— Вот это подгон. Сразу девку в кровать. Знают здесь толк в развлечениях.

Я просыпаюсь от хриплого шёпота. Сжимаюсь под одеялом. Кто-то пробрался в мою спальню!

Что-то грохочет в коридоре. Тяжёлые шаги приближаются. Тревога заполняет каждую клеточку моего тела.

Кто-то здесь! О божечки. В моём доме. В моей спальне!

Паника сдавливает грудь так сильно, что рёбра сейчас треснут. Пронзят сердечко, которое на пределе работает.

Говорила мне мама не ехать одной. А я хотела приключений.

Вот, пожалуйста.

Дед Мороз, я не такое загадывала!

Мне страшно шевельнуться. Нервы напряжены до предела. Кажется, если я не покажу, что проснулась, то смогу сбежать.

Вдруг они пойдут другие комнаты проверять?

А я в окошко. А что? Ёлка растёт близко к дому. И сугробы большие. А я всегда мечтала в сугроб занырнуть.

Не так, конечно, но…

— Задница зачётная. Эй, Тимур, зацени.

Ещё и не один. Они вдвоём. Двое незнакомцев в доме. Которые ворвались и могут сделать…

Низкий хриплый голос разносится по комнате, царапая оставшиеся нервные клетки. Не смотреть, не смотреть!

И запомнить: никогда больше не спать в трусиках.

Я не выдерживаю, когда шаги исчезают. Может, он ушёл? Я приоткрываю один глаз. Стараюсь не кричать от страха.

Он огромный! Вот прям… Огромный-огромный. Как гора с человеческими очертаниями.

Из-за темноты я могу рассмотреть лишь его фигуру. Но этого достаточно, чтобы задрожать ещё сильнее.

Его ладони, да они же… Такие меня поломают в два счёта. А их владелец вряд ли вообще усилия приложит.

Незнакомец двигается плавно. С грацией хищника подходит к выключателю. Щёлкает. За секунду свет заливает комнату.

Я жмурюсь, но уже поздно.

Меня заметили.

— Так-так, а кто-то не спит.

Хриплый смешок разрезает тишину. Мужчина быстро оказывается рядом. Я даже среагировать не успеваю.

Я хлопаю ресницами, свет режет глаза. И мужчина… Мужчина теперь выглядит ещё более пугающим.

Мощные плечи. Канаты мускул бугрятся под оливковой кожей при любом движении.

Даже короткая кожаная куртка не скрывает его мощи. Футболка обтягивает грудную клетку, не оставляя ни капли для фантазии.

Сплошная гора из мышц.

Господи, кровавый дровосек из детских страшилок выглядел добрее!

— Нас ждала, лапуль?

Я ни слова выдавить не могу, пока он наклоняется надо мной. Резко дёргает одеяло, обнажая.

На мне только тоненькая маечка и трусики. Я не ожидала гостей! Нечем прикрыться.

А этот бугай — жадно меня изучает. Усмехается криво, заставляя мурашками покрыться.

Он смотрит так, будто сожрать готов.

Его медные глаза огнём вспыхивают, задерживаясь на моей груди. Мужчина проводит по своим тёмным волосам, не сводя с меня взгляда.

Он весь такой… Небрежный. Пугающий. Ожившая угроза, от которой поджилки трясутся.

— Не трогайте меня.

Я пищу, отползая к краю кровати. Смотрю на его суровое лицо в надежде, что он хоть чуточку сжалится.

— Берите, что вам нужно, — я нервно сглатываю. — И уходите. Я…

— А если я за тобой пришёл?

— Я… Зачем я вам? У меня денег немного. И я ничего не знаю. Нигде не была. Я просто студентка.

— Трахаю я и без академической степени.

Я вздрагиваю от этой фразы. Как он может говорить подобное? Такую пошлость…

Божечки.

Это насильник, да? Какой-то сексуальный маньяк. Горец, который женщин не видел.

А теперь добрался до моего домика, стоящего на отшибе. И хочет…

— Эм… Я… Ну…

Вот что говорить? У меня все слова узелками завязываются на голосовых связках.

— Не бойся, лапуль, мы просто поиграем. Сильно не обидим.

А не сильно? И кто это мы? Он собрался… Божечки.

Мне стоило замуж выйти, точно. Сейчас бы сидела где-то на съёмной квартире, как хотела моя мама. С тремя детьми.

И не оказалась бы в такой ситуации.

Я прикусываю губу, стараюсь незаметно глянуть в сторону двери. Если я успею выскочить…

Тут два выхода! Я просто услышу, откуда надвигается второй. Понесусь в другую сторону. И тогда…

Всё будет хорошо!

Домик удалённый, но я смогу добраться до машины. Или до соседнего посёлка. Кричу я так, что вся округа услышит. Мне помогут.

— Я… — дыхание задерживаю. — Вам раздеться для начала нужно. Да?

— Шустрая какая, — одобрительно ухмыляется. Не сводит голодного взгляда с моих ножек. — Люблю таких.

— Вы раздевайтесь, в душ там…

— Похуй. Потом вместе сходим. Ноги раздвигай.

— А у меня… Аллергия на шерсть. А у вас курточка с подкладкой. Надо снять.

Повторяю упрямо. Горец скашивает взгляд на свою одежду. Хмыкает. Начинает стягивать.

А я этим пользуюсь. Скатываю с кровати, едва не падаю, так сильно дрожат мои ноги. Только рвануть успеваю…

Как в дверном проёме вырастает ещё одна гора. На полном ходу врезаюсь в него. Меня перехватывают.

— Чё тут у тебя, Рустам?

Голос второго звучит чуть мягче. Но хватка крепкая. Мужчина на себя тянет. Ладони моментально на мои ягодицы опускает.

Электрические разряды проходят по телу. Я вздрагиваю, выгибаюсь. Жадно хватаю воздух.

Чувствую исходящий от мужчины запах. Табака и свежего одеколона.

Запрокидываю голову. Этот незнакомец такой же. Огромный, небритый, брутальный. Грозный.

Только выглядит немного моложе.

Но это не спасает.

— Подарок подогнали, Тимур, — скалится первый. — Только какого-то хера драпануть решила. Передумала на два хуя запрыгивать.

— А я это… Свет хотела выключить!

Я вру на ходу, не краснея. Нет, краснею конечно. От их взглядов. Того, что этот Тимур меня разворачивается нагло.

Спиной к себе, пахом в меня вжимается. Вот так сразу! Ни цветов, ни свиданий…

Со свидания с ним хоть сбежать можно.

— Стеснительная? — хмыкает Тимур мне на ушко. — Подарок сначала рассмотреть надо.

Мужчина задевает губами мою шею. Меня потряхивает от этой близости. Словно прикосновениями жалит.

Я трепыхаться начинаю.

— Какая бойкая птичка, — посмеивается, укладывает ладонь мне на живот. В себя вжимает. — Уже напугал её, Рустам?

— Ещё не успел, — скалится он. — Но в процессе.

Я нервно сглатываю. Дрожу всё сильнее. Ему нравится пугать? Да? Что они со мной сделают?

В глазах Рустама, первого мужчины, появляется нечто дикое. Хищное. Меня колотит от холода и жара одновременно.

Мужчина медленно придвигается ко мне. В его движениях нет ничего мягкого. Подбираются ко мне.

— Это ошибка, — хнычу я. — Понимаете…

— Не понимаем. Объясни нам.

Предлагает Рустам, дёргая край моей майки. На секунду касается обнажённой кожи.

Пальцы у него ледяные. Я инстинктивно втягиваю в живот, отшатываюсь. Сильнее вжимаюсь в Тимура.

Вызывая у него хриплый смешок.

— Какая страстная девочка.

— Охуенно реагирует. Настоящая реакция? Или доплатили, чтобы невинность разыграть?

— Мне… Мне не платили, — кое-как выдавливаю.

— Не платили? Давид подарок за наш счёт прислал?

— Или одна пташка решила побольше заработать?

Я мотаю головой. Пытаюсь объяснить, что здесь что-то не так. Никакого Давида я не знаю, никто не платил.

Это всё огромная ошибка. Наверное.

Или просто бугаи решили оправдаться, если я потом в полицию пойду. Меня запугать хотят.

— Тише, лапуль, — ладонь Рустама заползает дальше под мою майку. — Тебе понравится. Если будешь хорошей девочкой. Хочешь для нас хорошей быть?

— Я… Да… Ага, хочу. Только… Я просто переволновалась. Мне попить нужно.

Я указываю на тумбочку, где стоит бутылка воды. Кое-как выкручиваюсь из железной хватки.

Делаю вид, что очень хочу пить. Да я озеро осушу, если это отстрочит их приставания.

— Ой!

Не придумываю ничего лучше, чем бросить бутылкой в мужчин. Открытой. Вода разливается, обливает их.

Мужчины по инерции схватить пытаются летящий объект, а я несусь в сторону выхода.

Я несусь по коридору, едва не поскальзываюсь на отполированном полу. Готова кубарем слететь по странной лестнице без перил.

Но всё-таки добираюсь до выхода. Распахиваю дверь, выскакиваю на улицу.

Кожу тут же обжигает от холода. Босые ноги тонут в сугробах, лицо пронзает иголками в виде снежинок.

Меня колотить начинает, но я пытаюсь продвигаться дальше. Шаг. Бросок. И…

— Куда собралась?

Меня перехватывают за талию. Закручивают, вверх поднимают. Я только крикнуть успеваю, как ладонь оказывается на моих губах.

Горячая. С грубоватой кожей.

Я хлопаю глазами. Растерянно смотрю на мужчину. Это… Не тот, не один из них.

В такой же куртке, со взглядом жёстким. Но глаза оливкового цвета, красивые. Может, добрый?

— Голосистая. Мне нравится, — одобряет. Нет, не добрый. — Ребята, что за херня?

— Строптивая девка попалась, — звучит низкий голос Рустама. — Порядок, Арман.

— Где вы её откопали?

— Не поверишь. В кровати валялась. Походу нам подарок прислали. В качестве поощрения после отсидки.

Отсидки? Это ещё и бывшие заключённые? Божечки, куда я попала? Как выбраться?!

Дёргаюсь, но мужчина только в воздух поднимает. Удерживает меня легко, силу демонстрирует.

— И кому конкретно? — с усмешкой уточняет Арман.

— А какая разница? Вместе пользовать будет.

Вместе? Все втроём?!

— Не дрожи так, малышка. Тебе понравится. К утру добавки просить будешь.

А у меня ощущение, что до утра я не доживу!

Я трепыхаюсь, но это не помогает. Мужчина легко заносит меня в дом. Словно я не тяжелее ёлочной игрушки.

Едва оказавшись на диване, я забиваюсь в уголок. На талии остаётся фантомное ощущение горячих оков.

На секунду меня ослепляет включившийся свет. Я прижимаю к себе колени. Стараясь то ли согреться, то ли защититься.

Испуганно смотрю на трёх грозных мужчин. Не понимаю, чего от них ждать. Как можно выпутаться из этой ситуации.

Но мне конец. Точно конец.

Они — как воплощение угрозы. Ожившие титаны из мифов, которые решили взять в жертву меня.

Я нервно сглатываю, когда мужчины приближаются. Обступают диван. Плотной стеной становятся.

Мне разве что через спинку перепрыгивать, но я никогда не была сильна в акробатике.

Да и толку? Вблизи всё равно нет никаких домов, до которых я смогла бы добраться быстро.

— И что нам с тобой делать, лапуля?

Уточняет Рустам. Мужчина, который первым попал в мою спальню.

В его глазах огонь вспыхивает, когда мужчина делает шаг ко мне. Его улыбка насмешливая, вызывающая. Он играет со мной.

— Отпустить? — жалобно предлагаю я, вызывая веселье у мужчин.

Ну, попробовать стоило? А чего они ожидали?!

Класс, ребята, всегда мечтала так Новый год встретить. В плену у трёх огромных мужчин.

Божечки, да встреть они в лесу мишку — тот бы в страхе сбежал подальше.

Мужчины же пугающие до дрожи. Крупные. Не-а, крупный — мой одногруппник, не вылезающий из качалки. Но он…

Он бы выглядел букашкой на их фоне. Потому что незнакомцы — громадные просто. Каждый из них — махина из точёных мышц.

Не тех, которые на тренажёрах качаются. А как викинги в средневековье — борьбой на холоде оттачивали своё тело.

Внутри всё сжимается. Мужчины источают такую первобытную, животную энергию, что у меня кончики пальцев немеют.

— Я говорю правду, — шепчу нервно, одёргивая майку пониже. — Я просто… Я на праздники тут остановилась. У меня не хватило денег на горы, и я… Я просто…

— Умолкни.

Грубо отрезает самый старший из мужчин. Арман. Словивший меня на улице.

— Давай по делу, — требует. Будто привык, чтобы ему постоянно подчинялись. — Труханула? Наценка какая будет?

— Никакой! То есть… Я не продаюсь. Понимаете?

— Не, нихера не шарим.

Рустам заваливается на диван рядом со мной. Он закидывает руку на спинку так, чтобы касаться меня. Намеренно.

Я в одно мгновение на подлокотник пересаживаюсь, едва не заваливаясь назад.

Шея пылает в месте, по которому пальцы мужчины пробежались. Он усмехается только сильнее.

— Я оставлю вам этот домик.

Обещаю я. Да простит меня подруга, но жизнь дороже.

— Никому не расскажу. Честно!

Тут же позвоню в полицию и подруге. Пусть её мужчины разбираются с этими амбалами.

Да-да, мужчины. Эля себе сразу троих мужчин отхватила. Но они приличные и добрые. Очень воспитанные.

А эти — словно из глубокой Тайги выбрались. Дикие. Необузданные. И взгляды их — голодные.

Они словно уже выбрали меня в качестве добычи. И отпускать не намерены.

— Расклад хороший, — кивает мужчина, выглядящий самым младшим из них. Тимур, вроде. — Но есть нюанс.

— Какой?

— Ты какого-то черта оказалась в нашем доме. И если тебя не Давид прислал в качестве подарка, тогда больше вопросов. Кто тебя прислал?

— Никто! Тут мои друзья живут. Они…

— Видишь ли, в чём дело, птичка. Здесь никто не живёт. А ты либо приехала по указке Давида. Либо пробралась сюда тайно, утащить что-то захотела.

— Либо, — добавляет Арман. — Решила нас кому-то сдать. Но провтыкалась.

Уголки рта у него чуть дёргаются. Словно он вот-вот усмехнётся. Но в глазах холодный расчёт.

— Я ставлю на Давида, — Рустам двигается ко мне. — Здесь цифровой замок на двери, хер взломаешь легко. Я-то на опыте.

Я сглатываю. Вот! Они пробрались в дом, взломали замок. И при этом виноватой выставляют меня.

Ничего не понимаю.

Я внимательно слежу за движениями мужчины. Каждый их жест отзывается волной напряжения в моём теле.

От шеи до кончиков пальцев проходят электрические разряды от каждого их взгляда. И меня просто сжигает.

Когда Рустам укладывает ладонь на мою обнажённую коленку. Сдавливает, вызывая спазмы где-то внутри.

— Я…

Язык прилипает к нёбу. Моё сердце стучит так отчаянно, что вот-вот остановится от ужаса.

— Я не знаю Давида, — повторяю в тысячный раз. — Клянусь!

— Ок, — хищно оскаливается Арман. — Давай проверим. Телефон её где?

— В комнате видел.

Тимур быстро направляется на второй этаж. При своей могучей фигуре он двигается легко, плавно.

Минуты ожидания тянутся вечностью. Кожа горит, начиная согреваться после снега.

Я дрожу, неотрывно слежу за ладонью Рустама. Он держит её на одном месте, не пытается пробраться дальше.

Но при этом ощущение, что это просто в моменте. И сейчас всё случится.

— Пароль назови, птичка, — Тимур произносит мягкими интонациями, но во взгляде твёрдость. — От мобилы.

— Четыре ноля, — со страхом признаюсь я. — Только переписки не читайте! Ой.

Я запоздало понимаю, что это только подстегнёт их. Но там разговоры с подругами. Различные.

И нечего этим бугаям читать, как я на свидание сходила с парнем. Или тем более смотреть на фотки моего нового белья.

На мне!

— Это потом наверстаем, — со смешком обещает Тимур. — Рус, номер продиктуешь Давида?

— Пообещайте, — прошу я. — Если Давид меня не посылал — то вы меня отпустите. Сами сказали, замок взломать сложно. У меня таких навыков нет. А значит — это всё обычное недоразумение.

Я с мольбой обвожу каждого мужчину. Стараюсь найти у них хоть капельку сострадания.

Как минимум они разобраться пытаются. А не тянут сразу в спальню. Возможно это мой шанс?

— Договорились, лапуль, — Рустам похлопывает ладонью по моему колену, достаёт свой телефон. — Забивай, Тим.

Мужчина диктует чей-то номер телефона, а Тимур проверяет его наличие в моём телефоне.

Я расслабляюсь. Выдыхаю. Искренне надеюсь на то, что сейчас мужчины во всём разберутся.

И отпустят, сдержат слово. Ведь Давида я не знаю и…

— Есть.

Сообщает Тимур с хищной улыбкой. У меня кровь отливает от лица. Что? Это невозможно!

— Врать нехорошо, птичка. За это наказание полагается.

Все трое мужчин одновременно вонзают в меня свои взгляды. И теперь там появляется что-то ещё более тёмное, чем прежде.

Не хорошо. Очень не хорошо.

Я цепляюсь пальцами в край дивана. Словно сейчас в силача превращусь. Сейчас всех диваном отмудохаю, и сбегу.

Отличный план. Суперский!

Жаль невыполнимый!

— Что-то скажешь в своё оправдание?

Рустам подаётся ближе ко мне. Задевает горячим дыханием мои онемевшие губы. Искорки вспыхивают под кожей, рассыпаясь по лицу угольками.

Его голос звучит низко, почти ласково. Но я знаю, что это обман. Становится только страшнее.

Внутри этого мужчины — какой-то зверь сидит. Порыв! Не знаю, как объяснить. Будто он сам — порыв. И границ для его желаний нет.

Делает то, что хочет. Берёт. Касается. Что в голове стрельнуло, то и делает.

Я, конечно, такой себе психолог, но готова поспорить, что мой психологический портрет правдив!

Ну не может мужчина с таким горящим медным взглядом сдерживаться.

— Вы… Вы меня обманули!

И от этого становится вдруг так обидно. В горле першит. Потому что я успела поверить, что эти дикари — могут быть честными людьми.

Доверилась им. Восприняла как нормальных и адекватных. А по факту — они только обманывать могут.

От негодования я едва не сваливаюсь с дивана. Только горячая ладонь Рустама удерживает. Но я и от неё избавляюсь.

Вскакиваю на пружинящие ноги. Втягиваю воздуха побольше, раздуваюсь от собственного гнева.

Я, может, маленькая и хрупкая! Но это не значит, что меня обманывать можно.

— Вы всё подстроили! — поочерёдно указываю пальцем на каждого из мужчин. — Да?! Один диктовал, а второй записывал этот номер в мой телефон.

— А третий? — с предостерегающей ухмылкой уточняет Арман.

— А он… А ты это всё позволил! Подстроил!

— Аккуратнее с обвинениями, малышка. Пустую болтовню я не люблю.

Мужчина раскатывает это «малышка» на языке, но там ни капли нежности. Сплошная угроза, от которой волоски становятся дыбом.

Я нервно сглатываю. Но тут же придушиваю свой инстинкт самосохранения. Ну а что?

Мне и так конец! Хотя бы свою точку зрения отстою.

— А я не люблю обман.

Вздёргиваю подбородок, буквально выдираю из рук Тимура телефон. Удивительно, но он не спорит.

Со смехом в серых глазах наблюдает за мной. А после нападает. Комната в карусель превращается, сердце колотится на пределе.

Всё повторяется. Я оказываюсь прижатой к груди мужчины, его ладони давят на мой живот.

Я так сильно впечатываюсь в мужское тело… Что, кажется, на нём мой отпечаток останется.

Мужчина упирается подбородком в моё плечо. И для этого ему приходится пригнуться. Но, кажется, его ничего не смущает.

Крепче сжимает в своих огромных руках. Ну точно какой-то гризли. И то, не факт, что мишка больше.

Упираюсь в контакт, который они добавили. Ещё и назвали! «Хозяин». Рррр.

Говорят, во время стресса люди способны на многое, да? Я сейчас силы найду их шеи свернуть.

— Давай проверим? — предлагает он. — И в журнале вызовов нет? Я даже не буду другим называть имя контакта.

— Так-так, — мгновенно оживляется Рустам. — Что там?

— Наш с птичкой секрет.

Дыхание мужчины щекочет шею. Заставляет всё внутри дрожать от его близости. Трепет прокатывает по телу, оставляя за собой крупные мурашки.

Я внимательно слежу за действиями Тимура. Он медленно листает мой список вызовов. Дальше и дальше. А потом…

Находит его.

— Вы просто переименовали! — возмущаюсь. — Какой-то из старых! Ясно? И… Пусти.

Я выкручиваюсь в руках Тимура, но он лишь сильнее прижимает к себе. Обнимает так крепко, что ещё немного и косточки хруснут.

С рычанием выдаёт на ухо:

— Угомонись.

Я тут же затихаю. Это как приказ, который перерезает нервные окончания. Мгновенно превращает в куклу в чужих руках.

Потому что, каким тоном говорит мужчина… Низким, властным… Инстинкты всё-таки срабатывают.

— Я думал, Давид оставил эту часть работы, — хмыкает Тимур. — Больше со шлюшками не работает, как жену нашёл. Но, раз ты его хозяином называешь… Взялся за старое?

— Я его так не называю!

Вскрикиваю, но мои слова тонут в других звуках. Мужчины присвистывают, переглядываются между собой.

Они уже сделали свои выводы. И теперь даже слушать не станут. Но и я просто так не сдамся!

— Это недоразумение какое-то! — хнычу от отчаяния. — Это… Я не знаю Давида. Я не звонила. Этот вызов вообще… О!

Я вскрикиваю, когда вижу дату. И единственное, что приходит на ум, когда я про домик в горах узнавала.

Эля уточняла у своих мужчин, дала мне номер, обговорить детали. Но стоимость… Да, там было слишком дорого.

И я воспользовалась альтернативой. Мужчины моей подруги разрешили пожить здесь.

Мужчины. До сих пор в голове не укладывается. Я бы никогда с несколькими не смогла. Не хочу такого.

А судьба решила меня носом ткнуть в моё «не хочу».

Но у них всё по-другому было! Они познакомились, застряли в одном домике на Новый год. И магия просто случилась!

Никто её ни за проститутку не принимал. Не принуждал ни к чему!

— Давид, — вскрикиваю я. — У него домик в горах, да? Вот. Он хозяин домика. А я искала место для праздника. Вот и всё.

— Ловкая какая, — хмыкает Амран. — Лучше бы ты так же хорошо на хере крутилась. Как из ситуации выкручиваешься.

— Всё не так! Почему вы мне не верите?! А даже если представить… Если я вдруг эскортница… Но я передумала. Отказалась. Всё. Никакой сделки! В чём разница, если в итоге отказ?

Повисает тягучая, грузная тишина. Мужчины переглядываются между собой, усмехаются ещё шире.

И что-то мне подсказывает, что они не над моими словами думают. А мысли у них сплошь неприличные.

Хватка Тимура ослабевает, и я пользуюсь этим. Делаю рывок вперёд. Тут же оказываюсь впечатанной в Амрана.

Его загорелые длинные пальцы обхватывают мои запястья. К себе притягивает.

Мне приходится так сильно запрокинуть голову, что шея начинает болеть.

Выросли, блин, огромные. Меньше «Растишки» нужно было есть. А они туда ещё и стероиды в качестве добавки сыпали!

— Потому что, малышка, — Амран ко мне наклоняется. — Если ты девочка по вызову — а всё на это и указывает — то с тобой договориться можно. Убедить. Этим мы сейчас и займёмся.

— Не надо меня убеждать!

— Быстро согласилась…

Я даже не понимаю, от кого именно прилетает ответ. Слишком громко стучит моё сердце в груди.

Выкручиваюсь из рук Армана. Кажется, даже случайно попадаю куда-то коленкой. Наверное.

Слишком уж искажается лицо мужчины. И хриплый мат вылетает. А ещё хватка чуть слабеет.

Это мне и нужно.

— Хватит! Это уже не смешно! Прекратите!

Отскакиваю подальше. Понимаю, что мои слова для них пустой звук. Не выглядят эти мужчины как те, кто пошутить любят. Те ещё юмористы с внешностью головорезов.

Но паника такая зараза… Дёргает за нервы, управляя мной. На себя контроль перетягивает.

— Вы ведёте себя как дикари, — голосом училки их отчитываю. — Это неприемлемо. Вы сами упомянули отсидку.

— И чё? — Тимур скалится, пугая.

— А то, что новые неприятности вам не нужны. Вы же не мальчишки, чтобы дёргать понравившуюся девочку за косички.

— Правильно. Пусть лучше эта девочка нам что-то подёргает.

Рустам разваливается на диване, шире расставляя ноги. Ладонь лежит на его бедре, сильно намекая, что именно подёргать надо.

Интересно, а пройдёт намёк, что я дёргать не умею? А то оп, и сломала случайно. Случайно!

Я действительно бываю неуклюжей. И в сексе опыта у меня не так много. Всего один парень, который оказался мудаком.

Этим амбалом боятся меня надо, а не в постель тащить.

— В любом случае, — продолжаю я, игнорируя пошлость. — Вы ведёте себя неподобающе. Если у вас денег не хватает на других девушек древней профессии, то я оплачу. Сделаю вам новогодний подарок!

— Сделай подарок, — низким баритом произносит Арман. Теряет терпение. — И прекрати комедию ломать.

— Я ничего не ломаю. А знаете что?! Вот у вас есть номер этого… Давида, да? Вот позвоните ему и всё уточните. Или я могу подруге позвонить. Это её домик. Точнее… Её мужчины.

Решаю не рассказывать этим амбалам про то, что подруга с несколькими живёт. Они ведь опошлят всё! Ещё за знак примут.

Я медленно пячусь назад. Не свожу взгляда с мужчин, в любую секунду нападения ожидаю.

Они ведь действительно как хищники. Громадные звери, заточенные в человеческую форму. И взгляды у них такие же…

Дикие. Голодные.

У меня всё тело — от пяток до макушки — покрывается мурашками. Чувствую себя добычей.

Это ощущение свербит под рёбрами, подталкивает к побегу. Аж пяточки вибрируют от желания убраться подальше.

— Ночь, кому мы звонить будем? — прищуривается Рустам. — Не гони, лапуль. И реально завязывай. Раззадорила, окей. Аппетит нагнала. Передавишь, и самой же хуже будет. Когда дорвёмся.

— Утро уже! Можно позвонить! — настаиваю, упираясь лопатками в дверной косяк. — А у меня… У меня график вообще, да. Завтрак, йога… Всё по расписанию, не могу пропустить. Я пойду, а вы тут… Чувствуйте себя как дома.

Выпаливаю всё скороговоркой. Не уверена даже, что мужчины меня до конца понимают. Но…

У меня ощущение, что они и не слушают никогда. Всё мимо ушей пропускают, всё в свою пользу выкручивают.

Вот как с ними общаться можно?!

Но я и не планирую. Я с места срываюсь, отправляясь подальше. Не рискую снова на улицу. Уверена, что там они поймают. Только этого и ждут.

Нет, я по-другому поступлю.

Я лестницу — «творение пьяного дизайнера» — за секунду пролетаю. А раньше шаг боялась сделать.

Никаких перилл же. Только ступеньки, будто в воздухе зависшие. Но это даже хорошо.

Может, они этих громил не выдержат? И я окажусь отрезанной от них. А там спасатели, полиция, знакомые…

В общем, что-то придумаю.

Я слышу тяжёлые шаги за спиной. И ни одного хруста. Вот когда не надо — так на совесть строят, да?

У меня всего минута преимущества. И я ею пользуюсь на полную. Направляюсь к дальней комнате, едва не запрыгиваю на тумбочку.

А дерево подо мной трещит от веса. Эй! Я не так сильно поправилась в преддверии праздников.

Но сокрушаться о лишней булочке на завтрак нет времени. Я тянусь к потолку, цепляясь за небольшую выемку. Тяну.

Люк открывается с лёгким скрипом, выкручивая мою панику до максимума.

О небольшом чердаке мне рассказала Эля. Сказала, что он так хорошо спрятан, что не все даже знают о нём. И это лучшее место для того, чтобы спрятаться.

Только чёртова лестница не поддаётся. Механизм застрял. Я едва не висну, стараясь спустить вторую часть вниз.

— ААА!

Визжу, когда лестница внезапно выдвигается вниз. Лечу вместе с ней. Сердце в горле пульсирует, вся жизнь перед глазами проносится.

Школа. Универ. Пары. Подработка. Вкусненький мамин салат. И мандарины на кухне, которые я ещё не успела попробовать.

Я чудом не улетаю на пол. Вишу, ухватившись за ступеньку. Раскачиваюсь вместе с лестницей.

Мамочки, спасибо тому, что я вечно тяжеленные пакеты из магазина таскала. Вот и накачала руки.

— Вот где птичка.

Я слышу голос Рустама. Совсем рядом с комнатой. Ступнёй нащупываю край тумбы, возобновляю равновесие.

Кровь кипит от всплеска адреналина, голова кругом. Я даже до конца не осознаю происходящее. Будто на автомате действую.

Мартышкой взлетаю наверх, затягиваю лестницу обратно. Захлопываю люк, падая на пыльный деревянный пол.

Фух.

Боже.

Я лежу в темноте, не рискую шевельнуться. Слышу, как открывается дверь. Раздаются громкие шаги.

Кусаю кончик языка, чтобы не сказать ничего. Вообще-то, в доме принято снимать обувь! А они в своих ботинках шастают.

Кусаю губу. Уверена, мужчины прекрасно обойдутся без лекций. И без меня.

Я прижимаю ладонь к груди. Чувствую, как громыхает моё сердце. В ушах шумит так сильно, что ничего не слышно.

Я боюсь шевельнуться. Не знаю, насколько эти деревянные брусочки крепкие. Вдруг не выдержат?

Эля не проверяла. Только сказала, что они сюда убрали коробку с новогодними игрушками. И всё.

Я хотела утром достать. Нарядить всё к празднику. Специально заранее приехала, а здесь…

Вот не зря мама говорила, что нельзя слишком пунктуальной быть. До добра не доведёт. И права же оказалась!

В носу свербит, но я держусь, чтобы не чихнуть. Зажимаю рот ладонью, дышу через раз.

Нет-нет-нет. Я своё убежище не выдам. Кажется, никто о нём не знает, раз Рустам выходит из комнаты.

Отлично!

Теперь нужно вызвать помощь. Я нарадоваться не могу тому факту, что телефон остался у меня.

Это же так…

Бесполезно.

Я растерянно смотрю на одну мигающую палочку. Связь то пропадает, то появляется. Но недостаточно даже для того, чтобы мессенджер открыть.

Ползком я направляюсь к небольшому окну. Пытаюсь поймать связь. Ну пожалуйста.

Дедушка Мороз, я же ничего не просила! Сама себе подарок купила. И была очень хорошей девочкой.

Мне нужен подарок. Одна маленькая палочка.

И не та, о которой бы мужчины спошлили.

Тем более, что-то подсказывает мне, что там не маленькие…

— Так!

Шиплю, возвращая мысли в нужное русло. Набираю сообщение Эле. Чуть редактирую, чтобы не испугать её слишком. Но даю понять, что мне нужна помощь.

Вдруг телефон поймает связь и отправит смс?

Оставляю мобильник на подоконнике, там лучше всего ловит. А сама отползаю подальше. Потому что рама старенькая, морозный ветер задувает.

Кожу пощипывает от холода, я стараюсь найти какую-то одежду. Растираю обнажённые ноги, кутаюсь в колючий плед.

Чихаю.

Блин, никогда аллергии не было. Но тут так пыльно, что у любого астма начнётся.

Ауч!

Хнычу, когда коленом в какую-то коробку врезаюсь. Небо лишь немного светлеет, на чердаке темно. И ничего не видно.

Встряхиваю руки, ноющие после того, как я на лестнице весела. Аккуратно перебираю содержимое коробок.

Едва не визжу от радости! Нахожу тёплую одежду, старую и явно не используемую давно. Но мне плевать. Лишь бы от холода спасла.

С одеждой я разобралась.

Осталось придумать, как в окно протиснуться. И какую сторону леса лучше выбрать.

Я сбегу.

А эти бандиты — пусть другую жертву ищут.

Лыжные штаны сползают с меня, хотя я затягиваю пояс настолько сильно, что он в кожу впивается. Больно немного.

А от свитера пахнет средством от моли. И он колется, будто колючей проволокой стягивает горло.

А вы когда-то пробовали одеваться на чердаке? Скрючившись, постоянно ударяясь затылком о низкий потолок.

И…

Да, я жалуюсь. Потому что лезть в окно страшно. И оставаться страшно. А телефон всё так же не ловит сеть.

Я надеюсь, что когда окажусь на улице — будет лучше. И я смогу связаться с подругой.

Шансов мало. Но я должна действовать. Не могу остаться в доме, где трое преступников бродят.

Да-да, я верю в исправление. Бывший заключённый — не приговор. И люди могут исправиться.

Но явно не за час передумали насиловать меня.

Подобравшись к небольшому окошку, я приоткрываю его. В лицо бьёт ветер, царапая кожу снежинками.

Морщусь, выглядывая. Ну… Не высоко. Не очень. Я справлюсь. И сугробы снега большие, падать будет не больно.

Но чем дольше я смотрю, тем сильнее гудит в ушах. Земля словно отдаляется, меня окутывает паникой.

Я отшатываюсь, зажмуриваюсь. Мотаю головой, прогоняя страхи подальше. Главное не смотреть вниз.

Привязываю гирлянду к какому-то огромному сундуку, который не сдвинуть. Отлично.

Выбрасываю свободный край в окно, протискиваюсь. Оконная рама зажимает, курточка цепляется за что-то. Раздаётся треск.

Черт. Надеюсь, это не какая-то дорогая брендовая штука. Видела я Элиных мужчин… Дешёвого у них ничего нет.

Меня убить могут, а я о деньгах переживаю.

А всё почему?

Потому что намёк от Вселенной! Не нужно было жадничать на поездке в горы.

Пила бы себе глинтвейн и на лыжников смотрела. А сейчас что?

Болтаюсь за окном на тонкой гирлянде.

Чем не праздник?

Я крепче цепляюсь за провода, ногами отталкиваюсь от стены. Ниже. Ещё немного ниже. Ещё.

Каждое движение — как новая битва. Отдельное сражение за свободу. Каждая мышца напряжена в теле, отдаёт эхом боли.

Одна из лампочек лопается, осколки царапает и один впивается в кожу. Тихонько хнычу от неприятных ощущений.

От ветра меня покачивает, а пальцы совсем онемели. Каждый раз переставлять их ниже всё сложнее.

Ногой я опираюсь на подоконник. Осталась половина где-то. Сейчас на втором этаже. А меня уже ломает от усталости.

Уперевшись лбом в стену, я часто дышу. Разминаю пальцы, которые почти уже не сгибаются.

Убеждаю себя, что это не страшно. Всё будет хорошо. Вон, земля уже близко…

Мамочки, как высоко!

Я вздрагиваю, голова кружится. Нога соскальзывает с подоконника. Я начинаю свой полёт вниз.

Мёртвой хваткой цепляюсь в гирлянду, повиснув напротив окна. Ногами обхватываю провод, как канат, но это не даёт результата.

Меня ещё и раскачивает из стороны в сторону. По инерции. Ком поднимается до горла, от страха тошнить начинает.

— Какого хуя?!

Окно распахивается, передо мной появляется Тимур. Его суровое лицо искажено удивлением. В серых глазах мелькает что-то похожее на шок.

— Блядь, птичка, — он высовывается в окно. — Ты реально полетать решила?

— Я забыла! — визжу, цепляясь за провод сильнее. Раскачиваюсь перед мужчиной. — Помоги мне!

— Мозги забыла?

— Что я боюсь высоты!

— Пиздец.

Кажется, мужчина говорит ещё что-то. У него довольно обильный словарный запас, состоящий из мата.

Но расслышать не получается, потому что сердце набатом выстукивает в ушах. С ума сходит.

Ладонь обжигает прикосновением мужчины. Тимур касается меня, останавливая гирлянду. Подтягивая, обнимая за талию.

— Хватайся давай.

Я мотаю головой. Потому что отпустить провод страшно. Кажется, что тогда я точно улечу вниз.

И крепкая хватка Тимура совсем не успокаивает. А вдруг у него мышцы дутые? И на самом деле он не сильный?

Мужчина тут же доказывает, что я ошибаюсь.

Он затягивает меня в дом, продолжает удерживать на весу. И по его лицу не скажешь, что ему сложно.

Краем глаза я замечаю, как гирлянда падает, исчезает. Мамочки, отвязалась? И я могла…

— Ты ебанутая?! — рявкает Тимур, опуская меня на пол.

— Ага.

Смотрю с надеждой. А вдруг у них правило? Не трахать ебанутых.

Я не против. Вот ни капельки не обижусь.

Я подрагиваю от всплеска страха и адреналина. И близость мужчины легче не делает. Его жар словно прожигает до самых костей, заставляя моё сердце пропустить удар.

— Ясно, — выдыхает сквозь стиснутые зубы. — Откуда ты вообще спускалась? С крыши?

— Ага.

Киваю болванчиком. А что? Пусть моё укрытие останется тайным. Вдруг я снова смогу туда добраться.

Вот только взгляд Тимура даёт понять, что никто меня не отпустит.

— Раз я тебя спас… — чувственные губы мужчины растягиваются в довольной улыбке. — То ты должна меня отблагодарить.

— Спасибо.

Тут же выпаливаю благодарность. Судя по выражению лица Тимура — не такого он ждал.

А больше и не получит. Я тут, между прочим, чуть не убилась. Из-за того, что они руки распускают.

Даже сейчас мужчина не отпускает. Прижимается плотно, запах хвои и мандарин щекочет запах.

Вот так бывает.

Есть хорошие парни, но одеколоны выбирают ужасные. А есть ужасные мужчины.

А пахнут так, что только этим ароматом дышать и хочется.

— Не пойдёт, птичка, — Тимур ведёт пальцем по моему запястью. — Сама не продолжишь, я по своему усмотрению возьму.

— Поцелуй в щёчку? — предлагаю несчастно.

— Пониже губи прицель, и мы обсудим.

— Пониже… Нет! Ты совсем?!

Мои глаза огромными становятся, когда я понимаю, что мужчина говорит про минет. Это же… Нет!

Я таким не занималась. И не планирую. Это же неприлично. И явно не очень приятно. И…

— Ай.

Вскрикиваю, когда палец Тимура продолжает рисовать узоры на моей ладони. По ранке проходится.

Взгляд мужчины тут же тяжелеет, рассматривает внимательно царапину. Кровь сочится немного.

— Лампочка лопнула, — объясняю. — Когда я по гирлянде карабкалась. Там, наверное, осколки застряли…

— Ебанутая, — повторяет со вздохом, тянет за собой.

— Подожди. Ай. Ой. Я не успеваю.

Я пытаюсь удержать штаны на месте, кое-как скачу следом за мужчиной. Рукой взмахиваю, и тут же бьюсь о косяк двери.

Стону несчастно, пытаясь не запутаться в штанинах. Тимур разворачивает ко мне.

Глаза закатывает, цокает недовольно. Эй! Я, знаете ли, тоже не в восторге от происходящего.

— Ой! Ты что… Тимур, поставь!

Прошу, когда этот горец меня к себе на плечо забрасывает. Придерживает, спокойно спускаясь по лестнице.

— А волшебное слово? — уточняет он.

— Пожалуйста, — пищу, боясь, что именно сейчас ступеньки треснут. — Прошу. Тимур…

— Интонации запомни. Мне такое в койке нравится.

— Оп-па-ча.

Рустам присвистывает, поймав нас в коридоре. С ухмылкой наблюдает за тем, как я вешу на плече его брата.

Я пытаюсь подняться хоть как-то, но не настолько хорошо развита мускулатура. Ну и ладно.

Тимур шипит, когда я упираюсь локтями в его спину. Нахожу точку опоры, подпираю ладонями подбородок.

Если меня отпускать никто не собирается, то хоть удобно будет.

— Где откопал? — Рустам прищуривается.

— За окном летала. Серьёзно, — голос мужчины полон недовольства. — Лечить щас буду.

— Ну, вперёд. Полчаса у тебя есть.

— Почему полчаса? — интересуюсь я. Они потом сбегут?

— Кто тебя первым поймал, тот с тобой первый и…

— Танцует?

Выпаливаю с невинной улыбкой. Знаю я, что они о другом спорте думают. Но я свой диагноз буду до победного отстаивать.

Хороших и невинных девочек пугают вот такими бугаями.

А бугаёв… Отбитыми девочками.

Всё честно.

— А я люблю танцевать, — продолжаю как ни в чём не бывало. — А какой стиль? Полька, вальс, кадриль? О, обожаю кадриль.

— Кадриль с тобой хер прокатывает.

— А?

Я не сразу понимаю, что Тимур на «кадрить» намекаю. Возмущённо вспыхиваю, дёргаюсь на нём.

— А вы и не кадрили, — обиженно губы выпячиваю. — Вы сразу пристали и склоняли к непотребству.

— Бля, — Рустам ржать начинает, громко и открыто. — Непотребство. Ты где таких плохих слов нахваталась, лапуль? Секс это главное потребство в жизни.

— Не для меня.

— Ну-ну. Забавно это слышать от ш…

— Да позвоните вы своему Давиду! Если он нормальный, то подтвердит, что я ни при чём!

— Раннее утро, лапуль, кто в такое время звонит?

— Вот тогда и не трогайте меня, пока ничего не решилось. И… Ай!

Фыркаю недовольно, когда Тимур меня на своём плече подбрасывает. Несёт в сторону кухни.

— Меньше трещи, птичка, — предупреждает, но почему-то в голосе мужчины мне чудится улыбка. — Без тебя разберёмся.

— Без меня — меня устраивает! Отпустите?

— Ага.

— Правда?!

— Когда-то обязательно отпустим. Вдруг твой тариф нам не по карману?

Специально издевается. А я прицеливаюсь, как бы ногой ему по чему-то важному попасть.

Тогда точно о своих потребствах думать не будет!

Но я не успеваю. Тимур резко меня со своего плеча скидывает. Усаживает на барную стойку, ноги широко раздвигает. Устраивается между ними.

— Ты что делать собрался?! — вспыхиваю от откровенности позы.

— Лечить тебя. И не дёргайся. Слышала же. Полчаса на всё про всё. А у меня другие планы, как время провести.

— Поболтать?

— Конечно.

Кивает серьёзно, пока я за ним с растерянностью наблюдаю. Как достаёт откуда-то аптечку, ко мне возвращается.

Маленький огонёк надежды загорается во мне. Неужели они не такие плохие, как мне казалось?

Хотя бы Тимур…

Он меня спас. И порез собирается обрабатывать. Он точно хороший!

— В койке я люблю потрындеть.

А нет, показалось.

Я тяжело вздыхаю. Сдуваюсь, болтаю ногами. Так меньше шансов, что Тимур сможет ближе подобраться.

Пытаюсь новый вариант побега придумать. Может, припадок разыграть?

Только ощущение такое, что эти мужчины скорее в сугробе прикопают, чем в больничку отвезут.

Или решат сами делать искусственное дыхание. По очереди.

От этой мысли мне жарко становится.

Прижимаю ладони к пылающим щекам. Заодно пальчики согреть пытаюсь, обмороженные во время побега.

— Сюда давай.

Тимур раздражённо бросает аптечку на стол рядом, грубо ловит мои руки за запястья.

У них какая-то фиксация, да? Кинки разные бывают. Вот эта троица — они явно любят меня за руки держать. Так, чтобы не вырывалась.

— Идиотка.

Накрывает мои ладони своими. Кожа у него горячая. Будто он над огнём подержал, а теперь меня согревает.

Смотрит мне в глаза. Кажется, что в его взгляде снежинки танцуют от недовольства.

Царапает грубоватой кожей мою нежную. Надавливая, переворачивая ладони тыльной стороной вниз.

— Не идиотка, — выдыхаю я. — Ебанутая. Сам же сказал.

— Лучше бы в другом такой согласной была.

Тимур посылает мне предупреждающий взгляд. Замолкаю, пока он колдует над моей ранкой.

Щедро выплёскивает на неё перекись, заставляя меня зашипеть синхронно с жидкостью.

Не больно, но всегда не любила это средство. Неприятные ощущения. И когда белая пена появляется…

Сразу мысль, что там миллион бактерий резвятся. И я успела инфекцию подхватить.

Я бываю очень брезгливой. В самых неожиданных моментах. Например, могу разделить с кем-то бутылку воды.

Но из своей кружки пить не дам.

— Не дёргайся.

Тимур рычит, крепче обхватывая моё запястье. Скользит пальцами. И мне кажется, что не только для лечения.

Подносит ладонь ближе к лицу, высматривая осколки стекла. Надавливает пальцами на кожу.

— Ай. Ой. Ауч!

Хнычу, когда он достаёт стеклянную крошку. Снова наливает перекись, сверху пластырем припечатывает.

— Лечение окончено, — захлопывает крышку. — Оплата отсосами принимается.

— Тебе, наверное, сложно было за решёткой…

Тяну неуверенно, обнимаю себя за плечи. Тимур смотрит так, что внутри всё стягивает от волнения.

Я не то чтобы успела мужчин изучить, но… Они внешне очень похожие. Крупные, опасные. Заматерелые, уверенные.

А при этом ведут себя по-разному.

Взгляд Тимура, к примеру, не такой угнетающий, как у Армана. Но в нём нет лёгкости Рустама.

Я будто чувствую, что дёргаться не стоит. Но при этом нет удушливого ощущения, что меня прихлопнут прям.

— Кто-то сказал, что после отсидки… — я опускаю взгляд, словно так спасусь. — В тюрьме были?

— Вроде того, — Тимур упирается ладонями возле моих бёдер. Наклоняется. — Не советую в этом копаться.

— Нет, я просто пытаюсь вас понять. Вы так активно пытаетесь уложить меня в постель. И плевать, что даже делить придётся. Значит, совсем уж плохо всё было… Наверное, вам…

— Анализ мозгоправа выруби. Всё равно не угадаешь.

— Я не психолог. Я переводчиком буду, — добавляю зачем-то.

— Вот и не лезь. Не в отсидке дело. Мы с братьями и без неё радо бы тебя натянули. На несколько стволов одновременно.

Моё лицо покрывается пылающими пятнами. Он ведь сейчас не про оружие говорит, да?

Хотя…

Так ещё хуже!

Мысленно стону, стараясь отогнать красочные картинки подальше. Ужас какой-то!

— Ох. Получается…

Я отчаянно ищу ещё какую-то тему для разговоров. Ничего! Вон у меня дядя тоже неразговорчивый. Но я всегда из него всё вытягиваю.

Плевать мне, что Тимур только в кровати болтать хочет. Сейчас я его чем-то увлеку. И полчаса пройдёт.

А потом…

Потом снова прятаться начну.

— Получается, вы братья? — я наклоняю голову набок. — Мне казалось, что вы похожи, но не была уверена.

— Братья, — усмехается.

— Родные, да?

— Сводные.

— Все трое сводные? Ну, то есть…

— Все трое.

Я тяжело вздыхаю. Тимур отвечает коротко и по делу. Вот как с ним сплетничать?

При этом раньше он говорил нормально. Когда все трое меня зажимали в гостиной.

Что-то случилось?

Или у него уже терпение лопается от ожидания? И не только терпение! Нужно что-то срочно делать, пока он окончательно не сорвался.

Только я совершенно не представляю, как мне из этой ситуации выпутаться. Сложно всё.

И не докажешь этим упрямым баранам, что я не имею никакого отношения к продажной любви.

Вбили себе в голову ерунду, и теперь не отстанут.

Ха!

Ладно, тогда по их правилам играть буду.

— Слушай…

Предлагаю, прикусив губу. Ещё раз взвешиваю решение, но оно кажется безумным.

Ничего.

Пойдёт.

Разумных вариантов у меня не будет, пока такой стресс.

— Тимур, а хочешь… Хочешь, я тебе целых три ночи подарю? Ну, проведу с тобой. Бесплатно, — добавляю с фырканьем, раз они меня продажной считают. — Три ведь лучше, чем пару раз, да? А мне взамен от тебя будет ма-а-аленькая помощь.

— Ты мне сделку предлагаешь?

Тимур усмехается, а я начинаю активно кивать. Так быстро, чтобы мозги не успели на место встать.

И я не передумала.

— Да, уговор. Выгодный, — добавляю с натянутой улыбкой. — В плане… Раз ты хочешь… Ну, очевидно, хочешь меня. То я предлагаю… Ну, подсластить пилюлю, вот!

Я размахиваю руками, стараясь справиться с нервозностью. И заодно удержать мужчину подальше от себя.

Мне нужно его убедить, что это хорошая сделка. Чтобы настолько задумался о выгоде, что не уловил мелкий подвох.

— Без стопов и ограничений, — прищуривается он. — Я ебу тебя как хочу, а ты подмахиваешь.

— Угу, — я хриплю, начиная краснеть от этой пошлости.

— Делаешь то, что я говорю. Встаёшь на колени по первому приказу и…

— Да-да! Всё да. Просто прекрати!

Мне кажется, я в помидор превращаюсь. Как можно быть настолько пошлым? Обсуждать такие интимные моменты с первой встречной.

Я прижимаю ладони к щекам, шумно втягиваю в воздух. Прикрываю глаза, чтобы не видеть взгляда Тимура.

Он явно наслаждается моим смущением. Я чувствую, как его взгляд скользит по коже. Заинтересованный, алчный. И будто… В ожидании чего-то? Удивлённый?

А, ждёт условий. Точно.

— И маленькая помощь, — выдаю хрипло. — Даже не помощь. Ну, услуга или…

— В городе не отвезу. Шанса упетлять не дам. Тебе ещё три ночи отрабатывать.

— Нет! Ничего такого. Просто это как… Ну, сделка. Спор даже.

— Спор? Успеешь ли съебаться до того, как поймаю?

— Нет же!

Я раздражённо спрыгиваю на пол. Всё моё тело вибрирует от волнения. Начинаю расхаживать.

Когда не нужно — Тимур оказывается очень болтливым. А я пытаюсь хоть как-то своих тараканчиков в одно место загнать.

Хожу из стороны в сторону. Во мне буквально слишком много энергии. Будто нервы лопаются, а на их месте мелкие моторчики вырастают.

— В общем, — я заламываю пальцы. — Это как ставки. Чья ставка сыграет. Ты не трогаешь меня до тех пор, пока вы не дозвонитесь до этого Давида. С моего телефона. В моём присутствии. Честно всё. И если он подтвердит и докажет, что я девочка по вызову — три ночи твоих. Твоя ставка сыграла.

— А если нет?

— Вы меня отпускаете. Никаких ночей и приставаний. Разойдёмся. Моя ставка сыграла.

— А ты азартная девочка, да?

— Нет. Я просто знаю, что выиграю. Если всё будет честно.

Добавляю, нахмурившись. Есть у меня ощущение, что мужчины могут играть нечестно. Но пока это всё, что я могу придумать.

Слепая вера в честность лучше, чем снова висеть за окном. Поэтому я лучше так. Экспромтом.

Тимур раздумывает. Его губы складываются в хищную усмешку. В серых глазах азартный блеск появляется.

Мужчина наступает на меня. Плавно, медленно. Но при этом… Неотвратимо.

Так дикий зверь наступает. Когда ещё далеко, но ты уже знаешь, что сбежать не получится.

Моя грудь часто вздымается, воздуха не хватает. Маленькие разряды тока пробегают по коже, когда мужчина оказывается рядом.

— Предположим, я согласен, — у меня сердце в груди заходится от радости. — Сделки я привык поцелуем скреплять.

— Ой. Тебе, наверное, сложно так с мужчинами работать, да?

Лицо мужчины вытягивается от охеревания. Злость отпечатывается на сжатой челюсти.

Не нравится такой намёк.

Ну а что он сразу?

— Ты, блядь… — рычит.

— Ебанутая, да? — продолжаю улыбаться. Мне почему-то весело становится.

— Пиздец какая.

Тимур усмехается, а в следующее мгновение притягивает меня к себе. Его ладонь фиксирует мой затылок, а губы сминают мои.

Его губы оказываются мягкими и горячими. А щетина не такая жёсткая, как на вид. Не дерёт кожу, а лишь будоражит.

Я охаю и дёргаюсь, но Тимур держит крепко. Не пускает меня, а напирает всё сильнее.

Его язык надавливает на мои сжатые губы, пытаясь пробиться дальше. Не пускаю из последних сил.

Хотя лицо обжигает жаром. Он пощипывает щёки, извиваясь, спускаясь до груди. Туда, где испаряются последние запасы кислорода.

Запах мужчины становится сильнее. Древесина и хвоя заполняют всё пространство вокруг.

Тимур ни на секунду не тормозит. Не даёт шанса выбраться из его хватки.

Его поцелуй — наглый захват. Мужчина диктует свои правила, жёстко сминая мои губы.

Длинные пальцы впиваются в мою талию сквозь ткань одежды. От этого властного прикосновения по телу пробегает дрожь, и я застываю, не зная, как реагировать.

Тимур везде. Его руки, губы. Дыхание на щеке, запах вокруг. Он каждую клеточку пространства собой заполняет.

Меня начинает покачивать от этого напора. Паника бьёт набатом в голове. Пытаюсь собрать остатки разума, чтобы оттолкнуть мужчину.

Пальцы Тимура тут же оказываются на моей шее. Он чуть сжимает, будто пытаясь подчинить меня своей воле.

Я охаю от непривычных ощущений. Сердце громко колотится, пока по телу пробегает дрожь. Собирается трепетом внизу живота.

Ладонь Тимура ползёт выше. Ведёт по линии челюсти, накрывает щеку. Но в этом движении ни капли нежности. Сплошная демонстрация силы.

Ток пробегает по коже от каждого его прикосновения. Я чувствую, как мужчина легко кусает мою нижнюю губу, а затем сильнее углубляет поцелуй.

Его язык пробивается внутрь, а я… Черт, я задыхаюсь. Кажется, что всё вокруг растворяется, остаётся только его напор и моя растерянность.

Я судорожно хватаю воздух, пытаясь что-то придумать. Ну уж нет! Я не буду это терпеть.

Особенно когда ладонь Тимура нагло опускается на мои ягодицы. Сминает, заставляя меня сжиматься от простреливающего тепла.

Собравшись с силами, я резко хватаю мужчину за плечи. Нахожу опору, а после… Внезапно даже для самой себя, я кусаю его за губу. Сильно.

Он вздрагивает, отстраняется на миллиметр, и в его глазах мелькает удивление, а потом — интерес.

— Что за херня, птичка? — хрипло спрашивает он, слегка усмехаясь.

— А птички кусаются, когда сделки закрепляют, — фыркаю, отлетая на шаг. — Нужно это уточнять. Я и сильнее могу. Так что советую учесть. У меня, этот… Спазм челюсти.

Демонстративно клацаю зубами, пытаясь отбить у мужчины желание что-то совать в мой рот.

Тимур на мгновение замирает, обдумывая мои слова, а затем смеётся. Низко, с хрипотцой. Этот смех пробирается под кожу, вызывает лёгкую дрожь.

Мужчина явно наслаждается моей выходкой.

— Ты реально крейзи, — усмехается, проводя кончиком языка по своей губе. — Но знаешь, птичка… Это начинает мне нравиться.

— И кто из нас двинутый тогда? Но свой поцелуй ты получил. Мы договорились.

Я делаю ещё однин шаг назад, но мужчина тут же хватает меня за запястье. Его пальцы уверенно поглаживают кожу, будто показывая, что просто так меня не отпустят.

Его взгляд прожигает меня насквозь, а на губах играет хищная усмешка.

— Не спеши, птичка, — тянет он, подаваясь ко мне. — Мы договорились, но…

— Какое ещё но?! — вспыхиваю я. — У нас сделка! Ты обещал.

— Да. Яобещал. У нассделка. Но ты исключила из уравнения моих братьев. Они-то не обещали тебя оставить в покое.

Моё сердце замирает. Я сглатываю, чувствуя, как в животе всё сжимается от страха. Я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле.

А вдруг они не согласятся на такие же условия? А если даже слушать не захотят, а сразу возьмут своё?

В какое окно мне теперь выпрыгивать?

— Но… Мы же сможем договориться? — с надеждой смотрю на Тимура, будто он здесь всё решает. — Да?

— Не факт. Нам разные варики нравятся. Может, им больше зайдёт идея тебя вдвоём натянуть.

— Это ненормально! Дикость какая-то!

— Да ты сама не совсем нормальная, — стреляет взглядом, продолжая поглаживать моё запястье. — Идеально подходишь. А с твоими чумными выходками…

— Знаешь… А вдруг я действительно чумная? Заразная!

Его брови взлетают вверх, пока внутри меня закипает злость. Если мои попытки выжить считают отклонением — я доведу это до конца.

А что?

Если я придумаю две тысячи способов спастись, один сработать должен.

— Вдруг у меня какая-нибудь редкая болезнь? — продолжаю я, взмахивая рукой. — Например, бешенство. Вот кусаю и заражаю всех вокруг! Или корь. Я ведь не прививалась. Со мной опасно находиться рядом.

Тимур смотрит на меня с таким выражением, будто пытается решить: смеяться или скрутить мне шею.

Но ответ узнать я не успеваю. На кухню вваливается Арман. Выжигает оставшийся воздух своей давящей аурой.

— Заканчивай с малышкой трепаться. У нас проблемы. Придётся в город срываться.

Их проблемы — это моё спасение, да?!

— Что такое?

Тимур меняется в мгновение ока. Секунду назад он флиртовал и нагло приставал ко мне. А теперь он сосредоточен, серьёзен. Взгляд тяжёлый, по щеке волны напряжения идут.

Мужчина словно пытается заранее продумать способы решения любой проблемы.

— Наш организатор всё продумал идеально.

С явным сарказмом произносит Арман, бросая короткий взгляд в сторону коридора. Кажется, он говорит про Рустама.

Я мелкими шажками стараюсь отступить назад, не привлекая к себе внимания. Мало ли что у них случилось.

Может, они решили, что им девочек не хватает. А сейчас посмотрят на красивую меня — и всё же поделят.

— Готовился к сегодняшнему дню.

Скалится, едва огнём не пылает. Мужчина сжимает пальцы в кулаки, отчего на ладонях выступают крупные вены. Тугими канатами тянутся вверх, прячась под рукавами куртки.

Арман и так выглядит жутко опасным. Но сейчас, напряжённый от ярости, он ещё страшнее. Прихлопнет в порыве бешенства и не заметит.

— О чём он забыл? — уточняет Тимур.

— Я не забыл! — доносится фырканье Рустама, он приближается к кухне. — Но я не виноват, что ебучая доставка испугалась лёгкого снежка.

Я бросаю взгляд на окно, за которым во всё валят крупные хлопья снега. Сугробы всё больше становятся, пугающее высокие.

Ну, если бы я упала с гирлянды, то точно не больно было бы. Только очень холодно.

Но надо запомнить на будущее. Что Рустам любит преуменьшать степень происходящего.

Я её в кровать завалил — ну, потрогал за коленку взглядом.

— Я заказал жратву, — объясняет мужчина. — Но они отказались везти из-за погоды. Ссыкуны. Нужно будет смотаться. Я что-то привезу.

— Ты остаёшься здесь, — чеканит Арман. — Ты умеешь привлекать ненужные проблемы.

— И с какими из проблем я не справился?

— Не сомневаюсь, что ты всё и всех порешаешь. Но сейчас не стоит привлекать лишнее внимание. Съездит кто-то из нас с Тимуром.

— Мне же лучше.

Рустам стреляет в меня взглядом, на лице появляется похотливая ухмылка. Явно он думает не о том, чтобы дом к празднику украшать.

Вчера я не успела всё доделать, да и не доставала в некоторых местах. Думала, что сегодня сделаю…

Интересно, а получится Рустама припахать? Он повесит гирлянду?

Скорее уж меня ею свяжет и начнёт фантазии воплощать.

Нет-нет, мне нельзя с ним оставаться!

Мужчина явно не из тех, кто на будущую награду поведётся.

— Один с девчонкой ты не останешься, — отрезает Арман. Я облегчённо выдыхаю. — По ней отдельно решать будем.

— Я могу домой поехать, — несмело предлагаю. — В машину заскочу и…

— Да, точно, — у меня глаза на лоб лезут от его согласия. Серьёзно?! — Тачку твою возьмём. Она нигде не засветилась.

Я не это имела в виду! Но благоразумно помалкиваю. Ладно, я могу и ножками до ближайшего домика дотопать.

Я по карте смотрела, деревня не так и далеко. Снеговиком докачусь до какого-то домика.

— Решим, кто поедет, и тогда будет ясно — как девчонку оставлять. Вас втроём, — Арман обводит взглядом братьев, меня усмешкой одаривает. — Точно нельзя. Рустам что-то придумает, ты, Тим, подхватишь. И нахуевертите здесь. А девчонка обострит всё.

— Я? — уточняю. — Я адекватно себя веду.

— А тебе право выбора не дадут.

Арман отвечает одновременно с тем, как Тимур ржать начинает. Ну что он? Нормальная я.

Подумаешь, на гирлянде за окном повисела? А кто так не развлекался? Пфф.

Арман хмурится, из-за чего три глубокие морщинки на лбу становятся ещё заметнее. Мужчина пытается «ресурсы» распределить.

Как в той загадке про волка, козу и капусту. Только здесь целых три волчары!

А я не хочу быть козой!

Учитывая, что при таком раскладе — я в любом случае пострадаю.

— Забирай девчонку. Послужит отвлекающим фактором.

Предлагает Тимур, заставляя меня задохнуться от возмущения. Они вообще не считают необходимым узнавать моё мнение?

— А может я хотела остаться?! — скрещиваю на груди. — Я вот с диванчиком почти сроднилась, нравится мне здесь.

— Ты… Бляха, — Тимур качает головой, его грудь дрожит от беззвучного смеха. — Ты пыталась по гирлянде упетлять, а теперь остаться хочешь?

— Ой.

— Кстати…

Пока я злюсь на саму себя, что из упрямства обрубила путь к побегу, Рустам направляется к холодильнику.

Рывком открыв дверцу, начинает изучать содержимое. А у меня колёсики крутятся, как всё назад отмотать.

Мне нужно в город!

Там же миллион путей к побегу.

— Здесь есть хавчик, — оповещает мужчина. — Что-то можно сообразить.

— Это моя еда! — включаюсь. — Я её для себя покупала. Может, вы меня эскортницей считаете, которую вам подарили… Ладно, с этим потом разберёмся. Но еда моя! Вы к ней никакого отношения не имеете.

— Будешь за колбасу драться?

— Да! Я своей едой не делюсь. И вообще… Я туда плюнула!

Добавляю, вскинув подбородок. Пытаюсь вернуть мужчин к идее, что обязательно нужно съездить в город.

Если даже меня не возьмут, то их останется всего двое. И так легче сбежать.

Мужчины переглядываются между собой. Тимур брови приподнимает.

Мол, я сам в ахуе с этой девки, но начинаю привыкать.

— Ладно, — подытоживает Арман. — Вы остаётесь здесь. Рус, свяжись со своими спецами. Проконтролируй, чтобы подчистили всё в кратчайшие сроки. Тим, ты с Раевским свяжись. Какое у него решение есть по нашей ситуации.

Мужчины кивают, возвращая себе серьёзный настрой. Кажется, у них действительно какие-то проблемы есть.

— А с тобой, — Арман улыбается хищно, окидывая меня взгляда. — С тобой, малышка, мы покатаемся.

И что-то тон мужчины не намекает на весёлую поездочку.

Мне позволяют переодеться. Видимо, даже у бывших зэков есть чувство стиля.

И мои огромные, сползающие штаны, их не особо впечатляют. Или просто я в этом наряде привлеку слишком много внимания.

— Куда? — тормозит меня Рустам, когда я подхватываю одежду, одобренную ими. — При нас давай, лапуля.

— А это… Это за дополнительную плату!

Фыркаю, сбегая в ванную. Быстро натягиваю на себя молочный свитер и тёмно-серую шерстяную юбку.

Спасибочки гениальным людям, которые придумали тёплые колготки. Внутри они с подкладкой, а снаружи как капронки.

Наверное, благодаря этому мне их одобрили.

А не заставили себе всё морозить ради того, чтобы поглазеть.

Я себя успокаиваю, что в городе будет больше шансов на побег. Там люди, полиция! Работники магазина…

Да я могу что-то неуместное прокричать, и меня уже заберут в участок. А там разберусь.

Со страхом направляюсь к машине. Сапожки тонут в сугробах снега. Порывы ветра хлещут по лицу.

Я сильнее кутаюсь в свою белую шубку, добираясь до машины. Падаю в уже прогретый салон, растираю окоченевшие пальчики.

И как я собиралась бежать по лесу?

Снеговичком катиться? Или стать подснежником, который весной найдут?

Я, конечно, цветочки люблю. Но становиться им не планирую.

Арман сидит за рулём. Конечно, никто не позволит мне просто так вести машину. Но от этого обидно!

Это моя машина. Я… Да, в неё я тоже плюнула!

Я её берегу, ухаживаю, а теперь… Теперь в ней этот мужчина.

Но возразить Арману не получается. От его присутствия хочется стать меньше, сжаться, испариться.

Этот мужчина будто сам воздух пропитывает угрозой. Я напряжённо вжимаюсь в сидение, будто меня к нему приклеили.

Чёткая линия мужской челюсти напряжена, взгляд пронзает дорогу, а руки сжимают руль так, что я только сейчас замечаю, насколько сильные у него пальцы.

— Даже не думай, — его грозный голос вызывает дрожь.

— О чём? — я вздрагиваю, сжимаюсь сильнее.

— Сбежать, малышка. Попробуешь — найду. Где угодно. И знаешь, что будет, если я тебя поймаю?

Арман бросает на меня быстрый взгляд. В его глазах вспыхивает огонь. У меня внутри всё сжимается.

Не надо мне знать! Вот обойдусь без спойлеров. Но тревога нарастает, а инстинкт самосохранения истерит, что надо уточнить.

— Что? — шепчу, почти теряя голос.

— Уверяю, тебе не понравится, — криво усмехается. — Я заставлю тебя пожалеть, малышка. Поставлю тебя на место. И ты будешь это чувствовать каждой клеточкой своего тела.

— Я… Я не планировала сбегать.

Я нервно сглатываю, вцепляясь в сиденье. Его голос проникает под кожу, обжигая изнутри.

Арман усмехается. Возвращает взгляд к дороге. А я пытаюсь унять дрожь. Меня колотит внутри, каждая клеточка уже пылает, будто Арман уже отомстил.

Его слова впиваются в мою голову, словно колючая проволока. Каждое слово хлещет, оставляя след.

Я тянусь к магнитоле. Тишина меня убивает. Слишком много дурных мыслей лезет в голову. Я включаю музыку, пытаясь отвлечься.

Попсовые мелодии разливаются по салону, и напряжение слегка отступает. Я даже мысленно подпевать начинаю.

— Выключи, — голос Армана холодный как лёд.

Я делаю вид, что не слышу, но он тут же выключает музыку сам. Я бросаю на него недовольный взгляд.

Разве мужчина сам не чувствует этого напряжения? От волнения, витающего в воздухе, можно сойти с ума.

Мысленно перекрестившись, я снова включаю. Мне страшно, но я делаю это как вызов.

Он снова выключает.

Я невзначай кручу кнопочки на панели, добавляя тёплого воздуха. А после, якобы случайно, снова прокручиваю колёсико звука.

Приятные басы заполняют салон.

Арман резко бьёт по тормозу. Машину заносит на секунду, и я хватаюсь за панель, чтобы не впечатываться в стекло.

— Ты меня не слышала, да? — рявкает он, оборачиваясь ко мне.

Я открываю рот, но слова застревают в горле. Арман наклоняется ближе, его взгляд прожигает меня насквозь.

— Я сказал: выключи музыку. Если я говорю что-то, ты делаешь это сразу. Без вопросов. Мне похер на твои хотелки. Ты подчиняешь мне. Ты поняла?

— Да, — горло сжимается от страха.

— Громче.

— Да!

Я вскрикиваю. Меня колотит от всплеска страха. Арман это не Тимур. Он не назовёт со смешком «ебанутая» и не умилится очередной выходке.

Это тот, кто сразу агрессивное лечение проведёт, чтобы мозги на месте встали.

Я сжимаю пальцами краю юбки, стараясь успокоиться. В салоне становится ещё тише. Даже воздух будто стоит на месте, не осмеливаясь двигаться.

Арман заводит машину, но, вместо того чтобы сосредоточиться на дороге, достаёт сигареты.

— Эй! — тут же взрываюсь я. — Это моя машина! Не надо тут курить. Она провоняет твоими сигаретами!

Мужчина затягивается, не обращая на меня внимания. А я уже оплакиваю свой салончик.

— Кому ты чешешь? — хмыкает, постукивая пальцами по рулю. — Здесь и так всё сигами провоняло.

— А я пытаюсь этот запах выветрить!

Машина у меня поддержанная, сменила не одного владельца, пока я забрала мою ласточку себе. Совсем недавно купила.

Да, салон пошарпанный. И рулю нужна новая обивка. И запах тут не самый лучший, будто кто-то двадцать четыре на семь дымил здесь.

И не только сигаретами!

Но я стараюсь привести машину в порядок. Все деньги пока на неё уходят. Поэтому и в горы не поехала…

Арман приоткрывает окно, запуская прохладный воздух. Но это не помогает. Дым обволакивает меня, щекочет горло, скользит по коже.

Я обиженно шмыгаю носом. И дело не в сигарете. Просто я не привыкла, чтобы моими просьбами так откровенно пренебрегали!

Парни обычно стараются казаться лучше, чем есть на самом деле. Цепляют так внимание. Это нормальная практика.

А эти головорезы…

— Малышка, давай без соплей, — хмыкает мужчина.

— Я люблю свою машину!

— А я люблю, когда не долбят мои мозги. Дашь мне нормально подымить — получишь подарок.

— Отпустишь меня?

— Загоню твой драндулет в мойку.

Так себе сделка, но… Вы видели цены на мойку? Я с радостью немножко разорю Армана.

Лишь бы потом по-другому не расплачиваться с ним.

Я поджимаю губы. На языке вертится много колкостей, но я не решаюсь их озвучить.

А после слова и вовсе разбегаются. Потому что пальцы мужчины касаются моего бедра.

Волны острых ощущений прикосновения прокатывается по телу, и я замираю.

Его пальцы медленно скользят дальше, вызывая волны жара и холода одновременно.

— Что ты делаешь? — хрипло я.

Арман молчит. Его рука лениво забирается под подол моей юбки. Моя кожа будто вспыхивает от его прикосновений.

— Ты слишком много нарываешься, — произносит он с ухмылкой. — Пора тебя немного приручить, малышка.

Я сжимаюсь, но он не убирает руку. Даже когда плотно сжимаю ноги, его ладонь всё ещё давит на моё бедро.

— Что ты делаешь? — выдавливаю я.

Арман не отвечает.

Его рука остаётся на моём бедре, тяжёлая, горячая. Пальцы будто намеренно медлят, словно смакуют каждый миллиметр моей кожи.

От этого прикосновения всё тело взрывается чувствами — то ли паника, то ли что-то ещё, от чего стыдно.

Я напрягаюсь, ожидая неизбежного. Тело вибрирует, будто от прикосновений мужчины можно загореться.

Я закрываю глаза, дыхание сбивается. В салоне становится слишком жарко. Запах табака и его одеколона заполняет каждую клеточку воздуха.

Весь мой внутренний мир дрожит от волнения, а близость Армана выкручивает всё до предела.

И пусть он не лезет пальцами совсем уж далеко, это всё равно будоражит кровь. Весь оставшийся путь я сижу как на иголках.

И единственное, что меня держит в этой машине — это осознание, что выпрыгивать из машины нельзя. Лепёшкой я недалеко убегу.

— Малышка, — зовёт он, когда мы заезжаем в город. — Я не любитель повторяться.

— Хорошо? — не понимаю до конца.

— Но для тебя исключение сделаю. Если попробуешь сбежать, я тебя поймаю. Ты даже не успеешь понять, что произошло.

— Хорошо.

— «Хорошо», — передразнивает он, усмехаясь. — Мне не нужны твои пустые слова. Мне нужно, чтобы ты понимала. Если я тебя поймаю — тебе не поздоровится.

Я судорожно киваю, чувствуя, как мой страх поднимается до горла. Его голос звучит резко, хлёстко, как удар плётки.

Но всё очень просто. Мне нужно сделать, чтобы мужчина меня не поймал. И тогда всё будет хорошо.

Просто ведь?

Мы подъезжаем к большему супермаркету. Арман сдерживает слово, загоняет машину в мойку. Пока я выбираюсь из машины — он уже протягивает деньги работнику.

Мою машинку загоняют вне очереди.

Я сильнее кутаюсь в шубку, пока Арман натягивает чёрную шапку. Мои губы подрагивают в усмешке.

На его серьёзном лице это выглядит… Странно. Он такой грозный, а с шапкой этой…

Почти добрый мишка.

— Чё? — рявкает он.

— Ничего, — отвечаю, покачав головой. — Тебе… Тебе идёт эта шапка.

— Да бля, это маскировка. Я не планирую привлекать лишнего внимания. И тебе не советую.

Его глаза сужаются, проводит ладонью по шапке. Будто… Да нет, бред. Не может мужчина смущаться. Но ему явно неловко.

Обдумать я это не успеваю. Одной рукой Арман хватает огромную тележку, а второй — обнимает меня за талию.

— Будь рядом.

Приказывает, а я часто киваю. А что? Вроде и не обещала ничего, не соглашалась. У меня просто спазм!

В магазине на меня накатывает облегчение. Здесь так светло, спокойно. А главное — много людей. Можно затеряться.

Нужно лишь выбрать удачный момент.

В этом хаосе это сделать легко. Бегают люди, едва не дерутся за зелёный горошек. Дети хнычут, выпрашивая подарки.

Полки ломятся от товаров, разноцветные упаковки мелькают перед глазами.

Арман шагает уверенно, но останавливается, когда меня что-то привлекает на полке.

Сначала беру шоколадку, потом хлопья, потом любимые конфеты… И всё ставлю обратно. Цены перед праздником выкрутили ужасно. И это со скидкой!

— Ты вообще что-то планируешь покупать? — спрашиваю его, пытаясь заполнить неловкую тишину.

— Чтобы было что пожрать. Всё.

Он пожимает плечами, будто не понимает, почему я вообще об этом спрашиваю.

Я скашиваю взгляд на пустую тележку. Точнее… Там лежат мои сладости. Но я же ставила их обратно…

Или нет? Ладно. У меня, может, пир перед казнью. Я им наслажусь.

Арман вообще выглядит не заинтересованным в покупках. Кидает что-то, даже не особо рассматривая.

Кто так к празднику готовится?

— С тобой всё ясно, — шепчу я, закатывая глаза, и беру дело в свои руки. — Что вы обычно едите?

— Еду.

— Серьёзно? Даже подумать не могла… Как необычно!

— У тебя язык длинный. Когда-нибудь это станет проблемой.

— А у тебя совсем нет праздничного духа! Нужно думать масштабнее! Разве нет любимых блюд?

— Нет.

Как в нём выключить режим «молчуна»? Мне нужно болтать, чтобы не сойти с ума.

Чем сильнее я волнуюсь — тем больше слов вылетает из моего рта.

— Ну хотя бы, что вы любите? — уточняю.

— Слушай, бляха. Я на тюремном хавчике полгода почти тянул. Если это не галимая водяная каша — мне покатит.

— Всё что угодно? У вас всех нет любимых блюд?

— Нам плевать. Главное, чтобы насытиться.

— То есть, вы едите что попало?

— Если съедобно, пойдёт. Мы не из тех, кто крутит носом перед тарелкой.

— Конечно, — фыркаю я. — Вы, наверное, даже воду с хлебом готовы есть.

— Если прижмёт — и это съедим.

Он говорит это с таким спокойствием, что мне становится не по себе. Его равнодушие к таким мелочам, как еда, выдаёт нечто большее.

Почему-то я не сомневаюсь, что они действительно ели воду с хлебом и не жаловались особо.

Я понимаю, что в криминал не от хорошей жизни идут… Но насколько у них всё плохо было?

А ещё… Полгода? Они отсидели всего полгода? Значит, это не такое страшное преступление!

В наше время намного больше можно получить за неудачную шутку. Значит, они не такие опасные.

Или не попадались…

Я стараюсь сосредоточиться на списке покупок. Тяну мужчину в сторону овощей, накидываю всё, что может пригодиться.

Недолго зависаю на ананасе. Мой взгляд загорается, но я ставлю его на месте. Привыкла экономить в магазине.

Арман раздражённо вздыхает. Что-то докидывает. Вот! А говорил, что ничего не хочет. А ещё…

Моё сердце пускается в пляс, когда я замечаю их. Полицейские!

Двое мужчин в форме стоят у кассы. Ноги будто сами начинают двигаться в их сторону.

Я смотрю на них, потом на Амрана. Он сосредоточен на своих мыслях, но я чувствую его контроль.

Медленно делаю шаг в сторону, будто бы случайно. Потом ещё один. Моё сердце колотится так громко, что я боюсь, что он это слышит.

И, конечно, он замечает.

— Ты куда? — спрашивает он, и в его голосе звучит ледяное предупреждение.

Я не успеваю ответить. Его рука резко хватает меня за талию, разворачивает. И прежде чем я успеваю хоть что-то понять, он прижимает меня к полке.

— Ты совсем страх потеряла? — шипит он.

— Ага. Не могу найти.

Потеряла.

Потому что в следующую секунду я начинаю кричать.

Точнее, я пытаюсь закричать. Хриплое «по» от истеричного «помогите» срывается с губ.

А в следующую секунду Арман обхватывает моё лицо, пальцы плотно фиксируют подбородок.

Он наваливается на меня с требовательным поцелуем. Жёстко сминает мои губы, заглушая крик. Пищу в поцелуе, но мужчину это не волнует.

Я задыхаюсь. Он не спрашивает разрешения, просто берёт. Я чувствую его пальцы на своей талии.

Арман сжимает сильно, ещё немного и сломаете меня. Чтобы я точно не смогла убежать.

Поцелуй настолько напористый, что меня буквально прижимает к полке, вдавливает в неё. Я хватаюсь за куртку мужчины, пытаясь хоть как-то сохранить равновесие.

Он с силой кусает мою нижнюю губу, оставляя вибрирующую боль, от которой всё внутри переворачивается.

Это не заигрывающие поцелуи Тимура. Это нападение хищника, который собирается растерзать меня.

Его язык пробивается внутрь, не оставляя мне выбора. Я задыхаюсь, сердце бьётся как сумасшедшее.

Как удар, как демонстрация силы.

От давления по всему телу прокатываются горячие волны, вызывая смесь страха и странного жара.

Запах табака и хвои с его кожи заполняет мои лёгкие, кружит голову. Вжимаюсь в полку бёдрами, стараясь спастись.

Но Арман лишь двигается за мной. Вжимает ещё сильнее. Заставляя чувствовать каждую линию его тела.

Его ладонь скользит вниз по моей талии, обхватывает бедро, сжимает сильно. Оставляет на коже ощущения, от которых всё внутри трепещет.

Мужчина показывает, что я никуда не денусь.

Пальцы отпускают мои скулы, оставляя после себя фантомное жжение. Кровь пульсирует, сердце с ума сходит.

Мужчина скользит ладонью по моей шее. Прихватывает, чтобы я совсем не могла дёргаться.

Я мычу в протесте. Ненавижу его! Но не могу игнорировать, как его прикосновения отзываются в теле вспышками огня.

Тимур тоже целовал жёстко, но в этом была какая-то дразнящая игра. Он хотел поймать мою реакцию, вытащить что-то из меня.

С Амраном всё иначе. Его поцелуй — это вызов, утверждение. Ему плевать, что я чувствую. Мужчине важно только одно — показать, кто здесь главный.

Сравнение с поцелуем Тимура вспыхивает внезапно, заставляя меня ещё сильнее раскраснеться.

У меня был парень, а за одно утро я уже с двумя целовалось!

Осознание этого бьёт жаром по щекам. Трепет внизу живота усиливается, заставляя меня подрагивать в руках Армана.

Он сжимает мои бёдра, сдавливает. Заставляет меня охнуть и впустить горячий язык глубже.

Мужчина чуть приподнимает меня, сильнее вдавливает в своё мощное тело.

Он даже не пытается быть осторожным — его движения грубые, порывистые, но от этого почему-то только сильнее бьётся сердце.

Я лихорадочно ловлю воздух, когда Арман отстраняется. Его взгляд прожигает меня насквозь, а на губах довольная усмешка.

Внутри меня всё разрывается на части от его напора, от ощущения его власти. Губы до сих пор жжёт от этого напора.

— Я предупреждал, — его голос звучит низко, как рычание. — Ещё хочешь сбежать? В следующий раз поцелуями я не ограничусь.

Его слова — словно раскалённые гвозди, пробивающие мою голову.

Я дрожу. От его слов, от его прикосновений, от самой ситуации.

Полицейские уходят, а Амран всё ещё стоит слишком близко. Он улыбается уголками губ, глядя на моё покрасневшее лицо.

— Я… Я не пыталась убежать! — вскрикиваю. — Я хотела взять… Это!

Вскрикиваю, хватая первый попавшийся товар с полки. Трясу перед носом Армана, пока не понимаю, ЧТО я держу.

Презервативы!

Убейте меня, пожалуйста!

Арман усмехается ещё сильнее, хмыкает одобрительно. Тянется к полке.

— Желание отработать гонорар, малышка, похвально. Но промахнулась.

Мужчина берёт другие упаковки. С самым большим размером.

Вот! Вот теперь точно убивайте.

Это же какой у него… Ох.

Дедушка Мороз, ты плохой подарок мне выбрал!

Арман не разрывает зрительного контакта, пока закидывает упаковки презервативов в тележку. Ещё и ещё.

У меня сердце капитулирует. Отказывается работать в таких условиях.

А сердце кровь не качает, вот воздух и не поступает мозг. Потому что я творю нечто ужасное.

Хватаю с полки смазку, бросаю с вызовом в тележку. Заставляю себя произнести:

— Для вас. Чтобы руки не стёрли.

А после, заметив угрозу в оливковых глазах мужчины, я спешу убраться подальше.

Хватаю упаковки круп, прижимая к себе, как главное оружие. Начну в него гречкой кидаться.

Но мужчина выглядит спокойным. До безобразия уверенным в себе. Будто не сомневается, что его рукам ничего не грозит.

— Двигай быстрее, — приказывает. — У нас не так много времени.

Я облегчённо киваю. Пока мне мстить не планируют. Уже плюс!

Пока я наполняю тележку продуктами, взгляд мужчину изучает меня. Я чувствую это затылком.

Особенно достаётся моей попке. Каждый раз, когда наклоняюсь за чем-то на нижней полке.

Но я не оставляю попыток сбежать. Изучаю все пути к побегу. Арману кто-то звонит, он рявкает приказы в трубку.

Это шанс! В этот раз я не действую так очевидно. Просто толкаю вперёд тележку, ускоряясь.

Когда кожу обжигает вниманием Армана — затормаживаю у полок. И снова. Увеличиваю между нами отрыв. Ещё немного и…

— Ты уже заебала, малышка.

Арман резко дёргает тележку на себя, я влетаю животом в ручку. Не больно, но неприятно.

— Что опять не так? — разыгрываю саму невинность.

— А чё по-твоему ты творишь? Куда рванула, бля?

— Я? Я кататься пытаюсь.

Отталкиваю руку мужчины, крепче сжимаю ручку. Делаю несколько быстрых шагов, облокачиваюсь на тележку.

Я поджимаю к себе ноги, проезжаясь вперёд. Колёсики скрипят. Я едва не врезаюсь в башню из шоколадных фигурок.

Арман успевает меня вовремя перехватить. Спасает от аварии. Он резко ставит меня на ноги.

— Ты… — мужчина рвано выдыхает, будто пытаясь подобрать слово.

— Ебанутая? — подсказываю со смешком.

— Да!

— Ну… Меня всегда можно обменять! Уверена, Давид легко предоставит другую девушку.

Арман сдержанный и серьёзный. Мой характер ему точно не подходит. Только выводит из себя.

Поэтому я не сомневаюсь, что он уже мечтает вернуть меня по гарантии. Ещё немного — и сам отпустит.

— Не, — цокает он. — Ты начинаешь мне нравиться, малышка.

Я бросаю быстрый взгляд на Армана. Косо, исподтишка. И кто из нас тут странный?

Обычно мужчины не в восторге от моих заскоков. А что я сделаю, если в момент паники во мне дурной режим включается?

Никто не может выдержать подобного. Уследить…

А если Арману это начинает нравиться — то он точно пришибленный!

Я сглатываю и снова перевожу взгляд на тележку. Вспоминаю мысленный список покупок, быстро пробегаюсь по нему в голове.

Уточка для запекания есть. Картошка, лук, морковь — взяла. Молоко, масло, сыр, яйца…

— Ты чё зависла? — голос Армана низкий, в нём всегда есть эта угроза, которая цепляется за кожу колючками.

— Я думаю, — отвечаю автоматом.

— Пиздишь. Ты этого явно не делаешь.

Я фыркаю в ответ. Спешу обратно к фруктам. Какой Новый год без мандаринов?

С этими амбалами и так праздник испорчен. Но хоть шкуркой в них буду бросаться, защищаясь.

Арман не мешает мне выбирать. Но и не уходит далеко. Я чувствую его присутствие на уровне инстинктов, даже если не смотрю на него.

Это ощущение как напряжённый провод под током, тянущийся к моей спине. Стоит мне сделать неосторожное движение — и поймает.

Когда все нужные продукты оказываются в тележке, Арман разворачивает её в сторону кассы. Там — огромная очередь.

И не просто очередь, а долбаный муравейник. Люди суетятся, спорят, кто за кем, ворчат на ценники. Кассиры работают быстро, но поток людей нескончаемый.

Я кусаю губу. Это шанс.

Я аж в город добралась! И не смогу сбежать? Это совсем неудачливой надо быть.

Я такая, но… Я не унываю!

Если удачно поставить тележку поперёк прохода, создать небольшую пробку, можно попытаться незаметно отступить в сторону и затеряться в толпе.

Или же просто притвориться, что что-то забыла в другом отделе, и уйти. Главное — продержаться дальше, чем на пару шагов, потому что, если он схватит меня снова…

— Даже не думай, — низкий голос Армана проникает под кожу, заставляя вздрогнуть.

Я не успеваю моргнуть, как он оказывается за моей спиной. Глухая стена. Тепло его тела накрывает меня, как тяжёлое одеяло, а затем…

Его грудь плотно прижимается к моей спине, руки лениво, но намеренно обхватывают мою талию.

Я застываю. Сердце гулко стучит в ушах. Я чувствую тепло его тела даже через слои одежды, его дыхание — медленное, выверенное — касается моей шеи.

Господи, он огромный.

Я судорожно глотаю воздух. Это не просто угроза — это демонстрация власти. Прямая, наглая, как пощёчина.

Он медленно наклоняется ближе, так, что его дыхание скользит по моей шее. И даже если в магазине тепло, мне становится холодно.

— Я ничего…

— Я, блядь, не тупой, — рявкает. — И я знаю этот взгляд.

— Какой?

— Когда изучаешь пространство. Ищешь пути отхода. Прикидываешь варианты. Я так же делаю.

Перед глазами до сих пор вспыхивает жёсткость его рук, когда он поймал меня у полок. Как сжал, вдавливая в полку, как поцеловал, поставив на место.

Конечно.

Арман заметил тех полицейских намного раньше меня. Был готов, ожидал подвоха.

Он на несколько шагов впереди меня.

— Если хочешь, чтобы я тебя засосал, можно просто попросить, малышка.

— Обойдусь.

Бурчу, крепче сжимая пальцами руку тележки. Стараюсь устоять. Потому что давление Армана слишком сильное.

Он не убирает рук. Стоит за моей спиной, расслабленный, уверенный в себе. Будто так и должно быть. Моя кожа горит под его пальцами, сердце стучит слишком быстро.

— Тебе не кажется, что так… Слишком? — выдавливаю.

— Мне похер.

Вот и поговорили.

Нервы натягиваются, дыхание сбивается. Женщина рядом на секунду задерживает взгляд, но тут же отворачивается.

Я нервно облизываю губы. Мне хочется оттолкнуть его. Оторваться, стряхнуть это прикосновение, стереть его с кожи. Но я знаю, что это плохая идея.

Кассирша громко называет сумму покупателей перед нами. Я использую этот момент, чтобы резко сделать шаг вперёд. Освобождаюсь.

Арман хмыкает позади, но не останавливает. Даёт возможность выложить товар на ленту.

Я стараюсь дышать ровно. Собираюсь. Начинаю выкладывать продукты, но… Что-то не так.

Я моргаю, останавливаюсь. Сначала думаю, что мне кажется. Но нет.

Я помню, что я брала. Помню, какие продукты клала обратно. Помню, на чём решила сэкономить.

Но всё это — оно здесь. В тележке. Шоколадка, которую я хотела, но не взяла. Те самые хлопья, на которые посмотрела, но решила не тратить лишнее. Ананас.

Моё дыхание сбивается.

Я судорожно вглядываюсь в тележку. Проверяю ещё раз, будто это какая-то ошибка. Но нет. Всё, что я думала взять, но не осмелилась — здесь.

Я не брала это.

Он взял.

Я медленно скашиваю взгляд на Армана. Он стоит за мной, руки скрещены, лицо безучастное. Будто ему плевать на всё происходящее.

И он просто… Кинул это в тележку за меня.

Я вздыхаю, возвращаю взгляд к кассирше. Отмахиваюсь от странного тёплого чувства, вспыхнувшего внутри.

Я не должна об этом думать. Не должна.

Я торопливо складываю уже пробитые покупки в пакеты. Сердце колотится, руки чуть дрожат, но не от страха — от странного, липкого чувства, которое я не могу до конца понять.

Как будто внутри всё выворачивает, оставляя после себя жар и волнение.

Арман спокойно расплачивается за покупки, не считая суммы, несмотря на кассиршу, будто для него это вообще не имеет значения.

Двигается уверенно, размеренно, в его движениях нет ни капли суеты. Будто ему абсолютно всё равно — хоть миллион потратить, хоть рубль.

Я не выдерживаю, когда мы оказываемся на улице. Холодный воздух не остужает, а наоборот — раздувает костёр ещё сильнее.

— Ты купил, — прикусываю губу. — То, что я выбирала. Я поставила обратно, а ты — купил.

— И? — его голос ровный, спокойный, но в глазах вспыхивает что-то насмешливое.

Арман будто развлекается, наблюдая за моей реакцией. Я думаю, как правильно спросить, но он сам отвечает:

— Ты на них глазела, нет? — бросает спокойно. — Значит, захотела. Значит, я взял.

Вот так просто. Без обсуждений. Без вопросов.

Я перевариваю его слова, но внутри что-то странно замирает, а потом подпрыгивает.

Меня никто так не баловал. Никогда. Даже родители всегда заставляли думать о разумных тратах. А тут…

Просто взял. Просто купил. Просто…

Транжира!

И вовсе это не цепляет.

Он всё ещё бандит, который считает меня девочкой по вызову!

Эти покупки — моя моральная компенсация, да!

Мы забираем машину из мойки, и первое, что я делаю — это глубоко вдыхаю.

Свежий запах. Чистый. Такой… Ненормально чистый. Машина никогда не была такой.

Мне кажется, что даже из салона не пахнут так хорошо. Не знаю, что делали работники, но…

Надеюсь, Арман оставил им щедрые чаевые. Потому что это потрясающе!

Я провожу рукой по рулю, провожу пальцами по пластиковой панели, даже наклоняюсь к кожаному сидению, чтобы вдохнуть запах ещё раз.

Боже, как же хорошо. Я в восторге!

Одёргиваю себя. Ещё немного и я даже немного начну радоваться своему похищению.

Ровно до того момента, пока не вспомню про презервативы. И их размер. И количество!

Ой.

— Слушай… — я наклоняюсь, провожу пальцами по сидению. — Она такая… Чистая. Прям до скрипа. Как новая! Я… Спасибо тебе за это!

— Я обещал подарок. Наслаждайся.

— Ну… Ты мог бы сделать что-то другое.

— Например? — он усмехается, заводя машину.

— Например, не угрожать мне каждые пять минут.

Он поворачивает голову, и его взгляд тут же делает меня маленькой. Я прижимаюсь к двери, пока он лениво прищуривается.

— Тогда не нарывайся, малышка, — голос низкий, почти мурчащий. — И мне не придётся.

Мурашки пробегают по коже. Я сжимаюсь, пытаясь не показывать, как быстро бьётся сердце.

— Или делай. Обожаю ролевухи. Ты ещё об этом узнаешь.

Каков шанс, что он о настольных играх говорит?!

Мы только переступаем порог дома, из гостиной доносится мужской ржач. И уже через секунду в дверном проёме появляются они.

Рустам и Тимур. Широкоплечие, с наглыми ухмылками и сверкающими азартом глазами.

— По поводу чего веселье? — хмыкает Арман. — Вопросы решили?

— Решили, — усмехается Рустам. — Или скорее поделили.

От его заигрывающего взгляда мне становится не по себе. Что они там решили? Тимур обещал подождать!

А вот его братья — нет.

И с Арманом я не успела ничего обсудить. Черт!

Дед Мороз, подари мне больше времени. А то с этими головорезами я ничего не успеваю!

Вот! Я только рот открываю, но сказать ничего не получается. Потому что Рустам оказывается рядом.

Одной рукой мужчина забирает у меня пакеты, а другой — ловко цепляет меня за запястье. Тянет за собой.

— Эй! — дёргаюсь, пытаясь вырваться.

— Неа, лапуль. Моя очередь с тобой поиграть.

В животе неприятно покалывает от волнения. Не столько от страха, сколько от осознания, что от этого мужчины так просто не сбежать.

Он чертовски уверенный в себе, доминирующий, напористый. И самое худшее…

Ему нравится меня дразнить. Выводить. Ставить в неудобное положение.

— Дай-ка угадаю, ты ведь соскучилась по нашему общению, да?

— Ни капли!

Меня жаром обдаёт, когда вспоминаю наше «общение». Как он ворвался в спальню, лапал, рассматривал…

Я беспомощно оборачиваюсь назад. Но Арман уже о чём-то беседует с Тимуром, и никто не спешит меня спасать.

Ага. Эти спасатели — сами и погубят.

— Рус, — вслед летит смешок Тимура. — Только не поломай девочку!

— Ну, так я нежно, — ухмыляется Рустам, скользя ладонью по моему запястью, прежде чем крепче перехватить. — С чувством, с толком, с расстановкой.

Явно не на приличное намекает!

Радует лишь то, что Рустам не спешит меня зажимать. Словно действительно привёл лишь для того, чтобы разобрать пакеты.

Я расставляю крупы на верхние полки. Несколько упаковок. Кажется, я немного переборщила.

А Арман меня не остановил.

Поднимаюсь на носочки, пытаясь достать до самой верхней полки. Покачиваюсь, а после — замираю.

Рустам прижимается ко мне. Нагло сдавливает мою талию, помогая удержать равновесие.

Хотя от его близости хочется только падать.

Особенно когда мужчина прижимается губами к моей шее. Прихватывает, заставляя керосин в крови вспыхнуть.

— Что ты делаешь?! — вскрикиваю я, отпрянув. Щёки пылают, сердце бешено стучит.

— Просто проверяю, насколько ты чувствительная, — довольно ухмыляется Рустам. — Ответ: очень.

Я чувствую, что если он продолжит, то моя голова просто задымится от стыда. Я быстро хватаю пачку муки и кидаю её ему в грудь.

— Работай руками, а не языком! — бросаю, делая вид, что не замечаю его усмешки.

— Не переживай, лапуль, — его карие глаза вспыхивают от желания. — Сегодня языком работать будешь только ты.

Дед Мороз, ну за что?!

Я была хорошей девочкой! А ты мне послал очень плохих мальчиков.

Я закрываю лицо руками, пытаясь собраться, пока Рустам всё так же нагло стоит рядом, наблюдая за моей реакцией.

Это будет долгая ночь.

— Ты звонил Давиду? — уточняю я нервно. — Он бы сказал…

— Он вне зоны, — хмыкает мужчина. — Он со своей куколкой отдыхает, видимо. Не стоит мешать семье развлекаться. Так что придётся потерпеть.

У меня всё внутри сжимается. Рустам ухмыляется, и в этой улыбке слишком много чего-то нехорошего.

— Потерпеть? — повторяю, пытаясь не показать волну паники.

— Ага.

Он обходит меня, проводя ладонью по моему бедру.

— Не переживай, лапуль. Я к тебе аккуратно. Хотя…

Его пальцы обхватывают мою талию, он наклоняется к самому уху, шепчет с хрипотцой:

— Если ты хочешь, чтобы я был грубым, только скажи. Я не против.

— Извращенец! — вскрикиваю я.

— Неа, лапуль. Я честный. Хочу тебя выебать и говорю об этом прямо. Встать может только от одного воспоминания. Как ты в постели крутилась.

Я резко отстраняюсь, чувствуя, как кожа вспыхивает от его слов. Он говорит эти непотребства так спокойно, словно всё нормально!

А я прикидываю, можно ли эту плитку сломать и подкоп устроить.

Резко разворачиваюсь, прячу покрасневшие щёки за волосами. С двойным усилием начинаю разбирать пакеты.

А после замедляюсь. Специально! Каждую мандаринку выкладываю так, будто от этого зависит моя жизнь.

Нужно что-то придумать!

— Знаешь, что мне в тебе нравится, — усмехается, закидывая последний пакет в холодильник. Пока я медлила, Рустам всё быстро разобрал. — Ты делаешь вид, что не замечаешь, когда тебя хотят.

Я сглатываю, пытаясь отвернуться, но он не даёт. Его пальцы скользят по моей щеке, а потом по подбородку, медленно, дразняще.

— А тебя хотят, лапуль. Очень хотят.

— Ты! Хватит меня так называть! У меня имя есть.

— Уверен, оно охуенное. Но ты так и не представилась.

— О… Я Дарина.

— Дарина.

Мужчина медленно произносит моё имя. Словно каждую буковку смакует. Даже это у него получается с оттенком пошлости.

— Хорошо, лапуля Дарина, пошли.

Я судорожно соображаю, как вывернуться, но его рука уже обвивает мою талию, притягивая ближе. Он скользит пальцами по моей спине, опускаясь ниже.

— К-куда? — уточняю испуганно.

— Как куда? — смотрит на меня как на недалёкую. — В спальню, естественно.

Рустам тянет меня за собой, и я всем телом противлюсь этому движению.

Его ладонь уверенно сжимает моё запястье, а я нервно сглатываю, оглядываясь в поисках хоть какой-то лазейки.

Сердце колотится в груди так быстро, что мне кажется, ещё немного — и оно выскочит наружу.

Я пытаюсь придумать план спасения. Надо что-то остроумное, хитрое, гениальное…

Но мой мозг так отчаянно барахтается в панике, что максимум, что приходит в голову — рухнуть на пол и притвориться мишурой.

Пока я прикидываю все возможные сценарии, мы выходим из кухни и влетаем прямо в Армана.

Ой.

Выражение лица у него такое, будто он раздумывает — выслушать нас или просто развернуться и уйти, оставив меня на растерзание брату.

Ну и чего мне ждать? Казни или милости?

— Обед уже, — наконец произносит он. — Нужно сообразить чё-то пожрать. Иначе подохнем до Нового года.

— Не прибедняйся, — усмехается Рустам. — И дольше без хавчика обходились. Или ты за плиту собрался?

Арман скашивает взгляд на меня, и спустя мгновение его брат делает так же. Я недовольно поджимаю губы.

Эй!

Мне уже назначили профессию эскортницы. Поваром я уж точно не нанималась.

Но мой желудок жалобно сжимается, напоминая, что я сама бы с радостью поела. И…

Я, конечно, гуманитарий, но считать умею. И прикидывать риски тоже. Остаться с Рустамом или крутиться на кухне?

Даже не знаю.

— Я приготовлю! — вскрикиваю, пока они не передумали.

— Ты умеешь готовить? — подозрительно уточняет Рустам.

— Нет, — честно отвечаю я, чувствуя, как уголки его губ тянутся вверх.

— Тогда что ты приготовишь, лапуль?

— А у меня хорошо с импровизацией!

— Хуёво у тебя с ней.

Цедит Арман. Но после делает жест рукой, который можно трактовать, как согласие.

Я выворачиваюсь из хватки Рустама и уношусь обратно на кухню. Ведь во время готовки у меня будет нож!

И никто не полезет в это время.

Я и так обзавелась славой ебанутой. Это даже хорошо. Может, если буду держать мужчин в страхе, они перестанут склонять меня к сексу?

Только моя свобода не длится вечность. И даже не минутку. Рустам возвращается на кухню следом за мной.

Его карие глаза сверкают азартом, пока он лениво приваливается к столу. Широкие плечи расслаблены, взгляд наглый, губы изогнуты в самодовольной ухмылке.

— Чё у нас по меню, лапуль? — тянет Рустам, скрестив руки на груди. — Я следить пришёл.

— За готовкой?

— В свою еду ты плюнула. Нельзя так рисковать.

Мужчина откровенно смеётся надо мной, заставляя покраснеть. Ну, ляпнула я случайно!

Если они все мои странности припоминать начнут, то я сгорю со стыда очень быстро.

— А ещё помочь могу, — удивляет Рустам. — Могу пожарить чё-то. А могу и отжарить.

— Давай без последнего, — я бросаю на него испепеляющий взгляд.

— Да я, вообще-то, про мясо. Чё ты сразу такая пошлая?

Я? Я?!

Конечно, в этой компании я самая большая извращенка.

Верю в секс после чувств и не хочу делить постель с этими верзилами. Позор мне.

— Ладно, давай работать, — вздыхаю, заглядываю в холодильник. — Надо решить, что на обед и на вечер.

— На вечер главное бухло, а остальное — приложится, — философски замечает Рустам. — Но ради тебя, лапуль, я помогу. Салаты? Горячее? Или ты хочешь удивить нас?

— Обойдётесь. Я готовлю просто и быстро. А Арман говорил, что вы неприхотливы.

— Да. Нам, в целом, похуй. В детдоме жрали то, что находили. В тюрьме — что выдавали. Так что мы непривередливые.

Я моргаю, переваривая его слова. В детдоме? Я ничего об этом не слышала…

Рустам замечает мой взгляд и цокает языком:

— Только не начинай жалеть, лапуль. Мне нравится, когда ты краснеешь, а не когда смотришь на меня с жалостью.

— Я не… Мне просто интересно, — признаюсь, доставая упаковки со стейками. — Любишь жарить — займись этим. А я салатом. Так вы… Вы росли в детдоме? Поэтому все сводные?

— Мы не росли в детдоме. Чилили там, кто сколько. И по разным раскиданы были. Потом усыновили. Стали братьями. Всё просто.

— О.

Я хлопаю ресницами, не зная, что на это ответить. Хорошо, что нашлась семья, которая взяла их к себе.

И не одного мальчика, а сразу троих!

Но судя по всему, детство у мужчин всё равно было не простым.

Я не скажу, что я из богатой семьи. Мама растила меня одна, денег всегда было впритык.

Но я всё равно помню её вкуснейшие лепёшки из муки и воды, а ещё печеньки с кунжутом. Вкусно очень было.

И сразу теплом накрывает от воспоминаний, радостной улыбкой. Этим домашним уютом.

— Давай сворачивать эту тему, — с нажимом произносит мужчина. — Лучше проедемся по вечеру. Мы ж типа Новый год встречаем. Значит, что-то праздничное. Запечённое мясо с картошкой? Или эти ваши, бабские, рулетики и канапе?

— О, так ты у нас гурман? — усмехаюсь, принимаясь нарезать овощи.

— Типа. Я предлагаю. Мне так-то ровно, что будет. Выбирай сама. Что ты обычно готовишь?

— Ничего. Я же замуж не собираюсь.

— А?

Я пожимаю плечами, не вдаваясь в детали своей жизни. Не рассказывать же ему про маму.

Моя мама считает, что готовка — залог любви. И никто замуж не возьмёт, если я не сумею приготовить ужин из десяти блюд. А не помытая тарелка для моей мамы — самый страшный венец безбрачия.

Мама тянула меня одна. И своим долгом выбрала выдать меня замуж. За какого-то хорошего мальчика, который был бы рядом. В принципе и всё. Я бы готовила, он бы полочки вкручивал.

На этом мамины аргументы заканчивались.

А, был ещё один.

«Дарина, тебе надо замуж! Ещё год — и будешь уже старой!»

Не особо вдохновляет, правда?

Но… Конечно, я хочу замуж. За человека, которого полюблю. Чтобы обнимашки по утрам. И не брезговать пить из одной кружки.

И чтобы ворчал, что я без шапки. И помогал устоять во время гололёда. И чтобы я ему чай готовила. И целовала в небритую щеку. И…

— Рустам!

Вскрикиваю, когда мужчина ко мне прижимается. Его ладонь скользит по моей талии, медленно, но уверенно спускаясь ниже. Я замираю, чувствуя, как сердце пропускает удар.

Мужчина наклоняется вплотную и касается губами моего плеча. Лёгкое прикосновение, но меня от него бросает в дрожь.

— У тебя кожа мягкая, лапуль, — довольно тянет мужчина. — Интересно, везде такая?

— О, Господи! — я стону от смущения. — Иди мясом займись. Мне… Мне надо порезать лук.

— Если заплачешь — я утешу.

— Я заплачу не от лука, а от твоих комментариев! И вообще… У меня нож в руках.

Демонстративно постукиваю лезвием о досточку. Намекаю, что моё терпение не железное. И я нервная.

И с чудинкой.

Но Рустама это не останавливает. Он прижимается лишь сильнее, укладывает ладони на мой подрагивающий живот.

Заполняет собой всё пространство. Душит древесным парфюмом. Убивает своей близостью.

— Рискнёшь, лапуль? — царапает щетиной мою шею. Я покрываюсь мурашками. — Потому что я тебя уж точно проткну.

— Ты… А… А давай сделку! Я хочу тебе кое-что предложить! Ты точно согласишься.

Если уж я Тимура уговорила не трогать меня, то с Рустамом договориться будет легче.

Он явно захочет три ночи вместо одной.

Правда ведь?

Я делаю глубокий вдох. В груди всё дрожит от напряжения, но я заставляю себя говорить ровно и быстро.

Предлагаю Рустаму такой же вариант, как и его брату. Правда, не уточняю, что три дня в моём графике заняты.

Предположительно!

Рустам лениво облокачивается на стол, не скрывая ухмылки. Тёмные глаза вспыхивают интересом, карие, почти янтарные переливы поблёскивают под светом ламп.

Мужчина не сразу реагирует. Просто смотрит. А потом…

Хохочет.

Не просто смеётся, а запрокидывает голову, оголяет шею и выдаёт такой низкий, раскатистый смех, что у меня дрожь пробегает по позвоночнику.

Рустам смакует это, дразнит меня своим весельем. Уголки его глаз морщатся, белозубая улыбка вспыхивает во всей красе.

— Ты, конечно, хороша! Сделка, блядь! — качает головой. — Нет, лапуль. Сегодня ты побудешь подо мной. А потом сама выползать не захочешь. Распробуешь.

Я вспыхиваю. Щёки пылают, сердце срывается с ритма. Господи, этот мужчина просто невыносим!

Я судорожно глотаю, лихорадочно пытаясь придумать выход. Альтернатива! Нужно что-то, чтобы потянуть время!

— А если… — я зажмуриваюсь, собираясь с духом. — А если твои условия? Ну, сколько ты хочешь? Потом, если Давид вдруг подтвердит, что я девочка по вызову.

— А хочу тебя сейчас. А когда я хочу чего-то в моменте, лапуль, на будущее мне пох. Потом разбираться буду. На такое моих братьев разводи.

Я фыркаю, сдувая волосы с лица. Одного же развела! Осталось с Арманом договориться. И придумать…

Придумать, как удержать Рустама подальше.

Лёгкий план, правда?

— Ну, как хочешь, — с напускным безразличием пожимаю плечами. — Мне же меньше работы.

Хмыкаю, возвращаясь к салату. Стараюсь нарезать огурцы, но пальцы подрагивают. И присутствие мужчины делает всё в сто раз хуже.

Потому что он прикасается. Постоянно! Словно невзначай.

Он тянется за тарелкой на верхней полке, и его грудь прижимается к моей спине.

Я замираю, чувствуя жар, исходящий от его тела, и этот жар будто пропитывает меня.

Губы сжимаются в тонкую линию, но сердце предательски ускоряется.

Рустам задерживается в этом положении, словно смакуя момент. Наваливается на меня, заставляя прочувствовать мощь его тела.

А потом наклоняется к моему уху. Горячий выдох касается кожи, и меня прошибает дрожь.

— Хороший рост, лапуль, удобный, — ухмыляется. — Прямо идеально под меня.

Удобный для чего?!

Я кроха на фоне этого крепкого мужчины. Высокий, плечистый, с идеально подогнанной под его фигуру чёрной футболкой, обрисовывающей мощную грудь.

Он ходячая реклама тестостерона, протеина и тренажёрного зала. Мог бы на этом карьеру сделать!

Я тянусь к специям, стараясь выдохнуть. Переключиться. Но Рустам не отпускает.

Он «случайно» перехватывает мою руку, накладывая свою сверху. Его ладонь большая, тёплая, сильная.

— Перчика побольше добавь, — произносит он низко, поднося свою руку ближе к моей талии. — Остренькое люблю.

Я резко подаюсь вперёд, убирая его руку с себя. Но он только усмехается. В глазах блеск — ему нравится эта игра.

Когда я нарезаю зелень, он наклоняется через моё плечо, проверяя мою работу.

Пальцы без предупреждения ложатся на мою талию, а потом медленно скользят вниз по бокам.

Я судорожно сглатываю, заставляя себя сосредоточиться на нарезке. Нож дрожит в руках, но я стараюсь сохранять невозмутимость.

Но как мне это сделать, когда каждый его шаг — это новый способ испытать мои нервы?

— Что, лапуль, опять покраснела? — он ухмыляется, обхватывая меня за плечи. — Такая чувствительная… Мне по кайфу.

Я делаю глубокий вдох, но это только хуже. Он пахнет чем-то терпким, мужским, и этот запах словно врезается в память.

Я подхватываю тарелки, бросаясь к барной стойке. Вдогонку мне звучит хриплый смех.

Меня никогда не соблазняли так настойчиво! Нагло!

Это не Арман, который просто зажмёт и возьмёт. И не Тимур, который делает всё легко и без лишнего напора.

Нет, Рустам… Самый пошлый из них. Самый развратный. У него нет стопов. И нет срывов.

Он просто методично продолжает ко мне прикасаться. Без повода. Идёт на поводу собственного желания.

Я чувствую каждый его взгляд, каждое прикосновение, и это сводит с ума. Он играет, наслаждается тем, как легко заставляет меня смущаться.

На кухню вваливаются Тимур и Арман. Мне от их присутствия становится немного легче.

Хотя…

Эти одичалые горцы — им свидетели не помеха. И втроём приставать будут.

Вдвоём!

С Тимуром сделка ведь!

Мужчины усаживаются за стол, пока я мою руки. Стоит направиться к свободному стулу, как Рустам шлёпает себя по бедру.

Нагло, порочно.

Смотря мне прямо в глаза.

— Присаживайся, лапуль.

Я застываю. Тепло вспыхивает по всему телу, прокатываясь от ушей до кончиков пальцев. Сердце тут же начинает колотиться сильнее.

— Там есть ещё один стул, — бормочу я, избегая его взгляда.

Стоит мне сделать шаг к нему, как Тимур лениво поднимается, хватает его за спинку и… Утаскивает в сторону.

— Нет лишнего, птичка, придётся выбирать, — сообщает он, улыбаясь.

Я нервно сглатываю. Отступаю. Слишком много взглядов, слишком мало пространства.

Они выглядят так, словно действительно не дадут мне другого варианта. И даже если я решу есть стоя…

Всё равно ведь затащат к себе.

И кого мне выбрать?

Мой взгляд бегает по помещению. От усмешки Рустама до нахмуренного Армана. А после я делаю шаг.

Ноги подгибаются, сердце в отставку хочет уйти. Но я приближаюсь к Тимуру.

Убеждаю себя, что это самый безопасный вариант!

Если хоть кто-то из этих диких зверей может быть безопасным, то, наверное, это он.

Наверное.

— Ну, птичка, давай, не стесняйся, — подбадривает он, похлопывая по своему бедру. — Ты сделала правильный выбор.

Я поджимаю губы, но возражать не могу — другого варианта нет. Вдыхаю поглубже и аккуратно устраиваюсь на коленях у Тимура, стараясь держать дистанцию.

Мужские руки тут же смыкаются на моей талии, притягивая меня ближе, а его горячее дыхание касается моего уха.

— Расслабься, я же не кусаюсь, — шепчет мне на ухо, а его горячее дыхание касается чувствительной кожи, заставляя мурашки пробежать по спине. — Хотя, если попросишь…

Я дёргаюсь, а он тихо смеётся.

Арман уже успел навалить себе еду, методично работая вилкой, в то время как Рустам, едва устроившись, выхватывает бутылку и наливает себе что-то крепкое.

— Еда — это, конечно, хорошо, — философски замечает он, крутя в руках стакан. — Но настоящий мужчина должен питаться не только этим. Правда, лапуль?

Я чувствую, как Тимур снова улыбается. Прямо спиной ощущаю его усмешку.

— Ты бы её не пугал, — лениво говорит он, проводя пальцами по моей спине. — А то ещё что-то выкинет.

— Прекрати, — хриплю, когда ладонь поглаживает моё бедро. — Тимур, ты обещал… Мы же договорились.

— Я и не пристаю, птичка. Подкатываю я по-другому. А так… Чисто фиксирую, чтобы не съехала вниз.

Я уже съехала! Вниз по горке адекватности, к полному безумию.

Я уже подумываю, не стоит ли саму себя отравить! Мне же вызовут скорую, правда?

Нет, это глупость. Кто в здравом уме будет так над собой издеваться?! Бредовая затея.

Я едва ли могу проглотить даже кусочек. Эти мужчины — чертовски опасные, и у меня нет никакой гарантии, что их игры рано или поздно не выйдут за рамки.

— Кушай давай, — рычит мне на ухо Тимур. — Пока я пилюлю не подсластил.

— Что?

— Кушай или начну приставать.

— Ты же обещал. И ты… Ты же мужчина. Ты должен держать слово.

— Тогда пересажу к Рустаму.

Вот эта угроза пронимает меня куда сильнее. Поэтому я разрезаю мясо на маленькие кусочки, проталкиваю в себя один за другим.

А после втягиваюсь. Очень вкусно. Несмотря на то, что Рустам постоянно ко мне приставал, стейк он прожарил отменно.

— Ты реально самая удачная находка Давида, — шепчет Тимур. — Милая, горячая, такая чувствительная…

Я пытаюсь не слушать. Пытаюсь сосредоточиться на том, как Арман и Рустам спорят насчёт выпивки.

Но это сложно, когда Тимур шепчет свои пошлости так, что у меня жар разливается по всему телу.

Я чувствую, как три пары глаз наблюдают за мной. Мужчины вовсю показывают свой интерес.

Они красивые. До раздражения, до невозможности. Настолько, что это почти несправедливо.

Едва я успеваю до есть, как Арман поднимается.

— В зал идём.

Тимур усмехается, медленно встаёт вместе со мной. Аккуратно опускает на пол и тут же перехватывает меня за запястье, тянет за собой.

— А если я не хочу? — бурчу, тормозя на месте.

— Ты много чего не хочешь, птичка, — усмехается он. — Но потом втянешься. Начнешь следовать нашим указаниям. Будешь получать от этого кайф. К тому же — тебя без присмотра оставлять нельзя.

Стратегически выбираю себе кресло, в которое забираюсь с ногами. Сжимаю подлокотники так сильно, что белеют пальчики.

Если даже кто-то попытается меня сдвинуть, то только с креслом.

Я себя идентифицирую как часть кресла! Нельзя меня трогать.

Тимур и Рустам разваливаются на диване. Арман проходит мимо камина, попивая алкоголь. С лёгкой усмешкой поглядывают на мишуру, развешенную мной.

— О! Надо ещё украсить, — вспоминаю я. — Дом почти готов, но кое-что не доделано. Гирлянды повесить. Я не дотягиваюсь.

Арман медленно поворачивается, в глазах вспыхивает нехороший интерес.

— Надо? — переспрашивает.

— Ну, Новый год же. Вроде как праздник.

— Мы не ёбаные эльфы.

— Ты точно не эльф. У них уши острые и некрасивые.

Я не знаю, какие в моём мозгу тараканы. Но выпаливаю, а после понимаю, что это какой-то очень странный комплимент.

Арман хмыкает, отворачиваясь. Уголок его губ дёргается, словно в неловкой усмешке.

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — я складываю ладошки вместе. — Вы вломились в мой дом. Облапали. Я требую моральной компенсации!

— Дохера хочешь, — ну вот, Арман возвращается к своей привычной хмурости.

— Вот вы решили, что я ваш подарочек. А где мой? Вы не катите. Ананас тоже! Хотя бы дом украсьте. А я… Я приготовлю потом праздничный ужин. И честно-пречестно туда не плюну. И даже яд не буду создавать.

Тимур усмехается, а Рустам разражается громким смехом. Арман просто закатывает глаза.

С сомнением поглядывает на валяющуюся у ёлки гирлянду. Взглядом даёт понять, что я за это ещё поплачусь.

Но это работает!

Они действительно идут мне на уступки. Рустам идёт за стремянкой в кладовку, а Тимур — в машину за верхушкой для ёлки.

Арман остаётся со мной, но ему звонят. Судя по рычанию — новости не очень хорошие. И он выходит в коридор, чтобы я не слышала.

Это мой шанс!

Меньше минуты на то, чтобы упетлять. Тимур на улице, Арман — в коридоре. Мой единственный шанс…

Окно!

И это на первом этаже, что уже практически гарантированный успех. Я бросаюсь к нему.

Дёргаю за ручку, тяну на себя, толкаю. Но окно не поддаётся! Ни на сантиметр не сдвигается.

Черт.

Нет, надо что-то придумать!

Я разворачиваюсь, бешено соображаю. И тут мой взгляд падает на камин!

Уж прости Дедушка Мороз, но ты меня подставил. Я в другую веру обращусь.

Вот, Санта-Клаус по каминам лазит. И я точно смогу вылезти.

Морщусь, когда носками ступаю на сажу. Кто-то давненько его не чистил. Но уборка меня сейчас волнует меньше всего.

Я поднимаюсь на носочки, стараюсь зацепиться пальцами за край выступа. Каменная кладка — где-то должны быть неровность.

Мои руки моментально пачкаются, а нос щекочет от сажи. Едва сдерживаюсь, чтобы не чихнуть.

Опираюсь одной ногой о стенку, пытаюсь подтянуться. Другой закидываю выше, цепляюсь за небольшой выступ.

Я напрягаю все мышцы и выгибаюсь как кошка, пытаясь забраться выше. Так, чтобы меня не было видно со стороны.

Я понимаю, что не смогу добраться до крыши. А если вдруг случится чудо — то явно с неё головой вниз получу.

Нет, план в другом. Мне нужно спрятаться. Засесть в трубе, как ниндзя!

Пусть мужчины потеряют меня. Они решат, что я сбежала. И когда не найдут нигде — пойдут искать на улицу.

А я этим воспользуюсь. Сбегу на своей машине. Как только окажусь за рулём, уже никто не сможет меня остановить.

Главное забраться повыше.

Зато теперь я знаю, что такое кракозябра.

Это я. Вжавшись всеми конечностями в стенки дымохода. Камень царапает ладони, мышцы сводит от напряжения.

Меня потряхивает из-за нагрузки, к которой я не привыкла. Капельки пота собираются на висках.

И этот запах пыли…

Но мне нужно ещё немного вверх. Чтобы наверняка. Ещё чуть-чуть…

Мои глаза округляются, панически крик забивает горло. Руки сводит судорогой, я не могу сдвинуть их ни на миллиметр.

Я понимаю…

Что я застряла!

Я пытаюсь пошевелиться, но без шансов. Всё тело зажато между стенками камина, плечи упёрлись в холодный камень, а ноги не могут ни дёрнуться, ни зацепиться.

Каждое движение вызывает скрежет сажи и пыли, оседающей на лицо, в нос, в рот. Я задыхаюсь от этого удушливого запаха старой гари.

В груди растёт паника. Я застряла. По-настоящему. Не просто в неудобной позе, не просто чуть-чуть зацепилась. Я, блин, в ловушке.

Сквозь бешеный ритм сердца начинаю слышать разговоры в гостиной. Мужчины обсуждают что-то своим низким, ленивым тоном.

Кажется, Арман звонит кому-то, голос его резкий, отрывистый. Рустам ржёт над чем-то, а Тимур…

Тимур что-то хмыкает, но я не разбираю слов. Потом всё обрывается.

— Чё за херня? — раздаётся голос Рустама. — Где девка?

Я застываю. Сглатываю комок паники. Подсказывать я не собираюсь.

Всё тело протестует против неподвижности. Но чем больше я двигаюсь, тем сильнее зажимаюсь в этом чёртовом дымоходе.

— Блядь, я её только что видел! — рычит Арман. — Тимур, где она?

— Ты на меня так не смотри, — лениво откликается Тимур.

— На улице не было?

— Не-а.

— А в прошлый раз, где ты её откопал? Когда упетляла и пряталась.

— Хер его знает. Она за окном болталась, когда я её нашёл.

— ЧЕГО? — Арман звучит так, будто его вот-вот порвёт на части.

— Реально. На гирлянде за окном болталась. Походу, на крыше тусила. Но вряд ли опять туда попёрлась.

Ага. Вряд ли.

Я девочка уникальная, я повторяться не люблю.

Шаги начинают раздаваться ближе. Мужчины осматривают гостиную, слышу, как отодвигаются стулья, слышу, как Тимур открывает дверь в кладовку.

— Пиздец, — Арман рычит. — Найти её. Быстро.

Стук ботинок по полу. Я перестаю дышать. Они уходят.

Может, если они начнут искать по периметру дома, у меня будет шанс выбраться самой?

Я сжимаю зубы, напрягаю руки, пытаюсь оттолкнуться от стенок камина.

Меня бросает в жар. Пальцы немеют, воздух в лёгких заканчивается быстрее, чем мне бы хотелось.

Мне кажется, я вся пропитана сажей. Она забивает горло, медленно спускается в лёгкие.

Паника поднимается со дна желудка, пронзает всё тело. Если я позову мужчин — это конец.

Я могу только представить выражение лиц этих троих, когда они увидят меня. Торчащую в дымоходе.

Я открываю рот, чтобы позвать их, но язык будто прилипает к нёбу. Сказать что-то? Или попытаться ещё раз выкарабкаться?

А если я попробую выбраться, но только усугублю ситуацию?

Я зажмуриваюсь, судорожно выдыхаю.

Тело покрывается липким потом. Влажные ладони предательски скользят по сажной кладке.

А потом… Потом обо мне напишут в газетах.

Девушка угодила в камин и свернула себе шею.

И мама будет причитать над моей могилкой, что если бы я вышла замуж, то ничего бы не случилось.

Я зажмуриваюсь, сжимаюсь, пытаясь поджать ноги выше. Ещё чуть-чуть. Надо просто удержаться…

В носу щекочет ещё сильнее.

— Апчхи! Ой…

В комнате наступает мёртвая тишина. Никаких разговоров, никакого шума. Просто… Гробовая тишина, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Пиздец, — ошарашенно выдыхает Арман. — Она в камине?

— Серьёзно? — Тимур фыркает со смешком. — Птичка всё летать пытается. Птичка, ты ебанутая.

Я не выдерживаю. Из груди вырывается хриплый вздох, когда последнее усилие удержаться терпит крах. Я чувствую, как начинаю скользить вниз.

— Помогите мне!

Пищу, потому что уже не время для геройства. Я сейчас шмякнусь вниз, и уже ничего не поможет.

Я слышу, как Тимур хмыкает, а потом его силуэт появляется подо мной. Он заглядывает в камин и…

Наши взгляды встречаются.

Серые глаза мужчины вспыхивают от нахлынувшего веселья, и уголки его губ тут же поднимаются.

— Помоги, — прошу хрипло. — Я… Я застряла.

— Ебать. Ты… Ты нечто. И что же с тобой делать? — насмешливо вздыхает Тимур.

— Вытащи меня! Пожалуйста.

— Не могу. Мне же нельзя к тебе приставать. Трогать нельзя. Рустама позвать? Он с радостью тебе поможет. Хотя, если ты застряла… Может, по-другому ситуацией воспользуется.

Я краснею. Понимаю, на что именно намекает мужчина. Резко мотаю головой, чуть не врезаясь виском в кирпич.

Никакого Рустама.

— Армана? — предлагает Тимур с хитрой усмешкой. Поворачивается в сторону братьев, а после ко мне. — Брат уже прикидывает, как тебя наказывать. Сразу начнёт. Готова выхватить?

Я снова мотаю головой, уже панически, с бешено бьющимся сердцем. Я не хочу ни одного, ни другого!

— И что теперь делать? — тянет Тимур с притворным сожалением. — Как я могу помочь без прикосновений?

В его голосе столько насмешки, что у меня по коже пробегает жар. Он играет, наслаждается ситуацией, а я тут реально застряла!

— Тимур… — мой голос срывается, звучит тихо, почти умоляюще.

Он довольно улыбается, наблюдая за мной с нескрываемым весельем.

— Ну, птичка, — пожимает плечами мужчина. — Придётся договариваться. Или тебя там оставить?

А я понимаю, что у меня просто нет выбора.

Я сжимаюсь, прикусываю губу, пока Тимур медленно забирается в камин. Его плечи тут же упираются в каменную кладку.

Он настолько огромный, что даже не пролезает. Пока я тут в раскорячку умудрилась разместиться.

Мышцы едва не трещат от напора. Запястье начинает ныть, а колено покалывать. У меня нет выбора.

— Тимур! — хнычу, чувствуя, как сползаю ниже, а мышцы уже не выдерживают напряжения. — Можешь касаться. Давай, я разрешаю.

— Разрешаешь? — протягивает он с интересом.

— Да! Да, ты можешь меня трогать. Только когда я сама это разрешаю.

От пульсации паники я едва соображаю. Но стараюсь внести такие правки в наш уговор, чтобы потом не расхлёбывать.

Мужчина поднимает руки вверх. Горячими пальцами обхватывает мои лодыжки, аккуратно и медленно стягивая вниз.

— Руками перебирай.

Приказывает, и я слушаюсь. Вот сейчас — точно слушаюсь! Тимур единственный, кто отделяет меня от сломанной шеи.

Дрожащими ступнями упираюсь ему в плечи. Едва не всхлипываю, почувствовав под собой опору.

Тимур аккуратно присаживается. Вместе со мной. Я кое-как вижу его лицо, но всё равно могу рассмотреть сплошную сосредоточенность.

Мужчина делает всё взвешено, продуманно. Каждый его жест — не случайный.

Словно уже такие шизанутые встречались ему на пути.

Тимур ловко перехватывает меня за талию, а в следующую секунду я уже чувствую его тепло.

Он без усилий вытягивает меня из камина, а затем прижимает к себе, не давая упасть.

Я вся в саже, волосы в беспорядке, лицо горит, но Тимур просто держит меня, позволяя прийти в себя.

Его ладони горячие, крепкие, и от этой близости внутри всё переворачивается.

— Фух, птичка, — он усмехается. — Ты хоть предупреждай, когда собираешься такие кульбиты выкидывать. А то я привык, что ты с балконов летаешь, а камин — это что-то новенькое.

Я задыхаюсь от злости и облегчения, но всё ещё не могу заставить себя отстраниться. Наши взгляды встречаются, его губы изогнуты в ухмылке.

— Ну, а теперь… — он сжимает мою талию, лениво скользя руками вверх. — Мы с тобой немного испачкались, да? Может, стоит это исправить? Душ, например? Вместе?

Я шлёпаю его по плечу, но он только смеётся, не спешит отпускать.

И у меня ощущение, что я только что обменяла одну проблему на другую.

Тимур медленно отстраняется. Меня знобить начинает от отсутствия его тепла.

Прислоняюсь к каминной полке, перевожу дыхание. Тело продолжает содрогаться, не могу успокоиться.

Я судорожно отряхиваюсь, сажа осыпается с меня мелкими хлопьями. Руки дрожат, внутри всё перекручено.

Я продолжаю чихать. Кручу головой, чувствуя, как нос свербит от едкой пыли. Сглатываю, облизываю губы, поднимаю взгляд.

Они стоят.

Все трое.

Как три судьи, готовые вынести приговор.

Арман сложил руки на груди, глаза узкие, опасные. Тимур с привычной полуулыбкой, но его взгляд пронзительный, оценивающий. Рустам…

Рустам растягивает губы в медленной ухмылке. Карие глаза сверкают весельем, а в них ещё что-то тёмное, голодное. Он прикусывает нижнюю губу, скользит взглядом по мне сверху вниз.

Я сглатываю.

Может, мне обратно в камин?

Там было не так страшно!

Я почти обустроилась…

Арман рычит, по его лицу пробегает раздражение. Он явно не в настроении.

— Ну и? — голос Армана низкий, режущий, как лезвие. — Как, блядь, тебя наказывать за побег?

— Я… — я осекаюсь, кусая губу. — Я не пыталась сбежать!

— О, конечно, — усмехается Рустам. — Просто решила перед сексом разомнуться?

Я замираю, облизываю пересохшие губы. Моя нервная система уже на пределе. Я чувствую, как страх змеёй обвивается вокруг позвоночника.

— Я… Я думала, можно ли там повесить гирлянду! — выпаливаю первое, что приходит в голову.

— Ебанутая, — яростно цедит Арман. Сжимает пальцы в кулак, венка бьётся на его виске.

— Не, — хмыкает Рустам. — Не ебанутая. Охуенная.

— С этой охуенной птичкой, — Тимур ухмыляется. — Нужно что-то делать. Наказать. И у меня есть пара идей. Раздевайся.

Я стою в центре гостиной, сжав кулаки и глотая воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

Кожа горит под пристальными взглядами, жар разливается по телу липкой волной, и даже воздух кажется густым, пропитанным напряжением.

Они трое стоят передо мной, как судьи, готовые вынести приговор.

Тимур с его ленивой усмешкой, в серых глазах пляшет веселье.

Арман — мрачный, его челюсть сжата, взгляд острый как нож. И Рустам…

Рустам смотрит так, что у меня мурашки бегут по спине. Карие глаза мерцают голодом, губы кривятся в плотоядной ухмылке.

Можно мне назад в камин?

Там хорошо было. Спокойно.

А за окном болтаться — так сплошной релакс. Клянусь!

— Я не буду раздеваться! — вспыхиваю, инстинктивно отступая на шаг. — И не пыталась сбежать! Я просто…

— Просто решила повесить гирлянду в камине, — перебивает Арман с саркастической ухмылкой. — Охуенная идея.

Рустам смеётся, низко и раскатисто, проводит рукой по подбородку, как будто что-то обдумывая.

— У тебя с логикой вообще всё в порядке, лапуль? — с любопытством уточняет он. — Вот объясни мне, какого хрена ты вообще туда полезла?

— Да мне просто… Мне было любопытно. Вот вы знаете, как выглядит камин внутри? Ха! Вот и я не знала. Захотела посмотреть. А там паук внизу! И я… Испугалась. Подпрыгнула. И застряла.

По охереванию на лицах мужчин я понимаю, что не очень они верят в мою версию.

Подумаешь, немного приукрасила историю. Это ещё они не видели, как я пауков боюсь! Я и на люстру запрыгну, если понадобиться, лишь бы спастись от насекомых.

— Давай, птичка, — подначивает Тимур. — Шмотки скидывай. Всё равно придётся.

— Я не хочу, — вздрагиваю, чувствуя, как сердце ударяется о рёбра. — Мне и так удобно. И вообще, в доме холодно…

— В камине грелась? — со смехом уточняет Рустам. — Ты грязная, лапуль. Вся в саже. Так что придётся раздеться. Тут без вариков.

Жар накрывает голову, кровь стучит в ушах. Я судорожно сглатываю, пятясь, пока запинаюсь, врезавшись в диван. Падаю на мягкие подушки.

— А в чём затыка? — Рустам делает шаг вперёд, ухмыляясь. — На пляже же ты спокойно в купальнике тусуешься. А бельё — почти то же самое.

— Это другое! — срываюсь на возмущённый шёпот.

— Правда? Или тебя вдохновить надо? Мы тоже раздеться можем.

Мои глаза расширяются, сердце срывается с ритма.

— Н-нет! — выпаливаю, мотая головой так резко, что волосы растрёпываются.

— Ну давай уже, — лениво тянет Тимур, потирая шею. — Долго ждать мы не будем. Либо так…

— Либо я помогу, — предлагает Арман с угрозой в голосе.

Я сглатываю, чувствуя, как пальцы дрожат. Холодный пот стекает по спине, кожа покрывается мурашками. Все мышцы тела напряжены, как перед прыжком в пропасть.

Медленно, сжав губы в тонкую линию, хватаюсь за край свитера. Сердце колотится так, будто пытается вырваться наружу.

Я чувствую, как трое мужчин наблюдают за каждым моим движением, их взгляды проникают под кожу, опаляя изнутри.

Поднимаю свитер выше, оголяя живот. Горячий воздух комнаты касается кожи, заставляя меня содрогнуться.

Оттягиваю ткань дальше, перехватывая её дрожащими пальцами. Мгновение — и свитер падает на пол.

Рустам довольно выдыхает.

Тимур криво ухмыляется, наблюдая за мной с прищуром.

Арман… Он просто смотрит. Так, что у меня подкатывает ком к горлу.

Я не могу понять, что именно меня смущает. Не только то, что я перед опасными мужчинами в майке.

А их внимание. Немая похвала, восторг. То, как в их глазах вспыхивает пламя одинаковой эмоции.

Жажды.

Я не привыкла, чтобы меня хотели настолько сильно. Никто и никогда не смотрел на меня с подобным вожделением.

Я симпатичная, но не настолько, чтобы за мной толпы бегали. Одни неудачные отношения — весь опыт.

Но мужчины смотрят так, будто я самая прекрасная женщина в мире. И это не только смущает. Но и вызывает странные спазмы в груди.

Я судорожно втягиваю воздух, руки сжимаются в кулаки. А жар только усиливается.

Хватаюсь за край юбки, тяну вниз молнию. Ткань сползает по ногам, и я вырываю себя из неё, оставшись в одном белье. Белые трусики. Красная майка.

И три пары глаз, пожирающих меня взглядом.

Напряжение в воздухе такое, что можно резать ножом. Я чувствую, как каждый мускул на теле мужчин напрягается, как они впиваются глазами в мои открытые участки кожи.

— Охуенная, лапуль, — голос Рустама опускается на тон ниже, обволакивая меня липким жаром. — Ты пиздец какая красивая.

Комплимент бьёт по щекам, заставляя их пульсировать от жара.

Мужчина оказывается рядом со мной быстрее, чем я успею среагировать. Сжимает мои предплечья, легко на себя дёргает.

Я поднимаюсь по инерции, врезаясь в его мощное тело. Рустам сжимает ладонями мою талию, удерживая рядом.

Я дрожу от этой близости. Мужчина скользит ладонью по моей спине, спускается ниже.

Горячие пальцы оставляют за собой дорожку жара, заставляя меня задержать дыхание.

Слишком близко. Слишком опасно.

— Ты даже не представляешь, как я заебался сдерживаться, лапуль.

Если это сдерживаться…

То я боюсь представить, что будет теперь, когда у мужчин срывает тормоза.

Огромная гостиная теперь кажется слишком маленькой. Стены сжимаются, воздух густеет. В глазах темнеет, потому что их трое, и все смотрят на меня одинаково — хищно, решительно.

Я голая. Почти. Майка едва прячет грудь, а трусики — последнее, что отделяет меня от их рук.

Рустам скользит ладонями по моей спине, чуть сильнее прижимая меня к себе. Его пальцы тёплые, грубые, изучающие.

Я замираю, когда он сжимает мои бёдра, пальцы уверенно продвигаются вверх, оставляя за собой горячий след.

Жар внутри нарастает, пульс отдаёт в виски.

Я чувствую движение справа. Тимур. Его ладонь накрывает мой живот, пальцы касаются обнажённой кожи, лёгкое нажатие — и я чуть подаюсь вперёд.

Ближе к Рустаму. Бёдра упираются в него, ткань его брюк трётся о мои голые ноги.

Я зажата между двух хищников. Опасных, суровых. А третий… Арман в стороне. Я чувствую его жаждущий взгляд.

Но смотреть в ответ я не рискую. Словно тогда спровоцирую и того. А выбрать из капкана уже невозможно!

Пальцы Рустама пробегают по моему телу, задевают бретельку майки. Та сползает по плечу, грубо трётся о ворох мурашек.

Мужчина наклоняется, горячее дыхание касается моего уха.

— Мне нравится, как ты выглядишь в этом, — его голос едва слышен, но каждое слово пронзает меня, оставляя след. — Но мне ещё больше понравится, когда это исчезнет. Уверен, голой ты ещё более охуенная.

— Нет! — я мотаю головой, кончики волос щекочут разгорячённую кожу.

— Нет? Поспорим, лапуль? Проверим, кто прав?

— Нет. Я не буду… Я уже… Хватит! Мы договаривались о другом. Звоните своему Давиду! ЯСНО?! ЕМУ! А меня не трогайте!

Меня срывает на крик от волнения. Внизу живота всё стягивает, нервы трещат. Будто огромный котёл с кислотой взорвался под рёбрами.

Жжёт, растекается по венам. Вызывает какие-то непонятные ощущения.

— Не ори, — тихо, но жёстко произносит Арман.

Мужчина делает шаг вперёд. Его глаза горят, челюсть напряжена. Внутри всё сжимается от осознания того, насколько они опасны. Насколько я не имею контроля.

— Побереги крики для другого, малышка, — чеканит.

— Послушайте… Я… Это не… Так нельзя!

— Кто сказал?

— Я! Вас — трое. Так нельзя. Это неправильно. И аморально. И…

Я задыхаюсь, подбирая синонимы. Дышать становится тяжело. Воздух наполняется запахом мужчин.

В голове будто маленькие огоньки вспыхивают, которые мешают думать нормально.

— С хера ли? — Рустам усмехается. — Оргии ещё греки практиковали. Охуенно у них всё заходило.

— А не римляне? — хлопаю ресницами, веки тяжелеют.

— Да там все кувыркались. И нормально.

— Да но… Так не делают сейчас!

— Ко всем в койку заглядывала, птичка?

Тимур сильнее прижимается ко мне, его губы задевают чувствительное местечко за ухом.

Я мотаю головой. Прикусываю губу, потому что знаю, что сама вру. Моя подруга отлично себе живёт с тремя мужчинами.

Но это она!

Я же так не смогу! Я никогда бы не стала с тремя…

— Другие — не я, — моя грудь часто вздымается. Я чувствую себя загнанной. — Мне такое не интересно!

— А ты пробовала? — я затылком ощущаю хищную усмешку Тимура. — Расскажи нам, птичка, как тебе не зашло.

— Мне не нужно пробовать что-то, чтобы знать, что мне не понравится!

— Вот только ты пиздишь, лапуль.

Сердце бешено колотится, отзываясь тревожным эхом в висках. Я чувствую каждое прикосновение.

Пальцы скользят по моему запястью, заставляя меня судорожно вздохнуть. Кто-то проводит ладонью по спине, лениво, будто невзначай. Но от этого движения у меня пробегают мурашки.

— Уже дрожишь, птичка, — Рустам наклоняется ближе, его голос — мурлыкающее рычание у самого уха.

— Тебе понравится, — ухмыляется Тимур, накручивая прядь моих волос на палец.

Тепло рук, близость тел — всё сливается в одно сплошное ощущение жара. Это неправильно. Их трое.

Но внутри что-то срывается, трепещет. Я не могу это контролировать.

Это…

Этот дом просто проклятый! Тут воздух какой-то особенный. С дурманом, да! С ума сходишь в четырёх стенах. И появляется странная реакция.

— Тимур, — я едва не всхлипываю от острых ощущений. — Ты же обещал… Обещал! А трогаешь.

— Да? Забылся.

Ни капли не верю в эту ложь. Но мужчина отходит. Вдоль позвоночника скользит холодок из-за отсутствия прикосновений.

Но через секунду меня всю прошибает. Вместо Тимура прижимается Арман. Его рука ложится мне на талию, другая скользит по бедру, пальцы впиваются в кожу.

Горячо. Дерзко. Нагло.

— А вот мне касаться можно, — рычит он в ухо.

Я открываю рот, но не успеваю даже сообразить, что ответить. Его ладонь скользит по моему затылку, зарывается в волосы, заставляя меня запрокинуть голову.

Губы встречают мои в требовательном, жёстком поцелуе. Его язык проскальзывает внутрь, без шанса на сопротивление. Я выгибаюсь, инстинктивно хватаюсь за футболку.

Футболку другого мужчины!

Господи, как же это порочно. И горячо.

Рустам ладонями неспешно спускается к ягодицам, ласково, нежно, но от этого не менее властно.

В отличие от Армана, он не врывается, а исследует, заставляя меня ждать. Заставляя чувствовать острее.

Мои соски твердеют от напряжения, от чужих алчных взглядов, от желания, которым наполнена комната.

— Как сладко дрожишь, — шепчет Рустам, его пальцы находят моё плечо, скользят вниз.

Он касается груди, легко, но этого достаточно, чтобы я захрипела, хватая воздух.

Арман не такой нежный. Его рот уже на моей шее, жадный, жёсткий, оставляющий следы.

Его язык скользит по коже, зубы сжимаются, и я вскрикиваю, но это только распаляет его сильнее. Он сильнее вжимает меня в себя, так, что я чувствую его жар сквозь ткань.

Всё напоминает какой-то очень жаркий и порочный кошмар. Не может моё тело реагировать дрожью.

Между ног тянет, внизу живота становится твёрдо. Сердце трепещет, а воздух… Воздух превращается в смертельный афродизиак.

— Ебать как ты завелась, — Рустам сжимает мой подбородок. Смотрю на него сквозь пелену. — Охуенчик. Ты такая чувствительная. Трогаю здесь… — он касается моих губ. — А отзывается здесь.

Мужчина проводит по моей груди, которая вздымается так часто. А кислорода всё равно не хватает.

Я не понимаю, как оказалась в этой точке. Как всё завертелось. Голова отключается, а каждый нерв становится в сто раз чувствительнее.

— Ты же любишь предлагать сделки, — Рустам усмехается. — Предлагаю взамен. Одну. Охуенную. Хочешь свободу?

— Да! — дёргаюсь в их руках, но оказываюсь лишь сильнее зажатой. — Да, пустите.

— Всё просто. У тебя три часа. Если не кончишь за это время, не попросишь тебя потрогать… Тогда свободна. Если проиграешь — наша до самого утра.

— Да. Отлично. Я никогда не попрошу!

У меня получается вырваться. Всего на мгновение, в сторону. Я тут же налетаю на Тимура.

Он прижимает к себе. Хотя нет. Не совсем. Кольцо рук удерживает меня на месте. Мужчина не касается. Но делает так, что я сама вынуждена прижимать к нему.

Запрокидываю голову. Его серые глаза становятся тёмными от возбуждения. Слонов небо перед грозой.

А в мой живот упирается твёрдый стояк.

— Три часа, — хриплю я. — У меня есть время. Пусти.

Губы мужчины медленно раздвигаются в улыбке. Но наклоняется ко мне, а я пошевелиться не могу.

Воздух становится густым и плотным. Смертельным. Кожа покрывается мурашками от нависшей опасности.

Желудок сжимается от нехорошего предчувствия. Словно я сама себя загнала в ловушку.

— Вот в чём дело, малышка, — тихо шепчет Тимур, почти касаясь моих губ. — Никто не сказал, что это время мы будем в стороне ждать. У нас столько способ поиграть с тобой.

— Столько фантазий, — Рустам оказывается рядом.

— Хер ты куда денешься, — Арман охватывает мою шею сзади, тянет на себя. — Ибо я планирую тебя трахать, пока ты не сорвёшь голос.

Они рядом. Все трое. И кажется…

Кажется, что они планируют взять своё.

— Это нечестно.

Всё, что получается выдохнуть. Воздух в лёгких заканчивается. Кто вообще в силах говорить, когда мужчины так зажимают?

Горячие, плотные, опасные. Давят со всех сторон, не оставляя пространства для побега.

Я думала, что смогу выиграть. Это должна была быть лёгкая победа. Но я сама загнала себя в ловушку.

Подписала себе приговор.

Смертный! Потому что кто выживет после близости этих мужчин?

По телу пробегает электрический разряд, когда пальцы Рустама касаются моего подбородка, приподнимая его вверх.

— Посмотри на меня, лапуль, — приказывает.

Мужчина даже не ждёт моего ответа. Укладывает ладонь на мой затылок, притягивает к себе.

Он наваливается, губы захватывают мои в жёстком, требовательном поцелуе.

Горячо. Влажно. Нагло. Его язык скользит внутрь, заполняя собой, захватывая, погружая в безумие.

Пальцы Армана сжимаются сильнее. Рустам напористее давит на затылок.

От этого непристойного захвата с двух сторон — ток растекается в крови. Низ живота подрагивает, словно от ударов электрошокером.

Неумолимый жар спускается ниже, бьёт между ног. Я встряхиваю головой, пытаюсь прогнать эти вульгарные ощущения.

Но мужчины не позволяют. Не отпускают.

Рустам целует сильнее. Губы размыкаются, впуская его, пальцы вцепляются в его футболку, чтобы не упасть.

Чьи-то ладони — сильные, уверенные — скользят по моим бокам, сжимают талию, двигаются вниз. Я всхлипываю в поцелуе, дёргаюсь, но вжимаюсь спиной в Армана.

Сердце срывается с ритма. Его грудь прижимается к моим лопаткам, тепло обволакивает.

Арман касаются губами моей шеи. Прихватывает. Ставит метку.

Заставляет вздрагивать и всхлипывать в поцелуе с другим.

Меня разрывает от того, насколько это неправильно. Пошло. Порочно.

Мне суждено гореть в котле вечность! Но даже в Аду прохладнее, чем зажатой между этих двух.

Их двое. А третий…

Я инстинктивно поворачиваюсь. Влажные губы Рустам скользят по моей щеке, размазывая нашу смешанную слюну.

Тимур смотрит. Держит дистанцию, словно следует нашему уговору. Но, кажется, будто лишь играет. Сильнее скручивает моё нутро своим взглядом.

Глаза горят тьмой, губы тронуты ленивой улыбкой.

— Не останавливайся, птичка, — тянет он, упираясь ладонями в спинку кресла. — Мне охуенно нравится это шоу.

— А нехер сомнительные сделки заключать, — усмехается Рустам. Его пальцы пробегают по моему подбородку, спускаются ниже, лениво очерчивая контуры губ. — Такую охуенную девочку надо постоянно пробовать.

— Я и буду. Утром вы обломаетесь, когда я её заберу. Трое суток подо мной будет.

— Мы на три ночи договаривались! — хриплю растерянно.

— Дни в качестве компенсации возьму. За все твои выходки.

Тимур дёргает уголком губ. Даёт понять, что он не спрашивает. Действительно возьмёт.

Господи, они все сейчас меня возьмут. И здесь ничего не поможет.

— Блядь, ты вся дрожишь, — Арман смеётся мне в ухо, а у меня в глазах темнеет.

Я не понимаю, когда меня утягивают вниз, но в следующий миг оказываюсь на диване.

Кто-то подхватывает меня, сажает к себе на колени. Спиной прижимаюсь к крепкому, горячему телу.

— Так лучше, лапуль?

Рустам. Его руки мгновенно обхватывают меня за талию, удерживая крепко, не давая дёрнуться.

Я задыхаюсь, когда его губы касаются моего плеча. Один поцелуй. Второй.

Он жадно изучает меня языком, ладони охватывают бёдра, поднимаются выше, дразнят, но не дают больше, чем я могу вынести.

Тимур делает шаг ближе. Жадно изучает меня. Я ловлю его взгляд и тону.

Грудь сжимает от нехватки воздуха, а лёгкие наполняются другим — чем-то горячим, липким, неправильным.

— Я… Я… Хватит.

Прошу хрипло. Мой голос срывается, дрожит. Всё тело колотит, сжимает от странных и новых ощущений.

Кажется, будто кровь кипит внутри. Лавой растекается по телу, выжигая меня дотла.

Во рту пересыхает, грудь часто вздымается.

— Что-то мне подсказывает, что ты всё ещё думаешь, будто у тебя есть выбор, лапуль, — довольно произносит Тимур.

— А вдруг она правда не хочет? — ухмыляется Рустам. Его пальцы скользят по моей груди. — Вдруг у неё и правда нет желания? Как же проверить?

Я задыхаюсь, когда ладонь мужчины опускается на мой подрагивающий живот. Играясь, задевает резинку трусиков.

До меня доходит, что хочет сделать мужчина. Отчаянно пытаюсь свести ноги.

Но я сижу верхом на Рустаме. Стоит ему расставить шире ноги, усесться поудобнее… Как мои колени разъезжаются в сторону.

Я жмурюсь, мои щёки пылают. Стыд когтистой лапой разрывает мою грудную клетку. Потому что я чувствую то, чего не должна!

Как между ног становится мокро, трусики увлажняются. И нет ни единого шанса, что мужчины этого не заметят.

Жар накатывает, раскатывается волнами по телу, сотрясает нервы. Всё внутри меня натянуто до предела, как тонкая струна, готовая лопнуть.

— Как думаешь, лапуль, — Рустам прихватывает моё ухо, заставляя задрожать от острых ощущений. — Кто первым заставит тебя кончить? Сделаешь ставку?

Я мотаю головой. Просто потому, что мне нужно двигаться. Сделать хоть что-то. Бороться.

Воздух давит на лёгкие, густой, жаркий. Я не могу дышать. Их руки — повсюду. Горячие, твёрдые, беспощадные.

Арман оказывается рядом, ведёт ладонью по внутренней стороне бедра.

Ёрзаю, стараясь избавиться от ощущений. Но только натыкаюсь попкой на что-то твёрдое и плотное.

У Рустама в штанах — собственный «дымоход»!

Божечки!

Дед Мороз, там подарок на трёх был, а ты всё одному отдал. Наградил диким размером.

— Не надо… Нельзя… — голос срывается, превращаясь в стон.

— Можно, — шепчет мне в висок Рустам, его дыхание обжигает кожу. — И даже нужно. Охуенно будет тебе, лапуль. Если перестанешь дёргаться.

— Пусть дёргается, — хищно усмехается Арман. — Её реакция вставляет ещё больше.

Он проводит пальцами по моему бедру, лениво, изучающе. Медленно наклоняется, ловит мочку уха губами, прикусывает, и меня прошибает дрожь.

Рустам напрягается сзади. Я чувствую, как его дыхание становится тяжелее. Он двигается, прижимается плотнее, руки ложатся на мои плечи.

Одной ладонью сжимает шею, наклоняет голову вбок, заставляя открыть перед ними всю шею, всю уязвимость.

— Ты же нам доверяешь, лапуль? — глухо спрашивает он, пальцами очерчивая ключицу. — Или опять хочешь сбежать?

Слово «сбежать» пронзает меня током. Я хватаюсь за остатки разума. Вспыхиваю. Разгораюсь.

С диким вдохом я рвано вырываюсь. Кое-как вскакиваю, тело не слушается, колени подкашиваются.

Кровь в ушах шумит, в голове каша. Я судорожно втягиваю воздух, лихорадочно выискивая хоть какой-то способ сбежать.

— Я… Мне… — я бессвязно бормочу, пятясь. — Мне в душ надо. Да. Срочно. Я грязная. В золе. И… Вас ещё запачкаю. А так нельзя. Политика чистоты, да.

Мужчины не двигаются. Они смотрят. Все трое. Горящие взгляды сверлят меня насквозь.

Это не свобода. Ещё нет. Они просто играют с добычей перед тем, как загнать её в ловушку.

Я сглатываю, разрывая зрительный контакт. Разворачиваюсь, бросаясь прочь.

Паника захлёстывает. Дыхание сбивается. Я хватаюсь за первую попавшуюся дверную ручку, рву дверь на себя и влетаю внутрь.

Хлопаю дверью, прижимаюсь к ней спиной, судорожно переводя дыхание.

Кабинет.

Высокие книжные стеллажи. Грубый деревянный стол. Полумрак.

И зеркало напротив.

Я вижу себя в отражении. Разгорячённая, с разметавшимися волосами, вздымающейся грудью. Глаза тёмные, блестящие. Губы припухшие.

Выгляжу так, будто только что…

Нет. Нельзя об этом думать. Игнорирую дрожь в теле. То, как пульсирует между ног.

Мне нужно сосредоточиться. Выбраться. Или хотя бы спрятаться на эти три часа. Тогда всё закончится и…

И я буду в порядке. Протрезвею от этого дурмана. Не буду больше поддаваться на их провокации.

Но я только успеваю оглянуться в поисках убежища, как в коридоре раздаются тяжёлые шаги.

Дверь медленно открывается, моё дыхание перехватывает. Я не сбежала.

Я просто загнала себя в угол.

На пороге — Рустам. А через мгновение он уже рядом со мной.

— Потерялась, лапуль?

Он не даёт мне шанса ответить.

В следующий миг я оказываюсь на столе. Его ладони сжимают мою талию, поднимают, усаживают на гладкую поверхность.

Колени подгибаются, а грудь вздымается, ловя воздух, который вдруг стал слишком тяжёлым.

— Ты от нас не сбежишь.

Горячее дыхание обжигает кожу, заставляя выгибаться навстречу.

— Ру-устам… — я пытаюсь сказать хоть что-то, но его рот уже накрывает мой.

Поцелуй не оставляет места сомнениям. Он жадный. Глубокий. Влажный.

Я ощущаю вкус — терпкий, горячий, заполняющий. Его язык настойчиво проскальзывает внутрь, запутывая мысли, стирая реальность.

Пальцы Рустама уверенно скользят вверх по моему бедру. Легко, дразняще, но с железной хваткой.

— Пиздец, как вставляешь, — выдыхает, не отрываясь от моих губ. — Чувствуешь, как сильно тебя хочу?

Чувствую.

Боже, я чувствую это слишком остро. Его напряжённое тело прижато ко мне. Между ног врезается его возбуждение. Стояк давит, превращая меня в сплошную дрожь.

Я и так на грани. Тело живёт своей жизнью, отзывается на чужие прикосновения.

Это чертовски неправильно. Но так притягательно.

— Такая мокрая, — усмехается он, скользя пальцами между моих ног.

Тёрт мягко, медленно, по самой кромке. Я не могу больше ни думать, ни дышать.

Рустам давит на меня своей тяжестью, впиваясь в губы жёстким, голодным поцелуем. Его пальцы настойчивее, сильнее надавливают, сдвигают трусики в сторону.

— Прекрати зажиматься, — его голос звенит от возбуждения. — Это просто секс, лапуль. Ты хочешь. Я чувствую. Нахер условности. Просто получай удовольствие.

— Я так не могу, — всхлипываю, царапаю ногтями запястья мужчины.

— Я научу. Давай для начала уберём это недоразумение.

Он рывком стягивает с меня майку. Холодный воздух обжигает кожу, а следом — тепло его рук.

Мужчина перехватывает мои руки, зажимает их за спиной. Заставляет выгнуться навстречу.

— Спокойно, лапуль, — он тянет мои трусики вниз. — Сейчас тебе будет только хорошо.

— Нет…

— Да. Как только расслабишься и перестанешь херь в голове гонять. Ты дрожишь. Течёшь на мои пальцы. Хочешь меня. Это факты. Так зачем пустая болтовня?

Я дышу часто, беспорядочно. Его голос — ленивый, тягучий, с ноткой насмешки, но в нём нет ни капли сомнений. Он знает, что делает.

А я знаю, что мне уже не сбежать.

Его пальцы находят влажную точку между моих ног. Я дёргаюсь, но он держит крепко, не давая ни сантиметра свободы.

— Тише, — тянет он, улыбаясь против моей кожи. — Просто позволь мне.

Я прикусываю губу, когда его пальцы скользят медленно, неторопливо, раздвигая.

Он изучает, пробует, ощущает каждую мою реакцию. Горячий, терпеливый, но в то же время жадный. До безумия хочет довести меня.

— Ты охрененно звучишь, лапуль, — его голос опускается ниже, становится совсем опасным. — Сама послушай.

Он делает движение — лёгкое, едва заметное — и я захлёбываюсь воздухом, судорожно вцепляясь в его плечи.

Я теряюсь во времени. В пространстве. В нём. В его пальцах, губах, в голосе, который проникает глубже, чем его прикосновения.

Я выгибаюсь, хватаюсь за него, но он не даёт мне ничего, кроме ожидания.

Я пытаюсь что-то сказать, но не могу — пальцы ускоряются, движения становятся глубже, настойчивее.

Всё тело натягивается, дрожит, как натянутая струна.

Я помню, что нельзя. Нельзя кончать. Почему-то. Но причины так далеко, неважны.

Меня скручивает от возбуждения. От уверенных, напористых движений Рустама.

От того, как неспешно он растягивает меня. Доводит до безумия, каждое мгновение вкушает.

Я задыхаюсь. Всё сжимается внутри. Меня разрывает на части. Тело содрогается от частых судорог.

Я едва слышу голос мужчины. Шорох фольги. Его шёпот возле самого уха, когда мужчина прижимается ближе.

Одной ладонью сжимает мою ягодицу, притягивает к себе. А второй — продолжает сводить меня с ума.

Касается, трёт. Сдавливает клитор, а после нежно поглаживает.

Я вскрикиваю, мои ногти впиваются в его спину, а он сжимает мои бёдра, удерживая на месте.

И в тот момент, когда меня накрывает, когда волна оргазма сметает всё на своём пути — он врывается в меня одним сильным толчком.

Рустам заполняет меня полностью. Давит членом на дрожащие стеночки. Он большой, твёрдый. Разрывает меня изнутри своим размером.

Ощущаю себя переполненной. Каждое движение отзывается сильными спазмами.

Охаю.

Тело всё ещё дрожит после оргазма, каждая клеточка реагирует острее, чем должно. Любое касание Рустама подобно взрыву.

Я кусаю губы, сдерживая новые крики. Пытаюсь заглушить себя, не выдать. Не дать мужчине понять, что я только что кончила от его ласки.

Но каждый новый толчок выжигает все попытки спрятаться.

Я чувствую его движения слишком сильно. Слишком глубоко. Бёдра дрожат, живот судорожно вздымается с каждым толчком.

Я хватаюсь за его плечи, впиваюсь ногтями в горячую кожу. Прижимаюсь губами к мужчине, заглушая постыдные звуки.

Вкус его кожи — терпкий, горячий, пропитанный его запахом.

Рустам глухо стонет, хватая меня крепче. Его ладони жадно охватывают мои бёдра, сжимают до вспышек перед глазами.

— Дрожишь, лапуль, — его голос хриплый, пропитанный собственным удовольствием. — Чувствительная такая… Сука, как же ты охрененно сжимаешь меня. Принимаешь.

Он не замолкает. Каждое слово, каждый толчок поджигает меня ещё сильнее.

Стол скрипит под нами, тяжесть его тела не даёт вырваться. Рустам двигается рвано, глубоко, нахально, не оставляя мне и шанса на передышку.

Жар разгорается с новой силой. Дышать тяжело, слишком мало кислорода.

— Ты только послушай, как сладко ты меня принимаешь.

Он шепчет мне в губы, затем снова впивается в них жёстким, голодным поцелуем. Вбирает мои стоны.

И при этом… Действительно заставляет слушать. Как врывается в меня с частыми, влажными шлепками.

Я закрываю глаза, пытаясь удержаться, но его ладони сжимаются на моей талии, заставляя двигаться навстречу.

Подстраиваться, полностью подчиняться его ритму.

— Скажи мне, лапуль… Нравится, когда я так тебя трахаю?

Я не отвечаю. Я не могу ответить. Голова запрокинута, дыхание сбивается, каждая клеточка тела охвачена жаром.

Всё внутри меня натянуто до предела, я ощущаю его каждым нервом, каждым сокращением.

— Давай, — он ухмыляется, толкается ещё сильнее. Будто целью своей жизнью выбрал уничтожить меня. — Признай, что тебе охуенно со мной. Хочу слышать тебя.

Каждое движение раскалённым лезвием проходит по телу, разрывая меня на части.

Я задыхаюсь, вжимаюсь пальцами в его спину, оставляя на коже красные полосы.

Горячий воздух наполняет комнату. В нём смешались наши запахи — терпкий, насыщенный аромат его кожи, пропитанный мускусом и желанием, и мой — сладкий, возбуждённый, тяжёлый.

Тело мужчины давит, прижимает, не оставляя мне ни единого шанса на спасение. Он не просто двигается — он берёт своё.

Каждый толчок — мощный, требовательный, пробирающий до глубины.

Губы Рустама находят мою шею, покрывают её влажными поцелуями. Он проводит языком вдоль ключицы, кусает, оставляя на коже огненные следы.

Пальцы скользят по моим рёбрам, пробегают вверх, захватывают грудь.

— Блядь, ты такая сладкая… — его голос срывается на хрип.

Он толкается глубже, пальцы одной руки сжимают мою талию, направляют, вдавливают в стол. А вторая рука спускается вниз, между моих ног.

Горячие пальцы находят точку, начинают ласкать, кругами, с нарастающим давлением.

Я резко втягиваю воздух, мои бёдра вздрагивают, инстинктивно раздвигаются шире, принимая его целиком.

Рустам чувствует это. Улавливает каждый мой импульс, каждую дрожь. Довольно улыбается.

— Охренеть, лапуль… — он наклоняется ближе, шепчет мне в губы. — Тебе так нравится, да?

Я не отвечаю. Не могу. Горло сжато. В ушах пульсирует. Мозг отказывается работать.

Его движения становятся быстрее, толчки глубже, жёстче. Я извиваюсь, пытаясь сдержать накатывающую волну, но Рустам этого не позволяет.

Его пальцы продолжают настойчиво ласкать, нажимать, дразнить. Я кусаю губу, пытаясь заглушить стон, но он только усмехается.

— Нравится, — выдыхает он довольно. — Я же обещал, что заценишь. Давай, лапуль, кончи.

— Нет, — хриплю. — Нет.

Я вскидываюсь, выгибаюсь, судорожно вцепляюсь в его спину, ногти впиваются в кожу, оставляя новые следы.

Мир рушится.

Я захлёбываюсь воздухом, моё тело содрогается в его руках, каждая клеточка трепещет под его пальцами.

Рустам сильнее сжимает меня, продолжает двигаться, не давая мне опомниться.

Он смотрит на меня сверху вниз, глазами, горящими абсолютной победой.

Я стараюсь удержаться. Замереть на грани. Не проиграть, когда мужчина считывает каждую мою реакцию.

— Давай, кончи. Покажи, как вкусно ты кричишь.

— Нет! — всхлипываю. — Нет, я не… Я не…

— Никому не расскажу, как ты сладко сжималась вокруг моего члена. Будет нашей тайной. Кончай, лапуль.

И я не могу. Просто не могу сдержаться. Мой мир взрывается миллионами звезды. Я содрогаюсь, достигая пика.

Доверяю этому мужчине.

Надеясь, что он не обманет.

Я нахожусь в эйфории. Купаюсь в ней, тону.

Я тяжело дышу, в груди всё сжато, а сердце гулко стучит в ушах. Мир вокруг будто замедляется, а тело всё ещё пульсирует после взрыва ощущений.

Я чувствую, как меня колотит — от жара, от пережитого, от всего, что только что произошло.

Сладкий туман обволакивает, создаёт свой мир новых ощущений.

Едва ощущаю, как Рустам продолжает двигаться. А после его тело напрягается. В камень превращается под моими пальцами.

Мужчина остаётся внутри ещё несколько секунд, его грудь тоже вздымается в рваном дыхании.

Он медленно отстраняется, освобождая меня, оставляя после себя пустоту, которая кажется неправильной.

Я не двигаюсь. Только слежу из-под опущенных ресниц, как мужчина стягивает презерватив. Выбрасывает его в урну.

Его движения неспешные, уверенные, без капли сомнений. Всё для него так просто. Так естественно.

А у меня в голове хаос.

Жар накрывает меня, но теперь он уже не тот — не тягучий и дурманящий, а пульсирующий от осознания.

Что я сделала?

Как же так…

Я не… Я не поступаю так. У меня был всего один мужчина! Мой парень. И не…

Близость с ним совсем не похожа на то, что произошло с Рустамом. В сравнении…

С бывшим было блёкло, пресно. А с мужчиной — взрыв красочных ощущений.

И от этого стыд становится ещё сильнее.

Я прижимаю к себе колени, стараясь спрятаться. От самой себя!

Боже, я только что позволила этому мужчине взять меня на столе!

Сердце в груди пульсирует, больно, резко. Кровь шумит в висках. Я сглатываю, но в горле всё ещё сухо.

Рустам двигается. Он отходит к окну, приоткрывая его. Запускает морозный воздух, разбавляя запах нашей страсти.

Я слышу щелчок зажигалки. Запах табака быстро заполняет пространство.

Я поворачиваюсь в его сторону. Невольно скольжу взглядом по телу мужчины.

Господи, когда он успел стянуть футболку? Это он был? Я?!

Ничего не помню. Память о произошедшем вязкая, приглушённая. Только тянущие ощущения между ног напоминают, что мне не почудилось.

Джинсы Рустама расстёгнуты, болтаются на его бёдрах. Подчёркивают рельефные мышцы.

Широкая спина мужчины покрыта лёгким блеском пота. И моими царапинами.

Свет падает на Рустама, подчёркивая каждую линию его тела — жёсткие, резкие, идеальные.

Рустам затягивается сигаретой, выдыхает дым в сторону окна. Скулы становятся резче, острее при каждой затяжке.

Я стараюсь не смотреть на него. Но взгляд всё равно возвращается к мужчине.

Опускаю голову, сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как стыд прожигает меня изнутри. Горло перехватывает, мысли скачут.

Интересно, в сугробе можно утопиться?

— Чё с лицом? — выгибает бровь, рассматривая меня. — Ты, бля, будто в себя пришла и осознала, что душу дьяволу продала.

— Почти так и было, — хмурюсь сильнее.

Тянусь к одежде в желании прикрыться. Но пальцами хватаю лишь футболку мужчины. Натягиваю её на себя.

Вот такая я девочка по вызову. Плату одеждой беру.

Ткань мягкая, тёплая. Пахнет Рустамом. Но его футболка для меня — огромное платье.

— Ты будто не дважды кончила, а обломалась, — хмыкает мужчина.

— Я не кончала, — бурчу. — Тебе показалось. Не было ничего. Галлюцинации от перенапряжения.

— Я так понял, болтать начистоту не намерена?

— Нет.

— Понял. Значит, докурю и по-другому у тебя правду узнаю.

Щёки вспыхивают красными пятнами, потому что я прекрасно понимаю, о чём именно говорит мужчина.

Он смотрит прямо на меня, сузив глаза, а на губах играет едва заметная ухмылка.

— Понимаешь… — выдыхаю нервно. — Я не такая.

— Ок, — прищуривается.

— Я обычно так не делаю! Я не… Я не сплю с кем попало. С незнакомцами. И…

— Правильно. Нехер с кем попало трахаться. Со мной — в самый раз.

— Это не смешно.

— Я и не ржу. По факту говорю.

Я закатываю глаза, одёргивая футболку пониже. Сердце глухо стучит в груди, но я не нахожу слов. Потому что не знаю, как ему объяснить.

Мужчина качает головой, бросая окурок в пепельницу. Подходит ко мне ближе.

— Лапуль, — он прислоняется к столу, наклоняется ко мне. — Что за заебы? Тебе было хорошо.

— Нет, — хмыкаю, лишь бы не тешить его эго.

— Было. Тебе было охуенно. Ты кончила на моём хере. Твоё тело знает, что ему нужно. А ты своей ебаной моралью себе же в бошку ссышь. Что за ебучие принципы, когда кайф — это плохо?

— Я просто… Так неправильно.

Рустам закатывает глаза, проводит ладонью по волосам, потом смотрит прямо на меня.

Он обхватывает пальцами мой подбородок, не позволяя отвернуться. Поглаживает мою кожу подушечкой большего пальца.

— Это всё такая херня, лапуль, — усмехается. — Кто сказал, что просто нельзя получить удовольствие? Если тебе хорошо от секса, то на кой хер этого стыдиться?

— Так не принято! Нормальные девушки так не делают!

— Кем, блядь, не принято? Кто вообще сказал, что нормально, а что нет? Кто решил, что ты должна трахаться только после десятка свиданий? Только после обручального, блядь, кольца? Или вообще только с одним мужчиной всю жизнь?

Я не знаю, что сказать. Внутри всё переворачивается. Рустам смотрит в мои глаза, в упор.

— Бабульки решили, которые шалавой назовут только из-за того, что ты губы накрасила? Псевдо-святоши, которые в обморок упадут, когда узнают, что у девушек оргазм бывает? Дай угадаю. Сейчас скажешь, что всё равно стыдно?

Я прикусываю губу, не подтверждая, но и не опровергая.

Рустам откидывает голову назад и смеётся. Громко, раскатисто, как будто я только что сказала величайшую глупость в его жизни.

— Лапуль, — он качает головой. — Это было между нами. Охуенно, горячо. С обязательным повторением. Но между нами. А остальным нехер в чужую постель заглядывать. Главное, что тебе зашло. Жизнь ебать какая короткая, чтобы над каждым желанием трястись.

Рустам поглаживает мою шею, мягко обхватывает. Будто пытается свои убеждения мне под кожу втереть.

Лёгкая дрожь спускается по позвоночнику от близости мужчины. От того, что пытается мне донести.

— Между нами, да? — хватаюсь за это, потому что слишком слаба, чтобы обдумывать сразу всё. — А остальные — нахрен?

— Именно, — усмехается довольно.

— Значит, если ты держишь своё слово… Ну, такие у тебя убеждения… То ты не расскажешь своим братьям, что здесь происходило? Сохранить это в тайне? Пожалуйста.

Горячая вода стекает по коже, смывая напряжение, но не мысли. Они всё ещё гудят в голове, заполняют её целиком, не давая передышки.

Я зажмуриваюсь, позволяя каплям бить по коже. Пена скользит по телу, сквозь пальцы, но я едва это чувствую. Потому что внутри меня всё ещё пульсирует осознание.

Я переспала с Рустамом.

Я машинально веду намыленной ладонью по груди, сжимаю пальцы, пытаясь стереть воспоминания.

Но вместо этого ощущаю, насколько кожа чувствительная. Насколько остро тело помнит.

Каждое его касание. Его губы. Его голос.

Я судорожно втягиваю воздух, стискиваю зубы.

Нет. Нужно выкинуть это из головы. Нужно собраться.

Но, чёрт, как?

Я склоняюсь вперёд, упираюсь лбом в холодный кафель, закрываю глаза.

Контраст горячей воды и ледяной плитки должен бы помочь мне прийти в себя. Должен был унять дрожь внутри. Но не унимает.

В груди всё равно что-то гудит, натянутое, напряжённое.

Мне понравилось.

Этот факт ещё страшнее самого поступка.

Какого хрена мне так понравилось?!

Дедушка Мороз, я просила счастья, а не сумасшествия!

Это была ошибка. Глупая, огромная ошибка. Я прикрываю лицо ладонями, в груди колотится паника.

Что теперь? Как мне с этим справиться? Как мне смотреть на него? Как спуститься вниз и вести себя так, будто ничего не произошло?

А там, внизу, ещё двое мужчин. Тимур. Арман. Они ведь не оставят меня в покое. Продолжат свою игру.

Сколько времени прошло? Полчаса? Час?

Стоит попасть в их поле зрения, как мне конец. Распустят свои руки загребущие. Начнут трогать и творить со мной непотребства!

А мне как удержаться? Как выдержать их пытку ещё целых два часа?

Не проиграть.

Ведь… Я даже не смогла бороться против Рустама. Тело взяло своё. Я получила оргазм.

Два. Два чудовищно приятных оргазма. Мне кажется, огонь в груди до сих пор тлеет.

И как мне бороться дальше?

Вода продолжает литься, заполняя собой пространство. Она обволакивает, согревает, но внутри всё равно холодно.

Я не могу представить, что будет, если мужчины узнают. Если поймут, что произошло в кабинете.

Если Рустам ещё может хохмить, относиться ко всему легко, то Тимур — хитрый. Арман — жёсткий. Их реакции пугают.

Рустам обещал, что не расскажет. Ни о произошедшем, ни о моём проигрыше.

Но могу ли я ему доверять?

Я кладу руку на грудь, ощущая, как сердце гулко стучит под рёбрами.

Господи, во что я влезла?

Я выключаю воду, и комната тут же наполняется тишиной, прерываемой лишь каплями, падающими с кончиков волос.

Я хватаю полотенце, быстро обматываю его вокруг себя, плотнее прижимая к груди.

Как будто одна эта тонкая ткань сможет защитить меня, если кто-то вздумает ворваться в ванную.

Как только эта мысль проносится в голове, я бросаю взгляд на дверь. Ни замки, ни дерево этих мужчин не удержат. Стоит им захотеть — и они будут здесь в секунду.

Нахожу одежду, которую успела прихватить — плотные джинсы, тёплый гольф. Застёгиваю пуговички до самого горла.

Джинсы настолько плотные, что, в случае чего, на мне их можно будет разве что срезать.

Я подхожу к двери, осторожно прикладываю ладонь к ручке. Медленно поворачиваю её, приоткрываю створку, аккуратно выглядываю в коридор.

Пусто.

Я прикусываю губу. Сердце бьётся о рёбра так громко, что кажется, его можно услышать. Но пока всё чисто. Значит, есть шанс.

Чердак. Моя последняя крепость. Надо добраться туда.

В прошлый раз меня там никто не нашёл. Это лучшее место, чтобы подождать.

Как минимум — я смогу привести мысли в порядок. Обдумать случившееся.

Шаг. Ещё один. Половицы под ногами скрипят — я тут же замираю, как заяц в поле. Жду, прислушиваюсь. Тишина.

Фух.

Если добраться до чердака не получится, то всегда есть другие варианты.

В голове их нет, но они есть!

Например…

Можно устроить пожар! Маленький, крошечный совсем. Буквально салфеточку в раковине поджечь.

Хотя с моей удачей…

Пока мужчины будут тушить догорающий дом, я тихонько уползу в лес.

Сердце барабанит в груди, как сумасшедшее, когда я добираюсь до нужной комнаты.

Тихо прикрываю дверь и оглядываюсь. Пусто.

Ох, моё спасение совсем близко!

Мысленно перекрестившись, я забираюсь на тумбу. Она покачивается под моим весом, скрипит.

Но мне нужно добраться до люка в потолке. Других вариантов нет.

Ладно же! В прошлый раз у меня всё отлично получилось. А теперь я опытная, легко на чердак запрыгну.

Медленно тянусь вверх. Поднимаюсь на носочки. Ещё немного, кончиками пальцев ощущаю края люка. Почти…

Хлопок двери.

— А ты что тут делаешь, птичка?

Я визжу от неожиданности. Тумба уходит из-под ног, земля исчезает.

Полёт свободный, только вот мягкой посадки не предвидится.

Но прежде чем я успеваю шмякнуться на пол, сильные руки ловят меня. Я падаю прямо на кровать.

И не одна.

Я дёргаюсь, но бесполезно. Вес мужчины прижимает меня к кровати, лишая возможности сбежать.

Я чувствую дыхание Тимура у себя над ухом, и начинаю дрожать.

— Попалась, — его голос низкий, хищный. — И как ты тут шалила в одиночестве?

Я сглатываю, чувствуя, как жар приливает к щекам. Чудовищная ситуация!

Хуже только, если Тимур посмотрит вверх. Заметит люк. И тогда я останусь без убежища!

Моё сердце колотится так, что кажется, его можно услышать.

— Я просто… Ну… — я захлёбываюсь словами, пытаясь придумать хоть что-то.

Его тело по-прежнему прижимает меня к кровати, удерживает своим весом, сковывает каждое моё движение.

Я ощущаю его силу, его напор, его безразличие к моим попыткам сопротивляться.

— Я жду, птичка. Чем ты тут занималась? Мне самому узнать или из тебя ответы выпытать?

Ох, я так попала.

Я начинаю извиваться, пытаясь освободиться. Это ошибка. Огромная.

Потому что в следующую секунду я чувствую, как натыкаюсь на его пах.

Господи.

Я замираю.

Тело Тимура твёрдое, горячее, слишком близкое. Слишком… Ощутимое. Во всех местах!

В висках стучит пульс, кровь приливает к щекам.

Я задыхаюсь, мгновенно вжимаюсь в матрас, пытаясь уйти как можно глубже, слиться с постелью, провалиться сквозь землю.

Лишь бы избавиться от осознания, что только что произошло.

Тимур довольно мурлычет. Опускает голову чуть ниже, его дыхание касается моей шеи.

— Ничего себе, птичка, — его голос низкий, хриплый. — Ты у нас такая нетерпеливая, да? Сначала прячешься, а потом сама ко мне лезешь?

— Сгинь, — выдыхаю в ответ, ощущая, как жар поднимается выше.

Он смеётся. Громко, нагло, как будто вся эта ситуация — лучшая комедия в его жизни.

Но я не сдаюсь.

Я напрягаюсь, делаю резкий рывок и кое-как переворачиваюсь на спину.

Теперь я лицом к лицу с Тимуром. По-прежнему в кольце его рук, но хоть теперь вижу его.

Мужчина упирается в матрас, удерживая вес на вытянутых руках. От нагрузки рельеф его тела становится ещё более очерченным.

Дед Мороз, ты на какой фабрике таких мужчин делаешь? Пойду сожгу. Чтобы ещё кто-то не привалил.

Я сжимаю губы, пытаясь успокоить бешеное дыхание. Тимур нависает надо мной, внимательно рассматривает.

Лицо мужчины очень близко — резкие скулы, сильная челюсть, губы тронуты ленивой ухмылкой.

Его серые глаза темнеют, ставая глубже, насыщеннее, как небо перед грозой.

Чёрт. Почему он такой… Такой бесячий!

Я глотаю ком в горле, пытаясь взять себя в руки.

— Ну? — его бровь дёргается вверх. — Будешь мне рассказывать, что ты тут делала?

Я дёргаю уголком губ, торопливо собирая в голове правдоподобную версию.

Тимур смотрит на меня, явно развлекаясь, наблюдая, как я лихорадочно придумываю.

— Ну, — я прикусываю губу. — Я… Просто…

Яркая идея взрывается в голове, я цепляюсь за неё. Дурная. Глупая. Но какая разница?

Он и так не лучшего мнения о моих умственных способностях.

Я делаю вдох и выпаливаю:

— Решила полетать. Ну… А что ты просто так называешь меня «птичкой».

Тишина.

Абсолютная.

Тимур не шевелится. Просто смотрит на меня.

Я вижу, как его выражение лица меняется за секунду — сначала лёгкое удивление, затем полное осознание.

А потом ахер.

Настоящий.

Качественный такой.

Он открывает рот, закрывает. Медленно моргает.

Глаза Тимура расширяются, он смотрит на меня, будто я официально потеряла рассудок.

— Чего, бля?.. — наконец, выдаёт он.

Я прикусываю губу. А потом резко осознаю, что только что сказала.

Божечки.

Я его сломала!

— Ты… Чё? — он хлопает ресницами, абсолютно ошеломлённый. — Полетать?

Я сглатываю, виновато прячу взгляд.

Я правда не хотела ломать мужчину!

Если я скажу его братьям, что Тимур уже заикой был — мне поверять?

Честно-честно, таким и нашла.

Тимур молчит. Хмурится, качает головой. Он явно старается сохранить свой рассудок.

Не знаю, чего жду. Но точно не того, что мужчина резко запрокинет голову назад.

Он ржёт так громко, что у меня внутри всё скручивает от стыда.

— Полетать! — он повторяет мои слова, будто не верит, что они реально прозвучали. — Бляяять… Птичка, ты точно не совсем в порядке.

Эх. Хорошо же было в камине. И чего я вылезла?

Я чувствую, как торс мужчины сотрясается от смеха, и вместе с этим меня тоже потряхивает.

Его торс прижимается ко мне, создавая гнетущее, но одновременно странно завораживающее ощущение.

Тёплое, плотное, неумолимое. Я пытаюсь игнорировать жар, растекающийся по телу, но он становится невыносимым.

— Тимур! — возмущаюсь, извиваясь под ним. — Перестань ржать! Ты меня придавил!

— Не виноват, птичка, — выдыхает он, всё ещё ухмыляясь. — Ты мои мозги тоже давишь нещадано.

Я пыхчу, пытаясь выбраться. Пытаюсь вытолкнуть его руками, но это как пытаться сдвинуть бетонную плиту — нереально.

Его мышцы поддаются чуть-чуть, но это лишь игра. Он не даёт мне ни малейшего шанса.

Я задыхаюсь. Сердце выпрыгивает в горло, когда осознаю, насколько близко он ко мне.

Его лицо нависает, дыхание касается моей щеки, тёплое, ленивое, с оттенком чего-то… Опасного.

Я делаю ещё одну попытку выползти. Подтягиваюсь вверх, надеясь хоть немного выскользнуть из-под него. И в следующий миг…

Тимур сгибает руки.

Я чувствую, как его лицо оказывается прямо перед моей грудью. Я не успеваю сообразить, как горячее дыхание касается чувствительной кожи через ткань гольфа.

Мурашки пронзают позвоночник, судорожно сжимаю пальцы в кулаки.

— Ох… — вырывается у меня невольный, смятенный выдох.

Его глаза вспыхивают насмешкой, но в глубине зрачков проскальзывает что-то другое. Более тёмное. Более голодное.

Желание.

— Куда же ты так торопишься? Уже придумала новый гениальный план?

Я хочу что-то сказать, но язык отказывается слушаться. Потому что его дыхание жжёт кожу.

Тимур усмехается, лениво ведёт пальцами вдоль моего бедра. Не касается.

Но ожидание этого выкручивает нервы.

— Пусти! — прошу я хрипло.

— Ну что, птичка, — его голос мурлыкающий, с ленивыми нотками хищного интереса. — Будем честными, ты сама под меня залезла. Я тут вообще ни при чём.

Я задыхаюсь, пыхтя от возмущения, и снова пытаюсь выскользнуть из ловушки.

Его давление слабеет всего на долю секунды, но этого хватает, чтобы я рывком выползла вперёд, вывалившись из-под него.

Тимур тут же поднимается, явно не торопясь, но его движения настолько резкие и точные, что я даже не успеваю сделать шаг назад.

— Налеталась? — он изгибает бровь. Я медленно киваю. — Тогда топай вниз.

— Не хочу, — бурчу я, мрачно глядя на него.

— Какая ты потрясающая. Ещё веришь, что у тебя есть выбор. Вперёд.

Произносит твёрдо, со стальными нотками. И я не рискую спорить.

Следую за мужчиной, с тоской бросаю взгляд на чердак.

Жди меня, родной, я к тебе обязательно вернусь.

Когда мы начинаем спускаться, из гостиной доносятся голоса.

— Да не косяк это! — голос Рустама раздражённый. — Ну, ошибся слегка. С кем не бывает?

— «Слегка», — Арман рявкает. — Из-за твоего «слегка» мы застряли.

— Ерунда. Всё под контролем. Туда-сюда и порешали.

И тут раздаётся ещё один звук. Мужской прерывистый голос. Странное шипение.

Это… Радио?!

Звук пробирается хриплыми, словно голос издалека, срываясь и прерываясь.

«…Граждане… Осторожны… В лесу…»

Треск, пауза, затем снова:

«…Опасные… Сбежавшие…»

Сердце в груди сжимается, пальцы сжимаются в кулаки. Что происходит?!

Радио шипит, а голос диктора снова прорывается сквозь помехи:

«…Медведь…»

Я чувствую, как кровь стынет в жилах. Медведи?! Он говорит о медведях?!

Они бродят рядом? Сбежали?

Просто прекрасно. Теперь меня могут сожрать не только эти трое, но и реальные хищники.

И что мне делать?

Божечки! Медведи.

Бродят рядом. Я представляю этих огромных зверей, чёрные тени между деревьями, тяжёлые лапы, разрывающие снег.

Огромные клыки, рёв, от которого земля дрожит под ногами…

Какого чёрта?!

Дедушка Мороз, а можно адекватные подарки?!

Я ж собиралась сбежать в лес! А теперь там не только снег, холод и полный мрак, но и, блин, реальная угроза быть сожранной!

А я не вкусная!

Горькая. Кожа да кости.

Может у них специальная диета и не станут меня трогать?

— Чё встала?

Голос Тимура разрезает моё сознание, вырывает из оцепенения. Я дёргаюсь, как заяц на середине дороги.

— Медведи… — шепчу.

— Ага, — он усмехается, наклоняясь ближе. — А мы кто?

Меня передёргивает. Его слова, сказанные нарочито лениво, обжигают затылок, и я чувствую, как волосы встают дыбом.

Господи. Он прав. Здесь, в доме, эти трое — не лучше настоящих хищников.

— Ну? — Тимур снова подталкивает меня. — Давай вниз, птичка. По тебе все соскучились.

На негнущихся ногах прохожу в гостиную. И тут же встречаю взгляд Рустама.

Боже, как он смотрит…

Его губы тронуты ленивой ухмылкой, руки раскинуты на спинке дивана, а глаза — прожигают. Оценивают.

Задерживаются на моём лице, потом опускаются ниже, словно раздевают заново.

Будто смотрят не просто так — а со скрытым подтекстом, настолько явным, что у меня перехватывает дыхание.

Я вспоминаю его руки на своём теле. Его губы. Жар его кожи. Его дыхание, смешанное с моим…

Нет-нет-нет!

Щёки вспыхивают, я резко отвожу взгляд, будто это поможет.

— Ты чего такая красная, лапуль? — Рустам довольно скалится, лениво постукивая пальцами по подбородку. — Мы ж только начали веселиться, а ты уже загорелась.

Арман бросает на него косой взгляд, но ничего не говорит. А вот Тимур за моей спиной тихо смеётся.

— Да ладно, лапуль, — тянет Рустам, всё так же медленно пожирая меня взглядом. — Смотришь на меня так, будто хочешь затянуть в кладовку и надругаться. Хотя я не против. Помочь?

Я задыхаюсь.

Поворачиваюсь к нему резко, сгорая от ярости, смущения и стыда одновременно.

— Помолчи! — рявкаю недовольно.

— Рот мне только поцелуями заткнуть можно. Попробуешь?

Я вспыхиваю. Глаза расширяются, в голове взрыв.

Я хватаю первую попавшуюся подушку и со всей силы запускаю в него. Рустам ржёт и легко ловит её одной рукой.

Вот бы этого громилу к медведям! Там бы он не смог пошлить, убегая от хищников.

Хотя…

Ощущение такое, что эти мужчины даже медведей напугают. С любой угрозой справятся.

— Завязывай.

Хлёстко и грозно произносит Арман. Не до конца уверена, кому именно он это говорит. Брата тормозит. Или меня в рамки загоняет.

Но на всякий случай решаю не спорить.

— Лучше к празднику перейдём, — Арман глухо бросает, резко вырубая радио. — Малышка ведь хотела Новый год отпраздновать. Пора.

— И нам подарок перепал, — довольно тянет Рустам, крутя в руках… Мою сумку! — Сама в руки попала.

— Ты что, рылся в моих вещах?!

Я моментально рву шаг вперёд, готовая отобрать своё. Мужчина лишь ухмыляется, как будто его ни капли не смущает этот факт.

— Спокойно, лапуль. Просто проверил, не наврала ли ты про имя. Интересно было.

Я вздрагиваю. Дёргаюсь, собираясь вырвать вещи у него из рук, но не успеваю.

Тимур вскидывает руки вперёд, не касаясь меня, но закрывая в этом кольце.

Я влетаю в него, ощущаю его тепло, его запах, его силу слишком близко.

Замираю.

Моя грудь касается его футболки, я чувствую, как он напряжён.

— Осторожнее, лапуль, — насмешливо тянет Рустам.

Моё дыхание сбивается. Я чувствую этот проклятый жар, это ощущение западни.

— И что там в доках? — раздаётся голос Тимура.

Я вздрагиваю от близости его дыхания. Оно касается моей шеи, проникает под гольф, будто прожигает кожу изнутри.

Боже.

Я сжимаюсь, чувствуя, как тело предательски реагирует на это. Он стоит слишком близко.

Я чувствую запах его кожи, ощущаю этот электрический заряд в воздухе, этот глухой, едва сдерживаемый смех.

Рустам вытягивает руку, приподнимая мой паспорт, и лениво зачитывает:

— Дарина… — пауза, будто смакует каждую букву. — Мишина.

В комнате раздаётся короткий смешок. Тимур криво ухмыляется, Арман фыркает.

Переглядываются. Обмениваются понимающими взглядами, и через секунду все трое ржут в голос.

Я хмурюсь, вскидываю подбородок.

— Что? — раздражённо выдыхаю. — Что не так с моей фамилией?!

— Да уж, подарок судьбы, — Тимур качает головой, ухмыляясь. — В прямом смысле.

Я моргаю, всё ещё не понимая, о чём они. Раздражение копится, и в какой-то момент я дёргаюсь, вырываясь из объятий Тимура.

Удалось. Делаю пару шагов назад, складываю руки на груди, пыхтя возмущённо.

— Что не так с моей фамилией? — хмыкаю недовольно. — Ну?

— Всё отлично, — криво усмехается Арман. — Заебись фамилия. Нам подходит.

— Для чего?

— Просто, — Рустам ухмыляется во все тридцать два. — Реально охуенная. Понравилась. А знаешь, что ещё нам понравится? Если мы сейчас развлечёмся. Раз уж ты с нами застряла, можно хоть вечер весело провести.

У меня мгновенно загораются все тревожные сигналы. Я прищуриваюсь, смотрю на него исподлобья.

— Нет! — отказываюсь мгновенно.

У меня ещё осталось часа два, прежде чем закончится прошлая игра. И мне нужно продержаться.

А я не уверена, что это возможно, когда мужчины наступают с разных сторон.

— Да подожди ты, — Тимур ухмыляется, качает головой. — Давай сыграем. Правда или желание?

— Нет! — вскидываюсь резко, чувствуя, как жар бросается в лицо. — Даже не думайте! Вы точно что-нибудь извращённое придумаете!

— Обижаешь, птичка, — хрипло смеётся Тимур. — Мы что, по-твоему, совсем без фантазии?

— Именно, — я киваю, жмурясь. — Даже представлять не хочу, что у вас в голове.

— Куда уж нам до твоих пуританских идей, — скалится Арман. — Судя по всему, она только на всякую херь согласится. Вроде «испорченного телефона».

— Да!

Соглашаюсь, начиная активно кивать. Если уж мужчины хотят во что-то сыграть, то пусть это.

Самая невинная и безобидная игра. Они ведь не смогут никак её испошлить!

Правда?

— А что? — я цепляюсь за идею. — Это отличная игра! Давайте лучше в неё!

Трое мужчин переглядываются. В их взглядах мелькает нечто подозрительное.

Как будто они уже заранее знают, как перевернуть даже самую невинную игру в нечто совершенно иное.

Но лучше это, чем играть на раздевание! А ведь они не отстанут. У меня нет выхода.

Лучше минимизировать урон.

Я опускаюсь на диван, но от этого не становится легче. Напротив меня трое мужчин, и каждый смотрит так, будто ждёт чего-то.

Тяжёлые взгляды обжигают кожу, заставляют нервничать. Я будто в центре арены, под светом софитов, и зрители ждут, когда я оступлюсь.

Радует лишь одно.

Никто не комментирует случившееся в кабинете. Значит, Рустам сдержал слово. И действительно ничего не рассказал братьям.

Но от этого не легче. Напряжение витает в воздухе, давит на плечи.

Я сжимаю пальцы в кулаки, пытаясь успокоиться, но внутри всё горит.

Черт. Они точно что-то задумали.

— Ну что, птичка, начнём?

Лениво тянет Тимур, перекидывая одну руку через спинку дивана. Его взгляд скользит по мне, изучающий, прищуренный.

Я фыркаю, но знаю, что они специально провоцируют. Их игра. Их правила.

А я всего лишь очередная пешка, которую они с удовольствием растопчут, если позволю.

— Конечно, не страшно, — бурчу, откидываясь назад. — Это же всего лишь игра. Обычная. Детская.

Рустам ухмыляется, склонив голову набок. В его взгляде что-то хищное, оценивающее. Мне от этого не по себе.

— Детская, говоришь? — тянет он, медленно облизывая губы. — Посмотрим.

Они переглядываются. Мне это не нравится. Мужчины слишком слажены, словно без слов понимают, что задумал каждый.

— Ладно, правила знаешь, да? — уточняет Тимур.

Я киваю.

— Отлично. Тогда начинаем, — он подаётся вперёд, приближаясь ко мне. — И давай так, если кто-то запнётся, тормознёт или задумается дольше пяти секунд — выполняет желание.

Я открываю рот, чтобы возмутиться, но Рустам тут же вскидывает брови.

— Чего ты так напряглась, лапуль? Боишься, что твой мозг не справится с повторением фраз?

— Не боюсь, — цежу сквозь зубы, но внутри уже свербит тревога. Эти трое точно что-то задумали.

— Тогда и спорить незачем, — заключает Арман, устраиваясь удобнее. — Давай, начнём.

Я сглатываю. Надеюсь, что моя идея была не такой уж дурацкой, как теперь кажется.

Потому что мужчины смотрят на меня с явным азартом. И я не уверена, что смогу выиграть в их игру.

Я вздыхаю, поджимая губы. Главное — держать себя в руках. Не давать им поводов снова пристать. И уж тем более не вестись на провокации!

Рустам начинает. Он наклоняется к Тимуру, шепчет ему на ухо что-то, отчего тот хмыкает, но молча передаёт дальше.

Моё дыхание сбивается, когда Тимур медленно наклоняется ко мне.

Лёгкий жар его тела ощущается даже на расстоянии, а когда его губы касаются моего уха, я чувствую, как мурашки пробегают по коже.

— Ты знаешь, что можно возбуждать одним только дыханием? — его голос низкий, ленивый, с хищной насмешкой.

Господи.

Я сжимаюсь, пытаясь удержаться на месте, но чувствую, как жар начинает разливаться по телу. Горячо. Слишком жарко.

— Передавай, птичка, — он наклоняется ещё ближе, едва касаясь кончиком носа моей щеки.

Я захлёбываюсь воздухом, собираюсь с духом и поворачиваюсь к Арману.

Проклятье, почему так сложно? Почему его запах так действует? Почему его дыхание на моей коже вызывает такой отклик?

Я наклоняюсь к Арману, но прежде чем успеваю прошептать, мужчина резко разворачивает голову.

Господи, его губы…

Я отдёргиваюсь, едва не задевая его, но он только ухмыляется, лениво оглядывая меня взглядом.

— Давай, малышка, не тормози.

Голос Армана низкий, глубокий, будто вибрации от его груди проникают прямо в мою кожу.

Я задыхаюсь, собираюсь с духом и торопливо шепчу:

— Ты знаешь, что можно возбуждать одним только дыханием?

Арман усмехается. Его взгляд скользит вниз, и мне кажется, будто он уже голыми руками ощупывает меня. Сердце срывается с ритма, а дыхание становится сбивчивым.

Я торопливо отвожу глаза, но чувствую, как тепло между ног становится невыносимым.

Рустам хмыкает, трёт подбородок, будто обдумывая следующий ход.

— Ладно, второй раунд. Только теперь правила немного усложним.

Я замираю.

— Усложним? — переспрашиваю осторожно.

— Ага, — мужчина кивает, лениво ухмыляясь. — Теперь передаём шёпотом, но… Касаясь.

Я захлёбываюсь воздухом, мои глаза расширяются, а сердце колотится в груди.

— Ч-что?!

— Всё честно, птичка. Ты же не хочешь испортить игру? — Тимур поднимает бровь, выжидающе глядя на меня.

Твою мать.

Я сглатываю, когда Тимур снова наклоняется к моему уху. Но теперь он касается моих волос, его пальцы чуть вжимаются в затылок.

— Мне хочется посмотреть, как ты стонешь, — его голос низкий, прерывистый, его дыхание обжигает мочку моего уха.

Моё сердце останавливается.

Я судорожно втягиваю воздух, сжимаюсь, не веря в то, что он только что сказал.

— Передавай, — шепчет он, касаясь губами моей щеки.

Я дрожу.

Я чувствую, как всё тело накрывает жаром, как внутри всё сжимается. Это слишком. Это чертовски слишком!

Я поворачиваюсь к Арману, но прежде чем успеваю заговорить, мужчина сжимает мою талию и резко подтягивает ближе.

Я сглатываю, борясь с собой, и шепчу:

— Мне… Мне хочется посмотреть, как ты стонешь…

Арман хмыкает, его пальцы скользят по моему боку, чуть сжимая кожу.

— Организую, — усмехается он.

Мужчина бросает взгляд на Тимура, усмехается только шире. Опасность вибрирует в воздухе.

Тело горит под взглядами троих мужчин, их пристальное внимание давит, словно физически ощутимый груз.

Я сглатываю, проводя кончиком языка по пересохшим губам, и делаю глубокий вдох. Но легче не становится.

Особенно когда Арман наклоняется ближе, хватая мой подбородок.

Заставляет утопать в его оливковых глазах.

Его ладонь опускается на моё бедро. Не сжимает, но лениво скользит выше. Намёк. Дразнящее ожидание.

Сердце падает в пятки. Я прижимаюсь к дивану сильнее, будто надеясь раствориться в нём.

— Давай, малышка, — его голос низкий, мурлыкающий. — Повторяй.

Он наклоняется ближе, его губы касаются моего уха, и я чувствую жар его дыхания.

— Я хочу, чтобы меня поцеловали, — шепчет он, медленно, чётко проговаривая слова, и в этот момент его пальцы чуть касаются моей шеи.

Ох.

Мурашки взрываются по телу, в груди становится тесно. Я сжимаю пальцы, пытаясь сохранить самообладание.

— Давай, — Арман произносит приказным тоном. — Громко, чтобы все слышали.

Я задыхаюсь. Губы предательски дрожат. Но я всё же выдыхаю:

— Я хочу, чтобы меня… Поцеловали.

Глаза мужчин вспыхивают. Атмосфера меняется. Становится осязаемо густой, наполненной чем-то, отчего внутри всё сжимается.

— Вот так, — Рустам довольно цокает языком. — Теперь игра начинает мне нравиться.

Я вспыхиваю, дёргаюсь, но Тимур блокирует мой путь к отступлению. Его ладонь скользит по спинке дивана, пальцы не касаются кожи, но я ощущаю их присутствие.

Как будто они вот-вот заденут, оставят след.

— Птичка, — зовёт меня Тимур. — Ты же помнишь условия? Не трогаю, пока не попросишь. А это очень похоже на просьбу.

Пульс отзывается в ушах, в животе зарождается напряжение. Жаркий, вязкий огонь.

До того как я успеваю отреагировать, Тимур притягивает меня к себе. И целует.

Ладонь Тимура ложится мне на затылок, пальцы чуть сжимаются, цепляют волосы, зарываются в них, играют.

Лёгкое напряжение в его хватке. Не сильное, но достаточно настойчивое, чтобы я поняла — назад пути нет.

Ох, это уже давно не детская игра. Каким образом они умудрились всё извратить?

Мне нужно возразить, но дыхание сбивается. Сердце гулко стучит, отзываясь вибрацией в каждой клеточке тела.

Тимур поддаётся вперёд, медленно, неторопливо, будто растягивая момент, заставляя меня застыть в ожидании.

Он знает, что делает. Чувствует мою реакцию. И дразнит этим.

Тимур чуть прижимается ближе, тепло его тела накрывает с головой. Наши взгляды сталкиваются. Я шумно сглатываю, вызывая на губах мужчины довольную усмешку.

Должна отвернуться, но не могу. Серые глаза, подобно шторму, затягивают всё глубже.

Он подаётся вперёд. Прижимается к моим губам, заставляя сразу же захлебнуться от отсутствия воздуха.

Губы касаются моих с едва ощутимой улыбкой. Он не торопится. Не жадничает, не набрасывается.

Просто тянет, доводит до точки, когда я сама потеряю терпение.

Губы скользят по моим мягко, игриво, обманчиво нежно, но в глубине кроется что-то другое.

Огонь. Жажда. Привычка забирать своё.

Чёрт.

Губы Тимура раскрываются чуть шире, язык осторожно касается моих, словно исследуя. Играя.

Его рука на затылке становится твёрже, пальцы прочнее сжимают мои волосы. Тимур слегка тянет голову назад, заставляя приоткрыть губы шире.

И тогда он целует иначе. Глубже. Смелее.

Жар его дыхания окутывает меня с головой, язык проникает внутрь, сметая последние остатки рассудка.

Мои пальцы сжимаются на его футболке, я не осознаю, когда вообще прикоснулась к мужчине.

Мурашки взрываются по коже, тепло растекается по позвоночнику. Внизу живота вспыхивает что-то необъяснимое.

Я захлёбываюсь в ощущениях, проваливаюсь в этот поцелуй, не понимая, как меня так резко накрыло.

Боже, я должна оттолкнуть его. Остановиться.

Мужчина усмехается прямо в мои губы. Замечает мою реакцию. Чувствует. Наслаждается.

Именно этого он и хотел.

Его ладонь плавно скользит вниз, проходит по моей шее, подушечкой пальца задевает чувствительную кожу внизу подбородка.

Оставляет горячий след. Дразнит.

И в тот момент, когда я уже не могу дышать, когда жар во мне становится непереносимым, Тимур отстраняется.

Неспешно. Уверенно. Будто у него нет ни капли сомнений.

Он облизывает губы, как будто пробует мой вкус.

— Ну что, птичка, — голос хриплый, ленивый, тягучий. — Понравилась игра?

Я тяжело дышу. Грудь вздымается резко, будто после долгого бега, а сердце стучит так громко, что заглушает всё вокруг.

Чёртов дом. Чёртовы стены. Чёртова атмосфера!

Я уверена — тут проклятие. Просто иначе невозможно объяснить, почему я вот так реагирую. Почему во мне всё дрожит, горит, а в ушах стоит звон.

Где-то точно мою куклу Вуду утопили в афродизиаке. Других объяснений просто нет!

Взгляды мужчин прожигают меня. Горячие, настойчивые. Я чувствую их слишком отчётливо. Слишком… Всё в них сплошное слишком.

Я машинально провожу языком по губам, в голове крутится одна мысль: что только что произошло?!

— Чего замерла, лапуль? — усмехается Рустам. — Давай, не тормози. Нам ещё веселиться. Или хочешь продолжения?

— Нет, — срывается с губ быстрее, чем успеваю подумать.

— Нет?

— Я больше не играю! — выкрикиваю твёрдо. — Всё!

— Ну нет, — качает головой Арман. В его голосе появляется тот самый тон. Глухой. Низкий. Не терпящий возражений. — Последний раунд.

Я вскидываюсь, глаза вспыхивают гневом.

— С чего это?!

— Потому что мы так решили, — отвечает он спокойно.

Его взгляд цепляется за меня, холодный, твёрдый, как сталь. Оценочный.

— Иначе… — Арман лениво скрещивает руки на груди. — Раздеваешься.

Мир рушится.

Я вскидываюсь, впиваюсь в него взглядом, в груди вспыхивает пламя возмущения.

Ни за что!

Я только оделась! Мне только удалось снова почувствовать себя в безопасности, скрыться под слоями ткани, защитить себя.

А они…

Да я устала уже. Разденься, оденься, переоденься… У меня не настолько богатый гардероб, чтобы бегать каждые пять минут.

И вообще — пусть сами раздеваются.

Ой! Нет. Я не это имела в виду.

Дедушка Мороз, не вздумай это желание записывать!

Я сжимаю зубы, пальцы стискиваются в кулаки. Вариантов нет. Они не отступят. Не остановятся.

Я со злостью выдыхаю:

— Хорошо! Последний!

Мужчины переглядываются, Рустам довольно ухмыляется.

— Вот и отлично, лапуль, — его голос становится ниже, тише. — Теперь наклонись.

Я сжимаюсь, но не двигаюсь. Я не хочу. Чувствую, как всё тело протестует, но знаю, что если не сделаю — придётся снимать одежду.

Глубокий вдох. Я сжимаю губы в тонкую линию, наклоняюсь ближе.

Его пальцы касаются моего запястья, почти невесомо, но этого хватает, чтобы по телу прошла дрожь.

— Повтори это Арману, — Рустам шепчет низко, грудным голосом. — Скажи, что хочешь почувствовать мужские пальцы между своих ног.

Я замираю.

Голова медленно поднимается, глаза расширяются. В груди всё взрывается от ярости.

— Ты… — начинаю сипло.

Но Рустам уже откидывается назад, ухмыляется.

— Давай, лапуль. Мы ждём. Помнишь, что за долгую паузу тоже полагается наказание?

Ненавижу!

Как я должна это сказать?

Я уже горю в адском пламени, стоит подумать. Уши в трубочку скручиваются. Кошмар!

Злость пульсирует в крови, разгораясь внутри, как раскалённый уголь. Горячий, тягучий, он заполняет всё пространство, стирая сомнения.

Я смотрю на Армана. Он усмехается в ожидании. Чувствует, что я уже в его руках.

И что потом? Подобно Тимуру, исполнит «моё» желание?

Ну уж нет!

Я медленно наклоняюсь ближе. Взгляд мужчины впивается в моё лицо, пристально, оценивающе.

Его губы снова близко. Одно неверное движение, и мы соприкоснёмся. Но я держу эти несколько миллиметров как самое важное, что у меня есть.

Влажный, горячий воздух между нами искрит напряжением, обжигает кожу.

И тогда я шепчу, едва не задевая его губы:

— Иди к черту.

Я усмехаюсь, резко отстраняясь. Моё сердце глухо стучит о рёбра, кровь кипит от триумфа.

Победа. Маленькая, но моя.

Пусть все идут к черту. Я не буду играть по их правилам.

Вскидываю подбородок, ощущая лёгкость во всём теле. Словно я горного воздуха глотнула, и голова кругом.

А в следующую секунду я вскрикиваю.

Арман двигается резко. Меня тянет вперёд, и в мгновение ока я оказываюсь у него на коленях.

Его руки — горячие, стальные — сжимают меня крепко. Вжимает в себя, заставляя ощутить всю разницу в силе.

Он жёстко удерживает мою шею, пальцы обхватывают её плотно, властно. Заставляя поднять на него взгляд.

— Поговори так со мной ещё раз, и я заставлю тебя пожалеть.

Его голос низкий, вибрирующий, проникает под кожу, прямиком в нутро, обжигая изнутри.

Горячие пальцы ощутимо скользят по шее, не давая забыть о хватке ни на секунду.

Моё сердце с ума сходит. Уверена, Арман может легко сосчитать мой пульс через касание.

Волнение острыми шипами вонзается в кожу. Под ложечкой сосёт от тёмного взгляда мужчины. Там огонь пылает.

— Уяснила?

Притягивает моё лицо ближе, убирая любое пространство. Холод страха кусает щёки.

Я открываю рот, но ответить не успеваю.

Арман сжимает пальцы крепче, и в следующий миг его губы врезаются в мои.

Поцелуй — не нежность, не ласка. Он — взрыв.

Грубый, хищный, властный. Арман не целует — он завладевает. Ломает, подчиняет. Наказывает.

Мужчина не даёт мне времени привыкнуть. Он просто берёт силой, с полной уверенностью, что имеет на это право.

Если Тимур пробовал и играл, то его старший брат — врывается, получая всё сразу.

Мой мозг взрывается от мысли, сколько поцелуев у меня было за этот вечер. Разные мужчины. Разные поцелуи.

И на каждый я реагировала.

Ненавижу Армана! Боюсь его. И всё равно реагирую.

Тело горит, а в голове — абсолютная пустота.

Пожалуйста, спасите мою куколку Вуду, а? Моё сердце не выдержит такой нагрузки.

Язык мужчины проникает в мой рот, сметает все попытки сопротивления. Я задыхаюсь.

Я ногтями впиваюсь в его плечи, почти оставляю следы на коже. Но Армана это не останавливает. Он словно даже не замечает.

Лишь с силой прикусывает мою губу, заставляя всхлипнуть. От того, как укол боли разливается огнём по венам.

Мужчина сильнее прижимает меня к себе, заставляя прочувствовать каждую секунду этой безжалостной, грубой близости.

Напористый поцелуй заставляет голову кружиться. Жар пронзает тело, пробирается под кожу.

Я судорожно хватаюсь за его футболку. Сминаю ткань пальцами, стараясь удержаться.

Невольно прижимаюсь к Арману сильнее, ощущая его твёрдые мышцы. Горячую кожу.

Господи, его горячка мне передаётся. Кожа просто пылает, реагирует на любое касание. Даже воздух словно раздражает, усиливает ощущения.

Арман глухо рычит мне в губы, когда я пытаюсь вырваться. Хватка на шее усиливается.

Я срываюсь на стон, а мужчина лишь ухмыляется, чувствуя, как я дрожу. Отчаянно пытаюсь словить хоть немного кислорода.

Но это яд. Везде, вокруг яд.

Какой-то особый вид нейротоксина, который превращает все мои эмоции в возбуждение. Заставляет реагировать на мужчин.

На всех.

Я всхлипываю от осознания, что происходит. От этой болезненной пульсации, которая усиливается с каждым движением Армана.

Его ладонь резко спускается на моё бедро. Пальцы сжимают его так, что я чувствую жар кожи даже через ткань.

Я задыхаюсь, каждый мускул тела пульсирует от ощущения его хватки. Это слишком. Это чертовски слишком.

Боже…

Почему его жёсткая, почти животная энергетика разрывает меня? Оплетает своей тёмной аурой, заставляя желать большего.

Нет!

Нет-нет-нет.

Нельзя так.

Арман наконец-то отстраняется, но не отпускает меня. Его пальцы всё ещё на шее, дыхание обжигает губы.

Я смотрю на него в оцепенении. Мужчина наклоняется ко мне.

— Хочешь снова сказать мне «иди к черту»? — уточняет хрипло.

Я сглатываю, пытаясь прийти в себя. Но мой рот всё ещё приоткрыт от его жёсткого вторжения, дыхание сбито, а тело предательски дрожит.

Я медленно качаю головой. Мозги, растаявшие в жижу, пытаются создать хоть одну извилину.

Арман ухмыляется.

— Умница, малышка.

Я вскакиваю на ноги. Или пытаюсь? Потому что меня точно качает, коленки подгибаются.

Сидеть на Армане было куда надёжнее. И опаснее!

Мужчины своими поцелуями словно накидывают на меня нити. Управляют. И я не могу справиться с этими кукловодами.

Я тяжело дышу, в груди всё сжато, пульс срывается, в висках отдаётся гул. Но при этом злость возвращается.

Она разливается по венам, вспыхивает в крови. Зудит, заставляя меня сосредоточиться на важном.

На желании высказать этим горцам всё, что я о них думаю!

Лишь надеюсь, что я это переживу.

Меня колотит от недовольства. Внутри — огромный костёр, который не находит выхода.

Зародился из-за приставаний мужчин, а вырывается негодованием.

Но мне нужно выплеснуть эти эмоции. Иначе они разорвут меня, испепелят. Нервы трещат.

И я срываюсь на крик.

— Какого черта вы делаете?!

Я оглядываю мужчин. Трепет возбуждения превращается в дрожь злости. Меня колотит.

— Вы все… Прекратите это! Мне плевать, кем вы меня считаете! Это не может так дальше продолжаться.

Арман лениво откидывается на спинку дивана, изучает меня прищуренными глазами. Рустам с Тимуром переглядываются, синхронно улыбаются.

И это злит лишь сильнее.

— Прекратите меня трогать! Приставать! Издеваться!

— Ты слишком громкая, — голос Армана ровный, но в нём проскальзывает угроза. — Скрути звук.

— А ты слишком наглый! Вы все. Вы думаете, что просто можете так обращаться? Хватать и угрожать! Я вам не игрушка.

— Не игрушка, — соглашается Рустам, усмехаясь. — Подарок скорее. Мы уже базарили об этом, лапуль. Харе прикидываться, что тебе наше внимание не нравится.

Я вспыхиваю. Господи, этот мужчина просто создан для того, чтобы бесить меня!

— Я не понимаю, как для вас это может быть нормально! — шиплю, медленно отступая к выходу. — Нормально толкать из рук в руки? Желать переспать со мной, но при этом спокойно наблюдать, как кто-то другой целует?

— Вопрос очерёдности, — хмыкает Тимур. — Пока всем перепадёт, нас устраивает. Как там? Занимайтесь любовью, не войной. Вот и нам нехрен воевать за тебя, когда мы все можем получить удовольствие.

— Лучше бы вы консультацию у психолога получили. И юриста!

— Ты нарываешься, птичка, — в его голосе звучит нотка предупреждения. — Не стоит нас злить.

— Вас? А меня? Если я уже в бешенстве? Меня это не устраивает! Всё не устраивает!

Я откровенно психую. Не могу остановиться. Словно язык живёт своей жизнью. Изворачивается.

И тормоза сгорают в этом огне.

— Вы больные извращенцы, и я лучше…

— Заканчивай.

Одного слова от Армана достаточно, чтобы мои голосовые связки пережало.

Его голос — сталь. Ледяная, бездушная, режущая.

Я замираю.

Резкое, обжигающее осознание накрывает меня. Злость, раздражение, возмущение — всё это рушится в одну секунду, уступая место тревоге.

Я смотрю на мужчину. На то, как напряглась его челюсть. Как едва заметно двигаются мышцы на скулах. Как темнеют его глаза.

Он медленно поднимается. Каждое движение — отточенное, несущее угрозу.

Я ощущаю, как внутри всё холодеет.

Потому что этот мужчина не угрожает словами.

Он угрожает своей тишиной.

Я отшатываюсь, сердце бешено колотится, в висках стучит. Арман смотрит на меня в упор.

Черт. Мне конец.

Я дёргаюсь назад, едва не запинаясь о собственные ноги. Воздух срывается с губ коротким, нервным выдохом.

Арман делает шаг вперёд. Медленный. Выверенный. Я ощущаю это движение не только глазами — всем телом.

Оно ощущается в воздухе, проникает в каждую клеточку. Мурашки пробегают по спине.

Я не дышу.

— Повторишь? — его голос низкий, ровный, но именно это пугает больше всего.

— Ч-что? — заикаюсь я, но внутри уже понимаю, о чём он.

— Повтори, что ты только что сказала. Смелости хватит?

Я сглатываю. Глупо. Я уже разозлила его. Но отступать? Ни за что. Потому что при встрече с хищником нельзя отступать.

Говорят, дикие животные боятся человеческого взгляда. Первыми отводят глаза.

Мужчины, конечно, не животные. Но те ещё хищники. И правила, как в диком мире.

Нельзя давать слабину. Не сейчас, когда я только начала говорить.

— Ты… — я вскидываю голову, собирая остатки своего безрассудного мужества. — Отвратительный! Вы всё! И… Всё. В принципе — всё.

Добавляю тише, не так уверенно. Потому что Арман приближается.

И…

Я делаю то, что у меня получается хорошо. Срываюсь с места. Пытаюсь убраться прочь.

Говорят, зарядка полезна для здоровья. Вот, набегаюсь, оздоровлюсь.

Если мне шею раньше времени не свернут.

Я слышу тяжёлые шаги за спиной. Даже в комнате скрыться не успеваю. Арман перехватывает меня в коридоре.

Хватает за талию, рывком разворачивают. Вжимает в стену. Я лопатками бьюсь о холодный бетон, вскрикиваю от испуга.

Его глаза вспыхивают. В них больше нет холода. Только нечто гораздо опаснее. Там ярость бурлит.

Я дёргаюсь, но мужчина прижимает меня сильнее. Давит своим весом, заставляя прочувствовать все неровности стены.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Что-то подсказывает мне, что я перешла черту. И назад дороги нет.

Арман хватает меня за подбородок. Сильная, железная хватка. Сдавливает, заставляя замолчать.

— Угомонись, — рявкает зло.

— Не могу, — выдыхаю со свистом. — Не могу. Потому что это неправильно. Вы же не останавливаетесь. Вы трогаете как не надо. Целуете. Вы делаете всё, что хотите. А я этого не хочу.

— Да? Предлагаю сделку. Если ты от поцелуев не потекла, то я отступлю. Вообще не трону больше. Проверяем?

Ладонь мужчины ложится на моё бедро. Пальцы задевают пуговицу джинсов, играют с ней.

От этого всё скручивает тугим канатом. Сдавливает, перекрывая кислород. И думать не получается.

— Нет, — цежу. — Потому что я не хочу, чтобы ты касался меня.

— Ещё не поняла? Я буду делать с тобой всё, что захочу. Твои крики меня особо не трогают. Будешь подо мной орать, а содержание — похер.

Я чувствую себя загнанной в угол, и это бесит ещё сильнее. И его слова доводят до белого каления.

И меня просто срывает.

Я не понимаю, как это происходит. Просто в одно мгновение моя ладонь взлетает. Трогает щеку Армана резкой пощёчиной.

И наступает тишина.

Глухая, оглушающая.

В ушах звенит, дыхание срывается. Я хватаю воздух губами, сердце бешено скачет в груди. Не двигаюсь.

Холодный ужас пробегает по позвоночнику.

Арман не смотрит на меня. Но я вижу, как его грудь медленно вздымается и опускается. Как пальцы сжимаются в кулак.

А потом… Он ловит мой взгляд взгляд.

И мне становится по-настоящему страшно.

Я вижу в его глазах не просто злость. Это чистая, разрушительная ярость. Готовность рвать.

Холодная, жестокая, пропитывающая воздух вокруг.

Я делаю резкий вдох, но он звучит так громко в этой гнетущей тишине.

— Ты только что совершила самую большую ошибку.

Голос звучит так тихо, так опасно, что у меня по коже пробегает ледяной ужас.

Мне конец.

Пространство вокруг будто сжимается от слов Армана. Воздуха не хватает. Всё затихает. В этом мгновении — только я и Арман.

И его ярость.

Она заполняет весь коридор, проникает под кожу. Я прижимаюсь к стене так, что кажется, сейчас скроюсь в ней.

Холод бетона пробирает сквозь гольф, заставляя вздрогнуть, но это ничто по сравнению с тем, как по спине бегут ледяные мурашки.

Зря. Зря я это сделала.

Он убьёт меня.

Вот прямо сейчас.

Оп и нет меня.

Пальцы мужчину дёргаются, сжимаются в кулак. Взгляд темнеет ещё больше — но это уже невозможно, потому что он и так чёрный, как бездна.

Господи.

Перед глазами всё плывёт от страха. Я только вижу, как поднимается его рука. И тело реагирует быстрее, чем разум.

Я зажимаюсь в комок, зажмуриваюсь, закрываю лицо ладонями, готовясь к боли.

Сразу — ничего не происходит. И ожидание хуже всего.

Потому что оно разрывает сознание. Выворачивает нервы наизнанку.

Ломает меня прежде, чем что-то произойдёт.

Но ничего не происходит. Тишина. Я слышу только дыхание.

— Что. За. Хуйня?!

Арман рявкает зло. Хлёстко. Я вздрагиваю. Медленно раздвигаю пальцы, создавая узкую щель между ними, подглядывая.

Скулы мужчины заострены от напряжения, челюсть крепко сжата. Вены на шее натянуты, пульс бешено бьётся под кожей.

Арман медленно моргает, разжимает кулак. Его пальцы на мгновение дёргаются, но он сжимает их снова, словно пытаясь справиться с яростью.

Я смотрю на него, затаив дыхание. Мужчине нужно всего одно движение, чтобы сделать что-то страшное. Болезненное.

Но он не делает. Он лишь стоит. Смотрит.

А после его пальцы обхватывают мои запястья. Не больно, но крепко. Я рефлекторно дёргаюсь, вырываясь, но мужчина не отпускает.

Он убирает мои ладони от лица. Я прикусываю губу, не зная, что ожидать. Что теперь?

Арман ловит мой взгляд. А после скалится:

— Блядь, это что за херь ещё? Я тебя хоть раз ударил?!

Я открываю рот, но слов нет. Арман продолжает, его голос становится ещё ниже, а дыхание тяжелее:

— Хоть раз?! Когда ты меня бесила? Когда пыталась сдать ментам? Когда подсирала, убегала, выёбывалась?! Ну? Было?

Я могу лишь помотать головой. Тело становится тяжёлым, мышцы отказываются двигаться.

В солнечном сплетении жжёт и вибрирует от страха. Нервно сглатываю, пытаясь понять, что происходит.

Арман выглядит ещё более злым. Взбешённым. Но… Из-за моей реакции? Что я испугалась?

Он себя в зеркало видел? Или подарить ему на праздник?

Этот громила необъятный любого напугает! И не нужно пережить удар, чтобы его опасаться.

— Ни разу, блядь! — зло рявкает он. — Так какого хера такая реакция?

— Ну… В этот раз ударила я тебя, — бормочу я, не зная, что ещё сказать.

Арман хмыкает, наклоняясь ближе. Его дыхание горячее, а пальцы сильнее сжимают мои запястья.

— Блядь, — цедит медленно, словно подбирая слова. — Ну отшлёпаю за это. Никогда баб не трогал. И тебя тем более не собирался.

Я дрожу. Грудь судорожно вздымается, дыхание сбивается, а в висках гремит пульс.

По телу растекается горячий страх, но в нём же — глухая ярость, беспомощность, отчаяние.

И радует то, что меня не размажут по стеночке. И при этом бесит такая реакция мужчины.

Словно я его оскорбила!

— Насилие — это не только удары, Арман! — мой голос дрожит, но я не замолкаю. — Насилие — это когда тебя давят! Когда тебя принуждают! Когда не дают права выбора!

Я задыхаюсь, но не замолкаю. Не могу. Особенно сейчас, когда мужчина молчит, слушает.

Если мне суждено последнее слово, то я планирую его использовать!

— Я имею право сказать «нет»! — вскидываю подбородок. — Даже если я шлюха! Вот других обслужила, а тебя не захотела. И я имею на это право! Даже если только что переспала с тобой! Даже если провоцировала, играла в ваши игры, отвечала! Я всё равно имею право на «нет»! Я не вещь, Арман. Не кусок мяса, который можно жрать, пока он свежий. Я не трофей и не игрушка. Я человек! И у меня есть это грёбаное право!

Я вскидываю голову, чувствую, как по телу разливается дрожь. Но держусь. Смотрю ему в лицо.

Арман молчит. В его взгляде мелькает что-то хищное, опасное. Не только злость. Это пугает даже сильнее.

Но спустя несколько секунд он качает головой. Ухмыляется. Глухо смеётся.

— Блядь, — вздыхает мужчина. — Вот же ты, сука, завернула. Так навалила, что аж самому хуёво стало.

Я сжимаю губы, дышу прерывисто, но не отвожу взгляда.

— Ты мне это рассказываешь? — цедит. — Мне? Ты всерьёз предъявляешь, что я собрался тебя трахать после отказа? Вот тебе новость, малышка. Я мог завалить тебя при первой встрече. Поймал, занёс в дом и трахнул. И всё. Вопрос закрыт.

Я напрягаюсь. Меня передёргивает от его слов, но он продолжает, не давая мне вставить даже слово.

— Но, сука, я этого не сделал. До сих пор нетронутой ходишь, нет? Ну? — я медленно киваю. — Не трахнул. Времени и поводов было много. Да, мы приставали. Да, мы играли. Да, мы доводили. Но и отдачу чувствовали. Ты отвечала. Ты реагировала. Я не насильник, малышка. И ты, блядь, меня таким выставлять не будешь.

Тяжёлая тишина между нами. Воздух становится раскалённым, невозможным.

Я сжимаю губы, дышу часто. Внутри буря эмоций, которая никак не утихнет.

— Ты только что сам сказал, что тебе плевать, — вспоминаю его слова. — Тебе плевать, что я буду орать под тобой.

Арман замирает. Брови слегка дёргаются вверх, но выражение лица остаётся каменным.

Он закатывает глаза. Демонстративно. Громко. С явным раздражением.

— Блядь, — выдыхает он, глядя на меня так, словно я безнадёжно тупая. — Ну ляпнул в запале. Ты тоже не самое милое трындела.

Он мотает головой, его челюсть ходит ходуном. Чувствую, как напряжение пульсирует в воздухе, но медленно утихает.

— Я, блядь, себе в башке клялся шею тебе свернуть, когда ты в камине застряла, — усмехается. — И чё? Целая. Живая.

Я вздрагиваю, когда его пальцы касаются моего горла. Едва ощутимое прикосновение, но внутри всё переворачивается.

Кожа подушечек горячая, скользит медленно, поглаживая. Арман проводит по пульсирующей венке.

Провожу языком по пересохшим губам, сердце бешено колотится.

— Знаешь, чё я думаю?

Арман наклоняется ближе, его губы почти касаются моей щеки. Его дыхание касается кожи, обжигает её, словно пламя.

Я не двигаюсь. Не могу. Потому что он слишком близко. Потому что его взгляд ловит меня, держит, сковывает.

— Что твоя истерика не из-за того, что мы лезли.

Он шепчет это медленно, размеренно, растягивая каждое слово. Всё тело напрягается от его близости, вибрирует.

Арман задевает губами мочку уха, заставляя внутри всё скрутиться в узел. Его слова служат смертельным выстрелом для моей нервной системы:

— А из-за того, что тебе это понравилось.

Арман тащит меня в кабинет, захлопывает дверь, и я вздрагиваю от резкого звука.

Пространство кажется слишком тесным, слишком горячим, а ещё этот запах — смесь дыма, алкоголя и чего-то терпкого, мускусного.

Тело покрывается мурашками. Ведь здесь, в этом кабинете, мы с Рустамом… Ох, нет, я не буду об этом думать!

Но всё равно быстрым взглядом изучаю помещение. Проверяю, не выдаст ли ничего моё грехопадение.

Но всё чисто, окно приоткрыто. Я ёжусь от сквозняка, но при этом радуюсь. Значит, всё хорошо.

Всё втайне.

Если это может вообще быть тайной. Слова Армана до сих пор вибрируют в голове.

«Тебе это понравилось».

Я мотаю головой, словно смогу избавиться от навязчивого баритона в моей голове. Нет. Нет-нет-нет.

Мне не понравилось. Это просто… Эмоции. Адреналин. Нервное напряжение. О, пылью в камине надышалась! Но не…

Не может мне нравиться внимание сразу трёх мужчин. Или может?

Рустам говорил, что всё нормально, что мы таковым считаем. Что можно…

Я падаю на диван, стараясь избавиться от этих роящихся мыслей. Которые всё больше, сильнее.

Будто мне разрешили что-то ужасное, а я и не против…

Я даже не успеваю в себя прийти, как в мою ладонь тычется прохладный бокал.

Янтарная жидкость внутри чуть колышется. Я смотрю на него, а потом поднимаю взгляд выше — на Армана.

Мужчина усаживается рядом, опираясь локтем о подлокотник. Он наблюдает.

Как хищник, который терпеливо ждёт, когда жертва осознаёт, что ей некуда бежать.

Что она и не хочет бежать…

Так, это что за мысли? Прочь, кыш, нельзя.

— Пей, — звучит приказом. — Расслабишься.

Пальцы напрягаются вокруг бокала. Не уверена, что алкоголь это хорошая идея. Я и так глупости творю.

Кожа на лице горит, внутри всё стянуто в тугой, болезненный узел. Пытаюсь сосредоточиться.

Но сложно, когда Арман сидит рядом. Смотрит. Не отрывает взгляда.

— Что? — не выдерживаю, фыркаю, но голос звучит хрипло.

Арман наклоняет голову, уголок его губ дёргается вверх.

— Жду, когда ты трястись перестанешь.

Я сжимаюсь.

А потом чувствую его ладонь на своём бедре.

Весь воздух вырывается из лёгких. Оп, и вся стабильность летит к чертям. А жар просыпается, легко пульсирует под кожей.

Я не двигаюсь. Не могу. Тепло мужской ладони пробирается сквозь джинсовую ткань, прокалывает кожу.

Мужчина лениво проводит пальцами чуть выше, лёгкое движение, почти ничего. Но этого хватает, чтобы что-то в груди сжалось, а пульс запрыгнул в горло.

Дрожь усиливается.

Я стискиваю губы, чтобы сдержать предательский вздох. Его ладонь огромная. Просто… Нельзя людям такую иметь!

Горячая, крупная. Сразу всё бедро жаром обдаёт.

— Что такое? — Арман усмехается.

— Ничего. Ты… У тебя просто ладонь огромная!

Выдаю, будто это объяснит мой трепет. Укладываю свою ладошку рядом с мужчиной, демонстрирую.

Даже то, что у меня пальцы длинные после восьми лет в музыкалке, не даёт выиграть.

Господи, какая я крошечная на фоне таких громил.

— Огромная?

Арман хмыкает, но хмурится. Задумывается на несколько секунд, становясь мрачнее с каждым мгновением.

Поднимает на меня взгляд… Будто даже немного растерянный. Как когда я делала комплимент шапке.

Не знает, как реагировать.

А после… Я не успеваю даже понять, что происходит, как оказываюсь на его коленях.

— Ай! — вскрикиваю. — Ты что творишь?!

Мужчина даже не моргает, просто закидывает руку на мою талию, удерживая. Я хватаюсь за его плечи, упираюсь коленями в диван. Стараюсь удержать равновесие.

— Сидеть будешь так, — сообщает Арман спокойно. — Делать — что захочешь. Трогай, замирай, похуй. Ты сама решай, как это для тебя будет работать.

Я открываю рот, чтобы возразить, но его ладонь сильнее сжимает талию, предупреждающе, и слова застывают на языке.

Чёрт. Я всё ещё растерянно смотрю на него, а он хмурится.

— Бля, вот нахер я в это полез? — Арман качает головой, словно реально недоволен. — Тимур бы объяснил это нормально, Рустам вообще бы сделал так, чтобы не пришлось объяснять.

— Ч-что?

Я моргаю, пытаясь вникнуть в смысл его слов. Что значит «не пришлось объяснять»? Господи, да с этими мужчинами у меня каждые пять минут кризис.

Мне потом денег на валерьянку и психолога дадут?

— Это не моя херня, ясно? Я в психологическую чушь не лезу. Но ты зациклилась, блядь, на херне какой-то, а не на том, как тебе самой кайфово, — Арман пристально смотрит в мои глаза, а мне от этого взгляда хочется провалиться сквозь пол. — Ну бля, ну ладонь огромная. И чё?

— Ты обиделся? Но ты же крупный. Хорошо крупный! — морщусь от того, что комплименты у меня ужасные. — Ну, то есть красивый. Ничего так. Архг.

Стону, упираюсь лбом в плечо мужчины. Вот как мне нормально объяснит?

Я точно в этот раз не хотела обижать Армана. Но уж по-другому у меня не получается описать, какой он…

Большой.

— В общем, это не в упрёк, — вздыхаю. — Просто факт.

— Ничего так и хорошо крупный, — стебёт Арман. — Запомню. Охуенная похвала, малышка.

— Не издевайся.

— И не думал. Ты же не боишься какого-нибудь хлюпика из подъезда, правильно? Знаешь его, привыкла к таким. А к нам — нет. Вот и привыкай.

Я не успеваю даже моргнуть, когда Арман ловит мою ладонь, перехватывает пальцы и уверенно укладывает их себе на торс.

Ох. Чёрт.

Горячо. Плотно. Каменно.

Я ощущаю рельеф его тела даже сквозь ткань футболки. Грудные мышцы твёрдые, словно гранит, в такт дыханию медленно поднимаются и опускаются.

— Давай, — хрипло тянет Арман, склонив голову набок. — Учись. Привыкай. Осознавай, что не страшно нихера. Просто тело. Моё. Твоё. Любое. И научишься с нами контактировать, не боясь. Так что, малышка… Вперёд, потрогай меня.

Я вспыхиваю.

Кровь бросается в лицо, обжигает щёки, в груди словно раскаты грома. Нет. Нет, я точно не буду это делать!

— Я не… — мой голос дрожит, поджимаю губы. — Я не буду тебя там трогать!

Арман запрокидывает голову и громко, хрипло смеётся. От звука его смеха меня передёргивает.

Он звучит так, будто действительно развлекается, будто моя реакция его забавляет до чёртиков.

— Ты, блядь, лучшая, — он выдыхает, трёт подбородок, всё ещё ухмыляясь. — Кто вообще тебе про член говорил? Я про тело базарил. Но можешь и хуй пожмякать. Сказал же — решать тебе.

— Ну вот тогда я решаю, что ничего трогать не буду. Пусти.

— Нет, — жёстко, твёрдо. — Сказал, что сидишь сверху. Не хочешь лапать — сиди так.

Я фыркаю, дёргаюсь. Лишь в этот момент вспоминаю, что в руке у меня стакан. Потому что янтарная жидкость немного расплёскивается.

Несколько капелек попадают на пальцы, стекают по запястью. Я тут же собираю губами.

Виски обжигает губы, а взгляд мужчины — лицо. Ох, наверное не стоило при нём.

Краснея, я отставляю стакан подальше. Вздыхаю недовольно. Но Арман кажется непоколебимым.

Не собирается отступать.

— Будешь дальше по-тупому бояться и дёргаться? — вскидывает бровь. — Или со страхом работать начнёшь?

— По-тупому? У меня есть причины вас бояться! Вы меня схватили! Заперли в этом доме! Приставали! Дразнили! Давили! Я никогда не знаю, что у вас в голове! Вы делаете что хотите! Потому что вы втроём против одной меня!

Я выплёвываю всё залпом, голос дрожит, как и пальцы. Арман лишь медленно кивает, будто что-то для себя подтверждает.

— А теперь давай без истерики, — он цедит это спокойно, но в голосе есть сталь. — К ментам бежать — не боялась. В печку лезть — тоже. Оскорблениями покрывать — ещё и с энтузиазмом. Ты боишься нас внезапно. Не когда реально стоило бы. А когда уже поздно. Чисто потому, что громилы и сильные. Так?

Я открываю рот, чтобы возразить, но не нахожу аргументов. Словно их вымыло из головы.

Сердце тяжело бьётся, дыхание сбивается. Я ощущаю себя загнанной. Не потому, что он угрожает. А потому что чётко видит меня насквозь.

Медленно киваю. Глупо спорить, когда Арман прав.

Страх к мужчинам накатывает внезапно. Когда я понимаю, что вот сейчас мне капец.

А глупости творить я без мыслей люблю. Зачем заранее бояться?

— Вот и разобрались, — Арман довольно скалится. — А теперь учись с этим страхом работать. Ты не против нихуя, не против самой идеи. Ты не знаешь, как с этим обойтись. Как вести себя. Так что пора научиться. Ты к телу привыкай. Мы же не чахлики. Обычные мужики. Просто крупные. Страх твой — чисто из-за масштаба.

Он чуть склоняет голову набок, лениво растягивает слова, и я чувствую, как внутри всё напрягается от его голоса.

Я сжимаюсь. Что-то внутри протестует, но другая часть, более глубокая, запутавшаяся, тянется к пониманию.

Я сдавленно втягиваю воздух, нервно облизываю губы. Арман не торопит. Не двигается. Просто ждёт.

Я медленно, неуверенно поднимаю ладонь. Провожу кончиками пальцев по его запястью. Ощущаю тепло. Шероховатую кожу. Биение пульса.

— Вот, — одобрительно хмыкает Арман. — Видишь? Ничего не случилось. А теперь дальше.

Я моргаю. Смотрю на него снизу вверх. Что-то щёлкает внутри, но я не могу это уловить. Но подчиняюсь.

Провожу кончиками пальцев по его груди, едва касаясь ткани, ощущая каждую неровность под ней.

Сердце срывается с ритма. Мне хочется отдёрнуть руку, но Арман не даёт. Его пальцы сжимаются на моём запястье.

Легко, но достаточно, чтобы я понимала — остановка невозможна. Я чувствую, как его кожа пульсирует под моей ладонью.

— Продолжай, — его голос звучит низко. — Хотя… Погоди.

Арман резко хватается за край своей футболки, рывком стягивает её через голову одним движением.

Мой мозг моментально зависает.

Горячая кожа, рельефные мышцы, темная дорожка волос, ведущая ниже…

Ох.

Я застываю, ощущая, как меня накрывает плотная волна жара. Краснею мгновенно. Ладони вспотели. Виски пульсируют.

— Так обучение быстрее пойдёт. Вперёд.

Он делает движение плечами, напрягая мышцы. Я замечаю, как перекатываются жилы, как под загорелой кожей проступает каждая линия рельефа.

Чёрт.

Я не дышу. Боюсь сделать лишний вдох. Но Арман подхватывает мою ладонь и без слов укладывает её на свою грудь.

Моя рука горит. Как будто я дотронулась до раскалённого металла.

Я осторожно провожу пальцами по его груди, по линии ключиц. Почти невесомо, будто если дотронусь сильнее, то обожгусь. А ведь так и есть — обожгусь. Я это знаю.

Мои пальцы изучают рельеф его пресса. Двигаются дальше. Вдоль живота, выше, обратно к груди. Я чувствую его дыхание — он вдыхает глубже, дольше.

Это слишком.

Всё внутри меня сжимается. Дыхание срывается, руки дрожат. Я ощущаю себя так, будто балансирую на краю. Шаг — и всё. Нет пути назад.

Арман хмыкает, медленно наклоняется. Я чувствую его дыхание возле виска, это слишком близко. Слишком жарко.

— И что? Уже не страшно? — его шёпот скользит по коже, оставляя мурашки. — Смелее. В других местах трогай.

Арман снова перехватывает мою ладонь. И тянет… Ниже!

Арман укладывает мою руку себе на бедро. Ну хоть не на пах. Но от этого не легче! Как только хватка исчезает — я тут же отдёргиваю ладонь.

— Ты сказал — трогаю где хочу, — вспыхиваю. — Вот и не лезь. Я трогаю.

— Ты пока ток торс лапаешь, — прищуривается.

— И что? Может, мне торс больше всего нравится. Вот не мешай мне. Это всё равно не поможет.

— Почему?

— Ну, полапаю я тебя. Пойму, что большой. Я и так это знаю! А потом? Меньше злиться на мои выходки вы не будете. Угроза всё ещё большая.

Арман хмыкает, чуть наклоняет голову, а затем делает движение кулаком. Не резко.

Просто сжимает ладонь в плотный кулак. Его мышцы каменеют под моей ладонью, связки натягиваются, под кожей двигаются сухожилия.

— Это просто бесит что-то, — сообщает он, не отводя от меня взгляда. — Раздражает. Давит. Это просто злость. Человеческая. Ничего необычного.

Я напряжённо киваю. Мой пульс бешено стучит в висках. Провожу пальцами по его предплечью, запоминаю зачем-то.

Арман медленно, с демонстративной тяжестью, сжимает кулак сильнее. И я чувствую, как его мышцы напрягаются до предела. Вены проступают, становятся плотнее под моими пальцами.

— Это уже больше, Злость — его голос остаётся ровным, но внутри проскальзывает что-то глухое. — А теперь скажи, страшно?

Я медленно качаю головой. Нет. Это… Это не то. Его тело не делает ничего само по себе. Всё идёт через сознание.

Я в принципе… Не нужно даже трогать, чтобы видеть разницу. Когда Арману просто что-то не нравится, и когда он взбешён.

Сглатываю. Это… С этим проще осознавать, какой будет реакция будет у мужчины.

Арман внимательно изучает моё лицо. А потом резким движением перехватывает мою ладонь и укладывает её на свою челюсть.

Я вздрагиваю, но не успеваю отдёрнуть руку.

— Раздражён, — коротко произносит он.

Я чувствую под пальцами его сжатую челюсть. Напряжение в скулах, но не твёрдость камня. Я провожу пальцами чуть ниже, поглаживаю щетину.

— В ярости, — сообщает он.

Он сжимает челюсть ещё сильнее, и я чувствую, как напряжение накатывает, как твердеют мышцы.

Его становится медленнее, но глубже. В этом есть что-то пугающее… Но не так, как мне казалось раньше. Это не угроза, а просто… Состояние.

Арман молчит. Я тоже. В комнате стоит напряжённая тишина.

Я вдруг осознаю, что продолжаю держать его лицо, но не решаюсь убрать руку. Потому что мой страх уже не кажется мне таким обоснованным.

То есть, это всё можно увидеть. Осознать. И обычно Арман в режиме «раздражён». То, что я принимала за ярость, не было совсем уж ею.

— Мы нихуя тебе вреда не причиним, — произносит твёрдо. — Но не хочешь верить? Окей. Пользуйся проверенным методом, чтобы успокоить мужика.

Я сглатываю, напряжённо шевелюсь, пытаясь приподняться. Но тут же замираю. Натыкаюсь бёдрами на стояк мужчины.

Упирается между ног, давит на лоно.

Господи.

Глаза распахиваются, я хватаю воздух ртом, но он застревает в горле.

Арман усмехается.

— Можно и так, — произносит он. — Но я вообще про поцелуй говорил. Но по стояку ёрзать — надёжнее, конечно.

Моё тело вспыхивает. По коже прокатывается горячая волна. Я хочу отползти, выскользнуть, но мужчина не даёт.

— Сюда иди. Давай, малышка, прижмись. Вот так.

Его рука мягко тянет меня вниз, заставляя лечь грудью на его торс. Мои ладони упираются в его плечи, но я не двигаюсь.

— Вот так, — его пальцы скользят по бедру. — Прижалась — и мужик уже по-другому себя ведёт. Контролирует эмоции и силу, чтобы не навредить. Если адекватный. Мы — адекватные.

Произносит с нажимом, заставляя поверить ему.

Арман хватает меня за подбородок, поднимает лицо. Сердце колотится так быстро, что кружится голова.

Я сглатываю.

— Вот блядь, смотришь так невинно, — его голос опускается до глухого рыка. — И не крушить хочется. А чего-то поприятнее.

Меня бросает в жар. В глазах темнеет от его взгляда — жёсткого, изучающего, пробирающего до самого нутра. Я знаю, что он хочет, к чему подталкивает.

Мурашки бегут по чувствительной коже, заставляя сжиматься от странных и горячих ощущений.

— Поцелуем запечатала, — хмыкает он. — И всё. Ни один нормальный мужик не будет нихуя про злость помнить. Давай, проверь.

Просто надо разорвать дистанцию. Встать, уйти, сделать шаг назад.

Но я не двигаюсь.

Внутри меня происходит борьба. Логика орёт, что это безумие. Но что-то глубинное, что-то первобытное… Оно просит другого. Оно хочет почувствовать.

Чувствовать Армана.

Жар в груди разрастается, охватывает меня целиком. Это неправильно. Это не должно происходить.

Мои пальцы дрожат, когда я опускаю руку на его шею. Медленно приподнимаюсь. Арман не двигается. Только смотрит.

Я сглатываю, медленно наклоняюсь ближе. Чуть-чуть. Почти невидимо.

Но мужчина замечает.

Его губы трогает медленная, хищная усмешка.

Я закрываю глаза. Делаю короткий, нервный вдох. А потом наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам.

Я просто пробую, да? Изучаю. Проверяю его слова! Нельзя же просто так верить. Вот и я — экспериментирую.

Губы Армана твёрдые, горячие. Он подаётся вперёд, стараясь сделать поцелуй глубже, и я тут же отстраняюсь.

— Нет, — произношу решительно. — Целую как хочу. Так ведь? Я буду вести.

В глазах Армана вспыхивает тёмное недовольство. Но челюсть ни капли не напрягается. Так что пусть не притворяется. Ничего он не злится.

Это я уже знаю.

Мужчина не спорит.

Наклоняюсь и вновь прижимаюсь к его губам. Я касаюсь осторожно, привыкая, изучая.

Привкус алкоголя на его губах, тепло дыхания, шорох щетины, которая царапает кожу. Я веду языком по нижней губе, пробую, как на вкус запретное, и Арман шумно выдыхает носом.

Его пальцы чуть сильнее вжимаются в мои бёдра. Я подаюсь ближе, сама. Чувствую, как тело мужчины напряжено, как он позволяет мне вести, но сам сдерживается.

Мои пальцы скользят по его шее, зарываются в волосы. Они жёсткие, чуть вьющиеся, приятно ложатся между пальцев.

Я смелее углубляю поцелуй. Веду языком по его, дразню, пробую. Тело горячее, сжимается в тугой комок, когда Арман рычит в губы.

Сдавливает мои бёдра и толкается. Врезается в меня стояком. Жар обжигает низ живота.

Ох.

Моё дыхание прерывается, я всхлипываю в губы Армана. Он давит на мои бёдра, заставляя сильнее прижаться к его члену.

Ткань одежды кажется проклятым барьером, и от осознания, что стоит ей исчезнуть…

Жар охватывает всё тело. Волной. Слишком быстро. Слишком резко.

— Ты целуешь так, как хочешь ты, — хрипло произносит Арман. — А я ебу, малышка, как хочу я.

Я сижу на коленях мужчины, сгорая от смущения, которое заполняет меня с головы до пят.

Всё внутри пульсирует, сжимается от осознания близости Армана.

Его член твёрдо упирается между моих ног, обжигая сквозь ткань.

От одной мысли, что там, под слоем одежды, он огромный, горячий и твёрдый, меня одновременно бросает в дрожь и в жар.

Хочется сжаться, вырваться. Я ёрзаю, пытаясь отстраниться, но мужчина даже не даёт мне и шанса.

Его руки ложатся на мои плечи, вдавливая сильнее. Одним взглядом передаёт послание:

Сиди. Никуда ты не денешься.

— Ты хотела целовать? — уточняет хрипло. — Вот и целуй.

Но не даёт ни шанса на это. Сам меня целует. Жёстко. Сильно. Глубоко. Без единого шанса вырваться.

Чёрт, Арман не просто целует. Он подчиняет. Перехватывает контроль, ломает всякую попытку сопротивляться.

Губы мужчины двигаются резко, требовательно. Его рука скользит вниз, пальцы цепко хватают пояс моих джинсов, рывком стягивая их ниже.

Горячие пальцы скользят ниже, проскальзывают по бедру, замирают на бельё. Я затаиваю дыхание, но он лишь ухмыляется.

А затем нажимает.

Мой клитор оказывается прижат к ткани, и от этого давления меня пронзает электрическим разрядом.

Горячее удовольствие скручивает тело, заставляет дёрнуться в его руках.

— А-Арман…

— Тихо.

Мужчина не даёт договорить. Взгляд обжигает, пальцы другой руки легко сжимают мою щёку, большой палец проходит по нижней губе.

— Разве страшно? — усмехается. — Нет. А телу похуй на левые мысли. Оно кайфует.

Я хватаюсь за его плечи, пытаясь сохранить хоть какую-то точку опоры, но это невозможно.

Каждое движение его пальцев разрушает контроль, превращая меня в дрожащий комок ощущений.

Арман сжимает мою шею, снова наклоняется, впиваясь в губы жадным, требовательным поцелуем.

Я теряюсь. Его язык проникает глубже, тело вжимает меня в него, а пальцы продолжают мучительно легко гладить там, где хочется сильнее, жёстче.

Мужчина скользит губами по верхнему краю гольфа, а затем рывком расстёгивает верхнюю пуговицу, затем вторую, третью…

Ткань раздвигается, открывая грудь. Холод воздуха ударяет по коже.

Я вздрагиваю. А после задыхаюсь от ощущений. Арман резко стягивает мою кофту. Расстёгивает лифчик.

А после… Ох, боже. Он касается груди губами. Обхватывает сосок, мягко втягивая.

Его язык обводит, скользит, ласкает. Жар, острые ощущения, каждое движение — как вспышка. Бьёт резко, точно.

Я резко вдыхаю, судорожно хватаюсь за его плечи, а он лишь глубже загоняет меня в этот омут.

Арман отстраняется на долю секунды, но только затем, чтобы сжать сосок между зубами.

Я задыхаюсь, напрягаюсь, волна удовольствия пронзается из центра груди по всему телу.

Арман не даёт мне шанса прийти в себя. Его пальцы заменяют рот, медленно сдавливая, играя, будто испытывая мою выдержку.

Другой рукой он сдвигает мои трусики в сторону. Скользит по влаге. Надавливает.

Заставляет разрываться между ощущениями. Умирать от этой сладостной агонии.

— Ты такая чувствительная, — произносит довольно. — Интересно, что будет, если я…

Он не заканчивает фразу. Вместо этого резко наклоняется и прикусывает сосок чуть сильнее.

Взрыв. Жар, электрический разряд, от которого я дёргаюсь, не в силах сдержаться.

Я вскрикиваю, но его рука тут же накрывает рот, заставляя заглушить стон. Его глаза вспыхивают, цепляются за моё лицо, изучая реакцию.

— Тише, малышка, — он проводит языком по чувствительной коже. — Ты же не хочешь, чтобы Рустам с Тимуром услышали? Хотя…

Его ухмылка становится ещё опаснее. Он отпускает меня, но только затем, чтобы снова сжать ладонью грудь, продолжая ласки.

Я чувствую, как тело предательски поддаётся, как моё дыхание сбивается, как живот сжимается в ожидании продолжения.

Арман не спешит. Он мучает. Контролирует. Наслаждается тем, как я сгораю в его руках.

Его член снова упирается в меня, и на этот раз я чувствую его ещё отчётливее — без джинсов, только тонкий слой белья.

Ох, когда он успел стянуть свои джинсы? Как я так потерялась в этом вихре?

Всё становится слишком опасно. Слишком отчётливо. На грани.

Я дрожу от ощущений.

— Хуй — это тоже не страшно, — выдыхает прямо в мои губы. — Это просто тело. И с ним вообще заебись как легко обращаться.

Ладонь мужчины уверенно накрывает мою. Направляет, ведёт. И я не сопротивляюсь.

Внутри всё переворачивается, когда Арман разжимает мои пальцы и вкладывает в них тонкую упаковку.

Лёгкий шорох, хищная усмешка. Его взгляд прожигает кожу, будто чувствует каждое моё колебание.

Я вдыхаю резко, дрожащими пальцами подцепляю край упаковки, но воздух вдруг становится липким, горячим. Словно застываю в этом мгновении, не решаясь сделать следующий шаг.

Сердце срывается с ритма, в висках пульсирует тревожный рой мыслей.

— Давай, — терпеливо, но жёстко подгоняет Арман.

Его голос скользит по коже, вызывая мурашки. Я судорожно дышу. Мир плывёт.

Не соображаю, что творю. Словно в каком-то дурмане. Дом точно проклят!

Окутывает рассудок пеленой, заставляет слушаться. Я разрываю плёнку и на ладони остаётся гладкий, тонкий латекс.

Арман перехватывает мою руку, обхватывает запястье пальцами, подталкивая ближе.

— Не бойся.

В его голосе не насмешка. Уверенность. Я опускаю взгляд, дыхание срывается. Арман ждёт.

Медленно, очень медленно я накрываю его головку. Латекс растягивается под пальцами, скользит по члену легко, быстро..

Я едва дышу, когда двигаюсь ниже, ощущая твёрдый стояк под ладонью.

Горячая волна ударяет в лицо. Мне хочется зажмуриться, спрятаться, сбежать. Но ещё больше хочется справиться. Довести до конца.

Пальцы дрожат, когда я полностью раскатываю тонкий материал вниз.

Кончики ощущают каждую деталь, каждую чертову венку.

— Нельзя, — всхлипываю от бушующего возбуждения. Пытаюсь вспомнить причину. — Мы… Если… Игра…

Что-то пробивает. Игра. Условия. Нельзя кончать. И это… Господи, как мало это значения это имеет сейчас.

Всё, чего хочется, это снова ощутить прикосновения мужчины на себе.

— Ты ещё не поняла? — в его глазах сквозит голод. — Мне похуй на игры. Я просто хочу тебя.

Пальцы Армана горячие, чуть шершавые, и от их прикосновения у меня сбивается дыхание. Я чувствую, как мышцы внутри сжимаются в предвкушении.

Он надавливает на моё лоно, раздвигает губки. Размазывает смазку по коже, едва лаская клитор.

Но этого хватает, чтобы через тело прошли разряды возбуждения. Бьют по груди, огнём обдаёт.

Пальцы двигаются осторожно, дразняще. Сначала легко, едва касаясь, а потом чуть сильнее, точно измеряя мою реакцию.

Я прикусываю губу, пытаясь не застонать, но мужчина замечает это и хрипло усмехается.

— Не держи себя, — его губы касаются моего уха, язык лениво проводит по краю. — Мне нравится слушать.

Я запрокидываю голову, когда он нажимает чуть сильнее, рисуя круги прямо по самой чувствительной точке.

Тело отзывается мгновенно — мышцы сводит от напряжения, возбуждение выливается влагой.

Хочется большего.

Арман сжимает мои бёдра, приподнимая над собой, а потом резко опускает на свой член.

Тот проникает в меня резко. Скользит по влаге, врывается внутрь.

Моя ладонь вжимается в плечо мужчины, дыхание сбивается, когда он вновь поднимает меня, а потом притягивает вниз.

Сильный, жёсткий толчок выбивает воздух из лёгких. Всё, что я могу сделать — это только хвататься за мужчину.

Между ног горит. Приятный, сильный жар. Сжимаюсь вокруг члена, пульсирую. Ощущаю, насколько он крупный.

И твёрдый. Ох, такой твёрдый. Словно камень.

Арман мощными толчками входит в меня.

Он двигается быстро, жёстко, так, будто забирает у меня последнюю возможность на контроль.

Каждый его толчок пробирает до самых костей, заставляет выгибаться навстречу. Мне кажется, что тело становится слишком чувствительным, слишком отзывчивым.

Разум уже не успевает за происходящим, теряется где-то в этом хаосе ощущений.

Пальцы мужчины сжимаются на моих бёдрах, держат крепко, не давая вырваться. В глазах Армана что-то хищное, первобытное.

Он смотрит на меня, оценивает каждую мою реакцию, каждый судорожный вздох, каждое дрожание. И этот взгляд пронзает насквозь.

Внутри всё сжимается, пульс стучит где-то в ушах. Жар разливается по коже, прокатывается по позвоночнику.

Я хватаю воздух губами, пытаясь сохранить хоть какой-то контроль над собой, но он его просто не даёт. С каждым новым движением забирает всё больше, толкая к грани.

Господи.

Совсем недавно я была в этом кабинете с другим. Он касался. Трогал. Из-за него сходила с ума.

А теперь — его брат. Вбивается в меня остервенело, заставляя крик удовольствия вибрировать в груди.

Так порочно. Развратно. Горячо.

Ох.

— Не думай, — цедит Арман низко, хрипло. — Просто чувствуй. Ты слишком напряжена. Расслабься.

Как? Как, чёрт возьми, расслабиться, когда он делает вот это? Когда он забирает у меня возможность думать, когда заставляет забыть обо всём?

Арман лишь сильнее вдавливает меня в себя, поднимает, чтобы вновь резко опустить. В глазах темнеет.

Ощущения слишком яркие, слишком много всего разом.

Дыхание сбивается, тело подчиняется только этим грубым, властным движениям.

Всё сливается в сплошное напряжение, которое вот-вот разорвёт меня изнутри.

— Вот так, — рычит Арман. — Почувствуй меня.

Как будто у меня есть выбор. Я уже чувствую его слишком сильно. Каждую вибрацию в его голосе, каждое движение его пальцев, сжимающих мои бёдра.

Всё это слишком много. Слишком ярко.

Я задыхаюсь.

— Тебе нравится.

Довольно произносит, и я ненавижу себя за то, что не могу это отрицать. Потому что он прав.

Потому что в этот момент, в этой тишине, наполненной лишь нашими сбившимися дыханиями, я ощущаю себя живой.

Я закрываю глаза, сдаваясь этому ощущению, позволяя ему окончательно забрать мой контроль.

— Скажи, — требует, прикусывая мою губу. Моя голова дёргается в кивке. — Умница.

Горячее дыхание касается моей кожи. Сердце бешено колотится, гулко отдаваясь в ушах.

Резкий толчок вперёд заставляет меня вскрикнуть, пальцы сами цепляются за широкие плечи мужчины.

Я пытаюсь выровнять дыхание, но оно срывается на короткие хриплые вдохи.

Сознание окончательно сгорает в этом пламени. Дрожь проходит вдоль позвоночника, узлом скручивает внизу живота.

Мышцы подрагивают от напряжения. В крови — будто кипящая сталь. Растекается, отравляет.

Всё внутри сжимает в тугую пружину, готовую разорваться в любую секунду.

— Арман…

Мой голос срывается на его имени, сдавленный, полный мольбы, но он лишь ухмыляется, усиливая хватку.

Я задыхаюсь, тело напряжено до предела. Всё внутри ноет, горит, разрывается от желания.

Он двигается глубже, толкает меня на самую грань, но не даёт упасть. Проклятый хищник, играющий с добычей.

Я вцепляюсь в него, ногти оставляют полосы на его коже. Волна напряжения накатывает на меня резко, с головой.

Всё тело на грани — туго натянутая струна, вот-вот порвётся. Но он не даёт. Не отпускает.

Одна его рука накрывает грудь, поглаживает сосок. Вторая — скользит по моему животу, вниз…

Но…

Едва-едва касается. Не там, где нужно. Не так, как хочется.

Едва задевает клитор, а после отступает.

— Арман…

Я срываюсь на стон, извиваюсь, пытаюсь подстроиться, но он только усмехается.

— Чего, малышка?

Он толкается сильнее. Глубже. Увереннее.

— Пожалуйста…

— О?

Он ловит мой взгляд, дразнит. Медленно, мучительно двигает пальцами по коже, так близко, но не там.

Я захлёбываюсь воздухом, закусываю губу, дрожу от этой пытки. Дрожу от каждого толчка.

Дёргаюсь, подаюсь навстречу бёдрами, но он перехватывает мои движения, не даёт больше, чем сам хочет.

Арман не даёт мне вести, не даёт ускользнуть. Только реагировать, только чувствовать, пока моё сознание не сгорает в этом пламени.

— Кончай так, — приказывает хрипло. — Без помощи. Без прикосновений.

— Не смогу…

— Ещё как можешь. У тебя выбора нет, малышка.

Пульс отдаётся во всём теле. Напряжение за гранью, каждая клетка дрожит от нестерпимого жара.

Я цепляюсь за него, ногти впиваются в кожу на его плечах, пытаясь удержаться в этом вихре ощущений.

Арман толкается сильнее. Жёстче. Раз за разом. Тело взрывается, поддаётся каждому движению.

Я не дышу. Я не думаю. Я только чувствую.

— Давай.

Голос звучит близко. Горячее дыхание щекочет кожу. И я падаю.

Меня накрывает. Огненная волна разлетается по телу, прожигая до костей. Взрыв в сознании.

Всё белым-бело. Оглушающе громко и вместе с тем абсолютно пусто. Я теряюсь в этом ощущении, в этой вспышке удовольствия, в этой дрожи, которая проходит сквозь всё тело.

Арман чувствует это, усмехается, но не останавливается. Не отпускает, не даёт передышки.

Я вцепляюсь в него, выгибаюсь, спазмами сжимаюсь вокруг него, чувствуя, как он напрягается, как его дыхание сбивается.

Арман рычит. Рывком сжимает мои бёдра, удерживает крепче, вбивается до конца…

А затем резко откидывается назад, тяжело дыша.

Тишина накрывает комнату. Но внутри меня всё ещё бушует огонь.

Я падаю на его грудь, часто дышу. Прихожу в себя рывками. Тело содрогается от пережитого оргазма.

Мне кажется, меня нет. Размазало. Уничтожило. Испепелило.

Член Армана остаётся во мне. Заполняет не так сильно, но всё равно крупный. Я инстинктивно сжимаюсь.

И тут же охаю. Когда член начинает крепнуть, давить на чувствительные стеночки.

Возбуждение, уже утихшее, довольное, возвращается. Простреливает низ живота.

Я ёрзаю, стараясь соскользнуть со стояка. Но Арман опускает меня обратно. Давит ладонью на поясницу, прижимая к себе ближе.

— Не дёргайся, — ведёт пальцами по моей влажной спине. — Так посиди.

— Но…

— Пока не очухаешься — снова трахать не буду.

Это должно успокоить? Будущее размывается перед глазами, угроза жаркими объятиями сдавливает моё тело.

Не вызывает привычного страха.

Меня покачивает на мужчине. Его грудь вздымается от частых вдохов, сердце грохочет. Я чувствую всё.

И эти лёгкие, будто необдуманные, касания тоже. Растворяюсь в мягких поглаживаниях Армана.

Успокаиваюсь. И тут же напрягаюсь, сжимаясь. В кабинет раздаётся резкий стук.

Мужчина шипит, когда я случайно сдавливаю его член в себе. Но сбежать не позволяется.

— Арман, — раздаётся голос Тимура. — Ты птичку не грохнул там?

— Разговариваем! — хрипло отвечает мужчина, прижимая меня крепче. — Отвали.

— Учитывая, что я слышу только тебя…

Я как заворожённая слежу за ручкой двери. Она чуть сдвигается вниз, но Тимур не заходит.

Моё сердце сходит с ума. Одно дело — говорить, намекать, соблазнять. Это мужчины делают постоянно.

Но увидеть меня с другим… Прямо на нём…

Божечки, я не готова к подобному.

По телу проходит дрожь. Страха и ещё чего-то. Тягучего, тёмного, необъяснимого. Кожа покрывается мурашками.

— Скажи ему что-то, — шепчет Арман, прикусывая кожу на моей шее. Жжётся. — Или он войдёт.

— Я… — мог голос падает, хриплю. Прочищаю горло. — Я в порядке!

— Скоро вернёмся, Тимур.

Этого хватает, чтобы младший из братьев отступил. Ух. Фух. Какой же кошмар.

Мне стыдно, волнительно, жарко. Собственная реакция кажется дикой.

И при этом ничего не могу поделать.

Вскидываю растерянный взгляд на Армана. Словно он прочтёт мысли, даст правильный ответ.

Поможет разобраться с этим хаосом.

Но Арман лишь добивает:

— Это только начало, малышка. Дальше тебе зайдёт ещё больше.

Я отправляю Армана первым в гостиную, пока сама не приду в себя. Хотя «отправляю» это громко сказано.

Упрашиваю, уговариваю, смотрю несчастным взглядом. И мужчина с холодной усмешкой соглашается.

К моменту, когда тело перестаёт быть ватным, у братьев уже вовсю идёт разговор. О праздничном ужине.

Я цепляюсь за эту это, как за спасательный круг. Да, ужин. Новый год. Надо приготовить что-то, чем-то занять себя. Занять руки, мысли, дать телу остыть.

Может, это голод так работает? Я просто не наелась, вот теперь жажда странная проснулась.

— Я приготовлю, — заявляю, прислоняюсь к дверному косяку. — Угощу вас ужином.

— Давай помогу, — ухмыляется Рустам.

— Нет! Сама!

— Херово, лапуль. Делать хоть что-то самой, когда в доме есть три мужика.

Мужчина вздёргивает одну бровь, намекая, что совсем не о приличных вещах говорит.

Я фыркаю, стараясь не краснеет уж слишком широко. Отступаю на шаг для безопасности.

— Вот пусть эти три мужика, — передразниваю я. — Помогут мне тем, что не мешают. Займите себя чем-то, уверена, вы справитесь.

— Есть у меня то, чем я себя хочу занять.

Рустам поднимается с дивана. Расправляет плечи, ведёт головой. Демонстрирует свою крупную фигуру.

Я нервно сглатываю, но… Не испытываю страха. Не так, как раньше.

Арман был прав. Это просто тело. Большое, мускулистое и жаркое. Но тело. Ничего страшного нет.

Тем более, старший из братьев обещал, что они — адекватные. Насколько это может быть.

Ну, и у меня есть маленький козырь. Инструкция, как со злыми мужчинами обращаться.

Поэтому сейчас я лишь усмехаюсь в ответ.

— Если это не приставания ко мне, то вперёд, — легко парирую. — Всё. Кухня закрыта, туда нельзя.

Я тут же разворачиваюсь на пятках и сбегаю на кухню, пока мужчины не придумали что-то ещё.

Оказавшись у плиты, тяжело выдыхаю. Чёрт. С чего начать?

Руки автоматически начинают делать привычные движения. Достаю картофель, очищаю.

Пальцы двигаются по кожуре, нож легко скользит по поверхности.

Но я всё равно волнуюсь. Словно картофель с мясом может не получиться.

Почему-то хочется сделать вкусно. Постараться. Так, чтобы они поели и молчали, не шутили, не цепляли. Только хвалили. Чтобы им понравилось.

Я моргаю, приходя в себя. Что? Какого чёрта? Какое мне вообще дело, как мужчины оценят мои кулинарные способности?

Пытаюсь избавиться от ненужных мыслей. Они же сказали, что сожрут что угодно. Значит, и переживать нечего.

— Ты знаешь, что я охуенный взломщик?

Голос Тимура заставляет меня вздрогнуть. Резко оборачиваюсь, едва не роняя ножик.

Мужчина прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его взгляд цепляется за меня.

— А это тут при чём? — хмурюсь.

— Ну, твою «закрытую» кухню я взломал.

Я плотно сжимаю губы, удерживая раздражённый вздох. Злиться не вариант.

Этих мужчин моя злость не пугает.

— Чего ты тут забыл? — я щурюсь, продолжая чистить картофель. — Уходи. Не мешай.

— А я и не мешаю, — он хватает яблоко из вазы, надкусывает. — Давай, птичка, продолжай. Я просто посмотрю.

Тимур двигается, облокачиваясь на барную стойку. Не сводит с меня взгляда.

И смотрит он так, что у меня по спине бегут мурашки. Внутри всё сжимается от его голодного внимания.

— На что? — я фыркаю. — На то, как я картошку чищу? Не слишком ли интересное зрелище для тебя?

— А почему нет? Ты даже это делаешь… Вкусно.

Я резко замираю, напрягаюсь, чувствуя, как лицо начинает гореть. Вот же…

— Я знаю, что я вкусно готовлю! — вздёргиваю нос. — Мне для этого не нужны твои дешёвые комплименты.

— Я вообще про другое, птичка.

Жар пробегает электрическим током по коже. Я сжимаю нож в руке крепче, пытаюсь сфокусироваться на нарезке.

Но каждый взгляд мужчины будто физически ощутим. Касается, проникает под кожу, нагревает изнутри.

— Тебе делать нечего? — огрызаюсь, не выдерживая.

— Полно дел, — кивает он, откидываясь назад. — Но мне интересней тут. С тобой.

Я закатываю глаза, пытаюсь не обращать внимания, но это сложно.

Я сглатываю, отрезаю кусочек картошки чуть резче, чем нужно, чтобы скрыть дрожь в руках.

Господи, да я даже готовить нормально не могу, пока он тут сидит и ест это чёртово яблоко.

— Ты нервничаешь, птичка?

— Если ты не свалишь через три секунды, то я тебе ножом в лоб кину. Ясно?

— Ебанутая, — с оттенком похвалы.

Я закатываю глаза, возвращаясь к готовке. А Тимур остаётся. Продолжает наблюдать.

Выкладываю картофель в форму, сверху — кусочки мяса. Залив всё сливочным соусом, отправляю еду в духовку.

Быстро убираю. Суечусь. Делаю двести дел сразу, чтобы не отвлекаться на Тимура.

Я выпрямляюсь, отставляю доску на место, подхватываю полотенце, вытирая мокрые ладони.

Но когда разворачиваюсь, сердце взлетает к горлу.

— Ой!

Я дёргаюсь назад, едва не врезаясь в столешницу. Тимур оказывается слишком близко. Прямо передо мной.

Облокачивается ладонями на столешницу, загоняя меня в свой капкан. Грудь автоматически вздымается.

Я фыркаю, пытаясь скрыть смущение. И делаю вид, что это не впечатляет.

— Ты что, оригинальнее не мог что-то придумать? — поджимаю губы. — Сколько можно эти ловушки устраивать?

— Ещё узнаешь, птичка, — широко ухмыляется. — И заценишь.

— Тебе про соглашение напомнить?

— Напомни. Потому что я его придерживаюсь.

Тимур подаётся ко мне, но при этом не касается. В очередной раз устраивает эту игру.

Меня бросает в жар. Я резко отворачиваюсь, но Тимур не позволяет мне уйти.

— Долго так будешь смотреть? — резко выдыхаю.

— Пока не попросишь коснуться.

— Я никогда…

— Попросишь, — припечатывает. — Я тебя и пальцем сейчас не трону. Но сделаю так, что ты сама об этом попросишь, птичка.

Я фыркаю, мотая головой. Он что, совсем рехнулся? Я никогда не попрошу. Никогда.

— Это бред, — говорю уверенно. — Значит, просто так постоим?

Тимур не отвечает. Только продолжает смотреть. Изучать. В этом взгляде скрыто что-то ленивое, хищное.

Я чувствую тепло его тела. Оно проникает через одежду, растекается по коже, застревает под рёбрами.

Чувствую его запах — тёплый, терпкий, со смесью чего-то пряного, неуловимого. Запах, который теперь ассоциируется только с ним.

Я пытаюсь сосредоточиться на другом. На кухне. На том, что через несколько минут прозвенит таймер.

Тимур не делает ничего. Вообще. Только стоит рядом, смотрит, дышит. Но это молчание будто заполняет пространство, превращая воздух между нами во что-то ощутимое.

Я чувствую, как напрягаются мышцы, как сердце с каждым ударом звучит всё громче.

Грудь поднимается и опускается слишком быстро. Тимур замечает. Усмехается. Этот звук проходит по нервам.

Меня захлёстывает ощущение неизвестности. Бешенство от того, что я вообще как-то реагирую.

Мои пальцы сжимаются в кулак. Я вспыхиваю от собственной слабости, но от этого только хуже. Щёки жжёт, сердце бешено колотится.

И Тимур это видит. Конечно, видит. Он наклоняется ниже. Опаляет губы дыханием.

Я сжимаюсь. Ожидаю поцелуя. Губы слегка дрожат, дыхание срывается с губ коротким вдохом.

Но Тимур не целует.

Просто остаётся близко. Чертовски близко. Будто дразнит этим молчанием, растягивает напряжение. Смотрит. Ждёт.

И я понимаю, что он не торопится. Он знает, что я сломаюсь первая.

Воздух между нами искрится, напряжение копится в каждом миллиметре.

Я судорожно втягиваю воздух — и тут же задеваю его губы своими. Вздрагиваю.

Пульс сбивается, в груди вспыхивает паника. По позвоночнику идёт разряд, всё внутри напрягается в болезненном ожидании.

— Даже не прикоснулся, — шепчет, скользя взглядом по моим губам. — А ты уже хочешь.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он наклоняется ближе. Почти касается. Почти…

Но не делает этого. Грудь сдавливает. Я не дышу.

— Это твоё тело, птичка. Оно тебя не обманывает. Только ты сама пытаешься его обмануть. Но знаешь, что самое интересное?

Его губы приближаются к моему уху. Голос — низкий, вибрация отдаётся в животе.

— У тебя не получится.

Я замираю, сердце колотится в груди, как бешеное. Между нами почти ничего. Миллиметры.

Пространство настолько сжато, что его дыхание касается моей кожи. Горячее, ленивое, проникающее под кожу, словно яд.

— Ты можешь сколько угодно играть в свою игру, птичка, — он усмехается, и я почти чувствую, как его губы растягиваются в ухмылке. — Фыркать, срываться, делать вид, что тебе неинтересно. Но ведь реальность другая. Ты хочешь.

Я судорожно сглатываю. Его тихий шёпот ловит в сети, не даёт выбраться.

Моя спина врезается в столешницу. Я не знаю, куда деваться, как вернуть контроль над ситуацией.

— Не хочу, — выдыхаю упрямо. — Это всё…

— Бред? — Тимур вскидывает бровь. — Конечно. Не вспыхнуло внутри ничего? Не дрожит тело, когда я вот так близко?

Я сжимаюсь. Господи, он ведёт эту игру слишком легко. Словно расставляет ловушки, в которые я снова и снова попадаю.

— Вот в этом вся твоя проблема, — медленно продолжает Тимур. — Ты боишься себя. Боишься своих желаний. Не понимаешь их. Вытесняешь. И в итоге только сильнее от этого горишь. Секс это нормально, птичка. Вожделеть, возбуждаться, тащиться от чьих-то взглядов, от того, как тебя трогают, — это тоже нормально.

Я глубоко вдыхаю. Горячо. Мне горячо. Внутри всё пульсирует, тянет, но я отказываюсь это признавать.

Я не готова слушать Тимура. Не сейчас. Его слова дымом проникают в сознание. Мягко обволакивают.

— Даже если три минуты назад тебе казалось, что ты к этому не готова. Потому что тело — оно умнее, чем ты думаешь. Оно считывает ситуацию по-другому. Чувствует иначе. И если оно реагирует — значит, ты этого хочешь.

— Это неправильно… — выдавливаю.

— Что именно? Что ты в моменте хочешь, чтобы тебя трахнули? Что внутри всё сжимается от одного моего дыхания? Что тебе нравится моя близость, даже если ты ещё не готова это осознать?

Я зажмуриваюсь. Тело предательски подаётся вперёд, хотя мозг кричит отпрянуть.

— Ты должна себя принять, птичка, — голос Тимура становится чуть тише. — Понять, что нет ничего страшного в своих желаниях. В своих реакциях. Что не надо с этим бороться. Надо просто…

Он делает паузу, выжидая. Я затаиваю дыхание. Всё внутри натягивается дрожащей тетивой.

Жду его слов будто главного наставления.

— Расслабиться, — выдыхает Тимур. — И позволить себе чувствовать.

Его губы почти касаются моей шеи. Он не целует. Не касается. Только ждёт.

— Позволить мне доставить тебе удовольствие.

— Расслабься, птичка, — голос Тимура мягкий. Но я всё равно чувствую опасность.

Я не расслабляюсь. Не могу. Мужчина улыбается, чувствует это. Замечает, как я замираю, как судорожно сглатываю.

— Ты такая напряжённая.

Тимур медленно поднимает ладонь, чуть-чуть приближая её к моей груди. Я ощущаю движение, но между нами остаётся воздух.

Несколько миллиметров. Едва уловимые, чертовски мучительные.

Я не двигаюсь. В груди что-то сжимается. Кожа чувствует его тепло, но не прикосновение.

— Что, если бы я вот так провёл кончиками пальцев? — голос Тимура вибрирует, ласкает слух. — Медленно, легко, почти невесомо. Почувствовала бы?

Я молчу, но тело предательски реагирует. Грудь замирает, соски напрягаются, даже несмотря на ткань гольфа.

Тимур замечает. Конечно, замечает. Он медленно наклоняется ко мне, так что я чувствую его дыхание у шеи. Тёплое, пробирающееся под кожу.

— А если бы я провёл языком? — его губы чуть касаются воздуха рядом с кожей. — Лизнул, задержал бы во рту. Ты бы хотела этого?

Я задыхаюсь. Судорожно выдыхаю, сжимаю пальцы в кулак. Горячо. Слишком.

Мотаю головой, но шею будто сводит спазмом. С губ срывается хриплый вздох.

— Я бы раздвинул твои бёдра… — шепчет он, заставляя изнывать от огня в крови. — Толкнулся бы в тебя. Хочешь узнать, как я тебя трахал бы, птичка? Жёстко, с каждой секундой сильнее, пока ты не начала бы кричать моё имя. Просила бы.

Всё внутри сводит от возбуждения. Бёдра подрагивают от ярких ощущений.

Картинки вспыхивают в голове, врезаются в сознание. Дрожь проходит по всему телу.

Грудь будто вспыхивает, соски напрягаются. Дыхание становится рваным.

— Но сначала бы я запустил пальцы в твои трусики, — усмехается, ловя мой резкий выдох своими губами. — Проверил бы, как сильно ты возбудилась. Размазал бы влагу по твоим бёдрам. Заставил бы просить коснуться клитора.

— Замолчи.

Я хриплю, не в силах справиться с собственным возбуждением. Оно заполняет грудь, вязким жаром пульсирует между ног.

Тимур наклоняется, почти касается кончиком носа моей щеки. Моё тело напрягается, сердце колотится в груди.

— И знаешь, что самое интересное? — шёпот касается мочки уха. — Я ведь даже не притронулся. А ты уже течёшь.

Я дёргаюсь, пытаюсь отпрянуть, но мужчина не даёт. Всё так же стоит рядом, не касается, но его присутствие окутывает, завораживает, подчиняет.

— Ты ведь знаешь, что стоит мне захотеть… — он делает паузу, заставляя сильнее трепетать. — Я раздену тебя прямо здесь. Подниму гольф, поцелую каждую линию твоего тела, проведу языком по соскам, пососу, оставлю засосы.

Я судорожно вдыхаю, губы дрожат.

— Ты бы обвила меня ногами, да? Запустила пальцы в волосы, выгнулась бы, подставляя себя под мой рот. Захотела бы большего.

Мои ноги предательски слабеют. Бёдра пульсируют, я ощущаю влажность между ними.

Тимур замечает.

— Знаешь, птичка… — его голос становится ниже. — Если бы ты позволила, я бы целовал тебя долго. Медленно. До дрожи в коленях. До потери дыхания.

Я сглатываю, губы сами сжимаются в тонкую линию, но это не помогает.

— Начал бы отсюда… — его пальцы поднимаются к моему лицу, но снова не касается. Останавливается в миллиметрах от кожи. — И вот сюда.

Лёгкий, почти невидимый жест в сторону губ. Воздуха не хватает. Меня буквально засасывает в это напряжение.

— Ты бы почувствовала мой язык. Как он проходит по губам. Как толкается внутрь. Как переплетается с твоим.

Я дышу тяжело, грудь вздымается слишком быстро. Я знаю, что он это замечает.

Я зажмуриваюсь. Боже. Я не понимаю, что со мной происходит. Тело пульсирует, меня разрывает изнутри.

Горячая волна проходит по животу, сдавливает бёдра. Я не могу справиться с этой дрожью.

— Позволь мне, птичка, — голос Тимура проникает в сознание, гипнотизирует. — Позволь мне показать тебе, что значит чувствовать по-настоящему.

Я не могу. Не должна. Это неправильно. Я не…

— Поцелуй меня… — срывается с губ шёпотом.

О Господи. Что я только что сказала?

Мои глаза распахиваются в ужасе. Лицо горит. Я резко качаю головой, пытаясь взять слова обратно, но Тимур не даёт.

— Уже поздно, птичка, — ухмыляется он. — Ты сама это сказала.

И в следующую секунду его губы накрывают мои. Поцелуй — резкий, жадный, захватывающий.

Рука Тимура резко сжимает мою шею, вжимая в себя, язык проникает глубже, сметая все попытки сопротивления.

Я не успеваю даже осознать, как мои пальцы хватаются за его футболку, цепляются за ткань, чтобы не упасть.

Охаю, когда Тимур резко подхватывает меня, усаживая на барную стойку.

— Что ты… — задыхаюсь от желания.

— Делаю то, что обещал, птичка, — Тимур посасывает мою нижнюю губу. — Планирую всё это воплотить в жизнь. Сейчас.

Пальцы Тимура скользят по моей шее. Чуть сжимают, затрудняя дыхание.

Хотя ощущения, что мои лёгкие отказали совсем. Перерезало нервы, оставляя лишь дрожь.

Мужчина легко и быстро расстёгивает пуговицы на моей кофте. Наклоняется, обжигая губами мои ключицы.

Лёгкий, дразнящий поцелуй, но меня бросает в жар. Я прикусываю губу, пытаясь не реагировать, но Тимур чувствует всё.

Его ладонь ложится на мою грудь. Сжимает, проводя большим пальцем по соску, заставляя меня выгнуться, как от удара током.

— Такая послушная, когда я тебя трогаю…

Хриплый голос мужчины обволакивает, как тёмный бархат.

— Ещё немного, и ты начнёшь сама тереться об меня, птичка.

Я резко втягиваю воздух. Тимур смеётся, его губы чуть касаются моей кожи. Обжигает лёгким укусом.

Мужчина поглаживает ремень моих джинсов. Он не торопится, играя со мной. Я хочу его остановить.

Или нет — я хочу, чтобы он продолжил. Но мои мысли путаются, превращаясь в беспорядочный поток ощущений.

Ладонь Тимура проникает за пояс джинсов. Касается лона сквозь ткань трусиков, и я не могу удержаться, издавая приглушённый звук.

Я зажмуриваюсь, кусая губу, но Тимур не даёт мне шанса спрятаться. Второй рукой хватается за мою шею, заставляя меня смотреть ему в глаза.

И одновременно двигается, надавливая на клитор. От трения ткани о чувствительную горошину едва не хнычу.

— О, птичка… Ты не просто готова. Ты мокрая для меня.

Тимур сдвигает трусики в сторону, поглаживая мои половые губки. Размазывает влагу, отчего я вся сжимаюсь.

Между ног пульсирует. Огоньки жгут там, где касается мужчина. В груди что-то закручивает, лицо немеет.

Словно кипящая кровь прожигает вены, стекая всё ниже и ниже. Туда, где пальцы Тимура настойчиво ласкают.

— Глубже? — спрашивает он, медленно погружая пальцы в меня. — Хочешь сильнее?

Я сжимаюсь вокруг него, прерывисто дыша. Разряд проходит сквозь тело, когда мужчина надавливает на точку внутри.

Он ловит мой взгляд. Усмехается, впитывая каждую реакцию. Играет со мной так искусно, что я схожу с ума.

Охаю, когда Тимур медленно вытаскивает пальцы. Снова двигается по лону, давит на клитор.

Мужчина играет со мной, затягивает удовольствие, делает его нестерпимо сладким. Таю, растворяюсь в его руках.

— Пиздец какая ты чувствительная, — скользит губами по моему подбородку, оставляя короткие поцелуи. — Так охуенно сжимаешься. Так сладко стонешь. Блядь.

Я почти всхлипываю, не понимая, как оказалась в этом состоянии. Как мои ноги обхватывают его торс, как мои бёдра раздвигаются шире, подчиняясь его воле.

Или своей?

Почему-то в сознании зудит от желания. Будто мысли вспыхивают, погребая разум под пеплом.

И хочется больше. Ещё. Хочется отбросить все запреты. Все мысли о неправильном. И поддаться.

Получить желаемое.

— Вот так, — Тимур довольно выдыхает, когда я невольно вскидываю бёдра навстречу. — Давай, птичка, не сдерживайся. Позволь себе получать то, чего хочешь.

Мужские пальцы начинают двигаться быстрее, давят сильнее, и меня прошибает насквозь.

Я хватаюсь за Тимура, вжимаясь в него, растворяясь в его поцелуях. Каждым нервным окончанием ощущаю происходящее.

Ладонь мужчины накрывает мою. Он тянет её вниз, укладывая на свой пах.

Грубая ткань давит на кожу. Вместе с твёрдым, крупным членом, упирающимся в ширинку.

— Чувствуешь? — рычит Тимур, толкаясь в мою ладонь. — Это всё из-за тебя. Как выглядишь. Как стонешь для меня.

Я судорожно втягиваю воздух. Хочу отдёрнуть руку, но мужчина держит меня крепко. Его бёдра двигаются, толкаясь в мою ладонь, и у меня перехватывает дыхание.

Тимур продолжает ласкать меня пальцами, не позволяя сосредоточиться ни на чём, кроме ощущений.

Я почти задыхаюсь от интенсивности, от того, как лава бурил внизу живота.

Свободной рукой мужчина расстёгивает свои джинсы, и я ловлю себя на том, что даже не пытаюсь его остановить.

Тимур направляет мою ладонь. Пальцы касаются горячей, пульсирующей плоти, и я невольно замираю.

Толстый член давит на кожу. Ощущаю каждую венку, гладкость головки, тяжесть ствола.

Сердце грохочет в ушах, а во рту пересыхает.

— Ты можешь делать с ним всё, что захочешь, — Тимур шепчет, искушает. — Можешь сжать. Можешь погладить. Или просто держать. Сейчас черёд твоих желаний. Действуй.

Я не знаю, что делать. Теряюсь в вихре ощущений. Всё размывается, голова отключается.

Но при этом — действую. Я веду пальцами по всей длине, сжимая несмело, почти нерешительно.

Тимур резко вжимается в меня, накрывает мой рот своим. Он стонет прямо в мои губы.

И этот звук заставляет меня вздрогнуть, пропустить через себя каждую вибрацию его удовольствия.

Я не понимаю, когда перестаю бояться. Когда сама сжимаю его крепче.

Когда медленно веду ладонью вверх-вниз, ощущая, как член становится ещё твёрже.

Тимур напрягается от моих прикосновений, и почему-то это ощущается так сладко. Правильно.

Сладким нектаром триумфа ложится на губы. Реакция мужчины пьянит, подстёгивая вести ладонью ещё быстрее.

Тимур рвано дышит, его пальцы сильнее ласкают меня между ног. Надавливают сильнее.

И мы оба теряемся в этом бешеном ритме друг друга. Не существует больше ничего, кроме нас.

Горячий воздух заполняют мои тихие стоны. Желание горит в каждом судорожном вздохе.

Я пылаю. Взрываюсь. Дрожу в руках мужчины. Он медленно и безжалостно доводит меня до предела.

Тимур вводит два пальца в меня, заставляя меня резко вдохнуть. Толкается глубже, вырывая из меня тихий, прерывистый стон.

Я вся в его руках, разгорячённая до безумия. Ещё одно движение пальцев — и я теряю связь с реальностью.

Моё тело подрагивает от удовольствия, которое становится почти нестерпимым.

Я уже не контролирую себя. Не контролирую, как веду ладонью по его члену. Как ласкаю пальцами набухшую головку.

— Чёрт… — Тимур гортанно стонет, когда сжимаю сильнее. — Вот так, птичка. Какая же ты охуенная. Подрочи мне ещё немного.

Я двигаю рукой, медленно, затем быстрее, чувствуя, как его мышцы напрягаются.

Движения Тимура в ответ становятся жёстче, безудержнее. Его пальцы трахают меня, вторгаясь глубже, сильнее.

— Чувствуешь? — его губы касаются моей шеи, подбородка, скользят вниз, срываются на поцелуи. — Как твоя киска жмёт мои пальцы? Ты уже кончаешь для меня, да?

Я не могу сдержаться. Всё внутри меня разрывается — ударной волной, ломающей до основания, выбивающей воздух из лёгких.

Оргазм прокатывается по телу. Я выгибаюсь, тону в этом ощущении.

Член Тимура дёргается в моей ладони, горячие толчки спермы выливаются на мою руку, стекают на живот.

Мужчина упирается губами в мою шею, глухо стонет. Замирает.

Несколько минут между нами только тишина. Никто не двигается. Я едва дышу, продолжая утопать в вязкой эйфории.

Тимур медленно отстраняется, смотрит на меня. В его глазах плещется сплошное удовлетворение.

— Понравилось?

Мне хочется соврать, но огонь в груди против. Обжигает, столько только подумать о лжи.

Я медленно киваю, пока меня наполняет блаженной слабостью. Мне слишком хорошо, чтобы врать.

— Умница, — Тимур довольно улыбается, проводя большим пальцем по моей губе. — А ведь мы с тобой только начали.

Запоздало замечаю, что моя одежда испачкана. Головокружительная эйфория мгновенно растворяется, уступая место резкому всплеску возмущения.

— Черт!

Я спрыгиваю со стойки, осматриваю испачканный гольф и джинсы. Беловато-прозрачные пятна на ткани вызывают жгучий прилив жара к щекам.

Тимур усмехается. Той самой ухмылкой, из-за которой хочется одновременно и взбеситься, и утонуть в его руках снова.

— Что? — фыркаю, скрещивая руки на груди.

— Тебе идёт, — подначивает он.

Я вспыхиваю до корней волос. Закипаю так стремительно, что кажется, кожа вот-вот начнёт дымиться.

— Следи за таймером, — зло бросаю я, направляясь к выходу. — И достань блюдо из духовки. Теперь готовка на тебе, раз отвлекал.

Разворачиваюсь, уже делая шаг к двери, но Тимур, конечно же, не упускает возможности:

— Приоденься к ужину, птичка.

Фыркаю громко, в раздражённой попытке скрыть смущение, взбегаю по лестнице вверх.

Залетаю в свою комнату, захлопывая дверь. Прислоняюсь спиной к дереву, закрываю глаза и выдыхаю.

Тело вибрирует, откликаясь на пережитое, несмотря на попытки взять себя в руки.

Что, черт возьми, происходит со мной?

Открываю глаза, и взгляд почти автоматически цепляется за окно. Ночь накрывает лес, погружая его в темноту, сквозь которую лишь угадываются очертания деревьев.

Можно выбраться в окно. Здесь ниже, сугробов много. Просто выскочить и бежать, пока ноги не начнут подкашиваться.

Только вот…

Я вспоминаю слова диктора на радио. Где-то там, за пределами безопасных стен, ходит медведь. Может быть, даже не один.

Хищники в доме, пожалуй, куда приятнее.

Я раздражённо стягиваю с себя одежду. Понимаю, что попала в ловушку. Нахожу в чемодане салфетки, привожу себя в порядок.

Заглядывая в шкаф, ищу сменную одежду.

С этими мужчины никакого гардероба не хватит!

Я не собираюсь слушать Тимура. Нет уж. Я планирую выбрать что-то максимально закрытое и скромное. Желательно с шипами наружу.

Но, перебирая вещи на вешалках, я замираю. Моё внимание цепляется за новое платье.

Я даже не думала надевать его здесь, просто бросила в чемодан впопыхах. Я купила наряд давно, ещё когда представляла себе эту поездку в горах.

Когда планировала встретить Новый год красиво, возможно, в ресторане. В тёплой, праздничной атмосфере, среди огней, под звуки живой музыки.

Я медленно провожу пальцами по ткани.

Как быстро всё поменялось.

Теперь вместо ресторана — домик в глуши. Вместо новогоднего света — огонь в камине. И вместо компании приятных незнакомцев…

Ладно, всё такая же компания незнакомцев. И… Они даже бывают приятными. Иногда.

Я прикрываю глаза, делая глубокий вдох. Они и это платье мне испортят. Или используют в свою пользу.

Но, чёрт возьми… Это же всё-таки Новый год.

Разве я не хочу быть красивой? Разве мне не хочется, хотя бы на этот вечер, ощутить ту самую праздничную магию?

Решение приходит само. Я снимаю платье с вешалки и надеваю его на себя.

Оно идеально садится по фигуре. Красный низ струится мягкими складками, создавая пышную, воздушную юбку, которая красиво ложится на пол.

Верх — белоснежный, с длинными рукавами, кружевной. Тонкие узоры облегают кожу, плавно переходя к открытому декольте.

Я поворачиваюсь перед зеркалом, разглядывая отражение. Нравится ли мне? Очень.

Празднично. Красиво. Женственно.

И почему-то мне очень хочется побыть красивой сейчас.

Я быстро расчёсываю волосы. Оставляю их распущенными. Подкрашиваю ресницы, наношу на губы красный блеск — в тон подола.

Смотрю на себя и, сама того не ожидая, улыбаюсь. Чувствую себя собой. Более уверенной и решительной.

Глубоко вдыхаю, собирая все мысли воедино. А потом, выпрямив плечи, направляюсь вниз.

Спускаясь по лестнице, я слышу мужские голоса. Разговоры перемешиваются с приглушённым звуком посуды, лёгкими стуками тарелок и приборов.

Звуки доносятся из гостиной. Кажется, братья решили накрыть именно там.

Я поднимаю подол выше, аккуратно ступая по парящим ступенькам. Молюсь не упасть.

Я не планировала умирать в этом платье. Но, кажется, у мужчин другие планы.

Стоит переступить порог гостиной, как моё дыхание перехватывает.

Время замедляется, превращаясь в череду мельчайших деталей.

Тёплый свет камина отбрасывает тени на стены, потрескивают дрова. Но всё моё внимание сосредоточено на мужчинах.

Не могу оторвать от них взгляда. Тепло растекается по коже, проникая внутрь, достигая глубины.

Дрожь пробегает, отголосками отдаваясь в кончиках пальцев. Я не двигаюсь. Не могу.

Кажется, мужчины решили меня окончательно добить.

Где-то должен быть запрет. Закон, запрещающий выглядеть настолько хорошо в чёрных рубашках.

Можно их арестовать, а мне терапию?

Потому что не могу отвести взгляда от мужчин. Их рубашки распахнуты на пару верхних пуговиц.

Плотная ткань подчёркивает каждую деталь — силуэты мощных плеч, линии рельефных грудных мышц.

Моё дыхание срывается, когда я встречаю их взгляды. Тяжёлые, пронизывающие.

Их взгляды скользят по мне медленно, изучающе, впиваясь, будто ощупывают невидимыми пальцами.

Тимур улыбается первым. Он смотрит мне прямо в глаза, а затем скользит взглядом вниз. Неспешно, с едва заметным прищуром. Скользя по груди и ниже.

— Птичка, ты была создана для красного.

В его голосе проскальзывает нечто хищное. Будто он уже представил, как это платье медленно сползает с моего тела, оставляя меня под его взглядами.

Я судорожно сглатываю.

— Красное? — Арман дёргает уголком губ. — Неплохо. Будет красиво смотреться в скомканном виде.

— Согласен, — подхватывает Рустам. — Ты как новогодний подарок: хочется развернуть и посмотреть, что внутри.

Моё лицо мгновенно вспыхивает. Тёплый ком пульсирует в груди, и я не знаю, что ответить.

Их внимание слишком ощутимое. Я пытаюсь отвернуться, но это не помогает. Они всё ещё смотрят.

Я ведь сама этого хотела. Хотела быть красивой. Ощутить что-то особенное в этом вечере.

Но теперь, стоя под их взглядами, я понимаю, что не была готова. Точно не к тому, что их внимание скользит по коже, проникая внутрь, заставляя сердце колотиться быстрее.

Рустам с лёгкой усмешкой качает головой:

— Ты практически как Красная Шапочка. Только мы не волки.

Мужчины переглядываются с ухмылками, как будто это их внутренняя шутка.

Арман медленно кивает, оценивающе разглядывая меня:

— Точно не волки, — тянет он. — Мы хищники получше.

— С этим не поспоришь, — фыркаю я в ответ.

А после замираю, осознавая, что в моих словах есть нотка флирта. Нет! Я не флиртую с ними. Ни разу.

Конечно же нет.

Я отвожу глаза, но замечаю, как мужчины улыбаются, наблюдая за моей реакцией. Конечно. Они видят всё.

Я перевожу взгляд на зал и только теперь замечаю, как они подготовились.

Пледы на полу, сложенные слоями, создающие уютное пространство у камина. Тарелки с едой, бокалы, бутылка шампанского.

Домашнее, простое, но в этом есть какая-то тёплая, личная атмосфера.

— Не ожидали такого наряда, — медленно Арман, потирая пальцами бороду. Задумывается. — Если хочешь… Мы переберёмся на кухню.

Я прикусываю губу. Этот жест заботы со стороны мужичины цепляет. Особенно с его лёгкой ноткой неуверенности.

Будто он не уверен, как именно поступить. И в такие моменты Арман чарует ещё больше.

— Нет, — качаю головой. — Меня всё устраивает.

Кухня не сравнится с этим. С этой картиной, с этим моментом. Тимур не упускает возможности поддеть:

— Прям всё?

Я закатываю глаза, но чувствую, как уголки губ непроизвольно приподнимаются.

— Почти всё, — закатываю глаза.

Я подхожу ближе к пледам. Осторожно пытаюсь опуститься на пол, следя за тем, чтобы подол платья не попал в камин.

Запястье обжигает прикосновением. Рустам придерживает меня за ладонь, удерживая.

Рустам помогает мне усесться. Не упускает возможности провести пальцами по моей коже.

Я задерживаю дыхание, ощущая тепло его кожи.

Мужчины рассаживаются рядом. Достаточно близко, чтобы их присутствие ощущалось всей кожей.

Арман берёт бутылку шампанского, ловким движением открывает её. Глухой хлопок заполняет пространство.

Мужчина наливает алкоголь в единственный высокий бокал, а затем протягивает его мне.

— Дамам — лучшее, — ухмыляется.

Я принимаю бокал, обхватывая холодное стекло пальцами, в то время как мужчины берут свои пузатые. С янтарной жидкостью виски.

Я делаю осторожный глоток. Свежий вкус раскрывается тонкими нотами фруктов и чего-то ещё… Сладкого, почти обманчиво лёгкого.

Тонкая капля стекает вниз, задерживается на нижней губе. Я едва осознаю, как медленно слизываю её.

И тут же чувствую неприкрытые взгляды. Мужчины наблюдают за мной.

Я глубоко вдыхаю, но воздух не спасает. Он обжигает изнутри, заполняя каждую клетку.

Праздник ещё не начался, но мне уже кажется, что это самый… Тяжёлый и горячий Новый год в моей жизни.

Тимур подаётся в мою сторону. Его губы расползаются в широкой, хищной ухмылке.

— Птичка, — зовёт он меня. — Готова к новой игре?

От упоминания игры моё сердце ускоряется. Щёки опыляет стыдом. Заранее.

Потому что я знаю, что рядом с этими мужчинами приличий не существуют.

Игра будет яркой, пошлой, будоражащей.

— Нет, — тут же мотаю головой.

Никаких игр. Никаких новых провокаций! Ничего, что мужчины могут использовать против меня.

— Совсем не хочешь, птичка? — Тимур склоняет голову набок. — Или боишься?

Я вспыхиваю. Плотно зажмуриваю глаза, будто могу этим стереть его голос, свои мысли.

Но внутри всё плывёт. Раскатывается горячей волной.

Тимура нужно запретить первым! Внести как особо опасного соблазнителя.

Его слова — ловушки. Его интонации — крючки.

И я ловлюсь. Снова. И снова.

Я боюсь. Конечно. Боюсь, что они начнут… Он начнёт приставать.

Или Рустам подхватит, засмеётся, скажет что-то такое, от чего меня бросит в жар.

Или Арман — холодно глянет, коротко бросит приказ…

И я не справлюсь.

Но…

Я кусаю губу, стараясь заглушить желание, которое взрывает моё сознание.

Я хочу. Мне хочется. Даже воздух кажется плотнее, насыщеннее, сладким.

Я сглатываю. Провожу ладонью по горлу. Дрожу.

Мне стыдно и любопытно. Грудь горит от страха и желания.

В мыслях зудят слова Тимура. Как он учил слушать себя, свои желания.

Получать желаемое.

Если… Одна маленькая игра ведь ничего плохого не сделает?

Я только утолю любопытство. И всё!

— Давай, — хрипло выдыхаю я. — Игру.

Тимур медленно улыбается. Довольно, открыто. Делает глоток виски, не сводя с меня взгляда.

— Умница, — хвалит. — Игра будет… Правда или поцелуй. Всё просто. Или отвечаешь… Или целуешь.

Я резко выпрямляюсь. Смотрю на него с возмущением:

— Вы издеваетесь? Нет! Это нечестно! Вы же специально будете молчать, чтобы... — я запинаюсь, слова застревают в горле. — Чтобы поцеловать меня!

Тимур чуть склоняет голову, как будто сожалеет. Но глаза смеются. Его всё устраивает.

Я хватаю бокал с шампанским, делаю глоток, чтобы спрятаться за вкусом.

— В такое я не играю, — твёрдо бросаю.

— Тогда вариант номер два, — тут же вмешивается Рустам. — Правда или желание. Отвечаешь — и всё окей. Или исполняешь наше желание. Взаимно, разумеется. Мы — тебе. Ты — нам. Дважды одно и то же нельзя.

— Это же… То же самое, что «Правда или действие».

— Неа. В «Действии» ты можешь спрыгнуть. Типа — сделай круг на одной ноге или скажи пароль от телефона. А здесь только желания. Истинные. Настоящие. И поверь, лапуль, наши желания будут очень интересными. А твои?

Я краснею. Щёки пылают, как от удара. Уши горят. И, чёрт, даже между ног вспыхивает пульс.

Это откровенное предупреждение. Мне стоит им воспользоваться!

Я поворачиваюсь к Арману, сидящему молча. Ловлю его взгляд.

В горле вспыхивает тревога. Но я пересиливаю себя.

— А ты? — спрашиваю хрипло. — Может, у тебя есть какая-то другая игра?

Мужчина усмехается уголком губ.

— Мне похуй на ваши игры, — отвечает. — Всё закончится одинаково. Ты на моих коленях. Остальное — шелуха.

У меня перехватывает дыхание. Я глотаю воздух, словно ударилась грудью о воду.

И я сдаюсь. Со вздохом, с внутренней капитуляцией.

С желанием перевести внимание.

— Хорошо, — выдыхаю. — Играем. В «Правду или желание».

Пауза. Пауза, в которой я слышу собственное сердцебиение.

— Но начинаю не я! — тут же добавляю и разворачиваюсь к Арману, сидящему слева. — Начнём с тебя. И дальше по часовой.

Арман щурится. Губы снова растягиваются в усмешке.

— Не дохера ли ты командуешь, девочка?

Я качаю головой. Хоть и внутри дрожу, как струна.

— Я не командую. Я выживаю среди хищников.

На долю секунды повисает тишина. А потом — взрыв.

Рустам смеётся первым. Громко, с хрипотцой, с откровенной радостью.

Тимур подхватывает вторым. Его смех — глухой, грудной, тянущий.

Арман — в конце. Его смех — короткий, почти беззвучный. Как выдох сквозь стиснутые зубы.

— Хорошо, — соглашается Арман. — Начинаю. Выбираю желание. Удиви меня, малышка. Какие у тебя тёмные желания. Что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал?

Пульс стучит. Грудь вздымается. Колени дрожат.

Самая опасная форма власти — позволить тебе выбрать. Когда ты знаешь, что выбора нет.

Атмосфера накаляется. Воздух тяжелеет, становится густым, как мёд, и тянется между нами, липнет к коже, к мыслям.

Я сглатываю. Вместе со страхом вдруг вспыхивает что-то другое. Что-то горячее. Упрямое.

Желание сыграть в ответ.

Они ведь дразнят, изводят. Почему я не могу так же?!

Арман ведь сам говорил. «Мы — адекватные». Сомнительно, конечно.

Но… Хочется верить. Хочется думать, что этот здоровяк не сделает мне больно.

Я подаюсь вперёд. Медленно. Словно пробираюсь сквозь зыбучий песок собственных эмоций.

Сердце стучит в ушах. В пальцах дрожь. Но я тянусь к Арману.

Упираюсь ладошкой возле его бедра, смотрю прямо в глаза.

Наше дыхание смешивается, и это добавляет градуса к ощущениям.

Арман хищно усмехается. В его оливковых глазах — огонь похоти.

— Я хочу…

Тяну медленно, прикусываю губу. Арман мгновенно отслеживает это движение.

— Хочу… — наклоняюсь чуть ближе, почти вплотную.

— Смелее, малышка.

— Желаю, — вновь перехватываю его взгляд. — Чтобы ты назвал меня по имени.

Я резко откидываюсь, в мгновение ока возвращаюсь на своё место. Самодовольно улыбаюсь.

— Никаких кличек, только имя.

Невинно пожимаю плечами, словно ничего другого и не подразумевала. Арман сводит челюсть. Зло смотрит на меня.

Не сомневаюсь, что после отыграется.

Но сейчас мне весело и азарт искрит под кожей. Всё остальное не имеет значения.

Только то, смогу ли я хоть пару раз одержать победу над мужчинами.

До того как они выиграют окончательно.

Арман кривится. Не то усмешка, не то раздражение. Как будто я посягаю на часть его власти.

— Как скажешь, — тянет он. Выдыхает: — Мишина.

И это звучит. Звучит так, что у меня внутри всё сжимается.

Моя фамилия у него на губах звучит грязнее, чем любая его «малышка».

Рустам улыбается широко. Переглядывается с Тимуром, тот медленно поднимает бокал, будто в тосте:

— Нам это тоже подходит. Очень… Подходит. Да, Мишина?

Я горю. Щёки пылают, грудь ходит ходуном. Это всего лишь имя. Но мужчины произносят это так, словно в нём какой-то смысл спрятан.

Внутри щёлкает. Я резко вскидываюсь. Щёки горят, но стараюсь держаться уверенно.

Я ещё не проиграла!

— Вообще-то, нет, — заявляю. — Я сказала — по имени. Значит, Дарина. Никак иначе.

Арман смотрит на меня. Прищуривается. Кривится недовольно, как будто я только что предложила ему надеть розовые тапочки.

Но мужчина молчит. И потом, нехотя, с отрывистым выдохом:

— Дарина, значит. Как скажешь.

Это звучит иначе. Жёстко. Без заигрываний. И оттого ещё сильнее прожигает.

Я откидываюсь назад, ощущая, как грудь колышется от дыхания. Сердце бьётся отрывисто. А потом…

— Моя очередь, — тянет Тимур, сидящий напротив. — Желания у тебя так себе, птичка. Проверим, как у тебя с правдой. Спрашивай. Что хочешь.

Слова в голове путаются. Мысли скачут. Я кусаю губу, пальцы вжимаются в бокал.

— Почему ты согласился на сделку? — выдыхаю. — Если ищешь способы её обойти… Зачем вообще соглашался?

Тимур улыбается. Он неторопливо делает глоток алкоголя, выдерживая паузу.

— Это ведь тоже игра, птичка, — произносит он. — Просто другая. Острее. Интереснее.

Он склоняет голову, разглядывает меня, как произведение искусства.

— Я знал, что, в конце концов, ты сама захочешь забыть о договоре. Разве не так? И согласишься на мои варианты, как его обойти.

У меня перехватывает дыхание. Я будто ныряю в холодную воду. Сердце встаёт. Губы дрожат.

А я — не могу ответить. Потому что где-то внутри, под кожей, под горящей щекой — отзывается правда.

Тихая. Жгучая.

Не хочу, но…

Когда Тимур давил и предлагал забыть на время о договоре — я не сильно сопротивлялась.

— Тем интереснее было, — Тимур хищно ухмыляется. — Найти способ. Довести тебя. Заинтриговать. Зацепить настолько, чтобы ты сама поддалась.

Я смущаюсь и злюсь одновременно. Я-то надеялась, что обвела его. Что правила игры я повернула в свою сторону.

Но он просто ждал. Сидел и ждал, когда я сама выложу всё на стол.

Тимур наклоняется вперёд, голос — тихий, почти ласковый:

— Не расстраивайся, птичка. Ты почти убедила меня, что умеешь блефовать.

Я вздрагиваю, отворачиваясь. Щёки горят. Хочется сбежать подальше от этого манипулятора.

Но подобно мотыльку — огонь начинает привлекать.

— А чё за договор? — вмешивается Рустам. — Чё за личные игры?

— На то и личные, — хмыкает Тимур. — Обойдёшься без знаний.

— Херовый из тебя брат.

— Прости, брат, но… Когда дело доходит до птички — каждый сам за себя.

Рустам кивает, соглашаясь. А я не рискую напоминать, что это сделку я предлагала и ему. Предлагала ведь?

Никто не оценил. Только Тимур. И только для того, чтобы усилить игру.

Но при этом… Я замечаю очень интересную деталь. Никто не обсуждает то, что происходило наедине.

Никаких намёков, шуточек, откровенных поддразниваний. Словно каждый сдержал слово, не рассказал о нашем сексе.

Это подкупает.

Они могут догадываться, но молчат. Не обсуждают. Не тычут носом в уязвимость. Не намекают.

И я вдруг ощущаю, как спадает напряжение в груди. Словно ремень, который всё это время стягивал сердце, ослабили.

Появляется доверие. Тонкое. Хрупкое. Как шаг по тонкому льду.

Какими бы пугающими ни были мужчины, сейчас я их не боюсь. Не так как раньше.

Вместо страха появляется что-то другое — горячее и откровенное.

Я делаю глоток шампанского, стараясь справиться с волнением.

— Ну что ты, лапуль?

Рустам подгоняет. Остался только он. Я сглатываю и смотрю на него прямо:

— Правда или желание?

— Ну а как ты думаешь, малышка? — он усмехается, щёлкает языком. — Конечно, желание.

Мужчина откидывается назад, запрокидывает голову, будто даёт мне полный доступ ко всему. И сразу, с места в карьер:

— Ну что, хочешь, чтобы я снял рубашку? Или, может, чтоб на колени тебя взял? А если в душ со мной? Хотя, можно и без душа — сразу по полной…

— Нет! — вскрикиваю. — Просто… Вот без твоего «лапуля» и…

Мужчина тут же подаётся вперёд, глаза щурятся, как у кота, загоняющего мышь в угол:

— Повторяться нельзя, лапуль. Не прокатит. Новое. Давай, удиви.

Я снова замираю. В груди стук, будто барабан. Вижу хищную улыбку Рустама и понимаю — если не возьму инициативу, он просто размажет меня по полу своими пошлыми фантазиями.

Поэтому резко поднимаю голову и выдыхаю:

— До конца игры ты не пошлишь. Никаких намёков. Никаких комментариев.

Пауза. Мужчина смотрит на меня с преувеличенным удивлением. Потом широко, грязно улыбается. Приподнимает бокал, салютуя.

— Серпом по яйцам, лапуль.

Я довольно откидываюсь назад, находя опору в спинке кресла. Улыбаюсь.

Чувствую пряный вкус победы. Искры радости, что у меня получается выкрутить ситуацию под себя.

Пусть не полностью.

Пусть временно.

Но я вкушаю свою победу.

Пока не понимаю, что очередь — моя.

И мужчины смотрят голодно, жадно. И мой черёд не пройдёт спокойно.

Они не позволят.

Шампанское приятно кружит голову. Камин трещит, обволакивает жаром. А мужчины… Они как будто уже не такие пугающие. Всё ещё опасные, да. Но…

Знакомые. Привычные.

И это ощущение слегка гасит страх.

Я медленно обвожу их взглядом. Одного за другим. Собираюсь. Но вместо тревоги — только сладкое волнение.

— Правда, — произношу медленно. Это кажется безопаснее. — Спрашивайте.

— Как неожиданно, — Арман хмыкает. — Несмелая девочка выбирает лёгкий путь. Слабовато.

Рустам наклоняется вперёд. Глаза блестят, как у проказника на пике вдохновения.

— В каких самых необычных местах ты бы хотела заняться сексом, лапуль? Расскажи нам свои самые тёмные фантазии.

Я вспыхиваю. Волна тепла поднимается от груди к щекам, растекается по коже. Делает её чувствительной, как будто меня обнажили.

Я судорожно вдыхаю, выдыхаю, снова — и не хватает воздуха. Прячу взгляд. В груди вспыхивает паника.

Я не знаю. Я не думала об этом. У меня вообще почти не было опыта…

— Я… — голос срывается. Я сглатываю. — Не знаю. Правда. Я не представляла никогда. Может… В машине. Где-нибудь ночью. На стоянке. Или в поле. Чтобы темно, пусто… И слышно только дыхание.

— Классика, — мягко хмыкает Рустам.

— Но работает, — добавляет Тимур, глядя куда-то в бокал.

— Хм, — Арман хищно ухмыляется. — Я запомню. Ещё.

— Что? Нет! Я уже ответила.

— Вопрос был во множественном числе, Дарина.

Арман раскатывает моё имя так сладко и горячо, что я уже жалею о своём желании. Ох.

Понимаю, что меня загоняют в ловушку. В груди вырастает камень, давящий, жаркий.

Залпом допиваю шампанское до конца. Рустам тут же забирает бокал, обновляет, а я — в пропасть прыгаю.

— Ещё… Наверное… Ну, в кинотеатре? — выдаю неуверенно. — Последний ряд, поцелуи… Всё такое.

— Хороший выбор, птичка, — Тимур кивает. Усмехается, но тепло. Поддерживает. — А ещё? Уверен, что у тебя были другие желания. Ммм?

— Ну…

— Какие-то глубокие фантазии. Представления. Случайные мысли, от которых ты краснела? Помнишь ведь? Твои желания…

— Нормальны, да.

Я действительно краснею. Потому что нахожу такой момент. Мимолётная фантазия, просто представление…

Дышать становится сложнее. Открыться практически невозможно.

Я переспала с этими мужчинами. С каждым! Но при этом… Пускаю их ещё глубже.

Всего за один день они пробрались мне под кожу.

— В моём университете огромная библиотека, — я заламываю пальцы. — И там просто колоссальная коллекция словарей. Я на переводчицу училась.

— Мы помним, — кивает Арман.

И от этого дышать становится легче. Серьёзно? Мне кажется, я это только раз упоминала.

И они запомнили? Не отмахнулись?

Это оказывается важным и приятным.

— Вот. А нам нужны были разные словари. И экономические, и медицинские… Я училась на синхронного переводчика. Ну и письменный, но это проще. В общем, знаний надо было много.

Я пытаюсь, объясняю. Хочется объяснить детально мужчинам, чем я занимаюсь. Братья кивают, не подгоняют. Терпеливо выслушивают меня.

И про старомодного преподавателя, который давал перевод в виде копий рукописных текстов.

Чтобы мы не могли просто загнать текст в переводчик.

— Поэтому я часто ходила в библиотеку. А иногда словари были только в одном экземпляре, так что приходилось сидеть прям там. И… Ну, там большая библиотека. Много стеллажей. Длинные ряды. Иногда там никого не было… И я просто пару раз думала… Что если бы я была там с парнем, в глубине… И… В общем, секс в библиотеке. Вот.

Я выдыхаю, сдуваю пряди с лица. Чувствую себя окончательно обнажённой.

Но при этом приятно то, что мужчины лишь улыбаются довольно. Не смеются, не подначивают.

Я судорожно подаюсь вперёд, оборачиваясь к Арману. Хочу быстрее перевести внимание.

— Теперь ты, — говорю старшему из мужчин.

— Мы не закончили, — лениво тянет Рустам. — Ты загадывала нам троим. А мы — только раз. Нечестно выходит.

Он улыбается. Его взгляд — хищный, с азартом и интересом. Тимур кивает, поддерживая:

— Баланс, птичка. Всё должно быть честно. Ты три — мы три.

Я замираю. Понимаю, что только что открыла дверь в следующую ловушку. И ждёт только больше порока.

— Так нечестно! — я вспыхиваю. — Мы не договаривались, что и вы мне будете задавать!

— Мелкий шрифт, птичка, — Тимур поднимает бровь. — Всё надо уточнять. Особенно с нами.

Я хмыкаю, отворачиваюсь, сжимаю губы. Недовольна. Смущена. В камине трещит огонь, жар подступает, но это не он разогревает меня — это они.

— Ну, и раз нельзя два раза подряд правду, — протягивает Тимур. — Тогда за тебя я выберу. Желание.

Я резко поворачиваюсь к нему. Но он уже смотрит. Внимательно. Прицельно.

Словно обдумывает не просто игру — а ход в шахматах, за которым точно последует мат.

— Хочу… — начинает он, прищурившись. — Чтобы ты признала: я охуеннее братьев. Во всяком случае… Целуюсь.

Я закатываю глаза. Уже открываю рот, чтобы с сарказмом отмахнуться, мол, ладно, держи своё первое место — но он поднимает руку, останавливает.

— Только это должна быть правда, птичка. А значит… Тебе стоит сначала обновить память. Проверить, как целует каждый из нас.

У меня перехватывает дыхание. Мир будто замирает. Я слышу только потрескивание пламени и собственное сердцебиение.

Понимаю, что именно загадывает мужчина.

Пульс ускоряется, волнение стягивает. Но я даже не пытаюсь спорить. Это всё равно ни к чему не приведёт.

Как прыжок в порубь.

Быстро сделаю и забудем.

Я поворачиваюсь к Арману. Замираю на секунду, справляясь с волнением. Наклоняюсь к мужчине.

Пульс барабанит в ушах, губы подрагивают. Но я тянусь, прижимаюсь к Арману в лёгком поцелуе.

Который мужчина тут же углубляет. Захватывает.

Его ладонь ложится мне на шею, притягивает. Не даёт отстраниться. Он сжимает меня, как своё. Как ту, что уже не уйдёт.

Поцелуй горячий, напористый. Без прелюдий, без ласки.

Он прикусывает, дышит в губы, врывается языком — не прощупывая, а вламываясь.

Я тону. Сбиваюсь. Хватаю воздух. Не в силах сопротивляться.

У меня подкашиваются колени, и я хватаюсь за его плечо.

Арман отрывается сам. Взгляд цепкий, губы влажные.

— Учись, — бросает. — Так целуют те, кто берёт, а не просят. Будь смелее, Дарина. Тебе можно всё.

Я едва дышу. Грудь вздымается. Я готова расплавиться уже прямо сейчас.

И всё же я разворачиваюсь. Медленного двигаюсь вперёд. К следующему.

К Тимуру.

Не понимаю, что со мной происходит. Алкоголь, этот проклятый дом, или просто желание.

Возможность делать то, что хочется. Даже если страшно.

Но я не сдаюсь.

Мужчина расслаблен, ждёт меня. Он не тянется первым. Не дёргается навстречу. Просто смотрит. Ловит взгляд.

— Давай, птичка, — тянет он мягко. — Проверь. Убедись.

Я наклоняюсь, и в этот момент он поднимает руку, лёгким движением заправляет мне за ухо прядь.

Пальцы скользят по щеке, по шее. Горячие. Лёгкие. Соблазняющие.

— Не спеши, — шепчет. — Сладкое не глотают залпом. Его смакуют.

Я дрожу. Пальцы ног сжимаются от напряжения, живот подрагивает.

Я даже не могу напомнить, что ему нельзя касаться. Сейчас этого не хочется.

Наши губы соприкасаются медленно. Сначала только лёгкое касание.

Тимур пробует, как будто читает меня губами. Его язык касается моего — чуть, дразняще.

Мужчина отстраняется на миг, потом возвращается. Как будто хочет, чтобы я захотела больше.

А я хочу.

Я вздрагиваю. Внутри всё пульсирует. Горит. Не вспышкой, как с Арманом, а тянущим, вязким жаром, который ползёт под кожу и застревает там.

Я прикасаюсь к груди Тимура — чувствую ровное дыхание. Он не теряет контроль. Только играет. Целует всё глубже.

Когда он отрывается, я почти слышу, как внутри меня что-то просит: «Ещё».

Он отпускает мою щёку. Воздух вокруг кажется холоднее. Но я не даю себе замереть. Потому что, кажется, ещё минута — и я не выдержу.

Внизу живота пульсация. Я сжимаю бёдра, чувствуя, как там всё стягивает. Становится влажным.

Я поворачиваюсь к Рустаму. Он улыбается. Уже ждёт.

— Идёшь ко мне, лапуль?

Его голос с хрипотцой, с огоньком. В нём всё: и предвкушение, и игра, и обещание неприятностей.

Я не отвечаю. Не могу. Потому что внутри уже пульсирует. И страшно, и дико, и… Хочется. Нет пути назад.

Я приближаюсь. Рустам раздвигает ноги, даёт мне подобраться ближе.

— Действуй, лапуль. Или хочешь, чтобы я сам тебя взял?

Его губы искривляются в хищной усмешке. Я склоняюсь. Близко.

И в этот момент его ладонь резко опускается на мою задницу. Шлёпок. Громкий.

Я вскидываюсь, но Рустам уже подхватывает моё лицо другой рукой, тянет на себя.

Губы встречаются — и всё сносит. Он целует, как будто рвёт. Как будто голодный.

Мужчина вторгается, касается языком, шепчет прямо в рот:

— Сладкая такая…

Его зубы прикусывают мою нижнюю губу. Я вскрикиваю.

Пальцы скользят по моему телу. Его хватка наглая, уверенная.

Я теряюсь. Утопаю в этих ощущениях. Мужчина отрывается только тогда, когда я начинаю дрожать.

Рустам ухмыляется. Облизывает губу, как будто пробует вкус.

— Ну что, лапуль… У нас тут самая жаркая игра, да?

Я не отвечаю. Не могу. Воздух как пар. Голова пустая. Меня потряхивает от возбуждения.

Я отшатываюсь. Отползаю на своё место. Сжимаю ноги так плотно, словно это сдержит яркие и острые ощущения.

Электрический ток словно пробегает по каждой клетке. Щёки горят, сердце колотится где-то в горле.

— Пора отвечать, — Тимур ухмыляется.

— Я не… — делаю глубокий вдох. Стараюсь вернуть себе преимущество. — А врать же я не могу?

— Ауч. Птичка, ты жестока.

— Ты целуешься лучше всех… В своём стиле.

Я вздёргиваю подбородок, оставляя Тимура без победы. Хотя, мне кажется, что выигрывают тут только мужчины.

Но…

Не скажу, что я сильно огорчена.

— Моя очередь, — низко произносит Арман. — И пойдём на второй круг игры.

— Хорошо, тогда я выбираю…

— Желание, — произносит он с нажимом. — Выбери желание, Дарина. А моё желание — иди ко мне. Сейчас.

Я замираю. На месте. Как зверёк, к которому приблизился хищник.

Я могу отказаться. Могу. Это игра, и сейчас мой выбор. Я могу сказать «нет».

Но внутри…

Это пульсация. Это жар, тянущийся от живота вверх. Их взгляды. Их поцелуи, которые до сих пор ощущаются на губах, на коже, в дыхании.

И… Желание.

Я медленно двигаюсь. Поддаюсь. Я перебираюсь к Арману.

Он обхватывает меня, затягивая к себе на колени. Я упираюсь спиной в его грудную клетку.

Обнимает меня за талию, скользит губами по шее. Собирает мурашки.

Арман давит ладонью на мой живот. Я вижу лица других мужчин, их реакцию.

Их хищные усмешки.

Ох.

Я попалась. Эта игра окончательно сломает меня.

Потому что…

Сыграй с дьяволами — и проиграй.

Арман держит меня одной рукой, будто ничего особенного, но именно это и выбивает из равновесия.

Его грудь — плотная, горячая. Его дыхание — у самой шеи. Я чувствую каждый его выдох. Каждое движение.

Пульс вибрирует в животе. Щёки пылают. Лёгкое возбуждение будто прячется под кожей.

Я ёрзаю на коленях мужчины. Чуть двигаюсь, чтобы устроиться удобнее, но тут же замираю. Под попой — становится твёрдо.

Ощутимо.

Ох.

Я шумно втягиваю воздух, сжимаю колени. Дёргаюсь в сторону, желая сбежать.

Но ладонь Армана сильнее надавливает на мой живот. Именно туда, где клубится жар.

— Куда? — рявкает, но почти нежно.

— Я… Я просто за закуской потянулась, — мямлю. — Голодная. Ага.

— Ага. И прямо попой потянулась, да? Не туда, где еда, а туда, где стояк.

Рустам захлёбывается смехом. Тимур ухмыляется, но молчит.

А я сгораю со стыда. Хочется провалиться сквозь пол. Но в то же время… Жар внутри только усиливается.

Я набираю воздуха. Резко. Вместе с ароматом мужского парфюма втягиваю в себя смелость. Выпаливаю:

— Тогда давай. Ты меня и корми.

Арман замирает. Его пальцы чуть сжимаются. Я чувствую, как он напрягся. Почти незаметно.

Он шумно выдыхает, будто переваривает моё заявление. Готова поклясться, что даже теряется на мгновение.

— Хм, — тянет. — Сама напросилась.

Арман тянется вперёд, при этом вжимая меня сильнее в своё твёрдое тело. Везде твёрдое!

Хватает тарелку с фруктами, устраивая их на моих коленях.

— Открывай рот, Дарина.

Я подчиняюсь. Потому что моё имя на его губах… Невозможно, чтобы приказ звучал настолько возбуждающе.

Медленно приоткрываю губы. Щёки пылают, дыхание сбито. А внутри всё вибрирует. Мурашки по спине.

Арман берёт виноградину. Прижимает к моим губам, проталкивает в рот.

Виноградина лопается под зубами, сладкий сок тут же растекается по языку. Я сглатываю, прикрываю глаза.

И тут же чувствую прикосновение к губам. Пялюсь на Тимура, надавливающего подушечкой большого пальца.

Ведёт медленно, стирая каплю сока. Подносит палец к собственным губам. И облизывает. Легко. Не отводя от меня взгляда.

Внутри взрывы, фейерверки. Чертовы атомные бомбы летают. Сердце выстреливает вверх.

Между ног — тянет, сжимает, будто тело отвечает быстрее разума. Я прикусываю губу, чтобы сдержать эмоции.

— Сладкая, — довольно выдыхает Тимур, возвращаясь на место. — У меня появилась новая идея.

— Нет!

— Да, птичка, да. Давай сыграем во что-то интереснее.

— Но я уже придумала вопросы! Хотела… Хотела узнать больше…

— Задашь эти вопросы потом, без игры. Мы ответим честно. Но пока… Закрой глаза. Попробуй угадать, кто из нас тебя коснулся.

Я замираю. Сердце срывается в горло. Губы дрожат. Не понимаю — то ли от страха, то ли от желания. Но внутри уже всё стягивает.

Я должна отказаться. К черту такие игры, где я заведомо проигрываю.

Вообще не обязана соглашаться. Меня там чердак ждёт.

Или дикие голодные мишки в лесу.

Я сижу в окружении хищников и поддаюсь им. Киваю, соглашаясь на очередную порочную игру.

Наверное, я уже далеко за гранью. Потеряна для мира. Утонула в этом пороке.

Я прикрываю глаза.

Первое касание. Пальцы едва-едва касаются моего плеча. Легко, почти невесомо. Скользят по ключице. Я едва вздрагиваю, ощущая трепет в теле.

— Тимур, — шепчу.

Смех. Лёгкий, довольный.

Второе касание. Ладонь — тёплая, широкая — ложится на бедро. Давит. Уверенно, резко.

— Арман.

Молчание. Подтверждение. Он не говорит, но я чувствую, как напряглись мышцы у меня под спиной.

Третье касание. Пальцы скользят по внутренней стороне руки, затем по талии. Короткий хлопок по боку. Я вздрагиваю.

— Рустам, — выдыхаю, прикусив губу.

Они меняются. Снова. Я не знаю, кто следующий. Просто чувствую, как в груди нарастает напряжение. Как будто всё тело — сплошной слух, ожидание, предвкушение.

Следующее касание — вдоль позвоночника. Медленно. Снизу вверх. По коже пробегают мурашки.

— Тиму… — начинаю, но голос срывается, когда пальцы вдруг замирают на шее. Сжимают чуть. И снова отпускают. — Да… Тимур.

И сразу новое касание. Пальцы скользят под платье. Чуть. Совсем немного. Но достаточно, чтобы я напряглась. Это не невинное движение. Это…

— Арман, — выдыхаю с хрипом.

Руки на бёдрах. С двух сторон. Пошли выше. По плоти. По телу. Платье задирается. Воздух становится плотным.

Грудь тяжело вздымается. Я уже не могу отличить прикосновения. Кто где.

Одна рука касается внутренней части бедра. Другая — скользит по шее. Третья — держит запястье.

Я сжимаю губы. Не называю. Не могу. Я просто чувствую. Как всё тело — в огне.

Я не открываю глаз. Не могу. Если открою — всё разрушится. Станет слишком реальным.

Тела вокруг. Трое. Их тепло. Их дыхание. Их прикосновения.

Я слышу, как кто-то отодвигает тарелку. Как движется ткань пледа.

Как двигаются они. Близко. Сразу со всех сторон. Я в центре. В самой гуще жара.

Следующее прикосновение — под платье. Медленно. Не спеша. Пальцы скользят по бедру, всё выше, почти до самого лона.

Я сжимаюсь, ахаю. Губы прикусываю, но звуки рвутся наружу.

— Рустам…

Почти стону. Потому что только он может так сразу. Так пошло. Так… Вкусно.

Усмехается. Где-то сбоку.

Потом — губы на шее. Мягкие. Целуют. Ласкают. А потом — лёгкий укус. Прямо под ухом. Я вскрикиваю:

— Тимур.

Он не отвечает. Только проводит языком по укусу, успокаивая, как будто извиняется. Но он точно не жалеет.

Ещё одно касание. На груди. Поверх платья. Потом под ним. Ладонь горячая. Сильная.

Обхватывает грудь. Пальцы чуть сжимают. Сначала аккуратно. Потом грубее.

Я выгибаюсь. Почти плачу от жара. Щёки горят, соски тугие, тело предаёт меня с каждой секундой.

— Арман, — хриплю. — Это ты.

Он сжимает сильнее в ответ. Без слов. Признаёт.

Кто-то целует плечо. Кто-то стонет в шею. Кто-то держит мои запястья, не давая тронуть их в ответ.

Я вся — под ними. Горю. Трепещу. Не знаю, где кто. Не знаю, что дальше.

И не хочу знать. Потому что это не просто возбуждение. Это безумие. Сладкое, плотное, тянущее изнутри.

— Усложним игру, лапуль, — голос Рустама звучит ближе, ниже.

Он тянет меня на себя, легко, уверенно, и я не сопротивляюсь. Не могу.

Мои ноги дрожат, но я подаюсь вперёд. Упираюсь коленями в плед, оказываясь между мужчинами.

Воздух густой. Разгорячённый моим частым дыханием. Руки мужчин — повсюду. Гладят, касаются, тянут. Тепло от ладоней прожигает сквозь ткань.

Губы Рустама тянутся к моей груди. Сначала поверх платья. Потом — чуть ниже. Он втягивает губами сосок сквозь ткань, чуть кусает.

Я задыхаюсь, цепляюсь пальцами в его плечи. И тут — чьи-то пальцы скользят между моих ног.

Я уже не угадываю. Не могу. Потому что прикосновения сплетаются. Потому что тело разрывается на части. Один — целует, другой — ласкает, третий — держит.

Молния.

Я вздрагиваю, когда ощущаю, как кто-то тянет молнию на моём платье вниз.

По коже проходит ток. Страх. Стыд. Восторг.

— Не надо… — шепчу, но голос дрожит неуверенно.

— Тшш, лапуль, — Рустам прижимает меня ближе, его ладонь гладит спину. — Всё нормально. Всё хорошо.

Его губы у уха. Шепчет. Обволакивает. Успокаивает. Напоминает:

— Помнишь, что я говорил? В сексе всё нормально, если ты хочешь. Если мы все согласны. А мы — да. Ты — хочешь?

Я киваю. Или мотаю головой. Не соображаю сейчас. Трепещу. Вся. От ресниц до кончиков пальцев.

Ткань сползает с плеч. Обнажённая кожа становится чувствительной. Остро реагирует на любое касание.

Платье соскальзывает всё ниже.

Кто-то целует мою шею. Горячо, влажно, с языком. По ключице. Под подбородком. Поцелуи жгут, как будто губы из раскалённого металла.

Я выгибаюсь, не сдерживая стон.

Другие губы — ниже. На груди. Касаются сосков, ласкают, втягивают, играют.

Я задыхаюсь, почти плачу. Голова кружится, как будто я выпила всю бутылку шампанского.

Горячие пальцы давят между ног. Под трусиками. Мягкие, но уверенные.

Скользят, исследуют, находят клитор и давят, круговыми движениями, медленно.

— Мокрая, — шепчет Тимур, и я вздрагиваю.

— Не дёргайся, — приказывает Арман. — Получай удовольствие.

Меня зажимают со всех сторон. Спереди, сзади, сбоку. Я будто в ловушке.

В жаркой, влажной, безумно приятной западне.

Я не различаю, где чья ладонь. Кто целует живот, кто сжимает ягодицы, кто прикусывает сосок.

Всё перемешано. Всё — одно сплошное удовольствие. Молнии по коже.

— Продолжай угадывать, — шепчет Тимур. — Или сдавайся.

Но я уже не могу. Потому что одна рука гладит моё лоно. Задевает клитор, трёт.

Вторая — терзает мои соски. Поглаживает, сдавливает. Разносит вспышки удовольствия под кожей.

Третья — держит за подбородок, заставляя поднять лицо…

Кто-то целует меня. Мягко, но настойчиво. Медленно, тягуче.

Я отвечаю, подаюсь, приоткрываю рот. Его язык скользит внутрь, касается моего, отступает. Дразнит.

Я сразу узнаю. Это он. Тимур.

И я стону в его рот. Содрогаюсь, когда мужчина прикусывает мою губу.

Потому что в этот момент чьи-то пальцы усиливают давление на клитор.

Я замираю. Спина выгибается. Бёдра дрожат. Я теряюсь в этих ощущениях.

Словно погружаюсь в горячую воду с головой, и нет воздуха, только жар, только движения, только их касания.

— Расслабься, лапуль, — хрипит Рустам, скользя губами по моей щеке. — Тебе понравится.

Понравится? Я уже вся пульсирую. Я уже вся — одно сплошное да. Тело само поддаётся.

Падаю. Теряюсь в этих ощущениях. Раздвигаю бёдра чуть шире. Запрокидываю голову. Открываюсь.

Им всем.

Я не знаю, чьи пальцы внутри. Кто сжимает грудь. Кто прикусывает шею.

Я сгораю.

— Сдайся нам, малышка, — низким голосом требует Арман.

У меня нет сил возразить.

И я сдаюсь.

Пальцы продолжают двигаться. Ритмично. Чувственно. Словно знают, что именно нужно.

Кто-то водит по клитору, с каждым кругом усиливая напор. Так точно, так уверенно, что я больше не могу сдерживать стоны. Они срываются сами.

Я выгибаюсь. Бёдра дрожат. Тело ходит волной.

Чьи-то губы на моей шее. Прикусывают, втягивают, целуют. Другой рот — на груди. Ласкает соски. Жаркие, влажные, нескромные поцелуи.

Я чувствую, как возбуждение нарастает… Усиливается… Внутри всё будто стягивается в плотный клубок, и потом — рвётся.

Меня трясёт. Вскрикиваю, выгибаясь от острых ощущений. Оргазм пульсирует в каждой клеточке, сжигает.

Падаю в чьи-то руки. Продолжаю содрогаться, втягивая жаркий воздух.

Я кончаю долго. Со всхлипами, когда мужчины лишь продолжают свою ласку. Усиливают удовольствие.

— Смотри, как её трясёт, — выдыхает Рустам. — Вот это пульсация, лапуль. Ты там фонтаном, или мне показалось?

Я не могу ответить. Только задыхаюсь, сжимая колени.

— Красивая, — шепчет Тимур. И тянет меня на себя.

Платье окончательно соскальзывает. Или кто-то его стягивает?

— Оно охрененное, но ходить тебе надо голой, — бросает Рустам. — Слишком жалко прятать такую конфетку.

Я даже ответить не могу. Всё тело пульсирует, как будто после грозы — напряжение уходит, но молнии всё ещё сверкают под кожей.

Тимур опускает меня на ковёр. Мягкий ворс щекочет спину. Я чувствую тепло камина.

Мужчина нависает надо мной. Его ладони скользят по моим бёдрам, спускаются ниже.

Я вновь воспламеняюсь. Тимур сжимает мои колени, разводя их в сторону. Пальцы скользят по внутренней стороне бедра

Я не могу смотреть ему в глаза. Не выдерживаю. Прикрываю веки. Всё пульсирует. Дыхание сбивается.

И даже тёплый воздух от камина кажется обжигающим.

Слышу, как шуршит упаковка. Тимур натягивает презерватив.

А я цепляюсь за его плечи, упираюсь со всех сил. Ловлю взгляд.

— Погоди.

— Птичка…

Тимур растягивает моё прозвище. Без осуждения или злости. Как будто поддерживая.

Чтобы я не пасовала, когда уже всё решено.

— Вы меня раздели, — я тяжело дышу. — Ваша очередь. Я тоже… Тоже хочу видеть вас. Такие правила.

— Правила?

Мужчина хрипло усмехается, но не спорит. Даже не тратит время на то, чтобы расстегнуть пуговицы.

Просто стягивает рубашку через голову. Дёргает ткань так, что она трещать начинает.

Радует лишь то, что у мужчин к собственной одежде такое же пренебрежение, как и к моей.

Рустам скорее уж срывает пуговицы, чем расстёгивает. Арман — показательно медленно оголяет тело.

Во рту собирается слюна. Взгляд скачет от одного мужчины к другому.

Не могу отвернуться. Остановиться. Я чувствую себя пьяной от возбуждения.

Смелой от желаний.

Они такие красивые. Проклято красивые. Ужасающие. Татуировки. Шрамы.

Напряжённые мускулы под кожей, перекатывающиеся от любого движения.

Я чувствую, как внутри снова всё сжимается. Как между ног отзывается тепло.

Они стоят передо мной. Разные. Сильные.

— Довольна, птичка? — улыбается Тимур, вновь нависая надо мной. — Понравилось смотреть?

Я лишь облизываю пересохшие губы. Неспособна сейчас на слова. Они вспыхнули в горле, отдавая огнём по всему телу.

Мужчина ложится между моих ног. Я чувствую его член. Какой твёрдый, как давит.

Волнение корнями прорастает в груди, пускает корни. Разрастается по всему телу, вонзая шипы.

Я давлюсь воздухом, когда Тимур толкается в меня. Придавливает своим телом, входя на всю длину.

Я упираюсь затылком в ковёр, едва шевелю губами. Кажется, это пик моего порока.

Сладкий, тягучий, обжигающий.

Тимур во мне. И его братья — рядом. И трогают. Чувствую их пальцы на шее и груди.

Но взгляда не могу оторвать от серых глаз Тимура. Тону. Захлёбываюсь.

— Пиздец, птичка, — шепчет он, толкаясь вновь и вновь. — Смотри, как ты трясёшься. Такая чувствительная. Такая готовая…

Тимур двигается медленно. Даёт прочувствовать мне каждый миллиметр его твёрдости.

Рассчитывает так, чтобы довести мою чувствительность до грани. Я всхлипываю.

Выгибаюсь, тело двигается ему навстречу. Хочет больше. И я поддаюсь.

Хватаюсь за широкие плечи. Тянусь за поцелуем. Наслаждаюсь рваным дыханием мужчины.

Его выверенными толчками, сводящими с ума.

Горячие пальцы ласкают мою грудь. Только их хозяин — Рустам. А Арман обхватывает мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

В оливковых глазах горит похоть и желание. И что-то глубинное, первобытное.

Это неправильно.

Их трое.

Я одна.

Но в этот момент, когда возбуждение достигает пика — мне плевать.

Потому что мне с ними хорошо.

И я сейчас не хочу всё заканчивать.

— На меня смотри, — Тимур возвращает моё внимание к себе. — Или ты хочешь, чтобы я остановился?

— Нет… — выдыхаю я. Почти хнычу от этого жара.

Кончики пальцев подрагивают. Грудь ноет от возбуждения. Пульсация между ног нарастает.

Я на грани. Бёдра дрожат, а всё внутри стягивает. Ещё чуть-чуть… Ещё немного, и…

Тимур выходит. Резко. Неожиданно.

Я всхлипываю — громко, жалобно. Всё рвётся, рушится, рассыпается. Я почти плачу от обрыва.

— Эй, не хнычь, лапуль, — раздаётся насмешливый голос Рустама. — Сейчас получишь свой кайф.

Рустам сжимает мою талию, резко переворачивает меня на живот. Плотно прижимает грудью к ковру, а потом поднимает за бёдра.

Я встаю на колени. Упираюсь локтями. Спина прогибается сама. Я в тумане. Дурманом дышу.

Горячий воздух обволакивает. Я слышу, как он разрывает упаковку контрацепции. Звук — резкий, яркий. И возбуждающий.

Рустам входит в меня с напором. Без прелюдий. Острый толчок в самое нутро. Но я только сильнее выгибаюсь, подставляюсь, подаюсь навстречу.

Мужчина двигается резко. Рвано. Плотно. Каждый толчок — как удар по возбуждению.

— Такая тугая, лапуль… — выдыхает он. — Словно специально под меня сделанная.

Я не могу говорить. Только стоны. Только сорванное дыхание. Спутанные волосы лезут в лицо.

Я сгораю заживо в коктейле страсти. И не хочу спасения.

Стону, когда чьи-то пальцы зарываются в мои волосы. Накручивают их на кулак, натягивают.

Острые иголки впиваются в затылок, я запрокидываю голову. Хватаю губами разгорячённый воздух.

Рустам наклоняется, кусает меня за плечо. Облизывает. Потом снова шлёпает, сильно, чтобы кожа пылала.

— Ты чувствуешь, как твоя киска меня сжимает, а? Как просит ещё?

Я вскрикиваю. Потому что я уже не выдерживаю. Оргазм скручивает вены, подбираясь всё ближе.

Я двигаюсь навстречу мужчине, стараюсь уловить ритм. Но Рустам не позволяет. Меняет темп, вбивается то резко, то даёт передохнуть.

Держит меня на грани.

Колени ноют от ковра. Кожа горит — от прикосновений, от шлепков, от жара.

Рустам трахает меня яростно, резко, громко.

Я стону, всхлипываю, почти скулю от переизбытка ощущений. Но не прошу остановиться.

Передо мной появляется Арман. Он смотрит сверху вниз. Как будто оценивает. Решает.

Обхватывает пальцами мой подбородок, поглаживает.

Я вижу его член. Плотный, тёмный, контрастный к его коже. Видно, как он напряжён, как пульсирует от возбуждения.

Арман растягивает резинку по члену, при этом продолжая поглаживать пальцами моё лицо. Надавливает на нижнюю губу.

Я замираю. Слишком жарко. Слишком много всего.

Сзади — Рустам, он продолжает двигаться. Его член заполняет меня полностью. Плотно, жадно. Он рычит, стонет, шлёпает по ягодицам.

Спереди — Арман. И это…

Господи, можно умереть от перевозбуждения? От того, как расплавленная сталь стекает между ног.

— Посмотри на меня, Дарина, — хрипло зовёт Арман. Он сжимает пальцами мою челюсть, чуть сильнее. — Пососёшь?

— Я… Я не… Ах!

Вскрикиваю от особо глубокого толчка. Сознание путается. В груди всё жжёт от удовольствия. От смешанных желаний.

Арман не давит, ждёт терпеливо. Хотя я вижу, насколько он возбуждён. Как едва держится.

И при этом даёт мне время.

Я облизываю губу. И медленно киваю. Его глаза становятся темнее. Но губы трогаются в лёгкой, хищной усмешке.

— Хорошая девочка.

— Но я… — содрогаюсь от дрожи в животе. — Не уверена… Как…

— Я сам всё сделаю. Ты справишься.

Арман приободряет, и это работает. Заставляет чувствовать себя увереннее. Раскованнее.

Это просто тело. Просто секс. Просто желание.

И когда каждый из нас согласен — всё идеально. Всё можно.

Я облизываю губы от волнения. Выгибаюсь в спине, от того, как Рустам входит в меня.

Приоткрываю рот, и Арман тут же пользуется этим. Медленно входит в мой рот, а после — медленно выходит.

Даёт мне привыкнуть к размерам. К тому, как натягиваются губы и в солнечном сплетении тянет.

Пальцы Армана держат меня за волосы, направляют. Но не грубо. Едва надавливая на затылок.

— Вот так, — хрипит. — Расслабь челюсть. Смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза.

Я смотрю. Дыхание сбивается. Щёки пылают. Внутри всё пульсирует. Я не знаю, как справляюсь. Но выдерживаю этот напор.

Сбоку — Тимур. Его руки скользят по моим бокам, по животу, по груди. Он трёт мои соски, сжимает, крутит.

Его ладони скользят между моих ног, к моему клитору. Пальцы трогают — легко, дразняще, пока внутри меня двигается Рустам, а в горле — Арман.

Слишком много. Слишком ярко. Я дрожу. Дышу тяжело. Всё внутри горит, как будто под кожей огонь.

Мои руки цепляются за ковёр. Ногти впиваются в волокна. Волны удовольствия прокатываются по телу. Внутри всё взрывается.

Тимур не отстаёт: трёт клитор, дразнит соски. Касания везде. Всюду. Много. Горячо.

Я дёргаюсь, плачу, почти срываюсь в крик. Мышцы живота сжимаются, бёдра дрожат. Всё тело — как одна пульсация.

Я на грани. Готова сорваться, застыть в этом жаре навсегда. Моё тело пульсирует отовсюду, дрожит в предвкушении.

Рустам резко вырывается вперёд. Его руки сжимаются на моих бёдрах, и он с рыком уходит глубоко, до конца, и с хрипом кончает.

Я чувствую его судороги, его рваное дыхание, его тихое:

— Сука… Какая же ты… Черт… Охуенная девочка. Для меня. Для нас.

Он медленно выходит из меня. И я остаюсь в подвешенном состоянии. Горю. Сжимаюсь. Тело просит продолжения. Требует.

Арман тоже отстраняется. Сжимает мою челюсть двумя пальцами, поднимает моё лицо.

Его взгляд — твёрдый, тёмный, будто он заглядывает глубже, чем просто в глаза.

— Моя очередь, малышка, — бросает. — Справишься?

Нет. Да.

Я не знаю.

Сознание горит. К мыслям будто раскалённое железо прикладывают. Меня трясёт. Спазмы по всему телу, без остановки.

Между ног тянет, а возбуждение вгрызается в нутро. В уголках глаз собираются слёзы. Всё немеет.

Мне нужно. Так нужно!

Арман тянет меня на себя, усаживает сверху. Двигает, направляет. Я почти не дышу. Он входит. Плавно.

Его ладони — на моих бёдрах. Держат крепко. Заставляют двигаться в нужном ритме.

Он толкается снизу. С каждым движением — сильнее, резче. Я вскрикиваю, стону, дёргаюсь.

— Вот так, — шепчет Арман. — Чувствуешь, как глубоко? Это я. Внутри. До конца. Там, где ты пульсируешь только для меня.

Сзади — ладони Тимура. Он гладит мою спину, шею, целует плечи. Пальцы касаются груди, щиплют соски. Он шепчет:

— Ты такая красивая, птичка… Смотри, как ты двигаешься. Создана, блядь, для нас.

Рустам слева. Он снова рядом, облизал палец, теперь водит им по моему клитору. Кругами. Мягко, дразняще.

— Хватит, — стону. Задыхаюсь. — Я не смогу… Мне надо… Не…

Арман меняет угол проникновения, плотнее прижимает к себе. Становится так, чтобы входить глубже и резче.

Я не могу говорить. Внутри пульсация, жара, ток. Меня шатает. Меня держат. Ладони повсюду.

Крики срываются с губ. Волны удовольствия одна за другой накрывают, но утонуть не получается.

Я дрожу.

От жара мужского тела подо мной. От ритма, который он задаёт. Я ахаю, хнычу, скребу его плечи пальцами, но не прошу остановиться.

— Ты выдержишь, — рычит он. — Зато потом… Потом тебя взорвёт, малышка. Давай. Потерпи. Ты же хочешь охуенный оргазм?

Я уже не могу ответить. Всё внутри сжато, натянуто, вибрирует в ожидании. Хочется взорваться. Сдаться. Сорваться в оргазм, который сдерживать невозможно.

Я задыхаюсь. Хнычу в голос. Меня разрывает пополам от напряжения. Я тону в жаре, в телах, в голосах. Хочу кончить. Слишком сильно.

Я цепляюсь за плечи мужчины, сама насаживаюсь. Хочу дорваться. Хочу задохнуться от удовольствия.

Меня разрывает от ощущений. Крепко сжимаюсь вокруг члена Армана.

Стеночки дрожат, ощущая пульсацию мужчины. Как он кончает во мне.

И оставляет меня ни с чем.

Я могу разрыдаться прямо сейчас. Возбуждение такое сильное, что я ничего не вижу за пеленой.

Суставы выкручивает, смазка стекает по бёдрам. Я превращаюсь в оголённый нерв.

Натянутую струну, на которой мужчины играют. Заставляют дрожать, звучать.

Поддаваться их желаниям.

Потому что они и мои тоже.

Я ощущаю хватку Тимура. Он мягко укладывает меня на ковёр, притягивая к себе.

Ведёт языком по моей шее, собирая мурашки. Губами вытягивает последние крупицы кислорода.

— Умница, — шепчет он, целуя под ухом. — Ещё немного.

— Я не смогу! — всхлипываю.

— Сможешь. Сейчас кончишь, птичка. Пиздец как сильно кончишь.

Он опускает руку. Находит мой клитор. Поглаживает пальцами, размазывая мою влагу по коже.

— Ты пиздец мокрая. Течёшь. Так и просишь, чтобы я снова вошёл, да?

Я не могу ответить. Только всхлипываю. Слабо тянусь к нему. И он понимает всё без слов.

Его тело покрыто потом, мышцы под кожей напряжены. Тимур поднимает мою ногу, направляет.

— Расслабься, птичка. Сейчас я войду. И тебе будет хорошо.

Я стону, верю его словам. Подаюсь навстречу, когда мужчина толкается в меня. Медленно, тягуче.

Тимур двигается размеренно. С наслаждением. С каждым движением он будто рисует внутри меня узоры.

Он двигается так, чтобы я чувствовала его каждый сантиметр.

Мужчина целует мои губы, скользит языком, щекочет внутренности. Ласкает соски, трёт клитор.

Я схожу с ума. Плавлюсь. Не могу остановиться. Только жажда, только желание.

— Кончи для меня. Покажи, как тебе хорошо.

И я не выдерживаю.

Оргазм накрывает, как шторм. Как молния. Как будто тысячи бабочек вспыхнули в животе и разлетелись одновременно.

Пульсация идёт волнами — по животу, груди, кончикам пальцев. Все мышцы дрожат. Зрение затуманивается. Я кричу. Всхлипываю.

Перед глазами яркие вспышки. Тело будто разрывает на малейшие крупицы, а после собирает заново.

Агония сменяется чистым блаженством. Теплом и расслабленностью. Каждую клеточку заполняет удовольствием.

Становится легко. Невероятно хорошо.

Тимур держит. Гладит. Шепчет:

— Умница. Такая послушная. Такая вкусная, птичка.

Ощущаю поглаживания других. Мужчины рядом. Ведут по моей чувствительной коже. Успокаивают после яркого оргазма.

Я растворяюсь в этих словах. В этих ласках. В тягучем послевкусии блаженства. Я вся их сейчас.

И в этот момент меня это устраивает.

Ковёр под щекой тёплый и мягкий. Он пахнет огнём, деревом, воском и чем-то мужским. Наверное, запахом всех троих.

Меня.

Я едва жива.

Сердце всё ещё бьётся в бешеном ритме, дыхание неровное. Всё внутри пульсирует.

Между ног — чувствительность такая, что страшно пошевелиться. Мышцы дрожат, грудь тугая, соски болезненно откликаются даже на плед, который я на себя натянула.

Я прикрываю себя, как будто это может что-то скрыть после того, что было.

Трое. Один за другим. Сразу. Сильные. Разные. Все во мне.

И внутри — смесь. Стыд. Да. Потому что… Ну кто вообще делает такое? Кто позволяет себе подобное?

Но и удовольствие. Столько удовольствия, что кажется — я теперь на веки веков испорчена.

Я укладываюсь животом на ковёр. Лицо утыкается в складку ткани. Тепло. Уютно. Безопасно.

— Ммм, лапуль, — зовёт Рустам. — Выглядишь так, будто дальше приглашаешь.

— Хватит пошлить, — я фыркаю. — Лучше подай мне подушку.

Пауза. Шорох. И подушка появляется у моего лица. Арман укладывает её рядом.

— Спасибо, — шепчу, зарываясь лицом. — Вот ты нормальный. Почти.

Мужчина не отвечает. Только усмехается. Я укладываю подушку под грудь, подминаю себя.

Охаю, когда мужские пальцы касаются спины. Очерчивают лопатки, двигаются вниз.

Я приоткрываю один глаз — Тимур.

Он медленно сдёргивает плед с моего плеча. Скользит ладонью по позвоночнику. Я замираю. Мурашки — волной по коже.

Ох.

— Ты такая соблазнительная, птичка, — шепчет он. — Сплошной вкусный грех.

Я хрипло стону, зарываясь лицом в подушку, а потом поворачиваю голову и выдыхаю:

— Обойдёшься без греха. В ближайшую жизнь — ни капли секса. Я официально сломана.

Тело гудит. Там, внутри, будто осталась память об их прикосновениях.

— Бедная птичка, — слышу хриплый смешок Тимура у самого уха. Его губы касаются шеи. Мягко, нежно. Целует под ухом, чуть ниже. — Мы дадим тебе отдохнуть. Обещаю. Немного.

— Много. Очень много.

Я валяюсь на полу, раскинувшись, как выброшенная на берег. Мои мышцы — кисель. Голова — вата. Но счастливая вата.

И тут меня кто-то хватает. Резко.

— Ай! — вскрикиваю, дёргаясь. — Рустам, пусти!

— Тише, лапуль, — весело шепчет он, прижимая к себе. — Через пару минут Новый год. Ты чё, праздновать не хочешь?

— Я хочу спать.

— Ты можешь дрыхнуть у меня на плече.

Я бурчу, но покорно позволяю ему усадить меня. Он облокачивается на основание дивана, а меня устраивает между своих ног.

Я кутаюсь в плед. Обнимаю себя. Тело ещё отдаёт жаром, но уже приятно. Согревает.

Мужчины рядом. Уже натянули брюки, пусть и расстёгнутые. Но торс…

Голые грудные клетки, татуировки, блеск пота на коже. Я не могу не смотреть. Проклятье. Даже после всего, что было — они всё ещё сводят меня с ума.

Рустам сзади. Его ноги по бокам, я — в его ловушке. Его руки охватывают меня, прижимают к себе. Он будто прячет.

— Такая мягкая, — шепчет он, снова целуя в шею. — Пиздец, как ты меня подсадила.

Я смущённо отшатываюсь чуть, но он только крепче обнимает. Целует выше, за ухо.

— Прекрати, — шепчу. — Я даже не знаю, как на это реагировать.

— А не надо реагировать, — фыркает Рустам. — Просто слушай. Ты — мой личный, блядь, наркотик и афродизиак. У меня на тебя вечный стояк будет.

Я смеюсь. Искренне. Отзывается внутри. Греет. Я не знаю, что будет дальше. Но сейчас — тепло.

Слишком хорошо, чтобы бояться будущего.

Арман молча протягивает мне бокал. В нём шампанское с пузырьками. Я беру, благодарно киваю.

Я прислушиваюсь. Раздаются глухие, низкие удары. Куранты.

Я замираю. Пью шампанское мелкими глотками. Оно обжигает горло, но бодрит. В голове будто просветляется.

Двенадцать.

Рустам резко берёт мой подбородок. Поворачивает лицо к себе.

— Только так, лапуль, праздновать надо, — шепчет. Его губы накрывают мои.

Поцелуй голодный. Настойчивый. Сразу влажный, хищный, без разгона. Он берёт, как будто скучал. Как будто не трахал меня совсем недавно назад.

Я вскрикиваю от неожиданности, но не отстраняюсь. Его язык проникает внутрь, щекочет, касается, давит.

Когда отпускает — я дышу тяжело. Щёки пылают. Тут же наклоняется Арман. Берёт мой подбородок. Сначала просто смотрит.

Его взгляд — острый, резкий, прожигающий. А потом целует. Совсем иначе.

Его губы твёрдые, горячие. Целует так, будто вырезает на мне своё имя. С силой, с накатом. Без лишних движений.

Я стону. Отдаюсь. Позволяю. Не борюсь. Он отпускает резко. Словно вырвал часть меня и оставил себе.

Тимур подаётся вперёд. Его движения — мягкие, игривые. Его пальцы поглаживают шею.

Мужчина касается уголка рта, потом второго. Прикусывает, скользит языком. Не торопится. Дразнит. Мурлычет:

— С Новым годом, птичка.

Я улыбаюсь сквозь поцелуй. В глазах — слёзы от переизбытка.

Оказывается, встречать Новый год с поцелуями оказывается невероятно прекрасным.

Шампанское греет изнутри, по телу ещё гуляют искры от поцелуев.

Рустам прижимает меня крепче, перетягивая на свои бёдра. Тимур садится рядом, закидывает мои ноги на себя.

Поглаживает, рисует круги на моей коже.

Арман рядом. Он не трогает. Просто сидит. Но его взгляд… Проклятье. Он прожигает.

Я чувствую его так, будто он прикасается глазами к моей шее, груди, коленям.

Кажется, я даже вспоминаю, как его пальцы держали мою талию, когда он двигался во мне. И становится жарко. Снова.

— А как вы обычно Новый год празднуете? — спрашиваю, стараясь справиться с эмоциями.

— Никак, лапуль, — фыркает Рустам. — Просто еда, бухло и чтоб никто не трогал.

— Бывает — работа, — добавляет Арман. — Нихера интересного.

— Ну вот, — я прищуриваюсь. — Так вы просто не праздновали нормально! С атмосферой, огоньками, списками желаний и салатами! С пледом, уютом, традициями!

— У нас теперь плед есть, — невозмутимо замечает Рустам, сжимая меня крепче. — И салат ты поела. И традиции, так сказать, установили. Охуенные традиции. Нам зашли.

Я прикусываю губу. Смущение подбирается. Плечи поднимаются. Щёки пылают.

— Могли бы хотя бы промолчать…

— Зачем? — мурлычет Тимур, его пальцы скользят чуть выше по бедру. — Мы же честные, птичка. Всегда говорим как есть.

— А раз вы такие честные… — начинаю неуверенно, глядя на огонь. — Ну… Как вы вообще… Жили? До этого всего. В детстве.

— Ты это серьёзно? — Рустам хмыкает. — Прям сейчас хочешь душевных разговоров?

— Ага. Сейчас самое время. Уют, шампанское, вы полуголые… В общем, располагающая обстановка.

— Ты странная, птичка. Но ладно… — Тимур усмехается, лениво чертя пальцем по моему бедру. — Ты вроде шаришь, что росли с опекуном. В разное время нас взял. По факту… Мы его дедом считали.

— Почему?

— Ну, он тогда нам казался пиздец старым, — хмыкает Арман. — Угрюмый. Из бывших военных. Всё по уставу, всё строго. Нас он особо не жалел. Зато дал всё, что мог. Крышу. Жёсткие правила. Дисциплину.

— Ох. То есть… Он был с вами жестоким?

— Он нас не бил, — резко добавляет Рустам. — Если ты про это. Но и не гладил по головке. Пацаны должны выживать, уметь постоять за себя. Он нас так и растил. Через тренировки, задачи, контроль. Каждый день как подготовка к чему-то. Мы выросли — и поняли, к чему он нас готовил.

Я тихонько охаю. Ближе прижимаюсь к Рустаму. Хотя хочется обнять каждого из них.

Я понимаю, что это лучше, чем в приюте. Что их воспитывали. И это взрослые мужчины, им лишняя нежность чужда.

Но…

Они ведь были маленькими. Мальчики, парни. Мне кажется, им всё равно была нежность. Забота. Женская рука.

А получается, что у них какая-то военная подготовка была без выходных.

— Он сделал всё, чтобы мы не сдохли, — продолжает Тимур, смотря на огонь. — Даже больше. Чтобы мы стали сильнее всех вокруг. Он дал нам всё. Просто по-своему.

Я сжимаю губы. Внутри будто что-то переворачивается. Тепло и горько одновременно. Я не знаю, что сказать.

— Так… — прочищаю горло, спрашиваю тихо. — А были хоть хорошие моменты? Не только этот устав и подготовка к жизни?

— А то, — Рустам усмехается. — Дед, конечно, жёсткий был, но у него была башка на месте. Он не мучил нас. Просто не нянчил.

— Он нас возил на стрельбы, — Тимур наклоняется чуть ближе, его пальцы продолжают чертить невидимые узоры на моей коже. — Не детские, конечно, но… Давал почувствовать, что мы — кто-то. Что мы — команда. Учил держаться друг за друга.

— И гонял по утрам. Каждый чёртов день. Три круга вокруг дачи, потом тренировки. Я, кстати, один раз пытался сбежать. Типа — свобода, отстаньте. Спрятался на дереве.

— И?

— И он просто вышел с кружкой кофе, встал под деревом и начал читать вслух газету. Молча. Минут сорок. Мне стало настолько скучно от сложных слов, что я спустился.

Я смеюсь. Настояще. Они улыбаются тоже. Даже Арман, хоть и едва заметно.

— А когда мы жарили мясо на костре? — хмыкает он. — Охуенно было. И ночёвки в лесу.

Я слушаю. С каждым словом — будто подглядываю за тем, что обычно скрыто. За тем, что не показывают. Не рассказывают.

И от этого хочется их обнять. Всех. Разных. Жёстких, колючих, но таких… Настоящих.

Я дотрагиваюсь до руки Тимура. Второй — глажу плечо Рустама. Глядя в глаза Арману, тихо произношу:

— Он, наверное, гордится вами.

— Он бы сказал, что пиздец разочарован, — ржёт Рустам. — С нами девчонка симпатичная, а мы — базарим.

— Дурак!

Шлёпаю его по плечу. Мужчины смеются, но я вижу на их лицах лёгкое смущение.

Постепенно слова мужчин начинают терять смысл. Превращаются в фон, как треск камина.

Их голоса убаюкивающие, ровные. Слышу что-то про дедовский нож, про пожар в гараже, про то, как Тимур разлил керосин на ботинки и бегал, как бешеный.

Я хихикаю сквозь сон:

— Горящий Тимур… Как супергерой… С запахом шашлыка…

— Ты уже спишь? — уточняет Рустам.

— Нет… Я просто… Лежу с глазками закрытыми и слушаю внутри…

— Что ты там слушаешь внутри, лапуль?

— Музыку. Из космоса. Шшшш…

Слышу их усмешки. Тепло расползается по телу. Мозг отключается.

Последнее, что слышу — треск дров и чьё-то глубокое, тяжёлое дыхание рядом.

Раздаётся гулкий шлепок. Попу обжигает. Я вскрикиваю и подпрыгиваю, вцепляясь в плед. Кожа мгновенно вспыхивает.

Пульс взрывается, тепло рассыпается вспышкой по пояснице, животу и ниже. Я горю. И злюсь.

— Ты чего?! — сиплю с хрипом, смотря на Рустама.

Сердце колотится, глаза не открываются до конца, всё внутри протестует. Замечаю, что за окном уже светает.

— Доброе утро, — усмехается мужчина. — Прекрасное пробуждение, согласись?

— Нет! Я хотела спать. Не мог меня позже разбудить?

— Не мог. Нам пора ехать, лапуль.

Я медленно поднимаю голову, всматриваюсь в лицо Рустама. Оно всё ещё расслабленное, но глаза…

Глаза серьёзные.

Он не шутит.

— Уже? — задаю глупый вопрос.

Внутри всё будто поджимается. Сморщивается в непонятный клубок.

Мне не хочется, чтобы они уходили. Я не готова. Хотя, казалось бы, чего ещё мне не хватило?

Мы провели эту ночь вместе. Так как я бы и не осмелилась мечтать.

И даже не хотела. Так что… Это хорошо, да? Это к лучшему.

Я отворачиваюсь. Прячу лицо в пледе, как будто это поможет похоронить эмоции.

— Пока все ещё бухие, — объясняет Рустам. — Системы не активированы. Оперативники не в кондиции. Менты рассосались по семьям, часть в дежурках дрыхнет. Кто-то уже третий день отмечает. Это идеальное время.

— Подожди… — я медленно сажусь, прижимая плед к груди. — А при чём тут системы? Что вы вообще собираетесь делать? В какие неприятности вы вляпались?

Я смотрю на него. Рустам ухмыляется, но не отвечает. Резко меняет тему.

Я это замечаю, но ничего сказать не могу.

— Мы и так дали тебе подрыхнуть, — Рустам поднимается. — До последнего. Умаяли лапулю.

Я вспоминаю, как засыпала — в его объятиях, в этой жаркой обстановке. Под их рассказы.

А сейчас… Меня будто выдернули в реальность. В ту, где я не знаю, чем они занимаются. Кто за ними идёт.

Я сглатываю. Медленно. Словно вместе со слюной проглатываю и весь этот ком в горле.

Горький, неудобный, мешающий.

Они уезжают. Уезжают.

Повторяю себе, будто так будет легче воспринять новость.

Я медленно киваю. Я должна радоваться. По идее.

Я уеду домой. Всё закончится. Больше никто не будет касаться меня без разрешения.

Больше не будет страха. Не будет желания, которое пугает и сводит с ума.

Но вместо облегчения — тянущая пустота внутри. Как будто кто-то вырывает у меня то, о чём я даже не догадывалось.

Мне было хорошо.

С ними. С этими ужасными, дикими, грубыми мужчинами.

С этими хищниками, которых я боялась.

Они зацепили. Оставили след. Царапнули где-то внутри. И я не знаю, как теперь жить, будто этого не было.

— Ладно. Хорошо, — прочищаю горло. — Уезжайте.

Стараюсь, чтобы голос звучал твёрдо. Почти получается.

— Лапуль, ты ж переводчик, да? — Рустам ухмыляется. — Грамматику должна знать.

— В плане?

— Не «уезжайте», а «уезжаем». А то лажаешь что-то.

— Подождите. Что? Я? С вами?!

Голова не понимает. Слова есть, но смысл в них словно спрятан под слоями сна. Или…

Или самой странной сказки, из которой меня теперь не выпускают.

— Как?

Я вскакиваю. Сердце грохочет, но кровь до мозга не добегает. Случается замыкание.

Я делаю шаг назад. Внутри сумятица. Ком из крика и дрожи.

— Мы тебя забираем, — припечатывает Рустам. — С нами покатаешься.

— Я не могу! Так нельзя! Я же… — заикаюсь, прижимая ладони к щекам. — Я не могу.

В дверях появляется Арман. Громоздкий. С тенью от стужи за спиной. Морщится, как от зубной боли.

— Чё вы тут застряли? — спрашивает.

— Лапуля ехать не хочет, — сдаёт меня Рустам. — Сдрейфила, кажется.

— Сейчас не до споров. Одевайся. Мы уезжаем.

— Но… — сглатываю.

— Мы не дебилы, чтобы такую малышку здесь оставить. Время пошло.

— Я не могу, — вздёргиваю подбородок. — У меня дома… Родные. Волноваться будут. Работа. У меня много работы, я не могу пропустить, мне тогда не заплатят! И ещё там… У кота корм заканчивается. И… Я трусы на балконе оставила, замёрзнут!

Я слышу себя. И хочу умереть. Но паника бьёт внутри, заставляя говорить какие-то глупости.

Рустам уже загибается от смеха. Арман же только хмурится.

— Так, — произносит резко. — С этим разберёмся. Родным сообщим. Телефон вернём. Можешь сама написать, если хочешь. Ученикам тоже что-нибудь скажешь. Скажем, отпуск у тебя. Поездка. Смена планов. Труселя, — Арман всё же усмехается. — Новые купим. Хотя и без них лучше. Работа… Ну, и простой твой перекроем. Дадим бабок. Сколько надо.

Щёлк.

Вот и всё. Одна фраза. Одна, казалось бы, простая фраза — и внутри будто землю из-под ног выбивают.

Я вздрагиваю. Словно ударили. По щеке, по сердцу. Резко. Жгуче.

— Что? — горло сдавливает. — Не надо! Не нужно мне этих ваших «бабок».

Грудь сжимается. Щёки горят. Я даже не знаю — от злости или стыда.

Внутри вспыхивает то, что я не могу сразу назвать.

Они ведь изначально приняли меня за девочку по вызову. Которую им «подарили».

И сейчас…

Что? Они думают так же? Что меня можно купить? Успокоить деньгами?

— Это всё, что ты обо мне думаешь, да? — цежу зло. — Что, если дать бабок — я спокойно поеду? Да?

Это неприятно. Мерзко.

На глаза наворачиваются слёзы.

Я их не пускаю. Только сжимаю челюсти, сглатываю тяжело.

— Вы… — сглатываю ком. — Правда считаете меня девочкой по вызову?

Слова повисают в воздухе.

Арман резко начинает хмуриться. Лоб прорезают морщины, брови сдвигаются. Плечи напрягаются.

Рустам медленно перестаёт ухмыляться. Его глаза становятся серьёзными, цепкими.

Мужчины переглядываются между собой, очередной разговор без слов.

После которого они становятся ещё более хмурыми.

— Ты чё? — Арман хмыкает. — Чё за предъявы и обиды? Ты назвала проблемы — я назвал решения. Всё. Деньги — это не «купи и трахни». Это если ты из-за нас теряешь бабки — мы перекрываем. Это нормально. Когда мужик обеспечивает свою женщину. Это не значит, что он её купил. Это значит, что он отвечает.

Его голос рубит. Как топором по корню.

Сглатываю ещё раз, пытаюсь вернуть контроль. Слова Армана будто ставят опору под ногами.

Но всё равно — что-то не отпускает.

— Хорошо, — выдыхаю. — Но… Просто вначале вы думали, что я проститутка. Что какой-то Давид меня послал. И я… Мы так и не обсудили, что это неправда. Вы не сказали…

— Лапуль, — Рустам хмыкает, перебивая меня. — Бля. Это давно не тема стёба. Да мы сразу поняли, что ты не из этих. Ясно ж было. Глаза — как у оленёнка. Шея красная, уши пылают. Ни одна путана так не пялится на мужиков, будто первый раз в жизни член увидела.

Я краснею. Рустам только смеётся:

— Но, лапуль… Тебя выводить на смущение — это кайф. Вот и дразнили. А ты вкусная, когда злишься. Сочная. Хотелось побольше наиграться. Так что… По факту мы ещё в самом начале, когда Арман тебя на улице перехватил, уже всё поняли.

Слова путаются. От злости даже мозги перегреваются. Меня кидает из крайности в крайность.

— Господи, я же тогда чуть не провалилась сквозь землю! А вы ржали! Провоцировали! Специально! Это же…

Я фыркаю, руками обнимаю себя, злюсь, хожу туда-сюда.

— Нельзя так! С девушками так нельзя! Особенно с нормальными, особенно если вы… Если вы вообще собирались хоть что-то делать потом, а не просто… Играть!

Рустам, скотина такая, ухмыляется. Как всегда. Как будто я его личный комик.

— Лапуль, ну давай честно, — посмеивается. — Заебись же реакция была. Вкусная. Ты краснеешь — у нас искры. Ты пыхтишь — у нас салют. Мы что, себе в удовольствии откажем?

Я зарычала. Почти по-настоящему. Звук вышел с хрипотцой.

Подхожу к нему, пихаю кулаком в грудь. Он даже не шелохнулся. Только продолжает ухмыляться. Доволен, аж бесит.

Думаю, чтобы ещё такого сказать!

В этот момент ко мне подходит Арман. Он смотрит сверху вниз. Хмыкает.

— Будешь фыркать и в дороге, — сворачивает мою злость. — Давай, собирайся.

Я поджимаю губы. Всё внутри сжимается. Чем всё это закончится?

Меня куда-то увозят. Мужчины, вышедшие из тюрьмы, с криминальным флёром, с чужими правилами. С жёсткими ладонями и горячими глазами.

Здравый смысл машет мне из окна: «Ты чё, с ума сошла?!»

Но желание захлопывает ему рот ладонями. Не даёт мыслить трезво.

Я вздыхаю, опускаю плечи. Киваю.

— У тебя пять минут, лапуль.

Я лечу вверх по ступенькам, как угорелая. Сердце бьётся в горле, волосы лезут в глаза, плед болтается на плечах, цепляясь за всё подряд.

Но я не останавливаюсь.

Безумие. Это безумие. Я сама это знаю. Я только что согласилась… Уехать.

С тремя мужчинами, которых знаю чуть больше суток.

И я. Бегу собирать вещи.

— Дура, — выдыхаю, забегая в комнату. — Совсем, окончательно спятила.

Я хватаю чемодан, скидываю туда все вещи. Даже не пытаюсь их сложить аккуратно.

Потом останавливаюсь, выдыхаю и переодеваюсь. Джинсы. Свитер. Волосы собираю в небрежный пучок.

Когда тяну за собой чемодан к лестнице, он оказывается неподъёмным. Пыхчу, морщусь, дёргаю его к лестнице, пока Тимур не преграждает мне дорогу.

— Вот скажи мне, птичка, — тянет он. — На кой хер тебе три мужика в доме, если ты одна эти чемоданы тащишь, а?

— Я… Ну… Просто… — мямлю.

— Вот и без «просто».

Он подходит ближе, забирает у меня чемодан, легко вскидывая на руку, будто это не тридцать килограммов, а пух.

— Ты на сколько сюда переехала? — посмеивается. — На постоянку?

— Это всё нужное! — фыркаю. — Тапочки, фен, три пары джинсов. Ну, я очень запасливая.

Он смеётся. Звук лёгкий, тёплый. Я краснею, но улыбаюсь в ответ.

Мы спускаемся вниз, сразу идём к выходу. Я натягиваю свою белую шубку.

Мужчины уже одеты. Каждый в своей кожаной куртке. Их силуэты — массивные, как будто ещё больше на фоне узкого пространства прихожей.

В руках у каждого сумка. С плотной тканью, потёртыми ручками. Закидывают их через плечо, двигают на выход.

Тимур, помимо своей сумки, ещё и волочит мой чемодан. Спокойно, будто так и надо. Не спрашивает. Не предлагает. Просто несёт.

Я на секунду замираю, глядя на них всех. И всё это… Всё ещё не до конца укладывается в голове.

Мы выходим. Холод тут же цепляется в лицо. Воздух сухой, ледяной. Снег идёт стеной — крупный, тяжёлый.

Дыхание вырывается облаками. Пальцы сразу мёрзнут. Я кутаюсь сильнее в шубу и ускоряю шаг к своей машине, стоящей сбоку у крыльца.

— Сейчас я открою… — бормочу. — Ой, или у кого ключи?

— Не надо, — Арман останавливает меня. — Мы на нашей машине двинем. Она дальше. Надо пройтись.

Я морщусь недовольно. Идти? По таким сугробам? В снег? С моим чемоданом?!

Есть ощущение, что Тимуру легче меня нести, чем мои вещи!

Рустам приобнимает меня за талию, направляя в нужную сторону.

— Подождите. Стоп! — до меня медленно доходит. — Мы идём в лес?!

Я останавливаюсь, пялясь на тёмную завесу между деревьев.

Заснеженные еловые ветки, белая тишина, сугробы по колено. Ни тропинки, ни освещения.

Только белая бездна и густая тьма в глубине.

— Там же медведи!

Мужчины останавливаются. Арман поворачивается через плечо, Тимур сбавляет шаг, Рустам закатывает глаза.

— Птичка, ты серьёзно? — спрашивает Тимур, с приподнятой бровью.

— По радио ведь передавали! — я машу руками. — Что в лесу медведь. Или даже медведи! Это же опасно.

Мужчины переглядываются. И внезапно начинают ржать. Громко, почти дружным хором.

— Лапуль… — выдыхает Рустам со свистом. — Ты даже не представляешь, насколько ты права. В этом лесу целых три медведя. Очень голодных. Очень опасных.

— Ты издеваешься? — фыркаю. — А если они реально вылезут?!

— Они могут и схватить, — поддакивает Тимур. — Затащить вглубь леса…

— …И не выпустить, — добавляет Арман.

Я застываю. Голова медленно догоняет. Смотрю на мужчин. Моргаю.

— Вы о себе или о хищниках? — уточняю растерянно.

— Вроде того, — хмыкает Арма. — Кроме нас, тебе ничего не угрожает. Успокойся.

— Но… Передавали… Что сбежали… Погодите! Вы что… Вы — Медведевы?!

Мужчины усмехаются. Своим молчанием подтверждают мои догадки.

Вот же ж!

— Я думала, что хищники, — пыхчу. — Я же могла сбежать в лес от вас!

— Поздно убегать, малышка, — прищуривается Арман. — Хищники уже рядом. Всё уже. Попалась. Окончательно.

Снег валит стеной. Крупный, мокрый, липкий. Летит в лицо, забивается в ресницы, срывается с веток прямо за шиворот.

Лёгкие будто кристаллизуются с каждым вдохом. Я пыхчу. Тело напряжено, болит.

Я не привыкла к таким нагрузкам. А между прочим, у меня и другие «физ нагрузки» случились.

Хочется лечь, и не двигается. Пусть уже меня снегом засыпет.

Подснежник так подснежник.

Только Рустам не позволит. Он идёт рядом. Поддерживает меня за талию.

Иногда чуть сильнее сжимает, если я поскальзываюсь или начинаю зарываться в сугроб.

Арман идёт впереди. Наступает — и оставляет за собой плотные углубления.

Я стараюсь попадать в них, чтобы не проваливаться по пояс. Но это требует ловкости. И концентрации.

И чертовски много энергии.

— Осторожно, лапуль, — шепчет в ухо Рустам. — А то сейчас опять провалишься. И мы будем тебя откапывать. И согревать.

— Замолчи, — пыхчу. — Просто… Замолчи.

— Ну не злись. Хочешь, я сам тебя на руки возьму? Или на плечо закину? Я, правда, не обещаю, что руки буду держать строго под спиной…

Я поворачиваюсь, прожигаю его взглядом. Он ржёт, ни капли не смущаясь.

— Рустам, оставь птичку в покое, — тянет Тимур, идущий позади. — Не мешай ей делать вид, что она нас ещё не любит.

— Да пошли вы оба, — пыхчу я, пытаясь перебраться через особо злой сугроб. — Лучше бы я с Арманом шла!

— У-у-у, — хором выдают оба. — Любимчик появился!

Я закатываю глаза, сгорая от холода, усталости и стыда.

Рустам смеётся и обнимает меня крепче, ладонь чуть сползает ниже по талии:

— Не переживай, лапуль. Я не обидчивый. Я знаю пару способов стать любимчиком.

Щёки горят, уши, кажется, тоже. Сейчас снег начнёт таять прямо на моей шубке.

Пытаюсь не смотреть на мужчин. Не реагировать на их пошлые комментарии.

Я знала, с кем иду. Сама выбрала. Сама согласилась.

Вот и получай.

Выдыхаю пар. Я оборачиваюсь, смотрю по сторонам.

Лес вроде и красивый, и немного пугающий. Плотные ели, заснеженные ветки, хруст под ногами.

Но медведей нет.

Медведевы — есть.

Я снова смотрю вперёд. На широкую спину Армана. Он идёт, не оборачивается.

Медведевы.

Это снова вертится в голове. Медленно. Как будто всё начинает распаковываться. Фраза за фразой.

Я прищуриваюсь. Вспоминаю… Радио. Словно в другой жизни звучало.

Когда предупреждали о хищниках. Но, получается, ведь не о зверях?

Сердце стучит. Я вспоминаю этот голос. Металлический, чуть искажённый. И фразу…

«…Опасные… Сбежавшие…»

Сбежавшие?!

Мелькает последняя обрывочная строчка. Я тогда подумала про «медведей»…

Но не «медведь». Не про животное.

Медведевы.

Меня будто кто-то ударяет. В голове начинает звенеть.

Они. Это было про них. Про этих троих. С которыми я сейчас иду в лес. Которым я доверилась. С которыми…

Я спала.

Медленно останавливаюсь. Ноги зарываются в снег. Пальцы немеют.

Сбежавшие?

Это всё. Вот он — момент, когда до меня начинает по-настоящему доходить, куда я влезла.

— Эй.

Слышу голос Рустама сбоку. Он мягко толкает меня в спину. Почти ласково.

— Не тормози, лапуль. Почти пришли.

Я делаю один шаг вперёд. Как в бреду. Ноги ватные. Голова пустая. Только мысли, как иголки, колют изнутри.

— Вот, — бросает Арман коротко.

Я поднимаю глаза.

Перед нами — машина. Старый внедорожник, хмурого, выцветшего хаки.

Настоящий зверь с толстенными колёсами, облезшими боками и заснеженным капотом.

Похоже на военную технику, но не свежую.

Такая, что пройдёт и по грязи, и по болоту, и по закону, если припрёт.

На двери — зелёная наклейка. Вылезшая краска, но буквы читаемы:

«Лесная охрана».

Я моргаю. Смотрю на неё. Потом на мужчин. Потом снова на машину.

Уравнение сходится само. Слишком чисто. Слишком быстро.

Меня передёргивает. Я делаю шаг назад. Потом ещё. Съезжаю в сугроб, почти теряю равновесие, но мне плевать.

— Вы… — голос предательски дрожит. Я не могу его контролировать. — Вы в бегах?

Мужчины резко замирают.

Ни слова. Ни вздоха. Ни одной попытки соврать или отшутиться. Только взгляды.

Тяжёлые. Внимательные. Как будто прицел на моём лице. Как будто оценивают, прикидывают, решают — что со мной делать.

Меня начинает трясти. Я обнимаю себя за плечи, прижимаю шубу.

Она влажная от снега, тяжёлая. Волосы липнут к щекам. Пальцы мёрзнут.

Мужчины молчат. Ни один не отвечает.

И этого хватает. Я понимаю всё сама.

— Вы… Вы не вышли после отсидки, — шепчу. — Вы… Сбежали. Именно сбежали. Поэтому всё это. Машина. Лес. Уход по-тихому.

Говорю сама. Сама себе и отвечаю. По лицам читаю правду, которую никто не скажет вслух.

— Поэтому и надо было уезжать ночью. Пока никто не проснулся. Пока… Не опомнились. Пока можно было… Скрыться.

Слова царапают горло. Воздух жжёт. Ноги зарываются в сугроб, дыхание становится резким, грудь колотится.

Холод проникает под одежду, под кожу, в сердце.

— Я… — голос ломается. — Я не готова к этому. Я думала, вы… Я думала, я…

Я качаю головой. Слёзы замерзают на ресницах. Стыд. Глупость. Страх. Всё накрывает разом.

— Я не могу. Простите. Я… Я хочу уехать.

Арман чуть поворачивает голову. Его челюсть напряжена, мышцы ходят под кожей. Широкая грудь вздымается резко.

Ему явно совсем не понравилась моя просьба. Смотрит так, что реальных медведей напугает.

Я сжимаюсь, рвано дыша. Облизываю пересохшие губы.

Тимур перестаёт усмехаться. Его взгляд медленно скользит по моему лицу, будто он считывает все мои эмоции.

Пальцы на его руке чуть подрагивают. И он незаметно делает шаг ближе.

Рустам поджимает губы, кривится. Смотрит из-под лба. Будто к атаке готовится.

И я не знаю, кого я перед собой вижу.

Они те же. Те, с кем я засыпала. Те, кто касался моего тела. Кто трогал, целовал, ласкал.

А сейчас как будто лопнула плёнка. Как будто открылся какой-то другой слой реальности.

И там — они не просто мужчины. Там — Медведевы. Сбежавшие преступники.

Внутри у меня каша из эмоций. Страх, смущение, обида.

Мне хочется обидеться на их ложь. Но они не врали. Нет. Я не могу сказать, что они обманывали.

Они просто не сказали. А я не спрашивала. Я не задала нужных вопросов.

— Я… — выдыхаю резко. — Я никому не скажу.

Молчание становится только плотнее. Мне неуютно, волнительно, боязно.

— Я, правда… Никому, — продолжаю. — Я вообще ничего не видела! Слышите? Я могу просто уехать. Прямо сейчас. Я забуду. Словно ничего не было! Вы не обязаны меня держать.

Я тараторю. Слова сливаются, захлёстывают. Я уже не думаю. Просто хочу — чтобы они как-то отреагировали.

Лишь бы не молчали так. Не смотрели сурово.

— Прекрати, — хлёстко приказывает Арман. — Хватит глупить и лишнее базарить.

Я замираю. Арман делает шаг ближе. Он останавливается рядом со мной.

— Ты поедешь с нами, — произносит твёрдо. — И точка. Хватит панику разводить.

— Но…

— Садись давай.

Арман открывает заднюю дверцу машины, сверлит меня взглядом.

Я не двигаюсь. Поглядываю в сторону леса. Откуда мы пришли. Если…

— Дарина, бляха, — рычит Арман. — Назад ты по лесу не потопаешь. Ещё не хватало, чтобы ты тут ёбнулась и похоронила себя под снегом. Мы отвезём тебя домой. Садись.

Я с долей неуверенности смотрю на мужчину. Считываю его эмоции.

Поворачиваюсь к другим Медведевым. Ищу на их лицах проблески лжи.

Они ведь не обманывают? Или…

— Началось, бля, — выдыхает Рустам. — Стоит нам шаг в сторону — и уже монстры. Хотя, по-честному, ничего ж тебе хуёвого не сделали. Нормально всё было. Цивильно. Почти культурно. Так хули ты нас в мыслях уже на гильотину тащишь? Отвезём тебя. Домой. Никто тебя не держит.

Я вздыхаю. Медленно. Проглатываю остатки страха. Он всё ещё во мне, клубится, но становится тише.

Глушится усталостью, снегом, взглядами. Я киваю неуверенно.

Арман сжимает мою ладонь, помогая забраться в машину. Его хватка крепкая, но тёплая.

Рустам двигается за мной, но Арман ему дорогу преграждает.

— Водилой будешь, — хмуро бросает Арман. — Ты заварил эту херь — тебе и рулить.

Рустам скалится, но подчиняется. Щёлкает языком, разворачивается и идёт обходить машину.

Арман тоже садится спереди, на пассажирское. А Тимур, закинув вещи в открытый багажник, оказывается рядом со мной.

Я вжимаюсь в дверцу. Оглядываю мужчин. Пытаюсь понять, что вообще происходит.

С другой стороны узнать мужчин, привыкнуть к тому, что всё ещё хуже, чем я думала.

Раздаётся щелчок, а после — гул печки. Арман включает её на максимум.

Тёплый воздух разносится по салону, прогревая. Меня перестаёт трясти от холода.

Тимур двигается. Мягко и плавно скользит по сидению, оказываясь ближе. Я вздрагиваю.

— Гля на неё, — фыркает Тимур, не отводя взгляда. — Смелость где-то посеяла, птичка? За окном на гирлянде качаться норм было, а сейчас что?

— А гирлянды у меня нет, — хмыкаю, вызывая у мужчины улыбку.

— Шубу снимай, птичка. Ты вся промокла. Хуже будет, заболеешь. Давай. Пока едем — согреться надо.

Я киваю. Не спорю. Тимур прав. Ткань уже липнет к коже, снег начал таять. Холодно и неуютно.

Тимур помогает. И, конечно, не упускает момент. Его пальцы скользят по моей спине чуть дольше, чем нужно.

Случайно — ладони касаются боков, надавливают. Проводят по рукавам. Я чувствую каждый его жест, как будто кожу оголили.

Он забирает шубу, кидает назад, в соединённый с салоном багажник. Там она шлёпается, оставляя мокрое пятно.

— И правда не весело, — произносит Тимур тише. — Рустам прав. Нехер нас бояться. Мы не те, кем кажемся.

— Я просто… — я сглатываю. В горле ком. — Теперь знаю вас с другой стороны. Не ожидала такого. Вот и тревожно. Это всё.

Арман резко поворачивает голову. От его яростно взгляда становится не по себе. Челюсть ходит.

— Ну так, бля, задавай вопросы, — цедит. — Хули молчишь? Хочешь знать — спрашивай.

— И вы всё расскажете? — осторожно уточняю.

— Да, — хмыкает Тимур. — Только правильно вопросы подбери. И мы ответим.

Кожу пощипывает. Спина прогревается через свитер. Воздух в салоне насыщается теплом, тяжелеет, делает дыхание мягче.

Я чувствую, как начинает колоть лоб, как будто температура поднимается.

Собираю себя по кусочкам. Каждую мысль. Каждую эмоцию. Потому что я — на перепутье. И не знаю, куда шагнуть.

Я хочу знать. Правда. Хочу знать, кто они. Чем они занимаются. Почему так. Всё узнать о них.

И при этом — я боюсь.

Потому что всё, что происходило в том доме… Было похоже сначала на кошмар. Пугающий, зловещий.

А потом… Всё стало иначе.

Жарко. Тесно. Сладко.

Будто я провалилась в сказку. Порочную. Грешную. Где правила — не мои. Где тела сливаются. Где желания обнажаются.

Я позволила себе забыться. Позволила утонуть. В них.

А теперь снова страшно.

Что под сказкой — клыки. Что мужчины, с которыми я была, могут оказаться чудовищами.

Я облизываю пересохшие губы. Осторожно. Они будто трескаются от жара и холода сразу.

И решаюсь.

— Вы действительно сбежали из-под стражи? — спрашиваю тихо. — Я правильно поняла?

— Да, птичка, — кивает Тимур. — Сбежали.

Я сглатываю. Медленно. Как будто пытаюсь проглотить не воздух, а камень. Он застревает в горле.

— Нас подставили, — роняет он жёстко. — Всё заказное. По схеме.

— Куплено, — добавляет Рустам с фырканьем. — От и до. Как по учебнику.

— Мы кому-то мешали. Не тем перешли дорогу. И всё. Запустили процесс.

— Сначала — проверка. Потом — наезд. Потом — арест, — хмуро добавляет Арман. — Всё чётко. Работает, если система своя.

— А у этих — своя, — усмехается Рустам, горько. — Мы даже не успели вякнуть. Уже всё было готово. Бумаги, понятые, показания. Адвокаты, мрази, только плечами пожимали.

— А полиция? — шепчу. — То есть… Вы же говорите, что вас подставили. А предъявляли что? В чём вообще вас обвинили?

Арман не отвечает сразу. Смотрит вперёд. Пальцы сжимаются в кулак. В салоне накаляется воздух.

— Мне и Тимуру — убийство, — произносит он жёстко. — Мента. Рустаму — нелегальная поставка. Оружие. Якобы для нас.

— Будто мне бы эти жлобы что-то заплатили, — усмехается Рустам. — А потом сверху навешали. И угрозы. И давление. И взятки. И пару липовых эпизодов.

— Чтобы наверняка, — хмурится Арман. — Чтобы не было шансов выйти.

Я вздрагиваю. Слишком резкое слово. Убийство. Как лезвие по коже.

Оно продолжает звучать в голове, даже когда мужчины уже замолкают.

Даже когда машина продолжает катиться сквозь снег и лес, а в салоне становится всё теплее.

Мне страшно.

По-настоящему. По-человечески. От того, что рядом — трое. Не просто мужчины, с которыми я смеялась.

Я смотрю на них. Внимательно. Словно впервые. Разглядываю силуэты, лица, движения.

И всё равно не вижу ответа.

Губы пересыхают. Горло саднит. И всё же я хрипло спрашиваю:

— Но… Это правда? Вы… Сделали это?

Я понимаю, что всё специально затягивали, запутывали, лепили, как хотели.

Моё сердце болит. Глухо. Колючее ощущение, будто внутри всё сжалось и не отпускает.

Дыхание застревает в горле. Комом сбивается, не проходит дальше. Я начинаю дрожать.

Тимур двигается. Я вижу краем глаза. И в следующее мгновение — его рука тянет меня к себе. Не резко. Но настойчиво.

Я оказываюсь у него на груди. Он обнимает. Плотно. Тепло. Его рука скользит по моему предплечью. Поглаживает. Кругами. Медленно.

— Птичка, — шепчет он в ухо. — Дыши. Всё хорошо. Никто тебя не тронет. Никогда. Ни один из нас. И другим не позволим.

Я замираю. Слушаю. Чувствую его дыхание, его голос — низкий, ласковый, будто убаюкивающий.

— Спроси, — добавляет он. Уже твёрже. — Спроси, о чём думаешь. Я знаю, что это крутится у тебя внутри. Вкладывай.

Пальцы вжимаются в ткань его футболки. Закрываю глаза.

— Вы… Вы убивали кого-то?

— Нет, — тут же отвечает Арман.

Резко. Быстро. Чётко. Словно отрезал.

— Мы не убивали, — продолжает он, всё так же жёстко. — Мы в другой сфере. Да, криминал. Да, не святые. Но мокрухой не занимаемся. С тем ментом мы работали. Платили ему. Договаривались. Нормальная система. Он нам — прикрытие, мы ему — бабки.

— В тот день мы как раз бабки занесли, — добавляет Тимур. — Поехали поговорить. Обсудить кое-что. Вот нас и засекли. В нужное время, в нужном месте. «Совпадение».

— Он нам помогал. Зачем грохать того, кто на нас работал, а?

И вправду. Логика простая. Грубо, резко, но в ней есть… Трезвость.

Я выдыхаю. Глубоко. Как будто в груди лопнула резинка, стягивавшая лёгкие.

Расслабляюсь в объятиях Тимура. Его пальцы по-прежнему скользят по моей руке, греют, успокаивают.

Становится легче.

Снаружи лес. Густой, белый, как в снежной сказке. Машина идёт уверенно, покачивается, как будто укачивает.

— А как вы сбежали? — любопытство просыпается, набирает обороты. — Как вам вообще это удалось?

Мужчины переглядываются. Арман и Тимур косятся в сторону Рустама почти одновременно. Один хмурится. Второй — усмехается.

— Всё из-за этого придурка, — роняет Арман.

— Ага, — кивает Тимур, прищурившись. — Организатор хренов.

Рустам тянется, зевает и пожимает плечами, будто это вообще не его дело.

— Ну а кто, если не я? — фыркает. — Вы ж в наручниках сидели. Я один был на воле. Вот и делал что мог. Оформил всё как положено. День заседания. Снег. Канун праздника. Менты бегают, у них всё горит — ДТП, пьяные, драки.

— Шумно, — добавляет Тимур. — Идеальный фон для хаоса.

— Мы подъехали к суду с вооружённой охраной. Чисто, слаженно. Создали движуху. Громко, грязно, но без трупов. И мы свалили, — добивает Рустам, довольный собой. — Сразу. По одежде сменились. Машину отогнали. Прокатились в объезд. До того как всё перекрыли. Пока мусора только в рацию матерились.

— Нас ещё искали по базе старого маршрута, — хмыкает Тимур. — А мы уже на другом конце. Из области выехали.

— Дом Давида удобно стоит, — добавляет Арман. — Удобно, что на границе областей. По базе ещё эта область не оцеплена до конца, поэтому для передышки отличное место.

— А дальше — ты знаешь.

Шепчет Тимур, опаляя дыханием. Его пальцы поглаживают меня по рёбрам.

Голова гудит. Это звучит как кино. Безумное. Чёрно-белое. Но не оторваться.

У меня внутри всё двоякое. То бешено стучит сердце, то наоборот — затихает.

Я не знаю, как всё это переварить. Слишком много всего. И всё важное. Всё серьёзное.

Странно. Наверное, должна была кричать, биться в истерике, требовать остановить машину и сбежать обратно в лес. Но нет. Я просто сижу. Слушаю.

И, что страшнее всего, чувствую, как внутри становится спокойно. По-своему.

Они продолжают говорить. Как будто и не было тяжёлых вопросов. Как будто это обычная поездка.

И обычные разговоры троих братьев, которые… Ну, сбежали из-под стражи. Мелочи.

Кто таким не занимается, а?

— Сейчас по лесу пройдём, — говорит Арман, напряжённо глядя вперёд. — Маскировка под лесную охрану спасёт. Вывезет.

— Главное — не тормозить и не петлять, — добавляет Тимур. — Тут меньше проверок. Местные уже расслаблены, думают, что всё зачистили.

— А потом заляжем, — лениво тянет Рустам. — Дадим всем забыть. Пару месяцев — и хер кто вспомнит. Только особо ретивые мусора будут иногда ворчать. Ну и пусть.

Я перевожу взгляд на Рустама. Он вдруг хмыкает, бросает на меня взгляд в зеркало дальнего вида. Говорит с самодовольной ухмылкой:

— У меня, лапуль, был охуенный план. Просто идеальный. Но эти двое, — кивает на братьев, — всё обосрали!

Тимур тянет бровь. Арман только хмыкает.

— Подтверди, а? — просит Рустам, наклоняясь чуть ближе. — Ну ты же умная, лапуль. Скажи, что всё норм было продумано. Все пути, маскировки, прикрытия. Я ж не просто жопой сидел. Я работал.

Я не могу удержаться. Чуть улыбаюсь. Совсем немного. Ещё тепло внутри. Ещё гудит.

— Да, — шепчу. — Звучит… Не так ужасно.

— Вот! — Рустам ржёт. — Слышали?! Лапуля одобрила! Всё. Молчите теперь!

— Тебе бы только понатнуться, — бурчит Арман.

— Ну извини, что я, в отличие от некоторых, умею не только морду бить, но и думать, — щёлкает Рустам. — Ты бы без меня, братец, в той камере сдох.

— А ты бы без нас — от голода. Без жрачки побег организовал. Очень умно.

— Я хотя бы не за решёткой был. И вообще, я гениальный стратег. Меня бы в кино про побеги снимали.

— Только если в комедии.

Я смеюсь. Несмотря на ужасную ситуацию, я нахожу в их перепалках что-то спокойное и тёплое.

Даже чуточку умилительное.

Я провожу ладонью по лицу. Оно горит. Щёки пылают. Зеваю. Длинно. С приглушённым стоном.

Веки тяжелеют, плечи опускаются. Тело начинает поддаваться усталости.

— Спать хочешь, птичка? — спрашивает Тимур. — Отдохни. Всё же разобрали. Нормальные мы. Просто жизнь такая. Слишком много дерьма, и слишком мало вариантов.

Он ведёт пальцем по моей руке. Легко. Как будто чертит невидимый узор.

— Мы никому просто так не вредили. Только если по делу. Только если вынуждено. Но тебя, — он наклоняется ближе. — Тебя мы тронем, только в кровать укладывая. Или на стол.

— Стена хороший вариант, — подкидывает Рустам. — В общем, ты поняла.

Их голоса убаюкивают. Внутри всё спутано в клубок. Ещё не разгадано. Ещё не отпущено.

Я укладываюсь. Осторожно, будто в первый раз. Кладу голову Тимуру на колени. Сворачиваюсь клубком.

Медленно засыпаю.

Где-то на краю сознания — пальцы. Скользят по волосам. Осторожные, тёплые.

Путаются в прядях, зацепляются за корни, а потом легко проходят по всей длине.

Звучат голоса. Приглушённые. Мужские. Разговор — обрывками.

Машину чуть покачивает. Словно колыбель. Колёса пробираются по кочкам. Шуршат по лесной дороге.

Иногда стук — коряга, иногда всплеск — лужа под снегом. Всё это сливается в сон.

Я не просыпаюсь. Не хочу. Слишком хорошо.

И всё же…

Резко подскакиваю, когда понимаю, что машина уже не двигается. Резко сажусь, сердце колотится.

Мы приехали?! Я же не сказала адрес!

Я распахиваю глаза. И застываю.

Передо мной — не город. Горы.

Настоящие, дикие, величественные. Белоснежные пики поднимаются в небо, склоны уходят вниз, в долину.

Перед машиной — поляна, а дальше — резкий обрыв. Возле которого стоят мужчины, курят.

Я хватаю шубу, накидываю на плечи, вылетаю наружу. Снег хрустит под ногами. Мороз щиплет щёки.

— Вы что?! — вскрикиваю. — Что мы здесь делаем?!

— Ты же просила отвезти тебя домой, птичка, — произносит Рустам. — Мы и отвезли. Только ты не уточнила, чей именно дом. Так что мы привезли к себе.

К ним домой? К ним?! В горы?!

Я разворачиваюсь. Смотрю на мужчин.

Они стоят спокойно. Словно не сделали ничего экстраординарного. Просто завезли меня, блин, в зимнюю Нарнию.

— Это… Это…

Я заикаюсь. Руки поднимаются, потом опускаются. Потому что слов нет. Делаю шаг вперёд. Смотрю.

Не на мужчин, обойдутся. Я уже все глаза о них сломала. У меня теперь другие любимчики.

Горы.

Снежные, острые, как лезвия. Они тянутся ввысь. Воздух чистый, почти звенит. Лес. Камни. Широкая река внизу, замёрзшая, как зеркало. И дальше — снова горы.

Красиво. Настолько, что щемит в груди.

Хочется наорать на мужчин. Нельзя так похищать и привозить непонятно куда! И уходить от них тоже не хочется.

Потому что в этих поехавших глазах я чувствую больше тепла, чем дома.

Я запуталась.

Я хочу сбежать.

И хочу остаться.

Проклятье.

Рустам подходит, вплотную ко мне. Закручивает меня, ловко и резко. Мгновение, и я уже прижата спиной к его мощному торсу.

Я вскрикиваю, но не вырываюсь. Его руки ложатся на мой живот, ладони тёплые, широкие, сильные. Давят. Удерживают.

— Не дёргайся, лапуль, — шепчет в ухо.

Я вдыхаю резко. Он пахнет дымом, кожей, снегом и чем-то… Мужским. Тёплым. Безопасным. И пугающим одновременно.

Тело реагирует само. Сердце колотится, щёки горят. Спина впивается в его грудь. Руки не дают пошевелиться.

— Ты же сама трындела, что хотела в горы, — продолжает Рустам, усмехаясь. — Вот, пожалуйста. Персональный тур. Атмосфера, уединение, свежий воздух.

— Вы… — я качаю головой. — Я… Я не знаю, как на это реагировать вообще!

Тимур подходит ближе. Останавливается рядом. Его глаза изучают меня спокойно, но взгляд цепкий.

— Мы не могли иначе, птичка, — говорит он серьёзно. — В городе всё перекрыли. Область закрыта. Нам нужно было уходить. Быстро. Это место — единственный вариант.

— Вы меня обманули! Я думала, вы отвезёте меня домой. К людям!

— Мы просто не уточнили нюансы. А нюансы важны, птичка.

Он усмехается. Я фыркаю.

Какие же они подлецы! Спокойные, наглые, уверенные в себе. Ни капельки смущения. Ни намёка на сожаление.

И спорить с ними бесполезно. Никто меня не повезёт домой. Никто меня не отпустит.

— А с машиной моей что? — спрашиваю, прищурившись. — Её же заметёт. Она сломается от холода.

— Уже решил, — отзывается Арман, едва поворачиваясь. — Попросил знакомого. Отгонят в нормальное место.

— А… Вещи? Деньги? Документы? Там в бардачке вообще…

— Что надо — заберут и привезут. Что не надо — оставим, потом разберёмся.

— А как с моей квартирой? Там отопление включено! А я…

— Счета оплатим.

Я моргаю ещё раз. Медленно. Смотрю на Армана. Как будто он не человек, а живой ответ.

Короткий, сжатый, но максимально эффективный.

— Но…

Я облизываю губы, лихорадочно ищу, за что зацепиться. Будто мне нужен повод, чтобы уйти.

Хотя на самом деле мне нужно, чтобы они убедили меня — я могу остаться.

— А если мне надо будет уехать? — уточняю. — Как я отсюда уеду?

— Организуем, — хмыкает Арман. — Если боишься, что кинем и слово не сдержим — бабки можем хоть щас дать. Хватит на перелёт личным вертолётом. И адрес свой дай.

— Зачем?

— Ты же про кота трындела. Придут, покормят.

Я прищуриваюсь. Ну офигеть теперь. Заботливые беглые преступники. Служба поддержки в горах.

— А ключи у меня, — бросаю. Почти победно.

— Птичка, — Тимур ухмыляется. — Мы как-нибудь найдём человека, который умеет вскрывать замки. Не переживай.

— Я… Это… Пошутила! Кот… Он у родителей. То есть это не мой кот. Родительский. Я просто… Ляпнула. У меня квартира съёмная. Туда нельзя с животными.

Они ржут. Все трое. Рустам смеётся громче всех. И, конечно, не может просто так уйти.

Он тянется и прикусывает кожу на моей шее. Быстро, дерзко.

Я вскрикиваю. Горячая вспышка от укуса уходит вниз по позвоночнику, взрывается в животе.

А мужчина скользит языком по следу, зализывает, будто издевается. Или… Метит.

— Врушка ты, лапуль, — шепчет прямо в ухо. — Но вкусная.

Я вздрагиваю. Внутри всё пульсирует. Бесстыжим жаром. В груди поднимается волнение.

— Я не врушка! Я просто… — я щурюсь, точно копируя выражение лица Тимура. — Не уточняла деталей. А нюансы важны… Мишки.

Решаю, что они тоже заслужили прозвище. А то что только они надо мной потешают?

Мужчины смотрят на меня. Потом переглядываются. Потом хмыкают. Тимур — одобрительно. Рустам — восторженно. Арман — почти с уважением.

— Учится, — усмехается Тимур.

— Быстро, — качает головой Арман. — Ладно. Хватит. Загружаться надо. Опоздаем — выгребем.

— Здесь нас тоже ищут? — я замираю.

— Не-а, — отзывается Рустам, подмигивая. — Но за опоздание точно получим. Поехали, лапуль. Пора с нашим дедом знакомиться.

С дедом?!

Мужчины выглядят так, словно всё в порядке. И ничего страшного. А у меня внутри ледяные волны паники.

Знакомство? Прямо сейчас? Без подготовки? Без предупреждения?

Что я скажу?! Как они меня представят?

«Вот, дед, мы её как бы сначала чуть не запугали до смерти, потом трахнули, а теперь вроде как не отпускаем, так что… Выдели койку, а».

Офигеть. Мысли скачут. Паника нарастает. Страх пульсацией разносится под кожей.

Я готова развернуться и бежать обратно через лес, по сугробам. Подумаешь горы — на заднице съеду и нормально.

Но вслух ничего не произношу. У меня словно речь отобрало с подачи этих хищников.

Глотаю воздух. Прокручиваю в голове тысячу сценариев, как это может закончиться. Ни один не выглядит спокойно. Или прилично.

— Пошли, птичка, — Тимур перехватывает меня у брата, к машине подводит.

На автомате подчиняюсь. Иду, сажусь в машину как зомби. Мысли просто взрываются в голове.

Пальцы не слушаются. Я сжимаю рукава шубки, как будто они помогут мне не взорваться. Тру, перебираю мех.

Машина начинает плавно подниматься в гору. Но мне кажется, будто меня везут на казнь.

Или на родительское собрание.

Что, в целом, одно и то же по уровню стресса.

Сердце бьётся в горле. В ушах гудит. Я сглатываю каждые пять секунд, но пересохшее горло не отпускает.

Я нервничаю так, что аж в висках стучит. Это ведь серьёзно! Это не шутки.

Знакомить с семьёй. Пусть даже с одним членом. Это… Как-то слишком.

То есть… Мы знакомы сутки! Кто так поступает вообще? Ладно, чуть больше суток.

И не мне осуждать чужие поступки, если мне эти сутки не помешали кое-что другое натворить.

А может, для мужчин это ничего не значит? Кого попало возят к себе домой?

Вряд ли… Судя по рассказам, дед у них строгий. Не стал бы случайных девушек пускать.

А я кто?

Не случайная, получается?

Я прижимаю ладони к пылающим щекам, стараюсь дышать. А после резко подскакиваю, разворачиваюсь.

Копошусь в багажнике, пока Тимур придерживает меня. Якобы для того, чтобы я не свалилась.

Но есть ощущение, он просто использует возможность мою задницу полапать.

Мне плевать. Я падаю обратно, шумно выдыхаю. Достаю из своей сумочки маленькую расчёску, пытаюсь справиться со спутанными прядями.

Я ведь выгляжу ужасно. У меня даже не было шанса в порядок себя привести после всего разврата.

Кое-как, выдрав чуть ли не половину волос, я справляюсь с колтунами. Собираю волосы в хвост.

Лицо красное и бледное одновременно. Губы искусаны. Наношу гигиеничку, но не сильно помогает.

А времени нет!

Мы выезжаем из-за поворота, и я вижу дом мужчин. Никакой милой хижины в горах. Никакой избушки на курьих ножках.

Перед нами двухэтажный коттедж. Деревянный, но видно, что дорогой. Крыша тёмная, терраса большая, широкая. Кованые перила, окна с чёрными рамами.

И всё это — аккуратно, чисто, дорого.

Да, в моём представлении дедульки немного в других домах живут.

Ох. На крыльцо как раз выходит мужчина. И…

Дедушка Мороз, ты дедульке стероиды вместо носков дарил?!

Высокий. Очень. Широкий в плечах, как шкаф. Но не раздутый, а именно сухой, закалённый.

На нём джинсы и… Футболка! На мороз со снегопадом и снегом — он выходит, как будто в его мире климат вообще не существует.

Я подаюсь вперёд, почти нависаю над лобовым стеклом. Не дышу. Разглядываю.

Ох ты ж.

Вот это… Дед?!

Он не похож на «деда».

Серьёзно. Это… Это мужик, которому лет восемьдесят, но будто он эти восемьдесят держит за горло и не отпускает.

Я, конечно, знаю, что братья — приёмные. Что не обязательно будет сходство. Но блин…

Не знай правды, я поверила бы.

Братья — как его молодые копии.

Жаль, я в генетике не разбираюсь. Но тут целое поле для исследований!

Что гены влияют куда меньше воспитания.

— Ну всё, — хмыкает Рустам, заглушая машину. — Пацаны, держим строй. Сейчас дед начнёт свой любимый концерт «какого хера вы опоздали и где вы ошивались».

Он говорит это с усмешкой, как будто не в первый раз. И, кажется, не в последний.

Смотрю на этого пожилого мужчину, стоящего на крыльце, и понимаю. Если кто-то и мог вырастить троих таких…

Это он.

Тимур открывает дверь, тянет меня за руку. Мягко, но с таким намёком, что отказаться нереально.

Я выбираюсь наружу, ноги сразу тонут в снегу. Смущение накрывает лавиной.

Я ощущаю взгляд деда. Острый. Тяжёлый. Прямой.

Поднимаю глаза — и, конечно, он смотрит. Изучает внимательно. Его губы чуть кривятся.

— Ну ёб твою мать… — хрипло выдыхает дед. — Вы чё натворили? Вы кого притащили, а?!

Я сжимаюсь. Щёки горят. А рядом Рустам давится от смеха.

И я не знаю, то ли бежать, то ли извиняться, то ли… Просить, чтобы дедушка не ел меня сразу.

Я не двигаюсь. Пристыженно смотрю на деда. Он выглядит так, будто всё уже понял.

И не одобряет. Прямо сейчас в его голове прокручиваются сцены, где он убивает троих приёмных внуков за то, что притащили в его дом девчонку.

Дед направляется в нашу сторону. Быстро. Уверенно. Сквозь сугробы. А у меня внутри сжимается. Я не знаю, чего ждать.

Я инстинктивно прижимаюсь к Тимуру. Сильнее. Как будто он — единственное, что может прикрыть. Спасти.

Дед подходит. Встаёт рядом. Огромный. Сильный. Суровый.

Осматривает. Как сканером водит. Сначала по лицу. Потом — ниже. По плечам, по ногам, по взгляду.

Мне неловко. Очень. Очень-очень. Тело будто чужое. В голове звон.

Я уже знаю этот взгляд. Смотрит так же, как смотрели они. Тимур. Арман. Рустам. В самом начале.

— Иди в дом, деточка, — произносит грубо, но без злобы. — Отогреешься. Сейчас решим, кто тебя обратно отвезёт.

Я кусаю губу. Сильно. До вкуса крови. Я настолько не понравилась, что он уже меня выгоняет прочь?

Может, он понял — не подхожу. Не годится такая в его горный клуб.

Я только успеваю вздохнуть, как рядом раздаётся знакомое, ворчливое:

— Дед…

Арман хмыкает, закатывает глаза. Щелчок. Подзатыльник от деда — как по команде. Быстрый. Точный. Громкий.

Тимур, не успев открыть рот, тоже ловит — аккуратно, но метко.

Рустам пытается увернуться. Видно, что тренировался. Не в первый раз достаётся.

Но дед — как сенсорная система. Его ладонь резко врезается вбок. Не по-отечески, а так, что Рустам мгновенно давится смехом.

— Совсем от рук отбились, — бурчит дед. — Ничего. Сейчас напомню, чему учил. Быстро вспомните, с какой ноги вставать.

Он рычит, но без настоящей злости. В голосе раздражение с ноткой… Привязанности. Словно бубнит, но всё равно держит троих парней под сердцем.

А потом дед поворачивается ко мне. И делает то, чего я не ждала. Он приобнимает.

Мягко, но крепко. Одной рукой за плечи, разворачивая в сторону дома.

— Пошли, — настаивает. — В доме разберёмся. Отвадим этих проходимцев, отогреем тебя. Найдём, кто домой вернёт. А за них не переживай, с ними я потолкую.

— Да бля… — раздаётся за спиной голос Армана. — Дед, она с нами.

Дед хмыкает. Скользит по мне взглядом. Снизу вверх. С прищуром.

— А как же. Прям видно. Вся аж горит желанием. Трясётся, бедная.

Я краснею. От щёк до кончиков пальцев. Это дед так за меня переживает?

— Дед, это ты сам её пугаешь, — фыркает Рустам.

— Ага, — хмыкает дед, даже не оборачиваясь. — Ещё скажите, что она по собственному желанию в эту глушь припёрлась.

— Технически… — протягивает Тимур, пряча усмешку. — Она и не спорила особо. Когда везли, всё тихо было.

— Технически, — передразнивает дед, оглядываясь через плечо. — Технически я вам сейчас всем устрою разнос. Тимуру — ледяное обливание с утра. Арману — рубка дров на скорость. А тебе, Рустам… Будешь снег чистить, пока гладкая поляна не останется. И мне плевать, что снегопад до весны будет!

Рустам прыскает. Тимур смеётся. Арман только качает головой. Я чувствую, как улыбка подбирается к губам.

Мы заходим внутрь. Дом пахнет деревом. Дубом и хвоей. Сосна, ель, пыльца. И свежеиспечённым хлебом. И камином.

Тепло обволакивает моментально. Я заинтересованно оглядываюсь, чуть вступаю вглубь.

А после поворачиваюсь к деду. Надо как-то поговорить с ним, объяснить всё.

Потому что дед, кажется, до сих пор считает, что меня сюда чуть ли не в мешке тащили.

— Просто… — прокашливаюсь. — Чтобы вы не переживали. Они… Не прям похищали. То есть… Ну, технически, я действительно не против, что я здесь. Если вы, конечно, сами не против моего присутствия.

Дед останавливается. Поворачивается ко мне. Смотрит. Долго. Молча.

Глаза прищурены. Челюсть сжата. Лоб хмурится. Взгляд… Не злой, но тяжёлый.

И тут он понятливо кивает. Даже усмехается краешком губ.

— Ясно, — растягивает. — Всё ясно мне. Запугали тебя.

Дед разворачивается, направляясь вглубь дома. Я иду следом. Посмеиваюсь тихо, прикрывая губы ладошкой.

Этот дед, с подзатыльниками и ледяным взглядом, почему-то начинает мне нравиться.

Он ворчит. Бубнит. Ловко ставит мужчин на место. И защищает меня. По-своему, жёстко, но — искренне.

А ещё… Мне нравится, как он их на землю опускает. Как одним взглядом обнуляет Рустамову самоуверенность, Тимурову хитринку и Арманову каменную надменность.

— Правда, — выдыхаю, чтобы он не волновался. — Всё нормально. Я не против. Я… Я вот хотела в горы, и меня сюда привезли. Я действительно совсем не спорила, когда сюда ехала.

Потому что спала! Но этих деталей я не спешу раскрывать. А то меня действительно домой отправят.

А я уже прониклась идеей провести время в горах с мужчинами.

Дед чуть замедляется. Косится на меня с прищуром. Как будто сомневается. Но уже мягче.

— Ну раз так, — ворчит. — Тогда расскажи, с кем ты из этих трёх обормотов приехала? Хочу знать, у кого из них хоть капля мозгов оказалась, чтобы девушку приличную найти.

Я замираю. Грудь сжимается, губы чуть приоткрываются. Я моргаю, смотрю вперёд, потом — в пол.

Как бы ему сказать… Что вроде как у троих эта капля оказалась. Может быть, одна на троих. Поэтому и втроем меня заграбастали.

Вряд ли дедулька к подобной современности готов.

— Я… Э… — я начинаю заикаться. Ни одной связной мысли. — Ну, не совсем… То есть…

Да как это вообще объяснить?!

Я ещё сама толком не поняла, куда я ввязалась. С тремя мужчинами. С разными характерами, с их наглостью, жаром, руками…

А тут — дед. Взглядом сверлит. И ждёт ответа.

Я задыхаюсь от смущения. Горю от ушей до копчика. Слова в голову не идут. Мозг в отказе.

Мы входим в небольшую кухню. Деревянные шкафы, старая плитка, всё чисто и аккуратно. Пахнет кофе и хвоей.

— Они все хорошие, — лепечу я, не глядя на деда. — Каждый из них по-своему. Просто так вышло, я даже не думала…

— А, ну ясно, — хмыкает дед. — Не выбрала ещё, значит. Понятно. Ну, чё. Все трое обхаживают, да? Ну ладно, если ты пока в раздумьях, я тебе пару кандидатов подброшу. У нас в деревне парень один есть, мастеровой, руки золотые, дом свой. Или вон Пашка, внук соседа. Он, правда, тихий, как сопля, но ничё, воспитаем.

— Чего, блядь? — выдыхает Арман.

— Дед, ты чё несёшь?! — фыркает Рустам.

— Не, ну если ей нравится, — тянет Тимур, нагло усмехаясь. — Молчаливый мастер с тихими соплями — мы, конечно, уступим. Его, конечно, похорим сначала, но уступим.

Дед разворачивается к ним. Медленно. Грозно. Прищуривается:

— Вы, троица, молчали бы. Она — девочка вежливая. Вон, приличная, это сразу видно. Воспитанная. Не то что вы, облезлые шакалы. Сейчас я вам устрою.

Я не выдерживаю. Улыбка всё-таки пробивается сквозь панику.

Эти трое, клянусь, впервые за всё время выглядят, как провинившиеся школьники.

— Как раз похлёбка готова, — бурчит дед. — Как раз закончил готовить. Пообедаем — и решим, чё с вами дальше делать.

— Я могу помочь, — сразу выпаливаю. — Посуду расставить, там, нарезать что-нибудь…

— Сиди. Вон туда пристройся. Отдыхай. В доме три здоровых лба. Они и разберутся.

Я моргаю. Потом послушно опускаюсь на чуть покачивающийся стул. Спорить не хочется.

Мужчины удивляют. Ни ругани, ни перекладываний. Каждый точно знает, что делает.

Один достаёт миски. Второй ставит чайник. Третий разливает суп по глубоким тарелкам. Всё — слажено, быстро. Как будто репетировали.

— Кастрюлю не царапай, — продолжает ворчать дед. — Я её из дома родного привёз. Она всех вас старше. И дороже! Нет, ну надо же, такие лапищи, а ложку держит, как молоток.

— Она просто длинная, — хмыкает Тимур.

— Твоя башка длинная! Но пустая. Раз девчонку не завоевал, то и не выделывайся.

— Вообще-то, — говорит Рустам, усмехаясь. — Дарина никого не выбирает. Мы уже выбрали.

Хрясь. Деревянная ложка резко врезается ему по лбу. Не сильно, но чётко. Звонко.

Я вздрагиваю. Тимур давится смехом. Арман мотает головой.

— Мозгов не прибавилось, — ворчит дед. — Это девушки выбирают. А вы можете только заинтересовать. Если повезёт.

Арман закатывает глаза. Медленно. Как будто его всё это уже утомило. Произносит чётко и резко:

— Она уже выбрала. Она с нами тремя. Так что всякие другие кандидаты могут идти нахуй.

Я замираю. Повисает зловещая тишина. Раздаётся лишь стук ложки, которую дед обратно кладёт в миску.

Дед медленно поворачивает голову. Сначала своих внуков осматривает. Потом на меня смотрит.

Его взгляд цепкий. Пронзительный. Я сглатываю. Кусаю губу. Неловко опускаю глаза…

Но потом всё же поднимаю. Нерешительно, но чётко киваю. Да. Да, блин, с тремя.

Я сама в шоке!

— Да ёб твою мать! — рявкает дед. — Я вас, сука, как воспитывал?! Это что, бляха, вообще такое?! Где это видано?! Три лба! И одна! Вы что, совсем головы отбили?!

Он размахивает рукой, будто выгоняет дурь из воздуха. Лицо краснеет, глаза сверкают.

Я вжимаюсь в стульчик, поглядываю в сторону окна. Мне становится стыдно и неловко.

— Это что ж выходит?! — причитает дед. — У вас, на троих, мозгов не хватило, чтобы хотя бы по очереди влюбиться?! Обязательно скопом?! Сука, стыд и позор!

Рустам морщит лоб, Тимур сдерживает смех, Арман, как всегда, каменный.

— Нет, ну правда! — дед хмыкает. — Я вроде старался. Мозги вам вкладывал. И что? У вас реально на троих одна извилина? Только втроём можете девочку удержать? По одному не тянете?

Он поворачивается ко мне, выдыхает, качает головой:

— И что самое страшное… — бормочет. — Девчонка приличная, хорошая. А с такими дебилами связалась. Не хватает смекалки у каждого, чтобы по отдельности хоть какую-то завоевать?

— Нам какая-то одна и не нужна, — ухмыляется Рустам, небрежно откинувшись к стенке. — Нам вот конкретная одна зашла.

Мужчина кивает на меня. Не стесняясь. Дед закатывает глаза.

— Ну так вызовите друг друга на дуэль, блядь. Махач устройте. Победитель получит девушку, проигравших — в прорубь. Чего мелочиться? А то, значит, мозгов у вас хватило бабу одну на троих делить, а решать по-мужски — не, не доросли. Из-за вашей твердолобости теперь девчонка страдать должна? Трёх обормотов терпеть?

— Да не особо она страдает, — лениво тянет Тимур, скользя пальцем по столу. — Вон, сидит довольная. Щёки горят, глаза блестят. Радостная вся.

— Конечно радостная! — подхватывает дед с возмущением. — Она надеется, что я вас всех прикопаю, и хоть тут отдохнёт наконец.

Я не выдерживаю. Смех взрывается где-то из живота. Громкий. Звонкий. Почти хрюкающий.

Слёзы проступают на глазах, дыхание сбивается.

Может, поехать в тот домик на одну ночь — было лучшим решением в моей жизни.

Потому что, если это только начало…

То каникулы у меня будут действительно невероятные.

Я наслаждаюсь обедом. А точнее тем, как трое опасных, сильных мужчин ведут себя, будто подростки.

А дед методично их разносит.

— Арман, ты хлеб ножом не режь, ты его душишь! У тебя руки или гидравлический пресс, а?!

— Тимур, ты куда ложку суёшь?! Это ж не компот, это похлёбка!

— Рустам, ты опять сгорбился! Сколько раз говорить — спина должна быть прямая, как совесть у прапора. Хрен ли ты как уставший кран сидишь?

Я давлюсь смехом. Сижу, греясь в этом хаосе, будто в объятиях. И чувствую, как лицо тянет в улыбке.

— А ты, деточка, ешь! — вдруг поворачивается ко мне дед. — Тощая ты. Ужас. Они тебя вообще не кормят, что ли?

Я открываю рот, но он не даёт вставить ни слова:

— Совсем обленились, блядь. Я вас чему учил? Бабок нет на еду для девушки, а? Так вы же уже втроём скидываетесь! Или опять всё в карты слили? Так, всё, решено. Найду вам работу. Там на лесопилке нужны ребята. Мозги не требуются — вам подойдёт. Будете бревно катить. Всё равно толку от вас…

Я уже не могу. Смеюсь открыто. Громко. С хрипом. С искренним восхищением.

Дед бубнит, ругается, кидает ложки — но суть в одном: забота. Грубая, но тёплая.

Я вожу ложкой по тарелке. Стараюсь сделать вид, что ем… Но похлёбка… Ох, Господи.

Она дико невкусная. Что-то между жидким пюре из корней и пережаренным луком.

Но сказать не могу. Он ведь старался. Обижать? Нет уж. Не после такого приёма.

Зато прекрасно понимаю, почему мужчины совсем неприхотливы в еде.

Я делаю ещё пару кругов ложкой и быстро хватаю кусок хлеба. Тёплый. Мягкий. С хрустящей корочкой.

Явно только из печи. Свежеиспечённый. Пряный, солоноватый, с ароматом масла и трав.

Я вгрызаюсь в него с наслаждением. Ммм. Вот ради этого — точно стоило приехать.

— А где вы такой хлеб вообще достали? — не удерживаюсь. — В такой глуши… он как из пекарни.

Дед выпрямляется. Грудь — колесом. Словно я только что вручила ему медаль.

— Сам, — говорит это с такой гордостью, будто речь о запуске спутника. — Сам делаю. Уже лет тридцать. Леплю, ставлю, запекаю. Лучший у меня хлеб в округе, если не во всей области.

— Верю, — поддакиваю я, вгрызаясь в очередной кусок. — Он потрясающий. Серьёзно.

Теперь я понимаю, почему Арман сказал: «будет хлеб и вода — и хватит». Хлеб действительно заслуживает уважения.

— Умница, — нахваливает дед. — Вот ты молодец. Прям порадовала. Ешь с удовольствием. А то тут одна приезжала, помочь по хозяйству. Так нос воротила. Бактерии, говорит, в хлебе. Сухие дрожжи — зло. Или что-то там ещё, мудрёное. Тьфу.

Он подвигает ко мне корзинку ближе. Плетёная, с мягким полотенцем. Аромат хлеба ещё сильнее.

Рустам тянется. Почти дотягивается до кусочка — и тут же получает по ладони.

— Это — хлеб для Дарины, — голос деда стальной. — Ты ещё не заслужил. Я ещё не решил: все трое останутся или кого прикопать. Мы ещё с Дариной посоветуемся. Так что обойдёшься.

— Только… — выдыхаю. — Ну не надо никого прикапывать. Они… Мне нравятся. Все. Будет обидно, если кого-то потеряю.

— Всех троих, значит? — медленно переспрашивает. — Может, кто лишний? Ты подумай.

— Нет. Все нужны.

И вдруг понимаю, насколько это правда.

Как быстро они стали важны. Как глубоко пробрались под кожу. Как невозможно сильно вцепились в мысли, в ощущения, в тело.

Всего один день.

А будто целая жизнь перевернулась.

Я чувствую. Я реально чувствую. Что-то к ним. К каждому. И к трём сразу.

Кошмар!

— Пойдём, лапуль? — Рустам наклоняется ко мне. Его голос тёплый, хриплый. — Прогуляемся. Местность покажу.

— Я с вами, — тянет Тимур, уже поднимается. — Птичку без присмотра не оставим. Ещё на дерево залезет.

Арман остаётся. Дед что-то говорит ему, они переглядываются, остаются в доме.

Я одеваюсь. Куртка, сапоги, тёплый свитер. Дед ворчит, копается в шкафу и выуживает для меня вязаную шапку и шарф.

— На. А то обморозишься, — бурчит. — Щёки у тебя, конечно, горят, но мозги тоже согреть надо.

— Спасибо, — улыбаюсь.

Мы выходим. Дверь скрипит, снег хрустит под подошвами. Я сразу вдыхаю. Воздух — будто острый. Чистый. Сладкий, как лёд.

Сугробы по пояс, ели тяжёлые от снега. Хлопья кружатся в воздухе. Небо ясное, голубое.

Красота до мурашек.

Боже, я бы в этой зиме осталась жить.

С этими хищниками под боком.

Я оступаюсь — и тут же чувствую, как рука Рустама крепко обвивает мою талию. Поддерживает.

— Осторожно, лапуль. Снег тебя сейчас в рабство заберёт.

Я прижимаюсь к нему сильнее. Не потому, что скользко. А потому что хочется. Рядом.

— Теперь ты любимица, — хмыкает Рустам. — Дед тебя, считай, усыновил. А нас — списал.

— Это он пока не видел, как птичка по камину лазит, — вставляет Тимур.

— Точно. Надо будет деду напомнить. Чтоб огонь не гасил. А то она туда — и всё, не достанешь.

— Очень смешно, — фыркаю.

— Мы ещё не начинали, — усмехается Тимур. — Расскажем, как она прыгала и пряталась.

Я фыркаю. Всеми силами стараюсь увести тему в сторону. Ну, подумаешь, оступилась разок.

И вообще!

Тому камину не хватало компании!

Кое-как я перевожу тему на то, как вообще здесь живётся. Тишина и никаких соседей.

— Раз в неделю либо дед выезжает, либо кто-то из деревни поднимается, — рассказывает Тимур. — Привозит муку, спички, иногда что-то по заказу. Интернет, конечно, как дохлая белка.

Он ведёт меня вдоль заснеженной тропинки, между ёлками. Плотные ветви скрипят от ветра, снег сыплется с верхушек хлопьями.

— Мы тут прятались раньше. Когда были проблемы. У деда — свой уклад. Все его знают. Никто не лезет.

Я слушаю. Внимаю. Погружаюсь в эту оторванную от мира жизнь. В саму мысль, что можно вот так — в глуши, в белом безмолвии, выживать.

Внезапно рядом появляется Арман. Хмурый и недовольный. Перехватывает мою руку.

Не грубо, но уверенно притягивает к себе. Его ладонь тёплая, большая.

Я вздрагиваю, не успеваю даже подумать, как оказываюсь прижатой к его боку.

— Сука, чудил один, — кивает в сторону Рустама. — А прилетело мне.

— Ты же старший, — тянет Тимур. — Ответственность, все дела. Классика.

Арман хмыкает, ничего не говоря. Кажется, это уже действительно привык к подобному.

Какими бы взрослыми ни были остальные, всегда прилетает старшему.

Это меня всегда раздражало.

— Мы на горе, — произносит Амар, прижимая меня ближе. — Вон там — склон. Видишь? Спуск крутой, дальше — обрыв. Ни перил, ни ограждений. Один шаг — и всё. Метров сорок вниз. Не выживешь. Дальше по тропе — лес. Дикий. Глубокий. Если свернуть не туда — сутки будешь блуждать. Без связи, без навигатора.

Я вздрагиваю, представив этот ужас. Арман смотрит на меня внимательно, продолжает.

— Ночью — хуже. Скользко. Ни хрена не видно. Ветки по глазам, зверь может выйти. И ты — одна. Не кричи. Не плачь. Никто не услышит.

Я прижимаюсь к нему ближе. Неосознанно. Рядом с ним — спокойнее. Но внутри всё равно тревожно.

— Я и не собиралась ночью одна, — выдыхаю сконфуженно. — Я не дурочка.

— А как насчёт того, как ты на гирлянде висела за окном? Напомнить? — хмыкает мужчина.

— Это… Было другое! Там ситуация…

— Угу. Вот и слушай. Без самодеятельности. Ясно? Это не шутки. Горы — это не город. Это тебе не магазин за углом. Тут один шаг не туда — и ищи потом труп по оврагам. Тут и акклиматизация нахер может подкосить. Голова болеть, давление скакать, слабость. Нужно быть аккуратной.

Я теряюсь. Внутри всё перемешивается — страх, смущение, волнение. Почему он так говорит? Зачем с таким нажимом?

— Я… Хорошо, — киваю. — Просто… Зачем ты так серьёзно рассказывается?

Арман смотрит на меня. Его челюсть сжимается, губы прищемлены, а потом он вдруг цедит:

— Потому что ты ебанутая.

Последнее слово — с тёплым оттенком. Усмешка скользит по его губам, глаза прищуриваются с лёгкой иронией.

— Ты можешь выкинуть что угодно. Захотела — полезла по крыше. Захотела — в окно, на гирлянде. Поэтому… Если вдруг захочешь съебаться отсюда — просто скажи. Ртом. Ясно? Мы тебя отвезём. Спустим. Трансфер в город организуем. Но чтобы самой не шарилась. Нехуй тут рисковать. Это опасно.

Я прикусываю губу. В груди что-то странно сжимается. От волнения. От покалывания из-за их заботы.

— Хорошо… Спасибо. Просто… — делаю глубокий вдох. — Вы правда отпустите? Вот так? Просто?

— Отпустим, лапуль, — усмехается Рустам. — Но сперва мы попытаемся уговорить.

Он делает шаг ближе, его голос становится нарочито томным:

— Массажик, может, предложим. Неформальный. С поцелуями в особо ответственные места. А потом — к стеночке, лапуль, и давай обсудим, почему ты решила сбежать.

— Или на стол, — подхватывает Тимур, подходя с другой стороны. — Мы ж любим с комфортом. Снизу дерево — сверху ты. Прекрасный диалог выйдет.

Я задыхаюсь. Щёки мгновенно вспыхивают, в животе — пожар, сердце скачет, будто пытается вырваться наружу.

— Вы… — я не могу договорить. — Вы гады.

Они смеются. И я не выдерживаю. Хватаю горсть снега. Ловко. Изящно. И бросаю. Вот только промахиваюсь.

Ой!

Снежок прилетает в Армана. Прямо в грудь. Белая взвесь разлетается по его куртке, куски цепляются за ткань. Он фыркает. Морщится.

— Началось, блядь.

Я тут же вскидываю руки, выставляю ладони вперёд:

— Тише, тише! В меня нельзя! Я дедова любимица! У меня иммунитет!

— Быстро малышка расклад зашарила, — хмыкает Арман, отряхивая снег с плеча. — Ничего, мы по-другому разберёмся.

В его голосе — угроза. Или, скорее, её отголосок. Привычный хрип, в котором зашито обещание последствий.

Вот только меня это не пугает. Наоборот. По спине — слабые покалывания. По коже — мурашки.

Тёплое, сладкое предвкушение растекается внутри.

Даже страшно, как быстро всё изменилось.

Мы продолжаем идти по тропинке. Сугробы по бокам, ветер срывает снег с еловых лап, солнце режет по глазам.

Я разворачиваюсь к Арману. Поднимаюсь на носочки, тянусь руками вверх. Стряхиваю снег с его шапки.

Он замирает. Не двигается. А я ловко натягиваю шапку ниже. Почти до бровей.

— Чё делаешь, а? — бурчит он.

Голос всё ещё в его стиле — хриплый, плотный, но как будто… тише. Приглушённый. Почти стеснённый.

— Поправляю. А то дует. Застудишь себе что-нибудь важное, — я улыбаюсь. — И вообще… Тебе идёт.

Он отводит взгляд. Морщится. Ого. Он… Смущается?

Тогда мне не показалось? Ему действительно неловко от комплиментов и тёплых слов?

Разве он не знает, что красивый? Ой… Или таким мужчинам так говорить нельзя? Или надо шёпотом? Или наедине?

Я не понимаю, как с ними быть. С тремя. С разными. Жаркими. Опасными.

Я не знаю, как строить отношения в таком формате. Где границы, как распределять внимание, как не обидеть никого.

Но я хочу разобраться.

Потому что каждый из них цепляет по-своему. Каждый — уже под рёбрами. И терять хоть одного из них… Не хочется.

Телефон звенит резко. Режет тишину, снежное безмолвие, будто снаряд. Я вздрагиваю.

Рустам суёт руку во внутренний карман куртки, вытаскивает рацию с экраном. Нет, всё же — старенький кнопочный телефон.

— Давид, походу, протрезвел, — хмыкает он, глядя на экран.

— Или его девчонка из-под каблука отпустила, — кивает Арман, и я едва слышно смеюсь.

— Сутенёр объявился? — тянет Тимур, глядя на меня.

Я резко вспыхиваю. Плечи вздрагивают, шея пылает.

— Вы… — теряюсь. — Вы же сказали, что не думаете так! Что разобрались!

Тимур мягко тянет меня к себе. Его рука ложится на талию. Прижимает к боку.

— Знаем, птичка, — шепчет. — Просто всё ещё интересно, как ты туда попала. Через гирлянду и забиралась в дом?

Я краснею ещё сильнее. Рустам тем временем отвечает на звонок. Щёлкает кнопкой, включает громкую связь.

Из динамика раздаётся хрипловатый, злой голос:

— Рустам! Блядь, что за херня? Ты что просил? Дом дать. Не укрытие для беглых ментовских клиентов!

— Рад тебя слышать, Давид, — хмыкает Рустам, оборачиваясь к нам.

— Лучше бы ты нормально попросил! Я бы тебе нормальный дом выделил. Чтобы схорониться на время. А не среди туристов, бляха. Но, судя по тому, что вы туда и не рыпнулись — сами поняли.

По воздуху пробегает ток. Все трое мужчин замирают. Напрягаются.

Тимур чуть подаётся вперёд, взгляд становится острым. Арман щурится. Рустам сжимает губы.

А у меня в животе — холодный клубок.

Что-то не так.

— Ты чё несёшь, Давид? — Арман резко забирает телефон. — Мы же в твой дом заехали.

— Не было вас там, — хмыкает Давид. — У меня наблюдающий инфу подогнал! Пусто! Ни света, ни машин!

— Какой, нахер, наблюдающий? — Рустам хрипло ржёт, но в голосе — напряжение. — Давид, где там наблюдающий?

— В соседнем доме чилит. Там на склоне много же домов. Придурки, блядь.

— Стоп. На склоне? Тип где-то в горах?

— Ну да. Блядь! Вы к кому в дом завалились?!

Повисает пауза. Мужчины переглядываются, а у меня в голове ветер гуляет. Совсем ничего не понимаю.

— В твой дом, — произносит Арман медленно. — В области. Где мы ещё лет сто назад бухич устраивали.

— Так его Волковы выкупили! Давно уже! Рустам, блядь, я же тебе сказал. Адрес обозначил, куда ехать. Пиздец.

Арман уже хмыкает. Глубоко, тяжело.

— Всё, Давид. Разберёмся сейчас. Спасибо за помощь. Перезвоню.

Вешает трубку. Морщится недовольно. А до меня начинает доходить.

Получается, они ведь действительно в чужой дом влезли, но не знали этого.

Думали, что в дом их друга, а получилось…

Мы все синхронно поворачиваемся к Рустаму. Который и заварил эту кашу. Всё перепутал!

Мужчина хмыкает. Пожимает плечами. И абсолютно невозмутимо произносит:

— Ну, зато охуенно же получилось в итоге.

И, черт возьми, тут не поспоришь.

— Вы перепутали дом!

Снег хрустит под ногами. Чтобы идти, мне приходится прилагать усилия. Под шубкой я уже вся мокрая, дыхание сбивается.

Но я просто не могу замолчать.

Они. Перепутали. Дом!

— Не мы, а он, — хмыкает Арман, указывая на брата. — Мы вообще не знали, что за движ он готовит, пока не стало слишком поздно.

— Откуда я, бляха, знал, что Волковы тупо всё скупают? — Рустам усмехается. — Дом Давида — это дом Давида, блядь. А не дом торгашей Волковых. Чья вообще вина, что они сраный код не меняют?

— Твоя! — произношу синхронно с Тимуром, начинаю смеяться. — Ну правда. Вы вломились ко мне домой и ещё вели себя, как… Ну…

Я осекаюсь, потому что сейчас обвинения не сработают. Слишком уж довольная у меня улыбка.

Но я не могу притворяться. Как бы всё ужасно не началось, сейчас я чувствую себя невероятно счастливой. Будто я в правильном месте.

С теми людьми, с чьей близостью я ощущаю спокойствие.

— Ой! — я вскрикиваю, тормозя. — Давид! Точно, боже. Я думала, что вы меня обманываете. Просто придумали себе какого-то сутенёра и то, что я с ним связана. Обманули как-то.

— Ну… — Рустам ухмыляется. — Мы-то разводили… Но вопрос остался. Какого хера в твоём телефоне был номер Давида.

— Я же об этом и говорила. Я у него хотела снять домик в горах!

Внутри у меня пульсирует что-то горячее, тяжёлое. Будто огненный шар радости пронзает лучиками.

Я разворачиваюсь, начиная идти спиной вперёд. Не свожу взгляда с мужчин. Они ухмыляются.

Такое ощущение, что с приездом сюда они стали спокойнее. И, им такого говорить нельзя, но… Мягче.

Словно успокоились, угомонились. Почувствовали себя дома, в безопасности. На их территории. И не нужно думать, не поймают ли на каком-то посту полицейские.

— Тот домик в горах, куда он вас отправил! — объясняю Рустаму. — Но у меня не получилось по деньгам, поэтому я отказалась. А ещё… Ох. Волковы-торгаши, да?

— И? — Арман прищуривается. — С ними тоже знакома, Дарина?

Мужчина растягивает моё имя. Раскатывает тягучее «р» с примесью рычания. С нотками… Ревности!

И меня это нравится. Боже, я эти эмоции втягиваю в себя разом, вместе со свежим хвойным воздухом.

Потому что хмурый, оскалившийся Арман сейчас кажется невероятно милым. Особенно в своей ревности.

Особенно в этом простом, грубоватом проявлении не безразличия.

— Вроде как, — я часто киваю, аккуратно ступая. — У них тоже одна… Ну, они встречаются все вместе с одной девушкой. С Элей. Она моя лучшая подруга! Она и договорилась, чтобы я в домике Новый год провела. Откуда же я знала, что вы их знаете?!

Боже!

Я прикладываю ладони к горящим щекам. Вся картинка начинает складываться воедино. Аж голова кругом.

Получается, я с Медведевыми знакома через одно рукопожатие. С разных сторон. Можно сказать, одна тусовка.

Словно заранее было предрешено, что мы должны встретиться. Просто это никак не случалось.

— А если бы вы меня встретили раньше? — уточняю прищурившись. — Ну, условно где-то в компании Волковых? Вы бы всё равно стали ко мне подкатывать?

— Мы не очень-то с волчарами дружим, — цокает Рустам. — Но гипотетически, если представить… Ну хуй бы что поменялось. Только до дома тебя бы предстояло ещё дотащить. А так, по отработанной схеме.

— А если бы они сказали ко мне не лезть? Они трепетно относятся к Эле, а подруга — переживает за меня. Она бы попросила их о защите для меня.

— Во-первых, — Арман ведёт челюстью. — О защите должна простить ты. У нас. Никаких других вариантов. Какая бы хуйня ни случилась — к нам.

— Да я же просто моделирую ситуацию…

— Без просто. К нам, — давит словами. — Во-вторых, на запреты волчар нам посрать. Мы изначально решили, что ты будешь с нами. Остальное — преграды, а не повод отступать.

— А в-третьих, — ухмыляется Тимур. — Разве ты не знала, птичка? Волчары проигрывают медведям.

Вот везде они выкрутятся! И приятно, конечно, их мужская забота. Проблема — и к ним. А не через других просить.

Умеют они такими простыми фразами заставить почувствовать себя очень значимой и важной.

Довольная улыбка вырастает на лице, а после сменяется аханьем. Я оступаюсь и заваливаюсь в огромный сугроб.

— Ну блядь, лапуль.

Рустам начинает ржать, а Арман уже рядом. Буквально вытряхивает меня из снега, ставя на ноги. Я фыркаю, от чего с лица слетает несколько снежинок.

— В дом дуй, — приказывает Арман. — Дохера уже нагулялась. С непривычки на таком свежем воздухе может стать плохо. И замёрзла.

— Я не…

— Замёрзла. Будем тебя греть.

Я тут же захлопываю рот. Наверное, меня жутко-жутко испортили за эту ночь. Но мне от одного обещания становится тепло. И перечить я не собираюсь.

Судя по всему, мы вообще должны были встретиться несколько раз, при любом раскладе. У меня никогда не было шансов от них сбежать.

Это, наверное, судьба.

А кто я такая, чтобы с ней спорить?

Мы заходим в дом, и всё вокруг словно немного приглушается. Арман стягивает с меня мокрую шубу.

Рустам смеётся, стряхивает с моих плеч снег. Делает это ладонями, слишком медленно, будто не хочет отпускать. А потом наклоняется к уху:

— Вот это я понимаю — снежная королева. Только горячая слишком. Подтаяла, лапуль.

Я смеюсь. Ещё не отошла от этой бешеной, чудесной реальности. Тимур наблюдает за всем со стороны, прислонившись к косяку:

— Она, конечно, намокла. Но не только от снега.

— Иди за чаем, — Арман закатывает глаза, пока я краснею.

Тимур ржёт, но всё же уходит. А Арман подталкивает меня дальше, вглубь дома. В гостиную.

Она маленькая, уютная. Даже слишком. В камине трещат поленья, огонь бежит по ним, как золотые ленточки. Плед на диване. Подушки.

Это место будто создано для того, чтобы в нём зарыться и не вылезать.

Я замираю. Я дома. Здесь нет шума, нет тени опасности, нет пресса ожиданий. Только эти трое. И я.

Заваливаюсь на диван. Спина проваливается в мягкость. И тут же меня зажимают с двух сторон. Арман и Рустам.

Я просто устраиваюсь поудобнее. Рука Рустама ложится мне на колено. Арман прижимает к себе моё плечо. И это — так правильно.

— Здесь так… Красиво, — выдыхаю. Меня переполняет эмоциями, нужно их выплеснуть. — Правда. Как будто… Всё другое. Я даже себя другой чувствую. Тише. Увереннее. Словно мозги не трещат. Словно…

Я замолкаю. Говорю глупости. Но они не смеются. Только слушают. И это вдохновляет.

— Здесь глушь и холодрыга, — фыркает Тимур из-за спины.

Он возвращается с подносом. Ставит передо мной чашку. Пара поднимается вверх, чай пахнет мёдом и шалфеем.

Тимур садится в кресло. Растягивается в нём, вытягивает ноги.

— Я не согласна! — тут же возражаю.

— Конечно, ты не согласна, — лениво бросает он. — Потому что не жила тут три месяца. В этом «спокойствии» крыша едет.

— А у меня наоборот — будто мозги на место становятся. Тут можно дышать. Без города, без загазованных улиц.

— Без кофе навынос, — парирует Тимур. — Без магазинов с доставкой. Без нормальной еды. Здесь жрёшь, что дед наварганит, и радуешься, если это не медвежья жопа.

— Зато хлеб вкусный, — подмигиваю. — И воздух чище, чем в любом ресторане. Аппетит лучше. И фигура, кстати, стройнее станет, потому что тут пешком топать в любую сторону километры.

— Вот именно! Километры! — он подаётся вперёд. — Ты понимаешь, что чтобы достать воду, приходится идти через полдворика в снегу по пояс?!

— Зато спорт! Кардио! Плюс приключения. В городе так не наиграешься.

— А тишина? Звенящая, гнетущая. Ни музыки, ни машин. Как в гробу.

— А мне нравится. Эта тишина — как пауза между мыслями. Тут слышно себя. Своё дыхание. Своё сердце.

— Ты с ума сошла, птичка, — цедит он. — Это же каторга. Жизнь на выживании.

— А мне по кайфу. Серьёзно.

Вздёргиваю подбородком, когда Тимур не находит аргумент. Вот-вот! Будет мне ещё такую красоту обижать.

Довольно улыбаюсь, тянусь к кружке. От тепла покалывает кожу, а от приятного запаха — голова кругом.

Я едва успеваю сделать глоток чая, как Тимур поднимает голову и цедит:

— Это ты сейчас такая радостная. А через пару дней взвоешь. Захочешь съебаться. Мы ж знаем.

— Не захочу! — я резко поднимаю взгляд. Грудь вздымается от ярости. — Здесь — красота, которую и словами не описать! Боже, я бы месяцами здесь жила. Серьёзно! Без магазинов, без толп, без пробок. Без всей этой суеты, от которой уже тошнит! Это же рай.

Мой голос дрожит от восторга. Я вся горю. Щёки пылают. Глаза, наверное, сверкают, как у одержимой.

Я прижимаюсь спиной к дивану, обнимаю подушку, чтобы не визжать от переполняющих эмоций. И в этот момент замечаю взгляд Тимура.

Он смотрит так… По-другому. Он ухмыляется широко. С тем самым дьявольским блеском, от которого жар расползается ниже живота.

— Ну раз птичка так просит, — медленно произносит он. — То мы согласны. Можешь остаться. С нами. Месяца на три, думаю, потянем.

— Я… Я не просила! — теряюсь. — Мы ж не это обсуждали… Я не собиралась…

— Вроде как собиралась. Минусы сама приняла, хочешь здесь быть. Так что… Кто мы такие, чтобы даме в удовольствии отказывать?

У меня перехватывает дыхание. Я в панике оглядываюсь. Арман хмыкает. Рустам кивает, будто уже подписал согласие на новую реальность.

— Это же просто фигура речи была, — бормочу. — Я не всерьёз…

— Поздно, птичка. Ты же сама захотела остаться. Вот и останешься.

Я задыхаюсь. Просто нечем дышать. Тимур ухмыляется, как будто только что предложил мне руку, сердце и пожизненное заключение в уютной клетке с панорамным видом на обрыв.

Я вижу, как его глаза прищурены, как уголки губ подрагивают от сдержанного веселья. Он, чёрт побери, наслаждается этим.

Он специально мне развёл! Втянул в спор, а после выкрутил всё в свою пользу.

Манипулятор чертов.

— Ты… — я фыркаю. — Ты сейчас… Ах ты!

— Что я? — подначивает Тимур. — Разве ты не говорила, что готова остаться? Тут красиво. Тут свежо. Тут волки не воют, а мы — почти как котики. Что не так?

— У меня работа!

Я тыкаю пальцем в Армана. Заранее чувствую, как он сейчас отрежет что-то лаконичное, не дающее повода возразить.

— И не вздумай говорить, что вы мне всё компенсируете! Я не хочу компенсацию! Мне нравится моя работа!

— Онлайн можешь? — спокойно спрашивает Арман.

— Ну… Иногда, да. Частично. У нас бывает удалёнка. Но нужно договариваться…

— Вот и договоришься. А нет — фирм по переводу дохера. Найдём подходящую. Останешься.

Я хлопаю глазами. Они сговорились. Эти трое. Нет, это даже не обсуждение — это был спектакль. Постановка.

Тимур завёл игру, Арман закрыл вопрос, не давая отказать. А Рустам… Рустам уже почти лыбу давит до ушей.

Я не знаю, что чувствую. Всё перемешалось. Смущение, недоумение, лёгкий страх…

И вместе с этим — предательское тепло, которое расползается по телу. В груди распирает. В голове шумит.

Мне действительно нравится здесь. Эта глушь. Эти горы.

Эти трое, по-своему заботливых, странных, диких мужчин, каждый из которых уже слишком глубоко забрался под кожу.

Рустам сидит рядом, лениво накручивает мою прядь на палец, будто это вообще нормальное занятие в середине разговора о моём предполагаемом ПМЖ в горах

— Ты промокла, лапуль, — хмыкает он. — Надо в душ. Отогреться, а после — высушиться.

Я фыркаю, но слова не даются. Потому что Рустам уже поднялся. Он тянет меня за руку.

— Пошли, — не спрашивает. Констатирует.

Я спотыкаюсь, но иду. Рустам ведёт по коридорам, безошибочно находя ванную комнату.

Ну, в принципе, он тут и жил…

Слишком хорошо всё знает…

Рустам заводит меня внутрь, а следом появляется Тимур. Захлопывает дверь. А потом опирается о неё плечом. Улыбается.

— Я с душем как-нибудь справлюсь сама, — бормочу.

— А вдруг нет? — прищуривается Тимур. — Мы поможем.

Футболки слетают с них синхронно. Одним движением мужчины оголяются. Как по команде.

Обнажая загорелые тела, сухие мышцы, шрамы, полосы. Я задыхаюсь.

О боже. Это не просто красиво. Это неприлично. Безумно. Запредельно.

И всё равно я не могу оторваться. Мурашки бегут по шее, собираясь дрожащими стайками в животе.

— Мы тебе поможем, лапуль. Во всём. Тебе давно уже надо было выучить главное правило.

— Какое? — мой голос подрагивает.

— С нами расслабляешься и получаешь удовольствие. А с остальным разбираться будем мы.

Я не успеваю даже ахнуть, как мужчины снимают с меня одежду. Уверенно, слаженно.

Тимур только стягивает гольф, как тут же Рустам избавляет и от лифчика.

Они смотрят. Трогают. Их ладони… Боже. Одна — накрывает грудь. Вторая ладонь изучает живот, рёбра, изгиб талии.

Я не понимаю, как у меня хватает воздуха. Как ноги держат. Как вообще дышу, когда всё внутри горит. От шеи до пят.

Они буквально заталкивают меня в кабинку. Я даже не соображаю, как оказалась там — в этой тесной стеклянной ловушке.

Тимур включает воду. Поток падает сверху — горячий, почти обжигающий. Горячий пар поднимается, заливает комнату.

В кабинке тесно, очень. Я оказываюсь зажатой между двух мужчин. Или это они меня зажимают?

Тимур притягивает меня, укладывая ладонь на мой затылок. Прикусывает мою губу, обхватывает и тут же отпускает.

Дразнит, не целуя по-настоящему. Изводит, заставляя трепетать от его касаний. Желать большего.

Ноги подгибаются, когда сухие губы касаются моего плеча. Рустам давит ладонью на низ моего живота, удерживает. Прокладывает цепочку засосов к моей лопатке.

Каждый из мужчин по-своему целует меня. Давит, тянет к себе.

И при этом они не делят, не пытаются перехватить. Нет, они планомерно и настойчиво ловят меня в свой плен.

Синхронно доводят до безумия.

Я не могу сопротивляться. Да и не хочу. Грудь пульсирует от их касаний, живот сводит от напряжения. Между ног — влажно не от воды.

Я хриплю. Воздуха не хватает. Целует один — глубоко, напористо. Трогает другой — нагло, точно зная куда.

Контраст сносит крышу.

— А ну-ка, птичка, скажи, кто тебя заводит сильнее? — прикусывает мочку уха Тимур. — Я, когда целую? Или Рус, когда терзает твою грудь?

Я не могу говорить. Только хриплю. Сгибаюсь в их руках, стону, как сумасшедшая. Они усмехаются довольно.

Рустам перехватывает меня, разворачивает. Вода хлещет сверху, мокрые пряди липнут к щекам.

— Ко мне иди, лапуль, — хрипло рычит Рустам.

Он уже держит меня под бёдра. Дёргает вверх. Мои ноги сами обвивают его талию.

Между ног — раскалённая плоть. Я чувствую, как он прижимается стояком. Я хватаю его за шею. Провожу пальцами по мокрой коже.

Он опускает меня на свой стояк. Медленно входит в меня. Я чувствую, как его член проникает внутрь сантиметр за сантиметром. Давит на стеночки, растягивая под себя.

Я выгибаюсь со сдавленным стоном. Упираюсь спиной в твёрдую грудь Тимура.

Он тут же обвивает меня руками. Его губы припадают к шее. Тимур целует мои плечи, пока Рустам толкается.

Мощные толчки, от которых мои бёдра сотрясаются. Он держит меня крепко.

Тимур вцепляется в волосы. Голова запрокидывается. Я приоткрываю рот, и Тимур тут же этим пользуется.

Язык скользит по нижней губе, входит внутрь. Он пробует меня. Смакует. Делится своим жаром.

Я таю. Стону. Дёргаюсь в такт Рустаму. Меня трахает один, целует другой.

И это… Боже. Это не ад. Это не безумие. Это рай, если рай — это когда ты полностью принадлежишь им.

Толчки идут глубоко, ритмично. А следом поцелуй, который сводит с ума.

Тимур всё ещё держит мои волосы, не даёт отстраниться. Его губы раз за разом прижимаются, закручивая пружину возбуждения сильнее.

— Блядь, ты слышишь, как она стонет? — рычит Рустам.

— Дрожит, — ухмыляется Тимур, втягивая кожу на ключице. — Охуенно.

Я вскрикиваю. Резко. Рустам вбивается глубже. Снова. Снова. И в следующий миг — уходит. Выходит из меня резко, без предупреждения.

— Ах!

Пустота практически обжигающая. Я дёргаюсь, замираю. Всё внутри сжато, горячо.

— Моя очередь, — шепчет Тимур.

Он перехватывает меня. Я даже не осознаю, как оказываюсь лицом к нему, как ноги уже обвивают его бёдра.

Он входит сразу. Точно. Не теряя времени. Глубоко. Ровно. Медленно. Плотно. Я запрокидываю голову. Сгибаюсь дугой. Это… Совсем другое.

Рустам — это как врыв. Напор. Пожар. А Тимур — яд. Он входит медленно, отравляет, пока не станет слишком поздно.

Его толчки — ровные, размеренные. Я изгибаюсь, хватаю его за плечи. Молюсь, чтобы не остановился.

Ладони Рустама скользят по моим ягодицам. Пальцы прижимаются к коже. Он проталкивает руку между нашими телами. Тимур подхватывает.

Их пальцы встречаются на моём клиторе. Один ведёт кругами, другой — трёт. Меняют ритмы, сводят с ума.

Невозможно подстроиться, поймать волну. Меня разрывает между плавными движениями Тимура и щипками Рустама.

Тимур меняет позу. Ловит меня, как марионетку, и плавно опускает вниз. Я дрожу. Ноги подкашиваются.

Ступни с трудом находят опору на мокром полу. Вода всё льёт и льёт, шумит.

Я почти согнута. Руки упираются в стенку кабины. Ладони скользят. Горячие капли сбегают по спине.

Тимур медленно входит и выходит. После — резкий толчок. И снова плавно.

Меня качает на волнах удовольствия. Захлёбываюсь в возбуждении, после ухожу.

— Прогнись, птичка, — его голос хрипит от желания.

Он надавливает ладонью на мою лопатку. Я подаюсь вперёд. И я чувствую, как он входит глубже. Ударяется о нутро.

— Вот так, — выдыхает. — Вот она, наша идеальная девочка.

Толчки ускоряются. Его бёдра хлопают по моим. Каждый толчок — хлысту по голой коже.

Бьют, вызывают жар. Всё натягивается, содрогается в ожидании нового удара.

В этот момент появляется Рустам. Он поднимает моё лицо. Пальцами поглаживает мой подбородок. Я поднимаю глаза. Он улыбается. Его глаза сверкают, как у хищника.

— Лапуль, — зовёт. — Дай-ка мне ротик. Ужасно хочу в тебя.

Он проводит большим пальцем по моей губе. Я приоткрываю рот. Влажная, покорная, дрожащая.

Язык касается его кожи. И он тут же вжимается. Медленно. Размеренно. В мой рот.

— Вот умница, — шепчет. — Глубже, лапуль. Сука, как же в тебе охуенно. Лучшая. Специально для меня создана.

Он толкается вперёд. Его член заполняет мой рот. Я захлёбываюсь в ощущениях. Между ног — толчки. В горле — он.

Двое. Они сливаются в одну силу. В один жар.

Тимур ускоряется. Его движения — хлёсткие, но выверенные. Он будто пишет музыку моим телом. Ритм на грани безумия.

Играет, заставляя стонать. Звучат без остановки.

— Как же ты сжимаешь меня, — выдыхает Тимур. — Пульсируешь вокруг моего члена. Это пиздец. Я подохнуть готов от того, насколько в тебе охуенно.

Рустам сдерживает моё лицо, иногда выходит почти полностью, потом резко возвращается. Держит за волосы. Ловит взгляд.

— Блядь, лапуль, — шипит. — Посмотри на меня. Давай.

Я смотрю. Вода заливает лицо. Глаза щиплет. Тело дёргается от каждого толчка.

Я больше не ощущаю времени. Не чувствую границ. Есть только жар. Они. Толчки. Губы. Руки. Зубы.

Я вся в касаниях. Они тянут, вжимают, гладят, кусают, разрывают на части. И каждое движение — будто вспышка. Яркая. Ослепляющая.

Толчки Тимура становятся быстрее, мощнее. Пальцы Рустама сжимают соски.

Грудь вздымается, живот пульсирует. Внутри всё горит, но хочется ещё. Больше. Глубже.

Рустам возобновляет давление на клитор. Я задыхаюсь. Вскрикиваю. Не могу держаться.

Меня выгибает. Ноги дрожат. Судороги проходят по телу, сжимая сладостным спазмом каждую клеточку. Перед глазами темнеет.

Оргазм пульсирует во мне, отдавая новыми волнами жара. Я падаю. Разбиваюсь. Окончательно растворяюсь в этом моменте.

Прихожу в себя медленно. Словно из тягучей патоки выныриваю. Не сразу понимаю, где я. Всё плывёт.

Звук воды — как белый шум. Гулкий, обволакивающий. Сердце стучит так громко, что заглушает всё остальное.

Ощущения странные. Заострённые до судороги. И одновременно смазанные, будто я ощущаю всё сквозь туман.

Я шевелюсь — и тут же стону. Ноги подгибаются, и только Рустам не даёт мне упасть. Он ловит, прижимает к себе.

— Тише, лапуль, — шепчет, дыша в висок. — Мы рядом. Держим.

Я прижимаюсь к нему, выдыхаю. Горло дёргается, и шёпотом вырывается:

— Вы… Вы меня сломали. Я стоять не могу.

Он тихо хохочет. Грудь под моей щекой вздрагивает.

— Именно этого и добивались, — усмехается Тимур. — Но теперь — мы всё сами. Не переживай, птичка. Мы позаботимся о тебе.

Я едва киваю. И не сопротивляюсь, когда Рустам всё ещё держит меня, а Тимур берёт в руки гель. Нажимает. Щёлчок.

Кабинку заполняет запах травы и мяты. Пена ложится на ладони Тимура, а потом — на моё плечо. Я вздрагиваю.

— О… — стон вырывается неожиданно.

Все ощущения как под микроскопом. Кожа пульсирует. Его пальцы высекают искры о мои острые плечи.

— Такая горячая, — шепчет Тимур. — До сих пор вся дрожишь. Как будто не кончила, а только разогрелась.

— Надо же, — усмехается Рустам, целуя меня в висок. — Трахнули как следует, а она от одного касания снова вся мокрая.

Меня разворачивают. Осторожно. Я еле держусь. Меня выносят из кабины.

Тимур укутывает меня в полотенце. Шершавое к чувствительной коже, но приятное.

Рустам подхватывает меня на руки. Я обвиваю его за шею. Прижимаюсь.

Мне кажется, что я сошла с ума.

Но…

Рустам говорил, что секс это удовольствие. И остальных касаться не должно.

В этот момент — я на пике блаженства. И мне плевать, что могут сказать остальные.

Я не знаю, какой сегодня день. И это лучшее, что могло со мной случиться.

Город давно выветрился из головы. Шум, реклама, пробки, суета, бесконечные экраны, звонки, срочность. Здесь — всё иначе.

Мы просыпаемся с рассветом. Или с запахом хлеба. Или от того, что дед Макарий громко ругается на печь, как будто она слышит.

Воздух такой чистый, что кружится голова. Я выхожу на крыльцо, завёрнутая в тёплое, потрёпанное одеяло, и просто дышу.

Как будто только здесь я впервые по-настоящему научилась дышать.

Снег искрится, ели под тяжестью склоняются до земли, небо нереально голубое.

И тишина. Такая, что слышно, как хлопья падают на варежку. Как гудит внутри грудной клетки кровь. Как трещит лёд в дровах.

Мне смешно вспоминать, как я боялась этого. Как представляла себя бегущей обратно в город от скуки.

А оказалось — это не скука. Это покой. Это то, чего я хотела. Не признаваясь. Даже себе.

Я не просто хотела съездить в горы. Я хотела в них жить. Хотела раствориться. Хотела потеряться.

Вот почему эта мечта так свербила под кожей. Вот почему мне всегда казалось, что я где-то не там.

А здесь — там.

Быт налажен. Я уже не спрашиваю, где топка, как заливают воду, как чистят снег.

Не пугаюсь скрипов ночного леса. Знаю, где лежит крупа. Где соль. Где дед хранит заначку пряников.

Мне нравится его хлеб. С хрустящей коркой, пряной мякотью. И нравится сам дед Макарий. Его ворчание. Его жесты. Его тяжёлый взгляд, за которым всегда скрывается мягкость.

Сегодня за завтраком он прищурился, оглядел меня с головы до пят и буркнул:

— Ну вот. Наконец не как вобла. А то раньше — кости да жилы. Сейчас хоть на человека похожа стала.

Я засмеялась. Тихо. Тепло. Не обиделась. Он так всегда. Резко, но по-своему заботливо.

И не сказала ему, что тощей я была от его еды. Дед Макарий прекрасный мужчина, но готовит ужасно.

Я неделю убеждала его, что могу готовить сама. Что хочу. Что мне это важно. А ещё запрещала мужчинам говорить ему правду. Чтобы не ранить.

Иногда мне кажется, что я всю жизнь к этому шла. К такому быту. К такой… Семье?

Я не знаю, как это правильно называть. Это не тройной союз. Не случайный роман. Это будто… Что-то более дикое и естественное. Как инстинкт.

У каждого из них — своя комната. Формально. На деле — это просто ориентация по маршрутам.

Если Арман дома — я, скорее всего, у него. Если задержался — остаюсь с Тимуром или Рустамом. А иногда и не выбираю вовсе — нас просто становится много на одной кровати.

Я привыкла.

Мне нравится просыпаться, зарывшись носом в Рустама, а ногой накинутой на Тимура.

Мне нравится, как Тимур в полусне кладёт ладонь мне на живот, как Рустам ворчит, если его отодвигают.

А если дома Арман — он просто приходит. Молча. Схватывает за талию. И забирает к себе.

Мне нравится, что нет вопросов. Никакой ревности. Только равновесие. Каждый знает себя. Каждый знает меня.

Я не выбираю. Потому что… Они все мои.

Чаще всего уезжает Арман. По делам, как он это называет. Не объясняет. Да я и не прошу.

Он всегда возвращается. Поздно. Снег хрустит. Тяжёлые шаги. А потом — дверь. Его пальцы — на затылке. Губы — в макушку.

А потом он просто утягивает меня в спальню. И я снова у него под боком.

Но если он не приезжает…

Я начинаю нервничать. Скучаю. Бессмысленно глажу складки на его одеяле. Укладываю подушку по привычке. И не могу уснуть.

Они это чувствуют. Всегда. Тимур и Рустам зажимают между собой.

— Не дрожи, лапуль, — мурлычет Рустам, целуя в губы. — У тебя тут есть целый гарем поддержки.

И я сразу успокаиваюсь. С ними мне хорошо. Всё нравится. Будто винтики во мне стают на правильное место.

А ещё я работаю. Да, между печкой и постелью. Между снегопадом и хриплым «птичка, ну иди ко мне». Я — официально удалённый сотрудник.

Оказалось, всё проще, чем казалось. Работодатель слегка поморщился, но согласился. Немного урезали оплату за «дополнительные трудности», но жить можно.

Утро начинается с чая и сканеров. Мне на почту кидают сканы документов, контрактов, анкет. А я перевожу. Исправляю. Вношу корректировки.

Я перевожу текст про корпоративные сделки, а за окном — лиса бежит по сугробу. И в этом контрасте что-то волшебное.

— Ты опять в броне, — звучит голос Тимура.

Я поднимаю глаза. Он стоит в дверях. Прислонившись к косяку. И улыбается. Улыбка змеи, как всегда.

— В смысле? — хмурюсь.

— В смысле, этот мешок на тебе — это не одежда. Это хрень. Слишком закрыто. Я уже три таких убрал. Где четвёртый, Руст?

— В корзине для белья, — доносится голос Рустама из кухни. — Но ты его не найдёшь. Я его спрятал. Она в нём милая.

Вот и весь мой гардероб.

То, что Рустам покупает. И то, что Тимур «теряет», странным образом исчезает. Слишком закрытые вещи.

Мыши в горах едят свитера. Ну конечно.

Но я не злюсь. Мне даже весело. Потому что это — забота. Такая, как они умеют.

День пролетает незаметно. Документы в один поток. Переводы быстро. Я чувствую себя полезной. Не только для них. Но и для себя.

Мне нравится этот баланс.

Лучший из возможных. Я просто наслаждаюсь каждым моментом.

Но в один из дней я чувствую, что что-то не так. Словно даже воздух становится душным, невозможно дышать.

Слишком тихо в доме. Дед уехал в посёлок за продуктами, а мужчины закрылись в кабинете.

Я не выдерживаю, иду к ним. Потому что чувствую — что-то очень не так.

Тихие разговоры становятся громче, когда я распахиваю дверь. Мужчины склонились над столом.

Отмечаются что-то на карте, но Тимур толкает Армана в бок, и тот замолкает.

— Что происходит? — уточняю. — Что вы задумали?

— Не заморачивайся, малышка, — Арман качает разговор. — Просто разговор.

— Просто покататься планируем, — усмехается Рустам. — Немного прокатимся туда-сюда, лапуль. Проветриться надо.

Тимур подходит. Тянет меня к себе. Мгновение, и я уже сижу у него на коленях. Он целует в висок.

— Птичка, — шепчет. — Всё будет нормально. Мы просто решаем кое-что. Не дёргайся. Мы всё продумали.

— Тогда скажите! — требую. — Я не маленькая. Не надо так. Я всё чувствую, вы же знаете!

— Менты на хвосте, — роняет Рустам. — Поджимают. По регионам гоняют, карты чешут. Дом, конечно, не их уровень — записан на других, к нам не отследить. Но передвижения зажимают. Это мы и исправим. Засветимся, уведём их подальше.

Тревога захлёстывает. Мгновенно. Меня будто сжимает изнутри.

— Это не опасно?! — вскрикиваю. — А если зацепят? Если узнают? Если поймают?!

— Нас не так просто поймать, птичка, — шепчет Тимур, удерживая меня. — Мы уже не в первый раз в это играем. Просто… Сейчас чуть серьёзнее, чем обычно.

— Я не хочу, чтобы вы уезжали. Не хочу, чтобы вы рисковали.

— Мы не будем. Так, погоняем ментов немного. А после — вернёмся. И всё будет спокойнее.

Тимур поглаживает пальцами моё бедро, Рустам и Арман дальше обсуждают план.

Я слышу: «развести внимание», «оставить следы там», «если всё пойдёт по плану».

Мужчины медленно посвящают меня в план. Не утаивают ничего, говорят прямо, откровенно.

И это подкупает. То, как прямо Медведевы говорят со мной. Не только говорят, но и доказывают, что я часть их семьи.

Но мне их план не нравится. Совсем! Это опасно. Я чувствую это каждой клеткой. Каждой жилкой.

Я не могу выдохнуть. Кажется, даже сердце бьётся с задержкой. То слишком быстро, то вообще будто замерло.

— Это плохая идея, — срывается с губ. — Вы говорите так, будто всё под контролем. Но вы же не можете всё просчитать! А если что-то случится?

Тимур сжимает бедро сильнее. Не больно. Просто фиксирует. Привязывает.

Рустам молчит. Поворачивает голову вбок, смотрит в окно. Свет от камина выхватывает скулы, острые, напряжённые.

А Арман поднимает взгляд на меня. Произносит уверенно:

— Послушай. Мы не пацаны с улицы. И не дёргаемся просто так. Всё решим. Быстро и чётко.

Я пытаюсь что-то сказать. Но он поднимает ладонь. Останавливает меня.

— Твоя задача — не высовываться, — произносит твёрдо. — Делать вид, что всё как всегда. Работать, спать, есть. Ждать нас. И никуда не высовываться. Сможешь?

Я прикусываю губу. От страха хочется сказать «нет». Я не смогу. Я взорвусь от этой неизвестности.

Но другого варианта мужчины не видят. А значит, я должна довериться им.

И просто ждать.

Мужчины уезжают, а у меня под рёбрами давит. Тру грудную клетку, пытаясь успокоить волнение.

Но что-то не так.

Что-то должно случиться…

Внутри словно пусто. Мне тревожно от того, что ничего не могу сделать. Никак не могу помочь.

Между нами километры и чёртова неизвестность.

Я не до конца понимаю, как вообще влипла в эту историю. Я не из тех девочек, которые связываются с плохишами.

Была не такой. Но Медведевы просто не оставили шанса.

Я понимаю, что если судить трезво — они не идеальные. Они связаны с криминалом.

Но когда мужчины шутят, обнимают и ворчат, что я снова легко оделась на улицу — об этом легко забыть.

А ещё я понимаю, что мир не идеален. И большинство крупных авторитетов легко договариваются, чтобы их не трогали.

Просто на Медведевых поступил заказ. Просто так бывает, что не всё идеально.

Серая зона.

И меня она устраивает. Сделка с совестью срабатывает легко, стоит лишь подумать, насколько мне хорошо с ними. Спокойно.

Такого умиротворения я не испытывала давно.

Но сейчас я вся на нервах. Меряю шагами комнату, поворачиваюсь. Ищу хоть какой-то признак, что они возвращаются.

Не нахожу себя места, нечем занять внимание. Книги — раздражают. Работа не идёт.

Каждую минуту слушаю тишину. Жду звука машины, треска на снегу, любой зацепки.

— Не поможет это, — бубнит дед Макарий из-за стола. — Сидеть, как кошка, и сторожить вход. Не поможет.

— Я не могу иначе, — я сжимаю кружку чая. — Я переживаю.

— Я знаю. Так всегда будет.

Он поднимает на меня жёсткий, серьёзный взгляд. Делает паузу.

— Они не офисные мыши, Дарина. Не в кресле за компом сидят. Им жить надо в риске. Это в их крови. Ты их уже приняла — прими и это.

Я молчу. Пытаюсь удержать влагу в глазах. Но не получается.

— Им не нужна тётка, что будет тянуть вниз, — качает головой дед. — Плакать на каждый уезд. Пилить за каждый звонок. Им нужна та, кто рядом, даже если в разных городах. Кто волнуется и ждёт, но не удерживает.

Я прикусываю губу. Переварить его слова сложно. Горько. Но правда в них есть. В каждой грани.

— А у вас была такая? — спрашиваю тихо.

Дед замирает. Лицо каменеет. Челюсть сжимается. И через мгновение — кивает.

— Была, — говорит глухо. — Моя. Единственная. Марфа звали. Коса как вороново крыло. И глазища. Держала меня своим взглядом в узде. Молчаливая. Хрупкая. Но с характером. Я ошалел, как увидел. А она смотрит — и будто видит меня насквозь. Не пугалась. Не задавала глупых вопросов. Не просила сидеть дома. Только говорила: «Вернись живым». И я возвращался. Каждый раз. Ради неё.

Он отворачивается. Грубо вытирает нос. Морщится. Смотрит вдаль.

Под рёбрами зудит. Я понимаю, что лучше не спрашивать. Потому что догадываюсь, почему Марфы нет в этом домике.

— Погибла, — озвучивает сам. — На родах. Ребёнок с ней. После неё… Никакая другая не нужна была.

— Мне жаль.

Я подхожу ближе, сжимая плечо деда. Он похлопывает меня по ладони, показывая, что всё нормально.

— Я этих обормотов взял, когда уже не мог больше один, — выдыхает дед Макарий. — Одиночество, знаешь ли, зараза злая. Поедает медленно. Изнутри. Я уже сам собой разговаривать начал. А потом… Она пришла во сне. Марфа моя. Стоит, у порога, руки в боки. Смотрит с укором. Молчит как всегда. А я только и слышу её ворчание, что пора заканчивать маяться.

Он улыбается. Грустно. Нежно. В уголках глаз — морщинки воспоминаний.

— Такая она была. Настойчивая. Бескомпромиссная. Умела под каблуком держать, не ломая. Так, что сам хотел под этим каблуком быть.

Я смеюсь сквозь ком в горле. Он улыбается в ответ, потом смотрит в окно, как будто туда, где когда-то была она.

— Эти трое — не моя кровь. Но семья, — твёрдо произносит. — Они меня изменили. А я — их. От меня много унесли. Больше, чем кажется. Знаешь, я однолюб был. И они такие же. Только не признаются сразу.

Он смотрит на меня. Внимательно. До костей.

— А ты… Ты уже достаточно безумная и великодушная, чтобы их принять. Не по частям. Всех. Так что… Всё может получиться.

Я улыбаюсь. Горько, но искренне. В груди сжимается. Но и тепло там же.

— Сварю тебе чаю, — бурчит он, поднимаясь. — На травах. Чтоб душу успокоить. А то ты тут изведёшься вся.

Он выходит. А я остаюсь. Падаю в кресло, прижимая к себе телефон.

Жду.

Каждые десять минут — проверка. Нет, не звонили. Нет, не писали.

Я прислушиваюсь. Тишина. Только дрова потрескивают. Только мои мысли носятся по кругу.

Телефон вибрирует. Я вздрагиваю, чуть не роняя его. Экран яркий. Сердце подскакивает.

Но это не мои мужчины.

Хуже.

Это мама.

Я делаю глубокий вдох, как перед прыжком в прорубь. И только потом жму «принять».

— Ну наконец-то, — раздаётся в трубке недовольный вздох. — Пропала совсем!

— Мам, я…

— Где ты, Дарина?! Ни одного нормального сообщения, ни звонка. Опять исчезла. Я думала, ты взрослая женщина, а не эта… Юная безответственная дурында, которой можно было быть в двадцать. Но не в твои!

Я прикрываю глаза, облокачиваюсь на спинку кресла. Что-то говорить бессмысленно. Она всё равно не даст убедить в том, что всё хорошо.

— Мам, я в порядке, — дожидаюсь паузы, быстро тараторю. — Честно. Я говорила, что уехала в горы. Здесь хорошо.

— Хорошо?! — возмущается. — Конечно, тебе хорошо! Спряталась где-то в горах, людей не видишь, ответственность ноль. Лапки сложила, свобода, романтика! А жизнь, ты думаешь, будет тебя ждать, пока ты «дышишь» и «себя находишь»?!

Я молчу. Только закатываю глаза. Ощущение, будто мне снова шестнадцать.

— Ты вообще понимаешь, что тебе давно пора? Замуж! Семья! Дом! Женщина должна быть при мужчине. А не бегать по лесам, как дикарка! Я, между прочим, в твоём возрасте уже тебя родила!

— Мам, ну я правда…

— И между прочим! — продолжает, не слушая. — Я вот что тебе скажу. Тут один парень интересуется. Прекрасный, серьёзный кандидат. Жениться хочет.

— Мам.

— Он работает в госструктуре. Не какой-то там художник с куражом. Стабильный. Уверенный. Дом есть. Комната отдельная. Правда, с мамой живёт, но она тихая. Вязать любит. Богу молится. Не вмешивающаяся. И кота нет, это важно.

Я ошарашенно моргаю. С каких пор стало важно отсутствие кота?

У родителей самих кот есть!

— С мамой живёт… — передразниваю я.

— Ну и что?! — отрезает она. — Зато не пьёт!

— Мам, ты серьёзно?

— А ещё есть Валерий. Он… — понижает голос. — Немножко на учёте. Но не по тяжёлой! По мелочи. Шумная драка. Но как мужчина — ух! Мужик! Настоящий! Руками работает! Не в компьютерах вот этих ваших.

Я начинаю хрипло смеяться. Потому что иначе — либо плакать, либо разбить телефон.

Мама давно уже подыскивает мне «кандидатов», рассказывает, что пора замуж.

Петя в коммуналке и с тремя разводами — для неё отличным зятем был бы. А я всё против, почему-то.

— Мам, пожалуйста, — прошу.

— Нет, ты не понимаешь! — опять взвинчивается. — Время уходит, а ты сидишь где-то в горах с… Даже думать не хочу, с кем ты там связалась!

Я отвожу телефон от уха. Просто дышу. И думаю о трёх мужчинах, с которыми сейчас живу.

Ну, в принципе, под критерии мамы они отлично подходят.

Немножко на учёте, так сказать.

Живут не с матерью, а с дедом.

По пунктикам сошлось.

Я улыбаюсь.

— Мам, я тебе потом перезвоню, — прощаюсь. — Я с поиском мужа справлюсь сама.

— Не забудь, Дарина! Женщина должна быть замужем! Пока хоть кто-то интересуется!

— Обязательно, мам.

Мама что-то ещё гудит в трубке, но я уже на автомате прощаюсь. Вежливо, коротко. С нажимом. И сбрасываю.

Тишина возвращается. И вместе с ней тот самый клубок в груди. Мерзкий, слизкий.

Я встаю. Прохожу по комнате. Шаг. Второй. Поворачиваюсь. Обратно.

Пальцы мёрзнут, хоть в доме тепло. В голове — стучит кровь, мысли путаются. Сердце стучит всё сильнее и сильнее.

— Господи, ну где вы… — шепчу в пустоту.

Падаю на диван. Поджимаю ноги. Хватаю телефон. Проверяю сообщения. Почту. Все мессенджеры. Пусто.

Открываю новостную ленту. Просто… Чтобы отвлечься. Или чтобы найти. Сама не знаю.

Гуглю. Без цели. Без точных слов. Пальцы сами вводят запросы. «Погони в регионе». «Столкновение с полицией». «Задержание на трассе». «Три мужчины в розыске».

Страшно. Потому что если что-то настойчиво ищешь, то обязательно найдёшь.

Натыкаюсь на короткие сводки. Без фото. Без имён. Но… Что-то дрожит внутри, отклиется. Как струна, за которую кто-то дёрнул.

«Погоня за подозреваемыми».

«Трое преступников замечены на севере города».

«Дороги перекрывают».

«Стрельба в центре города».

Я застываю. Дыхание сбивается. Я не знаю, это они или нет. Но теперь уже не важно.

Потому что страх — включился. И он не выключится, пока я не услышу их голоса.

Я не знаю, зачем нажимаю на одну из ссылок. Пальцы сами. Прямая трансляция. Новостной канал. Плашка на экране:

«Погоня. Срочные кадры. Преследование предполагаемых преступников».

Я кусаю губу до боли. Слизываю выступившую каплю крови. Лицо в экране диктора — чёткое, спокойное. Быстро озвучивает новости:

— …По предварительным данным, трое мужчин на внедорожнике уходят от преследования. Маршрут хаотичный. Подозреваемые связаны с громким делом…

Я не дышу. Рука с телефоном дрожит. Вторая — вцепилась в плед.

На экране — чёрная машина. С дрона. Она несётся по заснеженной трассе. Слева и справа — полицейские машины.

— Погоня продолжается уже более двадцати минут. Загоняют в круг. Сейчас, как вы видите, участок резко сужается.

Я поднимаюсь. Встаю посреди комнаты. Смотрю, будто заколдованная. Горло сдавлено.

— …Машина резко разворачивается… Уходит в сторону. По несанкционированной просёлочной дороге. Очень узко…

— Господи… — шепчу. — Вы справитесь. Вы обязательно справитесь.

Экран дёргается. Камера пытается поймать машину. Чёрный силуэт скользит по дороге. Уходит влево.

— …Не справляются с управлением… Вылетают за ограждение!

Картинка смещается. Машина несётся вниз. Камера цепляет, как она перелетает через ограждение. Как будто всё замедляется.

Я вскрикиваю. Сдавленно. Резко прикрываю губы, переставая дышать.

— …Машина срывается в овраг… Несколько оборотов…

В кадре — искры. Металл. Падение. Тишина. Затем появляется дым. Плотный и густой.

И в следующее мгновение — вспышка.

— …Есть взрыв. Предположительно подозреваемые были внутри.

Я прилипаю к экрану. Впиваюсь пальцами в телефон, боюсь пропустить малейшее движение.

Камера кружит. Дрон. Съёмка сверху. Залитая светом белая равнина, по которой дым поднимается в небо.

И в центре — чёрное пятно. Машина.

Или то, что от неё осталось.

Кто-то бежит. Люди как муравьи. Спасатели. Пожарные. Мельтешат в кадре. Мигают сигналы. Кто-то размахивает руками.

— Сейчас поступают противоречивые данные… — диктор говорит чётко, озвучивая сухие факты, от которых мне хочется выть. — Личности троих подозреваемых устанавливаются. На месте работают МЧС и следственная группа.

Шум. В ушах. В голове. Словно меня зажало между стенами.

Нет. Нет-нет-нет!

У них всё получилось. Я знаю. Я слышала их. У них был план. Чёткий. Чётко выстроенный. Они ему просто следовали.

Я запрещаю себе думать, что там не было ни кювета, ни взрыва.

Их план совсем в другом состоял!

— …Подтверждение гибели пока не поступало. Повторяем: официально информация не подтверждена…

Они живы. Должны быть. Они бы… Они не могли так просто…

Я не мигаю. Смотрю. В глазах — сухо. Слёз нет. Только жжёт и гудит, горло перехватывает.

Я словно в том же огне. Кожу стягивает, болит всё, сводит. Ногтями царапаю запястья, стараясь справиться с паникой.

— Дарина! — голос деда прорывается откуда-то сбоку. — Посмотри на меня. Посмотри, слышишь?

Не слышу. Я не слышу. Только картинка. Только бегущие фигуры.

Только второй хлопок на экране — резкий, короткий, словно лопнула вселенная.

Дым. Ещё больше дыма.

— Вторичный взрыв произошёл в районе задней части машины. Возможны боеприпасы или топливная утечка…

— Дарина! — дед сжимает плечи. — Очнись!

Я срываюсь с дивана, отступаю назад. Не отпуская телефон.

— Они живы, — шепчу. — Они должны. Я знаю. Это… Это просто так. Это ошибка. Они справились. Они всё спланировали…

Мир гудит. Я задыхаюсь. Словно всё внутри треснуло. Словно этот взрыв был в груди.

Время остановилось. Минуты не идут. Секунды тянутся, как вязкая патока.

Часы будто издеваются: циферблат мельтешит, но стрелка едва дрожит. Я сижу, стою, хожу — и снова сижу. Ничего не меняется. Только тревога всё гуще.

На экране всё то же. Кадры спасателей. Беготня, шум, толпа с ограждениями. Дикторы меняются.

Лица разные, а слова одни и те же: «пока точной информации нет».

Я уже наизусть помню формулировки. Уже различаю по голосу тех, кто говорит.

Грудь будто сдавило. Дышать тяжело. Внутри — словно пустота, но она болит. Пульсирует. Каждое биение сердца — как удар кулаком изнутри.

Я сжимаю телефон. Пальцы зудят. Хочется позвонить. Написать. Что-то. Хочется знать. Услышать. Проверить, что они живы. Что голос один, второй, третий — ответят. Нахамят. Успокоят. Пошлют. Неважно. Главное — услышать.

Но… Я не могу.

А если они прячутся? А если звонок — это сигнал? И их вычислят потому, что я не смогла потерпеть. А если…

Нет. Я не могу быть тем, кто их подставит.

Я помню слова деда. Ждать и верить.

Я могу, да. Точно могу.

— Они живы, — шепчу сама себе. — Это было нужно. Это часть плана. Машину угробили специально. Чтобы отвлечь. Чтобы сбить след. Чтобы все поверили. Просто... Так надо.

Я повторяю это снова и снова. Как молитву. Как мантру.

Виски ноют. Губы в кровь искусаны. Я почти на грани, когда раздаётся грохот за окном.

Колёса скрипят по снегу, машина подъезжает вплотную к дому. Я подскакиваю так резко, что едва не падаю с дивана.

Телефон летит на подушку. Я бегу к двери. Почти не касаюсь пола.

— Тормози! — жёстко останавливает дед. — Это не они. Это продукты от фермеров. Я заказывал.

— Но… — я захлёбываюсь. — Но звук… Такая же машина…

— Не та, девка, — бурчит дед, чуть мягче. — Ещё не время.

Не время. А когда? Когда будет? Я отступаю. Ноги ватные. Воздуха не хватает. Я снова падаю на диван. Меня трясёт.

Телевизор всё ещё работает. Фоном. Диктор сменился. Новый голос. Женщина. Говорит холодно, будто о погоде.

— По уточнённым данным, после ликвидации пожара спасатели извлекли из автомобиля три тела. Сильное обугливание. Предположительно, все мужчины.

Мир дёргается.

Голова кружится. В висках шум, звон. Я хватаюсь за край дивана, но он ускользает. Мир плывёт.

— Идентификация займёт время. Личности не установлены, но, предположительно, подозреваемые мертвы.

Я не слышу остальное. В глазах темнеет.

— Да что ж ты слабенькая такая? — ворчит дед, приводя меня в чувство.

В нос врывается острый запах нашатыря, заставляя рецепторы вспыхнуть, а меня — поморщиться.

Я вяло моргаю, отворачиваясь. Но едкий запах следует за мной. Будто в мозг вонзается, заставляя прийти в себя.

Я резко сажусь, упираясь ладонями в диван. Кручу головой, а после запрокидываю её, пытаясь глотнуть чистого воздуха.

Дед Макарий сжаливается надо мной, убирая химическое оружие подальше. Я кривлюсь, потирая нос.

— Всё? Очухалась? — строгим взглядом окидывает. — Ты чего мне тут падаешь?

— Простите, — сиплю, садясь удобнее.

— Ишь ты. У меня с ней сердце станет, а она — простите. Или ты мож того… С пузом уже?

— Что?

До меня не сразу доходит предположение деда. А когда расшифровка заканчивается, я аж подскакиваю.

Я начинаю неистово мотать головой, перепуганно смотря на мужчину. Нет, это вообще исключено!

Мы всегда пользовались презервативам. Изредка, конечно, был прерванный акт… Но никаких детей!

Не то, чтобы я была против… Но всё и так слишком быстро происходит. Мы съехались внезапно, сразу. И быт наладился в одночасье, словно мы несколько лет притирались друг к другу.

Но сразу переход на настолько серьёзные отношения… Нет, это слишком рано. Да и месячные у меня скоро. Мужчинам ещё предстоит пережить моё обидчивое и насупленное состояние.

Пережить…

Боль пронзает первой, после — следуют воспоминания. Я забываю как дышать, выискивая среди диванных подушек свой телефон.

— Забрал я его, — бурчит дед Макарий. — Нечего всякую глупость читать. Приляг иди и жди.

— Чего ждать? — сглатываю. — Вы что-то знаете? Они вам звонили? По новостям сказали, что там…

— Эти стервятники телевизионные, что угодно скажут. Выгодно будет — расскажут, что в багажнике труп единорога был. Что интригует, то и ляпнули. А ты уши развесила, слушаешь.

— Но… А если… Вдруг…

— Ты мне это брось. Начала тут их раньше времени хоронить. Так не делается, Дарина. Твоя задача — ждать и верить. А когда мужика ждут, он из того света себе путь прогрызёт и вернётся. А у тебя целая орда, которую ты сама и выбрала. Так что надеяться надо сильно.

Я киваю на автомате, обхватывая себя за плечи. Я очень надеюсь! Я готова кому угодно сейчас молиться, лишь бы всё закончилось хорошо.

Дедушка Мороз, верни мне мой подарок! Я хочу троих горцев себе обратно!

Но я не представляю, как можно надеяться, когда сказали другое. Когда их машина…

Я зажмуриваюсь, запрещая себе об этом думать. Нет-нет. Пока не сказали точно, я не буду в это верить.

— Рано им ещё помирать, — хмыкает дед. — У меня первого туда дорога зарезервирована. А эти обормоты вернутся, ничего с ними не случится.

Дед кривится, отводит взгляд. Охает, поднимаясь, отходит к окну. Я вижу, как он сам напряжён, сгорблен.

Он отворачивается, но я вижу мелькнувшую в глазах панику и грусть. Дед Макарий сам переживает, держится из последних сил.

Я должна верить не только ради моих мужчин, но и ради него. Чтобы успокоить и поддержать.

Дед волнуется не меньше моего, он ведь Медведевых вырастил. И конечно беспокоится.

— Вы правы, — с трудом выдавливаю улыбку. — Конечно, ничего им не будет. Журналисты просто всё перепутали.

— Вот-вот! Журналюги треклятые.

Дед кряхтит, наматывая круги. У меня кое-как получается взять себя в руки. И хотя в груди кипит кислота, я приколачиваю к подрагивающим губам улыбку.

Завариваю чай, отвлекая деда. Дёргаюсь от любого завывания ветра, сердце тормозит каждый раз, когда где-то падает с веток снег.

Ощущение, что пространство сжалось, сдавило меня. Всё вокруг застыло в болезненном ожидании.

И с каждым «тик-так» старинных часов — дыра в груди становится только больше. Я кутаюсь в плед, ощущая, как глыба внутри разрастается.

Отвлекаю деда Макария разговорами, расспрашиваю больше о его молодости. На каком-то автопилоте поддерживаю разговор.

Но всё моё внимание приклеено к окну. К сгущающимся сумеркам, надвигающейся темноте. Начинается снегопад.

В такую погоду опасно по горам ездить. И я хватаюсь за эту зыбкую надежду, двумя руками держу.

Да! Они просто задерживаются в дороге потому, что не могут доехать. Опасно. Переждут до утра и тогда заявятся.

А не звонят… Там связь плохая! Очень. Вот и не могут мне дозвониться, чтобы я им истерику устроила.

Я упиваюсь этим самообманом. Пью до дна, захлёбываюсь. И едва не вскрикиваю, когда за окном мелькает свет фар.

Сначала мне кажется, что у меня просто галлюцинации. Разум окончательно свихнулся, не выдержал напряжения.

Но после свет беспрерывно начинает бить в окна. И, судя по замолчавшему деду, он это тоже видит.

— Это… — едва не рыдаю от надежды.

— Доставок больше не жду, — дрогнувшим голосом отвечает дед.

Мне другого не надо. Я подскакиваю, бросаясь к выходу. Едва не сбиваю вешалку, выскакиваю на улицу в тонких тапочках.

Снег тут же цепляется за волосы, холод кусает кожу. Но я не обращаю внимания. Не могу взгляда отвести от большого внедорожника.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Охаю, когда водительская дверь распахивается.

— Чё за дела, лапуль? Щас выхватишь.

Ох.

Я едва не оседаю в ближайший сугроб. Вглядываюсь в спокойное лицо Рустама. Глаза слезятся из-за резкого света фар.

Живые! Господи, живые!

Ну… Сейчас я их буду убивать.

Я не верю глазам. В груди взрывается что-то оглушающее. Рвёт изнутри, сносит крышу.

Я не знаю, что делать. Смеяться? Плакать? Кричать? Убивать?

Как ведут себя адекватные люди в таких ситуациях? А, точно. Адекватные вообще не связываются с такими, как они.

Я чуть с ума не сошла, а они в порядке! Я рада, конечно, но при этом хочется задушить их за то, что заставили волноваться.

Дверца машины хлопает. Я вскидываю взгляд — и у меня перехватывает дыхание.

Следом выходит и Арман. Хмурый, но целый. Выглядит, как всегда, невозмутимо, будто просто с рынка вернулся.

Щурится в мою сторону. Морозным воздухом тянет от его взгляда. Куртка в снегу, на скулах щетина, волосы взъерошены.

— Идиотка, — выдыхает. — Ты в чём на улицу выскочила? Минус десять, блядь.

Но я его уже не слышу. Наконец, решаю, что нужно сделать. Срываюсь с места, бегу. Бросаюсь вперёд, Арман подхватывает меня на лету.

Я обвиваю его бёдра ногами. Щеки касаются щетины. Куртка шершавая, пахнет сигаретами, гарью и металлом.

Пальцы коченеют, но я не чувствую холода. Вообще ничего не чувствую, кроме него.

Арман тяжело выдыхает, прижимает меня ближе. Его руки — под моей попой, сжимают крепко.

— Ну-ка, блядь, обратно в дом, — рычит. — Ты ебанулась? Замёрзнешь сейчас нахрен.

— Замолчи, — выдыхаю.

Он дёргается, но я уже вжимаю ладони в его щёки. Смотрю прямо в глаза. Упёрто. Без права на протест.

— Ты провтыкался, — произношу. — Вы все. Вы ещё ох как получите. Так что — молчи.

Приказываю и жадно вжимаю губы в его, горячие и сухие. Целую с надрывом. Выплёскивая скопившиеся эмоции.

Вкладываю в касания всё: страх, боль, тоску, отчаяние.

Губы Армана отвечают. Грубо. С нажимом. С жаром. Но не спешит забрать инициативу, несёт своё наказание.

Я хватаю его лицо крепче, пальцы вжимаются в щёки, в челюсть. Наваливаюсь грудью, всем телом. Он здесь.

Я вжимаюсь в его губы, будто хочу слиться. Как будто этот поцелуй может вернуть мне покой. Или сердце. Или всё, что я потеряла в эти сутки.

Обхватываю его нижнюю губу, посасываю. Веду ладонью по щетине, забираюсь в короткие, чуть влажные волосы.

Касаюсь, целую, вдыхаю запах. Каждую клеточку проверяю, будто до сих пор не могу поверить, что он живой.

Арман укладывает большую ладонь на мой затылок. Отшатывается чуть назад, чтобы удобнее держать меня на весу одной рукой.

И срывается. Целует в ответ с напором, выдирает из моих губ контроль. Сам ведёт.

Целует с требовательным рычанием в глубине горла. Жёстко удерживает, не позволяя отстраниться.

Губы впиваются в мои, язык врывается без предупреждение, будто у него есть на это право. И, черт, есть же.

Я задыхаюсь. Прогибаюсь в его руках, пальцы впиваются в куртку. Пламя внутри разгорается, уже не остановить.

Волна боли от долгого напряжения сменяется жаром, желанием, безумной радостью.

И всё, что я чувствую — необъятно. Неописуемо. Сильнее, чем можно вынести.

В лёгких давит, жжёт. Не хватает кислорода, организм словно скручивает в агонии. Но мне на это плевать.

Сейчас я просто хочу касаться. Быть рядом, наслаждаться. А с остальным разберусь потом.

— Интересно, — хмыкает Рустам. — Это я эту тушу ей притащил, а целует она другого. Красиво, чё.

Я отдёргиваюсь, как ошпаренная. Щёки вспыхивают. Прячу лицо в шею Армана, вжимаюсь лбом в его кожу.

Меня трясёт. Не от холода. Совсем не от холода. Дышу часто. Грудь вздымается, как после бега.

В животе — пожар, в голове — туман.

— Сюда иди, — хмыкает Рустам. — Моя очередь.

— Нехер раздетой по снегу скакать, — цокает Арман. — Сам забирай.

Мужчина ловко передаёт меня, как добычу. Я взвизгиваю, когда оказываюсь в других руках.

Вижу Рустама. Он ухмыляется, прижимает меня к себе крепко. От мужчины пахнет привычным: сигареты, кожа, его шампунь. Моим он пахнет!

Я обвиваю его торс ногами, вцепляюсь руками за плечи. Прижимаюсь, ещё смущённая, разогретая, задыхающаяся.

— Вот это я понимаю, — тянет Рустам. — Вразнос пошла. Ещё чуть-чуть — и прямо тут по сугробам трахаться начнём.

— Рустам! — всхлипываю.

— А чё ты, лапуль? Не стесняйся. Я, между прочим, голодный. И не один я. Мы вернулись, так что готовься. Мы тебе щас столько любви надаём, на год хватит.

Я прячу взгляд, до сих пор не могу совладать с эмоциями. Словно до Медведевых я в вакууме жила.

Не представляла, как много чувств есть у человека. Какие яркие, острые, пикантные. Что бывает другой мир, который тоже очень хорош.

Я только что висела на Армане, а теперь меня держит Рустам. И плевать ему, что я его брата целовала минуту назад.

К этому всё ещё сложно привыкнуть. Никто не злится. Не ревнует. Не требует выбрать.

Потому что они — рядом. Все. И я между.

И мне это нравится. Больше, чем я готова признать вслух. Даже себе.

Но где-то внутри свербит. Неуютный голос, давно поселившийся в голове. Тот, что говорил: «Нельзя», «Стесняйся», «Что люди подумают». Голос общественных шаблонов, рамок, предписаний.

Муж — один. Любовь — одна. Девочка должна быть приличной. Скромной, невинной, вообще никому не давать. Но с тремя детьми — где хочешь, там и бери.

А ещё не смей никого желать! Ты что, оргазм вообще придумали для сказок, не дури людей.

Делить нельзя. Трое — это аморально. Это не норма. Это не семья. Это…

Бред. Вот честно. Чистейший, натренированный веками бред.

Потому что семья — это там, где тепло. Где любят. Где хотят. Где ждут. И куда возвращаются.

Это странно? Да. Это ненормально? Возможно. Но это моё.

И мне хорошо.

А всё остальное — пыль, привычки, чужие голоса. Всё это не имеет значения, если я просыпаюсь в их кроватях. Если они целуют. Если я — не просто принята. Я — желанна и важна.

— Эй, — хмыкает Рустам, сжимая моё бедро. — Не надо тут думать при мне. Я это не одобряю. Благодарности, между прочим, поцелуями принимаю. Если ты там, конечно, анализы все свои закончила, лапуль.

Я смеюсь. Сквозь остатки слёз, сквозь шок, сквозь всё, что только что прожила.

Я тянусь. Обхватываю его лицо ладонями. Пальцы скользят по щетине, по скуле, по жёсткой линии челюсти.

— Ты идиот, — шепчу. — Наглый, безбашенный идиот.

И целую. В скулу. В щеку. В подбородок. В уголок губ. Снова и снова. Упёрто, отчаянно, благодарно.

— Я думала, что… — всхлипываю. — Что не дождусь. Я с ума сходила. Я… Ты не представляешь… Так за вас переживала, так боялась.

Рустам перехватывает. Без слов. Просто хватает мой затылок, разворачивает к себе. И целует.

Жадно. С нажимом. Я поддаюсь. Горю. Вся. До кончиков пальцев. Внутри жар, слишком много воздуха, слишком мало — его.

Рустам целует по-своему. Как обычно, развратно, напористо. Толкается языком меж моих губ, сразу на секс намекая.

Он не оставляет пространства. Не даёт шанса на отступление. Его пальцы уже под моей кофтой. Горячие, нахальные. Скользят по спине, по бокам, дразнят, разжигают.

Я вздрагиваю. Вскрикиваю в его рот. Но не отталкиваю. Наоборот. Ближе, мне нужно ближе.

Все они нужны.

Я поддаюсь, распадаюсь, теряю дыхание. Каждое движение губ, каждый толчок языка внутри моего рта — огонь.

Возбуждение пульсирует внутри. Живое, дикое. Грудь вздымается. Бёдра дрожат.

Медленно, с надрывом, я отрываюсь от его губ. Смотрю в глаза — и там огонь. Такой, что едва дышу.

— Остынь, — выдыхаю, хрипло. — Я всё ещё злюсь.

— В спальне отработаю косяки, — подмигивает. — Позу сама выберешь?

— Мы и выберем, — вмешивается Арман. — Вместе быстрее отработаем.

— Вы оба невыносимы.

Фыркаю, качая головой. Хочу сказать ещё что-то, но слова застревают. Что-то не так.

Доходит с опозданием. И когда не звучит ещё один пошлый комментарий — меня невидимыми иголками простреливает.

Воздух словно меняется. Я оглядываюсь — и в груди тут же обрывается всё.

Тимура нет.

Ни его смешка, ни комментария. Ни его самого.

Вытягиваю голову, вглядываясь через тёмное стекло в машину. Но он бы вышел уже давно.

Я резко разворачиваюсь. Сердце сбивается с ритма. Голова будто пустеет. Ноги сводит.

Где он?

Я обвожу взглядом пространство, как будто он мог просто отойти. Но его нет.

Холод пробирает до костей. Такой, что Рустам уже не греет. Такой, что всё внутри сжимается, как в кулак.

— Где Тимур? — мой голос дрожит.

Ни один из мужчин не отвечает сразу. Я поворачиваюсь к ним в панике.

Я смотрю то на Армана, то на Рустама. Ничего не понимаю. Внутри всё сжимается в ком. Сердце бешено колотится, тело дрожит. Где он? Почему его нет?

— Где Тимур?! — повторяю громче. — Почему вы молчите? Что с ним?!

Всего несколько секунд молчания. Но они тянутся, как вечность. Как пытка. Словно острые иглы под ногти загоняет кто-то.

Мне кажется, что меня размазывает. И логическое мышление не срабатывает.

Потому что…

Тимура нет!

— Всё нормально, — качает головой Арман. — Живой он. Скоро будет.

Нет. Нет. Этот ответ не работает. Не греет. Не объясняет.

— Что значит «скоро»? — завожусь. — Где он? Почему вы приехали вдвоём?!

Я пытаюсь вывернуться из рук Рустама, но тот держит крепко, прижимает к себе, как щит от моих эмоций.

— Сначала — в дом, — отрезает Арман. — Нечего тебе на морозе жопу морозить.

— Да уж, — хмыкает Рустам. — Особенно такую хорошенькую жопку.

— Рустам! — я вскрикиваю, ударяю его по плечу, но он только смеётся, не даёт вырваться.

Он перехватывает меня поудобнее и заносит в дом. Я чувствую, как пальцы оттаивают, но сердце — нет. Оно по-прежнему плачет и болит.

Я понимаю, что Арман и Рустам шутят, пристают. Они всё такие же. А значит, ничего ужасного не случилось.

Но от этого не легче. Меня трясёт. Нервы настолько истрепались за сегодня, что я остро реагирую на любое отклонение от нормы.

Рустам опускает меня на диван. Тот самый диван, на котором я сегодня уже умирала от волнения.

Руки дрожат. Пальцы мнут край пледа, словно тот даст мне ответы. И тут в комнату входит дед Макарий.

— Ага! — рявкает. — Объявились, черти лысые! А я тут седину на вашей совести добираю! Нервишки мне тут трепать вздумали!

Мужчины поворачиваются. Ни слова не говорят. Только выдерживают взгляд деда.

— Ты, Арман, смотри, — указывает на старшего. — Ты старший или хрен с бугра? Тебе за этих двоих башкой отвечать! Где Тимур? Почему не вместе?! Что за самодеятельность?!

Арман не отвечает. Морщится, как будто ждал выволочки.

— А ты, — разворачивается к Рустаму. — Ржёшь, как на ярмарке! А девку кто откачивал, пока вы там спектакли устраивали, а? Ты её лицо видел? Я уж думал, вторую Марфу мне тут на ковёр судьба скинула. Бледная как смерть, губы трясутся…

Я всхлипываю. Опускаю глаза. Дед махает рукой, ворчит. Он с шумом отодвигает табурет, опускается.

— Живы, слава богу, — пыхтит. — Вроде здоровые лбы. А мозгов — как было с горошину. Нехристы…

Я кусаю губу. Но в глубине — благодарность. За то, что кто-то, кроме меня, способен держать их в узде. Отчитать. Высказать всё.

Как ни странно, за этой сценой — привычно наблюдать. Немного успокаиваюсь.

— Младший где? — вдруг резко спрашивает дед. — Угробили, что ли? Самый толковый, блин, из вас. Хоть мозги были, а вы…

Арман хмыкает. Закатывает глаза. Протирает лицо рукой, будто только что с поля боя вернулся. Хотя, по сути, так и есть.

— Живой он, — бурчит. — Задержался. Хвосты закрывает. Всё подчистить надо было.

— Он сам вызвался, — добавляет Рустам. — И, зная этого черта, он ещё нам потом припомнит, как мы к девчонке укатили, а его одного на зачистку оставили.

Я напрягаюсь, но стараюсь слушать. Не перебивать. Не паниковать снова.

Арман откидывается на спинку стула, берёт кружку, делает глоток и начинает говорить, глядя в одну точку:

— Мы ментов уводили. В леса. В объезд. Всё, как планировали. Только вот те, кого купили…

— …Оказались крысы те ещё, — вставляет Рустам. — Подставили, не сделали обещанного. Путь отхода остался закрыть.

— Нас отрезали. В кольцо загоняли. Ни одного «своего» — все в отказ. Мы поняли, что шансов нет. По городу колесили, но прорваться невозможно.

Я слушаю, и внутри снова всё сводит. Холод по позвоночнику.

— Пришлось сочинять план на коленке, — продолжает Рустам. — Как получилось.

— По ходу дела ориентировались, — Арман подаётся вперёд. — Мысль пришла, когда от погони оторвались. Если по нам шмаляют, если хотят угробить — мы им в этом поможем.

Я закрываю рот рукой. На секунду. Чтобы не вскрикнуть.

Они…

Они сознательно это сделали. Решили умереть — для всех. Для прессы. Для системы. Для всего мира.

Они решили умереть, чтобы выжить.

— Но как… — я теряюсь. — Как всё… Там нашли тела!

Рустам ухмыляется. Нагло. С привычной ленцой, как будто рассказывает анекдот, а не то, как фальсифицировали смерть.

— Ага, — кивает. — Есть у нас же знакомства, не все крысы. Один с моргом на связи. Быстренько всё скоординировали. Нашли троих кони двинувших. Бездомные. Никто их искать не будет. Оформили как надо. Документы подогнали, судмедов предупредили, нужных людей подмазали.

— Там главное — совпадения по комплекции, — объясняет Арман. — ДНК, конечно, важнее. Но сейчас всё решается.

Я слушаю, практически не дыша. Впитываю каждую букву, пытаясь осознать масштаб.

То есть, я понимала, что Медведевы — не простые мужчины. И чем занимаются.

Но в таких масштабах…

Подобное мало кто провернуть сможет. Чтобы на таких уровнях договориться, всё провернуть в сжатые сроки…

Насколько же влиятельны мои мужчины?

— Мы этих парней в тачку загрузили, — продолжает Арман. — У нас времени в обрез было. Пока копы не суются — надо было всё довести.

— А потом — хлоп, и салют, — продолжает Рустам. — Мы — под откос. Визуально. На деле — дёрнули в сторону. А друзья — машину с трупами пустили в овраг. Всё быстро, слаженно. Картинку им дали красивую. Взорвали всё, как в кино.

— После пришлось пару часов залечь, — добавляет Арман. — Замаскировались под спасателей. Своих людей воткнули. Смена, рация, жилеты. Вышли как часть команды. Нас никто не заметил. Но время сожрало. Вот и всё. Нечего рассказывать.

Нечего?!

Я аж подскакиваю от возмущения. Мужчины будто сюжет какой-то драмы пересказывают.

А я за этой драмой вживую наблюдала. Я переживала!

— А почему не отзвонились?! — вскрикиваю. — Вы вообще понимаете, ЧТО я пережила?!

— Понимаем, — спокойно отвечает Арман. — Но я тебе сказал сидеть ровно и не дёргаться. Не нужно было в новости лезть.

— Я ещё и виновата?!

— Да нет, блядь. Малышка, нет. Но в наши планы не входило тебя волновать. Дозвониться нереально было. Один левый звонок — и нас бы засекли. Такой шанс раз в жизни выпадает. Или в смерти, тут как посмотреть.

— Тимур остался в городе, — вмешивается Рустам, отвлекая меня. — Поехал документы добивать. Мы их давно заказали. Толку от них, правда, мало было. А сейчас — идеальный момент. Мы как бы «мертвы». Так что можно начинать жизнь заново. Без погони. Так что, лапуль, у тебя теперь трое мертвецов в доме. Пугать будем.

Я хохочу. Нервно. Не могу остановиться. Падаю обратно на диван.

Слёзы снова подступают — теперь от облегчения. От невозможности осознать масштаб безумия.

Мои мужчины умерли. Чтобы выжить. Чтобы вернуться ко мне.

Я обхватываю себя руками. Я в восторге. В ужасе. В смятении. Всё вместе.

Потому что с точки зрения закона — это безумие. Преступление. Фальсификация, подлог, подкуп.

Но с точки зрения сердца? Это было нужно.

Я смотрю на них. На Рустама, который с наглой ухмылкой мнёт мои пальцы. На Армана, мрачного, серьёзного, сосредоточенного, как всегда.

И понимаю: мир действительно не чёрно-белый. Он — пёстрый. Изломанный. Грязный. Но в этой грязи бывает свет. Настоящий.

Я не хочу идеальности. Мне не нужны герои по брошюре. Я хочу их. Таких. Как есть. Опасных, сумасшедших, живых.

Потому что с ними — я тоже оживаю.

Я, наконец, выдыхаю. И снова делаю вдох. Ощущаю себя намного лучше.

Словно до этого момента дышала сквозь соломинку — неглубоко, с болью, через судороги в груди.

— А дальше что? — спрашиваю тихо. — Как теперь будет?

Мужчины переглядываются. У Рустама в глазах загорается огонёк.

Он подходит ближе, мягко опускается передо мной на корточки. Его ладони ложатся на мои колени, поглаживают.

— Дальше, лапуль, дохера чего делать надо, — усмехается. — Но если уж на то пошло — нашему подарочку, — он демонстративно осматривает меня. — Горы зашли. Так что всё просто. Можем и здесь остаться.

— В горах? Из-за меня только?

— Нам-то похер, где жить и что жрать. Мы и в багажнике могли бы, если поместимся. А вот ты — решаешь. Быт мы, как дикари, на тебя сбросим. Ты решай, чё тебе надо. Мы — так, хищников погоняем, дичь тебе натаскаем. Ты нас покормишь, напоишь… Ну и остальные услуги, — его взгляд скользит по моим губам. — Как захочешь. Можем здесь неподалёку тут свой дом забабахать. На четверых.

Я хрипло смеюсь. Качаю головой. Внутри — горячо. Радостно. Легко. Потому что эти мужчины…

Хотят со мной быть. Всерьёз. С далеко идущими планами. Дом!

С ума сойти.

— Прям дом… — я сглатываю. — А если… Вдруг у нас всё быстро закончится?

— Ты, малышка, ключевой свидетель, — усмехается Арман. — Хуй мы тебя теперь куда отпустим. Будешь под наблюдением. Повезло нам.

— Повезло?

— Ясен хер. Свидетель, которого пасти надо, и девчонка, которую мы на постой хотим, — один и тот же человек. Заебись же. Так что тут без вариантов.

Арман вздёргивает бровь, словно угрожает. Но дополнительных слов мне не нужно.

И так понятно, что они меня не отпустят не потому, что надо. А потому что не хотят.

— Кстати об этом, — раздаётся голос у двери.

Я вздрагиваю. Резко оборачиваюсь — и замираю. Тимур.

Боже, я не услышала звук машины за всеми разговорами. Пропустила. А теперь — жадно осматриваю.

Снег на куртке тает, плечи расправлены, на губах — его вечная хищная улыбка.

Тимур проходит по залу, бросает на меня внимательный, тянущий взгляд.

— Я с братьями согласен, — говорит. — Ты с нами застряла. Насовсем. Но я, как человек добрый и радушный, решил подсластить пилюлю.

Тимур подходит ближе. Кладёт на мои колени маленькую бархатную коробочку. Тёмно-синюю.

Я гляжу на неё, не моргая. Внутри всё замирает. Сглатываю, потому что в голове только один вариант, что там может быть.

Гипнотизирую коробочку. В комнате тишина, что все могут услышать барабанную дробь моего сердца.

Вскидываю взгляд на Тимура.

— Один раз тебе выбор дадим, — говорит он, прищурившись. — Всё, что дальше — по полной программе. Без права отказаться.

Я дрожащими пальцами открываю коробочку. Хотя и так понятно, что там.

Кольцо. Гладкое. Тяжёлое. С тёплым отблеском металла.

Они мне… Предложение делают? Да? Трое?

Мужчины молчат. Но мне не нужны слова. Всё и так ясно. По взглядам.

По тому, как напряглись плечи у Армана. Как Рустам с виду расслаблен, но пальцы чуть дрожат. Как Тимур улыбается, но в его глазах не игра — а ожидание.

Всё замирает.

Мир сужается до этой комнаты, до этих лиц, до этой коробочки в моих руках.

Внутри всё пульсирует. Хочется и плакать, и смеяться, и убежать, и броситься им всем на шею.

Это — слишком. Слишком быстро. Слишком внезапно. Но при этом…

Слишком правильно.

Потому что у них всё так.

Быстро. Ярко. На грани. Без полутонов. Как будто они не умеют иначе. Как будто весь их мир — либо всё, либо ничего.

А я… Я сначала пыталась в это не вписаться. Сопротивлялась. Привыкала.

А теперь — не могу иначе.

Теперь я — часть их безумной семьи.

— Дожили, блядь, — радостно вздыхает дед, прерывая тишину. — За ум взялись. Видно, поняли, что такой девчонки больше не найдут. Другая вас, долбоёбов, или в психушку сдаст, или в лесу закопает.

Я заливаюсь краской. Но при этом — улыбаюсь. В груди щекочет.

Они — мои. И я — их.

И неважно, что всё не по правилам. Это — наше. Ужасное, странное, дикое. Но родное.

Я медленно поднимаюсь с дивана. Кольцо всё ещё в руках.

В груди словно яркая, пылающая волна. Горячо. Ярко. До краёв наполняет.

Как будто я нашла место, где мне можно быть собой. Без страха. Без притворства. Без фильтров.

— Вы… Сумасшедшие, — шепчу. — Все трое.

— Выбирай, — подгоняет Тимур. — За кого официозом пойдёшь. Или трое — это ответ?

— А чё, — хмыкает Рустам. — Мы найдём какую-то африканскую деревушку, где такое практикуют. Организуем всё.

— Мы теперь выездные, — добивает Арман. — Как захочешь — так и решим.

Я чуть встряхиваю головой, прижимаю дрожащие пальцы к губам.

Боже мой.

— Ты подумай, — хмыкает дед. — С такими балбесами жить…

А что тут думать? Если всё внутри рвётся, требует выдохнуть хриплое согласие прямо сейчас.

Я сошла с ума.

Но у меня рядом трое безумцев, которые поддержат.

Смотрю на бумаги и думаю, что график поставок — как бывшая: вроде нужен был когда-то, а вроде уже и заебал.

Пятый раз переносим дату, потому что какой-то клоун на складе решил, что можно жить без дисциплины.

Приходится упахиваться. После того как братья были на нарах, а я — по судам мотался, времени много утекло в никуда.

Держали бизнес на плаву, как получалось. Теперь надо возвращать объём и доход.

Теперь появилась та, для которой эти бабки хочется с новым рвением зарабатывать.

И хотя самой Дарине всё равно, нам — нет. Ей хочется всё дать. Обеспечить.

Отвлекаюсь. Экран мигает. Сообщение от лапули, словно почувствовала, что о ней думаю.

Ухмыляюсь, открывая.

«А если мы ванную вынесем за пределы спальни? Там тогда гардероб получится больше. Или оставить как есть?»

Короче, строим дом. Пока на бумажках. Архитекторша у неё какая-то умная, каждую деталь прорабатывают сразу.

Дарина с ней засела. Картинки рисует, проекты, схемы. Ходит с планшетом по дому, прикидывает, где что будет.

Я смотрю — и кайфую. У неё нос морщится, когда она решает, где лестницу поставить.

Для нас троих — похуй, если честно. Мы бы и в сарае нормально спали. Хоть на полу. Хоть в овчине на досках.

Нас дед Макарий так выдрессировал, что сейчас зажратость — это просто привычка. Но не нужда. Можем без неё.

У него раньше дом был… Да не дом, а херь какая-то. Сырая будка, гвозди в стенах, щели вместо окон. Печь, которая то топит, то чадит.

А потом мы поднялись. Построили ему нормальное жильё. Свет, тепло, техника. Он, конечно, рычал, плевался. Мажорами называл. Но потом втянулся.

Кофемашина у него теперь любимая баба. Гладит её, как кошку.

И всё равно… Я знаю: если завтра всё покатиться в пизду, мы снова соберёмся в лесу. И будет печка, и будет консерва, и плед из старых тканей. И выживем.

Бабки решают. Это правда. Спать на матрасе за пару штук баксов — приятнее, чем на старой койке, где пружина стремится пробить почку. Есть из керамики удобнее, чем из алюминия, который уже поддался коррозии.

Но это всё — поверхностное. Суть в том, что у нас внутри — броня. Нас не дом держит. Не комфорт. А то, что мы рядом. Что мы — семья.

И теперь в этой семье есть она. Наша маленькая, трепетная, упрямая лапуля, которая решила, что троих хищников можно укротить одной улыбкой.

Выходит — можно.

Пока они там решают, где будет ванна, я знаю точно: мой дом — там, где она жмётся и смотрит доверчиво. Даже если это будет ебучая палатка.

Печатаю ей ответ.

«Только сделай нам один ящик под оружие в спальне. Остальное — как хочешь. Главное, чтобы тебе нравилось».

Она шлёт смайлик с закатанными глазами. После — палец вверх. Умница, я в ней не сомневался.

Я-то мог бы и в будке спать. Лишь бы руки свободные и крыша не текла. Но для лапули — хочется по-другому. По максимуму. Чтобы ей было не просто нормально. А охуенно.

Чтобы она с утра по подогретому полу босиком — и мурлыкала. Чай в кружке, халат мягкий, вид из окна как в кино.

Дед Макарий всегда говорил: «Сам можешь корнями и белками питаться, но бабе организуй лучшее. Ей — кровать тёплую, еду горячую и чтоб без головняка. Мужик, блядь, не тот, кто орёт, а тот, кто обеспечивает и бережёт».

Старый хрен, но в этом — святой. Согласен с ним.

Дарина пока не жена. Ну и похуй. Формально. По бумагам. По ебучим законам страны.

Но у нас — своя юрисдикция. По нашим меркам — наша она. Навсегда. Со штампом или без — она уже вписана в состав.

Да, будет свадьба. Будет без вариков. Так надо нам самим. Потому что, если вдруг нам башку отстрелят — она хотя бы в документах будет защищена. Наследница, жена, вдова, как ни крути. Подстраховка, гарантия, уверенность.

И пока она выбирает — за кого из нас выйти официально, носит кольцо и лыбу до ушей. Ходит, кайфует. И мы кайфуем.

Она, сука, идеально нам зашла. Вообще идеально.

Мягкая. Гибкая. С характером. Вкусная, от одного запаха стояк можно ловить.

Реагирует на прикосновения так, что у самого сразу возбуждение на максимум. Чувствительная, вкусная.

Хочется её постоянно. Не то чтобы трахать без перерыва (ну хотя и это тоже), но прикасаться.

Тянуть к себе, трогать, вжимать. Чувствовать под пальцами, что она твоя. Что откликается. Что ей нравится, что она живёт тобой.

Когда она утром приходит на кухню в моей футболке, с растрёпанными волосами — я ловлю себя на том, что влюбляюсь. Заново. Каждый раз.

Хочется швырнуть её на стол, заставить стонать, а потом укутать в плед и жрать с ней пельмени из кастрюли.

Потому что вот оно, блядь, счастье.

И если ради этого ей нужно гардероб на двадцать квадратов и ванную с окном — да я сам ей хрусталь в унитаз уложу.

Всё для неё. Потому что она приняла нас. Выбрала, согласилась. Не назвала больными ублюдками, а сама втянулась.

Когда баба тебя перекроить пытается — это сразу пиздец. Гарант того, что отношения развалятся.

А когда принимает, не осуждает, а поддерживает — это ебучий мотиватор. Беречь, хранить, не отпускать.

Землю разрыть, но дать ей желаемое.

Нельзя просто так взять — и левую бабу переделать. Можно сколько угодно аргументы приводить, лекции читать, убеждать, что семья на четверых — это и про заботу, и про тепло, и про больше рук на твою задницу.

Но если в человеке внутри этого нет — не приживётся. Отторгнет, как чужеродное.

Это как с балетом. Можно, блядь, петь дифирамбы, описывать, как это высоко и духовно. Но если ты смотришь и видишь просто дрыгающихся людей в трико — ты не прочувствуешь, хоть в антракте тебе цветами закидайся.

А Дарина… Она просто была зашорена сначала. Следовала «правильным» порядкам, которые в неё вбивала.

Но когда распробовала — всё. Поняла. Приняла. Понесло её.

И вот тогда пиздец.

Мне нравится, как она закатывает глаза, когда Тимур начинает умничать. Или как шлёпает Армана по плечу, когда тот рычит о чём-то своём.

Наши дни… Чистый кайф.

Днём она работает. За компом. Переводит. Пьёт чай с мёдом. И бубнит, если кто-то орёт в коридоре, потому что «у неё дедлайн». А мы орём. Потому что кто-то всегда забыл, где ключи, или кто взял мою зажигалку.

Иногда она выходит на улицу. Смотрит на снег, ловит ртом хлопья. Как ребёнок.

«В апреле снег, Рустам!»

Я тогда подхожу сзади, обнимаю, прижимаю, кладу ладонь на живот. Просто чтоб быть ближе.

Её реакции и эмоции нереально вкусные. Я их пробовать готов до конца жизни.

Готов и буду.

Ночью у нас отдельный вид счастья. Там, где она стонет, просит, отвечает, цепляется ногами. Там, где она вся — наша. Откровенная, голая, настоящая. Без фильтров. Без стыда. Только с желанием.

— Э, Медведев, ты с нами?

Один из покупателей окликает. Морщусь, возвращая в реальность. Включаюсь в обсуждение поставок.

Документы на столе, цифры, карты. Партия товара через третьи руки, с заходом через старых. Всё, как всегда.

Мы сменили имена, паспорта, прикрытие. Но суть, блядь, та же. Хищники в костюмах.

Криминал — это не работа. Это кость. Она не срастётся иначе. Мы в этом выросли. И даже если завтра на лбу напишем «фермер», внутри всё равно будет память, как под выстрелами дёргались.

Была мысль съебаться. Заграницу. Мы Дарине сами предлагали. Говорим: хочешь, увезём. Чисто, по-новому, в домик у моря. Она только хмыкнула:

— А вы там продолжите свою работу?

Мы кивнули. Она снова хмыкнула. Прижалась ко мне. Сказала:

— Тогда не надо. Это по новой всё строить. Время. А я не хочу вас видеть раз в месяц между разборками.

Потом посмотрела в глаза и добавила:

— Мне сказали, что можно быть эгоисткой. Так вот. Я эгоистично хочу вас рядом. Всех. Всегда.

Так и решили. Здесь. Будем жить в горах, как ей по кайфу. Выезжать иногда.

Пока на два города живём. В горы мотаемся часто, когда график свободный.

Здесь — квартира, в которой толкаемся. У нас своя работа, у Дарины — переводы и дом. Мы мотаемся иногда на день-два по стране, решаем дела, возвращаемся быстро.

В любом случае лапулю одну не оставляем. Кто-то да присматривает. Нехуй даже шанс каким-то уродам давать, чтобы к ней подкатить.

— По рукам, — киваю, заканчивая встречу. — Сделаем, как обсудили. Завтра будет первый результат.

Жму руки. Выхожу на улицу. Закуриваю, падая в тачку. Т3 т же новое сообщение падает.

«А если кладовку объединить с прачечной? Или гардероб туда пристроить? Ты говорил, что важен доступ...»

Набираю. Гудки. Потом — её голос:

— Ой, ты освободился уже? — смущается.

— Лапуль, а ты уверена, что хочешь, чтобы я имел свободный доступ в гардероб и прачечную?

— Ну, я просто думаю, что по планировке будет логичнее, если…

— Не-не, мне просто интересно. Ты правда хочешь, чтобы я приходил туда, где ты раздеваешься и гнёшься над стиралкой, и не трогал тебя?

— Рустам!

— Я ж визуализирую, лапуль. Вот ты стоишь. На цыпочках. Тянешься за полотенцем. А я…

— Хватит! — она пищит. — Всё, сама решу!

— Реши. Я за тобой зеаеду. Хочешь чё-то?

— Чтобы ты не пошлил каждую фразу.

— Такого в меню нет. Сожалею. Могу трах предложить в качестве компенсации. Пойдёт?

— Дурак.

Сбрасывает, намеренно громко фыркнув напоследок. Ухмыляюсь. Знаю, что ей это заходит. По кайфу.

Краснеет, возмущается, губы дует. Но при этом втянулась, наслаждается моей прямотой.

Еду к зданию, где Дарина дом обсуждает. Жду на парковке. Высматриваю.

Лапуля выскакивает на улицу, крутит головой. Тёмные волосы растрепались, щёки красные.

Улыбается широко, увидев мою тачку. А у меня внутри всё стягивает. Реагирую на всё. Как она двигается. Как жмурится от солнца. Ловлю кайф от всего.

Выбираюсь из тачки. Она спешит ко мне. И я на миг зависаю. Потому что помню.

Первую ночь.

Как сбегала. Как глаза бегали. Как тряслась, но язык острый держала. Кусалась, но поддавалась. Как будто внутри понимала — ей с нами по пути. Только боялась себе признаться.

Сейчас? Сейчас, блядь, сама летит ко мне.

В башке уже щёлкает. Идея. Горячая. Пошлая. На основе того, что в доме новогоднем происходило.

Перехватываю девчонку, как только подлетает. Прижимаю к себе, сминаю губы в поцелуе. Глубоко. Жадно.

Сколько бы месяцев ни прошло, всегда как будто мало.

Лапуля поддаётся. Пальцами вцепляется в мою футболку, прижимается бедром.

Язык скользит по её, зубами цепляюсь за нижнюю губу, чуть тяну. Она тихо охает — и меня пробивает током.

Руки скользят по спине. Ниже. Ещё ниже. Задница — идеальная. Сжимаю, ловя тихие стоны.

Когда у тебя есть такая девочка — ты хочешь её всегда. Даже когда держишь за руку, уже думаешь, как бы прижать к стенке и услышать, как она стонет твоё имя.

Потому что она — не просто девочка. Она — та самая. И плевать, что нас трое.

Главное — она одна. Для нас всех. И сейчас — для меня.

— Привет, лапуль, — выдыхаю ей в губы, не отрываясь. — Скучала?

Только кивнуть успевает, когда я толкаю её спиной в машину. Контролирую, чтобы не шибанулась.

Телом вжимаю, не отпуская. Глажу пальцами бедра, забираясь под платье.

Она шипит мне в губы. Сладко. И я уже не могу остановиться.

— Ты охуенно пахнешь, лапуль. Хочется прямо тут. Разложить и похуй, что кто-то увидит.

Опускаюсь к её шее, целую ниже. Оставляю мокрые дорожки. Чуть прикусываю. Она хнычет от возбуждения.

С усилием заставляю себя оторваться. Иначе реально бесплатное шоу организуем.

— Садись, лапуль, — открываю ей дверь. — План поменялся. Поедем в киношку.

Её брови взлетают, но лапуля не спорит. Забирается, ждёт, пока я сяду за руль.

— В кино? — переспрашивает. — Разве нас не ждут дома на ужин?

— После. Киношка классная вышла. Говорят, прям кайф. Жанр — как раз наш.

Она ещё больше хмурится, но кивает. Только поглядывает с интересом. Чувствует, что подстава ждёт.

— Найди ближайший кинотеатр, лапуль, — бросаю. — И ближайший сеанс.

— А фильм какой?

— Неважно. Ближайший. По времени.

— Серьёзно? Ты хоть бы врал убедительнее! И что ты задумал?

— Узнаешь.

Дарина качает головой, но не спорит. С интересом ожидает, что именно в моей голове ебнуло.

Ёрзает на сидении, прикасается к опухшим губам. Я бы сам поёрзал, бляха.

Стояк давит на джинсы, заставляя поморщиться. Но ничё, сейчас с этим разберёмся.

Через пятнадцать минут мы уже у кассы. Продавец в будке чешет затылок, глядя в монитор:

— Этот фильм идёт, минут десять уже как. Следующий — через полчаса.

— Какие места остались?

— Да много, — поворачивает ко мне экран.

— Семнадцатый ряд забираю весь, — кидаю карту.

Дарина хлопает глазами:

— Зачем весь ряд?

— Не люблю, когда жуют рядом всякие, — отрезаю. — Личное пространство лучше.

Не даю девчонке в себя прийти. Затаскиваю её внутрь. Она идёт, но смотрит на меня, как будто я сейчас на пороге оргии остановлюсь и скажу: «Сюрприз!»

Экран уже светится. Какой-то экшен, взрывы, тёлки с автоматами. Мне — похуй. Завожу её на наш ряд. Она охает:

— Рустам… Это… Это последний.

— Да? Ебать сюрприз. Не знал. А ты у меня умная девочка.

Смотрит, как будто не понимает, чего я добиваюсь. Хотя прекрасно понимает.

Занимаем места. Последний ряд, почти вся толпа — внизу. Пусто. Идеально.

Дарина устроилась рядышком, аккуратно стягивает пиджак, устраивается удобнее.

Глазёнки бегают по экрану, пытается вникнуть в сюжет. Я смотрю на неё — и улыбаюсь.

Такая серьёзная, будто реально пришла кино смотреть. Но я же знаю, как её взгляд меняется, когда дело доходит до настоящего шоу.

Медленно кладу ладонь на её бедро. Девчонка вздрагивает. Поворачивает голову. Таращится.

Она дышит чаще, пытается что-то сказать, но я уже ближе. Тянусь к ней, накрываю губами.

Поцелуй жаркий. Влажный. Чуть жёстче, чем надо. Но она не отталкивает. Никогда. Только ближе прижимается.

Я чувствую, как тело у неё напрягается, но не от страха — от накала. От ожидания. И мне этого хватает.

Пальцы чуть двигаются по внутренней стороне бедра. Плавно, не торопясь. Её дыхание сбивается. Она жмурится.

— Расслабься, лапуль, — шепчу ей в ухо. — Тут сюжет поинтереснее.

Она только сглатывает. Щёки пылают. Но не останавливает. И вот за это я её и обожаю. За то, как она доверяет. Как знает — с нами ей безопасно.

Даже когда я, чёрт возьми, с ума схожу от желания прямо в кинотеатре.

Нажимаю пальцами на ткань трусиков. Провожу поверх, поглаживаю клитор. Тут же реакцию ловлю.

Она охает в поцелуй. Пытается вывернуться — по инерции, больше как реакция.

Не даю отстраниться. Целую глубже. Жёстче. Плавно обвожу внутреннюю сторону бедра.

Слышу, как она сдавленно всхлипывает, не зная, куда себя деть. Щёки горят, глаза бегают, но никуда не уходит.

— Что ты… — шепчет, прикусив губу. — Рустам…

— Воплощаю фантазию, лапуль, — ухмыляюсь, касаясь губами её шеи. — Ты ж хотела киношку с сюжетом.

Она вздрагивает. Прячется взглядом. Руки судорожно сжимаются на моём плече. Дышит тяжело. Горячо.

Вспоминает, что именно в доме рассказывала. Какие свои фантазии озвучила.

А я охуеть как в этой девчонке потонул. Любые желания воплотить готов. Особенно такие.

Я ловлю её взгляд. Блестящий. Смущённый. Возбуждённый до дрожи. И от этого самого вида у меня внутри всё срывает с цепи.

Тяну её ближе. Она послушно ложится на меня, замирая, когда её грудь прижимается ко мне.

Щекой утыкается в шею. Давит туда свой смущённый, стыдливый всхлип, пряча стоны, которые не может сдержать.

Она дрожит. Под пальцами — будто ток. Мягкая, тёплая, вся из напряжения и сдерживаемых звуков.

— Такая горячая, лапуль, — шепчу ей в ухо. — Вся промокла. А мы только начали, мм?

Пальцы двигаются плавно. Слушаю, как меняется её дыхание. Как щёки вспыхивают. Всё её тело мне подсказывает как надо. Когда чуть сильнее. Когда нежнее. Когда замереть.

И я это делаю. Потому что люблю доводить её. Люблю, когда она вся — в моей власти. Реагирует, хочет.

Расстёгиваю молнию на джинсах. Тяну её ладонь, укладываю на свой хер. В её взгляде вспышка — страха, волнения, желания. А потом — только возбуждение.

Она сжимает пальцы. Я выдыхаю через зубы.

— Вот так, лапуль… — шепчу. — Почувствуй, что ты со мной делаешь. Только ты можешь так. Только ты…

Она снова сжимается, вся дрожит. Я чувствую — близко. Чувствую, как волна поднимается. Как тело её напрягается. Как она тонет, не выпуская моей руки.

Тяну её к себе. Прижимаю губами. Глушу её всхлип, дрожь, горячий стон.

Моя девочка.

Такая отзывчивая. Такая настоящая. Такая…

Моя.

Скольжу по влажным кладкам, заставляя девчонку содрогаться от касаний. Давлю подушечкой на вход, ловя реакцию.

Сжимает меня крепко, пальцами едва по стволу скользит. Глаза закатываются, когда её оргазмом херачить начинает.

Тяну к себе, собирая крики губами. Нехуй другими слышать то, что мне принадлежит.

Возбуждение искрит в крови. Подогревается её реакцией. Тем как кончает от моих пальцев, сильнее член сжимает.

Она дышит тяжело, прижимается лбом к моей щеке. Горячая, смущённая, мягкая. И невероятно красивая.

Ещё в эйфории, но продолжает мне дрочить. Ведёт пальцами, поглаживает головку. Ловит мою реакцию.

Девчонке тоже по кафу. Чувствует, что легко управление перехватывает. Главный рычаг сейчас у неё в руке.

Ведёт по стволу, сжимает, поглаживает. Знает, как мне надо. Толкаюсь в её ладонь, догоняя следом.

Пульс гремит в ушах. Жар по телу, по венам. Её рука скользит — медленно, умело.

И я взрываюсь. Быстро. Громко. Зажмурившись. Сжав её запястье — чтобы не унесло совсем. Всю душу вытянула.

Моя девочка.

— Ты просто кайф, лапуль, — шепчу ей в волосы. — Реально кайф. Даже не знаю, как раньше жил без тебя. А без тебя вообще подохну. Навсегда со мной застряла. Не отпущу.

— Арман, список у тебя? Ой, у меня же.

Я в магазине. Рядом моя женщина. Тащу за собой эту ебучую тележку, пока Дарина выбирает йогурты.

Склоняется, рассматривает сроки, читает состав, шепчет что-то под нос — возможно, проклинает производителя за пальмовое масло.

Когда малышка еду выбирает — хуй я полезу. Я жить предпочитаю.

Секунду держит другую упаковку в руке и ставит обратно. Я молча подхватываю и кидаю в тележку.

Знаю я эту схему. И знаю, что Дарину цена смущает за этот пиздец натуральный и охуеть дорогой йогурт.

Но если она хочет — она получит.

Должна была уже привыкнуть за эти три года. Я её балую, братья тоже. Но иногда пробивается прошлое.

Экономные повадки, дотошность. И хер бы с ним. Но сегодня херачит как-то особенно сильно.

Потому что я неделю хуярил по делам, а она — вроде как и не ждала. Я приехал, а она даже не дала себя завалить в кровать.

Тут же начала суетиться, в магазин надо, опаздывает. И прочая ересь.

Не, я выкупаю. Бывают разные состояния, фазы цикла там и луна не так повернула. Хуй с ним, она не должна хотеть двадцать четыре на семь.

Но меня, блядь, не было неделю.

И обычно сама на меня запрыгивает. Обнимает, целует. Показывает, как ждала и скучала.

А сейчас…

Сканирую её взглядом. Чувствую, что чё-то не так. Напряг в ней читается. Хотя вроде всё так же.

Такая же красивая, со смущённой улыбкой. Румянец, порхающие ресницы. Смотрит на меня через плечо с прищуром.

Всё ещё таскает с собой этот блокнотик, где записывает, что покупать, когда менять фильтр в кофемашине и сколько воды она выпила.

Но мне неспокойно. Прямо зудит. Что-то не так. Глаз не дёргается, но хочется проверить всё. Паранойя? Возможно. Но я так устроен.

И она же знает. Видит. Чувствует. И не говорит. Смотрит на меня чуть дольше, чем надо. Чуть тише смеётся. Будто бы держит дистанцию. И это — бесит.

Не потому, что она делает что-то не так, а потому что я не понимаю, в чём подвох.

А если моя женщина что-то скрывает — я это вытащу.

Она ведь даже не дёргается. Обычно если закидываю тележку лишним, то реагирует хотя бы смешком.

А тут — будто и не замечает. И это на неё не похоже.

Я Дарину за три года выучил лучше, чем себя самого. Как двигается, как за волосы тянется, когда нервничает.

Как стонет на разных фазах цикла — и то различаю.

У нас ведь всё в порядке, по факту. Дом — стоит. Достроили недавно, наконец. Всё как хотела Дарина.

Недалеко от деда участок выбрали. Заглядываем к нему периодами. Вечно бурчит, Дарину нахваливает. Всё по стандарту.

Бизнес идёт. Всё на мази. Деньги капают. Дарина рядом. Заебись всё.

А внутри — свербит. Что-то не так.

Вдруг, блядь, я проебал момент, когда что-то треснуло?

Докидываю в тележку хлопья, которые она всегда покупала. А в этот раз пропустила. В своих мыслях.

Чё с моей женой сделали?

Ну, блядь, не только моей. И вообще не женой. Мы так свадьбу и не сыграли пока. Не наша с братьями вина.

Потому что дурочка Дарина. Насмотрелась на свою Элю с Волковыми. Те тоже хуйнёй страдают: ни туда, ни сюда. Типа любовь есть, а замуж не знает, за кого.

И Дарина туда же. То паспорт не хочет менять. То ей фамилия не та. Мол, вот раньше мы были Медведевы, это красиво, это мощно, это — семья. А сейчас новая фамилия, левые документы.

И Мишина звучит лучше, как напоминание.

Всё. Выдержка трещит.

Перехватываю малышку за руку. К себе тяну. Она ойкает, хлопает ресницами.

— Что с тобой? — шепчу, обхватывая её за подбородок. — Говори. Выкладывай. Что происходит?

— Я… Ничего, — шепчет. Пытается вывернуться, но я держу крепко. — Просто устала, Арман.

Она кусает губу. Смущённая такая. Глазки отводит, ресницами хлопает. Упрямая, но видно — не вытягивает эту ложь.

— Всё нормально, — бормочет. — Просто задумалась о планировке. Вдруг я перепутала. Может, стоило гостиную больше делать… Как думаешь?

Я знал, что стройка — это пиздец. Но не ожидал, что ТАКОЙ. Два ебаных года — планы, согласования.

Потом стройка. То бетон не тот, то прораб слился, то Дарина с архитекторшей своей перекраивают всё на ходу, потому что «не уютно».

Ну а хули я скажу — пусть делают. Её дом. Наш дом. Но, мать его, заебало так, что во сне уже перекрытия мерещились.

Но стоило ступить на порог — и всё. Стоило вдохнуть этот её ванильно-коричный запах, впитавшийся в дерево и стены, — и башка проветривается.

Камин щёлкает, мягкий свет. Дарина каждый угол под себя сделала. Шторы, за которыми мы мотались в другой город, потому что «тут таких нет». Тепло. Уют.

Кухня, где она с утра в пижаме копается, готовит мне кофе, целует. Лопаткой херачит, если готовить мешают.

Диван наш. Где мы всей четвёркой валяемся под какой-то тупой сериал.

И чё теперь? Переделывать? Да похуй. Хоть стены выноси — лишь бы снова она светилась, как раньше.

Дарина гладит мне плечи. Осторожно. Тонкими пальцами, будто боится задеть.

— Всё хорошо, — шепчет. — Просто задумалась. Глупости.

Приподнимается, чмокает меня в губы. Легко. Быстро. Улыбается с натяжкой.

— Всё хорошо, да? — смотрю на неё снизу вверх. — Тогда чего целуешь, как подружку? Мужа, блядь, надо целовать нормально.

Сам тяну её к себе, крепко, как надо. Целую. Глубоко, властно. Без шансов.

Она выдыхает мне в губы, пальцы вжимаются в грудь. Губы её чуть приоткрываются, и я моментально врываюсь внутрь, захватывая, продавливая, не оставляя выбора.

Она прижимается ко мне, тут же подаётся навстречу. Подчиняется, принимает всё, что я делаю.

Губы у неё мягкие, тёплые, чуть дрожат. И я ощущаю каждый её выдох, как вспышку по венам.

Хочется прижать, потащить к ближайшей стене, задрать эту юбку к чёртовой матери и показать, кто её мужик.

Сжимаю её ягодицу, сильнее в себя вжимая. Она пищит и стонет одновременно.

Охуенный звук.

— Вот так целуют, малышка, — шепчу ей в губы. — Поняла?

Она заторможенно кивает, взгляд уже плывёт. И это немного тормозит, успокаивает.

Значит, не всё так херово, если она всё так же реагирует. Проводит кончиком языка по губам, прячет смущённую улыбку за ладошкой.

Смотри-ка, малышка покраснела. Щёки пунцовые, а сама довольная.

— Так, ты тут меня не отвлекай, — ведёт плечами. — Ещё мясо — и на кассу.

С покупками заканчиваем быстро. Расплачиваюсь, пока Дарина пакует всё по пакетам. Выдвигаемся на улицу.

— Тормози, блядь, — перехватываю её. — Куда ты так попёрла?

Снег ебашит, как из ведра. А у моей шуба нараспашку. Застёгиваю её. Поправляю шапку. Волосы от лица убираю. Оцениваю.

Ладно, два шага до машины пойдёт.

— Сам без шапки ходишь, — бурчит недовольно.

— Мне можно, — хмыкаю.

— Мне нравится, когда ты в шапке.

— Запомню. А теперь — бегом в машину.

Подталкиваю, отвешивая шлепок по заднице. Дарина возмущается, пыхтит, но довольную улыбку не скрывает.

Визг детей сбоку режет уши. Мелкие, блядь. Носятся по парковке, как тараканы. Родители их где? Бесят, когда такая невоспитанная херь происходит.

Возле машины девчонка опять в себе. Сама себе дверь открывает, как будто одна.

— Это что за херня? — рычу, перехватываю её за локоть. — Садись.

Не джентльмен, да. Не обучен, как там по правильному жрать и руку подавать. Но базовые вещи знаю.

Дарина моргает. Смущается. И не отвечает. Блядь, да что с ней?

Усаживаю, хлопаю дверцей. Вижу, как пальцы сцепила. Взгляд не на мне. Мысли где-то далеко. Опять.

А недавно такой не была.

Залетаю за руль. Сажусь. Молчу. Мотор гудит.

— Если что-то случилось, говори. Сейчас, — рычу.

— Всё отлично, — чеканит, тут же отворачиваясь к окну.

Ладно, блядь. Это пока стерплю. Доедем домой, а там разберёмся. Поворачиваю с трассы на просёлочную.

Пальцы крепче сжимаю на руле, косой взгляд скользит по Дарине. Сидит рядом. Тихо. Слишком. Плечи напряжены, губы в нитку. И это кольцо, сука. Крутит его по кругу, будто с пальца сдёрнуть хочет.

Скулы сводит. Неделю мотался по делам, накосячить вроде не мог. Или раньше?

Ну так разберу, исправлю. Если братья — их заставлю исправлять каждый косяк.

Мне эта девчонка под кожу забралась. Поселилась в сердце, укутавшись в плед и с улыбкой.

Я хер её теперь куда отпущу.

Вообще не думал, что можно так на ком-то зависнуть. Помешаться. Когда разъебаться готов ради её счастья.

Когда даже заскоки воспринимаются в кайф. И даже ебучее умиление вызывает то, как она губы дует.

А теперь…

Теперь она, сука, кольцо стягивает. Медленно и осторожно, чтобы я не заметил.

А у меня в башке всё окончательно сгорает.

Вжимаю педаль, резко обгоняя трактор. Машина вздрагивает, снег валит в лобовое. Меня трясёт от ярости.

Я резко сворачиваю вправо на рыхлую обочину, подальше в лес.

— Арман? — она испуганно оглядывается. — Что ты делаешь?

Не отвечаю, просто поворачиваюсь к девчонке. Отстёгиваю её ремень безопасности.

Дарина смотрит на меня в растерянности. Ресницами длинными хлопает, губы округляет.

А после вскрикивает, когда тяну её на себя. Усаживаю сверху, удерживая. Вот так. Чтобы ни отодвинуться, ни отвернуться не могла.

— Арман! — возмущается. — Ты с ума сошёл? Можешь нормально объяснить?

Не могу. Если прямо сейчас что-то ляпну, то грубо выйдет. Её обижу. А я этого не хочу.

Рывком растягиваю её шубу, стягиваю. Шарф сдёргиваю, всё лишнее. Отбрасываю подальше.

Включаю печку посильнее, чтобы не замёрзла. В машине тепло. А вот на улицу в таком виде не сбежит.

— Говори, что происходит, — давлю. — Сейчас.

— Да всё нормально…

— Нормально? Тогда что за хуйня происходит?

— Да ничего не происходит. Точнее… Я просто не уверена…

— Не уверена? — взрываюсь. — В чём, блядь? В нас? В себе? Или ты уже решила съебаться, только ищешь, как это красиво подать?

Ладони её вжимаются в мою грудь. Она будто хочет что-то сказать — но замирает. Глаза блестят.

Она сейчас или расплачется, или выстрелит чем-то, что меня добьёт.

Её взгляд опущен, губы поджаты. Она ёрзает, пытается спрятаться в себе, молчит.

Я нагибаюсь за её сумкой, вываливаю всё содержимое на сиденье рядом. Помада, ключи, пачка салфеток, телефон, какие-то чеки… И кольцо.

Нашёл, блядь.

— Это нахуй не обсуждается, — рявкаю. — Это знак того, что ты наша.

Тяну её руку к себе, пытаюсь надеть кольцо обратно. Она дёргается.

— Стой, подожди… Да хватит.

Шепчет, но голос не испуганный. Скорее растерянный.

Обхватывает моё лицо обеими ладонями, тянется и целует. Быстро, несмело, но будто боится, что не успеет.

— Я никуда не денусь, — говорит. — Не уйду. И надеюсь, что вы тоже.

Она гладит меня по щеке, нежно, будто я не бешусь, а болен.

Я перехватываю её ладонь, снова беру кольцо, на этот раз аккуратнее, надеваю. Не идёт.

— Я поправилась, Арман, — посмеивается. — Поэтому и сняла. Неудобно, давит. Хотя это, наверное, отёки.

— Отёки?

Она кусает губу, как делает всегда, когда нервничает. А потом выдыхает, сжимает мою ладонь.

— Отёки. Но вес я ещё наберу, — словно обещает. — Я беременна, Арман.

Слово взрывается в голове, как граната без чеки. Грохочет, пульсирует в висках, разрывает всё на части.

Моя девчонка. Беременна.

Я обхватываю её за затылок, притягиваю ближе.

Она всхлипывает от неожиданности, обхватывает меня за шею, прижимается.

А я будто в первый раз дышу. Будто только сейчас понимаю, насколько она моя. Насколько это всё — реально. Моя женщина. Мой ребёнок.

Или братьев. Похуй. Наш.

Наша малышка родит нам детей.

Охуеть.

— Ты серьёзно? — шепчу прямо в её рот. — Ты точно? Не гони, малышка. Это… Пиздец.

— Ты рад? — спрашивает, и голос дрожит.

— Конечно, блядь. У нас будет ребёнок. Это охуенные новости, Дарина. Сначала ты нам как подарок досталась на Новый год. А теперь такие новости спустя три года… Я пиздец как счастлив.

Она светится. Щёки розовые. Глаза блестят. Дышит часто. Волнуется.

— Я не знала, как сказать, — начинает тараторить. — Хотела всем троим сразу. Но как? Я просто волновалась. У нас столько дел теперь будет. Кто врач, где рожать, когда говорить, как сказать моим родителям. Мне страшно. Вдруг я не справлюсь. И гормоны же… Всё будет болеть. А детскую сделать? А игрушки? Нужно же на какие-то курсы сходить, наверное… А ещё с работой разобраться…

— Решим, — пресекаю это волнение. — Врача найдём. Курсы тоже. Детскую организуем, с твоими предками порешаем. По поводу работы… Наши поездки сократим. А ты — в декрете с сегодняшнего дня.

— Но у меня там договора и…

— Декрет, малышка. Без вариантов.

Я, блядь, стану отцом.

Башка не успевает за происходящим. Повторяю в мыслях, херею.

Уже представляю, какой кипишь дома поднимется.

Братья не меньше моего рады будут. А дед так вообще. Главное, чтобы от радости в больничку не загремел.

— Я подумаю, — заявляет, надув губы. — Может…

— И без может.

Сжимаю её затылок, тяну к себе, прижимаюсь губами. Целую с её напором.

Запускаю ладонь под кофту, поглаживаю ещё плоский живот.

Подсознание ещё орёт, что нихуя себе.

Там. Внутри. Она носит нашего.

Моя.

— Ты с ума сошёл… — лепечет, когда я лезу рукой дальше. — Мы же возле трассы…

Она выдыхает в губы. Не даю её тормознуть, целую настойчивее. Сминаю её губы, пробую не вкус.

Я глажу её по бокам, чуть сильнее сжимая, продвигаясь ниже. Через ткань чувствую, как она уже горячая, как подрагивает. Смущается, отводит взгляд, но не останавливает.

— Ты сама хотела, малышка, — напоминаю, накрывая её грудь. Тру сосок сквозь ткань. — Помнишь? Фантазиями делилась. Пришло время воплощать. А то хули мы так долго тянем?

Я наклоняюсь, целую шею. Втягиваю светлую кожу. Наслаждаюсь тем, как она шипит от удовольствия.

Расслабляется, доверяется мне. Как всегда. Я веду, она слепо следует.

И это, блядь, самое чёткое проявление доверия. Готовность подчиняться и не спорить.

Готовность принимать меня таким, какой я есть.

— Тебе ведь можно? — уточняю, едва держа себя в руках. — Запрета нет?

— Можно. Нет.

Запускаю ладонь под её юбку, глажу лоно. Чувствую, как трусики промокают.

Сдвигаю ткань в сторону. Пальцы моментально вязнут во влаге.

— Блядь, ты даже не представляешь, как это меня заводит…

Она запрокидывает голову, стонет глухо в новый поцелуй.

Давлю пальцами на клитор, ощущая, как она подрагивает. Стоит задеть чувствительный нерв — выгибается навстречу.

Знаю каждую её реакцию. Когда будет стонать, когда хныкать.

Как нужно коснуться, чтобы моментально сдалась.

Тепло её кожи бьёт в голову, лучше любого бухла.

Целую её. Глубоко, жадно, с прикусыванием. Ловлю стоны и шорохи дыхания.

Ласкаю медленно. Не спешу. Не врываюсь в неё, как обычно. Сегодня не про ярость. Сегодня — про то, что она моя.

Расстёгиваю джинсы, сдёргивая их ниже. Приподнимаю девчонку, медленно опускаю на свой член.

Она охает, сжимается вокруг головки. Сдавливает так, будто пытается довести меня с первого толчка.

— Блядь…

Стону, сжимая её бёдра. Одним толчком загоняю член в неё до конца.

Она вскрикивает, запрокидывая голову. Ресницы дрожат, но бёдрами подаётся навстречу.

Падает на меня, содрогается от каждого толчка.

Пиздец чувствительная. И так была, но сейчас просто вынос мозга.

Едва зарываюсь в её волосы, как чувствую дрожь по всему телу. Реагирует.

Держу её на себе, чуть направляю. Смотрю, как она выгибается, как прикусывает губу.

Я бы заснял этот момент и пересматривал каждый день. Лучшее кино.

Она шепчет моё имя. Сорвано, тихо. Заводит только сильнее.

Давлю руками на талию, контролируя каждую волну, которая прокатывается по её телу.

Ускоряю темп, собирая поцелуями стоны. Вбиваюсь так, чтобы кричала от удовольствия каждую секунду.

Ритм становится жёстким, остервенелым. Вхожу на полную, с влажными шлепками.

Руки скользят по спине, по бёдрам. Поднимаю её, снова опускаю. То медленно, то жёстко.

Машина поскрипывает. Запотевают стёкла. Её пальцы впиваются в мои плечи, ногти цепляются за кожу.

Целую жадно, глубоко, с тем самым привкусом, от которого башню сносит. Моя девочка. Моя.

Она начинает вздрагивать всё сильнее. Бёдра подрагивают, дыхание сбивается.

Малышка хватается за мои волосы, стонет, тихо, будто стыдно, будто пытается сдержать.

А я не даю. Только ускоряюсь. Вбиваюсь в её тело, заставляя кончить быстро.

Малышка выгибается, всхлипывает. Сдавливает своей киской меня.

Смотрю, как она кончает — и сам срываюсь следом. Взрываюсь внутри неё, с глухим стоном. Разрядка накрывает жёстко. Словно кости перемалывает.

Охуенно.

— Не отпущу, — шепчу, прижимая к себе девчонку. — Даже если захочешь. Ты моя. Всегда была, всегда будешь.

— Папа!

Крик такой тонкий, что я сначала думаю — померещилось. Но нет.

Уже через секунду по коридору несётся лохматый комок в пижаме с машинками. Гремит, как лавина.

Младший сын бежит ко мне. Маленькие ножки стучат по ламинату, футболка задралась до пупка, в глазах — вселенская обида.

— Папаааа! — визжит Селим, глаза горят, губы дрожат. — Он! Он меня! Мафинку заблал!

Я ловлю его на лету. Он тут же вцепляется в шею, как лиана.

— О как, — хмыкаю, прижимая. — Машинку прям? Мы это так не оставим.

— Не оставим! — трясёт кулачками. — Слыфал?

— ЯБЕДА!

И влетает второй сын. Почти поскальзывается, но удерживается. В кудрях хаос, в руках игрушка — кидает в брата.

— Это моя мафынка была, пап! — тут же хнычет второй. — МОЯ! Ясно?

— Пацаны, стоп, — утихомирить пытаюсь. — Один ноет, второй орёт, третий…

— Пааапа!!!

И вот он. Третий. С серьёзной рожей и двумя машинками в руках. Он подходит, обнимает за ногу.

Бля, я до сих поверить не могу. У нас три мелких засранца. И все — мои. Мои, блядь.

Даже если по факту, это не доказано. Мы с братьями не проверяли, кто в цель попал. Кто сразу тройню выбил.

Во-первых, похуй. Честно. Мои, Рустама, Армана… Вообще без разницы.

Медведевы они, и плевать, что фамилию мы давно поменяли.

Братья тоже не мои по крови. Но это не значит, что я за них не помру. Сплотились.

И это наши дети.

Это, бляха, дети птички. Моей Дарины. И этого достаточно было бы, чтобы их всем сердцем полюбить.

Как эти три крикливых чуда не любить?

А во-вторых, мы не узнавали отцовство, потому что помирать не хотелось. А птичка бы точно ёбнула того, кто такой плодовитый.

Когда узнала, что тройня будет… Переживала, боялась, проклинала и угрожала.

Дарина поклялась, что больше никаких беременностей. За один раз отстрелялась.

И не стал никто спорить. Нам хватает. Захочет ещё — мы пристройку организуем, всех воспитаем.

Нет? Нам и так охуенно.

Я вообще подумать не мог, что меня так размажет от детей. Что стану батей.

Что буду собирать конструктор, вытирать сопли, говорить «ай-ай-ай, нельзя бить брата кружкой». Но, блядь…

Это кайф. Это самый пиздатый кайф, который я вообще когда-либо ловил. Потому что они — мои. Потому что она — моя. Потому что теперь у нас охуеть какая огромная семья.

И если кто-то захочет наебнуть этот уютный, дикий, шумный мир — я снесу всё к хуям.

— Так, — пытаюсь закончить ссору. — Давайте делиться? В нашей семье не жадничают.

— Но, — старшенький, Назар, хмыкает недовольно. — А… Папа!

Тут же ищет поддержку у подошедшего Рустама. Тот треплет мелкого по волосам, успокаивает.

Забирает Назара и Амира с собой, пытаясь успокоить и отвлечь.

Э, не, нихера. Следую за ними, потому что у меня на руках ещё один остался.

— Всех на меня повесишь, да?

Ржёт Рустам, устраиваясь в детской. Забирает у меня Селима. Располагает детей на ковре.

— Ты у нас тут шоумен. Развлекай.

Рустам корчит рожу, но не спорит. У брата вообще удивительно офигенно получается с мелкими ладить.

Находит как их отвлечь и не допустить детскую войну за очередную машинку.

Вообще, обычно няня со всем помогает. Потому что без неё не вывезти. И наедине с птичкой не побыть.

Но няня ушла в отпуск перед Новым годом, сами её отпустили. Мы ведь всё равно собрались в горы.

Дом там стоит, красивый, сосны по колено, снег — как в рекламе. Но реже там бываем.

Основной движ в городе, как бы ни хотелось этого избежать. Да и медицина тут лучше, как ни крути.

Арман, сука, ещё тот паникёр. Чих — он уже в клинике. Сопля — анализы. Педиатры его уже знают по шагам.

Хотя и косятся. Потому что в документах я отцом записан. Так изначально решили. Так было проще.

Чтобы я с родаками Дарины познакомились. Меня как жениха представляли.

Мне легче всё выкрутить, сгладить углы. Вывернуть всё так, что предки Дарины её сами на горы уговаривают.

Ну мы и катаемся. Иногда в горах, иногда здесь. В городской двухэтажной квартире.

В углу валяется резиновый динозавр с отгрызенной головой. На стене — детский рисунок фломастером.

Уют. Ощущение, что я дома. Что беготня заканчивается за дверьми. Здесь ни проблем, ни разборок.

Только моя семья.

Подхватываю куртку, выхожу. Проверяю время, чтобы не опоздать за птичкой.

Она опять в библиотеке засела. Зарылась в архивные журналы, которые в сети не найдёшь.

И хотя мы с братьями не раз настаивали, здесь Дарина на уступки не идёт. Ей реально нравится работать, не готова чисто на нашем обеспечении сидеть.

И тут дело не в деньгах. А в том, что ей реально нравится в переводах копаться.

Она не может просто быть мамой трёх медвежат. Ей нужно больше. Смысл, дело, работа, в которой она — личность. Человек. Личность. И я, чёрт возьми, уважаю это. Люблю в ней именно это.

Поэтому мы нашли компромисс. Никаких срочных проектов. Только архивы, переводы, пыльные тексты. Без дедлайнов, но с кайфом.

Хотя уговаривал на такой подход её долго. И лаской, и строго, и на слезах, и хитростью. Да, манипулировал.

По полной. Использовал всё, что знал. Потому что не хочу, чтобы моя жена — в работу закапывалась.

У неё три мужика есть! Мы и обеспечим, и решим всё, и приласкаем. Не надо ей на себе всё тянуть.

И горжусь теперь. Ею. Тем, что поверила. Тем, что поняла.

Щёлкает мои приёмы теперь, как орешки. Птичка быстро учится. Ещё и выкрутит так, что сам в библиотеку повезу и кофе по дороге куплю.

Доезжаю до библиотеки. Бросаю тачку на парковке, быстро захожу внутрь.

Старичок на входе кивает. Знает, потому что часто птичку силой приходится забирать.

Дохожу до последнего зала, куда и так немногочисленная публика не добирается совсем.

За дальним столом у окна сидит моя птичка. Склонившись над какой-то допотопной книгой.

Листает страницы, карандаш во рту, волосы в небрежный пучок, из него торчит ручка.

Птичка у меня охуенная. С каждым разом всё красивее становится.

Округлилась после родов. Формы как надо. Грудь — мой личный наркотик, задница — храм.

Вся какая-то мягкая стала. Ещё более женственная. Глаз не оторвать.

Я подхожу к ней тихо. Смотрю, как пальцы бегают по страницам, губы чуть поджаты, волосы сбились в небрежный пучок.

— Можно с вами познакомиться? — ухмыляюсь.

Дарина не поднимает головы. Фыркает.

— В очередь встаньте, — отвечает, продолжая что-то писать в блокноте. — Я сейчас записываю, как раз на следующую неделю слот свободен.

Сука.

Я усмехаюсь, но в груди — укол. Мелкий, но точный. Чё за нахер очередь? Кто там вообще знакомиться пытается?

Хули ещё не в гробу?

— Кто там, нахуй, на следующей неделе? — спрашиваю уже без дежурной улыбки. — А, птичка?

Дарина поднимает на меня глаза. Светится вся. Улыбка сдержанная, но видно — довольна.

— Ну вот, например, один тут в библиотеке себя очень неподобающе ведёт, — жалуется шёпотом. — Приехал, рычит, громко разговаривает.

— Его надо просто задобрить. Забыла?

— Ууу, уверена, он напомнит, — дразнит в ответ, но уже откладывает ручку. — Я почти закончила. Сейчас только сфотографирую страницу…

Она делает пару снимков, потом закрывает книгу. Я не жду, пока поднимется. Просто обхожу стол и прижимаю её к себе.

— Тимур, мы в библиотеке… — бормочет, но щекой прижимается. — Ну ты чего? Тут же люди.

Я поворачиваю голову, оглядываю зал. В дальнем углу — пацан-студент в очках.

— Да тут, блядь, никого. Хрен с ними.

— Нет, — мягко, но твёрдо говорит. — Поцелуи — на улице. А тут — порядок.

Я сжимаю её талию сильнее, скользя рукой чуть ниже. Сжимаю задницу.

Дарина подаётся вперёд, чуть краснеет, толкает меня локтем.

— Тимур! — возмущается.

— Я за него.

— Пусти. Ну правда, мне две минуты надо. Сейчас поставлю на место. И можно ехать. Обещаю.

Дарина выворачивается из моих рук, направляясь к дальним стеллажам.

Я ухмыляюсь ей вслед. Глаза скользят по её бёдрам, по шее, по пальцам, сжимающим книги.

Можно и домой. Но сначала кое-чем другим займёмся.

Оглядываюсь ещё раз. Задрот у двери мямлит что-то в телефон, но заметив мой взгляд — выруливает из зала. Правильно сделал. Мозги есть.

Разворачиваюсь. Иду туда, где только что растворилась Дарина.

Стоит у стеллажей, ставит книгу на верхнюю полку. Тянется на носочках. Свитер задрался, полоска спины. И попка…

Сука. Вот кто её такой зад дал? Смотрю — и башку сносит. Там не попка, там преступление.

Подстрекательство на преступление.

Не думаю ни секунды. Подхожу и прижимаю её к полке. Сжимаю бёдра.

— Тимур! — фыркает, дёргается. Но я не пускаю.

Разворачиваю к себе, медленно, как в танце. Спиной к стеллажу. Притягиваю.

— Нельзя, — шепчет. — Тут люди…

— Где? — рычу в её губы. — Покажи.

Она закатывает глаза, и я ловлю момент. Жадно, с прикусом. С паузами, чтобы вдохнуть, но не отпустить.

Дразня, заигрывая, цепляя нижнюю губу зубами. Руками шарю под свитером. Веду по пылающей коже.

Играю, ласкаю. Ловлю её реакцию. Как дрожит, цепляет. Невольно навстречу подаётся.

— Ты с ума сошёл, — охает она.

Она смотрит на меня с этой своей смесью ужаса, возбуждения и доверия.

— А если кто-то войдёт? — хмурится.

— И что? — наклоняюсь к уху, шепчу, целуя кожу. — Пусть завидуют.

Целую её в шею. В основание. Под подбородком. Пальцы скользят по внутренней стороне бедра. Медленно. Дразняще.

— Знаешь, — шепчу. — Ты однажды проговорилась. Что фантазия у тебя такая была. В библиотеке. Разве не нравится идея? Как я срываю с тебя трусики и… — прихватываю кожу зубами. — И вхожу сзади. Медленно. Так, чтобы каждый звук эхом отдавался в этих старых стенах.

Она дрожит. Пальцы вцепляются в мою рубашку. Глаза блестят от подступающего возбуждения.

— Тим… Давно было…

— А ты думала, я забуду? — тихо усмехаюсь. — Разве я могу оставить тебя без сладкого?

Поднимаю её юбку выше. Трусики отодвигаю в сторону. Касаюсь. Влажная. Готовая. Моя.

— Вот так, — шепчу, прижимая твёрдый член к ней. — Чувствуешь? Это ты сделала. Нужно исправлять ситуацию.

Она ахает. А я толкаюсь снова. Даю прочувствовать, насколько твёрдый у меня член.

Медленно провожу пальцами по складкам. Наращиваю давление, пока не чувствую, как птичка возбуждается сильнее.

— Когда я войду в тебя, ты зажмёшь рот ладонью, — рычу. — Чтобы никто не услышал. Будешь тихо хныкать, пока я тебя беру, вжав в старые книги.

Её дыхание сбивается. Она мокрая. Готовая. И у меня на губах усмешка.

Обожаю её реакции. Её тонкие стоны и взгляд, полный предвкушения.

Может, я и играю с птичкой.

Но она та, кто всегда выигрывает.

Она плавится. Стоит мне провести ладонью по спине — и всё, дрожит. И именно это меня заводит сильнее всего. Не просто её тело.

А то, как она откликается. Как не пытается играть в недотрогу, как не ломается — а просто становится моей.

Касаюсь бедра, размазывая влагу по коже. Плавно скольжу выше. Живот. Тёплая кожа под пальцами. Дарина дёргается. Сжимается.

Перехватывает мою ладонь, сам направляет ниже. На ягодицы.

А попытки полапать снова выше — пресекает. Опа. А это что за херня?

Я отрываюсь от её шеи, смотрю в лицо. Вижу, как она жмурится. Не хочет говорить. Думает, что я отступлю.

Хуй там.

Запускаю руку под бельё. Плавно. Дразняще. Подушечками пальцев провожу по складкам. Влажная. Чуткая. Уже готова, а я только начал.

— Скажешь? — шепчу, прикусывая мочку уха. — Или мне выбивать правду самому?

Чуть нажимаю пальцами, чтобы ощутила. И тут же — убираю руку. Ничего ей не дам. Пока не скажет. Она стонет. Давит лоб в моё плечо.

— Давай, птичка, — подначиваю, призывно двигаю пальцами. — Расскажи мне.

— Просто… — начинает, тихо, сбивчиво. — Больше двух лет прошло после беременности. Но я… Я же всё равно в прошлую форму не вернулась. Живот не подкачался как надо. И времени нет. И я, ну… Не такая уже.

— Не такая? — повторяю тупо. — С каких пор у тебя такая херь в голове?

— Это не херь. Я просто не успеваю ещё и в зал… И… Нужно себя в форму привести, но…

— Кому, блядь, нужно? С каких пор у тебя комплексы, птичка? Мы вроде чётко показывали, как ты нам нравишься. Или не доработали?

— Доработали. Просто я с мамой говорила и…

Блядь.

Сука.

Мама у птички та ещё мозгоебка. Сначала пилила Дарину, что та замуж не выходит.

Вроде устаканилось, но потом не так дальше по кругу. Беременной надо то и то. Ест не то, спит не так, упражнения не те.

В каждой бочке затычка. По всем фронтам лезет, стараясь Дарину «научить».

Хотя просто мозги выкручивает. Своими тупорылыми советами, как мужика удержать.

Вот дед — он правильно мозги ебёт. Чтобы мы с братьями Дарину удержали и не проебали свою любовь.

А её мама…

Только настроение птичке портит.

Значит, буду проверенным способ доказывать, насколько Дарина красивая для меня.

— Ты охуенная. Всегда была, — рычу. — И сейчас — особенно. Знаешь почему?

Запускаю руки под её ягодицы. Поднимаю, прижимаю к себе.

— Потому что ты лучшее, что с нами было. И я это сейчас докажу.

Я прижимаюсь губами к её шее. Скольжу ниже. Вдоль ключиц. Одёргиваю свитер ниже, касаясь округлой груди.

Касаюсь медленно, наслаждаясь реакцией девушки. Как вздрагивает, охает.

Плывёт от моих касаний. Взгляд уже в тумане, губы искусаны в попытке сдержать стоны.

Пытайся, птичка.

У меня другая цель.

Я опускаюсь на колени, не сводя с неё взгляда. Дарина дёргается — неуверенно, будто инстинкт зовёт сопротивляться, но не может.

Медленно провожу ладонями по её бёдрам, задирая юбку. Прижимаюсь губами к животу.

Слышу, как она выдыхает, будто каждый мой поцелуй стирает ей мысли. Хорошо. Мне и нужно, чтобы мысли отключились.

Чтобы осталась только она.

— Я никогда не устану с ума сходить от тебя, — шепчу, чувствуя, как она дрожит.

Целую чуть выше, чувствую, как напрягается. Знаю это тело, как своё.

Знаю, где нажать, где замереть, где обмануть дыханием. Всё, чтобы довести.

Чтобы почувствовать её на пике.

— Ты даже не понимаешь, как ты на вкус, — выдыхаю, поднимая взгляд. — Как будто всё, чего мне в жизни не хватало, ты хранила здесь.

Дарина зажмуривается, прикусывает палец, и я вижу, как борется. Со стоном. С ощущениями. С тем, что я делаю с ней даже без проникновения.

Я не спешу. Я играю. Потому что могу. Потому что она доверяет.

Её тело под ладонями податливое, тёплое, влажное от желания, как и должно быть. Она сжимает пальцами стеллаж за спиной, хрипит сквозь сжатые зубы, чуть слышно.

И это, блядь, не просто заводит — подрывает к хуям всё самообладание.

Я стаскиваю её трусики вниз, забрасываю одну ногу на плечо. Открываю для себя влажные розоватые складки.

Дарина охает, пытается что-то сказать, но я быстрее. Затыкаю её проверенным способом.

Касаюсь языком её клитора. Ласкаю её языком медленно, со знанием дела. Веду языком, собирая реакцию.

Дарина начинает дёргаться. Бёдра в напряжении, пальцы — белые от сжатия. Она чуть не плачет от наслаждения, а я, сука, только усиливаю.

— Тимур… — шепчет с мольбой.

На каждое движение языка отзывается стоном. Двигает бёдрами навстречу, умоляет.

Я ощущаю, как начинает подрагивать сильнее. Усиливаю давление на клитор, чтобы довести до грани.

Чтобы сжалась в предчувствии оргазма, хватая губами воздух.

И именно в этот момент отрываюсь.

Её ах, обиженный и недовольный, — как музыка. Я поднимаюсь, хватаю за талию, разворачиваю.

Спиной к себе, грудью в полку. Ладошки девушки упираюсь в книги, старается удержаться на подгибающихся коленках.

Мой член твёрдый. Пульсирует, не терпит больше игр.

Я дёргаю джинсы вниз быстро. Пристраиваю изнывающую головку к её киске.

Провожу пальцами по тонкой шее и, медленно, намеренно — сжимаю. Тяну её к себе.

— С тобой удержаться невозможно. Ты сводишь меня с ума, птичка.

Резко толкаюсь. Внутрь. До упора. Она вскрикивает — не громко, но с надрывом.

Я не даю её времени привыкнуть времени. Хватаю её за талию и начинаю трахать.

Знаю, что в этот момент она наиболее чувствительна. Когда не получилось кончить, когда все эмоции на грани.

— Всегда с ума по тебе сходил, — шиплю. — От этого тела, от запаха, от твоего ебучего «нельзя».

Она стонет. Мягко, сбивчиво, кусает губу, чтобы не заорать. А я только больше завожусь. Прижимаюсь грудью к её спине, засовываю руку под лифчик, сжимаю грудь.

— Ебать, какая ты моя, — касаюсь языком её уха. — После тройни, блядь, — а всё такая же тугая, как в первый раз.

Её тело изгибается подо мной, она толкается назад, чтобы словить сильнее. Чтобы глубже.

А я иду ей навстречу. Шлёпаю по бедру. Кусаю плечо. И всё повторяется снова.

Глубоко. Сладко. До конца.

Я теряю счёт времени. Мне всё похуй. Есть она. Есть её стоны. Есть её тело. И моя одержимость.

Я меняю ритм. Не даю привыкнуть. Я вхожу медленно, сдавленно выдыхая сквозь зубы.

Дарина хнычет, сжимаясь вокруг меня. Часто дышит. Каждый её звук — только для меня.

Я двигаюсь глубоко, тягуче, медленно, специально доводя её до точки кипения.

Провожу ладонью по животу, скольжу по бедру. Губами прижимаюсь к её плечу. Пальцами чуть сильнее сдавливаю её шею.

Чувствую, как грохочет пульс под кожей. Как птичка трепещет в моих руках, желая улететь в кайф.

— Ты не просто красивая, — рычу между толчками. — Ты ебать какая охуенная. Таких не существует. Самая. Всё в тебе идеально. Понятно?

Она не может ничего сказать. Только хрипит. Судорожно дышит.

Я чувствую — она уже на грани. Сжимается. Дёргается. Волной накрывает. А я только ускоряюсь.

Давлю на нужные точки, чтобы она взорвалась с громким стоном удовольствия.

Её киска пульсирует, сдавливает мой член. Сука, всеми клетками чувствую, как птичка кончает.

Последним толчком вхожу в неё до конца. Кончаю глубоко в ней, содрогаясь всем телом.

Мышцы словно выворачивает, накрывая горячим облегчением.

Выхожу из неё медленно, будто вытаскиваю себя из рая. В висках стучит адреналин.

Поддерживаю, чтобы не рухнула. Обнимаю, давая птичке прийти в себя.

После наклоняюсь, натягиваю на неё трусики. Завожусь от предвкушения.

Как она поедет домой с моей спермой между ног. Помеченная мной.

Хочу, чтобы шагала по улице с покрасневшими губами, с покалывающими сосками.

А после, дома, она первым делом побежит в душ. И я, естественно, не оставлю её одну.

Продолжим воспитательные меры, чтобы втрахать в неё мысль, что она идеальна.

Рыча, целую в шею. Вскипаю от одной мысли, как её мокрое тело будет прижиматься ко мне.

Как вода будет струиться по её груди, по животу, по тем местам, где я только что был.

— Безумный, — девушка хрипло смеётся. — Ваше гиперболизированное желание меня никогда не пройдёт?

— Не пройдёт, слышишь? — шепчу, скользя пальцами по её талии. — Никогда не пройдёт.

Люблю её. Без тормозов. Без шанса на перерыв. Без срока годности.

И это — никогда, чёрт возьми, не пройдёт.

— Мама! Мама! Смотри!

Крик Амира разносится по воздуху. Я оборачиваюсь — мой сын, в шапке с помпоном, скачет по снегу, высоко поднимая колени, размахивая руками и выпрыгивая так, будто всерьёз считает себя мастером кунг-фу.

Тонкие ноги в комбинезоне мелькают между сугробов, рот в широкой улыбке, а глаза горят — ярко, живо, так как умеют только в детстве.

— А я могу лучше! — подаёт голос Назар.

И в ту же секунду катится по склону, ревя боевой клич так, что снег под ногами будто трясётся от пафоса. Селим не успевает отскочить — и его сносит брат.

— Осторожно! — ахаю.

Миг — и двое лежат в снегу. Один на другом. Лица в крошках инея, носы красные, но они так смеются, что я уже не могу сердиться.

Розовые щёки, звонкий хохот, заливистый, чистый, как ручей. Они поднимаются, отряхиваются, и в тот же миг кто-то из них — даже не понимаю кто, все голоса похожи, — орёт:

— А я быстрее до дерева!

— Нет, я!

— Яяяяя!

И вот они несутся втроём, переминаясь, подталкивая друг друга, стараясь обогнать, каждый с огнём в глазах.

Селим впереди — самый тихий обычно, но сейчас рвётся первым, почти летит. Назар наступает на пятки, Амир отстаёт на шаг, но орёт громче всех.

Они такие…

Мои. Наши.

Я смотрю на их крик, бег, суету, и в груди что-то сжимается. Им уже пять лет и три месяца. А для меня они все такие же крохи.

Потираю ладони друг о друга. Чувствую, как кончики пальцев колются, и прикладываю руку к щеке — тёплая. Или, может, от чувств.

Наблюдаю за своими мальчиками, играющими на фоне гор. Мы словно потерянные среди гор и листвы.

Наш дом. С таким трудом построенным. С таким трудом спланированный. Наш маленький уголок рая. В тишине и спокойствии. Где никто там не мешает.

Этот вид мне не надоест никогда. Я могу тысячу раз смотреть — и замирать. Здесь я — дома. С моими родными.

Дети снова кричат. Кто-то уже у дерева, кто-то отстал, а кто-то обиделся и толкается. Решают между собой, кто же был первым.

Есть у них такая черта. Уже сейчас видно, что они любят друг друга, поддержат всегда. Но при этом из подштанников выпрыгнут, чтобы победить. Соревнования в их крови.

Горячее прикосновение к щеке — резкое, неожиданное, обжигающее. Я вздрагиваю, но не пугаюсь. Уже узнаю с полудыхания.

Секунду — и откидываюсь назад, в тёплую, твёрдую грудь. Щетина царапает шею, от неё пробегает тепло по всей коже.

Мужчина целует кожу медленно, смакуя. Я подставляюсь. Запрокидываю голову, прикрываю глаза. Принимаю его поцелуи с обожанием.

— Рустам, — выдыхаю с улыбкой. — Ты такой колючий стал. Как ёжик.

— Ты даже не посмотрела, а уже угадала, — усмехается.

Я смеюсь. Мягко откидываюсь на него сильнее, позволяя обхватить себя целиком. Мои пальцы находят его руку.

— И не надо, — отвечаю. — Вы же жутко предсказуемы. Я вас выучила.

— Предсказуемы? Какое ужасное заявление. Прямо ранило. Пойду, страдать. Но сперва — трахну тебя, чтоб ты прочувствовала последствия таких слов.

Он сжимает меня крепче. Горячее дыхание у самой шеи. Я знаю, что он дразнит.

Но знаю и то, что если сейчас сорвётся — он вполне способен утащить меня куда-то в чулан и доказать, что предсказуем — это совсем не о нём.

Он прикусывает кожу на моей шее. Не больно. Ласково, но с характером. Именно так, как он любит. И как люблю я.

— Ну правда же, — выдыхаю. — Арман бы вообще не церемонился. Схватил — и всё. А Тимур бы сначала извёл. Намёками. Вопросами. Дал вкусить момент.

— Умная ты, лапуля. Прямо раскусила всех.

Я живу с ними почти девять лет, и каждый из них — отдельный мир. Упрямый, дикий, но мой.

Они разные. В повадках, словах, характере. Прикосновения достаточно, чтобы я поняла, кто рядом со мной.

Но при этом они одинаковые. В том, как оберегают, зажимают. Как беспокоятся, любят. Как ворчат, когда я слишком долго сижу за компьютером.

— Пап, смотри!

Назар старается сделать колесо, предсказуемо падая лицом прямо в сугроб. Амир и Селим помогают ему выбраться.

Старший сын фыркает, стряхивая с него с тёмных волос. Но тут же забывает о неудаче.

Я думала, что с возрастом они станут больше похожи на кого-то из Медведевых. Появятся черты отца, станет понятнее.

Но нет.

Они всё ещё… Общие. Ни на кого не похожи. Похожи на всех сразу.

Темноволосые мальчики, черноглазые, с характером. Любят войнушки. Орут, кто кого «убил» и сколько у кого «патронов» осталось.

Соревнуются по всему — кто быстрее вымоет руки, кто выше плюнет, кто первый наденет сапоги.

А характером… Боже, ну вот же — трое Медведевых, только в уменьшенной версии.

С Рустамом они крутятся на кухне. Один держит сковороду, другой насыпает специи, третий ругается, что «слишком много соли, папа сказал — по щепотке».

С Тимуром они читают. Причём с азартом. Даже дрались однажды, кому читать вслух. Он их зачаровывает, как и меня раньше. Сказки, приключения, а потом — вопросы. Бесконечные. Тимур слушает их, отвечает, как взрослым, и они ходят за ним по пятам, как три совы за волшебником.

Арман с ними разбирает старый мотор от генератора, заставляет считать, сколько литров бензина уходит в день. Они прутся. Готовы вымазаться в масле, лишь бы покрутить гаечный ключ. Это их самое любимое занятие.

Если не считать уроков стрельбы от деда Макария…

Я усмехаюсь, и как раз в этот момент машина въезжает на участок. Водительская дверь приоткрывается. Из внедорожника выходит дед.

Несмотря на возраст, он всё ещё держится. Носит новые морщины гордо, плюётся на возраст и тянущую поясницу.

Трость лежит на заднем сидении, как запасной вариант — он её не любит. На чёрной шапке — выцветший герб, куртка армейская, поношенная, но целая.

— Ну чё, Дарина, — дед Макарий подходит к нам. — Эти трое дуралеев тебя не обижают? Не борзеют? А то я им жопы в котелок засолю.

— Нет, — смеюсь, качая головой. — Всё хорошо. Держу их в узде. Хотя иногда, конечно…

— Ну, бывает. Мужики вообще — племя туповатое. Но если дрессируешь с лаской, иногда получается толк.

Я подхожу ближе, обнимаю его. Тёплый, пахнет дымом и хвоей. Целую в щеку. Щетина жёсткая, но я к ней давно привыкла.

— Как вы? — спрашиваю тихо.

— А что со мной будет? Пойдёт. Ещё чего, смерти не дамся. Пусть, блядь такая, постарается. Я ей не по зубам.

Улыбаюсь. Хоть и тревожусь каждый раз, как он приезжает. Годы — штука упрямая. Но Макарий упрямее.

Тут же слышу топот. Голоса. Трое срываются с места:

— Дед Макаааа!

— Дееедушка!

— Мака, мы тебя ждали!

Сыновья обнимают со всех сторон. Повисают на нём. Кто-то хватает за рукав, кто-то за руку. Один уже прилип к боку, будто присосался.

— Ох, чёрти малые, — бурчит дед. — Пошли, щас вас заберу. Там в посёлке ярмарка. Пусть детвора резвится, радуется. Морды себе разрисуют, может, подарков нахапают.

— Ярмарка? Я не знала…

— Я знал, — кивает Рустам за моей спиной. — Деду сказал.

— Подожди, как это — заберёт? Один? — напрягаюсь. — Рустам, ты серьёзно? Там толпа, мороз, они разнесут всё. Дед пожилой, ему тяжело. Он не справится!

— Радуйся, что дед отошёл. А то бы рассказал тебе, как ты его оскорбляешь. Он справится. Они его слушаются. Как в армии — приказы не обсуждаются.

Рустам целует меня в висок, успокаивает. Я слежу, как дети радостно скачут вокруг машины, машут мне на прощание.

Я прикусываю губу, всё равно тревожно. Но Рустам усиливает хватку, шепчет в ухо:

— А ещё… — он прикусывает мочку. Тепло пробегает по шее. — У нас есть немного времени. Без детей. Без криков. Без бега. Только мы. И кровать, и стол, и, может, подоконник. Никто не помешает развлекаться, лапуль.

Жар резко облизывает щёки, будто кто-то вкинул в меня угольки. Пульс подскакивает, грудь поднимается, а по спине пробегает волна: от уха до поясницы.

Я разворачиваюсь. Лицо Рустама близко, слишком близко. Его губы влажные от мороза, щетина колется, как наждачка, но мне всё равно.

Тянусь рукой, веду пальцами по его щеке. По скуле. Вниз, к подбородку. Медленно. Осязающая нежность.

Он замирает, смотрит на меня с прищуром. А я улыбаюсь.

— А как ты собираешься развлекаться? — тяну медленно. — Например…

Поднимаюсь на носочки, наклоняюсь к его лицу, тёплыми губами касаюсь его рта. Чуть, дразняще, почти не прикасаясь.

— Например, упаковать подарки? Как ты обещал.

И отскакиваю. Быстро. Спасаюсь, пока он не врубился. Рустам заливается смехом. Громким, хриплым.

— Ты слишком много общалась с Тимуром, — цокает он. — Маленькая манипуляторша.

Я только пожимаю плечами. Виновата? Возможно. Жалею? Ни капли.

Захожу в дом. Снимаю перчатки, куртку. Растираю ладони. Кожа жжёт, но приятно.

Это правда, я немножко переняла трюков у Тимура. А что? Только им надо мной издеваться?

Да и как иначе? Я с ними почти не расстаюсь. Двадцать четыре на семь практически. Дети, быт, дом, поездки, праздники. Всё — вместе. Срослись. Перемешались.

И я перенимаю.

От Армана — упёртость. Когда уже всё рушится, а ты стоишь, как дуб, и не даёшься. С ним я стала спокойнее, увереннее. Знаю, что любая проблема решится.

От Рустама — лёгкость. Вот эта безбашенность в мелочах. Он может подкинуть подушку, схватить меня на руки посреди кухни, шлёпнуть, когда дети отвернулись. И я научилась. Не париться. Улыбаться без повода. Дразнить, вшивая веселье даже в скучные дела.

От Тимура… Ох. От него я взяла терпение. Спокойную внимательность. И умение ловить чужое настроение. Замолкнуть. Подождать. Сказать в нужный момент.

Я стала их отражением. Смесью всех трёх. И мне это нравится.

Моя жизнь теперь — как выверенная, тёплая рукопись. Где каждое утро — новая страница, и все они пахнут кофе, влажными волосами мальчишек и его щетиной на моём плече.

Я перевожу книги. Нет, не те, что с пылу с жару, не бестселлеры и не горячие романы. Я тону в старых текстах.

Работаю с небольшим издательством. Платят скромно. Но дают гибкость. Мягкие сроки, понятные дедлайны, человеческое отношение. Это позволяет мне быть с детьми, не ощущая, что я что-то упускаю.

Утром — как по нотам. Просыпаюсь от того, что кто-то ворчит. Обычно Арман. Шумит Рустам, Тимур цедит что-то с улыбкой.

Дети сбегают с лестницы, визжат, требуют кашу и варенье. После — садик. Три куртки, три пары ботинок, трое «мама, он меня толкнул!». Обычно кто-то из мужчин едет с нами. Чаще всего — Арман. Он проверяет, как там в садике, учит давать сдачи. Но иногда я сама завожу.

А потом — работа. Уютный кабинет, окно на лес, кружка с тёплым молоком. Погружаюсь в работу несколько часов, пока не забираю детей.

Слушаю, как они жалуются, что никто их не различает. Близнецы же. Объясняю, почему мы с папами их различаем, как.

— Просто мы вас любим, — улыбаюсь. — Видим вас насквозь. Поэтому и знаем кто где.

— Когда любишь — узнаешь? — нахмурившись, уточняет Селим.

— Да. Или стараешься узнать. Запоминаешь все жесты.

После мы с детьми гуляем или развлекаемся. Или устраиваем отцам сюрприз. Когда Медведевым старшим приходится придумывать, как развлекать разбойников.

Я боялась, как мальчики воспримут всё. Как будут расти, осознавая, что у них три отца. Но не заметила, чтобы это как-то негативно на них повлияло.

Наоборот. У них же целых три «жертвы». Кто поиграет, кто подбросит. Если папа Арман занят, то катать на горках будет папа Рустам. Им всегда хватает внимания.

Вечером мы собираемся все вместе, если у мужчин нет командировки. Проводим время вместе. Смотрим детские фильмы, лепим пельмени, собираем пазлы. Или просто сидим в обнимку.

А ночи…

Ночи только для нас четырёх. Там, где я не мама, не переводчик, не хозяйка дома. Там, где я — женщина. Их женщина.

Я прохожу в гостиную. Мягкий свет. Горит камин. Тимур и Арман сидят на диване, склонились над бумагами. Подхожу к ним.

— Опять работаете? — спрашиваю с прищуром. — У нас, вообще-то, отпуск.

— Это ты у нас маленькая хитрюшка, — парирует Тимур. — Думаешь, мы не видим, как ты тайком у ноутбука сидишь, когда все спят? Мышка светится, милая. Всё выдаёт.

— Клевета. Никаких доказательств. А без доказательств…

Я не успеваю закончить. Тимур резко перехватывает меня за запястье и роняет к себе на колени.

Я вскрикиваю, инстинктивно хватаюсь за его плечи. Тепло пробегает по всему телу. Он держит крепко. Мягко, но с силой.

— Без доказательств? — тянет он. Губы рядом с моим ухом. — Это плохо, Дарина. Это значит, что придётся их добыть. Сразу к пыткам перейдём?

Я смеюсь. Сама тянусь к мужчине. Тимур встречает меня уже на полпути. Его ладони — горячие, сильные — скользят по талии, будто рисуют заново границы моего тела.

Он всегда так делает. Не просто хватает — а изучает.

Тимур целует меня жадно. С напором. Его губы не просто касаются — они требуют. Подчиняют.

Одна рука остаётся на моей талии, вторая — проскальзывает вверх. По спине. Под волосы. Он сжимает затылок, слегка откидывает мою голову назад — и целует ещё глубже.

Я дышу рвано. Пальцы сжимаются на его футболке. Становится жарко. Грудь тяжелеет. Возбуждение пробегает по коже, как электрический ток.

Каждый раз — вот так. Каждый раз, будто впервые.

Я не отстану от этого. Никогда.

Они могут быть разными. Грубее. Мягче. Жёстче. Но внутри всегда одно — любовь. Не дежурная. Не удобная. А вот такая. Сильная.

И это продлится вечность. Я не сомневаюсь.

С Медведевыми время несётся как бешеное. И я, кстати, тоже Медведева.

Спустя несколько лет, как шумиха вокруг их дела улеглась, мужчины вернули себе фамилию. И меня ею наградили.

Но жизнь у нас кипит. То поездки, то вылазки, то внезапные выходные у моря или посреди леса в домике, где нет связи, зато есть жар от печки, ночные разговоры и горячее вино в термосах.

То один сюрприз, то другой. Они никогда не сидят на месте. Не умеют.

А дети…

Сыновья становятся старше, выше, громче. Каждый день — как состязание.

Кто быстрее соберётся, у кого выше балл на контрольной, кто дольше продержится под водой, кто первым добежит до калитки.

— Мам, я же говорил, что его проект по биологии списан! — вскидывает руки Амир.

— Это не списан! Это вдохновлён! — вскипает Назар.

И начинается.

Каждый как дракон над своей пещерой. Охраняет территорию. Не подпускает. У каждого — свои игрушки, свои книги, свои истории. Даже друзья у них — разные.

Я привыкла к этому. А вот к крикам на весь дом — нет.

— Отдай! Это МОЯ машинка!

— Сам отдай! Папа сказал, что она теперь МОЯ!

— Он говорил, что КУПИТ тебе! Это не твоя!

Я подрываюсь. Лечу через коридор, задевая плечом стену. Захожу в детскую — и, конечно же, два хмурых лица, две пары сверкающих глаз и…

Одна злополучная машинка, которую они оба держат с двух сторон, как канат.

— Так, всё. Стоп, — поднимаю ладони, пытаясь не смеяться. — Вам по десять лет, а ведёте себя, как в садике.

— Он всегда так! — обиженно тянет Амир.

— Потому что он не умеет делиться! — не отстаёт Назар.

— Да? — я опускаюсь перед ними на корточки. — А вы сами? Сами делиться умеете? Вы ж братья. Ну же? Что у вас происходит? Иногда… Просто иногда… Надо делиться. Даже если очень хочется оставить что-то себе. Это не делает вас слабыми. Это делает вас сильными.

Они хмурятся, нахохлились, выпячивают нижнюю губу вперёд.

— Это просто игрушка, — продолжаю я. — А вы — семья. Братья. Вам друг за друга стоять, а не драться.

Они переглядываются. Назар пыхтит, но не спорит. Селим кивает. Амир вдруг говорит:

— Папа тоже так говорил. Что если мы не за друг друга — то кто тогда?

— Вот и правильно, — я глажу его по голове, чувствую, как он утыкается в моё плечо. — Вы одни у друг друга.

— Мам, да я за них любого побью! — заявляет Назар, с гордо поднятым подбородком. — Но машинка моя. За неё — их.

— Так, стоп, — я сдерживаю смех. — Во-первых, никакого насилия. Во-вторых… Идём лучше на кухню, чего-нибудь вместе приготовим. Вы мне поможете?

Они радостно кивают. Ещё немного обиженно, но уже с азартом.

— А маковый пирог — он вкусный? — вдруг спрашивает Селим, прищурившись, как его Тимур.

— Ещё как вкусный. Просто вы его раньше не любили, вот и не готовила.

— Надо попробовать, — решает Амир. — Но если невкусный — я больше не буду!

— Договорились.

И всё снова на своих местах. Пока — тишина. Но зная их… Это ненадолго.

Мои Медведевы. Старшие — непредсказуемые. Младшие — несносные. Но такие родные.

И я бы ни за что не поменяла эту жизнь. Ни на что в мире.

Сыновья почти сразу начинают юлить, чтобы не готовить, а закончить игру. Улыбаюсь.

До Тимура им далеко, но они учатся.

Обещаю сыновьям, что приготовлю пирог. Взяв с них клятву, что будут вести себя хорошо.

На кухне кружусь между шкафами, достаю всё нужное, ставлю миску, разбиваю яйца.

— А я с тобой буду, — заявляет Амир.

Крутится рядом, будто просто хочет воды… А может, хочет чего-то важнее. Я краем глаза слежу за ним, пробую разговорить:

— Что случилось, Амир?

Он только фыркает. Плечи напряжены, губы сжаты. Упрямец.

Я чуть улыбаюсь, не давлю. Жду.

Проходит пара минут, прежде чем он выдыхает:

— А ты нас так всегда различаешь… Потому что любишь?

Я замираю. Быстро вытираю руки о полотенце и опускаюсь рядом с ним на корточки.

Беру за плечи, притягиваю ближе:

— Конечно. Конечно, люблю. Очень.

Провожу ладонью по его щеке. Мягкой, чуть тёплой. Такой родной.

— И знаю вас хорошо, — добавляю с улыбкой. — Поэтому сразу вижу, кто из вас кто. По глазам. По движениям. По всему.

— Если любят… То будут узнавать, да?

Смотрю на него внимательно. Знаю, как их злит, когда в школе их путают. Когда даже взрослые не отличают.

Но знаю и другое — как ловко они этим пользуются. Меняются местами. Хитрят. Прикола или выгоды ради. А потом переживают.

Потому что каждому хочется быть собой. Личностью. Не просто частью «тройки».

— Да, — отвечаю. — Если любят, то узнают. Или хотя бы стараются научиться.

Он фыркает. Мгновение — и на лице появляется довольная улыбка. Та самая, как у Рустама, когда что-то задумал. Амир тянется ко мне, резко целует в щёку:

— Парнииии! Мама сказала… — вопит, выбегая из кухни со скоростью урагана.

Я смеюсь вслед сыну. Радость так и вспыхивает внутри — такая чистая. Они, конечно, ругаются, спорят, но всё равно дружат. Такие разные — и такие мои.

Раньше мне казалось, что милее возраста трёх-четырёх лет — просто не бывает. Когда они были пухлощёкими, неуклюжими, с этими огромными глазами и вечно перепачканными руками.

Но нет. Сейчас, когда им почти десять — они чаруют ещё сильнее. Своими идеями. Спорами.

Тем, как носятся по двору. Как лезут по деревьям, будто там у них штаб. Как по ночам не могут утихомириться, спорят шёпотом под одеялом до тех пор, пока не вмешивается Тимур.

А после Тимур сдаёт эти ночные разговоры нам. Как сыновья советовались с ним по поводу девчонки. Как каждый хотел ей что-то подарить — по-своему. И как Тимур им помог договориться, чтобы не поругались и не соревновались в чувствах.

— Ты представляешь? — шепчу я, пряча лицо у него на груди. — Они влюбились…

Тимур только усмехается. Целует в висок. Обнимает крепче.

— Не пугай Армана, — шепчет он. — Он и так боится, что мы скоро станем бабкой с дедами.

Я смеюсь, а в этот момент со стороны доносится хмыканье. Арман, улёгшийся за моей спиной, подтягивает меня к себе.

— Мелкие они ещё, — цокает он. — Любовь у них пройдёт. Вот у нас — это да. Настоящее.

Но нет. Не проходит. Сыновья просто так не отпускают эту тему. Спорят. Доказывают.

И главное — каждый уверен, что девочка его. Что у других просто нет шансов.

И чем старше становятся наши мальчишки, тем больше я вижу: это не просто интерес, не детская симпатия.

Это уже одержимость. Настоящая. Такая, как у их отцов.

Я сижу на диване, пока они один за другим наворачивают круги вокруг меня. Втроём, с горящими глазами.

— У неё косички с синими резинками, — возбуждённо говорит Селим. — И она всегда смеётся, когда я её толкаю.

— Потому что ты дурак, — огрызается Назар. — Она со мной вчера рисунками делилась. Мы вместе комикс рисовали.

— Ага, — Амир лениво зевает. — Она меня вчера отчитала, когда я хотел влезть в её портфель. Но это было с любовью!

Я чуть не смеюсь. Боже, ей девять лет, а они уже так за ней бегают, будто она единственная девочка на земле.

— Она говорит «нельзя», — серьёзно добавляет Селим. — А потом всё равно улыбается.

— И щёки у неё… — Назар расплывается в глупой, счастливой улыбке. — Как у пельмешки. Я её так и называю. Она злится.

Рустам только присвистывает из-за кухонного прохода.

— Мда. Всё серьёзно. Надо будет дать пацанам пару уроков соблазнения.

Я поворачиваюсь на него. Медленно. С прищуром. Поднимаюсь, посылая мысленный поток.

За столько лет я тоже этому научилась. Разговаривать с Медведевыми взглядами.

Без слов общаться.

Я подхожу к Рустаму, прижимаюсь к нему. Но моё немое предупреждение он только ухмыляется.

— Только попробуй, — тяну тихо, всё же озвучивая. — Только намекни на что-то пошлое.

— Да шучу я, господи.

Его ладони обхватывают моё лицо. Горячие, жёсткие. Он резко, но точно наклоняется и целует.

Глубоко. С нажимом. Я чувствую, как он сжимает мою талию, притягивая ближе. Словно хочет растворить меня в себе.

Мир на секунду сжимается до точки. Только вкус. Только тепло. Только Рустам.

Губы обжигают. Пульс рвётся из груди. Я хватаюсь за его майку, вцепляюсь, как утопающая.

Он отстраняется ненадолго, чтобы прошептать:

— Я, вообще-то, нормальное посоветую. А свои приёмчики — тебе оставлю.

И снова целует. Глубже. Жаднее.

А я только улыбаюсь между поцелуями. Моё. Моё всё.

Но советы Рустама срабатывают так себе. Как-то сыновья возвращаются шумные, со ссадинами и сбитыми кулаками.

Я выхожу на крыльцо и замираю. Сбитая губа. Рассечённая бровь. Молнии во взглядах.

Арман уже здесь. Спокойный. Но в его глазах — сталь. Подступает, грозно. Заставляет троих шестнадцатилетних пацанов вытянуться.

— Так, объясняйте, кто кому и зачем? — спокойно, но с тем самым тоном. Холодным.

— Не дрались мы, — фыркает Назар.

— Правда? А то, что я вас минуту назад разнимал, это что было?

— Так, поспорили, — Амир трёт губу. — Мышцы размяли.

— На лице?

— В школе один пацан Веру обижал, — чеканит Селим. — Мы вступились. А тут просто… Спор вышел. Дрались мы с другими.

Я сжимаю губы. Вера. Девочка, с которой они дружат с детства.

Девочка, из-за которой они дрались ещё в десять. И вот снова.

Смотрю на них. Высокие. Лица повзрослели. Черты стали резче. Плечи широкие, руки крепкие. Мои мальчики… Больше не мальчики.

Но мне хочется — до боли — просто кинуться к ним, прижать, поцеловать в лоб, прижать к груди и сказать, что всё хорошо.

Но я держусь. Мы договаривались. С самого начала. Что мы — единый фронт.

Никаких разделений на «плохого» и «хорошего» родителя. Никаких поблажек за спиной. Если Арман начал отчитывать — я молчу. Если Рустам наказывает — Тимур не вмешивается. Даже если душа разрывается от жалости.

Мы семья. Четверо. У нас нет общего штампа в паспорте. Но у нас есть главное — дети. Дом. Любовь. Поддержка.

Я стою рядом. Смотрю на Армана. Он строгий, но справедливый. Он злится, потому что боится за них.

И я тоже боюсь. Потому что они уже не дети. Потому что впереди — взрослая жизнь. Потому что, возможно, однажды я не смогу защитить их от всего.

— Ну а кто ещё Веру защитит?

Ах, Вера.

Как только это имя звучит — хоть вполголоса, хоть просто на обрывке школьной бумажки — я сразу понимаю: началось.

Моя троица, мои драконы, моё счастье… Одержимы. Не иначе.

Я улыбаюсь, потому что это имя как заклинание в их устах. Святое.

Арман ошибался. Это не просто «переходный возраст». Это не «перебесятся». Не проходит. Оно растёт. Нарастает. И от этого становится тревожно.

Потому что я знаю, чем заканчивается настоящая, фанатичная влюблённость у Медведевых. А у троих сразу? Это ж может закончиться катастрофой.

Я вздрагиваю от мыслей, и тут же — мягкое, уверенное движение. Меня обнимают. Тепло, крепко, притягивают к себе — как всегда.

Тимур.

Он оказывается за спиной, дышит в шею. Его ладонь сжимает мою талию, и я уже знаю — бесполезно думать. Он этого не позволит.

— Что там у тебя опять? — его голос чуть хриплый, низкий. Он целует меня в подбородок, затем чуть ниже, касаясь губами ключицы. — Наши мальчики и Вера? Серьёзно?

— Это не смешно… — шепчу, но уже улыбаюсь.

Чуть-чуть. Потому что он касается меня, скользит ладонью по бедру, будто бы невзначай, будто просто укрывает.

— Серьёзно, милая. Они сейчас выпустятся и забудут. Поступят. Порвут ещё десяток сердец, — Тимур продолжает, царапает зубами мою шею. — А если не забудут…

Он замолкает. И я чувствую, как его ладонь уже уверенно легла на живот, вторая скользнула под грудь.

И всё — мои мысли разбиты.

— Тогда и разберёмся, — заканчивает он и целует, уже медленно, горячо, в самое ухо. — А пока…

Я не успеваю договорить, не успеваю снова испугаться — Тимур опрокидывает меня на спину, нависает сверху. Его губы накрывают мои, и я будто проваливаюсь.

Он целует медленно, жадно, будто впитывает каждую эмоцию. Его ладони держат меня крепко, не давая вывернуться даже мысленно. Я тону в нём.

Сердце колотится, как у девчонки. Тело предаётся, каждое движение — как искра.

Я задыхаюсь, впиваюсь пальцами в его плечи, стону в его рот. Тимур вдавливает меня в матрас, целует так, будто у нас нет ни детей, ни проблем, ни времени.

— Отвлекись, — шепчет он в перерыве между поцелуями, касаясь губами подбородка, шеи, груди. — Подумай о тех, у кого действительно не прошло…

— Про тебя, например? — смеюсь, хрипло, вжавшись в него всем телом.

— Ага. Ты заразила меня, птичка. Теперь разбирайся.

Я хватаю его лицо, целую снова. Глубоко, яростно, будто хочу стереть остатки тревоги, будто хочу остаться с этим ощущением навсегда.

Иногда я думаю, что мы сошли с ума в самом прекрасном смысле этого слова. Потому что, чёрт подери, не прошло. Ни капельки.

Ни за пять, ни за десять, ни за двадцать лет. Страсть не выгорела. Желания не притупились.

Мы те же, только знаем друг друга до кончиков пальцев. И всё равно задыхаемся от поцелуев, как будто впервые.

Меня до сих пор зажимают в прихожей. Целуют в ванной, прихлёстывая влажной простынёй.

Поднимают на кухонную стойку. Обхватывают за талию, прижимают к себе в саду.

Я всё ещё краснею, шепчу имена. Всё ещё сдаюсь. Всё ещё не хочу никого другого.

Сыновья орут от восторга, когда узнают, что поедут в тот самый лагерь. Крутой, спортивный, с байдарками и стрельбой из лука.

Медведевы только переглядываются, хищно ухмыляясь. Три недели без детей. Три недели тишины. И жарких ночей. И дней, полных желания. И кухни, где снова можно, чёрт побери, делать что угодно.

Я прячу улыбку, сердце пульсирует. Они планируют каждую ночь.

Я знаю их. И знаю, что мне это нравится. Потому что я хочу их так же, как раньше.

Потому что мои мужчины — мои. И не прошло ничего.

А ещё — у Эли тоже не прошло. Моя лучшая подруга всё такая же. Такая же язва, такая же верная. Мы дружим несмотря на расстояние.

Она с Волковыми, я с Медведевыми, и при этом мы всё ещё шепчемся по телефону, смеёмся, обсуждаем мужей, делимся рецептами, жалуемся на темперамент своих.

Устраиваем встречи раз в пару месяцев, с детьми и вином. Болтаем, смеёмся до слёз, вспоминаем, как всё начиналось.

Её мужья всё ещё ревнивы. Мои — тоже. После очередной такой встречи Рустам хмурится: «Надеюсь, никто к тебе не приваливал из Волковых?»

Арман сверлит взглядом, Тимур с ледяной вежливостью интересуется, не стоит ли мне показать фото с тех встреч.

Я смеюсь. Волковы до безумия влюблены в Элю. Там не к чему ревновать.

Но… Это имя. Ну да, ну да. Я назвала одного сына в честь одного из Волковых.

Даже не в честь! Просто имя такое же. Красивое просто!

И теперь мои мужчины каждый раз напоминают мне об этом.

Мне приходится задабривать. Целовать. Сдавать все пароли и коды. Но, если честно…

Я бы и без этого всё отдала.

Сижу на веранде босыми ногами на деревянных ступеньках, чашка с остывающим чаем в ладонях, ветер щекочет волосы, и в этом вечере есть что-то хрустальное.

Прозрачное, будто мир замер в ожидании. Я улыбаюсь, разглядывая закат и слушая стрекот цикад, и вдруг — скрип тормозов.

Дверцы распахиваются, и на дорожку вываливаются три взрослых мужика.

Когда-то эта троица была карапузами. Хныкала из-за десерта и мультиков.

А теперь — мужчины. Высокие, загорелые, с плечами, как у Армана, улыбками от Тимура, и глазами — всеми оттенками Рустама.

У каждого — что-то своё. Назар поправляет волосы и смотрит на дом с прищуром. Амир тянет за собой рюкзак и толкает плечом Селима, тот смеётся и что-то шепчет.

В них столько жизни, столько бешеного огня, что сердце сжимается и раздувается одновременно.

— Привет, ма! — синхронно, с порога, и уже в доме. Бах! Хлопнула дверь.

Я только поднимаю брови. Ну надо же. Уехали на пару дней «отдохнуть» — и вот такие довольные. Слишком довольные. Что-то они там начудили?

Тут же за моей спиной раздаётся шорох. Поворачиваюсь. Арман выходит. В майке, с чашкой кофе и сигаретой в другой руке. Усмехается, не торопясь садиться рядом.

— Я, между прочим, подслушал, — подмигивает он.

— Арман! — ахаю, почти возмущённо. — Это некрасиво! Ну и? Что там случилось?

— Некрасиво же, малышка. Тайна.

Я тянусь к нему, кладу ладонь на плечо, потом скольжу по его шее, медленно, лукаво.

Касаюсь губами подбородка. Его кожа тёплая от солнца, пахнет табаком и чем-то родным.

И да, я манипулирую. Потому что мне чертовски интересно, что там произошло.

— Дорогая, ты явно перепутала. Такие штуки — это к Тимуру, — усмехается Арман, прищурившись, но не отстраняется.

— Нет, это для игры с манипуляцией — к Тимуру. А вот оттачивать навык можно на любом.

Арман смеётся. Тихо, с гортанным рычанием. И я думаю, что за столько лет ничего не изменилось.

Я даже не успеваю ничего сказать, когда Арман резко перехватывает меня за талию.

Одно движение — и я уже спиной прижата к деревянным перилам веранды, а его грудь — как каменная стена — давит сверху, не оставляя ни шанса на отступление.

— Уверена, а? — хрипло рычит Арман, нависая, будто хищник. — Не боишься доиграться?

Глаза прищурены, брови сведены, а челюсть сжата так крепко, что я слышу, как скрипят его зубы.

Я улыбаюсь. Ну конечно, уверена.

Я знаю его столько лет. Я прожила с ним столько, что могу различить оттенки его дыхания. Я не боюсь. И никогда не испугаюсь.

Поднимаюсь на носочки, чуть целую его нахмуренный лоб. Ещё чуть — в поджатые губы.

Но он не даёт мне остановиться. Перехватывает. Зарывается в мой рот жадно, резко, будто в последний раз. Целует меня грубо, властно, глубоко.

Его ладони обхватывают мои бёдра, прижимают к перилам, не оставляя ни сантиметра пространства. Я чувствую, как его пальцы вжимают меня сквозь тонкую ткань домашнего платья, как напрягается каждый мускул в его теле.

Его губы — с привкусом крепкого кофе и сигарет. Терпкие. Жаркие. До мурашек.

Я теряюсь в этом поцелуе. Голова кружится, грудь сдавливает, живот сводит — как будто не три десятка лет прошло, а мы снова в самом начале, когда он только научился удерживать меня взглядом, и каждое прикосновение было будто впервые.

Арман прикусывает мою нижнюю губу, рычит в поцелуй. А я дышу всё быстрее. Пальцы цепляются за его рубашку, словно мне нужно за что-то держаться, чтобы не упасть.

А потом он отстраняется. И я только и делаю, что жадно хватаю воздух. Лёгкие горят, щёки пылают, колени чуть подгибаются.

Мне уже давно не двадцать. Даже не тридцать. Я ближе к пятидесяти, чем к сорока.

А вспыхиваю я — как девчонка. Как в первый раз. Как в тысячу первый раз с ними.

Арман делает шаг назад, будто давая мне возможность выровнять дыхание, а сам неторопливо тянется к кружке с кофе.

— Там у пацанов в универ переводится девчонка, — бросает он, делая глоток. — Ве-ра.

— Серьёзно? — выдыхаю.

Арман хмыкает, губы касаются края кружки, но взгляд на мне — тяжёлый, проницательный.

— Не повезло девчонке, — цедит он. — Три одержимых Медведева — это, малышка, пиздец.

— Ну, я же пережила.

Арман ставит кружку на перила, делает шаг ко мне. Его тень накрывает.

Он наклоняется, почти прижимаясь ко мне, и шепчет:

— Тебя мы все хотели. Но мы готовы были делиться. А эти — не поделят. Они её разорвут. И ей, поверь, ничего не поможет.

— Значит, надо поговорить с ними…

— Поговорить?

Вмешивается голос сзади. Я оборачиваюсь. Из дома выходит Рустам, в одной футболке, волосы ещё влажные.

— Мы бы сами друг друга не отговорили к тебе лезть, лапуля. Думаешь, с пацанами прокатит?

— Рустам…

— Так не работает. Мы бы не отвалили от тебя. Кто бы не попытался отвадить. Не о чем говорить.

— Поговорить можно, — возражает выходящий Тимур. — Но вряд ли поможет. С этой одержимостью им придётся справляться самим.

Я смотрю на каждого из них. На моих мужей. На моих волков.

И только хмыкаю:

— Бедная девочка.

— Бедная? — ржут мужчины.

Я моргаю. Что? Арман хмыкает, смотрит на меня исподлобья, как хищник, у которого на лезвии ножа терпение:

— Не девчонке сочувствовать надо. Они там разберутся. Тебе за себя переживать надо.

— Чего?

Не успеваю договорить, как меня подхватывают. Без предупреждения. Тимур, конечно.

Этот демон в человеческом облике.

— Ага!

Выдыхает, закидывая меня на плечо, будто я пушинка, а не взрослая женщина, которая рожала тройню.

— Тимур! Ты с ума сошёл?! Поставь!

— Поздно, — мурлычет он. — Мы решили, как проведём вечер. И твоя роль — соглашаться со всем.

Я хрипло смеюсь. Меня охватывает этот безумный, бешеный, тёплый восторг.

Пока они со мной — мне не нужно ничего другого. Мне достаточно вот так — чтобы губы горели, чтобы ладони скользили, чтобы сердце выстукивало в унисон.

Мне достаточно — быть с ними. Быть их. И чтобы они — были моими.

И даже если эта Вера действительно возвращается… Даже если мои сыновья снова потеряют голову…

Это уже другая история.

А моя заканчивается здесь. С руками на сильных плечах. С губами, касающимися моей шеи.

С голосами, звучащими в унисон:

— Мы тебя любим, малышка-лапуля-птичка.

— Я люблю вас.