Вероника

Всегда думала, что свадьбы бывают двух видов: пафосный цирк с лебедями и фейерверком или дешевый кринж с тамадой из девяностых.

Свадьба мамы и ее генерала не вписывалась ни в одну категорию. Это было что-то принципиально новое. Что-то вроде деревенского фестиваля, на котором все все про всех знают, искренне друг другу рады и плачут не потому, что так принято, а потому, что правда чувствуют.

Короче говоря, я тоже поплакала, но немного. Водостойкая тушь оправдала вложения.

Двор был украшен полевыми цветами, стол накрыт белыми скатертями, которые баба Клава лично гладила с семи утра, это я видела в окно. Гуси расхаживали между гостями в венках из ромашек и клевера.

Это была моя идея, и я до сих пор считаю ее блестящей, несмотря на то что Антон венок немедленно съел, посмотрел на всех с видом победителя и пошел за добавкой к столу.

Мама стояла в кремовом платье и смотрела на Ивана Мироновича так, будто он лично придумал лето, которое их свело. Иван Миронович смотрел на маму примерно так же, но молча, серьезно, с одной тихой слезой, которую он смахнул так незаметно, что заметила только я.

И мама. Мама замечает все.

Я стояла с бокалом просекко, снимала происходящее на телефон и чувствовала внутри что-то теплое и необратимое. Мама счастлива. По-настоящему, не для отчетности. Шесть лет она жила одна и говорила, что ей хорошо, и это была правда, но не вся правда.

А сейчас это была вся правда целиком. За это можно было простить даже присутствие Дмитрия Бурова. Капитана Бурова.

Он стоял у дальнего края стола в белой рубашке с закатанными рукавами, единственная уступка праздничному дню, потому что в остальном он выглядел так, будто явился на плановую проверку, а не на свадьбу родного отца.

Прямая спина, серьезное лицо, взгляд человека, который постоянно оценивает обстановку. Красивый, что совершенно несправедливо для настолько занудного и душного человека. Мы были знакомы неделю. Этого хватило с избытком.

Познакомились раньше, в поезде, мы ехали в одном купе, и он меня раздражал с первой минуты. Потом ехали в одном такси в одну сторону и даже на одну улицу, потому что такси было всего одно, и пришлось делить с капитаном Буровым и эту дорогу.

А уже за маминым столом на следующий день после приезда, куда он пришел, чтобы познакомиться с невестой своего отца, мы немного подискутировали, Иван Миронович поперхнулся чаем. Мама сделала вид, что очень занята вареньем. Дмитрий посмотрел на меня, зафиксировал данные, занося в длинный список недостатков.

С тех пор мы виделись каждый день, потому что деревня маленькая, участки соседние, и Антон со своими сородичами принципиально не признавал никаких границ. Каждый день был примерно одинаковым: он вставал в пять тридцать и создавал суету. Я вставала в десять и к одиннадцати успевала снять три Reels с гусями. Мы пересекались за общим столом и у общего забора, и каждый раз разговор заканчивался примерно одинаково: ничьей и взаимным решением сделать вид, что все нормально.

Все было нормально. Просто он был занудой. Это тоже нормально. Я знала людей хуже. Я просто раньше не жила с ними по соседству.

На свадьбе мы держались на приличном расстоянии, что было тактически верным решением с обеих сторон. Я снимала для мамы, он стоял рядом с отцом и выполнял функцию поддержки.

Антон в это время методично обходил гостей в поисках незащищенной еды и успел стащить кусок каравая, огурец с тарелки Никитича и чью-то бутербродную шпротину прямо из рук.

Баба Клава произнесла тост длиною в пятнадцать минут, я засекала. Потом мама и Иван Миронович поцеловались под общий крик «горько», и все захлопали, и Антон загоготал, и я тоже хлопала, и краем глаза видела, как Дмитрий смотрит не на родителей, а куда-то в сторону пруда, и лицо у него при этом было совсем не официальным. Просто человеческим, даже немного растроганным, это было неожиданно.

Потом мама объявила про свадебное путешествие. Две недели, море, послезавтра вылет. Я была рада. Абсолютно, искренне рада. Пока не поняла последствия. Баба Клава поняла раньше и немедленно озвучила:

— А вы, детки, значит, остаетесь за старших! Дома, гуси, огород! Будет весело!

Я посмотрела на Дмитрия. Дмитрий посмотрел на меня. В его взгляде читалось примерно то же, что я чувствовала: понимание неизбежного и вежливая готовность с этим жить.

— Не переживай, — сказала я. — Я постараюсь не нарушать твое расписание полива.

— А я постараюсь не комментировать твои Reels с гусями.

— Антон, между прочим, очень фотогеничный.

— Антон только что съел чью-то шпротину.

— Это называется широкий кругозор.

Иван Миронович положил руку сыну на плечо и сказал ему что-то тихо. Я расслышала только «забор не заколачивай» — и по тому, как Дмитрий медленно повернул голову в мою сторону, поняла, что он тоже услышал все.

Я лучезарно улыбнулась, он ответил вежливым кивком. Капитан Буров был человеком, который умел держать лицо. Я это умение уважала, даже когда оно меня раздражало.

Мама в этот момент поймала мой взгляд поверх голов и чуть приподняла бровь. Я знала этот мамин сигнал. Он означал: «Ника, веди себя прилично».

Я веду себя прилично. Я всегда веду себя прилично. Я просто веду себя прилично по-своему.

Потом были тосты, настойка из смородины, песни, которые начала баба Клава и подхватили все остальные, включая Никитича, у которого оказался неожиданно приличный голос.

В какой-то момент я поняла, что стою рядом с Дмитрием. Просто так получилось, гости сдвинулись, место у яблони оказалось одно на двоих. Мы постояли молча секунды три.

— Они хорошо смотрятся, — сказала я, кивнув на маму и Ивана Мироновича.

— Да, — сказал он. Просто и без комментариев.

— Ты рад за отца?

Он помолчал секунду, не потому что сомневался в ответе, а потому что, кажется, не привык, чтобы его спрашивали о таких вещах напрямую.

— Очень, — сказал наконец.

И в этом одном слове было столько всего, что я неожиданно для себя поняла: он не просто рад. Он давно ждал чего-то подобного для отца, может быть, даже не осознавая этого.

И теперь это случилось, и он немного не знает, что с этим чувством делать? Потому что чувства у него, судя по всему, живут отдельно от расписания и в список задач не вписываются.

Антон прошел между нами с видом гуся, которому известно больше, чем он говорит. Я проводила его взглядом.

Послезавтра родители улетают. Две недели, мы остаемся вдвоем с капитаном, шестью гусями и огородом, который никого не спрашивает, хочешь ты его поливать или нет.

Если бы кто-то сказал мне три недели назад, в том поезде, чем все это обернется, то я бы пересела в другой вагон.

Поздно.

Дмитрий

На свадьбу отца я надел белую рубашку.

Это был компромисс между тем, что требовал случай, и тем, что я физически способен носить без ощущения маскарада. Брюки, рубашка, рукава закатал, потому что июль и потому что деревня. Посмотрел в зеркало, решил, что сойдет.

Отец стоял у стола в том же состоянии, в котором бывают люди, когда понимают, что все правильно, но осознать это целиком не получается. Слишком большой объем за один раз.

Я таких моментов у него за жизнь видел мало. По пальцам одной руки пересчитать можно было: когда я первый раз приехал в форме домой, когда получил капитана. И вот сейчас, у накрытого стола в деревне Комарово, рядом с женщиной в кремовом платье, которая смотрит на него так, будто он лично отвечает за ее счастье и справляется на отлично.

Я был рад за него. По-настоящему, без оговорок.

Раиса Захаровна за неделю знакомства успела накормить меня пирогами восемь раз, выслушать про службу без единого зевка и однажды сказать мне в ответ на что-то: «Дима, ты слишком много думаешь о том, что правильно, и слишком мало о том, что хорошо».

Я запомнил, это была точная формулировка.

Свадьба была деревенской, шумной и совершенно настоящей. Баба Клава произнесла тост на пятнадцать минут, я засек не из вредности, а по профессиональной привычке отмечать временны́е отрезки.

В тосте были упомянуты: огород, покойный муж Петр Семенович, международная обстановка и кто-то по имени Нинка, которую я не знал, но которая, судя по интонации, крупно в чем-то провинилась.

Гуси были в венках, это была идея Вероники, и я не собираюсь это комментировать. Антон венок съел немедленно, да с таким деловым видом, что несколько гостей зааплодировали.

Я не аплодировал, но внутренне отдал должное — последовательность в принятии решений достойна уважения вне зависимости от того, кто их принимает.

Вероника снимала все подряд: стол, маму, отца, гусей, небо, собственные туфли на фоне травы, Антона с набитым клювом. Телефон у нее в руке существовал как отдельный орган, она с ним не работала, она им дышала. Желтое платье, светлые волосы, смеялась громко, не оглядываясь на то, уместно это сейчас или нет.

Неуместно не было ни разу. Это я тоже отметил.

За неделю мы успели поспорить четыре раза. Ни разу по-настоящему, так, по касательной, когда два человека с принципиально разными операционными системами пытаются выполнить одну задачу.

Она включала музыку, я выходил во двор. Я вставал в пять тридцать, она выходила в десять с видом человека, для которого утро начинается по личному усмотрению.

Она снимала гусей, гуси шли куда хотели, я иногда наблюдал это из окна с кружкой кофе и думал, что Антон — единственное существо на этом участке с четким маршрутом и ясной целью. Веронике до него ой как далеко.

Антона я за это уважал.

На свадьбе мы держались на дистанции, которая в тактическом смысле называется «зона контроля без прямого контакта». Это работало примерно до момента, когда гости сдвинулись к столу, и у яблони осталось одно место на двоих.

Она первая нарушила молчание.

— Они хорошо смотрятся.

— Да.

— Ты рад за отца?

Вопрос был прямой, без обертки. Я не сразу ответил, и не потому что сомневался, а потому что «рад» здесь было словом явно недостаточного калибра для того, что я на самом деле чувствовал.

Отец тридцать лет держал все внутри и снаружи одновременно. Служба, граница, ответственность и личное всегда на третьем месте, потому что так устроена профессия, а потом так устраивается жизнь, и в какой-то момент перестаешь замечать, что личное вообще существует. Я это знал не со стороны.

— Очень, — сказал я.

Она не стала развивать тему, просто кивнула. Это было неожиданно, от нее я ожидал продолжения, уточнений, следующего вопроса. Вместо этого она смотрела на родителей с таким тихим и совершенно не телефонным выражением лица, что я впервые подумал: она не такая простая конструкция, какой кажется.

Потом заговорила баба Клава.

— А вы, детки, остаетесь за старших! Дома, гуси, огород! Красота!

Послезавтра родители улетают на две недели. Я произвел быстрый оперативный расчет. Два соседних дома, шесть гусей, огород Раисы Захаровны, один пруд, четыре недели моего отпуска, из которых две совпадают с ее присутствием. Переменных много, управляемость средняя. Прогнозируемость — под вопросом.

— Не переживай, — сказала Вероника, — я постараюсь не нарушать расписание полива.

— А я постараюсь не комментировать видео с гусями.

— Антон, между прочим, фотогеничный.

— Антон только что утащил шпротину у Никитича.

— Широкий кругозор.

Отец в этот момент сказал мне на ухо: «Забор не заколачивай». Я повернулся к нему, он смотрел прямо перед собой, дал совет и умыл руки.

Потом посмотрел на Раису Захаровну, она смотрела на свою дочь. Между ними что-то прошло, быстро, молча, на том женском языке, который не требует слов и не поддается расшифровке.

Баба Клава подняла рюмку: «За молодых! И чтобы дети тоже нашли свою пару!» Многозначительно уставилась на нас обоих. Вероника демонстративно изучала содержимое своей тарелки, я демонстративно изучал горизонт. Антон прошел между нами с независимым видом и скрылся под столом.

Вечером я вернулся к себе, лег в положенное время, уставился в потолок. В соседнем доме еще горел свет, потом погас.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Я умею работать в любых условиях. Это базовый навык, который вырабатывается на первом году службы и не исчезает никогда.

Сложный рельеф, непредсказуемая погода, личный состав с нестандартным поведением — все это рабочие вводные, не более. Нестандартное поведение личного состава я уже наблюдал неделю.

За окном стрекотали кузнечики, в пруду плескались карпы отца, который он вырыл сам и которым очень гордился. Закрыл глаза. Одно я знал точно: следующие две недели потребуют значительно больше ресурсов, чем полив огорода и присмотр за гусями.

И дело было не в гусях.

Вероника

Мама с Иваном Мироновичем уехали в восемь утра.

Я знала это, потому что мама зашла попрощаться и тихо поцеловала меня в лоб, чтобы не будить окончательно. Я пробормотала что-то, она засмеялась, потом за окном хлопнула дверца машины, и наступила тишина.

Я повернулась на другой бок и проспала еще три часа.

В одиннадцать тридцать вышла на крыльцо с кофе и обнаружила записку на заборе. Не письмо, не сообщение в телефон, как это делают нормальные люди, а именно записку. На бумаге, написанную карандашом и ровным почерком человека, у которого каллиграфия входит в боевую подготовку:

«Помидоры с огурцами полил. Гуси накормлены. Расписание полива на две недели лежит на столе в летней кухне. Д.»

Перечитала дважды. Расписание полива? На две недели? На столе в летней кухне?

Я пошла в летнюю кухню, расписание действительно было на столе. Таблица со столбцами, с указанием культур, объема воды и временны́х интервалов. Внизу сноска: «При осадках более 10 мм корректировать согласно пункту 3».

Пункт три был на обороте. Поставила кофе, села, это надо было переваривать сидя, посмотрела на таблицу.

Значит, капитан Буров встал, сделал зарядку, полил то, что надо было полить, накормил гусей. Составил документ стратегического планирования для огорода. И все это до того, как я вообще открыла глаза.

Либо он робот, либо у него какое-то глубокое личное горе, которое он заполняет физическим трудом, дисциплиной и вот такими таблицами. Третьего варианта я не придумала.

Антон заглянул в дверь летней кухни, оценил обстановку и удалился. Он был единственным существом на участке, чья позиция по всем вопросам оставалась неизменной и последовательной, я его понимала.

В полдень я решила снимать контент. Концепция была простая: летняя деревня, гуси, натуральная эстетика, легкий юмор. Миллион просмотров, минимум усилий. Сделала венки из новых ромашек, благо их после свадьбы было много, включила музыку через колонку и приступила к работе с личным составом.

Антон венок надел, покосился на колонку. Это уже прогресс.

Музыку поставила хорошую, громкую, бодрую, с басами, именно то, что нужно для правильного настроения. Деревня должна знать, что на участке Потаповых жизнь продолжается и кипит.

Деревня узнала.

Дмитрий появился через семь минут. Вышел через калитку, не через дыру в заборе, как обычно делал Антон с товарищами, а именно через калитку, что само по себе уже было сигналом. А значит, это был официальный визит.

— Вероника.

Я не обернулась, я снимала.

— Вероника.

— Тихо, я работаю.

— А я делаю дневную разминку.

Опустила телефон и посмотрела на него. Футболка, спортивные брюки, лицо человека, которому помешали выполнять важное государственное задание.

— Дмитрий. Ты в отпуске.

— Мы уже обсуждали эту тему.

— И придем к тому же выводу?

— Убавь музыку.

— Антону нравится.

Антон в этот момент деловито снял венок и аккуратно положил его на землю, как вещественное доказательство. Потом посмотрел на меня, на Дмитрия, а потом ушел в сторону пруда с видом существа, которое умывает лапы.

— Предатель, — сказала ему вслед.

— Убавь музыку, — повторил Дмитрий.

— Нет.

— Пожалуйста.

Это было неожиданно. «Пожалуйста» в его исполнении прозвучало как слово из чужого языка, технически правильное, но явно непривычное во рту.

— Ого! — сказала. — Ты знаешь это слово!

— Я знаю много слов. Убавь музыку.

— Скажи еще раз «пожалуйста» с выражением, и я подумаю.

Он смотрел на меня семь секунд.

— Вероника, — сказал он на восьмой, — мы можем решить это цивилизованно или продолжать стоять и смотреть друг на друга.

— Второй вариант тоже ничего.

Что-то на его лице чуть дрогнуло. Что-то, что могло бы стать улыбкой при других обстоятельствах и другом человеке. Я убавила музыку, не потому что он попросил, а потому что мне так захотелось. Разница, кстати, принципиальная.

Именно в этот момент со стороны калитки раздался знакомый голос.

— Деточки! Я пирогов принесла! Со смородиной!

Баба Клава вошла с корзинкой, огляделась и немедленно начала нас двигать:

— В летнюю кухню идите, там стол, там удобно, я накрою. Димочка, Вероника, мойте руки и ставьте чайник.

— Клавдия Петровна, не нужно…

— Уже несу!

Мы оказались в летней кухне одновременно. Баба Клава поставила корзинку, мы под ее присмотром помыли руки, она расставила кружки, в середину стола поставила тарелку, накрытую полотенцем. Когда чайник закипел, она деловито, с видом профессионала быстро разлила по кружкам заварку с кипятком и вышла.

Дверь закрылась, снаружи лязгнул крючок. Мы оба посмотрели на дверь, потом друг на друга.

— Она заперла нас? — сказал Дмитрий.

— Я вижу.

— Намеренно?

— Очевидно.

За дверью послышались удаляющиеся шаги и негромкое довольное бормотание в стиле «вот и хорошо, вот и ладненько».

Летняя кухня была небольшой, стол, две лавки, плита, старый кухонный гарнитур, раковина, окно с геранью на подоконнике. Пироги пахли отлично, это был единственный бесспорный факт в текущей ситуации.

— Телефон есть? — спросил Дмитрий.

— Оставила на улице.

— У меня тоже нет.

— Окно?

Он оценил окно, протиснуться теоретически было возможно, на практике выглядело бы именно так, как выглядело бы.

— Подождем, — сказал и сел.

Я тоже села, взяла пирог, он взял пирог. Мы ели молча минуты три, пироги были хорошими.

— Расписание полива видела?

— Видела. Там пункт три на обороте.

— На случай дождя.

— Я поняла. Это было лишним, — сказала я. — Я бы разобралась.

— С пунктом три?

— С поливом вообще.

— Ты встала в одиннадцать тридцать.

— Помидоры не просят поливать их в шесть утра.

— Помидоры просят поливать их регулярно и не в полдень.

— Капитан, ты когда-нибудь просто позволял чему-то случиться без подготовки?

Он посмотрел на меня, пауза была чуть длиннее обычной.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Мы смотрели друг на друга, в летней кухне было тепло, пахло смородиной и свежим тестом. Он сидел близко, лавки были короткими, стол был небольшим, и это все было архитектурой летней кухни, а не чем-то еще.

Я вдруг поняла, что у него красивые глаза, цвет голубой, не в отца, а еще ресницы длинные. Плечи прямые, даже когда сидит, это, наверное, уже рефлекс.

Убрала взгляд на герань. Герань была красная, очень насыщенного цвета, интересная герань.

— О чем думаешь?

— О герани.

Он посмотрел на герань, потом на меня. В его взгляде было что-то похожее на понимание, которое мне совсем не понравилось.

— Клавдия Петровна вернется через сорок минут, — сказал. — Она всегда выжидает сорок минут.

— Ты знаешь ее тактику?

— Она применяла ее к отцу четыре раза за первую неделю.

— И как?

— Результативно.

Мы помолчали еще немного. За окном Антон прошел мимо с венком в клюве. Баба Клава вернулась ровно через сорок две минуты, открыла дверь и заглянула с видом человека, который ожидал застать совсем другое, но в целом доволен даже тем, что застал.

— Ну как, поели? Поговорили?

— Поели, — сказал Дмитрий.

— Поговорили, — сказала я.

Она посмотрела на нас поочередно, что-то мысленно записала в свой внутренний протокол и ушла со словами «вот и ладненько». Я вернулась к себе, легла поверх одеяла и уставилась в потолок.

У капитана Бурова красивые глаза.

Перевернулась на живот и зарылась лицом в подушку. Это была герань. Я думала о герани. Герань. Красная. Очень насыщенного цвета. Я думала о герани еще примерно час.

Дмитрий

Утро началось по плану.

Подъем в пять тридцать, зарядка, обливание холодной водой, завтрак в шесть пятнадцать. К восьми я уже прополол грядки с морковью, проверил помидоры, починил покосившийся столб у ворот и выпил вторую кружку кофе на крыльце.

Птицы, туман над прудом, тишина. Именно за этим я и приехал в деревню.

В десять тридцать из соседнего дома донеслась музыка.

Она проснулась раньше обычного. Это уже прогресс.

Налил третью кружку кофе и решил, что это просто фоновый шум. Фоновый шум — рабочая вводная, к нему можно приспособиться. В полевых условиях люди приспосабливаются к гораздо худшим условиям.

В одиннадцать музыка зазвучала громче.

В одиннадцать пятнадцать я вышел во двор и обнаружил, что Вероника устроила гусям полноценную фотосессию. Венки, штатив, колонка на крыльце. Антон сидел с венком на шее и смотрел в объектив с таким профессиональным достоинством, будто занимался этим всю сознательную жизнь.

Неделю назад я бы сказал, что это невозможно. Сейчас я просто принимаю это как данность.

— Вероника, гуси должны быть в загоне до двенадцати.

— Почему? — девушка оторвала взгляд от телефона.

— Потому что в огороде открыта грядка с клубникой.

— Антон клубнику не ест.

— Я видел, как Антон ел огурец, шпроты и венок. Версия про клубнику не выдерживает критики.

Она посмотрела на Антона. Антон смотрел в объектив, венок сидел криво.

— Он занят, — сказала она. — Он работает и ничего не съест, и его друзья тоже.

Друзья и сородичи Антона так не думали и косились на клубнику. Я вернулся к своим делам.

Стратегия «игнорировать и продолжать» в условиях ограниченной территории эффективна примерно до первого форс-мажора.

Форс-мажор случился в двенадцать сорок.

Услышал его раньше, чем увидел, — характерный многоголосый гогот, который отличается от обычного гусиного гогота так же, как учебная тревога отличается от боевой. Вышел из-за угла сарая и остановился.

Огород Раисы Захаровны выглядел так, будто по нему прошлась разведывательно-диверсионная группа. Шесть гусей методично обрабатывали грядку с клубникой — с флангов, по центру и в глубину.

Антон стоял у кустов с таким командирским видом, будто лично координировал операцию. Клубника была частично вытоптана, частично съедена. Морковная ботва примята. На помидорной грядке прямо по центру самого крупного куста красовался чей-то след размером с гусиную лапу.

Вероника стояла в пяти метрах и снимала.

— Это, — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал, — называется «деревенское утро»?

— Я не знала, что они туда пойдут, — она опустила телефон.

— Грядка была открыта.

— Я не заметила.

— Я предупреждал про клубнику.

— Ты предупреждал про Антона. Это был не Антон, это была инициатива всего коллектива.

Антон в этот момент невозмутимо дожевал что-то зеленое и отошел к пруду.

Тридцать шесть кустов клубники. Из них повреждено не менее двадцати. Это два ведра урожая, из которого Раиса Захаровна планировала сварить варенье.

— Вероника!

— Дмитрий!

— Загони гусей.

— Уже поздно.

— Загони гусей в загон и запри на засов.

Как ни странно, Вероника послушалась. Антон шел последним и оглядывался с видом полководца, организованно отступающего. Я смотрел на огород. Потом на Веронику. Она смотрела на огород с выражением лица человека, которому неловко, но который не собирается первым произносить слово «извини».

— Я починю.

— Там нечего чинить. Надо пересадить.

— Значит, пересажу.

— Ты умеешь пересаживать клубнику?

Пауза.

— Научусь.

Она сказала это без иронии. Просто так — и все. Это было неожиданно.

Баба Клава явилась в час дня с пирогами и осведомленностью о случившемся, которую можно объяснить только тем, что в деревне звук гусиного гогота слышен дальше, чем кажется.

— Ай-яй-яй, — сказала она, осмотрев огород. — Ну ничего, бывает. Вот что, ребятки, почините забор в загоне, я видела еще вчера, что доска отошла. Вместе и почините, у меня есть гвозди, и доска в сенях лежала.

— Клавдия Петровна, я сам…

— Вместе, — повторила баба Клава с интонацией, не допускающей возражений. — Вероничка подержит, а то одному неудобно. Инструмент я принесла. А то эти бандиты могут выйти без спросу.

Инструмент она действительно принесла: молоток, гвозди и доску, которую она несла на плече с такой легкостью, что я на секунду усомнился в своих представлениях о физических возможностях семидесятилетних женщин.

Мы подошли к загону. Доска была длинная, я приставил ее к пролету, прикинул угол. Нужно было прижимать сверху и снизу одновременно, иначе поведет.

— Держи снизу, — сказал я Веронике.

Она взялась за дело, я встал рядом, потянулся к верхнему краю и понял, что для прижима нужно обхватить доску обеими руками, а Вероника стояла именно там, где должен был стоять я.

Это была чисто техническая задача. Пространственная проблема, не более того.

— Сдвинься чуть левее.

Она подвинулась, я встал вплотную, перехватил доску из ее рук и прижал к забору. Расстояние между нами сократилось до нуля. Сквозь футболку я чувствовал тепло ее плеча и запах, тот самый, который она приносила с собой на летнюю кухню, что-то легкое, летнее, немного цветочное.

Вероника замерла.

Я тоже не шевелился секунду, может, две. В правой руке был молоток, в левой гвоздь, доска прижата, все готово к работе.

Надо было забить гвоздь.

Гвоздь я забил. Потом второй. Отступил на шаг, на необходимое рабочее расстояние.

Вероника выпрямилась и посмотрела на доску, рассматривая ее как очень интересный объект, и рассматривала бы его еще долго, если бы было на что смотреть.

— Держит? — спросил.

— Держит, — ответила.

Баба Клава забрала инструменты с видом глубокого профессионального удовлетворения, попрощалась и ушла. Мы остались у забора.

— Про клубнику, — сказала Вероника.

— Не надо.

— Нет, надо. Я была невнимательна. Это моя зона ответственности.

«Зона ответственности». Она произнесла это выражение абсолютно серьезно, без тени иронии.

— Завтра вместе пересадим все, что можно.

— Ты меня научишь?

— Тут и учить нечему. Просто делай аккуратно.

— Это твой любимый принцип, да, капитан? Аккуратно и по плану.

— Это рабочий принцип.

— А спонтанно ты вообще умеешь?

Я посмотрел на девушку, на щеке у нее была небольшая царапина, наверное, ветка задела, когда она гоняла гусей. Она этого не замечала.

— У меня будет повод потренироваться.

Вероника коротко неожиданно засмеялась. Запрокинула голову, на секунду зажмурилась. Потом посмотрела на меня, а я не понял, как читать этот ее взгляд.

Пошел к себе, лег в двадцать два тридцать. Потолок был тот же, сверчки за окном те же, карпы в пруду те же.

У нее теплое плечо. Это не информация, это просто факт, зафиксированный рецепторами.

Она серьезно сказала: «Зона ответственности». Это тоже факт.

Она смеется, запрокинув голову. Это лишняя информация, которую незачем фиксировать.

Она меня не боится. Совсем. Ни моего тона, ни взгляда, ни молчания. Большинство людей реагируют хотя бы на что-то из этого.

Перевернулся на бок, завтра пересадка клубники, хотя перед этим еще нужно проконсультироваться с Раисой Захаровной. Полив по расписанию, потом проверка кровли над сараем, это был пункт седьмой в списке.

Все под контролем.

За окном в соседнем доме горел свет.

Она тоже не спала.

Это не имело значения. Я закрыл глаза и приказал себе спать. Организм выполнил приказ в двадцать три ноль-ноль. На тридцать минут позже обычного.

Это странно.

Вероника

Антон исчез в двадцать три тридцать.

Я знала точное время, потому что только легла, только накрылась пододеяльником без одеяла, потому что с одеялом было жарко, только закрыла глаза с намерением наконец-то выспаться.

И в этот момент со стороны загона раздался характерный звук отсутствия. Не звук, а именно его отсутствие. Шесть гусей — это определенный акустический фон, даже ночью. Пять гусей — это уже совсем другое.

Вышла с фонариком, пересчитала. Антона не было. Паразит.

Он сделал это нарочно. Я не могу этого доказать, но я в этом уверена.

Засов на загоне был аккуратно, без следов взлома, открыт. И для чего мы сегодня приколачивали доску? Чтобы этот гад открыл засов и устроил побег?

Антон умел открывать щеколды, это я знала, мама рассказывала, она как-то спалила его за этим. То, что он делал это ночью ради собственного удовольствия, было для меня новой информацией, которую я предпочла бы получить в другое время.

Постояла с минуту, подумала, а потом пошла стучать к соседу капитану. Он открыл через десять секунд — полностью одетый, с таким видом, будто и не ложился.

— Антон ушел.

— Я слышал, как что-то проскрипело. Двадцать минут назад.

— Ты слышал, как скрипело, и ничего не сделал?

— Я думал, ты проверяешь загон.

— В половине одиннадцатого?

— Ты непредсказуема, Вероника.

Это был не комплимент. Но и не оскорбление. Это была констатация факта, и именно поэтому я не нашлась что ответить.

И мы пошли искать Антона.

Деревня ночью — это совершенно другой организм. Днем она понятная, обозримая, с людьми и звуками. Ночью она разрастается, темнеет по углам и начинает казаться значительно больше, чем есть на самом деле.

Фонарики давали два желтых пятна света, которые больше путали, чем помогали.

— Он обычно идет к пруду.

Мы проверили пруд за участком, к которому по обычаю гуляли гуси, пока не приехал генерал Буров, Антона нам не было.

— К Никитичу он ходил однажды. Там яблони.

— Зачем гусю яблони ночью?

— Затем же, зачем он делает все остальное. Из принципа.

Дмитрий посветил фонариком в сторону огорода Никитича. Темно, тихо, яблони стоят смирно, Антона нет.

— Там дальше чей участок? — спросил Дмитрий.

— Тетя Зина. Она держит кур.

— Антон пойдет к курам?

— Антон пойдет куда угодно, если ему интересно.

Мы двинулись в сторону тети Зины. Забор у нее был старый, штакетник с дырами, и в одной из дыр я совершенно отчетливо видела белое пятно.

— Вон он, — я чуть не закричала.

— Вижу. Обойдем через калитку.

— Калитка с той стороны, мы потеряем время. Я через забор.

— Вероника…

Я уже перелезала, зацепившись маминым кардиганом, который я накинула поверх майки и пижамных шорт.

В теории это было просто: одна нога, вторая нога, приземление. На практике между теорией и приземлением оказалась крапива.

Она была повсюду. Высокая, июльская, в полную силу. Я приземлилась прямо в центр, прямо голыми ногами, и издала звук, который в приличном обществе не издают.

— Вероника! — Дмитрий перелез следом, быстро, чисто, без крапивы, что было биологически несправедливо. — Ты в порядке?

— Отлично, — процедила сквозь зубы. — Обожаю крапиву. Очень полезное растение.

Он посветил фонариком. Крапива была мне по пояс, я стояла в зарослях, и жжение распространялось такое, что хотелось кричать в голос и бежать вдаль.

— Дай руку.

— Я сама.

— Дай руку, Вероника.

Протянула руку, он одним уверенным движением вытащил меня из крапивы, я выскочила на чистую траву, едва не налетев на него. Он поймал меня за плечи и удержал. Мы стояли в темноте в полуметре друг от друга.

У него теплые руки. Это опять лишняя информация и совершенно ненужная в данной ситуации.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Антона нашли у курятника. Он сидел снаружи и смотрел на притихших кур через сетку с видом этнографа, проводящего полевые исследования. Куры смотрели на него с нескрываемым беспокойством.

— Антон! Паразит!

Антон повернул голову. Потом снова повернулся к курам.

— Антон. Домой.

Антон встал, отряхнулся и пошел к выходу с участка. Сам, без конвоя, с таким видом, будто и так собирался уходить.

Он просто гулял. Вышел на ночную прогулку и теперь возвращается. Он сделал все, что хотел.

Мы шли обратно молча, ноги у меня горели. Я была в шортах, в одной кроссовке, вторая осталась в крапиве и была найдена Дмитрием, но он, как истинный зануда, ничего не сказал. У пруда я остановилась, Антон пошел дальше один, дорогу домой он знал лучше меня.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — начала я.

— Говори.

— Ты невозможный человек.

Дмитрий молчал.

— Нет, я серьезно. Ты встаешь в полшестого. Составляешь расписание для огорода. Ночью слышишь, как засов на загоне скрипит, и ничего не говоришь, потому что у тебя в голове какая-то схема, которую я уже должна была проверить. Ты вытаскиваешь меня из крапивы с таким видом, будто это плановое мероприятие. Тебе вообще что-нибудь дается с трудом? Тебе вообще бывает неловко, страшно, непонятно, что делать?

Я замолчала, потому что сказала больше, чем собиралась, а это всегда неприятно, когда слова уже сказаны и вернуть их обратно невозможно.

Дмитрий смотрел на пруд.

— Бывает.

— Что?

— Страшно. Бывает.

Помолчал, вода в пруду тихо поблескивала, вокруг стояла тишина.

— Отец всегда держал все под контролем, — сказал Дмитрий. — Каждую точку, каждый участок, каждого человека в зоне ответственности. И все равно однажды не удержал. Человека потерял. Это был не его просчет, это была война, на войне по-другому не бывает. Но с тех пор он держит все под двойным контролем. Я с детства смотрел на это и думал: значит, надо держать еще крепче. Значит, если все контролировать, ничего не потеряешь.

Он повернулся ко мне.

— Я понимаю, что так не работает. Но это единственный способ, который я знаю.

Я этого не ожидала. Совсем не ожидала. Я ожидала колкого ответа или воинственного молчания, но не этого.

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что ты спросила честно. Я отвечаю так же.

Мы стояли у пруда. Было тепло, темно и тихо. Где-то вдалеке кричала ночная птица. Жжение в ногах почти прошло.

Он сделал шаг. Маленький, почти незаметный. Я почувствовала это раньше, чем осознала, расстояние между нами изменилось. Мужчина смотрел на меня, и в темноте его взгляд был не таким, как днем, не оценивающим, не отстраненным. Просто человеческим.

Вот сейчас. Прямо сейчас что-то происходит, и я не знаю, хочу ли я, чтобы это происходило. Нет. Я знаю. Именно поэтому мне страшно.

Отступила на шаг.

— Я не собираюсь быть твоим летним экспериментом, капитан Буров.

Он ответил не сразу. Смотрел на меня секунды три-четыре, так спокойно, без обиды, с таким выражением лица, которое я тоже не могла понять, и именно поэтому было страшно.

— Я не провожу экспериментов.

— Все так говорят.

— Я — нет.

Мы молча пошли домой в обход пруда. Антон уже сидел у ворот загона и ждал, когда его закроют, он завершил культурную программу и готовился к ночному отдыху.

Я закрыла засов, проверила дважды.

— Спокойной ночи, — сказал Дмитрий у калитки.

— Спокойной, — ответила я.

Зашла в дом, легла и уставилась в потолок.

Он сказал «я не провожу экспериментов» именно так, без интонаций, без прикрас. Просто сказал, и это было убедительнее любого красивого ответа.

Поэтому я отступила. Потому что если он не эксперимент, то что тогда?

Перевернулась на бок, за окном было тихо, в соседнем доме темно, ноги все еще немного жгло.

Спасибо, крапива. Очень полезное растение.

Дмитрий

Проснулся в восемь утра.

Это был удар под дых. Не в переносном смысле, а именно как удар. Резкое осознание, что что-то принципиально нарушено. Восемь утра!

Лежал и смотрел на часы, как смотрят на прибор, который явно сломан, но неловко в этом признаться.

Пять тридцать — норма. Шесть — допустимое отклонение. Восемь — это уже другой часовой пояс.

За окном деревня давно работала. Где-то стучал трактор, у Никитича лаяла собака, над прудом носились ласточки. Все это происходило без моего участия уже два с половиной часа.

Встал, умылся и поставил кофе. Потом стоял у окна и смотрел на улицу, пока кофе не перекипел. Ночь у пруда не давала покоя.

Не в том смысле, в котором это обычно говорят. В смысле буквальном: она мешала думать о чем-то другом, занимала место, на котором должны были находиться конкретные задачи.

Я хотел поцеловать Веронику.

Это был факт, который я зафиксировал, пока мы стояли в ночи, и который после этого никуда не делся, как гвоздь, забитый не в ту доску. Я сделал маленький шаг, почти непроизвольный. Она отступила. Сказала: «Я не собираюсь быть твоим летним экспериментом, капитан».

Сейчас я готов был сказать ей «Браво!», у двадцатилетней девчонки хватило ума остановить то, что могло произойти.

И в этих словах было столько собственного достоинства и такой точный диагноз ситуации, что я не нашел что возразить.

Потому что она была права. Четыре недели — это не время для чего-то настоящего. Это отпуск. Это деревня. Это временные переменные в уравнении, у которого нет долгосрочного решения.

Но я все равно хотел.

Это было хуже всего, не сам порыв, а его иррациональность. Я не делаю ничего без понимания последствий. Это не осторожность, это базовая логика. Действие без анализа последствий — это импульс, а импульс на службе стоит жизни. Это усвоил не из книг.

Почему-то именно здесь, в деревне, с дочерью жены моего отца, которая шумная, неуправляемая и которая совсем не в моем вкусе, эта логика давала сбой.

Вероника была хаосом. Абсолютным, последовательным, неисправимым хаосом.

Она снимала гусей в венках. Она лезла через заборы в крапиву без фонарика, в одной кроссовке, в коротких шортах. Она могла разбудить тебя в ноль часов тридцать минут из-за пропавшего гуся, а через пять минут стоять у пруда в темноте и говорить такие вещи, что у тебя перехватывало горло.

Она не боялась меня. Совсем. Ни тона, ни взгляда, ни молчания. Она смотрела на меня как на равного, как на человека, у которого можно потребовать честного ответа и получить его. Это был непривычный опыт. Не неприятный — непривычный.

Кофе я все-таки выпил. Невкусный, потому что перекипел, пока я стоял у окна и думал о вещах, о которых не следовало думать в рабочее время.

Потом вышел во двор.

На соседнем участке было тихо. Занавеска на окне Вероники задернута — спит. Антон сидел у калитки с видом гуся, который примерно понимает, что о нем думают, и в целом с этим согласен.

— Ты доволен? — спросил.

Антон моргнул.

— Закономерный вопрос, — согласился и пошел проверять огород.

Клубника после вчерашнего нашествия выглядела удручающе. Кусты примяты, несколько вырваны с корнем. Я осмотрел, прикинул, что можно спасти. Примерно треть.

Не катастрофа, но неприятно, в том числе потому, что огород принадлежит Раисе Захаровне, которая доверила его нам, то есть, по существу, мне, потому что Вероника была категорией непредсказуемой.

Хотя про зону ответственности она сказала правильно. Признала без подсказки. Это уже что-то.

Баба Клава появилась в половине десятого.

Я услышал ее со стороны улицы, женщина шла и уже разговаривала, хотя собеседника еще не было. Это был ее обычный режим работы: начинать рассказ заранее, чтобы к моменту встречи уже быть на середине.

— Иван Миронович, доброе утро! — она вошла в калитку, осеклась и посмотрела на меня. — Ах нет, это Дима. Вылитый отец, я каждый раз путаю.

— Доброе утро, Клавдия Петровна.

— Как спал?

— Нормально.

Это было неправдой. Но некоторые ответы существуют не для передачи информации, а для поддержания разговора в рамках приличий.

— Я к тебе с просьбой, — она поставила корзинку на ступеньку. — У меня в сенях дверь перекосило, открывается с трудом. Никитич говорит, петли надо переставить, а сам не берется. Руки, говорит, не те. А у него руки-то нормальные, просто лень. Вот такой человек, жена у него была Марья, я тебе рассказывала? Работящая была женщина, при ней и забор стоял, и крыша не текла, и огород…

— Клавдия Петровна.

— Да-да, помер Никитич, к чему я. Нет, не помер, я это к тому, что Марья-то еще в живых, она к дочке уехала в Тверь, вот с тех пор у него руки и не те, потому что некому за ним следить. А ты смотри, Дима, оженись вовремя, это я тебе по-соседски говорю, потому что потом — сам видишь.

— Дверь посмотрю.

— Вот и хорошо, — она удовлетворенно кивнула и тут же продолжила: — Я тут с Зиной говорила, это которая кур держит, видел ее?

— Видел.

— Она говорит, ночью гусь к курятнику приходил. Твой, что ли? Или Раечкин?

— Раечкин.

— Антон, да? — она посмотрела на гуся с уважением. — Ну, этот далеко пойдет. Характер есть. Вы с Вероничкой вместе искали?

— Вместе.

— И как, нашли?

— Нашли.

— А потом?

Вот здесь нужно было быть осторожнее. Баба Клава задавала вопрос «а потом?» не потому, что не знала ответа, а чтобы сравнить версии.

— Вернулись домой.

Она смотрела на меня секунду с тем прищуром, который у нее означал «информация принята, но неполная».

— Хорошая девочка Вероничка, — сказала потом. — Живая. Слишком. Не то что некоторые нынешние, сидят в телефонах и ни здрасьте тебе, ни пожалуйста. А эта — с людьми разговаривает. С гусями разговаривает. С тобой вот тоже, я слышу, разговаривает.

— Слышите?

— Деревня маленькая, Дима, — она произнесла это с таким спокойствием, которое не оставляло пространства для возражений. — Ты к ней хорошо относишься?

Вопрос был задан прямо, без обертки, в духе Вероники. Я подумал, что, может быть, они немного похожи, эта стремительная семидесятилетняя женщина и та, что спала сейчас за задернутой занавеской.

— Идемте смотреть дверь, Клавдия Петровна.

Она кивнула с видом человека, который получил ответ, пусть не словами, но получил.

Дверь в ее сенях действительно перекосило, нижняя петля ослабла, верхняя держала, отсюда и перекос. Я нашел в ее хозяйственном ящике отвертку и шурупы нужного размера, у деревенских людей старой закалки хозяйственные ящики всегда укомплектованы. Работа заняла двадцать минут.

Пока я работал, баба Клава стояла рядом и рассказывала про Петьку с соседней улицы, который держит пчел и продает мед дачникам по цене, которую баба Клава считала несправедливой.

Про то, что у Зины куры не несутся уже вторую неделю, и она думает на соседских котов, хотя коты тут ни при чем. И про то, что в прошлом году на деревенский праздник приезжал ансамбль из района и пел так, что у Никитича заложило уши на три дня, а он и рад был, потому что жена звонила.

Я вкручивал шурупы и слушал.

Это был отдых. Странный, непривычный, но отдых. Когда тебя не спрашивают ни о чем важном и не ждут решений, а просто рассказывают. Про Петьку, про кур, про ансамбль. Про жизнь, которая идет своим ходом и никого не спрашивает.

Дверь открылась легко, с первого раза, ровно, без усилий.

— Вот спасибо, сынок, — сказала баба Клава. — Руки у тебя хорошие. Отцовские.

Сложил инструменты, попрощался и пошел обратно. У калитки оглянулся, на соседском участке занавеска была отдернута. Окно открыто. Вероника проснулась.

Четыре недели. Четыре недели отпуска, и одна уже почти прошла.

«Я не собираюсь быть твоим летним экспериментом, капитан».

Зашел к себе, сел за стол и открыл список задач. Пункт седьмой — кровля сарая. Пункт восьмой — подвязать помидоры. Пункт девятый — позвонить отцу.

Про отца я думал отдельно. Он уехал с Раисой Захаровной такой счастливый, живой, наконец-то позволивший себе то, что откладывал тридцать лет. Он нашел человека, который не боялся его и не пытался им командовать, который смотрел на него как на равного.

«Ты слишком много думаешь о том, что правильно, и слишком мало о том, что хорошо».

Это сказала Раиса Захаровна. Про меня. Я закрыл список задач.

За окном Антон шел к пруду со своими товарищами своим маршрутом, своим темпом, ни на кого не оглядываясь. Существо с четкими приоритетами и абсолютным спокойствием насчет того, как на это смотрят окружающие.

Я его уважал. Это по-прежнему было правдой.

Что касается всего остального, я пока не принял решения. Но восемь утра вместо пяти тридцати — это был, пожалуй, первый симптом надвигающегося апокалипсиса.

Вероника

Вернулась домой и легла в кровать с ощущением, которое мне совсем не понравилось. Ощущение было теплым. И это было проблемой.

Не должно быть никакого теплого ощущения. Должна быть усталость, жжение в ногах от крапивы и законное раздражение на гуся, который испортил мне сон. Все остальное — лишнее.

Дмитрий стоял у пруда и смотрел на меня так, как не смотрят на человека, которого хотят вписать в расписание между поливом и кровлей сарая. Он сделал шаг. Маленький, почти незаметный, но я почувствовала его всем телом.

И отступила. Потому что правильно. Потому что надо. Потому что он не мой типаж.

Мой типаж — это люди живые, спонтанные, которые могут среди ночи предложить поехать к морю или купить мороженое в три часа утра. А не люди с таблицами полива и пунктом три на обороте. Не люди, которые в отпуске встают в пять тридцать и считают это нормальным.

Хотя встать в пять тридцать, чтобы полить чужой огород, пока хозяйка спит — это, если честно, не совсем то, что делают люди без сердца. Это, можно сказать, жест — и такой весомый жест.

Закрыла глаза.

Стоп. Мы не думаем о Дмитрии Бурове. Мы спим. А капитан пусть занимается хозяйством, он сам вызвался.

Проснулась в одиннадцать с ощущением, что недоспала, хотя спала достаточно. Это была месть крапивы. Жжение немного прошло, но ноги все еще напоминали о вчерашнем. Полежала минуту, глядя в потолок, потом взяла телефон.

Сорок два уведомления.

Большинство из них были от подруги Вики, которая единственная из всех знала, куда я уехала так быстро и почему. Но один конкретный человек был заблокирован везде. И эта блокировка стояла намертво уже неделю.

Костик.

Даже мысленно произносить это имя было неприятно. Костя Орехов, двадцать два года, студент пятого курса, улыбка, как в рекламе зубной пасты, а еще колени на которых на той вечеринке сидела рыжая мымра в слишком короткой юбке и с таким видом, будто это было ее привычное место.

Вот же сучка!

Мы встречались полгода. Полгода — это не случайное знакомство, это уже что-то. Мне казалось, что мы движемся куда-то. Не быстро, но движемся. Я не торопила, он не торопил, и это было хорошо, потому что я хотела, чтобы мой первый раз был правильным.

Да, я девственница в двадцать лет, и это уже, как говорит Вика, диагноз.

Не потому что я живу по какому-то средневековому кодексу, и не потому что подруги правы, называя меня занудой и говоря, что я многое теряю. А потому что это моя жизнь и мое тело, и я хочу, чтобыэто было с тем, кого я люблю и кто любит меня.

Костик, судя по рыжей на его коленях, эту концепцию не разделял.

Я уехала к маме на следующий день, раньше, чем планировала. Мама спрашивала, почему так внезапно, я сказала «соскучилась», и это была правда — неполная, но правда.

Зачем грузить маму в ее медовый месяц? Она счастлива, она только что вышла замуж, она смотрит на Ивана Мироновича как на личное счастье. Рыжая мымра на коленях Костика в этот пейзаж не вписывалась.

Телефон завибрировал. Вика. Я нажала «ответить» и сказала «привет».

— Ника, подожди, не отключайся.

Голос был не Викин. Опустила телефон на секунду, посмотрела на него, как на предмет, которому не доверяю. Потом поднесла обратно к уху.

— Как ты взял телефон у Вики?

— Она разрешила. Ника, выслушай меня.

— Костя, — сказала, вставая с кровати, — у тебя есть ровно тридцать секунд, после чего я отключусь и заблокирую Вику тоже. И передай ей, что она мне больше не подруга.

— Ты неправильно все поняла.

Вышла на крыльцо, утро было хорошим, теплым, с запахом травы и маминой смородины. У нашей грядки Дмитрий привязывал помидоры. Заметила это краем глаза и переключила все внимание на гусей.

— Неправильно поняла? — переспросила. — Ты сидел на диване, у тебя на коленях сидела Алина, ты держал ее за талию. Что именно я поняла неправильно?

— Мы просто разговаривали.

— Стоя было неудобно? Или было бы удобней вести беседу с твоим членом в ней?

— Ника, ты же знаешь, как на вечеринках бывает…

— Не знаю. Я не сижу на коленях у чужих парней.

— Это не значит ничего серьезного.

— Для тебя, может, и не значит. Для меня значит.

Сошла с крыльца, пошла по участку, просто потому что стоять на месте во время этого разговора было невозможно. Ноги сами пошли, Антон проследовал мимо меня с независимым видом.

— Ника, я скучаю. Приедь. Поговорим нормально.

— Мы сейчас разговариваем.

— Я хочу видеть тебя.

— А я хотела тебе доверять. Я хотела, чтобы ты был моим первым мужчиной. У нас обоих не получилось. Значит, не судьба.

— Это нечестно.

— Нечестно — это Алина у тебя на коленях, — вышло громче, чем ожидала. — Костя, я не буду с тобой встречаться. Я не буду с тобой разговаривать. Передай Вике, что она предательница, и я ей об этом скажу лично. Все. Ариведерчи.

— Подожди! Ника, ты же не из-за этого уехала? Ты же не из-за меня к маме?

— Я уехала к маме, потому что соскучилась. Ты в моих решениях не участвуешь.

— Ника…

— И еще одно, — остановилась у забора и сказала это спокойно, без злости, потому что злость уже прошла неделю назад, и осталось только усталое понимание. — Хорошо, что все так вышло. Правда, потому что я чуть не совершила ошибку, которую было бы трудно исправить. Так что спасибо Алине. Искренне.

Отключилась. Постояла секунду, держа телефон двумя руками. Потом заблокировала номер Вики, конечно, временно, до выяснения отношений. Потом подняла взгляд.

Дмитрий стоял в трех метрах от меня с подвязочной лентой в руке и смотрел. Не нагло, не с любопытством, а с выражением лица человека, который слышал достаточно, чтобы понять контекст, и теперь не знает, куда именно смотреть.

Наши взгляды встретились.

Я представила, как это выглядело со стороны: взлохмаченная девица в пижамных шортах и майке с надписью «Weekend Mode», босая, орет на кого-то в телефон про коленки и Алину.

Мог бы не смотреть. Где его тактичность?

Я приложила руку к голове в коротком четком салюте. Повернулась и пошла в дом. За спиной было тихо, капитан ничего не сказал. И это почему-то было правильно. Зашла на кухню, поставила чайник, достала кружку.

Первый раз должен быть с человеком, которого я люблю. Это мой принцип. Подруги могут сколько угодно крутить пальцем у виска, их это не касается. Костик оказался не тем человеком — хорошо, что это выяснилось до, а не после.

Это правильная мысль. Здоровая. Взрослая. При чем тут Дмитрий Буров — совершенно непонятно.

Чайник закипел, заварила кофе, взяла кружку, пошла на крыльцо. Антон сидел на ступеньке, всем своим видом показывая, что он слышал весь разговор с самого начала и имеет по этому поводу свое мнение.

— Тебя не касается, — сказала я ему. — А еще раз сбежишь к курам, я расскажу маме.

Антон молчал, но смотрел красноречиво, Дмитрий продолжал подвязывать помидоры. Аккуратно, методично, без лишних движений. Спина прямая, даже когда наклоняется.

Не мой типаж.

Я отпила кофе.

Совсем не мой.

Дмитрий

Услышал Веронику раньше, чем она вышла на крыльцо.

Голос у нее был хорошо поставленный, не громкий, не истеричный, а именно такой, что слышен четко и до конца.

Я подвязывал помидоры и старался смотреть на грядку, а не в сторону крыльца. Это удавалось примерно до того момента, пока она не сошла со ступенек и не пошла по участку.

Пижамные шорты. Майка с надписью «Weekend Mode». Босые ноги в траве.

Это была неподходящая одежда для прогулки по участку в присутствии соседей. Это я зафиксировал как объективный факт, не имеющий личной окраски.

Растрепанные светлые волосы блестели на утреннем солнце так, что на них было неудобно смотреть. Именно неудобно, а не приятно, я себе это сказал четко. Майка была тонкая, светлая, и, когда она повернулась боком, утреннее солнце сделало то, чего я не просил его делать.

Я увидел все.

Небольшая грудь с четким контуром под тканью, твердые горошины сосков. Длинные ноги. А когда она наклонилась поднять упавшую ветку, сползшие шорты открыли маленькую темную родинку на левой ягодице, совсем внизу, почти у края ткани.

Стоп. Стоп, капитан Буров.

Переключил взгляд на помидорный куст. Куст был зеленым, здоровым и совершенно неинтересным. Тем не менее я смотрел на него с таким вниманием, как будто он содержал важную государственную тайну.

Ты смотришь на соседку как на объект. Это недопустимо. Это неуважение. Это…

Это было непроизвольно, вот в чем проблема. Я не принимал решения смотреть. Взгляд пошел сам, и остановить его удалось только с третьей попытки.

За тридцать лет жизни, из которых последние десять была армия, я выработал контроль над собственными реакциями до уровня, который сам считал абсолютным. Тело не должно опережать голову. Это базовое.

Тело опередило голову.

Я это обнаружил, когда она уже стояла и говорила в телефон что-то про Алину и коленки. Пришлось развернуть корпус к грядке под предлогом более тщательного осмотра нижних листьев.

Нижние листья помидоров тебя никогда так не интересовали.

Потом она отключила звонок, подняла взгляд, и наши глаза встретились. Она посмотрела с таким выражением лица, словно примерно понимала, что я слышал, и ей было на это наплевать.

Потом приложила руку к голове в коротком четком салюте — точном, почти военном — и ушла в дом. Я подождал, пока за ней закроется дверь.

Потом пошел к себе, нашел ведро, набрал воды из колодца и вылил на голову.

Холодная вода в июле — это четырнадцать градусов из глубины. Работает безотказно. Я стоял, стекал и думал о том, что у меня есть список задач на семь пунктов, что отпуск заканчивается, что я уеду, и она уедет, и деревня Комарово останется деревней Комарово без каких-либо последствий для обоих.

Это рациональный план.

Она сказала «первым мужчиной». Это значит — еще не было? Это значит — тот тип в телефоне был первым кандидатом, и она не позволила, потому что он оказался недостаточно своим?

Это не моя информация. Это случайно услышанный разговор.

Но почему-то мысль о том, что кто-то другой мог оказаться «достаточно своим» — мне не понравилась. Конкретно и ощутимо не понравилась.

Вытерся, переоделся и вернулся к помидорам. Баба Клава пришла в половине первого.

Зашла на участок Раисы Захаровны со стороны огорода, что означало, что она уже успела там побывать и провести разведку. В руках у нее была сковородка, накрытая полотенцем.

— Дима! — она окликнула меня еще от калитки. — Ты обедал?

— Нет еще.

— Вот и я думаю, что они там оба голодные сидят, а питаться надо, — она кивнула в сторону дома. — У меня картошка и котлеты. Зови Веронику, идите в летнюю кухню.

Снова летняя кухня? Снова крючок снаружи?

— Клавдия Петровна, не нужно беспокоиться… я умею готовить.

— Уже несу, — сказала женщина и прошла мимо.

Вероника согласилась на обед без лишних слов. Пришла в том же: шорты, майка, волосы убраны в хвост, но несколько прядей все равно выбились и лежали как хотели. Я смотрел на стол.

На стол. Исключительно на стол. Скатерть была с очень интересным узором.

Баба Клава поставила картошку на середину стола, разложила приборы. Вероника посмотрела на мои волосы.

— Ты мокрый.

— Облился водой. Жарко.

Посмотрела на меня с тем прищуром, который означал «я тебе не верю, но оставлю это при себе». Потом взяла вилку.

— Слышал?

— Краем уха.

— Громко ругалась?

— Достаточно четко.

Девушка спокойно кивнула, без смущения, без желания объясняться. Это было ее манерой: делать, что делает, и не извиняться за это.

Баба Клава села рядом и тут же заговорила в свой любимой манере ограниченности.

— Вы про праздник знаете? Завтра день деревни у нас. Каждый год, традиция, Комарово уже лет пятьдесят отмечает. Столы на улице, конкурсы, Петька мед выставляет, хотя в прошлом году продал Зинин самогон под видом медовухи и никому не сказал. Никитич потом два дня лежал и говорил, что умирает. Я ему говорю — не умираешь, а маешься, это разные вещи, но он все равно завещание написал. На меня написал! Я говорю: да зачем мне твое завещание, у тебя там один забор дырявый и самовар без крышки.

Вероника засмеялась, запрокинув голову.

Вот так она смеется. Я уже знал, что так — и все равно каждый раз это было как что-то новое.

— А в этом году что будет? — спросила она. — Какой креатив?

— В этом году Петька обещал настоящую медовуху, — сказала баба Клава с интонацией человека, который в это не верит. — Конкурсы будут, пляски, Зина опять будет петь, у нее голос как у молодой, только громче. В прошлом году она так пела, что у Никитичева соседа стекло дало трещину, но он человек культурный, промолчал. А еще конкурсы, я вас обоих записала, не благодарите.

Я поднял взгляд.

— В какой конкурс?

— Там разные. Узнаете завтра, — она сказала это с таким видом, что дальнейшие вопросы были бессмысленны.

Вероника смотрела на меня. Я смотрел на нее. В тесной летней кухне было жарко, пахло картошкой и котлетами, за окном Антон деловито шел куда-то по своим делам.

— Боишься? — спросила Вероника.

— Нет.

— Правильно, — она откусила кусок котлеты прямо с вилки. — Бояться надо только меня.

Это была шутка. Я это понимал. Проблема была в том, что это была правда.

Вероника

Желтый сарафан был создан именно для таких дней.

Короткий, на тонких бретелях, с маленькими белыми пуговками спереди. Он висел у меня в шкафу с начала лета и ждал своего часа. Час настал.

Я надела его, на голову панамку, тоже желтую, она была куплена три года назад на рынке в Питере за двести рублей и с тех пор участвовала во всех значимых событиях моей жизни.

Розовые очки, белые кеды. Зарядила телефон до ста процентов, взяла штатив, закинула маленькую сумку через плечо. Антон стоял у крыльца и смотрел с видом человека, который уже собрался.

— Нет, — сказала ему.

Он не шелохнулся.

— Антон, ты остаешься. После прошлого раза у тебя условно-досрочный режим. Шаг вправо, шаг влево — докладываю маме, а там уже по обстоятельствам — или в суп, или на котлеты.

Антон переступил с лапы на лапу. Потом демонстративно посмотрел в сторону пруда.

— Именно, — подтвердила я и пошла за Дмитрием.

Он обнаружился на своем участке и, разумеется, что-то делал. Прибивал что-то к сараю с таким видом, словно День деревни стоит в списке задач на строчке «при наличии свободного времени», а свободного времени нет.

— Ты идешь? — спросила.

— Куда?

— На праздник. Баба Клава сказала — завтра День деревни. Завтра наступило.

— Я слышал.

— И?

— У меня есть дела.

Поставила штатив на землю, сняла очки и посмотрела на него с таким выражением, каким смотрят на человека, который сам себя загнал в угол и еще не понял этого.

— Дмитрий. Ты в отпуске в деревне. Деревня делает праздник. Ты — единственный человек, который в этот момент прибивает доску к сараю. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны?

— Нормально выглядит.

— Как диагноз выглядит, — надела очки обратно. — Слушай, а ты вообще умеешь просто гулять? Без цели, без пункта в списке?

— Это не то же самое, что смотреть на звезды без фонарика?

Это был удар. Удар точный, с памятью, я оценила.

— На этот раз крапивы не обещаю, — сказала. — Хотя за бабу Клаву не поручусь. И вообще, я не поняла, тебе слабо?

— В смысле?

— В прямом. Слабо пойти со мной на праздник и попытаться сделать довольное выражение лица?

Он помолчал секунду, потом положил молоток.

— Дай десять минут.

Дмитрий вышел через пятнадцать, что он там так долго делал, я не знаю. Он был в той же самой белой рубашке с закатанными рукавами, которая была на свадьбе отца, и в джинсах.

Я остановилась. Джинсы?

На Дмитрии Бурове были джинсы. Обычные, темно-синие, хорошо сидящие. Это было как увидеть статую с бокалом шампанского, технически возможно, но требует осмысления.

— Джинсов я у тебя еще не видела.

— Они у меня есть.

— Я думала, военные их не носят. Не по уставу.

— В отпуске можно.

— А веселиться нельзя? Логика железная.

— Можно.

Он сказал это коротко, и в этой краткости была такая совершенно невоенная легкость, что я на секунду сбилась с ритма. Потом надвинула панамку и пошла вперед.

До площади идти было минут семь. Деревня уже гудела, мы услышали ее еще за поворотом. Гармонь, смех, чей-то голос в микрофон с периодическим «раз-раз, проверка».

Над магазином висела самодельная растяжка из цветных флажков, у остановки стояли столы с домашними заготовками, вареньем, медом, вязаными изделиями и еще чем-то неопределенным, но явно ручной работы.

Я включила прямой эфир немедленно.

— Всем привет! Я в деревне Комарово, тут День деревни, и это, кажется, лучшее место на земле прямо сейчас. Смотрите, какая красота!

Развернула телефон на площадь: столы, флажки, бабушка в кокошнике продает пирожки, дед с баяном уже наяривает что-то лихое, дети с мороженым носятся между взрослыми.

Дмитрий шел рядом и молчал. Это было его обычное состояние, но сейчас молчание было другим, не закрытым, а просто тихим. Он смотрел на площадь так, словно давно не видел чего-то подобного. Или вообще такого не видел никогда.

— А это мой сосед, — сказала в камеру и развернула телефон на него.

Дмитрий посмотрел сурово, ну, на то он и пограничник, чтобы так на всех смотреть.

— Привет, — сказал он в камеру.

В комментариях немедленно полетело: «кто это?», «красавчик», «он военный?», «замуж», «Ника, не упусти».

— Военный, — подтвердила. — Капитан. В отпуске. Первый раз на деревенском празднике за всю сознательную жизнь. Считайте, я в этом плане лишила его девственности.

— Это неправда, — сказал он.

— Сколько лет назад был последний раз?

Пауза.

— Неважно, — сказал.

Я засмеялась и выключила трансляцию.

Мы ходили по ярмарке. Я снимала все подряд: расписные деревянные ложки, баночки с вареньем пяти видов, плетеные корзины, бабу Зину, которая продавала вязаные носки, словно это была последняя коллекция Gucci.

Дмитрий шел рядом, иногда останавливался, один раз купил банку меда у Петьки и долго читал этикетку с таким серьезным лицом, что Петька явно занервничал.

— Нормальный мед? — спросил Петька.

— Хороший, — сказал Дмитрий.

Петька расцвел.

Частушки начались около трех. Дед с баяном переключился на народный репертуар, и на маленькой деревянной сцене у магазина выстроилась очередь желающих. Баба Клава, разумеется, была в первых рядах.

Она пела про Никитича. Никитич стоял в толпе с кружкой кваса и делал вид, что это не про него. Потом объявили конкурсы.

Ведущий — молодой парень из районного дома культуры с микрофоном и энтузиазмом человека, которому хорошо заплатили, — прочитал список участников. Мы с Дмитрием обнаружились в третьем пункте.

— Конкурс «Яблочко»! — объявил ведущий. — Участники зажимают яблоко между лбами и должны донести его до финиша, не уронив и не помогая руками. Победитель получает приз от Петьки — ведро медовухи!

Публика одобрительно загудела. Дмитрий посмотрел на меня.

— Яблоко между лбами, — повторил он тихо.

— Я слышала.

— Это означает близкий контакт.

— Это означает ведро медовухи.

— Тебе нужно ведро медовухи?

— Мне нужно выиграть.

Нас вывели на старт вместе с тремя другими парами. Ведущий вложил большое твердое яблоко между нашими лбами. Мы наклонились навстречу друг другу, и я оказалась очень близко.

Ближе, чем у пруда. Ближе, чем в летней кухне. Я видела отдельные серебристые нити в его темных волосах. Видела длинные ресницы, что несправедливо для мужчины с таким количеством правил.

Он тоже смотрел на меня сверху вниз, с расстояния в несколько сантиметров.

— Готовы? — крикнул ведущий. — На старт, внимание, марш!

Я пошла вперед маленькими четкими шагами. Яблоко держалось, Дмитрий двигался синхронно, подстраивался под мой темп, делал все молча и точно, с военной аккуратностью, которая в данных обстоятельствах оказалась неожиданно полезной.

Мы дошли до финиша первыми. Яблоко не упало ни разу. Толпа зааплодировала. Я выпрямилась, подняла руки вверх и обернулась к Дмитрию.

— Ведро медовухи.

— Я же говорила.

Петька вручил приз нехотя, но так получилось, отступать поздно. Ведро было с крышкой и тяжелым. Не знаю, для чего нам столько медовухи, но это приз, и отказываться было неудобно.

Дмитрий взял его без вопросов, просто взял и понес.

Мы шли обратно через ярмарку. Баба Клава помахала нам из-за стола с носками. Никитич кивнул. Дед с баяном проводил нас каким-то маршем.

— Ты хорошо держал яблоко, — сказала я.

— Это была командная работа, — ответил капитан.

Я посмотрела на Дмитрия. Он спокойно смотрел вперед, с легким прищуром от солнца. Джинсы. Белая рубашка. Ведро медовухи в руке.

— Надо обязательно напиться.

— Обязательно?

— Да, идем отмечать победу.

Совсем не мой типаж. Совсем.

Дмитрий

Нес ведро медовухи через всю деревню и думал о том, как именно я здесь оказался?

Утром у меня был четкий план. Починить навес у сарая — пункт шесть в списке. Проверить помидоры — пункт семь. Позвонить отцу — пункт восемь.

Список был рабочим, реалистичным, составленным с учетом светового дня и собственных возможностей.

Ни в одном из пунктов не значилось «участвовать в конкурсе с яблоком между лбами и выиграть ведро алкоголя».

Она сказала «слабо».

Вот так прямо и сказала — слабо тебе, капитан? И я, человек с большим военным стажем, который не реагирует на провокации в условиях, несравнимо более напряженных, чем деревенский праздник, — я положил молоток и пошел переодеваться.

Это требовало осмысления.

Вероника шла рядом с телефоном наперевес и снимала улицу, меня, ведро, снова меня. Периодически задавала вопросы в камеру и сама же быстро отвечала, с той легкостью, которая бывает у людей, привыкших говорить на публику.

— Капитан, что чувствуешь после победы? Поделитесь с подписчиками.

— Нормально.

— Это твоя любимая оценка вообще всего?

— Емкая.

— Капитан, ты доволен конкурсом?

— Конкурс был странным.

— Почему странным?

— Потому что яблоко между лбами, это не общепринятый формат соревнования.

— Но мы выиграли! Какая разница какой был формат.

— Выиграли.

— Видите, подписчики — он умеет радоваться. По-своему, но умеет.

Я не радовался. Я нес ведро и старался не думать о том, что было на финише. Как она подняла руки вверх и засмеялась, и желтый сарафан взлетел на секунду, открывая еще несколько сантиметров загорелых ног.

Это была не нужная информация. Совсем ненужная в данный момент.

Летняя кухня Раисы Захаровны встретила нас прохладой и запахом старого дерева. Я поставил ведро на пол у стены. Вероника исчезла в сторону холодильника и начала выгружать на стол содержимое с такой скоростью, словно готовилась к осаде: соленые огурцы, квашеная капуста, что-то в банке с неразборчивой этикеткой.

— Хорошая закуска, — сообщила она.

— Я не пью.

— И не закусываешь?

— Не пью, значит и закусывать не нужно.

— Совсем?

— В рабочем режиме — совсем.

— Не скучно?

— Нет.

— Ты в отпуске.

— Я помню.

Вероника посмотрела на меня так, словно я только что снова сказал что-то диагностически значимое, и убежала в дом. Вернулась через три минуты с коробкой конфет и двумя тонкими, высокими фужерами с золотым ободком. Хрусталь. Старый, советский, из тех сервизов, которые стояли в серванте и доставались по особым случаям.

— Из них обычно пьют шампанское, — посмотрел на фужеры.

— Ты не пьешь, откуда тебе знасть.

— Но я знаю?

— И что?

— Медовуха — не шампанское.

— Это хрусталь, — сказала Вероника с интонацией, закрывающую тему. — Бабушкин. И вообще, молчи и не порти мне праздник и сладкий вкус победы.

Она поставила бабушкин хрусталь на деревянный стол летней кухни рядом с квашеной капустой и водрузила рядом ведру медовухи. И это, как ни странно, выглядело… интересно.

Вероника зачерпнула ковшиком из ведра, разлила по фужерам. Медовуха была янтарной, пахла медом и цветами. Она подняла свой фужер и посмотрела на меня.

— За победу?

— Я не пью, — повторил.

— Дмитрий, — она поставила локти на стол и наклонилась чуть вперед. — Мы выиграли конкурс с яблоком. Это требует отмечания. Тебе слабо выпить один фужер медовухи в честь командной победы?

Снова «слабо». Это был ее тактический прием, простой и совершенно неприличный в своей эффективности. Она это знала. Я это знал. Мы оба знали, что я сейчас возьму фужер.

— За командную работу, — взял фужер.

Мы чокнулись, хрусталь отозвался чистым тонким звуком. Медовуха была хорошей: мягкой, без самогонной резкости, с долгим послевкусием. Петька, видимо, действительно исправился после прошлогоднего скандала.

— Вкусно? — спросила Вероника.

— Приемлемо.

— Это значит «да», — подлила еще.

Мы ели соленые огурцы и конфеты в странном, но органичном сочетании. Вероника рассказывала про свой эфир, около двух тысяч человек смотрели, что писали в комментарии. Выяснилось, что мой выход с ведром медовухи набрал больше всего реакций.

— Они написали, что ты похож на персонажа из сериала, — сообщила она.

— Из какого?

— Из того, где все серьезные и красивые.

Не нашел, что ответить, Вероника убрала улыбку в огурец. К третьему фужеру летняя кухня стала заметно уютнее. Это было объективное наблюдение, не связанное с медовухой.

Или связано?

Вероника сидела напротив: панамка сдвинута набок, очки сняты, несколько прядей волос выбились из косы. Она ела конфету и смотрела в окно, где уже начинало темнеть, и деревня возвращалась с праздника по одному и по двое.

— Слышно музыку? — сказала вдруг.

Прислушался. Из-за деревьев, со стороны клуба, негромко, но отчетливо доносилась музыка. Живая, не из колонки.

— В клубе дискотека, — сказала Вероника и поставила фужер. — Идем. Нам надо срочно там быть.

— Нет.

— Почему?

— Потому что уже поздно, потому что мы выпили, потому что…

— Дмитрий, — встала и посмотрела на меня сверху вниз насколько это возможно при разнице в росте не в ее пользу. — Ты в отпуске, я повторяю это в сотый раз и уже задолбалась. Ты выпил медовухи из бабушкиного хрусталя. За окном деревенская дискотека. Если не сейчас, то когда, капитан?

— Ты не пойдешь туда одна.

— Почему нет?

— Потому что уже темно и потому что ты выпила три фужера.

— Значит, пойдешь со мной.

— Я этого не говорил.

— Но именно это имел в виду.

Это было точно. Именно это я и имел в виду.

Вероника поправила подол сарафана, посмотрела на себя в старое зеркало на стене, взяла с полки помаду, подкрасила губы, посмотрела в своей телефон, наверняка проверяя заряд и обернулась ко мне.

— Ты идешь?

Я посмотрел на ведро. На хрустальные фужеры. На пустую конфетную обертку и встал.

Кадетский корпус с 10 лет. Армии. Три горячих точки. Ни один противник не добивался такого результата настолько простыми методами.

Снаружи нас встретил Антон. Он сидел у крыльца с видом существа, которое ждало и все слышало, и теперь имеет сформированную позицию по происходящему.

— Домой, — сказал я ему.

Антон посмотрел на меня, потом на Веронику, снова на меня. Потом встал и пошел в сторону загона с таким видом, словно он-то как раз все понимал с самого начала, просто не говорил.

Музыка из клуба звучала все отчетливее. Вероника шла рядом быстро, легко, в желтом сарафане в летних сумерках. Красивая, очень красивая. Это нельзя было отрицать.

Она младше меня на десять лет. Она дочь женщины, на которой женился мой отец. Это означает, что она мне формально сводная сестра, и это самый абсурдный факт, с которым я сталкивался за всю службу.

Потому что смотрю я на нее совсем не как на сестру. И это большая проблема.

Которая прямо сейчас идет рядом в желтом сарафане и, кажется, ни о какой проблеме не догадывается.

Или догадывается. Что хуже.

Вероника

Деревенский клуб изнутри оказался именно таким, каким должен быть деревенский клуб.

Большой зал с деревянным полом, гирлянды вдоль стен, зеркальный шар под потолком, который явно помнил советские времена и нисколько об этом не жалел.

Народу было неожиданно много, весь День деревни плавно переехал сюда, захватив с собой праздничное настроение и остатки закуски и спиртного. Играло что-то из восьмидесятых: синтезаторы, бас, голос певицы с придыханием. Я такое слушаю только в ретро-плейлистах и только в хорошем настроении.

Настроение было хорошим.

— Видишь? — я повернулась к Дмитрию. — Вот это жизнь.

Он осматривал зал с видом офицера, прибывшего на рекогносцировку местности. Оценивал выходы, наверное. Или количество людей. Или акустику.

— Громко, — вынес вердикт.

— Это называется музыка, зануда.

— Я знаю, что это такое.

— Тогда попробуй к ней отнестись не как к помехе.

Он не ответил. Но пошел за мной, это главное.

Медовуха действительно была хорошей. Три фужера из бабушкиного хрусталя дали ровно то количество тепла, которое требовалось, чтобы перестать думать о Костике, о Вике и о том, что первые полгода казалось важным, а оказалось просто ошибкой.

Я молодая. Мне двадцать лет. Вся жизнь впереди, и провести ее в мыслях о рыжей мымре на коленях моего уже бывшего парня — это не план.

Нашла место у стены, достала телефон и быстро сняла зал: шар, гирлянды, танцующих бабулек в нарядных платьях. Потом убрала телефон, сегодня контент подождет. Сегодня я просто хочу танцевать.

Тетя Зина, та самая, которая носки продавала как Gucci, протянула мне стакан с чем-то розовым.

— Настойка на малине, — сказала она. — Своя, не покупная. Попробуй, девочка.

— Спасибо.

— Не надо, — сказал Дмитрий рядом.

— Почему? — посмотрела на него.

— Ты уже выпила три фужера.

— Это была медовуха. Это другое.

— Это не другое.

— Дмитрий, — сказала ласково, — я тебя очень прошу не быть сейчас моей мамой.

Тетя Зина одобрительно кивнула и удалилась.

Настойка была прекрасной. Малиновая, сладкая, с легким огнем в конце. Я сделала глоток и почувствовала, как последние остатки Костиковой истории наконец-то отпускают. Хорошо. Именно этого я и хотела.

Музыка сменилась на что-то ритмичное, знакомое, из тех треков, которые заставляют двигаться автоматически. Я вышла на танцпол.

Танцевала я хорошо. Это не самоуверенность — это факт, который подтверждали все, кто меня видел в этом процессе, включая маму, которая говорила «Ника, ты танцуешь, как я в молодости», что само по себе было комплиментом, потому что мама в молодости, судя по фотографиям, танцевала отлично.

Капитан танцевать не пошел, и это неудивительно. Зануды не танцуют.

Он стоял у стены в белой рубашке, в джинсах, со стаканом воды, который ему кто-то дал, и смотрел на танцпол, словно нес почетный дозор. Красивый, зараза. Несправедливо красивый.

Посмотрела на него один раз. Потом еще раз. Потом решила смотреть на других людей, потому что медовуха плюс малиновая настойка плюс капитан Буров — это уже перебор переменных для одного вечера.

Музыка была хорошей, зал был теплым. Шар бросал на всех маленькие светлые пятна, и бабки в нарядных платьях танцевали рядом со мной без какого-либо смущения, и это было так искренне и так правильно, что я засмеялась просто так, ни на кого не глядя.

И вот тогда появился парень.

Высокий, примерно моего возраста, симпатичный в том необязательном смысле, который забывается на следующий день. Он подошел, что-то сказал, музыка была громкой, я не расслышала, взял меня за руку.

Я потанцевала с ним один трек. Он держался нормально, не слишком близко, не слишком далеко. Потом начался следующий трек, и его руки переместились на мою талию, и расстояние между нами сократилось так, что я почувствовала: пора.

— Все, спасибо, — сказала и отступила.

Он не отпустил.

— Еще один танец, — сказал с улыбкой, которая, видимо, должна была меня убедить.

— Нет, — потянула руку.

— Да ладно, — он потянул меня на себя.

И тут между нами появилось что-то, а точнее, кто-то. Дмитрий встал так, как встают люди, которые точно знают, сколько места им нужно занять, чтобы сказать все без слов. Потом все-таки сказал, негромко, спокойно, без агрессии, тем тоном, который хуже любого крика:

— Она сказала «нет».

Парень посмотрел на него. Оценил рост, плечи, выражение лица.

— Ладно, — сказал и растворился в толпе.

Я смотрела на Дмитрия.

Вот так. Просто встал и сказал «она сказала „нет“». Без сцены, без лишних слов. Просто встал между мной и проблемой и дал понять, что проблемы нет.

Это было… очень хорошо. Слишком хорошо. Мне очень понравилось.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— Ты за мной следил?

— Я просто смотрел.

— Это называется следил.

— Это называется присматривал.

— Разница?

— Намерение.

Начался медленный танец. Певица запела что-то лирическое про лето, про ночь, про кого-то, кого ждут. Люди вокруг перестроились, нашли друг друга, обнялись.

Я посмотрела на Дмитрия. Он смотрел на меня.

— Потанцуй со мной.

— Вероника…

— Ты умеешь танцевать медленно?

— Умею.

— Тогда потанцуй со мной. Я прошу.

Медовуха. Настойка. Шар под потолком. Все это, вместе взятое, и ничто из этого — вот что было причиной того, что я протянула ему руку.

Он взял ее, аккуратно положил свою ладонь на мою талию, отойдя на правильное расстояние. Все было по правилам. Мы начали двигаться в такт. Капитан действительно умел танцевать. Это было неожиданно и почему-то очень логично одновременно.

— У тебя есть девушка?

— Нет.

— Была?

— Была. Давно.

— Почему расстались?

— Служба.

— Она не ждала?

— Я не просил ждать.

Это было сказано просто, без обиды, как факт, с которым давно разобрались. Но за этим простым ответом было что-то такое, что я не стала уточнять.

Я посмотрела на его лицо, оно было близко, потому что мы танцевали медленно и расстояние было небольшим. У него были хорошие ресницы. Длинные, темные, абсолютно несправедливые для человека с таким количеством правил и таким серьезным лицом.

— У тебя ресницы.

— У всех есть ресницы.

— Не такие.

Я осторожно потрогала их — одним пальцем. Он замер.

— Вероника.

— Молчи, — переместила руку на его щеку. Щека была теплой, чуть колкой. — Ты давно не брился.

— С утра брился.

— Значит, у тебя быстро растет.

— Вероника, ты выпила.

— Я знаю, — согласилась. — Это не делает твои ресницы менее несправедливыми.

Моя рука переместилась вниз, на предплечье, туда, где рукав рубашки был закатан. Мышца под пальцами была твердой, как у человека, который делает зарядку в пять тридцать утра тридцать лет подряд.

— Это тоже несправедливо, — сообщила я.

— Что именно?

— Все. Ресницы, руки, то, что ты встал между мной и тем типом. Все это совершенно несправедливо с твоей стороны, капитан Дмитрий Буров.

Он смотрел на меня, шар кидал на его лицо маленькие светлые пятна. Певица пела про летнюю ночь.

— Нам пора домой.

— Нет, — сказала. — На озеро.

— Какое озеро?

— Тут есть озеро. За клубом. Красивое. Я хочу туда.

— Вероника…

— Дмитрий, — уверенно взяла его за руку двумя своими руками. — Пойдем на озеро. Просто посмотреть. Ты же умеешь просто смотреть на что-то красивое без пункта в списке задач?

Он молчал секунду.

Две секунды.

Три.

— Веди.

Я улыбнулась и повела его к выходу. И совсем не думала о том, что делаю. Это тоже было новым.

Вероника

Первое, что я почувствовала — это боль.

Но не острая, а тупая, равномерная, расположившаяся в голове с такой хозяйской основательностью, будто арендовала ее на длительный срок и платить не собиралась.

Я лежала с закрытыми глазами и думала, что если не открывать их, то, возможно, реальность подождет. Вообще, там нет особо ничего интересного, только головная боль.

Но реальность не ждала.

Ощупала себя под одеялом. Руки, плечи, ребра. Все на месте. Ничего лишнего. Зато и ничего привычного — например, одежды.

Стоп! Я голая?

Я лежала без одежды под чужим одеялом, и это требовало немедленного осмысления, но голова отказывалась осмыслять что-либо быстрее, чем позволяла физическая возможность.

Сделала глубокий вдох, потом еще один. Потом осторожно, по миллиметру, открыла глаза.

Потолок был белым. Это уже информация. У меня в комнате потолок тоже белый, но светильник другой: круглый, с желтым плафоном. Здесь была люстра из пожелтевшего от времени пластика с висюльками.

Повернула голову.

Комната была небольшой, чистой и организованной до степени, которую можно назвать клинической. Вещи на полках лежали ровно, они были не просто убранными, а именно выровненными, как по линейке.

Стакан воды на прикроватном столике стоял точно посередине. Книга рядом с ним была закрыта и лежала корешком вперед. На спинке стула висела белая, аккуратно расправленная рубашка.

Белая рубашка? Реально?

О нет!

Закрыла глаза обратно.

Хорошо. Спокойно, Вероника. Это комната Дмитрия Бурова, тут и гадать особо не нужно. Все выровнено, все по полочкам, стакан воды стоит как на параде. Больше некому так организовать порядок.

Вопрос в другом. Почему я здесь? И почему без трусов?

Медленно, стараясь не делать резких движений, которые голова немедленно наказывала болью, приподнялась на локте и, подняв одеяло, осмотрела простыню. Она была с принтом красных маков на белом фоне.

Неожиданный выбор для человека с таким количеством правил. Простыня была смята, но это могло означать просто то, что я спала беспокойно.

Могло. Но не обязательно означало.

Попыталась прислушаться к собственному телу с той тщательностью, с которой прислушиваются к важному сообщению при плохом соединении. Голова болит. Во рту пересохло. Мышцы немного ватные. В остальном…

В остальном ничего такого, что говорило бы о том, что ночь была продуктивной в определенном смысле. Никаких характерных ощущений. Никакой специфической болезненности, про которую подруги говорили разное, но сходились в одном: незаметно не бывает.

Девственность вот так не теряют, чтобы потом об этом не вспомнить. Значит, скорее нет, чем да.

Скорее всего.

Выпила стакан воды залпом, не думая ни о чем, кроме того, как сильно хотела пить. Вода была комнатной температуры и стояла явно давно. То есть кто-то поставил ее заранее. Для меня.

Это мило. Это очень мило. Я ненавижу, что это мило.

Одеяло было большим, я завернулась в него, как в тогу, и встала. Голова немедленно сообщила свое мнение об этом решении. Переждала головокружение, держась за спинку кровати, потом пошла в соседнюю комнату.

Дом Буровых я знала, бывала здесь с мамой несколько раз, но давно, еще когда здесь жил первый хозяин. Небольшой, крепкий, с деревянными полами. Гостиная пустая, на кухне чисто, самовар блестит. Никакой одежды на виду. Никакого телефона.

Обошла все дважды. Ни сарафана, ни кед, ни сумки с телефоном.

Прекрасно. Я голая, завернутая в чужое одеяло с красными маками, без телефона и без понятия, что было после озера.

Про озеро я помнила. Мы пришли, была ночь, вода блестела, я сказала что-то умное про отражение луны. Потом… потом было что-то еще, но что именно? Картинка обрывалась, как плохо загруженное видео.

Вышла на крыльцо.

Утро встретило меня ярким, безжалостным солнцем, совершенно не интересующимся тем, как я себя чувствую. Зажмурилась и простояла так секунды три, привыкая.

Потом открыла глаза.

Дмитрий был на лужайке перед домом в одних боксерах и медленно, ровно делал отжимания, с той точностью, которая бывает у людей, для которых это давно не упражнение, а просто фоновый режим работы организма.

Я стояла на крыльце, завернутая в одеяло, и смотрела на капитана Бурова, который делал отжимания в трусах, а сама в это время была без трусов. Это была неплохая картинка. Это была очень хорошая картинка. Мне не следовало так думать.

В пруду у забора плескался Антон с товарищами. Гуси жили своей размеренной гусиной жизнью, не зная ни медовухи, ни красных маков, ни похмелья.

Повезло.

Дмитрий поднял голову, увидел меня. Закончил подход, не прерываясь, что уже характеристика, и встал.

— Доброе утро.

— Доброе. Где моя одежда?

— Сохнет.

— Что значит «сохнет»?

— Значит, она мокрая была. Теперь сушится.

— И трусы?

— Я бы не назвал это трусами.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня с тем абсолютно невозмутимым выражением, которое у него всегда и из-за которого невозможно ничего прочитать.

— Ты снял с меня то, что не может называться трусами?

— Да, они были мокрые, тебе было бы неприятно спать.

— Хорошо, о приятном поговорим позже. Почему они были мокрые?

— Ты упала в озеро.

Упала в озеро. Разумеется. Конечно же, я упала в озеро.

— Вся?

— Почти. По пояс.

— И поэтому я без одежды.

— Поэтому.

— А где я спала?

— В моей комнате.

— А ты?

— На диване.

Я смотрела на него еще секунду. Дмитрий смотрел на меня без малейшего намерения добавить что-то к сказанному.

— Дмитрий, ты мог бы рассказать это сразу, в одном предложении, и сэкономить нам обоим время.

— Ты задавала по одному вопросу.

— Это не ответ.

— Это именно ответ.

Антон выбрался из пруда на берег и отряхнулся, разбрызгивая воду. Потом посмотрел на нас обоих с таким видом, словно он помнит все, что произошло ночью, и держит при себе.

— Ты помнишь, что было после озера?

— Конечно. Я не мешал медовуху с настойкой.

— И?

— И ничего.

— Это очень содержательный ответ.

— Я знаю.

Он смотрел на меня спокойно, стоял на лужайке в боксерах с таким видом, будто это была совершенно штатная ситуация — вот так стоять перед девушкой в чужом одеяле с красными маками и отвечать односложно на вопросы о прошедшей ночи.

— Дмитрий, — сказала максимально ровно, — это совсем на тебя не похоже. Ты человек с протоколом и пунктами в списке. Ты должен был выдать мне полный отчет с хронологией и выводами, а еще со своими комментариями.

Что-то в его лице чуть дрогнуло.

— Одежда высохнет через час, — сказал он. — Кофе уже готов. Или чай? Голова болит?

— Как будто Антон топтался по ней всю ночь.

— Антон не заходил в дом.

— Это метафора, Дима.

— Аспирин на кухне, второй ящик слева.

Он поднял с земли футболку, натянул через голову и пошел в дом мимо меня так спокойно, как ходят по собственному участку люди, у которых все под контролем. У крыльца остановился.

— Яичница подойдет?

Я смотрела на него. На аккуратный дом, на одеяло с красными маками. На пруд, где плавал Антон с такими же невозмутимыми товарищами.

Что-то было. Что-то точно было. Или не было? Или было, но не то? Он не скажет. Это не похоже на него и именно поэтому означает что-то.

— Подойдет.

И пошла за ним в дом. Второй ящик слева. Аспирин. Стакан воды. А потом уже яичница и ответы на вопросы, которые он явно не торопился давать.

Дмитрий

Вероника весила меньше, чем я ожидал.

Когда она потеряла равновесие у самой воды и неудачно села в озеро по пояс, а потом не смогла встать сама, я вытащил ее на берег и понял, что дальше идти ей будет трудно.

Она смеялась, говорила что-то про луну и про то, что вода теплая, как будто упасть в озеро ночью было запланированным мероприятием, а не следствием трех фужеров медовухи и стакана малиновой настойки.

Я взял ее на руки.

Это было техническое решение. Транспортировка пострадавшего на безопасное расстояние при невозможности самостоятельного передвижения. Стандартная процедура.

Она устроилась у меня на руках с той естественностью, с которой воду наливают в стакан подходящей формы. Голову положила на плечо, обхватила руками за шею и затихла.

Мокрая, теплая, пахнущая озерной водой и медовухой, и она была именно там, где должна быть. Это была неуместная мысль, я ее отметил, но не нашел способа от нее избавиться.

Шел через деревню в темноте и думал только о том, чтобы не споткнуться.

Она бормотала что-то невнятное про звезды, про яблоко, один раз произнесла мое имя так тихо и так доверительно, что я сбился с шага.

Дома я уложил ее на диван, потом понял, что мокрую одежду надо снять, иначе она замерзнет, и это создало задачу, которую я не планировал решать никогда в жизни.

Это медицинская необходимость. Переохлаждение в мокрой одежде — реальный риск, особенно после алкоголя. Это не вопрос личного интереса.

Снимал сарафан и старался не смотреть, получалось плохо. Не потому что я не умею контролировать взгляд, а потому что контроль требует усилия, а усилие требует осознанного решения не смотреть, а осознанное решение требует, чтобы взгляд уже куда-то упал.

Десять лет службы. Три горячих точки. Полный контроль в любых условиях. Условия никогда не включали мокрую Веронику Потапову, дочь жены моего отца, на моем диване.

Я справился. Завернул ее в одеяло с красными маками — и где только отец взял белье с таким принтом? Наверное, дело рук и фантазии Раисы Захаровны, теперь буду помнить его до конца жизни. Переложил Веронику на кровать. Сам устроился на диване, дал себе команду спать.

Команда не выполнилась.

Лежал с открытыми глазами и слушал, как стучит сердце — слишком быстро, слишком сильно для человека в состоянии покоя. За окном было тихо. В соседней комнате дышала спокойно Вероника.

Хотел ее поцеловать еще в клубе. На медленном танце, когда она трогала мои ресницы и говорила, что это несправедливо. Я хотел этого настолько ясно, что само желание удивило меня сильнее, чем его объект.

Это против правил. Она дочь Раисы Захаровны. Она моя сводная сестра — формально, но все же. Она младше на десять лет. Она хаос с телефоном наперевес, который снимает гусей в венках и не умеет вставать раньше десяти. Она полная противоположность всему, что я выстраивал в своей жизни последние тридцать лет.

И при этом я лежал на диване и хотел только одного: чтобы она была не в соседней комнате, а рядом.

Заснул я под утро. Проснулся в шесть, на полчаса позже обычного, что для меня уже катастрофа, но в данных обстоятельствах было наименьшей из проблем. Сделал зарядку на лужайке, пытаясь физической нагрузкой выбить из головы ночные мысли.

Не выбилось.

Когда она вышла на крыльцо в одеяле с красными маками, растрепанная, бледная, с тем выражением лица, которое бывает у людей, переживающих сложные внутренние процессы, я почувствовал что-то, чему не нашел точного определения.

Не жалость, а скорее нежность, странную, незнакомую, ту самую, которая заставляет хотеть защитить человека от его собственного похмелья.

Я не стал рассказывать ей все.

Потому что, если рассказать про то, как я ее раздевал и старался не смотреть, и как нес на руках и думал о том, что она там, где должна быть, это будет звучать так, что она почувствует себя уязвимой.

А она и без того уязвима после похмелья и непонимания. Лучше пусть думает, что упала в озеро. Это правда. Просто не вся.

Вероника задавала вопросы, я отвечал односложно, и не потому что хотел казаться загадочным, а потому что каждый честный ответ вел к следующему вопросу, на который у меня не было готового решения.

Сейчас она сидела за моим столом в моей камуфляжной футболке.

Взяла ее сама, нашла в шкафу, пока я готовил завтрак, и надела без спроса, как будто это было совершенно нормально. Футболка была ей велика, рукава свисали до локтей, ворот сползал с одного плеча, и это выглядело так гармонично, так правильно, что я не нашел в себе ни капли раздражения по поводу нарушенной субординации в одежде.

Это моя форменная футболка. На ней нашивка с моей фамилией. Она сидит за моим столом в моей одежде и пьет мой кофе, и это не должно быть так трудно игнорировать.

Игнорировать было трудно.

Она пила кофе медленно, маленькими глотками, держа кружку обеими руками. Потом взяла телефон, кто-то нашел его в траве у озера и принес утром, видимо, тетя Зина, она все видит, и начала читать что-то с приоткрытым ртом, явно увлеченная.

Потом облизнула губы. Машинально, не задумываясь, просто потому что они были испачканы вареньем, с которым она ела яичницу, странный выбор.

Я смотрел на это дольше, чем требовалось для нейтрального наблюдения.

Она заправила выбившуюся прядь за ухо. Этот жест я уже видел десять раз за последние дни и каждый раз отмечал как нейтральную деталь. Сейчас он почему-то задержался в сознании дольше обычного.

Что со мной происходит?

Я не мог дать этому точное определение. Я умею анализировать обстановку, выделять переменные, строить прогноз. Здесь переменные не складывались в понятную систему.

Я смотрел на девушку в моей футболке, которая читала что-то на телефоне с приоткрытым ртом, и чувствовал, как внутри что-то смещается, как смещается грунт перед оползнем, который пока незаметен снаружи.

— Что? — спросила Вероника, поднимая взгляд.

Я понял, что смотрел слишком долго.

— Ничего, — сказал. — Кофе остывает.

— Он не остывает, я только налила.

— Допивай.

Посмотрела на меня с тем же подозрением, с которым смотрела утром, когда я отвечал односложно. Потом отвернулась к телефону.

— Пойду проверю огород, — встал и вышел, не дожидаясь ответа.

Это было бегство. Я это понимал. Офицер не отступает без причины, но иногда отступление — это единственный способ не наделать ошибок в неподходящих условиях.

На крыльце я почти столкнулся с бабой Клавой.

— Дима! — она держала в руках кастрюлю, накрытую полотенцем, и смотрела на меня с хитрым прищуром, который я уже научился узнавать, как сигнал тревоги. — Вареники принесла с вишней. Слышь, помоги мне петли на воротах смазать, у меня там скрипит так, что Никитич жалуется, говорит, спать не может, хрыч старый, его уже на том свете заждались, а он все выспаться не может. Я ему говорю: Никитич, так на том свете отдохнешь, а он только смотрит и бухтит под нос.

— Я сам схожу, Клавдия Петровна, без проблем.

— Вдвоем быстрее, — она заглянула за мое плечо, в дом, дверь была открыта, увидела Веронику за столом. — О, и Вероничка тут! Вот и хорошо, пусть тоже идет, поможет масло держать, а то я одна не управлюсь.

Я уже знал эту схему. Знал по собственному опыту, по летней кухне, по крючку снаружи.

— Клавдия Петровна, — начал я.

— Идемте-идемте, — она поставила кастрюлю на скамейку, развернулась и пошла к воротам с такой скоростью, что не оставила пространства для возражений.

Обернулся, Вероника уже стояла в дверях в моей футболке, с кружкой кофе в руках и смотрела на меня с тем же выражением, с которым я, видимо, смотрел на нее последние полчаса.

— Идем? — спросила она. — Капитан, нужно срочно спасать мир и чуткий сон Никитича.

Хотел сказать «нет». Хотел сказать, что у меня есть дела, что список задач не выполняется сам собой, что нужна дистанция, потому что вчерашняя ночь и сегодняшнее утро уже произвели достаточно разрушений в моей внутренней структуре.

— Идем, — сказал.

Мы пошли за бабой Клавой. Антон проводил нас взглядом с крыльца своего загона с тем самым видом, который означал, что он все понимает, просто молчит.

Я тоже пока молчал. Но что-то внутри уже было сказано: без слов, без признаний, просто тем фактом, что я согласился пойти, хотя мог отказаться.

Вероника

Петли на воротах оказались делом нехитрым: машинное масло, тряпка, немного терпения. Дмитрий держал створку, я снимала процесс на телефон с комментариями в духе «деревенская жизнь, серия вторая, в которой капитан смазывает петли с тем же выражением лица, с каким разминирует поле».

— Это не смешно, — сказал он, не отвлекаясь от работы.

— Это очень смешно. Просто ты не понимаешь юмор.

— Я понимаю юмор.

— Докажи.

Он промолчал. Это было его обычной реакцией на провокации, которую я уже научилась распознавать как маленькую победу с моей стороны.

Я снимала, болтала, шутила — и все это время краем сознания прокручивала одно и то же: было или не было? Простыня с маками. Стакан воды на столике. То, как он молчал все утро и отводил взгляд, хотя обычно смотрел прямо.

Скорее всего, не было. Я бы почувствовала. Подруги говорили, что незаметно не проходит. Но какая-то упрямая часть меня, та самая, которая утром искала следы на коже и немного расстроилась, не найдя их, хотела, чтобы было. Хотела настолько ясно, что от этого хотения было слегка неловко перед самой собой.

Баба Клава появилась, когда петли уже не скрипели.

— Ну вот и славно! — она оглядела ворота с удовлетворением заказчика, принявшего работу. — А теперь идемте, я вам кое-что покажу. У меня в бане полка прохудилась, новую сделали, хочу, чтобы вы оценили, мужской глаз и женский глаз — это разные глаза.

— Клавдия Петровна, мы не специалисты по баням, — попыталась возразить.

— А кто специалист? Я и без специалистов всю жизнь живу. Идемте, просто гляньте, мне ваше мнение важно. Вам все равно делать нечего.

Спорить с бабой Клавой было примерно так же эффективно, как спорить с погодой. Мы пошли.

Баня у нее была маленькая, крепкая, пахла свежим деревом и березовыми вениками, которые сушились под потолком пучками. Новая полка действительно выглядела хорошо, она была широкая, гладкая, явно сделанная с любовью.

— Красиво, — сказала я.

— Хорошая работа, — подтвердил Дмитрий.

— Вот и я говорю! — баба Клава отступила к двери, все еще что-то приговаривая про мастера, который делал полку, и про то, что у него руки золотые, хотя сам человек никакой, потому что пьет.

Потом дверь закрылась. Снаружи лязгнул крючок. Мы оба посмотрели на дверь. Потом друг на друга.

— Клавдия Петровна! — позвал Дмитрий.

Тишина.

— Баба Клава! — позвала я.

Тишина была плотной, окончательной, а это значило, что человек уже отошел на безопасное расстояние и не намерен возвращаться.

— Она нас заперла, — сказала я.

— Похоже на то.

— Она запирала нас и раньше.

— В летней кухне.

— Это что, у нее система?

— Видимо.

Баня была маленькой. Предбанник с лавкой, само парное отделение с печкой и новой полкой, маленькое окошко высоко под потолком, достаточное для вентиляции, но недостаточное для эвакуации человека крупнее кота.

Я села на лавку в предбаннике. На мне была все та же его камуфляжная футболка, под ней — собственные трусики, которые я надела утром, когда искала хоть что-то свое среди его аккуратно разложенных вещей.

Получилось странное сочетание: его форма сверху, мое нижнее белье снизу, и босые ноги, потому что обувь так и осталась сохнуть на крыльце.

Дмитрий стоял у двери, проверяя крючок снаружи на ощупь, насколько это было возможно через щель.

— Не откроется, — сказала я.

— Вижу.

— Значит, сидим.

Он отошел от двери и встал у окна, глядя наружу, оценивая, видимо, расстояние до земли через узкое отверстие, которое все равно не годилось.

Я смотрела на его спину. Прямую, напряженную, с той скрытой собранностью, которая у него появлялась в моменты, требующие решения.

«Почему ты сегодня так смотрел на меня за завтраком?» — подумала я и решила, что мысль слишком хороша, чтобы оставлять ее внутри.

— Дмитрий.

— Что?

— Сегодня утром. За столом. Ты смотрел на меня так, будто хотел что-то сделать.

— Не знаю, о чем ты, — он не повернулся.

— Знаешь. Ты всегда говоришь правду, это твоя главная черта, иногда невыносимая, но честная. Так скажи правду сейчас. Что ты хотел сделать?

Тишина тянулась дольше, чем было уместно.

— Это неважно, — сказал наконец.

— Важно. Мне важно.

Он повернулся, посмотрел на меня тяжелым, прямым взглядом, который заставлял меня чувствовать себя единственным объектом в комнате, достойным внимания.

— Вероника, не надо.

— Почему не надо?

— Потому что это плохая идея.

— Многие хорошие вещи начинаются как плохие идеи.

Он молчал. Я встала с лавки.

Если он не скажет, скажу я. Не словами.

Подошла, в маленьком предбаннике это означало, что расстояние между нами сократилось почти до нуля. Он не отступил. Я подняла взгляд, посмотрела в глаза, и то, что я там увидела, было точным ответом на мой собственный вопрос.

И я поцеловала его.

Это было решительное, осознанное действие. Не алкогольная случайность, не танцевальный порыв, а трезвое, утреннее, абсолютно понятое мной самой решение.

Губы у него были теплыми и сухими, и первые секунды он не двигался, стоял неподвижно, как человек, получивший приказ, противоречащий уставу. Потом что-то в нем сломалось.

Он крепко, обеими руками обнял меня, одной за талию, другой зарываясь в волосы у затылка, и ответил на поцелуй с той силой, которую сдерживал, кажется, все последние дни.

Это было совсем не похоже на осторожность утреннего разговора. Это было настоящее, голодное, без остатков контроля, который он так старательно держал при себе.

Я выдохнула в губы и обхватила его шею руками.

Он опустил руки ниже, на бедра, прижимая меня к себе так, что я почувствовала всем телом, насколько сильно он возбужден и хочетэтого не меньше, чем я. Камуфляжная футболка задралась, его пальцы скользнули под край ткани, на горячую кожу спины, и от этого прикосновения у меня перехватило дыхание.

Поцелуй стал глубже. Он целовал так, будто наконец позволил себе единственное действие без плана, без анализа последствий, без списка задач — просто потому, что хотел.

Я тоже хотела.

Деревянная стена бани была за моей спиной, прохладная даже в летнюю жару, и я почувствовала ее, когда он чуть подался вперед, не разрывая поцелуя. Его дыхание сбилось. Мое тоже.

— Вероника, — выдохнул мне в губы, в голосе была вся та неуверенность, которой не было в его словах никогда раньше.

— Молчи, — сказала и снова потянулась к его губам.

Капитан не стал сопротивляться, пальцы прошлись по животу, поднялись выше, обхватили грудь. Я выгнулась ему навстречу, тихо застонав.

А потом его рука двинулась вниз. Он не стал снимать с меня трусики, просто отодвинул тонкую ткань в сторону и провел пальцами по уже мокрой, горячей коже. Я вздрогнула.

— Ты вся мокрая… — выдохнул мне в губы, в его голосе было столько удивленного восхищения, что я улыбнулась прямо в поцелуй.

— А ты думал, я притворяюсь? — прошептала.

Он ответил не словами.

Начал стимулировать клитор пальцами, я тихо ахнула, вцепившись ему в плечи. Дмитрий двигался медленно и уверенно, находя тот самый ритм, от которого у меня подкашивались ноги.

Это было совсем не так, как с Костиком. С ним я всегда чувствовала легкую неловкость, будто должна была изображать что-то, притворяться громче, ярче. С Дмитрием я не притворялась ни секунды.

Мне было хорошо. Мне былоочень хорошо. И я не стеснялась этого.

— Вот так… — вырвалось у меня, когда вошел в меня неглубоко, согнул пальцы и нашел нужную точку. — Да-а-а… а-а-а…

Он целовал меня жадно, заглушая стоны, а его пальцы двигались все быстрее, настойчивее. Большой палец ритмично кружил по клитору. Я дрожала, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как внутри нарастает тугая, сладкая волна.

— Дима… — выдохнула ему в губы. — Я… боже мой… а-а-а…

— Кончай, — тихо, но властно сказал он, не прекращая движения. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь у меня на пальцах.

Эти слова стали последней каплей.

Оргазм накрыл меня словно волна цунами. Я закричала, впиваясь зубами в его нижнюю губу, чтобы хоть как-то приглушить звук.

Тело выгнулось дугой, ноги задрожали. Я сжималась вокруг его пальцев сильными, сладкими спазмами, а он продолжал двигать ими, продлевая мое удовольствие, пока я не начала всхлипывать от переизбытка ощущений.

Когда волна наконец отпустила, я тяжело привалилась к нему, уткнувшись лицом в шею. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.

— Хочу тебя, — прошептала в кожу, все еще дрожа. — Здесь. Сейчас. Прямо в этой бане.

Дмитрий замер, его дыхание было таким же прерывистым, как у меня. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. В его взгляде горел огонь, который он больше не пытался прятать.

— Ты уверена? — спросил хрипло.

Я кивнула, кусая распухшую губу.

— Абсолютно.

Он больше не спрашивал.

Дмитрий

Вероника кончала у меня на пальцах так откровенно и красиво, что я на несколько секунд забыл, как дышать.

Тело девушки выгнулось сильной, дрожащей дугой. Голова запрокинулась назад, губы приоткрылись в беззвучном крике, который потом все-таки прорвался — низкий, хриплый, совершенно неподдельный.

Она сжималась вокруг моих пальцев мощными, ритмичными спазмами, будто пыталась удержать меня внутри себя навсегда. Щеки горели, веки дрожали, а на лице застыло такое чистое, ничем не замутненное выражение удовольствия, что у меня внутри все сжалось от нежности и дикого, почти болезненного желания.

Боже мой… Какая же ты настоящая! Какая красивая!

Продолжал медленно натирать пальцами клитор, продлевая ее оргазм, чувствуя каждую ее судорогу, каждый тихий всхлип. Вероника была полностью открыта, без шуток, без притворства, без той легкой иронии, которой обычно прикрывалась.

Просто девушка. Хрупкая, горячая, невероятно трогательная в этот момент.

Когда последняя волна прошла, она обмякла в моих руках, тяжело дыша, уткнувшись лицом в шею. Ее тело все еще мелко дрожало. Я осторожно убрал руку и крепко прижал ее к себе, целуя в мокрый висок, в волосы.

А потом она тихо прошептала, но я слышал совершенно отчетливо.

— Хочу тебя… Здесь. Сейчас.

Застыл на месте. Слова были такими прямолинейными, такими смелыми, что я на секунду усомнился, действительно ли она это сказала? Не в запале, не от остаточного возбуждения, а по-настоящему.

— Ты уверена? — спросил хрипло, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза.

Вероника посмотрела на меня снизу вверх. Губы припухшие, взгляд счастливый, но абсолютно ясный.

— Абсолютно.

В этот момент что-то во мне окончательно сдалось. Подхватил ее на руки. Она была легкой, горячей, доверчиво обхватившей меня ногами за талию.

Я отнес ее в парную и осторожно уложил на широкую полку. Дерево было теплым и гладким. Вероника лежала передо мной в моей камуфляжной футболке, задравшейся до талии, с растрепанными светлыми волосами и глазами, в которых не было ни капли стеснения.

Только желание читалось в ее соблазнительном взгляде.

Как ты можешь так на меня смотреть? Как ты можешь быть такой открытой со мной?

Наклонился, начал ее целовать, она ответила с той же страстью, запустив пальцы мне в волосы. Ее руки нырнули вниз, схватили край моей футболки и потянули вверх. Я помог ей, стянул через голову и отбросил в сторону.

Ладони легли мне на грудь, скользнули по плечам, по спине, исследуя каждую мышцу. Она изучала меня так, будто хотела запомнить.

Я опустился ниже, сдвинул футболку еще выше, обнажая грудь с твердыми розовыми сосками. Взял один в рот, сильно втянул, обвел языком. Вероника выгнулась, тихо застонав, вцепившись мне в плечи.

— Дима… — выдохнула.

Я ласкал ее грудь губами и языком, покусывая, посасывая, наслаждаясь каждым ее стоном, каждым дрожащим движением. Она реагировала так живо, так искренне, без малейшей фальши, что у меня кружилась голова.

Ты даже не представляешь, что со мной делаешь, Богиня Хаоса.

Спустился ниже, стянул с нее трусики, целуя каждый сантиметр открывающейся кожи. Она была мокрой, горячей, блестящей. Раздвинул ее бедра шире и наклонился.

Первый длинный проход языком заставил ее резко втянуть воздух. Второй — уже с акцентом на клитор — вырвал громкий стон. Я не торопился. Пробовал, изучал, запоминал каждую реакцию. Когда вошел языком внутрь, она задрожала и прижала меня к себе бедрами.

— О боже… Так… да… — шептала она, выгибаясь. — Да, капитан, да-а-а…

Я работал языком, чувствуя, как она снова приближается к оргазму. Ее стоны становились все громче, движения мне навстречу бедрами все отчаяннее. А потом она кончила уже на моем языке. Яростно, сладко, долго. Я держал ее за бедра, не давая вырваться, и пил каждый ее вздох, каждую дрожь.

Когда Вероника обмякла, я поднялся. Стянул с себя штаны вместе с бельем. Член стоял каменно, головка была уже влажная. Я чувствовал, как пульсирует, как ноет от желания, но все равно не торопился.

Вероника смотрела на меня снизу вверх, тяжело дыша, с приоткрытыми губами. В ее глазах не было страха. Только желание и что-то очень теплое, почти нежное.

Я лег сверху, целуя ее. Она обхватила меня ногами. Провел головкой по мокрой киске и медленно, очень медленно начал входить, смотря в глаза. Я знал, что она девственница, понял это из телефонного разговора, и это было эмоциональней в тысячу раз, чем просто секс.

Входил миллиметр за миллиметром, глуша стоны глубокими поцелуями. Тихий крик, она сжалась подо мной, поморщилась от боли, я остановился, давая ей привыкнуть. Из ее глаз потекли по вискам слезы, я собирал их губами.

— Вероника… — выдохнул я ей в губы, чувствуя, как она пульсирует вокруг меня, — останови меня, если больно.

— Нет, нет, двигайся… — прошептала она. — Пожалуйста… двигайся.

И я начал двигаться.

Но медленно, давая ей привыкнуть, думая, что долго я так не протяну, что она такая узкая, горячая и сжимает меня до боли. Она немного расслабилась, развела бедра шире, начала царапать ногтями мою спину.

— Больно?

— Нет, уже нет.

— Обманываешь.

— Не останавливайся, только не останавливайся, капитан.

Я целовал ее шею, грудь, снова губы. Чувствовал, как она сжимается вокруг меня, как дрожит подо мной. И понимал: я буду об этом жалеть. Жалеть, что согласился, что снова поддался на ее провокацию.

Вероника

Замок проскрипел в тот момент, когда мы оба уже сидели на лавке, прижавшись друг к другу плечами, и пытались выровнять дыхание.

— Деточки! — голос бабы Клавы прорезался сквозь дверь раньше, чем она успела ее открыть. — Я тут вам вареников разогрела, дай, думаю, занесу горяченьких, а то вы там без обеда сидите…

Я вылетела из бани так, будто за мной гнался рой ос.

Не помню, как оказалась на улице. Помню только, что футболка была надета криво, что баба Клава что-то говорила про вареники с таким невозмутимым видом, будто она сама не запирала нас на крючок с конкретной целью, и что я бежала к дому, не оборачиваясь, не отвечая, просто бежала.

Дома я заперлась в своей комнате и просидела на кровати следующие шесть часов.

Это произошло? Это правда произошло? В бане! У бабы Клавы!

Я смотрела в одну точку на стене, там было пятнышко от мухи, оставшееся, видимо, еще с прошлого лета, и пыталась понять, что я чувствую. Чувств было слишком много, и они противоречили друг другу с такой энергией, что хотелось лечь и не вставать.

А я ведь хотела, чтобы это было красиво! Ну, все как в самом сопливом кино. Лепестки роз. Свечи. Может быть, шампанское, хотя его я не люблю, но звучит романтично.

Мужчина, которого я люблю и который любит меня, и определенно не банная пристройка размером три на четыре метра, пропахшая березовым веником.

О МОЙ БОГ!

А получилось — баня! Чужая баня. Человек, которого я знаю две недели — или сколько там? Который теперь формально мой сводный брат, потому что наши родители женаты, и от этой мысли мне хотелось одновременно смеяться и рыдать.

Гореть мне в аду! Точно гореть!

Самым странным было не само событие, оно произошло, я была там, я этого хотела, я первая его поцеловала, и в моменте никаких сомнений не было. Странным было то, что случилось после. Когда дверь заскрипела, я не испугалась разоблачения — я испугалась чего-то другого, неназываемого, и убежала от этого страха быстрее, чем от бабы Клавы.

Целый день я не выходила из дома.

К вечеру голод победил стыд. Я выглянула на крыльцо, обнаружила кастрюлю с варениками, уже холодными, но все равно вкусными, съела штук восемь руками, стоя у двери и стараясь не думать.

Не думать не получалось.

На крыльце же лежали мои трусики, аккуратно сложенные, и телефон, забытый в бане. Кто-то их сюда принес. Принес и положил, не сказав ни слова, не позвонив, не написав. Только бы это была не баба Клава.

Дмитрий. Конечно, Дмитрий. Кто еще стал бы так аккуратно складывать чужое нижнее белье и оставлять его на крыльце с видом человека, выполняющего служебное поручение?

Я взяла телефон. Сорок три уведомления от Вики, которые я проигнорировала. Ни одного сообщения от Дмитрия, а он знает мой номер.

Это хорошо. Это нормально. Мне все равно, что он обо мне думает. Мне очень даже не все равно! ОЧЕНЬ!

Зашла в дом, легла на кровать и пыталась читать что-то в телефоне, но строчки расплывались, потому что голова была занята совсем другим.

Что он думает обо мне? Считает ли меня легкомысленной? Жалеет ли, что согласился? Или, может, тоже сидит у себя и переживает то же самое, что и я, только молча, без вареников, потому что Дмитрий Буров, скорее всего, ест вареную гречку даже в день личной катастрофы.

В девять вечера в дверь постучали. Я знала, кто это, еще до того, как открыла. Знала по тому, как стучали: коротко, четко, два раза.

Открыла.

Дмитрий стоял на крыльце. Свежий, в чистой футболке, смотрел прямо в глаза. Это было неожиданно. Я ждала, что он отведет взгляд, как утром после озера, как за завтраком, как всегда, когда между нами происходило что-то, требующее обсуждения.

— Я истопил баню.

Закатила глаза при слове «баня» так усердно, что почувствовала это движение мышцами.

— Серьезно? — сказала. — Баня? Ты пришел сообщить мне о бане?

— Свою. У себя. Подумал, ты захочешь помыться. После вчерашнего и сегодняшнего.

— Очень предусмотрительно.

— Я стараюсь.

Он стоял и смотрел на меня. Прямо, открыто, без той служебной отстраненности, которая обычно появлялась у него в неудобных разговорах.

— Почему ты на меня так смотришь?

— Как?

— Прямо. Ты обычно отводишь взгляд, когда неловко.

— Сейчас не неловко.

— А мне неловко.

— Почему?

Уставилась на него. Он серьезно не понимает или придуривается?

— Дмитрий, мы сегодня в бане у бабы Клавы… — не нашла слова, которое не звучало бы либо слишком грубо, либо слишком романтично для ситуации, которая была ни тем, ни другим, — сделали то, что сделали. А ты стоишь и спрашиваешь «почему», как будто это нормальный понедельник.

— Сегодня четверг.

— Не цепляйся к словам.

— Я не цепляюсь. Ты спросила, почему мне не неловко. Потому что я не считаю, что произошло что-то неправильное.

— А я считаю.

— Что именно?

— Все! — взмахнула руками. — Баня. Мы мало знакомы. То, что ты теперь мой… — я снова не нашла слова, — формально что-то вроде родственника. То, что я хотела, чтобы это было красиво, а получилось в деревянной коробке с вениками!

Он молчал секунду.

— Мне жаль, что не было лепестков роз, — сказал, и в этом было что-то такое серьезное и одновременно нелепое, что я почти улыбнулась.

— Это не смешно.

— Я не шучу.

— Капитан!

— Что?

— Почему ты не написал мне ни разу за весь день?

— Я не знал, хочешь ли ты, чтобы я писал.

— А спросить было трудно?

— Я подумал, что лучше дать тебе время, — он сделал маленькую паузу. — Но потом понял, что молчание тоже похоже на побег. Поэтому пришел сам.

Вот это было неожиданно. Это было честно, прямо, без той защитной краткости, которая у него всегда срабатывала в трудных разговорах.

Мы смотрели друг на друга. Вечер был теплым, на яблоне у дома сонно чирикала какая-то птица, и где-то у пруда крякнул Антон, явно недовольный, что его никто не покормил.

— Дмитрий.

— Что?

— Подойди ближе.

Он подошел на шаг без лишних вопросов.

— Еще ближе.

Он подошел почти вплотную. Я подняла на него взгляд.

— Поцелуй меня.

Он не задавал вопросов, не уточнял условия, не сверялся со списком задач. Просто наклонился и сделал именно то, что я попросила.

Так гораздо лучше, чем сидеть и думать черт-те что.

Дмитрий

Прошло пять дней с того вечера в бане у бабы Клавы. Пять дней, за которые моя жизнь окончательно вышла из-под контроля.

Я всегда гордился тем, что умею держать ситуацию в руках. Даже в самых сложных условиях. Даже когда все вокруг рушилось.

А сейчас я стоял у окна летней кухни и смотрел, как Вероника в коротком желтом сарафане бегает по двору с телефоном и пытается заставить Антона «позировать естественно».

Сарафан был слишком коротким. Когда она наклонилась к Антону, подол задрался, открывая загорелые бедра и край трусиков. Я знал, что они были белые в мелкий горошек. Знал, потому что утром уже снимал эти трусики. И все равно хотел ее снова.

Это ненормально. Мы занимались сексом сегодня в шесть утра. Я должен быть спокоен. Должен быть в порядке.

Но я не был в порядке. Я стоял, и все мое мужское достоинство стояло тоже, и смотрел, как она смеется, как поправляет волосы, как командует гусем, и чувствовал, как внутри снова разгорается тот самый огонь, который я уже не мог ни потушить, ни спрятать.

— Антон, ну давай же! — кричала Вероника. — Ты же звезда контента!

Антон смотрел на нее с таким видом, будто понимал, что она от него хочет, но принципиально отказывался сотрудничать. Я улыбнулся, потом понял, что улыбаюсь, и резко отвернулся от окна.

Возьми себя в руки, Буров. Это приказ!

Не помогло.

Через десять минут она зашла в летнюю кухню, разгоряченная, с телефоном в руке, с красными от солнца щеками. На губах и пальцах были следы малины, она только что ела ее прямо с куста и принесла горсть ягод в ладошке.

— Уф, жара сегодня, — сказала, садясь на край стола и болтая ногами. — Хочешь малинки?

Она протянула мне ладонь. Я взял одну, но вместо того, чтобы съесть, посмотрел на ее губы. Они были сладкими, я знал это. Знал, потому что утром уже целовал ее, так же принеся малину.

— Капитан Буров? — она наклонила голову. — Ты в порядке?

Поставил кружку, чай все равно уже остыл, подошел и встал между ее ног. Сарафан задрался высоко. Я провел ладонями по ее бедрам, чувствуя, как она вздрагивает.

— Ты вся в малине, — сказал хрипло.

— И что? — улыбнулась.

— Я хочу тебя съесть.

Наклонился и поцеловал ее. Глубоко и жадно, потому что иначе не мог, не получалось. Вероника ответила сразу, рассыпав ягоды на пол, обхватив меня за шею. Я чувствовал сладкий, летний вкус малины на ее языке, сводящий с ума.

Это плохо. Это совсем не по плану. Я должен был сегодня проверить крышу сарая. Вместо этого я снова здесь. Несколько пунктов моего плана так и не выполнены.

Но остановиться уже не мог.

Подхватил Веронику под бедра, сарафан задрался еще выше. Я опустился на колени прямо перед ней, отодвинул трусики в сторону и провел языком по ее киске.

Вероника тихо застонала, запустив пальцы мне в волосы.

— Дима… о боже… боже, как я жила без этого… м-м-м…

Она была сладкой. От малины, от жары, от возбуждения. Я вылизывал ее, не оставляя ни одного миллиметра без внимания. Языком водил по гладким половым губам, потом поднимался к клитору, кружил, посасывал. Вероника дрожала, выгибалась, прижимала меня к себе сильнее.

— Так… да… пожалуйста… — шептала она. — Ох… боже мой… так можно и умереть от удовольствия… а-а-а…

Вошел в нее двумя пальцами и начал двигать ими в ритме с языком. Она кончила громко, вцепившись мне в волосы и выгнувшись навстречу. А я продолжал лизать ее, продлевая удовольствие, пока она не начала всхлипывать.

Когда немного успокоилась, я встал, расстегнул ширинку, спустил штаны. Член был каменным, провел по нему несколько раз, Вероника смотрела широко открытыми глазами, облизывая губы, отчего яйца сводило от боли. Подошел вплотную, вошел в нее медленно, чувствуя, как она принимает меня, как обхватывает изнутри.

Вероника, обхватив меня ногами и укусив за губу, прошептала:

— Сильнее, капитан.

Эта девушка никогда не будет просить меня дважды. Я брал ее жестко, глубоко, почти отчаянно, стол скрипел. Я целовал ее, кусал шею, сжимал бедра.

— Ты сводишь меня с ума, — рычал в губы. — Каждый день… каждую минуту…

— Тогда не останавливайся… — шептала, целуя меня. — Не останавливайся, капитан, никогда…

Мы кончили почти одновременно, я чувствовал, как она начала сжимать меня сильнее, как крик стал сдавленнее. Успел вынуть член, перехватить его рукой, смотря вниз, на то, как сперма орошает ее киску.

Мы тяжело дышали, я прижимал ее к себе, чувствуя, как колотится ее сердце.

Это плохо. Это очень плохо. Я теряю контроль. Я уже потерял.

В этот момент у калитки раздался знакомый голос:

— Деточки! Я вам пирожков принесла! С малинкой, свежие, румяные!

Баба Клава.

Мы замерли. Вероника спрыгнула со стола, поправила трусики, одернула сарафан. На ее губах еще была малина, щеки горели.

— Черт, черт, черт! Она вечно не вовремя! — ругалась Вероника, одновременно сдерживая смех. А я в это время застегивал ширинку.

Баба Клава уже подходила к летней кухне.

— Ой, а вы тут обедаете или чем занимаетесь? — женщина заглянула в дверь с корзинкой в руках и улыбнулась так, будто все понимала.

— Да вот в карты решили поиграть, в дурака, а карты найти не можем, — Вероника сочиняла на ходу профессионально.

— Ну и славно. Пирожки горячие. Ешьте.

Она поставила корзинку и ушла, напевая что-то себе под нос. Мы посмотрели друг на друга. Вероника первой начала смеяться — тихо, потом громче. Я тоже не выдержал.

— Мы уже даже не прячемся, — сказала она, вытирая глаза.

— Пытаемся, — ответил. — Плохо получается.

Она подошла, обняла меня за талию и прижалась щекой к груди.

— Мне нравится, когда у тебя плохо получается контролировать ситуацию.

— Мне тоже, — признался тихо. — Хотя я до сих пор не понимаю, как это произошло.

— А может, и не надо понимать, капитан?

Она подняла на меня глаза.

Я поцеловал ее в макушку. Может, и не надо. Но пять дней назад я думал, что у меня есть план на весь отпуск. Сейчас я понимал, что план уже давно не работает.

Вероника

Три дня назад я поняла, что влюбилась.

Это случилось не резко, не от одного события. Это накапливалось постепенно, как вода в кастрюле, которая долго стоит на огне и в какой-то момент просто начинает кипеть.

Я смотрела на Диму за завтраком, он читал что-то в телефоне, между бровями была морщина, которую я заметила еще в первый день, и поняла, что смотрю на него так, как не смотрела ни на кого раньше.

Это катастрофа. Это полная, окончательная, прекрасная ка-тас-тро-фа.

— Что? — поднял взгляд, поймал мой.

— Ничего, — сказала я. — Морщина у тебя.

— Между бровями?

— Она мне нравится.

Он смотрел на меня секунду. Потом что-то в его лице сдвинулось, не совсем улыбка, но что-то теплое, что появлялось у него редко и именно поэтому было дороже любой улыбки.

— Ешь кашу, — сказал Дима.

Я ела кашу и думала о том, что влюбиться в зануду с режимом и списком задач на двенадцать пунктов — это, конечно, высший пилотаж в жанре личных катастроф. Подруги будут в восторге. Особенно Вика.

Хочется одновременно плакать и смеяться. Обычно это признак или простуды, или влюбленности. Простуды у меня нет.

Последние несколько дней мы были везде вместе. Это получилось само собой, без договоренностей, без расписания, просто утром он приходил или я приходила, и мы оказывались рядом весь день.

Ходили на рынок в соседнее село, Дима нес сумки, я снимала деревенские пейзажи и его профиль, который в кадре смотрелся с такой фотогеничностью, что комментарии под постами были в основном про него, а не про пейзажи.

Поливали огород вместе молча, в своем ритме, и это общее молчание было таким уютным, что я начинала понимать, почему некоторые люди живут вдвоем всю жизнь.

Баба Клава, разумеется, все это отслеживала с точностью спутника наблюдения.

В понедельник она попросила нас вместе отнести банки с вареньем куда-то к Зине — «а то тяжело, и идти далеко». Банок было четыре штуки, каждая по полкило. Дмитрий нес их одной рукой без видимых усилий, и я шла рядом с пустыми руками, и мы оба понимали, что никакой логистической необходимости в нашем совместном участии не было.

— Она снова это сделала, — сказала я.

— Знаю.

— Надо как-то с этим бороться.

— Бесполезно. Баба Клава это диагноз.

В среду баба Клава затеяла генеральную уборку, и нам пришлось выхлопывать ее половики, а потом мы сидели на крыльце. Мы пили кофе плечом к плечу, и закат был оранжевым, и Антон сидел рядом с видом третьего участника вечера.

— Антон, — сказала я ему, — ты тоже агент бабы Клавы?

Антон посмотрел на меня с достоинством и промолчал.

— Не отрицает, — заметил Дмитрий.

— Это называется молчаливое соучастие.

— Юридически сложно доказать.

Я засмеялась и прижалась к плечу Димы. Он не отодвинулся, обнял за плечи одним движением, привычно, как будто делал это всегда.

Вот это вот. Это именно то. Когда объятие не требует никаких слов и никаких объяснений, просто так, потому что ты рядом, и место рядом — твое.

В четверг позвонила мама. Я ответила сразу, мама звонила по видеосвязи, с моря, загорелая, счастливая, с Иваном Мироновичем где-то на заднем плане.

— Ника, привет, солнышко! Как вы там?

— Отлично, — сказала и поняла, что говорю правду без единой оговорки. — Мам, у нас все хорошо. Правда хорошо.

— Огород живой?

— Политый, прополотый и с поддержкой по всем фронтам.

— А гуси?

— Антон вчера снова пытался сбежать, но был остановлен.

Мама засмеялась.

— А Дима не сильно вас мучает своими списками?

Дима не мучает. Дима делает кофе в шесть утра и оставляет мою кружку в тепле, потому что знает, что я проснусь позже.

Дима поймал паука в моей комнате и вынес его на улицу, не сказав ни слова.

Дима смотрит на меня так, что я забываю, о чем думала.

— Справляемся, — сказала.

— Ника, — в мамином голосе появилась та интонация, которую я знала с детства, — ты счастлива? Я давно тебя такой не видела.

Посмотрела в окно. Дмитрий был во дворе, возился с чем-то у сарая, наконец добрался до своей кровли. Рубашка закатана по локоть, сосредоточенный, аккуратный в каждом движении. Антон сидел рядом и наблюдал за процессом с профессиональным интересом.

— Да, — сказала я. — Я счастлива. По-настоящему.

Мама помолчала секунду. Потом сказала тихо:

— Я рада, Никуша.

После звонка я вышла во двор, подошла к Дмитрию сзади и просто так обняла, прижавшись щекой к его спине. Он остановился. Накрыл мои руки своей ладонью.

— Мама звонила? — спросил.

— Откуда знаешь?

— Ты всегда так выглядишь после разговора с ней. Мягче.

Он замечает, как я выгляжу после звонков от мамы. Это нормально — замечать такое. Это очень хорошо.

— Она спрашивала про огород и Антона, — сказала в его спину.

— Что ты ей ответила?

— Что у нас все хорошо.

Он обернулся, не выходя из объятия, неловко, но мы оба не стали его разрушать. Посмотрел на меня сверху вниз тем самым взглядом.

— Правда? — спросил тихо.

— Правда, — подтвердила.

Наклонился и медленно, без спешки поцеловал меня, как целуют, когда никуда не торопятся и никого не ждут. Именно в этот момент за калиткой послышался звук машины.

Я не обратила внимания. Мало ли машин в деревне?

Потом звук остановился прямо у нашей калитки. Потом хлопнула дверца. Потом раздался молодой, знакомый голос, с интонацией человека, который проехал несколько часов и очень доволен собой:

— Ника! Эй, Ника, это я! Малышка, я приехал к тебе, как только смог!

Я медленно отстранилась от Дмитрия, повернула голову. У калитки стоял Костик.

Костя Орехов, мой уже бывший парень. Улыбка как реклама, рука на крыше его красной машины, которую он купил в прошлом году и очень гордился. На заднем сиденье был виден большой, яркий букет, явно купленный по дороге на заправке, но с претензией.

Он увидел меня. Улыбнулся шире. Потом увидел Дмитрия. Улыбка стала чуть уже.

О нет. О господи, нет.

Дмитрий стоял рядом со мной спокойный, прямой, оценивал обстановку. Он смотрел на Костика без агрессии и без приветствия, просто смотрел, как смотрят на переменную, которую нужно классифицировать.

— Ника, — сказал Костик, голос немного потерял уверенность, — я приехал поговорить.

— Я тебя заблокировала. Мог не приезжать.

— Я знаю. Именно поэтому и приехал, — он взял букет с заднего сиденья и шагнул к калитке. — Можно войти?

Антон встал между Костиком и калиткой и посмотрел на гостя с таким выражением, что тот остановился.

— Это гусь? — спросил Костик.

— Это Антон.

— Он кусается?

— Когда считает нужным, — ответил Дмитрий.

Костик посмотрел на Диму. Потом на меня. Потом снова на Дмитрия, на его рост, на закатанные рукава, на то, как он стоит рядом со мной, и он здесь явно не гость.

Букет в руках Костика как-то сразу стал выглядеть меньше.

— Кто это? — спросил он.

— Сосед.

— Просто сосед?

Я открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Диму. Он смотрел на Костика с абсолютным спокойствием человека, у которого ответ на этот вопрос уже есть, и менять его он не намерен.

— Нет, — сказал он. — Не просто.

Дмитрий

Костик не уехал.

Он стоял у калитки с букето м, который на глазах терял презентабельность, и смотрел на меня тем взглядом, каким смотрят люди, привыкшие, что обстоятельства подстраиваются под них, а не наоборот.

— Окей, — сказал он, медленно опуская букет. — Окей, я понял. Сосед, — он усмехнулся, и в усмешке была попытка вернуть себе контроль над ситуацией. — Ника, серьезно? Полгода я к тебе ездил с цветами, терпел твои закидоны, а ты тут за три недели нашла себе… — он окинул меня взглядом сверху вниз, — вояку на лето? Очень оригинально. Прямо роман для домохозяек.

Это была попытка задеть сразу обоих. Эффективная попытка, я видел, как Вероника напряглась.

Я не повысил голос. Это не моя манера, и в данной ситуации повышенный тон только дал бы ему то, чего он добивался — повод почувствовать себя жертвой агрессивного соперника.

— Вы закончили? — спросил ровно.

— А ты вообще кто такой, чтобы спрашивать?

— Человек, который стоит рядом с Вероникой, потому что она этого хочет, — сделал паузу. — В отличие от вас, насколько я понимаю ситуацию.

Костик открыл рот, чтобы что-то ответить, но не нашел слов достаточно быстро. Это меня не удивило. Люди, привыкшие выигрывать спор громкостью, обычно теряются, когда громкость не работает.

— Ника, — он снова повернулся к ней, — пожалуйста. Пять минут. Без него.

— Нет, — сказала Вероника.

— Ника.

— Костя, ты опоздал на пять минут и на одну важную жизнь.

Это было сказано так точно и так спокойно, что я почувствовал почти гордость — нелепое, неуместное в данный момент чувство, но абсолютно искреннее.

Костик стоял, не зная, что делать с этим ответом. Букет в его руке окончательно поник, как будто разделял общее настроение момента.

Тут вышел Антон.

Шел он деловито, целенаправленно и важно. Подошел к Костику почти вплотную, наклонил голову, оценил обстановку и цапнул его за штанину джинсов.

— Ай! — Костик отскочил, чуть не выронив букет. — Это что за… Да он меня укусил! Тварь!

— Это Антон, — сказала Вероника без малейшего сочувствия. — Он не любит, когда повышают на меня голос.

— Я не повышал!

Антон коротко, выразительно зашипел, явно не соглашаясь с этой оценкой.

— Костя, — сказала Вероника, — уезжай. Серьезно. Тут уже даже гусь не на твоей стороне.

Костик посмотрел на гуся. На Веронику. На меня. Понял, что битва проиграна по всем фронтам, включая орнитологический.

— Ладно, — сказал, отступая к машине. — Но потом не пиши мне, что скучаешь.

— Я и не собиралась, — ответила Вероника.

Он сел в машину, хлопнул дверцей сильнее, чем требовалось, и уехал слишком быстро для деревенской дороги, подняв облако пыли, которое осело на букет, оставленный им же у калитки.

Мы стояли молча несколько секунд. Антон обнюхал брошенный букет, оценил его кулинарную перспективность и принялся методично объедать листья.

Вероника нервно засмеялась первой, потом все громче, пока смех не перешел в нечто среднее между хохотом и облегченным выдохом.

— Боже, — сказала она, вытирая глаза. — Это было… это было нечто.

— Антон проявил инициативу, — заметил я.

— Антон герой. Я ему дам сегодня двойную порцию.

Мы зашли во двор, сели на крыльцо. Пыль от машины Костика еще висела над дорогой. Я смотрел на Веронику, на то, как она успокаивалась, как смех постепенно стихал, переходя во что-то более тихое.

Сейчас. Сейчас нужно сказать то, что я откладывал последние дни, потому что откладывать дальше — это уже не осторожность, а трусость, а трусость мне несвойственна ни в одной из областей жизни, кроме этой.

— Вероника.

— Что?

— Я не хочу, чтобы это осталось просто летом.

Она замерла.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду именно это. Не отпускной роман. Не три недели в деревне, которые закончатся и забудутся, — я смотрел на нее прямо, потому что не умею говорить важные вещи, отводя глаза. — Я хочу, чтобы это продолжалось после того, как мы оба уедем отсюда.

Она молчала, и я видел, как у нее на лице сменяются несколько выражений: радость, что-то похожее на испуг, потом снова что-то теплое.

— Дима, — сказала наконец, голос дрогнул, — я учусь в Питере. Осенью возвращаюсь. Третий курс, никуда не денешься.

Вот оно. Первая реальная переменная, которая не решается силой воли или честным разговором.

— А ты? — спросила она. — Ты вернешься на службу? На Дальний Восток?

— Да.

Между нами повисла тяжелая, как воздух перед грозой, пауза.

— Питер далеко, — сказала она тихо.

— Я знаю географию, Вероника.

— Это не смешно.

— Я не шучу, — взял ее за руку. — Я знаю, что расстояние реальное. Я знаю, что это будет трудно. Но я не привык отступать только потому, что задача сложная.

Вероника долго, изучающе посмотрела на меня, как в первый день в поезде, только взгляд был совсем другим. Без вызова. С тем, что я только сейчас научился узнавать как настоящую близость.

— Хорошо, — сказала. — Тогда давай не отступать.

Антон, доевший букет Костика почти полностью, подошел к нам и уселся у крыльца с видом, что он выполнил свой служебный долг и теперь имеет право на отдых.

Я посмотрел на пыль, еще не до конца осевшую на дороге. Потом на Веронику, которая прислонилась к моему плечу.

Питер далеко. Это правда.

Но я уже однажды нес ее на руках через темную деревню, не зная дороги наизусть. Найти путь до Петербурга будет, наверное, немного проще.

Вероника

Родители приехали в субботу — без предупреждения, это они умеют. Сюрприз удался.

Я увидела маму первой. Загорелую, в легком платье, с такой улыбкой, что ее было видно за полквартала. Иван Миронович шел рядом, тоже загорелый, посвежевший, нес два чемодана с легкостью человека, у которого внутри что-то наконец встало на место.

— Девочки! То есть… — мама засмеялась сама над собой, — то есть Никуша!

Мы обнялись на пороге. Мама пахла морем и какими-то новыми духами, которые ей точно купил Иван Миронович, потому что сама она духи себе никогда не выбирала так удачно.

— Как вы тут? — спросила мама, окидывая взглядом двор. — Огород цел?

— Жив, — сказала я. — Местами даже подрос.

— А гуси?

Антон в этот момент вышел из-за угла и посмотрел на маму с таким достоинством, будто она была проверяющим инспектором, явившимся с плановым визитом.

— Антон, мама, — сказала я. — Антон в порядке. Антон, можно сказать, расцвел.

Мама не знала, что Антон расцвел вместе с моей личной жизнью. Антон, кстати, тоже об этом не подозревал, но я была ему искренне благодарна за помощь с Костиком.

Дмитрий вышел из своего дома с другой стороны забора. Спокойный, в обычной футболке, и поприветствовал отца коротким теплым объятием.

— Сын, — сказал Иван Миронович, отступая на шаг и оглядывая его внимательно, особым отцовским взглядом, который видит больше, чем говорится вслух. — Загорел.

— Работал на солнце, — ответил Дмитрий.

— Угу, — сказал Иван Миронович, и в этом «угу» было что-то такое многозначительное, что я едва не подавилась воздухом.

Мы старались вести себя нормально. Это получалось примерно так же хорошо, как у Антона получалось вести себя тихо в присутствии новых людей.

За обедом я три раза слишком резко отдернула руку, когда наши с Дмитрием пальцы случайно соприкоснулись над тарелкой с салатом.

Дима два раза посмотрел на меня дольше, чем требовалось для нейтрального разговора про погоду. Один раз мы оба одновременно потянулись за солонкой и одновременно отшатнулись с фразой «извини, бери первая/первый», что само по себе уже было подозрительным синхронным явлением.

Баба Клава, разумеется, присутствовала. Пришла «поздороваться с молодоженами» и осталась обедать, потому что свежий борщ сам себя не съест, а она была готова взять эту миссию на себя.

— Раечка, — сказала она, отламывая хлеб, — а ты заметила, как детки переглядываются?

— Клавдия Петровна, — я попыталась ее остановить.

— Молчи, я с матерью разговариваю, — она повернулась к маме. — Они тут все время ходили друг к другу через забор, я сама видела. То он у нее чай пьет, то она у него на крыльце сидит. Я уж думала свечку держать, но решила — пусть сами.

— Баба Клава! — я почувствовала, как горят щеки.

— А что я такого сказала? — она невинно пожала плечами и продолжила есть борщ с таким видом, словно выполняла важную информационную миссию.

Мама посмотрела на меня. Потом на Дмитрия. Потом снова на меня.

— Ника, — сказала тихо, без осуждения, просто с интересом, — давай после обеда поговорим?

Это было неизбежно. Деревня маленькая. Баба Клава — ее главное СМИ. Скрыть что-либо здесь так же реально, как спрятать слона в спичечном коробке.

После обеда мама позвала меня на кухню якобы помочь с мытьем посуды, хотя обычно мама мыла посуду сама и никого не звала, считая, что лучше сделает быстрее без помощников.

— Расскажешь? — спросила, передавая мне тарелку.

— Что именно?

— Никуша, — она посмотрела на меня тем взглядом, который видел меня насквозь с детства. — Я твоя мать. Я вижу.

Вздохнула и рассказала.

Не все — кое-что осталось за кадром, и я надеялась, мама не будет настаивать на подробностях, но достаточно, чтобы она поняла суть. Поезд. Ссоры. Гроза эмоций. Гусь. Баня бабы Клавы, про которую я благоразумно умолчала. Чувства, которые накопились незаметно и однажды просто оказались очень большими.

Мама слушала молча, вытирая тарелки.

— А что дальше? — спросила она, когда я закончила.

— Не знаю, мам. Я в Питер. Он на службу. Это… сложно.

Мама поставила тарелку, повернулась ко мне и взяла за руки мокрыми ладонями, но это было неважно.

— Знаешь, шесть лет назад я тоже боялась, — сказала она. — Боялась впустить кого-то снова. Боялась, что снова будет больно. Если бы Иван Миронович не оказался таким упрямым, я бы до сих пор пряталась за своими гусями и говорила всем, что мне и одной хорошо.

— Тебе не было хорошо?

— Было. Но не так, как сейчас, — она улыбнулась. — Расстояние — это не самое страшное, Ника. Самое страшное — это не попробовать, потому что страшно.

В это время за окном Иван Миронович и Дмитрий шли в сторону пруда, его отец что-то говорил, сын слушал, оба с одинаковой прямой осанкой, как два силуэта из одной военной фотографии разных лет.

— Они тоже разговаривают, — заметила мама, выглядывая в окно.

— О чем, интересно?

— О том же, о чем мы. Только мужчинам нужно меньше слов.

Я смотрела на них из окна. Отец и сын у пруда, оба молчаливые большую часть разговора, и при этом было видно, что разговор серьезный.

— Дим, — донеслось обрывками через открытое окно, — ты ей сказал, что чувствуешь?

— Сказал.

— А она?

— Сказала, что Питер далеко.

— Это не отказ.

— Знаю.

Иван Миронович что-то добавил тише, я не расслышала, но Дмитрий серьезно кивнул, как кивают, принимая важное решение.

Баба Клава в этот момент вошла на кухню с очередной порцией борща «на добавку» и, заметив, что мы с мамой смотрим в окно, тоже выглянула.

— Ну вот, — сказала она удовлетворенно. — Все при деле. Совет да любовь, как говорится.

— Клавдия Петровна, — сказала мама, — вы, случайно, не сводня по совместительству?

— А что, заметно? — баба Клава расцвела так, будто получила профессиональную награду. — Я сразу поняла, что что-то будет. Как только узнала, что Иван Миронович сына ждет в гости. Думаю, ну вот и хорошо, будет с кем Никушу свести, не сидеть же ей одной всю жизнь, как кукушка в гнезде.

— Я не кукушка, мне всего двадцать лет, — попыталась возразить я.

— Это я образно, — отмахнулась баба Клава и понесла борщ во двор, к мужчинам, явно намереваясь подключиться и к их разговору тоже.

Мама засмеялась, обнимая меня за плечи.

— Знаешь, — сказала она, — кажется, в этой деревне без бабы Клавы вообще никто бы никогда не поженился.

— Это страшная мысль.

— Зато правдивая.

Мы стояли у окна, смотрели, как баба Клава что-то энергично объясняет Дмитрию и Ивану Мироновичу, размахивая половником, и я подумала, что, может быть, мама права.

Может быть, расстояние — это не самое страшное.

Самое страшное — это не попробовать.

Дмитрий

Последнее утро началось не с будильника.

Проснулся сам в половине шестого, на пять минут позже обычного, что само по себе было симптомом. Лежал и смотрел в потолок, слушая тишину в доме, в которой появилось что-то новое, теплое, живое, чего раньше здесь не было.

Вероника спала рядом.

Она лежала на моей стороне кровати, точнее, строго говоря, на середине, потому что у нее была привычка занимать больше места, чем хотелось, и это касалось в том числе сна.

Волосы рассыпались по подушке. Одна рука была подложена под щеку, другая лежала поверх одеяла, и на запястье я увидел маленький след от вчерашней ветки, она зацепилась за куст смородины, когда мы возвращались с вечерней прогулки.

Я смотрел на нее и думал о том, что еще месяц назад это место было просто подушкой. Что месяц назад я приехал в Комарово с четким планом на четыре недели и ни разу не включил в этот план человека, который занимал бы половину моей кровати и все мое внимание одновременно.

Она постепенно открыла глаза, увидела меня. Несколько секунд просто смотрела.

— Ты давно не спишь? — тихо спросила.

— Недавно.

— Который час?

— Почти шесть.

— Противный час, — придвинулась ближе, положив голову мне на плечо. — Расскажи мне что-нибудь.

— Что именно?

— Что угодно. Просто говори. Я хочу запомнить твой голос.

Это была такая простая просьба. Именно поэтому она задела меня за живое.

Я говорил. О службе, но не о рапортах и приказах, а о том, что за ними стоит: как выглядит рассвет над сопками, когда стоишь в дозоре и небо меняет цвет так быстро, что кажется, будто кто-то торопится.

Об отце. О том, как он в пять лет впервые взял меня с собой на рыбалку и учил молчать у воды. Это был первый урок терпения, которому я научился раньше всего остального. О том, как однажды на учениях я заблудился в лесу и три часа шел на звук ручья, после чего понял, что у воды есть направление.

Она слушала молча, иногда просто так, без цели, проводила пальцами по моей руке.

— Я буду скучать по твоему голосу, — сказала она, когда я замолчал.

— Я буду звонить.

— Каждый день?

— Каждый день.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Вероника подняла голову и посмотрела на меня в полумраке.

— Дима.

— Что?

— Я тебя люблю, — произнесла это просто, без предисловий, без смущения, как говорят о том, что уже давно является правдой и просто ждало подходящего момента, чтобы стать словами. — Это странно, потому что ты зануда и у тебя двенадцать пунктов в списке дел. Но я тебя люблю.

Я смотрел на Веронику.

За тридцать лет жизни мне говорили это несколько раз. Но никогда — вот так. Просто, точно, с ямочкой на левой щеке и растрепанными волосами в половине шестого утра.

— Я тоже тебя люблю, — сказал я. — Это тоже странно. Ты — хаос.

— Ты уже это говорил.

— Потому что это правда.

— И ты меня любишь, несмотря на это?

— Именно поэтому.

Вероника тихо засмеялась, уткнувшись мне в шею, и мы еще долго лежали так, пока за окном просыпалось Комарово, пока туман над прудом не начал рассеиваться и Антон не подал голос, требуя завтрак.

На станции было немноголюдно.

Мы ехали сорок минут в тишине. Не потому, что говорить было не о чем, а потому, что все важные и настоящие слова были сказаны накануне, и повторять их в машине казалось лишним.

Я нес чемодан, Вероника шла рядом, плечом к плечу, и перед входом в вагон остановилась, повернулась ко мне.

— Ну.

— Ну.

Долго, по-настоящему целовал ее на перроне, не думая о проводнице и расписании. Когда отстранился, по ее щекам текли слезы.

— Я не собиралась плакать.

— Я знаю.

— Это унизительно.

— Нет.

Вытер ее щеки ладонями, смотрел на ее мокрое, живое лицо, самое важное из всех, что я видел.

— Мне нужен твой хаос, — сказал я.

— Что?

— Ты — хаос. Но оказалось, что именно этот хаос мне и нужен.

Вероника рассмеялась сквозь слезы, сделала это нелепо и совершенно очаровательно. Поезд дернулся, двери начали закрываться. Она успела на секунду сжать мою руку. Потом дверь встала между нами.

Я смотрел, как поезд уезжает. Мелькнуло окно ее купе, Вероника подняла руку, я поднял руку в ответ. Платформа опустела.

Вот так. Уехала.

Постоял с минуту, потом пошел к машине, потому что стоять и смотреть на пустые рельсы красиво только в кино, а в жизни это просто холодно и бессмысленно.

Через два дня уехал и я.

Тихо, никому не говоря, подал рапорт о переводе в Петербург я еще в августе. Решение пришло в сентябре. Я держал его при себе, пока не убедился, что все точно, а потом решил, что о некоторых вещах лучше не объявлять заранее.

Лучше просто приехать.

В субботу вечером я взял рюкзак и билет до Петербурга. Нашел дом Вероники, Раиса Захаровна дала адрес — с обещанием молчать, поднялся на третий этаж, постоял у двери — дольше, чем перед любым оперативным совещанием.

Постучал. Вероника открыла в моей камуфляжной футболке, с книгой, с распущенными волосами. Увидела меня и замерла.

— Дима?

— Привет.

— Ты должен быть на службе.

— Я на службе. Просто теперь в другом месте.

Вероника смотрела на рюкзак, на штатскую куртку, на мое лицо.

— Ты подал рапорт о переводе?

— В августе.

— И молчал?

— Не хотел обещать то, в чем не был уверен, — сделал шаг ближе. — Когда стало точно, решил, что лучше приехать.

— Это совсем не по уставу, капитан, — голос дрогнул. — Приехать без предупреждения, стоять на пороге с рюкзаком, как будто это нормально. Буров! Ты ненормальный! Так не делают!

— В отпуске можно.

— Ты не в отпуске.

— Тогда это первое самовольное решение за десять лет службы.

Вероника засмеялась сквозь слезы, кинулась ко мне, я поймал ее, прижал к себе, обнял.

Хаос вернулся на место.

Значит, все правильно.

Вероника

Октябрь в Комарово выдался золотым — таким, какой бывает только в учебниках по живописи, когда художник явно перестарался с желтой краской, но в итоге получилось именно то, что нужно.

Свадьба была второй за год, и баба Клава восприняла это как личное профессиональное достижение.

— Я ж говорила! — повторяла она каждому встречному еще с августа, когда мы только объявили дату. — Я ж с самого начала видела! Как только Дима приехал, я Раечке сказала: вот и пара для Никуши, помяните мое слово!

Мама сказала, что ничего такого она не говорила, и даже намекала, что баба Клава слегка переписывает историю в свою пользу, но спорить с ней было так же бесполезно, как спорить с осенью о том, что листья должны желтеть.

Гуси на этот раз были без венков. Антон в прошлый раз слишком уверенно расценил украшение как закуску, и мама решила не рисковать урожаем ромашек дважды.

Вместо этого Антон получил почетную миссию: стоять около нас во время церемонии и всем своим видом изображать торжественность момента. С задачей он справился неровно, в середине клятв громко крякнул, что все восприняли как одобрение, а сам он, скорее всего, просто что-то увидел на земле.

На мне было настоящее свадебное, легкое кремовое платье с тонкими рукавами, потому что октябрь в Комарово золотой, но не теплый. Дмитрий стоял рядом в форме, и это был единственный раз, когда я не возражала против военной строгости, потому что форма ему действительно шла так, что несколько гостей женского пола откровенно засмотрелись, и я мысленно отметила это с законной гордостью.

— Готова? — спросил он тихо.

— Готова, капитан.

— Это не по плану, — сказал он и улыбнулся. — У меня было расписание на двенадцать пунктов. Свадьбы там не было.

— Зато была я.

— Ты была главной нерешенной переменной.

— И как, решилась?

— Полностью, — сказал он и поцеловал меня прямо перед всем Комарово, прежде чем регистратор успел произнести соответствующие слова, что вызвало бурные аплодисменты и одобрительный возглас бабы Клавы громче всех остальных.

После церемонии, за столом, накрытым теми же белыми скатертями, что и в первый раз — баба Клава хранила их с почти религиозным трепетом, — разговор, как водится, перешел к свежим деревенским новостям.

— А вы знаете, — начала баба Клава, подкладывая себе пирога с капустой, — на Лесную улицу новый сосед приехал. Дом купил, тот, что у пруда поменьше, помните, Поликарповы продавали?

— И что? — спросила я, потому что вопрос явно требовал продолжения.

— Адмирал в отставке. Вдовец, — баба Клава произнесла это так, словно докладывала о важном стратегическом открытии. — Высокий такой, видный, лет шестидесяти пяти. Машина хорошая, дом обставил красиво. Один живет.

Иван Миронович за столом поперхнулся компотом.

— Клавдия Петровна, — сказал он осторожно, — вы это к чему?

— Я ни к чему, — сказала баба Клава с лицом совершенно невинным, что само по себе было достаточным доказательством обратного. — Просто рассказываю новости.

— У вас на этой улице уже один полковник женился и один капитан — благодаря вашим новостям, — заметила мама. — Теперь еще и адмирала как-то занесло. Кого вы там присматриваете теперь? Кто жертва?

— Никого я не присматриваю, — баба Клава поправила платок с достоинством оскорбленной невинности. — Просто думаю, что Зинаиде Петровне, что через два дома, уже шестьдесят два, и она одна с тех пор, как муж помер. А адмирал, говорят, человек серьезный, хозяйственный. Вот и подумала, может, как-нибудь забор там подровнять понадобится, а у Зинаиды как раз доски лежат с прошлого года.

Иван Миронович и Дмитрий переглянулись, на их лицах читалось отчетливо: «Боже, помоги тому адмиралу».

— Клавдия Петровна, — сказал Дмитрий серьезно, — вы понимаете, что это уже система?

— Это называется забота о людях, — отрезала баба Клава. — Вот вы, например, без меня бы до сих пор через забор переругивались.

Спорить с этим было решительно нечем.

Вечером, когда гости разошлись, а Антон уже спал у загона с чувством выполненного долга перед обществом дважды за год, мы с Дмитрием сидели на крыльце дома, того самого, где все началось с заколоченной доски и слова «гражданочка».

Он обнимал меня за плечи. Я прижималась к нему, глядя на пруд, в котором отражалась почти полная луна.

— Помнишь, мама рассказывала, как твой отец называл ее гражданочкой? — спросила я.

— Ага, а она его пенсионером. Но меня ты сразу называла капитаном.

— Точно, — я улыбнулась. — Хотя у тебя в тот момент в поезде вид был не капитанский, а скорее как у человека, у которого украли законное место.

— Ты сидела на моем месте.

— Я компенсировала это полностью, выйдя за тебя замуж.

— Несоразмерная компенсация, — заметил Дима, но в голосе была та самая теплота, которая делала любую его сухую фразу ласковой.

Мы помолчали. Где-то у пруда квакнула лягушка, осень уже подбиралась к холодам, но вечер был еще мягким, теплым, прощальным.

— Знаешь, — сказала я, — а ведь это я тебя поцеловала первая. В бане.

— Я помню каждую деталь.

— А я хотела сделать вид, что мне все равно.

— Получилось плохо.

— Получилось ужасно, — согласилась я и засмеялась.

Он повернул мое лицо к себе и медленно, спокойно поцеловал, без той страсти первых недель, но с чем-то более глубоким, что приходит, когда уже не нужно ничего доказывать.

— Сдавайся, капитан. Это любовь, — прошептала ему в губы.

— Это любовь, и я уже сдался, — ответил он. — Насовсем.

А где-то на соседней улице, в новом доме у маленького пруда адмирал в отставке распаковывал коробки и совершенно не подозревал, что баба Клава уже выбрала ему пару, заготовила историю знакомства и, вполне вероятно, уже планировала, в каком месяце лучше всего устраивать третью свадьбу в Комарово.