Вы держите в руках неофициальный любительский перевод, созданный командой «Книжный клуб на Бейкер-стрит» (t.me/BakerStreetBookClub) с любовью к книгам и желанием познакомить русскоязычных читателей с этой историей.

Мы не претендуем на права на оригинальное произведение. Все права на текст, сюжет, персонажей, вселенную, оригинальные иллюстрации и другие материалы принадлежат автору и соответствующим правообладателям.

Русская версия обложки была подготовлена специально для оформления нашего перевода. Просим не распространять её отдельно и не публиковать в социальных сетях или на сторонних ресурсах.

Беннетту — блистательному, любимому

Некоторые упомянутые в этой книге учёные — реальные люди, и, за несколькими исключениями, которые, надеюсь, очевидны сами собой, я старалась точно передать их взгляды. Книга Дерека Парфита «Причины и личности» действительно вышла в 1984 году, что удобно укладывается в хронологию романа. Аристотель не употреблял выражение «небесный пространственный червь», однако оно неплохо помогает представить его физику. Статья Майкла Хьюмера «Существование как доказательство бессмертия» датируется 2019 годом, но здесь я утверждаю, будто она вышла в шестидесятые. Это фантазия — как и бо́льшая часть этой книги.

Кембридж. Михайловский семестр, октябрь. Ветер кусался, солнце пряталось, и в первый учебный день, когда Элис Ло полагалось читать студентам лекцию об опасностях декартова заклинания отделения, позволяющего готовиться без перерывов на туалет, она отправилась вызволять душу своего научного руководителя из Восьми кругов Ада.

Профессор Джейкоб Граймс погиб в результате ужасной, жуткой случайности, и с определённой точки зрения виновата была Элис. Поэтому — как из чувства морального долга, так и ради собственной выгоды, ведь без профессора Граймса у неё не было председателя диссертационной комиссии, а без председателя она не могла ни защитить диссертацию, ни окончить аспирантуру, ни с успехом претендовать на штатную должность в области аналитической магии — Элис пришлось просить Яму Милосердного, правителя Преисподней, вернуть профессора к жизни.

Задача была не из лёгких. За последний месяц Элис самостоятельно стала специалисткой по тартарологии — дисциплине, которая не входила в круг её научных интересов. Впрочем, теперь она не входила ни в чей круг интересов: тартарологи редко доживали до публикации своих трудов. После гибели профессора Граймса каждую минуту бодрствования Элис посвящала чтению всех монографий, статей и обрывков переписки о путешествии в Ад и обратно, какие только могла найти. По меньшей мере дюжина учёных совершила такое путешествие, выжила и оставила заслуживающие доверия свидетельства, однако за последнее столетие — совсем немногие. Все существующие источники в той или иной степени грешили неточностями, а вдобавок были дьявольски сложны для перевода. Данте так увлёкся злобными выпадами, что факты за ними попросту потерялись. Т. С. Элиот оставил одни из самых свежих и подробных описаний местности, но «Бесплодная земля» была настолько переполнена отсылками к самой себе, что её статус отчёта странника вызывал серьёзные споры. Записки Орфея, и без того написанные на древнегреческом, сохранились главным образом в клочьях — как и он сам. А Эней… ну, там одна римская пропаганда. Возможно, существовали и другие свидетельства на менее известных языках — Элис могла бы десятилетиями просиживать в архивах, — однако срок её финансирования ждать не собирался. В конце семестра предстояла промежуточная аттестация, и без живого, дышащего научного руководителя Элис могла в лучшем случае надеяться, что финансирование продлят на срок, достаточный, чтобы перевестись в другое место и найти нового руководителя.

Но Элис не хотела переводиться. Ей нужна была степень Кембриджа. И нужен был не какой угодно научный руководитель, а профессор Джейкоб Граймс — заведующий кафедрой, лауреат Нобелевской премии и дважды избранный президент Королевской академии магии. Ей нужно было золотое рекомендательное письмо, открывавшее любые двери. Она хотела оказываться первой в любом списке. А значит, Элис предстояло отправиться в Ад. И отправиться сегодня.

Она проверила и перепроверила меловые надписи. Элис всегда замыкала круг последним, когда уже не оставалось ни малейших сомнений, что произнесённая и тем самым активированная пентаграмма её не убьёт. Лучше не рисковать. Магия требовала точности. Она вглядывалась в аккуратные белые линии, пока те не поплыли перед глазами. Лучше уже не будет, решила Элис. Людской разум ошибался, но её разум — реже большинства; теперь доверять она могла лишь ему.

Она крепче сжала мел. Один плавный росчерк — и пентаграмма была завершена.

Элис глубоко вдохнула и шагнула внутрь.

Разумеется, за это полагалось заплатить. Из путешествия в Ад никто не возвращался невредимым. Но Элис с самого начала решила, что заплатит: в общем порядке вещей цена казалась ничтожной. Оставалось лишь надеяться, что больно не будет.

— Что ты делаешь?

Она узнала голос. Ещё до того, как обернулась, Элис знала, кого увидит в дверях.

Питер Мёрдок: пальто расстёгнуто, рубашка вылезла из брюк, торчавшие из сумки бумаги треплются на ветру. Элис всегда раздражало, что Питер, каждый день являвшийся с таким видом, будто только что кое-как выскреб себя из постели, всё равно умудрился стать любимчиком кафедры. Впрочем, удивляться было нечему: академическая среда уважала дисциплину, вознаграждала усердие, но ещё больше обожала гениев, которым даже стараться не приходилось. Питер Мёрдок со своими волосами — птичьим гнездом и длинными, как у пугала, руками и ногами, балансирующий на шатком велосипеде, выглядел человеком, который ни разу в жизни не прикладывал ни к чему усилий. Он просто родился блистательным: боги влили все эти знания ему в мозг, не пролив ни капли.

Элис его терпеть не могла.

— Оставь меня в покое, — сказала она.

Питер протопал внутрь её круга, что было крайне невежливо. Прежде чем входить в чужую пентаграмму, полагалось спрашивать разрешения.

— Я знаю, что ты задумала.

— Нет, не знаешь.

— Базовая транспортная пентаграмма Цу с модификациями Сетии, — сказал он, чем впечатлил Элис: на рисунок он взглянул лишь мельком, да ещё и с другого конца комнаты. — Суммирование Рамануджана с учётом эффекта Казимира, чтобы установить психическую связь с целью. Восемь черт — по одной на каждый круг. — Его лицо расплылось в улыбке. — Элис Ло, негодница. Ты пытаешься попасть в Ад.

— Раз уж ты столько понял, — огрызнулась Элис, — то знаешь: здесь поместится только один человек.

Питер опустился на колени, поправил очки и куском мела быстро внёс в пентаграмму несколько изменений. Это тоже было крайне невежливо: прежде чем править чужую научную работу, полагалось спрашивать разрешения. Но на Питера Мёрдока правила приличия не распространялись. Он шёл по жизни с такой беззаботной невоспитанностью, которую, опять же, прощали только благодаря его гениальности. Однажды за Высоким столом Элис видела, как Питер залил шоколадным сиропом мантию главы колледжа и в ответ получил лишь хлопок по плечу и добродушный смех. Ошибки Питера всех умиляли. Сама же Элис как-то просидела весь ужин в туалете, дыша сквозь сложенные у рта пальцы, потому что опрокинула на пол корзинку с хлебом.

— Одно становится двумя. — Питер пошевелил пальцами. — Абракадабра. Теперь место есть.

Элис перепроверила его надписи и к своему огорчению убедилась, что работа безупречна. Ей бы больше понравилось, если бы он допустил ошибку и остался без рук и ног. И уж совсем ей не понравилось, что следом он объявил:

— Я иду с тобой.

— Нет, не идёшь.

Из всех людей на кафедре аналитической магии Кембриджа Питер Мёрдок был последним, с кем Элис хотелось путешествовать по Преисподней. Безупречный, блистательный, невыносимый Питер, забиравший главные кафедральные награды на каждом этапе: за лучшую работу первого курса, лучшую работу второго курса, медали декана по логике и математике. (Справедливости ради, именно эти дисциплины давались Элис хуже всего, но до Кембриджа она не привыкла проигрывать.) Питер принадлежал к числу тех учёных, которые происходили из семей учёных: маг, рождённый физиком и биологом, он впитал неписаные правила башни из слоновой кости ещё до того, как научился ходить. У Питера уже было всё хорошее, какое только мог предложить мир. Рекомендация профессора Граймса, чтобы получить место, ему не требовалась.

Хуже всего была неизменная приветливость Питера. Вечно он спотыкался обо всё подряд с безмятежной улыбкой на лице, вечно предлагал коллегам помочь разобраться с заминками в исследованиях, вечно спрашивал на семинаре, как у всех прошли выходные, хотя прекрасно знал: они провели их в слезах над доказательствами, которые он решил бы во сне. Питер никогда не хвастался и не говорил свысока — он всего лишь простодушно был лучше остальных, и оттого всем становилось только хуже.

Нет, Элис хотела решить эту задачу сама. Она не хотела, чтобы Питер Мёрдок всю дорогу зудел над ухом, цепляясь к её пентаграммам якобы из желания помочь. И уж особенно она не хотела делить с ним славу, если вернётся, благополучно приведя с собой душу профессора Граймса.

— В Аду одиноко, — сказал Питер. — Тебе понадобится компания.

— Говорят, Ад — это другие.

— Очень смешно. Ну же. Я хотя бы помогу нести припасы.

В сумку Элис уже уложила новенькую Неиссякаемую флягу — зачарованную бутылку, вода в которой не кончалась неделями, — и лембас: сухие, похожие на картон питательные батончики, популярные среди аспирантов, потому что съедались за секунды и на несколько часов утоляли голод. Ничего магического в лембасе не было — просто выделенный из нескольких тонн арахиса белок и безбожное количество сахара. У неё имелись фонарики, йод, спички, верёвка, бинты и спасательное термоодеяло. Новая сверкающая упаковка мела «Барклз» и все заслуживающие доверия карты Ада, какие удалось найти в университетской библиотеке, аккуратно переснятые и сложенные в папку с ламинированными листами. (Увы, топография на всех картах различалась; Элис решила, что по прибытии заберётся повыше и уже там выберет подходящую.) Имелись складной нож и два острых охотничьих. И том Пруста — на случай, если ночью станет скучно. (По правде говоря, до Пруста Элис так и не добралась, но Кембридж превратил её в человека, которому хотелось быть из тех, кто Пруста прочёл, а Ад казался неплохим местом для начала.)

— Я полностью готова.

— Тебе всё равно понадобится помощь, чтобы разобраться с кругами, — сказал Питер. — В метафизическом смысле Ад устроен очень коварно. Ты же знаешь. Энском утверждает, что одни только постоянные пространственные переориентации…

Элис закатила глаза.

— Только не намекай, будто мне не хватит ума добраться до Ада.

— У тебя есть экземпляр «Шаблонов Клиэри»?

— Разумеется. — Элис не могла забыть «Шаблоны Клиэри». Она вообще ничего не забывала.

— Ты сверилась со всеми двенадцатью признанными версиями путешествия Орфея?

— Конечно, я изучила Орфея. Это самое очевидное начало…

— Ты знаешь, как пересечь Лету?

— Да брось, Мёрдок.

— Ты знаешь, как усмирить Цербера?

Элис замялась. Об этом возможном препятствии она знала: угрозу Цербера упоминал Данте в письме к Бернардо Каначчо. Но больше ни в одном найденном материале Цербер не встречался, а единственная книга, которая могла бы содержать подсказку, — «Данте и буквальный Ад» Вандика — уже исчезла с полки.

Вообще за последние месяцы из библиотеки то и дело пропадали нужные ей книги — зачастую их брали именно в то утро, когда она за ними приходила. Все переводы «Энеиды». Все средневековые труды о Лазаре. Будто в стеллажах завёлся полтергейст, предугадывавший каждый новый поворот её исследования.

Элис осенило.

— Ты…

— Изучал то же самое, — закончил Питер. — Мы слишком далеко зашли в аспирантуре, Элис. Больше никто не сможет руководить нашими диссертациями. Ни у кого другого не хватит ума. И он ещё столькому нас не научил. Мы должны его вернуть. Вдвоём здесь соображать лучше, чем поодиночке.

Элис рассмеялась. Вот оно что. Каждая пустая ячейка на полках, каждая недостающая часть головоломки. Всё это был Питер.

— Тогда расскажи, как усмирить Цербера.

— Хорошая попытка, Ло. — Питер легонько стукнул её по плечу. — Ну же. Ты ведь знаешь: вместе у нас всегда получается лучше.

Вот теперь, подумала Элис, он явно перегибал.

Он говорил не всерьёз. Элис это знала, потому что его слова не были правдой. Это уже больше года было неправдой — исключительно по решению самого Питера. Она прекрасно всё помнила. Как же он мог держаться с ней так по-приятельски, так небрежно бросаться подобными словами, словно они по-прежнему были первокурсниками, хихикающими в лаборатории, словно время так и не сдвинулось с места?

Впрочем, Питер всегда действовал именно так. Со всеми. Сплошное тепло и радушие — но стоило попытаться приблизиться, как твёрдая земля обрывалась пустотой.

Итак, два плохих варианта: неполные знания или Питер. Можно, конечно, потребовать у него нужные книги — Питер раздражал, но источники не зажимал — и разобраться самой. Но срок финансирования неумолимо истекал, а кое-какие части тела гнили в подвале. Времени попросту не было.

— Ладно, — сказала она. — Надеюсь, свой мел ты принёс.

— Две новые пачки «Шропли», — радостно сообщил он.

Ну да, Элис знала, что он предпочитал «Шропли». Явный порок характера. Зато делиться не придётся.

Она поставила рюкзак у ног, убедившись, что ни один ремешок не выходит за границу пентаграммы.

— Осталось только заклинание. Готов?

— Погоди, — сказал Питер. — Ты ведь знаешь цену?

Разумеется, Элис знала. Именно поэтому учёные почти никогда не отправлялись в Ад. Не потому, что попасть туда было так уж сложно. Требовалось лишь откопать все нужные доказательства и как следует их освоить. Просто путешествие в нижний мир редко оправдывало цену.

— Половина оставшейся жизни, — сказала она. Чтобы попасть в Ад, нужно было пробить границу между мирами, а для этого требовалась органическая энергия, которую один лишь мел вместить не мог. — Лет тридцать — как не бывало. Я знаю.

Но над выбором она почти не мучилась. Что лучше: окончить аспирантуру, создать блистательные труды и сгореть ярко? Или прожить отпущенный срок до конца — седой, пускающей слюни, исчезающей в безвестности и снедаемой сожалениями? Разве Ахилл не выбрал смерть в бою? На кафедральных приёмах Элис встречала почётных профессоров в отставке — эти жалкие, утратившие речь предметы обстановки, — и старость казалась ей малопривлекательной перспективой. Она знала: любого за пределами академической среды её выбор привёл бы в ужас. Но никто за её пределами не мог понять. Ради профессорской должности Элис пожертвовала бы первенцем. Отсекла бы себе конечность. Отдала бы всё — лишь бы сохранился разум, лишь бы она по-прежнему могла думать.

— Я хочу быть магом, — сказала она. — Только этого я и хотела всю жизнь.

— Знаю, — сказал Питер. — Я тоже. И я… мне нужно это сделать. Я должен.

Повисла напряжённая тишина. Элис подумала, не спросить ли, но знала: Питер не ответит. Стоило разговору коснуться личного — и он превращался в каменную стену. Как легко он исчезал за безмятежной улыбкой.

— Значит, решено. — Питер прочистил горло. — Тогда я, пожалуй, возьму латынь, а ты — греческий и китайский. — Он вгляделся в фрагмент рядом с большим пальцем правой ноги. — Слушай, а почему здесь не санскрит?

— Я не вполне уверенно владею санскритом, — раздражённо ответила Элис. Весь Питер в этом: говорит свысока, даже когда вроде бы просто просит пояснить. — Все отсылки к буддийским сутрам я записала на классическом китайском.

— А-а. — Питер задумчиво промычал. — Что ж, наверное, тоже сработает. Если ты уверена.

Она закатила глаза.

— На счёт три. Начинаем по команде.

— Идёт.

Элис отсчитала.

— Начали.

И они начали нараспев читать заклинание.

УЖАСНУЮ, ТРАГИЧЕСКУЮ СМЕРТЬ ПРОФЕССОРА Джейкоба Граймса можно было и предвидеть, и предотвратить. А ещё, о чём почти никто не знал, виновата в ней была исключительно Элис.

В тот день профессор Граймс проводил опыт ничуть не опаснее и не радикальнее тысяч рутинных экспериментов, которые десятилетиями ставил в той же лаборатории. Он всего лишь повторял несколько базовых положений теории множеств, на которые ссылался в новой статье для «Арканы», ведущего журнала в их области. Всё было совершенно обыденно и — при условии, что пентаграммы перепроверены, — не опаснее езды на велосипеде. Материал для бакалавров.

Профессор Граймс свои пентаграммы не перепроверял. Его карьера давно достигла той стадии, когда подобную чёрную работу поручают аспирантам. Дни профессора Граймса отводились для глубоких, возвышенных размышлений. Он взирал поверх гор и облаков, различал истину, а затем спускался огласить откровения, словно Моисей с горы Синай, после чего подчинённые прорабатывали детали. Сам он больше не занимался ни расчётами, ни переводами. И уж тем более не собирался ползать на коленях над меловыми линиями, напрягая глаза и спину.

Кому-то могло показаться безрассудным, если не откровенно глупым, доверять жизнь недооплачиваемым, замученным работой аспирантам. Но, во-первых, у профессора Граймса учились лучшие аспиранты мира. Во-вторых, даже аспиранты из захудалых американских заведений умели распознавать самые опасные ошибки в пентаграммах. А это был Кембридж. После стольких лет практики любой мало-мальски компетентный учёный замечал их мгновенно, будто ярко-красные флажки: разрыв во внешнем круге, опечатку в слове, ложную эквивалентность, незакрытую скобку. С задачей справился бы любой человек в здравом уме.

Но в тот день Элис была не в здравом уме.

Разумеется, ей недоплачивали и приходилось перерабатывать, но среди аспирантов это считалось обычным делом и мало кого волновало. К тому же, Элис уже три месяца толком не спала. Она влила в себя столько кофеина, что мир дрожал перед глазами, а мел трясся в руке. Ей казалось — как частенько бывало, — что у тела нет чёткой границы с материальным миром; стоит перестать усилием воли удерживать себя в качестве отдельного субъекта, и она растворится, как кусочек сахара в чае. Она совершенно не годилась для работы. И уже очень давно. Больше всего Элис требовался хороший долгий отпуск, а потом, возможно, помещение в какое-нибудь отдалённое лечебное учреждение у моря.

Но пропустить работу в лаборатории она не могла. Профессор Граймс не предлагал ей помогать со статьёй с прошлого года; и пусть работа была ниже её уровня, пусть на соавторство рассчитывать не приходилось, Элис отчаянно хотела вернуть его расположение.

В конце концов, изнеможение на грани обморока было состоянием по умолчанию. Считалось, что с помощью крепкого кофе и лембаса нужно просто ползти дальше, пока не сдашь всё в срок и не сможешь без последствий впасть в кому на неопределённое время. Так Элис провела почти всю аспирантуру, и ничего ужасного не случилось.

Но в тот день она ещё и злилась — была обижена, растеряна и так переполнена мутной смесью раздражения и ярости, что вздрагивала от одного звука голоса профессора Граймса. Уже само ощущение его физической близости — он двигался рядом, она стояла на коленях в его тени — мешало дышать. Когда их глаза на краткий миг встречались, её дыхание замирало и ей хотелось умереть.

В таких условиях было очень трудно сосредоточиться.

Поэтому, рисуя пентаграммы, Элис не замкнула необходимые петли. А в пентаграммах замыкать необходимые петли было крайне важно. Произнесённое заклинание пробуждало живомёртвую энергию меловой пыли, и если эту энергию как следует не заключить в ограниченном пространстве, она производила взрывной эффект. К катастрофе могла привести даже самая крошечная щель. Более того, чем меньше щель, тем хуже: вся энергия сосредоточивалась в одной точке, и последствия оказывались чудовищными. Поэтому каждый, кто чертил пентаграмму, проводил так называемую Муравьиную проверку: вёл кончиком карандаша от одной точки надписи по всему контуру, убеждаясь, что муравей, идущий по линии, завершил бы путь.

Элис Муравьиную проверку не провела.

По существу, она не потрудилась удостовериться, что тело профессора Граймса останется целым.

Такая ошибка могла положить конец карьере. И положила бы, если бы кто-нибудь увидел имя Элис в лабораторном журнале или имел официальные сведения, что она вообще помогала. Началось бы расследование. Её вызвали бы на заседание комиссии и заставили до последней мелочи перечислить каждую ошибку, а затем решали бы, тянет ли случившееся на непредумышленное убийство или всего лишь на создание угрозы по неосторожности. Элис лишили бы стипендии, вышвырнули из аспирантуры, допросили в Королевской академии и запретили учиться магии или практиковать её в любом заведении мира — даже в сомнительных зарубежных конторах без аккредитации. И всё это — если бы она не угодила в тюрьму.

Однако профессор Граймс обычно не упоминал аспирантов в описаниях своих экспериментов. Негласное требование программы состояло в том, что они не должны были помогать с его исследованиями в ущерб собственным. Поэтому официально в день происшествия в комнате, кроме профессора Граймса, никого не было. Никто больше не видел, как в пентаграмму ворвались воющие ветры, вырванные из бесконечных измерений. Как глаза профессора Граймса вытянулись из орбит и лопнули, словно виноградины; как кишки размотались вокруг тела, точно скакалка, и легли крест-накрест, будто ножки ребёнка, севшего по-турецки; как рот искривился в беззвучном крике. Никто не видел, как тело профессора перевернулось вниз головой и совершило семь кошмарных оборотов, обнажённые органы колыхались, а затем всё разлетелось в разные стороны, забрызгав каждую поверхность кровью, костями и требухой. Никто не видел мозг на доске и кусок челюсти с зубами, шлёпнувшийся в чашку послеобеденного дарджилинга.

Никто не видел и того, как Элис разделась догола под лабораторным душем, отмылась, бросила одежду в мусоросжигатель и выскользнула через заднюю дверь, переодевшись в вещи из сумки, которую всегда держала в лаборатории на случай ночёвки. Никто не видел, как ранним утром она бежала через весь кампус к себе в колледж, где снова разделась и встала под душ, а потом попеременно блевала и рыдала, пока не уснула.

Никто ничего не знал о смерти профессора Граймса, пока на следующее утро не закричал уборщик.

К тому времени кровь и куски плоти испортили пентаграмму, а меловые линии были измазаны кровавым месивом, так что никто не мог понять, что именно пошло не так. Часть профессора Граймса, позднее опознанная как печень, к счастью, приземлилась ровно на тот участок внешнего круга, где Элис схалтурила. Оставалось лишь заключить, что произошёл страшный несчастный случай — из тех, что рано или поздно выпадают на долю самого дерзкого мыслителя эпохи, — и на этом прекратить расследование.

Каким-то образом Университетская служба уборки наскребла достаточно останков, чтобы наполнить ведро, после чего их переложили в гроб. Колледж устроил поминальную службу. Кафедра соблюдала траур неделю; всё это время студентов и преподавателей в обязательном порядке гоняли на семинары по технике безопасности, которые вели коллеги, привезённые автобусом из Оксфорда. Каждым язвительным замечанием они давали понять, что уж они-то никогда не допустили бы такой глупости, чтобы исследователь взорвал себя и забрызгал всю лабораторию. С двери кабинета сняли табличку с именем профессора Граймса. Его аспирантский семинар отдали несчастному постдоку, который разбирался в материале хуже студентов. Городские газеты напечатали что-то о великой утрате — для Кембриджа, для науки, для мира. А потом лето закончилось, и все жили дальше. Все, кроме Элис.

Она могла бы держать язык за зубами и продолжать работать. Университет поддерживал бы её до конца обучения. Кафедра аналитической магии Кембриджа очень гордилась высоким процентом выпускников, и преподаватели так или иначе дотащили бы Элис до финиша — даже если для этого пришлось бы на несколько лет одолжить её оксфордским соперникам.

Но профессор Граймс был самым влиятельным специалистом по аналитической магии в Англии, а возможно, и во всём мире. Половина заведующих кафедрами в этой области приходились ему близкими друзьями, другая половина боялась его настолько, что исполнила бы любое требование. Все прежние аспиранты профессора Граймса потом получали постоянные должности в ведущих университетах — во всяком случае, те, кто оканчивал аспирантуру. Одно рекомендательное письмо профессора Граймса практически гарантировало должность в любом месте, куда бы ни подался его ученик.

Хорошие должности в академической среде почти не встречались. А Элис очень хотелось такую получить. Иначе она не знала, что с собой делать. Всю жизнь она готовилась заниматься одним-единственным делом; если оно окажется ей недоступно, жить будет незачем.

И потому на следующее утро после смерти профессора Граймса, когда его тело обнаружили и первая суматоха улеглась, самым естественным делом на свете казалось начать искать способы попасть в Ад.

У ПИТЕРА БЫЛ ПРЕКРАСНЫЙ ГОЛОС ДЛЯ ЗАКЛИНАНИЙ. Это в нём тоже всегда раздражало Элис: на его фоне её собственный голос казался тонким и слабым. Особенно досадно было оттого, насколько подобный голос не вязался с его жердястой фигурой. Несправедливо, что такой густой звук мог рождаться в этой небритой гусиной глотке. Время от времени появлялись научные статьи о том, почему мужские голоса лучше приспособлены для магии, — авторы ссылались на высоту, глубину или устойчивость тона, — и неизменно разгорался скандал с возмущёнными заявлениями обществ женщин-магов и извинениями редакций журналов. Увы, никому ещё не удалось окончательно доказать ошибочность подобных исследований. К несчастью, Элис подозревала, что статьи не лгут, и сейчас была этому благодарна. Уверенность Питера передавалась ей; его мягкий, успокаивающий рокот увлекал её за собой.

— Цель определяется как профессор Джейкоб Граймс, — в унисон речитативом произнесли они. — Место назначения определяется как Ад, или загробный мир, или Восемь кругов, или владения владыки Ямы Милосердного.

Они закончили. Ничего не произошло. Прошла секунда, потом ещё несколько. И тогда комнату заполнил мороз — из ниоткуда наползал холод, проникавший прямо в кости. Элис вздрогнула.

— Руку? — Питер протянул ладонь.

Она оттолкнула её.

— Тише.

— Прости. — Рука Питера ещё мгновение повисела в воздухе, прежде чем он убрал её, и Элис с опозданием поняла: возможно, он хотел, чтобы она взяла за руку его.

Но было поздно. Из меловых линий вспыхнул белый свет, сомкнувшийся вокруг них в подобие башни. Лаборатория исчезла. Воздух наполнил оглушительный гул. Элис схватилась за руку Питера — исключительно ради равновесия, — но земля резко дёрнулась, и она шлёпнулась на задницу. Несколько мгновений она ничего не видела, ничего не слышала за рёвом светового столба. В груди возникло чувство, будто её подцепили крюком: не болезненное, лишь острое, словно призрачная рука проникла внутрь и выдернула сердце из-за рёбер. Давление было невыносимым. Она не могла дышать. Элис свернулась клубком, отчаянно надеясь, что не выпала из пентаграммы. Гул нарастал, свет разгорался до ослепительной белизны и прожигал веки. Перед внутренним взором взрывались картины конца света: океаны крови под огненными языками, планеты, схлопывающиеся в чёрные дыры. На короткий, страшный миг Элис потерялась в этом извержении, забыла, кто она…

Она судорожно принялась повторять свой катехизис.

Я Элис Ло я аспирантка Кембриджа я изучаю аналитическую магию…

Свет померк. Гул умолк.

Моргая, Элис повертела перед глазами ладони. Кажется, всё было в порядке. Кожу покрывал тонкий слой пепла, из-за которого она казалась серой, но он легко стряхивался. Она ощупала грудь. Сердце на месте. Руки и ноги целы. Внутренности по-прежнему аккуратно уложены внутри. Если цена и была уплачена, Элис этого не чувствовала. Она ощущала лишь дикое, жгучее ликование. Получилось, она это сделала, получилось. Мел, грязь, часы исследований — и один мир перетёк в другой. Это сотворила она. Чудо.

Питер поднялся, кашляя. Убрал с глаз прядь, облепленную пеплом.

— Значит, вот он какой, Ад.

Элис изумлённо огляделась. Вокруг простирались серые поля, бесконечные равнины под тёмно-красным небом. Низко и тяжело висело солнце — их солнце? тень? двойник? — и его свет был до безумия тусклым. Элис глубоко вдохнула. На случай смрада она захватила тканевую маску. Вергилий писал в «Энеиде», что греки называли Ад Аорносом — «местом без птиц»: ни одна не могла пролететь над его зловонным дыханием. Но пахло лишь пылью, и было только слегка прохладно. Элис ожидала воплей истязаемых, серы и адского пламени, но, похоже, американские богословы преувеличивали. С метеорологической точки зрения Ад был не намного хуже английской весны.

Она закинула рюкзак за плечи. Вдали темнела едва различимая громада — там, как предположила Элис, и лежали Асфоделевые поля.

— Ты как? — спросил Питер.

— Лучше не бывает. — Элис вышла из пентаграммы. — Пойдём?

Магия — самая таинственная и своенравная из дисциплин, которой восхищаются за могущество и которую высмеивают за легкомыслие, — если говорить кратко, представляет собой искусство лгать об устройстве мира.

Маги древних цивилизаций благодаря случайности и изобретательности открыли то, что английские философы-маги начиная с восемнадцатого века закрепили в общепринятом евро-американском каноне: природные законы мира незыблемы, но хрупки. Их можно хитро переосмыслить. На короткое время их можно даже озадачить и приостановить — нужно лишь сплести правильную паутину лжи. Языковые уловки, логические головоломки — годилось всё. Требовалось найти набор посылок, благодаря которому мир хотя бы на долю секунды покажется не таким, каков он есть на самом деле. Остальное делали мел и остатки живомёртвой магической энергии, заключённые в истолчённых панцирях морских существ, погибших миллионы лет назад.

Разумеется, с тех времён магия шагнула далеко вперёд по сравнению, скажем, с примитивными ритуалами, на которые указывали меловые рисунки Уффингтона. Появилось множество эффектных направлений, уже никак не связанных с мелом: в ход шли всевозможные тайные предметы, зачарованная музыка и зрительные иллюзии. Теперь можно было изучать археологию магии, историю магии, музыку магии и так далее без конца. В Америке все сходили с ума по зрелищным иллюзиям и броским представлениям. В Европе толковали о какой-то постмодернистской и постструктуралистской магии — судя по всему, заклинания там то делали противоположное тому, чего желал создатель, то не делали вообще ничего, и все объявляли это чрезвычайно глубоким. Но лучшую магию по-прежнему творили в Кембридже, а старый добрый консервативный Кембридж оставался верен самой сути искусства. Аналитическая магия. Мел, поверхность, парадокс.

Парадокс — вот главное. Слово «парадокс» происходит от двух греческих корней: para — «против» и doxa — «мнение». Суть магического трюка — противостоять убеждению, расшатать его или хотя бы сдвинуть с места. Магия действует, сея замешательство и сомнение. Магия дразнит физику и доводит её до слёз.

Возьмём, к примеру, парадокс кучи, или сорит. Представьте кучу песка. Всё очень просто. Если убрать одну песчинку, куча не перестанет быть кучей. Если убрать две — тоже. Можно часами сидеть рядом с пинцетом, но куча от этого меньше кучей не станет. А если убрать тысячу песчинок? Миллион? Сколько именно песчинок нужно вынуть, чтобы куча перестала быть кучей? Если сесть, скрестив ноги, и пинцетом вытаскивать по одной песчинке, в какой именно миг вы наконец уничтожите кучу? Никто не может назвать этот миг. Но если разница между кучей и кучей-минус-одна-песчинка ничтожно мала, разве можно вообще превратить кучу в не-кучу?

Да ладно. Вы прекрасно знаете, что такое куча. Видите — и сразу узнаёте. Как порнографию. И знаете: если выгребать из кучи песок огромными лопатами, наступит миг, когда её совершенно точно можно будет назвать не-кучей.

Но ровно в ту минуту, когда вам излагают парадокс именно в такой формулировке, вы не знаете ответа. На мгновение вы верите, что всё так и есть: кучу действительно невозможно превратить в не-кучу. Скорее всего, слово «куча» так вас утомило, что само понятие уже ничего для вас не значит.

Замешательство, сомнение. И в этот самый миг мир моргает. Куча не убывает.

Именно этот миг покорил Элис и привёл в её область науки. На первом курсе университета она записалась на «Введение в логику». На второй неделе им устроили магическую демонстрацию. Приглашённый постдок встал перед аудиторией и обвёл мелом маленькую кучку песка на столе.

— Смотрите, — сказал он и зачерпнул горсть. Потом ещё одну. И ещё. Студентам предложили выстроиться в очередь и по одному попытаться опустошить кучку руками. Они пытались, но не смогли. Каждый раз, когда рука покидала круг, пространство вокруг кучки расплывалось, а песка меньше не становилось.

Элис смотрела, как песок сыплется сквозь пальцы, и что-то у неё в груди перевернулось.

Она не могла дышать. Вот оно — чудо. Иисус, превращающий пять хлебов и две рыбы в неиссякаемый запас еды. Все специальности, которые Элис обдумывала, — математика, физика, медицина, история — отпали и показались бессмысленными. Зачем изучать неизменные истины, если истина только что ушла со сцены? Тогда Элис впервые испытала это чувство. Потом испытывала каждый раз. Благоговейный восторг, от которого ёкало под ложечкой, чудесное ликование ребёнка в цирке, увидевшего, как исчезает кролик. За все годы учёбы это чувство никуда не делось. Казалось, мир устроен так — а он вдруг оказывался иным. Одно могло стать нулём. Одно могло стать двумя. Миг — и факта больше не существовало. Если мир однажды стал для тебя текучим, сколько ещё раз ты сумеешь заставить его плясать под свою дудку?

Все остальные жили в застывшем мире. Они просто принимали навязанные им правила. Их занимало лишь перечисление собственных ограничений; они двигались, словно в камне. Но маги жили в воздухе, танцуя на зыбкой лестнице идей, и знание, что стоит миру наскучить — можно щёлкнуть пальцами и снова уйти в свободное падение, дарило нескончаемое упоение.

Нужно было всего лишь солгать — и вопреки всем свидетельствам поверить, что любые правила можно отменить. Удерживать в голове вывод и одной только силой воли верить, что всё остальное ошибочно. Видеть мир таким, каким он не был.

По мере обучения Элис научилась этому очень хорошо. Как и все искусные маги. Чтобы преуспеть в их области, требовалась могучая, целеустремлённая способность обманывать себя. Элис умела опрокинуть свой мир и из ничего соорудить опоры для веры. Она верила, что конечное никогда не иссякнет, что время может замкнуться само на себя, что любое повреждение поддаётся исправлению. Верила, что академическая среда — меритократия, а усердный труд сам по себе приносит награду. Что кафедральные дрязги тебя не коснутся, если молча сидеть и не жаловаться. Что профессора срываются на тебе, унижают и используют тебя только потому, что им не всё равно. И вопреки всё более многочисленным доказательствам обратного верила: с ней всё хорошо, всё вообще хорошо, помощь ей не нужна, достаточно стиснуть зубы и идти дальше.

Она верила изо всех сил — с тем же исступлением, какое требовалось, чтобы куча песка никогда не иссякала. Другого выбора не было. Без этой тренировки не получилось бы ничего из того, что последовало дальше.

Ад простирался во все стороны. Элис и Питер шли рядом по настолько мелкому, шелковистому песку, что следов почти не оставалось. Более того, песок будто нарочно их стирал. Элис оглянулась: сначала отпечатки ног превращались в неразличимые контуры, ещё три шага — она посмотрела снова — и не оставалось ничего. Ландшафт Ада, похоже, противился любым изменениям. Куда ни посмотри, Элис не видела ориентиров: ни холмов, ни берегов, ни зловещих туч. Она старалась не тревожиться. В книгах говорилось, что Ад — пространство непостоянное и изменчивое. Его ориентиры не закреплены, а существуют на уровне понятий. Что это означает, Элис толком не знала, но, следуя научной традиции, истолковала так: Ад открывается тебе в том порядке, какой выберет сам.

Пока что Ад выбрал череду песчаных дюн.

Элис тосковала по солнечному свету. Глаза уже привыкли к полумраку, хотя и ныли от постоянного прищура. Она потёрла виски, надеясь со временем свыкнуться с вечными сумерками.

Примерно через двадцать минут они прошли под мостом. Сначала услышали его, а не увидели: сверху доносился говор, почти знакомые Элис голоса. Она подняла голову и увидела в небе зеркальное отражение Кембриджа — кампус вверх тормашками, дрожащий и полупрозрачный, словно изображение, передаваемое по кабелю с помехами. Джизус-Грин, Сидни-стрит и узкие извилистые переулки между Сент-Джонсом и Тринити-колледжем. Аспиранты на велосипедах лавировали между машинами. Маленькие чёрные фигурки быстрыми группками перебегали от одного здания к другому. Студенты — милые создания, новенькие, в ещё не разгладившихся чёрных мантиях, хлопавших у пяток.

Значит, это и был Смотровой павильон. Элис читала о нём: сперва в «Букваре унитарного Ада» Пенхалигона, а затем нашла подтверждение в большинстве древнекитайских источников. Перед ними лежал мост, который пересекали все души, прежде чем навсегда уйти в Преисподнюю; пограничная точка между мирами живых и мёртвых, откуда каждая сторона могла едва различить другую.

И тут Элис кое-что пришло в голову. Она прищурилась. Да — если устремить сознание наружу, можно было приблизить отражённый Кембридж и проникнуть в аспирантскую лабораторию № 7, где по-прежнему оставалась их с Питером пентаграмма: надписи смазаны, местами выпотрошены ветрами, дувшими с границы миров. Две коллеги, Белинда и Мишель, благоговейно стояли у двери, оглядывались и медленно складывали воедино случившееся.

Элис не стала заметать следы. Совсем наоборот: оставила в кабинете записку, где сообщала, что отправилась в Ад за душой профессора Граймса, что никто не должен идти следом, ибо опасность слишком велика, и что, если через четырнадцать дней она не вернётся, её угловой кабинет можно передать кому-нибудь из первокурсников. Дверь лаборатории тоже осталась незапертой. Элис хотела, чтобы все знали, куда она ушла, — хотя бы затем, чтобы после её триумфального возвращения с профессором Граймсом на руках никто не усомнился в успехе.

Белинда и Мишель теперь стояли на коленях с внешней стороны пентаграммы, пригибаясь, чтобы разобрать надписи. Элис хотелось услышать их разговор. Белинда то и дело прижимала ладонь ко рту. Мишель отвечала жестами — то ли очень взволнованными, то ли просто очень итальянскими; Элис никогда не умела отличить одно от другого. Внезапно Белинда замерла — она стояла ровно над надписью, где пунктом назначения был указан Ад, — и вытянула шею, чтобы прочесть.

Элис подняла руку как можно выше. Мост был совсем близко, почти низкий потолок: если вытянуть руку до боли и привстать на цыпочки, его едва-едва удавалось коснуться. Сможет ли она перейти? Хотелось попробовать.

— Бу!

Белинда вздрогнула и схватилась за горло. Элис пришла в восторг. Стало любопытно, каковы пределы призрачных шалостей и нельзя ли при желании вечно бродить по коридорам Кембриджа привидением.

Учёные сходились в том, что большинство известных явлений призраков было связано со Смотровым павильоном. Лишь оттуда мёртвые могли донести голос до живых и хоть как-то на них воздействовать. Но одержимость была взаимной. Призраки задерживались у Смотрового павильона, потому что не могли оторваться от сцен прежней жизни; потому что сами были очарованы и заворожены ритуалами живых. Хотели знать, что у всех происходит. Хотели увидеть, помнят ли их. Все истории о призраках ошибались: явления мёртвых редко бывали злонамеренными. Им просто хотелось оставаться своими.

Белинда отшатнулась в объятия Мишель. Элис фыркнула. Настоящая английская роза — для Белинды всё всегда было чересчур. Мишель обняла её и заговорила на ухо. Элис догадалась о словах: Всё хорошо, они не умерли — и не умрут. Белинда продолжала качать головой. Нет, будто отвечала она. Нет, они мертвы, их больше нет.

— Уже жалеешь? — Питер встал рядом и тоже запрокинул голову. Но смотрел не на Белинду и Мишель, а на стайки студентов, радостно сновавших по переулку. Беспечные, взбудораженные началом семестра… или первый учебный день уже закончился и теперь они стекались в бар колледжа выпить по пинте? — Хочешь назад?

— Не шути так, Мёрдок.

Простого пути из Ада не существовало. Они оба знали об этом заранее. Войти в Ад легко; выйти трудно. Вот бы можно было просто подпрыгнуть к своей пентаграмме, произнести заклинания задом наперёд и шлёпнуться там, где всё началось. Но будь это возможно, живые постоянно навещали бы умерших. Нет, чтобы подняться из Ада, требовалось разрешение владыки Ямы — он же Танатос, Анубис, Аид, Многоликая Тьма, правитель Преисподней.

Часто он такое разрешение давал. Владыка Ямы не терпел живых в своих владениях: они тревожили мёртвых, нарушали равновесие. Он был только рад прогнать их туда, откуда они пришли. По крайней мере, так обещали все истории. Орфей выбрался обратно — к лучшему или худшему. Данте поднялся без всяких затруднений. Во всех историях странники редко погибали в Аду. Трагическая смерть настигала их уже в мире живых.

В любом случае проблему с тем, как жить дальше, можно будет решить, когда они перейдут этот мост. Пока же следовало понять, насколько глубоко спускаться.

ЧАС СПУСТЯ ЗЕМЛЯ ПОШЛА вверх. Они на что-то взбирались, хотя поначалу было неясно, на что именно. Дышать Элис становилось всё труднее, но она старалась не пыхтеть. Питер размашисто шагал рядом, совершенно не утомившись, и ей было стыдно признаться, что она устала.

А потом внизу открылось всё: плоская долина, полная Теней — одни собрались группами, другие одиноко бродили по полям. Это были души умерших, полупрозрачные серые существа, всего лишь отголоски живых тел. Одни ходили кругами; другие мерили шагами один и тот же короткий отрезок. Третьи беспорядочно петляли — скорее плыли, чем шли. С высоты они походили на колонию медлительных, ошеломлённых муравьёв, двигавшихся без всякой цели. Бесконечное кружение. По одному названию — Лимб. По другому — Асфоделевые поля.

Поля были не кругом Ада, а лишь зоной ожидания. Здесь задерживались потрясённые, потерявшиеся души недавно умерших. Им предоставлялись бесконечный простор и сколько угодно времени, чтобы прийти в себя, прежде чем двигаться дальше. В монографии Таламо Асфоделевые поля описывались как зал ожидания. Мало чем отличалось от вестибюля станции Кембридж-Саут, только кофейного киоска нет и все ещё решают, хотят ли садиться в поезд.

У Элис были веские основания полагать, что профессор Граймс всё ещё здесь. Как правило, мёртвые не спешили двигаться дальше. Им требовалось время, чтобы осмыслить воспоминания, сожаления, желания. Одни оставались в надежде дождаться близких и вместе отправиться на перерождение. Другие вообще не верили в реинкарнацию. Некоторые бесконечно ждали на полях, убеждённые, что грядёт великое воскрешение и нужно лишь погрузиться в оцепенение до конца времён. Прочие оставались из чистого ужаса перед тем, что таил остальной Ад: вечная скука лучше заслуженных мучений.

По мнению Элис, профессору Граймсу было за что искупать вину. На его месте она сидела бы тихо.

Но как найти его в такой толпе? Поля тянулись до самого горизонта, и Элис не узнавала ни одной души. Даже спустившись в долину, в самую гущу, она видела Тени такими же смутными и нечёткими, как издали. Элис вглядывалась в каждую встречную душу, но различала лишь размытые силуэты — большинство без лиц, а если лица и были, выражения на всех казались одинаково мрачными. Подойти поближе не получалось. Когда живые приближались, мёртвые разлетались, словно мошкара от взмаха руки.

— Напомни, что ты использовала как якорь? — через некоторое время спросил Питер.

Одна из самых мучительных задач любого путешествия в Ад — понять, куда идти и где искать душу, которую надеешься спасти. С начала времён умерло немало людей, а Ад, к несчастью, был очень велик. Решением служил лозоходный якорь: условие в пентаграмме, использовавшее материальный знак или предмет, чтобы закрепить человека в определённой точке пространства и времени Преисподней. Но якорь Элис, похоже, привёл их лишь в неопределённое пространство.

— Я взяла вещь с его стола. — Элис беспомощно огляделась. — Плакетку, которую ему вручили в прошлом году в Париже. Большинство наград он выбрасывает, а эту оставил на видном месте, и я решила, что она для него что-то значит.

— Я знаю эту плакетку. Она ведь просто деревянная? Без золотых букв?

— Да, только резьба.

Питер кивнул, немного подумал и спросил:

— Можно кое-что предложить?

— Разумеется.

— Только я не хочу придираться. — Он произнёс это с такой учтивостью, что Элис захотелось его ударить.

Раньше он с ней не церемонился. Раньше кричал: Дура тупая, Элис, ты строку пропустила, ты всё проебала. Она не оставалась в долгу, указывала, что строку пропустил он, они яростно спорили, смеялись и находили решение. Когда-то они умели ссориться, и ссоры приносили удовольствие. Когда-то могли говорить друг с другом прямо. Но это было очень давно.

— Мы заблудились в Аду, — сказала она. — Предлагай что угодно.

— Так вот, в «Апокрифах» Македонио говорится, что большинство предметов из мира живых теряет в Аду направляющую силу, — сказал Питер. — Прости, я забрал книгу до тебя, ты не могла знать. Суть в том, что эмоциональная привязанность, которую мы испытываем к предметам с очень долгой историей, в сравнении с этой историей на деле довольно поверхностна. Особенно если речь о вещи вроде плакетки, то есть просто обструганном куске дерева. Да, полировка её изменила, но в основе своей она так и осталась деревом. Наши отдельные встречи с этим деревом мимолётны на фоне всей продолжительности его существования.

Когда Питер всё объяснил, Элис показалось, что это совершенно очевидно.

— Мне следовало догадаться.

— Поэтому твоя плакетка могла поместить нас рядом со всеми плотниками, когда-либо жившими на свете.

— Понятно.

— Или со всеми любителями походов.

— Допустим.

— Или даже со всеми любителями деревьев.

— К чему ты клонишь, Мёрдок?

— Вообще-то, это очень интересная дилемма, — сказал Питер. — Пространственная ориентация Ада. Допустим, Македонио прав и ландшафт Ада перестраивается, отражая мир живых. Что происходит, когда эти миры накладываются друг на друга? Когда встречаются души из разных времён и мест? Какой Ад видят они? Интересно…

Элис его перебила. Типичный Мёрдок: позволь ему продолжить, и он будет рассуждать, пока не забудет, с чего начал. Питера всегда больше интересовала задача, чем ответ. Это делало его великим учёным, но работать с ним было до изнеможения трудно.

— Македонио предлагает решение?

— Что? Ах да! Он говорит, что нужно заставить мёртвых прийти к нам. — Питер снял рюкзак и опустился на колени. — Он предлагает принести жертву.

Из рюкзака он достал три вещи: пачку сигарет, ломтик лембаса и миниатюрную бутылочку выдержанного портвейна.

— Трапеза, — объяснил он. — Нечто очень прочно закреплённое во времени. Тут важно попасть в точное десятилетие. Видишь ли, у предметов долгая история, а еда — конкретные ингредиенты именно в таких пропорциях и пути, которые они должны проделать, чтобы оказаться вместе, — чрезвычайно привязана к определённому времени.

Он сложил сигареты маленькой горкой, раскрошил сверху лембас и плеснул портвейном. Потом чиркнул спичкой и поджёг всё разом.

К беспокойству Элис, пахло очень вкусно — даже табак. Запах напоминал кафедральную гостиную: обёртки от лембаса, грязные кружки, заляпанные портвейном диваны, сырые кофейные фильтры на крышке мусорного ведра. Запах дома.

Над горкой распустились густые чёрные щупальца и рассеялись в сером воздухе. Поля поплыли, Тени вокруг стали редеть. Целые группы исчезали одна за другой, пока Элис и Питер не остались посреди полей в одиночестве.

На горизонте возникло единственное размытое пятно и стало увеличиваться по мере приближения.

Питер произнёс:

— Такого не может быть.

Это был не профессор Граймс. Это был кот кафедры.

У большинства кафедр Кембриджа имелся кот — вернее, это кафедры принадлежали котам. Коты не носили ошейников, не ночевали у профессоров, не выказывали преданности и даже особого дружелюбия ни к студентам, ни к преподавателям. Все знали лишь одно: однажды появлялся голодный мяукающий кот, никто не мог удержаться и выставлял для него еду и воду, и кот оставался, становясь всё более избалованным, пока в конце концов история не переписывалась и не выяснялось, что кот на самом деле всегда был частью этого учреждения.

На кафедре аналитической магии жил гладкий тёмно-серый зеленоглазый кот с великолепным хвостом-метёлкой по имени Архимед. Насколько знала Элис, он совершенно точно был жив. Она видела его тем же утром: он по-дурацки охотился на бабочек в саду перед зданием.

Она опустилась на колени. Архимед не слишком любил, когда его гладили, зато предпочитал, чтобы при разговоре ему смотрели в глаза. Видимо, дело в уважении.

— Что ты здесь делаешь?

Архимед моргнул; хвост ходил из стороны в сторону вокруг его лап. Обошёл огонь и понюхал. Если пребывание в Аду его беспокоило, виду он не подавал.

— Кошки умеют пересекать границы, — вполголоса сказала Элис. — Я об этом читала! Они знают круги, видят мёртвых.

— Значит, ты можешь нам помочь? — Питер подошёл к коту. — Отведёшь нас к Граймсу?

На мгновение показалось, будто Архимед обдумывает просьбу. Он так долго смотрел на огонь, что в груди Элис поднялась надежда: кот и вправду казался мудрым, а взгляд — многозначительным. Я пересёк океаны времени, говорили его глаза. Я видел тайный мир. Потом Архимед презрительно мяукнул и умчался за дюны.

Элис поднялась.

— Никакого толку.

— Смотри, — сказал Питер.

Там, где исчез Архимед, на горизонте возникли четыре фигуры. Маленькие, нерешительные силуэты. Ни в одной не было высокой, величественной грации профессора Граймса. Они подошли ближе, и в тусклом свете низкого пылающего солнца стали видны лица. Невинные создания. Совсем дети. По коже, будто разлитые чернила, расползались пёстрые чёрные пятна.

— Питер. — У Элис всё оборвалось. — Это ведь не…

— Ох, — сказал Питер. — Я думал, они уже отправились дальше.

— Как видишь, нет, — ответила Элис и приготовилась встретиться с первыми жертвами профессора Граймса.

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД В КЕМБРИДЖЕ заклинание вышло из-под контроля, и погибли четверо студентов. Дежурного постдока лишили степеней и с позором изгнали домой, в Бристоль. Все погибшие учились у тогда ещё молодого профессора Джейкоба Граймса.

Официально университет объявил причиной гибели студентов пожар — что формально не было ложью, поскольку последовавший взрыв уничтожил огнём всё левое крыло здания, — и отправил прах студентов родителям вместе с письмом, заверявшим, что Кембридж никакой ответственности не несёт, а обращаться в суд было бы очень плохой идеей. Расследование чрезвычайно кстати выявило дефекты прокладки газовых труб, и университет смог свалить вину на строительные нормы и недобросовестность подрядчика, а не на сам характер магических опытов, способных спалить половину здания. Благодаря всему этому кафедру за случившееся не винили. Всего лишь редкая трагическая случайность.

Но никто так и не спросил, почему профессор Граймс вообще позволил огню охватить лабораторию. Никто не подумал, что научному руководителю, отвечавшему и за интеллектуальное развитие, и за безопасность учеников, следовало бы следить за ходом опыта, а не отсиживаться в кабинете на третьем этаже за грозной табличкой «НЕ ВХОДИТЬ». (Он так ею гордился: выпускной курс подарил табличку в шутку, а профессор принял без тени иронии.) Никто не предположил, что профессор Граймс, возможно, должен был не только заниматься исследованиями, но и исполнять обязанности преподавателя. В конце концов, пренебрегал ими не он один — все преподаватели кафедры халатно относились к преподавательским обязанностям. Зачем тратить время, нянчась со студентами, если можно заниматься буквально чем угодно другим?

Поэтому на карьере профессора Граймса случившееся никак не отразилось. Его вину нельзя было доказать. Невозможно провести прямую линию между его действиями и пожаром. Его даже не было в лаборатории. Да и вообще, в магии часто происходили несчастные случаи. Всего две недели спустя зачарованная арфа, вывезенная из Ассирии, погрузила половину гарвардской кафедры в неподвижный сон, и на конференциях эта история совершенно затмила кембриджский пожар. (Ни одно контрзаклинание не помогло; в конце концов лекарством стали чудовищные дозы амфетамина, который оказался под рукой у поразительно многих аспирантов.) Все сходились на том, что магия требует риска — особенно дерзкая магия, открывающая новые научные горизонты, которой славился профессор Граймс. В любом случае виноваты были сами студенты, а они уже умерли. Этого наказания было вполне достаточно.

КОГДА ТЕНИ ПРИБЛИЗИЛИСЬ, ЭЛИС С УЖАСОМ ЗАМЕТИЛА, что их тела, похоже, навсегда застыли в том виде, какой имели в миг смерти. Одна девушка выглядела почти невредимой: только несколько царапин на лице и руках. В отчёте говорилось, что одна студентка умерла от отравления дымом. Пламя её не коснулось. Она забилась в угол и спряталась под огнеупорным брезентом, поэтому, по словам пожарных, её нашли лишь почти через час после того, как огонь потушили. Возможно, какое-то время она ещё была жива — никто не знал точно, а разбираться никто не стал. Родители устроили в Или похороны с открытым гробом и пригласили всю кафедру. Это случилось до того, как Элис появилась в Кембридже, но она была почти уверена: профессор Граймс не пришёл.

Остальные обгорели до неузнаваемости. Элис мутило от одного взгляда. Читать теории о мёртвых — одно, увидеть их собственными глазами — совсем другое. Обугленные конечности, окаменевшие лица; челюсти без плоти, зубы обнажены в насильственных улыбках, похожих на оскал. Невредимыми оставались только глаза — пристальные, молящие, жалобные, любопытные. Неужели они так выглядели всю вечность? Или пока сами решили предстать именно такими? Литературы о Тенях и телесности было мало, и единого мнения она не предлагала. Одни учёные полагали, что Тени помимо воли сохраняют вид, в каком встретили смерть. Другие утверждали, что Тени могут принимать любой облик. Как бы то ни было, спрашивать Элис сочла невежливым.

— Здравствуйте, — осторожно произнесла она. — Мы из Кембриджа.

Тени подались ближе. Они, похоже, были очень рады. На лицах трёх обгоревших Элис ничего прочесть не могла — улыбки с них не сходили никогда, — зато лицо лучше сохранившейся девушки светилось искренним восторгом.

— Мы ищем душу, которая умерла совсем недавно, — сказал Питер. — Это профессор Джейкоб Граймс.

Лучше сохранившаяся девушка ахнула, и звук пробежал по Теням, словно ветер по камням.

— Профессор Граймс?

— Профессор Граймс здесь?

— Граймс!

Значит, они умели говорить. Голос каждой был отголоском остальных: одно высказывание повторялось четырежды, в чуть разных регистрах. Элис не понимала, способны ли Тени говорить иначе или после десятилетий, проведённых вместе перед лицом бесконечности, их личности смешались и застыли, так что они больше не отделяли себя друг от друга. Тени возбуждённо загалдели, общаясь между собой невнятным щёлканьем и свистом. Элис смогла разобрать лишь «Граймс», «Не может быть» и «Матерь Божья!»

— Вы знаете, где он может быть? — перебил Питер.

— Должен ещё быть Тенью, — сказала девушка с косами.

— Да, Тенью, если только…

— Если только!

— Но мы не знаем.

— С нами не разговаривает.

— Слишком важный, — фыркнул мальчик в очках. — Наверняка просто проплыл мимо.

— Проплыл.

— Не сказав ни слова.

— Он проходил здесь, — сказала лучше сохранившаяся девушка. — Так быстро, что я решила, будто мне приснилось. Но теперь вы сказали — и я вспомнила. Я видела. Помахала ему. Он поздоровался.

Остальные трое в волнении запорхали вверх-вниз.

— Ты его видела?

— Он поздоровался?

— Почему нам не сказала?

— Господи боже! — Лучше сохранившаяся Тень на мгновение вспыхнула; всего на миг её очертания стали плотнее и чётче, и Элис увидела отблеск рыжих волос. — Вы хоть представляете, каково это — провести с вами вечность? Это было только моё воспоминание, то, что произошло, и я не хотела им делиться.

Другие Тени выглядели недовольными. Элис и впрямь видела форму их раздражения: вокруг плеч плавали колючие клочья серой дымки.

— Могла бы сказать.

— Могла бы.

— Секреты хранить незачем.

— Для секретов есть вечность.

— Погодите, — отчаянно вмешалась Элис, пока они снова не увязли в болтовне. — Когда это случилось?

— Не знаем, — сказал мальчик в очках. — Здесь нет времени.

С точки зрения метафизики это было заведомо неверно, но Элис решила промолчать.

— Что он вам сказал?

— Спрашивал дорогу, — фыркнула лучше сохранившаяся девушка. — Не мог терпеть поля. Хотел поскорее отсюда уйти.

— А куда идти нам? — спросил Питер. — Если мы тоже хотим отсюда выбраться?

Студенты указали вдаль. Элис и Питер обернулись, и перед ними вдали проступила белая полоса — стена или здание, точно не разобрать, но хотя бы какое-то сооружение, обещавшее конец унылому однообразию ила. Кажется, раньше его там не было. Элис прищурилась и увидела издали нечто, напоминавшее кишащих вокруг муравейника насекомых. Тысячи Теней стояли в очереди за тем освобождением, которое ждало по ту сторону белизны.

Студенты разом вздохнули и поникли.

— Эти очереди…

— Такие длинные!

— До конца не добраться…

— Хуже, чем за билетами на концерт…

— А я побывал только на одном концерте, — объявил мальчик в очках. — Посмотрел «Кордэттс». Четыре часа простоял, чтобы увидеть «Кордэттс».

Остальные снова возбуждённо зашевелились.

— Ты видел «Кордэттс»?

— Сосредоточьтесь, — сказал Питер. — Прошу вас. Это единственный путь в следующий круг?

— О да.

— Всем приходится стоять в очереди.

— Даже профессору Граймсу.

— Ждать своего черёда.

— Никаких исключений.

Лучше сохранившаяся девушка склонила голову набок.

— Вы его спасёте?

После этого вопроса все студенты ринулись вперёд и плотным кружком обступили Элис и Питера.

— Вы его отсюда вытащите?

— Это для вашего исследования?

— Для статьи?

Элис кольнуло сочувствие. Она всегда любила студентов, хотя с удовольствием на них жаловалась. По правде говоря, преподавать кембриджцам было приятно. Наивные, жадные до знаний создания. За редкими исключениями они не ленились и не дерзили. Совсем наоборот. Обычно это были жизнерадостные, ещё не сформировавшиеся умы: они просили разрешения сходить в туалет во время семинара, постоянно забывали порядок действий, переходя от математики к логике, заикались от волнения на консультациях и начинали работы нелепыми фразами вроде «ОКСФОРДСКИЙ СЛОВАРЬ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА ОПРЕДЕЛЯЕТ ВАЛИДНОСТЬ КАК…» или «С ЗАРИ ВРЕМЁН ЧЕЛОВЕЧЕСТВО МУЧАЕТ ПРОБЛЕМА РАЦИОНАЛЬНОСТИ». После лекций Элис видела, как они ватагой заваливаются в «Пик» — щёки раскраснелись от холода — и радостно болтают за дешёвым пивом и размокшей картошкой. Ей нравилось наблюдать, как они оживлённо обсуждают занятия, размахивают руками, слегка натужно произносят гласные, тяжеловесно вставляют научный жаргон. Глядя на них, Элис с завистью гадала, не в неведении ли и правда кроется секрет блаженства.

— Может, пойдём вместе? — мягко предложил Питер. — Вам всё равно уже пора двигаться дальше, разве нет?

Похоже, это был неправильный вопрос. Студенты отпрянули и слиплись в плотный комок душевного страдания. Воздух внезапно стал пронзительно холодным. Кожу на руках Элис закололо. Она мысленно сделала пометку: Тени способны влиять на атмосферу, когда расстроены.

— Страшно, — наконец сказала лучше сохранившаяся девушка.

Остальные кивнули.

— Но чего вы боитесь? — спросил Питер. — Вы ведь такие… то есть вам наверняка почти не за что искупать вину.

Они яростно замотали головами.

— Дело не в этом.

— Нет, нет…

— Мы боимся уйти дальше.

— Боимся перестать быть…

— Боимся Леты…

— Боимся забыть…

— Стать…

— Боимся стать другими.

— Это всего лишь перерождение, — сказал Питер. — Вы ничего не будете помнить.

— Вот именно. Мы были магами, — сказал мальчик в очках. — Если уйдём…

— Мы больше не будем магами.

— Вы шутите, — сказал Питер со своей фирменной бестактностью.

Элис подумала, что он немного тупит. Разумеется, Теням было страшно. Души часто задерживались в Асфоделевых полях на годы — десятилетия, — прежде чем решиться на перерождение. Перспектива утратить личность ужасала. Кем остаётся человек без воспоминаний, происхождения, отношений, положения в обществе? Что, если в следующей жизни тебе выпадет куда худшая доля? Неважно, что теоретически душе предоставлялось бесконечное множество жизней и бесконечное множество возможностей испытать хорошее и плохое. С её субъективной точки зрения перерождение ничем не отличалось от смерти.

Кроме того, перерождение всегда оставалось лотереей. Элис понимала, почему они не хотели испытывать судьбу.

— Вы почти не успели пожить, — сказал Питер. — В жизни ещё столько всего. Разве вам не хочется попробовать снова?

Студенты затрепетали.

— Но магия…

— Но Кембридж…

— Престол интеллектуального мира, — сказала лучше сохранившаяся девушка. — Невероятная привилегия.

— Это единственный рациональный выбор, — провозгласил мальчик в очках. Он говорил так властно, что остальные студенты на миг словно уменьшились за его спиной, позволив говорить от лица всей группы. Его голос стал ниже. Он жестикулировал, подражая профессору. — Видите ли, учитывая население Земли, чрезвычайно вероятно, что после перерождения мы окажемся за чертой бедности. Большинство людей в мире никогда не учится в школе, не говоря уже о Кембридже. Как учит Сократ, неосмысленная жизнь не стоит того, чтобы её прожить. Следовательно, искать перерождения — значит при заведомо скверных шансах ставить на кон возможность прожить жизнь, которую не стоит проживать. Например, переродившись, мы можем… не знаю… выращивать рис в Китае.

— Доить коров в Арканзасе, — согласилась лучше сохранившаяся девушка.

— Добывать алмазы в Африке.

— Послушайте, — сказала Элис. — Это уже предрассудки…

— Быть идиотом.

— Быть идиотом! — Все четыре Тени задрожали, превратившись в трясущуюся желейную массу. — Какой ужас! Не быть умными!

И одна из них завыла:

— А вдруг ты так и не научишься читать!

— Но вы мертвы. — Дело зашло слишком далеко, и Элис пришлось вмешаться. Студенты часто так делали: подначивали друг друга по поводу неверных идей, сравнивали решения задач и запутывались настолько, что распутывать их мысли приходилось вдвое дольше. Студенты напоминали пятерых слепцов, ощупывающих слона, и трёх слепых мышек, водящих друг друга по кругу. — Вы в Аду. Положение хуже придумать трудно.

— Мы мёртвые маги, — сказал мальчик в очках. — Это другое.

— Ничем не отличается, — сказал Питер. — Вы всё равно здесь застряли.

— А вы зачем здесь? — спросила лучше сохранившаяся девушка. — Зачем пришли?

Они радостно ухватились за такой поворот разговора.

— Зачем?

— Да, зачем?

— Половина жизни…

— Цена…

— Цена!

— Это другое, — сказала Элис. — Мы сможем остаться магами. Ради этого стоит рискнуть.

— А-а, — протянула лучше сохранившаяся девушка. А потом прибегла к самому раздражающему приёму в споре: согласилась так, чтобы стало ясно, насколько глупыми считает её доводы. — Ну ладно.

Остальные студенты промолчали. Что им было возразить? Они только смотрели на Элис с одинаковым безмолвным укором, пока их очертания не начали бледнеть, ожоги — превращаться в мерцающие пятна, а затем Тени и вовсе исчезли в неподвижном воздухе.

— Ничего себе, — сказал Питер. — По-моему, нас послали нахуй.

— Оставь их, — пробормотала Элис. Её кольнуло раздражение, зашевелилось смутное беспокойство, и больше думать об этих студентах не хотелось. Ад был полон мелких трагедий. Не было смысла переживать из-за одной. — У них целая вечность, чтобы разобраться.

Белая полоса и впрямь оказалась стеной — громадной плоской поверхностью, уходившей в небо и бесконечно тянувшейся в обе стороны. Внизу нетерпеливо толпилось огромное множество Теней, и их голоса напоминали ветер в сухой листве.

— Стоим тут целую вечность…

— Ничего не движется…

— Говорят, рождаемость упала.

— Неужели?

— Послевоенный бум закончился, все страны развиваются, а все девушки принимают таблетки…

— Ах, вот в чём дело?

— Боже мой. — Питер привстал на цыпочки, пытаясь заглянуть поверх толпы. — Хуже, чем в «Фифт» в пятницу.

— Ты бывал в «Фифт»? — спросила Элис.

— Пытался. Внутрь так и не попал.

У Элис и правда возникло чувство, будто она застряла перед ночным клубом, только дверей не видно и за очередью никто не следит.

— Думаешь, он всё ещё здесь?

Перспективе здесь доверять было нельзя. Невозможно понять, с какой скоростью двигалась очередь и какое расстояние отделяло их от стены. Профессор Граймс мог пройти сквозь неё несколько дней назад. А мог стоять в очереди в нескольких метрах от них. Жаль, что Элис не изучила материалы о рождаемости и смертности. Сколько людей во всём мире умерло за последние два месяца? Сколько успело переродиться? В архивах она не помнила упоминаний об очередях на выход из Асфоделевых полей — Орфей и прочие, судя по всему, просто входили в круги, — но все свидетельства странников относились к эпохе, когда мир был меньше, когда число прибывавших и отбывавших душ оставалось приемлемым. Возможно, стена появилась недавно. Своего рода послевоенный хтонический иммиграционный контроль.

— Можно его позвать, — предложил Питер.

— Только не это. — Элис ещё не видела никаких божеств-стражей, но знала общее правило: странникам лучше не привлекать к себе внимания. Она оценила очередь и расправила плечи. — Можно просто попробовать пройти сквозь.

Очередь выглядела плотной, но разве Тени не бестелесны? Сетия и Пенхалигон определённо так считали: у Теней остались лишь воспоминания о телах, сами они состояли из духа, а значит, никак не могли по-настоящему воздействовать на материю. Элис и Питер были из плоти и крови, а материя брала верх над пустотой. Что, если просто толкнуть… Однако не успела Элис сделать и трёх шагов, как Тени набросились на неё со всех сторон. Вокруг вскипело возмущение.

— Лезет без очереди…

— Не лезьте без очереди…

— Вон отсюда…

— Невежа!

По рукам и ногам растёкся ледяной холод. К коже прижалось что-то скользкое. Значит, Элис ошиблась: когда требовалось, Тени умели становиться чем-то похожим на материю. Она вспомнила лучше сохранившуюся девушку, на мгновение сделавшуюся почти плотной. Толпа превратилась в пенистую раздражённую массу, давила, стискивала со всех сторон, пока Элис почти не задохнулась. Напор усилился. Она взвизгнула и выскочила из очереди.

— Ладно. Господи… не буду лезть, ясно?

Давление исчезло, холод отступил. Масса успокоилась и снова выстроилась в очередь.

— Значит, так не выйдет. — Элис потёрла руки. — Похоже, они… ай!

Мимо протиснулась Тень, так сильно пихнув Элис локтем, что та едва не упала. Похоже, в этот локоть Тень вложила все телесные воспоминания. Было больно.

— Проклятые маги, — прошипела Тень. — Никакого уважения.

Рёбра разрывались от боли, но Элис была слишком возбуждена, чтобы обращать внимание.

— Откуда вы знаете, что мы маги?

— Мелом все руки перемазаны, — ответила Тень. — И колени в мелу. Кто же вы ещё, кокаинщики?

Тут Элис начала подозревать, что эта Тень при жизни была математиком. Математики ненавидели магов.

— Вы видели другого мага? — с жаром спросил Питер. — Здесь? Недавно?

— Видел ли я мага, — пробормотала Тень. — Видел ли я мага — самодовольного, заносчивого, вышагивавшего так, будто всё вокруг принадлежит ему и будто остальные для него не существуют…

Похоже на профессора Граймса.

— Когда? — потребовала Элис.

— День, — ответила Тень. — Неделю. Месяц. Кто здесь считает?

— И он точно прошёл дальше? — настаивал Питер. — Уже не стоит в очереди?

— С той-то скоростью? — Тень фыркнула. — Шагал так, словно куда-то спешил. Не удивлюсь, если уже добрался до Восьмого круга. Его бы пропустили хотя бы затем, чтобы он поскорее отсюда убрался. Скатертью дорога.

Элис хотелось немедленно броситься к воротам. Но теперь все Тени бросали на неё неприязненные взгляды, и вряд ли по вежливой просьбе расступились бы. Что оставалось? Ждать своей очереди? Но даже если они доберутся до конца, Элис не знала, какие божества охраняют проход и захотят ли они помочь живым. А профессор Граймс двигался быстро и целеустремлённо. Если он не желал задерживаться, значит, хотел переродиться. Просто стоять здесь нельзя. Теперь началась гонка со временем, и Элис не знала, как долго круги способны удерживать личность, подобную Граймсу.

— Слушай, Ло. — Питер разглядывал стену. Издали она казалась безупречной гладкой мраморной громадой, но вблизи Элис увидела, что сложена она из тысяч маленьких костей, спрессованных в плотную древнюю толщу. Накопившиеся останки миллионов лет жизни. Гора законсервированного времени. По горизонтали стена была бесконечна, но не по вертикали: она поднималась метров на сорок-пятьдесят и завершалась ровной прямой линией. Не выше университетской библиотеки.

Питер спросил:

— Как думаешь, трудно на неё взобраться?

ОНИ ПОШЛИ ПЕРПЕНДИКУЛЯРНО ОЧЕРЕДИ, пока толпа не осталась позади. Теперь можно было беспрепятственно подойти к основанию стены. Тени почему-то совершенно не интересовались подъёмом: возможно, им было незачем спешить, а возможно, их непрочная материальность не позволяла зацепиться за поверхность.

Жаль, подумала Элис, ведь стена была просто создана для скалолазания. Повсюду торчали крупные кости — чудесные, удобные зацепы; имелись и углубления, куда идеально вставали носки ботинок. Элис радовало, что от останков сохранились только кости: волосы, мех, кровь и хрящи давно истлели. Ни запаха, ни ошмётков плоти. А фактура великолепная. Глядя на стену, Элис видела Флэтайронс и Пик-Дистрикт, множество горловин, каминов и трещин. Единственной проблемой, как она подозревала, станет выносливость. Но на вершине, возможно, удастся отдохнуть.

Она глубоко вдохнула, размяла плечи и полезла в сумку.

— Что ты делаешь? — спросил Питер.

Элис крошила пальцами кусок мела.

— Для хвата, — объяснила она. — Чтобы руки не скользили, когда потеют.

— Откуда ты это знаешь?

Она растёрла мел по ладоням.

— Раньше я лазала в Колорадо. Иногда лазаю и сейчас — в кампусе есть клуб альпинистов.

— Как по-американски.

— Тихо. — Она ухватилась за ближайшие выступающие кости, нашла опору для ног и подтянулась. — Повторяй за мной. Не смотри вниз.

Они полезли. К восторгу Элис, подъём оказался восхитительно лёгким. Зацепы были удобными, поверхность не скользила. На всякий случай она дёргала каждый выступ, прежде чем перенести на него вес, но каждый кусочек кости держался крепко. За вечность останки спрессовались настолько плотно, что ни один не шатался.

Она всё поднималась и поднималась, наслаждаясь надёжностью хватки и лёгкостью, с какой перелетала от зацепа к зацепу. Напряжение и повторяемость движений были приятны. Подъём напоминал медитацию: он требовал полной сосредоточенности, и тревожное радио в голове наконец умолкло. Приятно было понять и то, что она ещё на это способна. Последние несколько месяцев Элис совсем за собой не следила и боялась, что мышцы атрофировались. С другой стороны, теперь она весила гораздо меньше. Тащить приходилось меньший вес, а это имело значение, хотя Элис не знала, обязана ли чудесной лёгкостью настоящей ловкости или от голода у неё просто мутилось в голове.

Через некоторое время она остановилась и огляделась. В Колорадо во время подъёмов Элис всегда любила так делать. Любила ощущать огромное расстояние до земли. Высота никогда её не пугала. Отсюда всё равно уже нельзя было ничего изменить — только лезть дальше, и этот непреложный факт помогал отсечь бесполезные чувства вроде страха.

Под ней простирался бесконечный Ад — равнины ила и волнистые дюны. Усталый взгляд превращал эту часть Ада в два зыбких цветовых пятна: внизу — шелковистая серость, вверху — тёмно пылающая оранжевая полоса, прорезанная солнцем, которое будто застыло на грани заката. Было очень красиво.

— Безумие какое-то, — сказала она. — Но вид чудесный. Ты там как?

Питер не ответил.

— Мёрдок?

Элис посмотрела вниз. Питер оказался гораздо ниже, чем она думала: наверное, он уже некоторое время не двигался. Все четыре конечности дрожали. Лоб блестел от пота. Он отчаянно моргал, уставившись в стену, и выглядел так, будто изо всех сил сдерживал рвоту.

— Мёрдок?

Несколько мгновений Питер будто не слышал её. Наконец ответил:

— Полагаю, у меня паническая атака.

Момент был совершенно неподходящим, но Элис рассмеялась.

— Мёрдок, ты боишься высоты?

— Я не хотел тебе говорить, — выдохнул он. — Думал, что смогу просто… взять себя в руки…

— Но это ты предложил полезть!

— Да, но я имел в виду лишь в теории, — заныл он. — Господи, Ло…

— Всё хорошо, всё хорошо, — быстро сказала Элис. — Смотри, сколько ты уже преодолел…

— А теперь мозг всё осознал, и я не могу пошевелиться. — Он крепко зажмурился. — О боже, о боже…

— Перестань говорить. Просто дыши. — Элис наконец осознала всю серьёзность положения, но сохранила спокойствие. Ей уже доводилось отговаривать студентов бросить семинары профессора Граймса. К лучшему или к худшему, гасить чужой страх она умела. — Чуть выше есть широкий выступ. Упрёшься в него ногами и прижмёшься к стене — руки отдохнут. Сможешь преодолеть ещё несколько зацепов?

— Я не могу отпустить. — Питер снова заскулил. — Запястья…

— Сделай, иначе погибнешь, — отрезала Элис. — Двигайся, Мёрдок. Не думай. Просто делай.

Каким-то чудом Питер послушался. Нашёл опору ногами и прижался к стене, раскинув руки для равновесия. Грудь тяжело вздымалась от изнеможения.

— Очень хорошо, — сказала Элис. — А теперь давай… давай оценим ситуацию, переведём дух…

— Предплечья горят, — выдохнул Питер.

— Ты слишком сильно держишься большими пальцами. Смотри. — Она показала одной рукой. — Попробуй повиснуть на остальных четырёх пальцах. Такого хвата тебе вполне хватит. Цепляйся, а не сжимай.

Долгое мгновение Питер лишь дышал, прижавшись к стене. Элис гадала, услышал ли он вообще. Но затем он осторожно протянул одну руку, второй удерживая равновесие, и согнул пальцы.

— Хорошо, — сказал он. — Кажется… понятно.

— А если понадобится отдохнуть, найди надёжную опору для ног, выпрямись и прижмись к стене, как сейчас. Так ты снимешь часть нагрузки с рук. Понял?

Он торопливо закивал, широко раскрыв глаза.

— Промедление — твой злейший враг. Увидел зацеп — сразу тянись. Чем дольше мечешься туда-сюда, тем сильнее устаёшь. Понял?

— Так точно, мэм.

— Тихо, Мёрдок, я спасаю тебе жизнь. — Элис натёрла ладони свежим куском мела и передала его вниз. — Натри руки мелом, они у тебя мокрые.

Питер послушался. Они снова полезли. Под таким углом Элис не понимала, сколько уже пройдено и достигли ли они середины. Все расстояния и фактуры превратились в абстракцию, в линии на холсте; по обе стороны тянулась лишь бесконечная зубчатая белизна, а дальше — небо или земля. Рассчитывать силы до финиша было невозможно. Оставалось не замечать течения времени и быстро приближавшегося предела собственной выносливости, просто снова и снова выбрасывать вверх одну руку за другой. Если следить за расстоянием, оно никогда не сокращается. Руки, руки, носки, носки. Руки, руки, носки, носки.

Наконец правая ладонь легла на широкую плоскую поверхность. Элис осмелилась поднять голову. Вот и всё: стена закончилась, осталось лишь небо. Она добралась. В зале это называли «выходом наверх». Элис глубоко вдохнула и одним могучим рывком перевалилась через край. Потом поспешно встала на колени и посмотрела вниз.

Питер глядел на неё снизу огромными от страха глазами. Его сильно трясло. Элис боялась, что он сорвётся, а до края оставалось ещё несколько футов — слишком далеко, чтобы его вытащить.

— Ты совсем близко! — крикнула она. — Почти добрался. Здесь наверху ровная площадка шириной почти в три фута. Сможем отдохнуть, тебе осталось только долезть.

Кажется, он что-то ответил, но Элис не разобрала. Слышалось лишь мучительное сипение.

— Просто смотри на меня, — сказала она. Питер поднял голову. — Вот так.

Дрожащими руками он потянулся к следующему зацепу. Потом ещё к одному.

— Теперь переставь ноги, — прошептала Элис. — Спокойно… хорошо, хорошо… теперь ещё раз.

Одну ладонь он закинул наверх. Элис схватила его за запястье. Затем показалась вторая — ровно настолько, чтобы Элис смогла перетащить его через край. Один мощный рывок — и Питер с криком рухнул на неё.

Некоторое время они лежали неподвижно, тяжело дыша. Элис почувствовала на коже что-то мокрое. Наклонила голову и увидела лицо Питера, уткнувшееся ей в шею. Он плакал.

— Всё хорошо, — прошептала она. — Ты в безопасности.

Элис бы вывернулась из-под него, но Питер всё ещё дрожал — немного, подумала она некстати, как мужчина после секса, — и она решила не мешать ему пережить эту минуту. Откинула голову и закрыла глаза, наслаждаясь сладкой усталостью, пульсировавшей в руках и ногах.

Господи боже. Она давно не ощущала такой боли. Да, Элис была истощена, но эта пульсирующая ломота — громкое напоминание, что она довела тело до предела, а оно не сломалось; больше того, что у неё вообще было тело, способное на такое, — приносила удовольствие.

Элис старалась сосредоточиться на приятном жжении. Не на тепле Питера, прижатого к её груди. Не на нелепости того, что Питер лежал на ней, — по сравнению со скалолазанием в Аду именно это почему-то казалось самым абсурдным обстоятельством. Не на странном шевелении в животе из-за его уязвимости, из-за того, что он от неё зависел, и не на том, как мало удовлетворения это ей принесло, хотя столько времени Элис мечтала, чтобы Питер показал хоть какую-то слабость. Но слабость лишь делала его человеком, а чем человечнее он казался, тем больше её озадачивал.

Наконец рыдания стихли.

— Прости. — Питер отстранился от неё и сел. — Мне ужасно стыдно.

— Не нужно, — пробормотала Элис, не открывая глаз.

— Мне просто так страшно. Кажется, никогда в жизни я не боялся сильнее.

— Это естественно.

— При каждом движении мне кажется, что я упаду. Каждый раз, когда отпускаю руку, кажется, всё сейчас закончится.

— Чтобы упасть, нужно постараться. — Элис села и похлопала его по колену. — Доверься телу. Ты не упадёшь.

Она не стала рассказывать, как часто скалолазы срываются и как это приятно. Потрясение от внезапного освобождения. Короткий миг, когда всякий контакт со стеной пропадает, все опоры исчезают. Невесомость после. Удар. В Колорадо люди вечно бросались со скалы в разных нелепых позах, лишь бы рассмешить друзей.

Иногда Элис делала это нарочно. Отпускала зацеп почти у самой вершины трассы или позволяла пальцам соскользнуть с выступов, предназначенных для новичков. Именно такие нравились ей больше всего. Они были надёжными, выпуклыми, чтобы повторять изгиб пальцев. Соскользнуть с них стоило немалых усилий. Нужно было хотеть упасть.

Ей нравилась зыбкость всего происходящего. Как быстро устремится навстречу земля, если хоть на миг перестать быть внимательной. Если выдохнуть, смириться и просто. Разжать. Руки. Было приятно уметь падать. Нащупывать самое худшее. Знать, что такой выход существует.

Элис поняла, что сейчас это знание ничем не поможет, и оставила его при себе.

— Сможешь продолжить? — Она оглянулась через плечо и поймала на себе страннейший взгляд Питера.

Элис не могла его понять. Нет, не восхищение. Уж точно не желание. Скорее беззащитность — широко распахнутые глаза, приоткрытый рот; детская открытость, пожалуй, точнее не скажешь. Ей это не нравилось. Слишком знакомо. Напоминало о ней самой, о них двоих, какими они больше не были. Заставляло её что-то чувствовать — а это было недопустимо, ведь за последний год Элис и Питер решили, что лучше всего рядом друг с другом притворяться, будто оба сделаны из камня.

Мгновение тянулось — так долго, что Элис уже открыла рот, лихорадочно подыскивая хоть что-нибудь, чем можно нарушить молчание. Но всё прошло. Питер моргнул и опустил взгляд, провёл ладонями по бёдрам, а потом развернулся на коленях и посмотрел вниз, по другую сторону стены.

— Боже мой.

Элис подползла к нему.

Сначала она решила, что смотрит на море: первым впечатлением стало тошнотворное бурлящее движение, ровное кипение огромной массы. Я сплю, подумала она. А затем: О нет, только не опять. Такое иногда случалось — вообще-то, постоянно. Стоило расфокусировать взгляд, и по краям начинали вползать всевозможные фантастические вещи: многоголовые змеи, волки, пожиравшие солнце. Знакомая, изучавшая нейробиологию, однажды объяснила Элис, что зрение во многом опирается на память: мозг распознаёт узор и достраивает остальное. Увы, хранилище памяти Элис трещало по швам. Механизм сопоставления сломался, и мозг дополнял узоры самыми неподходящими вещами. Доски превращались в автостоянки. Яблони — в распятого Иисуса. Часто в очереди к кассе «Сейнсберис» Элис видела на ленте вместо кочанов капусты трупы.

Но подобное происходило, только когда она не сосредоточивалась. Сейчас Элис всматривалась изо всех сил, и всякий раз, когда взгляд останавливался на одной точке, пространство обретало устойчивость и проступали очертания узнаваемого ландшафта: горы и пустыни, извилистые тропы, разграниченные территории, которых, как она надеялась, было восемь. Однажды она моргнула и увидела нечто похожее на Кембридж с высоты птичьего полёта: колокольни, дворы колледжей, старые каменные здания кафедр вдоль мощёных дорог. Но, как ни старалась, надолго удержать взгляд не получалось. Виновата была не Элис: с ней играл ландшафт. Будто она стояла перед автостереограммой. Стоило глазам чуть-чуть сместить фокус, как изображение менялось. Прямые дороги превращались в извилистые лабиринты. Огромное пространство — в лучеобразный узор. Возникали коралловые рифы. Мерцала чёрная линия: иногда казалось, что она стягивает весь мир; иногда сжималась в точку в центре круга — чёрную дыру, затягивавшую в себя всё вокруг.

Элис попыталась сосредоточиться, силой воли втиснуть Ад в образ, который можно нанести на карту. Но за глазами вспыхнула острая боль, и пришлось отвернуться.

Питер прижимал ладони к вискам. Слава богу, подумала Элис. Он тоже это видит.

— Нам предстоит туда спуститься. — Голос его звучал напряжённо.

— Да.

Он побледнел.

— Оно нас проглотит.

— Не проглотит. — Элис понятия не имела, откуда взялась такая уверенность; разве что ни в одном свидетельстве странников не упоминался ландшафт, похожий на безумный ярмарочный павильон. Все остальные наслаждались приятной прогулкой по пространству обычного евклидова толка, и было бы справедливо, чтобы им выпала та же участь.

Дело лишь в перспективе, решила Элис. Горы, по которым она лазала в детстве, производили такой же эффект. Масштаб кружил голову. Подойдёшь к подножию, задерёшь шею в поисках вершин — и кажется, будто земля позади проваливается. Но потом снова опускаешь взгляд на почву под ногами, думаешь лишь о том, чтобы переставлять ноги одну за другой, и не успеешь оглянуться — ты наверху.

— Нужно лишь спуститься, — сказала она Питеру. Кто-то из них должен был сохранять бодрость. Кто-то — обманывать себя. В этом заключался секрет процветания в аспирантуре. Если достаточно обманывать себя, сможешь всё. — Уверена, внизу очень мило.

Спускаться было труднее, чем подниматься.

Во-первых, следующей опоры для ноги не видишь и остаётся лишь надеяться, что, если сползти чуть ниже, носок сам нащупает какой-нибудь выступ. Да и уставшим рукам при спуске было ничуть не легче: столько же сил уходило на то, чтобы инерция не утащила слишком далеко вниз.

Но на этот раз Питер справлялся лучше. Психологически помогало то, что расстояние до земли сокращалось, а не росло. Помогло и то, что на полпути он снял рюкзак и сбросил его вниз. Тот глухо шлёпнулся о землю.

— Там только книги, — выдохнул Питер. — Не пропадут.

Последний метр он пролетел кубарем, но приземлился целым и невредимым. Элис спрыгнула следом и ловко встала на ноги. Пятки отозвались болью, но ей до глупости хотелось впечатлить Питера. В альпинистском клубе все только и делали, что поражали друг друга кошачьими приземлениями. Увы, он не заметил.

По эту сторону стены Ад представлял собой плоское пустое поле — ни Теней, ни троп, ни единого очертания на горизонте, которое указывало бы на какое-нибудь место или предмет. Исчезла даже волнистая равнина. Они снова застряли посреди бескрайней пустыни, не имея ни малейшего понятия, куда идти. При виде этого Элис охватила глухая паника: целый день усилий — и показать нечего, а бросать работу, не зная, с чего начать завтра, она ненавидела. Но руки и ноги у них превратились в кисель, в головах стоял сплошной туман, и оба согласились отложить эту загадку до утра.

Они разбили лагерь в тени стены. Исследователи расходились во мнениях, существуют ли в Аду день и ночь — самые драматичные свидетельства утверждали, что там царит вечная ночь, — однако слишком тусклое солнце всё-таки село, воздух похолодел, а около половины седьмого по кембриджскому времени — часы Элис по-прежнему работали — всё погрузилось в кромешную тьму. Похоже, луны в Аду не было, а если и была, то пряталась. Они сидели вдвоём в плотной черноте, и утешала их лишь тишина: если за её пределами что-то и таилось, они хотя бы об этом не знали.

Элис развела небольшой костёр с помощью спичек и растопки. Питер выдал каждому по два батончика лембаса. Вообще-то одной должно было хватать на восемь часов, но оба решили, что заслужили пожевать хоть что-нибудь дольше нескольких секунд.

— Спасибо, — нарушил молчание Питер. — За помощь там, на стене. Это… это очень помогло.

— Пустяки.

— Знаешь, я правда думал, что умру. — Он покачал головой. — Боже мой. Никогда ещё я не был так уверен, что умру.

— Я бы не дала тебе умереть, — беспечно сказала Элис. Слова сами сорвались с языка — они казались настолько очевидно правильными. Но, едва услышав их, она поняла: что-то не так. Такое без труда говорят любимому человеку, даже другу — словом, тому, с кем отношения теплее, чем сейчас у Элис с Питером. В этих словах подразумевалось доверие. Беда заключалась в том, что Элис, если говорить прямо, не знала, правда ли это. Подозревала, что Питер тоже не знает. — К тому же профессор Граймс был бы крайне разочарован.

— Ну да. Разочаровывать профессора Граймса нельзя.

Некоторое время они молча жевали и глотали. Лембас обладал мерзким свойством намертво прилипать во рту. Забивался между дёснами, лез под язык — и потом часами казалось, будто тебя протащили раскрытым ртом по песчаной отмели. Избавиться от него можно было, лишь прополоскав рот спиртным: в алкоголе лембас растворялся. Но спиртного у них не было. Элис ужасно хотелось поковырять мизинцем между коренными зубами — однако при Питере, увы, нельзя. Какой-то глупой части её сознания всё ещё было важно не выглядеть перед ним ребёнком.

— Знаешь, странно всё-таки. — Питер откинул голову и прикрыл глаза. — Слышать, как ты о нём говоришь.

— О ком, о профессоре?

Для них он всегда был профессором Граймсом. Полное звание и фамилия. Не просто «Граймс», даже не «проф. Граймс». Большинство преподавателей предлагали аспирантам обращаться к ним по имени: теперь они коллеги, отношения изменились, стали более равными. Но профессор Граймс содрогнулся бы от отвращения, попробуй они назвать его Джейкобом.

— Да, — сказал Питер. — Я думал, он тебе не особенно нравится.

Элис ощетинилась.

— И что это должно означать?

— Я… да ничего особенного. Просто мне казалось… не знаю, рядом с ним ты всегда была как на иголках. В последнее время, я хотел сказать.

— Он величайший из ныне живущих магов. Только идиот рядом с ним не напрягался бы.

Питер обдумал её слова и кивнул.

— Я не хотел намекать, что у вас… что у вас плохие отношения. Просто думал, вы не слишком друг друга жалуете. То есть… в прошлом семестре… это трудно было не заметить… — Он умолк.

Элис опустила глаза на свои руки и моргнула.

Да, в последние недели перед смертью профессора Граймса между ними установился несомненный холод. Да, он раз или два на неё накричал, она накричала в ответ, и остальные на кафедре наверняка это заметили. Наверняка обсуждали, когда её не было рядом. От одной мысли об их шёпоте у Элис всё внутри свернулось от стыда — как и при виде пытливого лица Питера, якобы полного участия.

— Если оставить в стороне наши личные разногласия, — сухо произнесла она, — профессор Граймс — мой лучший шанс получить работу.

— Ну конечно, — поспешно сказал Питер. — У меня то же самое.

— Ой, да брось.

— Это ещё что значит?

— Ты же Питер Мёрдок! Разве работодатели не наперегонки предлагают тебе место?

Питер замялся. Чуть приоткрыл рот. Что-то явно вертелось у него на языке, но он не собирался этого говорить — по крайней мере ей.

Элис едва не спросила, что он имел в виду раньше, когда сказал, что профессор Граймс — его последний шанс удержаться в профессии. Ей хотелось знать, что произошло. У всех кафедр по специальности стоял на Питера Мёрдока. Ни для кого не было секретом: с тех пор как он сдал квалификационные экзамены, второсортные университеты обхаживали его и пытались заманить досрочным предложением работы. Но Элис не могла придумать, как спросить так, чтобы это не прозвучало назойливо или откровенно грубо.

Когда-то она, возможно, и спросила бы. Но прежняя близость давно исчезла. Она знала: стоит надавить — и он снова исчезнет.

— Ну, — наконец сказал он, — полагаю, после стипендии Кука я нашёл бы себе нового научного руководителя.

Сердце Элис сбилось с ритма.

— Ты получил стипендию Кука?

— Я и сам узнал только на прошлой неделе, — сказал он. — В этом году отбор задержали из-за… ну, ты знаешь. Из-за несчастного случая.

Элис вдруг стало трудно дышать. Щёки запылали, голова неприятно закружилась. Ещё в бакалавриате она надеялась, что эта бурная физиологическая реакция на зависть со временем пройдёт, но в аспирантуре та становилась лишь сильнее. Каждая опубликованная статья, каждое приглашение на конференцию вызывали у неё паническую реакцию «бей или беги», скрывать которую она так и не научилась.

Значит, всё-таки не она. Значит, надеялась зря.

— Поздравляю, — сказала она нарочито легко, чтобы голос не дрогнул. — Это замечательно.

— Спасибо, — сказал Питер. — Я правда не был уверен, что получу её, но, видимо, моё предложение им всё-таки понравилось.

— Разумеется, понравилось, — сухо отозвалась она.

— Прости, я не хотел хвастаться.

— Разумеется, нет.

— Просто… всё произошло так быстро, что я до сих пор пытаюсь это осмыслить. — Питер прочистил горло. — Прости, это было бестактно. Наверное… то есть, если ты её не получила… наверное, в этом году им просто не нужен был лингвист. Э-э… я не хочу сказать ничего плохого о лингвистах. Ну, ты понимаешь.

Да пошёл ты нахуй, подумала Элис.

Годом ранее она подала заявку на престижную стипендию Кука для работы над диссертацией и ожидала, что получит её. Стипендии Кука, учреждённые сто лет назад вдовой одного из основоположников теории английской магии, считались невероятно престижными. Они обеспечивали не только щедрое финансирование летней поездки в любую точку мира, но и целую череду ужинов и коктейлей до и после неё — в компании потомков семейства Кук. Потомки неизменно были невыносимы, однако на вечера приходили охотно: никто не любил отказываться от бесплатной еды, а заодно появлялась возможность неделями толкаться локтями с академической элитой. Выдвигать кандидатов на стипендию могли лишь старшие члены Королевской академии магии, в число которых входил профессор Граймс.

— Ты получишь стипендию Кука, — заверил он её много месяцев назад. — О, ты им понравишься. Лучшего кандидата у них не было уже много лет. Им до смерти хочется выдвинуть женщину — место у тебя в кармане. — В ту пору Элис ещё верила каждому его слову и после того разговора несколько дней ходила в бреду от счастья.

Но шли месяцы, и профессор Граймс всякий раз менял тему, стоило ей об этом заговорить. Элис старалась действовать тонко. Упоминала какую-нибудь другую исследовательскую возможность и добавляла: «Хотя, наверное, это наложится на поездку по стипендии Кука». В ответ получала лишь уклончивые кивки и невнятное мычание. «Посмотрим, — говорил он. — Тут всегда пятьдесят на пятьдесят». Позже: «Ты же знаешь, за стипендию Кука очень жёсткая конкуренция». Ещё позже: «Слышал, лингвистов там не особенно жалуют».

Примерно в то время, когда должны были объявить короткий список претендентов на стипендию, она начала трижды в день проверять свою ячейку для почты. Забавно: когда на кону стоит нечто огромное, ты отказываешься верить собственным глазам. День за днём она смотрела на пустую ячейку и убеждала себя, что органы чувств её обманывают; что стоит всмотреться как следует — и среди пыли материализуется толстый фиолетовый конверт. Она вздрагивала от каждого телефонного звонка. Подслушивала заседания кафедры. Само слово «Кук», почти неотличимое от английского «готовить», било по больному, так что разговоры о еде превратились в пытку.

Теперь она чувствовала себя такой дурой. Разумеется, стипендия досталась не ей.

Элис захотелось сделать ему больно. Питер прекрасно понимал, что делает, сообщая ей об этом вот так. Пусть узнает, каково это.

— Я тоже думала о новом научном руководителе, — как можно небрежнее сказала она. — Граймс ведь познакомил меня с кое-какими коллегами, когда мы были в Италии. После несчастного случая я подумывала им написать, но получать степень в Европе мне не очень-то хочется. Они там все такие… постмодернисты, тебе не кажется?

Сработало. Питер напрягся — едва заметно, но Элис уловила перемену. Он проглотил наживку.

— Когда ты была в Италии?

— Прошлым летом, — ответила Элис. — Всё решилось в последнюю минуту. Даже не знаю, что произошло. Но однажды утром профессор Граймс вызвал меня к себе и велел к пятнице собрать вещи.

Она прекрасно знала, что произошло. Все знали: на проходившую раз в два года конференцию «Арканы» в Рим вместе с профессором Граймсом должен был поехать Питер. Но в последнее время Питер, как ворчал профессор, что-то неважно себя чувствовал. «Ненадёжный», — пробормотал он, и Элис пришла в восторг: она годами ждала, когда остальные наконец это заметят. «С парнем что-то творится. Он не едет. Место твоё, Элис, если хочешь».

— Я сегодня же соберу вещи, — выдохнула тогда Элис. Ей так повезло, что она даже не задумалась, почему изначально для этой поездки выбрали не её, что происходило с Питером и не стоило ли кому-нибудь, собственно, узнать, всё ли с ним в порядке. Профессор Граймс умел так действовать на людей. Стоило ему остаться с тобой наедине и произнести хотя бы одно слегка лестное слово — всё прочее таяло без следа.

Лето в Италии и вправду вышло великолепным. Элис и профессор Граймс совершили не один, а целых три важнейших прорыва в своей области. Домой она вернулась загорелой, сытой и сияющей от внимания и похвал. Это была вершина её кембриджской карьеры, и ей хотелось, чтобы Питер в точности понял, чего лишился.

Удалось ли его задеть, Элис не поняла. Лицо Питера оставалось подчёркнуто — нарочито? — бесстрастным.

— Похоже, поездка была очень приятной.

— Спасибо, — чопорно отозвалась Элис. — Так и было.

— Просто я думал… — Питер кашлянул. — Неважно. Я рад, что ты поехала.

Между ними повисло молчание. Элис следовало бы чувствовать удовлетворение, но с каждой секундой ей становилось всё нелепее. Теперь было совершенно ясно, что они оба только что проделали, и Элис стало до крайности стыдно за это ребячество.

Оба заговорили одновременно.

— Честно, давай просто…

— Послушай, Ло, может, нам стоит…

Они уставились друг на друга.

— Я не хочу, чтобы между нами возникла неловкость, — сказал Питер.

— А у нас неловко?

Он не удостоил колкость вниманием.

— Предлагаю взять все проблемы мира живых в скобки. Здесь, внизу, нам нельзя ссориться, Ло. Мы должны доверять друг другу. Кроме нас у нас никого нет.

Она фыркнула.

— Справедливо.

— Послушай, я правда жалею, что заговорил о стипендии Кука.

— А я жалею, что заговорила об Италии. — Элис почувствовала смертельную усталость. Остаться в Аду наедине с Питером Мёрдоком — она не знала, сколько ещё выдержит. Расстегнула рюкзак и порылась на дне, пока не нашла походное одеяло. — Давай просто заткнёмся и ляжем спать.

— Что это? — спросил Питер.

— Спасательное термоодеяло. — Элис развернула прямоугольники из фольги и накрыла ими ноги. — Оно удерживает тепло. Я позаимствовала его у одного из жильцов.

Одно преимущество в Аду у Элис всё же было: она умела собираться в долгие походы, точно знала, какая обувь и какие рюкзаки нужны, чтобы провести на ногах несколько дней. Посуда? Нет, у неё есть лембас. Тёплая одежда? Да. Мел и ножи? Безусловно, да. До приезда в Англию она любила активный отдых. В Корнелле почти каждые выходные ходила по тропам в ущельях. Выросла в Скалистых горах. Ходила в походы по Йосемити и Аппалачской тропе. Именно поэтому она поверила, что справится и с этим путешествием. Уж Белые горы она одолела. Неужели Ад намного хуже?

Впрочем, теперь всё это казалось воспоминанием из прошлой жизни. Элис уже очень давно не ходила в походы. И не лазала по скалам, если честно. До Кембриджа у неё было столько увлечений. Когда-то она знала, каков на вкус свежий воздух. Столько лет в лаборатории Граймса превратили её в упыря, живущего на консервированных супах и крекерах. Когда же она докопалась до самого дна шкафа, то поразилась, что походный рюкзак вообще ещё там.

— Очень здорово. — Питер устроился поудобнее, положив голову на рюкзак, и сложил руки на груди.

Она уставилась на него.

— Ты не взял одеяло?

— Наверное, забыл.

— А о том, что придётся спать, ты не подумал?

— Ну, я не раз ночевал в лаборатории, помнишь? Там одеяла не требовались.

— Мёрдок, здесь дубак. — Элис села. Какая-то её часть уже об этом жалела, но предложить было необходимо. Иначе он выглядел совсем уж жалко. — Хочешь, поделимся?

— А… ну, оно вроде маловато.

— Оно разворачивается дальше. — Она приподняла край. — Видишь?

Он моргнул, раздумывая.

— Я просто ноги под него засуну.

— Уверен?

— Этого хватит, чтобы согреться.

— Как хочешь.

Питер придвинулся. Последовала обязательная неловкая возня руками и ногами, пока оба нащупывали границы — телесные и эмоциональные, — но в конце концов они улеглись так, чтобы одеяло хотя бы слегка прикрывало нижнюю половину Питера, а сами они не оказались невыносимо близко.

— Ну, спокойной ночи, — сказал Питер.

— Спокойной ночи, — пробормотала Элис.

В походах Элис всегда спала плохо. Ей не нравилось ночью оставаться под открытым небом без хотя бы пяти прочных стен, отделявших её от всего, что желало ею пообедать. Здесь тревожиться следовало ещё сильнее: под безлунным, беззвёздным небом Ада, среди дюн, где пряталось невесть что. Но усталость пересилила всё — как, по правде говоря, и ровное, размеренное дыхание Питера, знакомое, словно колыбельная. Очень скоро Элис крепко уснула и, чудесным образом, впервые за долгие месяцы не увидела снов.

КАЖДОМУ, КТО УЧИЛСЯ НА МАГА, СОВЕТОВАЛИ хотя бы подумать о карьере в другой области, прежде чем выходить на рынок труда. «Альт-академия», называли это — словно какой-то панковский, бунтарский образ жизни, словно провал в единственном деле, которому тебя учили, делал тебя крутым. Но уже на середине аспирантуры Элис поняла: ничего, кроме магии, для неё попросту не существует. Она либо получит постоянную должность мага, либо умрёт. Иной жизни, которую стоило бы прожить, она не представляла.

К тому же никто всерьёз не верил, что альтернативная карьера ничуть не менее престижна (или, как говорили чаще, что стыдиться тут совершенно нечего). Ещё меньше верили собственным заверениям, будто вне университета больше платят, мягче график, меньше стресса, надёжнее работа и счастливее жизнь. Они говорили: О, маги прекрасно устраиваются в консалтинге. Говорили: Работодатели ценят критическое мышление и умение решать задачи. И ещё: В частном секторе погибает меньше людей.

Эти афоризмы изрекали профессора с бессрочными контрактами, которые уже поймали золотого гуся и могли спокойно жить, зная, что ужасы их студентов им никогда не грозят. «О, он ушёл в частный сектор», — говорили они так, словно «частный сектор» был таким же эвфемизмом, как ферма, куда отвозят старых больных собак. Говорили доброжелательно и снисходительно, но интонация выдавала истинный смысл: альтернативная карьера означала провал. Жизнь разума, свободного от коммерции, была единственной жизнью, достойной того, чтобы её прожить.

Конечно, можно было спросить, зачем вообще подвергать себя всей этой нелепице. Но здесь ход мысли большинства учёных, сознавали они это или нет, повторял логику пари Паскаля. Согласно пари Паскаля, можно верить в Бога или не верить, однако, если сделать неверную ставку и жить так, словно Бога нет, лишишься бесконечного чуда Небес. Точно так же можно верить, что тебе повезёт на академическом рынке труда, или не верить; но, сделав неверную ставку и сойдя с дистанции, лишишься бесконечных чудес Жизни Разума. Правда, как и с Небесами, никто из поколения Элис этой Чудесной Жизни Разума ещё не испытал. Но все профессора уверяли, что она существует, и потому молодые учёные продолжали брести вперёд.

Элис ещё до поступления в аспирантуру по аналитической магии в Кембридже знала, что профессор Джейкоб Граймс, пожалуй, не для каждого станет научным руководителем мечты. Её руководитель в Корнелле, добродушный молодой учёный по имени доктор Миллс, отнёсся к выбору скептически, когда Элис впервые показала ему свой список.

— Похоже, ты твёрдо решила учиться за границей, — сказал он.

— Ну, здесь они уволили всех коммунистов.

— Справедливо, — согласился доктор Миллс. — Но я всё же предпочёл бы Англию Франции. Там тебе подходит всё, кроме Граймса.

— В лингвистической магии он лучший в мире, — сказала Элис.

— О, работы у него превосходные, — сказал доктор Миллс. — С этим никто не спорит. Только, по слухам, его аспиранты не очень… счастливы.

— Что это значит?

— Ну… для начала, он очень требователен к ним. Они, как правило, быстро выгорают. И процент защит у него не слишком хороший.

— Насколько всё плохо?

— Думаю, примерно половина не доходит до защиты.

Элис, которой до тех пор везло лишь на добрых, отзывчивых преподавателей, не представляла, насколько плохим может быть научный руководитель. Тогда она считала: если не ладишь с профессором, виноват сам. И просто решила, что непременно попадёт в ту половину, которая заканчивает.

— Но я хочу работать с лучшим специалистом в нашей области, — сказала она. — Я хочу найти работу.

Это доктор Миллс понимал. Хорошую работу в магии находить становилось всё труднее. Каждый восторженный студент мечтал стать магом, но рынок переживал не лучшие времена. По обе стороны Атлантики консерваторы уже несколько лет оставались у власти, а значит, финансирование университетов урезали, кафедры сокращались, возможности исчезали. Большинство университетов перестали давать магам бессрочные контракты, когда выяснилось, что их исследователей больше занимают пустяки и эзотерика, чем создание чего-нибудь полезного, прибыльного или хотя бы отдалённо похожего на следующее ядерное оружие. Настала эпоха технологических революций, квантовой физики, кабельного телевидения с более чем тремя каналами и персональных компьютеров. Магия осталась позади. Магия годилась только для званых ужинов. С магией на работу не брали.

А вне университетов магии не существовало. Университеты давали мел, силлабарии, хранилища пентаграмм. Университеты издавали журналы, которые решали, какие заклинания действительны, а какие нет. Конечно, существовали и маги-самоучки — обычно аспиранты, вылетевшие с программы, обладатели магистерской степени без права продолжать обучение либо выпускники, которых вовсе не приняли в аспирантуру. Совсем уж без средств они не оставались: многие сами добывали мел, устраивали любительские конференции и публиковали в низкорейтинговых журналах статьи о своих замечательных открытиях. Некоторые из этих открытий, к слову, были весьма интересны. Настоящий секрет Полишинеля заключался в том, что порой самоучки находили такое, чего не могли вообразить даже профессора с бессрочными контрактами. Но в «Аркане» этого всё равно не напечатают, а значит, доверия оно не заслуживало.

— Я напишу тебе лучшую рекомендацию, какую смогу, — сказал доктор Миллс. — У тебя хорошие шансы везде, куда ты подашь документы. На твоём месте я бы не тревожился. Но всё же будь осторожна, Элис. На этом этапе кажется, будто самое главное — поступить. Однако помни: на кону не только одобрение научного руководителя. И в жизни есть нечто помимо магии.

Хорошо ему говорить, подумала Элис: сам-то уверенно шёл к бессрочному контракту. Она мысленно подшила его слова в папку «банальности от взрослых, которые думают, будто лучше тебя всё знают», после чего благополучно о них забыла.

В Кембридже предупреждения зазвучали вдвое громче. Аспиранты, даже далёкие от магии, сочувственно смотрели на Элис, когда она объясняла, что приехала работать с Граймсом. Другие преподаватели находили повод спросить, справляется ли она. А ещё была Оливия Кинкейд — единственная, кроме Элис, аспирантка профессора Граймса: одутловатая девушка, которая весь первый год Элис в Кембридже, казалось, беспрерывно плакала, а на втором загадочно исчезла. К третьему году Элис, когда Оливии полагалось уже защититься, она странным образом всё ещё не закончила обязательные курсы.

— Он чудовище, — без обиняков заявила Оливия за несколькими пинтами эля в первый же вечер их знакомства. — Он настоящий социопат.

— В каком смысле? — спросила Элис.

— Скоро сама узнаешь, — расплывчато и драматично ответила Оливия, отчего Элис тут же записала её в истерички.

На четвёртом году Оливия взяла отпуск по состоянию здоровья, вернулась на занятия на три недели, а затем бесследно исчезла. Больше никто на кафедре о ней не слышал.

Другие студенты отшатывались, узнав, кто её научный руководитель, и Элис с нескромным восторгом наблюдала их страх. Хотя она никогда бы в этом не призналась, мысль о работе с опасным человеком будоражила. Все прежние ступени образования Элис прошла с блеском, будучи любимицей преподавателей и чудесным образом добиваясь успеха там, где другие терпели неудачу. Ей нравилось думать, что с прочими её руководитель бывает суров, нетерпелив, даже жесток: от этого его внимание к ней становилось ещё ценнее. Ей нравилось быть исключением из правила. В фаворитизме не было ничего дурного, пока фавориткой оставалась она.

Да и жестокость профессора Граймса не была беспричинной. Нужно лишь стараться как следует, трудиться ночами без сна, соответствовать всем его немыслимым требованиям — тогда он сочтёт тебя достойной уважения. Всё честно. Разве не так устроена академическая среда? И любая конкурентная отрасль? Лучшие студенты получают лучшие места.

Бо́льшую часть аспирантуры Элис воспринимала профессора Граймса как необходимое испытание. Что не убивает, делает сильнее — или хотя бы делает толстокожее. Почти всю жизнь она была первой в классе и не видела причин, почему с докторской степенью должно быть иначе. Осталось лишь три года — потом два, потом один. Нужно только продирать заспанные глаза, глубоко дышать, переживать один день за другим и не замечать неудобных истин, пока не получит диплом, пока не станет свободна.

И ведь она почти справилась. Оттого вся эта неразбериха бесила ещё сильнее. Лестница почти выдержала. Элис почти выдержала то, чего никто не считал её способной вынести, почти успела вкусить награду. Продержаться бы ещё совсем немного. Она была так близко, так близко!..

Элис проснулась оттого, что Питер закинул руку ей на грудь.

Она отметила это и, прежде чем сбросить его руку, немного полежала, прислушиваясь к ощущениям. Не так уж плохо. По ночам в Аду становилось очень холодно, а тепло, исходившее от Питера, было довольно приятным. Элис уже забыла, каким горячим он бывает: настоящая печка. Она чуть сдвинулась, разминая затёкшую шею, и решила полежать так ещё немного. Устроилась она и вправду очень удобно. Солнце пока не взошло. Спящий и молчащий Питер раздражал меньше, чем бодрствующий и говорящий. К тому же впервые за долгое время Элис не проснулась от сухих рвотных позывов из-за стресса. Огромность задачи, мешанина противоречивых свидетельств, горы свитков, которые предстояло расшифровать, ощущение неумолимого обратного отсчёта — всё это закончилось. Исследование принесло плоды, всё сработало, она попала в Ад. Теперь оставалось лишь выжить.

Что-то твёрдое упёрлось ей в бедро.

— Господи!

Она шарахнулась прочь, стянув одеяло с них обоих. Питер проснулся в панике.

— Что? Что? — забормотал он, потом опустил глаза себе на колени и взвизгнул: — Блядь… прости, пожалуйста…

— Всё нормально. — Щёки Элис пылали. Ей хотелось обмахнуться рукой, но тогда она стала бы похожа на перепуганную викторианскую барышню, поэтому вместо этого прижала ладони к щекам. В висках прокатилась головокружительная волна. Питер сидел, прикрыв пах обеими руками, и от этого стало только хуже: теперь всё внимание было приковано к этому, и не обсуждать его уже не получалось. — Всё нормально, просто, пожалуйста…

— Мы это не контролируем, — сказал Питер. — В смысле… мужчины. Иногда во сне оно само… Я не хотел… то есть мне правда ужасно жаль, я…

Элис провела ладонями вниз по лицу. Вот бы содрать плоть с собственного черепа.

— Не переживай ты из-за этого.

— Дело не в тебе, — сказал Питер. — Правда, тут даже ничего сексуального… то есть это просто инстинкт…

Часть сознания Элис, высидевшая все те семинары о Фрейде, прошептала: Инстинкты часто имеют сексуальную природу. Но Элис велела ей заткнуться.

— Да, я знаю.

— Я о тебе так не думаю, правда. Никогда не…

— Не сомневаюсь. — Ей нестерпимо хотелось его ударить, а ещё сильнее — завыть во весь голос. Ни то ни другое уместным не казалось, поэтому она ограничилась приглушённым скулежом в ладони. — Я знаю, как устроена мужская анатомия, Мёрдок. Прошу тебя. Всё нормально.

— Я никогда не стал бы намеренно проявлять к тебе неуважение. — Питер, казалось, вот-вот заплачет. — Никогда, ни за что…

— Перестань, — выдохнула она. — Пожалуйста, давай просто… давай позавтракаем.

— Да. Завтрак. — Питер потянулся за свёртком с лембасом, схватил его не за тот конец и высыпал всю еду на серый песок. В отчаянии уставился на неё.

— Ничего, — сдавленно произнесла Элис. — Возьми мой.

Они сидели друг напротив друга и жевали, часто моргая и не говоря ни слова. На однообразной пустынной равнине смотреть было не на что, поэтому, если Элис хотела избежать взгляда Питера, ей оставалось лишь пялиться в пустоту — а сделать это незаметно не получилось бы. Вместо этого она сосредоточилась на лембасе. Картон. М-м-м.

Утро было мучительным.

Почему-то Элис почти не задумывалась о повседневных унижениях такого путешествия и не учла даже ежедневную гигиену, не говоря уже о естественных надобностях в присутствии другого человека. Они молча собрали вещи и привели себя в порядок. Питеру нужно было отлить, а Элис — сделать кое-что другое, после чего она, как пристыженная кошка, нагребла сверху песок. Элис задумалась об ужасах телесного существования. Во многих отношениях Теням, решила она, жилось куда лучше.

Наконец Питер нарушил молчание:

— Может… может, нам стоит наметить дальнейший путь?

— М-м?

— Через Ад.

— А… да, хорошо.

Он вытащил из рюкзака блокнот и принялся перебирать страницы.

— Честно говоря, я не ожидал забраться так далеко. Очень надеялся, что он окажется на полях.

— Я тоже. — Элис смахнула крошки с колен и полезла в рюкзак за своими записями. — Но я набросала несколько карт…

— И я. — Питер развернул блокнот к ней. — Может, сначала направимся в Круг Желания?

— Желание — Второй круг.

— Да, но Первый мы наверняка сумеем пропустить, тебе не кажется?

— Понятия не имею как. — Нахмурившись, Элис склонилась над его записями. Карта Ада у Питера до странности напоминала пиццу. Вернее, анус. Красным он обвёл точку в центре, вокруг которой расходились круги и во всех направлениях торчали стрелки. — По какой карте ты это рисовал?

— По карте Орфея, — сказал Питер. — Перепечатка Пенхалигона. Надо найти центр, где сходятся все круги… значит, мы ищем что-то вроде горы, какой-нибудь возвышенности. трон Сумеру, так сказать. А оттуда просто направимся в нужный круг, вместо того чтобы впустую проходить их по порядку.

— Ох, Мёрдок, эта карта — полная дрянь.

— В каком смысле? Все ссылаются на Орфея.

— Орфей обезумел от горя, — сказала Элис. — Им двигала одна лишь тоска по Эвридике.

— И что?

— А то, что до всего вокруг ему не было дела. С его точки зрения, путь к Эвридике, где бы та ни оказалась, конечно же шёл по прямой — именно так всё выглядело в его воображении. Эта карта бесполезна. Фантазия, рождённая горем.

Питер сник и опустил блокнот. Впрочем, это было одним из его достоинств: когда ему доказывали, что он неправ, он не вёл себя как мудак.

— И как, по-твоему, всё устроено?

— Я придерживаюсь кумулятивной теории. — Элис открыла свои карты и принялась показывать. — То есть круги следуют по порядку кармической тяжести. Сначала Гордыня, потом Желание, затем Алчность и так далее. Правда, учёные расходятся во мнениях, подразумевает ли каждый грех все менее тяжкие. Например, если ты виновен в гневе, обязательно ли тебя наказывать и за гордыню? Подразумевает ли алчность желание? Грехи вложены друг в друга, словно матрёшки, или некоторые круги можно пропустить? Я не понимаю, как судьи с этим разбираются. Но идти, похоже, всё равно нужно по порядку. А когда пройдёшь все круги, сможешь пересечь Лету и добраться до трона владыки Ямы.

Элис постучала пальцем по чёрной линии, огибавшей круги.

— Лета течёт перпендикулярно всем восьми кругам и обозначает границу перерождения. Так что Ад меньше похож на пиццу-анус…

— Прошу прощения?

— И больше, — продолжила она, ничего не объясняя, — не знаю, на ленту Мёбиуса. Лета ограничивает всё. Пока не закончишь, останешься в ловушке на этой плоскости. А потом отправишься куда-то за её пределы. Понятно?

Питер потёр подбородок.

— Можно взглянуть?

— Давай.

Перелистывая её записи, он тихо мычал.

— Где ты всё это нашла?

— В дуньхуанских пещерных текстах.

— Я не смог найти ни одного перевода дуньхуанских текстов.

— Их и нет. Просто ты не знаешь ни одного азиатского языка.

— Справедливо. — Питер ещё немного почитал, водя пальцем по каждой странице. Вид того, как он кивает в такт чтению и разбирает её яростные каракули, пробудил в Элис странную ностальгию. Когда-то в лаборатории они постоянно так делали: показывали друг другу самые безумные идеи и доказывали один другому, что никто из них не сошёл с ума. Она скучала по тому, как работал ум Питера. Работать с ним было всё равно что надеть запасной парашют: Элис могла не сомневаться, что он заметит любую допущенную ею ошибку.

Единственное, в чём сходятся все тартарологи: Ад готовит души к реинкарнации.

Восемь кругов Ада — не места вечного наказания. Во-первых, это было бы чудовищно несправедливо. Ни один грех, сколь бы гнусным он ни был, не заслуживает вечной кары. Это несоразмерно; расчёты не сходятся. Во-вторых, вселенной необходимо равновесие. Как сказал Сократ: «Если бы живые не рождались из иного мира, а всё живое непрестанно умирало, разве не исчерпалось бы в конце концов всё в смерти?» В вопросе смерти христиане правы насчёт бессмертия души — и ошибаются во всём остальном. Пифагорейцы, платоники, буддисты и даосы, манихеи, джайны, сикхи и индуисты понимают устройство мира лучше. Жизнь и смерть — две стороны одной монеты. Гораздо разумнее считать, что души непрерывно перетекают из одного мира в другой, чем полагать, будто всё когда-либо жившее навеки скапливается в могиле Преисподней.

В 1960-е годы философ Майкл Хьюмер обосновал правдоподобие реинкарнации с точки зрения теории вероятностей, и теперь большинство учёных принимает его доводы. По Хьюмеру, у нас есть основания полагать, что время бесконечно простирается в прошлое и будущее. Если оно бесконечно, вероятность того, что наша единственная жизнь приходится именно на этот миг, на эту крошечную точку прямой, стремится к нулю. Значит, либо время конечно, либо мы живём больше одной жизни. Хьюмер утверждает, что прошлое по крайней мере с некоторой вероятностью бесконечно, а следовательно, у нас есть весомые основания верить в вечное возвращение. Теологам и религиоведам этот довод не нравится по той же причине, что и пари Паскаля: кажется, будто математика позволяет мошеннически проскочить к выводам, на формулировку которых религиям понадобились тысячелетия.

Магам он нравится.

Теории реинкарнации удобно сочетаются с теориями вечного возвращения — идеи, которую отстаивали и Фридрих Ницше, и пифагорейцы. В широком смысле вечное возвращение гласит, что события вселенной обречены — или предназначены — повторяться вновь и вновь: ведь в бесконечной вселенной имеется конечное количество энергии и материи, а значит, конечно и число сочетаний, в которых они могут взаимодействовать на протяжении бесконечного времени. Вечные песочные часы бытия переворачиваются снова и снова. Мы рождаемся заново, чтобы течь вместе с песком.

К сожалению, на этом согласие учёных заканчивается. О том, как устроена реинкарнация, тартарологи спорят без конца. Сколько нужно ждать нового рождения? Происходит ли перерождение внутри семьи — становится ли умершая бабушка твоей дочерью? Накапливаются ли со временем кармические добро и зло, чтобы добродетельные люди проживали всё лучшие жизни? Можно ли когда-нибудь вырваться из круга перерождений, как надеются буддисты? Способны ли человеческие души возродиться в телах животных? И вообще, есть ли у животных души? Мы знаем, что между жизнями воспоминания смываются начисто, ведь не существует достоверных свидетельств того, что кто-либо помнил прошлую жизнь. Почти ни в чём больше мы не уверены.

Самым загадочным остаётся вопрос наказания. Какой цели оно служит? Исправляет — мы должны страдать лишь до тех пор, пока не усвоим урок? Воздаёт по заслугам — нужно уравновесить кармические весы, отдать око за око и выстрадать столько же, сколько выстрадали по нашей вине? Сколько часов в котле с кипятком уравновесят убийство? Является ли наказание формой контрапассо, как описывал Данте, когда оно вытекает из природы самого греха и становится поэтической противоположностью проступка? Подразумевает ли наказание универсализацию нарушенных максим, как полагал Кант? Быть может, Ад — единое грандиозное метафизическое воплощение золотого правила?

Доподлинно известно лишь одно: души в Преисподней рано или поздно тем или иным путём попадают во владения владыки Ямы — то есть Аида, Анубиса, царя Мёртвых, владыки Преисподней, судьи Жизни и Смерти или любого иного образа, в котором человек пожелает его представить. Как и многие понятия в магии, владыка Яма определяется скорее отсутствием доказательств, чем их наличием. Он — понятие, заменяющее то, чего мы не знаем. Он может быть разумным существом, честным и справедливым, царём-философом хтонического царства. Может быть демоном — переменчивым и своенравным. Может быть непостижимым божеством, что в наших кругах означает: «Об этом никто ничего не опубликовал».

Несмотря на все наши теории, истории и мифы, замысел владыки Ямы остаётся полной тайной. Никто доподлинно не знает, что именно происходит в тех кругах и почему; меньше всех — Тени внутри них. Если это испытание, никто не знает, как его пройти. Если всего лишь пытка — сколько она продлится. Нельзя предугадать путь к искуплению, сжульничать или найти короткую дорогу. Мы пересекаем Лету и рождаемся заново, когда Ад считает нас готовыми. Случается тогда, когда случается. А до тех пор каждый получает по заслугам.

Проходя под воротами, Элис испытала лёгкий трепет.

Она всегда радовалась началу учебного года в новом месте — в начальной, средней и старшей школе, в университете и наконец в Кембридже. Ей нравилось изучать расположение зданий, получать доступ в библиотеку, обживать укромные уголки для занятий, находить любимые короткие пути между кафедрой и общежитием. Нравилось превращаться в человека, достойного своего учебного заведения. С каждым новым поступлением появлялась возможность придумать себя заново, заслужить своё место. И теперь Элис, хотя и понимала, насколько это опасно, инстинктивно захотела вписаться и сюда.

Если Ад — всего лишь ещё одно учебное заведение, значит, он не так уж плох. К тому же не городской университет, где встречаются кошмарные вещи вроде торговых центров и станций метро. Никаких бруталистских уродств. Ад был древним в самом утешительном смысле: кампус Старого Света, светлая неоклассика вместо американского красного кирпича. Деревьев и зелёных газонов здесь не было — внизу ничто не росло, — но ничего страшного: ил уложили по-своему изящно. В целом нынешний Ад оказался довольно приятным. Элис решила бы, что снова вернулась в мир живых, если бы не тишина.

Всё дело в отсутствии студентов бакалавриата, решила она. Именно они оживляли университет — своей неуклюжей суетой, самомнением и недавно обретённой свободой. Свежая кровь. Они задавали вопросы. Приносили идеи, а когда не могли придумать идей, приносили хотя бы проблемы. Без их болтовни кампус стоял пугающе тихим. Однако даже это не пугало Элис так, как следовало бы. В её голове слишком долго было слишком шумно. Тишина ей нравилась.

— Возможно, ты права, — сказал Питер.

— Что?

— Возможно, круги идут по порядку, — признал он. — Возможно, путь вперёд только один.

Теперь Элис тоже это увидела. В отличие от других кампусов здесь не было ни пересекающихся дорог, ни коротких тропок. Лишь одна дорожка; когда Элис попыталась проследить, куда она ведёт, почти весь кампус расплылся перед глазами — несомненно присутствовал, но был отодвинут на задний план. В подробностях она видела только круглое многоэтажное здание прямо впереди: его окружали колонны, крыша изгибалась куполом. Окон не было, только постаменты, и на каждом стояла облачённая в мантию статуя с учёным видом.

Нельзя метаться туда-сюда, сообщил им Ад. Нельзя пролезть без очереди. Можно лишь двигаться по порядку. Первый круг, а за ним остальные.

— Значит, с картой определились, — сказала Элис. — Пойдём круг за кругом.

Они бодро зашагали к зданию и распахнули тяжёлые двери Первого круга — Superbia («Гордыня»), Круга Гордыни.

ГОРДЫНЯ БЫЛА БИБЛИОТЕКОЙ.

Более того, в Гордыне было всё, что Элис любила в библиотеках. Светлая мраморная плитка и полированные деревянные полки, высокие потолки и наклонные стены, прекрасные витражи с туманно-религиозными сюжетами, кожаные кресла с щедро высокими спинками. Кожаные корешки здесь покоились не на хлипких пластиковых полках и не на металлических полках, похожих на детали конструктора, а в тяжёлых деревянных шкафах. Лучшие библиотеки походили на лучшие церкви: старые, затхлые и доиндустриальные.

Всем известно: чем прекраснее библиотека, тем лучше в ней работается. Прекрасная библиотека означала жертвователей, поддержку, время и средства на создание лучших коллекций. Но что важнее, она настраивала ум на особый лад. Можно разложить один и тот же набор архивных материалов в Камере Рэдклиффа или на безликом складе — и всё равно в Камере Рэдклиффа работа пойдёт лучше. Атмосфера имела значение. Ты становился таким мыслителем, какого ожидала от тебя библиотека. Прекрасные библиотеки шептали: все, кто проходил здесь до тебя, были чрезвычайно важны — и ты тоже.

Разве мог Ад быть так уж плох, если в нём было подобное место? Элис задумалась об этом. За дверями открывались бесконечные ряды стеллажей, полки тянулись во все стороны, а исследователи с кипами рукописей в руках деловито сновали между ними. Никто не кричал, не шипел, ни с кого не сдирали кожу. Книги выглядели и пахли совершенно нормально; даже названия у них были обычные, на английском, и темы, очевидно, никак не касались смерти. Воздух был лишь чуточку холоднее, чем хотелось бы, как в любой университетской библиотеке, но в остальном здесь было довольно уютно. Стояли даже зелёные банкирские лампы с мягким светом — те самые, от которых в мозгу Элис неизменно разливалось довольство. На миг её охватил ужас: что, если Ад оказался галлюцинацией, она просто заснула между стеллажами и теперь вернулась туда, откуда начала? Но потом Элис увидела Тени, которые проходили прямо сквозь полки и становились плотными лишь затем, чтобы снять книгу и перелистать страницы.

— Здесь приятнее, чем я ожидал. — Питер огляделся. — Теперь я чуть меньше боюсь смерти.

— Ай!

Что-то твёрдое врезалось Элис в бок. Она отшатнулась. Задевшая её Тень пронеслась мимо; в руках у Тени опасно шаталась огромная стопка книг.

Элис потёрла бок.

— Вообще-то можно извиниться.

Тень бросила в её сторону раздражённое ворчание и зашагала дальше.

Теперь Элис заметила, что здешние Тени вовсе не так довольны, как ей показалось. Более того, настроены они были весьма враждебно. Чем дальше путники заходили, тем отчётливее ощущалась напряжённая, лихорадочная энергия — как в библиотеках колледжей во время экзаменов. Еле сдерживаемое раздражение измученных, доведённых до предела душ. Такое настроение было заразительно. Кожа Элис покрылась мурашками. За стеллажами звучала симфония сердитого бормотания и книг, с грохотом падавших на столы. Кто-то чихнул, и полдюжины голосов зашипели: «Тише!»

Через несколько рядов Тень склонилась над большой пожелтевшей рукописью с увеличительным стеклом. С виду человек казался безобидным — то есть выглядел архивистом. Элис набралась смелости и спросила:

— Что здесь происходит?

Он поднял на неё глаза и моргнул.

— В каком смысле?

— Что все исследуют?

— А-а. — На его лице отразилась досада. — Только что умерли?

— Вообще-то мы… — начала Элис, но Питер её перебил.

— Да, — сказал он. — Только прибыли и ничего не понимаем. А вы к чему готовитесь?

Тень указала на медную табличку на стене за спиной. Крупным шрифтом с засечками там было написано: ОПРЕДЕЛИТЬ БЛАГО.

— Не понимаю, — сказал Питер.

— Всё как написано. — Тень нетерпеливо махнула рукой. — Разберитесь, пройдите устную защиту — и вас пропустят дальше.

— Но разобраться в чём?

— Ло, смотри. — Питер взял со стола печатный лист. Элис заглянула ему через плечо. Лист назывался «Рекомендуемая литература», ниже следовал список авторов. Иммануил Кант. Джереми Бентам. Герберт Спенсер. — О, гляди. Ницше.

Элис его проигнорировала.

— Что значит «пропустят дальше»? — спросила она у Тени. — Кто вас пропустит? Сколько это занимает?

— Господи, — сказал тот. — Я что, похож на вашего преподавателя?

— Но разве вы не можете просто сказать…

Тень отвернулась от неё и с решительным видом прижалась лицом к увеличительному стеклу.

— Давай немного пройдёмся, — предложил Питер, мягко увлекая Элис прочь. — Поищем план этажей или, может, божество-библиотекаря.

Они снова и снова петляли по лабиринту полок, уворачиваясь от раздражённых Теней, пока не вышли в пространство, напоминавшее главный холл. Стеллажи лучами расходились от круглого читального зала, а в потолке зиял проём, открывавший огромную центральную лестницу. Они подняли головы. Лестница уходила вверх без конца; на каждом этаже её украшали исполинские бронзовые статуи в разных позах глубокого размышления. Снаружи библиотека казалась конечной — Элис была уверена, что видела крышу башни, — но внутри простиралась дальше, чем хватало глаз: этажи спиралью сходились к всё более крохотному центру, а повсюду деловито сновали Тени.

Как всякий достойный учёный, Элис порой грезила о бесконечной библиотеке, о борхесовской Вавилонской библиотеке, где можно затеряться навеки. Но теперь при виде неё паника колола сердце. Библиотека была необъятна. А у них не было времени. Тень у стены сказала, что профессор Граймс двигался целеустремлённо. Он твёрдо намеревался пройти до конца, а когда Граймс что-то решал, для него словно не существовало стен. Нужно добраться до него прежде, чем он переродится. Медлить нельзя.

— Ничего себе. — Питер выглядел столь же растерянным. — Может, разделимся и будем искать поодиночке?

— Это займёт вечность.

— Но здесь может быть какой-то порядок, — сказал Питер. — Например, хронологический. Тогда недавно прибывшие находятся ближе к нижним этажам.

— Подожди. — Элис потёрла виски. — Дай… дай мне секунду подумать.

Гордыня, superbia, высокомерие. Хюбрис — вызов богам; māna — раздувшийся от самомнения разум. Ни одно свидетельство странников ничего не говорило об университетской библиотеке, поэтому Элис пришлось вернуться к исходным принципам, к азам философии. Она перебирала хранившиеся в памяти тексты, образы, трактаты. Икар, низвергающийся с небес; Арахна, чьи конечности расщепляются надвое, пока их не становится восемь. Что такое гордыня? Для Августина — первородный грех; для папы Григория — корень всякого зла. По Платону, Первый круг карал обладателей тимократической души — тех, кто якобы любит справедливость, честь и красоту, но куда больше заботится о видимости всего этого, чем готов нести жертвы, необходимые для воплощения идеалов. По Конфуцию, Круг Гордыни населяли сяожэнь, малые люди, которые гнались за названиями вещей, а не за их природой. Несоответствие имени и сущности — да, вот общая нить всех этих теорий. Но какое отношение это имело к определению блага? И как вообще определяют благо? Если бы Элис сумела разгадать задачу, то смогла бы пройти по следам профессора Граймса — уж он-то наверняка расколол её мгновенно.

Но думать было так трудно. Мысли разлетались, как она ни старалась привести в порядок свои знания. Библиотека больше не казалась святыней. Звуки теснились в сознании — пререкания, шёпот, царапанье, кашель, дыхание, скрип перьев, щелчки ручек; ни один не был необычайно громким, но все они ощущались до ослепительной отчётливости, мучительно отвлекали. А за соседним стеллажом кто-то без конца стонал, и этот невыносимый звук становился всё громче.

Она резко обогнула стеллаж.

— Ради всего святого!

Там сидела Тень худого долговязого юноши: он подтянул колени к груди и раскачивался на полу. У него был вид студента-юриста, хотя Элис не могла объяснить почему — просто была в этом уверена. Наверное, дело в подбородке. Вокруг валялись книги, ковёр покрывали потёки чернил. Завидев Элис и Питера, он завыл ещё громче:

— Меня не пропускают. Семнадцать раз, семнадцать раз — и всё равно не пропускают. Я такой идиот…

— О нет, нет. — Элис пожалела, что сорвалась. Подобные сцены были ей знакомы: когда у человека случался нервный срыв в библиотеке колледжа, полагалось говорить с ним тихим, успокаивающим голосом, убрать со стола все острые предметы и отправить беднягу съесть печенье и вздремнуть. — Вы не идиот.

— Но я всё сделал, — икнула Тень. — Прочитал всю рекомендованную литературу. Ради всего святого, я прочитал Рассела. — Он ударил ладонью по виску. — Я даже следовал режиму из «Государства». Я изучал математику… ох!

Он завалился набок и задел ножку стола; стопка записей каскадом посыпалась на пол. Юноша заскулил, перевернулся вперёд и встал на четвереньки.

— Теперь все записи перепутались.

Питер опустился на колени, чтобы помочь ему собрать листы.

— Вот…

Юноша-Тень прижал бумаги к груди.

— Они разложены по цветам, — простонал он. — Только им-то всё равно.

— Вернер, прошу тебя. — По проходу к ним спешила другая Тень — мужчина постарше и пониже ростом. Подхватив Вернера под мышки, он с кряхтением поднял его на ноги. — Мы это уже обсуждали. Нельзя устраивать нервные срывы среди стеллажей.

— Они снова меня провалили, — всхлипнул Вернер. — Они меня ненавидят.

— Да, знаю. — Тень постарше похлопала его по щекам. — Но, пожалуйста, возьми себя в руки. На шум уже пожаловались.

— Я никогда отсюда не выберусь…

— Приступы плача следует переживать наедине — таковы правила библиотеки. — Мужчина хлопнул его по спине. — Я забронировал тебе место. Кабинет C-56, третий этаж. Ступай.

Не переставая плакать в ладони, Вернер послушно побрёл к лестнице.

— Молодец. — Мужчина отряхнул ладони и повернулся к Элис и Питеру. — Прошу прощения, больше этого не повторится… Да вы новенькие! Только прибыли?

— Именно так, — сказала Элис.

— Двойное самоубийство, — добавил Питер; Элис сочла это излишне драматичным, но спорить не стала.

— Вы поразительно хорошо выглядите! — Тень провела тыльной стороной ладони по плечу Питера. — Стежки на воротнике. Невероятно. Как вам это удаётся?

— Э-э, — произнёс Питер. — Очень стараюсь?

— Великолепно! Вы не представляете, до какой лености здесь опускаются. Большинство новоприбывших даже не дают себе труда обзавестись лицом. — Тень низко поклонилась им, молитвенно сложив руки. — Джордж Эдвард Мур. К вашим услугам.

Это была самая человекоподобная Тень из всех, что до сих пор встречались Элис: каждая деталь была тщательно проработанной и осязаемой — от седых прядей на макушке до потёртых носов кожаных ботинок. У него была чуть кривая улыбка заядлого курильщика трубки — и да, вот она, трубка в левой руке. Он махнул ею в их сторону.

— А вы?..

Оба ответили разом:

— Питер Мёрдок.

— Элис Ло.

— И где вы учились, Питер Мёрдок?

— О, я… мы из Кембриджа, — сказал Питер. — С кафедры…

— А, Кембридж! — Мур схватил Питера за руку и энергично её затряс. Элис он проигнорировал. — Кембриджец! Какая прекрасная новость. Сам я учился в Тринити-колледже. Идёмте, идёмте. Устрою вам экскурсию.

Он направился к лестнице. Элис взглянула на Питера; тот пожал плечами, словно говоря: А почему бы и нет?

Лучшего варианта всё равно не было, да и явно опасным Мур не выглядел — во всяком случае, Элис не знала ни одной демонической сущности, которая называла себя Джорджем Эдвардом Муром, — поэтому они последовали за ним. Обернувшись, Мур величественным жестом указал на первый этаж.

— Итак, этажи с рабочими местами чередуются с этажами книгохранилищ. Материалы в хранилищах расположены по векам, в восходящем хронологическом порядке, а внутри дисциплин — по алфавиту. Система несколько сложна, но я рекомендую начать с шестого века до нашей эры и постепенно двигаться вперёд. — Мур остановился, глядя на первый этаж: тот и вправду состоял из занятых читальных столов и бесконечных коридоров с отдельными кабинетами. — Поначалу это потрясает — особенно когда только умер, — но уборных и кухонь здесь нет. Никому не нужно спать или есть. Все свободны посвящать работе целые дни.

— Определять благо, — подсказал Питер.

— Совершенно верно. Так гласят таблички. Единственное правило этого места: выяснить, что такое благо. Когда кто-нибудь находит определение, которое ему нравится, он идёт на берег защищать его устно. Сдаёт — переправляется дальше. Проваливается… ну, вы видели беднягу Вернера. — Мур кивнул на десятки трудящихся Теней. — Большинство корпит уже много лет. Посмотрите, как стараются.

Элис ощутила зуд немедленно к ним присоединиться. Не потому, что проект звучал так уж интересно — скорее чрезмерно расплывчато и слегка раздражающе, — а потому, что получить простую, чётко очерченную задачу и энергично взяться за её выполнение было приятно. Все Тени выглядели такими старательными и целеустремлёнными — почти добродетельными. Исследованиями заниматься всегда хорошо. Как говорил Аристотель, совершенное счастье есть некая форма созерцания.

— Но задача вроде не такая уж трудная, — сказал Питер.

— Это вам так кажется.

— Разве благо — это не просто… ну, хорошие вещи?

— А-а, — сказал Мур. — Но это тавтология.

— Тогда счастье, — сказал Питер. — И справедливость. И доброта, и…

— Теперь вы просто перечисляете синонимы.

— Но ведь всё это — части блага…

— Значит, существует полный список? А что ещё в него входит? Каково общее свойство всех перечисленных вами добродетелей? Можете предложить исчерпывающую и строго определённую версию списка?

Питер помолчал.

— Понимаю.

— Всё труднее, чем кажется. — Мур улыбнулся. — Каждый приходит, уверенный, что уже знает ответ, и проваливается много раз, прежде чем обращается к литературе. А в особенно тяжёлых случаях человек вовсе перестаёт продвигаться и в итоге бронзовеет…

— Бронзовеет? — переспросил Питер.

— Ужасная болезнь. Начинается со ступней, потом теряешь способность двигаться и застываешь на месте. Когда такое случается, мы переносим их на постаменты. Вон, посмотрите, Ньютон.

Элис опиралась на постамент и поспешно отшатнулась.

— Эти статуи — люди?

— Именно, все до единой. — Мур постучал костяшками по постаменту с надписью Галилей. Он продолжил подниматься на второй этаж. — Правда, они просыпаются, хотя кто знает через сколько времени. Между нами, думаю, им там нравится: можно отдохнуть от работы, а все вокруг обязаны тобой восхищаться.

— А за что попадают в этот круг? — спросила Элис. — То есть чем все здесь провинились?

— Не спрашивайте! Спрашивать не полагается — вот первое правило, которое нужно усвоить. Это считается страшной грубостью. — Мур заговорщически понизил голос. — Хотя слухи, конечно, расходятся. Люди отвлекаются и оставляют свои дела там, где их может увидеть любой. Вон тот господин, например, всем говорил, что преподавал в Оксфорде, а на самом деле — в Оксфорд-Брукс.

— Этого достаточно, чтобы попасть в Гордыню?

— О да. Вы не представляете, кто к нам попадает. — По дороге Мур продолжал указывать пальцем. — Вон тот отклонял рукописи, если авторы не ссылались на его работы.

— Тот сделал восемьдесят два доклада о Гёте.

— Тот любит напоминать, что Дартмут входит в Лигу плюща.

— А вон там — студенты курсов литературного мастерства. — Он указал на кабинет с восемью Тенями, которые молча испепеляли друг друга взглядами. — Почему-то они всегда приходят группами. Не понимаю отчего.

Они прошли мимо ещё одного кабинета, где одна Тень очень громко и нудно втолковывала другой:

— …конечно, всё это очень дерридианское, и мне неуютно из-за одержимости Деррида фекалиями. Знаете, я однажды видел выступление Деррида на конференции? Все только и обсуждали, как он обдолбался ЛСД и измазал стены фекалиями.

— Континентальные философы. — Мур содрогнулся. — У нас их десятки.

Пока они огибали этаж за этажом, череда мелких грехов не прекращалась. Муру явно доставляло огромное удовольствие объяснять нравственные пороки соседей: даже его приглушённый шёпот разносился по этажам, вызывая то и дело раздражённые взгляды.

— Вот этот за свой счёт издавал книги о самопомощи и продуктивности.

— Называет себя коммунистом, а «Капитал» не читал.

— Декламирует цифры числа пи, чтобы покрасоваться.

— Говорит: «У меня скорее комментарий, чем вопрос».

— Не принимал статьи, написанные от первого лица.

— Очень громко переворачивал экзаменационные листы.

— До сих пор спрашивает людей, какие оценки они получили на экзаменах A-level.

— До сих пор рассказывает людям, какие оценки на экзаменах A-level получил сам.

— Заставлял жену называть себя доктором. И заметьте, он медиевист.

— А этот всё твердит, что учился в Бостоне, и ждёт, что каждый поймёт, о чём он. Раз в несколько лет остальные Тени набрасываются на него толпой и замуровывают за стеллажами.

Они миновали несколько комнат, переполненных книгами.

— Книжные скопидомы, — пояснил Мур.

— Зачем копить книги в библиотеке?

— Чтобы доказать, что нашёл их, — ответил Мур. — Доказать, что знаешь о них. Доказать, что находишься рядом с ними. А читать — это уже чересчур.

К этому моменту Элис решила, что профессора Граймса никак не могли приговорить к Гордыне. Более того, её возмутила мысль, что этот маленький сплетник способен свалить Граймса в одну кучу с позёрами и самозванцами. Да, профессор Граймс порой бывал очень груб; да, вся Королевская академия за глаза называла его высокомерным; да, он регулярно доводил студентов до слёз. Но разве не все великие мыслители своего поколения чуточку колючи? И разве он не заслужил права быть колючим? Элис вспомнила, что Аристотель различал надлежащую и ненадлежащую гордость. Достойный человек вправе хвастаться достижениями — при условии, что действительно их совершил. Профессора Граймса можно было обвинить лишь в поведении, подобающем его весьма высокому положению, а это, по мнению Элис, нравственно далеко не так предосудительно, как называть себя марксистом.

К тому же профессор Граймс терпеть не мог павлинье хвастовство. Элис знала это потому, что однажды сама поддалась азарту соперничества. На своей первой конференции — после головокружительной ночи с коктейлями в обществе студентов из Оксфорда и Лондона, когда все сравнивали размеры стипендий, исследовательские бюджеты и кто где недавно опубликовался, — она подошла к профессору Граймсу в холле гостиницы и, захлёбываясь пьяным превосходством, заявила:

— Представляете, в Имперском колледже нет просеминара?

Она думала, он рассмеётся, что они вместе насладятся этим презрением. Но тот посмотрел на неё с таким обжигающим отвращением.

— Не играй в глупые игры, Ло.

Питер был рядом и хихикнул. Элис всю ночь заливалась краской от стыда.

Урок стоило усвоить. Этой ошибки она больше не повторяла. Громче всех хвастались те, кому нечем было похвалиться по существу. Молчи и не обращай внимания на галдящую толпу — это и есть доказательство, что у тебя есть настоящий повод для гордости.

Она отстала, чтобы поговорить с Питером. Мур не заметил. Он уже распалился, разглагольствуя о психоаналитиках, и так яростно размахивал руками, что, не сбавь Элис и Питер шаг, непременно заехал бы им по лицам.

— Его здесь нет, — прошептала она. — Уходим.

— О чём ты?

— Мы зря теряем время. — Раздражение сменилось острым нетерпением. Каждая проведённая здесь минута позволяла профессору Граймсу уйти дальше в глубины Ада. — И Мур сказал, что мы первые из Кембриджа за много лет. Значит, Граймса он встретил бы…

— Может, их пути не пересеклись.

— Тогда бросим его и поищем сами. Он клоун…

— Он не так уж плох.

— Он мелочный сплетник!

— Он — первая встреченная нами Тень, согласная хоть что-то объяснить, — сказал Питер. — Мы понятия не имеем, как устроен Ад, Ло. Других зацепок нет.

— Ага! — Впереди Мур обернулся и восторженно замахал. Указал на дверь. — Вот мы и пришли. Мой кабинет. Прошу, входите.

ЭЛИС МНОГО РАЗ ВИДЕЛА ТАКИЕ КАБИНЕТЫ, как у Мура. То были кабинеты, обросшие роскошным хламом; кабинеты мужчин, которые получили бессрочный контракт ещё в те времена, когда для этого достаточно было дружить с заведующим кафедрой, и превратили рабочее помещение в клуб, где заседали, пока не состаривались настолько, что университет наконец мог выставить их за дверь. Огромный захламлённый стол, пухлые кресла, фарфоровые чайные сервизы, сувениры из путешествий по Азии и Африке — где Мур нашёл турецкий ковёр в Преисподней, Элис понятия не имела. Книги вываливались с полок, лежали стопками на полу и столе. Среди них Элис заметила уже упомянутый экземпляр «Размышлений». Все стены украшали дипломы в рамах — откуда они взялись, Элис не представляла, поскольку не слышала ни об одном аккредитованном учебном заведении в Аду, которое присуждало бы степени.

— Прошу, прошу. — Мур пригласил их внутрь. — Моё маленькое убежище. Располагайтесь.

Элис и Питер осторожно уселись на диван, а Мур суетился у стола, бормоча что-то вроде: «Знал бы я, что будут гости…» и «Простите за беспорядок».

— Вот и всё! — Он обернулся и протянул им жестянку с табаком. — Закурите?

Оба покачали головами. Пожав плечами, Мур набил собственную трубку, зажёг её и с огромным наслаждением затянулся. Выдохнул. Густой дым поплыл им в лица. Питер стоически терпел дымовую завесу, моргая и обливаясь слезами. Элис закашлялась.

— Итак! — Мур плюхнулся напротив них и положил ноги на пуф. — Кембриджец. Позвольте спросить, какой колледж?

Элис свирепо посмотрела на Питера, и тот ответил:

— Сент-Джонс.

— Выпускник Сент-Джонса! — Мур хлопнул в ладоши. — Наш человек! Мы с вами чудесно проведём время.

— Прошу прощения, — сказала Элис.

Мур её проигнорировал.

— Последним мало-мальски приличным человеком, который здесь прошёл, был выпускник Дарема, — сообщил он Питеру. — Понимаете, у меня есть стандарты, но после стольких лет одиночества я решил: Ладно, Дарем, с этим можно работать. Однако он оказался ужасно скучным. Палеонтолог. Без конца смахивал пыль с пола — искал аммониты. Сейчас он где-то на пятом этаже, разрабатывает натуралистическую теорию блага.

— Прошу прощения, — повторила Элис громче.

На этот раз Мур остановился, но посмотрел на неё как на назойливого комара.

— Да?

— Помогите мне понять, пожалуйста, — сказала Элис. Если Питер не желает уходить, она хотя бы вытянет из Мура все ответы. — Что именно удерживает нас здесь?

— В каком смысле?

— Допустим, мы просто выйдем в дверь и уйдём, — сказала Элис. — Во Второй круг — Круг Желания. Что нас остановит?

— Да ничего. — Он моргнул, словно она была дурой. — Бродить можно где угодно, но зачем? Нужно остаться, пока не получишь зачёт. В Желании вас не пропустят, если вы сперва не прошли Гордыню.

— Хорошо, — сказала Элис. — И кто такие «они»?

— Разумеется, божества. Нютоу и Мамянь. Бычья Голова и Лошадиная Морда, хранители кармического равновесия, правая и левая руки Ямы Справедливого. — Всё это Мур выпалил, словно школьник, читавший наизусть священный текст. — Они почти не разговаривают, зато в один миг способны постичь ваше сердце. Можно сколько угодно умолять, но если в ведомости остались незакрытые отметки, они всегда об этом узнают. Если в вашей ведомости значится гордыня, вы обязаны пройти Гордыню.

— Простите… какой ещё ведомости?

— Разве у вас нет ведомостей?

Элис замялась.

— Э-э… — Питер демонстративно похлопал себя по карманам. — Должно быть, я её куда-то задевал…

— О, не тревожьтесь. — Мур махнул рукой. — Дайте время — они появятся. Потерять их невозможно. — Он кивнул на лежавший лицом вниз листок на столе. — По мере продвижения в ведомость проставляют отметки, понимаете? Там перечислены ваши главные грехи, а потом вы проходите их по порядку. Сдаёте Гордыню — попадаете в Желание, сдаёте Желание — попадаете в Алчность…

— А если мы закончим на Гордыне? — не отступала Элис. — Если мы невиновны ни в Желании, ни в Алчности? Допустим, мы определим благо, что бы это ни значило. Что тогда сделают Нютоу и Мамянь?

— А-а. Да. — Мур откинулся назад. — Говорят, они приплывут за вами на корабле. Большие двери в холле ведут к пескам, знаете ли. А за песками — река. Говорят, на горизонте появляется огромный золотой корабль. Говорят, он скользит по тёмной воде и протягивает к берегу сходни. Они будут ждать там. Помогут подняться на борт.

— А потом?

— Потом они предложат вам испить Леты — напитка, который приготовила сама госпожа Мэн По. — Взгляд Мура затуманился. Кривая улыбка сползла с лица. — Говорят, он отдаёт одуванчиками и каплями утренней росы. Вы пьёте. Воспоминания стираются с души, словно пыль с каминной полки. Вы снова становитесь лишь звёздной пылью — как когда-то прежде. Свежей. Чистой. А потом вас перевозят ко двору владыки Ямы, чтобы вы прошли через Врата Реинкарнации и вновь спустились в красное смертное лоно, закружились среди пыли. Так говорят.

Между ними воцарилось молчание.

Мур затянулся трубкой и моргнул, глядя в пустоту. Теперь он стал немного прозрачным. Сквозь его шею Элис видела дипломы.

— Значит, сами вы никогда этого не видели? — Элис не была уверена, что Муру вообще стоит верить.

— Что? Ах, нет. — Мур встрепенулся. — Этика — ужасно сложный предмет. Овладеть им совершенно невозможно. Нет, за все годы, что я здесь, ни одну душу не пригласили пересечь Лету. Даже меня… — Мур осёкся и поморщился. Снова затянулся трубкой. — В любом случае это очень трудно.

— И вы много раз пытались? — сочувственно спросил Питер.

— О нет, я не утруждаюсь.

— Почему?

— Классическая дилемма. — Мур развёл руками. — Административная работа мешает исследованиям. Если вы не заметили, я здесь вроде декана. Здешние Тени ведут себя отвратительно. Прячут книги. Воруют друг у друга записи. Воют среди стеллажей — вы не представляете, сколько здесь ежедневно случается нервных срывов. Кто-то должен держать их в узде.

— И вы сами взялись за эту работу?

— С удовольствием.

— Но тогда вы никогда отсюда не уйдёте.

— Положение обязывает, — сказал Мур. — Мы кембриджцы. Мы должны подавать пример.

— Понятно. — Питер нахмурился, но явно решил не спорить. — Что ж, это очень великодушно с вашей стороны.

Мур просиял.

— Значит, вы поможете.

— Простите?

— Столько времени прошло. Столько времени с тех пор, как здесь появлялся настоящий учёный. Кембриджец. Вместе мы сумеем как следует навести здесь порядок.

— Ох, — сказал Питер. — Не думаю…

— Чуть дальше по коридору есть пустой кабинет, мы мигом вас устроим, ковров и мебели у меня в избытке. Можем поделить этажи. Я возьму нечётные, все бунты происходят в отдельных кабинетах…

— Послушайте. — Элис это порядком надоело; скажи Мур «кембриджец» ещё раз, и она, пожалуй, взорвётся. — Профессор Мур. Вообще-то мы не собирались оставаться.

— Но вы не можете уйти. — Мур поднялся. Он медленно выдохнул, и дым, вытекавший изо рта, образовал густое фиолетовое облако, которое сгустилось и весьма недвусмысленно зависло перед дверью. — Вам некуда идти.

— Что ж, мы, пожалуй, просто выйдем наружу, — сказал Питер. — Если вы не возражаете…

— Но вы не определили благо. — Голос Мура зазвучал нараспев. — Вы не сдали, дальше вам нельзя, таковы правила.

— Мы рискнём, — сказал Питер.

— Я очень не советую.

Из трубки Мура продолжал виться дым.

Все трое стояли, глядя друг на друга. Тут Элис вспомнила, что мало кто из приветливых любителей трубки в колледже был добродушен до самой сердцевины. Манеры и улыбки неизменно служили оболочкой для чего-то слегка подгнившего. Обычно — старой доброй мизогинии. В удачный день — расизма. Чаще всего — снобизма. Иногда — деменции. Сколько стариков в профессорской гостиной требовали помочь им найти очки, а заодно объяснить, что там опять затеяли все эти цветные. В случае Мура под оболочкой таился опустошённый, широко распахнутый взгляд — очень одинокий и совершенно безумный.

Дым сгущался.

— К слову о кабинете, — сказал Мур. — Думаю, подойдёт бордовая гамма.

Тут Элис пришёл в голову безумный приём из арсенала Питера: логический и донельзя педантичный. Но если педантизм когда-либо и был уместен, то именно сейчас.

— Предлагаю следующее, — сказала она. — Если вы докажете, что нам следует остаться, мы останемся. Если не сможете — отпустите нас. Но доказательство должно быть строгим. Вы обязаны убедить нас чистым разумом.

— Проще простого, — фыркнул Мур. — Уж я-то человек разумный.

— Как и все мы, — сказала Элис. — Разделите аргумент на две посылки и вывод. А: покинуть Круг Гордыни можно, только получив зачёт. Б: мы зачёта не получили. Следовательно, В: уйти мы не можем.

— Верно как дважды два! — Мур торжествующе вскинул трубку. — Вот видите?

— Но я отказываюсь принимать вывод, — сказала Элис. — Не понимаю, почему из первого и второго следует третье.

— Потому что таковы правила Ада, — фыркнул Мур. — Вот и всё!

— Хорошо, — сказала Элис. — Проверим, правильно ли я поняла. А: покинуть Гордыню можно, только получив зачёт. Б: мы зачёта не получили. В: мы обязаны соблюдать правила Ада. Следовательно, Я: уйти мы не можем. Верно?

— Это очевидно, дорогуша, — насмешливо сказал Мур. — Логика вас принуждает.

— А я снова отказываюсь принимать вывод, — сказала Элис. — Почему из А, Б и В следует Я?

— Тогда добавьте ещё одну посылку, — презрительно бросил Мур. — Если вы принимаете А, Б и В, то обязаны принять Я.

— Хорошо. — Элис глубоко вздохнула и повторила всё целиком: — А: покинуть Гордыню можно, только получив зачёт. Б: мы зачёта не получили. В: мы обязаны соблюдать правила Ада. Г: если мы принимаем А, Б и В, то обязаны принять Я — что пройти дальше мы не можем.

— В точности! — вскричал Мур. — Идеально сформулировано!

— И всё же я отказываюсь это принимать, — сказала Элис. — Просто не понимаю.

— Что, девочка, туго соображаешь?

— Я не тупая. Этот силлогизм меня попросту не убеждает.

— Но всё же так просто! — Мур склонился над столом, обмакнул перо в чернила и принялся яростно писать. — Я разложу всё для тебя по полочкам. А: покинуть Гордыню можно, только получив зачёт. Б: вы зачёта не получили. В: вы обязаны соблюдать правила Ада. А затем просто добавляем ещё одну посылку, Г… — Он осёкся и пробормотал что-то вроде: — Нет, тогда нужно добавить Д… но чтобы эти глупцы приняли вывод из Д, всё очень просто, нужно добавить Е…

Элис потянула Питера за руку.

— Уходим.

Мур почти не поднял глаз, пока они на цыпочках обходили его стол. Когда добрались до двери, он уже рассуждал о посылке И:

— И это сработает, нужна всего лишь эта маленькая дополнительная посылка…

— Ловко придумано, — сказал Питер, пока они спешили по коридору.

— Да это нелепица, — сказала Элис. — Удивительно, что он не читал Кэрролла.

— Вообще-то это серьёзная проблема логики! — Питер замахал руками. — Почему должны любые две посылки вынуждать нас принять вывод, пусть даже логически верный? Хорошего решения нет ни у кого. Modus ponens вообще невозможно доказать. Но без modus ponens мы с тем же успехом можем вернуться в каменный век, потому что modus ponens лежит в основе всего остального…

— Только не ты. — Она ударила его по руке. — Идём.

Они сбежали по лестнице в холл, мимо скрипящих и хлюпающих книжных стеллажей, мерцающих настольных ламп, переругивающихся учебных групп и Теней, рыдавших между полками, пока не увидели двустворчатые двери. Не те, через которые они вошли, но теперь это было неважно. Наверху, в кабинете Мура, раздался вой. Внизу все Тени вдруг указали на путников и возбуждённо зашептались. Сдали, шептали они, кто-то думает, что сдал. Любопытная толпа хлынула вперёд. Времени не осталось. Элис рискнула и толкнула двери. Створки распахнулись, и они вывалились из ужасного, холодного помещения в блаженную мёртвую тишину снаружи.

На этот раз перед ними была река.

Лета. Необозримая ширь, бездонная и неизмеримо огромная. С берега видна была лишь бесконечная тьма, тянувшаяся до тусклого горизонта. Что бы ни ждало на той стороне — трон царя Ямы, врата обратно в мир живых, — отсюда этого было не разглядеть. Лета представляла собой зрительный парадокс: две вещи одновременно. Если смотреть рассеянно, воды казались неподвижными и безмолвными — гладкая обсидиановая поверхность, отражавшая проблески вечно угасающего солнца. Но стоило приглядеться, и Лета оборачивалась бурлящей мешаниной водоворотов и воронок в течениях без направления; чем дольше смотришь, тем громче звучат эти воды в ушах — рокотом до самых костей от волн, клокочущих под гладью.

Заворожённая Элис шагнула ближе. В детстве ей объяснили, что белый свет заключает в себе все цвета, и это показалось ей ужасно несправедливым: можно было бы повсюду видеть радуги, а вместо них слабым смертным глазам являлся лишь обыкновенный свет. С Летой всё было наоборот. Она состояла из одной тьмы. Но стоило сосредоточить взгляд на любой точке, как тьма начинала распадаться на составляющие, и тогда становилось видно: то, что казалось пластами обсидиана, на самом деле было цветными волнами, а те складывались в воспоминания. Если прищуриться, можно было выхватить отдельные обрывки. Здесь — выцветший плюшевый мишка; там — льющаяся струя красного вина; ещё дальше — морщинистая рука с кольцами, тянущаяся к чему-то… Все эти осколки намекали на более полные воспоминания, на конкретные подробности; весь сор человеческого опыта кружился, спрессованный в один бесконечный поток.

О великая Лета. Ад всегда опоясывала река. Это подтверждали все источники — вне зависимости от эпохи, страны и религии. Называть её Летой было необязательно. Можно — Апанохуайей или Вайтаньей. Можно — рекой Мэн По. Владениями Нети. Но отрицать существование реки было невозможно: она проводила границу между мирами, перерезала нить, связывающую эту жизнь с тем, что наступало после. На этом берегу — круги наказаний. На другом — владения Ямы и обещанный золотой круг, через который души возвращались в мир живых. В мире было много могущественных рек: реки смерти и реки любви; реки, дарующие бессмертие, и реки, его отнимающие. Одни смывали грех, другие — лишь чувство вины. Но только Лета смывала память.

Западные тартарологи предпочитали название Лета из-за его этимологии. Лета происходит от греческого lēthē (λήθη) — «забвение», «непамять». Кроме того, Лета связана с греческим alētheia (ἀλήθεια), то есть «истина». Правда, какое отношение истина имела к забвению, Элис не знала. Согласно одним источникам, лишение всех воспоминаний обнажало самую основополагающую истину — некую невыразимую и вечную составляющую души. Другие источники меняли причину и следствие местами. Истина была необходимым условием, чтобы заслужить забвение, а значит, и перерождение. Лишь признав правду о себе, можно было смыть груз прежних жизней и начать заново.

Наиболее распространённые теории связывали власть Леты над памятью с гераклитовским учением о текучести. Во всём прочем Гераклит был редкостным засранцем и прославился странными изречениями вроде «Всё есть собственная противоположность» и «Всё сущее во Вселенной — проявление вечно живого огня». И всё же именно Гераклит высказал глубокую мысль: в одну реку нельзя войти дважды, потому что и река будет уже другой, и человек — тоже. Таким образом, Лета ставила знак равенства между забвением и перерождением. Непрерывность существования души была неотделима от сохранности её воспоминаний. Исчезала память — рождалась новая душа. Лета была забвением, была смертью, была переменой.

— Допустим, это ещё один путь. — Питер листал блокнот, рассуждая вслух. — В обход кругов, я имею в виду. У Джесси Хагена были такие теории… Хотя не знаю, читала ли ты Хагена: единственный экземпляр взял я. По воде мы могли бы двигаться гораздо быстрее. Лета наверняка проходит мимо каждого круга, так что теоретически… хм. — Питер постучал пальцами по подбородку. — Но плот нам строить не из чего.

Элис размышляла о том же. Сесть в лодку. Поплыть: от круга к кругу или даже прямо к земле царя Ямы на другом берегу. Да, Элис находила сноску со ссылкой на теорию Хагена. Но откуда им взять лодку? Переправить в Ад смертную душу было уже непросто. Размер пентаграммы не бесконечен. Никому прежде не удавалось прихватить с собой больше небольшого багажа, не говоря уже о транспортном средстве. К тому же лодка должна была быть герметичной и водонепроницаемой: нельзя допустить, чтобы хотя бы капля попала им на кожу. Здесь научная литература не оставляла сомнений. Воды Леты пожирали память. Даже если провести пальцами по поверхности, можно было лишиться истин, известных тебе всю жизнь.

Элис придумала несколько сырых вариантов плота из припасов в рюкзаке. Например, надуть одеяло и заколдовать так, чтобы оно выдержало двоих и вдобавок образовало защитный барьер. Но эти воды казались слишком сильными, чтобы обмануть их магией. Водовороты выглядели голодными. От них исходило свирепое притяжение. Они были пустотами, неодолимыми магнитами, чёрными дырами для мыслей. Попробуй, словно говорила река. Я съем твой мел.

Её рука вдруг дёрнулась. Элис одёрнула рукав. Старая травма.

Питер говорил что-то ещё, но её мысли уплыли, затерявшись в реке. Элис просто не могла оторваться от этой текучей, клубящейся поверхности. Ей до нелепого захотелось искупаться — та самая мысль, что закрадывалась в голову всякий раз, когда она стояла где-нибудь на высоте. А что, если вылезти из окна? Перевалиться через край? Вода выглядела такой прохладной, такой успокаивающей; Элис представила, как опускается сквозь стеклянную гладь, не подняв ни единой ряби.

Перед глазами мелькнула тень. Элис моргнула и, вновь открыв глаза, увидела на берегу женщину — старую, сгорбленную; рядом с ней на столе аккуратно стояли терракотовые кувшины.

— Мёрдок!

— Что?

— Ты её не видишь?

— Кого?

— Женщину. — Элис указала рукой. — Вон ту женщину на берегу.

Голос Питера дрогнул:

— Я не…

Почему он не видел? Это не галлюцинация. Элис была уверена. Она знала это божество, встречала его в текстах разных столетий. Старуха Мэн По — хранительница реки, мать памяти. Её предназначение состояло в том, чтобы перегонять бурные воды в душистый настой на травах. Перейдя на тот берег, души пили вино старухи — сладкое, освежающее, дарующее вечный покой. Забвение ради перерождения, а не уничтожения. Старуха встретилась с Элис взглядом, и её морщинистые губы медленно растянулись в улыбке. В ней не было злобы — лишь простая, бесхитростная доброта. Элис словно услышала её беззвучный голос: Пей. И хотя ни звука не донеслось через волны, она прекрасно поняла смысл. Пей, обрети покой и уйди.

О, как же это было бы прекрасно! Элис думала, что решение всех её проблем — спасти профессора Граймса из Ада, но зачем так стараться? Она едва не рассмеялась. Вот настоящий ответ: смыть осадок из собственного разума и выйти на другом берегу свежей, чистой, кричащим младенцем, готовым начать всё сначала. Воспоминания хлынули вперёд, под самый лоб — жаркие, душные, омерзительные, — и Элис могла думать лишь о том, как чудесно было бы сбросить их в глубину, позволить им закружиться, рассеяться и исчезнуть навеки. Она так устала от содержимого собственной головы. Мысли были оглушительными; они колотили по черепу, ни на миг не умолкали — их было слишком много. Уже давно всё было слишком. Все так боялись Леты: не подходи, говорили они, не намокни. Почему же никто не понимал, что она милосердна? Все легенды ошибались: никакая песнь сирен не могла сравниться притягательностью с самим морем и тихой тьмой за берегом.

Питер резко окликнул:

— Ло.

Элис опустила глаза и увидела, что прошла уже половину пути до реки. Питер стоял в нескольких ярдах от неё, наверху, у кромки берега. Странно. Элис не помнила, чтобы переставляла ноги.

— Как?..

Питер помахал ей, как машут нашкодившей собаке.

— Может, вернёшься сюда?

Элис моргнула, глядя на реку.

— Как странно.

Но сдвинуться с места не могла.

Питер помахал снова, теперь настойчивее:

— Давай, Ло. Пожалуйста.

— Нет. — Из её рта прозвучал чужой голос — мелодичный, равнодушный. Элис он понравился; ей нравилось, что кто-то говорил за неё. Река решила всё вместо неё. — Думаю, я искупаюсь.

Рёв реки усилился, заглушив следующие слова Питера.

Элис было всё равно. Она буквально чувствовала, как разум сдувается, будто проколотый воздушный шар, и страшное давление наконец исчезает. Бурная вода хлынет в каждую щель, вымоет мусор, разгладит все извилины, пока изъеденная червями гниль не исчезнет и не останется лишь гладкая, чистая, как у младенца, кость. Элис вновь почувствовала, что теряет опору, и это должно было её ужаснуть: она потянулась к своей лестнице, но лестницы не было — поток ревел слишком громко. Однако на этот раз Элис не боялась. Кувырок был благом; падение уводило не глубже внутрь, а к пустоте. Пришло её крещение. Элис подумала: Да. Да, да, мы почти на месте…

Внезапно рядом оказался Питер. Он сжал её руку — так крепко, что стало больно.

— Ай, — сказала Элис.

— Ло, посмотри на меня.

— Отпусти.

Ладони обхватили её виски, заставили отвести взгляд от реки и посмотреть Питеру в лицо. Она так давно не видела этих глаз вблизи. Элис подумала: Какие у него длинные ресницы. Удивительно длинные для парня. И какое красивое лицо. Жаль только, оно напоминает мне жестокий смех, хлопающие двери…

— Дыши, — сказал Питер. — Просто дыши.

Не разговаривай со мной как с ребёнком, хотелось сказать Элис, но она инстинктивно подчинилась, и шум воздуха в лёгких немного приглушил рёв реки. Она снова ощутила границы собственного сознания. Усталые борозды бытия.

— Как тебя зовут? — спросил Питер.

Она знала ответ! Да, её катехизис — Элис его отрепетировала, это было легко. Слова выплеснулись на одном дыхании. Лестница снова возникла, и Элис полезла вверх.

— Я Элис Ло я аспирантка Кембриджа я изучаю аналитическую магию…

— Очень хорошо, — сказал Питер. — Теперь можешь пойти за мной?

Элис не была уверена: она забыла, как заставить конечности повиноваться.

— Просто смотри на меня, — сказал Питер. — Держись за меня. Вот так.

Шаг за шагом они начали подниматься обратно на берег. Ноги у Элис налились свинцом. Переставлять их одну за другой было непомерно трудно.

— Почти пришли, — сказал Питер. — Осталось совсем немного. Надо только дойти.

Она заговорила словно во сне, почти не сознавая слов, слетавших с её губ:

— Иногда мне кажется, что быть в сознании так трудно.

— Я знаю, — сказал Питер.

Какие тяжёлые ноги. Будто тащишь камни.

— И я думаю, что всё остальное было бы легче. Что угодно.

— Для этого ещё будет время. — Питер взял её под локоть — крепко, но бережно. Голос его звучал тихо. — Оно всегда будет тебя ждать, Ло. Но сейчас у нас есть дела.

ОНИ БРЕЛИ ДАЛЬШЕ ПО ТРОПЕ вдоль реки. Питер шагал впереди, Элис молча держалась рядом и чувствовала себя неловко. Вдали от берега Лета уже не так её манила, и Элис жалела, что устроила переполох. Теперь она сомневалась, видела ли вообще госпожу Мэн По. В конце концов, это был лишь мимолётный образ. Может быть, Элис просто вспомнила картину или же настолько подробное описание, что воображение превратило его в явь. Её память порой проделывала такие штуки: она путала воспоминания с реальностью, у неё было слишком живое воображение, и она ничего не могла с этим поделать. Но Питер из вежливости не сказал ни слова, Элис не стала оправдываться, и постепенно они погрузились в бездумное оцепенение, продолжая мерно брести вперёд. Элис мысленно ощупала череп и с облегчением поняла, что плеск утих, а поток схлынул. Катехизис сработал; она снова держала собственные мысли в руках.

— Эй. — Питер остановился. — Мы разве не слишком долго идём?

Элис не следила за временем.

— Долго?

— Они не казались такими уж далёкими друг от друга, — сказал Питер. — Библиотека и следующее здание. Но посмотри: по-твоему, оно стало хоть чуточку ближе?

Элис вызвала в памяти прежнюю картину. Он был прав. До того как они вошли в ворота, кампус казался таким же тесным, как любой обычный кампус: между зданиями — не больше пяти минут ходьбы. Однако Второй круг, Круг Желания, оставался точно на том же расстоянии, что и в начале пути. Теперь Элис, кажется, различала его лучше: двухэтажное здание, спереди и по бокам украшенное нарядными изразцами; у входа на страже сидели два бронзовых льва. Но больше оно не стало.

— Я так и знал, — сказал Питер. — Мы в гиперболическом пространстве.

— Но всё должно быть наоборот. — Из геометрии Элис помнила немного, однако это знала точно. — При отрицательной кривизне объекты должны быть ближе, чем кажутся. Как в выпуклом зеркале. Свет расходится наружу. Значит, мы уже должны быть там…

— Нет-нет. То, что мы видели со стены, было скоплением на бесконечности. Ты разве никогда не видела модель диска Пуанкаре? Представь, что мы идём по кораллу. Здесь, на этой плоскости, объекты могут находиться друг от друга в нескольких милях и всё равно с другой плоскости казаться обычным компактным кампусом.

Элис не знала, что такое модель диска Пуанкаре, и знать не желала.

— И что из этого следует?

— А следует то, что нам надо идти к вершине, — сказал Питер.

— Опять твоя мифическая вершина.

— Теперь мы примерно представляем, где она, потому что видели внешнюю границу. — Питер указал на Лету. — Значит, надо держаться подальше от реки, и тогда мы придём к вершине…

— Если такая точка вообще существует! А если нет, мы просто уйдём в бесконечность.

— Но представь, что существует. Сколько времени мы сэкономим!

— Задача не в том, чтобы сэкономить время, Мёрдок. Задача — найти его. Мы не можем просто гадать о его грехах наобум…

— Почему нет? — Питер вскинул руки. — Для мелких грехов он, по-твоему, слишком хорош. Но и в то, что он совершил нечто по-настоящему дурное, ты не веришь. Так что же тогда, Ло? Какая степень приемлемой порочности будет для милого Граймса в самый раз — ни больше ни меньше? Куда он, по-твоему, угодил?

Элис почувствовала, что на неё нападают, причём без всякой причины.

— Не знаю, — сказала она и возненавидела свой жалкий голос.

Вопрос пугал. Она не хотела открывать эти шлюзы. За ними лежал запутанный, пропитанный виной клубок, который ей было не распутать. Воспоминания напирали, всё грозя прорваться, но Элис так хорошо научилась держать створки закрытыми, уводить мысли в сторону, нащупывать опору под ногами. Лучше оставить всё под замком. Лучше относиться ко всему исключительно как к эксперименту и действовать методично. Возможен любой исход. Никаких предубеждений.

— Мы не можем этого знать. Поэтому и должны искать по порядку.

Питер, должно быть, заметил, как она съёжилась, и выражение его лица смягчилось.

— Я понимаю. Просто… просто боюсь, что мы будем идти вечно.

— Тени ведь как-то перемещаются, — рассудила Элис.

— Да, но у них на это целая вечность, поэтому им всё равно.

— Но на дороге мы никого не встретили.

— И что?

— Если до следующего круга далеко, мы должны были их увидеть, — рассуждала Элис. — Если близко, значит, они уже внутри. Здесь мы никого не встретили, следовательно, вероятнее всего, они уже внутри.

Питер обдумал её слова.

— Логично.

— Спасибо.

— Значит, просто идём дальше?

— Другого варианта я не вижу, — сказала Элис. — А ты?

И они снова двинулись один за другим к зданию, которое, вероятно — хотя и не наверняка, — всё-таки увеличивалось.

Как ни странно, эта бесконечная прогулка не была неприятной. Элис даже радовалась передышке. Они могли бы сойти за викторианскую пару, отправившуюся к морю подышать свежим воздухом. Плеск и рокот Леты были куда приятнее ноющего гула Гордыни; стоило закрыть глаза, и Элис могла вообразить, как этот плеск накатывает на воспоминания, смывает их, оставляя после себя безупречно чистую доску. Она знала, что всё работает не так. И всё же ей было спокойнее, чем за очень долгое время: голова освободилась от мыслей, в сознании воцарилась благословенная тишина. Элис чувствовала, что снова может дышать.

Где-то около половины первого она услышала щёлканье.

Впоследствии Элис начала бояться этого звука. Предупреждение всегда начиналось едва слышным шорохом — таким тихим, что казалось или хотелось верить, будто он тебе почудился, — но нарастало, пока его уже нельзя было игнорировать. Позже Элис узнала, что шорох неизменно превращался в щёлканье; вскоре отдельные звуки различались настолько отчётливо, что ухо понимало: щёлкает не что-то одно, а сразу с десяток вещей, непрерывно и с эхом, так что не разобрать, откуда они приближаются. А когда удавалось различить каждый звук — стук позвонков, трение большеберцовых и малоберцовых костей в суставах, — было уже поздно.

— Ты это слышишь? — Элис остановилась.

— Что именно?

— Будто что-то трещит. Или щёлкает. Послушай.

— Может, это просто река, — сказал Питер. — Там чего только не бурлит.

— Да, наверное…

Но Элис не могла отделаться от ощущения, что что-то не так. То и дело ей мерещился звук за спиной. Шаг. Шорох песка. Однако всякий раз, оборачиваясь, она ничего не видела. Лишь кожа на шее покалывала от уверенности: за ней кто-то крадётся.

— Ты что-то видишь? — спросил Питер, когда она обернулась в третий раз.

— Хотелось бы, — ответила Элис. — Иначе я действительно схожу с ума… О! — Она указала на верх берега. — Там… смотри…

Из-за холма показалась процессия из трёх маленьких зверей. Уродливые, скрюченные создания; пустые глазницы почему-то казались выразительнее глаз, которые должны были в них находиться. Щёлкая и клацая, они рыскали по песку, виляли хвостами, принюхивались. Собаки, лисы или волки — понять было невозможно.

Поначалу Элис решила, что это просто истощённые животные — бедняги забрели не в тот тоннель и оказались заперты в Аду. По словам исследователей, такое иногда случалось. Все границы проницаемы. Кошки переходили их намеренно, другие существа — по ошибке, а затем терялись и умирали. Но когда твари подошли ближе, Элис увидела: мышц на них не было, кожи — тоже. Вместо глаз — полые глазницы. Ни клочка плоти, лишь чистая белая кость, яркая, как алебастр, удерживаемая неведомой силой.

— Поразительно, — прошептал Питер. — Знаешь, кто это?

— Нет. А ты?

— Я читал о Цербере. — Питер выглядел далеко не таким испуганным, как Элис. — И буддийские стражи иногда принимают собачий облик. Но кости… Не знаю. Они ведь даже милые, правда?

— Это мел! — воскликнула Элис. — Посмотри на суставы.

И вправду, кости соединяла мерцающая, порошкообразная меловая масса. Кто-то или что-то сшило этих костяных тварей при помощи магических техник непостижимой сложности. Во-первых, начертание пентаграмм на живом существе, а не на плоской поверхности, по-прежнему считалось невозможным. Во-вторых, тот, кто сделал надпись, здесь даже не присутствовал. Ни один ныне живущий маг не мог вызвать подобный эффект за пределами пентаграммы.

Твари подошли уже совсем близко. Самая крупная выдвинулась вперёд, обогнав остальных, и любопытно склонила голову набок. На костяной морде не было носа, но передняя часть черепа подрагивала из стороны в сторону, будто принюхивалась. Питер был прав. Существо казалось на удивление милым.

Питер шагнул вперёд.

— Думаешь, они дружелюбные?

— Не надо… — начала Элис, но Питер уже опустился на колено и протянул руку вожаку.

— Привет. Хороший мальчик…

Костяная тварь резко выбросила голову вперёд. Питер вскрикнул и отпрянул как раз в тот миг, когда она прыгнула ему в лицо. Он вскинул руку, заслоняясь, и челюсти сомкнулись у него на запястье. Нет, только на рукаве, слава богу. Питер дважды взмахнул рукой и наконец отбросил тварь. Она упала на спину в нескольких дюймах от воды. Секунду её лапы беспомощно дёргались, словно тараканьи, затем она перевернулась, вскочила и помчалась вверх по склону к своим собратьям.

В голове у Элис сложилась теория.

— Они боятся воды. — Она боком двинулась к берегу, чтобы не поворачиваться к тварям спиной. — Мёрдок, сюда…

Он попятился к ней. Костяные твари не последовали. Догадка оказалась верной: вода Леты пожирала память, а мел работал благодаря памяти — отголоскам миллионов лет жизни. И действительно, чем ближе Элис и Питер подходили к воде, тем дальше отступали костяные твари. Они пригнулись, раздражённо сгорбив плечи, как койоты, решающие, стоит ли бросаться. Но не приблизились ни на дюйм.

— Назад. — Элис замахала обеими руками, как отгоняют назойливых чаек. — Назад, назад…

Костяные твари её проигнорировали. И всё же от воды их отделяла невидимая граница. Они не могли подойти к Лете ближе чем на десяток ярдов, и чем ближе Элис подбиралась к кромке, тем сильнее они беспокоились. Твари перебирали лапами песок и тревожно трясли головами. Элис почти ожидала, что сейчас они начнут повизгивать.

— Осторожно, — предупредил Питер.

Элис оглянулась через плечо. Её левая пятка уже подобралась к самой воде. В голове закружилось. Питер выбросил руку, и Элис вцепилась в неё, навалившись на него всем весом, чтобы удержать равновесие.

Наконец костяным тварям это надоело. Напоследок клацнув челюстями, они развернулись и умчались за дюны.

— Ты в порядке? — спросил Питер.

— Да. А ты?

— Да, всего лишь царапина… Господи. — Он осмотрел рукав. Тот был оторван по локоть. По всей длине предплечья тянулось несколько багровых полос. Зубы костяной твари оказались острыми. Элис поморщилась, представив, что было бы, войди зубы на два дюйма глубже. — Плохой мальчик.

Элис прищурилась, прослеживая путь тварей вниз по дюне, пока могла. Через несколько секунд они скрылись за горизонтом.

Ни в одном свидетельстве странников не упоминались создания из костей и мела. В известных источниках ничего похожего не было.

От её спокойствия не осталось и следа. Теперь пляж был не сказочным, убаюкивающим убежищем, а тревожно открытой равниной. Мел означал присутствие другого мага. И притом пугающе талантливого, способного применять техники, на которые не отваживался даже профессор Граймс. Мел означал создателя — другой проницательный, рациональный разум, чьи намерения были неизвестны, за исключением одного.

Он наблюдал.

Во всех мифах и преданиях считается, что маги пользуются множеством особых орудий: скипетрами, посохами, котлами, волшебными палочками. Но люди, сведущие в учёных науках, знают: настоящему магу нужен лишь один инструмент — скромный кусочек мела.

Мел — основа всей аналитической магии. Им легко писать, легко исправлять ошибки. Мел состоит из известняка, а тот, в свою очередь, — из спрессованных мельчайших останков древних морских существ, умерших миллионы лет назад, и потому обладает странной, до сих пор не разгаданной способностью воплощать магические утверждения. Как писал маг и философ Олдос Хаксли, мел — связующее звено с бездной далёкого прошлого, естественное порождение сил, изначально присущих веществу Вселенной. Некоторые данные указывают, что великан из Серн-Аббаса — огромный, нарисованный мелом обнажённый мужчина с дубиной — служит доисторическим свидетельством грандиозного и устрашающего магического деяния. (Хотя из-за отсутствия узнаваемого парадокса всякие сведения о его цели утрачены для истории — и, вероятно, к лучшему.)

Действенность мела зависит от места добычи. В Англии признанным стандартом магического мела считается марка «Барклз», которую добывают в тщательно охраняемых подземных штольнях вдоль Темзы. Самый дорогой мел, используемый лишь для важнейших публичных демонстраций, защит диссертаций и тому подобных мероприятий, — «Шропли Премиум»: компания «Шропли» производит его из залежей в Граймс-Грейвс, графство Норфолк. Более доступную линейку — «Шропли Стандарт», отличающуюся характерным желтоватым оттенком, — эта же компания выпускает из мела, добытого в Хангманс-Вуд. Большинство английских магов хранят верность либо «Барклз», либо «Шропли Стандарт», и споры о превосходстве одной марки над другой разрушили не одну дружбу.

Каковы бы ни были ваши предпочтения, от повседневного мела магический отличает способность писать почти на любой поверхности. Магам далеко не всегда выпадают идеальные условия — доска в лаборатории. Для практической работы им необходимо уметь чертить пентаграммы где угодно: на бетоне, травянистых холмах, пластиковых щитах, деревянных полах и булыжных мостовых. Магический мел прекрасно скользит по любой фактуре — мокрой или сухой, рыхлой или гладкой. Самый качественный «Шропли» способен успешно активироваться даже на песке.

Возможно, именно поэтому во всех своих изысканиях Элис и Питер упустили одну важную подробность: ни в одном источнике — ни мифологическом, ни научном — не было свидетельств, что мел действует в Аду.

Они разбили лагерь, когда сил идти дальше уже не осталось. Элис посмотрела на часы: час ночи — гораздо позже, чем следовало ложиться, но оба упрямо преодолевали последний отрезок пути, заставляя онемевшие ноги двигаться дальше вдоль берега. Встреча с костяными тварями выбила их из колеи. Элис не могла избавиться от липкого, ползучего страха, засевшего в горле, и уверенности, что за ними следят; единственным выходом казалось уйти от тварей как можно дальше. И это несмотря на предполагаемую бесконечность Ада и ненадёжность его топологии. Несмотря на то что, сколько бы они ни шли, кем или чем бы ни был наблюдатель, он мог в мгновение ока снова возникнуть перед ними.

Элис села, прожевала батончик лембаса и постаралась сдержать отчаяние. К счастью, аспирантура подготовила её именно к этому — к постоянному обузданию отчаяния. Всё всегда разваливалось; в лаборатории ничего не получалось; денег на продукты не хватало, в коттедже завелись крысы, все преподаватели тебя ненавидели, и ты вечно находился в одном шаге от того, чтобы спустить труд всей жизни в унитаз. Приходилось задвигать всё это в дальний угол сознания, ложиться спать и откладывать до завтра — до того момента, когда мозг снова заработает достаточно хорошо, чтобы притвориться, будто всё в порядке.

Питер зашипел, отрывая от руки полоску марли.

— Как выглядит? — спросила Элис.

— По-моему, заражения нет. — Он поднёс запястье к огню, разглядывая рану. — К этому времени уже было бы видно, правда?

— Хочешь ещё антисептика? На всякий случай.

— Да, давай. — Элис передала ему дорожный флакон мербромина. Он капнул немного на руку, а затем протянул запястье, чтобы Элис заново обмотала его марлей. — Спасибо.

Она откинулась на рюкзак и закрыла глаза.

— Не за что.

— Эй, давай кое-что попробуем. — Питер достал из сумки коробку мела. — Интересно, нельзя ли ускорить дело.

Элис неохотно подняла голову.

— В каком смысле?

— Что самое ужасное из сделанного профессором Граймсом ты видела собственными глазами?

— Мы это уже обсуждали.

— Я не предлагаю сразу искать конечную точку, — сказал Питер. — Просто, возможно, между кругами есть другой короткий путь. Предположим, мы примерно догадываемся, где он. Вот, например: он наверняка совершал вещи похуже алчности? — У своих ног Питер начертил на зависть безупречный маленький круг. Такие назывались пробными: миниатюрные пентаграммы, служившие для проверки безопасности, прежде чем встать в настоящую. Это считалось обязательной мерой предосторожности для заклинаний, связанных с перемещением или изменением тела. Сначала помещаешь в пробный круг руку, и, если не лишаешься пальцев, можно рискнуть всем телом. — Хуже гнева?

Элис вспомнила летевшие брызги слюны, кружки, разбивавшиеся о кафельный пол. Случалось это редко, но в памяти сохранилось отчётливо. Профессор Граймс не терпел глупости.

— Наверное, да.

— Тогда можно сразу перескочить к жестокости, разве нет? — Питер быстро исписал круг алгоритмами. Похоже, математики там было много. Элис видела больше геометрических фигур, чем греческих букв, и от этого у неё заболела голова. Питер отложил мел. — Что скажешь, Ло?

— Погоди, — сказала Элис. — Вернёмся назад. Как работает твой короткий путь?

Он вытащил из рюкзака блокнот, открыл примерно посередине и бросил ей. Элис хватило одного взгляда, чтобы мыслящая часть мозга немедленно отключилась, как всегда при виде множества цифр.

— Объясни мне так, будто мне пять лет.

— Рог Гавриила, — радостно сообщил он. — Ещё его называют трубой Торричелли. Это математический парадокс: конечный объём ограничен бесконечной площадью поверхности. Плоскость Ада — такая бесконечная поверхность; если представить нас объёмом внутри рога, можно создать конечный короткий путь…

— Прости, что?

— Всё немного сложно, — признал он. — Ты изучала математический анализ?

Она проходила его в университете, но почти всё забыла. В этом и заключалась одна из прелестей специализации на лингвистике: спасение от чистой математики.

— Только основы.

— Тогда кривые помнишь?

— Давай притворимся, что помню.

— В сущности, нужно вращать одну ветвь гиперболы вокруг её асимптоты. Получится фигура, немного похожая на трубу. Отсюда и название! Очень меткое, да? — Элис была слишком растеряна, чтобы смеяться. Питер разочарованно посмотрел на неё, но продолжил: — Площадь поверхности можно вычислить вот по этим формулам, — он постучал по нужным уравнениям внутри пентаграммы, — а объём — вот здесь. Площадь поверхности бесконечна, точь-в-точь как Ад! Но объём, как ни удивительно, ограничен. Иногда это называют парадоксом маляра, потому что теоретически всю ограниченную область можно заполнить неограниченным количеством краски.

Она моргнула, глядя на страницу.

— Это снова твоя скрученная псевдосфера.

— Она выглядит как скрученная псевдосфера, — сказал Питер. — Но с точки зрения математики это совсем другое. Ты права: и то и другое опирается на некоторые предположения о гиперболическом пространстве. Однако это заклинание не предполагает, что Ад гиперболичен. Оно создаёт гиперболическое тело внутри круга.

Элис никак не могла решить, что чувствует, когда Питер ей что-то объясняет. С одной стороны, то, как он держался, словно был её наставником, ужасно раздражало своей снисходительностью. С другой — математику он и правда знал превосходно, а она во всём этом действительно не разбиралась, да и компетентность всегда казалась привлекательной.

— Мёрдок, это бессмыслица.

— Это парадокс, Ло! Всё немного отвлечённо, я знаю. Но думаю, если подобрать правильные эквивалентности, мы сможем сжать бесконечное пространство Ада во что-то вроде короткого пути. В своего рода кротовую нору. Вот: для наглядности я проложу путь на десять ярдов слева от тебя. Из песка высунется моя рука. Не пугайся. — Он произнёс заклинание: две полные минуты невразумительной геометрии и математического анализа, а потом пошевелил пальцами над кругом. — Вуаля.

Ничего не произошло.

Элис всмотрелась в землю. Весь ил внутри пентаграммы выглядел как прежде.

— Ну?

— Хм. — Питер нахмурился, глядя на надписи. — Забавно.

— Что не так?

— Заклинание не закрепляется. — Питер потыкал землю. — Почва будто… будто поглощает его.

Элис пропустила песок сквозь пальцы. Мел и правда лучше держался на твёрдых поверхностях, но хорошие марки оставляли ровные, цельные линии где угодно. Да и эти частицы земли ничем особенным не отличались. Разве что были темнее, тоньше, больше походили на ил и сильнее отливали стеклом, чем песчинки на обычном пляже. В школе Элис ставила для научной ярмарки опыты с кукурузным крахмалом: если сжать его в кулаке, он становился твёрдым, но, стоило ослабить хватку, растекался. Ил был таким же. Твёрдым, пока к нему прикасались. Стоило отвернуться — и уже нет. Конечно, это тревожило. Но всё же перед ними был просто песок: твёрдый, неподвижный, сухой.

— Какой твёрдости мел? — спросила она. — Для песка нужен помягче.

— 5H. — Питер поскрёб пентаграмму. С его пальцев потёк обсидиановый ручеёк; белых крупинок не осталось. — Смотри! Дело не в том, что он не пишет. Он просто… исчез. Будто ил всё впитал.

— Ты сам когда-нибудь пробовал это заклинание?

— Нет, оно новое…

— Значит, мог что-нибудь упустить. — Элис достала собственный мел и провела у ног дугу круга. — Из-за мелких ошибок на полях пентаграмма иногда стирает сама себя. Редко, но такое случается, особенно в лингвистике. — Она принялась вписывать посылки парадокса кучи. Самое обычное заклинание, такое все изучали на первом курсе. Заклинания-сориты не давали впечатляющих результатов, но никто ещё не сумел убедительно их опровергнуть, а потому они всегда хотя бы ненадолго срабатывали.

— Куча остаётся кучей, — произнесла она по-гречески. — Убери одну песчинку, и куча останется… — Голос оборвался.

Её пентаграмма, как и пентаграмма Питера, растворилась в иле.

Значит, «Барклз» не превосходил «Шропли».

— Не понимаю. — Элис заскребла песок. Ни крупинки белого не осталось. Все следы мела исчезли. — Так не должно быть… раньше он всегда работал.

Питер зачерпнул горсть ила и пошевелил его пальцами.

— Интересно, не в самом ли Аду проблема.

— В каком смысле?

— Мы ничего не знаем о метаболизме Ада. Или об энтропии Ада. — Он позволил илу просыпаться сквозь пальцы. — Возможно, энергетические потоки здесь совершенно нарушены, поэтому Ад пожирает мел, пожирает его живомёртвую энергию вместо того, чтобы с ней конфликтовать…

— Но свидетельства странников, — сказала Элис. — Они всё время пользовались магией, и ничего. Данте, Орфей…

— Но они не чертили пентаграмм. Все рассказы магов относятся ко временам до Серн-Аббаса. У них были зачарованные предметы — это не одно и то же.

Элис принялась перебирать мысленный каталог в поисках контрпримера, но ничего не нашла.

— Но тогда…

— Тогда у нас нет магии.

Элис осмыслила последствия, и в груди сгустился страх.

Не то чтобы она зависела от магии в быту. Элис не принадлежала к старшему поколению магов, которые так привыкли использовать её для мелочей вроде заваривания чая, что без неё уже не могли обойтись. Пайки мела военного времени положили конец этой культуре. Маги её поколения были минималистами; они расширяли границы известных законов природы, а не пытались избежать лишений. Элис готовилась идти по Аду без помощи магии. Запасов воды, еды и прочего у неё хватало на две недели. Если экономить лембас и не потерять Неиссякаемые фляги, они успеют забрать профессора Граймса и вернуться в верхний мир задолго до того, как начнут голодать.

И всё же. Элис не отличалась ни силой, ни быстротой, ни знанием боевых искусств. Питер, она была уверена, тоже. Да, она взяла с собой ножи, но разве умела ими пользоваться? Им было нечего противопоставить божествам и стражам Ада или бесчисленным демонам, населявшим его дюны. Нечего противопоставить костяным тварям. Нечего противопоставить их создателю. Единственной настоящей защитой от Ада служила магия, и без неё они были просто двумя обыкновенными людьми — точнее, двумя бестолковыми туристами, — по прихоти забредшими сюда. А архивы отнюдь не ломились от рассказов о бестолковых туристах, которые спустились в Ад и вернулись живыми.

Ох, нет — мысли уже неслись вскачь. Перед глазами поплыли образы. Прочитанные истории, увиденные видео. Крадущиеся львы. Кружащие стервятники. Искорёженные тела на дне ущелий. Хтонические чудовища — они хуже медведей? Элис так хорошо научилась держать себя в руках, но забыла, что происходило это в надёжных, замкнутых контурах Кембриджа, где тысяча ориентиров помогала остановить разбегавшиеся мысли. Она не учла новых раздражителей. Не учла напряжения. Она услышала голос Дэвида Аттенборо: Сначала они добираются до живота. Не до артерии, они не убивают сразу: им нужно свежее, неиспорченное мясо; они будут есть тебя медленно, ты почувствуешь каждый укус…

Грудь сдавило. Элис посмотрела на Питера — и увидела кости.

— Как глупо получилось. — Питер пнул рюкзак. — Мел «Шропли» занимает процентов двадцать веса рюкзака.

Элис твердила себе: Медведя нет. Этого не случилось. Питер не умер. Ты всё ещё здесь. Она заставила голос звучать легко:

— А, «Шропли» всё равно бесполезен.

Он картинно вскинул руку:

— Клевета на «Шропли»!

— «Шропли» рассыпается от прикосновения. — Мел. Мел был безопасной темой. Элис собрала мысли вокруг него. — А «Барклз» держит форму.

— «Барклз» скребёт, как ногти по доске.

— По крайней мере, он пишет!

Питер фыркнул.

— Гарет когда-нибудь показывал тебе свой японский мел? — Гарет был логиком на пятом году аспирантуры. — Ему дважды в месяц присылали его из Иокогамы. Гарет утверждал, что лучшего мела в руках не держал. Однажды дал мне попробовать, но разрешил начертить только один маленький круг, потому что заранее рассчитал, на сколько хватит каждого кусочка.

— И как он?

— Самый обычный мел.

Элис рассмеялась. История была не настолько смешной, но хохот охватил всё тело; плечи затряслись, рёбра заболели, дышать стало трудно. Воздух вырывался странными, сбивчивыми толчками. О, она правда не могла дышать. Потом смех перешёл в рыдания, и, к своему ужасу, Элис не могла остановиться: из груди без конца вырывались стоны, по щекам хлынули горячие слёзы.

— Ой, — произнёс Питер. — Ой, нет, нет… — Он протянул руку к её лицу, словно хотел стереть слёзы, но та внезапно замерла в воздухе, растерянная, и Питер отдёрнул её. — Не плачь.

— Прости. — Элис вытерла глаза. Какой ужас. Сорваться на глазах у Питера Мёрдока — хуже не придумаешь. Теперь он точно решит, что она сошла с ума. — Прости, не знаю, почему…

— Всё хорошо. — Питер неловко похлопал её по плечу. — Всё будет хорошо.

Совершенно очевидно, что хорошо не было. Они застряли в Аду, всё ещё не представляли, где искать профессора Граймса, а рюкзаки были набиты мелом, который даже не работал. Внезапно Ад обрёл ужасающую реальность — перестал быть страной грёз, состоящей из волнистых дюн и проступающих из тумана зданий. Здесь они могли погибнуть. Масштаб бедствия обрушился на Элис разом. Впервые после спуска в Ад она осознала настоящую опасность. И, если честно, стоило подумать об этом — по-настоящему представить кровавую механику, а не романтическую отвлечённость, — как ей стало страшно умирать.

— Хочешь платок? — предложил Питер.

Она взяла его.

— Как тебе удаётся быть таким спокойным?

— Не знаю. А ты почему так перепугалась?

— Потому что мы умрём.

— Мы не умрём. — Питер подтянул колени к груди и положил подбородок на руки. — Мы что-нибудь придумаем.

— Но откуда ты знаешь?

Вот чего Элис никогда в нём не понимала: оптимизма, непоколебимого спокойствия. Все её знакомые в Кембридже постоянно балансировали на грани нервного срыва. Все, кроме Питера, для которого жизнь была весёлой прогулкой по лугу. Самые дурные известия он встречал морганием и пожиманием плеч. Профессор Граймс назначал совершенно безумные сроки, а Питер только смеялся. Элис гадала, не следствие ли это выигрыша во всех возможных лотереях рождения. Ты отказывался верить, что что-то может пойти плохо, потому что раньше всё всегда складывалось удачно.

— Вот, попробуй взглянуть на это иначе. — Питер вертел в пальцах кусочек мела. Элис помнила: он всегда делал так, когда думал, и знакомый жест странным образом её успокоил. — Решая, спускаться ли в Ад, я спросил себя, с каким набором проблем предпочёл бы иметь дело. Проблемы Ада показались гораздо проще. Даже раздумывать не пришлось. Полагаю, ты сделала такой же выбор.

— Я… наверное. — На самом деле Элис удивило, насколько логика Питера совпадала с её собственной. Правда, он выражался куда изящнее. Для неё вопрос звучал скорее так: да пошло оно всё нахуй, ничто не важно, всё полетело к чертям, так что отправимся в Ад. Но что у Питера успело настолько пойти наперекосяк? Спросить она не могла.

— Кембридж был замкнутым циклом. Выхода нет. — Мел завертелся быстрее. — А Ад… В Аду бесконечные возможности. Разве не весело?

— Весело?

— Да! Мы в буквальном смысле сошли с края карты. Здесь теория достигает своего предела. Здесь кончается замкнутый цикл. — Он развёл руки. — Здесь обитают драконы!

Элис вытерла глаза рукавом.

— Красивый способ сказать, что мы понятия не имеем, чем занимаемся.

— Иначе это не было бы вкладом в науку, правда? — Он толкнул её локтем. — Доверься своему мозгу, Ло. Доверься процессу. Мы ученики Граймса. Лучшие в мире. Всё будет хорошо.

Да, подумала Элис; да, я могу это сделать, могу в это поверить.

В этом, в конце концов, и заключался секрет магии. Существовала школа аналитических магов, именовавших себя интуиционистами; они утверждали следующее: если разобраться, магия зависит не от объёма сложной математики, логики или лингвистики. Последний толчок, заставляющий заклинание действовать, — это просто сила веры. Дело вообще не в алгоритмах, а в самообмане. Нужно собрать достаточно доказательств, чтобы убедить себя: мир может быть устроен иначе. И если сумеешь обмануть себя, обманешь и мир. Даже те, кто не был интуиционистом, применяли их подход: а почему бы и нет? Ты выполнял работу, чертил заклинание, а в конце всё равно закрывал глаза и надеялся. По сути, магия была желанием, молитвой и маленькой выдумкой, дающей опору.

Как, впрочем, и личность.

Как и цельная субъективность.

Как и мужество каждое утро вставать с постели, не планируя умереть.

Это было не так трудно. Элис прекрасно это умела. Она знала необходимую умственную гимнастику: строишь самую короткую лестницу, какая нужна, чтобы пережить день, и, пока удерживаешь ступени в голове, доберёшься до следующего. Поэтому Элис глубоко вдохнула, закрыла глаза и начала подниматься по своей лестнице.

Я Элис Ло. Я аспирантка Кембриджа. Я изучаю аналитическую магию. Я в Аду. И всё идёт просто прекрасно, прекрасно, прекрасно…

Мимо огня метнулась тень. Питер подскочил, Элис взвизгнула — но это был всего лишь Архимед, вернувшийся хуй знает откуда. Он выглядел по-настоящему перепуганным: шерсть дыбом, глаза распахнуты, зрачки сузились до булавочных точек. Элис приподняла локоть. Второго приглашения не понадобилось: кот швырнул себя ей под бок.

— И что же с тобой стряслось? — пробормотала Элис, почёсывая его голову.

Архимед втиснул мордочку ей в бок и остался так лежать, дрожа. Элис увидела, что его ранили: по шерсти тянулась полоса засохшей крови.

— Костяные твари? — спросил Питер.

Архимед хлестнул хвостом — похоже, это означало «да».

Упоминал ли кто-нибудь из странников эту затаившуюся угрозу? Поглаживая дрожащий бок Архимеда, Элис перебирала воспоминания, но не могла припомнить ни слова о костяных тварях. Орфей, Данте, Эней, Лукиан, Сенека, святой Брендан — в их рассказах хватало мрака и обречённости, но все описанные опасности были божественными и очевидными. Они бежали от Сатаны. Ссорились с богами. Но никто не упоминал о крадущемся шелесте, об ужасе от слежки чего-то, что создал не сам Ад.

Никто, кроме Элиота.

Элис вспомнила «Бесплодную землю» — последнее из записанных свидетельств странников. Элиот писал: Твоя утренняя тень шагает за тобой. Твоя вечерняя тень встаёт тебе навстречу. Элис содрогнулась, глядя на дюны.

Я покажу тебе страх в пригоршне праха.

К великому удивлению Элис, к утру Архимед всё ещё оставался с ними. Она подозревала, что коту нужны лишь живые щиты, но жаловаться не приходилось. У кошек было множество талантов, и один из них — находить дорогу. Когда с завтраком было покончено (Архимед потребовал и съел пугающее количество лембаса, размоченного в чае), кот промаршировал несколько шагов вперёд, подняв хвост торчком, и выжидающе оглянулся.

— Во Второй круг? — спросила Элис.

Архимед моргнул, словно говоря: А куда же ещё?

— До него далеко?

Архимед повернулся к ней задом.

— Радуешься? — спросил Питер, пока они сворачивали лагерь.

— С какой стати?

— Ну как же — Круг Желания. — Он пошевелил пальцами. — Грязная похоть. Не хочешь повстречать Иезавель? Вирсавию?

Элис фыркнула.

— Думаешь, Желание — сплошные бордели?

— По сравнению с дюнами это хотя бы развлечение. — Он застегнул рюкзак и поднялся. — А что там ждёт тебя?

Элис надела свой рюкзак, уловила запах собственных подмышек и поморщилась.

— Я была бы рада горячему душу.

Желание ставило перед тартарологами любопытную загадку: большинство считало Второй круг необычно снисходительным по сравнению с остальными. Именно Данте предположил, что похоть — грех «преступников плоти» — относится к менее тяжким: это невоздержанность, слабость воли, а не сознательная злоба по отношению к другим. Виновные в похоти подчинили разум аппетиту. Круг Данте был полон влюблённых — взаимно потакающих себе размазней, чья покорность страсти вредила лишь им самим. По этой причине многие тартарологи утверждали, что наказанием в Круге Желания, который, согласно большинству источников, охватывал и похоть, и чревоугодие, была сама зависимость — одновременно побуждение утолять аппетит и источник страдания. Желание заманивало соблазнами и вынуждало тебя самого причинять себе боль. Во всех прочих кругах узников удерживали запертые двери, сложные испытания и мстительные божества; в Желании ты держал себя взаперти сам.

Свидетельства странников подтверждали эту теорию. Христианский исследователь Джон Бэнкрофт описывал Желание как ложное подобие рая, где наказанием служит искушение. Уступишь, предашься наслаждениям — и уже никогда не сможешь уйти. Он писал: Три дня я покоился на грудях и бёдрах, курил и пил среди Лотофагов. Лишь одним усилием воли сумел я покинуть их сладостное общество. О, как плакали по мне эти бедные женщины, и как плакал я при расставании! Но они знали, что я дал клятву исполнить божественную миссию, и согласились отпустить меня. После чего он ещё несколько страниц распространялся о грудях и бёдрах, на которых покоился.

— Его там не будет, — сказала Элис. У профессора Граймса было множество недостатков. Потакание аппетитам к ним не относилось; более дисциплинированного человека она не встречала. — Мы только потеряем время.

— Но проверить всё равно придётся.

— А если мы попадёмся?

— Не попадёмся, — весело ответил Питер, шагая за нетерпеливым Архимедом. — Мы — люди исключительной нравственной стойкости.

ВСЕ УЧЁНЫЕ, КОТОРЫХ ЭЛИС ЗНАЛА В Кембридже, очень гордились тем, что отвергали свои желания. Это на других кафедрах были одержимые сексом, наркоманы, алкоголики и гурманы. На кафедре аналитической магии грубые чувственные наслаждения презирали как помеху для жизни разума. Все любили притворяться, будто за пределами исследований не существуют и их земные тела ничего не хотят. Никто не признавался, что смотрит телевизор. Никто не следил за поп-культурой. Никто не говорил преподавателям, что ходит на свидания (признать себя существом, способным заниматься сексом, — какой стыд!). Те немногие, кто состоял в браке, упоминали жён и детей, ужасно смущаясь, и только затем, чтобы заверить скептиков: жёны занимаются детьми. Никто не признавался даже в том, что ему нравится вкус еды, — возможно, поэтому на кафедральных мероприятиях подавали одни йоркширские пудинги со вкусом песка.

Допускались лишь те увлечения, которые так или иначе закаляли ум и тело для долгих занятий. Шахматы были обязательны. Неспешные прогулки считались приемлемыми. Особенно одобряли марафоны, поскольку они демонстрировали дисциплину и сосредоточенность ума. Ходили слухи, что профессор Хелен Мюррей может часами бежать, слушая лишь оперы, которые проигрывает у себя в голове. Да, досуг ради самосовершенствования разрешался. Но удовольствие ради самого удовольствия — какая бесполезность, какой позор.

Профессор Граймс довёл аскетизм до крайнего фанатизма. Эту лекцию Граймс прочёл им в первый год, когда они ещё были достаточно глупы, чтобы полагать, будто смогут найти время на сон или походы в кино.

— Учиться — самое богоподобное, что доступно человеку, — говорил он. — Люди, в отличие от животных, рождаются наделёнными разумом. Это возвышает нас над зверями и приближает к Богу. Поэтому, как говорит Аристотель, мы должны стремиться к бессмертию и делать всё, чтобы жить в согласии с высшим своим началом. Существует лишь жизнь разума. Всё остальное — вырождение, плоть, грязь.

Элис пыталась, действительно пыталась следовать его завету. Сточить себя до одного только пылающего ядра разума. Она перестала ходить в кино. Перестала читать романы — прощай, Генри Джеймс! Она даже перестала готовить, поскольку и еда в университетских буфетах стоила дешевле, и всякое удовольствие от неё там исчезало. Элис не могла сравниться в чудовищной дисциплине с постдоком Алеко, который каждое утро пробегал две мили до кафедры; или с Хлоей, недавно принятой молодой преподавательницей и хваставшейся тем, что ест раз в день — в пять утра, — а почувствовав головокружение, медитирует. Зато Элис удалось перенять привычку аспиранта-пятикурсника Харриса ежедневно принимать ледяной душ в надежде, что это заряжает энергией на весь день. Правда, она никак не могла понять, был ли прилив сил после душа всего лишь облегчением от того, что удалось из него выбраться. Оставался вопрос, что это: аскетизм, закаляющий характер, или просто вынужденная нищетой мера, ведь ни один аспирант не получал даже близко к прожиточному минимуму. Но говорить об этом никому не нравилось.

Какое-то время ей действительно удавалось излечиться от большинства обыденных потребностей. Иногда на завтрак Элис съедала лишь кусочек лембаса с кофе, а потом так погружалась в занятия, что вспоминала о еде только в полночь. Порой даже лембас удавалось отложить до второй половины дня. Ей нравилось лёгкое, бесплотное ощущение, возникавшее, когда желудок был совершенно пуст и она существовала на одном воздухе. Когда она чувствовала себя бледной, неземной тенью — разумом без тела.

Но потом неизменно наступал обвал. Элис всякий раз срывалась; в итоге лежала в оцепенении на диване и, ничего не воспринимая, смотрела всё, что показывали по телевизору в гостиной коттеджа. Она так и не могла достичь блаженного интеллектуального дзена, этого бегового кайфа умиротворённого созерцания. Чаще Элис ощущала пустоту; сама неудовлетворённая и никого не способная удовлетворить, она была заперта в теле, которому вечно что-то требовалось. И голодна, так голодна — по пище, которой уже не умела дать имя.

КАК ВЫЯСНИЛОСЬ, В АДУ БЫЛА НЕНАСТНАЯ погода. Буря налетела разом. Небо потемнело, воздух стал холодным и плотным. Грохнул гром, и с небес рухнули сплошные потоки дождя. Для Элис и Питера это было плохой новостью: дождевики взять с собой они не догадались.

— Обойти нельзя? — прокричал Питер Архимеду сквозь ветер.

Кот мяукнул.

Буря быстро набирала силу. Через несколько минут они промокли насквозь. Шквалы ветра и дождя хлестали так яростно, что приходилось прикрывать лица ладонями, чтобы просто дышать. Архимед остановился и отказался идти дальше, пока Питер не подхватил его на руки и не спрятал под пальто. Жалкой сбившейся кучкой они понемногу продвигались вперёд. В завывании Элис чудился плач — человеческий голос или множество голосов, — но это вполне мог быть сам ветер, уже превратившийся в оглушительный визг. Сколько они так шли, Элис не знала. Чувство времени исчезло. Буря лишила её мыслей, лишила чувств. Осталась лишь дрожащая под шквалом сердцевина, ползущая вперёд дюйм за дюймом.

Но и это было знакомо. Элис пережила уже несколько английских зим — с неисправными батареями, сломанными зонтами и внезапными бурями, трещавшими над головой, когда казалось, что небу больше нечего на тебя обрушить. Она бегала по всему Кембриджу сквозь такие ливни и знала: порой мучительный путь не растягивается по бесконечному пространству, а сводится к простой агонии перехода от одного здания к другому, пока дождь молотит тебя как кувалда. Элис умела сжаться внутри себя и продвигаться вперёд дюйм за дюймом. Наконец они укрылись под крышей Желания и прошли между бронзовыми статуями у входа. Не львы, заметила Элис. Свиньи. Двери распахнулись. Дрожа и стекая водой, они ввалились внутрь.

Желание оказалось студенческим центром.

Элис была страшно разочарована: вопреки здравому смыслу она надеялась увидеть что-нибудь из тех жутких ориенталистских полотен — золочёные диваны, свисающие гроздья винограда, жареных кабанов с яблоками во рту, музыкантов в набедренных повязках, играющих на лютнях. Или хотя бы безумную сцену с картины Босха — обнажённых гуляк, цветы, растущие из задниц, тела, совокупляющиеся в гигантских раковинах мидий. Огромную клубнику, короны из вишен. Больше всего ей хотелось увидеть еду. Конечно, есть что-либо было бы неразумно — к пище Ада нельзя прикасаться, — но после бесконечных дюн даже подобие пира пришлось бы кстати.

Вместо этого в вестибюле были слишком яркие лампы, высокие столики и хаотично расставленные диваны с подозрительными жёлтыми пятнами. В центре стоял фонтан, где булькало нечто густое, буро-лиловое. Под потолком, пробиваясь сквозь слабый треск помех, играла песня — почти узнаваемая композиция Дасти Спрингфилд, под которую можно было закрыть глаза и покачиваться перед закрытием паба; но и мелодия, и слова звучали слишком тихо, чтобы их разобрать. В дальнем углу пустовал стол для настольного футбола, хотя, заглянув поверх бортика, Элис увидела, что маленький белый мяч сам по себе мечется и стучит о деревянные ноги. Рука инстинктивно дёрнулась — хотелось попробовать загнать мяч в ворота.

— О, здравствуйте, — сказал Питер.

Из угла, держа в руках золотой кубок, шаркающей походкой вышла Тень. Она двигалась прямо к ним. Элис напряглась, внезапно испугавшись. Но Тень направлялась к фонтану.

— Простите, — сказала Элис.

— Здравствуйте, — сказал Питер. — Вы случайно не видели, проходил ли здесь кто-нибудь новый? Высокий мужчина в чёрном?

Тень проигнорировала обоих. Молча наполнила кубок из фонтана, сделала долгий глоток густой тёмной жидкости и побрела обратно к коридору, откуда пришла. Она вошла в первую комнату справа, и дверь за ней закрылась.

Элис и Питер осторожно последовали за ней. За углом тянулся бесконечный коридор, похожий на студенческое общежитие: по обе стороны — одинаковые комнаты без окон. Некоторые двери были закрыты. Многие — нет. Они остались приоткрытыми, и Элис с Питером заглядывали в каждую по пути. В каждой комнате находилось по одной Тени. Одна лежала на спине, засунув руки в брюки. Другая курила трубку в таком густом и едком табачном дыму, что, проходя мимо, Элис закашлялась. Третья сидела на полу, скрестив ноги и закрыв глаза, и медленно потягивала из такого же золотого кубка, какой они только что видели. Когда Элис и Питер заглядывали внутрь, никто не поднимал головы. Никто словно вообще не замечал окружающего.

Несколько дверей спустя они услышали громкое сопение. В углу над столом сгорбилась Тень. Она подносила книги к самому носу и с каждым перевёрнутым листом обнюхивала корешок сверху донизу, закатывая от удовольствия глаза.

— Не будем мешать. — Питер схватил Элис за запястье и потащил дальше по коридору.

— Что это было? — прошипела она. — Что он делал?

— Ты никогда не нюхала книги?

— Не вот так!

— А запах приятный, — сказал Питер. — Наверное, дело в переплёте. Как будто… клей, не знаю. Древесная стружка. Я его понимаю.

Элис пробормотала:

— А я бы просто оставила это при себе.

Дальше тянулось всё то же самое: Тень за Тенью свободно сидели в своих камерах, механически повторяя одно-единственное действие. Проходя мимо, Элис всматривалась в каждое лицо, выискивала хмурый взгляд профессора Граймса, но видела лишь пустые, смутно довольные взоры. Через некоторое время смотреть стало тяжело. Все эти одинаковые выражения самодовольства. Контуры некоторых Теней будто стирались, лица по краям расплывались и смазывались. У одних, казалось, не было глаз. У других не различались рты, уши или руки: всё, что не требовалось для влечения и его немедленного удовлетворения, исчезло. Они были заперты в бесконечном навязчивом круге наедине с собой, повторяя действие, которое, по всей видимости, либо никогда не приносило полного удовлетворения, либо было настолько приятным, что они продолжали снова и снова.

Всё это место пропиталось атмосферой разложения. Коридор одновременно пах чем-то гнилым и антисептическим — будто разложившуюся плоть опрыскали медицинским спиртом; тусклые лампы трещали и гудели. Стены покрывали трещины и плесень, вдоль пятен тянулись вереницы муравьёв. Всё было настолько омерзительно, что Элис мучилась от невозможности заставить Тени просто остановиться, оглядеться и бежать отсюда. Ей хотелось завопить: Прекратите. Бросьте это, уходите! Но у половины Теней даже ушей не было. Если она закричит, услышат ли они?

Они с Питером давно замолчали. Подглядывать за чужими зависимостями, делая вид, что ничто увиденное их совершенно не возбуждает, становилось всё более неловко. Элис чувствовала себя обнажённой, выставленной напоказ. Казалось, её испытывают, наблюдают, не пробудит ли какое-нибудь из этих искушений похожий интерес в ней самой. Тебе нравятся ступни? Нравятся куклы? Нравятся твёрдые деревянные предметы?

Интересно, чего желал Питер, думала Элис. Вероятно, ничего. Питер родился с серебряной ложкой во рту, ни в чём никогда не нуждался. Но это был не тот смысл слова «желать». Желание и нужда — разные вещи, и Элис хотелось знать, чего Питер жаждет, от чего у него подкашиваются колени, потому что тогда она хотя бы поняла бы, есть ли у него вообще слабые места. Здесь, однако, выражение его лица ни разу не изменилось. Он хранил невозмутимость и оглядывался лишь с клиническим, слегка снисходительным любопытством. Святого Петра невозможно было искусить.

Предметы страсти становились всё нелепее. Они видели Теней, делавших минет собакам, лизавших классные доски, извивавшихся на постелях из женских трусиков; Теней, в забытьи ливших вино, Теней, содрогавшихся над завитками дыма. Одна Тень мерила шагами комнату и бормотала Спасибо, спасибо, пока трещавшие механизмы проигрывали запись стандартных аплодисментов. Теперь смешного здесь не было и в помине: в отличие от эффектных соблазнов на картинах Босха, зрелище в этих камерах вызывало лишь тоску и тошноту. Слишком много тела: хриплые стоны, шлепки, лизание и чавканье; тела, пронзённые иглами, тела, давящиеся едой, вином; повсюду тела — даже не тела целиком, а тянущиеся органы; работающие рты, мечущиеся глаза и хватающие руки, брошенные разумом, потерянные в аппетите.

Почему они не могли просто уйти? Элис не понимала. Никогда не понимала этого грубого, телесного желания. Да, самые простые удовольствия были ей знакомы, но она никогда не испытывала такой физической жажды, чтобы та подавила разум. Её поражало, что во всех историях герои то и дело позволяли городам погибнуть, лишь бы потереться своими причиндалами о кого-то другого. Давид потерял царство из-за Вирсавии, греки всем пожертвовали из-за Елены, а великий доктор Фауст, получив в своё распоряжение Мефистофеля, захотел употребить новые силы лишь на то, чтобы соблазнить Гретхен. Секс не был благородным желанием — всего лишь унизительной капитуляцией. Элис знала: существует и подлинная тоска, но для неё та не имела почти ничего общего с неуклюжей механикой тел — сталкивающимися зубами и щетиной словно наждак, грубыми руками и дурным дыханием. Они казались ей двумя разными мирами. Но Элис так и не научилась сублимировать это смутное, жгучее желание — влечение, охватывавшее всё тело и острее всего возникавшее, когда она смотрела на…

— Господи, — сказал Питер. — Этому конца не видно.

Идти дальше и заглядывать в комнаты становилось всё тяжелее; тяжелее было и дышать. Гул ламп, плесень и сырость давили так сильно, что наконец Элис не выдержала.

— Его здесь нет. — Она остановилась. — Давай выйдем и пройдёмся вокруг здания.

— Я думал, ты хотела проверить каждый круг, — сказал Питер.

— Ну, мы проверили.

— Мы здесь всего час…

— Этого достаточно. Его здесь нет.

— О Гордыне ты говорила то же самое.

— Потому что это правда. — Элис шмыгнула носом. — Его здесь нет. Он лучше этого…

— Откуда ты знаешь?

— Потому что всё это так жалко! — Голова у неё странно кружилась. Элис не понимала, почему грудь сжимается, почему так трудно вдохнуть. — Низко, омерзительно… Его здесь не будет: что бы он ни совершил, до такого он не опустился…

— Не думаю. — Голос Питера вдруг стал непривычно холодным. — Вероятность, что он здесь, очень велика.

— Чепуха.

— Ты о нём слишком высокого мнения.

— Это не комплимент. — Элис скрестила руки. — Похоть — грех невоздержанности. Это слабость воли. Ты только посмотри вокруг. Кем бы ни был Граймс, воля у него слабой не была.

— Господи. — Снова этот холодный тон. Он сбивал Элис с толку: она никогда не видела Питера таким и не понимала, почему тот так сердится. — Ну же, продолжай петь ему дифирамбы.

— Я просто боюсь терять время, — сказала она. — Только и всего. Мы увидели достаточно, это на него не похоже, а я устала идти по этому дурацкому…

Питер вскинул ладонь. Этот понятный во всём мире жест говорил: Замолчи. Элис уже собиралась возмутиться, но Питер указал на дверь дальше по коридору. Из-за неё доносились тихие, приглушённые звуки — крики? Вопли? Питер склонил голову набок и крайне многозначительно приподнял брови. Поднёс палец к губам, подкрался ближе и жестом позвал Элис за собой.

— Не надо. — Элис охватил инстинктивный ужас. — Пожалуйста, Питер, не надо…

— Но там что-то есть! — воскликнул он и ускорил шаг. — Там кто-то есть.

Приглушённые голоса стали громче. Питер подбежал к двери и распахнул её.

За дверью оказался кабинет. А в кабинете две Тени слились в жарких объятиях; их лица были размыты и неясны — в сущности, размыты и забыты были все составляющие их существования, кроме ярко-красных гениталий. Ни одна не обратила внимания на Элис и Питера. Одна Тень перегнула другую через письменный стол в позе, казавшейся ужасно неудобной, но обе с отчаянной яростью продолжали своё дело и выли так громко, что дрожали стены:

— О! О! О!

Неужели всякий секс так пошл? Элис застыла и смотрела, как ритмичное движение выжигает себя в памяти: мокрое, скользкое чавканье; пульсация и биение увеличенных, преувеличенных органов — единственной чёткой черты Теней, забывших всё остальное. Затем это зрелище наложилось на каждое из прежних воспоминаний, на каждое прикосновение, на каждый миг, когда Элис приближалась к чужому желающему телу. Сплошные потребность, навязчивость, удовлетворение; в конце оставались одни тела, груды женской плоти, поданные как свинина, растопыренные пальцы Мэрилин Монро, Джессика Рэббит, подпрыгивающие груди. Иезавель, разодетая в пух и прах, высовывается из окна, собаки грызут её плоть. Диджеи смеются, заголовки проносятся мимо. Ебучие кролики, ебутся как кролики, отбойный молоток, кувалда, железо входит в плоть, игла, мел и чернила, внутрь и наружу, внутрь и наружу, и всё завершается хваткой, сжатием, вздохом. Элис попыталась повторить катехизис, собрать всё обратно, но ничего не получалось; видения продолжали раскручиваться, это происходило снова. Она была так далеко. Тело ей не принадлежало; Элис уносило назад, она вытекала из себя. Потянулась к лестнице, но лестницы не было…

Питер отшатнулся так резко, что налетел на Элис.

— Это был не он. — Питер истерически хихикнул. — Я просто… Я подумал…

Элис попятилась.

— Ты в порядке? — Он протянул руку, чтобы коснуться её, но Элис отбила её. В эту минуту она не выносила его присутствия — вообще ничьего присутствия. Если кто-то подойдёт ближе, она закричит.

Он снова протянул руку.

— Ты как-то странно дышишь.

Элис рванула мимо него по коридору. В животе мучительно скрутило. Питер побежал следом. Элис упёрлась ладонями в первую попавшуюся дверь наружу и распахнула её, вываливаясь обратно в бурю. Мир накренился, земля метнулась навстречу, и Питер успел подхватить Элис в тот миг, когда она согнулась и её вырвало.

— ЧЕГО ТЫ ЖЕЛАЕШЬ БОЛЬШЕ ВСЕГО? — ПРОФЕССОР Граймс однажды спросил её.

Они сидели в приморском кафе в Венеции, пьяные от победы и апероль-шприцев, разомлевшие под полуденным солнцем. Это был их первый день в городе. Они только что вернулись из недельного похода по меловым залежам Вена-дель-Джессо вместе с представителями Итальянской академии магии и теперь загорели и приятно устали.

Профессор Граймс всё чаще переходил на загадки и софизмы, а захмелевшая Элис легко отвечала в тон, говоря ровно столько, чтобы он продолжал. Она любила, когда он просто рассуждал вслух — без усилий выдавал глубокие мысли и ни капли не стеснялся. Любила наблюдать, как он воспринимает мир, слушать самые сумбурные, ещё не сложившиеся его идеи. Так Элис находила подсказки, как подражать ему, как выстроить по его образцу жизнь и карьеру. Она понимала, насколько глупо надеяться занять в мире столько же места, сколько занимал он, ведь окружающие воспринимали их совсем по-разному. Но разве нельзя хотя бы напоминать людям, кто её научный руководитель? В нужных кругах академическая родословная значила так много. И в то время Элис всей душой хотела лишь одного: чтобы люди помнили — она его эхо.

— Ничего, — ответила Элис, стараясь блеснуть остроумием. — Я живу как истинная эстетка.

— Очень смешно. Но чего ты хочешь, Ло?

— Успеха. — Она покрутила бокал. — Хочу должность, собственную лабораторию и несколько книг со своим именем на обложке. Хочу ваш кабинет и своё имя на двери, — добавила Элис в надежде рассмешить его.

Но лицо его оставалось совершенно серьёзным.

— Всё это побочные плоды желания. Чего ты хочешь?

— Я именно этого и хочу.

— Нет. — Он протянул руку, схватил её за запястье и стиснул с неожиданной силой. Элис поморщилась, но не вскрикнула. Она скорее изумилась, чем испытала боль, и застыла, как олень перед фарами, сосредоточив все чувства на том, что он сделает дальше. С профессором Граймсом никогда нельзя было знать заранее.

— Подумай о том, что не даёт тебе спать по ночам, — сказал он. — Что горит у тебя внутри? Что движет каждым твоим поступком? Ради чего ты встаёшь по утрам?

От всей силы его внимания Элис словно опьянела и отчаянно хотела ответить правильно. Но понятия не имела, каким должен быть этот ответ.

— Это должна быть сама работа, — сказал он. Глаза его блестели от выпивки и неуютно пристального внимания. Элис больше не могла выдерживать этот взгляд: пришлось моргнуть и отвернуться. — Удовольствие от анализа. Ты должна любить вскрывать вещи, чтобы увидеть, из чего они состоят. Поездки и вечеринки — это приятно, Ло, но нельзя слишком ими наслаждаться, иначе они отвлекут тебя. Надо парить над всем этим. Тобой должна двигать истина и только истина. Она должна тебя пожирать.

Ей хотелось сказать: «Да. Именно так я и чувствую».

Но это было неправдой, и Элис не могла сформулировать ответ именно так. Она не могла назвать ни одного исследовательского вопроса, который побуждал бы её так сильно, как он ожидал. В ту минуту Элис не могла вспомнить, почему её исследования — скучные маленькие работы о лингвистических головоломках — вообще имели значение. И даже если бы она не захмелела от просекко, ей всё равно не хватило бы слов, чтобы разобрать сложный поток страха и желания, который поднимал её до рассвета и удерживал в лаборатории допоздна.

Ранее на той неделе он выступил с лекцией перед Итальянской академией магии в Риме — престижное приглашение, именная лекция, которая проводилась лишь раз в три года и на которую слетались учёные со всего мира. Элис сидела в первом ряду, дрожа от гордости, пока Граймс удерживал неослабное внимание самой взыскательной публики в мире, пока из его уст лились безупречные, стройные абзацы, а идеи повисали в воздухе, словно сияющие маяки. Неважно, что она уже всё это слышала, что именно она печатала текст и выстраивала его в хоть сколько-нибудь осмысленную структуру. Казалось, Элис впервые слышит эти мысли, впервые постигает их значение. Перед слушателями раскинулся мир возможностей, а профессор спустился к ним с гор как пророк, чтобы всё озарить.

Тогда Элис подумала: Я хочу этого. Я так отчаянно этого хочу. Но чего — этого?

Это была не прежняя потребность в хороших оценках и не жажда одобрения. Элис уже не была ребёнком; эту патологию она оставила в университете. Но не только поиск ответов и не простое удовлетворение от разгаданной загадки. Это был первобытный трепет, пьянящее осознание того, кем она может стать, какие миры может отпереть, — и всё это было неразрывно связано с ним.

— НАМ НЕОБЯЗАТЕЛЬНО ТУДА ВОЗВРАЩАТЬСЯ, — сказал Питер, пока Элис полоскала рот, избавляясь от желчи.

Она закрутила крышку Неиссякаемой фляги.

— Спасибо.

— В любом случае ты права. Не думаю, что он там.

— Я знаю. — Элис прислонилась к бетонной стене и позволила дождю омывать лицо. Во второй раз лембас оказался отвратителен. Будто проглотила горсть древесной пыли. Он застрял в горле едкой бетонной жижей, и сколько ни сглатывай, комок не исчезал.

Архимед выписывал восьмёрки вокруг её ног, и в эту минуту это было самое утешительное ощущение на свете. Элис наклонилась и почесала его за ушами. Как же хотелось спокойно лечь и раствориться в буре.

Питер милосердно не спросил, что случилось.

— Давай просто пройдёмся снаружи, как ты и предлагала.

— Да, хорошо.

— Думаю, скоро отпустит. — Питер сощурился, глядя сквозь бурю. — Нужно только выйти из зоны действия здания. Справишься?

Элис уже шагала вперёд.

На этот раз буря казалась милосердием. Всё очищало: визг ветра, сплошные потоки дождя. И пусть они не могли вымыть её память, зато могли на время заглушить её, ошеломить чувства так, чтобы Элис думала лишь о борьбе за каждый следующий шаг. Они шли, опустив головы и зажмурившись от ливня, а потому не заметили стаю, пока та не оказалась совсем рядом.

Движение среди дюн; рябь белого блеска. Ещё мгновение — и белизна распалась на множество разных очертаний. Целая стая костяных тварей — почти дюжина.

Питер тоже их увидел.

— О господи.

Архимед выпрыгнул из рук Питера и во весь опор помчался к дюнам. Идея показалась разумной, поэтому Элис развернулась к Желанию. Если бы они добрались внутрь, то могли бы запереть двери на засов или хотя бы навалиться на них — но отошли уже слишком далеко. Костяные твари двигались чудовищно быстро. За считанные секунды расстояние сократилось вдвое. Теперь их разделяло около ста метров.

— К воде! — закричал Питер. — Беги к…

Элис бросилась за ним, на бегу лихорадочно роясь в рюкзаке. Нужно было что-нибудь сделать, не стоять же безучастно в ожидании гибели. Она перебирала груды мела — бесполезно, одеяло — бесполезно, йод, книги — всё бесполезно. Оставались только охотничьи ножи.

— Ты хоть умеешь ими пользоваться? — спросил Питер.

— Нет. — Элис подала ему длинный нож рукоятью вперёд. Она купила их в последний момент в благотворительном магазине и лишь однажды вытаскивала из ножен. — Хочешь научиться?

Он взвесил нож в руке, нахмурился и неловко выставил лезвие перед собой — зрелище не внушало уверенности.

Костяные твари остановились в ряд. В отличие от предыдущих, они гораздо меньше боялись Леты и подошли к самому берегу, зажав Элис и Питера между собой и водой. В этой стае было больше разнообразия: одни твари размером с котят, другие — с волков; черепа собраны из костей всевозможных животных. Несколько существ склонили головы — это могло бы показаться милым, если бы в глазницах не было столько пустоты, а к каждому суставу магией не пришили когти и клыки других видов.

Элис присела, потому что однажды прочла в романе о боевых искусствах: это помогает в драке. Согни колени, понизь центр тяжести и всё такое. Она чувствовала себя глупо.

— Погоди, — сказал Питер. — Может быть, ещё… может, он хочет поговорить.

Твари и правда не двигались. Суставы на их шеях продолжали щёлкать; пустые взгляды скользили по Питеру и Элис, будто запоминая каждую подробность. Элис задумалась, где сейчас их создатель. Ждёт ли он где-то впереди, пока они доложат, или управляет тварями по магической связи и смотрит сквозь пустые глазницы.

— Эй! — неуверенно окликнула Элис. — Вы… вы понимаете, что мы говорим?

Костяные твари ничем не показали, что понимают.

— Мы просто проходим мимо, — сказал Питер. — Мы… мы живые, как видите. Но зла вам не желаем.

Костяные твари пригнулись, готовясь к прыжку.

— Может, поговорим? — предложил Питер. — Вдруг мы сумеем друг другу помочь.

Элис сказала:

— Мы тоже маги.

Твари бросились вперёд.

Элис рубила вокруг себя, но лезвию было трудно найти цель, когда твари нападали сразу со всех сторон. Она вслепую размахивала ножом; металл звенел о кости, и это, кажется, было хорошо — возможно, ей удавалось их отгонять. Но тварей было так много, что Элис не знала, куда смотреть, могла лишь стараться не подпустить их к шее, лицу, груди. Что-то приземлилось ей на плечо. Вспыхнула ослепительная добела боль. Элис вскрикнула и отчаянно полоснула по костяной твари. Чисто случайно лезвие угодило во что-то — и даже жизненно важное: тварь кувырком отлетела в сторону и упала у самой воды.

— Бей по позвоночникам. — Питер рубил двух тварей, вцепившихся ему в ноги. У его ступней лежала груда костей. — Попробуй найти слабое место…

Элис перехватила нож, вдохнула и приготовилась к новой атаке. Но тут кое-что заметила. Отброшенная тварь не поднималась. Она лежала у воды брюхом вверх, молотила хвостом, скребла задними лапами, как кошмарный таракан-переросток.

В голове у Элис родилась безумная идея.

Три костяные твари выстроились перед ней, словно готовясь разом снести и голову, и плечи. Поворачиваться к ним спиной казалось самоубийством, но вместо того, чтобы стоять на месте, Элис бросилась к воде. Она старалась не зайти слишком далеко, однако волны Леты накатывали непредсказуемо. Ледяная вода коснулась щиколоток. В затылок кольнуло. Потом острее заболело плечо. Убегали воспоминания? Элис не знала, что потеряла, и времени разбираться не было. Она отвинтила крышку Неиссякаемой фляги, наклонилась и зачерпнула как можно больше воды. Затем резко развернулась и выплеснула её вокруг широкой дугой.

Капли попали на костяных тварей с громким шипением. Те мгновенно отступили. Вода продолжала шипеть там, куда упала. Услышав этот звук, даже твари, нападавшие на Питера, бросили его и отпрянули, дружно повизгивая и скуля.

— Ага, — задыхаясь, сказала Элис. — Не нравится, да?

Остатки стаи сбились в кучу. Вода Леты оказалась действеннее, чем Элис смела надеяться. Целые конечности отваливались, суставы распадались. Вода что-то делала с мелом — плавила, разъедала; весь алгоритм чернел, усыхал, лишался силы. Неужели всё так просто?

— Назад. — Элис выставила флягу. — Убирайтесь туда, откуда пришли.

Внезапно стая сплотилась и целиком бросилась на Элис.

Она успела лишь заслонить лицо руками. Твари облепили всё остальное; зубы впивались в одежду, плечо, бок, ноги. Питер выкрикнул её имя. Сквозь месиво костей Элис увидела его на берегу — он протягивал к ней руку, но было уже поздно. Что-то острое укусило её за бедро. Элис дёрнулась, подвернула лодыжку. Она потеряла равновесие и вместе со всей шатающейся массой рухнула спиной в воду.

— Ты в порядке? — Питер в панике похлопал её по щёкам. — Элис?

Элис открыла глаза и моргнула. Питер вытащил её на берег. Костяные твари усеяли мелководье; вода, плещущаяся вокруг мела, шипела. Некоторые ещё двигались, пытаясь выбраться, но ноги выскакивали из суставов, а позвоночники рассыпались позвонок за позвонком. Оторванные от тел обломки брыкались, дёргались, а потом уходили под воду.

Питер схватил её за плечи и встряхнул:

— Элис?

Она вздрогнула.

— А. Да?

— Как меня зовут? Какое сегодня число? Какая у тебя любимая песня «Битлз»?

— Со мной всё в порядке. — Элис нахмурилась. Впрочем, если бы она потеряла память, то первой об этом и не узнала бы. Но по крайней мере она ясно понимала, кто она и что здесь делает. Элис потянулась к своей лестнице — та была на месте. Она — Элис Ло, аспирантка Кембриджа; занимается аналитической магией. А Питер — это Питер. — Мёрдок. Питер Мёрдок. В мире живых сейчас… второе октября. Может, третье — я сбилась со счёта. «Мистер Почтальон». — Она покачала головой. — Откуда ты знаешь мою любимую песню «Битлз»?

Питер обмяк от облегчения.

— Ты постоянно слушаешь её в лаборатории.

— Но я же в наушниках.

— Они у тебя очень громкие.

— Мог бы сказать!

— Да ничего. — Питер подхватил Элис под спину и помог сесть. — Правда, вкусы у тебя весьма однообразные. Хоть бы раз включила Abbey Road.

— О господи.

Он поднялся; она ухватилась за его руку и встала следом. К голове разом прилила кровь, и её повело, но больше ничего — ничто не указывало на то, что она могла лишиться какой-то важнейшей части себя. В висках стучало, но куда сильнее мучила острая боль в плече. Элис опустила взгляд, увидела, что спереди вся покрыта кровавыми потеками и следами укусов, и пошатнулась.

— Господи. Ох.

— Идём. — Питер перекинул её руку себе через плечо и обнял за талию. — Надо выбраться из-под дождя.

ПОКИНУТЬ КРУГ ЖЕЛАНИЯ ОКАЗАЛОСЬ НЕЛЕГКО. Буря словно не хотела их выпускать. Ветер налетал с чудовищной силой, дождь хлестал так яростно, что каждый вдох походил на попытку дышать под водой. Даже устоять на месте требовало огромных усилий: стоило им перестать упираться пятками в землю, как порывы снова швыряли их к дверям Круга. Элис почти не видела дороги; вокруг была сплошная воющая стена воды. Оставалось только пригнуть голову и шаг за шагом пробиваться вперёд, цепляясь за руку Питера. А потом всё прекратилось — так же внезапно, как началось. Ветер стих, дождь ослаб; ещё несколько шагов — и небо очистилось совсем. Позади Элис всё ещё видела грозовые облака: от сумеречного света их отделяла ровная прямая черта.

Там, на границе Желания и Алчности, они разбили лагерь, оставаясь на безопасном расстоянии, но не теряя Лету из виду. Питер развёл костёр. Элис сидела, заходясь от дрожи, и отогревалась, пока снова не почувствовала себя человеком.

Она кашлянула.

— Можно твоей воды?

— А… конечно. — Питер передал ей свою Неиссякаемую флягу. — Бешенства у меня нет. Вроде бы.

— Не думаю, что бешенство передаётся через бутылки. — Она отвинтила крышку. — Теперь придётся пить из одной.

Её собственная фляга побывала в реке. Вода Леты просочилась в пентаграммы на крышке, и запасы больше не восполнялись.

— Не страшно, если будем держаться вместе. — Питер прочистил горло. — Так. Теперь, когда ты немного отдышалась, можно задать тебе несколько…

— Нет, спасибо.

— Но нам надо убедиться. То есть… — Он подался вперёд; огромные глаза были полны тревоги. — Разве ты сама не хочешь знать наверняка?

Элис и так знала. С тех пор как они сели, она ощупывала собственные мысли, искала провалы. Но боль в черепе уже утихла и вместе с ней ничто не исчезло. Память Элис походила на плохо запертый сундук: замок вот-вот лопнет, содержимое едва не вываливается наружу. Случись утечка, она бы поняла. Почувствовала бы, как отпускает.

— Ничего не пропало, обещаю.

— Но откуда ты знаешь?

Она замялась.

Никому не рассказывай. Это воспоминание было очень ярким. Профессор Граймс произнёс эти слова лишь однажды, но и одного раза хватило. Только как ещё объяснить? Элис не хотела, чтобы Питер лез в Лету: уж у него-то иммунитета точно не было.

За это ей крепко достанется. Но она вспомнила вспышку Питера в Круге Желания, ту необъяснимую ярость, и подумала: пожалуй, если кто и способен понять, то именно он.

— Думаю, у меня иммунитет, — сказала она. — К Лете.

— Иммунитет — каким образом?

Она провела пальцами по песку. Произнести это вслух было невероятно трудно. Она так натренировалась ничего не говорить, что теперь действительно не могла подобрать и выговорить нужные слова. Первым порывом было обойти правду кругом.

— Ну, я ничего не забываю.

— Память у всех нас хорошая, Ло, но это же Лета…

— Нет, я хочу сказать, что не способна ничего забыть.

— Это вообще что…

— Смотри. — Она закатала левый рукав и повернулась так, чтобы он увидел кожу на плече. — Вот это не даёт.

Он посмотрел. И так резко втянул воздух, что Элис моргнула и отвернулась.

На её коже ровными белыми буквами, образующими идеальный круг, была вытравлена постоянная пентаграмма.

Магия не действовала вечно. Очерчиваешь сферу действия, помещаешь внутрь предмет, а закончив заклинание, вынимаешь его обратно. Самые одарённые маги создавали чары, державшиеся часами, а в случае Неиссякаемых фляг — даже неделями, однако утративший заряд предмет неизменно приходилось возвращать в пентаграмму. К тому же пентаграммы писали мелом, а не чернилами; по самой своей природе долговечными они быть не могли. Им постоянно угрожали пылесосы, мётлы, порывы ветра, чих. В пентаграмме имел значение каждый штрих каждой буквы, и малейшая помарка сводила на нет весь труд, потраченный на начертание. Лучшие маги в конце каждого дня стирали свою работу, чтобы наутро не случилось несчастья. Мела уходило чудовищно много, но иначе было нельзя. Магия была мимолётна. На один вдох ты обманывал мир, а потом всё возвращалось на круги своя.

Профессор Граймс посвятил свою карьеру тому, чтобы опровергнуть это основополагающее правило магии. Он хотел, чтобы ложь не прекращалась. И на примере Элис доказал: пентаграмма, вытравленная на живой человеческой коже, может сохранять заряд всю жизнь. Или по меньшей мере год с лишним — пока они знали только это.

Питер долго смотрел на татуировку. Поднял руки и, дождавшись разрешающего кивка, принялся тыкать, нажимать, разминать пальцами её кожу. Наконец произнёс:

— Это не твой почерк.

— Нет. Угадай чей.

На лице у него мелькнуло непонятное выражение.

— Он тебя заставил?

— Я сама хотела, — сказала она, ощутив в груди горячий, яростный пульс. Да, всё верно, она знала, что это правда. — Я ему позволила.

ВОТ КАК ЭЛИС И ПРОФЕССОР Граймс провели то лето в Италии.

Начал он с животных. Сначала крысы и морские свинки, затем кошки и собаки, обритые до дрожащей голой кожи. В Европе правила опытов над животными были мягче; на улицах хватало бездомных. Элис часами удерживала кошек, пока он водил иглой татуировочной машинки по их выбритой коже. Избавляться от трупов тоже поручали ей; вскоре она знала наизусть расположение всех венецианских пунктов сбора мусора — spazzino.

Но беда опытов над животными состояла в том, что низшие существа мало что умели делать. Можно было заставить их бегать по кругу или проверять, как долго они вытерпят голод и боль, но в конечном счёте невозможно понять, насколько велик был эффект. Кому какое дело, помнит ли кошка, под какой чашкой спрятано лакомство? Нужно было что-то более выразительное. Такое, что по крайней мере умело бы говорить — могло бы рассказать, что именно впрыскивание живомёртвой энергии творит с телом. Не ощущается ли вовсе или сжигает изнутри.

Элис всегда знала, что рано или поздно сама ляжет под иглу. Профессор Граймс никогда не притворялся, будто будет иначе. С самого начала она добровольно дала полностью информированное согласие, а значит, по её мнению, всё было в порядке. Решение оставалось за ней. И она верила, что профессор Граймс проведёт процедуру правильно и безопасно.

Она держалась молодцом — и во время процедуры, и накануне вечером. Не показала, как ей страшно, как мучают сомнения. Она знала: его это только раздосадует. От страха Элис рыдала в одиночестве, запершись в гостиничном номере. О, как же ей не хотелось умирать. Не хотелось лишиться рассудка. Но об этом она молчала. Наутро была спокойной, безмятежной, послушной. Идеальной чистой табличкой.

Она снова и снова напоминала себе: мы уже целых две недели не убивали кошек.

Перед началом он предложил анестезию, но Элис отказалась даже от местного укола. Она понимала, как важно продолжать говорить и отвечать на вопросы во время всей процедуры. Нужно было оставаться в сознании, фиксировать каждую деталь. Чувствовать каждое погружение иглы в кожу, каждый ожог от живомёртвого мела.

Пока он работал, он был таким добрым, так её подбадривал. Всякий раз, когда она вздрагивала, он гладил её по плечу и негромко, успокаивающе приговаривал:

— Ты умница. Отлично справляешься. Посиди спокойно, дорогая. Вот так. Мы почти закончили. — Когда боль становилась невыносимой, он останавливался; разрешал сделать столько перерывов, сколько ей требовалось. А замкнув круг, когда Элис со стоном рухнула на колени и живомёртвая энергия хлынула по её телу, он опустился рядом, растирал ей спину круговыми движениями и придерживал волосы, пока её рвало кровью на пол.

Опыт увенчался огромным успехом.

Когда жар у Элис спал и она пришла в себя, профессор Граймс одну за другой показывал ей дощечки с надписями на незнакомых языках — каждую по три секунды, — а затем просил воспроизвести письмена на доске. Она скопировала всё без единой ошибки. Две недели спустя он велел повторить опыт, на сей раз не показывая дощечек, и Элис вновь переписала всё безупречно.

Всю неделю их не отпускал восторг открытий. Если у памяти Элис и существовали пределы, обнаружить их пока не удалось. За вечер она могла прочесть шесть книг и, если внимательно следила за каждой строкой, запомнить их целиком. Её разум превратился в энциклопедию, доступную по первому требованию. Она не научилась внезапно свободно читать по-французски или по-арабски, но, потратив достаточно времени, могла пролистать мысленные словари и составить вполне приличный перевод. Перед ней распахнулись целые миры. Она освоила кириллицу, венгерский, насталик. Выучила линейное письмо Б.

Конечно, было больно. Боль не прекращалась — лишь переселилась из руки в постоянно пульсирующие виски. Сознание словно истончилось, набитое тем, от чего она уже никогда не могла избавиться. До того дня Элис не понимала, насколько человеку необходимо забывать, чтобы нормально жить. Теперь она не могла выбросить из головы миллион неловких столкновений, случавшихся за любой день. Ошиблась, читая меню. Пролила вино. Уронила кошелёк и задержала из-за себя очередь на почте. Она и прежде была тревожным человеком, а теперь разум заставлял её до мучительных мелочей вновь переживать каждую ошибку, допущенную с каждым человеком, которого она когда-либо встречала.

Но выгоды совершенно очевидно перевешивали издержки: какой учёный не убил бы за такую безупречную память? Все вокруг как раз сходили с ума по вычислительным машинам, а Элис сама превратилась в одну из них. Приспособится — выбора у неё всё равно нет.

— Только никому об этом не рассказывай, — велел профессор Граймс. — Во всяком случае, ещё долго. Это очень важно, Элис. Времена теперь не военные. В Королевской академии все стали такими консерваторами; узнай кто-нибудь — и меня лишат аттестации. На этой кафедре у меня множество врагов. Любой из них воспользуется такими сведениями, чтобы меня уничтожить. Нельзя допустить даже слуха. Будь осмотрительна.

Вообще-то для неё это стало ударом, потому что в глубине души Элис надеялась похвастаться перед всем миром. В самых потаённых и нелепых фантазиях профессор Граймс возил её по конференциям, точно артистку варьете. Он был бы Граймсом Великим, а она — его Ослепительной Живой Пентаграммой.

Но речь шла о серьёзной магии, а она уже не маленькая девочка.

— Разумеется, — сказала Элис и натянула рукав на руку.

— Очень хорошо. — Он похлопал её по плечу. — Это будет наш маленький секрет.

Вернувшись из Венеции, он переключился на другие проекты. Проверять память Элис ему наскучило уже через неделю. Он убедился, что пентаграмма работает, и теперь мог заняться всеми этими мелкими формальностями — годами публиковать промежуточные доказательства, прежде чем получит возможность извлечь из результата хоть какую-то пользу. Элис отошла на второй план. Он перестал проверять состояние её татуировки; к началу семестра уже вовсе о ней не упоминал. Их маленький секрет. Элис оставалось довольствоваться одним лишь знанием: среди всех студентов профессор Граймс больше всего любит её. Доказательство было написано у неё на коже.

— БОЛЬНО БЫЛО? — СПРОСИЛ ПИТЕР.

— Совсем немного. Я справилась.

О жжении она ему не рассказала. Действие татуировки походило на перерождение вампиров в готических романах: обострившиеся чувства, мир, сияющий ослепительно ярко. Элис помнила, как очнулась под лавиной подробностей, которые врезались в её мозг навечно в то самое мгновение, когда она их заметила. Над ней нависало лицо профессора Граймса — нетерпеливое, встревоженное; голод в его острых тёмных глазах она уже никогда не забудет.

Не рассказала она и о потопе: жестоком шествии воспоминаний, беспрестанных случайных ассоциациях, чудовищном напряжении, с которым приходилось отделять важное от ненужного. Не рассказала, что её зрение превратилось в бешеную гонку сквозь бесконечные экраны, на каждом из которых одновременно шла своя передача. Не рассказала, что вынуждена изо всех сил сосредоточиваться на обычном помидоре, прежде чем мозг признает в нём помидор, а не яблоко, не мяч для вышибал, не окровавленное, бьющееся человеческое сердце. Не рассказала, как легко раствориться в этом потоке и как это случается всякий раз, стоит ослабить внимание. Не сказала ему: Мне приходится каждый час заново строить лестницу, чтобы помнить, кто я, где нахожусь и что делаю. Всё равно он ничем не мог помочь — мог лишь пожалеть, а потому смысла Элис не видела.

— Теперь понятно, почему ты никому не говорила. — Питер произносил слова очень медленно. Казалось, он мысленно перебирал выражения, осторожно подбирая эвфемизмы, чтобы её не обидеть. — Это… в таком объёме очень трудно упорядочить.

— На самом деле всё не так страшно, как звучит. — В голосе Элис появились защитные нотки. Она не собиралась преподносить случившееся как великую трагедию. Элис терпеть не могла, когда женщины на их кафедре жаловались, словно их сюда загнали силой. Ненавидела и нынешний взгляд Питера; от его жалости ей делалось не по себе. — То есть… он знал, что делает. Он всегда знает, что делает, иначе ни за что не стал бы рисковать. — Это она твердила себе в дни перед нанесением пентаграммы, стараясь не пускать в кошмары груду обритых кошачьих трупов, застывших в предсмертной гримасе. — Он был очень осторожен.

— А он говорил, что делает это скорее ради тебя, чем ради себя?

— Разумеется, нет. — Элис ненавидела и это: люди так часто считали студентов профессора Граймса безмозглыми сектантами, неспособными отличить добро от зла. — Я же сказала: я сама этого хотела.

Её запал, похоже, застал Питера врасплох: он примирительно поднял руки.

— Я просто спросил.

— Он меня не заставлял, — повторила она.

— Да, ты говорила… — Питер часто моргал. — Прости, я просто пытаюсь всё это осмыслить. Просто это кажется таким… то есть поверить не могу, что он поставил тебя в такое положение.

Господи боже, — подумала Элис. Только не это.

Как-то раз на конференции в Нью-Йорке молодая исследовательница из Принстона почти полчаса увлечённо обсуждала с Элис только что прослушанную секцию. Беседа ободряла и создавала чувство товарищества — ведь они были единственными двумя женщинами в аудитории, — пока Элис не упомянула, что работает в лаборатории профессора Граймса. Тут поведение собеседницы совершенно изменилось. Окинув Элис взглядом с головы до ног, она отшатнулась, прищурив глаза от жалости.

— Ох, бедняжка, — сказала она. — Значит, ты знаешь про… ну, сама знаешь.

Элис прекрасно знала: конференция у неё была не первая, и к тому времени она уже всего наслушалась. Граймс — зло, Граймс — ядовитый человек, бу-бу-бу. Какая-то упрямая, вечно спорящая часть её души и правда гордилась тем, что её связывают с таким одиозным научным руководителем. Все остальные были до смерти скучны. А профессор Граймс хотя бы обладал характером.

Элис изобразила самую бесцветную и невинную улыбку.

— Что ты имеешь в виду?

Исследовательница неловко рассмеялась.

— Ну ты же понимаешь, о чём я.

— Вообще-то нет. Мне следует что-то знать?

Та обвела взглядом зал, словно проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь.

— Э… то есть… прости, я просто думала, об этом все говорят. Если ты не… — Тут она начала спотыкаться о слова и Элис испытала яростное удовлетворение. — Прости. Мне не стоило ничего говорить. Глупость какая.

— Советую поменьше сплетничать о людях за их спиной, если сказать по существу нечего. — Элис казалось, будто она одержала риторическую победу, хотя на деле лишь пустила ко дну зарождавшуюся дружбу. Она знала: улетит домой — и больше никогда ничего не услышит от этой исследовательницы. Жаль, ведь женщинам в её области полагалось заключать союзы при каждой встрече. Но Элис было всё равно. Вероятно, радоваться сожжённому мосту было не самой правильной реакцией, однако в тот миг она воспринимала лишь одно: как приятно кровь приливает к голове. — Но всё же спасибо.

То же упрямое желание идти наперекор заставило её холодно сказать Питеру:

— Никто меня ни в какое положение не ставил.

— Ладно, ладно, верю. — Надо отдать Питеру должное: он сразу сменил тему. — Как думаешь, она делает тебя учёным получше? Пентаграмма, я имею в виду.

— Плюсы, конечно, есть. — Элис помедлила, не зная, как распутать клубок противоречий, в который превратилась её память; как объяснить, что держать в голове слишком много вовсе не обязательно полезно, что чаще это сбивает с толку, лишает ясности и пригибает под грузом событий, которых лучше бы никогда не случалось. — Я чувствую себя немного… менее смертной. Менее подверженной ошибкам. Почти всегда.

— Звучит неплохо.

— Но, пожалуй, сильнее всего она заставляет меня… бояться. Будто я смошенничала и так стала экспертом, а поскольку не потратила долгие часы на тяжкую зубрежку, то лишилась чего-то важного. У меня есть целый банк знаний, но я не умею в нём ориентироваться. И результат почему-то не так ценен без самого процесса. Если я не обливалась потом, это не считается.

— Ло, это безумие.

Она пожала плечами.

— Я аспирантка Граймса.

— Это бесспорно. — Он уставился на огонь и несколько раз беззвучно пошевелил губами, очевидно пересматривая то, что собирался сказать. Элис приготовилась к новому нравоучительному упреку. — Профессор Граймс… э-э, Граймс когда-нибудь просил тебя сделать что-то ещё, что казалось неправильным?

— Это моя единственная татуировка. Он никогда…

— Нет, я не об этом. Э-э… — Он принялся теребить обтрёпанные края рукавов. Элис припомнила, что он всегда так делал, когда нервничал. Но это означало, что Питер и правда нервничает. Дело не в ней, а в нём. — Не только незаконное. Что-то… не знаю. Такое, что казалось нечистоплотным.

Элис вспомнила венецианских мышей, их жалкие дергающиеся тела. Как они пищали и метались, когда она тянулась вытащить из клетки очередную. Словно в точности знали, что происходит на лабораторном столе, что с ними сделает этот мел. Она научилась так ловко ломать им позвоночник, даря самую быструю и лёгкую смерть, пока мел выжигал надпись на коже; перерезать спинной мозг, прежде чем они успеют в полной мере осознать боль. Если когда-то её и мучили этические сомнения, то к концу она перестала обращать на них внимание. В лаборатории привыкаешь почти ко всему. Да и потом, это были всего лишь мыши.

— Нет, — сказала она. — А что? Тебя просил?

Питер продолжал теребить рукав. Несколько нитей он уже выдернул. Элис как раз собиралась шлепнуть его по руке, чтобы прекратил, когда он наконец выговорил:

— Он велел мне достать человеческую толстую кишку.

— Что?

— Не у живого пациента, конечно. — В смятении он замахал руками. — У трупа. Одного из тех, на которых проводят занятия по анатомии.

— Так ещё делают?

— Конечно. Как, по-твоему, они учатся оперировать?

Элис казалось, что это куда хуже всего, что делала она сама. По крайней мере, она вредила лишь себе.

— Похоже, ты нарушил чьи-то права.

— У мёртвых нет прав.

— Ну, спорно… Но как… зачем… то есть какого чёрта, Питер?

— Не знаю. — Питер пожал плечами. — На общем фоне это казалось такой мелочью. Может, ты так же относилась к своей татуировке. Он… мы работали над одной штукой… из неё ничего не вышло, но какое-то время казалось, что шансы есть. Только… ну, сама знаешь, с органическими материалами мел взаимодействует иначе. Чтобы убедиться, нам был нужен человеческий орган.

— Ты украл толстую кишку. — Элис никак не могла это осознать. — Человеческую толстую кишку!

— Ну… три или четыре.

— Господи Иисусе, Мёрдок.

— Я же не мог сказать нет.

— Ты мог на него донести, — сказала она. — Это нарушение этических норм. Можно было обратиться к декану.

Повисло молчание. Они посмотрели друг на друга — и расхохотались.

— Было очень трудно? — спросила Элис.

— Вообще-то нет. Думал, будет, но я просто вошёл и… взял сколько нужно. Меня видели три человека, так что я им помахал, а они помахали в ответ.

— Похоже на правду.

— Знаю, это безумие, — сказал Питер. — Наверное, не стоило этого делать. Просто мне даже в голову не пришло отказать.

— Знаешь, раньше он заставлял меня перепечатывать все его конспекты к лекциям, — сказала Элис. — Он диктовал, я печатала. Чувствовала себя секретаршей. Мне тоже не приходило в голову отказать.

— О, это ерунда. Однажды он заставил меня за один день проверить шестьдесят экзаменационных работ студентов, потому что сам забыл это сделать.

— А меня однажды заставил собрать всю меловую пыль и взвесить её, чтобы подсчитать, сколько денег мы выбросили на ветер.

Питер хихикнул.

— Как-то раз он без предупреждения запустил мне в голову полностью заряженным конденсатором.

— Попал? — встревоженно спросила Элис.

— Только в руки. Я попытался поймать — не знал, что он заряжен. От удара током меня скрутило в судорогах на полу, а волосы несколько часов стояли дыбом. Я никогда не видел, чтобы он так смеялся.

— В мою голову он ничем не швырялся. — Элис не могла решить, что испытывает: превосходство или зависть.

— Да всего один раз, тем конденсатором, — сказал Питер. — А в остальном в основном, ну, словами.

— Точно. Ты для этого не годишься. На тебя зря тратят стипендию. Такое чувство, будто ты сам здесь учиться не хочешь.

— О да, это он любит. Как-то между делом сказал, что я ничего не стою, пока не выучу немецкий.

— И ты выучил?

— В тот же день купил разговорник и просидел над ним всю ночь. — Голос Питера сорвался, и Элис встревоженно глянула на него, но тут поняла: его душат не рыдания, а смех. — Наутро я поздоровался: «Wie geht’s», а он… а он посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Lebensmüde, — сказала Элис.

— Sitzfleisch, — сказал Питер.

Их снова разобрал истерический хохот.

— Боже. — Элис прижала ладони к лицу. Отняла — они были мокрыми. Она плакала от смеха. Такого с ней прежде не случалось; она не знала, что люди и правда плачут от смеха. — Услышь кто-нибудь наш разговор, нас действительно сдали бы декану.

— О, ещё бы! Неподобающие отношения между преподавателем и студентами. Злоупотребление властью. И всё такое.

— Ненавижу такие слова. Будто мы дети.

— Беспомощные жертвы.

— Не понимали, на что подписывались.

— С широко закрытыми глазами. — Питер покосился на неё. — Знаешь, я был у него на похоронах.

— Да ну? Серьёзно?

— Не на настоящих похоронах. Не с семьёй и всем таким. Только на университетской панихиде.

Элис вспомнила, как увидела приглашение, очень долго на него смотрела, а потом изорвала в мелкие клочки.

— Наверное, забыла прийти.

Ложь была очевидна: Элис ничего не забывала, но Питер не стал допытываться.

— Вот как. Я тебя там не видел.

— И как всё прошло?

— Так странно, — сказал Питер. — В надгробных речах рассказывали, каким добрым, великолепным и щедрым он был, — обычные слова, знаешь, ими можно описать кого угодно. Глава колледжа назвал его легендарным учителем. Хелен Мюррей встала и наговорила кучу банальностей о его великом уме. Знаешь, как он называл её за спиной?

— Женой, которую взяли на работу в придачу к мужу и которая притворяется учёным?

— Ну… и так тоже. А ещё — Тэтчер без задницы.

Элис фыркнула.

— В общем, — продолжил Питер, — я всё думал: только мы его знали. Всего целиком. Хорошее, плохое, уморительное — все противоречия. Настоящего его. Самим собой он бывал лишь в лаборатории. Даже в худшие минуты. Даже когда раздражался, когда издевался над нами, и так далее. Для него имело значение только одно — найти истину. Он плакал и простирался ниц перед истиной. И нам довелось узнать эту его сторону. Я чувствую, что мне очень повезло.

— Боже. — Элис провела ладонями от лба к подбородку. — Какой же он был тиран.

— Но наш тиран.

— Ага.

— В смысле, мы из-за него в Аду.

— Ради него.

— Точно.

Они смотрели друг на друга с братской нежностью пехотинцев, которые проделали очень долгий путь и которых объединяла любовь к одному полководцу. Элис подумала: быть может, так чувствовали себя афиняне, когда брели домой после разграбления Трои, проведя десять лет вдали от жён и детей и совершив всё это лишь ради Агамемнона. Они не могли сказать, стоила ли битва такой цены и ради чего вообще велась. Но испытания — этот предельный опыт, которого никто в мире больше не мог понять, — наверняка должны были что-то значить. В самой способности выдерживать крайности была своего рода доблесть. Доказательство характера. Что-то в таком духе.

А может, они и были солдатами Граймса — пехотой вымирающего ордена. Во всяком случае, рядом с ним они ощущали себя именно так. Магия впала в немилость, любил повторять он, и это один из признаков упадка цивилизации. Он произносил эту тираду так часто, что они знали её наизусть. Когда-то люди были исполинами, но с каждым новым поколением мельчали. Аристотель изобрел логику, Евклид — геометрию, Кант — систематический разум. Все дальнейшие достижения мысли были ничтожны. Теперь никто не создавал целых систем; люди могли лишь возиться с наследием предшественников — если вообще были способны понять древних достаточно хорошо, чтобы хоть с чем-то повозиться. Их поколение было самым испорченным и глупым из всех. Поколение Граймса по крайней мере состояло из боевых магов: они семимильными шагами продвинули практическое применение дисциплины. А ровесники Элис и Питера препирались о философских тонкостях. Мастерили броские безделушки для производителей игрушек. Лучшие среди них искали место в Лас-Вегасе; худшие шли в консультанты. Сомнений нет: магия угасала. И это было лишь симптомом мира, где дети не читали, а сидели перед экраном, пуская слюни; где художники наугад разбрызгивали краску и считали себя равными Микеланджело. Их мир не принадлежал учёным мужам; ему недоставало внимания для долгого, серьёзного поиска; современникам были нужны только таблоиды, сплетни, развлечения. Крах цивилизации, надвигающийся апокалипсис: они забыли величие праотцов, погрязли в бессмысленных мелких спорах; выбраться невозможно, мыслить больше не умеет никто. К этой части тирады Граймс неизменно пьянел от вина, которое придавало его словам ещё больше силы; они слушали заворожённо, виновные по всем пунктам, отчаянно желая доказать, что он ошибается. Как им стать исполинами? Потребуются гений, говорил он, титанический труд, монашеская преданность делу, чтобы подняться над мусором одурманенного мира и ясно видеть поверх облаков. Сумеют ли они? Сумеют ли вернуть доблесть прошлого, сохранить веру?

Они обещали, что сумеют.

Суть была в том, что профессор Граймс истязал не кого попало. Он истязал их. Потому что они были достаточно сильны, чтобы выдержать. Потому что сохранили веру. Потому что были особенными, достойными затраченных усилий, и когда он завершит свою работу, результат окажется ослепительным.

Как ни странно, Элис радовало, что с Питером профессор Граймс вёл себя столь же безумно. От этого она чувствовала себя менее… неправильной. По крайней мере, было доказательство, что такое профессор Граймс творил не с ней одной. И не она одна считала, что согласие того стоит.

Именно поэтому было так трудно предугадать, в какой круг Ада приговорили профессора Граймса. При всех его преступлениях какая-то часть Элис оставалась глубоко убеждена: ничего плохого он не совершил. Делал лишь то, что шло ей на пользу, — то, что каждому ученику требуется от учителя.

— Тебе стоит поспать. — Питер достал из рюкзака толстую книгу в мягкой обложке и подвинулся, чтобы опереться спиной о стену. Подтянул колени, положил на них локти. — Я покараулю.

— Уверен?

— Конечно. Я взял Толкина, он составит мне компанию.

— Тогда дай мне два часа. Разбуди, и поменяемся. — Элис натянула одеяло на плечи и устроилась поудобнее. Она чувствовала себя удивительно лёгкой и опустошенной — не только от усталости, но и от облегчения. Словно с плеч сняли огромную тяжесть. Словно больше не нужно было скрываться.

Спасибо, — хотела она сказать Питеру. За то, что выслушал. Но веки отяжелели, и она успела лишь подумать эти слова, прежде чем провалилась во тьму.

— НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ БЕЗ ПЕРЕМЕН. — Питер растолкал её. — Не возражаешь, если теперь моя очередь?

— Давай, — зевнула она и улыбнулась, когда он укрылся одеялом настолько, насколько оно позволяло.

— Или ступни, или грудь, — сказал он. — Надо выбирать. Как думаешь, что важнее?

— Наверное, ступни. Мало ли кто подкрадётся и начнёт грызть тебя за пальцы.

— А ты меня не защитишь?

— У тебя такие длинные ноги. — Она улыбнулась. — Я не успею заметить, как они доберутся.

Элис достала собственную книгу — наконец пришёл черед Пруста, — а Питер свернулся на боку. Через несколько мгновений его дыхание стало глубже, рот приоткрылся, и он подобрал под себя конечности так, что Элис поневоле растрогалась. Питер весь состоял из углов. Длинные нескладные руки и ноги сплелись в нелепый, неуравновешенный клубок.

Во сне Питер выглядел очень забавно: брови сведены, уголки рта опущены, будто он с негодующим упорством цеплялся за сон. Ресницы у него были очень длинные. Элис всегда поражали его ресницы. Таких длинных она не видела ни у одного парня. Хотелось провести по их кончикам костяшкой пальца, ощутить прикосновение — по её представлению, мягкое, как крылья бабочки.

Что творилось у него в голове? В груди заныло — отголосок старой, манящей, так и не решённой задачи. Элис никогда не могла его разгадать. Элис понимала, что не стоит обманываться, будто нынешним вечером между ними произошёл великий прорыв и теперь они лучшие друзья. Питер умел создать такое ощущение: будто во всём мире лишь он понимает тебя, а ты — его. Будто вы существуете в собственной плоскости. А наутро он вёл себя как совершенно чужой человек. Словно вы вообще никогда не разговаривали. Элис уже не раз бросало из одной крайности в другую. Теперь она не позволяла себя обмануть.

И всё же в тот миг она ощущала невероятную близость с ним — если не из-за раскрытых тайн, то хотя бы потому, что так, честно и беззащитно, не говорила с Питером уже очень давно.

Жаркая краска залила щёки. Конечно, всему виной был Ад с его бесконечными дюнами, ужасами и лишениями, а ещё то, что во всём этом царстве Питер Мёрдок оставался единственным существом, чьё тело не было бесплотно, точно дыхание. И всё-таки Элис не могла отделаться от прихоти: наклониться и коснуться ладонью его щёки.

Она пришла в ужас. Заморгала, обвела всё вокруг взглядом в поисках буквально любого другого занятия. Чего угодно, лишь бы не смотреть на лицо Питера, на его раскинувшееся нелепое тело. Во сне он имел привычку закидывать одну руку над головой, как Христос на картине; подбородок задран, ждёт спасения. Господи. Какая ошибка природы. Поразительно: люди эволюционировали тысячелетиями — и в итоге получился Питер Мёрдок.

Из его сумки выглядывала пачка записей. Элис глянула на верхний лист и фыркнула. В духе Питера — хранить заметки разрозненной, неупорядоченной кипой отдельных листков.

Заинтригованная, она вытянула их. Читать работы Питера ей всегда нравилось; было интересно видеть, где их мысли сходятся, а где расходятся.

На первых двух страницах были наброски пентаграмм — четыре неудачных способа попасть в Ад и один успешный. Теоремы она узнала: сама билась над ними неделями. Прослеживая ход его работы, видя, на каком этапе и каким образом он разрешил те же загадки, что и она, Элис испытывала радость узнавания. Разумеется, метод Питера был блестящим. Несколько его решений оказались куда изящнее её собственных, а на одном этапе он обошёл тернистую формулу, с которой Элис долго мучилась, очевидно, просто угадав ответ. В конце концов он остановился на том же методе, что и она: суммировании Рамануджана с модификациями Сетии. Неудивительно, что он сразу понял её замысел. Вся их работа совпадала.

Последние несколько страниц были посвящены одной только логике. Элис едва не пролистнула их — она ненавидела логику и владела ею лишь поверхностно, потому что курс «Основы логики» был обязательным для получения степени, — но что-то на последней странице заставило её остановиться.

Он несколько раз обвёл и подчеркнул последние формулы. Они так отличались от остального почерка — торопливого, небрежного, большей частью едва разборчивого, — что выводы наверняка имели огромное значение.

Она вернулась к предыдущей странице и заново прочла выкладки, на этот раз стараясь расшифровать всё как можно точнее. От усилий разболелась голова — курс логики Элис проходила ещё до татуировки и едва помнила, что означала половина символов, — но в конце концов каракули сложились в определённую форму.

Это было заклинание органического обмена.

От внезапного холодного пота ладони стали липкими. Элис поспешно вытерла их о рубашку и оглянулась на Питера. Он не пошевелился — поразительно, ведь собственное сердце грохотало так оглушительно, что она едва слышала что-либо ещё.

Когда он это придумал?

Эти доказательства ей уже попадались. Элис сама искала уравнения для обмена живой материей в самых тёмных углах библиотеки — от алхимических каракулей из Самарканда до утраченных тетрадей Витгенштейна (которые, как выяснилось, вовсе не утратили, а спрятали в особой комнате библиотеки факультета под вечным замком). Через неделю она бросила поиски, потому что обмен явно вёл в тупик, а все ссылки неизменно указывали на потерянные, уничтоженные или неведомо куда задевавшиеся источники. Следовало догадаться, что кто-то добрался до них раньше.

И вот прямо перед ней лежал последний фрагмент загадки, который ей самой так и не удалось найти.

Имя профессора Граймса слева. А внизу страницы, под правой частью уравнения, — то, что первым бросилось ей в глаза: её собственное имя, выведенное ясными жирными буквами. Дважды подчеркнутое. И с тремя вопросительными знаками в конце.

Несомненно, это был почерк Питера. Элис столько раз видела, как он выводит её имя. На этикетках. На кипах работ, которые ей предстояло оценить. В углу доски, в коротких шутках, оставленных для неё. Дорогая Элис. Ха-ха. Всегда одни и те же паучьи буквы, всегда целиком прописные; всегда с, перетекающая в е.

Совершить обмен органической материей с самим собой было невозможно. Нерушимая аксиома магии. Чтобы пентаграмма подействовала, её создатель должен был непрерывно оставаться в сознании. Требовался человеческий разум, который присутствовал бы здесь и был готов поверить в логическое противоречие. Пентаграмма, намеренно уничтожающая мага, не сработала бы. Разорвать себя на части можно было лишь случайно.

То есть, убить себя с помощью магии было невозможно. Элис знала это наверняка. Она, так сказать, изучала вопрос. Пентаграммой можно было выпотрошить душу, но только чужую.

Если Элис.

Она зажала рот ладонью, чтобы Питер не услышал испуганного всхлипа.

Увиденное допускало лишь одно толкование.

Питер намеревался обменять её душу на душу профессора Граймса.

Питер собирался навсегда оставить её здесь, в Аду.

В основе всей классической логики лежат два принципа: закон непротиворечия и закон исключённого третьего. Закон непротиворечия, говоря совсем просто, утверждает, что два противоречащих друг другу высказывания не могут быть одновременно истинными. Нельзя иметь и P, и не-P. Не может быть истинно одновременно, что идёт снег и что снег не идёт. Не может быть истинно, что Элис и Питер и друзья, и не друзья. Кот Шрёдингера либо мёртв, либо нет.

Закон исключённого третьего утверждает: высказывание либо истинно, либо ложно. Никакой туманной середины не существует. По словам Аристотеля, предложения могут быть двусмысленны по содержанию, но не по истинностному значению. Следовательно, высказывание о том, что Элис и Питер — друзья, либо истинно, либо ложно. Оно не может быть некой загадочной третьей сущностью.

Классической логике угрожает множество проблем. К примеру, парадокс кучи, или сорит, и парадокс лжеца — сложные загадки, которые вынуждают её пересмотреть само понятие истины. Классическая логика до сих пор не нашла ответа и на парадокс Рассела — он слишком сложен, чтобы объяснять его здесь, но связан с противоречием в теории множеств. Особенно плохо классическая логика работает как язык человеческих отношений — запутанных, сложных и часто расположенных как раз в том самом исключённом третьем: в пространстве, где никто не прав и никто не виноват, где ничто нельзя назвать ни истинным, ни ложным. Иными словами, классическая логика не знает, что делать с высказыванием:

S: Питер и Элис — друзья.

ЭЛИС НАВСЕГДА ЗАПОМНИЛА МГНОВЕНИЕ, когда впервые увидела Питера Мёрдока. Михайловский семестр, два года назад. Кембридж был великолепен в золотом осеннем солнце. Ветер приятно холодил кожу, листья едва заметно краснели, и это всегда радовало Элис: конец лета означал начало нового семестра, новые занятия, новых преподавателей и однокурсников. Возможность заново себя изобрести и стать той, кем она мечтала быть.

На их курс приняли шестерых аспирантов, но в тот день за чаем во дворе позади кафедры собрались лишь пятеро. Прижимая к груди чашки с блюдцами, они осторожно знакомились. Белинда Уилкокс — настоящая английская роза, чьи золотисто-рыжие волосы и точеный нос вызывали у Элис отчаянную зависть; француз и итальянка, чьих имён она не расслышала в общем гуле; и Кэлвин Бейли, такой же, как Элис, американский эмигрант из Мичигана, столь же беспомощный перед всеми этими ложечками, блюдцами и щипцами, без которых, оказывается, чашку чая не приготовишь.

Светская беседа оставалась учтивой и бессмысленной. Элис была слишком занята тем, чтобы у неё не тряслись руки, и почти молчала. Здесь она чувствовала себя донельзя чужой: американские университеты, конечно, прекрасны, но в них не было истории, не было традиций, и перед её отъездом в Лондон научный руководитель из Корнелла действительно пригласил её на официальный ужин и научил пользоваться столовыми приборами. Непринуждённые блеск и лоск новых сокурсников заставляли её чувствовать себя вдвойне убогой. Даже европейцы, казалось, владели британским английским лучше неё; Элис едва поспевала за разговором. Она не знала, что такое трайпос, по-прежнему говорила «математика» в единственном числе, не понимала, что имеют в виду, когда упоминают Милл или Питерхаус. Утром она надела своё лучшее летнее платье — жёлтое, с оборками и кружевным воротничком, обычно придававшее ей уверенности, — но теперь, среди элегантных коллег, одетых в тёмное, казалась себе дешёвым кричащим нарциссом.

Элис постаралась подавить тревогу и сосредоточиться на Белинде, хотя вблизи та ослепляла так, что слова застревали в горле. Солнце то и дело играло на её ресницах совершенно нечестным образом: ну как ресницы могут быть одновременно такими тёмными и сияющими? Белинда рассказывала о студентке из Китая, которую курировала летом:

— Английский у неё был нормальный, и сама она очень милая, вежливая и всё такое, но, боже мой, она никогда не разговаривала. Только пищала своим заискивающим голосочком: Да, Белинда или У меня всё отлично, Белинда, — и меня это ужасно злило. То есть меня злило, что она такая неинтересная, потому что скука — качество, которое я считаю непростительным. А в середине лета она вдруг призналась, что её отец — один из богатейших людей Тайваня, настоящий миллионер на недвижимости, который не одобряет женщин в науке, и она сказала ему, что приехала на курс истории искусств, а сама тайком изучала магию! Можете представить?

Что-то в этой истории заставило Элис невзлюбить Белинду, хотя сразу объяснить причину она не могла — тем более что развязка вроде бы доказывала: Белинда не расистка, да и все вокруг так громко смеялись. Как бы там ни было, Белинда втянула в свою орбиту всеобщее внимание; сбежать в другой разговор было невозможно.

— Ты и бакалавриат здесь окончила? — сумела спросить Элис.

— О нет, я училась в Оксфорде. — Белинда прищурилась, глядя на неё. — А ты из… какого-то места в Штатах?

— Из школы гостиничного дела, — пошутила Элис и тут же пожалела. Здесь никто не понял отсылки; если честно, в Америке её тоже никто не понимал. — То есть… из Корнелла.

— Я слышала много хорошего об этой программе! Ты работала с Зоаром?

— Нет, несколько лет назад он стал почётным профессором. У его жёны случился инсульт, и он сидит дома, ухаживает за ней…

— Какой ужас. А я всё гадала, почему он вышел из того коллективного сборника. Как она себя чувствует?

— Говорят, теперь гораздо лучше. Они завели собаку, она помогает… э-э, справляться с депрессией…

— О, прекрасно! У моего научного руководителя когда-то был рак, и они завели кошку. Говорят, домашнее животное очень помогает…

Так они с Белиндой беседовали ещё некоторое время. Элис казалось, что она прекрасно справляется. Она узнавала все имена, которыми сыпала Белинда, упомянула достаточно нужных связей, чтобы та восприняла её всерьёз, и не умудрилась устроить беспорядок ни с чаем, ни с печеньем. Вот только взгляд Белинды постоянно уплывал в точку за плечом Элис — словно она искала того, кто спасёт её от этой беседы. В третий раз Элис сникла.

— Прости, — сказала Белинда. — Не хочу показаться грубой, просто думаю, куда запропастился Питер.

— Кто такой Питер?

— Шестой, — ответила Белинда. — С нашего курса. Мы вместе учились в бакалавриате.

— Вы о Питере Мёрдоке? — вмешался француз. Феликс? Филип? — О том самом оксфордском вундеркинде?

— Я слышала, за последние годы Джейкоб Граймс согласился руководить только им, — сказала итальянка, которую, по мнению Элис, звали то ли Паоло, то ли Лоренцо.

— Именно, — с гордостью подтвердила Белинда.

— Я работаю с Джейкобом Граймсом, — сказала Элис, но её никто не услышал. Разговор перешёл к репутации профессора Граймса, репутации Питера и рассказу о том, как на вступительном собеседовании Питер будто бы впечатлил профессора Граймса, на месте изобретя новую пентаграмму — вариацию на тему парадокса лжеца. Знали ли они, что Питер Мёрдок стал самым молодым автором, когда-либо публиковавшимся в «Аркане»? Знали ли, что после выхода его статьи в «Аркане» Гарвард прислал Питеру Мёрдоку предложение о работе, а он вежливо ответил, что сначала должен сдать экзамены A-level?

— Его родители тоже учёные? — спросил француз. — Наверняка.

— Кажется, мать занимается биологией, — сказала итальянка. — А отец… математикой, верно?

— Хотел бы я, чтобы мои родители были учёными, — сказал француз.

— Это чудовищное преимущество, — заметила итальянка. — Маг из пробирки.

— Вот ты где! — крикнула Белинда долговязому юноше у садовой калитки, который то ли забыл надеть положенную чёрную мантию, то ли решил обойтись без неё. — Опоздал, как всегда. Знакомьтесь, Питер Мёрдок.

У знаменитого Питера Мёрдока были слишком длинные руки, слишком длинные ноги и буйное гнездо светло-каштановых волос, под которым помещались огромные очки в тонкой металлической оправе. Стекла были очень толстыми, поэтому карие глаза казались на лице совиными и громадными. Когда он улыбался, всё лицо распахивалось, обнажая слегка неровные зубы. Вид у него был такой, будто он носил пластинку для зубов. В целом впечатление нельзя было назвать неприятным. На греческого бога он решительно не походил, но Элис не могла перестать смотреть. Она всё оглядывала его с головы до ног, пытаясь понять, настоящий ли он человек.

Все представились. Питер был веселым, непринуждённым собеседником. Стоило посмотреть, как он кивает и улыбается, и казалось, будто ему интересно всё на свете. Он расспрашивал каждого об исследованиях, затем задавал дополнительные вопросы о конкретных методах, но все хотели его впечатлить, а итальянка (как наконец выяснила Элис, её звали Мишель) так долго и подробно рассказывала о своей работе над теорией рационального выбора, что прошла целая вечность, прежде чем взгляд Питера наконец остановился на Элис.

— Привет, — сказала Элис. — Мы с тобой дети одного научрука.

— Правда? — Питер с жаром пожал ей руку. — Я не знал, что он взял ещё кого-то.

Она решила не считать это оскорблением.

— Ну да. Вот она я.

— Полагаю, мы будем много работать вместе. Кстати, я занимаюсь логикой.

— А я лингвистикой и игрой слов. И ещё, э-э, немного архивами.

— Мастер слова!

Щёки у Элис пылали; она гадала, заметно ли это окружающим.

— Ну, знаешь, американцы хороши только в странных экспериментальных штуках.

— Обожаю, — сказал он. — Обожаю американцев. Такие нестандартные.

Осмелев, она рискнула:

— Слушай, может, как-нибудь выпьем? Обсудим наши проекты?

— Да! Завтра в «Пике»? Перед этим у меня встреча… значит, в пять?

Элис мысленно отметила, что надо выяснить, где и что такое «Пик».

— Я приду.

— Какой ты грубиян! — Белинда материализовалась у Питера под локтем. — Идём, Жан тоже логик, он давно хочет с тобой познакомиться…

Она утащила его. Питер оглянулся через плечо и просиял, глядя на Элис. И снова этот тревожный удар сердца. Ложка звякнула о стакан, и кто-то объявил, что пора идти внутрь и выпить с преподавателями перед основным приёмом. Элис крепко зажмурилась, тряхнула головой, прогоняя наваждение, а потом последовала за остальными.

КАК ВЫЯСНИЛОСЬ, «ПИК» означал трактир «Пикерел», расположенный сразу за мостом от колледжа Магдалины. На следующий день Элис пришла ровно в пять. Питера нигде не было, и она заняла столик у входа, чтобы он её не пропустил. Элис страшно стеснялась: всё поглядывала на своё отражение в зеркале над стойкой, заправляла волосы за уши и проверяла, нет ли на зубах следов помады. Обычно она почти не красила губы и теперь жалела, что накрасила, но стереть помаду было бы ещё хуже. Она не понимала, отчего так нервничает; ей не раз доводилось выпивать с однокурсниками. Возможно, потому что следующие шесть лет им предстояло тесно работать вместе и ей отчаянно хотелось начать с правильной ноты. Возможно, потому что всю ночь она не могла перестать думать о его кривой улыбке. (Внешность Питера была для неё великой загадкой. В лице не было ни симметрии, ни классической красоты — отчего же оно так завораживало? Требовалось дальнейшее исследование.)

Прошло пять минут, потом десять. Она всматривалась в окно: сперва с надеждой, принимая каждую новую фигуру на мосту за его тонкий силуэт, затем со всё более унизительным отчаянием. Чтобы хоть чем-то заняться, Элис заказала полпинты кембриджского светлого эля, а когда ей стало неловко занимать столик, слишком быстро выпила почти всё. За час нервы успели перейти от лёгкого гула к неистовству, а затем совершенно сдали. Питер так и не пришёл.

ЗА ПЕРВЫЙ СЕМЕСТР ЭЛИС ПОНЯЛА: Питер Мёрдок почти никогда не являлся туда и тогда, куда и когда полагалось. Он опаздывал почти на каждую лекцию, пропускал обязательные инструктажи, редко бывал в лаборатории, когда профессор Граймс ожидал увидеть их обоих. В его поведении не было ни закономерности, ни объяснения. Он мог неделями тебя игнорировать, а потом внезапно появиться с прекрасным, полностью готовым планом исследования. За послеобеденным чаем с воодушевлением договаривался поужинать — и через несколько часов не приходил.

В тот первый вечер она прождала с пяти до семи. Из одного только чувства вины за занятый столик заказала целый ужин — рыбу с картофелем — и лишь потом наконец встала. Вошла шумная компания студентов и заняла кабинку напротив, и Элис не могла даже получить удовольствие от еды, гадая, что они о ней думают: кто эта мрачная аспирантка, которую бросили одну за ужином? Стоило ей выйти, как небо разверзлось внезапным ливнем. Зонта она не захватила — ещё не привыкла к стране, где дождь налетает без предупреждения, — и домой вернулась мокрая и дрожащая.

Больше такой ошибки она не повторяла. С тех пор, если Питер опаздывал хотя бы на две минуты, Элис считала, что он не придёт вовсе. Обычно она была права.

В первый год она перебрала всевозможные теории. У Питера какое-то расстройство кратковременной памяти — но почему тогда провалы никогда не распространяются на учёбу? Питер ведёт двойную жизнь правительственного агента и путается в собственной лжи — но что это за жизнь и какой шпион из всех возможных прикрытий выберет роль аспиранта? У Питера какая-то зависимость. Эта версия пользовалась успехом у остальных на курсе — особенно у Белинды, которая стала тревожиться, будто Питер сидит на героине, — но доказательств попросту не было. Ни следов от уколов, ни носовых кровотечений, ни странных привычек или дурного запаха изо рта. Он выглядел очень худым — но он всегда был очень худым. Когда Питер всё-таки появлялся, он неизменно оставался сообразительным, собранным и внимательным. И таким милым.

Скорее всего, Питер просто был одновременно настолько гениальным, высокомерным и рассеянным — сочетание качеств, дозволенное лишь таким талантливым мужчинам, как он: мир прощал им сколько угодно проступков, пока они ослепляли своим блеском. Наверное, для Питера назначить встречу значило то же, что поддержать светскую беседу: это сглаживало неловкость и ни к чему не обязывало. Он не виноват. Он игнорировал их не нарочно. Нельзя винить тайфун за небрежно причинённые разрушения; нельзя корить солнце за то, что в его свете исчезают звёзды. Он просто не замечал последствий собственных поступков. Никто из них не стоил его внимания, и это ранило сильнее всего.

— Питер — милейший человек на свете, — заметила как-то Белинда, — который крепко удерживает тебя на расстоянии вытянутой руки.

И всё же Элис была профессионалом. Она не показывала своей обиды — да и на что было обижаться? Нельзя злиться на человека за то, что он не считает тебя ровней.

За два года их рабочие отношения достигли удобного дружеского равновесия. Когда Питер присутствовал, он был и полезен, и уморителен. С ним жизнь в лаборатории становилась очень лёгкой. Он без просьб брался за всю чёрную работу, содержал своё место в чистоте и снабжал всё образцово понятными этикетками. А ещё никогда не злословил за спиной других аспирантов, как делали многие на их кафедре, — возможно, потому что был блаженно уверен в своём месте на вершине. Порой Элис искренне наслаждалась его обществом: поздними часами в лаборатории, когда они оставались на кафедре вдвоём и казалось, будто весь мир уснул, кроме них.

Но здесь и таилась величайшая загадка. У Элис были эти воспоминания — они относились ко времени до татуировки, поэтому во всех подробностях рассмотреть их она не могла, однако знала: они существуют. Её голова, склонившаяся на его плечо; его пиджак, наброшенный ей на плечи. Как он отбивал чечётку по полу лаборатории и во весь голос пел мелодию, которую она только что начала напевать. Как они перебрасывали через комнату мел, когда у кого-нибудь кончался; как тянулись, промахивались, и мел падал на пол, рассыпаясь на кусочки. И их изнурённый, безумный смех поздними часами, когда смешным казалось всё; тот истерический смех до боли в ребрах, после которого невозможно дышать.

Всё это было. Она ничего не выдумала. Элис присутствовала там; она знала, каково это — рассмешить его.

Так что её можно простить, если когда-то она хотя бы раз обманулась и решила, что уже заслужила место во внутреннем мире Питера. Что наконец сможет пробиться сквозь его панцирь и вскрыть то, что он прятал от остальных.

В случае Питера это искушение возникало всегда. Он умел заставить тебя почувствовать себя такой важной. Близость к нему обдавала сиянием. Безраздельная сила его внимания действовала как наркотик. Он смеялся над твоей шуткой или ходил за тобой по пятам, расспрашивая о работе, и ты думала: я приручила дикаря. Но он неизменно отстранялся, а ты гадала, что сделала не так. Обидела его? Сказала что-нибудь не то? Или просто оказалась недостаточно хороша — недостаточно умна или остроумна? Может, ему стало скучно, он встал и ушёл?

Раньше Элис изводила себя этими вопросами, всматривалась в свою тогда ещё несовершенную память, пытаясь понять, чем оттолкнула его и как призвать обратно. Но ответов не существовало. Она не была виновата. Питер был диким созданием; он не подпускал к себе никого. Между ним и всеми остальными зияла бездна. Они были такими медлительными, заурядными, прикованными к земле; а Питер вечно улетал в миры, куда они не могли последовать.

Поэтому она просто перестала гадать. Слишком больно. Ответов не было — одна пропасть. Элис знала лишь следующее: с Питером Мёрдоком можно сосуществовать. Можно даже, ослабив бдительность от недосыпа или полного отчаяния, испытывать к Питеру Мёрдоку большую нежность и досадное влечение. Но считать, будто она его знает, было бы глупостью.

Элис видела сон.

Это было ужасно, потому что за последний год сны превратились в угрозу цельности её личности. Они несли её ковром-самолётом через вереницы слабо связанных воспоминаний, а у Элис их накопилось слишком много; маршруты ветвились до бесконечности — сплошные желания без малейшего вытеснения; за долю секунды её сознание могло перескочить от невинных детских воспоминаний к трёхглавым змеям, извивающимся над склепами, или к ангельским хорам с плавящимися лицами. Фрейд утверждал, что сны — язык бессознательного, и сны Элис были набраны мелким шрифтом. Она не плыла беспамятно среди расплывчатых образов; она видела и чувствовала всё резко, беспощадно, до мельчайших подробностей, даже когда обрывки памяти сращивались и наслаивались друг на друга в кошмарных сочетаниях. Она не просто в точности помнила каждый сон: ей не забывались и грёзы наяву, и фантазии, поэтому видения громоздились одно на другое, новые сны вырастали из прежних безумных фантазий, и всякий раз, когда Элис засыпала, сумятица разрасталась, демоны совокуплялись и плодились, а после пробуждения собрать воедино реальность становилось всё труднее.

В ту ночь в Аду ей приснилось, будто профессор Граймс с лошадиной мордой похитил её и утащил в череду подземных тоннелей, которые, по его обещанию, вели к утраченным архивам Александрийской библиотеки. Ей снилось, как она ползёт на четвереньках и зачерпывает серебристо-белое вещество — возможно, жидкий мел. Как орудует ножницами, яростно вонзая их в лошадиную шею, пока лицо не заливает чёрная кровь, а потом слизывает её, словно лакрицу.

Она проснулась оттого, что Питер тряс её за плечо. Элис дёрнулась.

— Чёрт… прости. — Она ведь должна была сторожить. — Не знаю, как я… Наверное, просто…

— Всё нормально, — прошептал он. — Я рано проснулся. Нам пора идти. Кстати, кот вернулся.

— М-м?

Она мутным взглядом обвела лагерь. Архимед с крайне довольным видом сидел у костра, по-дружески привалившись к Питеру, словно вовсе не бросал их обоих на почти верную смерть.

— Иуда, — пробормотала Элис. — Завтрак, значит, понадобился.

Архимед мяукнул и слизнул крошки с усов.

Питер уже разогрел на костре лембас и даже вскипятил воду для чая в двух складных жестяных кружках. Элис села и взяла кружку с дарджилингом.

— Не знала, что ты взял чай.

— Всего несколько пакетиков, — сказал он. — Весят-то они немного. Я собирался приберечь их до второй недели, но решил, что мы заслужили угощение.

— Что ж, спасибо. — Она подула на чай. — Дарджилинг — мой любимый.

— Знаю. Ты вечно огрызаешься на всех, кто трогает твои пакетики.

— Если на коробке ясно не написано «чай кафедры», значит, это не общее имущество.

— Нет-нет, вполне разумно. Если тебе от этого станет легче, я всегда думал, что их таскает Мишель. Уж больно много пакетиков «Фортнум» у неё в корзине.

Она невольно рассмеялась — а потом мысли догнали её, и Элис вспомнила, что увидела и кем теперь считала Питера. Во рту разлилась горечь. Она опустила взгляд.

— Ты там в порядке?

— О да, — ответила она, поспешно придав лицу нейтрально-спокойное выражение. — Просто устала.

За едой она то и дело украдкой посматривала на Питера. Наблюдала за его улыбкой, высматривала трещины.

Отчасти ей хотелось никогда не видеть его записей, потому что теперь при каждом общении с Питером приходилось заглядывать под маску. Его приветливость — всего лишь притворство? Расчётливая личина шута, призванная заставить окружающих ослабить бдительность? В глубине души он так же завистлив и не уверен в себе, как все они? Или ещё хуже: Питер — соперник самого опасного сорта, обаятельный социопат, о котором ничего не заподозришь, пока он не всадит тебе нож в спину?

Но как можно годами держать такую маску и ни разу не проколоться? Да, Питер был ненадёжным, однако Элис никогда не слышала даже слуха о том, что он нарочно причинил кому-то зло. Напротив, он славился своей совершенно необязательной добротой. Все его обожали, хотя имели все основания ненавидеть. «Дай бог здоровья Мёрдоку», — говорили все. До чёртиков раздражает, зато сердце у него на месте.

Неужели всё это было одним грандиозным спектаклем? Неужели Питер водил их за нос с первого дня знакомства?

Ночью Элис часами смотрела на его спящий череп и гадала, какие мысли роятся в этом уме. Кто он такой? При всём своём честолюбии она не могла представить, что заманит друга — даже коллегу — в адские бездны, словно ягнёнка на заклание. Намерения Питера не укладывались у неё в голове, и страшнее всего была мысль, что, несмотря на все годы стараний, она вообще не знала, кто такой Питер Мёрдок.

Она чувствовала себя полной дурой: выложила ему вчера всё. От воспоминания о том, как он понимающе кивал, сочувственно мычал и держал ладонь у неё на плече, Элис передёрнуло. А сам, должно быть, всё это время хохотал про себя. Бедная Элис, милая Элис, ну и дура.

Он не случайно нашёл её в лаборатории. Теперь она это поняла: он наверняка знал, что Элис отправится в Ад. Ему было нужно, чтобы она пошла, чтобы её душа осталась невредимой для обмена.

Давно ли он ждал своего шанса?

Господи боже. Теперь она заперта с ним в Аду.

— Ты точно в порядке? — спросил Питер.

Она моргнула.

— Прости?

Он кивнул на её локоть.

— Кажется, опухоль немного спала.

Она осмотрела руку.

— Хм. Пожалуй.

— Сможешь идти дальше?

Она быстро оценила своё состояние. Ломило руки и ноги, порезы всё ещё саднили, но повреждения были поверхностными. По-настоящему болела лишь тревога, грызущая живот изнутри, но её Элис оставалось только терпеть.

— Думаю, да.

— Тогда двинулись. — Он улыбнулся, поднялся и протянул руку. Архимед стоял впереди и нетерпеливо поводил хвостом.

— Да, хорошо.

Притворяйся, велела она себе, принимая его руку. Притворяйся, если хочешь выжить.

СТОИЛО ИМ ОСТАВИТЬ ЖЕЛАНИЕ ПОЗАДИ, КАК земля под ногами стремительно переменилась. Кампусная дорожка пошла ухабами и выбоинами. Затем кирпичи уступили место голой земле. Вскоре стало ясно, что они спускаются по огромному склону — осыпающемуся и предательскому. Перед каждым шагом приходилось останавливаться и осторожно проверять опору, прежде чем переносить на неё вес. По крайней мере, у Элис был опыт: однажды летом на Милл-роуд между колледжем Магдалины и кафедрой шла стройка, весь тротуар раскурочили, и вывихнутые лодыжки стали приметой сезона. Наконец перед ними разверзся широкий провал, отделявший Желание от следующего круга. Дорога сузилась до опасной ниточки ступеней, которые сбегали на самое дно, а затем взбирались по противоположному склону. Внизу слева, на уровне дна пропасти, бурлила Лета — уже не тихая, а бешеная, пенящаяся стремнина.

— Ох, батюшки. — Питер остановился.

Но Архимед уверенно двинулся дальше. Элис изучила тропу и заметила выступы для ног. Не слишком удобные и едва различимые, однако они были.

— Согни колени и разведи руки для равновесия, — сказала она. — Всё будет хорошо. — В Итаке она ходила по скользким тропам у ущелий, и даже в дождливые дни они лишь выглядели страшнее, чем были. Упасть можно было, только если постараться. Увы, в Итаке старались часто.

Пожалуй, было логично, что первые два круга отделял от третьего такой барьер. Мелочная гордыня, ненасытное желание — пороки эгоистичные, и причинённый ими вред обращён внутрь. Но из алчности рождались козни, рождалась злоба к другим. Здесь получить желаемое означало проследить, чтобы оно не досталось никому другому. Бхишма говорил в «Махабхарате», что из алчности происходит грех. Святой Павел предупреждал церковь, что корень всех зол — деньги. Так что теперь впереди были настоящие интриганы: те, кто понимал, что творит, и заслуживал расплаты.

Жаль, она не догадалась взять трекинговые палки. Элис то и дело спотыкалась о камни, Питер всякий раз её подхватывал и это раздражало: ей было ненавистно, что рядом с ним она по-прежнему чувствует себя спокойнее. Ужасный парадокс: с одной стороны — его задуманное предательство, с другой — эмпирические свидетельства того, что он всё ещё Питер, тот Питер, которого она помнила и который ей нравился.

Хуже того, Питер не умолкал. Он решил, что с загадками веселее коротать дорогу. Они уже разобрали горящие верёвки (есть две верёвки, каждая сгорает за час; как, имея только спичку, отмерить сорок пять минут?), шарик для пинг-понга (как достать шарик из трубы?) и девять взвешиваемых шаров (как всего за два взвешивания на равноплечих весах определить, какой из девяти шаров чуть тяжелее остальных?). Теперь он всё толковал какую-то историю о волшебных мирах.

— Что проходит сквозь зелёную стеклянную дверь, Элис?

— Э-э. Не знаю. Эльфы? Дети?

— Суббота проходит. Воскресенье — нет. Ванна проходит. Душ — нет. Что проходит сквозь зелёную стеклянную дверь?

Заткнись, хотелось завизжать Элис.

Она могла вынести любую жестокость. Но дурой себя выставить не позволит. Профессор Граймс внушил ей глубокий ужас перед возможностью оказаться в дураках.

— Касса проходит, — продолжал Питер. — А банк — нет. Масса проходит, а вес — нет.

— Я не… да чтоб тебя, дело в количестве слогов?

Он покачал головой.

— Терраса проходит. А балкон — нет.

— Просто скажи ответ.

— Удвоенные согласные. — Он выглядел разочарованным. — Элементарно. А ещё языками занимаешься.

Дипломатичного ответа у Элис не нашлось, поэтому дальше она брела молча.

НА ТРЕТЬЕЙ НЕДЕЛЕ ПЕРВОГО СЕМЕСТРА ЭЛИС профессор Граймс пригласил её выпить чаю в преподавательском клубе. Элис страшно волновалась и радовалась. Накануне она допоздна готовила тезисы о том, какие курсы ей понравились и что пока давалось с трудом, а также план из семи пунктов с предложениями новых проектов. Она ещё ни разу не встречалась с профессором Граймсом вне учёбы и хотела убедиться, что нравится ему.

Но первым делом, заказав им два скона с изюмом и чайник дарджилинга, он спросил:

— Видишь того мальчика?

Элис выглянула в окно и вздрогнула, заметив проходившего мимо Питера Мёрдока. На них он не смотрел. Просто бестолково топтался на тротуаре, уставившись в какой-то листок. В груди у Элис сжалось. В том семестре общих занятий у них не было, а после чаепития для первокурсников они не разговаривали, хотя сердце Элис всегда начинало странно колотиться, когда она случайно видела его в кампусе. Питер явно заблудился. Он то и дело поднимал глаза на уличные указатели, а затем крутился на месте, словно собака, гоняющаяся за собственным хвостом.

— Вот твой соперник, — сказал профессор Граймс. — Твоя мерка. В ближайшие пять лет думать ты должна только об одном: поспеваешь ли за ним.

Элис снова взглянула на улицу: теперь Питер перебегал дорогу и виновато махал гудевшей машине.

Поспевать за ним, сказал Граймс. Не обогнать.

— Ему будет гораздо проще, — продолжил профессор Граймс. — Он выглядит, держится и говорит как маг. Занимается классическими исследованиями, которые одобряет Королевская академия. У него знаменитые родители. В нашей области его имя уже знают все. На собеседованиях он догадается спросить о детях коллег: во-первых, потому что, возможно, уже знаком с ними, а во-вторых, потому что напомнит собеседникам их собственных сыновей. А вот ты… Ты говоришь не как они, выглядишь не как они, и твои исследования не вписываются в то, что им нужно. Тебе всегда придётся работать вдвое лучше ради вдвое меньшего признания. Права на ошибку у тебя нет.

Элис давно всё это подозревала. Она лишь не ожидала, что кто-нибудь изложит правду так прямо, и не была готова к тому, как больно окажется её услышать. Она всмотрелась в бесстрастное лицо профессора Граймса и задумалась, зачем он вообще привёл её сюда.

— Я говорю это не для того, чтобы тебя обескуражить, — сказал профессор Граймс. — Я говорю, потому что сам был на твоём месте. Нам с тобой не так повезло. Нам приходится пробиваться наверх. Ты хорошо работаешь, Ло. Но в том-то и дело: всего лишь хорошо. Мне нужно, чтобы ты стала выдающейся.

— Я могу стать выдающейся, — ответила Элис: казалось, ничего другого сказать она не могла.

— Умница. — Профессор Граймс кивнул на её нетронутую чашку. — Пей чай.

В следующие несколько лет он часто к этому возвращался. Любую неудачу Элис он напрямую сопоставлял с успехами Питера. Ты стала соавтором одной статьи. Мёрдок — трёх. Ты получила тысячу фунтов финансирования. Мёрдок получил вдвое больше. «Ты не можешь позволить себе те же ошибки, что и Мёрдок, — говорил он. — У тебя куда меньше права на промах». И Элис знала: он просто был хорошим научным руководителем, ведь хороший научный руководитель не даёт забыть о реальности твоего положения. Профессор Граймс выбился из ещё большей бедности, чем она; поздно пришёл в магию, первым в семье окончил университет, тоже когда-то не знал, какой вилкой пользоваться. Со своей точки зрения он, конечно же, вручал ей ключи от королевства.

И всё же каждый раз, когда он заводил об этом речь, внутри слегка покалывало. Будто она разочаровала его тем, что родилась не у тех родителей, не с тем лицом, без связей, без члена. Будто он тренировал её перед забегом, который, как они оба знали, она уже проиграла.

Возможно, поэтому Элис следила за Питером пристальнее, чем следовало. Всякий раз, когда они оказывались в одной комнате, её взгляд цеплялся за его тень. Она изучала его привычки, жесты, ритм речи. Размышляла, какие черты могла бы перенять. Его бестолковость ей бы с рук не сошла — никто не отнёсся бы к ней с таким снисхождением. И учиться, как он, или как он, по его словам, учился, Элис не могла: ей не удавалось охватывать одним взглядом плотные страницы текста. Но, возможно, стоило попытаться двигаться с такой же лёгкостью — или хотя бы улыбаться вдвое чаще.

Она развила в себе болезненную чувствительность ко всему, что касалось Питера. Точно знала перестук его шагов. Всегда понимала, когда он в здании: замечала потёртые ботинки, сломанный зонт, коричневое шерстяное пальто, неизменно висевшее на третьем крючке слева. Всегда слышала, когда говорили о нём; в самом деле забавно, как её уши настораживались при одном упоминании его имени. Она узнавала его смех с другого конца коридора. Узнала бы и с другого конца света.

Позднее ей предстояло пожалеть об этом — в тот год, когда всё пошло прахом, когда она разучилась забывать то, чего не должна была слышать.

В тот день она дремала в лаборатории. Она часто там дремала; никто не возражал, её просто обходили. Да и Элис умела исчезать, слившись со скамьёй. Она была худенькой и не храпела; не приглядишься — примешь за груду пальто. Элис только-только проснулась, когда дверь открылась и вошёл Питер, оживлённо болтая с незнакомцем.

Она могла подняться. Так было бы вежливо. Но давняя потребность наблюдать Мёрдока в любых обстоятельствах заставила её лежать неподвижно.

Элис попыталась разглядеть его собеседника. По одному голосу угадать было трудно, а обзор закрывал стол. Впоследствии она так и не узнала, кто это был. Оставалось лишь строить догадки, и от них становилось ещё хуже. Гость говорил с американским акцентом, но, судя по всему, прекрасно разбирался в кембриджской магической школе. Значит, приглашённый учёный. Приехал выступить с докладом или оказался проездом и решил повидаться с коллегами. Возможно, Принстон. Скорее всего, Гарвард.

— …не так уж плохо, — говорил Питер. — То есть срывы у него бывают, все знают, но надо просто научиться угадывать его настроение. В целом он обращается со мной неплохо. Ничего похожего на слухи.

— А что насчёт девушки? — спросил гость.

Элис навсегда запомнила, с какой лёгкостью слова сорвались с языка Питера. Одни слова произносят ради эффекта, выстраивают так, чтобы повлиять на собеседника. А есть другие — те, в которые по-настоящему веришь, всегда верил; они лишь ждут подходящего толчка, чтобы выплеснуться наружу.

— А, она, — сказал Питер. — Нет, я бы не сказал, что у неё с этим проблема.

— В каком смысле?

— Она как птичка, — сказал Мёрдок. — Прыгает туда, где насыпали зёрнышек. Клюёт прямо у него с ладони.

— Лезет к нему погреться, — добавил гость.

— Погреться, — протянул Питер с самой мерзкой интонацией, какую Элис от него слышала. Раздался хлопок кулака о ладонь — несомненно, кто-то изобразил непристойный жест. Оба рассмеялись.

Питер предложил посмотреть стеклянные подвесы в лаборатории Хелен Мюррей и гость согласился. Дверь за ними щёлкнула. Шаги стихли в коридоре.

Скорее всего, они и не запомнили этот разговор. Для них это не было жестокостью. Они ведь не решили: А теперь, поскольку мы женоненавистники, давайте высмеем девушку! Просто слова, текучие, как вода: услышал, посмеялся и пошёл дальше. Наверное. Питер тогда не пытался ей навредить. Ему просто и правда было всё равно.

Но мелкие впечатления расползались. Питеру никогда не приходилось об этом задумываться, а Элис приходилось: густой навар сплетен, на котором держалось распределение должностей и власти. В академическом мире слишком часто нужно было выбирать из неотличимых кандидатов, придираясь к мелочам, и в конце концов решение принимали по прихоти. Влиятельность научного руководителя. Обрывок слуха. Вслух Элис не могла изложить эту теорию — прозвучала бы безумно. Но теперь она была уверена: от того смеха в лаборатории можно провести прямую линию к тому, что стипендия Кука ей не досталась.

В июле Гарвард устраивал приём для соискателей стипендии Кука. Отборочная комиссия наверняка там была. Решения ещё не приняли. Подавали вино, а вслед за ним пошли сплетни. Мимолётные впечатления затвердели. Всё вполне правдоподобно. Она не сошла с ума.

Конечно, ей хотелось ошибаться. Месяц за месяцем она цеплялась за надежду, что ошиблась, что всё происходит лишь у неё в голове, что она всё выдумала. Неужели кто-то ещё жил вот так — под гнётом мельчайших деталей, которым приписывал чудовищные последствия? Неужели тревога ещё кого-то так же намертво приковывала к месту? Другие могли споткнуться, покачать головой и идти дальше. Как же она завидовала их лёгкости.

В этом и заключалась разница между ними. Элис терзалась, а Питер танцевал по воздуху.

Если она когда-нибудь заговорит об этом, он действительно ничего не вспомнит. А если попытается объяснить, как он её ранил, то Питер сочтёт её сумасшедшей. «Ты разрушил мою карьеру», — скажет она. А он совершенно искренне спросит: «Что?»

ПОКА ОНИ ОСТОРОЖНО СПУСКАЛИСЬ по хребту, стало ясно: они не одни. На окружающих скалах появился караван других путников — сплошь Тени, сплошь души, прошедшие через Желание или миновавшие его. Склон направлял их всех в одну сторону. Элис вглядывалась в лица Теней, пытаясь представить, что они совершили. Если верить Данте, вполне логично, что столь многие из Похоти перешли к Алчности. И то и другое — грехи невоздержанности и желания; только алчность превращала желание в оружие против других, становилась грехом, когда человек осознавал: остальные тоже пойдут на всё ради желаемого.

Мог ли профессор Граймс оказаться здесь? Вполне, и, наверное, Элис следовало высматривать его. Но ей не верилось, что профессором Граймсом двигала жажда богатства. Никто не шёл в науку, если хотел разбогатеть. Конечно, некоторые держались там ради зарплаты — но это были второсортные падальщики, которые неизбежно уходили в индустрию. Если человеку нужны деньги, он становится банкиром, юристом или кем-нибудь ещё в таком духе. Все однокурсники Элис по бакалавриату, безусловно, считали её сумасшедшей: она продолжала учиться в Кембридже, хотя могла пойти в одну из прикладных отраслей магии, получать шестизначную зарплату и ежегодную премию. По меньшей мере двое её знакомых, выбравших магию основной специальностью, теперь были вице-президентами региональных банков. Но Элис никогда не хотела денег — она хотела истины.

Она не сомневалась, что это справедливо и для профессора Граймса, который постоянно отказывался от щедро оплачиваемых выступлений, чтобы сосредоточиться на исследованиях. Нет — пусть у него был прекрасный городской дом, прекрасная одежда и прекрасная коллекция виски, Элис знала: профессор Граймс пришёл в науку не ради денег. Он разбогател как бы невзначай. Учёные помельче, возможно, грызлись из-за финансирования, но у профессора Граймса такой нужды не возникало. Он попросту был выше всего этого.

— Держу пари, это попечители. — Питер превратил угадывание грехов встречных Теней в игру; она раздражала бы, не будь его замечания такими смешными. — А вон тот, спорю, серийный плагиатор. А те — помощники деканов. Для деканов в Аду должно быть особое место, правда? Самим себе повышают жалованье, пока остальные перебиваются одним печеньем.

Элис не верила, что Питеру когда-либо приходилось чем-нибудь перебиваться, но спорить не было сил.

Вскоре оказалось, что спускаться на самое дно пропасти им всё-таки не придётся. Здесь был мост, вытесанный из того же камня, что и скалы, — так хорошо сливавшийся с ними, что сверху они его не заметили. Просторный, достаточно широкий, чтобы без труда идти рядом, и украшенный затейливой резьбой. Каждая ступень состояла из полудюжины орнаментированных плиток, каждую колонну и окно обрамляли фигурки. Элис гадала, какое божество всё это сотворило. Строить здесь, внизу, скрытый в скале мост казалось странным. Всё равно что вырвать кусок Венеции и подвесить его внутри Большого каньона.

В середине нерешительно топталась Тень, словно не понимая, переходить ли на другую сторону. Мужчина делал несколько шагов вперёд, затем столько же назад. Завидев их, он спросил:

— Камень семнадцать?

— Простите? — переспросил Питер.

Тень замахала перед ними своей выпиской.

— Тут сказано: «ступень-камень номер семнадцать, на три года или пока не усвою урок — смотря что наступит раньше».

Питер нахмурился, глядя на выписку.

— Я всё равно не…

— А, вот же. — Тень метнулась мимо них. Элис заметила на мосту пустое гнездо, отмеченное римской цифрой XVII. Тень спустилась туда и встала на колени. И тогда случилось нечто совершенно необычайное. Черты мужчины расплылись; конечности растаяли; серый цвет сгустился. За несколько секунд он обратился в камень, а из щели, где прежде находился рот, вырвался тишайший вздох — низкая нота, затихавшая несколько долгих секунд и даже после этого сохранившаяся в ветре.

— Ого, — сказала Элис.

Теперь стало очевидно: весь мост со всеми украшениями состоял из окаменевших Теней. Повсюду угадывались очертания человеческих тел. Здесь — вытянутая нога; там — две руки, обхватившие голову. Но ступени держались прочно, а другого пути на противоположную сторону не было, поэтому разумнее всего казалось идти дальше. Архимед без колебаний перебежал мост. Вслед за ним прокатился хор стонов, и, ступая следом, Элис могла думать лишь об особой высоте звука на каждой ступени: если перепрыгивать сразу через пять, можно сыграть начало Двадцать пятой симфонии Моцарта.

За мостом тропа сузилась ещё сильнее и стала опаснее — теперь приходилось карабкаться вверх. Выше две Тени сцепились на особенно извилистом участке. Они, видимо, спорили, кто кому должен был уступить, что показалось Элис довольно бессмысленным: в конце концов, направлялись они все в одно место. Однако Тени продолжали толкаться, пока одна не положила руки другой на плечи и не сбросила её с перехода.

— Осторожно! — Питер рывком оттащил Элис назад.

Обеспокоенная Элис выглянула из-за края. Но упавшая Тень просто поднялась и на четвереньках, без малейшего достоинства, поползла вверх по склону, ничуть не пострадав. Они ведь уже мертвы, подумала Элис. Что бы теперь ни случилось, это лишь унижение.

Тень, столкнувшая другую, тоже заглянула вниз, затем удовлетворённо фыркнула и пошла дальше. Элис и Питер осторожно последовали за ней.

— Вот же мудак, — пробормотала Элис.

— Интересно, что он натворил. — Питер прищурился, всматриваясь в Тень, а потом слишком громко прошептал: — Да это же Билл Кадо!

К счастью, Тень по имени Билл Кадо не услышала. Имя показалось Элис смутно знакомым.

— Кто это?

— В шестидесятые он и Холлис Галлоуэй претендовали на одну должность, — сказал Питер. — Получился ужасный скандал.

— Та самая Холлис Галлоуэй, семиотик?

Питер кивнул.

— Они оба семиотики. Были. Так вот, Кадо и Галлоуэй претендовали на одну должность в Чикаго, и после пробных лекций место решили предложить Галлоуэй. Только Кадо об этом пронюхал и принялся рассылать в Чикаго анонимные письма якобы от аспирантов: мол, она с ними… ну, понимаешь…

— Лапала их? — подсказала Элис.

— В общем, да. И это само по себе не стало бы такой уж проблемой, только Кадо изображал аспиранток, так что Галлоуэй выглядела хищной лесбиянкой. Чикаго, видишь ли, ничего не имеет против хищников; лесбиянки — другое дело. В Чикаго начали целое расследование против Галлоуэй, которая, возможно, и правда была лесбиянкой, но не хищницей. Она так испугалась, что отозвала свою кандидатуру, Кадо получил место, и никто ничего не узнал бы, если бы не разнеслась весть, что он хвастается этим аспирантам в пабе. Он выдумал всё. Уговорил мать и сестёр написать анонимки от руки — продумал каждую мелочь. Галлоуэй узнала и поклялась погубить его карьеру, но погибла в автомобильной аварии прежде, чем кто-либо успел во всём разобраться.

— Господи, — пробормотала Элис. — По-моему, за такое положен круг похуже Алчности.

— А когда всё всплыло, он продолжал твердить, что невиновен. До самой смерти клялся: ни одно обвинение не было выдумано, Галлоуэй действительно домогалась всех этих аспиранток. — Питер заворожённо смотрел вслед Биллу Кадо. — Просто не понимаю. Как можно так поступить с другим человеком. Как после этого с собой жить.

Учитывая обстоятельства, Питер, по мнению Элис, чересчур уж разыгрывал праведное негодование.

— Наверное, некоторые люди просто настолько эгоистичны.

— Но погубить карьеру коллеги! Это же бесовство какое-то!

— Ну разумеется. — Элис не сдержалась. — Сам-то ты сущий ангел.

Она тут же пожалела о сказанном. Питер замедлил шаг.

— Что это значит?

— Прости… ничего… Я лишь хотела сказать, что мы все соперничаем, разве нет? Внутрикафедральные интриги есть повсюду.

Убедить его, похоже, не удалось.

— Ты на меня сердишься?

— Нет. — Она постаралась ответить спокойно, но вместо этого голос взвился звонким щебетом. — С чего бы мне сердиться?

— Ты всё утро со мной огрызаешься.

— Прости. — Элис скрестила руки на груди. Она понимала, что могла бы разыграть дурочку получше, но актрисой была никудышной. — Я просто очень устала и очень голодна. Ты ни при чём.

— Ладно. — Некоторое время они шли молча. Потом Питер спросил: — Это из-за стипендии Кука?

— Что? Нет!

— Просто с тех пор, как я о ней упомянул, ты ведёшь себя немного странно. Я понимаю, хвастаться было невежливо, и мне жаль…

Теперь она не сомневалась: он над ней издевается. Какая жестокость, немыслимая жестокость. Элис чувствовала себя маленьким зверьком, запертым в клетке.

Что, если выложить всё начистоту? Она уже почти решилась. Что угодно, лишь бы прекратить эту пытку. «Я знаю, что ты задумал, — могла сказать она. — Меня не проведёшь щенячьими глазами, пошёл ты нахуй, Мёрдок». И что дальше? Он признается, извинится? Смехотворно. Скорее уж тоже столкнёт её с обрыва. Ему не нужно, чтобы Элис осталась цела, — только чтобы была жива. В том заклинании имело значение лишь присутствие живой души. А до финиша Питер мог сделать с ней что угодно.

Элис с трудом удержала голос ровным.

— Дело не в стипендии Кука.

— Тогда в чём? Я что-то сделал?

— Ты ни при чём, честное слово…

— Это из-за того утра? Из-за моего…

— Господи, Мёрдок, нет!

— Если ты на меня сердишься, просто скажи.

— Просто… — Она осеклась. Элис не могла избавиться от внезапной уверенности, что кто-то над ней смеётся. Ей точно послышался женский смешок. Она оглянулась, но никого не увидела. На лице Питера появилось знакомое беспокойство, и Элис снова охватила паника: она сходит с ума. — Я просто…

Вот опять — совершенно отчётливый звонкий смех.

Элис резко обернулась.

— Прекратите!

— Прекратить что?

— Ты не слышишь? — Она зашагала по насыпи. Кто-то прятался, таился, Элис это знала, — но, куда ни повернись, видела только камень. Ближайшей Тенью был Билл Кадо, а он уже поднялся высоко по склону. Между тем смех становился всё громче. Теперь он звучал так ясно — Элис не могла его вообразить. Архимед тоже что-то почувствовал. Кот замер на месте, прищурив глаза и вытянув хвост, жёсткий, как доска.

— Элис, перестань. — Питер схватил её за руку. — Сядь, выпей воды…

Она вырвалась.

— Перестань, послушай…

Архимед взвыл.

Из камня выплеснулась метель красок — трепещущие мотки красного, розового, пурпурного; после бесконечной серости и жгучей красноты это было настоящее нападение на чувства. Поначалу Элис решила, что на них налетел рой бабочек или разумные розовые облака, но затем шёлк перестал вздуваться и лёг по телу высокой стройной женщины.

— Здравствуйте. — Она поманила их, взмахнув рукой. — Подойдите ближе.

Элис застыла, не понимая, не такое ли «подойдите ближе» произносят русалки, прежде чем утащить человека под воду.

— Простите мою невоспитанность. — Женщина прикрыла губы рукавом и хихикнула без малейшего раскаяния. — Я ужасно любопытна. Не убегайте, милые. — Её шёлковые одежды всколыхнулись, и внезапно она оказалась прямо перед ними. — Я не кусаюсь.

Она была поразительно красива. Улыбка с ямочками на круглом открытом лице. Чёрные волосы блестели, точно зеркало, и невесомо колыхались вокруг талии. Женщина парила в одеяниях, которые меняли цвета так же быстро, как вода, испещрённая солнечными бликами. В обеих руках она держала мотки нитей; пока женщина говорила, пальцы стремительно работали, протягивая нити сквозь невидимый ткацкий станок, висевший в воздухе сам по себе, а сотканное полотно словно тут же исчезало среди колышущихся складок платья.

Элис напрягла память, но ни одно описание адских божеств не подходило этой женщине. Та поднесла рукав к ярко накрашенным губам и прыснула.

— Язык проглотили?

Шёлк у неё на талии выгибался в воздухе то в одну, то в другую сторону. Что-то смутно шевельнулось в памяти Элис: полузабытое примечание, загадочное упоминание, которое она не потрудилась проверить. Не Арахна, не жена Жёлтого императора. Божество звёзд, птичьих перьев и тоски.

— Вы из верхнего мира. — Теперь Элис вспомнила. Небесная Ткачиха встретилась ей не в исследованиях об Аде, а на студенческом семинаре по мифологиям в переводе. Ткачиха, дочь звёзд, полюбила смертного Пастуха, но боги запретили их любовь. Воссоединиться им позволяли лишь раз в году, и тогда сороки смыкались в стаю, образуя мост под их ногами. — Вы богиня воссоединения влюблённых. Любящих, которых надолго разлучили.

Ткачиха просияла.

— Очень хорошо!

— Но что вы здесь делаете? Такие, как вы, не умирают.

— И снова верно, — сказала Ткачиха. — Зато смертные умирают.

— Ваш возлюбленный, — догадалась Элис.

— Мой Пастух. — Шелка Ткачихи вспыхнули кроваво-красным, затем стали бурыми и наконец уныло-серыми. — Сёстры-звёзды предупреждали: его волосы побелеют, кости рассыплются, и однажды я взгляну в это лицо, не чувствуя никакой страсти. Но всё случилось так быстро. Сегодня передо мной сильный мужчина, которого я обожаю. Завтра — скелет. А потом однажды ночью его сердце остановилось. Я последовала за ним в иной мир. Но этого оказалось мало! — Её шелка сделались беспросветно-чёрными, тяжёлыми. — Он захотел переродиться. А я не могла. Наши души не таковы, как у людей: их нельзя отмыть дочиста, засунуть в новые тела и попробовать снова. Я умоляла его остаться здесь со мной. Но ему наскучили пески без океана и небо без звёзд. Когда-то мы думали, что наших разговоров хватит на целую вечность. Оказалось, нас не хватило даже на год. — Голос Ткачихи дрогнул. — Однажды я проснулась и обнаружила, что он бросил меня ради Леты. С тех пор я одна скитаюсь по этим полям. У переправы из Желания в Алчность, где иссякает желание и влюблённые думают лишь о себе.

По её щеке сверкающей дорожкой скатилась слеза. Выглядело весьма трагично, хотя Элис показалось, что Ткачиха слегка переигрывает. Возможно, бессмертные божества так коротали время — доводили до совершенства собственные мифологии.

Ткачиха указала вверх, и два конца её пояса спиралями взвились к небу.

— При первой же возможности взгляните на ночной небосвод. Там не хватает созвездия. Один мост разрушен. — Пояс опал. — Теперь — тьма.

— Вы не пробовали его найти? — спросил Питер.

— Нам запрещено, милый мальчик. Да он всё равно меня не узнает. Вымывая память, он вымыл из неё и меня.

— Ох, — сказал Питер. — Мне очень жаль.

— Какой же ты славный. — Ткачиха протянула руку и ущипнула его за нос. Питер покраснел до корней волос.

Элис не понимала, как на всё это реагировать. Ткачиха говорила очень уж много. Но это хотя бы дало Элис передышку — время решить, хочет божество поиграть с ними или убить.

— И всё же в душе я романтик! — Ткачиха распахнула рукава. Великолепное буйство красок. — Божеству не следовало связывать себя браком со смертным, теперь я понимаю. Нужно одинаково воспринимать время. Божества не любят так мимолётно, так безнадёжно, всей душой до последней капли. А люди… Вы живёте одно мгновение, умираете и всю жизнь гадаете, как вам не разлучиться после смерти, хотя даже не знаете, действительно ли этого хотите.

Она подплыла ближе — неприлично близко, — и её длинные пальцы заплясали над их плечами. Элис охватил нелепый страх: сейчас Ткачиха стукнет их лбами и заставит целоваться, как кукол.

— Я вижу столько таких, как вы. Убийство с последующим самоубийством — обычное дело. Или несчастные случаи. Иногда оба умирают естественной смертью, и один годами ждёт на Асфоделевых полях, пока второй не скончается от старости. — Ткачиха вздохнула. — Все считают свою любовь вечной. Я позволяю им и дальше верить.

— Тогда пропустите нас, — сказал Питер. — Любовь не преступление.

— Разумеется, нет, — сказала Ткачиха. — Я не караю, милый мальчик. Я предлагаю решение. — Она сложила ладони. — Я устрою вам испытание. Никаких тягот и подвигов, нужно лишь ответить на вопрос. Я испытаю вашу верность. Пройдёте испытание — я сотку мост. — Она соединила руки. Пальцы стремительно задвигались, между ними хлынули нити и на мгновение соткали трепещущую, сверкающую ткань: золотые и серебряные искры на бархатной черноте. Ковёр из звёзд. — Мой мост приведёт куда пожелаете. Через любую границу, в любой круг. Хотите — в Мятежную цитадель. Или прямо к трону владыки Ямы. Пройдёте испытание — и я позволю вам один раз перейти по этому мосту туда, куда вы захотите.

— А если мы проиграем? — спросил Питер.

— Тогда отправитесь в Лету.

— Но мы не мертвы, — сказала Элис. — Мы не Тени.

— Ах, вы странники! — Ткачиха всплеснула руками. Глаза её стали огромными и засияли. — Так даже лучше. Значит, безопасный переход нужен вам по-настоящему. — Пальцы пустились в пляс; мост заструился над пропастью. — Эти скалы коварны, милые мои. Докажите свою верность, и я переправлю вас невредимыми.

Элис всё это не нравилось. Своим жеманным хихиканьем Ткачиха напоминала героинь китайских сериалов, которые в детстве любила смотреть её мать, — коварных злодеек, вечно пытавшихся столкнуть соперницу в колодец. И хотя Ткачиха не вписывалась ни в одну из известных Элис схем устройства Ада, все сказания о сделках и пари с богами она знала. Орфей не прошёл испытание Аида. Сизиф тоже пытался обмануть Аида — и потерпел неудачу. Здесь непременно был подвох. Подвох был всегда.

— Можно нам посовещаться? — спросила она. — Наедине?

Ткачиха взмахнула рукавом.

— Только быстро.

Элис потянула Питера за руку и отвела туда, где их не могли услышать.

— Я ей не доверяю.

— Нам и не нужно ей доверять, — сказал он. — Нужно лишь сыграть. Что самое страшное может произойти?

— Ну, амнезия. Ты разве не слушал? — Элис не знала, насколько надёжно её защищает татуировка, но проверять это полным погружением не хотела.

— Тогда мы просто выиграем, это не может быть трудно…

— Если предположить, что она говорит правду, — возразила Элис. — Божества верхнего мира редко бродят по Аду — она может скрываться под чужим обликом…

— А кем ещё ей быть?

— Не знаю. Может, это чародей…

— Если она и есть чародей, нам в любом случае крышка! Послушай, Ло. — Питер развёл руками. — Это дар небес. Нам и так приходится несладко, а она обещает безопасный путь…

— Я не хочу, чтобы меня сбросили в реку, — сказала Элис. — А именно это, кстати, и случится, потому что мы не влюблены.

— Но ты не можешь притвориться?

Она вгляделась в его лицо. Открытое, располагающее к себе — сколько времени он учился изображать этот собачий взгляд? Как он мог вот так на неё смотреть, замышляя подобное?

Но, возможно, она тоже сумеет притвориться. Возможно, обыграет его в его же игру. В конце концов, у Элис было одно огромное преимущество: Питер не знал, что она знает правду.

— Ты хочешь, чтобы я притворилась, будто люблю тебя.

— Это просто, — сказал он. — Считай, что наши воли едины.

— И что это значит?

— Ну, что мы желаем одного и того же. Желаем друг другу лучшего. Принимаем цели другого как свои, и идеальный исход для нас — остаться вместе. Ты никогда не была влюблена?

— Нет. А ты?

— Ну, тоже нет. Но вообразить это не так уж трудно, верно?

— По-моему, влюблённость — едва ли не самое трудное, что можно вообразить. — Она умолкла, обдумывая сказанное. — Одни эротические сложности чего стоят. Я даже не видела твой член.

— Боже мой, — произнёс Питер. — Ло. У нас нет времени формулировать философию любви.

— А как ещё определить нашу доминирующую стратегию?

— Просто считай, что мы один человек. Твои цели — мои, и наоборот. То, что причиняет боль тебе, причиняет боль мне. Наша цель — остаться вместе и добиваться того, что лучше для нас как единого целого.

Элис сомневалась, что настоящие отношения устроены именно так, — по крайней мере, те, которые она видела, — однако в теории звучало приятно.

— Где ты этому научился?

— У Иммануила Канта.

— Разве Кант не умер девственником?

— Он был великим философом! Он совершил переворот в метафизике!

— Насколько я помню, Кант считал безнравственной мастурбацию, — сказала Элис. — Что-то насчёт обращения с собой как со средством достижения цели.

— У тебя есть идея получше?

У Элис разболелась голова. Во-первых, никакой иной теории любви у неё и правда не было; во-вторых, даже если теория Питера имела смысл, Элис не могла отделить её от возможных тайных мотивов, заставивших его эту теорию предложить. В глубине души она подозревала, что любовь — это всего лишь два человека, которые лгут друг другу и скрывают своё насилие, а значит, предложение Питера противоречило её главному приоритету — позаботиться о себе.

— Ну же. — Питер толкнул её локтем. — Ло. Неужели так трудно притвориться, будто ты в меня влюблена?

От того, как он это произнёс, у неё сжалось в груди. Питер точно знал, что делает, и хуже всего было то, что это действовало. Элис отчаянно хотела ему довериться, хотела стать предметом его любви — пусть даже притворной. Прекрати, хотелось ей закричать. Перестань, неужели ты не видишь, что со мной делаешь?

— Ну что, влюблённые мои? — позвала Ткачиха. — Что вы решили?

— Мы согласны, — объявил Питер. — Мы сыграем.

— Погоди… — начала Элис. Но Ткачиха схватила обоих за руки и с поразительной силой втащила на скалу, где они встали лицом друг к другу на какой-то адской пародии на свадебный алтарь. Полотнища шёлка взметнулись и непрозрачной стеной разделили их. Питер что-то крикнул, но шёлк заглушил его голос.

— Никаких сговоров. — Ткачиха замерцала и разделилась на двух полупрозрачных двойников. Они встали по разные стороны шёлковой стены и заговорили в унисон.

— В седьмой день седьмого месяца мой Пастух приходил ко мне восемьдесят лет кряду и ни разу не подвёл. — Шелка сотворили в небе силуэты: две фигуры бежали навстречу друг другу, обнялись и слились воедино. — Бывали годы, когда всё остальное время я не видела его лица. Вся деревня умоляла его забыть меня и жениться — ведь я не могла родить ему детей и исполнять прочие обязанности супруги. Не приди он хоть раз — мост бы разрушился. Измени кто-нибудь из нас — мост бы разрушился. Мы ни разу не изменили. Всегда выбирали друг друга, до самого конца его жизни. Пока он не сделал иной выбор и не обрёк меня.

Шелка разошлись в две стороны: одна ветвь красная, другая зелёная.

— Я предлагаю вам выбор, влюблённые мои. Тот самый выбор. Вы можете продолжить путь поодиночке или вместе. Если оба выберете идти вместе, я сотку для вас мост из звёзд. Если оба выберете идти в одиночку, я брошу вас в Лету.

— А если мы выберем разное? — спросила Элис.

— Тогда тот, кто выберет идти один, сможет пересекать этот мост сколько пожелает. Весь ваш путь будет безопасен. Я защищу вас от всех и от всего. Вас ничто не тронет. — Мост заплясал, засиял и разделился на дюжину расходящихся троп. — А второй… Что ж, скажем лишь, что он будет мечтать о забвении.

Элис моргнула и опустила взгляд. Перед ней внезапно возник складной столик, а на нём лежали два глянцевых, будто восковых яблока. Одно кроваво-красное, другое тёмно-зелёное.

— Что выберете? — спросила Ткачиха. — Красное — продолжить путь вместе. Зелёное — идти в одиночку.

— У него тот же выбор?

— В точности тот же.

Ах вот оно что, подумала Элис. Обычная дилемма заключённого.

На первом курсе они все решали дилеммы заключённого. Очевидное решение — если доверяешь другому — не предавать его. Проблема, разумеется, в том, что доминирующая стратегия всегда велит предать, какой бы выбор ни сделал второй участник. Но если заранее договориться о сотрудничестве, оба выйдут на свободу. А они договорились. Ведь так?

— Хочу уточнить, — сказала она. — Что с ним случится, если я выберу идти одна?

Улыбка Ткачихи, казалось, растянулась на всё лицо. Ещё чуть-чуть — и голова расколется надвое, подумала Элис.

— В Аду так одиноко. Я люблю общество. — Из спины Ткачихи вырвались огромные белые мотки ткани и застыли за нею. Паутина. Если прищуриться, в ней можно было различить человеческие останки — обломки любовников, которых она веками высасывала досуха и выбрасывала. Некоторые из этих жертв когда-то были живыми. Странниками. Тени костей не оставляли.

Элис содрогнулась.

Выбор не должен был оказаться трудным. Доминирующая стратегия очевидна. Питер предложил притвориться, будто они любят друг друга, а влюблённые оба выбрали бы красное. Если они будут сотрудничать, то пройдут дальше — всё просто. Элис протянула руку к красному яблоку… Но почему пальцы не сжимались?

Она не могла не задуматься. Что, если Питер выберет зелёное?

Он не мог так поступить. Это было не в его интересах. Питер не предаст её здесь, она всё ещё ему нужна — во всяком случае, нужна её душа…

И что, она просто отдаст ему душу? Поднесёт на блюдечке, покорно потрусит следом, как ягнёнок на заклание? Что за нелепая логика?

Её рука отдёрнулась.

Что же тогда? Может, ей выбрать зелёное?

Тогда Питер станет ей не нужен. Весь Ад будет открыт для неё, Элис получит свободный доступ в каждый круг, а душа профессора Граймса окажется у неё в руках. Она найдёт его за день, завтра уже вернётся домой. Получит всё, чего когда-либо желала, а ценой будет лишь необходимость бросить Питера.

Но это убийство.

Но пойти с ним и тем самым приблизить собственную гибель — чем это лучше? Разве это разумно?

Нельзя совершить обмен с самой собой. Нельзя совершить обмен с самой собой, это нам достоверно известно, и что тогда остаётся? Какой ещё можно сделать вывод, кроме…

И всё это при условии, что она ему вообще нужна. У него может быть другой план, возможно, обмен ему вовсе не требуется; он может решить, что безопасный путь того стоит, может обречь её…

В виски вонзилась боль; две встречные силы сдавили череп. Слишком много сведений, слишком много воспоминаний, и Элис не знала, как их рассортировать, не знала, что они значат. До сих пор она дошла благодаря одной-единственной истории, намертво впечатанной в сознание: я Элис Ло я иду в Ад я найду профессора Граймса и всё будет хорошо. Но теперь этот катехизис ничего не подсказывал, дорога вперёд исчезла. Всё прошлое ожило перед мысленным взором: тысяча телевизоров показывали разом, но ни один не говорил правды, они выдавали лишь отдельные кадры, бесполезный потоп подробностей. Пустой пивной бокал, пустой стул. «Пик» перед закрытием, тихий, и горечь во рту. Воздушные вздохи Белинды. Ты знакома с Питером Мёрдоком? Его очертания; длинные ресницы; мел на её пальцах, мел на его рубашке. Посмотри в окно, сказал профессор Граймс; видишь того мальчика? Дарджилинг, слишком долго заваренный, кислый на вкус. Сухие сконы, словно цемент в горле. Не проглотить. Граймс у классной доски, Граймс у шахматной. Удача любит смелых, магия вознаграждает решительных. Побеждает тот, кто ходит первым; проигравшим остаётся догонять. Ты неудачница от рождения? У тебя хватит духу?

Смех в лаборатории. После стипендии Кука я бы нашёл другого научного руководителя. Шлепок, раскрытые ладони по ягодицам — и снова смех, всё громче и громче, удаляющиеся шаги. Клюёт прямо у него с ладони. Крупный, уверенный почерк — в нём не было колебаний, так писал ум, уже принявший решение и несущийся быстрее, чем поспевала рука; это был не вопрос, а утверждение. А ЕСЛИ ЭЛИС?..

В ушах зашумело. Элис зажмурилась, попыталась собрать лестницу. Что здесь существенно? Что стратегически важно? Какие у меня есть доказательства, из которых можно выстроить посылки и путём рассуждений прийти к заключению? Что сделал бы Граймс? Но это было так трудно. Все сведения смешались, Элис не знала, с чего начать, не могла ухватиться даже за исходные посылки…

Меня зовут Элис Ло…

А ЕСЛИ ЭЛИС?..

Я аспирантка Кембриджа…

А ЕСЛИ ЭЛИС?..

Я изучаю аналитическую магию…

А если Элис?..

Доски рассыпались. Она не могла ухватиться ни за одну опору, могла лишь цепляться за чувство — острую панику, звеневшую в ушах дюжиной пожарных сирен. Заболела рука; боль вернулась, снова игольные уколы, но теперь они разошлись по всему телу. Только не опять, подумала Элис, хотя даже не могла понять, что значило опять; осталось одно ощущение. Вспышка иглы, летящей вниз. Мел под кожей. Распускающийся пигмент и ослепляющая боль, столько белых вспышек… Только не опять, прошу, я отдам всё, что угодно, лишь бы не чувствовать этого снова…

Её накрыло головокружение. Элис качнулась. Где она? Где была она сама? Ад — это воспоминание, Ад — это сон? Она поднесла ладони к лицу и не увидела их; на месте пальцев стояли миниатюрные фигурки, крошечные копии Питера и Граймса, пляшущие в шествии. Видишь того мальчика? Позади них пульсировали зелёный и красный круги, увеличивались, сближались, пока всё не превратилось в диаграмму Венна, а в её центре — игла и мел, тонкое лезвие подпрыгивает, боль взлетает по руке. Воображаемый разговор из будущего: Питер и Граймс благополучно вернулись, пьют чай в кабинете… Что случилось с Элис? О, тебе лучше не знать. И снова тот почерк; огромные пляшущие буквы. А если Элис?.. Она смотрела, как они смеются, как закатывают глаза, и чувствовала такую душную, постыдную ярость, что едва не закричала. Жалкая Элис. Всеобщая дура.

Питер поднял голову, встретился с ней взглядом и улыбнулся.

Я тебя ненавижу, подумала она; сперва едва слышно, только примеряя эту мысль. И, к своему удивлению, обнаружила, что та зацепилась. Пришлась впору. Прежде Элис не смела так думать, но это было верно, справедливо — она не собака, пинать себя не позволит. Я тебя ненавижу, НЕНАВИЖУ…

— Прекрасно! — Ткачиха захлопала в ладоши. Двойники слились в одну фигуру. Занавесы замерцали, как у фокусника, разогревающего толпу, и поднялись.

Там стоял Питер, сжимая красное яблоко.

— Элис? — Он взглянул на её руки. Брови нахмурились. — Что ты сделала?

Зимой на первом курсе старший лаборант профессора Граймса — аспирант четвёртого года по имени Джошуа — внезапно бросил программу и сбежал в Канаду. В своё время разразился большой скандал. По слухам, беременная девушка Джошуа, которой надоело, что тот пропадает на работе, поставила ультиматум: он должен уделять ей больше внимания. Когда и это не помогло, она собрала вещи и уехала к родителям в Оттаву. Ради любви Джошуа бросил всё и последовал за ней. Потратил все сбережения на билет, купленный в последнюю минуту, и в полночь помчался в Хитроу. Кафедру привела в смятение не эта драма, а сам факт, что кто-то покинул Кембридж ради Канады. Разве в Канаде вообще были университеты? Или там круглый год только катались на лыжах, ели кленовый сироп и убегали от медведей? Как бы то ни было, насколько всем было известно, теперь Джошуа счастливо женат и работает экскурсоводом в отеле «Шато-Лорье».

Существенно было то, что Джошуа уехал, не завершив свои проекты и даже не сообщив профессору Граймсу о намерении уйти. Ситуацию ещё можно было бы спасти, если бы профессора Граймса не поджимал срок подготовки доклада для конференции Королевской академии магии в Лондоне.

Поэтому Элис и Питера привлекли, чтобы они закрыли пробелы. Они рвались в бой. Какая разница, что это неоплачиваемая сверхурочная работа? Что придётся дополнительно трудиться по тридцать часов в неделю без упоминания их вклада, одновременно справляясь с собственной учёбой? Профессор Граймс попросил помочь с настоящим исследованием! С тем, к чему они готовились всю жизнь! Отказаться могли только глупцы.

Когда началась работа, они были лишь приятелями. После первой встречи в саду Элис почти не видела Питера: занятия постоянно разводили их в разные стороны. На первую совместную встречу она шла с тревогой. Вдруг Питер станет говорить с ней свысока? Или, что ещё хуже, она покажется ему глупой?

Волновалась она зря. Трудности удивительно быстро скрепляли дружбу; когда дел невпроворот, на неловкость между людьми не остаётся времени. Каким приятным было изнеможение первых дней. Каждый вечер в пять Элис и Питер встречались в подвальной лаборатории профессора Граймса, нагруженные кипами рукописей, с руками, припорошёнными мелом. Они исступлённо работали час за часом, пока перед глазами всё не расплывалось. Сидели на полу лаборатории, смеялись над собственными ошибками, ели картошку и карри из халяльных фургончиков, а иногда, когда хотелось себя побаловать, — тикка-масалу с курицей из индийской забегаловки к северу от моста. Вот лучшее, что могла предложить жизнь: меловые разводы на лицах, отпечатки пальцев, испачканных куркумой, на миллиметровой бумаге. Совершенное счастье — одна из форм созерцания, говорил Аристотель. А они были так счастливы: в порыве вдохновения исписывали мелом целые доски, затем стирали всё и начинали заново. Душили смешки и принимали серьёзный вид всякий раз, когда слышали шаги профессора Граймса на лестнице.

Лучше всего они работали после полуночи, когда сознание раскалывалось, всё переставало иметь смысл, а границы возможного становились текучими. И в эти часы Элис впервые почувствовала, каково, наверное, влюбиться.

Язык ухаживаний не был для неё новым. У неё были парни в старших классах, парни в университете; нервные юноши в рубашках на пуговицах, пахнувшие лосьоном после бритья, сменяли друг друга, как в забытом немом кино, — неловкие, с шарящими руками. Элис смутно понимала, что подобные встречи превращаются в «серьёзные отношения», затем в брак, — она лишь не понимала как, если всё это казалось упражнением в сокрытии отвращения. Питер к этому жанру не принадлежал. То было чувство совершенно иного рода, и Элис не могла выбросить то, что возникло между ними, на свалку романтики. Это была любовь — любовь, которой она прежде не знала. Наконец-то, — подумала она, — вот оно, настоящее: постепенное раскрытие чужой души, прокладывание пути на заповедную внутреннюю территорию, открытия, которые, казалось, до тебя не совершал никто. Именно за это Элис любила свою работу — так почему бы не влюбиться и в другого человека?

Она узнала, что за работой Питер любит напевать Мендельсона, но краснеет и умолкает, стоит ей подхватить мелодию. Что он обожает чечевицу, но ненавидит картофельное пюре и бананы за качество, которое называл «обманчивой кашеобразностью». Что примерно в два часа ночи Питер переходил в состояние, которое они прозвали «маниакальным»: волосы вставали дыбом, глаза распахивались, сам он начинал размахивать руками, как мельница, и так восторгался всем, над чем они работали, что мог общаться только исступлённым «А-А-А-А!»

И если влюбиться значило узнать другого, то позволить узнать себя — не равносильно ли тому, чтобы быть любимой? Элис испытывала щекочущее удовольствие, когда Питер делился наблюдениями о ней, подмечал то, чего она сама за собой не замечала. Знала ли она, например, что, не соглашаясь с доводом, машет кистями, как медуза щупальцами? Что у неё на лбу всегда появляется одна и та же косая полоса — потому что она откидывает волосы назад всё теми же пальцами в мелу? Питер установил: когда Элис хочет спать, она лжёт — не со зла, а совершенно нелепо; из полусонного рта просто льются слова без всякого смысла и порядка. Бессознательная ложь Элис так его забавляла, что несколько недель он записывал самые смешные её высказывания, лишь затем, чтобы в конце месяца объявить:

— Я пришёл к выводу, что у твоего сонного, лгущего «я» есть одна цель. Спать как можно дольше. Ты ответишь что угодно, лишь бы убедить собеседника оставить тебя в покое. Например, вот расшифровка за среду: я спрашиваю, не баклажан ли ты. Ты соглашаешься, что баклажан, но просишь меня не беспокоиться и уверяешь, что всё в порядке. За последний месяц ты подтвердила, что ты принцесса Белгравии, что пальцы на твоих ногах на самом деле детёныши хомяков и что на каникулах ты поедешь со мной кататься на лыжах по Солнцу. Ты неисправима, Ло. Твоё бессознательное «оно» яростно отстаивает право на покой.

Не существовало мыслей, которыми они не могли бы поделиться. Они достигли той редчайшей близости с другим человеком, при которой говорить вслух — всё равно что думать про себя: никакого фильтра, никаких тайн. Нередко вместо того, чтобы разойтись по домам и лечь спать, они разговаривали до самого утра. Спорили о парадоксе Монти Холла. Питеру казалось очевидным, что дверь нужно поменять; Элис отказывалась верить. Спорили, есть ли у чисел цвета и характеры. Питер настаивал, что есть: три — синее, пять — красное, два — жёлтое, четыре — оранжевое; восемь — тяжеловесный зануда, а девять — пышнотелая соблазнительница. Какого она цвета? Ну конечно, бордового. Девять — это вино. Элис считала, что он всё выдумывает ради внимания. Они спорили, не взбирались ли Витгенштейн и Лакан на одну и ту же гору с разных сторон, рассуждая об отношении языка к реальности (возможно, заключили они, но ни один из них не понимал Лакана достаточно хорошо, чтобы утверждать наверняка).

Питер был собеседником наилучшего рода: великодушным, непредвзятым, любознательным. Любая новая дисциплина приводила его в восторг, и он задавал Элис вопросы о её собственной области, над которыми она прежде не задумывалась.

— Что Якобсон говорит о языке? — спрашивал он. — Что такое метонимия? Что такое метафора? Что значит «бессознательное структурировано как язык»? Что такое язык?

Во время разговора он не мигая смотрел ей в лицо и иногда из-за этого Элис начинала запинаться и роняла то, что держала в руках. Внимание Питера давалось ей нелегко. Она так долго гадала, что нужно сделать, чтобы его получить, а теперь, когда оно досталось ей в избытке, цепенела под его тяжестью.

Он научил её, что математика иногда бывает весёлой — если решать парадоксы про картошку. Предположим, у вас сто килограммов картофеля. На девяносто девять процентов он состоит из воды. За ночь картофель высыхает, и теперь воды в нём лишь девяносто восемь процентов. Сколько килограммов картофеля осталось? Всего пятьдесят! Пятьдесят? Да, пятьдесят вместо ста! Но воды стало меньше лишь на один процент. Как такое возможно? «Простейшая арифметика», — сказал Питер, однако Элис не поверила.

Элис, в свою очередь, рассказывала ему о китайских акростихах — стихах, составленных так, чтобы смысл сохранялся, с какой бы стороны их ни читать. Объясняла тонкости китайской грамматики — вернее, её почти полное отсутствие, — и то, что китайские понятийные метафоры времени и пространства противоположны английским. Китайцы считают, что прошлое можно увидеть, а будущее — нет, говорила она; следовательно, в будущее можно идти только спиной вперёд. Заворожённый Питер объявил, что выучит китайский, чтобы лучше её понимать, однако короткое упражнение с тонами — и его неспособностью различать высоту звука — избавило его от надежды, что всё будет так просто.

Тогда у них даже появился собственный условный язык — идиотская смесь символической логики, которую просто смешно было произносить вслух, и французского, которым владела только Элис и который Питеру казался забавным. Вместо настоящей французской речи они часто гнусаво гудели. Эффективностью этот язык не отличался, зато смешил их; благодаря ему они ещё сильнее чувствовали, будто существуют в отдельном от всех остальных мыслительном пространстве и вскоре совсем исчезнут в собственном символическом порядке, где уже никто, кроме них двоих, не сможет их понять.

Часто они скатывались в бессвязный хохот. О, как она любила его смех. После полуночи наступал час, когда разум мутился и они начинали хихикать над всем подряд, но иногда Элис говорила такую нелепость, что Питер взрывался беспомощным смехом всем телом. Смех сотрясал его, сбивал дыхание с ритма, заставлял размахивать руками, выставив локти перед грудью, словно, не попытайся Питер удержать себя воедино, смех разорвёт его на миллион кусочков. Когда Питер смеялся, Элис будто окатывало всем теплом солнца — ведь это она его рассмешила, произнесла слова, которые так удивили и обрадовали его, что он не мог даже дышать.

Было время, когда ей хотелось только одного — смешить Питера Мёрдока.

Не реже во время работы они погружались в счастливое молчание. Могли часами не произносить ни слова — настолько естественный, уютный ритм сложился у них рядом друг с другом. Для компании Элис хватало уверенного поскрипывания мела Питера возле неё. Она не одна. Она в безопасности. В этой вселенной есть хотя бы ещё одна душа, которая колеблется на той же частоте. И, пожалуй, счастливее всего Элис чувствовала себя именно тогда — как это прекрасно, иметь друга, чьё молчание обожаешь.

Но неважно.

Всё это случилось прежде, чем Элис начала помнить абсолютно всё, поэтому теперь оно казалось ей лишь туманом. И даже сохранись воспоминания, она подозревала, что прошлое всё равно выглядело бы нелепо далёким — словно та жизнь принадлежала двум совершенно другим людям: более юным, счастливым, невинным. Они и были другими. Возможно, дальними родственниками нынешних. С отдалённым сходством.

Как быстро всё меняется. Семестр закончился. Проект завершился. Профессор Граймс выступил в Брюгге и ему аплодировали стоя; Элис и Питеру больше незачем было вкалывать в лаборатории до полуночи. И Питер тут же отдалился.

Элис понадобилось непозволительно много времени, чтобы понять намёк. Вот дурочка — она считала, что их дружба не ограничивалась лабораторией, что возникшее за все эти полуночные часы никуда не исчезнет. Думала, он чувствовал то же самое. Общих занятий у них не было, но она изобретала причины случайно с ним пересечься. Начала подолгу сидеть в аспирантской гостиной — вдруг он зайдёт за кофе. По будням заглядывала к халяльному фургончику в надежде застать Питера за его привычной картошкой с карри. Никакой определённой цели она не преследовала. Ничего столь конкретного, как совместный ужин. Ничего столь дерзкого. Она не заглядывала так далеко; сам вопрос даже не успел обрести форму. Элис лишь хотела услышать его смех.

Но его там никогда не было.

Винить его было не в чем. Расписания преподавательских занятий у них не совпадали. Общих лабораторных заданий не было, как и общих курсов. Им незачем проводить время вместе — разве что ей это нравилось и хотелось продолжения. Но он не обещал ей своего времени. Ничего ей не был должен. Он был занят, как и все они, а по мере того, как обязанности удваивались, становился ещё более занятым. Элис не могла его за это упрекать.

Однако этим не объяснялось его поведение в те редкие минуты, когда их пути всё-таки пересекались. В коридоре — один выходил из кабинета Граймса, другой собирался войти — Питер лишь кивал. На общих кафедральных мероприятиях они обменивались исключительно пресными любезностями. Привет, как дела? Нормально, да всё по-старому, пашу без продыху… Отлично, да, рад тебя видеть, пока. Элис шутила, ссылалась на понятные лишь ему вещи, но Питер не смеялся — или не слышал. Она часто медлила у двери, надеясь выйти вместе с ним, а он проходил мимо, не замечая её.

Как унизительно она мешкала, надеясь на его внимание, — словно собака, которая не понимает, что хозяин её бросил, и всё возвращается. Питер не был с ней груб. Напротив, держался безупречно вежливо, улыбаясь той самой классической улыбкой Мёрдока. Одаривал Элис той же доброжелательной внимательностью, что и любого незнакомца.

Но от этого было больно, ведь она считала, что они друг другу совсем не чужие.

И когда наконец до неё дошла правда — Питер не хотел её видеть и не считал кем-то особенным, — Элис всё равно не могла её осмыслить. Она не понимала, как можно так надолго и так широко распахнуть перед кем-то свой разум, а потом снова захлопнуть его.

Ей хотелось спросить, что случилось, но сформулировать вопрос не по-детски она не могла. Почему я тебе больше не нравлюсь? Почему ты больше не хочешь со мной дружить? Вопросы с детской площадки; жалкое нытьё. Она их не задаст, не подтвердит Питеру, что слишком скучна для его внимания.

В следующем семестре она перебрала все чувства, какие только могла испытывать к Питеру: разочарование, злость, обиду, тоску — целую вереницу безответных терзаний. Но сильнее всего её мучило недоумение. Все стены снова поднялись. Её выставили на холод. Между ними разверзлась пропасть, и Элис не понимала, чем её создала.

Затем она отправилась в Венецию. В Венеции произошло несколько событий, и Элис почувствовала, что всё ускользает у неё из рук. Позднее она поняла: тогда всё и началось; в тот момент она узнала, что, когда дело касается профессора Граймса, сказать «нет» она действительно не способна.

Потом она вернулась, всё пошло наперекосяк, и весь последний год при встрече с Питером в коридоре Элис не могла не опустить глаза.

Когда всё рушилось, Элис всё-таки попыталась исправить положение. Пусть протокол засвидетельствует: от любви она не отреклась без борьбы; действительно пыталась сесть, всё обстоятельно обсудить и понять, что происходит. Питер продолжал её избегать, поэтому она опустила записку в его почтовую ячейку. Положила поверх всей корреспонденции — там он не мог не заметить. Она написала, что они давно не виделись. Спросила, как он. Предложила встретиться. Выпить чаю. Поговорить.

Он увидел записку. Элис знала это, потому что на следующее утро проверила — записка исчезла. Питер знал, что она сделала шаг навстречу. Просто так и не ответил.

Будь у неё тогда совершенная память, Элис могла бы перебирать их встречи — все поздние ночи, все улыбки — в поисках подсказок или хотя бы утешения в воспоминаниях. Но теперь у неё оставались лишь ледяные кивки в коридоре; сухие приветствия; полы его пальто и затылок, когда он торопливо выходил за дверь.

А потом сплетни; намёки, смех. Шаги, затихающие в коридоре.

Тем летом философ Дерек Парфит опубликовал крайне спорную книгу «Причины и личности», и некоторое время в Кембридже и Оксфорде говорили только о ней. Элис читала с огромным интересом. Книга и правда помогла разобраться во многом, что её смущало. В «Причинах и личностях» излагается редукционистская концепция тождества личности: иными словами, никакой особой сущности личности, неизменной на протяжении всей жизни, не существует. С помощью мысленных экспериментов, включающих пересадку и разделение мозга, а также телетранспортировку, Парфит утверждает, что качества, которые мы считаем определяющими личность, — например, психологическая связность — на самом деле не лежат в основе никакого более глубокого факта. Мы можем состоять из тех же клеток, сохранять непрерывность тела и воспоминания о прежних версиях себя. Но это всё. Никакого дополнительного факта нет — никакого сущностного «нас», парящего призраком. С версией себя десятилетней давности нас связывают примерно такие же отношения, какие могли бы связывать с братом или сестрой.

Элис не слишком разбиралась в философии морали и сомневалась, что несколько мысленных экспериментов с телетранспортом способны опровергнуть идею бессмертной души, однако эта точка зрения дарила свободу. Помогала понять, что она никогда по-настоящему не знала Питера, как и он не знал её. Элис была знакома лишь с одной его версией в краткий миг времени. Но без тех туманных воспоминаний, без исторического факта, что когда-то она беспомощно хихикала, уронив голову Питеру на плечо, нынешнюю Элис почти ничто не связывало с той Элис Ло, которая влюблялась в Питера Мёрдока. А если человек способен постоянно изобретать себя заново, отрезать части, которые причиняют ему боль или заставляют стыдиться, — как вообще можно по-настоящему узнать другого? Неужели все люди — живые парадоксы, поддерживающие иллюзию ровно столько, чтобы пережить соприкосновение с окружающими? Неужели в конечном счёте человек — всего лишь череда лжей?

И если это правда — какая тогда разница, что у вас было за прошлое, какую любовь вы разделяли? Лестница исчезла; доски собрались заново, и душа, которую вы успели узнать, стала свежесочинённым вымыслом. Выходит, вполне возможно — и даже обычно — смотреть в глаза тому, в кого влюблялись, с кем проводили каждую минуту бодрствования, чьё дыхание стало таким же знакомым, как собственное, — и вовсе его не узнавать.

— Элис?

Она застыла.

Она моргнула, глядя на свою руку. Это ей не мерещилось; рука и впрямь лежала так. Элис не собиралась действовать, лишь перебирала варианты, ещё не закончила рассуждение, это было только «что, если», не то, чего ей хотелось…

Но это была её рука, и в ней лежало зелёное яблоко.

Если не она его схватила, тогда кто?

— Я не хотела… — Элис отбросила яблоко и потянулась за красным. — Погодите… я выбираю…

Но Ткачиха щёлкнула пальцами, и оба яблока вместе со столиком исчезли.

— Игра окончена.

Питер выкрикнул:

— Элис, какого хуя?

Элис отшатнулась. Прошу, хотелось ей закричать, не вини меня; я не понимаю, что делаю, я даже не субъект, меня здесь нет. В ушах ревело. Руки казались бесконечно далёкими. Элис пыталась сосредоточиться, но не видела, где они начинаются, где пролегает граница между нею и остальным пространством; где заканчивается прошлое и продолжается настоящее.

— Бедняжки, — сказала Ткачиха. — Вы были так уверены.

Питер шагнул вперёд.

— Да что с тобой такое?

Ткачиха его удержала. Между ними вздулся шёлк. Элис ощутила давление на спину; оно усилилось, и она, споткнувшись, шагнула вперёд.

— Ты… ступай дальше. Иди в Ад одна и узнай, какова на вкус свобода. А тебя… — Вокруг лица Питера затрепетал отросток ткани. Из рукавов Ткачихи метнулись белые ленты, обвили его руки, лодыжки и талию и закрутили, как паук закручивает добычу. — Я оставлю себе.

— Перестаньте, — сумела выговорить Элис. — Не надо…

— Не тревожься, милая. Я поняла, чего ты хотела.

— Но я не этого…

— Ты сделала выбор.

Из рукавов лилось всё больше шёлка. Питер извивался и кричал, но ткань на руках и ногах затягивалась, пока он не смог лишь беспомощно дёргаться. Он вытянул шею к Элис.

— Элис, помоги…

Она вслепую потянулась к нему. Паника заставила сосредоточиться, и фигура Питера стала чёткой — единственное ясное пятно перед глазами. Питер — да — она должна помочь Питеру…

— Нет, милая. — Красный шёлк Ткачихи взметнулся между ними. — Доверься инстинкту.

Элис оттолкнула ткань.

— Прекратите…

— Ты знаешь: у вас нет будущего. — Ткачиха развернула Питера лицом к себе. Всё выше его рта оставалось открытым; Элис видела только глаза — огромные, полные ужаса. — Можно подумать, чаще это будет мужчина. Но всегда оказывается девушка. Она всегда боится. Хочет ему поверить, но не может. В прошлом он слишком часто её подводил. Она знает: он сделает это снова. И в конце концов ей приходится позаботиться о себе. — Шелка подняли Питера в воздух и оставили висеть, подёргиваясь, словно гротескная личинка-переросток. — Вы все — часть одной истории. Каждый раз один и тот же финал. Я знаю ваш сценарий и могу его переписать. Я оказываю тебе услугу.

Элис рванулась изо всех сил.

— Перестаньте, прошу…

— Не волнуйся, — пропела Ткачиха. — Я буду его любить. Долго и крепко. Я так люблю хрупких мужчин-прутиков. Им требуется столько заботы.

Питер попытался закричать, но полоса ткани затянулась на рту, вторая — на глазах; теперь о его сопротивлении говорили лишь вздувшиеся вены.

— Иди, милая. Тебе не понравится смотреть.

Боже, что она наделала? Элис пошарила в рюкзаке, ища охотничий нож. Когда нашла, мотки уже размножились; их разделяла стена из перекрещивающихся полотнищ. Она принялась прорубаться, но шёлк не поддавался — лишь натягивался и ловил лезвие. Элис молотила ножом, резала всё сильнее. Стена держалась. Ткань почти поглотила Питера. Его едва было видно — только клочок каштановых волос; всё остальное спеленали, как мумию, лишив возможности пошевелиться. Тогда Элис попыталась рвать ткань, проделать отверстие и добраться до него, но от каждого прикосновения полотно утолщалось. Всё было напрасно: она бессильна, не может это остановить, не может отменить свой выбор.

Это происходит снова и снова. Рыдая от бессилия, она удвоила усилия. Всё всегда шло именно так — неважно, чего она хотела, всё неизбежно летело к хуям, потому что она была такой глупой, никчёмной, постоянно разваливалась на части, не могла удержать мысли внутри, всегда делала неправильный выбор и причиняла боль окружающим. Она дрогнула — и Граймс умер; её разум споткнулся — и Питер обречён…

— Не тревожься, — проворковала Ткачиха; шёлковый усик погладил Элис по плечу. — Не думай об этом, милая, скоро всё кончится.

Щёлк-щёлк.

Шею Элис закололо.

Щёлк-щёлк.

Ткачиха тоже услышала. Плетение замерло; мотки уронили Питера на землю. Ткачиха завертела головой из стороны в сторону, осматривая скалы, — в глазах застыла паника.

Она знает, подумала Элис; она уже встречала их.

Они перевалили через холм — жуткая белая волна.

Сперва они набросились на Ткачиху. Она завизжала; ткань вихрем заметалась вокруг лица, возводя бесполезный шёлковый щит, но тварей это не остановило. Они кусали и тянули во все стороны, пока Ткачиха не перестала держаться на ногах под тяжестью рычащей массы.

Больше всего костяных тварей интересовал Питер. Элис они почти не замечали; обегали её, спеша к нему. С коконом они расправились быстро, разбрасывая в воздухе лоскуты. Питер вырвался и замахал руками вокруг головы, стараясь защитить лицо и шею. Но твари всё прибывали.

— Вот… — Элис попыталась подбросить ему нож, но костяных тварей было слишком много; едва она положила клинок, как они облепили его. Дрожащими руками Элис открыла флягу. Но воды там осталось ничтожно мало, едва на один всплеск — хватит лишь на несколько секунд задержать тварей вокруг неё. А Лета бурлила далеко под обрывом, слишком далеко, чтобы спасти их.

Питер вскрикнул от боли. Костяная собака приземлилась ему на спину и вцепилась зубами в ключицу. Элис потянулась к нему, но её пронзило сразу с десяток острых уколов. Теперь твари решили уделить внимание ей: добрались до щиколоток, до коленей. И всё прибывали — бесконечный белый поток, струящийся вниз по каменистым холмам. Казалось, сейчас их поглотит настоящая груда костей, а когда осядет, останутся лишь дочиста обглоданные тела.

Их было так много, что оставалось лишь отдаться потоку. Элис зажмурилась и пожелала, чтобы конец наступил быстро. Она ждала мучительной боли, миллиона мелких укусов. Но, возможно, сперва её оглушит шок или потеря крови, сознание угаснет. А дальше — легко, как уснуть. Но боль не пришла. Тысячи мелких прикосновений давили на бок; морды лезли не в неё, а под неё. Внезапно они подняли Элис. Часть тварей забежала снизу и образовала ложе из костей. А потом они понеслись с головокружительной скоростью — полчище муравьёв, доставляющих добычу хозяину.

Элис извивалась, но без толку. Куда бы ни повернулась, новая масса костей подхватывала её и толчком возвращала в середину. Над головой вращалось тусклое солнце, острые уступы чернели на фоне оранжевого неба; Элис потеряла ориентацию и не понимала, куда её несут, лишь смутно ощущала, что они спускаются — всё ниже, ниже, глубже вдоль утёсов, пока рокот бурлящей Леты не загремел в ушах, а на щеке не осел туман. Костяные твари резко повернули. Ниже по берегу Элис заметила одну, крупнее остальных: химерическое сращение, стоявшее прямо на двух ногах, с головой в виде огромного клыкастого черепа.

Воздух пронзил звук рога.

Костяные твари разом остановились. Эффект был мгновенным — словно обрезали нить. Слаженность исчезла; конечности бессильно затряслись, твари пришли в замешательство. Ложе распалось. Элис рухнула на землю.

На мгновение всё застыло в полной тишине.

Рог прозвучал снова — ясная, мощная нота. А затем над бурлящей водой раздался вполне человеческий голос:

— Прочь!

Над Летой возник тёмный силуэт, с каждой секундой становясь больше и ближе. Элис различила самое странное речное судно из всех, какие ей доводилось видеть: кривобокое подобие баржи, собранное из обломков и костей, с рваным чёрным флагом, на котором не было знакомых ей символов. На палубе стоял одинокий лодочник в столь же бессистемном облачении — пиратская рвань вне времён и народов, сплошные отбросы Преисподней. Костяная маска закрывала верхнюю половину лица, оставляя на виду лишь нетерпеливо ухмыляющийся рот.

— Прочь! Назад!

Лодочник изящно спрыгнул на берег и одним плавным движением выхватил из-за спины копьё. Дважды прокрутил его над головой — немного напоказ, отметила Элис, — затем прыгнул и так быстро взмахнул им в сторону Элис, что едва не задел ей нос. Хруст, скулёж. Костяная тварь у груди Элис разлетелась осколками к её ногам.

Первый выпад был за ним. Костяные твари ответили тем же. Лодочник превратился в вихрь, крутясь и колотя тварей направо и налево. Смотреть на него было одно удовольствие. Костяные существа удвоили натиск, но лодочник, похоже, отлично знал их приёмы. Они бросались со всех сторон, однако он предугадывал атаки — бил по суставам, позвоночникам, по всем местам сцепления, на которых держалось остальное.

— Ан гард!

Он просунул древко между рёбрами твари, оседлавшей Элис, и дёрнул. Давление исчезло. Элис села, хватая ртом воздух.

— Изыди!

Элис сомневалась, что это обычная лексика дуэлянтов. Фигура в шлеме явно играла роль, упиваясь представлением. Лодочник словно и правда веселился, кружась среди этих созданий, — будто они были партнёрами в старом танце, а все движения давно отрепетировали и довели до совершенства.

Сбитые с ног твари сгрудились вокруг двуногого вожака — казалось, окружали его, готовясь к согласованной атаке. Несколько мгновений противники изучали друг друга: одинокий лодочник на одном краю, шипящая стая — на другом. Вожак запрокинул голову и издал нечто похожее на цепочку приказов: щёлк-щёлк-щёлк. Вся стая разом опустила челюсти, задние ноги сжались перед прыжком.

Лодочник взмахнул посохом и нажал рычаг на другом конце. Элис поняла: это был весьма хитроумный пульверизатор. Вода Леты брызнула в воздух, костяные создания заскулили и попятились.

— Назад! — выкрикнул лодочник.

Костяные твари зашипели. Лодочник снова обрызгал их из бутылки.

— Назад, кому говорю! Не то превращу вас в груду бесполезных костей, так и знайте.

В ответ раздалась череда непокорных завываний. Затем костяные твари снова сбились в стаю и унеслись прочь, промчавшись мимо ног Элис. Они собрались позади двуногого вожака. Тот ещё мгновение молча смотрел на лодочника, а потом тоже повернул назад. Через несколько секунд все исчезли среди холмов.

— Скатертью дорога. — Лодочник протянул Элис руку. — Быстро на борт.

Элис видела очевидное преимущество в том, чтобы довериться незнакомцу, который только что их спас, а не полубогине, пытавшейся расчленить их, поэтому ухватилась за руку лодочника и позволила втащить себя на баржу. На ощупь он был обнадёживающе осязаемым.

Лодочник повернулся и помог подняться Питеру как раз в тот момент, когда Ткачиха бросилась к берегу.

— Вернитесь! — Шелка раскинулись от её талии, словно тянущиеся руки. — Я с вами ещё не закончила.

— Я с вами ещё не закончила, — передразнил лодочник. — Отвали, ревнивая корова.

— Владыка Яма покарает тебя за это!

— Владыку Яму ты раздражаешь сильнее, чем я. Прочь, гарпия! — Лодочник оттолкнулся шестом от берега, и баржа отошла как раз в тот миг, когда Ткачиха достигла кромки воды. Лодочник направил копьё ей в лицо и тоже обрызгал. Элис не знала, какой эффект это должно было произвести, но Ткачиха зафыркала, вытерла лицо и отступила.

Шелка взорвались на берегу и заполонили воздух, словно щупальца кракена: пульсировали, тянулись. Элис отшатнулась, отмахиваясь от ткани. Но лодочник оказался быстрее. Чёрный корабль ворвался в самое сердце Леты, и усики отпрянули, обожжённые шипящими брызгами.

На берегу Ткачиха запрокинула голову и расхохоталась.

— Удачи, — крикнула она, — неверные любовнички. Она вам понадобится!

— Держитесь крепче! — Лодочник упёр шест в берег, и лодка резко накренилась. Элис налетела на Питера, а тот — на перила.

— На перекатах здесь опасно. Сейчас выведу нас с мелководья…

Судёнышко опасно плясало на водах Леты, но лодочник, похоже, умел удерживать его на плаву. По всей палубе Элис видела разнообразные средства навигации: несколько шестов разной длины, два весла, штурвал и даже подозрительно современный мотор на аккумуляторе. Судно словно слепили из прогулочной плоскодонки, вёсельной лодки и парусника сразу. Лодочник забегал по палубе, ставя паруса, затем проделал нечто сложное с рулём, и вскоре лодка уже бодро пыхтела вдоль берега. Тогда он отложил шест, вышел вперёд и оглядел гостей.

— Привет! — Лодочник стянул маску. Перед ними оказалось худое приветливое лицо с большими карими глазами. Лодочник оказался лодочницей.

— Добро пожаловать на борт «Нейрата». Я Элспет.

Элис знала это лицо. Знала это имя.

Вообще-то знать его она не должна была. Все упоминания об Элспет вычистили из архивов кафедры. По стенам кафедры висели фотографии каждого набора в рамочках — кроме выпуска 1975 года. Все преподаватели охотно делали вид, что Элспет никогда не существовала. Но слухи сохранились, передавались от курса к курсу, и, когда настала очередь Элис узнать тайну, она, как до неё многие другие, не удержалась: отправилась в университетскую библиотеку и разыскала на микрофильме ту же статью из «Кембридж дейли» с размытой фотографией этого лица — упрямого, прекрасного в профиль, с тёмными глазами над угрюмо надутыми щеками.

Элспет Байес. Бакалавриат в Рэдклиффе, магистратура в Беркли; аспирантка Джейкоба Граймса, специализация — математика и логика. Всё это Элис помнила по первому абзацу статьи в «Кембридж дейли». Элспет умерла за десять лет до приезда Элис.

Элис прекрасно знала эту историю. Знала все жуткие подробности, с каждым пересказом всё глубже врезавшиеся в общую память, — настолько леденяще точные, что они не могли не оказаться правдой. Говорили, одним зимним утром женская восьмёрка клуба Леди-Маргарет отправилась на Кем тренироваться перед гонками «Бампс». Когда гребчихи возвращались в эллинг, рулевая заметила в воде что-то тёмное — мусорный мешок? комок листьев? — и успела скомандовать: «Стоп!» Гребчихи воткнули вёсла в воду и остановили лодку. Тук-тук-тук-тук. Четыре весла правого борта одно за другим ударили по тёмному предмету, когда лодка по инерции проплывала мимо и разворачивалась вдоль берега. Говорили, сначала только рулевая поняла, что произошло, ведь лишь она сидела лицом вперёд; все остальные уже выбрались и разбрелись к эллингу, когда рулевая на дрожащих ногах вывалилась из лодки и без чувств рухнула на берег.

Вызвали экстренные службы, записали показания, а поскольку незадачливая рулевая в предыдущем семестре прошла обзорный курс для студентов по прикладной магии, в посиневшем, распухшем теле быстро опознали Элспет Байес. У этой страшной истории был пуант, который никто не забывал повторить вполголоса за пивом и картошкой: «А тренер сказал: если до этих ударов она ещё не была мертва, то теперь уж точно».

Вскрытие не выявило признаков преступления. Элспет не душили, не избивали, ножевых ран на теле не было. Она была полностью одета; мокрая одежда плотно облегала тело. Следов сексуального насилия тоже не обнаружили. Оставалось заключить, что Элспет по собственной воле утопилась в реке Кем, а записка, позднее найденная в её комнате и написанная её рукой, подтвердила вывод полиции: Устала — я так устала — и теперь могу лишь уйти во тьму. Скажите им, что мне жаль. Скажите ему —

Но напечатали лишь это.

Профессор Граймс никогда не говорил об Элспет. На конференциях Элис встречала нескольких его бывших учеников — неизменно высоких молодых мужчин с низкими голосами, непринуждённо смеявшихся в обществе профессуры, как умеют только молодые преподаватели на пути к постоянной должности. Они хвастались тем, что пережили Граймса, а Граймс в ответ хвастался их достижениями. Окончив аспирантуру под его руководством, человек вступал в редкий закрытый клуб самодовольных ветеранов с золотым будущим, для которых имя Элспет ничего не значило.

Но Элис нашла архивные материалы. Какое-то время — около полугода назад — эта история не давала ей покоя, и целую неделю она просматривала в университетской библиотеке микрофильмы городских газет, останавливаясь всякий раз, когда встречала слова «тело», «Кембридж» и «самоубийство». Ей было необходимо узнать, правдива ли история Элспет и, если да, какая слабость погнала её в реку. Была ли у неё склонность к самоубийству — или в лаборатории что-то произошло? Насколько тонка на самом деле граница между тем и другим — и выживанием? У студентов имелись собственные версии, и каждый пересказ предлагал новый мотив. Провалила устный экзамен. Получила отказ в публикации. Не взяли на работу в Дарем. Но газетные заметки были до обидного кратки и отделывались расплывчатыми банальностями. Трагическая история. Хрупкая девушка. Аспирантура подходит не всем.

— А-а-а! — Архимед радостно завыл и ринулся вперёд, проскользнув между ног Элспет, словно между стойками слалома. Та восторженно рассмеялась, опустилась на колени и почесала ему голову.

— Ну привет!

Архимед замурлыкал. Элспет сияла, глядя на них снизу вверх. Элис с удивлением обнаружила, что она красива. На газетной фотографии Элспет выглядела суровой и невзрачной, но вживую в ней было живое, птичье очарование: она двигалась порывисто и часто моргала. Элспет в точности соответствовала вкусу профессора Граймса: стройная, недокормленная, тёмные волосы собраны в балетный пучок. От этого узнавания у Элис болезненно скрутило живот.

— Значит, вы маги? — Элспет оценивающе их осмотрела. — Иначе быть не может. Повсюду пятна мела.

— Питер Мёрдок, — представился Питер. — А это… — На Элис он не посмотрел. — Элис Ло.

— Питер и Элис. Очень приятно. — Элспет по очереди схватила их за руки и энергично пожала. Ладонь была тёплой и влажной, и Элис вздрогнула, ощутив её плотность. Джордж Эдвард Мур позавидовал бы такой фактуре.

— Ты знакома с Архимедом? — спросила Элис.

— А кто с ним не знаком? Иди сюда, сладкий. — Элспет раскрыла объятия. Архимед прыгнул к ней и уютно устроился на груди.

— Так. Рамануджан, верно? Да. Умно. Вы, знаете ли, первая пара на моей памяти, у которой и правда получилось. Все неизменно застревают на модификациях Сетии — математики не хватает. — Слова лились изо рта Элспет без пауз и знаков препинания; она будто не замечала, что говорит целыми абзацами. Возможно, так действовало десятилетие одиночества. Возможно, они были первыми, с кем Элспет заговорила после смерти. Её взгляд жадно метался между ними, впитывая лица.

— В мои времена путешествие в Ад было повальным увлечением. Все грозились туда отправиться, но ни у кого так и не получилось, и первые несколько лет я сидела у того моста, смотрела и ждала, когда кто-нибудь всё-таки переберётся. Лет через пять решила, что все просто перестали пытаться. Так во что вам это обошлось?

Она умолкла настолько внезапно, что Элис не сразу поняла: им задали вопрос.

Выждав мгновение, Питер ответил:

— Половина нашей естественной жизни.

— Должно быть, вы очень этого хотели.

— Мы здесь, чтобы… — начал Питер.

Но Элспет продолжала тараторить:

— Интересно, как это действует. Вы постареете раньше времени? Смерть уже поселилась внутри, словно рак? Или в пятьдесят с вами произойдёт какой-нибудь ужасный несчастный случай? Может, земля просто разверзнется под ногами и Преисподняя вас проглотит?

Обо всём этом она рассуждала без малейшего подобия такта. Элис её понимала: после десятилетия в Аду тактичность, вероятно, переставала казаться важной.

— Э-э… понятия не имею, — ответил Питер. — Надеюсь, последнее нам не грозит.

— Наверное, всё-таки немного страшно, — сказала Элспет. — Стукнет сорок, и каждый день гадаешь, не свалишься ли завтра от инфаркта…

— Что это были за твари? — перебила её Элис. Раз уж Элспет собиралась тараторить без умолку, разговор стоило направить в полезное русло. — Ты явно встречала их раньше…

— А, я называю их бродяжками. — Элспет поморщилась. — Костяные механизмы. Ими движет сила, превосходящая моё понимание, зато они боятся Леты — как вы уже заметили. Это помогает. Я целую вечность собираю флаконы с распылителями. — Она взмахнула посохом. — Этот раньше был флаконом духов. «Диор». Понюхайте.

Они послушно принюхались.

— Приятный запах, — сказал Питер.

— Но кто ими управляет? — спросила Элис. — Какое-то божество?

— Хуже. Маг. — Элспет опустила посох. — Кто-нибудь из вас слышал о семействе Крипке?

— Нет, — сказал Питер.

— О господи, — одновременно с ним выдохнула Элис.

СЕМЕЙСТВО КРИПКЕ НЕ ПРЕПОДАВАЛО в Кембридже. Им и в самых безумных мечтах не светило туда попасть: для английской академической среды они были анафемой. Крипке работали в Беркли как художники и иллюзионисты, а там столь дикая и нетрадиционная магия поощрялась. Магнолия Крипке писала маслом и акварелью. Никомах Крипке показывал магические фокусы, основанные на ловкости рук. Они принадлежали к числу редких учёных, способных заполнить и зал в Лас-Вегасе, и аудиторию в Гарварде. Одной лишь чёрной и белой краской они создавали внутри чулана лабиринты, заставлявшие вошедших чувствовать, будто те бродят по целому внутреннему двору. С помощью одних зеркал и света убеждали зрителей, что те перенеслись на десятилетия в прошлое.

Из-за коммерческого успеха многие представители академического истеблишмента пренебрежительно относились к научным трудам Крипке. В конце концов, золотое правило академической среды гласило: чем выше популярность среди широких масс, тем ниже непременно должна быть ценность исследований. Элис с этим не соглашалась. Более того, в студенческие годы она была в некотором роде фанаткой Магнолии Крипке, как и многие молодые маги её поколения, и считала, что за помпезностью и зрелищностью семейства скрываются по-настоящему головокружительные прорывы в теории. Но большинство коллег видело в Крипке сплошной дым и зеркала: артисты, а не серьёзные мыслители. Руководство Беркли, похоже, было того же мнения. В тот самый год, когда Крипке с аншлагом провели гастрольный тур по Северной Америке, им отказали в постоянных должностях. Недостаточный вклад в науку. Надо было меньше развлекаться в гастрольных автобусах и больше публиковаться.

Возможно, именно это унижение заставило Крипке на пять лет исчезнуть из поля зрения публики — ходили слухи, что после потери университетских должностей они взяли частное финансирование у миллионеров-дилетантов, — а затем вернуться ради одного эффектного представления в Королевском Альберт-холле. Их новый трюк, объявили Крипке, — вернуться из Ада.

За несколько недель до представления они разослали приглашения по всей стране — загадочные, совершенно чёрные листки со словами «В АД И ОБРАТНО» и подзаголовком: «Профессора Никомах и Магнолия Крипке».

Пришло лишь несколько учёных. Как слышала Элис, большинство оттолкнула эта дешёвая погоня за вниманием. Крипке пригласили троих членов правления Королевской академии магии — именно столько свидетелей требовалось для подтверждения действенности любой новой магической техники, — но все трое отказались. Вероятно, Крипке устроят роскошное готическое зрелище: свет, адское пламя, может, «вызовут» парочку демонов. Красивое представление, но не настоящая магия.

Поэтому никто не ожидал, что на глазах у тысячи зрителей Никомах и Магнолия Крипке аккуратно перережут друг другу сонные артерии, лягут на сцену и истекут кровью.

Научное сообщество немедленно отмежевалось от случившегося в Лондоне. Это не магия, а пошлая театральщина. Большую роль сыграла Международная конференция магии. Нельзя было допустить, чтобы репутация Крипке потянула на дно всю область. Магия так далеко ушла от времён, когда её клеймили как псевдонауку и колдовство, а языческая, сатанинская зрелищность работ Крипке наносила огромный ущерб её легитимности.

Все сошлись на том, что Крипке лишились рассудка. Какая удобная версия. Магия, особенно подобного рода, заставляла терять связь с реальностью. Первое правило, которое усваивал каждый аспирант: в основании любого парадокса лежит истина. Нельзя до конца верить собственной лжи — иначе утратишь власть над пентаграммой. Магия должна обманывать мир, но не самого мага. Следовало одновременно удерживать в голове два противоположных убеждения. Следовало знать обратную дорогу.

Но Никомах и Магнолия жили внутри всё более сложных паутин фантазии. Конец был неизбежен: они окончательно потеряли связь с реальностью, сами поверили, будто властвуют над жизнью и смертью. Магами они больше не были. Теперь они стали обычными шарлатанами, заблудившимися в собственных иллюзиях.

И потому, когда Крипке умерли, академическое сообщество проводило их без особых церемоний. Никто не выпустил ретроспективу их работ, не составил юбилейного сборника, не назвал в их честь ни одной именной профессорской должности. Двое аспирантов Крипке бросили учёбу. Один устроился художником по визуальным эффектам в Голливуде, другой, по последним сведениям, жил в коммуне неподалёку от Пало-Альто.

Элис знала о Крипке, потому что фанатично изучала всех и всё, что хотя бы косвенно относилось к путешествиям в Преисподнюю. Она нашла рваный, залитый кровью экземпляр программки представления в Королевском Альберт-холле, небрежно скомканный на дне архивной коробки. Нашла те немногие исследовательские записи Никомаха и Магнолии, которые были доступны публике; остальные исчезли после продажи семейного дома Крипке. Неудивительно, что Питер не узнал имён. В конце концов, незачем изучать тех, кто отправился в Ад и не сумел вернуться.

— С ТЕХ ПОР ОНИ РЫЩУТ ПО ВСЕМ ВОСЬМИ КРУГАМ, — сказала Элспет, проделывая что-то сложное с верёвками и парусом. Берег остался далеко и «Нейрат» плавно скользил по глубоким, спокойным водам.

— Поначалу они всё ещё выглядели людьми. Тогда им ещё было небезразлично, кем они были прежде. С тех пор приспособились, переняли всё больше… скажем так, свойств божеств. Несколько лет назад я впервые увидела этих бродяжек. — Она поморщилась.

— Мерзкие мелкие твари. С тех пор Крипке создали настоящую армию.

— Но что это такое? — спросил Питер. — В смысле, какая магия…

— Хотела бы я знать. Есть две теории. Первая: Крипке нашли Тени и привязали их к живой материи. Это страшно, потому что, если они на такое способны, скоро смогут вообще всё. Поэтому мне кажется, что теория маловероятна.

— А вторая теория?

— Они отделили части самих себя и поместили в кости. Эти создания — спутники их сознания.

Питер побледнел.

— Но это… то есть это невероятно сложная магия.

— Что ж, у Крипке было много времени. Мне кажется, как настоящих магов их всегда недооценивали. То, что они придумали здесь, произвело бы революцию в мире живых — если бы только им удалось выбраться и опубликоваться.

— А большое создание? — спросила Элис. — То, на двух ногах.

— Эта штука всё ещё с ними?

— Она двигается не так, как остальные, — сказала Элис. — Более… осмысленно, словно у неё есть собственная воля. Они продолжают совершенствоваться?

— Нет. — Лицо Элспет напряглось. — Нет, это их сын.

— Что? — одновременно воскликнули Элис и Питер.

— Теофраст, — сказала Элспет. — Милый мальчик. Я однажды видела его в гостинице во время конференции. Он играл с пластмассовыми динозаврами, стучал ими друг о друга и кричал, что им нужно размножаться, чтобы спасти свой вид.

У Элис стиснуло грудь.

— Они ведь не…

— Они решили, что не хотят его оставлять, — сказала Элспет. — И взяли с собой. Перед представлением дали ему сока с мышьяком, а вскоре после собственного спуска подобрали его маленькую мёртвую душу.

— Какой ужас, — сказал Питер. — Они… не могу поверить, что они его убили…

— Не убили. С их точки зрения — нет, — возразила Элспет. — Поймите: они считают, что всё ещё ищут выход из этой передряги. По их представлениям, они просто взяли ребёнка с собой в поездку. Как отправиться на выходные в Бирмингем на конференцию с мамой и папой.

— Значит, они по-прежнему пытаются довести дело до конца? — спросил Питер.

— Великий Поход. — Элспет кивнула. — Они бьются над ним уже много лет. К настоящему времени обошли все восемь кругов. Наверняка нашли места, в которых не бывала даже я. И всё это время собирали своих… назовём их научными ассистентами. Раньше я встречала лишь одного-двух бродяжек. Теперь в каждом круге патрулируют десятки. До сегодняшнего дня я ни разу не видела столько сразу. Должно быть, вы их очень заинтересовали.

— Что они ищут? — спросила Элис.

— Всё, что может пригодиться, — ответила Элспет. — Видите ли, в Ад попадают самые разные вещи. Не всегда намеренно. Обычно предметы. Детские игрушки. Старая мебель. То, что кладут в гробы или бросают на месте смерти. Кости, очень много костей. — Элспет указала на себя, и, приглядевшись, Элис поняла: доспех сделан не из добротной стали, а представляет собой искусное полотно из сшитых костей и металлического мусора. На поясе болталось нечто, в чём Элис очень надеялась узнать кроличий череп. На шее висела металлическая цепочка, которой когда-то, возможно, спускали воду в туалете. Элспет выглядела так, будто собралась на рок-концерт, одевшись исключительно в то, что нашла в канализации.

— Иногда сюда попадают животные. В основном крысы. Изредка собаки. Кошек они не трогают — кошек не трогает никто. — Элспет почесала Архимеда за ушами. — Нет, не трогаем. Хороший мальчик. Иногда люди приходят раньше срока. Такое бывает редко. Нужно очень сильно заблудиться или оказаться на грани смерти. Смотреть на это ужасно. Обратной дороги они не находят. Умирают, а потом их душа… — Элспет принялась теребить цепь. — Однажды я видела ребёнка. Такой худой. Никому не нужный. Если честно, ему было всё равно, где он находится. В Ад не попадают те, кому есть куда идти. Я попыталась отправить его назад. Крипке добрались первыми.

— И что они сделали? — спросил Питер.

Элспет с силой моргнула, глядя на него.

— А ты как думаешь?

Элис снова посмотрела на берег, на обманчиво пустые пески. Как же им повезло. Какими глупцами они были.

— Они больше не люди, — сказала Элспет. — Им неведомы ни сострадание, ни справедливость. Уговаривать их бесполезно. Они совершенно потеряли представление о жизни и смерти. Для них существуют лишь знания, ресурсы и Великий Поход.

— Господи. — Питер обхватил себя руками. — Тогда уж проще сразу переродиться. И покончить с этим.

— Ох, милый. — Элспет покачала головой. — Разве вам никто не сказал?

— Не сказал что?

— Тот, кто умирает в Аду, не перерождается. Ад уже находится на другом метафизическом плане. Здесь мы все состоим из душевной материи. Когда умираешь в Аду, распадается не только смертное тело — распадается и эта материя. — Она хлопнула себя по груди. — Всё это рассеивается. Умрёшь здесь — и тебе конец. Полное уничтожение личности.

— Но нам никто не сказал, — произнесла Элис.

— Потому что никто не знает. Все свидетельства странников оставлены теми, кто сумел вернуться, верно? Ошибка выжившего и всё такое. Но я видела. Смерть души. Более того, видела, как Крипке убили душу. Они проделывают такое и с Тенями. Нашли способ. Ужасный процесс. Одни крики чего стоят. Когда душа разрушается, всегда происходит небольшой взрыв.

Питер молчал.

По-прежнему глядя на дюны, Элис вспомнила существ в паутине Небесной Ткачихи. Эти искривлённые тела. Та тоже не позволяла ни одному любовнику уйти дальше. Лишь дёргала их за ниточки, выжимая всё новые крохи развлечения, пока… Пока.

— В общем, — жизнерадостно сказала Элспет. — Кто голоден?

Они непонимающе уставились на неё.

— Голодные небось? — Элспет направляла лодку к берегу. Элис не следила, куда они плыли; знала лишь, что они обогнули опасные скалы и снова оказались у плоских, однообразных берегов.

— Наверняка питаетесь лембасом, больше ничего не хранится. Но всех необходимых питательных веществ так не получишь.

— Верно, — сказала Элис. — Но что…

— Прекрасно! Тогда ужинаем.

— Я думал, тебе не нужно есть, — сказал Питер.

— Конечно нет. — Элспет почесала Архимеда за ушами.

— Зато вот его кормить надо. Как вы относитесь к крысам?

Ни Питер, ни Элис не знали, что на это ответить.

Элспет рассмеялась.

— Ловушки сразу за дюнами. Пять минут — и я вернусь. Не отвязывайте лодку и никуда не уходите. — Она закинула за спину посох-распылитель и вскарабкалась на перила.

— Если понадобятся, под палубой есть ещё флаконы. Не промокните!

Одним изящным движением Элспет спрыгнула с борта и легко приземлилась на берег. Обернулась, махнула им рукой и бегом скрылась за дюнами.

НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ ЭЛИС И ПИТЕР стояли рядом и смотрели на пустой берег. Молчание было мучительным.

— Ну что ж. — Элис покосилась на него. — Господи. Вот это денёк.

Он промолчал.

Питер был в ярости — это было очевидно.

Прежде Элис никогда не видела, как он злится. Большую часть их научной карьеры она вообще не подозревала, что Питер Мёрдок способен на злость. В лаборатории он неизменно носил приветливую улыбку; когда студенты портили его пентаграммы, Питер лишь приободрял их, а потом медленно и терпеливо объяснял, как всё сделать правильно. Все остальные на кафедре копили обиды и временами срывались, если долго не высыпались. На их кафедре вечно кто-то перед кем-то извинялся: Прости, что назвал тебя болваном, я не хотел, я не думаю, что ты болван. Но только не Питер.

Поэтому Элис не знала, что делать с его упорным молчанием. Лучше бы он кричал, бушевал, ругался или молотил кулаками. Что угодно лучше этой каменной обиды.

— Мы можем поговорить? — Голос прозвучал совсем тихо. — Мёрдок?

Он не повернул головы.

— Я ведь не смогу тебе помешать, правда?

— Прости за то, что случилось там.

— Неужели?

Горло сдавило.

— Я не хотела… Я просто посмотрела вниз, и…

— И яблоко само прыгнуло тебе в руку? — Питер фыркнул. — У нас был план, Ло. Всё было так просто.

— Я знаю, я просто…

— Просто обрекла меня на смерть? Ради забавы?

— Я не хотела… я не знала…

Питер смотрел на неё, скрестив руки и ожидающе подняв бровь, будто говорил: Продолжай.

Но какое объяснение она могла предложить? Это была её рука. Это было зелёное яблоко.

— Иногда… — Элис едва могла говорить. Она не знала, как описать случившееся. Никогда прежде никому об этом не рассказывала; так долго притворялась, что проблемы не существует, потому что признать её — значило сделать реальной, а это было немыслимо. Мой разум сломан, я не могу его починить, не могу отличить явь от снов — это было неправдой. Если бы это оказалось правдой, Элис не смогла бы жить.

— Иногда я пытаюсь думать, и всё разом начинает орать, и я не понимаю, где нахожусь, что делаю…

— Что ты пытаешься мне сказать, Ло? — насмешливо спросил он. — Что из-за татуировки ты становишься тупой?

Она вздрогнула.

— Что не способна выполнить простейшие указания? Или просто хотела моей смерти?

— Я не это…

— Но вдумайся в собственные слова, — резко сказал Питер. — Ты взяла зелёное. Ты бросила бы меня в ловушке. И даже если потом передумала, этот вариант ты всё равно обдумывала. Ты хотела, чтобы я умер.

— Я не…

— Но на деле именно этого ты и хотела!

— Я этого не хотела! — вскрикнула она. — Я не знала, не могла понять… я просто… боялась, что ты поступишь так же.

Он вскинул руки.

— С какой стати ты вообще так решила?

— Твоя записная книжка, — беспомощно произнесла она. — Я увидела там заклинание обмена…

— Обмена? — Его глаза округлились.

— Ты подумала, что я обменяю тебя?

— А что ещё это могло значить, Мёрдок? Как я должна была это понять?

Питер покачал головой. Элис ничего не понимала. Лучше бы он выглядел виноватым: тогда её версия хотя бы обрела смысл и все карты оказались бы на столе. Тогда они хотя бы стали явными врагами и у неё появилось бы основание его ненавидеть. Но Питер казался ещё злее, чем прежде.

— Ты считаешь меня таким человеком? Думаешь, я способен… способен обменять твою душу, словно ты ничего не значишь?

— Не знаю. — Элис почти не слышала собственного голоса. — Наверное, я не знаю, что о тебе думать. Не знаю, на что ты способен.

Едва слова слетели с губ, она поняла: ничего хуже сказать не могла.

— Господи Иисусе, Ло. — Питер по-прежнему на неё не смотрел. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.

Так расскажи мне, хотелось ей крикнуть. Если бы мольбой можно было разбить его скорлупу; если бы достаточно долгие и настойчивые просьбы могли заставить его быть с ней откровенным. Но теперь пропасть между ними казалась необъятной, а все приходившие на ум слова — совершенно ничтожными. И всё же Элис должна была попытаться. Она уже открыла рот, лихорадочно ища верные слова, когда Питер заговорил.

— Знаешь, я думал… — Он сглотнул. — Не знаю. Почему-то всё ещё считал, что ты не такая, как он.

Лучше бы он ударил её кулаком в лицо.

Что-то с глухим стуком перевалилось через борт.

— Ужин! — Элспет вскарабкалась на палубу, нагнулась и подняла добычу.

— Вам повезло. Совсем свежие!

Элис моргнула, глядя вниз. На палубе лежали три жирные крысы, связанные бечёвкой.

— Разведи огонь в печке. — Одной рукой Элспет указала Питеру на печку, другой достала мясницкий нож.

— Спички под крышкой.

Не сказав ни слова, Питер подчинился. Элис осталась на месте, крепко прижав скрещенные руки к рёбрам. Между ушами стоял страшный гул. Она боялась пошевелиться: была уверена, что стоит разжать руки — и она разобьётся.

Элспет не замечала их страданий и весело болтала, разделывая крыс ножом.

— Здесь в основном попадаются крысы. Ещё кроты. Всё роют и роют, пытаются узнать, куда смогут добраться. Логично, что в конце концов они оказываются в Аду. Пауки тоже, но их не съешь. — Она вдавила большие пальцы в плоть и рванула шкуры, которые отделились с ужасным треском. — Кости оставьте мне. Они такие крошечные и самых разных форм… Обычно мясо я выбрасываю. Крысы мясистее, чем выглядят; вы наедитесь досыта.

Вскоре крысы уже жарились на вертеле над огнём. Пока они чернели и потрескивали, Элспет долго хлопотала, расставляя тарелки и столовые приборы на шатком складном столике, вытащенном из-под вёсел.

— Нашла этих красавиц несколько лет назад у берега Желания. Обычно тарелки попадают сюда треснутыми, по кусочкам, но эти… эти целые. Правда, прелесть? — Она замолчала и заметила тревогу на их лицах.

— Да ешьте же. Это не адская пища, она безопасна.

Элис вспомнила скромные званые ужины в аспирантских квартирах. Готовить дома, вместо того чтобы есть в трапезной, не имело смысла: еда там была, может, и не вкуснее, зато точно обильнее. И всё же им нравилось принимать друг друга. Было что-то жалко-трогательное в том, как они хвастались приобретениями из благотворительных лавок, как Белинда заставляла всех восхищаться фарфоровым молочником с котёнком — слегка надбитым, — когда они собирались у неё пить чай. Никому не хватало денег ни на одинаковую посуду, ни на настоящий стол, ни даже на скатерть, но они всё равно с гордостью передавали по кругу дешёвый портвейн из «Сейнсберис»: сам факт, что у них есть портвейн, уже был роскошью. Однажды на первом курсе Элис нашла в «Оксфаме» настоящий серебряный соусник, и в апреле они все сидели у неё на полу и ели грибную подливу. Было приятно позвать гостей, поиграть в хозяйку и притвориться настоящей взрослой.

Поэтому из вежливости она приняла дымящуюся крысиную ножку. Но затем желудок взял верх: Элис вообще отбросила приборы и впилась ртом в тушку, чтобы зубами подобраться к мясу между костями.

— Вот так. — Элспет положила Элис на тарелку ещё мяса.

— Не забывай пить. Правда, лучше?

Элис стало гораздо лучше. Туман в голове рассеивался. Это была первая домашняя еда за целую вечность — на кафедре она жила одним лембасом и холодным чаем, — и Элис ела с таким воодушевлением, что вскоре осталась лишь аккуратная горка дочиста обсосанных костей.

Она опустила тарелку. Изо рта вырвалась влажная отрыжка.

— Прости.

— Извинись, — велела Элспет с очень довольным видом.

— Я рада, что тебе понравилось.

— Итак, Элспет. — Питер отложил вилку. С возвращения Элспет он ни разу не посмотрел на Элис; теперь говорил так, словно её не существовало.

— Мне вот интересно. Как вы с Крипке пользуетесь магией?

— Что ты имеешь в виду?

— Мы думали… возможно, здесь она не действует. Песок её пожирает.

— А-а. — Элспет рассмеялась. — Вы ещё не разобрались?

Она вытащила из-за пояса нож. Элис и Питер инстинктивно отпрянули, но Элспет приставила остриё к собственному запястью и надавила. Из разреза запузырилась не совсем кровь, а густая иссиня-чёрная жижа.

Элспет протянула другую руку.

— Мел?

Питер пошарил в кармане и передал ей кусочек мела.

— Что-нибудь залечить надо?

— Порезы и синяки, — ответил Питер.

— Разумеется. Парадокс Карри подойдёт?

— Наверное. Да.

Они в благоговейном молчании смотрели, как Элспет окунула мел в свою не-кровь, словно в чернильницу, и начертила на палубе вокруг лодыжек безупречный круг. Пентаграмма сияла не чистым белым, а фосфоресцирующим зелёным светом, заливавшим её ноги мертвенной бледностью. Но в палубу не впиталась.

Парадокс Карри. Его часто разбирали на вводных занятиях по аналитической магии: глупая игра с условными утверждениями и самореференцией, способная на кратчайший миг сделать истинным любое произвольное заявление. Возьмём утверждение: Если это утверждение истинно, то свиньи умеют летать. Назовём его S. Структура утверждения S: «Если S, то P». Если расписать его как логическое доказательство, в итоге S действительно получится истинным, потому что в конце мы и запишем: «Если S, то P». Следовательно, утверждение S истинно и свиньи умеют летать. Утверждение S истинно, и у Питера нет раны.

— Готово, — сказала Элспет.

Питер убрал руку и провёл пальцами по зажившей коже.

— Спасибо.

— До этого я додумалась давным-давно, — сказала Элспет. — Только так мел начинает действовать — нужна какая-то жизненная сила. Она свёртывается вместе с живомёртвой силой мела. Создаёт нечто вроде… изоляции от ила, полагаю. Правда, с моей кровью действует не очень хорошо. Чем бы это ни было, — она похлопала по бледной руке, которая уже не кровоточила, — оно лишь слабое подобие настоящей крови. Ключ, похоже, в жизненной силе. Из Тени много силы не выжмешь. А ваша кровь… тёплая, так и пышет силой.

Она моргнула, глядя на нож, потом снова моргнула и с неприятным голодом посмотрела на Питера и Элис. Элис натянула рукав на запястье.

— Значит, достаточно слегка обмакнуть? — спросил Питер. — И всё?

— Чем больше, тем лучше. Эффект, похоже, прямо пропорционален… ну, жертве. — Элспет снова моргнула, затем положила нож.

— Карри — простое заклинание. Многого не требует.

— А сколько понадобится для заклинания посложнее?

— Зависит от крови, — ответила Элспет. — Крови Тени нужно много. Насчёт живой крови не знаю.

— Может, попробуем?

— Парадокс Банаха — Тарского, — вмешалась Элис. — Примени его к своей фляге.

Парадокс Банаха — Тарского доказывал, что шар можно разрезать на конечное число подмножеств точек и собрать из них два шара, каждый объёмом с первоначальный. Сама Элис выполнить его не могла; понимала лишь, что там требовалась серьёзная математика и всё было как-то связано с теорией множеств и маленькими бесконечностями. Но Питер его знал, а большего ей и не требовалось.

Эта мысль давно пряталась на задворках сознания. Элис была нужна исправная фляга. Её собственная оказалась испорчена. Фляга Питера была в порядке. Одна Элис быстро умерла бы от жажды, а с копией могла обойтись без него — стать независимой, свободной идти своим путём.

Если Питер тоже задумался о таких последствиях, виду не подал. Притянул рюкзак и достал флягу.

— Теперь кровь, — сказала Элспет. — Лучше из костяшек, там не заденешь сухожилие.

Питер замешкался.

Элис достала нож.

— Вот. — Она вдавливала остриё в костяшку большого пальца всё сильнее, пока вокруг металла не выступила кровь.

— Хватит?

— Возможно, — сказала Элспет.

Элис протянула Питеру руку. Он замер всего на мгновение, затем прижал мел к её пальцу. Мел впитал кровь, как губка; за несколько секунд весь кусок покраснел.

Питер быстро начертил вокруг фляги круг, вписал парадокс и произнёс заклинание вслух. Неиссякаемая фляга замерцала. Питер протянул руку и вынул её. Когда он поднял флягу из центра, на месте осталась точная копия. Наблюдая за ним, Элис не сдержала тихого вздоха. Сколько бы заклинаний она ни видела, сколько бы лет ни изучала магию, само действо по-прежнему её поражало. Закон сохранения массы можно было обмануть. Нечто могло быть одним, а потом стать двумя.

— Попробуй, — сказал Питер.

Он правильно решил проверить. Копии Банаха — Тарского срабатывали не всегда. Во-первых, они неизменно казались менее прочными. Если копировали еду, та оказывалась не такой вкусной; если вино — ему недоставало глубины, словно оно знало, что обязано существованием математической лазейке. А ещё копии имели скверную привычку случайно исчезать — две решали снова соединиться в одну, — но с этим Элис ничего поделать не могла.

Она отвинтила крышку и налила в рот немного воды. Выпила. Вода была чистой и свежей.

— Получилось.

— Хорошо. — Питер на неё не посмотрел. — Оставь себе.

— Спасибо. — Элис убрала удвоенную флягу в свой рюкзак. Палец всё ещё кровоточил. Она завернула его в угол рубашки и крепко сжала.

— Итак, Крипке. — Питер повернулся к Элспет. — Чью кровь они…

— Ну же, — сказала Элспет. — Для чего, по-твоему, им все эти патрули?

Питер моргнул, лишившись дара речи. Элис содрогнулась. Элспет с мрачным удовлетворением оценила их лица.

— Подумайте хорошенько. За все ваши исследования по тартарологии вам попался хоть клочок документа, созданного за последнее десятилетие? Расскажите. Мне и правда любопытно.

Питер склонил голову набок.

— Хм.

— Ни одного, — уверенно сказала Элис. — Даже слухов нет.

— И почему, по-вашему?

— Только не говори, что Крипке добрались до всех, — сказал Питер.

— Крипке следят, чтобы выживших не оставалось. — Элспет кивнула. — Какой бы маг ни спустился сюда, Крипке начинают охоту. Никто не вернётся из Ада раньше них. Никто не опередит их с сенсацией. Они крадут мел, записи, учебники. Иногда допрашивают добычу о последних научных достижениях — я видела бедные души, которых днями напролёт растягивали на дыбе. А кончается всё всегда, всегда одним: из них выпускают кровь. Крипке наполняют мехи из мочевых пузырей, пропитывают кровью мел — и уходят.

— Это мерзость, — сказал Питер.

— Это исследование, — ответила Элспет. — Я уже говорила: в Аду всем на всё плевать. Собаки, белки, случайный заблудившийся ребёнок… — Её горло дрогнуло. — Для них это лишь топливо. Материалы для Великого Похода.

— Ты всё время повторяешь «Великий Поход», — сказала Элис. — Что это означает?

— Его больше не называют Великим Походом? Тогда зачем вы здесь?

Элис быстро взглянула на Питера. Совершенно очевидно, что меньше всего им следовало рассказывать Элспет, за кем они пришли.

— Полагаю, мы…

— Наверное, термин уже устарел. — Элспет потёрла подбородок. — В мой год все называли это именно так. Цель — в Ад и обратно. Все сходили с ума. Началось с Крипке, потом захотели остальные. Ничто так не вдохновляет тысячу последователей, как эффектный провал. Гудини только вырывался из пасти смерти; с того света он ни разу не вернулся.

— Но ты не участвовала в Походе, — сказал Питер. — Ты… то есть я думал…

— Верно, обычное самоубийство, — резко ответила Элспет. — Но я очень быстро поняла, что оставаться здесь не хочу. Разве не очевидно?

Питер часто закивал.

— Нет, это вполне разумно.

— Поэтому теперь я участвую в Великом Походе, как и Крипке. И мы все ищем одно и то же, чтобы выбраться.

— Что же? — спросил Питер.

— Ну как же, Истинное Противоречие, — сказала Элспет. — Диалетейя.

От возбуждения Элис едва не выронила тарелку. Сила истинного противоречия — Взрыв Противоречия — была первым, что изучали на занятиях по логике. Ex contradictione quodlibet — из противоречия следует всё что угодно. Обладая Истинным Противоречием, можно доказать всё. Оно буквально взрывало границы доказательства. Элис учили упрощённой, неформальной версии: если принять незамысловатое противоречие, будто один и два — одно и то же, можно доказать, что вы папа римский. Вы и папа римский — двое. Следовательно, вы с папой римским — одно лицо. Если говорить строже, получив логическое противоречие, можно включить в доказательство любое утверждение с помощью дизъюнкции. Можно доказать, что небо зелёное. Что камни — хлеб, а вода — вино.

Долгое время Элис исследовала Взрыв Противоречия как способ вызволить профессора Граймса из Ада. Но следы неизменно обрывались, и в конце концов она сдалась. Единственным основанием верить в существование Истинного Противоречия были неправдоподобные зёрнышки хурмы Персефоны, однако те, возможно, вообще никогда не существовали.

— Я думал, Диалетейя — миф. — Питер вторил её мыслям. — О ней просто нет литературы… то есть всё это одни догадки…

— Только потому, что в современную эпоху её никто не находил. — Элспет фыркнула. — Но открытие давно назрело, и, запомните мои слова, совершу его я.

— Погоди. — Элис подалась вперёд. — Ты знаешь, где её найти?

— Есть несколько зацепок, — сказала Элспет. — Я занимаюсь этим десять лет. Какой-никакой прогресс за это время неизбежен.

Питер спросил:

— Так где она?

Но лицо Элспет стало непроницаемым. Она перевела взгляд с одного на другую, постукивая пальцами по полу.

— Ну, — сказала она после паузы, — не думаете же вы, что я просто вам расскажу.

— А-а, — протянул Питер. — Прости…

— Не поймите неправильно. Вы кажетесь очень славными ребятами. Просто я едва вас знаю и всё такое. Да и Истинных Противоречий не настолько много, чтобы хватило каждому.

Повисло неловкое молчание — почти такое же, какое воцарялось в комнате учёных, осознавших, что все они проходят собеседование на одну должность.

Элис слегка задело: ей казалось, они прекрасно ладили. Но с точки зрения Элспет они, наверное, ничем не отличались от Крипке. И те и другие пришли в Ад исключительно ради исследования. К тому же оба были кембриджцами.

— Но на лодке можете оставаться. — Элспет собрала тарелки, осторожно ссыпая кости в жестяную банку.

— Я не такая, как Ник и Магнолия. Не стану выпускать из вас кровь во сне. Надеюсь только, вы не обидитесь, если я не поделюсь всем, что знаю.

— Нет, конечно. — Голос Питера звучал странно ровно. Элис не могла прочесть его лица. Будто что-то тёмное мелькнуло в выражении, но как это понимать, она не знала.

— Ты и без того проявила невероятную щедрость. Большего мы просить не можем.

— Всегда пожалуйста, — сказала Элспет. — Мы, маги, должны заботиться друг о друге. Без этого мир — печальное место.

Солнце скрылось за горизонтом. Река почернела; луны не было, и Элис видела лишь свет фонарей Элспет да бесконечную тьму вокруг. Они словно плыли посреди космоса — без границ, без веса. Элспет провела их в трюм, в тесную, но уютную комнату под палубой, почти целиком заполненную книгами.

— Мой скромный рай, — сказала она. — Полюбуйтесь.

Элис поднесла фонарь к стенам и прищурилась, разбирая названия на корешках. Элспет собрала книги всех видов и эпох — большинство размокли, истрепались, лишились целых кусков; от некоторых остались лишь страницы, связанные бечёвкой.

— Впечатляющая коллекция.

— Удивишься, сколько книг оказывается здесь, внизу, — сказала Элспет. — Когда мне становится скучно, я отправляюсь ловить их у берегов Желания.

— Почему именно Желание?

— Сама толком не знаю, но именно туда попадают все книги из верхнего мира. Очень много любовных романов. Совсем непристойных — оторваться не могу. Можете взять почитать, если хотите. Хотя я стараюсь посвящать время самообразованию и классике. Платон, Аристотель, понимаете. Когда совсем припрёт, пробираюсь в библиотеку Гордыни — там полно пристойной претенциозной литературы. — Элспет подвела их к закутку, который, судя по слегка изогнутой, как нос корабля, стене, находился впереди.

— Почему бы вам не поспать здесь? Я останусь наверху. Над водой Крипке обычно меня не трогают, но осторожность не помешает.

— Прости, — сказал Питер. — А можно… то есть где тут лучше отлить?

— А, конечно. — Элспет указала за спину.

— По лестнице наверх и налево. Можешь воспользоваться одной из банок. Только потом опорожни.

— Большое спасибо, — сказал Питер и полез по лестнице.

— Славный мальчик. — Элспет повернулась к Элис.

— Тебе никто не говорил, что не стоит встречаться с коллегами по кафедре?

— Мы просто коллеги, — ответила Элис.

— Ага, конечно.

— Нет, правда. — Элис крепче обхватила себя руками. — По-моему, я ему вообще не особенно нравлюсь.

— Конечно, нравишься. Он пошёл за тобой в Ад, разве нет?

Элис не хотелось объяснять запутанную паутину обстоятельств, из-за которых они с Питером вместе оказались в Аду.

— Давай сменим тему.

— Как хочешь. — Элспет достала из кармана маленькую коробочку.

— Закуришь?

— Нет, спасибо. — Элис пыталась бросить.

Элспет пожала плечами и закурила сама. Элис заворожённо смотрела, как дым вьётся из висков Элспет.

— Ты хоть что-нибудь от этого чувствуешь?

— Конечно нет, — ответила Элспет. — Во всяком случае, физиологически. Но сам ритуал приятен. Душа помнит. Остаются как будто… отголоски ощущения, а со временем и этого кажется достаточно. — Она глубоко, с наслаждением затянулась, и воздух наполнил насыщенный древесный аромат.

— А-а-ах.

Элис сдалась.

— Ладно уж.

Улыбнувшись, Элспет прикурила ещё одну сигарету и передала ей. Дым висел вокруг её головы облаком, словно вуаль.

Элис помахала ладонью перед лицом.

— Как ты это делаешь?

Элспет польщённо улыбнулась.

— Как приятно, что ты заметила.

— Все Тени так умеют?

— Только после долгих упражнений, — ответила Элспет. — Ты знаешь, что такое проприоцепция?

— Конечно. Понимание, где находится твоё тело, даже когда на него не смотришь. — Элис знала это лишь благодаря скалолазанию. У большинства людей проприоцепция была развита в какой-то степени — она нужна, чтобы ходить, не глядя под ноги, или собирать волосы сзади, не вытягивая шею перед зеркалом, — но скалолазание развивало это чувство необычайно сильно. Нужно было верить, что удержишь весь вес тела на двух кончиках пальцев.

— Верно, — сказала Элспет. — Так вот, естественное состояние Тени — серое облако. Ты больше не сохраняешь форму бессознательно. Приходится удерживать в уме свой прежний облик и усилием воли собирать свою сущность. Это требует огромного сосредоточения — словно нужно постоянно помнить о дыхании. У меня это отлично получается. Я точно знаю, как выгляжу. — Элспет фыркнула.

— Если очень постараюсь, могу превратиться в бабочек.

Она замерцала и, будто желая похвастаться, на короткое время стала ещё плотнее. Дымчатая вуаль исчезла. Щёки обрели цвет, волосы — блеск, а у ног застыла тень.

Элис моргнула и опустила взгляд. Попыталась сосредоточиться на собственном дыме, на том, как он клубился и растекался. Смотреть прямо на Элспет было трудно. Элис ненавидела, как больно било это сходство. Как ни разбирай, невозможно было избавиться от ясного осознания: Элспет похожа на неё. До чего же они обе были ходячим клише. Хрупкие брюнетки, печальные девушки с сигаретами. Элис задумалась. Что в них было такого привлекательного?

— Можно тебя кое о чём спросить?

— Конечно, — ответила Элспет. — Ты хочешь знать, почему я покончила с собой.

— Как ты… Прости, это невежливо.

— Нет, я не возражаю. Многие Тени спрашивали. А зачем это тебе? — Элспет склонила голову набок. — Часто думаешь о самоубийстве?

Элис поразила её прямота. Элспет смотрела на неё серьёзно и ждала ответа.

Ну какой смысл притворяться? Разумеется, Элис было интересно. Не станет ли ей после смерти лучше? Ей часто казалось, что да, но в пользу этой мысли имелись лишь косвенные свидетельства, а большинство тех, кто проверил, комментариев дать уже не могли.

— Бывало. Раз или два. Наверное… эти мысли занимают меня чаще, чем хотелось бы. Конечно, я не… Впрочем, не знаю. Не уверена, о чём спрашиваю.

— Ты хочешь понять, где проходит граница, — без осуждения сказала Элспет. — Узнать, в какой момент лёгкая тоска превращается в мысль, что ты не слишком расстроишься, если тебя собьёт автобус, а та — в намерение связать петлю и выбить из-под себя стул. Так?

— Я… наверное, да. — Элис прежде никогда не говорила этого вслух, и ей стало страшно услышать собственные мысли из чужих уст. Страшно оттого, что кто-то другой думал в точности то же самое про автобус.

— Прости. Не стоило спрашивать.

— Нет, всё в порядке, — сказала Элспет. — Многие хотят знать. Раньше я слышала их из Павильона. Все только об этом и говорили: почему она это сделала, бла-бла-бла. — Она стряхнула с сигареты пепел и искоса взглянула на Элис.

— Кто твой научный руководитель?

Элис сочла благоразумным солгать.

— Хелен Мюррей.

— И она осложняет тебе жизнь?

— Немного.

— Хм. Видишь ли, моим научным руководителем был Джейкоб Граймс. Уверена, ты о нём слышала.

— Кто же не слышал. — Набравшись смелости, Элис спросила:

— И это он тебя довёл?

— Прошу тебя, нет. — Элспет фыркнула. — Не хочу приписывать ему настолько значительную роль хоть в чём-нибудь.

— Тогда почему?

— Начнём с того, почему нет. Полагаю, тебе сказали, будто я сдалась, потому что была посредственностью. Ты такое слышала?

Элис и правда решила, что Элспет, возможно, просто недоставало таланта. Так было легче всё переварить. Ведь сама Элис бездарностью не была, а значит, с ней подобного произойти не могло. Депрессия с суицидальными мыслями — лишь крайняя форма провала, который, в свою очередь, был признаком несостоятельности. Обладая достаточной силой воли, человек, очевидно, не стал бы думать о самоубийстве. Вслух Элис этого не сказала.

— Они… в общем, говорили мало, — произнесла она. — Всё было как-то… э-э… не для чужих ушей.

— Ну конечно. — Элспет фыркнула. — Знаешь, я гений. На первом и втором курсах получила все медали по математике и логике. До меня этого не удавалось никому. Шансы на успех у меня были не хуже, чем у любого другого. Ты должна понять.

Элспет явно было очень важно, чтобы Элис признала её ум. Элис энергично закивала.

— Конечно.

— Всё это оказалось полнейшим фарсом, — сказала Элспет. — Однажды всё вдруг показалось мне настолько глупым, что я уже не могла перестать смеяться. Символическая система рухнула. Пишешь хорошую статью — тебе отказывают, потому что у рецензента был плохой день. Идеально подходишь для должности — проигрываешь крестнику председателя комиссии. Получишь работу — лучше не становится. Ты хоть представляешь, скольким отказывают в постоянной должности, потому что кто-то когда-то решил, будто они нагрубили на вечеринке? То есть, какой во всём этом грёбаный смысл? Я больше не могла поддерживать этот спектакль, но и ничего другого ценным не считала, поэтому просто положила всему конец. Мне стало наплевать. А тем временем он… — Её лицо потемнело.

— То есть причиной был не он. Не он. Я отказываюсь приписывать ему такую заслугу. Он был лишь симптомом, понимаешь? Чтобы осознать это, мне потребовались годы. Каждый раз, когда он на меня кричал, разбирал по косточкам или унижал перед другими студентами, весь символический порядок словно сходился в одной точке. Это произвольная игра для эгоистов и нарциссов, где издевательства принимают за силу. И он был совершенным воплощением системного абсурда.

— То есть он плохо с тобой обращался.

— Он обращался со мной как с собакой. — Голос Элспет стал хрупким. — Для него это была игра: сколько я выдержу, прежде чем перестану приползать обратно. Я вложила каждую частицу себя в его дурацкие игры. И раньше подыгрывала, потому что думала: Что ж, по крайней мере награда будет огромной. Упорство окупается. А потом поняла, что награды не будет. Что уже слишком поздно и выхода нет.

Ага, подумала Элис. Вот где проходила граница между ними. Выход был. Элис знала, потому что сама в совершенстве освоила эту игру. Нужно научиться читать его настроение. Льстить, когда он набрасывался; унижаться, когда требовал извинений. Не так уж трудно, если пожертвовать достоинством. От этого открытия Элис ощутила огромное облегчение. Ей не придётся идти путём Элспет. Она крепче. Она хотела этого сильнее.

— И маг-то он не такой великий, — продолжила Элспет, размахивая сигаретой. — Вот что хуже всего. Может, всё это хоть чего-нибудь стоило бы, окажись он в самом деле величайшим магом нашего времени. Но он такой же бездарный халтурщик, как остальные.

— Что ты имеешь в виду?

— Знаешь, как говорят: лучшие работы создают в молодости. Да, в пятидесятые он гремел вместе с Расселом и прочими. Хорошо, вся эта военная история. Орден Британской империи, что угодно, возможно, он и правда спас всех нас от немцев. Но важной статьи у него не выходило десятилетиями. Теперь он лишь бездумно ставит на всём печать одобрения.

— Это несправедливо, — сказала Элис.

Элспет склонила голову набок.

— Да?

— С тех пор он совершил несколько поразительных открытий. — Элис охватило яростное желание защитить его, хотя рассудком она понимала: профессор Граймс в её защите не нуждается. Она знала о его недостатках. Просто не хотела слышать о них от Элспет. Для Элис было важно, чтобы профессор Граймс оставался только её демоном и больше ничьим. Кроме того, если уж его критиковать, следовало опираться на верные факты.

— Он исследует память и непостоянство. Это намного лучше ранних работ, эти исследования по-настоящему определяют развитие всей области.

Губа Элспет презрительно изогнулась.

— Как скажешь.

— Просто публикация требует больше времени, — сказала Элис. — Великое нельзя торопить.

— Поверю тебе на слово, — сухо ответила Элспет. — В конце концов, откуда мне знать.

Некоторое время они молча стояли. Элис знала такое молчание: настороженная тишина, возникавшая всякий раз, когда в академической среде встречались две женщины. Каждая оценивала другую. Между ними повисли одни и те же вопросы: Эта юбка не слишком тесная? Как ты сюда попала? И чего тебе это стоило?

Неожиданно Элспет спросила:

— На вступительных экзаменах вам давали задачу о самоистязателе?

Элис покачала головой.

— Полагаю, теперь она вышла из моды. Ну конечно. — Элспет глубоко затянулась, затем выдохнула, и вся голова скрылась в облаке дыма. Она понеслась дальше.

— Это задача о транзитивности и рациональном принятии решений. Условия такие: допустим, на тебя надевают устройство, которое пытает, повышая силу боли крошечными приращениями — настолько крошечными, что ты их даже не замечаешь. Регулятор можно только прибавлять, убавить нельзя. Каждый день ты можешь повернуть его на одно деление и получить за это десять тысяч долларов. Поэтому каждый день — ведь разницы в боли ты не заметишь — очевидно, следует прибавлять и брать десять тысяч. Пока однажды тебя не охватит нестерпимая боль, а пути назад уже не будет. Но даже тогда прибавлять дальше всё равно рационально: изменения не почувствуешь, а десять тысяч долларов слишком заманчивы. Как мы дошли до этого? Какая ошибка в принятии решений привела нас сюда?

— Задача о лягушке в кипятке, — сказала Элис.

— Именно, — подтвердила Элспет. — У задачи о самоистязателе множество решений. Например, рационально заранее установить для себя предел. Или попросить друга вовремя тебя остановить. Но Кембридж не даёт ни того ни другого. Он лишь заставляет снова поворачивать регулятор. Ещё, ещё и ещё. Всё поле зрения постепенно сужается. Остаются только награда и регулятор. Пока однажды мой регулятор не сломался. — Она пожала плечами.

— Вот, собственно, и всё. Однажды я вообще перестала что-либо чувствовать. Боль больше ничем не отличалась от удовольствия. Всё слилось в одну массу. Ничто не имело значения. И лишь когда я оказалась здесь, когда была уже, блядь, мертва, всё снова обрело значение.

— Понятно, — сказала Элис. — Кажется, я понимаю. — Она не понимала. Элис могла поверить в оцепенение, о котором говорила Элспет, но её собственная проблема заключалась не в этом. Она чувствовала слишком много, боль была слишком сильной, забыть ничего не удавалось, сдержать мысли — тоже, и потому ей нужно было заставить всё это прекратиться.

— Я так и думала. — Лицо Элспет смягчилось, и она оглядела Элис с ног до головы, словно подтверждая диагноз.

— По тебе видно.

— Что видно?

— Не хочу показаться грубой, но с тобой ведь полный пиздец, да?

Элис ненавидела это неуместное сочувствие. Ненавидела, когда на неё смотрели с такой жалостью, словно на крысу, запертую в ведре и уходившую под воду. Она не была жертвой, все решения приняла сама и прекрасно знала, как выцарапаться в безопасное место.

Но Элспет явно хотела ей помочь. И худшая сторона Элис — корыстная, гадкая — решила: Почему бы и нет? Пусть Элспет верит во что хочет. Пусть думает, что они одинаковы, две жертвы одной истории. Люди относились к тебе лучше, если считали, что нужны тебе. Девушки, с которыми Элис знакомилась на конференциях, вели себя так же. Стоило издать несколько звуков о домогательствах, снисходительности и Тяжкой Женской Доле — и они начинали порхать вокруг, мгновенно вставали на твою сторону. Привязанность к собственной травме. Исступление общего страдания.

— Выше нос, — сказала Элспет. — Всё у тебя будет хорошо. Хочешь знать, откуда я знаю?

— Откуда?

Элспет тепло улыбнулась.

— Потому что ты ищешь путь наверх.

Господи, подумала Элис. Убей меня. Встретиться с Элспет взглядом она не могла, поэтому сосредоточилась на том, чтобы высосать из сигареты последние крохи дыма. Марку Элис не узнала; понятия не имела, где Элспет её раздобыла, но это было лучшее, что ей удалось попробовать в Аду.

— Спасибо. Я очень признательна.

— Всегда пожалуйста, милая. Поспи.

Элспет исчезла среди стеллажей. Элис свернулась на боку и прижалась щекой к полкам, слушая, как гремящие шаги Элспет затихают наверху, на лестнице. Было холодно: под палубой воздух одновременно был затхлым и пронизан сквозняками. Элис подтянула одеяло Элспет выше, к самому подбородку. Оно пахло нафталином.

На её собственном вступительном экзамене попался парадокс всё лучшего вина. Допустим, вам подарили бутылку вина, которое со временем становится только лучше, причём верхней границы его совершенству нет. Допустим также, что вы бессмертны. Когда рационально выпить вино? Открыв бутылку, вы выберете худшее вино по сравнению с возможным будущим. Но если, следуя этой логике, не открыть её никогда, то окажетесь в худшем положении по сравнению со всеми альтернативами.

Элис ответила, что избежать самого худшего исхода можно, только согласившись на результат удовлетворительный, но не оптимальный. Принцип выбора наилучшего варианта на практике разрушал сам себя. Лучше произвольно решить подождать пять лет, а затем открыть вино и насладиться тем, что получилось.

Но урок, крупица истины внутри парадокса, состоял в том, что счастье относительно, а не абсолютно. А значит, если продержаться дольше другого — не откупоривать бутылку хотя бы на десять минут дольше, — ты по крайней мере не окажешься глупцом, который выпил дрянное вино.

Должно быть, Элис сама не заметила, как задремала: проснувшись, она увидела Питера, свернувшегося в углу рядом. Посмотрела на часы. Всего три часа ночи. Элис приподнялась на локте, подползла к нему и приблизила губы к самому уху.

— Мёрдок.

Он не шевельнулся. Тогда она ткнула пальцем ему в бок и снова прошептала:

— Мёрдок.

Он резко отпрянул.

— Что?

— Тс-с. — Элис вгляделась в стеллажи, но увидела лишь размокшие книги. Вероятно, Элспет всё ещё наверху.

— Диалетейя. Давай её найдём.

Теперь Питер проснулся окончательно.

— О чём ты говоришь?

Элис говорила так тихо, как только могла:

— Элспет знает, где она. Считает, что уже близко. Мы должны забрать Диалетейю себе.

Элис не знала, в каких отношениях теперь была с Питером. Весь ужин он подчёркнуто её игнорировал, обращался прямо к Элспет, словно Элис рядом нет.

Но разговаривать с рассерженными мужчинами Элис умела. Она оттачивала это искусство годами, подстраиваясь под профессора Граймса и учась ходить на цыпочках, когда тот был не в духе. Столько аспирантов навечно попадали в его чёрный список, сказав не то и не вовремя. Но Элис была как тонко настроенный приёмник: инстинктивно чувствовала, когда его утихомирить, когда унижаться, а когда не попадаться на глаза.

С сердитыми, молчаливо дующимися мужчинами главное — стоять на своём. Бунтовать не следовало, нет: так вернее всего схлопочешь пощёчину. Но и заниматься самобичеванием не стоило. Если вести себя так, будто заслуживаешь плетей, это лишь убеждает мужчину, что тебя и правда следует выпороть. Никогда не нужно съёживаться. Секрет в том, чтобы продолжать говорить, словно никакого наказания ты не заслужила, а потом отвлечь его тем, чего он хочет сильнее, чем причинить тебе боль. С профессором Граймсом срабатывали предстоящие конференции и увлекательные новые статьи. С Питером таким отвлечением станет их шанс выбраться из Ада. Элис всё исправляла. Так она просила прощения.

— Она только что спасла нам жизнь, — прошептал Питер.

— Значит, о себе она позаботиться способна, разве нет? Послушай. Она славная и всё такое, мне тоже от этого паршиво. Но она уже не помнит, каково быть живой. Рядится в кости и свежует крыс, господи. Она почти перестала быть человеком. Что ей делать в Кембридже?

Питер на мгновение замолчал. Элис ждала, давая ему подумать. Он согласится. Она знала: согласится, иначе вообще не стал бы с ней разговаривать.

— Прошло десять лет, — наконец признал он.

— Вот видишь? Там у неё ничего не осталось, и чем скорее она это поймёт, тем лучше. Ей и правда стоит просто уйти дальше. Но Мёрдок! — Элис ощутила дрожь возбуждения, удовольствие от принятого решения. Да, она могла быть смелой. Решительной. Она не разваливалась; ей было под силу заставить разум действовать. Теперь следовало взять всё на себя. Так она загладит вину.

— Если мы доберёмся первыми, все наши проблемы будут решены. Останется лишь попасть ко двору владыки Ямы и ждать. Мы сможем выторговать жизнь профессора Граймса и заодно возможность выбраться самим. — Она помолчала.

— И тебе не придётся обменивать меня.

Питер никак не отреагировал. Долгое время Элис слышала лишь его глубокое, ровное дыхание. Наконец он пробормотал:

— Как?

— С помощью магии. — Элис всё обдумала.

— Теперь мы знаем: нужна лишь кровь. Используем что-нибудь, чтобы разговорить её. Я отвлеку Элспет, а ты как-нибудь заключишь её в пентаграмму. Применим парадокс лжеца.

Да, всё могло быть так просто.

Рассмотрим следующее предложение: Это утверждение ложно.

Оно сокрушает логику своей убийственной простотой. Невозможно в него поверить. Невозможно не поверить. У него нет значения истинности, на котором можно остановиться. Остаёшься зажат посередине, в бесконечном цикле, и мечешься от одного конца предложения к другому.

Парадокс лжеца был одним из древнейших парадоксов, поскольку нарушал центральную посылку классической логики — закон исключённого третьего. Утверждение должно быть либо истинным, либо ложным, третьего не дано. И всё же разрешить парадокс до сих пор не удалось. Греки и индийцы столетиями возились с парадоксом лжеца; вместо решения они лишь придумали целое семейство родственных парадоксов, в одном из которых фигурируют Сократ, крокодил и похищенный ребёнок. Парадокс создавал серьёзнейшие проблемы для оснований логики — более того, Филет Косский так изводил себя поисками решения, что зачах и умер.

Вписанный в пентаграмму парадокс лжеца мог полностью отменить истинность и ложность. Маги пользовались им нечасто: обычно требовалось, чтобы человек во что-то поверил, а не завис в неопределённости. Но Элис не нужно было, чтобы Элспет поверила чему-то конкретному о них. Требовалось лишь, чтобы она утратила бдительность и разговорилась. А Элис уже знала: Элспет любила поговорить. Бедняжка отчаянно нуждалась хоть в ком-нибудь, кто станет слушать.

— Ничего не получится, — сказал Питер. — Все знают, как защититься от парадокса лжеца.

— Если она его не ожидает — получится.

— Может и ожидать. Она нам уже не доверяет.

— Теперь доверяет. — Элис была в этом совершенно уверена.

— Она считает, что мы такие же, как она. Подавленные, отчаявшиеся люди. Думает, будто мы тоже ненавидим Кембридж, будто мы на её стороне.

— Господи, Ло. — Питер пошевелился под одеялом. — Что с тобой не так?

— Мы должны сделать так, чтобы всё это было не зря. — Горло Элис сдавило.

— Я обо всём этом. Оно должно хоть чего-нибудь стоить. Мы не могли сделать всё это впустую.

— Хм, — отозвался Питер.

Элис ждала, надеясь, что он скажет ещё хоть что-нибудь. Быть злодейкой приятнее с сообщником; иначе остаёшься один на один с совестью. Но Питер молчал. В конце концов дыхание выровнялось, и Элис решила, что он уснул.

Что-то щекотнуло щёку. Элис открыла глаза и увидела в нескольких дюймах от лица два огромных моргающих зелёных омута. Крошечные зрачки сузились в щёлочки. Взгляд был весьма осуждающим.

— Только ты не выдавай, — прошептала Элис.

Архимед развернулся, хлестнул её хвостом по лицу и исчез во тьме.

Раздражённая и смущённая — по столь мелочной причине, что и назвать неловко, — Элис повернулась на бок и закрыла глаза.

— У МЕНЯ ЕСТЬ ТЕОРИЯ, ПОЧЕМУ ты так зациклена на академической карьере, — однажды сказал Элис её тогдашний парень, незадолго до того, как стал бывшим. Это было на последнем курсе университета: Элис с такой одержимостью готовила заявки в аспирантуру, что почти не замечала его — и, возможно, вела себя откровенно грубо, ведь к тому моменту она и вправду уже пропустила по меньшей мере шесть их свиданий. Вкупе с тем, что её парень недавно записался на семинар по психоанализу, всё это разбудило в нём мстительность.

— Ты помешана на золотых звёздочках. Так и не переросла школьного восторга от отметки A+ вверху работы, а академическая карьера позволит до конца жизни гоняться за этими маленькими золотыми звёздочками. — Он щёлкнул её по лбу.

— Маленькая принцесса из башни слоновой кости. Любимица учителей, Элис. У тебя фетиш на одобрение.

— Вот как? — Элис думала лишь о том, как в её почтовом ящике появятся толстые конверты из Кембриджа, Оксфорда, Гарварда и Йеля, и почти не слышала его слов. Лишь через несколько месяцев она поняла, что этой злобной тирадой он пытался затащить её в постель.

— Да. Наверное, ты прав.

Вскоре они расстались. Следующие месяцы Элис размышляла над его словами, но лишь с будоражащим презрением.

— Ты слишком многим жертвуешь, — говорил он. — Это не может того стоить.

Но, разумеется, оно того стоило. Только это вообще чего-то и стоило. Элис повезло найти призвание, которое делало всё остальное несущественным, а любое дело, заставлявшее забывать о еде, воде, сне и поддержании самых простых отношений, — всё, что приводило в настолько нечеловеческий восторг, — требовало безраздельной преданности.

Академическая карьера решительно не сводилась к золотым звёздочкам. Если Элис и поддавалась когда-то этому заблуждению, то быстро избавилась от него на первом году обучения: каждый день ей сообщали миллион недостатков в её мышлении и лишь изредка бросали: «Неплохо». Тех, кто шёл в науку за золотыми звёздочками, ждало разочарование.

Нет, дело было в опьянении открытием. Больше никто не понимал — уж точно не бывший, который потом занялся чем-то связанным с ипотеками и превращением бедных людей в ещё более бедных. Как объяснить ему ощущение, будто разум жуёт и переваривает сложные понятия? Что головная боль после разбора непроницаемого текста похожа на боль в дёснах после того, как долго жуёшь хороший стейк? Как всё тело гудит от возбуждения, когда в библиотеке наконец находится именно тот алгоритм, перевод или историческая реконструкция, которые часами искала? Как Элис всегда забывала об отдыхе, часами, иногда днями сидя над пентаграммой и лихорадочно записывая одну идею за другой, пока те захлёстывали её разум?

Как приятно было словно вовсе покинуть тело — стать совершенно бесплотной и радостно парить во вселенной идей. Элис очень гордилась днями, когда забывала поесть. Не потому, что еда вызывала отвращение, а потому, что это доказывало: она превзошла базовый круг потребностей. Она была не просто животным, пленённым желаниями есть, трахаться и срать. Она была прежде всего разумом, а разум был способен творить чудеса.

Иногда Элис вздрагивала и внезапно чувствовала, будто неподвижно стоит на вращающейся плоскости, а вокруг кружатся абстрактные фигуры, зовут её, открываются во всей полноте. Обыденный мир исчезал, она оставалась одна в чёрном поле и только яркие точки — откровения, направления, связи — танцевали по краям зрения. Каким же невещественным было всё прочее! Университетский мир: стулья со скрежетом двигались по полу аудиторий, ложечки звякали в чашках, зонты трепетали под непрерывным дождём — всего лишь декорация, понимала Элис, хрупкое наваждение. Моргнёшь — и его нет. Истина обитала в скрытом мире, и понятия молили, чтобы их постигли. Стоило лишь к ним потянуться — и они придут. Да. Стоило лишь прислушаться — и зазвучит музыка.

На первом курсе у Элис был профессор, чью манеру читать лекции определяли глубокие, непроизвольные вздохи. Сразу было ясно: заранее он их не планировал. Некоторые профессора вздыхали напоказ, раздражающе, пытаясь придать глубину тому, где её не было, но этот — нет. Профессор бывал настолько захвачен мгновением, настолько ошеломлён клубком мыслей, которые предстояло распутать и сформулировать, что смотрел в пустоту, глубоко озабоченный, и постукивал пальцами друг о друга, пока не решал, в каком порядке всё изложить. Потом тощие плечи начинали трястись, он раскачивался взад-вперёд, словно был лишь сосудом, а тело — несовершенным орудием, передававшим послание богов. Однокурсников Элис это смешило. В столовой они изображали профессора Эклунда — как тот порой ставил колено на стол и раскачивался туда-сюда. Вот придурок, говорили они. Вот позёр. Кем он себя возомнил, кого пытается обмануть? Но Элис знала: это не спектакль. Профессор Эклунд находился на той тёмной вращающейся плоскости и слышал музыку. Она видела это в его глазах. И хотела последовать за ним.

Нет, дело было не в престиже. Элспет ошибалась. Она вложила все надежды не в те символы. Символический порядок — публикации статей, аплодисменты, вакансии, гранты — не был целью. Даже оксбриджские дипломы, которые бывший Элис считал её единственным желанием, не были целью. Они были ценны лишь как средство получить то, чего Элис хотела на самом деле: время, которым можно свободно распоряжаться, и доступ к ресурсам, необходимым, чтобы думать.

Именно поэтому она не сдавалась годами. Поэтому все знакомые ей аспиранты мирились с низкой оплатой, изнурительной преподавательской нагрузкой и полным отсутствием медицинской страховки. Все изо всех сил пытались освободиться от тела, потому что им внушили: иначе нельзя. Пусть вся система будет сломана — неважно. Они стерпят что угодно ради обещанного доступа к той абстрактной плоскости.

Питер понимал. Элис видела чистое, безмятежное блаженство на его лице, когда он стоял у доски и так быстро выписывал уравнения, что она боялась: запястье сведёт судорогой. Сосредоточение было настолько глубоким, что вывести его из этого состояния не получилось бы при всём желании — да и кому захотелось бы? Наблюдать за яростной работой разума было слишком прекрасно.

Впрочем, всё не сводилось к претенциозному аскетизму. Бывали и хорошие вечера. Элис вспоминала встречу в конце семестра на первом курсе: они собрались в местной пиццерии и заказали на всех огромную «Маргариту» на закваске. В тот вечер пришёл даже Питер, и все, включая Элис, так обрадовались его появлению, что никто не спросил, почему за семестр он уже раз двенадцать их продинамил. Они начали спорить о диалектах и надёжности региональных исследований, затем перешли к тому, чем пристальное чтение отличается от дальнего и имеет ли смысл добавлять третий критерий — среднее чтение.

Никогда ещё Элис не испытывала такой нежности к однокурсникам, как в тот вечер. Помогло отсутствие преподавателей и то, что все немного выпили и больше не старались произвести правильное впечатление. Они получили свободу ошибаться, а значит — свободу валять дурака. И дурака валяли вовсю. Чем ноумены Канта отличаются от форм Платона? Каково точное определение сэндвича и остаётся ли он сэндвичем, если есть его вертикально? Достаточно ли требования горизонтальности, чтобы исключить тако? И вообще, где инопланетяне? От инопланетян перешли к аристотелевской схеме космической физики: земля, вода, воздух, звёзды, расходившиеся наружу от центра, словно скорлупки, а над всем этим — небесное тело. «Небесный космический червь», как назвала его Мишель, потому что куда забавнее было вообразить, будто это огромное вращающееся, извивающееся существо приводит в движение все нижние оболочки, очень напряжённо думая о Боге, неподвижном перводвигателе.

В какой-то момент Питер и Мишель принялись спорить о довольно сомнительной теории личности, выдвинутой Мишель. Согласно ей, люди умирали, когда засыпали, а просыпались уже новыми версиями себя — связанными с прежним человеком, но всё же не вполне им. Сознание не может делать перерывов, утверждала Мишель; засыпаешь — и тебе конец.

— А как же сны? — спросил Питер. — Кто их видит?

— Полусознание, — настаивала Мишель. — Душа, которая ни жива ни мертва. Отпечаток. Эйдолон.

Питер счёл это абсурдом, Белинда — романтикой, и все по очереди принялись разбирать последствия, пока разговор резко не свернул к вопросу, допустимо ли заниматься сексом с поездами, особенно если это нарушает учение Аристотеля о том, что вещи следует использовать по назначению. («А как же люди, которые мастурбируют зубными щётками?» — поинтересовалась Мишель, отчего Белинда покраснела.) Затем они стали выяснять, при каких именно обстоятельствах человек мог бы, если захочет, заняться сексом с поездом. Почему-то эта тема оказалась неисчерпаемой, и голоса становились всё громче. В какой-то момент Белинда и Мишель вскочили и стали перекрикиваться через стол.

Элис сидела, обхватив кружку пива, смотрела на них и была так счастлива, что могла расплакаться.

Здесь было её место. Здесь она могла высказывать мысли, честно говорить, куда забрёл её разум, и никто не смотрел на неё как на сумасшедшую. Всю жизнь Элис неуклюже пробиралась сквозь общение, словно единственная актриса, забывшая заглянуть в сценарий. Была странной, проблемной, той, рядом с кем никто не хотел сидеть. Но здесь странными были все. Здесь никто не наказывал за чрезмерную увлечённость, за слишком глубокие мысли. Здесь можно было прыгнуть в любую кроличью нору, и остальные с радостью прорыли бы ход следом.

И нет, возможно, их споры в пивной не принадлежали к области чистой истины, о которой так любил разглагольствовать профессор Граймс. Возможно, эти открытия не изменили бы мир ни для кого, кроме людей с сильным сексуальным влечением к поездам. Но разве это не было хотя бы тренировкой для чего-то похожего? Радоваться акробатике мысли — не манипулировать языком ради низменной личной выгоды, как стоики, а затачивать инструменты перед настоящими раскопками. Какое наслаждение могло сравниться с этим? Ради чего ещё вообще жить?

Было время, когда Элис ощущала эту энергию повсюду, с каждым встречным. Тогда её жизнь воплощала платоновский идеал университета. И Элис намеренно оставалась наивной: в таком месте, как Кембридж, счастливее всего был наивный разум, открытый детскому восторгу. Ей нравилось скользить от разговора к разговору в трапезной, слушать, впитывать воодушевление, задавать простые вопросы и получать ослепительно сложные ответы. Она любила всех собеседников. Литературоведа-компаративиста, который скрупулёзно описывал теорию динамической эквивалентности Юджина Найды и её созвучие традиционной китайской теории перевода. Палеонтологов, рассуждавших о только что найденном в Суррее полном скелете динозавра и о том, действительно ли динозавров погубил астероид. Милых мальчиков с кафедры математики, которые радостно хохотали над штуками под названием «узлы» и «многообразия».

Порой сияющая вера учёных естественных наук тревожила Элис. Они создавали вещи, меняли мир. Это была эпоха нескончаемых открытий. Медики создали искусственное человеческое сердце. Астрономы вглядывались в кольца Нептуна; генетики искореняли оспу и сдерживали гепатит B; физики разрабатывали теорию струн; генетики расшифровывали ДНК человека. Казалось, весь мир вращается быстрее, становится сложнее и увлекательнее, а магия увязла в грязи: вместо того чтобы взрывать границы возможного, учёные загоняли себя во всё более узкие кроличьи норы из-за ничтожных разногласий.

Однажды Элис обратилась к профессору Граймсу в поисках утешения. Всё это песок, сказала она; всё ненастоящее, одни слова, краткие вспышки иллюзии — какой в них смысл? Это был один из редких моментов их отношений, когда он дал ей именно то, что требовалось. В конце концов, он был хорошим учителем. Он умел завораживать.

— Шопенгауэр утверждал, что всё искусство носит лишь репрезентативный и аллегорический характер, кроме музыки, которая ближе всего к чистой воле, — сказал он. — Но в наших пентаграммах я нахожу нечто сродни музыке. Не в полной отвлечённости от повседневных явлений, а в способности проникать в самый их центр. На ту сияющую, безоблачную плоскость истины, где всё прочее не имеет значения. Как говорил Гейзенберг, дорогая Элис, современная физика сделала выбор в пользу Платона: мельчайшие единицы материи являются не физическими объектами в обычном понимании, но формами и идеями. И когда ты достигнешь полного господства над этими идеями, когда сможешь удерживать их на ладони, крутить и дразнить по своему желанию, — тогда приблизишься к Богу. Да, работа будет казаться кропотливой. Мелочной, мимолётной, педантичной. Но тем больше причин удвоить рвение и хвататься за каждый драгоценный клочок увиденной истины. — После этих слов Элис уходила с кружащейся головой, в исступлённом восторге от скрытого мира.

Всё было просто: Элис любила свою работу.

Ей мешал только социальный мир, сама институция. Да, он раздражал; да, причинял мучительную боль. Но, в отличие от Элспет, Элис не была готова отказаться от всего. Элспет ошибалась. Смысл существовал. Оставалось нечто, за что стоило сражаться. Элис нашла в облаке символов нечто ценное, не бессмыслицу, и верила в него всем своим существом. Верила по-прежнему. Нужно было лишь пережить остальное.

Когда Элис проснулась, вокруг ещё было темно. Питер исчез; его одеяло было аккуратно сложено и убрано под полку. Элис поднялась и на цыпочках вышла на верхнюю палубу, где с некоторым облегчением обнаружила Элспет и Питера: они сидели друг напротив друга на носу лодки. Оба молчали, подтянув колени к груди и глядя на воду. Архимед устроился на перилах; его хвост, словно маятник, ходил из стороны в сторону. Кот тоже не сводил глаз с воды и держал одну лапу чуть приподнятой, будто вспоминал, как ловил золотых рыбок.

Элис приблизилась, кутаясь в одеяло. Питер её проигнорировал. Но Элспет встретила её взгляд и склонила голову, словно говоря: Иди к нам.

Стараясь не шуметь, Элис пересекла палубу и села рядом с Элспет. «Нейрат» безмолвно рассекал ночь и скользил по неподвижной воде, не поднимая ни единой ряби. Они словно плыли сквозь космос, над абсолютным ничто.

Элис выросла вдали от больших водоёмов. Однажды в детстве они с родителями собирались сплавиться на надувных кругах по реке возле Сан-Антонио. Семья заблудилась и почти весь день кружила по шоссе. Когда они наконец добрались до реки, солнце уже садилось и большинство семей собирали вещи, чтобы ехать домой. Родители ещё решали, остаться или уехать, когда вдруг раздался резкий крик. Люди на берегу заметались, и в конце концов выяснилось: маленькую девочку унесло вниз по течению. Река была мелкой, всего по пояс, но быстрой, а в сгущавшихся сумерках разглядеть что-либо было трудно. Крики усилились. Элис слышала плеск — взрослые прыгали в воду. Мать загнала их всех обратно в машину. Утонула ли та девочка, они так и не узнали; Элис помнила лишь, как уезжала, прижав лицо к стеклу и всматриваясь в берег в надежде увидеть над водой маленькую голову.

С тех пор она боялась плавать. Никогда не ездила с друзьями на пляж. В Кембридже Элис жила у реки Кем — более смирной реки не найти. И всё равно боялась: после полуночи, переходя мост, она видела, какой тёмной та становилась, как легко могла проглотить всё, что приблизится. В последнее время мысли часто уносило к возможности прыгнуть. Будет ли она барахтаться? Или просто опустится на дно и исчезнет? В воде было нечто притягательное: способность поглощать, одновременно уничтожая и вбирая в целое.

А Лета — о, великая, всеобъемлющая Лета. Не столько река, сколько рана в пространстве. Элис поняла, что понятия не имеет, насколько Лета широка и одинакова ли её ширина хотя бы где-нибудь. Ни одна карта толком не знала, что делать с Летой, с её вывернутой наизнанку географией. Как далеко они уже заплыли в неизведанные владения Ада? Без луны над головой и без берегов в поле зрения они были лишь тремя фигурками в маленькой лодке, плывшей по вечной чёрной плоскости без конца и начала. Элис ощущала себя бесплотной. С ними могло случиться что угодно. Они могли плыть вечно. Могли исчезнуть бесследно.

— Смотрите. — Питер свесился за борт, вытянув руки; пальцы почти касались воды.

— Осторожнее, — сказала Элис, но он покачал головой и настойчиво повторил:

— Смотри.

Она встала рядом у перил, и у неё перехватило дыхание: под чернотой мерцало течение света, где один образ проступал сквозь другой, как строки палимпсеста.

В воде плавали люди. Вернее, не сами люди, а их вспышки: лица смеялись, плакали, спорили, рыдали; бледные фосфоресцирующие очертания в светящихся зелёных волнах. Люди, предметы и места из чужих жизней: солнечный утёс над морем, кривой пляжный зонт, радостно лающая собака, которая прыжками приближалась всё ближе; язык у неё был ярко-розовый, а шерсть на макушке — такая мягкая и пушистая, что Элис почти чувствовала её под ладонью.

— Воспоминания, — сказала Элспет. — Всё, что было забыто за все прожитые жизни. Свежие иногда образуют небольшое течение — их можно рассмотреть во всех подробностях, пока они не растворились.

Лодку резко качнуло влево. Вода вокруг забурлила. За бортом Элис увидела клокочущую чёрную массу — нечто с чрезмерным количеством глаз и зубов. Она отпрянула, а Элспет перегнулась через край и вонзила шест в самую середину массы.

— Назад! А ну назад, глупышки.

Вода успокоилась; лодка выровнялась.

— Не бойтесь, — заверила их Элспет. — Всего лишь заблудившийся кошмар. Они довольно легко рассеиваются. За нами не охотятся. Иногда воспоминания слипаются, и получаются такие маленькие водовороты ужаса. Я называю их больцмановскими мозгами.

— Очень смешно, — сказал Питер.

— Куда они все деваются? — спросила Элис. — Исчезают?

— Ничуть, — сказала Элспет. — Здесь их хранилище. Лета состоит из всех когда-либо существовавших воспоминаний. Лета бесконечна. Лета — это все краски на палитре, смешанные в чёрный цвет. Лета ничего не стирает, только поглощает.

— Вечное возвращение, — пробормотал Питер. — Всё случившееся повторится вновь.

— Не цитируй Ницше на моей лодке, — сказала Элспет.

— Mea culpa.

Элспет откинулась назад, скрестив руки.

— А наблюдать всё равно забавно. Как телеканал Преисподней. Самые свежие воспоминания всегда самые чёткие. Можно увидеть, как живётся в верхнем мире. Не верится, как всё изменилось. Джона Леннона и правда убили?

— Да, — сказал Питер. — Мне жаль.

— О, какая жалость.

Элис заворожённо перегнулась через перила.

Девочка прыгала на одной ноге по мокрому тротуару, кишевшему червями. Мужчина, шатаясь, ехал на велосипеде за автобусом, выруливавшим в поток машин. Женщина ловко управлялась с кипящими кастрюлями на плите. Мальчик в одиночестве шёл вдоль реки Кем и то и дело поднимал голову, глядя, как ранним утром тренируются гребцы. Это были не её воспоминания; лица принадлежали не её близким. И всё же Элис охватила глубокая ностальгия — такая возникает, когда ночью заглядываешь с улицы в ярко освещённые окна, подсматриваешь за жизнями, которыми мог бы жить. Чужой уют. Тёплый диван, по телевизору бормочет старый фильм. Из кухни к тебе выходит жена, мать или подруга, держа в обеих руках дымящиеся кружки горячего тодди. Это зрелище странным образом успокаивало. Содержимое её собственной головы, выплеснутое на воду, — только у этих образов не было связей с её воспоминаниями, они не вызывали потопа. Элис могла просто смотреть, как те возникают и исчезают.

— Осторожнее, — сказала Элспет.

Элис поняла, что слишком далеко перевесилась через перила, и отпрянула.

— Лета так действует, — сказала Элспет. — Нужно быть начеку. Иначе растворишься в два счёта, даже не заметишь.

Неужели она растворится? Элис задумалась, насколько хорошо её защищала татуировка Граймса.

— Я думал, Лета не может навредить Теням, — сказал Питер.

— Настой не может: он только очищает память перед перерождением. Но неочищенная вода прямо из реки способна тебя уничтожить. Я очень осторожна. Однажды сунула туда мизинец. Самый кончик. Хотела проверить, будет ли больно.

— И ты почувствовала? — спросил Питер. — Почувствовала, что забываешь?

— Ничего подобного, — сказала Элспет. — В этом самое страшное. Никогда не узнаешь, чего лишился. И выбирать не приходится.

— Ты сказала, что семейство Крипке не боится Леты, — произнесла Элис. — Что ты имела в виду?

— Не боятся, — сказала Элспет. — Более того, сами с ней заигрывают. Я даже видела, как они пьют воду Леты. Только один раз. Они выстроились на берегу и по очереди делали крошечные глотки из чаши. Похоже на ритуал. Будто прежде они уже делали то же самое.

Питер ужаснулся:

— Зачем?

— Потому что быть человеком больно, наверное, — сказала Элспет. — Больно помнить, чего у тебя больше нет. Лучше стирать себя по кусочку, пока не останется лишь то, что нужно в эту минуту. — Она пожала плечами.

— Мы все так делаем. Даже живые. Просто Крипке меньше дорожат тем, что оставляют позади.

Питер содрогнулся.

— Но это уже не жизнь.

— Они не живут, — сказала Элспет. — Они всего лишь набор заученных функций. Всё подчинено одной цели.

Элис не казалось, что это так уж ужасно. Почему бы каждому не избавиться от тех частей себя, которые причиняют боль? Хотелось бы и ей научиться такому трюку. Перебрать беспорядок в голове, извлечь файлы, которые её мучают, и сжечь. Каждое мелкое унижение, каждый клочок вины — расчистить сознание, чтобы остались лишь нужные составляющие: горящее ядро, жажда знаний и умения, необходимые, чтобы эти знания добыть. Без бремени личности можно достичь столь многого. Кто не захотел бы смыть всё остальное?

ПОКА СОЛНЦЕ ТЯЖЕЛО ВЗБИРАЛОСЬ НА своё вечно низкое место, Элспет направила лодку к побережью.

— Ночью лучше держаться глубины, — объяснила она. — Крипке любят передвигаться под покровом темноты. Правда, вода становится неспокойной. Днём я предпочитаю идти у берега.

— Куда мы направляемся? — спросил Питер.

— В Гнев, — ответила Элспет. — Мне нужно заправить фонарь.

Теперь впереди проступила полоска суши. На горизонте не было ни одного здания. Нет — подплыв ближе, Элис увидела: по другую сторону пропасти, которую Тени с таким остервенением пытались преодолеть, находились лишь песок и плавник. Пустынный, неприветливый пляж, на какой выбрасывает после кораблекрушения; где выжившие сходят с ума и пожирают друг друга. И чем пристальнее Элис смотрела, тем больше находила следов непрекращающейся борьбы. Повсюду песок покрывали беспорядочные отпечатки; тут и там высились наспех сооружённые подобия укреплений; валялись сломанные копья из коряг и камней, брошенные дрова — свидетельства лагерей, покинутых в спешке.

— Третий круг, — сказала Элспет. — Пустыни Алчности.

— А где кампус? — спросила Элис.

— Прошу прощения?

— Когда мы перелезали через стену, то видели кампус, — сказала Элис. — И я решила, что все круги — вроде… зданий в кампусе.

— А-а. — Элспет усмехнулась. — Как далеко ты вообще отходила от своей кафедры?

— В каком смысле?

— Держу пари, ты всегда жила в колледже, — сказала Элспет. — И никуда дальше не выбиралась, правда?

Разумеется, выбиралась, — хотелось сказать Элис, но утверждать это она не могла. Самым дальним местом, какое приходило в голову, был Кембриджский вокзал к югу от центра, однако это не считалось: там находились Даунинг и Пемброк.

— Неужели не знаешь? — Элспет обвела всё рукой. — Мёртвое пространство. Там, где кампус уже закончился, а остальной мир ещё не начался. Где живут преподаватели — и больше никто. Где университет скупил землю, но ещё ничего не построил. Где стройка продолжается, однако здания так и не появляются, где пространство веками пребывает в становлении. Никогда там не бывала?

— Однажды я ездил в Беркли, — сказал Питер. — Ужасное место.

— Ну вот, мы именно там. — Элспет вонзила шест в берег. — Здесь творится чертовщина.

У самой воды на коленях стояла Тень, лихорадочно дёргая головой вверх-вниз. Когда они подплыли ближе, Элис увидела: Тень пыталась съесть нечто, зажатое в руках. Что-то блестящее, круглое и твёрдое. Элис надеялась, что это всего лишь камень.

— Профессор Карпо, — сказала Элспет. — Давно здесь сидит. Вечно голодный.

Имя показалось Элис знакомым.

— Разве это не тот, который…

— Годами выдавал статьи своих студентов за собственные и вышел сухим из воды, — сказала Элспет. — Говорили, он умер от желудочной инфекции, но, по-моему, кто-то из студентов добавил цианид в его яблоки. Если так, то сработано отлично.

Баржа подплыла ближе к берегу. Здесь волны стали опасными, гребни разбивались о камни. Выше по пляжу Элис различала крупные группы Теней, хотя не могла понять, чем те занимались. Похоже, они воевали: две группы попеременно бросались друг на друга с оружием наперевес. Что происходило потом, оставалось неясным, ведь никто не мог получить сколько-нибудь существенных ран, и потому им приходилось довольствоваться чем-то похожим на энергичное коллективное барахтанье в песке.

Элис вспомнился волейбольный турнир среди преподавателей. Несколько лет назад студенты добились, чтобы ежегодный выезд кафедры провели в Брайтоне, а не в Инвернессе, и три дня все притворялись, будто естественно чувствуют себя на свежем воздухе; бледные дряблые тела потели под жарким солнцем. Кто-то предложил устроить волейбольный турнир, и преподаватели немедленно раззадорились. В новой обстановке у них проснулся инстинкт физического превосходства. Элис отдала бы что угодно за зелье, которое могло выборочно стереть воспоминание о том, как администратор кафедры кряхтел, отправляя мяч в сетку, или как Хелен Мюррей визжала от восторга, когда ей удавалась хорошая подача. Игра закончилась спором о судействе, а тот — тем, что Хелен швырнула стакан воды в команду соперников. Элис была бесконечно благодарна, что профессор Граймс не играл. Иначе она уже никогда не смогла бы смотреть на него прежними глазами.

— Что они делают? — Питер выглядел ошеломлённым.

Теперь две Тени медленно кружили друг вокруг друга, разведя руки, словно борцы; остальные окружили их и скандировали нечто, чего с воды было не разобрать.

— Да чёрт их знает, — сказала Элспет. — Я раньше совала туда нос, пыталась выяснить. Но они со мной не разговаривают. Единственные Тени, которые со мной не разговаривают. В Гордыне все ужасно болтливы, и даже обитатели Желания могут говорить час-другой, если помахать рукой у них перед носом. А в Алчности они до одури подозрительные. Стоит приблизиться — убегают со всех ног. А потом не успеешь оглянуться, как они уже обстреливают тебя стрелами из коряг. По моей теории, это какая-то проблема коллективного действия и они все могли бы выбраться, если бы только устроили демократическое собрание, но, кажется, им веселее с палками и стрелами… О, берегитесь. — Элспет потянула за верёвки руля.

— Стоит мне подплыть близко, как они начинают швыряться камнями.

Они отошли от берега. Профессор Карпо протянул к ним руку — жалобно, умоляюще. Элспет в ответ пошевелила пальцами.

— Ты часто встречаешь здесь знакомых? — спросила Элис. Она пыталась придумать, как ненавязчиво выяснить, не видела ли Элспет профессора Граймса.

— О да. На самом деле магов здесь гораздо больше, чем можно ожидать.

— И, по твоему опыту, они быстро выбираются?

— Ничего подобного. — Элспет фыркнула. — Маги ужасно плохо проходят через Ад. Понимаешь, они никогда не признают, что сделали что-то дурное. Думают, будто они особенные. Если всё ради исследований, значит, всё оправданно. Только дело ведь никогда не в исследованиях, правда? Всегда в самолюбии, хвастовстве, званиях и именах в строке авторов. Целая иерархия полнейшей чепухи. И они не могут от неё отказаться. Думаю, поэтому годами и возятся в песке. Могли бы в любой момент встать и уйти, но не станут. Не способны всё это бросить. И ради чего? — Элспет невесело рассмеялась.

— Ради дешёвых салонных фокусов? Магия такая хлипкая. Бессмысленная. В настоящем мире никому нет дела до того, чем мы занимаемся. А эти люди жили так, будто простейшие её тайны — вопрос жизни и смерти. Готовы перегрызть друг другу глотки — ради чего? Ради грёбаного кусочка мела?

Последняя фраза прозвучала довольно многозначительно. Элис нервно покосилась на Питера. Но Элспет на них не смотрела — она буравила взглядом извивающиеся тела на берегу.

Питер сказал:

— Не понимаю, зачем тогда тебе возвращаться.

Элспет нахмурилась и прищурила глаза.

— Это что ещё значит?

— Просто… похоже, тебе было бы лучше, ну, переродиться. Не знаю. Если ты так ненавидишь Кембридж.

— Я не ненавидела Кембридж.

— Тогда людей. — Питер теребил пальцами обтрёпанные края рукавов. — Или хотя бы саму систему. Зачем так долго искать Истинное Противоречие, если можно просто уйти дальше? Если возвращаться тебе не к чему?

— Вообще-то у меня всё ещё есть семья. — Голос Элспет стал резким. — У меня были родители. Есть родители. Есть братья и сёстры. У меня всё ещё есть жизнь.

— Нет, да, конечно. — Питер кивнул. — Но если с исследованиями ты покончила, то зачем… В смысле, ты когда-нибудь обдумывала, чем займёшься, когда вернёшься в верхний мир?

— Разумеется, — с убийственным сарказмом сказала Элспет. — Я сяду на улице. Выпью чашку чая — ассама, с большим количеством молока и ложечкой мёда. И съем булочку с корицей. С изюмом.

МИНОВАВ АЛЧНОСТЬ, ОНИ ОБОГНУЛИ МЫС и после длинной полосы пустынного пляжа достигли Круга Гнева.

Данте описывал Гнев как болото Стикса, где обнажённые разгневанные души колотили друг друга и самих себя. Души кипели так яростно, что от их злобы пузырилась поверхность. Читая описание, Элис содрогалась: «И гимн клокочет в глотках у них, / И целиком не вымолвить слова». Впервые поэт, казалось, понял: гнев не всегда обращён наружу, не всегда бушующий, воющий смерч разрушения. Иногда его проглатываешь, как раскалённый уголь. Иногда он обжигает лишь тебя — медленно, изнутри, пока ты не задохнёшься. Элис вспоминала ночи, проведённые без сна: она вновь и вновь перебирала воспоминания, доводя себя до ярости, но та не делала её пламенной, праведной; собственное бессилие лишь душило её. Всё это случилось со мной, думала Элис. Мир несправедлив, и всё равно я ничего не могу изменить. С таким же успехом можно утонуть.

— И что находится в Гневе? — спросил Питер. — Поле для регби?

— На самом деле нет, — сказала Элспет. — После Алчности организованные учреждения, по-моему, начинают распадаться. За Гневом всё становится более классически инфернальным. Разложение психики, бегство от разума — нечто в таком духе. Здесь нужно ступать осторожнее.

Элис всматривалась в берег, выискивая воображаемые болота с душами, похожими на плодовых мушек, тонущих в яблочном сидре. Но в тусклом утреннем свете увидела лишь тёмную, бесконечную сушу. Песок был угольно-чёрным, хотя его усеивали яркие светящиеся пятна. Следы, поняла Элис; несомненные отпечатки пяток и подушечек стоп. Только оставившее их существо должно было быть огромным: когда лодка подошла ближе, выяснилось, что каждый отпечаток как минимум равен её росту.

— Их оставил Флегий, — сказала Элспет. — Божество. Его низвергли в Преисподнюю за то, что он поджёг храм Аполлона после того, как Аполлон изнасиловал его дочь.

— Вполне разумно, — сказала Элис. — Я про поджог, а не изнасилование.

— Флегий тоже так считает. Всё время воет о несправедливости. Смотри, вон он, у подножия гор. Видишь?

Элис прищурилась, глядя через равнину. Далеко под утёсами пульсировал багровый свет, тяжело перемещавшийся среди камней. Внутри темнел силуэт, но Элис не могла понять, что это за фигура — человек или зверь.

— Он опасен?

— О, ещё как. Может испепелить одним взглядом. Зато за каждым его шагом остаются чудесные угольки, которые не гаснут неделями. Ради них я сюда и пришла. — Элспет указала на фонарь: теперь Элис заметила, что в нём пульсирует такой же багровый огонь. Кряхтя, Элспет вытащила из-под груды вёсел металлическое ведро. — Пойду собирать. Присмотрите за лодкой?

— А, конечно. — Элис оживилась. Она всё пыталась понять, как поймать Элспет в ловушку у неё на глазах, и вот возможность сама упала им в руки. — Что нам…

— Просто оставайтесь у якоря. — Элспет уже забиралась на перила.

— А если приблизятся костяные твари, обрызгайте их. Терпеть не могу, когда они лезут на борт.

Один изящный прыжок — и Элспет оказалась на берегу. Элис смотрела, как та проворно плясала среди угольков, перескакивая с камня на камень, пока не скрылась из виду.

Элис ощутила прикосновение к спине. Обернулась и вздрогнула. Питер стоял совсем близко и не сводил глаз с Элспет.

— Сейчас самое время, — прошептал он. — Хочешь отвлечь её? Или начертишь пентаграмму?

Это были первые слова, которые он сказал ей за всё утро. Элис постаралась скрыть облегчение.

— Эм… Мне всё равно, наверное. А ты что…

— Я черчу пентаграммы быстрее. Сделаю сам.

Элис сомневалась, что это правда, но сейчас было не время спорить.

— Хорошо. Где нам… В смысле, как, по-твоему, заманить её в круг?

Над этим она ломала голову всё утро. Вытянуть из Элспет сведения — одно; куда труднее было вообще заставить её встать в пентаграмму. Пропитанную кровью пентаграмму очень сложно спрятать. Теоретически её размер не влиял на силу — так, в древнеримскую эпоху кельты чертили мелом огромные фигуры вокруг целых холмов и лесов, чтобы ловить врагов. Но это потребовало бы времени и большего количества крови, чем у них имелось.

— Просто подведи её к печке, — сказал Питер. — Там лежит коврик. Мы можем начертить круг сейчас, до её возвращения. Думаешь, успеем?

Элис посмотрела на пляж, где Элспет с энтузиазмом сгребала угли в ведро.

— Придётся поторопиться.

— Конечно. Можно нож?

— Зачем… А. — Элис достала его из рюкзака.

— Вот — осторожнее.

— Постараюсь, — пробормотал Питер и направился к лестнице.

Элис судорожно вдохнула и снова повернулась к пляжу. Ведро Элспет было почти полным. Заметив взгляд Элис, та выпрямилась и весело помахала. Элис помахала в ответ, чувствуя себя мерзавкой.

Не отступай, — подумала она. Этому её научил профессор Граймс. Величие от посредственности отличает лишь способность довести начатое до конца. К тому же они поступали правильно, милосердно. Нужно избавить Элспет от страданий. Всего один разговор — и больше ничего. Потом они продолжат путь, а Элспет останется лишь неловким воспоминанием.

— ЭЙ! ЛОВИ. ВСТАВ НА ЦЫПОЧКИ у самой воды, Элспет подцепила дальним концом копья ведро с углями и качнула его вперёд. Элис ухватилась за ручку и втащила ведро на середину палубы. Краем глаза она увидела, как Питер скрылся на лестнице, прижав руку к боку.

Элис выпрямилась.

— Элспет?

— Да, милая.

— Скажи, если я слишком многого прошу, но мне интересно, нельзя ли нам… То есть я с удовольствием выпила бы чаю. — Она прочистила горло. — Так давно не пила.

— Маги. — Элспет усмехнулась.

— Неисправимы. «Эрл Грей» подойдёт? Другого нет.

— «Эрл Грей» — прекрасно.

— Идём, покажу, как работает печка. Возьми щипцы, уголь закончился… — Элспет указала рукой, и Элис осторожно подхватила из ведра пылающий уголёк.

Элспет присела перед печкой. Коврик надёжно лежал там, где его оставил Питер. Грязная чёрно-бурая вещь, когда-то, возможно, жёлтая; синтетические волокна пропитались водой и забились песком. Под ножками печки Элис разглядела выцветшую курсивную надпись: Дом там, где сердце. Она легко представила, как Элспет нашла коврик во время одной из вылазок и в восторге притащила на лодку. Привет, мои милые косточки! Смотрите, что я нашла.

— Сюда. — Элспет показала, куда положить уголёк, затем достала из подпечья покрытый пятнами и трещинами чайник. Наполнила его водой из копии фляги Элис. Из трещин заструились капли, приятно шипевшие на печке. Они вместе стояли у огня и смотрели, как по стенкам чайника вьётся пар. Неизвестно откуда появился Архимед и уселся у ног Элспет рядом с печкой, греясь в её сиянии.

— Где Питер? — спросила Элспет.

— А… э-э, кажется, захотел прилечь. — Элис гадала, успел ли Питер активировать пентаграмму. Она не слышала, чтобы он говорил на палубе, но пентаграммы можно было активировать на расстоянии — особенно если прямо сейчас он стоял под ней. Элис тянула время.

— Думаю, он устал.

— Он из тех, кто любит мрачно помолчать, да?

— Бывает. — Элис переплела большие пальцы, лихорадочно придумывая, как продолжить.

Лгать она никогда не умела. Однажды профессор Граймс послал её в кабинет профессора Стюарта выведать, не занимается ли тот той же разновидностью подмножеств Карри, которую хотел исследовать сам Граймс. Элис так бездарно повела разговор, что через десять минут профессор Стюарт принялся неловко, но доброжелательно напоминать ей о жене и детях. Однако все учёные, знала она, обожали, когда их расспрашивали об исследованиях. А разговорить Элспет было нетрудно — в конце концов, та слишком долго томилась без слушателей.

— Так кто находится в Гневе? — Элис придала голосу как можно больше небрежности. — Заведующие лабораториями и университетские регистраторы?

— Ничего хорошего. Честно говоря, через Гнев проходит не так много людей. А тех, кто проходит, я чаще слышу, чем вижу. — Элспет покачала головой. — Ужасное место. Я почти никогда не отхожу далеко от берега.

— Ты понимаешь предназначение кругов? — продолжала Элис. — Мы и сами не можем разобраться. В конце концов кажется… кажется, что наказания совершенно случайны.

— А что в них случайного?

— Я не понимаю, какой во всём этом смысл, — сказала Элис. — В Гордыне и Желании — может быть. Перестаёшь носиться с собой и уходишь. Но Алчность? Чем они там занимаются? Для чего всё это?

— Чёрт его знает. Через некоторое время перестаёшь задавать вопросы.

— Но это так раздражает, — сказала Элис. — Все эти учёные создают теории о грехе, карме, раскаянии, а потом попадаешь в Ад и понимаешь: всё зависит от прихоти божеств. Думаю, если бы настоящие тартарологи спустились сюда, они сожгли бы прежние публикации.

— Потому что они хотят относиться к загробной жизни как к игре, — сказала Элспет. — Вся наука только тем и занимается, что запихивает явления природы в коробки, для которых те слишком велики. Учёным хочется всё запрограммировать — так им спокойнее. Если они могут показать на грешников из Алчности, Гнева и Тирании и сказать: Ну, по крайней мере, я не так плох, как он, — значит, беспокоиться почти не о чем. А когда Ад отказывается играть по их правилам, они раздражаются.

— Но должен же быть какой-то порядок, — сказала Элис. — Всё должно быть справедливо.

— Ты хочешь, чтобы Ад подчинялся законам классической логики.

— Необязательно логики, — сказала Элис. — Я знаю, есть божественное начало и всё такое. Но в устройстве космоса должна быть какая-то связность, разве нет?

— Ты неисправимая представительница Кембриджской школы, — сказала Элспет. — Вечно строите системы. Замкнутые контуры. Тьфу. Никогда не допускаете спонтанности.

— Я всего лишь хочу знать, что меня ждёт, — сказала Элис. — Только и всего.

— Вот, может быть, тебе от этого станет легче. Хочешь услышать мою теорию?

— О да.

— По-моему, главное заблуждение насчёт буддизма состоит в том, что карму представляют как огромный счёт, итог которого подводят в конце дня. — Элспет махнула рукой.

— Но нельзя набрать пятьсот хороших очков и восемьсот плохих, чтобы потом в Аду отработать чистый долг в триста. Всё устроено далеко не так аккуратно. Карма скорее… хм. Можно сказать, карма подобна семени. Из семян вырастают плоды. Карма — естественное следствие. Зло накапливается. Оно влияет на твою жизнь, на восприятие мира. Совершая зло, ты видишь в мире лишь мелочность, эгоизм и жестокость. А всё, что испытываешь в Аду, — лишь последний круг по воде от совершённого зла. Ты получаешь в точности то, чего просила. И, по-моему, весь смысл Ада — показать тебе до конца, чего именно ты хотела.

— Хм. — Элис обдумала эту теорию. Она казалась привлекательной, но многого всё равно не объясняла.

— А Тени в Алчности — они всё это время хотели именно этого? Мастерить копья на пляже?

— Они хотели превосходить всех остальных, — сказала Элспет. — И теперь получили возможность доказать своё превосходство. Могут барахтаться в грязи, демонстрировать силу и побеждать слабые умы. Каждый божий день. Вероятно, для них это рай. В итоге Ад не так уж плох для тех, кто там находится. Они именно там, где хотели оказаться.

Чайник засвистел. Элспет сняла его с печки, осторожно разлила воду по двум чашкам и протянула одну Элис.

— Вот, держи.

— Спасибо. — Элис наклонилась, чтобы отпить, но в нос ударила мерзкая вонь. Она моргнула и посмотрела вниз: на поверхности плавали толстые чёрные гранулы. Это совершенно точно был не «Эрл Грей». Элспет наблюдала за ней, поэтому Элис вымученно улыбнулась и изобразила глоток.

— Сахар? — спросила Элспет.

— Давай.

Элспет потянулась за печку и со звоном бросила в чашку Элис что-то крошечное. Элис размешала чай, притворившись, будто не заметила камешка.

— Тогда, э-э… если не возражаешь, можно спросить, в какой круг тебе предстоит отправиться?

Элспет моргнула.

— Прости, — сказала Элис. — Наверное, это грубо.

— Невероятно грубо, — ответила Элспет.

— Просто порой мне кажется: было бы так славно уйти дальше и начать заново. — Элис снова притворилась, что отпила чай. — То есть если ты не совершила ничего ужасного, можно потерпеть и продолжить путь, как думаешь?

Элспет прищурилась.

— Вы двое очень стараетесь убедить меня сдаться и умереть.

— Нет-нет, я лишь… пытаюсь понять. — Во рту у Элис пересохло. Она сглотнула, но это не помогло. — Странно продолжать гоняться за тем, чего не существует, когда можно просто… В смысле, когда так легко отправиться дальше.

— Я отвергаю посылку, но пусть так. — Элспет прислонилась к печке.

— С чаем что-то не так?

— Нет-нет, всё хорошо… э-э. — Элис обхватила чашку пальцами. У неё кружилась голова. Ох, до чего же плохо она умела это делать. — Так ты… уже близко? Ты знаешь, где оно?

Элспет молча отпила свой чай.

— Что тебя останавливает? — продолжала Элис. — Крипке?

Лицо Элспет странно изменилось.

Неужели пентаграмма действовала? Элис не понимала. С первого курса она не работала с парадоксом лжеца и уже смутно помнила его влияние на жертву. Глаза Элспет подёрнулись пеленой? Она была ошеломлена?

— Мы могли бы помочь, — сказала Элис. — Я и Питер. Против нас троих Крипке не устоят. Только тебе придётся поделиться тем, что ты знаешь. Если бы мы хотя бы увидели твои записи…

Элспет не ответила. Она словно застыла. Пальцы неподвижно сжимали накренившуюся чашку; чай капал вниз, но Элспет будто не замечала. Её взгляд был прикован к Архимеду, который стоял, вздыбив шерсть и выгнув спину, и свирепо смотрел на Элис.

— Малыш, — сказала Элспет. — Что случилось?

Архимед ударил лапой по коврику. У Элис оборвалось сердце. Кот набросился на коврик как одержимый, шипел и рвал его когтями. Наконец ему удалось сдвинуть угол и открыть смазанный меловой след с несколькими красными блестящими каплями крови.

Долгое мгновение Элис и Элспет моргали, глядя друг на друга. Затем Элспет очень медленно поставила чашку на печку.

В голове Элис промелькнуло несколько возможных оправданий. Ни одно не стоило усилий.

— Питер, дорогой. — Элспет повысила голос.

— Поднимись-ка сюда.

Наступила мучительная тишина. На миг Элис подумала, не сбежать ли, не вступить ли в драку, — но куда? И чем? Оставалось лишь сжимать чашку и стоять как дура. На лестнице появился Питер: с руки капала кровь, лицо побледнело. Он встретился взглядом с Элис; она судорожно замотала головой.

— Туда, — рявкнула Элспет. Питер подчинился и встал рядом с Элис. Они стояли бок о бок как пристыженные дети в ожидании наказания. Архимед сидел на печке возле Элспет и праведно буравил их взглядом, сузив зрачки до точек. Мерзкая тварь, подумала Элис; и это после всего, чем мы тебя кормили.

Элспет постучала копьём по палубе.

— Думаю, вам пора сказать, ради кого вы сюда пришли.

— Мы же говорили, — ответила Элис. — Мы странники…

— Лжецы.

Глаза Элспет начали наливаться чернотой. Они словно сгнили прямо в глазницах: белки позеленели, затем почернели — годы разложения сжались в секунды. Вдруг из глазниц вылетели бабочки, целый рой, ужасно шуршащий и фиолетовый. Элис и Питер отшатнулись, но Элспет наступала; с каждым шагом бабочек становилось вдвое больше, пока от женщины не осталась лишь шелестящая масса бархата, тёмная и укоряющая. Копьё метнулось вперёд; остриё остановилось у самого подбородка Питера.

— Встань в круг.

Горло Питера дёрнулось.

— Может, не…

— Встань в круг, милый.

Питер подчинился.

— Знаете, меня возмущает не жестокость. — Элспет достала кусочек мела, обмакнула его в мешочек на поясе и закрепила на конце посоха.

— А неуважение. Напомню, я аспирантка Граймса. — Она отшвырнула коврик и принялась вносить изменения в работу Питера. Писала с бешеной скоростью и одновременно бормотала по-гречески. Это была поразительная магия: лишь немногие маги умели одновременно чертить и произносить заклинание. Она хороша, подумала Элис; она достойна Граймса.

— Вы думаете, я десятилетиями торчу здесь, пляшу с Крипке и не умею справиться с грёбаным парадоксом лжеца? — Последним яростным штрихом она замкнула круг.

— Парадокс лжеца — детская игра. А вот высшая магия, детки, — это заставить человека говорить правду.

Она ударила посохом о палубу. Элис подавилась воздухом. Две невидимые руки стиснули её лицо с обеих сторон и рывком раскрыли челюсти.

Элспет потребовала:

— Какова ваша цель?

Невидимые руки надавили сильнее. Элис пробулькала ответ и попыталась проглотить слова.

— Граймс, — выдохнул Питер.

— Прошу прощения?

— Профессор Граймс… наш научный руководитель. Он умер, и мы должны вернуть его…

— Вы пришли за Граймсом?

Элспет завыла — и её вой удвоился, утроился, размножился в невозможный хор; тысяча Элспет вопила из ниоткуда. По коже быстро поползли тонкие чёрные линии, затем верхний слой кожи словно отслоился. Тёмные клочья собрались воедино, закружились — но Элспет не исчезла, теперь её лишь скрывал рой бабочек. Они яростно вихрились вокруг неё, поднимали ветер, кружились всё быстрее, пока не показалось, что буря вот-вот разорвёт корабль. Она-хор кричала, перекрывая ветер:

— Вы отдали по половине жизни и отправились в Преисподнюю… — Бабочки окутали её щитом, заключив в подобие человеческого тела, и теперь перед ними стояла не человеческая Тень, а единый-множественный бог, говоривший громовым голосом:

— Ради этого жалкого, богом забытого клоуна?

Элспет направила посох. В одно мгновение бабочки ринулись наружу. Элис прикрыла голову руками, но это не помогло: существа двигались сплошной бархатной стеной, теснили её и Питера к носу лодки, заставили согнуть колени — вихрь был так силён, что они не могли поднять головы.

— Убирайтесь с моей лодки, — сказала Элспет.

— Пожалуйста, — сказал Питер. — Пожалуйста, не надо…

— Вы ещё смеете умолять?

— А что бы сделала ты? — крикнула Элис. — Если бы твой научный руководитель умер? Окажись ты на нашем месте?

Бабочки разлетелись в стороны. Лицо Элспет снова открылось — бледное, страшное.

— Я бы ушла, тупица. Нашла бы другого. — Всего на миг голос снова стал человеческим. Элис почудилось, будто он дрогнул.

— Я бы занялась буквально чем угодно другим.

— Но ничего другого нет, — прохрипела Элис. — Неужели ты не понимаешь?

Бабочки сомкнулись над лицом Элспет, как шлем.

Масса хлынула вперёд. Элис извивалась, но без толку. Потянулась к Питеру, однако поток развёл их в стороны. Она видела и слышала лишь хлопающие чёрные крылья, а под ними — шипящее облако гнева. Миллионы воздушных толчков подхватили Элис и вышвырнули за борт. Она барахталась в воздухе, слепая и потерявшая направление, а затем тяжело рухнула на землю. К тому времени как бабочки отпустили её и строем взмыли прочь, Элспет, Архимед и «Нейрат» превратились в точку на горизонте, стремительно и злобно исчезавшую вдали.

— Ладно. — Питер закинул рюкзак на плечо, повернулся и побрёл вверх по берегу.

— Удачи тебе.

Элис вскочила.

— Куда ты идёшь?

Он не ответил. Несколько мгновений она растерянно смотрела ему вслед, а затем поспешила за ним вверх по берегу.

— Что ты делаешь?

Он по-прежнему молчал. Элис схватила его за рукав.

— Мёрдок!

— Отпусти.

— Скажи, куда ты идёшь.

— Зачем? — Он с такой яростью вырвал руку из её хватки, что Элис отшатнулась.

— Ты со мной не пойдёшь.

— Нам нельзя разделяться. Это небезопасно.

Питер отрывисто рассмеялся.

— Безопасность, говорит. О безопасности заговорила девушка, которая обрекла бы меня на Небесную Ткачиху.

— Я не…

— Мы поступили неправильно. Элспет имела полное право нас выгнать. — Он отвернулся и продолжил подниматься.

— С меня хватит.

— Мёрдок. — Элис поплелась следом, жалкая, но идти ей было больше некуда.

— Пожалуйста, не ненавидь меня.

Он снова рассмеялся. На этот раз в смехе было отчаяние — ещё секунда, и тот превратился бы в рыдание.

— Не ненавижу, Ло. Зато почти уверен, что ты ненавидишь меня.

— Я тебя не ненавижу.

— Тогда ты просто очень невысокого обо мне мнения, — сказал он. — Потому что с тех пор, как мы сюда попали, от тебя веет… не знаю, таким холодом, словно тебе безразлично, что я рядом.

— Я не просила тебя идти, — сказала она. — Я бы отправилась одна. Это ты захотел пойти со мной…

— Потому что думал: вместе будет лучше.

— Или потому, что тебе была нужна жертва для обмена, так ведь?

— Я говорил: я планировал не это…

— Очень убедительно, — сказала Элис. — Особенно учитывая, что в записях моё имя было трижды подчёркнуто.

Питер резко развернулся. От ярости в его глазах Элис вздрогнула: таким сердитым она его ещё не видела.

— Я не обязан перед тобой оправдываться. Но если ты считаешь меня таким человеком, Ло, то лучше продолжай путь через Ад одна.

Он снова двинулся вверх по склону. Элис мгновение смотрела ему вслед, затем пошла за ним. Плана у неё не было; она знала лишь, что больше идти некуда, а если она потеряет Мёрдока, то потеряется окончательно.

Нога застряла. Элис пошатнулась, едва не упала. С усилием выдернула ступню, затем наклонилась осмотреть землю: песок будто намок, но это было нелогично — они ведь удалялись от берега.

Впереди Питер склонился над своей щиколоткой.

— Мёрдок!

Он не отозвался. Элис шагнула к нему — и вдруг ноги перестали двигаться. Она пыталась, но что-то приковало их к месту. Элис посмотрела вниз и увидела руку. И закричала.

Из воды вырвались мёртвые руки. Элис отскочила, но ступни провалились в глубокую впадину, и её повело вбок. Тогда она поняла: твёрдой земли здесь вообще не было. То, что казалось грязью, оказалось песком на поверхности воды — целые скрытые участки воды ждали своей жертвы.

Что-то рвануло её за колено. Элис боком рухнула в трясину.

Ледяная вода обожгла. Элис открыла глаза — и пожалела. Перед ней лежало целое озеро, кишевшее Тенями, которые кусали, выворачивали и тянули друг друга. Их лица были ужасны, глаза пылали красным, рты растянулись от ярости. Края озера не было видно. Тени уходили вниз без конца; бездонный колодец подавленного гнева тянулся до самой непроглядной тьмы. В чёрной топи угрюмы, — свидетельствовал Данте. — И гимн клокочет в глотках у них.

Элис лягнула. Ступня наткнулась на что-то твёрдое, и Элис смогла оттолкнуться. Тяжесть на ноге исчезла. Она поплыла вверх, вынырнула и забилась в поисках точки опоры. Вот! Ладони заскребли по твёрдому камню. Элис вцепилась пальцами и подтянулась. Дрожа, присела на своём островке, а затем увидела неподалёку выступавшую из воды полосу камня. Сняла рюкзак и бросила вперёд. Он не утонул. Элис на четвереньках поползла к полосе.

Позади трясина молчала. На поверхности виднелись лишь пузыри.

— Мёрдок? — Голос вышел тонким, сдавленным. Элис выплюнула воду в трясину и попробовала снова.

— Мёрдок?

Раздался хриплый вдох. В нескольких футах от неё Питер вынырнул. Вместе с ним поднялся клубок Теней: пальцы царапали лицо, лезли в глаза, впивались в плечи, пытались утащить его обратно. Элис в панике опустилась на колени — до Питера было не дотянуться, а охотничьи ножи отсюда ничем не помогли бы.

Она выхватила Неиссякаемую флягу. Вода трясины — не вода Леты, рассудила Элис. Как бы ни бесновались эти Тени, забвения они могли бояться. Прицелиться было невозможно — да и целиться уже не во что: Питера окутала пенящаяся масса мёртвых душ. Элис лишь дрожащей рукой выплеснула чёрную воду широкой дугой. Капли пролетели по воздуху и упали в трясину с резким шипением, как вода на раскалённую сковороду.

Тени отпрянули. Питер побрёл через трясину к Элис. Три шага, два — он остановился, ушёл под воду и снова вынырнул. На рюкзаке висела Тень, вцепившись зубами в верхний карман.

— Сними его! — крикнула Элис. Питер забился в лямках, освободил одно плечо, затем другое. Тень с тихим плюх погрузилась в трясину. Питер рванулся вперёд, протягивая к Элис обе руки. Она схватила его за предплечья и вытащила.

Они сбились в комок, прижались друг к другу так тесно, как только могли, и были способны лишь дышать.

— Гряда, — прошептала Элис. Она видела тончайшую полоску суши, а за ней — каменную гряду над трясиной. Твёрдая земля.

— Доберёшься?

Питер кивнул.

Элис поднялась и на цыпочках двинулась вперёд. Она едва не упала; Питер поддержал.

— Спасибо, — выдохнула она, но он не отпустил. Пальцы сомкнулись на её руке тисками и оставались там всё время, пока они шаг за шагом пробирались через Гнев.

ГРЯДА РАСШИРИЛАСЬ И ПЕРЕШЛА В полосу камня, на которой человек как раз мог лечь, раскинув руки. Они один за другим вскарабкались на край и рухнули. Элис перекатилась на живот и долго лежала неподвижно.

— Нужно вернуться, — сказал Питер.

Элис села.

— Куда?

— На Асфоделевые поля. За стену.

— Ты с ума сошёл? Стены больше нет…

— Будем умолять. Найдём стражей, скажем, что живы, станем просить, чтобы нас выпустили наверх…

— Что… зачем?

— Посмотри на нас. — Он вскинул руки. — Мой рюкзак пропал. Всё в твоём промокло насквозь. Кто знает, сколько мела ещё работает. Без еды и воды мы протянем три дня, не больше. И на что мы их потратим, Ло? На погоню за тем, что, возможно, вообще не существует, или на поиски дороги домой?

— Но тогда всё окажется напрасно…

— Всё напрасно. Уже напрасно. Но, пожалуйста, Элис. — Голос Питера надломился.

— Я не хочу умирать.

— Мы всё равно можем погибнуть, — сказала Элис. — Обратной дороги нет… То есть нас везла лодка… Я даже не знаю, как вернуться к стене или полям…

— Тогда найдём по дороге любое божество и станем умолять, — сказал Питер. — Можно просить даже Небесную Ткачиху, вдруг она сжалится…

— Или запрёт нас здесь навечно! Никакой гарантии…

— Но шансов всё равно больше, чем если мы пойдём вперёд, правда? Пройденные круги хотя бы предсказуемы. А что ждёт дальше, мы понятия не имеем.

— Но мы уже столько прошли.

— Знаешь, — сказал Питер, — ошибка невозвратных затрат — одна из самых распространённых ошибок повседневного мышления.

— Ой, иди на хуй, Мёрдок…

— Что поразительно, ведь все знают, что это такое, просто не желают учитывать её в рассуждениях.

— Да к чёрту ошибку невозвратных затрат, — сказала Элис, всё равно её совершая. — Мы слишком многим пожертвовали, Мёрдок. Половиной оставшейся жизни.

— Половина лучше, чем ничего.

— Но подумай, что они скажут. Идиотская затея Мёрдока и Ло. Спустились в Ад и вернулись с пустыми руками — если не считать лёгкой амнезии.

— Зато мы вернёмся, — сказал Питер. — Думаю, если я буду жив, то выдержу сколько угодно насмешек. А ты?

— Конечно, — сказала Элис. — Прекрасно. Только ты, полагаю, не знаешь дороги обратно через трясину.

Некоторое время они молча стояли и смотрели с возвышенности. Отсюда возвращение туда, откуда они пришли, действительно казалось невозможным. Между ними и берегом лежала трясина, а в горах, со всех сторон окружавших Гнев, не было видно ни одного прохода. Через Алчность Элспет перевезла их на лодке; куда вёл сухопутный путь, оставалось неясно. Единственный видимый твёрдый участок суши находился у них под ногами и вёл глубже в Гнев.

— Давай дойдём хотя бы до Тирании, — предложила Элис. — Если не останавливаться на сон, можно пересечь два круга за день. И, скорее всего, профессор Граймс окажется там.

— Это всё равно не решает проблему возвращения.

— Но тогда нас будет трое, разве нет? — Элис заставила голос звучать бодрее.

— Уверена, он что-нибудь придумает. Наверняка знает массу приёмов, о которых мы не слышали…

Что-то изменилось в лице Питера, но исчезло прежде, чем Элис успела понять.

— Хорошо. — Его голос звучал нарочито ровно.

— Я понесу рюкзак.

Пальцы Элис рефлекторно вцепились в лямки.

— Это мой рюкзак.

— Я лишь хотел сказать, что он тяжёлый, — объяснил Питер. — Будем нести по очереди.

Элис поколебалась, затем сняла рюкзак и протянула ему. Питер надел его, размял руки и, не сказав больше ни слова, побрёл вперёд.

Впереди Элис едва различала тропу через трясину: тонкая извилистая линия, начерченная словно карандашом. Она текла к седловине между далёкими вершинами, за которыми виднелись одни грозовые тучи.

Оставалось четыре круга. Насилие, Жестокость, Тирания и последний — безымянный Восьмой круг. Орфей вообще отказывался о нём говорить. В буддийских источниках его называли лишь последним Адом, обителью безымянного зла. Данте утверждал, что там карают ересь, но, как и во многом у Данте, здесь, похоже, опять всё портила христианская догма.

Элис надеялась, что так далеко они не зайдут. Жестокость должна стать концом. В худшем случае — Тирания. Да, у профессора Граймса было множество грехов. Элис этого не отрицала. Но могла воспринимать его лишь как трагически небезупречного человека, совершавшего ошибки на пути к величию. Не злого. Только неосторожного. Человека, чей разум был шире, чем у всех остальных, гения, обременённого предназначением и не способного замечать оставляемый за собой вред.

ОНИ ВОШЛИ В УНЫЛЫЙ РИТМ и брели по долине: Элис впереди, Питер за ней, осторожно ступая по зыбкой, змеящейся полоске твёрдой земли. Трясина вокруг пузырилась и кипела. То и дело сквозь прозрачную воду Элис видела страшный клубок Теней: те цеплялись друг за друга и карабкались наверх, как крабы в бочке. Но пока путники держались тропы и не тревожили воду, мёртвые не тревожили их.

Вскоре они вошли в Насилие — бесплодную пустыню, местами усеянную камнями. Трясина высохла, каменистая земля сгладилась и превратилась в скользкий ил. По мере их движения горы вдали становились всё меньше; к закату на много миль вокруг осталась лишь плоская равнина. Время от времени где-то вдалеке раздавался вой. Элис и Питер не хотели выяснять его причину.

Наступила ночь. Они не остановились — лишь включили фонари и продолжили плестись. Элис смутно замечала, как болят ноги, ноют шея и плечи. И всё равно шла. Хорошо, что у неё был опыт игнорирования протестов собственного тела. Ночь за ночью в том кабинете она не замечала потребности поесть, поспать или сесть. Элис была лишь разумом, парящим во тьме, скользящим над местностью. Пока удавалось себя в этом убеждать, она почти забывала, что тело вообще существует.

— Элис. — Питер остановился и направил фонарь прямо перед собой.

— Смотри.

Элис подошла к нему.

— Что?

— Эти валуны, — сказал Питер. — Они расположены точно так же, как те, мимо которых мы уже прошли.

Элис поводила лучом между валунами. Низкий круглый шар и длинная прямоугольная плита. Видела ли она их раньше? Элис не заметила: всю последнюю милю смотрела лишь себе под ноги.

— Наверное, в Аду много камней, — сказала Элис. — Наверное, многие выглядят именно так.

Они двинулись дальше. Через пять минут снова подошли к тем же валунам. Маленький человечек и высокий человечек. Теперь не заметить их было невозможно. Они в точности совпадали с её воспоминанием: трещины на верхушке шара, длинная борозда вдоль плиты.

— Мы ходим по кругу, — сказал Питер.

— Но этого не может быть. — Элис кольнул страх. — Гнев остался позади, солнце было впереди, река слева. Я не понимаю…

Питер залез в карман и достал размокший комок лембаса. Раскрошил его на ладони и рассыпал у подножия валунов. Из остатков проложил короткую дорожку в сторону.

— Вот, — сказал он. — Теперь узнаем точно.

Они пошли дальше. Через пять минут снова оказались у валунов и крошек.

Питер приложил ладонь к виску.

— Я как-то… мне нехорошо.

Элис чувствовала то же: лёгкое бурление в животе, головокружительную пустоту в голове. В каждое отдельное мгновение она прекрасно понимала, где находится, и ясно видела путь вперёд, но стоило сделать шаг, как всё менялось.

— Смотри, — сказал Питер. — Видишь там линию?

Он снял рюкзак, опустился на колени и пополз вперёд, ощупывая песок и землю. Элис пришлось прищуриться, прежде чем она тоже увидела слегка выступавшую из песка изогнутую линию, которая образовывала барьер вокруг валунов. Элис проследила дугу: та огромной петлёй уходила за их спины, охватывая землю, откуда они пришли.

Наверняка идеальная окружность. Все маги умели чертить идеальные окружности.

— Матерь Божья. — Питер зашарил руками по земле.

— Это ловушка Эшера…

Он исчез.

Элис успела вскрикнуть, прежде чем земля разверзлась и под ней. Она пролетела совсем немного и с глухим уф приземлилась на спину. Перед глазами взорвались звёзды. Но земля была мягкой, боль быстро прошла. Вскоре Элис смогла сесть и вытереть песок из глаз.

— Ты цела? — Свет фонаря Питера плясал над ней. Его лицо казалось бледным и испуганным.

— Да, — выдохнула она. — Но где…

Питер обвёл фонарём пространство вокруг них.

Они оказались в яме. Искусственной, не природной: стены были слишком ровными и сходились с дном под безупречными прямыми углами. Глубина — пятнадцать-двадцать футов. Поверхность дразнила своей близостью, но до неё определённо нельзя было допрыгнуть; не достала бы Элис и в том случае, если бы идеально удержала равновесие на плечах Питера и встала на цыпочки.

Элис шарила в земле, пока не нащупала свой фонарь. Вместе они обследовали лучами гладкие земляные стены, и наконец свет Элис упал на нечто угловатое — выступы в углу.

— Ступени, — выдохнула она и провела лучом вдоль стен, прослеживая их путь наверх. Слава богу, они вели до самой поверхности. Ступени были неудобными: короткие блоки, вделанные в землю, каждый шириной ровно на одну ступню. Но они поднимались вверх.

Они полезли, прижимаясь грудью к стене для равновесия. Элис следовало заранее знать, что вершины они никогда не достигнут, следовало понять это в тот миг, когда увидела круг на земле, — и всё же страх разлился в животе, когда они завернули за первый угол, а поверхность осталась такой же далёкой. Они миновали второй угол, потом третий — в тщетной надежде, — но расстояние не изменилось. Они всё ещё находились меньше чем в футе над дном.

— Проклятье. — Питер спрыгнул и ударил ладонью по стене. — Лестница Пенроуза.

Стоило ему произнести название, как Элис узнала закономерность. Их вытолкнуло в пространство с ниль-геометрией, и они кружили внутри иллюзии. Лестница никогда не вывела бы их наружу: вопреки всякой возможности она непрерывно поворачивала на девяносто градусов и замыкалась в петлю. Они попались в чью-то ловушку Эшера.

Мауриц Корнелис Эшер, нидерландский архитектор, ставший художником-экспериментатором, прославился в середине двадцатого века изображениями физических плоскостей, которые не могли существовать. Его творчество породило целое направление визуальной магии, использовавшей иллюзии для искажения физического пространства. Техники Эшера давались немногим: они требовали художественного мастерства, скорости и способности переводить многомерные художественные образы на язык алгоритмов. До конца семидесятых в этой области господствовали Ник и Магнолия Крипке.

— Найди пентаграмму, — прошептала Элис. — Найди изъяны.

Питер уже стоял на четвереньках, шарил в земле, переворачивал камни в поисках хотя бы следа предательского мела. Но Элис знала, что всё напрасно. Любой стоящий маг спрятал бы пентаграмму под множеством слоёв земли.

Ку-ку.

Они оба вздрогнули.

Ку-ку.

— Господи, — сказал Питер.

Он направил фонарь вверх. Высоко над ними, в борозде валуна, сидела кукушка на пружине — вырванные внутренности часов. Ку-ку. Точно такая висела в комнате отдыха аспирантов, только кричала мучительно громко. Когда каждый час птица выскакивала, все немедленно ставили чашки, поднимались и уходили. Никто не выносил этого звука: он напоминал, что день убывает, и отмечал зря потраченное время. Эта кукушка качалась взад-вперёд на ржавой пружине и высовывалась каждые тридцать секунд. Зов был негромким, но расходился всё дальше; задорное «ку-ку» таяло, превращаясь в вой ветра над песками. Сигнал, подумала Элис. Идите сюда. Мы кое-что нашли.

В голове сама собой всплыла мрачная улыбка Элспет.

Как думаете, почему они любят живых?

Элис постаралась замедлить дыхание.

В панике невозможно думать — этот урок вбивали каждому юному магу. Элис пыталась затянуть разум в смирительную рубашку сосредоточенности, необходимой для решения экзаменационного задания. Ведь это всего лишь задание, пусть очень сложное, и нельзя терять голову. Нужно только забыть о ставках, сохранять спокойствие и пройти все стандартные этапы, которыми распутывают работу другого мага. Найти пентаграмму, найти изъяны — слабые формулировки, неуклюжие конструкции, — а затем разрушить нереальность новым слоем вымысла…

Но смысла не было. У Крипке имелось очень много времени, чтобы довести искусство до совершенства. Их работа не имела швов. Это читалось в смелых, уверенных линиях; в изобретательности, с которой каждый штрих был вписан в пейзаж. И чем дольше Элис искала, тем сильнее нарастало давление в груди.

Элис прекрасно знала этот подкрадывающийся ужас. Почти в каждом исследовательском проекте наступал момент, когда понимаешь: пора прекратить попытки, всё время и все силы, вложенные в когда-то многообещающую гипотезу, ведут в никуда. Можно попробовать идти дальше, но, однажды поселившись внутри, зерно сомнения лишь разрастается; его побеги пронизывают лёгкие, лишая способности дышать и думать. И чем сильнее пытаешься выскрести из своих усилий хоть какой-то положительный результат, тем больше нитей проекта распускается, тем сильнее уходит из-под ног песок — пока весь вымысел не осыплется и не придётся признать: это просто не сработает.

Обученный маг привык к подобной панике. Как показал Томас Эдисон, наука и означала неудачу; наука означала понимание того, когда пора смириться с потерями, начать заново и раздобыть новое финансирование, новые гипотезы, материалы и идеи. Если умеешь играть, всегда можно выйти на поле снова. Всегда можно придумать что-нибудь другое.

Только на этот раз речь шла о жизни и смерти, а начинать заново было негде. Оставалась лишь неизбежность встречи с Крипке и их мелом, жаждущим крови.

— Нет, — прошептала Элис. — Нет, нет, пожалуйста…

Но это не имело значения. Поиски ничего не дали; куда бы она ни направляла фонарь, всюду была лишь безупречная иллюзия — ни крупинки мела.

Питер сдался. Он сидел у стены, обхватив голову руками. Всё его тело тряслось, но Элис лишь спустя мгновение поняла: он смеялся.

— Элспет была права, — сказал он. — Мы такие идиоты.

— Не говори так, — сказала Элис.

— Я был жив. — Его плечи судорожно тряслись.

— Я был жив, я был счастлив, со мной всё было хорошо, и всё равно я спустился сюда ради этой дурацкой затеи…

— Она не была дурацкой.

— Она была совершенно бессмысленной…

— Мы пришли за Граймсом, это того стоило…

— Ой, замолчи, Ло. — Питер прижал ладонь ко лбу.

— Ты не слышишь, как отчаянно это звучит? Всё это лишь затем, чтобы ты побежала обратно и снова стала его любимицей…

— Его любимицей?

— В этом вся ты, разве нет? — Он с жестокой издёвкой заговорил высоким, жеманным голосом.

— О, профессор Граймс! Вы такой умный, профессор Граймс! Возьмите меня в Рим, возьмите в Венецию — я хочу только висеть у вас на руке и пить апероль-шприц…

— Мёрдок, прекрати. — Элис едва не дала ему пощёчину.

— Ты ни хрена не знаешь.

— Разве? — Глаза Питера покраснели. — Ты же в него влюблена? Разве не в этом весь смысл?

Элис не знала, рассмеяться или закричать. Наверняка он шутил. Но Питер продолжал смотреть на неё влажными, печальными глазами, и Элис поняла: он верил в собственные слова.

— Я ненавижу этого человека, — сказала она. — Когда он умер, я впервые смогла вздохнуть.

— Тогда зачем ты здесь? — яростно прошептал Питер. — Зачем, чёрт возьми…

— Потому что это моя вина. — Элис судорожно выдохнула. А потом вслух произнесла слова, которые месяцами проглатывала, потому что вслух они стали бы правдой, а Элис не хотела, чтобы это было правдой:

— Я его убила.

То, что научная среда насквозь пропитана сексизмом, было такой скучной прописной истиной, что Элис давно перестала возмущаться. Когда в 1893 году сенат Кембриджского университета предложил выдавать женщинам полноценные дипломы, протестующие студенты повесили чучело велосипедистки в конце Кингс-Парейд. Когда предложение отклонили, они в знак торжества отрубили чучелу голову и разорвали его на части. Почти сто лет потребовалось, чтобы все колледжи Оксбриджа начали принимать студенток. Последним стал колледж Магдалины — женщин туда стали зачислять лишь в год приезда Элис. В первый день семестра студенты-мужчины надели чёрные траурные повязки, а флаг приспустили.

И всё же среди женщин из потока Элис царило общее мнение: феминизм — постыдное увлечение, давно прошедшая лихорадка семидесятых. Сама Элис определённо не желала иметь с ним ничего общего. Ей было неинтересно читать Кристеву или Иригарей, сравнивать всё с фаллосом и перекраивать английский язык, вырезая «его» из «истории». Она терпеть не могла визгливых активисток, считавших, что единственный политически справедливый выбор — стать лесбиянкой. Сожжение бюстгальтеров, уничтожение кукол, бесконечное повторение пугающего слова «дискриминация» — всё это было так постыдно и походило не столько на революцию, сколько на детскую истерику. Казалось, лучший способ доказать, что женщины не хуже мужчин, — просто не быть хуже.

Разве это так трудно?

В университете Элис ходила на несколько занятий вместе с девушкой по имени Лейси Кадворт. Та регулярно заливалась слезами, если ей казалось, что однокурсники спорят с ней слишком «по-мужски» или намекают, будто женщины не способны быть хорошими логиками. Иногда Лейси обращалась к Элис в надежде на солидарность, но та отвергала её попытки сблизиться. Не подходи ко мне, думала она; мы не похожи. По мнению Элис, Лейси позорила женщин: её жалобы лишь подтверждали все мужские предрассудки, к тому же силы она тратила не на те проблемы. Разумеется, их кафедрами управляли косные старики с похотливыми взглядами, считавшие женщин пригодными разве что для рождения детей. Но скоро эти мужчины умрут и будут похоронены — а пока ведь работать было так интересно!

Однако Элис не была готова к тому, насколько поразительно — даже комично — всё окажется плохо. На бакалавриате от худшего её защищали добрый научный руководитель и собственная незначительность: большие злые волки не обращали внимания на простых студенток. Поэтому в Кембридже Элис с потрясением обнаружила: да, профессора с бессрочным контрактом способны при посторонних спросить, когда она намерена забеременеть (желательно не во время аспирантуры, но в идеале — до тридцати, пока матка не усохла); не начала ли она встречаться с кем-нибудь с другой кафедры (тогда было бы больше шансов, что её возьмут на работу как супругу, если сама Элис должности не найдёт); и не согласится ли приходить в юбке покороче (это подняло бы боевой дух аспирантов-мужчин).

Этого хватило бы, чтобы кто угодно всё бросил. Во всяком случае, большинство женщин Кембриджа от этого озлобились. Красавица Белинда, прекрасно сознававшая силу своего обаяния, быстро сменила шёлковые блузки на мужские оксфордские рубашки; это не помогло, и парни в шутку прозвали её Аксиотеей. Кэти, молодая преподавательница, с которой Элис иногда пила кофе, коротко стригла волосы, но это обернулось против неё: поползли слухи, будто она лесбиянка. Ада и Джеральдин просто ушли с кафедры — а возможно, и из науки — сразу после замужества и больше не вернулись.

Но Элис по-прежнему верила в невозможную золотую середину — в существование безупречной границы между женственностью и подчинением. Если бы только ей удалось подобрать одежду одновременно идеально привлекательную и идеально скромную, она могла бы наслаждаться вниманием, которое получала на кафедре как женщина, и вместе с тем внушать уважение как учёный. Вероятность существования такой середины была исчезающе мала, однако Элис цеплялась за надежду. Вся аспирантура состояла в том, чтобы цепляться за исчезающе малые надежды. Быть магом означало быть той самой черепахой, которая состязается с Ахиллесом и обманывает себя, пока бегун за спиной неумолимо приближается: пространство и время, мол, застынут и позволят ей сохранить преимущество.

ЕСЛИ БЫ КТО-НИБУДЬ СПРОСИЛ ЭЛИС, ПОЧЕМУ она ни разу не заявила о том, что профессор Граймс говорил или делал с ней, Элис объяснила бы: заявлять не о чем, потому что она сама виновата.

Она была виновата, понимаете ли, потому что, впервые услышав о неспособности профессора Граймса держать руки подальше от студенток, ощутила прилив возбуждения. О да, на людях она изображала отвращение, а наедине гадала, достаточно ли красива, достаточно ли хрупка и тонка, чтобы привлечь такое же внимание. Говорили, ему нравятся девушки, похожие на балерин: печальные тощие создания, у которых проблемы с папочкой. Элис возвращалась домой, подбирала волосы на затылке в пучок и спрашивала себя, сойдёт ли за такую.

Она была виновата, потому что иногда по ночам фантазировала о его руках на своих плечах, о его взгляде, прикованном к её глазам. Эти фантазии не заходили в область плотского. Теоретически Элис этого хотела, но осквернить величие профессора Граймса, свести его к телу, которое жаждет и потеет, казалось почему-то неправильным. Она не могла поставить профессора Граймса в один ряд с теми задыхающимися от желания, отчаянными мальчишками из университета, которые превращались в бездумных животных, стоило её руке поползти к их паху. В профессоре Граймсе она любила разум. Этот острый, как нож, ум.

Элис понятия не имела, чего хотела от их союза. Хотела, чтобы профессор Граймс её пожрал. Хотела стать куском плоти в руках Сатурна. Хотела стать им. Что именно — она не знала.

Элис не была дурой. Она понимала, что связь с научным руководителем поставит карьеру под угрозу. Ещё до знакомства с профессором Граймсом Белинда и Хилари не раз её предупреждали. На приглашения поужинать или выпить Элис неизменно отвечала беспечной ложью: у неё есть парень, она несвободна. Не одевалась слишком непринуждённо и ни в коем случае не оставалась с ним наедине за закрытыми дверями. Все эти приёмы она усвоила за пять лет, проведённых женщиной в научном мире.

Но до чего же волнующе было идти по самой грани, существовать в пограничном пространстве между добродетелью и грехом. Как трепетало сердце, когда его взгляд останавливался на ней во время лекции, когда уголок рта одобрительно приподнимался в ответ на её замечание. Как ей нравилось быть его любимицей — Элис справилась, а всем остальным следует брать с неё пример.

Она знала, что он считает её привлекательной. Элис замечала слишком много долгих взглядов, слишком много прикосновений к плечу, затягивавшихся дольше положенного, чтобы сомневаться: дай ему возможность — профессор с ней переспит. Пока она не пользовалась этой возможностью, знание давало извращённое ощущение власти. Ведь она могла, могла; нужно лишь сказать «да». Элис понимала: возможно, именно поэтому он выбрал её своей аспиранткой и брал на конференции и в исследовательские поездки. Знала, что говорили о профессоре Граймсе за закрытыми дверями, а иногда и ему в лицо. Он любит появляться с хорошенькой девушкой под руку. Что ж, если дело ограничивалось рукой, ничего страшного. Фаворитизм был вполне приемлем, пока приносил ей пользу.

Элис умела идти по грани. Ей нравилось ослеплять всех на конференциях профессионализмом и самообладанием, юбками-карандашами и цокающими каблуками. Она криво усмехалась сальным шуткам старой гвардии и отшивала каждого, кто к ней подкатывал.

Однажды Элис услышала, как профессор Граймс сказал молодому мужчине, который весь вечер ей улыбался:

— Не трать силы на Элис. Для неё работа важнее всего.

Несколько дней Элис втайне ликовала из-за этого комплимента. Он принимал её всерьёз. Считал, что работа для неё слишком важна!

Элис думала, что научилась воплощать невозможный идеал: девушка безусловно трахабельная, но недоступная, а значит — добродетельная и совершенная. Девушка, которая была всем сразу. Вторая волна феминизма угасала, и все девушки поколения Элис устали слышать, будто родились для того, чтобы их насиловали, угнетали, заставляли молчать. Наверняка картина этим не исчерпывалась; наверняка в самой их женственности заключалась какая-то власть. Элис была привлекательной и сдержанной, и потому чувствовала себя выше других, даже когда видела, как профессор Граймс скрывается в гостиничных номерах с другими участницами конференции. Элис отличалась от них. Они были будущими жёнами, а она — магом.

Однажды Элис работала допоздна, когда профессор Граймс вошёл в лабораторию с хихикающей, пошатывающейся блондинкой. Новой секретаршей кафедры. Элис встречала её лишь однажды — в начале той недели, когда относила стопку проверенных работ в почтовые ячейки студентов бакалавриата. Её звали Шарлотта, она была из Кенсингтона и обладала той бойкой, ухоженной деловитостью, из-за которой становилось неловко отнимать у неё время. У неё были блестящие волосы цвета сливочного масла. У неё были ноги бывшей танцовщицы.

— Ой! — ахнула Шарлотта. — А ну прекрати.

— Заставь меня, — сказал профессор Граймс, и ничего менее профессорского Элис от него ещё не слышала.

— Ах ты негодный… — начала Шарлотта и захихикала, когда профессор Граймс уткнулся лицом ей в шею. — Ах ты, большой злой волк.

Элис не могла пошевелиться.

Она имела право здесь находиться — более того, профессор Граймс знал, что она здесь: именно он и попросил её задержаться. Скорее всего, просто забыл, но это не означало, что Элис делала что-то дурное, даже если свет был выключен, даже если любой разумный человек решил бы, что лаборатория пуста. И всё же ей следовало обозначить своё присутствие, а раз она не сделала этого, когда они вошли в здание, то теперь не могла, не напугав их.

До двери не добраться незамеченной. Элис не хотела прятаться под столом, как дура. Её охваченный паникой разум видел лишь один выход: стоять на месте с колотящимся сердцем и отвисшей челюстью и смотреть, как профессор Граймс кружит Шарлотту по лаборатории.

К счастью, профессор Граймс направлялся в свой кабинет. Только бы они вошли и закрыли дверь. Тогда Элис сможет незаметно ускользнуть.

Они не дошли. Начали целоваться, прижавшись к меловой доске. Шарлотта ахнула. Профессор Граймс подхватил её под бёдра, впечатал спиной в стену и сделал руками нечто, отчего голос Шарлотты подскочил на несколько октав — один стон, пробежавший вверх-вниз по гамме.

Элис застыла, заворожённая и объятая ужасом, и гадала, хотела ли присоединиться к этой сцене. Шарлотта снова застонала. Рука Элис соскользнула и задела лабораторный стакан. Тот не разбился — стоял слишком далеко от края, — но звякнул о соседний, и звук пронзил комнату.

Профессор Граймс поднял голову и из-под полуопущенных век впился взглядом в Элис. Ласк он не прекратил.

Сердце Элис замерло.

Она схватила пропуск и поспешила наружу. Всю дорогу из здания взгляд профессора Граймса жёг ей спину, и только выскочив через парадные двери в холодную ночь, Элис наконец вдохнула.

Она не думала, что Шарлотта когда-либо узнала о её присутствии. Иногда Элис гадала об этом, встречая её в коридоре. В следующие недели она замечала, как Шарлотта оживлялась, когда профессор Граймс проходил мимо её кабинета, как опускались плечи, если он не отвечал на её приветственный взмах рукой. Замечала небольшие перемены во внешности: Шарлотта перестала красить губы, больше не подбирала туфли в тон блузкам, всё чаще её волосы выглядели немытыми и нерасчёсанными. Замечала, как Шарлотта испепеляла взглядом других женщин на кафедре, особенно Белинду: щурилась, ломала пальцы. Иногда, вглядываясь в осунувшееся лицо Шарлотты с тенями под глазами, Элис думала, что та ей откроется. Но в ответ получала лишь вежливое: «Доброе утро, Элис».

Порой она спрашивала себя, не выдумала ли всю сцену, не преувеличила ли; ведь во время поздних авралов её мысли вечно уносило прочь.

Но выбросить её из головы не получалось. В конце концов, память Элис была непогрешима.

Она не могла смотреть на профессора Граймса, не вспоминая смех Шарлотты, подскакивающие бёдра, восторженные вздохи. Не могла слышать его голос без того низкого рычания.

Заставь меня.

И Элис начала путать эти панические вспышки памяти с собственными желаниями — ведь если она сама раз за разом их вызывала, значит, сама была виновата, разве нет? Она не увидела бы столько, если бы сразу дала о себе знать, если бы не была такой извращённой, такой порочной, если бы не рвалась остаться и смотреть.

Элис не могла понять, где заканчивался проступок профессора Граймса и начиналось её соучастие. Не могла разобраться, что сделала неправильно.

Поэтому, когда всё стало невыносимо — когда начало мешать занятиям, когда ей стало казаться, что в его глазах она уже не настоящий учёный, а просто пара ног, — винить было некого, кроме самой себя: она вела себя как влюблённая пустоголовая шлюха.

Ей следовало с самого начала быть умнее.

Она была ягнёнком, который сам вошёл в львиное логово, потому что захотел узнать, из-за чего столько шума. В глубине души какая-то её часть хотела быть пожранной. И Элис казалось: профессор Граймс наверняка прочёл это в ней в тот миг, когда поймал её взгляд той ночью. Возможно, он знал это о ней всегда.

ЭТО СЛУЧИЛОСЬ В ТУ НОЧЬ, КОГДА ОНИ ВЕРНУЛИСЬ с ужина по случаю премии Леверхалма; у них кружилась голова, оба ликовали и были пьяны от внимания, которым весь вечер их осыпали. Они сели на поздний поезд с Ливерпуль-стрит, затем взяли такси до кафедры — именно кафедры, а не своих домов, потому что ещё на вокзале профессор Граймс решил: сначала они непременно должны заехать к нему за какими-то бумагами. Окрылённая и вымотанная Элис не задумалась над этой жалкой отговоркой.

На кафедре они без конца хихикали и натыкались на предметы. Профессор Граймс потерял равновесие и смазал рукой алгоритмы, которые Мишель всю неделю разбирала на доске: пять пальцев прочертили идеальную дугу сквозь плотные слои мела, и обоим это показалось невероятно смешным. В кабинете профессор Граймс предложил заранее начать составлять планы занятий на следующий семестр — нелепая уловка, ведь ни один из них не был в состоянии планировать занятия.

В кабинете они стали живой диорамой двух дураков: врезались в двери, роняли вещи, не попадали ключами в замки. Очень пьяная и изо всех сил цеплявшаяся за этот предлог, Элис перерыла стол профессора Граймса в поисках раздаточных материалов к его лекции. В ту минуту найти эти листы казалось самым важным делом на свете.

— Они же были здесь, — повторяла она. — Я вчера их распечатала. Они были здесь.

— Элис, — сказал профессор Граймс.

Она выпрямилась и обернулась.

Он пересёк комнату и взял её лицо в ладони.

Жест мог быть романтическим, но единственное, что поняла Элис, — она в ловушке. Его железная хватка сплющила ей щёки. Вблизи его лицо было таким огромным, невыносимо огромным, словно разрослось на экране телевизора.

Черты, о которых она мечтала столько ночей, — густые тёмные брови, резко очерченный нос — теперь, в нескольких дюймах от неё, вдруг казались гротескными. Слишком человеческими, слишком жаждущими. Все качества, которыми Элис восхищалась, — гениальность, блеск, острый и жестокий интеллект — всё-таки были вписаны в грубое смертное тело. От его дыхания несло резко и кисло; Элис подавила рвотный позыв.

Как быстро исчез хмель. Смех оборвался в горле.

— Я знаю. — Он принял её дрожь за восторг. — Я видел это в твоих глазах, Элис. Я чувствую то же самое.

— Нет, — выдавила она.

— Всё хорошо. — Он погладил её по затылку. Он всмотрелся ей в глаза, и губы раздвинулись в улыбке. Элис годами восхищалась этой улыбкой, теплом его обаяния. Теперь улыбка ужасала. Всё — наигранное очарование, всё — каприз. Надо же, какие у него белые зубы.

Вторая рука прошлась по её талии. Опустилась ниже.

— Ты, блядь, только дразнишься, — сказал он.

— Господи, у тебя одни рёбра, — сказал он.

Элис казалось, сердце вот-вот вырвется из груди; она всерьёз думала, что умрёт прежде, чем всё зайдёт дальше. Никогда в жизни она не чувствовала себя настолько загнанным зверем — слабым, беспомощным, запертым в клетке, которую построила собственными руками.

Самым постыдным воспоминанием о той ночи, которое она никак не могла изгнать из головы, было то, что она едва не согласилась на всё.

Всё стало бы так просто, если бы она дала профессору Граймсу желаемое. Он удовлетворил бы свои желания. Насытившись, он был бы доволен ею и, возможно, дал бы передышку. Потом, в изнеможении, она могла бы попросить совета по заявке на исследование. Могла попросить замолвить за неё слово, когда летом будет подавать заявление на дополнительное финансирование. Возможно, даже получила бы удовольствие. Элис была уверена: если расколоть разум надвое, не слышать тех частей себя, которые кричат, снова раствориться в пьяном тупом угаре, можно превратить происходящее в весёлую ночь, которая просто слегка вышла из-под контроля.

И это могло продолжиться, потому что одно «да» означало согласие на все последующие разы. Но ей оставалось лишь три года. Через три года Элис закончит учёбу, получит рекомендательные письма и перейдёт в другой университет, где её работа будет столь ослепительной, что вскоре все перестанут замечать слухи, которые поползут за ней следом. А возможно, ещё раньше его взгляд упадёт на другую сияющую энтузиазмом первокурсницу, освободив Элис для работы.

Всего три года можно вытерпеть что угодно.

Она обмякла в его руках, почувствовала, как губы раскрываются навстречу его губам. И поддалась бы прямо там, если бы её внезапно не захлестнуло непреодолимое отвращение.

Он был не просто каким-то мужчиной с кафедры. Этот человек был её научным руководителем. Хранителем её разума. Её учителем.

— Я этого не хочу. — Потребовалась вся её сила, чтобы вытолкнуть слова из горла. — Профессор…

Его губы коснулись её шеи.

— Что ты сказала?

— Я не…

К своему ужасу, Элис заметила движение у него за плечом.

На другом конце лаборатории, в далёком прямоугольнике света, стоял Питер Мёрдок. В руках — книги, сверху на них — пачка мела; он застыл в дверях, приподняв руку, словно собирался постучать.

Профессор Граймс Питера не увидел. Но Элис смотрела, как Питер медленно пятился от двери, слегка приоткрыв рот. На одно мгновение их взгляды встретились над плечом профессора Граймса, затем Питер повернулся и торопливо ушёл.

— Пожалуйста. — Наконец Элис нашла силы вырваться. Он не хотел отпускать; пришлось рвануться, по-настоящему с ним бороться, и только этот внезапный отчаянный отпор, кажется, убедил Граймса, что протесты всё-таки не были флиртом. — Я не…

— Не бойся.

— Нет! — закричала она. Это был первый настоящий звук, который Элис издала; по крайней мере, первый, который он как будто услышал. Это сработало. Граймс отпрянул. Элис выскользнула из его рук.

— Элис, — позвал он, когда она поспешила по коридору. Совершенно спокойно. Будто они только просмотрели учебные планы. Голос стал суровым. — Элис, иди сюда. Вернись немедленно.

Но она бежала по коридору, и сердце колотилось о рёбра. И хотя Элис знала, что он не последует за ней, хотя забыла пальто, хотя каблуки опасно шатались на булыжниках, она не остановилась, пока не промчалась вниз по улице, не взбежала на мост, не пробежала вдоль всей реки до своей квартиры.

ПОСЛЕ ТОЙ НОЧИ ПРОФЕССОР ГРАЙМС СТАЛ таким холодным.

Элис ожидала этого, но внезапная потеря поддержки всё равно её подкосила. На следующий день она пришла в лабораторию — робкая, хрупкая — и увидела: рабочее место расчищено, все вещи перенесены в дополнительный кабинет дальше по коридору. В бредовой надежде, что произошла ошибка, Элис нерешительно подошла к его кабинету, но Шарлотта сообщила: всё утро профессор Граймс проведёт в Лондоне. Когда он вернулся, Элис вместе с другими аспирантами стояла в коридоре на чайном перерыве. Она подняла лицо, чтобы поздороваться, но Граймс прошёл мимо, не произнеся ни слова.

— Что ты сделала? — спросила Мишель.

— Не знаю, — сказала Элис.

— Он такой злой, — сказала Мишель. — Никогда не видела его настолько злым.

Профессор Граймс не разговаривал с ней ни на следующий день, ни через день. От любого другого такая игра в молчанку выглядела бы смешной, ребяческой, но когда так поступал профессор Граймс, Элис охватывал ужас. Ничто не указывало, когда это закончится. Элис не знала, когда он нанесёт ответный удар и замышляет ли новое наказание. Не знала даже, вспоминает ли он о ней вообще — или просто целиком вычеркнул из поля своего внимания. Оставалось ходить на цыпочках мимо кабинета, задерживать дыхание, когда он приближался, и день за днём надеяться на его милость.

У Элис были причины продолжать приходить на кафедру. Начатые проекты, статьи, которые следовало написать, занятия, которые нужно вести. Он не мог просто перечеркнуть всю её работу. Она хорошо делала своё дело и уже не раз доказала остальным преподавателям, чего стоит. Не мог он и вечно игнорировать её у всех на глазах. По крайней мере, на людях приходилось сохранять видимость хорошего научного руководителя. Вопросы ему были нужны ещё меньше, чем ей.

Зато он мог понемногу подтачивать её уверенность: замечание за замечанием, один пренебрежительный жест за другим. Мелкие удары. Больше не приглашал пить чай в кабинете. Когда его назначили редактором нового сборника по лингвистической магии, он не пригласил Элис в число авторов, хотя именно она была очевидным кандидатом для вводной главы о ложных друзьях переводчика и когнатах; вместо неё Граймс поручил работу первокурснику, который едва умел написать собственное имя без ошибок.

Так продолжалось месяцами.

Тем временем акции Питера в глазах профессора Граймса снова пошли вверх. Какой бы таинственной провинностью он ни навлёк на себя немилость летом, теперь о ней забыли. Всякий раз, проходя мимо кабинета профессора Граймса, Элис видела сквозь окно, что Питер уже там: сидит на краешке стула, подавшись вперёд, и оживлённо размахивает руками во время разговора. Вдруг все заговорили о захватывающей новой статье, которую Мёрдок и Граймс писали вместе; о том, что её наверняка примут в «Аркану», что она, возможно, совершит переворот в теории множеств и уже заставляет Бертрана Рассела ворочаться в гробу.

Остальные на кафедре заметили перемену, хотя никто не догадывался, что в действительности произошло. Преподаватели решили, что Элис разозлила профессора Граймса небрежной работой, и после этого стали обращаться с ней крайне осторожно, словно она была из стекла. Они уже видели, как студенты выгорали. Видели упадок, предшествовавший краху.

— Джейкоб бывает суров, — без всякого повода сказал ей однажды в комнате отдыха профессор Бёрн. — Но… просто не падай духом, работай хорошо, и скоро всё вернётся в норму, ладно?

Студенты бакалавриата, боявшиеся собственной тени, увидели, как профессор Граймс разговаривает с Элис, и решили — возможно, небезосновательно, — что исходящая от неё вонь неудачи заразна. Они начали понемногу уходить из её семинарских групп к Мишель и Питеру. Аспиранты были куда понятливее. Они знали — точно так же, как все знали о Шарлотте. Пусть им были видны лишь общие очертания истории, они знали. Мишель сочувствовала и при встрече всегда одаривала Элис доброй, печальной улыбкой. Белинда, напротив, стала с ней довольно холодна. Элис чувствовала: та, возможно, не без оснований, считала, что Элис следовало быть умнее. Если бы Элис не вела себя как шлюха, если бы проявляла такую же осторожность, какую всегда проявляла Белинда, то не оказалась бы в этой передряге.

Слухи разошлись, и кое-что долетало до Элис. Со временем у каждого на кафедре сложилось о ней своё мнение — жалость, снисходительность или неприкрытое любопытство. Но Элис привыкла к слухам. В конце концов, она была ученицей Граймса. И пережила бы всё, если бы не Питер.

Она не могла вынести, как изменились их отношения.

После той ночи он стал невыносимо неловким. Похоже, Питер не знал, что с ней делать. Будто одновременно боялся её, сердился и не понимал. Не мог поддерживать даже видимость профессионального общения. Никогда не смотрел Элис в глаза. Если требовалось что-то передать, то в половине случаев он просил об этом студента бакалавриата. Однажды она поздоровалась с ним через всю лабораторию, и Питер тут же уронил чашку с кофе. Прежде Элис считала самым жестоким его равнодушие, но предпочла бы его тому, что осталось теперь: ломкое напряжение и слишком яркое воспоминание. Она видела сцену постоянно; та накладывалась на реальность при каждом взгляде на Питера. Питер в дверном проёме. Книги прижаты к груди. Рука нерешительно поднята. Глаза широко раскрыты, по лицу расползается отвращение.

Элис часто думала, не рассказать ли ему правду. Она знала, что он предположил, и хотела объяснить: всё было не так. О, но как же стыдилась! Одного воспоминания о его распахнутых в смятении глазах хватало, чтобы захотеть провалиться сквозь пол. Элис не могла решить, что хуже — его гнев или его жалость. «Со мной кое-что случилось», — скажет она, и всё его уважение исчезнет.

Наконец она решила: жалость лучше отвращения. Нужно было, чтобы хотя бы один человек узнал правду. Следовало хотя бы попытаться. И Питер Мёрдок был единственным человеком, для которого её слова могли что-то значить, единственным, кто сумел бы по обрывкам и оттенкам распутать правду. Элис неделями собиралась с духом, но теперь решилась. Если бы только она сначала не заговорила с Белиндой.

— Ты не знаешь, когда сегодня придёт Мёрдок? — спросила она.

— Питер? — Белинда пожала плечами. — Не знаю. Кажется, он перешёл на ночной образ жизни. А что случилось?

— Ничего, глупость… Просто вопрос по статье, а Граймса беспокоить не хочется.

— Ну да. Граймс. — На лице Белинды появилось странное выражение. — Знаешь, он всё-таки кое-что говорил. Питер.

Элис вся похолодела.

— Что он сказал?

— Да почти ничего. — Губы Белинды шевелились беззвучно. Так выглядел человек, который решает, как смягчить слова и намекнуть на обвинение, не выдвигая его прямо. — Просто упомянул, что вы с профессором Граймсом… сблизились.

— Он так сказал?

— Что-то… что-то насчёт поздней ночи и того, что ты профессорская любимица?

Земля провалилась у Элис из-под ног.

— Ты ведь знаешь, что это против правил? — Глаза Белинды сузились. — О таких вещах полагается сообщать, разве нет?

Элис не могла говорить. В сознании рушились башни, свистели ветры, проносились циклоны, пока не остались лишь грохот и пыль. Где-то на периферии Белинда по-прежнему стояла рядом, поджав губы и ожидая ответа. Элис знала: возможно, это её единственная возможность защититься. Если она сейчас промолчит, слухи продолжат расти, каменея и превращаясь в факт, пока на кафедре не станет общеизвестно: Элспет Байес провалила квалификационные экзамены и покончила с собой, а Элис Ло трахалась с профессором Граймсом.

Но слова не шли. Что она могла сказать в свою защиту?

— Ты… То есть это ведь неправда? Прости, если я сделала поспешные выводы. — Лицо Белинды смягчилось. — Ну же, Элис. Мне-то можешь рассказать.

В ту минуту Элис могла сказать очень многое. Но зачем? Всё казалось бессмысленным. Все слова были бессильны и означали лишь бессмыслицу. Белинда смотрела на неё в ожидании, но Элис просто развернулась и ушла.

ПОСЛЕ ЭТОГО ЭЛИС ОЧЕНЬ БЫСТРО НАЧАЛА РАЗВАЛИВАТЬСЯ. Самооценка рухнула. Настроение стало непредсказуемым, работа — неровной. Элис пыталась вернуть расположение профессора Граймса любыми способами, но отчаянное усердие только усиливало его презрение.

Опустившись на самое дно, она снова попробовала его соблазнить. Надевала чёрные колготки и короткие юбки, которые, по его словам, ему нравились. Не застёгивала верхние пуговицы блузки. Перепробовала все старые приёмы: сидела, соблазнительно скрестив ноги; наклонялась ниже необходимого, выставляя напоказ изгиб задницы.

Я здесь, пыталась сказать она ему. Я согласна. Возьми меня.

Он притворялся, что Элис не существует.

Элис боролась. Действительно боролась: она зашла слишком далеко, чтобы позволить карьере так быстро пойти под откос. И отправилась за советом в кабинет Хелен Мюррей.

Хелен не особенно любила Элис. Не из-за какого-либо её поступка, а потому, что та была ученицей Граймса, а Хелен Мюррей и Джейкоб Граймс ненавидели друг друга. Однажды он при всех назвал её пиздой; она в отместку заставляла его каждый год вести обзорный курс для бакалавров, пока занимала должность заведующей кафедрой. Но сегодня утром, подумала Элис, их вражда могла оказаться ей на руку.

— Здравствуй, Элис. — Хелен Мюррей словно ждала её. Во всяком случае, не спросила, почему заглянула Элис — не её аспирантка и не слушательница её семинаров. — Хочешь чаю?

— О нет, спасибо.

— Всё же выпей.

Элис села и взяла чашку.

Все знали: Хелен Мюррей не станет говорить о работе, пока не совершит ритуал — вскипятит воду, отмерит чайные листья и подождёт ровно пять минут, пока они заварятся. До тех пор полагалось вести светскую беседу. Считалось, что именно в этом проявляется её человеческая сторона. Хелен Мюррей заботилась о тебе; ей было важно, как складывается твоя жизнь, чем ты занимаешься вне учёбы. За это её обожали аспиранты. И поэтому Элис надеялась, что Хелен её выслушает.

Хелен позвякивала ложкой в чашке.

— Расскажи, что произошло.

Запинаясь, Элис объяснила.

Когда она закончила, Хелен долго молчала. Затем сняла очки, оглядела Элис с головы до ног и вздохнула.

— Пожалуйста, не будем вести себя как дети.

— Э-э… Не понимаю, что это значит.

— Ты меня удивляешь, Элис. Можно было подумать, ты знала, во что ввязываешься.

— Во что я ввязалась?

— История стара как мир. Вспомни Аристотеля и Филлиду. Мерлина и фею Моргану. Мальчики у нас на кафедре никогда не учатся. Голодные звери. Ты в Кембридже. Разве ты не знала?

Элис не могла понять, шутит ли Хелен. Отсылка была ясна; Элис тоже видела гравюру с обнажённой Филлидой, возлюбленной Александра, верхом на Аристотеле. Это было очень смешно; Аристотель выглядел нелепо, но Элис не понимала, чем это поможет её дальнейшей карьере.

— Но дело не… То есть то, как они обращаются с женщинами, несправедливо.

Губа Хелен изогнулась.

— А, теперь ты феминистка!

Это был колкий выпад — первые очертания ловушки, но Элис была слишком подавлена, чтобы заметить, куда угодила. Хелен ежегодно устраивала в Кембридже конференцию «Женщины в магии», но Элис ни разу туда не ходила. Никто из её потока не утруждал себя этим. Белинда однажды сходила на первом курсе и вернулась, закатывая глаза: Кучка старых карг, мечтающих, чтобы мужчины передохли. Нет, на потоке Элис не было феминисток; они открещивались от этого ярлыка и считали, что он принесёт лишь неприятности.

— Я не это имею в виду, — сказала Элис. — Я просто… не знаю, что делать.

— Разумеется. — Хелен поставила чашку. — Тогда зачем ты пришла ко мне?

Это же очевидно, подумала Элис. Почему, по мнению Хелен, она пришла сюда, а не в кабинеты Каспара Стюарта или Аарона Бёрна?

— Потому что у нас столько общего?

Это тоже был вопрос с подвохом, но Элис проглотила наживку. Она решила, что ей предлагают солидарность, и не смогла не кивнуть.

— Нет, дорогая. — Хелен скрестила руки и наклонилась вперёд. — Как выясняется, у нас нет ничего общего.

Ловушка захлопнулась.

— Такие девушки, как ты, презирают таких женщин, как я. Разве не так? Вы считаете, что мы зря настаиваем на особенностях нашего пола. Вы стыдитесь нашего активизма. По-вашему, мы слишком много жалуемся.

Обвинение было справедливым: всё это — правда. Но до сих пор всё это жило в Элис лишь как тайное, исподтишка лелеемое убеждение. По-настоящему оправдать его она не могла.

Хелен продолжила:

— И почему бы вам так не думать? Вы никогда не знали, что такое запертая дверь. Ваши матери получили образование, ваши школы принимали и мальчиков, и девочек, поэтому вам кажется, что весь мир перед вами открыт. Вы хотите носить брюки и рубашки без бюстгальтера, пить с парнями всю ночь напролёт и требуете, чтобы все относились к вам одинаково.

Элис поняла: Хелен долго ждала возможности произнести эти слова; копила эту тираду, наблюдая в коридорах за Элис, Белиндой и остальными, и ждала, кто зайдёт первой. Дело было уже не в Элис. Даже не в Граймсе. Хелен хотела наконец высказаться, а Элис служила лишь аудиторией.

Хелен подалась вперёд.

— Разница между такими женщинами, как я, и такими девушками, как ты, в том, что мы всегда понимали: битва не окончена. Ваш поток решил жить так, будто правила на вас не распространяются. И, кажется, это работает. Я отдаю вам должное, я вас поддерживаю. Хотела бы и сама так жить. Но нельзя кричать «Волк!», едва что-то пошло не по-вашему. Ты должна понять, Элис: нельзя искать убежища в феминизме только тогда, когда тебе это удобно.

— Я не кричу «Волк!», — отчаянно сказала Элис. — Мне просто… мне нужен совет…

— Значит, хочешь сменить научного руководителя? Хочешь работать со мной?

Вопрос застал Элис врасплох. Она не собиралась просить об этом; даже не рассматривала такой выход. Наверное, лицо выдало мысли, потому что Хелен рассмеялась.

— Конечно, не хочешь. Ты недостаточно меня уважаешь. Считаешь, что я… как там? Жена, пристроенная на должность, в утягивающем поясе?

— Я не…

О да, Элис именно это и говорила. Все они так говорили. Сначала сплетни до них доносили научные руководители, потом они хихикали между собой, засиживались допоздна в пабе и рассказывали истории: Хелен вообще что-нибудь публикует? Хоть кто-то принимает Хелен всерьёз? Что будет, когда он разведётся с этой коровой? Но профессора были куда ближе к источникам слухов, чем всем казалось. Элис следовало об этом помнить, ведь она знала, насколько хорошо Граймс осведомлён обо всём, что кто-либо говорил о нём.

— Разумеется. — Хелен прочла подтверждение на её лице. — Значит, нет. Тогда хочешь обратиться в полицию?

— Что? Нет…

— Подать официальную жалобу? — Хелен явно развлекалась. — Хочешь, чтобы университет вынес ему выговор и заставил написать тебе письмо с извинениями? От этого тебе станет легче?

— Нет…

Хелен вскинула руки.

— Тогда помоги мне понять. Что мы здесь делаем, Элис? Чего ты хочешь?

Элис почувствовала себя такой дурой.

Почему у неё не было ответа? Почему вопрос оказался таким трудным? Словно Элис села сдавать экзамен и обнаружила, что не понимает ни одной темы. Все противоречия сошлись в одной точке, а синтезировать ответ не получалось, потому что ни одна из её позиций не имела смысла. Она хотела внимания Граймса, но также его уважения. Обожала его власть — пока та не обернулась против неё. Не желала особого отношения из-за своего пола и всё же чувствовала, что с ней поступили так, как можно поступить только с женщиной. Хелен была права: нельзя получить всё, нельзя держаться всех этих убеждений и по-прежнему жаловаться. Но разве здесь не было всё-таки чего-то дурного? Разве Элис не имела права чувствовать боль?

Она попыталась разобраться с самым простым вопросом. Чего она действительно хотела? Если бы можно было взмахнуть волшебной палочкой и всё исправить, какого исхода она бы пожелала?

Всё сводилось к одному: Элис хотела, чтобы Граймс её уважал, чтобы она снова ему нравилась, чтобы он снова стал её учителем. Но Хелен помочь не могла. Отношение Граймса к Элис было непреложным фактом. Одними желаниями его не изменить.

Да и все её желания были нелепы. Элис хотела, чтобы ничего этого не произошло. Хотела вернуть собственный разум. Хотела быть чем-то большим, чем тело, чем просто плоть — вещь, на которой можно что-то начертить, которую можно наблюдать и иногда лапать от скуки. Хотела обещанную версию своей жизни, хотела учителя, которому есть до неё дело, который уважает её как мыслителя и не обращается с ней как с инструментом.

Но всё это было сказкой. Упорно поддерживая эту иллюзию, Элис сама отрезала себе остальные пути. И теперь попалась в ловушку, которую построила собственными руками.

Смысла нет, беспомощно подумала она. Нет смысла вырываться. Сама попытка всё уничтожит. Стоит перестать верить в один постулат — и вся конструкция рухнет. Устойчивая евклидова плоскость невозможна без постулата о параллельных; невозможно выжить без веры в собственную неуязвимость. Поэтому остаётся лишь восстановить ложь: у меня нет тела, это не может иметь значения, а значит, значения не имеет.

— Вот видишь. — Во взгляде Хелен было нечто похожее на сочувствие. — Если продолжишь, только навредишь себе. Лучшее, что ты сейчас можешь сделать для карьеры, — забыть, что это вообще случилось.

Я не могу, хотелось закричать Элис. Я ничего не могу забыть.

— Граймс определённо сможет. — Губы Хелен дёрнулись. — К Михайловскому семестру он уже переключится на следующую первокурсницу, а у вас всё пойдёт по-прежнему. К тому же, как ты сама сказала, это был всего лишь поцелуй.

Не просто поцелуй, подумала Элис. Татуировка запылала белым жаром, как в тот день, когда он вырезал этот знак у неё на коже. Но рассказать об этом она не могла. Элис обещала Граймсу молчать; ей по-прежнему хотелось быть очень хорошей девочкой.

Она подозревала, что Хелен и так знала. Не подробности. Только очертания. Хелен должна была знать, потому что уже видела подобное, наверняка пережила сама — и всё ещё сидела здесь. Собственный кабинет. Окно во двор, стол красного дерева, бессрочный контракт. Чего это стоило? Элис гадала, какие возведённые из убеждений клетки помогали Хелен держаться.

Хелен над ней не издевалась. Она разложила перед Элис план. Верь лжи, доверяй лжи — у тебя больше ничего нет. Оставайся в клетке и раскрашивай стены. Иначе придётся уйти; но если обманывать себя достаточно долго, твои заблуждения вполне могут стать реальностью.

— Спасибо, — сумела произнести Элис. — Это очень помогло.

— Не за что, — сказала Хелен. — Допей чай.

ПОСЛЕ ТОЙ ВСТРЕЧИ ЭЛИС НАЧАЛА МЕЧТАТЬ о смерти.

Не то чтобы она строила конкретные планы покончить с собой. Это требовало слишком большой инициативы. Чаще Элис шла по Сидни-стрит, мимо проносились автобусы, и думала: было бы не так уж плохо, если бы один случайно её сбил. Ей нравилось представлять хруст костей, кровь, разбрызганную по тротуару. Она превратила в игру вопрос о непосредственной причине смерти: осколки черепа войдут в мозг? Так было бы лучше всего. Куда хуже — беспорядочные внутренние разрывы, которые безвозвратно тебя ломают, но сохраняют способность чувствовать боль, думать и понимать: это конец. Если уж умирать, то головой вперёд.

В любом случае с точки зрения морали смерть казалась вполне приемлемой. Лучший довод Сократа против самоубийства в «Федоне» состоял в том, что смертные подобны собственности богов, а боги рассердятся, если одна из принадлежащих им вещей самовольно освободится из смертной тюрьмы, уничтожив себя. Христианский запрет самоубийства выглядел лишь новой формулировкой той же мысли. Но интересы Бога здесь казались несущественными. Наверное, друзья и родные расстроятся — мысли Элис смутно обратились к родителям в Колорадо, которые рыдают, опуская телефонную трубку, — но она не могла представить, чтобы кто-то так уж сильно по ней скучал. Продолжать просто не имело смысла.

Как это объяснить? Уничтожило её не прикосновение — он почти не применял силу. Нет, боль причинила лёгкость, с которой он превратил её в вещь. Уже не студентка, не разум, не пытливое существо, которое под его руководством растёт, учится и становится, — а лишь та голая сущность, которой Элис всегда боялась оказаться: просто женщина. Всё было таким грёбаным клише. Как она вообще посмела поверить, что оно её не касается? Девушка приходит в науку — и парни берутся за своё. Элис словно швырнули в избитый сюжет с уже написанным концом, и ей оставалось следовать ему, произносить реплики и ждать, пока опустится занавес. В те дни ей казалось: легче всего просто спрыгнуть со сцены.

Но решимости окончательно со всем покончить она так и не нашла. Не из страха перед болью — в тот период Элис уже не была уверена, что способна её чувствовать, — а из-за стыда. Даже после всего, несмотря на оцепенение, в ней оставались догматы научного мира, так глубоко выжженные в костях, что даже в минуты величайшей слабости она слышала их отголоски.

Если она умрёт, все решат, что она потерпела неудачу.

«Бедная Элис, — скажут они. — Ещё одна ученица Граймса, которую он свёл с ума». И Белинда прищёлкнет языком и сплетническим тоном скажет следующему потоку аспирантов с горящими глазами: «Уверена, все вы слышали и об Элис, бедной девочке. Помните: если вам захочется поговорить, всегда можно обратиться в психологическую службу».

Элис могла выдержать сколько угодно боли. Но такого позора — нет. Уважение к ней как к учёному по-прежнему оставалось важнее всего.

Поэтому она продолжала плестись вперёд: ходила на лекции, отрабатывала положенные часы в лаборатории, проверяла работы, чертила пентаграммы и набивала мозг всевозможными бесполезными сведениями. Пока Элис находилась в лаборатории и билась над такими сложными переводами, что ни о чём другом думать не получалось, ей удавалось занять ум настолько, чтобы не подпускать воспоминания.

Но стоило выйти с кафедры, как воспоминания хлынули обратно. Элис не спала — только лежала в темноте и смотрела в потолок, а в воображении над ней нависало лицо профессора Граймса. Перестала есть: от всего, что попадало в рот, скручивало желудок. Волосы начали выпадать. Кожа посерела. Люди звали её, пытались помочь. Элис почти их не слышала и не отвечала. В ушах постоянно стояло странное жужжание. Мир казался приглушённым и искажённым, словно она двигалась под водой.

И всё же она продолжала. Больше делать было нечего. План, если его можно так назвать, состоял лишь в том, чтобы оставаться автоматом до тех пор, пока центр не перестанет удерживать целое, и она против воли не рассыплется на части.

Но первым раскололся профессор Граймс — в буквальном смысле: центробежная сила живомёртвой энергии мела, копившейся миллионы лет, разорвала его плоть, внутренности и кости.

А Элис стояла неподвижно, с лицом, забрызганным мозгами, осколками черепа и кровью Граймса, и не могла перестать смеяться. Потому что выход всё-таки открылся. И в тот миг самым смешным на свете казалось, что он всё равно ведёт прямиком в Ад.

Когда она закончила, Питер долго молчал. Элис была ему благодарна: она бы сникла, если бы он разразился одной из обычных сочувственных тирад. Мне так жаль, почему ты мне не рассказала, какой ужас, что с тобой такое случилось. Питер не пытался ничего исправить. Он просто её выслушал.

В какой-то момент он взял её за руку. Большой палец снова и снова скользил по ложбинкам между костяшками. Бессознательный порыв, знала Элис: он не умел сидеть спокойно, ему вечно требовалось что-нибудь вертеть в руках. Не её рука — так кусок мела. И все же это прикосновение утешило её сильнее, чем любое другое за последние месяцы.

Прежними они не стали. Но впервые на памяти Элис им, казалось, удалось быть честными друг с другом.

Наконец Питер заговорил.

— Но ты была так уверена.

— В чем?

— Что его нет в Круге Желания.

— Круг Желания — для влюбленных, — сказала Элис. — А это любовью не было.

Питер обдумал её слова и кивнул.

— И что же ты придумала?

— В смысле?

— Как вытащить профессора Граймса отсюда живым. — Он отпустил её руку. — Ты видела мой план. А каким был твой?

Терять уже нечего, подумала Элис и подтянула к себе рюкзак.

— Не уверена, что план у меня вообще был.

— В каком смысле?

— Я все твердила себе, что пришла вернуть его. — Она выудила блокнот. Переплет и края размокли, но страницы оставались сухими, а записи — разборчивыми. — Только знаешь что? Я так и не придумала, как это сделать. Все повторяла себе: время уходит, надо отправляться, с остальным разберешься по дороге. Но додумалась лишь до этого — и даже не уверена, что оно сработало бы.

Она открыла блокнот на самом конце, на последних записях перед тем, как начертить пентаграмму для спуска в Ад.

— Две недели назад я нашла слоговую азбуку фессалийской ведьмы Эрихто.

— Эри-кто?

— Эрихто.

— Никогда о ней не слышал.

— И не мог. С Эрихто все непросто. Вечно остается где-то на полях, в главные архивы не попадает. По-моему, она была довольно искусным магом, просто современникам её искусство казалось слишком жутким и противоестественным, чтобы как следует его описать. Я и сама никогда бы о ней не узнала, если бы… ну, к тому времени, как мы сюда перебрались, я уже копалась в весьма странных вещах.

Она пролистала блокнот назад.

— Понимаешь, я начала с Данте. Вергилий ссылается на Эрихто: именно она велела ему спуститься в Нижний Ад и рассказать обо всем увиденном. От Данте я перешла к Вергилию, от Вергилия — к акростихам. Потом узнала о развалинах, которые называют Колоссами Мемнона. Это две громадные статуи в Фивах, воздвигнутые для охраны гробницы египетского фараона, хотя с древности их связывают с троянским царем Мемноном. Тысячелетиями на рассвете они издавали пронзительный крик. Мы не знаем почему. Возможно, солнечное тепло расширяет камень, и ветер задувает под нужным углом. Но считается, что так умирающий Мемнон взывает к своей матери Эос, богине зари. И я задумалась: вдруг в Колоссах Мемнона заключена меловая надпись, позволяющая общаться с Преисподней.

Элис не была уверена, что в её сбивчивом рассказе вообще есть смысл: все это представляло собой мешанину ассоциаций, надерганных за несколько дней лихорадочных поисков. Но Питер терпеливо кивнул.

— И что ты нашла?

— В основном акростихи. Я не могла просто все бросить и поехать в Египет, зато нашла в нескольких частных собраниях фотографии, а на них — множество греческих и латинских надписей, которые за долгие годы оставили на статуях посетители. Проскинемы. Религиозные тексты. Все они были несложно зашифрованы и использовали простейшую магию акростихов. Маленькие заклинания: послать весточку близким, пожелать им покоя после смерти — что-то в этом роде. И я заметила, что одно имя повторяется снова и снова. Эрихто.

— Потрясающая кроличья нора, — сказал Питер.

— Ещё бы. — Элис отрывисто рассмеялась. — Знаю, прости. Но ведь бывает: изводишь себя исследованием, ничего не получается — и вдруг находишь одну-единственную зацепку, которая подает надежду? Словно она светится, зовет тебя? Словно одинокая звезда в темном небе?

Питер кивнул.

— Спасательный круг.

— Да. Цепляешься за него из последних сил. Потому что больше ничего нет.

В те дни для Элис имело значение лишь имя Эрихто, лишь оно дарило надежду на ответ. Против воли провалившись в сон, она просыпалась перед страшной задачей Орфея; среди серых тупиков, оставленных научными трудами минувших столетий, одна Эрихто мерцала, словно нить Ариадны, ведущая неведомо куда — но хотя бы куда-то.

— Тогда я отправилась искать в греческих архивах. Разыскать хоть какие-нибудь её рукописи удалось далеко не сразу — в библиотеке магии их даже не классифицировали, — но наконец мне попались старые обрывки папируса из Фессалии, возраст которых определили радиоуглеродным методом. Я какое-то время разбиралась уже с ними и поняла, что Эрихто играла с теми же расходящимися рядами, которыми одержимы современные тартарологи. И что много веков назад она, возможно, независимо пришла к тому, что мы назвали бы…

— Суммированием Рамануджана, — сказал Питер.

— Именно. Тот же механизм, благодаря которому мы вообще попали в Ад. — Элис перевернула страницу и постучала по рисунку пентаграммы, очень похожей на ту, что отправила их в Ад; только два ключевых имени в ней стояли в других местах. — Вот мое решение. Но вместо того чтобы перенести физический предмет к новым координатам, я привязала бы душу к другим координатам и вернула её на землю.

— Не понимаю, — сказал Питер.

Элис замялась. Произнести это вслух казалось слишком ужасным, поэтому она прибегла к классическому подходу мага: изложила все сухим языком аннотации к научной статье.

— В «Аду» Данте Эрихто вскользь упомянута как ещё один человек, посылавший Вергилия в глубины Ада. Ученые расходятся во мнениях о том, какую цель преследовал Данте этим упоминанием. Одни считают, что так он заверяет читателя: Вергилий знает дорогу по Нижнему Аду; другие — что подчеркивает язычество Вергилия, связывая его с колдовством.

— Как бы то ни было, здесь Данте опирается на более подробный эпизод из «Фарсалии» Лукана: римский полководец Секст Помпей просит фессалийскую ведьму Эрихто предсказать исход битвы при Фарсале. И она это делает. — Элис обхватила себя руками. — Ведьма утаскивает с поля боя труп и заставляет душу вернуться в изувеченное тело, чтобы покойник передал Сексту пророчество. Заклинание чудовищно. Мертвец не жив и не мертв; с огромным трудом он говорит через свое прежнее тело. Он не может жить как раньше, но и умереть не может, потому что его душа в ловушке. В конце концов Эрихто освобождает её, сжигая тело на погребальном костре.

Питер молчал. Если он и понял, к чему все идет, то ничем себя не выдал — лишь продолжал непроницаемо смотреть на нее.

— Вот что я сделала бы с Граймсом. — Руки Элис все крепче сжимали её грудь, словно захлопывающийся капкан, словно при достаточном усилии она могла сдавить себя до полного исчезновения. — Вернула бы его в тот труп. Набила бы тело всякой противоестественной дрянью, чтобы оно не развалилось, и поддерживала заклинание достаточно долго, чтобы голосовые связки и язык снова задвигались, произнесли все, что мне требовалось услышать. Он был бы в моей безраздельной власти. Я вовсе не даровала бы Граймсу вторую жизнь. Превратила бы его в свою игрушку, в ручного зверька и заставила молить об освобождении.

Питер оставался неизменно вежливым и любопытным.

— И как бы ты это сделала?

— О, всякими ведьмовскими штуками. Пеной убитых бешеных псов. Рысьими потрохами. Морскими пиявками. Всей чудовищной мерзостью природы. Лукан не скупится на подробности.

— Боже мой.

Элис прочистила горло.

— А ещё я его выкопала.

— Ну вот.

— Да и выкапывать там было почти нечего.

— Не сомневаюсь.

— Но понимаешь, это работает, потому что ты не пытаешься вернуть душу к жизни, — сказала Элис. Остальное она выпалила как можно быстрее — механически, будто зачитывая аннотацию. — Можно обойти все космологические проблемы жизни, смерти, воскрешения и прочего, поскольку этой версии Граймса больше не позволено общаться с живыми. По-настоящему живым он не будет. Только голосом. Отпечатком. Моим. Целиком моим. Моей вещью. Я смогу играть с ним, ставить над ним опыты, допрашивать или даже — просто — запереть в чулане и забыть на много лет.

Ну вот. Она это произнесла. Элис выдохнула, вскинула подбородок и приготовилась выслушать приговор.

— Понятно. — Питер склонил голову набок. — Это… гм. Любопытно.

— Ты думаешь, это ненормально.

— Нет, я думаю… — Он моргнул и задумчиво посмотрел на страницы. — Думаю, с учетом обстоятельств ты проделала очень впечатляющую работу. Твоя изобретательность поразительна.

— А. Ну… спасибо.

— Как долго ты держала бы его в живых?

— Эту часть я тоже толком не продумала.

Действительно, в плане оставалось немало непродуманных деталей. Как объяснить остальным на кафедре оживший труп. Как не дать Граймсу звать на помощь. Как убедить диссертационную комиссию, что из хрипло бормочущей груды гниющей плоти и костей и вправду говорит душа профессора Джейкоба Граймса, а не нанятый студент бакалавриата, спрятавшийся под половицами.

Что ж, пожалуй, было очевидно, почему она этого не продумала. Можно сколько угодно убеждать себя, будто речь шла о спасении. Но дело никогда не было в рекомендательных письмах. Только в мести, в чертовой власти над ним и в желании заставить Граймса наконец понять, каково быть чужой игрушкой. Все это было лишь горячечным бредом. А Питер слишком умен, чтобы хоть на секунду поверить в иное.

— Хотя лучше мне от этого не стало бы. — Элис подтянула колени к груди. — В том-то и беда. Я надеялась, что станет, но чем больше думаю, тем яснее понимаю: мне хочется этого лишь потому, что так поступил бы он. Идеально граймсовское решение, понимаешь? Жестокое, эффективное, шокирующее. Он никогда не останавливался на полпути — всегда шел насквозь. И в глубине души это даже будоражит какую-то часть меня. Потому что я снова и снова представляю, как он просыпается и видит, что я натворила. — Она беспомощно рассмеялась. — И продолжаю мечтать, что он оглядится и скажет: молодец.

— Знаешь, — сказал Питер, — по-моему, сказал бы.

— Он отпечатался у нас в сознании, — сказала Элис.

— О да. — Питер печально улыбнулся ей уголком рта. — И не вытравишь.

Оба опустили взгляд на блокнот.

С тех пор как Элис нацарапала эти заметки, она к страницам не возвращалась. Теперь её потрясал собственный почерк — лихорадочные каракули, ничем не похожие на привычные аккуратные буквы. Элис помнила последние часы поисков: как сидела, сгорбившись над текстами Эрихто, у тусклой, гудящей лампы и заставляла руку поспевать за несущимися мыслями. Порой она так сильно давила карандашом, что грифель ломался, оставляя темные пятна. Блокнот Питера по сравнению с её блокнотом выглядел совершенно безобидно. Её же записи походили на творение безумца.

Она тихо спросила:

— Значит, ты не считаешь меня сумасшедшей?

Питер протянул руку; его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев.

И хотя они просто молча сидели, хотя решения и выхода по-прежнему не было, голова у Элис почему-то прояснилась сильнее, чем за долгое-долгое время. Внутри воцарилась тишина, мысли улеглись. Будто до сих пор она барахталась в воздухе, молотила руками и задыхалась, а теперь кто-то наконец дал ей место, куда можно приземлиться.

ВРЕМЯ СКОЛЬЗНУЛО ВПЕРЕД. ЧЕРЕП ПРОДОЛЖАЛ куковать. Поначалу Элис ещё проверяла часы, но вскоре перестала. Минуты, часы — это уже не имело значения. Выхода не было.

Семейство Крипке не появлялось. В Элис шевельнулась слабая надежда: вдруг Крипке о них забыли, вдруг вместо страшной кровавой смерти они тихо задохнутся. Семейство никуда не торопилось. Крипке незачем было вступать в схватку с двумя взрослыми. Достаточно подождать. А времени у семейства имелось сколько угодно.

Она подумывала поплакать, но стояла такая жара и сушь, что влаги, способной превратиться в слезы, в теле уже не осталось.

Значит, это конец? Элис оглянулась на свою жизнь — на все мечты, усилия, отчаянные устремления — и не ощутила ничего, кроме жалкого веселья при мысли о том, где в итоге очутилась.

На первом курсе она посещала занятия по древнегреческим философам — ещё до того, как обнаружила у себя аллергию на философию. Сократ ей был не особенно близок, зато нравилось, как Аристотель писал о мире, душе, формах живых существ. Он так верил в их стремление жить и развиваться. Элис помнила довод Аристотеля: любое живое существо, даже самый примитивный организм, движимо представлением о благе. Даже растение обращается к солнцу. Даже крошечный муравей ищет пищу; безмозглый червь — землю. Для всего живого это было так просто — для всего, кроме людей, кроме таких, как она, наделенных особым талантом искать лишь то, что делает их несчастными.

Казалось, всю жизнь она со всего разбега неслась именно в неверном направлении. И не потому, что ей не выпадало иных возможностей. Элис прекрасно знала, где светит солнце, но неодолимый порыв заставлял её зарываться во тьму.

Возможно, человеческий разум был ошибкой и все, кто праздновал исход из Эдемского сада, заблуждались. Возможно, дар рационального мышления не стоил той изнурительной муки, которая к нему прилагалась.

А возможно, такие люди, как Элис, просто неисправимо сломаны. Возможно, жизнь потрачена на них впустую; возможно, смерть для нее — лучший исход. Возможно, она меньше походила на растение Аристотеля и больше — на организмы Фрейда, которых навязчиво влекло к смерти, к спокойному, неодушевленному состоянию вещей, предшествовавшему несчастью их рождения. Эту теорию она изложила Питеру.

— Гм, — отозвался он. — Не думаю, что мы навязчиво стремимся к смерти.

— За себя говори.

— По-моему, мы просто запутались. Но все ещё тянемся к свету.

Какое-то время они болтали. Пустые воспоминания, банальные замечания. Блюда, которые когда-то ели. Книги, которые когда-то читали. Раз или два Элис рассмешила Питера, и сейчас это казалось величайшей победой, на какую она была способна: ей по-прежнему удавалось вызвать у него этот смех, прерывистый, как икота.

Голоса охрипли, языки пересохли, слова звучали все тише. Наконец они умолкли.

Элис подумала, что бывают способы умереть и похуже. По крайней мере, она знала: бояться нечего. По крайней мере, умирала не одна.

И она не могла отрицать, что какая-то её часть испытала облегчение: наконец все вышло из-под её контроля, в замыслах, заклинаниях и борьбе больше не было смысла. Наконец в конце всего появилась точка, и от Элис она не зависела. Это утешало.

— Элис. — Питер легонько толкнул её в плечо. — Элис?

Она моргнула, просыпаясь.

— Да?

— Я тебе лгал.

— Нет, не лгал, — пробормотала она. — Не говори так.

— Уравнение, которое ты нашла. — Он выпрямился. — Ты была права. Я не просто забавлялся выкладками. Именно обмен и правда был моей доминирующей стратегией для возвращения профессора Граймса из Ада.

— Ох, а у нас ведь был такой душевный момент. — Элис безвольно уронила руку поверх его руки. Теперь это признание тревожило её уже не так сильно: раз они все равно умрут, то, что Питер убил бы её, добейся он своего, огорчало, но не удивляло. — Пожалуйста, не порти все.

— Ты не понимаешь, — сказал Питер. — Я не собирался обменивать тебя. Ни за что бы этого не сделал. Я собирался обменять себя.

— Но нельзя, — сказала Элис. — Аксиома… нельзя. Я пробовала.

— Ну нет, — сказал Питер, — я попросил бы тебя сделать это за меня.

Как же жарко, подумала Элис. Чертовски жарко. Она уже не могла понять, гудело снаружи или у нее в голове. Но можно было позволить сознанию ускользнуть, думать лишь о гуле, а не о последствиях. О, сладкая пустота, отсутствие мыслей. Надо было родиться камнем. Может, им и притвориться: оглохнуть, позволить словам Питера стекать с нее, как вода.

Но он выглядел таким встревоженным. Очевидно, оставить эту тему он не собирался.

Она собрала достаточно сил, чтобы спросить:

— Почему?

— Ну, потому что я его убил. — Лицо Питера болезненно дернулось. — То есть он погиб по моей вине. Не по твоей. Значит, вернуть его должен я.

Питер Мёрдок никогда не хотел никому причинить вред. Он был не таким, как Элис: не обладал её безжалостной целеустремленностью. Питер не таил обид и не замечал соперников — отчасти потому, что привык побеждать без борьбы. Питер Мёрдок родился с серебряной ложкой во рту и куском мела в руке. Академический мир был для него площадкой для игр, а не полем боя, и во все эти игры он умел играть невероятно хорошо.

Но по-своему это делало его опасным. Питер беззаботно шел по жизни, полагая, что все само сложится именно так, как ему нужно, — ведь обычно так и бывало. Оттого он был беспечен. Почти не задумывался о последствиях, да и вообще мало о чем, кроме собственных исследований. И лишь когда все шло наперекосяк, выходило из-под контроля, когда запущенная его прихотью цепочка событий уносилась далеко за пределы всего, на что он рассчитывал или что намеревался сделать, — лишь тогда он понимал, насколько опасной бывает беспечность.

ГЕНИАЛЬНОСТЬ ПИТЕРА ОБНАРУЖИЛАСЬ, когда ему было пять. Он заболел и застрял дома, поправляясь медленнее, чем надеялись, поэтому родители решили нанять ему домашнего репетитора по математике, чтобы Питер не отстал. Репетитор — аспирант его отца, который с радостью занялся бы чем угодно другим, не нуждайся он в карманных деньгах, — выбрал педагогически безответственный метод: подсовывал мальчику по одной алгебраической задаче, а сам проверял груду студенческих работ.

Питер весело, вприпрыжку прошелся по задачам. Вокруг не было целого класса детей, восторженно ворковавших над цветными мелками, и не приходилось тратить все внимание на то, чтобы не привлекать к себе внимания, поэтому он позволил себе промчаться по материалу следующего урока, а затем и ещё одного. Сам Питер считал, что просто с удовольствием решает очередную задачу, едва та появляется. Он даже не заметил, как за этот час у репетитора все сильнее отвисала челюсть.

— Он потрясающий, — сообщил аспирант его отцу. — В первом классе ему не место, надо забирать его оттуда.

Родители Питера — отец-математик и мать-биолог — пришли от этой новости в восторг. Все родители-ученые надеются и ожидают, что дети у них будут умными, но вслух не смеют признаться, что хотят детей-гениев. А Питер, судя по всему, и правда оказался гением, и родители устроили так, чтобы его постоянно окружали репетиторы, загружавшие его мозг сложным материалом.

Это было к лучшему, иначе детство Питера прошло бы в унылом одиночестве. Второй его отличительной чертой были постоянные болезни. Сначала он казался классическим привередливым ребенком: то расстройство желудка, то пищевое отравление, то понос, то запор. Перерастет, говорили бабушки и дедушки; некоторым детям просто нравится собирать все микробы из воздуха. Однако к шести годам стало ясно: что бы ни мучило Питера, болезнь была серьезной и хронической. При его жизни медицина далеко продвинется в изучении воспалительных заболеваний кишечника. Но в раннем детстве врачи могли сообщить семье лишь одно: толстая кишка мальчика по неизвестной причине воспалялась, и ему лучше было избегать пшеничной муки. Позже к ней добавились молочные продукты, орехи и сырые овощи — словом, Питер провел немало времени на элиминационных диетах. Помогало ли что-нибудь из этого, никто не понимал. Ясно было лишь, что в худшие периоды полностью жидкое питание — костный бульон и яблочный сок — слегка облегчало состояние, но только потому, что в кишечнике не оставалось ничего, что пришлось бы выводить.

Наконец после бесчисленных приемов у специалистов и ошибочных диагнозов ему поставили верный: болезнь Крона — хроническое воспалительное заболевание кишечника, причины которого неизвестны и лекарства от которого нет. Питер и его родители стали называть болезнь Зверем. Наделить болезнь собственной волей было легче, чем считать её загадочным нечто, которое расшатывало его представление о самом себе. Его собственная иммунная система без явной причины нападала на его же клетки. Куда проще было представлять своенравную, чуждую сущность. Иногда Зверь оставлял Питера в покое. Иногда безжалостно грыз его внутренности. Иногда отступал на несколько недель — ровно настолько, чтобы Питер успел запланировать празднования дней рождения, поездку к морю и пеший поход, в котором прежде ни разу не бывал, — а затем возвращался с удвоенной яростью. Зверь был непостижим и непредсказуем. О нем доподлинно знали одно: победить его невозможно; можно только сдерживать, лишь ненадолго от него прячась.

Питер привык к врачам. Недоедание при болезни Крона вызывало множество осложнений. Глаза у него всегда были красными, покрытыми корочками. С зубами все было неладно. Время от времени всю спину покрывала обильная красная сыпь, которую не облегчали никакие овсяные ванны. Питер хронически недобирал вес, а поскольку первым средством при обострении болезни Крона были иммунодепрессанты, он столь же постоянно подхватывал любую сезонную заразу. Питер почти всегда либо кашлял, либо шмыгал носом, либо его рвало; если изредка выдавался день, когда он выглядел здоровым, родители лишь готовились к жестокому обострению.

Питер переносил все это бодро. Ни братьев и сестер, ни друзей по соседству у него не было; не было и «нормального детства» в качестве контрольного образца. Плохое здоровье было просто обстоятельством, с которым приходилось считаться. Зато у него были репетиторы. Спорт не требовался, когда можно было разминать ум; прогулки на свежем воздухе — когда в воображении разворачивались целые абстрактные вселенные, чьи тайны ждали исследователя.

Он любил числа, потому что они вели себя так, как им положено, потому что правила никогда не менялись. Квадратный корень из шестидесяти четырех всегда оставался равен восьми.

Большую часть времени ему было так весело, что он почти забывал: он больной ребенок, запертый в своей комнате, без друзей.

И все же родители Питера считали, что он должен проводить время со сверстниками. Поэтому на его восьмой день рождения — посреди долгого, в несколько месяцев, периода, когда он и правда чувствовал себя хорошо, — родители пригласили к ним на праздник весь его третий класс. В том семестре Питер так редко появлялся в школе, что почти никого не знал по имени, однако пришли все приглашенные, принесли подарки и хорошее настроение.

— А у нас, оказывается, популярный мальчик, — сказала мать.

Выйдя из спальни, Питер растерялся от толпы и шума.

— Что мне делать? — спросил он.

— Общаться, — сказал отец. — Это полезно для твоего развития.

— Но как?

— Просто попробуй. — Отец подтолкнул его к лестнице. — Повеселись.

Питер попробовал — и от души повеселился. Прежде он никогда не проводил столько времени с другими детьми, не знал радостей пряток, салок и игры «Приколи ослу хвост». И пусть прятаться он совсем не умел, пусть бегал медленнее всех, каждому его маленькому успеху все равно радовались; смеялись вместе с ним, не над ним.

Три часа в тот день Питер чувствовал себя остроумным, обаятельным, обожаемым. Все были такими милыми! И даже Джемма Дэвис то и дело обращала на него внимание, а уж о том, что её единодушно считают самой красивой девочкой в округе, знал даже Питер: огромные карие глаза, гладкие каштановые волосы, сияющие на свету.

Когда настало время торта и свечей, Джемма села рядом, положила маленькую ладонь на его руку и очень чопорным, взрослым голосом произнесла:

— Я так рада, что ты нас пригласил. Больным полезно общество.

— Больным, — повторил Питер.

— Ну, ты же очень болен, правда? — Джемма сжала его руку. — Я слышала, как твоя мама рассказывала моей. Поэтому мы все и пришли. Мы тебя развеселим.

Она просияла. Питер улыбнулся в ответ. Но теперь все во рту отдавало пеплом. Он притворно улыбался, пока ему пели и он задувал свечи, пока разбирал громадную гору подарков и участвовал в бесконечных играх, — но день был испорчен и отныне любую доброжелательность он встречал с подозрением.

В конце вечера он поцеловал Джемму Дэвис в щеку и сказал:

— Я высоко ценю твою благотворительность.

А потом он закрыл дверь.

Когда чашки и тарелки вымыли, а подарки убрали, Питер спросил у родителей, нельзя ли ему учиться дома вплоть до экзаменов A-level. О боже, заволновались они: дети были с ним злы, его травили? Нисколько, ответил он; они были совершенно милы, просто общение с низшими умами вряд ли способно многое ему дать. Для его развития это вредно.

В ту ночь он слушал, как родители спорили за закрытой дверью. Он прав, говорил отец; он и правда опережает сверстников, незачем его задерживать. Но он становится черствым, возражала мать. Низшие умы — что за выражение, где он его подцепил? Нельзя, чтобы он вырос с уверенностью, будто лучше всех остальных.

Питера это устраивало. Пусть считают его холодным, грубым, нелюдимым. Когда растешь с хронической болезнью, приходится лишь выбирать между плохим и худшим, и в тот день Питер решил: что бы ни случилось, объектом жалости он больше не станет.

КОГДА ПИТЕР СДАВАЛ ЭКЗАМЕНЫ A-LEVEL, врачи наконец подобрали ему схему лечения, которая, казалось, действовала лучше остальных. Препарат назывался меркаптопурином и препятствовал синтезу ДНК, не позволяя воспаленным клеткам легко делиться. К несчастью, заодно он подавлял всю остальную иммунную систему, поэтому Питеру приходилось маниакально мыть руки и избегать больших скоплений людей во время зимних эпидемий гриппа. Зато он мог есть то же и заниматься тем же, чем все его сверстники. И вот через три недели после семнадцатого дня рождения он отправился с двумя сундуками в тот самый университет, где познакомились и полюбили друг друга его родители.

В Оксфорде Питер расцвел. Учеба приводила его в восторг, преподаватели его обожали. Он впервые попробовал шампанское. Впервые прокатился на велосипеде. Через неделю после начала первого семестра попал на открытую лекцию об основных парадоксах магии и влюбился в эту область — в её своенравие, непостижимость. До того он собирался заняться математикой или физикой. Но магия, похоже, была огромным айсбергом, у которого удалось увидеть лишь самый кончик, и Питера будоражила мысль о том, сколько ещё предстояло открыть. В те годы чуть ли не каждый день публиковали работы с эпохальными открытиями. Только начались исследования в Карн-Аббасе. Только обнаружили залежи мела на Агоре. Люди лишь приступали к изучению магических основ, на которых держалась история древнего мира, а он оказался в самом центре. Порой Питер без цели часами бродил между колледжами; от восторга у него кружилась голова и он не мог уснуть.

Тогда же ему стало ясно, что он превратился в человека, которого некоторые могли бы назвать привлекательным. Удивительно, что он вырос таким высоким: почти все детство по весу находился в самых нижних процентилях. Но когда явилось половое созревание, какой-то бог-плут словно ухватил Питера за голову и лодыжки и растянул, точно эластичный пластилин, превратив в неузнаваемое сочетание непослушных волос и долговязых конечностей — существо, которое, если затолкать его в костюм с галстуком, весьма нравилось оксфордским юношам и девушкам. Пропорции помогали ему в гребле, а занявшись греблей, Питер обнаружил в своем теле множество новых приятных свойств. Руки окрепли, грудь расширилась, и он научился растирать в волосах крошечную каплю геля, чтобы те слегка приподнимались.

Короче говоря, в оксфордские годы Питер слегка потерял голову.

Ремиссия не была полной. Раз в несколько месяцев возвращался Зверь, а вместе с ним — больницы, внутривенные стероиды и постельный режим. Но, как обнаружил Питер, никто не возражал, пока он не рассказывал, в чем дело, пока позволял людям заполнять пробелы собственными догадками. Он ни разу не признавался, что плохо себя чувствует, — вообще отказывался оправдываться. И понял, что с рук ему сходит все больше. Можно пропускать занятия по нескольку дней. Даже недель, хотя он старался не злоупотреблять. И все же он старался не оставаться дома, если только болезнь не приковывала его к постели. Никто не жаловался; наоборот, друзья и преподаватели не придавали этому значения. А, говорили они, ну это же Мёрдок. Делает что хочет, вот чудной парень. Так за три года в Оксфорде у него сложилась репутация неуловимого, сумасбродного гения.

Возможно, он и сам подыгрывал. Иногда разыгрывал целое представление: мечтательно и равнодушно рассуждал о решениях задач, будто не просидел над ними несколько часов, или делал вид, что не прочел заданное, хотя всю ночь не отрывался от книг. Если приходилось выйти с занятия в туалет, объявлял, что идет курить. А если больница задерживала его дольше недели, притворялся, будто укатил в Барселону или Гёттинген — иногда он и вправду туда уезжал, поскольку родители любили ездить на конференции, а он любил их сопровождать, — либо будто просто остался дома спать, потому что ему так захотелось, потому что Питеру Мёрдоку не требовалось посещать лекции, чтобы сдать курс на отлично.

Питер поражался тому, насколько хорошо это работало. За отсутствие никто не сердился; все лишь сильнее радовались, когда он появлялся. Мёрдок был редким явлением, его приход — благословением. В мире, где все определялось восприятием, Питер учился создавать убедительнейшую личину. Гениям прощали любые странности. Больное тело простят, решил Питер, если разум внушает благоговейный страх. И уж он-то станет великим умом.

КОГДА ПРИШЛА ПОРА ОБСУЖДАТЬ будущее, Питер уже твердо решил идти в аспирантуру по аналитической магии. Математика и физика его занимали, но соблазняла неуловимая неизвестность: попытка ухватить истину в магии была все равно что попытка зажать в ладони солнечный свет. Кембридж был бы очевидным выбором — если бы не сомнения родителей. Ифа и Говард Мёрдок получили докторские степени в Оксфорде, который считали величайшим учебным заведением на земле. К тому же у них были обширные связи в кругах британской академической среды, поэтому, конечно, они слышали слухи.

— Этот человек — настоящий изверг, — сказала мать. — И потом, разве тебе не будет лучше где-нибудь… поспокойнее? Почему бы не остаться в Оксфорде?

— Или даже отправиться в Новый Свет, — предложил отец, по-прежнему в шутку называвший Америку Новым Светом, хотя никто никогда не смеялся. — В наши дни там занимаются весьма передовыми вещами, отлично проведешь время. Зачем бездарно растрачивать лучшие годы в Кембридже?

О чем оба умолчали: Ты уверен, что выдержишь?

Но с детства Питер руководствовался двумя взаимосвязанными принципами.

Во-первых, его интересовали только самые трудные из возможных задач. В этом смысле он был ницшеанцем. Не в том странном, антиобщественном духе сверхчеловека, который приняло близко к сердцу столько оксфордских юношей. Ницшеанцем в более широком понимании: Питер считал, что жизнь имеет смысл, только пока он непрерывно выталкивает себя за собственные пределы. И верил, что добраться до предела ему помогут лишь преподаватели Кембриджа. Он не собирался тратить время ни на что, кроме работы на пике своих возможностей.

Во-вторых, он ненавидел делать для себя поблажки из-за физического состояния. Всю жизнь Питер был тем самым болезненным мальчиком Мёрдоком. С детства ему сообщали — обычно заботливые и сочувствующие учителя, — что ничего страшного, если он пропустит игру, не поедет на экскурсию, не сможет сдать экзамены, не захочет пробежать последний круг. Питеру с лихвой хватило чужой жалости. Он не желал просто не отставать от остальных — делать все, что способен делать человек без болезни Крона. Ему хотелось делать то, чего люди без болезни Крона не могли. Поэтому рассказы об ужасах — об уволившихся лаборантах, об аспирантах, регулярно выбегавших из кабинета Граймса в слезах, — Питер воспринял как вызов.

Возможно, годы в Оксфорде заставили его переоценить силу собственного обаяния. Возможно, товарищи и преподаватели чересчур усердно перед ним заискивали; возможно, его самомнение разрослось чуть сильнее, чем было ему на пользу. Но Питер не считал заблуждением веру в то, что он человек по-настоящему выдающийся и что если кто-нибудь и способен впечатлить Джейкоба Граймса, то именно он.

КЕМБРИДЖ! ПИТЕР ПОЛЮБИЛ ЕГО СРАЗУ: мощеные переулки, извилистую реку, зеленые тихие берега. По клубам он нагулялся ещё в бакалавриате — нескольких семестров на липких полах «Уэзерспунс» было более чем достаточно, — и теперь ценил кембриджскую тишину. В Оксфорде вечно происходило слишком многое. Кембридж среди болотистых равнин казался местом, где можно сосредоточиться и добиться результата. Юноши, метившие в Вестминстер, изучали политику, философию и экономику в другом университете; в Кембридж ученые приезжали мечтать. Кафедра аналитической магии тоже оказалась всем, что обещали: блестящие преподаватели, блестящие однокурсники и бездонный бюджет на мел. Профессор Граймс был требовательным и грозным — именно таким, какого хотел Питер; под его началом Питер чувствовал, как оттачивается его ум, точно нож о точильный камень.

А ещё была Элис.

Элис Ло. Сколько раз в тот первый год Питер возвращался на велосипеде далеко за полночь, опьяненный воспоминанием о её смехе? Подобных ей он не встречал — колючая, упрямая, нелепая Элис. Она обладала упорством вечного аутсайдера и изобретательностью художника, а главное — думала совершенно иначе, чем все, с кем он учился в Оксфорде. Возможно, сказывалось американское влияние (Питер никогда не бывал в Америке, но отец убедил его, что это страна иконоборцев), возможно — странный склад самой Элис, однако её разум был… пожалуй, точнее всего назвать его ризоматическим. Она не мыслила прямыми линиями — всегда двигалась зигзагами наружу. Вечно размышляла, как могут заговорить друг с другом несвязанные дисциплины, или вытаскивала какую-нибудь случайную хрень из архивов, о которых никто не слышал. «Можешь представить мир без памяти? — спрашивала она. — Способны ли мы создавать значимые отношения, если у нас память золотой рыбки? Знает ли твой питомец, что однажды умрет? Равна ли телепортация смерти? Предположим, ты и правда считаешь телепортацию смертью: если проснешься и твой супруг заявит, что его телепортировало с одной стороны кровати на другую, станешь ли оплакивать утрату?» Питер ещё не встречал мыслителя, чьи идеи по спирали уходили в места, куда он не мог с легкостью последовать. Ему так нравилось наблюдать, как она думает вслух, как обрывки мыслей складываются в законченные доводы, как взгляд мечется вокруг невидимой ему точки в пространстве.

Дело было не только в её уме. Умны были все вокруг; здесь ум успел наскучить. Элис была вызовом. Элис не позволяла ему расслабиться. «Ты с ней поосторожнее, — сказал ему профессор Граймс за чаем в профессорском клубе. — Она либо быстро выгорит, либо получит Нобелевскую премию».

Да, Питер много наблюдал за Элис. Ночами ему снился птичий силуэт, тянущийся на цыпочках перед доской. Голова склонена набок — она задумалась.

Все было так романтично. Недолгое время Питер Мёрдок обладал всем, о чем мечтал: научным руководителем, который его вдохновлял, лучшей подругой, которая бросала ему вызов и будоражила, и телом, которое на диво охотно сотрудничало. Раз в несколько недель он ездил на велосипеде в больницу на осмотр к гастроэнтерологу, хотя в глубине души уже подозревал, что это излишне. Никогда прежде ремиссия не длилась так долго. Порой — невероятно — требовалось сознательное усилие, чтобы вообще вспомнить о Звере.

Говорили, ремиссия может длиться десятилетиями. Брошюры о болезни Крона пестрели рассказами людей, которые однажды проснулись без боли, без спазмов и долгие-долгие годы больше их не испытывали. Никто не знает, что вызывает ремиссию, говорилось там; ремиссия — чудо; иногда тело просто решает прекратить нападение на себя. Все детство Питер не позволял себе даже надеяться. Но чем больше проходило времени, тем разумнее было надеяться: вот оно — Зверь навсегда остался позади, и теперь можно вырваться на свободу.

ПЕРЕКЛЮЧАТЕЛЬ ЩЕЛКНУЛ В СЕРЕДИНЕ первого курса.

Такое болезнь Крона проделывала с человеком. Питеру следовало помнить. Зверя никогда не побеждали — он лишь уходил в укрытие. Вечером Питер ел острые блюда карри и пил ласси с розовой водой и кардамоном в индийском ресторанчике за мостом. Наутро живот уже сводило знакомыми спазмами — пока ещё слабыми, но предвещавшими грядущее.

Все ухудшалось с невероятной скоростью. Такого тяжелого приступа у Питера не было с двенадцати лет. Благополучие длилось так долго, что он забыл, насколько это ужасно: двойная наковальня бесконечного поноса и обезвоживания, спазмы и геморрой, отвращение к мысли положить хоть что-нибудь в рот — из страха, что оно тут же выйдет обратно. За один месяц он четыре раза побывал в больнице: первые два — ради капельниц, третий и четвертый — ради курсов внутривенных стероидов. Похоже, у него развилась устойчивость к меркаптопурину, а значит, новый план лечения сводился к тому, чтобы швырять в стену разные средства и смотреть, какое прилипнет. Вес рухнул. Кожа стала такой бледной, что казалась прозрачной; в зеркале Питер видел тонкие синие вены, словно плававшие прямо под ней.

Он никому не рассказал. Заработанная им репутация обеспечивала некоторую неприкосновенность частной жизни. У всех уже существовали теории о Питере Мёрдоке, и когда он стал пропускать работу в лаборатории и лежать, свернувшись клубком в постели, когда попросту перестал вовремя возвращать проверенные работы, люди лишь подкрепляли эти теории. Мёрдок и пальцем не пошевелит. Мёрдоку плевать.

Запас доброго отношения иссякал. Непредсказуемость — одно, безответственность — другое.

— Господи, Питер, — огрызнулась однажды Белинда, когда он в который раз свалил на нее свои занятия, — мир не вертится вокруг тебя.

Но лучше что угодно, чем уязвимость. В воображении Питера стоило людям узнать — и репутация Питера Великого исчезнет, уступив место Питеру Больному. Питеру Болезному. Поэтому даже когда он уже не решался ехать домой на велосипеде из страха рухнуть посреди дороги, мысль о том, что кто-нибудь узнает, оставалась невыносимой. И меньше всего — Элис.

Он знал, что причинил ей боль. Видел её мимолетные взгляды, полные обиды. Его мучило то, на чем оборвались их отношения. Прежде Питер ни разу не чувствовал себя обязанным кому-то объясняться, ведь ни с кем ещё не сближался настолько, чтобы его внезапное исчезновение повлияло на чужую жизнь. Раньше он просто ускользал на задний план, выпадал из орбиты. Входил в чужую жизнь и выходил из нее, всегда желанный знакомый, никогда — постоянная величина. Теперь постоянной величиной стала Элис. Отказаться от нее он не мог.

И все же воспоминание о маленькой Джемме Дэвис навечно отпечаталось в сознании, как и тот страшный миг, когда он перестал отличать дружбу от благотворительности. Он решил: потом всегда можно извиниться, придумать оправдания, снова завоевать её расположение. Но если им вообще суждено ещё когда-нибудь стать друзьями, Элис не должна узнать.

Единственным человеком, которому Питер не мог солгать, был профессор Граймс. Ситуация дошла до критической точки: слишком много просроченных заданий, слишком много пропущенных встреч. Одной репутацией теперь было не отделаться. Питер рисковал лишиться финансирования.

Поэтому он отправился в кабинет научного руководителя с медицинскими документами в руках — молить о пощаде.

— Но выглядишь ты совершенно здоровым, — сказал профессор Граймс, который явно смотрел не особенно внимательно: к тому времени Питер потерял девять килограммов и в зеркале мог пересчитать все ребра.

— Это, э-э, не из тех болезней, которые так уж заметны снаружи.

— И она у тебя всю жизнь.

— Диагноз поставили в шесть лет.

— Но хуже стало лишь сейчас.

— Похоже на то, — сказал Питер. — Разумеется, я крайне разочарован.

Профессор Граймс нахмурился.

— И долго это продлится?

— Никто не знает. Болезнь то приходит, то уходит, закономерности нет.

— Значит, ты можешь оставаться нетрудоспособным больше года.

Питер поморщился.

— Надеюсь, что нет, сэр.

— Разве от этого нельзя что-нибудь принимать?

— Было, — сказал Питер. — Лекарство перестало действовать. Есть новые препараты, которые могут помочь лучше, но на это потребуется время, а прежде чем их опробовать, нужно купировать симптомы. Это займет несколько недель. Пока что я не уверен, на что буду способен.

Профессор Граймс, похоже, ничуть не поверил.

— Понятно.

Питер и сам не был уверен, что поверил бы себе. Все это звучало ровно как ложь, которую сочинил бы изворотливый, ненадежный аспирант, дошедший до предела. Возможно, было бы лучше, если бы ему не хватало конечности или тело пересекал рваный шрам. Тогда хотя бы очертания утраты и нетрудоспособности были бы ясны. А болезнь Крона выглядела совсем уж удобно выдуманной. Зверь грызет меня круглые сутки, но вы его не видите. Я так слаб, мысли так путаются, что разум отказывается работать, — однако вот он я, говорю с вами вполне связно. У меня животик болит — просто смех.

— Что ж. — Профессор Граймс явно не знал, что сказать. Наблюдать, как он пытается утешать, было все равно что смотреть, как утка надевает костюм. Лучше всех выразился Аристотель: определенные существа просто не предназначены для определенных функций. — Что ж… постарайся как-нибудь с этим справиться, хорошо?

— Постараюсь, сэр, — сказал Питер. Будто это так легко, будто болезнь можно изгнать одним усилием мысли. — Вы больше об этом не услышите.

Он уже почти вышел, когда профессор Граймс окликнул его:

— Мёрдок, вот тебе совет.

Питер остановился.

— Да?

— Постарайся поменьше себя жалеть.

— Я… ну, я стараюсь, профессор.

— Я хочу сказать, среди великих умов встречались инвалиды. Взять хотя бы Эдисона. Или того типа с кафедры космологии.

Питер не мог понять, издевается профессор Граймс или это искренняя и ужасающая попытка утешить. Граймс продолжал:

— С определенной точки зрения это огромная свобода — освободиться от обычных человеческих желаний и отвлекающих мелочей. Я когда-то знал великого математика — Ирене Фульменсио. Замечательная женщина. Мы встретились в Венесуэле; она никогда не покидала родного города. Детская болезнь сделала её калекой, и она проводила дни в размышлениях, прикованная к постели. Жила в мире идей. Больше ни о чем не думала. Она могла не думать больше ни о чем. Её разум вознесся до чистой абстракции — тело стало чем-то второстепенным. Поистине великое освобождение.

Питер был слишком ошеломлен, чтобы объяснить: его болезнь как раз ни на миг не позволяла забыть о собственной телесности.

— В любом случае найми студента бакалавриата писать под диктовку, если и правда не можешь встать с постели. — Профессор Граймс снова повернулся к столу. — Видит бог, платят тебе достаточно.

ПРЕЖДЕ ЧЕМ СТАТЬ ХУЖЕ, ВСЕ НЕМНОГО наладилось — как обычно и бывает. Несколько недель стероиды, казалось, действовали и воспаление спадало; за это время Питер работал как проклятый, наверстывая упущенное. Допроверил последние студенческие работы. Подарил Белинде букет в знак благодарности и получил в ответ целый вихрь поцелуев в щеки. Сдал экзамены блестяще.

А потом — потому что он всегда стремился превзойти ожидания и потому что лучшие исследовательские идеи приходили именно в такие лихорадочные периоды — Питер разработал алгоритм, которому предстояло навсегда изменить область категоризации.

Случайному наблюдателю это могло показаться скучным — и действительно, большинству магов категоризация была скучна. Но для любого логика она имела огромное значение. Вопрос о том, как упорядочивать и описывать мир, затрагивал почти все прочие области. Новшеством Питера стала тонкая вариация парадокса Рассела, в которой множества сами не принадлежали описываемым ими множествам, — а значит, вещи могли быть одновременно нормальными и аномальными либо не быть ни теми, ни другими. Это открывало целый ряд возможностей ненадолго отменять природу вещей, но на первых порах Питера интересовало, как поместить человека на какой-то срок вне пространства и времени. Задачка для начинающих.

— Неплохо, — сказал профессор Граймс.

Большей похвалы Питер от него не слышал.

— Закончи наброски пентаграммы и на следующей неделе мы её испытаем.

— Да, сэр. — Питер отправился домой, съел бургер, о котором вскоре пожалел, и провел следующие двенадцать часов в туалете.

Всю следующую неделю он часто плакал от бессилия. Он в точности знал, что требовалось сделать, чтобы закончить статью. Знал форму задачи, знал путь, который должны пройти мысли, — но просто не мог заставить разум его преодолеть. Вместо этого приходилось думать о количестве испражнений за час, о съеденных за день калориях, о том, хватит ли двух пачек соленых крекеров, чтобы не угодить в больницу. Он ненавидел мешок мяса, в котором оказался заперт; ненавидел каждую ткань и каждый орган, отнимавшие внимание и силы, когда ему хотелось лишь сидеть и думать. Он так мало требовал от тела, а оно не давало даже этого.

Тогда им овладел чудовищный порыв.

Питер решил не обращаться за помощью. Не в этот раз. Никаких врачей, больниц, лекарств, никакого ожидания, пока станет ясно, как он реагирует на очередной курс лечения. Никаких стероидов, никаких побочных эффектов. Этот порочный круг вымотал его до предела. Нет, он не станет вызывать мать, чтобы она тревожно сидела у кровати, следила за каждым движением, вздрагивала при каждом его стоне и пристально глядела на него, словно могла исцелить одной силой воли. Решение было безрассудным и, возможно, самоубийственным, но, однажды придя к нему, Питер уже не отступал. Это казалось последней доступной степенью свободы. Вселенная несправедлива — значит, он бросит ей вызов. Ну давай, блядь, покажи, на что способна, бросил он ей. Уложи меня в могилу.

Произошло именно то, чего ожидал бы любой врач: состояние Питера стремительно ухудшилось.

Последнюю ночь он не забудет никогда. Он лежал на полу ванной, жалобно плакал от боли, а живот каждые несколько минут сводило так, будто тот завязывался во все более тесный узел. Навсегда запомнилось, как коврик обжигал щеку, как пахло плесенью и мокрыми ногами. Сколько студентов прошло через эти комнаты, подумал он, а я, возможно, первым здесь умру. Навсегда он запомнил и то, как впервые за много лет молился: стоя на четвереньках на забрызганной желчью плитке, бормотал полузабытые строки мессы: Смилуйся надо мной, Господи — Christe, eleison —

Господи не дай мне умереть я не хочу умирать Господи —

Он не умер. Наутро пришел уборщик и, не услышав ответа на стук, решил, что комната пуста, и вошел. Питер лежал на полу без сознания. Начались звонки, вызвали скорую. Очнулся он в больнице, подключенный к капельницам с раствором и стероидами. В тот же день мать приехала из Лондона. Врач объяснил, что часть толстой кишки придется удалить. Воспаление стало настолько сильным, что пораженную ткань уже не восстановить; в кишке образовалась стриктура, и лишь колэктомия могла облегчить симптомы. Пораженную половину удалят, здоровые концы соединят. Если Питеру повезет. Если нет, придется удалить всю толстую кишку, и остаток жизни он проведет с калоприемником. Даже при благополучном исходе кишку все равно когда-нибудь, возможно, удалят целиком: в конце концов, колэктомия — лишь временное решение, саму болезнь она не лечит.

Хорошая новость: предотвратить это Питер почти никак не мог. Рано или поздно болезнь Крона доходила до такой стадии; лекарства переставали работать, воспаленная ткань приходила в негодность. Можно было приехать в больницу раньше, но это ничего бы не изменило — только приблизило операцию. Поэтому, несмотря на мрачные упреки матери, винить в случившемся свое упрямство Питер не мог. Лишь изъяны собственной биологии.

— И все же, — сказал гастроэнтеролог, — в следующий раз советуем обращаться до того, как возникнет риск сепсиса.

Питер больше ничего не хотел слышать. Все консультации он высидел с остекленевшим взглядом. Врачам он говорил:

— Делайте что нужно; просто разбудите, когда закончите.

ШЕСТЬ НЕДЕЛЬ СПУСТЯ ПИТЕР НА дрожащих ногах вернулся на кафедру. Он приготовился к недовольству. В конце концов, он никому не сообщил об операции — лишь исчез с лица земли, рассчитывая, что разгребет беспорядок после возвращения. Раньше это всегда срабатывало. Но люди всякий раз неминуемо расстраивались, дулись; приходилось заглаживать вину.

Однако все хотели говорить только о статье, которую профессор Граймс вскоре собирался опубликовать в «Аркане». Неужели Питер не слышал? Говорят, работа эпохальная, она навсегда изменит наши представления о категориях. Кажется, там что-то о парадоксе Рассела; разве не о нем пишет диссертацию Питер? На прошлой неделе черновик раздавали на семинаре по текущим исследованиям; вот, пусть возьмет экземпляр.

Питеру следовало догадаться, и все же прочесть строку с именем автора было все равно что получить пощечину:

НОВЫЕ ПРИМЕНЕНИЯ ПАРАДОКСА РАССЕЛА

Автор: Джейкоб Граймс

Кафедра аналитической магии

Кембриджский университет

Никогда прежде люди не отказывались слушать Питера, поэтому в тот же день он ворвался в кабинет профессора Граймса, полностью уверенный, что сумеет все исправить.

— Это мое исследование. — Он швырнул черновик рукописи на стол между ними. — Это мои идеи.

— И до чего же хорошие. — Профессор Граймс откинулся на спинку кресла. — С возвращением, мистер Мёрдок. Не желаете объяснить, где вы были?

Питер указал на имя автора.

— Почему меня нет в соавторах?

— Возможно, потому, что ничего из этого вы не написали.

— Это кража.

— Вот как?

— Я могу на вас заявить.

— Неужели?

— Есть… процедуры, — выпалил Питер, запинаясь. — Я могу обратиться в совет…

— И что именно скажете? Что написали эту статью? Это не так. Что я украл ваши идеи? И это не так. — Голос профессора Граймса становился громче; вся комната словно сжималась. — С моей точки зрения, мистер Мёрдок, вы охотно участвовали в совместной работе, пока её не бросили. С января вы ни разу не появлялись в лаборатории. Я многократно звонил и писал — без ответа. Ни объяснений, ни извинений от вас не последовало. Вы больше чем на месяц исчезли с лица земли и ожидали, что я ничего не стану делать с нашими результатами?

Я болел, хотел сказать Питер. Лежал в больнице, из меня вырезали пораженные ткани. Но слова застряли под грузом целой жизни отрицания болезни — предчувствия недоверия, убежденности, что, несмотря ни на что, он преувеличивает собственные страдания ради особого отношения. Язык застрял в горле.

— Послушайте, Мёрдок. Таланту я прощаю многое. Великие умы работают каждый в своем ритме. Я это знаю. Но вы ленитесь. А за лень в «Аркане» не публикуют. За нее отчисляют.

Что Питер мог сказать в свою защиту? Виновен, виновен по всем пунктам: недостаточно старался, не соблюдал сроки, не превозмог. Слабое тело ничем не отличалось от слабого разума; и то и другое могло выпасть человеку на долю, и любое не позволяло претендовать на гениальность.

Он понуро выскользнул из кабинета. В лаборатории стояла тишина; все смотрели на него. Элис встретилась с ним взглядом и шагнула вперед, словно хотела заговорить. Но поле зрения Питера сузилось до булавочной точки, в которой осталась только дверь, и он прошел мимо нее, будто Элис там не было.

ТО, ЧТО ПИТЕР СДЕЛАЛ ДАЛЬШЕ, ОН МОГ объяснить лишь ребяческой гордостью.

В довершение унижения профессор Граймс попросил Питера подготовить доказательную часть окончательного варианта статьи. В каждой публикации полагалось приводить документальные подтверждения многократного воспроизведения каждого элемента пентаграммы до её активации на испытуемом, а затем — многократного воспроизведения всех итераций с участием людей. Иными словами, Питеру предстояло пройтись красной ручкой по собственному исследованию, которое у него украли, и сообщить обо всех ошибках, которые он мог упустить. Конечно, он согласился: никто не мог отказать профессору Граймсу в прямой просьбе и сохранить финансирование. Но хорошо выполнять работу было необязательно.

Бог свидетель — Питер не хотел никому причинять вред. Самый злой его замысел сводился к тому, что неплохо бы опозорить профессора. Он знал, что Граймс не перепроверяет собственную работу; все знали, что Граймс давно стал небрежен в мелочах и без армии помощников, которые наводили для него справки, не закончил бы ни одной статьи. В воображении Питера все завершалось грандиозным публичным унижением — возможно, на летней конференции Королевской академии магии, где профессора Граймса освистают и под смех прогонят со сцены за ошибки, которые заметил бы даже студент бакалавриата.

Да и в действительности главная причина была проста: Питер не собирался тратить на статью больше времени, чем заслуживал профессор Граймс. Зачем стараться, если его имени там все равно не будет?

Поэтому он разобрал всю стопку за одну ночь, полулежа в постели и без особого усердия черкая исправления на полях. Заново проверять каждую итерацию пентаграммы Питер не стал: это занимало чертову уйму времени и требовало множества обратных переводов с латинского и греческого. Алгоритмы он бегло просмотрел — наверняка все собрал какой-нибудь другой аспирант, наверняка там полный порядок — и на верхнем поле написал: Выглядит хорошо. Незначительные исправления см. ниже. Можно продолжать работу.

Затем поплелся на кафедру, бросил черновик в лоток профессора Граймса и ушел, больше об этом не думая.

ЕДВА ПИТЕР ПОДОШЕЛ К КАФЕДРЕ на следующее утро, он все понял. Вокруг главного входа стояли полицейские и пожарные машины. Двери и окна крест-накрест перетянули заградительной лентой; у входа дежурил полицейский, не подпускавший никого, кто пытался войти. Питер замер в толпе с колотящимся сердцем и смотрел, как из здания выходят люди в форме. Двое медиков вынесли пустые носилки.

— Бессмысленно, — услышал он слова фельдшера. — Тут ведро понадобится.

К тому времени снаружи собралась вся кафедра. Шепот становился лихорадочным, голоса нарастали, предположения множились, пока люди пересчитывали присутствующих и отсутствующих. Студенты бакалавриата сбились в кучку и так перепугались, что заплакали.

— Кто здесь главный? — снова и снова кричала Хелен Мюррей. — Что происходит? Хоть кто-нибудь может сказать, что случилось?

Питер протолкался обратно сквозь толпу, кое-как добрался домой, и его вырвало прямо в раковину.

В ту ночь ему пришло в голову несколько решений.

Он действительно подумывал убить себя. Перебирал в голове все варианты. Петля, духовка, яблоки с цианидом — что потребует меньше всего усилий? Наверное, духовка, только в аспирантском коттедже была одна общая, к тому же стояла она слишком низко, чтобы удобно засунуть внутрь голову. Да, вот и оправдание. Я слишком высок, чтобы с удобством покончить с собой. Он также думал сдаться, признаться в содеянном и позволить Королевской академии магии наказать его как угодно — что было сродни самоубийству, потому что без магии он с тем же успехом мог умереть. Но смерть казалась такой неприятной, да и причинять родителям подобное горе он не мог.

Как бы там ни было, самым очевидным — и самым трудным — способом все исправить казалось возвращение души профессора Граймса из Преисподней. А разве не самые трудные задачи всегда побуждали Питера к действию?

И все же подготовка к путешествию заняла больше времени, чем он ожидал. Формула обмена была простой частью — алхимики нашли её давным-давно; пользовались ею редко лишь потому, что платить цену никто не хотел. С вратами в Ад все было сложнее. Основную идею Питер понимал, но некоторые тексты с подробностями, которые требовалось перепроверить, постоянно исчезали из библиотеки. Словно в архивах завелся призрак, всегда опережавший его на шаг.

Однажды вечером он пришел в лабораторию, когда Элис как раз уходила. По пути к двери она задела его руку, но не произнесла ни слова. Похоже, вообще едва заметила его присутствие: лишь посмотрела широко раскрытыми, но ничего не видящими глазами и поспешила по коридору, покачиваясь под тяжестью груды книг на руках. Руки и лицо были перепачканы мелом. А на кое-как вытертой доске за её спиной Питер увидел следы суммирования, которое за последнее время изучил досконально. Одного взгляда хватило, чтобы все узнать.

Суммирование Рамануджана. Модификации Сетии. Два столбца в его голове вдруг сошлись — две посылки, приводившие к выводу об искуплении; в тот миг это был единственный правильный вывод во всем мире.

Первое: Элис Ло направлялась в Ад.

Второе: он должен отправиться с ней.

— Почему ты мне не рассказал? — спросила Элис.

И Питер дал единственно верный ответ — правдивый: просто задал тот же вопрос наоборот:

— Почему ты мне ничего не рассказала?

Всё это время, подумала Элис. Всё это время они оба тонули и считали, будто другой злорадствует с берега. Она вспомнила статью о теории множеств; вспомнила, с какой гордостью профессор Граймс о ней говорил. Я изменю их представление о категориях, — сказал он. Ещё никогда мы не подбирались так близко к решению парадокса Рассела. Они там обосрутся. О Питере он не упомянул ни разу.

Она прижала ладонь к щеке.

— Поверить не могу.

Питер напрягся.

— Почему?

— Я не называю тебя лжецом, — сказала она. — Я верю, просто… то есть не понимаю, зачем ему понадобилось такое делать. Он же Граймс, ради всего святого. У него всегда миллион проектов, ему незачем красть…

— Ты опять за своё, — сказал Питер.

— Что именно?

— Возвеличиваешь его. Защищаешь. Вечно изображаешь его таким… таким великим, несравненным гением…

— Потому что он им был…

— Он просто мудак, Ло.

— Нет. — Её голос сорвался. — Неужели ты не понимаешь? Он не мог им быть. Иначе выходит, какой-то… какой-то обычный человек вертел нами как хотел.

— А если он гений, от этого лучше?

— Не лучше. Но… значит, оно того стоило. — Элис развела руками. — Неужели не понимаешь? Если за этим безумием стоял какой-то замысел, тогда хотя бы… понимаешь?

Питер долго смотрел на неё, затем вздохнул.

— Да. Понимаю.

— И ещё… ну, он просто не казался таким уж плохим, понимаешь? Не был похож на остальных. На настоящего мерзавца.

— Знаю, — сказал Питер.

Так они утешали себя годами. По крайней мере, профессор Граймс не был похож на тех прочих профессоров — ядовитых, оравших оскорбления на лаборантов, в лицо называвших их тупицами и брызгавших слюной. Не был похож на профессоров антропологии, которые вывозили студентов на практику в Южную Америку и там сходили с ума, швыряли чашки и тарелки, подвергали чужие жизни опасности. Он не был ни мучителем, ни тираном. В конце концов, в основе таких издевательств обычно лежали неуверенность и некомпетентность, а профессор Граймс не страдал ни тем ни другим. Он лишь изредка бросал суровое слово. Всего лишь требовал от них соответствовать тем же высоким стандартам, которым соответствовал сам. Расстраиваться из-за Граймса означало плохо справляться с работой. Даже сейчас, в глубинах Ада, Элис не могла отделаться от убеждения: если она из-за него устраивала истерику, виновата была сама.

— А я просто думала: если у меня не получается, значит, со мной что-то не так, — сказала она. — Ты-то прекрасно справлялся.

— Забавно, — сказал Питер. — А я так думал о тебе.

Они заморгали, глядя друг на друга.

— Теперь вспоминать неловко, — сказал Питер. — Он так умело стравливал нас.

— Ты тоже это чувствовал?

Она всегда считала их соперничество односторонним. Элис была ходячей катастрофой, а Питер Мёрдок — недосягаемой меркой, эталоном, с которым её постоянно сравнивали. Питер сделал бы это во сне. В конце концов, Питеру он отдал стипендию Кука; а бедняжка Элис отставала так безнадёжно, что ей понадобилась незаконная постоянная пентаграмма, лишь бы не отстать.

— О да. Каждый раз. — Питер зарычал, изображая Граймса: «Тебе не хватает изобретательности Элис, её напора. Элис приходит первой, уходит последней и единственная из вас двоих чего-то добьётся; у неё есть всё необходимое. Элис — настоящий учёный. Элис оставит след в истории, а ты навсегда останешься лишь дилетантом».

— Не говорил он такого, — сказала Элис. Услышанное самым глупым образом подняло ей настроение. — Не может быть, чтобы он такое сказал.

— Ты краснеешь?

Она прижала ладони к щекам.

— Ничего подобного.

— Даже сейчас готова принять комплимент. — Он толкнул её в плечо. — Господи, как же он нас изломал.

— Но не всё было плохо, — сказала она. — Он сделал нас хорошими магами. Он сделал меня совершенной.

Татуировка дёрнулась, и даже теперь Элис не могла заставить себя считать её скорее проклятием, чем благословением.

— Не знаю, Ло. — Питер подтянул ноги к груди и положил подбородок на колени. — Я сам об этом думал. Действительно ли Граймс был нужен, чтобы мы стали теми, кем стали. Потому что, если честно, хорошими магами нас мог сделать кто угодно. Он лишь убедил нас, что ради этого надо страдать. Заставил меня думать, даже когда я лежал на полу ванной, что я недостаточно стойкий. Что стоит только захотеть посильнее — и я совсем поправлюсь. — Он фыркнул. — Глупость.

— Тогда как… — Элис глянула на живот Питера, затем снова ему в лицо. — Как ты сейчас?

— Операция помогла, — сказал Питер. — У меня ремиссия.

— До каких пор?

Он пожал плечами.

— Пока не кончится.

— Мне жаль.

— Всё нормально, — сказал он. — Такие дела. Теперь это неважно.

ПОСЛЕ ЭТОГО ОНИ УГАСАЛИ ОЧЕНЬ быстро.

На самом деле то, как быстро ловушка Эшера высасывала их силы, было милосердием. Воздух становился жарче. Рты превратились в наждачную бумагу, языки — в плоские шершавые камни. Они сидели рядом, но по мере того, как сочилось время, головы и плечи клонились, словно у игрушек садились батарейки, пока оба не обмякли: Элис лежала на коленях Питера, Питер — поверх неё.

Элис всё это почти не тревожило. Даже если она и была расстроена, разум и тело слишком онемели, чтобы многое воспринимать; для скорби требовались силы, а их больше не осталось. В ушах гудело почти приятно. Элис закрыла глаза и думала только о прохладных реках, бархатной темноте, водах, укрывающих с головой. Разве это так ужасно? Нужно было лишь уснуть.

Она услышала, как карандаш скребёт по бумаге. Открыла глаза. Питер что-то строчил в её записной книжке.

Она подняла голову.

— Что ты делаешь?

— Ищу выход.

— Мы всё перепробовали, — пробормотала она. — Больше ничего нет.

— О, что-нибудь найдётся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что есть теорема Гёделя о неполноте.

— О чём?

— Это математическая теорема. — Голос Питера звучал на удивление бодро. — Я узнал о ней в детстве. В сущности, она гласит: ни одна математическая теория не может быть полной, потому что в любой достаточно развитой математической системе всегда найдутся истины, которых система не способна доказать. У математики есть пределы. Всегда остаётся что-то, чего мы не знаем. Некоторые считают, что теорема Гёделя доказывает существование Бога.

— Но она вообще ничего не доказывает.

— Ещё как доказывает. Доказывает, что всегда есть другой вариант. Что ни одна система не бывает замкнутой.

— Господи, Питер. — Элис быстро заморгала, но точки перед глазами не исчезли. — Это ничего не доказывает. Иногда математика — просто математика.

Перо бешено завертелось в пальцах Питера.

— Хорошо, подумай вот о чём. В четвёртой песне «Ада» Данте спрашивает Вергилия, спасалась ли когда-нибудь из вечного Лимба душа, которую не спас Христос. И действительно, Адам, Авель, Ной и некоторые другие были благословлены и вознесены на Небеса. Ради них Бог нарушил собственные правила.

— Четвёртую песнь никто не воспринимает всерьёз.

— Я и сам хотел бы предъявить Данте несколько претензий. Но суть в том, что даже его представление об Аде допускает исключения. Преисподняя уступает и гнётся. Она непредсказуема — подчиняется лишь собственному порядку. Всё в точности как сказал Борхес: уверенность, что всё уже написано, уничтожает нас, обращает нас в призраков, — но мы не призраки и не уничтожены, потому что ничто ещё не написано до конца! Нет непротиворечивой системы аксиом, которая объясняла бы её целиком. Как в математике. Следовательно, выход существует. И я его найду. Обязан.

— Логика так не работает, — сказала Элис. — Уверена, в этом доказательстве пропущено немало шагов.

Питер пожал плечами, но ничего не сказал. Только продолжил писать.

Её изнуряло даже смотреть на него. Как глупо, подумала она. Как глупо всё это — не только его каракули, но и все их старания. Положение в ловушке Эшера было миниатюрой всей кембриджской жизни: бесконечно строчить, пытаясь доказать, что именно они окажутся счастливым исключением, хотя на самом деле ничего исключительного в них не было; они лишь следовали сценариям, написанным для них с самого начала. Очевидно, оставалось только сойти с колеса, выйти из игры и отказаться играть. Настоящей победой здесь была смерть. Как его убедить?

Она потянула его за рукав.

— Питер.

Он остановился.

— Да?

— Можно не бояться, — прошептала она. — Всё так, как говорила Элспет. Мы живые души в Аду. Никуда не уйдём. Ни во что не превратимся. Просто всё закончится — всё, целиком и полностью.

— Но я не хочу, чтобы всё заканчивалось.

— Тише. — Она погладила его по колену. — Всё будет хорошо, обещаю.

— Не говори так.

Элис лишь стала гладить настойчивее, точно он был плачущим младенцем, которому нужно перестать капризничать.

— Всё затихнет. Всё будет хорошо.

Она так устала. Зрение помутилось. Лица Питера Элис уже не видела. Видела, как шевелятся его губы, но ничего не слышала, а потом остался лишь контур, который становился всё меньше и меньше, пока всё не растворилось в черноте.

ЩЁЛК.

Глаза распахнулись. Пальцы Питера зависли прямо под её носом. Он щёлкнул снова. Элис вздрогнула и очнулась, в ушах звенело.

— Просыпайся, — деловито сказал он. — Я всё придумал.

— Мм? — Элис подняла голову. Всё тело казалось ватным. Она не помнила, когда задремала, и не понимала, сколько проспала. Низкое красное небо пылало над ними — такое же, как всегда.

Питер сидел, склонившись над россыпью листков, и продолжал строчить. С тех пор как Элис заснула, он заполнил не меньше восьми страниц — сплошь перечёркнутыми, обведёнными и заштрихованными алгоритмами.

— Наш выход, — сказал он. — Я его нашёл.

Она неохотно села.

— Что?

— Это должно было быть очевидно. — Он говорил быстро, механически — голосом, который Элис прекрасно знала. Так Питер всегда говорил в лаборатории, когда находил решение, когда ему требовалось выдать всё разом, но рот не поспевал за мыслями. — Я знаю это из вводного курса логики. Просто глупая игра, по правде сказать. Связана с видами знания и вероятностями. Хотя, возможно, не стоит тебе объяснять — это ослабит парадокс…

— Мёрдок.

— Ладно. Слушай. — Он начертил между ними ровный круг, как раз достаточно широкий, чтобы двое могли встать плечом к плечу. — Ты согласна, что появление Крипке станет неожиданностью?

Элис не понимала, какое значение имеет это утверждение, но и возразить не могла.

— Э-э, конечно.

— И согласна, что они должны прийти в ближайшие пять дней, прежде чем мы умрём от голода, — иначе кровь испортится?

— Полагаю, на их месте я бы так и поступила.

— Прекрасно. — Он сложил ладони вместе. — Значит, условия заданы.

У неё болела голова.

— Я всё ещё не понимаю.

— Просто слушай, — сказал Питер. — Предположим, заключённый ждёт минуты, когда его поведут на виселицу. Палач сообщает, что его повесят на этой неделе, но день казни должен остаться ему неизвестен. Какой день недели тогда можно исключить?

Элис задумалась и рискнула предположить:

— Воскресенье?

— Хорошо. Почему?

— Потому что это последний день недели. Если его не повесят ни в один из предыдущих дней, он поймёт, что это случится в воскресенье. А тогда казнь уже не будет неожиданной.

— Очень хорошо, — сказал Питер. — Значит, воскресенье отпадает. Что тогда произойдёт, если к субботе его всё ещё не повесят?

— Полагаю, суббота тоже отпадает. — Мысли Элис ворочались медленно. — Потому что воскресенье исключено, а значит, суббота — последний возможный день. Но если до конца пятницы ничего не случится, то суббота тоже не станет неожиданностью… А-а. — В сознании что-то встало на место. — Но тогда пятница — последний возможный день…

— Видишь? — радостно спросил Питер. — Рассуждение рекурсивно.

Теперь Элис поняла.

— Значит, заключённого вообще нельзя повесить, потому что ни один день не будет неожиданным. И его придётся отпустить.

— Именно! — Питер просиял. — Разве условия не идеально подходят для парадокса неожиданной казни? Мы знаем, что через пять дней умрём. Знаем, что семейство Крипке всегда приходит в самый неожиданный момент. Но если наложить на тебя парадокс неожиданной казни, ты станешь неуязвимой: они вообще не смогут тебя схватить. Моя гипотеза такова: если записать это в виде алгоритма, он либо освободит тебя из ловушки, либо создаст некую пелену неуязвимости, и даже если они придут, то не смогут причинить тебе вреда…

— Ладно. — Элис вздохнула. Глупая, неискоренимая надежда снова вкралась в грудь — нелепое, изнурительное чувство. Насколько же лучше было, когда она ничего не чувствовала. — Дай сюда.

Питер подвинул к ней по песку записную книжку.

Она повела пальцем вдоль строк, заставляя себя сосредоточиться. Постепенно каракули обрели смысл.

— Ты всё испортил.

— В каком смысле?

— Ты написал только для одного. — Она швырнула страницы ему на колени. — Не годится. Нужно переделать целиком — для двоих.

— А, — сказал Питер. — Нет, я это заметил. Так и задумано.

Ей понадобилось мгновение, чтобы понять, что он имеет в виду.

— Мёрдок…

— Парадокс не очень сильный, — сказал Питер. — Не то что сорит. У него есть несколько очевидных решений, и я слишком хорошо их знаю. Я не смогу достаточно надолго заставить себя в него поверить, чтобы он сработал.

— У всех парадоксов есть решения. — Элис боролась с нарастающей паникой. — Поэтому они действуют недолго.

— Очень недолго, — сказал Питер. — Боюсь, этот особенно хлипкий. А против ловушки Эшера сомневаться нельзя ни на миг.

— Тогда откуда ты знаешь, что на мне он сработает?

Он мягко улыбнулся.

— Потому что логик из тебя так себе.

— Да пошёл ты нахуй, Мёрдок.

— Вставай в круг. — Он указал на пентаграмму. — Давай вытащим тебя отсюда.

— Я тебя не брошу.

— А я не позволю тебе умереть, — сказал Питер. — Мы не могли пройти весь этот путь впустую. Ты сама сказала. Всё это должно хоть что-то значить.

— Тогда войдём вместе.

— Не уверен, что сработает.

— Придётся попробовать. — Она хлопнула ладонью по книжке. — Перепиши. Настрой для двоих.

— На мне он не сработает, — настаивал Питер. — А когда не сработает, условия опыта будут нарушены и для тебя, и тогда ты тоже не выберешься — ты умрёшь…

— Лучше умереть. — Она говорила искренне. Никогда в жизни Элис не вкладывала в слова столько правды. Неделю назад она не могла с уверенностью сказать, что спасла бы Питера, — но теперь знала. Жить не хотелось. Не хотелось будущего, той глупой цели, за которой они гнались. — Либо мы оба живём, либо оба умираем. Третьего не дано.

— Третий вариант — ты остаёшься в живых. Ты заслуживаешь жизни…

— Я ничего не заслуживаю. — И это Элис тоже говорила искренне. Что она сделала с тех пор, как они попали в Ад? Лгала, предала Питера, предала Элспет, завела их всех в этот жалкий тупик. Пора было поставить точку в этой ничтожной истории. Элис так устала — теперь ей хотелось лишь тихо угаснуть во тьме, но Питер даже этого не позволял. — Не заслуживаю, правда… о боги, Питер, просто дай мне умереть.

— Не могу. Не дам.

— Зачем ты разыгрываешь благородного? — Будь силы, она избила бы его кулаками. — Хватит быть благородным.

— Только у тебя есть алгоритм, способный его вернуть. Мой не работает. Если выберусь я, единственным, кого мы отправим наверх, будет Граймс. Если выберешься ты, по крайней мере вернёшься домой живой.

Она яростно замотала головой.

— Я даже не знаю, сработает ли заклинание Эрихто…

— Но такая вероятность есть. Только у тебя возможен положительный исход, Ло. Такова арифметика.

— Плевать мне на числа!

— И потом, ты единственная не пыталась его убить…

— Ты его не убивал. Убила я. Я помню, что не замкнула контур. Помню, я ничего не забываю…

— Потом я перепроверил отправленный вариант. Ты не замкнула контур, потому что замыкания там не было. Я его не вписал.

— Но я всё равно должна была понять. — Элис не совершала ошибок. Не могла. Она видела всё; каждая подробность выжигалась в мозгу. Проглядеть такую вещь, как Муравьиная проверка, она могла лишь в том случае, если какая-то её часть сделала это намеренно. — Я тысячу раз всё прокрутила. Я видела разрыв, я знала…

— Прекрати. — Питер вскинул руки. — Просто прекрати. Мы не будем спорить, кому достанутся лавры за его убийство. Какая разница, что там в подробностях…

— Подробности важны, — настаивала Элис. — Важны, потому что ты думаешь, будто заслуживаешь смерти, хотя это не так, хотя ты вообще ни в чём не виноват, не сделал ничего плохого и даже не должен был сюда спускаться…

— Факт остаётся фактом. — Питер повысил голос и заглушил её. — Я могу заставить парадокс подействовать на тебя. Абсолютно уверен, что могу. А насчёт нас двоих уверенности почти нет. Это элементарная теория решений, Ло. Максимальный ожидаемый результат.

— Заткнись.

— Это всего лишь математика. Прости, если тебе не нравится.

— Но ты не можешь здесь умереть. — Она сглотнула. — Не теперь, когда… когда я только что…

В глазах Питера появилось что-то дикое, отчаянное.

— Когда ты только что что сделала?

Что она хотела сказать? Элис не знала. Для этой бездны чувств — тёмной, грызущей, исступлённой — у неё не находилось слов. Ей хотелось броситься навстречу всему, чего она ещё о нём не знала; хотелось близости, которую она не могла описать. Хотелось, чтобы он был жив, был рядом, был с ней. Слова, пришедшие в голову, были нескладными и недостаточными, но других не было.

— Когда мы только научились не ненавидеть друг друга.

Лицо Питера словно захлопнулось.

Они смотрели друг на друга, а между ними разверзалась пропасть.

Ох, почему же это так трудно? — в отчаянии думала Элис. Почему она никогда не могла сказать Питеру, что думала? Они всегда были телами, несущимися по орбитам совсем рядом, но не соприкасавшимися, хотя хватило бы одного честного слова. Только именно честных слов магам и недоставало; честных слов не существовало — одни каламбуры, иллюзии и настолько запутанные конструкции реальности, что уже невозможно уследить, что правда, а что нет. Все постоянно изо всех сил притворялись кем-то другим.

Если бы только они сумели поймать друг друга, посмотреть друг другу в глаза, пересечь разделявшую их пропасть.

Но теперь было слишком поздно. Слишком поздно для всего.

Питер достал лезвие.

— Что ты делаешь?

— Принимаю решение за нас обоих.

— Ты не можешь.

— Это единственное рациональное решение, — сказал он. — Пожалуйста, Элис. Не будь дурой.

Она бросилась к лезвию. Он поднял руку так, чтобы Элис не дотянулась. Она попыталась сбить его с ног — вложила все оставшиеся силы, но сдвинуть Питера из пентаграммы не могла. Била по рукам, царапалась, тянула. Но он был выше, тяжелее и сильнее; ему достаточно было отмахнуться от неё.

— Ненавижу тебя, — закричала она. — Ты такой… ты просто…

— Логик. — Он печально улыбнулся. — Знаю.

Он провёл лезвием по руке. Густая кровь стремительно потекла по коже, закапала с пальцев на мел, пропитала пентаграмму, точно расползающиеся чернила, и вся фигура засветилась багровым. Питер начал читать заклинание. Элис взвыла. Била его, металась, бесновалась в его хватке — но он был так силён, и ничто не могло сбить ритм. Питер продолжал мерно и звучно, уверенный до самого конца.

— Рюкзак, Элис. — Он похлопал её по плечу. — Не забудь рюкзак.

Затем одним движением мела он замкнул круг.

Элис закричала, но он не услышал. В тот же миг вокруг взметнулся песок, выбросил её наружу и запер Питера внутри. Ловушка Эшера исчезла у неё на глазах — кукушка, валуны, всё целиком. Остался лишь ил: бесконечная плоская равнина под неизменным умирающим солнцем.

Парадоксы тревожат нас не потому, что их выводы истинны. Осёл не умирает от голода. Мир не состоит из бесконечных лестниц. Разумеется, Ахиллес обгонит черепаху, стрела попадёт в цель, куча в конце концов закончится. Чтобы жить дальше, мы должны принять один принцип: ни один парадокс не заставляет мир перестать работать как положено. Законы вселенной тоже возьмут своё. Всё неизменно возвращается к должному состоянию, и заряд парадокса рано или поздно иссякает. Парадоксы продолжаются так долго только потому, что мы им позволяем.

Нет — парадоксы тревожат нас потому, что их нелепые выводы заставляют пересмотреть все посылки. Парадокс подобен лестнице, каждая ступень которой неумолимо ведёт к цели. Но добравшись до вершины, видишь: цель невозможна; ты шагнул в пустоту. Значит, где-то одна из ступеней ведёт не туда. Поскольку вывод непременно должен быть ложным, поскольку мы не можем жить в мире, где логика не работает, одна из посылок непременно неверна. В этом источник нашей тревоги. Парадокс означает: где-то по пути мы совершили глубокую, страшную ошибку.

Конец лета в Кембридже, до Михайловского семестра две недели. Город звенел птичьими голосами, вода шла рябью, по краям листьев едва проступала краснота, а солнце всё ещё грело так, что год за годом заставляло забыть о близких зимних дождях. Всё было новым, сияющим и полным обещаний.

Элис Ло взбежала по ступенькам кафедры в новенькой юбке-карандаше и жёсткой белой оксфордской рубашке. И то и другое она сама в панике выгладила утром; выходя из дома, ей показалось, будто в зеркале мелькнула складка. Элис всё ещё чувствовала жар утюга, когда замерла у главного входа, положив руку на дверную ручку и собираясь с духом перед первой встречей с новым научным руководителем.

Накануне вечером она впервые совершила межконтинентальный перелёт, потом села на поздний поезд от Кингс-Кросс до кембриджского вокзала, потом две мили тащила сундук на север, до своей крохотной комнаты в коттедже Одли. Всё было новым и волнующим: вкус печенья «Дайджестив», ярко-красные телефонные будки, автомобили, стремительно проносившиеся справа. Выйдя тем утром на улицу, Элис почувствовала, будто пересекла и пространство, и время, провалилась в кроличью нору и очутилась в собственноручно созданной фантазии, в более изящном и красочном мире. Она проскочила последний обруч. Наконец-то её приняли в клуб.

Лично с Джейкобом Граймсом она ещё не встречалась. Видела несколько его выступлений на конференциях в Америке, но так и не набралась смелости подойти и поздороваться. С момента зачисления они общались только по почте — профессор Граймс, похоже, ненавидел телефон, — и по письмам Элис пыталась уловить что-нибудь о его характере. Он казался прямым, непринуждённым и немного рассеянным: за два месяца трижды спросил одно и то же — когда она приезжает. Но чего ещё ждать от величайшего мага в мире?

Она перевела дух, открыла дверь и вошла. В здании стояла тишина. До начала семестра оставался месяц, кампус пустовал. Кабинет профессора Граймса находился в конце коридора. Дверь была слегка приоткрыта. К своему облегчению, Элис увидела, что внутри кто-то сидит. Она постучала.

— Войдите.

— Доброе утро, — сказала она, и голос сорвался лишь самую малость. — Я… я ваша новая аспирантка. Элис Ло.

— Здравствуйте, Элис. Садитесь. — Он обошёл стол и прислонился к его краю, сцепив руки перед собой и глядя на неё сверху вниз. Позже Элис не смогла бы описать его внешность. Потребовалось несколько недель украдкой брошенных взглядов, чтобы она запомнила профиль, рост, едва наметившуюся сутулость. Профессор Граймс был словно солнце. Смотреть прямо на него Элис не могла, лишь ощущала его присутствие где-то на периферии. — Очень рад знакомству.

— Я так рада, что приехала. — Эту фразу она репетировала множество раз, но так и не научилась произносить без подобострастия и натужности. Теперь слова путано посыпались сами — торопливые, глупые. — Работать в вашей лаборатории — такая честь… Я так благодарна за эту возможность, мне не терпится начать…

— Вы, кажется, нервничаете, Элис.

— Я… да. — Она сглотнула. — Ну конечно, нервничаю.

— Не стоит. — Он улыбнулся, и Элис впервые поняла, что значит, когда у человека глаза в самом буквальном смысле мерцают. — Вы заслужили своё место. Ваша заявка — сильнейшая из всех, что я читал за долгое время.

— Ох. — Ресницы Элис затрепетали, действительно затрепетали, а пальцы судорожно переплелись на коленях. Она готовилась к целой череде вопросов. Ждала, когда профессор Граймс поймёт, что совершил ошибку, приняв её; ей по-прежнему казалось, будто нужно сдать ещё один экзамен. Как реагировать на такой комплимент, Элис не знала. — Не знаю, что сказать.

Как много может значить простое доброе слово для молодого, неуверенного ума. Профессора никогда не знали, какое воздействие оказывают их высказывания. Не понимали, что небрежное замечание, мимолётная улыбка могут осчастливить студента на весь день или обратить его в прах. Профессора, ежедневно видевшие десятки полных надежды лиц, неизменно забывали: для студентов они были целой вселенной.

Впрочем, возможно, профессор Граймс как раз это понимал. Возможно, потому и встретил взгляд Элис с такой расчётливой пристальностью. Возможно, знал, что значили для неё — только что приехавшей из Америки, в неправильной одежде и с неправильными манерами, в ужасе оттого, что каким-то чудом попала на программу, где все намного сильнее, и уже возненавидевшей однокурсников, которым Оксбридж словно предназначался с рождения, — эти слова из его уст.

Хватило этих простых слов — и профессор Граймс обрёл вечную преданность Элис.

— Никогда не позволяйте им внушить вам, будто вам здесь не место. — Он подался вперёд, и от напряжённости его взгляда у Элис закружилась голова. — Позёры в развевающихся мантиях. Будущие мелкие клерки. Помните, что вы особенная, Элис Ло. Помните неповторимую сигнатуру своего разума. Только за неё и стоит держаться. За эту искру. — Он постучал костяшками по столу. — Добро пожаловать в Кембридж, Элис. Мы разберём мир на части.

В последующие месяцы Элис узнала, что профессор Граймс, как и она, происходил из отнюдь не блестящей среды. Сын вечно отсутствовавшего алкоголика, который в молодости промотал состояние собственного отца, Джейкоб Октавиан Граймс ночами засиживался в местной библиотеке, читая всё подряд — от Бэкона до Витгенштейна. Он унаследовал ту аристократическую любознательность, которая часто перескакивает через поколения. Его ум был создан для Моцарта и Пруста, и он держался за эту уверенность. На учёбу после школы денег не было, поэтому Граймс пошёл в армию, отслужил за океаном и вернулся со стипендией в колледж в Остине, где получил технический диплом по сельскохозяйственному машиностроению. А затем — благодаря настойчивым звонкам одного профессора на пороге пенсии, распознавшего в нём выдающийся математический ум, — Граймс оказался в Оксфорде, где настолько уступал всем остальным, что впервые в жизни затосковал по дому. Там высмеивали его почерк и устаревшие доказательства. Передразнивали его выговор. Называли техасцем. Спрашивали, носит ли он ковбойские шляпы. Граймс начал узнавать стоимость обратного билета. Потом как следует вспомнил Лаббок, грязные полы и пустые бутылки. И остался.

Потом началась война. Джейкоб Граймс снова надел форму — на этот раз в исследовательском подразделении Военного министерства, — а к её окончанию получил британский паспорт и несколько медалей в награду за свои достижения. Неиссякаемые фляги, мгновенно действующие средства дезинфекции, бесконечный лембас. Джейкоб Граймс сохранял солдатам жизнь. Были ещё неудачные опыты с допросами — всё более садистские версии парадокса лжеца, — но о них больше никто не говорил. На краткий миг после войны маги стали знаменитостями, лицо Граймса печатала каждая газета страны. Колдун Военного министерства — так его называли.

Из армии он ушёл с репутацией, открывавшей путь к неограниченному финансированию исследований. К славе Венского кружка он опоздал совсем немного, зато потом неизменно оставался на острие всех бурно возникавших научных открытий. В годы войны всех занимала бомба; после неё появились физика твёрдого тела, транзистор, компьютер. Новые работы по квантовой физике загоняли Эйнштейна в могилу. Фред Хойл придумал выражение «Большой взрыв», и оно, к его досаде, прижилось. В пятидесятые Нэш предложил своё равновесие в теории игр, вызвав шквал исследований социальных парадоксов. Мир ускорялся, становился всё непонятнее. Вопросы множились взрывным образом, а Джейкоб Граймс нырял вслед за каждым в очередную кроличью нору.

К шестидесятым никто уже не помнил Джейкоба Граймса иным, чем неотъемлемой частью своей области. Само его имя стало синонимом аналитической магии. Он задавал повестку. У него не было ни начала, ни конца; он просто всегда был здесь — неопровержимый факт дисциплины, неизбежная встреча для любого, кто хотел чего-нибудь добиться.

Он вознёсся в тайный мир. И увлёк за собой аспирантов.

В этом заключалось преимущество аспиранта Граймса. Все двери были открыты. Можно добиться встречи с кем угодно; получить финансирование на что угодно; поехать куда угодно — требовалось лишь его согласие. Пока Элис находилась под его крылом, никто не подвергал сомнению её право присутствовать.

— Моя аспирантка, — говорил он, протягивая к ней руку. И она словно начинала сиять. Впервые люди её видели. Она говорила — люди слушали.

Поэтому, несмотря на всё, что случилось потом, Элис навсегда запомнила: профессор Граймс первым в неё поверил. Вытащил из безвестности. Увидел её досье в стопке заявок, поднял к свету и решил: да. Да, в неё стоило вложиться; стоило посвятить в мир тайн; стоило сделать равной себе — отважной путешественницей по абстрактным землям. Его вера стала первой доской в лестнице её собственной веры в себя. А в мире, построенном на неискренности и неуверенности, Элис всегда чувствовала, что обязана вернуть этот долг.

За пределами ловушки Элис впала в исступление. Перепробовала всё. Ползала по песку, разбрасывая его огромными пригоршнями: вдруг её прикосновение потревожит скрытую пентаграмму. Рисовала все заклинания, какие приходили в голову. Вонзила нож в кончики пальцев и залила землю толстыми струями крови; белая пыль засветилась красным. Ничто не помогало. Меловые линии растворялись в песке. Элис кричала Питеру, умоляла снова произнести заклинание, выйти и присоединиться к ней. Ловушка не поддавалась. Слышал ли он её вопли, она не знала.

Заслышав на горизонте дробный перестук, она бросилась прочь. Ей почти хотелось остаться на месте, плюхнуться на землю и позволить Крипке забрать и её. Так было бы проще всего. Но перед внутренним взором горели широко раскрытые, молящие глаза Питера. Умереть теперь, после его жертвы, значило плюнуть на его труп. Поэтому Элис подхватила рюкзак и побежала изо всех сил, давясь рыданиями.

Можно было не стараться. Крипке не обратили на неё внимания. Через несколько мгновений перестук стих, и над песками разнёсся победный вой. Элис остановилась, охваченная жутким, непреодолимым желанием обернуться. Увидела, как они крадутся по песку строго по прямой. С такого расстояния лиц было не различить — только силуэты: две крупные фигуры и одна поменьше. Подобно Элспет, все трое с головы до ног были закованы в доспехи, но её броню составляли обрывки кольчуги, а их — белые кости. Острые клыки дугами выступали за края челюстей. Чужие рёбра клетками охватывали туловища. У каждого на поясе висели и подпрыгивали при ходьбе вздутые круглые штуки. Мешки для крови, рассказывала Элспет. Их делали из мочевых пузырей.

Маленькая процессия остановилась перед валунами. Двое старших Крипке склонились и принялись читать заклинание над своим начертанием. По песку прошла рябь. Один за другим они исчезли в ловушке. Элис услышала резкий скрежещущий звук. Визг металла. Услышала крик Питера.

Она тоже закричала сквозь сжатые пальцы, прижав кулаки ко рту, чтобы заглушить звук. Она опустилась на колени; плечи сотрясались. Её чудовищно распирало изнутри. Казалось, она сейчас разорвётся на части. Но страшнее самой боли было лишь то, что желанное небытие не наступало, что Элис продолжала страдать. Такой острой боли она ещё не испытывала. До сих пор подобное горе казалось ей чисто теоретическим — горе, превосходившее всё, что способны описать слова. Ближе всего к нему подходило классическое китайское выражение «斷腸»: в переносном смысле оно означало «разбитое сердце», но иероглиф 腸 буквально обозначал все внутренности, все органы и кишки, и разбитое сердце означало, что всё внутри скручивалось, разрывалось и выплёскивалось на песок. Сердце не просто разбивалось — оно выдирало за собой всё остальное.

Элис хотела, чтобы там обескровливали и потрошили её. Она отдала бы всё, лишь бы поменяться местами. Хотела почувствовать, как клинки впиваются в кожу, раздирают вены: по сравнению с этой болью потрошение было бы таким чистым и сладким. Но никакое желание не могло воплотить это в жизнь, и, когда алая мгла рассеялась, Элис всё ещё была жива, а Питер всё ещё умирал.

Она кричала в сжатые кулаки, пока крики Питера не угасли, пока его кровь не стекла в те раздутые мешки. Потом поднялась, вытерла лицо и побежала дальше.

ВСЮ ОСТАВШУЮСЯ НОЧЬ Элис бродила по дюнам. По краям зрения появлялись и исчезали ориентиры. Блестящие кости. Зазубренные скалы. Весь Круг Насилия выглядел одинаково — бесплодная равнина, бесконечно тянувшаяся от реки. Элис предпочла бы потерять сознание и избавиться от его бремени, но её переполнял адреналин. Сердце колотилось о рёбра; она почти ощущала пульс и в пересохшем рту, и в звеневших ушах. Нужно идти дальше, решила она. Просто идти, пока страшная энергия не иссякнет и она не рухнет.

Но этот миг всё не наступал, и Элис продолжала идти.

Голова не умолкала. Элис пыталась вызвать лестницу, изо всех сил старалась сосредоточиться — ничего не помогало, телевизор орал. Она могла лишь снова и снова, в мучительных подробностях, переживать каждую секунду последних мгновений в яме. Как Питер чертил. Как мел прочертил дугу по песку. Его мягкую, ласковую улыбку. Элис не могла понять, достаточно ли сделала: если бы протестовала сильнее, если бы переубедила его, если бы вырвала мел из его руки… Но ответов на эти вопросы не существовало. Она помнила только собственные крики и решимость Питера.

Питер… Питер… Питер. Дорожка воспоминаний вдруг свернула в сторону, возвращая каждую подробность. Как падали ему на лоб волосы. Как его согнутое тело грело ей спину. Сладковатый, чуть затхлый запах, который окутывал его поздними вечерами, когда он не успевал помыться. Звук голоса, смех. У Питера был чудесный смех. Он захватывал его целиком, заставлял дрожать руки и плечи; было в нём что-то беззащитное, беспомощное, будто смех полностью овладевал Питером и тому не оставалось ничего, кроме как покориться веселью.

Теперь всё исчезло. В этом и заключалась невероятность смерти. Разум не принимал этого парадокса: ещё мгновение назад человек был в мире — и вдруг его попросту нет. Питера больше не было; Крипке выпили его кровь и уничтожили душу; его не осталось ни в одном мире, ни в этом, ни в следующем, и во всём была виновата она.

С каждым шагом вина накапливалась. Элис одно за другим вспоминала свои худшие решения. Раздражение, кипевшее под кожей всякий раз, когда она видела Питера в кампусе. Презрение к его улыбке. Все колкости и шпильки. Худшее, что она о нём думала; её мерзкая обида. Уродливая, жалкая, мелочная — Элис словно смотрела фильм ужасов изнутри собственного тела: узнавала себя в главной роли, но не понимала логики ни одного чудовищного решения. Не узнавала эту особу, эту злобную, обиженную, расчётливую маленькую суку. Но воспоминания не лгали. Она всё это сделала и сказала — и теперь должна была жить с виной.

Питер только и делал, что спасал ей жизнь. А Элис только и делала, что причиняла боль людям, которые пытались ей помочь; было совершенно очевидно, что жить она не заслуживает. Хотелось поскорее покончить со всем и умереть — вот только ради Питера именно этого она сделать не могла.

ВЗОШЛО СОЛНЦЕ. ТУСКЛЫЙ ОРАНЖЕВЫЙ свет озарил со всех сторон холмистую пустыню. Силуэты первых кругов давно исчезли. Только теперь Элис поняла, как ей будет их не хватать. Какими бы ужасными и тесными они ни были, они оставались хотя бы знакомыми, осязаемыми сооружениями, к которым можно прикоснуться, которые можно узнать и с их помощью вернуть себе чувство реальности. Что бы она сейчас отдала за короткий сон в Желании или даже короткую передышку в библиотеке Гордыни! Они помогали ориентироваться, пусть все их указания и были ложью. Но здесь мир всё дальше уходил от мира, известного душам смертных, и эта потеря опоры страшила её.

Она забралась в глубь Круга Жестокости. В какой-то момент ночью пересекла границу; возможно, ловушка Эшера всё это время находилась на рубеже Насилия и Жестокости. Различие было не качественным, а количественным. Оба круга представляли собой пустынные равнины, но Насилие было суровым и бессмысленным, тогда как в Жестокости во всём чувствовался замысел. Жестокость измывалась над тобой нарочно. Элис то и дело натыкалась на загадочные сооружения: переплетённые кости, грозившие вот-вот рухнуть, порой сложенные как абстрактные скульптуры. На песке были вырезаны фигуры. Следы, возможно человеческие, танцевали непонятными узорами. Иногда встречалось нечто похожее на тропы — линии, тщательно проведённые в подражание дорожной разметке, — но они внезапно обрывались или замыкались сами на себя. Однажды у берега Элис мельком увидела полукруг плит, напоминавших шезлонги на лужайке. Далеко углубившись в пустыню, она нашла чистый гладкий мраморный блок размером примерно с дверь — без отметин, без охраны. Бо́льшую часть часа Элис ощупывала его со всех сторон, пытаясь найти хоть какую-то подсказку о его назначении, выманить из укрытия создателя. Но блок не открыл ей ничего: ни тайной резьбы, ни скрытого замысла. Элис закричала от досады и пинала камень, пока не заболели пальцы ног.

Она пыталась придумать всему объяснение. Допустим, Тени искали убежища. Допустим, эти сооружения были временными домами, местами для отдыха и размышлений. Допустим, Тени устраивали здесь пляжные вечеринки. Допустим, проводили художественные выставки. Но на самом деле всё походило на кости, набросанные ради какого-то развлечения — попытки придать смысл равнине, в основе своей бессмысленной. Теперь Элис ясно видела: она брела непрошеной гостьей по пустыне сознания, по карте безумия, а встречавшиеся ориентиры были всего лишь теми же заблуждениями всех, кто приходил прежде.

Время от времени краем глаза она видела мерцающие оазисы. Пить не останавливалась. Копия Неиссякаемой фляги по-прежнему была при ней, а Элис уже знала, что воду Ада пить нельзя. Но однажды из любопытства свернула к водоёму. Хотелось провести пальцами по блестящей поверхности. Интересно, не лежит ли на дне что-нибудь утонувшее — подсказки о том, что случилось прежде. Но, встав на колени и протянув руку, Элис коснулась твёрдой поверхности. Воды не было — лишь лист обсидианового стекла. Кто-то отполировал его и придал ему ровно такой изгиб, чтобы даже вблизи стекло казалось жидким.

Элис подумала, не поискать ли здесь смысл, но мраморный блок уже отучил её от подобных поисков. Она продолжила путь.

Где-то на закате на горизонте появились высокие белые сооружения. Элис потянулась к ним прежде всего из простейшей потребности иметь цель. Приближаясь к белым громадам, она начала слышать низкие гортанные стоны. Поначалу они были такими тихими, что человеческими не казались вовсе — скорее напоминали гудение пустых стеклянных бутылок, когда ветер задувает в горлышки. Потом Элис подошла ближе и подняла глаза. Вверху стояли костяные клетки — похожие на брошенные каркасы зданий среди пыльной пустоши, только сделанные из алебастровых костей, блестевших под солнцем. Конструкция была безупречна: решётка костей, подогнанных так точно, что выемка идеально ложилась в выемку, а клетки раскачивались взад-вперёд, но никогда не падали.

Элис задумалась, не возвели ли их божества. Но в математическом совершенстве клеток было нечто прекрасное. Такие сооружения мог создать лишь тот, у кого в распоряжении целые вечности и единственная, всепоглощающая цель. Здания Ада были пространствами сновидений, без усилий возникавшими из тумана. Эти клетки потребовали труда. В каждой мелочи они были творением человека.

Внутри сидели Тени — сжимали прутья и стонали вразнобой. Мысли Элис нелепо перескочили к комнатам для занятий, к кабинкам во время экзаменов: помещениям, заполненным склонёнными головами и сгорбленными плечами в общем одиночестве. Когда все кабинки оказывались заняты, некоторые студенты строили себе новые из книг, отгораживаясь от мира стеной враждебной сосредоточенности. Эта безнадёжная атмосфера — о, Элис хорошо её помнила, остро ощущала и раньше. Невозможно было пройти между теми кабинками и не задохнуться от отчаяния.

Похоже, эти Тени оказались в ловушке не против воли. Между прутьями зияли широкие промежутки. Элис не видела ни стражей, ни цепей. И звуки были не криками отчаяния. Да и издавали их не по своей воле. Звуки словно проходили сквозь Тени — непроизвольный отклик на действие физических сил. Необходимая реакция, сообщавшая вселенной: ты ещё здесь. Наказание это или убежище? Возможно, и то и другое. Понять было невозможно. Элис могла лишь предположить, что, как и всё прочее, клетки каким-то образом делали Ад терпимее. Она представляла себе покой там, в небе, в собственной клетке. Вокруг едва виднелись бы другие, каждый в своей клетке, — и утешало бы знание, что все они так же одиноки, как ты. Далеко от жестокой пустыни, где ничто не способно коснуться тебя; сам себе оазис.

Она сложила ладони рупором.

— Эй, там, наверху! — крикнула она. Внезапно ей захотелось присоединиться к ним. Сейчас ничто не казалось лучше собственной спиральной клетки — справедливой и вечной. Я тоже хочу стонать, хочу раствориться в отчаянии. — Эй?

Тени никак не отреагировали.

— Эй? Можно мне к вам?

Стоны ненадолго смолкли. Потом возобновились с удвоенной силой, словно Тени намеревались заглушить помеху.

Элис почувствовала себя очень глупо и поплелась дальше. Как хотят, — подумала она. Всё равно клетки уродливые. Тюрьму она и сама себе построит.

ЧАСАМ К ТРЁМ ПЕСОК ЗАТВЕРДЕЛ и превратился в растрескавшийся бурый камень. Исчезли странные скалы и дразнящие узоры. Пустыня сменилась выжженной пустошью. Разница была: одна представляла собой приглушённую жизнь, другая — выжженную землю после гибели всего живого. Воздух здесь стал гуще, суше и жарче. Пахло бессилием и никогда не утоляемой жаждой.

Элис решила, что приближается к границе между Жестокостью и Тиранией.

На песке не было черты, которая провела бы чёткую и нерушимую границу между ударами жестокого человека и коварными манипуляциями тирана. И всё же Элис чувствовала различие. Воздух тяжестью лежал на языке. В нём появился металлический, затхлый привкус. Поднялся ветер — обжигающая сила, сдиравшая кожу со щёк. Элис натянула капюшон на лицо. Кожа на костяшках трескалась и кровоточила.

Тени тоже вели себя иначе. Во всех предыдущих кругах они были безобидны, слишком поглощены собственными страданиями, чтобы обращать на Элис особое внимание. Но редкие Тени Тирании, казалось, осознавали и её, и друг друга — и это тревожило. Несколько раз краем глаза Элис замечала движение или видела лица, наблюдавшие из-за деревьев. Но стоило обернуться — они исчезали.

Она не знала, чего они от неё хотят и что вообще способны сделать. Лишь чувствовала вокруг их злобу — постоянную и острую, коловшую, как укусы муравьёв.

Но возвращаться было нельзя. Идти больше некуда. Элис плотнее запахнула куртку, оставила нож под рукой у пояса и побрела дальше.

СОЛНЦЕ ОПУСТИЛОСЬ И ИСЧЕЗЛО. ЭЛИС шла, пока не задрожали руки и ноги, а потом укрылась в тени валуна, чтобы проверить оставшиеся припасы. Лембас промок, но кусочки в середине ещё годились. Весь чай провонял болотной водой — его она выбросила. Копия фляги чудесным образом продолжала работать. Элис выпила одну чашку чистой хорошей воды, потом вторую, а затем ещё шесть.

Тело насытилось, разум прояснился, и Элис, к несчастью, начала думать.

Поддерживая в себе жизнь, она поняла: придётся найти оправдание всем этим усилиям.

Одно Элис знала точно: смерти она больше не боялась. В ловушке Эшера она увидела другую сторону и теперь — словно ребёнок после первой прививки от гриппа или человек, целым вышедший из кабинета стоматолога, — понимала: бояться особенно нечего. Смерть была просто ничем. Короткая боль — и конец. Ей повезло больше, чем любой Тени: не придётся терпеть даже загробную жизнь. Только исчезновение собственного «я» и конец всех обязательств.

Но теперь — когда инстинктивный страх смерти больше ею не двигал, когда не осталось настоятельной причины продолжать бегство — вставал вопрос: что дальше? Перед Элис возникла проблема покрупнее — смысл жизни. Жизнь подразумевала будущее, будущее — некую телеологическую цель, но Элис никак не могла понять, ради чего ей, чёрт возьми, жить дальше.

Изначальная миссия теперь казалась такой глупой. Элис больше не хотела искать профессора Граймса. Возможно, её вполне устроило бы никогда его не видеть. Пелена спала с глаз. Но другого будущего для себя она не представляла. Всё, чего когда-либо хотелось, теперь казалось пустым, а погоня за ним — мучительной. Элис вообразила, как стоит перед диссертационной комиссией; получает от Граймса оценки; занимает собственную должность, и под её руководством вырастает новый выводок несчастных аспирантов. Представила, как становится частью цикла. Уж лучше камера в Желании.

А смерть тем временем была такой близкой, очевидной, манящей.

Увы, Элис сосредоточилась на задаче, и разум остановился на двух посылках, которые складывались в неопровержимый вывод: она обязана жить.

Во-первых, потому что Питер её попросил, и уж это-то она была ему должна.

А во-вторых, из-за его нелепой надежды, что в конце концов даже Ад может оказаться исключением.

Будь проклят Питер со своими исключениями. Хотела Элис того или нет, он заронил в неё семя, которое невозможно было растереть в пыль. Подобно Адаму и Ною у Данте, подобно теореме Гёделя о неполноте, подобно вероятности Истинного Противоречия, возможно, продолжать жить означало верить в то, чего знать нельзя. Возможно, если она продолжит путь, то найдёт способ остановить эту боль. Возможно. Возможно.

Идти вдоль реки. Спасти профессора Граймса. Выбраться. Внутреннего желания добиваться этих целей Элис не чувствовала, но других сценариев у неё не было, а эти лучше, чем ничего. По крайней мере они давали причину ставить одну ногу перед другой, снова и снова, пока минуты не превращались в часы, а часы — в мили пути по бесконечному илу.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ЭЛИС ДОБРАЛАСЬ до башни.

Сначала она увидела тень: шла, опустив голову, и замечала лишь землю под ногами. Сперва полоса более тёмной земли среди серого показалась странной, но потом Элис подняла глаза и увидела огромный шпиль всего в сотне ярдов от себя — единственное остриё на горизонте. А-а, подумала она, это часовая башня, центр кампуса; в Корнелле не требовались ни часы, ни карта — достаточно посмотреть на колокольню, и путь домой становился ясен. Но, разумеется, перед ней была не часовая башня: в Аду не было времени, которое следовало отсчитывать, не было причины звонить в колокола, а там, где ближе к вершине полагалось находиться циферблату, зиял пустой круг. Это жестоко, подумала Элис. Ты сделал это нарочно. Это так жестоко.

Подойдя ближе, она поняла, что основание башни сложено не из камня, как ей казалось, а из раскинувшихся, переплетённых тел — человеческие лица и туловища громоздились друг на друга, застыв в попытке выкарабкаться. Тени это или изваяния из камня, Элис не знала. Основание башни дугой огибала цепочка камней, уложенных на приподнятые участки земли. Низкая стена, которую легко переступить, — но всё же граница.

Послышалось шипение. Элис подняла глаза.

На балконе стояли три богини. Высокие гибкие тела, мраморная кожа, струящиеся одежды густейшего красного цвета. Из плеч выступали огромные тяжёлые крылья. Элис поняла: перед ней эринии — Алекто, Мегера и Тисифона, хтонические создания, рождённые из крови, пролитой при первой нарушенной клятве, когда Кронос убил отца и бросил его части в океан. Одна воплощала гнев, другая — ярость, третья — бесконечное разрушение. Тёмные вьющиеся волосы волнами струились вокруг их лиц. Они были прекрасны.

Все три одновременно посмотрели на неё сверху вниз.

В их глазах не было зрачков — единый испепеляющий взор. Пока богини изучали Элис, она чувствовала чудовищный жар, куда сильнее, чем когда-либо под взглядом профессора Граймса. С неё словно содрали одежду, плоть и кости. Осталась лишь душа — дрожащая, нагая, неспособная утаить ни одной злой или эгоистичной мысли, когда-либо приходившей ей в голову. Это длилось целую вечность. Каждую мысль извлекали, подвешивали, переворачивали и тщательно рассматривали. От Элис остались лишь истины, в которые она прежде не вглядывалась. А по черепу раскатывался глубокий тройной голос, снова и снова требовавший ответа: Чьи клятвы ты нарушила?

Элис зажмурилась, но это не помогло: взгляд эриний всё так же выжигал её разум. Она чувствовала себя крохотной — ничтожной, смертной, жалкой. Будто за всю жизнь ей не пришло в голову ни одной собственной мысли. Словно на исповеди обнажила всё до конца, только рассказать было нечего — одна обычная человеческая грязь. Я гордилась, желала, алкала, гневалась…

ЧЬИ КЛЯТВЫ ТЫ НАРУШИЛА?

— Все, — выдохнула она. — Я не знаю…

— ЛЖЁШЬ, — сказали все три разом.

Жар усилился. Ад исчез, оставив белую плоскость, на которой Элис видела лишь движущиеся тени. Тело, вращавшееся вверх ногами. Петлю. Кучу. Вокруг лица плясало пламя. В ушах гремело, жар становился острее, Элис слышала хохот фурий, а жгучий вопрос повторялся, пока не выжег себя в её сознании:

Почему…

Почему…

Скажи нам…

Почему?

Но именно на это она и сама не могла ответить. Элис знала, что ошибалась, однако казалось, будто грехи совершил кто-то другой — по причинам, которые ей не постичь. В своё оправдание она могла сказать лишь одно: на каждом шагу, от начала до конца, следующий ход именно в тот миг казался единственно разумным. Граймс умер — Элис отправилась в Ад; Питер сделал ей больно — она причинила боль ему. У Элспет было то, что им требовалось, — они попытались украсть. Одно повлекло другое, вот и всё. Элис не хотела ничего затемнять. Хотела быть хорошей для этих прекрасных пылающих женщин. Хотела признаться во всём, но, как ни пересказывала историю, та звучала лишь всё более шатко, избито и удобно, словно вся жизнь состояла из костяшек, стучавших по счётам.

— Я просто старалась, — прошептала она. — Я лишь… я лишь делала всё, что могла.

Пламя внезапно погасло. Жар исчез. Элис качнулась вперёд и судорожно вдохнула — маленькая, обмякшая, словно залитая водой свеча. Высоко над ней эринии запрокинули головы и расхохотались.

— Профессор Граймс, — сказала Элис. — Он здесь?

Эринии её проигнорировали. Сотрясались от смеха; огромные крылья пульсировали, великолепные головы были откинуты назад, обнажая гордые белые шеи. Входи, если хочешь, — говорил их смех. Нам всё равно.

Элис переступила через стену и вошла в последний круг Ада.

В ВОСЬМОМ КРУГЕ БЫЛО ОЧЕНЬ ТИХО. Какие бы Тени ни таились у границы, башни они, похоже, сторонились, и по мере того, как Элис продвигалась вперёд, их зловещее присутствие слабело. Теперь она осталась совсем одна. Постепенно башня уменьшилась до крохотной точки на горизонте, а потом исчезла, оставив Элис среди по-настоящему пустой местности: слева неизменно текла река, над головой лежала оранжевая плоскость, справа до бесконечности тянулась серая. Элис была настолько ошеломлена, что сочла эту геометрическую аккуратность красивой. Три понятия воплотились здесь в совершенстве. Конечная граница, конечная точка, бесконечная плоскость. Теперь я живу в учебнике, подумала она. Я — схема диска Пуанкаре.

Тут она увидела белые крапинки, мягко кружившиеся в воздухе впереди. Дальше ещё больше белых пятнышек усеивало землю.

Птицы? Как было бы чудесно. Однажды Элис видела пляж перед самым рассветом, когда все чайки ещё спали. Она всегда думала, что чайки спят в гнёздах; не знала, что они укладываются и на пляже — прячут головы в пух на спине и белыми комочками усеивают песчаную косу. Подойдя ближе, Элис с разочарованием поняла: белые пятна — не птицы, а клочки бумаги. Она протянула руку и подняла один. Как странно после всех этих бесплотных Теней касаться чего-то настолько человеческого и материального. К тому же бумага была современной: гладкая, белоснежная, без расплывшихся чернил и шероховатости, выдававших старые листы. Не мусор из коллекции Элспет, не ненужное старьё, добытое у живых. Это была свежая писчая бумага из самого Ада.

Лист в руке Элис оказался пуст. Другие, впрочем, были покрыты строками. Она погналась за ещё одним летевшим по ветру листком, схватила и поднесла к лицу. Почерк был таким размашистым и неряшливым, что слов почти не разобрать. Единственным читаемым фрагментом оказалось нечто похожее на оглавление.

Часть первая — Моё воспитание

Часть вторая — Моя патология

Часть третья — Моя прискорбная и неизбежная преступность

Да ведь это, подумала Элис, черновые страницы диссертации. Структура диссертации соблюдалась в точности: последовательность глав, постепенное развитие доводов в трёх чётко разграниченных частях. Были сноски, приложения и даже эффектное заключение, объяснявшее значимость и последствия для всей области: «Почему, следовательно, я заслуживаю искупления и переправы через Лету».

Она бегло прочла страницу из части «Моё воспитание». В глаза бросились несколько сносок, утверждавших, что семья автора была небогата, поэтому у него не осталось иного выбора, кроме как шататься по улицам и связаться с дурной компанией, вместо того чтобы расти и предаваться добродетельным увлечениям вроде игры на скрипке. Отец бил его и тем внушил ненависть ко всему миру. Мать закрывала глаза, сёстры издевались, немецкая няня часто отправляла спать без ужина — и это внушило ему лютую ненависть к другому полу.

Элис перелистнула к разделу «Часть третья — Моя прискорбная и неизбежная преступность».

Я не хотел совершать того, что совершил, — заявлял автор, после чего описывал своё жестокое преступление. Элис встретилось немало страдательных конструкций. Сердце моё было охвачено яростью. Рукой моей овладел нож.

Она позволила странице улететь и выхватила из воздуха другую. Та была написана иным почерком и посвящена многочисленным доводам в пользу того, что женщинам на самом деле нравится, когда их насилуют. Элис поймала ещё один лист. Убийство стариков — общественная необходимость, утверждалось там. Они истощают ресурсы, а кроме того, раздражают.

Значит, это труд не одного безумца. По какой-то причине Нижний Ад был полон авторов, оправдывавших свои грехи и, судя по всему, плодивших множество неудачных черновиков. Элис задумалась, для кого всё это написано, кто читает и какой божественный рецензент отказывает этим диссертациям в зачёте. Что этот читатель подумал бы о её оправданиях? И какие оправдания она вообще могла предложить?

ОНА ШЛА, ПОКА СОЛНЦЕ снова не скрылось, а потом села и разбила маленький лагерь. Откусила немного лембаса. У неё остался лишь кусочек длиной с указательный палец — восемь крохотных порций, которые можно растянуть на восемь дней. Элис пила из Неиссякаемой фляги большими глотками, пока не заболел живот: это было приятнее всего после настоящей сытости. Но сколько ни пей, язык всё равно оставался шершавым, как наждак. Зато в остальном тело стало восхитительно лёгким — знакомое чувство из лабораторных времён, из дней, когда она не ела, а потом намеренно продолжала голодать, просто чтобы выяснить, как долго сможет обходиться без пищи. Элис знала, что этой лёгкости доверять нельзя. За ней неизменно следовал обвал.

Как же ей хотелось найти хоть какое-нибудь укрытие. Башня осталась далеко позади, впереди лежало лишь открытое пространство. Не было даже валунов, возле которых можно свернуться. Оставалось накрыть голову курткой и спрятаться в страусиной логике: может быть, если она их не видит, то и они её не видят. Элис поджала ноги и обхватила голову руками.

Кто-то засопел у неё под боком. Она приоткрыла глаза.

Архимед осторожно укладывался клубком в её тени. Шкура была в шрамах, шерсть свалялась; засохшая струйка крови запеклась на морде. Элис несколько раз моргнула, надеясь, что присутствие кота ей не привиделось, но, сколько ни смотрела, он оставался на месте. Она протянула ладонь, чтобы погладить его по боку, однако замерла, когда Архимед отпрянул от прикосновения.

— Они и до тебя добрались?

Архимед мяукнул. Правый глаз, похоже, не открывался. Левый встретил взгляд Элис жёстким зелёным блеском.

— Зато ты, похоже, устроил им ад.

Архимед фыркнул.

— Во всяком случае, ты отделался лучше нас. — Она снова попыталась его погладить, но сначала убедилась, что кот видит её руку. На этот раз он позволил, прижав макушку к ладони. — Молодец.

Элис села и выудила из рюкзака немного лембаса. Кот неподвижно смотрел, как она выкладывает еду перед ним на обрывок обёртки.

— Давай, — сказала она.

Он вытянул шею и принялся понемногу откусывать.

— Я думала, кошки — облигатные хищники, — сказала Элис.

Архимед повилял задом — на кошачьем это, видимо, означало: делаю что хочу.

— Что случилось? — спросила Элис. — Где Элспет?

Архимед не ответил.

— Может, присмотрим друг за другом? — сказала Элис. — Будем дежурить и всё такое.

Архимед ничем не показал, что услышал.

— Пожалуйста, останься, — сказала Элис. — Я не… я не справлюсь одна.

Архимед вытянулся и положил голову между передними лапами. Задом он весьма некстати улёгся на рукоять её ножа. Затем закрыл правый глаз.

Как глупо, подумала Элис, просить помощи у кота.

Но всё же вид того, как поднимался и опускался свалявшийся, испачканный кровью бок, утешал. На каждом вдохе Архимед тихонько хрипел. Вся крохотная грудная клетка дрожала от усилия, но спать ему это не мешало. Похоже, бросать Элис он не торопился. Значит, жизнь внизу всё-таки продолжалась — прокладывала себе путь пинками, укусами и рычанием. Несокрушимая воля к жизни. Элис легла рядом с котом, обвила его телом, словно крепостной стеной, и задумалась, где отыскать такую волю в себе.

Элис спала. Видела сон и терялась в точности воспоминаний: ложка звякала о чайную чашку, капли выплёскивались через край и темнели до кроваво-красного; чашка превращалась в мешок из мочевого пузыря, ложка — в костяной нож. Голос Хелен Мюррей; белые зубы, слишком яркая помада, размазанная по сухой коже. Чего ты хочешь, Элис? Думала, ты первая? Элис на кладбище, земля под ногтями, лопата в руках, спину ломит. Профессор Граймс — во всяком случае, найденные его части: глаз, губа, обломок носа; все кусочки разложены на листе вощёной бумаги и сверяются с убогим карандашным наброском; гвоздь вбит в лоб, просто чтобы всё держалось на месте; вокруг исписанные заметками записи фессалийской ведьмы. Живое лицо накладывается на оживлённые куски. Изорванные губы шевелятся. Доброе утро, говорит он.

Элис проснулась.

Над ней склонилась Тень — вся из серебристого дыма, лицо совсем близко. Элис резко села.

Они разглядывали друг друга. Лицо у Тени было неуловимым: черты расплывались и менялись, словно он сам не мог решить, как выглядит. Если бы Элис заставили его описать, лучшим сравнением оказался бы чёрно-белый снимок из полицейского досье. Невзрачный, ускользающий. Он смотрел на неё с голодной жадностью в широко распахнутых глазах — не хищной, а тоскливой, будто хотел вобрать Элис всеми чувствами. Её облик, запах.

И всё же — хотя так рассуждала её затуманенная, голодная голова — опасным он не казался. По крайней мере его не искривляла та безраздельная злоба, что владела Тенями в Алчности, и не окружал удушливый вой Гнева. Он выглядел человечнее остальных, во всяком случае лучше управлял своими желаниями. Если бы эта Тень собиралась причинить ей вред, то, наверное, сделала бы это, пока Элис спала, — поэтому она осталась сидеть на месте.

— Кто ты?

— Я Элис, — прошептала она. — Элис Ло.

— Ты из живых. — Его голос напоминал рокот гравия, скрежет сдвигающейся земли.

Притворяться было бессмысленно.

— Да.

Его взгляд пробежал по меловым пятнам на её свитере.

— Ты маг.

— Да.

Он расхохотался.

— Небеса, — произнёс он. — Я ждал и ждал — и вот ты здесь.

Элис расслышала в этом неясную угрозу. Поднялась — и тут же пожалела: нахлынуло головокружение, она зашаталась, перед глазами пульсировала чернота.

Тень подняла руки.

— Я тебя не трону.

— Чего ты хочешь?

— Только поговорить. — Тень качнулась вперёд и снова оказалась в нескольких дюймах от неё. О личных границах он, похоже, понятия не имел. Как бы Элис ни отодвигалась, его лицо нависало совсем близко, будто он собирался её лизнуть или поцеловать. — Но ты, живая, что делаешь здесь, совсем одна в Аду?

И впрямь — что она делала? Ответа по-прежнему не было, а рассказывать этой Тени о сожалениях не хотелось.

— Я кое-кого ищу.

— Где же он может быть?

— Не знаю. — Она вздохнула. — Я обыскала Верхний Ад. Бродила по кругам Гнева, Жестокости, Насилия и Тирании. Его так и не нашла, а у меня есть основания подозревать, что грехи его были не столь легки.

— Ты думаешь, он в Дите.

— Я… да, верно. — Элис была уверена, что город существует: все надёжные архивы сходились в этом. Но услышать подтверждение из уст мертвеца оказалось неожиданно. Значит, Дит был там, ждал её. — Он должен быть там.

— И тебе нужно найти ворота.

У меня есть проводник, — хотела сказать Элис, но теперь увидела, что Архимед сбежал: она снова осталась одна.

— Полагаю, да.

— Тогда идём. — Тень кивнула в сторону горизонта. — Я покажу. Проведу в безопасности.

— А тебе это зачем?

— Что значит зачем?

— Не хочу тебя обидеть. — Элис вспомнила Джорджа Эдварда Мура, обезумевшего в поисках приятеля. Девичий смех Небесной Ткачихи. Элспет — праведную и мстительную. — Просто мы… мне здесь пришлось несладко. А теперь мы в Нижнем Аду. Всем что-нибудь нужно.

Тень снова загрохотала смехом. Он посмотрел на Элис, и на этот раз глаза стали самой плотной его частью: глубокий камень, провалы времени.

— Рассказ за песню, — сказал он. — Вот и всё. Ты хочешь услышать о Дите. Я хочу услышать о жизни.

И ВОТ ОНА БОДРО ШАГАЛА ПО глубочайшим кругам Ада с Тенью, о чьих грехах не знала ничего.

Элис не могла решить, невероятно ей повезло или она невероятная дура. По крайней мере эта Тень — он представился Джоном Градусом, что казалось очевидной ложью, — не притворялась её другом. Желания его были вполне ясны. Он донимал Элис расспросами о знакомом ей мире. Политические и исторические события Градуса совершенно не интересовали. Она попыталась рассказать о Советском Союзе, но тот нетерпеливо махнул рукой. Вместо этого хотел знать, какие марки мела нынче в моде (««Шропли»? Они ещё не разорились?»), какую еду теперь подают в трапезных («Всё то же картофельное пюре? Йоркширский пудинг всё ещё похож на картон?») и как изменилась студенческая мода среди девушек. Описывать последнее Элис было слегка неприятно, но Градуса удовлетворил невнятный ответ о юбках и чулках. Насколько коротких? Она не помнила. Выше колен? Иногда. Не в колледже, но иногда. Допросы её не тяготили. Здесь память оказывалась полезна: достаточно было закрыть глаза, вызвать в голове фотографии и по дороге перечислять подробности.

— А силуэт Лондона?

— Много чего построили. Появилась огромная уродливая штуковина — башня Нэтвест. Торчит в небе, как здоровенный косяк.

— Музыка?

Элис вспомнила витрину музыкального магазина и перечислила все увиденные там названия.

— «Джудас Прист». «Суп Дрэгонс». «Айрон Мейден». «Токинг Хедс».

— Что это за музыка?

— Что-то вроде… инди-панка, рока и всего такого? Ну, противоположность Дасти Спрингфилд?

Понял ли Джон Градус эти названия, Элис не знала. Он спросил:

— Тебе они нравятся?

— Громковаты, — сказала она. — Но я вообще не люблю эксперименты. Мне нравятся только «Битлз». И Бах.

— Претенциозно, — сказал он. — Что ты ела в последний раз?

— Лембас.

— Нет, до него.

— А-а. — Элис порылась в памяти. — Э-э… чай и тост-сэндвич.

— С чем?

— С сыром. Кажется, чеддер.

— Подогретый?

— Нет, холодный. — В памяти возникла пластиковая обёртка, безликий логотип. Еда, залежавшаяся к вечеру в уже закрывавшемся колледжском буфете. — Он был невкусный.

— Холодный тост-сэндвич, — пробормотал он. — Всё время мира — и холодный, застывший тост-сэндвич.

Он жаждал осязаемого, материального. Возмущался, когда ему казалось, что в мире живых Элис тратила время зря. Больше всего раздражался из-за упущенных гастрономических возможностей. Он словно не мог понять, почему Элис не ела изысканные обеды из трёх блюд каждый день. Ответ «Я не хотела есть» для него был бессмыслицей. Пока Элис говорила, взгляд Градуса становился таким цепким и голодным, что порой ей делалось не по себе: казалось, он что-то из неё высасывает, хотя что именно, она не понимала. Похоже, жизненную силу. Возможно, когда они закончат, он почти оживёт, а она превратится в урчащую серую массу. Как ни тревожила её эта мысль, именно неприкрытая эксплуатация позволяла верить ему на слово. Всё и вправду могло быть так просто. Возможно, он действительно вёл её к воротам Дита.

По дороге Элис поглядывала на него сбоку, пытаясь разглядеть лицо своего проводника. Собственного Вергилия. Интересно, узнает ли она его, окажется ли его история одним из многочисленных слухов, преследовавших академический мир. Не он ли тот демонолог, который скормил новорождённую дочь Азазелю? Тот криптолог, который отправил студентов в Фейри без спасительной нити?

К сожалению, Градус прилагал к сохранению плотного облика куда меньше усилий, чем Элспет. Стоило Элис слишком пристально всмотреться в глаза или сложение, черты расплывались и перетекали одна в другую, словно не могли решить, какими были прежде. Как ни странно, яснее всего он представал, когда Элис видела его краем глаза и воображение само дорисовывало остальное. Мужчина с прямой спиной и в очках — из тех, кто носит портфель или предлагает зонтик под дождём. Совершенно незапоминающийся человек. Его видишь в поезде, университетской библиотеке или книжном магазине. Потом он уходит из твоей жизни, и ты забываешь о нём: подобные фигуры существуют лишь для того, чтобы заполнять фон твоего собственного, куда более яркого мира. Градус был человеком, начисто лишённым особенностей, и Элис подозревала, что он немало для этого потрудился.

Она пыталась поместить его хотя бы в определённое место или время — тогда можно было бы перебрать в памяти упоминания о каких-нибудь чудовищных преступлениях, скажем, в Йеле шестидесятых, — но Градус провёл в Преисподней так долго, что ничем не выдавал, откуда и из какой эпохи происходит. Иногда Элис чудились в его речи смутные скандинавские нотки; в остальном он обладал загадочным трансатлантическим выговором, который мог принадлежать и британцу, слишком долго прожившему среди американцев, и американцу, слишком долго прожившему в Англии. Откровенничать он не желал. Однажды Элис прямо спросила, откуда он, а в ответ услышала лишь:

— Хочу посмотреть, догадаешься ли.

Казалось, он даже наслаждался тем, что водит её за нос. То ссылался на Рузвельта и Черчилля, то намекал, будто лично знал Коперника.

Однажды Элис осенила догадка, и она быстро спросила, надеясь застать его врасплох:

— Джейкоб?

Профессор Граймс всегда любил свои маленькие проверки.

Но Джон Градус лишь задумчиво хмыкнул и спросил:

— Что это?

Нет, профессором Граймсом он быть не мог. Профессору Граймсу едва ли было столько дела до мира за дверями его кабинета. Он никогда не стал бы расспрашивать Элис о «Токинг Хедс». Мода менялась, профессор Граймс оставался прежним. Он жил в заоблачном замке. Значение имели лишь его идеи и то, как далеко они способны его унести.

ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ДЖОН ГРАДУС НЕ оставался в долгу, пока Элис не слишком расспрашивала о его личности. Об Аде он рассказывал охотно, пусть и не всегда сообщал что-нибудь полезное. Почти каждый его ответ порождал у неё миллион новых вопросов. Элис спросила, что это за тексты, а он объяснил:

— Диссертации, разумеется. Это должно быть очевидно.

— Диссертации о чём?

— О том, за что мы сюда попали.

— Их пишут все?

— Все обязаны.

— Кто их читает?

— Тот, кто здесь главный. Фурии. Сам владыка Яма. Кто знает? Я, заметь, ещё ни разу не видел, чтобы их кто-нибудь читал, но редкая диссертация проходит проверку. Говорят, нужно писать, пока не создашь лучшую свою работу, а когда создашь — корабли приплывут и перевезут тебя через Лету.

— И зачем они нужны?

— Для развлечения, полагаю. Лично я с удовольствием читаю чужие черновики. На днях мне попалась целая стопка с подзаголовком «Моя Лолита». Вот это было по-настоящему весело!

— Я имею в виду: какой должна быть хорошая диссертация?

— Да хрен его знает. В этом ведь и состоит загадка, разве нет?

Элис не понимала, намеренно ли он паясничает или действительно не знает.

— Значит, так вас наказывают? Вы не выйдете, пока досконально не осознаете собственное преступление?

— Некоторые так думают.

— Тогда как получить зачёт?

Градус замялся. Помолчав, ответил:

— Точно известно лишь одно: говорят, нужно рассказать правду. Вот и всё.

— Рассказать правду так трудно?

— Должно быть. Я ещё не видел, чтобы кто-нибудь вышел.

— Наверное, они сходят с ума, — задумалась Элис. Она повидала немало студентов, писавших диссертации. В Кембридже требования к хорошей диссертации казались асимптотическими. Чем ближе к ним подходишь, тем очевиднее становится, что предела никогда не достигнуть. В конце концов всё решали ограничения времени: в назначенный срок сдаёшь работу — совершенную или нет. Но в Аду сроков не существовало. На ошибки отводилась вечность. — Наверное, это мучительно.

— Возможно, — сказал Градус. — Я не пытаюсь.

— Почему?

— Хватит вопросов, — сказал он. — По нашей сделке развлекать меня должна ты.

— Ох, ладно.

— А тот человек, которого ты ищешь? О чём его диссертация?

— А… ну, я не знаю. — Элис помолчала. Какой же из грехов профессора Граймса был самым страшным? Сосредоточившись, она не смогла придумать ничего, кроме самых расплывчатых определений, да и те казались неверными. Он воровал — но по веской причине. Был жесток — но с благой целью и к тем, кто это заслуживал. — У нас обоих были теории, но, по-моему, узнать наверняка невозможно.

Голос Градуса заострился — крючок нашёл, за что зацепиться.

— У вас обоих?

— Ох, — сказала Элис.

Градус замедлил шаг. Его дымчатое тело распушилось, словно довольный кот, усевшийся на задние лапы.

— Вот теперь интересно.

Её боль приводила его в восторг. Он всё потирал дымные ладони, как ребёнок, обрадованный сказке на ночь.

— А дальше? — без конца спрашивал он. — А дальше? А дальше?

Он напоминал ребёнка, требующего ещё сладостей и наслаждающегося каждой каплей живого чувства, которую удавалось из неё выжать. Элис рассказала ему о Небесной Ткачихе, но об Элспет говорила туманно; описала трясину Гнева и ловушку Эшера, часы с кукушкой, жертву Питера. Визг металла. Восторг Крипке.

— Погоди. — Градус остановился. Его аура изменилась. Равнодушная серая круговерть замерла, превратившись во что-то человеческое — холодок, хорошо знакомый Элис. Липкий холод страха. — За тобой охотятся Крипке?

— А ты почему боишься Крипке?

— Они чудовища, — сказал Градус. — Худшие твари, какие рыщут по этой земле.

— Но ты уже мёртв, ты… — Тут Элис вспомнила слова Элспет. Я видела, как Крипке убили душу. — Что ж. Полагаю, нам стоит прибавить шагу.

— Но теперь это захватывающе! — Градус развёл руки ладонями вверх. — Трагедия, история о мести, спасение, гонка со временем. Ускользнёшь ли ты от Крипке? Или они настигнут тебя прежде, чем ты завершишь дело павшего товарища?

— Наверное.

— Что значит наверное?

— Я говорю, звучит как неплохой сценарий. — Элис ужасно устала. — Наверное, ему и последую.

— Что значит, ты ему последуешь? — Каким-то образом Элис вывела Градуса из себя. Его пальто хлестало их обоих по щиколоткам, словно он хотел окружить её вихрем своего раздражения. — Тебе разве не больно? — потребовал он ответа. — Ты разве не раздавлена?

— Ну конечно, Градус.

— Ты говоришь так, будто сама не знаешь, зачем здесь.

— В том-то и дело. — Его раздражение выматывало. Хотелось отмахнуться от него, как от мухи. — Я не знаю. Я просто устала.

— Но тебе вообще хоть что-нибудь небезразлично?

— Наверное, мне должно быть не всё равно.

Как объяснить ему это оцепенение? Дело не в том, что Элис было всё равно; ей слишком долго было не всё равно, и одна нить оборвалась. Сломалась какая-то основополагающая способность. Элис вышвырнуло из мира смыслов, чувств, привязанностей. Она больше не могла истекать кровью. В ней уже не осталось ни капли. Теперь у неё были только сценарии: их хватало, чтобы продолжать идти, но не чтобы сердце снова забилось.

— Но ты жива, — сказал Градус, словно это всё объясняло.

— Против собственной воли. Да.

Градус ничего не ответил. Элис шла и ждала, надеясь, что он сменит тему, но тот молчал. Она чувствовала: чем-то его расстроила, но чем именно — непонятно. Чувствительным Градус не казался. До сих пор их бессердечная пикировка была ей вполне удобна. Однажды Элис намекнула, что он Джек-потрошитель, а он только рассмеялся.

Но больше он вопросов не задавал. Всё оставшееся утро они шли молча. Раз или два он что-то пробормотал себе под нос, но Элис не разобрала слов. Чувствовала лишь его обиду — горькую враждебную волну, столь же внезапную, сколь и непонятную. А Элис, привыкшая умиротворять вспыльчивых мужчин, знала только, что теперь остаётся ждать наказания.

— ИТАК, — НАКОНЕЦ ЗАГОВОРИЛ ГРАДУС. — ВОТ он.

Последний час они поднимались на крутой каменистый холм. Элис почти сложилась пополам от усталости, уперев руки в колени. Взгляд редко отрывался от земли перед ногами. Теперь она подняла голову, выпрямилась и ахнула.

Внизу лежал город Дит. Он оказался куда прекраснее, чем Элис когда-либо представляла: сияющий белый замок в три кольца; внизу его оплетали извилистые протоки, бурлившие у самого основания. Чёрные волны с такой яростью разбивались о камень, кость и кирпич, что далёкий рёв доносился до вершины холма.

О Дите Элис прочла немало. Земля Проклятых. Град Скорби. В «Энеиде» Вергилия Дитом назывался весь Ад, а внутри него — крепость за тремя стенами, окружённая огненной рекой. У Данте Дит был лишь городом для шестого — девятого кругов Ада, огромной крепостью в земле, усеянной разбитыми гробницами. Другие утверждали, что Дит и Пандемониум — одно и то же, царство Люцифера и демонов. Говорили, что Дит — мерзкое, злое место, покинутое Богом.

Никто не подготовил её к красоте города.

Данте упоминал лишь, что город окружён высокими стенами. Не описывал, как эти стены зеркально повторяли священные места, которые презирали обитатели Дита; как архитектура города бросала Ватикану открытый вызов. Нет — по правде говоря, она посрамляла Ватикан. У Микеланджело и Рафаэля была всего одна жизнь, чтобы вознести хвалу своему Богу; у обитателей Дита — целые эоны. Дит воплощал предельное человеческое совершенство. Безупречный мрамор, балюстрады и купола, выложенные плиткой дворы в обрамлении колонн. Борхес писал, что город чудовищен — настолько, что сам факт его существования заражал прошлое и будущее и осквернял звёзды; но один ли город видели Элис и Борхес? Там, где он нашёл извращение, она видела чудо. Дит был плодом тысячелетних усилий, приютом, возведённым теми, кому нет спасения. Элис ясно видела, чем он пытался стать и чем не станет никогда. Но даже в этой коренной неполноте было нечто прекрасное, запредельное — свидетельство человеческой воли. Город Дит бросал вызов самой идее загробного мира. Кампус остался позади; перед ней стоял храм. Прокляните нас, — говорил он, — и мы заставим Ад сиять.

В голосе Градуса прозвучала странная нотка.

— Допустим, твой человек там.

По коже Элис пробежали мурашки.

— Там опасно?

— Едва ли, — сказал Градус. — Обитатели Дита тебе не угрожают. Сама увидишь. Это грешники особого рода.

— В каком смысле? Кто там?

— Предатели. Клятвопреступники. Те, кто дал обещание и не сдержал его.

Ответ её разочаровал. Элис всегда считала, что Данте преувеличивал.

— Звучит не так уж страшно.

— Неужели?

— Ну, все нарушают обещания.

— Бывают обещания пустяковые, — согласился Градус. — А бывают обеты. Обещания, в которых говорится: Вот что ты для меня значишь, вот что я тебе должен. Такие, какие муж даёт жене. Родитель — ребёнку. Учитель — ученику.

По спине Элис пробежал холодок.

Глядя на Дит, она чувствовала, будто к груди прижали осколок льда. Красота приобрела злобный блеск. Элис ощутила таившийся внутри грех — едкую, злую сущность; силу, отравлявшую узы, обращавшую друга против друга, родича против родича. Это чувство можно было назвать лишь поруганием — самой острой, самой жестокой болью, пронзавшей потаённую глубину, в которой она чувствовала себя безопаснее всего.

— Так что ты сделал, Градус? — спросила она. — Кого предал?

Какая-то часть Элис хотела ему отомстить, хотя за что именно — она не знала. За молчание? За внезапную холодность? Рядом с ним Элис чувствовала себя осуждённой, пристыженной, и теперь, когда он снова заговорил, захотелось сделать ему больно. В конце концов, в собственных вопросах он был так бессердечен — теперь она могла ответить тем же.

— Ты этого не спрашивала, — сказал Градус.

— Теперь спрашиваю. Что ты сделал? Почему не пишешь?

— Никогда об этом не спрашивай.

Да ладно тебе, — едва не сказала она, но поняла, что он говорит всерьёз. На его лице не было и следа смеха.

— Я предупреждаю тебя, Элис Ло. — Глаза Градуса окаменели. Он не может быть из этого века, внезапно подумала Элис. Ни у кого из этого века не бывает глаз, настолько убитых временем. Он провёл здесь не одну жизнь. — Признания можно выслушивать, если их предлагают добровольно. Это дозволено. Но если хочешь выжить, запомни одно правило Дита. Никогда не спрашивай.

Бледные врата Дита охраняла маленькая нервная Тень. Страж выпятил грудь, наблюдая за их приближением; одну руку упёр в бок, другой сжимал чёрное копьё с резным каменным наконечником. Когда они поднимались, он трижды ударил копьём по мрамору.

— Кто смеет войти в великий Город Проклятых?

— Отвали, Парменид, — сказал Градус. — Это я.

Парменид прищурился на Элис.

— Тогда это кто?

— Она новенькая, — ответил Градус.

— У-ху-ху-ху! — Смешок Парменида взлетел и скатился на несколько октав. Он сально ухмыльнулся Элис. — За что попалась, дорогуша?

— Не отвечай. — Градус протиснулся мимо Парменида. От его прикосновения врата с грохотом распахнулись.

— Убийство? — допытывался Парменид. — Отравление? Ребёнка трогала?

Градус отмахнулся.

— Идём, Элис.

Элис поспешила за ним.

— История за историю, — крикнул им вслед Парменид. Элис испугалась, что он пойдёт за ними, но страж лишь стоял на пороге, размахивая копьём, пока двери со скрежетом ползли по мраморному полу. — Знаешь, где меня найти.

Врата с глухим ударом захлопнулись.

Внутри было темно, прохладно и тихо. Градус поплыл по коридору направо. Элис последовала за ним. Ропот множества голосов всё нарастал, а затем Градус открыл дверь, и они вышли во двор — открытое пространство, окружённое четырьмя стенами и напомнившее Элис монастырский клуатр. Здесь не росло ничего зелёного, но скульптурная композиция из камней и цветочные узоры мозаики на плитках свидетельствовали о кропотливых попытках поддерживать порядок. Получилось на удивление приятно. В центре стояло высокое, искривлённое белое дерево, и Элис не могла понять, мёртвое оно или высечено из камня. Под его ветвями бродили несколько десятков негромко переговаривавшихся Теней, сбившись в группы по три-четыре.

— Думаешь, твой профессор здесь? — спросил Градус.

Элис не была уверена. Беда в том, что слишком многие Тени во дворе походили на профессора Граймса. Она не ожидала очутиться в месте, где столько мужчин средних лет. Половина носила очки, все были задрапированы в тот или иной вариант тёмной оксбриджской мантии.

— Давай же!

— Верно, давай!

В дальнем углу двора теснилась большая толпа Теней. Они подбадривали стоявшую у стены Тень. Это был мужчина: одной рукой он сжимал толстую стопку переплетённых страниц, другую держал на ручке встроенного в стену ящика для возврата библиотечных книг. Он снова и снова выдвигал ящик, вздрагивал как от паники и позволял ему закрыться. Каждый раз остальные дружно его освистывали.

— Опускай! — кричали они. — Опускай!

— А вдруг ещё не готово? — сказал мужчина у стены.

— Только не снова.

— Уже десятки лет прошли.

— Если не сейчас, то когда?

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Он зажмурился — довольно нелепо, словно ребёнок, зажимающий нос перед прыжком в бассейн, — и задвинул диссертацию в ящик. Разжал пальцы и шарахнулся назад. Ящик захлопнулся с громким металлическим лязгом. Все выжидающе уставились на него, но ничего не произошло. Наконец раздались жидкие аплодисменты. Тени ещё несколько мгновений смотрели на ящик, а затем, разочарованно ропща, снова разошлись по своим кружкам.

— Что произошло? — спросила Элис.

— Кто-то только что сдал диссертацию, — ответил Градус.

— Куда ведёт этот ящик?

— Никто не знает. Известно лишь, что попавшее в щель уже не вернуть.

— А когда им выставят оценки?

— Оценки. — Градус усмехнулся. — Надо же, оценки. Нет, тебе ничего не сообщают — кроме случая, когда диссертацию приняли. Доработать текст не дают. Вообще никакой обратной связи. Мы просто ждём и ждём в надежде, которая превращается в панику, а потом в разочарование. Если ответа нет, остаётся считать, что ты провалился. Но подтверждения не приходит никогда, никакие сроки здесь ничего не значат, поэтому лишь тебе решать, когда погасить собственную надежду.

Под деревом несколько Теней препирались из-за того же вопроса.

— Я вам говорю, фурии их не читают.

— А если не фурии, тогда кто?

— Сразу видно, ты здесь недавно, — фыркнула одна Тень, и по двору прокатились смешки. — Жертвы, конечно. Приходится ждать, пока жертвы умрут, а потом уже они решают, достаточно ли этого…

— Но это бессмысленно. С чего жертвам здесь торчать?

— Что говорил Сократ? «Их крики сменяются мольбой: они просят жертв позволить им выйти из реки…»

— Сократа казнили за то, что он всех раздражал. Его мнение ничего не значит.

— Да и вообще, кого волнует мнение жертв? С какой стати они специалисты по морали?

— Верно. Предположим, двое грабителей одновременно стреляют друг другу в голову.

— Брось, с тобой всё было совсем не так.

— Скорее уж выстрел в упор, а второй парень лежал в постели…

— Но предположим, — настаивала Тень, первой выдвинувшая возражение. — Предположим, двое грабителей стреляют друг в друга и оба одновременно жертвы и преступники, так что морального превосходства нет ни у кого. Кто тогда читает? Чьё прощение имеет значение? Кому решать?

Поднялся гвалт: Тени наперебой рассуждали о моральной ответственности, прощении и о том, можно ли считать человека потерпевшим, если первым дурно поступил он сам. Во дворе эту тему обсуждали явно не впервые; спор был неоднозначным и раскалывал обитателей на лагеря, однако звучал настолько знакомо, что все стороны давным-давно отрепетировали свои позиции. Кто-то крикнул об Иисусе и безусловной любви, и весь форум простонал.

Сдавший диссертацию мужчина одиноко сгорбился у стены с несчастным видом. Время от времени он проводил пальцем по ручке ящика, словно мог заставить его ответить силой воли.

— Идём. — Градус повёл Элис к выходу на противоположной стороне двора. — Сначала заглянем на Писательский базар. Потом в мастерские.

ЭЛИС ПРЕДПОЛАГАЛА, ЧТО ПОД «ПИСАТЕЛЬСКИМ БАЗАРОМ» Градус подразумевал базар в том же смысле, что и Harper’s Bazaar, — то есть метафорический рынок идей. Она ожидала конференцию или, возможно, полку печатных журналов. Но никак не настоящий, сказочно-восточный базар: хаотичное торжище, бесконечные ряды лавок, где торговцы зазывали покупателей, а Тени сновали между прилавками, покупая и обменивая товары. После бескрайней тишины пустыни всё это ошеломляло, и Элис едва не споткнулась о Тень, сидевшую на корточках у ворот. Тень вскрикнула и повалилась назад, опрокинув стопки пожелтевшей бумаги.

— Простите, — выдохнула Элис. — Я вас не заметила…

Тень пробормотала что-то неразборчивое. Впрочем, обращалась она, похоже, не к Элис. Она яростно шептала листу бумаги, который сжимала в руках. Тут Элис поняла: Тень черепашьим шагом читает вслух каждую страницу, то и дело останавливаясь и бормоча вопросы о предложных оборотах и объектных местоимениях. Рядом лежал экземпляр «Элементов стиля» Странка и Уайта — эту книгу Элис не видела с начальной школы.

— С ней всё хорошо, — сказал Градус, увлекая Элис дальше. — Она просто вычитывает текст.

— Вычитывает?

— Многие Тени уверены, что могут провалиться из-за малейшей орфографической ошибки. Они десятилетиями прочёсывают рукописи, прежде чем решаются их сдать.

Элис вспомнила профессора Граймса: его глаза так быстро скользили по студенческим работам, что порой она сомневалась, замечает ли он вообще их содержание.

— Судьям есть до этого дело?

— Никто не знает, — сказал Градус. — Они никогда не объясняют, почему отклоняют диссертации. Нам остаётся лишь по мере сил подстраховываться со всех сторон.

Позади них Тень завывала и колотила себя по виску.

— Дура! — кричала она. — Дура, дура! После каждой точки нужно ставить два пробела! Ох, теперь придётся переделывать всё!

Следующую лавку целиком заполняли пирамиды подержанных книг. Собрание было огромным. Библиотека Элспет рядом с ним казалась жалкой. Все книги были в той или иной степени потрёпаны и покрыты пятнами. У одних не хватало обложек; у других — целых кусков из середины; некоторые, похоже, выловили со дна реки, высушили и кропотливо переплели заново иглой и нитью. И всё же они заманчиво выглядели и пахли, потому что у любой книги, как у вина, есть читательский аромат, который созревает с возрастом; поэтому в книжных магазинах и библиотеках так хорошо пахнет. Пальцы Элис зудели от знакомого желания полистать тома. Заметив её интерес, торговец оживился. Проплыл сквозь груды книг и остановился прямо перед нею.

— Де Квинси? — Он поднял два тома, толстый и тонкий. — Де Сад?

— Сегодня ничего, спасибо, — ответил Градус.

— Уверены? Де Сад очень занятный. Не для раскаяния, так хоть для возбуждения.

Проходя мимо, Градус поднял руку.

— Нам ничего не нужно.

— Тогда Руссо, — позвал торговец. — Вам понравится.

— Что он имеет в виду? — спросила Элис.

— Он продаёт исповедальные тексты, — объяснил Градус. — Святой Августин, святой Патрик и так далее. Многие здесь считают их образцом.

— То есть читают ради вдохновения?

— Разумеется. Или чтобы списывать. Люди любят переписывать лучшие куски: про души, рассечённые надвое, про огонь вины, сжигающий тебя изнутри, бла-бла-бла.

— Или про божественное спасение, — крикнул торговец. — Только что поступил новый перевод «Преступления и наказания», совершенно новый экземпляр в безупречном состоянии, откопан в дербиширской гробнице…

— Нет, спасибо. — Градус ускорил шаг.

— И это срабатывает? — Элис поспешила за ним. — Если списывать чужие исповеди?

— О, никогда. Они всегда понимают, когда работа не оригинальная. К плагиату здесь относятся весьма серьёзно — почему-то все об этом забывают. Недавно кое-кто переписал два предложения из «Исповеди англичанина, употреблявшего опиум», и ему запретили прикасаться к бумаге на пятьдесят лет.

— Надо же, — пробормотала Элис. — Кто станет сдавать чужую работу в самом Аду?

— Все, — сказал Градус. — У тебя никогда не было писательского ступора?

— Конечно, был, но…

— Кто-то сказал «писательский ступор»?

Элис на полном ходу врезалась во что-то похожее на огромную мясистую стену. Отшатнулась. Перед нею стоял настоящий кентавр: человеческая голова и мускулистый торс над индигово-синим конским туловищем. Она сочла бы его очень красивым — в суровой манере горца, — если бы рот не растянулся в огромной зубастой улыбке, ясно показывавшей, что он хочет её съесть.

— Простите…

— Извинения излишни. — Он склонил голову и передние ноги в низком поклоне, который выглядел куда изящнее, чем полагалось. Его голова очутилась где-то возле промежности Элис — одновременно пугающе и возбуждающе. — Я Несс. — Голос был восхитительно гладким. — Младшее хтоническое божество, странствующий консультант по научным текстам в Дите, к вашим услугам.

— Отвали, — сказал Градус.

Несс выпрямился и взял Элис за руки.

— Ты в городе впервые, милая? Первый раз на базаре?

— Да, я…

— Не бойся! — Он крепче стиснул её ладони. Кожа у него была очень тёплой. — Я предлагаю любые услуги по написанию научных работ, какие тебе понадобятся. Заявки, планы, библиографии, даже целые главы диссертации, если пожелаешь. Цены договорные…

— Оставь её в покое, — сказал Градус.

— И это работает? — заинтересовалась Элис.

— Разумеется, нет, — сказал Градус. — Эти поддельные сочинения никому не нужны.

— Наши сочинения — лучшие на рынке. — Несс продолжал не замечать Градуса. Более того, стоило Градусу заговорить, как Несс лишь шире раскрывал рот и продолжал зазывать Элис оглушительным криком: — МЫ ПОМОГЛИ СОТНЯМ ДУШ ЗАЩИТИТЬ ДИССЕРТАЦИИ И ПЕРЕСЕЧЬ ЛЕТУ НА ДОЛГОЖДАННЫХ ЗОЛОТЫХ КОРАБЛЯХ…

— Сплошное мошенничество, — сказал Градус.

— НАШИ АВТОРЫ ДОСКОНАЛЬНО ЗНАЮТ УСТРОЙСТВО ПРЕИСПОДНЕЙ. МНОГИЕ БРОДЯТ ПО ПЕСКАМ СМЕРТИ С СОТВОРЕНИЯ МИРА…

— Но вы же все божества! — воскликнула Элис. — Что вам могут предложить люди в обмен?

Несс перестал кричать, оглядел её с ног до головы и тихо произнёс у самого уха:

— Человеческую душу можно использовать не одним способом.

Элис не вполне поняла, что он имел в виду, но знала достаточно, чтобы резко выдернуть руки.

— Оставь её в покое. — Градус схватил Элис за руку и потащил вдоль лавок. Несс не последовал за ними. Оглянувшись через плечо, Элис увидела, что он увлечённо торгуется с другой Тенью о количестве слов и сроках сдачи.

— Ты что, никогда не бывала на рынке? — возмутился Градус. — Смотришь только вперёд и ни за что не отвечаешь…

— Прости, — выдохнула Элис. — Просто… здесь их столько…

— Базар создан, чтобы отвлекать, — сказал Градус. — Так задумал владыка Яма. Миллион вещей мешает душе писать — и всё ради того, чтобы научить её писать лучше. Запомни, Элис Ло: Ад — писательский рынок.

Базар казался бесконечным. Затерявшись в самой его гуще, Элис не видела ни одного выхода. Только Градус знал дорогу: он нырял и лавировал между торговцами с раздражённым безразличием. Мимо тянулись лавки с писательскими принадлежностями и средствами повышения продуктивности: старые печатные машинки, стопы бумаги, песочные часы («НЕ ОТКЛАДЫВАЙТЕ НА ЦЕЛУЮ ВЕЧНОСТЬ!»), книги по саморазвитию («Как написать исповедь за десять дней», «Две тысячи слов в день: метод Августина») и чёрные перья, которые рекламировали как настоящие перья грифов («СКАЖИТЕ ПЕЧАТНОЙ МАШИНКЕ «НЕТ»: ПИШИТЕ ОТ РУКИ И ПРОБУДИТЕ ТВОРЧЕСКИЙ РАЗУМ»). Элис никак не могла понять, что в Дите служит деньгами: на её глазах Тени обменивали всевозможные безделушки — от пуговиц и бутылочных крышек до предметов, похожих на человеческие костяшки пальцев, — однако торговля явно процветала.

Толчея усилилась. Они протиснулись вперёд и увидели плотную толпу вокруг какого-то существа — божества, поняла Элис: великана со слоновьей головой и черепом, усеянным чрезмерным количеством глаз. Из висков вырастали два огромных рога, однако Элис не могла проследить, где они заканчиваются. Кончики одновременно находились во множестве мест, облаком вероятности — иначе описать их было нельзя. Да и на само божество смотреть оказалось трудно: его облик постоянно смещался в пространстве, так что стоило Элис решить, будто она наконец сфокусировала взгляд, как великан оказывался на несколько дюймов левее.

— Кто?..

— Демон Лапласа, — ответил Градус.

— Демон Лапласа существует?

— О да. Любит бродить по базару и убеждать людей, что они ни в чём не виноваты. Отбрасывает их на десятилетия назад. Обойдём с этой стороны, иначе затеряешься в давке.

Элис последовала за ним к краю толпы. Последователи демона слушали в упоении, как тот оглашает факты их жизни и объясняет происхождение их патологий. У кого-то в десять лет умер любимый кот. Кого-то слишком сильно отшлёпала няня. У кого-то была генетическая предрасположенность к гневу.

— Как он это делает?

— Ну, он детерминист, — сказал Градус. — Поэтому считает, будто само знание о тебе всего на свете освобождает тебя от личной ответственности за всё, что ты когда-либо совершила.

— Как это возможно?

— Демон Лапласа наблюдает за вселенной с самого её зарождения, — сказал Градус. — Во всяком случае, он так утверждает. Первое столкновение атомов, Большой взрыв и всё прочее. Он видел, как первые клетки на Земле стали разумной жизнью. Как составлявшие их атомы вступали в новые, удивительные сочетания и порождали поколения. Благодаря неизменным естественным законам вселенной он в точности знает, как эти атомы будут взаимодействовать в будущем, образуя всё новые сочетания, и так далее. Он знает, что ты выберешь из яблока и апельсина. Знает, предашь ли однажды мужа, утопишь ли ребёнка. Ему известно всё, ибо каждое совершённое тобой злодеяние было предрешено в день твоего рождения. Жизнь — проложенный для тебя путь, на который ты вступаешь при рождении и с которого никогда не сможешь сойти. Ты даже не знаешь, что следуешь по нему.

— А если я выберу другое?

— Неважно, — сказал Градус. — Это он тоже предвидел. Он знает, что однажды ты задумаешься о детерминизме и почувствуешь потребность воспротивиться. Знает, что ты нарочно выберешь самый непредсказуемый вариант. Демон Лапласа знает всё.

— И выходит, что никто ни за что не отвечает. — Теперь Элис поняла. — То есть не существует ни вины, ни ответственности… А это может сработать? Если объяснить все свои грехи воздействием сил, тебе неподвластных?

— Возможно. Не знаю.

Она фыркнула.

— Ты хоть что-нибудь знаешь?

— Я знаю об этом месте всё, что только можно знать, — сказал Градус. — И, между прочим, делюсь знаниями бесплатно. Нигде больше такой выгодной сделки не предложат.

— Тогда почему ты не можешь сказать, как добиться, чтобы диссертацию приняли?

— Потому что. — Сущность Градуса снова приняла тот пугающий, мертвенный облик. Элис почувствовала тяжесть накопившихся пластов времени, одного поверх другого. — Я не знаю, как это делается. Потому что никто не знает. Потому что за всё время в Аду я ни разу не видел диссертации, которую приняли. Потому что многие из нас считают диссертацию бессмысленным упражнением, предложенным садистскими божествами, чтобы нас отвлечь, — ведь это было бы так смешно, правда? Лучшая и самая жестокая шутка: заставить нас вечно бегать кругами по базару. Потому что никому в этом проклятом месте не дали ни единого повода надеяться.

— Ох, — совсем тихо произнесла Элис. — Понятно.

Теперь Дит не казался таким впечатляющим. Базарная суета больше не веселила. Лавки и толпы превратились в кошмарное представление — кишащую массу отчаявшихся хомяков, которые наматывали круги в жалкой разукрашенной клетке, лишь бы уклониться от единственного вопроса, который, похоже, имел значение: почему ты согрешил?

Сумела бы она проложить себе текстом путь из Ада? Элис задумалась об этом. Если каким-то образом умрёт естественной смертью и попадёт в Дит. Сумеет ли встретиться лицом к лицу с чистым белым листом и рассказать правду?

Она знала своё великое преступление. Она позволила Питеру Мёрдоку умереть. Она убила Питера Мёрдока.

Из разговоров за ужином в трапезной Элис знала, что кембриджских философов чрезвычайно занимает различие между убийством и позволением умереть. Одни утверждали, что разницы нет: если тебе известна причина смерти и ты не предотвращаешь её, хотя можешь, то с нравственной точки зрения это равносильно убийству. Другие не соглашались. Позволить умереть, говорили они, может быть нравственно бессердечным, но это означает отказаться вмешиваться в ситуацию, а не создать её. Если позволить кому-то умереть — такое зло, разве мы не виноваты в бездействии перед лицом мировой бедности? Перед голодающими сиротами на другом конце света? Значит, Элис вполне можно было бы убедить: нет, она ни в чём не виновата. Не она сбросила их с «Нейрата», не она устроила ловушку Эшера и не она заставила Питера принести себя в жертву. Она просто не сумела всё это предотвратить, а винить её за это нельзя.

Но интуитивной проверки это рассуждение не выдерживало. Элис знала и другое: при защите по уголовным делам существовал аргумент под названием «если бы не». Если бы не ваши действия, разбилась бы эта машина? Утонул бы этот ребёнок? Если бы не Элис Ло, был бы Питер Мёрдок мёртв? Ответ очевиден: нет. От собственной глупости и эгоизма Элис могла провести прямую линию к жертве Питера. И она знала: если когда-нибудь умрёт по-настоящему в верхнем мире — если когда-нибудь сумеет туда вернуться, — то окажется здесь снова и будет искупать убийство бессмертной души Питера Мёрдока. Но если она готова это признать, если изложит всё на бумаге — окажется ли этого достаточно? Достаточно ли объявить о своём поступке и принять за него полную ответственность? Конечно, это было бы слишком легко, иначе в Дите не томилось бы столько измученных душ. Не могли же все эти души обманывать себя. После десятилетий среди этого жалкого гама человек наверняка предпочёл бы сказать правду.

Но тогда Ад требовал большего, чем признание вины. Фурии — или кем бы ни были эти загадочные они, если они вообще существовали, — ожидали более глубокого осознания собственной виновности. И что бы это ни было — то ли разум Элис отказывался это признавать, то ли это лежало за пределами её понимания, — она не была уверена, что когда-либо сумеет изложить всё на бумаге или вообще облечь в слова.

ГРАДУС ВЫВЕЛ ЕЁ С БАЗАРА и повёл по новой череде коридоров, пока не остановился перед простой дверью без всяких обозначений.

— Мастерская, — сказал он и толкнул дверь. Внутри обнаружилась ничем не украшенная комната с одним длинным овальным столом. За ним на металлических складных стульях сидело около дюжины Теней — именно на таких стульях между сиденьем и спинкой зияет щель, достаточно широкая, чтобы лишить всякой надежды на опору, а ржавые металлические болты грозят вспороть кожу при каждой попытке их сложить. Комната была плохо освещена. В воздухе пахло кошачьей мочой.

Собрание уже шло. Тени склонились над несколькими листами и спорили о чём-то, связанном с «домашним насилием» и «моральной ответственностью».

Элис изучила их лица. У всех — мрачная сосредоточенность. Густые нахмуренные брови; рты сжаты в тонкие линии напряжённой мысли. Половина в очках. Остальные детали одежды выцвели, оставив простые тёмные мантии, отчего в Тенях появилось нечто смутно викторианское. Казалось, они вот-вот начнут разглагольствовать о френологических признаках интеллекта у разных рас. Если в Аду и была комната, где самое место Граймсу, подумала Элис, то именно эта. Однако знакомых лиц среди них не оказалось.

— Его здесь нет, — прошептала она Градусу. — Нам надо…

Дверь за ними с грохотом захлопнулась. Собрание смолкло. Тени подняли головы и уставились на пришедших.

— А, профессор Градус. — Сидевший во главе стола председатель поднялся. На латунной табличке перед ним значилось: «Председатель». — Давненько вас не было видно.

— Уезжал отдохнуть, — сказал Градус. — Требовалось проветрить голову.

— А мы не станем давать вам замечания, — надулась Тень слева от председателя. — Правила вам известны. Чтобы получить разбор, сперва надо разбирать чужие тексты; нельзя исчезнуть на несколько лет, а потом ждать, что все бросятся помогать…

— Ничего страшного, — сказал Градус. — Я только понаблюдаю.

— Градус, — снова прошептала Элис. Но он её проигнорировал.

— А это кто? — спросил председатель.

Все взгляды обратились к Элис.

— Свежая кровь, — сказал Градус. — Только что прибыла.

— Кажется, мы договорились не брать новичков, — сказала Тень слева от председателя.

— Она пока осваивается, — ответил Градус. — Писать ещё не начала. Я подумал, вы могли бы поделиться мудростью. Показать, как это делается.

— Но у нас серьёзная писательская группа, — сказала Тень. — Мы не принимаем неопытных, это пустая трата времени.

— Правило гласило: не меньше десяти лет, — согласился председатель.

— Она аспирантка Кембриджа, — сказал Градус. — Аналитическая магия.

Слово «Кембридж» подействовало как заклинание. Даже здесь престиж открывал двери. Тени переглянулись. Несколько пожали плечами. Председатель хмыкнул.

— Полагаю, она может присутствовать как вольнослушательница. На испытательный срок. Займите стул в углу.

— Давай, — сказал Градус Элис. — Садись.

Элис не понимала, зачем они всё ещё здесь.

— Но его нет…

Градус подтолкнул её вперёд.

— Председатель предлагает тебе сесть.

Только тут Элис поняла: распоряжается здесь не она.

Доверившись Градусу, она повела себя как дура. Элис не понимала, чего он хочет; не следовало подыгрывать. Она не знала, что происходит, но перспектива остаться в Дите одной ей не нравилась, поэтому осторожно присела на край указанного стула и постаралась не выглядеть слишком напуганной. Градус остался рядом; его сущность клубилась вокруг неё, словно клетка.

— Можем мы вернуться к диссертации профессора Бента? — спросила Тень с моноклем. — Если нас больше никто не прервёт?

— Да-да, конечно. — Председатель сел. — Продолжим. Профессор Браун, вы что-то говорили?..

Профессор Браун постучал по лежавшим перед ним страницам.

— По-моему, это несколько ревизионистская позиция. Тон… ну, весьма воинственный, не правда ли? Да и возражения против женской эмансипации. Не слишком ли они радикальны?

— Возражаю, — произнёс мужчина, сидевший через несколько мест от профессора Брауна. Элис предположила, что это и есть профессор Бент, автор обсуждаемой диссертации. У него было очень длинное лицо, а рот находился поразительно далеко от носа — естественный результат целой жизни, проведённой за поглаживанием подбородка, чем профессор Бент занимался и сейчас. — Это… безусловно, несколько полемично, но всё написанное — правда.

— Правда в том, что все женщины — злобные мегеры?

— Уверен, некоторые женщины — добродетельные ангелы. — Профессор Бент фыркнул. — Я не стану делать небрежных обобщений. Я лишь утверждаю, что эта женщина в полной мере воплощала все слабости своего пола. Не все женщины ревнивы, назойливы и пустоголовы. Но эта женщина…

— Да-да, бла-бла, Ева при вашем Адаме, источник всякого зла, — вмешалась другая Тень. — Скучное толкование, вам не кажется? Вы преуменьшаете собственную субъектность и демонизируете жену…

— И что мне делать? — потребовал ответа профессор Бент. — Я написал правду, не больше и не меньше. Не могу же я измышлять доводы лишь для того, чтобы угодить аудитории, которой интересны исключительно феминистские трактовки. Я отказываюсь. Это было бы научно недобросовестно.

— Но это совсем не исповедь, — сказала Тень с моноклем. — Это просто манифест.

— Мне не в чем исповедоваться.

— А за что, по-вашему, вы тогда попали в Ад, идиот?

— Полно, полно, — сказал председатель. — Давайте соблюдать профессиональную этику.

— Сама идея исповеди так викториански устарела, — заявил профессор Бент. — Вы разве не читали Фуко? Scientia sexualis. Исповедь — репрессивная дискурсивная форма, неспособная породить истинное знание. Исповедь — это скрытый стыд, вина, признание под давлением. Но я не позволю растянуть себя на дыбе, понимаете? Не стану лгать ради свободы.

— Не уверен, что фурии читали Фуко, — сказал председатель. — Следует учитывать аудиторию.

Профессор Бент фыркнул.

— Если боги совершенны и всеведущи, они должны быть открыты доводам разума. Боги должны понимать, что подобная форма диссертации устарела и самобичевание ничего нам не даёт. Боги должны желать, чтобы мы освободились от гнёта…

— Зачем мы вообще говорим о богах?

На противоположном конце стола сидела женщина-Тень, слегка отодвинув стул, так что её наполовину скрывали остальные. Тёмные волосы были туго собраны в пучок, и, когда женщина подалась вперёд, Элис увидела суровое лисье лицо. В отличие от остальных, она явно постаралась придать одежде отчётливость. Чёрное платье с высоким горлом, безупречно накрахмаленный белый воротничок, каждая складка юбки тщательно заутюжена.

— А, Гертруда, — сказал председатель. — Хотите что-то добавить? Говорите громче.

Гертруда со скрежетом отодвинула стул и поднялась.

— Мой вопрос: кто вообще хочет перерождаться?

— Только не снова, — сказал профессор Браун. — Все хотят переродиться, поэтому мы здесь.

— Вы не читали «Государство»? — потребовала Гертруда. — Не знаете мифа об Эре? Аякс становится львом. Одиссей становится простым гражданином. Но у порочных нет права выбора. Порочные страдают и в следующей жизни.

— Мы уже это обсуждали, — сказал председатель. — Нет никаких доказательств, что карма влияет на перерождение…

— Да, вы правы, у нас есть лишь априорные рассуждения. Но неужели наших маленьких наказаний достаточно? Неужели вы и правда считаете, что после того, как мы отшлифуем и сдадим работы, высшие силы сочтут возможным переродить нас лордами и леди?

— Мы знаем, что гарантий нет… — начал председатель.

— Кто хочет стать дождевым червём? — потребовала Гертруда. — Кто хочет стать навозным жуком? Или хуже: родиться с человеческим разумом, но без всякой возможности им воспользоваться. В целом человеческие страдания намного перевешивают удовольствия человеческой жизни, а всем нам лишь посчастливилось в прошлой жизни оказаться там, где мы оказались. Но кто из вас смог бы после жилья при колледже оказаться на улице?

— Для того, кто переродится, разницы нет, — сказал профессор Бент. — Вы всё забудете, сравнивать будет не с чем…

— Вот именно, мы всё забудем! — победно воскликнула Гертруда. — Зачем желать, чтобы нашу память выскоблили дочиста? Чем Лета отличается от смерти? Лучше существовать такими, каковы мы есть, здесь и сейчас. Последуем примеру Утренней звезды. Создадим собственный рай в Аду…

— Ладно, Мильтон, — сказал профессор Мэнсфилд.

— Бог не властен над нами, — сказала Гертруда. — Мораль нужна слабым.

— Ладно, Раскольников, — сказал профессор Бент.

— Можете сколько угодно надо мной насмехаться, — сказала Гертруда. — Но я считаю, что Раскольников зашёл недостаточно далеко. В конце его решимость слабеет. Его ошибка в том, что он дрогнул, поддался паранойе, позволил следователю забраться к нему в голову. Но представьте, если бы он сохранил верность своим убеждениям! Представьте, если бы идиотка Соня со всеми её христианскими нравоучениями вообще не появилась — да, представьте, если бы ему не помешала вина…

— Да-да, мы знаем, все читали Ницше: Бог умер и так далее, — сказал председатель. — Но, к несчастью, некая высшая сила решила, что мы заслуживаем наказания, поэтому мы здесь…

— Но так быть не обязано! — Гертруда ударила ладонями по столу. — Почему мы принимаем круги Ада как должное? Почему нас так устраивает наше положение? Неужели вы не понимаете: если Бог ещё не умер, мы должны убить Бога. Мы должны перестроить Ад по собственному вкусу. Должны превратить Дит в наш рай.

— Почему она здесь? — потребовал ответа у председателя профессор Бент. — К моей диссертации это не имеет никакого отношения.

— Практическая значимость имеет к диссертации самое прямое отношение, — сказала Гертруда. — Зачем выпускать работу, если не знаешь, чего хочешь ею добиться?

— Мы собрались обсуждать методологию, — сказал председатель. — Не метафизику.

— Будто эту работу вообще примут, — заметила Тень с моноклем. — Мы ещё даже не дошли до сомнительной автобиографии…

— Следите, кого называете сомнительным, — сказал профессор Бент.

— Вы всерьёз считаете, что стоило тратить двенадцать страниц на рассказ о том, как семья вашей жены отказалась платить за свадьбу?

— Всяко лучше вашей попытки на прошлой неделе, — сказал профессор Бент. — Сплошные уродства и кровища…

— Подробности имеют значение.

— Ну разумеется, если вы пишете беллетристику…

Всё обострилось мгновенно. Только что профессор Бент и Тень с моноклем перекрикивались через стол — и вот уже сцепились прямо на нём. Половина Теней поднялась, чтобы вступить в драку. Остальные откинулись на спинки стульев, скрестили руки и нахмурились. Элис смотрела, разинув рот. Её захлестнула глубокая жалость. Им было так важно, они спорили с такой яростью — неужели не понимали, что всё это ничего не значит, даже малейшего следа не оставляет в космическом масштабе и что глупее способа провести вечность просто не придумать?

— Довольна? — Градус выглядел как объевшийся сметаны кот. — Это то, чего ты ждала?

Но Элис не представляла, какую победу он, по его мнению, одержал.

— Смотрите! — закричал кто-то. — Смотрите!

ВСЕ ЛИЦА ПОВЕРНУЛИСЬ К ОКНУ.

В небе появились огни. Элис приняла их за звёзды — созвездия мигающих вспышек, которые поначалу казались бесконечно далёкими, но подлетали всё ближе и ближе, пока она не увидела: это вовсе не звёзды, а хлопья раскалённого пепла. Повсюду, куда они падали, вспыхивал огонь. Торговцы заметались с циновками, пытаясь задушить пламя. Но было слишком поздно, и Элис услышала вой: целые стопы бумаги обращались в дым. Женщина, вычитывавшая рукопись, с пылающей головой носилась кругами и визжала, прижимая к груди справочник Странка и Уайта.

Стулья заскрежетали: Тени вскочили. Торопясь выбраться за дверь, они расталкивали друг друга и Элис. Она в недоумении смотрела им вслед. Через несколько мгновений Элис увидела их из окна — они бежали к огню, размахивая руками, словно мельничными крыльями.

— Ох! — Элис бросилась вперёд, но через несколько шагов остановилась, не зная, может ли вообще что-то сделать. — Ох… остановите их кто-нибудь!

Но она ошибочно приняла крики за вопли муки. Тени были в восторге. Они бежали к огню, как дети босиком мчатся в океан. Спешили на базар не затем, чтобы спасти товарищей или уберечь припасы, а чтобы присоединиться к веселью.

Они загорались так же быстро, как высохшие листья. Элис не могла оторвать глаз от пылающих лиц. С детства она страшно боялась огня. Казнь на костре всегда представлялась ей самой ужасной смертью. Пузырящийся жир, превращение плоти в уголь — всё это приводило её в ужас. Но души Дита не обугливались. Кожа не сползала со щёк, даже когда шипела. Под пламенем она оставалась гладкой, нетронутой. Огонь здесь не причинял необратимого вреда. Явной была одна лишь боль.

— Перестань кричать, — сказал Градус.

Элис и не понимала, что кричит. Она коснулась шеи; горло охрипло. Рука дрожала.

— Ох, зачем…

— Сами мы добыть огонь не можем, — сказал Градус. — Никто не знает почему, но это единственное, чего Ад нам не даёт. Поэтому, когда огонь падает с неба, мы очень радуемся. Не беспокойся, он не может им навредить. Это лишь воспоминание.

У берега поднялся гвалт. Огромное тело проломило городские стены, разметав мраморные фундаменты. Что-то завывающее и громыхающее, слишком громадное, чтобы охватить взглядом целиком. Элис воспринимала лишь отдельные черты. Тяжёлые шаги. Неуклюжая поступь исполина. У зверя было три головы. Тени закричали в один голос:

— Цербер!

Они хлынули вперёд. Элис не понимала, зачем приближаться к зверю, однако Тени протягивали руки и самозабвенно ими махали. Не задумываясь, она потянулась к Градусу, но пальцы встретили лишь холодный воздух.

— Они не боятся?

— Боятся? Цербер — самое увлекательное событие в здешней жизни. — Градус выглядел ужасно довольным собой. — Мы надеемся, что он нас растопчет. Умоляем разорвать нас на куски.

— Зачем?

— Потому что это интересно, — сказал Градус. — Боль интересна, а выдержать можно что угодно, пока это интересно.

— Но как?..

— В конце концов, всё сводится к ощущениям, Элис Ло. Боль или удовольствие — зеркальные отражения друг друга. И то и другое лучше мёртвого времени. Здесь время ползёт. Сделаешь что угодно, лишь бы почувствовать. — Он вздрогнул. — О! Прямое попадание!

Одна из голов Цербера метнулась вниз и схватила Тень поперёк талии. Толпа вдоль берега зааплодировала, когда Цербер поднял её в воздух. Внутренности брызнули во все стороны. Челюсти Цербера задвигались, расчленённые куски усеяли песок. Но он не мог этого сделать, подумала Элис; Тени должны были сами рассечь себя пополам, должны были этого хотеть. По двору прокатился громкий радостный крик, и Тени ринулись предлагать свои тела.

— Теперь меня!

— Меня, Цербер!

— Меня!

В голове у Элис раздался высокий звон.

— Руку, Цербер, оторви мне руку!

— Мою голову…

— Мои сочные кишки!

Вот чем заканчивалось существование? Элис хотелось плакать от нелепости происходящего. Теперь она до конца поняла Ад. Увидела его сложный замысел; поняла, что он не случайное подражание ритуалам живых, а жестокое зеркало; что весь смысл этого кармического отражения заключался лишь в том, чтобы с самого начала показать никчёмность жизни. Целью было не исправление, а обнажение самой сути, демонстрация того, что люди — слепо извивающиеся черви, которые копошатся в поисках хоть какого-нибудь чувства. Господи, в отчаянии подумала она, зачем ты создал нас, зачем осквернил вселенную нашей ущербностью, почему не отдохнул после четвёртого дня, довольствуясь безмолвными звёздами?..

Только Тень по имени Гертруда не покинула комнату. Она спокойно стояла у окна, наблюдая за происходящим. Элис испытывала к ней нечто вроде испуганного восхищения — возможно, такое же восхищение школьники чувствуют к строгим красивым учительницам.

— Жалкое зрелище, правда? — спросила Гертруда. — Чего только не сделают ради развлечения.

— Вы не пишете, — сказала Элис.

— О нет. Я отказываюсь.

Элис кивнула на визжащие тела.

— Тогда чем вы отличаетесь от них?

— Я не считаю перерождение ответом, — сказала Гертруда. — Я считаю его бегством. Бегством для слабовольных, неспособных решительно встретить новый мир, неспособных понять: вот и всё, это всё, что у нас есть. — Гертруда отвернулась от окна. Её суровый взгляд встретился со взглядом Элис, и по спине той пробежала дрожь. — Позволите мне показать?

— Оставь её в покое, — сказал Градус. — Твой культ никому не интересен.

— Каждый должен решать сам, Градус.

— Какой культ? — спросила Элис.

— Сообщество, — уточнила Гертруда. — Приходят свободно и свободно уходят.

— Это неправда.

— Вы ведь ушли, разве нет?

— Элис, — настойчиво произнёс Градус. — Доверься мне.

Элис склонила голову набок.

— Но с какой стати?

Гертруда была вопросительным знаком. А Градус привёл Элис в Дит, чтобы насмехаться над нею и тревожить её. Доверять не стоило ни одному из них, но Гертруда, в отличие от него, пока не смеялась над её отчаянием.

В тот момент Элис могла оправдать выбор доводами разума. Профессор Граймс мог быть у Гертруды — скорее всего, был именно там. Уж конечно, Элис не стала бы причислять его к тем кричащим Теням. Но прежде всего ею двигал порыв; порыв и любопытство — хотелось увидеть последнее пристанище грешников.

— Надо же, Градус. — Гертруда склонила голову, и в её голосе прозвучала бархатная угроза. — Кто она для вас?

На мгновение Элис испугалась, что Градус выдаст: она не мертва. Но его лицо опустело. Серость закутала его, как шаль, и он промолчал.

Гертруда протянула Элис руку. Та потянулась к ней, но замешкалась.

— Куда вы меня ведёте?

Гертруда кивнула на стену. Там обнаружилась деревянная дверь, которой Элис прежде не замечала. Гертруда распахнула её, открывая крошечную винтовую лестницу. Куда она вела и насколько высоко поднималась, Элис не понимала; видела лишь узкие каменные ступени, закручивавшиеся в темноту.

— В Мятежную цитадель, — сказала Гертруда. — К выходу.

Гертруда скользила вверх, Элис следовала за нею. Во время поездки по Италии Элис поднималась по лестнице флорентийского Дуомо — ужасная затея в разгар лета: четыреста шестьдесят три ступени в удушающей жаре, которые она мысленно считала одну за другой, потому что в тусклой, непроветриваемой, тесной спирали ничто другое не давало сил продолжать. На середине пути у одной женщины случилось нечто похожее на сердечный приступ, и всем остальным пришлось вжаться в стену, пока она с мужем, тяжело дыша, ковыляла обратно вниз. Каждую сотню ступеней в камне появлялось крошечное окно, и все проходившие прижимались лицами к решётке, отчаянно ловя ветерок.

Оставалось предположить, что архитектор Дита вдохновлялся Дуомо. Но здешние окна между пролётами не впускали прохладу — в них виднелись лишь маленькие прямоугольники выжженно-оранжевого неба Ада. Ноги горели; лёгким не хватало воздуха. Все силы Элис отдала тому, чтобы переставлять ноги и не думать, сколько ступеней уже позади и сколько ещё впереди. Наконец, когда ей начало казаться, что она вот-вот потеряет сознание, они вышли во двор.

На мгновение Элис решила, что они поднялись в мир живых: увиденное отражало великолепие Рима, виллы Боргезе, Палатинского холма. Это были не руины, не разрозненные предметы, провалившиеся в трещины между мирами, а цельные, изящные творения. Мощёные дорожки огибали скульптуры, беседки и журчащие фонтаны. Элис глубоко вдохнула; воздух был свежим, чистым и сладким.

— Идёмте, дорогая. — Гертруда поманила Элис за собой вверх по холму. Они достигли террасы, вдоль которой на постаментах стояли статуи: дюжина мужчин и женщин намного выше человеческого роста.

— Величайшие среди нас, — сказала Гертруда. — Наши строители и мечтатели. Среди них маги, архитекторы и поэты. Все тонко чувствовали красоту и верили, что её можно отделить от божественного начала.

Элис попыталась угадать, кого изображали фигуры, но на постаментах не было имён, а высеченные лица казались странно безличными. Они воплощали скорее идеалы, чем конкретных людей. Одинаково мощные брови, устремлённые ввысь глаза, прямые патрицианские носы. Губы сложены в героические, непокорные гримасы.

— Где они теперь? — спросила она.

— По-прежнему с нами, — сказала Гертруда. — Это Мятежная цитадель. Смерть у нас никого не забирает.

Они пересекли террасу и подошли к выступу. Элис перегнулась через край. Внизу раскинулся весь Дит — базар, мастерские, снующие спорщики. Город был гораздо больше, чем она представляла. Базар — всё ещё горевший, разорённый Цербером — казался лишь одним небольшим уголком среди множества подобных рынков. Отсюда Элис видела целую кишащую массу Теней: они носились по городу, словно муравьи, и все занимались одной бессмысленной работой. Она отступила. Как приятно было вырваться наверх, прочь от шума. Достаточно не подходить к краю — и базар вовсе исчезал из поля зрения. С этой террасы остального Дита как будто не существовало.

— Здесь прекрасно, — сказала она.

— Не правда ли? — Гертруда поманила её. — Идите сюда. Отсюда вид ещё лучше.

Они завернули за угол. Элис увидела, что стоят не на вершине горы, а на склоне утёса. Внизу бурлила чёрная, безжалостная Лета. Здесь она бушевала сильнее, чем когда-либо на глазах Элис, яростно разбиваясь о скалы. Здесь, как нигде прежде, Лета казалась не рекой, а океаном — огромной чёрной гладью, окружавшей их со всех сторон. Элис посмотрела на горизонт, гадая… но не увидела там ничего. Владения царя Ямы оставались скрыты.

— Мы построили город у самой воды, — сказала Гертруда. — Величайший вызов.

Она с гордостью оглядела свои владения. Элис проследила за её взглядом, восхищаясь сложным силуэтом и башнями, непокорно устремлёнными в небо. На самом высоком пике над Летой, там, где по всем законам композиции должна была стоять колокольня, зиял неровный, незавершённый край.

— Было землетрясение, — сказала Гертруда.

— Землетрясение?

— Время от времени земля восстаёт, — сказала Гертруда. — Почва разрывается. Под ногами раскрываются пропасти. Снизу извергается лава, сдирает с нас кожу и заточает в камне. Упавшие вниз выбираются целую вечность — если вообще выбираются.

— Ох, — сказала Элис.

— Однажды случилось страшнейшее землетрясение и колокольня рухнула. — Гертруда покачала головой. — Какая катастрофа. Мы смотрели, как она, не переставая звонить, кувыркается вниз по скалам и погружается под волны. Иногда мы до сих пор слышим низкую ноту, гудящую в костях, и знаем: это колокол звонит из-под Леты, всё ещё звонит.

Она говорила без тени скорби.

Элис догадалась почему.

— Будет другой колокол. Вы построите другой.

— О да, — сказала Гертруда. — Рано или поздно всё попадает в Ад. Всё находит дорогу в Дит. Души вращаются по кругу. А вот все их вещи второй жизни не получают. Со временем мы соберём достаточно, чтобы построить внизу второй мир. Не копию. Никому не нужна копия ущербного мира. Мы строим нечто лучшее.

На мгновение Элис увидела город глазами Гертруды: огромный полис, который только рождался и которому предстояло наполняться и завершаться одно тысячелетие за другим. Гертруда говорила как существо, у которого времени достаточно; чья жизнь исчисляется не днями, а эпохами; чей замысел можно измерить одним долгим вздохом от рождения мира до его конца. В сознании Элис вспыхнули очертания всех городов, существовавших до Цитадели. Рим, Иерусалим, Александрия, Сиань — великие средоточия мира, которые Мятежная цитадель пережила. Элис попыталась представить Дит с высоты стольких эпох. Возможно, со временем он станет настолько огромным и гостеприимным, что ни одна душа уже не захочет переправляться дальше. Зачем трудиться, когда можно упокоиться с миром?

Гертруда повернулась к горизонту. В пылающем свете её профиль выглядел необычайно выразительно. Правую руку она подняла к груди, развернув ладонь в благословляющем жесте. Элис серьёзно ошиблась, приняв её за еретичку. Здесь, наверху, Гертруда скорее исполняла роль святой.

— Вы когда-нибудь смотрели, как песок сыплется сквозь песочные часы? — спросила Гертруда. — Вообразите это сейчас. Обратите внимание на то, что происходит внизу. Песок всегда образует небольшую вершину. Гору, которая тянется вверх. Затем вес становится слишком велик, песок осыпается в стороны, и поверхность снова выравнивается. Видите ли, время не движется к кульминации. Лишь небольшая вершина, всегда готовая обрушиться. Так течёт время здесь, в Дите. Крошечные порывы вперёд, иллюзия роста. Затем цикл повторяется снова и снова, а тем временем песка внизу всё больше. Однажды мы достигнем вершины. Но ждать ещё очень долго.

Она подняла подбородок.

— В конце мы будем здесь. Мы будем здесь, когда угаснет умирающее солнце. Когда войска Гога и Магога соберутся, чтобы напасть на небесных святых; когда Фенрир целиком проглотит Одина; когда Апоп пожрёт Ра и погрузит всё во тьму; когда мир перевернётся, а его кора расплавится, чтобы родиться заново, — мы будем здесь.

Она говорила с такой убеждённостью.

Элис задумалась, что нужно, чтобы поддерживать такую надежду годами, столетиями. Затем попыталась найти изъян в рассуждениях Гертруды. Был ли он вообще? В мире, где ни одно правило не оставалось неизменным, почему не верить в апокалиптическое ниспровержение нравственного порядка? Что в этом невероятного? Разве не было во всём этом порочной красоты? Какая убеждённость — творить зло и отстаивать его; насколько это смелее, чем поступать правильно лишь из страха. В тот миг Элис завидовала Гертруде. По крайней мере, та знала, что отстаивает. У неё хотя бы было будущее, за которое можно сражаться, каким бы далёким оно ни было.

— И я могу просто… — Элис развела руками, не зная, как себя держать. — Вы хотите сказать, я могу просто здесь остаться?

— Оставайтесь сколько захотите, — сказала Гертруда. — Оставайтесь навсегда.

— И больше никто не может сюда войти?

Элис думала о семействе Крипке, но Гертруда решила, что она имеет в виду Джона Градуса.

— Этот шарлатан? Он вас не потревожит. Ничто не входит в Цитадель без моего ведома.

— А если я захочу уйти?

— Я не стану заставлять вас остаться. В Цитадель приходят только по собственной воле. Но думаю, здесь вам будет гораздо уютнее, чем когда-либо было снаружи. — Гертруда мягко надавила ладонью на спину Элис. — Ступайте. Город ваш.

Элис это показалось несколько внезапным. Она и сама не знала, какой ещё церемонии ожидала — Гертруда дала ровно то, что обещала, — однако такого быстрого прощания Элис не предвидела.

— Но где все?

— Отдыхают. В Цитадель приходят за покоем. Мы не грызёмся, как те, кто внизу. Бродите где пожелаете, но со временем обнаружите, что тоже предпочитаете тишину.

Элис кольнуло беспокойство. Ей не хотелось оставаться здесь совсем одной; она не знала, чем себя занять.

— А вы куда?

— Присматривать за городом. — Гертруда напоследок крепко сжала плечо Элис. — Идите. Обретите покой.

И ЭЛИС ПОБРЕЛА ПО МРАМОРНОЙ ДОРОЖКЕ, чувствуя себя ребёнком, которого ещё до заката отправили спать.

Некоторое время она разглядывала статуи, но их гладкое совершенство быстро наскучило. Вдохновляли они лишь издалека; вблизи все лица казались одинаковыми. Флоренция завораживала, а это место — нет, подумала Элис. У Флоренции была фактура. Здесь ничто не имело истории. Ни трещин, ни отполированных временем поверхностей. Всё постоянно строили, ремонтировали и поддерживали, поэтому вечность выглядела так, словно ей едва исполнилось десять лет.

Признаться, Элис чувствовала некоторое разочарование. Название «Мятежная цитадель» обещало больше — в идеале что-нибудь мятежное, — а здесь было главным образом тихо. Где все Люциферы?

Она пошла дальше по безмолвной тропе, с лёгким любопытством ожидая, куда в конце концов попадёт. Устройство Цитадели не укладывалось в голове. Это была не спираль, не улей и не простая россыпь зданий на холме, но каким-то образом всё сразу. Цитадель заворачивалась внутрь себя; те же дорожки, что ползли по внутренней стороне, огибали её снаружи. Несколько раз Элис шла вдоль высоких тёмных стен, уверенная, что находится глубоко в городском чреве, а затем неожиданно выныривала на террасу. Снаружи, с любой стороны, Цитадель казалась пустой и безмятежной — так где же скрывались её тайны? Элис установила для себя произвольное правило: всегда поворачивать к темноте. Оно привело её в плотный лабиринт площадей, весьма напоминавший обнесённую стенами сеть венецианских переулков и кампо. Она завернула во двор — и в полумраке увидела нечто невероятное.

Росток. Корень. Ветка.

Сердце Элис подскочило. Истинное Противоречие, как называла это Элспет. Нечто, растущее на земле, где не может возникнуть новая жизнь. В этом заключался секрет их уверенности? Неужели Мятежная цитадель вырастила собственную Диалетейю?

Но ветка выглядела не так, как обещали архивы. В архивах говорилось об ослепительном цветении, о невозможной жизненной силе. А эта ветка была чёрно-бурой, высохшей и безвольно торчала из засохшего куста. Когда Элис коснулась её кончиком пальца, та отпрянула, как червяк от соли.

Кажется, в темноте прозвучал голос. Но такой тихий — скорее ощущение, чем слово. Нечто вроде: Нет, уходи, оставь меня в покое.

— Что за чертовщина? — пробормотала она.

Она снова коснулась ветки. Та отпрянула ещё дальше, но на этот раз Элис услышала звук отчётливее — уже не смутный шум, а внятный голос, слово, которое едва удавалось разобрать на незнакомом языке. Элис не убирала палец, и по воздуху просочился водоворот шёпота.

Она напрягла слух. Пусть это будет призрак, подумала Элис, пожалуйста, пусть хоть кто-нибудь составит мне компанию. Но всякий раз, когда она пыталась ухватить одну нить, проследить ход мысли, та снова растворялась в общей массе. Разобрать удалось лишь общую враждебность. Ветка не хотела, чтобы Элис находилась рядом. Куст желал, чтобы его оставили в покое. Но любопытство не позволяло Элис отступить.

На этот раз она двигалась быстро и успела схватить отростки ладонью. Шёпот стал громче. Элис понимала, что это глупо, но болезненное любопытство требовало узнать, что случится, если схватить ветку и просто…

Хрусть.

Ветка сломалась у неё в руке. Куст сжался, весь шёпот разом вскрикнул. Крики были тихими, но до боли жалобными.

Зачем ты это сделала, кричали они. Зачем ты вообще это сделала?

Элис посмотрела на ладонь. Ветка больше не была веткой — лишь уродливым скрученным отростком. Она выпустила его. Тот сморщился и рассыпался в пыль, а на кусте, там, где Элис его отломила, обнажился блестящий кончик, влажный от чего-то темнее крови. Вокруг раны завился дымок — такой же серый, как сущность Тени.

Элис углубилась в кампо и увидела ряды кустов и деревьев — целый сад, переплетение шипов, искривлённых ветвей и прелой земли. Она застонала.

— Вы все?

— Не так громко!

Элис подпрыгнула.

Говорил нарост у её колена — уродливое бугристое утолщение на боку почерневшего дерева. Если наклонить голову под правильным углом, в этом пне можно было различить человеческие черты. Шорох, стон — и нарост превратился в похожую на черепашью голову беззубого старика. Он клацнул дёснами у её пальцев. Элис отдёрнула руку, а нарост захихикал.

— Играю. Всего лишь играю. Не пугайся, милая.

Элис крепко скрестила руки на груди.

— Ты здесь новенькая? — поинтересовался нарост.

— Очевидно, да.

— Присядь-ка вон там, — сказал нарост. — Он тоже недавно здесь.

Элис повернулась туда, куда он указал. Вдоль дорожки стояла каменная скамья. Но больше никого Элис не увидела — лишь новые заросли.

— Кто?

— Не знаю, как его зовут. Имена нам почти ни к чему.

Элис снова посмотрела на заросли и заметила, что поросль у края выглядит моложе и зеленее остальной. Маленькие нежные листья. Ветки ещё не покрылись шипами.

— Садись же, — снова сказал нарост.

Элис осторожно примостилась на краю скамьи.

— И что мне теперь делать?

— Как что? — сказал нарост. — Теперь отдыхай.

Элис скрестила лодыжки и тут же их разомкнула. Ей вдруг стало неловко. Она почти ожидала, что на собственных руках и ногах начнут проклёвываться листья, но ничего не произошло.

— То есть вот так?

— Как пожелаешь. — Нарост втянулся обратно в пень. — Просто успокойся и отдыхай.

— Как отдыхать?

— Позволь разуму блуждать. Скользи, как стрекоза, над прудом своего сознания — и ни за что не цепляйся.

— И тогда я превращусь в дерево?

— Ты пустишь корни, — сказал нарост. — Примешь самую приятную и устойчивую для себя форму, если только сумеешь утихомирить разум.

Грудь Элис сдавило. Рощи были слишком неподвижными, слишком безмолвными. Что-то ужасное таилось в листьях без шелеста, в камнях без плеска воды. Двору был нужен ветер. По животу расползался страх. Элис попыталась его не замечать; напомнила себе, что теперь должна обрести покой, что никто и ничто не причинит ей вреда. Но думать следовало как раз не об этом. Здесь, где не отвлекали ни голод, ни усталость, ни миллион загадок, пытавшихся её убить, Элис осознала: она смотрит в лицо величайшему ужасу — муке каменных пространств. Там, где всё молчит и некуда бежать от грома собственного разума.

В затылке нарастало чудовищное давление — запертые воспоминания требовали выхода. Теперь слушай крики. Теперь чувствуй вкус металла. Теперь чувствуй кровь — невероятные её потоки, застилающие глаза, солёные на языке. Элис и представить не могла, что в человеческом теле столько крови. Паника профессора Граймса — как он резко повернулся к ней, укор в его глазах, как он понял…

Понял что? Столько времени прошло, а Элис всё ещё не могла сложить из хаоса связный рассказ, упорядочить впечатления в цельную историю, которая прояснила бы, что она совершила и что теперь должна. Вот он, гордиев узел: её память была безупречной, но перебирать впечатления Элис могла лишь в том виде, в каком они возникли впервые. А день смерти профессора Граймса был таким сумбурным и спутанным, что даже месяцы спустя, в миллионный раз изучив все свидетельства, она по-прежнему не знала, что думать. Разумеется, она его ненавидела. В последние недели перед несчастным случаем Элис часто смотрела на его лицо — изборождённое, жестокое, красивое — и воображала, как разобьёт его, чтобы оно утратило ценность и больше не могло околдовывать. Было ли это намерением убить? Достаточно ли одного намерения? Но она не желала ему смерти. Никогда не желала. Хотела лишь, чтобы он почувствовал хотя бы крошечную часть того, что чувствовала она, — только тогда он бы понял, перестал смотреть на неё свысока. И она помнила, как смотрела на него, желая не его исчезновения, а возвращения всего в норму; желая и дальше плясать на грани, заигрывать с опасностью, усидеть на двух стульях.

Она не могла определить свою вину. У неё были лишь осколки и она одержимо перебирала их. Свист в сознании, когда в тот день Элис вошла в лабораторию. Одного его голоса хватало, чтобы у неё закружилась голова. Не смотри на меня, подумала она; забудь, что я здесь. Дрожащая рука, мел, пляшущий в пальцах. Разорванная белая линия. Она её видела — видела ясно, иначе не сохранилось бы воспоминание; видела разрыв между одним утверждением и следующим и ничего не предприняла. Но осознала ли? Понимала ли, что значит оставить всё как есть? Она увидела разрыв, моргнула, поднялась и сказала, что можно начинать. Элис тысячу раз прокручивала эту последовательность в голове, но та не давала ответов — только усиливала порыв; отчаянное желание… чего? Признания, исправления, чего-нибудь. Что-то должно было измениться, что-то — сломаться; так больше продолжаться не могло. Элис заёрзала. Рощи зашипели, а она изо всех сил старалась не закричать.

Успокойся, шептал лес. Успокойся, успокойся…

— Я не могу, — выдохнула она.

Просто попробуй, шептал лес. Отодвинь мысли на расстояние вытянутой руки и стань… пустой.

Невыполнимая задача. С тем же успехом можно было попросить её достать Луну.

Элис прекрасно знала, как трудно притупить собственный разум. Радио гремело круглые сутки. Выключить его невозможно. Разобьёшь — оно закричит ещё громче. Почти всегда оставалось лишь сдерживать боль. За последний год Элис выучила миллион и один способ отвлекать разум от желания умереть. Помогали ритуалы. Помогала занятость. Она не относилась к тем людям в депрессии, что днями валялись в постели, пропахнув потом; просто лежать Элис не могла — от неподвижности становилось ещё больнее. Движение удерживало муку на расстоянии. День стирки был прекрасен, потому что обеспечивал как минимум два часа гарантированного отвлечения, два часа необходимых дел. Как и день проверки работ, когда можно было взять стопку тестов в паб и раствориться в монотонном занятии: проверять, обводить, подсчитывать, размашисто ставить оценки вверху. В те дни хитрость заключалась в том, чтобы до отказа набить разум мыслями и не подпускать воспоминания. Оставшись дома одна, Элис читала всё, до чего могла дотянуться. Делала дела одной рукой, чтобы другой держать перед лицом какой-нибудь текст. Инструкцию на бутылке шампуня. Сведения о пищевой ценности консервированного супа. Миллион раз прочёсывала газету, бездумно жуя хлопья. Зернистый телевизор в гостиной работал круглые сутки, и если соседок это раздражало, то они по крайней мере оставляли её в покое. «Доктора Кто» судили. Ринго Старр играл с игрушечными поездами. Плохие мысли это не останавливало. Они постоянно крутились на первом плане — яркие краски, полная громкость. Но стратегия состояла в том, чтобы прибавить до предела громкость ещё дюжины вещей: тогда радиоволны глушили друг друга, а какофония в голове насыщалась настолько, что почти походила на тишину.

Но всё это страшно её утомляло. Нельзя бесконечно жить так, отсчитывая секунды от одного дня до другого. Это выжимало досуха, истончало разум. Повторение Элис не переносила. Где-то глубоко таилась любознательная искра, восстававшая против скуки, мечтавшая быть продуктивной — или хотя бы взаимодействовать с миром. Но теперь искра слишком потускнела и была способна лишь причинять боль.

Она пробовала медитировать. В те дни кампус охватило повальное увлечение: куда ни глянь, повсюду попадались плакаты в стиле нью-эйдж, обещавшие просветление и трансцендентальный выход из тела. Элис была в отчаянии; она испробовала всё. Сидела, скрестив ноги, на коврах у незнакомцев, гудела и часами сохраняла полную неподвижность, гоняясь за обещанным спокойствием, стараясь не ненавидеть всех в комнате, стараясь поверить лжи.

Теперь Элис снова попробовала эти методы, потому что хотела получить обещанное лесом. Хотела быть хорошей для нароста. Она зажмурилась. Замедлила дыхание. Вызвала перед мысленным взором пламя свечи — все кембриджские йоги упоминали пламя свечи; тёплое и счастливое, огонь жизни — и сосредоточилась на том, чтобы удерживать мерцание впереди, а груду разбитых образов — далеко позади.

Она не знала, сколько времени прошло. Пять минут, десять, двадцать, час. Но какая разница? Конечной точки нет, всё это ничего не значит. Она может достичь трансцендентального покоя, и это всё равно ничего не будет значить. К тому времени, как Элис очнётся, может пройти сто лет, но впереди останется ещё сто, а затем ещё сто. Ужасная сделка. Столько усилий — и никакой награды.

В сознании раскололся кристалл. Иллюзия не выдержала; взорвалось нетерпение; по коже побежал миллион муравьёв.

— Ох, — вскрикнула она, — я этого не вынесу, я не могу здесь оставаться…

— Можешь, — сказал нарост. — Попытайся, попытайся…

— Я пыталась.

— Старайся усерднее. Получится. Ты успокоишься.

— Откуда вы знаете?

Она понимала, насколько по-детски звучит, но в ту минуту действительно по-детски нуждалась в простейших ответах. Вот бы кто-нибудь сказал, что всё будет хорошо. Вот бы кто-нибудь указал дорогу.

— Потому что ты не первая.

Нарост со скрипом откинулся, и Элис проследила за его взглядом, направленным на рощи во всех уголках кампо: они теснились в переулках и на стенах, свисали из окон. Насколько хватало глаз, внутренние улицы Мятежной цитадели заполнял густой лес.

— Они приходят в муках, — сказал нарост. — Приходят с сожалениями и признаниями. Приходят со стыдом и великим желанием всё исправить. Стоят на площадях и терзаются, как сейчас ты, пока не познают покой каменных пространств и не станут частью рощи.

— И теперь они спят? — спросила Элис.

— Почти, — сказал нарост. — Сон сюда не приходит. Но закрой глаза, утихомирь разум — и ощутишь нечто похожее…

— А если я не смогу?

— Тогда ищи монастыри.

— Монастыри?

— На той стороне, — ответил нарост. — В тени лежат деревья. Вдоль утёсов — аббатства…

Элис считала Цитадель пустой и неподвижной. Но там, куда указал нарост, внутри стен вдоль утёсов, она увидела собрание Теней. Не бурное движение, а какое-то шевеление — ритмичное, круговое. Души шагали на месте. Души пели в унисон. Вот откуда шло гудение, поняла Элис: не пчёлы, а псалмы.

— Псалмы в терцию, — сказал нарост. — Молитвы в нону, молитвы на вечерне. В остальные часы — молитвы и медитация…

— Кому они молятся?

— Самому действию, — сказал нарост. — Они молятся ожиданию, просят сил терпеть до конца. Пока мир не перевернётся. Пока не иссякнет Лета, а владения владыки Ямы не свернутся внутрь себя. Ибо ничто не вечно, даже порядок этой вселенной; однажды восемь кругов сомкнутся, и изменится сам смысл бытия. Они верят, что души очищаются не возмездием и не исправлением, но лишь огнём времени. Что калавада, школа времени, хранит все ответы на загадочные нелепости Ада.

Ответ так разочаровал Элис, что она едва не расплакалась.

— Значит, они ждут впустую.

— Разве у них нет веских причин ждать? — спросил нарост. — Каждая религия объясняет происхождение вселенной. У каждой истории есть начало. Каждое начало подразумевает конец. Одно стало миллионом, который снова сократится до одного. Огни Рагнарёка расколют землю и породят её заново. Даже Отец Время не бесконечен; даже он будет убит.

— И что? — воскликнула Элис. — Они думают, что переживут это? Апокалипсис?

— Апокалипсис не переживёт ничто, — сказал нарост. — Но он избавляет от необходимости выбирать. Они не идут дальше. Не умирают. Только ждут. Ждут, когда перевернутся песочные часы. Новый мир, а за ним ещё более новый. Миры, которых ты не в силах представить, с законами, совершенно непохожими на наши. Миры, где энтропия движется в обратную сторону, а время ведёт к порядку. Миры, где люди летают, а птицы прикованы к земле. Миры, где не существует случая, а будущее — прочный, неподвижный блок. Миры без боли и страдания, миры без субъективности, прекрасные миры, миры, о которых стоит мечтать…

Возможно, подумала Элис; но это была игра не на тысячелетия, а на порядки величин выше. И прежде чем новый мир возникнет, их мир должен умереть — вместе со всем, что в нём есть. Ничто здесь не переживёт переворота песочных часов. Эти души будущего не увидят.

Смотреть на лес, на всю эту растительность, которая сдалась и теперь довольствовалась тем, чтобы едва существовать, становилось всё больнее. Элис вспомнила каждый час, который впустую потратила при жизни; каждую минуту, когда следила за обратным отсчётом на часах, желая, чтобы время шло быстрее. Целые дни она проводила взаперти в комнате, как узница, и безучастно сидела на стуле в ожидании ритуальных знаков, доказывавших, что время идёт: трапез, которых она не ела; молитв, на которые не ходила; колоколов во все часы, напоминавших студентам, что пора шевелиться. Какое облегчение она чувствовала, засыпая; какое разочарование — просыпаясь. Тогда каждый миновавший час казался крошечной победой. Но почему ей так хотелось, чтобы это время исчезло? До чего шёл обратный отсчёт?

По крайней мере, в верхнем мире оставалась ничтожная надежда, что её состояние изменится, что однажды она проснётся и снова почувствует себя нормально, что откроется дверь, найдётся решение. Здесь обратный отсчёт не вёл никуда. Перемены были исключены. Все события здесь были лишь кучками песка в часах: они тянулись вверх, затем осыпались, снова и снова.

Теперь сад казался таким мёртвым и холодным. Это была не зелень. Лишь воспоминание о ней. Жестокая имитация.

И Элис с ужасающей ясностью поняла: в этом заключалось худшее наказание Цитадели, самого Ада. Наказание, которое они создали себе сами. Если Аристотель и Лейбниц были правы и время — это просто изменение, то для них время закончилось. Но не для всех остальных. А они всё ещё должны были его чувствовать: длительность без телоса. Быть выброшенными за пределы времени — лишиться всего, что двигалось циклами, рождалось, росло, старело и умирало; лишиться предков и потомков; лишиться любого места на древе — и одновременно ощущать каждый дюйм его медленного, неумолимого движения… Господи, какой ужас! Одни пни, тупики, где затихало эхо коротких смертных циклов. Бессмертие здесь не было даром. Ничто не проходило, не становилось драгоценным — а потому ничто не имело ценности. Даже мысли: ни одна из них не была оригинальной, лишь эхо чужих мыслей; всё, что они когда-либо могли подумать, уже лежало в позолоченном ящике, по которому только и блуждал луч прожектора. Ничего не прибавлялось; никаких открытий, никакого восторга. Здесь ничто не росло. Только иссохшие пни времени.

Внезапно кампо словно сжалось вокруг неё. Элис увидела себя погружающейся в рощу, всё глубже уходящей среди укоренившихся душ, пока чёрные ветви не сомкнутся над лицом. Её захлестнула паника, захотелось дёргать ветви, колотить листья, поджечь всё вокруг — лишь бы заставить лес шевельнуться. Ох, заставить его кричать!

— Что ж, — огрызнулась она, — если вы ничего не ждёте, кроме конца света, почему просто не умрёте?

В ответ сплетение ветвей рядом с ней тихо застонало. Элис почувствовала, как куст шевельнулся. Что-то затвердело и прижалось к её плечу. Возник силуэт, которого прежде не было. Покатый лоб; широкая грудь.

— Ну вот, посмотри, что ты натворила, — сказал нарост. — Ты его разбудила.

Элис не понимала, отчего нарост так раздосадован. То, что эта Тень сбросит с себя оцепенение леса, могло быть лишь благом. Более того, настоящее чудо: спустя сто лет кто-то здесь сумел обрести достаточно субъектности, чтобы вновь превратиться из растения в человека.

— Здравствуйте, — сказала она.

Подлесок ответил выдохом.

Весь куст задрожал, словно сжался, а затем с треском из оплетавших ветвей вырвалась Тень. Это был мужчина. Он встал. Оказался довольно высоким — огромная, грузная туша, и все его конечности по-прежнему заканчивались ветками. Лицо казалось серым пятном, но с каждой секундой проступало всё отчётливее. Из тумана возник кривой разрез рта. Нос. Два ярких моргающих глаза.

— Успокойся, — велел ему нарост. — Тише, ладно?..

Он сделал неуверенный шаг. Всем телом качнулся, но устоял на ногах.

— Успокойся, — повторил нарост, теперь уже настойчивее. — Давай сперва подумаем, что мы делаем…

Мужчина решительным шагом двинулся по тропе.

— Постойте. — Элис поспешила следом. — Куда вы?..

Он побежал. Заинтригованная Элис последовала за ним. Мужчина спустился по тропе и свернул за угол. Лес внезапно закончился, и внизу перед ними открылся берег.

— Нет! — вскрикнула Элис, но было поздно. Мужчина с разбега бросился с обрыва и на одно невесомое мгновение завис в воздухе. Затем Лета властно притянула его. Где-то раскрылся водоворот, маня к себе, — и мужчину утянуло вниз.

Она не могла не посмотреть.

Мужчина упал в воду лицом вниз и не сопротивлялся. Несколько секунд он держался на поверхности, затем части его тела стали таять в течении — яркими красками, которые разворачивались длинными густыми лентами. Элис виделись то медуза, то парашют, то шарф фокусника; столько красок из одной точки, неиссякаемый источник воспоминаний, растянувшийся на десять футов, на двадцать; целая жизнь, разложенная на кадры комикса для всеобщего обозрения. Элис уже гадала, насколько далеко они расползутся, когда наконец всё смешалось, расплылось и растворилось в пульсирующей черноте. Обсидиановая гладь Леты стала такой же, как прежде. Поглощала всё, не возвращала ничего.

У Элис закружилась голова. Она пошатнулась.

В ней боролись два противоречивых порыва.

Первым был жестокий укол зависти к этой завершённости — к безумному вихрю красок, которому наконец милосердно позволили угаснуть.

Вторым — лишь теперь она поняла, до чего же сильно не хочет умирать.

Она закачалась у края, и снизу навстречу взметнулся воющий поток — неистовая невидимая сила, от которой голова пошла кругом, а колени ослабели. Только не я, подумала она; только не я, не сейчас, ещё нет, только не так. Кровь грохотала в ушах и стихла лишь тогда, когда Элис, пошатываясь, отошла подальше от края.

Она покачнулась и отвернулась. Все деревья Цитадели склонились к ней. Вся злоба бесчисленных душ сосредоточилась на одной точке. Единым голосом они произнесли: Заноза.

Элис побежала.

Она не хотела углубляться в лес, но нужно было бежать от обрыва, а потому оставалась лишь мощёная дорожка через центр кампо. Роща завыла и сомкнулась вокруг неё — листья тянулись следом, ветви загибались крючьями. Весь сад стонал и сжимался. Из листвы проступало множество лиц: рты раскрывались, глаза распахивались, шеи со скрипом поворачивались к ней. Элис спасла инертность леса. Настоящей враждебности в нём не было. Лес так долго приучал себя ничего не чувствовать, что разучился ненавидеть. До самой Элис ему почти не было дела; просто, словно лениво пробуждающееся существо, он определил источник неудобства и всеми немногими доступными ему движениями попытался соскрести её с себя. К ней потянулись усики, но Элис отбила их. Она вырвалась из двора и помчалась по мраморной дорожке. Где-то над ней пронзительно кричала Гертруда, но Элис не стала оборачиваться. Она пронеслась по террасе, мимо статуй и фонтанов, и снова нырнула на узкую лестницу. Свет померк; она не понимала, где находится, чувствовала лишь, как ноги по-прежнему колотят по ступеням и несут её вниз, вниз, вниз.

Она выскочила на первый этаж. Вход преобразился. Деревянная дверь исчезла. Перед ней стояла сплошная каменная стена — невозможная темница без дверей, без окон, без выхода. Гертруда солгала, и Элис оказалась заперта в Дите.

Но это же старый трюк! Элис добежала до стены, увидела гладкую кладку и едва не завизжала от смеха. Если это место построили маги, значит, маги всё ещё рассказывали одну и ту же шутку. Она прекрасно знала текст и могла в точности воспроизвести интонацию первокурсника, который впервые пересказывает её в пабе. Людвиг Витгенштейн когда-то утверждал, что философских проблем не существует — есть только проблемы языка. Что такое двери и окна?

— Двери и окна не выпускают наружу, — прошептала Элис и, не останавливаясь, ринулась вперёд. Иллюзия была такой хлипкой, что для неё даже не требовалось чертить пентаграмму. Элис много раз проходила сквозь неё; тот же трюк она видела у входа на собственную кафедру. — Двери и окна можно закрыть. Здесь нет ни дверей, ни окон, а значит, путь не закрыт. Значит, мне ничто не преграждает дорогу.

Получилось.

Господи помилуй, получилось. На одно мгновение стены сомкнулись вокруг неё во тьме — одно-единственное жуткое мгновение, когда Элис ощутила, что её зажало между мрамором впереди и тянущейся к ней рощей сзади. Затем она вырвалась в залитый ослепительным светом двор, и даже горячий, затхлый воздух показался чудесным облегчением.

Но и там она не остановилась. Промчалась мимо базара, мимо зазывал, скептиков и верующих. Мимо демона Лапласа и истерзанных рукописей. Мимо воющего Цербера и оставленных им тел; мимо огромных ворот — изнутри их никто не охранял, и створки легко распахнулись от толчка. Она миновала смеющегося Парменида, который пронзительно кричал ей вслед, спрашивая, получила ли она то, за чем пришла; бежала прочь от Дита, пока город не превратился в исчезающую точку на горизонте, прочь от Леты, пока берег не остался далеко позади и не скрылся из виду. Она бежала, пока вновь не осталась одна среди дюн, под низко пылающим солнцем, среди выбеленных костей, вдали от утешительной упорядоченности человеческого мира, от всего, что хоть отдалённо напоминало верхний мир; вернулась в пустошь, где смысл всему придавала лишь одна сила — её собственные распадающиеся мысли.

Теперь Элис заблудилась по-настоящему.

Она не могла найти Лету. Пока Элис бежала, река исчезла из виду, и теперь, куда бы она ни повернула, отыскать её не удавалось. На горизонте не виднелся слабый чёрный контур, не слышался плеск волн о скалы. До сих пор Ад всегда был ограничен хотя бы с одной стороны, теперь же границ не осталось. Какая бы карта ни была верна — Питерова спираль/пицца/анус или её линейная прогрессивная схема, — Лета одна ограничивала бесконечность. И в евклидовом, и в гиперболическом пространстве прямая, однажды пересёкшая другую, больше никогда её не пересечёт.

При мысли о том, что из этого следует, у Элис всё оборвалось внутри. Если она больше никогда не найдёт Лету, то может вечно брести всё глубже в бесконечность.

Вот беда.

Ориентиров не было. Она не могла найти Цитадель. Не могла найти Дит. Местность сбивала с толку — похоже, нарочно. Земля издевалась над ней. Здесь всё менялось куда быстрее, чем в предыдущих кругах, и всякий раз, подняв глаза, Элис обнаруживала себя в новом месте. Кольцо кактусов превращалось в кольцо камней; далёкий холм при втором взгляде оказывался долиной. По крайней мере, ей казалось, что она не ходит кругами, ведь знакомых примет не попадалось, — но пустыня перестраивалась так часто, что, даже топчись Элис на месте, она могла бы этого не понять.

Но что ещё оставалось, кроме как идти?

Она не умрёт. Не растворится безучастно и безвольно в черноте. В этом Элис была уверена. Но лишь в этом. Ей требовалось, чтобы этот факт что-то значил, а почему — она пока объяснить не могла. Только смутный проблеск идеи. Скорее даже порыв. Открытый вопрос, нащупывание пути во тьме. Этого было достаточно, чтобы продолжать. Должно было быть достаточно.

Мы ищем, сказала она себе. А когда найдём, поймём, что именно искали.

Время утекало. Она перестала считать дни. Перестала следить за солнцем и луной. Элис подозревала, что луна исчезла: сколько ни искала её на небе, найти не удавалось. Голод и жажда больше не мучили. Когда она всё-таки ела, то чувствовала насыщение, но в остальное время тело казалось чем-то сугубо теоретическим. Должно быть, обмен веществ замедлился; Элис почти не замечала потребностей тела. Возможно, оно замирало, подстраиваясь под ритм Ада, где перемены отсчитывались не часами, а эпохами. Мысленным взором она видела себя обтёсанной до твёрдой, блестящей кости, подобной непостижимым скелетам, которыми была усеяна равнина.

Вот загадка: если в Аду ничто не жило, отчего кости были обглоданы дочиста? Ведь на земле их до блеска очищали ястребы, грифы и ползучие жуки. Смерть отмывали дочиста, потому что жизнь продолжалась; гниение и разложение были ростом; циклы порождали друг друга. Но как смерть полировала себя в этих пустошах, где время застыло? Границы проницаемы, подумала она. Вот оно; другого объяснения нет. Жизнь просачивалась даже сюда, в собственную противоположность; жизнь делала смерть прекрасной и не давала кругу разорваться.

Но выводы из этого были поразительны! Значит, абсолютов не существует, если даже сама смерть не абсолютна. Питер и Гёдель были правы, подумала она. Вселенная неполна, а я — одно из тех подвижных исключений. Но что доказывает сам факт моего существования, кроме того, что я здесь?

Чем дальше она забредала в пустыню, тем более странные вещи ей попадались. Наполовину занесённые песком книжные шкафы. Книги на языках, которых она никогда прежде не встречала. Металлические стержни — серебряные, бронзовые, золотые инструменты, — изогнутые в незнакомые формы, чьего назначения она не могла вообразить. Стоматологические инструменты? Орудия пыток? Или свидетельства иной цивилизации — древней даже для шумеров и месопотамцев? Невероятно. Эти артефакты не совпадали ни с чем из того, что хранилось в её памяти, не вызывали никаких ассоциаций. Это было ново. В ней затеплилось глухое любопытство — угольки пламени открытий, некогда направлявшего каждый её шаг. Элис могла остановиться и изучить находки. Могла стать первым хтоническим антропологом. Но она не знала бы, с чего начать: тексты не поддавались расшифровке, а знаки она не умела даже распознать.

Она вспомнила ещё одну прочитанную теорию об Аде — из махаянского буддийского текста, где утверждалось, что сам мир, подобно людям, проходит циклы жизни, смерти и перерождения. Мир несётся сквозь стадии цивилизации, пока человечество не выжигает себя дотла и всё не погибает в катаклизме — от климатических изменений, мировой войны или любого иного планетарного бедствия, превращающего кипучую жизнь в серый ил. И он становится пристанищем всех душ — от начала времён до настоящего мгновения, — пока по другую сторону не вспыхивает искра и семена жизни не начинают прорастать. Так мир продолжает крениться и переворачиваться, словно огромная монета, а души пересыпаются с одной стороны на другую. Выходит, у Гертруды и ей подобных всё-таки были причины надеяться. Возможно, Ад и вправду не вечен; возможно, пески сдвинутся, и души Дита выйдут наружу владыками какого-нибудь мира.

Но этот миг ещё не настал — прошла тысяча лет, а сколько тысячелетий было впереди?

Иисус постился в пустыне сорок дней и покинул её, лишь устояв перед искушениями Сатаны. Элис не обрела здесь ничего столь же проясняющего. Не прошла никакого испытания. Ей было скучно, она отчаялась и готова была всё бросить; Элис не сомневалась: предложи ей какой-нибудь демон выход, она сразу согласится. Пустите меня обратно в Цитадель, думала она; дайте мне камеру в Желании, читальную кабинку в Гордыне.

Пустыня не очистила её и не сделала лучше. Ничему не научила — разве что одиночество, необъятность вокруг заставляли Элис заново выстраивать и укреплять себя, словно упрямый замок на зыбучих песках. Среди текучести хотелось структуры. Требовалось повторение, ритмичный стук. Я всё ещё здесь. Я мыслю, следовательно, существую. Я Элис Ло, я аспирантка Кембриджа, я изучаю аналитическую магию… Ей и правда нужно было подкреплять эти истины, потому что бескрайняя плоскость грозила размыть чувство собственного «я», пока Элис не останется плавать в ванне бесформенных воспоминаний. Здесь — лица; там — чувства; но во что всё это складывалось? Кем делали её эти воспоминания?

Самым странным оказалось то, что воспоминания перестали так сильно её тревожить. Череп больше не казался мучительно тесным. Теперь мыслям хватало времени и простора растекаться вовне; Элис могла отступить от потока в сторону, перебирать и выбирать. Всё ужасное никуда не делось, но теперь было как-то проще позволить ему просто… проскользнуть между пальцами. У неё появился способ упорядочить воспоминания, выстроить из них связное повествование на самых основных посылках, которые она снова и снова повторяла про себя, чтобы не забыть, что вообще-то она человек.

Меня зовут Элис Ло.

Иногда я бываю очень умной, но чаще — не очень.

Порой я была хорошим человеком, порой — плохим.

Рано или поздно я умру.

Но прежде я постараюсь — очень постараюсь — прожить не зря.

ОДНАЖДЫ ЗА СПИНОЙ РАЗДАЛСЯ ДРОБНЫЙ ПЕРЕСТУК, и сердце Элис едва не оборвалось от страха. Но она обернулась и увидела всего лишь жалкое, ковыляющее животное. Леопард, волк или койот — в тусклом свете она не могла разобрать; нечто из шкуры и костей, которое словно застыло на самой грани смерти, но ещё её не переступило. В Ад попадает всякое, рассказывала им Элспет. Люди, животные и забытые вещи.

Элис решила, что это какая-то крупная кошка. Оставалось лишь гадать: шерсть была грязной, свалявшейся, голова и уши изъедены язвами. Но глаза ярко горели зеленью, зрачки сузились в тонкие чёрные щёлки. Кажется, ещё на первом курсе, на занятиях по биологии, Элис узнала, что только кошки способны так жутко сверкать глазами.

Они молча разглядывали друг друга и дышали. Элис следила, как бока кошки с трудом раздуваются, опадают, снова раздуваются. До чего же она была худа.

— Бедняжка, — прошептала она. — Как же ты сюда попала?

Кошка бесшумно шагнула вперёд. Элис с опозданием поняла, что ей полагается бояться: под свалявшейся шерстью и выпирающими рёбрами скрывался смертельно опасный хищник, который явно слишком давно не ел. Челюсти блестели; с жёлтых клыков капала слюна. Борхес однажды написал о далёком лесном пожаре, розовом, как дёсны леопарда. Теперь кошка подошла достаточно близко, чтобы Элис разглядела её пасть, похожую на открытую рану. Может быть, это и был леопард Борхеса. Огонь в пасти, ненасытное пламя.

Страх оставался глухим и отвлечённым. Элис просто не могла вызвать в себе настоящую панику при мысли, что ей разорвут яремную вену и кровь хлынет на мягкий серый песок. Это представлялось абстрактным предположением, вдобавок эстетически занятным. Растерзать — такое плотское, такое наглядное слово. Элис со стыдом хотелось броситься на клыки и увидеть, как они станут резать и рвать. Она ничего не могла с собой поделать, притяжение никуда не исчезало; теперь она понимала Теней, бросавшихся на Цербера. И всё же, рассудила Элис, Питер спас её не для того, чтобы её сожрал иссохший леопард.

Она подумала было потянуться за рюкзаком, но побоялась, что вид ножа спровоцирует кошку на нападение. Да и испытывать судьбу рядом с этими клыками не хотелось. Во фляге была вода Леты, однако здесь от неё не будет толку. Бедный зверь не понимал, что этой воды нужно бояться. Возможно, он уже пил её, приняв за прозрачный ручей; возможно, лишился всякого представления о себе, забыл свою историю, стаю и детёнышей; возможно, теперь знал лишь одно: он страшно голоден и не может выбраться отсюда.

Она шагнула назад. Кошка шагнула вперёд, сохраняя прежнее расстояние.

До чего же мягкие у неё лапы, подумала Элис; как осторожно ступают, не оставляя на иле даже следов. Чего бы я только не отдала за такую грацию.

Они снова двинулись одновременно. Потом ещё раз, и ещё. Шаг за шагом шли по пескам, не в силах разорвать свой танец взаимной опаски. Кошка не бросалась; Элис не доставала нож. И всё же казалось жизненно важным не отводить взгляда: стоило ей посмотреть в сторону, как кошка припадала к земле, вынюхивая малейшую слабину в бдительности. Поэтому Элис, продолжая идти, изо всех сил удерживала взгляд на изголодавшихся, налитых кровью глазах кошки. И именно поэтому не смотрела под ноги, когда угодила в ловушку Крипке.

Внезапно нога перестала двигаться.

В тот же миг Элис поняла, что попалась: узнала оцепенение, которое растеклось по конечностям и поползло вверх по телу. Ловушка была небольшой, куда проще бесконечной головоломки, из-за которой они с Питером часами ходили кругами. Но у всех творений Крипке имелся один особый привкус — меловой привкус магии. Он густо и горько осел у неё в горле.

Кошка радостно подскочила ближе.

Элис застыла, почти ослепнув от ужаса.

Только бы быстро, молилась она; сперва разорви мне горло, не заставляй мучиться…

Но тут в ловушке оказалась и кошка — возле её правой лапы Элис заметила меловую черту, замкнувшуюся вокруг хвоста. Кошка озадаченно склонила голову, снова присела и приготовилась прыгнуть. На этот раз ловушка вдвое усилилась. Кошка завыла от боли и недоумения: вся кинетическая энергия, не найдя выхода, рванула её мышцы изнутри.

Элис и кошка тяжело дышали, глядя друг на друга. Их лица разделяло всего несколько футов; обезумевшая от голода кошка напрягалась, с челюстей капала слюна, и вязкий ил тут же её проглатывал. Под свалявшейся шерстью Элис видела очертания прежнего зверя — мышцы, натянутые поверх костей. Как всё это пропадает зря, подумала она; столько силы — и некуда её направить. Огромные от паники глаза; зрачки почти исчезли в зелени. Помоги мне, словно хотела сказать кошка; пожалуйста, помоги.

— Хотела бы я помочь, — выдохнула Элис. — Прости.

В песке между ними лежал блестящий птичий череп. Невидимый ветер прошёл сквозь пустые глазницы, и над песками поплыло низкое кукование. Сюда, сюда, звало оно Крипке. Ваша добыча здесь.

Тогда Элис заметила металлические вёдра, расставленные вокруг; теперь они проступили из морока ловушки. Сверху донёсся скрежет. Она подняла глаза. Дюйм за дюймом над ними поднимались ножи, подвешенные на какой-то скрытой системе блоков. Достигнув верхней точки, они закачались в воздухе, словно примериваясь. Лезвия повернулись к кошке.

Элис догадалась о внутренней логике ловушки. Та взвесила жизнь Элис и жизнь кошки и решила, что кошка ценнее: она крупнее, в ней больше крови. Ножи со свистом рухнули вниз. Чистого разреза не вышло. Они не рубили, а вгрызались. Кровь текла медленно, и кошка жалобно выла, извиваясь и протягивая к Элис когти, словно умоляя помочь прекратить мучения.

Но Элис уже захлебнулась кричащими воспоминаниями. Она могла думать лишь о том, что Питер перенёс ту же участь: висел вниз головой, а жизнь по капле вытекала из него в эти вёдра. На какое-то время Элис оцепенела от ужаса — конечности словно плавали отдельно от тела, растягивались; у основания черепа возник колокольный звон и становился всё громче, пока не задрожал весь череп, пока ей не показалось, что её вот-вот разорвёт на части. Ох, если бы она могла просто рассыпаться, если бы всё это наконец кончилось… Но оно продолжалось, всё продолжалось, и ужас достиг оглушительного крещендо.

Кошка захрипела. Внутри что-то разорвалось, кровь хлынула между клыков. В песок она не впитывалась: магия направляла её в вёдра множеством горячих, густых ручейков. Кошачий позвоночник выгнулся. Зверь свернулся клубком, потом вытянулся в ровную линию поперёк песка. В голове Элис возникло нелепое сравнение с норвежской лесной кошкой Белинды, милым созданием по имени Дама Антония, которая умела растечься по ковру и стать вдвое длиннее, чем казалась. Кошки — это жидкость — эти слова прозвучали звонким смехом Белинды, который становился всё громче вместе с жалобными воплями кошки.

Наконец вёдра наполнились до краёв, и кошка затихла. Раздался жуткий скрежет: блоки возвращались в исходное положение. Теперь лезвия нацелились на Элис.

— Думай, — выдохнула она. Звук собственного голоса — дребезжащего, хрупкого, человеческого — немного привёл её в себя, укоренил в ощущении, отличном от собственного ужаса. — Думай.

Она низко пригнулась к песку, высматривая хоть какое-то свидетельство пентаграммы, — и увидела: один уголок не был прикрыт, из-под морока выглядывало слово. Chelone. По-гречески — черепаха.

Она издала звук — наполовину смех, наполовину крик. Ну конечно, Зенон. Элис застыла на месте, потому что Крипке начертали первую из апорий Зенона о движении. Ахиллес соревнуется в беге с черепахой, но даёт ей фору. Когда Ахиллес достигает точки, где прежде была черепаха, та успевает продвинуться вперёд; он добирается до следующей точки, но черепаха опять уходит дальше; поэтому Ахиллес никогда её не обгонит, а движение физически невозможно.

Зеноном давно никто не пользовался, Зенон годился лишь для первокурсников. Любой, кто побывал на семинаре «Введение в магию», уже знал: пространство и время нельзя до бесконечности делить таким способом. Но здесь, внизу, Крипке охотились на изголодавшихся, лишённых рассудка тварей. Крипке обленились.

У неё был мел. Нужна была кровь. Элис протянула руку к ближайшему ведру, но пальцы лишь скользнули по его боку. Она глубоко вдохнула и выбросила руку так далеко, как только могла. Палец зацепился за край. Элис дёрнула на себя; ведро опрокинулось. Кровь залила пальцы, пропитала мел. Кошачья кровь была такой густой и свежей, мел писал так чисто, что всего за несколько секунд Элис вывела на языке математики утверждение, сводившееся к фразе: если бы не математический анализ.

Ноги освободились. Элис прыгнула и откатилась в сторону как раз в тот миг, когда лезвия со свистом рассекли пустоту.

КОГДА ОНА ПРИШЛА В СЕБЯ, КОГДА ПАНИКА отступила, а пульс замедлился, Элис обнаружила, что зверски голодна.

Всё из-за крови зверя. Её запах пропитал воздух — мускусный, солёный, восхитительный. Элис поднялась на колени, резко прочертила пальцами песок, окончательно разрушив ловушку, затем прижалась лицом к туше и застонала.

Она не могла насытиться. Дело было не только в крови и ещё не исчезнувшем тепле, а в самой омерзительности трупа. Элис так давно не видела живых внутренностей — влажных, скользких составляющих жизни. Ад морил чувства голодом. Здесь, внизу, всё было таким чистым, тихим, таким стерильным; но смрад кошачьего трупа доказывал, что жизнь грязна, полна крови, кишок и хрящей. Разложение означало жизнь. Элис хотелось вываляться в этом месиве; её охватило непреодолимое желание опрокинуть ведро себе на голову, обмазать кровью лицо и руки, бороться с тушей, пока они не станут единым целым.

Рассудок возобладал. Она принялась разводить огонь.

У неё оставалось несколько всё ещё сухих спичек, а страницы блокнота отлично годились на растопку. Вскоре перед Элис ровно гудело пламя. Она отвязала ножи Крипке от блока и пилила кошачий бок, пока не добыла несколько кусков мяса величиной с кулак. Забралась глубже и отыскала то, что напоминало сердце и печень. Когда-то она читала, что органы полезны; их нужно съесть первыми. Элис нанизала всё на нож и сунула прямо в пламя. Пусть горит; ей было всё равно. Хотелось, чтобы всё было грязно — с обугленной коркой, кровью и всем прочим. Ждать, пока мясо прожарится, она всё равно не могла. Стоило запаху коснуться носа, как желудок взвыл, и мысленным взором Элис увидела на своём лице тот же голодный, слюнявый взгляд, которым прежде смотрела на неё кошка. Она схватила мясо. Обожгла пальцы, но не заметила. Печень съела быстро. Та мягко распалась на зубах. Сердце жевала долго, наслаждаясь болью в дёснах. Вкус не имел значения, Элис почти его не замечала; важно было лишь то, что кишечник по химическим сигналам распознавал богатую питательными веществами биологическую материю и одобрял её.

К тому времени приготовилось остальное мясо, и на нём аппетитно шкварчал жир, но при мысли, что придётся запихнуть в себя ещё хоть кусочек, желудок Элис взбунтовался. Она легла на спину и ошеломлённо уставилась в небо.

Ну и путешествие.

Элис с удовольствием позволила бы себе роскошь нервного срыва, но, к сожалению, время теперь снова имело значение. Её швырнуло обратно в схему перемен: появилось движение вперёд, цель, дела, которые требовалось сделать. Нужно было озаботиться тем, что будет через несколько часов. Будущее! Надо же, какая идея.

Когда чувства немного прояснились, она оглядела распластанную тушу. Пожалуй, разделывать мясо следовало аккуратнее: органы, кровь и плоть валялись по всему песку, и теперь Элис с трудом отличала одно от другого. И всё же с боков и ног кошки удалось срезать целые куски. Элис ничего не знала о заготовке мяса, но рассудила, что приготовленное хранится дольше сырого. Припасы на будущее. Будущее. Невероятно. Она жарила мясо, используя нож вместо шампура, и пристально смотрела, как шкварчащая плоть из ярко-красной становится твёрдой и чёрной. Запах снова пробудил зверский голод. Элис разорвала мясо на куски и жадно ела, слизывая жир с обожжённых пальцев.

Впервые за долгое время она ощущала собственное тело. Чувствовала его желания и муки. Чувствовала его силу. Элис повернула правую руку перед глазами и изумлённо уставилась на выступы и вены. Столько крошечных трущихся деталей составляли этот тяжело вздымающийся ком плоти, эту машину. И чудо из чудес — она работала.

Она почувствовала и другое: гулкий рёв глубоко в животе. Элис не могла толком его описать. Такого ощущения она не испытывала никогда; более того, его сила её испугала. Но в тот миг Элис знала одно: ей отчаянно хотелось кого-нибудь убить.

— Ну надо же, надо же, надо же. — Земля задрожала. — Ну и видок у тебя.

Элис приподнялась на локтях.

— Здравствуй, Градус.

Он подплыл ближе.

Она кивнула на свои стейки.

— Попробуй.

Она ожидала, что он фыркнет. И удивилась, когда тот сказал:

— Подкопти для меня.

Она исполнила просьбу: подержала импровизированный шампур над огнём, пока мясо не почернело. Градус низко склонился над пламенем. Серые усики дыма завивались и вплетались в его сущность, так что на мгновение Градус и дым стали единым целым, а сам он издавал негромкие звуки удовольствия. Каждение, подумала Элис. Вот как это называлось по-английски. Она вспомнила маленькие жертвенные угощения, которые родители раскладывали по праздникам; подношения умершим предкам рядом с медленно тлеющими благовониями. Так вот что происходило по другую сторону, поняла она. Призраки погружали головы в густую, горячую пищу. В следующий раз обойдусь без благовоний, сказала она себе, и просто брошу еду в огонь.

— Прости, — сказала она.

— За что?

— Мне следовало тебя послушать. Не нужно было уходить с Гертрудой.

Он поднял голову. Элис хихикнула: половина его лица расплылась в дыму, размазалась и стекала, будто у человека на пикнике, который ест без нагрудника. Наверняка он нарочно изобразил это, чтобы её рассмешить, и Элис обрадовалась: значит, они ещё что-то значили друг для друга.

— Пф. — Он пожал плечами. — Разумеется, ты пошла. В теории всё звучит слишком заманчиво; тебе непременно нужно было узнать самой.

— Ты ведь когда-то жил в Цитадели.

— Ну конечно. Я помогал её строить. Провёл бесчисленные годы рядом с Гертрудой, проектируя всё новые очертания нашего города. Я был деревом в том дворе — стоял неподвижно и почти исчез. Был душой, которая мерила шагами сады и раз за разом ступала в одни и те же следы. — Градус снова склонился над огнём и с наслаждением глубоко затянулся. Он вздохнул. — И ещё я балансировал на краю скал, смотрел на волны и подначивал себя прыгнуть.

— Почему же ты ушёл? — спросила Элис.

— Потому что искушение стало слишком велико. В последние годы я… Каждый день, понимаешь. Каждую секунду. Столько времени я провёл, балансируя на том обрыве. И наконец понял: останься я там ещё хоть мгновение — и действительно прыгну.

— Но почему ты не прыгнул?

— В этом-то и вопрос.

— Прости. — Элис улыбнулась. — Пожалуй, да.

— Я просто не могу понять. — Градус развёл руками. Вместе с ними распахнулась и вся его сущность — печальное, растерянное облако. — Я не знаю, как двигаться дальше, и не хочу умирать. Время не оставляет выхода, и всё сводится к одному из двух: покончить с собой раз и навсегда или продолжать. Первое кажется изящнее и, безусловно, разумнее. Чистый конец вместо бесконечного страдания. Но почему же тогда мы не выстраиваемся в очередь, чтобы прыгнуть? Дело не может быть лишь в страхе, понимаешь. Страх выдыхается. Даже самые острые ужасы со временем стираются. Когда-то я сжимался от грохота этих волн, а теперь даже не вздрагиваю. Я постоянно смотрю, как прыгают другие; их распад меня не пугает, я не отвожу глаз. И всё же сам не прыгаю. Не могу. Нечто глубоко внутри отказывается. Почему? Теперь ты понимаешь, в чём проблема. — Голос его зазвучал настойчивее. — Я ищу причину. И если я вообще чего-то боюсь, то того, что причины этой не существует, а в бытии меня удерживает заблуждение.

— Я ведь не первая странница, которую ты встретил, — догадалась Элис.

— Далеко не первая.

— И всем им ты задаёшь один и тот же вопрос. Зачем продолжать.

— Да.

— Они отвечают хоть что-нибудь полезное?

— Никогда, — сказал Градус. — Либо они не считают, что продолжать стоит, и тогда перед нами та же проблема — кстати, среди странников это встречается очень часто, — либо считают, но объяснить не могут; для них это естественно, как дыхание: конечно, они продолжают, разве жизнь не прекрасна? Им просто голову вскружила удача. Они ни разу не задумались, почему.

Теперь Элис понимала его досаду; прекрасно понимала, почему он швырнул её в Дит — хотя бы затем, чтобы она собственными глазами увидела всю тщету. И простила его. Она тоже испытывала бы досаду, если бы скиталась по этой пустоши, зажатая между двумя дурными вариантами, и тут явился бы какой-нибудь олух и с приплясом объявил, что всё это не имеет значения.

— Мне бы только хотелось, — сказал Градус, — найти какой-нибудь выход.

Элис лихорадочно искала в уме слова утешения, но не находила. Во всей хтонической литературе об этой фундаментальной проблеме не было ничего — лишь разнообразные и подробные описания нескончаемого отчаяния. Никто особенно не интересовался тем, как душам выбраться из Ада. Оставался лишь ответ Данте, единственная возможность спасения во всём «Аду». Лишь одно существо могло вывести души из Ада.

— Предположим, тебя спасёт акт божественной благодати.

— Не будь пиздой, Элис.

— Знаю, прости. Жаль, что я не могу дать тебе ответ.

— Ничего, — сказал Градус. — Никто ещё не мог.

Элис смотрела, как его серость колышется вокруг огня, и думала, каково это — существовать так долго, что твоя практическая идентичность привязана уже не ко времени и месту, а к вопросу.

— И что ты теперь будешь делать? — спросил Градус.

— А. — Она не колебалась. Она знала, чего искала. — Я убью семейство Крипке.

Они оба посмотрели на череп кукушки. Всё это время он издавал низкое непрерывное кукование — сигнал летел сквозь мёртвый воздух и сообщал создателям о добыче. Элис не пыталась его уничтожить. Она намеренно оставила череп в покое.

— Им понадобится время, — сказал Градус. — Всегда требуется время. Они не любят спускаться так далеко. Но они придут.

— Как думаешь, сколько у меня есть?

— Когда сработала ловушка?

— Всего несколько часов назад.

— Они предпочитают верхние круги. Там безопаснее. И передвигаются по суше — никогда не плавают. Так что, думаю, у тебя есть как минимум эта ночь.

— Хорошо, — сказала Элис. — Я успею подготовиться.

— Месть? — спросил Градус.

Нет, подумала она. Нечто большее.

Впервые с тех пор, как Элис спустилась сюда, цель обрела ясность. Она знала, что должна сделать. Прошлого не изменить, убийства не отменить; нельзя вечно барахтаться в чувстве вины, нельзя вернуть Питера. Но она могла наполнить свою смерть смыслом — могла сделать хоть что-нибудь, чтобы разорвать этот чудовищный круг, и, даже если в конце она останется лежать обескровленная на иле, этого, возможно, будет достаточно.

— Я прочешу весь Ад, — объявила она.

— Надо же, — сказал Градус. — Какая уверенность.

— Крипке всегда были охотниками. — При этих словах кровь бросилась ей в голову. — На них ещё никто не охотился. Они понятия не имеют, с кем связались.

До чего же странно. Она шла навстречу почти верной смерти — и впервые за долгое время чувствовала, что её жизнь имеет значение. Эта неотложность, этот прилив — словно вся она, тело и душа, вытянулась стрелой, нацеленная и напряжённая от решимости. Нечто лучше гнева, отчаяния или мести. Элис чувствовала биение сердца, чувствовала, как кровь бежит по венам — от сердца до кончиков пальцев, крепко сжимающих клинки. Когда она прольёт эту кровь, та будет что-то значить.

Сколько времени она впустую бродила в тумане? Теперь, оглядываясь назад, Элис хотела кричать. Нет, она не желала раствориться в бурлящей глубине. Отказывалась окаменеть, став частью бесчувственного леса. Она хотела с ослепительным грохотом разбиться обо что-нибудь, а уходя — оставить след.

— Один вопрос, Градус.

— Да?

— В какой стороне река?

Градус задумчиво хмыкнул.

— Если покажешь мне дорогу к реке, всё станет гораздо интереснее, — сказала Элис. — Я заблудилась.

— Тут недалеко. — Градус прочертил на песке угол. — Отсюда прямо. Увидишь холмы — держи их по правую руку. Иди, пока не услышишь волны. А ещё тебе понадобится защита. Что-нибудь попрочнее этого рюкзака.

Элис моргнула и опустила взгляд на изуродованный труп кошки.

— Кажется уместным, — сказал Градус.

Элис подтащилась к кошке и принялась расчленять тушу.

Как выяснилось, кости годились на многое. Элис извлекла все острые части — когти, позвонки, кончик хвоста — и собрала их в носовой платок. Она рассудила, что сможет зажать их между костяшками пальцев и при нужде вспороть кому-нибудь щёку или выколоть глаз. Бедренные кости у кошки были длинными и крепкими. Элис разбила их о камень и получила набор импровизированных кинжалов. В восторге она взвесила их на ладонях. Они оказались легче ножей и лучше ложились в руку.

Теперь доспехи. Пришлось повозиться, но в конце концов Элис удалось извлечь грудную клетку целиком и натянуть поверх собственного туловища. Клетка оказалась на удивление лёгкой. Элис несколько раз постучала по ней ножом; кости казались достаточно прочными. От клинка, нацеленного в сердце, они не спасут, но скользящие удары остановят.

— У-у-у, — произнёс Градус. — Страшно.

Элис самодовольно приосанилась.

Пристроить не удалось только череп. Почти час Элис пальцами выковыривала глаза и мозг, но, даже очистив череп, так и не смогла ни разжать челюсти, ни придумать, как превратить его в подобие шлема. Голова попросту не помещалась. Жаль, подумала она; выглядел бы он невероятно здорово.

Вместо этого Элис насыпала маленький холмик земли, аккуратно обложила его кругом из камешков и водрузила сверху череп. Даже начертала немного магии, чтобы холмик не рассыпался. Крохотное защитное заклятие, которое останавливало перемены. Оно не помешает кому-нибудь развалить холмик пинком, но убережёт от мелких разрушительных сил времени. От ветра. От снующих грызунов.

Она откинулась назад, довольная. Вот, подумала Элис. Теперь она внесла собственный вклад в карту безумия. Пройдут годы, а кошачий череп, возможно, всё ещё будет торчать здесь, скаля огромные глазницы на всякого прохожего. Пусть озадачит следующего странника и потребует от него толкования. Элис низко поклонилась маленькому святилищу, поскольку считала, что кошка заслужила её благодарность, а потом постучала по черепу пальцем.

— Ты ведь меня запомнишь? Даже если они выпотрошат меня, как свинью.

— Тебе необязательно с ними драться, — сказал Градус.

— Что?

Его голос звучал не громче бормотания.

— У тебя есть фора. Можно спрятаться в Дите.

— Ох, Градус. — Она улыбнулась. — Ты пытаешься уговорить меня бежать?

Градус не смотрел на неё. Его лицо наполовину растворилось в тумане, а мгла вокруг ног свернулась внутрь и потемнела, словно он прятался в самом себе. Элис нашла это прелестным.

— Шансы у тебя ужасные.

— Знаю.

— Крипке — опытные убийцы. А ты мышь. Они выпустят из тебя кровь, а кости пинком отправят в Лету. — Градус помолчал. — Я не хочу, чтобы с тобой это случилось.

Элис понимала, что не стоит воображать, будто ему не всё равно. Вероятно, он относился к ней как к игрушечному котёнку. Только, пожалуйста, не выбегай на дорогу. Мы ведь ещё не наигрались. И всё же давно уже никто не выражал тревоги по поводу её гибели, и Элис была глубоко тронута.

— Хотела бы я подарить тебе сто лет воспоминаний, Джон Градус. — Она протянула руки к туману. Он отпрянул — то ли застеснялся, то ли испугался, а может, и то и другое. — Но песка в часах от этого меньше не станет. Мы лишь отложим неизбежное.

Он ответил раздражённо:

— Но по крайней мере ты всё ещё была бы здесь.

— Если умру, значит, умру, — сказала Элис. — Но иначе жизни не получится. Жизнь — это деятельность, которую нужно поддерживать. За неё приходится бороться. Иначе это вообще не жизнь. Вот именно. Это всего лишь импульс. И мы оба решили, что его недостаточно. Ты это знаешь.

Градус какое-то время молча висел в воздухе. Потом сказал:

— Втяни носом немного мела.

— Что?

— Поможет. Просто поверь мне.

— Я не стану нюхать мел!

В Кембридже давно ходила шутка, будто, втянув носом мел, получаешь всю потенциальную магическую энергию давно умерших морских существ. Но магический мел относился к веществам, оборот которых ограничивала Академия, и, как было доказано, при попадании в организм разрушал человеческие ткани; за неправильное применение можно было навсегда лишиться права заниматься магией. Поэтому, сколько бы об этом ни шутили в трактире, на деле не пробовал никто.

— Я не шучу, — сказал Градус. — Нюхай мел.

Элис прижала кончик палочки к задней обложке блокнота. Мел раскололся на куски. Какая жалость, подумала она. Она всегда ценила «Барклз» за то, что он не крошился.

— Там, откуда я родом, его режут перочинным ножом, — сказал Градус.

Элис пыталась раздавить мел основанием ладони, но лишь оставила вмятины на коже.

— Хватит надо мной издеваться.

— Просто попробуй.

Перочинный нож Элис потеряла, поэтому взялась за кинжал. Пришлось немного поэкспериментировать, но, чередуя тупую и острую стороны, ей всё-таки удалось нарезать мел кусочками, которыми она не могла подавиться. Решив, что размолола его достаточно, Элис собрала на ладони аккуратную маленькую горку. Потом наклонилась и резко втянула порошок носом.

Подействовало мгновенно. Будто в ноздри напихали васаби. Острые уколы боли пронзили нос и ушли в череп. На глаза навернулись слёзы. Элис отшатнулась, стиснув виски, и тут в уме взорвались цветовые пятна. Какофония воспоминаний, о существовании которых она даже не подозревала, — она по-прежнему не могла их распознать, они были совершенно чужими во всём, кроме своей силы. Женщина смеётся. Олень шарахается. Шаг великана. Полуночный бросок в озеро — и пронзительный холод. Все аксиомы мира кружатся и танцуют у неё над головой. Вот он, тайный мир, явленный и начертанный ясно; ни теней, ни покровов. Элис вскинула руки над головой в какой-то первобытной медвежьей позе, и в тот миг ей казалось, что она способна пожрать вселенную.

— Иисусе. — По конечностям растёкся ледяной жар. Я горю, подумала она; я пылаю на погребальном костре, и это восхитительно. — Иисусе Христе.

Градус взвыл от хохота.

— Я же говорил.

Она шагнула и покачнулась. От каждого движения вселенная съезжала набок со своей оси, по Аду расходилась рябь. Элис боялась дышать, чтобы не вызвать апокалипсис.

Череп кукушки снова прокуковал. Элис схватила его, швырнула на землю и раздавила ногой.

Ей показалось, что она слышит тревогу — прежде невидимый сигнал теперь превратился в различимый гул. За дюнами Элис ощутила острое, враждебное внимание, внезапно обратившееся к ней, и пришла в восторг. Наконец-то вызов.

— Давайте! — завизжала она, обращаясь к пустыне. — Идите за мной, я здесь!

Элис не была военным магом, но во всех прочитанных ею историях войн огромное значение придавалось занятию высоты. Поэтому сперва она вышла к реке, а затем нашла место на высоком берегу, откуда увидела бы приближение Крипке с любой стороны. Берег заканчивался зубчатыми выступами, нависшими над Летой, и Элис составила план: заманить Крипке наверх и как-нибудь обманом столкнуть с края. Высота была небольшой, но ей и не требовалось, чтобы их убило падение. Нужно было лишь их намочить.

Потом она исходила окрестные холмы с ведром кошачьей крови, окуная в неё мел и покрывая пентаграммами каждый свободный клочок песка.

Эта работа неплохо успокаивала. Она давала занятие разуму, вопившему от мела. Всегда так приятно иметь чётко определённую цель и ясные критерии успеха. В студенческие годы Элис участвовала в нескольких олимпиадах по магии, где соперникам давали полчаса, чтобы начертить пентаграммы для выполнения ряда задач. Поднять шар для боулинга к потолку. Переместить эту булавку с одного края поля на другой. За умение быстро и точно чертить под давлением Элис набрала с полдюжины медалей. Теперь к ней вернулся прежний азарт соревнования. На мгновение забудь о Крипке, забудь о вероятности скорой смерти и выиграй текущую партию. Вот доска, вот твоя цель: помешать противникам больше, чем они помешают тебе.

Она достала стандартный репертуар. Через определённые промежутки по всему полю Элис начертала все апории Зенона о движении: Ахиллеса и черепаху, Аталанту на беговой дорожке, летящую стрелу. Если Аталанта желала пересечь беговую дорожку — если костяные твари желали пересечь поле и добраться до высокого берега, — сперва ей предстояло пройти половину пути, затем половину половины, потом половину половины половины. Но если и дальше делить расстояние пополам, Аталанте приходилось выполнить бесконечное число задач, а значит, скорее всего, она вообще не могла сдвинуться с места. И если костяные твари хотели хотя бы пошевелиться — если они, подобно стреле, желали преодолеть пространство от точки А до точки Б, — им следовало считаться с тем, что в любой взятый момент времени, на любом отдельном кадре своего движения, они стояли неподвижно. Время, необходимое им, чтобы добраться до Элис, состояло из таких моментов; следовательно, они всегда стояли на месте и никогда не двигались. А если они не могли двигаться, то не могли причинить Элис вред.

Всё это было сущей чепухой, если знаешь хотя бы основы математического анализа. Но костяные твари математического анализа не знали.

Там, где земля поднималась к холму, Элис выписала расширенную версию парадокса лжеца. Это был ходячий розыгрыш на кафедре: из-за него студенты бакалавриата часто шагали по лестнице взад-вперёд, застряв, точно лошадки-качалки:

СЛЕДУЮЩЕЕ УТВЕРЖДЕНИЕ ЛОЖНО

ПРЕДЫДУЩЕЕ УТВЕРЖДЕНИЕ ИСТИННО

На вершине холма, у самого края, она по памяти начертила совершенно особый парадокс. Элис понятия не имела, сработает ли он, но, строго говоря, ей и не требовалось, чтобы он сработал. Нужно было лишь показать Нику и Магнолии нечто, чего они прежде не видели. Нечто достаточно интересное, чтобы они замерли.

— Кажется, ты отлично подготовилась. — Пока Элис работала, Градус плыл у неё по пятам и всё время одобрительно бормотал.

— Ты мог бы помочь мне с ними драться, — сказала Элис.

— Что, дуть и пыхтеть, пока они все не рухнут? — Градус расплылся во все стороны, словно подчёркивая собственную бестелесность. — Я всего лишь Тень, помнишь?

— Уверена, ты на многое годишься, — сказала Элис. — Мог бы, например, отвлечь их. Налетать, клубиться и очень громко кричать.

Но Элис видела: она переоценила прочность их связи. Градус питал к ней нежность лишь тогда, когда это его забавляло. И хотя время, проведённое вместе, казалось Элис особенным, в бездонном времени Градуса она составляла лишь крохотную долю. Через тысячу лет, услышав её имя, он, вероятно, только усмехнётся.

— Ах… ну да. — Градус изобразил прочищающее горло покашливание. Элис подумала, что он добавит что-нибудь ещё. На мгновение действительно показалось, будто он обдумывает её предложение. Но ничего не сказать было куда менее неловко. Прощания стоили усилий лишь тогда, когда надеешься снова встретиться. Градус просто растворился на месте: плотная серость истаяла до тени. Повеяло лёгким ветерком, и он исчез. Элис могла бы почувствовать себя брошенной, но немного подумала и решила, что настоящих причин расстраиваться у неё нет.

Напевая, она вернулась к работе.

Элис проверила все пентаграммы и убедилась, что все круги замкнуты. Присыпала работу песком — достаточно, чтобы скрыть её от случайного взгляда, но не настолько, чтобы помешать действию пентаграмм. Отступила, окинула взглядом теперь гладкую землю и удовлетворённо кивнула. Она превратила поле в отличную шахматную доску. Лучшее, на что способен человек с кошачьим трупом и отсыревшим мелом.

Потом она отступила на вершину холма и стала ждать прихода костяной армии.

ОЖИДАНИЕ ТЯНУЛОСЬ БЕСКОНЕЧНО.

Элис переполняли жажда крови и меловая пыль, а выплеснуть их было пока некуда. Страх она давно миновала. Казалось, будто она несётся в поезде, стремительно приближающемся к крушению, и ненавидела каждую проходящую минуту, поскольку та лишь оттягивала конец. Несколько раз Элис чудилось — или хотелось верить, — что она слышит перестук, но это были лишь воспоминания, ставшие слишком яркими. Каждый раз она встряхивала головой, словно собака, отряхивающая воду, и перестук прекращался.

Наконец она увидела движущуюся белую полосу. Самих Крипке нигде не было. Только зверинец из собранных заново костей: собаки, кошки и нечто похожее на небольшую кавалерию из енотов.

Орда была гораздо больше той, что напала на них с Питером у границы Алчности. Элис задумалась, знали ли Крипке, что она особенная, собрали ли специально для неё все свои лучшие силы. Твари приближались, преодолевая расстояние с поразительной скоростью. Элис считала шёпотом. Тридцать белых коней на красном холме, подумала она. Сперва жуют. Потом копытами бьют. Костяные твари добрались до подножия. А теперь стоят.

Она крепче стиснула рукоять ножа.

Какое-то мгновение Элис готовилась сразиться со всей ордой. Она и забыла, что её заклинания действительно работали, а сама она была весьма хорошим магом, — пока не увидела тому доказательство. Она оказалась права. Костяные твари не знали математического анализа и не отличали Зенона от Господа Бога. Треть орды замедлилась, потом снова замедлилась, а затем стала замедляться бесконечно: тоненькие ножки бессмысленно перебирали по всё меньшим долям расстояния. Лишь нескольким счастливчикам удалось обогнуть груды обездвиженных товарищей; когда они взобрались на холм, их осталось всего ничего.

Самая отважная тварь осторожно подошла, принюхиваясь. Стройная, дрожащая, она телосложением напоминала уиппета.

— Прекрати, — строго велела Элис. — Пошла. Сидеть.

Костяная тварь взвизгнула и прыгнула.

Элис рубанула клинком по её боку. Тварь упала, и, прежде чем та успела подняться, Элис снова и снова вонзала нож, пока рёбра не треснули, а конечности не раскинулись по сторонам.

Элис выпрямилась.

— Кто-нибудь ещё?

Они прыгнули все разом.

Но до чего же они были медленными! Элис не верила, что всё настолько просто. Втянутый носом мел что-то сделал с её зрением, изменил восприятие времени и пространства. Поле зрения одновременно расширилось и обострилось. Элис видела каждую мельчайшую их частицу, весь мел, который оживлял суставы, каждый штрих дотошного почерка Крипке. И точно знала, куда ударить, чтобы всё остальное рассыпалось. Знала, когда они прыгнут, куда целятся и где окажутся. Знала, как опередить их.

Тюк. Тюк. В правой руке Элис держала клинок, в левой — флягу, кропя воздух, словно священник святой водой. Вода растворяла суставы, нож довершал дело, и у щиколоток танцующей Элис росла груда костей.

Боже, да чего она не могла? Точно такое маниакальное чувство охватывало её после пяти чашек кофе, когда Элис внезапно обретала уверенность, что способна освоить любую область, стоит только взяться, — очень короткий подъём, за которым всегда следовал чудовищный спад. Только здесь спада не наступало, и с каждым движением, пока кровь Элис разогревалась всё сильнее, мир замедлялся, пока ей не стало страшно, что разум обгонит тело и вылетит наружу. Но рассудок держался, разум с телом не распались. Элис зависла на пороге трансцендентности, где весь мир стоял неподвижно, а его линии разломов пульсировали у неё перед глазами. Вспомнились поздние ночи в лаборатории, когда она моргала и видела тайный мир, — теперь он весь лежал перед ней, не в абстракции, а в чудовищной конкретности. Просто кости, которые нужно раздробить. Позвоночники, которые нужно сломать.

Если бы Элспет могла её видеть! Элис вспомнила, как та танцевала с копьём вдоль берега, и вообразила, что теперь её собственные движения столь же изящны. Это было весело! Она не просто защищалась от рубящих челюстей, она превращала бой в искусство. Клинок описывал красивейшие, изысканнейшие дуги. Однажды философ Чжуан-цзы встретил мясника, столь искусного в своём ремесле, что его лезвие никогда не тупилось: он проводил тесак сквозь пустоты, где не встречал сопротивления. Вот Путь, подумала Элис; я вижу эти пустоты. Она так чисто рассекала позвоночники, что расчленяла тварей одним ударом. Одного бедного коротышку Элис подбросила рукоятью ножа и обезглавила в воздухе, пока тот падал. Вот что, должно быть, чувствуют лесорубы. Всякий раз, когда взмахивают топором и дерево раскалывается надвое. Какое наслаждение — это осязаемое мастерство. Чистое разрушение — и сама земля трескается у тебя под руками.

Покончив с нападавшими, Элис спустилась с холма и расправилась с тварями, попавшими в ловушки. Она считала разумным действовать основательно. Крипке могли их освободить, и тогда начались бы неприятности. Но сами Крипке пока не показывались, её мишени застыли на месте, а позвоночники так легко поддавались чистому удару.

Элис почудился страх в их костях. Да, они и правда дрожали. Не могли двигать ногами, но тряслись, пригибали головы, отшатывались, во всём подражая живым существам, которые боятся кнута. Это могло бы её остановить, но поверх их голов она увидела бледное лицо Питера и клинки, скрежещущие в воздухе. Элис взмахнула ножом. Треск рассекаемых позвоночников звучал так приятно, что восторг заглушал всё остальное. Никогда прежде она не испытывала опьянения чистой энтропией. И правда, до чего же хорошо было просто заставлять всё распадаться. Хотелось, чтобы это продолжалось вечно, и Элис даже разочаровалась, осознав, что мишени закончились: нападать больше не на кого.

Элис стояла, тяжело дыша, и смотрела на пустые дюны. У её ног отделённый от тела череп цапнул её за щиколотку. Она яростно пнула его. Череп покатился, кувыркаясь вниз по холму, и замер посреди побоища.

Она уничтожила орду. Поля молчали.

— Давайте, — задыхаясь, произнесла она. Мел жёг ноздри. Перед Элис возникло безумное видение: она заживо пожирает Крипке, отрывает им головы и целиком их разгрызает. — Выходите.

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО СЕКУНД ОНИ ПОЯВИЛИСЬ — ТРИ ФИГУРЫ ВЗБИРАЛИСЬ на холм; глаза чёрные, тела закованы в доспехи из костей. Папа-медведь, мама-медведица и медвежонок вернулись из отпуска. Златовласка очень плохо вела себя в нашем доме. Златовласку надо зарезать, как свинью. На поясах висели мешки — мокрые, набитые до разрыва, подпрыгивающие при каждом движении, — а руки блестели свежей алой кровью. Кровью Питера.

Крипке на мгновение замерли, осматривая побоище.

Они посовещались. Элис хотелось услышать, что они говорят, ведь в разговоре наверняка звучали и комплименты. Умелый маг. О да, очень умелый. Наверное, училась в Оксбридже. Нужно быть осторожными.

Потом Крипке ринулись через поле.

Элис следовало понимать: её глупые заклинания едва ли их остановят. И всё же скорость, с которой они уничтожали её работу, обескураживала. Казалось, Ник Крипке даже не читал написанного. Одного взгляда на открывшийся мел ему хватало. Кровь свободной дугой вылетала из его мешка; он не глядя швырял на песок контрзаклинания и разбирал её доказательства. Ник ни разу не замедлил шага; даже парадокс белой лошади почти его не задержал, а уж тут Элис точно знала, что китайского он никогда не изучал. Теофраст и Магнолия шли следом, а защитные линии Элис одна за другой таяли.

Теофраст ненадолго остановился у двухступенчатого парадокса лжеца — ноги качались взад-вперёд, пока он по слогам проговаривал слова, — но Магнолия оттащила его в сторону и ногой смела красный песок.

Они подняли головы. Теперь они видели её на вершине холма.

Элис тоже видела их отчётливо: долговязые поджарые тела, шипастые блестящие доспехи. Верхние половины лиц скрывали костяные шлемы, а глаза, глядевшие сквозь пустые глазницы мёртвых существ, сверкали зловещим разумом. На всех трёх лицах застыла одинаковая ухмылка; тонкие губы растянулись, открыв заострённые зубы с чёрной каймой. Губы Магнолии горели яркой краснотой, алым блеском помады из универмага. Хотя Элис не представляла, где в Аду та нашла такой яркий пигмент, если только не в крови.

Первобытные — не то слово. Они не деградировали, словно семья, месяцами блуждавшая в походе; не утратили разум от отчаяния. Не напоминали и Элспет, чей собранный по кусочкам наряд был жалким кустарным искусством из обрезков хлама. Доспехи Крипке были безупречны, подогнаны с непостижимой целью. Теперь они чужие, подумала Элис. Они двигались не как люди; мыслили не как люди. Развились и приспособились к своей среде, став высшими хищниками, которых недоставало Преисподней.

Каждая клеточка тела требовала бежать. Элис пришлось заглушить инстинкты жестяным голоском рассудка. Побежишь — Градус тебя высмеет. Побежишь — лишь продлишь то, что должно случиться. Побежишь — повернёшься к зверю спиной.

Крипке остановились у подножия холма.

Они смотрели на неё целую вечность, все трое склонив головы влево под совершенно одинаковым углом. Ник и Магнолия посовещались. Затем Магнолия первой тяжело зашагала наверх, Теофраст двинулся следом.

Мысли Элис сами собой обратились к разделам благодарностей во множестве монографий. И наконец, огромная благодарность моей любящей жене, которая вела наш дом, накрывала на стол, кормила наших детей, перепечатывала все мои записи, а вдобавок придумала большую часть моих оригинальных идей. Милая, благодаря тебе наша жизнь возможна; твоя любовь меня вдохновляет.

— Вы кто такие? Научные ассистенты? — усмехнулась Элис.

Теофраст оторвался от матери и с визгом помчался вверх по холму.

Кажется, это испугало даже Магнолию: она протянула руку, пытаясь его схватить. Но Теофраст увернулся и с нечеловеческой скоростью понёсся по песку на четвереньках, рыча и повизгивая, словно волк.

Перед Элис вихрем пронеслись все невоспитанные дети, которых она когда-либо встречала. Малыши, закатывающие истерику в продуктовом магазине. Кузены, приехавшие на праздники и кричащие до алых щёк. Визгливый выводок Хелен Мюррей, за которым Элис однажды присматривала ради карманных денег. Младший мальчик навалил в штаны и сделал вид, что ничего не случилось. Старшие сёстры пронзительно хохотали, плясали вокруг него и распевали, что он воняет, а самая младшая решила, что она лев, и всё норовила впиться зубами в щиколотки Элис. Элис вспомнила, с какой радостью дети умеют всё разрушать; как бьют и ломают вещи, не задумываясь о последствиях; как в доме Хелен Мюррей она ощутила постыдное, яростное желание отвесить одному из них пощёчину. Больше всего Элис помнила, что дети — сущий ужас… но они всё-таки дети, а значит, очень-очень маленькие.

Теофраст на полной скорости нёсся к ней, а Элис оставалось лишь подхватить его под руки и поднять в воздух, где он беспомощно забарахтался.

Он был очень лёгким. Столкнуть его с обрыва было бы проще простого, но Элис не хотела причинять ему вред: он был не виноват. Она решила отправить его в ловушку Зенона. Тайм-аут, марш в постель, пусть взрослые поговорят. Элис потащила Теофраста к пентаграмме, борясь с ним, пока тот размахивал руками и ногами.

На вершине холма появилась Магнолия.

— А ты, — задыхаясь, сказала Элис, — очень плохая мать.

Элис не понимала, почему Магнолия не нападает. Потом сообразила, что Теофраст мог стать заложником. Ребёнок стоял между ними — возможно, Магнолия боялась, что Элис причинит ему вред. Элис ещё раздумывала, как лучше сформулировать угрозу, когда Магнолия ухватилась за собственное левое плечо и одним щелчком целиком оторвала руку.

Элис вытаращилась.

Магнолия хлестнула скелетной рукой Элис по лицу. Холодная кость ударила по щеке и челюсти — зубы клацнули. Магнолия ударила снова, и на этот раз от силы удара Элис растянулась на земле. Теофраст вырвался, визжа и хлопая в ладоши.

Магнолия наступала, размахивая мёртвой иссохшей рукой, точно средневековым кистенём.

Элис вскочила на ноги. Её захлестнула возмущённая ярость. Какой абсурд. Питер погиб в пустыне не затем, чтобы её избивали чьей-то оторванной рукой.

Магнолия снова замахнулась. На этот раз Элис проследила траекторию удара. Перехватила руку за запястье и резко дёрнула. Меловая пыль всё ещё струилась по её венам; Элис по-прежнему чувствовала в себе силу, пределов которой не знала. Судя по всему, Магнолия была ошеломлена и почти не сопротивлялась. Рука легко выскользнула у неё из пальцев.

Точно, вспомнила Элис. Вот в чём её преимущество. Крипке не привыкли, чтобы им давали отпор.

Магнолия вытащила нож.

Нет-нет, подумала Элис. Она отбросила руку и сама бросилась на Магнолию.

Элис ни с кем в жизни не дралась. Она была таким воспитанным ребёнком. Ближе всего к драке подошла в начальной школе, во время баскетбольного матча, когда так разозлилась на девочку, отобравшую у неё мяч, что сорвалась и пнула соперницу в голень. За это Элис выгнали с площадки. Родители забрали её и кричали в машине, а она рыдала и объясняла, что сама не знает, зачем это сделала, и никогда больше не будет такой плохой. С тех пор урок был высечен у неё в сознании: чужие тела неприкосновенны, нельзя касаться их без разрешения. Нельзя пытаться причинить им боль или сломать. Держишься подальше от других — и они держатся подальше от тебя; видишь, каждый существует в собственном пузыре. Поэтому, столкнувшись с Магнолией и рухнув вместе с нею на землю, продолжая бороться, Элис испытала великое потрясение. Теперь обострённые мелом чувства ей не помогали. Она воспринимала лишь глухие удары и взмахи, шипы и острые края. Ничего не видела — волосы лезли в глаза. Элис наугад размахивала ножом, но не понимала, достала ли до цели. Кажется, она во что-то попала, но это могла быть всего лишь кожаная деталь, всего лишь броня. Смутно ощущала, что проигрывает. Потом обнаружила, что лежит на спине и не может вдохнуть. Магнолия прижала её коленями. Нож Магнолии опустился. Элис вскинула руки и упёрлась в её запястье, изо всех сил отводя лезвие в сторону. Но Магнолия была так сильна. Нож опасно приблизился к лицу.

Взгляд Элис скользнул к мешку на поясе Магнолии — багровому, подпрыгивающему. И тут в уме сошлись два положения:

Мы находимся в ловушке Зенона.

Чтобы выбраться, ей нужна кровь.

Элис внезапно отпустила руку Магнолии. Та ожидала сопротивления и рванулась вперёд. Нож вонзился в землю рядом с головой Элис. Выигранного мгновения хватило, чтобы выскользнуть и отчаянно рубануть по поясу Магнолии. Мешок лопнул. Кровь плеснула Элис в лицо — кровь Питера, ржавая, солёная и почему-то до сих пор горячая. Прилив воспоминаний едва её не захлестнул: ловушка Эшера захлопывается, улыбка Питера, визг железа; Элис с трудом заставила себя сосредоточиться и вспомнить самые основные алгоритмы. Кровь заливала глаза и нос. Она давилась, шмыгала носом и всё это время булькающим голосом произносила слова на древнегреческом.

Магнолия обрушила нож на голову Элис. На полпути движение замедлилось вдвое, потом ещё вдвое, затем ещё. Элис видела, как напрягаются её руки, пытаясь двигаться дюйм за дюймом, миллиметр за миллиметром, но всё было напрасно: чем сильнее Магнолия старалась пошевелиться, тем сильнее замедлялась; степени свободы исчезали в дробях — единица, делённая на всё более высокие степени двойки, — пока от них практически ничего не осталось и Магнолия не застыла на коленях. За её спиной Теофраст сидел совершенно неподвижно, ладони замерли посреди хлопка.

Элис вскочила на ноги.

Двигаться у Магнолии могли только глаза. Она яростно смотрела снизу на Элис, белки налились кровью. Элис прочла в этом взгляде досаду и снисхождение. Парадокс Зенона. Парадокс для младенцев. Но, чтобы его опровергнуть, ей требовалась кровь, а вся кровь впиталась в песок.

— Ха, — сказала Элис.

Глаза Магнолии расширились от ужаса. Сперва Элис не могла понять этот ужас, но затем взгляд Магнолии скользнул к её ножу, и Элис осознала: с точки зрения Магнолии, теперь рационально было ожидать одного — Элис убьёт их обоих.

Так далеко Элис не задумывалась.

Во всех её фантазиях работу выполняла река, а сама Элис могла просто стоять рядом и смотреть, ни в чём не виноватая.

Но что делать теперь?

Перережь им глотки, кричал мел в её крови. Но рука не двигалась; нож не поднимался. Элис лишь стояла, скованная нерешительностью, пока на холм не взбежал Ник Крипке.

На вершине он остановился, переводя взгляд с Элис на жену и сына. Явно рассчитывал: напасть на Элис или освободить их?

Она не могла позволить ему выбрать второе — с тремя сразу ей не справиться.

Элис рискнула. Повернулась спиной к Магнолии и Теофрасту и бросилась ещё выше по холму, где ждала её главная работа: все элементы были на месте, недоставало лишь субъекта внутри. Элис оказалась права. Ник побежал следом. Она сделала ставку на его любопытство.

Оставалось лишь одно, что даже спустя столько лет могло увлечь его сильнее свежей крови. Теоретический прорыв, работа, которой он никогда не видел. Крипке были мастерами своего ремесла, но располагали только тем, что носили в собственных головах; все эти десятилетия у них не было доступа к архивам, к причудливым направлениям мысли, тянувшимся сквозь иные места и времена. Наконец перед Ником Крипке возникло нечто, что он не разбирал на части и не собирал обратно десятилетиями, — и потому Ник Крипке совершил роковую ошибку: остановился прочитать.

Позади него Элис начала читать заклинание.

Она читала строки по рукописи, которую видела мысленным взором, подставляя слова «Никомах Крипке» вместо «Джейкоб Граймс», и говорила всё быстрее, пока Ник не понял, что она задумала; её голос уже не походил на разборчивую человеческую речь, а превратился в высокий, скомканный вой. Вой ведьмы, вой Эрихто — и Элис была уже почти у конца, оставалось всего две строки, когда Ник обернулся; на лице его была паника.

Его руки метнулись вперёд. Элис вскинула свои, но он отбросил их. Пальцы крепко сжались вокруг её шеи. Элис начала задыхаться, но не издала ни звука. Если она издаст хоть звук, заклинание будет испорчено и придётся начинать заново. Осталось всего две строки, один выдох речи; нужно было лишь сохранять спокойствие и прошептать их. Но большие пальцы Ника сильно давили на трахею. Элис не могла дышать. Извивалась, но не находила опоры. Его хватка была железной, давление — болезненным, неимоверным. Ох, подумала она. А ведь я была так близко.

Тут раздался визг, мелькнула серость.

Архимед прилетел из ниоткуда и опустился Нику на голову. Тот отпустил Элис. Она откатилась в сторону, судорожно хватая ртом воздух. Ник замахал руками, будто крыльями мельницы. Архимед выл и цеплялся за его голову. Лапы скользили по костяному шлему в поисках опоры. Огромный пушистый хвост с решимостью обвился вокруг глаз Ника. Ник схватил Архимеда поперёк живота и швырнул в сторону — как раз в тот миг, когда Элис замкнула круг.

Вот теперь и увидим, лихорадочно подумала она, теперь узнаем, настоящий ли я маг.

Ад провалился прочь.

Не полностью. Заклинание их не переносило, а лишь устанавливало связь. Теперь они находились в двух мирах одновременно. Пески Ада всё ещё смутно проступали, но поверх них легли знакомые бордовые стены и чёрные доски лаборатории № 9. Покрытые меловой пылью полы, неизбывная плесень. На полу внутри сдвоенной пентаграммы аккуратно лежало поддельное тело, которое Элис так тщательно подготовила. Все эти грязные куски, сшитые, словно чудовище Франкенштейна; ровно столько мышц, костей и связок, чтобы собрать лицо, вся необходимая биомеханика, чтобы воссоздать голос.

Элис поразилась, что за минувшие дни никто это не убрал. Она боялась, что они привяжутся к пустоте и, когда заклинание завершится, окажутся прикованы к какому-нибудь безвыходному промежутку между мирами. Но Элис всё продумала. Выбрала подвальное помещение, которым никто не пользовался, крепко заперла двери и забронировала лабораторию под чужим именем — постдока, который ездил из Лондона и редко бывал в университете. Ещё она начертала несколько заклинаний, замедливших разложение, так что труп хотя и смердел, но всё ещё не сгнил. Ткани сохранились в достаточной целости, чтобы вместить душу Никомаха Крипке.

Глаза трупа затрепетали и открылись.

— Здравствуйте, — сказала Элис. — Добро пожаловать в Кембридж.

Разумеется, звука не вышло. Возможно, в Аду Элис говорила вслух, но здесь она не была ни к чему привязана. Оставалось лишь наблюдать бесплотным присутствием, как Ник Крипке возвращается к жизни.

С трудом открылся один глаз, потом другой. Туловище дёрнулось.

Части, оживлённые душой Никомаха Крипке, корчились на полу. Глаза выпучились; сухожилия натянулись. Казалось, он испытывал чудовищную боль.

Об этом предупреждали заметки Эрихто. Душу вырывают из Преисподней и силой загоняют в мёртвое или умирающее тело, которое ей не принадлежит. Всё неправильно — каждая мышца, каждая кость и связка; всё слишком велико или слишком мало и настолько, настолько чуждо, а он терпит невыносимую муку, каждый нерв в теле кричит, горит.

В древнегреческом было трудно распознать тон, но Элис казалось, что, записывая это, ведьма испытывала злорадное удовлетворение. Читая страницы, Элис тоже посмеивалась. Я дам вам тело, профессор, я верну вас к жизни. Посмотрим, понравится ли вам.

Но до чего же ужасно было видеть это заклинание в действии; видеть, как изуродованный рот кривится, открывается и издаёт худший звук, который она слышала в жизни.

Магия была ошибкой, подумала Элис. Связи противоестественны, эту границу нельзя было пересекать. Во рту появился вкус желчи, внутри взметнулась вина — что она натворила, нужно избавить его от мучений, — но тут Ник завыл громче, а стены лаборатории задрожали и словно стали обрушиваться внутрь. Вся комната задёргалась помехами, как мир сновидения, растворяющийся при пробуждении, но не исчезла. Миры кровоточили друг в друга. Ковёр превращался в серый песок; пустыня — в стены; всё сплелось в безнадёжный, головокружительный клубок.

Но Элис к такому привыкла. Она так долго выживала, видя несколько миров, наложенных друг на друга. Мелькающие и исчезающие образы не сбивали её; Элис умела в них двигаться. И пока Никомах Крипке давился ужасом жизни, Элис решительно тащила его к краю обрыва. До края оставалось всего несколько футов. Оставалось толкнуть. Река сделает всё остальное.

Лаборатория замерцала и исчезла. Элис была тут ни при чём. Сила воли Ника Крипке оказалась колоссальной. Она видела, как он изо всех сил сосредоточивается, пытаясь освободить душу. Элис ничего не могла сделать. Заклинание лишь устанавливало связь; удерживать его по ту или другую сторону она была не способна.

В Аду Ник Крипке внезапно очнулся. Его пальцы снова сомкнулись вокруг шеи Элис.

— Освободи меня, — прохрипел он.

Нет, попыталась сказать Элис, но его большие пальцы сдавили трахею, и она не могла пошевелиться. По краям зрения надвигалась чернота. Пальцы сжались сильнее. Конечности обмякли.

Тогда её спасла божественная благодать.

Во всяком случае, так это выглядело. Ничего столь же осязаемого, как живое существо, — только порыв, шёпот. Лишь отголосок чьего-то присутствия. Но этого прикосновения хватило, чтобы они перевалились через край — в пустоту. На камни.

Всё смазалось: судорожный вдох, всплеск — и удар.

Падать было недалеко, но вода оказалась мелкой, а камни — такими твёрдыми. Какое-то время Элис ничего не видела от боли. Все конечности взорвались ослепительно-белой агонией — электрическим полем, которое лишь постепенно померкло до пульсирующих красных вспышек. Она подняла голову, затем руки. Ноги не двигались. Элис сумела лишь ошеломлённо приподняться, чтобы не лежать под водой, пока разбиралась, какие части всё ещё прикреплены к телу. Она моргнула, глядя в небо. Прямо над ней висел едва заметный бледный круг. Не столько отчётливая фигура, сколько рябь в небе. Стоило посмотреть искоса — и он снова исчезал в оранжевом. А, подумала она. Луна. Так вот куда она девалась.

В нескольких футах от неё Ник Крипке с трудом поднялся на ноги. Вода доходила ему до щиколоток.

Он взглянул на свои ступни, склонив голову, словно не мог понять, где стоит. Моргнул, затем немного поднял голову и уставился перед собой в пустоту. Был похож на старика, который спустился на кухню за стаканом воды и забыл зачем.

Он посмотрел на Элис.

— Простите, — прохрипел он, и Элис поразилась, услышав из закованного в броню горла совершенно человеческий голос. — Кажется… кажется, я оставил…

Но тут в глаза вернулся блеск разума, и Ник Крипке понял, где находится. Вскрикнув, он выдернул из воды одну ногу, затем другую, а потом принялся бессмысленно подпрыгивать то на одной, то на другой — простая физика настигла и его. Увы, левитировать он не умел. Заворожённая Элис смотрела, как Ник отчаянной чечёткой пробирается к берегу, а воспоминания вытекают из него быстрым, неистовым, всё нарастающим потоком. Они проносились мимо с устрашающей скоростью. Фильм, ускоренный в восемь раз, шестнадцать, тридцать два; не различить ничего, кроме самых мимолётных впечатлений. Университетский двор во тьме, белый мел на доске. Поток становился больше, Ник — меньше. Фруктовый лёд в кипящей кастрюле, подумала Элис. Когда он доберётся до берега, много ли останется? Он почти выбрался, до берега оставалось лишь несколько шагов. Но, казалось, воспоминания обладали собственной силой притяжения. Поток был слишком мощным; утраченные воспоминания цеплялись за те, что ещё оставались. Поток разбух. Ник Крипке рухнул вперёд, пальцы скребли по берегу. На его лице Элис увидела безмерный ужас. Он встретился с нею взглядом, и правая рука дёрнулась — он просил? Умолял? Элис инстинктивно попыталась ему помочь. Но конечности так болели; при попытке встать боль взорвалась. Оставалось лишь безмолвно смотреть в ответ. Да и что тут можно было сказать? В тот миг Элис вспомнила рассказ Льюиса Кэрролла. «Сочинение Бальбуса». До чего забавная история. Предмет, погружённый в жидкость, вытесняет количество жидкости, равное собственной массе; но раз жидкость вытеснена, уровень воды должен подняться; а если уровень поднимается, предмет погружается ещё глубже, и тогда вода должна подняться ещё выше, и так далее, пока человек, который у самого края моря всего лишь опустил в воду пальцы ног, вскоре не утонет. Разве нет?

В этом случае — да. Вперёд с грохотом устремилась волна чёрной воды, а когда она схлынула, Ника Крипке не было.

Элис сидела и смотрела на пустые волны.

Вот и всё, что требовалось. Элис не верила, что вода способна быть такой неподвижной. Волны перестали бурлить; поверхность стала гладкой, как стекло, — обманчивой. Несколько секунд, и целая жизнь боли начисто стёрта, забыта вселенной. Ни наказания, ни искупления — только небытие. Словно Ника Крипке никогда не существовало. Вот засранец, подумала Элис. Везучий, везучий засранец.

Она услышала мягкие шаги по песку, затем скрежет обнажаемого клинка.

Элис обернулась и подняла голову. Над ней возвышалась Магнолия с ножом в опущенной руке. Теофраст шёл следом. Они вырвались из ловушки — как, Элис не знала. Оба смотрели на волны, в чёрной воде которых спиралями исчезали последние следы мужа и отца. Магнолия запрокинула голову. Из горла вырвался жуткий стон без слов. К ней присоединился Теофраст. Его пронзительный визг сплёлся с низким хрипом матери, и на мгновение показалось, будто воет весь мир.

— Мне жаль, — слабо сказала Элис. Ей и правда было жаль, хотя всё это сотворила она.

Теофраст приблизился.

Он был таким маленьким. Наверное, на момент смерти ему было около десяти, но даже для своего возраста он был мал. Едва доставал матери до пояса. Элис задумалась, звал ли его кто-нибудь Тео. Он так походил на Тео. Имя-шёпот для мальчика-былинки; мягкие худые конечности скрыты под всеми этими чужими костями. Но всё же достаточно сильные, чтобы поднять клинок и опустить его.

Элис закрыла глаза в ожидании удара. Всё будет не так страшно, сказала она себе. Немного боли, давление в шее — и всё кончится. Тогда душа сможет свободно улететь туда, где находится Питер, и, даже если это место — нигде, нигде вполне сгодится.

Удара не последовало. Элис подняла взгляд. Рука Магнолии лежала на плече Теофраста. Мать и сын неподвижно смотрели на неё. Элис пыталась, но не могла прочесть никаких чувств на измученных, чуждых лицах.

Магнолия наклонилась и обхватила Теофраста под мышки. Это было самое человеческое движение, которое Элис от неё видела, — быстрые, привычные объятия матери. Магнолия подняла Теофраста и усадила себе на бедро. Затем тяжело зашагала с берега к воде.

— Нет. — Элис попыталась приподняться на локтях, и спину пронзила чудовищная боль. Встать она не могла. — Стой, не надо…

Магнолия её не замечала. Губы задвигались у самого уха Теофраста. Он кивнул. Магнолия продолжила идти к реке с неколебимой целеустремлённостью, ровно переставляя ноги. Теофраст прижался к её шее.

— Подожди, — снова сказала Элис, но тут поняла, что больше сказать ей нечего.

Что она теперь могла предложить Магнолии? Путь обратно к человечности? Это было не в её власти.

Оставалось лишь позволить им закончить то, что начала она.

Мать и сын шаг за шагом входили в глубину, пока волны не сомкнулись у них над головами. Тогда воспоминания начали отслаиваться. Сначала мелочи, удивительно яркие в черноте. Игрушечная тележка. Коробка цветного мела; детская доска, покрытая белыми и фиолетовыми цветами. Потом воспоминания закружились и потекли наружу — то, что сильнее всего определяло Магнолию, то, за что она держалась, хотя год за годом стачивала всё остальное. Сияющее лицо Теофраста. На нём тонкие очки в проволочной оправе — ну конечно, он носил очки. Ступени, ведущие на сцену. Ослепительный свет. Глянцевая деревянная обшивка трибуны. Свет такой яркий, что все лица расплываются в ничто. Пот скапливается на ладонях. Потом аплодисменты — оглушительные, сотрясающие пол, сотрясающие кости, вытряхивающие тебя из собственного тела. Все эти глаза размером с обеденные тарелки, голодные взгляды, устремлённые на тебя. Магнолия разматывалась, а зачарованная Элис смотрела на жизнь, которой всегда, как ей казалось, желала.

Когда-то она так восхищалась Магнолией.

На первом курсе Элис однажды тайком пробралась на доклад Крипке. Коллоквиум предназначался только для аспирантов и преподавателей, но Элис проскользнула в дверь, когда проверяющие билеты отвернулись, а после того, как она заняла место, вопросов ей уже никто не задавал.

Потом начался доклад, и Элис замерла в восторге. Одно только исследование было гениальным. Прочти Элис лишь статьи Магнолии — и этого хватило бы, чтобы влюбиться. У неё был чудесный стиль. Позднее академический истеблишмент сочтёт лиричность доказательством недостатка методологической строгости, но тогда Элис поразило, как Магнолия умеет заставить петь самые сухие цепочки логики.

Но Магнолия была гораздо больше своих доказательств. Элис никогда прежде не видела, чтобы женщина-учёный так выступала перед публикой. О, Магнолия Крипке с волосами цвета воронова крыла и нестареющей кожей цвета сливок. Её голос был звучным, мелодичным. Себя и все свои женственные части — грудь, бёдра, изгибы — она несла с невозмутимой уверенностью. Не стеснялась выставлять красоту напоказ. Не прятала её под мешковатой одеждой и плохой осанкой, как столько других женщин. Магнолия делала себя центром внимания. Знала, что все взгляды обращены к ней — по правильным причинам или по неправильным. И завладевала этим вниманием. Всё заключалось в едва заметных движениях: как она разглаживала юбку, как перебрасывала волосы через плечо. Никто не мог отвести глаз.

Элис сидела заворожённая, ошеломлённая этим живым воплощением невозможного типа.

Она слышала о других супружеских парах в академической среде — обычно из сплетен об их близком крахе. Два профессора Йеля состояли в браке: она — специалист по классической филологии, он — логик; оба постоянно чувствовали себя несчастными, а студенты и аспиранты попадали под перекрёстный огонь их ссор. Проблема заключалась в том, что она оставила в Стэнфорде штатную должность с перспективой постоянного контракта, чтобы последовать за ним в Йель, где её наняли как супругу; перспектива её постоянного контракта зависела от его. Он был полным профессором, а ей суждено было навсегда остаться лектором. Он выпустил три сборника под своей редакцией; она опубликовала лишь несколько статей, и множились слухи, будто она не раз просила помочь ей продвинуться по службе, но муж отказывал, ссылаясь на непотизм. Предполагалось также, что он спит со своей ассистенткой — выпускницей Рэдклиффа с тёмными глазами и блестящими волосами, которая гарцевала повсюду в пёстрых шарфах и ботфортах. Все считали, что она — жена — должна с ним развестись. Но уйти от него она не могла. Если они разойдутся, университет может уволить её на следующий же день. Зачем тратить деньги на её зарплату? «Введение в трагедию» способен преподавать любой.

Йельский случай не был чем-то особенным. Услышишь одну историю — и считай, что слышала их все: скверный развод в Корнелле, замужняя ассистентка в Сорбонне. Муж был звездой. Жена преподавала студентам бакалавриата, которые не понимали, что должность лектора может означать лишь одно: недавняя сотрудница или чья-то супруга, — а потом уходила растить их детей.

Но перед Элис стояла женщина-учёный, у которой были престиж, муж и ребёнок. Поразительно, как Ник относился к Магнолии. В тот день он почти не говорил. Представил жену — эта часть их исследования целиком была её заслугой, пояснил он, — а потом ушёл со сцены. На протяжении всего доклада Элис поглядывала на него, гадая, когда обожание уступит скуке. Но Ник был совершенно ею очарован. Смеялся над каждой шуткой; одобрительно кивал всякий раз, когда она распутывала особенно сложный теоретический узел. Ни на мгновение не отводил глаз от её лица. Вот она, настоящая любовь, подумала Элис. Интересно, посмотрит ли когда-нибудь кто-то так на меня.

И, покинув сцену, Магнолия словно не вышла из роли, не превратилась из звезды в жену и мать. Она осталась такой же яркой и великолепной, как за кафедрой, а муж и сын вращались вокруг неё, точно луны. Магнолия всегда была лишь собой. Невозможным образом она была всем одновременно.

Вы были лучшей из нас, хотела сказать ей Элис. Рядом с вами всё казалось возможным. Но Магнолия была уже глубоко в воде; волны доходили до шеи, голова запрокинута, глаза закрыты, рот распахнут в выражении, слишком похожем на экстаз. Элис могла лишь смотреть с песка, как мать и сын исчезают под поверхностью.

— Скатертью дорога, — сказал Джон Градус.

Элис снова обернулась. Градус самодовольно плыл над песком. Если бы она могла встать, то обхватила бы его за плечи и поцеловала.

— Ты пришёл, — сказала она. — Почему?

— Акт благодати, — торжествующе провозгласил он. — И это был не Бог, Элис Ло. Это был я.

Она потянулась к нему, но он, подобно Магнолии, прошёл мимо неё к волнам.

— Градус?..

Он шагнул прямо в воду. Элис издала встревоженный звук, но Градус не распался. Напротив, он легко ступил на поверхность Леты. Вода замерла у него под ногами и держала, словно он был сделан из мрамора. И тут Элис увидела то, что видел Градус: на горизонте приближалась лодка. Стройная, прекрасная, её корпус был единым изогнутым росчерком яркой осенней древесины, а паруса переливались рябью шёлка. Значит, всё было правдой; значит, Тени надеялись не напрасно.

Градус побрёл дальше навстречу кораблю. Плащ распахнулся и раздулся, руки раскинулись в стороны, словно он являл себя во всей полноте.

— Джон Градус! — крикнула Элис. — Кем ты был?

Теперь этот вопрос не заставил его ощетиниться, как прежде, а лишь скользнул мимо, точно вода. Градус пожал плечами.

— Теперь — никем. — Он обернулся и взмахнул рукой. — Прощай, Элис Ло! Пусть мы больше никогда не встретимся!

— Прощай! — крикнула она. — Удачи…

Лодка подошла уже совсем близко. На носу Элис увидела фигуру — существо, целиком облачённое в белое, сияющее на тёмном горизонте так ярко, что смотреть было больно. Пришлось прищуриться. Элис различила лишь самые смутные очертания: фигура помогла Градусу подняться на борт и подала ему чашу. Градус жадно запрокинул чашу и пил, вздымая плечи. Тогда от него стали отслаиваться широкие полосы памяти. Его серость напоминала распоротое брюхо рыбы, из которого в океан вываливались все внутренности и нечистоты. В этом месиве Элис увидела мерцающие образы. Они подтверждали худшие подозрения: сплетение тел, брызги крови, тень огромного тощего вяза. Но она не стала всматриваться. Теперь это, по её мнению, уже не имело значения.

Потом Градус перестал быть Градусом и стал мерцающим сиянием — бесплотным совсем не так, как Тени. Ибо Тени были отпечатками, неотступным прошлым, а этот Дух-Не-Градус был неопределённым будущим, блистательным в своих возможностях. Дух-Не-Градус отвернулся и сел на носу лицом к обещанному берегу.

— Подожди… — Элис протянула руку в глупой надежде, что лодка заберёт и её.

Но фигура в лодке словно улыбнулась и убрала руку. Не из жестокости; лишь признавая правила, которые полагалось знать и Элис.

Лодка удалилась. В её кильватере к Элис устремилась настойчивая волна. Конечности обмякли; сопротивляться не было сил. Но эта волна не пыталась затянуть её под воду. Напротив, она упорно несла Элис к берегу, будто у воды выросли руки и она вышвыривала её прочь. Не ты, говорила она. Ещё не время. Вода бережно подталкивала Элис, пока та не оказалась на песке, свернувшись на боку, сразу за пределами досягаемости реки.

Там она и лежала — ошеломлённая, дышащая — и смотрела, как волны подбегают ровно настолько близко, чтобы поздороваться.

Наконец она заметила боль в руке.

Элис поднесла руку к лицу и с изумлением смотрела, как чёрная вода просачивается под края татуировки. Столько ночей она щипала и растирала кожу, теребила почерк профессора Граймса. Ей казалось, эти резкие белые линии не потускнеют, если только не срезать их вместе с собственной плотью. Но теперь края надписи шипели и пузырились везде, где их касалась вода. По всей коже горели маленькие химические реакции. Было больно, но не больнее спичек, обжигающих мокрые кончики пальцев. К тому же боль меркла рядом со всепоглощающим облегчением. Элис чувствовала, как из черепа исчезает напряжение; как спадает огромная тяжесть, с присутствием которой она жила так долго, что замечала её лишь теперь, когда та отпустила.

Она проверила память. Потянулась к линейному письму Б — к тому, чем никогда не пользовалась, к файлу, который разум никак не желал удалять, — и с восторгом обнаружила пустоту. Потянулась к пятьдесят второй странице «Логико-философского трактата». Не увидела её.

С опозданием Элис поняла, что у неё могут быть неприятности.

Высохнуть было невозможно. Она промокла насквозь: одежда пропиталась водой, ботинки хлюпали. Элис попыталась вытереть руки, но это казалось бессмысленным. Теперь жжение распространялось по всей открытой коже. Стоило ей пошевелиться на песке, как от неё отделялись кусочки цвета.

Восторг сменился паникой.

Она перелистывала мысли, тянулась к тому, что не могла потерять, и цеплялась за него. Я Элис Ло, я маг, и я здесь, потому что Питер Мёрдок —

О, пожалуйста, не дай мне забыть Питера.

Она пыталась удержать в уме его лицо. Элис понятия не имела, что ещё теряет, не знала, можно ли это остановить, и всё равно старалась высечь образ Питера в мозгу: непослушная шевелюра, широко распахнутые карие глаза. Непринуждённая улыбка, готовая появиться в любой миг. Она помнила сгорбленные плечи и растрёпанные волосы; как он вертел мел, как щипал себя за запястье, когда в руках не было ничего, что можно теребить. Звук его смеха. Потрескивающее электричество мыслей. Все эти воспоминания Элис сложила в маленькую коробку, заперла и удерживала на переднем плане сознания, словно могла оставить её там одной лишь силой воли. Оставьте мне Питера — позвольте стать памятником Питеру; пусть я останусь пустой оболочкой в этой пустыне, заевшей пластинкой, которая повторяет одно воспоминание, — этого будет достаточно.

Но разум уже раскалывался, и Элис не могла помешать мыслям ускользать вбок. Запертая коробка вырвалась из рук и, кувыркаясь, покатилась по песку. Воспоминания вспыхивали в последний раз, как плёнка, слетающая с катушек перед тем, как сгореть. Первыми ушли огромные пласты деталей. Обыденные повторения. Ботинки шлёпают по грязи. Темнеет небо; туман, дождь. Поворачивается ключ, щёлкает замок — изо дня в день. Ложечки в чайных чашках крутятся, звякают, ходят круг за кругом за кругом…

Потом вспыхнуло и погасло фейерверком абстрактное. Перед глазами ярко проступили целые пласты знаний. Якобсон, Лакан, Делёз, Гваттари. Что они говорили? Теперь уже никто не знал. Языки уходили. Видения словарей; огромные списки слов, которые Элис хранила и никогда не использовала. Mar sin leat, do svidaniya, auf Wiedersehen, прощайте.

В «Меноне» Платон отстаивал теорию анамнесиса — души бессмертны, знание врождённо, а обучение есть лишь процесс повторного открытия того, что было забыто. Разум удерживает знание, которое всегда находилось внутри. Когда раб учится геометрии, он не совершает открытия, а лишь припоминает то, что когда-то знал. Что же тогда Платон сказал бы об Элис? Забывала ли она сейчас лишь смутные истины, которые мешали разуму? Или забывала и всё врождённое знание?

Кем я стану, превратившись в пустой сосуд? — думала она. — Каково это — быть ничем?

Ничто, пустота, ноль — какая интересная идея. Целые философские школы стали возможны лишь благодаря признанию нуля. Мысль Элис споткнулась о популярную загадку для первокурсников — силлогизм, который повторяли так часто, что его посылки и вывод обрели ритм детского стишка.

Ничто не лучше вечного счастья.

Тост с сыром лучше, чем ничего.

Разве отсюда не следует, что тост с сыром лучше вечного счастья?

Вот было бы славно, подумала Элис. Тост с сыром здесь, на краю света.

Веки стали такими тяжёлыми. Чтобы не опускать головы, требовалось слишком много сил — впрочем, даже паника требовала слишком много сил, — поэтому Элис позволила себе целиком обмякнуть. Голова глухо упала на песок. Она ощутила лёгкое возбуждение — то тайное удовольствие от мысли о собственной гибели, которое, несмотря ни на что, никогда не исчезало полностью. Всё-таки это случилось и со мной, подумала она, хотя я боялась, что никогда не случится. Я уйду, как Крипке, и вскоре никакой меня не останется. Как же это увлекательно. Я никогда не знала, каково это — не быть. А теперь смотрите мой последний фокус: я исчезаю!

— Эй.

Что-то твёрдое ткнуло её в плечо. Элис застонала и вяло отмахнулась. Дайте мне спокойно исчезнуть.

— Вставай. Не так уж тебе и плохо.

Элис застонала настойчивее.

— Да тише ты. — Две руки подсунулись под туловище и перевернули Элис на спину. Она приоткрыла один глаз и увидела полый изгиб птичьего черепа над худым ярким лицом. Рядом сидел самодовольный кот и помахивал хвостом.

— Господи, — сказала Элспет. — Ну и вид у тебя.

Когда Элис пришла в себя, они сидели на носу «Нейрата», а берег едва заметной полосой тянулся позади. Архимед довольно устроился на коленях у Элспет. Его передние лапы были аккуратно перебинтованы, повязки завязаны точными маленькими бантиками. Элспет провела тыльной стороной указательного пальца вдоль его хребта, и кот выгнулся навстречу прикосновению, замурлыкав.

Элис выпрямилась.

— Элспет?

— Да.

— Сколько лет этому коту?

Элспет моргнула и склонила голову набок, словно эта мысль впервые пришла ей в голову. Она постучала пальцем по носу Архимеда, и тот чихнул.

— Он всё ещё пьёт из той самой миски?

— Какой миски? — Элис напрягла память. — Той штуки в саду?

— Боже мой. — Элспет рассмеялась. — Мы превратили её в Неиссякаемую флягу, чтобы не приходилось постоянно доливать воду. Она до сих пор там?

Архимед потёрся щекой о локоть Элспет, подталкивая её снова погладить его по спине. Потом вытянулся у неё поперёк ног, сделавшись чуть ли не вдвое длиннее, и так и замер. Вид у него был чрезвычайно довольный.

— Ты только посмотри на себя. — Элспет подалась к Элис. — Научилась одеваться совсем как они.

Элис опустила взгляд и смущённо провела пальцами по рёбрам кота.

— Решила, что доспехи мне не помешают.

— Где ты их взяла? — Элспет оглядела бледное лицо Элис, засохшую кровь на щеках и руках, потом покачала головой. — Неважно. Могу себе представить.

— Они спасли мне жизнь, — пробормотала Элис. Коту следовало отдать должное. — Остановили их клинки.

— Значит, их больше нет? — с тревогой спросила Элспет. — Ты видела, как они растворились?

— Всех троих, одного за другим. — Элис вспомнила Теофраста, неподвижного и покорного в объятиях Магнолии. — Всё кончено.

— Но почему вода не подействовала на тебя?

Элис закатала рукав. Рука превратилась в красную пятнистую мешанину — там всё ещё шла химическая реакция. Белые линии расплылись; по краям они пузырились и пенились там, где забвение вступило в борьбу с постоянством. Даже магия профессора Граймса не могла противостоять Лете: линии тускнели, вода побеждала.

Элспет провела пальцем по руке Элис, беззвучно шевеля губами, пока читала.

— Это с тобой сделал Граймс?

На этот раз Элис не стала оспаривать переходность глагола.

— Угу.

— И ты ему позволила?

— Он сказал, что так я стану лучшим магом.

— Стала?

— Уверена, он так думал, — сказала Элис, потому что только этот ответ казался честным. — Уверена, он на это надеялся.

Произнося это, она внутренне сжалась, но Элспет лишь кивнула. На её лице не было гнева. Она не отпускала руку Элис и прохладными пальцами гладила влажную кожу. Обе молча смотрели, как по руке Элис растекаются цвета, как белый мел смешивается и борется с чёрной водой, пока белые линии не замерцали бледно и наконец не исчезли.

— Значит, ты… — Элспет указала на виски Элис. — С головой всё по-прежнему в порядке? Понимаешь, где находишься?

— Думаю, да.

— Всё ещё помнишь?

Элис пошарила в памяти. Она знала достаточно, чтобы не путаться в том, где находится и как сюда попала, но большего сказать не могла. Одни фрагменты у неё сохранились, другие, как она знала, исчезли, а утрату ещё множества фрагментов она даже не умела заметить. На мгновение эта перспектива привела её в ужас: память оказалась не ухоженной библиотекой, а изъеденным молью подвалом под тусклыми, мигающими лампочками. Но потом Элис вспомнила, что все и всегда живут именно так; что и сама она так прожила почти всю жизнь. Шаришь во тьме. Довольствуешься историями, а не записями. Обходишься теми обрывками, которые у тебя есть, и как можешь заполняешь остальное.

— Не всё, — сказала она. — Но достаточно.

В ТОТ ВЕЧЕР ЭЛСПЕТ ПРИГОТОВИЛА ЕЙ УЖИН. Похоже, этот повод страшно её воодушевил: почти час она гремела у маленькой печки, откапывала баночки со специями и восклицала:

— Крысы на этой неделе были такие жирные — так и шкворчали на сковородке!

Час спустя она подала похлёбку из соли, свернувшейся крови и какого-то плотного, волокнистого мяса, жевать которое было больно. Элис набросилась на еду, горячими, сытными глотками выхлебала всю похлёбку, а потом обгладывала кости, пока дёсны не закровили.

— Вкусно? — спросила Элспет.

— Невероятно, — выдохнула Элис.

Элспет сияла, пока Элис не осушила миску и не вылизала её изнутри. Потом подсела ближе, так что они оказались лицом к лицу, в нескольких дюймах друг от друга.

— Думаю, я должна извиниться.

Элис поставила миску.

— Мне так жаль…

— Мне ужасно стыдно за то, что случилось, — сказала Элспет. — Не следовало оставлять вас двоих на том берегу.

— Мы тебя предали. — Похлёбка потекла из уголка рта Элис. Она вытерла подбородок о плечо. — Я бы тоже разозлилась.

— Я просто не могла понять, — сказала Элспет. — Зачем тебе вообще возвращаться к нему.

— Да.

— Он чудовище. — Рука Элспет двигалась вверх-вниз резкими рублеными взмахами, словно она читала лекцию студенту. Основные положения. — Ты должна это понимать. Он высасывает из тебя жизнь. А когда ты произнесла имя Граймса… не знаю, на меня что-то нашло, и я уже не могла ясно мыслить…

— Пожалуйста, не извиняйся, — сказала Элис. — Это моя вина. Ты приняла нас, дала приют, а мы… — Она сглотнула. — Мне нечем оправдаться. Мы знали, чего хотим и как этого добиться, а всё остальное оказалось… не знаю, просто побочными потерями. О тебе я вообще не думала. Только о том, как поступил бы он. Как заставить его гордиться мной.

— Что ж. — Элспет шмыгнула носом. — Он так действует на людей.

Некоторое время они сидели молча. И снова смотрели друг на друга — две избитые девчонки, у которых было слишком много общего. Но теперь никто никого не оценивал, никто ничего не гадал — осталось лишь усталое узнавание. Я знаю, как ты сюда попала. Знаю, чего тебе это стоило.

— Всё это такая глупость. — Элис потёрла ладонью висок. — Я просто не понимаю почему… то есть у него есть всё, понимаешь? А я не знаю, что ему нужно, не знаю, больно ли ему…

— Перестань его оправдывать.

— Я не…

— Оправдывала. Послушай, Элис, я через это прошла. Я годами пыталась его оправдать. Всё, что ты сейчас сказала, — мне знакома эта дорога. Я обдумала каждую возможность. Поэтому поверь мне: за этим ничего не стоит. Некоторые люди просто жестоки. Никакого замысла нет. Они не великаны. Им не нужна причина — им просто нравится. А всем остальным остаётся их пережить.

— Я знаю, — устало сказала Элис. — Я только хотела…

— Мы не были особенными. Мы не… заслужили этого, он нас не выбирал, ничего подобного, неужели ты не понимаешь? — Рука Элспет снова задёргалась в лекторском ритме, на этот раз резче. — Ему было всё равно. Всё получилось совершенно случайно. Мы просто оказались рядом.

— Но разве ты не понимаешь, — сказала Элис, — почему мне хочется верить во что угодно, лишь бы не в это?

— Ох, милая. — Элспет накрыла её руку своей. — Тебе вообще не нужно ничего о нём думать.

Элис решила, что в этом есть смысл. Ставки в этом споре внезапно стали для неё непонятны. Заботился ли когда-нибудь Граймс, заслужила ли она всё это — вдруг Элис перестала понимать, почему подобные утверждения вообще казались ей важными. Имя Джейкоба Граймса висело в сознании пустым символом без референта. На зов не хлынули воспоминания. Весь вопрос будто утратил смысл: словно Элис так долго разбирала его следствия, что все нити наконец оборвались и теперь перед ней лежала лишь скомканная бумага. Всё это попросту не имело значения.

— Спасибо, — сказала она. Внезапно складывать слова стало очень трудно. Веки отяжелели. — Думаю… думаю, ты права.

— Прости. Ты совсем вымоталась. — Элспет пошарила под сиденьем и вытащила толстое, потрёпанное одеяло, некогда, вероятно, украшавшее диван какой-нибудь бабушки. — Давай, ты в безопасности. Я буду рядом.

Элис взяла одеяло и накинула на плечи. От него мерзко разило одновременно нафталином и плесенью, но ничего столь утешительного она не нюхала уже целую вечность. Элис плотно завернулась и прижала края к лицу. Запах напоминал о гостевых комнатах и бабушках с дедушками. Надышаться им она не могла.

Элспет смотрела, как она укладывается на доски. Потом как бы между прочим спросила:

— Кстати, а где Питер?

Элис замялась, подбирая объяснение. А потом разрыдалась.

— Ох, дорогая. — Элспет пошарила в кармане и протянула ей засаленный, весь в пятнах платок. Элис взяла его и промокнула глаза. Это было ужасно: слёзы никак не желали останавливаться. Элис не собиралась плакать. Она даже не собиралась грустить. Но в этот миг словно щёлкнул выключатель, оболочка оцепенелого безразличия раскололась, и всё накопившееся горе прорвалось сквозь шлюзы.

— Прошу прощения, — сказала Элспет.

— Ничего.

— Что случилось?

Элис хотела ответить, но едва открыла рот, как её накрыла непреодолимая усталость. Она не хотела всё пересказывать. Не могла облечь это в слова. Она чувствовала себя такой хрупкой, что вот-вот сломается, и стоило заново описать последние минуты в ловушке, как она могла рассыпаться. Элис сумела лишь покачать головой.

— Понимаю, — сказала Элспет.

Оставалось лишь дать слезам иссякнуть, покориться судорогам и содроганиям, пока потоп не схлынул, пока не вышли вся мокрота и сопли, пока наконец Элис не смогла вдохнуть без нового воя.

— Он решил, что остаться должна я. — Пальцы Элис сжались в кулаки. — Даже не спросил — просто решил, — а потом я оказалась снаружи, а он исчез.

— Ну конечно.

— Что это значит?

— Но ты наверняка знала. — Элспет посмотрела на неё с глубокой жалостью. — Он был в тебя влюблён.

Элис пришли в голову два противоречащих друг другу утверждения. Она не могла решить, какое звучит правдоподобнее, и произнесла оба:

— Этого не может быть.

А следом:

— Но я не знала.

— Значит, ты слепая, — сказала Элспет. — У него всё было на лице написано. У тебя тоже.

Элис рассудила, что Элспет, вероятно, права. Если задуматься, какая-то малая её часть и сама это подозревала. Только Элис не знала, что делать с этим знанием. Хотелось вырезать его из груди, оставить где-нибудь ещё — пылающим, дрожащим, — может быть, запереть в ящике, лишь бы оно оставило её в покое.

— Но когда ты нас встретила, мы ссорились, — сказала Элис. — Он меня ненавидел.

— Какая разница. Так это даже легче было заметить.

— Но он ничего не сказал. — Элис шмыгнула носом и плотнее запахнула одеяло на плечах. — Хоть бы он просто сказал.

Элспет покачала головой и печально улыбнулась.

— Маги, — вздохнула она. — Все мы дураки.

ЭЛИС СПАЛА. КАК ЖЕ СЛАДОК БЫЛ ЭТОТ СОН — короткий, без сновидений, легко накативший и унесший время. Проснувшись, она обнаружила, что Элспет пристально на неё смотрит — с напряжённым, задумчивым лицом. Пальцы Элспет без конца постукивали по ноге. Губы подёргивались, словно не могли решить, сложиться им в улыбку или в гримасу.

Элис села.

— Что такое?

— Я пытаюсь решить, помогать ли тебе.

— А. Что ж, скажи, если от меня понадобятся какие-нибудь исходные данные.

Элспет не ответила.

Элис сложила руки на коленях и принялась смотреть, как рябит вода. Она чувствовала себя нашкодившим ребёнком, которого посадили в угол. Казалось, её взвешивают, только Элис не понимала зачем.

Наконец Элспет вздохнула.

— Я была с тобой не до конца честна.

— И это более чем справедливо.

— Нет, смотри. — Из-под вёсел Элспет вытащила сумку. Опустила внутрь руку, на миг замешкалась, а потом что-то достала и вложила Элис в ладони. — Вот.

Элис сразу поняла, что перед ней.

Диалетейя. Элис отогнула ткань и увидела самое необычное растение в своей жизни — двуликий цветок Януса: с одной стороны семь лепестков красно-оранжевого цвета восходящего солнца, с другой, на обороте, — второй венчик из семи лепестков той же формы, голубовато-белых, как заходящая луна. Одновременно яркий и мертвенный; тёплый и холодный. Гранатовое деревце, вызывающе растущее в краю мёртвых. Истинное Противоречие — то, чего быть не могло.

— Я нашла её незадолго до нашей встречи, — сказала Элспет. — Крипке охотились не за вами. Надо было вам рассказать. Это мне они наступали на пятки. Им была нужна я.

Элис поворачивала Истинное Противоречие в руках, восхищаясь яркими оттенками стеблей и тычинок, нежными крошечными бутонами, показавшимися на концах ветвей. Какое облегчение — после многих недель серого и чёрного увидеть такие цвета. До сих пор однообразие нарушала лишь ослепительная краснота крови, но теперь наконец появилась зелень.

— Где она росла?

— В трещине между двумя валунами на берегу Леты. Можешь себе представить? Ни фанфар, ни ведьминых кругов. Просто росла себе там — невозможная, ничем не выдающая своего присутствия. Я бы вообще прошла мимо, если бы не искала место для причала.

В голове Элис зазвучал голос Питера. Мир — не полная система; всегда найдётся исключение. Нельзя объяснить, почему оно существует; нет оснований ожидать, что оно существовало прежде или когда-нибудь возникнет вновь. Мир попросту непознаваем; исключения встречаются постоянно, и единственное, что требовалось для победы над вероятностью, — смотреть.

— Держи крепче, — сказала Элспет. — Уронишь — я тебя убью.

— Боже правый. — Элис прижала растение ближе, не переставая им любоваться. Лепестки были тончайшими, тоньше бумаги, и сквозь них просвечивали узоры, похожие на кружево. — Взрыв Противоречия… — Постепенно до неё дошли все следствия. Они могли не просто покинуть Ад. Они могли изменить всё. Если взять Истинное Противоречие одной из посылок доказательства, истинным можно было сделать что угодно. Покончить с голодом во всём мире, с голодоморами и войнами, как угодно перекроить границы реальности. Стоило лишь вынести Истинное Противоречие отсюда — и они могли сделать всё. — Но тогда ты станешь Богом, Элспет. Сможешь делать что захочешь. Реальность у тебя в руках — просто пластилин…

— Всё равно нужна кровь, — сказала Элспет. — Где, по-твоему, я возьму столько крови?

— Но всё же…

— К тому же в архивах ясно оговорены ограничения, — сказала Элспет. — В мире живых Диалетейя не действует. Чудо она только в Аду; наверху это просто дерево.

Элспет откинулась назад и сложила руки на груди.

— По-моему, единственный полезный способ применить Истинное Противоречие — вернуть его владыке Ада. Именно так Орфей выторговал Эвридику. Музыка Орфея так тронула госпожу Персефону, что она в знак милости подарила ему первую Диалетейю, а Аиду пришлось торговаться, чтобы её вернуть. Видишь ли, Диалетейя слишком могущественна, чтобы выпустить её в мир. Здесь, внизу, нам от неё никакой пользы, зато владыке Смерти она необходима. Поэтому отнеси её в последний круг, к трону на острове на краю света, и отдай добровольно. Истории гласят, что взамен всегда исполняют одно желание. И ты попросишь вернуть тебе жизнь. — Элспет кивнула на Диалетейю. — Так что там тщательно выбирай слова. Шанс будет только один.

Лишь через несколько мгновений Элис поняла, что только что получила инструкции.

Слов не находилось. Элис не с чем было сопоставить эту невозможную щедрость, не было системы отсчёта, которая помогла бы её осмыслить. Она нарушала все правила движения в мире, которым Элис учили: там услуги подчинялись закону сохранения материи. За всяким «дать» непременно следовало «взять».

— Ты просто отдаёшь её мне?

— Ну, не смотри так, будто я тебя обидела.

— Но ты сможешь найти другую?

— Это Диалетейя, дурочка. Диалетейи не на деревьях растут.

Элис не знала, что делать с этим даром. Ни одного подходящего ответа в голову не приходило. Диалетейя вдруг так отяжелела у неё в руках, что Элис охватил нелепый страх: сейчас она швырнёт растение в воду.

Архимед тревожно мяукнул. Элспет почесала ему загривок.

— Тише ты, — пробормотала она. — Я знаю, что делаю.

В глубине Элис шевельнулось подозрение. Наверняка Элспет чего-то хотела. Все всегда чего-то хотели. Маги не делали ничего из доброты — иначе не забрались бы туда, где находились.

Но на лице Элспет не было коварства. Только искреннее, открытое сочувствие. Только доброта.

— Но я этого не заслуживаю. — Элис не заслуживала ни одной оказанной ей милости. Жертва Питера, жертва Градуса, теперь Элспет. Кто я тебе, — задумалась она, — что ты готова на такое ради меня? Сознание перебирало возможные сюжетные схемы: зависимость или благотворительность; мать и дитя; старшая сестра и младшая; наставница и ученица; возлюбленная и любимая. Но не подходила ни одна, ни одна даже близко не описывала эту единственную в своём роде, необъяснимую благодать.

— Элспет, почему…

— Нет никакого «почему», — сказала Элспет. — Тебе не обязательно понимать. Нужно просто принять.

Элис прижалась лицом к Диалетейе, касаясь щеками лепестков. Она пахла иным миром — весенним садом, свежим дождём и птичьим пением. Раньше мир так пах, подумала Элис. Когда-то я постоянно вдыхала этот запах.

— Как бы то ни было, — сказала Элспет, — думаю, найти их не так уж трудно.

— Правда?

— Мы не слишком хорошо понимаем богов, — сказала Элспет. — Но не стоит считать, будто у них те же ограничения, что у смертных. Теоретически царь Яма властвует над всеми своими владениями. Не думаю, что он позволил бы такой вещи, как Истинное Противоречие, валяться без присмотра просто по небрежности. Не думаю, что богам вообще свойственна небрежность.

— Значит, по-твоему, он намеренно её здесь оставил.

— Правила — это так скучно, — сказала Элспет. — Бесконечность тоже. Нельзя вечно слоняться по замкнутой системе: возможности когда-нибудь закончатся. Вот я и думаю, что порой богам хочется поиграть. Просто, чёрт побери, ради забавы.

— Питер думал нечто похожее, — сказала Элис. — Так он толковал Гёделя. Исключения найдутся всегда. Всегда останется что-нибудь необъяснимое, а значит, на каком-то уровне возможно всё.

— За эту мысль полезно держаться, — сказала Элспет. — Она лучше противоположной.

— Значит, ты найдёшь другую.

— М-м. — Элспет чуть улыбнулась. — Может быть.

Элис вдруг поняла.

— Ты больше не ищешь.

— Я так долго оттягивала неизбежное. — Взгляд Элспет устремился куда-то вдаль. — И больше не хочу откладывать. Я устала от «Нейрата», понимаешь? Устала вечно качаться посреди моря. Хочу, чтобы кто-нибудь перевёз меня на ту сторону.

— Я их видела, — сказала Элис. — Корабль, ангелов. Они пришли за Градусом, а я смотрела…

Элспет нетерпеливо подалась вперёд.

— Да?

— Это было прекрасно. — Как же Элис радовалась, что ей не приходится лгать. — Именно так, как обещали все истории. Тебе позволяют подняться на борт. Позволяют выпить. А потом увозят за горизонт — к тому, что лежит дальше.

Элспет постучала костяшками по деревянному сиденью.

— Тогда будем надеяться, что когда-нибудь они придут и за мной.

— Ты намного опередила всех в Дите, — сказала Элис. — У тебя всё получится.

Элспет кивнула. Элис увидела, как её губы сжались от какого-то чувства — возможно, страха, — но почти сразу ему на смену пришла обычная решимость.

— Не подскажешь, как выбраться оттуда побыстрее?

— Думаешь, я знаю?

Элспет усмехнулась.

— Справедливо. Тогда какой-нибудь совет?

— Держись подальше от Цитадели. — Элис откинулась назад и крепко прижала Диалетейю к груди. — Цитадель — пустая трата времени.

ЭЛСПЕТ НАПРАВИЛА «НЕЙРАТ» В неведомые воды. Они скользили без крена и качки, по такой гладкой, стеклянной поверхности, что Элис решила бы, будто они неподвижно сидят на суше, если бы под ними не проносился быстрый поток ускользающих воспоминаний. Нижний Ад тускло светился на горизонте; огни Дита становились всё слабее, пока не мигнули в последний раз и не исчезли во тьме. Остался только низкий дрожащий свет ламп Элспет, выхватывавший из воды редкие воспоминания. Со временем и они иссякли, всё растворилось в чернильной черноте, и остались лишь две души, сидевшие во мраке и не сводившие глаз с бледных очертаний друг друга.

— Я не знаю, что будет дальше. — Глаза Элспет казались огромными и испуганными на узкой полоске бледного лица. — Я никогда не отплывала так далеко от берега.

Только теперь Элис заметила, что Элспет ничего не делает с рулём. Шест неподвижно лежал на палубе, паруса были спущены. «Нейрат» скользил вперёд по собственной воле — или по воле чего-то более могущественного.

— Откуда ты знаешь, куда плывёшь?

— Знать не обязательно, — сказала Элспет. — Куда бы ты ни направилась, попадёшь в одно и то же место. Представь переполненную чашу: вода переливается через край. Силы толкают наружу, к концу света, и остаётся лишь подчиниться.

— Пицца-анус, — пробормотала Элис.

— Что ещё за пицца-анус?

Элис начертила в воздухе круг, хотя не была уверена, что это поможет.

— Мы с Питером расходились во мнениях о картах Ада. Мне нравилась линейная. Ему — эта кривая штуковина с псевдосферой, которая работает только в гиперболическом пространстве. Он считал, что можно уйти в сторону от реки и попасть на вершину Ада через центр. В двух измерениях это выглядело как пицца-анус. А теперь ты говоришь, что мы внутри пиццы-ануса.

— Вы оба правы. — Элспет рассмеялась. — Хотя Питер всё же правее. Мы действительно в гиперболическом пространстве, милая: снаружи оно ограничено рекой, а изнутри — бесконечностью. Рядом с Летой всё и правда выглядит линейным. Но стоит начать переправу — и тут уж от тебя ничего не зависит.

— Что случится в конце?

— Не знаю. — Элспет снова сказала: — Я никогда не отплывала так далеко от берега.

Теперь они скользили всё быстрее. Элис ощущала щеками холодный воздух — не ветер, а скорость. Повернуть назад они уже не смогли бы, даже если бы попытались: сила притяжения была слишком велика. В их движении появилась неотвратимость лодки перед водопадом, несущейся к краю. Архимед неподвижно сидел на носу, а его зрачки сузились в булавочные точки.

— Там, — прошептала Элспет.

Элис выпрямилась и всмотрелась во тьму за носом лодки.

Разум не мог осмыслить увиденное. Вот остров. Но когда взгляд Элис падал на эту плоскость и следовал дальше, она замечала кривизну, от которой скручивало желудок. Каким-то образом, проследив изгиб всё выше, выше и по кругу, она снова видела «Нейрат», всё так же плывущий по их крохотному участку реки. Словно взгляд двигался по лестнице Эшера. Дальше ничего не было.

Пришлось отвернуться: от этой петли разболелась голова.

И всё же именно так всё и должно было быть. Льюис Кэрролл это предполагал — как ещё представить жизнь и смерть, пограничную мембрану перехода, если не как непрерывность? Возьмите полоску бумаги, перекрутите посередине и соедините концы. Отлично. Получилось кольцо — трёхмерный предмет, который можно держать в руке. Но сторона у него всего одна. Внутренняя поверхность непрерывно переходит во внешнюю. Теперь проделайте то же самое с четырёхугольным платком. Перекрутите края, совместите их и сшейте так, чтобы внутренняя поверхность непрерывно переходила во внешнюю. Всё находится снаружи мешка, а значит, всё одновременно находится внутри него, и мешок вмещает целый мир.

Невозможно нарисовать, невозможно даже представить. Но Элис смотрела прямо на это.

— Проективная плоскость, — пробормотала Элспет. — Поразительно.

Чёрные пески были уже совсем близко. На берегу Элис видела лишь единственную золотую косу света, тянувшуюся от кромки воды к неведомой дали.

Пальцы Элис сомкнулись вокруг Истинного Противоречия, и она прижала его к груди. Теперь, когда миг приближался, ей внезапно стало страшно. Под ложечкой провалилось, как перед собеседованием, когда Элис тут же забывала, как ходить, дышать и говорить, и боялась, что, войдя в комнату для заседаний, вдруг запоёт или врежется в стену. Она преодолела столько трудностей, чтобы сюда добраться. Но теперь, в самом конце, поняла: она не имела представления, что её ждёт и что делать.

— Всё хорошо, — сказала Элспет. — Владыка Смерти добр. Он поймёт, чего ты хочешь.

— А если я неправильно сформулирую?

— Не испортишь. Просто не теряй головы, держись намеченного пути и… ох.

«Нейрат» врезался в берег. Их подбросило на сиденьях.

Элспет встала.

— Пора идти.

Элис поднялась и с помощью Элспет осторожно сошла с лодки.

— Элис. — Элспет крепче сжала её пальцы. — Поцелуешь меня?

— Что?

— Прошло столько времени. — Элспет подставила щёку, бледную в отражённом свете трона. — Я уже и не помню, каково это — чувствовать… чужое прикосновение…

— А, — сказала Элис. — Конечно.

Элспет закрыла глаза. Элис наклонилась и прижалась губами к её коже. Поначалу жест показался непривычным. Элис тоже не помнила, когда в последний раз кого-нибудь целовала. Она ожидала, что Элспет будет ледяной, но, хотя в ней не могло быть тепла, Элис ощущала только нежную мягкость. Атласная кожа поверх твёрдой кости. Человеческие тела были так неповторимы, так удивительны. Ничто больше в мире не ощущалось так.

Элспет вздохнула, и обеим словно вернули нечто утраченное.

— Спасибо. — Элспет отпустила её, и Элис сделала первые нетвёрдые шаги по владениям царя Ямы.

— Идём со мной, — внезапно сказала Элис.

Элспет нагнулась. Когда выпрямилась, в руке у неё был шест.

— Желание не может быть только для одного. Мы что-нибудь придумаем, просто пойдём со мной…

— Моё время ещё не пришло. — Элспет упёрла шест в песок. «Нейрат» пополз назад. — Мне всё ещё нужно кое с чем разобраться.

— Пожалуйста, не бросай меня…

— Иди. Будь храброй, милая.

«Нейрат» оторвался от берега. Архимед важно сидел на носу и водил хвостом, пока волны уносили их обратно к течению. Элис пыталась смотреть им вслед, но свет на берегу был слишком ярок, а вода — слишком темна. Через несколько секунд лицо Элспет снова растворилось в тени. Элис показалось, что Элспет подняла руку на прощание, но уверенности не было.

Элис шла вдоль золотой косы вверх по берегу, чувствуя тяжесть Диалетейи в рюкзаке. Позади Лета мягко плескалась о берег, издавая успокаивающий мерный шелест. Песок под ногами был таким мягким, что при каждом шаге пятки слегка погружались в него. Элис не покидало страннейшее ощущение: будто она идёт не по острову, а сквозь облако.

Она не смогла бы объяснить, почему идёт вдоль косы, — разве что та очень походила на тропу, а столь золотое и яркое не могло привести в дурное место. Конечно, яркие блестящие вещи то и дело оказывались ловушками, но тогда они намеренно подмигивали и сверкали, заманивая тебя каждой крупицей очарования, какую только могли собрать. Косе, похоже, было совершенно безразлично внимание Элис. Она просто занималась своим делом, но Элис могла последовать за ней, если хотела. И она последовала. Коса повела её вверх по берегу, затем через прибрежную полосу и на крутой холм, с каждым шагом становившийся всё круче. Наконец Элис достигла вершины и увидела: коса привела её к трону.

Это было ничем не украшенное кресло с высокой спинкой, стоявшее под открытым небом на возвышении. Рядом три стройных дерева сплелись в арку, за которой Элис видела лишь медленно вращавшееся колесо. На троне восседал царь Яма, Аид, Танатос, владыка Преисподней, хранитель Жёлтых источников.

Теперь Элис поняла, что золотая коса — это вереница душ: простые огоньки один за другим, расплывчатые и лишённые всяких индивидуальных черт, одинаковые в своей трепещущей, яркой жажде. Одна за другой они приближались к арке. Одну за другой владыка Смерти легко касался тёмными пальцами, и души начинали дрожать от восторга, а затем устремлялись к колесу. Всякий раз, когда душа проходила сквозь него, оно мерцало, и спицы уносили её куда-то дальше, в неведомое.

Приближаясь, Элис ступала на цыпочках: как на крестинах или крещении, ей казалось, что нельзя мешать обряду. Теперь она подошла достаточно близко, чтобы различить каждую спицу колеса. Все они были разными: длинные и короткие; одни ярко сияли, другие почернели от ржавчины. От вращающегося колеса к трону веяло лёгким ветерком со сладким ароматом весенних цветов и садовых трав; он так освежал, что Элис невольно ахнула.

— Элис Ло, — прогремел владыка Ада. — Захватывающее зрелище — рождение новой жизни, не правда ли?

Элис с трудом заставляла себя смотреть прямо на него. Он сиял — не суровым блеском полуденного солнца, а космическим мерцанием ночи. Подобно Небесной Ткачихе, он был укутан в ткань, казавшуюся самой материей вселенной. Только его ткань была бесконечно темнее: цвета безоблачной ночи, в которую, лёжа на спине на вершине холма, можно вдруг качнуться — и исчезнуть среди созвездий. Элис подумала, что могла бы упасть в эту ночь. Завернуться в его сущность, словно в одеяло, и проспать вечность — если бы он только позволил.

— М-мой владыка. — Собственный голос звучал в ушах Элис тонко и металлически. — Я… эм, как мне к вам обращаться?

— Как пожелаешь, — ответила тьма. — С кем ты желаешь говорить?

Элис обдумала варианты. Тьма последовательно принимала перед ней разные обличья, словно показывала возможный выбор. Высокий бородатый Аид, держащий двузубец и ключ; тёмная мать Кали, прекрасная и четверорукая; безмолвный Анубис, за спиной которого стояли весы.

— Царь Яма, — решила Элис. — Яньло-ван.

Лучше придерживаться знакомого. Несмотря на выпученные глаза и яростный оскал, в этом образе — грозно смотревшем на Элис из храмов, из-за благовонных палочек и с календарей в продуктовых лавках — было нечто успокаивающее. Она знала царя Яму; царя Яму знали её родители; царя Яму знали, боялись и молились ему все её предки. Элис знала его длинную чёрную бороду, неизменный суровый взгляд, пылающие глаза и длинное одеяние. Она знала его всю жизнь.

Царь Яма был в высшей степени справедлив и беспристрастен. Царь Яма не таил обид и не испытывал неприязни к живым. С детства Элис понимала: его хмурый вид — лишь внешность, а на самом деле царь Яма великодушен и сострадателен; однажды за излишнюю снисходительность его даже понизили до менее высокого чина в Аду. Он был всецело предан исполнению своего долга, долга судьи, — а его верность правилам, подумала Элис, могла сыграть лишь в её пользу.

Владыка Девяти источников расплылся, и тьма обрела более вещественные очертания. Теперь перед Элис стоял великий сановник с тёмно-синей кожей и глазами, сиявшими, как две кровавые луны. На голове возникла высокая чиновничья шапка с золотой оторочкой. Густые чёрные брови стянули лицо в гримасу ярости. Да, грозное божество — но знакомое.

— Хороший выбор. — Он заговорил с ней по-китайски, и это тоже принесло облегчение. Элис уже казалось, что она не испытывает судьбу перед лицом неведомого, а погружается в мифы своего детства. Столько героев торговались с царём Ямой. Сможет и она. — Что я могу для тебя сделать, Элис Ло?

Она постаралась вспомнить заготовленный Элспет текст.

— Я прошу аудиенции.

— Ты её уже получила. Что дальше?

Глаза царя Ямы блеснули. Элис вспомнила: согласно некоторым буддийским текстам, сам царь Яма не был вечным обитателем Ада, но стремился к новому рождению. Подобно всем им, он шёл своим путём в круговороте перерождений. Он правил этим царством не с начала времён и в действительности надеялся вновь родиться человеком, чтобы искать истинного пробуждения. А если царь Яма некогда был человеком и мог стать им снова, возможно, он посочувствует её положению. Возможно, знает, каково это — принимать одно неверное решение за другим, пока не останется ничего, кроме как молить богов о милости.

— У меня есть то, что принадлежит вам. — Дрожащими руками она полезла в рюкзак и достала Диалетейю. В тени вечно вращавшегося колеса та засияла ещё ярче. И стала тяжелее. Листья заметно росли с каждой минутой и теперь достигали размера ладони.

— Где ты её нашла?

— Не я, — сказала Элис. — Это подарок. От Элспет Байес. Она нашла её… хотя где именно, не знаю. Сказала, между двумя камнями, у самого берега.

— Где сейчас Элспет? — спросил царь Яма.

— Думаю, теперь она проходит круги. — Элис прочистила горло. — То есть идёт как положено. Со своей ведомостью.

— Я рад. Боялся, что она никогда не решится. — Царь Яма простёр руки в длинных рукавах. — Теперь верни её мне.

Элис прижала растение к груди. Она сделала это не намеренно — сработал собственнический инстинкт — и сразу ощутила, что нанесла ужасное оскорбление. Кто она такая, чтобы перечить богам? Но владыка Яма, по крайней мере, не разгневался. Он лишь ждал на своём троне, по-прежнему хмурясь.

— Я… ну, нет. — Элис судорожно вдохнула. — Я надеялась, что мы… совершим обмен. У меня есть требования.

Он кивнул, словно этого и ожидал.

— Каковы твои требования?

— Я хочу… — Элис умолкла.

Ей казалось, что она знает ответ. На «Нейрате», сидя с гранатовым деревцем на коленях, Элис была совершенно уверена. Она точно сформулировала просьбу, предусмотрела все ограничения и логику. И всё же здесь, перед троном, в конце всего сущего, сознание опустело.

Царь Яма мягко спросил:

— Зачем ты пришла в Ад?

Этот вопрос был проще. Элис ответила, как ребёнок, перечисляющий месяцы года:

— Мы пришли найти профессора Джейкоба Граймса.

— Только найти? — Царь Яма поднял обе руки. — Для этого торговаться не нужно.

Тьма сорвалась с кончиков его пальцев и закружилась по спирали над песком между ними, всё быстрее и быстрее, пока круг не обрёл чёткую форму. Круг напоминал пентаграмму, но обладал куда большей силой. Пентаграммы вычерчивали с величайшей тщательностью, снабжая надписями на языках, известных человеку; этот же круг был соткан из ломаных знаков, которых Элис никогда не видела. Царь Яма щёлкнул пальцами. Земля содрогнулась. Внутри чёрной не-пентаграммы возникла сгорбленная бесформенная фигура. Тьма замерла. Фигура выпрямилась.

— Вот, — сказал царь Яма. — Ты его нашла.

Профессор Граймс не принадлежал к числу Теней, которые прилагали особые усилия, чтобы сохранить свой облик. Единственной ясно прорисованной частью была голова; ястребиные черты почему-то казались резче, выразительнее и изящнее, чем при жизни. Ниже шеи струилась бесформенная тьма — совсем как у призраков, которых подвешивают на Хэллоуин.

Несколько мгновений он кружился, осматриваясь. Тень профессора Граймса не ходила, а парила и пикировала, словно летучая мышь. Он оглядел колесо, золотую косу и трон. Увидев облик царя Ямы, запрокинул голову до предела. И усмехнулся.

— Так это ты зодчий сего царства? Главный устроитель моих страданий? — Профессор Граймс вытянулся, пока не оказался лицом к лицу с владыкой Ямой. Ноги не касались земли. В его посмертном облике ног вообще не было — только клубящийся серый туман. — Всего лишь божество. Любопытно. Что нужно, чтобы убить бога?

— Я предупреждаю тебя, Джейкоб Граймс. — Теперь царь Яма говорил по-английски. Его голос не становился громче спокойного рокота; ни один волосок в бороде не шевельнулся. И всё же Элис ощутила, как предупреждение сгустилось в воздухе, будто гроза, готовая разразиться. — Ты гость в моём царстве.

— Но что ты можешь сделать? — В устах профессора Граймса даже самые гнусные оскорбления принимали вид простого вопроса. — Ты скован законами этого места, как и все мы. Ты хранитель, посредник. Не более. — Он указал на небо. — Нет, настоящий хозяин там, наверху, верно? Ну же, скажи, что никогда не пытался прорваться в его царство. — Граймс повернулся к колесу. — Судьба, значит? А что, если я сам выберу себе спицу?

— Ты не прошёл испытаний, — прогремел владыка Яма. — У тебя нет права пройти дальше. Ты здесь лишь потому, что эта девушка тебя пожалела, и благодаря желанию, которое я исполнил.

— Конечно. — Профессор Граймс повернулся к Элис. Его лицо расплылось в улыбке, и, против воли, при виде неё сердце Элис забилось сильнее. — Дорогая Элис. Мне было любопытно, сколько времени у тебя уйдёт. Но вот ты здесь, целая и невредимая, — и Диалетейя! — Он потянулся к деревцу. Элис отшатнулась, но Граймс лишь подлетел ближе. Ускользнуть от него было невозможно. Он зарылся лицом в лепестки, глубоко вдохнул и вздохнул. — Ещё прекраснее, чем я мог вообразить. — Он поднял взгляд и посмотрел Элис в глаза. — Элис Ло. Какая же ты умница.

Такая похвала. Элис никогда не могла забыть, как приятно было её получать, — словно к тебе поворачивалось само солнце. Элис снова вспомнила, что имеет значение. Она была похожа на отчаянно сложное доказательство, тянувшееся по обеим сторонам листа; строки мельчали, превращались в тесные каракули на полях, а потом, словно по волшебству, всё оказывалось верно. Сердце бешено колотилось, жаркая дурманящая волна накрыла сознание, прежде чем Элис успела привести мысли в порядок и заговорить.

— Я не… но вы… что значит — сколько времени?

— Я наблюдал, — сказал профессор Граймс. — Умница. Пошла по всем хлебным крошкам. Но кто, по-твоему, их оставил?

Элис чувствовала себя сломанной игрушкой, способной только повторять:

— Хлебные крошки?

— С Моста Вздохов можно сделать на удивление многое, — сказал профессор Граймс. — Сны, образы и тому подобное. Осмелюсь сказать, мне неплохо удавалось являться людям. Скажи, тебе когда-нибудь снилось суммирование Рамануджана? Путешествия в холодную тёмную землю? Это был я. Но, отдадим тебе должное, тут требовалась инициатива. Ты сама связала все части воедино.

— Но как…

— Я знал, что ты придёшь. На карту поставлено слишком многое. Ты всегда так упорно стремилась получить степень. Я ни секунды не сомневался.

Элис не могла этого понять.

— Но тогда… почему вы просто нас не подождали?

— С какой стати?

— Но вы могли остаться на полях. Мы бы спасли вас за несколько минут…

— Ох, Элис. — Он покачал головой. — Ты вечно так торопишься, вот твоя беда. Мы это обсуждали. Тебе всегда хочется поскорее закончить, получить конечный результат: итоги, статью, стипендию, должность. Перестань нестись к финальной точке, научись задерживаться в процессе. Стоит остановиться и осмотреться — и тебе откроется столько нового. Хоть раз остановись и понюхай розы!

— Но нам нужно вернуться наверх…

— Нет, не нужно, — сказал профессор Граймс.

— Но что вы имеете в виду? — Элис чувствовала себя такой глупой. На встречах с научным руководителем она всегда чувствовала себя такой глупой, когда не поспевала за его стремительными мыслями. Вечно требовались разъяснения; вечно она отставала на три шага. Он видел то, чего её тупой разум не мог разглядеть; приходилось умолять его показать. — То есть… куда ещё нам идти?

— Неверный вопрос, Ло. Лучше спроси вот что: каковы пределы этого деревца? Да, здесь, в Аду, будет трудно — мела почти нет, материалов для письма всё меньше. Но мы справимся. Будем запоминать столько, сколько сможем. Это идеальные условия для исследований: никаких отвлекающих факторов, никаких телесных потребностей…

— У вас нет телесных потребностей, — сказала Элис. — А я очень скоро умру от голода.

— Значит, умри от голода, а потом выпроси себе жизнь, — нетерпеливо сказал профессор Граймс. — У нас есть Диалетейя, Элис. Мы можем всё.

— Но… это безумие. — Элис тупо моргала, глядя на него. Ох, почему всё так сложно, почему она никак не может за ним поспеть? — Зачем нам оставаться?

— Учёный не боится смерти. Неужели Сократ ничему тебя не научил? — Профессор Граймс рассмеялся. — Жизнь учёного — лишь подготовка к смерти, разве ты не понимаешь? Я и не подозревал, насколько прав был Сократ, пока не умер, пока мою душу не вырвали из тела и не вышвырнули из смертного мира низменных аппетитов. Тело — враг, помеха на пути души к истине. Как утверждает Чжуан-цзы: жизнь — распухшая опухоль, а смерть — лопнувший нарыв. Мы рабы тела! От него лишь помехи: фантазии, желания, болезни, страхи. Мы ограничены, а смерть — высшая свобода. До сих пор я этого не видел. — Ладони профессора Граймса обхватили её лицо, и, хотя Элис не чувствовала ничего твёрдого, холод перехватил дыхание. — Ну же, Ло. Это совсем не сложно.

Элис уже бывала здесь.

Лета не смогла смыть это воспоминание. Ничто и никогда его не смоет. Оно было выгравировано в черепе, составляло самую суть Элис, и она была обречена повторять его снова и снова; куда бы ни бежала, всё возвращало её к этому мгновению. Подробности той ночи возникли перед мысленным взором, наложившись на трон царя Ямы. Они стояли в тех же позах: он — слишком близко, ладони на её щеках; она — застывшая, с запрокинутой головой и широко распахнутыми глазами. Вот теперь это настоящее соблазнение, прошептал злобный спорщик, вечно живший у Элис в черепе. Вот как должен был пройти тот миг в кабинете. Вместо своего тела, этой вонючей твёрдой штуки, ему следовало предложить ей ключ к тайному миру и вечность для игр в нём.

Похоже, Граймс тоже заметил сходство: его улыбка стала шире, он подался ещё ближе. Он знал, что значила для Элис та ночь; лишь притворялся, будто она не важна. Давай переиграем, сделаем всё как следует. Вот мир, Элис Ло. Вот возможность стать такой, как я, стать мной. Ты и я — духи, взмывающие ввысь, всё ближе к богам. Элис пыталась, но не могла избавиться от двойного зрения. Вдруг она перестала понимать, где находится. Стоило на секунду ослабить внимание — и Элис снова оказывалась в его кабинете, словно не прошло ни мгновения, словно всё случившееся в Аду было сном. Она была аспиранткой второго года в Кембридже, будущее висело на волоске, и на этот раз требовалось лишь уступить.

— Присоединяйся ко мне, — сказал профессор Граймс. Его плащ окутал их обоих. Превратил в то единство, о котором Элис всегда мечтала: он — её защитник, она — его тень. — Присоединяйся ко мне в царстве богов, и мы будем кружить по тайному миру. Будем жить, умирать и жить снова, пока эти понятия не утратят для нас всякий смысл. Побываем там, куда не ступал никто. Вернёмся и расскажем потрясённым толпам обо всех увиденных чудесах.

Элис не могла говорить — только складывала губы в нужные очертания и надеялась, что дыхание придаст им звук.

— Но я не хочу умирать.

— Тогда чего ты хочешь?

— Я просто хочу домой.

Элис видела, что сотворила с Крипке погоня за одним лишь знанием. И не собиралась повторять их ошибку: остаться здесь, медленно стачиваясь, пока не останутся только головоломки и абстракции. Всю жизнь она лучше всех справлялась с головоломками и абстракциями, но так и не узнала ничего о том, как жить. Элис больше не хотела заваливаться в их мир — хотела лишь прикоснуться к чему-то твёрдому.

Да, это правильно. Или нет?

Она попыталась призвать на помощь решимость Элспет. На «Нейрате» она была так уверена. Я хочу быть живой, — подумала Элис голосом Элспет. Я просто хочу сидеть на берегу Кема, болтать ногами над водой и есть тёплую липкую булочку. Хочу слизывать сахар с пальцев и чувствовать, как солнце греет кожу. Вот чего я хочу.

— Сосредоточься, Ло! — Профессор Граймс щёлкнул пальцами у неё перед лицом. В Венеции он часто так делал: щёлкал, хлопал в ладоши или щёлкал её по затылку, если считал, что она устала или отвлеклась. Элис почему-то ни разу не пришло в голову возмутиться. — Не робей. Я понимаю, это страшно. Но всё, за что стоит браться, пугает. Величайшей ошибкой твоей жизни будет сейчас отступить.

— Но я не хочу здесь оставаться. — Говорить было так трудно: каждое слово из её уст звучало по-детски и глупо, и после каждого на его лице всё яснее проступало разочарование. — Не навсегда.

— И не останемся, милая. Только пока не узнаем всё, что сможем, и не утолим жажду познания. Тогда вернёмся ко всему знакомому.

— И тогда вы дадите мне зачёт?

— Зачёт. — Он рассмеялся. — Ты будешь щедро вознаграждена, Элис Ло. Должности и премии раздают по моей воле, ты ведь понимаешь. А что было, то прошло. Забудем об этом. — Он протянул руку. — Обещаю, больше ни одна дверь перед тобой не закроется.

Подобные обещания он давал и раньше. Профессор Граймс так любил обещать — разбрасывался обещаниями, не задумываясь. Конечно, ты получишь тот грант. Конечно, мы вместе напишем статью. Он никогда не лгал; Элис верила, что обманывать он не собирался — просто был так занят, что всё забывал.

Однако на этот раз, подумала она, он мог говорить правду. Порой Граймс действительно имел в виду то, что говорил. Получив желаемое, он умел быть таким щедрым.

Но, напомнила себе Элис, за последнюю неделю ей пришлось через многое пройти. Она видела конец времён; сбежала из Мятежной цитадели; победила Крипке; голыми руками вскрыла кота, съела его сердце, а из черепа соорудила святилище в пустынях Дита. Подобные переживания сильно меняли человека. Помогали яснее взглянуть… ну, на всё.

— Вы знаете, что Питер мёртв.

— Надо полагать. Он спустился сюда, а теперь его здесь нет.

— Но вам всё равно?

— Очевидно, это трагедия. — Профессор Граймс махнул рукой. — Но давай смотреть вперёд. Теперь открылись новые возможности.

Он сказал ещё что-то, но Элис не услышала.

Внутри неё что-то защёлкнулось. Страннейшее ощущение. Оно даже слегка пьянило. Прежде Элис никогда не пользовалась простой способностью перестать его слушать.

Она холодно оглядела его с головы до ног.

Никогда прежде Элис не смотрела на профессора Граймса так прямо. Раньше это походило на взгляд в солнце: она чувствовала, что не может смотреть ему в лицо, иначе сгорит. Но теперь Элис видела божественное. Земное с ним не шло ни в какое сравнение. Теперь, в загробном мире, она видела Граймса яснее прежнего — отчасти потому, что больше не так боялась смотреть, отчасти потому, что он показывал лишь то, что хотел. Обычный человек, который пыжился и лихорадочно выискивал лазейку из своего положения. Жестокий, бессердечный — и такой, такой полный ничем не оправданных допущений.

По правде говоря, он почти не пытался сохранить себя. Грозное выражение — и никакого вещества. Не угрожающий саван, а бесформенные мазки серой краски. Даже у недавно умерших Теней, встреченных ею на Асфоделевых полях, очертания были чётче. Профессор Граймс плохо умел быть мёртвым, ему не хватало твёрдости духа, он и близко не подошёл к покорению Ада, и Элис была глубоко разочарована. Всё это так несправедливо, подумала она. Принимаешь людей за великанов, а они сокрушают тебя тем, что оказываются всего лишь людьми.

Вот что было печальнее всего. Утрата веры. Будь он действительно великаном, Элис всё ещё пошла бы за ним.

— Это всё? — спросила она.

— Прошу прощения?

— Вы сказали всё, что хотели?

Он запнулся.

— Ну, Элис…

— Теперь можно мне?

Одной рукой она крепко прижимала Диалетейю к себе. Другой полезла за спину и вытащила из рюкзака записную книжку. Перелистнула несколько страниц, развернула книжку и подняла перед профессором Граймсом.

— Вы наверняка знаете, что это делает.

Он наклонился, чтобы прочитать.

— Эрихто? — Граймс нахмурился. — Что это? Ты вызвала себе на помощь духов из глубин?

— Нет, — сказала Элис. — Это то, что я бы с вами сделала. Я просто хочу показать вам свою работу.

Она бросила книжку на землю. Элис знала: он разберётся в её работе с одного взгляда. Вероятно, уже проделал нечто очень похожее.

— Я собиралась привязать вашу душу обратно к телу. Пришить горло к лёгким и подвесить окружающие их мышцы на электромагнитных проводах. Закрепить вас в виде говорящей головы внутри деревянной рамы и не отпускать, сколько бы вы ни кричали, пока не вытяну из вас всё, что мне нужно.

Его улыбка дрогнула. Элис это увидела — всего на миг, но её охватил нелепый прилив гордости: после всего случившегося ей всё-таки удалось его потрясти.

— Так. — Она сглотнула. — Вот.

Профессор Граймс навис над листами и молча читал.

Эта тишина была Элис прекрасно знакома. Сколько раз она сидела в его кабинете, нервно переплетая пальцы на коленях, пока он просматривал страницы её работы. Элис знала: Граймс любит затягивать молчание. Приём для устрашения. Он сам ей это говорил — постоянно проделывал такое с журналистами и неприятными ему коллегами. Когда-то его молчание приводило Элис в ужас. Теперь она испытывала яростное, жаркое удовольствие, понимая, что Граймс молчит лишь потому, что судорожно ищет ответ.

Наконец он произнёс:

— Это ни за что не сработает.

— Работает, — заверила она. — Именно так я победила Ника Крипке.

Да как он смеет, подумала Элис. Выискивает недостатки, предрекает провал, хотя никаких оснований у него нет, кроме того, что он мудак. Заклинание Эрихто было одной из лучших её работ. Взлом портала в Ад, поиск следов Эрихто, расшифровка сгнивших архивов — всё. Это действительно было первоклассное исследование. Если хорошенько подумать, именно это было худшим из всего, что профессор Граймс с ней сделал: заставил сомневаться, хороший ли она учёный. Он уничтожил её веру в собственную способность мыслить и оценивать результаты размышлений, не обращаясь к нему на каждом шагу за подтверждением. И как же досадно, что только после его смерти Элис смогла сама задумать целый проект, провести исследование и довести его до конца.

— Не могу поверить, что вы решили, будто оно не сработает, — сказала Элис. — То есть… ну и клоун же вы… откуда вам вообще знать?

Он её потерял. И понял это.

— Послушай, Ло…

Элис опустилась на колени и провела пальцами по земле. Песок здесь отличался от песка Восьми кругов; не походил даже на песок островных берегов. Он был грубее, с более крупными зёрнами — ближе к песку верхнего мира. Совсем не такой шелковистый, нереально мягкий и гладкий.

— Не надо. — В голос профессора Граймса прокрался страх. — Элис. Не будем принимать столь радикальные меры.

— Не стану, — сказала Элис. — Когда-то я этого хотела. Только об этом и мечтала. Но теперь мне кажется… я предпочту обмен.

Из кармана она достала короткий кусочек мела. Это был мел Элспет: последняя палочка её собственного мела в Лете превратилась в бесполезный комок. Увы, «Шропли Стандарт»; впрочем, Питер тоже предпочитал «Шропли», а поскольку все эти выкладки принадлежали ему, Элис решила, что так шансов больше. У магов были на этот счёт теории. Для заклинания лучше всего подходил тот мел, которым пользовался автор заклинания. Вероятно, суеверие, но Элис всё равно стало спокойнее; воспоминание о Питере ожило ярче. Она провела по песку короткую черту, затаила дыхание и стала смотреть, ждать.

Черта осталась на месте. Песок не поглотил мел.

Элис взглянула на царя Яму. Ей показалось, что он едва заметно кивнул.

Тогда она начертила большую дугу, охватив столько земли, сколько смогла.

— Что это? — Профессор Граймс завис над плечом Элис. — Что ты делаешь?

— Этой работы вы не видели, — сказала Элис. — Он бы вам не показал. После той статьи по теории множеств… то есть серьёзно, до чего можно опуститься?

— Прекрати.

— Отойдите немного в ту сторону, пожалуйста. Мне нужно больше места.

— Элис Ло, я приказываю тебе немедленно прекратить.

Она его не слушала. Нужно было сосредоточиться. Мела осталось так мало — крохотный огрызок, на повторную попытку не хватит. Элис должна была всё сделать правильно, а если не сделает… нельзя даже представлять, что тогда случится.

Вспомнить было так трудно. Она забыла слишком многое. Больше нельзя было полагаться на прежнюю автоматическую лёгкость: то, что Элис выиграла благодаря исцелению, она потеряла в мастерстве. Элис привыкла, что перед мысленным взором возникают безупречные снимки; до сих пор вся её работа была простой обводкой. Насколько же труднее оказалось тянуться к воспоминаниям, в существовании которых она не была уверена. Граница между памятью и воображением размылась. Элис не могла доверять разуму, который был способен выдумать то, что ей хотелось бы увидеть. Оставалось лишь попытаться отключить ту часть мозга, что слишком много думала. Раствориться в движении мела и позволить памяти о Питере направлять руку.

— Это некорректная пентаграмма, — сказал профессор Граймс.

— Тише, — сказала она.

— Эти алгоритмы друг с другом не взаимодействуют. Ты просто всё выдумываешь.

— Можно подумать, вы знаете.

Он ударил её по лицу. Во всяком случае, попытался. Рука прошла сквозь голову, и Элис почувствовала лишь слабейшее дуновение. Она равнодушно подняла на него глаза.

— Выходит, тело кое для чего полезно.

Он замахнулся снова — нелепое, бессмысленное движение. Зарычал, свирепо глядя на руку, но, сколько ни сверлил её взглядом, заставить дым обрести плоть не мог.

— Вам понадобится потрясающая проприоцепция, — сообщила ему Элис. — Это когда ты и без взгляда знаешь, где находятся все части твоего тела. Нужны годы практики, зато потом можно превратиться во что угодно. У Элспет это отлично получалось. Она даже могла становиться бабочками.

Профессор Граймс начал осознавать своё поражение. Он отлетел назад, и его сущность уплотнилась вокруг фигуры — не такой высокой, какой запомнила Элис. В самом деле, прежде она не замечала, что он начал сутулиться, что плечи у него не такие широкие, а сам вид не настолько устрашающий, как ей казалось.

— Элис, пожалуйста. Давай это обсудим.

— Прошу вас, профессор. Я работаю.

— Пф. — Он поплыл к краю круга. Элис резко вскинула голову. Об этом она не подумала — Граймс должен оставаться внутри пентаграммы. Но, похоже, выйти он не мог. Профессор Граймс натолкнулся на край пентаграммы, и что-то невидимое не позволило ему двинуться дальше.

— Что это такое? — Профессор Граймс резко повернулся к царю Яме. — Выпусти меня.

— Тебя призвали на аудиенцию, — сказал царь Яма. — Элис Ло, твоя аудиенция окончена?

— Нет, — сказала Элис.

— Тогда уйти было бы невежливо.

— Ты не можешь так поступить, — сказал профессор Граймс. — Ты обязан быть беспристрастным, нельзя просто… произвольно… это против правил.

— Неужели ты так и не понял, Джейкоб Граймс? — Улыбка царя Ямы под сведёнными бровями выглядела демонической. — В Аду нет правил.

Профессор Граймс сник. Наконец ему нечего было сказать.

Элис наблюдала за ним с любопытством. Она никогда не видела профессора Граймса в отчаянии. Никогда не видела, чтобы он вообще в чём-нибудь нуждался. Элис задумалась: а станет ли он умолять? Но профессор Граймс не умел умолять. Слишком долго он обладал властью; привык миловать, а не просить о милости, и уже много лет никто не говорил ему «нет». Это было очевидно, потому что отчаяние быстро сменилось оскорблённой яростью.

— Я тебя создал, — сказал он. — Вылепил из бесформенной мечты. Придал очертания твоей глине. Зажёг твой огонь и наделил разумом. Я тебя создал.

— Пусть так. — Элис не собиралась спорить. — Вам следовало быть добрее к своим творениям.

— Элис Ло…

— Тс-с.

Элис замкнула круг и начала читать заклинание.

О, теперь он взвыл. Осыпал её всеми возможными оскорблениями — что-то про шлюх, потаскух и тупых, тупых соплячек. Слов Элис не разбирала, позволяла им раствориться в однородном потоке злобы. Всё это она уже слышала. Он наклонился над ней, придвинулся так близко, что его аура наложилась на её, словно одной силой воли Граймс мог вселиться в тело Элис. Склонился сбоку и заорал прямо в ухо. Втиснул призрачную голову в её голову и закричал внутри сознания. Ты ребёнок ты ни на что не годишься ты тупая —

Однако Элис отлично умела произносить заклинания. И благодарить за это могла именно профессора Граймса. Магам было чрезвычайно важно уметь сосредоточиться, а он почти весь первый год ходил вокруг неё кругами и выкрикивал что-нибудь, чтобы сбить с мысли, пока Элис, стоя на коленях, вздрагивала и чертила дрожащей рукой. Ты никогда ничего не добьёшься, если не умеешь начертить безупречный ровный круг посреди урагана, говорил он. Преврати разум в железный дом. Заставь обыденность исчезнуть. Кроме круга, всё не имеет значения. Всё отступает на задний план, пока ты не останешься на плоскости наедине с идеей, — и тогда начинается работа.

И теперь Элис поразилась тому, насколько легко закрыть глаза, притвориться, что его нет, и закончить начатое.

Внутри пентаграммы поднялся ветер. Сначала лёгкий, но он быстро усиливался, пока волосы Элис не заметались вокруг лица, а рёв не заглушил все прочие звуки. Профессора Граймса резко дёрнуло вверх, словно на крюке. Его перевернуло вниз головой, руки беспомощно забились, а когда Граймс развернулся лицом к Элис, оно было обмякшим и беззащитным. Возможно, он что-то кричал, но ветер заглушал его голос.

Они уже бывали здесь. И это тоже было повторением — жестокий распад, простое воспроизведение первой смерти. Но теперь Элис знала, что сделала и чем всё кончится. На этот раз не съёжилась, а смотрела не отрываясь. Профессор Граймс медленно вращался, и с каждым оборотом его сущность по спирали рассеивалась, как дым от костра, исчезая неведомо куда. Наконец осталась лишь жалкая воющая голова, затем обвисший мешок лица, а потом отслоился и он — и пентаграмма опустела. Ветер стих. Настала тишина.

Воздух раскололся: его рассёк контур двери. В мире открылась трещина. Дверь распахнулась, и из неё, споткнувшись, вышел Питер Мёрдок.

Элис издала звук — не то крик, не то визг. Питер, кажется, её не услышал. Он выглядел ошеломлённым. Стоял, словно вкопанный, и озирался: на пески, на возвышение, на царя Яму, улыбавшегося с трона. Рот Питера приоткрылся. Он казался таким растерянным, что сердце разрывалось, и то и дело нервно проводил ладонями по рукам.

Потом его взгляд упал на Элис, и лицо озарила та самая кривая прекрасная улыбка.

— Элис?

— Питер.

Он осторожно переступил через дверную раму. Один шаг, второй — и тут бросился бежать. Элис рванулась навстречу. Они столкнулись. Питер обвил её руками, она обняла его. Он был таким ослепительно тёплым, таким живым и осязаемым. Элис разрыдалась.

Ох, какой же он был худой! Это стало открытием. Элис и раньше видела, что Питер — сущая веточка. Но лишь теперь, обняв его, поняла на ощупь, до чего же он тонок, словно тростинка. Она могла обхватить его за талию, а ладонями ещё и вцепиться в бока. Так Элис и сделала — вцепилась очень крепко, ведь, если сжать его достаточно сильно, она станет его щитом и оградит от всего во вселенной. Какое же чудо — человек, подумала она. Люди занимают так мало места. Всего лишь кусочек материи площадью меньше квадратного метра отделял присутствие от отсутствия. И всё же теперь, когда Питер был здесь, весь мир засиял ярче.

Наконец Элис отстранилась, но он — нет. Пальцы зарылись в её волосы, другая ладонь прижалась к спине, и Питер снова притянул её к себе — яростно, неумолимо. Держался за неё, как за якорь, словно без Элис мог раствориться. Он её поцеловал, и даже когда их губы разомкнулись, его лоб остался прижат к её лбу, словно любое расстояние между ними было непростительно.

— Я умер, — выдохнул он. Моргнул и опустил взгляд на руки. Элис тоже посмотрела и увидела огромные дугообразные шрамы. — Я ведь умер?

— Да.

— Как…

— Обмен. — Элис невольно рассмеялась. Она чувствовала такую лёгкость, голова кружилась. Пальцы стиснули его рубашку. — Твои записи, твоя работа.

— Ты видела их всего один раз.

— Но, Питер… — Она не могла перестать смеяться. — У меня очень хорошая память.

— Ох, Элис. — Его руки скользили по ней, словно ему требовалось убедиться, что она настоящая. Огромные глаза сияли изумлением. — Элис, Элис… ты гениальна…

— Сработало! — вскричала она. Элис не могла разжать пальцы, вцепившиеся в его рубашку. Теперь Питер был с ней, и она не могла отпустить, никогда не отпустит. — Не могу поверить, что сработало.

Питер тоже расхохотался, и прекраснее этого звука Элис ничего в жизни не слышала — он был намного ярче, чем в её памяти. Она прижалась к Питеру, слушая, как смех клокочет у него в груди, и придвигаясь всё ближе. Какой же он тёплый! Как хорошо пахнет. Свежими страницами. Карандашной стружкой. Весенним чтением под плакучей ивой, когда солнце греет лицо, а трава щекочет пальцы ног. Неужели Элис всегда знала, как хорошо он пахнет? Возможно, когда-то знала — возможно, забыла, — но теперь Питер был жив, и она могла узнавать его снова и снова, бесконечно радоваться новым открытиям. Лёгкость из груди растеклась по рукам и ногам. Элис не могла вдохнуть. Казалось, ещё миг — и она рассыплется миллионом мерцающих звёзд, эта лёгкость её одолеет. Элис не знала, что делать с таким чувством. Никогда прежде в жизни она не испытывала подобной радости.

Питер отстранился. Улыбка померкла.

— Тогда… Граймс?

— Он был, — сказала она, — второй стороной обмена.

Она видела, как мысль проходит сквозь него, разветвляясь на все последствия и выводы. Питер был очень умён; наверняка увидел целое дерево решений.

— Но почему… — Он осёкся и сформулировал заново: — Тогда ты пришла напрасно.

— Не напрасно. — Большими пальцами она провела вниз по его щекам. Какое чудо, подумала Элис. Его лицо, челюсть, колючая щетина там, где волосы у виска сходят на нет. Сам Бог изваял этого мальчика.

— Не напрасно. Я обрела всё.

Его пальцы обхватили её ладони.

— Ох, Элис…

— Послушай, Питер. — Она замешкалась. Беда была не в том, что сказать нечего, — непонятно было, с чего начать. Как же головокружительно — когда человек смотрит на тебя, по-настоящему смотрит, терпеливо пытаясь понять. Но Питер должен был узнать столько всего, всё это так запуталось, ощетинилось колючками и наполнилось чувствами, хорошими и дурными, а когда Элис всё же обрела дар речи, сумела выговорить лишь: — Я хотела сказать, что мне жаль.

— А. — Питер задумчиво склонил голову набок. — Что ж. Мне тоже жаль.

Здесь язык их подвёл: ему было не под силу передать глубину чувств, вины, облегчения, стыда и любви. Бездна никуда не исчезла; они не навели над ней мост, лишь помахали друг другу с противоположных краёв. Может быть, параллельные прямые встречались в бесконечности. Может быть. Им предстояло сказать ещё столько всего — и, о чудо, теперь была целая жизнь, чтобы придумать, как это сказать. Но Элис решила, что извинения, принесённые и принятые, — неплохое начало.

Питер опустил глаза на деревце.

— Что это?

Она просияла.

— Наш билет домой.

— Диалетейя! — Он потянулся, и Элис передала растение ему. Лепестки протянулись к его лицу; сияние Питера в тот миг стало прекраснейшим зрелищем в её жизни. — Она чудесна!

— Правда ведь? — Элис повернулась к царю Яме. — Мой владыка, я готова торговаться.

Он жестом велел им подойти. Держась за руки, Элис и Питер приблизились к трону.

— Каковы ваши требования? — спросил царь Яма.

— Во-первых, путь обратно наверх, — сказала Элис.

— Во-первых?

— Во-вторых, мы хотим вернуть отданные годы жизни. — Элис крепче прижала Диалетейю. — Мы ужасно провели время, не получили того, за чем пришли, и, по-моему, нам полагается вернуть уплаченное.

Царь Яма на мгновение умолк. Прочитать его лицо Элис не могла.

— Ты считаешь, — медленно произнёс он, — что Ад должен вернуть тебе уплаченное.

— Элис, — пробормотал Питер.

— Просто мне кажется, что я оказала вам услугу. — В Элис всё ещё бурлило возбуждение. Попытаться стоило; ей казалось, что попробовать стоит вообще всё на свете. — Я избавила вас от нескольких вредителей. Понимаю, в масштабе вечности несколько лет с Граймсом и Крипке для вас — лишь одно мгновение. Но тогда и возвращение нам отданных лет должно быть пустяком. По-моему, это честная сделка. А по-вашему?

Владыка Ада сидел молча.

Рот царя Ямы скрывали усы. Элис видела лишь густые сведённые брови и пристальный свирепый взгляд, знакомый по всем изображениям детства, но никогда не могла понять, смеётся он или хмурится.

В юности её родители молились царю Яме перед вступительными экзаменами. Но зачем, спрашивала Элис; какое отношение Преисподняя имеет к поступлению в университет? Царь Яма ненавидит коррупцию, объясняли они. Он доброжелательный чиновник. Суров к обманщикам, но вознаграждает усердие. Бояться его нечего.

Наконец царь Яма заговорил:

— Знаешь, вы, маги, верите в самые забавные вещи. Считаете, что заклинания действуют, потому что вы обманули мир. Думаете, будто настолько умны, что сумели обвести правила вокруг пальца, а мир так растерялся, что ему остаётся лишь исполнить ваши приказы. Вы не понимаете: природа знает, что вы лжёте. Вы чертите свои маленькие круги, а мы уступаем и делаем вид — как родители делают вид, будто верят лжи своих малышей. — Он поскрёб подбородок. — Но мы, божества, снисходительны. Мы и правда любим развлечься.

Элис осмелилась надеяться.

— Значит, мы вас развлекли, владыка?

— Наблюдать за вами определённо стоило.

Он подумал ещё немного. Наконец объявил:

— Я верну вам половину лет, отданных за путешествие. Остальное считайте платой за усвоенный урок.

Элис открыла рот, чтобы возразить, но Питер потянул её за руку.

— Думаю, это очень справедливо, владыка.

— Ладно, — проворчала она. — Раз большего вы предложить не можете.

— Ты довольна?

— Да, царь Яма.

Он протянул руку.

Элис поднялась по ступеням к трону, крепко прижимая Диалетейю к груди.

Он протянул ладонь. Элис отдала растение. Царь Яма поднял Диалетейю, закрыл глаза и прижал её к себе. Лепестки деревца вспыхнули ослепительным серебром, цветом звёздного света, а затем дерево вошло в грудь владыки Ямы. По тёмному телу волной пробежало яркое мерцание — миллион созвездий вспыхнул из небытия. Царь Яма выдохнул, и звёздный свет померк. Такие ещё найдутся, подумала Элис. Ничто не существует без противоречий.

— Итак. — Царь Яма сжал посох. — Отправим вас домой.

ПЕРЕД НИМИ ВОЗНИКЛА ЛЕСТНИЦА и с шумом быстрого ручья стала РАЗВОРАЧИВАТЬСЯ СПИРАЛЬЮ наружу. Она уходила всё выше и выше, пока конец не скрылся из виду, — игла, пронзившая мир. Держась за руки, Элис и Питер подошли к первой ступени.

— Идите, — сказал владыка Яма. — И ни в коем случае не оглядывайтесь.

— Правда? — спросила Элис.

— Я пошутил, — сказал владыка Яма. — Оглядывайтесь сколько захотите. Идите.

Они начали подниматься. С каждым шагом Элис становилось всё легче. Каждый шаг приближал её к настоящей жизни, к свежему воздуху, сочившемуся сверху. Воздуху, который был на вкус как воздух — сладкому, свежему, питательному, совсем не похожему на спёртое ничто мёртвых земель. Неужели воздух всегда был таким вкусным? Пока они шли, нижние ступени исчезали одна за другой, пока Элис и Питер не оказались высоко в пустоте. Но её это не тревожило: Элис не упадёт. Напротив, когда ступени исчезали из-под поднимающихся пяток, она странным образом чувствовала, что лестница ей вообще не требовалась: та была лишь эвристическим приёмом, поскольку сразу взлететь — слишком большой скачок. Никогда прежде Элис не ступала так уверенно. Она не боялась сбиться с пути. Взобравшись наверх, человек должен отбросить лестницу, писал Витгенштейн; тогда он увидит мир правильно.

Поднимались они так быстро. Вскоре владыка Яма и его двор стали крошечными, как кукольный домик. Элис оглянулась через плечо, и владыка Ада взмахнул рукой на прощание. Через несколько минут они поднялись так высоко над Восемью кругами, что Элис увидела под собой весь Ад: башни Гордыни, пустыни Алчности. И Мятежную цитадель во всей её вызывающей ярости — обитатели, заточённые в Аду собственного творения. Элис не испытывала неприязни к Гертруде, только неизбывную жалость. Гертруда считала своё убежище огромным, но с высоты Элис видела: Цитадель — лишь уродливое пятно на неизмеримом пейзаже. Кукольный домик, до боли тщательно воспроизведённый в мельчайших подробностях. А Гертруда думала, будто переделала мир.

— Ты в порядке? — спросил Питер.

— О да, — ответила она. — Просто вспоминаю.

Она постояла ещё немного, задерживая взгляд на кругах. Постаралась как можно лучше запечатлеть их в памяти. Потом отвернулась и продолжила подниматься.

Элис надеялась, что вернётся очень нескоро. Надеялась, что, когда после долгих лет мук и волнений она всё-таки вернётся, эти тусклые пески принесут ей утешение.

— Интересно, найдём ли мы теперь работу, — сказал Питер. — Раз уж степень не получим.

— Можно написать об Аде, — сказала Элис. — Пусть это и будет диссертацией.

— Нам вообще кто-нибудь поверит? Доказательств нет.

— Я твоё доказательство.

— Ты пристрастна.

— Неправда.

— Правда. Ты в меня влюблена.

— Тише, — сказала Элис, краснея. — Нельзя вот так всем рассказывать.

Ох, но всё это не имело значения. Научный мир не имел значения. Возможно, они успеют сменить темы диссертаций, собрать новые комиссии и кое-как пробиться на работу; возможно, не успеют. Но ничто из этого не имело значения, потому что впереди всё ещё лежало будущее — восхитительно открытое. Они могли наполнить его чем угодно, и сейчас Элис хотела лишь одного: провести его с Питером.

Пока никаких лабораторий. Никаких лекций. Элис представляла их будущие свидания за учёбой: они швыряют друг в друга скомканные листы, обмениваются книгами, исписывают доски друг друга. Но сейчас ей хотелось выбраться подальше от университета. Может быть, уехать на выходные — она много лет не брала выходных и даже не знала, куда направиться. Говорят, в Или приятно. Или в Гранчестер. Там вроде бы хорошо купаться. А можно начать со скромного: вечер в кино, пикник под ивой у реки. Элис не знала, какую еду любит Питер. Даже не знала, чем он развлекается, если вообще развлекается. Придётся узнать, открыть миллион фактов о нём. Питер Мёрдок был книгой без конца, и всю оставшуюся жизнь Элис хотела лишь вести пальцем по каждой её странице.

Они достигли неба — или той его части, где заканчивался этот мир. Над головами горизонтально лежал прямоугольный лист металла — нижняя сторона подвальной двери. По краям просачивался свет. Вокруг двери сидела дюжина бабочек, ярких, сияющих. Когда Элис потянулась к люку, все они отлетели, кроме одной. Та задержалась на замке подвальной двери и мягко шевелила крыльями. Элис провела пальцем по одному крылышку. Оно было нежным, бархатным. Воспоминание о поцелуе.

— Спасибо, Элспет, — прошептала она. — Я знаю.

Бабочка улетела в пылающую оранжевую даль. Элис потянула. Замок в её руке легко открылся со щелчком. Они с Питером подняли руки над головами и толкнули. Дверь свободно распахнулась вверх, и их внезапно залил лунный свет.

Элис узнала ночное небо. Точно поняла, куда их поместил владыка Яма. Это был двор колледжа Магдалины, у реки, в конце Сада преподавателей, — лужайка, которую Элис столько раз пересекала по ночам, склонив голову к груди и не отрывая взгляда от ног. Она узнала её потому, что звёзды здесь сияли необычайно ярко. Окружающая магия как-то мешала достижениям современности, приглушая звуки и огни города. Всё световое загрязнение отступало, и звёзды проступали с поразительной ясностью. Чтобы различить созвездия, не приходилось уходить на много миль: они висели прямо над головой, чёткие, как схемы. Каждое лето здесь лежали на спинах студенты-астрономы и карандашами зарисовывали небо в блокноты, поднятые над головой.

Однажды Элис шла через это поле с Питером. Ему было совсем не по пути: он жил в Сент-Джонсе — ровно в противоположной стороне, но было уже поздно, а в новостях сообщили о сбежавшем питоне. Сколь бы нелепо это ни звучало, в тот момент казалось разумным, что Питер проводит её домой — на случай, если питон нападёт из камышей и проглотит Элис целиком. Да. Питер будет сражаться с питоном. В ту ночь звёзды сияли так ярко, и Питер спросил, знает ли Элис о парадоксе Ольберса. Нет, не знает; объяснит ли он?

— Ночное небо не должно быть таким тёмным, — сказал тогда Питер. — Если Вселенная бесконечна, звёздный свет должен заполнять всё пустое пространство. Свет не останавливается, пока не встретит поверхность. Так откуда тёмные промежутки? С Земли мы должны были бы видеть лишь свет.

— Значит, Вселенная, возможно, не безгранична, — сказала тогда Элис.

— Или Вселенная расширяется, — сказал Питер. — А звёзды слишком молоды, и весь тот далёкий свет ещё тянется к нам. И пока он не достигнет Земли, ночь останется тёмной.

Глядя на него тогда, Элис вспомнила строку из «Греческой антологии». Граймс велел искать в этом тексте лингвистические загадки, но Элис задержалась над ним гораздо дольше, чем следовало, поражённая красотой. Она смотрела на Питера и думала: хотелось бы мне стать ночью, чтобы тысячью глаз смотреть, как ты спишь.

Над подвальной дверью повеял ветерок, восхитительно остужая их вспотевшие щёки.

И тогда всё к ней вернулось. Сладкая тёмная трава, шелестящие над головой листья, малиновки, прыгающие к гнёздам. Лодочные шесты, скользящие в воде, велосипедные колёса, катящиеся по булыжной мостовой. Сколько подробностей Элис не замечала, проходя здесь по вечерам, запертая в собственной голове. Теперь всё казалось слишком ярким, чтобы быть настоящим: светящаяся миниатюра, ожившая картина. В мире было столько вещей! Солнце в садах колледжей; молодая картошка с маслом и травами на ужине в трапезной. Дождь, стучащий по крышам коттеджей; вода, собиравшаяся на улице, и крупные капли, от которых по ней расходились маленькие круги. Хлюпающие сапоги, мокрые перчатки, горячие чашки чая, чаинки, ускользнувшие из ситечка и всплывшие на поверхность. Элис не могла поверить, что вернёт себе всё это. Сделка казалась неправдоподобно выгодной: одно крохотное гранатовое деревце за всё бесчисленное цветение мира. Как она могла заслужить жизнь? Кто вообще её заслуживал?

Но о таких дарах не спрашивают. Этому Элис научила Элспет. Ответа не существовало — лишь чудесная, необъяснимая благодать, и отплатить за неё можно было только одним: жить.

Она вдохнула.

— Готов?

Питер крепко сжал её руку.

— После тебя.

Элис поднялась наверх, Питер следовал за ней. И вместе они вышли наружу — вновь увидеть звёзды.

Большое спасибо Ханне Боуман, Хейвис Доусон, Лайзе Доусон, Лорен Банке, Николасу Раньону и всей команде Liza Dawson Associates.

Отдельная благодарность Джошуа Боуману за замечания по математике.

Спасибо моей команде в Harper Voyager за множество дорог, которые мы прошли вместе, и за те, что ещё впереди: Дэвиду Померико, Наташе Бардон, Лиате Штехлик, Джен Харт, Кэтлин Харри, Даниэль Бартлетт, Ди-Джею Десмайтеру, Дианне Бейли, Ларе Баэз, Изабелле Огболумани, Ронни Кутис, Ричарду Акуану, Мумтаз Мустафи, Ренате Де Оливейра, Робин Барлетте, Эвангелосу Василакису, Хоуп Эллис, Кэри Эллиотт, Кэтрин Перкс, Флёр Кларк, Фрэнки Грей, Кейт Элтон, Мэдди Маршалл, Шан Ришфон, Сюзанне Педен, Финнуле Барретт, Лие Вудс, Холли Мартин, Рут Берроу, Рози Хокинс, Теренсу Кейвену, Элли Гейм и Эмили Чан.

Спасибо Эйдже Поллок за меткую редактуру.

Спасибо Патрику Аррасмиту за прекрасную иллюстрацию для обложки.

За помощь с вопросами логики благодарю Кэти О’Нелл, Гарета Нормана, Селину Гутер, Филиппа Майра и всю кафедру философии MIT.

За кофеин и тишину — Vaults & Garden Café, Fort St George, Claire’s Corner Copia, Yafa и комнаты на втором этаже Lizzie.

Спасибо местным независимым книжным магазинам — Porter Square Books, Harvard Book Store — и профсоюзу Harvard Book Store.

Спасибо маме и папе и нашим походам на рассвете. Спасибо всем друзьям, которые напоминают мне поднять глаза.

И, как всегда, спасибо Беннетту — тому, кто поднял меня с земли в саду музея Родена и велел дописать эту историю.