Весна 1800 года. Из триумфальных Итальянского и Швейцарского походов в Санкт-Петербург возвращается Лейб-гвардии егерский полк. Генерал-майор Алексей Егоров ждёт высочайшей милости: император Павел I лично желает видеть героев в парадном строю. Столица замерла в предвкушении праздника, а в залах Зимнего дворца всё готово для чествования победителей.
В эти же самые дни, вдали от столичной суеты, в Кобрине борется за жизнь и угасает тяжело больной генералиссимус Суворов. Прославленный полководец находится в зените всемирной славы, однако тучи над ним уже сгущаются — царская милость изменчива и капризна, как балтийский ветер, и вместо триумфа старого воина ждёт новая опала.
Генералу Егорову предстоит сделать выбор между блестящим столичным будущим и верностью своему умирающему учителю. Это история о воинском долге, обманчивом земном величии и о судьбах русского офицерства на рубеже двух неспокойных веков.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
— Если по Динабургскому тракту идти, Алексей Петрович, то обоз в грязи завязнет, — покачав головой, произнёс с сомненьем Гусев. — Там ведь южнее Чудского озера около сотни вёрст по весенней хляби. А вот если по Нарвскому следовать, там дорога гораздо лучше.
— Зато Псков как раз посередине пути стоит, — заметил Хлебников. — Можно и без отдыха прошагать всю первую половину, а там хорошо отдохнуть — всё же губернский город. И уж потом поворот на Лугу, ещё и к самой Гатчине выйдем прямиком с юга. Государь-то ведь Гатчину крепко любит. Может, он именно там и пожелает парад возвращающимся войскам устроить, а тут — раз, и мы сами туда подошли, вот и угодим.
— Ага, нам после Альп и этого перехода только на параде маршировать, — усмехнулся Милорадович. — Мундиры все штопаны-перештопаны, на ногах сапоги трофейные с резаным голенищем, вся амуниция сплошь перешита и не по уставу подогнана. Да вы и сами всё знаете, кому я тут рассказываю.
— Государь захочет — он и на Семёновской площади нам встречу устроит, — заметил Гусев. — Вспомните, господа, что в девяносто седьмом после Персидского похода с нами случилось.
— Да-а уж, этот девяносто седьмой, — поморщившись от тяжёлых воспоминаний, промолвил Алексей. — Не дай бог ещё такое повторить. Надеюсь, перед заходом в столицу нам дадут хоть неделю привести полк в порядок. Не хотелось бы перед грозными очами в таком вот виде предстать. Александр Павлович, обоз на тебе, — перевёл он взгляд на полкового интенданта. — Как сам считаешь, какой лучше путь выбрать, по Нарвскому или по Псковскому тракту идти? Говори, что думаешь.
— Я, ваше превосходительство, согласен с Сергеем Владимировичем, — произнёс тот. — На Нарвском пути порядка больше — как-никак, главный «парадный въезд» из Европы в Россию, ну или, напротив, выезд. Дорогу там хорошо нынче пригладили, а кое-где даже замостили. Да даже если и нет — всё ведь лучше по прибрежному балтийскому песку обоз тянуть, чем по глинистой жиже. Через каждые двадцать — тридцать вёрст на Нарвском тракте почтовые станции стоят, и самое главное — переправы устроены. Там даже на малых речках и то плашкоутные мосты выставляют, я уж не говорю про серьёзные реки. А вот на Псковском тракте с этим гораздо хуже: если летом малая речка солдату по колено, самое большое по пояс, а вот каково оно сейчас, в такое половодье? Неделю ведь будем у парома ждать, пока все на нём переправятся. Да и по армейским магазинам — на Нарвском они и в Вольмаре, и в Дерпте, и в самой Нарве имеются. Даже в Лужском Ямбурге перед самой столицей. Кстати, вот именно там-то и можно было бы привести полк в порядок. В Ямбурге, как я знаю, армейский магазин ещё при матушке Екатерине преогромнейший построили и казармы для войскового постоя.
— Сколько от Ямбурга до Санкт-Петербурга? — поинтересовался у Гусева Алексей.
— Около ста двадцати вёрст, — взглянув на карту, ответил тот. — Дорога там по ижорским землям проходит, а уж они самые благоустроенные для прохода войск. На этом отрезке, правда, три речки и несколько ручьёв у Красного Села, но переправы хорошие. Последний пункт для остановки — это Стрельна, дальше уже сам пригород и Нарвская застава.
— Идём Нарвским трактом, — принял решение Егоров. — Выступаем завтра. Всем командирам ещё раз проверить свои подразделения. При себе у егерей в заплечных мешках иметь походный провиант на три дня, всё остальное пусть едет на обозных повозках.
— Вольно! — приняв доклад от заместителя, козырнул Бегов. — Рота, нале-е-во! К походному маршу! Колонной! Дистанция в рядах полсажени. Шаго-ом марш!
Сотня подошв слитно ударила по плотно утоптанной дороге. Ряды в зелёных мундирах качнулись, и колонна первой роты второго батальона лейб-гвардии Егерского полка пошла вслед за такими же зелёными прямоугольниками, что вытягивались на большую дорогу.
— Всё-ё, потопали, — пробасил Кожухов. — Теперь нам скорым шагом долго бежать. До города с хорошим постоем две переправы через Лифляндскую речку, как уж её там Авдей Никитич называл? Вроде Гая[1]. Чего скажешь, Фрол?
— Кажись, да, она самая, — откликнулся Горшков. — Фельдфебель наш говорит, что она тут и летом немалая, а сейчас-то и вообще в большом разливе будет. Не знай даже, как минуем. Сумеют ли держать мост исправным, али, может, на пароме переправлять будут?
— Никитич сказал, что сумеют, — заметил взводный унтер. — Небось, главный это тракт, самый что ни на есть — амператорский. Всякое сношение с европами, ежели сухим путём, то через него. Сам же видел — чуть ли не кажный день фельдъегерские кареты туда-сюда катят.
— Лука Назарович, а чего за город там с хорошим постоем? — поинтересовался шагающий позади унтеров Южаков. — Каков он?
— А тебе-то это на кой, Ванька? — обернулся Кожухов. — Город он и есть город, Лифляндский, опосля него потом ещё и Дерпт с Нарвой будут. А этот вроде как Вольдемаром, али Вольмаром зовётся.
— А-а, вона как, — протянул егерь, — мудрёное название. Да мне-то так, просто любопытно. Небось уж, немалый город, дома каменные, на постой всем места в ём хватит?
— Не боись, хва-атит, — протянул Кожухов. — С комендантского взвода ребятки говорят, что начальство так весь путь прикинуло, чтобы дней на пять, на шесть хода полная днёвка под хорошей крышей приходилась. Тогда и шагать, дескать, будет веселей, и перед государем в лучшем виде предстанем.
Река Гауя встретила полк большим весенним разливом. Там, где еще прошлым летом был брод да утлый деревянный мосток, сейчас бурлила мутная, вспухшая от талых вод река. Берега ее раздались вширь, затопив прибрежную пойму. Единственной переправой сейчас служил плашкоутный мост — приземистая, грузная конструкция из связанных между собой плоскодонных барж, поверх которых был настелен дощатый настил.
— Лука Назарович, гляди, как поднялась-то, — Южаков кивнул на бурлящий поток, поправляя на плече ремень штуцера. — В Италиях и Альпах такого разлива вовсе не видали. Там вода с гор бежала злая да холодная, но хоть с берегов далеко не выходила. А тут будто кисель — размазнёй, и всё вокруг топит.
— И там и здесь, всюду огляд нужен, — проворчал Кожухов, щурясь на шаткий мост. — В Альпах чуть оступился — и в пропасть. А здесь оступишься — в пучину утянет, и всё, считай царствие небесное. Хлипковата, я гляжу, переправа, аккуратней нужно. Держи дистанцию, братцы, не напирай!
— Рота, стой! — послышалась команда капитана. — Переходим поотделенно. Сейчас рота Горского пройдёт, за ней следом обоз, потом мы. Ефрейтор, Горшков, твои первыми пойдут. Антонов, десять шагов дистанции, потом твои.
— Слушаюсь, ваше благородие! — отозвались ефрейторы.
Мост и вправду ходил ходуном. Тяжелые полковые повозки выезжали на него с опаской: понтоны оседали под весом, доски настила скрипели и прогибались, а в щели между ними брызгала ледяная вода. Лошади прядали ушами, всхрапывали, и ездовые, матерясь сквозь зубы, тянули их под уздцы. Одна из интендантских фур, груженная бочонками с солониной, опасно накренилась — правое колесо соскочило с бревенчатого настила и зависло над водой. Раздался крик десятка глоток, егеря навалились плечами, выправили, и она покатила дальше. Уф! Пронесло.
Кузьма Никитин, самый молодой в отделении, но уже с аннинской медалью на мундире, таращился на этот грохот и суету с нескрываемым удивлением. На его памяти подобных переправ еще не было — в Персидский поход он к службе не поспел, в Альпах совсем другое, а тут, почитай, чуть ли не в родных землях, и эдакая страхолюдная переправа.
— Дядька Тихон, — дернул он за рукав Лыкова, — а нешто в России мосты-то совсем худые? В Италии вона какие стояли. А тут…
— В Италии, дурында, им по тыщще лет всем, — незлобиво прогудел тот, поправляя на плече перевязь. — Крепкие они, из скального камня сработаны. А тут, почитай, каждый год после половодья новый деревянный ладят. Не боись, это тебе не Чёртов мост над пропастью, тут и без шарфов офицерских обойдемся. Свой, нашинский, пусть даже и деревянный, ничего, не хуже, чем по италийскому пройдём.
Рота за ротой, чередуясь с обозными повозками, переходили на правый берег подразделения. Здесь, на небольшой возвышенности, уже дымили костры, разведённые первым батальоном. Разведчики Осокина, как всегда, следуя впереди всех, успели пообедать толканом и теперь, дожидаясь отставших, грели в котелках воду для травяного чая, лёжа на расстеленных пологах. Отделение Горшкова миновало их с завистливыми взглядами. У разведчиков свои порядки — им скоро опять бежать вперёд.
В Вольмар вошли к вечеру пятых суток пути. Уездный городок, маленький, притихший, встретил колонну колокольным звоном — звонарь на кирхе надрывался, приветствуя русское воинство. Обыватели, наслышанные о возвращении гвардии, толпились на обочине улиц, разглядывая усталых егерей.
Гарнизонные служители разводили роты по заранее отведенным домам. Стрелкам Бегова достался кривой переулок с длинным купеческим домом в самом начале. Хозяин — пожилой курляндец с бакенбардами и в смешном колпаке — суетился в сенях, пытаясь одновременно и кланяться, и объяснять на скверном русском, что «кровать-то у него в доме одна, господа военные, только для самого важного офицера, а вот солдатскую братию он может положить только в людской».
— Размещайтесь прямо в горнице, ребята! — гаркнул Кожухов, стягивая с плеч шинель. — Полати, лавки — всё наше. Хозяин, ты не бойся, мы люди не гордые, было бы где голову преклонить.
Унтер-офицер по-хозяйски оглядел комнату. Широкая, с низким потолком и жарко натопленной печью. В ней пахло кислой капустой, воском и чем-то прогорклым. После сырых и холодных ночевок в Альпах и долгого марша это всё казалось раем.
— Дорофеев, Кузька, — кивнул он двум егерям, — вам к печи поближе, сушитесь, на последней переправе всех больше промочились. Всем оружие осмотреть и обиходить, пока готовщики с ужином управятся. Сыро больно, как бы ржа не пошла, так что не ленимся, лучше всё чистим и смазываем.
— Эх, братцы, хорошо-то как! — Лыков скинул сапоги и, развернув портянки, с блаженством вытянул ноги. — Тепло, словно опять я в Италиях сижу.
Запах пошел такой, что сидевший рядом Южаков демонстративно зажал нос.
— В Италии солнце грело, а тут — печка, — произнёс Иван. — Там и на улице всегда жара, хорошо обувку сушить, а тут хужее. Ну и дух же от тебя, Тихон, исходит, как от старого козла.
— В Италии и ноги так не мокрились, — заметил Калюкин, — и сапоги так шибко не воняли. А тут вон Рябой только их скинул — и всех насмерть уморил. Худые, небось.
— Зато свои они уже, родные, — заявил Лыков. — Эти сапоги, Елизарка, всю Швейцарию прошли и через Альпы перевалили. Они, можно сказать, — святые. Их теперяча в красный угол ставить можно.
— Их на помойку надобно выкинуть, — фыркнул Калюкин, стягивая через голову пропотевшую рубаху. — Ты погляди, у тебя голенище ажно колом стоит, всё солью походной пропиталось. Поставишь в угол — точно само трубой стоять будет.
— И пусть себе стоит, — Лыков любовно погладил рыжую, истерзанную кожу. — Важные они, заслуженные. Ты, Елизарка, этого всё одно не поймёшь. Ты ведь у нас человек недалёкий, тебе только чтоб юфть была новой да скрипучей. А это, балда, сейчас не просто сапог, это, можно сказать, история боевая. Вот по этому голенищу, ежели присмотреться, картечина чирканула под Мутенской долиной. А здесь вот, гляди, дырка круглая — осколок от гранаты французской кожу просёк. А вот борозда сбоку — это когда мы через Росшток шли, я чуть было в пропасть не сорвался, об скол на камне правый сапог напоролся. Живая память это, брат, а не худая обувка.
— Живая память, — передразнил от печи Дорофеев, доставая сухую рубаху из заплечника. — А ноги-то у тебя, Тихон, небось тоже живые. Я гляжу, ты их сегодня так натомил, что они тебе спасибо точно не скажут. Чини лучше обувку, а то совсем расползётся. Где ещё новую на марше найдёшь?
— Ладно, ладно, я гляжу, тут все умные, — отмахнулся Лыков и, зевая во весь рот, полез в мешок. — А то я сам не знаю, как надо. Чего, кусок кожи в обозе зря, что ли, выменял? Филя, у тебя вроде свеча сальная целая была, одолжишь? Я потом тебе новую отдам.
— Да на кой она тебе сейчас, и так два светильника горят? — ответил товарищ. — Неужто не видно?
— Пока-то, конечно, видно, а потом, как все спать завалитесь, я в угол подсяду, чтоб не мешать, — сказал Тихон. — Сапожное дело оно ведь долгое, кропотливое, суеты шибко не любит. Если уж браться — так чтоб на совесть.
— Ладно, дам свечу, — откликнулся Филимон. — Обожди, только фузейный замок дочищу.
Горшков, устроившийся подле оконца, положил штуцер на колени и ветошью, смоченной в костном масле, принялся неторопливо натирать в замке, стараясь пролезть в каждую щёлочку. Масла было совсем мало — на донышке стеклянного пузырька, обёрнутого в тряпицу, плескалось всего ничего, — но ефрейтор не жаловался: мазал скупо, экономно, лишь бы железо не заржавело от сырого мартовского воздуха. Вместе с ним принялись обихаживать оружие и все остальные егеря. Слышался металлический скрип, постукивание шомполов о стенки стволов и сопенье.
Меж тем за окнами начинал накрапывать мелкий, занудливый дождь. Мутные стекла на двух ставнях дрожали от порывов ветра, и в печной трубе завывало так жалобно, что Калюкин, передёргивая плечами, пробормотал:
— Опять этот вой, словно дитя плачет. В Альпах так же вот выло, братцы, помните? Бывало, на перевалах как…
— Помолчи ты про Альпы! — неожиданно резко оборвал его Южаков, сидевший на лавке у самой двери. Он держал в одной руке прут, в другой — запасной кремень и никак не мог сладить с пружиной замка. — Что ты всё поминаешь их, Елизар? Тяжело там было, слов нет, да прошло уже. Чего же душу травить? Ты лучше мне скажи — у тебя дратва при себе есть? Ремень бы подшить, а то мой совсем размахрился. Дёрну невзначай, он и спадёт.
Калюкин, не обижаясь на резкость товарища, молча порылся в мешке и, достав суровую нить с шилом и напёрстком, передал Ивану. Южаков, приняв всё с благодарностью, придвинулся поближе к одному из масляных светильников и принялся за починку.
— В Дерпте, братцы, надо обязательно по базару пройтись, — негромко произнёс Дорофеев, забравшись на печь. — Говорят, там товару всякого — все лавки завалены. И кожевенники там хорошие. А то у меня, почитай, уж не подмётка, а так, видимость одна. Ещё верста-другая, и пальцы на дороге оставлять начну.
— На ярмарку, значит, все пойдём, — довольно улыбнувшись, сказал Кузьма. — Лифляндия-то эта, небось, не за тридевять земель, как бы ведь тоже Россия, а всё равно ведь словно за границей. У них тут, поди, и говор другой, и товар не нашенский. Дорого тут, небось, дерут?
— А мы тоже не лыком шиты, — отозвался Лошкарёв, закончив чистить ружьё. — Поторгуемся. Чай, русское серебро и тут тоже в чести. А ежели цену загнут — покажем кулак. Кулак-то везде одинаково понимают.
Горшков, закончив смазывать замок, поправил кремень и несколько раз звонко щёлкнул курком. Звук вышел сухой, чёткий — значит, механизм был в порядке. Отложив штуцер, он оглядел свою артель и покачал головой:
— Хватит галдеть, сороки. Завтра подъём сразу, как только рассветёт. В Дерпте днёвка у нас точно будет, а может, и два дня даже дадут, там и поторгуетесь, и погуляете. А сейчас — спать. Всё, я светильники гашу, кому надо — свечу в углу зажигайте и тихонько сидите. Кузька, в печь пяток полешков подкинь. Больше не нужно, на утро для готовки оставь.
В горнице заворочались. Кузьма шепнул что-то Науму, тот хихикнул, но быстро осёкся под строгим взглядом ефрейтора. Солдаты расползлись по лавкам, укрываясь шинелями и подкладывая под головы заплечные мешки. Печка дышала теплом, и от её нагретого бока по комнате плыло сонное, разморённое тепло. Где-то на улице, перекликаясь, прошла новая смена караулов, и снова всё стихло.
Только Лыков ещё долго возился в углу с сапогом да ворочался Калюкин, кряхтя и вздыхая, — то ли вспоминал что-то, то ли просто не мог устроиться поудобнее. Наконец, затих и он, уткнувшись носом в жёсткий воротник шинели. Сон, тяжёлый и глубокий, без сновидений, накрыл горницу, полную спящих людей, уставших от долгого марша. С утра их опять ждала дорога, а до Семёновской площади им было ещё идти — полтысячи вёрст.
Утро застало полк на марше. Солнце, едва поднявшееся над зубчатой стеной лифляндского леса, осветило мокрую после ночного дождя дорогу, и та заблестела, точно чешуя. Идти стало легче, перед рассветом чуток подморозило, и подошвы сапог уже не вязли в грязи, а звонко хрустели по подмёрзшим лужам.
Впереди был Дерпт — старинный, заложенный ещё Ярославом Мудрым город, отвоёванный через два столетия тевтонскими рыцарями у русских. Когда колонна втянулась на его узкие, мощённые булыжниками улочки, Алексей невольно придержал коня. Слева, надвое разрезая низкое балтийское небо, над городом царил холм Тоомемяги. Там, среди вековых деревьев, чернели величественные руины собора Петра и Павла — безмолвная громада из красного кирпича с обрушенными сводами и пустыми глазницами окон, помнившими ещё войско Ивана Грозного. Чуть поодаль доживали свой век остатки епископского замка, чьи толстые, поросшие мхом стены окончательно сдались времени. У самой подошвы холма примостился и университет, основанный шведским королём Густавом Адольфом ещё в прошлом столетии. Его старые каменные корпуса, где прежде звучала латынь, по большей части теперь стояли угрюмыми и заброшенными и постепенно рассыпались. Малая часть была отдана под военные склады и лазареты, и её хоть немного подправили. В окнах соседних с развалинами обывательских домов теплилась жизнь, и над черепичными крышами в морозный воздух тянулся утренний дымок.
— Гляди, Сергей, — негромко произнёс Егоров, кивнув на серые, ветхие стены у подножия холма. — Это ж надо — в такой глуши, в какой-то Лифляндии, и когда-то такое учёное гнездо было. Студенты, профессора…
— Так поговаривают, ваше превосходительство, что государь-то наш вот-вот подпишет указ, и снова здесь всё закрутится, только по-нашему, по-российски, — отозвался Гусев, чуть тронув коня шпорами, чтобы поравняться с генералом. — Глядишь, к тому времени, как в отставку выйдем, можно будет и лекции послушать, али и самим даже почитать. Небось по части топографии, полевой медицины или естественной истории никакому профессору не уступим? Чай, егерский глаз после лесов да болот поострее любого ихнего микроскопа будет. А вообще, если серьёзно — слышал, что тут физику якобы сам Паррот[2] зачнёт вести. А уж какой тут ботанический сад и аптекарский огород при немцах был — загляденье. Говорят, всё скоро восстановят.
— В отставку выйдем… — Егоров горько усмехнулся, глядя на пустые глазницы Домского собора. — Дожить бы до неё, Сергей. Нам пока не до неё и не до физики с Парротом.
Полк не стал задерживаться в тесных улочках центра и проследовал дальше. Вскоре городская черта осталась позади, и солдаты расположились на постое в выстроенных на окраине просторных казармах. Два дня отдыха пролетели незаметно. Люди отсыпались, стирали бельё, чинили изношенную амуницию. В первый же день, едва разместившись и немного приведя себя в порядок, Лыков, Южаков и ещё с полдюжины егерей, получив увольнительные, отправились на знаменитую Дерптскую ярмарку.
Огромное торжище шумело на площади перед ратушей. Лифляндские кожевенники разложили на прилавках сыромятные кожи и крепкие сапоги на «дубовой» подошве. Кожа была выделана так плотно, что звенела под ногтем, будто сухая доска. Лоточники, звеня колокольчиками, расхваливали товар из шейных коробов, предлагая: костяные гребни, медные пуговицы, иголки, шилья и бруски-оселки для правки ножей. У самых дошлых нашлись и куски мела, и белая глина — первый товар для солдата, желавшего к смотру отбелить засаленные ремни амуниции.
В стороне, у края площади, где пахло гуще, выстроились телеги. Там из огромных бочек продавали на розлив дёготь и колёсную мазь, черпая тягучую жижу длинными ковшами прямо в посуду покупателей. В воздухе плыл аромат свежего хлеба, копчёной рыбы и можжевелового дыма от костров, где пекли ячменные лепёшки.
Фельдфебель Лужин прохаживался вдоль рядов и задержался у лавки с женской галантереей, где среди пёстрых лент и кружев висели тяжёлые шали. Рядом тут же пристроился Аникеев.
— Фёдор Евграфович, уж не для себя ли обновку приглядываешь? — хитро прищурившись, пошутил друг. — Может, сарафан присмотреть? К твоим-то усам в самый раз будет.
— Я тебе, Борька, сейчас такие «кружева» шомполом навешаю, что тошно будет, — незлобиво проворчал Лужин. — Иди лучше свою рожу отчисть, где сажей так замарался? А то от тебя как от варнака все торговки попрятались.
Аникеев озадаченно хмыкнул и машинально потер щеку заскорузлой ладонью.
— Сажей? — Он недоверчиво глянул на свои пальцы. — А-а… это я, видать, когда у лепешечника через воз протискивался, об котел мазнулся. Да и пусть прячутся, Евграфович! Мне с ними, чай, детей не крестить. Зато, глядишь, за такого разбойника и цену не заломят — побоятся.
Он еще раз усердно провел рукой по лицу и как ни в чем не бывало уставился на прилавок.
Лужин присмотрел платок из тонкой шерсти с алыми цветами и, для порядка поторговавшись, отсчитал положенную сумму.
— Ого! — присвистнул озабоченно Аникеев. — Да на эти деньги можно цельный бочонок вина взять!
— Иди ты со своим вином! — отмахнулся Лужин. — Только и мысли о хмельном. — Это для Дуни моей. Она у меня в плечах крепкая, статная — Царь-колокол! За такой бабой как за каменной стеной. Я в походах, а она и за хозяйку, и за мужика.
У лавки игрушечника Лужин выбрал резного коня с колёсиками на палке.
— А это вот для Ваньки, — сказал он подошедшему Соловьёву. — Обещал ему ещё на пять лет такого, да не сложилось. Будет за провиантскими складами на нём в атаку на крапиву ходить.
Вечером в расположении отделения ефрейтора Горшкова кипела работа. В углу Южаков кроил сыромятную кожу. Калюкин Елизар натирал нитки воском, превращая их в крепкую дратву. Родька методично постукивал молотком, выправляя пряжку. Рябой Лыков Тихон вместе с Дорофеевым и Шиповым пробовали новое шило, а Лошкарёв и Ткачёв, вытряхнув крошки из сухарных мешков, застирывали их в корыте, чтобы потом просушить на печи.
Под светильником, горевшим на стене, пристроились молодые — Кузьма Никитин и Наумка. Кузька, на чьём мундире поблёскивала Аннинская медаль, надраив награду суконкой, сосредоточенно мял в кулаках полосы нового холста, выбивая из ткани лишнюю жёсткость. Наумка же, достав купленный кусок мела, усердно растирал его в миске, готовясь чистить перевязь. Белая пыль тонким слоем оседала на его пальцах.
— Ты, Кузьма, медаль-то завтра лучше в ранец припрячь, — хохотнул товарищ, — а то поутру, ежели опять в город пойдём, от твоего сияния все девки у заставы ослепнут. И бросай уже портянки, что ли, не дело это кавалеру цельный час с обычным холстом возиться, словно новобранцу какому. Брось ты уже эти тряпки, завтра и в старых походишь. Простирнул маненько и ладно.
Кузька отложил одну полосу в сторону, взял другую и принялся так же усердно её выхаживать.
— Это да-а, медаль, она больше для чести и царёва смотра, её под дождь да пыль заставскую совать нечего, — степенно, словно хорошо послуживший ветеран, отозвался он. — Так что в ранец её и положу, целее будет. А эта тряпица, как ты говоришь, она для дела, чтоб ноги в пути не подвели. С гнилой портянкой далеко ведь не пройдёшь, будь ты хоть трижды прыткий кавалер. Полк, Наумка, он ведь не парадным блеском, а крепким шагом на марше живет. Ноги собьёшь — и в строю не удержишься, а без строя ты не герой уже, а обуза и груз для подводы.
— Ишь, герои, — Горшков негромко хмыкнул, проверяя пальцем свежий шов на мундире. — Всё верно, Кузьма, медаль — она больше для парада, а в походе тебя только ноги и выручат. Выхаживай холст на совесть, времени у нас до послезавтрашнего утра вдосталь. Чинитесь, братцы, не спеша. Хороший инструмент на торгу взяли, чего же он без дела-то будет лежать?
В нагретой печью и телами казарме стало уютно. Слышно было только, как с натужным хрустом проходит навощенная нить сквозь толстую кожу да глухо постукивает молоток. Пахло дёгтем, воском и пыльным мелом. Отделение обживалось на новом месте, пряча ярмарочные гостинцы на самое дно глубоких заплечников, поближе к свежему исподнему.
Капитан Бегов, проверяя своих егерей, только головой покачал: рота гудела как улей, но дело спорилось. Конечно, сукно на плечах осталось вытертым от лямок мешков, а сапоги с избитыми носками и глубокими трещинами на сгибах всё так же помнили каждую версту пройденного пути. И тем не менее к вечеру второго дня отдыха всё было приведено более-менее в божеский вид. Глубокие порезы и дыры на коже обуви егеря затянули дратвой и хорошенько затерли воском, сбитые задники густо замазали жирным дёгтем, а втёртый мел скрыл въевшуюся в амуничные ремни дорожную пыль. Ротный командир прошёл мимо нар, видя, как вчерашнее рваньё трудами солдат превратилось в латаное, но крепкое снаряжение. Новым оно, конечно, не стало, но службу справить еще могло.
Тем временем в штабной комнате полковой интендант докладывал генералу Егорову о пополнении запасов:
— Ваше превосходительство, в здешнем армейском магазине провиант выдали сполна. Сухарей — на целую неделю, крупы — на пять дней, солонины — десять бочонков, и фуража для лошадей отгрузили. Квашеной капусты и даже сала удалось закупить у местных для приварка. Цены, правда, сильно кусаются — лифляндцы народ прижимистый, но в дорожную казну мы уложились.
— Добро, — кивнул Алексей. — Дальше как обычно, Александр Павлович. Посылай Колеганова впереди колонн в Нарву. Пусть налегке с десятком верховых убывает и там хлопочет о постое. Все сопроводительные бумаги для него уже выправлены, пусть забирает их у Гусева.
— Почти сто восемьдесят вёрст, ваше превосходительство, — вопросительно посмотрел на генерала Рогозин. — Точно без днёвки пойдём? Может, посерёд пути прямо на берегу Чудского озера в рыбачьей деревне отдых устроим? В том же Чёрном посаде[3]. Большое, богатое село, к тому же старообрядцами нашими заселённое.
— На ночлег да, встанем, а вот дневку делать не будем. — Егоров покачал головой. — Спешить нам нужно, Александр Павлович, апрель начинается, нужно поскорее на песчаный путь из болотистых лесов выбираться, а то сильные дожди хлынут — и точно завязнем.
— Так-то да, это верно, — согласился интендант. — Обозные жаловались, что тяжело последние два дня шли, пришлось даже стрелковым ротам им помогать. По Нарве всё понятно, ваше превосходительство, но я Колеганову всё же скажу, чтобы он со старостой и в Чёрном посаде встретился. Пусть старообрядцы хотя бы хорошую ночёвку полку устроят? Горячим домашним егерей накормят, тем же рыбным, места ведь там уловистые. А рыбу местные в погребах-ле́дниках ажно до самого июля хранят.
— А вот это пожалуйста, пусть договаривается, — сказал Алексей. — Заплатим сколько нужно.
После двух дней отдыха полк покинул Дерпт и двинулся вдоль западного берега Чудского озера. Дорога здесь шла по песчаной гряде, поросшей редким сосняком. Справа, за деревьями, то и дело открывалась широкая свинцово-серая гладь. Озеро ещё стояло подо льдом, но тот уже сильно потемнел, набряк вешней влагой и отошёл от берегов полосами мутной воды. Холодный ветер гнал вдоль кромки белую ледяную кашу, скрежещущую о прибрежные камни. У самого горизонта белёсое поле сливалось с низким небом, и лишь редкие очертания далеких рыбацких деревень на мысах напоминали о том, что жизнь в этих суровых краях всё же теплится.
— Красиво, — негромко произнёс ехавший в строю конно-егерского эскадрона Пятков. — Прямо как у нас под Новгородом. Те же сосны, тот же мох на камнях, та же красота необъятная. Только озеро, пожалуй, тут побольше батюшки Ильменя будет, хотя кто его знает, тот ведь тоже преогромный. Хорошие места.
— А то, — отозвался Голованов. — Земля-то теперь нашинская, пусть и Лифляндия. Их благородие сказывает, что при царе Петре Алексеевиче она ещё расейской стала.
К вечеру шестого дня пути впереди, над крутым обрывом Наровы, показалась серая громада Длинного Германа. Крепость, помнившая датских рыцарей и шведских королей, грозно высилась над переправой, а напротив неё, на русском берегу, скалились зубчатые стены Ивангорода. Тракт, раскисший от весенней оттепели, превратился в сплошное месиво из песка и колотого льда, но едва впереди замаячили бастионы, егеря словно забыли о пройденных верстах. По рядам пронеслось бодрое: «Подтянись! Гвардия входит!» На высоких валах, возведенных ещё шведами, уже толпился местный гарнизон, с любопытством разглядывая подошедший к городу полк.
Егеря входили в Нарву под колокольный звон Спасо-Преображенского собора. Сапоги гулко топали по мокрой мостовой, перекрывая скрип телег. За год в Италии и Швейцарии гвардейское сукно выгорело и продралось на скалах, а долгий марш через немецкие земли и Польшу превратил мундиры в латаную ветошь.
Горожане смотрели молча. Купцы и ремесленники провожали глазами заросшие, тёмные от загара лица и порыжевшие плечи егерей. Полк шел в обносках, но ногу держал ровно. Топот тысяч ног глухо отдавался от каменных стен домов.
У ратуши генерал Егоров спрыгнул с седла и махнул рукой, приказывая разводить людей. Полк распределили по бастионам «Виктория» и «Гонор». Когда егеря втянулись под сырые своды и свалили ранцы на солому топчанов, над рекой уже стемнело. Две крепости по берегам реки Наровы стояли друг против друга, как два преогромных куска серого камня.
В каземате бастиона «Виктория» гудела большая печь, встроенная прямо в толщу стены. Открытая дверца топки бросала мечущиеся отблески на каменные своды, выхватывая из темноты обветренные лица егерей. Пахло прелым деревом старых нар, гарью и сырой известкой, которую не мог изгнать даже жаркий огонь.
Горшков привалился спиной к тёплой кладке и, вытянув гудящие ноги, неспешно пропускал через пальцы ремешки патронной сумы, проверяя, не подгнили ли нитки. Работа была привычная, почти бессознательная, дававшая отдых голове.
— Ну и стены же тут, — Кузька повёл плечами и поёжился, глядя, как пляшут тени в углах. — Толстенные, будто в могилу залез. В Альпах на перевалах, помните, как ветер до костей пробирал, а тут вроде и закрыто, а холодом от стен тянет, как из склепа.
— Сырость, — коротко отозвался Южаков, перебирая в заплечнике. — В ней всё дело, Кузьма, она веками тут копилась. Швед-то стену клал на совесть, в полторы сажени толщиной, да только извёстка здешняя воду пьёт, как голь кабацкая. Тут не то что шинель, и кости за ночь отсыреют. Гляди, вон как углы «плачут» — к утру под спиной не сухая солома будет, а болотина.
— Не, Ваня, — перебил его Калюкин, ковыряя ногтем белый налёт на шве, — это не извёстка виновата. Это просол. Стены эти морской солью насквозь пропитаны, её сюда с моря тянет. Оно-то тут совсем рядом. Я в девяносто четвёртом в похожем каземате на посту стоял — к утру мундир весь седой стал, будто в муке валялся.
— А как же Петр-то царь-батюшка шведа здесь бил, а? — Кузька снова обвёл глазами каземат, словно пытался представить себе грохот осадных орудий. — Выходит, прямо вот по этим стенам ядрами садили? А им-то хоть бы хны, так и стоят.
— По этим-то замковым стенам стрелять без толку было, — поправил его Горшков, откладывая суму в сторону и берясь за моток дратвы. — Наши пушкари по выносным бастионам били, что впереди города стоят. Целых два месяца, говорят, колотили, пока каменную одежду на валах в щебень не разнесли и брешь не пробили. А вот как хороший пролом открылся — тут уж наши медлить не стали. Пять пушек разом ухнули, дали сигнал, и пошли полки на приступ. По лестницам на вал взлетели, штыками шведа с бастионов посшибали да ворота топорами изнутри разнесли. Меньше чем за час вовнутрь ворвались! Сам царь Пётр посреди Нарвы с обнажённой шпагой скакал, гнев свой вымещал за старую обиду. Так что эта крепость, считай, сначала чугуном русским разбита, а после — солдатской злостью да штыком взята.
Он помолчал, затягивая узел на дратве, и добавил негромко:
— Тут, считай, гвардии нашей и есть колыбель. Так что мы не в гостях — мы у своих корней как бы ночуем. Ты, Кузьма, это помни, когда завтра на караул встанешь. Обмозгуешь, представишь, как оно было, — глядишь, и часы быстрей пролетят.
Горшков на мгновение прервался, проверяя пальцем натяжение нити, и глянул на молодого егеря.
— Слыхал, небось, отчего у преображенцев отвороты на сапогах красные, а прежде и чулки такие же были? Это всё отсюда, из-под этой самой Нарвы пошло. В первый-то раз, ещё в семисотом году, когда швед нас крепко прижал и армия побежала, одна только гвардия не дрогнула. Встал преображенский полк вот так же у реки в каре, штыки выставил и стоял насмерть. Говорят, кровищи тогда под ним столько натекло, что солдаты по колено в красном стояли. Вот царь-батюшка и приказал им в память о том деле чулки сменить с зелёных на кровавые. Чтобы всяк видел: гвардеец скорее в своей крови захлебнётся, чем шаг назад сделает. Так что стены эти, брат, — они, считай, нашей, солдатской кровью окрашены.
— Ишь ты… — Кузька невольно глянул на свои ноги, обутые в стоптанные сапоги. — По колено, значит…
— По самое не балуй, — отрезал Горшков, возвращаясь к дратве. — Так что ты на посту не дремли. Тут под каждым камнем у Нарвы наш брат лежит, присматривает, как мы службу правим.
В дальнем углу каземата Филимон, сидя на корточках перед большим артельным котлом, помешивал варево длинной деревянной палкой. От котла тянуло густым духом разварной крупы и солонины. Рядом с ним Дорофеев деловито резал на ломти ковригу чёрного ржаного хлеба, раскладывая их на чистой холстине. Нож ходил ровно, с хрустом, и от каждого ломтя тянуло кисловатой теплотой — коврига была свежая, только недавно испечённая. Артель зашевелилась, потянулась к котлу. Ужинали молча, сосредоточенно, подбирая мякишем остатки каши на дне. В каземате стало тихо, лишь потрескивали дрова в печи да изредка стукала о толстую стенку ложка.
Ночь прошла спокойно. Караулы сменялись по установленному порядку, сопели и похрапывали на топчанах роты, перекрикивались часовые на стенах, а в бойницах старого бастиона гудел дующий с Балтики порывистый ветер.
Ранним утром седьмого апреля, едва над Нарвой разлился благовест к заутрене, полк уже построился у ворот Ивангорода. Над рекой стелился плотный молочный туман — такой густой, что с крепостного моста не видно было другого берега. Но едва голова колонны миновала предместье и выбралась на большак, как пелена разошлась, уступив место ясному, погожему утру. Дорога, мощенная битым камнем ещё при шведах, была сухой; колёса обозных повозок стучали по ней дробно и весело. Егеря, выспавшись под каменными сводами, шагали бодро; даже вечные ротные ворчуны помалкивали. Впереди лежал Ямбург — последний крупный пункт перед столицей, а там, за ним, и сама Семёновская площадь.
До Санкт-Петербурга оставалось каких-нибудь полторы сотни вёрст.
К полудню восьмого апреля впереди, за излучиной реки Луги, показались серые слободские кровли. Ямбург встречал полковую колонну мокрым ветром с залива — порывистым, солёным, насквозь пропитанным балтийской сыростью. Дорога здесь уже не петляла среди болотистых низин, как под Нарвой, а шла по плотному песчаному гребню, и полковые повозки катили ходко, почти не оставляя колеи. Около плашкоутной переправы пахло речной тиной, дымом смолокурен с восточных окраин и ещё чем-то неуловимым, что бывает только в устьях больших рек, словно сама земля здесь дышала близостью моря.
Городок был невелик, но устроен ладно. Ещё при покойной императрице, когда Ямбург стал уездным, его перепланировали по единому образцу: прямые улицы расходились лучами от рыночной площади, а на северной окраине, у самого берега, стояли те самые армейские магазины — огромные каменные казённые амбары, крытые почерневшей от времени дранкой. За ними тянулись приземистые казармы, выстроенные для постоя проходивших здесь войск. Место было хлебное и для армии привычное: через Ямбург уже восемь десятков лет шли на запад и возвращались обратно русские полки, и здешние обыватели давно привыкли к топоту солдатских сапог и скрипу обозных колес.
Квартирмейстеры, высланные вперёд ещё от Нарвы, встретили колонну у заставы и провели роты к заранее отведённым корпусам. Разместились споро, без толкотни. Едва сменив походный мундир, генерал Егоров собрал офицеров на совет.
В тесной комнате каменного флигеля, где разместился штаб, было людно и душно. С крючьев под потолком свисали шинели. За единственным оконцем, затянутым слюдой, глухо шумела река. Народу набилось так много, что сидеть пришлось впритирку. Милорадович устроился на лавке у двери, вытянув натруженные ноги, Гусев пристроился с краю с неизменной картой, Рогозин мял в пальцах карандаш, ожидая, когда шеф полка начнёт. Перешептывались между собой батальонные командиры, Вьюгов притулился в углу около капитана Воронцова, прижимая к коленям ящичек с инструментом.
Алексей оглядел всех и начал без долгих предисловий:
— Господа, Ямбург это наш последний рубежный пункт на пути к столице. Дальше только лишь Стрельна и Нарвская застава, а за ней сам государь. Времени у нас не больше недели, чтобы привести полк в совершенный порядок. Самое первое — это обувь и мундиры. Александр Павлович, тут контроль на тебе и на ротных командирах. Второе — это оружие. Поручик Вьюгов, стволы ружей у егерей чтобы блестели, как кирасы на параде у кавалергардов. Третье — амуниция. Всё, что не по уставу, господа офицеры, — партикулярные ножи на ремнях, гренадные сумы, — егерям сдать вагенмейстеру в полковой обоз, под запись. Четвёртое — волчьи хвосты. Придётся снять, — он развёл руками. — Всё понимаю, но вы и сами, небось, помните, что три года назад государь про них сказал. Пятое — это заплечные мешки. Их заменить на уставные ранцы. Сергей Владимирович, вместе с Александром Павловичем рассчитайте, сколько нам провианта и фуража нужно на постой и на последний переход в столицу. Требование оформите в бумажном виде, я с ним сам к коменданту пойду. Попрошу его ещё и новой обувкой, и материей помочь. Гвардейских мундиров, я думаю, мы вряд ли на складах найдём, их только если в самой столице под единый казённый заказ потом шить, но хоть как-то поправить внешний вид нужно.
Егоров помолчал и заговорил опять, теперь голос его звучал глуше, но в тишине комнаты был слышен всякому:
— Знаю, братцы, — хлопот невпроворот. И знаю, что тяжело. Но больше всего меня сейчас тревожат даже не мундиры. Александр Васильевич в Кобрине совсем в горячной лихорадке слёг. Государь даже своего лекаря к нему послал. И что там сейчас с Суворовым, одному Богу ведомо. А ждали его ведь в столице, сами знаете, как ждали. Торжественная встреча, пушечная пальба, колокольный звон, иллюминация, всё готовили. Думали ведь, что он государю сам все отличившиеся в походе войска представит. А теперь…
Он замялся, подыскивая нужные слова. Но офицеры и так всё поняли. Кто-то тяжело вздохнул, кто-то перекрестился.
Живан подался вперед, опершись ладонями о край грубо сколоченного стола.
— Алексей Петрович, ежели без обиняков… Коли батюшка наш Александр Васильевич и впрямь так сильно занемог и не сможет нас государю представить — худо дело. Выходит, вам одному полк на смотр вести? Одному за всех ответ держать, когда сейчас за каждый не по уставу застегнутый крючок в Сибирь шлют?
— Выходит, мне. — Алексей лишь сильнее сжал кулаки. — Моя доля. Ничего, господа, прорвемся, небось не впервой. Делаем что должно, и будь что будет.
Тишина сгустилась. Первым её нарушил Рогозин. Он кашлянул в кулак, дождался, пока командир переведёт на него взгляд, и заговорил негромко, с той особенной почтительностью, с какой привык докладывать старшему по чину:
— Дозвольте, ваше превосходительство, хотел доложиться по своей части, я уже тут пробежался, переговорил с местными интендантскими. И что получается: обуви на армейских складах кот наплакал — пары сапог чуть ли не по пальцам можно перечесть, и те ведь все дрянной выделки, их для рекрут оставили. Сукно, конечно, есть, его изрядно, но нам ведь на починку только светло-зелёное нужно, своего егерского окраса, а вот с этим как раз-то и трудности. Штуку только такого нашли, ну и в обрезках ещё немного. Гарусный шнур будет, золотой галун для нашивок тоже дадут, и галстуки всем егерям поменяем, они, кстати, как раз эдакий уставной вид придают. Ну и парик, без этого никуда, господа, — он обвёл взглядом присутствующих. — Сами знаете, каков строгий прусский порядок в этом деле у государя. За оружие не так спросит, а уж за уставную причёску он завсегда и по полной.
— Опять эти косы пудрить и букли вить! — послышалось со всех сторон. — Ещё вспомним вольности Итальянского, Суворовского похода! От чего ушли, к тому снова пришли! Пудра — не порох, букля — не пушка, коса — не тесак: я не немец, а природный русак!
— Тихо! Тихо всем! — Егоров хлопнул ладонью по столу. — Вы договоритесь сейчас! Дайте Александру Павловичу доложиться!
— Так, дальше. Мела для беления ремней и глины белой — по полведра на роту будет, — продолжил, когда все замолчали, Рогозин. — Дёгтя полторы кадки пока нам дают, потом ещё добавят. Дратвы и воска — с гулькин нос, это придётся самим докупать у шорников. А вот мелочи всякой: кремней, игл, ниток — этого довольно. Артельные котлы все у нас и так целые, для готовки вполне хватает. Ну а уж походные котелки — их, конечно, лучше пока в обоз все сдать. С чем у нас худо, так это с конями, их в эскадроне совсем мало осталось, в Альпах ведь больше половины потеряли, и замены им пока никакой нет. Это только по ремонтному закупу в самой столице решать. Вальтрапы и вся эскадронная упряжь далеко не новая, хорошей починки требует, в общем так же, как и в ротах с амуницией. На всё исправление нам нужно время, неделя как минимум потребуется, чтобы полк в порядок привести. Так-то вроде всё у меня, ваше превосходительство, дозвольте идти? А то я мастеровых с города зазвал, несколько повозок срочно нужно поправить — боюсь, не доедут они до Петербурга, а тут жалко бросать.
Егоров согласно кивнул.
— На сегодня всё, господа, можете тоже быть свободны. Что делать — каждый знает, задача всем поставлена. О ходе подготовки своих подразделений к предстоящему смотру докладывать два раза в день, в полдень и перед вечерней поверкой.
Офицеры, задвигав лавками, потянулись к выходу. Последним, свернув и засунув в кожаный тубус карту, выходил Гусев. Уже в самых дверях он оглянулся и негромко сказал:
— И ещё, Алексей Петрович, слух прошёл из Петербурга. Ямщик один, что почту в Ригу вёз, рассказывал комендантскому фельдфебелю, будто на Николин день[4] большой смотр готовят прямо на Царицыном лугу. Император, дескать, желает видеть всех разом — и гвардию, что при нём в гарнизоне стоит, и те полки, что из Итальянского похода воротились. Большие торжества готовятся. Может, и обойдётся без придирок. Может, пронесёт?
— Дай-то бог, — отозвался Алексей, глядя на огонь свечи.
После побудки каждый занялся своим делом. Особых приказов не требовалось: люди не первый год носили мундир и знали, что к смотру приводить в порядок, а что лучше прятать с глаз долой.
Дозорная рота, расположившаяся на солнышке за провиантскими складами, работала молча. Отделение Соловьёва сидело в кружке на расстеленном пологе, разложив на коленях свои пожитки. Ефрейтор, привалившись спиной к стене склада, протаскивал дратву через лопнувший задник сапога. Игла ходила туго, задубевшая кожа скрипела, и он время от времени смачивал нитку слюной, чтобы легче скользила. Рядом Комов, пристроившись на перевёрнутом бочонке, подбивал молотком подмётку.
Пастухов Семён устроился тут же, у самого края полога, пристроив штуцер на коленях. Он выкрутил два боковых винта и снял замок. Механизм вышел из ложи легко — дерево притёрлось за долгую службу. Уложив его на расстеленную ветошь, Семён начал счищать щепкой серый нагар, скопившийся за боевой пружиной и в пазу под шепталом, куда не добирался ранее. Закончив, проверил курковой винт и остроту кремня. Свинцовая прокладка в губках держалась надёжно, насечка не забилась. Оттянув курок и отпустив его раз-другой, он убедился, что пружина ходит плавно, без заеданий. Потом откинул крышку полки, прочистил запальное отверстие протравником, смахнул сухой тряпицей крупицы нагара и, достав из поясной сумки баночку с костным маслом, пустил по капле на ось курка и на шарнир огнива. Вставив замок обратно в ложу и затянув винты, взвёл курок и нажал на спуск — щелчок вышел сухой, чёткий.
— Не сдаёт, — негромко произнёс егерь, откладывая штуцер в сторону.
Комов, не прерывая работы, покосился на него:
— Чего там у тебя?
— Да гляжу, нагар скопился под шепталом, спуск тяжелее стал. Теперь в порядке.
Игнат кивнул и снова взялся за молоток, а Пастухов потянулся за подсумком. Работа шла своим чередом.
Рядом, сопя, Ходкевич неторопливо смазывал конопляным маслом фузею, прогоняя шомполом промасленную ветошь по стволу. Дроздов возился с патронной сумой, меняя лопнувший ремешок на новый, вырезанный из обрезка сыромятной кожи. Митроха, самый молодой в отделении, старательно наводил чернь на кожаную перевязь. Он втирал густую смесь воска и сажи в ремень, пока его кожа не начинала тускло отливать маслянистым блеском, и время от времени косился на старших.
Остальные приводили в порядок мундиры: накладывали заплатки на протёртые локти, пришивали оторванные пуговицы к обшлагам, поправляли разошедшиеся швы, стараясь класть стежки помельче. Все были при деле.
Третий час работы шёл ровно, без суеты. Изредка кто-нибудь перебрасывался короткими фразами: просил одолжить шило, спрашивал про запасной кремень, делился щепоткой мела или глинки для чистки. Солнце пригревало, и некоторые уже скинули мундиры, оставшись в одних рубахах.
Из-за угла складского здания показался Лужин. Завидев фельдфебеля, работавшие на пологе разом отложили инструмент и поднялись. Никто не вытягивался в струнку и не таращил глаза — Фёдор Евграфович не любил показного усердия, — но и сидеть, когда перед тобой стоит самый старший и уважаемый унтер-офицер роты, не полагалось.
Соловьёв одёрнул рубаху и шагнул навстречу.
— Господин фельдфебель, отделение за работой в полном составе!
— Вольно, вольно, продолжайте, — произнёс тот. — Нечего тянуться, чай, не на смотре, садитесь. Что, Ваня? Работа идёт?
— Идёт, Фёдор Евграфович, — подтвердил Иван. — Так-то мы и на дневках в Дерпте и Нарве починялись, но не всё же так просто поправить, что-то так износилось, что проще выкинуть.
— Обожди выкидывать, — нахмурился Лужин, — для всякой вещи свой срок службы положен. Так что хоть и делано-переделано, а чтоб при себе было. Вот как только армейское интендантство позволит менять, тогда уже всё, а пока чиним. Управитесь к сроку-то?
— Так точно, Фёдор Евграфыч, — кивнул Соловьёв. — Люди стараются. Ежели неделя, как было сказано, дадена будет, тогда уж точно управимся, не сумлевайтесь.
— Ну уж не неделя, а как бы не пять дней, — хмыкнул фельдфебель. — Неделя это в самом лучшем случае, а так уж сильно не обольщайтесь. В общем, к сроку чтобы всё блестело, Ваня. Та-ак, а почто это хвосты с шапок не спороты? Я же говорил: в мешки все убрать. И мешки эти сменить на ранцы уставные. Парики с пудрой и новые галстуки получить. Императорский смотр — не шутка.
По сидящему на пологе кружку егерей пробежал лёгкий ропот. Соловьёв цыкнул своим и повернулся к командиру.
— Мы же, Евграфыч, только приступили, за один раз всё никак ведь не поправишь. А хвосты жалко, они особая гордость для ребят, но коли такой приказ есть — спороты будут, мешки тоже заменим, ножи с ремней уберём. Всё в уставной порядок приведём к сроку.
— Смотрите у меня. — Лужин строго оглядел каждого сидящего и задержался взглядом на Митрохе, который, прислушиваясь к разговору, слишком усердно тёр одну и ту же лямку. — До дыр не протри! — буркнул фельдфебель. — Так, орлы, слушай мою команду. К вечернему построению на ремнях — только казенное оружие. Никаких неуставных ножей на вас быть не должно, и хвосты с касок долой! Старые заплечники — сдать интендантам, вместо них у каждого новые ранцы за спиной сидеть должны. Пуговицы — на свои места, и чтоб огнём горели, а обувка — как зеркало! Мы в Нарве перед самой столицей стоим, почитай, у государева порога. Позорить полк не дам! Понятно?!
— Так точно, — негромко, но слитно отозвался добрый десяток голосов.
Лужин ещё раз обвёл всех взглядом и, ничего не добавив, зашагал дальше вдоль пакгауза — проверять соседние отделения. За его спиной снова застучали молотки и заскрипела дратва.
На второй день постоя к штабному флигелю в сопровождении полуэскадрона кирасир подкатила большая лакированная карета с золочёными гербами на дверях. Алексей, рассматривавший у окна расходную ведомость, узнал вышедшего из неё сухощавого генерала с Андреевской лентой через плечо.
— Господи, смотри-ка кого к нам принесло, — произнёс он озадаченно. — Сам военный губернатор Санкт-Петербурга, граф Пален пожаловал. Живан, Сергей, за мной! Не гоже полного генерала, да ещё и фаворита императора, на улице заставлять ждать.
— Сми-ирно! — послышался крик стоящего у входа часового.
— В каком виде в карауле стоишь, дуралей?! — донёсся недовольный голос. — Кто таков?!
— Егерь Лошкарёв! — прозвучал ответ в тот момент, когда офицеры уже выскочили за порог.
— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — воскликнул, улыбаясь как можно более радушно, Алексей. — Не имел чести знать о вашем прибытии, не то непременно бы ещё на подъезде к городу встретил.
— Полноте, к чему такие церемонии, генерал, — скривился в улыбке Пален. — Я ведь к вам по спешному делу. Алексей Петрович, у вас что, все в таком виде? — Он кивнул на замершего по стойке смирно часового. — Гвардеец! А в инвалидных командах и то лучше выглядят. Выпороть бы его за такой вид, да гляжу, аннинская медаль на груди.
— Пётр Алексеевич, приводим людей в порядок, — пояснил Егоров. — Ну сами посудите, какой поход был. Может быть, вы походатайствуете перед кригс-комиссаром, более половины ведь от потребного в армейских магазинах здесь нет. Шинели уберём, с этим повременить можно, а вот с сапогами, со всей амуницией и мундирами совсем беда.
— Кригс-комиссар… — Пален недовольно сморщился. — Не всё так просто, Алексей Петрович. Осипа Михайловича (де Рибаса) с февраля месяца генерал-лейтенант Борщов на сей должности сменил. А это такой человек непростой, я вам скажу, не зна-аю, — покачал он в сомнении головой. — Со временем-то всё, конечно, решится, но вот этого самого времени у нас как раз таки сейчас и нет. Потому-то и приехал к вам. Сейчас всё сами узнаете.
— Командир полка и заместитель по квартирмейстерской части, — кивнул на стоящих рядом Милорадовича и Гусева Алексей. — Позволите им присутствовать?
— Пусть будут. — Пален окинул взглядом вытянувшихся по стойке смирно офицеров, зацепился взглядом за горящие на груди кресты и зашёл в открытую дверь.
— Ваше высокопревосходительство, я распоряжусь, сейчас чаю нагреют, — произнёс, пропуская высокое начальство вперёд, Алексей. — Десять минут.
— Не стоит, — отмахнулся Пален, — мне у коменданта накроют, я к нему загодя вестовых послал. Потом дальше ехать, кроме вашего ещё ведь полки на подходе, это вы вперёд всех, как обычно, бежите. Итак, к делу. Государь император желает видеть ваш, господин генерал, полк в самом Петербурге и как можно скорее. Вам предписано прибыть к Нарвской заставе не позднее пятнадцатого апреля.
Он протянул Егорову сложенный лист с сургучной печатью.
Алексей вскрыл пакет и, пробежав глазами строки, молча вернул бумагу.
— Ваше высокопревосходительство, мы полагали, что нам дадут время приготовиться, и что представляться полк будет при генералиссимусе Суворове, — произнёс он ровно.
Пален помедлил.
— Генералиссимус сейчас в Кобрине, — процедил он негромко, — сильно болен. Государь отправил к нему лейб-медика Вейкарта. И была надежда, что к вашему приходу он будет в столице.
Он выдержал короткую паузу и добавил, ещё более понизив голос:
— Император крайне озабочен слухами, которые ползут по армии. Будто Суворову грозит опала. Будто торжественный смотр и вовсе отменён. Так вот — всё это вздор. Его величество ценит верных ему генералов. Вы ведь тоже входите в их число, Алексей Петрович?
— Я присягал государю императору, — сухо, по-уставному, ответил Егоров. — Служу верой и правдой, как того требует долг.
Пален кивнул, и на его тонких губах промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Вот и славно. Именно это я и хотел от вас услышать.
Он развернулся и направился к выходу. Егоров и штабные последовали за ним. Уже у кареты Пален обернулся и понизил голос, чтобы его слышали только провожающие:
— В столице сейчас очень ветрено, Алексей Петрович. Мой добрый совет вам: когда будете на площади, смотрите только на государя. И ни о ком более при нём не поминайте, даже если сердце просит. Вы понимаете меня?
Алексей выдержал паузу, не отводя взгляда от графа:
— Понимаю, ваше превосходительство. Благодарю за совет.
Пален ещё пару секунд изучал его лицо, словно проверяя, точно ли услышано всё то, что не было сказано вслух, и коротко кивнул. Лакированная дверца захлопнулась. Когда карета скрылась в пыли, Алексей повернулся к Милорадовичу и Гусеву.
— Слыхали? — негромко спросил он.
— Слыхать-то слыхали, — отозвался Живан, хмурясь. — Только о ком это он? О Суворове? Или ещё о ком?
— Да о ком о ком, конечно о Суворове! — Гусев поправил темляк на сабле. — Больше не о ком. Видать, и впрямь государю нашептали такого, что имя Александра Васильевича теперь при дворе лучше вслух не произносить. Что-то здесь нечисто, господа. Что-то тут такое есть. Потому-то, видать, и гонят нас в столицу, не дожидаясь остальных войск.
— Вот и я о том же, — кивнул, соглашаясь, Алексей. — А раз так, значит, идём и молчим. Наше дело сейчас — это наш полк. Как сам Суворов говаривал: «политика — тухлое яйцо»? В неё не лезем. Всё, господа. Сергей Владимирович, в комендатуру за подводами. Истребуй всё, что движется. Небось не откажут, коли сам Пален приехал торопить. Вот на него и ссылайся. Несколько дней у нас отобрали. Значит, выступаем завтра как можно раньше. Живан Николаевич, убедись лично, чтобы в роты выдали весь запас воска и сажи. При заходе в столицу всё в колонне должно блестеть. Раз, как я понял, ни о каком смотре на Царицыном лугу речи пока не идёт, а погонят нас сразу на Семёновский плац, то там на месте ещё успеем подправиться по-быстрому. Главное — пусть у каждого егеря при себе запас для ухода будет. Сергей Владимирович, до Стрельны четыре перехода, — повернулся он к Гусеву, — на каждом привале нужно проверять, как работа идёт. Батальонным и ротным командирам передать: в дороге время не терять — чистить, подшивать и подгонять. Всё. Идите.
Милорадович на секунду задержался, словно хотел что-то сказать, но, встретив взгляд Алексея, лишь коротко кивнул и вышел вслед за Сергеем.
В четыре утра над Лугой протрубил рожок и забили побудку ротные барабаны. Уже через час большая колонна втянулась на столичный тракт. Сто двадцать вёрст до Санкт-Петербурга — и каждая верста, каждый малый привал теперь были сроком для последних приготовлений. Впереди, в головном дозоре, маячили конные егеря Воронцова. За ними шла рота Осокина и потом стрелковые батальоны. А позади, в самом хвосте колонны, тянулись обозные повозки, гружённые провиантом, фуражом и походными мастерскими со всем припасом для спешного ремонта амуниции.
В ротах на ходу перебрасывались короткими командами: «Подтяни лямку!», «Ремень поправь, сбился!», «Шаг держать!». Люди шли молча, приберегая силы. Каждый понимал: времени на отдых больше не будет. Всё, что не успели в Ямбурге, придётся нагонять на коротких привалах, при свете костров, своими руками.
К Нарвской заставе полк подошёл в полдень пятнадцатого апреля — как и было предписано. Солнце уже стояло высоко, заливая ярким светом столичный пригород. Впереди, у полосатой будки и бревенчатого шлагбаума, перегораживающего тракт, дежурил большой караул — не менее взвода измайловцев при унтер-офицере. Несколько часовых, опершись на фузеи, стояли у дорожных рогаток; остальные, пользуясь затишьем, отдыхали в двух парусиновых палатках, разбитых тут же, на обочине. Завидев приближающуюся колонну, унтер — немолодой, с тремя нашивками за выслугу лет на рукаве — встрепенулся и зычно гаркнул: «Подъём, караул! Становись!»
Из палатки, на ходу застёгивая портупею и натягивая треуголку, выскочил молоденький поручик. Он придирчиво всмотрелся в голову колонны. Узнав характерные чёрные суконные шапки егерей и зелёные мундиры, махнул рукой унтеру и поспешил навстречу.
— Ваше превосходительство! — Поручик вскинул ладонь к шляпе, подойдя к Егорову строевым шагом. — Лейб-гвардии Измайловского полка поручик Крытников! Имею честь доложить: о проходе вашего полка имеется запись в караульном журнале. Его высокопревосходительство, военный губернатор граф Пален, лично изволил оставить распоряжение о пропуске. Прикажете поднимать шлагбаум?
— Поднимайте, поручик, — кивнул Алексей. — Благодарю за службу.
— Рад служить, ваше превосходительство! — Крытников козырнул и обернулся к караульным. — Отворяй!
Двое солдат навалились плечами на жердину и отволокли в сторону. Путь на Петербург был открыт.
— Смирно! Равнение направо! — рявкнул унтер, прижимая алебарду[5] к правому плечу. — На караул!
Город встретил егерей весенним солнцем, перезвоном колоколов и многолюдьем. Полк шёл через Нарвскую часть улицами, где в этот час кипела обычная столичная жизнь. Лавки и трактиры были открыты, лоточники на перекрёстках расхваливали свой товар, извозчики осаживали лошадей и прижимались к обочинам, пропуская колонну. Обыватели высыпали на тротуары и толпились у ворот, а из распахнутых окон с любопытством выглядывали жильцы, привлеченные топотом тысяч ног и блеском штыков. Столичная публика жадно ловила зрелище входящих в город войск. Ещё бы: гвардия возвращалась из самого дальнего похода, о котором в столице уже начали слагать легенды.
— Гляди-ка, гвардейские егеря! — слышалось из толпы. — Из-под самого Парижу идут!
— Какой там из Парижу?! Не дали им до Парижу дойти! Из итальянских земель идут! — поясняли самые знающие.
— Через Альпы прорывались, сказывают, по большому снегу, без всяких дорог! Самый грозный французский генерал Массена их пленить хотел, да куда там, разбили его! Еле удрал!
— Вона чего! А рваные-то какие… Даже сапоги в заплатах. Но молодцы: шаг держат — любо-дорого!
— А этот, этот, чернявый с палёной мордой, у которого медали на груди! Вишь, как блестят?! Храбрец, небось, из первых!
Егеря, хоть и валились с ног после долгого марша, подобрались, расправили плечи и под ритм барабанов принялись печатать шаг так, что булыжник гудел под подошвами. Прохожие, заслышав этот мерный, тяжёлый топот, умолкали и снимали шляпы. Пусть мундиры заштопаны, сапоги в заплатах, а лица серые от усталости — но сейчас они шли по своей столице. Победители.
— Подтянись, братцы! — разнеслась по рядам команда. — Гвардия идёт! Чётче шаг!
На Семёновском плацу их уже ждали. Огромная площадь, освобождённая для торжественного смотра и лишённая в этот час всякой жизни, простиралась от кордегардии до самых казарм тёмным, влажным после утренней мороси булыжником — настоящее каменное поле, способное вместить целую дивизию. Только у гарнизонной гауптвахты, возле двух полевых пушек, маячили фигуры караульных; всё остальное пространство было пусто. Проходящие батальоны сами заполняли эту пустоту — сперва мерным топотом сапог, потом гулом сотен голосов, и плац оживал, превращаясь из безлюдного, глухого пустыря в сердце гвардейского Петербурга.
Полк втянулся на самую середину и начал разворачиваться в линию. Били барабаны. Рота за ротой занимали отведённые им места. Конный эскадрон выстроился на правом фланге. Солнце, поднимаясь над золотыми шпилями Санкт-Петербурга, играло на начищенных до блеска ружейных стволах и медных пряжках амуничных ремней, но чем ярче становился свет, тем заметнее проступали следы долгого похода: вытертое сукно, заплаты на локтях, изодранные и подшитые голенища сапог.
Едва колонна замерла на месте, по шеренгам пробежала команда:
— Вольно! Поправиться!
И началась та особая, молчаливая суета, знакомая каждому, кто хоть раз стоял в строю перед императорским смотром. Егеря, не сходя с места, принялись приводить себя в порядок. Из подсумков и ранцев были вынуты суконки, мелкие щётки, воск и мел. Служивые натирали до блеска медные пуговицы и пряжки, смахивали дорожную пыль с обшлагов, одёргивали мундиры и расправляли муаровые ленты медалей. Кое-кто из самых запасливых доставал хлебный мякиш и, скатав его в плотный шарик, ловко проходился им по тёмному сукну — грязь отставала, и мундир заметно светлел. Другие, послюнявив палец, тёрли им засохшие пятна и тут же затирали это место суконкой. Офицеры, прохаживаясь вдоль шеренг, зорко оглядывали подчинённых, и то тут, то там слышалось:
— Ремень подтяни! Южаков, у тебя амуниция сбилась.
— Лошкарёв, пуговицу на рукаве поправь — криво сидит.
— Никитин, аннинский бант разгладь!
— Всем сапоги воском пройти и растереть, чтобы блестели!
Егоров, выйдя на середину строя, оглядел шеренги, всмотрелся в знакомые лица. Усталые, осунувшиеся и обветренные, но спокойные. Каждый из стоящих здесь прошёл своими ногами через Италию и Альпы. Каждый потерял кого-то из друзей в долине при Треббии или на горных перевалах. И каждый выжил на этой войне, чтобы стоять здесь, на этом продуваемом невским ветром плацу.
Ожидание затянулось. Солнце, перевалив за полдень, теперь светило прямо в глаза, заставляя егерей из-под насупленных бровей всматриваться в пустую даль плаца. Начищенные стволы фузей и медные бляхи амуниции слепили ровным, тяжёлым блеском, а холодный ветер с Невы бесцеремонно трепал перья на офицерских треуголках и полы суконных мундиров. Алексей стоял впереди полка, не шевелясь и глядя перед собой; за его спиной так же неподвижно замерли шеренги его гвардейцев. Ноги от долгого стояния на одном месте наливались свинцовой тяжестью, но площадь всё так же пустовала, сохраняя напряжённое безмолвие. И вдруг в этой тишине со стороны Семёновского моста донёсся сухой, дробный цокот копыт. Сначала он был почти неразличим за шумом ветра, но с каждой секундой становился всё чётче и ближе, и по рядам прошло едва заметное движение — полк подобрался и замер, ожидая команды.
На площадь, сверкая начищенными кирасами, вылетел эскадрон кавалергардов. За ним показалась открытая коляска императора. Павел сидел прямо, неподвижно, как изваяние. В свите, следовавшей верхами, Алексей разглядел несколько знакомых лиц: суровый лифляндец, генерал-адъютант граф Ливен; флигель-адъютант полковник князь Долгоруков, которого Алексей помнил ещё по турецкой кампании; грузный, с Александровской лентой через плечо, обер-камергер граф Шереметев; ещё несколько гвардейских офицеров и штатских чинов. И чуть поодаль, на гнедом жеребце — сухощавый генерал с голубой Андреевской лентой. Пален. Тот самый, что наведался в Ямбург.
Император сошёл с коляски у самых шеренг. Окинул мимолётным взглядом фигуру генерала и несколько секунд молча разглядывал замершие роты. Лицо его, с резкими, словно вырубленными чертами, оставалось неподвижным.
— Ваше императорское величество! — Алексей, приложив ладонь к шляпе, шагнул навстречу. — Лейб-гвардии Егерский полк к смотру построен! Шеф полка генерал-майор Егоров!
Павел коротко кивнул, принимая доклад, и молча, заложив руки за спину, двинулся вдоль строя. Алексей, как и подобает командиру, последовал за ним, держась в двух шагах позади.
Император шёл медленно, цепко оглядывая шеренги. Поравнявшись со второй ротой, он вдруг остановился и вперил острый, оценивающий взгляд в крепкого егеря с аннинской медалью на груди.
— За что получил? — негромко спросил он.
— За Треббию, ваше императорское величество! — рявкнул тот, вскинув подбородок и замирая в такой глубокой неподвижности, что казалось, у него перехватило дыхание.
Сухая выправка солдата была безупречной: плечи развернуты, фузея замерла в положении «на караул» точно по уставу, а взгляд преданно и твердо устремлён прямо перед собой. Павел удовлетворённо прищурился, задержав взор на опалённом солнцем лице. Потом коротко кивнул и двинулся дальше. Через несколько шагов он вновь остановился — на этот раз перед щуплым, невысоким унтер-офицером, у которого на груди, среди прочих наград, блестела серебряная ромбовидная медаль на красной ленте. Император склонил голову набок, рассматривая.
— За Прагу? — скорее утверждая, чем спрашивая, глухо обронил он.
— Так точно, ваше императорское величество! — отчеканил унтер. — Жалован за труды и храбрость при взятии Праги!
Павел окинул его пристальным взглядом — от седых висков до заштопанных голенищ, — и в голосе его послышалось нечто похожее на уважение:
— Ага, вижу, турок бил, и за них медали, мятежных поляков усмирял, теперь ещё и Альпы прошёл… Старый воин. Суворовскую школу сразу видать. — Он чуть довернул голову к следующему по пятам Палену и добавил, не меняя ледяного тона: — Жалую ему два рубля. И проследите, граф, чтобы к вечеру сей ветеран получил от меня чарку.
— Будет исполнено, ваше императорское величество! — громогласно откликнулся тот.
Павел двинулся дальше. Теперь он шёл быстрее, лишь скользя взглядом по шеренгам, — пока не поравнялся со Вьюговым. Взгляд государя задержался на его груди, где белел эмалевый крестик на чёрной ленте — знак ордена Святого Иоанна Иерусалимского.
— Кавалерский? — Павел остановился, прищурившись. — Ещё и у поручика? — кивнул он на серебряный офицерский горжет с золотым гербом.
— Так точно, ваше императорское величество! — Семён вытянулся в струнку. — Поручик Вьюгов! Жалован Кавалерским крестом ордена Святого Иоанна Иерусалимского.
— За что? — хмурясь, спросил Павел.
— За закрытие Апеннинских перевалов, ваше императорское величество! — рявкнул тот. — Дабы не дать войскам генерала Моро пройти на равнину!
— Вот как, — в голосе Павла мелькнул неподдельный интерес. — Ты, стало быть, эти самые перевалы и запирал?
— Так точно, ваше величество! Не один, с егерскими ротами, казаками и пионерами. Дали бой, потом подорвали скалы и завалили проход, чтобы француз не мог подтянуть подкрепления к Треббии.
— Все инженерные работы проведены под руководством поручика Вьюгова, ваше императорское величество, — вставил Алексей. — При подрыве зарядов камнепадом завалено не менее двух рот неприятеля. В полку за поручиком всё минное и артиллерийское дело, а также надзор за стрелковой подготовкой и состоянием оружия.
Император помолчал, оглядывая офицера с головы до ног. Потом покачал головой — не то с осуждением, не то с одобрением.
— Запирать перевалы для целой армии — это генеральское дело. Но ты, поручик, справился. Молодец, господин капитан, поздравляю с новым чином! — И двинулся дальше.
— Покорнейше благодарю, ваше императорское величество! — звонко выкрикнул Вьюгов, всё еще не веря в свою удачу и провожая взглядом удаляющуюся свиту.
Перед дозорной ротой Павел задержался снова. Окинул взглядом шеренги, отметил обветренные, обожжённые горным солнцем лица и заговорил, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Вот и они, волкодавы генерала Егорова. Как же, помню вас по прошлому смотру. Грязные стояли, в каких-то хвостах волчьих… А теперь я что-то тех хвостов и вовсе не вижу. Неужто потеряли в походе?
Вопрос был задан с явной иронией, но Егоров, не дожидаясь паузы, ответил чётко:
— Убрали, ваше императорское величество! Как было приказано по всякому неуставному.
Павел обернулся. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на усмешку.
— Приказано, говоришь? — переспросил он. — А я слышал, что весь поход вы в них красовались. И француза пугали, и горных баранов. Что же теперь-то на плацу оробели? — Он помолчал и вдруг, неожиданно мягко, добавил: — Впрочем, за особую проявленную отвагу в Итальянском и Швейцарском походах жалую, чтобы и далее волчьи хвосты оставались бы особым знаком отличия у опытных егерей полка. Бог с вами, заслужили, носите. Но только тем, кто в бою себя показал! Молодым не давать — пусть прежде выслужат. Сами с этим, Егоров, разберитесь, и представьте мне рисунок, как тому отличию на форме быть.
— Будет исполнено, ваше императорское величество! — рявкнул Алексей.
По шеренгам прошел едва слышный вздох облегчения — полк единым порывом выдохнул. Но это секундное живое проявление выдал лишь тихий шелест обмундирования: лица егерей остались неподвижными, и строй мгновенно замер вновь, словно высеченный из камня.
Император меж тем во главе свиты двинулся дальше.
— Ранцы, вижу, уставные. А ведь я знаю: весь поход с заплечными мешками ходили. И сапоги резали, и мундиры укорачивали, и гренадные сумки на ремнях таскали. Всё знаю. — Он обернулся к Егорову. — Ты мне вот что скажи, генерал: отчего вы с уставами так вольно обходились? В чём резон?
Алексей вытянулся.
— Ваше императорское величество, в горах и на больших маршах уставное снаряжение не всегда сподручно. Ранцы своими лямками плечи режут, тяжелы, а входит в них мало. Сапоги с высокими голенищами ноги сковывают, по горам в них вообще хода нет, потому и укорачивали. Не для щегольства или попрания устава — для дела.
Павел чуть склонил голову к плечу — движение, каким он обычно предварял самые острые вопросы, — и пристально посмотрел на Егорова.
— Положим, с ранцами и сапогами я твою мысль уяснил. Но вот ещё что мне доносили: весь поход люди твои таскали на поясных ремнях ножи. Да не простые, а длинные, заточенные с двух сторон. Устав такого вовсе не предусматривает, у вас ведь тесак для ближнего боя имеется. Отвечай, отчего самовольничали с оружием?
Алексей выдержал короткую паузу. Вопрос был опаснее предыдущих — здесь император касался уже не обмундирования, а боевого снаряжения, и ответ должен был быть безупречным.
— Ваше императорское величество, в горах, где приходилось действовать в рассыпном строю, тесак показал себя не с лучшей стороны, — произнёс он, собравшись с мыслями. — Длинный клинок бьёт по ноге при беге, гремит по камням, в кустарнике цепляется и с головой выдаёт скрытный дозор. А егерю в поиске или засаде каждый шорох враждебен — он сам должен быть тише тени. — Он перевёл дыхание и продолжил: — Нож на ремне сидит плотно, не звенит, не мешает при перебежках. В рукопашной свалке, когда сходились грудь на грудь, он оказывался сподручнее: с тесаком не везде развернёшься, а коротким клинком можно действовать быстро и точно. Французские шассёры, с которыми мы не раз сходились в Италии и Альпах, были вооружены ножами и кинжалами именно для такого боя. Неприятель не брезгует тем, что удобно в деле, так неужто нам отказываться от испытанного оружия? Осмелюсь заметить, ваше величество: это не своеволие, а потребность. Сама война сие подсказала.
Павел выслушал молча.
— Стало быть, считаешь, что и в уставе для егерей такое послабление прописать надобно? — спросил он, пристально вглядываясь в глаза Егорову.
— Никак нет, ваше величество, — мотнул тот головой. — Не послабление, а учёт того, чему научил опыт двух кампаний. Ежели дозволите, изложу всё в реляции отдельными пунктами.
— Излагай. Я прочту, — промолвил государь. — Может, и в других полках пригодится, мысль военная не стоит на месте. Пиши, генерал, и про ножи эти не забудь.
Алексей выдохнул, решаясь. Момент был редкий, в этот раз государь его слушал, не перебивая, и упускать такой случай было бы непростительно.
— Ваше императорское величество, дозвольте доложить ещё о двух видах оружия, кои в минувшую кампанию явили себя с наилучшей стороны, — произнёс он, собравшись. — Первое — это ручные гренады.
Павел чуть поднял бровь, но промолчал.
— В полку ещё с турецких войн гренады не выходили из употребления, хотя армейское начальство давно списало их в негодность. В горах же, где много пушек с собой не протащишь, они заменяли нам артиллерию. При штурме узких проходов или когда неприятель запирался в каменных строениях, бывало, и трёх-четырёх гренад хватало, чтобы выкурить его из укрытия и не класть людей в лобовой атаке. Солдаты промеж себя так и говорят: «Гренада — тот же штык, только на сорок шагов длиннее». Осмелюсь заметить: было бы разумным сохранить их на вооружении егерей, как карманную артиллерию, а не сдавать в арсеналы за бесполезностью.
Павел смотрел на него всё так же пристально.
— Тот же штык, говоришь, только на сорок шагов длиннее? Что ж, мысль ясная. Но я слышал, что гренады ваши небезопасны. Что они взрываются в руках и калечат солдат. Так ли?
— Взрываются в руках у тех, кто не обучен с ними обращаться, ваше величество, — ответил решительно Алексей. — У нас в полку гренады доверяют лишь опытным егерям после особого научения. Каждый знает, как отмерить фитиль, как высечь искру и поджечь. Когда метать. За две последние кампании ни одного несчастного случая. Всё дело в выучке. А сколько раз они нас выручали.
— Хорошо, напишешь в реляции и об этом, — сказал Павел. — Подробно: как учили, как применяли, какие результаты. Я распоряжусь, чтобы в артиллерийском департаменте рассмотрели.
— Слушаюсь, ваше величество! — воскликнул Егоров. — И ещё одно, если дозволите. Горные гаубицы.
— Гаубицы? — поднял брови государь. — У тебя же в полку нет своей артиллерии. Откуда?
— Трофейные, ваше величество, — пояснил Алексей. — Французские, облегчённые — грибовалевской системы. Три штуки мы захватили под Чевой, в Апеннинах. Орудия разборные: ствол отдельно, лафет отдельно. Трёх мулов со всеми частями подогнали, разгрузили — и орудие на позиции. В Альпах без них пришлось бы худо. Обычную полевую пушку по тем кручам не протащишь, а эти шли с нами через все перевалы. Картечью в упор били накоротке, а где нужно, то и навесным огнём, за скалой неприятеля доставали. Жаль только, все три при переходе потеряли: мулы сорвались в пропасть. Но опыт об удобстве сих орудий остался.
Павел выслушал молча. О горных орудиях он знал: ещё будучи наследником, следил за тем, как Франция и Австрия испытывают лёгкие разборные пушки. Но одно дело — полигон, и совсем другое — война в таких горах, где артиллерии, по общему мнению, не место вовсе.
— Ты говоришь, они шли с вами через перевалы? Через те самые, где мулы срывались?
— Так точно, — подтвердил Алексей, — разобранными, на особых вьюках. На позиции орудие собиралось буквально за четверть часа. Французы не ждали нашего огня в таких высотах. Без гаубиц мы потеряли бы гораздо больше людей.
— Что ж, вижу, не зря тебя Суворов хвалил, — промолвил задумчиво император. — Умеешь не только воевать, но и выводы как лучше делать. Пиши реляцию, генерал. Всё, о чём говорили, подробно и по пунктам. Я распоряжусь, чтобы военная коллегия рассмотрела без проволочек. А гренады твои и гаубицы опиши особо. Может, и впрямь пригодится.
Он сделал ещё несколько шагов вдоль строя, окинул взглядом конных егерей, задержался на истёртых вальтрапах и сёдлах.
— А вот вальтрапы у вас не по уставу подогнаны. И сёдла, я гляжу, не те, что должны быть.
— Так точно, ваше величество, — ответил Егоров. — Коней в походе потеряли больше половины, дополняли трофейными. Сбрую чинили как могли.
— Знаю. — Император на мгновение обернулся к свите: — Новую упряжь и коней полку — сколько подобает. Пометьте у себя. И введите в штаты этот эскадрон, а то я помню — исключали. Пусть будет.
Кто-то из генерал-адъютантов склонил голову и сделал знак секретарю. Павел повернулся и пошёл обратно — туда, где стояла свита. И уже на ходу, не оборачиваясь, произнёс — громко, так, чтобы его слышали все:
— Молодцы! Не посрамили чести русского оружия. Два года назад я вам этого не сказал, и было за что. Теперь же говорю!
Он остановился посредине строя, обвёл взглядом шеренги и громогласно воскликнул:
— За беспримерный переход через Альпы, за доблесть в сражениях при Адде, Треббии и Нови, за верность долгу и Отечеству объявляю полку монаршее благоволение! Всем нижним чинам, участвовавшим в походе, повелеваю выдать премиальные в размере годового оклада. Офицерам, представленным к наградам, быть в Зимнем дворце в ближайший приёмный день.
— Ура! Ура! Ура-а! — ревели шеренги.
Павел переждал, когда шум затих, и повернулся к свите:
— Господа! Новое вещевое имущество и амуницию полку выдать без промедления. Приказываю военному губернатору и кригс-комиссару обеспечить всё потребное в кратчайшие сроки.
— Слушаем, ваше величество, — склонил голову граф Пален.
Ливен, стоявший чуть поодаль, сделал быструю пометку в книжечке, а Шереметев, грузно переступив с ноги на ногу, кивнул своим чиновникам. В свите зашевелились: столь прямое и недвусмысленное распоряжение означало, что проволочек император не потерпит.
Павел между тем вновь обернулся к Егорову и, понизив голос, произнёс уже без торжественности, почти по-домашнему:
— А ты, генерал, на следующей неделе ко мне. С подробным отчётом по всей кампании. Я полагаю, тебе нужно время, чтобы привести всё в порядок и подготовить бумаги. Недели хватит?
— Так точно, ваше императорское величество! Хватит! — гаркнул Алексей.
— Ну вот, предварительно передашь в военную коллегию, пусть ознакомятся, потом позову.
Император ещё раз окинул взглядом строй и, чуть кивнув в ответ каким-то своим мыслям, направился к коляске. Свита, повинуясь его резкому жесту, заспешила к лошадям. И вот тут над площадью разнеслось такое «ура», что кавалергардские кони пряданули ушами и заплясали на месте. Это была не просто уставная здравица. Глотки, привыкшие перекрикивать альпийские бури и грохот французских батарей, выдали такое троекратное, что стекла в жёлтых корпусах казарм отозвались тонким звоном.
— Ура-а-а! Ура-а-а! Ура-а-а! — летело над Семёновской площадью и городом.
Павел уже сидел в коляске, прямой и неподвижный. Он чуть помедлил и вскинул руку, отсалютовав коротко, по-военному. Потом что-то бросил кучеру, и коляска, мягко качнувшись, покатила к мосту вслед за эскортом. Свита поспешила за ней. Проезжая мимо, Ливен покосился на шеренги с тем особым, цепким выражением, какое бывает у штабных, привыкших всё подмечать, затем обернулся и коротко бросил что-то секретарю, ехавшему позади. Тот понимающе кивнул и потянулся к седельной сумке. Шереметев, грузный и краснолицый, одобрительно покачал головой. Несколько флигель-адъютантов, пользуясь тем, что император уже далеко, позволили себе улыбнуться — открыто, без столичной чопорности. Последним, задержавшись на мгновение, проехал Пален. Он нашёл глазами Егорова, коротко, чуть заметно кивнул, — и пришпорил коня.
Алексей проводил взглядом кавалькаду, скрывшуюся за мостом, и лишь когда стих цокот копыт, позволил себе выдохнуть.
— Живан Николаевич, Сергей Владимирович, принимайте хозяйство. Людей разместить, накормить, в баню сводить. С завтрашнего утра начинаем получать обмундирование по ведомостям, — чай, не затянется после такого приказа. А мне пора садиться за реляцию.
Барабаны ударили ритм марша. Роты одна за другой двинулись к казармам. Императорский смотр был окончен.
Роты поочерёдно втягивались в жёлтые корпуса казарм. Площадь, только что гудевшая от тысяч голосов, постепенно пустела, и над ней разливалась та особенная тишина, какая наступает после большого события.
Лужина Алексей отыскал взглядом почти сразу. Фельдфебель стоял у входа в казарму, пропуская егерей своей роты.
— Никита, фельдфебеля с дозорной сюда позови, — попросил вестового Егоров.
— Ваше превосходительство, фельдфебель Лужин по вашему приказанию прибыл! — перейдя на строевой за несколько шагов перед генералом, представился тот.
— Ступай домой, Фёдор Евграфович, — сказал Алексей. — Нашим скажешь, что к ужину я с господами офицерами буду. Пусть Глафира самовар ставит. И Макарыча с Кудряшом и Ильюхой с собой захвати. Нечего им в казармах делать, небось гражданские люди давно.
— Ваше превосходительство, дозвольте посмотреть, как рота разместится? — попросил фельдфебель. — А то ведь душа будет не на месте. Я недолго, потом уж дальше Лазар с Бориской приглядят, а я побегу.
— Смотри сам, Евграфович, — Алексей пожал плечами. — Мы тоже скоро. Роты разместятся, пройдём их, а потом к вам. Ну давай, ступай, Федя. Гостинцы, подарки, гляди, не забудь!
— Как можно, ваше превосходительство! — пробасил тот, улыбаясь. — Всё уже готово, своего часа ждёт. Разрешите идти?
— Иди, — махнул рукой Алексей.
Подразделения лейб-гвардии Егерского полка расходились по своим казармам. Рота капитана Бегова заняла две смежные палаты на втором этаже. В первой, угловой, вместе с Балакинским разместился взвод Кожухова. Едва переступив порог, егеря сняли с плеч ранцы и с наслаждением принялись стягивать обувь, амуницию и верхнюю одежду. Помещения были просторные, светлые, с высоким потолком и жарко натопленные кафельными печами. От их изразцов тянуло сухим, ровным теплом, и этот запах — горячего кирпича и лёгкой известковой пыли — был для них сейчас лучшим из всех ароматов мира. После альпийских снегов и европейской грязи он означал одно: дом.
Отделение Горшкова заняло койки в самом дальнем углу, где было чуть тише и теплее. Южаков, забравшись на верхний ярус, первым делом вытащил из ранца свой волчий хвост. Он медленно, осторожно его разгладил, прищипнул горсть ворса и, удовлетворённо хмыкнув, нашил на егерскую шапку.
— Ну вот. А то как-то голо без него. Словно не хватает чего. Как раздетый.
— Так конечно, привыкли уже, а тут приказ опять снять, — отозвался с соседней койки Лошкарёв, который тоже уже прилаживал свой хвост на место. — Туда-сюда тыркаем. Но теперь-то всё, теперь уж сам государь дозволил. Стало быть, всё по праву.
Лыков, сидевший внизу, блаженно потянулся и, прищурившись, оглядел товарищей:
— А ведь когда в Ямбурге снимали, я думал, всё, теперь надолго попрячем. А обернулось-то вона как: времени чуть прошло. Выходит, воевали не зря. Заслужили. Теперяча уж точно не отберут.
В другом конце палаты, на нижней койке у окна, Наумка расстегнул свой заплечный ранец и извлёк с самого дна небольшой свёрток — кусок застиранной холстины, туго перетянутый бечёвкой. Внутри него лежал его собственный волчий хвост, купленный по случаю в Богемии. Он берёг его несколько месяцев, не смея нацепить без разрешения старших, и теперь, когда этот день наконец настал, его пальцы едва слушались. Горшков, проходя мимо, заметил эту неуверенность и одобрительно кивнул:
— Ну что, братцы, — сказ ведь был, что тот, кто всю кампанию прошёл, в матёрые переходит?
— Шей, шей, Наумка, — послышалось с мест. — Заслужил! Давай, не робей! Хороший егерь!
Кузька, уже закончив со своим хвостом, подошёл и молча помог товарищу выровнять знак особой полковой доблести.
— Давно бы так, — произнёс Кожухов, обходивший расположения взвода. Он задержался у их койки, оглядел обоих и скупо, одними уголками губ, улыбнулся. — Теперь все, стало быть, при знаке. Как положено. А через месяц рекрутов приведут, вот уж кого сызнова учить придётся. Вот уж где намаемся — целых восемь душ.
В дальнем конце палаты уже гремели котлами готовщики, занося их вовнутрь, и запах разварной каши пробивался даже сквозь густой дух казармы. Для людей, только что вернувшихся под родные крыши, наступали самые драгоценные часы — часы заслуженного, ничем не омрачённого покоя.
Лужин тем временем почти бежал по Дьяконовскому переулку. Он срезал путь через грязный проход и подворотни, которые знал как свои пять пальцев, и с каждым шагом сердце его колотилось всё сильнее. Перед калиткой, поправляя её и постукивая топориком, маячила знакомая фигура в старом егерском мундире.
— Авдей Никитич, ты всё в трудах, в заботах?! — воскликнул насмешливо Лужин. — В отставку вышел, а отдыхать не научился?
— Фёдор Евграфыч, ты?! Живой! — обернувшись, прогудел работающий. — Вернулся бродяга! — И раскинув руки, пошёл к Лужину.
— Эй, эй, топор-то положи! — хохотнул тот, шагнув навстречу. — Вот так у нас, значит, с топором старых друзей встречают?
— Фе-едька-а! — пробасил, стискивая в объятиях товарища, ветеран. — С возвращеньем, братец! Живой, здоровый, слава богу! Значит, пришёл в столицу полк?
— Пришёл, Никитич, — отозвался, хлопая Авдея по спине, Лужин. — Только что с плаца отпустили. Сам император благодарственное слово молвил. Роты в казармы, а я к вам. Генерал с офицерами, тоже через час будет. В доме порядок?
— А то как же! — Матвеев нагнулся, подбирая топор. — Твоя с Глашкой-то с самого утра большую уборку с постирухами затеяла. Ну а я уж на улицу, чтобы не мешать. Иди скорее, заждалась ведь Дуня с сынком. Ох и крику сейчас будет!
Фёдор толкнул тяжёлую дверь и замер в прихожей. Навстречу выходила с большим тазом стиранного белья его Авдотья. Увидев мужа, она застыла, и выпавший из рук таз с грохотом покатился по полу.
В коридор из кухни выглянула Глашка и, охнув, вытаращила глаза.
— Федя… — только и выдохнула Авдотья.
Она шагнула к нему — высокая, статная — и порывисто прижала к груди. Лужин стиснул её в ответ, замер, чувствуя, как гулко бьётся её сердце. От его Дуни пахло хлебом, дымком и чем-то родным, домашним — тем самым запахом, о котором он столько раз вспоминал на бивуаках.
— Живой, Федечка, живой, слава богу… — прошептала Авдотья, и голос её задрожал.
В этот миг с лестницы кубарем скатился Ванька и с разбегу врезался в отца, обхватив его ручонками.
— Батя! Мой батя с войны вернулся!
Лужин присел на корточки, левой рукой прижимая сына, а правой лихорадочно шаря в скинутом с плеч мешке. Извлёк оттуда голову резного коня и палку с колёсиками — ту самую игрушку, что приехала с ним из-за тридевяти земель и о которой он столько раз рассказывал товарищам у костров.
— Обещал тебе, сынок? Ну вот и получай. Боевой. Соберём, и как раз на крапиву в атаку ходить.
Мальчишка, не веря своему счастью, прижал игрушку к груди и замер — только глаза сияли. Лужин выпрямился и бережно достал из мешка второй свёрток — платок из тонкой шерсти с алыми цветами по краю. Тот самый, что он высматривал на Дерптской ярмарке, торгуясь с лифляндским купцом.
— А это тебе, Дуняша. Носи.
Она приняла платок, провела пальцами по мягкой ткани, и по лицу женщины беззвучно потекли слёзы. Фёдор, не в силах смотреть на это, отвёл взгляд и громко, чтобы перебить собственные чувства, гаркнул в сторону поварни:
— Глашка! Где самовар? Генерал скоро с господами офицерами будет! В доме чтоб всё готово было! Может, найдётся чем накормить?
— Так кто же знал-то?! Так не успею ведь настряпать! — запричитала та. — Чего делать-то, господи?! И Герасима, как назло, дома нет. Кого же в лавку послать?
— Чего надо? Сам схожу, — откликнулся стоящий за порогом Матвеев. — Говори, чего прикупить нужно? А сама охай поменьше. Печь с утра растоплена? Ну вот, давай зачинай на скорую руку, а я сейчас сбегаю, там и Герасим подойдёт.
Через пару часов из кухонного окна особняка уже веяло съестным духом. В гостиной на длинном дубовом столе расставили посуду, в углу зашумел начищенный до блеска самовар. Все находившиеся внутри выскочили наружу встречать подкатившую к воротам пролётку. Генерал, а за ним Гусев, Хлебников и Рогозин выбрались наружу, с наслаждением разминая плечи после долгого суетного дня.
— Ваше превосходительство, дом к вашему приходу готов! Докладывает отставной старший унтер-офицер Матвеев! — вытянувшись во фрунт, рявкнул ветеран.
— Вольно! — шутливо хмуря брови, отозвался Егоров. — Здрав будь, Никитич! Я смотрю — хватка всё та же, гвардейская, суворовская? Не на службе, а стать держишь?
— Так точно, ваше превосходительство, — кивнул тот. — Служба в крови. И вам тоже доброго здоровья, Алексей Петрович.
Алексей оглядел чисто выметенный двор, вдохнул запах дыма и стряпни и вдруг ощутил, как понемногу отпускает то напряжение, что держало его последние недели.
— Хорошо-то как. Дождался, Герасим? — подмигнул он седому старичку, выглядывавшему из-за спины отставного егеря. — А ведь боялся, не свидимся.
— Здравствуй, барин, — поклонился тот. — Дождался, слава богу. Теперь можно и…
— Но-но! — погрозил ему пальцем Алексей. — Отставить эти разговоры! Здравы будьте, бабоньки! — крикнул он встречающим его женщинам. — Есть чем перекусить голодным солдатам? Нас много, сейчас ещё трое отставников подойдут…
Офицеры, скинув шинели в прихожей, прошли в гостиную. В мягком свете свечей на столе уже исходили паром миски с разварной гречневой кашей, блестело масло, парили свежепожаренные котлеты из щуки, лежали ломти холодной телятины, а в плетёной корзине горкой высились свежие бублики. Рядом с ними скромно притулилась глиняная миска с квашеной капустой, и всё это вместе — запахи, свет, тепло — создавало ощущение такого уюта, какого офицеры не испытывали с самого начала похода.
— Прошу к столу, господа, — Егоров жестом пригласил всех рассаживаться. — Фёдор Евграфович, и вы с семьёй садитесь. Матвеев, а ты чего в дверях застыл? Герасим, ты где?! Ну ведь не чужие. Макарыч, Илья, Ваня! Ну вы-то чего?! А ну быстро за стол!
Расселись шумно, задвигали стульями и лавками. Офицеры расселись около хозяина дома. Лужин, чуть смущаясь, усадил Авдотью рядом; Ванька, ни на минуту не выпускавший из рук деревянного коня, пристроился у отцовского колена. Макарыч и Кудряш, на правах старых боевых товарищей, заняли места с краю; Пономарёв, припадая на правую ногу, опустился на лавку у окна. Герасим Спиридонович, кряхтя, выбрался из своей каморки и тоже подсел к столу на самый краешек лавки. Глашка, раскрасневшаяся от хлопот, всё суетилась, поднося из кухни тарелки со снедью.
— Присядь-ка, — буркнул Матвеев. — Обожди, сейчас генерал слово говорить будет.
— Так пирог ещё? — пискнула та.
— Сказал, сядь! — рявкнул Никитич, и та бухнулась рядом.
Алексей поднялся первым, держа в руке чарку. Свечи дрогнули, и за столом сразу стало тихо.
— С возвращением, братцы, — произнёс он негромко, обводя взглядом сидящих. — Долго мы сюда добирались, натерпелись всякого, но всё-таки сдюжили и вернулись живыми. — Он помолчал, и голос его, когда он заговорил снова, прозвучал глуше: — О тех, кто полег в походах — о Карпыче, о Львове, обо всех наших егерях и офицерах, — мы ещё помянем отдельно. — Он на мгновение опустил голову. — Чуть позже. А сейчас давайте просто порадуемся, что сами уцелели, сохранили здоровье и сидим тут все вместе.
С этими словами он поднялся и, возвысив голос, провозгласил первую здравицу. Сидящие, загремев стульями, дружно встали вслед за ним и, потянувшись через стол, сдвинули чарки. Выпили молча, каждый думая о своём, о тех, кто не дожил до этого вечера. А потом заговорили разом — и гостиная наполнилась тем особым шумом, какой бывает только за большим столом, когда люди, прошедшие вместе через многое, наконец могут отвести души.
Мужчины говорили о том, что завтра с утра Рогозин поведёт команду на вещевой склад — получать сапоги, мундиры и амуницию, пожалованные государем. О том, что коней нужно перековывать, а упряжь менять. О том, что в эскадроне Воронцова их осталось едва ли на один взвод и надо срочно думать о пополнении. О волчьих хвостах, которые государь дозволил носить, и о том, что неплохо бы их теперь утвердить-узаконить, как он и требовал, чтобы ни у кого более рука не поднялась отнять.
— Непременно бумагу надо выправить, — поддержал Гусев, пододвигая к себе миску. — Чтобы в полковой канцелярии лежала за подписью и гербовой печатью. Тогда уж точно никакой ревизор и проверяющий не придерётся.
— Выправим, — заверил Егоров. — Но слово государя уже закон. А бумага будет.
Тут подал голос и Герасим — он, сидя с краешку, до того больше помалкивал, но, видно, накипело. Прошамкал, обращаясь сразу ко всем и ни к кому конкретно:
— Оно, конечно, и кони, и хвосты — дело доброе… А я вот что скажу, господа хорошие: в дому свечей чуть, а сапожного вару — ни ложки. Как сапоги-то чинить будем? Опять по темени и дратвой на сухую?
За столом прыснули. Матвеев крякнул.
— Будет тебе вар, Спиридонович, — прогудел он, потрепав седые вихры старику. — Завтра же на Апраксином рынке разживусь. И дратвы, и воску, и шильев заодно прикуплю — всё в доме сгодится. А свечей охапку, и масла для светильников. Людей-то теперяча изрядно жить будет, много света надо. Не боись, старый, не забуду.
— Вот и ладно, — Герасим удовлетворённо кивнул и снова затих.
Тем временем Авдотья, до того молча сидевшая рядом с мужем, поднялась и вместе с Глашкой стала собирать пустые миски. Вдвоём они сноровисто унесли посуду в поварню и скоро вернулись: Глашка внесла блюдо с жареным судаком, от которого шёл пар, а Авдотья поставила на стол глиняный горшок с тушёной бараниной в сметанном соусе.
— Кушайте, господа хорошие, скоро и пирог поспеет, — произнесла она, смущаясь. — А то вон как в походе все исхудали, в чём только душа держится. Смотреть страшно.
— Ничего, хозяюшка, — отозвался Рогозин, принимаясь за баранину. — С вашей-то стряпнёй в два счёта откормимся. А то, глядишь, и правда мундиры привезут, а они нам велики окажутся. Как я тогда в интендантское ведомство отпишусь? «Заменить по случаю убыли в весе личного состава»? Да меня за такое объяснение самого на гауптвахту.
Сидящие за столом офицеры переглянулись и сдержанно заулыбались — сама мысль о том, что Рогозин, этот сухарь и педант, даже за ужином умудряется думать о каких-то ведомствах и отписках, показалась им забавной.
Лужин, сидевший рядом с женой, с тяжёлым вздохом пробормотал: «Откормит, Александр Павлович. Она такая».
Авдотья, чуть заметно улыбнувшись, отступила к буфету, где уже исходил паром самовар.
Вскоре сам собой разговор зашёл и о Суворове. Слухи о нём будоражили столицу, как весенний ветер. Передавали, что генералиссимус почти поправился, что он уже в дороге и что государь готовит ему пышную встречу — с пушечной пальбой, торжественным молебном и парадом на Дворцовой площади. Люди верили, что всё обойдётся и что великий старик сам поведёт войска на торжества. Офицеры за столом строили планы в надежде, что всё так и будет, но Алексей, слушая их, больше молчал. Что-то скребло у него на душе — смутное, неясное, похожее на обрывки чужой, давней памяти, что долетало откуда-то из самой глубины сознания. «Не всё так складно будет, — шептало оно. — Не всё…» Но в этот вечер он гнал от себя эти мысли. Может, обойдётся…
— Бог даст, совсем поправится Александр Васильевич, — произнёс он наконец, ставя чуть отпитую чарку на стол. — Государь к войскам милостив, а нам, господа, пока о своём деле думать. Вы уж давайте не при общем столе про это. Завтра с утра, Александр Павлович, — он повернулся к Рогозину, — ступай в комиссариатский департамент. Вы с Сергеем Владимировичем бумаги по потребностям уже заранее подготовили, перед сном перечитаю, заверю и тебе отдам. По нужным людям, Павлович, в департаменте пройди, думаю, особых трудностей не будет после такой встречи с государем.
— Понял, расстараюсь, ваше превосходительство, — заверил тот. — Со всеми интендантскими поговорю, не отвертятся у меня.
Позже, когда офицеры начали расходиться, а женщины взялись убирать со стола, Егоров поднялся в кабинет и, подойдя к окну, долго смотрел на тёмную Неву. Где-то там, далеко, на разбитых дорогах, трясся в это время в своей карете старый полководец, приближаясь к столице и триумфу. Всё вроде пока шло хорошо, но что-то тревожило Алексея. В его стёртой годами и событиями «старой памяти» было мало об этом времени. Итальянский и Швейцарский походы — да, эпохальные события, которые и через двести лет будут отзываться в сердцах и умах современников. А 1800, 1801, да даже и 1804 годы? Что вообще было «эдакого» в это время? В 1805 вроде как Россия опять должна была сойтись вместе со своими союзниками в войне против Франции, только теперь уже наполеоновской, и должны были случиться досадные поражения третьей и четвёртой коалиций. Унизительный Тильзитский мир, Континентальная блокада и вынужденный союз с Бонапартом. 1812… Стоп, куда занесло! А что же сейчас? А что через год?
«Ничего не помню!»
Алексей в досаде стукнул по подоконнику кулаком. Ну же?! Смерть Суворова. Когда, скоро? Он так и не оправится от этой болезни? В любом случае ему уже не командовать войсками под Аустерлицем, и вина за поражение будет не на нём. Суворов сражений не проигрывал! Ни одного! А Павел? Ему же вроде тоже немного осталось? Какой-то заговор? Мятеж? Воцарение сына Александра? Под Аустерлицем ведь, кажется, именно из-за его вмешательства русская армия была разбита?..
Сдался ему уже этот Аустерлиц! Плохо, когда не учишь толком историю, да ещё и забываешь. Что-то всё-таки будет. Не зря же у него на душе такая тревога.
Утро двадцать первого апреля выдалось хмурым и промозглым. Серое небо, низко нависшее над Петербургом, сочилось мелкой моросью. Влага оседала на карнизах, стекала по водосточным трубам, и весь особняк в Дьяконовском переулке, казалось, пропитался этой вездесущей сыростью.
Егоров проснулся затемно. В доме стояла глубокая тишина, даже суетливая Глашка ещё не начинала греметь посудой в поварне. Алексей зажёг свечу, накинул халат и в последний раз перечитал реляцию. Четыре дня упорного труда — и вот они, листы, исписанные убористым почерком. Подробный отчёт о действиях полка в Италии и Швейцарии. Предложения по изменению егерского снаряжения: ранцев, сапог, амуниции. Пункты о внедрении ручных гранат и личного оружия егерей, а также проект создания горной артиллерии. Венчали труд личные просьбы: воссоздать второй конно-егерский эскадрон в полку, пионерскую мастерскую и стрелковую школу. Всё, как требовал государь: сухо, по пунктам, без лишних слов.
Сложив бумаги в сафьяновую папку, Алексей облачился в новый мундир — тот самый, что пошили по срочному заказу только вчера, — и кликнул Никиту. Вестовой мигом подал пролётку.
В Военную коллегию на набережной Мойки он прибыл около девяти. У подъезда уже теснились экипажи, сновали адъютанты с кожаными сумками, прохаживались офицеры в ожидании приёма, и над всем этим стоял тяжёлый дух военного присутствия: запах сапожной ваксы, сыромятной кожи, едкого табачного дыма из караулки и лёгкое печное тепло, смешанное с плесенью старых сырых стен. Дежурный штаб-офицер — подполковник с усталым, равнодушным лицом — поднял глаза от толстого журнала, лежавшего перед ним на конторке.
— К кому, ваше превосходительство?
— Генерал-майор Егоров. По личному повелению государя должен передать пакет в канцелярию президента Военной коллегии.
Подполковник мельком скользнул взглядом по орденам на мундире.
— Их сиятельство граф Салтыков в недуге, а вице-президент, генерал Ламб, со вчерашнего дня в отъезде. Но пакет можете оставить мне. Или, ежели дело не терпит, можете пройти в третье присутствие. Там сейчас сам генерал-прокурор Обольянинов. Он нынче по высочайшему повелению в коллегии ревизию чинит, проверяет все бумаги и ведомости. Любое серьёзное дело без графа Салтыкова через него.
Делать было нечего. Алексей знал об Обольянинове немного, но и того хватало: суров, прямолинеен, груб и пользуется безграничным доверием императора. Прождав в канцелярии, Алексей наконец вошёл в кабинет. Обольянинов Пётр Хрисанфович — сухощавый, с цепким взглядом глубоко посаженных глаз — молча взял папку, перелистал несколько страниц, пробежал глазами строки.
— Как же, как же, слышал, что государь велел подать их, — сухо произнёс он, откладывая папку. — Сии бумаги я Николаю Ивановичу (Салтыкову) передам. Но учтите: по таким вопросам коллегия сама ничего не решает. Рассмотрит в положенный срок, но нужна, разумеется, высочайшая резолюция. Я доложу о вас Павлу Петровичу. А вы, генерал, пока ступайте и занимайтесь полком. Благосклонность государя, выслуженную ратными подвигами, грех не употребить на дело. Ждите вызова во дворец.
С тем Егоров и вышел. Оставив бумаги на попечение военной канцелярии, он покинул здание коллегии, а до назначенного императором приёма оставалось ещё неизвестно сколько времени. И его следовало употребить с толком.
Повозка ждала в соседнем переулке. Егоров назвал адрес на Петербургской стороне — он давно собирался навестить сыновей в кадетском корпусе, но дела, связанные с возвращением полка, не отпускали. Теперь же, когда бумаги были сданы, он мог наконец позволить себе эту поездку.
Колёса прогрохотали по мосту через Карповку, и пролётка остановилась у массивных ворот старинного здания. Здесь, в этих стенах, уже без малого полвека размещался Артиллерийский и инженерный шляхетный кадетский корпус — тот самый, что ещё при покойной императрице был преобразован из соединённых артиллерийской и инженерной школ, а ныне именовался 2-м Кадетским. Егоров поднялся по ступеням, и дежурный офицер, узнав боевого генерала, тотчас выслал вестового за воспитанниками.
Ждать пришлось недолго. Из глубины длинного, гулкого коридора донесся топот нескольких пар ног, и к отцу вышли Колька с Егоркой. Оба были в кадетских мундирах: тёмно-зелёные куртки с красными воротниками и обшлагами, белые панталоны, чёрные галстуки, повязанные по-уставному. Колька, старший, уже раздавшийся в плечах подросток, вытянулся по стойке смирно первым, и его серо-голубые, как у отца, глаза глядели серьёзно. Егорка, чуть меньше ростом, с вечно взлохмаченным вихром на макушке, улыбался во весь рот, и его карие, материнские, глаза сияли радостью.
— Здравия желаем, ваше превосходительство! — рявкнули они в один голос, вытянувшись во фрунт.
Алексей не выдержал — шагнул вперёд, сгрёб обоих в охапку, и чувствуя, как предательски щиплет в носу, пробормотал:
— Здравствуйте, ребятки. Здравствуйте, мои дорогие.
В дальнем конце коридора показалась группа воспитанников, и Алексей, почувствовав, как напряглись мальчишки, отпустил их.
— Здравствуйте, будущие господа офицеры. Ну, докладывайте: как учёба, как служба?
— Здравия желаем, ваше превосходительство! — гаркнули оба кадета. — Стараемся!
— По фортификации у обоих отличная отметка, — сказал, улыбаясь, Колька. — По фехтованию оба в первой дюжине. А Егорка на прошлой неделе аж самого князя Долгорукова в учебном бою одолел!
— Да он сам подставился, — покраснев, произнёс тот. — Я только и успел, что отбить да ответить.
— Молодец, сынок, — потрепал ему волосы Алексей. — Значит, хватка наша, егерская.
Он оглядел мальчишек. Четырнадцать лет, возмужали, вытянулись. Не малыши — парни. Мундиры сидели на них ладно, были чистые и отглаженные, сами ребята выглядели опрятными, как и положено воспитанникам императорского кадетского корпуса.
В коридоре стало шумно. Проходили строем, в одиночку и группами кадеты и офицеры. Каждый, завидев генерала с орденами и звёздами на мундире, норовил прокричать приветствие и погромче отбить строевым шаг.
— Может, в боковую? — предложил Алексей и толкнул дверь.
Пройдя, они оказались в обширном рекреационном зале, где в этот час было немноголюдно: несколько воспитанников младших классов отрабатывали строевой шаг под командой унтер-офицера да в углу, склонившись над книгой, сидел худощавый подросток в очках.
— Вольно! Вольно! Продолжайте! — махнул генерал направившемуся было в его сторону унтеру. — Мы тут ненадолго, братец. Не суетись. Считай, что нас нет.
Алексей опустился на скамью, сыновья пристроились по бокам, и начался тот особый, ни на что не похожий разговор, какой бывает только между отцом и детьми после долгой разлуки.
— Как кормят? — первым делом спросил Алексей, оглядывая поджарые, крепкие фигуры. — Не голодаете?
— Кормят сносно, папенька, — отозвался Колька. — По утрам хлеб со сбитнем. Щи да каша в обед, вечером опять каша. Хлеба в достатке, а бывает, что и пироги даже дают. Мясо каждый день, если он не постный. Когда пост — рыба.
— Маменька и бабуля же денег передают и посылки со сладостями, — вставил Егор. — А ещё дяди Живана молодая жена навещала, целую корзину гостинцев нам передала.
— И тётя Маша, — перебил его Колька, — баронесса, которая тебя знает, она в Калуге с мужем при Ингерманландском полку живёт. Полковник фон Эльмпт у неё муж. А тут на курс старше сын Сашка учится. Ну вот и она нам три раза уже гостинцы передавала. А мы всем с товарищами делимся.
— Подумать только, Маша Троекурова им гостинцы возит, — хмыкнул, качая головой, Алексей. — Вот уж хорошо устроились. А что делитесь — это правильно. С товарищами как? Никто не обижает?
— Не-е, — Егорка мотнул головой. — На нас не лезут. Мы сами кого хочешь обидим.
— Вот как? — Алексей усмехнулся. — И кого же вы обижаете?
— Да был тут один, из старшего класса, — нехотя признался Колька, покосившись на брата. — Сказал, что егеря — не настоящая гвардия, а так, застрельщики. Ну, мы его и вызвали на кулачках.
— И что?
— Я его победил, — младший потупился. — Он со мной сначала захотел, я же поменьше Кольки. Потом ещё два раза пытался. И оба раза получил. Теперь не задирается.
— Молодец, — Алексей потрепал его по вихрам. — За честь родного полка — всегда стой горой. Но помни: не всякую ссору нужно решать кулаками. Иногда слово действует вернее.
— Это нам и наставники говорят, — вставил Колька. — И ещё говорят, что офицер должен быть не только храбр, но и умён. Что без науки теперь воевать нельзя.
— Правильно говорят, — кивнул отец. — Война нынче такая, что одной храбростью не обойдёшься. Вы, как я слышал, к наукам прилежны? Фортификацию жалуете?
— Люблю, — признался Колька. — Я, да, больше всего как раз фортификацию люблю и черчение. А ещё тактику и стрельбу. А Егорка — тот больше по артиллерийской части.
— У него глаз верный, — подтвердил младший, кивая на брата. — Когда Колька из фузеи стреляет, то на сто шагов в мишень попадает. А я больше по холодному оружию и по пушкам. И еще мне фехтование нравится и верховая езда.
— Значит, у каждого свой талант. — Алексей, слушая, переводил взгляд с одного на другого. — Это хорошо, ребятки. Ты, Коля, если в военные инженеры пойдешь, полезным офицером станешь. В полку без грамотного фортификатора ни завалов правильных не устроить, ни моста не навести, ни стену крепости не взорвать. А ты, Егор, если в артиллерийской науке преуспеешь — тоже здорово. Даже нам, егерям, без поддержки пушек в рассыпном строю никак нельзя, я уж не говорю про тяжёлую пехоту. Главное, ребятки, чтобы вы вместе держались. Вы же братья. Вместе — оно надёжней.
— Мы всегда вместе, — серьёзно ответил старший и, помолчав, добавил: — Батюшка, мы-то здесь всё больше по точным наукам… по инженерии. А в наш полк, к егерям, нас после такого учения пустят? Не заставят ли в крепостях сидеть и бастионы чинить?
— Если сами рваться будете в него и если службу лучше других сможете понимать — пустят, — ответил Алексей. — В егерском полку «ученый» офицер — первый человек. Мне такие мастера в батальоне через четыре года, когда выйдете в чины, ох как пригодятся. Дядя Живан уже сейчас ворчит, что мосты наводить некому и знающих артиллерийское дело мало. Так что грызите свою фортификацию и геометрию — это ваш пропуск в наше дело. Постараться, конечно, придётся, как-никак полк-то гвардейский, абы кого туда не берут, только самых лучших.
Глаза у мальчишек загорелись. Егорка от избытка чувств вскочил и едва не запрыгал, но тут же поймал на себе тяжелый взгляд старого унтера, занимавшегося с кадетами в конце зала. Мальчишка прижал голову и снова нырнул на лавку.
— Значит, к нашим, в родной… — прошептал он. — Он ведь самый геройский, самый лучший. Вот ребята обзавидуются!
— Пусть завидуют, — подтвердил Колька. — Заслужим. Только ты, батюшка, не думай, мы ведь не ради легкой жизни учимся. Сами всем докажем. Чтобы не говорили, что Егоровых по старой памяти в лейб-гвардию взяли.
— Я в вас и не сомневаюсь. — Алексей поднялся. — Ну, ведите, показывайте свои успехи.
Следующие два часа пролетели незаметно. Просто так бродить по корпусу не полагалось, но дежурный офицер, дозволив генералу осмотреться, лишь попросил по возможности не мешать распорядку.
В учебном классе, где за длинными столами сидели кадеты, мальчишки разложили перед отцом свои тетради. Алексей склонился над листами, разглядывая выведенные тушью чертежи: профили бастионов, расчёты эскарпов, хитроумные схемы подкопов и контрмин. Колька, сбиваясь от волнения, пояснял устройство «волчьих ям», и в его глазах светилась не по годам серьёзная страсть к военному делу.
— Вот здесь фашины укладываются в три ряда, батюшка, — втолковывал он, водя пальцем по чертежу. — А ежели грунт слабый, то и в четыре. Иначе если кавалерии скакать, то прорвет, и она по брюхо увязнет.
— Верно, — кивнул Алексей, пробегая глазами пометки наставника на полях. — Только не забывай про водоотвод. Зальёт дождём — и вся твоя фашина поплывёт.
Из класса они перешли в фехтовальный зал. Там пахло мастикой, старым деревом и потом. В центре, под присмотром пожилого фехтмейстера, несколько десятков кадетов отрабатывали выпады, и воздух гудел от мерного топота ног и коротких команд. Егорка, быстро облачившись в кожаный колет и натянув маску, упросил наставника дозволить ему «показать класс» родителю. Скрестив клинки с одним из товарищей, он продемонстрировал несколько приёмов, которым выучился у шевалье де Бальтазара. Движения его были резкими, и клинок раз за разом находил брешь в обороне противника.
— Хорош, — негромко произнёс Алексей, наблюдая за приёмным сыном. — Но левое плечо открываешь. Так и под удар подставишься. Есть над чем работать, но молодец. А ну-ка ещё.
Егорка, тяжело дыша, кивнул и тут же исправил стойку.
В длинное, вытянутое строение тира зашли ненадолго, там как раз заканчивались плановые стрельбы старшего класса, и запах сгоревшего пороха ещё висел в воздухе густым, тяжёлым облаком. Унтер-офицер, старый служака с прокуренными усами, узнав Егорова-старшего, козырнул и, выслушав короткую просьбу, дозволил двум молодым кадетам сделать по выстрелу. Колька и Егор сосредоточенно зарядили фузею, долго выцеливали и, затаив дыхание, спустили курки. Когда дым рассеялся, на белых кругах обеих мишеней, в сорока шагах от стрелявших, красовались аккуратные дыры.
— Глаз верный, — скупо похвалил унтер. — Особенно у меньшого. В егеря смело можно.
Алексей одобрительно кивнул. Ничего говорить не стал — просто ещё раз оглядел обоих и чуть заметно улыбнулся. Этой улыбки хватило: сыновья и без слов поняли, что отец доволен.
Время пролетело незаметно, и, попрощавшись с сыновьями на том же месте, у парадного выхода, Алексей уже было собрался уходить, когда в дальнем конце коридора показалась знакомая фигура. Человек шёл быстрым, стремительным шагом, нервно постукивая тростью по каменным плитам, и даже издали, по одной только этой походке и характерному наклону головы, Егоров узнал цесаревича. Константин Павлович, состоявший главным начальником над кадетскими корпусами, частенько наведывался сюда без предупреждения — эту привычку он перенял от отца.
Завидев генерала, он просиял и шагнул навстречу.
— Алексей Петрович! Какими судьбами?
— Ваше императорское высочество, — Егоров вытянулся, но Константин махнул рукой.
— Оставьте. Чай, не на смотре. Пройдёмся?
Они вышли на плац перед корпусом. Здесь было пустынно, только ветер шумел в голых ещё ветвях старых лип. Константин шагал, постукивая тростью по булыжнику. Алексей не решался заговорить первым. Наконец великий князь остановился и, глядя куда-то в сторону, произнёс глухо:
— Вы знаете, что Суворов приехал?
— Суворов?! — огорошенно переспросил Алексей. — Откуда?! Этого не может быть! Ведь готовят торжественную встречу! Ваше высочество! Иллюминацию, салют?! Войска ведь должны в парадном строю генералиссимуса приветствовать?! Для полка никаких указаний!..
— Приехал, — перебил Константин. — В дормезе[6], лёжа на перине, и в сопровождении врача. Въехал в столицу вчера поздним вечером, потемну, тайно, в сопровождении конвоя. Ему строго-настрого запрещено являться во дворец.
Алексей замер. Он ждал чего угодно, но только не этого.
— Запретили? — переспросил он, не веря своим ушам. — Но ведь государь сам…
— Государь? — Константин горько усмехнулся. — Государю нашептали такого, что он теперь категорически не желает видеть генералиссимуса. Торжественная встреча отменена. Парад и чествование войск отменены. Колокольный звон, иллюминация — всё отменено. Вместо того чтобы встречать как героя, ему велено сидеть в доме племянницы на Крюковом канале и не показываться до тех пор на глаза, пока государь не решит, что с ним делать дальше.
Он помолчал, и в его голосе зазвенела едва сдерживаемая ярость:
— Вы знаете, кто это сделал? Пален, Кутайсов, Ростопчин… тут много имён. Даже Римский-Корсаков отличился в доносительстве, сваливая свои поражения под Цюрихом на Суворова. Они все боятся его, Алексей Петрович, боятся, что он скажет правду. Что напомнит государю, кто на самом деле служит верой и правдой России, а кто — плетёт интриги за его спиной. Они уже его похоронили. А ведь он ещё жив. Жив, вы понимаете?
Князь помолчал, потом добавил уже тише:
— Вы только сами пока помалкивайте. Государь на вас сейчас благосклонно смотрит. Реляция ваша ему по нраву пришлась. Говорят, даже указ на генерал-лейтенанта для вас готов. Но сами ведь знаете: от милости до опалы у отца — один шаг. Я сам на себе сегодня его гнев испытал, когда попробовал заступиться. Чего только не выслушал. И что бабкины порядки хочу вернуть, и про Потёмкинскую форму. И почему не донёс про то, что у Суворова в адъютантах в походе дежурный генерал был. Всюду, Алексей Петрович, мерещится заговор и предательство, а уж тем паче от тех, кто воинской славой воссиял. Ревность, обида? Не знаю, не могу понять. Пробовал объясниться, но меня и слушать отец не захотел, прогневался, приказал убыть в Царское село к Кавалергардскому полку не позднее завтрашнего дня. Потому и уехал проверять Кадетские корпуса, чтобы с глаз долой.
Он резко развернулся, сделал шаг, взмахнул рукой, и на какое-то мгновение Егорову показалось, что цесаревич сейчас уйдёт, не простившись. Но Константин остановился и обернулся.
— Ступайте к себе, генерал, — голос его, только что полный горечи, вдруг стал жёстким, отрывистым — как взмах эспонтона на ученье. — Занимайтесь своим полком. И большая просьба — о нашем разговоре никому. Даже самым близким. Понимаете?
— Понимаю, ваше высочество, — ответил Алексей. — Благодарю за откровенность.
Константин коротко, порывисто козырнул и зашагал прочь. Сапоги его стучали всё тише, и вот уже только ветер шевелил голые ветви старых лип над опустевшим сквером.
Алексей остался один.
Новость, которую он только что услышал о себе, в другое время обрадовала бы. Генерал-лейтенант! Но теперь она казалась горькой. Суворов умирает, а он, Егоров, получает чин. Заслуженный — кто спорит, но как радоваться? Сможешь ли смотреть в глаза тем, кто выносил раненых под Треббией, кто штурмовал Нови или Чёртов мост, кто шел в яростную атаку в Мутенской долине или мёрз на перевале Паникс? Ведь они ждали, им обещали достойную встречу под началом своего великого генералиссимуса, которого они почитали за отца. А теперь?..
А ведь действительно готовили грандиозные торжества. Рассказывали, что император собирался выйти из кареты у Триумфальных ворот, чтобы самому — на своих ногах — приветствовать старого полководца. Вдоль всего пути от заставы до Зимнего дворца должны были выстроиться войска, над столицей — разлиться колокольный звон, а встречным экипажам велено было останавливаться, пассажирам — выходить и кланяться. Всё это, выходит, отменили в один день, по какому-то ничтожному поводу.
В голове, словно вспугнутая птица, билось смутное, давнее знание, обрывок той, «другой» памяти, что жила в нём параллельно с этой жизнью. «Суворов не встанет. Павел… Павлу тоже недолго. Заговор? Убийство? Воцарение сына?» Дальше — пустота. Ни дат, ни имён.
Алексей тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не время гадать. Надо делать своё дело.
В столице меж тем слухи не утихали — они роились, как мошкара перед грозой, заползая в казармы, в трактиры у Сенной, в офицерские собрания на Миллионной. Передавали шёпотом, оглядываясь: будто бы государь самолично отменил все торжества и даже для въезда Суворову отвёл самый тёмный час, без всяких почестей и по окольным переулкам. Будто бы генералиссимусу и вовсе заказан путь в Зимний дворец, а видеться с ним и проверять приказано лишь двум-трём самым доверенным чинам.
Одни качали головами — не может того быть, не за такое ли геройство, как у Суворова, сам Пётр Великий своих полководцев всегда чествовал? Другие, напротив, поддакивали: времена нынче не те, при таком государе всё возможно. Спорили до хрипоты, а под конец расходились, ещё сильнее встревоженные. Каждый новый слух был правдивее прежнего, и чем меньше знали наверняка, тем громче и увереннее толковали. Город глухо гудел. Перемены были неизбежны, и это предчувствие пугало больше всего — никто не знал, чего ждать завтра.
Вернувшись домой, в особняк в Дьяконовском переулке, Алексей застал в гостиной Гусева и Хлебникова. Самовар на столе ещё пыхтел, сохраняя жар, — белый пар тянулся из-под крышки тонкой, дрожащей струйкой. Пахло мятой, сушёной малиной, уютом. Тем уютом, рядом с которым война и тревоги казались чем-то невозможным.
— Ну что, господа, — Егоров сам повесил тяжелую шинель на вешалку в передней и прошел к столу, — небось заждались?
— Докладываем, ваше превосходительство, — Гусев кивнул на разложенную на столе стопку бумаг. — По обмундированию почти всё получили, остались мелочи. По обозу — завтра последнюю повозку чинят. Вьюгов в мастерской пропадает…
Разговор зашёл о делах, но говорили вполголоса, без обычной оживлённости. О Суворове не заговаривали — после того, что Алексей услышал от цесаревича, он не решался делиться этим даже с самыми близкими. И старшие офицеры, чувствуя его настроение, не лезли с расспросами.
Разошлись за полночь.
Алексей поднялся в кабинет, сел за стол, раскрыл папку с начатой реляцией. Исписанные листы лежали перед ним, но слова не ложились на бумагу. Мысли то и дело возвращались к разговору с цесаревичем. Он отодвинул бумаги, подошёл к окну.
Нева внизу была черна, лишь редкие отблески фонарей дрожали на её поверхности да где-то далеко, у Троицкого моста, мерцал одинокий огонёк. Там, на Крюковом канале, в доме племянника, доживал свой век великий человек — генералиссимус Суворов. И никто — ни Пален, ни Кутайсов, ни сам государь — не могли изменить того, что заканчивалась целая эпоха. Ещё хотя бы год-два дал Бог здоровья и сил старому полководцу, и он бы привёл армию в порядок, посеял бы страх в сердцах французов, воспитал бы новую плеяду молодых генералов и изложил свой богатейший опыт на бумаге. Вместо этого — интриги, доносы, зависть.
Алексей тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и вернулся к столу. Сел и взял в руки перо.
«Полк надо беречь, — подумал он. — Всё, что создано с таким трудом за долгие годы: егерскую выучку, боевой опыт, традиции, — всё это нельзя растерять. Что бы ни случилось дальше, мои егеря должны остаться теми, кем они уже стали».
Он обмакнул перо в чернильницу и, отодвинув в сторону готовые листы, взял чистый. Следовало записать всё, что не вошло в официальную реляцию: мысли о новом, перспективном егерском снаряжении и форме, о действиях в рассыпном строю, об опыте горной войны. Пока есть «окно», через которое можно донести мысли на самый верх. И пока ещё есть время, которого с каждым днём оставалось всё меньше и меньше.
Перо заскрипело по бумаге. Тишину кабинета нарушал лишь этот скрип и мерное тиканье напольных часов. Свечи у зеркала оплыли почти до половины, и их колеблющийся свет бросал на стены длинные, беспокойные тени.
Весенний Петербург встретил весть о тайном приезде Суворова глухим, тревожным ропотом. А через пару дней по городу поползли новые, ещё более горькие слухи: государь велел отобрать у Александра Васильевича всех адъютантов, тех, кто делил с ним тяготы Итальянского и Швейцарского походов, и приставил соглядатаев. Имя полководца исчезло со страниц газет. Ему было запрещено появляться на людях. В доме на Крюковом канале, куда поселили больного старика, теперь верной оставалась лишь горстка самых близких — племянница с мужем, арендующие второй этаж, поэт Державин, изредка навещавший умирающего, да народ, что вечно толпился рядом.
Алексей не спал вторую ночь. Он знал, что навещать опального полководца сейчас — значит бросать вызов не только придворным интриганам, но и самому государю. А ведь царедворцы только и ждут повода, чтобы донести, показывая свою лояльность монарху. Знал, что около дома на Крюковом канале, должно быть, толкутся соглядатаи, высматривающие тех, кто попытается ослушаться высочайшего запрета. Но смотреть на это сидя в стороне и просто ждать не под силу честному человеку.
«Позорно быть трусом перед умирающим, — подумал Егоров. — Позорно и грешно».
Велев подать пролётку, Алексей назвал адрес вестовому.
Набережная Крюкова канала встретила их сырым ветром с Невы. Дом графа Хвостова — двухэтажный, с мезонином, выкрашенный в бледно-жёлтый цвет — стоял меж чахлых деревьев, и над его крышей низко нависало свинцовое весеннее небо.
Рядом с ним колыхалась толпа народа, а прямо у самого крыльца, как и ожидал Егоров, суетились двое. Один — вертлявый, в штатском сюртуке явно с чужого плеча — что-то нашептывал на ухо второму — грузному мужчине в мундире квартального надзирателя. Тут же, поодаль, переминаясь с ноги на ногу, толклась ещё пара соглядатаев, безуспешно пытаясь казаться праздными гуляками.
Егоров уже было взялся за ручку двери, когда из парадного вышел сам Иван Павлович Кутайсов[7], всесильный царский камердинер, тот самый, о ком шептались при дворе, что от его слова порой зависело больше, чем от иного министерского доклада.
— Ваше превосходительство, — Кутайсов учтиво, но без тени подобострастия склонил голову. — Государь запретил беспокоить генералиссимуса. Вам, должно быть, не донесли. Или, может быть, вы обознались и вам нужно к соседям?
— Не обознался, — сухо ответил Егоров. — Я к Александру Васильевичу.
Кутайсов встал во весь свой немалый рост, загораживая дорогу.
— Ваше превосходительство, вам, должно быть, неведомо, но здесь теперь не принимают. Государь строго-настрого запретил беспокоить генералиссимуса. Да и он сам не хочет никого видеть. Генерал, я вам очень не советую…
— Мне нужно с ним повидаться! — перебил его Егоров, опустив ладонь на эфес сабли и глядя прямо в наглые глаза. — Пропустите, Иван Павлович! Или вы хотите силой задержать генерала русской армии, исполняющего свой долг перед своим же командующим?
На мгновение в глазах Кутайсова мелькнуло смятение. Он, видимо, прикинул, что связываться с боевым генералом, которого знает и жалует сам государь и о котором ходит слава, себе дороже. Но и сдаваться просто так было не в его привычках.
— Ступайте, — процедил он сквозь зубы, отступая в сторону. — Только пеняйте на себя, ваше превосходительство. О вашем визите я буду вынужден доложить.
— Докладывайте! — бросил Егоров, проходя мимо. — Вы в своём праве, я в своём.
Внутри Алексея встретил сам хозяин, граф Дмитрий Иванович Хвостов. Известный в свете как племянник Суворова — вернее, муж его любимой племянницы Аграфены Горчаковой, — граф сейчас выглядел непривычно жалко. Лицо его было болезненно бледно, а глаза красны.
— Плох Александр Васильевич, — прошептал он, качая головой, — совсем плох. С утра опять впадал в беспамятство, вот только недавно очнулся, но сильно слаб. Даже с Кутайсовым не смог говорить. Горячка у него, всё о походах, о войсках в бреду кричит.
— Я могу видеть его?
— Велено было никого не пускать, — граф замялся, — да и заходить ведь мало кто осмеливается. Но уж для вас, Алексей Петрович, сделаю исключение.
Хвостов отворил дверь в просторную, слабо освещённую комнату. В углу около иконостаса горела одна-единственная свеча. У стены со шкафами-поставцами, заставленными склянками, стояла широкая кровать, накрытая солдатской шинелью. На ней, бледный, почти прозрачный, лежал Суворов. Глаза его были закрыты, грудь едва вздымалась.
— Оставьте нас, граф, — шепнул Хвостову Алексей. — Я побуду с ним один.
Дмитрий Иванович кивнул и вышел, плотно притворив за собой дверь.
Алексей осторожно опустился на колено у кровати, взял холодную, иссохшую ладонь в свою.
— Александр Васильевич, — тихо позвал он.
Веки больного дрогнули, и Суворов открыл глаза. Они были мутны, но в них всё ещё теплился огонь — тот самый, прежний, который, казалось, просто не мог погаснуть.
— Алексей… — медленно выговорил старик. — Ты пришёл… не испугался. Всё такой же… упрямый, прямой как штык. А вот я погнулся, погнулся, голубчик. Всё…
— Полноте, ваше высокопревосходительство! — воскликнул Егоров. — Вы ещё встанете. Вы ещё поведёте войска.
— Нет, Лёша, умираю, — еле слышно выдохнул Суворов. — Доктора говорят: «надежда есть», а я-то знаю, что всё. Вот и не надо. Хватит. Пожил, послужил хорошо. Теперь пора и честь знать. Теперь перед Господом отчёт давать.
— Не говорите так…
— Брось, — Суворов слабо сжал его пальцы. — Я смерти не боюсь. На войне сколько раз ей в глаза смотрел. А тут — тихо, по-домашнему. Даже хорошо…
Он помолчал, переводя дух.
— Как там войска, полк?
— В порядке, ваше высокопревосходительство, — ответил Алексей. — Войска с дальнего марша расходятся по местам постоянного квартирования. Государь к полку был милостив, смотр прошёл достойно. Даже не прогневался и со службы никого не выгнал.
— Милостив… — Суворов горько усмехнулся. — На меня его милости не хватило. А впрочем, бог с ними, с этими милостями. Не для того жил, не от земного царя теперь её ждать…
— Не терзайте себя, Александр Васильевич, — тихо промолвил Егоров. — Не о том сейчас речь.
— О чём же? — Суворов повернул к нему лицо. — О смерти? Нет, я к ней готов.
— Милости властителей приходящие и уходящие, Александр Васильевич, — произнёс негромко Алексей, — а Россия, народ, вас никогда не забудут. Вы уж мне поверьте — и через века имя Суворова будет произноситься русским человеком с великой гордостью. Да вы и сейчас не забыты, ваше высокопревосходительство. У дома всё время народ толпится. И войска надеются на поправку, ждут вашего слова.
— Войска… — Суворов закрыл глаза. — Мои чудо-богатыри.
— В войсках за вас молятся, Александр Васильевич. И из генералов многие навещать собираются, несмотря ни на что. А Багратион был? Навещал вас?
— Был, — голос Суворова дрогнул. — Был Петя. На коленях стоял. «Простите, — говорит, — не уберёг». А я ему: «Вздор, братец. Ты воин славный. Иди и служи России верой и правдой». И ты служи, Алексей. России нужны такие генералы. Вам ещё воевать и воевать. Я вижу. Не успел я беду отвести, вам придётся…
— Послужим, Александр Васильевич. — Егоров сжал его руку.
— Служите… — Суворов повернул к нему лицо. — А ты, Алексей… Ты-то почему здесь? Не боишься? Государь как узнает — немилость будет. Мне-то уже всё равно, а тебе…
— Не боюсь, — ответил Егоров. — Я присягал Отечеству, ваше высокопревосходительство, а не царедворцам. Вы мой командир, как же это мне к вам не прийти?
— Добро, — выдохнул Суворов. — Молодец. Настоящий «егерь императрицы», правильно Потёмкин тогда сказал… Только уж лучше никому не приходить, не нужно государя гневить. Пусть себе, а я-то уж его и простил…
Он замолчал, закрыв глаза. Алексей подумал, что старик уснул, и хотел тихонько подняться, но Суворов заговорил снова:
— Ты слышал, что ко мне Державин приходил? Спросил: какую бы я эпитафию для себя как полководец желал. А я ему: «Много, братец, тут слов не надо. Напиши просто: „Здесь лежит Суворов“». И он согласился. «Помилуй Бог, — говорит, — как хорошо».
— То-то и оно, — прошептал Егоров. — Полководцев много — Суворов один.
Александр Васильевич долго молчал, словно собираясь с силами, потом промолвил тихо:
— А теперь ступай, ступай, Алексей. Дела у тебя. Уважил. Навестил старика. Запомни, генерал: береги полк. Всё, что создали — выучку, традиции, дух победный, русский, — не растеряйте. Всё пригодится скоро. Всё нужно. А я тебя благословляю, как отец сына.
— Спасибо, — Алексей сжал холодную руку старика. — Спасибо, ваше высокопревосходительство. Я постараюсь.
— Не старайся, — еле слышно прошептал Суворов. — Делай. И помни: кто не страшится — тот непобедим. Ступай. Тяжело… Устал…
Егоров поднялся.
— До свидания, Александр Васильевич.
Но Суворов уже не отвечал. Он опять впал в забытьё.
Внизу ждал Хвостов.
— Долго? — глухо спросил его Алексей.
— Доктора говорят — день-два, — развёл руками граф. — Больше не дают.
Алексей вышел на крыльцо. Кутайсов всё ещё был здесь, дожидаясь.
— Повидались, ваше превосходительство? — ехидно поинтересовался он. — Поговорили о чём хотели? Посекретничали? Доложились Суворову?
— Простились, — холодно ответил Егоров. — Теперь ваша очередь. Докладывайте кому велено.
Он не стал дожидаться ответа, вскочил в пролётку и велел правящему вестовому трогать.
Прошло два дня. Алексей не мог позволить себе праздности — дел после возвращения полка в столицу накопилось множество. Вместе с Рогозиным проверялось полученное со складов обмундирование: мундиры, ранцы, сапоги — егерям всё требовалось перемерить, подогнать, выявить негодное. С Гусевым составлялись ведомости на пополнение: убыль в стрелковых ротах составляла около четверти личного состава, а в конном эскадроне и того больше. Да и коней в нём был огромный некомплект. Только позавчера пригнали их около сотни голов, и теперь требовалась долгая объездка. Воронцов ходил по пятам и то и дело жаловался на недоуздки и подпруги — всё требовалось заказывать, менять, подгонять. Вьюгов со своими пионерами обустраивал полковую оружейную лабораторию в старом цейхгаузе, и без шефа полка там тоже не обходилось.
На третий день, когда уже начало смеркаться, важный фельдъегерь привёз пакет с большой гербовой печатью. Алексей, срезав сургуч, пробежал глазами строки и положил лист на стол, не говоря ни слова.
Он не спеша достал мундир, разложил его на столешнице — новый, ещё пахнущий хорошим, качественным сукном и шерстью. Провёл по нему ладонью, задержался на георгиевской ленте своего первого офицерского ордена. Потом оделся. Поправил кресты со звёздами и красную Александровскую ленту. Генеральский шарф на поясе затянул туго, как перед боем. На душе лежала тревога. Было понятно, что такой срочный вызов во дворец не мог предвещать ничего хорошего.
— Пролётку! — бросил он заглянувшему в комнату вестовому.
К Зимнему дворцу подъехали, когда на Невском и прилегающих улицах уже зажигались редкие огни светильников. Алексей поднялся по знакомой до последней ступени Иорданской лестнице. Предупреждённый караул из семёновцев, отдав честь, пропустил его в просторный вестибюль, откуда генерал в сопровождении флигель-адъютанта проследовал в приёмную залу. Ожидавшие — статские, чиновники с кипами бумаг — почтительно расступились, освобождая проход. Кто-то пробормотал вежливое приветствие, Егоров лишь молча кивнул.
Ждать пришлось недолго, но эти минуты для Алексея тянулись мучительно. Где-то там, за этой золочёной дверью, скрытой за тяжёлой портьерой, решалась его участь.
Наконец, створки распахнулись, и на пороге показался сам государь. Без парика, в простом гатчинском мундире с большим белым мальтийским крестом на шее. Его худое, бледное лицо с резкими чертами и вздёрнутым носом казалось застывшей маской предельной усталости. В приёмной стало так тихо, что слышно было, как нагорают и потрескивают свечи в шандалах. Павел медленно обвёл взглядом просителей и замер, наткнувшись на вытянутую в струну фигуру генерала.
— Егоров, ко мне, — голос императора был негромок, но в мертвой тишине огромного зала его услышали все.
Павел круто развернулся и скрылся в глубине кабинета. Секунду помедлив, Алексей одёрнул полы мундира и шагнул в дверной проём, оставляя за спиной шелест пересудов.
В углу кабинета, за небольшим столиком, с пером в руках сидел дежурный кабинет-секретарь. Он не поднимал глаз и никак не обозначал своего присутствия. Государь стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на серую, неприветливую Неву.
— Я велел вам, генерал, подать отчёт о действиях своего полка в итальянской кампании и предложения по изменению всей егерской службы, — заговорил он не оборачиваясь. — Вы их подали. Но я также слышал, что вы навестили опального генералиссимуса, нарушив мой прямой запрет. Это так?
— Так точно, ваше величество, — подтвердил Алексей, стоя навытяжку. — Я действительно был у Александра Васильевича.
— Почему?
— Я считал и считаю, что долг чести и благодарности превыше любых запретов, — выдохнул Алексей. — Суворов был моим наставником. Он учил меня воевать, он водил меня в бой. И зная, что он умирает, я не мог не проститься с ним.
Павел резко обернулся. Лицо его, бледное и желчное, перекосилось.
— Вы — генерал моей гвардии! — Голос императора сорвался на крик. — И вы ставите свою совесть выше приказа государя?! И ещё смеете говорить мне это сейчас?!
— Я говорю правду, ваше величество, — Алексей не отвёл взгляда. — Велите уйти в отставку — что же, воля ваша. Но врать и каяться в том, что не считаю грехом, не умею.
Павел стремительно прошелся по кабинету, по-птичьи вскидывая ноги. Желваки на его лице ходили ходуном. Он остановился у стола, схватил лист бумаги, скомкал его и швырнул в угол.
— При всём моём уважении к вашим заслугам, генерал, вы не оставляете мне никакого выбора! Я не могу терпеть в гвардии офицера, который открыто бравирует непослушанием.
— Простите, ваше величество, я не бравирую, — промолвил тихо Алексей. — Я только лишь прощался с умирающим.
Павел поднял на него тяжёлый, колючий взгляд.
— Завтрашним днём вы уволены со службы, генерал-майор Егоров. Вам надлежит в трёхдневный срок покинуть столицу и отбыть в своё имение — я знаю, у вас там много работы. Полагаю, что в деревенской глуши вы найдёте своим талантам лучшее применение. Мундир и знаки отличия оставьте при себе — я не лишаю вас чести и заслуг, лишь своего доверия. И чтобы никаких прощальных смотров и церемоний! Всё. Ступайте.
— Слушаюсь, ваше императорское величество! — рявкнул Алексей и, круто развернувшись, щёлкнул каблуками. Десять чётких строевых шагов по зеркальному паркету — и тяжёлые золочёные створки за его спиной закрылись с глухим стуком.
Вернувшись в особняк, он застал Милорадовича, Гусева и Хлебникова. Все трое поднялись ему навстречу — бледные, напряжённые.
— Ну?! — спросил в нетерпении Живан.
— Всё, братцы, отвоевался. — Алексей махнул рукой и расстегнул тугой ворот мундира. — Уволен со службы. Три дня на сборы, потом в поместье.
— Как же так?! — воскликнул Сергей. — Ведь только что заслуги признали, командорским крестом наградили, высочайшая благодарность за поход объявлена, велено полк в порядок приводить! Государь же сам тебя только недавно хвалил!..
— Ну а теперь уволил, — усмехнулся Алексей. — Ладно хоть в крепость не отправил, как в прошлый раз, и на том спасибо. Три дня на сборы, братцы, и в поместье — коровам хвосты крутить. Ах да, ещё мундир и награды разрешено при себе оставить. Так! Вы тут смотрите у меня, чтобы никаких проводов! Их императорское величество особо об этом упомянул. Будьте уверены, за этим кому положено присмотрят, так что не нужно рисковать. А то опять как в прошлый раз получится. Берегите полк, друзья, гатчинские придут — всё погубят. Все наши наработки и начинания вновь прахом пойдут. — Алексей перевёл дух. — Приказываю: служить и беречь всё то, что мы вместе столько лет создавали. И знайте, что это не только мой наказ, но и воля Суворова. Ничего, братцы, ничего, рано или поздно, но всё образуется. Мы ещё послужим вместе, помяните моё слово.
В эту ночь в особняке до самого рассвета горели свечи, а в переулке, вглядываясь в подсвеченные окна, маячили серые, невзрачные фигуры.
На следующий день, едва над Петербургом занялся хмурый, неприветливый рассвет, пришла чёрная весть. Её принёс запыхавшийся Никита.
— Ваше превосходительство, — выдохнул он, едва переступив порог, — к вам дежурный офицер срочно прислал. Велел передать, по войскам пролетело — скончался Александр Васильевич!
Охнул Гусев, скрипнул под тяжестью опустившегося тела Милорадовича стул, и в доме стало тихо. Алексей подошёл к киоту и, глядя на огонёк лампады, зашептал молитву. Через несколько минут запряжённая четвёркой лошадей крытая карета выехала из переулка, а вслед за ней выскользнуло две тени.
В казармах на Семёновской воздух, казалось, пропитался горечью. Ещё только заехав на площадь, Алексей заметил непривычное движение — солдаты квартирующих тут гвардейских полков стояли кучками в своих мундирах и разговаривали вполголоса, угрюмо поглядывая на проезжающие экипажи. Они уже всё знали, слух по столице разлетелся мгновенно. В штабной комнате было тесно, тут собрались все свободные от службы офицеры.
— Наш генералиссимус, великий Суворов, ушёл в вечность, господа, — произнёс Егоров. — О траурной церемонии никаких известий пока нет. Как что-то будет достоверно известно — всем об этом сообщат. Пока же требую сохранять полное спокойствие. Службу нести по утверждённому распорядку. И ещё, указом государя с сегодняшнего дня я уволен с военной службы и отправляюсь в своё имение. Тише, господа! — Он обвёл взглядом заволновавшихся офицеров. — Ничего страшного не произошло, и такое уже было. У вас есть родной полк, и самое главное — есть служба своей отчизне. Вы должны помнить об этом, вы — только что прошедшие через ад сражений у Треббии и Нови, вы — прорвавшиеся через Альпы! У вас наконец есть ваши егеря, за которых вы в ответе. Будьте же для них примером. Я же верю, что мы ещё послужим вместе, и вы верьте. Никаких проводов и церемоний мне устраивать не нужно, это указ государя. С сего момента командование полком полностью ложится на плечи полковника Милорадовича, ему я сейчас всё и передам.
За двое суток Алексей уладил все бумажные дела и отчитался перед ревизионной комиссией за все суммы, потраченные в походы. Хоть от этого стало легче на душе, нести на себе ответственность за казённые деньги и имущество не хотелось. В долгую дорогу готовились три пролётки с ветеранами-егерями. Меж тем наступил день похорон. Егоров, подъехав к зданию, где располагался штаб, и выслушав рапорт дежурного офицера, поднялся по лестнице, прислушиваясь к голосам.
— Господа, государь запретил гвардии и каким-либо войсковым подразделениям участвовать в похоронной церемонии, — донёсся громкий голос Живана. — Полк на проводы приказываю не выводить. Но тому, кто захочет проститься с Суворовым лично, я запретить участвовать в траурных церемониях не могу. Только без строя! Находиться там исключительно в законном увольнении, чтобы не давать повода обвинить полк в мятеже. Быть при опрятных мундирах, со всеми наградами. Никому не прятаться, но и внимания не привлекать — следовать в толпе, смешавшись со статскими и солдатами других полков. Если же кого спросят и поведут на дознание — каждый отвечает сам за себя.
— Я пойду, — донёсся голос Скобелева.
— И я! — воскликнул Осокин.
— И я! И я пойду! — до Алексея долетел хор голосов.
— Смирно! — рявкнул Милорадович, заметив входящего в дверной проём Алексея. — Ваше превосходительство, в полку за ваше отсутствие без происшествий. Командиры подразделений готовятся принять увольнительные билеты для выхода в город. Так уж получилось, что все свободные от службы изъявили желание пойти. Отказать не имеем возможности, тут от всех рот пришли просители, а кроме них и аннинские кавалеры, и все ветераны обратились. Я принял решение выдавать увольнительные билеты всем.
— Вольно, — произнёс Егоров. — Не по форме докладываете, господин полковник. Я уже двое суток не шеф полка.
— Ваше превосходительство!.. — начал Милорадович, но Алексей перебил его, взмахнув рукой.
— Тише, Живан, тише, дай скажу. Рискуете вы, конечно, ребятки, — обвёл он глазами стоящих перед ним навытяжку офицеров. — Сами, небось, всё понимаете. Но и отговаривать вас не имею права. Пусть каждый сам принимает для себя решение.
— Да мы уж приняли, ваше превосходительство! — воскликнул Вьюгов. — Уже давно всё решено. А вы тоже пойдёте?
— Пойду, — кивнул Алексей. — Как же мне с Суворовым в последний раз не пойти. Сколько раз он за собой водил. Да и государевы трое суток на выезд только завтра вечером истекают. Как раз укладываюсь.
К дому Хвостова на Крюковом канале ещё затемно начали стекаться толпы народа. Шли простые солдаты, ветераны отставники, офицеры, люди в статских чиновничьих одеждах, купцы, мещане, крестьяне из ближних и дальних весей губернии. Экипажи не могли пробиться сквозь огромную толпу. Всё Невское направление было загромождено. Не власть, а сама Россия в лице этих людей оплакивала нынче Суворова.
В день похорон, когда гроб, обитый чёрным бархатом с малиновым балдахином, понесли к выходу, возникло замешательство. Тесный дверной проём всё никак не пропускал высокую конструкцию, и её вынесли через балкон, на руках опустив на катафалк.
Траурная колесница тронулась. Перед ней шествовали двадцать офицеров из гарнизонных батальонов, неся в руках бархатные малиновые подушечки с наградами. Солнце, изредка прорывавшееся сквозь тучи, вспыхивало на бриллиантах звезд и золоте крестов. Орденов было столько, что казалось — перед гробом несут саму историю побед России за последние сорок лет. Тяжелые золотые цепи ордена Андрея Первозванного, Аннинские, Георгиевские и Александровские звезды и кресты, иностранные знаки отличия — всё это плыло над головами затихшего народа. За колесницей, сняв шляпы, шли по разбросанным цветам те генералы и чиновники, кому повелел император. Сама процессия была скромной, под ритм барабанов маршировали только три гарнизонных батальона, без гвардии и парадной музыки. Зато слышно было, как заполнивший всё в округе народ, провожая великого полководца в последний путь, поёт заупокойные псалмы. Люди стояли на мостовых, на балконах, на крышах домов, плакали, крестились. Мощный, низкий людской хор заглушал редкие команды офицеров, и над Петербургом поплыло многоголосое: «Святый Боже, Святый Крепкий…»
В этой толпе, смешавшись с городскими жителями, шли и егеря лейб-гвардии Егерского полка. Нижние чины и офицеры. В мундирах, при орденах и медалях. Поодиночке и маленькими группами.
Прямо за траурной процессией с выборными государем людьми, с непокрытой головой шагал Алексей. Рядом с ним, чуть позади, следовали Милорадович, Гусев, Хлебников, Воронцов и Рогозин. Дальше мелькали знакомые лица: Бегов, Скобелев, Осокин, Лужин, Горшков, Лыков, Южаков, седые ветераны и безусая, но уже успевшая понюхать пороху молодёжь.
На углу Невского и Садовой процессию ждал император. Павел выехал верхом, в простом мундире, без свиты. Он стоял неподвижно, пока гроб не поравнялся, потом снял шляпу и низко поклонился. Постоял так, глядя вслед, затем развернул коня и уехал, не присоединившись к шествию. Всю оставшуюся часть дня он был хмур и неразговорчив.
Когда процессия достигла ворот Александро-Невской лавры, шествие внезапно захлебнулось и замерло. Возникло тяжелое замешательство: высокий, пышно украшенный балдахин погребальной колесницы никак не проходил под низкую арку монастырских ворот. Носильщики остановились, не зная, как поступить.
— Не проходит! Не пройдёт! — послышалось в наступившей тишине.
И тогда один из старых гренадеров с кагульской медалью на груди, из тех, кто брал с Суворовым Измаил и замерзал в Альпах, шагнул вперед и рявкнул на всю площадь:
— Ничего! Пройдет! Суворов везде проходил!
Толпа загомонила. Гренадеры разом подхватили гроб на плечи и, пригнувшись, почти бегом внесли почившего полководца под темные своды.
Егоров, увлекаемый общим порывом, протиснулся внутрь Благовещенской церкви, к самому краю открытого в каменном полу склепа. Здесь не было сырой земли — только холодный мрамор и древний гранит. Алексей смотрел, как гроб медленно уходит в темноту подземелья. Когда тяжелая плита с глухим скрежетом начала закрывать зев могилы, в голове билась одна-единственная мысль: «Прощай, отец. Вечная тебе память и вечная слава».
Пройдёт более двух сотен лет, и потомки тех, кто сейчас стоит здесь, будут приходить и видеть надпись: «Здѣсь лежитъ Суворовъ».
Три крытых пролётки выехали из Дьяконовского переулка и пошли на север.
— Куда его несёт? — произнёс в недоумении Алексей, выглядывая из окна. — Илья, ты заблудился, что ли? — крикнул он едущему на козлах Пономарёву.
— Там на Обводном канале мостик сломался, вашпревосходительство! — откликнулся тот. — Мостик ремонтируют. А мы тут чуть по Гороховой и потом вдоль Фонтанки на Московский выезд! Не извольте беспокоиться, Алексей Петрович, крючок самый малый!
С левой стороны показались знакомые до боли очертания зданий казарм и стоящие на огромной площади шпалеры войск.
— Ура! Ура! Ура-а-а-а! — донёсся рёв тысяч голосов.
— Ах ты зараза, Илья, ну я тебе задам «мостик сломался»! — рявкнул Егоров. — Ну ты у меня получишь «самый малый крючок»! — И не выдержав, приоткрыл дверку кареты и высунулся полностью наружу. — Спасибо, братцы! Спасибо, родные!
— Ура! Ура! Ура-а-а-а! — ревели в ответ егеря.
На следующий день после похорон в полк пришёл высочайший приказ о наказании.
«Государь Император, усмотрев в поведении чинов лейб-гвардии Егерского полка пагубное небрежение к дисциплине и явное сочувствие лицам, в немилости пребывающим, выразившееся в самовольной отлучке из казарм, Высочайше повелеть соизволил…»
«…Первое. Полковника Милорадовича, командира лейб-гвардии Егерского полка, за недонесение о самовольных отлучках подчиненных ему чинов от службы отставить вовсе. Оному в двадцать четыре часа столицу покинуть и убыть в своё имение под надзор. Мундир и знаки отличия, ввиду прежних заслуг, оставить при нем, дабы совесть его была ему единственным судией.
Второе. Нижепоименованным пятнадцати офицерам: подполковнику Гусеву и Хлебникову, капитану Воронцову, Бегову, Осокину и Вьюгову…
Третье. Всем нижним чинам полка, в знак искупления сего постыдного своеволия, в течение двух недель проводить ежедневные экзерциции на Семёновском плацу от утренней зари до вечерней, под наблюдением Гатчинских офицеров, дабы выучку истинную и почтение к уставу в них восстановить.»
— Но! Но, родимые! — подгонял лошадей Илья.
Три дорожных, крытых кожей кареты, пройдя проверку на Московской заставе, именуемой в народе Ближней рогаткой, выскочили на большой тракт. Полосатый шлагбаум опустился, и усатый унтер, глядя вслед, покачал головой.
— Вот ведь только с полком из похода вернулся, а уже в имение укатывает. Видать, не сложилось в столице.
— А кто таков это, Демьян Харитонович? — спросил стоявший с фузеей рядовой.
— Егоров, генерал гвардейских егерей, что на Семёновской квартируют, — ответил тот. — Слушок был, что в опалу он у государя попал. Суворовский ведь, а таких нынче не больно жалуют. Хотя ведь при мундире и орденах ехал. Ну да не нашего то ума дело. Ваше благородие, ещё карета показалась! — крикнул он стоящему неподалёку поручику. — Вон, к городу едет.
— Фимка, регистрационные списки мне, живо! — крикнул тот, и молодой солдатик метнулся, поднося толстую амбарную книгу. — Ну-ну, поглядим, кого это принесло.
Кареты выехали из города поздно, и Илья, пользуясь тем, что дорога первые сто вёрст была буквально выглажена, гнал лошадей.
— Но! Но! — слышал его крики Алексей.
Через дюжину вёрст, уже в темноте, кареты, простучав колёсами по настилу моста, свернули на небольшой просёлок и, немного проехав, встали на живописном берегу.
— Ваше превосходительство, вот местечко хорошее! — крикнул, спускаясь с кучерских козел, Пономарёв. — Вода близко, а берег высокий, сухой. Рядом сельцо небольшое, мы его только вот у моста проехали. Сейчас костёр разведём, и, если разрешите, можно будет за снедью сходить. Вы точно не желаете под крышей ночевать?
— Нет, ночуем здесь, — ответил Егоров. — Дождя нет, на что нам крыша? Разбивайте бивуак, братцы! — крикнул он выходящим из остановившихся повозок. — Илья вон какое приличное место нашёл.
Вскоре на берегу запылал костёр, и на срубленные рогатки водрузили перекладину с котлом.
— Так-то провианта много захватили, — почесав голову, заметил Кудряш. — Чего в село-то идти? И ночь уже, попробуй до кого достучаться. На большой дороге мало кто отзовётся, а может и вилами с перепугу ткнуть.
— Да бог с этим селом, — отмахнулся Егоров. — И правда, у нас с собой всё свежее. Это уж потом по мере убыли будем закупаться.
— Иди за дровами тогда сходи, — проворчал, глядя на Кудряша, Макарович. — Вот ведь лентяй, лишь бы ничего не делать. Вторую половину ночи тогда будешь на часах стоять.
— Ладно, постою, — проворчал Ковалёв, беря топор и верёвку. — Мне хоть всю ночь караулить, всё равно внутри повозки потом целый день трястись. Высплюсь.
— Иди уже, не болтай, — махнул рукой Дубков. — Туда вон, подальше, в лесок, здесь один лишь ивняк у берега, от него никакого жара. Ну что, Никита, закипел?
— Закипел, — подтвердил стоящий у котла Пешков. — Сейчас крупу буду сыпать, овощ с салом уже там. Спешить не будем, пускай потомится хорошо.
— Ваше превосходительство, может, вам пока пирогов достать и всякое остальное, чего там Глашка с Авдотьей наложили? А то ведь каша не скоро ещё будет. Вы бы покушали пока, а уж потом и кашки горячей вслед.
— Нет, Никита, не беспокойся, вместе будем ужинать, — поправляя дорожный сюртук, произнёс Алексей. — Я тут прогуляюсь пока.
— Как скажете, ваше превосходительство, — пожал тот плечами. — А то глядите, всё есть, — и развязал узел на холщовом мешке с крупой. — Давай, Макарыч, сыплю я.
Отойдя чуть дальше от берега, Алексей постоял, наблюдая, как Илья с инвалидом отставником Потаповым Семёном стреножат ноги коням. Семён, у которого в сражении при Треббии клинком срубило три пальца на руке, всё не мог привыкнуть к своему увечью и чертыхался, навязывая узел.
— Дай, дай, ну чего ты, сам затяну, — ворчал Пономарёв. — Ты голяхи сами опутай, а уже дальше я. Ничего, Сёма, ничего, свыкнешься. Я уж давно свыкся. А уж там-то в поместье таких, как мы, на целый плутонг служивых. Ваше превосходительство, коней стреножим! — Он поднялся с колен, завидев Егорова. — Так-то и овса, конечно, довольно, но уж лучше на выпасе. Им ведь ещё цельные сутки нас везти, а уж потом на станционном яме новых, сменных возьмём.
— Занимайтесь, братцы, не буду вам мешать, — кивнул, отходя, Алексей.
Он прошёл немного вдоль берега, нашёл место, где обрыв был пониже, и устроился на старой коряге, выброшенной весенним половодьем. Свет от костра сюда уже не доставал, только доносились приглушённые голоса егерей, стук топора да редкий всхрап лошадей. А впереди — тёмная вода, и только звёзды отражались в ней тусклым, дрожащим блеском.
Алексей сидел неподвижно, глядя на эту тихую, мирную гладь, и думал о том, что оставляет за спиной. Петербург, родной полк, казармы — всё, что наполняло его жизнь столько лет. Он едет в поместье — один, без войска, без привычной суеты служивого человека. Где-то впереди его ждали Катарина, дети, заводы, хозяйство, мирная жизнь, но на душе было тревожно. Сможет ли он там, в тишине, забыть грохот сражений? Забыть всё то, что оставляет у себя за спиной, не закончив.
Неподалёку, в густом ольшанике, тонко и тревожно прокричала ночная птица. Вода у самого обрыва вдруг вскипела — крупная рыба выметнулась на поверхность, плеснула и ушла в глубину.
— Ваше превосходительство, не застудитесь! — послышалось за спиной, и к коряге сбежал с откоса Никита. — Я вам кафтан принёс. Около воды вон как холодно. Пойдёмте к костру, Алексей Петрович. Кудряш дров хороших принёс, а скоро и каша поспеет.
Кареты ходко катили по главной государевой дороге, проложенной меж двух столиц. Чего уж было не отнять у Павла — дороги при нём стали лучше. Нет, конечно, не гладкими как скатерть, без ухабов и рытвин и тут не обходилось, но ехать по ним стало гораздо сподручней. В низинах всюду лежал свежий фашинник, самые большие рытвины засыпали, на мостах сменили прогнившие доски, а верстовые столбы выкрасили чёрно-белыми полосами — не проглядишь, сколько отмахал.
За сотню вёрст перед Москвой, пока на очередной почтовой станции провинциального городка меняли лошадей, Алексей, разминаясь, прохаживался по двору. Какой-то солидный господин в статском платье распекал ямщика, и его голос показался знакомым.
— Так от тебя, морда ты кривая, хмельным разит! — гневался статский. — Да я тебя в холодную упрятать велю! Ты знаешь, кто я?! Я при самом генерал-губернаторе Салтыкове чиновником особых поручений состою! У меня сроки горят, а у тебя, кабацкая твоя рожа, лошади не готовы, и сам на ногах еле стоишь!
— М-м… Ваше… высокоблагородие… да мы… сию минуту… — залепетал ямщик, пятясь и комкая в руках шапку. — Лошадки-то они добрые, а я только маненько пригубил… для сугреву же, с устатку… Сами понимаете, дождь ведь, холодно…
— Для сугреву?! — Статский аж побагровел. — Да я тебя, мерзавца, так сейчас согрею, что ты до утра не отдышишься! В холодной живо вся дурь выветрится!
И вновь этот голос, его интонации показались Егорову до боли знакомыми. Он сделал шаг-другой вперёд, чтобы лучше разглядеть лицо негодующего.
Между тем статский, не прерывая своей сердитой брани, уже почувствовал, что за ним наблюдают. Он круто повернулся, с явным намерением обрушить весь свой гнев на дерзкого нахала, позволявшего себе вмешиваться в чужие дела, но приготовленные слова вдруг замерли на его губах. Вместо грозного окрика он безмолвно застыл, пристально всматриваясь в лицо и статную фигуру приезжего, облаченного в запыленный дорожный редингот. Эту безупречную, чисто военную выправку и спокойный, чуть насмешливый взгляд слегка прищуренных серо-голубых глаз невозможно было ни с чем спутать — статский помнил их слишком хорошо.
В одно мгновение краска ярости сошла с его лица. На нем выразилось глубокое замешательство: брови высоко поднялись, а глаза широко раскрылись от неопределенного еще предчувствия. Но уже в следующую секунду это минутное оцепенение уступило место совершенному, искреннему восторгу, и губы его раздвинулись в широкой, по-детски радостной улыбке.
— Лёшка! — воскликнул господин, всплеснув руками и весь подавшись вперед. — Лёшка, не может быть! Ты ли это?!
— Митя? Митя Толстой! — отозвался Егоров, и строгое лицо его мгновенно преобразилось.
Забыв обо всем, они стремительно шагнули навстречу друг другу и крепко обнялись. Столь неожиданная встреча посреди суетного дорожного быта на мгновение вернула их в ту далекую пору юности, когда ни чины, ни государственные заботы еще не разделяли их судеб. Они стояли, удерживая друг друга за плечи, всматривались в постаревшие, но такие знакомые черты, и оба не находили слов от полноты чувств из-за нахлынувших воспоминаний.
— Вы уж извините, ваше превосходительство, что я так к вам неуважительно… — с лукавой усмешкой проговорил Толстой и, отступив на шаг, отвесил шутливо-церемонный, но изящный поклон. — Наслышан, весьма наслышан про ваши подвиги. Читал в «Ведомостях» реляции о заграничном походе… Изволил наш государь за Пьемонт и за Альпы пожаловать вам алмазные знаки к Александру и командорский крест Святого Иоанна! Вас, случаем, Алексей Петрович, еще и с новым генерал-лейтенантским чином поздравить не надобно? И почто же вы не в мундире нынче, регалиями своими не блещете?
— Ну полно тебе, Митя, брось подтрунивать! — Алексей весело отмахнулся, хотя в глазах его мелькнуло мимолетное удовлетворение, столь свойственное заслуженному воину. — Нашел же время чиниться! Наградные алмазы в дорожный сундук вместе с мундиром спрятаны, а чины… Что там чины, когда старого друга встречаешь? Пойдём-ка лучше в станционный дом, велим подать чаю.
Толстой иронически взглянул на покосившееся крыльцо почтовой станции, из раскрытых дверей которой тянуло сыростью и кислым запахом дешевого табака.
— В этот дом? Избави бог, Алексей Петрович! — замахал он руками, и в голосе его снова зазвучали прежние лукавые нотки. — В здешней приезжей комнате почтенному заслуженному генералу делать совершенно нечего. Клоповник знатный, уверяю вас, я давеча заглянул — сущий вертеп. Нам там и присесть-то будет совестно. Полно́ же пылью и вонью дышать. Тут в двух верстах, прямо у другого въезда в город, есть превосходный трактир немца Миллера. Чистота отменная, вино недурное, да и обед подадут приличный. Позвольте мне, батюшка-генерал, составить вам компанию — доедем вместе, там обо всем спокойно и потолкуем?!
Егоров притворно нахмурился и с напускной строгостью погрозил другу.
— Ты мне, Митя, брось это свое «выканье»! — проворчал он, придав голосу нарочитую суровость. — Ежели я еще хоть раз услышу от тебя эти светские церемонии, право слово, вспомню измаильские привычки да поколочу прямо здесь, на глазах у ямщиков, невзирая на твой статский чин! А насчет трактира твоего немца — ладно, уговорил, едем. В этой глуши от здешней трапезы и впрямь одна изжога. Вели закладывать, я еду за тобой. А лучше давай-ка пересаживайся ко мне. Как говорят у нас на Руси — вдвоем и дорога покажется верстой, да и поговорить приватно успеем.
— Ну что же, без светских церемоний — значит без светских церемоний, «Алексей», — выделив имя, усмехнулся Толстой. — Когда это я ещё заслуженного генерала на «ты» буду величать?! — Но тут же лукаво прищурился и обернулся в сторону станционного дома. — Вот только погоди малую секунду. Я здешнему смотрителю напоследок такой выговор сделаю за его негодного ямщика — до вторых пришествий помнить будет! Заодно велю, чтобы мою коляску перепрягли свежими лошадьми и пригнали уже прямо к миллеровскому трактиру.
С этими словами он решительно направился к крыльцу, на ходу напуская на себя самый грозный и чиновный вид, на какой только был способен. Алексей лишь покачал головой, глядя ему вслед с доброй улыбкой: Митя в своем ревностном усердии оставался все тем же нетерпеливым юношей, каким он знал его прежде.
— …Ну никак не мог я не попрощаться с Александром Васильевичем, — сидя в дорожном дормезе, рассказывал свою историю Егоров. — Понимаешь? Ни за что бы потом себе не простил. Обидно, конечно, и даже не за себя, а за оставленное дело. Знал бы ты, Митя, сколько полезных начинаний для армии было задумано, я целую неделю их все на бумаге для государя излагал. А потом раз — и этот срочный вызов во дворец к ночи…
— Да-а, дело скверное, — озабоченно протянул Толстой. — Наш император своеволия никому не прощает. Всё должно быть строго регламентировано и выстроено под единый ранжир, от покроя мундира и до мыслей в голове. Ты ведь знаешь, Алексей, нынче в Петербурге один неверный шаг, неосторожное слово, одна не вовремя застегнутая пуговица на разводе — и вчерашний любимец государя уже летит в ссылку, лишенный чинов и наград. Гнев Павла Петровича вспыхивает как порох, а уж суворовских офицеров, да еще проявивших малейшее ослушание, он и вовсе не жалует. А тут прямой запрет на посещение опального генералиссимуса нарушен, да ещё и прилюдно, при всём стечении народа. И эта встреча с Кутайсовым… ох и не к добру она пришлась. Небось, надерзил ему?
Толстой пристально посмотрел в лицо друга.
— Ну как надерзил, — пожал тот плечами. — Так, попикировался немного.
— Поня-ятно, — Толстой покачал головой, и на его лице мелькнула горькая, понимающая усмешка. — Не смог, значит, сдержаться?
— Да ладно, пустое, — отмахнулся Алексей, не желая более возвращаться к неприятным для него воспоминаниям. — Ты лучше о себе расскажи, что мы всё обо мне. Как сам поживаешь? Карьера, семья, дети? Мы ведь с тобой, почитай, со времен турецкой кампании не виделись.
— Да у меня всё как будто благополучно и спокойно, если вообще можно говорить о покое в наше смутное, неверное, время, — отозвался Толстой и невольно прикоснулся пальцами к левой стороне груди, где на рединготе покоился золотой офицерский крест за взятие Измаила. — Новых орденов, как видишь, Бог не послал. «Владимира»-то четвертой степени я, как ты помнишь, еще тогда, под стенами крепости заслужил, да сам знаешь — нынче этот крест на публике не поносишь, государь его весьма не жалует… Зато по службе грех жаловаться. В Москве, у генерал-губернатора Ивана Петровича Салтыкова, возглавляю стол по делам дворянских опек и казенных имуществ всей губернии. Направление огромное, бумаг — горы, сам граф меня ценит, шагу без моего доклада не ступит. Вот и сейчас, изволишь видеть, по его личному распоряжению в столицу спешу — везу в Сенат годовые ревизские сказки и отчеты по московским казенным сборам. Сумма там миллионная, задержки быть не должно.
Толстой мягкой улыбкой сбросил с лица сухую чиновную строгость и продолжил уже совсем другим, «домашним» тоном:
— Женился я, Алексей. Супруга моя, Анастасия Николаевна, из рода графов Воронцовых — из тех, что обеднели, но чести не утратили. Батюшка ее, светлая ему память, при покойной матушке-императрице в больших чинах состоял, да в последние четыре года при новом дворе совсем не у дел остался, с тем в деревне и скончался, ну а наследство уже детям, в том числе и нам перешло. Деток у нас двое, моя радость и утешение: Костик и Аннушка. Малые еще, — со вздохом, но не без отцовской гордости произнёс Толстой. — Одному семь, другой всего четвертый годок пошел. Твои-то, чай, совсем уже выросли? Старшего, помнится, Ильюхой вроде зовут? Небось, вот-вот службу начнёт? А дочка… прости великодушно, запамятовал, как величать, — чай, и вовсе в возраст невесты входит?
— Илья не просто службу начинает, он у меня уже ротой командует, — отозвался Егоров, и в голосе генерала зазвучали суровые, но глубоко теплые нотки. — В мушкетерском Низовском полку служит. Под картечью, под пулями побывать успел, ранен был. За храбрость имеет «Анну» на темляке и Кавалерский Мальтийский крест в петлице. А дочку Настей зовут, тезка твоей супруги, Митя. Ей вот только двадцатый годок пошел, самое время нам бы её с Катариной замуж отдавать да внуков нянчить. Хотя, признаться, у меня и без внуков семейных забот хватает, сыновья-то младшие еще совсем мальчишки. Егорке с Колей по четырнадцать, во Втором кадетском корпусе ума-разума набираются. Ну а младший, Лёшка, — тому только седьмой пошел, в поместье с дворовой ребятнёй по крышам и деревьям лазит да озорует.
— О-хо-хо, вот ведь время-то летит, — со вздохом покачал головой Толстой, искренне дивясь услышанному. — Кажется, еще вчера ты вел своих егерей на штурм, а я при штабе адъютантом под пулями галопировал с донесениями… А нынче у тебя самого сын — ротный командир и кавалер. Стареем, Алексей Петрович, стареем, ничего тут не попишешь. А я ведь, признаться, частенько вспоминаю те годы. Честное слово, золотое время было! Иной раз, когда на душе станет совсем тошно от сухих канцелярских бумаг, достану старый свой военный мундир из сундука, стряхну с него пыль — и точно помолодею на миг…
Договорить он не успел. Тяжелый дормез внезапно накренился, с силой подпрыгнув на глубокой придорожной колдобине, покачнулся на рессорах и, проехав еще несколько саженей, окончательно остановился.
Разговор оборвался. Толстой отодвинул плотную кожаную занавеску окна и, вглядываясь в залитую дневным солнцем улицу и беленый фасад здания, удовлетворенно проговорил:
— Ну, слава богу, кажется, приехали.
Вестовой, Никита Пешков, поспешно спрыгнул с козел, откинул подножку и сноровисто отворил тяжелую дверцу. Едва друзья вышли на свежий воздух, как вслед за большой каретой на трактирный двор, шумно шурша гравием, въехали еще два крытых экипажа с отставными чинами, сопровождавшими генерала.
Заведение немца Миллера являло собою редкий для провинции пример благоустройства: просторный двухэтажный дом с большими окнами был обнесен опрятным палисадом. Едва внушительный поезд замер у крыльца, как двери распахнулись и на пороге показался сам хозяин — плотный, гладко выбритый немец в безукоризненном накрахмаленном фартуке и напудренном парике. С одного взгляда оценив и строгую военную выправку Егорова, угадывавшуюся под простым дорожным платьем, и начальственную, внушительную осанку Толстого, он поспешно сошел с крыльца и согнулся в глубоком, почтительном поклоне:
— Имею честь приветствовать вас, уважаемые господа. Христиан Миллер к вашим услугам. Не угодно ли пожаловать в дом?
Митя, мгновенно переменившись в лице и напуская на себя ту сухую, внушительную строгость, которая столь приличествует чиновнику при исполнении важных государственных дел, выступил вперед. Он небрежно поправил обшлаг редингота и произнес тоном, не терпящим возражений:
— Любезный, нам с их превосходительством потребно уединение. Отведи сейчас же в отдельную, самую чистую горницу, да такую, чтобы ни единая живая душа из общего зала нас не беспокоила. Для людей же, что прибыли с нами, накройте лучший стол внизу. А нам вели подать хорошего рейнского вина и приличный обед. Да поторопись, мы с дороги и весьма спешим по важным делам.
— Будет исполнено в лучшем виде, господа! — Миллер засуетился, еще ниже склоняя голову, и увлек главных гостей за собою вверх по выскобленной добела лестнице.
Особый покой, куда он их привел, оказался на редкость уютным, тут пахло воском и свежим хлебом, паркетные доски блестели, а в углу высилась голландская печь. Едва хозяин с поклонами удалился, закрыв за собою тяжелую дверь, вся эта напускная надменность столичного сановника — со строго нахмуренными бровями, надутыми щеками и неподвижным, стеклянным взглядом — мгновенно испарилась с лица Толстого. Она уступила место его прежней, живой и лукавой улыбке. Митя по-хозяйски оперся локтями о крахмальную скатерть и весело подмигнул Егорову, точно актер, чрезвычайно довольный удачно сыгранной ролью.
— Как же ты, Митя, наловчился в своих канцеляриях лица-то менять! — качая головой и совершенно искренне улыбаясь, произнёс Егоров. — Чистый комедиант! Я уж, грешным делом, подумал, что предо мной и впрямь грозный столичный ревизор стоит, а не прежний мой разбитной товарищ.
— Да с ними только так и надо! — весело отозвался Толстой, принимая из рук вошедшего полового запотевший графин и самолично разливая по бокалам прохладное вино. — С этой братией иначе нельзя. Стоит лишь малейшую слабину дать или, упаси бог, мягкость явить — вмиг разбалуются, обед подадут остывшим, а вино — разбавленным. В Москве-то я этот народ, Алексей, насквозь изучил. Ежели строгости во взоре не иметь — живо на шею сядут. Ну да бог с ними, со слугами! Ты мне лучше вот что скажи: Илья твой, выходит, в самом огне ордена заслужил? Ранен, говоришь, был? Тяжело ли?
Алексей пригубил вино, прикрыл на мгновение глаза, точно заново переживая отцовскую тревогу, и медленно покачал головой.
— Руку ему штыком распороло, от самого локтя, — глухо произнес он. — Крови потерял столько, что едва до лазарета довезли, чудо, что вообще выкарабкался… Под Бассиньяно это случилось, в прошлом году, во время Итальянского похода. Дело было жаркое, французы лавиной напирали, а мы в меньшинстве. Шаг за шагом, пятясь и отбиваясь, отходили к реке. Тут к нам подмога из Низовцев и приданных генерал-майору Михаилу Андреевичу Милорадовичу батальонов подоспела. Отбросили врага в рукопашной. Вот там, в тесной свалке у самой кромки воды, Илья и получил удар штыком, но боя не оставил, повёл за собой солдат. За это дело и захват неприятельского флага при Нови получил Анну третьего класса. А уж за храбрость в Альпийском походе — мальтийский крест.
— Ну, дай бог ему здоровья, храни Господи, истинный воин растет, в отца пошел. — Толстой благоговейно перекрестился на висевшую в углу икону и вновь лукаво прищурился. — Ну а Настенька твоя? Двадцать лет ведь говорил, это ж самый невестин век! Неужто в петербургском свете никто сердца ее не тронул? Или ты сам, как отец строгий, женихов от крыльца палкой гонишь?
— Да не были мы в петербургском свете, — пожал плечами Алексей. — Так уж получилось: то на Буге в Николаеве, то потом в поместье семья жила. Матушка Екатерина особняк в столице пожаловала, говорит, перевози после отпуска семью, представишь жену, нечего её в деревне держать. А тут опять Персидский поход, смерть императрицы и опала у нового государя. Я ведь, Митя, даже в Петропавловской крепости успел посидеть, потом в деревню был сослан, а тут снова для службы понадобился.
— Да-а, вот побила тебя судьбинушка, и теперь вновь опала, — Толстой покачал головой. — Никому не пожелаешь такого.
— Такова уж наша доля, военная. — Алексей горько усмехнулся и сделал еще глоток рейнского. — То в милости, то в крепости. Но за Настю у меня душа не на месте. В нашем Козельском уезде женихи — либо мелкопоместные недоросли, способные лишь зайцев по перелескам гонять, либо старики-вдовцы. А девка умна, Катарина с тёщей её и языкам обучили, и манерам. Не место ей в деревенской глуши вековать. Теперь вот, с этой новой опалой, путь в столичное общество нам окончательно заказан. Кто ж за дочь суворовского генерала, попавшего в немилость у Павла Петровича, свататься пойдет? Разве что такой же отчаянный сумасброд.
Толстой внимательно выслушал друга, побарабанил пальцами по краю стола, после чего подался вперед.
— Ты, Лёша, и сотой доли здешних столичных страхов не ведаешь, пока по Альпам со своими егерями лазил, — произнёс он приглушённо. — Государь наш, Павел Петрович, в каждом кусте нынче измену видит, а Тайная экспедиция Макарова в такую силу вошла — дыхнуть боязно. Помяни мое слово, в одной лишь нашей Московской губернии по дальним деревням да глухим усадьбам больше трех сотен отставных военных чинов сидят. И все — под особым, секретным надзором. Чуть что не так, летит урядник с предписанием, глядь — и уже или в крепость, или в Сибирь бедолагу везут.
— Три сотни? — Алексей удивленно приподнял брови. — Откуда такие цифры, Митя? Твое ведомство вроде по иным делам числится.
Толстой хмуро усмехнулся.
— По опекам-то оно так, да только у меня в канцелярии Салтыкова старшим чиновником Секретного стола, ведущим надзорные дела, приятель служит. Яков Степанович. Мы с ним частенько в карты засиживаемся в одном дворянском собрании, на охоту выезжаем. Вот он мне под чарку-другую, как родному, и выложил: списки опальных ветеранов, дескать, пухнут день ото дня. За каждым предписано особо приглядывать, письма вскрывать, о настроениях доносить. Так что ты в своем Егорьевском, Лёша, ухо держи востро. Любой волостной писарь может оказаться соглядатаем. А помнишь барона Оффенберга, Генриха Фридриховича?
— Ну как не помнить?! — Алексей так резко выпрямился, что вино в бокале чуть не выплеснулось. Лицо его вмиг оживилось, глаза заблестели. — Ты что, Митя! Да я Генриху Фридриховичу по гроб жизни обязан! Что о нём слышно?! Был ведь посланником в Вене, да когда мы с войсками через Австрию проходили, там уже другой.
— Другой, — Толстой уныло развел руками. — При воцарении Павла Петровича барон мигом неугоден стал. Наш нынешний первоприсутствующий Коллегии иностранных дел, граф Ростопчин, екатерининских зубров на дух не переносит, и видать, на то особое указание есть. Оффенберга в одночасье сняли, заменили Разумовским, а самого барона — без объяснения причин в ссылку, в Курляндское его имение. И сидит теперь старик в своих прибалтийских лесах, птиц слушает да небось мемуары пишет, ежели писать не разучился от тоски. Вот так-то, Алексей. Попал твой благодетель под то же колесо, что и ты.
Алексей досадливо хлопнул ладонью по столу, на лице его отразилось глубокое сожаление.
— Эх, Митя, что ж ты мне раньше не повстречался! — с досадой воскликнул он. — Ведь полк мой из Итальянского похода как раз через Курляндию возвращался. Знай я тогда про его беду, непременно завернул бы в имение, повидался бы со стариком, поддержал в трудную минуту.
Толстой от такого признания даже подался назад, округлив глаза, и замахал руками.
— Ты с ума сошел, Алексей?! Воистину, суворовская дерзость в тебе границ не знает! Какое «повидался»?! Да барон под строжайшим тайным надзором сидит! Попытайся ты, боевой генерал с целым полком гвардейских егерей за спиной, свернуть к опальному дипломату — тебе бы и до столицы дойти не дали. Прямо с марша, на большой дороге переняли бы да в черной закрытой карете для особого разговора в Тайную экспедицию вывезли! Радуйся, что Господь отвел от такого шага, и без того ведь по тонкому льду ходишь.
Егоров промолчал, понимая, что друг в своей чиновной рассудительности абсолютно прав. Времена наступили такие, что простое проявление верности старому покровителю приравнивалось к государственному заговору. Жестокая павловская действительность быстро отрезвляла.
— Твоя правда, Митя, — глухо произнес он, глядя в окно на трактирный двор, где у карет с укороченной егерской фузеей на плече мерно прохаживался ветеран Ковалёв, пока остальная команда обедала. — Времена… Но за предупреждение — спасибо. Буду теперь в Егорьевском тише воды сидеть. Мне сейчас главное — заводы поднять да людей делом занять. Знал бы, какие задумки!
Разговор их продлился еще добрых полчаса. Вспоминали общих знакомых по турецкой кампании, помянули добрым словом ушедших в вечность товарищей. О делах столичных, о приказах да опале больше не заговаривали — точно оба без слов решили оставить государственные тревоги за порогом этой тихой горницы.
Наконец, пришла пора прощаться. Когда друзья поднялись из-за стола, Митю заметно качнуло от выпитого рейнского. Лицо его побагровело, а суровая маска сановника окончательно растаяла, уступив место искреннему, чуть хмельному дружескому чувству.
Они медленно спускались по чистой дубовой лестнице. Следом за ними, семеня и непрестанно сгибаясь в глубоких поклонах, шел сам хозяин заведения.
— Приходите еще, милостивые господа! Всегда рады, в лучшем виде встретим! — угодливо приговаривал Миллер, провожая дорогую публику. — Уж мы как вам рады.
На трактирном дворе, залитом мягким предвечерним солнцем, уже все было готово к отправлению. Люди Егорова стояли у карет, подтянутые и собранные, а коляску Толстого его ямщик вывел к самым воротам.
Митя, окончательно расчувствовавшись от близости разлуки, крепко, по-медвежьи приобнял Алексея за плечи. От него тепло пахло хорошим табаком и вином.
— Свидимся еще, Лёша, верю, что пройдут эти непростые времена! — горячо забормотал он, заглядывая другу в глаза. — Непременно свидимся! Помяни моё слово! Обустраивайся в своем Егорьевском, а ежели надзор снимут, жду вас с Катариной и Настенькой в Москве. Слышишь ли? Не затворничай! У нас в Москве женихов из знатных да богатых семейств — пруд пруди, на любой выбор! Ну и что, что старая столица? Да наша Москва нынешнему Петербургу в богатстве да в родовитости ничуть не уступит, а уж вольности у нас и поболее будет. Там-то, под царским оком, все в струнку стоят, а у нас тут барышни цветут, да балы гремят, никакая опала не помеха. Привози девку, пристроим в лучшие руки!
Он отстранился, окинул взглядом выстроившихся у повозок ветеранов-егерей, перевел взор на статную, по-военному прямую фигуру Егорова и вдруг с какой-то затаенной тоской спросил:
— А может, ну ее, эту статскую службу? А, Алексей? Как в старину — снова в мундир? Вспомнить придунайские ночи… Небось не последним человеком в Москве буду! Надворный советник я нынче, по Табели о рангах — чистый армейский подполковник, чин немалый! Командовал бы батальоном, или, может, по квартирмейстерской части…
Алексей тепло улыбнулся, глядя на этого погрузневшего, но все еще молодого душой чиновника, в котором на миг проснулся прежний отчаянный поручик адъютант. Он крепко пожал его руку.
— Полно тебе, Митя, — мягко произнес генерал. — Каждому свое поприще Господь управил. Ты в Москве на своем месте куда нужнее будешь, чем в полевом лагере. Ступай с богом. Береги себя.
Толстой тяжело вздохнул, смахнул набежавшую слезу, решительно повернулся и направился к своей коляске. Через минуту его экипаж, подняв легкое облако пыли, покатил в сторону Москвы.
Алексей еще некоторое время смотрел ему вслед, после чего повернулся к своим людям. На лице его снова застыла привычная маска спокойного, уверенного в себе командира.
— Ну что, братцы, — громко произнес он, оглядывая егерей. — По каретам? До следующей станции нам ещё двадцать вёрст пути. Подзадержались, придётся нагонять.
Калугу прошли быстро, заскочив в неё по главному тракту. Сделали остановку лишь на постоялом дворе у Московских ворот, чтобы наскоро перекусить да дать коням короткую передышку. Дальше следовало сворачивать с большой столбовой дороги на уездную и трястись по провинциальным кочкам да ухабам.
Никита Пешков, по-хозяйски проверяя дорожный ларец, предложил было остаться в губернском городе до утра, чтобы поправить упряжь и набрать свежего провианта, но Алексей отказался:
— Нечего нам в городе рассиживаться. Поели, все потребности справили — и с богом. До поместья двое суток хода всего, вот там и отдохнём. Гони на южный выезд, Илья.
Ему очень не хотелось лишних встреч и досужих обывательских разговоров в местных гостиных. В Калуге сейчас квартировал Ингерманландский пехотный полк, которым командовал барон фон Эльмпт. Муж Машеньки Троекуровой, подруги далекой юности Алексея, был честнейшим человеком и настоящим служакой. Сердце рвалось завернуть к ним, обняться, выпить хоть по чашечке чая, расспросить о полковых делах и о жизни, но рассудок военного брал верх. Алексей ехал в свое козельское имение будучи в опале, и за его спиной словно бы тянулся невидимый шлейф пристального взгляда Тайной экспедиции. Нанести сейчас визит действующему полковому командиру — значило бы подвести фон Эльмпта под подозрение людей власть предержащих и самого Павла Петровича, у которого малейший намек на недоносительство мог легко закончиться Сибирью. Настоящие друзья, да и просто порядочные люди чужие семьи под царский гнев не подводят, а потому Калуга осталась позади без визитов и церемоний.
— Ваше превосходительство, гляньте-ка! Ока-матушка! — зычно крикнул с козел Пешков, указывая кнутовищем вперед. — До сих пор в разливе!
В конце мая река дышала мощно, вольно. Весенний разлив еще не успел войти в летние берега, и мутная вода заливала прибрежные лозняки. У переправы бурлил привычный российский Вавилон: скрипели купеческие фуры с рогожными мешками, матерились ломовики, вёзшие к пристани возы с пенькой и кожами, катили крестьянские телеги, перекрикивались вытесненные на обочину ходоки. Все ждали своей очереди попасть на плашкоутный мост. Алексей приоткрыл дверцу кареты и передал Никите подорожную грамоту с тяжелой сургучной печатью Военной коллегии. Пешков сноровисто спрыгнул с облучка и сунул бумагу под нос заставному унтер-офицеру. Чинить волокиту или затягивать проезд против такого строгого предписания из столицы гарнизонная стража не смела — полосатый шлагбаум взметнулся вверх, и три тяжелых дорожных дормеза, объехав несколько телег, ходко закатились на бревенчатый настил.
— Не спеши шибко, Никита! Попридержи коней, Потапов отстал! — покрикивал Пономарёв, сидя на облучке второй повозки. — А ты догоняй, Семён!
Мост ходил ходуном, плашкоуты опасно оседали под тяжестью гружёных экипажей. Из щелей между настильными бревнами брызгала речная вода, лошади испуганно прядали ушами, косили глазами на мутное течение, волновались. Но ветераны-егеря правили твердо — поезд проскочил переправу без задержек. За Окой вновь потянулся бесконечный уездный тракт: замелькали березовые рощи и сосновые перелески, пошли поля с яркой зеленью поднявшихся озимых да редкие, серые от времени придорожные деревеньки.
В Козельске было решено тоже не задерживаться. На почтовой станции за двойные прогонные Егорову мигом вывели свежих лошадок. Пока ямщики с криками перепрягали упряжки, Кудряш сбегал в местный купеческий ряд и притащил в повозки два огромных каравая свежего ржаного хлеба, круг соленого домашнего сыра да ведерный бочонок холодного, шипучего монастырского кваса с изюмом — простая дорожная трапеза для служивых людей, не привыкших к изнеженности.
Воспользовавшись остановкой, пока экипаж не бросало на ухабах, Егоров переоделся в парадный мундир. На пороге родного дома хотелось предстать перед своими счастливым и довольным — словно и не было этих долгих месяцев войны, изнурительных маршей и недавних столичных тревог.
Последние пятнадцать верст до имения тянулись бесконечно. Алексей сидел у окна, мерно покачиваясь в такт ходу рессор, и всматривался в темнеющие контуры холмов. Больше года он не видел дома. Весточки из калужской глуши до итальянского театра военных действий не долетали — полевая почта возила лишь казенные депеши. Да и семья всё это время жила в тягостном, немом неведении, пытаясь угадать судьбу мужа и отца по редким, скупым строчкам «Санкт-Петербургских ведомостей». Теперь он возвращался к ней сам. Возвращался, везя в дорожном сундуке подарки и гостинцы домашним, которые истосковались по нему за этот долгий и непростой год.
— Ваше превосходительство! — Пешков обернулся с облучка, лицо его сияло. — Вон она, глядите! Горка наша! А вон и усадьба показалась!
Алексей высунулся из окна дормеза, подставив лицо теплому ветру. Пара минут тряски, и дорога круто пошла в гору. С вершины холма Егорьевское открылось как на ладони. На фоне светлеющего вечернего неба четко рисовался просторный дом с мезонином, белели флигеля, усадебные постройки, темнели крыши конюшен и изб. А чуть поодаль, у речной луки Малиновки, высились кирпичные корпуса мануфактур и трубы механического завода — первого детища его прогрессорской памяти.
— Но, выноси, родимые! — гаркнул Никита, взмахнув кнутом. — Эге-ей! Народ, встречай хозяина!
Поезд набрал ход, и кареты, тяжело громыхая на ухабах, вкатились в широко открытые ворота усадьбы. Первыми, завывая и заходясь в истошном лае, к повозкам метнулись дворовые собаки. Следом из людских и конюшен начали выскакивать мужики и бабы, побросав работу и на ходу утирая руки.
— Генерал приехал! Наш барин прикатил! — разлетелось окрест.
На крыльцо, едва кареты остановились, под эти крики выскочили все домашние. Дверца передней распахнулась, и на примятую траву двора вышел во всём блеске орденов генерал.
— Ну здравствуйте, родные мои! — сияя улыбкой, распахнул он руки.
— Папенька! Папенька! Наконец-то! — кинулась навстречу Настя.
— Лёшенька! — метнулась Катарина.
— Папа! Папа! — Сынок Алёшка, спрыгнув с крыльца, опередил мать. Вслед за ним с криками неслись Вовка с Софой.
— Вернулся, — перекрестилась, сходя со ступеней, Йована. — Слава тебе господи!
— Настюша… — Алексей обнял подбежавшую первой дочь, чувствуя, как горло сдавило. — Выросла-то как… Совсем невеста.
— Ой, что вы, батюшка! — всхлипнула она, пряча лицо у него на плече.
— Папа! Папа! Дядя Лёша! — дёргала за полы мундира мелочь.
Оторвавшись от Насти, Алексей сгрёб их всех руками.
— Вы-то как вытянулись! Меня скоро догоните!
— Папа, а у тебя наград сколько! — воскликнул Алёшка, теребя нашейный командорский крест.
— А у моего тоже много, — важно заявил Вовка. — У него тоже кресты и звёзды на мундире. Дядя Лёша, а мой папа не приехал с вами?
— Нет, мой хороший, — погладил его тот по голове, — он чуть позже приедет.
Сделав шаг навстречу, Алексей крепко обнял жену и прижал её к себе.
— Живой… — прошептала Катарина, и голос её дрожал. — Живой… Господи, спасибо Тебе.
— Живой, — повторил Алексей, гладя её по волосам. — Я здесь. Я дома, всё хорошо, милая.
— Тихо, тихо, пусть постоят, — придерживая Анну, негромко сказал Кулгунин. — Сейчас и мы подойдём.
Прошла пара минут, и Олег шагнул вперед.
— Ваше превосходительство, в поместье всё в порядке, без происшествий, заводы и артели работают, люди присмотрены и сыты, все при деле! — доложился он громко. Взгляд управляющего был прямым и спокойным, без тени угодничества. — Здравствуй, друг, — обнял его Алексей. — Рад тебя видеть. За твоей спиной — я как за каменной стеной. Знал, что ты здесь, потому и не волновался. А ребята: Живан, Серёга, — да многие, кого помнишь, тебе привет передают, ну и подарки, само собой, но это уж чуть позже.
— Спасибо, Алексей, — пробормотал тот растроганно. — Какие там подарки. Ничего не надо. Сам приехал, вот и здорово.
Анна, обняв брата, прижалась щекой к походному сюртуку и тихонько всхлипнула:
— А Ильюшка где? Думала, может, тоже приехал?
— В полку Илья, Аннушка, на службе он, всё хорошо, — ласково успокоил ее Алексей, бережно похлопывая по плечу. — Царапнуло его малость в деле, но всё давно уже зажило, и следа почти не осталось. Зато теперь он у нас целой ротой командует, ордена за храбрость получил. Скоро и сам в отпуск приедет, как только дела позволят. Государь после похода обещал офицерам, нужно только очереди дождаться.
Анна облегченно перекрестилась, отошла чуть в сторону, утирая слезы концом платка.
Из-за ее спины показалась Милица, в глазах ее застыл немой вопрос.
— Как Сергей, где? Жив ли? — спросила она негромко. — Вижу, не приехал. Что с ним?
— Всё хорошо с Сергеем, — ответил Алексей, обняв её. — Жив-здоров, и шлет тебе великий поклон. В карете письмо он него и подарки. Ты не волнуйся за мужа, вырваться от службы сейчас ох как непросто. Глядишь, с делами управится и тоже на побывку прикатит. А может, и сама туда поедешь, у нас ведь целый особняк в столице простаивает. Ну, всё, всё — успокоилась?
Милица облегченно кивнула, на губах ее мелькнула светлая улыбка.
— Мама, давай-ка я вас обниму, — Алексей прижал к себе Йовану. — Все хозяйские заботы на ваших плечах.
— Всё в радость, Лёша, всё в радость, — утирая слёзы, прошептала та. — Ну вот и снова начинают слетаться детки в гнездо. Серёжу с Ильюшой осталось дождаться и Коленьку с Егоркой. Видел их?
— Видел, мама, — подтвердил Алексей. — Вымахали, возмужали ребятки, начальство хвалило за прилежность в учёбе и поведение. Нареканий никаких нет. Передавали вам и всем горячий привет.
Тут только он заметил, что по всему просторному двору — от конюшен, флигелей и дальних людских изб — уже сошлись ветераны. То были отставные егеря, пожилые и калеки, которые жили и трудились в Егорьевском. Было их уже немало. Кто-то шел, опираясь на костыль, кто-то придерживал пустой рукав. Несколько человек даже успели облачиться в чистые праздничные рубахи или кафтаны, и на их груди в лучах заходящего солнца поблескивали медали. Подошли несмело, остановились плотной группой поодаль, и тихонько смотрели, не решаясь нарушить идиллию семейной встречи.
— Стройся, братцы! — негромко, но привычно скомандовал Потап Ёлкин, выходя в середину. — Чай, не у кабака стоим, а цельного гвардейского генерала встречаем. А ну выправку покажи!
Отставники дружно зашевелились и плечо к плечу выровняли свою неровную шеренгу. Потап шагнул вперед, подтянулся и замер.
— Ваше превосходительство, отставной старший унтер-офицер Ёлкин! — рявкнул он, приложив ладонь к картузу. — Дозвольте от лица всех ветеранов-егерей приветствовать вас в родном доме?
Алексей подошел к растянутому строю ближе и тепло кивнул:
— Спасибо, Потап. Здравствуйте, братцы.
— Здравия желаем, вашпревосходительство! — рявкнули пара десятков глоток.
— Рад видеть всех вас в здравии. Спасибо за образцовый порядок.
— Рады стараться, вашпревосходительство! — громогласно отозвался строй.
— Вольно! — Алексей улыбнулся. — Здоровайтесь уже друг с другом, братцы. Чего застыли? — обернулся он к приехавшим с ним егерям. — Всё, торжественная часть на этом закончена. Вольно! Разойдись!
Егеря, загомонив, бросились друг к другу, поместные ветераны обступили прибывших, обнимали, хлопали по плечам, наперебой расспрашивая о заграничном походе.
Катарина, прижимаясь к плечу мужа, с тихой грустью наблюдала за этой радостной встречей. Она окинула взглядом толпу, кого-то ища глазами, но так и не нашла.
— А где же Карпыч, Лёша? — негромко спросила она, заглядывая мужу в лицо. — Или он в столице при полку остался?
— Нет больше Карпыча, — глухо произнёс Алексей, и лицо его вмиг потемнело. — Погиб смертью храбрых дядя Ваня. Под картечные пули пошел в своем последнем деле. Заслонил собой людей. Там, у далекой реки По, в итальянской земле мы его и похоронили.
Катарина замерла. Вся радость встречи вмиг сошла с ее лица, губы дрогнули, а на глаза навернулись тяжелые, горькие слезы. Она перекрестилась, глядя куда-то мимо мужа:
— Господи, да как же так?.. Он ведь совсем старенький был, калечный. Зачем же в самый огонь? Ему ведь только при обозе и место…
— Война, милая, возраста не спрашивает, и где ты служишь не разбирает. — Алексей бережно привлек жену к себе, словно желая укрыть от вечерней прохлады. — Ладно, Катенька, будет о грустном на пороге. Живые о живом думают. Помянем ещё Ивана Карпыча и всех, кто не вернулся с похода. А пока… пока давай встрече нашей радоваться, ведь мы дома сейчас. Живые.
Катарина молча снова перекрестилась, смахнула набежавшую слезу и согласно кивнула, беря себя в руки. Кругом, не замечая взрослой печали, вовсю звенели детские голоса. Алёшка, Вовка и Софа с криками носились вокруг замерших экипажей, играя в догонялки и заставляя лаять дворовых собак.
Под этот неуемный детский шум из толпы ветеранов, обступивших прибывшие повозки, к Алексею подошел Макарович. Он привычно вытянулся перед генералом и произнес негромким, уверенным голосом:
— Ваше превосходительство! Докладываю: все двенадцать винтовальных ружей, кои ехали в моей повозке под неуёмным присмотром, доставлены в полной комплектности и исправности. Замки и стволы проверены, всё от пыли прикрыто, смазка на всём свежая. Куда изволите, чтобы мы их теперь снесли?
— Добро, Макарович, спасибо за службу. — Егоров мгновенно переключился на деловой тон и одобрительно кивнул старому ветерану. — Пока, пожалуй, лучше их занести в дом. В чулане сухо, вот там и самое место сейчас для них. А уж завтра поутру придут мастеровые во главе со Степаном Ильичом, им и передадим. Они их каждое по самой малой части разберут и поглядят, где и какой износ случился.
— Будет исполнено! — по-солдатски коротко отчеканил ветеран и, отойдя, махнул рукой Кудряшу. — Ваня, толкни там Семёна, всё не наговорится никак! — крикнул он призывно. — Нам винтовальные ружья нужно занести, вдвоём тяжеловато будет!
Йована меж тем уже вовсю распоряжалась на крыльце. Окинув быстрым хозяйским взглядом прибывшие кареты, она сразу смекнула, что обычный домашний ужин на такую ораву не рассчитан, и принялась торопливо раздавать приказы:
— Глашка, живей поворачивайся! Тащи из подпола окорок копченый да соленья из кадок доставай! Марфа, в печи пироги подовые, глянь-ка — не пора вынимать? Смотри не пожги! Так, мясо тушеное есть, щи свежие наваристые, сейчас ещё и каши чугунок в печь толкнем — на всех хватит. Еда-то, конечно, самая простая, не праздничная…
— Мама, да нам любая с дороги за радость, — усмехнулся Алексей. — Главное, что всё своё, домашнее. Знали бы вы, чем нас на станциях потчевали.
— Ох, господи, не думали, не гадали! — всё причитала та. — Ну да ничего, батюшка Алексей Петрович, у Йованы никто голодным никогда не останется. Справимся! Милица, голубушка, распорядись, чтобы самовар ставили, угли пускай раздувают! Васька! — крикнула она дворового. — Бери мужиков, баню начинайте топить, дров не жалейте. Воды побольше наносите и кипятка нагрейте. Людей с дороги помыть надо, распарить как следует, всю столичную и дорожную пыль с них соскрести! Заходите в дом, гости дорогие, давайте все к столу!
Во дворе всё пришло в движение. Домашние и приехавшие с генералом ветераны вместе двинулись к крыльцу, а местная челядь принялась за дело: Васька повел мужиков к бане, конюхи выпрягли из дорожных повозок лошадей, а дворовые девки побежали на кухню помогать стряпухам.
Катарина мягко коснулась руки мужа, увлекая его за собой к ступеням:
— Идем, Лёша, в дом. Умоешься пока с кувшина, а там и отужинаем. Баня как раз к ночи нагреется, тогда и смоете дорожную копоть.
— Вы ступайте, Катенька, я сейчас догоню. — Алексей ласково перехватил ее ладонь и кивнул на замерших от нетерпения детей. — Самое время к карете отойти. Ребятня целый год ждала, негоже им до ночи томиться. Пойду сундуки дорожные открою, раздам гостинцы, пускай порадуются. Да и подарки занесу. К слову, Катенька, для тебя там тоже кое-что особенное припасено, из самой столицы вез.
Он заговорщически улыбнулся, но Катарина лишь ласково покачала головой:
— Да бог с ними, с подарками, Лёша. Мне то, что ты живой и невредимый на пороге стоишь, — уже самый лучший подарок. А большего мне и не надо.
— Иди, иди, — усмехнулся Алексей, легонько подталкивая ее к крыльцу. — Сейчас я всё принесу.
Катарина согласно кивнула и увлекла за собой Настю, Милицу и остальную домашнюю ораву. Алексей, проводив их долгим тёплым взглядом, дождался, пока за ними закроется дубовая дверь, и только тогда повернулся обратно к дормезу. На душе стало окончательно легко и мирно. Всё, теперь он действительно был дома.
Ветераны-егеря под начальством Макаровича доставали из карет четырёхлинейки в кожаных чехлах, готовясь занести их в дом. А в генеральском дормезе уже вовсю кряхтел Пешков, отстегивая ремни багажа.
— Сейчас, ваше превосходительство, одна минута! — крикнул он, завидев подошедшего генерала. Уперев колено в бок дорожного сундука, Никита обеими руками с силой потянул на себя жесткий кожаный ремень. — Затянуто всё накрепко, кожа-то от сырости совсем задубела… Вот, вот, пошёл родимый! — Зубец наконец выскочил из отверстия, и стяжка ослабла. — Всё, вынимаю.
Утро после приезда выдалось ясным, по-летнему тёплым. За распахнутым окном гомонили птицы, слышался далёкий стук топора, во дворе кукарекал петух, скрипела плохо смазанными колёсами телега.
Алексей спустился в столовую, где уже дымился самовар, а на столе высилась гора свежеиспечённых блинов, румяных, масляных, с густой сметаной в фаянсовой плошке.
— Ну слава богу, хоть сегодня вы, батюшка, завтракать с нами изволите, а не прямо спозаранку на заводы бежите, — добродушно проворчала Йована, ставя перед зятем тарелку. — Откормить вас надобно, Алексей Петрович, вон как в походах и столице осунулись.
— Ну мама, — произнесла с улыбкой Катарина, — дай ты ему хоть ложку в руки взять. Он мне пообещал теперь каждое утро с семьёй вот так проводить и даже вечера.
— Ну дай-то бог, — покачала та головой. — Нам это за радость. Я вон уже трёх ходоков с крыльца прогнала. Только рассвело, а они уже под дверью стоят. И как не совестно, человек только из такой дали приехал, не отдохнул толком, а они уже тут как тут. Да и Олег всё топтался, о делах говорить захотел. Я ему — сам позавтракал, дай Алёше выспаться. А тут ещё и Иван Кузьмич спозаранку пожаловал, почаёвничали с Олегом и в свой кабинет пошли. Настюш, кушай, ну ты чего? У тебя уже и чай простыл.
Сидящая напротив дочка, опустив глаза, крошила блин на мелкие кусочки, но ко рту не подносила. Алексей заметил её рассеянный и задумчивый вид.
— Ты чего это, Настя? — спросил он, намазывая сметану на блин. — Нездоровится, может?
— Всё хорошо, папенька, — она подняла глаза и слабо улыбнулась. — Просто… мысли разные. Ты не волнуйся, всё хорошо.
Алексей переглянулся с женой, но промолчал.
После завтрака, когда дети разбежались, а Йована ушла на кухню хлопотать, Катарина удержала его в столовой.
— Настя уже взрослая, Лёша, — произнесла она загадочным тоном, складывая салфетки. — Совсем скоро двадцать лет уже исполнится. Пора бы и о будущем подумать. Засидится в девках — потом замуж не возьмут. Что, так и будет всю жизнь с родителями жить? А как же семья, дети? Думали ведь в столичный свет её вывести, а теперь-то как? Это тебе не мужчина, который и в пятьдесят жених.
— Да успеется, — отмахнулся Алексей, намереваясь уйти, но взгляд жены его остановил.
— Не успеется, — твёрдо произнесла Катарина. — Ты всё по походам, по полковым делам, по заводам, а дочь растёт. Не всё о службе, но и о семье, о детях нужно мыслить.
Алексей вздохнул, покачал головой, но спорить не стал.
«В самом деле, — подумал он, выходя из гостиной, — время-то как летит». Кажется, вот только вчера его Настя совсем маленькой по двору бегала, а нынче — невеста. И опала эта не к месту пришлась, сиди теперь в деревенской глуши безвылазно.
В кабинете его уже ждали. Кулгунин — прямой, сухой, с подвёрнутым левым рукавом, сидел в кресле у самого окна, перебирая бумаги. Рядом с ним восседал в очках из тяжёлой роговой оправы купец первой гильдии Лазарев Иван Кузьмич, ставший за эти годы совсем родным. У его ног на полу лежал туго набитый бумагами кожаный портфель, а в руках была толстая амбарная книга. После бурной и радостной встречи все немного успокоились.
— А ты, я смотрю, всё никак не можешь без дела, а, Иван Кузьмич? — усмехнулся Алексей, кивнув на портфель. — У тебя, похоже, целая канцелярия с собой?
— Да какой там, дома ещё пять раз по столько! — отмахнулся тот. — Оно и понятно, хозяйство-то наше год от года всё расширяется, обороты товара растут, а с ними и бумажные хлопоты. Тут уж без дела никак не посидишь. Вот о нём, о деле-то, и хочу, батюшка-генерал, поговорить.
— Ну о деле так о деле, — Алексей кивнул, пододвигая к столу тяжёлый стул с резной спинкой. — Подсаживайтесь поближе, господа хорошие. Рассказывайте, какие у нас тут дела.
— Дела, они разные, Алексей Петрович. — Лазарев тяжело вздохнул, утирая платком лысеющую голову. — И понятные, простые и… такие, которые хорошо обдумать, согласовать с хозяином надо. Давай-ка по порядку. Первое… — Лазарев достал из портфеля бумагу с чернильным оттиском печати. — Тут ко мне уездный предводитель Горбунов Пётр Семёнович на днях заезжал. Предлагает купить помещичье имение, что с Лихвинским уездом соседствует. Хозяин его разорился и говорит, что готов свои земли почти даром отдать. Хитрит, конечно, — задарма, само собой, никто ничего отдавать не будет, но может, если хорошо поторговаться, то подешевле получится?
— Помещик разорился? — переспросил заинтересованно Кулгунин. — Это тот самый Глебов, что ли? Я слышал, что он в долгах по уши, там и карточные, и какая-то судебная тяжба с казной.
— Он самый, Глебов, — подтвердил Лазарев. — Подряд на поставку фуража по военному ведомству о прошлом годе заключил, а тут вдруг душевная болезнь с ним той осенью приключилась, ну и запил горькую, а управляющий его ещё с весны хворал. Хворал, хворал, да и помер к осени. Спросу-то, догляду никакого не стало за хозяйством, ну и погнило всё заготовленное сено, а овёс пророс.
— Ай-яй-яй, — покачал головой Егоров. — Да такого и врагу не пожелаешь.
— При матушке-императрице оно, может, и удалось бы отвертеться, — Лазарев развёл руками. — Но нынче-то ведь времена строгие, сами знаете. С казной нынче шутки плохи. Дали срок ему до сентября рассчитаться, а уж потом — либо в долговую яму, либо в Сибирь на поселение. И не посмотрят, что дворянин — дело казённое.
Егоров поднялся, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.
— Значит, до сентября, говоришь? — Глаза его сузились. — А с чего ж сам Глебов до сих пор на свободе?
— А с того, что поручители нашлись, — пояснил Лазарев. — Дворяне в уезде на собрании за него слово дали, и теперь приставы срок выкупа ждут. Вот он и бродит пока. Только вот, поручились, срок дали, а денег-то ни у кого выкупить ту землю нет, вот Пётр Семёнович и подошёл ко мне. Говорит, что поможет в этом деле. Ну не за просто так, конечно…
— А, вот оно что!.. — Алексей усмехнулся краешком губ. — Понятно. Ну что ж, Иван Кузьмич, надо бы с Горбуновым встретиться, обо всём толком разузнать. Бумаги посмотреть, поместье само. Какие угодья, сколько какой земли там, что за деревни и сколько там народу. Если дело стоящее, отступать не будем, нам расширяться есть куда.
— Поместье большое, две деревни, в самом имении хороший дом, флигеля, конюшня, — перечислял Иван Кузьмич. — Но земли там, ох… — Он, поморщившись, покачал головой. — Песок да глина. Для хлебопашества не ахти. Но зато, — и он поднял палец, — чистого кварца, кварцевого песка, вроде правильно назвал, огромные залежи имеются. И глина тугоплавкая, та, которая для печей самая подходящая, — рядом. Помещик этот, Глебов, думал в своё время сам мануфактуру под обжиг кирпича запустить, да вот не сложилось. А так, говорят, даже обученных людей для изысканий приглашал, думал кредит в Государственном заёмном банке оформить.
Егоров, хмурясь, перебирал в голове: неугодья, кварцевый песок, огнеупорная глина… «Стекло!» — сложился у него в голове пазл. Собственное стекольное производство, ну и плюс производство качественного огнеупорного и обычного кирпича. Вот чего им действительно сейчас не хватало — так это своего стекла. Можно наладить выпуск тех же бутылок — пузырьков для одеколона, банок для масла, для крахмала или спирта, в них можно закатывать тушёнку и помещать любые другие консервы. Да можно просто выдувать и отливать, делая оконное стекло — товар ходовой, дорогой и очень востребованный в это время. А если ещё и заводик по выпуску хороших строительных материалов запустить — того же огнеупорного кирпича для плавильных печей, которых всё больше и больше ставится около Оки. Или для тех же дворянских каминов и печек простолюдинов. Вообще здорово будет.
— И сколько же он просит? — Алексей посмотрел вопросительно на Лазарева.
— Тридцать тысяч ассигнациями, — ответил Лазарев и добавил, понизив голос: — И, сами понимаете… ещё, м-м-м, как бы сверху придётся давать, за «определённые хлопоты».
— Горбунову? — Алексей понимающе кивнул.
— Ему, — развёл руками Иван Кузьмич. — А иначе, Алексей Петрович, ничего в этом деле не сладится. И поместье не возьмём, так и будет оно под арестом стоять, а Глебов на каторгу загремит. Я думаю, тысяч пять сверху отстегнуть придётся.
Алексей усмехнулся. Дело житейское. Взяточничество он категорически не одобрял, но в России без «особой благодарности» ни одно серьёзное дело не решалось, особенно когда речь шла о землях и перекупке, где были замешаны высокие чиновники.
— Ладно, — согласился он. — Тридцать тысяч, конечно, деньги немалые, но похоже, земли поместья того стоят. Этот песок и глина нам определённо нужны. Можно стекольный завод ставить. Стекло сейчас товар нарасхват — и для казны, и частникам. Олег Николаевич, что ты скажешь?
Кулгунин, перебиравший молча бумаги, поднял голову.
— Имение на хорошем месте, возле речки Песочной, в её нижнем течении раскинулось, а она в Жиздру и потом в Оку впадает. Дорогу мы к Оке почти полностью щебнем отсыпали, пристань свою временную там поставили, и она для завоза металла или вывоза того, что сами сделали, работает. А так можно бы и ещё одну небольшую грузовую на Песочной или на Жиздре поставить, коли там уже своя земля будет. Если нам стекольный завод построить, то вывозить продукцию рекой будет удобно. Может, где и углубить русло потребуется, но это на месте уже смотреть нужно. Ну и вложиться в стройку, конечно, придётся серьёзно. И мастера нам будут нужны, и печи, и сам способ производства продумать. Стекольное литьё, подозреваю, дело весьма сложное, я слышал про заграничных мастеров из Богемии и Англии. Венецианское ещё стекло, хрусталь, на ум приходит. Но как этих мастеров там найти и перекупить?
— Мастеров поищем, — сказал решительно Алексей. — Стеклодувы у нас в России тоже хорошие есть, ничем не хуже заграничных. И в Малороссии, и под Москвой заводы построены, а в самом Санкт-Петербурге, я знаю, даже целый городок стекольщиков[8] имеется около Императорского стеклянного завода. Сам я, правда, там не был, но от сведущих людей слышал про такой. Для всех дворцов столицы там стекла отливают, да и простому народу, пусть худшего качества, но стекло перепадает.
— Господи, да зачем же так далеко искать то, что буквально тут под рукой?! — воскликнул Лазарев. — Вот уже две партии посуды для одеколона на Мальцевском заводе в Дядьково закупал. Это около Брянска, всего-то полторы сотни вёрст до него! А до Петербурга сколько, сами посчитайте. Первую партию стекла я вообще в Гусь-Хрустальном Владимирском брал, вот там и подсказали про Дядьково. Вдова Мальцевская десять лет назад завод там заложила, и он только-только начинает в полную силу работать. Мало кто про него вообще знает, нет у него такой славы, как у прочих, зато и цена там чуть ли не вдвое ниже, а самое главное — у нас под боком. Вот оттуда и нужно попробовать переманить мастеров.
— Ну вот вы вдвоём с Олегом Николаевичем этим и займитесь, — принял решение Алексей. — Ты там уже был, Кузьмич, у Олега опыт поездки на закупы есть, да и по хозяйской части он сведущ. Съездите вместе, посмотри́те, как производство устроено, с людьми нужными познакомьтесь — глядишь, и договоритесь по мастерам.
Кулгунин согласно кивнул.
— А Горбунову — приготовь «благодарность», и можешь половину задатком передать, — добавил Алексей. — Чтобы знал: дело решённое за нами. Как все бумаги будут готовы — подпишем купчую.
Уже буквально через пару дней в поместье вместе с Лазаревым прикатил довольный уездный предводитель. Отобедав и проведя изрядно времени за досужими разговорами, Алексей вместе с Иваном Кузьмичом, Кулгуниным и Горбуновым выехали в сторону Лихвинского уезда — смотреть земли.
— Но, родимые! — по-хозяйски покрикивал на лошадей правящий пролёткой Илья.
Дорога петляла между берёзовых рощ и сосновых перелесков. Несколько раз переезжали через ручьи и небольшие речки, и часа через три выехали к тому месту, куда в полноводную Жиздру впадала выходящая из земель Козельского уезда река Песочная.
— Не шибко широкая, — почесал голову Лазарев. — Это она ещё тут, у Жиздры, большая и глубокая, а на нашей стороне чуть больше вашей Малиновки будет.
— Зато длинная, — вставил Кулгунин. — В самих верховьях у нашего оружейного завода протекает, с неё же водяной привод берём. Я эти места все исходил и объездил. Плоскодонные, малые баржи по ней вполне себе пройдут, а нужно будет — так и на Окской пристани с них на большие можно будет перегружать. Или цеплять за них и дальше вместе единым сплавом.
— Ну это вы сами разберётесь, как лучше, — произнёс Лазарев. — Чай, ума палата, придумаете. Мне вот нужно обмозговать, как деньги из оборота вывести. Ну что, поехали землю глядеть, а то так и до вечера у речки простоим?
Отъехав от реки, кареты свернули на просёлок. Тут началась такая тряска, что Горбунов, не привыкший к дальним поездкам, лишь кряхтел и хватался за поручни.
— По оформлению можно особо не беспокоиться, Алексей Петрович, — заверил он, когда дорога пошла чуть ровней. — Дело за малым. Если всё вас устраивает, так мы купчую уже завтра-послезавтра сладим. Останется только в Палате гражданского суда её заверить. Говорят, у председателя рука лёгкая, долго не тянет. Ну а уж если чуток подмаслить, так и вообще за пару недель со всем управимся.
— А что, Пётр Семёнович, вы в этом деле сами участвовать будете, или как? — поинтересовался Алексей.
— Как же, ваше превосходительство, — Горбунов расплылся в улыбке, отчего его щёки ещё больше раздулись. — Всё самолично решу. Купчую я в уездном суде предварительно засвидетельствую. Подписи продавца, покупателя, свидетелей — всё как положено. А уж потом — в Калугу, к самому председателю Палаты. Он окончательную резолюцию наложит и дальше в крепостную книгу запишет. Без его печати купчая — не купчая, так, пустая бумажка, а так у нас всё как положено будет.
— А как же Глебов? — спросил Алексей. — Он сам подписывать будет, или за него кто? А то я слышал, он, как бы это мягко выразиться…
— В запое он, ваше превосходительство, чего уж там, говорите как оно есть, — Горбунов пожал плечами. — Что уж тут поделать, такое давно водится за ним. Да вы не беспокойтесь, на этот случай у нас доверенность оформлена. Он на своего шурина, отставного ротмистра, её загодя дал. Всё как положено, в уездном суде она заверена, со всеми подписями и печатями. Тот доверенный и деньгами уполномочен распоряжаться, и купчую подписать. Сам же Глебов совсем плох — в себя приходит редко, а потом опять в запой. Грозится, что ежели его под арест брать будут, так он жизни себя лишит, чтобы позора избежать. А как его избежишь, когда и так такое? В общем, ваше превосходительство, документы все в полном порядке, не сомневайтесь. А вот и наш уезд, нам туда.
Горбунов кивнул в сторону холмов, видневшихся вдали.
— Это уже земли поместья, а вон там, под теми холмами, как раз и есть те самые залежи. Копнёшь немного земельку и дальше песочек — первый сорт, белый, чистый. А дальше за холмами и ближе к речке большой обрыв и там глина. Не та обычная, что красного или рыжего цвета, а эдакая серая с голубинкой. Из такой только особый кирпич лепить. А из него печь выложишь — она любой жар выдержит. Слышал я — заводчики Мальцевы именно такую искали и на севере в Мещовском уезде нашли. Для кирпичного производства — золото. Глебов думал мануфактурку завести, да видите как — руки не дошли. А вам, батюшка генерал, сам Бог велел.
Две повозки остановились возле одного из холмов, где были видны следы раскопов. Алексей взял в руки горсть песка — сухого, чистого, белого, как сахар. Пересыпал с ладони на ладонь, покрутил, понюхал. Хорош. Он поднял голову, оглядел окрестности. С одной стороны простиралась пойма речки, с другой — пологие холмы, поросшие редким сосняком. Место глухое, безлюдное, рядом с водой — самое подходящее для завода.
— А как с пахотной землёй?
— А с пахотой… — Горбунов поморщился, неловко повёл плечом. — С этим, конечно, худо, и так её немного, да ещё и Глебов поля запустил, часть уже кустарником поросли. Около самих деревень пахота ещё есть, а так, чуть дальше — одни перелоги, и для посевов не годится, разве что под выпас, ну или расчистить. Людей-то у него ведь мало осталось, распродал он по большей части крестьян. А без крестьян какая же пахота? Но тут ведь даже не в пахоте дело, а в том, что я вам показал. Ну что вы, Алексей Петрович, решили — будете брать?
— Тридцать тысяч, конечно, сумма изрядная, — Егоров почесал голову. — Ивану Кузьмичу придётся покрутиться, чтобы её найти, ну да ладно — по рукам. И за ваше посредничество ещё, само собой, сколько обговаривали, приложится, лишь бы всё быстро и по закону сладилось.
Он сделал ударение на последних словах, посмотрев пристально в глаза Горбунову.
— Что вы, что вы, ваше превосходительство! Какие могут быть сомнения?! — расплылся тот в улыбке. — Всё честь по чести. Документы, как и положено, подготовим. Нужны будут только ваши подписи.
Кулгунин с Лазаревым, чтобы не мешать важному разговору, в это время обходили участок, прикидывая, где было бы лучше поставить заводские корпуса и запруду, где устроить малую пристань, а где проложить дорогу.
— Господа, ступайте сюда, мы всё! — крикнул Алексей, подзывая их к повозкам. — Сговорились. Теперь готовь деньги, Иван Кузьмич. Прямо сегодня отдаём задаток в пять тысяч, остальное — как только купчую оформим.
— Понял, Алексей Петрович, — Лазарев кивнул, прикидывая в уме, где взять деньги. — Задача непростая, Алексей Петрович, но ничего — выкрутимся.
Они ещё немного прошлись вдоль обрыва, обсуждая, где лучше устроить карьер, где возводить стены корпусов и заводских амбаров. Солнце начало клониться к закату, тени вытянулись, и повеяло вечерней прохладой.
— Пора и честь знать, — произнёс Алексей, поглядев на небо. — В темноте по здешним просёлкам трястись — то ещё удовольствие, а Петру Семёновичу ещё и до Козельска добираться. Или, может, у нас заночуете, а уж завтра в город?
— Вы уж простите великодушно, ваше превосходительство, — он церемонно поклонился, прижав руку к груди, — дел срочных невпроворот. Если у вас заночую и потом мне с утра выезжать — считай, целый ведь день будет потерян. Я уж, с вашего позволения, в следующий раз у вас погощу. Тут вот развилка через пару вёрст на просёлке, вам к усадьбе своей, а мне напрямую в Козельск. Бог даст, если поспешу, уже к ночи дома буду.
— Ну, смотрите сами, Пётр Семёнович, не буду неволить, — кивнул Алексей. — Как вам удобнее.
Горбунов ещё раз поблагодарил генерала, раскланялся с Лазаревым и Кулгуниным, затем, придерживая шляпу, засеменил к своей пролётке.
— Премного благодарен, ваше превосходительство, за такую полезную прогулку! — крикнул он уже из неё. — Всё в самом лучшем виде устроим, не извольте беспокоиться!
— С богом, Пётр Семёнович! — ответил Алексей.
Лошади тронули, и пролётка уездного предводителя, подпрыгивая на ухабах, скрылась за поворотом.
— Ох какой он довольный, — покачал головой, глядя вслед, Кулгунин. — Прямо как тот кот с чулана, что там сметаны объелся.
— Будешь тут недовольным, когда такие деньжищи сами в руки идут, — проворочал Лазарев. — Уездный судья и тот три сотни в год жалованьем получает, на пятьдесят рублей больше, чем капитан исправник, а у уездного предводителя дворянства вообще должность выборная, ему из казны жалованья не положено. Зато — «особая благодарность» прилипает, — он выразительно покрутил пальцами, — сама в твои руки плывёт.
— Ладно, Иван Кузьмич, не завидуй, — усмехнулся Егоров. — Без Горбунова нам эту землю никак не взять. Пусть и он берёт как за работу. А у нас дело будет.
Он оглядел залитые предзакатным солнцем перелески и махнул рукой:
— Рассаживаемся, господа, домой поедем. Трогай, Илья.
Утро после поездки к песчаным карьерам выдалось на редкость тихим. За окном кабинета уже вовсю светило солнце, а Алексей всё сидел над теми бумагами, что принесли недавно Кузьмич с Олегом. Всё как обычно: счета от поставщиков и запросы от управляющих производством, просьбы от деревенских старост и артельных старшин. В отдельной папке лежало несколько десятков листов от Лазарева с пометками о ценах на масло, крахмал, одеколон и прочую продукцию поместья. Алексей уже собирался взяться за очередной лист, когда дверь скрипнула и в комнату тихонько вошла Катарина.
— Не спится? — спросил он, улыбнувшись.
— Да вот проснулась, смотрю, а тебя рядом нет. — Она присела на край кресла у стола, поправила складки утреннего платья, оглядывая заваленный бумагами стол.
— Дел много накопилось, — Алексей отложил в сторону лист. — Кузьмич целый портфель со своими отчётами принёс, да и от Олега чуть только меньше. Хотел перед тем, как всех поместных управляющих собрать, прежде всю канцелярию своими глазами пробежать, но боюсь, быстро не управлюсь. Пожалуй, на завтра совет назначу. А вот тебе что не спится? Рано ведь ещё.
Катарина пожала плечами.
— Сейчас ночи самые короткие, петухи закричали — и можно вставать. Да и так, думы разные в голове… О тебе, о хозяйстве, о детях. Давно мы вот так тихонько, вдвоём, не сидели.
— Не-ет, тебя явно что-то беспокоит, — промолвил, вглядываясь в лицо супруги, Алексей. — Что-то случилось? Кто-то нездоров? Милица, мама?
— Господь с тобой, Алёша! — воскликнула та. — Что ты?! Все здоровы. Тут у Насти такое… Нет, нет, всё хорошо! — воскликнула она, заметив, как напрягся муж. — Я про другое. В феврале месяце мы на двух санях на Лихвинскую ярмарку ездили — Милица, все детки, — и там так получилось, что Настюша с молодым человеком познакомилась…
— Ого! — воскликнул Алексей, откидываясь на спинку кресла. — Как познакомилась?! Кто такой? Как зовут?!
— Лёша, ну не перебивай, сейчас всё скажу, — промолвила Катарина. — Иван Ильич Головин. Капитан Низовского полка. Из старинного графского рода. Между прочим, очень приличный, воспитанный молодой человек. Он тогда тоже на ярмарке был, со своим другом. Как увидел, что мы с покупками, сразу помочь подскочил, чтобы поднести, хотя рука одна на перевязи. Представился, до экипажа проводил, корзину донёс и лошадей подержал, пока садились.
— И что, прямо так, на ярмарке и познакомились?
— Да, прямо так, — подтвердила Катарина. — Настя, когда он только подошёл, вся зарделась, слова вымолвить не могла. А он такой вежливый, тактичный, осторожно у неё корзинку здоровой рукой перехватил. «Позвольте, — говорит, — я вам, сударыня, помогу. Извините, — говорит, — негоже такой красавице тяжести носить». Потом, представляешь, три раза в Егорьевское заезжал — тебя-то ведь не было. Чай пил с нами, беседой развлекал. А Настя сидит и словно онемела. Я ей говорю — ты же такая бойкая, ну хоть что-нибудь отвечай. А она молчит. Потом уж, в третий раз, погуляли немного по саду, и даже беседу мало-мальскую вели. Оставил записку нам, сказал, что непременно навестит, когда ты вернёшься.
— И вы прям знали, что я скоро вернусь? — усмехнулся Алексей. — А я-то думал — как снег вам на голову. — Ну, не сказать чтобы знали, — Катарина чуть смутилась. — Скажем так — очень надеялись. В «Московских ведомостях» ведь проскакивало, что наши полки из похода на постоянные места вернулись, вот мы и надеялись, что ты на побывку скоро приедешь. У меня ведь сердце чуткое, сам знаешь, я уже за неделю до твоего приезда места себе не находила.
— Это да-а, ты всегда меня чувствовала, Катаринка, — улыбнулся Алексей. — И с турецких кампаний, и с персидского похода, или с той же Варшавы, да хоть откуда домой едешь, а тут тебя уже ждут. Ведунья!
— Ну скажешь тоже — ведунья! — отмахнулась та. — Просто сердце подсказывает.
— Ведунья, ведунья! — рассмеялся Алексей. — Что ещё про молодого человека расскажешь? Головины род большой. Кто уж у него отец? Илья Головин, Илья Головин… нет, не припомню.
— Вот сам и расспросишь его, когда приедет, — ответила Катарина. — Мы в родословную не углублялись. Иван только обмолвился, что у отца большие неприятности случились, чем-то разгневал он государя, вот и пришлось семейству убывать в своё имение. Оно как раз недалеко от Лихвина. Он говорил, вёрст десять вроде до него и от нас не больше пятнадцати. Да, кстати, Ваня ведь и тебя, и уж тем более Илюшу нашего знает.
— О как! — Алексей покачал головой. — Ну правильно, Низовский мушкетёрский, генерала Барановского полк, как раз тот, где наш сынок и служит. Хороший, боевой полк, не раз он в последнем походе с самой лучшей стороны себя проявил.
— Вот, в этом самом походе как раз Ваня и получил рану, — продолжила Катарина. — Потому и рука у него на перевязи была, когда познакомились. Пока он в отпуске до поправки здоровья, и у уездного врача лечится. Что ещё… Ах да — орденом за храбрость награждён, который на эфес шпаги прикручивается.
— Хм, достойный офицер, — одобрительно хмыкнул Алексей. — «Анной» просто так абы кого не наградят. Головины, Головины… нет, не помню. Да-а, смотри-ка — многие известные фамилии пострадали от гнева государева. Ну что же, мы не в чести, и они не в чести нынче. Небось найдём общий язык. А Настя-то сама как?
— Она к нему неравнодушна, Лёша, — промолвила Катарина, — уж я-то вижу. И он на неё заглядывается. Два первых приезда, когда за столом сидели, она, я уже говорила, глаз не поднимала. Вот только на Пасху, когда он в третий раз приехал, по садику вместе погуляли. Он её за ручку взял, — понизила жена голос. — Я её спрашиваю потом, о чём же вы беседу вели, Настенька? А она: «Мы всё больше молчали, маменька. Но мне так хорошо с ним молчать, и говорить даже не нужно».
— Хм, ну если даже молчать хорошо, значит, можно смело под венец, — глубокомысленно заметил Алексей. — Ничего, потом наговорятся.
— Ну что ты выдумываешь! — воскликнула Катарина. — Какой там под венец?! Мы ещё даже с родителями не познакомились, ничего не обсудили! А вдруг они против? Всё-таки графский род. И вообще. Ничего не решено ещё. Ты ведь Ваню не видел. Да молодые даже ещё и сами ничего не знают. Нравятся — да, но этого же мало! Как же у тебя всё просто — раз, и под венец!
— Ладно, ладно, познакомимся ещё, — отмахнулся Алексей. — Когда он должен приехать?
— Завтра, — ответила Катарина. — Иван Кузьмич в Лихвин на пристань обоз с товарами отправлял, через его приказчика я и попросила к Головиным в имение заехать и Ванюше записку передать с известием о том, что ты приехал. А он запиской тоже испросил разрешение, чтобы в субботу у нас быть. Вот так и сложилось.
— Ох как у вас всё тут схвачено! — покачал головой Егоров. — Записки, гонцы, ещё и Кузьмич в сговоре. Вот ведь старый лис, целый день вместе с ним вчера по просёлкам мотались, а он мне так ничего и не сказал!
— Лёша! — воскликнула Катарина. — Ты смотри Ивану Кузьмичу это в укор не поставь! А то я тебе тоже больше ничего рассказывать не буду!
— Ладно, ладно… Завтра так завтра. Вот ведь как неудобно получилось, а я на завтра большой поместный совет собираю. Хотел со всеми управляющими работ встретиться и о хозяйственных делах поговорить. Они и так вон по одному захаживали, но нужно ведь всем вместе, сообща всё обсудить.
— Для тебя твои хозяйские дела важнее судьбы родной дочери? — прищурилась Катарина.
— Ну конечно же нет, — вздохнув, развёл руками Алексей. — Что может быть важнее дел семейных? Ладно, переносим совет на понедельник, воскресный день у людей тоже отнимать грех.
Суббота выдалась на диво погожей. Солнце, поднявшись над верхушками дальнего леса, залило усадьбу таким светом, что даже в углах дальних комнат перестали таиться утренние тени. Йована, поднявшись затемно, гремела посудой в поварне. Глашка, заспанная, с красным лицом, выбегала то за зеленью на грядки, то за сметаной в дальний ледник или за соленьями в погреб.
— Меланья, пол подотри! — крикнула Йована. — Скоро гость будет, а у нас грязно. Глашка туда-сюда мечется, опять вон грязь натащила.
— Сейчас, матушка, сейчас! — отозвалась та, хватаясь за тряпку.
Катарина в это время стояла посреди Настиной комнаты, придирчиво оглядывая наряженную дочь.
— Нет, не то. Светло-зелёное надевай, которое к Пасхе шили. В нём ты свежее, праздничней.
— Маменька, — Настя потупилась, теребя край голубого платья, — да что вы? Он же не впервой, и в этом хорошо…
— Хорошо, — согласилась Катарина. — Да только ты уже надевала его. Ну что уж мы, в нищете, что ли, прозябаем? Переодевайся, я сказала!
Настя вздохнула и пошла к ширме. Йована, сунувшаяся было с вопросом о начинке для пирога, покачала головой и прикрыла дверь.
— Не до меня им сейчас. Аннушка, может, всё же ещё и с тяпаным куриным мясом и укропом пирог сделать? Маслица туда побольше намешать?
— Да куда же ещё? Зачем? — отмахнулась та. — И так три несладких будет.
— Ну да, а к чаю только с ревенём и сушёной ягодой, — вздохнув, сокрушённо развела руками Йована. — Был бы август или хотя бы июль, а сейчас-то с чем делать? А может, с маком и мёдом ещё завертушку сдобную свить?
Алексей, чтобы не мешать бабьей возне, ушёл в кабинет. Отодвинул бумаги, взял папку из плотной бумаги с надписью «вьючные орудия» и, развязав тесёмки, достал несколько листов с рисунками и чертежами — набросками, над которыми сидел вместе с Вьюговым в Богемии.
— Шестидюймовая гаубица Le Grognard, что по-нашему «ворчун», — произнёс он задумчиво. — Считай, та же «Грибовалевская» система, только облегчённая и с укороченным до минимума стволом. У коротыша порох до конца внутри не сгорает — потому и такой характерный звук, словно громкое ворчанье. Но тем не менее свою работу эта гаубица хорошо делает. Четыре, четыре с половиной сотни саженей дальность боя разрывной гранатой… — почесал он лоб. — На девятьсот — тысячу метров, считай, закидывает. Негусто, конечно, но это лучше, чем вообще ничего. Удар картечью вообще — только на сотню саженей, но с таким широким стволом это, по своей сути, гигантский дробовик, а вот дальней картечью из него уже, разумеется, не ударишь. Если и делать такую, то нужно серьёзно поработать с весом, смотреть, где можно его чуть убавить, а длину ствола, напротив, нарастить, — само собой, чтобы всё это было не во вред орудию. А может, сплав немного поменять? Камору под форму наших единорогов внедрить? — Он взъерошил волосы пятернёй. — Всё это пока сухая теория, которую нужно проверять практикой, а сначала нужно ещё и отладить опытное производство пушечных стволов. Литейное дело не шуточное, тут потрудиться придётся. Но, с другой стороны, мы ведь не огромную заводскую домну будем закладывать. Нам чугун из руды выплавлять без надобности. Хватит и небольшой, хорошо устроенной литейной мастерской или опытного цеха, лишь бы всё устроено было по уму.
Алексей обмакнул перо и набросал на чистом листе общую схему производства у реки. Всех тонкостей литейного дела он не знал, но ведь для этого есть опытные мастеровые, их умы и умелые руки. Его же дело было хозяйское: организовать, обеспечить ресурсами и поставить четкую задачу.
— Перво-наперво нужен кирпичный цех с обжиговым горном, — он начертил квадрат у обозначенного речного обрыва. — Напечем из нашей глины своего хорошего, огнеупорного кирпича. Из того, что попроще, работники выложат стены литейной, а из качественного — саму плавильную печь.
Рядом с этой печью рука вывела контуры глубокой литейной ямы, предназначенной для вертикальной заливки форм.
— Так, ну и будет ещё нужна одна водяная мельница или на крайний случай, для начала — ветряная, — произнёс негромко Алексей, оглядывая черновой набросок всего литейного цеха. — Водяная, конечно, была бы лучше, но делать её долго, это ведь и запруда, и запорные механизмы, и отводной вал, и всё прочее. Ладно, сначала пусть даже будет ветряк или привод вращения лошадьми, а уж потом и о водяном подумаем.
Последний штрих перо сделало у самой стены заводика, куда по замыслу должен был подходить крутящийся вал для большого сверлильного станка. Вот он-то, этот самый станок, и должен был делать отверстие нужной длины в отлитой заготовке ствола.
Алексей отложил в сторону перо и, убрав бумаги в папку, вытащил подшитую стопку листов.
— Булавка английская, перо писчее металлическое, одеколон, — читал он выведенные жирным шрифтом заглавия. — Маслобойка и мясорубка бытовые, посуда жестяная штампованная.
Это всё уже давно осмыслено и запущено в работу. Ага, а вот и то, о чём он думал те долгие месяцы, пока был вдали от дома и своего большого хозяйства.
— Консервы, в стеклянных или жестяных банках. Француз Аппер как раз примерно в это время, ну или чуть позже, должен бы представить свою разработку первому консулу Французской республики. Секрет консервов сам по себе прост — это термическая обработка мяса или овощей, стерилизация и хорошая, капитальная, и лучше всего паяная крышка, лишающая продукт всякого доступа воздуха. Ничего, в общем-то, сложного, но технология в этом времени ещё не отработанная и ждущая своего часа. А какая это нужная вещь — готовые продукты длительного хранения для армии и флота.
— Помечаем в первоочередную разработку. Так, дальше… — Он перелистнул пару листов о консервировании. — Стиральная машина с ручным приводом. Можно сделать из деревянной бочки с лопастями внутри, которые крутят рукояткой. Такая облегчит жизнь дворовых девок или хозяек в разы, а чертеж простейший.
— Коса-литовка с эргономичной рукоятью, колесный плуг и сеялка. Мелкое улучшение формы крестьянских орудий труда должно поднять урожайность и скорость сенокоса в деревнях раза в два точно.
— Дегтярное и хозяйственное мыло (в брусках). Сейчас повсеместно мыло — это зловонная жижа (щелок). А если сделать твердое мыло с добавлением березового дегтя — это будет победа над вшами, чесоткой и тифом в полках и деревнях.
— Лопатка пехотная, носимая, — читал он выведенное жирным шрифтом заглавие на листе, где красовался набросок короткого деревянного черешка со стальным прямоугольным полотном, заточенным по краям. — Общей длиной в аршин, в кожаном чехле — и на пояс каждому из нижних чинов.
Алексей задумчиво пробежал глазами по строкам. В этом 1800 году ни одна армия мира ещё не додумалась дать личный шанцевый инструмент пехоте, упрямо заставляя солдат стоять в поле под картечью, пока саперный обоз с тяжелыми заступами тащился где-то позади. С этой же легкой лопаткой, которой в крайнем случае можно было и рубить в рукопашной, батальон сможет зарыться в землю по грудь прямо под огнем за какие-то двадцать минут, став неуязвимым для вражеских залпов.
— Ну да, разбежались — давать нижним чинам лопаты для окапывания, — поморщился он от пришедших в голову мыслей.
Идея непременно споткнётся о железобетонную стену укоренившихся военных догм. В армии императора Павла сейчас другие заботы: там до блеска начищают пуговицы, утягивают солдат в узкие штиблеты и высчитывают ритм прусского шага. Прикажи пехотинцу копать землю посреди чистого поля — и военные теоретики из министерства тут же поднимут такой вой о падении боевого духа! Ведь солдат, по их понятиям, должен стоять на виду у врага не шелохнувшись, являя пример абсолютной стойкости. Смерть в строю под косой картечью, когда шеренга смыкается, шагая прямо по телам убитых товарищей, — вот высшая доблесть линейной тактики. Лопата в руках пехотинца в этом безумном мире выглядела бы трусостью, подрывом устоев и покушением на священный устав.
— Безнадежно, — Алексей горько усмехнулся и отложил лист в сторону. Ни за что наверху не согласятся. Век плац-парадов, чёрт бы их подрал!
Ладно. Связываться с вельможными дураками сейчас себе дороже, а кто же знает — может, и удастся хотя бы для опыта попробовать внедрить их в будущем в своём полку. Ведь не всё же время ему тут в деревне куковать? Впереди у России сплошные войны. А век Павла Первого, как он помнил, совсем не долгий. Да, Павел Первый…
Он встал и подошёл к окну. На дворе возился Илья, поправляя погнутый обод колеса у пролётки.
— Лёша, Алексей! — послышалось снизу. — Пора спускаться, скоро Ванечка приедет. Одевайся в парадное.
— Ого, у нас тут уже Ванечка… — По-детски кольнула ревность к незнакомому ещё человеку. — Иду, иду! — откликнулся он на призыв жены. — Сейчас, дорогая, две минуты!
Около полудня со стороны большой дороги донеслось цоканье копыт. Вовка, прилипший к окну в детской, заорал на весь дом:
— Едут! Едут! К нам гости едут!
Йована, вытирая руки о фартук, перекрестилась на икону в углу и пошла к дверям.
— Глашка, пирог из печи вынь! — крикнула она на ходу. — Кузьма, беги ворота отворять!
Катарина, охая, принялась приглаживать оборки на светло-зелёном платье Анастасии.
— Мама, ну что ты? Всё же хорошо, — произнесла та, бледнея. Мимо с криками пронеслась к проходу детвора.
— Вот теперь точно хорошо, — промолвила, отступив на пару шагов от дочери, Катарина. — Только локоны сбоку поправь.
Девица послушно коснулась пальцами щёк, укладывая упрямые кудряшки.
Мать окинула её быстрым взглядом: платье сидело на фигуре безупречно, волосы были убраны со вкусом — зачесаны высоко на макушку в греческом стиле, открывая тонкую шею. Она покачала головой — годится.
— Пошли скорее, Настюш, негоже чтобы все ждали.
Пролётка, мягко шурша гравием, въехала во двор. Седой кучер натянул вожжи, осаживая взмыленных коней. Гость сам толкнул дверцу, спрыгнул на землю и привычным жестом оправил мундир. На вид ему было лет двадцать пять, не больше. Тёмные волосы зачёсаны гладко, без пудры, левая рука покоилась на чёрной шёлковой перевязи. Держался капитан прямо, не горбясь. Тёмно-зелёный мундир пехотного армейского офицера сидел на нём ладно. На боку, в ножнах, виднелась прицепленная шпага с красным Аннинским крестиком на эфесе. Взгляд приезжего был спокоен и открыт.
— Ваше превосходительство. — офицер почтительно поклонился Егорову, — Капитан Низовского мушкетёрского, генерала Барановского полка — Головин Иван. Честь имею.
— Добро пожаловать, Иван Ильич, — Алексей, сойдя с крыльца, протянул капитану руку. «Рукопожатие крепкое, взгляд прямой», — отметил он про себя. — Проходите, сударь. С дороги-то, чай, устали? Растрясло по нашим ухабам?
— Ничуть, — Головин покачал головой. — У вас дороги славные, не то что в нашем Лихвинском уезде, всюду отсыпка, в низинах гать. У нас дождь чуть пройдёт — и колёса по ступицу в грязи вязнут. Позвольте, сударыня, засвидетельствовать вам моё самое искреннее почтение, — он галантно поклонился Катарине. — Вы выглядите просто великолепно.
Катарина, мило улыбнувшись, ответила благосклонным наклоном головы:
— Спасибо, Иван Ильич. Вы очень любезны. Милости просим. Вы в нашем доме не в первый раз и гость желанный, оставьте же все лишние церемонии.
— Рад повиноваться вашей воле, — Головин улыбнулся и перевел взгляд на стоявшую чуть поодаль Анастасию. — Здравствуйте, Анастасия Алексеевна…
Девушка стояла позади родителей, на крылечке, опустив глаза, вся красная — от корней волос и до шеи. Пальцы стиснула так, что те побелели. Голос её прозвучал тихо, едва слышно:
— Здравствуйте, Иван Ильич. Рада видеть вас.
— Знали бы вы, как я рад, — с особой теплотой в голосе произнёс капитан. — Вы сегодня так хороши, Анастасия Алексеевна, что при виде вас я просто потерял дар речи… Простите великодушно…
Тут Вовка, не выдержав, с криком подбежал к гостю:
— А у вас сабля настоящая?! А вы Илью нашего знаете? А Настя говорила, что у вас рука раненая, потому и повязка!..
— Володька! — крикнула строго Милица. — Отойди сейчас же! Не приставай к господину!
Вслед за Вовкой с крыльца спрыгнул и Лёшенька, и тоже с криком подбежал к гостю.
— А у моего папы тоже сабля есть, и пистоль, и ружьё! — крикнул он, глядя снизу вверх на капитана. — А ещё у него куча орденов и звёзд на мундире! А у вас ружьё тоже есть?
— Есть, только в усадьбе. — Головин, присев, мягко подхватил правой рукой младшего. — А сабля настоящая, правда она шпагой зовётся. И Илью вашего я хорошо знаю, и Анастасия Алексеевна правду говорила. А рана заживает. Совсем скоро повязку снимут.
Присущее каждой подобной встрече напряжение рассеялось, все резко зашевелились, заулыбались. Отпустив Алёшку, Головин поднялся, вежливо поклонился и поприветствовал чету Кулгуниных, Лазаревых и всех присутствующих.
— В дом, в дом, мои дорогие! — захлопотала Йована. — Пойдёмте, пойдёмте, нечего у крыльца стоять. Сейчас обед накроем. Глафира, всё на стол выставляй! Миланья, Марфа, помогите Глашке. Кузьма, самовар проверь! Чтобы крутой кипяток был! — посыпались команды дворовым.
— А может, пока на стол накрывают, пройдём, господа, ко мне в кабинет? — предложил Алексей. — Ну чего мы тут будем мешаться? Попрошу — и нам кофе прямо туда принесут.
— Да, конечно, пойдёмте! — воскликнул Олег. — Там и поговорим без всякой суеты.
— И то верно, — произнёс Кузьмич. — Пускай без нас тут пока гоношатся. Только мне ведь, Петрович, кофе не по нутру, горькое оно, мне бы лучше чай али сбитень, да хоть бы и квас.
— Будет тебе и чай, и сбитень, Иван Кузьмич, — улыбнулся Алексей. — Сейчас Йовану попрошу.
Когда мужчины перешли в кабинет и расселись, разговор пошёл о пустяках — о дороге, о погоде, о ценах на хлеб. Иван Кузьмич жаловался, что мужики нынче ленивы, от работы отлынивают. Намедни баржу на Лихвинской пристани грузили, два дня на это ушло. А две недели назад с точно такой же за сутки справились.
— Так другой артели нужно было работу давать, — заметил Кулгунин. — Опять, небось, Семеновской дал?
— Ну дал, — пожал тот плечами. — Так в Никифоровской сразу трое хворые и рядчик[9] в отъезде. В Семёновской сейчас вроде как порядка больше. Не так уложат, потом поправляй всё, лучше уж сразу как следует делать.
— Ну да-а, может, оно и правильно, — согласился Олег. — Вон как с отходной каменщиков в прошлую осень вышло. Пристрой к крахмальной мануфактуре возвели, а весной, как земля оттаяла, стена в укось пошла. Пришлось опять перекладывать. Вот и бери потом пришлых, кого не знаешь.
— Это да, — покачал головой Лазарев. — Спешка наша всему виной, Олег Николаевич. Быстрей, быстрей ведь ту артель гнали. Сам потом себя ругал, ну полежал бы этот картофель пару месяцев в ссыпном амбаре, потом бы крахмал выгнали. Да уж больно хороший, срочный ряд предложили. Эх, не знай ещё, какое нынешнее лето будет. Что тут лучше уродится?
Головин, слушая разговоры, отвечал, если кто-то спрашивал, толково и негромко. Сам темы не задавал. Алексей смотрел на него и думал: «Спокоен. Не лебезит и не заискивает. Смотрит прямо. Со своим разговором в общий не лезет, но и не замкнут. Добро. Приятный молодой человек».
— Ну что, Иван Ильич, как ваша рука? — спросил он, кивая на перевязь. — Слышал, сказали, что скоро вам совсем повязку снимут? Где и как получили рану?
— При Треббии, ваше превосходительство. — Иван попробовал было встать, но Алексей замахал руками, останавливая. — На третий день сражения, восьмого июня, когда французы на наш правый фланг обрушились и теснить начали. И с фронта, и с флангов, всюду враг был. Патронов в сумках не осталось, вся надежда только на Бога, на штыки и на Суворова, а тут и он в белой рубашке и со шпагой в руках прискакал. Где только силы тогда взялись? Отступали ведь уже, а тут развернулись и ударили по французам, вот в этот самый момент и попала пуля. Сначала, в горячке, боль вроде не такая острая была. Я какое-то время бежал со шпагой, правая рука-то ведь у меня целая. А потом боль совсем нестерпимой стала, и в глазах потемнело. Не помню вообще, как с поля выводили. Если бы ещё кость не задело, — вздохнул он огорчённо, — а так через Альпы полк без меня шёл. Жалко.
— Главное, молодой человек, что вы руку сохранили, — произнёс наставительно Кулгунин, поглаживая свою культю. — Ну и врачам тоже спасибо, а то знаете как у них бывает, достали пилу, вжик — и нет руки. Им лишь бы огневица не пошла. А теперь-то — заживёт.
— Да уже, — кивнул капитан. — Доктор сказал, что кость хорошо срослась, ещё пара месяцев — и можно будет в полк отправляться. А вас, ваше превосходительство, я ведь при Треббии тоже видел, вы со своими егерями в цепи были и нас поддержали в той атаке.
— Дело горячее было, пришлось встать, — развёл тот руками. — Ну что ты на меня смотришь так? — Алексей перевёл взгляд на неодобрительно крякнувшего Кулгунина. — Тут вон, сам фельдмаршал в первых рядах был вместе с великим князем, а мне что же, за спинами прикажешь прятаться? Вы ведь Илью моего знаете? — Он обернулся опять к гостю и постарался перевести с себя разговор. — Расскажите про него?
Лицо капитана оживилось:
— Как же! Хоть мы и в соседних батальонах служим, а видеться не раз приходилось. В битвах у Адды и Бассиньяно вместе были. Илья Алексеевич — офицер храбрый, солдаты его любят. При Бассиньяно ранен был, и тоже в руку, но потом поправился и продолжил службу. Слышал, что при Нови он французское знамя отбил, за что орденом и новым чином был награждён.
— Ильюшка тоже был ранен?! — воскликнул Лазарев. — Батюшка-генерал, а что же ты не рассказывал о том?! А Катарина знает? Сильно ранили?!
— Легко, легко, Кузьмич, — успокоил его Алексей. — Ты давай-ка об этом особо разговор не веди. Не хватало нам ещё женских волнений. Поправился Илья, в строю он сейчас.
— Ладно, ладно, — отмахнулся Лазарев. — Что уж я, не понимаю, что ли? Молчок. А родители ваши? — перевёл он взгляд на Головина. — В добром ли здоровье пребывают? Я слышал, они тоже сейчас в поместье?
Головин поставил чашку на стол:
— Матушки три года уже как в живых нет. Похоронена в Санкт-Петербурге в Александро-Невской лавре, на Лазаревском. Отец служил сенатором. Ну а при Павле Петровиче попал в немилость. Выступил против указа о трёхдневной барщине, сказал, что это ошибка, и помещикам, и крестьянам он будет обузой. Не смолчал и потом, когда государь повелел отбирать имения у нерадивых дворян. В общем — чинов и орденов всех лишён и выслан под особый надзор в Лихвинское имение. Живёт себе сейчас тихо, хозяйством занимается. Ни на что не жалуется.
— А вы? — спросил Кулгунин. — Вам не обидно?
— На кого же мне обижаться? — Головин поднял бровь. — На государя? Так это пустое.
— Молодец, одобряю! — воскликнул Алексей. — Наше дело служивое, Россия-то всё равно такая одна — хоть какой государь при ней.
В дверь тихонько постучали, и приоткрыв её, вовнутрь заглянула Катарина:
— Мужчины, пора к столу. Остывает.
— Пойдёмте, господа, — Егоров поднялся со своего кресла. — Негоже нам заставлять дам ждать. Вот там и поговорим.
За большим, овальной формы столом сидели свободно, по-домашнему. Йована подала щи — наваристые, заправленные сметаной, со свежей, выращенной в парнике капустой. Глашка следом внесла жареного поросёнка с хреном и тарелки с закусками.
Дети притихли, только слышно было, как стучат ложки. Головин ел неспешно, но и без жеманства. Дважды искренне похвалил стряпню, на что Йована только довольно поджала губы. Настя сидела рядом с ним с левого бока, так близко, что могла бы коснуться локтем. Она почти не ела, только водила ложкой по тарелке. Катарина заметила, чуть нахмурилась, но промолчала.
За столом обсуждались общие темы. Как водится, сначала поговорили о погоде, о том, что после майских дождей она уже неделю радовала. Потом о разливе Оки, который в этом году был особенно большим и затопил всю пойму. Аккуратно затронули тему политики.
— Поговаривают что с Францией не просто замирились, но даже подумывают о союзе, — сказал, сменив блюдо, Кулгунин. — А вот с Англией и Австрией, напротив, у нас вражда, как бы и вообще воевать даже не стали.
— От нас нынче в Англию столько товара уходит, — покачал неодобрительно головой Лазарев. — Всё судовое там наше: и пенька, и парусина, и канаты, и мачтовый лес. Да и зерна англичане нынче много берут. И поташ, и сало. А это ведь всё золото, и для купца, и для самой казны. Коли воевать начнём — как брешь в финансах восполнить?
— Так можно и французам всё то же продавать, — заметил Кулгунин.
— Олег Николаевич, ну что ты такое говоришь?! — воскликнул Лазарев. — Французам! Они и десятой части английского оборота не осилят. И что нам взамен от них? Англичане хоть дешёвый, фабричный текстиль нам гонят, галантерею и оружие. Колониальные товары, да много чего ещё. А французы: дамские шляпки, шелка и вина. Тьфу ты — пустышки, а не товары!
— Ну почему же пустышки, очень даже хорошие товары, — не согласилась Анна. — Теперь, при нынешнем запрете на них, всё в десять раз дороже приходится перекупать. Ладно я, мне модные вещи уже не так интересны, а что же молодым девицам, в бабушкиных кокошниках и сарафанах ходить?
Время за досужими разговорами пролетело незаметно. Первыми, отпросившись у матерей, упорхнули из-за стола мальчишки и Софа. Испив чаю, с разрешения дам мужчины вышли проветриться на крыльцо. Кулгунин раскурил трубку и пустил вверх клуб дыма:
— Алексей Петрович, а может, покажешь нашему гостю хозяйство? Всё равно ведь дамы пока по хозяйству будут хлопотать. Так, чтобы недалеко и ненадолго?
— Отчего же не показать, — усмехнулся Егоров. — Пойдёмте, Иван Ильич. Пойдёмте, господа. Прогуляемся немного, ноги разомнём.
Пошли пешком. Сначала заглянули в конюшню. Чистивший коня Харитон, завидев генерала и важных гостей, отложил в сторону скребницу и поклонился.
— Вот, — Кулгунин Олег кивнул на ухоженного молодого рысака, — орловец, господа. Два года всего ему. Только-только под седлом начал ходить.
Головин подошёл ближе, протянул здоровую руку. Конь пряданул ухом, потянулся к ладони и фыркнул.
— Какой красавец, — заметил капитан. — Сразу порода видна. Масть хорошая, серый в яблоках. Ох как хорош! А это что за порода? — Он кивнул в сторону загона с коренастыми, косматыми лошадками.
— Вятки, — усмехнулся добродушно Харитон. — Наша, русская. Не для войны она, ваше благородие, для души. Зимой в санях лучше и не надо. Да и летом пролётку катить тридцать вёрст без роздыха — это они за милую душу.
Головин одобрительно кивнул.
— Харитон, заложи для нас пару пролёток, — приказал главному конюху Алексей. — Мы сейчас ногами в механический пройдём, осмотрим его и на оружейный потом проедем.
— Будет исполнено, ваше превосходительство, — кивнул тот. — Я наших вяток запрягу. Илья, Илья! — крикнул он в глубь огромной конюшни. — Поди сюда скорей! Хозяин дело дал!
Осмотрев конный двор и пройдя мимо пруда, зашли на механический заводик. Архип, чумазый, в замасленном фартуке, что-то точил в окружении молодых парней на станке. Увидев хозяина, выпрямился, вытер руки паклей и вежливо поклонился.
— Макарыч, а покажи-ка ты гостю, что тут у нас, — попросил Егоров. — Так, самое интересное, и чтобы недолго.
Мастер, понимающе кивнув, провёл всех к водяному колесу. Показал идущий от него наружный коренной вал, заходящий в помещение, и передаточные валы со шкивами, расходящиеся внутри к станкам и механизмам, поясняя по-простому.
Головин слушал внимательно, изредка задавая вопросы по делу.
— У вас, ваше превосходительство, не поместье, а целый железнодельный завод, — заметил он, выходя во двор.
— Это ещё, в общем-то, не завод, — усмехнулся Алексей. — Так, скорее поместная мастерская. Сейчас она больше заказами на изготовление рессорных карет и вещей для домового обихода занята. Ну и для деревенских и больших грузовых телег ещё колёса и оси делает. А скоро мы и на настоящем заводе будем.
Рассевшись на двух пролётках, проехали по дамбе пруда и покатили по дороге-грунтовке, мимо засеянной разнообразными культурами полей.
— Это кукурузные посадки, — кивнул на еле видимые маленькие зелёные всходы Алексей. — Культура теплолюбивая, посадили её недавно, потому и ростки такие маленькие. Но к осени растения уже с рост человека будут.
— Да, ваше превосходительство, видел я её в Итальянском походе, — ответил сидящий рядом капитан. — Культура там весьма распространённая. Для многих бедняков даёт спасительное пропитание. Но о том, что она у нас, в наших местах может произрастать, я и подумать даже не мог.
— Рискованное, конечно, дело, но сажать её можно, — улыбнулся Алексей. — Зерно, правда, не каждый год полностью вызревает, пытаемся вывести скороспелые сорта, но для получения надёжных много времени требуется. Зато вот на силос она превосходно подходит. Это такой корм для скота, который мы, измельчая растения, в специальные силосные ямы закладываем. Без доступа воздуха заложенное там чуть побродит и потом зелёной массой на фермы развозится на грузовых санях. Коровам силос очень нравится, овцы, козы его тоже едят, а вот лошадям осторожнее нужно давать, свиньям и вовсе лучше запаривать.
— Хм, интересно, — протянул Головин. — Даже название такое — «силос» — не слышал. Ну а зерно всё же бывает, что вызревает?
— Около половины точно вызревает, — подтвердил Алексей. — То, что вызревает в початках, как раз на зерно и идёт. Часть его на мукомольню уходит или на сушку для крупы. Часть на винокурню или крахмальную мануфактуру. Времени на всё у нас сегодня нет, так что их вам позже покажем, если пожелаете. А вот это, похоже, уже свекловичное поле начинается, — кивнул он на установленный у дороги столбик с деревянной табличкой. — Ага, точно, сахарная свёкла. Совсем скоро будет первая прополка, и тут по рядам бабы и ребятишки с мотыгами пойдут. Уборка уже с середины октября начнётся, когда корнеплод сахаристость наберёт.
Последним для осмотра было оружейное производство. Бочаров встретил всех у входа.
— Покажешь, Степан Ильич, что у нас есть? — попросил, представив главного оружейника, Алексей. — Люди все свои, так что можешь ничего не скрывать.
Головин, переступая порог огромного цеха, замедлил шаг. Тут пахло маслом и металлом. На верстаках лежали детали, а в специальных подставках стояли рядами ружья разных систем.
— Дозвольте, ваше превосходительство? — Капитан взял одно. Повертел его в руках — лёгкое. Приклад удобно упёрся в плечо. В стволе витые нарезы, необычный затвор и прицельная планка, защёлки под штык. — Винтовальное? — спросил он, поднимая глаза. — Только необычное. Как же в такой длинный ствол и пулю заколачивать?
— Казнозарядное, четырёхлинейное винтовальное ружьё, по-простому — винтовка, — ответил Бочаров. — Тут никакую пулю, ваше благородие, в ствол заколачивать и вовсе не нужно. Зарядка в казённой части происходит, и пуля прямо туда закладывается.
Он отвернул одним оборотом нижнего ворота затворный винт, показывая капитану открывшееся отверстие.
— Сюда порох и пуля. Потом закрываем, — он опять крутанул ручку воротка. — Натруска уже в замке. Спускаем курок.
Раздался сухой щелчок.
Выстрел!
— Заряжается втрое быстрее обычной фузеи, не говоря уж о штуцере, — произнёс стоящий рядом Алексей. — И прицельный бой у такого втрое дальше.
— И в полку такие есть? — поглаживая отшлифованный ствол, поинтересовался Головин.
— В полку нет, — Егоров покачал головой. — Пока сии винтовальные ружья только лишь в поместье. Высочайшим приказом предписано держать на вооружении только уже принятые системы. Я было своевольничал, кое-что из оружия переделывал, пулю новую применял, гренады. Всё это было признано ненужным и даже весьма вредным. Заниматься этим мне было впредь строго запрещено, сосредоточившись на выпуске лишь традиционных фузей и штуцеров. Я надеюсь, всё, что вы тут увидели, Иван Ильич, останется между нами.
— Даже не сомневайтесь, ваше превосходительство! — воскликнул тот. — Даю вам слово.
— Я и не сомневаюсь, — улыбнулся Алексей. — Делаем понемногу новое оружие для опыта. Испытываем и раз от раза улучшаем. Верю, что придёт время, и все эти наработки принесут нашей армии и Отечеству огромную пользу.
— Вне всяких сомнений! — воскликнул Головин. — Если бы такие ружья да массово в армию… Да нас бы ни один враг не одолел!
— Рано пока их запускать в массовое производство, — покачав головой, задумчиво произнёс Егоров. — Может, с другой стороны, это и хорошо, что государь поставил запрет на выработку новых образцов. У России нет и никогда не будет верных и надёжных союзников. Все рано или поздно предадут, переметнувшись в стан явных врагов, и потом придут к нам с оружием. На западе оружейных производств на порядок больше, чем у нас. Франция усиливается, и помяните моё слово, Иван Ильич, заберёт большую часть их под себя, вооружив огромную массу своих солдат и солдат союзников-сателлитов хорошими ружьями. И пусть стволы у них лучше будут гладкоствольными, а не такими вот винтовальными, как эти, — кивнул он на стоящие в ряд четырёхлинейки. — Попади секрет их производства сейчас на Запад — и нам гонку вооружений не выдержать. Вы понимаете, о чём я сейчас говорю?
— Кажется, да, — озабоченно произнёс Головин. — Я как-то над этой стороной войны не задумывался. Пожалуй, ваше превосходительство, вы тут совершенно правы. Но вы говорите, что своё время придёт и для них?
— Придёт, — подтвердил Алексей, — и мы должны быть готовы к нему. Потому и вырабатываем винтовальные ружья, чтобы в нужный момент их было достаточно много и чтобы они могли в умелых руках изменить ход будущей войны. А пока нарабатываем опыт. Сии образцы уже прошли войсковые испытания в Итальянском походе и прекрасно там себя зарекомендовали. Есть, конечно, недостатки, и они устраняются. Так что на месте мы не стоим. А кроме этого, мы ещё и делаем государев заказ на изготовление традиционных фузей и штуцеров. В этом году уже две с половиной тысячи гладкоствольных ружей будем сдавать, а помимо них ещё драгунские мушкеты, штуцера и пистоли. Ну что, господа, пройдёмся по цехам? Веди нас, Степан Ильич.
Мужчины вернулись в усадьбу, когда солнце уже клонилось к закату. Сад стоял в прозрачном янтарном свете. Тонкие вечерние тени безмолвно легли на чистые дорожки, и от молодых яблонь да цветников тянуло свежей прохладой.
— Что ж вы так долго? — посетовала Катарина. — А мы уж вас заждались. Алексей, время к ужину, а молодые ещё даже и не побыли вместе.
— Простите великодушно, это моя вина, — прижал к груди руку капитан. — Я так увлёкся всем тем, что мне показывал Алексей Петрович, что потерял счёт времени. Если вы не против, позвольте мне пригласить Анастасию Алексеевну на прогулку.
— Господи, приглашайте, конечно, — Катарина взмахнула рукой. — Только вы уж недолго, скоро темнеть начнёт. А вам ведь ещё возвращаться. Или заночуете? У нас много свободных комнат.
— Нет, нет, мне домой, — отказался Иван. — Я отцу обещал сегодня вернуться.
— Ну идите с богом, — кивнула Катарина. — Погуляйте, у нас сад уже так разросся. На дорожках везде беседки, скамеечки выставлены. Погуляйте пока.
Молодые пошли вдоль рядов яблонь. Головин говорил что-то тихо, иногда жестикулируя здоровой рукой. Настя слушала, опустив голову, изредка вскидывала глаза, улыбалась.
— О господи, дай бог, дай бог, — умилённо глядя вслед, произнесла Йована. — Ну что, пойдёмте все в дом. Не будем детям мешать.
Вернулась пара, когда уже зажгли свечи в гостиной. После ужина и традиционного вечернего чая Головин попрощался со всеми:
— Благодарю за хлеб-соль, за оказанную честь. Это была моя лучшая поездка за всё время. Мы с отцом были бы рады тоже принять вас всех у себя. Позвольте вас всех пригласить, когда вам будет удобно.
— Благодарю за приглашение, Иван Ильич. — Алексей церемонно поклонился. — Мы с удовольствием к вам приедем. Да и вы сами приезжайте почаще. У вас ведь есть ещё время до убытия в полк.
— Мы вам всегда рады! — воскликнула Катарина. — Приезжайте, Ванечка.
«Ого, уже и при всех Ванечка, — отметил про себя Алексей. — Значит, всё не просто так…»
Головин низко поклонился Катарине, поцеловал руку Насте. Она стояла, потупившись, только кружевной воротник вздрагивал от прерывистого дыхания. Пролётка тронулась, выкатилась за ворота. Стук постепенно затих вдали. Катарина подошла к дочери и обняла за плечи:
— Ну что, Настенька? Нравится он тебе? По душе Ванечка?
— Нравится, маменька, — так же тихо ответила та, — очень нравится. Хороший он.
— И я вижу, что хороший, — Катарина погладила её по волосам. — Пойдём в дом, уже прохладно…
С воскресного утра небо начало хмуриться, к обеду заморосил мелкий дождик, перешедший вскоре в ливень. Тугие струи гулко барабанили по железной крыше усадьбы, стучали в стёкла и, стекая по желобам водостоков, собирались во дворе в огромные лужи. К рассвету немного распогодилось, только капало с карнизов и деревьев.
Алексей поднялся рано и, накинув халат, выглянул в окно. Во дворе прямо по лужам шли с вёдрами после утренней дойки две бабы. В сторону амбара проползла тяжело гружённая мешками телега, а в широко распахнутые ворота вкатила заляпанная грязью пролётка. Бородатый кучер остановил её прямо перед крыльцом, и в большую лужу спрыгнул Лазарев.
— Эй, неужто спите ещё?! — оббивая сапоги и громко топоча, крикнул он и зашёл в дом. — Кузьма, совсем ты, я гляжу, обленился?! Чего речной галькой-то перед входом лужу не засыплешь? Али, может, не знаешь, где взять? В непогоду вся грязь ведь в дом тащится! Ох я барину на тебя нажалуюсь!
Послышались причитания дворового, и в гостиную, стянув в прихожей сапоги, зашёл Кузьмич.
— Здравы будьте, хозяева! — крикнул он весело. — А я ещё только к крыльцу подошёл, а уже чувствую — блинами пахнет.
— Садитесь, дядя Ваня, — сказала Милица, занося горшок со сметаной. — Сейчас все соберутся и завтракать будем.
— Так я-то из дома, — ответил тот. — Неужто меня голодным хозяйка отпустит?
— Садись, садись, Иван Кузьмич, — произнесла вносящая большое блюдо с блинами Катарина. — От чая-то небось не откажешься, или тебе сегодня лучше кофе подать?
— Не-ет, не люблю я вашу горечь, — отмахнулся тот. — Чай с медком, пожалуй, и можно испить. Особенно если лимончик есть. Есть такая слабость — люблю я кислое со сладким мешать.
— Знаем, знаем, — занося пару глубоких чашек с мёдом, сказала Йована. — Тот, что с желтизной, он липовый, а который прозрачный — это свежий, майский, «Борзовый»[10]. Сейчас и ещё гречишный занесу.
— А ты, я гляжу, уже за столом, Кузьмич?! — зайдя в гостиную, весело воскликнул Кулгунин. — Здравствуй, дорогой!
— Кто рано встаёт — тому Бог подаёт, — ответил тот, ухмыляясь. — Это вы, господа, поспать подольше любите, а уж нам, простым купцам, пораньше вставать нужно. И вам здравствовать, Олег Николаевич! Ох и развезло же нынче дорогу! У Калинова ручья, на узком переезде размыло — видать, ночью поток после ливня был хороший.
— Поправить нужно, — присаживаясь, произнёс озабоченно Кулгунин. — Песком, мелким камнем засыпали там в конце апреля, да видать, проём сливной подзабился. Или, может, не хватает его, пошире проложить. Не раз ведь уже эдак размывает.
— Доброе утро всем! — Алексей, умывшись, зашёл в горницу. — Здравия тебе, Кузьмич!
— Доброе утро, доброе утро! — послышалось в ответ.
— Здравствуй, батюшка-генерал! — встал «поручкаться» Лазарев. — Хорошо ли спалось?
— А чего бы и нет? — усмехнулся Егоров. — Под дождь-то оно знаешь как хорошо спится. Можно и ещё бы, да совесть не даёт, все уже толкутся, у всех заботы, дела.
— Всё, все рассаживаемся. — Катарина занесла пару тарелок с закуской. — Дети! Софа, Вова, Алёша, а ну-ка к столу! Глаша, Меланья, — чай, кофе разливайте.
После плотного завтрака Алексей поднялся в кабинет и, одевшись по такому серьёзного поводу, как Большой поместный совет, в генеральский мундир, вскоре уже трясся в открытой повозке. После хорошего дождя все поместные дороги тонули в грязи.
«Вот ведь только вчера всюду можно было спокойно проехать, и на тебе, — думал он, прислушиваясь вполуха к разговору Лазарева и Кулгунина. — Так и придётся всё засыпать щебнем или мелкой галькой, иначе чуть ли не треть тёплого времени эдакая беда. То весенне-осенняя распутица у нас, то летний дождь прошёл».
— Олег Николаевич, — перебил он рассказывающего о достоинствах орловской конной породы Кулгунина. — У нас ведь отсыпку дороги к Лихвинским пристаням закончили? Может, начнём понемногу и внутриусадебные ладить?
— Повременить пока нужно, — ответил тот, покачав головой. — Сейчас заканчиваем от сахарного и маслодавильного заводов пути отсыпать, а потом их ещё и к тому месту вести, где мы хотели литейное и кирпичное производство закладывать. Бог даст, скоро сделка состоится по новым землям, и пока лето, нужно непременно к ним хорошую дорогу тянуть. С середины осени там никакой работы точно не будет. Сам уже думал про отсыпку внутрипоместных, но пока вот никак, Алексей Петрович, ни рук, ни тягловых лошадей или повозок, вообще ничего свободного нет. Всё при срочных и важных делах сейчас. Как только чуть спокойней станет, пару артелей на отсыпку обязательно отправлю.
У стоящего в центре Егорьевки поместного правления уже стояли кучками старшие производств, артелей, цехов, мануфактур, ремёсел и всевозможных хозяйств. При виде выходящего из пролётки генерала галдёж сразу прекратился. Кто-то, сняв головные уборы, поклонился, а дюжина присутствующих, одетых в воинские мундиры без галунов и нашивок, но при медалях на ярких лентах, вытянулась по стойке смирно.
— Здравствуйте, господа начальники и мастера! — положив ладонь на эфес сабли, воскликнул Егоров. Золотые и серебряные кресты на его шее и груди мелодично звякнули, а в ответ уже летело разноголосое: «Доброго здоровья, батюшка-генерал! Наше почтение, барин! Здравия желаем, ваше превосходительство!»
— Пойдёмте вовнутрь, господа начальники! — Алексей кивнул на дверь. — Небось поговорили меж собой маленько, душу отвели, а сейчас и сообща разговор продолжим? У каждого ведь есть что всему обществу сказать, или, напротив, как там у другого дела, послушать?
— Есть, есть! — послышалось в ответ. — Давно пора всем собраться.
— Ну вот и ладно. — Алексей, оббил подошвы сапог от налипшей грязи и прошёл внутрь правления, вслед за ним потянулись и все стоявшие на улице. В большой совещательной комнате по всему центру рядами были расставлены столы с табуретами, а вдоль стен тянулись длинные лавки.
— Рассаживайтесь, где и кому удобно, — распорядился Егоров, занимая место во главе дубового центрального стола. — Садитесь, садитесь, без всяких церемоний у нас, — подбодрил он переминающихся с ноги на ногу артельных старост.
— Поликарп, Ерофей, айда сюда! — послышалось с лавок. — К стеночке садись. Ваня, Степан, сюда проходите, тут свободно!
Наконец, все, потолкавшись, расселись.
«Человек тридцать точно есть, — оглядывая зал, наполненный народом, подумал Алексей. — Смотри как руководителей хозяйств у нас прибывает, совсем скоро тут и умещаться на совете все не будем. Нужно строить поместный клуб или как его в этом времени называть, да хоть пусть присутственное место, чтобы и для досуга работному люду служило, и так вот, если нужно большие собрания созывать».
— Ну что, господа начальники поместных хозяйств, — произнёс он, раскладывая перед собой подписанные папки. — Предлагаю начать сегодняшний совет с общего доклада нашего финансового управляющего, купца первой гильдии Лазарева Ивана Кузьмича. Он расскажет нам всё по основным тратам и прибыли как в общем по всему поместью, так и от каждого из отдельных хозяйств. По ходу доклада будем разбирать, как и кто сработал, и что нужно делать, чтобы работа пошла лучше, а доход стал больше. Прошу, — кивнул он Лазареву.
Кузьмич нацепил на нос очки из массивной оправы и, открыв большую амбарную книгу, прокашлялся.
— Значится так, господа начальники, общая бухгалтерия у нас такова. За прошлый одна тысяча семьсот девяносто девятый год, если сложить все траты и расходы и потом отнять их от полученных нами за товар денег, то у нас в итоге чистой прибыли всего остаётся — пятьдесят пять тысяч, семьсот сорок шесть рублей.
В зале зашевелились. Лазарев сделал паузу и, оглядев присутствующих, продолжил:
— Мало, даже очень мало, получено дохода для такого большого хозяйства, как у нас, но надо сказать, что тут, в этом самом вычете, учтено вообще всё: и подати-налоги в казну, и плата всем, начиная от наёмного крестьянина и подсобного работника, и заканчивая самими управляющими. И самое главное, самое большое — сюда входят отчисления на развитие всех наших производств. А это такие большие расходы, как покупка станков, механизмов и всякого инструмента для заводов и мастерских. Серьёзные суммы за племенных коней, за семена новых сортов пшеницы и ржи, за ввоз самого различного металла, угля, стекла, кож, сукна, кислот для травления, скобяных товаров, такелажной снасти и даже аптекарского товара. Да много ещё чего в этой расходной статье сидит, перечислять можно целый час. А помимо всего сказанного, в эту сумму входят ещё прогонные ямские и почтовые расходы, оплата за баржи-струги для сплава, выработанного нами на ярмарки, и плюс расходы завоза в само наше поместье. Нужно принять во внимание, что тут сидят и деньги «датные» для всяких казённых людей и стряпчих, скажем так — на «особые подарки». Включены сюда причальные и мостовые сборы. Прибавлены ещё деньги на закрытие ранее взятых кредитов и займов. Зашли кроме того: весовые, лавочные и мерные сборы на всяких ярмарках и торгах. В общем, очень и очень много всяких расходов у нас в эту статью сложено. Но что, как я считаю, самое главное — в этот год мы вступили, погасив все свои долговые обязательства, смогли рассчитаться полностью со всеми, кто нам давал в долг, и стали наконец хозяйством прибыльным. А вот это уже вселяет уверенность в завтрашнем дне. Ибо без всяких долговых платежей, которые нас тянули вниз словно гиря, эту самую чистую прибыль, которая, как я надеюсь, будет и в этом году, можно серьёзно увеличить, что даст возможность выплатить хорошие премиальные всем нашим работникам. И ещё, глядишь, даже останется, чтобы вложиться в новое дело, буде такое желание и дальше развивать какие-нибудь хозяйства. А можно и вообще даже самим начинать давать надёжным людям деньги в кредит и получать с этого процент. А мы, я напомню, и сами несколько лет без такого вот займа не обходились…
Алексей, слушая докладчика, уже знал, о чём тот будет говорить. Все прозвучавшие цифры и сведенья он и Кулгунин уже видели в отчётах, поданных Лазаревым, и для них они были не в новинку. А вот старшие хозяйств слушали напряжённо и внимательно, и можно было не сомневаться, что, не упустив ничего из сказанного, они перескажут всё и своим людям. Не зря после прозвучавшей цифры — пятьдесят пять тысяч чистой прибыли — многие из них зашевелились и по залу пошёл шёпот. Для сидящих здесь людей эта сумма казалась просто невероятной.
После общего доклада по деньгам слово попросил Кулгунин.
— Ваше превосходительство, с вашего разрешения, хотел бы озвучить, как отработало каждое из наших хозяйств, — произнёс он, глядя на Алексея.
— Пожалуйста, Олег Николаевич, вам слово, — кивнул тот.
— Тогда я хотел бы начать с самого крупного. — Кулгунин взял из большой стопки перед собой несколько листов. — Оружейный завод. По государеву казённому заказу за прошлый год нами было сработано полторы тысячи пехотных фузей, три сотни драгунских мушкетов, сорок штуцеров егерских и три сотни пар драгунских пистолей. Всё оружие прошло проверку приёмной выездной комиссией с контрольным отстрелом положенного числа образцов и необходимыми исследованиями. Никаких нареканий от этой комиссии получено не было, и наше оружие у проверяющих получило самую высокую оценку. Кроме казённого заказа, было изготовлено ещё и пять десятков партикулярных[11] охотничьих ружей и сорок пар улучшенных офицерских пистолей. Всё это отгружено для коммерческой продажи. И был ещё тот особый заказ, который мы исполняем лично для себя.
— Об этом, Олег Николаевич, мы чуть позже, отдельно поговорим, — остановил Кулгунина Алексей. — А сколько оружия нам выставлено на этот год, и какие сложности у нас в оружейном производстве? Пусть, может быть, об этом наш главный оружейник Степан Ильич расскажет?
Бочаров поднялся из-за стоящего в глубине зала стола и, огладив на голове шапку волос, степенно, негромким голосом ответил:
— На этот год, ваше превосходительство, казной поставлено исполнить заказ в две тысячи пятьсот пехотных фузей, четыре сотни драгунских мушкетов и столько же пар пистолей. Поместным правлением выставлено требование сладить ещё семь десятков охотничьих ружей и шестьдесят пар офицерских пистолей. Ну и особый заказ, по нему я отдельно доложусь.
— Справитесь, Степан Ильич? Что-то нужно особое? Может быть, есть какие-то трудности? — поинтересовался у главного оружейника Егоров.
— С казённым заказом справиться должны, ваше превосходительство, — кивнул тот утвердительно. — Все валы от плотин и ветряков у нас запущены, всё сделано на совесть, станки заработали на полную мощь. Материалов и всякого инструмента теперь в достатке. Из трудностей только то, что не хватает опытных рук, особенно это бывает чувствительно летом. Отходные сезонные работники ведь на пашню возвращаются, вот с того и нехватка. Особенно в посевную и уборочную страду такое происходит, потом-то оно полегче, конечно, бывает. Уже и сейчас вот некоторые отходники обратно на завод вернулись. Так, что ещё сказать. Новые станки «Модсли» с суппортами, которые по удачному случаю закупили, — требуют особой точности, а многие наши мастера привыкли точить детали, что называется, «на глазок», ну и ругаются на лекала. «Негоди», или как сейчас по-новому говорят — «брака», выходит очень много. Но с этим мы разбираемся, дело поправимое. Бывает, ещё и железо худое в закупе приходит, с раковинами, проверяем и на исправление его отдаём, на таких лишних работах у нас тоже много времени теряется.
— Троих из поставщиков за год исключили, — вставил с места Лазарев. — Стараемся только у проверенных железо брать, но иной раз случается «затык», в основном из-за того, что всё у них на казённый, на срочный заказ ушло, вот мои приказчики с того и мечутся, ищут, где бы железо перехватить, лишь бы завод вообще без него не стоял. Бывает, что у нового кого его докупаем, а там иной раз вот такое случается…
— Приводные ремни рвутся, передаточные шестерёнки стачиваются, — продолжил перечислять Бочаров. — Напорные свёрла для точения ствола тупятся и горят. С пружинным делом для замков порой маемся, ваше превосходительство. Сталь на волочильном стане тянем добрую, а вот с закалкой беда. Чуть мастер с огнем в горне не угадал — пружина либо мягкой как свинец становится, либо лопается со свистом при первом взводе. Потому много угля ретортного на пробу жжем. Но это везде, на всех заводах так, просто приноравливаться ко всему надобно, и опыт большой нужен, а вот его у наших работников пока мало, многие ведь только недавно от сохи, ну а ученики только три месяца рядом с мастером постояли и уже сами к станку. Сызмальства мальчишек учить работать на станке нужно — к тому времени, как они парубками станут лучше всех переманенных с других заводов работать.
— Павел Фомич, ты всё записать успел, что говорили? — спросил скрипящего пером Осипова Алексей.
— Основное успел, ваше превосходительство, — подтвердил тот. — Я сокращённо, потом всё поправлю. С этим, с металлическим, оно гораздо быстрее гусиного выходит. — И макнул своё новое, железное перо в чернильницу-непроливайку.
— Считаю мысль Степана Ильича об учёбе детей ремеслу весьма здравой, — Алексей перевёл взгляд на Кулгунина. — Можно кроме уже работающей поместной школы сделать ещё и ремесленную, где ими, скажем, будет постигаться мастерство обработки металлов на самих станках. Насильно никто, конечно, загонять туда никого не будет. Кто-то после начальной поместной школы может пойти в то же сельское хозяйство или на обработку выращенной продукции, а вот тех, кто будет очень сильно желать поступить в эту самую ремесленную школу, тех можно вообще принимать по особому отбору-конкурсу. Догадываетесь почему?
— Так ясно почему, — послышалось из зала. — Потому как заводские, те, что у станков стоят, в пять раз больше крестьян получают. Для них и огород со своей пашней — баловство, не как для других.
— А ты попробуй сам к станку встань — коли завидно! — зашумели сидящие рядом с Бочаровым мастера и цеховые начальники. — Нам завсегда умелые руки нужны! Переходи!
— У нас своё дело не шутошное! — послышалось в ответ.
— Тихо! — хлопнул ладонью по столу Алексей. — У всех и у каждого дело серьёзное, и каждый на своём месте. Как у нас с прибылью по оружейному заводу, Иван Кузьмич?
— Хм, с прибылью? — Тот потёр затылок. — Тут всё не так просто, ваше превосходительство. Каждая фузея из казённого заказа даёт чистой прибыли нам — один рубль пятьдесят пять копеек, драгунский мушкет — рубь двадцать, штуцер — два рубля, а пистолетная пара — и того меньше, всего девяносто семь копеек. И тут ничего не поделать — «государев заказ», и всё в нём заранее отмерено. А вот с партикулярным оружием поинтереснее, тут охотничьи ружья дают почти восемь рублей чистой прибыли, без десяти копеек за каждое. И офицерские пистоли, их пара приносит нам сразу без малого четыре рубля в доход. Но у нас ведь ещё и вложения постоянные, мы же всё расширяемся. Только этой весной пять английских станков, этих «Модслей», по Оке притянули, а за них ведь чистым золотом заплачено. Даже не буду говорить, как их удалось купить, тут такое… Ну в общем, ладно, купили и купили. Инструмент всякий вечно нам надо, приспособы разные. И наш «особый» заказ. Если все траты сложить, то прибыли от оружейного завода для нас пока как бы и нет. Но мы ведь это изначально так и закладывали в общее. С оружейным производством у нас же особый замысел. И ещё хочу сказать, что несмотря на все траты, общие расходы на него в последний год сильно сократились, и это даже с учётом всех больших закупок. Выручать тут начинает как раз то партикулярное оружие, которое собирается на продажу сверх казённого заказа, вот на нём-то я и предлагаю сосредоточиться и вырабатывать его побольше.
После оружейного дела обсудили выпуск мирной продукции на механическом заводе и каретной мастерской. Новые изделия: булавки и писчие металлические перья, — отгружались уже коробками, общим числом в десятки тысяч штук. Штампованная посуда из жести начала расходиться на ярмарках как горячие пирожки, а на этот год ещё был получен казённый заказ в десять тысяч водоносных армейских фляг.
— И есть куда двигаться дальше, — произнёс Лазарев. — Мы в этом году ещё на три новые ярмарки свою продукцию отправляем: в Малороссию, помимо Киевской, ещё и в Ромны, на запад в Благовещенскую Рижскую, и ещё на север в Маргаритинскую, что у Архангельска. Особый интерес здесь в том, что все три эти ярмарки имеют выход к Европейскому рынку, а тут я вижу такую будущность! — Кузьмич покачал головой. — Думаю, можно будет огромное количество товара через них вскоре сбывать. В общем, очень прибыльно отработали на механическом заводе, — подвёл итог Лазарев. — Даже с учётом того, что два новых пресса и штамп мы поставили и всякого инструмента прикупили — и то двадцать три тысячи чистой прибыли на механическом получилось.
— Ну а теперь к самому доходному, — Кулгунин вынул из стопки несколько листов. — Это маслодавильная мануфактура. Выход подсолнечного масла из урожая прошлого года составил без малого шесть сотен десятиведёрных бочек. Я правильно сказал? — повернулся он к Лазареву.
— Всё верно, Олег Николаевич, — подтвердил тот. — По моей росписи пятьсот девяносто три. Правда, сюда входит всё, и лёгкое, светлое, что для еды, которое после тонкой очистки, и что потемнее, и даже то, которое уже после всего фильтрования густой жижей остаётся. Сбыли всё, что не на еду, текстильщикам в Коломну и Серпухов, в Касимов на канатные и кожевенные фабрики, на Муромские верфи, ну и, как обычно, на Тульские и Павловские, а также Баташовские оружейные заводы. Едовое оно через ярмарки и оптовиков ушло. Масла всем желающим не хватило, просили ещё вдвое по столько, но где ж его взять? Итого, чистой прибыли тут получилось двадцать семь с половиной тысяч рублей.
— Ого-о! — послышалось с мест. — Ну ты, Игнат, и даёшь!
— Дык новую жаровню поставили, пресс большой, вот выход и пошёл, — прогудел вечно хмурый начальник маслобойни. — А всё одно ведь не доделали чего замыслили. Фильтровальню так и не перестроили, рушильня на конной тяге, а у многих наших уже вода силу даёт. Повторный перепуск не наладили! В жмыхе добрый десятый пай масла остаётся, свиньям его скармливаем, а могли бы точно еще полсотни бочек тёмного выжать!
— Пятьдесят бочек, Олег Николаевич, — посмотрел на Кулгунина Алексей. — Согласись, немало для нас, а если посев увеличим и семечек больше поступит, ещё ведь сильней потери будут.
— Понял я, ваше превосходительство, — кивнул тот. — Будем с нашими механиками и строителями думать, что можно поправить.
На сахарном заводе после возвращения на службу ранее отставленных офицеров Жалейкина и Лебедева за старшего оставался самый опытный из мастеров, бывший егерь Тихонов Герасим, лишившийся в Варшавском походе руки. Он довольно толково пояснил по своему производству:
— Барабанная рушилка работает, в мезгу свеклу перемалывает хорошо, поместные механики прессы сладили, а чаны для выварки свекольной стружки работают. Сейчас сок фильтруется через ящики с древесным углём, и как задумали, выход сахара начали нынче отбеливать известью, — рапортовал он словно в карауле. — Долго подбирали, как лучше белить, и уже опытным путём поняли. Сейчас добавляем извести для осветления, сколько нужно. Не совсем, конечно, сахар белым на выходе получается, с эдакой желтинкой, но и не такой, как раньше, — грязного или тёмно-серого цвета.
— Девять тысяч чистой прибыли, — произнёс уважительно Лазарев. — Для такого нового дела, я считаю, это хорошо, всё вложенное ранее в механизмы уже окупилось, и теперь нам только доход получать. А на сахар у нас заказ бездонный. Надобно посевы под свеклу увеличивать, потому как она, подсолнечник и картофель будут всё бо́льшую прибыль давать…
Далее доложились старшие крахмальной артели и винокурни, каретной мастерской и главный агроном поместья. Выслушали старшего скотного, птичьего двора, конюха, пасечника и даже садовника с мельником. У каждого было о чём доложиться и что попросить для развития своего дела.
— Ваше превосходительство, у нас по докладчикам вроде всё, — сказал, откладывая в сторону стопку листов, Кулгунин. — Всех выслушали, и каждый всё по своему хозяйству рассказал.
— А вы ведь, ваше превосходительство, в прошлый раз на таком же вот большом совете про всякие новинки говорили, — хитро улыбаясь, заметил Лазарев. — Которые, если их делать, нам хорошую прибыль дадут. Неужто в этот раз у вас ничего эдакого нет?
— Ну как же без этого, — усмехнулся Алексей. — А я-то всё думаю, чего это ты, Иван Кузьмич, вокруг меня кругами ходишь, будто кот вокруг горшка со сметаной. Есть, есть что большому поместному совету предложить. Время у меня было подумать, теперь и вам всё на размышление представлю. Итак, то, что нам довольно просто у себя устроить — это выжиг древесного угля в закрытых железных и каменных ретортах. Традиционный выжиг ведь у нас сейчас в земляных ямах, в кучах да в буртах происходит? Где деревянные чушки просто засыпаются землёй и потом подпаливаются. Часть дерева при этом просто сгорает, а сам способ у нас идёт, что называется, «на глазок», и в результате мы получаем много недожога да золы. А вот в этом способе при большой кирпичной печи или огромном котле все отверстия наглухо закрываются и замазываются глиной, после чего внутри происходит сильное нагревание от топки, и всё равномерно прожигается. Выходящий из верхней трубы печи дух — сиречь горючий газ — запускают обратно в печь, так что и дров на топку нужно гораздо меньше. Выход угля увеличивается, по моим предположениям, в два, а то, может, и в два с половиной раза, к тому же мы ещё и побочную пользу можем получить — это дёготь и древесную уксусную кислоту.
И вот тут переходим к ещё одной совсем несложной новинке — графитовой мази. Самая обычная, жировая, на нашем морозе ведь очень быстро твердеет, а летом течёт и водой вымывается. Графитная же создаст на металле, считай, вечную тонкую пленку, а это значит, что шестерни станков и всевозможные оси — хоть в производстве, а хоть в тех же телегах — не будут перегреваться и не станут изнашиваться так сильно, как сейчас. Делать её несложно: добавляй в дёготь свиное или говяжье сало да толчёный графит, и всё хорошо вымешивай. Графит можно закупать на Санкт-Петербургских верфях, — ответил он на немой вопрос Лазарева. — Англичане его кораблями в больших количествах везут, а у нас его давно карандашным камнем кличут. Нам цельные куски вовсе даже без надобности, мы у них графитовую пыль да крошку, что от производства остаётся, за копейки можем выторговать! Ну и у нас в России, на Уральской Ирбитской ярмарке, уже тоже свой графит продаётся. Умельцы им железные печи на Урале красят, чтоб они блестели и не ржавели. А для первых опытов можно пока и в аптеке или в торговых лавках малое количество графита прикупить, там для рисовальщиков его как «чёрный мел» держат. Растолчём в ступе до состояния пудры, смешаем с жиром, вот тебе и графит. Сначала на своих станках и осях испытаем, а потом как товар его можно и на ярмарках продавать, и для тех же заводов, куда мы подсолнечное масло и крахмал сбываем, будем поставлять.
Так, дальше. Из мелких бытовых предметов, вдобавок к тем же булавкам и писчим перьям, которые, как Иван Кузьмич говорит, большую прибыль дают, можем ещё штамповать на небольших прессах из жести нажимные кнопки. Устроены они просто, «мама» — это чашечка, а «папа» — штырёк. Внутри «мамы» спрятана крошечная пружинка из стальной проволоки, выделанная нашим волочильным станком. При нажатии пальцами штырёк защёлкивается на чашечке, удерживаясь затем пружинкой. К одежде кнопки крепятся через маленькие отверстия по краям, как самые обычные пуговицы. Поверьте, очень удобно для любой одежды. Можно ещё и металлические люверсы, сиречь колечки для шнуровки применять. Это та же штамповка втулок с широкой шляпкой в форме грибка. Чтобы установить её в одежде, сначала пробивается отверстие, куда вставляется эта самая втулка. С обратной стороны она прижимается щипцами, при этом хвостик разворачивается и намертво зажимает материал. Для чего это? А вы вспомните, как быстро при шнуровке ткани та лохматится и рвётся. Теперь этого можно будет избежать. Поверьте, если бы тут сидели женщины — они бы точно это оценили. Ну ничего, покупатели оценят и разбирать будут не хуже булавок.
Ну и коль уж мы коснулись проволоки и штампа, вот и ещё два новшества — жестяная тёрка с острыми выбитыми козырьками и канцелярская скрепка. Тёрка резко ускорит приготовление еды на любой кухне. А по скрепке — сейчас в любой канцелярии документы ведь сначала прокалываются шилом и сшиваются нитками или скрепляются сургучом. Дело муторное и долгое. Скрепка же даёт возможность мгновенно соединить между собой несколько листов без их порчи и так же легко их потом разъединить. В канцелярском деле будет порядок, писцы, да и любые грамотные люди, работающие с бумагами, останутся довольны. Всё очень просто, а пользы, поверьте мне, с этих новшеств будет много. Ну и чтобы изделия не ржавели, можно их опускать в расплавленное олово, так сказать — лудить.
В масштабах поместья можно применять ещё соломорезку с вращающимся барабаном. Это такой станок, чем-то напоминающий нашу уже разработанную ранее мясорубку, только очень большую. Конструкция у неё несложная — это деревянный жёлоб, в который закладывается охапка сухой соломы или тех же кукурузных стеблей. Пара зубчатых валиков, приводимых в движение шестерёнками, затягивает солому вперёд к выходу, а прямо у него крутится тяжёлое железное колесо-маховик, на котором закреплены три широких изогнутых ножа, словно эдакие кинжалы или тесаки. Работник кладёт солому, крутит ручку, маховик со свистом вращается — и ножи чисто, без всяких заминов, рубят солому в мелкую труху. Что это даёт? Сейчас скот ведь почти и не ест солому, потому как та ему колет желудки. Теперь же запаренная соломенная сечка ещё и в смеси с отходами от свеклы будет съедаться полностью. Так же с некоторыми отличиями можно сделать и тестомешалки, их с руками и ногами оторвут большие пекарни, которые есть в любом приличном городе.
Есть ещё мысль по выпуску серных лучин, но кроме серы, сахара и серной кислоты, найти которые не составит труда, нужна ещё и бертолетова соль, так что с этим пока подождём. А вот уличные фонари, если мы откроем своё стекольное производство, нам будет делать несложно. Спирта у нас с винокурни много, скипидар выгнать из хвойной смолы легко сумеем. Смешивай в нужной пропорции и заливай в ёмкость фонаря — горелку. Сверху у него стеклянный цилиндр, тут же рефлектор, если проще — изогнутое зеркало из полированной жести. И всё. Что касается сельского хозяйства, — Алексей посмотрел на главного поместного агронома, — нам, Иван Ильич, пора переходить во всём своём хозяйстве на четырёхполье, где чередование в озимых, яровых и пара этот самый пар отменяется вообще. Европа постепенно к этому уже идёт, и нам задерживаться не резон.
Первый год мы сажаем клевер или люцерну, они удобряют нам почву и сами служат прекрасным кормом скоту. Второй год сеем озимые. На третий такие пропашные культуры, как турнепс, свекла, картофель или подсолнечник, а на четвёртый год уже ячмень или овёс с подсевом клевера. Земля работает все циклы без простоя и не истощается. Кормов становится много, активно по осени скот забивать не нужно, а можно наращивать стадо. Навоз с него зимой вывозить на поля. Урожайность и надои значительно вырастут. С семенами клевера никаких трудностей быть не должно, его в диком виде и так много, скупать семена за копейки у детворы и потом засевать, а вот семена турнепса и люцерны можно выписать в вольном экономическом обществе. У меня есть к кому там обратиться.
Есть мысли по внедрению механической сеялки. Хватит крестьянам в подоле или коробе семена носить и разбрасывать, тем более ложится оно неравномерно, да ещё и птицами склёвывается. А тут закладка равномерная и семя встроенной бороной сразу присыпается. Можно делать ещё и веялки для зерна, и даже прогрессивные ульи для пасеки. Бери на заметку, Спиридон Акимыч, — посмотрел на пасечника Алексей. — Вместо того чтобы разрушать колоду и убивать пчёл дымом ради мёда, как сейчас, можно будет строить разборные деревянные ящики с выдвижными рамками. На нашем механическом заводе наштампуем особые пластины-матрицы, которые будут выдавливать на листах пчелиного воска донышки шестигранных сотов (вощину), после чего эту рамку с вощиной можно вставлять в улей. В этом случае пчёлы не будут тратить время на постройку сотов, а сразу займутся сбором нектара. Потом мёд откачивается на крутящемся барабане — простейшей центрифуге, и рамка опять возвращается в улей. Выход мёда и воска в этом случае увеличивается в несколько раз.
Чтобы завершить тему по внедрению новинок в сельское хозяйство, хотел бы обратить ваше внимание на овцеводство. Да, овцы нашей русской породы у нас и так есть, и мы их разводим. В основном для мяса или грубой шерсти, которая пригодна для армяков и валенок. Но нам здесь нужна такая порода как мериносы, которые дают такое мягкое и невероятно тонкое, густое руно, из которого ткут дорогое сукно для офицерских мундиров и дворянской одежды, закупаемых за большие деньги. Совсем скоро, как мы надеемся, к нам присоединится большое поместье, и основная часть его земель состоит из неугодий, которые под пашню пустить никак не получится. А вот для овечьих пастбищ такие земли как раз лучше всего подходят. Порода эта испанская, и вывоз её на родине был строжайше запрещён, но из-за многочисленных войн она всё же попала в чужие руки и теперь начинает постепенно разводиться и в других странах. В Саксонии и Силезии мериносы точно есть, думаю, есть смысл и нам их закупить. Не захотим шерсть сами обрабатывать — Иван Кузьмич найдёт куда её с большой прибылью сбыть, а лучше поставить свою суконную мануфактуру.
Ну и опять к промышленным задумкам. — Алексей придвинул к себе скреплённую стопку листов. — Когда у нас заработает стекольный заводик, помимо оконного стекла и посуды, если мы сможем наладить выпуск стекла хорошего качества без посторонних примесей, попробуем наладить там ещё и выпуск линз. А из них можно будет собирать особые прицелы для винтовальных ружей, приборы-микроскопы для медицины и науки и подзорные трубы, которые сейчас только за золото в Англии и немецких землях закупаются. Ну и очки, это вообще самый массовый товар. Сколько, к примеру, твои, Иван Кузьмич, стоили? — повернулся он к Лазареву.
— За семь с полтиной сторговался, — ответил тот со вздохом. — С десяти рублей торг начинали, еле-еле два с полтиной скинул.
— Вот, семь с половиной рублей, — Алексей поднял указательный палец. — Корова и фузея дешевле стоят.
— Так это ж из Нюрнберга, в черепаховой оправе, — буркнул Лазарев. — Заводские, немецкие они, не с нашими пузырчатыми стёклами из кустарной артели.
— Вот именно: иноземные и заводские, — заметил Алексей. — Если мы у себя заводской выпуск освоим и качеством их не уступим тем же немецким, то мы цену очков в два, а то и в три раза сможем снизить. А это что? А это даст нам массового покупателя. Правда, оправа будет у них не из карибской черепахи, как у Ивана Кузьмича, а из рога калужской бурёнки и из русской проволоки, дерева или серебра, в общем — из своего местного сырья, и с его поиском никаких трудностей у нас возникнуть не должно.
— Оно, может, и так, только сложное это дело, стекольные линзы лить, — Лазарев пожал плечами. — Это ж не посудина под ароматическую воду, тут особая точность нужна. А секреты они все там, за морем, и к ним не больно чужаков подпустят.
— Верно, секретов в этом деле хоть отбавляй, — согласился с главным экономистом поместья Егоров. — Только ведь и у нас на Руси умы не перевелись. Михаил Васильевич Ломоносов ещё полвека назад в этих самых секретах до самого донышка докопался. Тысячи всевозможных опытов провёл, рецепты варки чистейшего стекла без мути и свищей в академических бумагах оставил. Бери себе песок белый, без железной примеси, веслами глиняными массу перемешивай, чтоб пузыри выгнать, — вот тебе и стекло. А уж дальше смотри, как его лить и шлифовать. Да и сейчас у нас мастера живые есть, кто стекло гранить горазд. Может, слышали про Ивана Кулибина?
Лазарев удивленно вскинул брови:
— Кто ж про нижегородского умельца не слыхал? Знаю, государыне особенные музыкальные часы подносил, фонари чудные делал, что из одного фитиля свет как от сотни свечей дают. Да вот только стар он уже, небось, вроде как в Петербургах при Академии обретается.
— Старости ума не отнять, — усмехнулся Алексей. — Знаю, Иван Петрович всю оптическую мастерскую в столице в руках держал, станки шлифовальные для обработки стекла до ума довел. При случае можно будет надёжного человека в Петербург снарядить. Самого Кулибина к нам в поместье, наверное, не сманить, а вот двух-трех его лучших учеников-подмастерьев мы сюда, думаю, сможем зазвать. За хорошие подъемные и долю в деле они нам такие станки соберут — любо-дорого посмотреть. Потом, глядишь, и на оптический телеграф сможем замахнуться, но об этом, пожалуй, пока рано говорить. Как и об особой железной дороге. Хотя вкратце — почему бы и нет, — произнёс он, почесав задумчиво лоб. — Только представьте, уважаемые, что всё наше производство заработало вдруг на полную мощность. Продукция выходит на сотни пудов в день. Вывозим мы её в основном по Оке, но ведь до грузовой пристани всё нужно ещё довести?
Знаю, и сейчас Иван Кузьмич порой жалуется, что неделями приходится к барже на телегах тяжести возить, а что-то по снегу зимой большими санями, и потом копить это всё в складах, ожидая начала навигации, охранять, смотреть, чтобы не испортилось, от огня беречь. А так отсыпается сухая возвышенная дорога, прокладываются две чугунные полосы с особым бортиком или выступом, которые сцепляются меж собой дубовыми, утопленными в землю и пропитанными дёгтем массивными поперечинами, по-иноземному — шпалами, и на эту дорогу потом ставятся огромные грузовые телеги-вагоны на чугунных колёсных парах. Тяга — это пара наших битюгов, они и три, и даже четыре вагона по такой вот дороге потащат. Можно вообще со временем связать все наши производства и грузовые причалы между собой. Но для запусков такой конки нужно будет ещё наладить выпуск хороших буксов, по-иноземному — «подшипников» скольжения, и вот для них та самая графитовая смазка, про которую мы говорили в самом начале, будет просто край как необходима…
После долгого обсуждения задуманных новинок, таких как консервы, косы-литовки, брусковое мыло и прочее, Алексей отпустил всех, кто не принимал участия в производстве оружия. Теперь в зале оставалось около дюжины человек.
— Может, устали сидеть, господа оружейники? — обвёл Егоров взглядом присутствующих. — До обеда вон досиделись. Скажите — отпущу и чуть позже опять соберёмся?
— Да мы бы посидели, ваше превосходительство, — пробасил Кудряш. — Нам-то терпимо, смотрите, как вам самим лучше, а то обедайте, а мы подождём.
— Ну уж нет, — отказался Алексей. — В одно время, как закончим, все и пойдём. Итак, наше винтовальное четырёхлинейное ружьё, уважаемые, совсем недавно прошло полные войсковые испытания, и прошло оно их весьма достойно. Ни одно из двенадцати не вышло надолго из строя, все ружья вернулись с Итальянского похода назад. Мелкие поломки, конечно, имелись, кое-что поправлять пришлось прямо на коленках или в обозной слесарной повозке. Но провоевали винтовки, повторюсь, все до конца. Из нашего волонтёрского отряда тут присутствуют ветераны-егеря: Ковалёв и Дубков Иваны, вот пусть они сами и расскажут, как воевали наши четырёхлинейки и что бы им хотелось в них ещё улучшить. Подходите все сюда, прямо к этому столу, господа оружейники, — постучал он ладонью по дубовой столешнице. — Макарыч, а вы винтовки сюда прямо на него выставляйте.
— Слушаюсь, ваше превосходительство, — кивнул тот. — Ваня, своё тоже клади.
На стол, звякнув, легли два ружья. Было видно, что это уже не те новенькие экземпляры, которые только вышли с завода, кое-где на стволах и казённиках виднелись зазубрины от ударов о что-то твёрдое, и что сразу бросалось в глаза — изящный изгиб ложи у них стягивался грубым железным корсетом из двух плоских кузнечных полос, врезанных сверху и снизу в шейки приклада. Таким образом эти стальные шины наглухо соединили расколотое дерево с массивным казёнником ствола. Было видно, что накладки наспех притягивались разномастными винтами и гвоздями, концы которых прошли ложу насквозь и были потом заклёпаны молотком, а из глубоких трещин выступили застывшие тёмные капли столярного клея. Кустарный и грубый ремонт лишил винтовку элегантности, но вернул ей полную монолитность.
— Первая беда, стало быть, это приклад, — Макарович похлопал по стяжке, когда все подошли к столу. — Тут, в этой узости, у него самое слабое место, тут он и ломается, если сильно ударить или резко на камни уронить. У нас из дюжины винтовок пять с такой точно поломкой, и это мы, считай, ещё в рукопашную толком не ходили, ну, может, если пару раз.
— Здесь казённик из-за воротного винта преогромный, — задумчиво произнёс, осматривая покалеченный приклад, начальник ложевого цеха. — Для хорошей крепости толщины дерева ему не хватает, потому и ломается.
— А как же укрепить? — поинтересовался Бочаров.
— Мы вот тоже весь поход про это гадали, — хмыкнул Кудряш. — А пионеру нашему, Савве, здравая мысля на ум пришла. У нас, говорит он, в пушкарском деле, в орудийном лафете длинные винты — стяжки кое-где стоят, которые особую жёсткость всему дают. Вот вы, дескать, тоже поставьте такой сюда в приклад, пусть он всё собой стягивает и держит.
— Как это в приклад? — не понял начальник цеха.
— Да как-как, вот сюда, в этот затыльник, — показал Кудряш, — чтобы длинный железный винт через весь приклад из заднего торца в сам казённик вворачивался. Стальной стержень тогда намертво свяжет всю ствольную часть и приклад в единый монолит. Пускай деревянные стенки вокруг затвора хоть даже и треснут от удара — всё одно этот железный хребет ружью сломаться не даст!
— А что, мысль интересная, — цеховой почесал затылок. — Можно попробовать. Сначала рассверливать и ввернуть, а вот головку винта в затыльник утопить, чтоб он не торчал и не мешался.
— Вторая беда — это неудобный штык, — продолжил перечислять недостатки Дубков. — Таскать его при себе — лишняя морока, и так ведь пистоль или тесак на боку, ещё и патронная с гренадной сумки тут же свисают и за всё цепляются. Мы с их превосходительством говорили в походе, — хорошо бы, чтобы штык здесь вообще несъёмным был. Щёлк, крутанул его — и он в прорезь ложа встал, убрался. Опять, значит, его крутанул, защёлкнул — и он уже в боевом положении. И стрелку не мешает, и не потеряешь ты его, а к бою привести — секундное дело.
— Так вам, может, и вовсе он тут не нужен? — спросил Бочаров. — Сами же говорите, что в рукопашной почти и не были? Всё больше издали стрелковый бой вели.
— Нужен штык, Степан Ильич, — поддержал Дубкова Алексей. — Это в нашем, в итальянском походе только лишь дюжина человек была с четырёхлинейками. А если мы ими вооружим целый полк или даже бригаду? Увы, без штыкового боя ни одна война сейчас не обходится и ещё долго не обойдётся.
— Ну да, тогда, конечно, штык нужен, — согласился главный оружейник поместья. — Нужно понять только, какой лучше и куда его крепить.
— Четырёхгранный, игольчатый, Ильич, — сказал Алексей. — Даже не сомневайся, клинковый в ложе хорошо спрятать не получится, а вырезав широкую щель, он его сильно ослабит. Да и тяжеловат клинковый, и из ран плохо выходит, между рёбер застревает. А вот четырёхгранный штык лёгок, игла у него узкая, большого выреза ему не нужно, только если кончик прибрать, значит, и ложе не пострадает. Жёсток он опять же, сломать или погнуть практически невозможно, в стальной муфте на дуле его идеально крепить. Боковых изламывающих сил тут никаких нет, удар им строго вдоль оси иглы идёт, страшный по силе, и бьёт он как эдакое жёсткое копьё. Ну и выдергивается из раны легко. Так что я за четырёхгранный. Иван Макарович, тебе слово.
— Третье — это прицельная планка, — продолжил тот. — Хороша, удобна, слов нет, но только разбалтывается, винт шарнира у неё ослабевает, и потом рамка туда-сюда начинает ходить, оттого и прицел сбивается. Нужно всё тут усилить. Ну и последний недостаток — это сам замок. Кремень из-за тугой пружины уж больно быстро колется, полтора-два десятка выстрелов сделал — и нужно менять. Может, сможете как-то его улучшить? Чтобы если камень и менять, то пусть бы он три-четыре десятка ударов держал?
— Что скажешь, Ефрем? — Бочаров посмотрел на мастера инструментальщика.
— А что тут сказать, — держа в руках одну из винтовок, произнёс тот негромко. — Конструкция кремниевого замка традиционная, он уже две сотни лет собой колесцовый и фитильный заменил. Всё, что можно было попросту улучшить, — давно улучшено, и нашими, и иноземными мастерами. Тут нужно серьёзно подумать.
— Думайте, господа, мы в вас верим, вы ведь у нас лучшие, — подбодрил оружейников Егоров. — Применяйте новые материалы, выдумывайте новые механизмы и детали, отстреливайте и испытывайте ружья сколько вам нужно. Время есть, никто вас не гонит. По пистолям — тяжелы, от ношения двух мы отказались, теперь у каждого егеря при себе один, и только в дозорной роте два держат, потому как там особые задачи и бывает важна начальная плотность огня. Но и в них жалуются на излишний вес пистолей. Нужно подумать, как их облегчить без потери точности и дальности прямого выстрела и увеличить количество зарядов. Один — это слишком мало.
Так, кроме стрелкового оружия хотел бы ещё вернуться к незаслуженно забытым нами дымовым шашкам. Раньше во время турецких кампаний мы их кустарным способом делали, и они хорошо нам помогали, скрывая от врага в наступлении и отходе. Несколько раз пожалел в прошлом походе, что не имели такие. Так что будем запускать у себя их производство. Чтобы у каждого егеря хотя бы одна, но при себе имелась. Много ведь тут не надо: селитра с серой, дёготь и сосновая смола с древесными опилками. Помещаем смесь в картонный тубус и, чтобы он не выгорал, обмазываем его огнеупорной глиной, после чего вставляем вовнутрь селитряный фитиль. Затем плотно закрываем, и всё — дымовая шашка готова.
Ну и переходим к самому сложному, к большим калибрам. Сейчас пехота на поле боя очень зависима от наличия артиллерийской поддержки — у какой стороны пушек больше, той проще в обороне выстоять или, напротив, с позиции противника сбить. Дальше роль орудий будет только расти, но не всегда бывает так, что они у пехоты есть, зачастую — или отстали, или на другом участке, а воевать нужно здесь и сейчас. По своему опыту скажу, что особенно не хватает пушек егерям, потому что они, как лёгкая пехота, действуют впереди основных сил или, напротив, прикрывают их отход. Мы вернули в строй такой вид ручного оружия, как гренады, улучшили их, сделали мощней и безопасней. Хорошее оружие? Несомненно! Но есть и большой недостаток — гренада стала гораздо тяжелее, и дальше тридцати, самое большое — сорока шагов закинуть её рукой практически невозможно. Ременная праща даёт ещё три десятка шагов плюсом, но этого всё равно мало.
И тут я подхожу к главному — нашей пехоте, пока я говорю про егерскую, нужна своя лёгкая артиллерия. Здесь я вижу два вида оружия — это ручной гренадомёт-мортирка и облегчённые, вьючные орудия. Мы с моим погибшим другом Куртом подходили уже в своих мыслях к разработке гренадомёта, но так и не успели его довести до готового изделия. Проводили даже опыты и пришли к выводу, что соединить приклад и широкий ствол для выброса гренады пока невозможно, отдача тут такова, что гарантированно сломает плечо стреляющему. Тому подтверждение — ручные мортирницы, которые в своё время применялись в армиях европейских государств. Мы их нашли в Италии, отстреляли и отложили в сторону, — генерал развёл руками. — Сложны в обращении и очень опасны. Для стрельбы фитиль гренады сначала нужно поджечь вручную прямо перед выстрелом, а затем быстро нажимать на спусковой крючок ружья, чтобы сработал кремневый замок и подожжённый пороховой заряд вытолкнул из широченного ствола гренаду. Если вдруг происходила осечка, — а они в замках, вы сами знаете, нередки, — гренада взрывалась прямо в стволе. Да и сами стволы не всегда выдерживали огромного давления пороховых газов. Так что это оружие представляло большую опасность своим хозяевам, а не их врагам.
Нам нужно придумать такую мортирку, которую будут переносить буквально пара человек. Чтобы у неё был широкий и недлинный ствол, с каморой внутри, куда засыпается вышибной заряд. На бомбу с фитилем можно надевать круглый деревянный поддон — эдакую юбку, не дающую прорываться раскалённым газам и принимающую на себя всю разрушительную силу удара в стволе. Для регулировки угла, задающего дугу полёта бомбы, на дульную часть можно закрепить прочную железную сошку с отверстиями, куда будут вставляться штыри, и пятой опорой у земли. По моим предположениям, на пару сотен саженей вести прицельный огонь из неё вполне себе будет возможно, ну а беспокоящий — и в два раза дальше. Это так, прикидки. — Алексей подал несколько листов с чертежами и расчётами Бочарову. — Я ведь не оружейник и не механик, как вы, Степан Ильич. Это просто размышления и черновые наброски, над которыми мы с нашим командиром полковой оружейной команды капитаном Вьговым несколько месяцев думали. Попробуйте всё это воплотить в работающее оружие. Может, получится?
Разглядывающего бумаги Бочарова обступили его оружейники.
— А если ствол из пушечной бронзы лить? — предложил начальник кузнечно-литейного цеха. — Такой и прочнее, и полегче стального или чугунного будет. И камору нужно подумать, какую внутри делать.
— Длинный здесь ни к чему, — вторил ему начальник ствольного цеха. — Тут ведь выстрел не прямой, а эдакий дуговой, настильный будет. Можно и меньше аршина чтобы ствол был.
— Лафет большой тоже здесь не нужен, — прикидывал старший ложевого цеха. — Зачем лишнюю тяжесть таскать. Можно небольшую пяту — станину из дуба сладить и железной полосой для крепости оббить. И сошник ещё так приспособить, чтобы она в грунт не зарывалась и часть силы удара в него передавала. А по бокам станины скобы для переноски закрепить.
— Ну вот и думайте, господа оружейники, — увидев, как увлеклись мастера, произнёс Егоров. — А у меня к вам последнее дело — это облегчённые, вьючные орудия, а именно: пушка и гаубица, — и достал новую стопку скреплённых между собой листов…
Поместный совет закончился, и все те, кто обсуждал новинки в оружейном деле, начали выходить на улицу. Задержался в зале только Дубков.
— Ваше превосходительство, дозвольте обратиться! — подшагнув, вытянулся перед генералом ветеран.
— Да, конечно, обращайся, Макарович. — Алексей окинул его фигуру взглядом. — Ты чего такой строгий?
— Дело у меня особое, ваше превосходительство, касаемо наказа покойного, — промолвил тот приглушённо.
— О-о, — протянул Алексей, — ну это да, тогда, конечно, всё серьёзно. Слушаю, Иван Макарович.
— Ваше превосходительство, вы же помните тот бой, когда в первую турецкую нам самоцветные камни и всякие монеты трофеями достались? — задал вопрос Дубков.
— Помню, Макарович, как же такое забыть, — ответил Алексей. — Поровну Кузьме, Карпычу, тебе и мне досталось. Сами с Карпычем солдатской присказке учили: «Что с бою взято — то и свято. Вражье добро — солдату в уплату».
— Так точно, ваше превосходительство, так всё и было, — подтвердил ветеран. — Поровну всё, по чести поделили. Только вот нет уже Карпыча, в дальней земле схоронили, — и стянув с головы картуз, он перекрестился. — Перед смертью, когда на пароме через италийскую реку плыли, завет он мне дал, чтобы я те самые камни и золото, что ему достались, вам передал. Знал ведь, что вы их в правильное, хорошее дело употребите. А мы с Кузьмой подумали, посовещались и решили со своим так же поступить. Кузьма-то, конечно, немного потратился, ему же офицерское сукно и господское снаряжение пришлось из своих докупать, а мои все тут. Возьмите, ваше превосходительство, это вам.
И вытащив из внутреннего потайного кармана тяжёлый кожаный мешочек, протянул его генералу.
— Иван Макарович, Карпыча нет, — покачав головой, сказал Алексей. — Он последней волей своим распорядился, а вы с Кузьмой живые. Я-то, как он и сказал, на доброе дело всё, что он передал, употреблю, а вам оно может ещё сгодиться.
— Не-ет, ваше превосходительство, всё уже решили, обговорили с Кузей, — покрутил тот головой. — У меня, слава богу, жизнь размеренная, в достатке пребываю, всё что надо — есть. Он тоже совсем даже не бедствует. Молодец, цельный поручик, грамотный, в их благородия вышел. Возьмите, ваше превосходительство, — настойчиво произнёс он, протягивая мешочек Алексею. — Очень вас просим. Пусть это с Ваниным добром для благого дела тоже пойдёт. Нам с Кузьмой так лучшивее, душевней.
Алексей посмотрел в глаза Дубкова и, тяжело вздохнув, протянул руку.
— Хорошо, Макарович, я тебя понял, перечить не могу. Признаюсь, есть у меня задумка — помимо ремесленного училища ещё и школу для сирот построить. Солдатских в неё брать никак нельзя, сам ведь знаешь, они к военному ведомству приписаны и в гарнизонных сиротских отделениях должны пребывать, а потом на службу уходить. Те, что из крепостных, помещикам принадлежат, их или ближняя родня или сельские общины всем миром кормят. А вот безродных, что из подкидышей или из мещан, — их можно. Губернские или уездные Приказы общественного призрения только рады будут расходы уменьшить на их содержание в приютах. Не против, если на такое дело ваше добро пойдёт?
— Как же можно против такого быть, ваше превосходительство? — произнёс ветеран. — Самое что ни на есть богоугодное дело. Карпычу бы такое точно понравилось.
После дневной суеты и семейного ужина Глафира принесла детям по кружке топлёного молока со сливками и печеньем, и они, рассевшись в углу гостиной, увлечённо слушали Настю, читавшую им сказку из популярнейшего переиздания журнала Николая Новикова «Детское чтение для сердца и разума».
Взрослые, в это время рассевшись за столом, неспешно чаёвничали. Посреди, исходя густым паром, пыхал начищенный до зеркального блеска медный самовар, а вокруг него в чинном порядке теснились фарфоровые чашки тончайшей работы. Катарина, как и полагалось хозяйке дома, самолично правила за столом: точными, привычными движениями она разливала тёмную, ароматную струю заварки из китайского листа, бережно доверху дополняя чашки крутым кипятком.
Алексей, расстегнув верхние пуговицы сюртука и блаженно откинувшись на высокую спинку кресла, держал чашечку на кончиках пальцев и маленькими глотками пил обжигающий крепкий напиток. На душе у него после разговора с Дубковым было удивительно благостно и покойно.
На столе в серебряных сухарницах горками высились домашние крендельки, свойский колотый сахар и красовались вазочки с густым, прозрачным земляничным вареньем из ягод, собранных в поместных лесах ещё прошлым летом. Сладкий, густой аромат мешался со смолистым дымком от самоварных углей, создавая тот самый непередаваемый уют, ради которого стоило возвращаться с любых тревог и забот к родному очагу.
Отпив пару мелких глотков, Алексей аккуратно поставил фарфоровую чашку на блюдце и, обведя взглядом всех присутствующих, заговорил:
— А ведь у меня сегодня в поместном правлении добрый совет с мастерами и управляющими вышел. Хорошая встреча получилась, полезная, о чём только не говорили — все наши трудности, все новинки и будущие начинания до капельки обсудили. А под конец и вовсе преинтереснейший разговор получился, от которого у меня до сих пор мысли из головы не идут. Предложили мастеровые при нашем заводе ремесленную школу для детей открыть. Чтобы мальчишки на верный кусок хлеба себе зарабатывать в ней учились. И грамоту с науками в той школе постигать, и к станочному или слесарному ремеслу сызмальства приучаться. Дело слесарное и токарно-механическое оно ведь ныне самое доходное для работных людей. Выйдет такой парень в жизнь — и себя, свою семью всегда прокормит, и заводу от этого одна польза.
Первым отозвался Олег Кулгунин, веско припечатав ладонь к столу:
— Истинное слово, Алексей! Нам обученные руки на вес золота надобны. Сейчас ведь как: пока мужика от сохи к верстаку приставишь, пока его ремеслу научишь — сколько металла пожжёшь, сколько времени упустишь! А коли с отрочества парень к машине и железу привыкнет, из него со временем такой мастер выйдет, что любо-дорого. Доброе, полезное дело.
— А если ему лучше и по душе та самая соха и крестьянский труд? — заметила Милица. — А вы его на чуждую его душе работу приставляете?
— Никто никого насильно заставлять учиться в ремесленной школе не будет! — воскликнул Олег. — Только по сильному желанию, ещё и с испытаниями. Чтобы состязательность в приёме была, и из трёх-четырёх человек только одного брали.
— И неужто туда так стремиться будут? — спросила, помешивая ложечкой в чашке, Катарина.
— Будут, ещё как будут! — уверенно заявил Кулгунин. — Посмотрите, сколько средней руки токарь или слесарь у нас живыми деньгами зарабатывает. Не зря же старшие по сельским хозяйствам на совете ворчали. Потому как их люди завидуют заводским, тем ни пахать, ни сеять не нужно, о неурожае или бескормице для скотины голова не болит, у них всё наперёд далеко расписано. Стоят себе у станка в тепле, питание, одежда и жалованье — всё преотличное. Знай себе — только работай. Пять, семь лет такого труда — и по нашей поместной льготе выкупайся со всем своим семейством на волю. А там или оставайся работать тут, или, если душа просит, — переезжай хоть в Калугу, а хоть в Тулу, тебя как станочника и слесаря везде и всюду с руками и ногами возьмут. У нас таким макаром скоро на заводе все вольные работать будут, из крепостных если только отходники из чужих поместий останутся. А тут в ремесленной школе детишкам особые мундирчики пошить, сапожки с картузами дать, ремень с пряжкой и сумку. М-м-м… — И он закатил глаза. — Десять человек на место конкурс будет!
— И школу-приют для бесприютных сирот построить, — произнёс задумчиво Алексей. — Сколько их бедует и мается по дорогам… Дамы, а не соизволите ли вы составить особый совет попечительниц для сего богоугодного дела? Нынче в Санкт-Петербурге государыней императрицей Марией Фёдоровной как раз учреждено главное начальствование над всеми воспитательными домами. Она тысячи сирот под своё крыло взяла, ремёслам их обучает. И мы такое же заведение здесь учредим! А её величеству отправим всеподданнейшее прошение о принятии нашего приюта под её высочайшее покровительство. Что скажете?
— Ну-ка, ну-ка! — заинтересованно воскликнула Катарина, её глаза азартно блеснули, и она даже подалась вперед. — И что мы… Неужто и вправду сможем? Алёшенька, это же чудесная мысль!
В гостиной мгновенно поднялось оживление. Дамы всполошились, увлечённые внезапно открывшимся перед ними большим, благородным делом. Спокойное течение позднего вечера в усадьбе было вмиг нарушено живым обсуждением.
— Я сама, лично, стану надзирать за кухней и припасами! — горячо заговорила Катарина, уже загибая пальцы. — Чтобы кормили деток сытно и обильно, чтоб никакого гнилого сукна на рубахи! За чистотой глаз да глаз нужен, а то эти наёмные «доглядки» вечно всё разворуют.
— А я возьмусь учить их французскому языку, латыни и правильной немецкой речи! — подхватила Милица, раскрасневшись от волнения. — Да и русской грамматике тоже. А почему только мальчиков принимать? Можно и девиц, не зря же для них Санкт-Петербургский и Московский воспитательные дома открыли? Представляете, воспитаем из сирот благонравных девиц, и будут отличные учительницы да гувернантки для благородных домов!
— И рукоделию обязательно нужно обучать девочек, тонкому шитью, плетению кружев, — подала голос Анна, чьи руки вечно были заняты вязанием. — А мальчиков — счёту и письму, да и к музыке способных примечать. Канцелярию-то мы на себя возьмём, устав приюта вместе напишем!
Алексей смотрел на этот искренний порыв женского милосердия и едва сдерживал довольную улыбку. Маховик был запущен. «Если всё сложится удачно, — размышлял он, — и государыня Мария Фёдоровна действительно примет наше прошение, то под её высочайшим именем мы построим не просто приют, а настоящую кузницу кадров и для себя, и для державы. И тогда ни один проверяющий чиновник не посмеет сунуть глубоко сюда свой нос.»
Лето в Егорьевском стояло тёплое, работное. Алексей скучать не давал ни себе, ни другим. По утрам он отправлялся с объездом своего обширного поместья, заезжая в раскинутые по нему хозяйства. Дольше всего, как правило, задерживался на оружейном заводе, где доводили до ума четырёхлинейные винтовки и даже начинали отливать пробные стволы для мортирок на малом литейном участке. Пожалуй, не меньше внимания уделялось и механическому с его мирной продукцией. Раз в три-четыре дня в поместном правлении собирались вместе со старшими управляющими, Лазаревым и Кулгуниным, — смотрели сметы и чертежи, строили планы, обсуждали грядущую покупку новых земель, прикидывали, как лучше строить стекольный и кирпичный заводы, где нужно ладить мосты, осушать болотину и отсыпать подъездные пути.
Иной раз, если удавалось найти свободное время, Алексей брал удочку и уходил на пруд — посидеть в тишине, подумать. Много времени уделял семье. Домашние радовались: после долгих походов муж и отец наконец-то зажил спокойной размеренной жизнью.
Главной отрадой тех недель стали субботы. В каждую из них, ровно к обеду, у ворот показывалась знакомая пролётка Головиных, где сидел молодой капитан. Постепенно, встреча за встречей, разговоры за общим столом становились всё более непринуждёнными, слышались шутки и смех. Даже Настя, ранее не смевшая поднять глаза, начала принимать в беседах самое активное участие.
— Ты гляди, — шептала Йована Катарине, выглядывая из кухонного окна на идущую по алее пару, — голубки, ей-богу, голубки.
— Ванечка просьбу отца передал приехать в гости, — сообщила та матери. — Говорит, что будет нас с нетерпением ждать. И сказал, что через месяц уже на службу придётся собираться.
— О господи! — всплеснула руками Йована. — Как же так, ведь ещё даже и лето не кончилось?
— Пора в полк, — вздохнув, развела руками Катарина. — Алёша говорит, что сейчас строгий спрос по службе, это при матушке-императрице можно было годами быть приписанным к полку, а пребывать в своём поместье, а сейчас не так.
— Как же они теперь друг без друга? — схватилась за сердце Йована.
— Мама, ну что вы, вам нельзя волноваться! — Катарина подскочила к ней. — Присядь, присядь на стульчик, я тебе сейчас холодной водицы подам. Ну что ты так переживаешь, может, совсем скоро всё решится. Съездим к Головиным, а там уж видно будет.
Катарина как в воду глядела — поездка действительно расставила всё по своим местам. Отец Ивана, граф Головин Илья Алексеевич, оказался человеком старого, екатерининского уклада и доброго нрава — без столичной спеси, но с истинно барским, широким гостеприимством. Запертый в своем провинциальном имении, как в золотой клетке, он принял соседей с такой искренней радостью, что всякое стеснение у гостей тут же пропало.
После плотного обеда Катарина с удовольствием осталась в господском доме: старый граф, сам испытывающий страсть к чтению, любезно распахнул перед ней двери своей огромной библиотеки. Пока хозяйка Егорьевского с трепетом рассматривала редкие французские тома в сафьяновых переплётах, мужчины смогли остаться одни.
Старый сенатор увлек Алексея на прогулку по тенистой липовой аллее. Иван медленно шел в отдалении впереди, показывая Анастасии распускающиеся на клумбах розы. Наблюдая за ними со стороны, отцы долго молчали, слушая лишь шорох гравия под сапогами и далекий девичий смех.
— А ведь хороша у вас дочка, Алексей Петрович, — негромко, пряча улыбку в седые усы, прервал тишину граф. — Грация в ней благородная, скромна, а взгляд умный. Мой-то оболтус, как с войны вернулся, только о вашей Настеньке и говорит. За эти месяцы сам не свой стал, души в ней не чает. Вчера признался мне: ворочусь, говорит, в полк, а сердце тут оставлю, не знаю, как и жить без неё. Сын вам, верно, уже и сам небось поведал, что служба его торопит? Скрывать нечего, через месяц долг велит ему быть в полку, время не ждет. Мне, старику, думается так: к чему нам эти долгие столичные политесы разводить да тоску на молодых нагонять? О будущем детей надо думать, пока мы живы, при силе да при уме. К чему разлукой томить их любящие сердца? Давайте-ка, Алексей Петрович, без лишних восточных церемоний. Благословим их на брак прямо сейчас, чтобы души напрасно не страдали, а обвенчаем до его отъезда?
Алексей степенно кивнул, тронутый такой прямой речью и искренним расположением старого графа.
— Ванечка ваш — герой, Илья Алексеевич. Человек прекрасной души. Нам за честь такую опору для дочери иметь, — мягко ответил он, но тут же озабоченно вздохнул. — Сами сердечно рады детей благословить, да только как же пред Господом и законом за один месяц-то успеть? Помолвка, сговор, суета приказная, оглашение в церкви — на полгода ведь дел.
Опальный сенатор хитро прищурился и обернулся к собеседнику. В глазах старого царедворца блеснула прежняя решимость.
— Оглашение в церкви я через калужского епископа за два дня устрою — благо старые связи еще не все государь отобрал. И с канцелярской частью решу. Приданое запишем по-простому, векселями, а деревни после межевать будем. Пусть обвенчаются до сыновьего отъезда. А Настенька… коли побоится в лагерную глушь ехать, пусть у меня в усадьбе зимует. Мне, старику-вдовцу, всё веселее будет. Ну что, по рукам?
Алексей посмотрел на идущую вдали пару, на сияющее лицо дочери, и крепко пожал протянутую графскую руку.
Минуло пять дней. В Егорьевском вовсю шли предсвадебные хлопоты: Катарина вместе с дворовыми девками перебирала сундуки, а Настя ходила точно во сне, то и дело улыбаясь своим мыслям.
В это же время Алексей на пару с Кулгуниным склонился над картами в кабинете. Мужчины высчитывали, сколько дней займет дальняя дорога до Казани — именно этот губернский город значился новым местом расквартирования Низовского полка в официальном предписании Военной коллегии. Сюда, в поволжские степи, капитану Головину и предстояло везти молодую жену. Настя наотрез отказалась оставаться в родительском тепле, она твердо объявила, что разделит с будущим мужем любые трудности походной жизни, какими бы суровыми они ни были.
Алексей, узнавая в упрямом характере дочери собственные черты, лишь понимающе улыбнулся. Катарина со светлой грустью видела в Настеньке себя прежнюю — она ведь так же, не задумываясь и не страшась опасности, когда-то поехала за мужем на тревожные берега Буга.
Тихий предвечерний покой усадьбы был нарушен внезапным заливистым перебором почтового колокольчика. Звук этот, доносившийся со стороны проезжего тракта, быстро приближался. Вскоре к самому крыльцу господского дома с грохотом подкатила запылённая дорожная коляска, запряжённая взмыленной четвёркой коней. Откинулся кожаный верх, распахнулась дверца, и из неё, едва форейтор успел осадить лошадей, легко выскочил молодой офицер в походном плаще.
— Илья! Ильюшка приехал! — звонко закричала Настя из окна мезонина.
В доме поднялся такой переполох, точно обрушились своды. Катарина, позабыв про всякую степенность, выронила из рук кружева и бросилась в переднюю.
С крыльца уже доносились топот ног и звенящие детские голоса — Софочка, Вовка и самый младший, Алёшенька, путаясь под ногами у взрослых, гурьбой вылетели навстречу брату.
Дверь распахнулась, и в дом шагнул штабс-капитан доблестного Низовского мушкетерского полка — Илья Алексеевич Егоров. Родные ахнули: когда-то давно уезжал нескладным подростком, а вернулся широкоплечим, зрелым мужчиной. На шпажном эфесе у бедра вошедшего гордо горел в лучах заката наградной знак — орден Святой Анны 3-го класса «За храбрость», а на груди мундира сиял недавно пожалованный Кавалерский крест.
— Матушка! — Илья подхватил бросившуюся к нему Катарину и прижал к себе. У боевого офицера дрогнул голос.
Катарина плакала навзрыд, целуя его лицо и руки, шепча благодарственные молитвы за то, что уберег Господь её первенца под пулями.
Тут же Ильюху обступила вся остальная семья. Бабушка Йована дрожащей рукой крестила внука, утирая слезы концом платка, а тёти Анна и Милица обнимали племянника с обеих сторон.
Софочка восторженно хлопала в ладоши, Вовка вовсю дергал брата за фалды мундира, а маленький Алёшенька заворожённо разглядывал сияющий на груди крест. Настя просто прижалась к плечу Ильи, всем сердцем разделяя эту общую радость.
Бравый офицер обнимал их всех разом, смеялся, подхватывал на руки детвору, что-то говорил, в передней стоял громкий, радостный гомон. Но едва завидев спешащего из кабинета отца, Илья мгновенно переменился в лице. Вся эта хмельная, по-детски бесшабашная радость с него разом слетела, уступив место безупречной армейской выправке. Мягко отстранив родных, он шагнул навстречу и вытянулся в струну. Лихо щёлкнули каблуки запылённых сапог, и на весь дом громко, по-уставному прозвучал рапорт:
— Ваше превосходительство! Штабс-капитан Низовского полка русской императорской армии Егоров Илья! Представляюсь по случаю прибытия в отпуск!
В передней на секунду воцарилась тишина. Алексей замер, строго окинул взором возмужавшего, подтянутого сына, а затем его суровое лицо осветилось глубокой отцовской гордостью. Он сделал шаг вперед и крепко, по-мужски обнял офицера, сильно похлопав его по спине.
— Ну, здравствуй, сынок, — глухо произнес он, пряча подступившие к глазам слезы. — Дождались.
За ужином прибывшего усадили на почетное место по правую руку от отца. Йована без устали крутилась возле стола, ласково гладила внука по голове и то и дело подкладывала ему в тарелку.
Илья, ощущая блаженное, давно забытое умиротворение родного гнезда, с глубоким сыновним почтением посмотрел на Алексея:
— Господи, батюшка… Как же я мечтал об этой минуте! Там, в Италии, во время битвы при Нови, когда вокруг всё горело, я только и думал: выжить бы да оказаться снова, где мы все вместе, вот за этим самым общим столом в Егорьевском. Помнишь, как мы потом, после той битвы в лагере встретились?
Алексей мягко улыбнулся, и в его глазах блеснул знакомый боевой огонек:
— Как же не помнить, Ильюша. Вы ведь со своими мушкетёрами тогда к ночи французский флаг в лагерь принесли. И в придачу ещё пару фляг отличного трофейного вина. Мы его тогда за победу, за то, что живы остались, распили.
— Было дело, батюшка! — рассмеялся Илья. — Трофимов, унтер мой, его принёс, только не больно уж и хорошим оно оказалось, кислым и терпким, а самое главное — тёплым. То ли дело ваше, которое Никита вынес. Вот то вино так вино!
— Да ладно, ничего особого, — отмахнулся, улыбаясь, Алексей. — Давайте-ка нашу, домашнюю наливочку, что бабушка сама ставила, по малой стопочке за встречу…
Когда с сытным ужином было покончено, а со стола убрали лишнюю посуду, Илья посерьезнел. Он аккуратно залез во внутренний карман мундира и извлек оттуда два конверта.
— Ну а теперь, мои дорогие, новости из Петербурга, — негромко произнес он, и в столовой сразу повисла тишина. — Я ведь, передав в Военную коллегию все документы, потом заехал в наш полк. Это вам, тётушка, — он передал один из конвертов Милице, — от Сергея Владимировича. Он узнал, что мне дали отпуск в Егорьевское, и велел передать вам весточку.
Милица охнула и схватила бумагу, по щекам женщины потекли слёзы.
— Что с ним, Ильюша? Как он? Здоров?
— Жив, здоров, тётушка! — успокоил её Илья. — Велел кланяться вам и всем нашим. Сказал, что любит, очень скучает и при первой же возможности приедет сам на побывку.
— О господи, Серёжа… — Милица, глотая слезы радости, прижала письмо к сердцу и, порывисто вскочив, поспешила уйти к себе в комнату. Вслед за ней бросились и Софа с Вовкой.
Второй конверт, плотный и запечатанный темным сургучом, Илья молча передал отцу. Алексей принял его и переглянулся с сидящим напротив Кулгуниным.
— Ну что, Олег Николаевич, а пройдём-ка мы, пожалуй, в кабинет? И ты с нами, Ильюша, ступай. Может, на словах чего добавишь, как оно там нынче в столице.
— Идите, идите, — махнула рукой Катарина. — Я скажу, вам потом в кабинет чай принесут.
Мужчины поднялись по лестнице, Алексей плотно прикрыл дверь и, достав из секретера перочинный нож, аккуратно взрезал сургучную печать на конверте…
—
— Ну видишь, ещё и эскадрон с дозорной ротой не тронули, — заметил Олег, заглядывая в письмо через плечо друга. — В прошлый-то раз только одни лишь батальоны оставались. Полно тебе, Алексей, не горячись. Не всё еще загублено. Полки — это ведь не параграфы в приказах и не цвет сукна. Посмотри, что у нас в остатке? Офицеры все как один боевые, прошедшие суворовскую школу и все последние войны. Да и унтера — наш хребет, становой костяк — в большинстве своём все на месте. Егерей можно обрядить в прусские мундиры и заставить маршировать до кровавых мозолей, но боевой опыт — его ведь не вытравить и на гауптвахте не запереть. Да и дочитай строку ниже… Кто шефом-то к нам нынче назначен?
Егоров опустил взгляд на исписанный убористым почерком лист, и лицо его разгладилось.
— Тут ты, конечно, прав, друг, не спорю. Князь Пётр… — выдохнул Алексей, и в глазах его блеснул огонек. — Наш генерал — князь Багратион!
— Вот именно, — улыбнулся Олег. — Лучшее, что вообще могло с нами случиться — это шефство Петра Ивановича. Рачинский на плацу пусть хоть иссохнет от злости, но ломать полк через колено Багратион ему не позволит. Князь Пётр — суворовец, он своих не забывает и в обиду не даст.
— Да, твоя правда, — старший Егоров бережно сложил письмо и спрятал его в секретер. Лицо его снова стало жестким и собранным. — С гатчинскими порядками открыто сейчас не поспоришь, лезть на рожон дураков нет. Придется пока егерям терпеть и пудру, и шагистику. Главное — это костяк полка под Рачинским сберечь. За Багратионом мы как за каменной стеной, а времена переменятся, и наш опыт еще ох как будет востребован. Как же тебе удалось в отпуск вырваться? — Алексей перевёл взгляд на сына. — Слышал, с этим сейчас совсем непросто. Государь вроде как новый поход задумал, часть войск на восток переводит.
— Всё верно, батюшка, — кивнул тот. — Вот и нашему Низовскому из Брест-Литовска велено в Казань уходить. А там дальше видно будет, может, и по Волге на юг, только вот куда… Наслышаны, могут, как вас когда-то, на Кавказ и в Персию двинуть. Только у нас в штабе шепчутся про какой-то Индийский поход. С Австрией и Англией раздружились, а теперь якобы с Францией союз задуман. Не знаю, ничего не понятно. А что по отпуску — бумаги все в Военную коллегию я сдал и со своим рапортом представил ходатайство полкового командира. Столоначальник из старых, суворовских офицеров оказался, препятствий чинить мне не стал: тридцать суток чистого отпуска и две недели на дорогу отписал. Велено потом убывать прямо в Казань и поступать в распоряжение шефа полка генерал-майора Барановского, коему велено встречать полк и готовить ему место. Буду, наверное, пока маршевые колонны не придут, по фурьерской части обретаться.
— Вот и ладно! — воскликнул обрадованно Кулгунин. — А мы тут голову ломаем, как Настю с Иваном в такую даль отправлять. Гляди как складно, Алексей, — не одни они там будут. Раз Илью по фурьерским делам назначают, значит, у него на руках подорожная по казённой надобности. С ним на станциях почтовых без задержки давать будут, никакой смотритель армейскому офицеру при серьёзной бумаге отказать не посмеет.
— Настю с Иваном? — переспросил Илья. — Ничего не понимаю. Батюшка, Олег Николаевич, в чём дело-то? Поведайте мне наконец, я, похоже, чего-то важного не знаю?
Сделка по новому поместью завершилась в начале июля быстрее, чем ожидали. Горбунов сдержал слово: купчую заверили в уездном суде за три дня, а в Калужской палате гражданского суда председатель, получив «особую благодарность», наложил резолюцию в ту же неделю.
— Земский исправник уже и в уезд скатался, ввёл нас во владение как положено, — рассказывал Алексею Лазарев. — Перед крестьянами указ зачитал, потом под его приглядом межевые знаки проверили — всё строго по закону, комар носа не подточит, так что теперь мы там полноправные хозяева. Правда, и переплатить сверх немного пришлось, но зато вся сделка без сучка и задоринки. Поздравляю, вы теперь, Алексей Петрович, полноценный хозяин.
— Превосходно, Иван Кузьмич, вы просто чудо сотворили! — с искренней радостью отозвался Алексей, пожимая ему руку. — При павловской-то канцелярии провернуть такое за месяц — это уму непостижимо.
— Ну-у, могём кое-что, — довольно улыбнулся тот. — Чай, не первый год по судейским канцеляриям ошиваюсь, все ходы-выходы знаю. Да и Глебов, надо отдать ему должное, не юлил. Он ведь сам в срочной продаже кровно заинтересован был. Ему деньги позарез нужны были, чтобы петлю с шеи снять, вот он и бегал быстрее нашего, даже из запоя вышел.
Лазарев залез во внутренний карман сюртука и бережно извлёк сложенный вчетверо плотный лист гербовой бумаги с массивной сургучной печатью палаты.
— Вот она, ваша купчая крепость, Алексей Петрович. Заверенная, со всеми уплаченными пошлинами и резолюцией председателя. Прячьте в секретер от греха подальше. Таких деньжищ стоила.
— Теперь нужно в Дятьково ехать, на Мальцовский стекольный завод, — заметил находящийся тут же в кабинете Кулгунин. — И начинать работы у песчаных залежей. А чего время терять? Пока лето, нужно хотя бы земляные работы провести и основу своих заводов заложить, а уж дальше стены ставить, станки да оснастку завозить. Работы непочатый край. Алексей Петрович, всё-таки не отказался от мысли цех под литьё пушечных стволов ставить? Может, пока хотя бы со стеклом и производством кирпича разберёмся?
— Это само собой. — Егоров кивнул. — Орудийное литьё вторично, но закладывать цех всё равно будем. Только не к спеху это, тут ты прав, Олег. Сначала мы кирпичный завод на полную мощь запустим, благо песок и глина тугоплавкая рядом, прямо под ногами лежат. Обожжем свой кирпич — и обычный строительный, и белый огнеупорный. Из своего же кирпича и корпуса стекольного завода поднимем, и печи его сложим, не переплачивая чужакам ни копейки. А пушка — не стеклянный штоф, её с наскока не сотворишь. Под литейный цех нам сначала нужно реку перегородить да плотину поставить, иначе сверлильные станки для стволов крутить нечем будет. Да и литейный колодец под пушки нужен глубокий, бутовым камнем выложенный, чтоб грунтовая вода не прорвала. Слышал — если хоть капля в яму при заливке попадет, всё разнесет к чертям. Вот отстроим кирпичный, а за ним стекольный, и уж как своего огнеупорного кирпича в избытке будет — тогда и до пушечных стволов дойдём.
Пока мужчины разрывались между повседневными заботами — заводами, артелями и новой стройкой, где у песчаных залежей начали закладывать первые кирпичные сараи, — в доме кипела своя хлопотная жизнь. Усадьба готовилась к свадьбе. Катарина сбилась с ног, обходя кладовые и амбары, собирая Настино приданое и осматривая продукты для большой готовки. На кухне всем заправляла бабушка Йована: её голос то и дело разносился по дому и двору, торопя дворовых девок. Милица отвечала за наряд невесты.
Венчание назначили на первое воскресенье августа. Солнечный день прогрел старую поместную церковь, где когда-то сочетались браком прежние поколения Егоровых. Собрались только самые близкие родственники с обеих сторон. Илья шафером стоял подле Ивана. Старик Головин, заметно растроганный, истово крестился, не сводя глаз с сына и невестки. Рядом тихо шептались Аня с Милицей.
Настя шла к аналою тихо, с опущенными глазами, и только когда батюшка надел венцы, подняла лицо — счастливое и спокойное. Катарина в углу тихонько утирала слёзы, обнимая притихшего маленького Алёшеньку.
Праздничный обед накрыли в саду, под старыми развесистыми липами. Столы ломились от усадебного изобилия: золотистые запечённые поросята с кашей, фаршированные щуки, окорока, горы пышных кулебяк с вязигой и дичью да выставленные рядком графины со старыми домашними наливками и янтарным сычёным мёдом. Родня с обеих сторон быстро перезнакомилась и дружно вела беседы. Лазарев то и дело провозглашал весёлые тосты за молодых, Кулгунин задорно поддакивал, со смехом вспоминая былые армейские проказы и громогласно призывая всех осушать кубки за здравие новобрачных, а Сонечка с Володей вовсю шныряли между гостями, утаскивая со стола сладости… Было шумно, хлебосольно и по-семейному тепло.
Праздновали долго, до самых звезд. Следующий день прошёл в тихих хлопотах и сборах: укладывали последние сундуки, увязывали тюки, давали напутствия. Только теперь, когда свадебный хмель окончательно выветрился, на усадьбу опустилась глухая, щемящая грусть скорой разлуки.
Во вторник на рассвете у крыльца уже запрягали лошадей…
Август в Егорьевском выдался на редкость погожим: дни стояли тёплые, сухие, словно сама природа благоволила усадебным трудам. Хлеба уродились на славу — рожь и овёс колосились так густо, что нивы казались бескрайним золотым морем, а налившееся зерно тяжело клонилось к земле.
Алексей и Олег сами каждое утро выезжали в поле. Они подолгу беседовали с артельными старостами, и под их строгим, внимательным приглядом работа спорилась, не зная задержек. С утренней зари и до самых сумерек на полосе звенели косы; бабы споро вязали плотные, тяжелые снопы, а деревенские ребятишки, помогая взрослым, то и дело сновали между золотистыми копнами — подбирали упавшие колосья, разносили в глиняных кувшинах студёную воду из ручья и весело, звонко перекликались на межах.
Управились с яровыми быстро, загодя, пока затяжные дожди не прибили тяжелый колос к земле и не пустили порчу по сухим нивам. Вслед за зерновыми подоспел и картофель. Его нынче насадили вдвое больше против прежнего, и земля отблагодарила за труды: клубни уродились крупными, чистыми, без малейшего следа гнили. Ссыпали этот земной дар в глубокие, бережно укрытые от морозов ямы. Часть урожая шла в господские амбары и в крестьянские избы на еду, часть оставляли на весенние семена да на корм скоту, а излишки пускали в дело на крахмальной мануфактуре.
Следом подошёл черёд подсолнечника. Стебли его стояли высокой, глухой стеной, и тяжёлые, налитые семечками корзины смиренно клонились к самой земле. На маслобойне работа не замирала ни на час: семена обрушивали, веяли, грели на жаровнях и потом засыпали под тяжёлые дубовые и железные прессы. Душистую, густую золотистого цвета массу сначала долго отстаивали в чанах, бережно цедили через плотные сукна, и только после такой бережной фильтрации разливали в тяжелые десятиведёрные бочки. Лазарев ещё с лета известил постоянных покупателей: помимо ярмарочного торга, егорьевское масло давно ждали на множестве крупных заводов и мануфактур, для которых поместье из года в год оставалось самым надёжным и проверенным поставщиком. Но нынче и помимо старых знакомцев заказы от новых производств сыпались один за другим, едва успевали отпускать грузовые баржи по осенней воде.
Кукуруза, которая в усадьбе росла уже давно и привычно, тоже дала добрый сбор. Сочная зелень и часть недозрелых початков пошли на сытный корм скотине, а затвердевшее зерно разделили: половину сберегли на семена и пустили в помол или на крупу, а остальное свезли на мануфактуру для выработки тонкого крахмала или на винокурню — на выгонку чистого спирта.
В двадцатых числах октября, когда с деревьев окончательно опал багряный лист, крестьяне дружно завершили уборку свёклы — выкопали корнеплоды, обрезали жухлую ботву и свезли всё к сахарному заводу. Сахароварение в этот сезон принесло отличный доход: свёкла вышла сладкая, и вскоре заводские закрома заполнились светло-жёлтым песком и плотными рядами выбеленных сахарных голов.
Лазарев, осматривая эти богатые запасы, довольно потирал руки.
— Наш сахар нынче в цене, Алексей Петрович, — приговаривал он. — Распробовал народ, просит ещё. С таким товаром и на столичных оптовых рынках стыдно не будет. Вот заложим фундамент под стекольный завод, отстроимся, и если ещё какую скорую стройку не задумаешь — и вовсе тогда на ноги прочно встанем.
Производства работали чётко, от темна до темна, как один отлаженный механизм. На оружейном заводе во всех его многочисленных цехах кипела работа: слышался мерный лязг металла, глухой скрежет стальных резцов, обтачивающих стволы, гулкие удары тяжёлого молота, свист точил со свёрлами и скрип тяжелых деревянных воротов. Активно работал и механический завод, где наладили выпуск самой разнообразной мирной продукции.
Бочаров, закопчённый, усталый, но довольный, докладывал генералу:
— Казённый военный заказ идёт строго в срок, ваше превосходительство, и даже более того — к зиме полтысячи пехотных фузей сверх уговора сможем сдать для казны. Да и с партикулярными ружьями заладилось — мастера изготовили их на полсотни больше прежнего.
— Хорошо, молодцы, Степан Ильич, — хвалил его Алексей. — Передай людям, что, как и уговаривались, за каждое лишнее ружьё — по рублю премиальных полагается.
Молва о бьющей без промаха, ладной егорьевской кремнёвке улетела далеко за пределы Калуги, и теперь даже помещики-охотники из соседних губерний нарочно присылали своих людей за партикулярным оружием. Секрет этого небывалого успеха крылся не только в выверенных стволах, но и в руках пришлого умельца — обрусевшего немца, которого за большие деньги хитростью переманили с казенного тульского завода. Его предки еще при Петре ставили клейма на государевы фузеи, а сам он вдохнул в тяжелое калужское железо изящество истинного искусства. Под его началом даже самые простые, ходовые ружья для продажи стали украшаться ладной чешуйчатой сеткой на ложе и строгой гравировкой в благородном классическом вкусе. Оружие выходило не только надежным, но и на редкость приметным, заставляя завидовать каждого на охоте.
Для самых же взыскательных и чиновных гостей в генеральской оружейной, бережно обернутые в мягкое сукно, покоились два особых, подносных экземпляра. Первое ружье, названное мастером «Лесным», щеголяло ложей из темного комлевого ореха с тончайшей резьбой в виде дубовых ветвей и живой гравированной сценой охоты на волка. Второе было сработано в строгом офицерском стиле: ложу для него вырезали из редкого светлого капа с причудливым, похожим на мрамор узором, а ствол сиял благородным фиалковым отливом глубокого синения. На этом тёмном металле горели изящные золотые насечки, замочная доска была гладко отполирована до зеркального блеска, а спусковую скобу украшали знаменитые тульские «стальные бриллианты» — огранённые вручную капли стали, ловившие свет мириадами искр. Эти шедевры ждали своего часа, способные одним своим видом составить славу усадьбы в самой столице.
В ноябре Лазарев собрался в Петербург. Поездка эта была важной и преследовала большие цели. Хваткий купец ехал выкупить и тайно переправить на свой завод выписанные по секрету из Англии передовые станки — сверлильные и ствольно-нарезные. Созданные по строгим стандартам английской оружейной школы, они обеспечивали высочайшую точность выделки нарезных стволов. Под будущее суконное дело, которое только задумывалось, ему предстояло к тому же принять в Санкт-Петербурге и доставить в усадьбу еще один ценный груз. Благодаря коммерческим связям, доброй репутации и уплаченному вперед золоту, из немецких земель удалось всё же выписать пару десятков племенных мериносов — редкую породу овец, чья тонкая шерсть должна была дать основу собственной мануфактуре. Да и несколько пудов привезённого морем графита были весьма кстати для заводских нужд.
Алексей, провожая купца у крыльца, передал ему плотный пакет.
— Иван Кузьмич, отыщи в Петербурге генерал-майора, князя Петра Ивановича Багратиона, нынешнего шефа гвардейских егерей, — наставлял он отъезжавшего. — Поклон от меня передай да вот этот пакет лично вручи. Там письмо ему от меня, а внутри — ещё одно, для её императорского величества Марии Фёдоровны. В нём прошение для открытия сиротского дома, про который мы в своё время говорили. А она как раз, если ты помнишь, самолично заведует всеми воспитательными домами и приютами империи. Через Петра Ивановича такое надёжней будет, я написал ему в письме — уверен, он не откажется помочь, мы ведь с ним старые товарищи, да и вхож он ко двору.
— Сделаю, передам, — пообещал Кузьмич. — И ребяток наших в кадетском корпусе навещу, гостинцы завезу, и в полк заеду. Не волнуйся, Алексей Петрович, всё исполню в лучшем виде. Бог даст, к Рождеству обратно возвернусь.
Лазарев уехал в начале ноября, когда дороги ещё чернели глубокой, раскисшей грязью, а колеса тяжелых телег с трудом проворачивались в колеях. Алексей, провожая его, с тревогой поглядывал на свинцовое небо, и предчувствие его не обмануло. Уже через неделю повалил густой, крупный снег. Он падал двое суток без перерыва, укрывая белым саваном пожухлые поля и заводы. Распутица мгновенно сменилась первопутком, мороз намертво сковал землю.
С наступлением декабря усадьба окончательно притихла. Жизнь в ней сжалась, перешла под крыши тёплых комнат и производств, подчиняясь сонному, размеренному ритму калужской зимы. Потянулись долгие серые вечера и тёмные ночи. На смену им приходили морозные рассветы. Над видимой из окон деревней вставали прямые, неподвижные столбы сизого дыма; стужа, казалось, крепчала с каждой минутой, и двойные створчатые окна затейливо затягивало морозным кружевом.
В девичьей с утра до вечера тихо напевали под стук коклюшек — Катарина с Милицей готовили холсты и тонкое шитьё, Анна вязала на спицах, рядом с ними крутилась Софочка. Баба Йована, кутаясь в тёплую шаль, сидела тут же, со своей обычной тихой строгостью приглядывая за порядком среди дворовых девок.
Алексей с Олегом после дневного объезда поместья проводили вечерние часы в кабинете. Мальчишки — Вовка с Алёшкой, — притихнув и прижавшись спинами к горячему боку изразцовой печи, с восторгом слушали их рассказы о былых походах, пока за окном кружила мелкая, сухая позёмка. Казалось, усадьбу надёжно отрезало от бурного мира сугробами и глушью калужских лесов. Этот сонный зимний покой оборвался внезапно, в один из ясных, звенящих от стужи полдней. Со стороны заснеженного тракта послышался частый, заливистый звон колокольчиков, который тут же подхватил яростный лай дворовых собак.
Алексей, набрасывая на плотной бумаге схему разборного лафета французской гаубицы, отложил грифельный карандаш и подошёл к окну. Это облегчённое орудие он видел своими глазами совсем недавно, в Швейцарском походе, когда суворовские чудо-богатыри пробивались сквозь заснеженные альпийские кручи. Французы, а за ними и полковые русские пионеры-пушкари ловко разбирали эти гаубицы на части, перенося их на руках там, где, казалось, не пройдет и коза. Теперь, глядя на морозные узоры, Алексей пытался по памяти воспроизвести устройство поворотного механизма и узлов крепления, сверяясь с рисунками Вьюгова. Если его мастера сумеют повторить эту хитроумную французскую механику, а потом ещё и улучшить — русская армия наконец получит собственную систему горной артиллерии.
К парадному крыльцу меж тем, вздымая снежные вихри, подкатил огромный, обитый кожей каретный возок на высоких полозьях, запряжённый шестериком рослых коней. Следом, тяжело рыся по первопутку, шёл конвой — два офицера с десятком лейб-гвардейских казаков в синих, подбитых мехом зимних кафтанах, чёрных овчинных шапках, с прикладами карабинов у бедра.
Кавалеристы мгновенно, без суеты, оцепили полукругом крыльцо, отсекая любопытных дворовых. Из чёрной кожаной кареты, поддерживаемый адъютантом, вышел высокий, сухощавый господин в богатейшей шубе с собольим воротником и в генеральской шляпе.
В доме всё замерло. Катарина испуганно прижала к себе маленького Алёшеньку, а Олег, быстро пройдя в переднюю, обернулся к Егорову:
— Алексей Петрович, конвой гвардейский… Лишь бы не за тобой!
Алексей лишь качнул головой, сохраняя полное спокойствие, и сам пошёл отворять тяжелую дубовую дверь. На пороге дома стоял граф Пётр Алексеевич Пален. Тот же ледяной, проницательный взгляд светло-серых глаз, та же безупречная, надменная учтивость на лице, что и в столице. Вельможа такого полёта, державший в руках весь Петербург и всю полицию империи, казался чужеродным, опасным видением среди калужских снегов.
— Ваше сиятельство, — Егоров сдержанно наклонил голову. — Какими судьбами в наших глухих краях? Признаюсь, не ждали. Проходите, пожалуйста.
— Времена нынче такие, Алексей Петрович, что и в глуши ведь не отсидишься. — Пален чуть приметно усмехнулся самым краем губ, проходя в просторную переднюю и позволяя слуге снять с себя тяжёлую шубу. Под ней оказался строгий мундир со звёздами орденов и крестами. — С высочайшего повеления, направлен для инспекции твоего завода, Алексей Петрович. Государь Павел Петрович самолично изволит беспокоиться, как идут дела на партикулярных заводах, кои обременены казённым заказом. Доходят слухи, что вы тут не только государево оружие ладите? Есть где нам уединиться?
— Так точно, ваше сиятельство, — кивнул Алексей. — Позвольте предложить вам пройти в кабинет?
— Ну веди, — согласился тот. — Сударыни, — сделал он вежливый поклон дамам, — прошу прощения за столь нежданный визит. Извините — дела государственные.
Дамы сделали реверанс, а Йована тайком перекрестилась.
— Милости просим, ваше сиятельство, — произнесла Катарина. — Вы с мороза, может быть, сначала горячего чая?
— От всего сердца благодарю вас, сударыня, но прежде дело, — ответил Пален и пошёл по ступеням лестницы вслед за Алексеем. — Поручик, тут пока, в передней постой, — бросил он через плечо зашедшему с ним с мороза офицеру.
Пройдя в кабинет, граф окинул цепким взглядом чертежи на столе. Потом, заложив руки за спину, принялся медленно обходить комнату. Ступал он бесшумно, плавно, с той особенной, крадущейся лёгкостью, какая бывает у привыкших к осторожности людей. В этой походке, в напряжённой прямоте спины и цепком взгляде чувствовалось что-то хищное, какая-то скрытая, ещё не высказанная угроза.
Пален остановился у окна, боком к Егорову.
— До столицы долетают слухи, Алексей Петрович, что твои мастера усердно промышляют охотничьим, партикулярным оружием. Да так ладно, что даже помещики из дальних губерний за ним в очередь встают. Не в ущерб ли казне сие, любезный? Государь за медлительность в поставках нынче строго взыскивает — сам же знаешь, и за меньшие провинности головы летят. Но это, положим, полбеды. Доходят и иные слухи — что на вашем заводе, помимо обычных фузей и пистолей, кое-чем и позаковыристее промышляют. Гренады там разные ладят, винтовальные ружья особых систем, супротив казённых образцов.
Пален чуть склонил голову к плечу, окидывая фигуру Алексея скользящим взглядом. В его глазах не было ни гнева, ни любопытства — только холодное, оценивающее внимание.
— Небезопасное это дело, генерал. И дорого тебе встать может. Государь, сам знаешь, новшеств не жалует, а уж таких, что мимо Военной коллегии проходят, и вовсе терпеть не может. Надеюсь, ты понимаешь, какую ответственность берёшь на себя со всеми этими… м-м-м… самочинными затеями?
И, помолчав, в упор посмотрел на Егорова. Алексей выдержал взгляд, не опуская глаз. В комнате стало тихо — слышно было даже, как потрескивают дрова в камине.
— Всякий слух, ваше сиятельство, проверкой держится, — глухо промолвил он. — Казной определённый мне заказ выполнен полностью, до единой фузеи и штуцера. Всё в цехах лежит, смазано и упаковано, приёмщиков с Тульского казённого завода ждёт. Смею вас уверить — ни единого дня и ни одного ружья казна не потеряла, а кроме положенного нам заказа мы ещё и плюсом выработали. Более пяти сотен фузей сверх положенного скоро отдадим. Партикулярные ружья мастера в свободный час ладят, сверх уговора, для своего и усадебного прибытка. По новым системам, признаюсь, работа ведётся, но не в ущерб казне, да и военная мысль ведь на месте не стоит, за границей всё время что-то изобретают, в Австрии и Франции мулы пушки по горам на вьюках давно возят, в Англии оружейник Конгрив ракеты замыслил сделать, там даже целый полк винтовками Бейкера вооружили, а цвет мундира из красного в защитный, зелёный[12], перевели. Французы оптический телеграф Шаппа потянули, теперь депеши из Парижа до Рейна или Булони за полчаса долетают! Вон, Фултон для Бонапарта подводную лодку в Париже испытывает — «Наутилус», вся Европа об этом говорит. А у британцев на флоте — слыхали? — семиствольные ружья Нока на палубах ставят, одним спуском крючка при абордаже целую толпу наповал кладут! Оружейник их Мантон новые замки делает, которым никакой дождь не страшен. Неужто нам, ваше сиятельство, в стороне стоять?
Пален выдержал долгую, тяжёлую паузу, словно взвешивая слова генерала.
— «Наутилус», ракеты, говорите? Ну-ну. А ведомо ли вам, генерал, что месяцем назад в Царском селе большие маневры проводились? И ваш, в недалёком прошлом, полк, кстати, тоже там был и весьма отличился, только вот с дурной стороны. Не вы ли ходатайствовали год назад о награждении некоего Вьюгова орденами и следующим чином?
— Так точно, я, — подтвердил Алексей. — Храбрый, умелый, грамотный офицер. Это именно он завалил направленным взрывом Апеннинские перевалы перед армией Моро, и та не поспела на соединение к Макдональду. Дрался во всех сражениях Итальянского и Швейцарского походов, и в каждом проявил примерную доблесть и отвагу.
— Завалил направленным взрывом Апеннинские перевалы… — повторил за Егоровым граф. — Да, я читал вашу реляцию и на смотре присутствовал, где вы государю об этом докладывали. Так вот, нынешним полковым командиром ему было приказано заниматься своим делом и следить за состоянием казённого оружия у егерей. Но он же ведь самый умелый и грамотный! Ведь так вы его только что охарактеризовали? Государь сам изволил со свитой объезжать боевые порядки и наблюдать, как его войска проводят маневры. Стрелковая цепь из егерей по замыслу маневров, дав залп, начала отходить к пехотному каре, и тут небеса разразились громом! В ста шагах ударил оглушительный взрыв, да такой силы, что одного именитого сановника из свиты его величества конь выбросил из седла и тот сломал руку при падении. А прилетевший камень ударил в кирасу кавалергарду, который был в двух, всего лишь в двух саженях от государя! От самого самодержца Всероссийского! — Пален зловеще потряс указательным пальцем. — Видите ли — капитан всего лишь решил наглядно продемонстрировать государю силу недавно изобретенного им порохового состава в мине. — Пален криво усмехнулся. — При последовавшей за этим происшествием проверке было установлено, что у каждого пятого егеря при себе имелась сумка с гренадами. А если бы они тоже пожелали их метнуть? А тут — высочайший объезд! Была проведена инспекция всего оружия полка. Повсюду обнаружены образцы не уставных, самодельных систем. В патронах — не уложенные в табель, какие-то диковинные пули, которые при выстреле обдирают изнутри и портят ствол, что грозит разрывом! А ведь ещё три года назад высочайше было велено изъять из войск всякую чертовщину и самодеятельность. Не вы ли сами, Алексей Петрович, когда пребывали в одном весьма пренеприятнейшем месте, давали письменные объяснения точно такому же самоуправству?
— И что же теперь… со Вьюговым? — негромко спросил Егоров. Уж он-то слишком хорошо знал вспыльчивый нрав государя.
— Разжалован прямо на поле, лишён дворянства и осуждён на вечную каторгу, — ледяным тоном отчеканил Пален. — А ведь по Воинскому артикулу за подобное положено расстреляние. Сами посудите: грохот, осколки камней секут воздух в полушаге от государя, важный сановник из свиты покалечен… В Секретной канцелярии это, знаете ли, называется не «испытанием пороха», а самым настоящим — покушением на священную особу.
— Ваше сиятельство! Ну что вы такое говорите! — вскинулся Егоров, и лицо его мгновенно пошло багровыми пятнами. — Вьюгов Семён наичестнейший офицер, он всей душой предан службе! Он верен присяге до последнего вздоха, он и помыслить о крамоле или покушении на государя не мог!..
— Мог или не мог — это уже следствие установит, да и самому государю решать, — небрежно оборвал его Пален. Он вальяжно прошёлся вдоль стены, разглядывая старинное оружие на ковре, и заговорил тем особенным, важным тоном столичного вельможи, который привык вершить чужие судьбы. — А наше с вами дело, Алексей Петрович, малое — державу от всякого зла защищать, а моё к тому же ещё и от внутренней скверны, покуда она в корень не пошла. Государь шутить не любит. Нынче за один не уставной шаг можно из полка легко в Сибирь угодить, а тут такое. Так что и вам бы поосторожней нужно быть, — произнёс он многозначительно. — А то, знаете ли, время нынче такое. Непростое время.
Пален замолчал, давая словам осесть. Потом чуть повёл плечом — то ли стряхивая напряжение, то ли показывая, что разговор окончен, — и произнёс уже другим, деловым тоном:
— Что ж, Алексей Петрович, показывай свои заводы. В столице придётся слово держать, что не зря в такую глухомань заезжал. Мне, кстати, после вас ещё и Тулу придётся проинспектировать. Вот и сравним, где и как дело поставлено.
— Ваше сиятельство, мне за тульскими не угнаться, — покачал головой Алексей. — Уж там-то такой размах, а тут так — провинциальная глубинка, завод маленький.
— Неважно, — перебил Пален. — И тут и там государев заказ исполняется. А вот что важно — как. Показывайте, генерал.
— Слушаюсь, ваше сиятельство. — Егоров поклонился и первым направился к двери.
Сам осмотр, не считая дороги, длился не более часа. Пален прошёл по цехам, не задавая лишних вопросов. На складе готового оружия скользнул взглядом по рядам фузей, выставленных прикладами на деревянных поддонах. На каждом из них стояло по два десятка, и сопровождавший сановника поручик, достав из кожаного портфеля грифельную доску, торопливо чиркал на ней, ведя подсчёт.
— Три тысячи двадцать пехотных ружей, ваше сиятельство! — доложился он заскучавшему графу. — Ещё пять сотен драгунских мушкетов и столько же пар пистолей.
— Ну что ж, всё как вы и говорили, — зевнув, произнёс Пален. — Казённый заказ вашим частным заводом выполнен и даже перевыполнен.
— Готовы представить образцы к инспекционному отстрелу! — перебивая шум от работающих механизмов и инструмента, предложил Алексей.
— Полноте, генерал, — отмахнулся тот. — Пусть казённые приёмщики проверяют. Что мне было нужно, я и так уже увидел, — и направился к выходу со склада. Проходя мимо верстаков с лежащими на них заготовками, Пален немного задержался: — А это что за стволы? Коротки больно и цветом темны. Те, что на складе, аж до зеркального блеска были отполированы, а эти, я гляжу, воронёные.
— Охотничьи, ваше сиятельство. Партикулярные, — пояснил Алексей. — Те, которые для вольной продажи.
Пален кивнул и, ничего не сказав, пошёл дальше в сторону выхода на улицу.
На душе у Алексея было тревожно. Что-то было не так. Осмотр завода — слишком быстрый, почти небрежный. Все вопросы поверхностные, не о деле, а так, словно для виду. И этот равнодушный, скользящий взгляд, которым граф окидывал цеха, людей, станки — словно ему это всё не интересно. «Нет, не казённый подсчёт его заботит, — мелькнула в голове мысль у Алексея. — И вовсе даже не качество фузей. Всё это словно лишь для отвода глаз. Явно что-то другое привело сюда столь влиятельного царедворца. Но вот что?»
— Ваше сиятельство, время обеденное, — произнёс он вслух, стараясь говорить как можно непринуждённее. — Не изволите ли откушать с морозной дороги?
Пален, выходя на улицу, покачал головой:
— Благодарствую, Алексей Петрович. Не могу. Обещал быть к ужину у козельского предводителя, оттуда — в Калугу к губернатору, а после в Тулу. Дела, дела… — Он зябко повёл плечом, запахивая шубу. — С превеликим бы удовольствием, но дотемна непременно надо поспеть в Козельск.
— Так тут бы, у меня, и заночевали, ваше сиятельство, — мягко перебил его Алексей. — Ежели пожелаете, с утра знатную охоту на волка устроим — доезжачие из сил выбьются! А хозяйки такой стол соберут, какого и в Петербурге не сыщешь. Вина в погребах старые, французские, домашние наливки…
Пален остановился у дверцы дожидавшейся его кареты, обернулся и посмотрел на генерала своим холодным, проницательным взглядом. На губах его промелькнула едва заметная светская улыбка.
— Заманчиво, Алексей Петрович, весьма заманчиво, — тихо, но веско произнёс граф. — Охоту я люблю. Но времена нынче, сами знаете, суровые, пригляд за всеми строгий. Вот снимете с себя прежние недоразумения, восстановитесь в правах как положено, вернёте высочайшее расположение… Вот тогда и на волка с вами пойдём, и вина ваши французские с наливками откушаем. А пока — не обессудьте. Проедем лучше в моей, — кивнул он на открытую дверку, — там и поговорим.
Карета тронулась. Конвой, нахлобучив шапки, развернул коней и пошёл по сторонам, взбивая снег. Пален, откинувшись в угол, прикрыл глаза. Какое-то время ехали молча, только слышалось, как скрипят полозья да звенит под дугой колокольчик.
— Устал я, Алексей Петрович, — сказал вдруг граф, не открывая глаз. — Не от дороги. От всего.
Алексей молчал, ожидая.
— Странные времена, — продолжал Пален. — Имя Суворова запретили. С Англией поссорились, а с Францией миримся. Бонапарта величаем, а он, между прочим, республику задушил и корону примеряет. Кровь лучших людей своей страны льёт. Государя нашего это почему-то не смущает. — Он помолчал, потом открыл глаза и посмотрел на Егорова в упор. — Вы, генерал, человек военный. Скажите: что есть армия без военного толку? Так, толпа, сброд. Верно? А толк ведь даёт надёжное управление и устав. Но когда устав начинают ставить выше всякого здравого смысла, когда за пудру и косу казнят, а за боевую выучку — и вовсе нет спроса… Что тогда?
— Тогда армия превращается в кукольный театр, — ответил Алексей.
— Вот именно. — Пален усмехнулся краем губ. — В кукольный театр, где кукловод один. И дёргает за ниточки, как ему вздумается. — Он помолчал ещё, давая словам осесть. — Вам, Алексей Петрович, не привыкать. Вы уже однажды крепко пострадали, а если считать этот случай — так и дважды. За дело, за правду, за то, что не захотели гнуться перед формулярной глупостью и бездушьем. А сколько ещё таких, как вы, по всей России? Лучшие люди гниют в глухих поместьях, сидят под надзором, а могли бы приносить пользу.
— Я на государя не в обиде, — сухо сказал Егоров. — Служба — не сладкий пряник.
— Знаю, — Пален кивнул. — И ценю. Вы — солдат. А солдатское дело — Отечество защищать, не думая о себе. Что, если я скажу, что Отечество в опасности? Не от французов, нет. От своих. От тех, кто у кормила, но не ведает, что творит. От того, кто в каждом видит изменника и губит лучшее, не разбирая.
Алексей молчал. В карете стало тихо, только снег шуршал под полозьями.
— Кстати о Вьюгове… — Пален словно очнулся от своих мыслей. — Он ведь сейчас не кандалами на этапе звенит и не в арестном подвале чахнет. Определён в гарнизонные роты, в солдаты, у меня. Князь Багратион за него просил, ну а я уж исходатайствовал в удобный момент. Государь, сами понимаете, был в гневе, но гнев гневом, а Вьюгов — офицер толковый. Таких на каторгу гнать — только державе вредить. — Он сделал паузу, давая Егорову осознать услышанное, и добавил с лёгкой, едва заметной усмешкой: — Жив ваш любимчик, одним словом. А могло быть иначе. Замолвить слово перед разгневанным императором — это, знаете ли, не тульский пряник купить. Но мы с Петром Ивановичем тут сообща постарались… — Он не закончил фразу, только чуть приподнял бровь, давая понять, что услуга оказана и её следует ценить.
— Благодарю, ваше сиятельство, — тихо произнёс Алексей.
— Пустое, — Пален отмахнулся и, подавшись вперёд, заговорил тише, почти шёпотом: — Я вообще много кому помогаю. Потому что вижу — достойным людям глотку перегрызают, а я в стороне стоять не привык. Государь болен, Алексей Петрович. Болен подозрениями… Ему всюду мерещится заговор, измена. А чем больше он гонит призраков, тем ближе они становятся. Сами понимаете — доведи человека до крайности, он и впрямь задумает недоброе.
— К чему вы клоните, ваше сиятельство? — прямо спросил Егоров.
— К тому, что в России скоро быть переменам. — Пален, сцепив пальцы, вновь откинулся на спинку. — И к ним, генерал, надо быть готовым. А ещё, я про то, что кто-то должен в нужный час подставить плечо тем, кто возьмётся спасать Отечество. Это нужно не для себя, это нужно для страны, чтобы всё не рухнуло. Вы, как я знаю, человек дела. Ваши егеря — воины, каких поискать. Патриоты… — Граф выговорил это запретное слово вкрадчиво, весомо. — Патриоты вам доверяют, они вас помнят и ждут.
— Меня ждут? — переспросил Алексей. — И кто же?
Пален посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Те, кто устал от страха. Те, кто помнит, что служат России, а не гатчинскому плацу. Те, кто хочет, чтобы страна вздохнула свободно. — Он помолчал, потом заговорил тише, почти по-свойски: — Вы знаете законного наследника. Александр Павлович — человек просвещённый, воспитанный великой Екатериной. Он не станет… — Пален подыскал нужное слово, — …не станет править страной «по плацу». Он не тиран. Он слышал Лагарпа, он знает, что такое закон и честь. Ему, сами понимаете, не терпится вдохнуть в Россию новый воздух. Только вот… — Граф развёл руками. — Пока дышится иным.
Пален отвернулся к окну, глядя на мелькающие сугробы.
— Вы, Алексей Петрович, сейчас в опале, — продолжил он после довольно продолжительной паузы. — Далеко от столицы, от своего полка. А могли бы быть там, где решаются судьбы. Я, знаете ли, имею возможность замолвить за вас слово перед Павлом. Не сразу, конечно, а исподволь, деликатно. Могу объяснить ему, что вы нужны престолу и что ваш опыт бесценен. Император гневлив да отходчив — со временем, глядишь, и сменит свой гнев на милость. А тогда и ваш полк, — а ведь он, по своей сути, ваш, именно вы его создавали, — снова окажется в надёжных руках. Не у гатчинца Рачинского, а у того, кто водил егерей у Дуная и через Альпы, прошёл с ним столько битв и не посрамил русского имени. Да и Вьюгова этого, и вашего друга Милорадовича можно будет тоже к службе вернуть. И многих других, кто незаслуженно пострадал… Я не призываю вас к мятежу, — добавил он тише, почти доверительно. — Боже упаси. Я прошу только об одном: когда придёт время, а оно придёт, — будьте с теми, кто желает России добра. И егерей своих наставьте на нужный путь. Не для бунта, нет. Для того, чтобы в час перемен не пролилась бы лишняя кровь. Чтобы нашёлся надёжный кулак, который удержал бы порядок и не допустил кровопролития… Что ж, Алексей Петрович, я сказал всё, теперь слово за вами, — произнёс он негромко, и в голосе его послышалось затаённое напряжение.
Егоров долго молчал, обдумывая ответ, потом заговорил, глядя прямо перед собой, на заиндевевшее глухое стекло.
— Благодарствую за доверие, ваше сиятельство. Ценю. Вы судите по собственному разумению… и для блага России, как оно вам видится. Но я, понимаете, присягал…
— Присягали? — Пален едва заметно усмехнулся уголком губ. — Вы отставлены от службы, генерал. Павел самолично лишил вас этого чина и полка. Какая же ныне присяга?
— Военная, — твёрдо ответил Алексей. — И не только она. Я присягал государю Всероссийскому ещё и как его верноподданный, и нарушить присягу не могу. Будь даже и лишён чина, сослан в эту глушь, безвинно обижен и оклеветан. Честь, ваше сиятельство, она высочайшим указом не даруется и им же отнята быть не может.
Пален долго смотрел на него, не отводя тяжёлого взгляда. Потом медленно, разочарованно покачал головой.
— Напрасно, очень напрасно вы так, Алексей Петрович. Гордыня ваша — великая ошибка. Такой случай, какой я вам ныне в руки вкладываю, более не представится вам никогда. Вы понимаете это?
— Понимаю, — глухо произнёс Егоров. — И всё же — нет.
— А ведь сейчас вы ставите под удар не только меня, — граф опасно сузил глаза, и в мягком голосе его явственно проступил лёд. — Я открылся вам до конца, а вы…
— Можете быть совершенно покойны, ваше сиятельство, — перебил Алексей спокойно, с непоколебимым достоинством. — О нашем разговоре не узнает ни одна живая душа. Никогда. Даю вам в том слово чести. Или вы имеете повод сомневаться в нём?
Пален молча пристально всматривался в бледное лицо собеседника. Потом чуть заметно невесело усмехнулся.
— В вашем слове, Алексей Петрович, я как раз не сомневаюсь. Эх, генерал… — Он раздосадованно махнул рукой. — Уж эта мне суворовская закваска. Ни сломать вас, ни согнуть. Что ж, пусть будет как будет, но вы сейчас так много упустили, что потом будете непременно жалеть. И ещё не раз помянете мои слова…
Экипаж замедлил ход и остановился у раскрытых настежь усадебных ворот. Пален, не отворачиваясь, глядел на Егорова в упор — тем же холодным, проницательным взглядом, только теперь в нём не было угрозы, а была какая-то усталая, почти сожалеющая отстранённость.
— Что ж, Алексей Петрович, — сказал он тихо. — Не обессудьте, что не разделил вашего гостеприимства — долг службы торопит. Государю императору будет донесено о примерном порядке на вашем заводе. Сделайте одолжение, засвидетельствуйте мое глубокое почтение супруге вашей.
— Премного благодарен, ваше сиятельство, — ответил Егоров, выходя на снег и склоняя голову в глубоком поклоне. — В добрый час вам, граф, и храни вас Бог.
Пален едва заметно наклонил голову, дверца захлопнулась, и возок тронулся, взбивая снежную пыль. Конвой, нахлобучив шапки, окружил экипаж. Скоро он скрылся за поворотом, и только издали доносился переливчатый звон колокольчика.
Алексей стоял у ворот, глядя вслед. «Пусть будет как будет», — повторил он про себя и вздохнул. На душе было тяжело и смутно.
После тесного, пропитанного запахом дорогого табака замкнутого пространства кареты ему пахнуло в лицо ледяным воздухом родных полей — чистым, колючим, до боли знакомым.
— Батюшка! Алексей Петрович! Алёша!
Он обернулся. От крыльца бежали по снегу домашние. Катарина — впереди, за ней Вовка и Алёшка, следом Олег и Анна. Милица, на ходу запахивая шаль, придерживала Йовану.
— Простудитесь! Ну вы чего?! — крикнул им Алексей и, махнув рукой, шагнул навстречу. Катарина, запыхавшись, подбежала и первая схватила его за руку:
— Алёша, а мы думали… а вдруг!..
— Ну что вы, что вы, — он обнял жену, прижал к себе мальчишек. — Очень даже милый, добрейшей души человек. Посмотрел наш завод, все ружья пересчитал и потом похвалил. Обещал доложить самому государю о примерном порядке в хозяйстве.
— А чего же в дом не зашёл? — спросила Йована, подходя ближе. — Мы уж заждались, стол накрыли, на крыльцо выбегали слушать…
— Дела у него, матушка, дела. — Алексей погладил её по морщинистой руке. — Спешит сильно, боится дотемна в Козельск не поспеть. Пойдёмте в дом. Холодно.
Он повёл их к крыльцу, одной рукой обнимая жену, другой держа за шиворот расшалившегося Вовку. Катарина всё поглядывала на него искоса с тревогой, но молчала — знала, что расспрашивать сейчас не время.
В доме было тепло, пахло свежеиспечённым хлебом и чистым, сладковатым дымком от берёзовых дров. У большого стола суетилась Глашка, расставляя тарелки.
— Матушка Катерина, может, щи доставать и наливать? — спросила она хозяйку. — А то ведь ждала всё, вдруг простынут, в печи их держала.
— Доставай, Глафира, — кивнула та. — Ужинать будем. Так. Умылись — и все за стол!
Алексей, скинув шинель, ополоснул руки в рукомойнике и, обтерев их льняным полотенцем, сел на своё место. Он был дома, но на душе по-прежнему было смутно. «Пусть будет как будет», — всплыло в голове произнесённое графом. Ну что ж, его совесть чиста, он свой выбор сделал, а дальше — «пусть будет как будет».
За день до светлого праздника Рождества из Санкт-Петербурга возвратился Лазарев.
— Поспел-таки, — обнимаясь с Алексеем, сказал довольный Кузьмич. — Ох и снегу же в эту зиму намело, проезжать непросто, хотя с другой стороны — все ямы прикрыло.
— Это ещё февральские вьюги не закружили! — воскликнул Кулгунин. — Представляешь, что через пару месяцев будет?
— Это да-а, — тот сокрушённо покачал головой. — А у меня ведь ряд с ломовыми. Сговорился, что ещё до Сретения Господнего все выкупленные станки на своих розвальнях санным путём дотянут. А чего же нам — водный ждать? Баржами уже всякое другое железо и мериносов этих заморских завезём. Идите ко мне, мои дорогие, — Кузьмич обнял крутящуюся рядом детвору. — Я же вам гостинцев, игрушек для забавы навёз! Это тебе, Вовка, — подал он перевязанную голубой лентой коробку. — Здесь солдатики оловянные, и даже кони и пушечки есть. Хотел такие?
— Да-а, дедушка Ваня! — воскликнул тот в восторге. — Ура-а! У меня теперь свой полк будет!
— А это тебе, краса-девица, — Иван вынул из мешка одетую в бархат и шёлк куклу и подал игрушку Софии. — А где же самый маленький? Держи, Лёшенька, — тебе вот сабелька и фузейка. Ружьё щёлкает замком, как настоящее, и даже кремень искру выбивает! В «немецком магазине» на Невском всё куплено. И чего же там только нет! Мне старику и самому интересно было. Кстати, Алексей Петрович, вот ведь ещё чем можно заняться. Игрушки-то завсегда спросом пользуются — пока я приглядывался, при мне трое закупились. Такой доход может дело принести! Иной ведь себя обделит, а уж детей-то — грех.
— Ты всё о доходе, о спросе думаешь, Иван Кузьмич, — рассмеялся Егоров. — Ну никак не можешь без этого.
— Это да, что есть, то есть, — усмехнулся Лазарев. — С того, небось, и в первую гильдию перешёл, а это вам не хухры-мухры, батюшка-генерал. А так только бы лавку держать да медяки считать. А вот вам, простите великодушно, подарочки уже завтра, на само Рождество будут, — развёл он руками, оглядывая встречающих взрослых. — Потому как ежели их сейчас подарить, так на праздник оно ведь вовсе не интересно будет. Так что обождите маленько. Ну а детям сразу грех не отдариться.
— Да ты же для нас сам как подарок, Иван Кузьмич! — отмахнулась Катарина. — Обожди немного, скоро на стол соберём.
— Так я сытый, меня дома потчевали, — попробовал было отговориться тот.
— Ничего не знаю, — покачала головой хозяйка, — а всё же уважить придётся.
— Так, может, мы пока в кабинет? — спросил Алексей. — Ну а чего тут будем вам мешаться. А как накроете — позовёте?
— Ладно, ладно, — махнула рукой Катарина. — Идите, посекретничайте. Полчасика у вас есть.
— Ну рассказывай, Иван Кузьмич, как там в столице? — когда мужчины уединились, произнёс Алексей. — Кого из наших видел? Что интересного слышал? А то ведь до этой глуши пока новость окольными путями доберётся, она уже давно с бородой.
— В столице как в столице, — Лазарев пожал плечами, устраиваясь поудобнее в кресле. — Оно и привычное, и всякого странного нынче развелось, слушать — не переслушать.
— Ну давай уже, не томи, — поторопил Кулгунин. — Мы тут как в берлоге.
— Ой, Олег Николаевич, всего понамешано. — Лазарев понизил голос и оглянулся на дверь. — Главная беда оттого, что император наш Павел Петрович нынче, говорят, совсем не в себе. Со всеми он в европах перессорился, а с англичанами так и вообще вдрызг разругался. Да так, что товары ихние в портовых складах да в лавках опечатали. Сказывают, подписал указ, чтобы никому из них вообще долги не платить! А до того — и книги иностранные запретил, и моду французскую — под корень. Теперь, бают, по Невскому пройти страшно: за воротник не той ширины под караул взять могут. А то сказывают, штабс-капитана одного, Кирпичникова вроде, за резкие слова о голштинском ордене Святой Анны тысячью палок наказали.
— Строг, — согласно кивнул Егоров. — Тысяча палок для офицера, да ещё быть битым солдатами…
— Строг, да не в том беда, — продолжал Кузьмич. — Беда-то в том, что вокруг государя, прости господи, вечно всё измышления какие-то, горячечные. То он за мальтийский орден с французами воюет, и Великим магистром себя нарекает. Полки и целые эскадры в дальние походы шлёт. А теперь молвят, будто и папу римского прошедшим летом, когда французы Альпы перешли и в самую Италию вступили, пригласил в Россию переселиться, и убежище ему от Бонапарта предложил. Как же так — вроде православный государь, и вдруг к католическому первосвященнику с такой вот заботой? Я, признаться, сам не знаю, что и думать. А потом, глядишь, а он уже и мириться с этим самым Бонапартом вздумал да казаков походом куда-то в Азию против английских колоний повелел снаряжать. Наследников отодвинул, принца заморского Вюртермергского какого-то приблизил. И чего только в голову не придёт. Блажной он, одним словом, истинно говорю — сам не знает, что творит. Народ в столице ропщет. В войсках, поговаривают, зубами скрипят от его муштры да прусских порядков. Кругом одно недовольство. Если уж и господ офицеров ни за что шпицрутенами в кровь полосуют да чести лишают, и лучших генералов из войска гонят — чего дальше ждать? Долго ли оно так протянется? Уж на что у нас набожный люд, а и тот шепчется: не к добру всё это, не доведет дурь царёва до блага…
— Ты бы, Иван Кузьмич, речи такие поосторожнее вёл, — Алексей нахмурился, косясь на дверь. — За такие разговоры и спросить могут.
— Да кто ж услышит-то? Тут свои, — отмахнулся Лазарев. — Хотя твоя правда, батюшка-генерал, ну её, политику эту, от греха подальше… Я к тому ещё веду, что разумному купцу нынче — раздолье. Из-за этого разрыва с Англией, сами понимаете, дыры в торговле образовались — весь тот товар, что мы сами делаем, хорошо эдак в цене подскочил. Наши-то заводы теперь золотые, Алексей Петрович. И железо всякое, и ароматическую воду, и крахмал с маслом, а уж про сахар и говорить нечего — всё расхватывают, не глядя. Завоза-то колониальных, английских товаров и вовсе теперь нет, а чем восполнить? Ещё бы с сукном поспешили, кто бы знал, что так будет, — давно бы овец завезли и под крышей ткацкие станы поставили.
— Это ты хорошо приметил, Кузьмич, — задумчиво произнёс Егоров. — Вот и я говорю. В политике-то государь, может, и блажной, и горячий, а для производств своих, для коммерции, сам Бог велит в оба глаза смотреть. Ежели всё так и дальше пойдёт, мы не просто без рубахи не останемся, а ещё и прочно на ноги встанем. В самую силу войдем, без всякой оглядки на чужеземцев. Своё начнём в стране развивать.
— Истинно так, Алексей Петрович, истинно так! — живо подхватил Лазарев, придвигаясь ближе к столу. — Оттого я и торопился так. Зима-то не вечная, хороший санный путь упускать никак нельзя. Потом только к лету, по окружному водному пути баржей тянуть. Я уж и с обозным старостой сговорился: помимо англицких станков для оружейного завода повезут на ломовых санях ещё и несколько ткацких. По удобному случаю за них сторговался, пока все склады не опечатали. Как раз всё то, что от выручки за сахар получил, на них и пустил. Не заругаешь, батюшка-генерал, что без твоего совета? Больше-то ведь по случаю такие не прикупишь.
— Вот что значит хваткий купец, всё правильно сделал, — усмехнувшись, произнёс Алексей. — За такое дело только дурак журить станет. У тебя, Кузьмич, на выгоду нюх как у борзой. Пока другие купцы в Питере по трактирам чаи гоняют да вздыхают, ты уже и заморские ткацкие станы к рукам прибрал. Второго такого случая и впрямь не дождёшься — англичанин носа в наши порты теперь долго не сунет.
— Уф, ну и хорошо, — Лазарев облегчённо вздохнул, — а то ведь боялся. Это пока у нас своё поголовье заморских овец разведётся да тонкую шерсть нагуляет — сколько времени пройдёт…
— Не переживай, Кузьмич, будем скупать пока в окрестностях нашу, грубую, — поддержал Алексея Кулгунин. — Лихвинские и Козельские уезды её в Калугу сотнями пудов свозят, девать некуда. Да и из Сухиничей с Белёвом мужики за копейки отдают, лишь бы сбыть. Под крышу станы поставим и ткацкую мануфактуру учредим — вот и будет дело. Будем пока простое, грубое сукно для простого люда ткать. Оно сейчас тоже в цене. На нём навык наработаем, а там, глядишь, мериносов разведём, и для господской одёжи мягкая ткань будет.
Егоров вдруг прищурился, глядя на Лазарева, и постучал пальцем по столу:
— Стой-ка, Кузьмич. Ты сказал, что заморские ткацкие станы прибрал. А пряжу-то саму мы где брать будем? Нешто опять у баб по деревням с ручными веретенами собирать? Так они нам на такую прорву в жизнь не напрядут, наплачемся мы с этой домашней пряжей!
— Эк, батюшка-генерал, за кого ты меня держишь! — обиженно, но с довольной усмешкой протянул Лазарев. — Чтобы я, да выгоду наполовину упустил? Не изволь беспокоиться. Я к тем ткацким станам ещё и два английских прядильных механических станка выторговал! Самого нового манеру, на много веретён сразу.
Алексей от удивления даже подался вперед, и лицо его расплылось в широкой улыбке:
— Вот это по-нашему! Значит, полный фабричный оборот умыслил? Сами прядем, сами ткём, ни от кого не зависим! Своя пряжа, и своё сукно выйдет. Ай да Кузьмич, ай да голова! На такой мануфактуре мы всю губернию оденем да обошьём, а потом, глядишь, и на казённый заказ выйдем! И механикам нашим те станы покажем.
— Ну так, — довольно крякнул купец, — могё-ём.
— Ну а как полк, как кадеты наши? — спросил Алексей, подаваясь вперед. — Видал Колю с Егоркой?
— Всех повидал, батюшка Алексей Петрович, — ответил Лазарев, усаживаясь глубже в просторное кресло. — Сперва на Семёновскую площадь, к полковым казармам завернул, а там Сергей Владимирович как раз. Уж как он обрадовался! Переговорили с ним, с глазу на глаз. Кланяться всем велел нижайше. Про полк, про службу нынешнюю поведал. Скучают, говорит, все без нашего генерала. Рачинский-то, гатчинец этот, что на полк поставлен, совсем покою не даёт — экзерциции с утра до ночи, пудра, косы прусские, шаг журавлиный. Старым офицерам нашим и егерям каково? С души воротит от фрунта немецкого, а терпят. Одна надежда на князя Петра Ивановича Багратиона, его ведь, знаете, шефом над полком определили. Тот Рачинского ладно осаживает: то на смотре при всех выговор влепит, то на учениях одёрнет. Егеря князю радуются, в рот ему смотрят.
— А про Вьюгова что слышно? — глухо подал голос сидевший у окна Кулгунин.
— Вьюгов… — Лазарев прискорбно покачал головой. — Рассказывали о таком, это который мины ладил и всем оружием в полку заведовал. Говорят — разжалован. В солдаты его определили, в гарнизонный батальон. Да что говорить — ладно жив остался, и на том создателю хвала, в наше-то время. А то ведь измену, покушение на государя приписывали. Там ведь такое дело — в Царском селе большие маневры проходили, и на них сам государь с большой свитой…
— О Вьюгове мы и сами тут наслышаны, — прервал его Алексей. — К нам ведь, пока тебя не было, сам граф Пален наезжал. Да-да, лично Пётр Алексеевич, военный губернатор столицы, с высочайшей инспекцией. Вот он и рассказал.
Лазарев от неожиданности даже привстал, уперевшись ладонями в подлокотник:
— Пален?! Сам граф? Помилуйте, Алексей Петрович, что же первому человеку в Петербурге в наших палестинах понадобилось?
— Да дело известное, — сухо усмехнулся Егоров. — В склады и цеха заглядывал, все фузеи пересчитал. Похвалил, грех таить. Признал, что ружейная поставка в казну нами не просто исполнена, а ещё и с верхом, и что железо калужское тульскому ничем не уступит. Отобедать предлагали, так он отказался, отбыл сразу в Козельск.
— Странно, — Лазарев задумчиво потеребил окладистую бороду. — Ой, неспроста этот приезд, батюшка. Такой важный господин, государю ближний советчик, и вдруг в нашу глушь, по сугробам… Как бы не к добру такое, а то ведь в столице такие тучи сейчас ходят, а он чтобы просто ружья пересчитать.
— Может, и неспроста, — уклончиво ответил Алексей, не желая при соратниках бередить опасные мысли. — Да только нам-то что? Наше дело — труды усадебные да заводы. А дальше Бог управит и рассудит. Ты мне лучше о кадетах наших скажи, как они.
Иван Кузьмич просиял, полез за пазуху и с торжественным видом извлек увесистый пакет, запечатанный бурым сургучом.
— А кадеты наши — орлы! — заявил он с гордостью. — Вымахали — не узнать, в плечах раздались. Мундиры им новые только-только выдали, темно-зеленые с пунцовым воротником, чистый глаз! Наставники корпусные не нахвалятся, говорят, что в науках первые, а я им по золотому червончику для вспоможения, так они на целый час нас с ребятками оставили. Поговорили по душам, всё о себе они рассказали, гостинцы им передал, письмецо ваше, а время было — так и они отписали сразу ответ. Вот, извольте принять, тут вот в общем пакете всё положено, и от Гусева нашего к жене, и вам от него же, батюшка-генерал, и от наших сорванцов. Колька-то с Егоркой сами гусиными перьями выводили. Ох и быстро же строчки кладут, не хуже канцелярского писаря!
Алексей бережно взял в руки увесистый пакет. Он тихо вздохнул и положил его на край дубового стола.
— Спасибо, Иван Кузьмич. Сейчас за общим столом от мальчишек и прочтём. Сергея письмо Милице отдадим, а потом что он мне писал — сам прочитаю.
Послышался звук шагов, и в открытую дверь заглянула Катарина:
— Господа, полно вам о делах, всё остынет. К столу просим.
— И то верно, пойдёмте, — Алексей поднялся из кресла. — За обедом и остальные новости доскажешь, Кузьмич.
В большой столовой было тепло и пахло тем особым, чистым праздничным духом, какой бывает в домах только накануне Рождества. На белой, жёсткой от крахмала скатерти, меж оплывающих жёлтых свечей, уже темнело глубокое блюдо с сочивом. Стол стоял строго постный, монастырский — в этот последний, самый тяжёлый день говения в имении блюли устав неколебимо. Весь сытный скоромный оборот, с запечёнными гусями и окороками, томился до завтра в усадебных печах, а хмельные наливки ждали своего часа в холодных подвалах, пока не отблаговестят к праздничной обедне.
За высокими, заиндевевшими по углам окнами господского дома начало смеркаться, и в этой синеве тихо, ходко валил густой рождественский снег.
Январь и февраль одна тысяча восемьсот первого года прошли в Егорьевском в трудах, какие искони ведутся в поместьях, где хозяин не ленится, а работники не знают праздности. Английские станки, выторгованные Лазаревым, прибыли в усадьбу в самый канун праздника Сретения. Обоз, осевший под тяжелой поклажей и укрытый рогожами, растянулся по санному пути почти на версту. Передние розвальни, сколоченные из толстых дубовых плах, приняли на себя главный вес — чугунные станины и маховые колеса металлообрабатывающих станков; за ними, на длинных, приземистых дрогах, укрытые рогожами и соломой, покоились прядильные машины, блиставшие на холоде вороненой сталью и свежей смазкой. Возчики и обозная прислуга шли рядом, покрикивая на лошадей и крепко ругаясь всякий раз, когда полозья подскакивали на прикрытых снегом ухабах.
Сам Лазарев встретил гужевой поезд у Козельска. Закутанный в медвежий тулуп, он ехал в верховых санях вдоль растянувшегося обоза и самолично следил, чтобы ценная поклажа не сбилась на дорожных неровностях.
В цехах, куда станки стаскивали с помощью ручных лебедок и воротов, работы шли с утра до ночи. Главный оружейник поместья Бочаров от зари до поздних сумерек не выходил из цехов, следя, как новые механизмы втаскивают под своды и ставят на приготовленные заранее каменные основания. Механики и работные люди, помогавшие распаковывать и монтировать, ахали, разглядывая невиданную тонкость выделки частей, и, почесывая в затылках, спорили, как лучше приладить ремни к приводному валу. Помимо соосности шкивов и натяжения кожаных ремней, перед мастерами стояли другие сложные задачи. Требовалось точно рассчитать диаметр передаточных колес, чтобы согласовать постоянную скорость главного вала с нужными оборотами нового станка. Много споров вызывала и установка станины на фундамент: конструкцию необходимо было идеально выровнять по горизонту и защитить каменное основание от разрушительной вибрации. Наконец, ситуацию осложняли присланные со станками английские чертежи — мастеровые путались в незнакомых заграничных мерах веса и длины, из-за чего им приходилось едва ли не вслепую разгадывать назначение мелких узлов и вручную подгонять крепежи, боясь сорвать непривычную мелкую резьбу на деталях.
Но время шло, и постепенно латынь заграничных клейм и хитросплетения линий на замасленной бумаге чертежей перестали казаться неодолимой тайной. Русская смекалка и многолетний опыт взяли верх над чужой инженерной мыслью: размеры перевели на привычные аршины и вершки, шкивы выточили строго в размер, а станины намертво сели на свои каменные ложа. Гул споров в цехах сменился деловитым перестуком инструментов — монтаж близился к концу.
Поскольку новые каменные корпуса еще только предстояло строить, под нужды ткацкой мануфактуры наспех приспособили два просторных временных здания из бывших поместных складов. Плотники уже успели прорубить в глухих стенах широкие проемы и вставить рамы со стеклами, а каменщики сложили массивные печи для обогрева будущих текстильщиков. Поднимать тяжелые каменные фундаменты для станков внутри этих деревянных построек не стали. Вместо этого плотники сбили прямо на полу массивные рамы-лежни из толстых дубовых брусьев, намертво скрепив их скобами и притянув железными болтами к несущим балкам. На эти деревянные подушки, отлично гасившие тряску, рядами выстраивали прибывшие механизмы. Первыми вставали громоздкие чесальные машины с их игольчатыми барабанами для подготовки волокна. Следом за ними, строго параллельно потолочному трансмиссионному валу, монтировали длинные прядильные станки; их многочисленные веретёна при работе должны были вращаться с бешеной скоростью. Ткацкие же станки, чьи челноки и бёрда совершали резкие прыгающие удары, крепили с особым тщанием, дополнительно распирая деревянные станины подкосами в стены.
Под самым потолком бывших складов рабочие уже монтировали тяжелые кронштейны для главного вала, а сквозь наспех прорубленные в перекрытиях отверстия протягивали первые кожаные ремни. Сам же главный вал вывели через стену наружу — в наспех срубленный деревянный манеж, где ходить по кругу и давать силу всему ткацкому производству должны были упряжки помещичьих лошадей. Решение временное, но ничего не попишешь — река была далеко, хороший ветряк быстро сделать невозможно, а о паровых машинах Алексей ещё только-только задумывался.
— Что, Степан Ильич, уважил тебя Кузьмич? — спросил он, наведавшись на стройку.
— Уважил, ваше превосходительство, — крякнул Бочаров, сворачивая пришедший из Англии чертёж. — Станки для металлической обработки что надо. Одно слово — английская механика. А вот с ткацкими пришлось разбираться, дело новое, всяких тонкостей много, а знаний-то и не хватает. А каково тем мужикам да бабам будет, что за них встанут… Только ведь недавно по своим избам шерсть чесали да ручными веретёнами работали, боюсь, как бы не обломали всё. Не привыкли ведь они к такой точности.
— Ничего, привыкнут, — ответил Егоров. — Не сразу, но привыкнут. Пока на грубой пряже не спеша для опыта руку набьют. А ты, Ильич, приставь к ним самых смышленых своих мастеров, из тех, поспокойней кто и пояснять умеет. Пусть приглядят первое время, поучат, как правильно с умной машиной работать и как за ней ухаживать нужно. Летом постоянное место для текстильной мануфактуры определим, новое здание отстроим, с приводом определимся — и потом всё туда перевезём, а пока пусть тут поработают.
В конце февраля следом за станками на завод пожаловала приёмочная комиссия из Тулы. По тогдашнему обычаю, приёмщики — чиновники, откомандированные Артиллерийской экспедицией Военной коллегии, — прибыли под командой капитана и в сопровождении нескольких оружейных мастеров. Ведомственная инструкция требовала поголовного смотра изделий. Мастера поштучно пересчитывали готовые фузеи, штуцеры и пистоли, сверяли партию со сметой и ловили маленьким зеркальцем солнце, чтобы высмотреть внутри ствольных каналов малейшую раковину или кривизну выемки. Каждое ружье взвешивали на весах — казна не прощала ни фунта лишнего веса против эталона. Правильность калибра выверяли мерным свинцовым шаром, ложи осматривали на отсутствие сучков и косослоя, а весь прибор требовали чисто зачистить от литейных швов и заполировать до блеска.
Комиссия пробыла в усадьбе три дня. Капитан, строгий офицер в темно-зелёном мундире с красными лацканами, и его люди знали своё дело. Поначалу они сильно хмурились, копались в ведомостях и меж собой шушукались, выискивая малейшие зазоры в кремнёвых замках и испытывая силу боевых пружин. Но окончательно прикусили языки туляки только на стрельбище, где устроили обязательный контрольный отстрел. Для пробы из каждого десятка брали случайное ружьё или пистоль, заряжали его двойным весом крепкого пороха, сажали две пули разом и палили со станка с дистанционного фитиля. Калужское железо выдержало эту пытку с честью: ни один ствол не дал трещины и избежал раздутий. Осечек тоже не случилось. Лишь увидев такой отменный бой оружия, капитан смягчился.
— Против образца, всё в аккурат, — сказал он, подписывая ведомость. — Никаких нареканий у меня к вашему оружию нет. Можете сдавать всё в казну.
Акты скрепили печатями, ружья ещё раз смазали и, упаковав в рогожи, погрузили на подводы. На прощанье комиссия пообещала представить начальству рапорт с самой лучшей стороны, а Егоров велел выдать тульским мастерам наградные за труды.
Алексей, оставшись с Кулгуниным, перевёл дух.
— Слава богу, всё приняли, — произнёс он, глядя, как укатывает по санному пути казённый обоз.
Ну теперь на этот год смотреть, аж на целую треть заказ против прошлого года увеличен. Перевооружает армию государь — говорят, на всех заводах такое.
Но не одними заводами и делами производств жила усадьба. Февраль выдался на редкость снежным, ветреным, с долгими вечерами, когда в доме зажигали свечи, и женщины, перебирая пушистую кудель, вели неспешные разговоры о хозяйстве, о детях, о том, что весной надо бы плотникам заново перебрать крышу на скотном дворе, а то к концу осени подтекать начала, а Софочке пора пошить хороших платьев, всё-таки в девичий возраст входит, тринадцать годков уже. Гадали, как там Настенька в далёкой Казани, судачили, что надо бы заехать навестить старшего Головина в его поместье, совсем там, поди, один заскучал. Олег перелистывал подшивки журналов. Мальчишки — Вовка и Алёшенька, — начитавшись писем от братьев-кадетов, воображали себя офицерами и бегали по комнатам с деревянными саблями, оглашая дом воинственными кликами.
Алексей сидел тут же, в глубоком кресле у камина с бумагами, но всеобщее оживление обходило его стороной. Глядя на неровный огонь, он то и дело ловил себя на том, что мысли его упрямо уносятся прочь от этого домашнего тепла, и на душе становилось неспокойно. Причиной тому были слухи, которые привозили приказчики Лазарева или он сам из своих поездок. В начале февраля, вернувшись из Тулы и Калуги, куда ездил закупать железо для поместных производств, Иван Кузьмич долго мялся, прежде чем рассказать о том, что слышал.
— Батюшка Алексей Петрович, — начал он, понизив голос, — неладно что-то в столице. Знающие люди шепчутся… Государь будто бы наследника, Александра Павловича, под арест посадил. За то, что тот, дескать, против манифеста о наследии престола высказался, коим Павел Петрович жену и детей от престола отрешает. И цесаревич Константин в опале, вместе со своим гвардейским Конным полком, ему в Царском селе под надзором велено быть. Поговаривают, как бы их обоих вообще в крепость не посадили.
— Полно, Кузьмич. — Егоров нахмурился. — Нешто можно в такое поверить? Царь — не мужик и не торгаш с базара, чтобы ни с того ни с сего наследника под замок сажать. Вспыльчив — да, но и отходчив, сколько уже такого было, небось погорячится да простит.
— Да я и сам в эдакое не верю, — пожал плечами Лазарев, — а только ведь толкуют все. И ещё поговаривают, что большие вельможи и сами недовольство сеют. Пален этот, граф, который к нам приезжал, сказывают, с нашим калужским губернатором долго хороводился, и в гарнизонный полк с ним вместе ездил, проверял его, и на охоту выкатывался. А вот заводы ему, так как у нас, и вовсе даже были неинтересны, хотя вроде как ради них приезжал. А потом он вдруг быстро засобирался и в Петербург отбыл, а в Тулу, говорят, вообще решил даже не ехать. А ведь тебе сказывал, что для инспекции оружейных заводов он тут, а вот только на один наш и заехал. Странно всё это. И ещё по большому секрету один знакомый купец, что фураж по казённому ряду в столицу возил и только вернулся, обмолвился, что и среди войсковых командиров сговариваются, кто бы нового государя поддержал, если бы вдруг…
— Оставь! — перебил его Алексей. — Эти разговоры, Кузьмич, до добра не доведут. Запомни: что слышал — оставь при себе, нам с тобой наше дело делать, и лучше в такие дела не лезть. И не поминай лишних имён.
Лазарев вздохнул, перекрестился и больше этой «скользкой» темы не касался. Но слухи не унимались.
В последних числах февраля, когда начались первые оттепели и с крыш закапало, через возвращавшегося из столицы приказчика Лазарева Алексей получил письмо от Гусева Сергея, написанное, как было видно по неровным строчкам, второпях.
Алексей, прочитав, долго сидел молча, потом положил лист в ящик и кликнул Кулгунина.
— Олег, от Сергея письмо с оказией. Сказывает, что в столице неспокойно. Ты выездной у нас, ничего не слышал «эдакого»? Как бы беды какой не вышло.
— Как же не слышал, довелось, — промолвил Кулгунин, поглаживая культю. — И Кузьмич о всяком нашёптывал, да и в Козельске на прошлой неделе, когда в дворянском собрании межевой спор между помещиками разбирали, господа тоже потом шушукались. Да только что тут поделать? Доносчиками никогда не были. Наше дело — дворянское: если не служишь, так сидеть в поместье да ждать, когда и чего государь прикажет. А не прикажет — так и дальше сидеть.
Алексей усмехнулся горько:
— Сидеть. Видно, и впрямь наш удел — сидеть.
Но сидеть пришлось недолго. В середине марта, на исходе зимних дорог, когда снег ещё лежал твёрдо, но к обеду уже чувствовалась весенняя сырость, в ворота усадьбы в самый полдень влетел всадник на взмыленном коне. То был земский исправник, господин Зарубаев, отставной ротмистр. Человек немолодой, но бодрый, известный в уезде тем, что любил выпить и покричать, однако ведущий свои дела ревностно. Не слезая с коня, он прокричал подскочившему дворовому:
— Принимай! Принимай коня! К генералу! Срочно!
Алексей встретил его в кабинете. Зарубаев, красный от морозца и быстрой езды, потоптался у порога, снимая шапку.
— Ваше превосходительство, — начал он, и голос его задрожал, — известие, какие редко приходят. Государь наш, Павел Петрович… скончались. В ночь с одиннадцатого на двенадцатое марта, в своём Михайловском замке. В манифесте сказано, что от апоплексического удара. На престол вступил сын его, законный наследник Александр Павлович.
Егоров молчал. В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном дворовые мужики, перекликаясь, сбрасывают слежавшийся мартовский снег с крыши амбара.
— Апоплексический удар, — повторил он, не столько вопрошая, сколько размышляя вслух.
— Точно так в манифесте сказано, — подтвердил исправник. — Я ведь, ваше превосходительство, по самым уважаемым людям уезда самолично разъезжаю и оповещаю, по остальным-то уж курьеры. Приказано пока — всем быть верными присяге новому императору, а более ничего не велено. Надобно вам к завтрашнему дню в Козельск, в приходской храм явиться, где батюшка и зачитает установленный Синодом текст, а вы уж затем и подпишете клятвенное обещание. Всё как положено, как и ранее, когда матушка-императрица преставилась. Царствие ей небесное, — и он истово перекрестился на образа. — Поеду я, ваше превосходительство, мне ещё за сегодня пять усадеб нужно проехать. Сами понимаете, служба не терпит — надобно непременно за сегодня всех успеть оповестить. Ну так ждём вас, ваше превосходительство…
— Буду, — коротко ответил Егоров. — Не смею вас задерживать, Сергей Ильич.
Зарубаев поклонился и, пятясь, вышел из кабинета. Алексей остался один. Подошёл к окну. На дворе, возле конюшен, стояла суматоха: дворовые, узнав о скором приезде исправника, уже шептались, собираясь кучками. Кто-то крестился, кто-то охаживал коня.
«Апоплексический удар», — звучали в голове слова исправника. Что-то в этой казенной, слишком уж гладкой фразе заставило Алексея внутренне содрогнуться. Та давняя, размытая и сильно придавленная событиями здешней жизни память вдруг глухо отозвалась изнутри, словно пробиваясь сквозь слой прожитых тут лет. Это прежнее знание не явилось отчетливой, совершенно сформулированной мыслью, нет — оно скорее обернулось мгновенным, леденящим предчувствием. В уме сами собой, точно со страниц когда-то читанных исторических книг, проступили чужие, вековые слова и страшные сцены заговора — Санкт-Петербург, утонувший в глухой полуночной черноте Михайловский замок. Промерзшие анфилады, где от сквозняков судорожно колыхались редкие свечи, пуская по стенам уродливые бегущие тени. Кучка подвыпивших господ, удар в висок тяжелой табакерки, затянутый на шее офицерский шарф… Все то, что в прежней его жизни было лишь сухой главой из учебника о дворцовых переворотах, теперь роковым образом сошлось в одну точку. Исправник еще только сбегал с крыльца, спеша перехватить поводья коня, а у Алексея уже не оставалось сомнений: государь убит, и убит подло, в результате заговора самых близких к трону людей.
Он вспомнил Палена. Вспомнил его крадущуюся походку, холодные глаза, тихий, вкрадчивый голос в карете. Тогда, на обратном пути с завода, граф говорил о странных временах, о недовольстве государем, о том, что «…в России скоро быть переменам, и к ним нужно быть готовым» и что патриоты ему, Алексею, доверяют, они его «помнят и ждут»… И как бы невзначай намекнул, — нет, Пален даже, пожалуй, не намекнул, а именно предложил — чтобы в нужный час он мог оказаться полезен, вместе со своими егерями. «В случае крайности, — именно так сказал Пален, — вы должны быть готовы защитить наследника». А ведь именно для этого граф и сам готов был посодействовать возвращению его к службе, но Алексей отказался. Твёрдо и без всяких колебаний. И вот теперь, когда пришла весть из Петербурга, всё окончательно встало на свои места. Был ли Пален в числе заговорщиков? Или он только знал, но не мешал? А может, и вовсе даже отстранился, ведь он и так был у самого трона? «Нет, — ответил сам себе Алексей, чувствуя, как холодеет внутри, — он не просто знал. Он сам готовил государю смерть, но ему нужна была опора, нужны были те, кого он звал „патриотами“ — люди, имеющие в армии верную силу и вес».
«…Эх вы, суворовская закваска… — явственно зазвучали в ушах прощальные слова графа. — Вы сейчас так много упустили, что потом станете непременно жалеть. Помяните мои слова… Вы будете непременно жалеть».
Вечером, когда зажгли свечи, Катарина, бледная, вошла в кабинет и тихо спросила:
— Что же теперь будет, Лёша?
— Будет, как бог даст, — ответил он, глядя в темное окно. — Могут призвать на службу. Начинается новое время и новое царствование, думаю — суворовских генералов сейчас обратно станут собирать и ставить в строй. Совсем скоро для них будет очень много работы.
Катарина молча подошла и приобняла за плечо. Перечить мужу она не думала, но мысль о новой неизбежной разлуке тревожила её.
Алексей обнял жену, чувствуя, как внутри все завязывается в тяжелый узел. Служить он был готов и службы не боялся, но его грызло иное. Роковое известие из Петербурга об «апоплексическом ударе» государя дошло в глушь пока до немногих, и те редкие люди безоговорочно принимали казенные слова на веру. И только Алексей один доподлинно знал, что за этой гладкой официальной ложью скрывается подлое и страшное — «цареубийство». И за этим страшным словом в сознании его тотчас возникло лицо Палена. Да и призовут ли его вообще? Зачем графу, который после заговора наверняка взял в столице всю силу, нужен в строю такой свидетель, как Егоров? Алексей слишком хорошо помнил тот разговор в карете. Для временщиков, севших у трона, он теперь — человек ненадежный и даже опасный. Он отказался от их посулов, и он не повязан с ними пролитой кровью, но зато знает о заговоре слишком много. От таких людей новая власть должна избавляться в первую очередь. И теперь Алексею предстояло решить, как вести себя, если вместо почетного рескрипта о службе из Петербурга пришлют тайный приказ об аресте или глухой опале.
Утром заложили крытый возок. По неровному, прибитому морозцем мартовскому насту Алексей Петрович выехал в Козельск.
Официальное приведение к присяге новому государю Александру Павловичу назначили в главном городском соборе. У самого входа толпились мелкопоместные дворяне и чиновники, а дальше, за оградой, жался простой люд. При появлении генеральского выезда толпа почтительно расступилась. Генерал Егоров хоть и числился в немилости у покойного императора, но мундира и наград лишен не был, а потому прибыл для принятия присяги при полном параде. В притворе он скинул тяжелую медвежью шубу, оставшись в военном мундире. Через левое плечо шла широкая пламенная лента ордена Святого Александра Невского, а на груди сияли орденские звезды и кресты. В самом храме, среди мерцания свечей и кадильного дыма, Алексея, как высшего по рангу, пропустили вперед, к самому амвону.
Перед аналоем, на котором лежали Евангелие, крест и текст печатного манифеста, соборный протоиерей читал слова клятвы. Алексей слушал ровный, гулкий голос священника, повторял за ним фразы верности новому императору и поцеловал крест. В эту минуту смутное, тяжелое облако набежало на его душу: он, старый солдат, привыкший чтить присягу как святыню, теперь безмолвно делил ее с тайной цареубийства, и это скрытое знание жгло его изнутри, лишая обряд привычной торжественности.
После окончания службы, когда дворянство двинулось к выходу, его догнал уездный предводитель.
— Ох, ваше превосходительство, радость-то какая, — заискивающе зашептал Горбунов, семеня рядом и преданно заглядывая в глаза. — Великие, воистину великие времена наступают! Помяните мое слово: при молодом-то государе суворовские орлы опять в почёте будут. Скоро, совсем скоро призовут вас в столицу, близко ко двору… Может, тогда и нас там не забудете?
— Пути Господни неисповедимы, Пётр Семёнович, — спокойно ответил Алексей, сходя по ступеням. — Посмотрим, что ещё нам время принесет.
Он вежливо, без лишней суровости кивнул предводителю, давая понять, что разговор окончен, и вышел за ограду, где его уже ждал возок.
В исходе апреля, когда сошли последние грязные снега и на припёках робко зазеленели первые проталины, в усадьбу наконец доставили долгожданные свежие петербургские журналы и газеты.
На стол Алексея легла пахнущая типографской краской стопка столичной периодики. Первым открылся печатный лист с высочайшим указом, коим молодой император восстанавливал во всей силе Жалованную грамоту дворянству, возвращая благородному сословию былую свободу и ограждение от павловского произвола. Вслед за ним в вестнике шло всеми ожидаемое повеление вернуть из сибирских ссылок и дальних опал каждого, кто безвинно пострадал в минувшее царствование. Наконец, сидящий рядом Лазарев бережно развернул нумер «Санкт-Петербургских ведомостей» со списками прощённых и восстановленных в чинах генералов. Кулгунин, затаив дыхание, заглянул через плечо Кузьмича, пробегая глазами печатные газетные строчки, но фамилии Егорова там не увидел.
— Что же это такое-то? — растерянно спросил он, отступая на шаг. — Отчего же вас-то обошли? На слуху ведь имя…
— Оттого, — отозвался Алексей, не поднимая взгляда от стола, и голос его прозвучал глухо, но ровно, — что у государя на то, похоже, свои соображения имеются. Или нашёлся тот, кто вовремя надоумил.
— Пален… — едва слышно прошептал Лазарев и размашисто перекрестился на киот в углу. — Ох и лукав человек… Неспроста всё это! Его рук дело, точно его!
Алексей промолчал. Он и сам чувствовал, что всесильный граф уже довел свою скрытную игру до конца: он предстал перед молодым царем главной опорой, явившись отныне вершителем судеб…
— Ну что ж, — произнёс он, неспешно складывая газетный лист вчетверо. — Значит, остаёмся дома. Работы и здесь хватит: мы тут с вами заводы и мануфактуры поднимаем, правильное земледелие устраиваем, а совсем скоро заморскими овцами займемся и тонкое сукно начнем ткать. Пушки собираемся лить, и сиротам приюты устраивать, а помимо этого сколько еще у нас впереди трудов и замыслов…
— Но помилуйте, Алексей Петрович, как же так! — с горячностью заговорил Кулгунин. — Вы же по праву должны были первейшим в строю стоять!
— Ну уж не первейшим, — мягко улыбнулся Егоров. — Но, пожалуй, и не последним. Да вот не вышло. И тужить тут в общем-то не о чем. У каждого своя судьба и служба, любезный мой Олег Николаевич. Моя отныне — в этих краях.
Он поднялся с кресла и подошёл к окну. За стеклом, по сырой, дышащей весенним паром земле, чинно и лениво бродили грачи. Долгожданная калужская весна вступала в свои права — неспешно, строго и величаво.
В июне к Лихвинской пристани подошла баржа с мериносами. Заморские овцы, истомленные долгой дорогой, глухо блеяли в палубных загонах. Наемные работники приняли скот и перегнали небольшую отару в двадцать голов в новые кошары. Лазарев стоял тут же на берегу, сличая приходные отметки по купеческим книгам.
— Ну, Алексей Петрович, теперь-то дело пойдет, — произнёс довольно купец, закрывая толстую амбарную книгу. — Шерсть у этих испанцев и правда тонкая, мягче пуха. Сукно выдадим такого разбора, что под армейский офицерский подряд верно первыми встанем.
Егоров, глядя на выгрузку, лишь кивнул. Возвращаясь к обеду домой, на развилке встретил пролётку Головиных.
— А я ведь как раз к вам, Алексей Петрович, — поздоровавшись, пояснил граф. — Думаю навестить сватьёв, а то потом бог весть когда и увидимся.
— А что такое, Илья Алексеевич, неужто уезжаете куда из поместья? — полюбопытствовал Алексей.
— Именно так, Алексей Петрович, именно так, — ответил тот, покачав головой. — Государь призывает снова на служение престолу, ему помимо молодых советчиков, кои сейчас обступили трон, нужны ещё и умудрённые опытом люди. Буду снова в сенате. Надобно ехать.
Граф, расправив плечи, огладил седую пышную гриву. Он едва заметно важничал, упиваясь своей нужностью новому государю, и этот невинный грех пожилого вельможи был слишком заметен здесь, среди калужских полей. Алексей слушал свата, и в груди его на мгновение шевельнулась легкая горечь. Новое воцарение, вернувшее графа в столицу, самого Егорова оставило в глуши.
Головин, заметив, что его собеседник помрачнел, подался немного вперед и понизил голос до доверительного шепота.
— Вы, Алексей Петрович, не кручиньтесь, — мягко произнес он, оставив прежний важный тон. — Я ведь всё понимаю. Обида ваша правая, честная. Вот буду в Питере, у самого подножия престола… Обязательно выведаю, что там за история вышла, отчего же вас с вашим-то именем к службе до сей поры не вернули. Кто там палки в колеса ставил. Обязательно разведаю да при случае и похлопочу. Нам честные воинские начальники в столице надобны, а не только говоруны.
Егоров, улыбнувшись, лишь пожал плечами.
— Да и про детей наших… — продолжал граф, и лицо его сразу потеплело, стало отеческим. — Про Настеньку с сыном всё вызнаю. Как они там, в Казани-то этой обустроились? Чай, Низовский мушкетёрский полк — дело строгое, шеф их, генерал Барановский, небось, спуску молодым не дает. Знаю его. А наши-то отбыли, поженившись, по сути, на край света, в самую глушь квартирования… Из Санкт-Петербурга-то весточку поймать, да и помощь какую устроить куда полегче, нежели отсюда, из нашей калужской глуши. Там ведь всё под рукой, всё на виду.
Алексей согласно кивнул и добродушно улыбнулся:
— За детей буду искренне благодарен, Илья Алексеевич. Коли вызнаете чего — отпишите. Катарина испереживалась вся, да и мне весточка от молодых душу успокоит. А насчет моей службы не беспокойтесь, пустая затея. Мне и здесь, в Егорьевском, дела на три жизни хватит.
— Обязательно отпишу, Алексей Петрович, первым же надежным курьером всё сообщу, — пообещал граф.
Егоров обернулся к своему кучеру, коротко махнул рукой, пропуская коляску гостя вперед, как велел долг гостеприимства. Графская пролетка ходко тронулась первой, а экипаж Алексея пристроился следом, держась на расстоянии, чтобы не запылиться.
Огибая широкий изгиб большого сада, они один за другим выехали к господскому дому. За подрастающими яблонями и вековыми липами открылся просторный, чистый двор со множеством построек, в глубине которого строго белели колонны егорьевского дома.
Вечером, когда гость отъехал к себе, а в саду запели соловьи, Алексей сидел на крыльце. Отсюда были видны кирпичные трубы механического заводика и зеленое поле озимой ржи, уходящее к лесу. Катарина вынесла ему чай и села рядом.
— Скучаешь по полку, Лёша?
— Бывает, солнце моё, — не стал отпираться тот. — Да только и некогда сильно скучать. С этими стройками да испанскими овцами до зимы бы управиться. Может, оно и к лучшему, что на службу не позвали.
— И то правда, — промолвила Катарина, кладя голову ему на плечо. — Здесь ты у себя дома, со мной, с нами. А то ведь годами тебя не видели, всё вечно в походах.
Он обнял её, всматриваясь в темнеющее летнее небо. Где-то в Петербурге сейчас шли смотры и плелись интриги нового царствования, а в Егорьевском начиналась своя, скрытая от чужих глаз работа.
— Первый рубеж — стрельба на две сотни саженей, лёжа, мишень ростовая! — крикнул, перебежав за тремя стрелками, Кулгунин. — Огонь по готовности, без команды, два выстрела, каждый по своей мишени!
Бам! — рявкнуло слева от Алексея. Бам! — отозвалось справа. Прищурив левый глаз, он плавно потянул спусковой крючок. Хлёстко громыхнуло, приклад привычно толкнул в плечо, а слева и справа слышался уже скрип. Алексей перевернулся на левый бок, взялся за ручку воротка и, провернув винт казённика, вставил в открывшееся отверстие свинцовый цилиндрик с коническим носиком и вдавленной тыльной частью. Следом сыпанул туда же порох из натруски, провернул вороток в обратную сторону, выталкивая лишние крупинки, отщёлкнул крышку замка и нажал клавишу, засыпая затравку в замок. Готово.
Бам! Бам! — почти одновременно громыхнуло по бокам. Он выдохнул и, послав вторую пулю в цель, поспешил перезарядиться.
— Отставной сержант Дубков, стрельбу по ростовой мишени закончил! Отставной старший унтер-офицер Ковалёв, стрельбу по ростовой мишени закончил! — неслись доклады с огневого рубежа.
— Отставной генерал-майор Егоров стрельбу по ростовой мишени закончил! — рявкнул, захлопывая крышку замка, Алексей.
— Встать! — послышался громкий окрик. — На второй огневой рубеж — бегом марш!
Перехватив поудобнее четырёхлинейку, Алексей бросился в ту сторону, где виднелись вставленные в землю три белых флажка.
— В линию бежим, ровненько! — слышалось позади. — Цепь не рвём!
Сапоги давили подросшую после первого сенокоса траву.
«Как же вкусно пахнет», — мелькали в голове мысли. Лето, жара, в руках ружьё, и топот солдатских сапог по бокам — словно он опять в линии застрельщиков где-то там, в Валахии, а вон там впереди мелькают не флажки и мишени, а тюрбаны и фески турок.
— Стой! Второй рубеж, расстояние сто саженей, мишень грудная, стрельба с колена! — послышалась команда Кулгунина. — Готовьсь!
Опустив колено на расстеленную мешковину, Алексей оттянул курок и с щелчком чуть опустил прицельную планку.
— Огонь по готовности! Два выстрела! — разнеслось на рубеже.
Бам! Бам! Бам! — почти одновременно ударили все три ствола.
После перезарядки он опять отстал на пару секунд со вторым. «Вот так сноровка у дядьки», — покосился он на Макарыча. Ветеран уже управился со своим ружьём и, поднявшись с колена, приставил его прикладом к ноге.
— Отставной сержант Дубков стрельбу по грудной мишени закончил!
— Отставной старший унтер-офицер Ковалёв, стрельбу по грудной мишени закончил! — вскочив, выкрикнул с другого бока Кудряш.
Порох в замке. Полку закрыть. И Алексей тоже занял исходное положение.
— Отставной генерал-майор Егоров стрельбу по грудной мишени закончил!
— На третий огневой рубеж — бегом марш!
Снова затопали, приминая траву, сапоги, а вот и новая линия с флажками. Впереди, уже не так далеко от стрелков, виднелась цепочка мишеней и соломенных чучел.
— Стой! Третий рубеж, два выстрела, мишень ростовая, расстояние полста саженей! Стрельба стоя! Огонь по готовности!
«Смотри как удобно удерживать, — порадовался за своё оружие Алексей. — Щека прикладывается в специальную выемку, удобный пистолетный изгиб у шейки приклада, на цевье ромбовидная насечка для надёжности хвата, вогнутый затыльник с набитой на него воловьей кожей не просто прилегает, а буквально охватывает плечо».
Бам! Бам! — мысли сбили громыхнувшие выстрелы, и он, переведя прицельную планку до упора вниз, совместил тонкую мушку с целиком.
Бам!
— Примкнуть штыки! В атаку! — раздалась команда после доклада. — У каждого пять чучел! Коли штыком — бей прикладом!
Четырёхгранный игольчатый штык вышел из выемки цевья, описал дугу и с сочным щелчком защёлкнулся в пазах дульного фиксатора, намертво встав параллельно стволу. Вот он, его первый враг, — плетёное из прошлогодней соломы чучело, отдалённо напоминающее человеческую фигуру.
Алексей с ходу рванул ствол вперёд. Четырёхгранное жало с сухим треском прошило солому, глубоко увязнув в тугой сердцевине. Опираясь на удобную пистолетную рукоять и намертво вцепившись пальцами в насечку цевья, он всем весом навалился на приклад, утапливая сталь до самого дульного среза. Тело само, без участия мыслей, включило мышечную память профессионала. Генерал прекрасно помнил, как это делается на настоящей войне. Выдергивать застрявший штык прямо — потеря времени. Алексей резко крутанул ружьё вокруг оси на четверть оборота, расширяя раневой канал в соломе, и коротко рванул оружие на себя. Сталь вышла с характерным свистом, выплюнув ошмётки прели.
В ту же секунду, не ломая набранного темпа, он заложил крутой финт. Справа стояло второе учебное чучело, имитирующее фланговый напад. Алексей не стал тратить драгоценное мгновение на разворот ствола — вместо этого он задействовал приклад. Перехватив левую руку ближе к замку, он с яростным, коротким выдохом выбросил ружьё боковым вперёд и вверх. Тяжёлый деревянный торец приклада, обтянутый толстой воловьей кожей, с глухим дробящим стуком впечатался в «голову» соломенного манекена. Кожаная накладка самортизировала жесткую отдачу, сохранив целой деревянную ложу, но сам удар начисто снёс условную челюсть мишени.
Используя инерцию этого замаха, Алексей крутанулся на пятке левой ноги, возвращая ствол на линию атаки. Теперь перед ним была основная группа «врагов». Началась яростная, непрерывная серия. Короткий выпад — штык с хрустом вошёл в грудь нового чучела. Рывок назад. Смещение в сторону от воображаемого встречного штыка и мгновенный, молниеносный повторный укол в горло!
Четырёхгранное лезвие работало как швейная машинка. Шаг вперед — глубокий, пробивающий тычок в живот с выносом правой ноги. Оружие в его руках казалось легким благодаря правильному балансу, а насечки на дереве не давали вспотевшим ладоням скользить.
Защита! Короткий рубящий отбив стволом влево — так в реальном бою уводят в сторону чужое оружие. И сразу же, без замаха, поршневым движением рук — финальный, сокрушительный удар четырехгранной иглой точно в «сердце» чучела. Быстро, экономно, без лишней театральщины — так, как воюют только те, кто привык выживать на поле боя.
— Стой! Чучела побереги! — раздалось позади насмешливое. — Всё, Алексей Петрович, всё, ты их всех растормошил. Угомонись.
— Ух, — выдохнул, обтирая пот со лба, Егоров. — Как будто и правда в ближнем бою сошёлся. Пойдём к мишеням. Пробегал мимо, вроде видал в них пробоины.
— Есть, — подтвердили присутствующие тут же Бочаров с Яковлевым. — Почитай, что и нет промахов, только одна из шести пуль мимо, да и то та, что в грудную.
— Ах ты, всё же промазал, — досадливо произнёс, шагая, Алексей. — Ну да, точно, поторопился, сам помню — поспешил скобу выжать. За ребятками гнался.
— Как вам ружья, ваше превосходительство? — полюбопытствовал Степан Ильич. — Полгода ведь эти до ума доводили, вроде всё то, про что вы говорили, учли.
— Хорошая винтовка, — Егоров погладил блестящий на солнце ствол. — Удобная, прикладистая, лёгкая, держать хорошо и целиться. Бьёт после выстрела в плечо слабо, пороховым дымом фронт не заслоняет, штык превосходный, и зарядка быстрей пошла.
— Это да-а, поработали, — протянул довольно старший оружейник. — Дольше всех нам ударный замок давался.
Ильич на ходу поправил висевшую на плече сумку с инструментом и, не дожидаясь расспросов, принялся увлечённо объяснять:
— Повозиться сильно пришлось, ваше превосходительство, зато теперь вода внутрь, к затравке, ни в жизнь не затечёт. Полку мы сделали глубокую, углом вовнутрь, ровно клинышек, да подняли её края повыше. Огниво на неё садится впритирку, будто поршень в цилиндр — зазоров совсем никаких не осталось. А чтобы капли, что по стволу во время дождя бегут, на порох не падали, мы вокруг полки специальные водоотводные желобки прорезали. Вся сырость теперь стороной обходит, затравка завсегда сухая.
Бочаров зашагал чуть быстрее, заглядывая генералу в лицо, и с гордостью добавил:
— Ну и сам курок, как вы и советовали, переиначили. Угол его падения изменили так, чтобы кремень не со всего маху по огниву плашмя лупил, ломаясь на куски, а шёл по нему плавно, как бы по касательной. Зажимные чуть губки подлиннее выковали, свинец внутрь потолще проложили. Теперь камень сидит намертво, искру даёт сытую, пушистую, а главное — не сбивается и не крошится, служит втрое дольше прежнего!
— Отлично, — кивнул Алексей. — Макарыч с Ваней уже докладывали, что три дня подряд, когда обложной дождь шёл, на мишенном поле грязь месили. Говорят — в любую непогоду винтовка будет работать. Ага, та-ак, ну в ростовой всё вроде довольно неплохо, — он остановился перед мишенью, осматривая пробоины. — Одна в центре, две тоже не сильно далеко, а вот эта вот вниз ушла, — потрогал он пальцем ровную дырочку. — Ладно, бедро у врага пробито, значит, всё равно не боец. Пойдём теперь к грудной. Макарыч, Ваня, как у вас?
— Да вроде все в цель, ваше превосходительство, — ответил за всех Дубков. — Но мы-то ведь цельными сутками ружья испытываем и пристреливаем, глаз и руку — так набили! Ежели ещё больше на заводе выработка будет, боюсь, не сможем успевать. Нам бы ещё парочку наших отставников полковых.
— Выработка большая будет, — подтвердил опасения ветерана Алексей. — Степан Ильич обещал скоро по два десятка четырёхлинеек в месяц отдавать, а там и ещё прибавит. Спишусь я с нашими полковыми офицерами, Макарыч, авось кто-то и будет из отборных стрелков или пионеров в отставку уходить, может, согласятся сюда приехать.
— Вот и ладно, — кивнул Дубков. — А то тут ведь не только отстрел вести, тут же и обихаживать все те, что на складах стоят, всё время нужно. Попробуй ружьё вовремя не смажь, оно и ржой покроется. А ребята согласятся, чего же не ехать, когда тут все свои.
— Да-а, а вот тут я промазал, — дойдя до своей грудной мишени, произнёс огорчённо Алексей. — И вторая правее, к самому плечу ушла. С годами зоркость, что ли, потерял?
— Да не-ет, это с непривычки, ваше превосходительство, — протянул Ковалёв. — Упора ведь не было, с колена-то оно не очень удобно палить, ежели не к чему ствол приложить.
— Ладно, ладно тебе успокаивать, — усмехнулся Алексей. — Нужно почаще с вами на мишенное поле выходить. Кто его знает — вдруг навык и пригодится когда? Ну что, Степан Ильич, не будешь сегодня свои мортирки испытывать? — повернулся он к Бочарову.
— Нет, — покачал тот головой. — Сырые они совсем, не доведённые до ума. На дюжину выстрелов один разрыв или вздутие ствола. Не хочу позориться, Алексей Петрович. Вот скоро новые заготовки из пушечной бронзы получим, поколдуем с внутренним казёнником, кованую вставку проверим, а там уж и на испытание отдадим.
Бочаров вздохнул, переместил инструментую сумку за спину и продолжил:
— Железо-то у нас отменное, грех жаловаться, да только форма орудия для навесного боя хитрая. Та камора, куда порох засыпается, узкая, а сама чаша под гранату — широкая. Вот в этом самом переходе газы пороховые и упираются, бьют со всей силы в стенки, и никакая толщина металла не спасает, если внутри малейшая раковина при отливке осталась. Да и винт казённый от такого давления со временем слабнет, резьбу напрочь срывает.
— Так я и говорю, что бронза пушечная этот резкий удар куда лучше стали выдержит, — подал голос шагавший рядом Яковлев, второй присутствующий оружейник. Он увлечённо взглянул на генерала, продолжая мерить шагами широкое поле: — Бронза она ведь вязкая, Алексей Петрович, она трещины не даёт, а скорее потянется и расширится чуток. А ежели мы в неё, прямо в самое дно каморы, ещё и кованую вставку впрессуем, ровно стальной стакан? Он тогда и газы намертво запрёт, и с донного винта всю нагрузку снимет. Тогда же мортирка любой усиленный заряд выдержит!
— Разумно, — Егоров задумчиво кивнул, одобряя инженерную мысль мастера. — Нам этот переносной гренадомёт позарез нужен, братцы. Представьте: засела вражеская пехота в лощине или за каменной стеной, прямым выстрелом их никак не взять. А мои расчеты ставят мортирки, или как там их ещё назвать — гренадомёты, на сошки, упирают пятку ложи в грунт, ловят угол к небу — и засыпают врага сверху трёхфунтовыми гранатами. Это же в корне всю тактику боя поменяет.
— Поменяет, коли до ума доведём, — согласился Бочаров, благосклонно взглянув на своего мастера. — С Ефремом спорить не буду, со стаканом кованым дело должно пойти. Как только заготовки прибудут, сразу зачертим, а потом в работу.
В первых числах августа сенокос уже отошёл. В полях, под сухим летним ветром, наливалась рожь — густая, тяжёлая, золотисто-зелёная, колыхалась ленивыми волнами. Стояли те особенные, знойные усадебные дни, когда воздух с утра до вечера стоит неподвижно, пахнет нагретой землёй, пылью и сладким, чуть увядающим духом скошенных лугов.
Алексей сидел у себя в кабинете, у раскрытого настежь окна. Оттуда тянуло сухим зноем — пахло пылью, полынью и разогретой за день землёй. На широком столе лежала развёрнутая карта Лихвинского уезда. Напротив, в глубоких креслах, сидели Лазарев и Кулгунин. Разговор шёл неспешный, деловой.
— Ну что, Олег Николаевич, ты, как я понял, только что со стройки у Песочной? — произнес Егоров, отмеряя по карте путь от карьеров до речки Жиздры.
— Точно так, Алексей Петрович, — подтвердил тот. — Под кирпичный завод уже стены выводят. С утра первый горн зажгли для обжига кирпича, дня через три и второй заработает. К концу недели уже доподлинно увидим, каков разбор выйдет. Но мастера, коих Иван Кузьмич с Дядьково переманил, за годность ручаются. Глина и песок с карьеров, как они говорят, знатные, получше, чем во многих местах, где им прежде бывать доводилось. Сейчас на стекольном бутовые артели подошву закончат, тогда и каменщики примутся стены поднимать. А как своего тугоплавкого кирпича наделаем, так сразу и на стекольном за плавильные печи возьмемся.
— Ты всё-таки думаешь повременить с кровлей? — спросил Алексей.
— До Рождества Богородицы повременить точно придется, — ответил Олег. — Лучше пока внутри всё наладить.
— А если дожди нагрянут? — почесав затылок, усомнился Лазарев. — Всё ведь попортят. Люди Бочарова машины уже ладили, механику какую-то свою ставили, а тут осенняя мокроть.
— Да какая мокроть! — вскинулся Кулгунин. — Это же не октябрь. Ну, покапает немного, а до затяжных ненастий мы всё под тесовые крыши закроем. На машины эти, ежели что, навесы выставим. Нам спешить некуда, Алексей Петрович, — посмотрел он на Егорова. — Надо, чтобы кладка хорошо выстоялась, осела как должно.
— Добро, — кивнул Егоров, ведя пальцем по бумаге. — Вот тут лучше грузовую пристань ставить, — остановил он палец у синей жилки речки. — По Песочной только при большой воде ходить, в межень там и малую барку не протянешь. А вот Жиздра — река приличная, даже в июле у этого берега сажень глубины будет, я здешних старожилов сам подробно расспрашивал. Бочаров как, разметил уже, где плавильные ямы копать под литье пушечных стволов?
— Он теперь больше на строительство сверлильного амбара забегает, — усмехнулся Олег. — Под саму-то литейную фабрику только ещё фундамент заложили, ждут огнеупорного кирпича для плавильных печей. А Ильич, хоть и в заботах заводских, всё одно время для стройки находит. Говорит — как только стены сверлильни выведут и водяной вал поставят, он в тот же день обточные и сверлильные станки ставить начнет, хоть даже ночью при фонарях.
— А пушечные стволы лить? — напомнил Лазарев, пододвигаясь ближе.
— До них еще дойдем, Кузьмич. — Алексей откинулся на спинку стула. — Сначала у нас кирпич и стекло. Своим простым кирпичом корпуса выложим, огнеупорным печи сладим. А там, под прикрытием готовых крыш, и до пушек руки дойдут. Торопиться некуда.
Кулгунин бережно свернул большой чертёж стройки в трубку и положил на край стола.
— Если так пойдет, господа хорошие, к началу октября на стекольном первую печь зажгут. А там уже состав плавить и по формам лить.
Алексей кивнул и посмотрел в окно, на залитый солнцем усадебный двор, где воробьи с писком купались в теплой пыли.
— Похвально, — произнес он негромко, поднявшись из-за стола. — Ты, Николаевич, Гавриле передай, пускай свою артель землекопов на Жиздру ведет. Надо у берега площадку под грузовую пристань ровнять уже сейчас, пока сухо. До дождей как раз успеют берег укрепить да сваи забить. Медлить тут нечего.
Стройка на крутояре Песочной кипела. Место было выбрано на диво удачно: высокий, сухой берег, открытый ветрам и солнцу, и река, извивающаяся внизу серебряной лентой. Мужики из окрестных деревень, нанятые на подёнщину, корчевали столетние пни, выравнивали площадки и рыли глубокие котлованы под каменные основания стен. Пот с них лил градом, посконные рубахи[13], промокшие насквозь, темнели на спинах, но работа спорилась — все знали: хозяин платит не скупясь и кормит сытно.
Плотники, сбившись в три артели, рубили стены пристроев. В сухом, звонком воздухе далеко разносился мерный, тяжёлый стук топоров, и пахло свежей, сочной сосновой щепой, смешанной с горьковатым духом нагретой смолы. Бревно ложилось за бревном, венец за венцом, и срубы поднимались ровно, без щелей.
Кирпичники, получив задаток, зажгли на краю косогора первый свой горн — низкую глинобитную печь, из которой круглые сутки валил густой сизый дым. Рядом каменщики спешно докладывали стены второго горна, готовясь пустить его в ход дня через три. Там, внутри первого пламени, в жарком, алом свете, томилась их калужская глина, наливаясь каменной прочностью.
Алексей наезжал на стройку почти каждый день. С утра, когда роса ещё не успевала просохнуть, он выкатывался на лёгких дрожках, на которых правил сам. Частенько захватывал с собой Бочарова или кого-нибудь из заводских механиков.
Управляющий всем обширным хозяйством Кулгунин дневал и ночевал на крутояре: неотлучно следил за каждым бревном и выложенным рядом кирпича, прикидывал на глаз, где встанет водяное колесо и коренной вал, и как лучше расположить будущие обточные станки в сверлильном амбаре, когда настанет их черёд.
Иногда Егоров, приехав один, просто стоял на высоком берегу, молча и внимательно слушая говор рабочих. Смотрел, как землекопы на тачках-одноколках возят из карьера тяжелый бут, как кирпичники, согнув спины, тащат на деревянных «козах» сырые бруски к обжигу, и думал о своём.
Однажды, в самом конце августа, он застал Кулгунина и Лазарева у самого большого котлована, вырытого под литейную фабрику. Оба, не сговариваясь, стояли молча, опустив головы. Внизу, в глубоком строительном рву, кипело дело: десяток каменщиков, стоявших на самом дне, ловко укладывали бутовый камень, друг за другом, ровными рядами, а трое подростков — как видно, из учеников или подсобников — таскали от творильных ям вёдра с известковым раствором.
— Поднимается потихоньку, — произнёс Лазарев, когда Алексей подошёл ближе. — Гляди, батюшка-генерал, ещё неделя — и фундамент под литейную совсем окрепнет, тогда и повыше стены поднимем. Олег Николаевич сказывает, что завтра брянскую артель со стекольного сюда переведет, там у них большого дела уже не осталось.
Алексей перегнулся через край, приглядываясь.
— Молодцы, крепко и споро кладут, — одобрил он работу артели. — Добрый камень, встаёт как литой.
— Весь бут из нашего карьера, — заметил Кулгунин. — Чуканов Захар сам на выломке всё отбирал. Ничего зря не уходит: та щебенка, что помельче, вся в подошву рва на подсыпку ложится. Ну а покрупней и ровнее — сюда.
— Ну что, господа… — Алексей выпрямился и оглядел стройку, охватывая взглядом и дымящий горн, и поднимающиеся стены стекольного завода, и свежезалитый фундамент литейной. — Скоро у нас будет всё своё: и кирпич, и стекло, и даже литьё пушечное.
— И сукно, — негромко добавил Лазарев, отряхивая сюртук. — Мериносы у нас, похоже, прижились, на пастбищах обвыклись. Вон Милица вчера сказала, что через месяц даже можно первую стрижку пробовать.
— Дойдём и до сукна, — согласился Алексей. — Ты, Кузьмич, когда собрался в губернский ехать?
— На этой неделе надо поспешать, Алексей Петрович, — отозвался Лазарев. — Бочаров всю душу вынул: просит полосового и связного железа для плавильных печей, да на обточные станки доброго уклада надобно взять. Калужские купцы как раз уральские караваны приняли, надо успеть лучший разбор перехватить, пока цену не задрали, да по большой осенней воде на Песочную всё доставить. А перед ледоставом ещё надо всю тяжесть по Оке от Лихвинских пристаней утянуть. Как раз к тому времени и новое масло надавят, а может, и по сахару сподобятся, да и прочего сладят.
— Дельно, — кивнул Егоров. — А ну-ка, господа хорошие, прокатимся со мной на Жиздру? Поглядим, как там Гаврилова артель берег под грузовую пристань ровняет. Самое время проверить, пока солнце не село.
Они уселись в легкие дрожки Алексея. Генерал подобрал вожжи, и лошадь ходко пошла сухой луговой дорогой.
За прибрежным лозняком открылась Жиздра — широкая, по-вечернему затихшая, светившая посредине чистым, холодным отблеском заката.
У самого яра, где берег круто уходил в глубину, артель Гаврилы уже заканчивала дневную работу. Несколько мужиков лениво сбрасывали лопатами последнюю землю, ровняя мыс, а на примятой траве лежали заготовленные дубовые сваи.
От воды тянуло сыростью и близким ночным холодом. Алексей придержал лошадь, всматриваясь в очертания нового берега, и Гаврила, заметив хозяина, почтительно снял перед ним потный картуз.
Осень в Егорьевском в этот год выдалась на редкость затяжная, тихая и погодистая. Бабье лето ласково грело калужские поля до самого конца сентября, и всё в раскинувшемся огромном поместье требовало теперь неусыпного хозяйского присмотра.
Хлеба убрали еще в августе. Рожь и овёс стояли в высоких скирдах прямо у полей и на деревенских токах, а крестьяне, спасая зерно от грядущего ненастья, бережно «одели» верхушки сухой прошлогодней соломой, тщательно прочесав скаты граблями, чтобы ни одна капля дождевой влаги не проникла внутрь. Малую долю, на ближнюю потребу, свезли в снопах к амбарам самой усадьбы.
Молотили на всех поместных токах неделями. Лучшее зерно из общего намолота ссыпали в закрома на семена и для себя, а то, что похуже, шло на корм дворовому скоту и птице. Провеянный же избыток везли на мельницы — их в поместье было две, водяная на Малиновке и ветряная на взгорье. Мука уходила в губернские пекарни или закладывалась в сухие амбары на продажу.
Следом за хлебами, в прозрачные дни начала сентября, принялись за картофель. Мужики споро выворачивали из земли отяжелевшие кусты, а бабы и подростки шли следом, перекликаясь, по полю — руками выбирали облепленные суглинком клубни, собирая их в плетёные корзины. Крупный картофель отбирали на еду или для крахмальной мануфактуры, мелкий шёл на семена, а весь битый отдавали скотине. Ссыпали «едовой» в глубокие сухие ямы, переслаивая соломой, и сразу заваливали землёй, оберегая от будущих морозов.
Подсолнечник убрали в начале октября, когда тяжелые корзинки налились и потемнели. Их срезали, высушивали под навесами и потом молотили на чистых токах. На маслобойне семечки давили неделями — жмых шёл скоту, а густое, пахучее масло после фильтрования разливали в дубовые бочки и надежно закупоривали в подвалах.
Сахарная свёкла, как и в прошлые годы, вызрела к середине октября сочная и крупная. Её дружно выкопали до первых заморозков, обрезали зеленую ботву и отправили на завод, где выход сахара в этот раз превзошел все ожидания. Готовый сахарный песок сушили и ссыпали в рогожные мешки, а лучшую часть отливали в тяжелые светлые головы с небольшой желтинкой, которые потом бережно, ряд за рядом, укладывали в глубокие сусеки. Так же, как и масло, этот дорогой товар готовили теперь к отправке крупным оптом в Москву, Санкт-Петербург и на великую Макарьевскую ярмарку. Надобно было только дождаться хорошего, крепкого санного пути, чтобы пустить по первому зимнему накату тяжелые купеческие обозы.
Винокурня работала без остановки уже с сентября, но хлебное зерно в чаны не ссыпали — портить чистый хлеб Алексей Петрович почитал за грех. В дело пустили обильный избыток заморской культуры — кукурузы, что дала отменное золотое зерно на поместных полях, а следом за ней рекой пошла густая темная патока, остававшаяся от сахарного производства. Спирт гнали не для хмельной продажи в кабаки; высокий градус берегли для дела — часть, как и ранее, шла для переработки в парфюмерную ароматическую воду, а очищенный первач в опытной мануфактуре заливали в бадьи, смешивая его со скипидаром. Разлитый в уличные фонари, он горел ярким белым светом, освещая улицы деревень и многочисленные производства. Ту же смесь приспособили и для внутреннего освещения — в комнатных лампах, заменив дорогое конопляное масло и сальные свечи. Свет от этих новых ламп был ровнее и ярче, а горели они дольше, не чадя и не коптя, — на радость домашним и мастеровым.
Октябрь, порадовав в самом начале сухой погодой, наконец принёс дожди — затяжные, холодные. Дороги разом развезло глубокой грязью, и на Песочной стихла большая стройка. Подряженные для работ мужики разошлись по избам, плотники, заканчивая крыши, укрыли готовые срубы и цеховые помещения плотным тёсом. Кирпичники тоже полностью перебрались под кровли просторных обжигательных цехов: горны внутри этих построек не гасили ни на час, работа шла в тепле, и обожженный кирпич ровными штабелями рос под навесами, дожидаясь будущей весны.
Лазарев вернулся с Покровской ярмарки из Тамбова — той, что длится целую неделю, — довольный, с новыми заказами. Отряхиваясь от дождя в сенях, Иван Кузьмич только кряхтел:
— Ну и дороги, Алексей Петрович, вот уж развезло. Чуть коляску не оставили у самого Козельска, лошадей по самое брюхо затягивало. Хорошо, что управились с отправкой товара до ледостава. Никита, встречая, доложился, что пять последних барок вниз по Оке утянули. Теперь, вестимо, до середины мая водный путь ждать.
Ноябрь встал холодный, с порывистым ветром и снегом — редким, колючим, сначала тающим на чёрной земле. Крупа бессильно ложилась в глубокие, налитые дождями колеи, пока погода резко не переменилась: к концу месяца ударил сильный мороз, схвативший раскисшую почву намертво, и заводские пруды сразу покрылись тонким, иссиня-прозрачным льдом.
В поместье зажили по-зимнему: окна изб затянули слюдой и бычьими пузырями, кто побогаче, особенно из мастеровых, уже имел пусть и небольшие, но стеклянные оконца. Печи в усадьбе топили с утра до вечера, и в комнатах стоял густой, согретый дух жилого тепла и свежей выпечки.
Зимние вечера в Егорьевском текли медленно. В гостиной у жарко натопленной печи Катарина, Милица и Анна сидели за шитьём. В тишине дома за негромкими разговорами слышался скрип пялец да перестук спиц.
— Нынче и снег рано лёг, — вздохнула Милица, поправляя шерстяную нить. — Все поля разом прикрыло, и дорог совсем не видать. Кузьмич говорит, еле-еле у дальнего оврага, там, где Калинов ручей, к нам проехал, из саней даже пришлось выходить.
— И то правда, — отозвалась Катарина, не прерывая работы. — Зима плотно берется. А впереди ещё Рождество и Крещенские морозы.
Анна отложила вязание и взглянула на сестер:
— А Софочка-то как выросла, чистая невеста у нас стала, прям как Настюша. Вчера крутилась у зеркала, всё спрашивала, когда же ей новое взрослое платье будут шить. Пора уж об обновках думать, а то ведь обещали.
Тут же на растянутом на полу огромном ковре возились мальчишки, расставляя оловянных солдатиков: Вовка сосредоточенно строил артиллерийские батареи, а Алёшка, размахивая руками, командовал атакой пехоты.
В кабинете, у жарко натопленного камина, сидели хозяин поместья и его ближайшие сподвижники: Олег с Кузьмичом. Разговор вели неспешно, обстоятельно.
Кулгунин подвёл итог всему году.
— Урожай, слава богу, вышел добрый, господа хорошие, всего хватило, — произнёс он довольно. — Рожь, пшеницу и овёс в закрома уложили обильно, картофель и свекла тоже не подвели, да и подсолнечник дал масла больше, чем в прошлом году. Даже заморские мериносы, привезённые в начале лета, вроде окончательно обжились в кошарах и, судя по всему, нашу калужскую зиму переносят хорошо. Скоро нужно будет приплод ждать.
— Что ж, — промолвил Алексей, протягивая руки к огню, — год был, конечно, непростой, но ничего — Бог миловал, всё, что мы задумали, потихоньку вроде делается. Казённый заказ мы исполнили, мирной продукции в два раза больше, если по отпускной цене глядеть, выпустили. Стекло и кирпич — к весне можно уже и для продажи, товарным выходом отгружать. Вроде хорошо дело на новом месте пошло. А там и до литья, глядишь, скоро доберёмся.
— Но-но, по стеклу об отпуске на сторону пока рано думать, — проворчал Лазарев, прихлёбывая из блюдца горячий чай. — Надо бы сначала для себя его наделать. Неужто обратно склянки для ароматной воды с брянщины тащить? У меня уже старый запас к концу подходит, а Ефремов на винокурне опять десять бочек спирта выгнал и летучее масло из местной травы.
— Да и оконное стекло тоже на стройку нужно, — поддержал его Кулгунин. — Ладно в литейном и кирпичном цехах, там ещё туда-сюда, можно перебиться, а вот на сверлильном и на обточном участках без хорошего света уже никак, а лампами всё не перекроешь. Да и с провиантом длительного хранения, консервой, хотели попробовать, а для него нужны или посуда из крепкого стекла, или лужёное железо с оловянной пайкой.
— Ладно, ладно, согласен, давайте сначала для себя стекло отливаем, — отмахнулся Алексей. — Я разве против? Ты же, Кузьмич, сам говорил — готовьте больше товара к водному пути.
— Говорил, — не стал тот отпираться. — Пять барок последней проводкой утянули, ещё семь на весну для вывоза с Лихвинской пристани нанял. Вроде как хватает товара на них, и даже, пожалуй, с избытком будет. Санным путём-то мы, конечно, возим, а как распутица нагрянет, так ведь и встанет всё. Два месяца почти копиться будет. А заказов полно, вот только недавно, на Покровской ярмарке, с новыми уральскими купцами сговорились. Им ведь и масло, и крахмал, и любой мануфактурный товар в большом количестве нужен. Рынок тамошний на Урале огромный, спрос ненасытный, всё, что есть, вези — всё равно мало будет, земли-то хорошо ныне к востоку от Волги заселяются. Свои мануфактуры открываются, а товара всё одно — мало. Правда, и путь туда непростой, лёгким сплавным до Казани можно, а там до Камы и бурлацким ходом к Перми. Надо попробовать, Алексей Петрович, обратно можно того же железа к себе вывезти.
— Пробуй, Иван Кузьмич, — кивнул Алексей. — Сам туда поплывёшь или приказчика отправишь?
— Сам, — почесав бороду, ответил тот. — Для первого раза самому нужно, а уж потом Митьку Сухорукова завяжу на тот рынок.
— Ну тогда кроме железа поспрашивай про графит, — попросил Егоров. — Помнишь — английский по случаю со станками в Петербурге прикупил? Очень его хвалят наши механики, лучше нет, говорят, с ним смазки, а на Урале, я знаю, его нашли, сущие копейки будет стоить его привоз. И по нефти, сиречь земному маслу, тоже поспрашивай, из каспийского Баку его привозят понемногу, но втридорога, а около Урала оно точно есть.
— Графит дело хорошее, — оживился Кулгунин. — Бочаров последний куль недавно забрал. И коль ты на Каме будешь, Кузьмич, ещё про точильный наждачный камень спроси, нам резцы для станков править нечем, свой к концу подходит. А его как раз оттуда и везут. А резцов и свёрл ныне ох как много нужно. Так, по новой стройке вроде заканчиваем. — Он повернулся к Алексею. — Стены и в литейной уже вывели, тесовые крыши теперь на всех цехах. Бочаров со своими людьми из мышегского[14] железа станки в сверлильном амбаре ладит — под высверливание и обточку будущих пушечных стволов. К весне всё справят, говорят, заминки не будет.
— Хорошо, — Егоров одобрительно кивнул. — По мирной продукции мелочь вроде стальных перьев, булавок и всяких галантерейных кнопок хорошо пошла, жестяная посуда тоже востребована, а вот с домашними механизмами: маслобойками, мясорубками, стиральнями и всякими тестомесками, — у нас затык, дороговато в производстве они выходят, потому и слабо берут, нужно стоимость снижать, продумать, как удешевить само производство…
За окном, в синей декабрьской мгле, начинал падать снег — ровный, густой, обещающий зиму долгую и спокойную. Год одна тысяча восемьсот первый подходил к концу, уступая место новому.
Отгуляли шумные Рождественские праздники весело, с хороводами, девичьим гаданием и катаньем на тройках. Незаметно, в кружевных метелях, пролетели долгие святочные вечера и суровое, трескучее Крещение. В исходе февраля, когда лютые морозы немного поутихли и солнце стало пригревать слежавшиеся сугробы, усадьба продолжала жить тихой зимней жизнью глухой русской провинции.
В один из дней уже ближе к марту эту тишину вдруг взорвал заливистый звон почтового колокольчика. К парадному крыльцу господского дома, вздымая серебристую пыль, подкатила большая дорожная кибитка. Не успел ямщик осадить уставших, покрытых густым инеем коней, как откинулась тяжелая кожаная полость, и на утоптанный снег усадебного двора легко соскочил Сергей Гусев — усы белы от мороза, щеки горят пунцовым румянцем, распахнутая шинель внакидку.
Двери из передней распахнулись настежь, пустив в дом клубы студеного пара. Милица с радостным, прервавшимся вскриком первая бросилась навстречу, утыкаясь лицом в холодное, пахнущее дорогой сукно шинели. Сергей, стиснув её в объятьях, крепко прижал к себе. Милица только беззвучно всхлипывала, намертво вцепившись пальцами в воротник, словно боясь, что этот миг рассеется как морозный пар. Катарина, выскочив на шум в прихожую, только всплеснула руками и утирала слезы радости, не решаясь нарушить этот первый, самый счастливый момент встречи.
Тут же к отцу бросилась тоненькая, раскрасневшаяся Софочка, а мальчишки — Вовка и Лёшенька — с восторженным криком кинулись наперерез. Они облепили Сергея со всех сторон, хватаясь за полы шинели и замёрзшие раструбы перчаток.
Вверху звонко хлопнула дверь, и со второго этажа донесся частый топот ног по деревянной лестнице. Алексей слетел вниз, на ходу застегивая домашний сюртук, лицо его просияло лихой улыбкой.
— Сергей! Сережка, черт тебя дери, какими судьбами?! — гаркнул он на весь дом, разом заглушая детский гомон, и стиснул гвардейца в коротком, мощном объятии.
Тут и Олег Кулгунин, хохоча, взбежал на крыльцо вместе с сияющей Анной и с ходу шагнул в сени. Широкий в плечах, подвижный, он ничуть не походил на калеку — пустой левый рукав был лихо заправлен за кушак, а правой ручищей он так припечатал Гусева по плечу, что у того большая треугольная шляпа чуть было не съехала набок. Друзья крепко обнялись и троекратно поцеловались.
— Ну, здравствуйте, здравствуйте, родные, — тяжело переводя дух и улыбаясь в усы, произнёс Сергей, обводя сияющим взглядом всех, кто его обступил. — Уж и не чаял до весенней распутицы к вам добраться. Почта от самого Новгорода еле тащится, тракты все занесены напрочь. На иных станциях по суткам лошадей дожидался — ямщики носа на двор не кажут, по запечьям сидят. Под Торжком такую глухую круговерть поймали, что и неба синего видно не было. Кони по брюхо в сугробах тонули, дважды кибитку заваливало — думал, там, прямо в поле, и останемся.
— Да господь с ними, конями и трактами, главное — доехал! — Алексей обернулся к замершим в дверях слугам. — Кузьма, голубчик, принимай остальную поклажу у ямщика. Кибитку под навес загоните, коней распрячь и овса им лучшего не жалейте. С дороги скотина притомилась. А самого ямского на кухню веди, пусть обогреется с мороза да поемши передохнёт, куда ему сейчас в ночь возвращаться.
Катарина всплеснула руками и, опомнившись от первой радости, сама заторопилась вглубь прихожей, увлекая за собой Йовану.
— Матушка, чего стоим?! — на ходу воскликнула она. — Беги скорей на девичью половину, вели девкам самовар угольями распалять, да чтоб не мешкали! Путника дорогого с мороза обогреть надо. На стол пусть несут всё, что от обеда осталось, пироги утренние из печи достанут, окорок холодный под чесноком нарежут толсто, язык отварной с горчицей подадут, да чтобы про студень вчерашний с хреном не забыли! Пойдем, пойдем, я сама из кладовой ту вишневую наливку достану, что к праздникам берегли, да чашки праздничные велю обтереть.
Старушка, всплеснув руками, поспешила вслед за дочерью, на ходу подгоняя зазевавшихся девок и ласково ворча себе под нос.
Перекусили скорым ходом, в нечаянной усадебной суматохе. В столовой смешалось всё: и густой пар от раздутого угольями самовара, и сытный аромат утренних пирогов, и чесночный дух сочного окорока. Сытые после недавнего обеда домашние к еде почти не прикасались, лишь прихлёбывали чай из чашек да отламывали кусочки от сладких пирогов. За столом с дороги отдавал должное трапезе только один Сергей. Оттаявший, раскрасневшийся гвардеец увлеченно делился столичными новостями, а весь дом, притихнув, ловил каждое его слово.
— В столице, доложу я вам, ровно хмельной угар — словно всем дышать наконец дозволили! — Гусев откинулся на спинку стула, принимая чашку чая от Милицы. — Все строгости павловские пошли прахом. Ныне никто не боится даже на Невский выехать. Шляпы круглые, фраки французские, бакенбарды — всё воротилось! Из Сибири да из дальних деревень тысячи сосланных назад катят, едва успевают им бумаги с разрешением на жительство подписывать. Балы, салоны, залы битком набиты, яблоку негде упасть, съезжается столько народу — дышать нечем! Музыка гремит, иллюминация до самого утра!
Катарина с Милицей слушали, подперев щеки ладонями, а Софочка так и замерла с недоеденным кусочком пирога, боясь пропустить хоть слово. Сергей же, заметив этот живой женский интерес, лукаво улыбнулся и охотно заговорил о петербургской моде:
— А наряды у столичных дам ныне — чистый Париж, уму непостижимо! Тяжелую парчу да фижмы совсем позабыли, все враз переоделись на манер древних гречанок. Носят туники муслиновые, легкие, ровно паутина, с высокой талией под самую грудь, а поверх плеч — газовую вуаль да шаль кашемировую. Настоящие античные нимфы! Одно горе: в моду вошли открытые шелковые туфли без каблуков, и наши барышни в самый лютый мороз порхают в них из карет на балы. Столичные франты у подъездов только и успевают укутывать этих самых бедных нимф в тяжелые лисьи шубы, спасая от неминуемой чахотки, а матушки их за сердце хватаются. Парижская лихорадка, да и только! Поговаривают, графиня Зубова из-за этих прозрачных муслинов три недели со страшной горячкой пролежала, так государь Александр Павлович самолично справлялся о её здоровье через своего медика.
Милица вдруг вскинулась и ревниво прервала его:
— Ишь ты, как подробно разглядел, Сереженька! Ни одной складочки на туниках не упустил, и про туфли даже приметил. Часто, видно, по балам-то хаживал, пока я тут у окна калужские метели считала?
Сергей, шутливо испугавшись, поспешно замахал руками и озорно округлил глаза:
— Помилуй, душа моя Милочка! Да господь с тобой! Какое там хаживал? Нас, гвардейских егерских офицеров, на те балы лишь для парадного караула собирали, ровно мебель шпалерную! Я весь вечер у стенки со шпагой простоял и затылком в гобелен вжимался! К этим барышням муслиновым и подойти-то страшно: наш брат к походному шагу привычен, ступаешь размашисто, в тяжелых сапогах, а они — ровно из хрусталя выточены. Я только и думал, как бы в толпе тесной ножнами за такую прозрачную нимфу не зацепиться да не оборвать всю эту новую французскую моду на глазах у старых вельмож! Ей-богу, не вру, весь вечер только своё спасение да твой строгий взгляд мысленно видел!
За столом дружно весело рассмеялись — Вовка с Лёшенькой даже захлопали ладонями по коленям, а Милица, хмурясь, не выдержала и ласково прижалась к его плечу, окончательно сменив гнев на милость.
Сергей перевёл дух, улыбнулся жене, но взгляд его, скользнувший по лицам старших мужчин, сразу посерьёзнел:
— А если без шуток, то, как только на побывку пообещали отпустить, я и дня лишнего в столице не остался. У меня от всех этих интриг, светских сплетен да фальши петербургской уже с души воротило! Всё думал: пока они там в прозрачных платьях да парадных мундирах воздух цедят, у нас в Егорьевском настоящая жизнь идет, люди делом заняты. А коли и отдыхают, так по-настоящему, с душой, без этой столичной жеманности — так, что любо-дорого глядеть!
Смех окончательно утих, уступив место той чинной, хорошей тишине, какая бывает только среди своих. Алексей улыбнулся и неторопливо поднялся со стула.
— Ну, коли так, сударыни, вы уж не обессудьте, — мягко проговорил он, оглядывая дам. — Похитим мы у вас путника ненадолго, буквально на полчаса. Милица, отпусти мужа, пускай он нам столичные вести перескажет, пока вы тут подарки разбираете? А после уж вернем его целиком в семью. Ну что, Олег, пойдем наверх? — поглядел он на Кулгунина. — Надо гостю для сугрева немного налить нашей заветной, а то одним чаем дорожную стужу из костей никак не выгонишь.
— Да идите, идите, посекретничайте, — Катарина ласково замахала на них салфеткой, лукаво переглянувшись с сестрой. — Знаем мы ваши вести. Ступайте, пускай Милочка хоть дух переведет, пока вы там свои секреты перебираете.
Сергей понимающе кивнул и легко поднялся из-за стола. Мужчины, весело посулив сударыням вскоре вернуться, вместе покинули столовую и чинно пошли вверх по деревянной лестнице на второй этаж.
— Изменений, конечно, много, — сказал, подсаживаясь к камину, Гусев. — Александр Павлович сразу как к войскам вышел, провозгласил, что «при мне всё будет как при бабушке». На третий день уже указ вышел о возврате всех тех, кто в опале был. Двенадцать тысяч, говорят, уже вернулись. Тайная экспедиция нынче совсем упразднена, Жалованная грамота дворянству восстановлена, вновь разрешён въезд и выезд за границу, ввоз книг и нот, открываются частные типографии. Недавним декабрьским указом разрешена покупка незаселённых земель представителям любого сословия, а не только лишь дворянству, крепостных же продавать без земли нынче и вовсе запрещено. Во внешней политике царит миролюбие, государь во всеуслышанье провозгласил, что Россия нынче ведёт курс доброжелательного нейтралитета и участвовать в войнах на чьей-либо стороне не желает. Индийский поход прекращён, казачьи полки возвращены на Дон, а торговля с Англией восстановлена. В октябре месяце подписан Парижский мирный договор, прекративший войну с Францией. Помирились и с цесарцами. Поговаривают, что по мысли Непременного совета и Негласного комитета мы ныне занимаем позицию «третейского судьи» Европы. Не поддерживая ни одну из враждующих сторон и создавая эдакую систему всеобщего баланса сил.
— Непременный совет и Негласный комитет? — разливая наливку в хрустальные «рюмы», повторил Кулгунин. — Что это? Первый раз о таких слышу.
— Непременный совет, ну это как собрание из старейшей знати, — принимая рюму, произнёс Гусев. — Туда входят сенаторы и вся высшая аристократия из самых влиятельных фамилий империи. Создали его через пару недель после воцарения Александра для рассмотрения всех новых проектов законов и указов перед тем, как он их подпишет. А вот Негласный комитет, это уже совет негласный, тайный, из самых близких молодых приятелей Александра Павловича. Знаю, что в него точно входят графы Строганов Павел, Виктор Кочубей, Николай Новосильцев и князь Адам Чарторыйский. Между этими комитетом и советом, друзья мои, идет настоящая распря, — продолжал Гусев, приподнимая искрящуюся при свечах хрустальную рюму. — Негласный комитет он коренным образом отличается от официального Совета своей глубокой тайною и дерзновенными замыслами молодых приятелей царя. Собирается только в его личном кабинете. И в то время, как престарелые вельможи в Совете пытаются удержать былые порядки и защитить свои дворянские преимущества, сия пятёрка тайно от всех чертит планы коренных законов и даже измысливает освобождение от крепости крестьян. На дворе февраль 1802 года, господа, и я слышал, этот Комитет делает главный упор на то, чтобы пересилить влияние стариков и по-тихому запустить в России решительные преобразования.
— Освободить от крепости крестьян?! — воскликнул, подавшись вперёд, Кулгунин. — Уму непостижимо! Они что же это, вольность мужикам дать захотели?! Да ежели всю эту державную вековую конструкцию разом порушить, мы же под ее обломками первыми и поляжем! Забыли, что во Франции сталось, сколько там благородной крови пролилось, когда революция случилась? И это в просвещенной Европе, а у нас в России никакой революции, господа, не будет — у нас начнется форменный бунт, раздрай и погром, где рушь всё под основание, убивай и жги. Неужто пугачёвщину забыли?
— Но и оставлять всё как есть нельзя, — отпив глоток, произнёс Егоров. — Всюду говорят, что мы в просвещённом веке сейчас живём, трудами философов и учёных зачитываемся, а больше половины населения империи — рабы… Несусветная дикость!
— У рабства этого, Алексей, вековой корень, на котором всё наше государство и держится! — Кулгунин со стуком опустил свою тяжелую хрустальную рюму на стол. — Начитались вы, господа хорошие, заграничных книжек, разговоров во всяких салонах наслушались, а земли-то нашей не знаете. Русский мужик без досмотра и строгого господского глаза вмиг обленится, хозяйство запустит да по миру пойдет, а прежде ещё и господский дом подожжёт. Полно тебе, Алексей Петрович, уже заморскими философами бредить — Вольтер с Руссо в наших деревнях не пахали и Емелька Пугачёв со Стёпкой Разиным со своими ордами на них не хаживали.
— А я тебе говорю, что именно от бесправия этого новый бунт и случится! — Егоров подался вперед, в его глазах блеснул упрямый огонек, а голос упал до горячего шепота. — Мы ведь на пороховой бочке сидим, Олег! Александр Павлович — это, похоже, лучше нас с тобой понимает, оттого, верно, и в Комитете своем сейчас ищет способ, как узел этот проклятый развязать, пока он сам не затянулся у нас на шее. Оглянись кругом: в Европе вон, у них там крестьяне давно все вольные, землю арендуют да торговлю ведут, оттого и хозяйство процветает. А у нас всё по старинке — палкой мужика на барщину гонят, словно скотину какую. Оттого и выход с земли — сущие крохи. У подневольного-то человека и старание подневольное: мужик на барщине лишь день до вечера отбывает да от палки уворачивается, ковыряя сохой вполсилы. Какой же с такой-то вот неволи доход для империи? Рабский труд большого богатства не родит — на своей свободной земле тот же мужик втрое больше сработал бы, а мы из-за господского кнута сами же в убытках и прозябаем. Я не про нас тут сейчас говорю, мы-то своим вон какую свободу и интерес к труду дали.
Кулгунин лишь горько усмехнулся и покачал головой, разглядывая густую темную наливку в хрустале:
— Благие порывы, Алексей, да только, боюсь, кровью они умоются. Стоит государю хоть единый кирпич из этой плотины государственного устройства вынуть — и хлынет такая лавина, что ни графы эти из Комитета, ни сам император её уже не остановят. Всё сметёт. Помяни мое слово: поиграют они в эти вольности, упрутся в глухую стену нашего дворянства, да и оставят всё как при бабке было, потому что своя голова на плечах дороже чужих просвещенных фантазий.
— А вот с этим я согласен, — кивнул Гусев. — Уже поговаривают, что между Непременным советом и Негласным комитетом размолвки идут. Старики из Совета ведь как мыслят — надобно просто вернуть золотой век Екатерины, подтвердить наши вольные грамоты, а прочие коренные дела оставить без перемен. Для них любое поползновение к свободе — это подрыв устоев, бунт и святотатство. Наши же молодые графы в Комитете, напротив, понимают, что слепо копировать бабушкино время нельзя, надобно основательные реформы чинить, оттого у них там на придворных заседаниях коса на камень находит. Вся бумага в спорах тонет, и государь мечется меж двух огней, не зная, кого слушать.
— Вот видишь, а ты со мной споришь. — Кулгунин, наполнив из штофа рюму, поднял её, салютуя Алексею. — Старики из Совета дворянскую кость живьем грызть не дадут. Ежели эти молодые господа из Комитета станут напролом со своими вольностями лезть, их либо тихой сапой придушат, либо государь сам назад попятится, испугавшись нового заговора. Время покажет, чья возьмет: останется ли всё на Руси в тишине да по-старому, или доведут-таки просвещенные фантазии до новой беды.
— Всё, довольно вам пикироваться, господа, — Гусев хлопнул ладонью по столешнице. — Вы всё так и продолжаете спорить, как я погляжу. Ну её, политику, давайте о близком. Живан возвращён в полк и сменил Рачинского, тот переведён в какой-то дальний гарнизонный батальон.
— А я говорил, я говорил, что не засидится наш серб в Шуваловском поместье! — воскликнул обрадованно Олег. — При таком шефе, как Багратион, и командире из наших — чего бы теперь не служить!
— Так и есть, — кивнул Гусев, — служить нынче, господа — легко и радостно. Такой муштры, как раньше, нет, егеря своим делом заняты. Всё лето и раннюю осень в Царскосельских полях на маневрах провели. Вьюгова в полк со своим капитанским чином вернули, позволили снова полковые пионерскую и стрелковую команды создать. Когда я уезжал, он опять что-то там в минной лаборатории ладил. Просил вам поклон и пожелание крепкого здравия передать. Прусский стиль у нас ныне в войсках отменяется, букли велено и вовсе не носить, косы не пудрить. В коллегии споры идут, каким же мундирам нынче быть. Тесные и холодные в обтяжку велено все заменить, будут, говорят, фрачные с фалдами и высоким воротником, а на плечах погоны полковых цветов. Головные уборы тоже менять собирались, что-то такое наподобие французских шако[15]. Но тут пока непонятно, кто-то за каски ратует, как при матушке Екатерине, кто-то вообще за треугольные шляпы. Да-а, полки все нынче переименовали, вернув им старые исторические названия по городам и провинциям, а не по шефам. Число самих полков увеличивается, особенно кавалерийских, но и новых пехотных тоже будет больше, особенно егерских. Потому и предложили обер-офицерам подумать, кто хочет в новые перейти, с чином на две ступени выше. У нас, правда, никто пока не согласился, всё же гвардия есть гвардия, не шутки. Меня тоже сватали на армейский, с полковничьим чином, но я не согласился. Как оставить, когда всё родное?
— Может, и зря, что не согласился, — произнёс задумчиво Алексей. — С твоим-то опытом, Сергей, ты давно должность заместителя перерос. Был бы ещё один отменный полковой командир, всё хорошее бы туда перенёс…
— Я пока тебя не дождусь — никуда не перейду! — воскликнул Гусев. — Вот вернёшься, а там уже думать будем.
— Дождёшься тут, — Егоров усмехнулся. — Я уже отказался, приезжал тут один, сватал перед «апоплексическим ударом» Павла.
— Знаю, — сказал Гусев, покачав головой. — Кузьмич, когда по делам коммерции в столицу приезжал этим летом, рассказывал о Палене. Так нет уже графа в Петербурге, сослан в своё курляндское имение, обоих братьев Зубовых от двора тоже отодвинули, Беннигсена и Панина в деревню отправили. Все, кто был причастен к этому самому «апоплексическому удару», от нынешнего государя отодвинуты, и сейчас около него новые люди, про которых я вам ранее рассказывал.
— Так что же с Алексеем тогда?! — воскликнул разгорячившийся Кулгунин. — Или боевые генералы совсем стали не нужны, а только всякие комитетчики да советчики?
— Нужны, — произнёс приглушённо Гусев. — И генералы, и войска новые нужны. Я за неделю до отъезда на большом Рождественском приёме был, государь ведь любит гвардию собирать. Лично ряды всегда обходит и заговаривает со многими, даже поручиков и капитанов по именам помнит. Так вот, я сейчас не об этом. Там же на приёме встретился мне сенатор граф Головин Илья Алексеевич, разговорились мы с ним о сыне Иване и о нашей Настеньке. О том, что им в Казани довольно неплохо, что город там большой, хороший, и что служба у сына не обременительная. А пара лет пройдёт, глядишь, и в столичный гвардейский полк его получится перевести. У меня ведь уже в это время отпускной билет был на руках, Головин про это узнал и настойчиво попросил к нему перед отъездом заглянуть. Дескать, важный пакет ему нужно для генерала Егорова передать — рескрипт от вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны с разрешением на открытие сиротского приюта. Это я потом уже понял, что пакет тот не главное, а главное разговор с глазу на глаз, а тогда-то — слушаюсь, говорю, всенепременнейше заеду к вам, ваше сиятельство. Дом у графа чуть ли не в самом центре Петербурга, на Фонтанке, от наших полковых казарм не очень-то и далеко, так что я через пару дней после развода вечерних караулов туда заехал. Принял меня граф в своём кабинете, без лишней помпы, по-домашнему. Передал пакет, расспросил о делах в полку, о том, что в отпуске делать собираюсь, велел всем вам кланяться. А потом… — Гусев понизил голос. — Потом он сказал, что есть у него для вас, Алексей Петрович, вести, которые бумаге доверить нельзя. Велел передать всё на словах.
Кулгунин подался вперёд. Егоров, до того сидевший неподвижно, откинулся на спинку кресла, но лица не переменил — только взгляд стал тяжелее.
— Так вот, Головин пояснил, что во дворце, куда он теперь вхож, шепчутся о том, кто из генералов возвращён, а кто ещё нет, и есть даже утверждённые списки. — Гусев перевёл дух. — И что те списки ему удалось увидеть, но вот твоего имени в них не нашлось. Тогда он начал осторожно выспрашивать у тех, кто поближе к государю. И один из доверенных, имени которого он мне не открыл, старый знакомец Головина, проговорился: что у самого императора будто бы была особая запись напротив фамилии «Егоров», где значилось, что вы, Алексей Петрович, ещё до воцарения Александра отзывались о нём как о неспособном правителе, что называли его неопытным и слабым, подверженным дурным влияниям, и что в случае крайней необходимости не стали бы защищать ни его, ни его семью, а напротив, готовы были его взять под арест.
Сергей говорил почти шёпотом. В кабинете воцарилось такое безмолвие, что слышно было лишь, как в изразцовой печи потрескивают прогорающие дрова да гудит за окнами ветер.
— И государь, — продолжал Гусев, — молодой, неуверенный, после смерти отца и без того мучимый угрызениями совести, похоже, поверил. Он не стал проверять, когда такие слова говорились и при каких обстоятельствах. Как видно, ему оказалось достаточно самого факта, что какой-то опальный генерал заранее отказал ему и его семье в поддержке и осудил его. Ну а Пален… — Гусев произнёс это имя глухо, с ненавистью. — Пален, который как раз в то время хлопотал перед государем, утверждая себя в роли первого советника и оттесняя других, по словам доверенного лица графа Головина, как раз и был тем, кто принёс ему эти слова. Это он донёс до Александра, что сам слышал от вас эти суждения, когда приезжал в Егорьевское с инспекцией, и что якобы вы отказались быть готовым защитить наследника. Нет, он не подтверждал чужие слухи — он сам их создал и сам их подал как собственное свидетельство. Государю оставалось лишь поверить человеку, который стоял так близко у трона и казался ему верным слугой. Потом-то, по прошествии нескольких месяцев, он отстранил от себя и самого Палена, но его слова не просто запали в душу — судя по всему, они породили там глухую обиду и страх. Александр теперь сам повсюду видит скрытый заговор и до смерти опасается повторения того, что официально называется всюду как «апоплексический удар». Ему, молодому и неуверенному, в гвардии ненадёжный генерал сейчас не нужен. Зачем ему держать при себе человека, на чью шпагу и даже полк в час нужды нельзя будет опереться?
— Алексей, ты что молчишь?! — вскинулся Кулгунин. — Неужто и правда всё так было? Не может быть! А я ведь его несколько раз расспрашивал, — повернулся он к Гусеву. — Ну ведь явно не для подсчёта ружей сюда закатывал Пален. Так он ведь ничего не рассказывает. Алексей?!
— Ну что ты от меня хочешь услышать? — произнёс тот глухо. — Присяги я не нарушил, в заговор никакой не вступал и руки мои чистые, не в крови. А про разговор ничего не могу сказать, потому что слово дал…
— Палену?! — воскликнул разгорячённо Кулгунин. — Да какое там вообще слово может быть перед этим прохиндеем?! Ведь оправдаться же можно перед государем!
— Моё слово — слово чести, — негромко, но веско сказал Егоров. — Нельзя быть честным наполовину — здесь держать слово, а перед подлецом его нарушать, потому что он подлец. Пусть государь верит наветам, если ему так спокойнее. Оправдывающийся всегда выглядит виновным. Шпагу я отдам, если потребуют. Но честью своей торговать не стану, даже ради возвращения в полк.
— Э-эх, упрямая голова… — Кулгунин, вздохнув, пожал плечами. — Ну вот как его убедить, Сергей?
— Никак, Олег, — развёл руками Гусев. — А то ты нашего командира не знаешь. Одно сейчас скажу — все те, кто был причастен к так называемому «апоплексическому удару» Павла Петровича, уже удалены от престола подальше. Верю, что пройдёт время, и всё с Алексеем тоже разрешится. Нам лишь нужно обождать — найдутся люди, кто за него похлопочет в Петербурге. Да и хорошие генералы армии нужны. Я же говорил, сколько новых полков сейчас набирают.
— Да, кстати, по новым полкам, — насторожился Кулгунин. — Ты же сам только что говорил нам про доброжелательный нейтралитет и что Россия участвовать в войнах на чьей-либо стороне не желает. Зачем же тогда столько рекрутов брить да новые знамена полковые кроить?
Гусев негромко хмыкнул и, встав, подошёл к окну.
— Желать-то государь не желает войн, всё верно, — произнёс он, вглядываясь в окутывающие двор сумерки. — Манифест о мире и невмешательстве в Петербурге только ленивый не обсуждал. Всё так, торговлю с англичанами возобновили, с Бонапартом в Париже мирный трактат подписали… На словах у нас тишь да благодать. Только вот дураков ведь в верху нет. Все видят, что Наполеон подмял под себя уже всю Италию и теперь заглядывается на германские земли. Этот корсиканец не остановится, пока не проглотит всю Европу. А ведь об этом ещё сам Суворов предупреждал, да не дали Александру Васильевичу свободы.
Он подошёл к стене и постучал по стволу закреплённого на ней старинного прусского штуцера.
— Живой, курилка, сколько лет ты с ним пробегал?
— Я лет двадцать, — усмехнулся Алексей, — и батюшке он тоже послужил.
— Да-а, порабо-отал, — трогая многочисленные сколы и заусенцы, уважительно протянул Гусев. — Помню этот штуцер, и как Курт его пару раз капитально ладил… О чём мы сейчас, о новых полках? Так вот, господа, в гвардии говорят, что доброжелательный нейтралитет хорош лишь тогда, когда у тебя за спиной штыков в достатке. Стоит только показать свою слабость — и уже завтра этот нейтралитет всенепременнейше выйдет боком. Граф Кочубей из Негласного комитета — вот так прямо и говорит: Россия должна быть сильной не для того, чтобы нападать, а чтобы её слово в Европе имело вес и охлаждало горячие головы. Мы держим паузу, Олег. Копим силы, перевооружаем полки, учим рекрутов. Но долго этот мир не продержится. Год, два, самое большее три — и Франция снова полезет в драку. И вот тогда государю понадобятся не паркетные шаркуны, а такие генералы, как наш многоуважаемый друг. Да и не одной Европой империя живет нынче. Вы на южные рубежи поглядите. Какое великое дело у нас на Кавказе свершилось!
— Это ты про Грузию? — Кулгунин нахмурился, подавшись вперед.
— Про неё, родимую. — Гусев, ещё раз погладив ствол штуцера, отошёл от стены. — Прошлым сентябрем государь окончательно утвердил манифест о принятии Грузинского царства в вечное подданство Российской империи. Спасли христиан от неминуемой гибели, защитили от персидских погромов! Чуть-чуть ведь оставалось, уже и повеление от шаха вышло всех христиан или под корень вырезать, или во внутренние провинции Персии с Кавказа переселить. Покойный царь Георгий пред смертью сам умолял взять его народ под наше крыло. Теперь там введена твердая русская власть, древняя земля стала нашей новой губернией, а генерал Кнорринг этой весной привел всю местную знать к присяге на верность русскому трону. Навсегда мы туда встали, господа. Отныне Грузия — наш законный форпост на юго-востоке.
Он вернулся к столу, оперся о него ладонями и понизил голос:
— Только подумайте, как на это наши «добрые» соседи смотрят? Тегеран и Стамбул сейчас от ярости зубами скрипят. Шах персидский смириться не может, что христианская Грузия ушла из-под его удара. Блистательная Порта только и ждет момента, чтобы нам в подбрюшье ударить. Персы и османы этого шага нам ни за что не простят, война на два фронта становится неизбежна. Нам теперь там штыки понадобятся, и много. Придется и кавказские рубежи грудью защищать, и про Европу не забывать…
На лестнице послышался отчетливый звук шагов. Дверь кабинета отворилась, и в комнату заглянули Катарина с Милицей.
— Господа, господа, да вы, никак, совсем позабыли про нас? — Катарина вошла первой, изящно поведя плечом и пряча в уголках губ лукавую улыбку. — Мы решительно заскучали! Полчаса ваши давно миновали, а вас всё нет. Скоро начнем ревновать вас к вашим бесконечным мужским разговорам.
— Мы вас совершенно заждались, — с притворной обидой добавила Милица, картинно надув губы и останавливаясь подле мужа. — Заперлись в этой берлоге и всё разбираете свои питерские новости. Идемте же скорее обратно в гостиную, иначе мы объявим вам бойкот.
Строгая атмосфера мужской беседы моментально растаяла.
— Помилуйте, сударыни, не казните, кругом виноваты! — тотчас отозвался Гусев. Он шагнул к Милице, перехватил её руку и с безупречной гвардейской галантностью прижался губами к тонким пальцам. — Заговорились немного, совсем счет времени потеряли. Но пред сиянием ваших глаз, сударыни, любая политика блекнет. Ведите нас, мы ваши покорные пленники.
Алексей тихо усмехнулся. Взглянув на Катарину, он легко поднялся из кресла, подошел и, бережно обняв жену за талию, увлек к выходу. На сегодня с большой политикой было кончено.
Алексей развернул хрустящий веленевый бланк, на котором отчетливо выделялся оттиск малого государственного герба, а в самом низу, скрепляя шелковые шнуры брошюры, алела большая круглая печать Собственной Её Императорского Величества Канцелярии из тёмно-красного сургуча. От документа пахло воском и казенной бумагой. Из плотного конверта он также достал тонкую тетрадь, перевязанную сине-белой лентой — высочайше одобренный устав. Разгладив лист ладонью, Егоров окинул взглядом притихших близких и звучным, привыкшим к строевым командам голосом зачитал выведенные каллиграфическим почерком строки:
— «Божиею милостию Мы, Мария Фёдоровна, Вдовствующая Императрица Всероссийская. Нашему Генералу Егорову Алексею Петровичу! Изъявленное вами в прошении вашем благородное намерение учредить в поместии вашем Егорьевском сиротский дом, приют и школу для бедных детей Нам весьма благоугодно. Сие богоугодное предприятие, клонящееся к пользе Отечества и призрению беззащитных малолетних сирот, Мы с матерним сердцем Нашим приветствуем и принимаем оное под Высочайшее Наше покровительство…»
Катарина тихо ахнула, всплеснув руками, и радостно переглянулась с Милицей. Алексей, сделав небольшую паузу, продолжил чтение, и в его голосе проскользнула теплота:
— «…Донесенное Нам соизволение супруги вашей Катарины Николаевны, равным образом как и дворянок Милицы Гусевой и Анны Кулгуниной, составить Попечительский совет для надзора за сими заведениями, Мы утверждаем. Купно с сим повелеваем:
Первое. Буде и другие благородные дамы Калужской губернии и Козельского уезда пожелают войти в сей Совет Попечительниц для вспоможения сиротам, препятствий к тому не чинить. Но принимать оных с тем непременным условием, дабы каждая из вступающих дворянок обязывалась внести в пользу дома единовременный значительный денежный капитал, либо взять на себя снабжение школы холстом, бумагой, дровами или иною провизиею из собственных своих деревень, о чем зачислять в полные списки…»
— Ну, Анна Петровна, — весело шепнул Кулгунин жене, склонив к ней голову, — держись, голубушка. Теперь козельских барынь к милосердию склонять начнёте, на дрова да на подводы с холстом уговаривать. Ни одной соседней усадьбе от вашего богоугодного попечения не укрыться.
Алексей строго зыркнул на друга, призывая к порядку, и дочитал последний абзац:
— «Второе. Для упреждения всякого беспорядка, вменяем в обязанность вам, как главному учредителю, равно и всему совету попечительниц, каждые полгода присылать в Собственную Нашу Канцелярию в Санкт-Петербург ведомости о числе призреваемых питомцев, о расходах сумм, о здравии детей и обучении их грамоте и полезным ремеслам. Устав сего заведения, Нами опробованный, при сем прилагается. Пребываем к вам с Высочайшею Нашею милостию и благоволением.
На подлинном подписано собственною Её Императорского Величества рукою:
Алексей бережно опустил рескрипт на стол. Канцелярский бланк, заверенный сургучом и личным именем вдовствующей царицы, теперь лежал перед ними как щит. Отныне их приют был не просто частной прихотью опального офицера, а законным имперским заведением под защитой самой короны.
— Олег Николаевич, — повернулся он к Кулгунину, — место для приюта нами выбрано у сада, там и аллеи, и ровная поляна для игр, поставим гимнастические снаряды, как нынче в столичных заведениях государыни заведено. Осанка и крепость телесная детям надобны не меньше грамоты. Озаботься этим к весне. А весной и саму стройку затеем, чтобы уже в сентябре принять первых питомцев. Стряхивай зимнюю дремоту с мужиков, Олег Николаевич. Как снег сойдет, начнем фундамент закладывать.
Кулгунин выпрямился, подбирая полы своего кафтана, и понимающе кивнул. Лицо его вмиг утратило праздное выражение, уступив место заботам рачительного управителя, который уже мысленно подсчитывал подводы, материал и рабочие руки.
— Будет исполнено, Алексей Петрович, — веско произнёс он. — Раз государыня соизволила самолично устав высочайше утвердить, медлить резона нет. Завтра же с утра велю старосте собрать лучших плотников из нашей поместной артели. Лес строевой на дальней делянке у нас еще с осени заготовлен, аккурат за оставшиеся недели морозца по санному пути успеем бревна к саду подтащить. Коли сейчас их на поляне ошкурить да в штабеля сложить, к маю как раз первый сок сойдет, полегчают.
Он подошел к столу, с почтением скользнул взглядом по императорской печати на рескрипте и довольно улыбнулся:
— С фундаментом да цоколем, слава богу, заминки никакой не будет. Простого кирпича-то у Песочной всласть за зиму наделали, камень добрый вышел, звонкий. Силы сейчас на то брошу, чтоб до начала распутицы весь его из заводских штабелей к саду на подводах перевезти. Пока зимник держится, мужики с этим живо управятся. К апрелю всё на месте лежать будет — и лес, и камень.
Егоров одобрительно кивнул. Деловой, хваткий ум управляющего его полностью устраивал. Своё добро — не покупное, тут казна поместья урона не понесет.
— Вот и ладно, Олег Николаевич, средства на гвозди, известь да на выдачу плотникам возьмешь из сейфа, как обычно, — произнёс он, глядя на друга. — Твое дело — топоры да кладка, всё большое хозяйство, как обычно, на тебе. А вот бумажную долю и сбор самих питомцев мы на наших дорогих попечительниц возложим. Сами они к нам в сентябре не придут, их по уездам искать надобно. И сделать это законно, без самоуправства.
Алексей ласково и многозначительно взглянул на присутствующих дам:
— Вот вам, сударыни, и первое серьезное дело для вашего Попечительского совета. Подготовьте по моему наброску официальные извещения от вашего имени и разошлите их по предводителям дворянства всех одиннадцати уездов нашей Калужской губернии — от Козельского и Жиздринского до вновь учрежденных Лихвинского и Малоярославецкого. Да чего уж там, берите шире — замахнемся и на соседние пределы. Отправьте письма в Белёвский и Одоевский уезды Тульской губернии, да в Вяземский уезд Смоленщины, а можете и на Орловскую губернию заглянуть. Известите власти, что в нашем Егорьевском открывается заведение под августейшим покровительством самой вдовствующей императрицы. Пусть земские суды составят списки сирот, подкидышей и беспризорных детей, кои в их округе без призрения остались. Опережайте уездную волокиту своей женской настойчивостью.
— Не беспокойся, дорогой, — Катарина гордо приподняла голову и обменялась решительным взглядом с Милицей. — Напишем так, что ни один предводитель дворянства отказать не посмеет. Сами уездные канцелярии расшевелим.
— В том вовсе даже не сомневаюсь, дорогая, — усмехнулся Алексей. — А чтобы у земских исправников и калужских чинуш и тени сомнения не возникло, я на следующей неделе сам в Калугу к губернатору Лопухину[16] съезжу. Предъявлю Дмитрию Ардалионовичу рескрипт ее величества да высочайше утверждённый устав. Знаю я Лопухина, тут тонкая игра нужна. Он хитёр, под ним сейчас почва колеблется, слухи нехорошие о калужских делах до Петербурга дошли. Видя сей документ да за такой подписью, Дмитрий Ардалионович не просто спорить не станет — он сам уцепится за возможность быть причастным к богоугодному делу государыни. Ему сейчас кровь из носу выгодно услужить вдовствующей императрице и выказать себя ревностным исполнителем её воли. Калужское правление само велит казенной палате и земской полиции содействовать нашему сиротскому дому всеми силами. Им выгода — в Петербурге отличиться, а нам — детей собрать. Так что вы, дамы, пишите извещения, Олег пусть везёт кирпич с Песочной, а я закрою дело в Калуге. К лету все ближайшие уезды должны знать, что Егорьевская усадьба сирот принимает.
Год одна тысяча восемьсот второй проходил в поместье в делах и заботах. Весной крестьяне вспахали землю новыми, сработанными на поместном заводе плугами и заложили в неё сеялками семя. С началом навигации от Окской Лихвинской и только обустраиваемой Жиздринской пристаней готовились отправиться вниз по течению караваны барок с произведённым за зиму товаром.
В трюмы грузили всё то, что накопилось в амбарах за долгую зиму и распутицу. По деревянным сходням катили тяжелые дубовые бочки с очищенным подсолнечным маслом, бережно носили рогожные мешки с сахарным песком и сахарными головами, холщовые кули с картофельным и кукурузным крахмалом. С усадебных мануфактур везли ящики, полные писчих металлических перьев, булавок, нажимных кнопок, канцелярских скрепок и люверсов. Следом укладывали штампованную жестяную посуду, армейские фляги, жестяные тёрки, косы-литовки, домашние маслобойки и мясорубки и даже две тестомешалки для пекарен. Сюда же доставили брусковое мыло и свечи с усадебной мануфактуры. На пробу московским купцам погрузили небольшую опытную партию новых уличных фонарей и комнатных ламп с запасом горючей смеси. На самый верх упакованными в солому бережно составляли стеклянные пузырьки с парфюмерной, ароматической водой. В отдельных прочных ящиках, обёрнутых рогожей, покоились партикулярные ружья и пистолеты — охотничьи и офицерские.
Купцы из центральных губерний и столицы, а также уральские промышленники, с которыми Иван Кузьмич сговорился ещё прошлой осенью, ждали товар с самой зимы. Лазарев сам пошел с первыми весенними барками туда, на Каму, к Перми. Назад в поместье он рассчитывал вернуться лишь к концу лета — каравану предстояло подниматься против течения на бурлацкой тяге. Зато этот ход обещал доставить в поместье уральское железо, графит и наждачный камень, о которых так просили Бочаров и Кулгунин.
На месяц раньше отпущенного военной коллегией срока начал собираться в Санкт-Петербург Гусев Сергей. В столицу его вели не только полковые дела: на большом семейном совете было решено отдать в Кадетский корпус достигшего двенадцати лет Володьку.
Мальчишку пора было определять на государеву службу. Старшие братья, Коля и Егор, в свои шестнадцать лет уже учились во Втором кадетском — артиллерийском и инженерном корпусе, перейдя в старшие классы, но вот Володьке прочили Первый кадетский, сухопутный. Тот самый, где когда-то отучился самый старший из всех детей — Илья. Дядя мальчика, отставной генерал Егоров, выбор этот полностью одобрял. Он видел, что у племянника совсем не было склонности к математике и точным наукам, столь необходимым для инженеров и пушкарей. В Первом же корпусе гораздо выше ценились полевая тактика, языки и верховая езда — к этому у Володьки была врожденная страсть, а в седле он держался так уверенно, словно родился прирожденным кавалеристом.
Тяжелые дорожные сундуки были уложены и надежно закреплены на запятках. У кареты Милица наконец отлила свои материнские слёзы, обнимая и благословляя на прощание Володеньку. Сергей, проверив дорожные пистолеты, крепко прижал к себе жену, а после обернулся к сыну и ласково положил руку ему на плечо:
— Ну, полно, сынок. Не грусти, гляди веселей вперед. Годы пролетят — и бравым офицером будешь!.
Отец помог мальчику подняться в экипаж, обнялся со всеми провожающими, сел следом и захлопнул дверцу. Кучер, гикнув, тронул с места четверку. Под звон колокольчика и стук колес одинокая карета миновала усадебные ворота и выехала на столбовой петербургский тракт, унося двенадцатилетнего недоросля навстречу новой, взрослой жизни.
— Ну вот и ещё один птенец из гнезда вылетел, — произнёс негромко Алексей. — Тише, тише, хватит реветь, — повернувшись к женщинам, сказал он успокаивающе. — Вовка там не один будет, в столице на старших курсах второго кадетского у него братья, а их отпускают сейчас в увольнительную, — глядишь, и навестят мальчишку, да и Сергей нет-нет да и сам заглянет. Подождите — придёт время, и тоже, как Ильюха, к нам в гости прикатит.
— Пойдёмте все в дом, — предложил Кулгунин, — нечего на пустую дорогу смотреть, — и первый зашагал в сторону крыльца. Вслед потянулись и остальные.
К Успению на Жиздринскую поместную пристань подтянулись три тяжело гружённых барки.
— С Урала караван пришёл! — прилетел с известием в усадьбу гонец. — Два судна у большой излучины, в затоне ждут, одно к причальным брёвнам подтягивают.
— Илья, бричку! — скомандовал конюшнему Егоров. — Ванька, шементом за Олегом Николаевичем, он на стройке сиротского дома. Передай ему про уральский караван, пусть скорей на Жиздру поспешит, я там буду.
Паренёк понятливо кивнул и, вскочив на жеребца как есть, без седла, понёсся по дороге к стройке.
— Ну здравствуй, батюшка-генерал! — Улыбаясь, Кузьмич крепко обнял прибывшего Егорова. — Быстро же ты прикатил. Доложились уже?
— Здравствуй, здравствуй, доложились, — Алексей похлопал его по спине. — Смотри как загорел! Борода белая, а ликом тёмен, словно не на Урал, а на юг в Персию ходил.
— Так на речном просторе да на ветру разве ж удержать бледность на коже? — Кузьмич весело прищурился, оглаживая окладистую бородку. — Солнце-то оно всё время пекло, пока караван по Каме и Чусовой вели, недельку только лишь дождик пролил, а потом опять сушь. Зато и груз наш доставили в лучшем виде, ни одна барка течи не дала.
Алексей удовлетворенно кивнул, оглядывая осевшее глубоко в воду судно. Возле причала уже суетились артельные мужики: вязали канаты к толстым береговым кряжам, скидывали на борта и крепили сходни. Воздух густо пах речной тиной, просмоленным дубом и свежей рогожей, в которую были укутаны виднеющиеся на палубе тюки.
— Маловата пристанька, — с сожалением произнёс, кивнув на причальные брёвна, Кузьмич. — Только по одной и разгружать, остальным в затоне на якорях ждать.
— Какой ты скорый, — усмехнулся Егоров. — Подожди немного, к следующему году все три разом встанут. Для строителей пока более срочное дело есть, все на сиротском приюте сейчас трудятся. Через две недели открывать, а там работы непочатый край.
— Успеете, — отмахнулся купец. — А то я нашего Олега Николаевича не знаю. Небось всех в хвост и в гриву там гонит.
— Во-о, вспомнил, называется, а вот и он сам! — воскликнул Алексей, увидев, как от дорожного поворота к реке выкатила лёгкая повозка.
Пролётка осадила у самых сходней, и Кулгунин, легко соскочив на береговой песок, крепко, по-братски обнялся с Кузьмичом. Мужчины тут же, переговариваясь, поднялись по широким сходням прямо на борт тяжело гружённой барки. Купец ловко подцепил ножом перевязь на верхнем тюке, обнажая сероватый порошок.
— Поташ тут у меня первого разбора — чистый хрусталь, выжжен на совесть, сух, как порох. Хочешь на мыловарню его пускай, а хочешь на стекольный завод — краснеть не придется. Да ты сам глянь на осадку: три тысячи пудов лучшего демидовского железа на самом дне лежат, ну а поташ сверху под парусиной, чтоб ни единая капля речной волны не коснулась.
Кулгунин запустил единственную пятерню прямо в тюк, потер щелок пальцами, даже понюхал и коротко кивнул Алексею:
— Добрый. В чаны пойдет сразу, и сушить не надо.
— На той, что ближе, — махнул Лазарев рукой в сторону стоящих на якорях барок, — полосовая проковка, с Невьяновского завода, ещё медь и графит, правда последнего не больно много, едва ли десять мешков нашлось. Зато с нужными людьми сговорился, к следующему году на полный трюм его будет. Раньше-то никто так много и за хорошую цену, как мы, не желал скупать. А на третьей барке всякого остального вывез: дёготь со смолой дешёвой, лесами-то Урал богат, льна и пеньки по случаю ещё прикупил, тоже незадорого, ну и соли полсотни пудов с Перми.
— Куда столько?! — воскликнул внимательно слушавший Кулгунин. — Нам и треть этого лишнее, лучше б железа больше навёз.
— Э-э, Олег Николаевич, ничего ты не понимаешь! В Перми у Соколова склады под крышу забиты были, ему горело к сроку расчет по налогам сдать. Я у него эту соль за треть цены забрал! Грех было не взять, вы ещё спасибо скажете, когда зимний барыш посчитаете. До холодов в амбарах полежит, а потом санным обозом с двойной выгодой на текстильные и кожевенные фабрики свезу. Там она всегда нужна, а речного-то завоза уже и нет. Вот вам и прибыль. А за железо ты не переживай, до октября нам ещё три барки с ним притянут, за него уже задаток уплочен. Ну а по нашему товару… — Кузьмич степенно огладил бороду. — Я вам, господа хорошие, опосля, в затишье, всё с толком с расстановкой поведаю. Всё на ура ушло! Ещё просили, чуть ли не с руками отрывали. Рынок там, на Урале, я вам скажу — преогромный, свози и свози, прорва немереная. Оттуда ведь дальше, и в саму Сибирь, товар гонят. Но туда уж я не ходок, далеко, да и стар, пущай другие ноги бьют. Нам и уральского навара за глаза хватит. Ну, а у вас тут чего? Какие вести? Как дела-то без меня шли?
— Дела идут своим чередом, Кузьмич, но на палубе о них толковать негоже, — усмехнулся Егоров, оглядывая речную ширь. — Поехали-ка лучше в усадьбу. Там Йована с Катариной к твоему возвращению такой обед сготовили — пальчики оближешь. По дороге обо всём и поведаем, а за разгрузкой тут приказчики приглядят.
— Э, нет, Алексей Петрович, погоди с обедом, — Лазарев решительно покрутил головой. — Приказчики — дело хорошее, да только глаз хозяина ничем не заменишь. Мне товар сдать надо в лучшем виде: поташ — без усушки и сырости, а железо — пуд в пуд, строго по весу, чтоб у Олега Николаевича потом ко мне никаких нареканий не возникло. Покуда лично не увижу, что дело правильно пошло и щелок под крышу сухим лёг, — с места не двинусь.
Купец развернулся к реке и зычно, во всю силу лёгких, крикнул на берег:
— Эгей, Захар! Начинайте разгрузку! Поташ таскать бережно, кули не рвать, а то убыток с ряда вычту!
Староста артели, кряжистый немолодой мужик, лихо заломил картуз и махнул своим:
— Пошли, ребята! Принимайся, ходко!
Артельные мужики, подхватив крюки, слаженно двинулись на палубу. Кузьмич тут же обернулся к двум своим молодым приказчикам, застывшим у мостков:
— Василь! Данила! Глаз с артели не спускать. Приглядывайте, чтобы всё порядком разгружали. Поташ в пристанские амбары сносить, под надежную крышу, а демидовское железо — отдельно, на сухое место складывать, да бруски пересчитывать придирчиво. Чуть где оплошность заметите — сразу ко мне. Марш!
Приказчики понятливо поклонились, один остался у мостков, другой бросился открывать ворота больших пристанских складов. Кузьмич удовлетворённо огладил бороду, пристально следя, как первые кули и мешки понесли по сходням на берег. Егоров и Кулгунин переглянулись с уважением: старик дело знал туго.
Первое сентября выдалось тихим, просветлённым и на редкость тёплым. День стоял ясный, из тех благодатных, ласковых дней бабьего лета, когда воздух радует хрустальной прозрачностью, а солнце греет мягко, ласково, уже без прежнего летнего зноя.
К полудню, когда над Егорьевским отзвучал торжественный перезвон колоколов усадебной церкви, у молодого, ещё только набиравшего силу сада, прямо напротив парадных дверей только что отстроенного сиротского дома, стало тесно от экипажей и людей. На это небывалое торжество — открытие сиротского дома, учреждённого под высочайшим покровительством самой Вдовствующей Императрицы, — съехались благородные гости со всего Козельского и соседних уездов, а иные почтенные чиновники и дворяне прибыли и из самой губернской Калуги. Чинно стояли вдоль липовых аллей и крестьяне из всех шести деревень егорьевского поместья, принаряженные по такому важному случаю.
Само здание приюта возвели в два этажа из отборного соснового леса, ошкуренного еще весной. Высокий цоколь из звонкого песчанского кирпича удерживал сруб, который насквозь пропах подсохшей смолой, свежей известью и хвойным духом. Нижний этаж отвели под просторные светлые классы и широкую трапезную, а наверху, под самой крышей, обустроили теплые спальни для питомцев. Беленые стены здания сияли на солнце, а благородные, по-столичному выверенные пропорции окон с гладкими наличниками придавали дому величественный вид. Чуть в стороне, на ровной поляне, высились гладко обструганные деревянные столбы и перекладины — те самые «орудия для телесных упражнений», о которых так радел генерал.
Алексей Егоров, в парадном генеральском мундире при орденах и с ярко-красной Александровской лентой, стоял на широком крыльце рядом с Катариной. Рядом, чуть выставив вперед правое плечо и твердо опираясь на набалдашник трости, замер подполковник Кулгунин; пустой левый рукав его кафтана был привычно заправлен за борт, отчего ещё отчётливее и ярче поблёскивали на груди заслуженные в прежних походах Георгиевский и Владимирский кресты.
Чуть позади, с чинным и благочестивым видом, держались Милица и Анна — ревностные попечительницы, чьими трудами и письмами были расшевелены уездные канцелярии Калужской и соседней губерний. За их спинами стояла бабушка Йована. Прижимая к губам кончик старинного кружевного платка, она тихонько смахивала набегающие на глаза слёзы, беззвучно крестясь на новые двери богоугодного заведения.
Первые питомцы — тридцать мальчиков и девочек, привезенные со всех одиннадцати уездов Калужской губернии и нескольких соседних, — стояли ровными рядами перед крыльцом. Отмытые в усадебных банях, подстриженные, одетые в свежие холщовые рубахи тончайшей выделки и сарафаны из добротного, густого и мягкого сукна, вытканного на поместной мануфактуре специально для сего случая, дети с робостью и трепетом смотрели на господ. Среди них были и козельские подкидыши, и сироты безвестных мастеровых людей и погорельцев, прежде обречённые на уличную нищету, а ныне обретшие кров под Высочайшей защитой.
Пожилой усадебный священник, отец Василий, в золоченой ризе медленно обошел всё здание с кадилом, окропляя святой водой новые двери, светлые классы первого этажа, где на столах уже лежали писчие перья и гладкие грифельные доски, и просторную трапезную. Следом он поднялся по широкой лестнице на второй этаж, благословляя сухие, пахнущие смолой дортуары, где рядами стояли застеленные беленым холстом кроватки. Густой, сладковатый дым ладана смешивался с прохладным сентябрьским воздухом.
Когда молебен завершился, Алексей шагнул к краю ступеней. Он окинул взглядом собравшуюся толпу, своих верных соратников, именитых гостей и притихших в ожидании детей. Звучным, привыкшим к полковым смотрам голосом, в котором сейчас дрожала искренняя, глубокая человеческая теплота, генерал произнес:
— Ну, Бог в помощь. Начинаем большое, святое дело, господа попечители!
Толпа благородных гостей ответила сдержанным, благочестивым ропотом одобрения; мужчины чинно крестились на сияющий в вышине крест усадебной церкви, а калужские чиновники, уловив момент, поспешили двинуться к крыльцу с поздравлениями. Однако Катарина Николаевна опередила их. Мягко коснувшись руки мужа, она сошла по деревянным, еще хранившим запах сосновой стружки ступеням прямо на траву, к притихшим рядам питомцев. Пышный подол её платья едва заметно шелестел по изумрудному ковру поляны. Рядом с ней так же ходко и легко шли Милица и Анна. Перед лицом этих тридцати маленьких подкидышей и сирот, всё еще испуганно вжимавших головы в плечи перед блеском генеральских орденов и знатных мундиров, Катарина опустилась чуть ниже, ласково заглядывая в глаза стоявшей в первом ряду пятилетней девочке с козельского посада.
— Ну, здравствуйте, маленькие мои, — негромко, но так отчётливо произнесла она, что её чистый голос полетел над затихшей аллеей. — Не бойтесь ничего. Вот теперь ваш новый дом. Пойдёмте, я вам всё сейчас покажу.
Она раскрыла ладонь, и девочка, помедлив секунду, доверчиво уцепилась своими крошечными пальцами за господскую руку. С другой стороны Милица и Анна уже взяли за руки двух робких мальчишек, ободряюще улыбаясь им и вполголоса шепча что-то успокаивающее. Обернувшись к отцу Василию, который всё еще держал в руках кропило, Катарина кивнула, приглашая его идти впереди.
Ребята, сперва робко переступая с ноги на ногу, потянулись вслед за попечительницами по широким мосткам прямо к распахнутым дверям приюта. Свежий сентябрьский ветерок шевельнул подолы их новых холщовых рубах.
Алексей провожал взглядом эту маленькую процессию, и на душе его становилось светло от какой-то новой, глубокой и тихой радости.
Рядом послышался тяжелый вздох. Кулгунин, оперевшись на свою неизменную трость, тихо сказал, глядя на закрывающиеся за детьми двери:
— Ну что, Алексей Петрович, считай, авангард пошёл.
Егоров негромко хмыкнул.
— Дай-то бог, чтоб у ребятишек всё ладно устроилось, — продолжил Олег. — Да уж наши дамы их не упустят, небось. Ну а нам теперь самое время за ремесленное училище приниматься. Сиротский дом на ноги, считай, поставили, пора и для мастеровых заведение закладывать, как и задумывали. Заводам да мастерским слесари и токарные мастера, обученные делу, до зарезу нужны, а толковых парней в нашем и соседних уездах полно.
— Училищный корпус — дело решённое, Олег Николаевич, — Алексей согласно кивнул, переведя взгляд на своего управляющего. — Пожалуй, покуда сушь и погода стоит, перекидывай-ка ты всех строителей на то место, что под училище наметили. Ждать заморозков нечего, пусть артели немедля принимаются за каменное основание. Калужские каменщики до ноября как раз успеют цоколь поднять.
Взгляд генерала сделался строгим, устремляясь поверх голов уездных гостей, туда, где за излучиной реки высились трубы механического завода.
— А как первые морозы ударят и хороший зимник встанет, пускай плотники принимаются венцы укладывать. Лес у нас ошкурен, за зиму сруб под крышу выведем, а к лету и учебные станки с верстаками начнем расставлять. Пора нашей губернии своих мастеров дать, да с нашей, егорьевской выправкой.
Алексей стоял у самого края литейной ямы, прикрывая лицо ладонью от нестерпимого, ровного жара, исходившего от раскалённого металла. За долгие годы службы он привык видеть артиллерию совсем иначе: на маневрах под Петербургом, в обозах на грязных дорогах Польши или на позициях у Дуная, когда бронзовые стволы, почерневшие от копоти, тяжело и натужно откатывались назад после каждого выстрела. Он знал пушку как солдат — по весу и по калибру, по тому, как глубоко режут колеса лафета осеннюю раскисшую глину или как далеко бьёт её картечь. Но здесь, в полумраке литейного цеха, генерал впервые в жизни созерцал самое таинственное: то, как это оружие рождается на свет. Оттого и всматривался он в работу мастеров с тем жадным, сосредоточенным вниманием, какое бывает лишь у человека, решившего завести в собственном имении новое, большое и важное дело. Главный оружейник поместья Бочаров Степан, застыв у края настила, так же не отрывал взгляда от огненного потока. Чуть впереди него, прямо у зева огромной отражательной печи, орудовал длинным железным прави́лом недавно нанятый литейных дел мастер Лука Фомич Жердев — седой, кряжистый старик, которого лишь чудом удалось переманить с казённого брянского завода.
Из выпуска печи струился густой маслянистый дух. Расплавленная бронза — ослепительно-белая, прозрачная по краям — медленно, величавой струёй текла по каменному жёлобу и уходила вниз, в глубокую литейную опоку, врываясь в глиняную форму с утробным шипением.
Из тёмной глубины ямы багровым отсветом полыхнуло вверх, и отлетевшие в сторону редкие сизые искры заставили двух мастеровых разом отступить, прикрывая глаза толстыми валяными рукавицами.
— Выдержит ли форма, Степан Ильич? — спросил Бочарова Кулгунин, кивнув на глиняный монолит, который уже начал дымиться по краям.
— Обязана выстоять, Олег Николаевич, — не оборачиваясь, глухо отозвался тот. — Фомич её два дня назад со всем тщанием лично сушил, покуда последняя сырость не вышла. Ежели хоть капля подвальной влаги в форме затаилась — быть беде. Расплав вмиг вскипит, и литейную разнесёт вдребезги. А уж старик-то за этим строго глядит, у него уж на сырость ухо чуткое.
Наконец металл до краёв заполнил литейную форму. Жердев зыкнул на подручных, верхний жёлоб ходко оттащили в сторону, и огненный поток иссяк, лишь редкие тяжёлые капли стекали со скосов, застывая на лету тёмными окалинами. Подсобные, споро взявшись за лопаты, принялись засыпать яму сухим речным песком. Только теперь старый литейщик отложил в сторону своё правило. Тяжело дыша, он подошел ближе к господам, утирая засаленным рукавом потный лоб и пряча ухмылку в усы.
— Ну, с богом, ваше превосходительство, дело сделано. — Фомич степенно поклонился генералу. — Новообращённому стволу теперь предстоит остывать несколько дней, в самой глубине, без сквозняков и спешки.
— А сердечника внутри, стало быть, ныне и вовсе не ставишь? — спросил Егоров, приглядываясь к засыпаемой песком горловине отливки.
— Никаких сердечников, ваше превосходительство, от лукавого это, — качнул головой Жердев, и в голосе его проступила твёрдость знающего мастера. — Старый способ с песчаным стержнем только лишь медь переводит: внутри канала ведь вечно раковины да пузыри выходят, оттого и стволы на полигонных испытаниях рвутся. Мы же льём чушкой — глухим, сплошным наливом. Пущай сначала металла уйдёт больше, зато и бронза осядет плотно, без единого зазора. А канал мы потом с дула чистым сверлом выбираем, Степан Ильич станки добрые сработал — грех жаловаться. Под каждый ваш заказ, Алексей Петрович, своя форма надобна: для пушки длинноствольной — заготовка ладится тонкая, стройная. Для короткоствольной гаубицы… как уж вы её там прозвали — «ворчун»? Я про ту, что на манер французской, — там отливка гораздо короче выйдет, зато и потолще в казне. Ну а под переносные мортирки-гренадомёты, что вы для пехоты просили, и вовсе глухие приземистые трубы скоро лить станем. Их сверлить — особым сверлом; стволы-то сами по себе в длине малые, зато и крепость стенок знатная надобна, дабы силу пороха выдержать.
Алексей удовлетворённо кивнул. Три этих типа орудий — дальнобойная пушка на облегчённом разборном лафете для быстрого маневра и прямого боя, короткоствольная гаубица для разрывных гранат и навесного огня, и переносные пехотные мортирки — должны были составить основу его будущей высокоподвижной артиллерии. Эта первая егорьевская трёхфунтовка, судя по наливу, обещала выйти ничуть не хуже лучших образцов из Санкт-Петербургского арсенала. Только вот кроме перемещения на поле боя вручную полковыми артиллеристами, её по замыслу можно было и перевозить вьюками на конях и мулах, в том числе и в горах. Это же касалось и гаубицы. А вот мортирка-гренадомёт должна была вообще стать оружием стрелковых рот.
Через три дня серую, остывшую форму окончательно разбили. Алексей пришёл в литейную к самому шапочному разбору, когда отливку под началом Жердева как раз вытягивали на свет божий при помощи толстых пеньковых канатов и во́рота. На широких дубовых брусьях лежала серая от пригоревшей окалины заготовка — ещё не орудие, а лишь тяжёлая матовая болванка с неровными наплывами металла. Мастеровые чинно обстукивали её деревянными киянками, сбивая остатки спёкшейся глины. Кое-где на сером боку проступали тёмные, чуть маслянистые пятна — верный знак, что олово при остывании правильно вышло на поверхность.
— Весомая штука, — заметил Кулгунин, тронув носком сапога тупой торец казённой части. — Не тяжеловата будет для вьючной пушки?
— Для трёхфунтового калибра — в самый раз, — отозвался подошедший Бочаров, вытирая ветошью закопчённые пальцы. — Это она вчерне такова. Как только дуло рассверлим да обточим снаружи, скинет больше трети веса, хорошо полегчает.
Ствол на круглых сосновых катках бережно перекатили в соседнюю мастерскую — просторный, рубленный из толстых брёвен амбар, где в полумраке тянулись тяжёлые станины сверлильных станков. Здесь было прохладнее, тише, и пахло совсем по-иному — гарным маслом, сырым железом и свежей, влажной стружкой. Мощный водяной вал, приводимый в движение подливным водяным колесом, проходил сквозь наружную стену и крутил массивный чугунный маховик, от которого к механизмам с натужным гулом тянулись широкие кожаные ремни.
Болванку намертво закрепили в лапах станины, выровняли по шнуру и подвели к дульному срезу длинное стальное сверло с закалённым плоским наконечником. Водяной мастер у перелива махнул рукой:
— Запускай, ребята!
Заскрипели, натягиваясь, ремни, тяжело и ходко ухнул маховик, и сверло медленно, с пронзительным, глухим скрежетом вошло в тело заготовки. Из-под стального острия, куда непрерывной струйкой из подвесного чана лилась холодная вода, потянулась первая ровная лента — бронзовая, тёплая, с мягким золотистым отливом. Она сворачивалась крупными правильными спиралями и с тихим звоном падала в подставленную деревянную бадью.
— Вершка по два в час идти будем, не шибче! — зычно, силясь перекричать гул машины, пояснил Бочаров, придирчиво следя за ходом подачи. — Тут спешка погубит. Калибр должен выйти прямой как стрела. Воду льём без удержу, дабы закалка с резца не сошла. Кабы сталь затупилась али лопнула — пиши пропало, замену неделю ковать придётся.
Алексей нагнулся, поднял одну витую бронзовую спираль и подержал на ладони. Металл был плотным, тяжелым, без заусенцев и мелкой крошки — значит, сплав вышел чистым, без подлых внутренних раковин.
— Добрая будет пушка, Степан Ильич, — негромко произнёс он, глядя, как калёный металл уверенно вгрызается в медь.
Бочаров лишь степенно кивнул в ответ, не отводя глаз от крутящегося вала.
В сентябре 1803 года несколько собранных орудий были свезены на дальний поместный полигон, где заводские испытатели из отставных егерей отстреливали образцы сработанного оружия.
— Ваше превосходительство, облегчённая пушка к стрельбе готова! — подбежав, доложил Ковалёв. — Дозвольте пальнуть?
— Может, всё же с силитрованной нитью? — спросил Алексей, покосившись на Бочарова и Жердева. — Запалить издалека, во избежание, так сказать, и для безопасности.
— Я за своё литьё отвечаю, — обиженно проскрипел Фомич. — На совесть всё сделано.
— Ваше превосходительство, виноваты, да мы ведь уж несколько раз ствол двойным порохом проверили, — произнёс, стоя во фрунт, Кудряш. — И даже чуть больше положенного сыпали, — добавил он, пряча глаза. — Так что и не сумлевайтесь.
— Ну, тогда пали, — махнул рукой Алексей. — Только уставным весом, как положено.
— Есть уставным! — Кудряш молодцевато вытянулся и, круто развернувшись к прислуге, гаркнул: — Заряжай! Навеску из казённого ящика закладывай!
Трое отставных егерей живо заложили в ствол пороховой картуз и вогнали следом тугой войлочный пыж. Поверх пошел чугунный трехфунтовый шар, тускло блеснувший боком. Номерной привычно крутанул подъемный винт под казной, наводя облегченное орудие на дальний край оврага, где из старых досок был сколочен макет кавалерийской мишени. Подбежавший Кудряш, лично проверив наводку, поднес полыхающий фитиль к запальному отверстию.
— Товсь! — зычно рявкнул он.
Воздух разорвало хлестким, сухим грохотом. Поскольку пушка вышла заметно легче казенной трехфунтовки, откат получился резким и коротким. Но новая система станин сработала именно так, как рассчитывал генерал. Широкий стальной сошник, закрепленный на конце лафетного хвоста, с ходу зарылся в дерн на пару вершков, принимая на себя основную инерцию удара. Орудие натужно звякнуло коваными скрепами и, взрыв колесами землю, прочертило по траве короткие борозды. Пушка замерла, откатившись всего на полтора аршина. Низкий силуэт уберег её от продольного кивка — она не задрала дуло к небу, а ровно устояла на месте.
На дальнем краю оврага дощатый щит разлетелся в щепки — ядро вошло точно в цель.
— Эка же она прыгнула! Резвая девка, — одобрительно выдохнул Ковалев, подскакивая к орудию и заглядывая в дымящееся дуло. Он присел, разглядывая ушедший в землю упор. — Алексей Петрович, да ведь обычную-то пушчонку после уставного заряда сажени на полторы-две назад уносит, замучаешься обратно на позицию на руках выкатывать! — крикнул он, обернувшись в сторону наблюдателей. — А эта — сошником в землю вцепилась и встала почти на месте!
— Выдерживают брусья. — Бочаров, подойдя к пушке, придирчиво осмотрел деревянную станину и провёл по ней ладонью. — Накладки кованые силу удара как раз по хвосту вниз перевели, прямо в плуг. Сруб стоит жестко, люфтов в гнездах никаких нет.
— В том и задумка, — удовлетворенно кивнул Егоров, провожая глазами рассеивающийся сизый дым. — На поле боя, если скорей позицию сменить надо, расчет в три человека её обратно из земли выдернет и без лошадей, прямо на руках, вмиг перекатит. Ну что, господа, облегчённую пушку проверили, давайте теперь «Ворчуна» на огневой рубеж.
Егеря живо отогнали трехфунтовку в сторону и выкатили орудие покрупнее — шестидюймовую маломерную гаубицу. Она сидела на таких же низких, но куда более широких деревянных колесах. Сам ствол — приземистый, толстогубый, с широким темно-бронзовым жерлом — выглядел на деревянной станине непривычно массивно.
— Эту девку мы, Алексей Петрович, прямо по вашему наброску сладили, — Бочаров подошел ближе, любовно похлопав ладонью по казенной части орудия. — Камору внутри конической вывели, на манер наших русских единорогов. Заряд в ней сгорает плотнее, газам ходу вперед бомбы нет. Но вот голос у неё… истинно французский, эдакий приземистый, с хрипотцой.
— Ваше превосходительство, расчёт к бою готов! — доложился Ковалёв.
— Заряжай гранатой! — скомандовал Алексей.
Егеря-ветераны споро заложили в камору картуз с отмеренным весовым зарядом. Кудряш принял из рук подносчика тяжелый шестидюймовый шар — разрывную чугунную гранату, начиненную ружейными пулями и пороховой мякотью, из верхушки которой торчала короткая деревянная трубка-запал. Заряжающий аккуратно, чтобы не сбить трубку, опустил снаряд в широкое устье. Орудие навели чуть выше гребня ближайшего холма, туда, где за обратным скатом оврага были врыты несколько дощатых фигур, изображавших укрывшуюся пехоту. Прямой наводкой их отсюда было явно не достать.
Кудряш раздул фитиль на пальнике, дождался, пока искра на конце станет яркой и злой, и приложил её к запальному отверстию. Выстрел гаубицы прозвучал совсем не так, как у трехфунтовки. Вместо резкого и сухого грохота полигон потряс глубокий, утробный, раскатистый рык, от которого, казалось, глухо зазвенел воздух в ушах. Короткое жерло плюнуло плотным, жирным облаком сизого дыма. Металл отозвался тяжелым, ворчливым придыханием — орудие полностью оправдало свое французское имя «Le Grognard».
Откат вышел тяжелым. «Ворчун», грузно рявкнув, рванулся назад, колеса у него бешено провернулись, взрыв дерн, и лафет, отскочив, остановился только сажени через полторы. Но широкий его хвост удержал короткое орудие от переворота.
— Пошла, родимая! — выдохнул Ковалев, вытягивая шею.
Все замерли, глядя в небо. Чугунный шар описывал крутую, высокую дугу. Миновало несколько долгих мгновений, прежде чем далеко за гребнем холма, точно над скрытым оврагом, сухо и коротко хлопнул разрыв. В небо взметнулся султан черной земли вперемешку с сухой травой.
Кулгунин, не сводя глаз с поднимающегося за холмом дыма, азартно притопнул сапогом:
— Есть! Аккурат в буерак залетела! Дистанция — саженей под четыреста, четыреста пятьдесят, Алексей Петрович. Ежели там вражеская рота в лощине пряталась — треть её осколками и пулями точно выкосило бы. Для навесного боя — первейшая вещь! Подальше казенной четверти бьет, а катить-то её куда легче!
Алексей, однако, радости Кулгунина не разделил. Подойдя к замершей после выстрела гаубице, он критически осмотрел глубокие борозды, прорытые колесами в дерне, и нахмурился.
— На ровном поле — не спорю, хороша, — сухо произнес генерал, положив ладонь на станину лафета. — А ну как в горах воевать придется, Олег Николаевич? Там ведь площадок ровных господь не нарезал. Встанут наши егеря на узком уступе или на скальном карнизе — и куда этот «Ворчун» после первого же выстрела полетит? В пропасть, вместе с расчетом и конями. Полторы сажени отката для гор — это верная гибель орудия. Надо лафет до ума доводить, гасить этот бешеный прыжок.
Кудряш с егерями притихли, переглянувшись. Веселый задор с них мигом спал — ветераны, бывавшие в походах на Кавказе, сразу представили себе эту картину.
Бочаров с мастерами оружейниками подошли ближе, хмуря густые брови и приглядываясь к лафету.
— Ваша правда, Алексей Петрович, — Бочаров почесал затылок. — Колеса-то они легкие, катятся без удержу, а ствол короткий, удар от казенной части резкий дает. Тут обычный плуг, как на пушке трехфунтовой, никак не спасет — гаубицу просто опрокинет через хвост на дыбы при крутом угле возвышения.
— А ежели, Степан Ильич, нам лафетный хвост надвое расколоть? — подал голос Яковлев, присаживаясь на корточки у колеса. — Сделать его не цельным брусом, а эдаким развилистым, ровно вилы? И на каждый конец — кованый заступ приладить на шарнире. Перед боем расчет этот заступ ломом в каменистый грунт упрет. Глядишь, и удержит.
— В камни ты заступ не всегда упрешь, Ефрем, — качнул головой старик Жердев, степенно поглаживая усы. — Тут иная хитрость нужна. Надобно колеса тормозить. Кабы нам к станинам приспособить эдакие толстые кованые скобы, да сквозь них пропускать пеньковый брюк — канат затяжной. Колеса перед выстрелом в петлю брать, чтобы они не крутились свободно, а юзом по грунту шли, силу удара забирали.
— И заступы шарнирные, и канат — всё пробовать надо, — задумчиво подытожил Бочаров, глядя на гаубицу. — Можно еще и под цапфы ствола, прямо в гнезда станин, подложить толстые подушки из буйволовой кожи, пропитанные дегтем. Чтобы ствол при выстреле сперва в самом лафете на полвершка назад подавался, принимал первый, самый злой удар на кожу, а уж потом всю систему назад толкал. Сладим, ваше превосходительство. До зимы переберем лафет, прыть у нашего «Ворчуна» поубавится, будет стоять жестче.
Алексей удовлетворенно кивнул. Инженерная мысль мастеров двигалась в правильном направлении — к созданию первых, пускай еще примитивных, противооткатных приспособлений.
— Добро, господа оружейники. Запишите мысли, в чертежной обмозгуем. — Егоров повернулся к замершему в стороне расчету. — Ну а теперь, братцы, — черёд нашей главной загадки, тащите сюда пехотную мортирку. Посмотрим, как она тут себя покажет.
Два егеря споро подхватили за боковые кованые скобы и вынесли к огневому рубежу оружие, которое больше всего походило на приземистый тяжелый обрубок диковинного орудия. Ветераны опустили массивную дубовую колоду прямо на примятую траву и дружно притоптали сапогами стальной сошник, чтобы он намертво вошел в грунт. Бронзовый ствол мортирки, длиной меньше аршина, смотрел в небо под крутым углом.
— Ствол короткий — воробышку присесть негде, а толстый, словно ступка у аптекаря, — произнёс Кулгунин. — И лафета совсем нет, одна деревянная пята. Выдержит ли?
— Выдержит, Олег Николаевич, — вместо генерала ответил Бочаров, бережно вытирая ветошью дульный срез. — Мы ствол из лучшей пушечной бронзы отлили, она вязкая, трещин не дает. А внутри казенника, прямо куда вышибной заряд ложится, стальную кованую вставку впрессовали — стакан стальной. Он-то всю ярость пороховых газов на себя примет и донный винт от срыва убережет.
Кудряш тем временем уже отмерил порох и засыпал его в узкую горловину каморы. Следом Ковалев подал трехфунтовую гранату. На её нижнюю часть был плотно насажен круглый деревянный поддон-шпигель, обернутый по краям промасленной кожей.
— Глядите, ваше превосходительство, — Яковлев показал генералу плотную посадку снаряда в стволе. — Эта юбка деревянная ствольный канал намертво запирает. Газ вперед бомбы никак не проскочит. А огненная струя от вышибного заряда сама трубку запалит, аккурат в момент вылета!
Бомбу осторожно опустили в жерло до упора. Расчет отступил на пару шагов. Егерь раздул фитиль на пальнике и приложил его к затравочному отверстию.
— Берегись! — негромко, но властно предупредил Ковалёв.
Сухой, хлесткий хлопок разорвал тишину полигона, выплюнув из короткого ствола облачко плотного сизого дыма. Орудие не сдвинулось назад — катиться ему было не на чем. Вся сила отдачи ушла вниз, в дубовую колоду. Она плотно ухнула, и стальной сошник на пяте примерно на полвершка вошел в почву. Мортирка лишь коротко звякнула металлом и замерла, надежно зафиксированная в грунте.
— Ишь ты… — выдохнул Ковалев, утирая закопченный лоб и подступая ближе. — Коротко рыкнула. Будто крупный пес гавкнул.
— Зато стоит как вкопанная, не шелохнется! — азартно выкрикнул Бочаров, приседая на корточки рядом со станиной.
Он придирчиво осмотрел казенную часть и провел пальцем по стыку металла.
— Смотрите, ваше превосходительство! Сошник в землю ушел ровно настолько, чтобы удар поймать. А стальной стакан внутри казенника сработал на ять — бронзу не раздуло, и донный винт сидит мертво, ни на единую нитку резьбу не потянуло!
Маленькая трехфунтовая граната между тем уже закончила свой полет. Описав высокую, крутую дугу, она с присвистом обрушилась точно в тот овражек, где по замыслу генерала могла укрываться вражеская пехота. Раздался резкий взрыв, поднявший аккуратный фонтан земли и щебня. Егеря-испытатели переглянулись. Опытные солдаты, прошедшие не одну кампанию, — они сразу поняли, что за оружие сейчас родилось на их глазах. Это была артиллерия, которую можно было легко переносить на руках прямо в цепи стрелковых рот.
Генерал обвел взглядом замерших людей. Егеря, Бочаров, старик Жердев и заводские мастера застыли в напряженном ожидании — все ловили его взгляд, боясь упустить решающее слово. Егоров открыто, довольно улыбнулся.
— Ну что, братцы! — громко, на весь полигон воскликнул он. — Поздравляю! Оружие у нас вышло доброе. Все три образца экзамен выдержали. Спасибо за службу!
Егеря, привыкшие к старой армейской выучке, мгновенно подобрались, выпрямились во фрунт и единым, слаженным порывом гаркнули так, что содрогнулся воздух:
— Рады стараться, ваше превосходительство!
Мастеровые оружейного цеха, стоявшие чуть поодаль, чинно заулыбались, довольно переглядываясь и пряча ухмылки в бороды и усы. Старик Жердев облегченно выдохнул и солидно перекрестился:
— Слава тебе господи — ува-ажили.
Труды последних месяцев не пошли прахом. Алексей повернулся к Кулгунину, который все еще завороженно переводил взгляд от слегка осевшей в грунт мортирки к дымящемуся буераку.
— Олег Николаевич, — произнёс Егоров. — Распорядись в конторе. Всем, кто сегодня на полигоне был — и расчету егерей, и мастеровым, что пушки ладили, — выдать двойные премиальные. Заслужили, без казенного равнодушия, на совесть сработали. И по тем цеховым, что сейчас тут нет, но которые на совесть отработали, тоже не забудь.
Олег понимающе кивнул.
Генерал снова подошел к Бочарову и Жердеву, которые внимательно осматривали остывающие стволы.
— Вы, господа оружейники, чертежи далеко не откладывайте, — тихо, чтобы не слышали лишние уши, давал он им напутствие. — Посмотрите еще раз на лафеты и сошники, с учетом того, что сегодня при стрельбах вылезло. Подумайте, как откат убавить, дабы в горах или на круче орудия жестче стояли. С прицельными приспособлениями поработайте.
Взгляд генерала скользнул по орудиям, и он продолжил, загибая пальцы:
— Подумайте, как каморы от нагара защитить. Черный порох после десятка выстрелов ствол так забьет, что шпигель внутрь не вобьешь. Сработайте для расчетов особые скребки, чтоб в бою дуло в полминуты очистить можно было. Про вьючные приспособления не забудьте — чтобы у пушки с гаубицей и лафет разборный, и сами стволы на лошадиных крупах в горах не болтались, а сидели плотно. Да скобы на мортирке пошире сделайте, чтобы солдатская рука в зимней рукавице споро за них бралась, когда бегом позицию менять придется.
Алексей строго посмотрел на Бочарова:
— И еще одно, Степан Ильич: подъемные винты, сошки, кованые скрепы и все детали делайте строго в один размер по единым лекалам. Чтобы в полку с подбитого орудия деталь можно было вмиг переставить на исправное, не теряя времени на подгонку. В общем, до ума всё, что можно, постарайтесь довести. Время у нас пока есть. Так что сильно спешить не нужно — тут главное основательность.
— Сделаем, ваше превосходительство, всё в лучшем виде обмозгуем, и потом ладить начнём, — степенно ответил Бочаров, натягивая на бронзовый ствол мортирки глухой кожаный чехол. — За зиму, глядишь, и доведём всё до ума.
Алексей посмотрел вдаль, туда, где над холмами таял сизый пороховой дым.
— Пока куйте да отливайте в малом числе, без лишней огласки, — негромко распорядился он. — Пускай наши ветераны к новому весу привыкают, тактику навесного боя освоят. Главное — лишнего шума по уезду не поднимать. А уж там видно будет, куда судьба нас и эти пушки выведут.
Он развернулся и уверенным шагом пошел в сторону пролётки. Первая, самая трудная ступень его артиллерийского арсенала была успешно пройдена.
В канун Рождества (25 декабря) 1803 года Козельский уезд укутало глубокими декабрьскими снегами. Зимнюю вечернюю тишину егорьевской усадьбы внезапно нарушил далекий заливистый перебор валдайских колокольчиков.
Звук быстро приближался, пока не захлебнулся у самого крыльца, сменившись скрипом полозьев по плотному насту, зычными выкриками кучера и яростным лаем дворовых псов. В доме сразу поднялась суматоха. Первыми к окнам гостиной, протирая заиндевевшие стекла, бросились десятилетний Лешенька и пятнадцатилетняя София. В сени торопливо пробежал дворовый человек — отпирать тяжелые засовы. И лишь когда в окно разглядели знакомый барский возок, а слуга с порога радостно крикнул: «Граф Головин пожаловали!», — навстречу дорогому гостю вышли и сами хозяева.
Двойные дубовые двери отворились, впуская в прихожую плотный клуб белого морозного пара, а следом за ним — массивную фигуру в заиндевевшей медвежьей шубе. Гость еще не успел переступить порог, как шумно, размашисто отряхнулся, раскинул руки в стороны и громогласно, на весь дом, прокричал:
— Ага-а! Не ждали?!
С графа Головина всякая сенаторская столичная важность слетела в один миг. Он предстал перед домашними удивительно радушным, простым и бесконечно родным.
— Илья Алексеевич! Друг ты мой дорогой! — ахнул хозяин дома. — Не может быть! — Лицо отставного генерала озарилось искренней, какой-то мальчишеской радостью. Он так рванулся навстречу гостю, что Алешенька с Софией едва успели отскочить в сторону. — Ну удружил, ну порадовал! Из самого Петербурга да в наши снега, и под самое Рождество!
Они крепко обнялись, трижды по русскому обычаю поцеловав друг друга в щеки. Двое дворовых парней, широко улыбаясь, бережно подхватили с плеч гостя тяжелую, пахнущую снегом шубу, слуга постарше почтительно принял генеральскую треуголку с пышным султаном. Под шубой оказался строгий сенаторский мундир, но сейчас на золото шитья никто не смотрел — все глядели на сияющее, багровое от стужи лицо Головина.
— Ох, замерз до костей, признаться! — густым, зычным басом воскликнул тот, растирая щеки, и с ходу крепко пожал руку Кулгунину. — Здравствуй, Олег Николаевич, как здоровье твоё драгоценное? Думал, в чистом поле праздник встречу с волками. Ан нет, довез-таки Митька к вашему огоньку!
Илья Алексеевич истово, с глубоким благоговением перекрестился на темный образ Спасителя в углу прихожей. Взгляд его потеплел, и он обернулся к замершим у дверей дамам, мгновенно преобразившись из лихого дорожного путешественника в утонченного петербургского кавалера. Граф степенно подошел к самой старшей в роду — бабушке Йоване — и с глубоким почтением склонил свою седую голову, целуя ее руку.
— Здравия вам, матушка. Похоже, только молитвами вашими доехал в целости. Вы всё так же величественны, дай вам Бог долгих лет, — тихо и искренне произнес он.
Затем повернулся к хозяйке дома. Глаза его лучились неподдельным теплом.
— Катарина Николаевна, голубушка! — Головин изящно поднес к губам руку хозяйки, едва касаясь ее пальцев. — Какая встреча! Позвольте выразить мое глубочайшее восхищение. Года над вами совершенно не властны, вы все так же прекрасны, как в день нашего первого знакомства в моём скромном имении.
Он тепло поприветствовал Анну и Милицу, одарив каждую приветливой улыбкой и добрым словом. Дамы ответили ему взаимной искренней радостью, а Милица, заметно повеселев, ласково поблагодарила гостя за то, что не забывает их в глуши.
Наконец, граф остановил взгляд на Софии. Девушка снова склонилась в идеальном, чинном реверансе, и Илья Алексеевич на мгновение даже залюбовался ею — так изящно и естественно у неё это вышло.
— Софьюшка… свет мой! — Головин мягко взял её за руки, заставляя выпрямиться. — Ну какая же чистая душа расцветает в наших калужских снегах. Сущий ангел! Алексей Петрович, Катарина Николаевна, глаз ведь не оторвать — какая красавица! А выросла-то как — совсем уж невеста…
Девица от такой похвалы густо покраснела и смущенно отступила к матери. А вот десятилетний Алёшенька, стоявший чуть позади, больше не мог сдерживать восторга. Он преданно, во все глаза смотрел на сияющие генеральские ордена и ярко-красную Аннинскую ленту и так усердно вытянулся во фрунт, что даже приподнялся на цыпочках, силясь казаться выше.
Граф это заметил, добродушно ухмыльнулся в усы и шагнул к мальчику, ласково, но в то же время крепко, по-мужски, похлопав его по плечу:
— А ты что, кадет, застыл как на параде? Ну-ка, дай я на тебя погляжу! Эк вытянулся за два года, настоящий солдат растет. Будущий защитник Отечества, под стать отцу! Помнишь ли дядю Илью, а?
— Помню, ваше сиятельство! Всё-всё помню! — звонко, на всю прихожую выпалил Алёшенька и от избытка чувств даже притопнул ножкой. — И как на лошади меня катали, и кортик ваш помню, что вы мне подарили! Я его теперь всегда с собой в лес беру, когда мы с ребятами в походы ходим!
— Ха! Помнит-таки, разбойник! — громогласно расхохотался Головин, довольный таким рапортом, и ласково взъерошил мальчишке вихры. — И кортик, значит, при деле, молодец! Ну, коли так, в следующий раз я тебе к нему настоящую портупею привезу.
Оглядев всех этих дорогих его сердцу людей, граф заговорщически улыбнулся. В глазах его снова заплясали веселые искорки.
— Но постойте, мои дорогие… Полно чинных речей! Несите скорее бокалы, да вина побольше! Я ведь к вам не просто так, не с пустыми руками. Я ведь с курьером из самой Казани весть получил!
В прихожей мгновенно воцарилась чуткая, звенящая тишина. Катарина даже прижала руку к груди, бледнея от волнения. Головин окинул всех торжествующим взглядом и объявил:
— Настенька наша разродилась! Сыном! Внук у нас, Алексей Петрович, внук, Катаринушка! Петенькой нарекли, в честь деда! И Илья здоров, капитанский чин дали, всем поклоны шлет!
Что тут началось! Прихожая взорвалась радостным шумом. Катарина расплакалась от счастья, обнимая ревущих вместе с ней Милицу и Анну. Старушка Йована принялась истово креститься, шепча благодарственные молитвы за новорожденного правнука. Алексей с чувством потряс руку свата, а Олег бросился с командой к слугам, чтобы они тащили лучшее вино из погреба. Алешенька прыгал от радости, крича, что он теперь дядя, а София умиленно улыбалась, глядя на эту сцену радости. Под этот счастливый гомон и поздравления графа наконец увлекли вглубь дома, к жарко пылающему камину.
Часа три спустя, когда праздничный предрождественский ужин был окончен, а счастливые дамы ушли в детские комнаты обсуждать приданое для новорожденного Петеньки, в кабинете Алексея Петровича воцарилась совсем иная атмосфера. На стене горели толстые свечи. На столе, около яркой осветительной лампы, багровел пузатый графин с портвейном. За запертыми дверями остались только трое: хозяин дома, Кулгунин Олег и сам граф Головин. Расслабленная улыбка сошла с лица сенатора, глаза его стали холодными и проницательными, словно и не было выпито изрядно вина.
Олег Николаевич притворил поплотнее дубовую створку и сел у края стола. Егоров пододвинул графу налитый хрустальный бокал:
— Ну, рассказывай, Илья Алексеевич. Прилюдно мы по-семейному порадовались, а теперь говори прямо — как там в свете, что Петербург?
Головин не прикоснулся к вину. Он лишь медленно повертел бокал в крупных пальцах, наблюдая, как на гранёном хрустале играют блики свечей, тяжело оперся локтями о стол и устало вздохнул:
— Ох, Алексей Петрович, душой я у вас отдыхаю… В столице нынче снова душно, сквозняки одни интриганские. Государь Александр Павлович, дай ему бог здоровья, совсем юнцами себя окружил. Мальчишки из его Негласного комитета такие прожекты строят — уму непостижимо. А нас, стариков, умудренных опытом, теперь и слушать вовсе не хотят. В Сенате сплошные интриги, подсиживают друг друга, выслуживаются… Опротивело.
Головин отставил хрусталь, наблюдая за игрой света, и голос его стал жестче:
— Ты погляди, что они с государством делают, Алексей Петрович. Всю петровскую систему коллегий через колено ломают! Министерства новые учредили, французам Бонапартовым подражая. Раньше в коллегиях как было? Коллегиально, миром, умом многих дело решалось, и Сенат за всем надзирал. А нынче? Вся власть — одному человеку, министру! Как он изволит бумагу подписать, так по всей империи и потечет. Единоначалие, вишь ли, им подавай! Старые наши ведомства под эти новые вывески подмяли, а нас, сенаторов, по сути, совсем без зубов оставили. Во главе же министерств кто сел? Всё те же молодые друзья государя! Кочубей во внутренних делах заправляет, в юстиции Новосильцев за спиной Державина всем ворочает… Всё перекраивают, штаты меняют, старых преданных людей со службы выжимают. Сидишь в Собрании и чуешь — лишний ты в этом кругу юнцов.
Пожилой граф тяжело вздохнул:
— Потому и выпросил я отпуск на три месяца, воспользовался оказией — и бегом из Петербурга. Надо же и о землях своих калужских подумать, проверить, что там управляющие без меня наворотили. Время сейчас, сами видите, непростое, зыбкое. Если вдруг завтра со службы окончательно погонят — надо твердо знать, что есть куда вернуться. О детях пора подумать, а теперь вот и о внуке нашем, Петеньке. Я ведь, Алексей Петрович, к тебе еще и с делом приехал. Поместья наши недалеко, ты хозяин крепкий. Наслышан я, ох наслышан, как ваши мануфактуры и заводы работают, — продолжал Головин, уважительно качая головой. — Твой товар, Алексей Петрович, хлопотами Ивана Кузьмича теперь ведь по всей стране разлетается! В Петербурге среди влиятельных людей только о твоих успехах и шепчутся. Бравые гвардейские офицеры в столице нынче вовсю предпочитают вашу ароматическую воду, а не этот вернувшийся в моду французский одеколон! Сам видел у молодежи флаконы с заморскими фруктами и пальмами на этикетках — писк столичной моды, право слово. Да что вода! Про сахар твой свекловичный в Сенате поговаривают, будто он ничем не хуже заморского тростникового, и по цене — чистая выгода, в два раза дешевле… Впрочем, зачем я тебе это рассказываю? Уж я-то сам всё знаю — ты ведь мне сам пару сахарных голов твоего завода гостинцем давал на пробу! Чистый мёд, Алексей Петрович!
Головин перевёл дух и снова подался вперед, опершись локтями о стол. В его глазах зажегся деловой азарт:
— Ну так вот, сват… Не возьмешь ли меня в долю? У меня для такого случая на пять сотен тысяч капитала скоплено. Деньги чистые, в полной сохранности. Давай объединим твоё умение вести дело, хватку Олега Николаевича с Кузьмичом и мои рубли. Расширим ваши мануфактуры, новые склады в Лихвине и Калуге поставим. И нам на старость покой, и Петеньке с Настенькой — миллионное наследство. Что скажешь, генерал?
Егоров от удивления даже бокал на стол вернул. Полмиллиона — сумма огромная, способная поднять их козельское производство до масштабов всей империи. Алексей переглянулся с Кулгуниным, в чьих глазах уже загорелся азарт истинного управляющего, а затем понимающе, с хитрой генеральской усмешкой посмотрел на свата.
— Ну, почему бы и нет? Дело-то семейное, — негромко произнес он, подвигая хрустальный графин поближе. — Только вот что я тебе скажу, Илья Алексеевич… Ты бы со службы своей сенаторской уходить не спешил. Не пора еще расшитый мундир на провинциальный покой менять.
Головин удивленно приподнял густые седые брови:
— Это почему же?
Егоров подался вперед, заговорщически понизив голос:
— А потому, что капитал твой — это, конечно, благое дело, но вот твоё слово в Петербурге нынче дороже любых ассигнаций встать может. Ты говоришь, государь армию в строгости держит, учения и маневры проводит, и к войнам готовит? Так мы для казны за полгода сто тысяч водоносных походных фляг сработать готовы! Да не просто фляг, а по нашему новому секрету, чтоб вода в них неделями не портилась. Но и это еще не всё.
Алексей торжествующе взглянул на Кулгунина, и Олег Николаевич согласно кивнул:
— Да, так вот, Илья Алексеевич. Мы тут на своих заводах продукт долгого хранения освоили. Сиречь — по-заграничному — консерва. Мясо, которое в укупоренном виде месяцами, а то и годами стоит и не тухнет! Кстати, первую партию этих самых мясных консервов на днях как раз и сработали. Одни — для личных офицерских кухонь, в дорогом и прочном стекле. А другие — в жестяных коробках, легких, для простой походной солдатской еды в полевых условиях. Самое то для войск на марше!
Егоров весомо стукнул ладонью по столу:
— Вот я к чему клоню, сват. Пятьсот твоих тысяч мы, конечно, в оборот пустим, заводы и мануфактуры расширим. А ты, пользуясь своим местом в Сенате да связями в Военной коллегии, эти наши заказы красиво и грамотно продвинешь. Нам — казенный подряд и верная прибыль, государю — сытая и бодрая армия, какой ни у французов, ни у англичан нет. И кресло сенаторское за тобой останется, и дело наше семейное в такую гору пойдет, что правнукам хватит. Ну, каков план?
Головин замер, переваривая услышанное. Строгие морщины у его глаз разгладились, и он вдруг громогласно, на весь кабинет расхохотался, хлопнув себя по колену:
— Ай да Егоров! Ай да голова! Старый лис, ну и обставил! Из сенатора меня в интенданты записал! А ведь дело говоришь, чертовски верное дело!
Граф отсмеялся, вытер выступившую слезу, но затем лицо его снова приняло серьезное, глубокое выражение. Он придвинул к себе бокал, посмотрел на Егорова с легким прищуром и тихо, с хитрой, вкрадчивой интонацией произнес:
— План твой, конечно, хорош, Алексей Петрович. Я-то в столице останусь, места своего не брошу, заказы наши продвину… Но вот и тебе, батюшка-генерал, долго в этой козельской глуши на печи усидеть не придется. Не надейся.
Алексей удивленно нахмурился, а Кулгунин отложил в сторону карандаш, которым только что набрасывал на листе какую-то смету.
— Это почему же? — глухо спросил хозяин дома.
— А потому… — Головин понизил голос, и в глазах его заиграл блеск старого придворного интригана. — Мир нынче трещит по швам, Алексей Петрович. В Европе Бонапарт окончательно во вкус вошел. Карту под себя всю кроит, короны раздает, армию огромную собирает да перевооружает по последнему слову. Быть там большой грозе, и нас в неё затянет, дай только срок. На южной границе тоже нынче неспокойно. Османы, шельмы, никак не угомонятся. Пункты прежних мирных договоров им, видишь ли, поперек горла встали. Снова они на Поднестровье да на Забужье заглядываются. Тайком войска к Дунаю подтягивают, крепости лихорадочно перестраивают, пушки новые льют.
Сенатор сделал паузу и многозначительно посмотрел на Егорова:
— Но это ладно, это всё дела грядущие. А вот на Кавказе нарыв уже прорвало. Месяца не прошло, как Мингрелия под наше покровительство запросилась, князь Дадиани присягу принес. И тут же Гянджинский хан, Джавад этот предерзкий, совсем страх потерял. Шаху персидскому поклоны бьет, а нашему главноуправляющему князю Цицианову такие письма шлет, что бумага краснеет! Набеги на Тифлисскую губернию совершает, деревни жжет, людей и скот угоняет. Война с ним вот-вот полыхнет, для того и войска на Кавказ шлют, а Гянджу силой брать придется. А ведь за спиной этого хана, чуть в тени, уже отчетливо кривые клинки персов блестят… Крепость там — каменный мешок в горах. И кто у нас первые воины в ущельях да на кручах? Егеря, Алексей Петрович! Твои родные егеря. Империи в преддверии таких потрясений позарез нужны опытные, порохом пахнущие генералы. Тут уж государю не до столичных интриг и не до старых обид будет.
Илья Алексеевич замолчал на секунду, глядя, как побелели пальцы Егорова, сжавшие край стола. Граф хитро, понимающе заулыбался и подался ближе к свату:
— Так что… я, конечно, тебе сегодня в сочельник ничего такого не говорил, Алексей Петрович. И имен никаких называть не стану. Но нашлись в Петербурге верные люди, из старой гвардии, кто за тебя перед государем Александром Павловичем уже сподобился словечко замолвить. Напомнили его величеству, кто у нас лучший командир полка егерского был и под Суворовым в походах ходил. Государь слушал внимательно, на ус мотал и вопросы разные задавал… Так что ты давай, мануфактуры-то расширяй, сахар, сукно и ароматическую воду готовь, но и мундир свой генеральский от моли почистить вели. Ты имей это в виду, батюшка… Имей в виду.
Егоров долго молчал, глядя на танцующее пламя свечи. На его суровых щеках заиграли желваки. Он переглянулся с Кулгуниным, который лишь понимающе и молча кивнул в ответ.
Алексей медленно поднял свой бокал:
— Что ж… Раз так, Илья, давай за наше дело. За заводы и главное — за внука. А мундир… мундир у меня всегда в порядке.
Бокалы сухо звякнули в ночной тишине кабинета, скрепляя этот тайный деловой союз.
Зимние праздники — с веселыми святочными гаданиями девиц, катанием на тройках по хрустящему козельскому насту и торжественным крещенским водосвятием — пролетели шумно и незаметно, оставив после себя легкую, приятную истому. Уже в феврале 1804 года Алексей вместе с Кулгуниным Олегом выбрался по делам в уездный город. Повод для поездки в казенную палату и суд был самый весомый: требовалось оформить новые документы на расширение сукновальных мануфактур под вложенный Головиным капитал. Заодно Алексей подписал в суде генеральную доверенность на имя Кулгунина по ведению всех дел. Закупку сырья и подряды генерал полностью вверял хватке своего управляющего.
Напоследок решил похлопотать и о деле богоугодном. Набор сирот, о котором уже было объявлено в этом и соседних уездах, шел заведенным чередом, но теперь генерал задумал расширить поместную ремесленную школу. Он явился к уездному предводителю дворянства с новым предложением — принимать на обучение вообще всех детей, чьи родители выразят к тому охоту. Алексей был готов за собственный счет дать любому толковому мальчишке, независимо от сословия, верное мастерство и надежный кусок хлеба на будущее.
Уладив дела, он заглянул на традиционный послеобеденный чай к козельскому городничему, где обычно собиралось все местное благородное общество. В гостиной, накуренной дорогим табаком и пахнущей крепким чаем и каминным дымом, сегодня царило небывалое оживление. Чиновники казенной палаты, судья и предводитель дворянства буквально кричали наперебой, размахивая свежим номером «Санкт-Петербургских ведомостей».
— Алексей Петрович! Батюшка! Заходи скорее! — восторженно полетел навстречу толстый городничий, сияя раскрасневшемся лицом. — Весть-то какая! Виктория! Кавказский корпус князя Цицианова штурмом взял эту проклятую Гянджу! Первого января наши войска, егеря родные ваши, как львы на стены взошли! Сам Джавад-хан убит в бою, крепость пала! Теперь она по указу государя Елисаветполем зваться будет, в честь императрицы! Каков триумф русского оружия, а?!
В гостиной поднялся одобрительный гул, чиновники восторженно чокались мадерой, бурно обсуждая неминуемую покорность всего Кавказа. Алексей слушал их, спокойно улыбаясь, но в груди у него сладко и тревожно екнуло — ведь там, на кавказских рубежах, сейчас лилась кровь его братьев-егерей.
У самого окна, вдали от шумной толпы, сидел в глубоком кресле старый, сухопарый отставной майор, потерявший глаз еще при штурме Измаила. Он молча цедил свой чай, но когда городничий в очередной раз пафосно воскликнул, что «теперь-то с азиатами покончено», старик вдруг с резким стуком опустил блюдечко на столик.
В гостиной сразу же стало тише. Чиновники обернулись к ветерану, а тот, обведя присутствующих своим единственным зорким глазом, покачал седой головой и весомо произнес:
— Эко же вы распелись, господа… Легко вам из Козельска персидские каменные мешки брать. Был я там, на Кавказе, еще в Матушкин поход, при Зубове. Кавказ — дело тонкое, и ох какое непростое. Там такой узел вековой путаницы, кровной мести да предательства завязан, что штурм одной крепости — это лишь капля в море. За Джавад-ханом персидский шах стоит, а за османами — французы да англичане. Вы помяните мое слово: нескоро туда мир придет. Всё только-только начинается.
Слова старого офицера тяжелым эхом отозвались в душе Алексея. Он поймал понимающий взгляд Олега. Пророчество графа Головина сбывалось с пугающей точностью.
Наступил март 1804 года. Снег в поместье сделался рыхлым, серым, он лениво оплывал под первыми лучами робкого весеннего солнца, покрываясь по утрам сизой ледяной коркой.
В один из таких тихих, наполненных капелью полдней зимнюю тишину двора разрезал резкий, отчаянный крик ямщицкого рожка. В ворота усадьбы, поднимая фонтаны грязного мокрого снега, влетел казенный фельдъегерский возок, запряженный курьерской тройкой.
В доме мгновенно все замерло. Катарина, выронив из рук пяльцы, побледнела и прижала руку к сердцу. Анна и Милица испуганно застыли у дверей. Пятнадцатилетняя София, уже понимающая вес государственных дел, строго и серьезно выпрямилась, предчувствуя недоброе.
Приезд фельдъегеря в глухую провинцию всегда означал высочайшую волю, не терпящую отлагательств.
Тяжелые двери прихожей распахнулись. В дом решительным, грохочущим шагом вошел рослый, широкоплечий фельдъегерский поручик в заляпанной дорожной грязью суконной шинели. На его лице застыла суровая маска человека, находящегося при исполнении священного долга. Из-под нависшей треуголки грозно топорщились густые, прокуренные усы. Увидев вышедшего в сени хозяина дома, курьер мгновенно вытянулся во фрунт, его шпоры сухо и звонко звякнули по паркету, и он гаркнул на весь дом, чеканя каждое слово:
— Ваше превосходительство! Поручик Воронецкий, Высочайшего фельдъегерского корпуса! Доставлен секретный пакет из Министерства военно-сухопутных сил за собственноручной подписью Его Императорского Величества!
Сердце Алексея забилось сильнее. Он был в отставке, но этот курьер, прибывший из самой столицы, назвал его действующим чином — ваше превосходительство. Это было неспроста. Это означало… это означало…
Поручик с безупречной военной грацией шагнул вперед, держа в левой руке кожаную курьерскую сумку, и протянул генералу плотный, тяжелый пакет из веленевой бумаги, перевязанный шелковым шнуром.
— Прошу, ваше превосходительство, вскрыть пакет, удостоверить подлинность и расписаться в подорожной квитанции о получении! — твердо произнес усач.
Алексей коротко кивнул Кулгунину, и тот ловко подал серебряный нож для бумаг с фамильным гербом. Егоров хладнокровно поддел ножом толстый круг багрового министерского сургуча. Тот с сухим хрустом треснул и отвалился. Генерал развернул плотный лист гербовой бумаги. Сверху красовался раскидистый двуглавый орел, а чуть ниже ровным, каллиграфическим писарским почерком, переходящим в размашистую, властную подпись самого Александра I, был начертан официальный текст:
«Божиею Милостию Мы, Александр Первый, Император и Самодержец Всероссийский,
Нашему Отставному Генерал-Майору Егорову.
Алексей Петрович!
Принимая во внимание долговременную и ревностную службу вашу, а равно и отличное знание егерского дела, Нам известное, признали Мы за благо вновь призвать вас к служению Отечеству в сие неспокойное для Империи время.
Повелеваем вам немедленно явиться в Санкт-Петербург в распоряжение Министерства военно-сухопутных сил для принятия в командование родного вам Лейб-Гвардии Егерского полка в должности Шефа оного и скорейшего приведения батальонов в полную боевую готовность.
Пребываем к вам Императорскою Нашею милостию благосклонны.
На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано:
Алексей медленно опустил лист на сукно ломберного стола. В гостиной повисла звенящая тишина.
Катарина, стоявшая у дверей, беззвучно, но крепко сжала пальцы сестры, унимая волнение, — на смену тревоге пришла спокойная гордость за мужа, хотя сердце так щемило от скорой разлуки. Анна и Милица не проронили ни слова, боясь нарушить торжественность минуты. София, раскрасневшись от волнения, восторженно смотрела то на статного дядю, то на заляпанного дорожной грязью фельдъегеря.
В дверном проеме вытянулся Алёшенька, не сводя с отца сияющих глаз. Егоров посмотрел на сына, и его строгое лицо на миг смягчилось — он мягко, ободряюще улыбнулся мальчику. Алёшенька от этой улыбки еще сильнее выпятил грудь, светясь от гордости.
Генерал перевел взор на стоявшего во фрунт фельдъегеря и спокойно произнес:
— Господин поручик. Пакет принят. Подорожную квитанцию я сейчас же подпишу.
Курьер четко приставил ногу, звякнув шпорами и чуть отступил назад, к дверям гостиной, ожидая расписки. Только тогда Егоров повернулся к стоявшему рядом Кулгунину:
— Олег Николаевич, сделай милость, вели накормить людей курьера на кухне, а самому поручику Воронецкому пусть подадут сюда чарку и закусить с дороги. И… распорядись насчет моих дорожных сундуков. Время не ждет, брат. Пора собираться.
Русские войска, измотанные труднейшим переходом через заснеженные Альпы, разгромив в арьергардном сражении армию французского генерала Массены и чуть было не пленив его самого, через высотные горные перевалы вышли в долину реки Рейн. С собой они вывели около тысячи четырехсот захваченных в плен французов и вынесли отбитые в боях вражеские знамёна.
Разгневанный предательством австрийцев, император Павел разрывает с ними союзный договор и приказывает Суворову возвращать войска в пределы Российской империи.
В Кракове Александр Васильевич, окончательно ослабевший от походных лишений, сдал командование своему заместителю — генералу от инфантерии Андрею Григорьевичу Розенбергу — и направился в Санкт-Петербург. По пути болезнь, подтачивавшая его силы еще в Европе, обострилась. Сильный, изнуряющий кашель и гнойные нарывы на коже, которые сам полководец именовал «фликтенами», принудили его остановиться в Кобрине, в своем усадебном доме. Направленный императором лейб-медик Иоганн Вейкард сумел временно облегчить страдания Суворова, и тот продолжил путь. В столице ему готовилась торжественная встреча. Однако в это самое время генералиссимус попадает в очередную, теперь уже последнюю опалу. Формальным поводом к ней послужило то, что в походе Александр Васильевич держал при себе дежурного генерала, что полагалось по статусу только монарху. Втайне же в Петербурге шептались об ином: подозрительный государь, напуганный недавним расследованием тайного офицерского заговора в Смоленске (дело секретного кружка офицеров Каховского), нити которого тянулись к людям из суворовского окружения, всерьез опасался растущего влияния непобедимого полководца.
Болезнь, едва затихшая в Кобрине, снова вернулась. Подготовка к торжественной встрече была отменена. Суворов въезжал в Санкт-Петербург окольными путями, ночью, без свиты, под негласным присмотром приставленного к нему конвоя. Коляска его остановилась у двухэтажного дома на набережной Крюкова канала, где занимал квартиру муж его племянницы, сенатор Дмитрий Иванович Хвостов.
Павел I отказался принять полководца, назначив над генералиссимусом строгую ревизию. На смертном одре Суворов сказал любимцу императора графу Ивану Кутайсову, приехавшему потребовать отчета в его действиях:
У дома больного всё время собиралась толпа простого народа: мещане, чиновники и отставные солдаты часами стояли под окнами, ожидая вестей. Официально мало кто из знатных особ посещал квартиру, боясь нарушить запрет и навлечь на себя гнев государя. Исключение сделали лишь немногие: поэт Гавриил Державин, генерал Петр Багратион и преданный ученик Суворова генерал Иван Инзов.
Шестого мая 1800 года, во втором часу дня, Александр Васильевич Суворов скончался в Санкт-Петербурге. Гавриил Романович Державин отозвался на известие о смерти полководца стихотворением «Снегирь»:
Вынос тела Александра Васильевича состоялся 12 мая в 9 часов утра. Парадный гроб, обитый багряной парчой, не мог пройти в узкие двери хвостовой квартиры, и поэтому его пришлось спускать с балкона второго этажа на руки суворовским гренадерам-ветеранам, пришедшим на похороны. По одной из бытующих версий, именно из-за этой непредвиденной заминки император Павел, встречавший процессию у Александро-Невской лавры, не дождался, уехал и уже по дороге встретил траурный кортеж на углу Малой Садовой и Невского проспекта.
Полководец был погребен в нижней Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. Похороны проходили при огромном стечении народа. Когда высокая траурная колесница приблизилась к лаврским воротам, шествие внезапно замерло: пышный бархатный балдахин над катафалком уперся в низкие каменные своды, и колесница не могла двинуться дальше. Распорядители уже собирались останавливать процессию, чтобы разбирать навес, но один из ветеранов воскликнул: «Кто не пройдет?! Суворов не пройдет? Суворов везде проходил!» Гренадеры дружно налегли, пригнули стойки балдахина, и вся колесница с гробом свободно покатилась под арку ворот.
На напольной могильной плите ныне выбита краткая надпись, как сам полководец и хотел: «Здесь лежитъ Суворовъ».
Погребение Суворова как генералиссимуса должно было состояться с высшими почестями, однако чиновники затянули принятие решения на шесть дней, вследствие чего полководца похоронили только по чину фельдмаршала. По причине такого казуса в военном ведомстве так и не приняли решение, как же правильно именовать Александра Васильевича в приказе о посмертном исключении из списков русской армии — генералиссимусом или фельдмаршалом. В итоге приказ о его исключении вообще не был отдан, что фактически оставило Суворова НАВЕЧНО в списках русской армии.
В 1800 году внешняя политика Российской империи совершила внезапный и крутой поворот. Возмущенный тем, что англичане вероломно захватили Мальту — остров, который император Павел Петрович как Великий магистр Мальтийского ордена считал своим законным владением, — государь объявил Лондону беспощадную экономическую войну. По всей империи был наложен строжайший секвестр на британские торговые суда. Около трехсот английских кораблей замерли под арестом в русских гаванях, а их команды были изолированы под арестом на судах и в портовых казармах. Следом высочайший гнев обрушился и на английские товары: по всей стране учреждались особые конторы, чтобы педантично описывать, опечатывать и изымать британские колониальные грузы, сукна, фарфор и прочее прямо со складов и купеческих лавок. Любые выплаты по долгам английским торговым домам были запрещены.
Вчерашний же враг, первый консул Франции Наполеон Бонапарт, в одночасье стал главным союзником царя. Бонапарт покорил сердце Павла поистине рыцарским жестом: он собрал шесть тысяч русских пленных, за счет французской казны одел их в новенькие зеленые мундиры русского образца, вернул им оружие со знаменами и без всякого выкупа отпустил на родину.
Между Петербургом и Парижем начались бурные переговоры о сокрушении Англии, и в январе 1801 года сорок два донских казачьих полка под командованием атамана Василия Орлова были спешно двинуты через среднеазиатские степи в далекий поход на Индию, чтобы выбить англичан из их богатейших колоний.
Внутри самой России в это время воцарился дух суровой военной и полицейской регламентации. Опасаясь заговоров и проникновения французских вольнодумных идей, государь закручивал гайки государственного механизма с неумолимой строгостью. Особые указы запретили ввоз любых иностранных книг и нот, закрылись частные типографии, а полиция на улицах Петербурга бдительно следила за покроем обывательского платья. Круглая шляпа или фрак старого фасона вели к немедленному аресту и гауптвахте.
Высочайшим повелением была прекращена давняя практика записи малолетних дворянских детей в полки: отныне каждый дворянин обязан был явиться на действительную, тяжелую службу.
Жизнь гвардии и армии подчинилась изнурительному ритму вахтпарадов и смотров, заведенных на гатчинский манер. Малейшая оплошность во фрунте или неровный шаг на плацу карались разжалованием и высылкой в дальние деревни, что держало офицерство в постоянном страхе.
Крупное дворянство несло великий урон от разрыва с Лондоном, оставшись без отпуска за море своего хлеба, льна, сала, строевого леса и пеньки.
Недовольство капризным, порывистым нравом государя росло, в Петербурге начал складываться заговор. Император, смутно предчувствуя опасность, панически боялся Зимнего дворца и в феврале 1801 года поспешно переехал в только что отстроенный Михайловский замок.
Стены новой крепости еще не успели просохнуть, в парадных залах от сырости стоял густой туман, а свечи едва мерцали сквозь мглу, но Павел надеялся укрыться здесь от судьбы. До роковой мартовской ночи оставались считаные недели.
Заговор против императора Павла Петровича созревал в течение всего 1800 года. Главным его вдохновителем и техническим организатором стал санкт-петербургский военный губернатор граф Петр Пален, пользовавшийся безграничным доверием государя. Вместе с ним во главе заговорщиков встали последний фаворит Екатерины II граф Платон Зубов, его братья Николай и Валериан, а также опальный генерал Леонтий Беннигсен. Посредником между недовольной русской знатью и британским кабинетом выступала Ольга Жеребцова, сестра Зубовых, через которую шло финансирование от английского посланника Чарльза Уитворта, крайне заинтересованного в устранении профранцузски настроенного императора. О заговоре был осведомлен и наследник престола, великий князь Александр Павлович. Пален долго и осторожно подготавливал цесаревича, действуя не столько речами, сколько неопровержимыми уликами. Подозрительный государь установил за сыновьями плотный полицейский надзор и всерьез готовился арестовать Александра и Константина, дабы лишить их престолонаследия. Пален предъявил цесаревичу подписанные императором тайные приказы об аресте, убеждая, что этот шаг — единственный способ спасти саму императорскую фамилию и государство от катастрофы. Александр дал свое молчаливое согласие на переворот, но взял с Палена священную клятву, что жизнь отца будет сохранена, а самого Павла лишь принудят к отречению.
В ночь с 11 на 12 марта 1801 года заговорщики перешли к действиям. Около полуночи, после ужина у генерала Талызина, две группы подвыпивших офицеров гвардейских полков выдвинулись к Михайловскому замку. Благодаря распоряжениям Палена верные императору караулы на внутренних постах были заранее заменены лояльными заговорщикам ротами Измайловского и Преображенского полков. Офицеры беспрепятственно проникли в замок через подъемный мост. Группу, шедшую непосредственно в императорскую опочивальню, возглавляли Беннигсен и Платон Зубов. У дверей спальни они наткнулись на преданного камер-гусара Петра Кириллова, который поднял тревогу и был тяжело ранен сабельным ударом в голову.
Ворвавшись в полутемную комнату, заговорщики обнаружили, что постель Павла пуста — государь, услышав шум, успел спрятаться за ширмами у камина. Его выдали торчащие ноги. Офицеры окружили императора, и Платон Зубов зачитал ему акт об отречении от престола. Павел Петрович наотрез отказался подписывать бумагу, начал спорить и кричать, взывая к присяге. В этот момент обстановка накалилась: сзади напирали прибывающие офицеры младших чинов, среди которых поднялся пьяный ропот. Между государем и заговорщиками завязалась потасовка. Николай Зубов разозлился и с силой ударил императора зажатой в кулаке массивной золотой табакеркой прямо в левый висок, отчего Павел без чувств повалился на пол. Офицеры бросились на упавшего царя. Окончательно точку в борьбе поставил штабс-капитан Измайловского полка Яков Скарятин, которому помогал князь Яшвиль: они задушили хрипевшего Павла его собственным шелковым офицерским шарфом. Беннигсен в этот момент вышел в соседнюю комнату, чтобы проверить посты, тем самым формально отстранившись от самого убийства.
Когда всё было кончено, Пален явился на половину великого князя Александра Павловича, который не спал и в ужасе ожидал исхода ночи. Узнав, что отец убит, Александр разрыдался и впал в глубокое отчаяние от осознания своей причастности к отцеубийству. Циничный Пален грубо прервал его рыдания, произнеся историческую фразу: «Полно ребячиться, ступайте царствовать, покажитесь гвардии!» В это же время в замке разыгралась другая сцена. Императрица Мария Федоровна, пробудившись от шума, потребовала, чтобы её пропустили к мужу. Пораженная известием о его кончине и вспомнив пример Екатерины Великой, она внезапно заявила о своих правах на русский престол, закричав по-немецки: «Я хочу царствовать!» Потребовалось несколько часов, прежде чем Пален и Беннигсен смогли убедить её отказаться от притязаний и присягнуть сыну. Позже, оправившись от шока, она стала главной защитницей памяти мужа, неотступно требуя от Александра наказания для всех участников той страшной ночи.
Утром 12 марта 1801 года жителям Санкт-Петербурга, а позже и всей империи, был объявлен Высочайший Манифест о восшествии на престол Александра I. Сочинение этого документа поручили сенатору Дмитрию Трощинскому. Чтобы скрыть факт цареубийства, официальной причиной кончины Павла Петровича был назван апоплексический удар. Короткий текст Манифеста гласил:
«Судьбам Всевышнего угодно было прекратить жизнь любезного Родителя Нашего Государя Императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апоплексическим ударом в ночь от 11-го на 12-е число сего месяца. Мы, воспринимая наследственно Императорский Всероссийский Престол, воспринимаем вкупе и обязанность управлять Богом врученный Нам народ по законам и по сердцу в Бозе почивающей Августейшей Бабки Нашей, Государыни Императрицы Екатерины Великия, дабы по ея премудрым намерениям шествуя, достигли Мы возвесть Россию на верх славы…»
Слова о правлении «по законам и по сердцу Екатерины Великой» вызвали в высшем обществе и дворянстве невероятное ликование. На улицах Петербурга господа обнимались, целовались и праздновали окончание павловской эпохи. Изменения в государстве последовали незамедлительно. Новый император сразу же отменил самые одиозные указы: сорок два казачьих полка, шедших в Индию, были возвращены с марша из саратовских степей домой на Дон; был снят арест с английских торговых судов и конфискованных товаров; возобновилась свободная торговля с Англией. Александр I вернул Жалованную грамоту дворянству и городам, объявил широкую амнистию, освободив из тюрем и вернув из ссылок более двенадцати тысяч человек. Были сняты запреты на ношение круглых шляп, фраков, ввоз иностранных книг и нот.
Однако за этим шумным праздником дворянства скрывалась глубокая народная драма. Простые люди — мещане, крестьяне и рядовые солдаты — встретили весть о смерти Павла с искренним, глубоким горем. В народе Павла Петровича считали справедливым и милостивым царем, который унимал алчность помещиков, сократил барщину до трех дней и защищал бедных от произвола знати. Солдаты армейских полков горевали по своему строгому, но заботливому отцу-командиру, который жестоко наказывал офицеров за воровство казенных денег и рукоприкладство.
Сам молодой Александр I не желал оставаться в долгу у убийц своего отца — цареубийство тяготило его совесть всю жизнь. В течение первых же месяцев нового царствования все ключевые участники заговора были деликатно, но твердо отстранены от дел и высланы из столицы. Граф Пален уже в июне 1801 года был уволен со всех постов и выслан в свое курляндское имение без права возвращения в Петербург. Братья Зубовы получили приказ отправиться за границу. Генерал Беннигсен был удален из столицы на должность в Вильну.
Александр I навсегда убрал их из своего окружения, поскольку их присутствие ежедневно напоминало ему о грехе отцеубийства, а молодому монарху требовалось утвердить легитимность своей власти и предстать перед народом чистым правителем нового века.
Три года нового царствования протекли в непрестанных попытках перестроить обветшавшее государственное здание. На смену порывистым указам Павла пришел дух просвещенного, но осторожного преобразования. Молодой император, укрепившись на прародительском престоле, искал опору для своих либеральных мечтаний, балансируя между старой екатерининской знатью и друзьями своей юности.
Вся скрытая от глаз обывателя политическая жизнь столицы сосредоточилась в негласном соперничестве двух противоположных сил. С одной стороны стоял Непременный совет, учрежденный государем в самый первый месяц по восшествии. Он состоял из двенадцати влиятельных сановников екатерининского времени. Эта титулованная знать, опираясь на авторитет Сената, ревностно оберегала дворянские привилегии и не желала коренных перемен, видя в них угрозу самодержавному строю.
Им противостоял Негласный комитет — неофициальный, тайный кружок верных друзей императора, собиравшийся в покоях Зимнего дворца. В него входили графы Павел Строганов, Виктор Кочубей, Николай Новосильцев и польский князь Адам Чарторыйский. Старые сановники презрительно именовали этот кружок «якобинской шайкой», подозревая его членов в желании ограничить власть монарха конституцией. Именно в спорах Негласного комитета рождались проекты реформ, однако молодые реформаторы действовали робко, страшась открытого бунта поместного дворянства. К концу 1803 года заседания комитета сошли на нет, но его участники заняли ключевые посты в государстве.
Главным итогом этих трех лет стало полное переустройство государственного управления. В сентябре 1802 года старые петровские коллегии были упразднены, и вместо них манифестом учреждались министерства. Вводился принцип единоначалия: во главе каждого ведомства встал министр, отвечавший за дела лично перед государем. Граф Кочубей возглавил Министерство внутренних дел, Новосильцев стал его товарищем, а Чарторыйский фактически руководил ведомством иностранных дел.
В отношении самого больного узла России — крепостного права — власть сделала лишь первый, робкий шаг. В феврале 1803 года вышел знаменитый Указ о «вольных хлебопашцах». Он впервые в русской истории дозволял помещикам отпускать своих крестьян на волю с землей за выкуп, целыми селениями, по обоюдному согласию. Дворянство встретило указ глухим недовольством, и за три года свободу выкупили лишь единичные хозяйства. Одновременно с этим, в 1804 году началось ограничение произвола помещиков в Лифляндии и Эстляндии, где крестьян запретили продавать без их земельных наделов.
Эти годы ознаменовались небывалым расцветом просвещения. Вышедший в 1803 году указ «Об устройстве училищ» разделил империю на шесть учебных округов, обязав открыть по университету в каждом из них. К Московскому университету добавились Дерптский, Виленский, а в самом начале 1804 года были основаны Казанский и Харьковский университеты, получившие широкую внутреннюю автономию по новому Уставу. Школы всех ступеней сделались бессословными и бесплатными.
Объявленный в 1804 году первый Цензурный устав гласил, что цензура призвана лишь ограждать общество от злоупотреблений, а цензорам предписывалось толковать любые сомнения в пользу сочинителя.
В военном ведомстве, уставшем от бесконечной муштровки и гатчинских порядков, наступила передышка. Александр I смягчил павловский устав, вернул армейским полкам прежние названия и удобную екатерининскую форму, отменив букли и пудру. Однако военный фрунт и парады на Марсовом поле оставались важной частью столичной жизни, напоминая о строгой дисциплине.
Внешние дела империи к весне 1804 года зашли в опасный тупик. Попытка Александра I объявить «доброжелательный нейтралитет» и остаться в стороне от европейских распрей провалилась. Дружба с Наполеоном Бонапартом быстро угасла: французский консул безудержно кроил карту Европы, захватывая немецкие земли, что напрямую задевало интересы родственных связей русского царствующего дома.
Торговля с Англией, восстановленная сразу после смерти Павла, вновь сделалась главной статьей доходов для русских помещиков и купцов, требовавших союза с Лондоном.
Между Петербургом и Парижем нарастало глухое раздражение.
На юго-восточных же рубежах империя вела неуклонное расширение. Еще в 1801 году в состав России вошло Картли-Кахетинское царство (Восточная Грузия), а к 1803 году под защиту русского штыка встали Мегрелия и Имеретия. Это продвижение в Закавказье неизбежно вело Россию к открытому столкновению с Персией. К началу 1804 года напряжение достигло предела, положив начало долгой русско-персидской войне за господство на Кавказе.
В марте 1804 года Россия стояла на пороге тектонических сдвигов: в Париже Наполеон готовился провозгласить себя императором, в Закавказье гремели первые выстрелы персидской кампании, а в самом Петербурге молодой царь Александр, измотанный борьбой министерств и тайных советов, постепенно терял свой прежний реформаторский пыл. Время надежд заканчивалось, уступая место эпохе великих войн.
Река Гауя.
Паррот Георг Фридрих (1767–1852) — выдающийся физик и общественный деятель, ставший в 1802 году первым ректором возрождённого Дерптского университета. Будучи близким доверенным лицом императора Александра I, он превратил университет в один из самых передовых научных центров Европы своего времени. Паррот был известен не только своими опытами в области гальванизма и оптики, но и практическими изобретениями для нужд армии и медицины, что сделало его имя нарицательным среди просвещённых офицеров той эпохи.
С 1921 года эстонский город Муствеэ.
В 1800 году приходился на 9 мая.
Унтер-офицерская алебарда образца 1797 года — обязательный атрибут младших командиров павловской эпохи, представлявший собой длинное древко с навершием в виде топорика и полумесяца. В отличие от офицерских эспонтонов, алебарда служила не только для отдачи чести, но и для выравнивания шеренг в строю. На наконечнике алебарды обычно гравировался государственный герб или вензель императора, подчеркивающий принадлежность к гвардии.
Дормез (от франц.
Граф Иван Павлович Кутайсов — один из самых одиозных и влиятельных людей павловской эпохи, чья биография напоминает авантюрный роман. В 1800 году этот человек находился на пике своего могущества. Мальчиком-турком он попал в плен при штурме Бендер и был подарен юному цесаревичу Павлу. Будущий император сам крестил слугу и отправил его в Париж учиться парикмахерскому искусству. Вернувшись, Кутайсов стал личным брадобреем Павла I — единственным человеком, которому подозрительный царь без страха доверял своё горло и острую бритву. Пока Кутайсов брил государя, они беседовали. Именно в эти утренние минуты у зеркала решались судьбы министров, генералов и государственных указов. Вчерашний пленный слуга сколотил баснословное состояние, получил графский титул и высший орден Андрея Первозванного. Вся знать империи заискивала перед ним, хотя старая аристократия его презирала: фельдмаршал Суворов как-то при встрече демонстративно съязвил, что «о графе Кутайсове отродясь не слыхивал». Хитрый и корыстолюбивый, Кутайсов идеально управлял слабостями императора. По иронии судьбы, именно он косвенно погубит своего благодетеля. Накануне переворота 1801 года ему передадут записку с именами заговорщиков, но всесильный фаворит поленится её прочесть и сунет в карман, — в ту же ночь Павла I убьют.
Стеклянный городок — старинный район в Санкт-Петербурге, выросший в конце XVIII века вокруг Императорского стеклянного завода. Здешние мастера вручную создавали роскошный хрусталь и гигантские зеркала для царских дворцов. Завод закрылся в конце XIX века, но историческая планировка района полностью сохранилась. Память о ремесле до сих пор живет в названиях местных улиц: Стеклянной, Хрустальной, Глазурной и Зеркального переулка.
Артельный староста (или рядчик) — официальное лицо. Он единолично распоряжался артельной кассой, судил провинившихся, распределял паи и мог выгнать любого рабочего из артели («лишить пая»).
В некоторых деревнях слово «борзовый» использовали в его старом корневом значении — «борзый» (то есть быстрый, скорый). Так называли самый первый, ранний весенний мёд (майский сбор), который пчелы «борзо» (быстро) нагоняли после зимы с первых цветущих лесных деревьев — ивы, вербы, лещины и черемухи.
От латинского
Элитный 95-й полк стрелков
Домотканый холст (посконь и ленина). Рубахи шились из грубого полотна, которое бабы ткали на домашних станах. Посконные рубахи (из конопляного волокна) были сероватыми, жесткими и шли на тяжелую грязную работу. Льняные были мягче, светлее, их берегли.
Мышегский завод — это старейшее предприятие Калужской губернии на реке Мышеге, основанное в 1728 году тульскими оружейниками Мосоловыми. Завод работал на нужды армии и поставлял металл высочайшей очистки. Мышегское железо ценилось за особую вязкость, пластичность и прочность: оно идеально подходило для ковки и высверливания на станках, не лопалось от внутренних трещин и выдерживало сильное пороховое давление.
Шако (в России — кивер) — это высокий цилиндрический военный головной убор начала XIX века из жесткой кожи или фетра, обтянутый сукном. Название пошло от венгерского csákó (шляпа с козырьком). Во Франции термин ввели в 1801 году, и он стал международным. В России этот же убор закрепился под названием «кивер» и был официально учрежден в 1803 году. Функции: защищал голову от сабельных ударов, зрительно увеличивал рост солдата для устрашения и служил ориентиром в пороховом дыму боя за счет ярких султанов и шнуров, как у лёгкой пехоты.
Дмитрий Ардалионович Лопухин был реальным калужским гражданским губернатором (1799–1802), который, несмотря на активное благоустройство города, прославился как взяточник и самодур. После расследования, проведенного сенатором и поэтом Гавриилом Державиным, Лопухин был с позором отрешен от должности в августе 1802 года, и само дело стало прообразом для сюжета Гоголя в «Ревизоре».