который возле его правой ноги старался перебраться через комочки сухой земли. Ему они, должно быть, казались громадными горами.

Он проделал для него указательным пальцем путь через песок, но муравей предпочел и дальше карабкаться через высохшую землю.

Фридрих резко поднял голову и посмотрел на свою бывшую учительницу.

— Но это, собственно, не та причина, по которой я хотел поговорить с вами наедине. Я хочу задать вам важный вопрос.

Несколько секунд молодая женщина и юноша смотрели друг другу в глаза. Она не требовала от него, чтобы он наконец задал этот вопрос, а просто ждала.

— Эвелина, я попросил вас прийти сюда, чтобы спросить, будете ли вы моей женой?

Она смотрела на него так, как будто не поняла, о чем он говорит. Она явно растерялась. Затем подняла брови и сказала, запинаясь:

— Фридрих, я… Я даже не знаю, что вам сказать. Я почти на десять лет старше вас. Я ваша учительница…

Он отмахнулся.

— Во-первых, старше всего на девять лет, а во-вторых, вы больше не моя учительница. Подумайте хорошенько, Эвелина. У нас так много общего… Я решил все, когда увидел вас впервые. Пять лет я ждал момента, когда больше не буду вашим учеником. Я останусь здесь, в Кимберли. Когда-нибудь я возьму на себя руководство братством. Вы больше не будете маленькой учительницей. У вас будут власть и богатство, а рядом с вами молодой муж. Что тут думать?

Она покачала головой, потом взяла его руку… Взгляд ее карих глаз был очень мягким.

— Да, может быть, все это верно, но вы забыли о самом главном. А любовь, Фридрих? Брак — это не сообщество, в которое вступают, потому что обстоятельства благоприятны. Супружество является следствием чувства, без которого один человек не может жить без другого. Вы меня любите, Фридрих?

— Вы очаровали меня, — ответил он. — Я нахожу вас прекрасной и думаю, что вы подходящая жена для меня. Я полагаю, что вы заслуживаете гораздо больше того, что есть у вас сейчас. Что вы еще хотите от мужчины? Я предлагаю вам редкостный шанс.

Она снова покачала головой.

— Фридрих, мне жаль, но вы вообще не знаете, что такое любовь. Любовь — это чувство, которое не имеет ничего общего с практическими соображениями. Любовь противится разуму, а не следует по ровной дороге, которую он указывает. То, что вы мне сейчас предлагали, это хорошие предпосылки для делового партнерства, но не для брака. Не обижайтесь. Вы мне нравитесь, и я восхищаюсь вашим честолюбием и вашим умом, но я не люблю вас, и думаю, что вы тоже меня не любите. Когда-нибудь, когда вы встретите свою настоящую любовь, вы поймете, что я была права и, вероятно, будете мне благодарны за то, что я не приняла ваше предложение. Мне жаль, но я не могу быть вашей женой.

Фридрих быстрым движением сбросил муравья, встал и на несколько метров отошел от дерева. Внутри у него, казалось, вот-вот произойдет взрыв. Она отказалась. Невозможно понять. Она отказалась от всего ради каких-то романтических игр. Абсурд. Ему хотелось схватить Эвелину и как следует встряхнуть ее, чтобы спустилась на землю, однако, вероятнее всего, такой порыв дал бы обратный результат. Нет, он найдет другой путь.

Эвелина Гаймерс все равно станет его женой.

Фридрих обернулся и подошел к ней. Он опустился на то же самое место, на котором сидел до этого, и улыбнулся ей.

— Я не обижаюсь на вас, Эвелина. Пожалуйста, и вы не обижайся на меня за то, что я не принимаю ваше «нет». Вы передумаете. Я это точно знаю. Я в это верю.

Казалось, она решила закончить разговор:

— Фридрих, я не могу вам предписывать, чему вы должны верить и что должны думать. Могу только сказать, чтобы вы не строили никаких планов, потому что я совершенно уверена в том, что не передумаю.

Сказав это, Эвелина Гаймерс встала, поднырнула под ветви и через несколько секунд исчезла из поля зрения Фридриха фон Кайпена.

Мы еще посмотрим, маленькая учительница!

* * *

На следующее утро около девяти часов все собрались в актовом зале. На выпускниках были черные костюмы, несколько военизированного вида. Герман фон Зетлер велел их сшить в Кимберли по своим личным эскизам. На плечах сверкали три золотые кнопки, как обозначения ранга у высших офицеров. Накрахмаленные белые рубашки блестели так, что в них можно было смотреться. Спутники, которые были с ними уже пять лет, помогли им одеться и разгладили все складочки.

Вместе с выпускными классами в празднике участвовали ученики, которые должны были окончить школу в следующем году. Для них это была большая честь. Все понимали, что присутствуют при историческом событии.

Этот день стал стартом следующего этапа проекта симонитов.

Первые из них уже готовы сеять семена братства по всему миру.

Молодые люди в черных костюмах стояли, разбившись на группки. Одни смеялись, другие вели серьезные разговоры. Повсюду чувствовалось приподнятое настроение, и все понимали, что это только начало. Смех мог лишь частично скрыть напряжение и волнение окружающих.

Когда в зал вошел Герман фон Зетлер, мгновенно наступила тишина. Все глаза устремились на руководителя братства, следя за каждым его шагом. Он прошел к маленькому подиуму перед стеной. На ней висел символ братства.

Подойдя туда, фон Зетлер резко обернулся и несколько секунд молча смотрел на молодых людей. То, что он видел, казалось, доставляло ему огромное удовольствие.

— Я горжусь, господа, — сказал он наконец и, как бы подтверждая свои слова, кивнул. — Я горжусь, что сегодня вместе с вами вывожу братство из детской комнаты. Теперь мы активно примемся писать мировую историю, сначала тихо и неслышно. Незаметно. Однако не без последствий.

Он снова кивнул присутствующим.

— Да, я горжусь. Вы все, стоящие сейчас передо мной в праздничной одежде, выполнили свое первое задание. Это маленький шаг на длинном пути, но шаг чрезвычайно важный. Время вашей подготовки окончилось, и через несколько дней вы покинете это гнездо. Вы отправитесь в Германию, где продолжите обучение. Там вместе с молодыми людьми, которые чувствуют призвание служить католической церкви, вы начнете путь, в конце которого станете священнослужителями.

Позади вас остается не только школьное время. Нет. Позади остается бездействие — вы больше не будете пассивными.

Вы станете психологами, которые должны будут распознавать, готовы ли ваши сокурсники узнать о нашем великом деле.

Вы станете учителями, которые должны будут распространять нашу идеологию, потому что время для этого пришло.

Вы станете солдатами, потому что должны будете сражаться на передовой за наше дело. Самым сильным оружием в этих сражениях будут ваш ум и принадлежность к братству симонитов.

Герман фон Зетлер скользнул взглядом по лицам стоявших перед ним молодых людей. Задержавшись на лице Фридриха фон Кайпена, он едва заметно кивнул ему, а затем снова обратился ко всем:

— Вы покидаете Кимберли, но один из вас останется здесь.

Выпускники обменялись удивленными взглядами. Раньше разговоров об этом не было.

— В вашем выпуске есть человек, впечатливший меня не только своими выдающимися достижениями в учебе. Этот человек объединяет в себе все качества, которые я считаю необходимыми для выполнения самой важной задачи, для которой я его выбрал.

Фон Зетлер сделал короткую паузу. Казалось, при этом он наслаждался растущим непониманием присутствующих.

— Господа, повторяю. Один из вас останется здесь, в Кимберли, чтобы я мог подготовить его к тому, что после меня он возьмет на себя руководство братством симонитов. Фридрих фон Кайпен, прошу вас подойти ко мне.

Все глаза были направлены на Фридриха, пока он выбирался из толпы и, не торопясь, шел к подиуму. Молодой человек казался очень спокойным, почти безразличным, но это было обманчивое впечатление. Он сконцентрировался и прислушался, не обменяются ли его бывшие одноклассники какими-либо замечаниями. Однако царила абсолютная тишина.

Когда он подошел к фон Зетлеру, тот, дружелюбно улыбаясь, взял его за плечо и развернул так, чтобы все могли смотреть ему в лицо.

— Господа, мой будущий заместитель, а позднее преемник, Фридрих фон Кайпен.

Внешне не последовало никакой реакции. Ученики этой школы знали, что решения Германа фон Зетлера в братстве не подлежат обсуждению. Дискуссии и сомнения исключались. Фон Зетлер дал понять, что этот эпизод закончен, и все зааплодировали.

Фридрих кивнул всем и пошел назад, к своему месту.

Одноклассники, которые прежде тесно обступали его, чуть отодвинулись. Теперь фон Кайпен стоял один. Он отметил это.

Руководитель братства продолжил речь, рассказав о будущем, которое будет принадлежать симонитам.

Потом выступил Гильмайер, а затем выпускникам раздали шампанское в высоких тонких бокалах, и снова образовались маленькие группы, в которых пили за здоровье друг друга.

Фридрих беседовал с одним из своих бывших одноклассников о его будущей учебе в Гамбурге. К ним подошел Юрген Денгельман. Он расстегнул верхнюю пуговицу белой рубашки и, наверное поэтому, выглядел очень непринужденно. Денгельман явно собирался что-то сказать.

— Мы никогда не любили друг друга, и я, собственно говоря, не понимаю почему. Однако я вместе со всеми принимаю решение фон Зетлера. Хочу, чтобы ты это знал.

Юрген улыбнулся, а затем повернулся и исчез так же внезапно, как подошел.

Смотри-ка, Денгельман! Мы идем к цели. Они уже начали робеть.

По лицу Фридриха тоже скользнула улыбка. Он ощутил покалывание в кончиках пальцев и был уверен, что это не от шампанского.

Чуть позже Герман фон Зетлер в своем кабинете беседовал с учительницей немецкого языка фрейлейн Эвелиной Гаймерс. В ходе этого разговора молодая женщина узнала кое-что новое об обычаях внутри братства симонитов. Прямым следствием этой беседы, которая, собственно говоря, была не беседой, а монологом руководителя братства и в ходе которой несколько раз были упомянуты ее родители, было то, что час спустя Эвелина стояла в актовом зале перед Фридрихом. На ее лице было странное выражение — смесь ярости и покорности. Очень тихо она сказала, что еще раз подумала о его предложении и поняла, что ее чересчур быстрый отказ был глупым. Если он хочет, она будет его женой.

Фридрих, сияя, обнял ее:

— Ну, конечно, я очень хочу этого, Эвелина. Неужели ты, сомневаешься?

Ее губы находились прямо около его уха. Эвелина прошипела:

— Я вас никогда не полюблю, Фридрих, но постараюсь оценить то, что вам это безразлично.

Она отвернулась.

Никогда не полюбишь меня? Как ты можешь быть в этом уверена?

Он поднес бокал шампанского к губам и залпом выпил.

12 октября 1958 года

— Мальчик, господин. Это мальчик. Мальчик, и он очень похож на вас.

Жасмин, темнокожая служанка Зетлеров, бежала по лестнице со второго этажа. Она не заметила последнюю ступеньку и упала бы, но Фридрих успел ее подхватить. От тяжести ударившегося об него крупного женского тела фон Кайпен сам чуть было не свалился на пол. Он выругался. Жасмин в ужасе торопливо отступила на два шага и прижала руку ко рту.

— О господи, простите меня, пожалуйста. Мне так жаль! Я слишком разволновалась. Пожалуйста, извините, больше такое не повторится.

Злость на неловкость служанки тут же прошла. Да и что это было по сравнению с новостью, которую он только что услышал!

— Хорошо, Жасмин. Мальчик, говоришь? Я это знал. Все в порядке? Ну, отвечай!

В нетерпении он схватил ее за плечи и едва сдерживался, чтобы не встряхнуть.

— Да, господин, с ним все в порядке.

Фридрих оставил женщину и заторопился наверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

— У вашей жены тоже все в порядке, — добавила Жасмин шепотом, когда молодой господин уже не мог ее слышать.

Тяжелые бархатные занавеси, которые, кажется, никогда не раздвигали, позволяли только одному узкому лучу послеобеденного солнца упасть на деревянный пол. В комнате были сумерки, к которым глаза Фридриха адаптировались не сразу.

Когда он смог различать предметы, его взгляд скользнул к большой постели. Эвелина смотрела на него. На полу перед постелью валялись испачканные кровью простыни. Над ними стояла новая служанка, имя которой Фридрих еще не запомнил. Она держала в руках белый сверток и покачивалась, как будто в такт музыке, которую могла слышать только она одна.

Фридрих медленно подошел. Служанка повернула ребенка так, чтобы он смог увидеть маленькое личико своего сына.

— Великолепный мальчик, Фридрих. Поздравляю!

Фридрих вздрогнул, услышав голос доктора Фисслера, донесшийся справа, из темного угла. Он забыл о враче.

Не отводя взгляд от своего сына, он ответил:

— Спасибо! С ним все в порядке?

— По-другому и быть не могло.

Седой врач, близкий друг Германа фон Зетлера, подошел к молодому отцу и тоже посмотрел на младенца, вытирая руки платком.

— Все так, как и должно было быть. Как же иначе у такого парня?

— Герман. Мы назовем его Герман, как человека, которому я так многим обязан.

— Это кое-кого обрадует. Когда он вернется из Германии?

— На следующей неделе, — ответил Фридрих, нежно погладив сына по головке.

Доктор Фисслер кивнул.

— Твоя жена вообще-то очень храбрая. Мне пришлось принимать роды при ягодичном предлежании, и для Эвелины это было непросто. Она потеряла много крови, но помогала мне до самого конца. Ты можешь гордиться ею.

Фридрих наконец оторвал взгляд от своего сына и посмотрел на врача.

— Ягодичное предлежание? Что это значит?

— Ну, твой сын предпочел ожидать своего рождения, выпрямившись.

Заметив непонимающий взгляд фон Кайпена, доктор снисходительно улыбнулся.

— Он неправильно шел. Ножками вперед. Это могло быть опасно и для матери, и для ребенка.

Фридрих отвернулся от доктора Фисслера и склонился над кроватью. Левой рукой он отодвинул прядь волос с бледного лица жены и поцеловал ее в лоб, на что она никак не прореагировала.

— Благодарю тебя за то, что подарила мне здорового сына, Эвелина, — сказав это, он с улыбкой погладил ее по щеке.

Она что-то ответила, но муж не понял, что именно.

— Что ты говоришь? Я не слышу.

Фридрих снова наклонился, придвинув ухо совсем близко к ее губам. Теперь он смог разобрать то, что она прошептала:

— Я не подарила его тебе. Ты его сам взял.

Через пять дней после рождения Германа фон Кайпена руководитель братства симонитов вернулся из Европы. О цели его визита туда не знал никто, даже Фридрих.

Фон Зетлер приехал в поместье вечером, солнце как раз исчезло за горизонтом, и темнота накрыла землю, как театральный занавес после окончания спектакля. Он передал Фридриху через Жасмин, что хочет немедленно поговорить с ним в своем рабочем кабинете. Когда Фридрих вошел в комнату с мебелью из черного дерева, фон Зетлер сидел, скрестив ноги, в одном из трех тяжелых кожаных кресел, стоявших около столика. Несколько лет назад, войдя в этот кабинет впервые, Фридрих сравнил столик и кресла с тремя медведями, которые окружили белочку.

В руке фон Зетлер держал бокал с коньяком, причем наполнен он был почти до половины. Руководитель братства поднял бокал и указал им на горку в углу. Это был домашний бар, и дорогих напитков там имелось немало.

— Добрый вечер, Фридрих. Поздравляю тебя с рождением сына. Прекрасный мальчик. Я рад тому, какое имя ты ему выбрал. Налей что-нибудь выпить и садись. Нам нужно обсудить несколько важных вопросов.

Приветствие было нетипичным для Зетлера, даже если бы он отсутствовал более долгое время. Он всегда сразу, без предисловий, переходил к делу, и это не зависело от того, видел он тебя пять минут назад или тому полгода.

Тем не менее намек на что-то неординарное был явным.

Тон легкий, но Фридриха, пока он наливал себе коньяк, охватило странное чувство. Возможно, именно сегодня произойдет решающий поворот в его жизни? Он выбрал место справа от Мага — так фон Зетлера за глаза называли многие.

Кресло нельзя было назвать добрым — оно будто хотело загородить и защитить того, кто в нем сидит, от внешнего мира, а потом, когда он расслабится, затянуть в глубины своего мягкого сиденья и там утопить. Такое вот болото. Фридрих чокнулся с фон Зетлером, при этом он пытался разглядеть в его лице хоть какой-нибудь знак. Нечто, что могло подтвердить его чувство. Однако ничего такого не было.

Они отпили по глотку чудесного старого коньяка, и фон Зетлер перешел к делу.

— Причиной моей поездки в Германию наряду с визитами к некоторым нашим друзьям, тем, кто помогает нам финансово, была встреча с одним из моих школьных товарищей. Он главный врач большой больницы в Дюссельдорфе. Я обследовался у него, потому что в последнее время у меня появились сильные боли, которым нет объяснения.

Фридрих подался вперед.

— Вы говорили об этом доктору Фисслеру?

— Нет. Я подумал, что это, вероятно, что-то серьезное, и не хотел, чтобы кто-нибудь из членов братства пришел к мысли, что по состоянию здоровья я больше не могу руководить симонитами. Прошу тебя больше не задавать мне вопросы, пока я не расскажу все.

Фридрих кивнул и поднес к губам бокал.

— Короче, у меня рак. Неоперабельный. Последняя стадия, так сказать. Профессор Дидлер полагает, что мне осталось месяц или два, пока боли еще можно будет терпеть. Потом еще около месяца. При этом я не собираюсь, как ты, безусловно, понимаешь, выдерживать этот последний месяц до конца.

Фридрих несколько секунд молчал. Потом тихо сказал:

— Мне очень жаль.

Глядел он в пол.

Фон Зетлер коротко рассмеялся и покачал головой.

— Хотя я знаю, что подобное открытие вызвало бы у большинства людей, по меньшей мере, слова сочувствия, я настолько тщеславен, что думаю, ты говоришь правду. Тебе и правда очень жаль. Но нам следует сконцентрироваться на фактах, которые вытекают из этой ситуации. Тебе придется взяться за выполнение своего задания быстрее, чем мы думали. Это значит, что, если повезет, у нас остается восемь недель, — чтобы подготовить тебя к выполнению функций руководителя братства симонитов. Кое-что ты уже знаешь, но в ближайшие дни поймешь, что это только верхушка айсберга. Теперь мы будем проводить вместе день и ночь. Ты будешь есть со мной за одним столом и спать в одной комнате. Причем спать нам придется вряд ли больше четырех часов. Времени у нас нет. Когда я не смогу вставать, ты будешь давать мне обезболивающее до тех пор, пока я не скажу тебе: «Хватит». Потом ты принесешь мне пистолет, мы простимся, и ты оставишь меня одного. Это приказ, и я ожидаю безусловного подчинения, без комментариев. Ты меня понял?

Фридрих долго смотрел на своего наставника, потом медленно кивнул. Он знал: спорить с этим человеком о его распоряжениях не имеет смысла.

— Хорошо! Иди. Мы начинаем завтра утром. Я жду тебя в семь часов в своем кабинете.

Фридрих допил коньяк и встал. Когда он подошел к двери, фон Зетлер сказал:

— И еще одно: позаботься о том, чтобы у тебя был второй сын. Ты должен иметь преемника на случай, если с Германом что-нибудь случится. Ты не можешь надеяться на то, что тебе повезет так же, как повезло мне.

Фридрих хотел что-то возразить, но фон Зетлер махнул рукой.

— Иди и делай то, что я сказал. Спокойной ночи.

С первого дня их брака они спали в разных комнатах. Так захотела Эвелина, а Фридрих не возражал, потому что и ему это было удобно. Еще бы не хватало, чтобы в постели его загружали мелкими проблемами… Имелось много действительно важных вопросов, которые нужно было еще раз обдумать в одиночестве перед тем, как заснуть. Время от времени, когда у него возникало желание, Фридрих шел в соседнюю спальню и ложился в постель к Эвелине. Он ни разу не видел радости на ее лице, но она никогда не отказывала мужу. Он сделал правильный выбор — она была образцовой женой. Держалась отстраненно и много не говорила. Если ему было что-либо нужно, он получал все сразу — чистую рубашку, нужную книгу, секс. С маленьким Германом она занималась с явным удовольствием. Она очень любила сына. Это могло бы вызвать ревность мужа, если бы ее любовь была важна для него.

Жена превосходно функционировала, только это и было для Фридриха важным.

После разговора с фон Зетлером он пошел к себе. Присел на край кровати в своей очень скромно обставленной комнате. Мысли проносились в голове со скоростью звука, и лишь обрывки из них он мог пока ухватить.

Новость о скорой смерти его покровителя — руководителя братства поразила фон Кайпена. Нужно было осознать ситуацию. Фридрих не сомневался, что ему это удастся и много времени не потребуется. Он анализировал свои чувства, пытаясь найти среди них то, которое называлось «боль», но такого не было.

Что он сидит? Времени осталось очень мало. Нужно действовать. Вот бы начать прямо сейчас, сразу, не дожидаясь следующего дня. К сожалению, это невозможно.

Скоро, намного скорее, чем он осмеливался мечтать, он станет самым могущественным человеком в братстве симонитов, которое, если его информация была верной, уже имело тысячу членов. Их приверженцы жили во многих странах. Это были разные люди — незаметные маленькие работники, клерки, высокопоставленные политики, экономические тузы. Они готовы внести свой вклад в их великое дело, когда от них потребуется.

Но были и другие мысли. Он еще раз услышал слова фон Зетлера. Позаботься о том, чтобы у тебя был второй сын.

Жаль, что после рождения Германа прошло так мало времени и близость с женой пока невозможна. Скоро, дорогая Эвелина, в твоей постели окажется руководитель братства. Вероятно, ты узнаешь об оказанной тебе чести.

Он разделся и лег. Заснул фон Кайпен сразу. Во сне он увидел собор Святого Петра. Папа — лица его было не видно — надевал на его голову кардинальскую шапку.

Время было против них.

Через пять недель Герман фон Зетлер не мог вставать с постели. Дозы болеутоляющих препаратов приходилось постоянно увеличивать…

Фридрих узнал имена всех важных лиц, имевших отношение к братству, и был более чем поражен тем, как много известных людей оказалось среди них.

Еще больше его поразил тот факт, что два года назад большую часть своего состояния Герман использовал на покупку частного банка в Вадуце. Как объяснил ему фон Зетлер, уже во время войны этот банк служил нацистским бонзам — они укрывали здесь свои нелегальные капиталы. Маг решил, что он пригодится их братству.

Фридрих узнал о налоге симонитов — определенной сумме, которую многие немецкие промышленники ежемесячно переводили на счет банка в Вадуце. Таким образом эти господа пытались обеспечить себе место среди тех, кто в будущем будет править миром.

Фон Зетлер проработал с ним активы. Теперь он знал все статусы, а также, так сказать, личную ценность каждого друга братства.

Пять недель и три дня после того, как он узнал о смертельной болезни своего покровителя, Фридрих сутками был с Германом фон Зетлером. Вот и сейчас он сидел около его кровати. Маг тяжело дышал. Его лицо посерело и выглядело таким же исхудавшим, как и все тело. Он открыл глаза и посмотрел на Фридриха. Взгляд был поразительно ясным. Он заговорил, и голос тоже был четким и ясным. Но очень уж слабым…

— В подвале есть сейф. Там ты найдешь все, о чем еще не знаешь. Среди прочего есть дневник «проектов Симона». Этот дневник я вел с тех пор, как приехал сюда. Я хочу, чтобы ты вел его дальше. Там перечислены все активные члены братства, при этом цифры от единицы до пятерки обозначают их «ценность». Время от времени ты будешь натыкаться на имена, которые помечены буквой «X». Это люди, совершившие ошибки. «X» означает, что у них больше нет права делать промахи…

Ты найдешь там записи, относящиеся к тебе, Фридрих. Может быть, благодаря этому ты сможешь узнать самого себя лучше.

Фон Зетлер медленно облизал пересохшие губы. Его лицо исказилось от боли. Он взял Фридриха за руку.

— Я знаю, ты приведешь симонитов к успеху. На дне нижнего ящика письменного стола лежит листок — там записана цифровая комбинация, открывающая замок сейфа. В этом же ящике мой пистолет. Принеси его.

Фридрих застыл. В голосе Мага послышались командные нотки.

— Это приказ! Выполняй!

Фридрих вышел.

По пути в кабинет, который вскоре должен был стать его собственным, он еще раз прислушался к себе. Он должен помочь человеку, который даст ему возможность держать в своих руках власть над всем миром, уйти из жизни. Может быть, этого не нужно делать? Не обязан ли он сохранить ему жизнь как можно дольше, несмотря на его приказы, распоряжения, просьбы?

Нет, так нельзя, он считает, что я нахожусь сейчас на этом месте по его воле. Пусть так и считает. Я знаю, что нахожусь там, где я есть сейчас. Я хотел встать во главе братства. Я его преемник. Он тяжело болен, страдает и хочет уйти из жизни. Пусть его воля исполнится.

Первым делом Фридрих фон Кайпен открыл нижний ящик письменного стола. Листок с шифром лежал на месте. Он взял его и положил в карман. В ящике были еще какие-то документы. Пистолета не видно. А, вот и он. Лежит на письме, написанном от руки, под ворохом бумаг.

Похоже на искушение перед властью, не знающей границ.

Фридрих взял письмо, взгляд скользнул по первым строчкам. Писавший был адвокатом из Нюрнберга, его родного города. Фон Кайпен положил пистолет на письменный стол, рядом со стопкой бумаг, и стал читать.

В верхнем углу стояла дата — 8 апреля 1954 года.

Уважаемый господин фон Кайпен!

Сообщаю вам, что 7 апреля ваш отец — полковник Петер фон Кайпен умер от апоплексического удара. Примите мои соболезнования.

Ваша уважаемая мать, к сожалению, не в состоянии заботиться о чем бы то ни было, поэтому я, как многолетний друг семьи, принял дела на себя.

Прошу вас как можно быстрее связаться со мной, чтобы мы могли обговорить необходимые формальности.

С уважением — доктор Юлиус Нольтер, адвокат

Фридрих тупо смотрел на письмо. Он оцепенел второй раз за полтора часа.

Его отец мертв. Умер около четырех лет назад.

А он ничего не знал!

Почему? Зачем Герман фон Зетлер скрыл это? Молодой человек почувствовал, как в нем закипает ярость. Почему руководитель братства решил, что он, Фридрих фон Кайпен, ничего не должен знать о смерти своего отца? Кем нужно было быть, чтобы взять на себя право решать, можно ли кому-то позволить горевать о смерти его отца или нет?

Он отбросил письмо. Взял пистолет и вышел из комнаты.

Герман фон Зетлер лежал с закрытыми глазами. На минуту Фридриху показалось, что Маг умер. Но нет, осунувшееся лицо повернулось к нему.

Фридрих с трудом сдерживал эмоции.

— Почему вы скрыли от меня то, что мой отец умер? Почему вы вскрыли письмо, адресованное мне, а потом ничего не сказали?

Он поднял пистолет и прицелился.

— Ты хочешь застрелить меня, мой молодой разгневанный друг? — спросил фон Зетлер. — Сделай это! Ты окажешь мне очень большую услугу. Это так легко. Ты должен только нажать на курок.

Фридрих стоял, не двигаясь.

— Почему вы утаили весть о смерти моего отца, Герман?

Маг снова медленно облизал губы.

— Причин много. Время было неподходящее, Фридрих. Тебе предстояли экзамены за курс школы, и я не хотел, чтобы что-то отвлекало тебя. Это могло выбить тебя из колеи. Может быть, жалость к матери побудила бы тебя все бросить. Тогда мне пришлось бы тебя убить. Этого я хотел избежать при любых обстоятельствах.

— Вы и в самом деле убили бы меня, если бы я покинул братство?

— Конечно. Ты знал об этом уже в четырнадцать лет. Да, я убил бы тебя точно так же, как ты должен будешь убивать каждого, кто станет опасным для симонитов. Если ты не готов к этому, значит, я совершил непростительную ошибку.

— Решение должно было быть моим, а не вашим. Вы лишили меня возможности принять его, как будто я был слабоумным. Что с моей матерью? Она жива? Или есть еще письма, которые были адресованы мне, а попали к вам?

Да, Фридрих не справлялся с эмоциями. Кто бы мог подумать?

— Твоя мать жива, хотя, вероятно, сама не знает, что она жива. Я позаботился о том, чтобы ее поместили в очень хорошую лечебницу. Ей обеспечен первоклассный уход. Это оплачено из моего состояния. Отцовское наследство отложено для тебя. Документы найдешь в сейфе. Мне все равно, что ты обо всем этом думаешь, Фридрих. Я убежден, что поступил правильно, и, если бы все пришлось повторить сначала, сделал бы точно так же. Однако ты меня удивил.

Еще одно, Фридрих. В вашей семье есть склонность к душевным заболеваниям. Ты должен внимательно следить за своим здоровьем и научиться контролировать эмоции. Я был уверен в том, что ты умеешь это делать, но сейчас сомневаюсь. И все-таки верю в то, что не ошибся в тебе. Дай мне пистолет и уходи. Я больше не могу выносить эту боль.

Фридрих все еще целился в фон Зетлера. И он спустил курок. На лице руководителя братства симонитов промелькнуло последнее в жизни чувство, и фон Кайпен мог поклясться, что это было удовлетворение. Или он ошибся?

Фридрих смотрел на мертвого Герберта фон Зетлера.

— Я оказал вам услугу, — сказал он своему бывшему покровителю.

Фон Кайпен вышел из комнаты. Он был абсолютно спокоен.

Доктор Фисслер первым обратил внимание на большой конверт, лежавший в горке. Там было письмо, в котором фон Зетлер объяснял, что добровольно выбрал смерть, потому что не может больше переносить терзающие его боли. Кроме того, в конверте находилось завещание руководителя братства симонитов.

Фридрих фон Кайпен наследовал все состояние фон Зетлера и официально объявлялся главой братства (эта тайная часть завещания была написана на отдельном листе бумаги). Такова была последняя воля Германа фон Зетлера.

Следующей ночью Фридрих долго не мог заснуть. Он лег на бок, чтобы можно было смотреть в окно — на небо, усыпанное звездами. Оно накрывало землю, как гигантский черный зонтик, на котором собрались миллиарды светящихся точек. Фон Кайпен думал о тех, кого потерял в один день. Он вспоминал отца и наставника, которые верили в то, что определяют его жизнь, руководят им. И вот теперь, когда их обоих не стало, он был еще более, чем когда бы то ни было, убежден в том, что всегда делал все сам, своим умом.

Его отец был мертв. Он умер четыре года назад, но для Фридриха это произошло только сегодня. Полковник Петер фон Кайпен, любивший фюрера и вермахт больше, чем жену и сыновей, пал не в сражении, не в бою за Германию. Вероятно, он скончался в своем подвале, но на нем наверняка был мундир. Мундир офицера армии, которая давно была разгромлена. На шее висел крест — кусочек железа, которому никто уже не придавал никакого значения. Ну и герой!

А Герман, который помог ему, Фридриху фон Кайпену, переступить порог в другую жизнь, дал такие возможности? Выбрал его из многих. В конце концов, какая разница, кто спустил курок?

Нет! Все правильно. Он должен был остаться один. Фридрих сжал руку в кулак, подчеркивая этим свое «Нет!». Все правильно. Так и должно быть.

Итак, все это уже произошло, и нужно забыть.

Печаль — самое яркое из всех эгоистичных чувств, которыми наказывается человек, он ощутил бы, если бы нашлась какая-нибудь польза в том, чтобы один из этих мужчин — тот, кто дал ему жизнь, или тот, кто рассказал, какой эта жизнь может стать, остался бы в живых.

Фридрих повернулся на другой бок и оставил миллиарды горящих точек под черным зонтиком на траурной вахте по отцу и по наставнику. Они свое дело сделали. Теперь его черед.

Он — Фридрих фон Кайпен, руководитель братства симонитов. Маг. Вождь нового мирового порядка. Его организация будет управлять католической церковью.

12 января 1959 года, Кимберли

После обеда Фридрих сидел за своим письменным столом. По обе стороны от него возвышались стопки документов. Уже несколько недель он работал с частными записями Германа фон Зетлера, которые тот начал вести за год до официального основания братства.

Удивительно, сколько контактов сходилось на фон Зетлере. Некоторые упоминавшиеся в записях люди были Фридриху уже знакомы, но оказались и такие, о чьем существовании он не знал. Фон Кайпен был уверен, что в бумагах он найдет еще много нового для себя.

От мыслей его отвлек шум мотора. Это, должно быть, Геральд.

Геральд фон Зетлер жил в Берлине и был кузеном Германа. Незадолго до смерти Маг написал своему единственному еще живому родственнику длинное письмо, в котором сообщил о болезни.

Он сказал Фридриху, что хотя отношения с кузеном прервались много лет назад, тем не менее ему хочется, чтобы Геральд узнал о его смерти, когда она станет фактом. Он оставил двоюродному брату небольшую сумму денег. Фридрих пообещал выполнить все распоряжения своего наставника, хотя посчитал необычное для Германа фон Зетлера желание навеянным настроением, сентиментальным.

Он телеграфировал Геральду о смерти Германа и спросил, как он распорядится оставленными ему деньгами, и скоро получил ответ.

12 января прибуду в Кимберли. Все остальное на месте. Геральд фон Зетлер

Все остальное на месте.

Эти слова пробудили у Фридриха уверенность в том, что 12 января в Кимберли возникнут определенные сложности. Их привезет Геральд фон Зетлер.

В следующей телеграмме Геральд сообщил о точном времени своего прибытия и попросил забрать его с вокзала в Кимберли.

И вот он приехал. Фридрих подошел к окну. Он прислушался к себе. Чувств было два — напряжение и любопытство.

Водитель открытого джипа остановил машину в облаке пыли прямо перед верандой. Рядом с ним сидел пожилой человек. На нем была рубашка цвета хаки, на голове — тропический шлем, как будто он собирался на сафари. Бледное, недоброе лицо. Видя его сидящим в автомобиле, можно было предположить, что он невысок и очень упитан.

А на заднем сиденье еще один человек, явно более молодой. Он ненамного старше Фридриха. Лицо примечательное, с резкими чертами. Оглядывается со скучающим видом. Геральд фон Зетлер вышел из машины.

Фридрих спросил себя, кто мог быть этот молодой человек и почему Геральд не сообщил ему, что прибудет в Кимберли не один.

Нехорошее предчувствие усилилось. Фридрих фон Кайпен пошел приветствовать гостей, хотя и нежеланных.

Когда он вышел на веранду, молодой человек вылез из автомобиля. В пыли у ног обоих гостей стояли два маленьких чемодана. Они выглядели абсолютно одинаковыми. Очевидно, их купили специально для этого путешествия.

— Добро пожаловать в Кимберли, — сказал Фридрих с улыбкой, обращаясь к обоим мужчинам.

Кузен Германа был почти на голову ниже фон Кайпена, а весил, наверное, почти вполовину больше. По его мясистым щекам стекал пот.

— Добрый день. Я предполагаю, вы господин фон Кайпен? Я Геральд фон Зетлер.

Толстяк неуклюже выпрямился и слегка наклонил голову.

Не хватает только того, чтобы он щелкнул каблуками, подумал Фридрих.

— Хочу представить вам моего спутника, — Геральд кивнул на второго гостя, который дружелюбно улыбнулся. — Курт Шоллер, один из лучших адвокатов Берлина.

Адвокат? Зачем фон Зетлер привез с собой адвоката? Тревога, возникшая у Фридриха, когда он читал первую телеграмму кузена своего бывшего наставника, усилилась. Но такие эмоции показывать нельзя. Он пожал руки обоим мужчинам и улыбнулся Шоллеру.

— Не думаю, что мне понадобится адвокат.

— Вам нет, — ответил фон Зетлер, и его жирное лицо сделалось еще более неприятным.

Фридрих пропустил замечание мимо ушей и кивком подозвал слугу. Указав ему на чемоданы, он снова обратился к Геральду фон Зетлеру:

— Проходите, пожалуйста. В доме прохладнее, чем здесь.

Фон Кайпен провел приехавших в большую гостиную и пригласил сесть. Жасмин внесла поднос со стаканами. Ее громадная грудь при каждом шаге угрожала задеть поднос и накрыть все напитки.

Геральд фон Зетлер взял холодный лимонад. Он спросил, куда отнесли их чемоданы. Толстяк явно нервничал, и пот по-прежнему лил с него градом.

— В чемодане мои лекарства. Я должен их принять, — объяснил он.

Фридрих сострадательно кивнул.

— Надеюсь, у вас нет ничего серьезного, господин фон Зетлер?

Толстяк не ответил.

Фридрих помедлил минуту, затем поднялся.

— Ваша комната на втором этаже, направо от лестницы. Вас проводить?

— Нет, — коротко сказал фон Зетлер и покинул комнату.

Фридрих снова сел и посмотрел на Курта Шоллера.

— Он серьезно болен?

Шоллер улыбнулся.

— Все толстые старые мужчины серьезно больны, господин фон Кайпен.

Фридрих решил обострить ситуацию:

— Звучит так, будто вам его совсем не жалко.

Шоллер взял лимонад и с удовольствием отпил большой глоток. Потом поглядел на хозяина.

— Подождите, господин фон Кайпен. Скоро вы узнаете, зачем он здесь, и уж вам-то точно не будет его жалко. Готов держать пари, что так и случится.

Фридрих слегка наклонился вперед.

— Что вы имеете в виду?

Улыбка стала еще шире.

— Я здесь не в отпуске. Все остальное вы вскоре услышите от господина фон Зетлера.

Итак, предчувствие его, как всегда, не обмануло. Геральд приехал в Кимберли, чтобы устроить им неприятности.

Герман говорил, что его кузен о братстве ничего не знает. Значит, речь могла идти только о деньгах и недвижимости и о том, что единственным наследником объявлен фон Кайпен.

Как будто желая подтвердить мысли Фридриха, Геральд снова вошел в комнату. Видимо, свое лекарство он принял.

— Господин фон Кайпен, я не сторонник длинных разговоров. Хочу сразу объяснить вам, почему я приехал сюда и привез с собой адвоката. Я хотел бы сначала узнать, каково наследство Германа. Затем я хочу видеть его завещание. Мне кажется очень странным, что вам оставили все состояние семьи фон Зетлер.

Он сел в кресло и посмотрел в глаза Фридриху. Тот дружелюбно улыбнулся.

— Господин фон Зетлер, Герман оставил вам какую-то сумму. Деньги лежат в запечатанном конверте, и я тотчас принесу его вам. Разумеется, посмотреть завещание вы можете. Вы имеете на это полное право. То, что Герман оставил мне состояние семьи, не так странно, как вам кажется. Я живу здесь с четырнадцати лет и стал Герману сыном, которого у него никогда не было. Уже несколько лет я с успехом управляю имуществом и предприятием, а для Германа было важно, чтобы дело продолжало процветать. Хотя вы являетесь его родственником, связи между вами практически не было. Учитывая все эти факты, его решение сделать меня наследником не кажется странным, а является логичным. Вы не находите?

Фон Зетлер покачал головой, и его мясистые щеки качнулись при этом в разные стороны.

— Нет, господин фон Кайпен, не нахожу. Скажу вам сразу, я этому не верю. Незадолго до смерти Герман писал мне и назвал вас в письме своим приемным сыном. Это верно. Однако он писал и о том, что ему так плохо, что иногда у него возникает чувство, что боли сведут его с ума. Письмо было очень личным, и он, конечно же, никогда бы не написал его, если бы не хотел перед лицом смерти возобновить прерванные родственные отношения. Кто знает, может быть, вы использовали момент его душевной слабости для того, чтобы подсунуть ему завещание, в котором он объявлял вас своим единственным наследником. А может быть, он действительно был не в себе…

Фридрих напряженно слушал.

— Прошу вас дать мне конверт и завещание. И еще мне нужен перечень того, что относилось к личному состоянию фон Зетлера, и того, что вложено в семейное предприятие. Пожалуйста, подробно, включая недвижимость, все, что принадлежит дочерним фирмам, и все, что имеется в наличии в данный момент.

Фридрих почувствовал волну гнева, которая грозила захлестнуть его. Но он сумел справиться, гнев уступил место железному спокойствию. Он посмотрел на толстяка.

— Конверт и завещание да, все остальное — нет. Я не желаю вводить чужого человека в дела своего предприятия.

Фон Зетлер вскочил с неожиданной для своих габаритов быстротой.

— Чужого? Вашего предприятия? — Он сорвался на крик. — Что вы себе позволяете? Мы говорим о семейном владении Зетлеров. Я фон Зетлер, я имею право…

— Нет, никаких прав вы не имеете, потому что речь идет не о семейном предприятии, а об имуществе Фридриха фон Кайпена. Это я.

Фридрих так же спокойно, как говорил, повернулся и вышел. Он отправился в свой кабинет, чтобы взять конверт и завещание.

Закрыв сейф, он на минуту задержался у себя. У Геральда не было никаких юридических прав. Если этот адвокат подаст жалобу здесь, в Кимберли, они ничего не добьются. Завещание Германа оспорить невозможно. И все-таки разбирательство нежелательно — будут копаться в финансах и полезут в дела фирмы. При этом в луче света могут оказаться такие вещи, которые Фридрих предпочел бы оставить в тени. Фон Зетлера нужно убедить в том, что он проиграет в любом случае. А если убедить толстяка не удастся, значит, придется обратиться к другим средствам. Его злило, что Герман проявил сентиментальность и послал этому Геральду письмо. Фридрих сквозь зубы выругался, взял завещание и конверт и пошел в гостиную.

Геральд и его поверенный явно были заняты какой-то дискуссией, но, едва заметив Фридриха, тут же прекратили ее.

— Вот конверт и завещание, господин фон Зетлер. Если вам будет угодно, могу оставить вас, чтобы вы вместе со своим адвокатом смогли ознакомиться со всем этим в полном покое.

Фридрих не отдал конверт и завещание Геральду, хотя он протянул руку, а положил их рядом с ним на столик.

Геральд фон Зетлер кивнул.

— Да, я хочу остаться один. Господин Шоллер сможет позднее посмотреть завещание, если я решу, что в этом возникла необходимость.

Курт Шоллер встал и, обойдя Фридриха, словно перед ним был шкаф, вышел из комнаты. Фон Кайпен последовал за адвокатом.

Шоллер устроился в плетеном кресле на веранде, — в тени. Он жестом указал на кресло напротив, когда туда вошел Фридрих.

Адвокат спросил:

— Как вы попали в Южную Африку, господин фон Кайпен?

Фридрих посмотрел в глаза юристу Геральда. Почему-то Курт Шоллер был ему симпатичен. Лицо приятное и очень открытое. Может быть, внешность была не последней причиной того, что он стал успешным адвокатом? Фридрих решил, что будет лучше, если он проявит к молодому человеку внимание. Он рассказал Шоллеру историю, которую они придумали еще вместе с Германом:

— Герман и мой отец знали друг друга с войны, они служили вместе. Отец не перенес поражения вермахта. Крах Третьего рейха стал и его крахом. Он не смог приспособиться к тому, что последовало за капитуляцией Германии, и вскоре покончил жизнь самоубийством. Мать уже за несколько лет до этого ушла в свой собственный мир. Мир, в котором ее первенец — мой старший брат — не погиб, а оставался вместе с ней. Мне было четырнадцать лет. Я не мог о себе позаботиться, и, вероятно, мне пришлось бы жить в интернате. И тут приехал Герман. Он хотел навестить боевого товарища и пришел как раз в тот момент, когда смог принять участие в его похоронах.

Герман предложил мне поехать в Кимберли. Он сказал, что там есть немецкая школа, я закончу ее, а потом буду работать в его фирме. Это была гораздо лучшая перспектива, чем та, что ожидала меня, и я согласился.

Возникла пауза. Друг на друга мужчины не смотрели. Один из них, очевидно, был погружен в воспоминания, второй явно взвешивал, что в этой истории правда, а что нет.

Через какое-то время Фридрих спросил:

— А кто вы, господин Шоллер? Давно ли вы знаете Геральда фон Зетлера? И насколько хорошо вы его знаете?

Курт улыбнулся. Видимо, это профессиональная улыбка, решил Фридрих. Она появляется на лице этого человека каждый раз, когда он собирается заговорить.

— О, если о нескольких неделях можно сказать «давно», то я знаю его давно. Мы познакомились случайно, во время одного мероприятия. Узнав, что я адвокат, он спросил, очень ли я сейчас занят. У меня как раз было не так много дел. Геральд предложил мне поехать с ним в Южную Африку, сказал, что дело идет о наследстве. До отъезда мы виделись с ним три или четыре раза.

Фридрих кивнул.

— Господин Шоллер, возможно ли, чтобы один из лучших адвокатов Берлина был не очень занят? Разве в Германии не осталось преступников? Не возникает никаких спорных вопросов?

Шоллер снова улыбнулся.

— Это, господин фон Кайпен, объясняется тем, что один из лучших адвокатов Берлина вступил в небольшой конфликт с законом, потому что занимался некоторыми денежными вопросами, которые, скажем так, были не безупречно законны.

Фридрих был поражен таким прямым и откровенным ответом. Однако…

— Господин адвокат, вы дали мне компромат сами на себя. А если я воспользуюсь им?

— Открою вам еще один секрет. Я согласился сопровождать фон Зетлера только потому, что это дало мне верную возможность мгновенно исчезнуть из Германии. И оказаться очень далеко от Европы.

Собеседники смотрели прямо в глаза друг другу, и, казалось, заново оценивали один другого. Фридрих первым отвел взгляд и встал с кресла. Поднялся и Шоллер. Он весело сказал:

— Предлагаю вернуться в гостиную. Посмотрим, пересчитал ли господин фон Зетлер свое наследство.

Фридриха одолевали разные мысли, и он решил быть настороже.

Геральд сидел в кресле. Он мрачно посмотрел на вошедших. На столе лежали купюры. Значит, Герман не дал ему чек?

— Десять тысяч марок, господин фон Кайпен. Десять тысяч! Из миллионного состояния. Что вы можете сказать об этом?

Фридрих удивленно поднял брови.

— Десять тысяч? Огромная сумма. Я и предположить не мог, что Герман оставит так много денег человеку, с которым никогда не виделся и не имел никаких дел.

Фон Зетлер ничего не возразил. Он посмотрел на свои часы.

— Нам с господином Шоллером нужно обсудить дальнейшие действия. Могу заранее заверить вас в том, что я не позволю отделаться от меня этой смехотворной суммой. Может быть, вы также обдумаете то, к какому удовлетворяющему обе стороны решению мы можем прийти?

Он снова посмотрел на часы.

— Позвольте мне откланяться. Путешествие было долгим и утомительным. В какое время вы ужинаете?

Фридрих подавил улыбку.

— Я предлагаю поужинать через час. Если вам понадобится что-либо, скажите служанке. Ее зовут Жасмин.

Гости пошли в свои комнаты, а Фридрих отправился в кабинет. Плеснул на дно бокала коньяк и сел в одно из глубоких кожаных кресел.

В голове снова пронеслись слова фон Зетлера.

Может быть, вы также обдумаете то, к какому удовлетворяющему обе стороны решению мы можем прийти.

Он займется этим. Однако обдумывать будет совсем не то, на что надеется Геральд фон Зетлер.

На следующее утро Фридрих встал рано. Ужин накануне прошел в прохладной атмосфере, о завещании Германа не было сказано ни слова. Хозяин и Шоллер беседовали обо всем и ни о чем, а Геральд фон Зетлер время от времени добавлял пару слов.

После ужина все быстро разошлись.

Ночью Фридрих несколько раз просыпался и, когда утро можно стало на самом деле назвать утром, сразу встал.

С дымящейся чашкой кофе в руках он вышел на веранду и сел в плетеное кресло, то самое, в котором сидел вчера вечером. Фридрих любил эти ранние утренние часы, когда все еще спали. Здесь у него возникало чувство, что он один на всем белом свете. Какая прекрасная утопия…

Дверь из дома открылась, и на веранду вышел Курт Шоллер.

— Доброе утро, господин фон Кайпен, — поздоровался адвокат.

Фридриху показалось, что уж он-то нисколько не удивлен тому, что видит другого человека, вставшего спозаранку.

— Доброе утро. Судя по всему, у вас прекрасное настроение. Вчерашний разговор с господином фон Зетлером был для вас успешным? Хотите кофе?

Шоллер отрицательно покачал головой и сел рядом с Фридрихом.

— Нет, нет, спасибо. Я не пью кофе. Что касается первого вопроса, отвечу так: прошлой ночью я нашел то, чего так желает господин фон Зетлер, — решение, которое устроит вас обоих. Мне понадобится ваша помощь, нужно будет кое-что уточнить. Но с этим, полагаю, проблем не возникнет.

Фридрих поставил свою чашку и улыбнулся.

— Я тоже так полагаю. Однако вы пробудили мое любопытство, господин адвокат.

— Дело в том, что сегодня ночью господин фон Зетлер скончался.

Он сообщил это небрежно, как будто высказывал предположение, что погода на следующей неделе будет хорошей. Такой же, как сегодня. Фридрих смотрел на Шоллера округлившимися глазами. Он был не просто ошарашен.

— Что вы сказали? Фон Зетлер умер? Как это возможно? Что случилось?

Улыбка адвоката стала еще шире.

— Он просто умер во сне. Вероятно, сердце не выдержало. Он ведь был очень расстроен. У человека с таким весом всегда могут быть проблемы с сердцем, знаете ли. И потом — такое далекое, трудное путешествие. Жара…

— Вы…

— Я сделал то, для чего меня нанял господин фон Зетлер. Я уладил дело о наследстве.

И вдруг последовал короткий смешок:

— Жаль только, что клиент не может заплатить мне за услуги.

Глаза Фридриха сузились.

— Даже не знаю, то ли мне восхищаться вашим умом, то ли скорбеть о вашей глупости, господин Шоллер. Что побудило вас думать, что я обрадуюсь этой столь неожиданной смерти?

Шоллер внимательно посмотрел на своего собеседника.

— Две вещи, господин фон Кайпен. Во-первых, интуиция, она говорит мне, что вы за новые методы в решении проблем. Во-вторых, должен признаться, это отчасти мужество, продиктованное отчаянием. Я упомянул уже, что в Германии у меня земля горит под ногами. Я охотно остался бы здесь и работал бы на вас, если вы найдете применение моим талантам. Рассматривайте мой метод решения просто как попытку попасть к вам на работу.

Молчание было долгим. Казалось, каждый из них хотел разгадать мысли другого. Наконец, Фридрих кивнул:

— Вы правы. Мне нравятся люди, которые принимают нужные решения в нужное время. Думаю, работа для вас найдется. Однако я должен вас предупредить кое о чем. Я также умею находить решение, если это необходимо. А теперь перейдем к делу. Что вы имели в виду, когда говорили, что вам потребуется моя помощь?

— Как я уже сказал, вполне возможно, что фон Зетлера подвело сердце. Это должен установить врач и подписать свидетельство о смерти. Вероятно, вы знаете здесь хорошего врача…

Через час доктор Фисслер освидетельствовал тело Геральда фон Зетлера и проверил лекарства, которые нашлись в его багаже. Согласно официальному медицинскому заключению, этот человек умер от инфаркта. Сердце у него и правда было ни к черту.

9 августа 1961 года, Трирский собор

Епископ Герхард Беннинг осмотрел то, что ему надлежало осмотреть, и спросил, все ли готово к службе.

— Дорогие братья! До того как вас рукоположат в сан, вы должны будете перед всей общиной объявить себя готовыми к принятию звания священнослужителя. Я спрашиваю, готовы ли вы стать верными слугами церкви и добросовестно руководить стадом Христовым?

Они хором ответили:

— Я готов!

Юрген Денгельман мысленно добавил:

«Я готов вести стадо Христово в будущее под руководством симонитов».

— Готовы ли вы сознательно служить слову Божию и можете ли объявить о радостном послании, и о своей принадлежности к католической вере?

— Я готов!

Я готов проповедовать католическую веру таким образом, о котором вы и мечтать не осмеливаетесь.

— Готовы ли вы помогать бедным, больным и всем находящимся в нужде?

— Я готов!

Мы окажем бедным и больным ту помощь, в которой они действительно нуждаются.

— Готовы ли вы еще теснее связать себя с Христом и приносить себя в жертву на благо людей?

— С Божией помощью я готов!

— Обещаете ли вы выказывать мне и моим преемникам почтение и послушание?

— Я обещаю это!

Я буду самым послушным учеником, какого вы только можете представить. А что касается вашего преемника, епископ, у меня о нем совершенно конкретное представление.

— Да завершит Господь то хорошее дело, начало которому положено в вас.

После общей молитвы, обращенной ко всем святым, рукоположенные в сан в знак почитания и явного признания своей слабости должны были склониться к земле.

Затем последовали другие ритуалы, и все новые священнослужители встали на колени перед епископом.

Денгельман был вторым в ряду. Когда он встал на колени перед Беннингом и тот молча возложил на его голову руку — жест, которым со времен апостолов право служить церкви передавалось дальше, Юрген коснулся своей рукой епископа. Тот от удивления вздрогнул. В глазах епископа молодой священник увидел вопрос и выдержал его взгляд.

Запомните мое имя, епископ. Запомните мое имя!

Им передали столу[4] и одеяние для мессы. Они переоделись, потом последовало помазание елеем. Юрген снова посмотрел в глаза епископу Беннингу, на этот раз он испробовал технику, которой его научили в братстве.

Глаза должны говорить. Глаза!

Денгельман сконцентрировался и представил, что именно этот человек имеет власть привести его к цели. Он сосредоточился и почти сразу все понял — епископ сообщил ему, что его скоро должны отозвать в Рим и сделать кардиналом. Юрген восхищался этим человеком, и пока его руки смазывали елеем, он думал о нем, нет, он чувствовал: я восхищаюсь вами, епископ.

Он знал воздействие. При соответствующей концентрации чувство восхищения можно видеть в глазах. Поверить этому было трудно, но после того как Юрген потренировался с тем, кто был отправлен для контакта с ним, он физически ощутил симпатию, кото-' рая возникла у этого человека к нему.

Епископ смотрел на Юргена. Затем он крепко сжал его руки, и Денгельман почувствовал теплую волну. Это была симпатия по отношению к нему.

Или он сам знает эту технику, или лучше владеет собой, чем я ожидал.

Потом им передали чашу для причастия, а также вино и хлеб.

Немного позже они стояли перед собором и беседовали о церемонии. Секретарь епископа передал Юргену записку. Он развернул ее, предчувствуя триумф. На листе прекрасной бумаги было написано, что епископ Беннинг просит Юргена Денгельмана посетить его на следующий день, чтобы обсудить то, где он будет служить церкви.

…Когда Юрген вслед за секретарем вошел в его кабинет, епископ сидел за своим письменным столом. Молодой священник почтительно поклонился и поцеловал кольцо прелата.

— Ваше преосвященство!

— Здравствуйте, Денгельман. Присаживайтесь!

Он указал на обитый красным шелком стул, стоявший перед письменным столом, и Юрген сел, немного удивляясь сухости тона епископа.

— Я попросил вас прийти, потому что у меня есть намерение поговорить о вашем будущем. Имеете ли вы уже конкретное представление о том, чем вы хотели бы заниматься?

Юрген бросил на него взгляд, в котором смешались смирение и я восхищаюсь вами, епископ.

— Я хочу быть там, где лучше всего смогу служить Богу и церкви. Что бы вы ни предусмотрели для меня, я буду это выполнять с любовью, покоряясь воле Божией.

Беннинг кивнул.

— Расскажите мне еще раз, как и когда вы нашли Бога.

— Это трудно объяснить, ваше преосвященство. Мое детство не было отмечено особой религиозностью. Во время войны, как вы знаете, в Германии в целом были другие идеалы. Может быть, как раз безбожие того времени привело меня к тому, что я обратился к Господу. В юности я видел, что насилие, ненависть и слепая ярость становятся причинами очень многих бед. У меня возникло чувство вины. Одновременно я ощутил желание служить Господу и делать все, что в моих силах, чтобы любовью восстановить то, что было разрушено в других ненавистью.

— Как конкретно вы представляете себе это восстановление?

Юрген снова посмотрел в глаза Беннингу. На этот раз в его взгляде было еще больше смирения и несколько меньше я восхищаюсь вами, епископ.

— Ваше преосвященство, я не считаю, что знаю, где смогу трудиться во славу Божию лучше всего. Но я уже сказал вам: дайте мне поручение, и я выполню его с любовью и преданностью.

— Я могу предложить вам место капеллана здесь, в Трире. Но есть и другой вариант. Мой секретарь получает новое назначение. Это значит, что его место освободится. Не могу объяснить почему, но у меня есть ощущение, что вы как будто созданы для этой службы. Вы можете представить себя в роли моего секретаря, помогающего мне справляться со всеми делами?

Секретарь одного из иерархов церкви сразу после посвящения в духовный сан? Вот он, момент для полной дозы я восхищаюсь вами, епископ.

— Для меня огромная честь и большая радость быть полезным вам.

Беннинг довольно кивнул.

— Я рад такому решению, Денгельман. Через неделю вы приступите к работе.

Епископ указал взглядом на дверь. Разговор был окончен.

19 сентября 1961 года, Майнц

Итальянское красное вино было очень вкусным, и Кристиан Гампе в четвертый раз наполнил свой стакан.

Этот вечер был отмечен одной из встреч с бывшими товарищами, происходившими, как это ни покажется странным, достаточно часто… Сегодня он увиделся с Гансом и Иоахимом. Как и тогда, в Южной Африке, Кристиан был в этой маленькой компании самым молодым.

Они сварили спагетти, открыли бутылку прекрасного вина и сели за маленький деревянный стол. Три свечи, единственные источники света в комнате, отбрасывали на тонувшие в полутьме стены странные тени, пробуждавшиеся к секундной жизни от малейшего колебания пламени.

Как часто они, разгоряченные вином, вели жаркие дискуссии о Библии! Ганс считал, что все, что там написано, необходимо воспринимать буквально. Во время учебы он вступал в аудитории в самые смелые споры по этому вопросу, и его нельзя было сдвинуть с точки зрения, которую он занимал уже тогда.

Кристиан сделал большой глоток. Он очень редко пил вино и быстро ощущал его воздействие. То, что его разум затуманивался, нисколько его не беспокоило.

Он посмотрел на тень гнома, которая лихорадочно металась то там, то здесь.

Через несколько дней он будет рукоположен в сан. Это необратимый шаг в жизни, которая не была его собственной. Во время учебы ему дважды хотелось все бросить. Альфред, приданный ему для контакта с братством, сумел остановить его, ясно дав понять, какие последствия такое решение может иметь.

Вероятно, любая жизнь была бы лучше, чем эта, больше похожая на спектакль, в котором он играет чужую роль. Но ведь жизни-то и не будет…

Кристиан часто вспоминал свои детские мечты, в центре которых всегда находились большие красивые здания. Уже в восемь лет, когда Кельн, его родной город, лежал в руинах, он понял, что хочет стать великим архитектором. Художником, который будет создавать своеобразные здания, сконструированные для вечности. Он мечтал строить дома и мосты, которых никто еще не видел. Хотел прославить этим свою страну — Германию. Он мечтал о бесконечной свободе творческой личности, для которой не существует запретов и ограничений. А что он делает сейчас?

Опутанный предписаниями и правилами братства, окованный уставами церкви, он представляет собой марионетку, нитки которой дергают одновременно два кукловода. У него постоянно возникало чувство, что это переплетение все больше усложняется, в каком-то месте нитки так перепутались, что марионетка не может больше двигаться.

Главным, что побуждало его продолжать нынешнюю жизнь, были родители. Ортодоксальные католики, они чрезвычайно гордились тем, что робкий замкнутый маленький мальчик, который совсем не был привязан к церкви и интересовался в лучшем случае архитектурой церковных зданий, станет священником. Они знали о существовании братства, не понимая, однако, его истинных целей. Родители верили, что их сын готовится в элитном интернате к тому, чтобы повысить влияние и участие немецкого духовенства в делах католической церкви.

Они действительно знали очень мало, но могло получиться так, что братство придет к выводу, что они знают слишком много, если их мальчик внезапно уйдет из жизни. Мысль о том, что с родителями и сестрой из-за него может случиться беда, была для Кристиана самой страшной.

Языком, потерявшим от еще одного глотка вина свои обычные способности, Гампе, как уже часто бывало в этом месте дискуссии, привел свой главный аргумент:

— А что же Адам и Ева? Ганс, ты на самом деле думаешь, что Бог создал Адама из глины и вытащил у него ребро, которое превратил в нашу поддающуюся всем искушениям праматерь Еву? Ты правда в это веришь?

— Да, я в это верю.

Кристиан засмеялся. Он хорошо знал, что это приводит Ганса в ярость.

— Тогда ты, вероятно, веришь в то, что члены курии — добрые милые люди, которые заботятся лишь о благе человечества? Да нет, они думают только о своей собственной выгоде.

— Кристиан! — предостерег его Иоахим. — Прекрати. Это граничит с богохульством. Ты пьян. Твое поведение недостойно священника.

Как будто из противоречия Гампе одним глотком осушил свой стакан.

— Ах, богохульство! Это правда, дорогие господа священники. Вы не имеете представления о том, как идут дела в Риме. Я мог бы рассказать вам кое что. Однако вы, как дети, хотите видеть добрую фею. Вы сознательно не желаете знать правду.

Ганс встал.

— Достаточно. Я не хочу тебя больше слушать, Кристиан. Но если все так плохо, почему же ты решил стать священником? Если таково в действительности твое мнение, ты должен еще до рукоположения оторваться от этой жизни. Для тебя и, вероятно, для церкви так будет лучше.

Кристиан стал серьезным. Он минуту подумал, опять наблюдая за тенью гнома на стене. В этот момент она как будто также застыла в ожидании. Потом он показал на стул:

— Садись, Ганс. Я расскажу тебе о римской курии и о том, что произойдет благодаря таким людям, как мы. Людям, которые принадлежат к братству! Братство приведет католическую церковь к ее действительному назначению. Мы пройдемся огненным мечом по рядам дряхлых бездельников в Риме и заменим их нашими людьми. Мы будем…

— Я больше не стану слушать, Кристиан.

Иоахим тоже встал. Причем резко, его стул отлетел назад.

— Иди в постель. Проспись и забудь свои теории. Мы с Гансом уходим.

Дверь за товарищами закрылась, и Кристиан снова стал смотреть на тень гнома, которая при движении его руки около свечи начала дрожать.

— Мы с тобой очень похожи, — пробормотал он.

Ганс и Иоахим не забыли этот разговор. На следующее утро они отправились к епископу в Майнце Эрхарду Дитлеру. Сначала им сказали, что у его преосвященства нет времени, но когда Ганс объяснил секретарю, что он опасается того, что один из посвящаемых через несколько дней в сан священников принадлежит к ложе масонов, их приняли.

Полчаса спустя после этого разговора Кристиана, спавшего глубоким сном, разбудили. Его вызывал к себе епископ Дитлер.

22 сентября 1961 года, Кимберли

Фридрих фон Кайпен еще раз перечитал расшифрованную телеграмму из Майнца.

Проблема с Кристианом Г + говорил + епископ знает о С. + что делать? + Альфред.

Он медленно опустил бланк на письменный стол и несколько секунд смотрел в пустоту. Потом сжал кулак и с силой ударил по телеграмме, как будто этим можно было уничтожить новость. Фон Кайпен был в ярости.

— У меня с самого начала было чувство, что этот Кристиан Гампе слишком мягок. Уже в первый день, когда он, завывая, сидел перед фотографией своей семьи, мне было ясно, что с ним когда-нибудь будут большие проблемы. Однако того, что он вызовет опасность для всего братства, я не ожидал.

Между бровями Фридриха пролегла жесткая складка — верный знак того, что он вне себя. Когда молодой руководитель братства симонитов повернулся к нему, Ганс, его бывший спутник, невольно на шаг отступил.

— Свяжись с Альфредом. Я приказываю быстро решить эту проблему. Промедление может вызвать серьезную опасность для братства. Действовать следует осторожно. Надеюсь на него и жду результата. Все. Иди.

Ганс вышел.

Когда он открывал дверь кабинета, Фридрих увидел Эвелину.

Ее живот под голубым платьем был огромным. Перед глазами фон Кайпена возник образ Германа фон Зетлера.

Позаботься о том, чтобы у тебя был второй сын.

— Что ты здесь делаешь, Эвелина? Тебе нужно отдыхать.

— Я слышала, что ты говорил Гансу, Фридрих. Что случилось? Что с Кристианом Гампе? И что значит «быстро решить эту проблему»?

Несколько секунд он молча смотрел на жену. Потом чуть отодвинул ее в сторону и хотел пройти мимо, но она схватила его за руку:

— Фридрих, пожалуйста, ответь мне. В чем дело?

Он положил обе руки ей на плечи. В его взгляде было что-то нечеловеческое, и она почувствовала страх перед мужем.

— Эвелина, иди отдыхать и не хлопочи о том, в чем ты ничего не понимаешь. Я не буду ни отдавать тебе отчет в делах, ни обсуждать принятые мною решения. Ложись и позаботься о том, чтобы наш ребенок родился здоровым. Это твоя главная задача. Все остальное тебя не касается. Надеюсь, ты меня поняла.

Эвелина хотела сказать ему, что не позволит обращаться с собой, как с прислугой. Она имеет право знать, что делает ее муж. Все это и многое другое фрау Кайпен охотно высказала бы своему супругу, но она подозревала, что этим ничего не добьется. Фридрих еще больше разъярится, и только Бог знает, на что он способен в таком состоянии. Нет, она не будет спорить. Она примет все, как есть. Это случалось уже много раз.

Позднее, оставшись одна, она вспомнит этот разговор и то, как муж унизил ее. Она даст волю своим чувствам и этим очистит душу. Точно так же, как у кузнеца или другого рабочего появляются на руках мозоли, вокруг ее души образуется защитная оболочка. Чем она толще, тем менее болезненно следующее унижение. Когда-либо панцирь станет таким, что Фридрих не сможет ее больше обидеть. Она надеялась на это.

А сейчас Эвелина молча пошла в свою комнату.

25 сентября 1961 года, Ватикан

В своем кабинете на третьем этаже большого здания рядом с собором Святого Петра его высокопреосвященство кардинал Беннино Кампизи, пробежав глазами какое-то письмо, выпустил его из рук. Кардинал тяжело вздохнул.

Похоже на то, что некоторые епископы полагают, что сюда они могут направлять свои самые мелкие жалобы. Он недовольно посмотрел поверх очков на своего младшего секретаря Леонардо Корсетти.

— Обязанностью святого учреждения является защита чистоты веры и обычаев, а также охрана мира от идей коммунизма, но отнюдь не обязанность наказывать совершившего проступок священника после того, как он, немного выпив, несет вздор, о котором забудет уже на следующий день. Да плюс ко всему он еще даже не рукоположен в сан! Этот молодой человек коммунист? Нет! Он высказывал крамольные лозунги? Нет! Итак, передайте епископу Дитлеру, чтобы он не выпускал паршивца из поля зрения, но в будущем не посвящал меня во все подробности дел, происходящих в Майнце. У церкви есть более сложные проблемы, чем послушник, который хотел немного порисоваться перед своими друзьями, наверное, такими же шалопаями, как он сам. Что у нас дальше?

Некоторое время спустя отец Леонардо сидел за своим письменным столом, направив невидящий взгляд на большое двустворчатое окно. У него возникло какое-то странное чувство. Интуитивное, ни на чем не основанное предчувствие надвигающейся беды. Без сомнения, в лице коммунизма католическая церковь имеет дело с очень опасным противником. Исходивший из Советского Союза, который после второй мировой войны стал сверхдержавой, марксизм и сопровождавший его атеизм распространялись, как пожар.

Кардинал превратил святое учреждение в нечто похожее на антикоммунистическую полицию. Кампизи, которого еще совсем недавно называли инквизитором, рассматривал себя как руководителя службы безопасности Всевышнего и был помешан на мысли истребления идей коммунизма. Не уменьшилось ли из-за этого его внимание к другим, не менее грозным опасностям?

Корсетти решил сам поговорить с епископом Дитлером.

25 сентября 1961 года, Майнц

Кристиану пришлось обойти горы щебенки и старых деревянных балок, пробираясь по разным помещениям наполовину разрушенного склада, пока он наконец не добрался до маленькой комнатки, свободной от мусора. Здесь на деревянном ящике сидел Альфред. Он спокойно курил.

Альфред — человек, бывший по поручению братства с ним в контакте, когда Кристиан рассказал ему о вечере, проведенном с Гансом и Иоахимом, и о разговоре с епископом Дитлером, состоявшемся на следующее утро, по телефону отвечал очень собранно и по-деловому. Он сказал, что Кристиан должен подождать. Братство обо всем позаботится.

Конечно, Кристиан извинился перед епископом Дитлером за свои высказывания, объяснив ему, что был не в своем уме, но больше ничего подобного не произойдет. Никогда! Нет, то, что он говорил, ни в коем случае не соответствует его убеждениям… Да, он сознает, что согрешил, и, что, как будущий священник…

Братство обо всем позаботится!

Это могло значить все что угодно. Это могло означать, например, следующее: братство заткнет ему рот и позаботится о том, чтобы в будущем у него не было возможности так глупо болтать.

Чувства вины ни перед кем у Кристиана не было, а вот страх буквально сковал его. Отправляясь на оговоренную встречу в старом складе, он чувствовал — вот-вот наступит развязка. Когда молодой человек закрывал дверь своей квартиры, он понял, что больше не вернется сюда.

Кристиан Гампе сел на ящик напротив Альфреда. Он попытался прочитать по его лицу, какой приговор вынесло братство, но ничего не смог распознать. Альфред, как всегда, был деловит и не проявлял эмоций. Он сказал:

— У меня есть указание от Мага.

Кристиан вздрогнул. Если его делом занялся сам Маг, значит, братство симонитов посчитало это дело серьезным. То, что в четырнадцать лет в Южной Африке они с Фридрихом жили в одной комнате, не было в этом случае его преимуществом. Он припомнил, как презрительно тот всегда обращался с ним. Однажды вечером, когда Кристиан просто сидел и смотрел на фотографию, на которой были запечатлены он сам, родители и младшая сестра Кристина, Фридрих сказал, что, если он не прекратит пускать сопли из-за семьи, то никогда не достигнет высокой цели. Тогда он не понял, что тот имеет в виду, и больше не думал об этом. А теперь вот припомнил и слова, и взгляд, и перед ним словно возник щит с надписью «Тебе придется выйти из игры!»

— Он не считает положение критическим. Все остается так, как прежде. Если епископ или кто-либо еще в будущем вспомнит о том вечере и глупой дискуссии, вы будете утверждать, что стали жертвой алкоголя, и то, что вы говорили, ни в коем случае не соответствует вашим убеждениям. Вы заверите, что просто хотели удивить своей якобы осведомленностью приятелей. Это вам, без сомнения, удалось сделать. А на самом деле никакого братства не существует, это все выдумки.

Волна облегчения с головой накрыла Кристиана.

Он недоверчиво посмотрел на Альфреда. Фридрих фон Кайпен не считает положение критическим? Это значит, что его не накажут! Он сам должен позаботиться о том, чтобы ему поверили и посчитали, что он был пьян и просто не соображал, что говорит. Плохая аттестация для будущего священника, но он, в конце концов, сам во всем виноват. По сравнению с тем, чего он боялся, это сущие пустяки.

Охваченный эйфорией, улыбаясь, он схватил Альфреда за руку и взволнованно сказал:

— Пожалуйста, передайте господину фон Кайпену мою самую глубокую благодарность за его помощь и понимание. Скажите ему, что я никогда больше не совершу ни одной ошибки. Он может на меня положиться.

Альфред высвободил руку и в ответ дружески положил ему на плечо свою ладонь. Необычный жест для такого крайне сдержанного человека. Он даже улыбнулся в ответ.

— Я передам.

Внезапно Альфред сделал еще какое-то движение ему навстречу, и Кристиан, все еще улыбаясь, заметил, что в его руке что-то есть. Что-то, отливавшее металлическим блеском.

Последним, что почувствовал Кристиан в этом мире, было прикосновение чего-то холодного ко лбу. Выстрел оказался негромкий, потому что это «что-то» было глушителем на пистолете.

Тело Кристиана Гампе упало на землю. Альфред так же спокойно, как он делал все, вытер рукоятку пистолета чистым носовым платком и вложил оружие в еще не скованные холодом смерти пальцы.

Через несколько минут он покинул склад. Безобидный прохожий, в руках несет сверток. Наслаждается теплым сентябрьским солнцем. Правда, если сверток развернуть, там можно будет увидеть испачканный кровью пуловер.

Епископ Дитлер второй раз читал письмо. Оно напечатано на пишущей машинке (ох уж эти молодые люди — любители прогресса!), но подпись несомненно Кристиана Гампе. Это подтвердили его друзья.

Ваше преосвященство, когда вы будете читать это письмо, я уже буду у Господа и стану просить его о прощении за свои грехи.

Я недостоин принять духовный сан и предохраню вас, ваше преосвященство, от того, чтобы вы ввели недостойного в лоно церкви.

Я понял, что шел неправильным путем. Моя вера была слишком слабой, а сомнения слишком большими.

Опьяненный, я поддался одному из самых низких человеческих пороков — лжи. Я говорил о братстве, которое бы реформировало церковь. Это бред слабого духа, знающего, что он не может выполнять строгие требования католической церкви всю свою жизнь с полной преданностью, отреченностью и жертвенностью.

Простите меня. Вы найдете мою смертную оболочку в здании старого склада.

Пожалуйста, выполните мою последнюю просьбу ради моих любимых родителей и подарите мне милость христианского погребения.

Кристиан Гампе.

29 октября 1961 года, Кимберли

Франц фон Кайпен родился в три часа шестнадцать минут. Ребенок был маленьким — он весил два с половиной килограмма и был ростом 46 сантиметров.

Доктору Фисслеру пришлось несколько раз заверить Фридриха, что с мальчиком все в порядке. Несмотря на это, он держал своего второго сына на руках не так, как обычного ребенка. Он держал его, как игрушечного фарфорового младенца.

— Маленький какой. Как девочка, — пожаловался он врачу, передавая ему сверток.

Потом подошел к кровати Эвелины и молча погладил ее по голове. Она на мужа не смотрела, и он не чувствовал ни малейшего желания поблагодарить ее. Фон Кайпен отлично помнил то, что она сказала ему после рождения Германа.

Он вышел из спальни жены и отправился в детскую — к старшему сыну. Да, теперь сыновей двое! Герман сидел на полу и листал книжку с картинками под присмотром няни. Убедившись, что с ним все в порядке и отсутствие матери ничего не изменило в распорядке дня ребенка, Фридрих отправился в свой кабинет.

Франц — маленький паренек, но он, безусловно, вырастет и окрепнет. А сейчас нужно отметить новость глотком хорошего коньяка.

В дверь постучали, и в дверях появился доктор Фисслер.

— А, Вернер! Входите!

Фридрих указал на одно из больших кожаных кресел.

— Садитесь! Давайте выпьем за моего второго сына. Правда, я не ожидал, что он будет таким маленьким.

Плеснув в бокал коньяк, Фисслер сказал:

— Вам не бросилось в глаза, как малыш похож на Эвелину? Просто невероятно.

Фридрих кивнул.

— Да, он такой же красивый, как его мать.

Он рассеянно посмотрел на золотисто-коричневую жидкость в своем бокале и так же рассеянно добавил:

— Слишком красивый для мальчика.

Маг братства симонитов отпил большой глоток. Доктор Фисслер смотрел на него и ждал, пока тот поставит бокал. Он явно готовился сказать что-то экстраординарное.

— Фридрих, я хочу кое-что с вами обсудить. Вы можете сразу сказать, что мне не следует вмешиваться не в свое дело, но я знаю вас давно и очень хорошо, поэтому буду говорить открыто.

Фон Кайпен поднял голову и испытующе посмотрел на такое знакомое лицо. Он улыбнулся:

— Вы можете говорить со мной совершенно свободно, доктор. Но вы действительно знаете меня очень давно, и вам известно, что я на самом деле никому не позволяю вмешиваться в свои дела. Вам тоже. Теперь говорите, пожалуйста.

Старый врач отпил маленький глоток из своего бокала, Выразительное «О!» свидетельствовало о том, что он по достоинству оценил благородный напиток. Но лицо его по-прежнему оставалось очень серьезным, и вряд ли это относилось к коньяку.

— Я вижу, как вы ведете себя с Эвелиной, и должен сказать, что не понимаю этого. Она хорошая жена, уважает вас и заботится о вас. Она очень красива и добра. Она родила вам двух здоровых сыновей, но третьего у вас не будет.

Фридрих мгновенно поднял голову.

— Что значит не будет третьего? — резко спросил он.

Врач, перед тем как ответить, несколько секунд подумал.

— Германа Эвелина рожала очень тяжело, и вторая беременность была рискованной. Я сказал ей об этом, но она ничего не хотела слушать. Я даже дал ей обещание ничего не говорить об этом вам, Фридрих.

Молодой отец хотел что-то ответить, и, наверное, это был бы резкий ответ, но доктор Фисслер поднял руку, призывая его не прерывать.

— Ей повезло, но вы должны знать, что при следующих родах у нее скорее всего откроется кровотечение.

Фридрих вскочил:

— И вы говорите мне об этом только сейчас. Вы… Вы…

— Я человек, который держит свое обещание, даже если он дал его женщине, — прервал его доктор.

Фридрих уставился на свой бокал.

— И еще несколько слов о вашей семейной жизни, — продолжил врач. — Вы ведете себя с Эвелиной, как руководитель симонитов, а не как супруг. Она этого не заслужила. Зачем вы это делаете?

Фридрих сделал глубокий вдох, выдохнул и только потом посмотрел врачу прямо в глаза.

— Вас это не касается, но тем не менее я скажу. Она бы имела от меня все, Вернер. Мою любовь, мою нежность, а также мое уважение. Я предложил их ей. Но она всего этого не приняла. Она не захотела меня. Она меня отвергла! Только после уговоров Германа фон Зетлера она снизошла до того, чтобы выйти за меня замуж. Что она могла ожидать от меня?

Старик смотрел с удивлением.

— Герман уговорил ее выйти за вас замуж? Или заставил? А вы подыгрывали ему? — Он покачал головой. — Зачем? Как вы могли жениться на ней, зная, что она делает это не добровольно?

— Потому что я хотел жениться именно на ней! Я получил то, что хотел иметь, Вернер, и во многом потому, что это произошло, я сижу сейчас в этой комнате.

— Потому что вы хотели? Это… это…

— Стоп. Не забывайте, кто перед вами, Вернер, — угроза в голосе Фридриха была четко различима.

Врач все так же негодующе смотрел на Фридриха. Лицо покраснело, он явно был в гневе. Старый доктор вскочил с кресла и жестикулировал так, что чуть было не столкнул бокал с коньяком со стола.

— И вы подумайте, кто перед вами. Я не вхожу в число ваших лакеев, которые трепещут, когда вы повышаете голос. Я не боюсь вас, заметьте это себе. Я знаю, что одного вашего слова будет достаточно, чтобы и меня постигла скоропостижная кончина, но мне и это не страшно. Я неплохо прожил свою жизнь. Я знал хороших людей. Одним из них был Герман фон Зетлер — ваш учитель и покровитель. Он тоже был несговорчивым и упрямым, но у него был другой характер.

Сказав все это, Фисслер буквально выбежал из кабинета.

Фридрих был в бешенстве. Что этот старик знает о браке? Он никогда не был женат. Как он может позволить себе ставить условия в игре, в которой является только зрителем?

И кому условия — Магу братства!

Фридрих чуть было не швырнул бокал, в котором еще оставался коньяк, об стену. Но он этого не сделал. Фон Кайпен поставил бокал на маленький столик и сделал это очень осторожно, можно сказать, бережно.

Он вышел на веранду. Светлая полоса на горизонте заявила о приближении первого дня в жизни его сына Франца.

Фридрих глубоко вдохнул чистый прохладный ночной воздух. На несколько секунд закрыл глаза. Когда он снова открыл их, гнев уже стал слабее. Маг спустился по ступеням лестницы. Оба здания, справа и слева от него, поднимались в ночное небо подобно громадным свечам.

Внезапно боковым зрением он уловил какое-то движение. Остановился и сконцентрировался на том месте, где, казалось, что-то шевельнулось. Еще слишком темно, чтобы различить детали, но там явно было пятно, более темное, чем окружение перед внешней стеной здания.

Фридрих осторожно пошел вперед. Когда он находился метрах в двух от пятна, от стены оторвалась тень. Животное! Поскуливая, оно подползло к нему и легло около ног. Собака. Похоже, немецкая овчарка. Очень молодая собака, почти щенок.

— Ты кто такой? И главное — откуда?

Фридрих медленно опустился на корточки, чтобы не испугать животное, и нежно погладил его. Шерсть была свалявшейся.

— Бродяга, — сам себе сказал Фридрих и осторожно скользнул рукой еще раз по спине собаки, потом потрепал ее за ухом.

Пес поблагодарил, подняв голову и лизнув ему ладонь. При этом он снова жалобно заскулил.

— Ну откуда же ты? Хозяин-то у тебя есть?

Щенок ответил коротким радостным лаем. Фон Кайпен встал, и собака поднялась с земли — застыла перед ним с опущенной головой и приподнявшимся хвостом. Фридрих посмотрел на непрошеного гостя еще несколько секунд, потом сказал:

— Тебе придется уйти.

Он подчеркнул свои слова движением руки, но собака не прореагировала. Песик стоял как вкопанный и смотрел на человека, который его погладил.

— Уходи!

Собака не двигалась. Фридрих хлопнул в ладоши и крикнул:

— Убирайся!

Это подействовало. Заскулив, пес кинулся прочь и через несколько секунд исчез за домом. Покачав головой, Фридрих повернулся и медленно пошел к веранде. Там он снова сел в одно из удобных плетеных кресел и задумался над тем, что, собственно говоря, привело его сюда. Разговор с Вернером Фисслером снова и снова прокручивался в памяти. Это было необычно.

Фридрих фон Кайпен никогда не терял нить размышлений, если его занимало что-то важное. Даже когда его отвлекало что-то экстраординарное, по крайней мере, часть его внимания мысленно оставалась сосредоточена на деле. Мысли молодого Мага были подобны привычной ноше — сумке, которую он всегда носил с собой и вес которой всегда чувствовал. Однако странный эпизод — встреча с собакой — полностью отвлек его от действительности, и он просто забыл о своей злости на Вернера.

И вот чудеса, только он подумал об этом, как бродячая собака снова показалась перед ним. Прямо телепатия!

Пес залаял, он явно требовал внимания к себе. При этом хвост крутился из стороны в сторону. Фон Кайпен плохо разбирался в дрессуре, но знал, что это что-то значит. Кажется, симпатию и дружелюбие.

— Опять ты. Я же велел тебе уходить! Не хочешь? Тебе здесь нравится? Или ты хочешь остаться со мной? — Фридрих хлопнул себя по колену. — Ну что с тобой делать! Пошли.

Собака одним прыжком перемахнула через ступеньки и уселась у его ног. Ошейника нет, и вообще не похоже на то, чтобы у нее был хозяин. Смотрел же пес такими преданными глазами, что Фридриху на минуту стало не по себе.

Его охватило какое-то странное полузабытое чувство, но он не мог припомнить, с чем оно могло быть связано. Какая-то пустота. Откуда? Почему? Он верит в дело, которому служит. Он богат. У него прекрасная семья, жена только что родила ему второго сына. В двадцать шесть лет он стоит во главе могущественной организации, и это лишь нижняя ступенька лестницы, которая, безусловно, будет упираться в небо. Однако здесь, на террасе, в обществе щенка-бродяжки, Фридрих понял, что он очень одинок. Да, несомненно, это было чувство из тех времен, когда он, четырнадцатилетний мальчик, оказался в Южной Африке. Совсем один.

Маг положил, руки на голову собаке и почесал за ушами.

— Ну что? Может, останешься? Тебе здесь понравится. Я думаю, мы станем друзьями.

И пес опять лизнул ему руку. Это было согласие.

Фридрих встал и сделал приглашающий жест:

— Пойдем.

Он открыл дверь и вошел в дом в сопровождении Друга.

Рождество 1961 года, Кимберли

Ужин был превосходным.

Бернхард Вайрих шутливо спросил, сколько бы Фридрих взял отступного, чтобы можно было забрать с собой его кухарку. Взглянув на громадный живот гостя, фон Кайпен высказал предположение, что его собственный повар плохим быть не может. Вайрих был одним из пяти немцев, которые вместе со своими супругами праздновали Рождество с семьей фон Кайпена. Все эти люди принадлежали к числу тех, кто финансировал братство. Причем средства были огромными.

Фридрих пригласил их в Кимберли по предложению профессора Глассманна. Руководитель известной частной медицинской клиники в Аахене, когда-то верно служивший идеям национал-социализма, позвонил ему месяц назад и рассказал о своей задумке. Он полагает, что молодому Магу братства следует наладить личный контакт с денежными тузами. Это польстит их самолюбию. Фридрих не любил старика, но профессор был соратником Германа фон Зетлера и членом братства симонитов с первого дня. Характерно, что Глассманн родился в Голландии, однако вел себя так, как высоко ценящий свою национальность немец.

Фридрих подумал и принял его предложение. Он увидел в нем хорошую возможность ближе узнать тех, кто финансирует деятельность братства, и лучше понять их цели и устремления.

Фон Кайпен кормил Джосса, лежавшего у его ног, кусками с рождественского стола. Баловство, конечно, но овчарка действительно отличный друг. Фридрих строго посмотрел на старшего сына. Герман сидел на противоположном конце стола рядом с матерью и возил ложкой по недоеденному на тарелке перед собой. Коляска с Францем стояла по другую сторону от Эвелины. В этот вечер на ней было темно-красное платье с глубоким вырезом. Какая она все-таки красавица! Да и хозяйка превосходная. И держится отменно — тихо беседует с женщинами, сидящими рядом с ней, и при этом скромно улыбается.

Фридрих хорошо знал это платье и помнил, что жена надевала его в особых случаях. А вот для него она это платье не надела ни разу…

Он отмахнулся от этой мысли и встал из-за стола:

— Господа, позвольте пригласить вас на коньяк в мой кабинет.

Мужчины поднялись, и один за другим вышли из гостиной. Джосс ждал. Как только хозяин хлопнул себя по бедру, пес вскочил и побежал за ним. Они отлично понимали друг друга.

Мужчины стояли в середине комнаты, держа в руках бокалы с коньяком. Все они внимательно смотрели на Фридриха. Ханно Беренд, владелец крупнейшей в Германии экспедиционной конторы, раскурил толстую сигару. От загоревшегося огонька заструился белый дымок и, как будто под флейту факира, поднялся к потолку, растаяв там. Фридрих поднял свой бокал и торжественно произнес:

— Господа, предлагаю выпить за удачу нашего великого дела. Более трехсот наших учеников приняли духовный сан. Они действуют в Европе и за ее пределами. Некоторые уже делают карьеру в католической церкви, и их успехи обнадеживают. У нас было несколько незначительных потерь, но в целом мы можем быть довольны тем, чего добились. Это произошло не в последнюю очередь благодаря вам. Поэтому я дополню тост — за удачу нашего великого дела и за всех вас. Ваше здоровье, господа!

Он поднес бокал к губам, но сделать глоток не успел. Послышался голос профессора Глассманна:

— Господин фон Кайпен, есть еще кое-что, что мы бы хотели обсудить.

Фридрих поставил бокал на столик и посмотрел на Глассманна. Он моментально стал просчитывать в голове различные комбинации. Это приглашение на рождественские праздники было идеей Глассманна. Так. Он назвал имена тех, кого, по его мнению, нужно было пригласить. Так! Теперь эти господа стоят перед ним и желают что-то обсудить. Так, так!

Похоже на сговор. Фридрих крайне встревожился, но виду не показал.

— Да, конечно. Мы обсудим все, что представляет для вас интерес, — сказал он очень спокойно.

Глассманн закашлялся.

— Как вы уже сказали, церкви служат более трехсот симонитов. Звучит очень обнадеживающе. Но мы хотим больше знать о деятельности внутри братства. Какой священник и где точно занят? Что делается для их поддержки? На что расходуются деньги, которые мы регулярно выплачиваем братству? Кто какие функции выполняет внутри организации? Мы знаем слишком мало.

Так вот в чем дело! Внешне Фридрих оставался абсолютно спокойным.

— Я охотно предоставлю в ваше распоряжение некоторые документы, господа. В них вы найдете ответ на большинство заданных вопросов. По крайней мере, на вопрос о ваших деньгах. Что касается распределения функций внутри братства симонитов, вы, безусловно, понимаете, что это сугубо конфиденциальная информация. Она не подлежит разглашению. Это требование безопасности. Чем меньше тех, кто о ней знает, тем меньше вероятность, что эти сведения попадут в чужие руки.

— То есть вы нам не доверяете?

Это сказал Гюнтер Крольман, глава строительной империи, и сказал таким тоном, который Фридриху фон Кайпену не понравился. Еще совсем недавно непринужденная атмосфера явно переменилась. В комнате почти физически чувствовалось враждебное напряжение.

— Нет, господин Крольман, всем вам мы безоговорочно доверяем. Но главой братства являюсь я, и только я знаю все имена. Это было правилом и при Германе фон Зетлере, не так ли? Вы хотите иметь информацию о том, на что расходуются ваши деньги? Это ваше право. Все остальное, простите за прямоту, вас не касается.

Мужчины молча переглянулись, а затем кивнули профессору Глассманну. Тот снова обратился к Фридриху, и лицо его при этом походило на лицо игрока в покер, который собирается объявить каре на тузах.

— Назовем вещи своими именами, господин фон Кайпен. Вы еще очень молоды. Кое-кто думает, что слишком молоды для того, чтобы быть руководителем братства. Это была воля Германа фон Зетлера, но мы хотим иметь право решающего голоса. Учитывая те суммы, которые мы вносим в кассу симонитов, это не так много. Мы хотим, чтобы был образован совет, подобный руководству акционерного общества. Этот совет должен собираться регулярно и принимать все важные решения. Мы хотим наблюдать за тем, как будут развиваться события, и настаиваем на том, чтобы нам была предоставлена возможность влиять на все происходящее.

На лбу Фридриха залегла морщина.

— Вы хотите? Вы настаиваете? А вам не кажется, что вы преувеличиваете свое влияние? Господа, ваше финансовое участие в нашем деле безусловно важно. Мы ценим вашу помощь. Но если вы связываете свои пожертвования с невыполнимыми условиями, братство симонитов достигнет своих целей без вас. Вас здесь лишь пятеро, а тех, кто поддерживает нас финансово, больше ста.

Профессор Глассманн улыбнулся так, как будто перед ним стоял неразумный ребенок.

— Нас здесь пятеро, но мы имеем согласие большей части тех, о ком вы упомянули. Они поддерживают наши требования. Не думайте, что мы не знаем друг друга. Большинство из нас принимали участие в деле, когда вы, Фридрих, еще ходили в коротких штанишках. — Он холодно посмотрел в глаза молодому Магу. — Это не просьба, господин фон Кайпен. Это требование, и мы просим вас принять решение сейчас. Мы намерены сообщить о нем завтра другим.

Больше всего Фридриху хотелось немедленно сдавить своими руками морщинистую шею Глассманна. Но сделал он совсем другое — наклонился и погладил Джосса. Физический контакт с собакой всегда успокаивал его, каким бы взволнованным и даже разъяренным он ни был. Верный взгляд этого пса много раз помогал Фридриху фон Кайпену удержать себя в руках в сложных ситуациях. К нему вернулась ясность мысли.

Это блеф, не могут все друзья симонитов, финансирующие их деятельность, быть в заговоре, но тут есть о чем подумать. Прекращение поступления денег из этих источников — это еще не конец братства, но недостаток средств может замедлить продвижение дела. Причем именно сейчас, когда услуги и подарки определенным лицам стали необходимыми для того, чтобы продвигать карьеру священников. А ведь все услуги и подарки имеют денежный эквивалент.

Фридрих выпрямился, оторвавшись от Джосса. Он медленно переводил взгляд с одного на другого, и на каждого смотрел так долго, пока тот не отводил глаза. Только Глассманн выдержал его взгляд.

— Хорошо, господин профессор, мы образуем совет. Он будет состоять из десяти членов. Пятерых, включая вас, называете вы, остальных, включая меня, назначаю я. Другое предложение я вам сделать не могу. Принимайте его или отклоняйте. Во втором случае у меня появятся основания считать, что вы представляете риск для братства.

Он заметил неуверенные взгляды, которыми обменялись мужчины. Они поняли угрозу.

И тут Фридрих повторил свой тост:

— Ваше здоровье, господа!

Он снова выиграл.

12 мая 1962 года, Аахен

Первое заседание нового совета братства симонитов состоялось 12 мая 1962 года в доме профессора Глассманна. Это роскошное здание располагалось среди парка на огромном участка на краю Аахена. Правда, архитектура была несколько странная для Германии — дом напоминал жилища богатых плантаторов на американском юге времен гражданской войны. Плоскую крышу двухэтажного здания, которое на несколько метров выступало вперед, образуя веранду вдоль всего строения, подпирали восемь белых колонн. От большой площадки перед домом мимо роскошных клумб с цветами через парк шли узкие асфальтированные дорожки.

В большом зале первого этажа собрались десять мужчин.

Рядом с Фридрихом, который сидел во главе длинного стола из красного дерева, расположились еще четыре человека, прилетевшие из Южной Африки. По правую сторону от Фридриха сидел Вернер Фисслер. После их ссоры по поводу семейных дел фон Кайпена отношения между ними стали прохладными, тем не менее Фридрих не собирался отказываться от услуг старого врача, потому что в вопросах, касающихся братства, он всегда был на его стороне. Напротив сидел Ганс — бывший спутник Фридриха. Они уже много лет вместе, и Ганс стал его близким доверенным лицом.

Бывший ротный фельдфебель Дитмар Кремер, как и Ганс, после войны последовал за Германом фон Зетлером в Кимберли и с тех пор занимал в созданной им организации важные посты. Рядом с Кремером сидел Курт Шоллер. Адвокат оказался удачным «приобретением» Фридриха. Он занимался всеми юридическими вопросами братства и был директором их частного банка в Вадуце. Помимо умения толковать законы Шоллер проявил себя настоящим финансовым гением, когда речь заходила о том, чтобы отмыть деньги и перевести большие суммы в легальный оборот. Об этом быстро узнали те, кого такие вопросы интересовали, и на банк полился настоящий денежный дождь. Причем облака, из которых этот дождь лился, стояли не только над Европой.

Это были четыре человека команды фон Кайпена. Плюс его полтора голоса, которые ему удалось отстоять после напряженных переговоров. Он держал руль управления в своих руках.

Фридрих выпрямился.

— Господа, я, будучи председателем совета братства симонитов, открываю его первое заседание. Я констатирую, что все члены совета присутствуют. Сначала я намерен дать обстоятельную информацию по запросу профессора Глассманна. Прошу разрешения встать.

Не дожидаясь ничьего согласия, он поднялся и медленно прошелся по залу. В руках у Фридриха была стопка документов.

— В настоящее время в сан священников рукоположены триста семьдесят семь симонитов. Следующие пятьдесят-шестьдесят присоединятся к ним в течение полутора лет. Интернат в Кимберли два года назад был закрыт. Причиной стала изменившаяся обстановка в Германии. После войны прошло семнадцать лет и выросло целое поколение молодых немцев. У них другой менталитет. Следовательно, появление новых священников из наших собственных рядов может быть единичным.

Цель можно считать достигнутой. Четыреста тридцать человек, служащие по всей Европе и за ее пределами, являются достаточной силой для того, чтобы взрастить семя симонитов в рядах церкви и подготовить это поле для нас.

— Когда эти люди начнут активно работать?

Вопрос задал профессор Глассманн.

Фридрих опустил бумаги, обошел стол и остановился перед стариком.

— Я отвечу на ваш вопрос, но буду очень признателен, если в дальнейшем вы не станете меня прерывать. Вы сможете задать свои вопросы, когда я закончу. Все вы деловые люди и прекрасно понимаете, что, если мы не будем придерживаться определенных правил, работа совета вряд ли окажется продуктивной.

Фридрих продолжал шагать по залу.

— Наши люди внимательно наблюдают за происходящим и вместе со своими советниками решают, когда и как они смогут осмелиться на продвижение. Подходящими объектами являются молодые реформаторы, которые не согласны с консервативными установками католической церкви. Уже сейчас мы можем констатировать, что добились определенных успехов. Каждый обращенный священник передает наши идеи дальше. С определенной точки мы будем подобны лавине, накрывающей на своем пути все.

Некоторые из наших братьев действуют в странах третьего мира и в Южной Америке. Именно в этом регионе находится самая плодородная почва для новых идей. Люди там очень благодарны священникам, которые помогают им и поддерживают их. Священники новой формации взяли на себя еще одну миссию — они раздают своим прихожанам контрацептивы, для людей это является чудом, которое превращает их в благодарных верующих. Таким образом, мы убиваем двух зайцев одним ударом. — Он прервал свою речь и цинично улыбнулся. — Мы находим новых приверженцев и одновременно не слишком увеличиваем их число.

Сидевшие за столом рассмеялись, оценив шутку. Фон Кайпен продолжил:

— Пройдет немного времени, и первые симониты займут ответственные посты. Сфера их влияния, а также значение их голоса увеличатся. Довожу до вашего сведения, что двадцать четыре наших выпускника находятся в настоящее время в Риме и учатся в Григорианском университете.

Параллельно мы укрепляем контакты с политиками во всей Европе. Особенно по сердцу нам итальянцы. Некоторым из этих господ наш банк оказал услуги, и мы рассчитываем на их благодарность. Для привлечения в наши ряды новых членов мы используем простое, но очень эффективное средство. От влиятельных людей, которым мы уже помогали, мы узнаем имена трех или четырех вероятных кандидатов на один из постоянно освобождающихся постов в правительстве Италии. Мы связываемся с каждым из них и обещаем ему свою поддержку и одновременно начинаем собирать компромат. Как только пост достается одному из них, мы получаем нового благодарного и готового сотрудничать с нами члена братства. Как правило, нам удается собрать на каждого достаточно компрометирующих материалов, чтобы обеспечить нам его длительную лояльность. Эти связи могут быть очень полезны для наших братьев среди духовенства, чтобы утвердиться в Риме.

Я поддерживаю тесный контакт с Клаусом Барионом — бывшим шефом гестапо в Париже. Герман фон Зетлер помог ему после войны бежать из Германии, поэтому он чувствует себя связанным с братством. Барион организовал в Боливии крайне эффективную боевую группу, которую мы можем использовать в любой момент, если у нас возникнут проблемы со слишком щепетильными политиками. Как видите, мы защищены со всех сторон и можем с уверенностью смотреть в будущее.

Фридрих говорил, ни на кого не глядя, и тем не менее заметил уважительные взгляды, которыми обменялись члены совета из противоположной группировки.

Закончив, он сел на свое место. Атмосфера в зале явно разрядилась, от первоначального неприязненного настроения ничего не осталось. Даже профессор Глассманн, казалось, был доволен.

Во время заседания были сделаны и вынесены на голосование различные предложения. Почти все они не получили большинства. Правда, идея Крольмана отказаться от упоминания членов совета по имени и вместо этого ввести коды получила одобрение. Сошлись на букве «С», за которой следовала цифра, при этом Маг добился для себя обозначения «С1».

В тот же день фон Кайпен и четыре его спутника уехали. Фридрих остался доволен тем, как прошло первое заседание совета симонитов.

27 февраля 1963 года, Трир

Сумма пожертвований за прошлый год увеличилась в Трирском епископстве в три раза. То, что большая часть денег приходила из банка в Вадуце, столицы Лихтенштейна, никто не знал. Все делалось очень профессионально и нигде не афишировалось.

Это была идея епископа — открыть для Юргена Денгельмана доступ в Ватикан.

За полтора года, прошедшие с тех пор как он служит секретарем его преосвященства, молодой священник стал доверенным лицом Беннинга. Он взял на себя большую часть ежедневной работы, и епископ часто удивлялся организаторскому таланту своего помощника. Неудивительно, что многие свои идеи прелат сначала обсуждал с Денгельманом.

Утром, после завтрака, они обсуждали распорядок дня в кабинете епископа. Это стало традицией. Вот и сейчас они говорили о насущных делах. Грузный Беннинг откинулся назад в своем кресле и смерил Юргена испытующим взглядом. Секретарь улыбнулся.

— Ваше преосвященство, вы чем-то озабочены. У нас появилась какая-то проблема? Может быть, я смогу помочь ее решить?

Епископ медлил с ответом. Он сидел с отсутствующим видом и рассеянно гладил тяжелый нагрудный крест. На самом деле решение он уже принял. Если кто-нибудь мог достать деньги для проекта, который он замыслил, то, безусловно, этим человеком был Юрген Денгельман. Наконец, Беннинг кивнул и оставил крест в покое.

— Да, меня на самом деле кое-что заботит. Помните, несколько недель назад мы говорили о сложном положении руководимого церковью приюта для престарелых в нашем епископстве? Люди живут там в неподобающих условиях, но, к сожалению, у нас нет денег на то, чтобы реконструировать здание. Кругом появляются новые учреждения такого рода — частные приюты, и их число постоянно увеличивается. Там есть современные медицинская техника и оборудование. Там удобные комфортабельные комнаты для стариков и кабинеты для персонала. В наш приют обращается все меньше людей. Я думаю, как организовать акцию пожертвований. Наши священники проведут особый сбор денег, и мы попытаемся привлечь на свою сторону кого-нибудь из крупных предпринимателей. Мы обратили внимание на то, что вы умеете ладить с людьми, по отношению к вам они проявляют щедрость. Я хочу поручить вам выполнение этого задания, и обращаю ваше внимание, Юрген, на то, что это дело действительно близко моему сердцу.

— Какая сумма, по вашему мнению, необходима для того, чтобы полностью реконструировать церковный приют?

Беннинг беспомощно махнул рукой.

— Деньги, которые для этого нужны, мы никогда не сможем собрать только пожертвованиями.

Юрген снова улыбнулся.

— Тем не менее назовите сумму, ваше преосвященство. У вас наверняка есть предварительный расчет.

— Почти два миллиона марок.

Молодой секретарь, казалось, нисколько не удивился сумме. Он просто пометил что-то в своем блокноте.

— Я подумаю, что можно сделать, ваше преосвященство. Если я вам пока больше не нужен, разрешите мне идти. Я хочу начать заниматься вашим проектом прямо сейчас.

Епископ кивнул.

Юрген вышел из покоев Беннинга и отправился в свой кабинет. Он ликовал. Его час пробил. Вот он — шанс, которого он ждал полтора года. Нужно срочно связаться с Ульфом — человеком, который осуществлял с ним контакт от имени братства.

Через две недели после этого разговора Юрген Денгельман передал епископу Беннингу чек на два миллиона марок. Он был подписан Дитмаром Кремером, бизнесменом из Южной Африки, который, по словам молодого священника, приходился ему дальним родственником.

Сказать, что епископ был удивлен, значит, ничего не сказать. Беннинг держал чек в руках и видел цифру, но все еще недоверчиво качал головой.

— Денгельман, вы сделали невозможное. И так быстро. Я уверен, что вы многого достигнете в жизни. Церковь оценит ваш организаторский талант.

В тот же день Беннинг очень долго разговаривал по телефону с епископом Бернхардом Френцем, заместителем руководителя банка в Ватикане.

4 июня 1968 года, Кимберли

Фридрих только что закончил телефонный разговор с Куртом Шоллером. Он не успел положить трубку, как дверь его кабинета распахнулась. Джосс одним прыжком вылетел из-под стола и яростно зарычал. В комнату влетела, именно влетела, Эвелина. На собаку она не обратила ни малейшего внимания, словно той и не существовало.

— Ты не можешь это сделать, Фридрих! Я не допущу! Мальчику ведь только девять лет!

Подчинившись жесту хозяина, Джосс снова исчез под столом.

Эвелина подбежала к письменному столу мужа. Фридрих встал и равнодушно посмотрел на ее искаженное гневом лицо. Казалось, еще минута, и она его ударит.

— Что я не могу сделать, Эвелина? — спросил он очень спокойно, хотя точно знал, о чем пойдет речь.

— Ко мне только что приходил Ганс. Он сказал, что забирает Германа на тренировку, потому что мальчик должен учиться быть сильным и уметь обращаться с оружием. Ганс не мог это сделать без твоего ведома.

Фридрих рассмеялся. Он это сделал не потому, что находил ситуацию комичной, а потому что знал — Эвелина почувствует себя униженной из-за этого смеха.

— Дорогая, как ты верно заметила, моему сыну исполнилось девять лет. Самое время для того, чтобы он научился себя защищать.

Она подошла к нему вплотную, чуть не касаясь его грудью. Фридрих чувствовал ее неровное дыхание, и на мгновение нашел то, что происходило сейчас, волнующим.

— Герман еще маленький. Он может пораниться, может получить травму. Ты хочешь повредить собственному сыну? Я этого не допущу.

Фон Кайпен снова улыбнулся и легко обнял жену за плечи, но тут же отпустил.

— Ты все слышала, Эвелина. Герман уже не маленький. Он мальчик, но скоро станет мужчиной. Да, я решил, что пришло время заняться этой частью его образования. Это мой долг в его воспитании, и будет лучше, если ты сконцентрируешься исключительно на своих задачах, а то он до сих пор неаккуратно ест ножом и вилкой. Все. Разговор закончен.

Фридрих сел и взял со стола первый попавшийся документ, все своим видом показывая, что ему очень некогда.

— Я этого не допущу, — повторила Эвелина.

Не отрывая взгляда от бумаги, Маг братства симонитов сказал:

— Что ты можешь сделать? Иди к Францу. Я сомневаюсь, что, когда девять лет исполнится ему, он будет готов к тому, к чему сейчас готов Герман. Он слишком похож на тебя.

Эвелина смотрела на мужа не отрываясь, как будто не могла поверить в то, что только что произошло. Затем повернулась и молча вышла.

Фридрих взял телефонную трубку и набрал короткий номер. Он звонил Гансу. Переговорив, фон Кайпен опустил руку под стол и почесал Джосса.

Эвелина стояла в своей комнате на втором этаже и смотрела в окно на площадку, посыпанную песком, не воспринимая то, что видит. Когда Ганс снова пришел, чтобы забрать ее сына, она хотела загородить ему дорогу, хотела защитить Германа. Ганс сказал очень спокойно, совсем как ее муж:

— Фрау фон Кайпен, не осложняйте ситуацию. С Германом ничего не случится, я буду за ним смотреть. Я должен его забрать. И уверяю вас, он этому обрадуется.

Эвелина хотела закричать, кинуться на него, ударить, но остановилась. Опустив плечи, она прошептала:

— Он ведь еще ребенок, Ганс. Он ведь мой ребенок.

Оба покинули комнату, Ганс с каменным лицом, а Герман с радостным — от того, что он будет заниматься в гимнастическом зале, а потом в тире. Эвелина была сломлена. Холод охватил ее сердце и сковывал его все сильнее. И даже заплакать она не могла — все слезы, которые у нее были, она уже пролила в последние годы.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она подоконнику. — Как же я тебя ненавижу.

18 июля 1968 года, Ватикан

Джузеппе Леонардо Варетто, который после избрания на папский престол носил имя Климент Пятнадцатый, смотрел на мужчин, которые стояли перед его письменным столом. Стоявших было трое — два кардинала и епископ.

Привычным жестом папа сложил руки на животе. Все три прелата замерли, опустив глаза. Они ждали. Глава Римско-католической церкви, которому исполнился семьдесят один год, считался в курии очень умным человеком, и его близкие сотрудники знали эти минуты молчания, которые предшествовали важному разговору. Кое-кто говорил, что в такие моменты папа беседует с Богом, прося его совета и благословения.

Наконец, Климент Пятнадцатый едва заметно кивнул и положил руки на колени, более свободно. Не тратя время на предисловия, он тотчас перешел к сути. Это тоже была его характерная черта.

— Мы решили организовать новую структуру, задачей которой будет наблюдение за денежными средствами, которыми располагают наши епархии. Практическими делами займутся экономисты. Вы будете входить в коллегию наблюдателей. Скоро из Германии прибудет молодой священник, которого епископ Френц рекомендует как настоящего финансового гения. Епископ хотел сделать его своим секретарем, но мы думаем, что этот человек будет полезнее в новой структуре Ватикана.

Следуя традиции, папа Климент Пятнадцатый говорил о себе «мы».

Кардинал Эрнесто Бертулли выждал несколько секунд, чтобы увериться, что папа закончил. Затем он вышел на шаг вперед.

— Ваше святейшество, убедить в необходимости открыто отчитываться о своих финансах многих будет нелегко.

Снова последовала пауза, затем папа ответил:

— Мы наделим вас соответствующими полномочиями и думаем, что в течение года вы сможете представить нам первый результат.

После этого он дал понять, что аудиенция окончена. Высокопоставленные священнослужители покинули рабочий кабинет папы, но остались убеждены в том, что его святейшество дал им сложное поручение, которое едва ли можно выполнить. Они ждали молодого священника из Германии, и ожидание это нельзя было назвать спокойным.

30 сентября 1968 года, Регенсбург

Молодая женщина, стоявшая у двери дома священника, казалось, была в отчаянии. Да и выглядела она не лучшим образом. На лицо свисают пряди обесцвеченных волос. Под глазами — темные круги, след явного недосыпания. Верхние пуговицы светло-голубой блузки застегнуты неправильно. Словом, в картине отчаяния имелись и мазки беспорядка.

Герхард Тильзен, священник, сделал шаг навстречу и спросил:

— Дочь моя, что я могу для тебя сделать?

Она тотчас закрыла лицо руками и начала всхлипывать. Потом что-то пробормотала прямо в ладони. Что именно, Тильзен не смог понять. Он указал на открытую дверь.

— Войди и расскажи мне о своих заботах.

Она минуту помедлила, затем, все еще всхлипывая, вошла в дом.

Тильзен провел ее в свой кабинет и предложил сесть. Сам он сел рядом с ней, а не за свой письменный стол. Казалось, посетительница никак не решится начать разговор. Но вот она сказала:

— Святой отец, я в отчаянии! Только вы сможете мне помочь.

Он кивнул.

— Конечно, я попытаюсь. Но сначала расскажи, что тебя так взволновало?

Нервным, судорожным движением она достала из кармана носовой платок и вытерла мокрые щеки.

— Дело в том, что у меня есть друг. Он служит на флоте. Я вижу, его только два или три месяца в году, и в последний раз мы… Мы видимся так редко, и я подумала, если я не…

— Ты подумала, что если откажешь ему в близости, то, вероятно, потеряешь его.

Она удивленно посмотрела на священника, а затем кивнула.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Семнадцать… Гм! Ты беременна?

Она снова закрыла лицо руками, и теперь слезы полились ручьем. Тильзен подождал, пока она немного успокоится. Затем он осторожно погладил ее по руке, в которой все еще был зажат носовой платок.

— Ты сказала ему, а он ничего не хочет об этом знать.

Девушка подняла голову.

— Нет! Наоборот, он даже обрадовался. Он сказал, что хочет на мне жениться.

Тильзен очень удивился.

— Тогда все в порядке. Я не понимаю причины твоего отчаяния. И в чем я должен тебе помочь?

— Мой отец ничего не хочет слышать о свадьбе, потому что Даниэль, так зовут моего друга, по его мнению, недостаточно хорош для меня. Он говорит, что Даниэлю нужны только мои деньги.

— Отец знает, что ты ждешь ребенка? — спросил священник.

— Нет. Это еще сильнее все осложнит. Он так несправедлив! Ему все равно, буду я счастлива или нет. Главное, чтобы будущий зять Райнера Гебхарда был из хорошей семьи. Но я ведь люблю Даниэля, и мне все равно, что родители у него бедные.

Она снова вытерла глаза носовым платком и не заметила, как напрягся священник, когда она назвала имя своего отца.

— Гебхард? Владелец сталелитейного завода?

— Да, это мой отец.

Тильзен взял ее за руку и заглянул в глаза.

— Не беспокойся, дитя мое. Я поговорю с твоим отцом. Все будет хорошо. Доверься Богу.

На ее личике вспыхнула надежда.

— Правда? Вот спасибо! Может быть, он послушает вас. Он каждое воскресенье ходит в церковь!

Райнер Гебхард не очень удивился, когда секретарша после полудня сообщила, что с ним хочет поговорить преподобный Тильзен. Этот священник новой формации был здесь новеньким. Молодой человек, чьи проповеди имели прогрессивный подтекст. Было лишь вопросом времени, чтобы он постучался сюда и попросил о пожертвовании. Стальной магнат пригладил короткие седые волосы, быстро навел порядок на столе и попросил пригласить священника.

Когда святой отец вошел в просторный кабинет, Герхард заметил в его глазах восхищение. Отметил он и то, что взгляд молодого священника задержался на картинах, украшавших стены. Ну что же, здесь только подлинники.

— Старые мастера, — заметил он, вставая навстречу Тильзену. — Стоили целое состояние, но это собрание — одно из моих верных вложений. Добрый день, святой отец.

— Добрый день, господин Гебхард. Рад познакомиться с вами. Я часто видел вас во время службы.

— Да, я всегда посещаю мессу. Пожалуйста, садитесь.

У Тильзена возникло чувство, что он тонет в мягком кресле. В этом кабинете все было высшего качества.

Гебхард снова сел за письменный стол. Он сложил руки и спросил:

— Чем могу быть полезен?

Ответ священника его обескуражил.

— Речь идет о вашей дочери.

— О Джессике? Что такого случилось с моей дочерью, если об этом хочет говорить священник?

— Она приходила ко мне сегодня утром. Ваша дочь в отчаянии, — начал Тильзен.

С лица хозяина кабинета мгновенно исчезло дружелюбие.

— Речь идет о ее навязчивой идее выйти замуж за этого бездельника? Об этом нет смысла говорить. Исключено.

Тильзен успокаивающе поднял руки.

— Одну минуту, господин Гебхард. Есть важная деталь, о которой вы не знаете.

Гебхард на минуту задумался. Соображал он быстро, это стало ясно, когда владелец сталелитейного завода ударил кулаком по письменному столу.

— Только не говорите мне, что она ждет от этого парня ребенка.

Тильзен кивнул.

— Да, именно это я и хотел вам сказать.

Гебхард вскочил. И снов кулак обрушился на стол.

— Проклятье! Я сверну ему шею!

Потом он, казалось, сообразил, кто перед ним сидит. Магнат сел.

— Прошу прощения, но я вне себя. Этот охотник за наследством сделал все специально.

Гебхард схватил телефон, нажал на клавишу и сказал секретарше:

— Позвоните ко мне домой. Пусть Джессика немедленно идет сюда.

Положив трубку, он снова посмотрел на Тильзена.

— Святой отец, благодарю вас за информацию. Я знаю, что сейчас должен сделать, но это, вероятно, не понравится священнику. Вам лучше уйти до прихода Джессики.

— Не торопите меня, господин Гебхард. Я отзывчивый человек и сторонник прогресса. Позвольте спросить, как, по вашему мнению, следует решить эту проблему?

Гебхард сложил руки так, как будто собрался молиться. А выражение его лица заставило священника предположить, что этого человека вряд ли кто-нибудь назовет мягким.

— Ну, хорошо, если вы хотите знать. Я позабочусь о том, чтобы повода для женитьбы не было. Пожалуйста, без библейских комментариев. Я хожу в церковь и жертвую значительные суммы, но в данном случае не поддамся никаким уговорам. Даже уговорам священнослужителя.

— Я советую вам не тащить дочь к какой-нибудь сомнительной акушерке, которая может ее искалечить. Доверьтесь мне. У меня есть связи, и я могу позаботиться о том, чтобы вмешательство прошло профессионально, в хороших условиях. И конечно, в частной медицинской клинике.

Глаза Гебхарда полезли на лоб.

— Вы поможете? Вы хотите сказать, что вы — святой отец, католик, советуете моей дочери сделать аборт и даже можете указать, где? Должно быть, я неправильно вас понял.

Тильзен, улыбаясь, покачал головой и сложил руки.

— Я уже сказал, что являюсь сторонником прогресса. Я принадлежу к пока еще маленькой, но набирающей силу группе духовных лиц, которые по-современному решают очень многие проблемы. По нашему мнению, не по-божески принимать беду, которой можно избежать. Если бы мы получали соответствующую поддержку, нас быстро стало бы больше и мы могли бы оказывать помощь многим людям, попавшим в беду. Я прошу вас довериться мне и позволить поговорить с Джессикой.

На лице Райнера Гебхарда застыло удивление пополам с недоверием. Однако через несколько минут он кивнул.

— Святой отец, я могу надеяться на то, что вам действительно удастся решить эту проблему без того, — чтобы Джессика впоследствии возненавидела меня? В этом случае вы могли бы рассчитывать на мою поддержку во всем.

После получасового разговора со священником Джессика Гебхард признала, что для всех будет лучше, если свадьба не окажется слишком поспешной и не состоится под давлением обстоятельств, а ее отец сначала получит возможность познакомиться с Даниэлем, как это принято у добрых людей, честных католиков. Сначала она возражала против аборта, но аргумент, что в этом нет ничего предосудительного, если такой совет дал священнослужитель, наконец убедил ее.

В тот же вечер человек, осуществлявший связь Тильзена с братством, поговорил с Дитмаром Кремером, а тот позвонил в Аахен профессору Глассманну по поводу Джессики Гебхард.

Братство симонитов приобрело нового пользующегося влиянием в кругах промышленников и очень небедного друга.

12 мая 1969 года, Ватикан

Юрген Денгельман огляделся. Взгляд его скользнул по краю громадного бронзового балдахина алтаря и проследовал почти на тридцать метров ввысь к латинским словам у края купола.

«Ты Петр, и на этом камне я построю мою церковь. Тебе я передам ключи от царствия небесного», — перевел он про себя.

Юрген знал, что каждая из этих золотых букв величиной в два метра. То, что она с его места казалась такой маленькой, свидетельствовало о громадных размерах церкви. Здание было поистине гигантским, здесь терялось чувство расстояния и соотношения с чем бы то ни было. Войдя в собор святого Петра, он долго стоял у входа и удивлялся — монументальности и одновременно камерности всего здесь. Вот, например, богато украшенная орнаментом крыша среднего нефа достигает в высоту пятидесяти четырех метров, а у него было чувство, что он стоит на открытом пространстве.

Денгельман повернул налево и сел на деревянную скамью перед одним из алтарей в боковом нефе. Вокруг него кипела жизнь. Одни люди проходили маленькими группами вслед за своими гидами, синхронно поворачивая при этом головы то направо, то налево. Другие поодиночке или по двое стояли перед статуями или картинами. В это же время священнослужители размеренно шли по своим делам. По их лицам Юрген мог прочесть, что здесь они чувствуют себя особенно близко к Господу.

Он откинулся назад и позволил себе насладиться великолепием здания. Однако, в отличие от мыслей большинства присутствовавших здесь священнослужителей, его думы при этом были не о Боге, а о сокровищах искусства, которых в соборе так много, и о его новой деятельности.

Он сделал решительный шаг. Некоторые члены братства попали в Ватикан до него, но они занимали не такие высокие должности. Сегодня ему предстояло приступить к своей новой работе. Сначала епископ Френц предполагал сделать его своим секретарем, что для Юргена было очень почетно и давало большие возможности для карьеры, а потом сам папа Климент назначил его в новую ватиканскую структуру по надзору за финансами. Когда епископ Беннинг незадолго до отъезда Юргена в Рим сказал ему об этом, молодой священник был абсолютно счастлив. Сам папа Климент Пятнадцатый предоставил ему полномочия проверять счета и вклады разных епархий. Он их проверит!

Он сумеет принести пользу братству симонитов. Даже Фридрих фон Кайпен передал ему свои поздравления через человека, осуществлявшего связь с братством. Для Юргена это было очень важно. Бросив взгляд на часы, он поднялся и пошел к выходу. При этом ему постоянно приходилось обходить туристов, которые как загипнотизированные не могли оторвать взгляда от потолка, стен, картин и статуй.

Выйдя на улицу, Денгельман прошел мимо нескончаемой толпы людей, которая, как толстая змея с неравномерным цветным телом, окружала собор святого Петра. Он повернул направо и прошагал под колоннадой к боковому входу в Ватикан, который располагался в нескольких метрах от Кампо Санта Теотонико, исторически сложившегося немецкого кладбища.

Юрген показал швейцарскому гвардейцу записку от доктора Райнерта, директора Кампо Санта, и тот пропустил его. Денгельману была назначена встреча. Эту аудиенцию устроил Беннинг. Доктор Райнерт был родом из Трира, и епископ просил его поддержать Юргена в Ватикане.

Через минуту он вошел через маленькую кованую дверь в высокой стене. Кладбище со своими радующими глаз цветочными клумбами, кипарисами и другими красивыми деревьями больше походило на сад, чем на место последнего упокоения столь многих людей.

В течение столетий здесь обретали вечный покой многие прелаты и аристократы, а также художники и пилигримы[5]. Кладбище вместе с маленькой церковью, в интимной тишине которой можно было возносить молитвы вдали от потока туристов, стало местом встречи для немцев, живших в Риме, и тех, кто приезжал в Вечный город из немецкоговорящих стран.

Юрген на минуту остановился, наслаждаясь тишиной. После шумной толпы в соборе святого Петра это место показалось ему другим миром, не затронутым суетой, которая царила за стенами Ватикана.

Его взгляд скользил по многочисленным надгробиям, надписям на немецком языке, задержался на памятных досках, которые были обрамлены роскошными растениями, и наконец остановился на двухэтажном здании справа от маленькой церкви.

В одном окне на втором этаже Денгельман заметил какое-то движение. Он сделал два шага к зданию и различил темную фигуру, которая как раз открывала окно. Пожилой человек махнул ему рукой.

— Подождите минуту. Я сейчас спущусь и открою вам дверь.

Он и правда спустился очень быстро. Подошел к Юргену и, дружески улыбаясь, протянул ему руку.

— Добро пожаловать в Ватикан, господин Денгельман. Я Гюнтер Райнерт. Надеюсь, ваше путешествие было приятным.

— Спасибо, да. — Юрген широким жестом указал на кладбище. — У вас здесь просто рай.

Доктор Райнерт чуть наклонил голову и бросил на молодого человека странный взгляд.

— Это как раз то, что ожидает нас после смерти. Рай. Или нет?

Юргену стало неуютно под взглядом живых серых глаз. Внутренний голос, который он привык слушать, предупредил его, что с этим человеком нужно быть настороже.

— Да, конечно, — ответил Денгельман, может быть, чуть-чуть поспешно.

Райнерт помолчал, а затем кивнул головой, как бы в знак того, что доволен ответом. Он сделал приглашающий жест, указывая рукой на открытую дверь.

— Прошу в дом.

По каменной лестнице они поднялись на второй этаж в кабинет доктора Райнерта. Обставлен он был по-спартански. Единственная роскошь — книги, большей частью в кожаных переплетах, стоявшие на полках, протянувшихся вдоль всей стены.

Письменный стол казался слишком большим для этой комнаты. Три старомодных кресла вокруг низкого деревянного столика оставляли свободным очень узкий проход. Усаживаясь в одно из них, Юрген думал, что ему было бы очень трудно работать в таком тесном пространстве. Интересно, есть ли в здании более просторная комната, в которой можно оборудовать кабинет директора?

Райнерт сел напротив Юргена.

— Господин Денгельман, начинается новая глава в вашей службе церкви. Большинство священников считают большой честью служить в Ватикане. А вы как полагаете?

Снова этот странный взгляд, такой пытливый. И опять интуиция подсказала Юргену, что с этим человеком нужно быть настороже, хотя, казалось бы, почему? Тем не менее он улыбнулся.

— Конечно, это очень большая честь. Я не знаю, действительно ли заслужил ее. С Божией помощью попытаюсь выполнять свои новые обязанности, служа церкви.

Райнерт кивнул, как будто ожидал именно такого ответа.

— Служа церкви, да. Епископ Беннинг позаботился о том, чтобы у вас заранее была слава финансового гения. Ваше имя всплывало в разговорах постоянно, когда речь заходила о денежных делах. Вопрос, когда вас позовут сюда, был исключительно вопросом времени. Должен признать, что в финансовых делах я понимаю ровно столько, сколько мне нужно понимать, будучи директором Кампо Санта. По моему мнению, среди задач священнослужителя доставание денег и управление ими является не самой главной.

Он сделал короткую паузу, как будто хотел дать Юргену возможность сказать что-то. Молодой человек оставался недвижимым и бесстрастным, поэтому Райнерт продолжил:

— Конечно, финансами церкви нужно управлять грамотно. А что вы думаете о первоначальной сути нашей «бедной» церкви, господин Денгельман?

Вопрос не был таким неожиданным, как, может быть, думал Райнерт, и осознание этого придало Юргену уверенности. Он правильно оценил этого человека и ждал чего-то подобного. Райнерт хотел выяснить, насколько он умен, и Юрген не собирался уклоняться от дискуссии. Денгельман свободно откинулся в кресле.

— Я думаю, что «бедность» церкви определяется не состоянием, которое она имеет, а действиями ее членов. До тех пор пока мы, служители церкви, расходуем ее деньги на благие дела, мы не нарушаем заповеди Господа, а наоборот, действуем согласно им, во имя любви к ближнему. Если бы сейчас церковь продала все принадлежащие ей произведения искусства и недвижимость и все средства направила на нужды верующих, то, вероятно, она сразу же помогла бы многим людям. Однако это была бы последняя помощь подобного рода, и очень быстро, как только эти деньги были бы израсходованы, нуждающимся стало бы еще хуже, чем до того, потому что у нас не было бы больше никакой возможности поддерживать их. Детские сады, учреждения социальной помощи, больницы пришлось бы закрыть, и тысячи людей во всем мире потеряли бы работу. Больше не было бы миссий, потому что их не на что было бы содержать. Люди стали бы упрекать нас в том, что мы оставили их в беде, и в том, что мы действовали безответственно. Верующие стали бы сомневающимися, которые в конце концов отвернулись бы от церкви, потому что доверие к ней было бы утрачено, а через нее и доверие к Богу. Мы стали бы кучкой неспособных действовать нищих, осужденных наблюдать за всем этим и бездействовать. Нет, доктор Райнерт, я не думаю, что действительно «бедная» церковь — это то, чего хотел бы от нас Господь. Полагаю, что мы должны стараться приумножать ее состояние и таким образом сохранять способность делать добро, где это только возможно. Я приехал в Ватикан с радостью, зная, чем мне предстоит заниматься, потому что в этом я следую вере.

Повисла долгая пауза, во время которой доктор Райнерт не смотрел на Юргена. Он опустил голову и скрестил руки на животе. Было похоже на то, что он углубился в молитву, и Денгельман не стал ему мешать.

Потом доктор Райнерт встал и подошел к окну, из которого был виден собор Святого Петра. Он заложил руку за спину и сказал:

— В Ватикане много священнослужителей, считающих создание новой структуры, той самой, которую несколько месяцев назад учредил папа и к которой теперь принадлежите вы, ненужным.

Райнерт повернулся и дружелюбно улыбнулся. Эта улыбка заставила Юргена крайне насторожиться. Он в напряженном ожидании смотрел на человека, стоящего у окна. Денгельман чувствовал, что его собеседник еще не закончил. Собственное мнение по этому поводу он не высказал, выводы отсутствовали, однако Райнерт не продолжал. Не осознанно ли?

Райнерт вернулся к своему столу и сел.

— В любом случае я желаю вам успехов в вашей столь ответственной работе. А теперь расскажите мне о епископе Беннинге и о Трире. Я давно там не был. Могу я предложить вам чашку кофе?

Было что-то очень опасное в том, как быстро этот человек переходил от серьезных вопросов к легкой болтовне.

Юрген поведал ему о язве желудка Беннинга и о новых проектах, замысленных епископом для Трира. Время о времени Райнерт задавал вопросы о священнослужителях и немецких политиках, которых он знал. О будущей работе Денгельмана разговоров больше не было, и его это порадовало.

Через час они расстались. Доктор Райнерт заверил молодого священника, что, если ему потребуется помощь, он может в любое время обращаться к нему. Директор Кампо Санта дал ему специальный пропуск, чтобы Денгельман мог свободно передвигаться по Ватикану. Каждого, чье лицо швейцарским гвардейцам неизвестно, заметил Райнерт, тут же остановят, а пока Юрген получит собственный пропуск, пройдет несколько дней.

Денгельман поблагодарил и взял документ.

Он покинул Кампо Санта с чувством явного облегчения.

До визита к его будущему руководителю кардиналу Бертулли остался почти час, и Юрген решил прогуляться по садам Ватикана, о роскоши которых много слышал.

Он повернул налево и прошел мимо собора святого Петра к домику охраны, перед которым стоял молодой человек в роскошной исторической форме швейцарской гвардии. Тот внимательно смотрел на приближающегося. Денгельман предъявил пропуск доктора Райнерта, и солдат, отсалютовав, позволил ему пройти.

За собором дорожка стала более узкой. Заканчивалась она каменной дверью, а за ней начинались сады Ватикана.

Маленькая улица упиралась в плоский холм, который был покрыт сочной травой. Острова цветов, разделявшие зеленую поверхность, были подобны пестрым коврам.

Юрген достал носовой платок и промокнул лоб: средиземноморский климат уже в мае давал о себе знать. Солнце пекло нещадно. Да еще внесли свой вклад черная сутана, а также то, что приходилось идти по улицам, поднимавшимся в гору.

За первым поворотом взору открылся еще один остров цветов, больше предыдущего. В тени кипариса стояла скамья, и Юрген присел.

Если смотреть налево, открывался прекрасный вид на собор Святого Петра. Справа возвышалось здание радио Ватикана — за верхушками деревьев было хорошо видно антенну.

Юрген откинулся назад и посмотрел на здания по обеим сторонам от собора. Он рассмеялся. В них сидят они — кардиналы и епископы, доверенные лица и советники папы. Они беспокоятся о том, как бы им защитить себя и католическую церковь от распространения коммунизма, и не подозревают, что в зелени садов Ватикана сидит один из тех, кто использует эту церковь, чтобы получить возможность безбожного мирового господства. Меньше чем через час он вступит в должность, которая должна будет открыть ему дверь для прямого достижения цели. Он с самого начала чувствовал, что ему предназначена ключевая роль, и, если он окажется достаточно ловким, даже этот высокомерный Фридрих фон Кайпен будет ему благодарен.

Юрген закрыл глаза и увидел, как папа римский посвящает его в епископы в соборе святого Петра.

Его следующая цель…

13 июня 1969 года, Кимберли

Дождь лил несколько дней без перерыва. В это время года такое было необычным. Как правило, затяжные дожди бывают в середине лета.

Они сидели в гостиной перед камином, в котором огонь жадно пожирал сухие дрова.

Фридрих наблюдал за игрой пламени. Казалось, он забыл о людях, которые его окружали, и не осознавал, что Шоллер, Кремер, доктор Фисслер и Ганс сидят рядом и ждут, что он скажет им о причине вечернего собрания. Его левая рука лежала на спине Джосса. Фридрих гладил собаку, как будто выполнял какую-то механическую работу.

Фон Кайпен наблюдал, как пламя лижет кору верхнего полена — оно будто хочет загипнотизировать его своим убаюкивающим танцем перед тем, как начнет уничтожающую работу. В последней попытке не поддаться огню дерево треснуло, и от него отломился маленький кусочек. Он пролетел мимо кресла Фридриха в угол комнаты. Попытка сохранить хотя бы маленькую частичку себя перед полным уничтожением.

Эта мысль заставила Фридриха очнуться. Отсвет пламени окрасил его лицо в алый цвет и придал блестящим глазам почти дьявольское выражение.

Наконец Маг оторвал взгляд от камина и посмотрел на тех, кто его окружал.

— Какое это интересное зрелище — огонь, — он кивнул на пламя. — Дерево столько лет росло, противостояло бурям и палящей жаре, становилось все больше и все сильнее. Оно стало огромным и уже не боялось стихии, считало, что проживет целую вечность. И тут пришли мы, срубили его и использовали по своему разумению.

Взгляд Фридриха блуждал по лицам сидевших в гостиной. Все они с интересом слушали. Он встал, отошел в угол и поднял отлетевший кусочек дерева. Бросил его назад в пламя. Помолчал еще немного и наконец начал говорить о деле.

— Пришло время взять в руки топор. Дерево, которое нам предстоит срубить, — церковь. Мы долго шли к своей цели, педантично выполняли намеченное, и многие наши братья смогли закрепиться в кроне этого дерева. Некоторые удостоились чести работать в Ватикане, то есть получили доступ к корням дерева. Денгельман занял очень важный пост в римской курии, и это позволяет нам сделать решительный шаг.

Молодые священники убедили свою паству в том, что пришло время свежему ветру прогуляться по пыльным закоулкам церкви. Они присоединяются к нам с твердой верой, что делают это во имя Божие. Когда они узнают, как изменится католическая церковь под нашим руководством, будет слишком поздно, чтобы поворачивать назад. И… — Фридрих остановился и поднял указательный палец. — И мы должны обдумать следующее. События развиваются так, что все чаще о наших людях говорят как о нежелательных реформаторах. Рано и поздно в Ватикане очнутся и объявят нам войну. Мы не должны уповать на то, что курия бездеятельно будет наблюдать за тем, как церковь изменяется изнутри. Я связался с Клаусом Барионом. В ближайшее время к нам из Боливии приедут его лучшие люди. Они помогут нам создать специальную группу и будут тренировать ее бойцов, чтобы мы были готовы к любым неожиданностям.

— Какое задание может получить эта боевая группа?

Вопрос задал доктор Фисслер.

Фридрих улыбнулся, как будто ждал именно этого вопроса.

— Как я уже сказал, мы будем действовать более агрессивно и должны считаться с тем, что некоторые хранители церковных традиций станут кое о чем спрашивать. Может быть, один или другой из них задаст так много вопросов, что поставит нас в трудное положение. Для того чтобы ответить этим любопытным, мы и должны располагать боевой группой.

Повисла пауза. Вернер Фисслер задумчиво смотрел на танцующие огоньки пламени в камине. Он покачал головой.

— Я не совсем понимаю, Фридрих. Что может предпринять боевая группа в подобном случае?

Фон Кайпен наклонился и погладил Джосса. Пес поблагодарил хозяина, виляя хвостом.

Ни на кого не глядя, Маг братства симонитов сказал:

— Группа должна быть всегда наготове. Ее бойцы уберут этих людей с нашей дороги.

Тишину в гостиной прерывало лишь потрескивание дров в камине.

Доктор Фисслер очень тихо, как будто обращаясь к самому себе, сказал:

— Убийство…

— Да, Вернер. Убийство! Что вы думаете, нам придется делать, если припечет?

Фридрих отошел от Джосса. Он обратился прямо к старому врачу:

— Что, вы полагаете, нам нужно будет предпринять, если кто-нибудь обратит на нас внимание? Вы думаете, мы просто пожмем плечами и скажем: «Жаль, что вы нас заметили»? Тогда все наши труды, все сделанное окажется напрасным. Все эти годы прошли зря, все вложения впустую, но мы можем попытаться начать все сначала.

Мы имеем возможность стать хозяевами католической церкви вместе с ее состоянием и властью. А что делать, если кто-либо будет против? Подставить ему щеку, чтобы он нас ударил? Следуя догмату «возлюби врагов своих»? Нет, Вернер, вы не можете так думать. У нас великая цель. Невероятная цель. В то, чтобы ее достигнуть, вложены громадные средства. Мы двадцать лет упорно работали. Мы зашли уже очень далеко, и дороги назад нет. Невозможно, чтобы вы были таким наивным и думали, что мы сможем достичь этой цели без применения силы. Сама церковь обращала людей в веру при помощи меча и отрубала головы, которые не хотели верить. Итак, мы не делаем ничего такого, что не было бы известно господам в драгоценных одеяниях из их собственного опыта.

Мы серьезная организация, Вернер. Сейчас мы могущественнее, чем какое-либо небольшое государство. У нас есть собственные законы, и эта группа будет нашей полицией, которая станет заботиться о проведении этих законов в жизнь. Если ее бойцам придется что-то предпринять, это будет не убийство, а соответствующее наказание тому, кто нарушил наши законы. Это такое же законное действие, как смертная казнь в Соединенных Штатах или в Советском Союзе.

— А вы, Фридрих, верховный судья, выносящий смертный приговор исходя из собственных соображений? Вы это хотели нам сказать?

— Да, Вернер, это так, я вынесу смертный приговор, если в этом появится необходимость. И противнику, и тому, кто был соратником, если он нарушит наши законы.

Все сидевшие в гостиной поняли эту явную угрозу.

Шоллер, Кремер и Ганс смотрели на огоньки пламени. Они уже приняли решение, причем произошло это не сегодня.

Доктор Фисслер спокойно выдержал взгляд Фридриха.

— Я уже однажды сказал вам, что думаю по этому поводу, но охотно повторю, если вы забыли. Мне безразлично, что другие дрожат перед вами, я такого страха не испытываю. Мне ясно, что мы должны применить давление, чтобы достичь цели симонитов. Однако мне не нравится то, что вы приказываете доставить сюда бандитов, которые по мановению вашей руки будет убивать людей. Я не смогу удержать вас от этого, это ясно. Но я не буду вас в этом поддерживать.

Старик встал и направился к двери. Всем своим видом он выражал обреченность. Открыв дверь, доктор обернулся и посмотрел на Фридриха.

— Чтобы справиться со мной, вам не понадобится банда убийц, Фридрих. Я старый человек.

Он вышел из гостиной.

На веранде доктор на минуту остановился. Он вспомнил время, когда Герман фон Зетлер основал братство. Тогда царили другие нравы. Герман с самого начала был очень целеустремленным. На его совести тоже числилось несколько человеческих жизней, но, каким бы противоречивым это ни казалось, у Фисслера было чувство, что старый Маг не был холодным, расчетливым убийцей. Он отдавал приказ только тогда, когда другого выхода действительно не оставалось. Вернер Фисслер впервые засомневался в идеях братства, обдумывая, не совершают ли все они преступление. Он подошел к своей машине и тяжело опустился на сиденье.

До дома доктор доехал, как в трансе. Он не мог сказать, встретил ли кого-либо по дороге, останавливался ли и что видел из окна автомобиля. Его голова была занята мыслями о братстве и о Фридрихе фон Кайпене. Он рассеянно бросил ключ на деревянный сундук в прихожей и прошел в свой кабинет. Сев за письменный стол, Вернер Фисслер прижал руки к вискам и закрыл глаза.

Он слышал Германа фон Зетлера, когда тот в первый раз рассказывал ему о своей идее.

— Мы объединим под своим руководством все народы, Вернер. Не войной, но разумом. Этой цели нам поможет добиться самая могущественная организация, которая только есть на планете, — католическая церковь.

Он, Вернер Фисслер, поверил, посчитал план выполнимым и поддержал его, хотя ему сразу было ясно, что до осуществления великой цели они с Германом не доживут. И фон Зетлер знал это. Может быть, именно данный факт убедил Вернера в том, что его другу нужна не личная власть. Он хотел величия для Германии — своей родины и мира на всей планете.

Основатель братства мертв, а его преемник делает те же самые ошибки, которые тридцать лет назад совершил тот, кто сам себя назначил великим полководцем. Тогда для Германии все кончилось катастрофой.

Невозможно, чтобы вы были таким наивным и думали, что мы сможем достичь этой цели без применения силы.

Да нет же, он был наивным. Не то чтобы совсем без силы, но ее применение должно было быть хорошо продуманным и контролируемым. Герман фон Зетлер ни в коем случае не собирался делать убийство главным оружием в борьбе за идеи братства и за то, чтобы оно получило власть.

То, что Фридрих фон Кайпен был совершенно другим человеком, было ясно с самого начала. Однако и Герман вряд ли предполагал, что мальчик станет просто сатаной. Фридрих фон Кайпен опасен уже сейчас и станет еще опаснее, чем может подозревать кто-либо в данный момент. Планам Германа не суждено будет сбыться, новая мировая империя опять придет к власти на штыках. Труд всей старой гвардии, тех, кто стоял у колыбели братства, пойдет насмарку.

Фисслер глубоко вздохнул и взял лист почтовой бумаги.

— Добрый доктор стареет, — сказал Фридрих и пожал плечами.

Всем своим видом он будто говорил, что сожалеет, но не видит в этом трагедии. Тем не менее Маг был разозлен. Он знал, что Фисслер будет возражать, но подобный отпор его поразил.

Впрочем, этим можно будет заняться позже.

— А теперь к делу. Господин Кремер, когда вы можете собрать первую команду?

К Дитмару Кремеру, как и к доктору Фисслеру, Фридрих обращался на «вы». Для этого не было какого-то особого повода. Просто так сложилось.

Кремер откинулся назад.

— Я возобновлю старые связи. В бундесвере есть несколько человек, высокопоставленных офицеров, которые мне многим обязаны. Начну с них. Я уверен, что они назовут мне молодых солдат, которые нам подойдут. Полагаю, мы получим определенные преимущества, если в боевую группу войдут люди, имеющие соответствующий опыт. У меня будет список кандидатов, которые покажутся моим друзьям подходящими. Мы проверим их, и я выберу лучших. В контакт с ними войду я сам. При этом рассчитываю на свое знание людей и на свою интуицию. Надо сказать, она меня никогда не подводила.

Фридрих кивнул.

— Хорошо. Сколько это займет времени? Хотя бы приблизительно.

Кремер задумался.

— Два-три месяца. Быстрее вряд ли получится.

Фридрих снова одобрил ответ коротким кивком. Затем он повернулся к адвокату.

— Курт, как обстоят дела с финансированием?

Шоллер ответил мгновенно:

— Я открою особый счет и буду ежемесячно переводить на него сумму из налога симонитов. Мы можем позиционировать группу как новую структуру службы безопасности. Таким образом, мы представим их в списках по заработной плате и всегда сможем ответить на вопрос, кто они такие.

— Так и сделаем. Делай все быстро и дай мне знать, когда приготовления будет закончены.

Затем он обратился к Гансу:

— Бойцы, которых пришлет Барион, будут жить вместе с группой в бывшем интернате. Люди Клауса — в помещениях для учителей, а наши — в комнатах учеников. Позаботься о том, чтобы там было все готово. У них будет свой повар. Я хочу, чтобы они жили автономно и не выходили из поместья. По крайней мере, в первые несколько недель. Уверен, что это будет команда, которой позавидует любая армия.

Фридрих скользнул взглядом по лицам сидевших около прогорающего камина.

— Может быть, когда-нибудь возникнет необходимость привлечь некоторых из них для моей охраны. Вот, собственно, и все.

Трое мужчин молча встали и друг за другом вышли, Шоллер последним. Сразу за дверью он протянул:

— Собственная охрана… Почему это напоминает мне об одном немце времен недавнего прошлого?

Это было сказано как шутка, но никто не рассмеялся.

Внезапно адвокат схватился за голову:

— Склероз! Я кое-что забыл. Мне нужно вернуться к Фридриху.

Он все еще стоял у двери и в секунду оказался снова в гостиной.

Фридрих был спиной к нему у окна и удивленно обернулся, услышав, что кто-то входит.

— Что такое, Курт?

Адвокат подошел к Магу.

— Фридрих, мне кое-что пришло в голову. Ты позволишь задать тебе вопрос?

— Да. Но только один. Я должен подумать о Фисслере. Слушаю тебя.

Шоллер прямо смотрел ему в глаза.

— Эта группа, о которой ты говорил. Ее бойцы на самом деле будут действовать лишь в случае крайней необходимости, не так ли? Я имею в виду, ты же не будешь…

— Я не буду что? — резко прервал его Фридрих. — Я не буду убивать каждого, кто мне неудобен? Тебе это пришло в голову, Курт?

Шоллер не выдержал его ледяного взгляда и отвел глаза в сторону.

— Да, приблизительно это.

Он собрал всю свою силу воли и посмотрел на Мага.

Фридрих несколько секунд задумчиво глядел на своего верного соратника, затем уголки его губ поползли в стороны. Сначала это была улыбка, потом он рассмеялся, и смех звучал все громче.

Курт Шоллер был смущен.

— Почему ты смеешься?

Фридриху понадобилось время, чтобы справиться со смехом.

— Потому что это действительно смешно. Некто, задушивший человека подушкой, вдруг задает такой вопрос. Я смеюсь, потому что человек, умеющий принимать неординарные решения и воплощать их в жизнь, стоит передо мной, как гимназист, получивший плохую оценку и боящийся идти домой.

Шоллер опустил глаза и тихо проговорил:

— Тогда были особые обстоятельства, Фридрих. Я сделал это потому, что речь шла о моей жизни.

— А что, ты полагаешь, я делаю здесь? Я, между прочим, занимаюсь тем, что пытаюсь понять, какие меры нужно предпринять, чтобы защитить жизнь более тысячи человек. Кто из нас двоих хуже? Тот, кто убил ради собственной выгоды, или тот, кто создает боевую группу, чтобы ее бойцы защищали нас всех? Ну, что скажет твоя совесть, господин адвокат?

Их глаза встретились, и на этот раз Шоллер выдержал взгляд Фридриха. Он твердо сказал:

— Да, ты прав. Но я все равно хочу знать, на самом ли деле эти люди будут действовать только в случае крайней необходимости. Совесть, которой я, по твоему мнению, не имею, все же существует. Примолкнувшая, вероятно, но все же не мертвая.

Фридрих заметил, что состояние Шоллера изменилось. Он увидел в глазах адвоката не просто упрямство.

Голова Мага быстро заработала. Его решение было твердым, и отступать он не собирался. С другой стороны, он не мог позволить себе получить в своих, казалось бы, таких сплоченных рядах еще одного противника. Хватит и Фисслера.

Он дружелюбно улыбнулся и положил руку на плечо Шоллера.

— Не беспокойся, Курт. Группа будет действовать только в случае крайней необходимости. Кто знает, может быть, мы никогда и не прибегнем к ее услугам. Просто я хочу принять все меры предосторожности. Мы зашли слишком далеко, чтобы позволить себе рисковать. Надеюсь, ты понимаешь это? Или нет?

Шоллер кивнул. Он не был простаком, чтобы принять такую незатейливую игру за чистую монету, но что оставалось делать? Фридрих дал понять, что разговор окончен:

— Хорошо! Я надеюсь, что смог успокоить твою примолкнувшую совесть. Мы должны работать. Доброго вечера, Курт.

Он отвернулся и снова подошел к окну.

Шоллер вышел.

Фон Кайпен положил в камин пару поленьев, достал из бара изящную стеклянную бутылку и налил себе французского красного вина. Затем он сел и стал смотреть на разгоравшееся пламя.

Его мысли снова обратились к доктору Фисслеру.

Старый врач несколько раз давал понять Фридриху, что не согласен с его методами руководства. Он даже позволил себе говорить с ним о его семейных делах. А теперь еще это! Он открыто критиковал его в кругу ближайших доверенных лиц. И не только критиковал. Чего стоят его демонстративный уход и слова, сказанные напоследок! Если Фридрих теперь что-нибудь предпримет против него, каждый из присутствовавших при разговоре сделает выводы. Соратники преданы ему, в этом нет сомнений, но, если он уберет одного из них, могут возникнуть осложнения. Другие примерят ситуацию на себя. Сейчас это совсем не нужно. Создание боевой группы было очень скользкой темой, потому что она была именно тем, чем Вернер назвал ее: командой убийц, которая подчиняется исключительно приказам Фридриха фон Кайпена. Если теперь…

Дверь снова открылась, и ворчание Джосса вернуло Фридриха от его раздумий в гостиную. Он в бешенстве обернулся, уверенный в том, что снова пришел Шоллер.

Это была Эвелина.

— Я не помешала?

Она бросила быстрый неуверенный взгляд на собаку, которая продолжала ворчать.

Фридрих слегка шлепнул Джосса по носу. Пес мгновенно замолчал и, поджав хвост, улегся у его ног.

— Нет, нет, входи. Садись.

Он встал и подошел к бару.

— Хочешь вина?

Эвелина села в кресло, в котором недавно сидел старый врач.

— Да, охотно.

Фридрих налил жене вина. Он был рад ее приходу. В последнее время отношения у них стали заметно лучше, что не в последнюю очередь было связано с тем, что она больше не вмешивалась в дела братства.

Эвелина не разговаривала с ним и о том, что он считал нужным предпринимать в воспитании детей, по крайней мере, если это касалось Германа. Франц был, по мнению Фридриха, слишком мягок, и он предвидел в будущем сложности с младшим сыном. Ну ничего, и из него он сделает настоящего мужчину!

— Есть проблемы? — Эвелина спросила это мимоходом, таким же тоном, каким спрашивают о погоде.

Она, как и муж, смотрела на языки пламени.

Фридрих протянул ей бокал.

— Проблемы? Нет. Почему ты спрашиваешь?

— Ах, я только предположила. Я видела, как Вернер вышел из дома. Позвала его, а он прошел мимо. Он показался мне несколько рассеянным, совсем не таким, как обычно.

— Мы немного разошлись во мнениях по одному незначительному вопросу. Ты знаешь нашего доктора. Иногда он бывает очень вспыльчивым. Вернер рассердился и ушел недоговорив. Завтра все забудется.

Он чокнулся с Эвелиной. Она улыбнулась и подняла свой бокал до уровня глаз. Фридрих заметил, что, хотя она улыбается, глаза у нее грустные, но ему-то что до этого. Она не вмешивается в его дела и выполняет свои супружеские обязанности. Она растит его сыновей и ведет хозяйство. И она все такая же красивая.

Фридрих оценивающе посмотрел на жену. Две беременности не оставили заметного следа на ее фигуре. Талия все такая же тонкая, как и прежде, грудь высокая. Фридрих почувствовал внезапное желание.

Он часто приходил в ее спальню тогда, когда у него возникали какие-либо проблемы в том деле, которому он отдавал себя целиком. Казалось, сложные ситуации его стимулируют. Эвелина никогда не говорила ни слова, но Фридрих был уверен в том, что именно в эти ночи ей хорошо с ним.

Он поставил стакан на маленький стол и встал.

— Ты все такая же красивая, Эвелина, как в тот день, когда я тебя впервые увидел.

Он смотрел на нее сверху вниз. Выражение ее лица изменилось. Улыбка исчезла.

Фридрих встал на одно колено, взял руку жены и нежно погладил. Она позволила это, но он почувствовал легкое дрожание ее пальцев, как будто она хотела убрать руку.

— Мы никогда не любили друг друга здесь, в гостиной. Перед камином, наслаждаясь его теплом. А может быть, стоит попробовать?

Его улыбка Эвелине очень не понравилась. Она обеими руками схватила свой бокал.

— Оставь меня, Фридрих.

Он ее не слушал. Снова взял за руку и заставил приподняться. Их лица были на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга. Не отводя от нее глаз, Фридрих взял у жены бокал и поставил его на столик.

— Я хочу, чтобы ты здесь и сейчас показала, что ты моя жена, Эвелина.

Он обнял ее за талию и притянул ближе.

— Фридрих, нет… Я…

— Ты моя жена, — повторил он.

А пальцы уже расстегивали пуговицы платья на спине Эвелины.

— Фридрих, прекрати! Я не хочу. Не сейчас. Пожалуйста!

Она попыталась оттолкнуть мужа, но он держал крепко. Улыбка его стала шире.

— Ты такая же упрямая, как Вернер, моя дорогая, и точно так же, как над Вернером, я одержу победу над тобой. У меня такое чувство, что тебе это даже понравится.

Одной рукой он прижимал ее к себе, а другой продолжал расстегивать пуговицы. Да сколько их там?!

Она попыталась упереться кулаками ему в грудь. Бесполезно. Попыталась вырваться. Безуспешно.

— Перестать, Фридрих! Мне больно!

Ничего не помогало. Все пуговицы расстегнуты. Верхняя часть платья скользнула вниз и обнажила ее плечи.

Эвелину охватила паника. Она должна вырваться! Попробовала вывернуться и застонала от напряжения. Фридрих рассмеялся. На лбу у него выступили капельки пота. Лицо покраснело…

— Я твой муж, Эвелина, — он тяжело дышал. — Я имею на это право.

— Нет! — гневно воскликнула она. — У тебя нет такого права!

Она изо всех сил лягнула его. Каблуком попала по лодыжке, и тотчас хватка ослабела. Фридрих вскрикнул и согнулся.

Эвелина воспользовалась моментом, чтобы выскользнуть, но к ней метнулась огромная серая тень.

Джосс! Он хотел помочь хозяину. Пес рванулся к ней и сбил с ног. Эвелина лихорадочно шарила руками по полу и наконец нащупала что-то твердое, узкое. Кочерга, стоявшая перед камином! Она схватила ее и, спотыкаясь, встала. Сделала один шаг. Джосс пригнулся, явно приготовившись к прыжку, и рычал. Пасть широко открыта, видны острые клыки. Глаза зло блестят. Эвелину сковал страх.

— Фридрих, — с трудом-выдавила она. — Убери собаку. Пожалуйста!

Ее муж все еще стоял, согнувшись, и потирал лодыжку. Вот он поднял голову, и Эвелина обмерла. Лицо его было искажено бешенством.

— Джосс, фас!

Он буквально выплюнул страшную команду, и Эвелина физически ощутила ненависть, вложенную в эти слова.

Тело собаки сжалось в пружину. В то мгновение, когда она прыгнула, Эвелина замахнулась кочергой. Джосс прыгнул на нее с невероятной силой, но это был его последний прыжок. Как будто со стороны Эвелина увидела, как железо вонзилось в тело собаки. А вот Фридрих вырывает у нее кочергу, поранив ее… Джосс рухнул рядом с креслом и остался там лежать. Несколько секунд он судорожно вздрагивал, как будто пытался бороться за жизнь, но шансов у него не было. Потом все кончилось. Он лежал без движения, язык вывалился из пасти, глаза закатились. Под собакой растекалась лужа крови.

Эвелина перевела взгляд с мертвого пса на своего мужа. Фридрих очень медленно выпрямился, не отрывая взгляда от Джосса. Ярость с его лица исчезла, уступив место растерянности. Это выражение Эвелина видела у своих сыновей. Так он стоял несколько секунд. Потом произошло невозможное, и это поразило ее еще больше, чем команда, отданная мужем собаке.

Из глаз его полились слезы. Фридрих фон Кайпен плакал, сначала беззвучно, потом навзрыд. Он сделал два неверных шага, опустился на колени, медленным движением наклонился вперед и зарыл лицо в шерсти своей мертвой собаки.

Плечи у него начали дрожать, и внезапно он издал вопль, который, хотя и был заглушен телом Джосса, пронзил Эвелину до глубины души и вызвал у нее самой слезы. Она вслушалась в себя, подумала, как посторонний наблюдатель, что ей нужно делать дальше, и поняла, что ничего не нужно.

Команда, отданная Фридрихом собаке, окончательно уничтожила остаток чувства к нему. Она ощущала бесконечную пустоту.

Эвелина встала, прошла мимо рыдающего мужа и вышла из гостиной, ни разу не обернувшись.

Закрыв за собой дверь, она услышала из комнаты новый крик. Он прозвучал как отчаянное «Нет!» ребенка, которого убивают.

Эвелина прошла к себе, даже не заглянув, как обычно, в детскую.

Только потом, очень нескоро, она разрыдалась. Она плакала не о Фридрихе, который натравил на нее собаку, и не о Джоссе, которого, обороняясь, убила.

Эвелина плакала об Эвелине.

5 августа 1969 года, Ватикан

Леонардо Корсетти смотрел на почтовую марку в верхнем правом углу белого конверта, который ему только что вручил посыльный. Марка была южноафриканская, проштампована две недели назад в Кимберли.

Две недели! Корсетти покачал головой. Ну как понять, что в наше время с его современными транспортными средствами письмо из Южной Африки шло в Рим две недели… Самолет летел туда несколько часов, и письмо могло быть получено на вторые сутки.

Он повертел конверт. Адреса отправителя нет. Письмо предназначено для конгрегации римской католической церкви[6].

Корсетти подумал о том, что после второго Ватиканского собора, упразднившего эту структуру, прошло четыре года. Невероятно, но многие люди никак не могут понять, что этого святого учреждения больше нет.

Отец Леонардо откинулся назад и мысленно вернулся к примечательному вечеру перед окончанием собора.

Когда папа Климент Пятнадцатый объявил о конце четырехсотлетней римской инквизиции в ее старой форме, реакция членов курии была очень разной.

Большинство кардиналов и епископов открыто выразили удовольствие в связи с этим, а некоторые консерваторы, прежде всего кардинал Беннино Кампизи, были в ужасе. Высшей конгрегации, которую боялись сами папы, больше не существовало. Она была преобразована в обычную комиссию и получила новое название — конгрегация вероучения.

Для кардинала Кампизи это был конец карьеры. Его назначили руководителем новой конгрегации, но он не мог или не хотел идти в ногу со временем. Через полгода он попросил разрешения уйти на покой, в чем ему не препятствовали.

У Корсетти появился новый начальник, который в прошлом году и сделал его секретарем конгрегации. Кардинал Ян де Ример — довольно молодой голландец — считал, что у организации, преобразованной из инквизиции, должны быть новые приоритеты. Главной целью оставалась борьба с коммунизмом, где это только было возможно, но де Ример был не настолько одержим этим, как его предшественник. Оставалось время и для других дел.

Корсетти взял нож для разрезания бумаг и вскрыл конверт. Из него выпал белый лист, исписанный с одной стороны. Взгляд святого отца упал на последнюю строку, но это сделало послание еще более таинственным.

Доброжелатель — такова была подпись. Почерк несколько дрожащий, но тем не менее четкий. Ну что же, почитаем, подумал Корсетти.

Тот, кто будет читать эти строки, должен воспринять их серьезно, потому что речь идет о будущем католической церкви и жизни многих ее приверженцев.

Внутри церкви действует братство симонитов, целью которого является реформа, способная потрясти католицизм до основания. Членов курии симониты предполагают заменить своими людьми. Они служат во многих епархиях по всему миру и ни перед чем не остановятся. Некоторые из них уже находятся в Ватикане.

В составе братства есть боевая группа. Ее бойцы готовы убрать каждого, кто встанет на пути организации.

Будьте настороже и подумайте об этой информации, когда услышите о таинственных случаях смерти в ваших рядах.

Доброжелатель.

Корсетти опустил лист бумаги и задумчиво посмотрел на распятие, висевшее над дверью.

У него возникло странное чувство. Французы называют это «дежавю». Что-то эти строки ему напомнили, но он никак не мог вспомнить, что именно.

Отец Леонардо не в первый раз держал в руках подобное письмо, но интуиция подсказывала, что в этом было что-то особенное. Если бы только вспомнить, что кажется ему таким знакомым!

Корсетти встал. Он должен показать письмо кардиналу де Римеру. Потом нужно будет его еще раз прочитать и попытаться все-таки вспомнить, с чем оно связано в мыслях.

Вдруг дверь без стука отворилась, и вошел Симоне Аллессино, новый младший секретарь конгрегации вероучения. Лицо его было пепельным.

Отец Леонардо сразу понял — случилось что-то из ряда вон выходящее. Таким молодого жизнерадостного итальянца он никогда не видел. Аллессино застыл на пороге и стеклянными глазами блуждал по комнате.

Корсетти подошел к нему и схватил за плечо.

— Что с вами? Что случилось? Да говорите же!

Младший секретарь опустил голову и тихо сказал:

— Его святейшество… У него инфаркт. Он… Он умер.

Письмо упало на пол и осталось лежать перед столом. Корсетти одной рукой схватился за лоб, а другой нащупал спинку кресла, стоявшего рядом с ним, у стены. Он оперся на нее и медленно опустился на сиденье.

— Но когда… Как это возможно… Как мог… — запинаясь, пробормотал он.

Стрела боли пронзила его собственное сердце. Он не заметил, что Аллессино вышел.

Папа Климент Пятнадцатый умер.

Два дня назад кардинал де Ример был у святого отца. Они разговаривали о профессоре Крулле, немецком теологе, который стал известен своей теорией освобождения. Папа был недоволен деятельностью Крулля и просил де Римера провести расследование. Еще пять лет назад такое расследование повлекло бы за собой процесс инквизиции.

Климент Пятнадцатый ввел многие новшества, но в вопросах веры оставался консерватором и не терпел отклонявшихся в собственных рядах. Самой большой его заботой было сплочение и совместное выступление церкви.

Теперь он мертв. Кто последует за ним? Что последует за ним?

Леонардо Корсетти закрыл лицо руками.

О письме из Южной Африки он уже забыл.

7 августа 1969 года, Аахен

Атмосферу в гостиной в доме профессора Глассманна трудно было назвать благодушной. Срочность, с которой на этот раз созывали заседание совета братства, и, конечно, его причина отражались на настроении присутствующих.

Они стояли, собравшись по два-три человека, и взволнованно переговаривались. Речь шла на одну тему — смерть папы Климента Пятнадцатого и последствия этого события для братства.

Только Фридрих фон Кайпен выглядел абсолютно спокойным. Он единственный сидел на своем месте. Между большим и указательным пальцами он вертел карандаш, позволяя ему скользить. Но вот его острие уперлось в стол, и Маг просто стал неподвижен. Казалось, происходившее вокруг ни в малейшей степени его не интересовало. Наконец в гостиную неторопливо вошел хозяин дома, и все остальные сразу же сели. Место справа от Фридриха оставалось свободным — доктор Фисслер остался в Кимберли. Он плохо себя чувствовал и через Ганса сообщил, что не может себе позволить столь дальнее путешествие. Фридрих молча выслушал Ганса и не сделал никаких комментариев. Его не интересовало, будет старик присутствовать на заседании или нет.

В последние недели он вообще мало интересовался происходившим вокруг. Смерть Джосса радикально его изменила. Пропасть между ним и Эвелиной стала непреодолимой. Фридрих замкнулся и занимался только неотложными делами. Общение с кем бы то ни было он свел к минимуму. Даже Ганс мог попасть к нему лишь тогда, когда ему удавалось убедить фон Кайпена в том, что это крайне необходимо.

Гул голосов затих, и в гостиной воцарилась тишина.

Восемь пар глаз устремились на Фридриха, который все еще смотрел на карандаш в своей руке. Казалось, он не замечал взглядов.

Профессор Глассманн откашлялся.

— Господин фон Кайпен, мы можем начинать?

Никакой реакции.

— Господин фон Кайпен? Вам нехорошо? Может быть, вести заседание лучше мне?

Фридрих оторвал взгляд от карандаша и в недоумении огляделся, будто только что проснулся в незнакомой комнате и должен был сначала сориентироваться и понять, где он, собственно, находится.

— Что?

— Может быть, вести заседание лучше мне? — повторил свой вопрос Глассманн.

— Нет! Заседание веду я.

Маг встал и оперся руками о стол. Взгляд, которым он обвел присутствовавших, пробудил у Ганса надежду, что перед ними прежний Фридрих.

— Господа, я открываю внеочередное заседание совета братства симонитов. Первый и единственный пункт повестки дня — смерть папы Климента Пятнадцатого, последовавшая два дня назад.

Затем, как обычно, он начал ходить по гостиной.

— Господин Глассманн предложил нам собраться, чтобы обсудить последствия, которые смерть папы имеет для нашего братства. Или могла бы иметь. Позвольте мне вначале самому сказать несколько слов, а потом мы выслушаем мнения всех членов совета. Так вот. Предстоящая смена на престоле святого Петра не имеет для нас значения. И последствий никаких не будет. Все остается так, как было.

Послышался ропот.

— Я полагаю… — начал было профессор Глассманн, но Фридрих жестом заставил его замолчать.

Ганс возрадовался — по крайней мере, по виду это снова был Фридрих фон Кайпен. Тот, которого он знал и любил.

— Я сказал, что после мы выслушаем все мнения. После того, как я закончу.

Он продолжал ходить по гостиной, ни на кого не глядя. Да, это его манера!

— Пока у нас нет возможности как-то повлиять на выбор папы. Наши люди, которые работают в Ватикане, еще не настолько влиятельны. В данный момент мы не можем ничего сделать. Наше время еще не пришло.

Сказав это, он вернулся на свое место и сел.

Глассманн тотчас попросил слова. Фридрих кивнул.

— Господин фон Кайпен, я смотрю на ситуацию несколько иначе. Как вы наверняка знаете, в случае смерти папы все высшее духовенство — кардиналы, епископы и многие другие уходят в отставку. Это значит, что, за исключением кардинала — викария Рима, кардинала-камерленго[7] и еще двух-трех человек, в курии не остается никого, кто может быть уверен в том, что сохранит свой пост при новом папе. Конклав может начать заседание только на шестнадцатый день после смерти святого отца. У нас есть две недели.

Если мы не станем медлить и задействуем весь арсенал своих возможностей — деньги, компромат, ну вы сами все знаете, может случиться, что мы отыщем подходящего для нас кандидата и сможем обеспечить ему нужное число голосов. Смерть папы для братства — подарок судьбы. Мы должны использовать этот шанс и нанести упреждающий удар. Кто знает, когда нам еще представится такая возможность.

Глассманн был уверен в успехе своей речи и с удовольствием отметил, что присутствующие одобрительно закивали.

Фридрих ударил ладонью по столу. На лбу у него залегла глубокая морщина.

— Господин профессор, ваши рассуждения чужды реальности. Вы готовы пойти на любой риск, едва на горизонте замаячит призрак того, что братство сумело подчинить себе католическую церковь и вот-вот даст вам то, к чему вы так стремитесь. Вы думаете не о братстве, а о самом себе. Неужели вы всерьез рассчитываете на то, что мы могли бы запугать членов курии? Или прельстить их деньгами? Пустое. Речь идет о людях, вся жизнь которых связана с делами католической церкви, чья жизнь и есть сама церковь. Эти люди верят в то, что они делают, даже если вам это трудно осознать. Мы еще не готовы дать бой. Да мы и не собирались воевать, все должно было произойти само собой, постепенно. Никто бы и не знал, что мы пришли к власти.

Курия может иметь внутренние разногласия, но, когда возникают глобальные проблемы, она действует сплоченно.

Нет, нет, нет! Мы ни в коем случае не предпримем ничего подобного. Лет через десять наши люди в Ватикане займут все ключевые посты. Только тогда, и ни одним днем раньше, мы сможем думать о том, чтобы нанести решающий удар. Смиритесь с тем, что вы, вероятно, не доживете до этого, господин профессор. Однако уже с самого начала вам должно было быть ясно, что ваш вклад в дело симонитов принесет дивиденды не вам, а вашим сыновьям. Все. Дискуссия на эту тему закончена.

Профессор покраснел, и было видно, что он с трудом сдерживается.

— Господин фон Кайпен, это заседание совета. Решения принимаются на основе большинства голосов. Предлагаю поставить вопрос, следует нам в данный момент предпринять активные действия или нет, на голосование. Но до того, как мы проголосуем, я хочу прочитать одно письмо. Оно представляет интерес для всех членов совета.

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака лист бумаги и развернул его. Затем Глассманн надел очки, лежавшие перед ним на столе, и прочитал следующее:

Уважаемый господин Глассманн, это письмо адресовано совету братства симонитов. Я считаю своим долгом сообщить, что С1 намеревается организовать боевую группу, члены которой готовы выполнять террористические акты, если С1 решит, что кто-то стоит на пути братства. Я знаю, что в будущем подобная необходимость может возникнуть, но то, что подобная группа будет подчиняться приказам одного человека, считаю недопустимым.

Так как теперь совет проинформирован о предполагаемых действиях, я надеюсь, что организация такой команды будет осуществлена только после общей санкции.

Вернер Фисслер.

Глассманн положил письмо на стол, и все взгляды устремились на Фридриха.

— Что вы скажете нам по этому поводу, господин фон Кайпен? — глаза старика искрились светом победы.

Мысли Фридриха сменяли одна другую с бешеной скоростью, и тем не менее это был не сумбур. Стратегия вырисовывалась моментально. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы определить, как можно превратить мнимый успех Глассманна в сокрушительное поражение. Более того, сейчас он окончательно даст всем понять, кто в братстве имеет решающий голос.

Он сделал еле заметный знак «своим» людям — Кремеру, Шоллеру и Гансу, а затем наклонился вперед.

— Разумеется, я отвечу, господин профессор. То, что написал доктор Фисслер, верно. Я должен поправить его лишь в одной мелочи. Я не собираюсь организовать боевую группу. Она уже существует и готова к работе. Ее члены могут нанести удар в любое время и в любой точке земного шара.

А теперь, господа, послушайте меня внимательно, потому что информация, которую я вам сейчас сообщу, крайне важна.

Несколько лет назад я согласился на организацию этого совета, потому что считал необходимым слышать мнения разных людей по разным вопросам. Вы имеете право голоса и будете иметь его в дальнейшем, если ваши аргументы покажутся мне разумными. Так было до сегодняшнего дня, так будет и впредь. Если кто-то из вас сделает заключение, что ему это не подходит, решить проблему можно очень легко. Как я уже сказал, в любое время и в любой точке земного шара.

Надеюсь, что вы меня поняли, и повторяю то, что уже сказал. Дискуссия на эту тему закончена.

Он сделал короткую паузу, во время которой посмотрел на каждого из присутствующих. Затем продолжил:

— Переходим к голосованию. Кто придерживается того же мнения, что и профессор Глассманн, и думает, что мы должны немедленно и без всяких надежд на успех рисковать существованием братства, поднимите, пожалуйста, руку.

Никто не шевельнулся. Даже Глассманн не проголосовал за свое предложение.

Фридрих кивнул.

— Сделаем попытку от противного. Кто согласен со мной, что проявлять активность в этой ситуации братству рано?

Руку подняли все, кроме Глассманна.

— Подведем итоги. Предложение профессора Глассманна отклонено большинством голосов при одном воздержавшемся. Спасибо, господа. Заседание совета окончено.

8 августа 1969 года, Рим

Официантка поставила на стол перед Юргеном чашку кофе. Взгляд Денгельмана на минуту задержался на ее декольте. Молодая женщина заметила это и смутилась. Она быстро исчезла внутри маленького кафе. О, мужчины все одинаковы, но что будет с этим миром, если даже священник позволяет себе такие вольности! И где — в Риме! И когда — через три дня после смерти папы!

Юрген мысленно выругался и обозвал себя дурнем — непрофессионалом.

Он много лет носил одеяние священника и соблюдал обет безбрачия, но иногда ему случалась не совладать с собой. В мыслях или, как сейчас, когда глаза скользнули не туда, куда нужно.

Да, безусловно, труднее всего научиться подавлять рефлексы.

Юрген положил в чашку два куска сахара. Помешал кофе и отпил глоток. Он откинулся назад, наблюдая за суетой, царившей на площади. Здесь, в кафе, Денгельман встречался с человеком, через которого поддерживал связь с братством.

Жара была убийственной, и Юрген радовался, что отыскал место в тени.

Мимо прошла группа японских туристов. Женщина-гид без перерыва махала над головой белым флажком с красным кругом посередине, хотя представить, что кто-то из них отстанет, было немыслимо. Дисциплинированнее только немцы. У каждого японца висел на шее фотоаппарат, и при этом многие снимали все подряд на кинокамеры.

— Доброе утро!

Юрген отвернулся от японцев и взглянул на своего связного. Улыбнулся ему и указал на место за столом напротив себя.

— Привет, Гвидо. По тебе можно часы сверять.

Гвидо сел. Лица у него было серьезное.

— Странная картина — улыбающийся священник в кафе через три дня после смерти папы.

Во второй раз за это утро Юрген вынужден был сознаться, что ошибся. Ему и в самом деле нужно следить за своими эмоциями.

Улыбка мгновенно исчезла.

— Ты прав.

Гвидо стал еще серьезнее.

— Перейдем к делу. Зачем тебе понадобилось встретиться со мной?

Юрген в который раз проклял Кремера, который назначил ему для связи эту ледяную глыбу, когда он прибыл в Рим.

— Нужно обсудить ситуацию. Ты понимаешь, о чем я говорю, — объяснил он.

Гвидо слегка приподнял брови.

— Что обсуждать? Ситуация остается такой, какой была.

Так же неосознанно и независимо от него самого, как за несколько минут до этого его взгляд опустился в вырез платья официантки, рука Денгельмана под столом сжалась в кулак. Его голос зазвучал жестче.

— Объясняю. Структуру, в которой я работаю, Климент Пятнадцатый создал, преодолев сопротивление многих кардиналов. Едва ли кто-то из этих господ хотел, чтобы проверяли финансовое состояние его епархии. Сейчас среди претендентов на святой престол среди других обсуждаются две кандидатуры. Это руководитель папского совета кардинал Симоне Бенниньи и кардинал Фернандо Рибантус. Его ведомство — евангелизация народов. Он португалец. Оба ярые противники каких бы то ни было финансовых проверок.

Кардинал Френц предполагает, что, если кто-то из этих двоих станет папой, нашу комиссию тут же ликвидируют. Мы непопулярны, и вследствие этого мои виды на карьеру сильно затуманиваются. Это может поставить под угрозу многое из достигнутого нами. Как ты теперь полагаешь, здесь есть что обсудить?

Гвидо молчал, тем более что перед их столом появилась официантка. Она смерила священника презрительным взглядом, а затем обратила свое внимание на нового посетителя. Он сделал заказ.

Дождавшись своей чашки кофе, Гвидо наклонился к Денгельману. Он говорил так тихо, что Юрген едва мог его расслышать.

— Дело не в том, что я полагаю. С1 ожидает, что каждый из вас использует любую возможность, чтобы продвинуться ближе к цели. Ты прошел дальше других, но и тебе рано почивать на лаврах. С1 надеется, что ты сможешь укрепить свои позиции. У тебя есть важная информация о том, что происходит сейчас в курии и как развиваются события. Замечательно! Почему же ты сидишь здесь и ничего не предпринимаешь?

— Может быть, ты знаешь, что мне следует делать? — сердито спросил Денгельман.

Гвидо взял свою чашку и выпил кофе одним глотком. Он холодно посмотрел на Юргена.

— Нет, но я могу передать твой вопрос С1, если пожелаешь.

Юрген пытался сохранить отрешенный вид, подобающий священнику.

— Благодарю, не надо.

После короткой паузы он тихо добавил:

— Когда-нибудь, Гвидо. Когда-нибудь…

— Успокойся. И заплати за мой кофе.

Человек в белой рубашке и светлых брюках медленно, размеренно встал и так же медленно двинулся через площадь. Человек в черной сутане проводил его ненавидящим взглядом.

8 августа 1969 года, Кимберли

Доктор Фисслер сидел в кресле, в которое он всегда садился в гостиной. Эвелина расположилась напротив, у холодного камина. Теперь, когда огня в нем не было, очаг выглядел угрожающе, подобно большой пасти. Дождь, монотонно стучавший о переплет окна, нагонял на обоих тоску. Она рассказала старому врачу о том, как Фридрих натравил на нее собаку.

— Вы должны оставить его, Эвелина, — помолчав, промолвил Фисслер.

Она закрыла глаза и покачала головой.

— Я не могу, Вернер, и вы знаете это. Куда мне деваться? И что будет с мальчиками? Он не отдаст мне сыновей.

— Уезжайте прямо сейчас. Берите детей и бегите отсюда. Фридрих вернется из Германии не раньше завтрашнего вечера. К этому времени вы уже можете быть далеко. Я помогу вам. У меня сохранились кое-какие связи.

Эвелина подняла голову, и, хотя глаза застилали слезы, твердо посмотрела на доктора. Голос ее звучал глуше, чем обычно.

— Он найдет меня везде. Вы сами знаете, что возможности для этого у него есть. А если узнает, что вы помогли мне бежать, расправится с вами, Вернер. Нет! Мне от него никуда не деться.

Врач тяжело вздохнул.

— Если заседание в Аахене пройдет так, как я думаю, Фридрих все равно решит расправиться со мной. Я прожил жизнь, и мне терять нечего. Однако вы и дети — это совсем другое. Вы знаете, что у вашего мужа плохая наследственность. Я врач и все чаще замечаю у него признаки того, что он теряет контроль над собой. Это может быть опасно для вас. Тем более сейчас, когда он винит вас в смерти своей собаки.

— Я остаюсь, — повторила она. — Я не думаю, что… что…

— Что ваш муж потеряет разум? Вы не верите в это, потому что его мозг работает, как калькулятор, как машина…

Эвелина с трудом перевела дыхание. Одновременно с Фисслером она подняла голову и увидела… Фридриха. Он стоял в дверях и с интересом смотрел на их удивленные лица.

— Я не помешал? Вы, кажется, обсуждаете план действия против безумца?

Он сел в кресло.

— Ты права, Эвелина, я найду тебя везде. Однако вы меня удивляете. Неужели то, что я слышал, вы обсуждали серьезно?

В его голосе не слышалось гнева, он явно развлекался.

— А вам не приходила в голову мысль, что проще меня убить? Ведь это очевидно.

Фон Кайпен рассмеялся и посмотрел на Эвелину. И в эту минуту она поняла, что Вернер прав. В глазах ее мужа действительно светилась искра безумия.

Она выдержала его взгляд и при этом с удивлением поняла, что больше не боится. Страх уступил место холодной ярости. Эвелина опасалась, что голос у нее может сорваться, но он прозвучал твердо и спокойно:

— Да, Фридрих, я думала об этом, но ты прервал нас до того, как я смогла высказать эту мысль Вернеру.

Лицо Фридриха исказила злобная гримаса, и это доставило ей удовольствие. Преувеличенная веселость ушла бесследно и, казалось, забрала с собой все краски, свойственные живому человеку. Осталась лишь восковая маска. Он был поражен.

— Мне было бы легче легкого убрать вас обоих, — прошипел он. — Но я этого не сделаю.

Фридрих резко встал и начал медленно мерять шагами гостиную. Он смотрел то на старого врача, то на жену.

— Я скажу вам, что сделаю. Ты с сегодняшнего дня будешь видеть моих сыновей только один раз в день. Ты, наверное, настраиваешь мальчиков против меня, и я намерен прекратить это. Их будет воспитывать гувернантка, которую я сам выберу. Ну и, конечно же, ими буду заниматься я.

— Ты не можешь… — хотела взорваться Эвелина, но дальше этого не пошло.

— Закрой рот, ты, ледяная стерва! Ты убила мою собаку! Убила Джосса! — заорал Фридрих, и Эвелина почувствовала, что страх вернулся.

Значит, он просто спрятался ненадолго в темном облаке ярости, которое быстро разлетелось от крика ее мужа.

— Если ты еще хотя бы раз возразишь мне, вообще их больше никогда не увидишь. — Затем он повернулся к врачу. — Вас, дорогой Вернер, я хочу поблагодарить. Ваше письмо поспособствовало тому, что я смог в Аахене поставить все точки над «и». Отношения между мною и остальными членами совета окончательно определились. Все, нет — почти все, решили принять позицию братства симонитов такой, какой ее вижу я. Вы видите, что у меня нет оснований злиться на вас. Вы оказали мне большую услугу. Тем не менее я хочу оградить себя от других сюрпризов подобного рода. Поэтому от вас во многом будет зависеть положение моей жены. Если вы переступите мне дорогу, она никогда больше не увидит своих детей. И, поверьте, я говорю совершенно серьезно.

На его лицо снова вернулась улыбка.

— Разве это не справедливо? Ни с кем ничего не случилось, и тем не менее я уверен, что вы будете вести себя так, как я того от вас ожидаю. Что вы на это скажете, доктор? Похоже это на разум, который действует не очень ясно?

24 августа 1969 года, Ватикан

Через пятьдесят восемь часов после того, как кардинал-камерленго и члены секретариата курии закрыли изнутри дверь Сикстинской капеллы, над ней показался белый дым. С пятой попытки голосования католическая церковь получила нового папу.

Новый понтифик взял имя Климент Шестнадцатый — верный знак того, что он решил продолжать политику своего предшественника.

В миру его звали Эрнесто Бертулли, а до смерти Климента Пятнадцатого он был руководителем не так давно созданной в Ватикане финансовой комиссии. Именно под его руководством работал Юрген Денгельман.

Кардиналы — руководители различных конгрегаций и бывшие папские советники, не считавшиеся друзьями Бертулли, оказались в меньшинстве. Денгельман хотя и не числился другом, был у Бертулли на хорошем счету.

Очень скоро Климент Шестнадцатый в личной беседе сообщил Юргену, что собирается посвятить его в епископы. Он продолжит работать в комиссии и станет заместителем ее руководителя. О такой удаче молодой священник не помышлял даже в своих самых смелых мечтах.

Денгельман был счастлив. Скоро он будет одним из самых молодых епископов католической церкви. Спустя двадцать один год после своего основания братство симонитов через него, Юргена Денгельмана, получит доступ в святая святых самой могущественной религиозной организации в мире.

7 февраля 1970 года, Кимберли

Фридрих стоял в гостиной и нетерпеливо посматривал на наручные часы. Четыре минуты десятого. В списке того, что он терпеть не мог, неточность занимала далеко не последнее место. Вчера вечером в разговоре с фрау Мюллер он подчеркнул, что ей следует позаботиться о том, чтобы мальчики были готовы ровно в девять.

Фон Кайпен совсем уж было сам собрался идти к ним, но тут бывшая учительница привела его сыновей в гостиную.

Оба были одеты в короткие брюки цвета хаки и рубашки с погонами, и Фридрих вспомнил форму, которую носил в свое время в интернате. На спинах у мальчиков были рюкзаки.

Отец с удовольствием подумал, что Герман выглядит, как маленький солдат. Для одиннадцати лет мальчик отлично физически развит, мускулы так и играют. Франц рядом с ним смотрится маленьким и хрупким. Плечи у него узкие, сам он сгибается под тяжестью рюкзака.

Фридрих видел, как он похож на Эвелину. Его лицо казалось маской, под которой с возрастом все легче будет различить настоящие черты, и они все больше передают облик матери.

«Ну ничего, мы это поправим, он ведь мой сын», — подумал фон Кайпен, улыбнувшись мальчикам.

— Вы готовы?

— Да, мы готовы, — ответил Герман.

Вот кому рюкзак явно не в тяжесть. Он одним прыжком пересек гостиную и выскочил на веранду, а оттуда спрыгнул, на пыльную площадку перед домом. Мальчик радовался дню и предстоящему маршу, как его вчера назвал отец.

Франц подтянул ремень и сказал:

— Да, мы готовы. Только рюкзак очень тяжелый. Мы должны все взять с собой? Мне трудно это нести.

Фридрих положил руку на плечо Германа и посмотрел на Франца, который все еще стоял на веранде, скорбно опустив уголки рта.

— Прекрати жаловаться, ты не девчонка. Тебе скоро десять лет. Пора понять, что жизнь мужчины — это особая жизнь, и учиться всему тому, что будет важно в этой жизни. Бери пример с брата.

— Но Герман старше и намного больше, чем я. Мне только восемь лет. Это нечестно.

Его голос звучал обиженно, и Фридрих почувствовал, как начинает раздражаться. Громче, чем надо бы, он сказал:

— Нечестного кругом много, Франц. Чем быстрее ты это поймешь, тем проще всем нам будет. Запомни это. Все!

Он стоял у нижней ступеньки лестницы и ждал, пока подойдет Франц. Да, мальчики все-таки очень разные…

— Мы идем к бывшему интернату. Это недалеко. Вы знаете, что там я учился. Сейчас его используют как базу для нашей команды безопасности. Герман, ты скоро начнешь там тренироваться. Мужчина должен знать все виды борьбы и уметь владеть всеми видами оружия. Ты, Франц, будешь там заниматься через два-три года. Конечно, это непросто, но вы научитесь тому, без чего в жизни обойтись трудно. Настоящий мужчина должен уметь обороняться. И нападать тоже.

— Но мама сказала, что оружие нужно, только чтобы убивать людей, — возразил младший сын.

— Твоя мать женщина, Франц… Женщины в этом ничего не понимают. А теперь вперед!

Фридрих встал и пошел не оглядываясь.

Он не видел, что Эвелина стоит у одного из окон первого этажа. Она приложила руку к стеклу, как будто могла почувствовать своих сыновей через него. Лицо ее было печально. Она смотрела вслед своим мальчикам до тех пор, пока они не исчезли из виду.

Герман шел прямо за Фридрихом. Франц на несколько шагов отставал. Ему приходилось наклоняться вперед, чтобы выдержать тяжесть рюкзака. Старший сын поравнялся с отцом и спросил:

— Папа, а почему мы не можем проводить больше времени с мамой?

Фон Кайпен бросил быстрый взгляд через плечо. Франц шел, глядя в землю. При каждом шаге он задевал носками ботинок маленькие комочки песка, которые рассыпались в пыль. Казалось, он был настолько занят этим, что совсем не слышал отца и брата.

Фридрих ответил тихо:

— Твоя мать больна. От нее можно ждать чего угодно. У нее бывают припадки. Ты ведь знаешь, что она убила Джосса. Кочергой. Представь, что может случиться, если у нее снова будет припадок, а вы окажетесь рядом. Это не ее вина, но рисковать нельзя. Ты должен это понимать.

Герман подумал минуту, потом покачал головой.

— Когда мы бываем с ней вместе, мама такая же, как раньше. Она совсем не кажется мне больной.

— В этом-то и дело. Болезнь может проявиться неожиданно. Если бы я заметил это раньше, с Джоссом ничего бы не случилось. Бедная моя собака…

— Но нам ее не хватает.

Фридрих остановился, крепко взял Германа за плечи и встряхнул.

— Она убила мою собаку. Убила Джосса! Она больна. Ты понимаешь?

Герман испуганно смотрел на отца. Франц остановился и тоже боязливо взглянул на него.

Фридрих тут же ослабил хватку и разгладил рубашку сына.

— Мама больна. Она не может быть с вами, — твердо сказал он, понизив голос, а затем двинулся вперед.

Оставшуюся часть пути они шли молча. Время от времени Фридрих пытался обратить внимание сыновей на растения или на какое-то насекомое, которое мелькало у них под ногами, но в ответ получал лишь кивок Германа. Он прекратил попытки заговорить. Пусть мальчики подумают. Два раза им пришлось останавливаться, потому что Франц заявлял, что дальше идти не может. На первом привале Фридрих уговаривал его, объяснял, что он должен собраться и вести себя в мужской компании как подобает. Когда они остановились во второй раз, Франц заплакал. Фридрих бросил на него презрительный взгляд, обозвал неженкой и через две минуты снова отправился в путь, не заботясь о том, следует ли за ними младший сын.

Через час показался бывший интернат. В двухстах метрах от здания из кустов внезапно выступила фигура в черной форме и загородила им дорогу. В руках мужчина держал автомат. Впрочем, он тут же опустил оружие, увидев, кто перед ним.

— Прошу прощения, господин фон Кайпен. Я вас не сразу узнал.

Фридрих рассмеялся и покачал головой.

— Вы выполняете свой долг, и мне нравится, что вы так бдительны. Продолжайте.

Он посмотрел на сыновей и сказал:

— Видите, как хорошо работает наша команда безопасности? Территорию охраняют часовые. Днем и ночью. Подойти к базе незамеченным не сможет никто.

Герман минуту смотрел на бойца, затем склонил голову чуть набок.

— А что они здесь охраняют?

У него такой же аналитический склад ума, как у меня, подумал Фридрих с гордостью, ничего не принимает на веру, спрашивает обо всем, что ему не ясно. Мой сын! Он станет достойным руководителем братства.

— Узнаешь, когда придет время. Но поверь своему отцу — здесь есть что охранять. Кроме того, здесь бойцы тренируются, чтобы быть готовыми, если им придется нас защищать.

Маг заметил по лицу Германа, что ответ его не удовлетворил, но мальчик был достаточно умен, чтобы не расспрашивать дальше.

В лагере их встретил один из людей Бариона, тех, что приехали из Боливии. Он по-военному приветствовал гостей и представился как полковник Вольф. Несмотря на то, что по виду полковник походил на выходца из южных стран, он был немцем. Вольф пригласил фон Кайпена с сыновьями войти в здание, в котором раньше были расположены классы.

Последний раз Фридрих был здесь месяц назад, и кое-что за прошедшие недели на базе изменилось. Из некоторых спален выставили шкафы. На дверцах висят массивные замки. Что в них может быть? Надо уточнить. Одна из классных комнат первого этажа переоборудована в зал для занятий борьбой. В другой несколько школьных столов сдвинуты прямоугольником, вокруг стоят деревянные стулья. Над столами раскрыт зеленый парашют. Его купол придавал комнате вид большой палатки.

Вдоль задней стены друг на друге стояли несколько темно-коричневых деревянных ящиков. Один из них был открыт, и Фридрих увидел, что он наполнен длинными рулонами, вероятно картами.

Мужчины сели за стол, а мальчики сняли рюкзаки и, раскрыв от удивления глаза, обходили комнату. Фридрих взглянул на них и поднял руку.

— Ничего не трогать! Поняли?

Оба кивнули и зачарованно посмотрели на парашют над своими головами. Фон Кайпен обратился к Вольфу:

— Кремер сказал, что через два дня сюда прибудут из Германии тридцать пять человек. Все ли у вас готово для их прибытия?

Полковник кивнул.

— Комнаты обставлены. План службы на первой неделе разработан. Надеюсь, что они находятся в хорошей физической форме. Программа у них жесткая.

— Подробнее, пожалуйста.

— Сначала им нужно будет адаптироваться к здешнему климату. Затем начнутся собственно тренировки. Рукопашный бой, борьба, работа со взрывчаткой, стрельба изо всех видов оружия. И конечно, спецкурс. Им предстоит многому научиться.

Фридрих кивнул, а затем спросил:

— Может быть, что кто-то не выдержит нагрузки?

— Исключено. Их всех не один раз проверяли, физически и психологически они готовы к тому, что им предстоит. Остальному научатся. Так или иначе.

Маг братства симонитов хотел знать точнее.

— Ну а если кто-то все-таки не справится?

Вольф бросил быстрый взгляд на мальчиков.

— Может быть, ваши сыновья хотят немного оглядеться снаружи?

Герман вопросительно посмотрел на отца и, когда тот кивнул, потянул за собой Франца. Они вышли.

Полковник стал говорить свободнее.

— Они профессионалы и знают, на что идут. Кремер позаботился о том, чтобы их родные, если таковые есть, были убеждены в том, что их сыновья, мужья, братья вступили в легион. Штатским известно, что иностранный легион действует по всему миру, причем это действия в чрезвычайной обстановке. Если кто-то из наших бойцов будет думать иначе, семья получит письмо из легиона. Печальное письмо, соболезнования. Когда отправляешься служить в легион, нужно быть готовым ко всему. На войне как на войне.

Фридрих довольно кивнул.

— Очень хорошо!

Это было именно то, что он предполагал услышать. Фон Кайпен вспомнил, о чем он хотел спросить полковника.

— Я видел у входа несколько шкафов. Что вы в них храните?

Вольф улыбнулся:

— Как вы думаете, что может там находиться?

Фридрих был поражен. Он не рассчитывал, что ему зададут встречный вопрос, но подыграл:

— Судя по замкам, что-то весьма ценное. Уж не оружие ли?

Улыбка полковник стала шире некуда.

— Шкафы пустые. Конечно, в лагерь и мышь не проберется незамеченной, но предосторожность никогда не бывает лишней. Если на нас кто-либо нападет, то, вероятно, им придет в голову такая же мысль, и они попытаются добраться до оружия. Это даст нам дополнительное время.

Фридрих считал мысль о нападении на лагерь совершенно безосновательной, но ему нравились люди, которые принимали все возможные меры безопасности.

Через полчаса фон Кайпен с сыновьями покинули базу, но пошли они не по той дороге, по которой явились сюда. Фридрих повел мальчиков в обход, а идти предстояло около десяти километров.

Через час Франц выбился из сил и упал на землю. Фон Кайпен объявил привал и сказал, что пришло время обедать. Из рюкзака Германа они достали провизию, собранную им в дорогу фрау Мюллер, и расположились в чахлой тени одинокого дерева. Фридрих думал, что поход с сыновьями удался на славу, и такие «прогулки» нужно проводить почаще. Пришло время закалить Франца.

Он вспомнил о Джоссе, и на него накатила тоска. Мысли о любимой собаке бередили его сердце постоянно. Эта рана не заживала.

…После того как Франц исчез за углом дома, взгляд Эвелины еще долго был неподвижно устремлен в одну точку. Ее охватил страх. Собственное тело казалось ей какой-то пустой оболочкой, внутренности которой исчезли. Вместе со страхом пришла печаль, и Эвелина не знала, о чем она печалится.

Дом, и площадка перед ним, и комната, в которой она стояла перед окном, казались ей похожими на место, которое она давно не видела и куда вернулась, чтобы понять, что все изменилось и больше не напоминает о том, что она когда-то знала и любила.

Эвелина усилием воли заставила себя оторваться от окна. Она ощутила жажду и пошла на кухню за стаканом лимонада. В коридоре фрау фон Кайпен столкнулась с Хильдегард Мюллер. Ее бывшая коллега — учительница географии, а сейчас гувернантка ее сыновей неуверенно улыбнулась. В последнее время они избегали друг друга. Когда-то Эвелина была расположена к Хильдегард, но нынешняя ситуация оказалась для нее более чем тяжелой. О чем ей говорить с женщиной, которая по желанию Фридриха заняла ее место в воспитании их сыновей? О чем говорить с ней Хильдегард, чтобы не создать этим сложности для себя?

— Доброе утро, — поздоровалась Эвелина.

Фрау Мюллер опустила глаза и быстро прошла мимо, с трудом выдавив из себя ответное приветствие. Эвелина не обиделась. В конце концов, Хильдегард только выполняла работу, за которую ей платят. По крайней мере, ее сыновья находятся в хороших руках. Если Фридрих уволит ее, потому что она, по его мнению, слишком много болтает, неизвестно, кому он решит доверить детей.

Эвелина собиралась налить себе стакан лимонада, но отвлеклась, услышав звук подъезжавшего автомобиля. Она выглянула в окно и увидела машину Курта Шоллера. Что нужно адвокату? Он должен бы знать, что Фридрих ушел на весь день.

Эвелина вышла на веранду.

Шоллер шел ей навстречу, улыбаясь.

— Доброе утро, фрау фон Кайпен, — радостно поздоровался он.

— Доброе утро, господин Шоллер. Фридриха нет дома. Вы не знали об этом?

— Знал, — ответил адвокат, и его улыбка стала еще шире. — Я сегодня свободен и долго думал, чем бы заняться в такой чудесный день. Вы ничего не имеете против того, что я составлю вам компанию? У нас редко бывает возможность поболтать. Я нахожу, что это необходимо исправить.

Эвелина в первый раз заметила, какие у него невероятно белые зубы. А вот лицо со временем стало очень загорелым и обветренным, как у многих европейцев в Южной Африке.

Она насторожилась:

— Не думаю, что я подходящая собеседница для вас, господин Шоллер, но если хотите, можете сесть. Я собираюсь выпить лимонаду. Не угодно ли?

— Лимонад — мой любимый напиток, — ответил Шоллер. — Что касается того, какая вы собеседница, у меня есть привычка во всем исходить из своего собственного мнения. С удовольствием принимаю ваше предложение.

Он уселся в одно из плетеных кресел, которые стояли на веранде вокруг маленького стола. Эвелина немного смутилась и сочла за благо вернуться в дом за лимонадом. Улыбка Шоллера показалась ей несколько вызывающей. Она села напротив и смерила его критическим взглядом.

— Вы работаете с моим мужем много лет. Почему вам только сейчас пришла в голову идея поболтать со мной?

Лицо адвоката мгновенно стало серьезным, и он сосредоточил взгляд на стакане в своей руке. Потом снова взглянул на Эвелину. Ей показалось, что в глазах Курта Шоллера мелькнула тень чего-то печального.

— Потому что у меня никогда не было такого ясного чувства, что вы несчастливы.

Ответ поразил Эвелину. Она схватила свой стакан и отпила глоток, при этом судорожно размышляя, как ей реагировать на его слова.

— Вы наблюдательны, — сказала она холодно. — Тем не менее я не думаю, что чужой человек, который, кроме всего прочего, является юристом моего мужа, может быть для меня подходящим собеседником, когда речь идет о моих чувствах. Безусловно, я предпочла бы беседовать с вами о погоде.

Адвокат пожал плечами.

— Не требуется особой наблюдательности, чтобы это понять. О нет, я не думаю, что вы хотели бы говорить о погоде. В чем ваша беда, Эвелина? Вы несчастливы в браке?

Она была поражена такой дерзостью, однако смогла ответить спокойно:

— Мой брак вас не касается, господин Шоллер.

Он понимающе кивнул.

— Да, это верно, ваш брак меня не касается, но мне вас жалко. Я хочу вам помочь.

Эвелина взорвалась:

— Помочь? Да какое вы имеете право задавать мне бестактные вопросы и предлагать свою помощь?

Голос Эвелины зазвучал громче, и, когда она снова взяла стакан, Шоллер заметил, что руки ее дрожат. Он долго молчал и, наконец, кивнул.

— Вы меня убедили. Давайте поговорим о погоде.

По тону, каким это было сказано, в том, что она действительно его убедила, можно было усомниться, но тем не менее Эвелина фон Кайпен была рада, что может сменить тему.

На веранде воцарилось молчание, потом Шоллер несколько раз тряхнул головой, как будто окончательно хотел закрыть тему «оставайтесь несчастной».

— Да, разговор о погоде что-то не клеится… Может быть, вы немного расскажете мне о своем прошлом? Как вы очутились в Южной Африке? Где познакомились с Фридрихом? Или все эти темы тоже табу?

Эвелина покачала головой.

— У меня есть другое предложение. Расскажите мне что-нибудь о себе. Или о том, как можно хладнокровно убить человека ради собственной выгоды.

Вопреки ее ожиданию, такой поворот Шоллера совсем не смутил.

— Не знаю, — ответил он.

— Не знаете? А у вас нет никаких воспоминаний на эту тему? Помните, как вы приехали сюда вместе с родственником Германа фон Зетлера?

Шоллер поудобнее устроился в кресле. Он смотрел на Эвелину со смешанным выражением забавы и интереса.

— Я выдам вам тайну, которая, если вы расскажете о ней Фридриху, будет стоить мне головы. Впрочем, я уверен, что вы ее сохраните.

Он глотнул лимонада.

— Я не имею никакого отношения к смерти Геральда. Я зашел ночью к нему в комнату, потому что хотел посоветовать, чтобы он не требовал от Фридриха невозможного. Фон Зетлер лежал в постели и не двигался. Мне показалось, что он спит, но он был мертв. Прикинув все «за» и «против», я решил воспользоваться этой ситуацией. Фридрих сразу поверил в то, о чем вы говорите с таким сарказмом. Я не убивал этого человека и вообще никогда никого не убивал.

Шоллер допил лимонад, поставил стакан на стол и посмотрел на Эвелину.

— Теперь я у вас в руках.

Фрау фон Кайпен была в смятении.

— Почему я должна вам верить? Может быть, вы сейчас это все выдумали, а на самом деле все же убили человека.

— Да зачем мне что-то выдумывать? Никакой выгоды я не получу, а вот сам риску подвергнусь.

Она минуту помолчала, а потом очень тихо заговорила:

— Да, я несчастлива в браке. Всегда была несчастлива. Но были дети, а теперь меня их лишили. Фридрих решил воспитать мальчиков такими же, как он сам. Я не знаю, правду ли вы мне сейчас рассказали, но даже если вы солгали, даже если вас подослал мой муж, уж и не знаю, зачем, мне все равно. Вряд ли он сможет сделать мне больнее.

Помолчав немного, Эвелина добавила:

— Он уже убил меня.

Шоллер, казалось, не удивился ее признанию.

— Знаете, чего я не понимаю? Как могло случиться, что такая женщина, как вы, с самого начала поддержала братство? Вы ведь были учительницей в интернате и помогали закладывать камни в фундамент успехов братства. Почему?

Эвелина улыбнулась, как улыбнулась бы ребенку, который спрашивает, почему взрослые не верят во все то, что делает мир вокруг детей таким прекрасным.

— Потому что я была молодой немкой, воспитанной на идеях национал-социализма. Я верила в миссию Германии, в идеал объединения всех народов под ее руководством и в мир, в котором больше не будет войн. Я думала тогда, что эта цель стоит того, чтобы отдать ей все свои силы.

— Вы серьезно верили, что этого можно достигнуть без насилия?

Эвелина подняла брови, на ее лбу образовалась морщинка.

— Вы сами были в то время подростком. Разве вас не учили тому, что, если веришь в великую цель, об остальном можно не думать? Я не хотела ничего знать о том, каким образом братство будет воплощать в жизнь свои замыслы. Я ни разу об этом не подумала. Если бы мне не пришлось стать женой Фридриха, отнюдь не по собственной воле, я и сегодня, вероятно, не изменила бы свое мнение.

Шоллер резко выпрямился и недоверчиво посмотрел на нее.

— Что? Вы вышли замуж против своей воли?

Эвелина, казалось, на минуту сама была поражена тем, что сказала. Она прошептала:

— Забудьте это.

Фрау фон Кайпен встала и нервным движением разгладила платье.

— Не знаю, какая муха меня укусила. Я рассказала вам о себе гораздо больше, чем кому-либо до этого. Пожалуйста, не спрашивайте больше ни о чем. — После короткой паузы она еще раз тихо добавила: — Пожалуйста!

Эвелина быстро пересекла веранду и посмотрела в ту сторону, куда Фридрих утром увел мальчиков. Шоллер подошел к ней и, осторожно взяв за плечи, мягко развернул к себе. Его лицо оказалось очень близко, и в темных глазах светилось искреннее сочувствие.

— Хорошо. Я не буду больше ни о чем спрашивать. Я не хотел вас мучить. Я хотел вам помочь.

— Почему?

— Вы действительно хотите знать?

«Нет!» — закричал ее разум.

— Да, — произнесли ее губы.

Они стояли молча и смотрели друг другу в глаза. Потом Шоллер выпустил ее и резко отвернулся. С лестницы он сбежал так быстро, как если бы за ним кто-то гнался. Через минуту раздался шум мотора, и автомобиль сорвался с места.

11 февраля 1970 года, Ватикан

Симоне Аллессино положил перед Корсетти написанное от руки письмо и со вздохом опустился на простой деревянный стул перед письменным столом. Свой портфель он поставил рядом, на полу.

Была среда, половина девятого утра, и, как каждую неделю в это время, Аллессино предстояла короткая беседа в рабочем кабинете секретаря конгрегации вероучения. Они просмотрели вопросы, которые через полчаса предстояло обсудить с кардиналом де Римером.

Корсетти бросил взгляд на лист бумаги, затем вопросительно взглянул на Аллессино. Младший секретарь пояснил:

— Это письмо из Баварии, пришло сегодня утром.

Корсетти взял бумагу и бегло просмотрел. Почерк неровный и неразборчивый, и ему с трудом удалось разобрать одно слово там, одно слово тут. Отец Леонардо положил письмо перед собой на письменный стол.

— При всем моем желании я не могу это прочитать. Вам удалось это сделать? Расскажите мне, о чем письмо.

— Епископ сообщает об одном из своих новых священников. Он в Баварии недавно. Этот священник произносит странные проповеди, в которых говорит о современной церкви и толерантном христианстве. Он даже обвенчал разведенного.

Корсетти немного подумал перед тем, как ответить:

— Я полагаю, епископ уже лично побеседовал с этим священником.

Аллессино кивнул.

— Да, но епископ полагает, что молодой человек не считает нужным изменить свое поведение. Отец Леонардо, мне есть что к этому добавить.

Он взял свой портфель и вытащил из него несколько листов бумаги. Положив их на письменный стол, младший секретарь прижал их указательным пальцем.

— Это выборка из писем, которые мы получили в последние месяцы. Они приходят от епископов и викариев со всей Европы. Есть письма даже от простых прихожан. Все они озабочены одним и тем же: молодые священники проповедуют о реформах, одобряют контрацепцию и аборты и публично требуют, чтобы курия и даже его святейшество меняли политику церкви и больше соответствовали духу времени.

Голос Аллессино звучал взволнованно, и движения стали резкими. Он наклонился вперед и схватил верхние листочки из стопки.

— Вот послушайте, — он начал читать выдержку из первого письма: «…мне не остается ничего другого, как обратиться к конгрегации. Действия этого священника необходимо прекратить».

Аллессино быстро отложил листок в сторону и взял следующий:

— «…сказал моей сестре, что малыша можно и не крестить. Бог любит людей и без того, чтобы им на голову лили воду».

Следующий листок. Сначала младший секретарь быстро пробежал глазами по строчкам, затем прочитал вслух:

— «…этот священник — позор для церкви, и я надеюсь, что конгрегация со мной согласится». Это говорят и пишут доброжелатели церкви.

И тут Корсетти вздрогнул. Перед его взором всплыла недавняя картина, как маленький цветной узор в мысленном калейдоскопе. Слишком маленький, чтобы он мог вспомнить.

Доброжелатель!

О чем напомнило ему это слово? Где он его не так давно видел написанным?

— Отец Леонардо, что с вами? — спросил Аллессино и бросил на него озабоченный взгляд.

— Ничего. Все в порядке. Только… То, что вы сейчас сказали… Доброжелатель. Это напомнило мне о чем-то важном. Очень важном. Я пытаюсь вспомнить, о чем именно.

— Доброжелатели церкви, — поправил младший секретарь.

Корсетти отмахнулся.

— Да, вы правы, но для меня важны не слова. Нет, обязательно нужно вспомнить…

В его сознании снова всплыл цветной узор. Нет, картина опять не складывалась. Это было что-то маленькое, яркое. Фотография… Открытка… Почтовая марка! Вот! Почтовая марка из Южной Африки!

Странное письмо, которое он получил в прошлом году. Неизвестный сообщал о братстве, пытающемся подчинить себе католическую церковь, и о той опасности, которую оно представляет. То письмо напомнило ему о чем-то другом, и сейчас он вспомнил, о чем. Забыть было немудрено — прошло почти десять лет. Конгрегация вероучения называлась тогда святым учреждением, и руководил им кардинал Беннино Кампизи. И тогда тоже речь шла о тайном братстве и о том, что оно ставит своей задачей проникнуть во все структуры церкви.

Одна и та же организация? Десять лет спустя? Это казалось Корсетти невероятным, и все же… Все же. Десять лет назад он почувствовал что-то неладное, но не стал заниматься расследованием этого дела. Потом о тайной организации — мифическом братстве — очень долго нигде не упоминалось, и он забыл о ней. Затем то письмо из Южной Африки в прошлом году. Летом. Он точно вспомнил день. Это был день смерти папы Климента Пятнадцатого. О кончине святого отца ему сообщил Аллессино в тот момент, когда он читал это письмо.

Что он тогда с ним сделал? Куда оно делось? И есть ли здесь какая-либо связь?

Кабинет кардинала де Римера был роскошным и, так сказать, тяжеловесным. Ковер, гобелены, картины и предметы мебели являлись подлинными произведениями искусства, и принадлежало все это церкви уже не одно десятилетие. Впрочем, были в кабинетах Ватикана и такие диковины, которые служили деятелям церкви и украшали их быт несколько столетий.

Как еженедельно по средам, де Ример проводил совещание со своими секретарями. Он пригласил их в свой кабинет и сердечно поздоровался. Все сели.

Стул, стоящий у письменного стола, жалобно скрипнул, когда кардинал опустился на него. Голландец по происхождению, де Ример любил хорошую еду и хорошее вино.

Корсетти ждал, пока кардинал отложит бумаги на своем письменном столе в сторону и требовательно посмотрит на него. Отец Леонардо уже принял решение и сразу начал речь о том, что его так взволновало сегодня утром:

— Ваше преосвященство, до того, как мы перейдем к обсуждению намеченных вопросов, разрешите показать вам кое-что, что показалось нам подозрительным.

Не дожидаясь реакции де Римера, Корсетти достал из своего портфеля принесенные бумаги. Руки у него немного дрожали.

Почему эти письма так его взволновали? Конгрегация вероучения всегда получала послания подобного рода. Письма, в которых речь шла о предполагаемых ошибках в поведении того или иного священника. Очень часто обвинения были беспочвенными, но люди, отсылавшие письма, искренне считали себя доброжелателями церкви.

Но они не подписывались так!

— Вот корреспонденция, которую мы получили в последнее время, ваше, высокопреосвященство. Многие письма касаются одной и той же темы.

Корсетти положил бумаги на стол.

— Речь идет о странном поведении некоторых священников. В основном это молодые люди, принявшие сан недавно. Примечательны детали. В каждом из этих писем речь идет о модернизации церкви.

Корсетти смотрел, как кардинал пробегает глазами страницы одну за другой. При этом, откладывая каждый листок в сторону, он кивал, как будто ожидал увидеть в них именно то, о чем думал. Де Ример закончил чтение и сложил руки на своем внушительном животе. Взгляд его стал отсутствующим, как будто он углубился в свои мысли. Продолжалось это недолго, и кардинал внимательно взглянул на своих секретарей.

— Удивительно, какие интересные совпадения иногда происходят в жизни. Однако мы видим, что Господь каждую минуту охраняет нас и направляет наши судьбы.

Кардинал заметил, что Корсетти смутился, и в его карих глазах появилось понимание. Взгляд стал снисходительным. Так смотрят на ребенка, задавшего вопрос, ответ на который он еще не может понять.

— Вчера вечером я долго разговаривал с архиепископом Герреро, — начал да Ример.

Корсетти кивнул. Он был знаком с архиепископом Сантьяго и знал, что сейчас тот находится в Риме. Почти девяносто процентов жителей Чили были католиками, а численность населения этой латиноамериканской страны равнялась десяти миллионам. Церковь в Чили имела огромное влияние на политику и на жизнь простых людей. Соответственно, большой была и ответственность тамошних священников.

— Архиепископ очень озабочен некоторыми молодыми священниками, приехавшими в Чили. Они постоянно говорят о необходимости реформ и о том, что мир изменился. Его преосвященство упомянул, что слышал, как будто и в других латиноамериканских странах происходит то же самое.

Кардинал сделал короткую паузу, может быть, для того, чтобы дать Корсетти возможность вступить в разговор. Однако отец Леонардо сидел, не открывая рта. Сердце у него билось все быстрее и быстрее. Итак, интуиция его не обманула. Внутри церкви происходит что-то чудовищное. Де Ример продолжил:

— Я хочу, чтобы вы занялись этим делом. Побеседуйте с архиепископом. Подумайте над тем, что написано в этих письмах. Если необходимо, вызовите сюда их авторов. Однако действуйте очень аккуратно, потому что мы не должны провоцировать охоту на ведьм. Тем не менее все происходящее и мне кажется более чем подозрительным. Я сообщу об этом святому отцу.

Обсуждение вопросов закончилось через час. Корсетти положил подготовленные бумаги в сейф и встал перед окном. Он смотрел на улицу, но мысли его были далеко отсюда. Секретарь конгрегации вероучения думал о письмах, и его снова охватила тревога.

«Господь охраняет нас и направляет наши судьбы», — сказал кардинал де Ример.

Корсетти верил, что это так, но прислушивался к своему внутреннему голосу. Отец Леонардо знал о нем то, что это Его голос.

Он оторвался от окна, еще раз оглядел кабинет и вышел. Прогулка по садам Ватикана пойдет ему на пользу и поможет привести в порядок мысли.

Решение оказалось правильным. Любуясь на роскошные клумбы и ухоженные кустарники, он обдумал последовательность своих действий. Сначала нужно поговорить с епископом Герреро, который будет в Ватикане еще два дня. Затем следует заняться письмами и связаться с их авторами, во всяком случае со священнослужителями. Если конгрегация вероучения начнет разговоры со встревоженными прихожанами, это будет означать немедленное осуждение священников, чего нужно постараться избежать. Какими бы ни оказались результаты расследования, обвинения были направлены против людей, посвятивших свою жизнь Богу. До тех пор, пока не будет доказана их вина, они имели право на защиту церкви.

Леонардо Корсетти не первый раз пожалел о том, что у католической церкви есть необходимость в таком институте как конгрегация вероучения. Он не считал себя стражем веры, как часто называли членов конгрегации. Корсетти видел свою задачу в том, чтобы понимать человеческие слабости и помогать священнослужителям, сбившимся с пути. Опыт показывал, что проявление понимания в разговоре наедине почти всегда дает хороший результат. На его памяти был единственный случай, когда религиозные воззрения и действия одного священника настолько отдалились от основ католической церкви, что он не мог больше оставаться ее служителем.

Интуиция подсказывала Леонардо Корсетти, что грядут тяжелые времена.

Господь охраняет нас и направляет наши судьбы.

Он верил, что так и есть, и сознание этого внушало ему мужество, невзирая на предчувствие, и давало силу.

Корсетти прошел мимо Кампо Санта Теотонико, миновал ризницу собора святого Петра, гостиницу святого престола и несколько служебных зданий. Он направился к знаменитому ватиканскому холму с его прекрасными садами и цветами, высаженными в виде гербов.

Отец Леонардо шел по узкой извилистой тропинке, которая вела мимо городской стены. В ее северо-западной башне находилось радио Ватикана. Навстречу ему двигался очень молодой епископ, улыбнувшийся Корсетти за двадцать метров до того, как они сошлись. Лицо было знакомое, и он постарался вспомнить, где встречал этого человека. Секретарь конгрегации вероучения поздоровался:

— Доброе утро, ваше преосвященство.

— Доброе утро, отец Леонардо. Какое чудесное утро, не правда ли? Могу я погулять вместе с вами?

Корсетти удивился. Откуда этот епископ знает его имя? Где они встречались? Почему он хочет с ним гулять? Внутренний голос призывал его к осторожности, но вопреки своей привычке отец Леонардо отмахнулся от этого чувства. Ведь перед ним епископ курии.

— Конечно, ваше преосвященство, — ответил он после несколько затянувшейся паузы и сделал приглашающий жест.

Епископ повернулся, и они вместе пошли вперед.

Корсетти взглянул на человека, шагавшего рядом с ним.

— Прошу прощения, ваше преосвященство. Я немного растерян. Я…

— Вы удивляетесь, что я вас знаю, — улыбаясь, перебил его епископ. — Мы как-то беседовали об управлении финансами в конгрегации вероучения. Это было не так давно, еще до того, как меня рукоположили в епископы. Меня зовут Юрген Денгельман.

Корсетти вспомнил эту беседу. Он извинился:

— У меня плохая память на лица. Цифры и факты я запоминаю хорошо, а что касается людей, здесь возникают сложности.

Епископ кивнул.

— В вашей деятельности факты, безусловно, имеют большее значение, чем лица. Моя работа, собственно, требует того же, но врожденный интерес к людям помогает не забывать никого, с кем я хотя бы раз имел дело.

Корсетти удивился такому объяснению и подумал, не означает ли это, что в круг интересов Денгельмана люди не входят.

— Я недавно имел возможность беседовать с его высокопреосвященством кардиналом де Римером, — епископ к облегчению Корсетти сменил тему. — Я интересуюсь не только финансами. Задачи конгрегации вероучения, безусловно, принадлежат к самым важным в курии, и я слежу за вашей деятельностью.

Беседа становилась все более странной. Что епископ от него хочет? Казалось, что все эти фразы являлись лишь подготовкой к тому, чтобы сказать что-то важное. Что именно? Что общего могло быть у епископа, занимавшегося финансами курии, и секретаря конгрегации вероучения? А может быть, это просто обычная человеческая симпатия, подумал Корсетти. Из-за этих писем и сообщения епископа Герреро он разволновался так, что было недалеко и до нервного расстройства.

— Здесь я должен вас, к сожалению, покинуть, — епископ Денгельман остановился и указал на тропу, отходившую от дорожки, по которой они шли, и ведущую мимо подстриженных деревьев назад к служебным зданиям. — Благодарю за беседу. Может быть, нам представится возможность прогуляться вместе еще раз. Я буду очень рад.

— Я тоже буду рад, ваше преосвященство, — ответил Корсетти, пораженный тем, как внезапно закончился их разговор.

Епископ кивнул ему на прощание. Через несколько секунд он скрылся за зеленой листвой.

Отец Леонардо какое-то время смотрел на калитку, за которой исчез Юрген Денгельман, а затем продолжил свой путь. Да и что, собственно, такого уж странного произошло? Денгельман захотел немного пройтись и поговорить с кем-нибудь. Он приятный собеседник — этот невероятно молодой епископ. Корсетти решил действительно погулять вместе с ним в ближайшее время.

14 февраля 1970 года, Варшава

Лешик Корницик поочередно смотрел на тех, кто сидел вместе с ним в отдельном кабинете кафе вокруг большого круглого стола. Семеро молодых людей, все священники, как и он сам.

— Я разделяю ваши опасения, но мы ничего не добьемся, если будем прятаться. Только тот, кто откроет рот, может что-то заявить. Мы должны сказать людям следующее: вера не зависит от правил, которые приняли церковные иерархи другой эпохи. У них был ограниченный горизонт. Время не стоит на месте, и сегодня многое изменилось. Бог не может считать догматы веры непререкаемыми и непоколебимыми. Бог — это любовь. Любовь — это понимание. Вот наш идеал веры. Наш. Католическая церковь проявляет понимание к людям.

17 февраля 1970 года, предместье Мадрида

Священник Джиль Роблес заканчивал проповедь:

— …поэтому мы выступаем за католическую церковь для людей. За католическую церковь, которая не мучает тех, кого должна любить. За церковь, которая помогает бороться с нуждой, давая, например, человеку возможность позаботиться о том, чтобы на свет не появлялись дети, которых он не может прокормить.

18 февраля 1970 года, Энна, Сицилия

Священник отозвал в сторону Даниэля, пятидесятилетнего крестьянина из верующих, которые каждое воскресенье посещали мессу. Мужчина с виноватым видом переступал с ноги на ногу.

— Сын мой, скажи, почему ты не причащаешься?

Глаза Даниэля округлились.

— Вы же знаете, я развелся с женой, — пристыженный, он опустил глаза.

Священник покачал головой и положил руку ему на плечо.

— В моей церкви никому не запрещается причащаться. Иди домой и порадуйся тому, что следующая воскресная служба даст тебе такую возможность. В проповеди я расскажу вам больше о моей вере.

1 марта 1970 года, Кимберли

С того странного дня прошло почти три недели. Эвелина не могла забыть разговор с Куртом Шоллером и то, что за ним последовало. Его руки она ощущала на своих плечах каждый раз, когда думала о нем. А думы эти одолевали ее постоянно.

Пару раз они встречались, но всегда в присутствии Фридриха. Эвелина украдкой наблюдала за адвокатом и искала его взгляд, чтобы прочитать в нем что-нибудь. Что именно она собиралась прочитать, фрау Кайпен и сама не знала. Шоллер вел себя так, как будто ровным счетом ничего не произошло.

Они вежливо здоровались, а затем его внимание было направлено исключительно на Фридриха.

В первые несколько дней Эвелина изо всех сил сдерживала себя, чтобы не позвонить Курту. Она просто хотела услышать его голос. Можно было бы придумать какой-нибудь предлог.

Эвелина не позвонила. Замужняя женщина не должна звонить постороннему мужчине. Что с того, что он спровоцировал ее на откровенность и был откровенен сам, выдав ей свою тайну. Да и можно ли верить тому, что рассказал Шоллер? Она жена Фридриха фон Кайпена и мать его детей.

Через три недели руководитель братства симонитов неожиданно улетел на два дня в Германию. О цели своей поездки он ничего не сказал. Это не могло быть заседание совета, потому что Ганс, Кремер и Курт Шоллер остались в Кимберли.

Доктор Фисслер не принимал больше участия в заседаниях совета. После памятного ему и Эвелине разговора с Фридрихом старый врач полностью уединился и не хотел больше ничего слышать о делах организации. Вместо него Фридрих ввел в совет человека, который, как и Ганс, с первого дня был членом братства и безоговорочно верил фон Кайпену, поддерживая его во всем. Имя врача в присутствии Фридриха не упоминалось, словно Вернера Фисслера никогда и не было в братстве симонитов.

Старик общался только с Эвелиной. Они часто разговаривали, и Вернер постоянно уговаривал ее оставить мужа и вместе с сыновьями уехать из Южной Африки. Три дня назад она рассказа ему о разговоре с Куртом Шоллером. Эвелина должна была поговорить с кем-то об этом, а старый доктор был единственным человеком, которому она доверяла.

Вернер слушал, не прерывая и только подбадривая ее взглядом, когда она замолкала. Потом он сказал:

— Эвелина, я рад за вас.

Она не отважилась спросить, что он имел в виду.

Не прошло и часа после отъезда Фридриха, как ей позвонил Шоллер. Им нужно непременно поговорить, это очень важно. Эвелина резче, чем она, собственно говоря, хотела, попросила оставить ее в покое. Она поинтересовалась, какая необходимость в разговоре и что за срочность. Курт опять собирается задавать ей бестактные вопросы? И он ждал три недели, чтобы это сделать?

Договорить они не успели — связь прервалась. Эвелина села на веранде. Сердце билось сильнее, чем обычно, и это ее рассердило. Нет, нужно идти в дом и заняться делами! В это время на площадке перед зданием остановилась машина Шоллера.

Он молча поднялся по ступенькам. Встал перед ней, и она тоже встала с кресла. Они долго смотрели друг другу в глаза. И вдруг Эвелина услышала слова, которые ей никто никогда не говорил:

— Потому что я вас люблю.

Она даже не сразу осознала то, что говорит Курт.

— Что? — прошептала она.

— Это ответ на ваш вопрос, Эвелина. Вы спрашивали, почему я хочу вам помочь. Отвечаю. Потому что я вас люблю.

Она сделала шаг в сторону. Обеими руками оперлась на стол, потому что поняла, что может упасть.

— Курт, вы сошли с ума.

Эвелина почувствовала его руки на своих плечах. Совсем так, как три недели назад. Он нежно развернул ее к себе.

Их губы соприкоснулись. Сначала Эвелина не ответила на его поцелуй, затем ее руки обвились вокруг шеи Шоллера, как будто они жили своей собственной жизнью, отдельно от нее. Она прижалась к нему, и никогда не изведанное прежде страстное чувство заставила ее ответить. Эвелина фон Кайпен, первый раз в жизни ощутившая желание, позволила себе полностью ему поддаться. На секунду. Через миг она оттолкнула Курта и инстинктивным жестом пригладила волосы, как будто они могли растрепаться из-за поцелуя. Дыхание у нее было прерывистым. Она отвернулась.

— Если нас кто-нибудь увидит… Это конец.

— Нет, Эвелина. Это не конец. Наоборот, это начало.

1 марта 1970 года, Аахен

Фридрих встретился с профессором Глассманном в его доме. Основанием для этого послужил взволнованный телефонный звонок в Южную Африку. Профессор сообщил, что происходят крайне подозрительные события. Такие подозрительные, что необходим личный разговор с глазу на глаз. Сначала фон Кайпен хотел отказаться, однако, когда Глассманн объяснил, что получил тревожное сообщение от своего человека из Ватикана, из которого следовало, что братству грозит опасность, у Мага внезапно возникло чувство, что он пропустил удар.

Братству симонитов грозит опасность? Согласно сообщению «его человека в Ватикане»? Как оказалось возможным, что у Глассманна есть свой человек в Ватикане? И Фридрих не знает об этом? Или это просто болтовня, чтобы подчеркнуть свою значимость? Вероятно, так оно и есть, но нужно все проверить и убедиться в том, что ситуация контролируется из Южной Африки. Надо лететь в Германию.

Они сидели в гостиной, в которой обычно проходили заседания совета, за большим столом, напротив друг друга. Глассманн налил коньяк, и они выпили за их общее дело. Фридрих сразу перешел к главному:

— Профессор, вы говорили что-то о своем человеке в Ватикане. Как вас понимать?

Глассманн кивнул в знак того, что он ожидал этого вопроса.

— Вы сами знаете, Фридрих, что у нас возникали некоторые, скажем так, разногласия. Мы редко придерживались единого мнения.

Фон Кайпен понял, что Глассманн ожидает его реакции и не отказал себе в удовольствии продолжать сидеть с непроницаемым лицом. Через несколько секунд профессор продолжил:

— Мое мнение по многим, даже по большинству вопросов изменилось. Должен признать, что по здравом размышлении я понял, что вы почти всегда были правы.

— Почти всегда, господин профессор? — спросил Фридрих, но Глассманн оставил это замечание без внимания.

— Хочу сказать, что жизненный опыт подсказал мне, что будет полезно иметь своего, именно своего, человека в Ватикане, до ушей которого, может быть, дойдут слухи, которые не будут услышаны членами братства. Предваряя упрек в том, что я действовал за вашей спиной, напомню еще раз: наши мнения по очень многим вопросам не совпадали. Я думал об интересах организации и исходил из ее безопасности. Для меня важно было только это, господин фон Кайпен. Как оказалось, я был прав.

Фридрих внимательно смотрел на своего собеседника и так же внимательно слушал его.

— Хорошо, профессор, об этом мы еще поговорим. Прошу сказать конкретно, в чем, по-вашему мнению, состоит опасность для симонитов.

Казалось, таким оборотом дела Глассманн был доволен.

— Мой человек, Петер, родом из Швейцарии. Его брат — заместитель командира швейцарской гвардии в Ватикане. Когда Петер потерял работу в фирме по электронике, брат предложил ему переехать и помог получить место среди гражданских сотрудников. Он принял это предложение. Со временем Петер подружился с одним молодым священнослужителем, а тот, в свою очередь, дружит с младшим секретарем конгрегации вероучения — они однокашники, вместе учились в Григорианском университете.

Петер и его молодой друг сошлись очень коротко и часто проводят свободное время вместе. У них оказалось немало общих интересов. Они разговаривают обо всем, что происходит в Ватикане, и мой человек иногда узнает важную информацию.

Три дня назад они ужинали, и этот священник рассказал Петеру, со слов младшего секретаря, кое-какие новости. Эти новости таковы. Начальник младшего секретаря, монсеньор, скажем, Н., начал служебное расследование, в котором, между прочим, речь идет о письмах из разных епархий, полученных конгрегацией вероучения в последнее время. Во всех этих посланиях говорится о священниках, открыто призывающих к модернизации церкви. Они упрекают курию и папу в том, что те держатся за пропылившиеся догмы и законы.

Глассманн сделал короткую паузу, чтобы подчеркнуть значение своих следующих слов.

— Это расследование, господин фон Кайпен, направлено против братства симонитов.

Ожидая реакции, профессор внимательно смотрел на Фридриха.

Но фон Кайпен не выглядел ни озадаченным, ни растерянным. В отличие от Глассманна, он не питал иллюзий, что деятельность организации, которой он руководит, может вечно оставаться скрытой от Ватикана. Больше того, он немало способствовал тому, чтобы там наконец забеспокоились.

Тем не менее Маг надеялся, что такие дела быстро не делаются и информация в курию будет поступать по мере того, как епископы на местах осознают, что происходит нечто необъяснимое. Да пока еще там поймут, что все это звенья одной цепи, и конгрегация сочтет нужным начать расследование… То, что оно уже идет, было очень некстати и требовало мгновенного изменения предыдущих планов. Однако Фридриха занимало и кое-что другое.

— У меня есть к вам два вопроса, профессор, — сказал он. — Откуда вы знаете этого человека и как получилось, что он передает вам информацию из Ватикана?

Глассманн напрягся. Фридрих почувствовал, что его вопросы попали в цель.

— Мы знакомы давно. Петер мне многим обязан. Впрочем, это очень личное дело, о котором я не хочу говорить. Давайте на этом остановимся.

— Тогда еще один вопрос. Знает ли этот человек о братстве симонитов?

Глассманн энергично покачал головой.

— Нет, он ничего не знает. Петер думает, что мой интерес к событиям в Ватикане связан с тем, что я являюсь противником церкви и меня радует, когда ее раздирают внутренние распри.

Объяснение Фридриха не удовлетворило, но он решил пока этим ограничиться. Если то, что сообщили Глассманну из Ватикана, правда, нужно немедленно принять меры.

Он кивнул собеседнику.

— Хорошо, профессор. Мы еще вернемся к разговору о том, кто что делает втайне от меня, но я благодарю вас за эту важную информацию. Особо благодарю за то, что вы сообщили мне ее конфиденциально, а не созвали совет. Сейчас мы должны быть едины. Нужно продумать стратегию действий братства. Я свяжусь с вами через несколько дней, и мы обсудим дальнейшие планы.

Сказав это, Фридрих фон Кайпен встал и протянул руку профессору Глассманну. Четверть часа спустя он покинул его виллу.

18 мая 1970 года, Ватикан

Леонардо Корсетти укладывал чемодан. Он отложил в сторону свои вещи и вытер пот со лба. Старший секретарь конгрегации вероучения чувствовал себя усталым, почти больным.

Вскоре после того, как началось это расследование, его стали мучить кошмары. Вечером он, обессиленный, валился на кровать и мгновенно засыпал, но вскоре его начинали одолевать плохие сны.

Или это были видения?

Он видел крушение католической церкви. Это было похоже на какую-то фантасмагорию. Священнослужителей преследовали во всех частях света. Черти, облаченные в одеяния жрецов и разрисовавшие лица яркими красками, издевались над верующими и избивали их. Бушующие толпы гнали епископов по улицам больших городов. Священников, которые не захотели присоединиться к «современной» церкви, изгоняли из храмов.

Хуже всего дела обстояли в Ватикане. Папа и кардиналы курии заперты в темницах. Их место заняли мужчины в серых костюмах с серыми волосами и серыми лицами. На этих лицах нет ни носа, ни рта, только две черные кнопки, которые холодно наблюдают за происходящим вокруг. Главный из этих серых людей как символ своей власти надел на голову кроваво-красную тиару из картона.

Собор Святого Петра внутри украшен серыми гирляндами, и под балдахином оглушительно играет какая-то рок-группа. Все ряды, вплоть до последнего, заняты, и с каждой минутой, которую верующие проводят в соборе, их лица становятся все серее и все больше и больше теряют свои очертания.

Мир вот-вот погибнет, а он видит все это и ничего не может сделать. Его отчаяние изливается в долгом крике. Он кричит о своей боли верующим в соборе святого Петра, а также священникам и епископам, которые бегут от своих мучителей по улицам. Этот крик заставляет головы серых повернуться к нему, и даже лицо человека в картонной тиаре разворачивается в его сторону, причем так сильно, что она падает.

Потом они все начинают смеяться.

Сначала мужчины в серых костюмах, потом люди в соборе Святого Петра. Наконец, останавливаются и бегущие священники — они приняли власть своих преследователей и тоже смеются. Они показывают на него пальцами. Крик Корсетти становится все громче и отчаяннее.

И тут он просыпался, весь покрытый потом, с бьющимся сердцем… Он садился на край своей постели и пытался собраться с мыслями. В большинстве случаев это происходило в два или три часа ночи. Заснуть после этого ему больше не удавалось.

Упаковывая принадлежности своего туалета, Леонардо Корсетти думал о предстоящей сложной поездке. Только в Германии ему надо было посетить четыре места. Должны будут состояться беседы с четырьмя епископами и с четырьмя молодыми священниками, которым инкриминировали нарушение традиций и законов церкви.

Необходимо будет также собрать сведения об этих священниках. Ему придется опросить людей, которые их знают и дружны с ними.

В первый раз с тех пор, как Корсетти служил в конгрегации вероучения, он руководил расследованием, результат которого мог повлиять на судьбу очень многих, и это вызывало у него внутреннюю дрожь. Если упреки окажутся справедливыми, это будет иметь далеко идущие и с точки зрения церкви очень плохие последствия. И он, старший секретарь конгрегации вероучения, должен будет отвечать за это.

Уложив все, что ему понадобится в поездке, отец Леонардо минуту помедлил над открытым чемоданом и повернулся к распятию. Ему необходимы сила и одобрение того, что придется делать, и он знал, где может получить и то, и другое.

Он был один в маленькой капелле на первом этаже здания. Здесь он знал все. Лампы на стене изливали мягкий желтоватый свет, который, казалось, ласкал душу. Направо и налево, разделенные узким проходом, стояли друг за другом три ряда деревянных скамеек.

Он медленно прошел мимо них к каменному блоку величиной с большой стол, который стоял впереди, образуя центральный элемент алтаря. Он старался ступать тихо, чтобы шум его шагов не нарушал тишину. В середине алтаря лежал букет свежих цветов, по обеим сторонам его горели свечи.

Он склонился перед деревянным крестом, который на цепях висел над алтарем, а потом упал на колени.

Он открыл двери духа, чтобы душа сама могла найти свой путь. Он замер. Он не двигался и ни о чем не думал.

Когда он наконец почувствовал себя свободным от всех светских мыслей, когда он больше не ощущал своего тела, Леонардо Корсетти начал долгий разговор с Богом.

20 мая 1970 года, Кимберли

— Господа, я не вижу оснований для паники, но мы должны обсудить свои следующие шаги.

Фридрих положил последний лист бумаги на стопку перед собой и продолжал смотреть на нее. Курт Шоллер, Дитмар Кремер и Ганс ждали, что он скажет. Тот вызвал их для разговора в свой кабинет, и из этого все трое сделали вывод, что план дальнейших действий готов.

Последние дни были полны лихорадочной деятельностью. Вернувшись из Германии, фон Кайпен в тот же вечер собрал их и рассказал, что посчитал нужным, о связях Глассманна в Ватикане и о деятельности конгрегации вероучения. Это оказалось для всех неожиданностью, но соратники Фридриха не стали ничего комментировать. Они отлично знали, что С1 не признает необдуманных высказываний.

Тот разговор длился десять минут. Собравшиеся получили задание срочно связаться со всеми сотрудниками, поддерживающими контакт со священниками — членами братства, и коротко обрисовать им ситуацию. Всем им надлежало находиться в состоянии боевой готовности. Работа непростая, потому что в это время по всему миру таких сотрудников было сто пятьдесят человек и большинство из них одновременно «опекали» трех-четырех священнослужителей. Кроме этого, каждый должен был подготовить отчет и дать оценку сложившегося положения, как оно им представляется.

Фридрих поднял глаза от бумаг.

— Судя по вашим докладам, прямой опасности братству нет. Но мы не знаем, как ведется это расследование и какой информацией располагает Ватикан.

Он взял лист, исписанный от руки, лежавший на краю письменного стола, отдельно от стопки бумаг, бегло просмотрел его и обратился к Кремеру:

— Нужно организовать информационный центр. Займитесь этим, Дитмар. Подберите надежных людей. Работать центр должен круглосуточно, потому что, сами знаете, члены братства симонитов действуют по всему миру. О любой нестандартной ситуации, о любом самом мелком событии, которое покажется им странным, они должны немедленно сообщать сюда, в Кимберли. Проинструктируйте всех. Обо всем самом важном сразу докладывайте мне. В любое время дня и ночи.

Кремер кивнул, но Фридрих увидел это лишь уголком глаза, потому что его внимание было направлено теперь на Курта Шоллера.

— Ты, Курт, подготовь, пожалуйста, аналитическую справку о наших финансах на данный момент. Меня интересуют главным образом средства, которыми мы можем свободно располагать.

Легкий поворот головы, и Ганс подался вперед.

— Ты летишь в Рим и лично встретишься с Денгельманом. Я хочу знать, что делает этот парень в Ватикане и как могло произойти такое, что мелкий служащий светской структуры предупреждает братство об опасности, а господин епископ не имеет об этом ни малейшего преставления. Юргену пора понять, что его жизнь в качестве ленивого князя церкви подошла к концу. Я ожидаю, что в самое короткое время он сможет установить контакт со всеми важными лицами внутри курии. Если он не в состоянии это сделать, значит, я его переоценил, что, однако, не означает, что подобную неверную оценку нельзя исправить. Скажи ему, что это серьезно.

Он медленно обвел взглядом всех троих.

— На сегодня все. Принимайтесь за работу. И уж постарайтесь, от вас многое зависит.

У всех было явное ощущение того, что они только что видели выразительную демонстрацию решительности Мага привести братство к его цели. Да, мир будет принадлежать им.

Когда дверь за ними закрылась, Фридрих взял телефонную трубку и набрал номер бывшего интерната.

Ему пришлось поговорить с двумя людьми, прежде чем к телефону наконец подошел полковник Вольф.

— Здесь фон Кайпен, — Фридрих привык говорить по-военному коротко, когда имел дело с полковником. После короткого приветствия он сразу перешел к сути.

— Вольф, я объявляю повышенную готовность. Цвет желтый.

На другом конце провода на секунду воцарилось молчание. Только на секунду, полковнику этого хватило, чтобы справиться с удивлением по поводу внезапного развития событий.

— Желтый-один или желтый-два? — спросил он.

Фридриху не понадобилось даже секунды.

— Желтый-один. Жду через час в своем кабинете.

С1 положил трубку.

В действительности готовности «желтый-один» или «желтый-два» не существовало, это был их тайный пароль. Настоял на таком ходе Вольф. «Желтый-два» означал, что Фридриху угрожают и боевая готовность объявлена им не по своей воле. Полковник был очень предусмотрительным человеком, он просчитывал все возможности, даже самые невероятные. Такие качества фон Кайпен ценил. Боевая готовность «желтый-один» значила, что бойцам Вольфа в течение предельно короткого времени нужно отправляться в самые большие города Европы и в некоторые страны Южной Америки, чтобы они могли быстро и эффективно действовать там, если в этом возникнет необходимость. Все они имели специально изготовленные для этого документы и уже несколько раз посещали места своего будущего пребывания. Фридрих бросил взгляд на наручные часы и решил, что до прихода полковника успеет перекусить.

Он был доволен собой. Все нужные кнопки нажаты. Машина, обеспечивающая безопасность братства, пришла в движение.

25 мая 1970 года, Мюнхен

Корсетти сидел за письменным столом в просторной комнате, которую предоставил в его распоряжение мюнхенский архиепископ кардинал Бюхлер. Он ждал священника Курта Штренцлера, приход которого находился в деревне, удаленной от города на шестьдесят километров. Встреча с ним была назначена на десять часов утра.

На письменном столе лежала справка об этом человеке. Там были его биография и многие другие сведения. Священника характеризовали как пастыря душ, который всю свою жизнь посвящает службе Господу и людям. Ему исполнилось тридцать пять лет, и он был чуть старше трех священников, с которыми Корсетти уже беседовал в других городах Германии. Но здесь имелась одна особенность. Отец Курт в противоположность другим, казалось, не искал открытой конфронтации с церковью. В своих проповедях он не клеймил позором догмы, не говорил о «новой вере». Причиной, по которой этот человек оказался вовлечен в расследование, являлись разговоры, которые он вел с архиепископом. Причем об аудиенции у его высокопреосвященства он попросил сам. Курт Штренцлер признался кардиналу, что чем дольше он служит католической церкви, тем ему тяжелее соблюдать строгие регламенты веры и жизни, которые она предписывает. Он полагает, что мог бы больше сделать для людей, если бы чаще следовал порывам своего сердца. Подобное, однако, часто приводило бы его к действиям, вступающим в конфликт с основными положениями церкви. И — это-то и было причиной приезда Корсетти в Мюнхен — он чувствует с большим страхом, как в нем день ото дня растет готовность присоединиться к новому движению внутри церкви. Даже если он и не хотел бы этого, может быть, это и есть единственная возможность для него служить людям так, как Бог ожидает от него. Таковы его убеждения.

Корсетти надеялся, что беседа с этим священником поможет ему разобраться в том, что происходит.

Он бросил взгляд на скромные часы, висевшие на стене. Без пяти десять. Вот-вот должен приехать отец Курт. Сухое тиканье, сопровождавшее каждое движение секундной стрелки, показалось Корсетти ужасно громким. Как странно все-таки человек реагирует на такие вещи! Ведь он услышал это тиканье только после того, как посмотрел на циферблат, а до того вовсе не обращал на него внимания.

Параллель была символической. Как он мог не замечать ничего необычного из того, что происходило вокруг? Священники, о которых сообщалось в конгрегацию вероучения, не делали тайны из своих убеждений. Они открыто заявляли, что церковь необходимо кардинально изменить. Они каждое воскресенье проповедовали это своей пастве. Были и из ряда вон выходящие случаи, например священник, с которым он беседовал в Касселе, зашел настолько далеко, что дал интервью местной газете и изложил в нем свои теории.

Тем не менее в Ватикане никто ничего не замечал. Это было как с часами, делившими своим тиканьем время на крошечные порции. Они как висели на стене, так и висят, но он должен был бросить на них взгляд, чтобы осознать, что часы тикают.

Как громко!

До отъезда из Ватикана отец Леонардо все еще надеялся, что его опасения относительно связи между отдельными событиями в ходе расследования окажутся ложными. Даже после первого разговора в Касселе он все еще думал о случайном совпадении.

Однако то, что Корсетти видел, шокировало. Священники были уверены в своей правоте и отказывались принять руку помощи, которую он им предлагал. А может быть, сегодня разговор пойдет по-другому?

В дверь коротко постучали. Она приоткрылась, и в комнату осторожно заглянул мужчина с правильными чертами лица. Он держался за ручку, как будто в случае, если ему придется уйти, хотел быть уверен, что сможет сделать это быстро.

— Монсеньор Корсетти?

— Да, это я. Входите, пожалуйста, отец Курт.

Корсетти встал навстречу человеку, который вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

— Извините за опоздание, монсеньор. Я…

Корсетти бросил быстрый взгляд через плечо на громко тикающие часы.

— Опоздание незначительное. Сейчас пять минут одиннадцатого. Нет причин извиняться. Пожалуйста, садитесь.

Он указал на стулья, стоявшие у квадратного столика в углу, и сел на один из них.

Священник тоже сел и посмотрел на своего собеседника. Взгляд был прямой, открытый.

Этот человек казался не таким, как те три священника, с которыми старший секретарь конгрегации вероучения имел дело в последние дни. Корсетти ясно это чувствовал. Глаза честные. И добрые. В них не было ничего воинственного, в них была любовь.

— Вы хорошо говорите по-немецки, монсеньор.

Корсетти кивнул и еще точнее почувствовал, что этот священник действительно не такой, как другие. С другими он тоже разговаривал на их родном языке, но это воспринималось как должное.

— Я вырос на Сицилии, но моя мать была немкой. Я с детства говорю на двух языках.

Штренцлер улыбнулся.

— Должен признаться, что чувствую облегчение. Я боялся, что нам придется общаться через переводчика.

Корсетти решил бросить пробный шар.

— Разговор официальный, и его результаты могут иметь далеко идущие последствия. Нам придется затронуть кое-какие личные темы.

Он сделал короткую паузу и ожидал, какая последует реакция на четкое указание того, что их встреча носит очень серьезный характер.

Штренцлер молча кивнул, и лицо его стало печальным. Корсетти пытался понять, что он чувствует. Этот человек, безусловно, вызвал у него симпатию.

— Отец Курт, предыстория, которая привела нас обоих сюда, вам известна, но важно, чтобы вы правильно поняли, о чем я хочу с вами поговорить и что намереваюсь делать. Я сижу здесь не для того, чтобы привлечь вас к наказанию.

Конгрегация вероучения должна поощрять и защищать веру и нравы. Это истина, в которой никаких сомнений быть не может. Я здесь, чтобы подтвердить ее, потому что у меня есть основания полагать, что сейчас догматы Римско-католической церкви вы видите в каком-то тумане.

Штренцлер серьезно, но открыто- смотрел на посланца Ватикана. Он глубоко вздохнул и спокойно сказал:

— Монсеньор, я не могу представить для себя никакой другой жизни, кроме как жизнь на службе Господу. Я твердо верю в то, что Бог предусмотрел для каждого человека свою миссию. Он дает нам в руки все, что нам нужно для выполнения нашего предназначения. Но решение, будем ли мы использовать этот дар и как станем это делать, мы должны принять сами. Церковь для меня прямо и неразрывно связана с Богом и предопределением, которое он предусмотрел для нас. Может быть, человек способен верить в Бога, не принадлежа к церкви, но в этом случае ему будет трудно распознавать дары Господа и использовать их во благо. Чтобы мы могли реализовать потенциал, который дан каждому человеку, требуется руководство. Его может дать только церковь.

Корсетти подождал несколько секунд, не продолжит ли священник дальше, но он замолчал. По его лицу отец Леонардо мог догадаться о внутренней драме, которую он испытывал. Он встал и подошел к письменному столу. Взял справку, которую ему подготовил кардинал Бюхлер, и вернулся назад. Сел рядом со Штренцлером, положил бумагу перед собой и показал на нее.

— Вот заметки о разговорах, которые состоялись у вас с его высокопреосвященством. Он понимает, что вас мучают сомнения. То, что вы говорили сейчас, вовсе не выражение сомнений, а речь защитника церкви, и я полностью разделяю все, что слышал. Расскажите мне, пожалуйста, немного о том, что так обеспокоило кардинала.

Бросив быстрый взгляд на сколотые листы бумаги, отец Курт вздохнул.

— Должен признаться, что мне трудно найти правильные слова, монсеньор. Это важно, потому что я хочу, чтобы вы поняли, что меня гнетет. А еще мне не хотелось бы произвести на вас плохое впечатление.

Мне, как священнику, не пристало критиковать католическую церковь. Это мое твердое убеждение. Однако я не только священник, но и просто человек, которого обуревают сомнения. Я уверен, что в некоторых ситуациях ради блага людей должен действовать иначе, чем я могу это делать сейчас. Речь идет не о правильном или неправильном, а только о действиях в конкретной ситуации. То, что в определенный момент может быть правильно для одного человека, для другого часто оказывается неправильным.

Я верный слуга католической церкви и вижу свою задачу как священника в том, чтобы давать людям руководство.

Однако они различаются так же, как и положения, в которые попадают. Как можно придерживаться всегда одного и того же правила? Миссия и испытания, которые Бог приготовил для нас, так индивидуальны, что помощь, которую я хотел бы оказать кому-то, не может быть продиктована застывшими догмами. Вы понимаете, что я имею в виду?

Корсетти кивнул.

— Да, понимаю. Я полагаю, что вы просили о встречах с его высокопреосвященством для того, чтобы получить от него руководство, о котором сейчас говорили.

Штренцлер пожал плечами.

— Да, может быть. Мне нужны совет и помощь, и где иначе мне искать их, как не здесь.

— Но почему вы думаете, что можете получить от кардинала Бюхлера или от меня индивидуальную помощь? Ведь мы оба следуем застывшим догмам, которые, по вашим убеждениям, не приспособлены к тому, чтобы учитывать нужды отдельного человека.

Они смотрели друг другу в глаза, прекрасно понимая, что происходит что-то очень важное. И не только для них.

— Потому что я боюсь и надеюсь, что меня освободят от моих сомнений, — ответил Штренцлер.

— Чего вы боитесь?

— Боюсь поддаться человеческой слабости и пойти простейшим путем. Я боюсь присоединиться когда-либо к священникам, которые, пусть по мелочи, просто не обращают внимания на некоторые вещи.

Корсетти вздрогнул.

— С вами кто-либо говорил об этом конкретно?

Штренцлер кивнул.

— Несколько раз. Кажется, это еще относительно маленькая группа внутри церкви, но я чувствую, что эти идеи падают на плодородную почву. Чувствую по себе самому.

Старший секретарь конгрегации вероучения кивнул. Он был поражен ходом беседы и ощущал, что взволнован тем, как откровенно разговаривает с ним этот священник. У Корсетти появилось предчувствие, что сегодня он наконец узнает больше о событиях, которые побудили его отправиться в Германию.

Но было и другое. Отец Курт явно нуждался в духовной поддержке, его мучили сомнения в учении католической церкви. Корсетти не хотел и не мог оставить это без внимания, даже если чувства священника из деревни под Мюнхеном не имели отношения к тому, что стало причиной его поездки. Это его долг, а также потребность разрешить любые сомнения подобного рода. И… этот человек интересовал его.

— Позднее мы поговорим об этих священниках. Но сначала я попытаюсь ответить на ваши вопросы.

Курт Штренцлер сделал неосознанное движение, как будто хотел показать, что ему все подойдет, если только ему помогут.

— Спасибо, монсеньор.

Корсетти демонстративно отодвинул записку архиепископа немного в сторону и положил руки на стол в том месте, где раньше лежали бумаги.

— Ваши мысли не являются такими невероятными для духовного лица, как вы, может быть, думаете. Теологи, которые до сих пор занимаются учением Христа, пытаются это объяснить. Правильно, что вы обратились с этим к его высокопреосвященству. То, что я — старший секретарь конгрегации вероучения — сейчас сижу перед вами, Божия воля. Может быть, это важно для миссии, которая предусмотрена для вас Господом.

Я согласен с вами, что каждому из нас предназначена роль во всеобъемлющем Божием плане.

Мы должны снова и снова принимать решения, и иногда стоим на развилке жизненного пути, потому что дорога, по которой идем, дальше ведет в двух разных направлениях. И то, и другое — путь с движением в какую-то сторону. Мы можем выбрать только одну дорогу, и, когда делаем выбор, вернуться назад уже невозможно. Сомнения, которые мучают вас, и есть такая развилка.

Один путь всегда ведет в гору. Идти по нему трудно, потому что нужно постоянно останавливаться и убирать камни, чтобы идти дальше. Другой путь кажется более легким. Он гладок и свободен от всех трудностей. Но мы можем видеть лишь его короткий отрезок, потом он делает поворот, и вы не знаете, как он дальше пойдет. Может быть, прямо за поворотом вас ждет пропасть.

Всмотритесь в повседневную жизнь. Вы повсюду найдете такие примеры. Еда, которая нам кажется самой вкусной, является самой вредной. Праздность, самый легкий образ жизни, ведет к лености и обнищанию духа. А по видимости самая трудная дорога часто оказывается лучшей для человека.

Вы могли бы, следуя побуждению, выбрать второй, более легкий путь и посмотреть, что из этого выйдет. Я не знаю, куда он вас привел бы, но уверен в том, что эта дорога уведет вас от церкви и в конечном счете от Бога.

Однако вы сделали нечто другое. Вы остановились на развилке и спрашиваете совета перед тем, как продолжить свой путь. Это свидетельствует о том, что вы ищете не самую простую дорогу, а ту, которая приведет вас к определенной цели. Эта цель и есть Бог.

Собственно, вы сами дали ответ на все свои вопросы.

Все верно! Если человек хочет жить по слову Божию, он связан определенными правилами. Они не являются такими застывшими, как иногда кажется. Если попытаться их понять, окажется, что Господь создал их, потому что он любит людей.

Мы не можем молодой женщине советовать убить зародившуюся в ней жизнь, если это и является для нее самым легким путем. Такой совет противоречит любви к людям. Доверьтесь голосу Бога, если вы хотите помочь им. Прислушайтесь к тому, что он говорит вашей душе. Людям, которые ищут совета, может быть, не всегда ясно, почему они должны идти трудным путем, если легкий расстилается прямо перед ними. Вы должны стать проводником слова Божия и помочь им принять правильное решение.

Беседа длилась еще около часа, и у Корсетти появилась уверенность в том, что он помог этому священнику. Штренцлер был интересным человеком, и старший секретарь конгрегации вероучения решил не выпускать его из поля своего зрения в будущем.

…Курт Штренцлер вышел из резиденции баварского архиепископа и полной грудью вдохнул свежий прохладный воздух. Постояв немного на месте, он пошел к своему автомобилю, который припарковал в соседнем переулке.

Священник улыбался.

29 мая 1970 года, Рим

Епископ Юрген Денгельман пришел на встречу, которую ему назначил человек, приехавший из Южной Африки. Все столики маленького уличного кафе на Виа делла Консилиазионе, роскошной улице, тянувшейся от собора святого Петра, были заняты. Солнце прогрело воздух почти до тридцати градусов, поэтому туристы, толпами ходившие по Вечному городу, предпочитали сидеть здесь. Внутри кафе, должно быть, было невыносимо душно.

Он был одет в простую сутану и ничем не отличался от других священнослужителей, которых всегда можно встретить вблизи этого собора — одной из достопримечательностей Рима.

Денгельман посмотрел на наручные часы. Пять минут пятого. Ганс опаздывал.

Он повернул голову налево и скользнул взглядом вдоль широкой улицы. Глаза Юргена были направлены на собор, однако мозг не воспринимал картину монументального архитектурного сооружения. Мысли молодого епископа постоянно возвращались к одному и тому же: зачем Фридрих фон Кайпен послал Ганса в Рим? Зачем он назначил ему встречу? Как будто ему мало этого несносного Гвидо с его постоянными требованиями и демонстрациями преимущества! Что такого произошло, о чем он, Юрген Денгельман, еще ничего не знает?

Очередной взгляд на часы показал, что минутная стрелка перепрыгнула только на одно деление. И вдруг из-за спины раздался глухой голос:

— Добрый день, ваше преосвященство.

Он повернулся и увидел Ганса. Тот сильно постарел. Годы оставили на его лице свой след, и Юрген почему-то этому порадовался.

— Вы опоздали, — ворчливо заметил он и демонстративно сунул Гансу под нос руку с часами.

— Я знаю, Денгельман. Но мы все надеемся, что еще не поздно.

Юрген не знал, на что он больше должен сердиться: на фамильярное обращение, в конце концов он был епископом католической церкви, или на плохо скрытую угрозу, которая прозвучала в словах Ганса. Сейчас больше, чем когда-либо, ему была невыносима мысль, что при каждой кажущейся им удобной возможности ему угрожают надсмотрщики Фридриха.

Он кивнул в сторону занятых столиков.

— Здесь нет свободных мест. Пойдемте на соседнюю улицу, там есть несколько кафе, которые редко бывают переполнены.

Ганс кивнул, и они пошли. Юрген не выдержал на втором же шаге.

— Может быть, скажете, что вам срочно понадобилось в Риме?

— Вы, — прозвучал сухой ответ, — а также многое другое. Это важный разговор. Имейте терпение.

Чувство того, что все это время какая-то рука лежала на его горле, усилилось, и эта рука грозила сжаться.

Через пять минут они нашли свободный столик перед кафе в стороне от главной улицы. Фасады старых зданий здесь излучали очарование прошедших эпох, но Юргену Денгельману было не до красот архитектуры.

Они заказали капучино, и пока официант не принес чашки, молча смотрели на людей, которые проходили мимо.

Ганс отпил глоток кофе, перевел взгляд на епископа и наконец разомкнул уста.

— Я приехал сюда потому, что братству грозит опасность. Вы, кстати, частично виноваты в том, что дело зашло так далеко.

Юрген возмущенно вскинулся, но Ганс поднял руку, останавливая этим любое возражение.

— Подождите, пока я закончу. У вас будет возможность высказаться по этому поводу. В последние месяцы в курию, а вы являетесь ее членом, поступали письма, содержание которых конгрегация вероучения посчитала столь серьезным и важным, что решила провести проверку. По имеющимся у нас данным, этим занимается ее старший секретарь. Сейчас он находится в Германии, где беседует со священниками, о которых шла речь в письмах, о том, какие именно реформы они полагают необходимым провести и почему. С1 очень озабочен всем этим. Что вы можете нам сказать, ваше преосвященство?

Последние слова прозвучали как издевательство.

Юрген почувствовал, как рука на его горле начала сжиматься.

— Это… ужасно. Я ничего не знал. Вы должны мне поверить, Ганс. Если бы я располагал какими-либо сведениями, то тут же бы проинформировал С1.

Ганс кивнул. Лицо его при этом оставалось каменным.

— В этом-то и проблема, Денгельман. Какая нам польза от епископа, который сидит в Ватикане, но ничего не знает? Я отвечу на ваш невысказанный вопрос: у нас есть здесь и другие люди, но тот человек, который проинформировал братство, мошка по сравнению с таким орлом, как вы. И тем не менее сведения мы получили от него. Если это не наводит вас на размышления, то С1, как и весь совет, безмерно удивлены. Братство много вложило в вас, Денгельман. Я думаю, что наряду с образованием можно засчитать ежемесячные траты на вашу поддержку, а также пожертвование для Трирского епископства. Если все это не окупится, я не хотел бы оказаться на вашем месте.

— Да чем я виноват, что ничего не знаю о том, чем занимаются сотрудники конгрегации вероучения! — взорвался Денгельман. — Я работаю в финансовой структуре, а члены конгрегаций, бюро, и советов не говорят с нами ни единого слова сверх того, что необходимо.

Он разволновался, и это могло привлечь к ним внимание.

— Возьмите себя в руки, — процедил Ганс сквозь зубы.

Бросив быстрый взгляд в сторону, Юрген заметил, что некоторые посетители смотрят на них.

— Прошу прощения. Виноват, — сказал он чуть спокойнее.

Ганс молчал, и люди вокруг потеряли интерес к громко разговаривавшему священнику. Потом он продолжил:

— Сообщение от С1 звучит так. Он хотел бы получить от вас список членов курии. Список лиц, с которыми вы смогли установить контакт и предполагаете развивать отношения. Мы ждем эти списки через месяц. Это ваш последний шанс, Денгельман.

И Юрген не выдержал. Он наклонился вперед и прошипел:

— Скажите С1, что на этом конец! Я не позволю так со мной обращаться. Я единственный продвинулся так далеко. Братство обязано мне, и С1 не стоит это забывать. Я требую, чтобы ваши угрозы немедленно прекратились. Иначе может случиться так, что я приду к заключению, что мои вложения в братство оказались напрасными. Передайте это ему, Ганс.

После короткой паузы он хрипло повторил последнюю фразу:

— Передайте это ему.

До того, как Ганс смог что-либо возразить, Денгельман быстро добавил:

— И еще передайте, что я застрахован от любых неожиданностей. Пусть сделает выводы.

Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза. Юрген не отвел взгляд. Наконец Ганс кивнул:

— Я передам это слово в слово. Будьте так добры, оплатите мой кофе. Потом сочтемся.

Он встал и через несколько секунд исчез за углом. Епископ, оставшийся за столом, на котором стояли две пустые чашки, задал себе вопрос, не сделал ли он сейчас непоправимую ошибку.

31 мая 1970 года, Кимберли

На лбу Фридриха залегла резкая морщина, но он быстро совладал с гневом

— Хорошо, Ганс. Подождем и посмотрим, передаст ли он нам через месяц списки, о которых ты ему сказал.

Ганс смотрел растерянно.

— А его угроза?

Фон Кайпен минуту подумал.

— Забудь. Никому ни слова. Никому.

— Но…

Фридрих прервал его быстрым движением руки.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Сейчас мы ничего не будем предпринимать. Он прав. Он продвинулся дальше всех и занимает в Ватикане ключевую позицию. Он нам нужен. А теперь иди!

Ганс вышел. И вся внешняя сдержанность Фридриха тотчас пошла прахом. Он изо всех сил ударил кулаком по столу и выругался.

Денгельман.

12 августа 1970 года, Ватикан

Четверо мужчин смотрели на озабоченное лицо Климента Шестнадцатого. Глаза папы, казалось, были прикованы к какой-то невидимой точке вдали. Очевидно, у него были основания близко принять к сердцу доклад, который только что был зачитан.

Кроме кардинала де Римера и епископа Корсетти здесь присутствовали руководитель конгрегации по делам духовенства кардинал Гильом Деакон и его секретарь епископ Бернадетто Корваллас. Отполированная поверхность овального стола, за которым они все сидели, отражала свет тяжелой люстры, висевшей прямо над его серединой.

В зале для совещаний царила тишина. При других обстоятельствах Леонардо Корсетти ощутил бы ее как торжественную, но сейчас она действовала угнетающе. Корсетти, в отличие от кардинала де Римера, нечасто имел возможность видеть святого отца. Он знал Климента Шестнадцатого до его избрания папой, и теперь нашел, что в последнее время понтифик очень изменился. Выглядел он уставшим.

Кардинал Эрнесто Бертулли, которого теперь звали Климентом Шестнадцатым, на окружающих производил впечатление мягкого, сосредоточенного на себе человека. Это отмечали все члены курии, и многие осторожно выражали опасения, что в шестьдесят девять лет трудно нести груз такой ответственности, которая выпадает на долю главы Римско-католической церкви.

Едва уловимым движением головы папа привлек к себе их внимание.

— Мы очень озабочены сложившимся положением, — он поочередно посмотрел на четверых мужчин, сидевших перед ним, и Корсетти почувствовал, что взгляд понтифика остановился на нем дольше, чем на других присутствующих.

Кардинал де Ример почтительно подождал, пока не уверился в том, что не перебьет святого отца. Папа молчал, и кардинал высказал мысль, которая занимала их всех:

— Почти все священники, с которыми мы беседовали в рамках проведенного расследования, были очень неуступчивыми. Они жаждут реформ и выступают против традиций, которые, по их мнению, уже не соответствуют требованиям современной жизни. Обращаю ваше внимание на тот факт, что все, с кем мы разговаривали, говорят одно и то же.

Они все считают, что теология должна следовать современному пониманию Священного Писания и нужно прекратить толковать его, опираясь на догмы веры. Высказывания этих священнослужителей касаются основ вероучения и жизни церкви. Мы можем начать против них процесс.

Повисла пауза. Потом папа Климент Шестнадцатый едва заметно кивнул и промолвил:

— Любой человек подчиняется начальству, которое имеет над ним власть, потому что нет начальства без Бога. Там, где есть начальство, его предписывает Бог. Так учит нас Новый завет. Вспомните послание к римлянам.

Он говорил тихо, не глядя ни на кого из присутствующих, как будто вел разговор сам с собой.

— Но, ваше святейшество, в откровениях написано: «Имеющий уши да услышит, что говорит дух общины». Разве молодые священники не члены нашей общины?

Это высоким, почти женским голосом возразил кардинал Деакон, и все взгляды обратились к нему. Деакон в курии имел репутацию неудобного собеседника. Люди из его. ближайшего окружения приватно даже говорили, что в дискуссиях кардиналу не так важно обсуждать деловые предложения, как противоречить и возражать. Хотя Деакон обратился прямо к святому отцу, вместо него ему ответил де Ример:

— Совершенно верно, кардинал Деакон, дух общины слышать необходимо. Но не для того, чтобы во всем следовать ему, а для того, чтобы вовремя узнать, какое направление он принимает или куда могут повернуть те, кто уклоняется от учения веры. Это нужно для того, чтобы вовремя реагировать. Поэтому мы и сидим здесь вместе.

Папа Климент Шестнадцатый медленно поднял правую руку, как будто это требовало от него большого усилия.

— Кардинал де Ример, я прошу вас подготовить процесс и проинформировать меня о ходе этой подготовки. Да пребудет с вами Бог!

Это был знак присутствующим, что беседа окончена.

1 октября 1970 года, Рим

Чтобы проехать тридцать километров, отделявшие аэропорт от площади Святого Петра, Курт Штренцлер решил взять такси. Он пожалел об этом практически сразу — через несколько минут.

После того как священник уложил свою сумку в переполненный разными инструментами багажник старенького «фиата», а сам устроился на заднем сиденье, машина со скрежетом тронулась с места. Шофер вел машину между другими автомобилями, каждые две секунды меняя полосу. Это оказался поистине слалом. В «фиате» было очень душно, и Штренцлер, вытирая капли пота на лбу, держал носовой платок наготове, если будет нужно быстро прижать его ко рту.

Чтобы отвлечься от сумасшедшего стиля езды молодого итальянца, отец Курт смотрел в окно. Местность, по которой они проезжали, нельзя было назвать красивой, и Штренцлер ждал, что картина изменится, когда они подъедут ближе к Риму. Сейчас же машина летела мимо больших безобразных фабричных зданий.

Тем временем нога водителя нажимала на педали и сменяла полную скорость на торможение, чтобы вслед за этим автомобиль опять помчался на первой скорости. Штренцлер уже готов был воззвать к небу, но тут же улыбнулся своей мысли. На небесах есть дела поважнее, чем призывать к порядку лихача-шофера.

В пригороде они попали в пробку. Снова и снова «фиату» приходилось стоять на светофоре, и молодой итальянец уже не мог демонстрировать свой рискованный стиль езды. Отец Курт перевел дух.

Вскоре священник из Баварии увидел памятник, украшавший площадь Святого Петра. Он вспомнил свой первый и единственный визит в Рим. Это было больше десяти лет назад. Тогда Курт Штренцлер как завороженный бродил по собору Святого Петра и Ватикану и ощущал лишь одно горячее желание — он хотел когда-нибудь вернуться в Рим, чтобы служить католической церкви здесь.

Он расплатился с шофером и вышел из машины.

Он добился этого! Секретарь конгрегации вероучения призвал его сюда. Они еще два раза встречались в Мюнхене и вели долгие беседы. Речь при этом шла главным образом о реформах, и Штренцлер откровенно рассказывал все, что его волновало. Его мнение оказалось решающим, когда возникла необходимость запретить служить двум священникам и отправить в отпуск еще четверых.

Как подчеркнул Корсетти, причиной для вызова Штренцлера в Рим была не оказанная им помощь, а его обеспокоенность тем, что происходило в католической церкви. Курии нужны молодые священники, которые сомневались, задавали вопросы, но свято верили в абсолютность ее истин. Ватикану пригодятся люди, способные выйти из внутреннего конфликта еще более сильными, чем раньше.

Теперь он здесь. Через десять лет после своего первого визита он сидел на скамейке на краю площади Святого Петра и собирался идти на назначенную аудиенцию.

Штренцлер накрыла волна эйфории. Он с трудом удержался от того, чтобы не закричать от радости.

Быстрый взгляд на часы показал ему, что пора идти. Курту Штренцлеру было назначено прийти на Кампо Санта и увидеться с доктором Райнертом. Совсем как полтора года назад другому немецкому священнику — Юргену Денгельману.

Он пересек площадь Святого Петра, чтобы добраться до находившегося налево от колоннады бокового входа в Ватикан. Штренцлер мысленно припомнил, что он знал о комплексе Кампо Санта. Отец Курт всегда отличался хорошей памятью, и сейчас перед его мысленным взором появилась страница энциклопедии.

Собирательное понятие «Кампо Санта Теотонико» обозначает комплекс учреждений на территории Ватикана. Существующее с 1450 года братство Божией матери у Кампо Санта немцев и фламандцев имеет задачей, среди прочего, проводить богослужения на немецком языке, давать убежище паломникам и заботиться о студентах, которые станут священниками.

В зданиях комплекса с 1876 года находится коллегия Теотонико ди Санта Мария в Кампо Санта. Основанный в 1888 году Римский институт общества Гёрреса также расположен в Кампо Санта. В настоящее время в нем ежемесячно читают доклады по церковной тематике на немецком языке. Институт располагает значительной библиотекой и тесно связан с коллегией священников в Кампо Санта.

Швейцарский гвардеец у бокового входа в Ватикан выслушал Штренцлера и сверился с какими-то записями. Он указал на стену в двухстах метрах за собой и сказал:

— Вперед налево.

Штренцлер прошел мимо собора святого Петра и двинулся в указанном направлении. Он увидел кованую железную дверь. Это и есть вход в Кампо Санта.

Через десять минут он сидел в кабинете доктора Райнерта.

4 февраля 1971 года, Ватикан

Симоне Аллессино расположился справа от епископа Корсетти, Курт Штренцлер слева. Напротив них восседал кардинал де Ример, сложивший руки, как для молитвы.

На кардинале сказалось напряжение нескольких месяцев. Его обычно розовые щеки стали бледными, он даже похудел.

Де Ример провел много проверок деятельности молодых священников во всем мире. Кардинал твердо решил приглушить эту реформационную волну, как он ее называл, а по возможности вовсе свести ее на нет. Большую помощь ему оказывали Корсетти, занимавшийся этими делами с самого начала, и священник, приехавший по его рекомендации из Баварии. Его помощь оказалась неоценимой. В одних случаях это происходило потому, что он имел прежде контакты с некоторыми «реформистами», в других, казалось, у Штренцлера были свои тайные источники информации, которые постоянно снабжали его сведениями.

Корсетти работал над документами в архивах и с письмами, и откладывал все, что казалось ему важным и имеющим отношение к делу.

Результат был устрашающим. Они выявили больше ста случаев, требующих разбирательства. И конечно, все это не могло оставаться тайной. На конгрегацию вероучения накинулась пресса. На первых страницах газет писали о новой инквизиции. На карикатурах рисовали кардинала де Римера, которого несли в носилках мимо пригвожденных к крестам священников.

Кардинал сохранял спокойствие и был невозмутим, но проводил расследования быстро и жестко. Это напомнило Корсетти о борьбе с коммунизмом, которую почитал целью своей жизни его предшественник десять лет назад.

Кардинал на мгновение развел руки в стороны, а затем снова сложил их.

— Благодарю за ваши доклады. Похоже, что мы смогли выявить большую часть активных сторонников реформ.

— Я кое-что не могу понять, ваше высокопреосвященство.

Де Ример приподнял бровь и взглянул на Корсетти.

— Что вы имеете в виду?

Старший секретарь конгрегации вероучения помолчал, подыскивая нужные слова.

— Я рад, что нам удалось так быстро найти тех, кто явно руководствуется какими-то своими общими правилами в конфронтации с церковью, но кое-что вызывает у меня сомнения.

Попробую объяснить. Какой реформатор, какой революционер рискнет пойти на открытый конфликт, если его последователи еще полностью не организованы? Если же действительно им что-то было обещано за попытку реформы, почему эти преимущественно еще молодые люди не действовали сначала втайне и не сплотились до того, как громко начать проповедовать о своих представлениях? Почему они не попытались привлечь на свою сторону кого-либо из влиятельных церковнослужителей? Ведь они должны были понимать, что пройдет не так много времени, и мы обратим на них внимание, после чего последует реакция. Что же это за люди и какова была их цель?

— Их цель — нарушить единство внутри католической церкви, — ответил Корсетти отец Курт. — Я не думаю, что речь идет о кардинальных переменах. Когда я первый раз говорил с некоторыми из этих людей, у меня было чувство, что все это похоже на небольшой комок снега, который кто-то просто сдвинул с места, а затем, вероятно, даже неожиданно для того, кто это сделал, он вызвал целую лавину. Нет, монсеньор, не думаю, что мы должны это анализировать. Это была случайность.

— Я такого же мнения, — согласился кардинал со Штренцлером.

Корсетти не разделял эту точку зрения, но, наконец, он тоже кивнул и сказал:

— Вероятно, так и есть. Может быть, меня смутила пугающая самоуверенность тех, кто без всякого смущения выступая против догматов веры. Я ожидал, что хоть кто-то из них раскается и вернется на правильный путь.

— Ну что же. Мы сделали все, что могли. Будем надеяться, что вскоре снова воцарится спокойствие, — кардинал де Ример кивнул присутствующим и встал.

Корсетти, собирая свои бумаги, думал, что он тоже на это надеется, однако ничего не может с собой поделать. Интуиция подсказывала ему, что это спокойствие, возможно, будет затишьем перед бурей.

19 марта 1971 года, Кимберли

— Я доволен.

Трое мужчин, сидя в креслах, смотрели на Фридриха фон Кайпена. Он стоял посередине своего кабинета, сложив руки за спиной.

— Подведем итоги. Несколько месяцев назад братство симонитов находилось в опасности. Надеюсь, это было в первый и последний раз. Случилось это по разным причинам. Мы с самого начала понимали, что рано или поздно Ватикан обратит на нас внимание. Когда это произойдет, предугадать не мог никто, потому что последствия работы наших членов — священников были непредсказуемыми. Прошла, скажем так, генеральная репетиция. Могли бы мы уже влиять на членов курии, могло ли бы наше мировоззрение распространиться среди священников по всему свету? Сейчас еще нет. Но, несмотря на действия иерархов католической церкви и особенно конгрегации вероучения, молодые священники сохранят в своей памяти нашу идеологию. По последним данным, полученным нами, почти ста пятидесяти священникам запрещено служить или они отправлены в отпуск. Однако только восемнадцать из них симониты! Все остальные — обычные молодые священнослужители, которые распознали знаки времени. То, что они сразу пошли на открытый конфликт, мы не планировали, но я с самого начала с интересом наблюдал за этим и осознанно ничего не предпринимал против. Оказалось, что этот шахматный ход был правильным. Конгрегация вероучения провела свой крестовый поход и может предъявить курии успешные результаты. То, что члены нашего братства сейчас слегка отодвинутся в тень, заставит тех, кто сидит в Ватикане, радоваться и вызовет у них уверенность, что все возмутители спокойствия выявлены, наказаны, и в церкви воцарился мир.

Это именно та ситуация, которой мы ждем. Если так пойдет и дальше, успех обеспечен.

Первым заговорил Кремер:

— А что с нашими восемнадцатью священниками?

Фридрих улыбнулся.

— Узнаю Дитмара. Он всегда думает о своих людях. Правильно! О них позаботились. Они внесли свой вклад в успех нашего великого дела и заслужили отдых. В день X члены братства снова встанут в строй и, само собой разумеется, будут служить католической церкви. Если других вопросов нет, вы можете идти. У всех нас еще много дел.

Кремер с Шоллером вышли. Ганс задержался в дверях, подождал, пока звук их шагов затихнет, и закрыл створки.

Он обернулся и посмотрел на Фридриха, который тем временем сел за свой стол.

— У меня есть вопрос. Неприятный. Ты позволишь?

Фридрих очень серьезно посмотрел на самого старшего из своих доверенных лиц и кивнул.

— Пожалуйста. Но не обещаю, что я на него отвечу.

— Что с Денгельманом?

Тень, промелькнувшую на лице фон Кайпена, мог заметить только тот, кто знал его давно и хорошо. Ганс предвидел взрыв ярости. К его удивлению, Маг ответил спокойно:

— Денгельман молодец. После вашей встречи в Риме он работал так хорошо, как никогда раньше. То, что я не отреагировал на его угрозу, Юрген толкует как слабость и знак того, что сегодня он является самым важным человеком в братстве. Им владеет чувство, что все предпринимаемые им усилия служат не братству, а лишь его персональной выгоде в будущем. Пробудилось честолюбие. Он желает стать самым могущественным человеком в католической церкви. Оставим его с этими намерениями.

— Как долго?

— Так долго, как нам будет нужно.

— А потом?

Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза, затем Ганс понял, что на сей раз ответа не будет. Он коротко кивнул и вышел.

Фридрих откинулся в кресле.

А потом Юрген Денгельман очень пожалеет о том, что угрожал мне!

12 мая 1971 года, Кимберли

Эвелина открыла глаза и несколько секунд не могла отойти от пережитого во сне кошмара. Страх не отпускал ее и не давал вернуться к реальности. Темнота усилила этот страх. Фрау фон Кайпен вскрикнула.

Звук собственного голоса дал ей наконец опору, ухватившись за которую она смогла вернуться к действительности. Ночь. Она лежит в своей кровати.

Испугавшие ее образы были из того сна, который так часто преследовал Эвелину. Был ли это только страх, которому она позволила одолеть себя? Как бы в подтверждение своих мыслей она услышала шорох, исходивший от окна. Эвелина инстинктивно натянула одеяло до подбородка и крепко придерживала его обеими руками. Снова шорох. Кто-то стукнул в окно. Но ее спальня находится на втором этаже… Что-то бросили в раму? Камешек, да, должно быть камешек. Кто-то бросает маленькие камешки в раму ее окна. Но кто…

Она медленно опустила ноги с кровати, на мгновение застыла, а затем встала. Осторожно приблизилась к окну и приоткрыла занавеску, чтобы посмотреть на улицу. Прижалась лбом к холодному стеклу и глянула вниз. Луна осветила фигуру мужчины. Подняв голову, этот человек смотрел на ее окно. Казалось, он увидел ее лицо, потому что махнул ей рукой.

Курт? Что он ночью делает под ее окном? А если его увидит Фридрих?!

Фрау фон Кайпен отодвинула занавеску и открыла окно.

— Эвелина, спускайся вниз, — его шепот готов был сорваться на крик.

— Ты с ума сошел! А если тебя кто-нибудь увидит? — прошептала она в ответ.

— Пожалуйста, немедленно спускайся. Доктор Фисслер умирает!

У Эвелины заныло сердце.

— Что? — прошелестела она так тихо, так невыразительно, что Курт Шоллер, конечно, не смог ее расслышать.

— Эвелина, быстрее. Времени очень мало. Ты должна пойти со мной.

Она хотела сказать «да», но не смогла промолвить даже этого.

Эвелина неподвижно застыла у окна.

— Очнись! Спускайся быстрее, — снова послышалось снизу.

Она вздрогнула.

— Иду, — фрау фон Кайпен больше не думала о том, что ее могут услышать.

Через пять минут она проскользнула по дому и вышла на площадку. Шоллер ждал.

— Что случилось, Курт? Что произошло?

— Точно не знаю. Доктор Фисслер позвонил час назад, сказал, что умирает и хочет увидеть тебя. Фридриху он, насколько я понял, не звонил.

По щекам Эвелины текли слезы.

— Но мы, наверное, должны его разбудить?

Шоллер пожал плечами.

— Зачем?

Она помедлила, затем кивнула.

— Ты прав. Зачем? Поехали!

Через минуту они были в машине.

Анна, экономка Фисслера, услышав шум мотора, сразу открыла дверь.

— Пожалуйста, быстрее, — взволнованно крикнула она. — Ему хуже.

Эвелина бросилась в комнаты.

Вернер Фисслер лежал не в спальне, а на диване в гостиной. В камине пылали поленья, в комнате было жарко, но, несмотря на это, старик был укрыт шерстяным пледом. Глаза его лихорадочно блестели.

Эвелина медленно подошла, опустилась перед диваном на колени и сквозь слезы посмотрела на своего друга. Она осторожно положила руку ему на лоб. Вернер слабо улыбнулся.

— Хорошо, что вы пришли. Я хотел, чтобы со мной был близкий человек, когда я уйду.

Говорил он с трудом.

— Пневмония, Эвелина. Воспаление легких, — ответил он на невысказанный вопрос.

Она вытерла слезы.

— Нужно в больницу, Вернер. Там помогут. Ведь всего-навсего воспаление легких…

Он мягко прервал плачущую женщину:

— Нет, никакой больницы. Поздно. Я свою жизнь прожил.

Она резко встала. Громко, громче, чем хотела, Эвелина закричала:

— Прожили? Нет! Нет!! Нет!!! Я звоню в больницу.

Старик из последних сил поднял руку и сказал:

— Тише, Эвелина. Мне нужно вам еще кое-что сказать.

Она на мгновение замерла, потом снова опустилась на колени. Не отрываясь, Эвелина смотрела в глаза старого доктора.

Он взял ее руку дрожащей ладонью, а затем сказал медленно, старательно выговаривая каждый слог:

— Пожалуйста. — И добавил-после короткой паузы: — Позвольте мне уйти спокойно.

Тонкая нить, на которой еще держалось самообладание Эвелины, порвалась. Громко рыдая, она упала на грудь старику, крепко обняла и прижалась лицом к его щеке.

Курт Шоллер и Анна, стоявшие поодаль, отвернулись. Плечи экономки вздрагивали.

— Эвелина, — голос Фисслера становился все слабее.

Она медленно подняла голову.

— Я объявил вас своей наследницей. Анна передаст завещание и другие документы.

Она покачала головой.

— Я не хочу ничего об этом сейчас слышать, Вернер. Пощадите меня.

Он не смутился.

— Деньги в Дании. Там живут мои родственники. Адрес указан в документах.

Говорить было очень трудно, однако он продолжил:

— Возьмите сыновей и уезжайте с ними в Данию, Эвелина. Вы должны уйти от Фридриха.

Она снова подалась вперед и прижалась лицом к его костлявому плечу.

— Вернер, вы не можете оставить меня одну. Что я буду без вас делать? Не сдавайтесь! Вы слышите?

Голос у нее был сдавленный, она сама его едва понимала.

Фисслер не ответил.

Эвелина медленно подняла голову и посмотрела на своего друга. Он никогда больше ей не ответит.

Фридрих услышал во сне какой-то глухой шум.

Прошла секунда, и он полностью проснулся.

Кто-то тихо стучал в дверь его комнаты. Это Ганс, он просит его побыстрее открыть.

Фон Кайпен включил лампу и бросил взгляд на часы — их Маг не снимал даже ночью.

Двадцать минут второго. Спать пришлось недолго.

В дверь снова постучали, и опять послышался голос Ганса:

— Фридрих, вставай!

— Да, да, уже иду.

Он встал, взял халат и накинул его. Открыл дверь. В коридоре было темно, и в свете лампы из комнаты Фридриха кожа ночного гостя показалась восковой. Выглядел Ганс встревоженным.

Фридрих напрягся:

— Что случилось?

— Доктор Фисслер умер.

Фридрих склонил голову набок.

— И поэтому ты будишь меня среди ночи?

Ганс знал Фридриха фон Кайпена очень давно, чтобы удивиться такой реакции.

— Там сейчас фрау фон Кайпен. Вместе с Шоллером.

Фридриха вздрогнул.

— Что? Почему моя жена там? И почему с Шоллером?

Ганс пожал плечами.

— Не знаю. Меня только что разбудил наш конюх. Он сказал, что ему звонила Анна. Доктор Фисслер умер, а фрау фон Кайпен и Шоллер там. Больше сам ничего не знаю.

— Подожди здесь!

Фридрих захлопнул дверь. Он моментально оделся и выскочил из комнаты, чуть не сбив с ног Ганса, который все еще стоял на том же самом месте.

— Что ты здесь делаешь, Эвелина?

Фридрих не спеша вошел в гостиную доктора Фисслера. Его жена стояла посреди большой комнаты, обнявшись с Куртом Шоллером. Ее голова лежала на плече адвоката. Шоллер гладил ее по волосам.

Оба вздрогнули, услышав этот вопрос. Эвелина подняла голову и посмотрела на мужа округлившимися от страха глазами.

— Фридрих, — сказала она тихо.

Фон Кайпен подошел к ним. Взгляд его был сосредоточен на Курте.

— Шоллер, немедленно отпустите мою жену. Вы, кажется, забыли, кого держите в объятиях.

Шоллер выпустил Эвелину и на шаг отступил. Она обратилась к Фридриху:

— Вернер умер!

Эвелина указала на диван, на котором лежал покойник. Фридрих не удостоил мертвого врача ни единым взглядом. Он не отрываясь смотрел на своего адвоката.

— Что вы здесь делаете, Шоллер?

Адвокат взял себя в руки.

— Я уважил последнюю волю умирающего человека.

В глазах Фридриха блеснула молния.

— А теперь уважьте волю еще живого человека и поезжайте домой. — Затем он обратился к Эвелине: — Поскольку я не имел удовольствия сопровождать тебя сюда, меня чрезвычайно порадует, если я смогу отвезти тебя домой.

Фридрих заметил быстрый взгляд, которым обменялись Эвелина и Шоллер перед тем, как она подошла к покойнику и посмотрела на него. Он несколько секунд подождал, а затем сказал:

— Идем.

По дороге домой руководитель братства симонитов не проронил ни слова. Он думал.

Следующий день фон Кайпен посвятил сыновьям. Долгие марши, которые он называл прогулками, стали у них традицией. Раз в месяц Фридрих целый день проводил с мальчиками. Маршрутов у них было три: два по двадцать километров, а третий, по которому они ходили редко, превышал тридцать. Он вел сыновей через похожую на степь местность, очень редконаселенную, и каждый раз доводил их почти до городской границы Кимберли.

В тот день они должны были идти по длинному маршруту. Ночью Фридрих больше не заснул. То, что Шоллер, не дав ему знать, разбудил его жену и отвез ее в дом Фисслера, не давало Магу покоя. Фон Кайпен доверял своему адвокату и советнику по финансам, по крайней мере, в тех рамках, в которых вообще кому-либо доверял. И теперь он был озадачен.

Адвокат позволил себе слишком многое. Чувства, обуревающие Фридриха, не имели ничего общего с разочарованием. Нет, это была холодная ярость. Она заставила его после того, как он проворочался в постели около часа, снова встать и провести время до рассвета в своем кабинете. Его поразила наглость Шоллера. Как он посмел поднять ночью с постели его жену! Ее сон, как, впрочем, и бодрствование, безраздельно принадлежали ему, Фридриху фон Кайпену.

Он подумает о последствиях такого поступка для Шоллера, а для этого требуется свежая голова, и лучший способ освежить ее — поход с сыновьями.

Герман очень его радовал. Парню нет и тринадцати, а ростом он почти с отца. Регулярные тренировки в лагере боевиков сделали его настоящим атлетом. Он стал превосходным стрелком, оставив далеко позади даже некоторых бойцов из команды Вольфа. Полковник говорит, что таким прекрасным сыном можно гордиться.

Франц, напротив, казался совершенно безнадежным. Тренировки с ним прекратили в девять лет после того, как он несколько раз заливался на них слезами. Во время выполнения физических упражнений он все время останавливался, а однажды даже упал в обморок. Субтильный мальчик, Франц фон Кайпен был не только поразительно похож на мать. Нет, Фридрих угадывал в нем даже совершенно женские черты. Как он двигался, как бежал… Совсем как девчонка.

Фридрих не удивился бы, если бы вчера ночью Эвелина взяла своего неженку к старому врачу. Там они могли бы вместе поплакать. И не обязательно было бы обнимать Шоллера.

Но она не осмелилась. Она знала, какими будут для нее последствия такого поступка. Предписания в отношении детей были регламентированы раз и навсегда.

После часа ходьбы Франц начал ныть, что он устал и нужно сделать остановку. Фридрих отрицательно покачал головой. Надежда, что овладевшая им прошлой ночью ярость уляжется во время марша с сыновьями, оказалась обманчивой. Совсем наоборот, гнев увеличивался с каждым взглядом, который он бросал на задыхавшегося Франца. Его сходство с Эвелиной было невыносимо и напоминало Магу о бесстыдном поведении жены.

Вместо того чтобы сделать остановку, ему наконец следует показать мальчишке, как должен вести себя мужчина. Он увеличил темп. Через несколько минут Франц остановился.

— Отец, я больше не могу, — пожаловался он. — У меня болит грудь, я задыхаюсь. Пожалуйста, давай остановимся. Пожалуйста!

Фридрих сделал два шага назад и встал перед сыном.

— Я больше ничего не хочу слышать о твоей груди и о том, что ты задыхаешься. Тебе слишком часто уступают, мой мальчик. Ты не привык выдерживать нагрузки.

На плечо Фридриха легла рука. Герман спокойно сказал:

— Отец, дай ему немного отдохнуть. Он еще маленький и не справляется.

— Герман, ты хороший сын, но я прошу тебя не вмешиваться в то, чего ты пока не понимаешь. Мы идем дальше. Вместе с твоим братом.

— Но Франц в последнее время жалуется на боли в груди. Может быть, он действительно болен. С ним что-то не в порядке.

— Ты прав, сын. С Францем что-то не в порядке. Он не мужчина и никогда им не станет, если все постоянно будут потакать ему. Мы идем дальше. Я не собираюсь с вами спорить.

Он снова повернулся к своему младшему сыну.

— Пошли, Франц. Соберись!

С этими словами он пошел вперед. Пройдя несколько метров, Фридрих оглянулся, чтобы убедиться, что Франц двинулся следом.

Мальчик медленно шел. Глаза его застилали слезы.

— Ну вот, он идет, — и Фридрих снова увеличил темп.

Они прошли не больше двухсот метров, и вдруг Франц споткнулся, упал и остался лежать неподвижно.

Фридрих заметил это, только когда Герман закричал:

— Отец!

А после этого исчез.

Фридрих оглянулся. Герман встал на колени рядом с младшим братом и повернул его на спину. В два прыжка фон Кайпен очутился около сыновей. Он гневно посмотрел на Франца.

Маг подумал о Джоссе. О своей жене, которая убила его верного друга. О предательстве Шоллера. Перед ним на земле лежал двойник Эвелины и отдыхал, вместо того чтобы слушаться его приказа и идти вперед. Неужели каждый может вопреки его воле начать делать все что хочет? Разве четкое указание Фридриха фон Кайпена ничего больше не значит? Он почувствовал, как кровь прилила к голове.

— Немедленно встань! — крикнул он сыну.

Тот в ответ только тихо что-то прохныкал. Фридрих подхватил Франца и рывком поставил на ноги. Мальчик едва стоял, но твердая рука отца помешала ему снова свалиться мешком на землю.

— Перестань! Оставь его! — закричал Герман.

— Успокойся! Он сейчас пойдет дальше.

Герман потянул Франца за руку.

— Отец, пожалуйста! Оставь его.

Свободной рукой Фридрих оттолкнул старшего сына. Герман споткнулся и упал.

Фридрих в ярости заорал на Франца:

— Вперед! Делай то, что я сказал. Немедленно. Вперед! Ты не будешь мне противоречить, как твоя мать.

Он выпустил руку мальчика, и Франц, качаясь, остался стоять на ногах. Глаза у него были закрыты. Фридрих жестко подтолкнул его в спину, и сын, спотыкаясь, пошел вперед.

Герман встал и хотел броситься на помощь брату, но отец загородил ему дорогу и резко скомандовал:

— Назад!

По его тону Герман понял, что у него нет шансов, и бросил отчаянный взгляд на спотыкавшегося Франца. Голос у него стал умоляющим:

— Пожалуйста, отец. Давай сделаем остановку. Франц больше не может. Пожалуйста!

Фридрих покачал головой и снова толкнул Франца в спину. Девятилетний мальчик закачался и, задыхаясь, начал переставлять ноги. Он не плакал. Сил у него больше не было.

Франц прошел пять метров. Прошел десять… Затем на мгновение остановился, качнулся назад, потом вперед и, вытянувшись, упал. Не обращая внимания на крики отца, Герман кинулся к нему, перевернул и застыл, увидев лицо брата.

Глаза мальчика были неестественно широко раскрыты, но, казалось уже ничего не видели.

— Отец! Скорее, отец!

Фридрих инстинктивно почувствовал, что случилось непоправимое, и ринулся к сыновьям. Еще до того, как он прижал голову к узкой груди мальчика, Маг понял, что произошло.

Франц фон Кайпен, его девятилетний сын, был мертв.

Фридрих сидел в пыли рядом с мертвым ребенком, уставившись в пустоту. Лицо у него было каменным. В воздухе вокруг, казалось, вились миллиарды комаров. Все было наполнено их писком. Солнце мигало, день превращался в черную ночь, чтобы затем снова ударить его своим резким светом.

Как такое возможно? Ведь мальчик не мог умереть от того, что просто шел пешком. Этого не может быть. Нужно было остановиться. Да, нужно было остановиться! Почему он не дал сыну передохнуть? Потому что был в ярости. Но что стало причиной его ярости? Да, верно, Эвелина! Эвелина, которая убила Джосса — его любимую собаку, верного друга. И этот адвокат.

Что-то уперлось в левый бок Фридриха. Что-то давило на него. Это был какой-то предмет. Это был…

— Ты чудовище! Ты убил моего брата!

Фридрих вздрогнул и уставился на Германа.

Пистолет! Герман вытащил пистолет, который Маг во время этих маршей постоянно носил с собой в кобуре, и направил оружие на отца. По лицу старшего сына текли слезы. Странно, но Фридрих сначала удивился тому, что Герман плачет, и только потом понял, что, собственно, происходит. Мальчик был вне себя.

— Герман, спокойно!

Фридрих протянул руку и тихо проговорил:

— Герман, дай сюда пистолет. Пожалуйста, позволь мне объяснить…

— Что? Что ты хочешь объяснить? Почему ты убил моего брата?

— Нет, Герман, я не убивал твоего брата. Он, должно быть, действительно был болен. Я не мог этого знать. Пожалуйста, верни мне оружие.

Мальчик всхлипнул. Пистолет в его руке задрожал, а затем опустился вниз. Быстрым движением Фридрих схватил ствол и вырвал оружие из рук сына.

Не думая, он направил дуло на мальчика. Герман сначала никак не отреагировал. Он стоял, плача, с опустившимися плечами, и смотрел на отца.

Наконец он шевельнулся. Без видимого страха посмотрел в глаза Фридриху, а затем упрямо поднял голову, указывая подбородком на оружие.

— Стреляй, отец, — слово «отец» он буквально выплюнул.

Где-то глубоко внутри себя Фридрих внезапно услышал голос Германа фон Зетлера:

Позаботься о том, чтобы у тебя был второй сын. Тебе нужен преемник.

Рука с пистолетом опустилась.

Возвращаясь домой, Фридрих фон Кайпен нес своего мертвого сына на руках.

Они были в десяти метрах от веранды, когда дверь распахнулась и навстречу им кинулась Эвелина.

— Франц! О боже! Франц! Что с ним? Он ранен?

Она добежала до мужа и старшего сына. Фридрих остановился. Он смотрел поверх головы своей жены. Голос у него был ровный:

— Франц мертв.

Эвелина рухнула на землю.

Герман смотрел на мать, лежавшую на песке, но не мог даже шевельнуться. Его мускулы не получили сигнал от мозга. Его мысли по одной букве складывались в слова. И эти слова будут вечно гореть в его душе.

3 июня 1971 года, Кимберли

Эвелина схватила сына за плечо.

— Герман, прошу тебя! Ты должен поехать со мной.

Подросток, который за прошедшие три недели повзрослел на двадцать лет, нежно погладил мать по щеке.

— Нет, мама. Я много думал в последнее время. Я понял, что отец делал все для того, чтобы со временем я занял его место. Я буду руководить симонитами, если такая необходимость возникнет. А ты уезжай. Я тебя понимаю, но поехать с тобой не могу. Я нужен отцу и останусь с ним.

При этом он мысленно снова и снова повторял те самые слова, которые сложились в его душе в день смерти Франца, а затем добавил:

— У меня есть долг.

Эвелина не видела лицо сына, когда он это сказал, поэтому истолковала последнюю фразу по-своему. Между тем Герман имел в виду совсем другое.

Она опустила глаза и посмотрела на свои руки, едва видимые в темноте. Сейчас почти полночь, и, хотя ей было все равно, фрау Кайпен не хотела, чтобы кто-либо увидел свет в ее комнате, а тем более узнал, что у нее так поздно находится Герман.

После смерти Франца она почти не видела Фридриха. Врач сказал, что у мальчика произошла неожиданная остановка дыхания вследствие врожденной сердечной недостаточности. Фридрих зашел в ее комнату со свидетельством о смерти их младшего сына в руках.

— Читай! Я здесь ни при чем, — это было единственное, что он сказал, а потом снова ушел.

Через два дня после похорон он привел в дом собаку. С тех пор фон Кайпен уединился. Дверь его кабинета была постоянно закрыта, и он не отвечал никому, кто в нее стучал. Даже Ганс не мог попасть к нему. Пес. был с Фридрихом.

Эвелина проводила много времени с Германом. Они утешали друг друга и постоянно вспоминали Франца. Иногда при этом мать и сын смеялись, однако чаще это были грустные разговоры. Эвелина постоянно плакала.

Она несколько раз встречалась с Куртом Шоллером. Эвелина, сама не зная почему, выбрала для этих встреч дерево за бывшим интернатом — то самое, под которым Фридрих, еще будучи выпускником, сделал ей предложение. Правда, Курт об этом ничего не знал.

Когда Шоллер пытался ее обнять, она каждый раз испуганно отстранялась. Эвелина не могла выносить ничьи прикосновения, кроме прикосновений своего сына.

Через три дня после того, как она сказала, что решила уехать в Данию, Курт задал вопрос, который фрау фон Кайпен ждала и боялась услышать:

— Когда мы едем?

— Не «мы», Курт. Этого никогда не будет. Я поеду с Германом. Во мне осталась только любовь к моему сыну. Все, что было кроме этого, просто ушло.

Шоллер тяжело пережил ее отказ, но тем не менее вызвался помочь во всем. Он сказал, что будет ждать.

А теперь она сама услышала отказ. То, чего Эвелина больше всего боялась, приобрело реальные очертания. Герман остается в Кимберли.

Сын снова погладил ее по щеке и ласково спросил:

— Когда ты едешь?

Она смотрела на своего мальчика не отрываясь.

— Завтра ночью.

Эвелина взяла Германа за руки.

— Пока еще не знаю, как именно, но я обязательно свяжусь с тобой. Будь осторожен и не проговорись отцу. Он убьет меня, если найдет. Ты это знаешь.

— Тогда я… — взорвался мальчик, но Эвелина прервала его:

— Ничего страшного не случится, если ты будешь осторожен. Ты единственное, что удерживает меня в жизни, Герман. Однако я не могу остаться здесь, иначе произойдет еще одно несчастье. Делай то, что считаешь нужным, но помни о том, что есть Бог, хотя твой отец использует его имя и его церковь для своих целей. Не знаю, поймешь ли ты меня, но я должна тебе кое-что сказать. Братство симонитов с самого начала было основано на жажде власти и терроре, но я много лет не замечала этого. Я была увлечена ложными идеалами. Я знаю, как учили тебя, и мне известно, как это действует на молодого человека. Прошу тебя, обдумывай каждый свой шаг. Помни, что единственная истина в Боге и его слове. Если ты будешь в отчаянии или в чем-либо станешь сомневаться, читай Библию. Читай внимательно, и ты найдешь ответы на все свои вопросы.

Пообещай мне, что всегда будешь думать об этом.

Герман осторожно высвободил руки.

— Ах, мама, ты знаешь, что думают симониты о Боге и о церкви. Я понимаю твою тревогу, но не жди от меня, пожалуйста, невозможного.

Эвелина глубоко вздохнула.

— Герман, твой отец виноват в смерти Франца. Ты считаешь, что он был прав, когда стал воспитывать вас в своей вере?

Смущенный этим вопросом, Герман отрицательно покачал головой.

— Нет, конечно же, нет. Я его чуть было…

На лице Эвелины показалась слабая улыбка, но мальчик не мог в темноте ее увидеть.

— Человек, погубивший твоего брата, — вождь тех, кто научил тебя тому, что ты воспринимаешь как идею.

Они надолго замолчали. Мысли Германа быстро сменяли одна другую.

— Хорошо, мама. Обещаю тебе, что буду читать Библию.

— Вспоминай в это время меня, Герман. Представь, что это я произношу слова, которые ты читаешь. Больше я от тебя ничего не требую.

Он чуть помедлил, а потом тихо повторил:

— Хорошо. Обещаю.

Следующей ночью Герман стоял у окна своей комнаты на втором этаже и смотрел, как темное пятно, которое было его матерью, исчезло за углом веранды. Он знал, что приблизительно в километре от дома ее ждет машина Шоллера.

Герман повернулся и, не совладав со своими чувствами, заплакал. Через какое-то время он высморкался и вытер щеки. Потом еще раз произнес заветные слова и решил, что сегодня плакал последний раз в жизни.

У него есть долг.

Они стояли на перроне напротив друг друга. Стояли около поезда, на котором Эвелина навсегда уедет из Кимберли. Состав вот-вот должен был отправиться. Почти все уже прошли в вагоны. Рядом с ними стоял мужчина с потрепанным чемоданом. Он курил. Женщина тащила одной рукой кричавшего и упиравшегося ребенка, а в другой держала тяжелую сумку. В нескольких метрах поодаль замер хорошо одетый человек с седыми волосами. Он с любопытством озирался вокруг. Когда Шоллер посмотрел на него, мужчина понимающе улыбнулся и слегка кивнул. Шоллер улыбнулся в ответ и снова взглянул на Эвелину.

— Одно твое слово, — заклинал он. — Одно слово, и я поеду с тобой.

Она не ответила, и адвокат безнадежно добавил:

— Пожалуйста, Эвелина.

Она покачала головой.

— Я не могу, Курт.

Как это часто случалось в последние дни, ее глаза влажно заблестели. Она взяла его руки в свои и сказала:

— Во мне больше нет любви ни к кому, Курт. Осталась только любовь к сыну. После смерти Франца последние чувства, которые у меня еще находились для других людей, умерли. Мне жаль, но ничего не получится.

— Но ведь это был несчастный случай, Эвелина, — ответил Шоллер громче, чем хотел. — Ты, конечно, права, Фридрих не должен был так нагружать Франца. Но он не знал, что мальчик болен, иначе бы, конечно, вел себя по-другому. Я понимаю, что тебе от этого не легче, но это был несчастный случай.

Он освободил руки, нежно взял ее за локти и прошептал еще раз:

— Пожалуйста, Эвелина.

Фрау фон Кайпен заглянула ему в глаза, затем медленно покачала головой и сказала очень твердо:

— Нет, Курт, ты ошибаешься. Это был не несчастный случай. Я нашла один документ. Это медицинское заключение, которое Вернер написал почти два года назад. Доктор Фисслер настоятельно советовал обследовать Франца в больнице, потому что у него были очень сильные подозрения в том, что у мальчика что-то не в порядке с сердцем. Фридрих не показал мне это заключение и не съездил с сыном в больницу. Он знал это, Курт. Знал, что Францу противопоказаны физические нагрузки. Он все знал и все равно делал по-своему.

Лицо Шоллера вытянулось, и он в растерянности прошептал:

— Это невозможно. Не мог он так рисковать собственным ребенком…

Эвелина горько вздохнула.

— Он не любил Франца, потому что мальчик был похож на меня.

Эвелина видела, как лицо Курта мгновенно изменилось, скулы обострились, и черты стали очень суровыми. Больше всего, однако, изменились его глаза. Его живые глаза, которые даже в самых критических ситуациях не теряли блеска оптимизма, внезапно потухли, как будто кто-то выключил освещавшую их изнутри лампу. Он шепнул так тихо, что его едва можно было понять:

— Какой подлец!

А потом еще раз, громче:

— Какой подлец!

Эвелина наклонилась и взяла свою сумку, легким поцелуем коснулась щеки Шоллера и через мгновение оказалась на ступеньках вагона.

Курт понял, что у него осталась одна секунда.

— Эвелина! — крикнул он, но сам не двинулся с места.

Она обернулась, уже стоя на верхней ступеньке, а затем исчезла в вагоне.

Курт все еще стоял, не двигаясь и тупо глядя на платформу, пока последний вагон уезжавшего поезда не превратился в две маленькие красные точки. Его мысли сейчас занимала даже не Эвелина. Он не мог осознать факт, как мог Фридрих фон Кайпен так рисковать здоровьем — нет, жизнью — своего сына.

«Бесчеловечная тварь», — подумал он.

Внезапно мышцы Курта Шоллера напряглись, и в его глаза снова вернулся свет. Но теперь это был не свет радости жизни, а пламя ярости. В его голове возник план.

— Ты за все ответишь, чудовище, — сказал адвокат братства симонитов и пошел к машине.

Эвелина сидела в своем купе. Напротив нее расположилась старая дама в невообразимой шляпе. Она приветливо улыбалась соседке. Несколько минут фрау фон Кайпен смотрела на нее, не замечая ни ее саму, ни ее шляпу. Впрочем, никакой фрау фон Кайпен в купе не было. Теперь она звалась Даниэла Мюнгерих.

…Мысль была одна и та же — первый раз в жизни она намеренно солгала. Вернер Фисслер никогда не писал, медицинское заключение о состоянии здоровья маленького Франца.

Фридрих целый день не замечал исчезновения своей жены. Он бы, может быть, не заметил его и несколько недель, если бы вечером Хильдегард Мюллер не стучала в его дверь так долго, что он наконец, держа на руках маленького щенка, не открыл ей дверь и не заорал на свою бывшую учительницу. Что произошло и почему она устроила такой шум? Хильдегард сморщила нос, почувствовав запах собачьих экскрементов, но быстро совладала со своей мимикой. Она сказала Фридриху, что находит странным, что целый день не видела Эвелину. Не проявляя к этому никакого интереса, он высказал несколько предположений, причем совершенно невероятных, которые Хильдегард немедленно отвергла.

Наконец он сам отправился в ее комнату. Она оказалась пустой. Фридрих велел позвать Германа, чтобы расспросить его. Это была их первая встреча после похорон Франца. Герман держался спокойно и заверил отца, что видел мать перед обедом. Что она делала потом, он сказать не мог.

Ночью Фридрих фон Кайпен понял, что его жена сбежала.

Маг впал в бешенство. Он допросил всех своих людей — Курта Шоллера особо пристрастно — и почти непрерывно звонил по телефону. Задействовал все имевшиеся в его распоряжении средства, чтобы найти жену.

Все было напрасным. Эвелина фон Кайпен бесследно исчезла.

Между телефонными разговорами руководитель братства, на три недели выпавший из жизни, в какой-то момент пришел в себя и подумал о том, что исчезновение жены имело своим последствием, по меньшей мере, следующее: к Фридриху фон Кайпену снова вернулась энергия. Он опять может заниматься делами братства.

Пришло время посвятить в свои планы тех, кого это касалось.

26 июня 1971 года, Кимберли

Фридрих велел переоборудовать в комнату для собраний гостиную. Мебель оттуда убрали и поставили длинный стол, за которым хватало место для тридцати человек. Огонь, пылавший в камине, и непрямой свет ламп вносили диссонанс в рабочую обстановку, но фон Кайпен этого не замечал.

Было объявлено расширенное заседание. Наряду с Шоллером, Кремером и Гансом за столом сидели члены совета братства, а также доверенные лица из разных европейских стран. Некоторые из этих людей были хорошо известны у себя дома и играли важную роль в политике и экономической жизни своих государств.

В первый раз с тех пор, как Фридрих взял на себя руководство братством, встрече предшествовала трехнедельная подготовка. В данном случае Маг не полагался на свой дар импровизации и на свои таланты ритора, а подготовился как следует. От того, насколько убедительно он выскажет свои аргументы, зависело очень многое.

Фридрих замер в коридоре, перед открытой дверью, и на секунду позволил себе вслушаться в тихий гул голосов.

Затем он глубоко вздохнул и вошел, в бывшую гостиную.

Маг уверенно пошел к своему месту и заметил, к своему удовольствию, что все разговоры прекратились. Не доходя до стула, он встал перед камином и оглядел сидевших за столом. Этот выход он отрепетировал заранее, причем обратил внимание на то, чтобы стулья были поставлены так, что каждый мог видеть его со своего места. Пламя, горевшее за его спиной, таинственно подсвечивало его фигуру. Накануне Ганс ставил на это место модель.

На стене над камином висел знак братства симонитов.

Фридрих некоторое время изучал лица, все, без исключения, повернувшие к нему. На его губах заиграла легкая улыбка.

— Господа, я всех благодарю. Вас не остановили трудности долгого путешествия, и вы сочли возможным приехать, чтобы принять участие в этом собрании. Как я сообщил вам заранее, для меня важно присутствие каждого из вас, потому что сегодня я предполагаю обсудить с вами очень важный вопрос, а именно реорганизацию братства симонитов.

Послышались ропот и возгласы недоумения. Люди обменивались взглядами и пожимали плечами. Никто ничего не понимал. Фридрих ожидал такой реакции, более того, на нее он и рассчитывал.

Выждав немного, фон Кайпен продолжил:

— Я давно придерживаюсь мнения, что нам следует изменить некоторые основополагающие положения, если мы, конечно, хотим достичь своих целей в обозримом будущем. Тем не менее я долго медлил, потому что для этого должны быть изменены положения, разработанные основателем братства — господином фон Зетлером. Но больше медлить нельзя. События последних месяцев укрепили меня в решении сообщить о своих мыслях самым важным лицам в братстве симонитов, а это вы, господа.

Фридрих с удовлетворением увидел, что его последние слова вызвали на лицах присутствующих довольные улыбки.

— Мы должны исходить из сложившейся ситуации. У нас есть несколько проблем. Одна из них связана с поведением Юргена Денгельмана.

Несмотря на настороженность, которая мгновенно почувствовалась в зале, он, не смущаясь, продолжал свою речь:

— Денгельман импульсивен и самолюбив. Эти черты характера будут мешать симониту, если тому доведется встать во главе духовенства. Мы все подвергнемся опасности, если он, вопреки нашим ожиданиям, забудет об уставах братства. Если нам не удастся контролировать ситуацию, организация упустит верный шанс достигнуть цели и тогда все сделанное окажется напрасным.

Некоторые из присутствующих согласно кивнули, но никто не сказал ни слова.

— Как вы все знаете, Юрген Денгельман был единственным из наших людей, кому удалось войти в римскую курию. Если вы удивляетесь слову «был», я поспешу вас обрадовать. Сейчас у нас в Ватикане есть еще один такой человек. Он занимает ключевую позицию, и у него отличные виды на успешную карьеру внутри курии.

Напряженная тишина, прерываемая лишь потрескиванием горящих дров за его спиной, казалось, просто звенела.

— Денгельман ничего не знает о нашем успехе и не знает, кто этот человек. Вы тоже должны меня понять. Я не могу назвать его имя даже вам. Его не знает никто, кроме меня, и я полагаю, что будет лучше именно так все и оставить.

Сердце Фридриха забилось быстрее. Момент был решающим. В конце концов, это полностью его авторитарное решение, кто и что должен знать, но для продолжения собрания было важно, чтобы мнение оказалось единым.

К его удивлению, говорить никто не спешил. Фон Кайпен подождал, чтобы увериться, что, по крайней мере в этот момент, никто не настаивает на том, чтобы он назвал имя таинственного священнослужителя. Потом он продолжил:

— Перейдем к главной теме, которая намного более интересна, чем личность епископа Денгельмана. Позвольте мне ввести вас в курс дела.

Идея Германа фон Зетлера состояла в том, чтобы мы проникли во все структуры католической церкви и со временем осуществили нечто вроде внутренней революции, которая дала бы братству возможность получить огромную власть. Он представлял себе дело так, что недовольство в рядах духовенства будет таким, что вознесет одного из наших людей на самый верх. Как я уже упомянул, у меня давно есть основания сомневаться в том, что это приведет нас к цели. Тем не менее я ждал, не появится ли у плана господина фон Зетлера какой-либо шанс на успех. К сожалению, этого не произошло. Католическая церковь слишком хорошо организована, чтобы просто смотреть на то, как рушится ее власть.

Я хочу основательно изменить наши действия.

Я предлагаю прекратить привлекать внимание к братству. Больше никаких разговоров или дискуссий со священнослужителями об изменении устоев католической церкви. Ни одного слова об идеях симонитов. Пришло время изменить стратегию. В Ватикане полагают, что все священники, призывавшие к реформам, известны, наказаны, и опасность миновала. Если мы сейчас отойдем в тень, то укрепим их в этой вере. На службе церкви находится почти тысяча наших людей. Многие из них вышли из здешней школы, некоторые присоединились позже. Я предлагаю определить самых лучших и поддерживать их всеми средствами, которые имеются в нашем распоряжении. Подумайте, господа. Давайте больше не пытаться перетащить кардиналов настолько на нашу сторону, что они когда-нибудь выберут симонита папой. Это не сработает.

Я предлагаю пойти другим путем. Успех нас ожидает в том случае, если наши люди подчинятся традициям и будут вести себя так, что коллеги станут ценить их за верность церкви и учению веры. Это сработает.

Если папа или большая часть курии выйдут из наших рядов, потому что заслужат это своей репутацией, нам будет легко повернуть католическую церковь на службу своим интересам.

Две секунды отрепетированной паузы, затем фон Кайпен продолжил:

— Сверху кардинальные изменения осуществлять намного легче, чем снизу.

Снова короткая пауза.

— А потом, господа, придет ваше время.

Тишина.

Три секунды, четыре… И вдруг кто-то зааплодировал. Это был профессор Глассманн. Потом хлопать начал второй, третий. Мужчины встали, и раздались аплодисменты в шестьдесят рук.

Лицо Фридриха не изменилось, но внутренне он ликовал. Это был его триумф.

Ночью Фридрих сидел на веранде, все еще опьяненный успехом. Некоторые из приехавших в Южную Африку гостей ночевали в его доме, но все уже легли спать. Фон Кайпен налил себе коньяк, выключил все лампы и, окруженный бархатной темнотой, удобно устроился в плетеном кресле.

Он был доволен собой — все шло отлично. Даже те события, которые на первый взгляд выглядели трагическими, с более дальней дистанции оказались счастливым стечением обстоятельств.

Итак, что можно занести в актив? Он освободился от Эвелины. С тех пор как она уехала, никто больше не действует ему на нервы своими постоянными вопросами. Ему не надо давать никаких дурацких объяснений, и он может воспитывать своего сына так, как считает необходимым. Он, конечно, ее найдет, но с этим можно подождать. Дальше. Франц. Да, жаль мальчика, но этого следовало ожидать. Природа в большинстве случаев заботится о том, чтобы выживали лишь здоровые и сильные люди. Среди зверей то же самое. У больного или тяжело раненного зверя нет шансов. Печально, но смерть Франца была предопределена. Она естественна, а кроме того, пожалуй, правильна для братства и для великой цели его Мага.

Проблему с Денгельманом он практически решил. Строптивого епископа можно устранить в любое время, и никто не задаст ему вопрос, почему.

Все хорошо.

Фридрих отпил глоток коньяка и смаковал послевкусие благородного напитка. Он откинулся назад и посмотрел из-под крыши веранды на небо, на котором в эту ночь можно было видеть совсем немного звезд.

Внезапно фон Кайпен напрягся. Откуда-то со стороны донесся тихий шум. Это чьи-то шаги. Человек идет по площадке, посыпанной песком. Маг встал и сузившимися глазами вгляделся в темноту. Контуры фигуры обрисовались яснее — это Курт Шоллер. Адвокат подошел ближе и поднял правую руку на уровень плеча. И тут Фридрих понял, что он держит пистолет.

На секунду Фридриху показалось, что это дурная шутка. Шоллер находился совсем близко. И тут, как по заказу, из-за тучи появилась луна. Ну теперь хоть что-то видно. Некоторое время они смотрели друг на друга, затем Фридрих поднял бровь и спокойно спросил:

— Собрался на ночь глядя поупражняться в стрельбе, Курт? Мне эта идея не нравится. Ты можешь разбудить моих гостей. Мне не хотелось бы портить хорошее настроение, которое было у всех после собрания.

Для того чтобы рассмотреть выражение лица Шоллера, было все-таки темновато, но у Фридриха сложилось впечатление, что адвокат совсем не понял его слова.

— Я не собираюсь упражняться в стрельбе, — в этом голосе Фридрих едва признал голос Курта Шоллера. Он звучал монотонно, безжизненно. Так же равнодушно адвокат добавил: — Я пришел убить тебя.

Фридрих оторопел. Что случилось с Шоллером? Что его сподвигло на это? Может быть, сегодняшнее собрание?

Нет, бессмыслица. Сегодня вечером не произошло ничего такого, что могло бы вызвать у его адвоката внезапное помрачение рассудка. Кроме того, Фридрих вспомнил, что Шоллер в последнее время на все вопросы дает ему лишь односложные ответы: «Да», «Нет», «Не знаю»… Он посчитал, что у Курта плохое настроение, и не придал этому значения. Но с какого момента… Внезапно ему стало жарко. Эвелина! Причиной этому должна быть Эвелина. Но почему?

Потому что она оставила его, Фридриха? Или… Или потому, что она бросила Курта? Вполне может быть. Шоллер хочет убить его потому, что по какой-то причине считает, что он виноват в том, что Эвелина бросила его, Шоллера. Если это так, это означает, что его жена и Шоллер…

Вспыхнувший в нем гнев тотчас уступил место облегчению, потому что теперь он знал, что было причиной поведения Шоллера. Знать противника — значит, победить.

— Может быть, присядем? — дружелюбно предложил фон Кайпен.

Не дожидаясь ответа, он медленно опустился на верхнюю ступеньку лестницы. Рука Шоллера следовала за его движениями так, что оружие постоянно оставалось направленным на голову Мага.

Адвокат стоял, не произнося ни слова.

Фридрих так же дружелюбно кивнул, показывая, что понял ситуацию, и сказал:

— Ты собрался застрелить меня, Курт. А ты подумал, что будет после этого? Во-первых, ты всех перебудишь. Ты помнишь, сколько сейчас людей в доме? Тебя сразу схватят, и ты в любом случае умрешь. Но, наверное, ты это понимаешь, и тебе это безразлично. Во-вторых, после моей смерти полковник Вольф вскроет письмо, которое я ему передал не так давно. Там мое завещание и мои последние инструкции ему и его отряду. В письме есть такое указание: если я внезапно умру неестественной смертью, они должны найти и убить Эвелину. И уверяю тебя, она очень ненадолго переживет меня. Ты этого хочешь?

Рука Шоллера дрогнула. Так, он попал в точку. Голос Фридриха стал насмешливым:

— Ты прекрасно знаешь, что ребята Вольфа отыщут ее даже на дне морском. Вижу, что это тебе уже не так безразлично.

— Ты никогда ее не найдешь, — наконец разомкнул уста Шоллер. — Ты виноват в смерти своего сына. Ты не человек, ты чудовище. И сейчас за все ответишь.

Фридрих бросил быстрый взгляд в сторону, а затем снова посмотрел на своего адвоката. Все-таки фон Кайпен нервничал — много ли времени нужно, чтобы нажать на курок… Шоллер сделал еще один шаг к нему и теперь находился так близко, что мог упереться дулом пистолета в лоб Мага. Фридрих даже на расстоянии почувствовал холод металла.

Не двигаясь, он сказал:

— У меня есть еще один вопрос. Ты тогда задушил Геральда фон Зетлера подушкой?

Шоллер растерянно ответил:

— Нет, я его вообще не трогал. Он умер сам, а я просто решил воспользоваться ситуацией.

Фридрих даже кивнуть не мог — шевелиться было нельзя, ведь любое движение могло вызвать у Шоллера реакцию, и кто знает, какой она будет?

— Я так и думал. Я и тогда сомневался в твоей удали, но тем не менее взял тебя на службу. Я хотел дать тебе шанс, хотя ты и обманул меня. Вспомни, в каком ты тогда был положении. Теперь ты решил отблагодарить меня — собрался застрелить, да еще обвиняешь в том, что я убил собственного сына.

Фридрих глубоко вздохнул и дальше говорил уже не насмешливо:

— Все, что ты думаешь, неправильно, Курт. Во-первых, я не виноват в смерти Франца. Это был несчастный случай. Во-вторых, я знаю, что у тебя была связь с моей женой. В-третьих, я знал с самого начала, что ты не убивал фон Зетлера. В-четвертых, и это, вероятно, твоя самая большая ошибка, я знаю, что ты не в состоянии убить двух человек. Меня и Эвелину. Пожалуйста, убеди меня в обратном. Нажми на курок и убей нас.

Фридрих ясно увидел, что рука Шоллера задрожала.

В первый раз с тех пор, как он помнил себя, фон Кайпен ощутил страх. Маг знал, что его аргументы достигли цели, но Шоллер стоял совсем рядом и продолжал целиться в него. Что бы ни привело человека в подобное состояние, он безусловно может совершить спонтанный поступок.

Шоллер прошипел:

— Да, ты прав. Как бы я ни желал твоей смерти, я не могу убить человека. Однако то, что ты сказал, меняет дело. Я сделаю кое-что другое. Сейчас я уберу оружие и немного отойду в сторону. Ты медленно встанешь и спустишься ко мне. Мне нужно тебя изолировать на некоторое время. Я должен быть уверен, что смогу уехать отсюда и никто не кинется за мной в погоню тут же. Считай до трех и вставай.

Шоллер повел пистолетом в сторону, и в ту же секунду прогремел выстрел. Фридрих бросился на пол и откатился в сторону.

«Он все-таки выстрелил в меня», — подумал фон Кайпен, падая, и тут же закричал, зовя на помощь.

В доме послышался быстро приближающийся топот. Мага подхватили чьи-то руки, и озабоченный голос спросил:

— Господин фон Кайпен? Все в порядке?

И только сейчас он понял, что с ним ничего не случилось. Маг смотрел на человека, который наклонился над ним. Большие встревоженные глаза. Это были глаза не Курта Шоллера, а одного из охранников. Рядом с ним стоял один из его солдат.

— Да, все в порядке. Спасибо, — ответил Маг и легко, пружинисто поднялся.

Перед ним, рядом с лестницей, ведущей на веранду, лежал Курт Шоллер. Второй охранник склонился над ним и взял руку, чтобы нащупать пульс.

— Холодный. Видно, самопроизвольный выстрел. Прямо в сердце, — деловито сообщил он Фридриху.

«Свинья, — подумал руководитель братства симонитов, не отрывая взгляда от мертвого адвоката. — Из-за этого неврастеника я испытал страх и чуть было не лишился жизни. Он мог загубить нам все дело. Такой день испортил! В доме полно людей. Э, да теперь уже все равно».

Маг протянул руку и сказал, не глядя на охранника:

— Пистолет!

Тот тут же вложил в руку Фридриха поднятое с земли оружие. Маг направил его на мертвеца.

— Ты свинья, — сказал он громко, а затем выпустил весь магазин в неподвижное тело.

12 октября 1979 года, Кимберли

Герман поставил на стол чашку и посмотрел в окно. Его мысли сейчас были в прошлом. Он мысленно видел брата, который умолял отца остановиться и дать ему отдохнуть. Эта картина очень часто всплывала перед его глазами, и сейчас он слышал голос Франца.

Герман был рад тому, что он сейчас один. Фридрих фон Кайпен редко спал по утрам дольше, чем до семи часов. Когда его сын около восьми спускался вниз, отца чаще всего уже не было дома. Когда им изредка доводилось завтракать вместе, дело часто заканчивалось ссорой. Она начиналась, как правило, с какой-нибудь мелочи, и именно Герман гневно реагировал на безобидные замечания отца.

Сегодня его воспоминания прервал Ганс. Он сказал, что отец хочет поговорить с ним и просит зайти в кабинет.

Герман ответил, чуть выждав паузу:

— Скажи, что сейчас приду. Допью кофе, немного прогуляюсь и приду.

— Нет, Герман, отец велел прийти немедленно.

Герман решил не обострять ситуацию. Немедленно так немедленно. Интересно, что это будет — новая винтовка или лошадь?

Фридрих фон Кайпен встал из-за письменного стола, когда сын вошел в его кабинет. Он протянул руку:

— Сын, мои самые лучшие пожелания к твоему двадцать первому дню рождения.

Они обменялись рукопожатием, и Фридрих похлопал Германа по плечу. Серьезное выражение лица Мага было не совсем уместно в этой ситуации, но такие вещи он не понимал. Герман огляделся, ожидая увидеть новую винтовку с оптическим прицелом, но в кабинете отца оружия не было.

«Итак, это все же лошадь», — подумал он.

Когда отец торжественно поздравил его, у него мелькнула мысль, что в этом году должно быть что-то особенное. Ведь он стал совершеннолетним. Лицо Фридриха фон Кайпена заставило его в этом усомниться.

— Герман, сегодня особенный день, — начал он торжественно. — Мы празднуем твой двадцать первый день рождения. Детство кончилось, ты вступаешь во взрослую жизнь. Я решил, что с сегодняшнего дня ты будешь целенаправленно готовиться к своей будущей работе в братстве. Тебе пора активнее входить в руководство. Я введу тебя в совет, и ты будешь принимать участие во всех его заседаниях. Люди должны к тебе привыкнуть и научиться воспринимать тебя как моего преемника. В честь твоего дня рождения и одновременно в знак того, чтобы ты понял, как серьезны мои намерения, я решил посвятить тебя в одну из самых больших тайн братства. Пойдем, Герман!

Маг двинулся к двери, сохраняя все то же торжественное выражение лица. Удивленный Герман последовал за отцом. Они прошли по коридору, миновали кухню и спустились в подвал.

Детьми они часто играли в пустых комнатах громадного дома и в своих фантазиях переживали самые необыкновенные приключения. Он и… Он и Франц.

Слова!

Герман попытался отогнать воспоминания, нахлынувшие на него второй раз за это утро. Ему удалось совладать со своими чувствами, и он смотрел на спину идущего впереди отца почти равнодушно.

Подвал был огромный. Они сделали несколько поворотов, и наконец Фридрих остановился у стены. Перед ним стояла большая этажерка, на которой коротали свой век старые пыльные вещи. Такая же пыльная лампочка освещала все это весьма умеренно. Кругом громоздились картонные коробки, а рядом с ними лежали деревянные предметы, назначения которых Герман не знал. Паук сплел здесь свою искусную сеть вплоть до края этажерки. Фридрих бросил на сына многозначительный взгляд, а затем сильно надавил на край этажерки. И вдруг эта древняя мебель отодвинулась и открыла узкий проход.

Потайная комната! Именно то, о чем они детьми всегда…

Отец протиснулся через узкий проход, и Герман последовал за ним.

Что бы он ни ожидал здесь увидеть, его ждало разочарование. Они стояли в крошечном помещении без окон. В середине комнаты виднелись контуры ящика. У противоположной стены Герман мог различить стол со стоявшей на нем лампой и деревянный стул. Вот и все.

Фридрих подошел к столу и включил лампу. Свет был холодный, мерцающий. Маг показал на ящик и сказал:

— Здесь находятся дневники симонитов. Их начал писать Герман фон Зетлер при основании братства, а сейчас их веду я. Так будет до дня нашей окончательной победы. Раз в месяц я прихожу сюда и записываю самые важные события, которые произошли за прошедшее время. Ты найдешь здесь, и больше нигде, расшифрованные имена всех членов братства и тех, кто нам так или иначе помогает, а также все самые важные сведения, касающиеся братства. Человек, владеющий этой информацией, имеет огромную власть. Ты должен понять это, потому что следующим писать дневники братства симонитов будешь ты, Герман. Надеюсь, ты осознаешь доверие, которое я тебе оказываю. Я оставлю тебя здесь одного ненадолго. Посмотри дневники и подумай о том, что я тебе сказал.

Фон Кайпен кивнул на ящик и пролез через узкую щель наверх.

Герман был потрясен.

Наконец! Наконец он узнает о братстве все. Он ощутил, как его захлестывает волна осознания своей значимости. Но… вместе с этим чувством в голове опять возникли слова и напомнили ему о том, каким действительно важным этот день был для него.

29 августа 1986 года, Рим

Маленький ресторанчик на виа Кресченцо часто посещали члены римской курии. Вот и сейчас большинство столов, накрытых скатертями в зелено-красную клетку, было занято священнослужителями.

Епископ Леонардо Корсетти и епископ Курт Штренцлер сидели в углу за столиком, который они занимали всегда и уже привыкли считать своим. Раз в месяц они встречались здесь, чтобы пообедать, и при предварительной договоренности хозяин ресторанчика оставлял это место за ними.

Корсетти и Штренцлер уже несколько лет работали в разных структурах, но с той памятной обоим беседы, еще в Баварии, у них сложились отношения, которые светские люди назвали бы приятельскими. Они чувствовали взаимную симпатию и дорожили своими встречами.

Леонардо Корсетти в сентябре 1974 года был назначен на новую должность в папском совете по поощрению единства христиан. Курт Штренцлер занял его место в конгрегации вероучения и получил посох и митру. В церковных кругах многие говорили, что епископ Штренцлер как будто создан для должности руководителя этой конгрегации. Кардинал де Ример, казалось, разделял эту точку зрения. Но ждать такого назначения предстояло долго, потому что де Ример был еще не стар и крепок здоровьем.

Курт Штренцлер принадлежал к маленькому кругу священнослужителей, которые практически не имели противников внутри курии. Он был отличным дипломатом, и его миролюбие вошло в поговорку. Его действия были целенаправленными, и он делал все, что считал нужным, но при этом епископу удавалось ни с кем не поссориться.

Они были знакомы давно и многое знали друг о друге, но над детством и юношеством Штренцлера все еще простирался покров, который епископ Корсетти не мог отодвинуть. Как-то раз во время прогулки по садам Ватикана он заговорил об этом. Отец Курт остановился, минуту помолчал, а потом сказал:

— Пути Господни неисповедимы, Леонардо. Я не пытаюсь понять, почему Всевышний повел меня с детства по пути, по которому я должен был идти. Этот путь в конце концов привел меня сюда. Все имеет свой смысл.

Он опустил глаза, и голос его стал тише:

— Я часто просил, чтобы Господь избавил меня от некоторых ран, которые я до сих пор ношу в своем сердце. Потом я осознал, какие страдания принял Иисус ради нас. Это наполнило меня глубоким смирением.

Отец Курт снова перевел взгляд на Корсетти.

— Боюсь, я еще не могу говорить с кем-либо о своем детстве, не жалуясь. Когда я найду в себе внутренние силы, я расскажу вам об этом.

Корсетти положил ему руку на плечо и кивнул. С тех пор об этом они не разговаривали. Но сегодня вечером Курт Штренцлер сам вернулся к запретной теме.

Они только что сделали заказ. Бутылка красного вина — они пили всегда одно и то же — уже стояла на столе, и официант наполнил их стаканы. Штренцлер отпил глоток, глубоко вздохнул и сказал:

— Наверное, пришло время рассказать вам кое-что о моем прошлом. Вы готовы меня выслушать?

Корсетти коротко кивнул, подбадривая отца Курта:

— Вы как-то сказали, что для этого требуются внутренние силы. Если вы полагаете, что Господь вас сподобил, его волей является то, что вы доверяетесь мне.

Епископ Штренцлер отпил еще один глоток, а затем снова поставил стакан на стол.

— Я родился в тысяча девятьсот тридцать пятом году в маленькой деревушке около Гамбурга. Мой отец с самого начала носил коричневую рубашку и был пламенным приверженцем фюрера. Будучи совсем молодым, он участвовал в провалившемся путче двадцать третьего года, а после этого продолжил работу в национал-социалистической партии и всегда был готов проводить ее идеологию в жизнь. После покушения на секретаря немецкой миссии Эрнста фон Рата восьмого ноября тысяча девятьсот тридцать восьмого года в Париже, тот, как вы, вероятно, знаете, день спустя скончался от ран. По этому поводу проходили многочисленные митинги наци. Геббельс использовал благоприятный момент и разжег своей речью настроение гауляйтеров[8]. Смысл его речи был в том, что взрывы народного гнева не инициированы партией, но партия не будет их предотвращать.

Гауляйтеры приняли это слегка закамуфлированное заявление к сведению. По всей Германии запылали синагоги, были разрушены тысячи предприятий, принадлежавших евреям, многие из них были убиты. Мой отец в ту ночь, которая в Гамбурге известна как «хрустальная ночь», находился в первых рядах нацистов. На следующее утро он водил меня по улицам и с гордостью показывал мне, что они сделали с «еврейской бандой».

Мне было три года, Леонардо. Я увидел людей, забитых до смерти и все еще лежавших в крови на улицах. Повсюду валялись осколки витрин, магазины были разграблены, все было опустошено. Потом…

Штренцлер на минуту запнулся, явно борясь с чувствами. Корсетти не сказал ни слова. Наконец, отец Курт заговорил дальше:

— Потом из развалин какого-то магазина выполз маленький мальчик. Он был приблизительно моего возраста, может быть лет четырех. Лицо у него было залито кровью. Увидев нас, он, плача, пошел к моему отцу, протягивая руки. Малыш просил помощи.

И снова силы покинули священника. Он несколько раз судорожно сглотнул. По щеке немецкого епископа текла слеза. Через несколько минут он продолжил:

— Отец подождал, пока мальчик подошел к нам. Затем он достал пистолет, приставил его к голове ребенка и нажал на курок. Я во всех подробностях видел, что сделала пуля. Леонардо, я хотел закричать, но не смог. Я хотел бежать прочь, но ноги не слушались меня. А отец… Мой отец, смеясь, посмотрел на меня и сказал: «Он на меня напал, этот еврейский выродок, ты ведь это видел, сын, не правда ли?»

Четырехлетний ребенок напал на моего отца так, что тому ничего не оставалось делать, кроме как убить его. При этом он смеялся, Леонардо. Мой отец при этом смеялся. Он просто оставил мальчика валяться на улице, а меня потащил дальше. Мы продолжили осмотр.

— О господи! — вырвалось у Корсетти.

— С этого момента я больше не мог выносить прикосновения отца. Когда он оказывался рядом, у меня начинались спазмы в животе, и меня несколько раз даже тошнило, когда он пытался до меня дотронуться. Отец подумал и понял, после чего это случилось со мной. Он начал меня избивать. Он называл меня другом евреев и бил. Он угрожал, что я окончу концентрационным лагерем, если встану на сторону евреев. Я не знаю, сколько ребер он мне переломал, но с тех пор не было ни одного дня, чтобы я не чувствовал боли.

— А ваша мать?

— У матери оказался знакомый, который жил в Южной Африке. У его семьи там был бизнес, связанный с добычей и торговлей необработанными алмазами. Этот человек незадолго до начала войны, в августе тридцать девятого года, приехал в Германию и посетил нас. Позже я узнал, что мать рассказала ему о том, что происходит в нашей семье, и попросила помочь. Незадолго до того, как ему подошло время уезжать, она передала этому человеку сумку с моими вещами. Мне мама объяснила, что хочет, чтобы я уехал из дома. Я не должен задавать никаких вопросов. Нужно делать то, что она сказала. Через пару дней она меня догонит. Я ушел с ее знакомым. На следующий день мы сели в Гамбурге на корабль, отправлявшийся в Южную Африку. С тех пор я никогда не видел мать и ничего не слышал о ней.

Корсетти подождал, чтобы увериться в том, что Штренцлер больше ничего не скажет, а потом тихо проговорил:

— Я понимаю, как тяжело вам было это рассказывать. Тот человек, с которым вы уехали, хорошо с вами обращался?

Епископ Штренцлер кивнул.

— Да. Он обращался со мной хорошо. Он был верующим человеком.

— Это был священник?

— Нет, он не являлся служителем церкви, но жил строго по слову Божию и воспитал меня в христианском духе.

— Где точно…

Штренцлер отмахнулся.

— Нет, пожалуйста, поймите, сейчас я не могу ни о чем говорить. Я и так рассказал намного больше того, чем намеревался. Я чувствую, что беседа с вами идет мне на пользу. Она очищает, как исповедь, и я знаю, что доверился вам по воле Божией.

Леонардо Корсетти понимающе кивнул. Эта страшная история произвела на него, взрослого человека, огромное впечатление. Как же она должна была повлиять на Курта Штренцлера…

— Леонардо, скоро вы все узнаете.

«Скоро» наступило через четыре недели.

4 сентября 1986 года, Ардеа

Дом на Аква Солфо принадлежал богатому римскому бизнесмену. Здесь, в сорока километрах от столицы, он уединялся, когда хотел отдохнуть от суеты и дел большого города. Сюда время от времени наведывались еще несколько человек. Они были всегда скромно одеты, но приезжали на шикарных машинах. Сначала мужчин было четверо, потом стало больше. В последние несколько раз собирались тринадцать человек. Соседям было ясно, что хозяин время от времени приглашает к себе друзей из города. Вероятно, это были его партнеры по бизнесу, с которыми он обсуждал контракты в непринужденной обстановке. А может быть, это просто собирались господа, которые весь вечер играли в карты и отпускали шутки о женщинах. Словом, ничего примечательного.

Встречи протекали практически незаметно и лишь изредка, если один из гостей оставался на улице чуть дольше, соседи здоровались с ним, а он дружелюбно приветствовал их в ответ. Бросались в глаза шляпы, которые мужчины сильно надвигали на лоб, так, что лицо практически невозможно было рассмотреть. Вероятно, это была причуда какого-нибудь модного мужского клуба.

Ох уж эти богатые горожане…

Тринадцать человек сидели в удобных креслах и на мягких стульях в большой комнате. Свои обязанности хозяина дома римский бизнесмен выполнил, время от времени заглядывая сюда, чтобы удостовериться, что напитков и закусок достаточно. В разговоре он участия не принимал.

Один из присутствующих подвел итоги собрания. Все внимательно слушали его.

— Дело идет, как задумано. С1 во всем оказался прав. Мой доклад уже должен быть у него, и я уверен, что он доволен развитием событий. Довожу до вашего сведения, господа, что на следующей встрече, в октябре, нас будет семнадцать. Проект вступает в следующую фазу.

11 сентября 1986 года, Ватикан

Как почти каждую неделю после мессы на немецком языке, которую кардинал Фабер служил в маленькой капелле Кампо Санта, они задержались, чтобы поговорить. Они знали друг друга давно, и хотя их беседы были просто обменом мыслями, иногда разговоры длились больше часа и могли затрагивать целый круг вопросов.

Епископ Денгельман познакомился с немецким священником вскоре после его приезда в Рим. Очень скоро Юрген узнал о некоторых привычках Курта Штренцлера. Одной из них, выгодных для намерений Денгельмана, было регулярное посещение еженедельной ранней мессы в Кампо Санта.

Так как его преосвященство епископ Денгельман регулярно принимал участие в этой службе, получилось, что через несколько недель они, как бы случайно, покидая часовню, перекинулись ничего не значащими фразами. Потом увлеклись беседой и через полчаса заверили друг друга, что продолжат интересный разговор при первой же возможности. Денгельману показалось, что новому младшему секретарю конгрегации вероучения льстит то, что он может обменяться мнениями с епископом.

В тот же день он сообщил Гвидо о своем новом контакте и потребовал, чтобы информацию немедленно передали С1.

Фридрих фон Кайпен ответил быстро и дал знать, что очень доволен, потому что они наконец имеют источник информации в конгрегации вероучения и знают о том, чем там озабочены. Контакт нужно развивать и регулярно встречаться с этим Штренцлером. Важно получить от него как можно больше полезных для братства сведений, но тем не менее Юргену нужно быть предельно осторожным.

Казалось, Маг забыл об эмоциональном взрыве Юргена, свидетелем которого был Ганс.

Вскоре до Денгельмана дошли слухи о том, что у епископа Штренцлера имеются виды на отличную карьеру. Юрген был чрезвычайно всем этим доволен и задавал себе только один вопрос: то ли ему действительно повезло, то ли у него такой тонкий нюх на верное развитие событий? При этом мысль, что успехи Штренцлера в Ватикане несравнимо лучше и добивается он всего быстрее, чем сам Денгельман, даже не пришла ему в голову.

Священники обменялись несколькими словами, а потом отправились на прогулку по садам. Штренцлер и Денгельман откровенно беседовали о своей ежедневной работе, ведь в конце концов они оба были епископами римской курии.

На следующее утро Фридрих фон Кайпен получил подробный отчет об этом разговоре. С1 был чрезвычайно доволен.

Днем позже в Кимберли пришел следующий отчет — из Рима. Фридрих, не читая, отложил его в сторону.

Он уже знал, о чем там пойдет речь.

26 сентября 1986 года, Рим

Корсетти и Штренцлер сидели в «своем» кафе за «своим» столиком. Отец Курт счел возможным вернуться к разговору о своем детстве. Вот что он рассказал.

У знакомого его матери был маленький сын, погодок Курта, и они скоро стали братьями. Новые впечатления, вероятно, изгладили из памяти малыша мысли о родителях и помогли ему справиться с тоской по матери, но он постоянно вспоминал отца. Воспоминания эти приходили, когда Курт видел свою руку. На левом предплечье у него был большой шрам. Отец в приступе ярости однажды схватил кочергу, стоящую у камина, и ударил мальчика. Острие глубоко вонзилось в руку Курта, и на ней осталась глубокая рана. Конечно, со временем она зарубцевалась, но шрам все равно огромный.

Штренцлер прервал рассказ и поднял рукав своей сутаны.

Корсетти увидел шрам, который и сегодня производил устрашающее впечатление, и отец Курт продолжил свою исповедь.

Знакомый его матери, его звали Герман и он был ревностный католик, воспитывал обоих мальчиков строго.

Курт рано услышал призыв Господа. Всевышний сказал ему, что он должен посвятить себя церкви. Достигнув соответствующего возраста, он вернулся в Германию и принялся за изучение теологии. Родителей никогда больше не видел, но не забыл их. Он часто думал о любви своей матери, которая была такой большой, что она отказалась от сына, чтобы защитить его. И часто вспоминал о том, как бил его отец.

Герман умер от рака. Его сын Фридрих сейчас руководит семейным предприятием. Они поддерживают постоянную связь.

Некоторое время епископы сидели молча. Оба понимали, насколько ближе друг другу они сегодня стали.

Корсетти узнал, что у Штренцлера есть названый брат. Когда-нибудь, так заверил отец Курт, они вместе поедут в Южную Африку и Леонардо познакомится с Фридрихом.

Это обещание он выполнил через двенадцать с половиной лет.

17 февраля 1999 года, Кимберли

Фридрих фон Кайпен шел по выложенной декоративной плиткой дорожке к площадке перед домом, уже давно заасфальтированной. Он подумал о том, как все изменилось в поместье за двадцать лет. Дом для персонала снесли, бывший актовый зал уже давно стал помещением для склада. Комплекс, частью которого был старый интернат, он продал. Группа полковника Вольфа распущена, в услугах ее бойцов не было необходимости. Людям щедро заплатили, и они уехали довольные. Вероятно, растеклись по всему миру и продали свои своеобразные таланты тем, кто хочет или должен вести войну.

Фон Кайпен покачал головой и остановился. В последнее время его мучили боли в спине. Да, он постарел, и силы уже не те. Но ум его так же быстр и точен, как сорок лет назад. Боль можно потерпеть. До тех пор, пока он сможет двигаться…

Фридрих подумал о Джоссе. Он часто вспоминал свою первую собаку. Второму щенку он дал то же самое имя, что и его предшественнику — любимому другу, которого убила Эвелина. Как и многое из того, что приходило ему в голову, идея оказалась гениальной. Когда он думал о Джоссе, это были мысли не об одной собаке, а об обеих.

Второй Джосс умер несколько лет назад от старости. В последний год своей жизни он едва мог ходить — эта собака прожила очень долгую жизнь. По морщинистому лицу Фридриха скользнула улыбка.

Он отогнал от себя мысли о прошлом и сконцентрировался на встрече, которая должна была сегодня состояться.

Курт Штренцлер оказался неоценимым человеком. Фон Кайпен еще раз поблагодарил судьбу за то, что очень давно — вскоре после того, как его завербовал бывший однокашник Фридриха, Курт настоял на том, чтобы лично поговорить с Магом.

Разговор, произошедший тогда, напомнил Фридриху о его беседе с Германом фон Зетлером, ставшей решающей. Он и Штренцлер были ровесники, но как тогда Герман в нем, он очень быстро распознал у этого человека чрезвычайно острый ум и способность соединять его с эмоциями, если это нужно для его целей.

Курт Штренцлер был с самого начала козырной картой Фридриха. Фон Кайпен всегда знал, что Денгельман не сможет добраться до верхов курии. Ему для этого не хватало того, что нынешнее поколение называет харизмой. И точно так же он с самого начала был уверен в том, что это удастся Штренцлеру, если обстоятельства, хотя бы наполовину, будут ему благоприятствовать.

Ну что же… Спасибо судьбе и за это — обстоятельства были более чем благоприятными. Штренцлер уже стал кардиналом. Он руководит конгрегацией вероучения и очень близок к нынешнему папе. После того, как Климент Шестнадцатый, постоянно болевший после своего избрания, в 1991 году умер, новым главой Римско-католической церкви был избран кардинал де Ример. Он стал папой Пием Тринадцатым. Узнав эту новость, Фридрих фон Кайпен понял, что братство симонитов приближается к своей цели.

Сейчас в подчинении Штренцлера, в той его жизни, которая принадлежала братству, было пятьдесят человек. Многие из них занимали высокие посты внутри курии. Он регулярно встречался с ними в одном доме неподалеку от Рима.

То, что казалось большинству невозможным, удалось сделать ему — Фридриху фон Кайпену, Магу, другу собак. В римскую курию не просто попали, заняли там многие ключевые позиции…

Шум мотора приближающегося автомобиля вывел Фридриха из задумчивости. Прибыла его козырная карта и привезла с собой одного из самых влиятельных людей Ватикана. Ситуация, право слово, комическая. Именно тот человек, который, как считалось, в свое время заставил сложить оружие всех жаждущих реформ, прибыл с трехдневным дружеским визитом к Магу симонитов.

С1 понадобилось взять себя в руки, чтобы не расхохотаться, когда он увидел епископа Корсетти. Мужчины дружелюбно приветствовали друг друга, и Фридрих повел двух князей церкви по ступенькам на веранду.

Они уселись в удобные мягкие кресла. В тот же момент, когда они сели, красивая темнокожая девушка принесла им на деревянном подносе освежающие напитки. Высокие стаканы снаружи запотели. На служанку, когда она ставила напитки на стол, внимательно смотрели Корсетти и Фридрих. Епископ подумал, что молодая женщина, должно быть, стояла у окна, ожидая их прибытия. Фридрих подумал о приближающейся ночи и об упругой груди своей наложницы. Он должным образом отметит триумф этого дня.

Служанка ушла, и епископ Корсетти улыбнулся хозяину.

— Господин фон Кайпен, я очень рад, что наконец смог познакомиться с вами. Кардинал Штренцлер так много рассказывал мне о своем названом брате, что мне кажется, мы уже давно и хорошо с вами знакомы.

Фридрих улыбнулся в ответ.

— Дорогой епископ, для меня большая честь принимать у себя таких влиятельных представителей римской курии. Мой отец был глубоко верующим человеком и воспитал нас с Куртом в традициях католической церкви. К своему стыду должен признать, что сейчас не очень часто посещаю службу. Спина, знаете ли… Но моя жизнь направлена на то, чтобы быть угодным Богу.

Он кивнул на Штренцлера.

— Что другое мне остается делать, имея такого члена семьи?

Все трое рассмеялись. Они хорошо понимали друг друга, и Штренцлер, державшийся до этого несколько сдержанно, постепенно становился более раскованным.

Во время ужина епископ Корсетти познакомился с сыном Фридриха фон Кайпена. Сорока одного года, очень спортивный, он, тем не менее, казался полной противоположностью отца. С первого мгновения у Корсетти появилось чувство, что Герман предельно концентрируется на внутренних переживаниях. Его лицо отражало нечто, что епископ не мог бы назвать одним словом. Это была смесь меланхолии и суровости. Герман фон Кайпен был благожелателен, но в его глазах можно было прочитать четкое предупреждение о том, что не следует пытаться подойти к нему ближе. Корсетти предположил, что этот человек однажды был очень сильно душевно ранен. Может быть, женщина? Он решил подождать случая, чтобы побеседовать с Германом.

Во время ужина Фридрих рассказывал забавные истории из своей юности. Многие из них происходили на самом деле, только не с ним и не со Штренцлером. Их С1 слышал от своих бывших однокашников.

Потом все они еще около часа провели на веранде за стаканом хорошего вина, а затем епископ Корсетти пожелал всем спокойной ночи и удалился в свою комнату. Путешествие и впечатления дня утомили его.

Кардинал Штренцлер сказал, что тоже скоро отправится в постель, только еще немножко поболтает с Фридрихом. Ведь они так долго не видели друг друга. Они разговаривали еще минут десять о том о сем, а после этого перешли в кабинет Фридриха. Им нужно было исключить любую случайность. Вдруг Корсетти встанет за чем-либо и услышит их разговор…..

Фридрих налил гостю коньяк, и они опустились в кожаные кресла. То, в которое сел фон Кайпен, имело на ручке царапины — следы когтей.

Со временем вся мебель в доме была обновлена, и только одно это кресло, которое напоминало ему о борьбе его смертельно раненной собаки, Фридрих не убрал. Он поднял бокал.

— Курт, твое здоровье! Ты фантастический человек!

Штренцлер посмотрел на коричневую жидкость в своем бокале и улыбнулся.

— Какое точное обозначение кардинала курии. Оно мне очень подходит. Но и ты не менее фантастический человек, Фридрих. Ты с самого начала был прав. Тот, кто дипломатичнее всех, продвигается в Риме дальше всех. Твоя идея, что я, как священник, мучаюсь угрызениями совести и выдаю конгрегации реформаторов, была гениальной.

Фон Кайпен кивнул.

— Да, идея была удачная. Но теперь другие обстоятельства. Курт, больше медлить нельзя. Ждать смерти де Римера не имеет смысла. Он еще не так стар и может лет десять, а то и дольше занимать свой пост. Такого времени у меня больше нет. У нас обоих его нет. Я предполагаю, ты не отказался бы занять место святого отца?

Перед тем как ответить, Штренцлер долго думал.

— Наверное, ты прав, и я никоим образом не претендую на то, чтобы узнать твои планы, но полагаю, что в данный момент радикальные перемены слишком рискованны. Многие кардиналы хорошо настроены по отношению ко мне, но сомневаюсь, что этого хватит для того, чтобы они приняли решение, о котором мы сейчас говорим. А у нас есть только один этот шанс.

Фридрих слушал очень серьезно.

— Хорошо, Курт. Подождем еще немного. Ты всегда знал, что делаешь. Не разочаруй меня после всех этих лет.

Штренцлер покачал головой и сказал:

— Я этого не сделаю, Фридрих.

Его взгляд снова скользнул на коньяк в бокале.

Скоро! Скоро цель его жизни будет достигнута. Слова фон Кайпена означают, что нужно все подготовить. Все тщательно спланировать и все учесть. Наконец!

Следующий день они провели за долгими разговорами о церкви и ее месте в современном мире. Несколько раз во время этой беседы Корсетти удивлялся Фридриху фон Кайпену. Человек он, судя по всему, глубоко верующий, однако епископу слышался некий полутон, заставляющий сомневаться в том, что здешние нравы и картины далеки от идиллических.

Так, за завтраком они беседовали о всемирных организациях помощи церкви. Епископ Корсетти посетовал, что финансировать проекты становится все труднее. Готовность людей жертвовать свои деньги нуждающимся уменьшается.

Фон Кайпен слушал, а затем покачал головой:

— Дорогой епископ, извините, что прерываю ваши интересные размышления, но эта тема меня занимает в другом аспекте. Должен признать, что у меня тоже возникли кое-какие казусы. При всей моей скромности, могу сказать, что я человек небедный. Мне не составило бы труда регулярно жертвовать определенные суммы. Однако, когда я вижу отчеты о том, на что идут такие пожертвования, то прихожу к заключению, что деньги мне лучше оставить при себе.

Я уроженец Южной Африки и знаю менталитет здешних жителей. Они наполовину цивилизованы, но страна стоит на своих ногах. А бросим взгляд на наше ближайшее окружение — Ботсвана, Намибия, Ангола…

Жизнь в самой примитивной форме. Дети природы. Это невероятно часто используемое словосочетание. С понятием «дети природы» цивилизованный человек соединяет все то, что для него потеряно. Жизнь в согласии с природой, девственными лесами, свежим воздухом, животными… Все это чепуха.

Действительная близость к природе состоит в другом. Эти люди живут, как жили наши предки тысячи лет назад. Они следуют лишь своим инстинктам.

Эти инстинкты говорят им, что нет никакой необходимости напрягаться и самим заботиться о своем содержании. Потому что, если человек привык лениться, для него само собой разумеется, что деньги тех, кто работает, не покладая рук, со всех частей света притекут сюда и дадут ему возможность прожить. Пожалуйста, поймите меня правильно. Я за то, чтобы помогать этим людям, но помощь должна быть эффективнее. Почему церковь не возьмет дело в свои руки и не позаботится о том, чтобы эти страны действительно стали цивилизованными? Я имею в виду не строительство какого-нибудь водопровода, нет, я говорю о политической цивилизации, которая заставит эти народы работать и самим заботиться о своем содержании. Церковь имеет власть повлиять на правительство этих стран и заставить провести реформы, угодные ей. И Господу, конечно. Я прав, или моя точка зрения неверна?

Епископ Корсетти явно был смущен. Он ответил не сразу.

— Господин фон Кайпен, я сомневаюсь, что церковь действительно имеет ту власть, о которой вы говорите, но точно знаю, что она никогда не будет принуждать к чему-то правительство, народ или одного-единственного человека. Политическая цивилизация, как вы ее понимаете, означает смешение государства и религии, а это не соответствует ни духу церкви, ни воле Божией. Мы хотели бы помочь людям, а не принуждать их к чему-либо. Что касается ваших слов о примитивных народах, я очень сомневаюсь в том, что где-либо мать спокойно смотрит на то, как голодает ее ребенок, потому что ее инстинкт говорит ей, что нужно ничего не предпринимать, а просто ждать благодетелей.

До того как Фридрих смог ответить, вмешался кардинал Штренцлер:

— Я думаю, мой брат не это имел в виду. Я знаю его как никто другой и верю, что он готов помочь, если это необходимо. Может быть, мы просто сменим тему до того, как перестанем понимать друг друга?

Фон Кайпен улыбнулся.

— Да, Курт, ты, конечно, прав.

Затем он обратился к епископу:

— Извините, пожалуйста. Все, что вы говорили, верно. В юности у меня был плохой опыт общения с людьми, о которых я сейчас говорил, и это приводит к лому, что иногда я бываю немного несправедлив. Давайте сменим тему.

Корсетти кивнул и улыбнулся в ответ.

Пока кардинал Штренцлер и Фридрих фон Кайпен обменивались незначительными новостями, он думал. Сначала о том, не стоит ли при случае поговорить с кардиналом Штренцлером, потом о том, что лучше не надо. Курт слишком близок к фон Кайпену, и он не хочет его обидеть, если скажет что-нибудь нелицеприятное о его названом брате.

После завтрака Штренцлер воспользовался моментом, когда епископа не было в комнате, и сказал руководителю братства симонитов:

— Это было очень опасно, Фридрих. Чего ты хотел этим добиться? Решил перетянуть его на нашу сторону? Корсетти рассердился, а он практически никогда не сердится.

Фон Кайпен отмахнулся.

— Ну не удержался! Этот мнимый святой меня просто с ума сводит. Забудем.

Курт Штренцлер кивнул.

Но держать себя в руках Магу было неимоверно трудно. Во второй половине дня Фридрих чуть было не совершил еще одну, на этот раз более значительную ошибку. Священники собрались погулять по поместью. Фон Кайпен, несмотря на сильные боли в спине, настоял на том, чтобы сопровождать их. Когда они вышли из дома, Корсетти с интересом посмотрел на здание, где раньше располагался актовый зал.

— Если приделать к этому зданию башню, можно было бы превратить его в церковь, — пошутил он. — Что здесь находится?

Фридрих скользнул взглядом по фасаду и объяснил:

— Когда-то тут размещалась часть персонала. Мой отец нанимал сезонных рабочих, и здесь для них устраивали большую спальню.

Корсетти спросил себя, для чего алмазодобытчику нужны были сезонные рабочие, но вслух вопрос не повторил. Здание, тем не менее, его заинтересовало.

— Не сочтете ли вы чересчур бесцеремонным, если я попрошу вас позволить мне заглянуть внутрь? Снаружи этот дом кажется очень большим, и мне интересно посмотреть, как он выглядит внутри.

Фридрих быстро соображал. В актовом зале нет ничего криминального, только инструменты, машины и инвентарь, который больше не использовали или использовали крайне редко.

— Конечно, вы можете все осмотреть. Думаю, что у меня даже ключи с собой.

Фон Кайпен покопался в карманах и вытащил связку ключей. Он показал ее епископу.

— Вот они. Пойдемте, я открою.

Фридрих пошел впереди обоих священнослужителей к входу и вставил ключ в замок.

Когда дверь с легким скрипом отворилась, его глаза несколько секунд привыкали к сумраку внутри помещения. Потом он внезапно дернулся, и у него перехватило дыхание. Как он мог об этом забыть! Наискосок от него висел на стене огромный знак симонитов. Он повернулся и снова закрыл дверь. Епископ Корсетти, который прямо за ним хотел пройти в актовый зал, испуганно отшатнулся и вопросительно посмотрел на Фридриха.

— Извините, пожалуйста, епископ, и ты, Курт, прости, но то, что я только что увидел, я не смогу показать вам. Там такой беспорядок и такая грязь, что мне не хотелось бы пугать гостей.

Корсетти неуверенно улыбнулся.

— Ничего страшного. Я хотел только взглянуть.

— Нет, нет, я не могу этого позволить. Это противоречит моим убеждениям в том, что гостям нужно показывать только самое лучшее.

Корсетти нашел поведение фон Кайпена крайне странным, но подчинился желанию хозяина дома и в задумчивости отвернулся.

Фридрих обругал себя дураком. Что с ним случилось? Возраст, который принес склероз? Раньше он никогда не допускал подобных ошибок.

Возможность побеседовать с младшим фон Кайпеном епископу Корсетти так и не представилась.

Отец дал Герману какое-то поручение, и того весь день не было дома. Было очень похоже на то, что Фридрих фон Кайпен старается держать сына в отдалении от гостей.

Хотя кардинал Штренцлер является названым братом Фридриха фон Кайпена, вырос с ним вместе и, судя по всему, очень любит его, Леонардо Корсетти пришел к выводу, что они очень разные люди.

Утром в день их отъезда Герман был дома; но Курт Штренцлер хотел сам побеседовать с племянником. Корсетти проявил понимание.

Курт и Герман ушли на прогулку. Когда они через час вернулись, молодой фон Кайпен выглядел очень смущенным. Он коротко простился с обоими священнослужителями и отцом и куда-то уехал на машине.

Епископ Корсетти пошел в свою комнату упаковывать чемодан, а Фридрих потянул Штренцлера в свой кабинет.

— О чем ты говорил с Германом? Он был просто сам не свой.

Штренцлер кивнул и сказал:

— Ты уже несколько раз говорил, что у тебя есть чувство, будто Герман не от всего сердца служит нашему делу. Наступает кульминация, и важно, чтобы каждый делал то, что ему надлежит делать. Я подумал, что, может быть, сумею найти к нему подход лучше, чем ты. Я говорил с ним строго, напомнил, что он твой будущий преемник, и дал ему понять, какая ответственность лежит на нем в этом качестве.

Фридрих довольно похлопал Штренцлера по плечу.

— Это-то я в тебе и ценю, Курт. Ты выполняешь все мои указания, но делаешь это не слепо, а размышляешь. Спасибо тебе!

29 дней до конца

Поздно вечером раздался звонок по мобильному телефону, который кардинал Штренцлер получил от братства, чтобы поддерживать оперативную связь. Он уже засыпал и взял трубку не сразу. Указание Фридриха было кратким и ясным.

— Курт, время пришло.

Больше ничего.

Штренцлер отключил телефон, положил его на столик рядом с кроватью и глубоко вздохнул. Он знал, что развязка близка, и все же его сердце застучало сильнее.

На кону стояло все, а в уравнении, которое он решал, оставалось еще слишком много неизвестных. Ближайшие несколько дней покажут, чего стоила вся его жизнь.

Кардинал понял, что заснуть не сможет, но все-таки лег и мысленно еще раз просчитал действия, которые он должен был предпринять.

28 дней до конца

Получить в такой короткий срок аудиенцию у святого отца было невозможно, и Штренцлеру удалось это только благодаря тому, что он был очень близок к папе. Через своего секретаря Пий Тринадцатый сообщил, что примет его после обеда.

Кардинал Штренцлер сел напротив главы Римско-католической церкви и начал трудный разговор с необычной просьбы.

— Ваше святейшество, нет ли возможности, чтобы мы могли побеседовать в неофициальном помещении?

Пий Тринадцатый взглянул на него с удивлением.

— Но, кардинал, что вы имеете против разговора в моем кабинете?

— То, что я хочу вам рассказать, чрезвычайно важно. Я должен быть абсолютно уверен в том, что у меня не будет никакого другого слушателя, кроме Иисуса и того, кто представляет его на земле. Мне известно, что это помещение регулярно проверяют, чтобы выявить технические новинки всякого рода, если они здесь есть, но тем не менее я хочу исключить даже малейший риск. Если то, что я должен вам сказать, дойдет до чужих ушей, церкви грозит катастрофа.

Во взгляде Пия Тринадцатого удивление сменил интерес. Он кивнул и встал со своего кресла.

— Идите за мной, кардинал Штренцлер.

Они вышли из кабинета и пошли по коридорам папских апартаментов. Очень скоро папа и его конфидент оказались в маленькой комнате, в которой вообще не было никакой мебели. В противоположной стене была еще одна дверь — массивная, дубовая. Папа открыл ее ключом, который достал из кармана сутаны. За ней находилась небольшая часовня.

— Это мой личный приют, кардинал. Об этой часовне знают всего несколько человек, а ключ есть лишь у меня. Я прихожу сюда, когда меня занимают дела, в которых помочь может только Господь. Пожалуйста, входите.

Папа включил свет, и Штренцлер огляделся. На стене висело большое распятие. В двух метрах от него стояла узкая деревянная скамья. Стены на левой и на правой стороне были украшены несколькими картинами, изображавшими вехи из жизни Христа. Это было не то место, в котором кардинал Штренцлер мог бы почувствовать себя удобно.

Папа подошел к распятию и опустился на колени. Сложив руки, он произнес короткую молитву, затем сел на скамью и требовательно посмотрел на кардинала.

Штренцлер тоже помолился и сел рядом с понтификом.

— Ну, кардинал, рассказывайте. Единственный свидетель здесь, как и всюду, наш Господь.

Штренцлер молчал. Всю прошедшую ночь он продумывал этот разговор и его возможные последствия. В конце концов, было неважно, с каких слов он начнет. То, что он намеревался сказать Пию Тринадцатому, было поистине чудовищным. Ни один папа нового времени никогда не слышал ничего подобного.

— Святой отец, наступил момент, которого я боялся несколько десятилетий, но которого и ждал. Это длинная история, и тем не менее я не могу пропустить ни одной подробности. Я не преувеличиваю, говоря, что это важно для самого существования католической церкви.

Человек в белой сутане с интересом посмотрел ему в глаза и спокойно сказал:

— Господь пожелал, чтобы вы нашли путь в Ватикан. Он так расположил дороги нашей жизни, что мы встретились. Иисус привел вас сегодня ко мне. Я слушаю.

Кардинал Штренцлер глубоко вздохнул.

— Ваше святейшество, во все структуры католической церкви, даже в римскую курию, проникли члены тайной организации — братства симонитов, которое почти пятьдесят лет назад поставило себе цель получить власть над церковью. Я высокопоставленный член этого братства, и вчера вечером я получил приказ убить святого отца.

Слова были сказаны! Кардинал Курт Штренцлер пережил одно из редких мгновений, когда на лице Пия Тринадцатого появилось простое человеческое чувство — ошеломление.

Несколько секунд они сидели неподвижно и молча смотрели друг на друга. Потом папа медленно опустил голову и сложил руки. Штренцлер ждал. Прошла минута, другая. Пий Тринадцатый снова поднял глаза на своего собеседника. В них была безмерная усталость.

— Кардинал, я знаю вас давно. Я не думаю, что вы человек, склонный к фантазиям. Должен признать, что не понимаю того, что вы мне сейчас сказали. Поэтому прошу вас рассказать мне всю вашу длинную историю.

Он откинулся на спинку деревянной скамьи и закрыл глаза. Штренцлер начал говорить.

Как когда-то в римском кафе, он вспоминал о том, что пережил в трехлетием возрасте, о том, что последовало дальше и о жертве своей матери, которая отдала сына, по сути, чужому человеку, чтобы ее ребенок был в безопасности. С этого места рассказ отличался от фальшивой версии, которую Штренцлер рассказал епископу Корсетти.

Знакомый его матери жил не в Южной Африке, а на юге Германии. Его звали Герхард Гёрлих, и он действительно был богобоязненным человеком.

Кардинал сказал и об этом:

— Епископу Корсетти я поведал неточную версию своей биографии, ваше святейшество, но, к сожалению, у меня не было другого выхода, потому что глава братства потребовал познакомить его с епископом. Я не мог противоречить ему, чтобы не возбудить у него подозрения.

Затем он продолжил:

— Ваше святейшество, я ненавидел отца за то, что он сделал. Это ненависть долгие годы была направлена исключительно на него. Только когда я стал подрастать, мое чувство изменилось. В какой-то момент я понял, что отец был всего-навсего марионеткой. Настоящими преступниками являлись другие. Они беспрерывно разжигали ненависть и ослепляли людей еретической символикой и болтовней о расе повелителей и недочеловеках. Они проповедовали расовую ненависть. Я поклялся, что буду бороться с ними. Я сделал это целью своей жизни. Потом, когда я был еще молодым священником, со мной как-то завел разговор другой священнослужитель. Он спросил меня, доволен ли я церковью в том виде, в котором она существует. Я сделал вид, что меня это интересует, и он продолжил беседу. В ее ходе выяснилось, что внутри католической церкви есть, так сказать, группировка, выступающая за реформы.

Он говорил мне о праве женщины самой решать, рожать ей ребенка или не рожать, о праве католических священников жениться или не жениться и многое другое. Я понял, что должен довести все это до сведения моего епископа. Затем этот молодой человек сказал нечто, что меня насторожило. Вот его слова: «Задача церкви не в том, чтобы помогать чернокожим в Африке, которые ничего не делают — только плодятся, а потом лежат в тени и ждут, когда священник принесет им деньги, пожертвованные храму».

Я очень удивился, услышав это из уст священника, и спросил его, что точно делают его единомышленники и каковы их цели. Он не стал объяснять и пригласил меня на встречу. Там я узнал несколько больше о представлениях этих людей, но никакой речи о братстве еще не было. Несмотря на бестактность, с которой со мной заговорили, они вели себя очень осторожно. Прошло полгода, прежде чем я в первый раз услышал о братстве симонитов.

Я пожелал стать членом этой организации. Прошел еще целый год, прежде чем мне удалось лично встретиться с главой братства симонитов, Магом, Фридрихом фон Кайпеном. Мне сразу бросилось в глаза, что он очень умен, но стоит на грани помешательства. После этого разговора я понял, какова моя миссия. Братство симонитов олицетворяло собой все то, что до глубины души было мне противно, и представляло реальную угрозу церкви.

Папа снова открыл глаза и приподнял руку.

— Я хорошо помню о реформистах, как мы их называли между собой. И помню, что вы по мере своих сил помогали нам выявить всех этих людей. Почему же вы тогда не рассказали нам о братстве? Это было вашим христианским долгом.

Осознавая свою вину, кардинал Штренцлер опустил глаза.

— Во время одного из своих визитов в Германию Фридрих фон Кайпен позвонил мне. Мы встретились в Аахене, и он рассказал о своей идее. По его указанию я должен был выдать некоторых симонитов конгрегации вероучения, чтобы получить возможность встретиться с епископом Корсетти и с вами в вашей тогдашней должности.

Тогда не имело смысла никому ничего говорить о братстве, ваше святейшество. Фридриха фон Кайпена нельзя было привлечь к ответственности. Не было никаких доказательств. Братство очень хорошо организовано. В свое время у них был свой интернат, в котором они воспитывали учеников, которые потом стали студентами на факультетах теологии и священниками. В тот момент в рядах церкви были сотни, если не тысячи таких священнослужителей, не говоря уже о тех, кого они обратили. Однако большинство из них держалось в тени, и их нельзя было обвинить ни в чем крамольном.

Штренцлер внутренне собрался и опустился на колени перед распятием. Покорно склонив голову, он сказал:

— Я знаю, что допустил много ошибок, ваше святейшество, и прошу Господа о прощении. Было слишком самонадеянно с моей стороны думать, что я один смогу противостоять опасности, но всю свою жизнь я не хотел ничего другого, кроме как уберечь церковь от этого братства.

Пий Тринадцатый движением руки указал, что кардинал может снова сесть. Потом он задумчиво проговорил:

— Почему вы рассказываете мне все это именно сейчас, Штренцлер? Разве братство и этого вашего Мага можно в чем-нибудь обвинить? Что у нас есть, за исключением вашего свидетельства, которое вы могли сделать уже тогда?

— Ничего, ваше святейшество. Ничего нет. Это и приводит меня в отчаяние. Но ситуация изменилась. Речь идет о приказе, который я получил вчера вечером.

Папа снова закрыл глаза. На этот раз Штренцлеру пришлось ждать почти десять минут. Потом он сказал:

— Расскажите все, что вам известно о братстве симонитов. Как оно организовано?

Штренцлер рассказал. Когда через полчаса он замолчал, Пий Тринадцатый многое знал об организации и целях братства симонитов. Он понял, что даже в курии много его членов, но их никто не знает.

— Кардинал, известны ли вам имена тех, кто служит церкви и принадлежит к этому братству?

Штренцлер отрицательно покачал головой.

— Нет, ваше святейшество. Это знает только один человек — Фридрих фон Кайпен. Я уверен, он спрятал все документы так, что мы никогда не сможем их найти.

Папа понимающе кивнул, затем поднялся.

— Ситуация очень сложная. Должен признать, что еще не знаю, как с ней справиться. Вы виноваты перед Богом и церковью. Но я знаю также, что вы хороший священнослужитель. Свою работу, будучи членом курии, вы выполняли добросовестно и к благу нашего Господа и Римско-католической церкви. Я должен подумать обо всем, что вы мне сейчас рассказали. И о вас тоже.

То, что вы открыли мне, тяжелым грузом легло на мои плечи. Я должен уединиться и попросить Господа, чтобы он помог мне выстоять в этот трудный час. Прошу вас оставить меня. Я должен молиться.

Кардинал Штренцлер взял руку папы и поцеловал кольцо.

— Спасибо, ваше святейшество.

Он повернулся и пошел к двери. Когда он взялся за ручку, папа спросил:

— Когда и как вы должны убить меня, кардинал?

Штренцлер обернулся и сделал шаг назад.

— В течение недели. Как, выбор предоставлен мне.

Пий Тринадцатый кивнул, как будто ожидал именно такого ответа.

— Я думаю, что у вас были бы хорошие шансы после моей смерти стать папой. Тот человек рассчитывает именно на это?

Взгляд Штренцлера был прикован к распятию. Он тихо сказал:

— Господи, прости меня.

Затем опять склонил голову и ответил:

— Да, ваше святейшество. Тогда бы католическая церковь стала его орудием.

Понтифик задумчиво спросил:

— Как бы развивались события, если бы вы стали папой?

— Фридрих фон Кайпен прибыл бы в Рим, чтобы руководить уже отсюда. Меня бы вынудили официально объявить о реформе церкви в духе братства. Курия и епископы во всем мире были бы заменены симонитами и их единомышленниками.

На секунду он помедлил, перед тем как тихо продолжить:

— Для человечества началась бы темная ночь.

Пий Тринадцатый встал на колени. Не отрывая взгляда от распятия, он сказал:

— Приходите сюда завтра вечером. В восемь часов. А сейчас идите, кардинал.

Штренцлер покинул часовню. Он отправился на свою квартиру.

Что предпримет папа? Глава Римско-католической церкви — очень умный человек, и у нее есть связи по всему миру. Штренцлер был уверен, что Пий Тринадцатый уже сегодня приведет в действие машину, которая имеет шестеренки во всех тайных службах на всех континентах. Он, кстати, недавно узнал, что есть организация такого рода, подчинявшаяся непосредственно папе. Эти сведения он получил по долгу службы, будучи руководителем конгрегации вероучения, после того, как дал клятву о сохранении тайны.

В любом случае кардинал был уверен, что до следующего вечера папа сможет получить подтверждение некоторым из тех сведений, которые он узнал от него. Вопрос в том, как он станет на это реагировать.

Штренцлер от всей души надеялся, что Фридрих фон Кайпен не узнает о том, что сейчас происходит в Ватикане.

27 дней до конца

Следующим вечером предположения Курта Штренцлера подтвердились. Ровно в восемь он вошел в маленькую капеллу и на мгновение остановился, удивленный. Папа был не один. Рядом с ним стоял кардинал-камерленго — худой человек с абсолютно непроницаемым выражением лица.

Штренцлер закрыл за собой дверь. Подошел к распятию, встал на колени и произнес короткую молитву. Потом он поднял глаза на папу.

Пий Тринадцатый указал ему на стоявшего рядом с собой и пояснил:

— Я посвятил во все кардинала Витеггио. Дело очень важное, согласитесь. Пожалуйста, кардинал.

Кардинал-камерленго едва заметно кивнул.

— Мы получили сведения, подтверждающие ваши данные, кардинал Штренцлер. К настоящему времени нам удалось проследить биографии более чем пятидесяти священнослужителей, заинтересовавших нас, до того как они были рукоположены в сан. Все эти люди окончили один немецкий интернат для мальчиков в Кимберли.

Разница в возрасте у них не больше шести-семи лет. Пока мы имеем информацию лишь о священниках и епископах в Германии. По всему миру они, конечно, тоже действуют, но этими данными мы в настоящее время не располагаем. Это вопрос нескольких дней.

Штренцлер облегченно вздохнул.

— Тогда Римско-католическая церковь сможет начать процесс против них.

Пий Тринадцатый и кардинал-камерленго обменялись быстрыми удивленными взглядами, а затем конфидент папы продолжил:

— К сожалению, это невозможно. Они не совершили ничего такого, в чем их можно было бы обвинить. Их биографии безупречны, они истовые пастыри. Они хорошие католики и являются образцом для людей, за души которых отвечают.

Штренцлер понимающе кивнул.

— Да, это как раз та проблема, над решением которой я и сам долго думал. Вы полагаете, мы бессильны?

Ответил ему папа:

— Наша судьба находится в руках Божиих, и, кажется, Всевышний подверг нас тяжелому испытанию.

Моя жизнь, кардинал, при этом не имеет значения. Если Господь считает, что пришло время призвать меня к себе, я буду ему только благодарен. Нет, все мои заботы касаются церкви. Если дело обстоит так, как нам представляется в данный момент, у нас не будет возможности предпринять что-либо против членов братства симонитов. Мы не можем просто так взять и исключить этих людей из числа служителей церкви. Нас обвинят в произволе и назовут инквизиторами. Скажут, что опять началась охота на ведьм. Люди отвернутся от нас — они потеряют веру в нас и, что еще страшнее, веру в Бога.

Нет, есть только одна надежда, и при этом я уповаю на Господа. Все в руках его.

Сделав паузу, он добавил:

— И в ваших, кардинал Штренцлер.

Отец Курт удивленно поднял брови.

— В… моих руках? Что вы имеете в виду, ваше святейшество?

Пий Тринадцатый тяжело сел на деревянную скамью. Кардинал-камерленго понял это как знак ему продолжить разговор.

— Папа откажется от должности, кардинал.

Штренцлер покачнулся.

— Вы не можете сделать этого, ваше святейшество. Что это изменит? Фон Кайпен прикажет убить следующего папу, как он хотел убить вас. Я ему для этого даже не нужен. В курии хватает пылких приверженцев братства. Он отдаст приказ кому-либо другому.

Папа повернул голову и внимательно посмотрел на него.

— А как же ваша жизнь, кардинал? Вы подумали о том, что будет угрожать вашей собственной жизни, если станет известно, что вы ради блага церкви пошли против братства?

Курт Штренцлер отрицательно покачал головой, и папа кивнул.

— Поэтому, кардинал, я говорю о том, что будущее церкви находится также и в ваших руках. Наш христианский долг предотвратить эту катастрофу, спасти католическую церковь, несмотря на то, чем это может угрожать нам самим.

Папа воззрился на распятие, и кардинал-камерленго продолжил за него:

— После того, как его святейшество уйдет в отставку со своего поста, скажем, по состоянию здоровья или по вновь открывшимся причинам личного характера, весьма вероятно, кардинал, что вас выберут новым папой.

Штренцлер хотел что-то возразить, но кардинал Витеггио удержал его, подняв руку:

— После вашего избрания этот фон Кайпен прибудет сюда, и мы примем его. Вы, как глава Римско-католической церкви и один из высокопоставленных членов братства, позаботитесь о том, чтобы о деятельности симонитов стало известно всему миру. В этом мы видим свой шанс. Тогда мы получим возможность противостоять им до того, как они смогут начать действовать открыто. Мы попытаемся защитить вашу жизнь, кардинал, всеми доступными нам средствами, но удастся ли это, трудно сказать. На все воля Божия.

Кардинал Штренцлер упал на деревянную скамью рядом со святым отцом. Ноги его просто не держали.

— Я? Папа? Не знаю, найдутся ли у меня для этого силы.

Пий Тринадцатый посмотрел на него с явным участием.

— Сын мой, один Бог управляет нами. Святой дух управляет также конклавом, потому что это выбор Бога. Доверимся ему.

16 дней до конца

Новость об отставке папы Пия Тринадцатого во всем мире восприняли с удивлением. Да и было чему удивляться — в последний раз нечто подобное сделал папа Селестин Пятый 13 декабря 1294 года. На все запросы по поводу столь неожиданного решения в Ватикане давали один и тот же стандартный комментарий: такова воля Господа.

Уход от дел главы церкви стал полной неожиданностью не только для общественности, но прежде всего для членов курии. Никто ничего не знал.

Газеты во всем мире соревновались друг с другом в предположениях и заявлениях о мнимых источниках информации в хорошо осведомленных кругах в Ватикане.

Папа Пий Тринадцатый потерял веру.

Папа потерпел крушение из-за интриг внутри курии.

Конец папства?

На главу церкви было оказано давление членов тайной ложи.

С бывшим папой никто не мог увидеться. Членам курии сообщили, что он покинул Ватикан. Два человека, которые, кроме самого Яна де Римера, знали действительную причину его отставки, скорее позволили бы забить себя камнями, чем сказали бы об этом хоть одно слово.

У одного из этих посвященных вскоре после сообщения об отставке папы состоялся телефонный разговор с Южной Африкой. Он ждал этого звонка.

— Ты можешь говорить?

— Да.

Курт Штренцлер находился в своей квартире в Ватикане. Рядом с ним сидел кардинал-камерленго, и Штренцлер немного отстранял телефон от уха, чтобы кардинал Витеггио мог слушать вместе с ним.

— Что случилось, Курт?

— Фридрих, папа ушел в отставку.

Послышался тяжелый вздох.

— Курт, не действуй мне на нервы. Я смотрю телевизор и читаю газеты. Я хочу услышать, почему папа отошел от дел, а не мертв. Ты ведь получил приказ.

Кардинал-камерленго вздрогнул. Это было доказательство того, что руководитель конгрегации вероучения сказал правду. Тем не менее Штренцлер спокойно ответил:

— Фридрих, помнишь, ты говорил мне, что ценишь то, что я не слепо выполняю приказы, но при этом еще и думаю. Это как раз такой случай.

— Ты не выполнил мой приказ.

— Да, Фридрих, я его не выполнил.

Секунду ничего не было слышно, кроме легкого шума на линии.

— Курт, предупреждаю тебя, не заигрывайся. Ты меня знаешь. Что у вас там происходит?

— Папа исчез. Он оставил письмо с отречением. В его личных покоях нашли документы, из которых можно заключить, что перед тем, как его избрали, он был замешан в каких-то делах по отмыванию денег. Мог разразиться мировой скандал. Ватикан счел за лучшее ничего не комментировать и, как всегда, апеллировать к Всевышнему. Дескать, на все воля его.

Кардинал-камерленго снова вздрогнул. Штренцлер, не смущаясь, продолжил:

— Не бойся, его никогда не найдут.

Чуть скосив глаза, он увидел, что кардинал Витеггио побелел как мел. Штренцлер испугался, как бы он вообще не упал в обморок.

В трубке снова раздался шум. Потом Фридрих фон Кайпен задумчиво протянул:

— Курт, ты нагоняешь на меня страху. Должен признаться, что я рад, что мы с тобой играем в одной команде.

Кардинал Курт Штренцлер коротко рассмеялся, попрощался и дал отбой.

Они виделись в первый раз после того, как папа отрекся. Епископ Корсетти, очень печальный, сам начал разговор:

— Я все еще не могу в это поверить, Курт. Почему он это сделал? Я думал, что не может быть более подходящего человека для престола святого Петра, чем Пий Тринадцатый. Вы знаете что-нибудь такое, о чем нам не говорят?

Штренцлер пожал плечами.

— Нет, я тоже ничего не знаю. Поведение его святейшества — загадка для всех нас. Все произошло так неожиданно. Кардинал Витеггио после исчезновения папы довел до членов курии содержание обнаруженного им письма — того самого, которое он нашел в его покоях. Я знаю, что он взял с собой только личные вещи. Даже кольцо, снял и оставил на столе, рядом с письмом.

— Ходят слухи, что всплыли сведения о каких-то незаконных денежных операциях. Возможно ли такое? А еще говорят, что святого отца просто выкрали.

Штренцлер отрицательно покачал головой.

— Нет, не может быть. Исключено. Все-таки у нас есть швейцарские гвардейцы, да и личная охрана папы не бездействует. Я думаю, действительно имеются какие-то чрезвычайно важные личные причины, о которых мы ничего не знаем.

Епископ Корсетти пристально посмотрел в глаза своему другу, а затем спросил:

— Вы верите в то, что папой выберут вас?

Штренцлер провел рукой по лбу.

— Я один из почти ста пятидесяти кардиналов, Леонардо. Из них сто двадцать моложе восьмидесяти лет, то есть они имеют право быть избранными. Какие у меня основания думать, что выберут именно меня?

— А вы хотели бы стать папой?

Штренцлер отвел глаза в сторону.

— Я не знаю, хочу ли я надеть тиару. Но знаю, что, если выберут меня, на то будет воля Божия. Я подчинюсь ей.

— Я думаю, что выберут вас, Курт. Мне кажется, что после кардинала де Римера нет никого более подходящего на папский престол. Я знаю, что многие кардиналы разделяют эту точку зрения.

Курт Штренцлер устало смежил веки.

— Но есть члены конклава, которые полагают, что новый папа не должен быть выходцем из Европы.

— А есть и такие, кто, категорически против этого.

Руководитель конгрегации вероучения открыл глаза.

— Что зря рассуждать? Конклав скоро соберется. Господь направит нас.

14 дней до конца — кардинал Курт Штренцлер

Было поздний вечер, и кардинал Штренцлер решил заглянуть в Сикстинскую капеллу.

В этот день прошло первое заседание генеральной конгрегации. В Ватикан прибыли сто четырнадцать из ста шестидесяти пяти кардиналов коллегии. Конклав мог начать работу со дня на день, потому что все приготовления к выборам были закончены.

Кардинал вошел в зал Региа, предваряющий вход в Сикстинскую капеллу и капеллу святого Павла. Штренцлер не смотрел на чудесные фрески пятнадцатого столетия, которыми были украшены стены, а прямо прошел в первую капеллу. Когда Римско-католическая церковь не имела главы, туристов сюда не пускали, и капелла уже несколько дней пустовала.

Он медленно дошел до середины. Скоро здесь начнется конклав. Кардиналы будут выбирать папу. Он на мгновение закрыл глаза, и в уме безотносительно всего происходящего всплыли исторические факты. Сикстинская капелла была построена Баццио Понтелли и освящена папой Сикстом Четвертым. Потом…

На лице Штренцлера промелькнула улыбка. Да, он может полагаться на свою память.

Кардинал медленно повернулся и скользнул взглядом по стенам. Их украшали картины со сценами из жизни Иисуса и Моисея. Потом он посмотрел на потолок. Там были изображены более ста фигур в человеческий рост со сценами сотворения мира. Его взгляд остановился на самой знаменитой из этих сцен — создании Адама, изображавшей, как Бог отец призывает к жизни первого человека.

Штренцлер ощутил, как на него нахлынули чувства. Он не смог бы описать их, спроси у него кто-нибудь, что он сейчас ощущает. Во многом это были противоречивые побуждения, всколыхнувшие его душу. Почтение, предвкушение радости, неуверенность, гордость… Как будто Бог, протягивая руку к Адаму, вдыхает жизнь не в него. Нет, он указывает на Штренцлера, как будто хочет сказать ему:

— Ты! Избран ты. Ты будешь носить тиару и станешь моим посланником на земле. Ты мой посланник.

И в лице Адама кардинал Курт Штренцлер увидел свои собственные черты.

10 дней до конца — Герман фон Кайпен

Герман закончил собирать вещи. Они с отцом давно решили, что в следующий раз, когда престол святого Петра будет ждать нового претендента, младший фон Кайпен поедет в Рим. Ему надлежало посмотреть все на месте и подготовить для прибытия Мага сразу после того, как будет названо имя нового папы.

Самолет вылетал вечером, и у него оставалось немного времени до того, как нужно будет ехать в аэропорт.

С тех пор как весь мир узнал о неожиданном отречении папы, Герман пребывал в каком-то странном для себя состоянии. Он никогда раньше не испытывал такого беспокойства. Как долго он ждал этого мгновения? Как много лет прошло после того, как Франц…

Он попытался отогнать от себя эти мысли. Встал с кресла и прошелся по дому. Решил, что надо прогуляться в саду. В последний раз. Действительно, в последний раз здесь.

Герман фон Кайпен вышел из дома и, особо не раздумывая, направился к бывшему интернату, который уже давно принадлежал какому-то австрийцу.

Узкая тропинка очень скоро перешла в грязный песок. Он смотрел на маленькие облачка пыли, которые поднимает его обувь. И опять все то же самое! Все те же воспоминания. Маленький мальчик, который вместе с отцом и старшим братом идет по пыльной дороге. Тяжелый рюкзак тянет его назад. На лбу выступает пот. Он жалуется и плачет, но отец неумолим. Он приказывает идти вперед, всегда вперед. А старший брат ничем не может ему помочь…

Картины прошлого снова уступили место трещинам, которыми была покрыта здесь сухая почва.

Однако ненадолго. Они снова возникли перед глазами, сначала бледные, почти прозрачные, потом становившиеся все более четкими… Герман заставил себя поднять голову и смотреть прямо.

Франц! Франц, прости меня! Скоро он заплатит за твою смерть.

Мысли Германа обратились к матери. Однажды он получил от нее весточку. Это было почти год спустя после того, как она покинула Кимберли. В поместье приехал незнакомый человек. Немец. Сказал, что он дальний родственник доктора Фисслера. Не могут ли ему подробнее рассказать о смерти Вернера? Фридрих был краток. Он ответил, что Фисслер умер от рака, насколько он знает. Больше ничего добавить не может. Они не проинформировали родственников, потому что не знали адрес. Войти в дом он ему не предложил и тут же удалился. Выждав несколько секунд, незнакомец спросил его, не он ли Герман, потом шепнул:

— У твоей матери все в порядке. Она в той стране, о которой тебе рассказывала. Она просила передать, что любит тебя, и спросить, нашел ли ты Бога.

Герман едва удержался от порыва броситься к этому человеку, настолько обрадовался, что наконец услышал что-то о матери.

— Вы ее увидите?

Незнакомец молча кивнул.

— Скажите ей вот что: Ветхий Завет, псалом сто сорок, стих одиннадцатый.

Мужчина повторил, а потом повернулся и ушел. Больше о матери Герман ничего не слышал.

И сейчас ему вспомнился отрывок из Библии.

Он пронзит ее лучами, он вобьет ее огнем глубоко в землю, чтобы она больше не поднялась.

И я буду тем, кто зажжет этот огонь.

Сам не осознавая этого, он подошел к старому дереву. Мать рассказывала ему об этом дереве.

Здесь его отец совершил первое преступление по отношению к матери.

Он сел в скудную тень и попытался не думать ни о Франце, ни о матери. Спиной он ощущал твердую неровную кору дерева, состоявшую из тысячи маленьких шишечек, каждая из которых была составной частью природы. Герман почувствовал неровную землю, на которой он сидел. Внезапно его пронзила мысль о невероятном многообразии всего земного. А Францу не довелось все это почувствовать и увидеть…

Перед Германом стояла дилемма. То, что он намеревался сделать, или закончит его жизнь, или навсегда приведет его в тюрьму.

Стоит оно этого?

Слова! Скажи слова!

На глазах выступили слезы. Не от печали. Это было другое чувство. Ярость? Нет, ярость — взрыв, который превращает человека в дикаря, а потом проходит. Его чувство было большое, оно было давнее.

Чувством Германа фон Кайпена была ненависть.

И потом он снова сказал слова: «Я отомщу за Франца».

Да, это его долг перед матерью и братом.

7 дней до конца — Фридрих фон Кайпен

Фридрих сидел на веранде, на столе перед ним стоял полупустой бокал. Его едва можно было разглядеть. Темнота обволакивала все вокруг и уже превратила бывшее здание для персонала, возвышавшееся наискосок от Мага, в черную гору кубической формы.

Он отпил глоток великолепного красного вина.

Ему нравилось сидеть в темноте. Она всегда освобождала его разум от всего пустого и помогала сконцентрироваться. Фридрих многое передумал и вспомнил в эти последние дни перед триумфом всей своей жизни.

Скоро он встанет вровень с выдающимися людьми, которые когда-либо ступали по земле. Он, Фридрих фон Кайпен, станет вождем, какого еще не бывало. То, чего тщетно пытались достичь великие, удастся ему. Он будет властвовать над миром.

Он это заслужил. Всю свою жизнь он боролся и пережил тяжелые потери, пока достиг этой цели.

Джосс, мой храбрый друг.

Маг увидел перед собой молодую красивую учительницу, которая отвергла его предложение. Вот Эвелина исчезла, а потом появилась снова. Это было лицо его жены, но в нем ничего не осталось от былой красоты. Она превратилась в ведьму, из ревности хладнокровно убившую его верного друга.

Да, та учительница была права — она не создана для того, чтобы находиться рядом с таким человеком, как он. Низкие чувства, ревность и зависть — вот ее суть.

Она родила ему одного сильного и одного слабого, больного сына. Произошел естественный отбор — выжил только сильный. Дарвин был прав.

Но и Герман не совсем такой, как желал бы Фридрих. Физически он воплощение всех лучших свойств, какие только можно было бы пожелать, но, к сожалению, в его характере проявились некоторые слабости.

Сейчас его сын в Риме. Первый раз в жизни Герман взял на себя ответственность за братство. Если он унаследовал хотя бы малую часть его генов, то позднее, при триумфе отца, у него пробудится честолюбие, и он захочет стать человеком, который унаследует славу и власть Фридриха фон Кайпена.

Слава и власть!

Долго и упорно Фридрих продвигался к своей цели. Он все предвидел и просчитывал все ходы. В конце концов, только благодаря ему дилетантские планы Германа фон Зетлера воплотились в жизнь. Причем в каком виде!

В Ватикане служит его человек — кардинал Курт Штренцлер. Сейчас он не без оснований ждет, что его выберут главой Римско-католической церкви. Фридрих ни секунды не сомневался в том, что так и произойдет.

Штренцлер наряду с ним был самым умным из всех симонитов. Однако это делало его также и самым опасным. Курт выполнял приказы, но как? Он интерпретировал, вносил уточнения и всегда шел тем путем, который сам считал лучшим. Иногда он был прав в том, что делал. В конце концов, это правильно, потому что Штренцлер был в гуще событий — на месте, в то время как ему, Магу, приходилось решать эти шахматные задачи, сидя на другом континенте. Нужно признать, что Курт очень хорошо разрешил проблему с папой Пием Тринадцатым. Изящно.

После того как его выберут папой, Штренцлер первым делом примет глав государств, где католическая вера является преобладающей, или сам нанесет визиты в эти государства. Он может выдвинуть требования о большем влиянии курии на политику. Так решил он, Фридрих фон Кайпен.

Церковь должна быть другой. Религия станет, как верно сказал Карл Маркс, опиумом для народа. Они опьянят людей совершенно новым изложением христианства и сделают государство Ватикан действительно государством, а затем осью, вокруг которой будет вращаться весь мир.

А потом… Потом… Фридрих фон Кайпен будет властелином мира.

Маг улыбнулся своей подруге — темноте и снова поднес к губам бокал.

Осталось подождать совсем немного.

Ему и в голову не могло прийти, что события следующих дней станут для него катастрофой.

5 дней до конца — епископ Леонардо Корсетти

Епископ Корсетти склонился перед алтарем в маленькой домашней часовне. Он просил Господа о прощении.

Уже несколько дней его снедало постоянное беспокойство, которое едва ли можно было хоть как-то объяснить. Чувство казалось чужеродным, несмотря на то, что епископ находился в привычной для себя обстановке.

Конечно, его, как и всех, поразила весть о внезапном отречении Пия Тринадцатого, но дело было не только в этом. Епископу на своем веку уже доводилось бывать свидетелем того, как заканчивался папский понтификат, но никогда столь открыто и много не говорили о преемнике.

Курт Штренцлер внезапно показался Корсетти уже не таким близким человеком. Хотя он ничего не говорил прямо, тем не менее все видели, что он внутренне готов к тому, чтобы надеть белую сутану. Штренцлер, казалось, был везде одновременно — если он не присутствовал на собраниях генеральной конгрегации, то, значит, вел переговоры с кардиналами, которые тоже могли претендовать на престол святого Петра. Курт всегда был ровен и приветлив с теми, кто входил в число его друзей, но в те редкие встречи, которые были у них в последнее время, Корсетти явно видел, что кардинал очень напряжен и обеспокоен. Уж он-то его знал получше многих!

Это чувство было сродни тому, что возникло у него во время пребывания в Южной Африке, в гостях у Фридриха фон Кайпена — названого брата Штренцлера. Корсетти вспомнил, как он тогда удивился, что они такие разные, хотя выросли вместе и были очень друг к другу привязаны.

Епископ очень хотел спокойно поговорить с кем-нибудь и поведать ему свои мысли и свои заботы. Через несколько дней начнется конклав, и он должен был признать, что втайне желает, чтобы папой был выбран кто-либо другой. С кем он мог говорить об этом, кроме Всевышнего?

Господи, прости мне мои мысли.

Я так растерян. Неужели это зависть? Разве меня не должна наполнять радость, если тот, кто так близок мне, станет Твоим посланником?

Господи, прости мне мою вину.

Да свершится воля Твоя!

2 дня до конца — Герман фон Кайпен

Герман медленно шел по краю площади Святого Петра и смотрел на колонны собора, как турист, который с благоговением любуется творением великого архитектора. Правда, было уже за полночь — очень поздно для туристов. Тем не менее на площади кипела жизнь — ее обносили оградой, потому что на следующее утро начиналась подготовка для того торжественного момента, когда новый папа первый раз благословит народ.

Герман не обращал внимания на стоявшие там и сям строительные конструкции и сновавших по всей площади рабочих. Его глаза примерялись к крыше колоннады. Он должен найти возможность забраться наверх, потому что с крыши открывается прекрасный обзор на балкон, с которого папа обратится к пастве.

Почти все приготовления были закончены. Днем он нашел маленький продуктовый магазинчик поблизости от площади Святого Петра и на ломаном итальянском спросил владельца — костлявого старика, может ли он подержать у себя кое-что, предназначенное для высокопоставленного духовного лица, члена курии. Тот сначала отнекивался, но когда Герман пообещал оплатить услугу — аванс прямо сейчас, а остальное потом отдаст сам священник, быстро согласился.

Герман фон Кайпен заранее положил между страницами последней книги записку с кодом для расшифровки находившихся в дневниках имен всех симонитов. Как только епископ Корсетти прочитает все, тайны братства не будет больше существовать. Перед тем как идти в эту лавку на перекрестке Виа дель Фалько и Борго Витторио, он еще раз спросил себя, правильно ли поступает. Да, он все делает правильно.

Турист, которому и ночью не было покоя, дошел до задней части колоннады. Расстояние с этой точки будет идеальным.

И как раз здесь он увидел за громадным экраном для передачи изображения церемонии благословения, который как раз повесили накануне, то, что показалось ему Божиим предопределением.

Сердце у Германа заколотилось так, будто решило выпрыгнуть из груди, но он постарался не ускорить шаг и вообще никак не выдать свое волнение. Он не мог позволить себе ни одной ошибки. Слишком многое зависело от того, как он будет действовать. Оглянувшись по сторонам и увидев, что на него никто не обращает внимания, фон Кайпен обошел заградительную решетку.

Соблюдая все возможные предосторожности, он добрался до намеченного места и увидел то, что ожидал увидеть. Около колоннады стояла машина с лестницей. Пустая. Герман прикинул, что длины лестницы вполне хватит для того, чтобы подняться на крышу. Как бы желая пять минут отдохнуть, он прислонился к стене и внимательно осмотрел лестницу. В середине ее было встроено пластмассовое сиденье. Справа и слева от платформы поднимались длинные металлические крючки. Вся эта конструкция была похожа на абстрактный букет цветов, собранный каким-нибудь современным дизайнером.

Взгляд Германа скользнул по кабине машины, и он увидел замок зажигания. Конечно, ключа в нем не было, но это сейчас ровным счетом ничего не решало. Он все равно не смог бы завести мотор, не обратив на себя внимание. Фон Кайпен лихорадочно обдумывал, что предпринять дальше. Там наверняка имеются какие-то приспособления, чтобы лестницу можно было поднять вручную. Однако это тоже вряд ли удастся сделать бесшумно. Тем более до работы конклава еще два дня. Что ему делать сейчас наверху? И потом, у него нет с собой самой необходимой вещи.

Нет, то, что показалось ему счастливой случайностью, вряд ли таковой является. У этой проблемы должно быть другое решение. Герман, разочарованный, отвернулся от машины и тут же увидел то, что обещало ему это решение. Он был настолько сконцентрирован на машине с лестницей, что не увидел самое главное.

Громадный экран, который прикрепили к колоннаде. Это сделали при помощи устройства, которое на два метра превышало верхний край крыши колоннады. Герман не мог точно различить в темноте, но ему показалось, что экран прикреплен к стене штангами, чтобы конструкция была жесткой.

Поистине, все великое просто. Он лихорадочно раздумывал, как ему через два дня привести в движение машину с лестницей (да и будет ли она вообще здесь стоять?), а всего в паре метров находится сооружение, которое прекрасно подходит для того, что он задумал.

Герман огляделся, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, и положил руку на первую штангу, служившую опорой для столбов экрана.

На обеих платформах, по которым он поднимался наверх, фон Кайпен на минуту задерживался и смотрел на площадь внизу. Наконец, он добрался до крыши и встал между двумя каменными статуями. Другие такие же располагались на расстоянии полутора метров друг от друга, и этот хоровод протянулся по всей длине колоннады. Не колеблясь, Герман поднялся на самую высокую точку и встал на скошенной части крыши.

Фон Кайпен осторожно сделал несколько шагов в сторону и выбрался из-за экрана. Обзор площади Святого Петра и расположенной напротив Ватиканской базилики прекрасный. Место идеальное.

Герман был доволен. Он полагал, что все окажется намного сложнее.

Теперь нужно подумать, как не попасть в поле зрения сил безопасности. Он осторожно встал на колени, чтобы посмотреть, чем крыта крыша. Так, отлично! Черепица.

Осторожно вытащил одну черепицу, отложил в сторону и засунул руку настолько глубоко, насколько смог, в эту дыру. Пустота! Там есть чердак.

Вытащил еще три черепицы, чтобы в эту нору можно было лечь. Теперь пора вниз. В темноте он ничего не видел, но основание крыши должно было находиться под ним метрах в полутора. Герман сел на край и осторожно спустился со скоса.

Он все рассчитал верно. Ноги нашли опору, когда голова еще была над краем крыши. Фон Кайпен нырнул на чердак. Там пахло пылью и мышами. Попытался рассмотреть что-нибудь в абсолютной темноте, но не смог и мысленно выругал себя за то, что не догадался захватить карманный фонарик.

Здесь, на темном чердаке, передвигаться было опасно, неровен час споткнешься обо что-нибудь и поднимешь шум.

Нет, сейчас тут делать нечего. Он вернется сюда следующей ночью и принесет все, что ему будет нужно для того, чтобы сидеть здесь столько, сколько потребуется. А нужна ему в первую очередь винтовка с оптическим прицелом. Ее вместе с дневниками из тайной комнаты в доме в Кимберли он взял с собой без ведома отца.

Решив все это, Герман фон Кайпен выбрался наверх и закрыл черепицей вход на чердак.

Через пятнадцать минут он был внизу. Бросил последний взгляд наверх, довольно улыбнулся и не спеша пошел в маленький отель, где снял номер на имя Гельмута Крейна. Мало ли туристов гуляет ночью по Вечному городу!

1 день до конца

Было уже поздно, и епископ Денгельман собрался лечь спать… И вдруг — телефонный звонок. Юрген удивленно посмотрел на часы, но тем не менее взял трубку и ответил.

— Добрый вечер, епископ. Это кардинал Штренцлер. Извините за поздний звонок, но нам необходимо встретиться и кое-что обсудить. Прямо сейчас. Это очень важно.

Ему звонит Штренцлер? В такое время?

Они не виделись давно. Их совместные прогулки прекратились, потому что кардинал больше не посещал утренние мессы в Кампо-Санта. Сначала Денгельман пытался как-то поддерживать с ним контакт, но они встречались все реже. После того как Штренцлер стал руководителем конгрегации вероучения, от него практически ничего невозможно было узнать.

К счастью, опасения Денгельмана по поводу новых угроз из Южной Африки не оправдались. Фон Кайпен ни разу не спросил, почему от него не поступают доклады о деятельности ведомства кардинала Штренцлера. Гвидо тоже ему ничем не докучал. Из всего этого можно было сделать только один вывод: братство симонитов пришло к заключению, что если они будут на него давить, то ничего не достигнут.

Самому себе Денгельман признавался, что великая цель для него оказалась призрачной. Он знал, что членами курии стали несколько других симонитов, но никто из них не пошел дальше, чем он. Это была его гарантия, потому что Юрген хорошо представлял себе реакцию фон Кайпена, если бы кто-либо другой сделал более удачную карьеру в Ватикане. Ведь братство вложило в него так много…

Денгельман смирился с тем, что его высота — епископ в римской курии. После столь многих лет он не мог не признать себя сторонником традиционной католической веры. Для него все заранее предсказуемо. И он доволен.

Вдруг вечером накануне начала конклава ему звонит кардинал Штренцлер и говорит, что им необходимо увидеться прямо сейчас и что-то обсудить. Денгельман понятия не имел, чем объяснить столь странный звонок, и его одолело любопытство. Чего может хотеть от него кардинал?

— Уже поздно. О чем вы собираетесь поговорить со мной?

— Я хочу поговорить с вами об С1, епископ. Для меня это важно.

У Денгельмана перехватило дыхание.

— Об С1?

Что мог знать кардинал Штренцлер о Фридрихе фон Кайпене? Денгельман почувствовал, как у него по спине побежали мурашки.

— Прошу прощения, ваше высокопреосвященство, я не понял. О чем вы хотите со мной поговорить?

Голос звучал не так твердо, как ему хотелось бы. Кардинал Штренцлер явно это уловил.

— Епископ, я могу сказать вам несколько ключевых слов, чтобы вы лучше поняли. Говорит ли вам что-либо название «симониты»? Не доводилось ли вам бывать в Кимберли? После войны там работал очень хороший немецкий интернат. Надеюсь, теперь вы все поняли и уже знаете, о чем нам предстоит поговорить.

На лбу Денгельмана выступили капельки пота. Как это возможно? Откуда Штренцлер знает о братстве? Неужели они недооценили конгрегацию вероучения и ее руководителя?

— Где мы встретимся? — спросил Денгельман, и теперь ему было все равно, что голос его звучал хрипло.

— Я не сомневался, епископ, что вы вспомните. Ждите меня через десять минут.

Юрген положил трубку и уставился на телефон. Он должен немедленно дать знать Гвидо. Или, еще лучше, Фридриху фон Кайпену. Однако как Маг отреагирует на такую новость? Он, епископ Денгельман, имел четкое указание держать в поле зрения кардинала и быть в курсе того, что происходит в конгрегации вероучения. Если фон Кайпен теперь узнает, что…

Епископ тяжело опустился в кресло. Ему ничего не оставалось делать, кроме как ждать Штренцлера, чтобы узнать, какая у него есть информация. Может быть, с ним можно будет поторговаться.

Прошла четверть часа, и в дверь постучали.

Кардинал вошел к нему, улыбаясь, и эта улыбка очень не понравилась Денгельману.

Они сели друг против друга в маленькой гостиной, и Штренцлер без предисловий перешел к делу.

— Епископ, сначала я вам кое-что расскажу. Это, скажем так, несколько расширит ваши знания о симонитах и Фридрихе фон Кайпене. Потом мы побеседуем о том, что будет дальше.

Я почти с самого начала являюсь членом братства. После того как фон Кайпен понял, что вы никогда не сможете добраться до самого верха, в курию попал я. Тогда я по указанию С1 дал вам возможность завязать со мною отношения. Вы знаете уже — Кампо Санта. Вы отчитывались о разговорах со мной фон Кайпену, а его тем временем больше интересовало то, что он узнавал о вас от меня. Таким образом, вас контролировали, пока я совершенно спокойно смог подготовиться к тому, что мне предстояло сделать.

Очень возможно, что конклав выберет меня папой, и значит, цель братства будет достигнута. В ваших услугах больше не будет необходимости. Вы проиграли по всем показателям, епископ. Должен я вам объяснять, что это означает, в деталях?

Денгельман побледнел.

— Вы все это время были… Я имею в виду, вы знали?..

Он бессильно опустил руки на подлокотники кресла. Голос у него срывался, и он с трудом продолжил:

— Не надо. Думаю, что детали вы можете мне не объяснять.

Штренцлер серьезно кивнул.

— Я так и думал. Вы достаточно хорошо знаете Фридриха фон Кайпена, чтобы представить свое будущее.

Денгельман почувствовал внутри пустоту. То, что он сейчас услышал от Штренцлера, означало не только осознание, что ему придется проститься с удобной жизнью епископа. Ему придется проститься с жизнью вообще… Если кардинала действительно выберут папой, а о том, что возможность этого очень велика, чирикают даже воробьи с крыш Ватикана, фон Кайпен через несколько дней прибудет в Рим. И начнет платить по счетам.

Он должен что-то сделать, и немедленно, иначе проиграет. А ставка высока — его жизнь.

Сначала нужно отделаться от Штренцлера. Денгельман равнодушно зевнул и пожал плечами.

— Посмотрим, ваше высокопреосвященство. Мои поздравления по поводу того, что вам удалось привести братство к его цели. Я благодарю вас за информацию и полагаю, что вам еще что-то необходимо сделать до того, как завтра начнет работать конклав.

Он демонстративно поднялся и посмотрел на кардинала, который словно и не собирался вставать.

Штренцлер указал хозяину на кресло и сказал:

— Сядьте, епископ. Вы думаете о том, как сбежать из Рима? Я прав?

Денгельман онемел. Он инстинктивно хотел солгать, но что-то во взгляде кардинала сказало, что нужно выслушать то, что ему еще скажут.

Штренцлер подождал, пока епископ снова сядет. Потом он спокойно продолжил, словно их беседа и не прерывалась:

— Я могу сделать вам предложение, приняв которое вы сможете вытащить голову из петли. Это не поспешное бегство, которое, так или иначе, вам не удалось бы. Наоборот, ваши дела пойдут в дальнейшем намного лучше, чем вы могли бы себе представить. Но я хочу вас сразу предупредить кое о чем. Если вы выслушаете, что я вам скажу, а потом обратите это против меня, то бояться вам придется не Фридриха фон Кайпена. Подумайте и решите, говорить ли мне дальше.

Немного поколебавшись, Денгельман кивнул.

— Хорошо. Я вас слушаю.

Как будто он и не ожидал ничего другого, кардинал продолжил:

— Предложение у меня простое. После выборов я сделаю вас своей правой рукой.

И опять Денгельман онемел. Он смотрел на Штренцлера, не понимая, что он, собственно, только что сказал. Епископ бы, наверное, меньше удивился, услышь он, что его самого, Юргена Денгельмана, завтра выберут новым папой. Обретя, наконец, снова дар речи, он переспросил:

— Это ваше предложение? А как же Фридрих фон Кайпен? Вы полагаете, что он похлопает вас по плечу и поздравит с чрезвычайно хорошей идеей? Или ваше влияние на него так велико, что он уважит и такое желание? Мне жаль, ваше высокопреосвященство, но я не могу этого представить даже в своих самых смелых фантазиях. Но если бы даже это было возможно, что вы потребуете от меня взамен?

Штренцлер понимающе улыбнулся. Потом он рассказал, что будет происходить дальше, и с каждым его словом лицо епископа Денгельмана становилось все бледнее.

Конец

После евхаристии Pro eligendo Papa (для выбора папы) в соборе Святого Петра кардиналы — члены конклава торжественной процессией отправились из капеллы Паолина в Сикстинскую капеллу. Там они были приведены к присяге, а затем все, не входившие в конклав, должны были ее покинуть. С кардиналами остались лишь несколько священников монашеских орденов, говоривших на разных языках, для исповеди, а также кардинал-протодьякон и заранее выбранное духовное лицо — этот человек должен был обратить внимание имевших право выбирать папу на ответственность, которую это на них налагает. Пока шел конклав, кардиналы были полностью отрезаны от внешнего мира. Выборы должны были проходить по точно установленному церемониалу. Первые два этапа выборов состоятся сегодня днем. Если папу не выберут, на следующий день утром и днем пройдут два следующих этапа, причем выборы будут считаться состоявшимися, если претендент наберет две трети голосов. После того, как кардинал-протодьякон торжественно произнес свою клятву, каждый из кардиналов отдельно дал свою, пообещав, что если по повелению Божию он будет избран папой, то станет неукоснительно выполнять задачи пастыря Римско-католической церкви. Затем они помолились.

После этого каждый получил лист бумаги для первого этапа выборов. Кардинал Штренцлер взял свой лист дрожащей рукой. Сверху стояли слова «Я выбираю папой». Нижняя половина оставалась свободной, чтобы в нее разборчиво и четко можно было внести имя достойного. Кардинал-протодьякон сказал, что лист бумаги нужно свернуть два раза. Потом члены конклава по одному с поднятой рукой подойдут к алтарю, где находится урна, и отдадут свои листочки.

Кардинал Штренцлер глубоко вздохнул и написал в нижней половине своего листа Курта, кардинала Штренцлера.

После первого этапа выборов стало ясно, что ни один претендент не набрал нужного числа голосов, но за кардинала Курта Штренцлера было подано много записок.

Листочки бросили в печь, и кардинал-протодьякон добавил на стопку бумаг немного смолы. Таким образом поднявшийся из трубы дым окрасился в черный цвет, и ожидавшие на площади люди узнали, что решение еще не принято.

Кардинал Штренцлер сидел на своем месте и всем своим видом старался показать всем, что он абсолютно спокоен. На самом же деле он был напряжен как никогда. Он продолжал повторять про себя, что все указывает на его выбор. Нужно просто подождать. Еще немного, и все напишут его имя. Он ждал почти всю свою жизнь. Что значит для него лишний день? Серьезных конкурентов у него нет.

Следующая попытка выбрать католическому миру папу была предпринята во второй половине дня. И она увенчалась успехом.

Когда кардинал-протодьякон торжественно подошел к нему, кардиналу Штренцлеру стоило почти нечеловеческих усилий сохранять спокойствие.

И он услышал вопрос:

— Принимаете ли вы решение конклава?

Штренцлер кивнул.

— Да, по воле Божией я принимаю решение конклава.

— Какое имя вы хотите взять?

— Григорий Семнадцатый.

Кардинал-протодьякон наклонил голову.

— Григорий Семнадцатый, истинный папа и глава коллегии епископов Римско-католической церкви по воле единственного и истинного Бога.

Почести со стороны кардиналов его святейшество Григорий Семнадцатый принимал, еще не вполне поверив в то, что произошло.

Он этого добился! Он переиграл всех. Братство, отрекшегося папу и всю курию. Курт Штренцлер стал одним из самых могущественных людей в мире. Сколько он помнит себя, он чувствовал это жгучее желание власти. С того памятного дня.

Он увидел себя снова трехлетним. Вот он, держась за руку отца, идет мимо развалин и видит, как тот мальчишка выползает из разрушенного магазина и в поисках защиты идет к ним. Увидел улыбку отца, когда он протянул ему свой пистолет. А потом вспомнил ни с чем несравнимое, неописуемое чувство, когда он, трехлетний Курт, взял это оружие. Когда он, поддерживаемый сильной рукой отца, прицелился в голову мальчишки и нажал на курок. Тогда он еще не знал, что его так поразило. Несколько лет спустя ему стало ясно — власть!

Никогда потом ему не довелось ощутить что-то даже приблизительно похожее на это чувство.

Наконец он этого добился.

В соседней комнате он выбрал из трех приготовленных белых сутан ту, которая подходила ему. Его оставили одного, чтобы он переоделся.

Пока он облачался, мысли снова вернулись в прошлое.

Вечером мать, вся в слезах, судорожно прижала его к себе.

— Курт, ты должен рано утром пойти с человеком, о котором я тебе говорила, — сказала она, всхлипывая. — Он уведет тебя отсюда, прочь от отца, прочь от нацистов. Я хочу тебя спасти. Ты слышишь, Курт?

Он молча кивнул и сел на кухне рядом с плитой. Когда отец вернулся домой, он все ему рассказал.

Сидя под кухонным столом, он смотрел, как отец чуть не до смерти избивал его мать. Курт был уверен, что сейчас отец испытывает то же самое неописуемое чувство. Несколько лет спустя после того, как его отец погиб на Восточном фронте, Герхард Гёрлих взял его к себе в Баварию. Там он и поранил руку, когда, поскользнувшись, упал и попал предплечьем на кусок стекла.

В комнату вошёл кардинал-протодьякон.

— Ваше святейшество, народ ожидает благословения.

Его ждал народ. Упоение властью пронзило его насквозь. Он кивнул и пошел за кардиналом. По дороге вспомнил Денгельмана. Епископ решил присоединиться к нему. Это правильно. Он, как и большинство симонитов, проникших в курию, быстро распознал веяния времени. Папа Григорий Семнадцатый сможет опереться на множество добровольных помощников, когда будет устранять со своего пути приверженцев фон Кайпена. Эти помощники помогут ему реорганизовать церковь так, как он считает нужным.

Когда они подошли к балкону[9], папой Григорием Семнадцатым владело чувство восхищения самим собой. Он смотрел, как кардинал-протодьякон подошел к микрофону и произнес знаменитую формулу, которой нового папу представляют народу.

Он слышал ликование и знал, что через несколько мгновений глаза миллионов людей во всем мире будут прикованы к нему. Они будут восхищаться им, будут молиться на него в прямом смысле этого слова и осознавать, что его воля может создавать и разрушать. Полный достоинства, он вышел вперед и взглянул на площадь Святого Петра, на которой виднелись бесчисленные головы ждавших людей.

Он, Курт Штренцлер, единственный истинный папа, подарит человечеству теперь милость своего первого благословения. С улыбкой, подчеркивающей эту милость, он подошел к микрофону.

Потом раздался выстрел.